Скачано с сайта bookseason.org





Глава 1


Глава 1

Нармин

Отца не стало неожиданно. Его сердце остановилось чуть меньше года назад утром на террасе нашего дома.

Мама, как обычно, вынесла чай, а когда пришла забирать – он уже не дышал.

У нас говорят, что легкая смерть – это милость Аллаха. Наш отец ее заслужил.

Скоро год, как главой клана Велиевых считается мой старший брат – Орхан. Первая ошеломляющая боль прошла, но мы до сих пор стараемся громко не смеяться. Радовать умеренно.

Так же умеренно жить.

Маме, конечно, сложнее всех. Но и мне, опозорившей его дочери, тоже.

Пять лет назад я учинила огромный скандал. Сбежала со свадьбы с самым богатым в Ширванском регионе (если не во всем Азербайджане) женихом.

Бахтияр Теймуров влюбился в меня сильно и до невозможности отказать себе в желаниях, а я испугалась.

Для всех – сорвала свадьбу, предпочтя размеренной жизни в лоне уважаемой семьи Теймуровых запретную связь с чужаком. Но только я знаю правду, которую за эти годы у меня никто ни разу не спросил.

Наш побег с Максимом – сыном моей преподавательницы по скрипке – был обречен на провал. Сбегая от Бахтияра, я не собиралась переезжать с Максимом в Германию. В свои мятежные девятнадцать я просто не смогла себя пересилить и отдаться Бахтияру на всю жизнь.

После двух недель скитаний вернулась в отчий дом. Вспоминать то время я совсем не люблю. Оно по-прежнему доставляет боль.

Я не могла надеяться на прощение: ни семьи Бахтияра, ни своей, но отец принял меня назад. Мать выплакала все слезы из-за моей утраченной жизни. Загубленной чести. Растоптанной судьбы.

Но с тех пор внутри нашей семьи многое изменилось. Возможно, это была необходимая жертва, которая многим и на многое помогла открыть глаза.

– Тетя Нармин! Тетя Нармин! – Запрет на радость в нашем скорбном доме не касается детей.

Слыша радостные оклики, отвлекаюсь от роз, которые подрезала, и присев, раскрываю объятья, чтобы ловить в них свою огромную любовь – племянником Кямала и Сару.

Вслед за детьми по дорожке неторопливо идет моя старшая сестра – Севиль.

Она смотрит в спины своей малышни с любовью. Теплом же окутывает меня, когда киваю.

В последние четыре года наш отец сильно увлекся изучением Корана. Он совершил хадж. Пять раз в день делал намаз. Не просто пытался отмолить нас всех у Аллаха за все наши глупости и грехи, он пересмотрел свою жизнь и нашел в себе силы исправить многие ошибки.

Он стал моей защитой, когда защиты я ни от кого не ждала.

Меня не выгнали туда, откуда пришла. Шамиль Сабир оглы Велиев разделил мой позор на весь наш дом.

Но это было только начало поступков отца. Ведь жизнь Севы с первым мужем – Эльвином – не задалась. В том браке она родила ещё одного ребенка, но жить под постоянными тычками свекрови и терпя побои от мужа не смогла. Пришла в слезах и во всем призналась. Отец настоял на разводе. Сам всем занялся и довел до конца.

Это был второй скандал, который разрушил нашу и без того ужасную репутацию. Но с трудностями приходит облегчение.

Севиль с Кямалом и Сарой прожила с нами недолго. За ней почти сразу после развода начал ухаживать мужчина. Очень вежливо. Красиво. Осторожно.

По иронии судьбы, педагог по фортепиано, который приехал в наш городок в поисках талантливых детей, а нашел семью.

Невзирая на клейма, которые вешают на разведенных женщин, любовь их не видит.

Севиль вышла замуж во второй раз. Уже без помпы и такого жесткого соблюдения традиций, зато счастливо. Ещё никто не знает, но сестра призналась мне, что ждет третьего ребенка и очень этому рада.

А я… Вжимаюсь носом в макушку Сары, которая всё еще пахнет памятью о рае и парным молоком, и глубоко вдыхаю.

Моя жизнь – не сахар. Но она намного лучше, чем могла бы быть.

Теперь я – гисмяти багланыб. Женщина, чья судьба закрылась. Старая дева.

Хоть мне и всего двадцать четыре, но всем понятно, что своих детей я скорее всего не рожу.

Грустно ли это? Ужасно. Но это – цена поступков. Я больше не спорю с Аллахом.

– Ты такой красивый сад нам сделала, Нармин-ханым! – Сева покачивает головой, хваля меня, и в груди очень искренне отзывается.

Несколько лет назад мама забросила свой сад. Я понимаю, ей сложно, но смотреть, как розы умирают, я тоже не могла. Теперь наши цветы – уже моя отдушина.

Когда-то давно, в саду Теймуровых, я увидела бесчисленном множество разнообразных сортов роз. Тот аромат я буду помнить всю жизнь. Иногда тот сад мне снится, а иногда мне снится сад, который я в жизни не видела, но со всем присущим мне упорством пытаюсь повторить.

Я уже давно каждое утро просыпаюсь с рассветом, чтобы выйти на террасу и глубоко вдохнуть аромат чайных роз, на которых лежит роса.

Перед Теймуровыми и самим Бахтияром мне до сих пор стыдно, но изменить я ничего уже не могу. Да и не уверена, что выйти за него замуж стоило бы. После сорванной свадьбы мы с ним больше ни разу не виделись, но я знаю, что у него всё хорошо и благодарю за это Аллаха.



Он живет в Баку. Работает у отца. Если не ошибаюсь, растет в карьере и поражает своими достижениями. А ещё он три года, как женат. Я видела его избранницу – она очень красивая. Достойная. Я желаю им счастья.

Только детей они пока что не завели. Оглядываясь назад, я думаю, что к многим его словам можно было прислушаться лучше. Возможно, он правда готов был идти на уступки, которые я просила или требовала.

Но мучиться неслучившимся глупо. Нужно стараться достойно прожить остаток жизни.

– Как себя чувствует муж, Севиль-ханым?

Налюбившись с племянниками, мы с Севой отпускаем их в дом – радовать бабушек. А сами, держась за руки, прогуливаемся вокруг дома.

Севиль с любопытством изучает беседку, террасу, крышу.

Как и у любой занятой семейной женщины вырваться в гости у нее получается не часто, а желание сюда бесконечно сбегать испарилось вместе с первым мужем.

А вот в нашем доме с каждым днем что-то меняется.

Сюда переехала семья старшего брата Орхана. Он перекрыл крышу. Сменил окна. Обновил обшивку террасы, а теперь уже дома.

У него много сил, желаний, которые больше не приходится обсуждать с нашим отцом. И я его не осуждаю, просто… Это всё немного грустно.

– Всё хорошо, спасибо, Нармин. Приезжай к нам. Можешь на неделю или две. Хочешь?

Не знаю, что ответить. Когда отец был жив – я чувствовала себя здесь дома. Теперь – я гостья жены брата.

Понятно одно: в старом доме под новой крышей грядут перемены. Но на сей раз, я хоть и знаю, что меня снова вряд ли спросят, чего хочу, уже не страшно.

В Коране есть аят, согласно которому благое не обязательно радует. Человек оценивает момент. Аллах – итог. Хочу верить, что я созрела довериться ему всецело.

Мы с Севиль гуляем, пока сзади со стуком каблуков не подходит жена Орхана Ирада. Она меня не ненавидит, но не пытается скрыть, что брезгует.

– Орхан просил к нему зайти. Сейчас.

Развернувшись на каблуках, Ирада уходит, а мы с Севой переглядываемся. Сестра смотрит на меня встревоженно, я в ответ мягко улыбаюсь:

– Если Орхан будет тебя заставлять – отказывайся. Я тебя к себе возьму.

Родив дочку, Сева лучше меня поняла. А может быть, прожив три года в несчастливом браке и сравнив его с браком по любви. Я никогда не спрашивала, но уверена, знай она свое будущее, и имей она выбор сбежать, – с Эльвином бы не жила. Но есть как есть.

– Все будет хорошо. – Я поглаживаю сестру по руке и направляюсь к дому.

Стучусь в дверь кабинета, где отец занимался своими делами. Сердце болезненно колет, когда за столом я вижу не его, а Орхана. Он старше меня на пятнадцать лет. Мы вместе почти и не жили. Никогда не разговаривали по душам.

Грустно ли это? Мне – да. А у него слишком много ответственных дел, чтобы грустить.

Виски Орхана за этот год посеребрились. Он стал ещё больше походить на отца. Смотрит на меня хмуро и кивком головы приглашает войти.

Я ступаю тихо. Сажусь на стул и сжимаю пальцы в замок. Для всех я отчужденная и смиренная, но внутри-то сердце все равно заходится.

– Я хочу поговорить с тобой о будущем, Нармин.

Отвечать мне тут нечего. Я смотрю на свои руки и просто киваю.

– Скоро истекает год по отцу. Траур заканчивается, это значит, мы можем обсудить…

Всё же сколько бы лет ни прошло – я вспыльчивая. Не той породы кобыла для наших краев, это точно.

Вскидываю взгляд и даже, о Аллах, перебиваю:

– Я хотела бы уехать с мамой в село. Это возможно?

Как и старые ненужные больше вещи, сейчас Орхан занимается тем, что распихивает папино женское наследство. Его жена не горит желанием ютить под своей крышей наш гарем. Орхан идет у нее на поводу.

Молчание и то, что брат все яснее хмурится, достаточные сигналы, чтобы прошлая Нармин взбеленилась. А эта уже знает, что и к чему ведет.

– У меня дочери, Нармин. Ты сама понимаешь. Здесь я тебя оставить не могу. В село… Ты уедешь, а память-то останется. Мне их замуж как выдавать?

Орхан не ставит целью меня унизить или обвинить. Он просто озвучивает то, что я и сама знаю.

Своим побегом я поставила клеймо не только на своем лбу, но и запятнала девушек нашего рода. Это, пожалуй, самая сложная ноша.

Хуже только бессонные ночи с мыслями: «а если бы…».

– Ты что-то придумал?

Орхан кивает. Он сжимает ручки кресла и немного привстает, чтобы снова сесть. Берет со стола карандаш и откладывает. Хочется попросить: не тяни. Но я и сама не против, что тянет…

– Я отдам тебя замуж, Нармин. Как главный в роду. Так будет лучше для всех. И для тебя, и для наших девочек…

Я молча смотрю в его лицо, не испытывая ни ненависти, ни удивления. Это так ожидаемо... Это так неизбежно…

Отец часто говорил, что молится Аллаху про свою долгую жизнь не для себя, а для меня.

Я тоже молилась.

Но Аллах знает лучше. А для меня семья и так сделала больше, чем позволяют традиции.

– Ты думаешь, кто-то возьмет? – Пять лет назад и помыслить не могла бы, что вот так спокойно буду задавать такой вопрос.

По лицу Орхана видно, что он обо всем уже подумал.

Пожимает плечами и кружит взглядом по комнате, но только не смотрит на меня. Может быть отец просил его этого не делать. Но уже неважно. Орхан отныне за отца. Ему виднее.

– Ты красивая, Нармин. С годами ничего не меняется, скорее расцветаешь, чем вянешь. Да и вокруг много мужчин, которым нужно не много. Еда. Тепло. Это не будет богатый дом, ты должна понимать, но мужа я тебе найду. Может быть, среди вдовцов. Может быть…

Перечислять не стоит. Это всё неважно.

Мотнув головой, чтобы сбросить морок прошлого, я киваю.

– Хорошо. Я тебя услышала. Только дай мне время, пожалуйста.

– У тебя есть месяц, Нармин. Я не хочу с этим затягивать.





Глава 2


Глава 2

Нармин

Базар шумит разноголосым гулом, хотя солнце только поднялось над черепичными крышами.

Воздух заполнен запахом зелени, мокрых ящиков, пыли и переспевших фруктов.

Продавцы перекрикиваются через ряды, обмениваясь товаром, будто он общий. Это вызывает улыбку и прилив гордости. У нас, в Азербайджане, привыкли доверять.

Все знают, что потом сочтутся, а помогая, не забирают у себя, а приумножают благо.

Покупатели и продавцы спорят, торгуются, смеются. Машут руками и то хмурят густые брови, борясь за каждый гяпик (прим. автора — монета), то широко улыбаются, сдаваясь. Каждый здесь уверен, что именно у него самые сладкие помидоры. Самый терпкий гранат. Самый ароматный базилик.

Громко стучат кнопки калькуляторов и бусины счетов, звякают армуды.

Женщины мнут персики, а старики играют в нарды за столами, обсуждая судьбу страны и цены на азербайджанскую нефть.

Я останавливаюсь у прилавка, где помидоры лежат неровными холмами. Беру в руки понравившегося гиганта. Он тёплый от солнца, с треснувшей у плодоножки кожицей. И он идеально подойдет мне для салата с персиком и соленым сыром.

Продавец уже смотрит на меня внимательно. Кажется, он меня даже узнал.

Я тоже его узнала: он не местный, но привозил нам свои помидоры на прошлой неделе и еще несколько раз в этом месяце. Его овощи мне так понравились, что хочется ещё. А вдобавок – попробовать его инжир и виноград.

— Почем продаете?

Продавец сдергивает пакет для взрослого мужчины и шагает ко мне, отдав тому, не глядя. Склонив голову к уху, смотрит внимательнее, чем я хотела бы.

Страшно обнаружить, что он обо мне спрашивал. И что узнал.

Пусть лет прошло много, но мой позор живет внутри. Просыпается со мной утром. Вдыхает аромат роз. Пьет кофе. Завтракает. Ходит на рынок. Приносит продукты. Пытается жить.

Кашлянув, смуглый мужчина улыбается и спрашивает:

— А сколько предложишь, джан?

Пока жив был отец, для нас с мамой и тетей Фидан на рынок ходил он. Мы только давали ему список и разбирали потом пакеты. Но папы нет, а нагружать Орхана совесть мне не позволяет.

Жаль, это не значит, что я полюбила торговаться. Как не умела — так и не умею.

Собравшись с силами, слегка вздергиваю подбородок, хотя от привычки этой давно пора было отказаться, и смело озвучиваю цену чуть ниже, чем увидела на соседних прилавках.

Мы живем не богато. Я зарабатываю. Закончив университет и получив диплом бакалавра, с помощью отца устроилась деловодом к его другу. Это хорошая работа. Она приносит мне честные деньги. Я благодарна дяде Адалату, что не уволил после папиной смерти. Но свой бюджет я знаю. Больше позволенного не потрачу. Если заломит цену — положу и пойду искать дальше.

Мужчина цокает языком и артистично взмахивает рукой.

— Эй нэээ, джан! Обидеть хочешь! Я каждый помидор этими руками! — Показывает мне те самые натруженные руки. Я смотрю на них и невпопад легонько улыбаюсь. Он милый. Играет хорошо.

Точнее я верю, что он правда сам. Этими руками. Да и помидоры такие вкусные! Но торг — это часть работы. Культуры. Души.

Азербайджанцы любят поболтать.

— А этот треснутый! — Я показываю, мужчина смотрит в ответ оскорбленно.

— Это самый спелый, джаным! Для тебя держал!

Вроде бы пустая болтовня, а смущает. На щеках выступает румянец. Он качает головой и смотрит на меня внимательно, взвешивая. Я молчу, потому что молчание — тоже часть торга. Вздохнув, продавец предлагает:

— Бери пять штук — за три маната отдам. Пойдет?

Пойдет настолько, что я часто киваю, отдавая ему выбранный помидор и быстро добавляя к нему еще четыре.

Дальше прошу инжир. Он не скупится — позволяет попробовать. И виноград так же. И зелень. Мама обещала сварить довгу. А когда я протягиваю ему свои деньги, сверху в пакет складывает еще и горсть дорогущих конфет, вызывая во мне прилив давно забытой благодарности и тепла.

Это так мило. И так непривычно...

— Приходите еще, джаным. Глаз мне радуешь. И сердце греешь своей красотой.

— Спасибо вам!

Я отхожу от прилавка, чувствуя себя волшебно. Но сама же порчу себе настроение, оглянувшись.

Наш город — вроде бы немаленький, а плохую славу здесь не скрыть. Рядом с моим продавцом уже стоит местная женщина в платке и тычет в мою сторону, взахлеб рассказывая...

Я знаю, что. Теперь и он знает. Видеть, как в глазах человека расцветает разочарование, я не хочу.

Резко отвернувшись, продолжаю... Шоппинг.

Смешно, конечно, но сейчас даже не верится, что когда-то Марьям Теймурова возила меня по дорогим бутикам на своей белой машине. Что в ушах я носила бриллианты и их же – на пальцах.

Я знаю, что отец пытался вернуть мой махр Теймуровым. Они отказались его принимать.

Я не смогла бы ни носить те вещи, ни пользоваться ими. Долгое время их хранила мама. Потом, потихоньку, начала продавать.

Если в нашем доме появлялось что-то новое, стоящее, если щедро накрывался стол – я знала, что это очередные сережки от Бахтияра мама сдала в ломбард. Продала брендовые туфли или сумку кому-то из подруг.

Скрипку мама тоже продала. С нее мы расплатились с первым мужем моей старшей сестры, Севиль.

Жалею ли я? О вещах – нет. О людях – очень. Хоть мой побег и был шагом отчаянья, а не продуманным ходом, наша с Максимом выходка стоила дорого многим людям. Даже не нам.

Наталья Дмитриевна вынуждена была уехать. В Азербайджане их больше нет, но у нее всё хорошо: она продолжает преподавать музыку. Ее муж работает в охранном агентстве. Максим... Он в Штатах, но больше о нем я не знаю ничего.

Не злюсь. Хочу верить, он тоже меня пережил.

Теперь-то мне предельно ясно, что он был для меня любимым другом, а я для него – первым серьезным чувством.

Случайно врезаюсь плечом в женщину и отскакиваю, подняв ладонь и извиняясь. Она сначала вроде бы начинает так же извиняться в ответ, а потом узнает... И меня тут же окатывает холодом. Её губы сжимаются. Взгляд скользит от лица по одежде. Пальцы отряхивают рукав там, где я его касалась.

По моему телу в такие секунды – дрожь. Я должна была привыкнуть, но привыкнуть к этому невозможно.

Шагаю прочь, а между лопаток всё равно врезается шипящее:

– Намуссуз (прим. автора: бесстыдная)! – И к этому я тоже должна была за годы привыкнуть, но обида растекается по грудной клетке.

Все, чему я научилась за эти годы – пропускать её по крови вместе с кислородом. Закрыв глаза на пару секунд, делаю глубокие вдохи и вслед за ними выдохи, отпуская.

В конце концов, слава не просто так ходит за мной. Свою вину я признаю, а всем вокруг искренне желаю счастья. Даже этой женщине.





Глава 2.2


Скупившись по списку, выхожу с рынка.

Тяжелые пакеты оттягивают руки и снова возвращают к временам, когда отец был жив. Он возил меня по городу, не жалея ни сил, ни бензина. Каждое утро на работу и вечером с нее. В поликлинику. В университет.

Я никогда и не одевалась вызывающе. Мне неловко было даже в тех нарядах, которые выбирала для меня столичная Марьям, но теперь, мне кажется, скромнее девушки не найти во всем Ширванском крае, а это всё равно не спасает.

Несколько кварталов в сторону дома я иду по одной из главных улиц. Но в моем случае это практически всегда невыносимо.

У нас мужчинам не принято открыто приставать к девушкам на улице, но я быстро замечаю, что сначала за мной едет машина, а потом и вовсе тормозит рядом. Катится медленно.

Затемненное стекло опускается и взглядом по телу скользит незнакомец. Он для меня – незнакомец, а меня он, кажется, знает, как и все.

– Подвезти, красавица? – Я смотрю под ноги и мотаю головой, ускоряясь. Зря я пошла одна. Нужно было попросить Орхана. Мужа Севиль. Маму. Ещё кого-то. – Эй, чего ты такая строгая? Садись.

Мужчина продолжает ехать рядом и бьет по сиденью своей прокуренной старой машины.

Сердце бьется быстро и болезненно. Пальцы немеют от страха. Вокруг много людей, но я не уверена, что за меня заступятся, поэтому решать нужно самой.

Собрав волю в кулак, поворачиваю голову к мужчине и с мягкой улыбкой пытаюсь вежливо отказаться:

– Спасибо вам, но я дойду. В машину к чужому не сяду. Извините.

Ему бы просто отмахнуться, но я вижу, как лицо у мужчины кривится. Он взмахивает рукой и подается ближе ко мне:

– Ты чтоб под неверного лечь, со свадьбы сбежала, а теперь в машину не садишься? Ну-ну, недотрога.

Мужчина плюет на бордюр и бросает в меня не менее смачное:

– Позгун (прим. автора – развратная)!

После чего машина резко дергается и визгом шин уносится прочь.

А я…

Впервые это было очень больно. Унизительно. Вызвало бурю слез и желание покончить с собой. Но делать этого нельзя, я и так украла у Аллаха слишком много милости. Поэтому позволяю себе всего на несколько секунд задеревенеть, а потом сворачиваю в спокойный переулок и продолжаю свой путь.

Жить с позором сложно. Это больно. Иногда мне кажется, лучше было бы лечь в могилу вместе с отцом, но сделать этого Аллах не дал. Поэтому я нахожу отдушину в тех, кто любит вопреки осуждению.



***

Домой я прихожу ужасно уставшей. На солнце нагрелась голова, пот выступил на шее и спине. Руки отваливаются из-за тяжелых пакетов, но в планах – вкусный салат.

И пусть я недостойна, но до сих пор не умерла, а значит могу, как все, радоваться тому, что радует.

Рецепт салата я увидела в Инстаграме на странице у невестки Бахтияра Теймурова – Марьям. Мы с ней, конечно, давно не общаемся. У меня не хватило смелости извиниться даже перед несостоявшейся сестрой, но отписаться от ее страницы я не смогла.

Из ее блога я знаю немного о нем. Но Бахтияр – редкий гость на страничке Марьям, а ее бьющая ключом жизнь и красота их с Самиром любви греют душу.

Разложив продукты по столу, я беру телефон, чтобы снова свериться с рецептом.

О произошедшем возле рынка не буду не то, что жаловаться, а даже вспоминать. Но начать готовку не успеваю. В дверном проеме появляется жена Орхана. Смерив меня таким же взглядом, как женщины на рынке, кивает за спину:

– К брату зайди.

Я блокирую телефон и выхожу из кухни. Оглянувшись, вижу, как любопытная Ирада перебирает мои покупки.

Это всё неправильно. Мне так жить не нравится. Но что я могу сделать?

Зайдя в кабинет брата, сажусь и терпеливо жду, пока он договорит по телефону. С кем-то – громко и весело. Обсуждает что-то. Слушает. Смеется.

А сбросив вызов – смотрит на меня иначе. Моментально хмурится и будто бы справляется с неловкостью. Я – его главная обуза.

С момента нашего с ним последнего разговора по душам прошла неделя. Я не тешу себя надеждой, что он передумает. Да и после сегодняшнего…

Может быть чьей-то нелюбимой женой быть лучше, чем шлюхой? Кто его знает…

– Есть один человек, Нармин. Заур Мехтиев. – Орхан молчит, и я молчу. Не знаю этого мужчину. Никогда не слышала. Моргнув, брат продолжает. Ему правда неловко. Он предпочел бы в принципе со мной не говорить. Мне так кажется. – Он овдовел месяц назад. Жена умерла в родах. Остался с младенцем на руках. Пятеро детей. Ему нужна жена...

Мой взгляд спускается с лица брата на его стол.

– Он хороший мусульманин. Глубоко погружен в изучение ислама. Отец был бы рад, чтобы ты… – Я знаю, что Орхан говорит это для себя, а не для меня, но киваю. Тоже для него.

– Боюсь, хороший мусульманин может быть против брака с такой, как я.

– Дети, Нармин. У него дети. И нет времени выбирать.

Я… Понимаю.

– Свадьба и махра не будет. Не те обстоятельства.

Конечно. Мой махр – пятеро его детей.

– И я попрошу его чтобы силой… Ни к чему не принуждал. Да он может и не захочет…

Это больнее, чем слова постороннего незнакомца. Я снова сглатываю и смотрю в сторону окна. Там – мои розы. Они пахнут спокойствием. Я сейчас приготовлю вкусный салат и всех угощу. Завтра выйду на рассвете, вдохну и на пару секунд стану абсолютно счастливой. В моей жизни тоже есть хорошее. Мне грех жаловаться.

А он, этот Заур… Было бы хорошо, чтобы не захотел.





Глава 3


Глава 3

Нармин

Малышка Сара танцует посреди маленькой комнаты, Кямал в углу собирает конструктор, а мы с Севой хлопаем, подбадривая и зарождая в будущей ханым осознание того, насколько она прекрасна. Какого отношения заслуживает.

Сара – открытый, артистичный ребенок. На слегка по-детски надутом животе звонко брякают монеты. Сегодня в качестве подарка ей я принесла танцевальный костюм.

Хлопаю в ладони, пока Сара под бодрую мелодию разукрашивает воздух движением пухлых ручек. Крутит головой и очень задорно – попой.

Бросаю взгляд на Севу – мы с сестрой друг другу улыбаемся. Когда-то давно, двадцать лет назад, мы с ней тоже так выплясывали на ковре перед мамой, папой и тетушками. И в нашу сторону летело многоголосое: Машалла!

Устав, Сара хлопает руками о бока и быстро бежит ко мне. Ловлю племянницу и прижимаю кучерявого котенка к груди.

Глажу по волосам и целую в щеки. Она такая сладкая. В ней столько любви! Дети – это неповторимый опыт и источник добра. В девятнадцать я этого еще не понимала.

Оторвавшись от меня, Сара смотрит в лицо, не утруждая себя тем, что делают взрослые: скрывать или управлять эмоциями. На ее лице – они все написаны. И все очень искренние.

Не поверите, но там нет ни брезгливости, ни осуждения.

Так может быть стать пусть не родной, но матерью сразу для пятерых детей – это мой способ обрести счастье там, где любовь существует еще в безусловности?

Но это те вопросы, которые я буду задавать себе бессонными ночами. А пока Сара с восторгом, слегка округлив рот, тянется пальцами к моим губам и трогает их. Ведет по носу. Подушечками пальчиков прижимает ресницы и удивляется тому, как они пружинят.

Оглянувшись, у Севы спрашивать:

– Мамочка, я тоже буду такой красивой, как тетя Нармин? – Ужасно меня смущая. А Севу – совсем нет. Она улыбается дочке и обещает:

– Конечно, гызым. Я у Аллаха заказывала, чтобы ты была такой же красивой, как тетя Нармин.

– И как мама-Севиль! – Я уточняю, но Сева в ответ легкомысленно отмахивается.

В последние годы мы с ней совсем не соперничаем. Роднее друг друга у нас с сестрой нет никого. Я, бывает, признаюсь, что завидую ее счастью быть мамой. Она – что всегда хотела быть такой же, как я. Ей все детство казалось, что я красивее. Умнее. Талантливее. Смелее.

Теперь-то мы знаем, что нам обеим Аллах уготовил не самую легкую судьбу и стараемся друг другу помочь.

Севиль долго звала меня в гости, а приехать я собралась только сегодня. Накупила племянникам подарков. Севе с мужем – гостинцев.

Теперь же сижу в их скромной, но теплой гостиной и уходить совсем не хочу.

Сара продолжает ерзать у меня на руках, шепотом разговаривая сама с собой. Трогает мое лицо и шею. Взяв руку, обводит ногтевые пластины и пальцы. Теребит браслет.

Тот самый, который Бахтияр надел мне в день нашей неслучившейся свадьбы. Это единственное, что осталось лично у меня от тех отношений.

Дорогостоящее извинение за то, что взял у меня без разрешения.

Я сняла платье, фату, ленту, кольцо, но браслет не получилось. Сначала застежка не слушалась. Потом оказалось – заклинила. Можно было срезать, а можно не трогать.

Бросаю взгляд мельком на Сару, которая усердно пытается расколупать замок. Ей очень нравится эта цацка и я давно пообещала, что если сможет снять – подарю. А сама гашу легкую тревогу. Вдруг правда получится? Придется отдавать.

– Сара, что делаешь, а? – Севиль спрашивает мягко, но все же строго. Малышка смотрит на маму мельком и показывает язык.

Сестра цекает языком. Она должна быть не только ласковой, но и строгой с ними. А я не должна. Улыбаюсь, прижимая малышку к груди и беря огонь на себя. Нахмурившись и качая головой, Сева бурчит:

– Вы мне ее разбаловали совсем! – Имея в виду меня и своего мужа. И я уверена: мы с Мурадом одинаково этого не стыдимся.

Зачем нужны девочки, если не баловать их?

Сева и сама это знает.

– Как дома дела? – Спрашивает, а я вроде бы и готова к этому, но все равно настроение портится. Взгляд спускается от глаз сестры вниз.

Дома всё сложно.

Стоило Орхану «выставить меня на аукцион просроченных невест», и оказалось, что не такая уж я никому не нужная. Претенденты есть. Но я даже имен их знать не хочу. Жить с ними – тем более.

Главным соискателем моего «сердца» остается тот самый вдовец с детьми.

– Всё, как всегда. Мама ругается с Ирадой. Ирада жалуется Орхану…

Я могу не продолжать, мы с Севой смотрим друг на друга и грустно улыбаемся. Сева знает, что воздух там постоянно звенит напряжением, пахнет слезами, скандалами и корвалолом.

– А ты как? Уходишь к своим розам?

Широко улыбаюсь и киваю. Сара продолжает пыхтеть над браслетом. Смотрю вниз – малышка уже раскраснелась, а застежка все не поддается. Я тоже бывало ломала о нее ногти, но что ты с ней ни делай…

– Да. В моих розах тихо.

– Но я все равно думаю, что ты могла бы переехать к нам.

Сева повторяет все так же решительно, я пытаюсь ответить благодарным взглядом без слов. Спорить не буду, хоть и знаю, что не соглашусь.

Это для Севы очень прогрессивно и смело. Я горжусь тем, как сестра растет, но есть объективные вещи: у них маленькая квартира. Скоро появится третий ребенок. Мурад работает днями и, бывает, ночами. Эльмин почти не помогает. Говорит, что дети должны жить или с ним – или никак.

Мне здесь нет места. Я слишком благодарна Мураду за его благородство, чтобы злоупотреблять. Да и Сару нам ведь еще замуж выдавать. Я хочу, чтобы на эту малышку не падала моя черная тень.

– Спасибо, Севиль. Я помню, но справлюсь.

Чтобы не видеть в глазах сестры разочарование и боль, смотрю на темную макушку ее дочки.

– Не получается, Сара-ханым?

Она вздыхает и разводит ручками.

– Никак не получается.

– Мы еще попробуем, да?

– Да!



Сладкая булочка спрыгивает с моих колен и бежит мешать брату. А Сева, проводив дочку взглядом, подсаживается ближе.

– Это правда, что Орхан нашел тебе фанатика-вдовца?

Из ее уст «хороший мусульманин» звучит немного не так. И это совсем не смешно. Но принятие своей вины и расплаты за нее, кажется, проникли слишком глубоко в мою душу. Я искренне не испытываю малейшего протеста. Только горечь. И вместо того, чтобы плакать, улыбаюсь.

Смотря на племянников, так же искренне отвечаю на не тот вопрос:

– Я люблю детей.

Сева фыркает и берет в свои пальцы мою руку. Сама нервничает, а кожу растирать начинает мне. Так же в день сорванной свадьбы пыталась делать мама. Взбодрить меня. Оживить. Зажечь. А во мне что-то перещелкнуло однажды в конюшне. За это я получила браслет.

– Тебе своих надо рожать и любить, а не за чужими смотреть, Нармин! Ты молодая и красивая! А он… У него жена в родах умерла. Каждый год рожала. Он ее замучил просто, врача отказался пустить!

Наверное, я предпочла бы это не обсуждать. Сказать «не знать» язык не повернется. Покорность не сделала меня глупой. Я все прекрасно понимаю. И куда Орхан меня отдает – тоже.

Но есть объективные вещи: пока я часть семьи Велиевых – я проблема для тех, у кого в жилах течет та же кровь. Мой отец отложил расплату, взяв груз позора на себя. Но у нас о таком не забывают.

Прерывисто вздохнув, перевожу взгляд на Севу и растягиваю губы в натужной улыбке. То ли Сара натерла мне запястье, то ли что, но кожа под браслетом саднит и жжется.





Глава 3.2


– Утром к Орхану приехали очень серьезные люди на красивых машинах. Представляешь?

Сева смотрит на меня, округлив глаза и приоткрыв рот.

Зачем рассказываю ей об этом – сложно сказать. Наверное, потому что сама очень впечатлилась.

Я такие красивые машины видела только пять лет назад.

А мужчины… Их было шестеро. Все в костюмах. Накрохмаленных рубашках. С кожаными портфелями. Гладко выбритые и по-модному постриженные.

Их вид отбросил в короткие воспоминания о мире, где такие люди не выглядят диковиной, а полноценно живут.

Незнакомые мужчины шли к нашей калитке, бросая на меня серьезные взгляды. Один за другим в меня летело «салам», а я только и могла, что кивать, пропуская.

Нетерпеливая Сева встряхивает мою руку и возвращает в реальность:

– Что за люди? Зачем приезжали?

Пожимаю плечами и фокусируюсь взглядом на её лице:

– Понятия не имею, но представляешь, если это от какого-то шейха за мной? Услышал, что Нармин-ханым Велиеву снова замуж отдают и не смог сдержаться? Будете с Сарой и Кямалом во дворец ко мне приезжать. Я вас буду щербетом угощать…

Это так абсурдно и смешно, что Сева недолго смотрит на меня с напускным осуждением, а потом прыскает и крепко обнимает.

Сестра покачивает меня, как малого ребенка, я льну к ней ближе. Если честно, мне дико страшно. Ужасно страшно думать, что со мной будет в том доме. Но мой страх ничего не изменит. Это я понимаю отлично.

Сопротивление только усугубляет последствия. Лучше сразу принять.

– Ну ты уж постарайся, сестренка. Мы с Сарой очень хотели бы побывать во дворце настоящего шейха. Только надо будет сказать ему, чтобы охрану выставил.

– Зачем охрану?

– А вдруг ты снова со свадьбы решишь сбежать...

Это скорее всего не смешно, но мы с Севой начинаем вдруг звонко и громко смеяться.

Сева укачивает меня, гладя по голове, я щекой укладываюсь на ее плечо.

Вид играющих в углу племянников действует успокаивающе. Смотря на них, кажется, что жизнь никогда не будет такой уж темной.

В ней всегда есть место свету.



***

Домой бреду медленно и снова по тихим улочкам. Свернув на нашу, обнаруживаю, что никаких машин возле ворот уже, конечно, нет.

Кто были те люди – узнаю из домашних разговоров.

Если у Орхана появились серьезные партнеры – я рада. Он толковый. Заслуживает.

Но интересно ли мне это? Нисколько. На мою жизнь это никак не влияет.

Медленно закрыв калитку, поднимаюсь по ступенькам и задерживаюсь на террасе.

Не знаю, что за день сегодня такой, но то и дело относит мыслями в прошлое.

Сейчас сквозь витражи свет закатного солнца преломляется и красиво падает на дубовый пол, те самые диваны, которые отец заказывал, узнав про намерения Бахтияра Теймурова ко мне свататься.

Они хорошие, добротные. Их Орхан не выбрасывал, а вот вместо маминой зелени здесь в горшках теперь растут любимые бегонии Ирады.

Жалею ли я о неслучившемся браке с Бахтияром? Скорее нет, чем да. Но с расстояния пяти лет многое, что тогда дико возмущало, теперь вызывает улыбку.

Вспоминаю, как поила его соленым кофе. А он пил же! Пил и хвалил.

Какие мы были, Аллах! Молодые, упрямые, глупые!!!

Невпопад улыбаюсь и качаю головой.

Развернувшись, хочу шагнуть в дом, но в дверном проеме вырастает Ирада.

– Шляешься весь день… Как будто дома работы нет.

– Есть телефон. Если от меня что-то нужно – можно позвонить или написать.

Ирада всё ждет возможности учинить скандал уже не с мамой, а со мной, но повода я не даю. Так и сейчас: поджимает губы и фыркает.

– К брату иди, – кивает себе за спину, отдавая приказ, хотя права мне приказывать не имеет, мы обе это знаем.

Так же, как обе знаем, что жить под одной крышей нам осталось недолго. Она победила, а я…

Ритуал уже привычен: осторожный стук в дверь и нажатие на ручку. Тихие шаги по отцовскому кабинету и полная покорность, когда я сажусь перед Орханом, складывая руки на коленях.

Сегодня Орхан взволнованный, чтобы не сказать: на взводе.

– Весь день тебя жду, Нармин.

Поднимаю глаза и молчу о том, что сказала его жене. Вы могли мне позвонить.

– Я пришла.

Орхан поджимает губы. Отвернув голову, смотрит в окно, за которым быстро темнеет.

Глубоко вздохну и прокашлявшись, Орхан решается. Возвращается взглядом ко мне и бодрым голосом начинает:

– Я говорил, что тебя готов взять Заур Мехтиев. Вдовец с младенцем на руках, ты помнишь?

Да, я помню. Я нужна, как бесплатная нянька для осиротевших детей. Он пообещал меня не трогать. Верю ли я в это?

Нет. Я знаю, как моя красота действует на мужчин.

И что замужняя жизнь будет очень сложной ни секунды не сомневаюсь.

Брат ещё раз покашливает и ерзает на отцовском кресле. Хуже вроде бы некуда, но я испытываю прилив тревоги, когда хмурится и смотрит прямо:

– Зауру я отказал, Нармин. За него замуж ты не выйдешь.

Это хорошая новость, но сердце замирает, потому что в лучшее я давно уже не верю. Даже не замечая, натягиваю браслет так, что золото впивается в кожу. Осознав боль – дергаю. Одно из протершихся за эти годы звено лопается. Мой взгляд слетает вниз. Я, не веря, смотрю на порванный браслет.

– Утром приходили люди от Бахтияра Теймурова. – Слова брата проходят сквозь забившую ушные раковины вату. Я поднимаю взгляд и пытаюсь уловить выражение его лица. Если это шутки – то очень жестокие. Мешает отсутствие света, а еще комната немного кружится, но Орхан совершенно точно не улыбается.

Люди от Бахтияра? Аллах, но зачем?

Брат смотрит на меня, хмурясь все сильнее, а я, напрочь теряя слух за нарастающим писком, пялюсь на его губы:

– Он хочет взять тебя второй женой, Нармин. Ему отказать я не могу.





Глава 4


Глава 4

Нармин

В Азербайджане запрещено многоженство. Государство признает светский брак с одной единственной женой. И это правильно. Но иногда знание закона сопряжено с возможностью его обойти.

Я провожу с сумасшедшей мыслью Бахтияра Теймурова сделать меня второй женой бессонную ночь, но сложить в голове его логику так и не могу.

Зачем, Бахтияр? Зачем ты это делаешь?

Отказать ему Орхан не может. Я когда-то посягнула на его достоинство. На честь его семьи и имя рода. После моего возвращения он мог стребовать с меня жестокий ответ. Когда-то за побег с неверным женщин забрасывали камнями. Бахтияр же даже махр возвращать отказался. Вычеркнул меня из жизни на пять лет. Женился на достойной девушке. Переехал в Баку. Я думала, живет, не вспоминая тот злосчастный день и те злосчастные чувства, а выходит, задетая гордыня всё так же саднит.

Вопрос со мной не закрыт.

Выставив меня, как предложение, Орхан пригласил к смотринам всех. Бахтияр Теймуров решил, что я сгожусь ему второй женой.

Без его фамилии. Без защиты законом, а только традициями. Без права смотреть в глаза окружающим меня светским людям.

Я за утро выхлебала не меньше литра воды, а в горле все равно ужасно сухо. Сердце колотится так сумасшедше, что я готова попросить у мамы корвалол. А в доме наоборот поразительно тихо. Все его обитатели замерли в немом ожидании.

С террасы доносятся голоса. Среди них – моих братьев и тех же мужчин, которые уже приезжали. Теперь я знаю, что это юристы, адвокаты. Представители Бахтияра Аскер оглы Теймурова в вопросе… Нашего брака.

Сижу на стуле в коридоре, ожидая, когда меня туда позовут. Орхан сказал не отходить. А я и не смогла бы. Пальцы сжимают колени. Спина ровная, как будто к позвоночнику примотали палку.

Мышцы напряжены до судорог и ноют. Кажется, тело снова готово к побегу, а сознание просто устало бояться.

В разговоре на террасе наступает пауза, кто-то встает и подходит к двери. Она открывается. В дом заглядывает один из мужчин в дорогом костюме.

Я тоже сегодня приоделась. Как дура, наверное. Но сижу теперь в блузке и красивой плессированной юбке.

Мужчина спускается взглядом и очень вежливо просит:

– Присоединитесь к обсуждению, Нармин Шамиль гызы?

Я не уверена, что кто-то хотя бы когда-то так ко мне обращался. Невзирая на поднявшийся вихрь из паники, я встаю, услужливо кивнув.

Следую за ним на террасу.

Эти мужчины – не сваты. Ко мне вообще никто не будет свататься больше по традициям, но стол для них всё равно накрыт. Правда приезжих не интересует ни наш ароматный чай в самоваре, ни пропитанная сиропом пахлава, ни варенье. Перед ними – бумаги. Напротив на лавке – пусто.

Братья Орхан и Заур стоят в стороне. Старший кивает мне, а я недоумеваю, чтобы не сказать торможу.

Я должна сесть за стол? Я должна говорить… С мужчинами?

Видимо, да.

Юрист, который позвал меня на террасу, указывает на лавку деликатным жестом. Его я слушаюсь безоговорочно.

Стоит мне сесть, как пальцы тут же снова впиваются в колени, а я осторожно пробегаюсь по лицам серьезных, взрослых, внимательных... Сглатываю.

Их взгляды вполне дружелюбны. Я не чувствую направленного на себя презрение или опасность, но внимание сразу трех незнакомых мужчин ввергает в ступор.

Я не помню, когда общалась в последний раз с незнакомцами. Опускаю взгляд в столешницу и смотрю на пугающие бумаги.

– Не переживайте, Нармин-ханым. Мы с добрыми помыслами. Может быть вам чай выпить?

Я не хочу, но киваю.

Тяну к себе за блюдце армуд, купленный мамой ещё до скандала специально для гостей. Придерживаю пальцами и пытаюсь нести к губам. Хрусталь дребезжит о подстаканник. Этот звук разносится по террасе, а все присутствующие смотрят, как я пью.

Исход неизбежен – я давлюсь и кашляю.

Со стуком возвращаю чай на место и мотаю головой.

– Я не буду, спасибо.

Мужчины переглядываются и тот, кто сидит по центру, ловким ударом пристукивает стопку листов к столу.

– Тогда позвольте мне представить себя и своих коллег и обсудить с вами некоторые детали. Меня зовут Алекпер Гаджиев. Это Мусса Рустамзаде и Рафик Бабаев. Мы представляем здесь интересы доверителя – Теймурова Бахтияра Аскер оглы. Вы с доверителем знакомы, если я не ошибаюсь.

Киваю. Боюсь, если нужно будет говорить – смогу только квакать. Может быть юристы тоже это понимают, поэтому вопросы задают элементарные.

– Бахтияр Аскер оглы поставил несколько условий, которые мы должны соблюсти и проговорить с вами. Во-первых, подтвердите, пожалуйста, что находитесь здесь по доброй воле.

Этот вопрос приводит в замешательство. Наверное, я все же глупая кавказская провинциалка, потому что первым делом мой испуганный взгляд взлетает на братьев.

Они оба стоят в углу, хмуря брови так сильно, как никогда. Руки одинаково сложены на груди. Губы поджаты.

Проследив за моим взглядом, главный юрист-Алекпер тихонько кашляет и вежливо просит:

– Не могли бы вы ответить самостоятельно, Нармин? Это важно для дальнейшего обсуждения. Если вас принуждают – предложение наш клиент отзывает.

Я не понимаю, принуждают меня или нет. И кто: братья или сам Бахтияр? Я только понимаю, что хорошего выхода из ситуации нет.

Собравшись с духом, заставляю себя посмотреть в лицо юристу и проговариваю:

– Меня не принуждают. Брат сказал, что Бахтияр Аскер оглы хочет… Взять меня второй женой. Это всё, что я знаю.

– И вы пришли на эту террасу, потому что готовы заключить соглашение?

Мне снова хочется скосить взгляд на старшего брата, но я уже поняла, что делать этого нельзя.

Только и пауза в ответ юристов не устраивает.

– Если вам так будет проще, Нармин, мы можем попросить Орхана Шамиль оглы и Заура Шамиль оглы оставить нас наедине.

Предложение для наших мест звучит вопиюще. Это как? Со мной разговаривать? С одной? О чем?!

Но моего ответа сейчас и не ждут. Мужчина, которого вроде бы представили Рафиком Бабаевым, проговаривает:

– Наверное, так правда будет правильнее. – Он оглядывается на братьев и очень вежливо просит: – Не могли бы вы оставить нас с Нармин Шамиль гызы наедине? Как только мы закончим обсуждать щепетильные вопросы, мы непременно пригласим вас обратно.

Это абсолютно недопустимо в нашем городке, но спорить с юристами Бахтияра Орхан не рискует.

Как-то сразу становится очевидно, что у Орхана Бахтияр ничего и не спрашивал. Перед фактом поставил. Ничего не ответив, братья уходят с террасы, показательно унося и свое достоинство тоже.

А я даже не знаю: мне смешно или страшно.

Когда-то давно меня на этой террасе ни о чем не спрашивали. Теперь спрашивают излишне подчеркнуто и показательно. Как будто выбор правда есть.

– А Бахтияр Аскер оглы не будет присутствовать? – Спрашиваю тихо, опять же неизвестно какого ответа боясь сильнее.

Главный юрист с сожалением изгибает губы и уточняет:

– Бахтияр Аскер оглы не сможет присутствовать, у него очень важные дела в Баку. Но вы можете не волноваться: доверитель дал нам максимально четкие инструкции. Мы просто пройдемся по пунктам, хорошо, Нармин Шамиль гызы?

Я киваю, как болванчик, понятия не имея, хорошо это или плохо.

– Вернемся тогда к нашему разговору: вы находитесь здесь по доброй воле?

– Да.

– Вы понимаете, в чем состоит суть предложения Бахтияра Теймурова?

– Наверное, да.

– Тогда позвольте я объясню вам максимально прозрачно. Бахтияр Аскер оглы находится в законном браке, расторгать который не планирует. Доверитель выступает с предложением заключить религиозный брак. Никах. После этого вы будете находиться в статусе его второй жены. Он возьмет на себя ваше материальное обеспечение. Ваше место жительства будет определено согласно договору. Договором же предусмотрены ваши права и обязательства перед доверителем. И его перед вами.





Глава 4.2


Я вот сейчас наконец-то осознаю, что так сильно шокирует. Во взглядах этих мужчин нет ни то, что осуждения, они даже не удивляются. Хотя происходящее – это ведь не норма, а шок.

Они же знают, кто я. Что сделала. Как себя опозорила. Кто такой Бахтияр тоже знают. Может быть даже знакомы с его женой… И, тем не менее, они не позволяют себе давать моральных оценок. Как будто где-то есть мир, в котором значение имеют договоренности, а не оценки. Не мнение рода, общины. Не традиции, в уважении к которым ты растешь и формируешься.

– Я хотел бы попросить вас прочесть договор, который мы составили, и задать свои вопросы или предложения по правкам. Мы согласуем их с Бахтияром Аскер оглы. И если вы согласны с предложением, подпишем.

Мне протягивают бумаги, которые я забираю дрожащими пальцами. Строчки перед глазами предательски плывут.

Я слышу, как из открытого на проветривание окна на кухне до ушей доносится гул. Все домашние толпятся и подслушивают. А я все жду, когда этот сон закончится. Должна же я в конце концов проснуться?

Кашлянув, хмурю брови и пытаюсь вчитаться в витиеватые формулировки.

Я как-никак деловод, но сегодня это так сложно, что даже словами не описать.

Здесь столько пунктов! Столько страниц. Имущественные вопросы. Конфиденциальность. Неустойки.

Какие неустойки, Аллах! О чем он? Что он от меня хочет?

Сбившись на очередном неизвестном мне слове, поднимаю взгляд на терпеливо ждущего Алекпера.

– Простите, но я не сильна в юриспруденции. – Признаться в своей глупости совсем не сложно. Мужчина в ответ не злится и не обзывает, а мягко улыбается.

– Если нужно, вы можете привлечь со своей стороны юриста. Он даст вам свою оценку договора. Мы можем провести встречу с его участием.

Его слова рвут все шаблоны с треском. Я даже представить не могу, что иду искать юриста, который изучит этот договор.



Возможно, паника отражается в моих глазах, потому что за первым предложением следует второе:

– Или вы можете задавать свои вопросы нам, Нармин. Вы, конечно, не знаете меня и оснований доверять моему профессионализму у вас нет, но я могу сказать из своего опыта: Бахтияр Аскерович предлагает вам очень хорошие условия. Минимальное согласование ваших действий. Неустойки с вашей стороны в крайнем случае.

– Вы много подписывали таких договоров? Женщины их подписывают, да? – Я спрашиваю, доверяя безоговорочно не потому, что это мудро, а потому, что я абсолютно запутана.

Неожиданно для меня на лице серьезного мужчины проявляются новые эмоции. Уголки губ подрагивают, взгляд немного сползает от моих глаз, но быстро возвращается.

– Не поверите, но такой никах-намэ (прим. автора – брачный договор в исламской традиции) я составлял впервые. Ваш случай определенно... Необычный. Но я постарался на славу.

Что это значит и что под этими словами кроется – понятия не имею. Упершись взглядом в стол, размышляю. Читать это бессмысленно. Вносить правки тоже.

Какие правки, Аллах? Что я там внесу?

Вопрос лишь в том, соглашаться или нет. И что кроется под этим предложением: не утоленная до конца похоть, жажда мщения или отголоски его благородства?

Я не знаю. Но и юристы этого тоже не знают.

Дав мне возможность помолчать достаточно долго, Алекпер Гаджиев опять покашливает, как бы прося на себя посмотреть.

Это сложно. Пальцы на бумаге задеревенели, но я подчиняюсь.

– Если бы вы спросили моего мнения, Нармин, я все-таки советовал бы вам взять день на изучение договора. После – позвать нас снова и обсудить то, что встревожило. После – соглашаться.

Я смотрю в ответ, но кивать не спешу. Уверена, он это отлично подмечает.

– Понимаю, что предлагаемый вам статус вызывает некоторые вопросы, но их с лихвой перекрывают условия будущего содержания. Кабальных условий договор не содержит. Бахтияр Аскер оглы – вменяемый, прогрессивный человек либеральных взглядов. – Я ловлю каждое слово юриста, но про себя думаю, что нынешнего Бахтияра я совсем не знаю. Я и того узнать не успела, а этого…

Но если мы встретимся – я хотя бы смогу перед ним извиниться.

– Если я откажусь…

Губы мужчины снова слегка улыбаются:

– Можете не переживать. Нам даны очень четкие инструкции: любое принуждение пресекается. Если на вас давят родственники – просто скажите. Решение за вами, Нармин. Вы определяете, согласны или нет. Единственное…

Мужчина делает паузу, я смотрю на него внимательно. Сердце в момент начинает снова вылетать. Без «единственного» быть с Бахтияром не могло.

– Бахтияр Аскер оглы просил обратить ваше особое внимание на случаи, при которых наступает ваша ответственность. Если вы решите отказаться от исполнения договора после его заключения (а по-простому, сбежите со свадьбы или после), штраф будет достаточно ощутимым.

Менее пугающей вся эта ситуация не становится, но на этих словах я ощущаю, как к щекам приливает кровь. Увожу взгляд в сторону и упираюсь в беседку. С губ срывается нервный смешок.

Никак не могу понять: он серьезно или глумится?

Однажды там Бахтияр пообещал мне, что возьмет в жены добровольно или силой.

И он правда готов был: что так, что так. Я сбежала. А теперь должна прочитать его договор от корки до корки. Отдаться ему или незнакомцу-фанатику, который будет требовать от меня искупления грехов, которые я имею в равной степени перед Аллахом и Бахтияром.

– Если я соглашусь и подпишу этот договор?

– Никах будет организован в пределах недели. Доверитель не видит смысла тянуть. Он со своей стороны со всем определился. Дело за вами.

Киваю. Недолго взвешиваю, но не спросить еще об одном я просто не могу. Взгляд взлетает к источающему вежливость лицу:

– А законная жена Бахтияра Аскер оглы? – Я думала о ней почти так же много, как о нас с ним. Я не представлю, чтобы женщина согласилась на это, любя. Но и заставить её он не мог. Да и зачем? Ради меня? Или все же чтобы закрыть незакрытое?

Юрист мягко улыбается и демонстрирует готовность к этому деликатному вопросу:

– Отношения доверителя с официальной женой, Теймуровой Сабиной Мехди гызы, вынесены за пределы регулирования вашего договора с доверителем и не касается ваших с ним отношений. Вы заключаете договор с Бахтияром Теймуровым. В режим дальнейшего сожительства Бахтияра Аскер оглы с вами и Сабиной Мехди гызы доверитель посвятит вас лично. Но Бахтияр Аскер оглы хороший мусульманин, к своим женам он будет справедлив.

Не выдержав, снова упираюсь взглядом в стол. Я думала, что ко всему готова, но обсуждение возможного никаха с Бахтияром то и дело выбивает почву из-под ног. Он правда собирается с нами по очереди? Со мной и женщиной, чье имя я теперь знаю?

Решиться сложно. Отказаться тоже.

На наши головы в любую секунду может обрушиться запоздалый гнев оскорбленного Бахтияра Теймурова. А может только на мою.

Я на протяжении пяти лет думала, что хотела бы перед ним извиниться. Объясниться – вряд ли. Он, как и все, слушать не стал бы, но случая мне не представилось.



Может быть я должна была дать ответ быстро, но вместо этого я пялюсь на свои розы.

Как это звучит на красивом юридическом языке я услышала. Но что это значит на языке Бахтияра я тоже ведь знаю отлично: на сей раз под своим браком с ним я должна подписаться лично.

Подождав несколько минут, адвокаты переглядываются и покашливают. Первым встает Алекпер Гаджиев. Вслед за ним Мусса Рустамзаде и Рафик Бабаев.

Алекпер достает из кармана визитку и протягивает мне:

– Изучите, пожалуйста, и сообщите о своем решение, Нармин. Мы сразу же передадим информацию доверителю.

– На подписание договора Бахтияр приедет?

– Нет. Если вы согласны, Бахтияр Аскер оглы приедет непосредственно в мечеть на никах. Как я уже говорил, наш доверитель очень занят сейчас. Иначе, конечно, занимался бы этим вопросом лично.

Я киваю, подтягивая документы ближе. Это неправда. Когда Бахтияру нужно – он отложит всё и приедет. Просто я больше не достойна того, чтобы жертвовать временем.

Долго, не понимая, смотрю на протянутую мне руку. Снова краснею, осознав, чего от меня ждут. Три осторожных рукопожатия вызывают настоящую бурю незнакомых эмоций. Эти столичные мужчины ведут себя со мной так, будто я не Нармин-ханым из провинциального городка, а Бакинская госпожа Велиева.

В целом, я верю всему, сказанному людьми Бахтияра, кроме одного: его отсутствие это не следствие занятости. Он показывает мне разницу.

И разница поистине огромная. Я не захотела за него замуж, когда он демонстрировал мне свои лучшие стороны. Когда этот брак был нужен ему.

Теперь я вынуждена соглашаться на то, что дают, потому что выбора у меня на самом-то деле как не было, так и нет. И хорошему мусульманину, который одновременно с этим еще и прогрессивный либерал, всё равно, что заставит это сделать: любовь, вина или нужда.





Глава 5


Глава 5

Нармин

– Ты слышала, что Теймуровы продали в прошлом месяце жеребца за два миллиона?!

В ушах поверх оглушительной тишины ложится звонкий, совсем ещё молодой голосок двадцатилетней Севиль.

Я вспоминаю, как она влетела однажды на кухню, чтобы сообщить мне эту невероятно важную новость, я отмахнулась.

А теперь…

Бахтияр Теймуров установил для меня месячное содержание в размере тридцать тысяч манат. Это больше, чем я зарабатываю в год. И это значит, что я буду стоить ему, как рекордная лошадь, ещё через пять лет.

В юности это сравнение показалось бы мне слишком жестоким. Сейчас я настолько запутана, что не способна испытывать те эмоции, которые разрывали в девятнадцать.

Я смирилась. И приняла.

Согласилась на роль любовницы Бахтияра Теймурова, о сомнительном статусе которой знать будут все.

Видимо, Аллах решил, что моя жизнь должна состоять из дороги, усланной позором. Пусть будет так.

Из-за открытого окна до меня доносятся голоса близких. Братья, мама, тетя Фидан, Севиль с моими племянниками и мужем, ждут под виноградом, когда я спущусь. А я хочу попрощаться со своим домом и комнатой. Здесь мне было… По всякому. Но я буду скучать. Когда вернусь – неизвестно.

Согласно договору, который я подписала в присутствии юристов Бахтияра Теймурова, место моего проживания отныне – Баку.

Сделав вдох-рывок, поворачиваю голову и смотрю на собранную сумку. В ней – самое необходимое и дорогое сердцу. Любимая книга. Привезенные папой из Мекки четки. Несколько сменных комплектов одежды. Белье. Косметичка. Зубная щетка.

Перечисление и для самой звучит скудно. А ещё глупо. Я понимаю, что Бахтияр, скорее всего, мой джейиз (прим. автора – приданное) высмеет. Но…

Это не я решила, что будет так.

Оторвав взгляд от сумки, вжимаю ладони в колени и встаю с кровати.

Подойдя к зеркалу, придирчиво себя изучаю.

Зеркало то же, в котором сложно было рассмотреть себя из-за слез в девятнадцать. Пол тот же и так же поскрипывает, а может быть сильнее.

Я та же… Или нет.

Никто не собирался организовывать мне пышную свадьбу, но мы с Севой съездили в магазин и купили скромное белое платье с рукавами фонариками и красивым годе, плавно расходящимся от бедер и до щиколоток.

Волосы я собрала в гладкий пучок. Вместо фаты, как было на первой нашей с Бахтияром неслучившейся свадьбе, сегодня мою прическу украшает недорогой, но красивый гребень.

Ко мне не приезжали лучшие стилисты Марьям из Баку, я крашусь сама. В гостиной не стоит тонна коробок с подарками.

Но и мою талию не перетягивает удушливый корсет из чужих ожиданий. От меня больше в целом никто и ничего не ждет.

Меня просто отдают. Я сама себя отдаю.

В пальцах мну мешочек со сломанным браслетом. Отложив его, тянусь за висящей на зеркале красной лентой.

Я знаю, что никто из родных мне ее не повяжет, но представляю, что это делает отец.

Мы ни разу ни с кем не говорили о том, что ужасного я успела сделать в те две недели. Ни разу я никому не рассказывала, что было с Бахтияром в конюшне. Для всех я давно испорченная, но всё равно вяжу красную ленту на талии, делая три символических узла.

Подняв взгляд – встречаюсь уже с новой Нармин. Готовой покинуть отчий дом, что бы дальше ни ждало.

Я спускаюсь вниз по лестнице не под звуки торжественных улюлюканий и хлопков в ладони. На первом этаже меня не ждут гости, не разносится удушливый запах цветов. В дом сквозь сватов не рвется готовый отдать все деньги, лишь бы увидеть свою красивую невесту, жених.

Только Ирада и мои любимые племянницы, которым провожать меня не разрешила мать, стоят в дверях кухни и смотрят, как я спускаюсь с сумкой.

Ирада кривится, скользя от моего лица вниз. Девочки смотрят из-за маминых плеч с опаской. Я улыбаюсь им и шепчу:

– Пусть Аллах сделает вас счастливыми.

Выйдя во двор, чувствую, что к горлу подкатывают слезы. Я смирилась, честно. Я приняла. Но, видимо, слишком труслива. Совсем не бояться не могу.

Ко мне рвется малышка-Сара, но Севиль удерживает дочь и просит, чтобы подождала тетю-Нармин.

А я отворачиваюсь и зачем-то смотрю на свои розы. Я их брошу, кто будет ухаживать? А увидеть их смогу ещё? Меня Бахтияр пустит когда-то домой? Не помню, было ли это в договоре. Я десять раз садилась его читать, но каждый – сбивалась. И дело не в сложных словах, а в сложных эмоциях.

Я подхожу к своей семье и отдаю сумку Орхану. Он задерживается взглядом на ленте и поджимает губы. Не одобряет. Никто не одобряет, я понимаю, но мы с Аллахом знаем, на что я имею право, а на что нет.

Развернувшись к маме и Севе – не выдерживаю. Сколько ни обещала себе, слез сдержать не могу. Они брызжут из глаз и точно так же – у них. Мы обнимаемся, пряча в складках своих юбок растерянных детей.

Малыши не понимают, что происходит. Куда уезжает тетя Нармин и насколько.

Сева сжимает мое лицо и гладит… Гладит… Гладит. Вжавшись лбом в мой лоб обещает:

– Я буду ухаживать за твоими розами, моя любимая гузель (прим. автора – красавица). Самая лучшая сестра.

Я тоже хочу сказать ей всё то хорошее, что храню в сердце, но дыхание спирает от чувств. Горло сжато так, что слова никак не получаются.

Я только сую ей в руку мешочек и сжимаю прохладные пальцы. Шепотом прошу:

– Почини и отдай Саре, когда подрастет, хорошо? Пусть это будет мой ей подарок. Я очень вас люблю.

Не знаю, говорила ли эти слова раньше, но сейчас замены им я не найду.

Сева кивает, захлебываясь слезами.

– Я же букет тебе хотела собрать! Вот растяпа! – Сестра уносится к розам, а меня целует мама и говорит слова куда более теплые и важные, чем в тот день, когда отдавала меня замуж иначе: чистой и благополучной.

Вернувшись, Сева пытается аккуратно связать мои розы бичевкой, обняв маму, а я приседаю, чтобы попрощаться с Сарой и Кямалом.

В прошлый раз в такой же праздничный день навзрыд плакала моя душа. Теперь – плачут все вокруг и даже дети. Никто не понимает: сегодня мы на свадьбе или похоронах. Одному Аллаху известно, он готов казнить меня или миловать.

Целую детей и благословляю на долгую и счастливую жизнь, хотя сегодня благословлять должны меня. Но это неважно. Я делаю это, чтобы увезти от них подальше свой позор.

В сторону мечети мы со старшим братом едем вдвоем.

Кямал срывается и бежит за машиной, стоит Орхану трогануться.

Картина бегущего вслед и кричащего не уезжать племянника разбивает мне сердце. Я хочу остановить всё и сорваться к нему, но вместо этого сильнее сжимаю ручку и закусываю до боли щеку, чтобы не расплакаться.

Пообещала себе, что больше не буду. Жалеть себя тоже.





Глава 5.2


Дорога занимает у нас с Орханом больше часа. Мечеть, в которой нам с Бахтияром сделают никах, находится не в нашем городке и не в Баку, а на трассе, соединяющей их. Почему именно эта – не знаю.

Перед новой мечетью, выстроенной из светлого известняка, раскинулась просторная площадь. Купол отражает дневной свет, резные арки отбрасывают тени на камень, а минареты уходят вверх, теряясь в небе.

На белой, почти ослепительной, поверхности мраморных плит чёрные машины выглядят особенно яркими пятнами.

В свои частые бессонные ночи я много думала о том, как произойдет наша с Бахтияром первая встреча. Взвешивала свои возможные поступки и кропотливо подбирала слова. Но когда Орхан останавливается рядом с кортежем из столичных машин, я теряю их все.

Ноги не слушаются.

Брат выходит, а я не могу.

Ему навстречу одна за другой открываются двери дорогих автомобилей. В вышедших мужчинах я узнаю юристов Бахтияра Теймурова. Они здороваются с моим братом, улыбаются. Орхан оглядывается и через лобовое стекло взглядом дает понять: нужно выйти.

Я знаю. Просто…

Зажмурившись, решаюсь.

Плита под каблучками как будто плывет. Белый платок норовит сползти с головы. Я придерживаю его, сжимаю букет и оглядываюсь, но подойти к брату не успеваю.

Ноги врастают в мрамор, когда открывается задняя дверь одной из дальних машин. Порыв ветра бьет мне в лицо, но вдохнуть я толком не могу.

Хлопнув дверью внедорожника, на меня выдвигается Бахтияр.

Я не видела его пять лет. Я бросила его на нашей свадьбе, ничего не сказав. А теперь сжимаю букет из собственных роз, с которых Севиль забыла срезать шипы, и заново учусь дышать.

Пять лет назад он был еще парнем, теперь – широкоплечий высокий мужчина. Меня сканируют темные глаза, в которых тогда, мне казалось, я видела бурю юношеских эмоций. Теперь – только каменные пики взрослых прагматических решений.

Он больше не бреется наголо, зато ухаживает за темной и жесткой щетиной. Носит такие же, а может быть в разы дороже, классические костюмы. Глаза слепит белизна его рубашки. Каждый шаг сопровождает щелчок о камень набоек до блеска начищенных туфлей.

– Салам, Бахтияр-бей, – Орхан здоровается с ним, но мой будущий муж не разворачивается к брату и не протягивает руку. Глянув просто, кивает. А сам…

Шаг. Второй. Третий.

Не выдержав, я опускаю голову и упираюсь в носки тех самых туфель, а он замирает надо мной.

Чувствую взгляд лбом. Пытаюсь собраться, но для этого нужно больше времени, чем я думала.

Мужская рука выскальзывает из кармана. Мой взгляд прикипает к виду золотого ободка на безымянном пальце. Знаку его обещаний другой женщине. Хаос за ребрами обретает очертания огненного шара и начинает пульсировать.

Считаю до трех и выталкиваю подбородок вверх. Моим глазам больно смотреть ему в глаза. В груди тоже больно.

Мне кажется, я только сейчас вижу, что сделала. Он теперь совсем другой…

Смотрит на меня, не позволяя ни единой лишней эмоции просочиться наружу.

Я сжимаю колючие стебли сильнее и шепчу:

– Салам.

Он не отвечает. Его взгляд, отмерев, медленно спускается вниз. Едет по переносице, губам, подбородку, груди. Замирает на ленте.

Я вроде бы такая смелая, но, не выдержав, прячу её за букетом. Тщетно, конечно же. Он как видел мой жест, так и видит. Готовлю себя ко всему: что сорвет, крикнет, назовет грязной, лживой, рассмеется или оскорбит. Я до последнего допускаю, что это всего лишь жестокая месть. Что он хочет бросить меня так же, как я однажды сделала с ним.

Но нет.

Уголок губ Бахтияра искривляет неприкрыто саркастичная улыбка. Он возвращается к моим глазам и как будто оживает, но в этом нет ничего хорошего:

– Твои представления с годами мельчают, Нармин-ханым.

В его голосе теперь присутствует легкая хрипотца. По телу его слова растекаются горячим воском. Подобие улыбки гаснет моментально, возвращая ему холодную серьезность. Не разрывая зрительный контакт, Бахтияр кивает себе за плечо на мечеть. Бросив безразличное:

– За мной иди.

Разворачивается и широким размашистым шагом направляется ко входу. И я, расправив плечи, подчиняюсь.

Проходя мимо именной таблички, скольжу взглядом по строкам: "Эта мечеть построена за счёт благотворительных средств семьи Теймуровых​​​​​".

Опустив взгляд в цветы, всё понимаю. Мои представления с годами мельчают, а у них ничего не меняется: Теймуровы всё так же могут купить всё, что им нужно.

И да. Теперь я точно стоила ему дешевле лошади.

____________________

Иллюстрации к книге выходят в моем ТГ-канале (ссылка в разделе Обо мне).





Глава 6


Глава 6

Нармин

Никах нам делают за считанные минуты. Из мечети мы с Бахтияром выходим уже мужем и женой для Аллаха, но не для людей.

Нас не встречают поздравлениями, под ноги не летят конфеты, никто не тянется к моим губам с кусочком сахара для сладкой будущей жизни.

Бахтияр забирает у брата мою сумку, чтобы без лишних слов передать ее водителю, который отправит в багажник машины.

Я смотрю на Орхана с опаской. Накопившиеся эмоции сжимают горло и делают глаза влажными, мне хочется обнять его, но торможу себя знанием, что он не обрадуется, если я повисну на шее и разрыдаюсь.

Да и поздно. Я уже чужая.

Клан Велиевых избавился от обузы, её на себя взял Бахтияр Теймуров.

Теперь он стоит рядом с машиной и держит открытой заднюю дверь. Смотрит на меня, не ненавидя открыто, но всё указывает на то, что я его раздражаю. Его взгляд царапает кожу и делает перспективу приближения совсем не уютной.

Зачем он взял меня в жены, я не могу понять до конца.

Ветер снова бьет в лицо, срывая с головы платок. Его уносит прочь по белому камню, я дергаюсь следом, но Бахтияр командует:

– В машину садись, Нармин. – И тут же врастаю каблуками в плиту. Ему даже голос повышать не приходится, а я уже спешу исполнять указание.

Его машина настолько длинная и высокая, что больше напоминает яхту.

Без чужой помощи забраться в нее в узком платье было бы сложно. Бахтияр подставляет ладонь, его горячая кожа жжется, но я терплю и учусь испытывать благодарность.

Это ведь только начало. Мне нужно как можно быстрее к нему привыкнуть.

– С-салам, – заикнувшись, здороваюсь с водителем, который смотрит, поправляя зеркало заднего вида, и улыбается.

Ответ мужчины ускользает от слуха, потому что я резко дергаю головой, когда Бахтияр открывает не переднюю дверь, а заднюю. Садится рядом со мной.

Его взгляд тут же упирается в мобильный телефон. Он читает что-то с экрана, хмурясь. К водителю обращается глухим:

– Трогай.

– Так точно Бахтияр-бей.

А ко мне – нет.

Машина начинает движение, делая круг по белоснежной площадке и выезжая на трассу.

Мы парим над ней, набирая скорость. А я, не выдержав, оглядываюсь и провожаю взглядом вид стоящего у старой отцовской машины брата.

Для истерики поздно, но паника всё равно накатывает. Сбивает дыхание. Заставляет прижать руку к груди.

Водитель Бахтияра безжалостно уносит нас прочь, ускоряясь.

Я слышу, как теперь уже мой муж щелкает кнопкой блокировки мобильного и чувствую, что скашивает взгляд.

Смотрит на меня с настороженным ожиданием, а я просто мотаю головой и стараюсь взять себя в руки.

Сажусь ровно. Упираюсь взглядом в подголовник переднего кресла, на молочной коже которого вышиты переплетённые буквы. Учусь глубоким дыханием сбивать слезы. Сглатывать страхи.

Скачано с сайта bookseason.org

– Тебе букет ещё нужен? – Бахтияр спрашивает, пересчитывая взглядом лежащие на моих коленях грустные розы. Я тоже смотрю на них, но в чем подвох – ещё не понимаю.

– Нет. – Разжимаю задеревеневшие пальцы. Букет скатывается с колен.

Кивнув, Бахтияр берет его и, открыв окно, выбрасывает.

Приоткрыв рот от шока, провожаю цветы взглядом, потом опускаю его на несколько оставшихся на кожаном сиденье лепестков и один бутон. Сжимаю его в ладони сильно-сильно, пряча.

Окно закрывается и в салоне становится так же тихо, как было. Закономерное: «зачем?» я оставляю при себе.

Взяв в руки телефон, Бахтияр то ли мне, то ли водителю бросает:

– Запах такой, что башка трещит.

Это не унижение и даже не замечание, но в ответ мне хочется съежиться. Не дышать. Не мусолить глаза.

Я снова упираюсь взглядом в переднее сиденье, чтобы не мешать, но всё равно захлебываюсь его присутствием.

Оно чувствуется в воздухе, кожей, душой. Не знаю даже приблизительно, что могу говорить, а что нет. Что могу делать. От каких моих действий у мужа тоже трещит башка.

Заново прислушиваюсь к нему. Смотрю украдкой. Пытаюсь изучить и постараться привыкнуть, что ли. Познакомиться с ним прежде, чем он возьмет свое.

Осторожно наблюдаю, как Бахтияр разговаривает по телефону. С кем-то неизвестным мне по-дружески и о делах, используя незнакомые слова. Как смеется, заполняя машину низкими раскатами, которые ударяются о светлый потолок, усыпанный холодными точками звёзд, отскакивают от него и уже потом тяжело резонируют со страхом у меня за ребрами. Как подкалывает кого-то. Сбросив – качает головой с улыбкой, которая почти сразу гаснет.

Он стал переменчивым. По-взрослому серьезным, холодным и деловым. Его телефон почти не замолкает, но Бахтияр берет не все звонки.

Водитель спрашивает у хозяина, заехать ли в его любимый ресторан. Бахтияр бросает на меня еще один взгляд и безразлично спрашивает:

– Голодная?

Да, но убедительно мотаю головой, чтобы избежать необходимости сидеть напротив. Есть. Мучиться.

Это глупо, ведь вся моя дальнейшая жизнь принадлежит ему. Всё перечисленное – мои неизбежности, но я всё же непротив их немного оттянуть.

– Гёзеллер гёзэли (прим. автора – красавица из красавиц) не голодная? – Водитель переспрашивает, ловя мой испуганный взгляд в зеркале заднего вида. Так же меня когда-то называл конюх Теймуровых Фуад. Стыд перед ним за лошадей, которых я выпустила из конюшни, почти такой же сильный, как перед Бахтияром.

Но в глазах водителя я тоже не читаю осуждения, а только интерес.

Чувство нереальности происходящего никак не покидает.

Точно так же, как Бахтияру, водителю я тоже отвечаю уверенным переводом головы из стороны в сторону.

– Гёзэли что-то стала неразговорчивая. Домой нас вези, Физули.

Мой взгляд замирает на профиле Бахтияра. Сквозь такое плотное вроде бы пренебрежительное спокойствие всё же пробиваются кое-какие эмоции.

Он помнит, какой я была. Только не знаю: его самолюбие тешит то, что теперь – испуганная, сломленная, тихая и покорная. Или это-то его и раздражает?

Уверена, он чувствует мой взгляд так же ясно, как я чувствую его присутствие.

Когда счет секунд моего немого за ним наблюдения переваливает за десяток, смотрит коротко в ответ, без слов приказывая прекратить.

Я подчиняюсь, убедившись, что понимаю всё правильно. Я его искренне раздражаю.





Глава 6.2


«Домой» мы едем через весь город. В последний раз я была в Баку тоже с Бахтияром, но столица, как и раньше, моментально завоевывает мое сердце.

Баку такой большой, современный, красивый! Новые высотки чередуются со старыми балконами, украшенными коваными решётками.

Проносясь мимо верхних районов взгляд успевает зацепить бельё на верёвках, потемневший камень фасадов. Нам то и дело встречаются такси-баклажаны.

Столица рвется: одновременно спешит вперёд и цепляется за прошлое. Люди так же.

По улицам гуляет молодежь. Голова кружится от красочных вывесок и цветочных террас. Кофейни, бутики, ювелирные, я не чувствую ни запах свежей выпечки, ни крепкого кофе, но рот наполняется слюной от избытка впечатлений.

Пронесясь через центр, мы снова едем в неизвестном мне направлении. Я вижу Каспий. Вдыхаю запах нефти.

К страху перед Бахтияром примешивается восторг, и вместе они заставляют мое тело дрожать. А машина тем временем сворачивает на территорию, отгороженную шлагбаумом.

Сбавив скорость, мы катимся по аллее, окруженной одинаковыми новыми домами. Притормозив у одного из таких близнецов, ждем, пока ворота разъедутся. Моему взгляду открывается просторный, но абсолютно безликий, усланный сочным газоном двор. Здесь нет ни клумб, ни старых деревьев, ни тени от виноградной лозы. Ничто не плетется по забору. Негде играть детям.

По периметру – аккуратная живая изгородь, навес для нескольких машин и сам строгий, облицованный светлым камнем, двухэтажный дом. Большие панорамные окна, за которыми ничего не различишь – стекло отражает небо и машину-яхту.

Здесь нет ни резных балконов, ни кружевных карнизов. В груди разгорается и ноет ностальгия, тоска.

Здесь нет нашей террасы, маминой зелени. Здесь не скрипнет пол. Здесь не будет пахнуть розами.

Над входом – широкий козырёк, дверь кажется слишком тяжелой и точно замкнута на замок, хотя у нас дом даже на ночь никто не замыкает.

Но пока меня качает на волнах осознания потери и страха перед будущим, Бахтияр больше не утруждает себя галантностью.

Оба мужчины выходят из машины, синхронно хлопнув дверью.

Я разжимаю пальцы и смотрю на смятую розу.

Как думаешь, мы... Справимся? Сможем тут?

Она не знает, а я целую ее украдкой и прячу в одежде.

Дергаюсь, когда водитель по имени Физули открывает багажник. Бахтияр берет оттуда мою постыдно скромную сумку и направляется к дому. Его тормозит не то, что я следом не спешу, а вопрос водителя:

– Бахтияр-бей, я до завтра свободен или…

Мой муж замирает и смотрит на часы, чтобы бросить безразличное (и в то же время унизительное для меня):

– Вернись через час.

Это звучит очень обыденно, но мои щеки вспыхивают диким стыдом. Все же понимают, на что Бахтияр собирается потратить час.

У внедорожника затонированные стекла, но когда взгляд мужа устремляется в мое окно – это чувствуется, как выстрел в упор. И что его взгляд значит я тоже знаю.

Дергаю ручку и спускаю ноги вниз. Спрыгнув, спешу за ним.

Я достаточно взрослая, чтобы не бояться того, что между нами случится. Я не жду от него нежности и пощады. Умом понимаю, что скорее всего он будет жестоким, потому что не простил. Но супружеский долг – неизбежность, которую надо пережить.

Слежу, как Бахтияр открывает дом и, распахнув дверь, впускает меня внутрь первой. Невпопад вспоминаю, как Максим рассказывал, что у них в новый дом первой пускают кошку. Только я-то вряд ли несу в дома счастье.

Осторожно ступаю в просторный холл и знакомлю легкие с запахом нового дома.

А он ведь совсем новый. Даже спрашивать не надо, чтобы убедиться: здесь никто ещё не жил. И это… Щедро.

Это всё очень щедро.

Дверной замок щелкает трижды и я оглядываюсь. С разбегу врезаюсь обескураженным скоростью всего происходящего взглядом в глаза Бахтияра.

Он без сентиментов бросает сумку на подвернувшийся пуф.

Я прослеживаю за ее падением, но быстро возвращаюсь к его лицу.

Кипятком ошпаривает осознание, что он теперь мой муж.

Муж.

Муж.

Муж.

А я его любовница. Так бывает, если мужчине очень хочется.

Всё так же, мучая меня своей немногословностью, Бахтияр медленно приближается. Нависнув, спрашивает:

– Как дом?

– Здесь очень красиво, я никогда в таких не бывала. – Поздно вспоминаю, что бывала. В доме Теймуровых. Там было не хуже, а может быть ещё красивее, но сначала я пила чай в их гостиной, а потом унизила на всю страну.

Ход мыслей Бахтияра, наверное, такой же. Его взгляд блуждает по моему лицу, а уголки губ подрагивают. Меня не радует, что я его смешу.

Кашлянув тихо, он смаргивает и начинает зачитывать холодным тоном:

– Наверху три спальни. На первом этаже – кухня, гостиная, кабинет, столовая. Есть дом для персонала. На въезде – охрана. В доме трудоустроены трое людей.

Это звучит пугающе. Сердце никак не может не то, что успокоиться, а даже притормозить.

– Что они делают?

– Всё. – Он отвечает скупо и грубо. Каждое слово – удар плетью. Я стараюсь хотя бы не вздрагивать. – В твои обязательства не входит драить и кашеварить.

– А что входит?

В ответ – давящая тишина и такой же взгляд. Ее обрывает очередная вибрация его телефона. Обойдя меня, Бахтияр проходит вглубь одной из комнат, поднимая трубку. Растерянно постояв несколько минут в коридоре, я следую за ним.

У него столько дел, Аллах! Стройки. Подряды. Ветряная генерация и солнечные батареи. Экологи. Маржа и окупаемость. Надеюсь, хотя бы слова я правильно повторила. А ещё жена. Родители.

И я.

Стою уже в арке гостиной все в такой же неопределенности и слежу, как Бахтияр ходит по комнате. Он успел снять пиджак и бросить его на спинку дивана. Теперь же общается, закатывая рукава рубашки. Теймуров источает жизнь и энергию, ему будто бы жарко и тесно в этом медленном мире. На его фоне я чувствую себя ужасно заторможенной.

Сбросив вызов, Бахтияр смотрит на меня и хмурится. Карие глаза спускаются от лица по платью и уже не впервые тормозят на злосчастной красной ленте.

Отбросив телефон на диван, Бахтияр берет с камина блеснувший лезвием нож и подходит. Оцепенев, слежу, как его пальцы хладнокровно и выверенно поддевают ленту и оттягивают. Между моим телом и символом девичьей чести с отблеском врезается лезвие.

Оно не просто рвет ленту, а разрезает ее по нитке, как сливочное масло.

Закончив, Бахтияр перехватывает красную ткань и наматывает на кулак, практически безразлично впитывая взглядом мою растерянность.

– Не против, если тоже выброшу?

Я не знаю, но бороться за ленту, которую он так просто сорвал… Зачем? Кручу головой в неопределенном жесте, а Бахтияр большего одобрения не ждет.

Развернувшись, пускает ленту в камин. Она вспыхивает ярко и плавится.

Я понятия не имею, как должна себя вести, но шагнув ближе к Бахтияру, берусь за молнию на платье. Он же меня раздевать начал или…?

Замедляюсь под его взглядом. Глаза мужа сужаются и поднимаются вверх от ключиц. Мои пальцы при этом моментально немеют.

– Спешишь куда-то?

Я – нет. А у тебя вроде как час. Чего ещё ты хочешь? Говорить?

Не получив ответ, Бахтияр не расстраивается. Снова подходит. Его рука взлетает в воздухе. Указательный палец прижимается к кончику моего подбородка и поднимает его выше. Мне кажется, корректируя позу, он и себе, и мне напоминает, какой безосновательно горделивой я когда-то была.

Он тоже, но у него на то были причины, а у меня – никогда.

Зафиксировав желаемое положение моей головы, палец Бахтияра скользит вниз по подбородку и шее. Совладать с эмоциями и оценить свои чувства к нему мне сложно. Только дыхание частит и рвется.

А палец, задержавшись в яремной ямке, двигается ниже и задевает уже грудь. Скользит по ключице. Широкая ладонь ложится на мое плечо. Пальцы слегка сжимают ткань рукава-волана и комкают его. Бахтияр медленно стягивает рукав вниз, оголяя плечо и делая декольте более открытым. Уже неприлично.

Его взгляд на секунду поднимается к моим глазам и снова опускается. Пальцы тянут ткань всё ниже и ниже.

Из-под платья теперь отчетливо выглядывает кружевное бра. Полурасстегнутая молния на спине натягивается.

Бахтияр ещё раз смотрит вверх, проверяя меня по ему одному известным критериям. Мне страшно, но я стараюсь не отступить.





Глава 6.3


Но это, кажется, часть игры.

Бахтияр резко убирает руку и делает шаг назад. Подходит к столу, на котором стоит ваза с фруктами, бокалы, сладости, бутылка вина.

Она уже откупорена, Бахтияр просто достает из нее пробку и подносит к носу, вдыхая.

– Вино пьешь? – спрашивает, наполняя один из бокалов.

– Нет, – на мой честный ответ вздергивает бровь. Я начинаю понимать подтекст его действий. Я же с неверным сбежала… Я же свободой грезила. Так что же…

– Хочешь попробовать?

– Нет, спасибо.

– А я хочу. – Он отставляет бутылку и в несколько глотков осушает бокал. Мой муж. Тот самый хороший мусульманин. А ещё человек, который сватался ко мне через отца, потому что так велят наши традиции, теперь так откровенно глумится то ли над ними, то ли надо мной.

Его передвижение по комнате рваное и для меня абсолютно непредсказуемое, я слежу за ним взглядом, оставаясь неподвижной.

– На скрипке играешь?

Смысла врать и кокетничать нет. Чтобы не отвечать вслух – перевожу голову из стороны в сторону.

Бахтияр опять имитирует недоумение. Хмыкает.

– Сменила инструмент?

– Я розами занимаюсь. Занималась...

– И работаешь. Точнее работала.

– Да.

– Интересно, наверное, бумажки перекладывать за копейки.

Наш диалог – очень двусмысленный и нервный. Он идет по списку моих наивных желаний в девятнадцать лет и болезненно тычет в то, что я не реализовала ни одно.

Я не стала самостоятельной. Я не стала скрипачкой. Я не вышла замуж по любви. Я не смогла сделать ничего, потому что тот побег меня сломал и уничтожил в глазах людей.

Когда Бахтияр снова подходит – от него пахнет виноградом, но его это не портит. И взгляд пьяным не становится. Он просто… Сильно изменился. Вырос. Зачерствел. Не простил меня. Не смог простить.

– Чего стоишь, Нармин?

Прошлая я огрызнулась бы, а эта, взяв маленькую передышку, снова сжимает собачку на молнии платья.

Я хотела бы, чтобы это случилось в спальне. В кровати. По-человечески. И лучше – ночью. Но просить не решаюсь.

Только начинаю расстегивать молнию, а Бахтияр сбивает меня наклоном головы и таким ожидаемым, но совсем неожиданным вопросом:

– А настоящая любовь там что?

Я молчу, а он с наслаждением топчется:

– Почему так быстро оборвалась любовь, Нармин? Две недели всего, не понравилось что-то?

Я не выдерживаю на первом же его обвинении, пусть оно и звучит, как светский вопрос.

Я знаю, что он спрашивает не для ответа. Он хочет меня наказать. Пускай. Он в своем праве.

Опускаю голову и пытаюсь дернуть молнию вниз – не поддается, а Бахтияр склоняет голову уже в другую сторону и продолжает мучить меня своим любопытством.

– Не хочешь рассказывать? Неужели и тут случилось не так, как мечталось? Совсем мало продержалась ваша настоящая любовь. В тебе дело или в нем?

Видимо, злости и обиды в нем больше, чем Бахтияр может контролировать. Или он не хочет контролировать, а я теряю налет покорности слишком быстро.

Бахтияр всегда действовал на меня… Особенно.

Бросив затею с молнией, делаю шаг назад. Но напускное спокойствие с нас слетает одновременно, потому что пальцы Бахтияра в считанные секунды сжимают мой локоть и дергают назад. Мой взгляд взлетает вверх. Его – прожигает меня насквозь.

– Сама-то спросить ничего не хочешь?

Я хотела перед тобой извиниться. Но сейчас… Нет. Бери свое и уезжай.

– Что с Тураном? – Проговариваю то единственное, что бьется в голове до сих пор. Он довез меня до соседнего села, там меня встретил Максим. Я отправила коня обратно к хозяину. Этот махр я вернула сама. Но вернулся ли он… Приняли ли…

Я не знаю и все эти годы жить не могу.

Внимательные расширенные до размера радужек зрачки перескакивают с точки на точку на моем лице. Вино выпил он, а кровь бурлит и начинает пениться во мне. Не знаю, зачем эта пауза ему, а я трачу ее на то, чтобы делать глубокие вдохи, заполняя легкие мужским запахом, который я не забыла за эти пять лет.

– Лошадь жалко тебе? – Бахтияр спрашивает, а у меня из-за волнения дрожат ресницы и ноздри. Просто скажи… Аллах, да просто скажи!

Зафиксировав мой взгляд, Бахтияр безжалостно стреляет в упор:

– А что по-твоему делают с выбракованными лошадьми? Пустили на колбасу, как ты и хотела. Его и ещё пятерых.

В моменте мне кажется, что больше вдохнуть я не смогу никогда. Невыносимая боль бьет таким же кинжалом, как тот, который резал мою ленту, в грудь и растекается параличом по телу. Пальцы Бахтияра разжимаются и я отшатываюсь.

Рот открывается сам собой. Глаза заполняются слезами, я запрокидываю голову, чтобы их высушить. И все это – перед ним.

Взять себя в руки мне ужасно сложно, но в этой жизни мне уже не светит возможность украсть на это время. Пара вдохов через преодоление и я снова смотрю в лицо Бахтияра, с которого, кажется, буря даже немного схлынула.

– Я хочу перед тобой извиниться. Перед тобой и твоей семьей. Я поступила ужасно.

– Ты поступила ужасно, Нармин. Ты права. Но в твоих извинениях давно никто не нуждается. Мы живем дальше. А себя ты наказала сполна.

Что есть – то есть.

Упираюсь взглядом в мужскую грудь и смотрю на нее. Как-то безнадежно и очень однозначно осознавая, что за слоем одежды, горячей кожей и ребрами внутри Бахтияра бьется сердце, до которого мне уже не достучаться.

Вдохнув, снова берусь за молнию платья. Мне нужно снять его, остальное он сделает сам.

Но когда собачка ложится на копчик, а я готовлюсь спустить платье с груди, муж меня тормозит, цокнув языком.

Сердце снова взводится, перед глазами из-за нервов плывет. Шепотом спрашиваю:

– Я что-то делаю не так? Если я должна что-то ещё – скажи.

– Ты всю жизнь что-то делаешь не так, Нармин. А это… Сегодня у меня нет настроения подбирать за настоящей любовью. – Жестокие слова бьют стыдом по щекам. Если ему доставляет это удовольствие – я рада. Хотя нет. Вру. Я снова почти его ненавижу, но при этом покорно смотрю в пол.

– Дом твой. Можешь начинать обживаться. Я буду приезжать нечасто. Что я тебя не взял – молчи. Вообще о нас молчи. Ты теперь жена. Мужа любишь, в рот заглядываешь, во всем слушаешься. А остальное… – Бахтияр делает паузу. Дальше жестко требует: – Голову подними.

Исполняю, хотя в глаза ему смотреть очень больно. За считанные минуты разговора я успела испытать в его присутствии такой спектр!

– Можешь не притворяться, в твою кроткость я не верю. Но то, что воспользовалась возможностью – похвально. Хотя бы не дура...

Договорить Бахтияру мешает новый телефонный звонок. А может быть он уже всё мне сказал.

Отступив, берет свой мобильный со столика и идет в сторону холла. Я провожаю его взглядом, прижимая к груди платье такой же отбракованной, как и лошади, невесты.

В камине тлеет лента, на столе стоит бокал с памятью о прикосновении его губ. А мой муж выходит из дому, хлопнув напоследок дверью.

Я оглядываюсь и через окно слежу, как спускается по лестнице, стряхивая руку, которой меня касался.





Глава 7


Глава 7

Нармин

Как же все запутано и непонятно, Аллах! Как же сложно!

Я живу в доме Бахтияра уже четыре дня. Формально-то он мой, но своим его назвать я никак не могу.

Трое работающих в доме людей — это супружеская пара Ульвия-ханым и Ильгар-бей и их племянник Рамиль. Они очень приятные, вежливые люди, отношение которых ко мне кажется безосновательно хорошим.

Ульвия-ханым узнала, что я больше всего люблю, и вот уже четыре дня готовит замысловатые, вкусные блюда, которыми накрывают стол на одну персону. Достает где-то букеты роз, которые постепенно занимают все вазы.

Она помогает мне сориентироваться на новом месте и готова подчиниться во всем, ответить на любой вопрос, но только не сесть со мной за один стол.

Ильгар-бей занимается садом, моет плиты на улице, проходится по траве с газонокосилкой, контролирует геометрию стриженых кустов, укладку плитки на дно бассейна и прочие завершающиеся ремонтные работы.

Оказывается, этот дом и так готовили к моему приезду днями и ночами. Бедные люди в авральном режиме заканчивали монтаж мебели и техники. Избавлялись от строительной пыли и мусора. До рассвета вешали шторы.

С помощью Аллаха, как сами говорят, многое успели, да не всё.

Рамиль исполняет поручения дяди и тети. Возит на машине Ульвию-ханым в Баку. Он и меня может отвезти, только мне-то ехать некуда.

Все здесь относятся ко мне, как к хозяйке, а я чувствую себя бестолковой неприкаянной гостьей. Не могу расслабиться и жду подвоха. Удара. Наказания.

В день никаха Бахтияр уехал меньше, чем через час, и больше не приезжал. Я знаю, что внятных ответов от него даже при возможной встрече не получу, но и смириться с окутавшей неопределенностью не способна, поэтому снова сажусь читать наш с мужем никах-наме.

И опять эмоции во мне сложнее текста. Договор-то простой и понятный, практически выученный мной наизусть, но на нашу с Бахтияром жизнь он никак не накладывается.

Зачем он взял меня замуж?

Чтобы обеспечивать? Осыпать материальными благами и взамен ничего не иметь?

О нет, так не бывает.

Да и я этого не заслужила.

Судя по тому, как Бахтияр со мной говорил, он тоже считает, что заслужила я другого. Чего-то похуже неустоек, на которые у меня в жизни не будет денег, и ограничений, которые в реальности не ограничивают.

Всё это глупости.

Осознав, что глаза в десятый раз бегут по той же строчке, поворачиваю голову к одному из теперь уже моих огромных окон, которое тщательно моют снаружи, а следит за процессом важный Рамиль.

Заметив мое наблюдение, парень надувает грудь ещё сильнее и командует что-то мойщикам, хмурясь. Он такой смешной в свои двадцать... Такой напыщенный, вспыльчивый. И умный, и глупый. У него все эмоции на лице.

Мы с Бахтияром же тоже такими были, да? Так почему же никто взрослый не вмешался и нам не помог?!

Ой, Аллах...

Качаю головой, уводя взгляд.

В столовую вплывает Ульвия-ханым. На красивом медном подносе у нее маленький блестящий чайничек, фарфоровая чашка, а ещё несколько пиал с вареньем и блюдец со сладостями. Она расставляет это всё рядом со мной и приговаривает:

– Со сладким лучше думается, Нармин-ханым. Вы же документ читаете? Вам надо мозг кормить!

Она уже хорошо знакома с моей натурой, возмутиться и спорить не дает.

– А вы со мной не выпьете?

– Ох, нет, Нармин-ханым, – Ульвия-ханым поднимает руки в воздухе и отступает, будто я могу ее схватить и заставить. – Дела-дела. А вы пейте, балам. Пейте, кызым.

– Чох саг ол (прим. автора – спасибо), Ульвия-ханым.

Я улыбаюсь ей устало, она мне — искренне и открыто. Оставляет меня одну, а я упираюсь взглядом в заставленный красивой посудой доставшийся мне ни за что буфет.

Вот что ты делаешь, Бахтияр? Чего ты от меня хочешь?

За эти дни я несколько раз созванивалась с Севиль. Муж не запретил держать связь с родней. В договоре такого запрета тоже нет. Нельзя только распространяться про наши отношения, вот я о них и молчу, а на встревоженные вопросы старшей сестры стараюсь отвечать честно, пусть и осторожно.

Я сыта. Меня не обижают. Больно не делают. Не оскорбляют. Вообще не трогают.

Только сплю я плохо: мучают мысли и совесть.

Я очень кропотливо, по секундам, прокручиваю день нашего с Бахтияром никаха. Каждое его слово. Каждый взгляд. Бесконечно пытаюсь восстановить всё до последней детали, как пазл сложить, а он не складывается.

Аллах, никак не складывается!

Вздохнув глубоко, приказываю себе снова нырнуть в текст договора, наперед зная, что нет там ответов. Их нигде нет, кроме головы Бахтияр-бея.

Но к голове Бахтияр-бея доступа нет у меня.

Новую попытку прочесть договор срывает гул разъездающихся ворот.

Сердце екает и бьется о клетку из ребер. Если это Бахтияр – мне и страшно, и волнительно. Он стал скупым на слова и жестоким, он не пожалел меня, окунув в вину за судьбу его друга и моего махра, но незнание убивает нервную систему тихо и безвозвратно.

Я хочу определенности, пусть и вперемешку с оскорблениями.

Встав из-за стола, направляюсь к окнам. Но перед домом паркуется неизвестный мне автомобиль, а не машина-яхта Бахтияра.

Первой открывается водительская дверь и из нее выскакивает мужчина в костюме. Оббегает капот, спеша открыть заднюю дверь и подать руку.

Из машины на плитку ступает изящная нога в туфле-лодочке. Женщина встает в полный рост и каблук закрывает брючина глубокого синего цвета.

Прошло пять лет, но Лейла-ханым не изменилась. Она вырастает и тут же превращается в безукоризненную статую. У меня, как и при первой встрече с матерью Бахтияра, спирает дыхание от ее величественности.

Взгляд скользит по утонченному силуэту, который не портит ни возраст, ни четверо рожденных сыновей.

Брючный костюм из плотной ткани сидит на ней прекрасно. Я уверена, он шит по ее меркам. Жакет подчёркивает талию и прямую, гордую спину. Брюки мягко струятся по ногам и заканчиваются ровно там, где лодочки на тонком каблуке касаются земли.

Она не изменяет себе в любви к элегантно сочетающемуся золоту. В густых волосах – как не было намека на седину, так и нет.

Когда холодный оценивающий взгляд женщины едет по окнам, я трусливо отшатываюсь.

Но на этом мой шок не заканчивается, потому что пока Лейла-ханым изучает дом, водитель помогает выйти из машины еще одному человеку. И при виде этой девушки у меня волосы на затылке шевелятся.

Я видела ее только мельком на нескольких видео Марьям-ханым, а теперь вживую наблюдаю, как Сабина Теймурова обходит машину.

Она одета так же элегантно, как Лейла-ханым, но при этом выглядит по-молодежному модно. Не прячется под одеждой, а использует её, чтобы подчеркнуть достоинства. Она лелеет красоту и грацию, которыми Аллах ее не обделил.

Сабина не выглядит девушкой, чей муж смеет завести вторую жену, но...

Свекровь оглядывается и что-то говорит, Сабина кивает. Мне кажется, волнуется.

Мать Бахтияра подставляет ей свой локоть, невестка оплетает его пальцами и две женщины направляются к двери дома.

Я пячусь и оглядываюсь. Наталкиваюсь на жалостливый взгляд Ульвии-ханым.

Мы вдвоем вздрагиваем, слыша трель дверного звонка.

– Мне открыть, Нармин-ханым?

Наверное, мне хотелось бы, чтобы за меня этих женщин встретил кто-то другой, но я же понимаю, что это неизбежность.

Мотнув головой, направляюсь в холл сама.

Я не готова, но и не буду. Я одета в разы проще. На мне нет золота. Внутри – нет ощущения своей ценности, превосходства или правоты. Даже права находиться здесь я за собой не чувствую.

Давлю на ручку и толкаю дверь, а потом отступаю, впуская незваных дорогих гостей.

Теймуровы шагают внутрь тоже под руку. Мне сложно дышать от волнения. В глаза Сабине я посмотреть не могу, в глаза Лейле – не легче, но я так же, как было в девятнадцать, слегка присаживаюсь и склоняю перед ней голову, тихо тараторя:

– Салам алейкум. Рада видеть, Лейла-ханым.

В ответ – долгая пауза, которая тянется и противно пищит страхом в ушах.

Я считаю удары сердца, пока две пары внимательных глаз изучают меня и ждут, что я посмотрю в ответ.

Это почти так же сложно, как смотреть в лицо Бахтияру, но я точно так же себя заставляю.

Цепляю глазами взгляд его первой жены и перескакиваю на лицо матери. Я искренне не знаю, перед кем из них чувствую себя более неловко.

Лейла-ханым когда-то не имитировала радость относительно выбора своего младшего сына, а сейчас она даже сдерживать свое настоящее отношение ко мне смысла не видит.

В упор расстреливает несколькими полными молчаливого пренебрежения секундами, а потом, вместо такого закономерного "алейкум салам", произносит то, что я и так прекрасно понимаю:

– Тут тебе никто не рад, Нармин.





Глава 7.2


***

Взгляд Лейлы-ханым сейчас говорит теми же словами, в которых меня купали женщины родного города.

Вслух оскорблять не позволяет достоинство, но мою броню её отношение всё равно пробивает.

Так же, как я делала все эти годы, не борюсь за достоинство, которое за собой признаю только я, а прячу свою уязвимость внутри хрупкого панциря.

Упираюсь взглядом в обувь гостей и отступаю, позволяя зайти в дом.

Лейла-ханым оглядывает стены и потолки, подходит к зеркалу и изучает свое отражение в нем. Из гостиной выходит Ульвия-ханым и, плохо скрывая дрожь в голосе, произносит:

– Лейла-ханым, Сабина-ханым, рады приветствовать в доме Бахтияра-бея. – Думаю, она специально акцентирует на том, что это дом Бахтияра. Он тут хозяин.

Ульвия верит, что Бахтияр не разрешил бы ни матери, ни жене со мной… Жестко.

Но я не уверена.

Совсем не уверена.

Осознанно или нет, Ульвия-ханым берет огонь на себя. Мать Бахтияра поворачивается к ней и делает шаг. Смотрит почти так же строго, как смотрела на меня. Голова Ульвии-ханым опускается. Пальцы сжаты до побелевших костяшек.

– С тобой будет отдельный разговор, Ульвия. Зачем ты пошла у него на поводу?

Управительница дома смотрит на старшую Теймурову красноречиво уязвленно. Говорит что-то глазами, но Лейла-ханым жалеть никого из нас не хочет.

– Чай нам подай. Мы будем пить в гостиной.

Оглянувшись и мазнув по мне холодным взглядом, Лейла Теймурова кивает невестке, которую признает достойной, и Сабина следует за ней в мою гостиную.

Я слышу, как уже оттуда начинают доноситься женские голоса. Они обсуждают интерьер, свет, мебель. А я медленно ползу взглядом по коридору, пока не встречаюсь с глазами Ульвии. Мне кажется, мы с ней волнуемся одинаково. У нее подрагивают плечи и порозовели щеки, но она находит в себе силы меня подбодрить – неловко улыбается и шагает навстречу.

Теплые пальцы касаются моего плеча и трут. Шепот задевает щеку:

– Нармин-ханым, это ваш дом. Бахтияр-бей решил, что вы тут хозяйка, значит, так и есть. Не бойтесь. Я с вами. Мы ничего плохого не делаем.

– Спасибо большое, Ульвия-ханым. Сделаете чай, пожалуйста?

Из гостиной доносится нетерпеливое:

– Ульвия, ты поручение уже исполняешь?!

Во взгляде женщины вспыхивает страх, за ним – протест. Дальше – храбрость, которой она делится со мной:

– Идите, гызым. Вы тут хозяйка.

Мы с Ульвией расходимся в разные стороны. Она – на кухню делать чай, я – в гостиную, чтобы… Расплачиваться за свои грехи: старые и новые.

Сабина стоит у окна и смотрит, как рабочие укладывают плитку вокруг бассейна.

Что у нее на душе – представить сложно. Вполне возможно, Бахтияр начинал строить этот дом для нее, а отдал мне. Я не могу ненавидеть Сабину просто потому, что мы делим одного мужчину. Я ей не соперница, всё намного сложнее.

Но на звук моих шагов она не оборачивается, а вот Лейла-ханым – да.

Развернувшись, подходит ближе, чем я готова.

Холодный взгляд скользит по коже, давая оценку каждому сантиметру порченной – второй жены ее младшего сына.

Секунды ее внимания бьют пульсом в моих висках. Я вздрагиваю, когда на кухне что-то падает на пол и разбивается. Мы с Ульвией не были готовы к этому визиту.

Знает ли о нем Бахтияр? Возможно, нет, но это и неважно. Я согласилась на роль самой младшей и малоуважаемой в клане Теймуровых. Это не могло обойтись без последствий. Мое последствие – терпеть искреннее отношение членов его семьи.

Взгляд Лейлы-ханым фокусируется на моем лице и я заранее знаю, что она будет ещё более жестокой, чем ее сын.

– Довольна? – Спрашивает, тоном давая понять, что ответ она сама отлично знает. Считает, что я добилась желаемого. А я… Молчу. – Довольна, конечно. Что же ты за человек, Нармин… Что же ты за женщина? Снова в скандал его впутала. Втянула в свою грязь.

Ее слова и мне самой кажутся грязными. Под ее взглядом я такой себя и чувствую.

– Довольна, говори?

Мотаю головой.

Нет. Но оправдываться я не могу: мне Бахтияр запретил. И договор.

– В глаза стыдно смотреть? – Она сама знает, что да. – А ты смотри, Нармин. Смотри в глаза людей, раз хватило наглости вернуться после всего, что натворила. И не думай, что кто-то тут будет закрывать глаза на твои поступки. Писала ему? Умоляла? Врала? Что делала, отвечай?!

Вдохнув так болезненно, как будто легкие — трещащий дряблый парус, я выталкиваю из себя:

– Простите меня, Лейла-ханым. Пять лет назад я поступила с вами ужасно, своим побегом я принесла в ваш дом горе.

Но слушать мои извинения Лейла-ханым тоже не хочет. Фыркает и взмахивает рукой, приказывая прекратить:

– Ой нет, Нармин. Я благодарила Аллаха, что он отвернул участь принимать тебя в семью тогда. Я ведь видела твое нутро. Глупая. Вспыльчивая. Взбалмошная. Дерзкая. Слишком много о себе мнила…

Теперь я знаю, что таилось за тем её молчанием. Но и сказать, что она совсем меня не понимает, язык не повернется. Это уже неважно. Любые мои слова теряют смысл после поступков.

– Столько крови ему выпила тогда. И снова решила пить?

– Я не хочу Бахтияру зла.

Взгляд Лейлы-ханым притворно теплеет. Губы слегка улыбаются. Но это всего лишь прелюдия перед следующим броском.

Я улавливаю движение у окна – это Сабина оглядывается. Мазнув по нам своим не читающимся взглядом, жена Бахтияра проходит по комнате от окна к камину. Её мысли и чувства мне представлять сложно и страшно. А изящные пальцы скользят по лепесткам моих роз.

Я уверена, что на её месте сгорала бы от ревности. Я не смогла бы так жить. Я не смогла бы простить.

Насколько Бахтияр с ней открыт я не знаю, но сама сказать правду о нас не могу. Да и разве же я понимаю, что он делает? Чего хочет. Зачем… Все это ему?

Сабина берет в руки тот же кинжал, которым Бахтияр срезал мою ленту и упирает кончик лезвия себе в указательный палец. Прокручивает. Изучает узор.

В ее движениях есть манящая магия, но властный голос Лейлы-ханым возвращает мое внимание ей:

– Причинять добро ты не способна, Нармин. Святой можешь не притворяться. – Я смотрю в глаза женщины, которой в радость будет зачитать мне приговор: – Но я приехала поговорить с тобой начистоту. Объяснить, на что ты можешь рассчитывать в нашей семье, а на что нет.

Все мои права и запреты записаны в нашем с Бахтияром никах-наме, но вслух сказать об этом его матери храбрости не хватает.

– Веди себя тихо и скромно. Не смей его позорить больше, чем уже опозорила. Теймуровы – это громкое имя. Репутация. Тебе это слово ни о чем не говорит, но для воспитанных людей – репутация это всё. Бахтияр – уважаемый человек. И раз уж ты его жена...

– Я не буду делать ничего во вред Бахтияру. – Проговариваю, прекрасно осознавая, насколько это бессмысленно. Мне здесь никто не верит.

– Посмеешь хотя бы в чем-то ослушаться – пожалеешь быстро. Поняла?

Из-за взбурлившего страха и невозможности быть услышанной во мне поднимает голову старый протест. Я перестаю кивать бездумно.

Оглядываюсь и вижу, что кинжал Бахтияра лежит на углу стола, а Сабина держит в руках мой договор. Её взгляд скользит по строкам, пальцы перебирают страницы.

Я разворачиваюсь и иду наперез, потому что жена Бахтияра сейчас нарушает его же запрет. Точно так же, как его отношения с ней – не мое дело, наш договор не должен касаться её.

____________________________

Продолжим в сб)

Сегодня весенние скидки действуют на мои истории про договорные браки в традиционных обществах (если история Бахти и Нармин вам нравится, значит и эти истории доставят удовольствие):

Замуж в наказание/Моя в наказание:

Договор на одну ночь/Три года взаймы:

И про кризис в отношениях супругов Мы (не) разводимся:





Глава 7.3


В комнату с подносом заходит Ульвия-ханым. Бросив на меня опасливый взгляд, несет чай к журнальному столику, но на полпути запинается из-за такого же строгого, как со мной:

– Мы расхотели пить чай, Ульвия. Раньше ты шевелилась быстрее. Неужели Бахтияр не смог найти кого-то проворнее для своей… Жены?

Лицо Ульвии-ханым вспыхивает, на шее проступают пятна. Посуда на подносе дрожит. Мне хочется её защитить, потому что женщина получает за мои грехи, но стоит бросить взгляд на Лейлу-ханым и приоткрыть рот, как я тут же плетью карих глаз получаю первый из её немых приказов: «не смей».

Дальше взгляд матери Бахтияра перетекает на лицо Сабины. Свекровь спокойно произносит:

– Я подожду тебя у машины.

– Хорошо, мама.

Отмерев, я делаю последние шаги к столу и дрожащим голосом, смотря на массивный кулон, который лежит под лебединой шеей жены Бахтияра, прошу:

– Положи, пожалуйста. Это мои документы.

Сабина не спешит подчиняться. Интуиция подсказывает, что ждет, когда я наберусь храбрости посмотреть ей в глаза, но вряд ли она осознает, насколько это сложно.

Я никогда не хотела делать плохо другим. Я никогда не хотела причинять другой женщине боль.

Сабина Теймурова показательно медленно опускает договор на стол и подталкивает его ко мне. Ничего не говоря, кивает Ульвие, чтобы та вышла.

После череды быстрых шагов комната погружается в тишину, которая не имеет ничего общего с уютом. О чем говорить первой – я искренне не знаю. Просить прощения у нее кажется мне глупым. Да и кощунством. Я же согласилась стать второй женой ее мужа. Какой смысл здесь извиняться?

Сабина и сама понимает, что больше инициатив от меня не дождется.

– Я знаю, кто ты для него, Нармин.

Её голос тихий и нежный. Нрав, мне кажется, покладистый и кроткий. Совсем другой. Совсем не мой.

Движения вдумчивые. Интонации сдержанные.

Мой взгляд поднимается к пухлым губам и ползет выше. В её лице нет ни явной обиды, ни ненависти, но это не значит, что она их ко мне не испытывает.

– Бахтияр объяснил мне, что ты попала в беду и нуждаешься в помощи. Что он чувствует перед тобой свою вину, – тихие слова вспарывают мне душу. Мне он не сказал ничего такого. Он гордый, и не скажет, но я не могу перестать корить себя за то, причиной чего стала: и тогда, и сейчас.

Новую сделанную Сабиной паузу я тоже ничем не заполняю. Зато теперь мы смотрим друг другу в глаза. Говорим, кажется, честно. Вздохнув, жена Бахтияра тихонько кашляет. Уводит взгляд на секунду и возвращает:

– Но я не совсем глупая. Прекрасно понимаю, что это слова для моего спокойствия, а движет им похоть. Он не закрыл с тобой вопрос. Не смог отказать себе в желании тебя попробовать. Я его понимаю. Ты красивая.

Такие вроде бы прагматично-мудрые слова бегут мурашками по моей коже. А ухо Сабины медленно склоняется к плечу. Я совершенно не понимаю, чего от нее ждать – пощечины или улыбки.

Губы тем временем действительно легонько подрагивают:

– Тридцать тысяч манат это много, правда же? – Что ещё она успела прочесть – неизвестно. Как неизвестно и что отвечать. – Бахтияр щедрый. А ещё добрый и благородный. Но хочу тебя предупредить, Нармин: долго я тебя терпеть не буду. Ты – временная блажь моего мужа. Такая бывает почти у каждого. Ты мужское в нем задела. Может быть и к лучшему, что он убедится: нет в тебе ничего такого. Разочаруется. Я подожду. Это сложно, но не смертельно. Только ты не надейся на многое и долго пробыть среди нас не настраивайся. Думай о будущем. Копи его деньги, проси украшения. Соси чужому мужу хорошо. Это всё тебе потом понадобится, потому что как только ты ему наскучишь – мы тебя вышвырнем. – Последнее слово жена Бахтияра произносит с настоящим удовольствием. Я в глазах читаю готовность сделать это прямо сейчас.

Я для нее – унижение. А женская мудрость, о которой толкует, — груз, а не состояние души.

– В Азербайджане не останешься. Думай, где будешь жить.

В голове крутится: "ты зря ему не веришь, он меня не взял", но я молчу и позволяю Сабине напитываться своим испугом.

– Договор хороший, кстати. – Она хвалит, постукивая по бумаге ногтем.

– Очень, – собственный голос и меня саму удивляет хрипотой. Я будто бы роза, которую не поили водой несколько недель, а душили изящными пальцами, украшенными массивными кольцами.

Сабина легким движением подцепляет кинжал. Крутит его в руках и приставляет к моему подбородку. Вряд ли осознанно повторяя жест собственного мужа, заставляет задрать голову выше.

Лезвие давит на кожу и в любую секунду может порезать. Судя по взгляду Сабины – она не против пустить мне кровь. Но, оторвав лезвие от кожи, опускает нож вместе со взглядом. Хмыкнув своим мыслям – прокручивает в пальцах и выдыхает тихое:

– Ой.

На кончике ножа остается несколько капель ее крови. Ещё одна набухает на пальце. Это наверняка больно, но Сабине плевать. Она растирает кровь, не демонстрируя испуга или брезгливости.

– Принести перекись?

– Да нет, не надо, – ее светская улыбка пугает больше, чем неприкрытое пренебрежение Лейлы-ханым. – В конце концов, в этом доме должна была пролиться кровь хотя бы одной честной женщины.

И оскорбление ее звучит тоже унизительнее.

– Не обижайся на меня, Нармин. Я же на тебя не обижаюсь. Только следи, пожалуйста, чтобы не забеременеть. Поверь, для тебя это закончится горем. Поэтому лучше не рискуй.

Дружелюбно улыбнувшись и легонько подмигнув, Сабина кладет кинжал на камин и выходит из комнаты, решительно стуча каблуками.

Я не могу проводить ее ни словами, ни взглядом. Мир перед глазами начинает плыть и выстреливать белыми вспышками.

__________________________________

Продолжим в понедельник!

А на Литнете в честь 8 марта ТРИ ДНЯ КРУТЫХ СКИДОК, все мои лучшие книги со скидкой -40%, приглашаю!

Горячая остросюжетная новинка Незнакомцы/Хочу тебя забыть:

Мой бестселлер Под его защитой:

Договорные браки:

1) Договор на одну ночь/Три года взаймы:

2) Замуж в наказание/Моя в наказание:

Честно про брак Мы (не) разводимся:





Глава 8


Глава 8

Нармин

После визита жены Бахтияра мне больше всего хочется собрать свою скромную сумку и уехать домой.

И нет, останавливают меня не его неустойки, а знание, что Ульвия-ханым никуда меня без разрешения хозяина не отпустит.

Мне неловко перед женщиной за то, что ей пришлось пережить. Ульвия-ханым раз за разом повторяет, что ничего страшного не произошло, но я-то знаю! Напрямую не спрашиваю, но подозреваю, что Бахтияр уговорил ухаживать за моим домом не семью с улицы, а людей, которые верой и правдой служили его родителям, а теперь…

Я для Теймуровых – змея. Ульвия-ханым с Ильгар-беем – предатели. Бахтияр… С ним сложнее.

Он умудряется сочетать в себе их огромную надежду, любовь, уважение к действиям и гнев из-за необдуманных поступков.

Жене он сказал, что взял меня из жалости. Матери не сказал ничего. Отцу… От мысли, что обо всем этом думает Аскер-муаллим мне просто-напросто дурно. Быть его разочарованием так же больно, как быть разочарованием собственного отца, поэтому я собираюсь как можно дольше и как можно ответственнее исполнять поручение Лейлы-ханым. А по-простому: не высовываться.

Ульвия-ханым предлагала, чтобы Рамиль отвез меня в ТЦ. Ей кажется, мне на пользу будет пройтись, проветриться. Померить что-то или купить (деньги-то есть). Но я с такой убежденностью каждый раз шла в отказ, что женщина в конце концов просто прекратила упорствовать.

Нет, спасибо, я не хочу во враждебный, совсем незнакомый мне мир, поэтому сижу в доме. Варюсь в мыслях. Жду приезда Бахтияра, как расстрела. Сейчас вот на коленях держу мобильный телефон и пялюсь в открытый диалог с ним.

Когда-то давно, в девятнадцать, у меня в телефонной книжке появился его номер. Живой переписки у нас не было, как не было и полноценной влюбленности с моей стороны.

Он волновал меня, это бесспорно, но я больше упрямилась, чем пыталась присмотреться.

Заново читая те скудные короткие диалоги, я оживляю покрывшиеся пылью эмоции и чувства. Между строк читается, как сильно я его не хотела. В повзрослевшей душе это вызывает умноженный на сто стыд. Он не заслуживал пренебрежения. Не заслуживал и всё.

Спрашивать было стыдно, но я узнала у Ульвии-ханым, что этим номером Бахтияр пользуется до сих пор.

Что именно я хочу ему написать – сказать сложно. Но каждый раз, когда контакт оживает, сообщая, что он в сети, мое сердце замирает.

В сети, но где? Когда приедешь? Мы с тобой поговорим?

Я не буду навязываться и наседать. Мне просто хочется понимать, я для тебя… Кто?

Уверена, наш с ним диалог болтается где-то внизу бесконечного списка переписок делового человека (если он вообще не удалил его с размаху), поэтому мои трусливые попытки что-то написать остаются в секрете.

Я печатаю: «Извини, что беспокою, Бахтияр. Это Нармин. Скажи, пожалуйста, ты не мог бы приехать, когда будет время? Я хотела у тебя спросить»…

И запинаюсь.

А что ты хотела спросить, Нармин?

Мне кажется, он даже через экран прочтет это как мой невнятный трусливый бубнеж. Самой же тошно. Психанув, удаляю.

Отложив телефон, уставляюсь в окно.

На самом деле, я многое хочу прояснить. Каким он видит мое будущее? Я же не могу просто чахнуть в доме? Это и отдыхом не назовешь. Я чувствую себя бессмысленной и бестолковой.

Я могу пойти работать? Мне нужно согласовать вакансии с ним, чтобы не опозорить?

Но в очередной раз с головой нырнуть в лишенный воды бассейн своих сомнений и печалей мне мешают вновь гудящие ворота.

В дверной арке между кухней и гостиной появляется Ульвия-ханым. Мы переглядываемся одинаково испуганно. Посетители с некоторых пор нас больше тревожат, чем радуют.

– Бахтияр-бей не говорил вам, что приедет? – Я спрашиваю с затаенным страхом и надеждой, но Ульвия-ханым медленно мотает головой.

– Не говорил, Нармин-ханым. К сожалению.

Я снова смотрю в окно, спуская ноги с дивана.

С одной стороны, нужно знать, кого в мой дом сегодня привел Аллах. С другой… Да какая разница? Я же не могу не принять гостей.

Резко встаю, как будто пружиной выстреливаю. Бросаю Ульвие-ханым:

– Я встречу, – и выхожу в коридор в ожидании, когда в дверь позвонят.

Волнение сбивает дыхание и учащает сердечный ритм. Может быть я придумываю, но кажется, что слышу женские или детские голоса. Тонкие. Звонкие.

Хлопки дверей машины. Топот ног. Радостный возглас Ильгар-бея. Запоздало жалею, что не задержалась в гостиной, а теперь подхожу к двери в надежде рассмотреть гостей в одном из придверных витражей.

Не успеваю, потому что эти гости, в отличие от Лейлы-ханым с Сабиной, не звонят и даже толком не стучатся.

После короткого копошения дверь в дом открывается, я отступаю.

Кровь выстреливает в щеки. Сцепленные пальцы немеют от того, с какой силой я их сжимаю. Из горла вылетает непонятный мне самой звук: то ли смех, то ли всхлип.

Ладонь тянется к приоткрытому рту, а перед глазами оживает картинка из моего телефона.

Все эти пять лет я в щелочку подглядывала за жизнью Марьям Теймуровой. Я знаю имена ее детей. Я будто бы даже была в гостях в ее квартире, хотя не была там ни разу. Именно она была моим мостиком, по которому я могла незаметно пройти и узнать хотя бы что-то о Бахтияре, утопая в чувстве вины.

А теперь она надвигается на меня не менее величественно, чем ее уважаемая свекровь.

Паника накрывает с головой. Мой взгляд скачет по детям. Старшая дочка Эсмира уже такая взрослая! Ей четырнадцать. Она юная, красивая. Малышка Айсель напоминает маленького лебеденка. Мы виделись с ней, когда девочке было четыре, теперь – девять. В её руках корзинка с цветами. А самая младшая дочка Марьям и Самира – Асия – родилась уже после скандала. Она держится за мамину руку и обнимает игрушку-щенка. Из видео Марьям-ханым я знаю, что Асия с ним не расстается. И спит, и ест.

Я знаю о них всё. Я их люблю заочно, а они... Перестаю дышать, готовясь получить заслуженный удар презрения, и пячусь.

Марьям-ханым резко останавливается и вместе с ней останавливаются её дочери. Женщина смотрит на меня, приподняв бровь, и я только теперь опоминаюсь.

– Салам алейкум, Марьям-ханым, я хочу извиниться… – Это не заученный текст, а мое искреннее желание. Я хочу извиниться перед каждым из них.

Но Марьям, как Бахтияр и сказал, в моих извинениях определенно не нуждается. Обрывает меня взмахом руки, обводит взглядом сначала комнату, потом своих дочек.

В холле словно зажигают яркий свет, когда она широко улыбается.

– Девочки, знакомьтесь, это наша любимая тетя Нармин. Айсель-балам ты помнишь нашу Нармин-ханым, правда же?

Айсель кивает и смотрит на меня будто бы даже с восторгом… Сделав шаг вперед, протягивает корзину. Я смотрю на неё и кажется, что меня по голове кто-то ударил.

– Скажи, гызым, мне кажется или наша Нармин ещё красивее стала?

– Очень красивая, мама! Наша гёзелим гёзели!

Я не могу справиться с эмоциями, которые выстреливают из глаз слезами. Марьям смотрит на меня и лукаво улыбается. Сделав шаг вперед, подталкивает детей глубже в дом.

– Ох, если бы наша, девочки! Но Бахтияр-бея же! Чувствуйте себя как дома, дети, не забудьте поздороваться с Ульвией-ханым. И не мешайте маме с тетей Нармин. А ты иди ко мне, гёзели! Ты бы знала, как я хочу тебя наконец-то обнять!

_______________________

Поздравляю всех женщин с праздником, желаю каждой счастья в той форме, которую она для себя выбирает! ༺❦🌿🌷🌿❦༻

И напоминаю, что сегодня все мои лучшие книги можно купить со скидкой -40%:

А здесь продолжим уже во вторник)





Глава 8.2


***

– Ульвия-ханым, а у нас случайно нет бутылки роскошного гранатового вина? – Марьям нежно ловит Ульвию-ханым за руку, когда та, широко улыбаясь, расставляет перед нами чай, сладости и закуски.

Эта невероятная женщина за считанные минуты умудрилась закатить целый пир.

Побыв немного в доме, дочки Марьям убежали к Ильгар-бею на улицу, а мы с Марьям сидим на диване. По позе и поведению одной из невесток Теймуровых видно, что она расслаблена. Рука заброшена на спинку, ноги подобраны под себя. Туфли лежат на полу, а изящные пальчики, увенчанные броским шоколадным педикюром под цвет ее расслабленно-элегантного костюма, наслаждаются свободой.

Я рада видеть Марьям настолько, что от переполняющих чувств без преувеличения трясет.

Ульвия-ханым смотрит на Марьям так же лукаво и улыбается.

– Найдем, конечно, гызым. Для вас все найдем, девочки мои.

Развернувшись, женщина спешит за вином. Марьям окликает её звонким:

– И вы с нами выпьете, Ульвия-джан? Мы без вас не сможем, вы что!

Ульвия розовеет, колеблется. Неопределенно отмахивнувшись, скрывается в арке. А внимание Марьям возвращается ко мне.

Ее глаза излучают бодрость, радость и тепло. Я настолько отвыкла от того, что посторонние люди могут относиться ко мне дружелюбно, что поведение Ульвии-ханым и Марьям вызывает опаску и ступор. Не знаю, как его побороть, но стараюсь.

Например, не одергиваю руку, когда Марьям тянется ко мне. Она сжимает мою кисть и гладит.

– Вот увидишь, Ульвия-ханым принесет вино и скажет, что забыла про срочные дела. Что-угодно придумает, только бы с нами не сидеть! – Марьям вроде бы возмущается, но делает это слишком по-доброму, чтобы вызвать любую реакцию, кроме улыбки.

Тем более… Я же и сама это знаю, ведь сколько бы я ни уговаривала Ульвию-ханым посидеть со мной, сколько раз ни пыталась забрать на себя хотя бы часть дел – итог один. С ней просто невозможно!

– Я знаю ее больше пятнадцати лет, и всего раз уболтала на посиделки. Мы тогда всю ночь провели на кухне и болтали, Нармин! Она столько мне интересного рассказала! Она настолько мудрый и глубокий человек! Но не хочет и всё тут. Сложная женщина…

Марьям качает головой, а у меня по плечам бегут мурашки. Все эти люди хранят множество тайн.

– Ульвия-ханым работала у тебя? – Спрашивая, боюсь ляпнуть лишнего, но Марьям легонько улыбается и мотает головой:

– Ульвия-ханым – молочная мама твоего Бахтияра. Когда он родился, Лейла-ханым попала в больницу. Младший сын сложно ей дался. Она лежала в реанимации. Там был наркоз, антибиотики, кормить своим молоком было нельзя, а Ульвия-ханым как раз родила сына. Вот она их вдвоем и выкормила. Потом, когда пришли сложные времена и нужна была работа, Лейла-ханым предложила место в их доме. Дети росли, появлялись внуки. Сын Ульвии-ханым и Ильгар-бея с семьей уехал в США. Ульвия-ханым грустит, конечно, скучает, но растит Теймуровых, как своих.

Я слушаю, не дыша. Кивать бы, да мне кажется это выглядело бы откровенно смешно. Сделав паузу, Марьям улыбается игриво и, подавшись вперед, шепчет:

– Но все мы знаем, кто ее любимчик. Один своенравный и очень упертый молодой человек. Бахтияр-бей Теймуров, слышала такого?

Моя дорогая гостья смеется, а я смущаюсь. Краснею и обвожу взглядом комнату, чтобы немного погасить свои чувства и мысли.

От необходимости отвечать меня спасает Ульвия-ханым и бутылка гранатового вина.

Я не сильна в алкоголе, я и не пробовала его никогда, но мне кажется, что это та же, которую после никаха открыл Бахтияр.

– Ты знала, Нармин-ханым, что у наших Ульвии и Ильгара есть своя винодельня?

Ульвия-ханым рдеется, разливая вино по бокалам. Удивительно, но на столик она правда ставит три.

– Да ну бросьте, Марьям-ханым, какая винодельня? У нас всего лишь маленький гранатовый сад. Мы просто делаем домашнее вино для себя и родных, кто пьет.

– Самое вкусное в Азербайджане вино! – Марьям не переспорить. Она произносит слова, как тост, поднимая в воздухе бокал.

Ульвия-ханым делает так же. Мне неловко, но отказать я не могу. Тоже беру свой бокал и чокаюсь с женщинами. Касаюсь стекла губами и наклоняю. Слизываю капли с губ.

Вино очень насыщенное и даже терпкое. Очень вкусное на языке, но полноценно глотнуть я не решаюсь, хоть и уверена, что Марьям не соврала.

– Разговаривайте, девочки. Болтайте себе! А я пойду делами займусь. Дел полон дом!

Ульвии-ханым хватает на минуту от силы. Она даже присесть не соглашается. Марьям качает головой, но не давит.

Я тоже.

– И кушать не забывайте!

Провожаем женщину взглядом, а потом снова смотрим друг на друга. И кушать тут же забываем.

Марьям клонит голову к плечу, внимательно изучая мое лицо. Что ищет там – не знаю. Но подлости не жду. Угроз. Унижений.

Я и плакать хочу, и смеяться. Рассказывать что-то. Вопросы свои задавать.

Марья-ханым тем временем чуть тише, чем говорила до этого, произносит:

– Глаза не очень счастливые, – заставляя меня опустить их вниз. Что есть – то есть. Врать я так и не умею. – Бахтияр злится?

Марьям с годами не растеряла свою прозорливость. Она умудряется добираться до сути, не оставляя при этом ощущение, что расковыряла тебе душу. Это редкий талант. Может быть, он присущ только матерям трех дочерей.

– Да, злится на меня за всё. Он в своем праве. Но мы и не разговариваем с ним сейчас. Только раз виделись…

Я ищу в глазах Марьям подтверждение своих тревог, но она не хмурится и не отводит взгляд, а наоборот отмахивается.

– Бахтияра сейчас нет в Азербайджане, поэтому он и не приезжает.

Отвечает легко, а у меня замирает сердце. Это… Ожидаемо, но я почему-то о таком даже не думала. Была уверена, что он меня видеть не хочет.

===========================





Глава 8.3


– У него сейчас уйма работы, Нармин. Они с Самиром запускают несколько проектов. В Казахстане. В Марокко. Эмиратах. Голова кругом идет, так что ты на него не обижайся.

Я и не думала… Обижаться.

Кивнув, увожу взгляд вниз и долго смотрю на заботливо разложенные по блюду финики, миндаль, золотистую пахлаву и кусочки рахат-лукума, совсем их не видя.

Собравшись с духом, поднимаю глаза на женщину, проявившую ко мне расположение, которого я сама себя считаю недостойной, и выпаливаю:

– Марьям, ты простишь меня? – Спрашиваю на одном дыхании. И вот тут-то она хмурится. – Мне так стыдно, Аллах видит, что не вру. Ты в меня вложила уйму сил и чувств. Я знаю, что могла хотя бы тебя предупредить. Я просто…

Сбившись, пытаюсь прокашлять слезы. Не хочу я плакать, но события того дня до сих пор оживают во мне страхом и болью. А реакции окружающих я как не умела предвидеть – так и не научилась.

Марьям цокает языком и отставляет бокалы.

Сжав мои плечи, тянет к себе. Обнимает крепко.

– Я тебя не виню, Нармин. Ты была ребенком. Малышкой. Что сделала – на то были твои причины. Я не из тех, кто будет топтаться по чужим слабостям. Я просто видела, как Бахтияру было плохо. Тебе, думаю, не лучше.

– Я следила за твоей жизнью, но боялась написать. Трусиха страшная!

– А зря, Нармин-ханым! Вот зря боялась! Хотя, Аллах, да я же такая же! Не писала тебе, думала, мы тебя все достали со своей свадьбой, а видишь как…

Киваю. Вижу. Всё сложнее, чем строится в голове.

– Но всё это уже неважно. Я рада, что ты теперь здесь. Я буду рада за вас с Бахтияром, если удастся…

Марьям не договаривает и отпускает мои плечи. Я как-то неопределенно веду головой и упираюсь взглядом уже в спинку дивана.

Ей очевидно, что пока у нас с Бахтияром всё… Не очень. Насколько это очевидно другим – не знаю. Судя по угрозам Сабины, она готовит себя к другому. А что между нами в реальности – известно одному Аллаху и, может быть, Бахтияру. Но точно не я.

– Но если ты думаешь, что будешь днями радовать собой взор Ульвии-ханым, у меня для тебя плохие новости, Нармин. На этот месяц куча планов!

Учитывая уверенность тона Марьям, я не сомневаюсь, что решение сделать эти планы моими она приняла безапелляционное. Но ее слова всё равно пугают. Красными флажками вспыхивает предупреждение Лейлы-ханым не высовываться и не позорить их.

Я мнусь. Щеки розовеют. Ерзаю на диване и тянусь всё же за чаем. Вино мне сложно пить.

– Думаю, мне лучше побыть в тени. Не лезть на рожон. Всё же наша ситуация… – Вздохнув, перестаю подбирать слова так тщательно: – Лейла-ханым попросила не позорить Бахтияра.

Вместо того, чтобы согласиться со своей мудрой свекровью, Марьям легкомысленно хмыкает и пожимает плечами:

– А кто-то собирается позорить Бахтияра? За репутацию Бахтияра Лейле-ханым поздно волноваться. Но и замкнуть двадцатилетнюю девочку в доме я не позволю. Ты должна жить красочную жизнь, Нармин! Вокруг тебя море возможностей. Вокруг тебя море, ты понимаешь? У Айсель в этом месяце День рождения. Мы будем праздновать. Ты уже приглашена.

Это ультиматум. Я пытаюсь справиться с нахлынувшей паникой, потому что не выдержу играть роль зернышка между жерновами. Да и я не хочу, чтобы из-за меня страдали отношения Марьям с Лейлой. Марьям с Сабиной. Сабины с Бахтияром.

Наверное, не хочу.

– Ты не понимаешь… Точнее ты точно понимаешь! Жене Бахтияра будет неприятно, если я буду мелькать перед глазами…

Марьям хмурится и смотрит на меня строго. Строго, да всё равно мягко. Она совершенно невероятная в умении одновременно приказывать и укутывать своей заботой.

– А ты не бери на себя много, Нармин-ханым. Сабина чья жена? Твоя? Нет. Бахтияра. Вот пускай Бахтияр с ней и решает свои вопросы. А у тебя с Сабиной никаких вопросов нет. Ты живой человек.

Это неправда, конечно же. Наш главный вопрос – это поступок Бахтияра. Его решение. Мое согласие. Но как же мне хочется прислушаться к словам Марьям и позволить себя немного подышать. Приходится брать себя в руки и мудро тормозить:

– Я все равно не могу тебе ничего обещать, пока не поговорю с Бахтияром. – А когда это случится – неизвестно.

– Конечно, говори со своим мужем, Нармин. На то он и муж, чтобы с ним говорить, – на втором предложении Марьям делает не слишком понятный мне акцент. Долго смотрит в глаза, пока я не смущаюсь и не опускаю свои.

Воцарившуюся в гостиной тишину прерывают только счастливые детские визги с улицы. Я бросаю взгляд на газон и вижу, что к играм присоединился уже и Рамиль. Там – во дворе – хорошо. Тепло и солнечно. И я соврала бы, сказав, что не боюсь провести взаперти всё лето, а то и жизнь.

Это сложно.

Если сравнивать с перспективой, от которой Бахтияр меня спас, намного лучше, конечно, но чахнуть ведь никто не хочет. Даже в золотой клетке.

Взгляд Марьям тоже перемещается на окна. Она становится задумчивой и немного будто бы меланхоличной.

– Знаешь, Айсель часто спрашивала у меня, где же наша Нармин? Долго после свадьбы тебя вспоминала. И у Бахтияра спрашивала. Я как сейчас помню – уже год, наверное, прошел. Вроде бы всё утихло… Она забралась к нему на колени. Ластилась, как всегда, и ни с того ни с сего: ты тоже скучаешь по нашей Нармин? Почему мы её не забрали? Почему мы оставили там? Это же неправильно… Её у нас украли, а вдруг без нас ей плохо?!

Слова сбивают мне дыхание и придавливают грудь. Плакать не хочу, но глаза меня не слушаются.

Перевожу взгляд на Марьям. Она улыбается в ответ с долей грусти:

– Мы тогда все поняли, что это только кажется, будто бы он пережил. И дело не в нанесенном оскорблении. Думаю, он сам до недавних пор не ответил себе: почему мы оставили тебя там, Нармин?

– Потому что я сбежала от него с другим…

Мой ответ тихий и слабый. Я знаю, что Марьям имеет право спросить: зачем? И почему не осталась с тем другим? Но она меня щадит. Улыбнувшись мягко, вздыхает.

– Бахтияр много глупостей сделал. Ты тоже. Я не скажу, что Сабину мне не жалко, но ты на себя слишком много вины не бери. В каждом браке свои тайны, вопросы, нюансы. Если ты сама не считаешь себя вправе быть равной, то кто будет считать, как думаешь? Сабина? Ей зачем? Лейла-ханым? Ну-ну… Конечно, им лучше тебя подмять. Но Бахтияр тебе разве говорил, что ты должна им потакать?

_______________________________

Продолжим завтра)





Глава 9


Я в голове зачитываю себе пункты нашего с Бахтияром договора, оживляю его не слишком пространные инструкции. И нет. Он ничего не говорил о подчинении кому-либо, кроме себя.

Единственное – запретил болтать о нас.

Видимо, ответ читается в моих глазах, потому что Марьям переживает маленький триумф: слегка расправляет грудь и вздергивает подбородок.

– То-то же, Нармин-ханым. Бахтияр дал тебе дом. Сделал своей женой. Перед Аллахом взял обязательства.

– Это потому, что он считает мою семью дикой. Традиционной. Меня ему только так отдали бы. А иначе – другому.

Марьям снова мной недовольна. Цокает языком и делает большие глаза:

– Да прекрати ты, а! Ты знаешь, через что он прошел, чтобы сделать это? Ты представляешь, какое его решение вызвало сопротивление? Думаешь Лейла-ханым только тебе угрозами сыпала? Сабина обрадовалась? Всё очень сложно, Нармин. Бахтияр рискует всем. Отец Сабины – один из больших партнеров Теймуровых. Бахтияра оба отца рассматривали как будущего преемника возможного слияния. Но только если у Теймуровых есть ещё сыновья, то у Нагиевых – одна Сабина. Бахтияр очень много сделал, чтобы забрать тебя. Другие на это злятся. Ты не ценишь…

– Я ценю! — Вспылив, повышаю голос, о чем тут же жалею.

Я просто не понимаю, что чувствую. Я его не понимаю, а он со мной не говорит.

– Нармин, я не уговариваю тебя лезть на рожон, но сама себя не обесценивай. Смотри, какой он дом тебе подарил!

Марьям обводит рукой гостиную, к которой я всё никак не могу привыкнуть. Дом роскошный. Он продолжает пахнуть новизной и теперь уже розами. Но он слишком большой для меня одной. Я чувствую здесь подвох.

– Ты знаешь, что это за дом? Тут ремонт даже не закончили. Это так странно. – Ясно же, что я привыкла жить в условиях проще. Мне можно было снять квартиру. Можно было вообще оставить на родине. Так всем было бы спокойнее. Бахтияру я рядом не нужна. Сабине – глаза режу. Если он просто хотел мне помочь — везти в Баку совсем не обязательно.

Пока я заканчиваю свой монолог внутри – на лице Марьям расцветает букет из сложных и не до конца понятных мне эмоций. Она вроде бы и довольна вопросом, а вроде бы нет…

Запоздало осознав, что лезу не в свое дело, оговариваю:

– Если Бахтияр запретил говорить, я не настаиваю…

После чего Марьям уже улыбается и медленно качает головой.

– Да нет, не запрещал. Этот дом… – Она снова обводит взглядом гостиную и возвращается ко мне. – После свадьбы с Сабиной Бахтияр загорелся. Ты сама знаешь, он всегда хотел семью. Много детей. Любви, как у родителей. Согласия. Он взялся строить этот дом с огромным упорством. Проводил тут много времени. Сабина почти не участвовала, потому что это было очень важно для него. Как будто он построит дом, а значит и семью. Это был один из тех проектов, которыми ты загораешься очень сильно, но потом что-то идет не по плану – и тухнешь. У Бахтияра тоже было так. Вдвоем им удобнее жить в центре. Это было больше с мыслью о детях. А детей… Они думали, все случится быстро, но пока что не получилось.

– Они не долго вместе…

Марьям легонько улыбается и кивает.

– Да, ты права. Но Бахтияр не дарил этот дом Сабине. Не посвящал ее в детали стройки, она и не интересовалась. Он не отбирал у нее для тебя, не думай, просто будто бы все знали, если получится семья – дом достроят быстро. Будет ребенок – а дом уже есть. Получилось не так. Он закончил этот дом для тебя.

Эта история кажется мне ужасно грустной. Я вспоминаю взгляд Сабины сквозь окно. Понимаю ее лучше. Тру плечи, по которым бегут мурашки.

Вздохнув глубоко, Марьям не дает мне утонуть в чувстве вины.

– Но если тебе здесь нравится – скажи об этом Бахтияру. Он будет рад. Он правда старался.

Я киваю, понятия не имея, сдержу обещание или нет. В голове – сумбур. Мне надо время, чтобы подумать.

Во дворе галдят чужие дети. И с ними, я согласна, этот дом правда оживает. Без них – он пустой. Слишком много стекла, сквозь которое просачивается тепло и уют.

– На выходных мы с дочками едем в новый пляжный клуб. Ты едешь с нами.

Это не предложение и даже не просьба. А я пугаюсь жутко. Я никогда не была на море. Никогда не плавала в бассейне. Я и вино-то сегодня пью впервые… Но Марьям мои дремучие страхи абсолютно не интересуют.

В девятнадцать я тоже чувствовала огромную материальную и культурную пропасть между нами.



То, что мне казалось запретным и опасным, для Марьям всегда было легкотней. Она водит машину. У нее свой бренд одежды для верховой езды, а теперь ещё и ювелирных украшений. Она пьет вино. Красиво красится и одевается. Ей скоро тридцать пять, а выглядит она моей ровесницей. Прибегает к передовым практикам косметологии и не скрывает, что после рождения трех дочек сделала подтяжку груди.

Тогда, в родном городе, я в силу ограниченного опыта многого не знала про жизнь окружающих меня людей. Застилающие глаза сомнения и страхи мешали присмотреться. А ведь по факту Бахтияр почти во всем был прав: никто не собирался отбирать у меня свободу. В мире Теймуровых свободы всегда было намного-намного больше.

В мои мысли врезается голос Марьям:

– Там все новейшее. Хаммамы. Спа. Бассейны.

– Я не уверена, что…

– Я уверена, что тебе понравится.

Мотнув головой, пытаюсь сбросить с себя новую уздечку, которую теперь на меня набрасывает не Бахтияр. Но стоит ли…? Не знаю.

– Ты не боишься, что Лейла-ханым на тебя за это разозлится, Марьям? Она же четко сказала: меня нельзя показывать людям.

Унизительные по отношению к себе же слова вызывают у Марьям никак не страх. Она отмахивается и подается ближе, расплываясь в уверенной улыбке:

– Джаным, тебе только предстоит разобраться, как устроена семья Теймуровых. Но я же говорила тебе ещё тогда: больше сыновей Лейла-ханым любит только внуков. Она живет с одной мыслью: чтобы все ее дети были счастливы. Я ей троих внучек родила, понимаешь? Со мной счастлив ее сын. Мне в этой семье никто ничего не сделает.

Как все сложно, ой Аллах! Лепечу:

– Я должна спросить у Бахтияра.

И это Марьям уже устраивает. Она расслабляется и идет на попятную:

– Конечно. Это твой муж. Спрашивай.

С кухни доносится напев-мурлыканье Ульвии-ханым. Она выходит через дверь на улицу и зовет дочек пить домашний лимонад.

Я понимаю, что совсем скоро внимание Марьям украдут ее очаровательные дочки. Точно так же я понимаю, что не имею права лезть туда, куда хочу. Но… Вдохнув поглубже, спрашиваю:

– Почему у них нет детей, Марьям?

Гостья смотрит на своих дочек через окно. Сначала ярко улыбается, а потом всё спокойнее и спокойнее.

В злорадстве по отношению к Сабине ее не заподозришь. Я вообще не думаю, что Марьям ее не любит, осуждает или уж тем более ненавидит.

Слегка поворачивает голову ко мне и смотрит задумчиво.

– Они оба здоровы и оба хотели, дело точно не в этом. Может быть нужно еще немного времени. Все по-разному к этому идут. А может быть… А может быть Аллаха не так легко обмануть, как себя.

Замершая на губах Марьям улыбка выглядит грустной. А я, не выдержав, киваю и увожу глаза.



***

Приезд Марьям-ханым с дочками оставляет после себя столько мыслей, что переваривать я их буду долго.

Всё сложно. По полочкам никак не складывается.

Поздним вечером я хожу по дому, трогая пальцами стены и мебель, наполненные новым смыслом. Захожу в одну из спален, которую раньше воспринимала нейтрально, а теперь вижу мелочи, которые наталкивают на очевидно правдивую мысль.

Это детская. Эту комнату он планировал, как детскую.

Сев на край кровати, разблокирую телефон и захожу в переписку с Бахтияром.

Мне нужно согласовать с ним обещанный Марьям-ханым поход в пляжный клуб. И если он запретит – я буду только рада. Но в реальности-то я хочу обсудить с ним намного более важные вещи. Если храбрости хватит, конечно.

Посчитав вдохи до пяти, начинаю печатать. Как бы глупо ни казалось – отправлю.

«Бахтияр, добрый вечер. Это Нармин. Я хотела спросить, могу ли я появляться в Баку с Марьям-ханым и ее дочками? Они пригласили меня в пляжный клуб»

Я готовлю себя к тому, что ответа Бахтияра в целом нет смысла ждать, но сообщение становится прочитанным почти сразу.

В жизни не подумала бы, что это так волнительно: не знать, как реагирует человек где-то там – далеко, на твое сообщение.

Проходит секунда, две, три и печатать начинает уже Бахтияр.

Из-за комода выглядывает нос жирафа и хвост кита. Эти стены расписывали вручную, а потом заставили мебелью, чтобы не бросалось в глаза.

Телефон жужжит. Я опускаю взгляд и читаю с экрана:

«Завтра вечером я прилетаю в Баку. Приеду и обсудим»

______________________________

На книгу открыта подписка, успейте купить по сниженной цене 159 р, завершенная книга будет стоить 199 р

Скачано с сайта bookseason.org





