Глава 1


Я вглядывался в плотные ряды наших врагов сквозь пелену дыма, пыли и искрящейся магии. Их было много, очень много. Напасть без предупреждения — так делают только трусы, но я не пропущу их через границу, чего бы мне это ни стоило.

Поднял правую руку, которая загорелась синим огнем — энергией, подчиненной моей воле. Пальцы будто сами начали быстро и четко рисовать в воздухе сложную, многослойную руну: линии, дуги, острые углы и спирали переплетались, образуя замысловатый узор. Каждый штрих лишал меня энергии и силы. Я знал, что это рискованно, учитывая, что битва идет уже второй день, а у меня не было возможности отдохнуть и восстановиться. Поэтому для создания этой разрушительной руны «Погибели» я тратил свои жизненные силы, свои непрожитые годы, свое будущее, но меня это не останавливало. Я не могу пропустить зло через границу. Никогда.

Руна росла, пульсируя холодным голубым сиянием. Зловещим сиянием. Я терпеливо наносил все новые и новые узоры, наполняя руну силой и мощью. Когда все будет готово, в округе не останется ни одного живого существа. Погибнет все, до чего доберется разрушительная волна. И я в том числе.

Когда осталось нанести последний штрих, я невольно замер. В душе возникло сомнение. Но я его тут же отринул. Все мои воины мертвы, подмога доберется нескоро. Здесь только я и целая армия кровожадных ублюдков, которые принесут горе и смерть на мою землю, а я этого допустить не могу.

Выдохнув, я провел пальцем и замкнул круг. В ту же секунду руна вспыхнула ослепительным светом. Воздух сжался, притягиваясь к центру символа, и вдруг раздался оглушительный взрыв. Волна магической энергии с грохотом ринулась в разные стороны, разрывая каменные стены крепости и сметая врагов, словно пушинок. За секунду до того, как сам разлетелся на части, ведь у меня не осталось сил, чтобы создать защитный купол, я улыбнулся и помахал рукой погибающим врагам. Горите в аду, ублюдки. А-ха-ха-ха!



***

Покой и эйфория продлились недолго. Я едва смог ощутить невероятное облегчение и свободу, которые принесла мне смерть, как вдруг блаженное безмолвие сменилось болью. Словно я вновь очутился в живом теле. Теле, которое мучительно болело. Очень неприятное чувство.

Не успел я ничего осознать и разобраться с тем, что происходит, как сзади послышались тяжелые шаги и сопение.

— Вставай, хватит дрыхнуть, — раздался грубый мужской голос, резкий толчок в плечо, а следом — звон стекла, будто пнули пустую бутылку. — А это что такое? Ты откуда это взял? Отвечай, а то в бараний рог сверну!

От следующего удара я полетел на пол и больно ударился затылком и локтем. Какого дьявола он себе позволяет?! Руночерть его забери!

Я хотел вскочить и отвесить крепкую затрещину негодяю, но смог лишь с большим трудом продрать глаза. Сквозь мутную пелену увидел над собой мужчину. На темном, обветренном лице светились злые, глубоко посаженные глаза.

— Че вытаращился?! Откуда это, спрашиваю?

Он пихнул мне в лицо какой-то бутылек, от которого разносился резкий, обжигающий нос запах.

— Не знаю, — с трудом выдавил я.

— У-у-у, прибью, если что-нибудь еще тронешь! — мужик потряс передо мной кулаком и, разогнувшись, пихнул ногой. — Иди, печь топи, лентяй. Только и думаешь, как бы увильнуть от работы.

Он развернулся, прошел по скрипучим половым доскам до двери и вышел на улицу. Я же до сих пор не мог понять, что происходит. Неужели я выжил и меня приютил какой-то отшельник, или…

Тут я привстал и, оглядев себя, понял, что я — это вовсе не я: небольшая ладонь, тонкие запястья, худощавое тело и ни одной руны на белой, тонкой, почти прозрачной коже. Только синяки, много разноцветных синяков.

Фух-х-х, это все сон или галлюцинация. Этого быть не может. Мне всего лишь нужно восстановиться, и тогда я приду в себя и все пойму.

Привычным движением хотел нарисовать на себе руну «Исцеления», но сколько бы ни водил пальцем по ладони, ничего не появлялось. Та-а-ак, нужно успокоиться и нарисовать что-то попроще. Возможно, после руны «Погибели» во мне еще очень мало энергии. Надо воспользоваться руной, на которую у меня хватит сил. Например, нарисовать руну «Бодрости». Она одна из самых слабых моих рун.

Я снова провел пальцем по ладони. Видимая только мне голубая линия осталась на коже. Неплохо, получается, что мой дар при мне, а значит, я смогу себе помочь. Нарисовал еще несколько штрихов, и руна вспыхнула. В то же мгновение по телу пробежала теплая волна. Боль, что пылала внутри, немного поутихла, сердце стало стучать ровнее, а в руках и ногах появились силы. Немного, но все же лучше, чем ничего.

Только сейчас я смог сесть и осмотреться. Полутьму разгонял лишь небольшой огонек свечи на столе и посветлевшее небо в мутном окне. Я находился в старом бревенчатом доме. В дальнем углу слева от меня находилась большая печь с черными разводами от сажи и потрескавшейся глиной на боках. Напротив — стол со свечой и две скамьи. В дальнем правом углу — полки с бутыльками и небольшой стол с высоким стулом. В голове вдруг возникла навязчивая мысль: «Туда нельзя подходить. Нельзя ничего трогать. Нельзя даже смотреть. Иначе плохо будет». Это были явно не мои мысли.

Схватившись за лежанку, с которой меня выбросил тот грубый мужик, я поднялся на ноги и еще раз окинул взглядом свое тело. Затем провел руками по лицу, волосам, потрогал уши, распахнул грязную рубашку и шумно выдохнул. От увиденного стало тошно. Мне не показалось, я больше не Аскольд из рода Рунописцев, а худой нескладный юноша с большими ушами и густыми нечесаными волосами.

Последнее, что я помнил — яркая вспышка руны, и все. Однако в голове роились сумбурные видения, обрывочные фразы, шум, топот копыт и еще много всего разного.

Схватившись за волосы, я со стоном сел на лежанку и попытался сосредоточиться, но память будто взбунтовалась, посылая все новые и новые виденья. Они явно принадлежали не мне, ведь я не узнавал ни места, ни людей, ни события.

В это время дверь со скрипом распахнулась, и в проеме возникла фигура того самого мужчины. Хотелось встать и врезать в отместку за грубое обращение, но тело плохо слушалось, поэтому я лишь приподнял голову и наблюдал за ним.

— Вот же безнадежный тупица! — воскликнул он и всплеснул руками. — Я же велел тебе печь растопить! Какого лешего до сих пор ничего не сделал?

— Я… не могу, — выдохнул я, по-прежнему чувствуя сильную усталость и тупую, ноющую боль внутри.

— Ух, малохольный, — мужчина быстро подошел ко мне и уже поднял руку, чтобы снова ударить, но вдруг всмотрелся в мое лицо и еще сильнее помрачнел. — Боком вышел тебе корень Золотого шара. Говорил же тебе, ничего не трогать, остолоп! Подохнешь скоро, если не почистишься.

Он быстро подошел к бочке, что стояла у печи, набрал полный ковш воды, накапал туда пару капель какого-то средства, сунул ковш мне в руки и велел:

— Иди на улицу и прополощи желудок. Шевелись!

Мужик грубо поднял меня на ноги и подтолкнул в сторону двери. Я понимал, что сейчас не в том состоянии, чтобы разбираться с этим грубияном, поэтому послушно зашагал к двери, стараясь не расплескать воду.

Когда вышел на улицу, увидел черные силуэты таких же бревенчатых домов и высоченный лес, опоясывающий всю деревню. Руночерть вас забери! Похоже, я даже не в своем мире. У нас нет таких лесов.

Тут в животе громко забурлило, и меня скрутила резкая боль. Ощущение, будто саблей полоснули по внутренностям. Жаль, что руну «Исцеления» не могу сотворить. Энергии на нее нет. Придется послушать мужика и выпить воду… Пока снова не помер.

С трудом разогнувшись, начал пить большими глотками воду со странным привкусом. Как только сделал последний глоток, меня вырвало. Желудок был пустой, поэтому вышла лишь вода с кровавыми прожилками, но стало заметно лучше: нутро больше не выворачивало и не скручивало, а боль почти прошла.

Еще раз оглядев неизвестную мне деревню, высоченные, еще голые деревья, остатки снега меж стволов и светлеющее небо, я вернулся в дом, весь дрожа от холода.

— Ну что, легче стало? — бросил через плечо мужчина, перебирая коробки и бутыльки на полках.

— Да, стало, — ответил звонким юношеским голосом, и самого передернуло от неожиданности. Я никак не мог привыкнуть, что теперь мой разум находится в чужом теле. Как это произошло и почему — неизвестно. С этим мне еще предстоит разобраться.

— Тогда почему печь до сих пор не затоплена?! — взвизгнул он и бросил на меня колючий взгляд, в котором не было ничего, кроме злости и презрения.

Ну что ж, печь так печь. Сейчас нет смысла заводить с ним разговоры и пытаться что-то выяснить. Лучше подчиниться.

Я подошел к печи, убрал полукруглую дверцу и заглянул внутрь черного жерла. Ничего не видно, только пахнет золой. Засунул внутрь три полешки, лежащие неподалеку на полу, и понял, что для такой печи трех полешек явно мало.

Ноги сами вывели меня на улицу, обошли вокруг дома и привели к дровянику, в котором стояли аккуратные поленницы. Набрав полную охапку дров, вернулся в дом и продолжил складывать полешки таким образом, чтобы между ними была щель. Не знаю, откуда во мне эти знания, ведь я ни разу в жизни печи не топил. Бывало, костры разжигал с помощью рун, когда дозором обходил границу империи, но печь никогда не топил. Для такой грязной черновой работы в моем доме всегда были слуги.

Сложив в топку березовые поленья, взял с выступа на печи коробок спичек и первым делом поджег сухую кору. Та вспыхнула почти мгновенно. Аккуратно уложив ее между поленьев, принялся наблюдать за тем, как разгорается яркий трескучий огонь.

— Ну, чего ты там застыл? — подал голос мужчина. — Ставь котелок. Завтракать пора, а ты ходишь еле-еле душа в теле.

Снова тело начало двигаться быстрее, чем я думал, будто имело свой собственный разум. Вот я взял котелок, налил туда воды, насыпал крупы, посолил и, накрыв крышкой, засунул в печь и вернул на место дверцу. Я в первый раз был в этом доме, но будто знал, что где находится.

Я прислонился к боку печи, который вскоре начал теплеть. Мужичок продолжал возиться на полках, а я снова попытался вспомнить последние мгновения своей жизни.

Безликие возникли будто из ниоткуда и атаковали нашу заставу. Большая часть моих бойцов погибла сразу же от управляемой ядовитой паутины, которая залетела по воздуховоду в казармы. Остальные воины продержались всего несколько часов. Против целой армии магов, управляющих ядами, никому не выстоять. Я остался один на один с Безликими и отдал свою жизнь, создавая самую разрушительную руну из всех существующих. Я прекрасно понимал, что не смогу выжить, но лишь секунду колебался. Моя жизнь — ничто по сравнению с жизнями сотен тысяч людей, живущих в империи.

Дальше я помнил лишь лишь яркую вспышку, после которой я погрузился во тьму и очнулся в теле паренька. Ничего не понимаю.

Заглянув в печь, поправил обдающие жаром горящие поленья кочергой и приподнял крышку котелка. Вода уже пузырилась, значит, скоро закипит. Чуток прикрыв заслонку, чтобы жар не уходил впустую, плотно закрыл дверцу печи и вновь привалился к теплому боку. Все мои действия были машинальными, будто будто я уже выполнял все это много-много раз.

Вдруг в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, распахнули ее. На пороге появилась встревоженная женщина. Сначала она подслеповато уставилась на меня, затем перевела взгляд на мужика.

— Ерофей, Аннушка моя помирает! — закричала она. В ее голосе слышалась паника.

— Что случилось? — спокойном голосом уточнил он.

— Мне-то откуда знать?! — женщина закрыла лицо руками и горько зарыдала.

Ерофей — так она назвала мужчину, — прихватил с полок несколько бутыльков, положил их в карман и, махнув мне рукой, двинулся к выходу. Я не знал, что он от меня хочет, но решил пойти, раз зовет.

На улице совсем посветлело, поэтому по пути я внимательно осматривался. Деревня оказалась гораздо больше, чем мне вначале показалось. Широкая проселочная дорога убегала вдаль, а небольшие одноэтажные дома выстроились по обе стороны от нее. Вокруг каждого дома — двор с огородами, скотными сараями и прочими хозяйственными постройками.

Впереди показалась лошадь, которая тащила за собой телегу с сеном. Возле нее шел старичок и, отмахиваясь от комаров и мошек, пел какую-то заунывную песню.

Поравнявшись с нами, он снял кепку и поклонился. Ерофей же лишь кивнул и продолжил идти с важным видом. Кто же он такой? И почему женщина прибежала к нему за помощью?

Вскоре мы дошли до нужного дома. Женщина, которая всю дорогу держалась и лишь изредка всхлипывала, вновь заревела и опрометью бросилась в дом. Мы зашли следом.

В дальней комнатке на деревянной кровати лежала девушка лет пятнадцати и часто дышала, держась за грудь. Взор у нее был затуманен, а рот приоткрыт.

— Вот она, — сквозь рыдания пояснила женщина. — С ночи на грудь жаловалась, а теперь и вовсе слегла.

Ерофей приблизился к кровати, прислушался к дыханию девушки, подержал ее слегка подрагивающую руку и, мельком взглянув на меня, велел:

— Иди, смотри.

— Куда смотреть? — не понял я, не двинувшись с места.

— На нее смотри, куда же еще? — грубо ответил он и смерил меня долгим злым взглядом.

Я не понимал, чего он хочет добиться и при чем здесь я, поэтому встал рядом с ним и принялся смотреть на девушку. Женщина и Ерофей молча наблюдали за мной. Какой смысл смотреть на умирающего человека? Что изменится? Вообще-то я руномаг, а не лекарь. К тому же довольно слабый руномаг, ведь магической энергии почти нет.

Я уже хотел выйти, потому что понятия не имел, чего они от меня добиваются, но вдруг что-то произошло с моими глазами. Все вокруг будто заволокло туманом, и ясно виделась лишь девушка, а у нее на груди — что-то черное и шевелящееся. Я чуть наклонился вперед, вглядываясь в непонятную черную субстанцию, как вдруг резко отпрянул и воскликнул:

— Клубок змей! У нее на сердце клубок змей!

Хотел смахнуть их, но вдруг взгляд стал прежним, а змеи исчезли.

— Ты чего так разорался?! — прикрикнул на меня Ерофей и оттолкнул в сторону.

Я же не мог поверить в увиденное. Все казалось таким реальным, что на миг я засомневался в своей адекватности. Неужели галлюцинации? А чем они вызваны? И почему Ерофей хотел, чтобы я взглянул на девушку?

— Ольга, неси нож. Надо кровь ей пустить, — велел мужик, осматривая вены на сгибе локтя девушки.

Женщина пулей вылетела из комнаты и вскоре вернулась с большим, хорошо наточенным ножом и тазом. Мужик вытащил из кармана бутылек и полил острие лезвия изумрудной жидкостью. Затем сделал небольшой надрез на коже девушки, подложив под руку таз.

Темно-красная кровь закапала в таз, а Ерофей принялся что-то шептать, склонившись над девушкой. Я прислушался.

— … смой боль, смой хворь, смой тоску-кручину. Как вода по земле уходит, так и болезнь уйдет…

Я уставился на девушку, и вдруг все вокруг снова изменилось, и я вновь увидел змей. На этот раз они двигались быстро и нервно, распахивая клыкастые пасти, будто кто-то тыкал их палкой. Что же это такое? Почему я вижу то, чего на самом деле нет?

Тем временем Ерофей перевязал рану куском ткани, который протянула женщина, и с кряхтеньем поднялся на ноги.

— Ну все, Ольга. Я сделал все, что мог. Сама знаешь, сердечная болезнь плохо лечится.

Женщина потерла покрасневший нос уголком платка и протянула Ерофею сложенные купюры.

— Спасибо, что пришел и не отказал. Буду вымаливать грехи дочери. Может, духи сжалятся и не заберут ее, — с этими словами она вновь тихонько заскулила и с тревогой взглянула на неподвижно лежащую дочь.

Мы с Ерофеем вышли из дома. Он пересчитал деньги, довольно присвистнул и бодро зашагал вниз по дороге.

— За что ты взял деньги, если не помог ей? — подал я голос, ведь ясно видел клубок змей, который не то что не исчез, а наоборот, распалился и стал агрессивнее.

— Тебя забыл спросить, — хмыкнул он и через несколько секунд продолжил: — Заговор произнес, кровь пустил, что еще надо?

— Но ведь…

Я снова хотел возразить, но в это время все обрывки, эпизоды, голоса, что крутились в голове бесконечной каруселью, вдруг выстроились в цельную, единую картину. Я остановился как вкопанный и невидящим взглядом уставился перед собой. Теперь я все знаю…

Ерофей — единственный лекарь в этой деревне. Он из рода знахарей-шептунов, которые заговаривали болезни, изгоняя их из тела больного. Способности у Ерофея были, но довольно слабые. Он мог вылечить насморк, остановить кровь, ослабить кашель, изгнать чесотку и прочее. Но с серьезными болезнями справиться не мог, поэтому лишь делал вид, что пытается помочь, хотя толку от его заговоров не было. Старался лишь ради заработка. Если больной после его заговоров выздоравливал, то Ерофей — молодец. А если умирал, то судьба такая, а против судьбы, как известно, не попрешь. На том и держалась его власть в деревне под названием Лесогорье.

Я же, то есть бывший владелец тела, был из рода лекарей-духоглядов, которые видели болезни в облике сущностей. Звали меня Степан Устинов. И я с малолетства — сирота.

Ерофей брал Степана к больным лишь для того, чтобы тот определял больное место, сам он не умел распознавать болезни. Если Степан видел сущность на печени, то Ерофей давал пить человеку настой из расторопши, но обязательно проводил свой обряд «шептания», чтобы уверить жителей, что без его заговоров настой бесполезен. Короче, врал напропалую.

Степана же он взял к себе еще совсем маленьким и все это время держал в ежовых рукавицах, подавляя его волю и делая из него послушного раба, который терпел насмешки, побои и пьяные выходки нерадивого лекаря.

— Чего застыл? Шевелись! — крикнул мне издали Ерофей.

Продолжительно выдохнув, я пошел по дороге, обходя пастуха со стадом коров и телеги с лошадьми.

Теперь я знал все про Степана, в тело которого попал. Даже то, что случилось с ним до того, как он умер, освободив для меня свое тело. Оказалось, что парень неоднократно просил Ерофея научить его быть «настоящим лекарем и лечить людей, а не только видеть чудовищ». Он так достал своими просьбами мужика, что тот взял и брякнул, что нужно выпить отжим из корня Золотого шара — ядовитого растения, сок которого применяется лишь для прижигания бородавок. Степан — святая простота, украл у Ерофея этот отжим и выпил. Отчего скончался, отравившись.

Одно остается неясным — почему я попал в его тело? Как это произошло?

Я догнал местного лекаря уже у крыльца. Мы вместе зашли в дом и почуяли неладное.

— Чем это так пахнет? Что горит? — Ерофей встревоженно огляделся.

Я же поспешил к печи и, натянув на кисть рукав рубашки, открыл дверцу печи. Горела каша.

— Тупица, ты чего котелок в самый огонь сунул?! Кашу варить разучился? Так я тебя сейчас научу! — Ерофей пошел на меня с явным намерением снова ударить, я же приготовился отразить удар.

Пусть я слаб, но в обиду больше себя не дам. Однако в это время дверь с грохотом распахнулась, и в дом влетел мужчина с женщиной на руках.

— Ерофей, Олесю клещ укусил!

В два шага он оказался перед нами и на трясущихся руках показал молодую женщину с посиневшими губами. Ее мелко трясло, из приоткрытого рта доносился протяжный стон. Она умирала.

Ерофей лишь мельком посмотрел на женщину и помотал головой.

— Сам понимаешь, нет средства от болезней, что разносят наши клещи. Я могу ее ромашкой напоить или деготь к укусу приложить, но Олесю уже не спасти.

— Как же так?! Как же так?! — закричал рыдающий мужчина. — Придумай что-нибудь! Спаси мою любимую! Ведь ты лекарь!

В его крике было столько боли и отчаяния, что даже у меня сердце сжалось. Я же вдруг снова изменил свое зрение, это произошло непроизвольно, и увидел в теле женщины длинного червя, который засел в голове и извивался, будто на горячей сковороде. Вот она, болезнь, но как с ней справиться?

— На, держи, — Ерофей протянул мужчине бутылек. — Дай, когда ей станет совсем плохо. Пусть не мучается.

— Что?! Ты хочешь, чтобы я убил свою жену?! — его лицо вспыхнуло от негодования и отчаяния.

— Больше ничем помочь не могу, — пожал плечами Ерофей.

Мужчина развернулся и пошел к выходу, прижимая к себе жену.

Нет, так не годится! Руночерть забери этого Ерофея, считающего себя лекарем, но являющегося шарлатаном! Этот старый пень даже не попытался спасти от смерти молодую женщину!

Лекарь, что-то бормоча под нос, вернулся в свой угол, а я вышел следом за мужчиной и, плотно прикрыв за собой дверь, вполголоса сказал:

— Я попробую помочь. Только мне нужна ее рука.

Мужчина недоуменно уставился на меня, будто не понимая смысл сказанного, потом несмело кивнул. Я взял прохладную руку женщины и принялся чертить на ладони руну. Надеюсь, у меня все получится…





Глава 2


Я прекрасно понимал, что мало чем могу помочь женщине, ведь едва поддерживал собственный организм. Но были у меня в запасе несколько рун, которые хоть и не излечат, но могут на какое-то время остановить развитие болезни, а дальше видно будет. Если удастся продлить жизнь женщине хотя бы на пару-тройку дней, то, очень надеюсь, к тому времени я смогу накопить достаточно энергии, чтобы применить руну «Исцеления».

— Что ты делаешь? — хрипло спросил мужчина, наблюдая за тем, как я вывожу пальцем символы на руке его жены.

— Попробую остановить развитие болезни. Ничего не гарантирую, но очень постараюсь, — ответил я, старательно выводя руну «Чистоты».

Это одна из тех рун, что забирает меньше всего энергии, но это не значит, что она неэффективна. Руна «Чистоты» помогает избавиться от легких недугов и нейтрализовать слабые яды, а также позволяет организму сопротивляться болезни.

Я знал, что мужчина не видит руну, в отличие от меня. Для него сейчас я будто просто водил пальцем по ладони его жены. На самом же деле я вырисовывал каждую черточку и изогнутую линию, нанося узор, напоминающий раскрытый цветок. Когда внес последний штрих, в центре руны засияло ядро, от которого во все стороны ринулись тонкие лучи. Превосходная руна. Жаль, что ее никто не видит, кроме меня.

Как только руна исчезла, выполняя свою миссию, женщина перестала стонать, глубоко вздохнула и открыла глаза.

— Олеся! — воскликнул мужчина и, рыдая, принялся зацеловывать лицо любимой. — Ты жива!

— Что случилось? — слабым голосом спросила она.

— Потом все-все тебе расскажу, — смеясь сквозь слезы ответил он и с благодарностью посмотрел на меня. — Спасибо, Степа. Не знаю, что ты сделал, но ты ее спас. Проси у меня все, что хочешь.

Я ничего не ответил, потому что в это самое время мое зрение снова изменилось, и я вновь увидел червя. Он сжался и больше не двигался, но никуда не исчез. Болезнь просто затихарилась, и они обязаны об этом знать.

— Не торопитесь меня благодарить, — ответил я. — Облегчение продлится недолго. Болезнь обязательно вернется.

Супруги изменились в лице и переглянулись.

— Что же нам делать? — упавшим голосом спросил Глеб — так звали мужчину.

Степан знал всех в деревне, ведь уже несколько лет живет здесь, поэтому его память мне любезно подсказывала некоторые факты.

— Я постараюсь помочь. Но никаких гарантий не даю. Когда станет хуже, приходи, а я попробую к тому времени хотя бы понять, как действовать.

Возможно, я говорил для них загадками, но супруги больше ни о чем не спрашивали. Еще раз поблагодарив меня, мужчина понес жену домой на руках, хотя та порывалась встать на ноги.

Проводив их взглядом, окунулся вглубь себя и понял, что теперь точно не смогу нарисовать ни одну руну. Энергии не осталось. Но была у меня одна проверка, которая очень хорошо показывала уровень энергии — это мое имя, Аскольд. Если я мог полностью изобразить свое имя в виде руны — значит, источник полон. Если всего три или четыре знака — значит, наполовину пуст. Ну что ж, проверим, сколько во мне энергии.

Я изобразил пальцем на своей ладони первый знак — стержень, который являлся основанием, символом несгибаемой воли и мужества. Однако полоса еле заметно вспыхнула и тут же исчезла. Пу-пу, как я и думал — пустой.

Я поднялся на старое крыльцо и уже хотел взяться за ручку, но дверь сама открылась.

— Где ты шастаешь? — недовольно зыркнул на меня из-под кустистых бровей Ерофей. — Собираться пора.

— Куда собираться? — не понял я, но лекарь не удостоил меня ответом.

Развернувшись, он продолжал обзывать меня безмозглым тупицей, ослом и придурком, а сам вернулся к своим полкам и продолжил укладывать бутылки в деревянный ящик.

Я зашел в дом, закрыл дверь и, окунувшись в память Степана, «вспомнил», о чем говорил Ерофей.

Всю зиму лекарь сокрушался, что в нашем Лесогорье люди мало болеют и редко к нему обращаются за помощью, поэтому денег едва хватает на самое необходимое. Ранней весной он подумывал перебраться в поселение побольше. А потом и вовсе решил, что хорошо было бы жить не где-нибудь, а в самом Иркутске.

Степан был против, но не посмел возражать. Он боялся Ерофея как огня и старался предугадывать каждое его желание, чтобы тот не кричал и не бил его. Парнишка так привык преклоняться перед учителем, как лекарь себя называл, что никогда не высказывал своих желаний. Да и не стал бы тот его слушать.

При любом удобном случае лекарь напоминал Степану, что парень должен всю жизнь благодарить за то, что Ерофей взял его к себе, а не оставил одного в доме с мертвыми родителями, которые жили на дальней заимке, на берегу реки Лены.

— Так и будешь стоять как истукан? — вывел меня из раздумий голос лекаря. — Раз кашу спалил, так сбегай до Нюрки и выпроси хлеба. Скажи ей, что пока денег нет, потом расплачусь.

— Когда «потом»? — уточнил я на всякий случай.

Ерофей остановился и посмотрел на меня, удивленно приподняв бровь.

— Что-то ты слишком разговорчивый стал. Делай, как велю, пока по шее не получил! — прикрикнул он, схватил со стола деревянную толкушку и запустил в меня.

Первая мысль — сжаться и закрыть голову руками, ведь предметы в Степана летали довольно часто. Однако я — не Степан, а Аскольд из рода Рунописцев.

Я сделал шаг в сторону. Кухонная утварь пролетела мимо и ударилась о стену, отчего отскочила в сторону и угодила в ведро с водой, в которой набухало топорище. Вода, естественно, брызнула во все стороны, расплескавшись на галоши и сапоги Ерофея.

Лекарь, наблюдавший за всем этим, вмиг раскраснелся и, вытаращившись на меня, заорал:

— Ты чего, гаденыш, натворил?!

— Ничего, — пожал я плечами. — Это ты сделал.

Тут уж Ерофея понесло. Он быстро подбежал ко мне и начал истерично орать, тряся передо мной кривым пальцем. Вены на его висках вздулись, глаза налились кровью, голос срывался то на визг, то на хрип.

Из всей его длинной гневной тирады я узнал, что я — тупорылое животное, которое не смеет рта открывать и обязано ему жизнью. Что, если бы не он, я бы давно сдох. Что, никому я не нужен и только он, человек с большим сердцем, растит меня и не доедает, делясь своей пищей со мной. Короче, говорил он много и часто бессвязно, поэтому я просто перестал слушать, окунувшись в воспоминания бывшего владельца тела.

Когда умерли родители Степана, мальчику было лет пять или шесть. Что именно с ними произошло, он не знал. Но Ерофей несколько раз говорил, что супруги отравились ядовитыми ягодами. Сам же Степан почти ничего не помнил о тех событиях. Видимо, детский разум решил пожалеть бедное дитя и просто избавил от тяжелых воспоминания.

Но у меня будет возможность все узнать. Есть одна замечательная руна, которая возвращает давно позабытое. Правда, для ее создания нужно много энергии, а я даже не знаю, как мне ее накапливать. В этом теле было все иначе.

— Понял меня? — выплеснув всю злобу, спросил Ерофей как раз в то время, когда я вынырнул из чужих воспоминаний.

— Понял, — кивнул я, хотя понятия не имел, о чем он.

— Тогда иди сена лошадям дай и проверь подковы. Дорога длинная, нужно подготовиться.

— А как же хлеб?

— Вот ведь дурень, — обреченно выдохнул он и покачал головой. — Угораздило же взять в ученики такого бездаря. Конечно, сначала иди к Нюре за хлебом — не пухнуть же от голода.

Ерофей продолжал бурчать, прохаживаясь по дому и решая, что еще может пригодиться в дороге.

Я же накинул на плечи плешивый тулуп, который Степан носил уже не первый год и который достался ему от умершего соседа, и вышел из дома.

Была поздняя весна, теплое солнце ласкало лучами, но от леса шел холод, пробирающий до костей. Даже от легкого ветерка хотелось закрыться и посильнее закутаться.

Взрослая женщина, которую Ерофей по-свойски назвал Нюрой, всегда хорошо относилась к Степану и старалась опекать его, угощая вкусной выпечкой, которую пекла для всей своей большой семьи, и подшивая его одежду. Степан любил ходить к Нюре в гости и втайне надеялся, что в один прекрасный день она скажет остаться и жить с ними, но этого не происходило. Возможно, потому, что у самой Нюры было шестеро детей и еще один рот ей не прокормить.

Ерофей, зная отношение женщины к приемышу, часто пользовался этим. Вот и теперь отправил к женщине за хлебом, хотя даже не думал ей платить. Он знал, что сердобольная Нюра не оставит парня голодным и обязательно поделится.

Я, владея памятью Степна, тоже это понимал, поэтому решил не просто попросить хлеб, а заработать его.

Дом Нюры стоял почти посреди деревни. Так же, как и все дома, он был сделан из двух срубов с толстенными бревнами. Дом был старый, и один угол провалился в землю, отчего все скривилось, но семье выбирать не приходилось, ведь старшему ребенку в этом году исполнилось десять, остальные — погодки. В общем, не до строительства, когда помощники — мал мала меньше.

Я поднялся на крыльцо и из-за двери услышал счастливый визг, смех и детскую болтовню. Весело живут и, что самое главное, дружно. Степан очень любил сюда приходить, но делал это крайне редко — стеснялся.

— Степка, ты чего здесь жмешься? — раздался сзади голос Нюры, когда я только поднял руку, чтобы постучать.

Я оглянулся и увидел дородную, розовощекую молодую женщину с добрыми глазами.

— Я пришел по дому помочь. Может, воды надо принести или дров нарубить?

— Помощникам мы всегда рады, — улыбнулась она и показала черные руки, запачканные жирной почвой. — Вот, за огороды взялись. Скоро можно будет сажать, а пока перекапываем, сорняки убираем. Надо бы вдоль грядок лопатой пройтись. Сможешь?

— Смогу, конечно, — с готовностью ответил я, скинул тулуп и, скатившись с крыльца, взялся за лопату, прислоненную к стене.

Мы с Нюрой обошли дом и подошли к аккуратным грядкам. Муж Нюры, Николай, стоял неподалеку и, вытирая пот со лба, пил воду из берестяной посуды.

— Здорова, Степка, — приветливо махнул он рукой. — Слышал, вы уезжать собираетесь. Правда, что ли?

— Здравствуйте, дядя Коля. Да, собираемся, — кивнул я, ответив так, как обычно разговаривал Степа. Я старался быть, как он, чтобы не навлечь на себя подозрения.

— Ясно, — он плеснул остатки воды на свежевскопанную землю. — Жаль, конечно. Как же мы без лекаря теперь?

— Вчерась в лавке слышала, что к нам городского фельдшера отправят. С образованием. Ох не верю я таким образованным. Они, небось, ни про травы ничего не знают, ни про заговоры. Будут везде свой градусник пихать, и все, — Нюра недовольно покачала головой и, наклонившись к земле, начала быстро щипать молодые ростки сорняков.

— Поглядим — увидим, — ответил Николай и взялся за лопату. — Ты, Степка, там копай, дерн вдоль грядки убирай, а я здесь пойду тебе навстречу.

После того, как с грядками было покончено, помог Николаю натаскать воду из колодца в баню и в дом. Вытряхнул ковры, развешанные на перекладинах, и только после этого подошел к Нюре и попросил хлеба. Женщина с готовностью дала круглую буханку свежеиспеченного хлеба и хотела впихнуть туес с медом, но я отказался. Им нужнее.

— Степа, только будь осторожнее, — шепнула мне Нюра, когда провожала до калитки. — Не выпячивайся, чужим не доверяй и себя береги. Ох и тяжко мне с тобой расставаться. Ведь как родной стал.

Женщина всмотрелась в мое лицо, будто пыталась запомнить. Затем крепко обняла и провела рукой по волосам.

— Ты еще подрос. Совсем взрослый стал. Не позволяй Ерофею с тобой плохо обращаться. Сам знаешь, какой он человек. Хоть и лекарь, а с гнильцой.

— Знаю. Прощайте.

— Прощай, — она опустила уголки губ, но сдержалась и не заплакала.

Пока возвращался до дома, не раз встречался с неодобрительными, угрюмыми взглядами местных. Нюра — единственная, кто хорошо ко мне относился. Для остальных же я был просто сиротой, от которого никакого толку, ведь за мной нет семьи, а из имущества только тулуп с чужого плеча, пара залатанных сапог, валенки и лапти. Такого, как Степан, не хотят видеть ни в качестве жениха для дочери, ни в качестве работника — ведь я худой, словно щепка.

Ерофей внушил всей деревне, что я ни на что не годен и что только из жалости он меня к себе взял. А способность видеть болезни в виде сущностей считалась каким-то отклонением, ведь Степан не умел лечить, а просто видел что-то необъяснимое и страшное.

Хлеб так вкусно пах, что я не удержался и отломил кусок. М-м-м, как же это вкусно. Корочка с привкусом жареного зерна приятно захрустела на зубах. Мякоть сладковатая, с едва уловимой кислинкой от закваски. Здешний хлеб был очень похож на тот, который пекли в моем мире, поэтому мысленно я переместился в свой родной дом.

Мой род много поколений занимался рунами, создавая новые и совершенствуя старые. С малолетства, едва я начал что-то соображать, меня начали учить лучшие мастера. Сначала это были легкие руны, которые заживляли ссадины и мелкие царапины.

С каждым годом руны усложнялись, и только к двадцати годам я окончил обучение, овладев всеми видами рун, которые использует мой род. Руна «Погибели» была одной из самых сложный и мощных. Ею я овладел только на двадцатом году. Раз за разом я старательно рисовал каждую деталь, чтобы изображать руну в совершенстве. Единственное, что я сделал только однажды — последним штрихом соединил круг, тем самым активировав руну. Именно тогда я умер.

Добравшись до дома, пошел в конюшню и увидел двух лошадей. Лошади были старые, дряхлые и такие худые, что все кости можно было пересчитать. Накидав им побольше сена, я не удержался и отломил каждой по куску хлеба. Лошади с благодарностью приняли лакомство и по очереди потерлись носами о мое плечо.

От целой буханки осталась только четверть. Ну и ладно, хватит. Убрав кусок хлеба в карман, принялся осматривать подковы. У гнедой лошади с жидкой гривой вообще не было подковы на переднем правом копыте. А у второй, пепельной, одно копыто воспалилось и опухло. Нужно срочно принимать меры, пока гной из копыта не распространился по всему организму и не убил бедное животное.

Я торопливо двинулся к дому.

— Дядька, — именно так Степан называл Ерофея. — Подковы проверил. У одной подковы вообще нет, а у второй…

— Ты хлеб принес? — сухо спросил лекарь.

Он сидел за столом и соскребал с котелка пригоревшую кашу.

— Принес, — кивнул я и продолжил. — Так копыто опухло. Его бы вскрыть, пока…

— Давай сюда хлеб, пока по шее не получил, — угрюмо продолжил он, даже не глянув на меня.

Я пожал плечами, вытащил из кармана оставшийся кусок и положил перед ним.

— Это все? — удивился он. — А где остальное?

— Съел, — ответил я, хотя на самом деле отщипнул лишь краешек на один укус.

— Не нравишься ты мне, Степан, — он поднял на меня взгляд, в котором читалась неприязнь. — Полдня прошло, как ты за хлебом пошел. Распоясался совсем. Даже не знаю, что с тобой делать. Ты, наверное, в ледник захотел?

Ледник — самое суровое из всех наказаний, каким подвергал сироту лекарь. Зимой небольшое помещение, вырытое под землей, заполняли снегом и льдом, чтобы можно было в теплое время года хранить там мясо, рыбу и прочие скоропортящиеся продукты. Лекарь заставлял Степу спускаться в ледник и запирал его там на всю ночь. Ночь в холоде и в страхе. Неокрепший юношеский мозг рисовал страшные картины и жуткие видения.

Прежний Степа рухнул бы на колени перед учителем и умолял сжалиться над ним. Клялся бы, что больше никогда не допустит ни малейшей оплошности или ошибки.

Однако я — вовсе не он. Надо мной так никто не будет издеваться.

— За что? — спокойным голосом спросил я.

— Ты еще спрашиваешь?

Ох уж этот удивленный взгляд. Частенько я его сегодня вижу. Похоже, я все же сильно отличаюсь от Степана, ведь не готов сносить побои и унижения.

— Да, — я смело смотрел на него. — Я сходил за хлебом, накормил лошадей и проверил подковы. Сделал все, что ты велел.

— Остолоп, время уже за полдень! Опять с ребятней гулял, чтобы мне не помогать?! — взревел он, не удержавшись.

— Нет, не гулял. Работой заплатил Нюре за хлеб. Нехорошо врать, что заплатишь, если платить не собираешься.

— Ты еще учить меня вздумал, полудурок?! — вскочив со скамьи, Ерофей кинулся ко мне и занес было руку для оплеухи, как вдруг встретился с моим взглядом.

Не знаю точно, что он там увидел, но переменился в лице и опустил руку, так и не ударив.

— Нечего пялиться на меня! Отведи лошадей к кузнецу. Чертов Морозов продал своих полудохлых лошадей и свалил. С кого теперь деньги на кузнеца брать? Вот же сволочь!

Лекарь вернулся за стол и, продолжая бубнить, снова принялся ковыряться в котелке, откусывая понемногу хлеб. Я же попил воды из бочка и вышел на улицу. Очень хотелось есть, но я потерплю. Не признаваться же, что хлеб не сам съел, а лошадям скормил. Чего доброго, Ерофей решит свою злость выместить на них, а бедным животным и так несладко живется.

Лошадей лекарь купил всего несколько дней назад у проезжего торговца Морозова. Лошади ему достались за полцены, ведь уже доживали свой век. Однако лекарю больше и не надо. По его же признанию, ему бы только до Иркутска добраться, а там он этих лошадей на мясо пустит: «Говорят, конина хоть и не так высоко ценится, как телятина, но и на нее есть свой покупатель».

Кузница находилась в самом конце деревни, поэтому я вывел лошадей из стойла, взял под уздцы и повел к кузнецу. Лошади послушно шли рядом, изредка щипая губами ворот моего тулупа, поэтому можно было и не надевать на них сбрую.

Пепельная прихрамывала на больную ногу. Если ее не вылечить, то далеко не уйдет. Надеюсь, кузнец более ответственный, нежели лекарь. На больное копыто нельзя прибивать подкову. Только после того, как выздоровеет. Однако я здесь ничего не решал. Если ослушаюсь Ерофея, то ледника не избежать. Я, конечно, мог бы перестать притворяться юношей и показать, на что способен, но шутка в том, что я пока ни на что не способен, потому придется выживать в таких условиях и терпеть нерадивого лекаря.

— Куда прешь?! Сходи с дороги! — грубо закричал на меня тучный мужик, подъезжая на телеге, нагруженной мешками с зерном. — Еще кляч своих вывел! У-у-у-х-х, тюхля!

Он взмахнул плетью и хотел ударить меня, но попал по гнедой. Лошадь зафыркала, но лишь понурила голову — привыкла к побоям, прямо как Степан. Ну уж тут я стерпеть не смог — накопилось.

Когда в очередной раз плеть со свистом устремилась в мою сторону, я перехватил ее и резко дернул. Тучный мужик чуть не улетел со своего места, а я подошел к нему вплотную и сказал так, чтобы никто, кроме него, не услышал:

— В следующий раз я эту плетку тебе в глотку запихаю. Уяснил?

Мужик явно не ожидал такого от меня, поэтому сглотнул и кивнул.

— Вот и хорошо, — улыбнулся я, закинул плетку в канавку с тухлой водой и продолжил путь.

Кузницу увидел издалека. Здание стояло на пригорке, а из его трубы валил густой белый дым.

Я привязал лошадей к нарочно прибитой жерди и распахнул тяжелую дверь. В лицо пахнуло жаром и запахом железа. На звук обернулся кузнец — высокий широкоплечий мужчина с огромными сильными руками, в которых держал поистине громадный молот.

— Чего тебе? — сухо спросил он.

Я хотел сказать насчет лошадей, но тут мой взгляд изменился, и я невольно замер от увиденного.

— Ну? Чего молчишь? Говори или проваливай, — кузнец начал терять терпение.

— Э-э… Кажется, вы скоро умрете, — выдавил я.





Глава 3


Кузнец недоуменно уставился на меня, подбросил в руке молот и, грозно сдвинув брови, спросил:

— Чего? Совсем свихнулся?

Я же не мог отвести взгляда от жуткого существа, которое виднелось в прорези рубахи: зеленое, шипастое, с мерзким длинным хвостом. Оно находилось прямо в животе кузнеца, заполняя собой почти все пространство.

— Я вижу вашу болезнь, — ответил я и ткнул пальцем в разошедшийся шов на рубашке.

— П-ф-ф-ф, брехня! — он ударил молотом по железке, лежащей на наковальне, отчего во все стороны брызнули искры. — Тоже мне — лекарь сыскался. Здоровее тебя буду, паршивец. Говори, зачем пришел, или проваливай!

С трудом оторвав взгляд от сущности, я сглотнул, ведь от сильного жара и запаха раскаленного металла в горле пересохло.

— Я лошадей привел. Нужно подковать, — ответил я, совладав с собой.

— Покажи.

Кузнец отложил молот, вытер руки о кожаный фартук и вышел на улицу вслед за мной. Он быстро осмотрел копыта и сразу же забраковал пепельную.

— За нее не возьмусь, пока не вылечите. А вторую утром заберешь. У меня срочный заказ, поэтому твоя лошадь здесь постоит. Когда освобожусь — подкую, — сухо сказал он мне. — Ерофей знает о расценках?

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Тогда предупреди, что расценки поднялись. Теперь беру пятьдесят копеек, — бросил он через плечо. — Пусть сразу приготовит деньги. Иначе лошадь не получит. В долг я больше не работаю — слишком долго приходится ждать.

Я кивнул, взял под уздцы больную лошадь и повел ее вниз с холма к дороге. Лошадь шумно выдыхала каждый раз, как наступала на больное копыто. Наверняка ее мучают сильные боли. Я бы сам помог, но единственное чему обучен — рунам. Их я знаю великое множество, и многие из них излечивают от болезней, но для того, чтобы их применить, нужно потратить энергию, а ее у меня практически нет, и я не знаю, как ее пополнить. В прошлой жизни с этим у меня не было проблем, ведь энергия исходила от самой земли и постоянно подпитывала меня. Здесь же все по-другому — я почти не ощущал ее. Поэтому не мог понять, откуда черпать.

Как только мы с лошадью дошли до дома, навстречу вышел лекарь.

— Не понял. А где вторая? — нахмурил он брови.

— У кузнеца. Сказал, чтобы утром забирали. А еще сказал, что в долг больше не работает и нужно будет заплатить пятьдесят копеек.

— Пятьдесят?! Зажрался совсем? Тридцать же было! — Ерофей скатился с крыльца и подошел ко мне. — А эту клячу почему не взял?

— Сказал, что сначала надо копыто вылечить.

— Ух-х-х, — он поднял кулак и потряс им в сторону кузницы. — Мало того, что кровь нашу пьет — пятьдесят копеек за копыто! — так еще и условия свои ставит? Чтоб его завернуло и выбросило, негодяя! — зло выпалил он, затем, немного успокоившись, велел: — Отведи лошадь в стойло. Сейчас приду.

Лошадь послушно зашла в свой загон, утопающий во тьме, и встала у стены, подогнув больную ногу. Вскоре торопливо вернулся Ерофей со свечой в руках.

— На, — впихнул он мне свечу, установленную в глиняную плошку. — Будешь копыто держать и светить. Посмотрю, что там у нее.

Я поднял больное копыто и поднес свечу, а Ерофей наклонился и, ковыряя грязь концом ножа, начал осматривать.

— А-а-а, так вот же гвоздь торчит. Подковы нет, а кусок ржавого гвоздя остался, — Ерофей поцокал языком и зло процедил: — Ну, Морозов, только попадись мне на глаза.

Лекарь с кряхтением разогнулся и двинулся к выходу.

— Держи, а я за щипцами.

Лошадь стояла смирно и даже хвостом не махала, будто понимала, что мы пытаемся ей помочь, и боялась помешать нам.

Я ухватился за гвоздь и попытался пальцами выдернуть его, но не тут-то было — крепко сидит. Без щипцов точно не обойтись.

Время шло, а Ерофей не возвращался. Мне даже показалось, что он забыл, за чем ушел, поэтому хотел пойти за ним, но тут послышался скрип входной двери и шаги.

— Ты чего, паршивец, щипцы под лавку закинул? — напустился он на меня. — Еле нашел! Вот учу тебя, учу, а толку нет. Как был бесполезной обузой, так и остался. Сам не понимаю, почему до сих пор тебя кормлю. Другой бы давно тебя на улицу выкинул.

Из воспоминаний Степана я знал, что не стоит обращать внимания на его слова. Лекарь нуждался в парне ничуть не меньше, чем он в нем. Только благодаря Степану к Ерофею обращаются за помощью. Лекарь не мог распознать болезнь, поэтому не знал, как и что лечить, и только способность Степана видеть болезни позволяла успешно излечивать людей.

— Держи крепко, — велел он и с щипцами склонился над копытом. — Если лягнет — с тебя спрошу. Уж тогда точно ледника не избежишь. Как миленький будешь сидеть.

Я смерил его долгим взглядом, с трудом сдерживаясь, чтобы не ответить. Посадить в ледник Аскольда из Рунописцев? Ха! Если бы я обладал своей прежней силой, то сейчас бы от лекаря и злосчастного ледника не осталось и следа. Но пока придется потерпеть.

Продолжительно выдохнув, чтобы успокоить свирепствующую бурю внутри, я изо всех сил прижал к себе ногу лошади, прекрасно понимая, что не смогу удержать, если Пепельная задумает пнуть лекаря.

Ерофей ухватился щипцами за гвоздь, резко дернул и тут же отступил в сторону, опасаясь реакции. Лошадь вскинула голову и заржала от боли, но не пнула, продолжая стоять, словно изваяние. Какое же умное животное, все понимает.

Из образовавшейся раны потекла зловонная жидкость. Лекарь полил на копыто воду из старого бачка и принялся шептать заговор. Я невольно прислушался:

— …чтобы было здраво, не болело, не хромало. Беда ушла, боль отпала. Слово мое крепко…

Не знаю, что это за магия, но его заговоры работали. Пусть Ерофей не в силах излечивать серьезные болезни, но с ранами и простудами он хорошо справлялся.

— Все, — сказал он, двинулся к выходу и бросил через плечо: — Прибери здесь.

— Молодец, хорошо держалась, — я погладил лошадь по морде и легонько похлопал по крупу.

Чтобы хоть как-то помочь ей быстрее восстановиться, я начертил прямо на пепельном боку руну «Бодрости». Руна вспыхнула и пропала, проникая в тело животного и выполняя свою миссию.

Пепельная уткнулась мне в плечо носом и заглянула в глаза — благодарит.

Взяв вилы, сгреб навоз и старое сено в угол и постелил под ноги животного свежий настил. С наступлением сумерек на землю пришел холод, а сарай был весь в дырах, поэтому снаружи и внутри была почти одинаковая температура. Больному животному сейчас нельзя мерзнуть, поэтому накрыл ее старой фуфайкой, что висела в углу на гвозде.

Едва зашел в дом, как лекарь снова заворчал:

— Весь день где-то шастал. На ужин ничего не готовил. Иди хоть на чердак залезь и рыбы вяленой принеси, — велел он, подшивая голенищу кожаного сапога. — С таким помощником можно с голоду сдохнуть.

Я с раздражением выдохнул и вышел, с силой захлопнув дверь. Под конец дня мое терпение было на исходе. Если ему за один день удалось довести меня до белого каления, то что же будет дальше? Сложно быть в чужой шкуре. Особенно в шкуре парнишки, который много лет позволял к себе так относиться. Чувствую, придется лекаря ставить на место, чтобы больше не смел так со мной обращаться. Но не сейчас. Мне нужно окрепнуть. А пока я должен вести себя, как прежний Степан Устинов.

К стене дома была приставлена лестница, упирающаяся в чердачную дверь. Взобравшись наверх, повернул вертушку, толкнул дверь и осторожно шагнул на чердак. В нос ударила смесь запахов: сухое дерево, пыль, нагретый песок и характерный аромат вяленой рыбы. Под ложечкой тут же засосало, ведь за целый день я почти ничего не ел.

Приглядевшись, увидел в полутьме веревки, натянутые между балками крыши, на которых висели тушки рыб. Прежний Степан не посмел бы притронуться к ним без разрешения, я же, не теряя времени, снял ближайшую ко мне рыбу с веревки и, содрав кожу с чешуей, вгрызся в солоноватую мякоть.

М-м-м, это было так вкусно, что сам не заметил, как съел три рыбины, и только потом вспомнил о Ерофее. Наверняка снова будет орать. И плевать. Сняв с веревки еще пять штук, спустился вниз и зашел в дом.

— Ты нарочно решил довести меня?! Полчаса за рыбой ходил! — закричал лекарь и взмахнул рукой, в которой были розги — пучок длинных прутьев.

Перед внутренним взором тут же появились картинки побоев. Степан не раз получал розгами и обычно смиренно склонялся перед лекарем и молча сносил удары, но со мной такое не пройдет. Однако и отпор я пока не могу дать, ведь должен всеми силами подстроиться под бывшего владельца тела: неизвестно, как все обернется, если кто-то узнает, что в теле паренька живет чужой дух. Возможно, меня захотят убить.

Увернувшись от удара, я отбежал на безопасное расстояние.

— Простите, дядька. Я не нарочно. Увлекся, — промямлил я и сделал испуганное лицо. Ну точь-в-точь как прежний Степан.

Лекарь выдохнул, убрал розги на место и, сев за стол, велел:

— Дай сюда рыбу и вали с глаз долой. Чтобы до утра я тебя не видел и не слышал.

Я положил перед ним рыбу и пошел на свою лежанку, которая жалобно заскрипела под моим весом. Как только Ерофей замахнулся на меня, первой мыслью было сломать ему руку и схватить за горло. Однако я быстро понял, что Степан не посмел бы этого сделать. Нелегко мне будет постоянно притворяться другим человеком.

Накрывшись покрывалом, с которого от старости лезли все нитки, я попытался уснуть. Нужно было попробовать восполнить запас энергии, который потратил за день, но сон никак не шел, слишком много всего произошло.

Тем временем лекарь съел рыбу, сдул пламя керосиновой лампы и лег на свою кровать. Через пару минут он захрапел, я же до сих пор не мог заснуть, обдумывая последние события. Раз за разом я прокручивал в голове то, что произошло, пытаясь найти ключ к разгадке. Вспышка, смерть, пробуждение в новом теле. Как это случилось? Почему? Непонятно.

Проворочавшись на жестком ложе до самого рассвета, я с трудом заснул. Снилась мне моя прошлая жизнь. Вокруг мелькают руны, искрятся магические заклинания — я на одной из боевых тренировок. Именно служба и тренировки заполняли мою жизнь, ведь я, как защитник границы, не хотел создавать семью, считая, что она ослабит меня. Меня нельзя шантажировать, угрожая родным. Меня нельзя сломать, убив мою семью. Меня нельзя принудить, ведь у меня нет слабых мест. Я — идеальный воин, стоящий на страже своей империи. И я выполнил свою миссию, забрав жизни врагов. Правда, при этом отдал свою, но я об этом нисколько не жалею. Таков мой путь.

— Эй, олух, ты долго спать собираешься? — выкрикнул над ухом Ерофей и пнул по лежанке. — Вставай!

Я не сразу понял, где нахожусь, поэтому вскинул руку, чтобы нарисовать руну, которая накажет наглеца, осмелившегося так со мной обходиться, но, когда открыл глаза, все вспомнил. Настроение тут же испортилось. Еще один день в этом слабом теле и с этим невыносимым человеком.

Вылез из-под покрывала и первым делом пошел за дровами. Надо топить печь — это моя обязанность. Как и носить воду, варить, мыть, убирать, прислуживать лекарю и еще много всякого разного. Степан был не учеником при учителе, а бесправным рабом, ведь Ерофей лишь использовал дар парнишки, но ничему его не учил. Ему нужен не конкурент, а только безропотный слуга.

— Если и сегодня кашу спалишь, то неделю без еды просидишь. Понял? — пригрозил он, когда я принес дрова и начал складывать поленья в жерло печи.

Сам же лекарь сидел в углу за своим столом и что-то перетирал. Судя по запаху, какую-то ароматную траву. Я не силен в лечебном деле, как и в травах, но тоже изготовлял и заряжал снадобья с помощью рун, усиливая их действия. Но для этого тоже нужна энергия.

Отвернувшись от лекаря, я нарисовал на ладони первый символ своего имени, и (о чудо!) он загорелся. Однако вторая черточка только вспыхнула и сразу погасла. Это значит, что энергия хоть и накопилась, но совсем немного. Как же мне накапливать ее быстрее? А вдруг я никогда не смогу… Нет-нет, даже думать об этом не хочу. Я должен найти способ восстановить свои силы, иначе мне всю жизнь придется пресмыкаться перед теми, кто сильнее. А это не по мне. Уж лучше смерть.

— Что ты там опять застыл? Шевелись! — прикрикнул Ерофей. — Потом за лошадью пойдешь и отдашь кузнецу вот это.

Он подошел к столу и положил три монеты по десять копеек.

— Вот, расплатись за подкову.

— Кузнец сказал, что работа будет стоить пятьдесят копеек, — возразил я.

— Мало ли что он сказал, — грубо ответил лекарь. — Пусть берет, что дают, а то и этого не получит.

— Он сказал, что не отдаст лошадь, — с нажимом проговорил я.

Ох и скупердяй же этот лекарь, аж тошно. На всем хочет сэкономить, хотя с деревенских за лечение последнюю рубашку снимает.

Ерофей поджал губы и шумно задышал, раздувая ноздри. Я видел, как в нем борются его жадность и осознание того, что кузнец слово свое сдержит.

— Ну ладно. Пусть подавится, — он положил еще две монеты и, развернувшись, двинулся к выходу. — Проверю кобылу. Если копыто зажило, отведешь к кузнецу.

Я меж тем отмыл вчерашний котелок, налил воды, насыпал крупу и засунул в печь, в которой уже полыхали дрова. Теперь нужно следить: как только вода в котелке закипит, подтянуть его ближе к двери и часто помешивать кашу, иначе сгорит и без завтрака останется не только Ерофей, но и я.

Лекарь быстро вернулся с недовольным выражением лица.

— Копыто все еще раздуто. Чертов кузнец снова откажет. Нужно подождать день-другой, — он с раздражением пнул табурет, оказавшийся под ногами. — Так не терпится выехать из этой глуши, но хрен там. Придется еще здесь поторчать.

Он бросил на меня недовольный взгляд и продолжил:

— Тебе-то все равно, я тебя кормлю, одеваю, обуваю. Хорошо устроился. А мне одному приходится на все зарабатывать. Ты хоть знаешь, сколько я отдал за этих полудохлых кобыл?

Я помотал головой — не имею ни малейшего представления. Вообще, в этом доме говорил лишь Ерофей, Степан же со всем соглашался и подавал голос только если его спрашивали.

— Десять рублей. Целое состояние! А этот гад Морозов еще и бракованных мне впихнул. Сволочь! Только попадись он мне под руку, — он поставил табурет на место и грузно опустился на него. — Кашу сваришь — и самовар поставь. Листовой чай закончился, зато целый мешок сухой чаги есть. Ее завари, не буду я больше денег на еду тратить. Нам еще до Иркутска добираться.

— А сколько до него ехать? — спросил я, помешивая кипящую кашу.

Ерофей недовольно взглянул на меня, но ответил:

— Недели две при хорошем раскладе, но дорогу не загадывают. Всякое может быть.

С этим я полностью согласен. К тому же очень даже рад, что мы уезжаем, ведь на новом месте я могу стать самим собой, а не изображать бедного и забитого сироту. И лекаря поставлю на место, но сначала нужно уехать отсюда.

После того, как каша приготовилась, выбрал подходящие по размеру угли и сложил в самовар, а сам пошел кормить Пепельную. Та узнала меня и сразу оживилась.

Задрав ее ногу, внимательно осмотрел копыто. Стало лучше, но опухоль до сих пор сохранилась. «Второе» зрение показало просто черное пятно на месте раны. Теперь и я хотел, чтобы она быстрее поправилась и мы уехали отсюда, поэтому налил в корыто свежую воду, бросил охапку сена и нарисовал на боку лошади еще одну руну «Бодрости». Она придаст ей сил и поможет быстрее справиться с воспалением. Лошадь будто все понимала, начала тереться об меня носом и щипать губами мой воротник.

Когда вернулся в дом, вода в самоваре уже кипела. Насыпал в медный чайничек мелко накрошенную чагу и залил кипятком. Вода тут же окрасилась в коричневый цвет.

Разложив кашу по тарелкам, сел за стол и принялся есть. Лекарь недовольно покосился на меня, ведь раньше Степан сидел и ждал, когда тот первым приступит к трапезе, однако я такой традиции не намерен придерживаться. Все же постоянно притворяться забитым сиротой мне довольно трудно. Поэтому решил иногда, хотя бы в незначительных поступках быть самим собой.

Ели мы в полной тишине. Ерофей что-то бубнил под нос. Изредка можно было услышать названия: Камышово, Лаптево, Изумрудное. Видимо, обдумывал путь до Иркутска.

Доев свою порцию каши, налил чай и сразу почувствовал насыщенный древесный аромат чаги. Из памяти Степана я знал, что чага — это гриб, живущий на березах. Его собирают, сушат и заваривают вместо чайных листьев. Никогда не пил такой чай, поэтому осторожно пригубил. Вкус мягкий, с легкой горчинкой. Довольно неплохо. Вот бы к такому чаю медовую сладость или…

— Ты чего время тянешь? А ну марш за лошадью! — воскликнул лекарь и ударил ладонью по столу.

Так хотелось заткнуть его и продолжить неспешное чаепитие, но я вовремя вспомнил, что не стоит этого делать. Большими глотками допил еще горячий чай и, прихватив монеты, торопливо двинулся к кузнице.

Издали увидев лошадь, с облегчением выдохнул и ускорился. Теперь я больше всего дорожил нашими лошадками, ведь без них не выбраться из этого места. Добравшись до кузницы, первым делом проверил подкову — новенькая и хорошо прибитая. Кузнец знает свое дело.

Как только потянул дверь кузни на себя, увидел кузнеца. С каким-то отрешенным выражением лица он бил по раскаленному железу. Мужчина не обратил на меня никакого внимания, поэтому пришлось подать голос:

— Я за лошадью пришел!

Стук тут же прекратился, и наступила звенящая тишина. Кузнец повернул ко мне красное лицо и в напряжении уставился, будто пытался вспомнить, кто я такой.

— А-а-а, сирота. С тебя пятьдесят копеек, — хрипло проговорил он и протянул большую мозолистую руку.

Я достал деньги из кармана и аккуратно положил их в центр ладони. Мельком взглянув на монеты, кузнец убрал их в карман фартука и продолжил работать молотом. Я вышел на улицу и первым делом вдохнул полной грудью. После тяжелого запаха дыма, пота и железа прохладный утренний воздух казался пьяняще сладким.

Проходя мимо дома женщины, которую укусил клещ, увидел в окне ее мужа Глеба. Тот замахал мне рукой и через секунду выскочил на улицу.

— Степка! Не уходи! — крикнул он и побежал ко мне босиком по узкому деревянному тротуару. На его лице читалась паника. — Степка, Олесе снова плохо стало. Вот только что сидела за столом, а потом упала и захрипела. Помоги! Ведь вчера ей легче стало, после того как ты это… Руку ее подержал, — он с мольбой посмотрел на меня.

— Хорошо. Я постараюсь помочь. Привяжите лошадь, — велел я, отдал ему ремень сбруи и побежал в дом.

Женщина лежала на кровати. Лицо белое, дыхание поверхностное и частое. Она не обратила на меня внимания, лишь смотрела мутным взглядом в потолок.

Я быстро подошел к ней. «Второе» зрение показало мне червя. Он снова извивался, но почти вдвое уменьшился в размерах. Хм, неужели моя руна на него так подействовала?

Тем временем Глеб вернулся в дом, опустился на край кровати и выжидательно уставился на меня. Я же провел пальцем по своей руке и понял, что все еще могу нарисовать первый символ своего имени. Ну что ж, тогда можно попробовать нарисовать руну посильнее.

Взяв руку женщины, принялся рисовать. Провел длинную линию в центре ладони, слева нарисовал зигзаг, справа добавил еще два элемента и соединил все части. Руна «Крепости» на миг вспыхнула золотистым сиянием и пропала, я же чуть не упал из-за бессилия. Вся энергия ушла на создание руны.

Олеся прямо на глазах порозовела, задышала глубоко и ровно. Она перевела взгляд на меня, затем — на мужа и еле слышно сказала:

— Не болит…

Усилием воли я «переключил» зрение и… не нашел червя. Его больше не было.

— Ты здорова. Болезнь больше не вернется, — устало выдохнул я и вдруг увидел, как от груди Олеси отделился светящийся шар и полетел на меня. Я отмахнулся от него рукой, но шар пролетел сквозь руку и растворился, прикоснувшись к моей груди.

Что это было?

— Вы это видели?! Вы видели шар? — я в панике принялся ощупывать себя.

— О чем ты? Какой шар? — спросила Олеся, поднимаясь с кровати.

— Никакого шара не было, — Глеб обнял жену и настороженно посмотрел на меня.

Та-а-ак, получается, что шар никто не видел. Я сразу же принялся рыться в памяти Степана, но ничего подобного не нашел. Супруги же принялись меня благодарить и всунули в руки несколько купюр. Я не глядя убрал деньги в карман, покивал в ответ, вышел из дома и, все еще пребывая в замешательстве, отвязал лошадь и побрел к дому.

Стоп! Я чувствовал себя хорошо, будто и не было той сильной усталости, что возникла после создания руны. Остановившись, провел пальцем по ладони. Первый символ имени ярко светился. Ярче прежнего. Не может быть. Я вывел следующий символ, и он не пропал, а остался на коже. Правда, намного тусклее первого. Получается, что я вылечил Олесю и энергия ко мне вернулась, да еще и в большем объеме, чем я ее потратил. Невероятно! Просто невероятно! Нужно удостовериться, что я не ошибся.

Я почти бегом привел лошадь домой и нарисовал руну «Крепости» на боку Пепельной. Руна пропала, как и черное пятно на копыте, а от лошади ко мне поплыл светящийся шар. Теперь я мог нарисовать и третий знак своего имени, но он был еле виден и вскоре пропал.

Получается, что энергия ко мне возвращается, когда болезнь проходит. И чем серьезнее болезнь, тем больше энергии. Мне нужно лечить, чтобы становиться сильнее. Был стражем границы, руномагом Аскольдом из рода Рунописцев, а стал лекарем-руномагом Степаном Устиновым. Ха, теперь я знаю, как мне выжить в этом мире.





Глава 4


Я вывел Пепельную на улицу и при свете дня, убедившись в том, что копыто зажило, повел в сторону кузницы.

— Эй, ты куда ее повел? — окликнул меня Ерофей, высунувшись из открытого окна.

— К кузнецу, подковать, — ответил я и погладил лошадь по морде.

— Что ж ты творишь, олух? К больному копыту кузнец не станет подкову прибивать! Верни ее назад в стойло!

— Копыто зажило.

— Ну и дурень же ты, — он обреченно покачал головой, захлопнул окно, вышел на улицу и приблизился с недовольным лицом. — Ну, показывай.

Я задрал Пепельной ногу и показал совершенно здоровое копыто. Даже дыра от гвоздя затянулась, будто ее и не было.

— Ничего не понимаю, — лекарь почесал затылок. — Как так-то? Ведь еще утром было раздуто.

— Ваш заговор помог, — скрыв самодовольную ухмылку, ответил я. Этому лекарю далеко до моих рун. Очень далеко.

— Может быть, — с сомнением в голосе произнес он. — Ну ладно, веди к кузнецу.

Мы с Пепельной двинулись дальше. По пути я тренировал свое «второе» зрение, которое научился включать по желанию. У старухи, которая, переваливаясь с ноги на ногу, шла передо мной, сидели небольшие, похожие на жаб сущности на коленях и кистях. Судя по скованным движениям, у нее проблемы со всеми суставами, но я не мог «видеть» сквозь одежду.

Среди ребятни, с криками носящейся по дороге, увидел мальчика с темными пятнами на розовых щеках. Он часто шмыгал носом и тер покрасневшие глаза.

У колодца стояли трое мужчин и неспешно о чем-то разговаривали. К ним я особенно тщательно приглядывался, но ничего необычного не заметил. Зато один из них перехватил мой изучающий взгляд и крикнул:

— Тебе чего надо, Устинов? Чего ты так пялишься?

— Ничего, — пожал я плечами.

— Вот и иди себе, пока по шее не получил, — рявкнул он. — Знаем мы твою натуру, опять будешь страху наводить, про чертей в печени говорить.

Два мужика на это весело заржали, а я понял, что Степан имел неосторожность говорить то, что видит, чем только злил местных. Кто-то из них не верил в способности парня. Кто-то просто не желал знать о своих проблемах.

Поднявшись к кузнице, я привязал Пепельную, но зайти не успел — кузнец сам вышел.

— Я лошадь привел подковать.

— Ту, что с больным копытом? — мельком взглянул на нее мужчина и шумно хлебнул из ковша, который держал в руках. — Я же сказал, что не буду прибивать подкову к больному копыту. Что непонятного?

— Все понятно. Копыто мы вылечили.

Кузнец нахмурил брови, еще раз взглянул на лошадь, допил воду и, отдав мне ковш, подошел к Пепельной.

— Хм… И вправду зажило. Так быстро, — он выглядел озадаченным.

— Дядька вылечил, — ответил я, понимая, что меня как лекаря не воспринимают. Именно поэтому нужно уехать отсюда и начать жить там, где меня никто не знает.

— Тогда сейчас все сделаю. Можешь подождать. Заодно поможешь. Я своего подмастерья домой отпустил.

Кузнец принес толстую веревку и, перекинув ее через спину, привязал лошадь к столбу. Затем бросил перед ней охапку соломы и велел мне:

— Держи копыто.

Я погладил лошадь, которая заметно занервничала, и нарисовал на ее боку руну «Гармонии». Она помогает восстанавливать душевное равновесие и убирает страхи. Пепельная успокоилась и засунула морду в ворох соломы.

В это время кузнец зашел в кузницу и вернулся с инструментами.

— Сил-то хватит держать? — с сомнением окинул он мое худощавое тело с тонкими руками-веточками.

— Хватит, — решительно кивнул я.

Кузнец наклонился над копытом и принялся очищать его от грязи и навоза ножом с изогнутым лезвием. Затем срезал лишнее, сделав поверхность копыта ровным, и вытащил из кармана несколько подков.

— Если ни одна не подойдет, придется подогнать, — предупредил он и принялся подбирать подходящую.

К сожалению, подходящей не нашлось. Одна была сильно больше и торчала из-за края копыта. Остальные две, наоборот, слишком маленькие.

— Пошли, подержишь, — махнул он мне рукой.

Вместе мы зашли в душную кузницу. Мужчина опустил подкову в горн, а я меж тем осмотрелся.

Кузница была довольно просторная, с двумя небольшими окнами. В самом центре помещения располагался горн, в котором светились красные угли, даря сильный жар. Слева от него — наковальня, а на длинном столе у стены лежали многочисленные инструменты.

— Поработай, чтоб дело пошло быстрее, — велел мне кузнец и показал на меха.

Я схватился за деревянную ручку и принялся двигать ее вверх и вниз, сжимая и разжимая кожаные меха. Мощная струя воздуха сильнее раздувала жар углей, и вскоре я весь покрылся потом, а лицо начало гореть.

— Быстрее! Каши не ел? — кузнец с недовольным видом зыркнул на меня. — Чтобы металл разогреть, жар должен быть как из преисподней. Понял? Работай, не жалей себя! Это тебе не травки для лекаря собирать. Здесь сила нужна, — он хмыкнул и, зачерпнув воду из деревянной кадушки, принялся жадно пить.

У меня тоже пересохло в горле, но я крепился и еще ускорился, хотя и так выжимал из этого слабого тела все, что мог. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Вскоре мышцы на руках забились, поэтому пришлось работать всем телом. Верхнюю рукоять я, присев, положил на плечо и поднялся, выпрямляя ноги и одновременно набирая воздух в кожаный мешок. Затем эту же рукоять схватил двумя руками и повис на ней. Из мешка с шипением вырвалась струя воздуха и раззадорила угли, заставляя их разгораться сильнее и выдавать весь накопленный жар.

— Так! Молодец! Давай еще, не сбивайся с ритма! — оживился кузнец, внимательно наблюдая за подковой.

Усталость разливалась по всему телу, но я не останавливался. От моей работы зависело то, как быстро мы сможем уехать из деревни.

Вскоре кузнец подхватил длинными щипцами подкову из углей и, положив ее на наковальню, принялся аккуратно бить молотом.

Я же не удержался и, подбежав к кадушке, зачерпнул ковшом воду и начал жадно пить, чувствуя, как по спине и вискам бегут капли пота. Прохладная вода была просто божественным напитком, который возвращал силы и дарил успокоение.

— Надо проверить, — вскоре сказал кузнец, подхватил щипцами подкову и двинулся к двери.

Я пошел за ним. Лошадь неспешно жевала солому и равнодушно поглядывала по сторонам.

— Держи ногу, надо приложить, — велел он.

Горячая подкова зашипела, едва кузнец приложил ее к копыту. Запахло жженым, и вверх поплыл легкий дымок. Я понимал, что лошадь не получит ожога и боли не почувствует, но все равно положил руку на ее бок и легонько погладил. Лошадь фыркнула и защипала подол моей рубашки.

— Подходит, — кивнул он и опустил подкову в корыто с грязной водой, стоящее у стены кузницы, чтобы остудить.

Выбрав несколько гвоздей из кармана фартука, кузнец принялся прибивать остывшую подкову к копыту. Концы гвоздей он вывел наружу через боковую часть копыта, где аккуратно загнул их, чтобы не вывалились.

— Готово, — придирчиво оглядев свою работу, кивнул он. — С тебя пятьдесят копеек.

— Я сейчас до дома сбегаю… — начал было я, но тут вспомнил, что супруги впихнули мне какие-то деньги. Порывшись в кармане, вытащил три купюры по рублю.

— Мелочи нет? — кузнец забрал одну купюру и посмотрел через нее на свет.

— Нет.

— Тогда жди, сейчас сдачу принесу.

Пока кузнец искал сдачу, я отвязал лошадь от столба и отпустил пощипать раннюю зелень.

— Вот, держи, — мужчина насыпал мне в ладонь монеты и, уже намереваясь уйти, вдруг схватился за живот и резко нагнулся.

Его лицо исказилось от боли. Глаза помутнели, уголки губ задрожали, а челюсти так сильно сжались, что на скулах проступили жилы.

— Что с вами? — забеспокоился я, видя мучение человека.

— Ничего, — простонал он и, отдышавшись, выпрямился. — Бывает. Отпустит.

— Вам помощь нужна. Может позволите мне…

— Не нужна мне помощь. И не смей никому про это говорить, — процедил он сквозь зубы. — Сам разберусь.

Он развернулся и неспеша двинулся к кузнице. Я проводил его взглядом, затем взял Пепельную за узду и отвел домой.

Пока шел, перед глазами постоянно стояло искаженное от боли лицо кузнеца. Почему он скрывает свою болезнь? Почему не хочет обратиться за помощью к лекарю?

Покопавшись в памяти Степана, я все понял. Несколько лет назад к больному племяннику кузнеца позвали Ерофея, но лекарь не смог помочь, и юноша умер на руках матери и дяди. С тех пор кузнец презирал Ерофея и считал его шарлатаном.

Добравшись до дома, завел Пепельную в стойло и зашел в дом. На моей лежанке, вытянувшись в струнку, лежал какой-то старик, а Ерофей вскрыл ему вену и пускал кровь в старый таз.

— Лошадь подковал? — не оборачиваясь спросил он.

— Да.

Лекарь кивнул, поднес ко рту старика ложку с желтой жидкостью и принялся поить, шепча заговор, я же, вспомнив про обязанности Степана, взял пустые ведра и пошел за водой.

В нашем дворе колодца не было, поэтому воду носили из общего, того, что стоял у дороги и возле которого часто собирались деревенские, чтобы почесать языками.

Степан старался ходить за водой либо рано утром, либо поздно вечером, чтобы не встречаться с местными. Парни и девушки считали его чокнутым из-за сущностей, которых он видит, поэтому не брали его в свои компании и частенько насмехались. Взрослые люди считали его обузой, нахлебником, который только объедает лекаря, а сам при этом является настолько бестолковым, что ни на что не годится. Но мне все равно на то, кто и что про меня думает, поэтому я пошел к колодцу и встал в очередь. Передо мной были две женщины с коромыслами.

— Правда, что ли, Ерофей в Иркутск хочет податься? — спросила меня пожилая женщина с унылым лицом и единственным торчащим зубом.

— Правда, — кивнул я.

— А ты что ж, здесь останешься?

— Нет, с ним поеду.

— Вот ведь как тебе по жизни повезло. Ты должен ножки целовать своему благодетелю Ерофею, — наставительно сказала она и подняла вверх крючковатый палец. — Ведь если бы не он, тебя бы тоже не было. Как же хорошо, что он кошель свой у твоих родителей забыл и за ним вернулся. Если бы не вернулся, то… — она не стала договаривать, лишь покачала головой.

— Что вы знаете о смерти моих родителей? — уточнил я, ведь Степан все знал только со слов лекаря.

— Что и все: отравились волчьей ягодой. С утра Ерофей к ним за травяными настойками ездил, а вечером, когда вернулся, понял, что кошель с деньгами забыл и поехал обратно. На следующий день тебя привез.

— А кто их похоронил?

— Ерофей и похоронил.

В это время подошла очередь старухи. Она набрала воду в ведра, подхватила их коромыслом и, взвалив на плечи, побрела к своему дому. Мне же показался странным ее рассказ. Если родители Степана занимались травяными настойками, то наверняка знали о свойствах каждого растения и просто не могли съесть ядовитые ягоды. Что-то здесь нечисто.

Я натаскал воду в баню и занес два полных ведра в дом. Старик, что лежал на моей кровати, уже стоял на ногах и отсчитывал монеты Ерофею.

— Вот, держи. Все до копейки. Спасибо тебе. Выручил, — прошамкал старик, кланяясь лекарю.

— Иди с миром, — кивнул лекарь, внимательно пересчитывая монеты.

Старик прошел мимо меня и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Ерофей же прошел в свой угол, достал с верхней полки льняной мешок и высыпал туда монеты. Судя по размеру мешка и его тяжести, денег там было много.

— Ты на что пялишься? — огрызнулся он, заметив, что я за ним наблюдаю. — Смотри у меня, если хоть одна копейка пропадет — шею сверну. Понял?

Я не стал отвечать, но кулаки сами невольно сжались. Кто бы знал, с каким трудом я преодолеваю себя каждый раз, когда лекарь так обращается ко мне. Но ничего, придет время, и он ответит за каждое слово, за каждый удар, за каждый упрек.

— Раз обе клячи подкованы, то завтра утром выедем. Сложи в повозку пару мешков овса для лошадей и проверь упряжь и сбрую, — велел он. — Затем баню растопи.

Я с сожалением посмотрел на котелок, в котором осталась утренняя каша. Хотелось есть, но в очередной раз напомнил себе, что нужно потерпеть и всеми силами изображать Степана. А тот очень часто «забывал» кормить сироту, и парень ложился спать голодным, мечтая об утренней каше.

Взвалив на себя мешок с овсом из сеней, вышел на улицу и двинулся вдоль дома. Заранее приготовленная повозка стояла под навесом. Ерофей нарочно для нее заказал у приезжих торговцев плотную непромокаемую ткань, а плотнику заплатил за то, чтобы тот сделал «скелет», который сам обтянул этой тканью. Внутри располагались две скамьи друг напротив друга, а также большой сундук для вещей и еды.

Оба мешка с овсом я засунул под скамью, где уже лежали скрученные шерстяные одеяла, инструменты для ремонта повозки, спицы для колес и прочее, что может пригодиться в поездке.

Затопив баню, я уже хотел вернуться в дом, но тут вспомнил про ту девушку, у которой сущность сидела на груди. Попробую помочь ей, заодно поднакоплю энергии.

Я дошел до ее дома и постучал в дверь.

— Кто это? — послышался встревоженный женский голос.

— Степан Устинов, — ответил я.

— Зачем пришел?

— Дочь вашу проведать. Дядька отправил, — быстро сообразил я.

Раздался скрипящий звук отодвигаемого засова, и дверь открылась. Женщина выглядела неважно: лицо осунулось, под глазами пролегли темные тени, а белки глаз покрылись красными прожилками.

— Проходи, раз пришел. Только что же на нее смотреть, если помочь не можете? Хуже ей с каждым днем. Ох, чувствую, помрет скоро, — на этих словах она судорожно вздохнула, но удержалась и не заплакала.

Девушка лежала на прежнем месте. Она трудно дышала и поглаживала кошку, мурчащую на ней. Услышав шаги, она чуть повернула голову и уставилась на меня печальным взглядом.

— Здравствуй, Степа, — чуть улыбнулась она. — Вот, помираю я.

— Не торопись. Еще не время, — мотнул я головой и велел ее матери: — Распахните немного сорочку. Хочу посмотреть на болезнь.

Та не стала возражать, а отцепила две пуговицы и раздвинула ворот белой сорочки с мелкими голубыми цветочками. Я снова увидел сущность, похожую на клубок змей. Она стала сильнее и больше, питаясь жизненной силой девушки.

Ну что ж, попробую нарисовать руну «Исцеления». Надеюсь, сил хватит.

Опустившись на краешек кровати, взял прохладную руку девушки.

— Что это ты задумал? — насторожилась мать.

— Хочу помочь, — ответил я и принялся за работу.

Сначала провел вертикальную черту, которая символизирует жизненную ось или, по-другому, стержень здоровья. Ослепительно белая черта засияла в центре ладони, но этот свет видел лишь я. Затем провел к черте две плавные линии, изгибающиеся вверх, словно ладони, обращенные к солнцу. Они обозначали заботу, восстановление и защиту. Линии остались на коже, но светились гораздо слабее.

«Фух-х-х», — я продолжительно выдохнул, чувствуя, как из меня утекают силы. Женщины же внимательно следили за моими действиями, не понимая, что происходит. Остался последний знак, который объединит все, и это — круг. Он символизирует целостность и источник жизненной силы.

Вновь потянувшись к ладони девушки, заметил, как дрожит моя рука. Я слишком быстро терял энергию, поэтому тело реагировало. Успокоившись и сосредоточившись, я приложил конец указательного пальца к самой верхушке руны, туда, где расходятся линии-ладони, и нарисовал круг, пристально наблюдая за ним.

Круг был еле-еле виден, но не пропал, а поджег всю руну, которая вспыхнула и пропала. Я не удержался и упал на одно колено, успев выставить перед собой руки.

— Степка, что с тобой? — встревоженная девушка резко села и схватила меня за плечо.

Я повернул к ней голову и, заглянув в вырез сорочки, с облегчением выдохнул: клубка змей больше нет.

— Ты здорова, — осипшим голосом проговорил я.

Девушка прижала руку к груди, прислушалась к себе и расплылась в счастливой улыбке.

— Мама, больше не болит. Не болит!

Мать перестала сдерживаться и, рыдая от радости, бросилась к дочери. Я же заметил, как от девушки отделился светящийся кружок и поплыл ко мне. Пару мгновений, и я почувствовал себя бодрым и отдохнувшим. А вот и заслуженная награда.

Женщины усадили меня за стол и досыта накормили, а потом впихнули в руки целых пять рублей и жарко поблагодарили.

Вернувшись домой, вновь выслушал длинную гневную тираду о том, какой я бездарь и как снова где-то гуляю, вместо того чтобы помогать собираться. Ерофей сложил в несколько деревянных коробок посуду и еду. Запихал в три мешка наши вещи и велел все отнести в повозку. Мне с трудом удалось распихать их под скамьи и в сундук.

В отместку за мои «гулянки» он оставил меня без ужина, но я был сыт, поэтому никак не отреагировал на это. Помывшись в бане, лег спать и на этот раз заснул почти сразу же, проспав до самого утра.

— Вставай, оболтус. Вечно будить тебя приходится, — послышался ворчливый голос, а следом, по обыкновению, удар по лежанке.

Когда растопил печь, Ерофей велел сварить два котелка каши, чтобы взять с собой в дорогу. Затем дал денег и отправил купить хлеба у соседки. Сначала он, конечно, хотел за хлебом отправить к Нюре, но я соврал, будто она сказала, что без денег больше не даст, а у соседки был самый дешевый хлеб.

После завтрака лекарь пошел запрягать лошадей, а мне велел забить досками двери и окна. Когда заколачивал дверь, мне вдруг стало тоскливо. Я будто стал Степаном, который прощался с домом, в котором прожил много лет и который стал для него родным.

— Долго возишься, — сзади появился Ерофей. — Молоток не забудь. С собой возьмем. В дороге может пригодиться.

Когда все приготовления были сделаны, мы расселись на сиденье в передней части повозки и выехали со двора. Нас никто не провожал, хотя вся деревня знала, что уезжаем. Похоже, к лекарю не так уж хорошо относятся. Что не удивительно, судя по тому, как он себя ведет и сколько денег просит за свои услуги.

— А это еще что такое? — лекарь указал плеткой на кузницу, возле которой толпились местные.

— Не знаю, — пожал я плечами.

— Ну так сбегай и спроси. Может, что-то по дешевке раздает, — с раздражением проговорил он и бросил на меня недовольный взгляд.

Я спрыгнул с сиденья, быстро поднялся на возвышенность и подошел к толпе.

— Что случилось? — спросил я у той самой старухи, с которой разговаривал у колодца.

— Кузнец-то помер, — прошамкала она беззубым ртом и развела руками. — Ночью преставился.

Я сразу вспомнил сущность, что видел в прорези рубахи, и искаженное от боли лицо кузнеца.

— Как он умер?

— Кто ж знает? — старуха поправила выбившуюся из-под платка прядь. — Нашли его по утру на полу возле горна. Говорят, живот раздут, словно пузырь. Отравился, что ли?

— Нет. Он был болен, — с тяжелым вздохом ответил я и, развернувшись, двинулся к повозке.

Мне стало жаль кузнеца. Крепкий мужчина и хороший мастер умер от неизвестной мне болезни. Интересно, я смог бы его спасти? Думаю, смог бы, если бы он позволил. По крайней мере, уменьшил бы боли.

— Ну чего там? Распродает что-то? — спросил Ерофей.

— Нет, кузнец помер, — ответил я и взобрался на сиденье.

— Помер? — брови лекаря поползли вверх. — Перепил, что ли?

— Болел, — выдохнул я.

— Туда ему и дорога, — Ерофей с довольным видом ударил лошадей по крупу плеткой, и те покатили повозку дальше по дороге. — Этот самодовольный болван никогда мне не нравился.

Мы выехали из деревни и неспешно поехали по проселочной дороге с глубокими колеями от телег и повозок. С одной стороны простирались поля и пашни, а с другой — рощи и перелески.

Ехали молча. Ерофей насвистывал под нос какую-то мелодию, а я, погрузившись в свои мысли, «просматривал» жизнь Степана. Мне многое не нравилось из того, что видел, но я понимал, что парень просто пытался выжить. Бывало так, что он делал гадости деревенским по указке Ерофея: бросал дохлых мышей в дворовый колодец, поливал какой-то дрянью огороды, травил собак и тому подобное. Парню это не нравилось, он сильно мучился угрызениями совести, но пойти против единственного кормильца не мог.

После полудня мы проехали по ветхому мосту через ручей и остановились на обед. Костер разжигать не стали, доели утреннюю кашу, запили чистой водой из фляжки и продолжили путь.

— Эх, не успеем добраться до Ольховки, — взглянув на солнце, клонившееся к закату, сказал лекарь. — Придется в лесу заночевать.

К этому времени мы уже достаточно отдалились от деревни, поэтому по обе стороны от дороги возвышался густой темный лес.

— Сколько еще ехать? — спросил я.

— Откуда мне знать? — огрызнулся Ерофей. — Это на больших дорогах всякие столбы стоят с указателями, а мы только по своим вехам ездим. Вон, видишь то дерево, — он указал на сухостой, возвышающийся вдали. — От того дерева еще полдня пути.

Степан почти никогда не выезжал из деревни, поэтому его память мне в дороге не помогала.

Когда солнце совсем скрылось за деревьями, стало нестерпимо холодно. Я застегнул тонкую куртку на все пуговицы, накинул на плечи старую фуфайку, прихваченную из стойла, но все равно зуб на зуб не попадал.

— Дядька, давай костер разожжем? — попросил я.

— Рано еще. Остановимся, когда совсем стемнеет, а пока дорогу видно, будем ехать, — ответил он и поплотнее закутался в свой полушубок.

Я бы мог воспользоваться одной согревающей руной, но не хотел тратить энергию, ведь неизвестно, когда вновь удастся пополнить запас.

Проехав еще около часа, мы наконец остановились. В повозке лежали дрова, взятые из дома, поэтому не нужно было искать хворост. Быстро сложив костер, поджег его и опустился рядом на корточки, наблюдая за тем, как огонь разгорается.

— Неси котелок, чаю горячего попьем, — велел Ерофей.

Я вернулся к повозке и увидел, что лошади нервно дергают головами и переминаются с ноги на ногу. Их явно что-то беспокоило.

— Все хорошо. Сейчас вам воды налью и овса насыплю, — я погладил Пепельную по морде, но лошадь не успокаивалась. Она вдруг заржала и поднялась на дыбы.

— Ты чего? — отпрянул я от нее и вдруг понял, что происходит.

Во тьме лесной светились глаза. Десятки пар глаз. Волки…





Глава 5


Лошади, привязанные к дереву, ржали и рвались с упряжи, пытаясь освободиться и поскорее умчаться прочь от жуткого страха, окутывающего их. Светящиеся во тьме глаза. Много глаз. Стая большая, не меньше тридцати особей.

— Дядька, — шепнул я, судорожно соображая, что делать.

— Ну чего там? Дай им плетью, если не успокаиваются, — пробурчал он, ковыряясь палкой в костре.

— Здесь волки, — шепнул я и попятился к повозке, в которой лежали топор и вилы.

— Волки, — лекарь насторожился и, медленно поднявшись на ноги, двинулся ко мне, держа палку перед собой на манер шпаги.

В это время из лесной тьмы раздался глухой протяжный вой, от которого кровь стыла в жилах. Я почувствовал, как сердце забилось в ушах, а ноги похолодели. Волки — опасные хищники, без оружия от них не отбиться. Я знаю бесчисленное множество различных боевых рун, но у меня совсем мало энергии. Ее точно не хватит на то, чтобы справиться со всей стаей, и тогда придется отбиваться вручную.

Лошади еще сильнее забились, дергая головами и лягая копытами. Их животное чутье приказывало убегать и спасаться, иначе они обречены на верную смерть.

— Вилы доставай, — велел Ерофей, стараясь не делать резких движений.

Однако в это время из лесной чащи, словно тени, один за другим выскочили волки и окружили нас вместе с повозкой. Сверкая глазами, они разинули пасти и угрожающе зарычали. Я видел, что Ерофея парализовало от страха. Он застыл, как изваяние, и даже перестал дышать. Лошади же начали рваться в разные стороны, отчего повозка опасно закачалась.

Руночерть побери этих тварей! Какие же они умные — караулили добычу у дороги и напали во тьме. Та-а-ак, теперь вся надежда на меня. Иначе от нас всех останутся лишь кости.

В два шага я очутился у повозки и выхватил вилы. В это же время вожак — самый крупный из волков с иссиня-черной шерстью и с белоснежными клыками, — бросился на Пепельную, стараясь вцепиться в горло. Остальные же начали сужать круг, приближаясь к нам.

— А-а-а-а! — в панике заорал лекарь, рванул к повозке и забрался внутрь, закрыв за собой полог.

Это его не спасет от волков, но в то же время развязывает мне руки, ведь я бы не хотел, чтобы он знал о моих способностях. По крайней мере, сейчас.

Вскинув руку, я опытным движением начал чертить руну под названием «Лесегон». Она довольно сильная, поэтому есть вероятность, что понапрасну потрачу силы и активировать ее не смогу, но я не подобрал более подходящей руны. Все дело в том, что сила, исходящая от данной руны, накрывала невидимой волной страха и отвращения, которую чувствуют лишь хищные звери, особенно волки и гиены. Звери начинают ощущать жжение в лапах и пасти, тревожатся и не смеют приблизиться к месту активации руны.

Первую вертикальную черту, символизирующую защиту и границу, которую невозможно пересечь, я нарисовал уверенно, и видимый лишь мне знак повис в воздухе, светясь изумрудным огнем. Когда начал пририсовывать к ней острые изгибающиеся линии, напоминающие языки пламени, почувствовал, как силы покидают меня.

— Только не это. Потерпи еще немного, — еле слышно сказал я самому себе, краем глаза заметив, как волк впился зубами в мягкое место между шеей и плечом лошади и трясет головой, раздирая плоть. Пепельная хрипло ржала, срываясь на крик, и рвалась из привязи. Остальные же волки приготовились к атаке и ждали только сигнала предводителя.

Круг, который призван объединить все знаки, получался очень слабым. Настолько слабым, что я сам его едва видел. Я почти соединил линию, когда вожак издал странный рык, отцепившись от лошади, и волки бросились в атаку.

Двое вскочили на край повозки и принялись искать способ забраться внутрь, царапая плотную ткань и вгрызаясь в нее зубами. Несколько волков пошли на меня, щеря острые клыки и не отводя острого безжалостного взгляда. Остальные же решили первым делом заняться лошадьми, которые оказались в ловушке, ведь я крепко привязал их к толстому стволу березы.

Выставив перед собой вилы, я трясущейся непослушной рукой старался соединить два конца круга, чтобы энергия закружилась по непрерывному знаку, активируя всю руну. Указательный палец сводило судорогой, поэтому линия никак не получалась.

В это время по вилам ударили. Отважился напасть матерый волк с поседевшей некогда черной шкурой. От удара мощной лапой я чуть не выронил инструмент, ведь меня уже пошатывало от усталости. Если я не закончу руну, она не сработает, а сам я не смогу отбиться, ведь еле стою на ногах.

От осознания страшной смерти в пасти хищных тварей внутри застыл страх, и одновременно с ним образовалась пустота. Неужели я снова умру? В прошлой жизни я прожил всего тридцать пять лет, которые посвятил изучению рун, и не успел пожить, радуясь обычным человеческим вещам. Неужели в этом теле мне суждено прожить всего несколько дней? Тогда зачем я здесь? Для чего попал в этот мир?

— Еще чуть-чуть… Осталось совсем немного, — прошептал я и, сжав зубы, усилием воли заставил руку провести последний штрих, на который потратил остатки сил.

В это самое время один из волков резко ринулся в сторону, и я отвлекся на него. Воспользовавшись этим, матерый волк в очередной раз ударил мощной лапой по рукояти и выбил вилы из моих ослабших рук. Вилы отлетели в сторону. Я встретился со светящимися глазами, которые медленно приближались ко мне. Похоже, я обречен…

Вдруг руна, которая почти пропала, вспыхнула ослепительным зеленым светом и пропала, а следом послышался тревожный, отчаянный вой, и волки отпрянули. Хищники, находясь под влиянием «Лесегона», пятились обратно в лес и выли, выли, выли. От этого душераздирающего воя заболели уши и сжалось сердце.

Вожак продержался дольше всех, прижимаясь к земле и не желая отступать, но тут Пепельная поднявшись на дыбы, ударила хищника по голове. Тот, скуля от боли, рванул прочь и скрылся в лесу, как и вся его стая.

Обессиленный, я прислонился к повозке, сполз на землю и улыбнулся: защита сработала, пусть и ценой последних сил. Веки сами собой закрылись, и я провалился в небытие.



***

Я находился в кромешной тьме, но откуда-то издали слышались звуки. Попытался сосредоточиться, но даже на это не было сил.

— Эй, ты чего? Помер, что ли? — раздалось над самым ухом, и я все вспомнил.

Лес, волки, руна…

С трудом открыл глаза и сквозь мутное марево, плавающее перед глазами, уставился на того, кто был передо мной — Ерофей.

— А-а, очнулся, — с облегчением выдохнул он. — Гляжу, ран нет, а лежишь. Вставай! Клячу сильно покусали, надо обработать и зашить, пока кровью не истекла. Поможешь.

Он двинулся к лошади, сжимая в руках один из своих бутыльков. Я подогнул под себя ноги и, ухватившись за «скелет» повозки, поднялся на ноги. Во всем теле была такая слабость, что хотелось одного — лечь и не шевелиться.

— Как же ты волков распугал? — Ерофей мельком взглянул на меня и принялся поливать раны на шее Пепельной.

— Я не пугал, — слабым голосом ответил я и пожал плечами. — Сами убежали.

— Как это — сами убежали? — он повернулся ко мне и с подозрением прищурился. — Когда это они сами убегали?

Я вновь пожал плечами. У меня не было заготовленного ответа на его вопрос, а сейчас совсем не думалось.

В это время лошадь зафыркала и принялась мотать головой, видимо, лекарство Ерофея щипало оставленные вожаком раны.

Я подошел к ней, приложил руку к ее боку и принялся гладить. Это был единственный способ хоть как-то успокоить Пепельную, ведь даже на самую слабую руну у меня нет сил. Лошадь будто поняла, чего я добиваюсь, и замерла, позволив лекарю закончить начатое.

Ерофей зашил несколько ран, обмазал их желтым раствором и прошептал заговор. Вторая лошадь тоже была ранена, но пострадала лишь задняя нога, за которую ухватился зубами волк, прежде чем рвануть обратно в лес, подгоняемый моей руной.

— Все равно не понимаю, почему они от нас отстали? — почесал затылок Ерофей и снова бросил на меня подозрительный взгляд. — Говори, оболтус, что ты сделал?

— Вилами грозил, — равнодушно ответил я и кивнул на хозяйственный инструмент, покрытый ржавыми пятнами и до сих пор валяющийся на земле.

— Вил, что ли, испугались? — Ерофей поджал губы и нахмурил брови, пытаясь разобраться в случившемся. — А ведь ко мне в повозку уже почти забрались. Глянь, какую дыру прогрызли.

Он указал на клок ткани, отодранный от деревянной перекладины. Был гораздо более легкий способ забраться в повозку — отодвинуть спущенный полог, но волки не успели додуматься, ведь все произошло очень быстро.

— Ты ж еле на ногах стоишь, — Ерофей заметил, как я покачнулся, и ухватился за Пепельную, чтобы не упасть. — Хорошо хоть не помер от страху. Кто бы тогда мне помогал?

Я пожал плечами. Мне было все равно на этого крикливого злобного мужика. Я спасал себя и лошадей.

— Ладно. Иди, поспи немного. До рассвета пара часов — сам покараулю, а то толку от тебя завтра не будет, — он подтолкнул меня к повозке.

С трудом взобравшись внутрь, растянулся на скамейке и, накрывшись шерстяным одеялом, сразу же заснул.

Мне показалось, что прошло не больше минуты, как почувствовал толчок в бок и ворчливый голос Ерофея:

— Рассвело. Вставай. Надо ехать. В Ольховке отдохнем.

Я нехотя вылез из-под одеяла и поежился. Теплого весеннего солнца еще не было, поэтому до костей пробирал мороз. Даже земля подмерзла, и морды лошадей покрывал иней.

Сначала хотел разжечь потухший костер и согреть воду, но Ерофей запретил, поэтому пришлось пить студеную воду из фляги.

— В Ольховке поедим и попьем горячего. Там постоялый двор имеется. Отрежь нам по краюшке хлеба, и хватит.

Хлеб тоже был холодный, но выбирать не приходилось, тем более в животе урчало и сосало под ложечкой.

Как только мы пустились в дальнейший путь, я прочертил первый знак своего имени и разочарованно выдохнул: черточка еле-еле видна. Энергии снова почти нет. В такие моменты я чувствую себя беспомощным. Мне во что бы то ни стало нужно наладить постоянный поток энергии. На данный момент единственная возможность восполнить потерю — это вылечить кого-нибудь.

Я взглянул на Пепельную, которая, понурив голову, тащила с Гнедой нашу повозку. Вожак стаи успел покусать ее и расцарапать когтями. И хотя лекарь остановил кровь с помощью заговора, раны наверняка причиняли боль.

Ерофей прикорнул, привалившись спиной к доскам, поэтому я наклонился вперед и прочертил на крупе лошади руну «Чистоты» — только на нее хватило энергии. Руна вспыхнула и пропала, но светящийся шар, которому я дал название люминар, не появился. Хм, значит, раны еще не зажили.

Дорога бежала вперед, петляя между холмами и оврагами. Иногда спускалась к реке и вела вдоль русла. Когда впереди показались поля, я понял, что Ольховка уже близко.

— Вот здесь нужно быть осторожными, — предупредил Ерофей, когда проснулся, подпрыгнув на очередном ухабе.

Впереди через небольшую речушку был перекинут покосившийся мост, кое-как сколоченный из бревен.

— Каждую весну этот мост уплывает. И каждый раз его притаскивают обратно, — пояснил лекарь, озабоченно вглядываясь вдаль.

Когда мы приблизились, я понял причину беспокойства. Мост был узкий и выглядел ненадежно: между потемневшими от времени бревнами зияли темные щели, края моста кое-как небрежно подпирали камни и сучья. Внизу, в двух метрах под мостом, бежала бурливая весенняя речушка.

Я остановил лошадей, слез со скамьи и приблизился к мосту. М-да, в щели может провалиться колесо повозки, и тогда мы здесь застрянем. Нужно что-то придумать.

— Веди лошадей. Пройдем, надеюсь, — с сомнением в голосе произнес Ерофей.

— Нет. Это опасно. Можем застрять, — мотнул я головой.

— Много ты понимаешь, — огрызнулся лекарь. — Веди, кому говорю! Не поворачивать же взад.

Проигнорировав его, я прошел в повозку, вытащил из-под скамьи топор и двинулся к ближайшему леску.

— Ты что делать собираешься?

— Подлатаю.

— Нет у нас на это времени! Делай, как велю, а то по горбу плетью получишь! — пригрозил он мне вслед, но я лишь отмахнулся.

Подобрав подходящую березку, срубил ее и, отмерив нужную длину, разделал на куски. Этого хватит, чтобы забить щели и проехать по мосту.

Когда вернулся, увидел, что повозка стоит на месте, а Ерофей сидит на облучке, подставив лицо солнцу.

— Долго же тебя носило, бездарь, — буркнул он. — Зря только время тратишь. Проехали бы и уже до Ольховки добрались.

— А если бы колесо застряло? Мы бы его не смогли достать, — попытался объяснить я, но Ерофей лишь сильнее распалился.

— Совсем ополоумел — отвечать мне вздумал? Как огрею по горбу, будешь знать! — он спрыгнул с повозки и замахнулся, чтобы ударить меня плетью, но я вместо того, чтобы съежиться и закрыть голову руками, как делал Степан, перехватил плеть и вырвал ее из рук лекаря. Ерофей отпрянул, ошарашенно глядя на меня. Взмахнув плетью, я звонко ударил по земле и двинулся на настороженного лекаря. Он явно не ожидал такого поворота.

— Слушай сюда, — грозно сказал я и смело посмотрел ему в глаза. — Если ты еще хоть раз ударишь меня или назовешь дурным словом, то сильно пожалеешь об этом. Понял?

— Ах ты, гад! Угрожать мне вздумал…

Лекарь поднял руку, намереваясь ударить меня по щеке, но я увернулся, схватил его за горло и с силой сжал.

Лицо Ерофея стало пунцовым, а глаза налились кровью. Он бы с легкостью освободился из моего захвата, ведь я был намного слабее его, но все произошло так неожиданно, что он просто удивленно смотрел на меня и ничего не предпринимал.

— Ты понял меня?

Я был выше лекаря, поэтому нависал над ним, буравя взглядом. Со стороны, возможно, это выглядело комично: взрослый крепкий мужчина и тонкий, как трость, юноша, который вцепился в него мертвой хваткой и пытается доказать, что сильнее.

Однако это подействовало.

— Понял, — хрипло ответил он, грубо оттолкнул меня и отошел в сторону, тяжело дыша и бормоча что-то под нос.

Не знаю, что будет дальше, но я был доволен собой. Наконец-то смог, хоть и не в полной мере, осуществить то, о чем мечтал с тех пор, как попал в это тело.

Я подошел к мосту и начал подбирать куски березы к каждой дыре. Некоторые пришлось подогнать топором, но в целом я был доволен тем, что получилось. Для проверки, насколько устойчив мост, даже попрыгал на нем. Однако мост, хоть и выглядел ненадежным, все же оказался довольно прочным.

— Чего ты там возишься, оболт… — начал было Ерофей, но прервал себя и закашлялся.

Я замечал, с какой ненавистью и отвращением лекарь смотрит на меня, поэтому ожидал любой подлянки. Но он бы не взял меня с собой, если бы не нуждался в помощи, поэтому пока можно было не беспокоиться, что Ерофей попытается задушить меня ночью или подложит отраву в еду. Но все же надо быть начеку.

Взяв лошадей под уздцы, повел их к мосту. Ерофей же остался стоять в стороне и наблюдать за тем, что будет дальше. Лошади настороженно зафыркали, когда приблизились к бревенчатому мосту.

— Смелее, — подал я голос и сильнее потянул на себя.

Пепельная первая ступила на мост. За ней неуверенно двинулась Гнедая. В это время бревна под копытами опасно заскрипели. У меня сердце замерло в груди, но я продолжал тянуть их на себя, медленно продвигаясь спиной вперед.

Когда на мосту оказалась повозка и колеса с глухим звуком начали катиться по бревнам, я еще сильнее напрягся. Если прямо сейчас бревна не выдержат и рассыпятся, то мы все вместе рухнем вниз, и тогда… Даже думать об этом не хотелось, но совершенно очевидно, что уехать мы не сможем и придется вернуться в деревню, а мне этого не надо.

Мост скрипел и хрустел, отдаваясь вибрацией по всей конструкции. Внизу медленно текла темная весенняя река. От нее веяло таким холодом, что я невольно поежился, представив, что могу оказаться в ней.

Преодолев половину пути, я более свободно вздохнул, хотя радоваться еще рано. В любой момент что-то может пойти не так, и тогда мы здесь застрянем.

— Чего так долго? Шевелись! — прикрикнул с берега лекарь. — Этак мы до вечера будем до Ольховки тащиться.

Лошади подергали ушами, зафыркали и последние метры буквально пробежали, таща за собой тяжелую повозку. Когда колеса с грохотом скатились на берег, я с облегчением выдохнул. Еще одно препятствие пройдено, а ведь мы даже не доехали до ближайшей деревни. Что же дальше нас ждет?

Ерофей быстро перебежал через мост и, взобравшись на скамью, хлестнул лошадей плетью.

— Столько времени потратили, — пробурчал он и, размахнувшись, снова хлестнул лошадей, которые неспешно потянули повозку. — Но-о! Пошел! Давай!

Лошади ускорились, и повозка запрыгала на ухабах.

К обеду мы наконец добрались до Ольховки. Эта деревня была больше нашей и, судя по домам, гораздо богаче: резные наличники, беленые печные трубы, большие ворота с коваными фигурными петлями.

Ерофей повел лошадей к большому деревянному двухэтажному дому с просторным двором, внутри которого располагались конюшни и амбары. К нам навстречу тут же побежал парнишка примерно моего возраста, но ниже на две головы и довольно крепкого телосложения.

— С приездом! Милости просим в наш постоялый двор «Три березы»! — радостно воскликнул он. — Меня зовут Захар. Я сын хозяина. Можете обращаться ко мне с любой просьбой. Чем смогу — помогу.

— Распряги и накорми, — велел Ерофей, кивнув на лошадей. — А если из повозки хоть гвоздь пропадет — с тебя спрошу. Уяснил?

Лекарь пробуравил парня взглядом, но тот лишь улыбнулся и повел лошадей вглубь двора.

Мы двинулись по утрамбованной и подметенной земляной дороге к дому. Вокруг сновали работники с метлами и ведрами, приводя в порядок большой двор.

Зашли в дом и очутились в небольшой забегаловке с тремя столами справа у окна и коридором слева, откуда расходились двери в комнаты. В конце коридора виднелась лестница на второй этаж. К нам навстречу вышла миловидная женщина в чепце и переднике. От нее аппетитно пахло сладкой выпечкой.

— Добро пожаловать, — улыбнулась она, вытирая руки о передник. — Хотите комнату снять?

Ерофею она явно понравилась: тут же выпрямился, пригладил волосы и растянул губы в неестественной улыбке. Я еле сдержался, чтобы не усмехнуться, так комично он выглядел.

— Здравствуй, красавица. Нет, комната нам не нужна. Мы лишь отдохнем и поедим чего-нибудь горячего.

— Вы пришли как раз вовремя, — кивнула она и указала на столы. — Присаживайтесь. Я сейчас принесу гороховый суп со свининой. Еще есть отбивное мясо, тушеные свиные почки, запеченная рыба и…

— Супа хватит, — быстро ответил лекарь, явно не желая тратить много денег на еду.

Женщина кивнула и исчезла за дверью. Мы же расположились за столом. После той ситуации у моста Ерофей старался даже не смотреть на меня. Наверняка затаил злобу. Но ничего, пусть привыкает. Я больше не намерен притворяться затюканной бесправной сиротой.

Вскоре женщина явилась с подносом, на котором стояли две глубокие тарелки с густым наваристым супом, плошка с солеными огурцами, блюдце с тонко нарезанными кусочками сала и несколько кусков серого хлеба.

Я первым принялся за еду, за что снова словил недовольный взгляд Ерофея. Суп был горячий, жирный и перченый. Сало мягкое, буквально таяло во рту, а соленые огурцы аппетитно хрустели на зубах. Все было таким вкусным, что я перестал обращать внимания на то, что происходит вокруг, и сосредоточился только на трапезе.

— Шевелись! — прикрикнул на меня Ерофей, когда я куском хлеба собирал остатки супа. — Дальше поедем. Может, до ночи успеем добраться до Красногорья.

Я кивнул и, допив рассол от огурцов, встал из-за стола. Ерофей первым вышел на улицу. Мне же захотелось поблагодарить хозяйку за вкусный обед, поэтому двинулся к двери на кухню, но тут со стороны коридора послышались быстрые шаги, и навстречу выбежала девочка лет пяти. Я улыбнулся ей и хотел пройти мимо, но тут «второе» зрение показало то, отчего мне стало не по себе.

— Доченька, не приставай к гостям, — женщина вышла из кухни, подошла к нам и обратилась ко мне. — Вы уже уезжаете?

— Да, но… Мне нужно поговорить с вами. Только не пугайтесь.





Глава 6


Женщина настороженно посмотрела на меня, ожидая продолжения. Я же присел напротив девочки и, улыбнувшись, спросил:

— Как тебя зовут?

— Мафа, — ответила она по-детски.

— Машенька, скажи, а вот этим глазиком ты видишь? — я указал на ее правый глаз.

— Не знаю, — пожала она плечами.

— Давай проверим. Закрой левый глаз и скажи, видишь меня или нет.

Девочка послушно закрыла пухлой ручкой левый глаз.

— Что вы делаете? Зачем это? — вмешалась женщина.

— Подождите, — строго сказал ей и обратился к дочери. — Ну что, Машенька, видишь меня?

Девочка отрицательно мотнула головой.

— Плохо.

— Так и я думал.

Я погладил девочку по голове, поднялся и пояснил женщине:

— Я из рода духоглядов и вижу болезни. В правом глазу вашей дочери есть болезнь. Нужно вылечить, пока она не набрала силу.

По мере того, как я говорил, тревога в глазах женщины лишь усиливалась. Она перевела взгляд на дочь, которая принялась напевать какую-то песенку, теребя конец косички.

Продолжительно выдохнув, она провела рукой по лицу и, немного успокоившись, проговорила:

— Подождите здесь. Я сейчас схожу за мужем.

Женщина взяла дочь за руку и потянула по коридору к лестнице, я же подошел к окну и увидел Ерофея, который стоял у ворот и пристально наблюдал за юношей, запрягающим наших лошадей.

— Где этот самозванец?! — издали прогремел грозный голос, а следом послышались тяжелые шаги по лестнице.

Я развернулся и увидел крупного мужчину, который размашистым шагом двигался по коридору. Сзади торопливо бежала хозяйка, по-прежнему держа дочь за руку.

— Успокойся. Я тебя прошу, — слезливо просила она.

Тут мужчина остановил грозный взгляд на мне.

— Ты, что ли, жену мою запугиваешь? — он сурово сдвинул брови и остановился напротив меня, уперев руки в бока.

— Я не запугиваю, а предупреждаю о болезни, — спокойно ответил я, выдержав его тяжелый взгляд.

— О какой такой болезни? У меня здоровые дети, и никто не смеет говорить моей жене…

— У вашей дочери больной глаз. Она сама призналась, что плохо видит. Если не вылечить, станет только хуже.

— Откуда тебе знать? Ты кто таков? — мужчина сделал шаг навстречу и поджал губы, рассматривая меня.

— Меня зовут Степан Устинов. Я духогляд…

— Духогляд? Кого обмануть хочешь?! — взорвался он. — Говорят, духогляды все вымерли! Нет их больше.

Хм, а об этом я не знал. Вот почему в деревне все так настороженно относились к тому, что видел Степан, и многие не верили ему.

— Я же здесь. Значит, не все вымерли, — спокойным голосом ответил я.

— Да? А ты докажи. Скажи, что у меня болит, — с вызовом произнес мужчина и пристально уставился на меня.

Я окинул его взглядом, но в открытых частях тела никакой болезни не увидел.

— Поднимите рубашку, — велел я.

— Еще чего! Не хватало перед проходимцами раздеваться!

Но тут вмешалась его жена.

— Сеня, подними рубашку. Прошу, — еле слышно сказал она и положила руку ему на плечо.

Мужчина шумно выдохнул, смерил меня недобрым взглядом и, вытащив рубашку из штанов, задрал до подбородка.

— На, смотри. Но если соврешь или что-то придумаешь — по шее получишь, так и знай, — пригрозил он.

Я взглянул на тучного хозяина «вторым» зрением и понял, почему мужчины у колодца говорили про чертей на печени. Сущность, что обитала на правом боку под ребрами, имела острые конечности, которыми быстро перебирала, будто пыталась вырваться и убежать.

— У вас больная печень. Надо расторопшу пить. И шиповник с мятой. А еще хорошо бы жирное не есть.

— Чего?

— Печень, говорю, у вас больная, — повторил я, думая, что он не расслышал. — И болезнь давняя. Уж больно сильно разошлась. Если не лечить — долго не проживете.

Не говоря ни слова, мужчина опустил рубашку и посмотрел на жену. Та быстро что-то шепнула ему.

— Да, говорили мне лекари, что с печенью беда, — выдохнул он. — Уже лет пять как болит. Бывает горечь во рту, устаю быстро… Откуда ж ты узнал? Ведь я не говорил никому.

— Я увидел вашу болезнь. Так же, как и болезнь глаза вашей дочери, — я подмигнул малышке, которая с интересом наблюдала за происходящим.

Мужчина тоже перевел взгляд на дочь, затем на жену, а потом снова повернулся ко мне:

— Машеньку вылечить сможешь?

— Не знаю. Могу попробовать, но ничего не обещаю. Слабоват еще.

Я провел пальцем по ладони. Первый знак имени еле виднелся, совсем мало энергии. На Ерофея надежды тоже нет. Он с такой болезнью не справится, только пыль пустит людям в глаза и цену заоблачную заломит.

Ладно, сделаю все, что в моих силах. По крайней мере, хотя бы немного остановлю развитие болезни.

Опустившись на одно колено перед девочкой, я протянул ей руку:

— Машенька, дай ручку. Я тебе кое-что нарисую.

Девочка смело протянула ладошку, на которой я начал медленно вырисовывать руну.

— Что ты делаешь? — вмешалась женщина.

— Хочу помочь, — выдохнул я, чувствуя, как энергия утекает из меня.

Вскоре я почувствовал, как онемели пальцы, и каждое движение давалось с трудом. В груди, в области солнечного сплетения, возникло глухое, тянущее чувство пустоты. Мне становилось все хуже, и не было уверенности, что смогу восполнить запас энергии, но я продолжал.

Родители девочки что-то говорили, но я не обращал на них никакого внимания. Ледяной ком внутри нарастал, в то время как руна еле-еле виднелась на детской ладошке. Руночерть забери! Как же я слаб!

На меня нахлынула волна отчаяния и тревоги. Мне захотелось отказаться от этой затеи, но я понимал, что это нужно не только ребенку, но и мне.

В конце концов я провел последнюю линию, соединяющую все части руны, и та вспыхнула. Фух-х-х, получилось.

Я отпустил руку девочки и лег на пол, ведь в теле появилась такая слабость, что единственным желанием было лежать и ни о чем не думать.

— Что с тобой? — встревожилась женщина и наклонилась надо мной, всматриваясь в лицо.

Я ответить не успел. Из груди девочки появился солнечный шар и полетел ко мне. Едва шар исчез в моем теле, как я почувствовал себя лучше.

— Все хорошо, просто устал, — ответил я и поднялся на ноги.

— Мамочка, как все ялко! И все-все видно! — воскликнула Маша и захлопала в ладоши.

«Второе» зрение подтвердило, что болезни больше нет.

— Теперь смогу и вам помочь, — сказал я хозяину постоялого двора. — Дайте сюда руку.

Тот, немного поколебавшись, протянул руку и, недоверчиво нахмурив брови, наблюдал за тем, как рисую руну «Исцеления». На этот раз мне хватило энергии, чтобы завершить ее без ущерба для себя, и в тот же миг получил вознаграждение в виде возврата энергии. Не знаю, почему в этом мире все так устроено, но мне это нравится, такой взаимообмен. Было бы гораздо лучше накапливать энергию, исходящую из земли, и ничего для этого не делать, но я был рад, что нашел способ восполнять ее хотя бы таким способом.

— Все. Теперь ваша печень здорова, — ответил я, вновь взглянув на мужчину с помощью своей способности духогляда.

— Что ты сделал-то? — мужчина пощупал бок. — Ведь и вправду больше не ноет.

— Вылечил вас, — я пожал плечами и двинулся к выходу.

— Погоди, а как ты это сделал? — он пошел за мной следом. — Что ты чертил на руке?

— Не могу вам этого сказать. Прощайте, — вышел на улицу, но хозяин увязался за мной.

— Слушай, парень, а ведь духогляды только травами лечат. Ты-то что делал?

— Я не совсем обычный духогляд, — усмехнулся и, скатившись с крыльца, двинулся к повозке с лошадьми, которая стояла у распахнутых ворот, а недовольный Ерофей прохаживался рядом.

— Парень, денег-то возьми. Я сейчас сбегаю. Сколько попросишь? — не отставал хозяин.

— Ничего не надо. Вы и так мне помогли, — ответил я.

Я понимал, что нельзя раскрывать свои способности перед лекарем. Это не тот человек, с которым можно быть откровенным. Он злой и мстительный, поэтому может все обернуть против меня.

— Ну наконец! — всплеснул руками недовольный Ерофей, когда я приблизился к повозке. — Сколько ждать-то тебя можно? Совсем ополоумел? Что ты там делал?

— Просто поговорили, — ответил я и махнул рукой хозяину двора. Тот помахал в ответ, продолжая ощупывать бок.

Я вывел лошадей со двора и взобрался на скамейку. Ерофей сел рядом и, стегнув лошадей плетью, выкрикнул:

— Но! Давай! Но!

Лошади довольно резво повезли повозку.

— О чем это ты с ними разговаривал? — с недовольным видом спросил лекарь, когда мы выехали из Ольховки и покатили дальше по проселочной дороге.

— О том о сем, — пожал я плечами.

— Ты давай не юли! — прикрикнул он. — Снова на меня жаловался? Так я ведь тебя не держу. Слезай и вали отсюда! Только сначала все деньги верни, что я потратил на тебя. Столько лет кормил, поил, одевал — никакой благодарности.

Ерофей снова напоминал сироте, то есть мне, что я ему всем обязан. На этом он и держал бедного Степана, который одновременно ненавидел и был благодарен этому неприятному человеку, ведь ему с самого детства внушали, что он бы помер, если бы не лекарь. Однако мне показался странным рассказ старухи о том, как Степан попал к Ерофею. Мне захотелось разобраться в этом, но чуть позже, когда буду достаточно силен, чтобы заставить его говорить правду с помощью одной сильной руны.

Не добившись от меня внятного ответа, Ерофей отстал, но вымещал свое недовольство на лошадях, которых стегал с остервенением, когда те сбавляли шаг.

Дорога до Ольховки была более оживленная, поэтому мы встретили две телеги, едущие нам навстречу, а также нас обошли пять всадников, с гуканьем пронесшихся мимо. Такое оживление радовало и давало надежду, что волки к нам не сунутся.

Под вечер начал моросить мелкий холодный дождь, от которого глинистая дорога быстро размякла, и копыта лошадей начали вязнуть в грязи.

Вскоре дождь усилился, крупными каплями барабаня по плотной ткани повозки.

— Черт бы побрал эту погоду, — недовольно пробурчал Ерофей, когда дорога превратилась в сплошную грязь, и лошади с трудом тащили тяжелую повозку. — Дождемся утра, а то застрянем посреди дороги.

Мы съехали на обочину, распрягли лошадей, забрались в повозку и плотно закрыли полог. Перекусив вяленой рыбой с остатками хлеба, разлеглись на скамьи и закутались в видавшие виды шерстяные одеяла.

Ерофей захрапел почти сразу. Я же прочертил на ладони свое имя. Вернее, хотел прочертить, но светились всего два значка. Все же это лучше, чем ничего.

Почти бесшумно вылез из повозки и подошел к Пепельной, которую привязали к березе с раскидистой кроной, но листья были еще довольно мелкие, поэтому от дождя лошадь не спасло.

Пепельная задергала ушами, увидев меня, и потянулась, чтобы потереться носом о мое плечо. Я скормил ей кусок хлеба, который оставил с ужина, и провел рукой по зарубцевавшимся ранам после встречи с волками. Ерофей всю дорогу хлестал и подгонял лошадь, не взирая на ее раны, отчего многие из них открылись и кровоточили.

— Потерпи, сейчас тебе станет легче, — прошептал я и принялся рисовать пальцем на ее шее руну «Чистоты». На нее не требовалось много энергии, но она хорошо помогала при легких недугах.

Руна пропала, а от Пепельной ко мне поплыл небольшой светящийся шар. Это означало лишь одно — я справился с ранами.

Вернувшись в повозку, я встретился с настороженным взглядом лекаря, который отражал свет спички в его руках.

— Ты где был? — угрюмо спросил он.

— Отлить ходил. А что?

— Про волков забыл? До утра не высовывайся, понял?

— Понял, — кивнул я и лег на скамью, закутавшись в одеяло.

На этот раз заснул почти сразу, не обращая внимания на жесткие доски и холод. Усталость накопилась.

Наутро дождь не прекратился. Дорога стала совсем непригодной, поэтому Ерофей решил еще один день простоять на обочине.

— Чертов дождь, будь он неладен, — бурчал он, перебирая съестные припасы.

С собой у нас было достаточно круп, но в сухом виде не поешь — надо варить, а костер в такой дождь трудно разжечь. Мы снова поели рыбы, от которой только пить сильнее захотелось, а когда после обеда дождь немного стих, решили развести костер, благо, сухих дров достаточно осталось под моей скамьей.

Надев высокие сапоги, я прошелся по округе и нашел более-менее сухое место под елью. Очистив землю от мокрых листьев и травы, положил сначала куски коры и только сверху — дрова, взятые из дома. Костер разгорелся быстро, поэтому вскоре я подвесил над ним котелок с водой и крупой и принялся ждать.

Мыслями я вернулся в свою прошлую жизнь. Мой отец был Верховным маршалом, поэтому с детства рос в богатой семье с суровым воспитанием. Из меня растили воина: смелого, стойкого и верного своему отечеству.

С раннего возраста я научился переносить лишения, боль и усталость. Был дисциплинирован и в совершенстве знал тактики и стратегии ведения боя. Умел сдерживать свои эмоции и безропотно подчинялся приказам вышестоящего. Однако никогда не предполагал, что все эти знания и умения пригодятся не только в жизни воина, но и здесь, в суровом мире в теле сироты. Возможно, кто-то другой впал бы в отчаяние, но не я. Даже в этом мире я найду для себя место и достигну успеха — в этом нисколько не сомневался.

Доварив кашу, я подхватил котелок и побрел по грязи к повозке, где, завернувшись в оба одеяла, сидел продрогший Ерофей.

— Ты где так долго ходишь? — пробурчал он и тут же потянулся к котелку. — Совсем разленился. Еле двигаешься. Вот огреть бы тебя… — он осекся, видимо вспомнив, чем закончилась его прошлая попытка ударить меня плетью.

— Куда мы сейчас едем? — спросил я, когда мы съели кашу и разлеглись на свои места.

— В Красногорье. В наш волостной центр. Оттуда дорога будет лучше, — пояснил он, прикинув в уме.

— Далеко до Иркутска?

— Далековато. От Красногорья пять почтовых станций, — недовольно сморщился он и, отодвинув полог, посмотрел на лошадей, что зябко ежились, прячась под деревьями от дождя, но это их почти не спасало. С них стекали струйки холодного весеннего дождя.

— Пять станций, — задумчиво повторил я. — А какое расстояние между станциями?

— Ты что такой любопытный стал? Какая тебе разница? Как доедем — так доедем, — отмахнулся Ерофей.

М-да, вот и поговорили. Из памяти Степана я знал, что дело не во мне, а в нем самом. Ерофей просто злой человек. Он постоянно говорил гадости о деревенских, часто разносил лживые сплетни, завидовал тем, кто хорошо зарабатывает, особенно кузнецу. А еще он никогда не помогал бесплатно. Один раз было так, что он стоял и смотрел, как горит дом, в то время как остальные жители помогали хозяевам тушить пожар. Позже, направляясь домой, он проговорился Степану, что не намерен помогать, если за это не платят.

Я еще порылся в памяти Степана, чтобы узнать какие-нибудь подробности из жизни Ерофея, но парень ничего о нем не знал, кроме того, что в деревне лекарь появился за несколько лет до того, как взял его к себе. А откуда он приехал и кто его родители — об этом Степану не было известно.

На следующее утро тучи рассеялись, и теплое солнце быстро подсушило дорогу, поэтому после обеда мы продолжили путь. Местами дорога настолько испортилась, что приходилось толкать повозку сзади, чтобы помочь уставшим лошадям.

— От этого перекрестка версты две будет, — сказал Ерофей, когда мы доехали до перепутья. Перед нами было три указателя, на одном из которых написано «Красногорье». — Скоро прибудем, и чтобы не смел с местными языком чесать. Там шарлатанов, шабашников и прочего темного люда полно. Обворуют — не заметишь, — предупредил он.

Я кивнул, хотя вряд ли мы привлечем внимание того темного люда, про который говорит Ерофей: лошади худые и старые, сами мы грязные, повозка скрипит и дребезжит на каждом ухабе. Никому и в голову не придет, что у нас есть чем нажиться. Скорее, наоборот.

Дорога до Красногорья была намного лучше. Местами укреплена бревнами и камнями. Нам то и дело попадались встречные повозки, наездники и даже целые караваны, направляющиеся с товарами к дальним поселениям.

Вскоре деревья, что плотными рядами теснились вдоль дороги, начали редеть, и появились первые избы с покосившимися заборами. Разомлевшие на солнце собаки лениво брехали, даже не удосужившись подняться на ноги. Где-то блеяли овцы, вдали на безлесном холме пасся табун лошадей.

— Добрались, наконец-то, — выдохнул Ерофей и указал на потемневшую от времени доску, на которой фигурными буквами было написано «Красногорье».

Я слез со скамьи и повел лошадей по дороге, вглубь поселения. Нам встречались угрюмого вида бородатые мужики, которые провожали нас долгим взглядом. Ребятня смеялась над грязными худыми лошадьми и пыталась заглянуть в повозку.

Вскоре дорога повела немного вниз, и мы оказались у небольшой площади, где лавки лепились друг к другу, а в центре стоял грубо сколоченный стол. Возможно, здесь велись какие-то обсуждения или голосования.

Я с интересом осматривался, ведь Степан нигде не был, кроме своей деревни, поэтому из его памяти я не смог выудить информацию об устройстве остального мира. На себе я тоже чувствовал взгляды местных. Некоторые смотрели с любопытством, но чаще с настороженностью. В таких местах не любят чужаков и в каждом видят сначала врага, ведь именно в большие поселения ездят любители легкой наживы.

— Туда, — махнул рукой Ерофей, указав на постоялый двор, над воротами которого висела надпись: «Каждому гостю калач и квас в подарок».

Мы подъехали к добротному зданию с широкими воротами. Ворота были закрыты, поэтому пришлось постараться, чтобы нас услышали. Сначала я колотил по створкам руками, затем в ход пошли ноги.

— Иду, иду. Кто там такой нетерпеливый? Занят я был, занят, — послышался недовольный старческий голос, и ворота со скрипом распахнулись.

Старик в грязном переднике пропустил нас внутрь. Тут же прибежали два парня и, взяв лошадей под уздцы, повели к коновязи, получив распоряжение от Ерофея отцепить повозку и проследить за сохранностью имущества.

— Прошу, отдохните с дороги, — старик указал на навес, под которым стояли столы и лавки. — Я вам сейчас квасу принесу и калачей.

На лавках уже сидели несколько человек. Они неспешно о чем-то беседовали и с интересом посматривали на улицу, виднеющуюся сквозь доски забора. Оттуда слышалась незамысловатая музыка.

Мы заняли крайнюю лавку. Старик вмиг прибежал с подносом, на котором стояли две глиняные кружки с квасом и лежали два больших подрумяненных калача.

Я пригубил квас в надежде, что это будет слегка газированный и сладкий напиток, но разочаровался. Квас был сильно разбавлен, поэтому — почти пресный. Однако калач оказался свежий, хоть и не сладкий.

— Места-то у вас есть? — спросил Ерофей у старика.

— Должны быть, — пожал плечами старик и плюхнулся на лавку рядом с нами. — У хозяина надо спросить.

— Так сходи и спроси, чтобы мы зря время здесь не тратили. Нам переночевать нужно, — повысил голос Ерофей и смерил его недобрым взглядом.

Старик нехотя встал, побрел к дому и вскоре явился с докладом, что места есть. Прежде чем пойти заселяться, Ерофей впихнул мне в руки несколько монет и велел:

— Сходи до лавки и хлеба в дорогу купи. Завтра поутру поедем. Только смотри, — он потряс пальцем у меня перед носом, — чтобы старый, плесневелый хлеб не подсунули, а то сам его будешь есть.

Я ничего не ответил, но велико было желание ухватиться за этот палец и сделать одно-единственное резкое движение, чтобы больше не смел передо мной им трясти.

Местные ребятишки подсказали, где ближайшая лавка, поэтому прямиком направился к ней, планируя на обратном пути повнимательнее осмотреть Красногорье.

Как только зашел в небольшую лавку, пахнущую свежей выпечкой, сразу понял, что здесь происходит что-то нехорошее. Две женщины вжались в угол и испуганно смотрели на мужчину, орудующего за прилавком. При виде меня одна из них махнула рукой и помотала головой, будто говоря: уходи и не вмешивайся.

Однако в этот самый момент мужчина выпрямился, и я увидел в его руках громадный тесак.

— Не работаем. Проверка у нас, — грубо проговорил он, смерив меня неприязненным взглядом.

Тут одна из женщин судорожно всхлипнула, а вторая закрыла лицо руками. Все ясно, грабитель.

Я развернулся, будто намереваясь выйти, но вместо этого задвинул засов, заперев дверь, и с улыбкой сказал верзиле:

— Я пришел за хлебом и без него не уйду.





Глава 7


Грабитель недоуменно уставился на меня, в то время как одна из женщин надрывно крикнула:

— Беги! Спасайся!

Этот крик будто привел в чувство грабителя. Он довольно легко для своих габаритов перемахнул через прилавок и двинулся на меня. Ему свидетели не нужны. Я прекрасно понимал, что женщины тоже обречены.

— Зря остался, щенок. Я ведь сказал тебе, что не работаем, — ощерился он, но глаза оставались холодными и злыми, как у хищника, который не жалеет свою жертву.

Я много раз встречался с такими глазами, поэтому не дрогнул, даже когда он подбросил в руке огромный тесак.

— Мне нужен хлеб, — чеканя каждое слово, проговорил я и быстрым движением нарисовал в воздухе между нами руну «Громулу».

Руна состояла из спирали, заключенной в зигзаги, похожие на молнии. Едва я замкнул линии, как «Громула» вспыхнула серебристо-белым светом, а следом раздался гулкий удар, напоминающий раскат грома.

Верзила, который приближался, поигрывая острым оружием, вдруг отшатнулся в сторону, выпустил из рук тесак и, схватившись за уши, рухнул на колени. Издав протяжный вскрик, он дернулся и без сознания распластался на полу.

Женщины не поняли, что случилось, ведь все, что видели посторонние — только как я быстро двигаю рукой и что-то рисую пальцами в воздухе. Даже сам верзила не успел осознать, как я его оглушил.

Я пнул тесак в сторону, отчего он отлетел под полки с хлебом, и обратился к двум испуганным женщинам:

— Он скоро придет в себя. Бегите за помощью.

Одна из них боязливо прошла мимо грабителя и, отодвинув засов, опрометью бросилась на улицу. Вторая вытащила из-под полки тесак и приставила его к шее верзилы.

— Если раньше времени очнется — долго не проживет, — уверенным голосом сказал она и подняла взгляд на меня.

— Парень, ты кто такой?

— Степан Устинов, — пожал я плечами.

— Что ты сделал, Степан Устинов? Как смог его обезвредить? — она не сдержалась и пнула грабителя в бок.

— Да так, — отмахнулся я. — Есть у меня такая способность.

— Хорошая способность. Спасибо тебе, — она с благодарностью посмотрела на меня и по-доброму улыбнулась.

Женщина чем-то напомнила мне мою настоящую мать, что осталась в другом мире. Добрая и ласковая, но с сильным волевым характером. Только такая могла понравиться моему отцу.

В это время дверь лавки распахнулась, и внутрь забежали трое мужчин.

— Урядник, как же это — посреди дня нас грабят?! — возмутилась женщина и отошла в сторону, бросив тесак обратно на пол.

Двое мужчин быстро связали руки грабителю и выволокли его на улицу. Третий, урядник, остался в лавке. Он поднял тесак и принялся внимательно его осматривать.

Я же окинул взглядом его самого. Это был крепкий широкоплечий мужчина с обветренным щетинистым лицом и внимательным цепким взглядом. На голове у него красовалась фуражка с блестящей кокардой, на плечах — поношенный зеленый мундир, а на поясе — шашка в черных ножнах. При каждом шаге его начищенные до блеска сапоги еле слышно поскрипывали.

— Угу, — вскоре проговорил урядник. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Хороший металл. Дорогой, наверное.

— Да какая мне разница: дорогой он или нет? — возмутилась женщина. — Он этим самым металлом чуть нас с Лизой не порешил. Если бы не вот этот парень, — она указала на меня, — мы бы уже в подсобке кровью истекали.

Урядник с интересом посмотрел на меня.

— Документы есть?

— Не знаю. У меня нет. Может, у дядьки есть, — пожал я плечами.

— Зовут тебя как?

— Степан Устинов его зовут, — вмешалась женщина. — Вот такой парень, — подняла она вверх большой палец. — Молодец, одним словом. Оглушил негодяя и нам жизни спас.

— Согласен, молодец, — кивнул урядник и продолжил расспросы. — Вижу, не местный ты. Я всех своих знаю.

— Да, не местный, — кивнул я. — Мы с дядькой в Иркутск едем. Вот, остановились в вашем Красногорье отдохнуть и переночевать. Завтра поутру снова двинемся.

— Ясно, а где остановились?

— Дак в постоялом дворе, — махнул я рукой.

— Как называется?

— Не знаю. Только там квас и калачи всем раздают, — ответил я, подавив желание пожаловаться на тот самый квас, который на вкус был похож на воду из-под хлебного мякиша.

— А-а-а, знаю я это место. Ну ладно, спасибо тебе уже от лица власти, — он протянул мне свою большую руку.

Рукопожатие было довольно крепким.

Затем урядник вытащил из кожаной сумки, переброшенной через плечо, помятый лист бумаги, записал мое имя, имя лекаря и быстро ушел, прихватив с собой тесак.

— Ты же за хлебом пришел, — напомнила мне женщина, когда мы остались вдвоем. — Какой тебе?

— Чтобы денег хватило, — я высыпал на прилавок монеты.

— Да ты что! Никаких денег не надо. Ты же нам жизнь спас, — возмутилась она, быстро собрала монеты и впихнула мне в руки, затем взяла большой темный лист бумаги и завернула в него три буханки белого хлеба. Свернув кулек из такой же бумаги, аккуратно сложила в него небольшие сладкие булочки.

— Держи, — вручила она мне оба кулька. — Если еще нужно будет — приходи. Для тебя ничего не жалко.

— Спасибо, — кивнул я и двинулся к двери.

— Тебе спасибо, Степа. Удачи! Будешь в наших краях — заходи. Тебе всегда будем рады. И дядьке своему спасибо скажи за то, что такого храброго парня вырастил.

Я кивнул и вышел на улицу. Ерофей не заслужил «спасибо». Он вырастил забитого, неуверенного в себе Степана, который всего боялся. Меня же вырастили совсем другие люди.

По пути к постоялому двору я съел две сладкие булки, а остальное раздал местным ребятишкам, которые с жадностью глазели на кулек, от которого исходил аромат свежей выпечки.

Ерофей по-прежнему сидел под навесом и разговаривал с тем самым стариком, который открыл нам ворота.

— Где тебя носило? — как обычно набросился лекарь и пробуравил меня взглядом. — В другом конце Красногорья хлеб искал?

— Нет, просто прогулялся, — я положил на стол перед ним завернутый в бумагу хлеб.

Ерофей тут же развернул кулек и с удивлением рассмотрел три больших буханки белоснежного хлеба с хрустящей корочкой.

— Это ты столько на пятнадцать копеек купил?

— Да. А что такое? Неужто обманули? — изобразил удивление.

Лекарь лишь отмахнулся. Снова завернул хлеб в бумагу и понес к повозке. После этого мы пошли с ним заселяться на ночевку.

Хозяин постоялого двора — грузный мужчина с густой черной бородой — попросил за каждого по десять копеек за ночь в общей комнате. Ерофей поворчал, что цена достаточно высока, но заплатил, ведь, как я успел узнать, этот постоялый двор был самым дешевым из всех пяти, что находились в Красногорье.

Тот же самый старик, которого звали Тихоном, по приказу хозяина провел нас в общую комнату. В комнате располагались по меньшей мере пятнадцать кроватей, стоящих в шахматном порядке. Пять кроватей было занято. Двое пожилых мужчин лежали и вполголоса переговаривались, остальные же храпели.

— Вот здесь располагайтесь, — указал Тихон на две крайние кровати. — У нас всегда все занято. Люди не любят переплачивать. Когда потемнеет, многие прямо во дворе на лавках спят и только за лошадей платят.

Ерофей что-то пробормотал насчет того, что за десять копеек можно было бы и получше условия сделать, и плюхнулся на одну из деревянных кроватей с высоким изголовьем и жестким тюфяком, набитым соломой. Я был с ним согласен. Воздух пропитан запахами дыма, сырости, старого дерева и грязных тел. Стены с облупившейся штукатуркой были «украшены» следами копоти от свечей и керосиновых ламп. С низкого потолка с выступающими балками свисали лохмотья старой паутины. Пол, покрытый пятнами грязи, скрипел под ногами.

Я подошел к небольшому мутному окну и выглянул наружу. Окно выходило на задний двор, где были привязаны лошади к коновязи. Пепельная и Гнедая стояли рядом и не спеша жевали сено.

Время было еще ранее, и спать не хотелось, поэтому решил выйти на улицу.

— Куда это ты собрался? — окликнул меня Ерофей.

— Лошадей проверю, — вмиг нашелся я.

— А-а-а, ну иди-иди. И повозку проверь, чтобы ничего не стащили.

Я кивнул, вышел за дверь и чуть не столкнулся с девушкой.

— Ой! — воскликнула она и отпрянула в сторону.

— Простите, не заметил, — быстро ответил я и окинул ее взглядом: миловидное личико, под платьем из плотной, темной ткани угадывалась стройная фигура.

— Ничего, — махнула она рукой. — Это я задумалась.

Девушка уже хотел пройти дальше, но вдруг остановилась и спросила:

— Куда вы направляетесь?

— В Иркутск.

— И мы туда же, — обрадовалась она. — Когда будете выезжать?

— Утром.

— И мы тоже! Вы — торговцы?

— Нет, лекари, — мотнул я головой.

— Лекари? Как интересно! А не хочешь прогуляться? — предложила она, когда между нами прошла дородная мадам с двумя горячими чайниками в руках, от которых исходил пар.

— Можно, — кивнул я.

Если честно, я уже забыл, о чем разговаривать с такими молоденькими девушками. На Степана они внимания не обращали, поэтому у него тоже не было такого опыта.

Ладно, разберусь.

Мы выскользнули через калитку и двинулись по оживленной улице. Мимо нас то и дело проносился возница, торопящий своих лошадей. Либо пробегала ватага ребятишек с деревянными мечами в руках и рогатками.

— Как вас зовут? — спросила девушка.

— Степан Устинов. А вас?

— Меланья Федорова. Из Ждановских мы, — пояснила она, но мне не стало понятнее. Я не знал, кто такие ждановские.

— Может, будем на «ты? — осторожно спросила она.

— Да, давай. Так легче, — согласился я.

Мы добрались до рынка.

— Заглянем? — предложила она. — Я еще не была на таких больших рынках.

— Хорошо, — ответил я, нащупав в кармане штанов деньги, что заработал в деревне.

Тут мне в голову пришла мысль, что я зря отказался от денег, которые мне предложили в Ольховке. Энергия — это, конечно, хорошо, но без денег — никуда. В следующий раз не буду отказываться, но и так нагло просить, как Ерофей, не буду.

Мы прошли под арку и окунулись в атмосферу рынка. В воздухе витали ароматы свежего хлеба, кислой квашеной капусты, жареной рыбы и пряностей. Также пахло лошадиным потом, навозом и дымом.

Рядами тянулись деревянные столы, на которых лежал различный товар: мешки с прошлогодней картошкой и зерном, связки лука и чеснока, пучки моркови, желтые пузатые тыквы, корзины с сушеными грибами и яйцами, туески с медом, творогом и сметаной.

Вдали виднелись ряды с тканями, одеждой, деревянной утварью и глиняной посудой.

Отовсюду слышались крики зазывал:

— Подходи! Не зевай! Покупай!

— Молоко свежее, парное! Только из-под коровы!

— Огурчики хрусткие, зеленые да вкусные!

— Рыба! Бери, хозяйка, рыбу! Только утром в речке плавала!

Вокруг толпились люди. Кто-то торговался, кто-то ругался, кто-то высматривал, что лежит на прилавках.

— Ты что-нибудь будешь? — спросил я у Меланьи.

— Нет, не хочу, — мотнула она головой и, схватив меня за рукав, потянула в сторону. В это время как раз мимо нас прошел мужчина с ослом, который тащил за собой телегу с мешками.

— Ты сказал, что вы лекари. Это правда? — уточнила она.

— Да.

— Что ты умеешь?

— Вижу болезни. Иногда получается избавиться от них.

— Видишь болезни? Как это? — она с сомнением посмотрела на меня.

— Трудно объяснить, — я огляделся и указал на старуху с клюкой, которая продвигалась вдоль столов и грубо прикрикивала на тех, кто не желал ее пропускать. — У нее в голове сидит болезнь. Я вижу ее как черного ежа с острыми колючками и длинными отростками, которыми та обвила лицо и шею старухи. Недолго ей жить осталось.

Услышав об этом, Меланью передернуло, и она с ужасом посмотрела на старуху.

— Тебе самому не страшно видеть такое? — шепотом спросила она.

— Нет. Привык, — пожал я плечами.

Это была правда. Степан с самого малого возраста видел болезни, поэтому уже не обращал на них внимания. Я же, оказавшись в его теле, мог просматривать воспоминания, поэтому быстро привык к этой способности.

Мы подошли к навесу, где кипел большой самовар и продавался чай с баранками и вареньем. На этот раз Меланья не стала отказываться. Мы опустились за стол и выпили по чашке чая с малиновым вареньем.

— Чем занимается твоя семья? — спросил я, когда мы вышли через противоположные ворота и двинулись по дороге в сторону виднеющейся вдали полноводной реки.

— Ничего интересного, — отмахнулась она. — Мой отец и братья занимаются пушниной. Соболь, куница, рысь.

Вскоре начало вечереть, и мы повернули в обратном направлении. Меланья рассказала о своей жизни, которая разительно отличалась от жизни Степана. Федоровы — зажиточная семья по местным меркам. Меланью, как единственную дочь, холили и лелеяли, задаривая всем самым лучшим, что можно было раздобыть в здешних местах. Также к ней вызвали из города гувернантку и учителя французского языка.

Понимая, что дочь подрастает и становится невестой на выданье, Федоровы решили переехать в город и обустроиться там. Заодно подыскать выгодного жениха.

— Как же ты оказалась в том же постоялом дворе, что и я? — удивился я. — У твоего отца наверняка есть деньги, чтобы снять комнату получше.

— Деньги-то есть, — кивнула она. — Но ведь мы в целости и сохранности хотим доехать до Иркутска. Говорят, именно на таких дворах и присматривают разбойники своих жертв. Поэтому отец решил не выделяться. Даже меня заставили надеть эту мешковину, — она с недовольным видом указала на свое платье.

— По-моему, он правильно решил. Вот я бы ни за что не сказал, что ты из зажиточных, — улыбнулся я.

Девушка ничего не ответила, лишь губки надула.

Какое-то время мы шли молча, потом она снова начала расспрашивать о болезнях, которых я вижу в виде сущностей.

— Я предупрежу отца, что мы завтра утром вместе выедем. Так будет надежнее, — сказала девушка, когда мы зашли в ворота постоялого двора.

— Хорошо. Только не уверен, что мой дядька согласится.

— А ты его уговори, — попросила она. — Спасибо за компанию, а то мы уже неделю в пути, мне не с кем было даже словом перемолвиться. Как подумаю, что придется ехать со своими угрюмыми братцами и всегда молчаливым отцом, так тошно становится.

— Попробую, — пожал я плечами и вдруг понял, что впервые за последнее время мне не нужно было притворяться. Я вел себя естественно и непринужденно.



Мы попрощались, и я зашел в свою комнату.

Ерофей, конечно же, был против затеи ехать вместе.

— Ты хоть иногда головой думай! — вспылил он. — Откуда ты знаешь, что эта девица не наврала тебе с три короба? Вдруг она и есть разбойница и нарочно приманивает таких дурачков, как ты?

— Никакая она не разбойница, — возразил я, но в это же время закралось сомнение. А может и вправду? Да не-е, я бы почувствовал фальшь.

— Много ты понимаешь, — огрызнулся он, и я заметил, каких усилий ему стоило не обозвать меня очередным дурным словом. — Ложись спать. Завтра рано выедем, чтобы дотемна добраться до ближайшей почтовой станции. Не хочу опять в лесу ночевать.

Я лег на жесткий тюфяк и первым делом провел пальцем по ладони, вырисовывая свое настоящее имя. На создание руны «Громулы» ушло достаточно энергии, что совсем не радовало. На ладони светился лишь стержень — первый знак. Второй пропал почти сразу же.

Накрывшись одеялом с головой, я заснул в надежде, что сон хоть немного восполнит запас энергии. Дорога длинная, всякое может случиться.

Наутро проснулся не от грубого крика Ерофея, а от гулких шагов. Откинув одеяло, увидел, что в дорогу собираются трое мужчин. Лекаря же нигде не было видно.

Я быстро оделся и вышел на улицу. По земле стелился молочный туман. Сквозь него виднелись темные силуэты людей, лошадей и повозок разных размеров. Зябко поежившись от влажной прохлады, спустился с крыльца и направился к нашей повозке. Ерофей стоял там и контролировал, как старик запрягает лошадей.

— Встал, наконец-то, — буркнул он, увидев меня. — Долго спишь. Собирайся, выезжаем.

Я вернулся в постоялый двор, где на столе у двери стоял кипящий самовар, а рядом на подносе лежали куски жареного хлеба. Наскоро выпив горячий чай и съев два куска хлеба, вышел на улицу. Я не знал, какие из лошадей и повозок принадлежат семье Меланьи, поэтому надеялся, что она еще не уехала.

— Ну чего ты там застрял? — окликнул меня Ерофей. — Поехали! Чем раньше выедем — там раньше доберемся.

— Вы не знаете, Федоровы уехали или нет? — спросил я, усаживаясь рядом с Ерофеем и продолжая всматриваться в неясные силуэты.

— Мне-то откуда знать? Я их в глаза не видел. А ты в следующий раз не трепись. Странная эта Меланья, если дружбу с таким как ты завела. Явно здесь у нее свой умысел имеется.

Я не стал уточнять, что означает «с таким, как ты». И так понятно, что он меня за человека не считает.

Мы выехали со двора и покатили по пустынной улице. По пути нам встречались сонные хозяйки, ведущие коров к стаду, мужички с рюкзаками за спинами и удочками на плечах. Со стороны домов расплывался в тумане дым от печей.

Только когда Красногорье осталось позади, туман понемногу начал рассеиваться. Я поплотнее закутался в старую фуфайку и безразличным взглядом смотрел на голые деревья с едва пробивающейся листвой.

— Вы были в Иркутске? — спросил я у Ерофея, который, похоже, был в отличном расположении духа, ведь напевал что-то под нос, что для него совсем не свойственно.

— Был, конечно, — буркнул он. — Тебе какая разница?

— Никакой, — выдохнул я.

Нет, нормальных отношений с ним не построить. Как только прибудем в город, я пойду своей дорогой, а он пусть делает, что хочет.

Вскоре поднялось солнце, и весь лес загомонил на разные голоса. Стало гораздо веселее. Даже лошади это почувствовали и ускорились.

Вдруг вдали послышался какой-то крик.

— Это еще что такое? — насторожился Ерофей и остановил лошадей.

Мы прислушались, но больше ничего не услышали.

— Может, сова, — неуверенно проговорил лекарь. — Или кабан.

Я так не думал. Очень уж походило на человеческий крик. Ерофей хлестнул плетью, и лошади снова двинулись.

Первое время мы прислушивались, но криков больше не было, поэтому снова погрузились в свои мысли.

Как только завернули за очередной поворот, вдали увидели повозки. Рядом с ними происходила какая-то возня.

— Ось, что ли, сломали? — подслеповато прищурившись, проговорил Ерофей. — Я-то думал, мы первые выехали. Если будут просить о помощи, отвечай, что мы торопимся. Понял?

Я не ответил, понимая, что дело не в оси. Это нападение. Один лежит на дороге у фыркающих обеспокоенных лошадей. Двое нападают на одного. А также в лесу виднеются какие-то мелькающие фигуры.

— По-мо-ги-те! — раздался пронзительный крик, и я узнал Меланью.

— Ох ты ж, — испуганно выдохнул Ерофей, наконец-то поняв, что происходит, и начал поворачивать лошадей. — Но! Но! Пошли!

Я спрыгнул со скамьи и со всех ног бросился к повозкам, на бегу мысленно подбирая подходящую руну.





Глава 8


Разбойники напали на Меланью и ее семью — в этом не было сомнений, ведь я узнал ее голос. Я бежал так быстро, как мог, хотя даже не представлял, что буду делать, энергии совсем мало. Потом мне пришло в голову, что надо было взять хотя бы вилы или топор. Мельком оглянувшись, увидел, что Ерофей в панике безуспешно поворачивает лошадей. Пепельная тянула влево, а Гнедая вправо, ведь лекарь просто лупил их со всей силы плетью и беспрестанно дергал вожжи. Похоже, разбойников он боялся намного сильнее, чем волков.

Когда пробежал почти половину пути, увидел, что на земле лежит пожилой мужчина и, скрючившись, держится за окровавленный бок. Между повозками мелькали мужчины и слышался лязг металла. Из леса доносился треск сучьев, грубая ругань и крики Меланьи.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите! — сквозь рыдания кричала она, метаясь по перелеску, за которым виднелись поля.

— Заткнись, дура! Здесь кроме нас никого нет. Зря только злишь меня. Самой же хуже будет, — насмешливо пригрозил грубый мужской голос.

Времени на то, чтобы проверять уровень энергии, у меня не было, но перед сном я мог нарисовать стержень — первый знак своего имени. К тому же за ночь хоть и немного, но энергия накопилась. Один я с разбойниками не справлюсь, но смогу хоть немного помочь попавшим в беду людям.

Добежав до трех набитых под завязку повозок, остановился и, тяжело дыша, быстро оценил ситуацию. На земле, рядом с пожилым мужчиной, лежало оружие. Скорее всего, выстрелили из него и попали в бок. Двое молодых мужчин, очень похожих на Меланью, отбивались саблями от четверых разношерстных мужиков, одетых в темные драные лохмотья.

Разбойники наверняка выдавали себя за нищих, хотя даже сквозь невзрачную грязную одежду было видно, что они довольно крупные и сильные. У одного в руках была дубина, двое вооружились самодельными ножами с длинными лезвиями, а четвертый орудовал копьем.

— Помоги моим сыновьям, — прохрипел старик и кивнул на повозку, что была слева от него. — Под скамьей сабля моя лежит.

Я подбежал к повозке и увидел саблю в красивых ножнах, украшенных позолоченными узорами. В прошлой жизни я был воином и использовал в бою не только руны, но и различное оружие. В том числе шпаги и мечи.

Уверенным движением выхватил саблю и сделал несколько выпадов, привыкая к оружию и следя за тем, как реагирует тело. Силы в руках, конечно, мало, зато я ловок и быстр.

— Ты-то откуда взялся? — глухо проговорил один из разбойников и пошел на меня, поигрывая дубинкой. — Жизнь не дорога? Вали отсюда, сегодня мы пришли не за тобой.

— Никуда я не уйду, — с вызовом ответил я и выставил перед собой саблю. — Убирайтесь, или лишитесь головы.

— Чего? — насмешливо произнес он и взмахнул дубиной, — Получай!

Я увернулся от удара, отбежал к братьям и встал рядом с ними.

— Беги, парень. Они живыми не отпустят, — сказал один из братьев и увел в сторону острие копья, которым разбойник целился ему в грудь.

— На счет «три» закрывайте глаза, — шепнул я им и попытался достать до мужика с ножом, но едва успел уйти от удара дубиной. Все же чувствовалось, что мое нынешнее тело не подготовлено для боя.

— Что ты еще придумал? Если мы закроем глаза, то сразу же получим по полной, — вставил второй брат и в это время смог дотянуться до мужика с копьем, который отвлекся на меня, и чиркнул острием сабли по плечу.

Тот зло выругался и еще яростнее продолжил атаковать.

— Делайте, как говорю. Всего на мгновение закройте глаза. Я кое-что придумал, — продолжил настаивать я, отбив удар копьем, который пролетел прямо возле моего уха, чудом его не задев.

— Кто ты вообще такой? — бросил на меня подозрительный взгляд первый братец, который, судя по небольшой, но густой бородке и мелким морщинам у глаз, был самым старшим из них.

— Друг Меланьи. Мы вчера познакомились. Мы с вами на одном постоялом дворе ночевали.

Я понимал их недоверие, но в любой момент кто-нибудь из них пропустит удар, и тогда будет поздно.

— Раз, два, три! — прокричал я и свободной рукой нарисовал руну под названием «Солнечный всполох».

В ту же секунду всю округу озарил ослепительный белый свет. Разбойники с криками и руганью отпрянули. Один из них — с уродливым продольным шрамом на шее — уронил оружие и схватился за глаза. Разбойник с копьем в беспорядке бил куда попало и часто моргал слезящимися, ничего не видящими глазами. Остальные двое, зажмурившись, пятились назад, держа перед собой орудия.

Старший из братьев не послушался меня и теперь тер глаза, безуспешно пытаясь вернуть зрение.

— Добиваем, — кивнул мне второй брат и одним движением отсек голову разбойнику с уродливым шрамом.

Следом по заслугам получил мужик с копьем, который нападал на повозку, думая, что отбивается от сабель. Брат Меланьи со всей силы ударил его сзади в область между шеей и плечом. Раздался душераздирающий крик, оборвавшийся предсмертным хрипом. Мужчина продолжил расправляться с разбойниками, а я рванул в лес, туда, где носилась между деревьями Меланья, стараясь уйти от преследования.

Крепкий мужчина точно в таких же лохмотьях, что и остальные, продолжал бегать за девушкой, видимо, думая, что перевес на их стороне, не обращая внимания на то, что происходит на дороге.

— Цып-цып-цып, — издевательски говорил он. — Куда же ты, цыпленочек? От меня не уйдешь. Я ужас как люблю таких сладких девушек. Таких куколок, как ты.

— А я тебе не по вкусу? — прокричал я и, ломанувшись через малинник, оказался между ним и растрепанной, запыхавшейся девушкой, которую всю трясло от страха и усталости.

Меланья понимала, что, как только выбежит из леса на дорогу или в поле, ее поймают, поэтому петляла между деревьями, расцарапав себе лицо, руки и изорвав платье о сучки и колючки.

— Ты кто такой? — удивился он и полез за тесаком, который был убран за пояс. — Шел бы ты отсюда, если жить хочешь.

— Сдавайся. Все твои дружки уже мертвы. Ты — следующий.

— Вранье, — выдохнул разбойник, но, судя по настороженному взгляду, который он бросил в сторону дороги, мои слова поселили в нем червь сомнения.

Прежде чем разбойник понял, что к чему, я сделал резкий выпад и взмахнул саблей. Рука с тесаком отлетела в сторону. Мужчина заревел во всю глотку и схватился за обрубок, но вскоре этот крик оборвался так же внезапно, как и возник. Подоспел старший брат Меланьи и, ни секунду не раздумывая, отрубил ему голову.

Вокруг стояла звенящая тишина, только Меланья всхлипывала, прислонившись к дереву от усталости.

— Спасибо за помощь, — брат Меланьи протянул мне руку. — Меня Захар зовут. А ты кто такой?

— Степан Устинов, — ответил я, пожимая руку.

— Что это за фокус был такой? Я чуть не ослеп.

— Не могу сказать, что я использовал, но ведь предупреждал, чтобы глаза закрыли.

— Если бы я только знал, что ты задумал, то обязательно бы закрыл. А то до сих пор круги перед глазами мелькают, — он сильно зажмурился и несколько раз быстро моргнул.

Затем подошел к сестре, приобнял и вытер слезы.

— Как ты? Не пострадала?

— Нет, все хорошо, — слезливо ответила она, уткнувшись в грудь Захара. — Испугалась только.

— А где твой револьвер? — он осмотрелся. — Я же сунул его тебе в руки.

— Выронила где-то. Тяжеленный он, — всхлипнув, ответила девушка и с благодарностью посмотрела на меня. — Я так и знала, что нам нужно было вместе ехать. Хорошо, что ты подоспел.

— Вы рано выехали, — ответил я, и мы двинулись к дороге.

— Отец торопился. Сказал, что нападают обычно потемну, и хотел быстрее до станции добраться. Кстати, как он? — девушка выжидательно посмотрела на брата.

Захар ничего не ответил, а ускорился, видимо, вспомнив, что отец получил ранение. Мы выбежали на дорогу, обошли повозку и увидели, что на дороге старика уже нет. Он лежал на скамье одной из повозок, одежда на боку была распахнута, и над ним склонился… Ерофей. Я-то думал, что он убежал обратно в Красногорье.

Меланья со слезами бросилась обнимать отца, я же прислушался. Ерофей заговаривал кровь, сочащуюся из раны на боку.

— …остановись, кровь, не капай. Не лейся, не струйся. Как в море волна не бежит без ветра. Как в камне вода не течет, так и ты, кровь, стой на месте…

Трижды произнеся заговор, Ерофей полил рану желтым раствором из собственных запасов и крепко прижал к ранению кусок ткани.

— Вот и все. Теперь заживет — никуда не денется, — с довольным видом сказал лекарь и обратился к братьям Федоровым. — Я свое дело сделал. Извольте расплатиться.

Младший полез за пазуху, вытащил кожаный кошелек и отсчитал несколько новеньких купюр. Ерофей еще раз их пересчитал, с довольным видом спрятал деньги за пазуху и двинулся к нашей повозке. Пепельная и Гнедая стояли как вкопанные и тяжело дышали.

Я помог Захару оттащить тела разбойников на обочину, в то время как второй брат и Меланья остановили трех всадников, направляющихся в Красногорье, и, рассказав о том, что произошло, попросили прислать сюда урядника с людьми. Также они предупредили, что направляются в Иркутск, поэтому, если у представителя власти возникнут вопросы, он всегда может догнать их, ведь повозки двигались довольно медленно.

Младший брат, которого звали Денисом, поблагодарил за помощь и, пожав мне руку, протянул несколько купюр по два рубля. Я сначала хотел отказаться, ведь не за деньги помогал, а потому что по-другому не умею. Не могу пройти мимо чужой боли и несчастья. Однако вспомнив о том, что мне, возможно, придется выживать в одиночку, решил взять деньги. Хрустящие купюры убрал в голенище сапога, чтобы потом куда-нибудь перепрятать, ведь ушлый лекарь наверняка позарится и на них.

Тем временем Ерофей выбрался из повозки, подкатил ко мне и прикрикнул:

— Чего рот разинул? Садись, поехали! И так много времени потратили.

Едва я взобрался на повозку и опустился рядом с лекарем, к нам подошел Захар.

— Лекарь, езжай с нами. Вдруг отцу хуже станет.

Ерофей сделал вид, будто задумался. Но я знал, что будет дальше, поэтому отвернулся от лекаря, чтобы скрыть свое презрение. Я потратил всю энергию на ослепляющую руну, поэтому ничем помочь не мог.

— Вообще-то мы торопимся, но если вы очень просите, то придется раскошелиться. Личный лекарь — это совсем недешево, — деловито произнес Ерофей, сложив руки на груди.

— Сколько? — сухо спросил Захар.

— За день беру пять рублей, — быстро озвучил Ерофей. Наверняка уже заготовил этот ответ.

Я видел, как заходили желваки на скулах Захара. Даже я успел узнать, что это очень большая сумма.

— Не многовато ли? — совладав с эмоциями, спросил Федоров.

— Так я ведь не настаиваю. Это вам надо, а не мне, — развел руками лекарь. — Рана серьезная, сразу говорю. Без заговоров и моих настоек может воспалиться. Тогда и жар поднимется и загноится. Выживет ли ваш батюшка — это только время покажет, — он с сочувствующим видом покачал головой.

— Ладно, получишь ты свои пять рублей, — с раздражением выдохнул Захар, бросил на меня мимолетный взгляд и вернулся к своим повозкам.

Ерофей явно был доволен таким договором. Он даже слез со скамьи и сам подтянул сбрую лошадям, а не меня погнал.

Когда Федоровы немного успокоились и пустились в путь, мы двинулись сразу за ними.

— На кой черт ты в самое пекло бросился? — зло процедил сквозь зубы Ерофей. — На меня чуть беду на навлек. А если бы те негодяи взяли вверх? Они бы не только эту семейку порешили, но и меня.

Он замахнулся, чтобы дать оплеуху, но, встретившись со мной взглядом, стушевался и опустил руку.

— Чего же вы, дядька, не сбежали? Я-то уж думал, что вас и след простыл, — усмехнулся я.

— Я б уехал, да клячи подвели. Одна — в лес, другая — по дрова. Пока с ними возился, все и закончилось.

Теперь ясно. Я уж было подумал, что в нем совесть проснулась, но нет — он себе не изменяет.

По пути мы пару раз останавливались, давая лошадям отдых. От Захара я узнал, что они намеренно не взяли с собой охрану, чтобы не привлекать излишнего внимания, ведь слух о том, что едет обоз с подкреплением, наверняка привлечет крупную шайку. Однако их уловка не удалась, и кто-то донес, что в Красногорье появились Федоровы — известные поставщики пушнины.

— Вы решили осесть в Иркутске? — спросил я у него, когда поили лошадей у небольшой речушки.

— Нет. Дальше двинемся. Хотим до самого Петербурга добраться. В Иркутске основной груз продадим, чтобы через всю страну не тащить. Мы ведь почти все оставили в Жданово. И мать наша там с младшими сестрами. Вот подыщем хороший дом, устроимся и остальных заберем. Только в следующий раз я целый отряд найму, чтобы разбойничьи шайки нас боялись, а не мы их, — горько усмехнулся мужчина. — Вы-то куда двигаетесь?

— В Иркутск. Говорят, город большой — больных много, — пояснил я.

— А ну да, ну да, — он покосился на Ерофея. — Жадный у тебя наставник. Пять рублей за то, что травкой какой-то пару раз рану полил. Жар-то у отца все равно появился. Сначала трясся как осиновый лист, теперь лежит весь в горячке. А лекарь твой только руками разводит. Если бы у нас был выбор…

— Выбор есть, — вполголоса прервал я его. — Я могу вылечить вашего отца, и услуги лекаря вам больше не понадобятся.

— Вылечить? — с сомнением переспросил он. — Уж если лекарь едва смог кровь остановить, то что может сделать его ученик?

— Многое могу. Но не сейчас, мне нужно отдохнуть и восстановиться. Завтра утром попробую вылечить.

— Ну ладно, поглядим, чего ты стоишь, — кивнул Захар, взял под уздцы своих лошадей и хотел двинуться к повозкам, но я перехватил его и добавил: — Но о том, что я сделаю, никто не должен знать. Только мы с тобой.

— Хорошо. Если сможешь отцу помочь, я тебя щедро вознагражу. Мы и так в долгу перед тобой за то, что пришел на помощь.

На том и разошлись. К вечеру добрались до почтовой станции, которая стояла на окраине большого села под названием Горюновка. В центре большого открытого двора, огороженного высоким частоколом, располагался крепкий деревянный дом, над входом которого висела вывеска: «Почтовая станция — 43. Горюновка».

Друг за другом повозки заехали в открытые ворота по грунтовой колейной дороге и остановились у длинной конюшни, у которой слонялись два работника с вилами. Увидев нас, они поспешили навстречу. Пока Федоровы и Ерофей давали распоряжения насчет лошадей, мы с Меланьей двинулись к главному зданию.

— Ты когда-нибудь уезжал из своей деревни? — спросила девушка, рассматривая вывеску с облупившейся краской.

— Нет. А ты?

— Однажды, в детстве. Помню, как плыли на пароходе по Волге.

— Волга далеко отсюда?

— Конечно, далеко, — она с удивлением посмотрела на меня. — Ты что ж это, неграмотный, что ли?

Только сейчас я понял, что сам Степан очень мало знал о своей земле. Ерофей не занимался его обучением и в школу не отдал.

— Получается, что неграмотный, — признался я.

— И читать не умеешь? — еще сильнее удивилась она.

Я посмотрел на вывеску и мотнул головой.

— Читать и считать умею. Родители еще в малолетстве научили, — пояснил я, порывшись в памяти. — Но на этом все. Другим наукам не обучен.

— Если читать умеешь — остальное приложится, — махнула она рукой. — У меня с собой книги есть. Если хочешь, могу дать — в дороге почитаешь.

— Хорошо, буду благодарен.

Мы поднялись на высокое крыльцо и зашли в здание почтовой станции. Сначала попали в большую комнату с лавками и столами. За одним из столов сидели трое мужчин и неспешно попивали чай с хлебом и салом.

— В журнале надобно отметиться, — хрипло сказал один из мужчин и указал пальцем на толстый журнал с потемневшими страницами. — Таков порядок.

— А где смотритель? — спросила Меланья.

— У себя в кибинете сидит, — он повернулся и указал на дверь в конце зала.

В это время входная дверь открылась, и зашли братья Федоровы, придерживая отца под руки. На шум из кабинета выбежал смотритель. Это был худощавый тщедушный мужичок с залихватски изогнутыми вверх кончиками усов, в синей фуражке с черным козырьком и в таком же синем поношенном мундире.

Увидев нас, он тут же торопливо приблизился и, поздоровавшись, первым делом попросил документы, удостоверяющие личность, под названием «паспорт». Сначала свои документы показали Федоровы и расписались в журнале о прибытии. Я же внимательно следил за Ерофеем. Степан не знал, есть у него документы или нет, ведь никогда их не видел, поэтому мне было интересно, как выкрутится лекарь.

— Ваши паспорта? — протянул руку смотритель, глядя на Ерофея.

— Сейчас-сейчас, куда торопиться-то? — пробурчал он, хлопая себя по карманам. — Засунул куда-то, сам не помню.

Смотритель терпеливо ждал, я же изнывал от нетерпения. Все, что знал о себе Степан — было со слов Ерофея. Парень не знал даже день своего рождения, ведь лекарь никогда его не поздравлял.

— А-а-а, вот они. Фух-х-х, я уж подумал, что выронил где-то, — Ерофей вытащил из кармана две плотные карточки. Одна была старая и потертая. Вторая — новенькая. Пока станционный смотритель внимательно их изучал, я тоже заглянул ему через плечо и узнал, что месяц назад у Степана был день рождения и ему исполнилось семнадцать лет. Также в паспорте были описаны внешние приметы: цвет волос, глаз, примерный рост и вес. Судя по картонке — она совсем новая. То есть Ерофей подготовился к отъезду и сделал мне документы.

— Все хорошо, — смотритель вернул документы и извиняющимся голосом добавил: — В комнате отдыха только одно место осталось.

— Не страшно. Мой ученик в повозке поспит, — ответил Ерофей и двинулся в указанном направлении. Туда же прошли Федоровы. Ну что ж, другого и ожидать было нельзя.

Я опустился за стол и выглянул в окно. Конюхи распрягали лошадей и заводили по очереди в конюшню. Повозки же оставались под навесом.

— Кушать будете? — послышался голос за спиной.

Я повернулся на голос и увидел старуху, вытирающую руки о передник.

— Буду, — кивнул я, думая, что она сейчас начнет перечислять то, что есть, но старуха развернулась и зашаркала прочь.

Уже через пару минут она появилась из дальней двери с подносом. На нем стояла глубокая тарелка с щами из кислой капусты, еще одна тарелка с желтой кашей, кусок хлеба и стакан с чаем.

— Сорок копеек, — сказала она, аккуратно поставив поднос передо мной.

Я вытащил из кармана мелочь, оставшуюся после прогулки с Меланьей по рынку, и принялся отсчитывать ей на ладонь. В это время появился Ерофей. Увидев деньги в моих руках, он остановился как вкопанный, но, совладав с собой, опустился напротив и велел кухарке принести ему еду.

За ужином мы оба молчали. Ерофей шумно хлебал горячие щи и с интересом прислушивался к разговорам других путников. Федоровы заняли место у окна, но отца среди них не было.

Доев пресную еду, мы встали из-за стола.

— Лекарь, что-то не помогают твои заговоры, — с места поднялся Захар, подошел к нам и, нахмурившись, уставился на Ерофея.

— Делаю все, что могу, — развел тот руками. — Только если уж суждено помереть — ничего не поможет.

— Суждено, говоришь. Ну-ну, — он пробуравил лекаря взглядом и вернулся за стол.

Ерофей нервно сглотнул и подтолкнул меня к двери. Мы вышли на улицу. Ночью снова похолодало, с неба светил яркий месяц. Во дворе было оживленно: прибыли еще путники.

— Гляди в оба, если с повозки что пропадет — головой отвечать будешь, — процедил Ерофей сквозь зубы и кивнул в сторону навеса, под которым в ряд стояли повозки.

Я промолчал и забрался в повозку. Чтобы было теплее постелил на скамью шерстяное одеяло Ерофей, затем своим укрылся и почти мгновенно погрузился в дрему. Тело паренька довольно слабое, поэтому я быстро устаю. Как только поднакоплю достаточно энергии, обязательно займусь им.

Вдруг среди ночи почувствовал, как повозка дернулась, следом послышался шорох, а потом кто-то с силой навалился на меня и приставил что-то острое к горлу.

— Воровать у меня вздумал? Порешу и в лес выброшу — никто не найдет, — раздался глухой голос над головой.





Глава 9


Первым желанием было перехватить руку с оружием, сломать запястье и только после этого разбираться, кто и за что напал на меня, но я вовремя вспомнил, кто я такой и где нахожусь, поэтому лишь жалобно произнес:

— Дядька, я не крал.

— Как не крал, если я сам видел деньги в твоих руках, — Ерофей еще сильнее надавил коленом. — У-у-у, паскуда. Я тебя всю жизнь кормлю, пою, заботюсь, а ты у своего благодетеля воруешь!

— Не крал! — упрямо заявил я и сделал слабую попытку вырваться. — Это мне за помощь заплатили.

— Какую еще помощь? Что ты можешь, оглобля? — огрызнулся он.

— По хозяйству помогал. А сегодня Захар мне две бумажки по два рубля дал.

— Захар дал? Так что же ты, свинья неблагодарная, мне эти деньги не отдал? Я для тебя ничего не жалею, всем делюсь, а ты под себя гребешь?!

— Дорога длинная. Думал, еще пригодится, — оправдывался я.

Ерофей отпустил меня и, убрав нож в ножны, что висели на поясе, протянул руку:

— Дай сюда деньги. И если хоть раз что-то спрячешь от меня, то самому боком выйдет. Понял?

Незаметно вытащив из голенища сапога две купюры, я сел и протянул их ему. Лекарь забрал деньги и прищурился, стараясь разглядеть, какого номинала купюры, но в повозке было темно, поэтому он отодвинул полог, впустив свет с уличного фонаря.

— И впрямь четыре рубля, — удивился он. — Хм, похоже, у этих Федоровых денежки водятся, и немалые, раз они направо и налево их раздают. Надо будет завтра шесть рублей попросить, если хотят, чтобы отец жив остался.

— Но вы ведь не сможете его вылечить, — подал я голос.

Лекарь неприязненно покосился на меня:

— Эх ты, дурень, ничего в медицине не смыслишь, но всюду свой нос суешь. Не должен лекарь лечить, понял?

— Нет, — честно признался я.

— Если лекарь станет всех лечить, то больных не останется и денег никто не принесет. Главное, делать вид, что пытаешься вылечить, а дальше — как карта ляжет. У каждого своя судьба, свой путь. Если суждено до самой старости прожить, то, с лекарем или без лекаря, человек выкарабкается. А если суждено сегодня-завтра помереть — никакой лекарь не поможет, — нравоучительно проговорил он, выбрался из повозки и пошел прочь.

Дождавшись, когда Ерофей скроется в доме, я поправил полог и вытащил третью купюру из голенища. Всего Захар заплатил шесть рублей, но я вовремя сообразил не все отдавать Ерофею. Теперь надо быть еще внимательнее и получше прятать деньги. Я точно решил, что буду оставаться с лекарем, пока мне самому выгодно. Как только пойму, что смогу двигаться самостоятельно — тут же уйду.

Оглядевшись, понял, что лучшего тайника, чем сапог, не найти. Уж туда он точно не полезет. Нащупав на дне войлочную стельку, вытащил ее и на ощупь проверил подошву. Гвозди не торчат, под стелькой сухо, хотя весь день в сапогах проходил — хорошее место. Пошарив в карманах старого тулупа, нашел кусок ткани, который использовал вместо носового платка.

В кармане штанов оставались монеты и купюра рублевая, которые я, вместе с двумя рублями, аккуратно завернул в платок и положил в сапог, подвинув к самому носу. Затем сверху засунул стельку и померил сапог. Деньги почти не чувствовались, ведь обувь была мне велика. Отлично!

Завернувшись в одеяло, я вновь лег на скамейку и первым делом проверил уровень энергии — немного прибавилось, но все еще недостаточно. Скорее всего, я не смогу с первого раза вылечить старика Федорова, о чем нужно будет предупредить Захара. Ехать до Иркутска еще минимум четыре дня, поэтому есть время, чтобы справиться с ранением.

Согревшись под шерстяным одеялом, незаметно для себя уснул. Снились мне руны. Они летали вокруг меня в полутьме, но едва я хотел дотронуться до одной из них, она тут же исчезала. Нахлынуло досадное чувство. Именно так я чувствовал себя каждый раз, когда не мог создать то, что задумал. Как же жаль, что я так ограничен в энергии.

Утром я проснулся от резкого звука. Прислушавшись, различил ржание лошадей, скрип колес и разговоры. Время было раннее, но путники уже готовились к дороге. Я вылез из повозки, потянулся, разминая затекшую спину, и двинулся к дому. Как только открыл дверь, в в нос ударил запах молочной каши, жареных яиц и свежезаваренного чая со смородиновым листом. Я сглотнул, чувствуя, как сосет под ложечкой.

Федоровы уже сидели за столом. Меланья нехотя ковырялась в тарелке с кашей, кутаясь в пуховый платок, а братья с аппетитом уплетали завтрак за обе щеки.

— Степа, идем к нам, — позвала меня Меланья.

— Нет, дядьку подожду, — ответил я и опустился за свободный стол.

Теперь я должен делать вид, что у меня нет денег, и ждать милости от своего наставника. Если покормит — хорошо. А если нет, то в повозке найду, чем поживиться. Всякого добра с собой взяли: вяленая рыба, сушеная морковь, сухари и разные ягоды. Да и хлеб с Красногорья еще есть.

Ерофей явился, когда Федоровы доели, расплатились и вышли на улицу. Только Меланья вернулась в комнату к отцу, мимоходом с прискорбием шепнув, что ему хуже стало.

— Ну чего ты здесь расселся? Иди лошадей запрягай. Скоро выедем.

— Кушать хочется. Сил совсем нет, — жалостливо проговорил я и похлопал себя по животу.

— Ничего, поголодаешь денек — перестанешь воровать, — буркнул он, плюхнулся напротив и огляделся в поисках старухи-кухарки.

— Так ведь не воровал я, — искренне возмутился я.

— То, что ты деньги спрятал, а не мне отдал — уже воровство. Иди отсюда, кому говорю.

Пришлось подчиниться. Но, как только вышел на улицу, направился к нашей повозке. Там я отломил кусок хлеба и вытащил одну вяленую рыбу. И, спрятавшись за стогом сена, с аппетитом все съел.

Когда вышел из-за стога, увидел Захара. Тот махнул мне рукой, стоя у своих повозок.

— Ну что, наш уговор в силе? — вполголоса спросил он.

— Да. Только надо сделать так, чтобы мой дядька ни о чем не догадался, — я покосился в сторону дома. Там, в окне, виднелся Ерофей, с интересом наблюдающий за нами.

— Скажем, что я тебя попросил отца до повозки донести, — сказал он, и мы двинулись к высокому крыльцу. — Вчера вечером посылали за местным лекарем, тот тоже ничего сделать не может. Дал порошки, чтобы поили, и все. Ох, тяжко смотреть, как твой отец умирает, — Захар тяжело вздохнул.

— Понимаю, — ответил я. — Сам сирота.

Захар с сочувствием посмотрел на меня и приободряюще похлопал по плечу. Мне стало неловко, ведь я посчитал, что обманул его. Мой настоящий отец — Верховный маршал, сильный и крепкий мужчина. Даже в свои шестьдесят лет он продолжает службу, оберегая империю.

Мать — мягкая и добрая женщина, никогда не вмешивалась в мое воспитание, но приходила каждый вечер в мою комнату и просто обнимала. Иногда рассказывала сказки или пела песню. Только с ней я мог быть самим собой. Иногда позволял себе быть слабым и жаловаться на боль после тренировки или усталость. Иногда делился своими мечтами или переживаниями.

В последние годы я редко виделся со своими родителями, все время посвящая тренировкам и службе. Теперь я очень жалел об этом.

— Эй, ты куда? Собираться пора! — окликнул меня Ерофей, когда мы с Захаром зашли в дом и двинулись в сторону комнат.

— Я попросил Степу помочь отца вынести. Ему трудно ходить. Все лежит, — пояснил Захар, а я энергично закивал.

Ерофей недовольно сморщился, махнул рукой и вновь повернулся к окну, не спеша потягивая чай.

Мы прошли в большую комнату отдыха. В углу стояла печь, рядом — умывальник и зеркало с темными пятнами внизу. В несколько рядов располагались лежанки с матрасами, набитыми соломой.

На лежанке, что стояла у печи, сидел старший Федоров и, задрав рубашку, осматривал рану. Ее края покраснели и набухли. Явное воспаление. «Второе» зрение показало синюшную сущность, которая опоясывала рану по кругу, выставив во все стороны острые шипы. Ну и мерзость.

Увидев нас, старик одернул рубашку.

— Хочу предупредить — с первого раза вылечить не получится, — прошептал я Захару.

Тот нахмурил брови и так же шепотом ответил:

— И что? Тоже будешь за каждую попытку с нас деньги тянуть?

— Нет, — быстро ответил я. — Ничего платить не надо.

Я подошел к мужчине и, опустившись на свободную лежанку напротив, протянул руку.

— Дайте мне вашу ладонь.

Мужчина недоуменно посмотрел на меня, затем перевел взгляд на мою руку.

— Это еще зачем?

— Хочу помочь. Не бойтесь. Хуже не будет.

Старик вопросительно посмотрел на сына, тот кивнул головой.

— Ну ладно. Не знаю, что вы задумали, но раз хуже не станет…

Он протянул свою большую мозолистую руку с отечными пальцами. Я задумался. На руну «Исцеления» энергии точно не хватит. Можно попробовать нанести руну «Облегчения боли» или хотя бы руну «Чистоты», которая тоже помогает заживлению мелких ранений. Конечно, эти руны не способны излечить сквозное пулевое ранение, но на какое-то время могут замедлить воспаление.

— Щекотно, — проговорил старик, когда я принялся кончиком пальца вырисовывать символы на его ладони. — Что это ты делаешь?

— Замедляю вашу болезнь, — пояснил я, когда провел последнюю черточку, и руна «Чистоты» вспыхнула.

Хотел следом нарисовать руну «Облегчения боли», чтобы в дороге старик сильно не мучился от тряски, но отказался от этой идеи. Уж лучше приберечь энергию, чтобы завтра смог использовать руну «Исцеления».

— Пока все, — сказал я и поднялся с лежанки.

— Не знаю, что ты сделал, но будто бок уже не так сильно печет, — признался Федоров.

— Это хорошо. Надеюсь, я смогу победить вашу болезнь.

— Что же ты сделал? — он внимательно посмотрел на меня.

— Старался вас вылечить, — пожал плечами.

Старик, видимо, понял, что не следует больше допытываться, поэтому вытащил из-под кровати высокие кожаные сапоги и нагнулся, чтобы надеть их, но сморщился от боли. В это время в комнату зашла Меланья и бросилась помогать отцу.

— Как вы, батюшка? Все еще болит? — участливо спросила она и приложила ладонь к его лбу. — Жар-то держится. Вы уж потерпите до Иркутска. Тамошние лекари вас в два счета на ноги поставят.

— Не волнуйся, голубушка, — Федоров погладил дочь по голове. — Потерплю я.

Мы с Захаром взяли старика под руки и повели к выходу. Тот шаркал ногами и часто просил постоять, чтобы унять разболевшийся бок. Перед моим внутренним взором до сих пор стояла та синяя сущность. Я будто воочию видел, как при каждом движении тварь колет мужчину своими шипами, причиняя боль. Все же довольно необычная у парня способность, позволяющая таким образом видеть болезни.

Мы с Захаром помогли старику подняться в повозку, где о нем позаботилась Меланья, усадив на мешки с пушниной.

Провожать нас вышел станционный смотритель. Он предупредил, что еще два дня назад прошел дождь, поэтому местами дорогу сильно размыло. Также сказал, чтобы мы держались подальше от медвежат, которые так и норовят выбежать на дорогу. Встреча с медведицей может для нас плохо обернуться.

— Сколько же опасностей в пути, — выдохнула Меланья. Мы стояли рядом и слушали наставления смотрителя. — Я уже жалею, что мы выехали из Жданово. Нам там очень хорошо жилось. Если бы не я, сейчас бы батюшка был здоров, — еле слышно добавила она и бросила затравленный взгляд в сторону повозки, где находился старший Федоров.

— Ты-то здесь при чем? — спросил я.

— Ведь это я два года просила, чтобы мы переехали жить в Петербург. Наслушалась свою гувернантку Софью. Она же оттуда, и все про балы, про приемы, про званые ужины мне рассказывала. Говорила, что нет лучше города на земле, чем Петербург. Говорила, как все наряжаются, какие там носят шляпки и туфельки. Какие гулянья устраивают на большие праздники. А у нас в Жданово — скукота смертная. Вот я и канючила, чтобы всей семьей в большой город перебрались. Дура я, дура, — она покачала головой, и я заметил, как по ее щеке скатилась слезинка.

— Ты ни в чем не виновата, ведь хотела как лучше, — твердо сказал я. — А разбойники, мошенники и прочая чернота везде есть. Уверен, что в твоем Жданово такие люди тоже имеются.

Девушка смахнула слезы, повязала на голову платок и, слабо улыбнувшись мне, направилась к повозке. В это время смотритель закончил свою речь и отошел в сторону, пропуская повозки к воротам.

Со двора почтовой станции выехали не только мы, а еще два экипажа, именуемых каретами, и трое всадников. Всадники умчались тотчас, за ними исчезли вдали кареты с закрытыми кузовами и рессорами, которые делали их куда более мягкими, чем повозки.

Едва Горюновка скрылась вдали, мы поняли, о чем предупреждал смотритель. Дорога шла вниз с холма, по левую сторону от нее было болото, а по правую — чахлый лесок.

После дождей вода в болоте поднялась и добралась до дороги, отчего та размокла и превратилась в непролазную жижу.

— Что сидишь? — толкнул меня в бок Ерофей. — Вставай и тяни лошадей за уздцы. Не видишь — застряли.

Лошади хрипели, упираясь копытами в скользкую жижу, и с трудом тянули повозку, колеса которой тоже затягивала тяжелая вязкая смесь. Я спрыгнул с повозки и чуть не свалился. Ноги разъехались в разные стороны на глинистой грязи.

Придерживаясь за круп Пепельной, я добрался до уздечек и, схватившись за них потянул за собой. Лошади тоже оживились и засучили ногами, поднимая фонтан брызг.

— Ты чего делаешь?! — спасаясь рукавом от грязи, летящей в лицо, прокричал Ерофей. — Не видишь, что ли? Лучше иди взад и толкай повозку.

Я с завистью посмотрел вслед Федоровым, которые уже проехали этот участок дороги и теперь поднимались на огромный пологий холм. У них каждую повозку тащила тройка тяжеловозов, нашим лошаденкам до них ой как далеко.

Я обошел повозку и уперся в нее всем телом. Колеса повозки зарылись настолько, что грязь доходила почти до оси. Размокшая земля прилипла к ободьям, прочно удерживая их. Я уже было подумал, что нам самим не выбраться и придется ждать помощи от Федоровых, которые уже остановились, наблюдая за нами, но тут Гнедая взревела и с силой дернула повозку. Колеса выскочили из ловушки и покатились дальше.

Когда опасный участок остался позади, я догнал повозку и запрыгнул на скамью рядом с Ерофеем.

— Надо было сразу так сделать и не мучиться, — с довольным видом сказал лекарь.

— Я здесь ни при чем. От меня толку мало было. Сам постояно поскальзывался и цеплялся за борта, — пояснил я, думая, что он имеет в виду мою помощь в толкании повозки.

— Я не про тебя. От такой оглобли, как ты, толку совсем мало, — он бросил на меня неприязненный взгляд. — Я об этом.

Ерофей вытащил из-под ног железный прут с тремя изогнутыми гвоздями на конце.

— Купил в Красногорье, чтобы от волков отбиваться, но и здесь пригодился.

И тут до меня дошло. Гнедая не просто так взревела и дернула повозку. Она спасалась от ударов шипастым прутом этого изверга. Я бросил взгляд на бедное животное и увидел несколько кровавых следов на крупе и спине.

Внутри я весь сжался как пружина, пытаясь унять разгорающуюся ярость. Взять бы прут и отходить по спине этого подонка!

Когда мы добрались до Федоровых, они предложили остановиться, чтобы дать отдых лошадям. Мы согласились.

Я вызвался отпустить лошадей пастись, ведь здесь было гораздо больше свежей травки, но сначала подошел к Гнедой, у которой от глаз вниз по морде пролегли тропинки слез, и нарисовал на ее шее руну. Она поможет заживлению и успокоит.

Едва руна вспыхнула и пропала, из груди Гнедой появился светящийся шар и полетел в меня. Вот она, достойная благодарность за помощь.

— Степа, я тебе книгу подобрала, — ко мне подошла Меланья. — Думаю, тебе понравится.

— Пуш-кин, — прочитал я по слогам название на обложке. — Военное дело? Про пушки?

"Вот такая литература по мне", — подумал я и, оживившись, принялся перелистывать странички

— Про какие еще пушки? — весело рассмеялась девушка. — Нет здесь никаких пушек. Это Пушкин. Писатель такой. В этой книге написаны все его сказки.

— Сказки? — разочарованно протянул я. — Это ведь для детей.

— Вот когда сказки осилишь, я тебе что-нибудь посерьезнее дам. Фонвизина или Достоевского, — пообещала она.

— О чем они пишут? О сражениях и войнах?

— Нет. Таких книг у меня совсем нет, зато есть Ломоносов, — она будто даже расстроилась.

— Ладно. Почитаю пока сказки, — я зажал книгу подмышкой.

Примерно через час мы продолжили путь и без особых проблем добрались до следующей почтовой станции, находящейся у самой дороги. Вдалеке сквозь голые ветви деревьев виднелась небольшая деревенька. Уверен, что летом, когда все зарастет травой и появятся листья на кустах и деревьях, ее совсем не увидишь.

Станция напоминала ту, в которой мы уже были. Правда, народу здесь оказалось еще больше, поэтому не только мне, но и Ерофею места не досталось, а также братьям Федоровым. Им с трудом удалось уговорить смотрителя положить отца и сестру в его личный кабинет.

После ужина, который Ерофей соизволил оплатить, я приступил к чтению. Буквы складывались в слова с большим трудом. Первое время я даже не понимал смысла написанного, но уже через полчаса привык и с удовольствием прочел сказку о рыбаке.

— Как успехи? — ко мне подсела Меланья.

— Все отлично. Прочел первую сказку, — с довольным видом ответил я.

— И как тебе?

— Интересно и поучительно. Но и бабку я понимаю.

— В каком смысле? — удивилась девушка.

— Если за тридцать лет и три года старик ничего не заимел, кроме землянки и дырявого корыта, то ее тоже не стоит винить.

— Интересно рассуждаешь, — она с интересом смотрела на меня. — Буду ждать твоего мнения насчет остальных сказок.

Я кивнул и тут заметил на лбу девушки темное пятно. Нет, это была не грязь, а зарождающаяся боль, которая пока не превратилась в сущность.

— Что ты так на меня смотришь? — девушка зарделась и потупила взор.

— У тебя голова болит? — уточнил я, вглядываясь в пятно с черным сгустком внутри.

Из памяти Степана я знал, что эта болезнь готовится «ударить с силой», накопив достаточно энергии.

— Да, немного, — она помяла висок. — Откуда ты знаешь?

— Дай сюда руку, — велел я, проигнорировав ее вопрос.

Она нерешительно протянула руку и, следя за тем, как я начал водить пальцем по ладони, осторожно спросила:

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь помочь, а то скоро голову от подушки не сможешь оторвать, — пояснил я.

Когда руна вспыхнула, темное пятно исчезло, а ко мне поплыл солнечный шар.

— Так странно, — Меланья снова прикоснулась к виску. — Уже не болит… А-а-а, я поняла! — расплылась она в улыбке. — Я читала про такое. Это восточная медицина, да? Ты нажимал на энергетические точки, которые связаны с определенными органами?

— Можно и так сказать, — кивнул я и, желая поскорее прекратить ненужные вопросы, посмотрел на часы, висящие под потолком. — Пора спать. Дядька сказал, что до следующей станции самый долгий путь. Может, даже придется у дороги переночевать.

— Ты прав. Пойду, лягу. Кстати, батюшке стало немного лучше. По крайней мере он уже не так сильно стонет и даже похлебал супчика.

— Хорошо. Я рад. Уверен, рана скоро заживет.

Девушка попрощалась и прошла в кабинет смотрителя, я же вышел на улицу и, запахнувшись в тулуп, двинулся к навесу с повозками. Ерофей уже храпел, с головой закутавшись в одеяло.

Опустившись на свою скамью, провел пальцем по ладони, и полутьму озарил яркий свет, видимый лишь мне. Второй символ был намного тусклее, а третий вовсе не появился. Но я был рад и этому, ведь теперь мне точно хватит энергии, чтобы изобразить руну «Исцеления».

Утром к удивлению я проснулся раньше Ерофея и, выбравшись из повозки, побрел к дому. В зале было пустынно, только со стороны кухни доносились голоса и звяканье посуды. Заглянув в кабинет смотрителя, увидел, что Меланья спит на диване, укрывшись своим пуховым платком, а старик Федоров лежит, уставившись в потолок.

— Заходи, Степа, — прошептал он и махнул рукой, увидев меня в дверях.

Он с трудом сел, опустив ноги, тут же схватился за бок и сморщился от боли.

— Вчера было лучше, а сегодня опять что-то все заныло и заболело, — пожаловался он, по-прежнему говоря шепотом, чтобы не разбудить дочь. — В дороге, наверное, растрясло.

— Может быть, — ответил я, хотя прекрасно понимал, что рана заболела потому, что руна перестала действовать, а собственных сил организма было недостаточно, чтобы справиться с ранением.

На этот раз мне не надо было просить дать руку, он сам ее протянул. Я заметил в глазах мужчины надежду. Получается, что я — единственный, кто хоть немного, но помог ему.

— Все получится, — еле слышно сказал я сам себе и, затаив дыхание, принялся рисовать.

Первая линия — символ жизненной оси, получилась идеальной: широкая и яркая. Две плавные линии тоже получились хорошо, но уже не такие «заряженные», как первая. Ну что ж, остался круг — символ жизненной энергии. Если не смогу сразу вылечить, то заглушу воспаление и помогу тканям быстрее восстановиться, ведь руна не такая уж сильная, и в сложных ситуациях не всегда полностью излечивает.

Я уже положил палец на область между линиями, как вдруг дверь открылась, и послышался возмущенный голос:

— Не понял. А ты какого лешего здесь делаешь?!





Глава 10


Мы со стариком Федоровым резко повернулись к двери и увидели Ерофея. Тот стоял на пороге и буравил меня взглядом.

Я понимал, что, если сейчас не закончу руну, энергия потратится зря, поэтому снова опустил голову и нарисовал последний знак руны «Исцеления» — символ жизненной энергии.

Руна вспыхнула и пропала.

— Он что, жалуется на меня? Решил сор из избы вынести? — продолжал Ерофей, обращаясь к замершему мужчине, и энергично приблизился к нам. — Имейте в виду, я его с малолетства…

— Да тише ты, — шикнул на него старик и указал на спящую дочь. — Утомилась Меланья. Пусть отдыхает.

Лекарь с раздражением выдохнул, но дальше говорил, понизив голос.

— Вы на его слова внимания не обращайте. Ему лишь бы языком почесать, — криво усмехнувшись, проговорил лекарь и ткнул меня в плечо. — Ты что здесь делаешь?

— Просто заглянул спросить о здоровье, — ответил я, бросив на старика предостерегающий взгляд.

Тот еле заметно кивнул и приложил руку к больному боку. Явно что-то ощущал. Но, судя по тому, что яркий шар не появился из его груди, рана еще не зажила. В общем, я на это и не рассчитывал. Руна «Исцеления» довольно слабая по сравнению с другими, но при нынешнем уровне энергии она — лучшее, что я могу использовать при лечении.

— Раз уж я здесь, может, проведу осмотр? — предложил Ерофей и вытащил бутылек с настойкой из кармана. — У меня все с собой.

— Не сейчас. После завтрака, — выдавил Федоров, вновь лег на лежанку и укрылся своим тулупом.

— Хорошо, как скажете, — лекарь пожал плечами и подтолкнул меня к двери.

Как только вышли в общий зал, Ерофей зло процедил:

— Неужто пришел пожаловаться, что я у тебя деньги забрал? Или попрошайкой заделался и еще просил?

— Нет. Пришел погреться, а то замерз ночью. Заглянул поздороваться и заодно спросил, как самочувствие, — уверенно произнес я.

— И чего говорит? Живот раздулся? — заинтересовался он.

— Не знаю.

— Эх, лишь бы до Иркутска дожил, — еле слышно проговорил он, когда мы опустились за стол. Кроме нас в зале никого еще не было.

— Почему до Иркутска?

— Если раньше умрет, я лишусь денег. А так они мне каждый день будут платить, — еще тише сказал он и оглянулся, чтобы убедиться, что его никто не подслушивает.

Какой же гадкий тип. Только о деньгах думает. Человеческая жизнь для него ничего не значит. Интересно, он всю жизнь был таким черствым и бездушным или с ним что-то произошло?

Порывшись в памяти Степана, я понял, что он практически ничего не знал о своем наставнике. Ерофей никогда не упоминал о своей жизни до появления Степана в его доме. Никогда не рассказывал о своих родных. Степан даже не знал, откуда родом Ерофей.

Я решил, что следует побольше узнать об этом человеке, ведь мне приходится много времени с ним проводить. Когда кухарка принесла кашу и горячий чай, я подумал, что во время трапезы легче всего наладить контакт. Возможно, если я буду знать Ерофея получше, то не буду испытывать такой жгучей неприязни.

— Дядька, а ведь вы мне никогда не рассказывали о своей жизни. Как вы лекарем стали? — как бы между прочим спросил я.

— Как и все. Уродился таким, — сухо ответил он.

— Кто же учил вас всем премудростям?

— Тебе какое дело? Ешь молча, — огрызнулся он.

Вот и поговорили.

После завтрака я вышел на улицу и двинулся к конюшне, чтобы покормить лошадей. Можно было бы попросить здешних конюхов, но тогда пришлось бы им заплатить, а Ерофей не хотел этого делать. Зачем тратиться, если под рукой есть безотказный слуга в моем лице?

Ночью сильно подморозило, поэтому изо рта шел пар и мелкие лужи в ямах на дороге покрылись тонким слоем льда. Прихватив из повозки мешок с овсом, я зашел в полумрак конюшни и услышал тихое дыхание лошадей и постукивание копыт по деревянному полу. Здесь было гораздо теплее, чем на улице, что меня очень порадовало. Наши бедные лошаденки наконец-то высохли и согрелись.

Когда глаза привыкли, я увидел сонного конюха, который прохаживался вдоль стойл с ведром и подливал воды в корыта.

— Здравствуйте, — поздоровался я, чтобы привлечь к себе внимание, ведь конюх ни разу не взглянул в мою сторону, будто не слышал, что я зашел.

— Здравствуй, коли не шутишь, — ответил он и подавил зевоту. — Чего надо?

— Пришел лошадей своих покормить, — пояснил я и показал наполовину пустой мешок.

— А-а, раз так — проходи.

Своих лошадей я нашел сразу же, хотя не знал, в какое стойло их определили. Подошел сначала к Гнедой и ласково похлопал ее по шее. Затем осмотрел зажившие раны, на месте которых остались лишь небольшие корочки, которые скоро отвалятся.

Гнедая уткнулась носом мне в плечо, будто понимала, что это я ее вылечил. А может, просто узнала мешок и ждала корма.

Развязав веревку, я открыл ворот мешка и высыпал зерна в деревянную кормушку. С мягким шелестом овес посыпался, наполняя воздух сладковатым запахом. В конюшне все было знакомо и будто переносило меня в прошлую жизнь, ведь тогда я тоже ездил на лошадях. Самых породистых и дорогих скакунах из большой конюшни отца.

Гнедая опустила голову и принялась жадно есть, перебирая зерна губами. Я перешел к Пепельной, которая встретила меня тихим ржанием, приветствуя. Затем обнюхала мои руки и потянулась губами к мешку с овсом.

Как только начал насыпать овес, она осторожно опустила голову в кормушку и аппетитно захрумкала. Я погладил ее по гриве и невольно усмехнулся. Получается, что две клячи рады мне больше, чем дядька, который растил столько лет.

Вдоволь насладившись обществом лошадей, я вышел на улицу и увидел, как Ерофей спускается с крыльца. Он задумчиво смотрел под ноги и что-то тихо говорил сам себе.

— Выезжаем? — спросил я и указал на небо, где веером взметнулись утренние лучи солнца.

— Скоро, — кивнул он и подошел ко мне. — Кляч накормил?

— Да.

— Хорошо, — кивнул он и хотел продолжить путь, но остановился и уставился на меня тем задумчивым взглядом.

— Что-то случилось? — осторожно спросил я.

Ерофей ответил не сразу. Ему будто было нужно время, чтобы все обдумать.

— Кажись, я его почти вылечил, — удивленно произнес он.

— Как это?

— Не знаю. Даже самому не верится. Неужто мои заговоры стали сильнее? Я-то думал, что старику совсем плохо, а он на поправку пошел. Жара нет, опухоль вокруг раны спала. Да и сама рана затянулась.

Я чуть не рассмеялся ему в лицо, но решил повременить. Его заговоры здесь точно ни при чем. В итоге просто изобразил удивление и сказал, что очень рад за отца Меланьи

Вскоре Федоровы вышли на улицу и принялись рассаживаться по повозкам. Ко мне подошел Захар.

— Работает твое лечение. Отец рассказал, что ты к нему заходил.

— Да, но лечение нужно продолжить. Рана еще не зажила.

— Все равно спасибо тебе, — Захар протянул мне руку. — Страшно подумать, что было бы, если бы у нас не было такого попутчика, как ты.

Я хотел ответить, но тут перехватил взгляд Ерофея. Он с подозрением наблюдал за нами. Пожав руку мужчине, я нарочито громко сказал:

— Вы уже отблагодарили меня за помощь на дороге. Больше ничего не надо!

Захар сначала удивленно посмотрел на меня, но, заметив Ерофея, прохаживающегося неподалеку и прислушивающегося к нашему разговору, поддержал мою задумку:

— Не устану благодарить. Ведь без вас не отбились бы мы от шайки!

На том и разошлись.

Набрав во фляги чистой питьевой воды и прикупив хлеба в дорогу, мы выехали со двора почтовой станции.

Дорога пошла в гору, поэтому была сухая и почти ровная. Ерофей пребывал в отличном расположении духа, поэтому даже напевал что-то себе под нос.

— А ведь если я его вылечу, то могу еще и за это денег попросить, — сказал он мне. И его глаза загорелись жаждой наживы. — Мало кому удается выжить после такого. Шутка ли — огнестрельное ранение! Если на поправку пошел, то печенку не задело, удачно пуля прошла. А я даже не думал, что такой силой владею. Теперь передо мной все двери богатеев Иркутска будут открыты. Всем захочется иметь семейного лекаря, который даже с такими ранами справляется.

Я кивал, старательно пряча улыбку. Его мечтам не суждено сбыться. Без меня он по-прежнему слабый лекарь, который только и может, что кровь пускать и от насморка лечить.

Чем дальше мы продвигались, тем зеленее становилось. На деревьях и кустах проклюнулись почки, и новенькие смолистые листочки осыпали ветви кустов и деревьев. Поля, виднеющиеся вдали, яркими изумрудными пятнами разбавляли темный лес.

В полдень мы остановились на отдых у небольшой речушки. Весеннее солнце сильно припекало, поэтому лошади жадно начали пить.

Денис Федоров разжег костер и подвесил над ним котелок, чтобы напоить отца горячим чаем. С Меланьей мы продолжили обсуждать сказки. Как оказалось, писатель был убит несколько лет назад. Меня это огорчило — талантливый был человек.

Ерофей же подошел к Захару и, спросив сначала что-то про лошадей, перешел к делу.

— Мы договорились на шесть рублей в день… — начал было он, но мужчина его перебил.

— На пять.

— Точно, на пять, — отмахнулся Ерофей и досадливо поморщился. — Я все свои обязанности выполняю. Делаю все, что могу. Отдаю последние силы, чтобы вылечить вашего батюшку…

— Ближе к делу, — Захар сурово сдвинул брови. Видимо, понял, что последует за такими словами.

— Я к чему веду, — Ерофей понизил голос, но мы с Меланьей все равно его хорошо слышали, ведь сидели на облучке ближайшей повозки. — Вылечить такое ранение — большая работа. Я трачу собственное здоровье для лечения вашего отца. Мне кажется, его жизнь стоит дороже пяти рублей. Как думаешь?

— Ну, — сухо сказал Захар.

— Будет честно, если за полное выздоровление вы сверху доложите рублей двадцать.

— Чего?! Двадцать рублей?!

Мы с Меланьей переглянулись.

— Ох, боюся я. Захар очень уж несдержан. Может и приложить твоего наставника, — шепнула мне девушка.

— Тогда надо помочь, — ответил я, не уточняя, кому именно.

Мы спрыгнули со скамьи и подошли к мужчинам, которые разговаривали уже на повышенных тонах.

— Тебе денег жалко для отца? Наследство ждешь? — Ерофей пошел в наступление.

— Думай, что говоришь! Я за него жизнь отдам, а вот ты — не лекарь, а барыга! — Захар сделал шаг навстречу и навис над ним, испепеляя взглядом.

— Да как у тебя язык повернулся таким словом меня назвать? — Ерофей немного поник и решил давить на жалость, зная, что с молодым мужчиной не сможет тягаться. — Я, между прочим, в отцы тебе гожусь.

— В следующий раз попридержи язык, а то придется за каждое слово ответить. А денег ты от нас больше не получишь. Ни копейки.

— Как это? — выдохнул Ерофей.

—Так это, — передразнил его Захар. — Больше в твоих услугах не нуждаемся.

— А-а-а, как старику лучше стало — так меня по боку? Будто не я его лечил и на ноги поставил.

— Ты? — усмехнулся Захар и уже поднял руку, указывая на меня, но вовремя остановился, встретившись со мной взглядом. — Мы тебе достаточно заплатили. Хватит.

Захар развернулся и отошел к лошадям. Раскрасневшийся Ерофей грязно выругался и, топнув ногой, прошел мимо нас.

— Что же теперь будет? — шепнула Меланья. — А вдруг батюшке снова станет хуже?

— Не станет, — уверенно сказал я.

Вскоре мы вновь засобирались в дорогу. Старик Федоров уже не лежал на шкурах в повозке, а ехал сидя рядом с сыном.

— Эх, зря я так рано этот разговор завел, — с раздражением сказал Ерофей. — Надо было по приезду. Теперь еще и пяти рублей лишился.

Я хотел сказать, что он даже этих денег не заслужил, но снова вовремя себя сдержал. Пожав плечами, я окунулся в чтение. Никогда не думал, что увлекусь этим делом, но больше нечем было заняться. Дорога везде одинаковая, местность тоже сильно не менялась. Одна деревенька сменяла другую, присоединялись другие дороги, мы проезжали перепутья с указателями и ехали, ехали, ехали, подпрыгивая на ухабах и проваливаясь в дыры на дороге.

— Завтра, когда доберемся до Кошевого, отсоединимся от них. Видеть эту наглую семейку не могу, — сказал Ерофей, когда стало вечереть и Федоровы, едущие перед нами, подыскивали место для ночлега.

— Дядька, вместе-то надежнее, — попробовал я его отговорить.

— Чем надежнее? — хмыкнул он и покосился на меня. — Если бы мы вовремя не подоспели, их бы уже звери на куски растащили. Жизнью нам обязаны, а вон какие неблагодарные оказались. Еще строят из себя зажиточных, а денег пожалели.

При словах о том, что это «мы» подоспели и «нам» они обязаны жизнью, я хмыкнул и покачал головой. Знавал я таких людей, что любят присваивать себе чужие заслуги, но с таким наглым человеком столкнулся впервые. Он не то что не помогал, а пытался помешать мне и сам бы сбежал, если бы быстро все не закончилось.

Лошади резво побежали, ведь в это время дорога пошла вниз. Грубо скрипя, повозка быстро катилась по ухабистой дороге. Вдруг раздался глухой хруст, и повозку качнуло.

— Тпру-у-у! — закричал Ерофей и натянул вожжи. — Сто-о-ойте, окаянные!

Лошади испуганно вскинули головы и остановились, а мы спрыгнули со скамьи и разошлись по сторонам, осматривая колеса.

— Вот же дрянь! Все колесо разлетелось! — выругался Ерофей.

Я обошел повозку и понял, что он прав. Кривые, потемневшие от времени спицы вывернуло наружу, обод соскочил и лежал в нескольких метрах в грязи. Повозка чуть накренилась, опираясь только на одно колесо вместо двух с левого края.

— Не одно — так другое, — Ерофей с раздражением пнул кусок дерева, бывший когда-то частью колеса, и велел мне: — Иди, доставай запасное. И куда понесли клячи? Все из-за них. Если до Иркутска не доедем, я их на мясо спущу и шкуру продам.

Лошади будто поняли, что их ругают: опустили голову и замерли, дергая ушами и шумно выдыхая.

Колесо висело сбоку повозки, прикрепленное железными скобами. Лекарь даже на этом сэкономил. Он не заказал плотнику новое колесо, а выпросил у соседа со старой телеги, которую он больше не использовал, пустив на дрова.

Выдрав топором скобы, я аккуратно опустил колесо на землю и покатил на место сломанного.

В это время к нам подошли братья Федоровы.

— Что у вас? — спросил Денис издали.

— Колесо развалилось, — ответил я, раздумывая над тем, как снять остатки сломанного, ведь повозка накренилась и давила ось.

— Поднять нужно, по-другому не получится, — проговорил Захар, когда дошел до меня и увидел, что случилось.

Ерофей испепелил его злым взглядом и отошел в сторону, будто его это не касается.

Я же осмотрелся в поисках большого камня или чего-то подходящего.

— Поможете? — спросил я у братьев.

— Конечно, поможем, — ответил Денис, подошел к повозке, ухватился за крой и с силой потянул. К нему присоединился брат. Я уже хотел попробовать вытащить сломанное колесо, но повозка тут же опустилась обратно.

— Не-ет, сами не сдюжим. Рычаг нужен. У нас домкрат был. Только найти нужно. В темноте долго возиться придется.

— Не надо ничего искать, будет вам рычаг, — ответил я, взял из повозки топор и двинулся в лес, присматривая подходящее дерево. Почти сразу же нашел березку, ствол которой идеально подходил на роль рычага. Срубить деревце оказалось не таким уж легким делом: руки слабые и топор туповат.

Я вернулся к повозке, и братья, подсунув деревце, приподняли колесо. Прежде чем снять колеса, мне пришлось изрядно повозиться, расчищая комки ссохшейся грязи на креплениях. Ерофей же вытащил фляжку с медовухой, которую купил на предыдущей станции, и не спеша потягивал, наблюдая за нами.

Я еще раз осмотрел колесо, которое намеревался поставить. Смазки нет, и дерево потрескалось от времени. Надолго не хватит. Вот же старый черт, даже на такую важную вещь денег пожалел!

— Чего ты застыл? Ставь уже! — прикрикнул лекарь.

— Нужно смазать, а то скрипеть будет. Может, хотя бы салом смазать? — предложил я, вспомнив, что у нас был кусок соленого сала.

— Еще чего! Ставь так, много ты понимаешь! — огрызнулся он.

Ну что ж, я предупреждал.

Вскоре дело было сделано, и запыхавшиеся братья Федоровы опустили телегу. Я поблагодарил за помощь, и те направились к своим повозкам. Ерофей же, не сказав им ни слова, опустился на скамью, взял вожжи и прикрикнул:

— Ну где ты там? Совсем стемнело, пока ты возился. Надо расторопнее быть, а то как сонная муха — так и хочется прибить.

— Надо было помочь, чтобы дело скорее пошло, а не стоять в сторонке, — ответил я.

Ерофей удивленно приподнял бровь и уточнил:

— Ты меня еще учить будешь? Ща как дам по уху, вмиг гонор пропадет! — он замахнулся, но ударить не решился.

Едва телега тронулась с места, как колесо пронзительно заскрипело, огласив всю округу о том, что мой наставник полный болван, который куска сала пожалел. Вскоре от этого звука у меня зашумело в ушах, а лекарь нахлобучил на голову свою перьевую подушку и зажал уши. Сам себя наказал.

Мы проехали еще пару километров, прежде чем Федоровы нашли подходящее место для ночевки. Это был открытый безлесный участок у моста, под которым текла небольшая, но быстрая речушка. Мост был добротный и даже с перилами.

Первым делом отвел лошадей к реке, чтобы напоить. Ко мне присоединилась Меланья.

— Мне не нравится, как твой наставник с тобой обращается. Он грубый и злой, — вполголоса сказала она.

— Какой есть, — пожал я плечами. — Я уже привык.

— Это неправильно, — твердо заявила девушка. — Нельзя привыкать к плохому. Я хочу тебе кое-что предложить.

— И что же? — мне стало интересно.

— Поехали с нами. Отец тебя в какое-нибудь военное училище определит. В таких училищах, конечно, тоже не сахар: железная дисциплина, строгость, соблюдение правил, но там ты будешь всегда сыт и одет.

Я прекрасно знал, что значит военное училище, и, если честно, совсем не хотел туда снова попадать. Несмотря на то, что я воспитывался дома, моими наставниками были преподаватели военных академий, поэтому я практически ничем не отличался от других курсантов. Хотя нет, все же было одно весомое отличие — меня не били розгами. Все же сын маршала.

— Нет, с вами не поеду. Привык я к дядьке и знаю, как с ним совладать.

Девушка бросила на меня долгий изучающий взгляд и кивнула.

— Ну, раз ты так решил.

Продрогшие от холода, тянущегося от воды, мы вернулись к повозкам. Ерофей уже храпел. Старик Федоров с сыновьями сидел у костра.

— Ну что, поедешь с нами? — спросил старик, поправляя палкой горящие головешки.

— Нет. Но я благодарен за то, что вы обо мне подумали, — я опустился на корточки и протянул руки к теплому пламени. — Только я — ученик лекаря и военным становиться не собираюсь.

— Это понятно, только ведь в медицинскую академию я тебя определить не смогу. Там очень строго. Нужно экзамены сдавать, а ты, как говорила Меланья, даже в школу не ходил.

— Верно. Не ходил, — согласился я и, поразмыслив немного, спросил: — А где находится медицинская академия? В Иркутске есть?

— Точно не знаю, но в Петербурге наверняка есть.

— Ясно.

Федоровы угостили меня пирогом с грибами и курицей, налили кружку кваса и насыпали две пригоршни жареных семечек. Поблагодарив за вкусный ужин, я забрался в повозку и, даже несмотря на булькающий храп Ерофея, быстро заснул.

Мне ничего не снилось, но я проснулся среди ночи как от толчка. Ерофей спал, посапывая. Выглянув из полога, убедился, что Федоровы тоже разошлись. Тогда что же меня разбудило?

Я уже хотел лечь обратно, но тут явственно услышал чей-то плач. Не понял. Меланья, что ли?

Выбрался из повозки и снова прислушался. Жалобный плач с громкими всхлипами доносился со стороны реки. Посильнее запахнув фуфайку, в которой спал, я двинулся к реке. Плач стал громче и доносился из-под моста.

— Меланья, это ты? — подал я голос, остановившись на краю крутого берега.

Рыдания на мгновение остановились, но затем возобновились с прежней силой.

— Тебе нужна помощь? — продолжал допытываться, осторожно спускаясь вниз по песку, который осыпался под ногами.

Добравшись до кромки воды, прошел несколько метров в сторону моста и увидел в полутьме девичью фигуру в светлом платье. Девушка сидела на камне, поджав ноги, и плакала, уткнувшись в колени. Это была не Меланья.

— Эй, не бойся. Я помочь хочу. Почему ты плачешь? — снова нет ответа. Она даже голову не подняла.

Я двинулся к ней, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться о камни, торчащие из воды. Мне пришло в голову, что девушка меня не слышит, потому что глухонемая.

Я почти дошел до нее, но пришлось немного зайти в воду. Хорошо, что я был в сапогах.

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда, — спокойным голосом проговорил я и протянул руку, чтобы дотронуться до ее плеча, но тут девушка подняла голову и посмотрела на меня большими зелеными глазами с продольными зрачками.

Вместо носа у нее были две щелочки, а рот просто огромный с несколькими десятками острых мелких зубов.

Я отшатнулся и хотел попятиться назад, но мои ноги начало засасывать, словно в трясину. Похоже я попал…





Глава 11


Существо поднялось, и я смог его внимательнее рассмотреть: бледная, почти прозрачная кожа, длинные черные спутанные волосы, в которых застряли водоросли и мелкие рачки. Глаза холодные и безжалостные, будто у хищника, следящего за добычей.

Все это время я не переставал пытаться выдернуть ноги из речного дна, которое превратилось в трясину.

Вдруг существо еще сильнее растянуло губы в безумной улыбке. Острые как лезвия зубы сверкнули при лунном свете, отраженном от водной глади.

Руночерть забери! Что же это такое? Нет-нет, надо уходить, спасаться!

Я рванул назад что было сил и, не удержавшись, плюхнулся в воду.

— А-ш-ш-ш! — зашипела тварь, спрыгнула с камня и двинулась ко мне, глядя своими неестественно зелеными глазами.

Каждый ее шаг сопровождался влажным чавканьем, а из приоткрытой зубастой пасти раздавалось ни на что не похожее шипение.

— Пошла прочь! — я нащупал в илистом дне камень и со всей силы бросил в нее.

Камень попал прямо в лоб. Пронзительно взвизгнув, тварь дернулась, и по ее морде потекла струйка крови. Струйка зеленой крови.

Я понял, что это единственная возможность спастись. Пока тварь размазывала кровь, заливающую правый глаз, прямо в воздухе я начал рисовать руну. В голове была одна мысль: «Лишь бы хватило энергии».

Сильную боевую руну, которая гарантированно убьет монстра, я точно не смогу изобразить. Поэтому выбора совсем мало. Можно было бы использовать ослепляющую руну, но я не был уверен, что тварь чувствительна к свету. Возможно, он ее лишь на время ослепит, а потом она нападет, а у меня нет никакого оружия, чтобы защититься от ее острых зубов. Поэтому выбор пал на руну «Теневая игла». Руна создает невидимую иглу из тени, которую не остановит ни одна броня. Сложность заключалась в том, что иглой нужно точно попасть в сердце.

Я нарисовал тонкую линию, напоминающую изогнутую иглу, а в конце поставил точку. Руна вспыхнула и осталась висеть в воздухе. Теперь нужно прицелиться и запустить ее прямо в сердце твари. Чуть отклонившись назад, чтобы лучше видеть шатающуюся из стороны в сторону белую фигуру, я подцепил руну за точку, поставленную в конце, и только сейчас понял, что не имею никакого понятия, где сердце у этой твари.

— А-ш-ш-ш! — существо зашипело и снова двинулось на меня, меняясь прямо на глазах.

Кожа покрылась перламутровой чешуей, зубы удлинились, а пасть будто стала еще больше.

Ну все, если промахнусь, погибну бесславной смертью в зубах ужасной твари. Я поднял руку чуть выше, и руна послушно поднялась вслед за ней. В следующее мгновение я отпустил светящуюся точку, и изогнутая игла, кружась вокруг себя с неимоверной скоростью, полетела в грудь монстра.

Я уже мог различить каждую чешуйку, чувствовал гнилостно-болотный запах твари, видел острые, словно шипы, когти на ее руках и ногах. Зубы клацнули совсем рядом, и я инстинктивно зажмурился.

Плюх! Тварь упала в воду, и брызги окатили меня с головой.

Шумно выдохнув, я открыл глаза и увидел голову монстра. Зеленые глаза закатились, изо рта вывалился длинный шершавый ярко-красный язык. На груди чернело пятно от «Теневой иглы».

Вдруг тело монстра вспыхнуло ярким светом, от него начали отделяться светящиеся шары и плыть ко мне. Не может этого быть! Энергия потоком вливалась в меня. Я насчитал двадцать три шара, каждый из которых исчез в моем теле, добавляя силы.

Когда все закончилось, свет погас. Мои ноги больше ничего не затягивало. Я еще раз взглянул на мертвую тварь и пошел прочь, еще не до конца понимая, что произошло.

Взобравшись по склону, мокрый до последней ниточки, я задумчиво двинулся к нашей повозке. Получается, что я убил тварь и получил ее жизненную энергию. Интересно, такой обмен происходит между всеми живыми организмами в этом мире или только я могу забирать чужую энергию?



Забравшись в повозку, начал искать в мешках сухую одежду.

— Что ты там роешься? — сонно пробурчал Ерофей.

— Поскользнулся и в воду упал.

— Какую еще воду? — он повернулся ко мне и прищурился с недовольным видом.

— В речную. Какую же еще?

— Какого лешего ты ночью на реку ходишь?

— Не спалось, — пожал я плечами, решив сейчас не рассказывать о твари. Лучше утром покажу, а то не поверит.

— Неудивительно. Вечно с тобой что-то происходит. Не можешь без проблем на свой тощий зад, — он вновь отвернулся и натянул на голову тулуп.

Я нашел сменную одежду и переоделся. Развесив мокрую на ветки ближайшего дерева, вернулся в повозку, и первым делом нарисовал на ладони свое имя в виде руны. Оно горело так ярко, будто я вновь в своем прежнем теле сильного рунного мага.

После всего произошедшего сон никак не шел. Когда рассвело, я не выдержал и решил еще раз осмотреть монстра.

Перепрятав деньги в мешок с вещами, натянул еще влажные сапоги и двинулся к реке.

Уже светало, начали щебетать птицы над головой. По мере приближения к реке мне становилось все тревожнее. А что, если он жив? Или таких тварей здесь много? Они же могут выбраться из реки и напасть на наш спящий лагерь. Нет, этого допустить нельзя.

Радовало одно: теперь во мне было столько энергии, что я будто плыл над землей, не ощущая веса собственного тела, и чувствовал что могу расправиться хоть с десятком тварей.

Приблизившись к крутому берегу, осторожно заглянул под мост, готовый в любой момент создать руну, способную разорвать монстра на клочки. Однако зубастой твари на прежнем месте не было. Неужели осталась жива и уползла? Или стоит, прижавшись к мосту, и караулит меня?

Я не рискнул спуститься вниз, пока не применил одну из защитных рун под названием «Щит». После активации руна превращается в барьер, который способен отразить стрелы и удары оружием, а также в течение короткого времени защищать от атаки магическими чарами.

Отступив от края рыхлого, осыпающегося берега, я принялся рисовать руну. Первым делом нарисовал знак, похожий на треугольник. Он, напитанный энергией, вспыхнул золотистым светом и завис в воздухе на уровне моих глаз. Следом изобразил три маленьких изогнутых линии по трем разным сторонам треугольника. В конце обвел кругом, активируя руну.

Руна вспыхнула, словно солнечный луч, и вокруг меня появился полупрозрачный купол из магической энергии, будто сотканный из тончайших золотистых нитей. Такая защита забирает много энергии, но я не хотел рисковать жизнью. Еще неизвестно на что способна та тварь.

Время действия купола ограничено, поэтому торопливо вернулся к берегу и спрыгнул вниз. Под мостом было пусто, а на том месте, где лежал монстр, сохранилась широкая борозда и полоска зеленой крови — следы волочения тела.

Я пошел по следу, но сразу за камнем он свернул в реку и исчез. Либо кто-то приходил за телом монстра, либо он сам уполз.

Я прошел еще дальше в поисках следов, но ничего не нашел и вернулся в лагерь. Купол к тому времени пропал, поэтому я не боялся, что кто-то его заметит.

Вывесив сапоги голенищем вниз, забрался в повозку и, закутавшись в одеяло и фуфайку, спокойно заснул.

К сожалению, поспать удалось совсем мало.

— Вставай, иди костер разводи, — толкнул меня в спину Ерофей.

Мне так не хотелось просыпаться, ведь казалось, что только заснул, но лекарь не отступал.

— Глухой, что ли? Вставай, говорю! Нечего по ночам незнамо где шляться. Туда-сюда всю ночь лазил и мне спать не давал.

Делать нечего, пришлось вставать. Пока разжигал костер и ходил к реке за водой, Федоровы друг за другом вышли из повозок.

Поздоровавшись с Захаром и кивнув Меланье, забрался в повозку за крупой для каши, когда ко мне подошел Ерофей.

— Не хочу я больше с этим ушлым семейством вместе ехать. Пусть первыми уезжают. А мы повременим и позже выедем.

— Почему? — удивился я. — Вместе-то сподручнее. Вдруг помощь пригодится.

— Не нужна мне помощь, — фыркнул он. — Сам со всем справлюсь, а с этими жадными людишками больше видеться не хочу. Не одни мы на дороге. Случись что, другие подоспеют и помогут.

Я пожал плечами. Ну ладно, все равно я здесь ничего не решаю.

Когда каша забурлила на огне, ко мне подошел Захар.

— Что-то ночью неспокойно было. Проснулся будто от крика, но потом было тихо. Ты что-нибудь слышал?

— Ничего, — твердо заявил я. — Может, приснилось? Или сова над головой ухнула?

— Может быть, — с задумчивым видом кивнул он.

Я решил, что не следует никому говорить о том, что случилось ночью. Во-первых, тела нет, поэтому доказать ничего не смогу. Во-вторых, я не мог признаться, что убил сущность с помощью руны.

Оглянувшись, я увидел, что Ерофей роется в повозке, что-то бормоча под нос, и понял, что лучшего момента для разговора не будет.

— Дядька больше не хочет ехать с вами. Мы намеренно отстанем, поэтому нас не ждите. Только вот батюшку вашего я вылечить не успел.

— Что же делать? Ведь еще два дня пути. Если ему снова поплохеет… — напрягся мужчина.

— Этого и боюсь. Надо лечение до конца довести. Я кое-что придумал…

Вполголоса, чтобы никто не подслушал, я рассказал Захару, как будем действовать. Он согласился и отошел к своим повозкам.

Вскоре каша была готова, и мы с лекарем приступили к трапезе. Каша, приготовленная на костре, была особенно вкусная. Может, все дело в том, что в ней присутствовал легкий аромат дыма, делая вкус немного «копченым». А может, просто так сильно проголодался.

— Эй, Степа, иди помоги! — крикнул мне Захар, выглядывая из повозки.

Я отставил свою глиняную плошку из-под каши и уже хотел спрыгнуть со скамейки, но Ерофей схватил меня за руку и крикнул Захару в ответ:

— С чего это он должен вам помогать? Вы ему кто? Никто! Никуда он не пойдет!

— Ну, дядька, ведь не по-человечески будет, — насупился я. — Они же нам помогли колесо поменять. Если откажем, могут нам эту… Как ее?.. — я нахмурил брови и приложил палец чуть выше переносицы, делая вид, что усиленно думаю. — Репутацию испортить.

— Что испортить? — не понял лекарь.

— Дурную славу о нас пустить, — подобрал я подходящее выражение. — Вот, мол, лекарь какой непорядочный. Мы ему помогли, а она нам нет. Ведь если в Иркутске будут о нас плохо говорить, то зря ехали — не будут больные приходить.

— Хм… Ну ладно, иди, — чуть поразмыслив, кивнул Ерофей.

Я быстро подошел к повозке и забрался внутрь, где уже сидел старик Федоров. Руна «Исцеления» получилась как надо: яркая и мощная. Только она пропала, из груди мужчины выплыл шар энергии и напитал меня.

Старик задрал рубашку и изумленно охнул. На боку вместо раны было розовое пятно. Старик перевел ошарашенный взгляд на меня, а в следующую секунду крепко обнял.

— Спаситель ты мой. Судьба тебя ко мне привела, — приговаривал он, едва сдерживая слезы.

Захар тоже меня приобнял и крепко пожал руку.

— Ты что ж это, от наставника силы скрываешь? — шепотом спросил Федоров, прижимая руку к боку и прислушиваясь к своим ощущениям.

— Да, приходится, — признался я.

— Правильно делаешь. Дурной он человек. Поехали с нами? У меня старший брат — генерал. Связей у него в этом ведомстве полно. Могу тебя в любое военное училище устроить. Будешь сыт и одет. Правда, там учиться придется.

— Нет, военным быть не хочу, — мотнул головой, прекрасно понимая, что это за служба. — Но если вы мне позволите добраться с вами до Иркутска, а потом отпустите, то…

— Нет, исключено, — строго произнес старик. — Я буду в ответе за тебя и пока не определю в хорошее место — не успокоюсь.

— Ну тогда я останусь с дядькой. Ведь прожил с ним много лет. Не чужой все-таки, — ответил я.

На самом деле к Ерофею никаких добрых чувств не испытывал, но определил для себя, что сейчас самым лучшим решением будет остаться именно с ним, ведь Ерофей — не старик Федоров, и, если я решу уйти, он не сможет мне помешать. К тому же, если я не буду лечить, то не смогу пополнять уровень энергии, а значит останусь слабым беззащитным пареньком.

— Ну ладно, делай как знаешь. Но вот на всякий случай наш адрес в Иркутске, — он по-доброму улыбнулся и протянул бумажку, которую я быстро спрятал в голенище сапога. — Мы в городе на пару недель останемся. Если передумаешь или помощь понадобится — милости просим. Тебе двери нашего дома всегда открыты.

— Хорошо. Спасибо, — кивнул я и хотел выйти, но Захар меня остановил.

— Погоди, не торопись. На, держи, — он протянул мне скрученные купюры. — Только дядьке своему не отдавай. Лучше себе что-нибудь купи.

— О-о, спасибо, — обрадовался я, ведь, судя по свертку, денег там было гораздо больше, чем шесть рублей.

— Не благодари. Ты это заслужил, — кивнул старик.

Я выбрался из повозки и вернулся к Ерофею.

— Ну? — строго посмотрел он на меня. — Чего ему от тебя надо было?

— Шкуры в мешки запихивал — попросил подержать.

— У него брат с сестрой есть. Что ж он их не напрягает, а на тебе ездит? — он подозрительно прищурился, глядя на меня.

— Они тоже работали. Просто Захар не хотел отца просить. Слаб еще старик.

— Пусть бы помер этот старик — мне все равно, — пробурчал лекарь и потерял интерес к разговору.

Доев кашу, лекарь отправил меня к речке мыть посуду, а сам развалился на скамейке и сказал, что пустимся в дорогу через час после Федоровых.

У реки встретил Меланью, которая набирала воду в фляжки.

— Захар мне сказал, что вы не хотите с нами ехать…

— Дядька не хочет, — вмиг поправил я.

— Это я поняла. Но ты обязательно нас найди. Мы будем тебя ждать в гости. Обещаешь?

— Обещать не могу. Не знаю, как дальше жизнь сложится, — честно признался я.

— Ну тогда оставь себе книгу со сказками. Будешь перечитывать и меня вспоминать, — она наклонилась и чмокнула меня в щеку.

Я помог ей подняться по крутому берегу и донести фляги до повозок. Вскоре Федоровы двинулись в дальнейший путь. Я смотрел им вслед, пока повозки не скрылись вдали. Ну вот и все, мы с Ерофеем снова остались вдвоем.

Я отвел лошадей на водопой, затем насыпал овса в кормовые мешки, которые надел им на морды, чтобы могли есть на ходу.

Из головы не выходило ночное происшествие. Что это за тварь такая и знают ли о ней другие люди, или только мне «повезло» с ней столкнуться? И, самое главное, почему я получил от нее энергию? И от всех ли убитых мной живых существ могу ее получить?

Порывшись в памяти Степана, я не нашел упоминания о таких существах, поэтому решил поговорить о них с Ерофеем.

— Дядька, я когда ночью к реке ходил, кое-что увидел, — начал я издалека, наводя порядок в повозке.

— И что же ты там увидел? — будто сквозь дрему спросил он и приоткрыл один глаз.

— Сам не знаю: кожа белая как молоко, глаза зеленые и большой рот с острыми зубами.

— Че-го? — лекарь усмехнулся. — Ты меня решил сказками про русалок напугать? Или водяного приплел? Пушкина своего перечитал?

— То есть таких существ не бывает? — на всякий случай уточнил я.

— Нет, конечно. Какой же ты дурень! Спать надо было, а не шастать. Ночью чего только не померещится.

— Может и померещилось, — согласился я и, распихав вещи под лавки, выбрался на улицу.

Ерофей еще немного покряхтел, поворачиваясь с бока на бок на жесткой скамье, и крикнул:

— Собирайся! Поехали. Сегодня кровь из носу, но надо до Юрьевки добраться. Не могу я больше спать на досках — все кости болят.

Я потушил костер и запряг лошадей, а лекарь попытался засунуть кусок сала в щель между скрипучим колесом и осью, но у него ничего не получилось. От пронзительного скрипа, который сопровождал нас всю дорогу, болела голова. А все из-за жадности Ерофея. Зато теперь он был готов отдать не только ломоть, а весь кусок сала, лишь бы не слышать снова этот звук.

Мы пустились в путь. Здесь дорога была еще оживленнее. Нам навстречу ехали длинные обозы телег с мешками муки и зерна. Встречались почтовые брички и всадники. К широкой дороге жались мелкие деревеньки.

По пути мы пару раз останавливались. Ерофей покупал у деревенских молоко и хлеб, а еще поменял колесо на более добротное и обильно смазанное каким-то черным маслом. Этому порадовался даже я, ведь тоже больше не мог слышать раздражающий скрип.

— Я вот что думаю, — сказал лекарь после пары часов молчания. — Мы когда в Иркутск прибудем, надо будет сразу весть пустить, что в городе объявился сильный сибирский лекарь. Еще надо бы красивые плакаты заказать у какого-нибудь художника и развесить в людных местах. Вот ты этим и займешься, — он ткнул мне пальцем в плечо. — А я подыщу место, не в повозке ведь людей принимать. Место должно быть ближе к центру города, и вывеска над дверью большая. Вот только как назвать?

Он спрашивал не меня, а рассуждал вслух, но я решил включиться в разговор, ведь сама задумка неплохая. Если будет постоянный поток больных, то и энергии будет хоть отбавляй. Только мне надо лечить так, чтобы лекарь ничего не заподозрил.

— Дядька, а давайте к тамошнему главе пойдем и помещение попросим? — предложил я. — Они, наверное, обрадуются, что к ним такой человек приехал.

Я старательно подбирал слова, чтобы не сильно отличаться от обычных рассуждений Степана, который говорил мало, поэтому был косноязычен.

— Думай, прежде чем рот открывать, — грубо ответил лекарь. — Если я у кого помощи попрошу, так ему же возвращать придется, а я деньгами ни с кем не намерен делиться. Не для того из глубинки выезжал, чтобы городских толстосумов содержать. Уж лучше сам как-нибудь.

Многого не знал об устройстве этого мира, ведь парень, в чье тело я попал, едва мог читать и не интересовался тем, что происходит за пределами его деревни, но даже мне было понятно, что такие вещи не пройдут мимо властей. Ну ладно, видно будет, как дело повернется.

Вскоре начало вечереть, а очередной почтовой станции так и не было видно. Вдоль дороги стояли таблички с указанием километража, но Ерофей не знал расстояние до Юрьевки, и, как назло, никто нам не встречался.

— Ты только глянь, что творится, — упавшим голосом сказал лекарь и указал вправо.

Вдали, на горизонте, поднималась огромная черная туча, в которой мелькали яркие всполохи молний. Вокруг сразу все притихло. Все живое готовилось ко встрече с грозой. Даже лошади начали фыркать и мотать головами.

— Черт бы побрал эту Юрьевку! — в сердцах воскликнул Ерофей, когда мощный порыв ветра домчался до нас и поднял пыль с сухой дороги. — Второй день до нее доехать не можем!

Я хотел было напомнить, что по его вине мы пустились в путь намного позже, чем могли бы, но решил промолчать. Какой толк теперь об этом говорить.

Минут через десять туча почти добралась до нас, и забарабанили первые крупные капли дождя.

— Но! Но! Пошли! — подгонял Ерофей лошадей, орудуя плетью.

Дождь уже усилился, и совсем рядом с треском ударила молния.

— Дядька, лучше съехать с дороги и переждать! — прокричал я сквозь рокот грома.

— Много ты понимаешь! — огрызнулся он. — Туча не бесконечная, сейчас выедем.

Лошади неслись во весь опор, и мне стало казаться, что еще немного и мы потеряем еще одно колесо.

Вскоре на нас рухнул с неба целый поток воды — начался настоящий ливень. Ерофей же даже не думал останавливаться и продолжал лупить лошадей по крупам, раззадоривая выкриками.

— Наподдай, блохастые! Но! Но! Резвее! Овса больше не получите, если копытами не поработаете!

Вся эта погоня под проливным дождем закончилась тем, что мы увязли в низине, куда дождь добрался быстрее. Лошади пыхтели и фыркали, но повозка больше не тронулась с места.

— Чтоб вас волки съели, бесполезные клячи! — орал Ерофей. — Ведь осталось-то до Юрьевки всего пару километров!

— Откуда вы знаете? — сквозь шум дождя прокричал я.

— Указатель не видишь, что ли? — он ткнул пальцем вперед, и только сейчас я разглядел вывески. Сразу за названием «Юрьевка» была цифра «два». Он прав, совсем рядом.

Через минут десять сила дождя уменьшилась, а вскоре он и вовсе прекратился. Однако мы так крепко засели в глинистую грязь, что повозка ни на метр не сдвинулась, хотя лошади тащили ее изо всех сил, упираясь копытами и напрягая все тело. Ерофей был вне себя от злости. Он отлупил лошадей плетью, забрался в повозку и сказал, чтобы мы все катились куда подальше и не попадались ему под руку.

Еле передвигаясь по грязи, я распряг лошадей и отпустил их пастись, а сам осмотрел колеса. Коварный участок дороги попался. Повозка провалилась почти по самые оси. Одни мы отсюда точно не сможем выбраться. Нужна помощь. Или…

Я прислушался. Ерофей уже спал, заливая округу храпом. Вокруг никого кроме нас нет. А я накопил достаточно энергии. Хм, можно попробовать применить одну руну. Только как потом объяснить это лекарю? Да ладно, придумаю что-нибудь. Сконцентрировавшись, я начал рисовать…





Глава 12


То, что я намеревался сделать, относится к магии среднего уровня. Это значит, что для активации руны мне понадобится много энергии. Если все получится, я смогу вытащить повозку, но останусь без энергии. К тому же как-то надо будет объяснить случившееся Ерофею.

Я уже хотел отказаться от этой идеи и, забравшись в повозку, дождаться утра. Однако, еще раз осмотрев увязшие колеса, понял, что чем сильнее будет твердеть эта вязкая глинистая грязь, тем крепче она будет удерживать повозку. Тогда мы точно не сможем выбраться без посторонней помощи.

Поколебавшись еще немного, я все-таки решил использовать руну. Объяснение для Ерофея придумаю позже.

Подняв руку, одним быстрым движением изобразил вертикальный столб — основу руны «Сила», означающую внутреннюю силу и опору. Следом на него легла короткая горизонтальная черта, делящая столб посередине. Эта черта символизирует баланс и устойчивость.

На концах столба нарисовал линии, похожие на лучи — символ могущества, который влияет не на центр, а на окружающее пространство, как бы говоря о том, что сила не только внутри, но и во внешних ее проявлениях.

Последний знак, который активирует всю руну — молния. Молния является древним знаком энергии.

Едва руна вспыхнула, по телу пробежал жар, и мышцы налились силой. Мне даже показалось, что я стал выше и мощнее, но все это от внутреннего состояния. Если бы кто-то меня сейчас увидел, то ничего бы не заметил. Я остался самим собой, но в то же время стал сильнее в несколько раз.

Руна «Силы» довольно универсальна. С ней я не только я становлюсь сильнее, но и могу даровать силу кому-то другому, даже оружию. Если нанести руну на огнестрельное оружие, то ударная мощь выстрела увеличится в несколько раз. А уж про саблю или меч, можно и не говорить.

Одно плохо — действие руны ограничено по времени. Для ее создания я использовал немного энергии, чтобы мои запасы сильно не оскудели.

Я встал сзади повозки и принялся толкать, но без резких рывков. Плавно раскачивая повозку, будто это была детская коляска, я вызволил колеса из ловушки и покатил дальше. Туда, где дорога поднималась вверх.

Веса повозки я почти не чувствовал, ведь сейчас во мне была сила руны. Мои руки чуть светились от мощной энергии, усиленной в несколько раз с помощью способности рунного мага.

Я почти вытолкал повозку на сухое место, когда почувствовал, как силы покидают меня. Каждый шаг давался с трудом, и повозка быстро тяжелела. Последний рывок, и все — я без сил рухнул на колени в размякшую грязь. Одно хорошо — успел вытолкать повозку, и не придется завтра с ней возиться.

Отдышавшись, я поднялся с земли и осмотрелся. Все небо заволокли тяжелые тучи. Не было видно ни луны, ни звезд. Шел мелкий холодный дождь. Неподалеку, в полутьме, паслись наши лошаденки. Поблизости не было никакого водоема, поэтому почистить одежду не получится.

Я отошел к обочине и, сорвав пучок травы, принялся оттирать комки грязи от штанов и сапог. У меня не было сменной обуви, ведь я не стал брать с собой в дорогу старые потрескавшиеся лапти, в которых Степан обычно ходил летом посуху. Была надежда, что лекарь не совсем жлоб и прикупит мне какую-нибудь обувь в городе.

Оттерев грязь, привязал лошадей к дереву и забрался в повозку. Первым делом провел пальцем по ладони. Стержень горел ярким светом. Однако уже второй знак был еле виден. Ну вот, опять остался почти без энергии.

Доев остатки сухарей, которые взяли еще из дома, я лег спать под монотонный звук падающих с неба капель. Ветер шумел в кронах деревьев, рядом фыркали лошади, издали доносились раскаты грома. Эти звуки возвращали меня в прежний мир, поэтому, как только заснул, очутился на границе, где служил последние несколько лет.

Вокруг фонарей порхают мотыльки с серебристыми крылышками. Деревья, что ровным строем высятся вдоль каменной стены, отбрасывают длинные тени, похожие на стражников. Я стою посреди древних каменных обелисков, покрытых рунами-оберегами, и смотрю вдаль. Туда, где начинается чужая земля. Каждое дежурство я стоял на этом самом месте, зорким взглядом подмечая малейшие изменения. Как же я не заметил, что враг подобрался к нам так близко? Что же я упустил?

— Эй, вставай, — Ерофей потряс меня за плечо, вырвав из объятий сна.

— Еще чуть-чуть посплю, — сонно пробурчал я, не в силах даже разлепить глаза.

— Вставай, говорю! — повысил он голос. — И объясни, что тут вообще произошло?

Нехотя поднялся и сел. Из открытого полога светило раннее солнце. От ночных туч не осталось и следа.

— Ну? — Ерофей нависал надо мной и буравил взглядом.

— Что? — я никак не мог понять, что он хочет от меня.

— Почему повозка здесь, а не в луже?

— А-а-а, — я наконец вспомнил о том, что случилось ночью. — Лошади вытащили. Помучились, конечно, но справились.

— Хм, неужто я так крепко заснул, что ничего не слышал?

Я лишь пожал плечами и снова хотел лечь, но лекарь подтолкнул меня к выходу:

— Иди, запрягай лошадей. До Юрьевки рукой подать.

Натянув сапоги с засохшей грязью, я выбрался из повозки и двинулся к лошадям, которые обрадовались, увидев меня, и задергали ушами. Пепельная по обыкновению принялась щипать губами мою одежду, а Гнедая принюхивалась к моим рукам в надежде обнаружить что-нибудь вкусненькое: кусок хлеба или сахарок.

— Но-но, сейчас овса насыплю, — я ласково похлопал Гнедую по шее и повел к повозке, когда услышал радостный возглас Ерофея:

— Ты только глянь! Какой-то идиот деньги обронил!

Резко развернувшись, увидел, как лекарь расправляет скрученные влажные купюры. Это же те самые деньги, которые Захар мне дал. Но как… Руночерть забери! Видимо, я их обронил, когда грязь оттирал, и в темноте не заметил.

— Вот это удача! Целых тридцать рублей! — у Ерофея глаза светились от счастья.

Никогда его таким не видел. Да и Степан тоже. Как мало ему надо для того, чтобы быть счастливым. Я же, наоборот, был зол на самого себя за такую оплошность. Потерять тридцать рублей! На эти деньги я мог несколько месяцев питаться. А может, даже полгода.

— Хороший сегодня день, — с довольным видом сказал Ерофей, наблюдая за тем, как я запрягаю лошадей. — И из грязи вылезли, и деньги нашел.

— И все благодаря мне, — еле слышно буркнул я, но лекарь не расслышал, продолжая рассуждать.

— Я так и знал, что надо было из деревни выезжать. Чувствую, впереди меня ждет хорошая жизнь. Буду вхож в богатые дома. Буду с аристократией за руку здороваться. Может, молодуху в жены возьму, но обязательно из промышленников. А может, из семьи высокого чиновника. За такого, как я, любая будет рада замуж пойти. Вместе с женой получу ее приданое и наследство. Ох и заживу!

Я слушал и усмехался. Какой же он падкий до денег. Мою заначку нашел, а воображает из себя черт знает кого. У меня нет никаких сомнений, что без моей помощи он не сможет даже себе на пропитание заработать. В деревне у людей выбора не было, поэтому к нему на поклон ходили и денежки кровные несли. В большом городе наверняка лекарское дело хорошо поставлено. Уж там-то ему придется посоревноваться с местными лекарями, и вряд ли он достигнет успеха.

Закончив с приготовлениями, мы двинулись дальше. Солнце припекало, новое колесо не скрипело, лошади тянули плавно, поэтому меня разморило. Да так, что чуть не свалился со скамьи. Вовремя ухватился за перекладину, а то упал бы на землю.

Вскоре показалась Юрьевка — большое поселение. Даже больше Красногорья. Мы решили остановиться не на почтовой станции, где полно народу и мало места, а где-нибудь в Юрьевке. Наверняка здесь тоже есть постоялые дворы.

Свернув с широкой дороги на ту, что ведет к поселению, я увидел, что вдали раскинулась широкая река, к которой тянутся пристани и мостки. На берегу аккуратным рядом лежали десятки перевернутых лодок.

— До Иркутска совсем близко. Еще два дня, и прибудем, — с воодушевлением произнес Ерофей. Даже спустя время он сохранил благодушное настроение — вот что с ним деньги делают.

В ответ я лишь кивнул. Сам жду не дождусь, когда прибудем. Правда, я еще очень смутно представлял, что именно буду делать. На месте осмотрюсь и разберусь.

Колеса повозки глухо застучали по рытвинам разбитой дороги. С двух сторон сначала тянулись только огороды с покосившимися заборами, а дальше виднелись крытые тесом избы.

По мере приближения к центру поселения жизнь становилась оживленнее: слышалось разноголосье петушиных криков, из печных труб поднимался дым, хозяйки, прикрикивая, выгоняли скот со дворов, встречались рыбаки и охотники с рюкзаками за спинами и женщины с пустыми корзинами в руках.

— Эй, любезная, не подскажешь, где тут у вас постоялый двор? — окликнул Ерофей женщину лет сорока, возвращающуюся к дому с хворостиной в руках. Наверняка корову в стадо к пастуху отгоняла.

— Чего ж не подсказать, когда любезной называют? — игриво ответила она. — Во-о-он там дом с синей дверью. Видишь?

Мы с Ерофеем повернулись в указанном направлении.

— Вижу, — кивнул лекарь. — Это он и есть?

— Не-а, — мотнула она головой. — Вам нужно будет за него проехать и двигаться до самого конца улицы.

— Понял, — Ерофей уже поднял плеть, чтобы подстегнуть лошадей, но женщина продолжала:

— Ничего ты не понял, — она отмахнулась от мухи, которая лезла в лицо. — В конце улицы есть еще один поворот. На этот раз направо езжайте и увидите ворота с жар-птицей.

— Ворота с жар-птицей, — повторил Ерофей. — Понял. Надеюсь, места свободные есть, а то все бока на скамье отлежал.

— Да погоди ты. Там, за воротами, моя тетка живет. Ты у нее масла и творога купи. Все свежее. Все сама делает. А если скажешь, что Рада отправила, так много денег с вас не возьмет.

Ерофей недоуменно уставился на нее и, откашлявшись, уточнил:

— У нее можно поесть и отдохнуть?

— Нет, конечно! У ней муж ревнивый. Пришибет — не оклемаешься.

Я видел, что лекарь уже начинает терять терпение и скоро взорвется, но решил не вмешиваться. Весело же.

— Ты меня совсем запутала, — выдохнул Ерофей и провел рукой по лицу. — Можешь просто ответить, где постоялый двор?

— Так вот же он, — указала она на дом с высоким забором и крепкими воротами, который находился через дорогу в десяти метрах от нас.

— Тьфу на тебя, баба-дура! — взорвался Ерофей. — Не могла сразу сказать? Синяя дверь, жар-птица! Тьфу на тебя еще раз!

— Чего? Я — дура? Да за такие слова я тебя поленом так отхожу — мало не покажется! — женщина бросила хворостину и поспешила к поленницам, стоящим у забора.

Бормоча под нос проклятья, Ерофей быстро повел лошадей к указанному дому. Ворота оказались незапертыми и распахнулись, как только я до них дотронулся. Внутри было оживленно, и сразу понятно, что мы не ошиблись. Женщина же с поленом к нам не пришла. То ли просто пригрозила, то ли не хотела избивать лекаря при свидетелях.

— На, сходи за хлебом в дорогу, — лекарь впихнул мне несколько монет, когда мы закатили повозку под навес, а лошадей отвели в конюшню. — А еще всем по пути скажи, что, мол, в постоялом дворе известный лекарь поселился. Берет недорого и лечит от всех болезней.

— Так и сказать: лечит от всех болезней? — удивился я.

— Так и скажи, — с нажимом повторил он. — Когда они поймут, что это не так — от нас и следа не останется. А обратно я сюда возвращаться не собираюсь.

Я забрал деньги и вышел за ворота. Дорога шла вверх, к центру поселения. Издали заметил белокаменное здание с остроконечной крышей, на вершине которого находился шпиль. Очень необычная постройка. Таких я в этом мире еще не встречал.

По мере приближения на стенах здания проступали какие-то символы, а на двери различалось тусклое изображение чьего-то лица. Портрет на двери? Зачем?

— Чего застыл? Уйди с дороги! — прикрикнул тучный мужчина, который вел старого осла под уздцы. Осел же в свою очередь тащил телегу со стогом сена.

Осматривая необычный дом, сам не заметил, как вышел на середину дороги.

— Что это такое? — спросил я, указывая на каменное здание.

— Из берлоги вылез, что ли? — вскинул он кустистую бровь.

— Нет. Из далекой деревни приехал. У нас такого нет.

— А-а, ну ясно, — кивнул он. — Это же Храм Лика Истинного.

— Религия, — догадался я.

Мужчина побрел по дороге, подгоняя плешивого осла, а я решил подойти поближе и осмотреть храм.

Когда подошел к белому зданию, первым делом осмотрел символы. Мне они были незнакомы, хотя некоторые элементы напоминали руны. Портрет на деревянной двери на самом деле оказался не портретом, а искусно выжженным пятном, которое издали напоминало человеческое лицо.

Я взялся за медную ручку и потянул на себя, но дверь не поддалась, зато по ту сторону лязгнул засов. Заперто. Жаль, хотелось посмотреть, что внутри.

Уже хотел пойти на поиски лавки или пекарни, но услышал сзади шаркающие шаги и глубокий, слегка дрожащий голос:

— Ты что-то хотел, путник?

Обернувшись, увидел, как ко мне неспешно идет мужчина в черной сутане до пят.

— Приветствую, — поздоровался я и чуть склонил голову.

— Здравствуй. Как тебя зовут? — он с интересом оглядел меня с ног до головы.

— Аско… Степан Устинов, — вовремя поправился я.

Почему-то весь вид этого человека располагал к откровенности и открытости. Мне даже стало не по себе.

— Тебе нужна помощь, Степан?

— Нет. Просто хотел посмотреть. Никогда не был в подобном храме, — признался я.

— Я очень рад любому, кому интересен Храм Лика Истинного. Надеюсь, тебе у нас так понравится, что ты пополнишь ряды наших прихожан, — он улыбнулся. — Подожди здесь, я открою.

Так же неспешно он свернул за здание, и вскоре послышался звук отодвигаемого засова.

— Прошу, заходи, — он распахнул передо мной дверь и отошел в сторону.

Как только переступил порог храма, почувствовал еле уловимый сладкий аромат какого-то растения и прохладу, как из склепа. Окинув взглядом просторное помещение с высоким потолком, я невольно вздрогнул — на меня со всех сторон смотрели… глаза. Вернее, много изображений одного глаза, заключенного в круг, от которого в разные стороны отходили линии, словно лучи.

Большие, маленькие — они были нарисованы белой краской на затемненных деревянных табличках разных размеров.

— Первым делом нужно провести обряд «Очищения», — мужчина указал на стол рядом с дверью. На нем стоял большой кувшин с водой и таз.

— Зачем? — совладав с собой, спросил я.

— Чтобы смыть ложь и дурные мысли.

— Мне сейчас не до этого. Меня ждет наставник. Я, пожалуй, пойду, — ответил я и попятился назад, стараясь не смотреть на таблички с глазами. Было стойкое ощущение, что они живые и наблюдают за мной.

— Если захочешь вернуться, сегодня вечером мы проводим «Пир Света». Ничего особенного: овощи, каши и несладкие ягодные напитки, но это объединяет наших прихожан. Мы много разговариваем, делимся переживаниями и даем друг другу дельные советы, — мужчина в сутане продолжал смотреть на меня так, что хотелось рухнуть перед ним на колени и во всем сознаться. Магия какая-то.

Я вышел из храма и бодро зашагал прочь. Мне хотелось как можно быстрее уйти, чтобы не чувствовать влияние пронзительных глаз, которые будто видели меня насквозь.

Лавку я нашел быстро, но хлеба не было. Лавочник попросил подождать, предупредив, что как раз в это время привозят свежий хлеб из пекарни, находящейся на другом конце Юрьевки.

Вокруг лавки уже столпился народ, ожидая свежего хлеба, поэтому я решил воспользоваться ситуацией и озвучить то, что велел лекарь. Заодно себе помогу, ведь еще неизвестно, когда смогу пополнить запас энергии, а в дороге может случиться всякое.

— Прошу внимания! — прокричал я сквозь гул голосов, взобрался на колоду, вокруг которой валялись щепки, и поднял руки вверх, чтобы обратить на себя внимание. — В Юрьевку приехал лекарь! Известный сибирский лекарь-шептун. С помощью заговоров он может излечить от любой болезни, даже от самой сложной! Он пробудет здесь только до полудня, поэтому торопитесь!

— Эй, парень, а где он — лекарь твой? — спросил молодой мужчина, возвышающийся над толпой — настоящий великан.

— На постоялом дворе.

— Зовут-то как?

— Ерофей... э-э-э… — вот тут я понял, что не знаю ничего, кроме имени: ни фамилии, ни отчества, ни принадлежности к чему-либо. — Знахарь Ерофей!

— Знавали мы таких знахарей. Деньги берут, а толку ноль, — махнула рукой старуха. — Пришлым до нас дела нет. Они только о своем кармане пекутся.

— Петровна, ты везде свой нос не суй! — крикнула женщина помоложе. Она прижимала к груди бидон с молоком. — Это тебе доживать год-другой остался, а нам еще жить и жить. Парень, сколько берет твой знахарь?

— В зависимости от болезни, — пожал я плечами.

— У меня отец лежачий. Уже второй год не встает. Может ли твой знахарь к нам домой прийти? — спросил тот самый великан.

— Это с ним лично надо договориться.

— А ты-то сам кто таков?

— Ученик его. Знахарю помогаю и сам лечу, — смело заявил я.

— Молод ты еще сам лечить! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Дурак ты, Демид, — вступилась женщина с бидоном. — Не в годах дело, а в самом человеке. Вот тебе пятый десяток, а ума не прибавилось.

Пока толпа шумела и спорила, подкатила телега с деревянными лотками, полными свежего, еще горячего хлеба. Люди быстро разобрали его и разошлись.

Когда я, не спеша осматривая поселение, вернулся к постоялому двору, оказалось, что к Ерофею уже выстроилась толпа из желающих оздоровиться.

— Где тебя носит? — прикрикнул он на меня.

— За хлебом ходил, — показал я две буханки серого хлеба. Их было три, но по пути я съел половину одного, а остальное припас за пазухой для лошадей.

— Убери хлеб в повозку и бегом в дом. Я комнату снял. Будем там больных принимать, — Ерофей подошел к людям, которые забросали его вопросами.

Убрав хлеб в холщовый мешок из-под сухарей, юркнул на конюшню и угостил лошадей. Затем пошел в дом, куда уже направлялся Ерофей с щуплым сгорбленным мужчиной с желтушным цветом лица.

Внутри постоялый дом очень походил на тот, в которых мы уже бывали. Однако на этот раз лекарь снял не койки в общей комнате, а отдельное помещение. В комнате не было ничего примечательного: стол, стул и две табуретки. На столе уже стоял ящик с бутыльками, который Ерофей взял с собой из дома.

— Сядь сюда, — лекарь указал мужчине на табуретку у стола, — и говори, где болит.

Мужчина с тяжелым вздохом опустился, стягивая с головы вязаную шапку.

— Где болит? — задумчиво переспросил он и почесал затылок. — Даже не знаю.

— Что ж ты тогда пришел? Только время мое зря тратишь! — повысил голос Ерофей и обратился ко мне, указывая на дверь: — Веди следующего.

— Погоди, знахарь. Ты сначала выслушай, — произнес мужчина спокойным уверенным голосом, но в глазах была тоска и горечь.

— Говори уже. Сам видел, сколько народу, — с нетерпением проговорил лекарь и сел напротив, на второй табурет.

— Всех я потерял, — горестно вздохнул он и опустил взгляд на сцепленные пальцы. — Друг за другом смерть всю родню утянула. Как мать похоронил, так и худеть начал. Сам не знаю, что со мной. Вроде бы и ем как обычно, и сплю хорошо, а сил нет. Слабею день ото дня.

— Совсем ничего не болит? — с сомнением спросил Ерофей, оглядывая мужчину придирчивым взглядом.

— Нет, — задумавшись на мгновение, ответил он. — Только рассеянным стал. Часто забываюсь. Мысли путаются. Иногда долго ворочаюсь перед сном — все мне что-то мерещится да слышится. Бывает, какие-то шепотки слышу.

— Шепотки? — напрягся лекарь и бросил на меня многозначительный взгляд. — Раздевайтесь, осмотрю вас.

Когда мужчина, немного смущаясь, стянул с себя чистую, но поношенную одежду, я включил свое «второе» зрение и сразу увидел болезнь в виде сущности. Клубок ржаво-красных извивающихся нитей сидел в его голове. От клубка тянулись длинные темные усики прямо к его сердцу. Клубок и нити находились в постоянном движении, нервно подергиваясь.

— Ну, что ты видишь? — шепнул мне Ерофей.

— Не могу понять. Болезнь и в голове, и в сердце. Но больше в голове. Странно, что она не болит.

— Так мне от чего его лечить?

— Не знаю, — признался я, не спуская взгляда с болезни.

Лекарь нахмурил брови и сделал недовольное лицо. Затем принялся сам осматривать мужчину. Приставил к его груди трубку и послушал. Посчитал сердцебиение. Велел открыть рот и высунуть язык. Осмотрел ладони и ногти.

Пока Ерофей старательно делал вид, что пытается определить болезнь, я продолжал наблюдать за клубком. Нити то стягивались, то расходились, то закручивались, образуя замысловатые узоры.

Вдруг от клубка отделился еще один красный усик и, извиваясь как червь, выплыл из головы мужчины и устремился ко мне.

— Не может быть, — выдохнул я, попятился назад и замахал рукой, пытаясь не подпустить неведомое создание, пока не уперся в стену. Усик легко пролетел сквозь мою выставленную ладонь и влетел мне в висок. Острая вспышка боли и темнота. Все…





Глава 13


Очнулся от удара. Щеку обожгло болью, а следом над ухом прозвучал уже знакомый грубый голос:

— Чего разлегся? — Ерофей нависал надо мной. — Ну? Я с кем разговариваю?

Я огляделся и понял, что лежу на полу той самой комнаты, которую снял лекарь для приема больных. Что произошло? Ничего не помню.

— От голодухи свалился? Или болит где? — не отставал Ерофей. — Имей в виду, к нам друг за другом народ повалит. Ты обязан мне помогать. Ясно? Для чего я тебя столько лет на своем горбу тащу? Ты мне должен! — с нажимом повторил он.

— Знаю я, — ответил я и поднялся, держась за стену. — Сам не понял, как на полу очутился.

В глазах заплясали черные мушки, поэтому потребовалось несколько секунд, чтобы проморгаться и осмотреться. Только сейчас я заметил того худого мужчину. Опустив плечи, он сидел на табуретке у окна, безучастно смотрел в пол и бесшумно шевелил губами. И в это время я все вспомнил! Клубок нитей, извивающиеся усики, и один из них проник в мою голову!

Рука быстро метнулась к виску, а я замер и прислушался к своим ощущениям. Ничего не изменилось, и голова не болит. Переключившись на «второе» зрение, снова увидел клубок в голове мужчины, а также тот длинный красный усик, который, преодолев всю комнату, тянулся к моей голове. Руночерть забери! Что же это такое?!

— Чего встал? Иди умойся и приведи следующего, — Ерофей подтолкнул меня к двери.

— А как же… — я указал на мужчину, который был погружен в себя и не обращал на нас никакого внимания.

— Черт знает, что такое, — еле слышно буркнул Ерофей. — Я ему настойку из корня валерианы накапал. Сейчас сидит, что-то бормочет. Выведи его отсюда и скажи, чтоб домой шел.

Он отошел от меня и распахнул дверь, намереваясь выйти.

— Дядька, — позвал я, чтобы рассказать о случившемся.

Но, как только Ерофей обернулся и посмотрел на меня своими холодными глазами, я понял, что не следует ничего говорить. Все равно не сможет помочь, даже если поверит. А может и на смех поднять. Или подумает, что я вру и таким образом отлыниваю от работы. В общем, хорошего от него не дождешься.

— Ну? — с раздражением произнес он.

— Можно я чаю попью? И от каши бы не отказался, — выкрутился я.

— Деньги с хлеба остались?

— Да, три копейки, — я вытащил из кармана мелкие монеты и показал ему.

— На чай хватит, — кивнул он и вышел из комнаты.

Я посмотрел ему вслед и еще раз убедился в правильности выбранного решения — мне с этим человеком не по пути. Как только немного освоюсь, оставлю его и пойду своей дорогой.

Я подошел к притихшему мужчине и дотронулся до его плеча.

— Что такое? — вскинулся он, будто только что проснулся, и посмотрел на меня своими уставшими глазами с красными прожилками.

— Пойдемте, я вас провожу, — взял его под руку и помог подняться.

Он выглядел растерянным, будто не понимал, что происходит. Я же не мог отвести взгляда от клубка, что роился в его голове. А что, если в это самое время точно такой же клубок закручивается в моей голове? Нет-нет, этого допустить нельзя. Мне срочно нужно зеркало, чтобы обследовать себя.

Еще раз окинув взглядом комнату, убедился, что зеркала здесь нет. Надо посмотреть в умывальной или попросить у хозяина постоялого двора.

Когда хотел пойти на поиски зеркала, мужчина схватил меня за руку.

— Ты слышишь? — шепотом спросил он и указал на свою голову. — Они там. Снова хотят свести меня с ума.

— Кто? — я невольно прислушался, но кроме гомона, доносившегося из зала, ничего не слышал.

— Голоса в голове, — продолжал он спокойным, уверенным голосом, заглядывая мне в глаза. — Они не хотели, чтобы я приходил сюда. И радуются, что твоему знахарю ничего не удалось.

— Кто они? — уточнил я.

— Не знаю. Но их много. Когда они говорят одновременно, мне кажется, что я свихнусь.

М-да, похоже, он уже свихнулся. Хотя…

— Давайте выйдем на улицу и там поговорим, — я сильнее потянул его к двери.

Мужчина позволил себя увести, послушно шагая рядом. Я не удержался и вновь «переключил» зрение в надежде, что красный усик больше не тянется к моей головы, но все оставалось по-прежнему. Каким-то непостижимым образом мы с этим странным мужчиной теперь связаны его болезнью. Если это болезнь, конечно.

Когда мы вышли на улицу, я показал ему скамьи под навесами и попросил подождать там, а сам позвал женщину с бидоном в руках. Она была первой в очереди и переругивалась с толстяком, стоящим за ней.

— Ну что, парень, помог твой знахарь нашему пришибленному Федоту? — вполголоса спросила она и кивнула на того самого мужчину, медленно направляющегося к скамьям.

— Почему вы его так называете? — заинтересовался я, проигнорировав ее вопрос.

— Так у них вся семейка такая, — махнула она рукой. — Видно, кто-то проклял их род, все померли. Теперь он один. Но ему тоже недолго осталось.

— С чего вы так решили? — я напрягся, чувствуя, что разгадка неизвестной болезни совсем рядом.

— Еще два года назад Федот здоровым бугаем был, а сейчас на него погляди, — она обернулась, с сочувствием посмотрела на мужчину, который сидел на скамье, подставив лицо теплому солнцу. — Кожа да кости. Взгляд не на чем остановить. А ведь было время, когда я таяла от одного его вида.

— С чего вы решили, что его прокляли? — продолжал допытываться я.

— Так ведь все из его семьи померли. Друг за дружкой. И ведь смерти-то какие страшные, — она вытаращила глаза и покачала головой. — Старшего брата с петлей на шее в сарае нашли. Сестра в нашем озере утонула, но говорят, что утопилась. Мать какой-то дряни наглоталась и отравилась. А младший брат в лес ушел и не вернулся. До сих пор никто не знает, куда он подевался. Ни косточки, ни клочка одежды не нашли.

Я кивнул, размышляя над ее словами, но женщина даже не думала замолкать. Дернув меня за руку, она зашептала в самое ухо:

— Но знаешь, что самое страшное?

Я мотнул головой.

— Они все были не в себе. Вот прям как Федот сейчас, — она многозначительно посмотрела на меня и перевела взгляд на него. — Недолго ему осталось. Тоже сгинет. Жалко очень, хороший мужик, непьющий и работящий.

Хм…

Мы поднялись на крыльцо и зашли в здание. Ерофей в нетерпении прохаживался по комнате, но, увидев женщину, расплылся в льстивой улыбке и, представившись, предложил сесть и рассказать о том, что ее беспокоит. Женщина засмущалась и даже попросила меня выйти из комнаты, но Ерофей строго сказал, что мы работаем вместе, поэтому ей пришлось смириться.

— Ой, не знаю. Уж к кому только ни обращалась — толку мало. Родинка у меня болючая есть. Прямо вот здесь, — она указала пальцем на область между грудями. — Печет и ноет. Мы уж ее и прижигали, и примочки делали — не помогает. Может, ты чего посоветуешь?

— Раздевайся, — велел Ерофей.

— Чего? — возмущенно протянула она и поднялась на ноги. — Перед чужими мужиками не оголяюсь.

— Тогда ничем не смогу помочь. Можешь идти, но пятьдесят копеек заплати за то, что время мое отняла, — сурово сдвинул брови лекарь.

— Ишь какой! — всплеснула она руками, но, призадумавшись, остыла. — Ладно, но ты особо не надейся — ничего не увидишь.

Ерофей закатил глаза и замахал рукой, поторапливая.

Женщина расстегнула верхние пуговицы простого цветастого платья и показала родинку. Ерофей чуть отошел в сторону, чтобы я смог рассмотреть. Сразу за раздутой, с неровными краями родинкой сидела бордовая сущность, похожая на жабу: большой рот, надутый живот и лапки-отростки, тянущиеся в разные стороны.

— Что скажешь? — зыркнул на меня лекарь из-под кустистых бровей.

— Плохая болячка, — ответил я, применив обозначение, которое обычно давал Степан на такого вида сущностей.

Я знал, что это опухоль, которая точно приведет к трагедии, поэтому мне стало жаль эту активную, словоохотливую женщину. На вид ей было лет тридцать пять, приятной наружности, со светлым открытым взглядом. Ерофей ей точно не поможет. Как и я.

— Вам нужно удалить родинку, и как можно скорее, — подал я голос. — Езжайте в большой город. Наверняка там смогут помочь.

— Ты что несешь, дурень, — зло прошептал Ерофей и намеренно наступил мне на ногу. — Иди лошадей проверь и не возвращайся, пока не позову.

Я двинулся к двери и, взявшись за ручку, еще раз повторил, глядя на женщину:

— Нужно вырезать, и как можно скорее.

— Иди отсюда! — прикрикнул лекарь. — Без тебя разберемся. Тоже мне — советчик нашелся. Много ты понимаешь!

Я знал, что позже, когда мы останемся наедине, мне попадет за такую выходку, но просто не мог допустить, чтобы люди умирали из-за такого коновала, как этот горе-лекарь. Я прекрасно знал, что Ерофей будет убеждать женщину купить его чудо-настойки за большие деньги. Затем применит какой-нибудь заговор, за который тоже денег попросит. А потом скажет, что нужно подождать день-другой, и болезнь сама пройдет. Он — мошенник, делающий деньги на несчастьях людей, и заслуживает только презрения.

Первым делом решил найти зеркало и посмотреть на себя. Для этого пошел в умывальную, но там зеркала не оказалось. Тогда подошел к хозяину, который помогал кухарке убирать со стола грязную посуду после обеда большой компании проживающих. Услышав о зеркале, мужчина криво усмехнулся.

— На что тебе оно? Ведь не красная девица, чтобы собой любоваться.

— Надо, — твердо произнес я.

Хозяин, коренастый мужчина лет сорока, подхватил поднос с дребезжащей посудой и кивнул мне:

— Ну, раз надо, иди за мной.

Мы прошли на кухню, которая пропахла горелым маслом, тушеной капустой, и жареным луком и мясом, кипящего в большом чане с приправами.

— Вон зеркало, — мужчина вновь усмехнулся и указал на овальное зеркальце, висящее на стене. — Любуйся сколько влезет.

Я замер в нерешительности. Мне стало не по себе. А что, если увижу то же самое, что видел в голове Федота? Что мне тогда делать? Энергии совсем мало, поэтому проверить, какая руна справится с неизвестной болезнью, я не смогу.

Выдохнув, я подошел к зеркалу и, включив «второе» зеркало, посмотрел на себя. Ржаво-красная нить проникала мне в голову через висок и сидела внутри, завернувшись в одну петлю. Они извивалась точно так же, как клубок в голове Федота. Что это за хрень вообще?!

Я попытался ухватить ту нить, чтобы вытянуть из головы, но, сколько бы ни старался, рука просто пролетала сквозь нее. Я мог видеть, используя способность духогляда, но не дотронуться.

Разочарованно вздохнув, покинул из кухни и пошел на улицу. Федот по-прежнему сидел под навесом и, казалось, дремал. Однако, как только услышал мои шаги, открыл глаза и вопросительно уставился.

— Вы говорили, что всех потеряли. Как это произошло? — спросил я и опустился рядом.

Федот усмехнулся и покачал головой.

— Неужто не напели еще местные птички?

— Только в общих чертах, а мне важна конкретика. Что именно случилось с вашими близкими?

Мужчина тяжело вздохнул и опустил взгляд на землю.

— Не захотели больше с этим жить, — он поднял руку и приставил палец к виску. — Не выдержали. Я тоже держусь из последних сил.

— Вы про голоса, которые слышите?

— Да. Кажется, будто ты всегда в центре толпы, хотя совсем один. Я уже приноровился их не замечать, но иногда так хочется оторвать голову и выкинуть куда подальше, чтобы наступила тишина.

— С чего все это началось?

Федот задумался на мгновение и пожал плечами.

— Точно не знаю, но вспомнился один случай. Лет десять тому назад батя мой с охоты вернулся сам не свой. Как сейчас помню: весь трясется, лицо белое. Вернулся с пустыми руками, но ни одного патрона в патронташе не осталось. Я его спрашивал, на кого он все пули спустил, но батя не стал отвечать. Больше он ни разу в лес не ходил. Ни за грибами, ни за ягодами. Идите, говорит, сами, а я больше туда ни ногой. А потом он слабеть начал, по ночам не спал и все по дому бродил… Потом умер.

— Сам умер? — вмиг уточнил я.

— Нет, не сам, — Федот помотал головой и посмотрел на толпу местных, которая все увеличивалась. Весть о чудо-знахаре уже разошлась по деревне, и все поспешили за помощью.

Я провел пальцем по ладони, чтобы еще раз проверить уровень энергии. Все по-прежнему: ни убавилось, ни прибавилось. Как же избавить мужчину и меня в том числе от сущности, что перебирается из головы в голову и принуждает идти на смерть?

В это время дверь постоялого дома со скрипом открылась и вышла сияющая женщина с бидоном. Уж не знаю, что ей наговорил лекарь, но она была довольна. Как только она сошла с крыльца, к ней поспешили односельчане и засыпали вопросами.

— Ох и хорош знахарь, — расплывшись в улыбке, произнесла она. — И выслушал, и обряд свой провел, и лекарства дал, — она продемонстрировала бутылек, в котором наверняка была какая-нибудь настойка из трав.

Проходя мимо нас с Федотом, она игриво подмигнула мне:

— Приходи в гости молочка попить, свежее. Только из-под коровы.

— Вы лучше к городскому лекарю съездите, — предпринял я еще одну попытку. — Плохая у вас болезнь.

— Разберусь, — махнула она рукой и вышла за ворота.

Ну что ж, я пытался как мог, но если она сама не захочет вылечиться, то никто ей не поможет.

На крыльце показался Ерофей, первым делом махнул мне рукой, подзывая, затем крикнул:

— Кто следующий? Заходи!

— Посидите здесь, я быстро, — сказал я Федоту.

— Зачем? Домой пойду. Никто мне не поможет, — выдохнул он и поднялся.

— Хорошо, тогда я сам к вам приду. Где вы живете? — не отступал я.

Было у меня внутреннее ощущение, что когда ему помогу, то и от меня зараза уйдет.

— На соседней улице живу, — махнул он рукой в сторону ворот. — Дом у меня большой и ворота резные с волками деревянными. Он один такой, не спутаешь. Да только толку не будет. Смирился я уже. Сколько смогу — протяну, а там… Эх.

Федот двинулся к воротам под настороженные взгляды местных, а я пошел за следующим в очереди — молодым парнем, хромающим на правую ногу. Как оказалось, он наступил на ржавый гвоздь, и рана распухла. Ерофей промыл рану, наложил травяную смесь и, прошептав заговор, запросил два рубля.

Парень с готовностью отдал деньги и вышел из комнаты. Я поспешил следом.

— Эй, тебя, кажется, Иваном зовут? — позвал я, услышав, как он представляется лекарю.

— Иваном, — кивнул он и с интересом посмотрел на меня. — Чего тебе?

— Я — ученик лекаря и тоже кое-что умею. Дай сюда руку, — велел я.

— Это еще зачем? У меня вообще-то нога болит.

— Вот сейчас все пройдет, — заверил я, взял его руку и быстро начертил руну.

— Э-э-э, ты чего? Я больше ничего платить не буду, и так последнее отдал, — возмутился Иван.

— Ничего платить не надо.

Рана уже заживала, поэтому не стал тратить много энергии и воспользовался руной «Чистоты». Та вспыхнула и пропала, а я замер, ожидая награды. Шар энергии не заставил себя долго ждать и, выплыв из тела мужчины, устремился ко мне.

Отлично! Хоть немного, но пополнил запас. Как уже успел выяснить, энергии возвращалось больше, чем я тратил.

— Еще болит нога? — улыбнулся я, видя, как округлились его глаза.

— Н-нет, — выдохнул он и потоптался на месте. — Даже не чувствую раны.

— Вот и хорошо, — ответил я и пошел за следующим больным.

Одного за другим я долечивал больных лекаря. Но так, чтобы никто ничего не заподозрил. Одному даже руну на спине нарисовал, когда провожал до двери. Он почувствовал облегчение и поспешил благодарить лекаря, не понимая, что это я избавил его от боли.

Через пару часов активной помощи местному населению лекарь обогатился на несколько десятков рублей, а я наполнился энергией.

— Глянь, сколько там еще людей? — велел лекарь, когда я пошел провожать женщину с младенцем на руках.

Младенца мне удалось вылечить, когда делал вид, что разминаю ему ножки, пока лекарь осматривает голову.

Как оказалось, людская молва работает быстрее и эффективнее любого рупора. Народ все прибывал и прибывал. Даже хозяин постоялого двора начал жаловаться, что «ни пройти ни проехать».

Я доложил об этом Ерофею, а тот с довольным видом опустился на табурет и прислонился спиной к стене.

— Еще до Иркутска не доехали, а деньги уже плывут. И заговоры мои стали лучше работать. Ух-х, заживу! — он расплылся в мечтательной улыбке.

— Следующего звать? — усмехнувшись, спросил я.

— А сколько сейчас времени? — напрягся он, выглядывая в окно.

— Обед.

— Угу, обед… Значит так, скажи, что приму еще десяток человек, и на этом все. Нам выезжать надо. Не хочу больше время тратить на здешних бедняков. С них ведь много не возьмешь — нет таких денег. А в городе-то богатеев полно. Вот на них и наживусь, — он махнул мне рукой.

Я вышел, остановившись на крыльце, оглядел толпу и громко объявил:

— Знахарь примет лишь десять человек! Остальные — можете идти по домам!

Что тут началось! Крики, ругань, драка за места в десятке.

Пришлось вмешаться хозяину двора и разогнать толпу. Однако и на этом они не успокоились и продолжили разборки за воротами. Народ шумел, пока не пришел староста, который быстро разобрался, что к чему, и сам на правах местной власти определил, кому нужнее знахарь, а кому и местный фельдшер поможет.

Первым из десятки зашел юноша с опухшим глазом. Пустяковая болячка, с которой справился бы любой, кто более-менее смыслит в лечении и травах. Когда провожал его, как бы между прочим спросил:

— Слушай, неужели в вашей деревне лекаря нет?

— Как же нет? Есть. Фельдшера к нам в прошлом году из города отправили.

— Почему ты к фельдшеру не пошел?

— Да что может этот фельдшер? — хмыкнул он. — Только горькие порошки свои пихает, банки ставит и зеленкой все мажет.

— Неужели никому не помог?

— Может и помог, — дернул он плечом. — Только матушка моя к нему несколько раз ходила, а толку нет. Говорит, что этот фельдшер вопросы задает и снова свои порошки пихает. Больше ничего.

— И что? Не помогают порошки?

— Кто ж знает? — снова дернул плечом. — Горькие они. Никто не пьет. Одна изжога, и все. Вот если ромашку заварить или лист брусничный, то даже пить приятно. А эту гадость мы сразу в печку бросаем.

Мне хотелось возразить и сказать, что лучше слушать фельдшера — ученого человека, чем всяких проходимцев, но я понял, что это бессмысленно. Нужно время, чтобы люди, привыкшие полагаться на народную медицину и знахарей, начали доверять пришлым лекарям.

Однако этому юноше решил дать совет в надежде, что тот прислушается:

— Знаешь что? В следующий раз, когда заболеешь, ты порошки не выбрасывай, а выпей.

— С чего это? Зачем мне гадостью травиться?

— Делай, как говорю! — повысил я голос. — Все-таки я ученик знахаря, а не абы кто. Тоже соображаю.

— Ладно-ладно, что разорался? Понял я, не дурак, — буркнул он и поспешил прочь.

Когда все десять человек прошли через нас с Ерофеем. Из-за всей этой возни я жутко проголодался и с наслаждением вдыхал ароматы, разносившиеся от кухни.

— Дядька, может, поедим? — спросил я, чувствуя, как урчит желудок.

— Да, сейчас поедим. Сам голоден, — кивнул он, пересчитывая деньги. — Иди пока на кухню и спроси, что дают. Поедим и сразу поедем. Отсюда до Кошевого полдня пути — успеем.

Я вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь, но пошел не на кухню, а к выходу. У меня накопилось достаточно энергии, чтобы попытаться избавить Федота от опасной болезни. Все это время я раздумывал над тем, какая руна способна справиться с сущностью. Сложность заключалась в том, что она живет в теле человека и против нее невозможно использовать боевую разрушительную руну. Судя по тому, что рассказал Федот, его отец встретился с чем-то в лесу, и это нечто поселилось в его голове, а затем так же перешло на всю семью. В точности как переместилось ко мне — с помощью усика. Нужно уничтожить сущность, и тогда спасемся мы оба.

Я подходил к дому с деревянными волками на воротах, когда услышал чей-то тихий вкрадчивый голос:

— Зачем тебе оно надо? Лучше убей лекаря, забери деньги, повозку, лошадей и езжай куда захочешь.

Я резко обернулся, но улица была пустынна.

— Не надо помогать Федоту. Он обречен. Ничто ему не поможет. А мы с тобой заживем…

— Кто это?! — выкрикнул я и принялся озираться, но вокруг, кроме собак, никого не было.

— Если будешь нас слушаться, все в твоей жизни сложится лучше прежнего, — на этот раз голос был другой, звонче, будто принадлежал ребенку или женщине.

И тут до меня дошло: это существо со мной разговаривало. Ну уж нет, мне голоса в голове не нужны!

Я забарабанил по запертым воротам и прокричал:

— Федот, открывайте! Лечиться будем!

В ответ залаяла собака, следом послышались шаги, и ворота распахнулись.

— Я пришел избавить вас от этой дряни раз и навсегда, — уверенно проговорил я и зашел во двор.





Глава 14


Федот закрыл за мной ворота и, шикнув на грозно лающего кобеля, пригласил в дом:

— Проходи, раз пришел.

Мы зашли в большой добротно сделанный дом, который внутри оказался просторнее, чем выглядел снаружи. По всему видно было, что строили его для большой семьи. Из сеней, где стояла деревянная кадка с водой, мы попали в большую кухню. По правую руку находилась беленая печь с лежанкой. Над ней — натянутые веревки, на которых сушились выстиранные вещи.

В углу у окна — дубовый стол и две скамьи с разноцветными вязаными полотнами. На стенах — полки с кухонной утварью: крынками, кружками, старым самоваром и тарелками разных размеров. Два больших сундука стояли друг за другом, заставленные сверху всяким хламом. Из кухни расходились еще две комнаты, в которых виднелись кровати с пышными перинами и подушками, украшенными вышивкой.

В воздухе витали запахи мыла, дыма и прокисшего молока. На подоконнике у небольшого окна под солнечными лучами разлеглась кошка и, прищурившись, наблюдала за нами.

— Тебя знахарь отправил, что ли? — спросил Федот.

— Нет. Сам пришел. Я долго думал, как вам помочь, и, кажется, придумал, — решительно заявил я.

Мужчина опустился на скамью и указал на место рядом с собой.

— И чего придумал? — все тем же спокойным голосом спросил он и посмотрел на меня уставшими глазами.

— Мне нужна ваша рука, — я опустился на скамью.

Единственное, что смог подобрать из всего многообразия различных рун, это «Вытеснение Тени». Эту руну создал великий мастер, живший за три столетия до меня. В те далекие времена на нашей земле властвовали различные племена, обладающие магической силой. В каждом племени был шаман, который защищал свое племя, насылая на врагов демонических сущностей, которых называли Тени. Эти Тени проникали в тела людей и делали их марионетками. Мало кто мог сопротивляться могущественной сущности, большинство становились безвольными рабами. Руна «Вытеснение Тени» помогла многим избавиться от подселенца, но была создана для нашего императора, чтобы никто не мог подчинить его себе.

Именно эту руну я решил применить к Федоту. Конечно, клубок даже близко не походил на Тень, но их природа очень схожа. Если не получится, то у меня больше нет никаких вариантов помощи этому человеку. И себе тоже. Кажется мне, что существо решило перебраться в мою голову, когда убьет Федота. Для этого оно перекинуло «мостик» между нами.

— Рука моя нужна? Для чего? — удивился Федот, осматривая сухую ладонь с затвердевшими мозолями.

— Сами все увидите, — я взял его руку и, сконцентрировавшись, принялся рисовать.

Внешне руна напоминала переплетение кривых линий и острых углов, каждый из которых имел свое значение и весомо влиял на принцип действия. Эта руна не только изгоняла сущность, поселившуюся в теле человека, но и сжигала ее, чтобы не дать подселиться в другое тело. Именно поэтому все символы дополняли и усиливали друг друга.

Когда осталось изобразить последний связующий знак в виде небольшого круга в центре руны, я почувствовал, как тело тяжелеет и сбивается дыхание. Я тратил слишком много энергии.

— Ты чего? Плохо тебе? — встревожился Федот, когда я начал прерывисто дышать, мелко затрясся, и по вискам потекли капли пота

— Да, плохо, — честно признался я. — Но я должен доделать, иначе все зря.

Я поставил палец в центр ладони, где уже светились ярким лунно-белым светом остальные значки, и медленно вывел пальцем последний знак. Остатки энергии остались на ладони мужчины, а я чуть не свалился, но Федот вовремя подхватил меня.

— Тебе совсем дурно. Может, воды?

— Нет! — воскликнул я и замер, наблюдая за руной, которая не желала активироваться, а по-прежнему сияла на его ладони.

Что-то не так. Но что? Я в совершенстве изучил все руны своего мира, неужели что-то случилось с моей памятью, и я позабыл? Неужели что-то неправильно изобразил?

— Ну же… — прошептал я, не мигая уставившись на нее.

Время шло, но руна, которая вытянула из меня всю энергию, не желала активироваться. Руночерть задери! Что не так? Что?!

Я принялся обшаривать пытливым взглядом каждую черточку, склонившись над рукой Федота. Он же с удивлением наблюдал за мной.

— Где-то ошибка. Я что-то сделал не так, — шептал я.

— Парень, ты чего? Ведь нет там ничего, — настороженно произнес Федот.

Я поднял на него взгляд и увидел в глазах страх. Видимо, он думает, что я тоже немного не в себе. Ну или много.

— Есть, только вы не видите, — пояснил я и вновь уперся взглядом в светящиеся линии.

— Да? — удивился он, поднес руку к глазам и принялся вертеть ею в надежде разглядеть что-то.

И тут я все понял.

— Дайте сюда! — я схватил его руку и посмотрел на руну сбоку.

Так и есть. Рисуя, я не учел, что у Федота много глубоких линий на сухой ладони. Именно они помешали мне изобразить руну так, как положено. Несколько черточек оказались прерывистыми, и это можно было заметить, только повернув руку — сбоку.

Быстро исправив недоработку, я с облегчением выдохнул — руна вспыхнула и пропала.

— Ну что? Получилось? — уточнил Федот, заметив довольную улыбку на моем лице.

Не мог я скрыть радости, ведь уже начал сомневаться в своих знаниях и умениях.

— Сейчас увидим, — я переключил зрение, и в это же самое время мою голову пронзила острая боль.

— А-а-а! — Федот схватился за голову, упал на пол и начал кататься по нему.

Я его понимал, ведь казалось, будто голову сверлили иглами. Сущность, которую изгоняла руна, цеплялась изо всех сил и не желала покидать наши головы.

— Терпите! — прокричал я, наблюдая за тем, как ржаво-красный клубок превращается в черное месиво. — Скоро все закончится!

— Что же ты сделал? А-а-а-а! — хрипло проорал он, стуча ногами по полу и держась за голову.

Вдруг почерневшая сущность взорвалась, разлетевшись на мелкие частички, которые просто растворились в воздухе.

Боль в моей голове прошла, и Федот тоже успокоился и устало растянулся на полу. Наступила звенящая тишина, в которой слышалось лишь частое дыхание мужчины.

— Как вы? Легче стало? — спросил я, удостоверившись, что в его голове больше не было сущности и ко мне не тянулся красный след.

— Стало, — выдохнул он и, приподнявшись на локтях, посмотрел на меня. — Что это было?

— В вашей голове жила сущность, которая хотела перебраться ко мне. Но я ее уничтожил, — я решил не скрывать от него правду.

— Сущность? Это еще что такое? — опираясь о скамью, он поднялся на ноги.

— Сам не знаю. Но, похоже, эта она погубила всю вашу семью.

Мужчина ничего не ответил, а лишь покачал головой. Затем замер и расплылся в счастливой улыбке.

— Тишина. Больше нет голосов. Как же хорошо! Спасибо тебе! — он схватил меня за плечи, поднял на ноги и крепко обнял, продолжая смеяться. — В первый раз за последние годы тишина! А-ха-ха! Как же хорошо!

— Рад был помочь, — улыбнулся я.

— Погоди-погоди, у меня где-то еще оставалось, — он бросился к вешалке с вещами и начал рыться в карманах. — Я твоему знахарю все деньги отдал, но на черный день рубль оставил.

— Не надо денег. Я не только вам, но и себе помог.

— Значит, денег не надо, — задумчиво повторил он и тут же вспыхнул вновь. — Огурцы моченые любишь? На дне бочонка осталось штук десять. Возьми, а. Ведь не могу не отблагодарить тебя. Совестно мне будет, понимаешь?

— Ну ладно. Огурцы давайте, — согласился я.

Федот взял с полки глубокую плошку, открыл крышку погреба и спустился вниз. Пока его не было, я прокрутил в голове произошедшее и ужаснулся. Не было шара энергии. Что это значит? Сущность не погибла?

В груди поселился страх. Я быстро осмотрелся и, заметив небольшое зеркальце у печи, подбежал к нему. «Вторым» зрением осмотрел свою голову, шею и, распахнув ворот рубашки, взглянул на грудь. Нет, все чисто. Хм… Выходит, что у сущности своей энергии нет. Она, как паразит, использовала силы хозяина. Именно поэтому я ничего не получил в награду за лечение. Жаль, ведь я снова пуст.

— На, держи, — Федот поднялся из подвала и протянул мне плошку с раздувшимися слегка пожелтевшими огурцами, плавающими в мутном рассоле. — Может, тебе еще чего-нибудь надо? У меня мука есть, два мешка. Крупы кое-какие.

— Нет, ничего не надо. Этого хватит, — я забрал плошку и почувствовал аромат приправ.

Не удержавшись, вытащил один огурец и захрустел им. Терпкий соленый рассол с нежной мякотью заполнил рот.

— М-м-м, вкусно. Спасибо.

— Тебе спасибо, — улыбнулся мужчина.

Выглядел он гораздо лучше: ясный взгляд, спина выпрямилась, будто даже кожа посветлела.

Я кивнул и вышел из дома. Когда уже подходил к воротам, Федот меня окликнул:

— Как хоть зовут тебя?

— Степан Устинов.

— Я запомню тебя. На всю жизнь запомню! Если помощь моя понадобится — приходи. Не откажу.

Я еще раз кивнул, и двинулся к постоялому двору. По пути съел все огурцы и даже рассол выпил, до того он был вкусный. Плошку подарил мимо проходящей старушке и зашел за ворота нашего временного пристанища.

— Где тебя черти носят?! — на весь двор разразился Ерофей. — Опять где-то шляешься вместо того, чтобы делом заняться!

Он стоял у повозки, а два конюха запрягали наших лошадей.

— Где был? — строго спросил лекарь, когда я подошел к нему.

— Прошелся по деревне. Интересно ведь, — ответил я, подстраиваясь под манеру речи Степана. — Дядька, вы же сами говорили, что не вернемся сюда больше. Вот и решил напоследок…

— Садись уже, — в нетерпении прервал он меня. — Выезжаем.

Мы взобрались на скамью, и лошади потянули повозку, подгоняемые выкриками Ерофея.

Вдруг перед открытыми воротами выбежали пятеро мужчин и перекрыли нам дорогу.

— Эй, проваливайте! — крикнул Ерофей и щелкнул плетью. — Не загораживайте дорогу!

— Никуда ты не поедешь, знахарь, — сказал крепкий мужичок с окладистой бородой. У него на поясе висел топорик и блестел лезвием.

Вглядевшись в лица мужчин, я понял, что ничего хорошего ждать не следует. Они явно пришли не с миром.

— Что вам надо? — спросил я и слез со скамьи.

— Не вмешивайся, паря. Без тебя разберемся, — буркнул пузатый мужик с вилами в руках.

— Беги за старостой или урядником, — громким шепотом велел мне испуганный Ерофей. — Ты только глянь, что творится: посреди бела дня простых людей грабят.

— Это ты-то простой? — вдруг из-за забора появился тот служитель храма, в черной рясе. — Простые люди к нечистой силе за помощью не обращаются.

— Когда это я к нечистой силе обращался? — возмутился Ерофей.

— Знаю я все! Колдуешь, демонов своих призываешь, народ смущаешь. Мне уже все донесли. Слезай с повозки и за мной пошли.

— Еще чего! Ты кто такой вообще?

Я не знал, как поступить и что намерены делать эти мужчины, поэтому решил остаться и послушать, о чем будет разговор, хотя Ерофей еще раз шепнул мне бежать за старостой.

— Я — проповедник храма «Лика Истинного», — вздернув подбородок, ответил он глубоким слегка дрожащим голосом. — На моих плечах лежит ответственность за выполнение наставлений из книги «Откровения Лика». Я слежу за тем, чтобы такие как ты не сбивали моих прихожан с пути Истины. Обращаться к демонам, прикрываясь лечением, безбожно! Ты должен за это ответить! — он поднял кулак и потряс им.

Словно по команде мужчины двинулись на нас, вытаскивая орудия.

Ну уж нет, в мои планы не входило оставаться в этой деревне, да еще и с такими фанатиками.

Я запрыгнул обратно на повозку, выхватил из рук застывшего Ерофея вожжи и, орудуя плетью, заорал:

— Но! Но! Пошли! Пошли! Вперед!

Лошади поднялись на дыбы, отпугнув приближающихся мужчин, и изо всех сил рванули со двора. Грохоча и подпрыгивая, повозка выкатилась на дорогу, где лошади еще сильнее ускорились.

Как только мы выехали из деревни, проехали мимо почтовой станции и добрались до широкой дороги, лекарь с облегчением выдохнул.

— Ох и темный народ. Шептунов не встречали, что ли? Еще этот, в черной мешковине, обвинил меня в колдовстве. Вот ведь идиот какой, — Ерофей провел по лицу и продолжительно выдохнул. К нему понемногу возвращалось самообладание. — Нет, в деревнях нам делать нечего. В Кошевом ни слова о том, кто мы такие и куда направляемся. Понял?

Я кивнул. В груди теплилась надежда, что он чуть смягчится и поблагодарит меня за помощь, ведь это я быстро среагировал и вывез нас со двора. Однако лекарь даже не думал этого делать.

— Устал я что-то. Подремлю. Смотри, не проедь мимо Кошевого, — предупредил он, зевая, и забрался в повозку.

И тут я вспомнил, что не пообедал.

— Дядька, можно краюху хлеба себе отломлю? Голодный я.

— Щи вкусные были и рыба жареная. Если бы не шатался незнамо где, то и сам бы поел, а теперь жди, когда доберемся до деревни, — усмехнувшись, ответил он.

Я так и знал, что он снова будет наказывать меня голодом, поэтому нисколько не удивился такому ответу. Хорошо, что я утром полбуханки хлеба съел и огурцы заполнили урчащий желудок, который был рад любой еде.

Убрав плетку под скамью, вытащил из-за пазухи сахарный бублик, который купил по пути на постоялый двор на оставшиеся три рубля, и с удовольствием съел. Голодать я точно не намерен. К тому же у меня осталось немного денег в мешке с вещами.

К вечеру мы добрались до Кошевого. В полутьме поселения не было видно, а почтовая станция находилась сразу у дороги.

Комната отдыха была заполнена, поэтому нам предложили переночевать на скамьях в общем зале, на что мы с готовностью согласились, ведь по ночам еще было довольно холодно.

Всю дорогу Ерофей проспал, поэтому первый раз заговорил, только когда кухарка принесла нам тушеных овощей и отварного мяса.

— Слышал я про этот Лик Истинного, но даже не думал, что они против лекарей, — проговорил он, глядя перед собой. — Это что ж получается, они о своих прихожанах и не думают? Вот черти, а еще верой прикрываются.

Хотел возразить, что проповедник упоминал именно колдовство и призыв демонов с помощью заговоров, но не стал. Пусть думает, как хочет.

— В Иркутске-то поди таких, как этот в черной рясе, пруд пруди. Неужто все такие? Если так — туго нам придется.

Я молчал и ел.

— Хотя, там ведь люд ученый, не чета деревенским. Городские, небось, знают, кто такие знахари-шептуны, — продолжал рассуждать Ерофей, глядя в свою тарелку. — Не-е-е, когда прибудем, надо сначала все выяснить и только после этого слух пустить о моем приезде. А еще лучше бы было с городовым дружбу завести, чтоб защитником моим стал, — лекарь оживился, обдумывая неожиданно пришедшую в голову мысль. — Точно! Пойду сразу к кому-нибудь посолиднее из власти и попрошу о помощи. Скажу: так мол и так, людей от смерти спасаю, а кое-кто мне палки в колеса вставляет. Скажу, что весь мой род шептунов людей лечил и за это заслуживает почтения и уважения…

Я пропускал мимо ушей его слова. Сам Ерофей ничего из себя не представляет, и лекарь из него никудышный. Единственная польза — его настойки. Все лето они со Степаном лекарственную траву собирали, сушили, по мешкам насыпали, а потом Ерофей делал из них настойки и людям продавал. Настойки хвалили, ведь они частенько помогали.

Все рецепты были написаны в книженции, которую лекарь прятал ото всех. Когда-то, несколько лет назад, Степан захотел посмотреть на нее и, улучив момент, когда лекарь спал, достал с полки ту книженцию. Все тексты в ней были написаны мелким аккуратным почерком. Местами встречались рисунки нужных растений, а также были подробно расписаны действия для приготовления. Рисунки показались Степану знакомыми, хотя он никак не мог вспомнить, где их видел.

Поужинав, мы разместились на соседних скамьях и укрылись своими одеялами. Однако заснуть никак не удавалось. Как только я начал засыпать, дверь резко открылась и в здание зашел крупный, хорошо одетый мужчина: в темном костюме, синий бархатный платок повязан на шею, сапоги — из дорогой кожи, начищенные до блеска.

— Эй, смотритель, где ты там? Чего гостей не встречаешь? — бодро выкрикнул он и ударил по полу тростью с набалдашником в виде головы льва.

Из двери кабинета выбежал взъерошенный смотритель и, кланяясь, подошел к важному гостю.

— Федор Михайлович, вы ли это? Давненько не бывали в наших краях. Какими судьбами?

— Да вот решил проведать свою деревеньку, поглядеть, как люди живут.

— Без вас, благодетель вы наш, все чахнет, — жалобно сказал смотритель. — Дороги — одни ухабы. Мосты поизносились, ремонта требуют.

— Все будет, Мирон, — махнул он рукой. — Найдешь мне местечко? А то, боюсь, мой дом не топлен. Я ведь распустил всю прислугу, хотел продавать поместье, но, как видишь, передумал. Все равно к родной земле тянет.

— Вот сюда пожалуйте, Федор Михайлович, — все так же кланяясь, смотритель повел дорогого гостя в свой кабинет.

Как только дверь за ними закрылась, Ерофей недовольно проворчал:

— Ишь какой любезный перед барином, а мне сказал здесь, на голых досках спать. Ух-х, подлец, — он повернулся на другой бок и накрылся одеялом с головой.

Через несколько минут, когда разговоры притихли и смотритель торопливо вышел на улицу, в дом забежал вышколенный парнишка в синей ливрее и с большим чемоданом в руках. Увидев меня, он шепотом спросил:

— Слышь, куда барин пошел?

Я указал на дверь кабинета смотрителя.

— Понял, спасибо, — улыбнулся он, обнажив широкую щербинку между верхними передними зубами.

После этого опять началось хождение туда-сюда и хлопанье дверьми. Парнишка то выходил на крыльцо чистить сапоги хозяина, то бегал с горячим чайником и тазом, то гремел на кухне, прежде чем пройти мимо нас с подносом, полным еды. В конце концов мне это надоело. Ерофей уже храпел, я же никак не мог заснуть из-за беготни этого услужливого юнца.

Натянув сапоги, прихватил одеяло и вышел на улицу. Уж лучше в повозке поспать.

С неба светил молодой яркий месяц. Темное небо усеяло множество звезд. Вокруг царила тишина и спокойствие. То, что нужно, чтобы выспаться и набраться сил, ведь я едва мог нарисовать первый символ своего имени. Да и тот был еле виден.

Проверив лошадей в конюшне, я подошел к навесу, под которым в ряд стояли повозки, телеги и роскошная карета, наверняка принадлежащая тому господину в блестящих сапогах. По всему было видно, что и карета дорогая: деревянный корпус украшен резьбой и позолотой и покрыт лаком, два больших стеклянных окна с занавесками, обе двери украшали искусно сделанные серебряные ручки.

Я не удержался и заглянул в одно из окон. Во второе как раз светила луна, поэтому все хорошо рассмотрел. Стены внутри салона обиты кожей, а мягкие сиденья — бархатом. На полу лежал пестрый ковер.

Наверняка в таком экипаже гораздо теплее ездить, чем на нашей повозке. К тому же, судя по колесам и нескольким металлическим полоскам под кузовом, ехать в нем мягко и удобно.

Я нехотя отошел от кареты и забрался в свою повозку. Находясь под впечатлением, долго ворочался, но, когда уже начал засыпать, услышал неподалеку осторожные шаги и тихий шепот:

— Здесь его трогать нельзя. В дороге возьмем.

— Да в какой дороге, если до поместья ехать не более пяти минут? Там же у него стража на воротах — сам видел, — ответил сиплый голос.

— Видеть-то видел, только вот бояться нам нечего. У него с собой только старик-кучер и паренек какой-то. Никто не помешает. Едва от станции отъедет, так мы уж перед его лошадьми дерево повалим. Сразу не повернут. Ты с одной стороны залетай в экипаж, а я — со второй. Если жизнь дорога, все отдаст.

— Боязно мне. Вдруг пищаль у него с собой или сабля? — нерешительно сказал второй.

— Вот потому-то и надо все быстро сделать, пока не понял, что случилось. У него целый кошель денег и перстни на пальцах. Своими глазами видел, когда он в харчевне расплачивался.

— Деньги мне ох как нужны, — задумчиво проговорил сиплый. — Ладно. Пошли дерево подготовим, чтобы с одного удара повалить.

— Погоди, я сначала в карете пороюсь. Может, что-то ценное оставил, — торопливо сказал первый, и я услышал, как с тихим скрипом открылась дверь кареты.

— Да ты что! Если заметит, сразу сообразит. Лучше не лезь до поры до времени.

— И то верно.

Шаги начали отдаляться, а у меня окончательно прошел сон. На помещика готовится нападение. Не оставаться же в стороне. Надо предупредить. Я выбрался из повозки и решительно двинулся к дому, не подозревая, чем может для меня обернуться случайное знакомство.





Глава 15


Я зашел в дом и первым делом взглянул на Ерофея. Тот тихонько посапывал, спрятав голову под одеяло. Слышались неспешные разговоры из комнаты отдыха, трещала печь, в которую подкинули дров.

Стараясь не стучать жесткими каблуками на сапогах, подошел к двери кабинета смотрителя. Не знаю, поверит ли мне помещик, но чувствую, что обязан рассказать об услышанном.

Уже поднял руку, чтобы постучать, как вдруг дверь сама открылась, и передо мной возник паренек — слуга. В его руках был поднос с грязной посудой.

Бегло оглядев меня с ног до головы, он, видимо, понял, что со мной не стоит церемониться, и с недовольным видом спросил:

— Чего тебе?

— Хочу поговорить с твоим хозяином.

— Спит он, — потеснив меня, он тихонько закрыл дверь и продолжил смотреть неприязненным взглядом.

Еще бы, ведь по сравнению с его добротным костюмом и легкими кожаными сапожками, я выглядел настоящим оборванцем: длинная льняная рубашка с заплатками разных цветов, портки из грубой шерсти, замасленный плетенный пояс, старая фуфайка и сапоги, явно большие мне.

— Тогда тебе скажу, а ты уж, будь любезен, передай, — с нажимом произнес я, понимая, что, если захочу силой ворваться в кабинет, только шуму наделаю и попадет мне же самому.

— Говори, — сухо произнес слуга.

— Я слышал, что на твоего хозяина готовят нападение, когда вы поедете в сторону поместья.

— Кто готовит? — напрягся он.

— Мне-то откуда знать. Я только голоса слышал.

— Голоса? Откуда?

— Возле вашей кареты они были. Слышал двоих, но сколько их на самом деле — не знаю.

— И что же они делали у нашей кареты? — продолжал допытываться паренек, но, судя по его насмешливому выражению лица и прищуренным глазам, он мне не верил.

— Хотели ограбить, но решили сделать это позже, чтобы…

— Ну и хорош же ты врать, — прыснул он и, толкнув меня плечом, двинулся в сторону кухни. — Не смей будить Федора Михайловича! Иначе он осерчает и по шее тебе надает. А, может, и тростью своей по тебе так пройдется, что живым не уйдешь, — пригрозил он и скрылся за дверью.

Я замер, не зная, как поступить. Во мне боролись два человека: один — сильный, отважный руномаг Аскольд, второй — забитый сирота, который частенько получал побои. Если помещик захочет избить меня, он это сделает, и я ничего не смогу противопоставить, ведь во мне нет прежних сил, нет энергии для рун, нет защитника. Ерофей, я уверен, будет стоять в сторонке и наблюдать, но не вмешается и не защитит.

— Ты все еще здесь? — из двери кухни показался слуга, аппетитно хрустя яблоком. — Иди отсюда, а то кучера разбужу. Он тебя своей плетью так отходит, что…

— Хватит угрожать, — сухо оборвал я его. — Скажи хозяину, что на вас в дороге нападут. Если этого не сделаешь, сам же поплатишься.

Я развернулся и двинулся к двери. Ох уж этот суровый мир, где каждый друг другу волк. Даже низшие сословия, которые могли бы помогать таким же, как они, борются и соперничают между собой. Возможно, этот парнишка и выше меня по статусу, ведь служит помещику, а не лекарю из деревеньки, но ведь тоже слуга.

Вернувшись в повозку, я, раздосадованный, лег на жесткую скамью и на этот раз быстро заснул. Небо уже посветлело, и спать оставалось от силы часа три.

— Вставай! Вечно тебя не добудишься, — послышался ворчливый голос Ерофея, и повозка заскрипела под его тяжелыми шагами.

— Угу, — я еле продрал глаза. Из ночи в ночь я не высыпался, а молодое неокрепшее тело требовало полноценного отдыха. Надеюсь, когда мы прибудем в город, закончатся мои ночные приключения.

— Позавтракаем и выезжаем. Сегодня будем в Иркутске, — с довольным видом добавил он.

Я вылез из повозки и прищурился от яркого утреннего солнца. Вокруг щебетали птицы, фыркали и ржали лошади постояльцев, готовящихся продолжить путь.

Вместе с Ерофеем мы зашли в здание почтовой станции, где уже продавали молочную кашу с куском подтаявшего сливочного масла. Я взглянул на дверь кабинета смотрителя. Интересно, помещик еще спит? Я сомневался, что слуга передаст хозяину мои слова. Мне показалось, будто он не поверил. Поэтому решил сам предупредить об опасности.

— Куда пялишься? — спросил Ерофей, перехватив мой взгляд, направленный на дверь смотрителя. — Богатеев никогда не видел? Скоро увидишь. В Иркутске полно таких толстосумов, еще насмотришься. А этот рано утром уехал.

— Как уехал? — вскинулся я, обернулся в сторону окна и увидел, что место рядом с нашей повозкой пустует. Я даже не заметил, что кареты нет.

— На кой он тебе сдался? Я к нему подходил, предлагал помощь, говорил, что сам из знахарей-шептунов и могу от любой болячки избавить. Так этот помещик мне в лицо рассмеялся и сказал, что у него нет болячек. Ага, так я ему и поверил. Небось денег зажал. У кого в наше время нет болячек? У всех они есть, только кому-то лучше от заразы помереть, нежели за лечение заплатить, — проворчал Ерофей.

Я же быстро проглотил кашу, в два глотка осушил кружку со сладким чаем, отнес посуду на кухню и выбежал на улицу. Нехорошее у меня предчувствие. Сердце так и жмет. Всю свою жизнь только и слышал, что я — защитник. Что должен оберегать свой народ от вражеских племен. Что оставить человека в беде — недостойно мужчины. Что руномаг призван стать гарантом безопасности и спокойствия, а сейчас, даже зная о том, что задумали бандиты, не могу на это никак повлиять.

Однако делать вид, что меня это не касается, я просто не мог. Даже в новом теле я по-прежнему руномаг из великого рода Рунописцев. Возможно на помещика уже напали, но всё равно должен поехать за ним. Не знаю, смогу ли помочь, но сделаю всё, что от меня зависит.

— Где здесь поместье? — обратился я к конюху, проходящему рядом с лопатой, которую покрывал толстый слой навоза.

— Так вот же дорога, — махнул он на узкую проселочную дорогу, тянущуюся прямо от ворот станции вглубь леса. — Прямо езжай и скоро прибудешь.

Недолго думая, побежал к конюшне, вывел Пепельную и потянул ее к воротам, на ходу застегивая узду.

— Эй, ты куда собрался?! — выкрикнул Ерофей, стоя на крыльце дома.

— Скоро вернусь, — махнул я рукой, вскочил на лошадь и выехал со двора.

— А ну вернись, засранец! — донесся голос лекаря, но я уже скакал во весь опор в надежде, что не опоздал.

Дорога постоянно меняла направление, виляя между оврагами и холмами, поэтому, когда я выехал из-за очередного поворота, увидел карету в метрах пятидесяти от меня. Перед ней поперек дороги валялось дерево со свежим местом сруба, а на земле в неестественной позе с вывернутой головой лежал кучер. Я опоздал.

Уже хотел развернуться, поехать обратно к смотрителю и доложить о случившемся, как вдруг услышал крик и узнал голос помещика:

— Караул! Грабят! Беги, Валек! Беги!

— Заткнись, ублюдок, а то прирежу! — последовал грубый ответ.

В это время из-за кареты выбежал парнишка-слуга, но далеко убежать не успел. Раздался свист, и длинный хлыст обернулся вокруг его шеи. В следующее мгновение парень отлетел назад и с глухим стоном распластался на земле. Показался мелкий щуплый мужичок, который держал второй конец хлыста. Солнце слепило его, поэтому, не поднимая головы, он подошел к слуге, который сучил ногами и пытался отцепить удушающий хлыст, и принялся быстро шарить по его карманам.

Так, значит, живые еще есть. Надо действовать. Спрыгнув с лошади, я отвел ее за поворот к деревьям и привязал, а сам зашел поглубже в лес и побежал в сторону кареты.

Стараясь не шуметь, приблизился и увидел, что в карете со связанными руками и ногами полулежит помещик, а рядом с ним крепкий коренастый мужик роется в чемодане, внимательно осматривая каждую вещь.

— О-о-о, ты только глянь! — радостно выкрикнул он и показал щуплому подельнику купюры, перевязанные тонкой атласной лентой.

— Говорил же я тебе, что жирный селезень. Таких мы любим. Из таких наваристый суп получается, — хохотнул второй, указывая на помещика, который дергался, не оставляя попыток высвободиться. Кричать он не мог, рот был связан его же бархатным платком.

Я перевел взгляд на слугу и сильнее напрягся. Тот лежал ничком и не подавал признаков жизни. Неужели задохнулся, или негодяй его добил?

Надо действовать быстро, пока не убили третьего. Справиться сразу с двумя я не в силах, поэтому нужно их разделить. Бегло осмотревшись, подобрал небольшой камень. Маловато, но хоть что-то.

Отошел немного и, размахнувшись что было сил, отправил камень на другую сторону дороги. С глухим ударом камень ударился о ствол дерева. Бандиты тут же встревожились, вглядываясь в темную чащу.

— Что это было? — настороженно спросил Коренастый.

— Не знаю, — понизив голос, ответил второй.

— Ну так иди и проверь! — раздраженно прикрикнул Коренастый, и в это время помещик еще сильнее забился и замычал.

Наверняка надеялся привлечь внимание и позвать на помощь.

— Заткнись, паскуда, — Коренастый размахнулся и ударил его по лицу.

Мужчина охнул и замолчал, а Щуплый отцепил свой хлыст от шеи паренька и пошел к лесу, двигаясь на полусогнутых и пристально всматриваясь.

Я дождался, когда он исчезнет между деревьями, и выбежал на дорогу. Прежде чем Коренастый что-то сообразил, я нарисовал руну «Сонный Мрак» и направил в него. Руна слабая, но ею все же можно на время вывести врага из строя. Добравшись до мужчины, она коснулась его и, вспыхнув, пропала.

Коренастый подобрал самодельный тесак, лежащий рядом, и двинулся ко мне. Однако успел сделать лишь пару шагов. В следующее мгновение он широко зевнул и рухнул на дорогу. Руна усыпила его магической дремотой. Эффект продлится несколько минут, ведь во мне совсем мало энергии, поэтому нужно торопиться.

Стянув с Коренастого пояс, я связал ему руки и едва успел крепко затянуть узел, как услышал, что Щуплый возвращается.

Я находился за каретой, поэтому он не сразу увидел, что творится.

— Нет там никого. Давай уже заканчивать, пока никто не спохватился, — говорил он, выбираясь из густой чащи.

Прихватив тесак бандита, я приготовился к сражению. Не знаю, как пойдет, но сдаваться я не намерен.

— М-м-м, — промычал помещик и взглядом указал на связанные руки.

Я приложил палец к губам, призывая его к тишине, провел острым лезвием по веревке и вжался спиной в карету. Вот-вот покажется Щуплый. Сердце билось неистово, дыхание участилось, стучало в висках. Мне трудно сохранять хладнокровие в этом теле, как бы я ни старался.

— Это еще что такое? — послышался голос Щуплого.

Вместо того, чтобы обойти карету, он заглянул во второе окно и увидел, как помещик избавляется от пут, а его подельник без движения лежит на земле.

Руночерть задери! Теперь нельзя будет рассчитывать на эффект неожиданности. Придется напрямую сражаться с опасным врагом.

Щуплый принялся осторожно обходить карету, держась в отдалении.

— Ты кто такой? Откуда взялся? — выкрикнул он, увидев меня.

Не было смысла больше прятаться, поэтому я вышел навстречу.

— Неважно. Уходи, если в живых хочешь остаться, — грозно сказал я, нахмурив брови.

— Пф-ф-ф, тебя мне, что ли, бояться, сосунок? Или этого помещика, который позволил себя скрутить? — он расплылся в хищной улыбке и, сжав в руке свернутый хлыст, начал приближаться.

— Да, бойся меня. Я сильнее, — решительно ответил я, не сводя с него смелого пристального взгляда.

Возможно, со стороны это выглядело комично. Я, бросивший вызов опытному бандиту, выглядел как щенок вышедший против барбоса.

— А ты смелый малый. Жаль только, что немногоо пожил.

В следующее мгновение в меня со свистом полетел хлыст. Я помнил, что произошло с парнишкой-слугой, поэтому отклонился в сторону. Кончик хлыста больно обжег мне щеку, и я почувствовал, как по шее потекла теплая струйка крови, пропитывая рубашку.

Я хотел ринуться к нему навстречу, сжимая в руке тесак, но следующий удар пришелся по груди, отчего я чуть не задохнулся, как от сильного толчка, выбивающего воздух из легких.

Предприняв еще несколько попыток добраться до бандита, я понял, что он меня к себе не подпустит. Щуплый отлично орудовал длинным плетеным хлыстом с железным наконечником.

— Проваливай, недоумок! — прокричал он мне. — Так уж и быть, оставлю тебя в живых.

— Сам уходи!

— Ну смотри, я дал тебе шанс выжить, — мерзкая ухмылка снова появилась на его лице.

В следующее мгновение хлыст опять полетел на меня: я выставил перед собой тесак, защищаясь. Конец хлыста два раза обернулся вокруг лезвия, и Щуплый резко дернул. Оружие вырвалось из моих рук и отлетело в сторону.

Я хотел подобрать его, но хлыст преградил мне дорогу, прорезав воздух резким звуком и с силой ударившись о землю у моих ног.

— Ну все. Ты — труп. А ведь был шанс остаться в живых, — он поднял руку, чтобы ударить хлыстом, но в это время прозвучал резкий оглушающий грохот.

Щуплый дернулся: со лба струйкой потекла темно-красная кровь. Охнув, он упал назад и замер.

Резко обернувшись, увидел помещика. Он стоял у кареты с дымящимся оружием в руках.

— Вовремя. Спасибо, — с облегчением выдохнул я.

— Это ты вовремя подоспел, — мужчина подошел и сначала пожал мне руку, а затем крепко обнял. — Я уже с жизнью распрощался. Кто ты такой и как здесь очутился?

— Степан Устинов, — представился я. — Ночевал на почтовой станции и услышал, как ночью эти двое планировали напасть на вас.

— Ночью слышал? Что же ты сразу не прибежал и не рассказал? — он с широко раскрытыми глазами уставился на меня.

— Я рассказал вашему слуге, — кивнул я на парнишку. — Тот не пустил к вам, поэтому я решил посмотреть, все ли с вами благополучно.

— Вальку рассказал? А он мне ни словом не обмолвился, — возмутился Федор Михайлович, повернулся к слуге, но тут же помрачнел. — Жалко его, совсем еще юнец.

Мы немного постояли молча, осматривая кучера с перерезанным горлом и слугу.

— Поможешь переложить их в карету и убрать дерево с дороги? — тяжело вздохнув, спросил помещик.

Я кивнул.

Сначала мы уложили на пол кареты мертвого кучера, затем взялись за слугу, как вдруг я заметил, что у парнишки чуть подрагивают ресницы.

— Он жив!

— Как жив? — мужчина приставил пальцы к его шее, замер, прислушиваясь, и кивнул. — Ты прав. Надо немедленно отвезти его в мое поместье. Оттуда отправим за лекарем.

— Подождите, я ему немного помогу восстановиться, — я взял руку паренька с необычным именем Валек и изобразил на ней руну «Бодрости». Она повышает выносливость и тонус. Если не излечит, то хотя бы позволит дождаться лекаря.

Мы аккуратно переложили Валька на мягкий диван, собрали раскиданные по дороге вещи и деньги, затем оттащили поваленное дерево в сторону.

— Поехали со мной, — предложил Федор Михайлович, взобравшись на место кучера.

— Нет. Мы с наставником едем в Иркутск. Уже пора выезжать. Наверняка ждет меня и ругается, — усмехнулся я.

— Тогда на, держи, — он вытащил из кармана собранные деньги и протянул мне.

— Много, — мотнул я головой, увидев, что почти все купюры были номиналом в пять рублей.

Когда бросился на выручку, то о деньгах даже не думал. Спасенная человеческая жизнь для меня дороже всего.

— В самый раз. Бери, говорю, — повысил он голос.

Ну ладно, раз он так настаивает.

Я забрал деньги и, не считая, хотел убрать в голенище сапога, но тут же вспомнил, что случилось в прошлый раз, и положил деньги за пазуху. Потом уберу в свой бельевой мешок.

— Если тебе понадобится помощь, ты найди меня в Иркутске. У любого можешь спросить, где находится особняк Дашковых, покажут. Понял?

— Особняк Дашковых. Понял, — кивнул я.

— Ну, бывай, — улыбнулся он. — Спасибо тебе за помощь, Степан Устинов.

Кони двинулись, и вскоре карета набрала скорость и скрылась вдали.

Я вернулся к Пепельной и поехал к почтовой станции, зная, что меня там ожидает.



***

— Идиот! Скотина! Паразит! Какого лешего ты лошадь увел? — распалялся Ерофей.

Похоже, он забыл о той ситуации у моста и вновь развязал свой дурной язык... Нужно будет ему напомнить о том, что со мной так обращаться больше нельзя, но не здесь. Слишком много вокруг нас собралось зевак.

Лекарь раскраснелся и брызгал слюной, продолжая орать на меня, в то время как конюх запрягал Пепельную.

— Где был, спрашиваю?

— Захотелось прогуляться, — пожал я плечами.

— Прогуляться ему захотелось, — бросил он на меня злой взгляд. — Если еще раз без спросу возьмешь лошадь, то неделю есть не будешь. Понял?

Я со спокойным видом кивнул, ощущая за пазухой разноцветные купюры. Голодным я точно не останусь.

Набрав чистой воды во фляжки, мы продолжили путь. Ерофей всю дорогу ворчал себе под нос, я же, опершись спиной на жерди каркаса повозки, дремал. Солнце припекало, дорога была гораздо лучше и ровнее, чем раньше, поэтому ничто не мешало мне набраться сил.

— Слышишь? — ткнул меня в бок лекарь и остановил лошадей.

Я нехотя открыл глаза и вопросительно посмотрел на него.

— Крики какие-то, — вполголоса пояснил он, прислушиваясь.

Я тоже прислушался, но сначала ничего не услышал. Обычные лесные звуки: щебетание, шелест листьев, стук дятла, стрекот насекомых в траве.

Вдруг откуда-то спереди раздался пронзительный женский крик.

— Неужто опять разбойники? — заволновался Ерофей. — Возвращаться, что ли?

Время перевалило за полдень. Мы уже далеко отъехали от Кошевого.

— Постойте здесь, — указал я на заросшее травой небольшое открытое место в лесу, где находился сгнивший обвалившийся деревянный дом. Скорее всего, здесь было пристанище строителей дороги. Или кто-то хотел жить отдельно от людей, но, по-видимому, отказался от этой затеи.

Ерофей не имел ничего против того, чтобы я сходил посмотрел, в чем дело, пока он отсиживается в лесу. Впрочем, я другого и не ждал.

Прихватив вилы и топор — единственное оружие, которое у нас было, я побежал в сторону криков. Вскоре между деревьями показались крыши домов. Ага, ясно. Деревня.

— Волк! Помогите! — раздался совсем неподалеку женский крик.

Я рванул сквозь кустарник и оказался у загона, где с блеянием носились овцы, а огромный серый волк пытался утащить задушенного барана, но никак не мог перемахнуть вместе с тяжелым грузом через забор.

Молодая женщина стояла у загона с лопатой в руках и визжала, с ужасом глядя на происходящее. На помощь к ней никто не спешил, только несколько ребятишек столпились на крыльце соседнего дома и с интересом и страхом наблюдали за хищником.

Она меня заметила и энергично замахала рукой.

— Не подходи! — прокричала она мне. — Лучше сбегай на поля за мужиками! Все там, землю пашут!

— Тогда не будем отвлекать их от важного дела, — ответил я, придирчиво оглядел свои орудия и, отложив топор, перемахнул через забор.

— Ты что делаешь?! Разорвет тебя! Разорвет! — испуганно закричала она. Следом присоединились ребятишки и хором загомонили:

— Уходи! Уходи! Быстрее!

Но я никуда уходить не собирался. Мне было все равно на барана, но я хотел убить волка, ведь мне нужна энергия.

Заметив меня, волк сделал еще одну попытку выскочить из загона, сжимая в зубастой пасти барана, но и в этот раз ему не удалось. Тогда он отпустил тушу и, оскалившись, глухо зарычал.

Я медленно приближался к нему, пристально следя за каждым его движением. Если волк окажется быстрее или умнее меня, то я стану его добычей, поэтому нужно быть начеку.

Пригнувшись, волк зарычал еще яростнее, скаля желтые зубы и буравя меня серыми глазами. Внутри меня все сжалось при виде хищника, приготовившегося к атаке, но я прекрасно знал, что если покажу страх — гарантированно проиграю.

По спине стекал пот, руки побелели от крепкого захвата рукояти, но я продолжал приближаться к волку. Тот сделал выпад, но, столкнувшись с острыми зубьями, снова отступил назад. Ага, проверяет меня.

Когда я уже был на расстоянии удара, волк прыгнул прямо на меня, целясь в голову. Я резко поднял вилы снизу вверх и вонзил их ему в горло. Зверь напоролся на зубья и повис, визжа от боли.

Я отбросил его в сторону, сам не понимая, откуда во мне вдруг появилось столько сил. Следующий удар пришелся по морде. Еще пара ударов, и я добил вора баранов.

Устало прислонившись к забору, я ожидал, что ко мне устремятся шары энергии, но время шло, а шары не появлялись. Неужели не добил?

Я подошел и толкнул носком сапога зубастую морду. Глаза застыли, изо рта вывалился розовый язык. Волк однозначно мертв, но я с этого ничего не получил. Странно. Тогда почему монстр из-под моста «подарил» мне столько энергии? Хм, похоже, мне придется еще с этим разобраться.





Глава 16


Забрав свои вилы, совершенно обессиленный, перелез через забор.

— Спасибо тебе, — ко мне подошла женщина. — Повадился Серый наш скот воровать. То в курятник заберется и всех передушит, то молодого поросенка утащит. Обычно ночью приходит, а сегодня посреди дня наведался. И как тебе смелости хватило? Как же ты волка не побоялся? — она внимательно посмотрела на меня.

— Почему не побоялся? Очень даже. До сих пор руки трясутся, — признался я, хотя тряслись они не от страха, а от напряжения.

— Откуда ж ты взялся? Вижу, что не нашенский, — любопытствовала она.

— Мимо проезжал, крики услышал, — пожал я плечами. — Ну ладно, пойду.

Я подобрал топор и хотел вернуться к повозке прежним путем через лес, но женщина меня остановила.:

— Нет, погоди. Никуда не отпущу, пока не накормлю. Денег у нас у самих мало, зато молоко, мясо, яйца, сало — все свое. Пошли-пошли, — она ухватилась за мой рукав и потянула к дому.

Ну ладно, раз такое дело — подождет Ерофей, никуда не денется. А если денется — туда ему и дорога. Без него справляюсь.

Когда зашли во двор, меня окружила ребятня. Они смотрели на меня как на героя. Даже не по себе стало. Будто не волка убил, а орду кровожадных людоедов.

— Давай, заходи, не стесняйся, — женщина распахнула передо мной дверь. — Только обувку сними, у меня полы вымыты.

Вскоре я уже сидел за столом, а передо мной стояла глубокая тарелка с густым мясным супом, тонко нарезанное соленое сало, плошка с солеными грибочками, приправленными сметаной, квашенная капуста с клюквой и пирог с брусникой. Просто императорская трапеза.

— Ешь. Если не наешься, еще положу. И с собой заверну. Ну ты молодец, конечно, — женщина села напротив меня и с явным удовольствием наблюдала за тем, как я с аппетитом уплетаю суп. — Еще совсем молоденький, а такой храбрый.

Я не стал опровергать ее слова, хотя совсем так не считал. Ребятишки стояли вокруг стола, с благоговением наблюдали за мной и уплетали пирог.

— Как зовут-то тебя? — спросила женщина, когда я доел суп, и поставила передо мной большую кружку прохладного молока с жирными сливками сверху.

— Степан Устинов.

— Куда едешь?

— В Иркутск.

— О-о-о, в большой город собрался. Работу, наверное, ищешь? — с уважением посмотрела она на меня.

Я кивнул, ведь говорить не мог — ел. Сладкий пирог с кисловатой брусникой и молоком. М-м-м, просто объеденье!

— У меня там родственник живет — троюродный братец. Склад у него большой. Муку, крупу, соль, сахар туда принимает. За это ему денежку платят. Если хочешь, напишу ему письмецо, чтобы тебя на работу взял. Грузчики ему всегда нужны, — предложила она, заплетая косичку девочке лет пяти.

— Нет, не надо. Я с лекарем еду. Будем людей лечить, — ответил я, допивая молоко.

Наелся так, что даже вставать из-за стола не хотелось.

— С лекарем? — оживилась она. — Может, приведешь его сюда? У меня мать слегла. Уже второй месяц не встает. Пусть твой лекарь ее посмотрит.

— Посмотреть-то он может, только толку от него маловато, — замялся я, прекрасно понимая, что Ерофей сюда даже не придет, когда узнает, что денег у людей нет. — Я сам могу посмотреть. Тоже кое-что умею. С малолетства он меня воспитывал, поэтому я многому научился. К тому же сам я из рода духоглядов, — я решил, что следует поблагодарить за сытный и вкусный обед, ведь волка я убил не ради них, а чтобы пополнить свой запас энергии.

Правда, моя задумка не удалась. Энергия от волка мне не передалась. Почему? Потому что он не сущность-паразит, живущий в чужом теле? Ничего не понимаю.

— Ты посмотришь? — женщина засомневалась, оглядывая меня придирчивым взглядом.

Понимаю, мой внешний вид точно не внушает доверия: молодой тощий оборванец. Все-таки надо бы найти способ выглядеть посолиднее.

— Ну ладно, — махнула она рукой. — Пошли за мной. Мать моя в соседнем доме живет.

Мы вышли из дома и двинулись по узкой грязной тропе в сторону покосившейся избы.

— Я к ней два раза за день прихожу. Не хочет к нам переходить. Говорит, что шумно у нас, — пояснила она. — Конечно, шумно, ведь пятеро ребятишек. На них хоть шикай, хоть не шикай — все равно долго молчать не могут. То смеются, то дерутся, то носятся как оголтелые.

Она приподняла покосившуюся калитку, распахнула ее и подошла к крыльцу.

— Только ты это…. Не пугайся, — шепотом предупредила она.

— Чего мне не пугаться? — напрягся я.

Я видел, как женщина замялась, стараясь подобрать правильные слова.

— Она у меня тоже непростая.

— Как это?

— Вот зайдем, и сам все увидишь, — выдохнул она, поднялась на низкое крыльцо и открыла скрипучую дверь в темные сени.

Я зашел следом, заметив пучки сухих трав, висящих на стене. В доме было тепло, даже жарко, окна зашторены, поэтому царила духота и полутьма.

— Варя, ты? — послышался скрипучий старческий голос из-за печи.

— Я, но не одна. Ученика лекаря привела, — женщина скрылась за печью.

— Кого-кого ты привела?

— Ученика лекаря! — женщина повысила голос. — Пусть посмотрит. Может, поймет, как тебя на ноги поставить!

— Никто меня на ноги не поставит. Одной ногой я уже в могиле, а вторая совсем рядом. Недолго осталось тебе со мной мучиться, — упавшим голосом ответила старуха.

— Брось эту чушь нести! — прикрикнула на нее женщина. — Еще правнуков нянчить будешь.

Я же в это время осматривался. Как и в сенях, везде висели пучки трав. Но не только они. Также я заметил целую вязанку сушеных лягушек и птичьих лап. В деревянном ящике на полке высилась груда белых костей мелких животных.

На полу лежал протертый половик, а в углу стоял сундук с большим навесным замком. Что же такое прячет старуха, что даже в своем собственном доме его запирает?

Кроме этого, я заметил, что на стенах на кожаных ремешках висят амулеты, сделанные из костей. Черной краской на них были изображены различные символы.

Весь дом будто был пронизан какой-то страшной тайной. Мне даже показалось, что в углах двигались тени, но как только я устремлял туда взор — все прекращалось. Старуха и в самом деле не совсем простая.

— Степа, ты чего там замер? Иди сюда, — махнула рукой женщина, высунувшись из-за печи.

— Иду, — ответил я и пошел к ней.

Как оказалось, за печкой находилась кровать с высокой пуховой периной, а на ней — тощая старуха. На морщинистом лице с острыми скулами и загнутым носом светились ясным умом глубоко посаженные глаза. Тонкие седые волосы разметались по подушке, а худые жилистые пальцы сжимали носовой платок. Она была накрыта тонким одеялом, под которым угадывалось небольшое худосочное тело.

— Вот, матушка, про него я тебе говорила, — женщина указала на меня.

Старуха медленно повернула голову и уставилась на меня своими светло-голубыми глазами. От этого цепкого, пристального взгляда мне стало не по себе.

— А, духогляд, — с усмешкой проскрипела она. — Давно таких, как ты, не встречала.

Я уже хотел спросить, что она знает про духоглядов, но вдруг старуха испуганно дернулась и прошептала, обращаясь к дочери:

— Кого это ты привела ко мне?

— Ученика лекаря. Степаном кличут. Он нас от того жадного волка спас. Пусть посмотрит…

— Нет-нет, выгони его отсюда! — завизжала она и энергично замахала рукой в мою сторону. — Изыди! Изыди!

Я хотел подойти и успокоить женщину, не понимая, почему она так резко переменилась в настроении, но старуха совсем рассудок потеряла и завизжала в исступлении:

— Выгони его отсюда! Выгони!

— Что такое, матушка? — встревожилась женщина.

Она придерживала мать, чтобы та не свалилась на пол, ведь старуха извивалась всем телом, будто пыталась уползти от меня.

— Чужой дух! Чужой дух! Лярва!

Хм, неужели старуха увидела меня настоящего? Но как?

— Степан, выйди на крыльцо и подожди меня, — попросила женщина.

Она выглядела расстроенной и напуганной одновременно.

Не говоря ни слова, я развернулся и вышел на крыльцо. Из дома продолжали доноситься приглушенные голоса, но я не прислушивался. Мне заинтересовали слова старухи. Чужой дух… Лярва… Так меня еще никто не называл.

Я не сдержался и хмыкнул. Вот ведь старая карга, раскусила меня. Права была женщина, когда сказала, что ее мать непростая. Ведьма она, вот кто.

Несколько минут спустя голоса стихли и, скрипнув дверью, женщина вышла на крыльцо.

— Ты уж прости ее, Степан. Совсем стара стала, чего только не привидится, — извиняющимся тоном проговорила Варя. — Еле успокоила. Вбила себе в голову, что ты — это не ты вовсе. А разве ж такое бывает? — она покачала головой. — Совсем слаба на голову стала.

— Ну ладно, пойду я, а то лекарь заждался.

— Погоди, не торопись, — она сошла с крыльца. — Может положить тебе еды в дорогу?

— Нет, у нас все есть. Кстати, далеко отсюда до Иркутска?

— Часов пять на телеге. А если всадником, то за три можно успеть.

— Понял, — я вышел со двора и двинулся по прежнему пути.

Когда добрался до Ерофея, тот уже изнывал от нетерпения и прохаживался вокруг повозки, не смея высунуть носа из прятки на дорогу.

— Ну? Опять лихие люди путников подловили? — настороженно уточнил он, увидев меня.

— Нет. Волк на овец напал, — я вытер острие вил о траву и убрал инструменты в повозку.

— Тогда почему тебя так долго не было? — возмутился он. — Я уж думал, тебя убили и надо взад поворачивать. Хотел к чужому обозу пристать.

— Помог волка убить и вернулся, — пожал я плечами.

— Ага, помог ты, — хмыкнул он. — Небось, в сторонке стоял и глазел. Ух-х-х, так бы и дал по шее.

Он поднял руку, но ударить не посмел и бросил мне плеть.

— Поехали. Вздремну, а то умаялся.

Я вывел лошадей на дорогу и, взобравшись на скамью, прикрикнул:

— Но! Пошли!

Пепельная двинулась первая, к ней присоединилась Гнедая, и вдвоем они бодро покатили повозку по широкой заезженной дороге.

Вскоре мы выехали на еще более широкую оживленную дорогу, которая вела прямо к городу. И называлась она, как подсказал один извозчик — Тракт.

К вечеру, после утомительно долгой дороги по Сибири, полной неожиданностей и опасностей, мы, наконец, добрались до Иркутска. Я остановил лошадей у въезда в город и осмотрелся. Сзади темнели бескрайние просторы тайги, а впереди — широкая дорога, ведущая в центр города.

— Чего остановился? — из повозки показался сонный Ерофей.

— Почти приехали, — кивнул я на залитый огнями город.

— А-а-а, пора бы уж, пора, — расплылся он в улыбке, хлебнув из фляжки, опустился рядом на скамью и забрал у меня вожжи и плетку. — Поехали.

Первыми показались деревянные дома с резными наличниками и белеными крышами. Дворы ухоженные, с добротными хозяйственными постройками и уже вспаханными огородами.

На улице людей было много, поэтому на нас никто не обращал никакого внимания. У ворот стояли мужики в длинных рубахах и в тулупах и оживленно о чем-то беседовали. По обочине с криками носились дети с палками, держа их перед собой наподобие меча. Встретились нам торговки с корзинами, в которых лежали то свежий хлеб, то рыба, то ягоды. Извозчики перекрикивались, уточняя, кто куда едет. Мимо проезжали телеги с бочками, возы с сеном и дровами.

Следом показались дома побогаче. Ерофей сказал, что купеческие. Двух-трехэтажные, они высились, словно грибы на поляне. Крыши домов, ставни, крыльцо — украшены резьбой и выкрашены в яркие цвета, какие невозможно было увидеть на «бедных» избах.

— Ишь, разъездился тут, — проворчал Ерофей, пропустив извозчика с седоком, который с гуканьем и улюлюканьем пронесся мимо, привстав на козлах и орудуя длинной плетью.

— Дядька, куда мы едем? — спросил я, с интересом осматриваясь.

Здесь было на что посмотреть: купцы в дорогих шубах стояли на крыльце трактира с большой вывеской и о чем-то беседовали, выпуская изо рта и ноздрей табачный дым. Солдаты в мундирах гоготали у лавки. Девушки в длинных платьях, в шляпах с перьями и ажурных перчатках неспешно прохаживались вдоль дороги.

— Откуда мне знать? — буркнул он. — Едем и едем. Где-нибудь остановимся и жилье спросим.

Дорога была мощенная камнем, поэтому повозка катилась легко, не увязая в грязи и не проваливаясь в ямках. Лошади будто тоже заразились оживлением города, поэтому бежали бойко и ржали, подавая голос собратьям.

С двух сторон от дороги находились различные заведения с витиевато написанными вывесками: «Торговый дом Свиридова», пекарня «Свежая булка», «Кузнечных дел мастер», «Ткани» и тому подобное. В воздухе витали запахи кваса, жареной рыбы, дыма и свежего хлеба.

— О, постоялый двор «Заходи и отдохни»! — выкрикнул я и указал на вывеску.

— Вот туда нам и надо, — Ерофей пропустил карету и свернул налево, к постоялому двору.

Мы заехали в широкие ворота, и я с удивлением приметил, что этот постоялый двор напоминает укрепленную усадьбу: высокий частокол, тяжелые добротные ворота и трое крепких мужчин, наблюдавших за нами.

Двор просто кишел гостями. Здесь были купцы с обозами, богато одетые люди на дорогих каретах, ямщики с легкими повозками, всадники на породистых легконогих лошадях и прочий люд.

— Сиди здесь и гляди в оба, чтобы никто не посмел забраться в повозку. Понял? А я спрошу, есть ли места, — предупредил меня Ерофей и двинулся к добротному двухэтажному дому из толстых тесанных бревен.

Прошло не больше двух минут, когда лекарь появился на крыльце и махнул мне рукой:

— Места есть! Распряги лошадей и в конюшню отведи!

Я отогнал повозку не под навес, как было в поселениях по пути, а в длинный сарай с тремя широкими воротами. Здесь находились два человека, один из которых уточнил, кто я такой, куда направляюсь и отметил что-то в журнале, а второй запер дверь, как только я распряг лошадей.

Пепельная и Гнедая, предчувствуя скорый отдых, сами поспешили к конюшне, утягивая меня за собой. Конюх указал свободное место и тоже уточнил, кто мы такие и откуда прибыли. Мне понравилось, что здесь все строго. Не надо бояться за сохранность своего имущества. Никто не уволочет чужую повозку или не своих лошадей.

Насыпав в кормушку овса лошадям, налил свежей воды из деревянной бочки и пошел к дому. На первом этаже находился трактир с длинными столами и лавками. Здесь было довольно шумно, ведь почти все места были заняты. Гости ели, пили, обсуждали новости, играли в карты. Пахло жареным мясом, капустой и квасом.

Я заметил у стойки Ерофея и двинулся к нему. Он с довольной улыбкой что-то говорил миловидной женщине, которая, скорее всего, была хозяйкой.

— … так что милости просим. Если где-то что-то болит — сразу ко мне. Уж я-то вылечу. Не раз бывало, что от смерти спасал. А уж от обычных болячек в два счета избавлю, — горделиво приподнял голову Ерофей, но, увидев меня, тут же переменился в лице и грубо бросил: — Займи место, а то голодными останемся.

Я нашел свободный стол в дальнем углу, и вскоре ко мне присоединился Ерофей.

— Не-е-е, здесь мы долго оставаться не можем. Цены конские. За место в общей комнате целый рубль отдал. Завтра пойдешь дом нам искать, а я дела порешаю.

Я кивнул. С удовольствием пойду, ведь мне не терпится осмотреть город.

— Дядька, а какой дом нужен?

— Где подешевле. Мне пока надо ужиматься. Для приема больных другое место найду, ближе к центру, а ты здесь поищи. На отшибе поменьше гребут.

— А лошади?

— Продам завтра же. И повозку туда же. Больше я никуда ехать не собираюсь.

— Но ведь лошади понадобятся, чтобы по городу ездить. Не пешком же ходить, — я попытался образумить его.

— На наших кляч смотреть без слез нельзя. Пока на извозчике поезжу. А там, глядишь, и на карету со скакуном накоплю, — с довольным видом произнес он.

В словах Ерофея ни разу я не промелькнул. Он только о себе заботится, и все его планы только о собственном благополучии. Неужели хочет отпустить меня?

— Дядька, я как же я? Что со мной будет? — как бы между прочим спросил я, разглядывая постояльцев.

— Что-что, через пень плечо, — огрызнулся он. — Никуда ты от меня не денешься. Тебе всю жизнь долг отдавать.

Мне хотелось сказать, что ничего я, то есть Степан, ему не должен. Парень жил впроголодь и часто донашивал вещи за соседями, которые отдавали лишь то, что намеревались выбросить: плешивый тулуп, старую фуфайку, ушанку, поеденную молью, рубашку с плеча умершего и остальное.

В это время к нам подошла хозяйка вместе с кухаркой. В руках молодой кухарки был поднос с тарелками, от которых шел пар.

— Мы очень рады принимать у себя знаменитого сибирского лекаря, — сказала хозяйка. — Примите ужин в дар. Ничего платить не нужно.

— Конечно, приму, — с готовностью ответил Ерофей.

Кухарка поставила перед ним поднос с жареным мясом, отварной картошкой и целым блюдом солений.

— После ужина загляните ко мне в кабинет. Обсудим кое-что, — промурлыкала она, многозначительно посмотрела в глаза Ерофею и ушла.

Кухарка скрылась следом за хозяйкой, и никто из них двоих даже не взглянул в мою сторону. Похоже, в городе гораздо большая пропасть между сословиями.

Мне досталась картошка и несколько соленых помидоров. На большее я и не рассчитывал.

После ужина Ерофей пошел в кабинет хозяйки, а я зашел в общую комнату. Даже здесь ощущался другой уровень жизни: хорошие деревянные кровати, рядом — сундук с замком, небольшой коврик на полу, на окнах — занавески, а в углу — теплая печь с большим тихо шумящим медным чайником.

Я занял кровать у окна и растянулся на мягком матрасе. Ну что ж, вот я и в Иркутске. Что дальше? Пожалуй, для начала не помешало бы осмотреться и понять, как здесь все устроено и каково отношение местных к духоглядам и прочим лекарям. А еще меня тревожит реакция старухи. Она явно разглядела меня настоящего, живущего в чужом теле. Если она смогла, то и другие смогут. И что тогда? Меня убьют? Хм, непонятно.

Ерофея долго не было, поэтому, когда он вернулся, я уже спал. Сквозь сон я слышал его недовольное бормотание. Интересно, что же произошло между ним и хозяйкой?

Наутро я проснулся раньше лекаря и с удовольствием съел молочную кашу, яичницу из двух яиц и большой кусок белого хлеба со сливочным маслом. Все купил на свои деньги. Надо бы еще подзаработать, а то совсем мало осталось.

— Ты здесь, — угрюмо проговорил Ерофей, присаживаясь напротив.

Он явно был удивлен тем, что я встал без его грубого толчка. Осмотревшись в поисках кухарки и не заприметив ее, он пошел на кухню, принес две тарелки с кашей на воде и одну поставил передо мной. К тому времени, когда лекарь явился, я уже отнес посуду, поэтому он не знал, что я позавтракал. И говорить ему об этом я не собирался. Уж лучше съем еще одну порцию. Еще неизвестно, когда удастся снова чем-нибудь перекусить.

— Ишь какая. Предлагала мне с ней работать, — вполголоса проговорил Ерофей и кивнул на хозяйку, показавшуюся в окне. — Только что она приехала верхом на шикарном пегом скакуне. Говорит, мол, я тебе комнату выделю, где будешь своих больных принимать, а ты мне за это часть денег отдашь. Я похож на идиота? Вот скажи мне, я похож на идиота? — он пытливо уставился на меня.

Велико было желание кивнуть, но пришлось помотать головой, не соглашаясь со сказанным.

— Как будто я не понимаю, что она будет в разы больше получать. Как только в городе узнают про меня, то толпы повалят сюда. Она их будет кормить за деньги. Койки предлагать за деньги, а еще с меня деньги тянуть. Как тебе такое, а? Тоже мне, дурака нашла.

Лекарю явно хотелось выговориться, и я был единственным, кому он мог довериться.

— И ведь какая она наглая, — продолжал он. — Не успел я обмолвиться о том, что буду людей лечить, так у нее тут же в голове план созрел, как меня к себе притянуть. Вот ведь акула. Здесь надо ухо держать востро. Это в деревне все простачки да дурачки, а в городе народ ученый. Легко вокруг пальца обведут. Еще должен будешь.

Я ел дешевую соленую кашу на воде и кивал.

— Ну ладно, доедай и иди дом искать. Смотри, чтоб подешевле. Торгуйся. Скажи, что за хорошую цену мы можем домашних подлечить. Понял?

Я снова кивнул. Именно так обычно вел себя Степан. Молчал и кивал. Рассуждать и высказывать свое мнение было необязательно. Даже наказуемо.

Мы с Ерофеем вышли из постоялого двора и разошлись в разные стороны. Он пошел к центру города, я же наоборот. Я шел неспешно, наслаждаясь прекрасной погодой и суетой городской жизни. Мне определенно нравилось здесь больше, чем в деревне.

Я проходил мимо череды амбаров с большими навесными замками на дверях, когда ко мне подошел парень с в кепке, надетой задом наперед и придававшей ему залихватский вид

— Здорово. Что ищешь в наших краях? — спросил он, с полуулыбкой глядя на меня.

— Здорово. Хочу дом снять.

— Нездешний, значит, — тут же смекнул парень. — Тебе повезло меня встретить. Как раз тетка мужа похоронила и ищет квартирантов. Только мне сначала нужно друзьям помочь. Пошли со мной. А потом сразу дом теткин покажу, — предложил он.

— Ладно, пошли, — кивнул я.

Мы обошли амбары с другой стороны, и я увидел, что задняя дверь одного из зданий открыта и оттуда друг за другом пятеро парней выносят мешки и складывают в телегу.

— Торопитесь. Скоро торгаш заявится! Шибче! — выкрикивал один из них.

Я сразу понял, что к чему, и остановился.

— Ну чего ты? Пошли поможем, — толкнул меня локтем новый знакомый.

— В грабежах не участвую, — твердо сказал я и развернулся, намереваясь уйти. В это время один из парней закричал, тыча пальцем на соседнюю улицу, виднеющуюся между домов.

— Братцы, жандармы! Убегаем!

Все пятеро побросали мешки и рванули в разные стороны. Я понял, что оставаться здесь не следует, но убежать не успел. Что-то сильно ударило по затылку, и я провалился в темноту.





Глава 17


Я пришел в себя и сначала почувствовал тупую ноющую боль в районе затылка. Боль отдавалась в шею и пульсировала где-то возле уха. Последнее, что я помнил — тот самый новый знакомый, рванувший прочь, и бросившиеся вместе с ним врассыпную парни. По тому, как быстро они бегали с мешками и по их стоящему на страже, мне сразу стало понятно, что происходит грабеж.

Следом прозвучал крик «жандармы» и удар. Рядом, кроме того парня с кепкой, никого не было. Значит, ударил он. Вот же сволочь. Ну, попадись ты мне!

Я поднял тяжелые веки и осмотрелся. Вокруг — какое-то темное помещение с низким потолком, серыми стенами с осыпавшейся штукатуркой. Небольшое окно с мутным стеклом находилось под самым потолком, закрытое толстой решеткой, сквозь которую пробивается тусклый дневной свет. Втянул носом воздух и почувствовал запах сырости и ржавого железа. Где это я?

Опираясь руками о деревянную скамью, на которой лежал, я сел и, не сдержавшись, застонал от нахлынувшей боли. Руночерть забери этот придурка, что ударил меня по затылку! Зачем он это сделал?

Прежде чем что-то предпринимать, нарисовал на ладони руну собственного имени. Первый знак светился, но не ярко. Значит, единственное, чем могу себе помочь — это руна «Чистоты». Пусть она не излечит меня от травмы, но немного снимет боль и вернет ясность ума.

Руна вспыхнула и пропала, а я с облегчением выдохнул, чувствуя, как боль отступает. Ну что ж, пришло время разобраться, что к чему.

Я подошел к тяжелой железной двери, выкрашенной все тем же серым цветом, и первым делом навалился на нее плечом. Результата нет, только замок лязгнул где-то в стене.

— Эй! Есть там кто-нибудь?! — прокричал я в щель между дверью и косяком и забарабанил кулаком.

Ответа не последовало. Тогда я еще сильнее постучал и пару раз двинул плечом, намереваясь выдавить дверь, но куда уж там — силенок маловато. Только сейчас я напрягся и даже занервничал.

— Эй! Выпустите меня!

Вдруг за дверью послышались тяжелые шаги, а следом — лязг металла, и механизм замка защелкал, проворачиваясь. Кто-то открывал дверь ключом. Сердце забилось быстрее. Я осмотрелся в надежде найти что-нибудь для защиты, но кроме скамьи, ничего не было.

Я отошел на пару шагов от двери, сжал кулаки и приготовился отразить нападение. Дверь, неприятно скрипнув, открылась. В проеме показался темный силуэт тучного мужчины. За его спиной горел яркий свет, поэтому я не мог его рассмотреть.

— Чего шумишь? — спросил он спокойным грудным голосом и, не дождавшись ответа, продолжил: — Пить будешь?

— Буду, — кивнул я, только сейчас почувствовав сухость во рту.

Не знаю, сколько времени я провел без сознания, но, судя по тусклому свету из окна, на улице уже смеркалось.

Мужчина отошел немного в сторону, но тут же вернулся с ковшом в руках и протянул его мне. Я же не торопился приближаться к нему. Кто знает, что он задумал. А вдруг он в воду накапал яда или снотворного?

— Чего ждешь? Бери и пей. Следователь тебя заждался.

Ага, значит, я у местных законников. Даже легче стало. Я забрал ковш и, пока пил прохладную, кажущуюся сладковатой воду, окинул мужчину внимательным взглядом. На голове — фуражка с небольшим ломаным козырьком, щекастое лицо гладко выбрито, большой мясистый нос покрыт красными звездочками сосудов. Синий мундир едва сходится на большом животе. Кажется, еще чуть-чуть, и блестящие пуговицы повылетают в разные стороны.

— Допил? Дай сюда ковш и следуй за мной, — велел он.

Мы вышли из камеры и двинулись по широкому коридору мимо нескольких таких же железных дверей. Из крайней камеры доносилось приглушенное пение заплетающимся языком. Мимо нас то и дело проходили мужчины в точно таких же синих мундирах. Они настороженно смотрели на меня, я же только сейчас понял, что иду босиком и на мне нет пояса.

— Налево, — подсказал мужчина, когда я оказался перед выбором.

От коридора, из которого мы вышли, в разные стороны расходились еще два. Я двинулся в указанном направлении, но почти сразу же прозвучало еще одно указание.

— Стой здесь.

Я замер у еще одной двери и украдкой огляделся. Сбежать отсюда не так-то просто. Впереди, где постоянно хлопают дверью и откуда веет холодом, коридор заканчивался решеткой. Ее отпирали и запирали каждый раз, когда проходили. Вот если бы стянуть связку ключей, висящую на поясе каждого служащего, и спрятать где-нибудь, а потом, когда ночью будет затишье…

Додумать не успел. Меня развернули и запихали в очередное помещение. Это была просторная комната с белеными стенами и потолком. С трех сторон на меня смотрели с портретов сурового вида мужчины. Напротив стоял массивный письменный стол, на котором в медном подсвечнике горели три свечи. За столом сидел молодой мужчина с круглыми очками на носу, в темно-синем мундире с погонами и что-то писал пером на белой бумаге.

Толстяк грубо усадил меня на табуретку, стоящую посреди комнаты, и встал за моей спиной. Прошло пару минут, прежде чем мужчина с погонами прекратил царапать пером по бумаге и поднял голову. Бросив на меня цепкий, внимательный взгляд, он поправил очки и, чуть вскинув голову, произнес:

— Следователь Николай Васильевич Конюхов, — представился он. В его голосе чувствовалась усталость, а между бровями пролегли морщины. — По поручению городового управления веду дело о разбое и грабеже склада купца Игнатова.

— Я к этому не имею никакого отношения! — воскликнул я, понимая, что на меня хотят «повесить» дело. — Я просто мимо проходил!

— Все так говорят, — невесело усмехнулся следователь Конюхов. — Тебя взяли на месте преступления. О банде «Волка», который использует малолеток, мы давно знаем, только взять вас не удавалось.

— Еще раз говорю, я здесь ни при чем. Ни о какой банде знать не знаю, а прибыли мы с наставником в город только вчера, — упрямо заявил я, смело глядя в глаза суровому мужчине.

— С наставником? Это что-то новенькое, — в глазах Конюхова вспыхнул интерес. — Давай-ка поподробнее.

Он вытащил чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать.

— Как тебя зовут?

— Степан Устинов.

— По батюшке?

— Алексеевич.

— Ага, — он не спеша написал это на листке и снова поднял голову. — Дата рождения?

— Хм… Не помню, — честно признался я.

В паспорте, что хранился у Ерофея, число подсмотреть не удалось, и в памяти Степана не было таких знаний, ведь за все время нахождения у лекаря парня ни разу не поздравляли с этим днем. А то, что ему семнадцать лет, он узнал случайно, когда лекарь в очередной раз попрекал его.

— Ладно. Разберемся, — кивнул следователь. — Документов при тебе не оказалось. Где они?

— У наставника моего, Ерофея, — быстро пояснил я. — Мы остановились на постоялом дворе «Заходи и отдохни».

— Полное имя наставника? — уточнил следователь, не поднимая головы.

— Не знаю, — выдохнул я, понимая, что все это звучит не очень-то убедительно.

Следователь, по-видимому, тоже об этом подумал, поэтому отложил перо и еще раз внимательно посмотрел на меня.

— Чем занимается твой наставник?

— Он — лекарь, а я ученик при нем, — пояснил я и тут же продолжил, надеясь, что это мне поможет выйти из неприятного места: — Мы приехали в город людям помогать. Дядька из рода знахарей-шептунов, а я из духоглядов. Слышали про таких?

Конюхов не ответил, но что-то записал на листе.

— На чем вы прибыли в город?

— На повозке. Две лошади у нас.

— Через какие почтовые станции проезжали?

— Горюновка, Юрьевка, Кошевой, — принялся перечислять я, но следователь махнул рукой.

— Ясно. Ладно. Так, говоришь, ты не имеешь никакого отношения к банде «Волков»? — снова спросил он, будто бы надеялся, что я переменю свой ответ.

— Нет, не имею. В первый раз от вас о них услышал, — уверенно произнес я.

— Хм… Ладно. Тогда что ты делал у амбаров, где в это самое время крали мешки с сахаром?

— Просто шел мимо. Искал жилье. Дядька отправил.

— Почему же ты без сознания на земле валялся?

— По затылку кто-то стукнул. До сих пор болит, — я хотел дотронуться до головы, но толстяк ударил ребром ладони по моей руке, поэтому пришлось опустить руку и снова сидеть смирно.

— Может, видел кого-то? — подозрительно прищурившись, уточнил он.

— Видел, но описать не могу.

— Почему?

— Кроме клетчатой кепки ничего не запомнил, — честно признался я.

— Клетчатой кепки? — следователь оживился и бросил взгляд на толстяка. Тот закряхтел и закивал. Похоже, они узнали по этой примете кого-то.

— И что же сказал тебе тот, в кепке? — Конюхов обмакнул перо в чернила.

— Ничего особенного. Попросил помочь его друзьям и сказал, что отведет к своей тетке, которая квартирантов ищет, — порывшись в памяти, ответил я.

— Нет у него здесь никакой тетки. Пришлые они, из Саратова к нам явились — не запылились, — он откинулся на спинку стула. — Хотели втянуть тебя в свои делишки. Видимо, не удалось, если нам подкинули.

— Да, не удалось. Не согласился я помогать.

Следователь еще с минуту смотрел на меня изучающим взглядом и кивнул толстяку:

— Уводи.

— Погодите, я же всю правду сказал! — возмутился я, когда Толстяк, схватив меня за плечи, рывком поставил на ноги и подтолкнул к двери.

— Останешься у нас, пока все не проверим, — ответил вслед Конюхов.

Меня снова отвели в камеру и заперли. Руночерть задери! Не успел приехать в город, а уже вляпался в нехорошую историю. Ну ничего, впредь буду осторожнее.

Время шло очень медленно. За окном совсем стемнело, рядом с камерой перестали ходить люди, и потихоньку все стихло. Неужели здесь всю ночь проведу? А может, и не один день? Нет-нет, надо выбираться.

Я поднялся со скамьи и подошел к двери, чтобы потребовать отвести меня к следователю, но тут снова послышались уже знакомые тяжелые шаги, и задребезжал ключ в замке.

— Выходи, — сказал Толстяк, попивая горячий чай из толстостенной глиняной кружки.

Я пошел по уже знакомому пути и увидел, что дверь кабинета открыта. А на моем месте сидит раскрасневшийся Ерофей.

— Вот, пришел за тобой твой наставник, — следователь вертел в руках наши паспорта, а лекарь одарил меня таким взглядом, что стало не по себе. Он явно зол и ждет не дождется, когда сможет выместить свою злость на мне.

— Ерофей Харитонович подтвердил твои слова, поэтому можешь быть свободен, — Конюхов протянул паспорта Ерофею, который вмиг вскочил на ноги и, кланяясь, забрал их.

— Благодарю, Николай Васильевич. Хорошей вам службы. Вы уж простите этого недоросля, — кивнул Ерофей на меня. — Вечно лезет куда его не просят. В каждой дырке затычка. Но не волнуйтесь, я с ним поговорю и все объясню, — заверил он и снова бросил на меня недовольный взгляд.

— Степан ни в чём не виноват. Просто оказался не в том месте, не в то время. Подождите в коридоре, вас выведут, — сказал следователь. Мы с Ерофеем вышли, а Толстяк остался внутри.

— Куда ты опять влез? Чего натворил? — прошептал лекарь и зыркнул на меня из-под кустистых бровей.

— Никуда не влез и ничего не натворил. Дом нам искал, — пожал я плечами.

По Ерофею было видно, что он бы продолжил «грызть» меня, но рядом проходили двое служивых.

— Слышал, еще один безголовый труп нашли на Кайской сопке? Уже восьмой, — сказал один другому.

Они остановились неподалеку, у доски, на которой висели различные объявления.

— Ничего не понимаю. Кому это нужно-то? Ведь ясно, что не зверь, а то бы всего поел, — покачал головой второй.

— Как не зверь? А кто еще?

— Мне-то откуда знать. Только ни один зверь не станет голову съедать, а к телу даже не притрагиваться.

— Глупости говоришь. Может, медведь какой? Или рысь? А может, и сам тигр пожаловал? — задумчиво проговорил служивый и помял подбородок.

— Да? А ты с охотниками поговори. Уж они-то знают, как зверь охотится. Не зверь это, не зверь.

Они удалились в сторону выхода, продолжая спорить. Мне тоже стало интересно.

— Где находится эта Кайская сопка? — спросил у Ерофея.

— Мне-то откуда знать, — дернул он плечом. — Только не говори, что туда собрался. И так мозгов нет, так еще и головы хочешь лишиться? Чтоб не отходил от меня ни на шаг! — повысил он голос.

— Никуда я не собрался.

В это время Толстяк вышел, отдал мне сапоги и пояс и велел:

— За мной.

Мы прошли через дверь в решетке, обогнули угол и оказались у выхода, у которого дежурили те самые двое вояк.

— …говорю тебе, у них головы просто оторвали, а не сгрызли. Как рысь могла такое сотворить? А вот медведь очень даже мог. Ты его лапищи видел? Мне по локоть будут.

— Ни один зверь…

— Хватит спорить. Выпускайте, — велел Толстяк и кивнул на нас с Ерофеем.

Один из мужчин торопливо открыл дверь, и мы вышли на улицу.

У забора из металлических прутьев стояла наша повозка. Лошади зафыркали и радостно заржали, увидев меня — узнали, родимые.

— Куда мы теперь? — спросил я, когда мы с Ерофеем взобрались на скамью, и повозка тронулась.

— Обратно на постоялый двор. Ты же дом нам не нашел, — буркнул он.

Как и ожидалось, я остался без ужина. Однако сумел купить у кухарки булку с сахаром и незаметно ее умял. По пути я рассказал Ерофею о том, что случилось, на что он еще раз меня отругал, обозвав простофилей, которого любой дурак может вокруг пальца обвести. Я отчасти был с ним согласен, ведь поверил, что у первого встречного, который к тому же сам завел со мной разговор, есть то, что мне нужно. Это теперь стало ясно, что он соврал бы о чем угодно, лишь бы привлечь к своему воровскому делу. И как я так глупо попался? Ума не приложу. Неужели тело наивного паренька на меня так влияет?

На следующее утро сразу после завтрака — который мне тоже не достался, только чашку сладкого чая удалось выпить, — мы вместе пошли на поиски жилья. Ерофей, видимо, понял, что желание сэкономить может выйти боком, поэтому решил поискать съемное жилье на улицах с более-менее приличными домами.

Первые попытки не увенчались успехом: никто ничего не сдавал и постояльцев не пускал. Или сдавали такое убогое жилище, что становилось понятно — зиму в нем не пережить. Однако ближе к обеду мы нашли подходящее место.

На тихой, солидного вида улочке с аккуратными домиками и садами, в основном состоящими из яблонь и ягодных кустов, стоял небольшой, но крепкий одноэтажный дом. Снаружи он был украшен резными наличниками, покрашенными голубой краской, а также вырезанным на перилах крыльца орнаментом.

В доме, кроме просторной кухни, были две небольшие комнаты, поэтому я тут же предложил больше не искать место для приема больных, а сделать «лечебницу» в одной из комнат. Ерофей согласился, ведь даже этот домик нам обошелся в солидные десять рублей в месяц. И хотя я знал, что у лекаря припасено гораздо больше, но он тот еще скряга и не готов жертвовать лишней копейкой.

Мне на руку было то, что больные будут приходить прямо сюда, где я смогу продолжить помогать и получать взамен награду в виде энергии. Кстати, о деньгах тоже надо подумать, но чуть позже. Сначала нужно наладить поток больных. Кого не вылечит Ерофей — я долечу.

Дом нам сдала молодая пара, которой он достался в наследство. Наследники к этому времени выбросили все вещи старухи, что жила здесь раньше, поэтому дом был чистый и уютный.

После того как мы перенесли в него все вещи из повозки, Ерофей взял лошадей под уздцы и пошел их продавать. Я наотрез отказался идти с ним, сославшись на то, что в доме полно работы: баню затопить, воду из колодца натаскать, ужин приготовить. Лекарь поворчал для приличия и ушел один.

Поздно вечером он вернулся обратно с обеими лошадьми, но уже без повозки.

— Эти старые клячи ни на что не годятся. Никто не согласился их купить, — проворчал он. — Заведи их в сарай за домом. Завтра схожу к мясникам. Может, они хотя бы возьмут. Дешево, конечно, но выбора нет.

— А может, их себе оставим? — осторожно спросил я. — Если понадобится куда-нибудь ехать, не надо будет извозчика искать и денег ему платить. Сел и поехал.

— Не-е-ет, ты никогда не поумнеешь, — тяжело вздохнул Ерофей и покачал головой. — Их ведь кормить надо, ухаживать. Сена заготовить, овса купить. Уж лучше разок-другой на извозчике прокатиться, чем постоянно об этих кобылах думать.

— Я сам за ними буду ухаживать, — заверил я. — И сено сам скошу.

— Ну не знаю, — замялся лекарь, с сомнением глядя на меня.

Я просто не мог позволить отвести лошадей к живодерам. Привязался к ним. Лекарь сделал недовольное лицо, махнул рукой и прошел мимо меня в дом. Я отвел лошадей в сарайчик, напоил их водой и покормил оставшимися с дороги сухарями.

Пепельная будто поняла, о чем мы говорили с лекарем: беспрестанно тыкалась носом в мое плечо и щипала губами волосы и рубашку.

После ужина мы занялись приготовлением комнаты для приема больных. Поставили у стены длинную скамью и накрыли сверху простыней. Перенесли из кухни небольшой стол и два стула. Полки, на которых раньше, по всей видимости, стояла посуда, заняли бутыльки Ерофея. Также соорудили ширму из старых досок и плотного покрывала.

Критично оглядев помещение, Ерофей остался доволен.

— Завтра поищу белый халат, какой обычно фельдшеры носят. Куплю небольшой таз для кровопускания, и можно открываться. Баню растопил?

— Да, готова, — кивнул я.

Ерофей всегда первым ходил в баню, поэтому к тому времени, когда пришла моя очередь, она уже остыла, но я даже этому был рад. Главное, что есть горячая вода и мыло. Помывшись и постирав вещи, я вернулся в дом. Ерофей уже спал на единственной кровати, а для меня бросил подушку и ватное одеяло с прожженными пятнами на жесткую лавку, стоящую у окна.

В принципе, ничего другого не ожидал. Обо мне он точно думает в последнюю очередь, если вообще думает, кроме тех случаев, когда нужна моя помощь.

Ночь на новом месте прошла спокойно. Я даже выспался, что удивительно. Правда, наутро голова сильно болела после вчерашнего удара по затылку. Ну, попадись мне тот, в кепке! Я для него такую руну заготовил, что неделю чесаться будет.

За ночь энергии прибавилось, но все равно было маловато, поэтому нарисовал руну «Бодрости» и поднялся с жесткой лавки.

— Я прошвырнусь по городу и поищу белый халат и одежду посолиднее, а ты иди на ближайший рынок и пусти слух, что в городе объявился сильный сибирский знахарь-шептун. Понял? Тем, кто заинтересуется, подскажи, куда идти. Я к тому времени постараюсь вернуться.

— Дядька, вы хотели дружбу с местными законниками завести. Получилось? — уточнил я.

— Куда там, — недовольно хмыкнул он. — Я вчера твоему следователю только заикнулся, что мне защита может понадобиться, так этот сыщ-щ-щик, — презрительно скривил он губы, — оборвал меня на полуслове и сказал, что перед законом все равны и, если что случится, я должен позвать городового, и тот разберется. Вот дурень-то. Когда что-то случится, уже без толку городового звать. Эх-х-х, нужно кого-то помельче найти. Уж он-то не будет нос воротить, — Ерофей вышел из дома и скрылся за воротами.

Я же накормил и напоил лошадей, сел на Пепельную и выехал со двора. Небо было ясное, солнце грело, вдоль дороги и во дворах распускались первые цветы — прямо лето пришло. Я уточнил у местных, где находится рынок, и направился туда.

Поблизости оказался самый большой городской рынок Иркутска. Еще издали я услышал какофонию: крики, смех, разговоры, тарахтенье телег по мощеной дороге, цоканье копыт и ржание лошадей.

Плотный поток людей двигался к открытым воротам рынка. Судя по всему, сюда съезжались крестьяне с окрестных деревень в надежде выгодно продать свой товар. Были также длинные обозы купцов, охотники с подстреленной дичью и шкурами животных, рыбаки и ремесленники.

Я слез с Пепельной, взял ее под уздцы и повел к выставленным рядам лавок с навесами и без. Кое-кто просто расстелил на утрамбованной земле плотные холсты и разложил товар на них.

Втянув носом воздух, почувствовал запахи свежей рыбы, копченого мяса, хлеба, кислой капусты и душистых трав. На завтрак была каша на воде с щепоткой соли, поэтому решил себя побаловать горстью изюма, который купил у девчушки, продающей этот изюм за десять копеек один стакан.

Везде нетерпеливо сновали покупатели, поэтому я даже не мог представить, куда встать, чтобы начать «пускать слух». Раньше мне не требовалось ничего продавать и кого-то заманивать, поэтому даже не знал, с чего начать.

Я прошел по ряду, где женщины в платках торговали молоком, творогом, сметаной и маслом. Затем перешел на соседний ряд, где на крючках висели меха: лисьи, соболиные, бобровые. Чуть далее, в том же ряду, выставили свой товар кузнецы. Вот здесь было на что поглядеть: кованые топоры, ножи разных размеров с украшенными рукоятками, топоры и прочие хозяйственные инструменты. Я даже присмотрел для себя очень удобный нож, рукоятка которого удобно легла в мою ладонь, но выкупить его я не мог — слишком дорого. Таких денег у меня пока нет.

Осмотрел последние два ряда, где продавали ткани, чаи, пряности и прочее, но так и не нашел места, куда можно было бы взобраться и рассказать о лекаре. Повсюду с криками носились ребятишки, неподалеку крутились торговцы с лотками, в которых лежали пироги, пряники, семечки и орешки. Попадались извозчики, прикрикивающие на людей, чтобы те дали проехать. А также замечал жандармов в синих мундирах, которые следили за порядком.

Делать нечего, придется как-то выкручиваться. Я снова взобрался на Пепельную и, набрав побольше воздуха в легкие, прокричал:

— Прошу внимания! Послушайте все меня! — несколько человек удивленно уставились на меня, остальные же проходили мимо, не поднимая головы.

Кое-кто быстро оглядел меня придирчивым взглядом и, потеряв интерес, продолжил идти по своим делам.

— В ваш город приехал знаменитый сибирский знахарь-шептун! Он излечит от любой болезни! — мне было неловко, чувствовал себя каким-то глашатаем или зазывалой из бродячих артистов, но я продолжал. — Знахарь спас от смерти сотни людей! Вылечил тысячи человек! Обратитесь к нему с любой болезнью, и он поможет!

— Эй, паря, а как зовут твоего «знаменитого знахаря»? — насмешливо спросил мужчина с большой корзиной продуктов в руках.

— Ерофей! — как можно громче выкрикнул я, чтобы все расслышали.

К этому времени любопытствующих прибавилось. Люди принялись переговариваться, пока один здоровенный мужик с густой рыжей бородой насмешливо не выкрикнул:

— Что-то мы о твоем «знаменитом» и слыхом не слыхивали! Обманул небось! Опять какой-то прохвост приехал, чтобы обдирать нас как липок!

— Если не верите, могу доказать. Я — его ученик. Степаном зовут, — я спрыгнул с Пепельной, и толпа вокруг нас расступилась. Народ прибывал. Всем хотелось зрелищ.

— У вас где-нибудь болит? — спросил я у того здоровенного мужика.

— Нигде не болит. Здоров я, — ответил он, продолжая насмешливо смотреть на меня.

Я переключил зрение и внимательно оглядел открытые части тела: голову, шею, руки. Действительно, никакой болезни нет. Чист.

— Поднимите рубашку, — велел я.

— А штаны снять не надо? — хохотнул он, и к нему присоединились еще голоса.

— Можно, если хотите, — бесстрастно ответил я.

— Ну на, гляди, коли так хочется, — он развязал широкий пояс с красивой вышивкой, повесил его на плечо и поднял полы длинной рубашки. — Что скажешь?

Я испуганно отпрянул и еле слышно выдавил:

— У меня для вас плохие новости. Очень плохие.

— Хех, не знаю, какой ты лекарь, но актер хороший, — продолжая улыбаться, он спустил рубашку и принялся подпоясываться. — И что же со мной?

— Вы умираете, — выдохнул я, чувствуя, как мурашки бегут по спине.





Глава 18


История повторялась. Я будто снова вернулся в деревню и пошел к кузнецу, который не поверил мне и умер. Чуть встряхнув головой, чтобы прогнать внезапно нахлынувшее наваждение, я понял, что передо мной совсем другой мужчина, а сам я в Иркутске. Только одно возвращало меня в прошлое — болезнь, которая сначала остается незамеченной, а потом очень быстро убивает.

На этот раз я успел ее внимательно рассмотреть: маленькая черная голова, зеленое шипастое тело, длинный хвост с острым наконечником на конце. Болезнь свернулась в клубок в том же самом месте, где и у кузнеца. Только была чуть ли не в два раза меньше.

— Ну, что еще скажешь, актеришко? — продолжал насмехаться мужчина. — Балаган уехал, а ты остался?

— Часто у вас живот болит? — проигнорировав его вопросы и совладав с собой, спросил я.

— Ничего у меня не болит. Прекращай уже страху наводить, а то выкину с рынка взашей, — пригрозил он.

Я понял, что пока болезнь себя не проявит, человек мне не поверит. Нужно найти другого «подопытного».

— Ладно, — примирительно проговорил я и поднял руки. — Не верите, и не надо. Через время вы припомните мои слова. И тогда — милости просим. Поможем, чем сможем, если поздно не будет. Есть еще желающие проверить меня? — я обвел взглядом присутствующих.

Толпа вокруг все увеличивалась, что было мне на руку. Сейчас главное не оплошать и продемонстрировать несколько действенных показательных приемов. Жаль только, что энергии мало. Хватит на одну руну «Исцеления» или на несколько рун начального уровня.

— Милок, на меня погляди, — послышался скрипучий голос, и, растолкав двух парней, вперед вышла сгорбленная старуха в красном платке и с клюкой в руках.

Одного взгляда «вторым» зрением было достаточно, чтобы увидеть болезни.

— У вас левое ухо больное. Скорее всего, вы им не слышите. Еще рана на затылке есть. И зубы больные… Хотя нет, зубов у вас почти нет, десны воспалились. Думаю, что они кровоточат и ноют, — озвучил я.

Старуха всплеснула руками, повернулась к толпе и изумленным голосом выдавила:

— Ведь всю правду сказал. Ни слова не соврал. Ухо у меня с молодости часто болело и текло. А потом я на него оглохла, — она сначала приложила ладонь к левому уху, а потом растянула губы в беззубой улыбке. — И зубы давно потеряла. А в последнее время язвы начали появляться. Болят так, что хоть на стену лезь. Особенно по ночам, как нарочно. Почти не сплю и есть не могу. А вчера за молоком пошла, жердь не заметила и ногой зацепилась, а потом ка-а-ак… — она рубанула рукой воздух, — …упала и затылком об угол дома приложилась. Сноха к фельдшеру водила, даже зашивать рану пришлось, а то кровище хлестало.

Толпа одобрительно загудела. Одна женщина поддержала старуху, сказав, что видела, как сноха ее окровавленную по дороге вела.

— А ну-ка мне теперь скажи, — бойко проговорила дородная мадам в многослойной цветастой юбке, делающей ее похожей на чайник. — Что у меня болит?

Я внимательно всмотрелся в нее «вторым» зрением, но ничего не увидел.

— Болезни не вижу. А под одеждой посмотреть не могу, — честно признался я.

— Вот ведь охальник! Замужней под юбки залезть хочет! — послышался возмущенный голос из толпы.

Женщина-чайник задумчиво посмотрела на меня, будто решаясь на что-то. Затем быстро подошла и доверчиво шепнула.

— Буду ждать тебя на воротах. На людях показаться не могу.

— Понял, — кивнул я.

Она чуть улыбнулась и отошла в сторону. Следом за ней я осмотрел двух молодых парней. Один действительно был здоров. По крайней мере, те части тела, что он показал, были абсолютно чисты от любой заразы. У второго оказалось больное сердце. Болезнь я увидел как красного жука, быстро перебирающего лапками в груди. Парень был впечатлен и, уточнив адрес нашей «клиники», быстро ушел.

— Раз уж пошла такая пляска, то и на меня взгляни, — передо мной встал довольно бодрый старичок с копной черных вьющихся волос, в которых я не разглядел ни одной седой пряди. Удивительно.

На этот раз мне не надо было просить его раздеваться. Он снял поношенную фуфайку и аккуратно уложил ее на деревянный ящик. Затем стянул через голову рубашку, не спеша сложил и положил сверху. Следом скинул лапти, развернул портянки, спустил штаны и оказался в одном исподнем. Все терпеливо ждали моего вердикта. К этому времени я больше не слышал ни одного нелестного выкрика. Похоже, мне начинали верить.

Прежде чем сказать все, что вижу, я медленно прошелся вокруг старика, изучая его с помощью своей способности. Старик стоял, вытянувшись в струнку, и терпеливо ждал.

— У вас много застарелых болезней, — наконец сказал я, сверившись со знаниями бывшего владельца тела, опыт которого для меня был очень важен. — Долгое время была чахотка, но сейчас она затаилась. Пока вы ее не чувствуете, но стоит вам ослабнуть, как болезнь проявит себя, — пока я говорил, вокруг стояла тишина, будто никто не смел прервать меня. — А еще я увидел, что шрам на спине вас тревожит. Старая рана плохо зажила. Внутри воспаление.

Старик никак не реагировал на мои слова, лишь внимательно слушал.

— У вас больные суставы на руках. Думаю, что пальцы болят, когда погода меняется. А еще у вас почки опутаны желтым маревом, но сейчас они тоже притихли. Болезнь скукожилась, но никуда не пропала. Если не лечить, снова вернется. Пока на этом все.

На всякий случай, я еще раз окинул старика взглядом. На самом деле я мог продолжать и продолжать, ведь тяжелая жизнь сильно повлияла на его организм. У него было множество мелких болезней, но я назвал лишь те, что наверняка его беспокоят или могут побеспокоить в самое ближайшее время.

— Хорош, — с довольным видом кивнул он и принялся одеваться. — Куда, говоришь, идти-то?

— Улица Власова, дом семь, — напомнил я.

— Хорош. Буду, — старик прошел сквозь расступившуюся толпу и скрылся с глаз.

Друг за другом ко мне начали подходить люди. Многие просто хотели провериться, хотя их ничего не тревожило. Из почти что тридцати человек я выявил двух со скрытой опасной болезнью. Остальные же ничем особенным не болели: насморк, больной зуб, ушиб и прочее.

Людской поток было не остановить, поэтому я решил сам прекратить это. Взобравшись на Пепельную, несколько раз громко повторил:

— Знахарь принимает на улице Власова, дом семь!

Люди в толпе несколько раз повторили этот адрес, запоминая и передавая другим. Я же повел лошадь в сторону ворот.

По пути заметил двух жандармов, которые не остановили меня, но проводили подозрительными взглядами. Я видел их в толпе и знал, что они наблюдали за мной. Стало как-то не по себе. Не зная законов, легко можно попасть впросак и заиметь неприятности с местными властями. Нужно где-нибудь раздобыть книгу с перечнем законов и на всякий случай проштудировать от корки до корки. Ведь, как известно, незнание не освобождает от ответственности.

Когда выезжал с рынка, у ворот заметил ту самую женщину-чайника. Спрыгнув с Пепельной, взял лошадь под уздцы и подошел к ней. Женщина явно нервничала.

— Слушай, а твой лекарь беременных принимает? — понизив голос, спросила она.

Я уже приготовился ответить, что он всех принимает, но осекся. А вдруг Ерофей ей навредит? Нет, нельзя этого допустить.

— Нет. Не принимает. Для этого есть лечебницы. Знахарь лечит болезни, а беременность — не болезнь, — твердо заявил я, намереваясь продолжить свой путь, но женщина остановила меня.

— А ты можешь посмотреть, все ли в порядке с ребенком? Упала я намедни и живот сильно стукнула. Теперь побаливает. Боюся я, вдруг чего вышло, — встревоженно прошептала она и пытливо уставилась мне в глаза.

Порывшись в памяти Степана, узнал, что ему ни разу не приходилось осматривать «вторым» зрением беременных. Хм, если я через одежду не могу увидеть болезнь, то как это сделать, когда ребенок в животе?

— Не уверен, что смогу помочь вам, — честно ответил я. — Ни разу не осматривал беременных.

— Ты хоть попробуй, — она с такой надеждой смотрела на меня, что я не стал отказываться.

— Ладно. Посмотрю, но ничего не обещаю, — предупредил и огляделся в поисках подходящего места — не здесь же ее осматривать.

Вокруг толпились люди, загружая покупки в телеги. Несколько мужчин сидели на бревнах и играли в карты. Сновали продавцы кваса и семечек. Носилась ребятня.

— Приходите к нам сегодня. На улицу Власова, дом семь, — наконец сказал я, когда не нашел подходящего места. Не при всех же ей юбки задирать.

— Хорошо, приду. Обязательно приду, — заверила она и, любовно поглаживая живот, двинулась вдоль дороги.

Я снова взобрался на Пепельную и поскакал к дому.



***

Лекарь Ерофей бодрой походкой возвращался домой. Он купил белый халат и дорогие кожаные туфли, которые должны были сделать из него солидного лекаря, не похожего на деревенского знахаря из глубинки. Еще нашел аптеку, в которой торговали готовыми травяными сборами и пучками сухих лекарственных растений. Травы уже заканчивались, поэтому он купил то, что ему может пригодиться для лечения городских жителей.

С тех пор как ему в руки попала книга с рецептами лекарственных настоев, а также мальчик-духогляд, он почувствовал в себе большую силу. Из шептуна, родившегося в дальней деревеньке в семье знахарей, которые уже утрачивали свою силу и потому занимались обычным крестьянским трудом, он мечтал стать известным лекарем. И прямо сейчас его мечта начал осуществляться.

Пока возвращался домой, представлял, как будет сидеть за столом с богатеями города. И как те с почтением и большим уважением будут просить у него совета и умолять о помощи. Ерофей даже вообразил, как будет выглядеть в новом щегольском костюме с тростью в руках, которые купит, когда деньги польются рекой.

Свернув на улицу, где располагался его теперешний дом, Ерофей увидел толпу, в нетерпении прохаживающуюся у забора. Лекарь сразу понял, что это дело рук Степана, ведь он отправил его на рынок, чтобы тот начал приманивать людей в их лечебницу. Похоже, у паренька все получилось.

— Приветствую, горожане! — выкрикнул Ерофей и поднял руку. — Если вы пришли к сибирскому знахарю, то не ошиблись. Меня зовут Ерофей Харитонович. Я и есть тот самый знахарь.

Лекарь выпрямился и выпятил грудь, чтобы казаться выше и моложе своих лет.

По настороженным и недоверчивым взглядам людей он понял, что нужно больше рассказать о себе. Да и приврать не помешает, ведь проверить его слова никто не сможет.

Ерофей прошел к калитке, чуть привстал на носочки, ведь ростом не вышел, и заговорил твердым уверенным голосом, который призван убедить окружающих в правдивости его слов:

— Я — знахарь-шептун из древнего сильного рода знахарей. Многие поколения мои предки излечивали даже смертельные болезни. Во мне течет их кровь. Они передали мне свои знания и умения. Я решил переехать сюда, в Иркутск, чтобы успеть за свою жизнь вылечить как можно больше людей, — эту речь он подготовил заранее и выучил.

— Знахарь, а лечишь ты как? Чем ты лучше лекарей и фельдшеров из нашей больницы? — подозрительно прищурившись, спросил молодой мужчина в сером рабочем комбинезоне с белыми пятнами муки.

— Фи-и-и, — возмущенно протянула женщина средних лет с живой курицей в руках. Клуша сидела смирно и изредка кудахтала. — Разве можно доверять тем, кто учился в этих академиях? Туда же берут кого ни попадя! Лично я таким свою жизнь и здоровье не доверяю. Нет в них силы рода. Нет способностей. Разве можно сравнивать знахаря из рода шептунов и этих недоучек, которые кроме того, что написано в их учебниках, ничего не знают?

— А почему нет? В прошлом месяце мне нарыв вскрыли. Уже не болит, — подал голос мужчина.

— Тогда что ты здесь делаешь? — уперла руку в бок женщина с курицей и начала наступать на него.

— У меня еще и другие болезни есть, которые в лечебнице не смогли вылечить, — немного смутившись ответил он. — Поверил я тому парню. Кажется мне, что правду говорит про знахаря, ведь и сам кое-что умеет.

Ерофей слушал перепалку и еле сдерживал торжествующую улыбку. Он еще даже не начал лечить, а в него уже верят, за него уже вступаются.

Заверив, что обязательно примет всех, когда подготовится, Ерофей зашел во двор и двинулся к дому. На двери висел замок, а ключ, как было оговорено, спрятан на крючок под старой шапкой.

— Где же этого идиота носит? — зло выругался лекарь, отпер дверь и зашел в дом.

Ерофей прекрасно понимал, что без сироты не сможет определить болезнь, чем вызовет насмешки и недоверие, поэтому придется ждать, когда парень вернется. Лекарь обул новые туфли, надел белый халат и полюбовался на себя в блестящий поднос, оставленный наследниками старухи. Неплохо, очень даже неплохо. Сразу такой солидный — настоящий лекарь.

В это время у забора послышалось ржание, и он заметил, как Степан заводит во двор одну из кляч.

— Долго ходишь! — прикрикнул Ерофей, приоткрыв небольшую форточку. — Шевелись, народ уже заждался, скоро расходиться будет.

Парень кивнул и завел лошадь в покосившийся сарай, а сам вернулся к калитке и позвал за собой одного из толпы.

Ерофей поправил съехавшую с лавки простынь и замер у двери, ожидая появления первого больного.



***

Еще издали я увидел толпу у нашего дома и обрадовался. Похоже, все удалось. Когда подъехал поближе, узнал несколько человек — они были на рынке, но большую часть людей видел впервые.

— Парень, меня первого возьмите. Я раньше всех пришел, — схватил меня за руку тучный мужчина с бегающими глазками. — Мне жена все рассказала. И вот я здесь.

— Чего брешешь? — вмешался другой. — Я первым пришел, но с рынка умаялся корзину тащить и вон на ту скамью присел отдохнуть, — указал он на старую потемневшую скамейку у забора противоположного дома.

— Не видел тебя. Один я здесь был, пока остальные не прибежали. Значит, я первым зайду, — упрямо давил свое Тучный.

Пока они спорили, я завел Пепельную во двор и повел к сараю. Когда проходил мимо дома, в окно постучал Ерофей и что-то покричал с грозным видом. Я не расслышал, но и так было понятно, что он ждет меня.

Я снял седло и сбрую с лошади, напоил свежей водой из ведра, бросил охапку сена и только после этого вернулся к калитке.

— Ну что, разобрались, кто первым пойдет? — спросил я и обвел взглядом присутствующих.

— Вообще-то бабам полагается уступать! — визгливо прокричала тощая женщина с тусклым цветом лица и заостренным носом.

— Не выдумывай! Нет такого правила! — вмешался Тучный, протиснулся в приоткрытую калитку и, с облегчением выдохнув, сказал: — Веди, я пойду.

Мы зашли в дом, прошли через небольшую кухоньку с теплой печью и очутились в подготовленной комнате.

Ерофей улыбнулся так, как улыбался только деньгам, и указал Тучному на стул.

— Ну что, с чем пожаловали? Где ломит? Как утром встаете?

— Ох, ведь и не знаю, с чего начать, — он сокрушенно покачал головой. — Будет быстрее рассказать, где у меня не болит. И кашель есть, и аппетита нет. Иногда сплю-сплю и проснуться не могу. А иногда всю ночь не сплю, будто все тело дергает. Никто помочь мне не может. Вся надежда на вас, — Тучный печально посмотрел сначала на Ерофея, а потом перевел взгляд на меня.

— Я вам помогу, — Ерофей похлопал его по руке, лежащей на колене. — Раздевайтесь пока. Осмотрю вас. Только… — он выдержал паузу, — лечение будет денег стоить.

— Сколько? — Тучный замер, хотя уже начал расстегивать пиджак из мягкой льняной ткани.

— Ну-у-у, откуда ж мне знать, — развел руками лекарь. — Зависит от того, какая хворь на вас напала. Раздевайтесь, не задерживайте остальных. Сами видели, все хотят ко мне попасть, — с полуулыбкой ответил лекарь и кивнул на окно, занавешенное цветастой тканью.

— Да-да, в нашем городе молва быстро расходится, — Тучный продолжил раздеваться.

Вскоре он остался в одном исподнем, неловко прикрываясь соломенной шляпой.

Ерофей бросил на меня мимолетный взгляд. Я знал, что это значит, и тут же переключил зрение. Мне пришлось целых два раза осмотреть его с ног до головы, прежде чем я шепнул Ерофею:

— Никакой болезни нет.

— Вообще никакой? Уверен? — в его голосе послышалось сомнение.

— Да.

Ерофей недовольно скривил губы. Без тяжелой, смертельно опасной болезни очень трудно вытащить много денег из человека.

— Что скажете? Сможете меня вылечить, или это безнадежно? — упавшим голосом просил Тучный.

— Милок, нет той болезни, которую я не одолею, — решительно заявил Ерофей. — Скоро будете здоровее здоровых.

Я сразу понял, что он решил врать. Взывать к его совести бесполезно, поэтому я просто вышел из комнаты и налил себе крепкого чая. Хотелось хоть немного взбодриться, ведь без энергии уже к обеду чувствовал усталость и разбитость.

— …обязательно пейте эту настойку за час до сна по двадцать капель. Должно помочь, — услышал я голос лекаря, когда он вместе с Тучным вышел из комнаты.

В руках мужчины был бутылек с настойкой.

— Премного благодарен, уважаемый, — распинался Тучный. — Я уже чувствую, что мне становится легче.

— Идите домой, милок. Вам нужен отдых, — Ерофей проводил мужчину до выхода и, закрыв за ним дверь, недовольно зыркнул на меня. — В следующий раз говори тише. А вдруг он бы услышал, что никакой болезни нет?

— Вы соврали ему, — утвердительно проговорил я и уточнил: — Зачем лечить здоровых?

— Был бы здоров — сюда бы не пришел, — огрызнулся Ерофей. — А ты бы лучше поучился, как надо с ними разговаривать, чтобы на хорошие деньги развести. Между прочим, целых три рубля заработал, а продал-то всего лишь настойку из валерианы и пустырника.

— Ему бы побольше двигаться, тогда бы и спал, как младенец.

— Много ты понимаешь. Иди за следующим! — прикрикнул он.

На этот раз все выстроились в очередь, хотя без склок не обходилось. Многим захотелось на себе проверить, как лечит сибирский знахарь-шептун. Кое-кого привлекла толпа, поэтому народ все прибывал.

— Кто следующий? — спросил я, открыв калитку.

Люди накинулись с расспросами на Тучного, поэтому не сразу заметили меня. Ему, похоже, все понравилось. Он с упоением рассказывал, как знахарь произнес над ним какие-то заговоры, а также дал целый бутылек чудодейственного средства, «на которое вся надежда».

— Я! — выкрикнула женщина и подняла руку. — Моя очередь! Я с рынка прямо сюда прибежала!

Как только она прошла через калитку, засыпала меня вопросами:

— А больно мне не будет? Знахарь твой, случайно, не костоправ? А пиявки? Пиявки у вас есть? Говорят, они плохую кровь высасывают.

— Знахарь — не костоправ. И пиявок у нас нет, — пояснил я.

— Это хорошо. Я пиявок не уважаю. Страшные они, просто жуть. Меня, кстати, Настасьей зовут. А тебя — Степаном. Я все знаю, — тараторила она, заметно волнуясь. У нее даже руки затряслись, когда я открыл дверь комнаты.

— Проходите, любезная. Присаживайтесь, — указал Ерофей на стул, где до этого сидел Тучный. — Что вас привело ко мне?

— Как покушаю, так у меня вот здесь жмет, — она прижала руку к животу. — А еще сердечко шалит, когда напряг дам.

— Что за напряг? — уточнил лекарь.

— Когда на огороде повожусь. Или с муженьком моим за стадом побегаю. Пастухом он работает.

— Ясно. Раздевайтесь, — кивнул он.

Женщина испуганно прижала руку к груди и ошарашенно уставилась на него.

— Вот так взять и раздеться? Может, платок сниму и хватит? — с надеждой спросил она.

— Как же я вас лечить буду, если не узнаю, что за хворь на вас напала?

— Даже не знаю… Никогда перед чужими мужиками не раздевалась. Только перед мужем моим, — она даже не шелохнулась, продолжая прижимать руку к груди.

— Любезная, у меня нет времени на уговоры. Не хотите раздеваться, так идите домой и у другого больного время не отнимайте, — Ерофей явно начал терять терпение, поэтому я вмешался:

— Расстегните верхние две пуговицы. Сердце я ваше увижу, — попросил я.

— Ну, две — так две, — с облегчением выдохнула она.

На женщине было длинное платье, по горло застегнутое на множество мелких пуговиц. Две из них она расстегнула, выжидательно уставившись на меня.

Я подошел поближе и включил «второе» зрение. Чуть ниже ямочки на шее увидел синюю сущность, похожую на личинку. Она щелкала жвалами и извивалась. Болезнь была на начальной стадии, но, если не лечить, лет через десять-пятнадцать женщина умрет от сердечного приступа.

— Вы говорили, что после еды плохо становится. Можете на том месте еще две пуговицы расстегнуть?

— Могу. Отчего же не мочь. А то «раздевайся, раздевайся», — передразнила она лекаря и бросила на него недовольный взгляд.

Ерофей поджал губы, но ничего не сказал. Я чуть присел, отодвинул края платья и увидел в центре живота женщины небольшой ярко-желтый комок, который пульсировал так, будто дышал. Такие комочки я часто видел у деревенских. Особенно у тех, кто любит жирную, жареную еду.

Вернувшись к лекарю, шепотом описал все, что увидел.

— Любезная, у вас очень опасная сердечная хворь. Либо вы сейчас же начнете у меня лечиться, либо до конца года не доживете, — уверенным голосом произнес Ерофей.

Женщина застыла, глядя на него испуганными глазами. Она явно не ожидала услышать такой неблагоприятный прогноз. Впрочем, как и я. Лекарь врал напропалую.

— А еще, любезная, у вас заворот кишок. Не сегодня завтра разорвет изнутри, и помрете во цвете лет.

— Но это же не пра… — начал было я, не понимая, зачем запугивать человека, если болезни не такие уж опасные.

— Заткнись! — взвизгнул лекарь и прожег меня злым взглядом. — Иди кляч накорми, я пока лечением займусь.

Деревенским он тоже часто привирал по поводу болезней, но не так нагло, как сейчас. Ерофей намеренно лжет, чтобы побольше денег содрать. Я почувствовал себя паршиво. Только что он сделал меня своим подельником, хотя я не имел к его вранью никакого отношения, ведь говорил только то, что видел с помощью своей способности духогляда.

— Ложитесь, любезная. Буду у вас кровь пускать и заговаривать, иначе никак не вылечить, — услышал я, когда выходил из комнаты.

Нет, я не хочу в этом участвовать. Ерофей порочит меня, привязывая к своему вранью. Надо с этим что-то сделать, иначе мне же боком выйдет. Ерофей здесь не единственный лекарь, чьим словам верят безоговорочно. Если всплывет его вранье, то мне будет сложно отмыться от него.

После того как перепуганная женщина, пошатываясь, вышла из дома, я взял ее за руку, будто намеревался придержать, а сам быстро начертил на ее запястье руну «Исцеления». Руна вспыхнула и пропала, а ко мне полетел яркий шар энергии.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, заметив, что она больше не трясется как осиновый лист и что ее щеки немного порозовели.

— Уже лучше, — с облегчением выдохнула женщина.

— Сможете дойти до дома?

— Смогу, отчего же не смочь. Я тут рядом живу, на перекрестке, — махнула она рукой.

Я проводил ее до дороги, проследил за тем, как она добралась до дома, и только после этого позвал за собой следующего — того самого старика, что был на рынке.

— Слышь, малой, а сколько твой знахарь за лечение берет? — уточнил он у меня.

— Не знаю. Всегда по-разному, — пожал я плечами.

— Ты это, здорово о моих болячках рассказал. Не в бровь, а в глаз. Сам-то ты лечишь?

— Да, но…

— Лечи ты меня. Твою работу я видел, а знахаря твоего знать не знаю, — он остановился и снизу вверх заглянул мне в глаза. — Я ведь много прожил и людей с одного взгляда вижу. Хорош ты, малой. Силы в тебе есть. Лечи.

Я засомневался, ведь лишь немного увеличил уровень энергии за счет помощи женщине. Однако старик с такой надеждой смотрел на меня, что я не смог отказать.

— Ладно, но только не здесь.

Я завел старика за угол дома, взял его ладонь и, вспомнив все его болячки, выбрал несколько подходящих рун. Первым делом изобразил руну «Облегчения боли». Она поможет избавиться от боли в суставах и в застарелой ране. Затем нанес руну «Чистоты» и только в конце «Исцеления». Каждая из них сработала, усиливая действия друг друга. Однако даже три руны оказались неспособны полностью излечить давнишние стариковские раны, поэтому шар энергии ко мне не вернулся.

— Ух ты! И впрямь лучше стало. Что ж ты сделал-то? — старик присел несколько раз, сжал кулаки, повертел головой и дотронулся до шрама.

— Вылечил, — пожал я плечами.

— Как это лечил? Ведь только пальцем водил, — он подозрительно прищурился, разминая шею.

— Я рисовал руны. Они вам помогли.

Мне почему-то хотелось открыться перед этим стариком. В конце концов, ничего предосудительного я не делал. Рано или поздно мне придется выйти из тени и заявить о себе.

— Не знаю, что это за руны такие, но они и впрямь помогли, — с довольным видом улыбнулся он. — На, держи.

Старик протянул мне мятую купюру в один рубль и насыпал в ладонь несколько монет. Я не стал отказываться от денег и, поблагодарив, проводил до калитки. Проходя мимо окон дома, заметил Ерофея. Он настороженно наблюдал за мной. Руночерть задери! Неужели он все видел?

— Кто следующий? — я обвел взглядом гудящую толпу.

— Я, милок. Иду-иду, — ко мне торопливо двинулась сгорбленная старуха. — Милок, как тебя зовут-то?

— Степан.

— Отца моего Степаном звали. Хороший был человек, — она поправила платок и остановила меня, схватив за руку. — Я ведь жуть как боюсь лекарей. В первый раз иду. Побудь со мной, а? У тебя глаза такие добрые. С тобой не так страшно будет.

— Не волнуйтесь, я буду рядом. Да и знахарь знает свое дело.

Старуха продолжительно выдохнула, с кряхтеньем поднялась на крыльцо и зашла в дом, не отпуская мою руку.

Ерофей ничего мне не сказал, но я перехватил его настороженный взгляд. Он явно видел, как мы вышли со стариком из-за угла дома.

— Присаживайтесь, уважаемая, — Ерофей указал старухе на стул, а мне кивнул на таз, куда пускал кровь предыдущей женщине. — Убери пока. Потом сразу назад, и чтобы больше не отвлекался. Понял?

Я вынес таз, ополоснул и уже возвращался в дом, когда увидел у забора ту самую беременную, которую про себя назвал «женщина-чайник». Она тоже увидела меня и отчаянно замахала.

— Позже! — выкрикнул я и скрылся в доме.

Мне нужно быть осторожнее, иначе Ерофей обо всем узнает, и тогда… Хм, я даже не представляю, что будет. Возможно, я снова окажусь за решеткой. Или Ерофей попытается от меня избавиться, понимая, что я чужой человек, а не Степан. Отравит или вонзит нож в шею, когда я буду спать. А может, что скорее всего начнет меня шантажировать, и тогда я точно никуда от него не денусь, а он всю жизнь будет зарабатывать, используя мои способности.

Я вернулся в дом, где старуха активно жаловалась на все свои многочисленные болячки. А Ерофей только радовался этому. Он не перебивал, а подкидывал наводящие вопросы, чтобы список болезней все увеличивался. Старуху он даже не попросил раздеться и на меня ни разу не взглянул. Я знал, что это означает — лечить он ее будет долго и неэффективно, пользуясь наивностью женщины.

— Уважаемая, вам надо будет каждый день ко мне приходить. У вас чахотка, коклюш, рожа, водянка, куриная слепота, каменная болезнь и хорея, — перечислил лекарь.

— Да ты что! Так много? — ужаснулась она и прижала ладонь ко рту.

— А что вы хотели? Даже странно, как вы до сих пор живете. Я вам кровь выпущу и настоек с собой дам. За сегодня вы должны будете два рубля. А потом каждый день еще по рублю, пока я вас не вылечу.

— Как же дорого, — выдохнула она и покачала головой. — Где ж мне столько денег-то взять?

— Я ведь не заставляю, уважаемая. Если жить хотите, надо раскошелиться. Если не надоело маяться от болячек, то можете вовсе ко мне не приходить, — холодно проговорил он.

— Я ведь сама тоже лечиться пыталась, травки пила…

— Без моих заговоров никакая травка не поможет, — в нетерпении прервал он старуху. — Расплатитесь за сегодня, уважаемая, и идите думайте.

Он встал, всем видом говоря, что больше не намерен на нее тратить свое время.

— Да за что платить-то? — развела она руками. — Не лечил ведь еще.

— Зато определил все ваши болячки. Назначил лечение. Это тоже денег стоит. Но с вас, уважаемая, так и быть, возьму пятьдесят копеек, — с видом благодетеля и филантропа ответил Ерофей.

— Пятьдесят копеек? — задумалась она. — Как скажешь.

Она вытащила из кармана ватной жилетки небольшой кошелек, перетрясла всю мелочь и выудила монету в пятьдесят копеек.

— На, держи, знахарь. Как не лечилась, так и не буду лечиться. Помру так помру. И так долго живу, — сказал она и вышла из комнаты.

Как только шаркающие шаги стихли на крыльце, Ерофей накинулся на меня:

— Что за сброд ты привел?!

— Дядька, так ведь сами на рынок отправили. Других там нет.

— Точно, — скривился он. — Не подумал я. Завтра с утра в центр города поедешь. И гляди, к богатым людям подходи. Не смей больше нищих жадных старух сюда приводить… Чего стоишь? Веди следующего, — махнул он рукой и крикнул вдогонку: — И гляди, выбери кого посолиднее!

Беременная женщина продолжала стоять у забора, навалившись на него и держась за живот. Видно, ей тяжело было долго стоять. Что же делать? Ведь больше за дом не смогу отвести. Слишком подозрительно.

— Идите за мной, к знахарю, — велел я женщине и пропустил ее вперед под неодобрительный гул и выкрики. Люди были возмущены, что кто-то проходит без очереди.

— К знахарю? Говорят, он много берет, — встревожилась она.

— Ничего платить не надо. После осмотра скажете, что денег нет, и просто уйдете. Ясно?

— Хорошо, как скажешь, — в ее голосе слышалось сомнение.

Ерофей выслушал женщину и велел раздеваться. Пышные юбки упали на пол, и она показала округлившийся живот с темной полоской посередине. Я просмотрел ее «вторым» зрением и встревожился. Нет, ребенка я не увидел. Зато заметил кроваво-красную паутину внизу живота.

— Ну? — недовольно протянул лекарь, заметив, что я медлю.

— Все хорошо, — выдохнул я.

— Правда? Ой, как хорошо! — вмиг расцвела она и принялась одеваться. — А я-то уж испереживалась вся. Чего только не надумала.

— Пятьдесят копеек заплати, любезная, — велел Ерофей.

— Нет у меня денег. Ты уж прости, знахарь, — ответила она, подмигнула мне и вышла из комнаты.

Я хотел последовать за ней, но лекарь грубо пихнул кулаком мне в бок и преградил дорогу.

— Ну ты и дурень! — накинулся он на меня. — Иди разгони всех, кого привел! Скажи, что на сегодня прием окончен.

— Хорошо, дядька, сей же час сделаю, — я опрометью вылетел из дома и поймал беременную уже у дороги.

— Чего ты? Сам ведь сказал, чтобы денег не платила, — удивилась она, увидев меня.

— Дело не в деньгах. Я соврал, чтобы дядька не узнал, — ответил я, пытаясь отдышаться после быстрого бега.

— О чем соврал?

— Вы не здоровы. Что-то нехорошее внутри. Там, где ребенок, — я пытался подобрать слова, чтобы описать увиденное.

— Да ты что, — испуганно выдохнула она. — Что же делать?

— Дайте сюда руку.

Во мне после лечения старика осталось не так много энергии, но я решил, что потрачу остатки именно на нее.

Я не знаю особенностей беременной женщины, но руна «Исцеления» никому не навредит. Первый знак горел ровным белым светом. Второй был несколько тусклее, но все же у меня появилась надежда, что смогу закончить и активировать руну.

Когда остался последний штрих, кто-то схватил меня за руку и резко дернул. Повернувшись, увидел раскрасневшееся, разъяренное лицо Ерофея.

— Теперь ты не выкрутишься, паршивец.

Заломив руку назад, он повел меня к дому.

— Не-е-ет! Мне надо закончить! — прокричал я, пытаясь вырваться из его крепкого захвата, но получил сильный удар под дых и задохнулся.





Глава 19


Ерофей уводил меня в сторону дома, размахивая рукой и крича собравшимся, что прием окончен. Я же не мог отвести взгляд от женщины, так и оставшейся стоять с вытянутой рукой, на которой медленно исчезали знаки руны.

— Эй, знахарь, ты когда начнешь работать? Завтра в обед приду? — прокричал какой-то мужчина, когда мы зашли во двор.

— Приходи! Только денег с собой прихвати. Я за бесплатно не работаю. Все слышали? Без денег ко мне даже не заходите! Пока пятьдесят копеек передо мной не положите, даже осматривать не буду!

Расходившиеся люди что-то зароптали, но никто открыто не стал возмущаться.

— Шевелись, оглобля, — грубо толкал меня Ерофей в сторону дома, даже не подозревая, что в это самое время происходило в моей душе.

Разочарование и тревога сменились гневом и ненавистью. Те чувства, что прятал глубоко в душе Степан, и то, что я испытывал к его наставнику, смешались воедино, превратившись в гремучую смесь. Все, хватит! Даже если я сейчас выдам себя, мне все равно. Мое терпение лопнуло!

Я не стал ничего предпринимать на глазах посторонних людей, поэтому безропотно шел к дому. Одно меня тревожило — не смог дорисовать руну «Исцеления». Не знаю, что за болезнь поразила женщину. Не знаю, как она может повлиять на ее ребенка, но чувствую, что должен избавить ее от красной паутины.

Уже на крыльце я повернул голову и заметил, что беременная женщина по-прежнему стоит на дороге и с потерянным видом смотрит на меня. Она явно испугалась моих слов и нуждалась в помощи.

— Приходите завтра! Я вам помогу! — выкрикнул я, прежде чем Ерофей грубо затолкал меня в сени.

— Кому ты там помогать собрался, придурок?! Чтобы больше не смел и шагу ступить без моего ведома. Понял? Ты мне обязан! Иначе сдох бы уже давно в лесу.

Он зашвырнул меня в дом, отчего я чуть не свалился, но, по инерции пробежав несколько шагов, смог ухватиться за косяк двери в комнату.

— Говори, что за дела у тебя с тем стариком? Я все видел, — лекарь подобрал полено у печки и двинулся на меня, сжимая в руках свое оружие.

Из воспоминаний Степана я знал, что Ерофей частенько избивал его. Притом использовал все, что под руку попадет. В этот раз ему попалось березовое полено с торчащим сучком.

— Отвечай, паскуда, пока всю душу не вытряс! — заорал он и поднял полено.

Прежний Степан уже лежал бы у его ног и, заливаясь слезами, говорил все, что требовал от него лекарь. Еще в детстве этот грубый, безжалостный человек сломал его волю, сделав своим рабом. Но со мной такого не будет. Все, терпение закончилось. Пришло время сменить власть.

Я выпрямился во весь рост и молча, со спокойным видом наблюдал за ним.

— Оглох, что ли? Говори, что за делишки за моей спиной проворачиваешь?! — заорал он и замахнулся, целясь мне в плечо.

Я резко отступил назад, и рука с поленом пролетела в паре сантиметров от моей груди. Такой удар не сломал бы мне кость, но оставил бы большой болезненный синяк. То, что нужно, чтобы держать раба в узде, но чтобы он продолжал безропотно выполнять все поручения.

Ерофей удивился моей реакции, но сделал шаг навстречу: хотел повторить замах. Однако на этот раз я нырнул под его руку и ударил снизу вверх по локтю, вложив в удар всю силу. В своем прошлом теле я бы без особого труда сломал ему руку, вывернув локоть на другую сторону. Сейчас же мне удалось лишь попасть по нерву, чтобы импульс пробежал болью по руке.

— А-а-а! — вскрикнул лекарь, выронил полено и схватился за локоть. — Что ж ты делаешь, паскуда?

Он хотел схватить полено уже другой рукой, но я оказался быстрее. Теперь орудие пыток в моих руках. Я заметил страх, промелькнувший в глазах лекаря, но он вмиг совладал с собой и заорал во все горло:

— Ты что же это удумал?! Руку на благодетеля поднял? Я тебя от смерти спас, кормил, поил, одевал, лечил как родного, а ты…

— Заткнись, — я немного присел, размахнулся и ударил его по ноге в область колена.

Лекарь охнул и грузно свалился на пол, схватившись на этот раз за ногу.

— Ты бил, морил голодом, унижал, оскорблял, помыкал и издевался над ребенком, — я говорил спокойным голосом и подбрасывал в руке полено. — Одновременно с этим ты использовал способности Сте… Мои способности, чтобы зарабатывать деньги. Без меня ты — никто. Именно я, духогляд, подсказывал тебе, что именно болит у человека. Именно я все лето таскался по лесам, полям и лугам и собирал травы, из которых ты делал настойки и продавал людям. Именно я все это время прислуживал тебе: заготавливал дрова, стирал твои вещи, готовил еду и убирал в доме. Если ты думал, что так будет всегда, то сильно ошибался. Теперь все это будешь делать ты. Ясно?

Лекарь слушал меня, и его лицо вытягивалось, а глаза наливались кровью.

— Какой же ты подонок, — процедил он сквозь зубы. — Надо было оставить тебя умирать, а не тащить на себе всю жизнь. Неблагодарная скотина!

Ерофей довольно резво вскочил на ноги и ринулся на меня, вытянув руки. Он целился мне в шею и явно хотел выместить на мне злость, ведь все, что я говорил, было правдой. Очень неприятной для него правдой. И он, и я знали, что без меня он — просто слабый шептун, который не способен излечивать даже незначительные болезни. Разве что только мелкие порезы.

Вся его сила заключалась в моем умении определять болезни и в настойках, которые он делал по чужим рецептам. В том, что они чужие, я был уверен на все сто процентов. Почерк принадлежал не ему. К тому же книжку он очень хорошо прятал и никогда никому не показывал. Возможно, ее он где-то украл.

С перекошенным лицом и с глазами безумца Ерофей почти схватил меня, но я ринулся в сторону и, подтолкнув сзади, ускорил его бег. Лекарь не успел затормозить и ударился лбом об стену. Пока он не пришел в себя, я сделал ему подножку, повалил на пол и навалился сверху, надавив коленом в область между лопатками.

— Что ж ты делаешь, скотина? — сипло процедил он. — Отпусти.

— Я хочу, чтобы ты запомнил раз и навсегда, что впредь ко мне будешь относиться очень хорошо. Так, как должен наставник относиться к своему ученику. Что не поднимешь на меня руку и ни разу не назовешь дурным словом. А еще, что будешь все заработанные деньги делить поровну. Если ты продолжишь со мной плохо обращаться, то в следующий раз я тебя просто убью, — я говорил спокойным, уверенным голосом.

— Ты не посмеешь, — морщась от боли, выдавил он.

— Еще как посмею. И у меня на это есть веские основания. Я мог бы убить тебя прямо здесь и сейчас, но даю шанс выжить. Ты согласен с моим условием?

Ерофей сопел и молчал. Он не мог посмотреть мне в глаза, поэтому буравил взглядом мой сапог.

— Я жду.

— А что, если я не соглашусь? — он презрительно скривил губы и дернулся, пытаясь освободиться.

— Тогда ты умрешь прямо сейчас.

Для острастки я еще сильнее надавил коленом на лопатки и схватил Ерофея за голову.

— Скажу, что наставник на чердак полез, оступился, упал и шею себе свернул.

Я все сильнее давил, одновременно выворачивая ему голову. Я прекрасно понимал, что в этом тощем, хилом теле нет сил на то, чтобы осуществить угрозу, но Ерофей об этом не знал. И вскоре сдался.

— Ладно, будь по-твоему, — еле слышно выдавил он, не в силах вздохнуть.

Я тут же отпустил его, поднялся на ноги и отошел, не забыв прихватить полено. Веры Ерофею нет.

Лекарь встал на колени и пополз к двери, где ухватился за ручку и поднялся на ноги. Метнув на меня затравленный взгляд, он вышел на улицу. Я не знал, куда он собрался и что будет делать, но на всякий случай порылся в его вещах и забрал свой паспорт.

Через полчаса я уж подумал, что он побежал жаловаться на меня к городовому, но, когда вышел на улицу, увидел, что лекарь сидит во дворе у забора на стопке старых кирпичей.

Он явно обдумывал случившееся и принимал какие-то решения. Заметив меня, он помедлил немного, затем, откашлявшись, сказал:

— Завтра в центр города езжай. Голытьба нам денег не принесет.

— Хорошо. И, раз уж зашел разговор, то скажу сразу — лошади остаются.

Лекарь дернул плечом, встал и зашел в дом. Остаток дня прошел в тишине. Никто ничего не говорил. Каждый пытался приспособиться к изменившимся условиям.

Ночь прошла на удивление спокойно. Мне все казалось, что Ерофей попытается что-то сделать со мной, пока я сплю, поэтому я часто просыпался и прислушивался. Но лекарь, несмотря на мои опасения, прохрапел всю ночь.

Проснувшись утром, я не торопился подняться со своей лавки. Мне было интересно, как поведет себя лекарь после вчерашнего, ведь обычно он грубо будил меня и отправлял топить печь и варить кашу. Сегодня же, к моему удивлению, он сам занес дрова и принялся их складывать в черное жерло печи. Правда, что-то злобно бормотал под нос. Скорее всего, меня проклинал.

Когда огонь начал весело трещать, Ерофей налил воду в чугунок и засунул в печь. Лишь после этого я «проснулся».

— Иди кляч накорми, раз оставил, — буркнул Ерофей, не глядя на меня.

— Хорошо, — кивнул я и вышел на улицу.

Сегодня я пребывал в отличном расположении духа. Похоже, Ерофей смирился с тем, что былое ушло и как прежде не будет никогда. Начинаем жить по-новому.

Я выпустил лошадей во двор, чтобы прибрать навоз, когда увидел, что у забора уже стоит моя вчерашняя знакомая женщина-чайник и машет мне.

— Ты сказал, чтобы я пришла, — несмело произнесла она, когда я приблизился к ней. — Из головы не выходят твои слова. Всю ночь глаз не сомкнула. Я же вчера к нашему фельдшеру ходила, так он пощупал, посмотрел и сказал, что у меня все хорошо. Чтобы понапрасну не волновалась. Уж и не знаю кому верить, — всплеснула она руками.

— Пойдемте в дом. Еще раз посмотрю на вас, — я открыл перед ней калитку.

Женщина, переваливаясь, двинулась по дорожке к дому.

— Меня Августой зовут. А тебя?

— Степан.

— Будем знакомы, — уголками губ улыбнулась она. — Я ведь уже четвертого вынашиваю. С первыми тремя вообще никаких хлопот не знала, а сейчас с самого начала как-то не заладилось, — она тяжело вздохнула и погладила живот.

— Все будет хорошо. Не переживайте, — я попытался успокоить ее, хотя совсем не был уверен в том, что смогу справиться с красной паутиной.

Едва Августа поднялась на крыльцо, как дверь дома открылась, и навстречу вышел Ерофей с тазом грязной воды из-под умывальника.

— А-а-а, явилась, любезная. Денег за прием принесла? — с довольным видом спросил он.

Женщина оглянулась на меня, ища поддержки.

— Нет. Она ко мне, — ответил я и распахнул дверь пошире, пропуская ее. — Проходите.

Ерофей проводил нас подозрительным взглядом, выплеснул воду и зашел следом. На этот раз на женщине было простое прямое платье из плотной льняной ткани. Без стеснения она подняла подол до самой груди и с тревогой посмотрела на меня. Ерофей стоял рядом и молча наблюдал за нами, ведь я вчера сказал ему, что никакой болезни у беременной нет.

«Второе» зрение снова показало ту кроваво-красную паутину. Однако мне показалось, что она стала еще больше.

— Живот болит? — уточнил я.

— Ноет и тянет низ живота, — пожаловалась она и опустила подол. — Степан, не томи, скажи, что увидел?

— Сам не знаю, — честно признался я, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Долго вам еще носить ребенка?

— Месяца три, не меньше, — она не сводила с меня взгляда.

— Вы жаловались фельдшеру на боли?

— Конечно, а как же, — она устало опустилась на лавку. — Говорит, что у беременных такое бывает. Таз расходится, связки тянутся. Еще какую-то белиберду сказал. Но я-то ведь уже четвертого ношу и знаю, как там все. Сейчас болит по-другому. Плохо болит. Не должно быть так.

Ерофей покряхтел, будто хотел напомнить, что он здесь, но я к нему за помощью не обращусь. Во-первых, я знал, что он всегда отказывался лечить беременных и никогда не принимал роды, называя это грязным делом для повитухи. Во-вторых, доверия к нему нет. Неизвестно, что там он в эти свои настойки подмешивает. Вдруг что-то опасное для ребенка? Нет, здесь придется действовать самому.

— Ладно. Дайте руку, попробую помочь.

Я взял руку женщины и принялся рисовать руну «Исцеления».

— Что это ты делаешь? — настороженно спросил Ерофей, заглядывая мне через плечо.

Я не ответил, старательно вырисовывая каждый символ. Усталость пуховым одеялом навалилась на меня, когда соединил знаки, и руна вспыхнула. Я замер, ожидая, что яркий шар энергии вернется ко мне, но он так и не появился.

— Покажите живот, — велел я.

— Еще раз? Зачем?

— Хочу посмотреть.

— Погоди, Степан, а может, твой наставник мне поможет? — она повернулась к Ерофею. — Вы ведь знахарь. Понимаете, что со мной?

Ерофей бросил на меня быстрый взгляд, но, видимо, понял, что я ему ничего подсказывать не намерен, поэтому махнул рукой и вышел из комнаты со словами «разбирайтесь сами».

Я не против был сам разобраться, но у меня не было почти никаких знаний в лечебном деле. Я всю жизнь обучался военному мастерству и умел лишь заживлять раны, полученные в бою, восстанавливать силы и облегчать боль. Что делать с беременной, я не имел ни малейшего понятия. Однако и оставить в беде женщину не мог. Уж такой я — защитник людей. Только раньше защищал от враждебных племен, а сейчас от болезней.

Женщина оголила живот, и я с облегчением выдохнул: нити паутины стали тоньше, а в некоторых местах скукожились. Руна «Исцеления» не помогла избавиться от болезни, но немного «прищучила» ее. Однако болезнь все еще осталась. А это значит, что в любой момент она может усилиться, и тогда… Не знаю, что будет, но лучше не рисковать жизнью женщины и ее нерожденного ребенка.

— На этом пока все. Приходите завтра, а я подумаю, как вам помочь, — задумчиво проговорил я и отошел к окну. Лошади мирно паслись у поленьев с дровами и дергали ушами, отгоняя назойливых кровососов. За окном — идиллическая картина, погожий солнечный денек, а в душе — тревога. Все здесь не так, как я привык. В своей прошлой жизни я точно знал, что делать и как себя вести в той или иной ситуации. Здесь же судьба каждый день подбрасывала мне новые вызовы.

— Не помогло твое лечение? — упавшим голосом спросила она и подошла ко мне, разглядывая свою ладонь.

— Нет. К сожалению.

— А ведь я что-то почувствовала. Будто теплая волна по мне пробежала. Что же это было?

— Магия рун. Я нанес вам на руку руну «Исцеления», но она не справилась. Мне нужно время, чтобы понять, как действовать.

Скорее всего, придется самому придумать ту руну, что ей поможет. Сложность заключалась в том, что я не знал, из чего она должна состоять, ведь не имел ни малейшего понятия, что за болезнь поразила беременную. Руна «Исцеления» с легкостью справилась бы с обычным ушибом или воспалением. Значит, в этом случае было что-то совсем другое. Но я не лекарь, поэтому сходу придумать решение не могу.

— Ну так я пойду? — вырвал меня из раздумий голос женщины.

— Да, идите. Приходите завтра в это же время. Не обещаю, что смогу помочь, но будем надеяться, что разберусь, что к чему.

— Ты уж разберись, а то боязно мне за ребенка, — упавшим голосом проговорила она.

Женщина ушла. Я еще пару минут постоял у окна, погрузившись в раздумья, и вышел из комнаты. Ерофей уже сидел за столом и ел кашу, в первый раз за много лет сваренную своими руками. Не спрашивая разрешения и не дожидаясь, когда он позовёт есть, положил себе из котелка полную тарелку молочной каши с маслом, отломал кусок хлеба и опустился напротив Ерофея.

Лекарь с раздражением выдохнул, но ничего не сказал. Только когда каша была съедена, а мы налили себе горячего чая из шкворчащего самовара, он как бы между прочим спросил, так ни разу и не подняв на меня глаза:

— Что это ты рисовал у той бабы на руке?

— Руну.

— Чего-чего? — тут он не удержался и вперился в меня своими холодными, колючими глазами.

— Магия рун. Слышал о такой?

— Брешешь! Нет никакой магии рун, — возмутился он. — Говори правду, а то…

На этот раз он хорошо усвоил урок, поэтому не стал договаривать. Я понимал, что всю правду ему не надо знать, поэтому озвучил только что придуманную версию.

— Я всегда знал, что во мне есть что-то… что-то особенное. С детства снились странные символы, которые утром хотелось нарисовать. Потом мне стало казаться, что я знаю значение каждого, — Ерофей продолжал смотреть с недоверием, но молчал и слушал. — А потом я выпил настойку из корня Золотого шара, и во мне будто что-то щелкнуло. Может, память предков или что-то вроде того, — я пожал плечами.

— Какая еще память предков, если ты из духоглядов? — прищурился он.

— Кто ж знает, чего в крови намешано, — я старался казаться убедительным, хотя сам бы никогда не поверил в такое. — Может, кто из предков имел с этим дело, вот мне и передалось.

Но, похоже, Ерофею мое объяснение очень даже подошло.

— То-то я смотрю, что с того дня ты сам не свой. Будто подменили, — он помял подбородок. — И что же ты можешь? Какие в тебе силы?

— Нет пока сил, но кое-что умею. По мелочи. Вот и беременной хотел помочь, да не получилось, — я изобразил лицо, полное сожаления, и даже тяжко вздохнул.

— Ну ты это, не останавливайся. Ведь если не только будешь видеть болезни, но и сможешь лечить, мы с тобой очень хорошо заработаем, — у лекаря при мысли о деньгах заблестели глаза.

Правда, почему-то не подумал, зачем в таком случае он мне нужен. Похоже, Ерофей мысли не допускает, что я могу уйти. Даже после вчерашнего.

— Не засиживайся. Нам нужны деньги. Езжай в центр, — махнул он рукой, встал из-за стола и с задумчивым видом начал перебирать свои стекляшки с настойками.

Я вышел на улицу, запряг Пепельную и уже хотел выехать со двора, когда к калитке подошел мальчик лет десяти и несмело спросил:

— Ты знахарь?

— Нет, я его ученик.

— Знахаря позови.

— Зачем? Болит где-то?

— Болит, но не у меня, — он всхлипнул и вытер рукавом нос. — Мать лежит уже третий день.

— Фельдшер приходил?

— Приходил, только толку нет. От его горьких порошков хуже становится. А вдруг… она помрет? — мальчик поднял на меня глаза, в которых было столько горя и отчаяния, что у меня защемило сердце.

Я будто вернулся в детство Степана, в то время, когда он одновременно потерял обоих родителей. Все его переживания, страхи, боль и всеобъемлющее горе до сих пор жило во мне. Прямо сейчас, при виде этого напуганного мальчика, все воспоминания и чувства всколыхнулись.

— Подожди здесь. Сейчас я его позову.

Я зашел в дом и рассказал Ерофею о мальчике, который просит о помощи. Первым делом лекарь спросил, сколько ему за это заплатят. На что я ответил, что, сколько бы ни заплатили, я свою долю брать не буду и пусть деньги забирает себе. С первого взгляда на мальчика в поношенной залатанной одежде и в лаптях я понимал, что заплатить они вряд ли смогут.

— Ну, чего встал? Веди к матери, — велел Ерофей мальчику, когда мы вышли из дома.

Тот с готовностью закивал и бодро зашагал вперед, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что мы идем за ним. Как я и думал, мальчик привел нас к старой избе, угол которой провалился под землю, поэтому все строение покосилось. Под ногами сновали куры, на крыльце лежала и сонно щурилась на нас тощая собака.

— Ну, пошла, чего развалилась! — мальчик прикрикнул на нее и отодвинул ногой, затем открыл дверь и поманил нас. — Идите, не бойтесь. Она не кусается.

— Так и знал, что голытьба, — еле слышно сказал Ерофей, проходя следом за мной в сени, а оттуда в дом.

Внутри тоже все говорило о том, что люди живут бедно: краска на стенах облупилась, единственный ковер протерся настолько, что узор только угадывался. Штукатурка на печи полопалась и местами обвалилась. В воздухе витал запах вареной картошки вперемешку с вонью кошачьей мочи.

Женщина лежала в небольшой комнатке за кухней, до подбородка укрытая одеялом и старым тулупом поверх. На стене над ее головой висела деревянная табличка с нарисованным белым глазом в круге и лучами, идущими в разные стороны. Похоже, эти люди являются прихожанами Храма Лика Истинного.

— Ну, любезная, чего звала? На что жалуешься? — спросил Ерофей, приблизившись к женщине.

Молодая женщина с разметавшимися на подушке светлыми волосами и бледным лицом покосилась на сына, и тот кивнул.

— Вы ли тот знахарь, про которого вчера весть разнеслась? — слабым голосом спросила она.

— Я, — с довольным видом кивнул он. Ему явно понравилось, что о нем уже говорят.

— Болею я. Сил совсем не осталось, — пожаловалась она и резко закашлялась, прикрывая рот окровавленным платком.

— Грудная чахотка, — вмиг определили Ерофей. — Долго болеешь?

— Второй год, но только сейчас стало хуже, — призналась она.

— Хм, а деньги-то у вас есть? Я ведь за бесплатно не работаю, — сухо поинтересовался лекарь.

— Есть, — с готовностью кивнула она. — Сынок, покажи.

Мальчик вытащил из кармана кусок темной тряпицы, развернул его и показал смятые купюры и монеты. Рублей семь там точно было.

— Корову пришлось продать, — пояснила она, чуть приподнялась и, с надеждой глядя на Ерофея, спросила: — Сможете меня вылечить? Одна я у сына. Если помру — сиротой останется.

— Чахотка не лечится. Могу только две настойки продать. Одна — чтоб жар спал. А вторая — чтоб легче дышалось, — сухо произнес лекарь. Как обычно, чужие беды его не сильно волновали.

— От жара мне фельдшер порошки оставил. Только помогают на пару часов, а потом опять всю трясет и из холода в жар бросает.

— Больше ничем не могу помочь, любезная. Бери вторую настойку, легче станет. С тебя рубль за настойку и рубль за вызов. Всего — два рубля, — Ерофей протянул руку мальчику и многозначительно посмотрел на него.

— Хорошо. А настойка-то где? — она окинула его взглядом.

— Сейчас мой ученик принесет. Заговоренная она у меня, поможет, — он забрал деньги и, не прощаясь, вышел из дома.

Я последовал за ним. Мы молча шли до самого дома. Я не стал осматривать женщину, ведь даже мне была понятна ее болезнь. Повидал я таких в деревне. Однако никакая настойка их не спасала. Они медленно худели, а потом быстро умирали, кашляя так, что больно было смотреть.

— На, отнеси ей. Пусть разбавит и пьет три раза в день по ложке, — Ерофей протянул мне бутылек.

— Что здесь? — я откупорил крышку и понюхал. Пахнет спиртом и травами.

— Тебе какая разница? — огрызнулся он. — Неси и езжай в центр. Не теряй время.

— Я хочу увидеть рецепт этой настойки, — твердо заявил я.

— На кой черт он тебе? — возмутился он.

— Покажи рецепт, — с нажимом произнес я.

Раньше он бы просто дал мне пинок и по шее за такое, сейчас же с раздражением выдохнул, но достал из-под матраса книгу и, открыв на нужной странице, показал мне.

— «Грудной сбор», — прочитал я название рецепта.

Аккуратным почерком был написан перечень ингредиентов, а затем техника правильного приготовления. В настойке использовались: подорожник, мать-и-мачеха, алтей, чабрец, солодка, медуница и шалфей.

— Хватит. Тебе это знать не обязательно, — буркнул лекарь и убрал книгу.

Я вышел на улицу и, уже подходя к дому больной, решил с помощью руны усилить действие трав. Руна «Дыхание Жизни» придаст силы лекарственным травам, чтобы раскрылись все их свойства. Больше ничем помочь не смогу, энергии совсем мало осталось.

Я нарисовал в воздухе вертикальную линию, символизирующую стебель. От нее по обе стороны провел короткие изогнутые черточки, а сверху изобразил последний знак, похожий на бутон.

Руна вспыхнула, после чего я осторожно наложил ее на бутылек. С яркой вспышкой руна пропала, а стеклянный бутылек стал горячим.

Объяснив женщине, как принимать настойку, пообещал еще наведаться, чтобы проверить самочувствие, и вышел.

Забрав Пепельную со двора, сел на нее и поехал вглубь города. Слева, за домами, над широкой водной гладью расстилался легкий туман. Вдали сверкали крыши высоких домов с флюгерами и шпилями. Пепельная рысью бежала по мостовой, цокая подковами.

Чем глубже я забирался в город, тем больше лавок и трактиров встречал. А также появлялись первые дома богатеев с аккуратными палисадниками, кирпичной оградой и слугами, снующими через небольшую калитку, предназначенную, по-видимому, именно для них.

Вскоре я увидел еще один базар, а сразу за ним храм «Лика Истинного». Этот храм был в два раза больше того, в котором я бывал. У входа стояла целая толпа мужчин в черных сутанах.

Я проехал еще несколько перекрестков и остановился возле белоснежного дома с колоннами и мраморными ступенями. Дом был огорожен коваными железными прутьями, заканчивающимися острыми пиками.

— Чей это дом? — спросил я у грязного мальчишки-оборванца, стоящего у самого забора с протянутой рукой. Он развернулся голову в сторону дома и с интересом заглядывал в большие арочные окна сквозь железные прутья.

— Губернаторский. Чей же еще? — угрюмо произнес он, оглядев меня с ног до головы. — Иди отсюда, здесь мое место.

Я сначала не понял, о чем речь, но уже через несколько секунд сообразил, что он принял меня за попрошайку. Еще бы, ведь одет я был не лучше его.

Усмехнувшись и подкинув в грязную ладонь несколько монет, повел Пепельную к площади, что виднелась неподалеку. Пришло время заявить о себе.

Тогда я даже не знал, что именно с этого решения на меня повалятся проблемы и заботы, как из рога изобилия. Но не они одни…





