Глава 1


– Ну и где мой герой! – раздался радостный, чуть хрипловатый голос свекрови. Она только вошла в наш дом и уже шарила глазами по сторонам, расстёгивая на ходу мокрое осеннее пальто.

Я стояла на пороге кухни, сжимая в руке полотенце, которым только что вытирала тарелку. Сердце радостно затрепетало от радости, от привычной тревоги, от всего сразу.

Герой. Да, мой муж был героем. Для всех. Для своей матери, для его брата с семьёй, толпившейся в прихожей, для сестры, которая сейчас снимала куртку с сонной дочки.

Для всей этой шумной, родной компании, для нашего небольшого мира Архип был настоящим героем.

А для меня он был моим Архипом. Мужем, которого я не видела уже полгода.

– Вон он, мам, – я кивнула в сторону стола, где он сидел, такой огромный и немного неуместный в уютном интерьере нашей гостиной.

Когда он приехал два дня назад, я вообще его с трудом узнала. Заросший бородой, в военной форме, стал ещё шире в плечах, хотя и так был немаленький. Сейчас он уже успел побриться и выглядел помолодевшим и отдохнувшим.

Свекровь бросилась к нему, обнимая его могучие плечи, прижимаясь к щеке, и что-то причитая сквозь слёзы. Он встал, приняв её объятия, улыбаясь той сдержанной, немного усталой улыбкой, которая появилась у него после возвращения. Я наблюдала за этой сценой, и в груди щемило от грусти и радости одновременно, ведь в отпуск он приехал всего на две недели. Он всегда был сильным, непробиваемым, моей опорой.

Я поймала его взгляд и улыбнулась. Он ответил кивком, и его ладонь на мгновение легла поверх моей – короткое, твёрдое прикосновение, которого мне не хватало все эти бесконечные месяцы.

А потом мой взгляд упал на Стёпу. Наш трёхлетний сын, рождённый за месяц до того, как его отца забрали на эту проклятую войну, сидел на коленях у тёти и смотрел на незнакомого дядю большими, испуганными глазами. Он сжимал в руке игрушечный грузовик, словно ища в нём защиту. Архип пытался поймать его взгляд, подмигнуть, но Стёпа лишь глубже зарывался в плечо тётки.

Я вздохнула, отложила полотенце и подошла к ним.

– Давайте я его заберу, к девочкам в зал отнесу, – тихо сказала я, забирая сына. Он тут же обвил мою шею маленькими ручками, прижался. – Пойдём к ребятам, а то тут взрослые разговаривают.

Стёпа согласился кивком. Он был таким же молчуном, как и его отец. В свои три года говорил только по делу и если вдруг очень чего-то захотелось.

В зале уже вовсю хозяйничали племянники. Две девочки-подростка, дочери сестры Архипа, с визгом гоняли машинки. Я поставила Стёпу на ноги, и он, немного постояв в нерешительности, робко потянулся к яркому пластиковому экскаватору. Девочки тут же окружили его, начали что-то оживлённо рассказывать.

Из моей сумки, оставленной на стуле в прихожей, раздался мелодия телефона.

Я вздрогнула. Незнакомый номер.

Я никогда не беру незнакомые номера – наслушалась историй о мошенниках. И сама один раз чуть не попала на развод, когда мне начали рассказывать про заблокированную карту, которую срочно надо разблокировать.

Но этот номер звонил уже раз десять подряд, с упорством, граничащим с одержимостью.

«Может, что-то срочное? – мелькнула тревожная мысль. – Может, из военкомата? Или по работе?»

В гостиной было шумно и душно. Щёки горели. Я прошла через коридор и мимо кухни и вышла в сени – небольшую проходную комнату между кухней и улицей, здесь было прохладно. И с наслаждением втянула прохладный воздух, который пах свежей древесиной.

– Алло? – сказала я, прижимая трубку к уху, чтобы заглушить доносившийся из дома гомон.

В ответ послышался женский голос. Молодой, уверенный, немного дрожащий от волнения.

– Это Надежда?

– Да, я вас слушаю, – ответила я, не знаю почему, но внутри всё похолодело.

– Я к вам по поводу Архипа. Он вам, наверное, ничего не говорил... – голос в трубке сделал небольшую, театральную паузу. – Но я считаю, что вы должны знать. Меня зовут Марина. Я люблю вашего мужа. И когда он вернётся в часть, я буду рядом с ним. Всегда. И больше не отпущу





Глава 2


Голос этой женщины, Марины, звучал так убедительно, так уверенно, что по спине пронеслась ледяная дрожь. Я не могла поверить, что мой муж, мой надёжный Архип, который был всегда честен со мной, с друзьями, вдруг оказался самым настоящим предателем.

– Вы врёте, – выдавила я хрипло, не своим голосом, из-за того, что горло сжало спазмом. – Я вам не верю. Вы может и любите его, но чтобы он предал меня и своего сына...это что-то из ряда фантастики.

– Хорошо, – она не смутилась ни на секунду, её голос оставался спокойным и даже немного снисходительным. – У него родинка, в самом паху, над...вы сами понимаете над чем. Формой похожа на треугольник. И шрам под левым коленом, от осколка, длинный, белый, как молния. Ещё хотите подробностей?

Из меня будто весь воздух выдавили. Я выдохнула, а вдохнуть не могла. Эти детали... их не мог знать никто, кроме меня. И врачей. Родинка, которую я целовала в порыве нежности. Шрам, который зашивали в полевом госпитале, и о котором он сам рассказывал скупо, сквозь зубы. Теперь об этом знала какая-то посторонняя женщина.

Мозг отказывался верить. И искал оправдание. Да, точно. Он же недавно лежал в госпитале из-за ожога.

– Не так уж сложно увидеть у мужчины шрам под коленом.

– Не верите? Хотите фото вышлю.

– Высылайте, – прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а пальцы холодеют. Я и верила и не верила.

– Как скажете.

Я убрала телефон от уха, дрожащими, почти одеревеневшими пальцами включила громкую связь и открыла сообщение.

Первое фото: Архип в своей офицерской форме, в каком-то казённом помещении с голыми белыми стенами, обнимал за плечи молодую, темноволосую женщину в медицинском халате. Она улыбалась в камеру, прижимаясь к нему. У меня дико защемило сердце, но мозг, отчаянно цепляясь за последние остатки надежды, искал оправдание.

– Это... ничего не значит, – сказала я, больше для себя, чем для неё, голос срывался на шепот. – Он мог просто... обнять вас. Позировать для фото. Всё бывает...

– Ох, милая, – послышался в трубке снисходительный, почти жалостливый тон, от которого стало тошно. – Ну, держитесь тогда.

Пришло второе фото. Я открыла его.

На снимке была та же женщина. На ней была лишь короткая белая шёлковая сорочка, с одного плеча соскользнула бретелька, обнажив гладкую кожу. Она полулежала на какой-то кровати, опираясь спиной на голую грудь Архипа. Он сидел позади неё, его мощные, знакомые до слёз руки обнимали её за талию, ладони лежали на её животе. Он не улыбался, но его лицо было расслабленным, умиротворённым, взгляд прищурен, губы чуть тронуты тенью улыбки – таким он бывал только после близости, в те редкие минуты полного покоя.

Таким я его знала. Таким он был только со мной. Точнее, я так думала.

Вот он – неопровержимый, чудовищный доказательство. И я узнала в его лице то самое выражение, которое видела тысячу раз – выражение глубокого удовлетворения после близости. Только теперь оно было обращено не ко мне.

– Ну что, теперь верите? – раздался голос Марины.

Я не успела ответить, не смогла бы выжать из себя ни звука. Дверь из дома резко открылась, впустив в сени волну шума, смеха, смесь запахов духов, еды и алкоголя. На пороге, подсвеченный светом из гостиной, стоял Архип.

– Надь, ты где? Там пирог остывает, мама спрашивает... – он начал было улыбаться своей обычной, немного сдержанной улыбкой, но, увидев моё лицо, застыл.

Улыбка потухла, сменившись настороженностью, а затем и тенью беспокойства. Его взгляд, острый, командирский, мгновенно метнулся на телефон в моей дрожащей руке, из которого всё ещё доносился женский голос.

– ...поэтому я вас очень прошу, отпустите его навсегда. Он меня любит, а вас просто бросить не может, потому что вы сами знаете, какой он ответственный, как он чувствует долг...

Лицо Архипа исказилось. Брови грозно сдвинулись в одну линию, между ними залегла глубокая складка, желваки на скулах заиграли, сжимаясь и разжимаясь.

Он резко шагнул вперёд и грубо выхватил у меня телефон, его пальцы на мгновение сомкнулись на моём запястье, больно.

– Пошла на хуй! – прорычал он в трубку таким низким, хриплым тоном, каким, должно быть, командовал в бою. Без эмоций, только холодная, уничтожающая ярость. Отключил звонок и сунул его себе в карман брюк.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым, сдавленным дыханием и гулким стуком крови в висках.

– Что... что это было, Архип? – голос мой дрожал, но я изо всех сил пыталась держаться, выпрямив спину. – Объясни мне. Сейчас же. Кто она?

– Никто, – он прошипел, сжав губы в тонкую белую полоску, он смотрел мне в глаза диким взглядом, за которым я не узнавал своего мужа. – Просто не обращай внимания.

– Не обращать внимания? – я повысила голос, в нём зазвучали истеричные нотки, которые я и сама ненавидела. – Архип, кто эта женщина, которая звонит твоей жене и шлёт мне фото, где ты... где ты с ней... голый! Кто она?

– Не ори! – он резко одёрнул меня, бросая тревожный взгляд на закрытую дверь в дом. – Услышат! Гости! Потом поговорим! Не сейчас!

Он развернулся и, отшвырнув ногой дверь, ведущую на улицу, вышел в холодную ноябрьскую темноту. Дверь с грохотом захлопнулась, и я почувствовала, как дрогнули стены.

Я осталась одна в полумраке сеней. Руки бессильно повисли вдоль тела, как плети. Ноги вдруг стали ватными, подкосились, и я медленно, как в тяжёлом сне, сползла по грубой, шершавой деревянной стене на холодный пол.

И что теперь? Что дальше делать? Я пока не знала.





Глава 3


Я сидела на холодном полу в сенях, прижавшись лбом к шершавым, прохладным доскам стены. Внутри была пустота, такая огромная, что, казалось, она вот-вот проглотит меня целиком. Слёз не было – только оглушительный звон в ушах и ледяное оцепенение во всём теле.

Внезапно дверь распахнулась, впустив яркий свет и звонкий голосок племяшки.

– Тётя Надя! Ты тут? Стёпа плачет, не успокоить не можем!

Я резко подняла голову. Племянница, восьмилетняя Лиза, смотрела на меня круглыми глазами, полными детской тревоги. Мой сын. Плачет.

Инстинкт оказался сильнее всей боли. Я заставила себя встать, отряхнула ладони о платье, провела рукой по лицу, смахивая несуществующие слёзы.

– Иду, – голос прозвучал немного хрипло. – Просто... вышла подышать.

Я вошла в дом, надела привычную маску благополучия. Шум, смех, музыка – всё это обрушилось на меня, но теперь казалось фальшивым и далёким. В зале, залитый слезами, стоял мой Стёпа. Он упал, ударился коленкой, и теперь его маленькое личико было искажено обидой.

– Мамочка... – плакал он, протягивая ко мне ручки.

Я подхватила его, прижала к себе, уткнулась носом в его шелковистые волосы. Его тёплое, мягкое тельце стало моим якорем в этом внезапно перевернувшемся мире.

– Ничего, солнышко, ничего страшного, – шептала я, качая его на руках. – Вот, смотри, уже не болит.

Я улыбалась. Я говорила что-то смешное племянницам. Я даже рассмеялась вместе со всеми за столом, когда шутил его брат. Я отрезала всем по куску пирога, разливала чай. Я была образцовой хозяйкой, любящей матерью и счастливой женой, вернувшегося героя. Никто не должен был увидеть мою боль. Никто.

Каждая минута тянулась как час. Смех гостей резал слух, их заботливые взгляды – жгли. Я ловила на себе взгляд Архипа – тяжёлый, полный мрачного ожидания. Он почти не говорил, сидел, уставившись в свою тарелку, и лишь изредка вставлял односложные реплики.

Наконец, мучительный вечер подошёл к концу. Поцелуи, объятия, обещания созвониться. Дверь закрылась за последним гостем. В доме воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Стёпы, уснувшего у меня на руках.

Архип сидел за опустевшим столом, уставившись в телевизор на стене. В его прямой спине читалась несгибаемая воля, вот только почему-то она прогнулась перед чьей-то женской юбкой. Это было больно.

Я медленно подошла к столу, не выпуская сына из объятий. Его сонное дыхание было единственным, что согревало лёд внутри меня.

Тишина становилась невыносимой.

– Ну, – прошептала я. – Теперь, когда все ушли... теперь ты можешь мне всё объяснить?

Я смотрела на него, ожидая оправданий, лжи, может, даже мольбы. Но он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни раскаяния, ни злобы. Только усталость.

– А нечего здесь объяснять, – ответил он. – Сама всё видела.

Он поднялся из-за стола, подошёл ко мне и попытался взять Стёпу на руки. Но я не отдала.

– Не смей его трогать, – прошипела я.

– С ума не сходи. Успокойся. Было и прошло. Дай сюда сына.

Он потянул сына ещё сильнее, и мне пришлось его выпустить, чтобы не сделать ему больно.

– Архип! И это всё, что ты можешь мне сказать.

Я не могла поверить в то, что слышала. «Было и прошло». Эти слова были такие чудовищные в своей простоте. Он взял Стёпу на руки, и сын, потревоженный, кряхтя, прижался к его плечу, во сне чувствуя родную опору.

– Архип, – голос мой сорвался, превратившись в шёпот, полный недоумения и нарастающей ярости. – И это всё? «Было и прошло»? Ты обманывал меня все эти месяцы, пока я тут одна с ребёнком была, пока боялась за тебя каждую секунду! А эта... эта стерва звонит мне в мой же дом и... Ты даже извиниться не собираешься?

Он, не глядя на меня, понёс сына в его комнату. Я шла за ним по пятам, как тень, сжав кулаки.

Уложил Стёпу в кроватку и поправил одеяло. Его движения были такими же нежными, какими были всегда с сыном. Эта обыденность сводила с ума.

Он вышел из детской и прошёл на кухню, к раковине, налил себе стакан воды и выпил залпом. Стоял ко мне спиной. Его широкая, знакомая до боли спина, за которую я всегда могла спрятаться от всех бед. Теперь она казалась мне каменной стеной, возведённой между нами.

– Архип!

– Что ты хочешь услышать? Что я виноват? Ну, виноват. Что я сволочь? Согласен. Что я тебя предал? Предал. Ты теперь всё знаешь. Какой смысл в этих разговорах? – бросил он через плечо.

– Какой смысл? – я повторила, у меня вырвался нервный смешок. – Ты серьёзно? А наш брак? А наша семья? Что, по-твоему, теперь будет? Ты сказал «виноват» и всё на этом закончилось? Я должна просто забыть?

Он, наконец, повернулся. Его лицо было маской. Ни боли, ни сожаления. Лишь бесстрастное командирское спокойствие, которое появлялось у него в самые кризисные моменты.

– Нет, – коротко бросил он. – Не должна. Ты можешь делать что угодно. Кричать. Плакать. Уйти. Даже подать на развод. Но у меня осталось десять дней отпуска. И если ты сделаешь вид, что ничего не видела, и тогда мы проведём эти дни, как семья. спокойно и тихо. Решай. Но я не буду ползать перед тобой на коленях и вымаливать прощение. Что было, то было. Я не могу это изменить.

Я смотрела на него и неожиданно поняла, что не знаю этого человека. Совсем не знаю. Он изменился за три года. Стал равнодушным и жёстким.

– Убирайся, – прошептала я.

– Что?

– Убирайся из моей спальни. Сегодня ты спишь на диване. Я не могу...спать с тобой, зная, что ты был с другой.





Визуал


А это наши герои

Надежда Алексеевна Брагина - 28 лет, находится в декретном отпуске





Архип Васильевич Брагин 35 лет, офицер.





Марина, любовница Архипа





Глава 4


(Архип)



Тишина.

Она оглушала. После грохота «Градов» и вечного гула генераторов эта мирная, домашняя тишина давила на уши. Я лежал на диване, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. В темноте проступали знакомые трещинки – я знал каждую. Этот дом, этот диван… но чувствовал себя чужим. Как будто провалился куда-то, откуда уже нет возврата.

«Идиот. Конченый идиот».

Мысль стучала в голове, давила на виски. Никаких оправданий.

Есть только факт: я предал Надю.

Единственную женщину, которая всегда ждала. Которая растила моего сына одна. Мой надёжный тыл. И я её подвёл.

А всё началось с какой-то ерунды. Пулевое ранение, сквозное, руку немного задело. Ничего серьёзного. Этот новенький, Алёша, подставился, я его тянул, а сам поймал шальную. Вернулся в расположение, пошёл в санчасть – перевязаться.

И там она была. Марина. Новая медсестра. Не из робких, видно сразу. Руки твёрдые, взгляд прямой. Перевязывала молча, а потом как-то само собой разговорились. Ни о чём, так… Но там жизнь по-другому воспринимается. Ты не строишь планов, живёшь одним и днём. Ценишь, конечно, то, что есть там в обычном мире, только кажется, будто они в параллельной вселенной находятся.

Я ведь помнил о Наде. О Стёпе. Каждый день. Они были той нитью, что заставляла меня держаться и не сходить с ума в этой мясорубке. Я даже их фото показывал Марине на следующий день. На телефоне на заставке всегда стоит – Надя смеётся, Стёпа тянет к объективу ручонки.

– Моя семья, – сказал я тогда чётко, чтобы не было вопросов.

Она тогда просто кивнула. А потом рассказала, что никого у неё нет. Муж, контрактник, погиб два года назад. Детей не успели сделать. Даже забеременеть не успела, о чём сильно жалела.

– Будь у меня ребёнок, – сказала, – ни за что сюда бы не приехала.

Да, я знаю это чувство, когда пустоту внутри себя пытаешься заткнуть работой на износ. Я понимал её одиночество. Оно было таким же острым, как и моё, несмотря на семью.

А потом она сама пришла ко мне в блиндаж. Проверить рану, сказала. И я сначала отказывался, мол, слишком много внимания какой-то царапине, потом всё-таки разрешил. Упёртая, потому что.

Стояла рядом, аккуратно перевязала, от неё пахло спиртом и простым незамысловатым запахом мыла или геля.

Потом вдруг подняла на меня глаза – серые, слишком взрослые для её лет – и быстро, несмело чмокнула в губы. И сразу отпрянула, смутилась.

Надо было сразу остановить. Жёстко. По уставу. Но я увидел в её глазах страх, какую-то потерянность, что и у многих здесь… и пожалел.

Чёрт подери, пожалел! Не стал грубить, просто сказал:

– Марина, лучше не надо. У меня жена, сын. Сама знаешь.

– Никто ведь не узнает. Знаешь такое стихотворение «Человеку нужен человек».

Я покачал головой.

– Не знаю. Не до стихотворений здесь.

– Просто тепла не хватает, – пробормотала она, и взгляд потух. Вся сжалась. Жалко её стало. Опять.

А дальше – понеслось. Без клятв, без обещаний. Просто тепло живого человека в этом аду. Простая, животная близость как способ забыться. Я никогда не говорил ей «люблю». И она не спрашивала. Казалось, мы оба понимали – это просто передышка. Обманка.

А теперь я здесь. Лежу на диване в своём доме и слышу, как за стеной плачет моя жена. Та, ради которой я терпел всё это. Та, к кому рвалась душа.

Злость. Не на Надю. Не на Марину. На себя. За слабость. За то, что не смог совладать с нервами, с тоской. За то, что принёс эту грязь в свой дом.

Врать не буду. Оправдываться – тоже. Совершил ошибку – признал. Теперь буду отвечать. Как бы горько ни было.

Я лежал и слушал. Это было хуже, чем любой обстрел. За стеной – её тихие шаги. Взад-вперёд. Потом скрипнула дверь – вышла на кухню.

Сердце гулко отбивало ритм, разгоняя кровь по венам. Я знал, что должен подойти. Должен что-то сказать.

Но какие слова? «Прости»? Обычное «прости» тут не поможет. Я – предатель. Для неё. И по сути – для себя самого. Любые оправдания выглядят жалко и не вызовут ничего кроме крика, слёз и упрёков.

Надо подождать. Несколько дней. Дать ей остыть.

Но тело не слушалось разума. Я всё равно поднялся с дивана и направился по тёмному коридору, будто на автопилоте.

Она сидела за кухонным столом. В полосе лунного света из окна. В одной ночнушке, съёжившись. Руки скрещены на груди, пустым взглядом уставилась в пол. И она медленно, монотонно раскачивалась. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Как маятник. Как заводной зомби. От этого зрелища стало физически плохо.

Я подошёл и присел перед ней на корточки, чтобы быть на уровне её глаз. Она не отреагировала. Я осторожно взял её руки. Они были ледяные, как у мертвеца. Сжал их в своих ладонях, пытаясь согреть.

– Надь… – попытался я начать, но снова замолчал.

Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни злобы, ни ненависти. Только пустота. Бездонная, как космос. Та самая пустота, которую я когда-то видел у бойцов, переживших слишком многое.

Я смотрел в эту пустоту и понимал, что всё. Все слова, все объяснения ничего не значат и ничего не изменят.

Я открыл рот, пытаясь выдавить из себя хоть что-то – извинение, признание вины, что угодно. Но горло будто сдавили мёртвой хваткой, язык онемел.

Моё тело объявило мне войну. Оно отказывалось выдавать фальшивые обещания и дешёвые оправдания. Оно просто молчало, разделяя с ней её боль.

– Я хочу, чтобы ты завтра же съехал, Архип, – сипло прошептала она.

– Да, ты права. Съеду, – я согласился, гася первую реакцию, вспышку возмущения и желание дать отпор. – Завтра съеду.

Я выпрямился и направился на улицу. Просто привычка весь гнев и чувства держать под контролем.

Только нужна сигарета, чтобы легче справиться было.

_____

Девочки, читала ваши комментарии и со многими согласна. Бессовестный он. Нам, наверно, никогда не понять, что в голове у мужчины в момент, когда он решается на измену.

А пока вы ждете новую главу, хочу пригласить вас в новинку замечательного автора Ани Арно.

( Не ) желанная жена офицера Басманова





Глава 5


Машина уткнулась в подъезд знакомой пятиэтажки. Я заглушил двигатель и посидел несколько минут, глядя на тёмные окна. Где-то там – Артём. Единственный, кто мог понять. И единственный, чьё мнение для меня что-то значило, после Нади, конечно.

Поднялся на третий этаж, постучал. Свет за глазком мигнул, щёлкнул замок.

– Командир? – Артём стоял на пороге в растянутой футболке и трениках, сонный, на лице – искреннее удивление, быстро сменившееся настороженностью. – Ты чего тут в три ночи? Всё нормально?

Мы молча пожали друг другу руки, его хватка была твёрдой, привычной.

– Всё нормально, – буркнул я, проходя в прихожую. Квартира пахла одиночеством, едой навынос и сигаретами. – Просто заехал.

– Заехал, – Артём усмехнулся, закрывая дверь. – В три ночи. После полугода отсутствия. Бросил жену и сына и «заехал». Ясно. Пиво будешь?

Я кивнул. Он достал из холодильника две бутылки, открутил крышки, протянул одну мне. Мы сидели в его маленькой кухне, опираясь о столешницу.

– Ну, выкладывай, – Артём сделал большой глоток. – Что случилось? Неужто с Надей поругался? Ты ж только вернулся, каких-то два дня. Чего вы устроить-то успели?

Я отпил, отводя взгляд. Пиво было горьким и холодным.

– Да так... Мелочи.

– Мелочи, – он фыркнул. – Из-за мелочей в три часа ночи в гости не ходят, командир. Говори.

Молчание повисло тяжёлым грузом. Я знал, как Артём относится к изменам. Для него это было верхом подлости. Его мать бросил отец, ушёл к другой. Он до сих пор с матерью один.

– Была... одна история, – начал я, глядя на бутылку. – Там.

Артём перестал улыбаться. Его лицо стало серьёзным. Все разговоры, которые касались нашей службы, всегда вызывало чувство горечи и сожаления.

– Какая история? – спросил он тихо.

– Медсестру Марину знаешь? – Мне было трудно подбирать слова.

– Нет, – Артём качнул головой.

– Новенькая. Сначала просто... поговорили. Потом... знаешь, как там бывает. Один раз. Потом ещё.

Я рискнул поднять на него глаза. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. С недоумением и разочарованием.

– Ты... серьёзно? – он поставил бутылку на стол с таким грохотом, что пиво забурлило и выплеснулось наружу. – У тебя дома Надя, сын... а ты... Ты, блядь, мой командир! Я на тебя равнялся! И ты... Ты путаешься с какой-то медсестрой?!

– Так, давай без моралей, Артём! – голос мой сорвался, в нём прозвучала отчаянная защита. – Ты сам знаешь! Каждый день под обстрелом, каждый день хороним своих... Хочется хоть на минуту забыться, почувствовать, что ты ещё живой!

– Не пизди! – он резко шагнул ко мне, его лицо исказила ярость. – Все там были! Все под обстрелом! У многих семьи, дети! Но не всё же становились сволочами! Ты думал о Наде? О Стёпке? Хотя бы раз?

Я опустил голову. Стыд жёг меня изнутри, едкий и беспощадный.

– Думал, – ответил я. – Всё время думал. Но она... Она была рядом. И было пусто.

Артём с силой выдохнул, отвернулся, провёл рукой по лицу. Он был разочарован. Сильнее, чем если бы я подвёл его в бою.

– Ну ты и мудак, – выдавил он, не оборачиваясь. – Конченый мудак. Я думал, у тебя хоть голова на плечах. Надя... – он с силой выдохнул. – Она же... Она тебе верила.

– Знаю, – прервал его, уже жалея, что приехал. – Я знаю, Артём. Сам себя не оправдываю.

– И что теперь? Надя узнала?

– Узнала. Та... Марина. Позвонила ей. Скинула фото.

Артём закрыл глаза и покачал головой.

– Ещё и фото. Не ожидал от тебя, командир. Зачем фотографировать-то себя дал.

– Я не давал, она обещала стереть. В общем, повёлся я как пацан молодой.

– А номер где взяла?

– Откуда я знаю. Бабу разве остановишь, если она что-то решила сделать. Вызнала у кого-нибудь наверно. Ей сложно, что ли.

– Ёбанный... Надька... – он снова посмотрел на меня, и в его взгляде уже была горечь. – И что ты теперь будешь делать, командир?

– Не знаю, – честно признался я. – Надя выгнала. Сказала, чтобы завтра съехал. Я не стал ждать завтра, съехал сразу. Не могу там находиться. Короче, просто скажи у тебя пожить можно, дней восемь? А нет, так обратно вернусь. К чертям всю эту мирную жизнь. Теперь я здесь никто. Просто предатель. Там уважаемый человек. Людям жизни спасаю. Благодарят постоянно.

– Так, погоди. Не горячись. Оставайся, живи, только дров не ломай сгоряча. Неделя до отъезда есть, попробуй помириться с ней. Может, она отойдёт.

– А ты бы простил измену? – спросил я, уже зная ответ. Он ведь Веронику свою не простил, когда узнал, что она шашни с другим закрутила, пока он воевал.

Артём покачал головой.

– Вот и я бы не простил, если бы она тут по другим таскалась. Так и какого чёрта ей меня прощать? Чтобы она каждый раз при ссоре мне этим тыкала?

Я взял сигарету, молча прикурил от зажигалки. Вдохнул, выпустил дым. Говорить не хотелось.

Мы ещё долго сидели тишине его кухни. Пиво в бутылках было уже тёплым.

Артём посмотрел на меня, отпил из бутылки, поставил её на стол с глухим стуком.

– Ну так что? – спросил он. – Развод, значит?

Я затянулся, выпустил дым в потолок, следя за тем, как он клубится в свете кухонной лампы.

– Пока не вернусь, развода не будет, – сказал я твёрдо, глядя на него. – Не дам. Пусть ждёт.

Артём неодобряюще покачал головой.

– Архип... – начал он, но я его перебил.

– Она моя жена, Артём. По закону. И пока я там рискую головой, она будет там, где ей и положено – ждать мужа. Ей деньги нужны сына поднимать, а если помру, ей хотя бы деньги выплатят.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Одна горечь.

– Ну а с медсестрой своей что делать будешь?

– С Мариной я разберусь. Лично.

Артём нахмурился.

– Как «разберёшься»?

– Приеду – и шею сверну, – сказал я. – За её звонок. За её фотографии. За то, что влезла в мою семью.

– Дурак, – наконец выдохнул он спустя минуту тишины. – Совсем крышу снесло. Ты же офицер, а не бандит с района. За такие «разборки» под трибунал попадёшь. И кому от этого лучше станет? Надьке? Сыну?

– Мне, – отрезал я. – Мне станет лучше.

Я встал, подошёл к окну. За ним был тёмный, спящий город. Мир, в котором я чувствовал себя чужим.

– Ладно, – тихо сказал за моей спиной Артём. – иди проспись и остынь. Решай проблемы головой, а не кулаками. Иначе всё потеряешь. Окончательно.

Я не ответил.

_______

Дорогие мои, приглашаю вас в следующую новинку нашего литмоба от Оксаны Литвиновой

Жена офицера. Я тебя не отпускал





Глава 6


(Надя)



– Надюш, а куда Архип уехал? – спросила мама тихо, почти шёпотом.

Я прошла мимо неё на кухню, к чайнику. Из-за бессоной ночи сегодня спаала непозволительно долго. На часах было уже одиннадцать.

– Не знаю, – ответила я. – Может, друзей поехал проведать. Может, ещё что.

– Вы что... поругались? – осторожно спросила она, следуя за мной по пятам.

Я с силой нажала на кнопку чайника.

– Да с чего ты взяла?

– Так видно же, что он на диване спал! – мама понизила голос, словно боялась, что нас кто-то подслушает – Разве это нормально? Мужика из комнаты выгнала, он тебя полгода не видел, соскучился ведь по женскому теплу...

Горькая, невесёлая усмешка вырвалась у меня сама собой. «Женское тепло».

– Не соскучился, – сказала я резко, поворачиваясь к ней. В груди всё сжалось в тугой, болезненный комок. – Нашлась у него другая, которая ему там кровать согревала.

Мама замерла на месте. Её глаза округлились, она медленно поднесла ладонь ко рту, пытаясь заглушить возглас.

– Не может быть... – прошептала она, и в её голосе было неподдельное потрясение.

– Может, – мои слова прозвучали холодно и отчётливо, будто я выкладывала на стол доказательства. – Вчера его любимая мне позвонила. Сказала, что любит и не отпустит. Так что нет у меня больше мужа. – Я снова горько усмехнулась, чувствуя, как внутри всё обрывается. – Да и была ли она? Всё время одна.

Я налила себе чай – рука, к удивлению, не дрожала – и села за стол. Внутри была ледяная, звенящая пустота.

– И что теперь, Надюш? – тихо спросила мама, опускаясь на стул рядом. Её лицо было бледным.

Я посмотрела на неё с искренним удивлением.

– Как что? Мне кажется, здесь вариантов даже других нет. Подам на развод, пока он ещё здесь. Выйду на работу. Стёпе через неделю три года. Буду продолжать жить дальше.

– Надь, но так ведь нельзя! – всплеснула она руками, и в её глазах читался настоящий ужас. – Просто взять и бросить...

– Почему? – я подняла на неё взгляд. – Почему нельзя?

– Потому что у вас ребёнок! – прошептала она, как будто это было главным, неоспоримым аргументом. – А он... он на войне был!

– И что? – я повысила голос, но тут же осекла себя. – Я теперь должна молчать? Смириться? Закрыть глаза? Пусть он там с этой... шалавой дальше шпёхается, а потом как ни в чём не бывало, приезжает домой?

– Ну нет... – мама замялась, её лицо выражало полную растерянность. Она не находила слов. – Просто... поговорить вам надо. Что он сам говорит по этому поводу?

– Ничего не говорит, – выдохнула я, глядя в тёмную, почти чёрную жидкость в своей кружке. – Сказал, извиняться не будет.

Мама бессильно покачала головой, её плечи опустились. В этом жесте читалось такое глубокое разочарование, что стало больно смотреть.

В этот момент из спальни донёсся сонный, но настойчивый зов: «Мама!»

Я тут же встала. Это был спасительный выход из невыносимого разговора. Я прошла в спальню, где в кроватке сидел мой сын, потягиваясь и трогая кулачками заспанные глаза.

– Мамочка, – он хрипло прошептал и потянул ко мне ручки.

Я бережно взяла его на руки, этот тёплый ещё сонный комочек, и прижала к себе, уткнувшись лицом в его мягкие волосы. Он обвил мою шею маленькими ручками, безоговорочно доверяя. Его ровное дыхание было единственным, что ещё казалось настоящим в этом рушащемся мире.

– Всё хорошо, солнышко, – тихо прошептала я ему на ушко, качая его на руках. – Мама здесь. Всё хорошо.

Я вышла с ним на кухню, усадила в детский стульчик. Включила плиту, чтобы разогреть кашу. Руки действовали автоматически, пока сознание пыталось не думать, не чувствовать.

И в этот момент скрипнула входная дверь.

Я замерла с кастрюлькой в руке. В прихожей послышались его шаги – тяжёлые, узнаваемые до боли.

– Всем доброе утро, – раздался его голос. Низкий, чуть хриплый.

Я не обернулась. Просто стояла спиной, сжимая ручку кастрюли.

Зачем? Зачем ты вернулся? Без тебя было... проще. Пусто, плохо, но проще.

– Архип, ты завтракать будешь? – спросила мама, делая вид, что ничего не знает.

– Да, спасибо, – ответил он.

Я слышала, как он прошёл к раковине, как зашумела вода. Потом он вернулся и сел за стол. Прямо напротив меня. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, пронизывающий, но старалась не обращать на него внимания.

Взяла тарелку с кашей, села рядом со Стёпой и начала его кормить, полностью сосредоточившись на сыне. Смотрела только на него, на его наивные глазки, на кашу, размазанную по щеке. Любой предмет в комнате был интереснее, чем лицо человека напротив.

– А куда ты... уезжал? – снова заговорила мама, наливая ему чай. Её голос был неестественно бодрым.

– Друга навещал, у него поживу до отъезда, – коротко ответил Архип.

В комнате повисла неловкая пауза.

– А что... случилось-то? – не выдержала мама, как будто несколько минут назад не разговаривала со мной. – Надюша вот тоже молчит.

Я почувствовала, как всё внутри меня напряглось. Ложка в моей руке замерла на полпути ко рту Стёпы.

Обсуждать при маме наши отношения совершенно не хотелось. Всё итак было понятно как белый день.

______

Дорогие девочки, представляю вам новинку нашего литмоба от Алёны Московской

ЖЕНА ОФИЦЕРА. Я ЗА НИМ, ИЗВИНИ – ГОРДОСТЬ





Глава 7


Архип медленно покачал головой, его взгляд был прикован к столу.

– Ничего не произошло, – глухо ответил он.

– Да что вы оба заладили одно и то же! – с непривычной резкостью возмутилась мама. Она подошла к стульчику, где сидел Стёпа, и наклонилась к нему. – Внучек, хочешь гулять? Пойдёшь с бабой?

Стёпа, всегда любивший прогулки с бабушкой, тут же потянул к ней ручки и радостно согласился. Мама ловко освободила его из стульчика, взяла на руки и, направляясь к выходу, бросила через плечо твёрдым, недопускающим возражений тоном:

– Сейчас же чтобы поговорили нормально. А то получите у меня.

Дверь захлопнулась, и в кухне стало тихо, только холодильник шумно гудел в углу. Я встала со стула, намереваясь уйти в спальню – куда угодно, только чтобы не оставаться с ним наедине.

Мне нечего было ему сказать. Ни одного слова.

Но Архип оказался быстрее. Он резко встал, и его крупная фигура молниеносно преградила мне дорогу.

– Что ты делаешь? – вздрогнула я. – Отойди!

Вместо ответа он сделал шаг вперёд, заставляя меня инстинктивно отступить назад. Его лицо было непривычно суровым, а в глазах горел злой огонь.

– Нет, – ответил он низким голосом. – Мы сейчас с тобой поговорим.

– Нам не о чем разговаривать! – выпалила я, отступая на шаг и чувствуя, как спиной упираюсь в стену. – Едь к своей шлюшке и ей мозги промывай. А меня залечивать не надо.

Он продолжал медленно наступать на меня. Его взгляд пригвоздил меня к месту, и в нём читалось что-то опасное, чего я раньше в нём не видела.

– Уйди, я сказала! – голос мой дрогнул, выдавая страх, который я пыталась скрыть за злостью. – Собрался съезжать – вот и съезжай!

Он оказался в сантиметре от меня. Я чувствовала исходящее от него тепло, знакомый запах. Он упёрся руками в стену по обе стороны от меня, запирая меня в импровизированную ловушку. Его лицо было так близко, что я видела каждую морщинку у глаз, тень щетины на щеках.

– Нет, – повторил он тихо. – А знаешь, что, Надя. Я никуда не съеду. Поняла?

– Ты не вправе так со мной разговаривать! – ответила я, пытаясь вдохнуть полной грудью, но у меня не получалось. Его близость отнимала воздух. – Ты предал меня! Ты потерял всякое право что-либо мне приказывать!

– Это ты так решила.

– Ты тоже. Сегодня. Когда сбежал. Ты же решил уйти. Вот и уходи. Ты мне больше не нужен.

Дверь открылась и в кухню заглянула уже одетая мама со Стёпой на руках.

– Ой, водичку для Стёпы забыла, – пробормотала она, схватила бутылку с водой и тут же исчезла.

– Я не сбежал. Ты попросила уйти. Я ушёл, чтобы тебе дать время остыть, – продолжил Архип, его руки легли на мою талию, а я упёрлась ладонями ему в грудь, не подпуская к себе. Он давил на меня, своим телом, силой,мощью.

– Не приближайся ко мне, – я продолжала его отталкивать.

– А что не так? У тебя же полгода мужика не было. Или не хочешь ничего? А?

Он схватил меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

– Может, тоже к кому бегала? Раз я тебе вдруг противен стал.

– Вот только не надо валить с больной головы на здоровую. Если ты не смог свой член в штанах держать, это не означает, что я тебе изменяла.

– А я этого не знаю.

– Какой же ты бессовестный...

– Какой есть.

Он резко наклонился и поцеловал меня, я что есть сил вцепилась в его нижнюю губу.

Не позволю обращаться со мной по-свински. Но Архип даже не дрогнул, продолжая целовать меня. Я почувствовала привкус железа, кровь с его губы попала в рот.

Не знаю, откуда во мне появились силы, я толкнула его в грудь, и он всё-таки отстранился, но не отступил.

– Стерва ты, Надя. Злая стерва. Я же тебя одну люблю, дура, – прохрипел он.

– Так любишь, что мимо юбки пройти не смог. Да пошёл ты, Брагин...

– Заткнись.

– Не смей мне приказывать.

– А ты не смей повышать на меня голос.

– Смею и буду. Потому что не уважаю тебя больше. Потому что мне всё равно, что с тобой будет, потому что ненавижу тебя, – шептала лихорадочно я, с ядовитой улыбкой на губах.

Мне хотелось сделать ему так же больно, так же разорвать ему сердце, как он разорвал моё. Но вместо боли в его глазах я увидела жгучую злость. Архип прижал меня стене, рванул полы халата в стороны.

– Не трогай меня после неё, – взвизгнула я, но Архип будто не слышал.

– Ты моя жена! И я что хочу, то и буду делать, – процедил сквозь зубы.

– Если изнасилуешь, я тебя убью, – прошипела в ответ, но он рванул мои трусики.

– Это не насилие, а супружеский долг, который я итак ждал полгода.

Он резко развернул меня к себе спиной и положил грудью на стол.

Я сопротивлялась, отчаянно упираясь ладонями в холодную столешницу, пытаясь приподняться, но его тяжёлая рука давила между лопаток, не давая даже приподняться. Он был как скала, и все мои попытки вырваться разбивались о его силу.

Архип задрал подол халата, грубо расталкивая мои ноги. Холодный воздух коснулся кожи, я дрожала. Послышался звук расстёгивающейся молнии, и через мгновение он вошёл в меня одним резким толчком. Я вскрикнула от неожиданности, но он тут же придавил меня сильнее, заглушив любой звук.

Он двигался монотонно, ритмично, его тяжёлое дыхание было единственным звуком, нарушавшим тишину кухни. Я продолжала пытаться вырваться, но его хватка была железной. Наконец, силы оставили меня, и я обмякла, безвольно подчинившись его воле.

Почувствовав, что я перестала бороться, он изменил хватку, обхватив мои бёдра, и ускорил темп. Волны унижения и горечи накатывали на меня с каждым его движением. Да, моё тело, изголодавшееся по ласке, отчаянно реагировало на него.

Но я стиснула зубы, впиваясь зубами в собственное запястье, лишь бы не издать ни звука. Ни стона, ни всхлипа. Ничего, что могло бы выдать его власть надо мной. Я не дам ему этого удовольствия. Не покажу, что его прикосновения могут вызывать во мне что-то ещё, кроме отвращения.

Он глухо застонал, его тело напряглось, и он кончил в меня, тяжело опустившись на мою спину. Его горячее дыхание обжигало шею. Он обнял меня за плечи.

– Ты моя, Надя. Моя, – хрипло прошептал он, прижимая к себе и целуя меня шею.

– Не прикасайся ко мне, – я прошипела сквозь стиснутые зубы. – После того, что ты сделал... Я завтра же подам на развод.

Он резко отстранился. Я услышала, как он застёгивает штаны.

– Подавай, – ответил он, шагнул назад, и я, наконец, смогла выпрямиться, дрожащими руками поправляя халат. – Только тебя никто не разведёт. Пока я не вернусь.

– Убирайся из дома, – я развернулась и с ненавистью посмотрела на него. Но в ответ увидела, что он покачал головой.

– Я же сказал, что никуда не уйду.

– Тогда уйду я, вместе с сыном, пока ты не уедешь, – ответила я.

– Только попробуй.

________

Ох, девочки, тяжёлая глава. Знаю, что ругаться будете. Ну вот так получилось. Я же говорю, вроде задумала одно, а Архип взбрыкнул и вернулся, не захотел уходить.

В общем, следующая глава будет уже завтра, а пока приглашаю в новинку нашего литмоба от Елизаветы Найт

БЫВШАЯ БУДУЩАЯ ЖЕНА ОФИЦЕРА





Глава 8


(Архип)

Земля гудит под рёвом «Градов». Каждый удар отдаётся в зубах и костях. Мы ползём по выжженной земле, вжимаясь в пыль, в мелкие осколки кирпича, впивающиеся в локти и колени. Воздух густой от дыма, гари и чего-то ещё – сладковатого, металлического, что щекочет ноздри и липнет к языку. Прислушиваюсь. В промежутках между снарядами знакомый стрекот лопастей дрона.

– В окоп! – кричу, едва различая в дымке спину Лёхи. – Лёха, в окоп, блядь, приказ! Сейчас накроет!

Он оборачивается, и я вижу его лицо – бледное, с широко раскрытыми глазами, но в них читается не столько страх, сколько лихорадочное возбуждение. Он кивает и вскакивает к ближайшей воронке, как вдруг над нами зависает дрон. Его противный, высокий гул впивается в уши.

Он парит, выискивая цель.

– Не двигаться! – шепчу я, вжимаясь в землю.

Лёха поднимает голову. Он смотрит на дрон, потом на меня, на наших ребят, залёгших неподалёку. В его глазах безумие.

– Нет! – я кричу, но уже поздно.

Он резко вскакивает во весь рост и бежит прочь от окопа, прочь от нас, пересекая открытое поле. Он бежит, неестественно высоко поднимая колени, как манекен на верёвочках, крича что-то нечленораздельное, привлекая внимание.

Дрон, словно хищник, уловивший движение, резко развернулся и понёсся за ним. Его гул стал громче, настойчивее.

– Поворачивай – ору я изо всех сил, стреляю по дрону, но Алёха только прибавляет скорости.

Неожиданный хлопок. Сухой, чёткий, без эха. Он негромкий, но он начисто перекрывает весь грохот вокруг. Я вижу, как тело Алёхи дёргается, подброшенное взрывной волной, и мягко, как будто невесомо, падает на землю.

Я не помню, как полз. Колючки бурьяна рвут камуфляж и кожу, но я не чувствую боли. В ушах стоит оглушительная тишина, хотя мир вокруг продолжает рушиться. Я дополз, переворачиваю его. Он на удивление цел, лишь тёмное, быстрорастущее пятно расползается на груди.

– Лёха... – мой голос срывается на хрип. – Держись, санитары уже... Держись, чёрт тебя дери!

Его глаза открыты, он смотрит на меня, и губы его шевелятся.

– Зачем, дурак? – шепчу я, сжимая его плечо. – Зачем ты рванул? Я же отдал приказ... сидеть в окопе...

Он делает короткий, хриплый выдох.

– Да ладно вам... товарищ командир... – шепчет, и в уголке его глаза дрожит какая-то странная, мальчишеская усмешка. – Зато... умру героем...

Его пальцы сжимают мою руку.

Взгляд его стекленеет, устремляясь куда-то в небо, сквозь дым и пелену. Рука разжимается. Тишина, которая окружает нас, вдруг взрывается новой волной обстрелов.

И сквозь грохот я начинаю слышать другое. Детский плач. Навзрыд. И её голос. Надин. Испуганный, дрожащий.

– Архип, Архип...

Надя? Мысль пронзает мозг, как раскалённая спица. Что она здесь делает? Её же убьют!

Я судорожно оглядываюсь. Поле. Дым. Трупы в камуфляже. Никакой Нади. Никакого ребёнка. Но плач становится всё громче. Она где-то рядом. С сыном.

Панический ужас, в тысячу раз сильнее страха за себя, сжимает горло. Я кричу, вжимаясь в землю:

– Надя! Ложись! Ложись, не поднимай головы! Слышишь меня?!

Меня кто-то трясёт. Сначала слабо, потом сильнее. Руки. Чьи-то руки хватают меня за плечи, трясут.

– Архип! Прекрати! Ты дома! Дома!

Я выныриваю. Резко, с одышкой. В глазах стоит дым, но я уже вижу сквозь него. Потолок. Нашу спальню. И её лицо. Надино. Бледное, испуганное, с широко раскрытыми глазами.

Она стоит над кроватью, её пальцы впились в мои плечи. Мы оба тяжело дышим.

Не думая, почти не осознавая, я резко поднимаюсь, хватаю её и притягиваю к себе, заковывая в объятия так сильно, будто пытаюсь вдавить её в себя, спрятать от всего мира. Она вскрикивает от неожиданности, но не вырывается. Я прижимаюсь щекой к её волосам, вдыхая знакомый её запах, самый любимый, и он вытесняет из ноздрей призрачный смрад гари и крови.

Тело дрожит мелкой дрожью. Я не могу говорить. Просто держу её, чувствуя под ладонями тёплые, живые лопатки, слушая её учащённое дыхание. Она молчит. Не обнимает в ответ, но и не отталкивает.

– Архип, там Стёпа плачет. Отпусти, – я не могу разжать объятия. Кажется, если я отпущу, она растворится в дыму, который всё ещё стоит перед глазами, и я останусь один на этом проклятом поле.

Моё дыхание выравнивается, но в висках всё ещё стучит адреналин. Тело помнит каждый удар взрывной волны, каждый осколок, впивающийся в землю рядом.

Надя замерла в моих руках, напряжённая и хрупкая. Её молчание давит сильнее любых слов. Я чувствую, как бьётся её сердце – частый, испуганный стук. Оно бьётся. Она жива. Это единственная мысль, которая пробивается сквозь хаос.

Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие её запахом – чистым, домашним. Он как якорь, который возвращает меня из того ада в эту тёмную спальню. В реальность, где есть она, тёплые простыни и тишина за окном.

Во рту знакомый горький привкус. Не от дыма. От чего-то другого, что я ношу в себе постоянно. Я не могу сказать ей. Не должен. Нельзя перекладывать свой груз на её хрупкие плечи. Этот кошмар – только мой. Как и вина. То что я сделал сегодня.

Я хочу, чтобы она была рядом. Прижимая к себе, словно пытаясь вдавить в память это ощущение – тепла, жизни, мира. Чтобы потом, когда снова закрою глаза, видеть не дым и кровь, а её лицо.

Она слегка поворачивает голову, её щека касается моей. Молча.

Я глажу её волосы. Жёсткие, грубые движения. Я не умею по-другому. Нежность – это не про меня. И сейчас это всё, что я могу дать.

– Архип, – повторяет Надя жёстче.

Я делаю над собой усилие и выпускаю её. Она тут же отшатывается испуганно. Подхватывает сына и уходит из комнаты. Я напугал её. И днём и сейчас. Мне хочется вернуть всё назад. Хочется исправить, стать другим. Но мне это не под силу. Во мне совсем не осталось ничего человеческого.

____

Девочки оставлю главу без комментариев. Тяжёлая она. Непридуманная.

Извините, если кого-то задела.

И чтобы переключиться приглашаю вас в следующую новинку нашего литмоба от Иры Орловой

ЖЕНА ОФИЦЕРА. Я ТЕБЯ ВЕРНУ





Глава 9


(Надя)

Резкий, дикий крик разорвал ночную тишину. Я вздрогнула и села на кровати, ещё не понимая, что происходит, сердце заколотилось где-то в горле. Рядом в своей кроватке плакал испуганный Стёпа.

– Тихо, тихо, солнышко, – прошептала я, срываясь с постели и подхватывая его на руки. Он прижался ко мне, весь напряжённый, его маленькое тельце дрожало.

Из зала доносились приглушённые, жуткие звуки. Скрип половиц. Глухое бормотание. Короткий, отрывистый приказ. Я осторожно, крадучись, подошла к двери и заглянула в комнату.

Архип стоял посреди зала, освещённый полоской лунного света. Его мощная фигура была сгорблена, он неестественно присел, будто что-то искал на полу, потом резко рванулся вперёд, сделав несколько странных, скользящих движений, как будто полз по-пластунски. Потом замер и снова крикнул, уже громче, отчаяннее: «Ложись!»

Меня бросило в холодный пот. ПТСР. Я слышала про это. У дядьки после Чечни было похожее, только в пьяном угаре он ещё и за нож хватался. Его жена с детьми к нам не раз прибегала посреди ночи.

Страх сковал меня. Подходить к нему сейчас, в этом состоянии, когда он не отдаёт себе отчёта в действиях, было опасно. Я боялась не за себя – я боялась, что в припадке он может нечаянно поранит Стёпу.

Я отступила назад, покачивая сына, успокоила его, пока он не начал просто тихо хныкать. Потом посадила его в манеж, откуда он не мог выбраться, и только тогда, сжав кулаки, чтобы не выдать дрожь, снова подошла к Архипу.

Он стоял на коленях, что-то беззвучно шепча, его плечи были напряжены до предела. Он напоминал загнанного зверя, готового броситься в любой момент.

– Архип, – осторожно позвала я не приближаясь. – Архип, ты дома.

Он не реагировал. Я сделала шаг и легонько тряхнула его за плечо.

– Архип! Проснись!

Он вздрогнул, словно от удара током, и его голова резко повернулась ко мне. В глазах был дикий, неосознанный ужас, который медленно стал уступать место растерянности. Он вынырнул. Он увидел меня.

И в следующее мгновение рванулся ко мне и обнял. Он прижал меня к себе с такой силой, что мне стало нечем дышать. Его руки сомкнулись на моей спине, как стальные обручи. Я не могла пошевелиться.

– Ты здесь, – хрипло шептал мне в ухо. – Ты здесь... Я боялся... Боялся, что ты не здесь.

Он дрожал. Вся его мощная, казавшаяся такой несгибаемой фигура дрожала, как в лихорадке.

– Ты одна у меня... только ты... – он прижимался щекой к моим волосам, и его слова были обрывистыми, спутанными. – Не смогу... если с тобой что-то... не смогу...

В горле у меня встал ком. Слёзы подступили к глазам, предательские, жалостливые. Это был тот самый мужчина, которого я любила. Тот, кто был моей опорой. Сломленный, напуганный, беспомощный. И его страх был таким искренним, таким... человеческим.

Но потом я вспомнила. Вспомнила его холодные глаза сегодня днём. Его слова «было и прошло». Его грубые руки на мне и то, что он сделал. И ту женщину, что звонила мне.

Нет.

Я сделала глубокий вдох, заставив слёзы отступить. Внутри всё заледенело.

– Архип, – сказала я, взяв себя в руки, и мой голос прозвучал ровно, холодно. – Отпусти меня. Сейчас же. Ты сына напугал.

Моё ледяное спокойствие, должно быть, подействовало. Его объятия на мгновение ослабели от неожиданности. Я воспользовалась этим и резко вырвалась, отступив на несколько шагов. Он стоял передо мной, огромный и вдруг такой беспомощный, с пустыми глазами, в которых ещё плескались отголоски кошмара.

– Иди умойся, – сказала я безразлично, поворачиваясь к манежу, где хныкал Стёпа.

Я взяла Стёпу на руки, прижала к себе, чувствуя, как мелко дрожу. Но продолжала держать спину прямо.

Я не должна его прощать, напомнила себе, и решения своего не изменю. Завтра же подам на развод, а потом уеду. Сниму квартиру на неделю, раз он не хочет сам уходить, чтобы не видеть его больше, пока он не вернётся к обратно к себе в часть.

______

Приглашаю в новинку нашего литмоба от Тани Поляк

БУДУЩАЯ ЖЕНА ОФИЦЕРА





Глава 10


– Ты чего удумала? – мама стояла на пороге моей спальни, глядя на застёгнутый чемодан. Её лицо выражало смесь недоверия и тревоги. – Собираешься куда?

– А что такого? – не глядя на неё, аккуратно складывала в сумку вещи Стёпы. – У Оксаны пожить хочу. Она одна в трёхкомнатной квартире. Места хватит.

– У тебя муж приехал с войны, – возмутилась мама, – а ты... сумки собираешь! Да ты в своём уме?

Я резко выпрямилась. В висках застучало.

– Я уже тебе всё сказала, – сквозь зубы произнесла я. – Я не прощу его. Никогда. Пусть возвращается к своей второй. Они там так друг друга любят, вот пусть и живут вместе.

– Ну и дура! – резко осадила меня мама. Она сделала шаг вперёд, её глаза блестели от возмущения. – Ты хоть понимаешь, что делаешь? Мужика, который с войны вернулся, отталкиваешь! Да он... он не в себе, Надя! Ему помощь нужна, а не твои обиды!

– Помощь? – я усмехнулась. – А мне кто поможет? А мне, мама? Кто поможет забыть, как его любовница мне по телефону позвонила? Кто поможет отмыться после всей этой грязи? Я ведь его одного ждала, думала о нём, молилась, чтобы живой вернулся. А он...ему всё равно с кем и когда... – мой голос сорвался, но я тут же взяла себя в руки. – Его «не в себе» меня не касается. Я ему не психолог. А он сам сделал свой выбор. И я сделаю свой.

Я резко дёрнула молнию на чемодане.

– И не пытайся его оправдывать. Ты его мать, что ли? Ты – моя. И должна быть на моей стороне.

– Я на стороне здравого рассудка! – всплеснула она руками. – У вас ребёнок! Семья! И он... – она понизила голос, – он же ночью... кричал. Я слышала. Ему плохо, Надя!

Меня будто обдали кипятком. Вспомнилось его лицо, искажённое ужасом, его дрожь, его отчаянные объятия. И тут же – его ледяной взгляд днём. Его слова: «Было и прошло».

– Мне тоже плохо, – тихо ответила я. – И с каждым днём, что я нахожусь с ним под одной крышей, становится только хуже. Я не могу на него смотреть. Я не могу дышать с ним одним воздухом. Поэтому я уезжаю.

Я взяла сумочку со стола и чемодан.

– Скажешь ему, когда он проснётся, пусть не ищет. И не звонит.

Я прошла мимо неё, не глядя в её растерянное лицо. В прихожей я подхватила уже одетого Стёпу, который сонно тёр кулачками глаза.

– Поехали к тёте Оксане, солнышко, – прошептала я ему, целуя в макушку. – Поиграешь там.

Я вышла за дверь, не оглядываясь. Потому что знала – если обернусь и увижу мамины глаза, полные упрёка и жалости, то могу передумать. А я не могла себе этого позволить.

Такси остановилось у подъезда высотного новостроя из стекла и бетона. Я расплатилась, с трудом вытащила свой чемодан и сумку с вещами Стёпы, который мирно посапывал у меня на руках.

Лифт бесшумно поднял нас на восьмой этаж. В коридоре пахло свежим ремонтом и дорогими духами. Я нашла нужную дверь и, переведя дух, постучала. В животе неприятно засосало.

А вдруг она не одна? Вдруг её муж, Сергей, дома? Хотя он, по её словам, вечно в разъездах.

Дверь открылась не сразу. Сначала послышались шаги, потом щёлкнул замок. В проёме появилась Оксана. Моя двоюродная сестра. В дорогом шелковом халате, с растрёпанными волосами и немного смазанным макияжем. Она щурилась от света в коридоре, пытаясь разобрать, кто её беспокоит в десять утра.

– Надь? – на её лице застыло недоумение. Она окинула взглядом мой чемодан, сумку и спящего Стёпу на руках. – Что случилось? Ты ко мне?

– В гости приехала, – выдавила я улыбку. – Извини, что так рано. Не хотела будить.

Оксана молча отступила, пропуская меня внутрь. Я закатила чемодан в прихожую и на цыпочках прошла в гостиную. Квартира была такой, какой я её и помнила – просторная, стильная, с дорогой мебелью и идеальной чистотой. Здесь пахло кофе, дорогим парфюмом и деньгами. Полная противоположность моему уютному, простому домику.

Я осторожно уложила Стёпу на огромный диван, расстегнула комбинезон. Он лишь немного закряхтел и сладко зевнул и продолжил спать дальше.

Оксана закрыла дверь и подошла ко мне, скрестив руки на груди. Её взгляд был пристальным и понимающим.

– Ладно, Надюш, – тихо сказала она. – В гости с чемоданами в десять утра не приезжают. Выкладывай. Что стряслось?

Сначала я не хотела ничего рассказывать. Зачем выносить сор из избы, как говорят. А потом взглянув ей в глаза, меня прорвало. Вся боль, унижение, злость и отчаяние – хлынуло наружу.

Голос предательски дрожал, и я, глядя в пол, кратко, почти без пауз, выложила ей всё. Про звонок Марины. Про фотографии. Про его холодное «было и прошло». Про то, что случилось на кухне. И про сегодняшний разговор с мамой.

Оксана слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё суровее.

– ...и я не могу там оставаться, Окс, – закончила я, смахивая с ресниц солёную каплю. – Я просто не могу. Он для меня как будто умер.

Оксана тяжело вздохнула, подошла к мини-бар и налила два бокала вина. Протянула один мне.

– Ну что ж, – сказала она без тени осуждения. – Раз приехала, значит, остаёшься. Живи сколько нужно. Серёжа вернётся только через неделю.

Она сделала глоток и посмотрела на меня прямо.

– А теперь, дорогая, забудь на пару дней про своего мудака. Про своего героя-изменника и про бестолковую мать, которая вместо поддержки учит жизни. Ты здесь. Ты в безопасности. А всё остальное... разберёмся. Пошли на кухню, поговорим.

______

Девочки дорогие, приглашаю вас в новинку нашего литмоба от Зои Астэр

( НЕ) ЛЮБИМАЯ ЖЕНА ОФИЦЕРА





- Зачем тебе эта русская девчонка, Надир? Неужто двух жён мало? – дрожащим голосом спрашивает женщина.

У моего жениха спрашивает. Вчера дядя сказал, что меня сосватали Надиру. Ему сорок, он богат, и мы ни разу не разговаривали…

- Хочу, - отвечает мой жених.

- А как же мы?

- Для вас ничего не изменится. Вы - мои жёны, она – так, для забавы…

Сжимаю кулаки сильно-сильно. Ногти больно впиваются в кожу. Я ему покажу «забаву»! Люди – не игрушки, чтобы с ними вот так…

Вздрагиваю от испуга, когда на плечо ложится рука Владимира.

Тетя сказала, что он военный. Русский офицер.

- Второй раз предлагаю тебе бежать со мной, - произносит тихо и расплывается в широкой улыбке. В зелёных глазах пляшут искорки.

Мамочки… Я же его совсем не знаю! Но оставаться тут…





Глава 11


Тёща молча стояла на пороге кухни, её лицо было осунувшимся и усталым.

– Уехала, – коротко бросила она, не глядя на меня. – К Оксане. Сказала, чтобы не искал и не звонил.

Я не сказал ни слова. Просто постоял с минуту, впитывая эту тишину, этот пустой дом, из которого ушла жизнь. Потом развернулся и поднялся в спальню.

Их комната. Пахло Надей. На кровати лежала её кофта, на тумбочке – недочитанная книга. Я подошёл к кроватке Стёпы – пусто. В груди что-то остро и окончательно сломалось.

Я не стал ничего выяснять. Не стал звонить. Какие могут быть слова? Она всё сказала своим уходом.

Я взял свой армейский рюкзак, тот самый, с которым вернулся. Не стал брать чемодан. Сложил в него только самое необходимое: форму, пару сменного белья, туалетные принадлежности. Вещи укладывались чёткими, выверенными движениями, как на службе. Автоматизм успокаивал.

Тёща стояла в дверях и молча смотрела, как я собираюсь. В её глазах читалось что-то похожее на жалость, но мне было всё равно.

– Ты... куда? – тихо спросила она.

– В часть, – коротко бросил я, застёгивая рюкзак. – Отбываю досрочно.

Я взвалил рюкзак на плечо.

– Передай ей... – начал я и замолчал. Что передать? Что я люблю? Это теперь ничего не значило. Что я виноват? Она это и так знала. – Ничего не передавай.

Я прошёл мимо, вышел на улицу. Такси подъехало через пятнадцать минут. Мне было легче переждать в аэропорту,чем здесь в доме. Без Нади и сына он стал для меня чужим.

Самолёт трясло. Я смотрел в иллюминатор на уходящие вниз клочья облаков, но видел испуганное лицо Нади в лунном свете, когда я обнимал её за плечи, пытаясь вырваться из кошмара. И её ледяной взгляд на кухне. Эти два образа сливались в один, разрывая душу на части.

В части меня встретили шутками и вопросами.

– Ну что, Архип, как на гражданке? Разве две недели уже прошло, да? Или жена выгнала?

– Да уж, Брагин, что-то ты даже не отъелся? – подхватил другой офицер.

Я буркнул им, чтобы за собой следили, сделал вид, что проверяю содержимое своего рюкзака. Сказать, что я сам сбежал оттуда, что мой дом теперь здесь, среди этих стен, пропахших порохом и мужским потом?

Нет. Им это знать ни к чему. Моя жизнь пусть останется моей.

– Кто сегодня в медпункте? – спросил я, перебивая очередной вопрос о «гражданских радостях».

– Марина, – ответил Паша Утюг. – С утра там.

Я кивнул и, не говоря больше ни слова, направился через плац. Ноги сами несли меня, будто на автопилоте. Я не думал, что скажу. Не строил планов. Во мне просто бушевала слепая, тёмная ярость, и она требовала выхода.

Дверь в медпункт была не заперта. Я вошёл. Воздух пах спиртом и стерильной чистотой. Марина стояла спиной, перекладывая что-то в шкафчике. Услышав шаги, она обернулась. На её лице сначала мелькнула радость, но, увидев моё выражение, она замерла. Улыбка сползла с её губ.

– Архип? Ты что здесь? Я думала, ты ещё в отпуске...

Я не дал ей договорить. Сделал два резких шага вперёд, и прежде чем она успела понять, что происходит, я схватил её за плечи и с силой прижал к стеллажу с медикаментами. Пузырьки и баночки зазвенели.

– Зачем ты звонила ей? – я рычал, не узнавал свой голос. Бешеная ярость клокотала в груди. – Ты сама говорила, что никто не узнает. Так скажи зачем?

Её глаза расширились от страха. Она попыталась вырваться, но моя хватка была железной.

– Я... Я не... Архип, отпусти!

– Ты послала ей фотографию, – продолжал я, не слушая. Я придвинул лицо совсем близко к её, чтобы никто снаружи не услышал. – Ты влезла в мою семью и разрушила всё.

– А что ты хотел? – вдруг выкрикнула она, и в её голосе послышались слёзы. – Ты пользовался мной, а сам всё о ней, о ней! Я просто хотела...

– Молчать! – я тряхнул её, и она стихла, затравленно смотря на меня. – Услышь раз и навсегда. Никогда. Слышишь? Никогда не подходи ко мне. Не смотри в мою сторону. Не пытайся со мной говорить. Если я ещё раз услышу, что ты позвонила ей, или кому-либо ещё, или просто открыла рот в мою сторону... – я не стал договаривать.

Я видел, что она поняла. Как страх сменился на холодное, беспомощное осознание.

– Но Архип, я же с тобой. Зачем ты отталкиваешь меня, если с женой уже разошёлся? Мы можем быть вместе.

Я с силой оттолкнул её от себя.

– Я никогда тебе ничего не обещал. И кроме моей жены, мне никто не нужен.

Я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял гул. Я не почувствовал облегчения. Только пустоту. Ту самую, что началась в доме после ухода Нади, и теперь она лишь глубже въедалась в душу.

Я шёл по территории части, и с каждым шагом военная реальность смыкалась надо мной, как панцирь.

Здесь всё было ясно. Были приказы. Была цель. Была война.

А всё, что осталось там, в том другом мире, следовало забыть.

Закупорить глубоко внутри. Иначе я могу просто сорваться. И тогда последствия будет ещё хуже.

______

Мои хорошие, представляю вам ещё одну замечательную новинку нашего литмоба от Даны Денисовой

ЖЕНА ОФИЦЕРА. ( НЕ ) ВОЗВРАЩАЙСЯ





— Рина, знакомься. Это твой телохранитель — Тимур Богатырёв, — говорит брат мужа и встаёт.

— А…

В последнее мгновение каким-то нечеловеческим усилием воли мне удаётся загнать обратно в горло вопрос: «Это ТЫ?!».

— Вы знакомы? — спрашивает Рома, глядя на наше немое столкновение.

— Нет, — одновременно лжём мы с Тимуром.

Он смотрит на меня, будто ждал этой встречи. Будто знал, что карточный домик моего брака рухнет.

— Он мне вообще никто… — шепчу едва слышно. Но мой новый телохранитель всё слышит и кривит губы в наглой усмешке.



Мой муж в коме после странного ДТП, в котором он был с другой женщиной. Его брат настаивает, что авария — не случайность. А этот «никто» — моё прошлое.



Тимур должен меня охранять… От того, кто устроил ту аварию. Но моя самая большая опасность — это он сам. Потому что мы оба знаем тайны друг друга… Или у него она теперь не одна? Зачем он на самом деле здесь?





Глава 12


Сутки у Оксаны пролетели в каком-то странном, полуобморочном состоянии. Я жила на автомате: кормила Стёпу, играла с ним, пыталась что-то читать, но буквы расплывались перед глазами. Оксана не лезла с расспросами, за что я была ей безмерно благодарна. Она просто была рядом, и этого хватало.

Сегодня утром мама прислала короткое сообщение: «Он уехал. В часть».

Я сидела с телефоном в руке и смотрела на эти слова, пока они не превратились в бессмысленные закорючки. Уехал. Без звонков. Без попыток что-то выяснить. Просто взял и уехал. Окончательно и бесповоротно.

В груди не было ни боли, ни злости. Только огромная, оглушительная пустота. Как будто последняя дверь, которую я всё ещё подсознательно оставляла приоткрытой, захлопнулась навсегда.

Он сделал свой выбор. И я сделаю свой. Окончательный.

В комнату зашла Оксана.

– Он уехал обратно в часть, – сообщила я, когда она подошла ближе. – Досрочно вернулся. Не стал ждать конца отпуска.

Оксана покачала головой.

– Ну и мудак. Бросил тебя одну с ребёнком, решил не разбираться со всем этим.

– Нет, – покачала я головой. – Так даже лучше. Он меня освободил. Больше не надо разговаривать с ним.

– Ну если так, то да. Наверно лучше, – согласилась она, хотя я чувствовала её неодобрение.

– Тогда я завтра вернусь домой. Пора возвращаться в свою жизнь. Точнее, начинать её с чистого листа. Без него.

– Если хочешь, можешь остаться.

– Нет. Спасибо, Оксана, не хочу быть обузой.

Да, теперь я могла вернуться в наш – теперь уже только мой – дом. Мысли о том, чтобы снять квартиру в городе были, конечно, но если я останусь, в городе будет ещё сложнее. Не с кем оставить Стёпу, если заболеет, начальник с моего прежнего места работы вряд ли станет ждать меня и входить в моё положение. Ему проще уволить и взять на работу кого-то, кто не будет каждый месяц уходить на больничный, а мне сейчас нужна была хотя бы эта работа. Я сомневалась, что меня возьмут на новое место. Будто упоминание маленького ребёнка в резюме стало приговором.

Если вернусь к маме, то я хотя бы буду знать, что мой сын под присмотром. И я вернулась.

Мои дни превратились в однообразный, изматывающий конвейер. С утра на работу в пивной магазин. Сеть «Хмельной» были благодарны, что я вернулась на старое место. Народ пил стабильно, в любое время суток и по любому поводу. С девяти утра уже тянулись первые покупатели – помятые, с трясущимися руками, закупающие «опохмел». Потом – рабочие с ближайших строек, вечером – молодёжь и закоренелые алкоголики.

Я стояла за кассой, наливала и пробивала бесконечную вереницу бутылок, чипсы, рыба, пачки сигарет, слышала пьяные байки, отбивалась от похабных шуток и назойливых взглядов. Но в этом хаосе был свой плюс – некогда было думать. Мозг отключался, работали только руки и застывшая вежливая улыбка. Я забывалась в этом живом пьяном гуле голосов, звуке сканера и равномерном гудении холодильников.

После смены, я возвращалась домой, где меня ждал Стёпа и вторая смена – домашняя. Мама, с её больной спиной, старалась помочь: посидеть с внуком, что-то сделать по дому. Но основная тяжесть легла на меня. Стирка, уборка, готовка еды на несколько дней вперёд. Потом – дрова для печки, нужно было принести, чтобы утром растопить печь. Газ обещали подвести, но пока всё было в стадии оформления документов.

Потом – животные в хлеву: покормить, напоить, убрать навоз.

Выходные были не для отдыха, а для новой борьбы – генеральная уборка, большая стирка, заготовки. Я намеренно загружала себя под завязку, пока мышцы не начинали гореть, а в глазах не темнело от усталости. Физическое изнеможение было моим спасением. Оно было единственным, что могло заглушить тупую, разъедающую боль внутри, загнать подальше мысли, которые, стоило мне остановиться, накатывали волной – об измене, о предательстве, о его уходе, о разрушенной жизни.

За месяц я сильно похудела. Форма висела на мне, как на вешалке. Синяки под глазами стали перманентным украшением.

– Надюш, ну нельзя же так, – мама смотрела на меня с беспокойством, когда я, едва переступив порог, повесила сумку на вешалку, взяла тазик с мокрым бельём, которое надо было развешать. – Ты себя совсем загоняешь. Пожалей хоть немного себя. Посмотри, на кого ты похожа!

Я остановилась, опираясь на косяк двери плечом, чтобы перевести дух.

– У меня выбора нет, мам, – ответила я и посмотрела ей в глаза. – Либо я отдыхаю и лишусь работы, либо продолжаю работать. Сейчас людей не хватает. Грузчиков мало – нормальных парней призвали. Одни алкаши остались, которые в обед уже на ногах не стоят. Так что держаться надо.

Я повернулась и вышла во двор. Холодный ветер обжёг лицо. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах. Но эта тяжесть была лучше, чем та, что сидела глубоко в груди. Она была проще. Её можно было перетерпеть.

Да и не для кого мне теперь быть красивой, – промелькнуло в голове, горькая усмешка вырвалась наружу. От одной только мысли о другом мужчине становилось физически дурно. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Нет, я не видела рядом с собой никого. Не хотела. Даже представить не могла, что кто-то другой может коснуться меня.

Сейчас самое главное было – как-то пережить зиму и весну. Чтобы Стёпа привык к садику, наработать хоть какой-то стаж после декрета, оглядеться. А там, может, весной попробовать поискать другую работу. Не в этом прокуренном «Хмельном», где каждый день – испытание на прочность. Может, даже летом получилось бы переехать поближе к центру, чтобы не трястись два часа в переполненной маршрутке после смены.

Калитка во двор скрипнула, я обернулась, во двор вошёл Артём, друг Архипа. Мы редко с ним виделись.

– Надя, здравствуй! Можно тебя на пару слов?

Сердце почему-то сжалось от дурного предчувствия, я кивнула.



_____

Мои хорошие, приглашаю вас в новинку нашего литмоба от Анны Граниной

БЫВШАЯ ЖЕНА ОФИЦЕРА





— Тата, не верю, что это ты! — незнакомый мужчина, которому я только что помогла, внезапно обнимает меня посреди ресторана.

Я машинально отталкиваю его.

— Кто вы такой? — делаю шаг назад, но он не намерен отпускать.

— Неужели не помнишь? Мы женаты. Ты пропала три года назад…

Я щурюсь и чувствую, как кружится голова. Память бьёт вспышкой: наша счастливая семья, моя беременность,

видео его измены, моя спешка чтобы увидеть все своими глазами, фары навстречу, резкий удар… и темнота.

— Вообще-то это я ее муж, — надежные руки Артема меня защищают от этого незнакомца.



За месяц до свадьбы, я встречаю своего бывшего мужа о котором не помню ничего. А когда память ко мне возвращается я понимаю, что мне нужно бежать, пока он не узнал мою тайну, тайну, что перевернет мою жизнь вновь . Что у него есть дочь… о которой он знать не достоин.





Глава 13


Артём прошёл по двору ближе ко мне. Я продолжила развешивать бельё, делая вид, что занята, хотя каждый нерв был напряжён.

– Но если пришёл его защищать, то разговора не получится, – добавила я, поворачиваясь спиной и с силой встряхивая очередную влажную наволочку. Я уже догадывалась, что именно за этим он и приехал.

Странно было видеть Артёма, парня, который всегда вызывал уважение за правильные взгляды на жизнь и отношения, стоящим сейчас передо мной в попытке защитить друга.

– Надь, я понимаю, ты злишься, – начал он осторожно. – Но иногда хорошему человеку, который оступился...

Я резко обернулась, не давая ему договорить.

– Мне не нужны твои советы, Артём, – я резко его осадила. Да, он ничего плохого мне не сделал, но внутри меня, кроме злости, ничего не осталось. – Я сама знаю, как мне жить.

Он помолчал, и я слышала, как он переминается с ноги на ногу на снегу.

– Говорить всегда легко, – продолжал он не сдаваясь. – Но вы семья. У вас ребёнок. Разве это не стоит того, чтобы попытаться?

Я опустила руки и медленно повернулась к нему. В груди закипала давно знакомая, горькая обида.

– А ты сам-то? – тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза. – Ты свою девушку, Веронику, простил? После её измены? Вы же поговорили, да? И всё наладилось? Я помню как ты умирал после её измены.

Я видела, как он в его глазах молнией полыхнула боль, но лицо оставалось непроницаемой маской.

– Это другое, – резко ответил он, отводя взгляд. – Мы даже не были женаты.

– Ага, другое, – я горько усмехнулась. – Конечно. Всё всегда «другое», когда дело не касается тебя лично. Говорить и советовать «попытаться» со стороны – это одно, Артём. А вот прожить это... простить, когда тебя предали, когда каждый раз при взгляде на человека тебя будет тошнить от воспоминаний... это совсем другое. Сказать «дайте шанс» легко. А вот на деле... не так-то просто. Разве нет?

Артём смотрел в землю, его плечи были напряжены. Он не нашёлся что ответить. Потому что я была права. Он сам носил в себе ту же самую рану, которую сейчас предлагал забыть мне.

– Я не защищаю его, – наконец выдохнул он, поднимая на меня взгляд. – Согласен, он поступил как последний мудак. Но я просто... я знаю, как он там сгорает. Ты не представляешь, что с ним творится. Он ночами не спит. На заданиях лезет в самое пекло, будто ищет смерти.

У меня от его слов мороз по коже прошёл, стало страшно за Архипа. На секунду я допустила мысль позвонить ему сейчас же и отругать, сказать, чтобы берег себя и не смел умирать. Но силой воли я погасила порыв. Наклонилась, взяла следующую вещь, встряхнула её.

– Мне всё равно, – холодно ответила я. – Он взрослый мужчина, а я ему не мать, чтобы мозги вправлять. Если не жалко себя и сына, то пусть творит что хочет. Одной ошибки мало.

– Надя, я не узнаю тебя, – одёрнул меня Архип.

– Все меняются. Я тоже изменилась.

– Я знаю, что тебе тоже тяжело... – он махнул рукой в мою сторону, – ...но ты ведь никогда не была жёсткой.

– А теперь стала. И ни под кого подстраиваться я не собираюсь. Не нравлюсь, не общайся. Так и передай Архипу. Ты ведь пойдёшь ему отчитываться о проведённой беседе.

– Он меня не просил.

– Какая разница, всё равно ведь расскажешь, что видел меня, и что я говорила расскажешь. Так вот, так и скажи, что я отлично справляюсь. И мне не нужно, чтобы кто-то следил за тем, как я живу. Передай ему, что мы живы. И всё.

Я дала ему понять, что разговор окончен. Артём постоял ещё мгновение, потом молча развернулся и ушёл.

Я осталась одна. Руки дрожали, но я продолжала механически вешать бельё. Его слова «вы семья», отдавались в ушах неприятным эхом. Да, мы были семьёй. Но Архип сам её разрушил. И никакие слова ни его самого, ни его друга не могли склеить осколки обратно. Никакие.

– Это Марина, она ведь ему и не нужна, – раздался голос Артёма. – Архип... он не любит её.

Я обернулась, удивлённая, что он ещё здесь. Он стоял у калитки, будто не решаясь уйти, и смотрел на меня с тем же упрямым выражением лица.

– Что? – не поняла я.

– Марина она медсестра. Она ему и не нужна.

Я с силой вонзила прищепку в мокрую ткань.

– Ну и что? Это что, должно меня тронуть? Может, я ещё должна побежать и мириться с ним? Он унизил меня, Артём! Он пришёл ко мне после неё! Он предал!

Артём опустил голову.

– Нет, я не это имел в виду. Я просто... хотел сказать, что для него это была ошибка. Одна, большая, чудовищная ошибка. Это ведь не вторая семья.

– Какая разница, как это назвать! – выдохнула я, чувствуя, как слёзы подступают от бессилия и злости. – Результат-то один! Я не могу это забыть. Я не могу это простить. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу... – я оборвала себя, не в силах договорить.

Мы снова стояли в тяжёлом молчании. Ветер трепал мокрое бельё, и оно хлопало, как выстрелы.

– Архип... он ведь любит тебя. Я это точно знаю, – тихо сказал Артём, уже поворачиваясь, чтобы уйти. – Просто... чтобы ты знала.

В этот раз он ушёл по-настоящему. Калитка захлопнулась.

Я осталась одна. Его последние слова висели в морозном воздухе, как призрак. «Он до сих пор любит тебя...»

Я схватила пустой тазик и пошла в дом. Руки тряслись. Внутри всё кричало.

Одна часть – та, что всё ещё любила того, прежнего Архипа, – сжималась от боли и какой-то дикой, непрошеной надежды.

Другая – та, что выживала уже месяц, – яростно сопротивлялась.

«Не смей! Не смей даже думать! Он предатель. Он насильник. Он разрушил всё. Не верь!»

________

Мои хорошие, приглашаю вас в новинку от Евы Стоун

ЖЕНА НЕВЕРНОГО ОФИЦЕРА (18+)





Глава 14


– «Вепрь», доложите обстановку, – требую ответа от своих часовых, сам вжимаюсь в бруствер, холодная земля под пальцами – единственная реальность.

– На опушке движение. Два-три человека. Возможно, КП, – доносится в ответ.

Карта перед глазами, все возможные сценарии проигрываются в голове за секунды. Чистая логика. Никаких эмоций.

– «Гром», «Шторм», обход по флангам. Координаты 45-72. «Вепрь», прикрытие. Без лишнего шума. Контрольный рубеж – «Молот».

– Понял. Выполняем.

Свист. Глухой удар в землю в метре слева. Пыль оседает на рукав. Мозг регистрирует факт: миномёт. Оценка: неточный огонь. Решение: продолжить операцию. Тело не напрягается, сердце не колотится. Со временем привыкаешь ко всему, даже к обстрелу и тому, что можешь умереть в любой момент.

– «Батя», «Гром-2»! Мы в лепёшке! «Шмель» ранен, двигаться не может! Огонь со стороны высоты 30!

Голос в рации срывается от адреналина. Время замедляется. Координаты группы «Гром» – в секторе обстрела. Отдать приказ на отход – значит подставить под удар другую группу. Ждать – потерять людей.

Решение приходит мгновенно. Чистая механика.

– «Вепрь», шквальный огонь по высоте 30! «Ураган», дымовую завесу между «Громом» и высотой! Я выдвигаюсь к «Грому»!

Сам выскакиваю из-за укрытия, не думая. Ноги сами несут по изрытой земле. Свист пуль – просто фоновая музыка. Какая разница? Если шлёпнут тут – Наде хоть деньги выплатят. Им помощь сейчас нужна. А мне... мне уже ничего не надо.

Двое ребят из «Грома» прижаты к остаткам стены. Один, «Шмель», молоденький пацан, держится за бедро, лицо белое. Второй, «Бывалый», пытается его тащить, под шквальным огнём.

– Тащи его ко мне! – рычу я, падаю рядом, вскидываю автомат, выдаю длинную очередь в сторону вспышек на высоте. – «Вепрь», жми их, блядь! Что ты им глазки строишь?

Пуля срывает кусок камуфляжа с рукава, обжигая кожу. Лёгкая царапина. Мозг фиксирует: не смертельно. Продолжать.

Хватаю «Шмеля» за шиворот, «Бывалый» подхватывает с другой стороны. Тащим его, спотыкаясь, к ближайшей воронке. Пули бьют по земле у самых ног. Кажется, вечность. На самом деле – секунды.

Заваливаемся за бревно. Отдышаться.

– «Гром», я «Батя». Доложите статус.

– Отступают. Что у вас?

– «Шмель» ранен, но жив.

– Спасибо, «Батя», – голос «Бывалого» хриплый.

Всё. Люди живы. Атаку отразили. Задачи выполнены.

Вечер. Лагерь.

Пыль въелась в поры так, что, кажется, уже не отмоешь. Гарь от выстрелов и сладковатый запах горелого бензина висят в воздухе, смешиваясь с запахом пота и металла. Отчёт о проведённой операции написан. Разбор полётов с подчинёнными прошёл чётко, по делу. Никаких лишних слов. Никаких эмоций.

Ужин. Механические движения вилки. Картофельное пюре, какая-то котлета. Безвкусно. Я проглатываю пищу, чувствуя лишь её температуру. Сослуживцы о чём-то говорят, смеются.

– «Батя», ты совсем охуел? – «Вепрь» качает головой, протягивая мне кружку с чаем. – Зачем в самое пекло полез? Тебе жить охота, или как?

Я делаю глоток. Горячая жидкость обжигает губы. Внутри – та же пустота.

– Где суждено умереть, там и помрёшь, – говорю я, и на губах сама собой появляется что-то вроде улыбки. Пустая, безжизненная. – Если твой час пришёл, то и кирпич на голову свалится. Чего бояться?

– Да уж, фартовый ты, – хмыкает «Вепрь». – Тебе бы в карты играть.

– Не в картах счастье, – отшучиваюсь я отворачиваясь.

Они думают, я бесстрашный. Герой. Они не знают, что внутри нет ничего, что можно было бы бояться потерять. Страх живёт там, где есть что терять. У меня ничего не осталось. Только долг. И пустота, которая сжирает всё.

Возвращаюсь в свой закуток. Угол в казарме, отгороженный шторой и тумбочкой. Сажусь на койку, слышу, как пружины скрипят под весом. Рука чуть побаливает – та самая царапина. Пустяк. Забыл бы, если бы не…

Шаги. Лёгкие, неуверенные. Останавливаются рядом. Поднимаю взгляд.

Марина. Стоит, переминается с ноги на ногу, в руках – бинт, вата, спирт, зелёнка.

– Ребята донесли, что ты ранен, – говорит она тихо, не глядя мне в глаза. – Почему не пришёл на перевязку?

Я молчу. Просто смотрю на неё. Внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Она – живое напоминание о том дне. О том звонке. О той пропасти, что пролегла между мной и Надей.

– Ну что ты на меня зверем смотришь? – голос её дрогнул, в нём слышатся и обида, и вызов. – Да влюбилась я в тебя, так что теперь, распять меня надо? Сказала же, больше не буду к тебе подходить. Просто… перевязать руку хотя бы дай. Себе же хуже делаешь. Занесёшь заражение.

Она делает шаг вперёд, протягивая руку с бинтом. Её пальцы чуть дрожат.

Во мне всё сопротивляется. Прикосновение. Её прикосновение. После всего. Но она права. Глупо гибнуть из-за глупой царапины. И эта мысль – не о себе, а о том, что это будет ещё одной глупостью, ещё одним провалом – заставляет молча кивнуть.

– Только быстро, – бросаю я, и голос звучит хрипло, будто я не разговаривал целый день.

Она осторожно садится рядом, на край койки. Берёт мою руку. Её пальцы холодные. Она аккуратно, профессионально обрабатывает царапину. Воздух пахнет спиртом и её цветочными духами. Чужими.

_______

В ожидании следующей главы, приглашаю вас, мои хорошие, в новинку Аси Петровой

ЖЕНА ОФИЦЕРА. Я ТЕБЯ ОТВОЮЮ





Глава 15


(Архип)

Я сижу неподвижно, сжав челюсти, глядя поверх её головы в стену. Каждое её прикосновение – как удар током. Оно будит в памяти другие воспоминания. Надины руки. Тёплые, уверенные, родные. Как она водила ладонями по моей груди, нежно, невесомо.

– Готово, – тихо говорит Марина, завязывая узел. Она не уходит сразу. Сидит, опустив голову. – Архип… я…

– Всё, – обрываю я её, убирая руку. – Спасибо.

Больше мне нечего ей сказать. Ни упрёков, ни вопросов. Пустота.

Она понимает, но не уходит. Она стоит, опустив голову, и я чувствую её взгляд на себе, будто прикосновение раскалённого железа. Она медлит, нарушая хрупкое перемирие, которое и так даётся с трудом.

– Архип... – начинает она снова, и в её голосе слышится дрожь. – Мы же могли... Я понимаю, ты зол. Но...

Я молчу. Сжимаю челюсти так, что сводит скулы. Каждое её слово раздражает, напоминает о моей слабости, о том как я трахал её. Сейчас меня тошнит от самого себя. А она как источник этой тошноты.

Внезапно она делает шаг и садится рядом на койку. Пружины жалобно скрипят. Я чувствую, как всё моё тело напрягается, становясь каменным. Она прижимается лбом к моему плечу. Её прикосновение – чужое, навязчивое, невыносимое.

Мне хочется резко отодвинуться, оттолкнуть её, но я замираю, скованный каким-то оцепенением.

– Мне тебя не хватает, – шепчет она, прижимаясь, и её голос прерывается. – Что мне делать со своими чувствами? А она тебя послала. Разве любящая жена не должна понимать, что здесь тяжело? Могла бы и простить... Я бы простила. А ты... ты теперь что, верность ей решил хранить? После всего?

Что-то рвётся во мне с треском. Тот самый последний предохранитель, что сдерживал всю ярость, всю боль, всё отчаяние.

— Вон, — вырывается у меня хриплый, едва слышный шёпот, больше похожий на рык. — Пошла вон.

Она резко вскидывает на меня голову. Её глаза полны слёз, но в них и обида, и вызов.

— Это твоя благодарность? — голос её срывается. — За то, что я рядом была, когда тебе было одиноко? Когда ты нуждался в тепле? Я теперь для тебя не человек? А ещё командир называется... Ведь я считала тебя самым справедливым, а ты... ты сейчас поступаешь как трус! Прячешься за свою боль и гонишь тех, кому ты не безразличен!

Это последняя капля. Я резко встаю с койки, заставляя её отпрянуть. Вся моя фигура, вся выправка командира, которую я носил как броню, теперь обрушивается на неё.

— Младший сержант Кроева! — мой голос гремит в вечерней тишине блиндажа, холодно и резко, не оставляя места для возражений. — Вы забываетесь!

Она замирает, зрачки расширяются от шока.

— Я ваш командир, а не объект для обсуждения ваших личных чувств! — добиваю её. — Вы нарушаете субординацию, вы позволяете себе неподобающие высказывания в адрес вышестоящего и его семьи! Вы забыли, где находитесь?

Я вижу, как она бледнеет, как слёзы блестят в её глазах, растерянность сменяется злостью и осознанием собственной ошибки.

— Ваша задача — выполнять приказы и оказывать медицинскую помощь, а не устраивать здесь самодеятельность! — продолжаю я, не давая ей опомниться. — Ещё одно слово не по уставу, ещё один шаг в мою сторону — и я оформлю рапорт о вашем несоответствии занимаемой должности! Ясно?!

Она молча кивает, не в силах вымолвить ни слова. Вся её напускная дерзость испарилась, оставив лишь испуганную девчонку.

— Теперь — вон из блиндажа. И чтобы я вас больше здесь не видел.

Она пулей вскакивает и, не глядя на меня, почти бегом выходит, спину продолжает держать прямо.

Я остаюсь стоять посреди закутка, тяжело дыша. В ушах стучит кровь. Внутри — выжженная земля. Я только что отыгрался на ней. Выместил на ней всю свою злость, всю свою боль. Я вёл себя как последний мудак. Но по-другому было нельзя. Иного языка она бы не поняла. Всё итак слишком далеко зашло.

Я снова падаю на койку, закрываю глаза. Но теперь, кроме воспоминаний о Наде, меня терзает ещё и чувство глубокого отвращения к самому себе. Я сломал не только свою жизнь.

В голове звучат слова Марины: «Могла бы и простить». Дура.

Я злюсь на неё, но всё чётче начинаю осознавать, что именно эти слова меня так злят. Царапают и раздражают, потому что заставляют думать, что это правда.

Срываюсь с места, не могу здесь. Душно. Выхожу на улицу. Здесь свежий ветер.

Мне нужен звонок. Один звонок. Хочу услышать Надин голос, иначе свихнусь от этих мыслей.

Отхожу подальше от блиндажа и вставляю сим-карту в телефон. Брякает СМС. Сердце замирает. Надя.

«Брагин, если ты решил мне отомстить своей смертью, то имей в виду мне эта жертва не нужна. Умрёшь – возненавижу ещё больше».

_____

Мои дорогие, извините что закрыла комментарии, но там очень нехорошие темы стали обсуждать, поэтому решила дать остыть людям. Комментарии открою и почищу через несколько дней. И очень прошу не переходите на личности. Иначе придется банить, а я это делать не люблю. Воспринимайте историю как вымысел, так легче читать.

И хочу пригласить вас в последнюю книгу нашего литмоба про офицеров

ЖЕНА ОФИЦЕРА. ТВОЁ СЕРДЦЕ ПОД ПРИЦЕЛОМ (18+)





Глава 16


Слова Артёма, как заноза, засели глубоко в сознании. «Он до сих пор любит тебя». Я старалась их игнорировать, вычеркнуть, затоптать в себе поднимающуюся от них слабость. Я злилась на него, на его непрошеное заступничество, на эту упрямую мужскую солидарность.

Несколько дней я жила в режиме автомата: работа, дом, Стёпа, бесконечные хлопоты. Я намеренно выматывала себя до предела, чтобы вечером упасть на кровать и провалиться в беспамятство, не оставляя места ни мыслям, ни чувствам. Но стоило на секунду остановиться, как в голове тут же возникало: «Он лезет в самое пекло, будто ищет смерти». И по спине бежал ледяной холод.

Я не хотела ему писать. Не хотела звонить. Каждая такая мысль встречала во мне яростный отпор. Зачем? Что я могу сказать? «Пожалей себя ради нас»? Но «нас» больше не было. «Не умирай, я всё простила»? А я не простила. Любая попытка связаться с ним казалась предательством самой себя, капитуляцией перед той болью, что он мне причинил.

Но ночью контроль ослабевал.

Я стою посреди белой, ярко освещённой комнаты, похожей на кабинет в нашей районной больнице. Вокруг тихо и пусто. Дверь открывается, входит врач в белом халате, с усталым, безразличным лицом.

– Пойдёмте, – коротко говорит он.

– Зачем? Куда? – спрашиваю я, но он уже отвернулся и вышел.

Я следую за ним, и в тот же миг стерильные белые стены сменяются обшарпанными, грязно-зелёными. Мы идём по длинному пустынному коридору старой, обшарпанной больницы. Под ногами скрипит песок, в воздухе висит пыль, как после бомбёжки и запах тления. Мне до жути страшно, ноги ватные, но я иду, не в силах ослушаться.

Наконец, мы входим в большое помещение с голыми бетонными стенами. Посередине стоят металлические столы, и на них лежат люди, накрытые простынями с головой. Ледяной ужас сковывает меня. Я даже сказать ничего не могу, будто кто ледяной хваткой сжал мне горло.

Врач подходит к одному из столов.

– Мне надо, чтобы вы опознали своего мужа, – безразлично произносит он и резким движением откидывает простыню.

Там лежит Архип. Я не вижу его лица, потому что его нет. Но чётко понимаю, что это он. На месте лица сплошная, кроваво-мясистая воронка.

Я проснулась от собственного крика, который хрипло вырывается их сдавленного горла. Вскочила на кровати, вся дрожа, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Холодный пот струился по спине, простыня подо мной была мокрой. Вокруг знакомая темнота моей комнаты, но ужас из сна не отпускал, он был плотным, осязаемым, он давил на грудь, не давая дышать.

Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Перед глазами стояло это жуткое изображение – его тело и эта пустота вместо лица. Дышать было нечем, а в груди разливалась такая острая, физическая боль, что я едва сдерживала стон.

Минуты три я просто сидела, пытаясь отдышаться, трясясь, как в лихорадке. Сознание пыталось вернуть контроль: «Это всего лишь сон. Глупость. Он жив». Но сердце разрывалось от этого виде́ния, не хотело слушать. Оно кричало, что это – возможная реальность. Реальность, в которой его больше нет. Навсегда.

Прошло десять минут, может, больше. Дрожь понемногу отступала, оставляя после себя леденящую пустоту и осознание одной простой, страшной вещи: я не хочу, чтобы он умер. Не хочу, чтобы его не было. Даже с этой болью, даже с этой изменой, даже с этой ненавистью – мир, в котором его нет, был в тысячу раз страшнее и безнадёжнее.

Я потянулась к тумбочке и схватила телефон. Экран ослепил в темноте. Пальцы дрожали, с трудом попадая по клавишам. Я не думала о словах, не строила фразы. Я просто выплеснула наружу тот ужас, что жил в моём сне и теперь жил во мне.

«Брагин, если ты решил мне отомстить своей смертью, то имей в виду мне эта жертва не нужна. Умрёшь – возненавижу ещё больше».

Я нажала «отправить» и выронила телефон, будто он обжёг мне пальцы. Сообщение ушло. Мост был перекинут. Я нарушила своё же молчание, поддалась панике, показала свою слабость. Знаю, что буду жалеть...

Но следом прилетел ответ: «Обещаю, что сделаю всё, чтобы остаться в живых. Я люблю тебя и Стёпу. Поцелуй его от меня»





Глава 17


День за днём, неделя за неделей пролетел месяц.

Я словно жила в двух параллельных мирах, которые едва соприкасались короткими вспышками света на экране телефона.

Мой день начинался в шесть утра. Стёпино «мама», тёплое и сонное, прижимание к груди, когда я брала его из кроватки. Завтрак, сборы, маршрутка в садик. Его цепкие пальчики, отпускающие мою руку у двери группы, – каждый раз боль от расставания с сыном. Адаптация давалась тяжело. Неделю я водила его в садик, неделю он болел. Маме приходилось водиться с сыном весь день, если я была на работе. Больничные брать каждый раз не было возможности.

«Хмельной» не менялся. Тот же запах пива, перегара, тоска, те же лица, те же шутки. Но я научилась не просто отключаться, а прятаться в мыслях. Иногда они были пустыми, иногда – о Стёпе, о том, что приготовить на ужин, о том что надо сделать, когда приеду домой. Иногда – о нём. Теперь я разрешала себе думать об Архипе.

Боль стала другой. Острая, режущая, как стекло, превратилась в тупую ломоту в груди. Она стала частью моего состояния, как усталость в мышцах к концу смены. Я больше не плакала по ночам, сжимая подушку. Я просто жила с ней.

Периодически приходили СМС. Иногда утром, иногда глубокой ночью. Всегда короткие. Без лишних слов.

«Всё в порядке. Жив».

«Завтра на задание. Связи не будет дня три. Не волнуйся».

«Вернулись. Целые. Как вы?»

Я отвечала редко. Раз в неделю, могла скинуть одно фото: Стёпа играет в машинки, Стёпа спит, прикрывшись ладошкой. Без комментариев. Это не было общением. Это было… подтверждением того, что мы ещё есть. «Мы живы. Ты жив. Вот точка соприкосновения».

Его ответ на моё ночное, истеричное сообщение стал чем-то вроде молчаливого договора. Он не лез с объяснениями, не требовал разговоров. Он просто напоминал о своём существовании. И в этом была какая-то вымученная деликатность, которая раздражала и… давала слабую, едва уловимую опору.

О прощении я не думала. Само слово казалось мне предательством, слабостью, стиранием себя.

Заявление на развод я подала ещё месяц назад. Основание – измена, подтверждённая материалами («спасибо» Марине, за её «подарок» – фотографию, которую она мне прислала).

Сегодня пришёл ответ из суда. Я распечатала его в ближайшем копицентре после работы.

«В связи с прохождением военной службы по призыву ответчик, Брагин Архип Сергеевич, явиться в судебное заседание не может. Рассмотрение дела откладывается до возможности его личного присутствия либо до окончания срока службы».

Архип был недосягаем. Защищён своим статусом, этой войной, этим долгом, который оказался прочнее наших брачных уз.

Оставалось только ждать его следующего отпуска. Всё произошло, как он и обещал. Развод оказался привилегией, которую я пока не могла себе позволить.

Я вернулась домой, делала всё на автомате: разогрела ужин, покормила Стёпу, искупала его. Он, чувствуя моё напряжение, капризничал больше обычного, не хотел засыпать. Я лежала с ним рядом в его кроватке, гладила по спинке и смотрела в потолок. Ощущение ловушки было физическим – будто стены нашей спальни, эти знакомые обои с корабликами, которые мы клеили с Архипом, когда я была беременна, медленно сдвигаются.

На следующее утро, когда я, помятая и с синяками под глазами, пыталась запихнуть кашу в протестующего Стёпу, во двор въехала знакомая иномарка. Оксана приехала.

– Надюш, привет! – она обняла меня, обдавая холодом с улицы. – Ты похожа на приведение.

Мама, сидевшая со Стёпой за столом, только вздохнула. Я пожала плечами:

– Работа, Оксан. Садик. Домашние дела. Хозяйство. Когда тут развлекаться?

– Именно поэтому! – Оксана уселась на стул напротив. – Надо устроить тебе выходной. Давай съездим куда-нибудь. В спа, в кино или просто в приличном ресторане поужинать.

Идея показалась мне абсурдной. Платье? Каблуки? Бессмысленные разговоры за столиком?

– Спасибо, но нет, – я покачала головой. – У меня нет сил, Оксан. И настроения. Да и что я там забыла? Я не из того мира совсем.

– Надя, так ты себя в гроб загонишь! – резко осекла меня Оксана. – Посмотри на себя! Ты работаешь, как вол, сына одна тянешь, а сама… сама просто таешь. Это не жизнь, это медленное самоуничтожение. Тебе надо вынырнуть. Хотя бы на вечер.

– Доченька, – вступила мама. – Послушай Оксану. Она права. Я со Стёпой посижу. Уложу, всё сделаю. А ты сходи развейся. Ты молодая. Сходи. Действительно, смени обстановку.

В итоге они смогли меня уговорить. Не потому, что я захотела, а потому, что в их словах была жестокая правда. Я таяла. Исчезала. Становилась функцией, а не человеком.

– Ладно, – сдалась я. – Но я даже не знаю, что надеть…

– Это мы исправим! – Оксана тут же вскочила. – Пойдём, порыскаем по твоим шкафам. У тебя же должны быть красивые вещи.

Оказалось, что красивые вещи, купленные, кажется, в прошлой жизни, давно пылились в дальнем углу шкафа. Платье, в котором мы отмечали нашу с Архипом годовщину. Туфли на каблуке, от которых ноги отвыкли. Оксана, как режиссёр, командовала процессом: «Надевай! Нет, это не то. А это? Идеально!». Она сделала мне лёгкий макияж, уложила волосы.

Глядя в зеркало, я не узнавала себя. Отражение было призраком из прошлого: нарядная, ухоженная женщина с грустными глазами.





Глава 18


Я поправила прядь волос. Из гостиной донёсся смех Стёпы – Оксана уже вовлекла его в какую-то возню, пока я собиралась.

– Ты великолепна! – объявила Оксана, появляясь в дверях. Её взгляд одобрительно скользнул по мне. – Совсем другой человек. Ну что, поехали?

Дорога в машине прошла в молчании. Я смотрела на мелькающие огни знакомого городка, который вечером казался чужим. Оксана включила лёгкую музыку.

– Знаешь, Серёжа опять в отъезде, – вдруг сказала она, не глядя на меня. – Месяц уже. Иной раз эти стены, давят так, что хоть вой. Мне тоже надо было вырваться. Не одной. Так что спасибо, что согласилась.

Наши клетки были разными – её из хрусталя и бархата, моя – из быта и долгов, но суть была одна: одиночество и ожидание.

Ресторан «Панорама» оказался на выезде из города, в новом комплексе с огромными окнами. Внутри было тепло, просторно и как-то непривычно тихо. Здесь говорили вполголоса, смеялись сдержанно.

Официант, молодой и невозмутимый, проводил нас к столику у самого окна. За стеклом раскинулась панорама вечернего города. Я села, ощущая неловкость, машинально сложила руки на коленях.

Оксана, не глядя в меню, заказала вино и закуску. Она говорила о чём-то постороннем – о новой коллекции в бутике, о смешном случае в салоне красоты. Её болтовня была щитом, за которым можно было отдышаться, не думая.

Когда принесли вино и я сделала первый глоток, тёплый и терпкий. Я позволила себе откинуться на спинку кресла. Взгляд скользнул по залу: парочки, компании друзей, семья со взрослой дочерью. Обычная жизнь.

– Как с необитаемого острова вернулась, – улыбнулась я.

Оксана взглянула на меня с пониманием.

– Знаю. Но иногда с острова нужно делать вылазки. Хотя бы, чтобы помнить, что материк ещё есть.

Еда была изумительной. Каждый кусочек был взрывом вкуса. Я ела медленно, смакуя, и ловила себя на мысли, что впервые за долгое время я концентрируюсь не на том, чтобы насытиться, а на ощущениях. Простая, почти животная радость от вкусной еды. В пол-уха я слушала Оксану. На небольшой сцене играла живая музыка, девушка, певица с приятным голосом, мастерски выводила ноты.

Мимо нашего столика прошёл высокий мужчина. Он направлялся к выходу, но, мельком взглянув, задержался у нашего столика.

– Оксана?

Оксана подняла глаза, и на её лице появилась улыбка.

– Слава, не ожидала тебя увидеть здесь.

Он был одет неброско, но дорого: тёмно-синяя рубашка без галстука, серый пиджак, хорошие часы. Возраст – около сорока, взгляд спокойный и внимательный. После короткого приветствия Оксана пригласила его присоединиться.

– Ярослав, познакомься, это моя двоюродная сестра, Надя. Надь, это Ярослав, старый друг Сергея, они с ним на одном факультете учились. Он теперь тут, в городе, свой бизнес ведёт.

– Очень приятно, – ответила я.

Он присел на свободный стул, отказался от вина, заказал себе минеральной воды. Разговор завязался легко и ненавязчиво. Он расспрашивал Оксану о жизни, о Серёже, делился новостями про общих знакомых.

Со мной он не пытался сразу заговорить, но время от времени включал в беседу:

– А вы, Надя, чем занимаетесь?

– Надя у нас мамочка, сына воспитывает, – опередила меня Оксана.

Я лишь кивнула, поймав на себе взгляд Ярослава.

– Самое сложное и самое важное дело, – заметил он искренне. – Моим племяшкам-двойняшкам сейчас три года. Я иногда подменяю сестру на пару часов и выхожу оттуда, как после смены в шахте.

Оксана засмеялась, я улыбнулась. Разговор плавно перетёк к обсуждению тягот и смешных случаев родительства. Ярослав рассказывал забавные истории про племянниц, Оксана вспоминала, как Серёжа первый раз остался один с маленькой племянницей и чуть не устроил апокалипсис.

За разговором я даже ненадолго забыла о своих проблемах.

В реальность вернул телефонный звонок.

Всё внутри мгновенно сжалось в ледяной комок. В это время, в такой вечер… Звонить могла только сама. Что-то со Стёпой.

Достала телефон из сумочки. На экране горело имя: Артём.

Ледяная игла прошла по позвоночнику. Артём не звонил просто так. Предчувствие сжало сердце в тиски.

– Простите, мне нужно ответить, – сказала я, встала и отошла от столика к высокой стойке у бара, где было чуть тише.

– Алло?

– Надя, это я. Ты как?

– Всё хорошо. Что-то случилось? – Я вцепилась пальцами в холодный гранит стойки.

Последовала пауза.

– Ты ещё не знаешь?

– О чём?

– Архип. Его… зацепило. – Артём выдохнул слово, будто выбивая его из себя. – Он ранен. Мне только что ребята написали, они оттуда… из его части.

Всё внутри оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Звон в ушах заглушил тихую музыку.

– Как… насколько серьёзно? – из груди вырвался хрип.

– Не знаю точно. Пишут – «отправили в госпиталь». Вроде был в сознании. Больше пока ничего. Я… я сам выясняю. Как узнаю что-то конкретное – сразу позвоню. Обещаю.

Эти обрывочные фразы кружились в голове, складываясь в образ, который я видела во сне. Простыня. Пустота под ней.

– Надя? Ты слышишь меня? – позвал меня Артём.

– Да, – выдавила я. – Слышу. Куда ранили?

– Вроде в грудь, но я точно не знаю. Я думал, тебе позвонили.

– Нет. Я не знала...Позвони… как только что-то узнаешь, позвони, пожалуйста.

Я отключилась, не прощаясь. Рука с телефоном бессильно опустилась. Тяжесть легла на грудь такая, что даже вздохнуть было сложно.





Глава 19


Я вернулась к столику, походка была деревянной, будто ноги не гнулись. Оксана и Ярослав сразу умолкли, увидев моё лицо.

– Мне надо домой. Сейчас, – прозвучал мой голос, ровный и бесцветный, самому мне чужой.

– Надь, что случилось? – Оксана вскочила, схватив меня за локоть.

– Архип. Ранен. Подробностей нет.

В её глазах появился ужас. Она тут же схватила телефон.

– Я... выпила, вести не смогу…Но я вызову такси.

– Я сама вызову, – перебила я её, уже набирая приложение на своём телефоне. В голове была лишь одна мысль: выбраться отсюда.

«Такси будет через четыре минуты», – высветилось на экране.

– Прости, что всё так. Но мне надо идти, правда.

Я не смотрела на Ярослава, едва кивнула ему на прощание и почти побежала к выходу, не замечая, как края платья цепляются за стулья.

В такси меня трясло. Я прижалась лбом к холодному стеклу, но оно не охлаждало жар паники внутри. Снова набрала номер Артёма.

– Ты что-нибудь узнал? – набросилась я, едва он взял трубку.

– Нет, Надь. Пока всё то же. Говорят, его… эвакуируют в Москву. В центральный госпиталь.

Я зажмурилась от страха. Если везут в Москву – значит, серьёзно. Очень серьёзно.

– Хорошо. Спасибо, – прошептала я и снова отключилась.

Дома было тихо и спокойно, в отличие от того, что творилось в моей душе. Мама уже уложила Стёпу. В прихожей горел ночник. Мама, услышав шаги, вышла из гостиной.

– Как отдохнула, Надя? – начала она, но, вглядевшись в моё лицо, замолчала. – Надюша? Что-то случилось?

Я стояла посреди коридора, не в силах снять пальто, сжимая в руке телефон, как последнюю связь с реальностью. Вся собранность, вся моя стойкость растаяли, стоило только переступить порог.

– Архип… – голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. – Его ранили. Везут в Москву, в госпиталь. Артём звонил…

Всё, что копилось последние месяцы – обида, злость, оскорблённая гордость, – в один миг испарились. Остался только первобытный, всепоглощающий страх. Страх, что он может умереть. Что последними нашими словами станут колючие СМС, а последним взглядом – ледяной укор на кухне. В груди рвалась наружу чудовищная, невыносимая боль, но я молчала, стиснув зубы, боясь, что если открою рот, то закричу или разревусь и не смогу остановиться.

Мама ахнула, поднесла руку ко рту. Глаза заблестели.

– Господи… Господи, помилуй… – зашептала она, подходя и обнимая меня за плечи, будто я была снова маленькой. – Бедный, бедный мальчик… И ты здесь, изводишься…

– Мам, я не знаю, что делать… – вырвалось у меня, и я всё-таки расплакалась, тихо, беззвучно, уткнувшись в её плечо.

– Что делать? Ехать! – твёрдо сказала мама, отстранилась и взяла моё лицо, заставляя посмотреть ей в глаза. – Сейчас же собирайся и езжай к нему. Забудь все обиды, забудь всё! Представь, каково ему там одному, израненному? Ты должна быть рядом. Должна простить. Хоть душу ему облегчить… если, не дай Бог… – она недоговорила, смахнула слезу, но смысл её слов был итак понятен. Просто вслух говорить про смерть не хочется, чтобы не накликать беду.

– Но Стёпа… работа…

– Со Стёпой я справлюсь! Не твоя забота. А работу… объясни, что муж на войне ранен. Люди поймут. Если уволят – найдёшь другую. Сейчас главное – он. Поезжай, дочка. Поезжай и прости его. Ради себя самой.

Следующий день превратился в бесконечную гонку: билет на ближайший рейс, отпуск за свой счёт в «Хмельном» через слёзы и унизительные объяснения с начальником, быстрые сборы.

Я сунула в сумку минимум вещей. Стёпу целовала, обливаясь слезами, шепча ему на ухо непонятные для него обещания и мольбы.

В самолёте я не спала. Смотрела в иллюминатор в темноту, и в ней мерещилось его лицо – то улыбающееся, то замкнутое и жестокое. И поверх всех этих лиц – белая простыня.

Я молилась, как не молилась никогда, даже когда ждала его с войны.

Как только стюардесса объявила о возможности использования телефонов, экран засветился уведомлением. СМС от Артёма: «Госпиталь им. Бурденко. Главный корпус, нейрохирургическое отделение, реанимация. Ребята подсуетились, узнали номер палаты. Держись».

Нейрохирургия. Реанимация. Сердце ухнуло в пятки.

Из аэропорта я почти бежала, не помню, как вызвала такси, как ждала его, как села.

Город мелькал за окном чужим и безразличным калейдоскопом.

«Лишь бы пустили. Лишь бы успеть», – билась в висках единственная мысль.

В госпитале меня ждала новая проблема. В реанимацию никого не пускали.

– Супруга? Документы о браке есть? Даже если есть, он в реанимации. Посещения запрещены. Ожидайте информации от врача.

– Но я приехала издалека! Я просто… мне нужно его увидеть! – голос мой дрожал, слёзы текли сами, но охрана была непреклонна.

Я уже собиралась опуститься на холодный пластиковый стул в коридоре, когда из-за угла вышла медсестра, помоложе, с усталым, но мягким лицом. Она посмотрела на меня, на моё перекошенное от отчаяния лицо, на дорожную сумку.

– Вы к Брагину? – тихо спросила она, отойдя от поста.

Я кивнула.

– Идите за мной. Быстро. На пять минут. И чтобы никто не видел. Он без сознания. Наденьте халат, бахилы и шапочку.

Я шла за ней по бесконечным, пахнущим антисептиком коридорам, и каждый шаг отдавался гулким стуком в висках. Вот она, палата за стеклянной стеной. Медсестра кивнула на дверь.

Я толкнула её, и первое, что я увидела в полумраке, освещённом лишь голубоватым светом мониторов, – это женщину.

Она сидела у кровати, спиной ко мне, русоволосая, в белом халате.

Она держала его руку и тихо просила.

– Архипушка, ты должен жить, – шептала она, гладя его руку. – Ты должен. Ведь у нас скоро малыш будет. Наш малыш…Ты нам очень нужен. Прошу, будь сильным. Я ведь тебя очень люблю.





