Глава 1


Меня выворачивало и тошнило так, что я не могла нормально дышать.

В комнате было темно и душно, сильно пахло каким-то благовониями, вперемешку с дымом, от которого в горле першило. Я закашлялась и меня вывернуло желчью.

«Что происходит? Я умираю?»

«Почему я не могу вдохнуть? Это не больница… где я вообще?!»

И вдруг стало ясно, что это не моя комната. И тело… тоже не моё.

Меня охватил холодный страх, я ощутила, как он ползёт, замораживая всё внутри, будто ледяная змея.

- Эх, алла, мутсуз, - вдруг раздалось со стороны и меня подхватили сильные руки, не давая обратно упасть на лежащий на полу матрас.

И я вдруг осознала, что поняла, что меня назвали несчастной, хотя это и прозвучало не по-русски, но из-за того, что мне было очень плохо, это прошло фоновой мыслью, не задержавшись в голове, поскольку я была вся сосредоточена на том, чтобы хоть как-то дышать.

Порадовалась, что меня не стали класть обратно на матрас, потому что спазмы продолжились, потом мне ко рту приложили, какую-то чашечку, там была кисленькая, пахнущая лимоном вода, и я сделала маленький глоток, ожидая, что вот сейчас снова меня стошнит, но этого не случилось.

Женщина, державшая меня, продолжала что-то бормотать, на языке похожем на турецкий, голосу неё был грубый, но зла в нём не было, скорее звучала жалость. Она подложила мне под спину что-то типа подушек, усадив полусидя, и сама куда-то ушла, судя по тому, что бормотания ее более не было слышно.

Я привычно оценила состояние организма, судя по ощущениям у меня было сильное обезвоживание, в дополнение к этому интоксикация, а ещё, положив руку на живот, я поняла, что я костлявая доходяга! Чёрт! Похоже, что я серьёзно больна!

То ли это кошмар, то ли это и есть моя загробная жизнь, потому что я Ручейкова Светлана Игоревна, хирург-травматолог, сорока лет отроду, из которых десять лет прослужила в медицине катастроф в МЧС, и умерла от инфаркта сегодня утром.

Только вот, кто тогда сейчас дышит в этом теле?





Глава 2


Вскоре женщина, помогавшая мне, вернулась.

- Э, алла, как ты, ханым? - спросила она.

– Где я? – вместо ответа прохрипела я, чувствуя, что болезнь во мне куда серьёзнее обычного вируса.

Услышав мой вопрос, женщина снова начала причитать, но ответила, перед этим тяжело вздохнув:

- Истамбул, дом твоего бедного мужа, Саломея-ханым.

Саломея…

Чужое имя никак не отозвалось, будто и не ко мне обращались.

- А почему бедного? – спросила я, вызвав очередную порцию причитаний.

- Умер он, только Фатима с тобой и осталась.

Умер. Я на мгновение закрыла глаза.

Что здесь вообще происходит?

Я попыталась вспомнить хоть что-то, но память была пуста.

- Фатима, - обратилась я к женщине, решив, что если она сама себя так называет, то и мне можно, - а что со мной случилось?

И она мне рассказала, что муж мой заболел, и умер, и на похороны я не смогла поехать, не пускали, а уже после похорон я и сама заболела, хорошо, что Фатима не заболела, и вот прошла неделя, и, наконец-то, пришла в себя.

А я подумала, что бедная Саломея отправилась к мужу «на небеса», а пришла в себя я.

Фатиму не удивили мои «пробелы в памяти», оказалось, что после моровой болезни, как здесь называли, вероятней всего чуму, и с этим мне ещё предстояло разобраться, люди часто не помнили себя.

(* это правда, чумная палочка часто поражала центральную нервную систему)

Неделя…Значит, я выжила.

И Фатиму, к счастью, болезнь не тронула. Она всё время ходила с закрытым наполовину лицом и, возможно, именно это её спасло.

В первые дни моего «воскрешения» слабость была настолько сильная, что я почти всё время спала, мне не хватало сил даже порефлексировать на тему моего попаданства.

А то, что я оказалась в другой реальности, я поняла, как только меня назвали чужим именем, а я ответила на незнакомом языке.

Сил хватало только на то, чтобы дать Фатиме указания, что надо приготовить и сделать, и с этим она справлялась очень хорошо, потому что уже была знакома с тем, как правильно заваривать настои, и ухаживать за больными.

У мужа Саломеи был довольно большой арсенал разных лекарственных растений, и ингредиентов, из которых при понимании процесса, вполне можно было приготовить действенное средство. Что я и делала, поручая Фатиме смешивать, вываривать, и настаивать.

Мой муж, а вернее муж Саломеи, был лекарем, прибывшим в Стамбул по контракту, у него здесь была практика при дворе турецкого султана, а поскольку в гарем мужчин не пускали, то он учил жену, и Саломея ходила и лечила женщин, живших в гареме, поэтому Фатиму и не удивляли мои знания.

Жили мы богато пока не пришла моровая болезнь, но муж мой успел купить дом в горах, и отвёз меня туда вместе с Фатимой, а сам остался в городе, где и умер. Нам с Фатимой принесли записку, и забыв о предупреждении мужа ни с кем не общаться, и ни у кого ничего не брать, Саломея взяла кусок кожи с печальным известием, и слегла.

Я медленно выдохнула. Значит, я переболела чумой, и выжила.

Повезло… если это вообще можно назвать везением

***

Первый раз меня «накрыло» через неделю, Фатима ушла спать, а я уже сама вставала и передвигалась, вышла на балкон, и увидела на собой чёрное небо.

В воздухе разливался запах каких-то растений, из кустов, посаженных вдоль высокого забора, раздавался треск цикад. Если закрыть глаза, то вполне можно было бы представить себя на курорте, но крики муэдзинов с минаретов из ближайшей деревни явно указывали на то, что я не просто в другой стране, я в другой реальности.

Слёзы полились, стоила вспомнить девчонок на работе, и Никиту. У меня с личной жизнью не очень сложилось, какой мужик будет терпеть постоянные ночные вызовы, или вообще исчезновение на несколько недель. Но я, однажды попав в отряд медицины катастроф, я не променяла бы свою работу ни на какую другую.

«Мужики-слабаки» говорила моя коллега, а по совместительству лучшая подруга, хирург Варвара Чеснокова. Это они не тебя боятся, это они не желают быть в твоей жизни на втором месте.

А Никита не побоялся, и мы всего-то месяц встречались, а потом … Теперь уже никогда.

Я резко вытерла слёзы.

Хватит.

Потому что, как говорил наш начальник, полковник Леонов: «Универсализм и готовность к любым ЧС» вот, что отличает нас от остальных коллег в белых халатах. А это означало, что я готова к тому, что ждёт меня здесь.

Вот только к тому, с чем я здесь столкнусь, жизнь меня не готовила.





Приветствие


Дорогие мои!

Очень рада приветствовать вас в своей новой истории! Это совершенно необычное фэнтези о том, как наша современница попала в альтернативное прошлое Российской империи, но как вы уже прочитали её путь начинается в Стамбуле.

Отсюда и начнутся её приключения, которые приведут героиню ко двору русской императрицы.

Что это новая жизнь для доктора? Или шанс на счастье? Добавляйте в библиотеку, чтобы не пропустить обновления. Если вам понравится, поставьте сердечко! 💖





Книга пишется в рамках литмоба Доктор-попаданка 2 сезон

Изменить судьбу, спасая жизни.





Глава 3


Когда мне стало немного легче, и сон перестал быть тяжёлым бредом больного организма, ко мне начали приходить воспоминания Саломеи.

Не сразу, да и не полностью, а обрывками, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, где я.

До замужества Саломея жила на западной границе России. Эти земли когда-то принадлежали Речи Посполитой, а позже стали частью Российской империи.

Я облегчённо вздохнула, значит… не совсем чужой мир.

Знания, которые муж давал Саломее, мне показались довольно прогрессивными ждя этого времени, потому что она даже ассистировала ему в несложных хирургических операциях, и получив из памяти Саломеи «краткий» обзор, я могла сказать, что делал муж Саломеи эти операции профессионально, не калеча мышцы, но основной проблемой, конечно, было отсутствие антибактериальных средств, и антибиотиков.

До открытия Флеминга, как я выяснила, было ещё больше ста лет.

Саломея была сиротой. До замужества заботились о Саломеи дальние родственники, которые едва появилась такая возможность, спихнули девушку замуж и радостно помахали вслед.

Больше особо никаких воспоминаний мне не досталось.

Оказалась я в восемнадцатом веке, повезло, что в эпидемия моровой болезни задела Истамбул по самому краю, и ушла, собрав свою страшную жатву, но не задержавшись надолго.

Ещё около двух недель мне понадобилось чтобы восстановится окончательно, и меня перестало качать из сторону в сторону. За эти две недели я узнала, что муж мой был окулистом, и действительно довольно продвинутым в лекарском деле. Именно поэтому его и выбрал советник султана, и пригласил в Истамбул.

Меня, то есть Саломею, лекарь Тадеуш Гольдинов, бывший старше её почти втрое, любил, хотя и женился с определённой целью. В гарем султана не пускали лекарей мужчин, и Гольдинову заранее поставили условие приехать с супругой, чтобы она могла проводить осмотры, а он мог консультировать жён султана и других жительниц гарема.

К сожалению, денег Гольдинов оставил не так что бы много, зато сохранил жизнь жене. Дом, который он купил, «съел» большую часть заработанных за два года пребывания здесь средств, потому как стоил в три раза дороже, из-за того, что многие богатые люди кинулись скупать дома в горах, чтобы уберечь семьи от болезни.

Попала я в прошлое, но не всё здесь было так, как я помнила из учебников, то ли книги, найденные мной в доме, отличались неточностью, то ли Фатима не всё знала.

По Фатиме была отдельная история. Она попала в семью Гольдиновых когда они ехали в Истамбул. Её продали родственники, вернее не совсем родственники, а брат её мужа, в семье которого Фатима жила после смерти мужа.

Фатима и сама была рада, что её продали, потому что в семье её считали приживалкой и выполняла она там самую чёрную работу, обслуживая двух жён бывшего деверя, его детей и его мать.

Так что, когда Фатима говорила, что только она осталась у Саломеи, это была чистая правда, потому что ни у Саломеи, ни у Фатимы, никого больше не было.

Но спустя две недели стало ясно, что жизнь с Истамбуле дорогая и, чтобы двум женщинам прожить нужны деньги, и когда встал вопрос: «Что делать?» Ответила Фатима:

- Идти в гарем.

Я нашла записи, которые вела Саломея и поблагодарила пусть и ничего не понимающую во врачебном деле, но весьма аккуратную и обладавшую неплохим почерком женщину.

В гареме у Саломеи было несколько постоянных пациенток, но выделялись из них две. Гульназ – любимая жена султана, у неё уже был один выкидыш, но очень хотела родить сына султану. И Хатидже, катын-эфенди, старшая жена, мать наследника.

Что-то меня царапнуло в этом. Старшая жена, мать взрослого сына, и любимая жена, желавшая родить сына. Идти в гарем было страшно, но ещё страшнее было оказаться в чужой стране, а для меня ещё и в чужой реальности без средств, и защиты.

Поэтому Фатима отправила крестьянского мальчишку, чтобы тот разведал обстановку, а заодно сообщил Советнику, что Тадеуш Гольдинов почил, но его жена, отсидевшись в горах жива-здорова и готова приступить к работе.

Видимо, в гареме меня тоже ждали, потому что буквально на следующий день прислали карету, чтобы я доехала до дворца султана, а вернее до той его части, где находился гарем.

Значит…

Выбора у меня больше не было, держитесь, хирург Ручейкова едет на вызов.





Глава 4


Одевалась я с помощью Фатимы, которая заставила натянуть самое закрытое моё платье, да ещё и достала вуаль. Да ещё достала никаб.

— Зачем никаб? — спросила я, вспоминая, что Саломея не носила его, даже когда передвигалась по городу. Вроде как европейским женщинам это было не обязательно.

Но аргумент Фатимы был железным:

— Это раньше ты была мужняя жена, Саломея-ханым, а теперь у тебя нет мужа. Поэтому никаб — это твоя защита. Когда ты войдёшь в гарем, ты можешь его снять, но в пути, и, если выйдешь на улицу, помни, пока никаб на тебе, никто тебя не тронет.

Ещё до того, как я собралась в гарем, я провела инвентаризацию того, что было у мужа Саломеи из профессиональных вещей. Часть медицинских инструментов, пусть и была допотопной, но это было лучше, чем ничего. Я их прокипятила, чем вызвала недоумение со стороны Фатимы. Но, увидев сегодня, как Фатима перекладывает их голыми руками в лекарскую сумку, я поняла, что всё было зря.

Через час тряски по дороге, ведущей вниз, а потом, ещё немного по булыжникам, которыми были уложены улочки в городе, мы подъехали к воротам дворца султана.





Город был чистым, насколько мне удалось увидеть из окна кареты. Высовываться тоже не рекомендовалось, поэтому я смотрела в щёлочку из-за шёлковой занавески. Пахло нагретым камнем и морем.

Было жарко, но мой организм, надорванный болезнью, впитывал в себя этот жар, как целительный бальзам, я всё время мёрзла, видимо, из-за отсутствия жирка, и мне было хорошо.

Карета, которую за мной прислали, что-то да значила, потому как, безо всякой проверки прямо в карете меня пропустили в ворота. Но вот во внутреннем дворе, откуда был вход в женскую часть дворца, мне пришлось выйти из повозки.

И здесь я уже могла снять никаб. Со мной здоровались, мне улыбались, похоже, что Саломею здесь знали. Я понадеялась на то, что знали её не очень хорошо, а потому не смогут сразу определить произошедшие изменения.

Я пошла вперёд за мужчиной, который обладал тонким голосом и рыхлым телосложением. «Наверное, это и есть пресловутый евнух», — подумала я и как врач сильно пожалела искалеченного мужчину, который, кстати говоря, выглядел вполне довольным жизнью.

Мы шли по коридорам, и гарем был ровно таким, каким он явился мне в воспоминаниях Саломеи. Не роскошь, которую показывали в сериале, а душные, сильно пахнущие благовониями тёмные коридоры, из которых уходили ответвления в покои и комнаты, там жили жёны султана.

Пришло воспоминание, что в этом гареме, в верхней его части, живёт около пятидесяти женщин. Есть ещё нижняя часть, и там больше ста пятидесяти женщин, не только те, кто когда-то считался наложницей, но и верные рабыни жён султана.

А есть совсем нижний ярус, где доживают свою жизнь те, кто в силу возраста или положения, теперь достоин лишь прислуживать тем, кто в верхнем гареме.

Насколько я вспомнила, у каждой свободной женщины был выбор, можно было вернуться в семью, но многие оставались здесь.

К примеру, Хатидже-эфенди-катын, главная жена, была из знатного и богатого рода, и брак с ней в своё время упрочил положение султана, который тогда ещё только-только получил власть от погибшего отца. И, несмотря на то что сейчас Хатидже была вдвое старше молодых наложниц, она оставалась главной и для султана, и в гареме.

У Хатидже были самые красивые покои, которые состояли из большой залы, где Хатидже могла принимать гостей, не менее просторной спальни, из которой был выход на большую террасу с видом на море.

Всё, что я, как человек из двадцать первого века, знала про гарем, ограничивалось просмотром сериала «Золотой век». В памяти же Саломеи сохранились довольно душные помещения, где было мало света и слишком много благовоний. Только в общих залах были высокие потолки и сквозняки, которые обеспечивали естественную вентиляцию. Лишь там можно было вдохнуть свежий воздух даже в самую сильную жару.

Саломея иногда оставалась в гареме на ночь. Ей нравились бассейны, но не нравились взгляды женщин, живущих там. Они и друг на друга-то не смотрели по-доброму, и Саломее по какой-то причине тоже доставались недобрые взгляды от половины из них.

И вдруг пришло воспоминание, как Хатидже вышла на середину большого зала, где жёны султана принимали пищу, и сказала:

— Вам повезло, женщины, что наш муж позаботился о нас. У нас есть лекарка, которую к нам допускают, которая может нас осмотреть. Относитесь к ней как к матери. Иначе, если она уйдёт, ваши болезни будет проверять мужчина, которому можно показать только вашу руку.

Большинство жительниц гарема действительно это знали, потому что до появления Саломеи с её мужем никакой толковой медицинской помощи они не получали. Смертность в гареме была достаточно высокой, начиная от сепсиса и заканчивая аппендицитом или послеродовыми осложнениями.

К Хатидже меня и привели. Как и сохранилось в воспоминаниях Саломеи, Хатидже была невысокого роста, слегка полная, с чёрными волосами, заплетёнными в две больших толстых косы, со слегка смуглой кожей и шоколадного цвета глазами. Во внешности Хатидже была заметна череда родовитых предков.

Я вспомнила реакцию Саломеи, которая поначалу относилась ко всем женщинам гарема свысока, считая их несчастными, но Хатидже ей объяснила многое. И тогда Саломея подумала, что Хатидже не только красива, но и очень умна.

— Здравствуй, Саломея, — раздалось из дальнего угла комнаты.

Я обернулась, поклонилась и сказала:

— Здравствуй, Хатидже-эфенди-катын.

— Не называй меня так, Саломея. Мы же договорились, что будем звать друг друга по имени, а то я чувствую себя очень старой, — сказала старшая жена султана, и добавила, — соболезную в связи с кончиной твоего мужа.



— Благодарю, Хатидже.

— Теперь у тебя есть все шансы попасть к нам в гарем. С твоей-то красотой достаточно попасться на глаза нашем султану.

А я подумала, что старшая жена искусно издевается, потому что я видела, что стало с красотой Саломеи после перенесённой болезни, кости, обтянутые кожей. Возможно, когда-то кожа и была светлее, но нездоровый оттенок до сих пор сохранялся.

— Не смейся надо мной, Хатидже, — сказала я, заняв заведомо слабую позицию.

Я понимала, что эта женщина любит возвышаться над другими, и такая покорность её удовлетворила. Больше она не задевала меня.

— Теперь мне надо работать в два раза больше, Хатидже, — сказала я. — Муж больше не может обеспечивать меня, но я готова. Какая нужна помощь в гареме?

— Начни с моей любимой рабыни, — сказала Хатидже. — Пойдём.

Это было странно, что Хатидже повела меня не к жёнам султана, которые наверняка нуждались в осмотрах после долгого перерыва, а повела на нижний уровень, пусть и к любимой, но рабыне.





Глава 5


Хатидже встала, и я обратила внимание, что ткани, из которых была пошита её одежда, были дорогие, ведь, чем тоньше ткань, тем она дороже. Но пышное тело Хатидже было обмотано этими тканями до полной непрозрачности, что свидетельствовало о том, что султан не экономит на старшей жене.

Мы спустились в нижнюю часть гарема. Это не был самый низ — это был второй уровень. Значит это и вправду была любимая рабыня Хатидже, раз она жила на втором уровне.

У рабыни было воспаление на стопе, причём запущенное. Но ей повезло, воспаление затронуло только верхние слои эпидермиса и не пошло вглубь. Хотя, если бы Саломея в моём лице задержалась ещё на неделю, кроме ампутации уже вряд ли что-нибудь могло бы помочь.

Из антисептиков была только слабоалкогольная настойка, похоже, что муж Саломеи сам делал её. Но прежде требовалось очистить и отсечь поражённые ткани, а после этого обеззаразить.





— Насколько ты чувствительна к боли? — обратилась я к несчастной женщине, которая слова молвить боялась в присутствии своей госпожи.

Ответила за неё Хатидже:

— Она может терпеть. Спаси её.

Взглянув в медицинскую сумку, я вдруг поняла значение палочки, вырезанной в виде небольшой гантели — тонкой, но прочной и хорошо отполированной. «Боже мой, — подумала я, — с чем приходится работать...» Это было местное «обезболивающее».

Я протянула эту палочку рабыне и объяснила, что с ней делать. Она взяла её в рот и сжала зубами.

Мне было сложно. Хотя руки у Саломеи были довольно ловкие, но всё же я привыкла оперировать скальпелем, здесь же инструмент был больше похож на ланцет. Но осознание того, что молодая женщина терпит боль и чем дольше я буду ковыряться, тем дольше ей придётся это терпеть, помогло мне мобилизоваться и сделать операцию в три раза быстрее, чем я бы сделала её в своём времени, используя свои инструменты.

Уже через полторы минуты я начала сшивать рану, и после намазала рану обеззараживающим раствором из травяной настойки, понимая, что процент содержания спирта в ней весьма мал. Нужно больше, а для этого нужна качественная перегонка. И если я хочу, чтобы мои пациенты выживали, я должна этим заняться.

Я забинтовала ногу и вытащила палочку изо рта практически впавшей в беспамятство женщины.

Хатидже, которая всё время операции находилась здесь, безотрывно глядя на мучения женщины, спросила:

— Равшана, как ты?

Это не было похоже на сострадание к человеку, которого ты любишь. Она как будто впитывала в себя мучения женщины. Словно ей нравилось то, что происходит.

Слабым голосом рабыня ответила:

— Спасибо... Хорошо.

— Теперь ей надо поспать, — сказала я, опасаясь, как бы Хатидже не потащила рабыню к себе, —завтра я приду на перевязку.

Мы с Хатидже пошли обратно, и она хотела отправить меня домой. Я удивилась, что больше никого осматривать не надо, но кто я, чтобы спорить со старшей женой. Она позвала одного из евнухов, и он пошёл провожать меня на выход, как вдруг у выхода меня перехватил другой:

— Саломея-ханым, Гюльбахар-катын просит тебя посетить её.

Я даже не стала оборачиваться на евнуха, которого отправила со мной Хатидже, и пошла за тем, кого прислала любимая жена султана.

Гюльбахар оказалась очень приятной и очень молодой женщиной. Я даже побоялась спрашивать её возраст. В отличие от Хатидже, у Гюль явно была развита эмпатия. Она спросила про ту же Равшану, и я почувствовала, что она искренне сопереживает рабыне.

— Как твои дела, Гюль? — спросила я её, вспомнив, что с ней Саломея практически находилась в дружеских отношениях.

— Я надеюсь, что в этот раз Всевышний подарит мне ребёнка, — сказала она. — Я всё делала, как ты сказала. После встречи с султаном я лежала на животе, не вставая до утра. Я надеюсь, что его семя прорастёт во мне.

— Давай я посмотрю тебя.

Я прощупала шейные лимфоузлы, молочные железы, посмотрела по косвенным признакам уровень гемоглобина, слизистые. Девушка была здорова, на первый взгляд никаких предпосылок к тому, что беременности не будет, не было. Но надо было проверить глубже. У меня не было анализатора, чтобы взять анализ крови, посмотреть группу, резус-фактор и совместимость с султаном.

Я обнадёжила её, сказав, что мы будем наблюдать, попросила пока не употреблять аллергенные продукты, не есть острого — всего того, что может вызвать непроизвольные спазмы, и пошла на выход.

Когда я выходила из гарема, меня позвала Хатидже, каким-то образом оказавшаяся у выхода, и у меня создалось впечатление, что она меня поджидала:

— Ты ходила к Гюльбахар? Как у неё дела? — спросила Хатидже.

Я удивилась: они живут в одном гареме, почему она спрашивает?

— Гюльбахар чувствует себя хорошо.

— Она беременна? — наконец, Хатидже задала именно тот вопрос, который её интересовал.

— Я не знаю. Она может быть беременна, а может быть и нет. На таких ранних сроках беременность сложно определить.

Я чуть было не добавила: «Без специальных инструментов».

— Я так переживаю за неё, — сказала Хатидже. — Если она вдруг забеременеет, ты же скажешь мне, Саломея?

И Хатидже сняла с пояса увесистый кошель, в котором что-то звякнуло.

— Благодарю тебя, Хатидже, — сказала я, но не стала брать кошель. — Султан хорошо оплачивает мне услуги. Побереги свои деньги, может быть, тебе они будут нужнее.

Я заметила, как в глазах Хатидже сверкнул нехороший огонёк, но мне кажется, я начала понимать, что происходит, именно поэтому я отказалась брать деньги.

— Завтра я буду ждать тебя, Саломея.

Я поклонилась, слегка улыбнулась и подтвердила, что обязательно буду.





Глава 6


Хатидже напомнила мне львицу — крупную, сильную, и опасную. Гюль по сравнению с ней была легконогой антилопой, вся такая светлая, юная, и добрая.

Почему Хатидже так переживает из-за того, что Гюльбахар может родить сына? Ведь пока он вырастет — сколько лет пройдёт? А её сын уже взрослый, признанный наследник. Что же у них не так?

У меня в голове крутилось и то, не выйдет ли мне боком, то что я отказалась от денег. Но я как-то не привыкла брать деньги, особенно когда ты точно не знаешь за что. Не знаю, как это было у Саломеи, но в моей прошлой жизни, предлагали много, но никогда не брала.

Всё очень странно получилось. Для меня всё было в первый раз, хотя моё восприятие накладывалось на то, что хранила память Саломеи. Разница была не очень большая. Просто многие вещи для меня были не просто новыми, а шокирующе новыми.

Мысли снова вернулись к Гюль, и почему-то стало важным помочь Гюль родить. Хотя я бы на её месте не спешила, пару лет вполне можно подождать, а там, глядишь, и Хатидже успокоится. Надо бы Фатиму расспросить, может быть, она знает, что там за правила в гареме и почему Хатидже так нервничает.

С учётом странной просьбы Хатидже мне вдруг стало понятно, почему сегодня меня отправили к рабыне. Затем, что в гареме Хатидже — главная. И если она не захочет, чтобы лекарь, в данном случае целительница в моём лице, кого-то осматривала, то так и будет. Она решает. И сегодня всем это было продемонстрировано.

И только Гюльбахар решилась проигнорировать посыл Хатидже. Намеренно ли она это сделала? Я вспомнила немного наивное, юное лицо Гюль. Не похоже было, чтобы она что-то делала настолько продуманно. Хотя — что я знаю о гаремных интригах?

Карета уже выехала из города и теперь не настолько быстро, чуть медленнее, поднималась в гору. Я приоткрыла занавеску — здесь, где риск любопытных взглядов был практически минимален, можно было позволить себе немного свежего воздуха.

На подъёме было несколько поворотов, и на одном из них я услышала приближающийся звук копыт, звонкий, сопровождающийся глухими ударами разлетающихся из-под копыт камней. Я не отпрянула от окна, совершенно растерявшись, и, возможно, именно поэтому мне удалось увидеть того, кто проскакал мимо. Но и он зацепился за меня взглядом.

Это не был турок. Не был араб или сарацин, хотя в городе я сегодня в основном таких и видела в ту щёлочку, которую могла себе позволить из окна кареты. Это был мужчина славянской внешности, русые волосы, светлая кожа и синие глаза.

Как я поняла, что они синие? Не знаю. Контакт глазами длился долю секунды, не больше. Но, наверное, сначала я увидела форму, золотые, блестящие пуговицы с двуглавым орлом, а потом взгляд быстро скользнул по лицу, совершенно европейскому, даже без следа смуглости, и вот эта европейская чуждость меня и зацепила.

Любопытно, кто это может быть и откуда он едет. Там, на горе, не так много жилья. Я, правда, не знаю всех соседей, может, кто-то из русских аристократов укрывался в горах во время моровой болезни, и этот офицер был при них. Или он их просто навещал.

Через некоторое время я уже и думать о нём забыла, ехала, а скорее боролась с подступающей к горлу тошнотой, потому что меня укачало. А ещё я была голодная. Даже на память пришло воспоминание, что раньше Саломея ела в гареме. Почему я сегодня уехала оттуда голодной?

Мне даже пришло в голову, что, возможно, это было наказание со стороны Хатидже за то, что не всё получилось так, как она задумала. А может, надо было просто попросить — и меня бы покормили.

Наконец я вылезла из кареты, сказала вознице, чтобы он ждал меня завтра в то же время, что и сегодня, и прошла в дом. В доме вкусно пахло печёными овощами и мясом. Теперь мы с Фатимой могли себе позволить мясо.

— Как вкусно пахнет! — сказала я. — Я такая голодная!

Фатима посмотрела на меня:

— Что, ханым, нынче в гареме не кормят?

— Мне не предложили.

Фатима нахмурилась:

— Плохой знак. Ты видела старшую жену?

— Да, Фатима, я видела. Помоги мне помыть руки. И я очень хочу есть — просто упаду сейчас, как я хочу есть!

Фатима улыбнулась:

— Да мне теперь снова надо тебя откармливать, ханым. Если уж в гареме тебя кормить не будут, то тебе надо есть в два раза больше.

После того, как и мясо, и котлеты были съедены, Фатима внимательно взглянула на меня и сказала:

— Ну вот, теперь, ханым, я могу тебе сказать...

И тон у неё был такой заговорщицкий, что я бы удивилась, если бы не испугалась. Почему мне стало страшно? Что такого может мне сказать Фатима, если она не стала говорить до того, как мы поели?

— Говори.

— Сегодня приезжал человек. Сказал, что его послал русский посол.

Я вдруг вспомнила мужчину, который проскакал мимо моей кареты, и описала его Фатиме.

Фатима покачала головой и расстроенно произнесла:

—Я почти не запомнила его... Высокий, красивый и широкоплечий, но в моём разумении, русские все такие, — потом Фатима посмотрела на меня долгим взглядом и, усмехнувшись, добавила: — Тебе бы понравился, ханым, не сомневаюсь, он спешил, зато оставил письмо.

А вот это было уже интереснее.

— Давай.

Письмо было написано на хорошей гербовой бумаге, что свидетельствовало о том, что это не просто так, это документ от большой империи. Письмо было от некоего Алексея Дмитриевича Вельяминова, посла Русского дома в Стамбуле. Он писал:

«Милостивая государыня Саломея Гольдинова!

По известиям, дошедшим до нас, Вы лишились супруга и пребываете ныне в стеснённых обстоятельствах.

Ввиду сведений о Вашем врачебном искусстве, имеем честь предложить Вам службу при дворе Её Императорского Величества, государыни Анны Иоанновны.

Ожидать Вашего решения будем в течение месяца.

С совершенным почтением,

Алексей Дмитриевич Вельяминов, Посол Российского двора в Истамбуле».

Письмо было написано на русском. Конечно, он был не такой, какой я помнила, и читать было сложно. Но Саломея была грамотной, поэтому к концу письма я уже довольно бегло его дочитала.

Предложение было заманчивым. Если передо мной вставал выбор — остаться в Стамбуле или ехать в Петербург, — я не могла назвать это выбором. Решение было однозначным.

Но прежде я спросила Фатиму:

— Ты сможешь рассказать мне что-нибудь про гарем?

Фатима сделала удивлённое лицо, но сказала:

— Что-то могу.

— Ну смотри, Фатима. Почему старшая жена, у которой взрослый сын-наследник, не хочет, чтобы сын появился у любимой жены султана? Почему? Что ей угрожает? Ведь её сын взрослый, и никто не отнимет у него право наследовать султану.

—Султану нужны сыновья, — сказала Фатима, — и он может щедро наградить жену за рождение сына.

Я вдруг вспомнила Хатидже — всю в золоте и драгоценных камнях. Не похоже было, чтобы она нуждалась.

— А если у жены и так всё есть? — спросила я.

Фатима молчала, следила за мной — за тем, как я думаю. А потом сказала:

— Но ведь она же может попросить что угодно.

— Что угодно?

— Да. Она может стать старшей женой.

— Но как же? Разве просто так Хатидже могут сместить?

— Просто так — нет, не могут. Хорошие вопросы задаёшь, ханым, но Хатидже хочет, чтобы вообще такого риска не было. Ведь мы же не знаем, чего на самом деле хочет Гюльбахар.

А я вдруг поняла, что завтра не побегу в русское посольство. И послезавтра тоже. Как я брошу Гюль одну в логове львицы?





Глава 7


На следующий день за мной снова приехала карета, и я поехала в гарем. Сегодня день был построен по-другому: Хатидже разрешила всем желающим прийти ко мне. Мне выделили комнату, куда по очереди заходили девушки. У каждой из них было что-то своё, но в целом для этого века все здесь были здоровы.

Кроме одной.

Я сразу увидела неестественный румянец на щеках. Она, в отличие от других, вела себя так, будто всё у неё хорошо, нарочито разговаривала громче всех, и смеялась. Довольно высокая для турчанки, но как потом я выяснила, что она была не турчанка, а черкешенка.

Когда я стала её расспрашивать, с каждым ответом всё больше убеждалась, что первоначальный диагноз, который я поставила, только взглянув на её лицо, оказался правдой. Прослушала лёгкие, попросила сделать несколько упражнений, чтобы понять, насколько клинически сложна картина.

Объём лёгких явно уменьшился — у неё очень быстро начиналась одышка.

Туберкулёз лёгких. Но форма была закрытая, потому что внешних проявлений пока не было. И я подозревала, что как только выяснится, что она нездорова, из верхнего гарема её переселят. И не факт, что на второй уровень, где я была вчера и где лечила рабыне ногу. Может быть, и ниже.

А может быть, и совсем выставят из дворца — и тогда шансов у неё не будет вообще. Здесь я могу её полечить. Но у меня нет гарантии, что она не заразит кого-то ещё. Пока сильных изменений я не видела, но потеря веса у неё уже произошла, с её слов, покашливание уже было, повышенная потливость тоже проявлялась.



После того как я всех осмотрела, пришла Хатидже. Улыбнулась:

— Как твои дела, Саломея? Сегодня всех посмотрела?

— Спасибо, Хатидже. Посмотрела.

— Что скажешь?

— Скажу, что в гареме все здоровы. Есть небольшие рекомендации, но они больше касаются питания. Например, Алиде я бы посоветовала есть меньше сладкого.

Хатидже рассмеялась:

— О да! Скорее луна упадёт с неба, чем Алиде будет есть меньше сладкого.

А потом взглянула на меня, прищурившись, и спросила:

— А что ты так долго разговаривала с Нафисат?

Я вздохнула, понимая, что не смогу это скрыть.

— Нафисат приболела, — сказала я.

— Да, мне служанки говорили, что она ночами кашляет. Это опасно?

— Мне нужно понаблюдать ещё неделю. Ты можешь поселить её в отдельный домик? Я буду следить и скажу, опасно это или нет.

Хатидже прищурилась:

— Ты думаешь, это чахотка?

«Вот же продуманная», — подумала я.

— Я не могу это исключать.

— Хорошо, Саломея, и завтра можешь не приходить, а сегодня я попрошу тебя ещё об одном, — лицо Хатидже стало постным. — Тебя хотела видеть мать султана.

— Да, конечно, — кивнула я, стараясь сдержать смех, потому что стало ясно, что отношения у Хатидже с матерью султана явно не заладились, и мне уже очень хотелось познакомится с этой женщиной.

— Ремзи тебя проводит.

Так я познакомилась с матерью султана. Это была очень приятная пожилая женщина. У неё был свой дом на территории дворца. Когда я спросила, почему гарем отдельно, а она отдельно, она рассмеялась:

— Ты же видела Хатидже, — спросила она.

— Да.

— Там, где есть она, больше ни одно дерево не вырастет, а здесь у меня свой дом. Мне не нужно его ни с кем делить.

А я после этих слов снова вспомнила про Гюльбахар. Сегодня она выглядела довольной, сказала, что уже через неделю будет понятно, в тягости она или нет.

У матери султана я и спросила про оплату. Мне даже объяснять ничего не пришлось, она сама всё объяснила.

— Да, я понимаю, бедная девочка, — пожалела меня мать султана, — раньше этим занимался твой супруг, а теперь тебе придётся делать это всё самой.

Я только тяжело вздохнула. Она сразу вызвала служанку, и та отвела меня к казначею. У него всё было записано. Оказывается, ещё мой супруг не получил оплату за предыдущий месяц, так что я уехала из дворца с довольно круглой суммой.

Когда приехала домой, вывалила всё это на стол. Фатима с опаской оглянулась:

— Ханым! Кто же так делает? Смотри, какие деньжищи!

Зато стало понятно, что нищета нам пока не грозит. Наняли на всякий случай ещё охранника. Всё же мне нравилось жить не в городе, но дом стоял в некотором отдалении от остальных, и было не сильно уютно понимать, что, даже закрывая ворота, мы остаёмся в доме вдвоём. Хотя мне казалось, что Фатима фору даст любому охраннику, но проверять это я не хотела.

Так прошло ещё десять дней.

Гюльбахар действительно забеременела, и попросила меня приезжать в гарем каждый день. О чём я сказала Хатидже, когда та по своему разумению предложила мне один день отдохнуть. Скрывать уже было нельзя, но, конечно, она узнала о беременности Гюльбахар не от меня, у Хатидже были свои источники.

— На каком сроке ты можешь определить, мальчик будет или девочка? — спросила меня Хатидже.

— Это очень хороший вопрос, Хатидже, — сказала я. — Наверное, на позднем сроке, когда останется два-три месяца до родов.

— А как? — спросила она.

— А как бабки наши определяли? — сказала я. — По форме живота, по размеру.

Судя по тому, как Хатидже поджала губы, её не сильно устроил ни срок, ни методика.

Но я решила не обращать внимания и спросила:

—А ещё скажи мне, Хатидже у султана много детей?

— Много, наш султан сильный мужчина.

— А кто родился в последний раз?

— Девочка.

— А перед ней?

— Тоже девочка, — ответила Хатидже.

—Ну, тогда могу сказать, что с большой долей вероятности тоже будет девочка.

— С чего ты так взяла? — прищурилась Хатидже.

— Потому что пол ребёнка зависит от отца, — сказала я ей.

— Нет! — возмутилась Хатидже. — Наш султан — сильный воин, под его стопами стонет земля! От него появляются только сильные сыновья. Это слабые жёны рожают дочерей!

Возмущение Хатидже было весьма уместно для здешнего Средневековья. Никому здесь не были интересны знания моего века, поэтому я и не стала повторять. К тому же положение Хатидже строилось на том, что она сильная жена, поэтому родила мальчика. А если я буду её разубеждать — разубедить всё равно не получится, а время потеряю.

Нафисат тихо исчезла из гарема. Причём сразу, ни в какой отдельный домик её, конечно, не переселили. Когда я через день приехала в гарем и спросила Хатидже, где Нафисат, она мне сказала, что её забрали родители.

Конечно, это была неправда, но я ничего не могла здесь поделать. И где-то понимала Хатидже — она защищала своё место. Всё же мы не могли быть уверены в том, что туберкулёз от Нафисат не передастся кому-нибудь ещё. Или, не дай бог, султану.

Я на всякий случай ещё неделю наблюдала за всеми живущими в гареме, проверила ещё и слуг. Но всё было чисто. Вообще, в этом климате чахотка была редкостью — скорее всего, Нафисат привезла её с собой из своего села.

Месяц заканчивался. Мне нужно было давать ответ русскому послу.





Глава 8


— Фатима, поедешь со мной в Россию? — спросила я единственного в этой реальности родного мне человека.

— Это там, где всё время снег? — Фатима в это время помешивала кашу на огне, поэтому прозвучало глухо, но я услышала.

— Почему всё время? Не всё время. Полгода только.

Фатима вздохнула:

— Саломея-ханым, зачем нам ехать туда, где полгода снег?

— Там мой дом. И конечно, мне бы хотелось туда вернуться. Здесь всё чужое.

Фатима вздохнула. И я подумала, что ей, наверное, будет непросто. Но, с другой стороны, если Фатима не сможет в России сама ходить на рынок, то там мы сможем взять кухарку. Мы её и здесь могли взять, но Фатима отказалась, сказав: «А что я тогда буду делать, если ты возьмёшь кухарку?».

— Поеду, Саломея-ханым. Если ты поедешь в Россию, то и я поеду. Я же тебя одну не оставлю.

— И я бы тебя тут одну не оставила, — сказала я.

— А зачем тогда спрашиваешь?

— Ну, должна же была я узнать, что ты по этому поводу думаешь.

Фатима покачала головой:

— Что думаю? Ничего не думаю. Сказала мне ехать, я и поехала.

«Ну, тоже позиция», — подумала я. Но для Фатимы я, как и она для меня, — единственный человек, с которым она чувствует себя своей. Буду надеяться, что это изменится в будущем.

Решила, что через пару дней заеду в русский посольский дом и обсужу все условия. Пока же надо было выполнять ту работу, которая у меня здесь была, а для этого мне нужно было сделать настойки для матери султана, которая страдала отёками.

Сегодня я исходила весь рынок в поисках того, из чего можно было их приготовить. Брусничного листа здесь не нашла, зато была толокнянка и петрушка. Толокнянку ещё называли медвежьими ушками.

Я, когда увидела её, сильно обрадовалась, хорошо, что в своё время прошла целый курс по лекарственным растениям, потому что названия здесь все не совпадали, и определить можно было только по внешнему виду и запаху.

Так же почти прошла мимо спорыша, его ещё называли горец птичий. А он как раз для пожилых полезен, потому как не просто мочегонный, он ещё выводит излишки соли из организма и мягко лечит воспаление в почках.

В общем, сегодня у меня был вроде как свободный день, но закупка ингредиентов заняла его целиком. А вечером, после ужина с Фатимой, мы стали готовить настойки и делать сборы. Потому как если я уеду, я планировала расфасовать по мешочкам из тонкой ткани, которые мы специально для этого сшили с Фатимой, травяной сбор. Оставлю его матери султана, служанкам её объясню, как заваривать и как повторно использовать.

Провозились до полуночи.

А утром рано, едва рассвело, за мной прислали карету, я удивилась, что так рано, но быстро собралась и поехала в гарем. Ещё одна странность поджидала меня у ворот. Сегодня меня встретила Фахрие, служанка Гюльбахар. Я удивилась, и карету прислали раньше обычного, и встречать вышла служанка, а не евнух гарема, которого обычно за мной отправляли.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Саломея-ханым, Гюльбахар-султан хочет с тобой поговорить.

Как-то мне стало не по себе.

Появилось чувство досады, такое бывает, когда распланируешь себе что-то и, уже кажется, что ты всё учла, и жизнь твоя расчерчена на квадратики, и остаётся только переходить с одного на другой двигаясь к поставленной цели. А потом вдруг неожиданно подует ветер, пойдёт дождь, и всё смоет. И нет больше квадратиков, снова чистое поле. Начинай сначала.



Было у меня подозрение, что Гюль беременна. И когда я зашла к ней в комнату, я поняла, что так оно и есть. Гюльбахар встретила меня с радостным выражением лица, она буквально вся светилась.

— Здравствуй, Гюль, — сказала я. — Я вижу, у тебя радостные новости?

— Да, Саломея! Уже неделя прошла, когда должны были появиться лунные дни. Я думаю, что мне снова удалось понести от султана. Прошу тебя, Саломея-ханым, мне надо срочно знать — мальчик у меня или девочка.

Ну, хотя я и сказала Хатидже, что определить пол ребёнка можно только по животу женщины, теоретически, если рассматривать исторический контекст, можно было попробовать это сделать, используя ячменно-пшеничный тест.

«Боже мой, — ещё подумала я, — неужели я серьёзно об этом думаю?»

С другой стороны, когда у тебя ничего другого нет... то начнёшь делать то, что хотя бы имеет под собой хоть какие-то научные обоснования.

— Ты же поможешь мне? — попросила Гюльбахар.

— Зачем тебе нужно знать пол ребёнка? — на мой взгляд это было опасное знание.

— Я хочу сказать об этом султану.

— А если мы ошибёмся? Ты понимаешь, Гюль, нет такого способа, чтобы точно это сказать. Тот способ, который я знаю, — он на десять ответов выдаёт семь, ну, может быть, восемь правильных. Но всегда остаются те два-три, в которых можно ошибиться.

— Я прошу тебя, помоги мне.

Я подумала, я-то помогу, а что будет, если о результате узнает Хатидже?

Глядя на застывшую в ожидании Гюль, всё же согласилась. Тест займёт несколько дней, и может быть, она ещё и не беременна.

Фахрие принесла ячмень и пшеницу. Зёрна ячменя и зёрна пшеницы мы смочили мочой Гюль и поставили в тёмное место, чтобы через несколько дней туда заглянуть.

На выходе от Гюль меня встретила служанка Хатидже, Равшана — та, которой я лечила ногу.

— Как твоя нога? — спросила я.

— Уже совсем хорошо. Благодарю тебя, Саломея-ханым, — поклонилась служанка, —Хатидже-султан тебя ждёт.

Учитывая, что Равшана стояла возле покоев Гюль, Хатидже уже знала, что я, приехав рано, сразу пошла к любимой жене султана.

— Саломея-ханым! — с тёплой улыбкой приветствовала меня Хатидже, но глаза её оставались холодными. — Как так получилось сегодня, что мой евнух тебя не дождался? Я уже подумала, что ты не приехала. А оказалось, ты у Гюльбахар.

— Я сегодня приехала пораньше, — сказала я, подумав о том, как быстро Хатидже узнает о беременности Гюльбахар. И чем это аукнется для Гюль. Позволит ли Хатидже Гюль родить, особенно если то будет мальчик?





Глава 9


Любопытно, что, если будет девочка и об этом узнает Хатидже — доверится ли она результату теста или, не доверившись, предпочтёт перестраховаться? А что теперь делать мне, если русский посол скажет уезжать?

Я решила поговорить с матерью султана. Может быть, она сможет помочь. Гюльбахар я не оставлю одну.

— Что у тебя в сумке, Саломея? — спросила Хатидже.

Я раскрыла свой саквояж. Этот саквояж достался мне от мужа Саломеи, был весьма удобен — большой, внутри множество отделений, в которых удобно размещались даже самые хрупкие флакончики. Конечно, Хатидже тут же засунула туда свой нос и увидела флакончики с настойкой.

— Что это, Саломея?

— Это заказ валиде-султан.

— Что заказала старуха? — Хатидже взяла в руки флакон.

Я улыбнулась:

— Это для того, чтобы было легче ходить, — я не стала вдаваться в подробности того, что у пожилой матери султана отёки, просто сказала, — я приготовила специальную травяную настойку, которая поможет ей.

— А скажи мне, есть у тебя что-то для глаз? — внезапно Хатидже перевела тему.

— Это надо смотреть, что с глазами.

— Чтобы они лучше видели, — в голосе Хатидже прозвучало раздражение, как будто ей не хотелось отвечать на вопросы.

—Мне нужно проверить, в какую сторону нужно лучше видеть.

— В смысле — в какую сторону? — Хатидже поджала губы, а у меня не хватало местных слов, чтобы объяснить близорукость и дальнозоркость.

— Зрение может ухудшаться по-разному, — попыталась я рассказать, — когда ты плохо видишь то, что далеко. А может ухудшаться, когда ты плохо видишь то, что близко. Что с тобой, Хатидже?

— Это не со мной, — отрезала Хатидже.

— А с кем? Давай я посмотрю.

— Ты просто дай мне настойку, и я передам той, у кого проблемы.

— Но ты можешь сказать, она плохо видит далеко или близко?

— Далеко.

Я подумала: «Ну что ж, это, наверное, проще».

— А скажи, Хатидже, могу я осмотреть эту девушку? Мне нужно понять, насколько велика проблема.

— Как ты можешь понять? Есть способы?

— Есть, — улыбнулась я.

И мне казалось, что Хатидже всё-таки обманывает меня. Это у неё зрение село, но по какой-то причине она ни в какую не хотела мне об этом говорить.

— Хатидже, может так случиться, что я уеду. Поэтому, если проблема с глазами есть у тебя, то лучше скажи мне сейчас.

— Куда это ты уедешь? — вдруг занервничала женщина.

— Вернусь домой, — не стала я вдаваться в подробности, а то вдруг они ещё найдут способ меня остановить.

— И когда ты собираешься это сделать?

— Я пока точно не знаю, Хатидже, — ответила я. — Но думаю, что через несколько дней буду знать.

Хатидже как-то странно задумалась.

— А почему тебя так это волнует? — спросила я.

— Меня волнует, потому что где мы потом найдём лекаря-женщину?

— Вы найдёте лекаря-мужчину, у которого будет жена, — я улыбнулась.

— Да, но, возможно, она не будет знать так много, как ты.

Я промолчала. Было у меня какое-то нехорошее предчувствие. Но я от него отмахнулась.

Я решила на всякий случай сделать таблицу для проверки зрения. Семь символов и двенадцать строк, и норма — это, если человек видит десятую строку примерно с пяти метров. Вот только вряд ли здесь кто-то сможет прочесть буквы русского алфавита, и я подумала, что можно использовать латинские, но большинство не умели ни читать, ни писать, и, когда до меня это дошло, я поняла, что просто взять лист дорогой бумаги и начертить таблицу, у меня не выйдет.

Надо сесть и крепко подумать, и, возможно использовать либо диски, либо фигурки зверей и птиц, как у нас делают для детишек, которые ещё не умеют писать.

В общем, не такая уж простая задача. И я так полагала, что очков здесь пока толком не делают, а у меня и времени не будет, чтобы заказать стёкла под определённое зрение. А, если это всё-таки Хатидже, то она всё равно не станет их носить.

Хотя я видела в памяти Саломеи, что её супруг носил пенсне. И я вдруг явственно увидела небольшой сундучок, в котором лежали готовые стёкла. Любопытно, где он? Я вроде бы всё перерыла в доме, когда делала инвентаризацию инструментов, но этого сундучка не нашла. Надо бы спросить у Фатимы.

Сегодня я пошла в нижний гарем. Комнаты там были маленькие, жили в них по двое, по трое женщин, проветривались они плохо. Однако и со второго уровня мало кто куда желал покинуть гарем.

Хатидже со мной не пошла — я так полагаю, что она не любила туда спускаться. Ничего особенного сегодня не было, мне нужно было просто осмотреть женщин, кто жаловался на какие-то недомогания.

После гарема я вновь пошла к матери султана, валиде-султан. Выгрузила пузырьки, которые ей приготовила, и вдруг обнаружила, что одного нет. Я же точно помнила, что подготовила ей шесть пузырьков — это было всё, что у меня было, потому что купить сами пузырьки тоже дело непростое. Но сейчас их оказалось только пять.

Я поискала внутри саквояжа, подумала, что завалился за подкладку, а потом вспомнила, что, когда Хатидже своим носом лазила в саквояж, она брала и крутила в руках один из пузырьков.

«Зачем она взяла? — подумала я. — Случайно или намеренно?». Но надо бы предупредить её, что вещь хотя и безопасная, но содержит всё-таки сильное мочегонное и может воздействовать на гладкую мускулатуру, усиливая сокращения во внутренних органах.

Ещё раз я поразилась тому, насколько приятная женщина мать султана.

— Что тебя заботит, Саломея? Я же вижу — ты хочешь о чём-то поговорить, — спросила она.

— Да, прошу извинить меня, валиде-султан. Я думаю о том, что буду возвращаться на родину, но… — я отчего-то замялась, прежде чем сказать. Ещё несколько минут назад всё было просто и казалось, что стоит просто сказать, — я переживаю за Гюльбахар.

— Почему? — совершенно искренне удивила валиде-султан.

— Она уже потеряла одного ребёнка. И мне кажется, она сейчас снова в тягости.

— Так это же прекрасно! — воскликнула мать султана.

Я замялась, не решаясь сказать. С одной стороны — надо было, а с другой — всё-таки это было похоже на навет. Но мать султана сама всё поняла.

— Тебя пугает соперничество между Хатидже и Гюльбахар?

— Да, — кивнула я. — И, может быть, я неосторожно скажу, но Хатидже очень активно интересовалась здоровьем Гюльбахар, и ждёт ли она ребёнка. И мне это не нравится.

— Ты ведь не просто так об этом мне сказала, — улыбнулась валиде-султан.

— Не просто так. Я подумала, что вы сможете посоветовать Гюльбахар, как ей правильно проявлять осторожность в гареме.

— Хорошо. Я подумаю и встречусь с ней.

Я облегчённо вздохнула, чувствуя, как по спине стекает капля пота.





А я осмелела и спросила у матери султана:

Скажите, валиде-султан, а почему Хатидже так нервничает? Ведь у неё же взрослый сын, и он признан наследником. Что ей ребёнок, который родится у Гюльбахар?

— Хатидже скоро потеряет своё влияние, и сможет его вернуть, только если её сын станет султаном.

Я сначала не поняла, о чём она и недоумённо спросила:

— А почему она должна потерять своё влияние?

Ответ был прост и страшен:

— Женщина, которая не может родить, не может быть верховной женщиной в гареме.

И я подумала, как многого я ещё не знаю. Но получается, что если у Хатидже начнётся климакс, то султан назначит Гюльбахар главной женой — еффенди-катын.

— Верно?

— Так и есть.

— Но ведь Хатидже сейчас ещё может забеременеть, однако султан её не навещает, поэтому этого и не происходит.

— Женский век короток, Саломея. И это ещё один ответ на твой вопрос, почему Хатидже соперничает с Гюльбахар.

Валиде-султан помолчала пару мгновений, а потом продолжила, делясь тем, как она видела всю эту ситуацию.

—Гюль однажды уже потеряла ребёнка. Если она не сможет родить султану, то вряд ли станет первой женой.

— Но ведь если она не станет, станет кто-то другой. — я всё никак не могла понять.

— Станет, но этой другой ещё нет. И поэтому пока Хатидже остаётся главной в гареме.

«Сложно всё это,» — подумала я, но ясно было одно, что если Гюль родит, то Хатидже потеряет всё.

Значит она не даст ей родить.





Глава 10


Договорившись с валиде-султан и заручившись её согласием помочь Гюль, я решила, что, прежде чем ехать домой, заеду в посольский дом. Карета была в моём распоряжении, и, конечно, я не договаривалась заранее, но рассчитывала на то, что если мне написали, то уж во всяком случае, даже если сегодня не примут, то скажут, когда можно подъехать.

Посольство располагалось в районе Пера, в самом центре Истамбула, на улице Гранд-рю-де-Пера. Это, пожалуй, была одна из самых широких улиц города. Она начиналась от главной площади, и посольство занимало довольно большой участок земли.

Здание было совершенно не похоже на образцы османской архитектуры, представленные на этой же улице. Мне казалось, что я перенеслась в Российскую империю, в Санкт-Петербург: левый флигель, правый флигель, центральная часть, высокие арочные окна, украшенные лепниной, и четырехколонный портик над входом.

Вряд ли меня впустили бы во двор посольства в карете, поэтому я спешилась, попросив возницу подождать снаружи, и пошла ко входу. Там стоял, обливаясь от жары, солдат в форме, очень похожей на ту, которую я видела в исторических фильмах, когда показывали российскую гвардию. Османских солдат я уже тоже видела, но они были совершенно не похожи на того мужчину, который стоял на входе в посольство.

Я к нему приблизилась. Лицо его стало ещё более суровым, чем было, когда я только вышла из кареты.

— Кто вы? По какому делу? — спросил он.

Я представилась и показала письмо, но мне показалось, что он не умел читать.

— Мне к Алексею Дмитриевичу Вельяминову сказали подойти. Могли бы доложить?

— Не могу покинуть пост.

— Ну так вызовите кого-нибудь. Что же вы, один на всё посольство?

Другая бы расстроилась, попав в такую ситуацию. А меня это почему-то порадовало. Это было так по-российски, такая странная бюрократия, начинавшаяся с порога, когда ты сразу чувствуешь себя на родине.

Мне ещё пришлось минут пятнадцать постоять возле служивого, пока не подошёл другой, который, видимо, отлучался. И этот другой был офицером. Он внимательно посмотрел на письмо, которое я ему предъявила, потом взглянул на меня, коротко кивнул:

— Ждите.

И ушёл.

Прошло ещё минут десять. И вдруг вместо ушедшего офицера в дверь вышел совсем другой человек. Я могла поклясться, что никогда его не видела, но вот этот взгляд, блеснувший небесной синевой, я узнала. Это был тот, кто привёз письмо Фатиме, потому что именно его я видела спускающимся с горы верхом.

— Иван Сергеевич Долгоруков, — представился мужчина.

У него было лицо античного героя, ни одной неправильной черты. Я прямо, как наяву, увидела череду аристократических предков за его спиной, и все с таким же профилем. Высокий лоб, слегка широкие скулы, что характерно для русской аристократии, всё же мы тяготеем к Азии больше, чем к Европе.

Широкая переносица, открытый взгляд всё-таки не синих, а серо-синих глаз. Прямой крупный нос, чётко очерченные, твёрдые губы и сильный подбородок.

«Девичья погибель», — мелькнуло у меня в голове. А Саломея, видно, близко таких мужчин редко видела, потому что сердце забилось часто, как будто запуская процессы, о которых мне пока неведомо.

— Саломея Гольдинова? — вдруг ворвался приятный мужской баритон, и я даже на мгновение растерялась.

Но выдохнула и кивнула:

— Да, я Саломея Гольдинова. В письме сказано было, что нужно было прийти в конце месяца. Я и пришла.

— Я вам всё расскажу, но, чтобы не стоять здесь, на улице, пройдёмте внутрь, — пригласил он меня, распахивая дверь.





Внутри посольства было тоже сделано в русском стиле, а именно на манер версальского дворцового комплекса, широкий прямоугольный двор, посередине фонтан, вокруг фонтана посажены причудливой формы деревья и кустарники.

Не останавливаясь, Иван Сергеевич Долгоруков пошёл в сторону входа в здание. Я поспешила вслед за ним. В здании было хорошо, не жарко. Значит, построено оно было из натурального камня, ведь только он даёт такой эффект в жару, накапливая тепло в себе, а не отдавая его сразу.

— Приболел Алексей Дмитриевич, — сказал Долгоруков. — Именно поэтому мы отложили наш отъезд в Россию.

Я сразу оживилась:

— Иван Сергеевич, так «приболел» — это как раз по моей части.

Молодой Долгоруков странно на меня взглянул, и неуверенно произнёс:

— А вы разве не по женским болезням?

Пришлось выпрямляться для пущей важности.

—Я не только по женским болезням, —уверенным голосом сообщила я.

Оказалось, что у Вельяминова воспалились колени.

— Могу я его осмотреть?

— У нас здесь есть свой лекарь.

— Иван Сергеевич, второе мнение всегда ценно.

Иван Сергеевич кинул на меня весьма непонятный, я бы даже сказала — загадочный взгляд. Так, как будто он сам меня разгадать пытался. А я уже поняла, что про второе мнение здесь никто не слышал.

— Хорошо, я сейчас спрошу Алексея Дмитриевича, — перестал сопротивляться мужчина, и, оставив меня сидеть в небольшой комнате, в которую мы зашли для разговора, удалился.

Пока дожидалась стала вспоминать, что может быть с коленями, хуже, если Вельяминов пожилой и полный, легче, если застудился, а может у него подагра, тогда вряд ли колени. Я ещё подумала, вот и будет возможность поговорить, обычно пациенты во время лечения, если начинают доверять врачу, то говорят чуточку больше.

Но увидев его я поняла, что дело куда серьёзнее.





Глава 11


Но, увидев его, я поняла, что дело куда серьёзнее.

Алексею Дмитриевичу было… так, навскидку, я определила, лет пятьдесят. Ещё даже не видя его колени, я сразу обратила внимание, что у мужчины явно повышена температура, и его бьёт сильный озноб. В комнате пахло рвотными массами.

В комнате находились ещё двое слуг — мужчина, явно денщик, и полная женщина, в сером платье, похожая на горничную. Она как раз принесла обратно вымытый таз.

— Иван Сергеевич, давно он так?

— Нет, — испуганно сказал Долгоруков. — Ещё утром этого не было.

— Хватит разговаривать, как будто меня здесь нет, — довольно резко прозвучало со стороны Вельяминова.

А я отметила про себя, что, несмотря на ситуацию, мужчина остаётся в сознании.

— Вот, Алексей Дмитриевич, привёл к вам Саломею Гольдинову.

— Ещё одна кровопускательница?

— А вот и нет, — сказала я. — Если не возражаете, я вас осмотрю.

— Смотрите, что уж там, — разрешил мне граф Вльяминов. —Когда ещё меня молодая женщина посмотрит...

Я понимала, что ему плохо и что он хорохорится. И что эта напускная грубость не оттого, что он хочет меня обидеть, а оттого, что ему хочется жить. Ему было очень плохо. У меня сразу появилось подозрение, что это может быть, но требовалось осмотреть и расспросить, собрать анамнез.

— Федька! — как будто сквозь силу сказал Алексей Дмитриевич. Тотчас же перед его кроватью встал денщик, вытянувшись по-военному. — Помоги барышне, делай, что скажет.





Подошла я сразу к изголовью, чтобы посмотреть лицо и глаза. Лицо было несколько одутловатое, склеры были желтушные, на губе выскочил герпес, и озноб был настолько сильный, что мужчину колотило.

— Алексей Дмитриевич, на болота не ездили? — спросила я.

Из-за спины прозвучал голос Долгорукова:

— Пару дней назад мы вместе ездили в район Галаты. На болото не ходили, но там рядом совсем...

Я вздохнула.

— Простите меня, Алексей Дмитриевич, мне надо посмотреть ещё кое-что, — повернулась к денщику. — Фёдор, помогите мне, расстегните барину рубашку.

Пропальпировала в районе селезёнки, убедившись в том, что селезёнка увеличена. Если через час-два начнётся жар, который потом спадёт и сменится холодным потом, то значит граф Вельяминов подцепил малярийную лихорадку.

— Так, а ему, значит, ещё и кровопускание делали? И кто же сей вредитель?

—Целитель наш, — задыхающимся голосом сказал граф Вельяминов и обернулся в сторону, явно борясь с тошнотой.

— А с коленями что?

— Болят, — граф говорил коротко, потому что помимо озноба его периодически сотрясали спазмы, но желудок был пустой, и он каждый раз в бессилии отваливался на подушки.

При помощи всё того же Фёдора я осмотрела колени графа. Действительно, вид у них был отёчный, кожа натянулась до гладкости и была красной. Больше было похоже всё-таки на реактивный артрит, который часто бывает после первых дней лихорадки, и с этим можно бороться, а не на то, что у графа почечная недостаточность, что может быть очень опасным.

Но проверить требовалось и это.

— Моча какого цвета? — спросила я.

Долгоруков за спиной смущённо замолчал. Я, даже не видя его лица, почувствовала это смущение.

А вот Фёдор, видать, был мужчиной привычным:

— Как обычная. Жёлтая.

—Фёдор, точно это? — всё же решила я уточнить, — не тёмная, не коричневая, на вино не похожа?

Фёдор даже не сдержался, коротко хохотнул:

— Нет барышня, на вино не похожа

— Это хорошо, — сказала я. — Лёд есть?

В этот момент у Вельяминова опять начались сильные спазмы. Но, желудок у него был пустой, поэтому он несколько раз дёрнулся и снова откинулся на подушки, обессиленно дыша.

— Как тебя зовут? — обратилась я к женщине, которая тут же стояла с тазом, рассчитывая, что у его сиятельства ещё что-то осталось.

— Марфа.

— Вот что, Марфа. Принеси мне воду холодную и уксус. А ещё принеси соль, сахар и соду и тёплой питьевой воды. Поняла? Воду питьевую неси, — повторила я.

Марфа застыла, оборачиваясь на Фёдора. Но Фёдор был опытным помощником, он меня сразу поддержал:

— Что встала-то? Иди, давай!

Та подхватилась и побежала.

Я открыла свой саквояж. Из того, что мне могло пригодиться была только настойка полыни.

Хинин у меня был, но не с собой, я как раз недавно перебирала «богатства», доставшиеся мне от супруга Саломеи, и обратила внимание на то, что в одном из пузырьков был хинин. Вернее, хининовая соль, но он был дома, к сожалению.

И вот теперь надо был послать за Фатимой, или попросить Долгорукова привезти флакон. Конечно, можно использовать настойку полыни. Всё же полынная горечь, может быть, и менее эффективна, чем хинная, но свой эффект имеет, но всё же полное излечение возможно при помощи хинина. Полынная настойка, это пока, пока привезут Фатиму.

Вскоре у графа действительно начала подниматься температура. Принесли лёд и всё остальное, что я просила. Фёдор получил от меня задание обтирать графа уксусной водой, разбавила щадяще, столовая ложка примерно на стакан воды, и положить туда лёд, чтобы вода была холодной. По кусочку льда я раскрошила, положила в тряпицу и, невзирая на возмущение графа, сунула ему подмышки.

Вопрос был в том, как давать хинин. Идеальным вариантом была бы внутривенная инъекция, но нет, нам ещё сепсиса не хватало ко всему прочему. Поэтому остановилась на клизме, пока не перестанут продолжающиеся рвотные спазмы, — так, по крайней мере, не переведём ценное лекарство. Единственный вариант. Но нужно было уговорить графа.

Из соли, сахара и соды я сделала регидрон. Обезвоживание, наш главный враг при малярийной лихорадке. Со всеми этими циклическими подъёмами температуры, рвотой, возможной диареей человек теряет очень много жидкости, резко падает уровень гемоглобина в крови. Потому что кровяные тельца начинают бороться против паразита, уничтожая его. Именно поэтому кровопускание смертельно опасно.

Попросила Долгорукова отправить кого-нибудь ко мне домой. Объяснила ему, какой флакончик с каким содержимым нужно обязательно привезти, и попросила, если Фатима если не будет возражать, то пусть привезут и её. Сама же пока занялась тем, что по чайной ложечке начала давать Вельяминову полынную настойку.

Вдруг дверь распахнулась, и вошёл полный, я бы даже сказала тучный мужчина со слегка восточной внешностью, но не турок.

— Что вы здесь делаете?! — вскричал он.

Я удивлённо обернулась и по банке в его руке, в банке, кстати, плавали пиявки — поняла, что это лекарь.

— Отойдите сейчас же от графа! — сказал он мне.

— И не подумаю, — сказала я. — Что вы собираетесь делать?

— Дурную кровь пустить! Кровь болезненная выйдет, новая образуется здоровая, и графу полегчает!

— Полегчает? Смертельно! — усмехнулась я.

— Да кто вы такая? — возмущённо двинулся в мою сторону лекарь, выставив банку перед собой как щит.

— Я целительница, Саломея Гольдинова, — ответила я тоном, не терпящим возражений, рассчитывая ещё и на то, что лекарь должен был знать фамилию моего мужа.

— Целительница? — теперь усмехнулся лекарь, — Несёте чушь, дамочка! Целительниц-женщин не бывает!

«Ну значит сегодня вы увидите первую!» — подумала я.





Глава 12


Но этот, «прости господи» лекарь, направился к другой стороне кровати, потому что с этой стороны дорогу ему перегораживала я со своим саквояжем наперевес.

Долгорукова до сих пор не было, вся надежда была либо на самого графа Вельяминова, если он решит всё же довериться именно мне, либо на…

— Фёдор, не пускай его! — крикнула я, заметив, что Алексей Дмитриевич колеблется, и не останавливает «Дуремара».

Фёдор — умница — понял сразу, и вырос всей огромной своей фигурой на пути лекаря.

В этот момент как раз открылась дверь и вошёл Иван Сергеевич Долгоруков.

Но я не успела ему ничего сказать, потому что меня опередили.

— Иван Сергеевич! — вскричал лекарь. — Смотрите, что тут творится! Вы оставили Алексея Дмитриевича с этой...галантерейщицей. И, она не даёт мне его лечить! Нельзя без кровопускания!

— Вы ему смерти желаете? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, что на фоне орущего лекаря, должно было смотреться более достойно.

Тут в себя пришёл Вельяминов и тоже подал голос:

— Арам, иди с Богом. Хватит твоего лечения, я чуть копыта не отбросил. Пусть меня Саломея лечит.

И этого хватило, чтобы «Дуремар» обиделся и вместе со своими пиявками гордо вышел, не преминув перед выходом покачать головой, что вероятно означало, что мы все еще горько пожалеем.

Но на самом деле мне было жаль, что он ушёл, потому как он мог стать помощником, например, уговаривать графа Вельяминова на клизму?

Может, конечно, мне удастся купировать рвотные позывы, и маленькими глоточками граф примет раствор хинина, узнав, что такое настоящая горечь, но подстраховаться было надо, да и Арам этот не показался мне совсем уже тупым.

Поэтому, когда Вельяминову слегка полегчало, температура снизилась, и рвотные спазмы перестали часто беспокоить, я попросила Долгорукова отвести меня к лекарю.

Вначале он со мной вообще не хотел говорить, но я попросила Ивана Сергеевича оставить нас одних, понимая, что перед начальством Арам ни в коем случае не согласится подтвердить мою правоту.

И только, когда Долгоруков вышел, разговор более-менее начал складываться.

— Арам, — начала я.

— Арам Ваганович, сударыня, — спокойно поправил меня лекарь.

— Арам Ваганович, — не стала я спорить, — у графа малярийная лихорадка…

И сразу после этих слов лекарь как будто присел, или сжался, в общем, визуально уменьшился в росте. Что указало на то, что Арам знает, что такое малярийная лихорадка.

Причём спорить не стал, особенно когда я добавила, что по словам Долгорукова они ездили в район Галаты, где как раз находятся большие болота.

— У меня есть хинин, — сообщила я, и лекарь выдохнул. — Но его мало, и поэтому я хотела ввести его графу с помощью клистира.

Лекарь, который с того момента, как я озвучила, что у графа малярийная лихорадка, не проронил ни слова, вдруг крякнул.

— Ничего себе у вас фантазии.

Я даже разозлилась:

—Никакие это не фантазии, ничем не хуже, чем ваши пиявки. Лекарства мало, надо, чтобы не пропало ни капли, а графа тошнит, как я гарантирую, что лекарство успело всосаться через стенки желудка?

Я разошлась и совсем забыла о том, что по идее такие анатомические подробности жене окулиста Гольдинова не должны были быть известны.

Но это сработало.

Когда Иван Сергеевич, устав ждать, открыл дверь в лекарскую, мы с Арамом Вагановичем обо всём договорились.

Я лечу графа и рассказываю Араму все этапы лечения, учу его делать регидрон, и жаропонижающее, и работать с хинином.

Да, как оказалось, свойства хинина уже были известны, но, местные эскулапы давали больным какие-то лошадиные дозы, изводя за день недельный запас, и не получая никакого эффекта, кроме отрицательного.

Поэтому бытовало мнение, что эффективность хинина сильно раздута, вот и не держали его в местных аптечках.

Вскоре приехала Фатима, я порадовалась, что она смелая, не побоялась выйти из дома и сесть в русскую карету. Один из охранников проводил её прямо ко мне, и она с большой осторожностью передала мне пузырёк с хинином.

— Спасибо, что сама приехала, — улыбнулась я.

— Вай, Саломея-ханым, я бы не доверила лекарство этим солдафонам, — как обычно с серьезным выражением лица сказала Фатима.

Чаяния мои оправдались, графу полегчало, полынь сделала своё дело, и ему удалось избежать знакомства с клистиром, на который даже я глядела со страхом.

Правда размером он был небольшой, но не имел ничего общего с кружкой Эсмарха, резиновой грелкой с трубкой, которая нам всем известна, нам, это тем, кто имеет счастье жить на триста лет вперёд.

Клистир же выглядел устрашающе, как большой шприц.

Трубка была сделана, из слоновой кости, а сам поршень из олова, вещь была дорогая, зато его можно было кипятить, но это не отменяло его неудобство.

Дала себе обещание, заранее извинившись перед Фридрихом фон Эсмархом, «изобрести» клизму, ведь есть же здесь каучук, значит можно сделать, что-то более подходящее.

Ночевать мы с Фатимой остались в посольстве, но на следующий день, графу было уже лучше, даже спал отёк с коленей, видно хинин начал действовать, и воспаление начало уменьшаться.

Днём нас отпустили. Провожать нас с Фатимой пошёл Иван Сергеевич, который тоже, как и мы почти не спал ночью.

Повозка, которую мне выделили из сераля, для того чтобы я могла ездить в гарем, конечно, ещё вчера была отпущена, поэтому нам предоставили повозку от русского посольства.

Услужливый кучер, открыл дверцу, Фатима запрыгнула сама, шарахнувшись от руки Ивана Сергеевича, а я воспользовалась помощью мужчины. Рука у мужчины была крепкая, тёплая, и сильная.





Заходя в карету, я взглянула ему в глаза. И едва подавила вздох, мне показалось, что там, в глубине глаз, было не просто чувство благодарности к целительнице, спасшей его начальника, там было чувство, восхищения, и мне вдруг стало важно, как он на меня смотрит…

Подсадив меня в карету, он сказал:

— Вы хорошо говорите по-русски, Саломея

— Я русская, — неожиданно даже для себя сказала я

— Это хорошо, что вы считаете себя русской, — почему-то грустно произнёс он, — для двора Анны Иоанновны это будет ценно.

А потом закрыл дверцу кареты, и я услышала, как он сказал кучеру:

— Чтобы довёз в лучшем виде!

— Слушаюсь ваша светлость.

«Кучер назвал его светлостью? Он что князь»

Когда мы доехали, я спросила кучера, а какой титул носит Иван Сергеевич.

—Князь он, его светлость князь Долгоруков.

Сердце сжалось в непонятной досаде. Выходит, что зря я размечталась, глядя в его глаза, «князь», а я всего лишь вдова целителя…

Усталость к вечеру взяла своё, но засыпая я всё ещё думала о словах Ивана Сергеевича Долгорукова.

— Весьма похвально, что вы считаете себя русской. Для двора Анны Иоанновны это будет ценно.

И это задело меня сильнее, чем должно было, потому что я так и не поняла, почему он мне это сказал.



Дорогие мои!

Эта книга пишется в литмобе "Доктор-попаанка 2 сезон"

И сегодня я начинаю вас знакомить с другими книгами этого моба



Иномирная акушерка ее величества

Юлия Зимина16+



Семь лет дворцовые лекари разводят руками, а жестокая свекровь и хитрая наложница не могут дождаться, когда императрицу с позором выгонят из дворца. Она, умирая от горя, теряет детей, не догадываясь, что ее методично травят «укрепляющими» ваннами и отварами.

Но теперь в тело ее личной служанки попала я.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ





Глава 13


Вернувшись домой, я мечтала только об одном — отдохнуть. А утром за мной снова прислали из гарема. Ну да, один день я пропустила, но обычно через день получалось в гарем ездить, поэтому я и не переживала. Собралась, и ни о чём не подозревая, поехала.

В гареме стояла необычная тишина. Меня никто не встретил, и я сперва застыла, не понимая, какой на сегодня план. Решила зайти к Хатидже, но её не было. Зато была её служанка Равшана.

— Равшана, что случилось?

Она поклонилась, поздоровалась со мной.

— Случилось, Саломея-ханым, — сказала она.

— Да что произошло?

— Гюльбахар-катын объявила султану, что ждёт сына. Главный целитель подтвердил, что проросший ячмень действительно означает, что будет мальчик.

Потом Равшана немного путанно рассказала, что султан пригласил мунаджим-баши*, и тот по звёздам определил, что у Гюльбахар родится великий воин, который возвысит империю Османов, он так и сказал: «Аллах дарует нам льва, чья мощь затмит мечи прошлого, а тень покроет земли от заката до восхода».

(*звездочёта)

— Звучит радостно! А что с Хатидже? — спросила я, уже понимая, что похоже, Гюльбахар на волне радости султана то ли сдуру, то ли нанося превентивный удар, решила отыграться на Хатидже.

— Гюльбахар заявила своё право стать старшей женой.

— А что Хатидже? Она же мать наследника! Или что, её убрали из гарема?

— Нет, что вы. Но она больше не старшая жена. Теперь Гюльбахар — эффенди-катын. А Хатидже-султан осталась здесь на правах матери старшего сына, пока.

И я вдруг вспомнила, что пока – это о том, что пока не угасла функция деторождения, или, если всё же её сын сохранит статус наследника, то есть надежда стать валиде-султан.

Странно прозвучало то, как Равшана сказала про сына: не наследника, а старшего сына.

— Почему её нет в её покоях?

— Её покои готовят для новой эффенди-катын. Хатидже-султан пока переехала во временные комнаты.

Мне хотелось схватиться за голову. Я даже забыла про то, что собиралась у Хатидже спросить, где мой флакон.

— Могу я с ней увидеться? — спросила я.

— Саломея-ханым лучше не надо. Хатидже-султан сейчас никого не принимает.

— А как остальные отнеслись к этому? — спросила я, уже подозревая, что Хатидже и сама не была святой, и сейчас многие — кто по глупости, кто по молодости — решили на ней отыграться.

— Некоторые злорадствуют, — сказала Равшана, испуганно оглянувшись. — Простите, Саломея-ханым, мне нужно идти.

— Конечно, иди, Равшана. Как твоя нога?

— Спасибо вам. Саломея-ханым... и будьте осторожны.

И Равшана быстро исчезла. Я даже не успела спросить, почему мне надо быть осторожной. Я-то здесь вообще при чём?

И вдруг послышался голос Фахрие, служанки Гюльбахар:

— Саломея-ханым! А я вас разыскиваю. Пойдёмте, Гюльбахар-катын ждёт вас.

Гюль лежала на подушках. Лицо у неё было расслабленное, и высокомерное — я не видела такого выражения у неё ни разу за все эти дни, что приходила сюда.

— Гюль, — позвала я, подойдя ближе.

Она открыла глаза.

— А, Саломея. Где ты была вчера? Я за тобой посылала.

— Я была занята, Гюль. И вчера у меня был нерабочий день.

— Саломея, я хочу, чтобы ты теперь каждый день была здесь. Я буду матерью наследника. Звёзды предрекли моему сыну великое будущее. Мой сын возвысит империю. И ты должна быть со мной, пока он не родится.





А мне сразу пришла в голову мысль, что ещё неизвестно сын у неё будет или дочь, всё же метод с ячменём даёт лишь семьдесят процентов. Тем более что я собралась уезжать. Так я ей и сказала:

— Гюль, прости. Я не знаю точно когда, но довольно скоро я уеду, поэтому надо подыскивать другого целителя.

— Нет! — в голосе Гюльбахар звучало капризное возмущение, — ты не уедешь, пока я не рожу. Мне не нужен другой целитель.

— Гюль, я хочу вернуться на родину. Если не сделаю этого сейчас, пока идёт лето, зимой я не смогу — у меня на родине зимой не ходят корабли.

— Ну значит, ты поедешь обратно следующим летом, — сказала Гюль таким тоном, каким ещё ни разу со мной не разговаривала.

Я слышала такой тон у женщин, когда они приказывали своим слугам или рабам. Но я-то не слуга и не рабыня.

— Гюль, — улыбнулась я, поклонившись, — прошу, прости меня. Остаться я не смогу.

Гюльбахар поняла, что перегнула, и лицо её смягчилось.

— Прости меня, Саломея. Я сильно расстроилась. Не каждый раз встретишь опытную целительницу-женщину.

— Надо искать целителя с женой, которую он будет учить, — сказала я, вспоминая, что в своё время многие лекари именно так и поступали.

И тут чёрт меня дёрнул спросить:

— Скажи, Гюль, а зачем ты обидела Хатидже?

— Затем, что так ей и надо, — и снова эти капризные нотки, такое впечатление, что милую девушку Гюль подменили, — ты знаешь, сколько раз она меня обижала? Ей полезно почувствовать на себе, что такое гнев старшей жены.

— Хорошо, Гюль. Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Всё же враги в гареме тебе не нужны.

— Если она будет мне вредить, она закончит в нижнем гареме, — отрезала Гюльбахар.

И я опять увидела женщину, которую не знала. Та Гюль, с которой я подружилась за эти недели, исчезла.

Я оставила ей мятные капельки и строго наказала:

— Не больше двух капелек на язык, если будет тошнить. Ни в коем случае не пей, Гюль. Пару капель на язык.

Когда я уходила, я даже пожалела, что просила валиде-султан помочь Гюльбахар, похоже, что у такой женщины не хватит ума и с валиде-султан наладить отношения.

На обратном пути я попыталась отыскать Хатидже. Проходила через гостиную, где сидели девушки. Одна из них перебирала струны какого-то инструмента, название которого я не знала, остальные слушали. Я остановилась, сначала спросила у всех, всё ли в порядке, не нужен ли кому целитель, а потом спросила, где я могу найти Хатидже.

Боже мой. Меня ударило такой волной ненависти, что я испугалась, не то, что за здоровье Хатидже, за своё собственное. Как же они её ненавидели!

Но одна девушка всё-таки вызвалась показать мне, где сейчас находится Хатидже, и провела меня запутанными коридорами в комнату, находившуюся в самом торце крыла. Эта комната располагалась в неудобном месте, потому что идти до неё было далеко, да ещё и свежий воздух и свет сюда почти не доходили.

Не знаю, может быть, в самой комнате была другая обстановка. Когда я спросила, почему здесь, девушка пожала плечами и ответила, что ничего более подходящего нет, все комнаты заняты. Но как только покои первой жены освободят, Хатидже переселят туда, а в прежние её покои переедет Гюльбахар.

В гареме двери не запирались. Я толкнула дверь и вошла. Хатидже сидела на стуле перед окном. На ней были чёрные одежды.

— Хатидже, что случилось? — Она не обернулась. — Хатидже?

И я уже подумала, что мне придётся уйти, так долго длилось молчание.

— А то ты не знаешь, Саломея-ханым, — наконец ответила она, не оборачиваясь. — Это же твой ячмень пророс, подтверждая, что у Гюльбахар будет сын. И ты мне об этом обещала сказать. И не сказала.

Я подумала, что обе они хороши — и Хатидже, и Гюльбахар. Достойны друг друга.

Хатидже не стала со мной разговаривать, и так и не повернулась, хотя я и задержалась у двери, надеясь, что она что-нибудь скажет.

А когда я уже приехала домой, вдруг поняла, что забыла спросить у неё про флакон со средством от отёков.

И от этой мысли мне стало не по себе.





Глава 14


На следующий день, карету из гарема за мной не прислали, зато приехал князь Долгоруков и мы в сопровождении самого князя поехали в русское посольство.

Князь, как и всегда выглядел потрясающе, идеально сидящий мундир, начищенные до блеска сапоги, пуговицы, отражавшие солнечный свет, и даже небрежно откинутые назад русые волосы не портили безупречность этого облика.

И как я раньше не заметила, осанку и черты лица, выдававшие череду родовитых предков. Сказалось отсутствие опыта, за всю жизнь и ту и эту впервые князя встречаю.

И теперь, узнав, что он князь, уже не могла так запросто с ним общаться. И он это почувствовал.

— Саломея, у вас всё в порядке? — спросил меня князь, взяв мою руку и помогая мне забраться в карету.

«Нет, конечно, — хотелось мне сказать, — у меня от вас тахикардия началась, от всего вашего безупречного вида, а теперь ещё и от бархатистых ноток в голосе».

Но вслух я ответила:

— Да, Иван Сергеевич, я в порядке, — и сразу же спросила, чтобы избежать дальнейшей неловкости, — как там Алексей Дмитриевич?

— Спасибо, неплохо, Арам Ваганович с ним занимается, — ответил князь, но, заметив мой встревоженный взгляд, улыбнулся, — не волнуйтесь, Саломея, он выполняет все ваши рекомендации, и никаких пиявок и кровопусканий не делает. Да и Фёдор за этим зорко следит.

Услышав про Фёдора, я улыбнулась.

И князь Долгоруков улыбнулся мне в ответ. И у меня сердце затрепетало, или не сердце, в общем, там, где затрепетало трепетать было нечему, если только я не забыла анатомию человека.

Любопытно, а почему князь здесь в посольстве и, судя по всему, не на самой высокой должности, да и уже не так молод, чтобы быть на побегушках. Насколько я помнила историю, правда про великих князей, те к двадцати годам уже генералами становились.

Новость про самочувствие Вельяминова порадовала, хотя я и в принципе так и думала, что осложнений быть не должно, потому что мы договорились и с Арамом и с князем, что, если какие-то ухудшения, чтобы они сразу за мной присылали.

— А я хинин ещё достал, — почему-то смущённо произнёс князь, который приехал за нами верхом, но после пересел в карету, прибывшую из посольства.

— Это очень хорошо, Иван Сергеевич, — похвалила я князя.

— Вот только он в виде коры, другого не было, — и князь вопросительно на меня посмотрел.

Это, конечно, осложняло дело, но зато предоставляло мне возможности попробовать выделить чистый хинин. В целом процесс не сложный, и при наличии всех составляющих, кислоты, щёлочи и простейшего оборудования, моих знаний вполне хватит.

А Фатима мне поможет, и, если у меня получится, то вполне на это можно будет ещё и заработать. Хотя мне, как врачу хотелось бы отдать эту формулу*, чтобы она была доступна всем.

(*Хинин был впервые выделен в чистом виде в 1820 году французскими химиками Пьером Жозефом Пеллетье и Жозефом Бьенеме Каванту. До этого момента кору хинного дерева сушили, измельчали в порошок и смешивали с жидкостью (чаще всего с вином) для употребления в качестве лекарства.)

Так и сказала князю, вызвало на его лице довольное выражение. И подумала, что князь, как и другие мужчины, «мамонта убил – похвалу заслужил». Почему-то мне показалось что князь за мной ухаживает таким образом. Но я подумала, что скорее всего от скуки. Почему и не приударить за хорошенькой докторшей.

Правда выглядела я ещё несколько истощённой, и сравнить с красавицами гарема меня было нельзя, но зато я не в гареме и вдова. Может, конечно, я ему и нравлюсь, не просто же так он и ездит сам и смущается мило.

Но опыт сорокалетней женщины из двадцать первого века отозвался мрачными мыслями, свернувшими в сторону плотского, и мне показалось что именно потому он за мной и решил приударить, рассчитывая, что вдова, оставшаяся одна, может и не иметь стойких моральных принципов. И настроение моё сразу же испортилось.

И до посольского дома разговор был скорее как допрос с моей стороны, я выспрашивала, как там в России, а князь Долгоруков со скрытой ностальгией рассказывал, про зимние забавы, как на Адмиралтейском лугу большую горку строили, и поменьше перед Зимним дворцом.

— А летом как? — спросила я.

— А летом, — и лицо князя вдруг стало мечтательным, будто бы одним вопросом я вернула его в детство. — В городе тихо, поскольку все разъезжаются по загородным резиденциям, ходят друг к друг в гости. Фейерверки и уличные театры.

В рассказах князя звучала ностальгия, и мне показалось, что за этим кроется нечто большее, чем просто тоска по далёкой северной Родине.

***

Граф Вельяминов действительно выглядел гораздо лучше, и Арам Ваганович сегодня разговаривал со мной совсем другим тоном. Хитрый лекарь отдавал себе отчёт, какая «золотая жила» рядом с ним прошла, и собирался этим воспользоваться.

Но мне было не жалко, лучше пусть он узнает, как правильно поставить диагноз и как лечить малярийную лихорадку, чем ещё кого-нибудь искалечит варварскими методами.

Колени у Алексея Дмитриевича тоже выглядели лучше, но то ли в силу возраста, то ли из-за того, что была предрасположенность, воспаление сохранялось.

В очередной раз пожалев, что у меня не было антибиотиков, решила, что пусть допивает хинин, а после мы введем противовоспалительные холодные компрессы.

И я, как только отработаю процесс получения хинина из коры, попробую получить салицин*, но уже из коры ивы. С корой ивы проблем не было, можно было хоть мешок найти, хоть два, метод получения лекарственного вещества, был тот же самый, экстракция.

Идеально было бы сделать экстракцию с помощью этанола, но пока не построю свой самогонный аппарат, вряд ли у меня будет спирт надлежащего качества. Поэтому скорее всего всё буду делать водным методом.

(* Служит природным предшественником салициловой кислоты — основы для синтеза ацетилсалициловой кислоты (аспирина).)

— Саломея, — обратился ко мне Вельяминов, — а сколько же дней мне болеть?

— Алексей Дмитриевич, через три-четыре дня малярию мы вылечим, но организму вашему надобно в себя прийти, да и колени надо подлечить. Я вот сейчас лекарствами займусь, и, если у меня всё получится, то через неделю смогу дать точный прогноз.

— Торопиться нам надо, — сказал Вельяминов, — зима в России знаете какая, она ждать нас не будет.

Я улыбнулась:

— Вот торопиться в этом деле, Алексей Дмитриевич, точно не надо. Это здоровье, а его, как говорится, ни за какие деньги не купишь.

И граф Вельяминов на меня странно посмотрел, но промолчал.

После спросил:

— Саломея, а ведь и вам надо к отъезду подготовиться, и предупредить в серале, чтобы вас не ждали, и вещи собрать.

— Всё это уже сделано, — ответила я.

— Странно, — сказал граф Вельяминов, и взглянул на сидящего здесь же князя Долгорукова, — Иван Сергеевич, давеча запросил ваши характеристики, и, когда сказал, что нам нужно для императрицы, напомните, Иван Сергеевич, что вам сказали.

Князь Долгоруков бросил на меня короткий взгляд, и мне показалось, что на лице у него мелькнула досада, как будто бы он пока не хотел об этом говорить.

— Визирь султана заявил, что любимая жена султана ждёт великого воина, и поэтому они не могут отпустить опытную целительницу-женщину, — выдохнув произнёс князь.

И сразу же добавил:

— Но вы подданная Российской империи и поэтому мы будем настаивать.

Я немного растерялась, потому что не ожидала препон с этой стороны, подумала только о том, что Гюль, видно, подсуетилась.

Перевела взгляд на Вельяминова, и вдруг отчётливо поняла, что из-за меня он не будет портить отношения с султаном.

— Они, что и вправду могут меня не отпустить? — спросила я.

— Могут попросить остаться, — ответил мне Вельяминов, — мужа у вас нет, решения за вас принимать некому. Но, в целом, ничего же страшного, будете ещё год жить здесь.

— А, если родится девочка, а не «великий воин»? — спросила я, — что тогда?

— Ну, зная коварство османов, они могут свалить вину на целителя, — мрачно ответил мне князь Долгоруков, и добавил, — такое уже было, когда у отца нынешнего султана первой родилась дочь.

— И что с ним стало?

— Ему отрубили голову.

И мне совсем не захотелось оставаться.



Дорогие мои!

Продолжаю знакомить вас с книгами нашего замечательного медицинского литмоба

Забирайте к себе в библиотеку, чобы на праздниках и ввыходные, вам всегда было, что почитать!

Сегодня для вас:

Целитель для сирот. Приют на пограничье

16+

Александра Каплунова

Я погибла, спасая детей на войне. А очнулась в мире, где война уже миновала.

Сиротский приют на границе бывших врагов держится из последних сил. А люди продолжают делить детей на “своих” и “чужих”.

Но ни я, ни директор приюта, не собираемся предавать малышей.

И тогда местные власти ставят нам ультиматум — избавиться от тех, кому тут не место. Или приют будет закрыт.

Вот только я не умею спасать выборочно. И запугать меня у них точно не выйдет.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ





Глава 15


Я попросила князя Долгорукова отправить кого-нибудь к валиде-султан, мне казалось, что, если кто способен мне помочь разрешить эту ситуацию, то только взрослая рассудительная мать султана.

Раз уж я сегодня в городе, можно было бы попытаться заехать, тем более что мы с Фатимой договорились, что нас отвезут даже, если мы задержимся.

Пока ждали ответ прошли с Арамом Вагановичем в его кладовые.

— Вот, смотри, Саломея-джан, можешь что-то выбрать на лекарство для графа, — с гордостью он показал не действительно неплохие запасы лекарственных трав и снадобий, которые можно было купить здесь.

Вообще, Стамбул был городом куда в определённые сезоны свозилось много из того, чего не было в других странах. Всё же климат, изведанные морские пути и гарантированный сбыт привлекали торговцев со всех концов земли. Я вот ещё не посетила порт, и припортовый рынок, но Арам Ваганович обещал меня туда сопроводить, если успеем до отъезда графа.

— Алексей Дмитриевич не будет ждать, как ты сказала пять недель, Саломея-джан, — сказал мне посольский лекарь, — будь готова, что он через неделю побежит на борт корабля.

— Надо его уговорить, Арам Ваганович, он не доедет с таким воспалением, или останется инвалидом, — я произнесла это жёстко, таким тоном, чтобы Арам понял, что я не перестраховываюсь, и что это не шутки.

Лекарь, нахмурившись взглянул на меня:

— Даже с лекарством?

Он кивнул на мешок с корой ивы, который как раз показывал мне.

— Лекарству надо дать время подействовать, а пребывание на корабле, а потом в пути может сказаться не лучшим образом.

— Хорошо, Саломея-джан, я верю тебе, — кивнул лекарь, и добавил, — может вместе у нас и получится уговорить графа.

Мальчишка, которого посылали во дворец, вернулся с ответом, что я могу прийти прямо сейчас, и я не стала терять время.

Договорившись с Арамом, что он пришлёт все те травы, которые мы с ним подобрали, я, подхватив Фатиму, поехала к матери султана.

В покоях валиде-султан пахло настоем трав, которые я ей оставляла.

— Саломея, я рада, что ты приехала ко мне, — она меня обняла, — посмотри на мои ноги, мне стало легче ходить.

И действительно, сильный отёк, который был еще несколько дней назад, спал, и, хотя общая отёчность сохранялась, я была уверена, что таких болей, какие валиде-султан испытывала до этого уже нет.

— Мне надо ещё такое средство, — сказала она.

— Валиде-султан, я сделаю столько, сколько смогу, и научу придворного целителя, если мне будет позволено. Но я сегодня к вам с просьбой.

Но валиде-султан подняла руку, останавливая меня, и в этот момент дверь открылась и вошли две служанки, одна принесла чай, другая блюдо с орехами и сушёными финиками, и только после того, как они удалились, пожилая женщина, вздохнув, сказала:

— Знаю я, о чём ты хочешь попросить, но пока Гюльбахар взяла много власти, и все её желания, даже самые странные выполняются.

Я вопросительно взглянула на валиде-султан.

Она, верно расценив мой взгляд, пояснила:

— Это новая эффенди-катын убедила султана, что твоё присутствие принесло удачу, и эта удача, как и ты должна оставаться с ней до момента рождения сына.

— Но я не рабыня и не служанка, я даже не подданная султана! — не удержавшись воскликнула я.

Женщина пожала плечами:

— Такова наша доля женская, мужа у тебя нет, вступиться за тебя некому. Истанбул большой город, здесь люди могут пропасть, и никто их не найдёт.

Финики были сладкие, даже приторные, но у меня вдруг стало горько во рту. В целом, конечно, ничего страшного, но вот было какое-то предчувствие, что надо уезжать, и чем больше шансов было на то, что я не смогу уехать, тем хуже становилось предчувствие беды.

— А если родится дочь? — задала я тот же вопрос, что и в русском посольстве.

— Лучше тогда тебе быть подальше отсюда, — ответила валиде-султан.

— Почему? Неужели султан, ваш сын из-за такого может разгневаться? — спросила я.

— Гнев эффенди-катын падёт на всех, кто был рядом.

Я смотрела на женщину, которая когда-то стала первой в гареме, родила султану сына, и сын её сам стал султаном. И понимала, что она знает о чём говорит.

И я думала, что валиде-султан уже всё сказала, но она печально взглянула на меня и добавила:

— Гюльбахар неумна, но злая и завистливая, и хитрая, помнишь, ты за неё просила, жалела её. Но вот она тебя не пожалеет.

И не знаю почему, но я вдруг спросила:

— А как там Хатидже-султан?

— А я всё ждала, когда ты спросишь, — кивнула валиде-султан.

— Султан наказал её.

— За что?

— За то, что она вредила Гюльбахар.

У меня вдруг внутри всё похолодело, и я вспомнила про пропавший флакон:

— Что она сделала?

— Ничего, — ответила валиде-султан, и добавила, — это был навет, но мой сын хочет, чтобы улыбка не сходила с лица Гюльбахар, и только заступничество сына Хатидже спасло её от позорного столба.

— Что мне делать, валиде-султан? — спросила я, понимая, что, с одной стороны, если я убегу, я не смогу вернуться, а, если не сбегу, то так и останусь здесь и неизвестно чем это закончится.

— Уезжай, и как можно быстрее.

Я встала, поклонилась:

— Благодарю, валиде-султан, я пришлю запас лекарств и напишу рецепт для дворцового целителя.

Я вышла из покоев матери султана, и увидела Фатиму, которой тоже налили чай, и она сидела в небольшом коридорчике.

— Я всё слышала, Саломея-ханым, надо ехать собирать вещи.

Но мы не успели выйти из дворца. Уже почти на выходе дорогу нам перегородили несколько стражников, с ними была личная служанка Гюльбахар, Фахрие.

Она поклонилась мне и произнесла:

— Саломея-ханым, моя госпожа приглашает вас к себе.

— Фахрие, передай госпоже, что я приеду завтра, — я подумала, что, наверное, те молчаливые служанки, что приносили чай, оказались болтливыми, иначе откуда Гюль узнала, что я во дворце. Ведь вход в покои валиде-султан с другой стороны сераля.

— Госпожа хочет, чтобы вы стали гостьей, ваши вещи привезут завтра, — ответила мне Фахрие.

— Нет, — сказала я, — я поеду домой, и завтра приеду в гарем. Мне надо сделать лекарство для валиде-султан.

Но стражники не собирались меня пропускать, и тогда я повернулась к Фатиме и попросила её всё передать князю Долгорукому.

— Я постараюсь найти способ вырваться, езжай Фатима, — прошептала я ей, а громко произнесла, — Фатима, собери вещи.

Фатима кивнула, давая понять о каких вещах идёт речь. И я пошла в сопровождении стражников обратно во дворец.



Дорогие мои!

Поздравляю вас с праздником!





С любовью,

Ваша Адель





Глава 16


Я не собиралась давать Гюльбахар повод для того, чтобы меня наказать. И куда делась та милая девочка, которая мне казалась ланью, по сравнению с хищницей Хатидже?

Нет, я, конечно, понимала, что перестраивающийся гормональный фон, тошнота, не добавляют женщине хорошего настроения, но не настолько же, чтобы полностью поменяться.

Скорее всего Гюльбахар просто носила маску, которая была для неё защитой, пока у неё не было власти, а теперь маски были сняты, и все, даже те, кто была её «подругами», если такое слово применимо к жительницам гарема, вынуждены были терпеть всплески гнева старшей жены.

Она и меня встретила со словами:

— Ты не хотела быть моей гостьей?

Я не стала разубеждать её, просто сказала:

— Прости, Гюль, я привыкла к расписанию через день, вот и не была готова к твоему приглашению.

— Однако к валиде-султан ты заехала, — никак не успокаивалась старшая жена.

— Да, хотела с ней посоветоваться, — зачем-то сказала я.

— О чём? — тут же уцепилась за это Гюльбахар.

— О том, Гюль, что я скоро уезжаю, и хотела переговорить с дворцовым целителем, оставить ему те рецепты, которые у меня есть, — я пыталась говорить с ней, как со взрослым человеком.

Но она им не была.

— Я же сказала тебе, что пока я не рожу мне нужна целительница женщина. — красивое лицо Гюль исказилось в злой гримасе.

Я помолчала, и тогда она крикнула:

— И не смей называть меня Гюль, я Гюльбахар, эфенди-катын.

Я снова промолчала, вдруг вспомнив, что, если Хатидже-султан была из родовитой семьи, то Гюль была из семьи торговца, и поэтому приставку султан, могла заработать только после рождения наследника.

Выплеснув таким образом какие-то негативные эмоции, Гюльбахар вдруг успокоилась и на лице у неё появилось плаксивое выражение:

— Прости меня, Саломея, не знаю, что на меня нашло, ты же останешься со мной?

Я подумала, что сделаю всё, чтобы не остаться, но постараюсь помочь остальным, и подумать над сбором, который несколько утихомирит гормональный фон, но, к сожалению, никак не повлияет на характер или пробелы в воспитании.

Вслух же сказала:

— Эфенди-катын, мне понадобится встреча с дворцовым целителем и возможно его лаборатория, чтобы изготовить лекарство, которое будет помогать тебе сохранять равновесие, и поможет избежать негативного воздействия на плод, если ты будешь так переживать.

На лице Гюль промелькнуло выражение недовольства, но больше она не стала пытаться меня унизить или снова зацепить меня. Царственным жестом отпустила, не удостоив больше ни словом.

Этим же вечером я попросила выделенную мне служанку отвести меня к Хатидже. Было не совсем понятно, что за наказание она получила, ведь её сын по-прежнему оставался наследником, а значит с ней не могли обращаться как с безродной.

Хатидже была всё в той же комнате. На столе всего одна свеча, полумрак, запах лаванды, кресло напротив окна. Мне показалось, что она даже спала с лица, было заметно, что гордая Хатидже переживает.

— А, Саломея? — воскликнула она и в голосе её больше не было обвиняющих ноток, как в прошлый раз. — Проходи, садись.

Она показала на кувшин, стоящий на столе:

— Вода, больше угостить мне тебя нечем, всё, что я получаю, это хлеб и вода, и так будет пока новая эфенди-катын не соизволит простить меня. Так повелел султан.

Я, понимающе хмыкнула. Понятно, что это повеление исходило их нежелания султана влезать в разборки между женщинами, но мог бы хотя бы проявить больше великодушия.

— Теперь и я оказалась здесь, вот только не знаю, пленницей или гостьей. — грустно улыбнувшись сказала я.

— Не делай людям, тогда тебе не придётся расстраиваться, если они будут возвращать тебе «добро» таким образом, как они это понимают, — Хатидже явно была в хорошем настроении, что было странно.

— Мне кажется или настроение у тебя хорошее? — спросила я.

— Конечно хорошее, ведь теперь нас здесь двое, — туманно ответила Хатидже.

Я непонимающе на неё посмотрела.

— Ты же хочешь отсюда выйти? — спросила она.

Я кивнула, всё ещё не понимая, куда она клонит.

— Я могу помочь.

— Зачем это тебе? — удивилась я.

— Затем, чтобы Гюльбахар поняла, что не всегда будет получать то, что хочет.

Что-то кольнуло меня, легко, будто укол тонкой булавкой, какое-то беспокойство, и я снова спросила:

— Но я не хочу уходить так, чтобы не было возможности вернуться, я не враг.

— Нельзя быть другом всем, — снова туманно ответила Хатидже.

И вдруг она схватила меня за руки:

— Саломея, я боюсь, ведь нет предела человеческой подлости. Ты просто не знаешь, но уже две новые девушки, оказались в нижнем гареме только потому, что Гюльбахар показалось, что они красивые. А ещё на одну девушку вылили горячее масло и теперь у неё ожог. Впрочем, ты сама увидишь, наверняка ведь пойдёшь осматривать.

Я сидела и недоумевала, неужели всё так далеко зашло, и так быстро.

Но и Хатидже верить не спешила, потому что здесь в гареме действуют свои законы, те, которых я не знаю.

Но когда Хатидже сказала, что с человеком можно сделать разное, чтобы он не мог сбежать, я, несмотря на то что доверия к Хатидже у меня по-прежнему не было, испугалась так, что у меня начали подрагивать руки. И тогда я неожиданно для себя согласилась.

— Я согласна, Хатидже, принять твою помощь, но никому вредить не буду.

— Тогда жди, — сказала Хатидже, — и предупреди свою служанку.

Я удивилась:

— Какую?

— Ту, которая привезёт завтра твои вещи.

Я уже вышла от Хатидже и вдруг мне пришла мысль, от которой стало жутко: «А вот откуда она знает, что Фатима должна привезти мои вещи?»

Получается, что и Хатидже каким-то образом замешана в том, что меня задержали на выходе, или же здесь все друг на друга «стучат».

Фатима приехала утром и привезла мне небольшой саквояж со сменой белья и парой платьев.

— Остальное всё собрано, осталось собрать лабораторию, и мы сможем уехать, — тихо сказала она.

Я ей пересказала кратко свой разговор с Хатидже. Фатима нахмурилась:

— Будь осторожна, Саломея-ханым, ей выгодно, если тебя не будет, но каким способом она от тебя избавится, ей всё равно.

Потом Фатима мне сказала то, от чего моё бедное сердце застучало быстро-быстро.

— Вчера приезжал твой князь, Саломея-ханым, —сказала Фатима, поджав губы, будто была недовольная этим, — я ему рассказала, что произошло, он просил сегодня зайти в посольство. Что ему передать?

— Передай, что я выйду отсюда, но мне нужно будет срочно уезжать из Константинополя, — я еле сдерживала довольную и совершенно неуместную улыбку, так и норовившую появиться на лице.

И день, несмотря на то что пока не было никакой надежды на то, что я вырвусь из гарема, вдруг снова стал солнечным.

Рано с утра я сразу попросила отвести меня к наложнице с ожогом. Ожог был сильный, но повезло, что площадь небольшая, и он был на руке, то есть это место можно держать открытым. Сделать мазь с пантенолом я, конечно, не могла, даже зная формулу, вряд ли мне удастся синтезировать нужные кислоты и витамины.

Но я могла подобрать наиболее эффективное лечение из имеющихся трав, сок алоэ, масло зверобоя, в целом всё это можно было приобрести, при наличии денег. А из корня окопника*, попробовать сделать мазь.

(*Корень окопника — многолетнее растение, содержит аллантоин — вещество, стимулирующее деление клеток и ускоряющее регенерацию тканей.)

Наложница переживала, что останется след, а тело наложницы султана должно быть безупречным, но с этим надо будет работать позже, и я пообещала оставить ей инструкцию, потому что пообещать, что именно я ей помогу, я не могла.

Первым делом с утра меня, конечно, проводили к Гюльбахар, и я снова попросила помощь дворцового целителя, чтобы воспользоваться его лабораторией. Хотя в вопросах Гюль звучало недоверие:

— Зачем тебе? Ты всё ещё хочешь уехать?

А я вспомнила предупреждение Хатидже, про то, что всякое можно сделать, чтобы человек не мог уехать, и, поклонившись, сказала:

— Я хочу уехать, эфенди-катын, но я не тороплюсь, и благодарна, что меня приняли, как гостью.

В покоях Гюльбахар я тоже распорядилась поставить ёмкость с лавандовым маслом, сделав диффузор, вчера у Хатидже я вдруг вспомнила, что лаванда, имеет хороший успокоительный эффект, к тому же мягкий.

Но, Хатидже использовала курительницы, а Гюль такой вариант не подходил, тем более что только лавандовым маслом её состояние не поправить. И лаборатория целителя мне была нужна, чтобы сделать магний*, который она могла бы принимать.

(*Магний снижает повышенный тонус матки (угрозу выкидыша), уменьшает тревожность, судороги в ногах, а также участвует в формировании нервной системы плода)

У османов были свои источники соли из озера, которые отличались высоким содержанием магния, но уж, если султан не скупился на Гюль, то я хотела попросить купить эпсомской* соли. Дорогая, но зато содержание магния очень высокое и она более чистая.

(* у нас её знают, как английская соль, сульфат магния, горькая на вкус соль, выделенная в 1695 году из минерального источника английского города Эпсом, применялась для получения белой магнезии (карбоната магния))

Я не знала, сколько времени займёт подготовка моего побега, но собиралась по максимуму подготовить всё для того, чтобы и без моего присутствия родился «великий воин».

И я предполагала, что некоторое время у меня есть, но вечером, когда я уже готовилась ко сну, в дверь тихо постучали, за дверь оказала Равшана, служанка Хатидже.

— Саломея-ханым, — тихо сказала она, поклонившись, — на рассвете за тобой придут, будь готова, и тут же убежала, не дав мне возможности ничего спросить.

Наверное, можно было выдохнуть и подготовиться к побегу, но внутри, противно, словно комариный писк, не отмахнёшься, зудело, что нельзя расслабляться, в особенности, когда дело касается женской мести.

И, к сожалению, я оказалась права.



Дорогие мои!

Сегодня для вас ещё одна книга из нашего литмоба

Идеальная бабушка. Первый земский врач

Арина Теплова

16+

Завершив жизненный путь попала в тело медсестры 19 века.

Немолодой, сломленной и нелюбимой. Ее муж завел любовницу, единственный сын вырос, а зав.больницей запрещает лечить больных, считая что место женщины в перевязочной или на кухне.

Но меня попаданку этим не напугать. Я бывший военный санинструктор и всю жизнь лечила и спасала людей.



ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ





Глава 17


За мной пришли, но не на рассвете, а раньше. Прибежала Фахрие с бледным и испуганным лицом.

—Саломея-ханым беда, — выдохнула она, и схватила меня за руку, — спаси, спаси Гюльбахар-катын.

— Ты можешь толком сказать, что случилось, — я пыталась прийти в себя, проснуться, потому что сначала долго лежала без сна, а потом, когда сон наконец пришёл прибежала Фахрие.

— Кровь, — лицо Фахрие снова превратилось в страдальческую маску.

Я схватила свой саквояж:

— Дворцового целителя оповещали?

— Нет! — Почти крикнула Фахрие, — нельзя! Эфенди-катын запретила, никто не должен знать.

Вскоре мы уже входили в шикарные покои, которые раньше принадлежали Хатидже.

Гюльбахар, ещё бледнее, чем Фахрие, сидела на кровати, обложенная подушками. Теперь она снова была похожа на ту испуганную девушку, которую я увидела в свой первый визит в гарем, и совсем не напоминала, обезумевшую от власти женщину.

— Гюль, рассказывай, что ела, что пила? — совершенно забыв, что решила называть её официально, спросила я, параллельно, начиная осмотр.

— Фахрие, света побольше сделай, — попросила я, слушая, как Гюльбахар перечисляет, что она ела.

Уже при первом взгляде на то сколько крови было у Гюль, я поняла, что дело не просто плохо. Это катастрофа.

Гюль слабым испуганным голосом продолжала говорить и вдруг прозвучало:

— И выпила то лекарство, которое ты передала.

— Какое лекарство? — спросила я, потому что ничего не передавала.

— Во флаконе, — ответила Фахрие.

— Покажи.

Фахрие пошла к столу, на котором стояли чашки, графин с водой, а потом растерянно повернувшись, сказала:

— Нет его, здесь нет флакона. Но он был!

В голосе Гюльбахар появились визгливые нотки:

— Где он? Ты меня отравить решила?! Проклятая рабыня!

— Гюль, спокойно, — я положила руку ей на плечо, — тебе сейчас нельзя волноваться, и кричать нельзя. Я разберусь. Вспомни, какой был вкус? И когда ты его выпила?

— Мятно-травяной, горький, — Гюльбахар наморщилась, — да я ещё съела инжир, чтобы перебить горечь. А выпила я лекарство после иша*.

(*Вечерний призыв к молитве (азан) с минарета, называемый Магриб, звучит сразу после захода солнца. Иша (ночной), примерно через 1.5–2 часа после Магриба, когда полностью стемнеет)

Я задумалась: «Что это? Так быстро вызвала кровотечение? Пижма, полынь? Вряд ли, это надо было ведро выпить, неужели… рута?»

И мне стало не по себе, я стала считать, вспомнила, что иша называли крик с минарета примерно после девяти вечера, когда совсем стемнеет, а значит прошло примерно три-три с половиной часа. Это было много. И, если это рута*, то беременность уже не спасти, но у Гюль ещё есть шансы остаться живой и относительно здоровой.

Но это точно не то, что было во флаконе, который я так и не забрала у Хатидже, потому что от того средства такого бы не было, да и мяты я туда не добавляла.

— Фахрие, — обратилась я к служанке, которая тряслась от страха, — как выглядел флакон?

— Красивый, зелёного цвета, круглый.

Я подумала, что это совершенно точно не мой, хотя жидкости можно переливать.

Да и средство от отёков так быстро и так необратимо не могло подействовать, это было что-то другое. Я достала из сумки настойку руты душистой*. Это было средство для гнойных ран и язв, но для беременных и для приёма внутрь абсолютно противопоказано.

(*Рута душистая обладает сильным абортивным действием, способна вызывать выкидыш.)

— Фахрие, — позвала я девушку — понюхай, так пахло?

Она замотала головой:

— Мятой пахло.

— Ты пробовала? — спросила я, зная, что Гюль вполне могла сначала дать лекарство служанке, с её-то подозрительностью.

Она кивнула.

— Попробуй!

Фахрие испуганно взглянула на меня.

— Не бойся, попробуй каплю на язык и сразу прополощи водой, тогда тебе не повредит, — успокоила я её, и капнула каплю настойки ей на ладонь.

Она сморщилась:

— Горечь похожа.

Следующие несколько часов я занималась тем, что пыталась остановить кровотечение, и вывести токсины.

И поэтому, когда настал рассвет, стало понятно, что жить Гюльбахар будет, и даже хорошо, но вот только она больше не была беременной.

— Как мой ребёнок? — спросила Гюльбахар.

— У тебя был выкидыш, Гюль, —не стала я скрывать, — ты выпила отвар руты, и хорошо, что я была рядом, мне удалось спасти тебя и остановить кровотечение.

Сначала Гюльбахар замолчала, потом закрыла глаза, и это было страшно, она полулежала, и в рассветном свете лицо её казалось лицом мертвеца.

Спустя несколько мгновений она открыла глаза и глухим голосом сказала:

— Ты хотела уехать?

Я сначала не поняла зачем она это спрашивает, но подтвердила:

— Да, я собиралась уехать.

А потом я подумала: «Неужели Гюльбахар решила, что я так ей отомстила?»

И добавила:

— Но не такой ценой.

— Уезжай, — хрипло сказала Гюль.

— Зачем мне уезжать теперь? Я бы хотела за тобой последить, чтобы не возникло осложнений.

— Нет! Ты здесь больше не нужна. Уезжай, прямо сейчас.

Я пожала плечами, отказываясь понимать действия женщины.

Но всё стало понятно, когда я, собрав саквояж, повернулась, чтобы направиться к выходу из покоев.

— Никто не должен знать, что здесь произошло, — сказала Гюльбахар.

Глаза мои расширились:

— Ты собираешься симулировать беременность?

Я сначала спросила, а потом поняла, что зря. Глаза Гюльбахар сверкнули злостью:

— Твоё дело молчать, целительница, и убраться отсюда, пока я не передумала.

Я вышла из покоев, меня пошла провожать Фахрие, я ей стала давать наставления, что делать в следующие три дня.

Она всё выслушала, и напоследок я её спросила:

— Ты понимаешь Фахрие, что твоя госпожа не сможет симулировать беременность?

Служанка кивнула:

— Эфенди-катын не будет этого делать. Она обвинит вас, вас догонят, поймают и казнят — сказала она. — Вы не успеете уехать, Саломея-ханым.

Потом поклонилась и пошла обратно к своей госпоже, оставив меня в растерянности. Неужели это правда? Но, что-то мне подсказывало, что именно так всё и будет.

Больше я не сомневалась.

А в моей комнате меня ждала Равшана, которая металась из угла в угол, и взволнованно произнесла:

— Саломея-ханым, я слышала, что тебя вызывали к эфенди-катын, но уже надо спешить.

В этом я была с ней согласна.

И я, не став тратить драгоценное время на то, чтобы переодеться или освежиться после бессонной ночи, я накинула платок, и пошла вслед за служанкой, которая потянула меня куда-то в сторону коридора для слуг.

На выходе из дворца я увидела Хатидже, и вдруг поняла, что если кто и должен всё знать, то только она.

Насколько можно кратко, я всё рассказала Хатидже. По мере моего рассказа лицо её мрачнело. Но в конце она только и сказала:

— Ступай, буду надеяться, что русский князь позаботился о том, чтобы корабль ушёл из Истанбула уже сегодня.

И она меня обняла.





Глава 18


В карете был полумрак, пахло травами и пирогами одновременно, на лавке сидела Фатима, вся закутанная, словно в поход собралась, но, наверное, так и было, и вид у неё был испуганный:

Стоило мне забраться внутрь, как она вцепилась в меня:

—Э, Алла, Саломея-ханым, я уже думала пропаду.

— Да что случилось?

— Я боялась, что тебя не отпустят, — после чего Фатима замолчала, —или ты забудешь про меня.

Я удивилась:

— А почему я должна про тебя забыть?

— Память у тебя дырявая, вот почему, — буркнула Фатима, но голос у неё уже звучал по-другому, удовлетворённо, и я поняла, что сейчас ей хорошо.

Я рассказала ей, что случилось, и она вдруг испугалась:

— Быстрее, быстрее, надо

— Неужели ты тоже думаешь, что то, что сказала Фахрие правда?

— Да, я уверена, что Гюльбахар-катын обвинит всех, и тебя в первую очередь, а Хатидже-султан её поддержит.

— Я не верю, чтобы Хатидже так сделала.

— Ты наивная, Саломея, — грустно произнесла Фатима, — кто угодно мог это сделать, ты же сама рассказала, что девушек и в нижний гарем отправляли, и горячее масло пролили. Гюльбахар многим перешла дорогу.

И я подумала, а ведь и правда…

В порту нас подвезли к дальнему причалу, и на какое-то мгновение мне вдруг стало страшно, а кто бы на моём месте ни испугался, ведь стоял не белый лайнер, и даже не пароход, а настоящий парусник.

Но у меня не было времени на рефлексию. Не успели мы подъехать, как, подбежавшие матросы, стали выгружать из нашей кареты коробки и мешки. Фатима сразу начала на них ругаться:

— Осторожнее, эшеки*.

(*ишак, осёл)

А я застыла, поражённая, сколько Фатима сделала, чтобы так всё упаковать, я и не представляла, думала, что мы бежим налегке.

Вдруг раздался знакомый голос, от которого сердце чаще застучало, и мне вдруг захотелось танцевать, несмотря на пережитый ужас во время этой бессонной ночи.

— Саломея, здравствуйте, — князь Долгоруков, подошёл вместе с высоким седым мужчиной. Мужчина был худой и слегка горбился, отчего рядом с плечистым мощным князем казался ниже ростом.

— Хочу представить вас князю Мартину Радзивиллу. Он любезно согласился доставить вас в Европу, в родовое гнездо Радзивиллов в Несвиж, а оттуда уже проще будет добраться и до Санкт-Петербурга.

Я с интересом смотрела на князя, чью фамилию когда-то слышала, но вот что-то конкретное вспомнить не могла.

А вот князь Радзивилл смотрел на меня, как на надоедливую мошку, которую выгнать не получается и приходится терпеть.

А князь Долгоруков между тем, сказал:

— Князь Мартин, поручаю вам Саломею Гольдинову, относитесь к ней, как большому сокровищу.

После этих слов на какую-то долю секунду взгляд князя стал заинтересованным, но этот интерес быстро сменился недовольным равнодушием.

А князь Долгоруков добавил:

—И либо сам, либо с посольством я приеду за госпожой Гольдиновой ещё до наступления зимних холодов.

Князь Радзивилл кивнул, потом перевёл взгляд на суетящихся с нашими с Фатимой тюками матросов, отчего лицо его сделалось ещё более недовольным, и пошёл в сторону сходней.

Я повернулась к князю, но сказать ничего не успела, он взял меня за руки, это было одновременно интимно, и правильно:

— Саломея, к сожалению, Алексей Дмитриевич ещё слаб, и мы здесь задержимся, зато с князем Мартином вы уже через час отчалите, он едет до Несвижа, и туда я сам за вами приеду.

— Иван Сергеевич, мне кажется, что князь Мартин не слишком доволен, что я еду с ним, — осторожно попыталась я выяснить ситуацию с этим странным князем, специально не стала задавать прямой вопрос.

— Это неважно, князь Мартин мне обязан, я выкупил его из плена, поэтому он вас не обидит и отвезёт куда надо, — ответил Долгоруков, и добавил, — Саломея, поживите в Несвиже, так мне будет спокойнее.

А я поняла, что всё это личная инициатива князя Долгорукова, и скорее всего граф Вельяминов даже не в курсе, ведь он лицо официальное, и вряд ли бы пошёл на то, чтобы из-за меня связываться с местной властью.

А князь Долгоруков вдруг слегка склонился, и стал целовать мне руки, потом посмотрел на меня и горько сказал:

— Если бы я мог знать, что смогу вас защитить здесь, я бы ни за что с вами не расстался… Как же это тяжело.

И вдруг раздался звук, как будто звонил колокольчик.

— Идите, это вас зовут на борт, корабль отправляется.

И я вдруг осознала, что сейчас я уйду и, может, и вовсе больше князя не увидеть:

— А вы? А вам ничего за это не будет? — по-глупому спросила я.

— За меня не волнуйтесь, Саломея, больше, чем есть меня не накажут.

Вскоре я стояла на борту небольшой шхуны, и смотрела на турецкий берег, который становился всё дальше, и я знала, что князя там уже нет, что он уехал почти сразу, как только мы отчалили. Но мне казалось, что я вижу его лицо.

И вдруг из-за спины раздался голос Мартина Радзивилла:

— Это правда, что вы вылечили графа Вельяминова от малярии?





Дорогие мои!

А вот и ещё одна вторая жизнь доктора-попаданки из нашего литмоба

Врачебные хлопоты сударыни-попаданки

16+

Ри Даль

Я отдала свою жизнь за двух чужих людей в операционной. Но получила вторую — в теле Надежды Сусловой, в заснеженном Цюрихе 1862 года.

Впереди меня ждёт встреча с Фёдором Михайловичем Достоевским — страдающим, гениальным. Я знаю, как сложится его история. Знаю боль, страсть и безумие, которые он принесёт. И теперь мне предстоит решить: вмешаться ли в судьбу великого писателя или позволить истории идти своим путём?..

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ





Глава 19


Я с сожалением развернулась, потому что мне всё ещё хотелось смотреть в сторону берега. Этот турецкий берег не был мне родным, но так уж сложилось, что второе рождение я получила именно здесь. И сейчас я теряла этот первый мир, в котором случайно оказалась.

Уже было совсем светло, и серые рассветные тени больше ничего не скрывали, и у меня появилась возможность рассмотреть князя Мартина Радзивилла.

Его лицо было изрезано морщинами, но на лице не было следов ветра или солнца, всего того, что указывает на то, что человек много времени проводит на улице, его лицо скорее было бледным, что весьма необычно для всех, кто долгое время находится в столице Османской империи.

Солнце здесь активное, и как ты не скрывайся от него, оно тебя всё равно настигнет. И ещё одно, здесь на палубе корабля его лицо больше не было скучающе-высокомерным, и я решила сказать правду:

— Да. Лечение графа было основано на той схеме, которую я предложила.

И теперь на лице Мартина Радзивилла появился неподдельный интерес, и он качнув головой в сторону, расположившейся на тюках Фатимы, которая клевала носом, но продолжала зорко следить за мной.

— А что в ваших коробках, за которыми так рьяно следила ваша служанка?

— Там лаборатория. Она досталась мне от супруга.

— Так вы правда практикующий целитель?.. — на последнем слове князь Радзивилл споткнулся.

— А бывают не практикующие целители? — улыбнулась я.

— Но вы же женщина...

Я вздохнула, понимая, что в этом времени целительница-женщина — это скорее исключение, чем правило. Но то, что произошло в Константинополе — или Истанбуле, как называли его османы, — показало мне, что целительство — это именно то, что позволит мне здесь обустроиться. То, в чём я могу принести пользу этому миру.

Потому что, если я себе примерно представляла, то время, в которое попала, то впереди и корь, и оспа, и необходимость появления антибиотиков. И в теории я знала, как их синтезировать. Да простит меня Александр Флеминг.

По всей видимости, я слишком долго молчала, потому что князь Радзивилл сам ответил на свой вопрос:

— Вы правы, госпожа Гольдинова. Не практикующий целитель не может называться целителем. Он превращается в умозрителя

Мне показалось это определение очень подходящим и почему-то захотелось процитировать строки из «Фауста» Гёте:

— Суха теория, мой друг, а древо жизни вечно зеленеет.

— Что это за строки такие? — оживился князь.

А я... Ну вот что за привычка внезапно произносить разные вещи из своего мира! Похоже, что я опередила появление «Фауста». На дворе стоял 1735 год, а, насколько я помнила, «Фауст» — это уже следующий век или конец этого.

— Не обращайте внимания, князь. Навеяло всей обстановкой.

Если у князя ещё и были вопросы касательно моих «поэтических способностей», то он их не задал, перейдя к тому, с чего мы начали разговор.

— Расскажите мне, что было такого в вашем лечении малярии?

Я вкратце рассказала про то, что рекомендовала делать, и про основной ингредиент лечения — хинин.

— А как вы получили такой чистый хинин?

— У меня была возможность получить его с помощью водного способа, его я и применила.

— Вы сами? — удивился он.

Пришлось ещё вкратце описать основные принципы процесса. И мы так заговорились с князем, что солнце уже взошло, а мы продолжали стоять на палубе. Стало жарко, а вот князь похоже наслаждался тем, что он находится под солнцем и свежий ветер дует ему прямо в лицо.

— Простите, ваше сиятельство, может быть, мы с вами пройдём куда-нибудь, где можно укрыться от солнца? — сказала я, чувствуя лёгкое недомогание и сильно опасаясь, что это начинается морская болезнь.

Хотя ход шхуны и был довольно мягкий, и шли мы вдоль берега — во всяком случае, не было ощущения, что мы где-то в открытом море, — но то ли от долгого стояния, то ли от недосыпа, мне было нехорошо.

И тут князь Радзивилл и сам поразился тому, что он уже около часа держит меня на ногах, на палубе. А мне вдруг стало понятно почему, и весь дальнейший наш разговор это только подтвердил.

Оказалось, что князь Радзивилл всю жизнь увлекался алхимией. Это была его первая страсть, а вторая — путешествия, но она была неразрывно связана с первой. Он ездил по странам и искал способы — но не верил в получение золота из свинца, а искал способы превращения химических веществ, то, что на самом деле и составляло основу алхимии.

Но в этом мире легко можно было попасть в ситуацию, когда страна вела войну. Это и случилось с Мартином Радзивиллом. И, в результате, он почти три года провёл в Османской империи пленником, жил при дворе губернатора одной из провинций, в крепости Едикуле, откуда его не выпускали, заставляя делать разные вещества для хозяина. У него даже не было возможности сообщить кому-либо из своей родни, что он находится в такой ситуации.

— И вы знаете, госпожа Саломея, — сказал мне князь Радзивилл, с которым мы уже перешли на более неформальный способ общения, — это бы продлилось ещё бог знает сколько, но несколько дней назад к бейлербею* приехал князь Долгоруков и заплатил не торгуясь, — князь покачал головой. — Мне даже страшно представить, какую сумму в золоте заплатил князь. Я сломал себе голову — зачем? Но сегодня утром я увидел вас. И теперь понимаю, что, вероятно, это была благодарность графа Вельяминова за то, что вы спасли ему жизнь.

(*губернатор)

А меня почему-то эта версия расстроила. Нет, я понимала, что она выглядит более достойно для моей репутации. Но мне хотелось думать, что это не благодарность графа за спасение жизни, а потому что князь хотел меня спасти. Но мне удалось удержать лицо, и я решила поддержать версию Радзивилла:

— Да, Алексей Дмитриевич уже не так молод, и те методы, которые практикуются, типа кровопускания, ему были категорически противопоказаны. Для него это могло бы стать фатальным.

Князь Радзивилл хмыкнул и слегка поморщился, и мне показалось, что от боли. Я спросила:

— А как вы себя чувствуете?

Но князь почему-то отреагировал весьма мрачно, и даже грубо.

— Не ваше это дело, госпожа целительница.

Тогда я решила, что может у него что-то о чём он не хочет со мной говорить, и не стала ему надоедать. И как потом оказалось, что зря.

***

Мы плыли ещё два дня до Болгарии, а оттуда предполагалось отправиться по суше. Плавание было спокойным — ни одного шторма. Иногда налетал ветер, и тогда волны становились выше, но это не было опасно.

Морской болезни у меня так и не началось, зато она началась у Фатимы, и эти два дня были наполнены не только разговорами с князем Радзивиллом, который оказался весьма образован для этого времени и действительно много знал о химии, но и было занято уходом за Фатимой, которая постоянно лежала в небольшой каюте и всё время умоляла меня выбросить её в море:

— Саломея-ханым, брось меня в море! Зачем я тебе такая больная нужна?

Но когда наконец морская часть путешествия закончилась, и мы ступили на твёрдую землю, Фатима рухнула на колени, обратив лицо к востоку, и вознесла молитву, поклявшись больше никогда не ступать своей ногой ни на какой корабль.

Приплыли мы в Варну — такой маленький портовый городок, как показалось мне. На самом деле порт Варны был одним из крупнейших в Болгарии, которая в это время являлась провинцией Османской империи. Здесь, в Варне, мы присоединились к большому каравану, который шёл до Ясс.

Когда я спросила князя Радзивилла, то он сказал:

— Яссы находятся на севере Молдавского княжества. Оттуда до Речи Посполитой уже рукой подать, а как туда доберёмся — легче будет, сможем останавливаться в замках.

И добавил:

— От границы идёт Волынский шлях. Надо успеть до холодов, иначе попадём в гористую местность, там температура может быть ниже, и тогда придётся где-нибудь пережидать.

И снова мне показалось, что с князем что-то не так, и я осторожно дотронулась до его руки. Князь горел, на ощупь температура была под тридцать восемь, если не выше.

Князь вздрогнул, и руку свою отдёрнул.

— У вас жар, — сказала я князю, — дайте мне вас осмотреть, возможно нам не стоит торопиться в дорогу.

Но князь снова резко меня отчитал:

— Госпожа Гольдинова, не лезьте куда вас не просят.

Но на первой же остановке каравана князь Радзивилл впал в беспамятство, и я оказалась один на один с нанятыми в Варне охранниками, чьих договорённостей с князем я не знала, в караване, который шел по своему расписанию и ничего менять не собирался.

Один из охранников, который был постарше, посоветовал ничего не говорить караван-баши:

— Если узнают, что у хозяина лихорадка, вас просто могут выкинуть из каравана. Они боятся неизвестных болезней.

Мне захотелось взвыть: «Что? Опять?!»

Но я лишь выдохнула и приказала отнести князя в карету, надо было разобраться, что с ним.



Дорогие мои!

Следующая история нашего литмоба.

Доктор-попаданка. Без права лечить

ЮЭл

16+

Очнулась в чужом теле… в мире, где женщинам запрещено лечить. Здесь гильдия решает, кому жить. А женщину-врача называют ведьмой. Мне запретили прикасаться к пациентам. Но я не буду смотреть, как люди умирают из-за чужого невежества.

Я всё равно буду лечить. Даже если суровый инквизитор уже идёт за мной…

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ





Глава 20


Солдаты подняли князя и осторожно отнесли к карете, но внутри было темно, и я попросила положить его на землю, чтобы осмотреть.

—Загородите нас, чтобы со стороны каравана не было видно, — попросила я всё того же солдата, что был постарше.

Расстегнув камзол, и, подняв рубаху, я от неожиданности отпрянула, едва, сдержав возглас. Фатима, которая стояла рядом, сразу поняла, что что-то не так.

—Саломея-ханым, что там? — с тревогой спросила она.

На груди и животе князя была очень характерная сыпь. Перчатки у меня были, и я попросила Фатиму их принести, надо было проверить волосистую часть головы.

Пока ждала Фатиму размышляла, откуда у князя сыпной тиф? Если он жил у губернатора? Примерно посчитала, что по инкубационному периоду, как раз именно там он и заразился. Обычно такое случалось с людьми в переполненных тюремных бараках, в окопах и на кораблях, если они долго плыли.

Или ему выдали такую одежду. Могла ли эта быть такая изощрённая месть? И сама себе ответила, вспоминая гаремные игры, что это вполне в духе османов.

Теперь стало понятно, почему он не хотел мне ничего говорить, ведь наверняка, у него вши не только не голове, но и на остальных частях тела. Правильно говорят, старый не значит умный, а вроде же такой образованный, должен же был понимать риски?

Фатима принесла перчатки и дальнейший осмотр подтвердил диагноз. С караваном ехать было нельзя, вернее можно, но кто же нас будет ждать, пока я буду брить князя, и кипятить одежду, которую вообще-то я бы предпочла сжечь.

Нам бы в какую-нибудь деревню, и на неделю минимум, князь пожилой, и поэтому я опасалась, что не смогу его вытянуть в дороге.

Ну почему, даже зная, что ты вряд ли могла заразиться, у тебя всё равно начинает всё чесаться. Я внимательно посмотрела на Фатиму, на охранников, никто не почёсывался, и не морщился. Была надежда, что мы не заразились.

Подозвала охранника.

— Как тебя зовут?

— Стоян, госпожа, — ответил мужчина.

— Стоян, ты же местный?

Мужчина кивнул.

— И я местный и Данко тоже. — Показал он в сторону того охранника, который был помоложе. — Племянник мой.

— Хозяин приболел, нам надо где-то переждать, пока ему станет легче, на несколько дней, — я не знала, как назвался князь, когда нанимал этих людей и ещё побоялась говорить, что несколько дней скорее всего растянутся на две недели, — где по дороге можно остановиться?

Стоян задумался, и через несколько мгновений, сказал:

— Скоро будет корчма, но она не очень хорошая, старая.

— А далеко это?

— Полдня пути отсюда.

Я подумала, что полдня князь вытерпит, распорядилась положить его в карету, охранников заставила тщательно вымыть руки, мыло у нас с Фатимой было. Сама с содроганием прислушивалась к себе, хотелось срочно всё снять, полностью вымыться, да ещё на всякий случай обтереться я уксусом.

Остановившись возле корчмы, мы отстали от каравана, корчма действительно была старая, как и её хозяин, Христо, который, похоже, беспробудно пил, и совсем не занимался своим заведением. Оказалось, что пару лет назад была эпидемия, и у него умерла вся семья, с тех пор ему стало всё равно. И он, хотя и удивился, что мы приехали, но внутрь нас впустил.

А я даже обрадовалась, что там больше никого нет, кроме корчмаря и глухой служанки.

Князя отнесли в отдельную комнату, там, как и везде в корчме было пыльно, бельё было подозрительно грязным, но князю сейчас было не до этого. Я отправила Фатиму организовывать комнату для нас с ней, а охранникам объяснила ситуацию. Тот, кто постарше, знал про что я говорю.

— Я пойму, если вы не захотите мне помогать с хозяином. Но, если согласитесь, то за это заплачу дополнительно.

Как человек из другого века я страшно боялась, что они решат, что проще меня убить, забрать всё что есть и уехать в свою деревню, но они меня слушали и никаких попыток потребовать чего-то и уйти не делали. Правда я на всякий случай им сказала, это близкий родич польского магната.

И Стоян, как более старший решился.

— Вы, госпожа, только научите меня что делать.

Первым делом, нашли одежду, которую не жалко. У корчмаря старых тряпок в кладовке было много, не всё чистое, но без насекомых, это мы сразу проверили.

Оделись так, чтобы рукава и штаны не болтались, повязки я сделала, пропитала их травяным настоем, открытые части тела, возле одежды и платков, которыми завязали волосы, смазали дёгтем. В общем, я думаю, что, если бы нас кто-нибудь бы увидел, то точно сожгли бы за колдовство.

Но без Стояна мне было бы сложнее, и вряд ли князь меня бы потом простил. Хотя и мне пришлось принять участие, потому что Стоян не до конца понимал, что от него требуется. Данко мы использовали как помощника, он кипятил воду и таскал вёдра в комнату.

Через несколько часов мы почти что валились с ног от усталости, но зато князь был чисто выбрит, весь, целиком, и вымыт с мылом два раза.

На всякий случай ещё протёрли уксусом.

Всю его одежду, в которой он был, сожгли. Я попросила Фатиму проследить, в корчме нашлась прачечная, огромный чан, который мы поставили на заднем дворе и сложив под него костёр кипятили там ту одежду, которую можно было прокипятить. Кипятили два раза, первый раз со щёлоком, второй раз уже в чистой воде.

В первые два дня было не до того, после обработки князю стало легче, антибиотиков у меня не было, но и здесь пригодился хинин. Температура у князя спала на третий день. Я радовалась, что князь пришёл в себя.

— Где я? — спросил Радзивилл слабым голосом, а я поняла, что жить будет.

Князь пока ещё был слаб, поэтому только пил, почти не ел, сил не было, три ложки бульона не считались.

Через неделю стало понятно, что больше никто не заболел. Хотя на нас всех было страшно смотреть, да и находиться с нами. Нет, так-то мы были очень чистые. Потому что я заставляла всех мыться, целиком, и каждый день. Фатима ворчала:

— Всё мыло извели.

И это была правда, потому что на десятый день даже мне уже пришлось мыться, используя раствор золы с водой.

И мы решили к отъезду наварить ещё мыла, и это обернулось неожиданными осложнениями.

Поздно вечером из близлежащей деревни прибежала женщина, у которой мы покупали еду.

— Уезжайте, госпожа, — запыхавшись, не успев даже отдышаться, сказала она.

— А что случилось?

— Сегодня ночью наши деревенские придут жечь корчму.

— Зачем?

— Да это всё Ярька моя, нарассказывала, что здесь вместо Христо злой дух поселился, ловит путников и варит их, оттого и вонь, и дым.

Я вспомнила, что как-то раз крестьянка приходила с дочкой, та везде свой нос засовывала, а я на неё прикрикнула, чтобы в комнаты не ходила. А учитывая мой внешний вид, девушка, видимо впечатлилась. И начала небылицы рассказывать.

Я обернулась, взглянула на Стояна, который тоже слышал, что она сказала.

— Неужели и правда придут? — спросила я.

— Могут, госпожа.



Дорогие мои!

Вот и следующая книга 16+ из нашего литмоба "Доктор-попаданка 2"

Вересса. Доктор-попаданка на краю мира

Ника Цезарь

В прошлой жизни я была хирургом, а теперь я — Вересса Штоль, дочь разорившегося лекаря, в мире, где женщине-магу отводят одну роль — быть подпиткой для мужчин-магов.

После смерти отца мне оставили долги, и единственный выход — стать донором для Вайса, одного из сильнейших лекарей страны.

Вот только я не собираюсь отдавать свою жизнь чужой силе.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ





Глава 21


Я огляделась, понимая, что вот собраться и сбежать у нас не получится. Во-первых, князь ещё слаб, во-вторых, как мы бросим несчастного корчмаря, с его Бежкой. Служанка у корчмаря была хоть и немного не в себе, но работы не чуралась, и сильно нам помогла. Да и вообще, получается, что из-за нас они вообще ни за что пострадают.

— Стоян, если сюда придут с огнём, сможем мы отбиться?

— Постараемся, госпожа, — после секундного молчания ответил мужчина, и стало понятно, что всё будет зависеть от количества крестьян и их ярости. Мы же не знаем, что у них там произошло, что они вдруг решили старую корчму сжечь.

А так-то, да, толпа — дело такое, неизвестно, что может случиться.

Я спросила:

— Есть здесь кто-то, кто рядом живёт, из аристократов или богатых купцов? Может церковь православная есть?

Оказалось, что церковь и вправду есть.

— Поехали, — не стала я медлить, подумав, что уж, если кто и сможет остановить толпу, то только священник.

Я вот никогда на лошади верхом не ездила сама, подозреваю, что у Саломеи тоже такого опыта не было, поэтому поехала за спиной у Стояна. Может несильно прилично, зато безопасно и быстро.

Церковь была маленькая, но ухоженная, во дворе были посажены деревья, высокие заборы запрещались, а вот небольшой заборчик, по типу палисадника, окружал почти ровный квадрат церковного двора.

Священника мы нашли внутри, он протирал под иконами, убирая накапавший воск.

— Простите, святой отец, — поклонилась я, перекрестившись.

Священник с интересом взглянул на меня.

Я была одета в очень простое платье, из тех, что легко стирать и кипятить. И подумала, что вероятно это могло запутать священника относительно того, кто я. Но священник оказался проницательным.

— Вижу тревогу в твоём сердце, дочь моя, помолись и Христос поможет.

Я склонила голову:

— Я верую, святой отец, но мне сегодня нужна помощь другого рода.

— Что я могу сделать для тебя?

И я кратко поведала священнику какая беда у нас приключилась с князем, и что я целительница, а нас сегодня жечь придут. А корчмаря очень жаль, ему и так в жизни досталось.

И священник пообещал приехать.

— Службу отслужу и приеду, дочь моя, — сказал отец Варфоломей, и, как уж я ни упрашивала его поехать с нами, так и не согласился.

Но ставить под сомнение то, что он приедет я не стала.

Вернувшись, рассказала в том числе и корчмарю, как всё есть. Корчмарь Христо, за то время, что мы жили в его корчме, только один раз напился, в самые первые дни, а потом вместе с Бежкой начал нам помогать. Сам организовал поставку продуктов, готовил нам, хотя Фатима сначала на него ругалась. Но потом они как-то договорились.

Я всегда знала, что все беды, это от безделья. Жалость к себе, уход от действительности, чтобы не чувствовать боль, это суррогат, а не жизнь.

Когда солнце село, а здесь, в отличие от северных широт, когда солнце садилось, то сразу становилось темно, мы уже были готовы. Стоян и Данко вооружились. Мы, конечно, не хотели никого убивать, но поскольку крестьянам было запрещено носить оружие, один выстрел из мушкета поверх голов, мог помочь разогнать всю толпу.

А то, что ни у кого из крестьян не будет оружия, в этом меня уверили, потому что османы вообще запрещали болгарам носить оружие, и только, если их нанимали в охрану, вот как князь нанял Стояна и Данко, только тогда можно было.

Время шло, но мы сменяли друг друга на крыше, вглядываясь в темноту, но ни огней от факелов, ничего такого, что свидетельствовало бы о том, что на нас движется обезумевшая толпа не было.

Наступил хмурый рассвет, а к нам так никто и не пришёл, и священник тоже не приехал. И я, собрав гостинцы: остатки пирога, мыло, которого мы наварили больше, чем нам было нужно, снова, усевшись за спиной у Стояна, поехала в церковь.

Священник работал в саду.

— Отец Варфоломей, — подошла к нему, поклонилась, — спасибо вам.

— За что, дочь моя? — хитро прищурился священник,

— За то, что предотвратили страшное. — и протянула ему свёрток с мылом.

А мыло здесь, особенно такое, было вообще на вес золота, потому что такого мыла здесь не было вообще. Бедно жили болгары.

— А что же это? — спросил священник.

— А это то, за что нас жечь хотели, — улыбнулась я, — мы мыло варили, а его когда варишь то и запах не очень, и пар от котла высокий поднимается.

— Благодарю, — сказал священник, — подарок принимаю, а люди они же не злые, им только пастырь нужен, чтобы объяснил.

Это я и так знала, что люди испокон веков всего непонятного боялись и необъяснимого.

А вслух спросила:

— А как же вы им объяснили, святой отец?

— Да рассказал, что вы ко мне в церковь приходили, крестились, и никакая молния вас не поразила.

И я поняла, что святой отец этим хотел сказать:

— Что надо было раньше начать в церковь ходить.

— Да я была бы и рада раньше прийти, но мне надо было убедиться, что никто из нас не заразился этой страшной болезнью.

А через несколько дней мы спокойно выехали, корчмарь и Бежка поехали с нами.

Фатима, как узнала, снова начала ворчать:

—Эй, Саломея-ханым, зачем тебе эти помаки*

(*вообще-то так называли болгарских крестьян, принявших Ислам, но Фатиме было всё равно, она так всех болгарских крестьян называла, прим. автора)

Против Бежки я ничего не имела, князь к ней уже привык, а она как-то ловко и без особых эмоций меняла ему «памперсы», мыла и убирала за ним, кормила, и дежурила ночами. А корчмаря предупредила:

— Христо, смотри, если хоть раз напьёшься, там и оставлю.

— Не напьюсь, дочка, — неожиданно ответил старый корчмарь. Фатима только головой покачала:

— Эй, алла, нашёлся папаша.

Перед отъездом корчмарь Христо съездил в деревню, потом рассказал, что оставил поручение старосте по возможности корчму продать.

На самом деле я порадовалась за Христо, который в очистительном огне сжёг не только старые вещи, но и всё плохое, и теперь открылся для новой жизни.

Мы договорились, что дойдём до ближайшего города и там присоединимся к караванам. Конечно, все меня уверяли, что дороги в Османской империи, коей принадлежала и Болгария, были безопасны.

Но я всегда знала, что как только кто-то скажет, что все беды уже позади, так непременно что-нибудь да произойдёт.



Дорогие мои!

Вот и ещё одна книга литмоба

⚖️ Случай особой тяжести. Доктор для женоненавистника

Властелина Богатова

16+

Я очнулась в теле девушки, обвинённой в преступлении, которого не совершала.

Приговор уже вынесен: магию отнять, имя стереть, судьбу перечеркнуть.

И судит меня он — мужчина, который априори ненавидит женщин и не оставляет им ни единого шанса.

Но у меня есть своя тайна — я вижу людей насквозь. То, что он прячет даже от самого себя.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ





Глава 22


Это ведь не двадцать первый век, где тысячу километров можно преодолеть за час перелёта. Здесь эту тысячу километров мы шли почти пять недель.

К новому каравану мы смогли присоединиться только под Пловдивом, там в городке Узунджа была большая ярмарка, и оттуда как раз уходил последний перед холодами караван, следующий в Яссы.

Пока мы продвигались самостоятельно, нам приходилось останавливаться на постоялых дворах. Так было безопаснее. И поэтому деньги таяли словно лёд в тёплых руках. Мартин восстанавливался медленно, и первое время я старалась не тревожить его разговорами о финансах, но настал такой момент, когда стало понятно, чтобы дойти надо «продать что-то ненужное».

И здесь я не пожалела, что, еще будучи в корчме мы ободрали всю обшивку, с кареты Мартина, оставив, по сути, только деревянный остов. Но это не сделало её непригодной для путешествия. В ней ехали корчмарь с Бежкой, укрывались от дождя охранники, а мы с Мартином и Фатимой продолжали путь все вместе в одной карете.

В общем, как раз в Узундже я её и продала. Помог мне в этом Христо, который оказался тем ещё купцом. У меня даже мелькнула мысль доверить ему «казну», потому что он всегда ловко договаривался и о ночлеге, да и продукты закупал талантливо, экономя нам приличные суммы, но воспоминания о том, в каком состоянии мы его нашли в первый день нашего знакомства, не позволили мне этого сделать.

Лучше не давать соблазн, нам ведь ещё половину пути надо пройти.

С караваном было проще, мы заплатили за каждого определённую сумму и нас поставили на довольствие, получилось, что по еде, мы больше никаких трат не несли, только, если по мелочи.

В Яссах у нас ещё оставалась приличная сумма, и здесь Мартин настоял на покупке одежды.

—Саломея, мы вступаем на земли литовского княжества, дальше моя Родина, как я могу показаться в таком холопьем виде? — убеждал меня князь, который и правда был одет в добротную одежду болгарских крестьян. Зато она была новая и тёплая.

— Какой кафтан подарил мне бейлербей, когда отпустил меня! А ты его сожгла! — попытался обвинить меня князь Мартин.

— Это да, — с сарказмом ответила я, — уж подарил, так подарил. Неужели ты не понял, князь Мартин, что тюремной лихорадкой наградил тебя именно бейлербей? Болезнь была в одежде.

Мы ещё ни разу не поднимали с князем эту тему, но сейчас, когда он достаточно окреп, и даже стал предъявлять мне обвинения, я решила, что надо ему сразу объяснить, иначе он мне потом и проданную карету припомнит, а не только сожжённое тряпьё и бритый череп.

—Скажи, князь, удобно бейлербею было, что сам Мартин Радзивилл на него работает?

Князь, прищурившись, всё же в карете был полумрак, смотрел мне в лицо.

Мне не требовался ответ, и так было ясно, что осман, заполучив именитого пленника не просто так никому об этом не сказал, потому что, если бы он хотел получить выкуп, неужели бы Радзивиллы, оставили своего в плену?

— Что ты делал для османа? — спросила я, я и в самом начале нашего путешествия спрашивала, но князь тогда отмалчивался.

И когда он сказал, то я поняла почему. Бейлербей выращивал мак, и князь в лаборатории делал настойку.

— Не рассказывай дальше, князь Мартин, я поняла, что он не хотел тебя отпускать, а русскому князю по какой-то причине не мог отказать, вот и решил проблему.

Одежду мы всё же купили. Князь сказал, что скоро мы доедем до города Ружаны, а там находится замок магната Ежи Станислава Сапеги, у него остановимся, сменим лошадей, и в Несвиж прибудем отдохнувшими и не в лохмотьях. Но в замок к магнату, надо всё же в приличном виде заявиться.

И я скрепя сердце выдала оставшиеся от продажи кареты деньги, но предупредила, что, если нас в Ружанском замке не примут, то придётся продать и вторую карету и идти в Несвиж пешком.

— Я с Ежи в кавалерии воевал, — заявил князь, — так что он точно примет.

Но когда мы прибыли в Ружаны, то оказалось, что Ежи Сапега уже два года, как умер, а замком и землями управляет его вторая жена, потому как живых наследников мужеского пола Сапега не оставил, наследнице стала его дочь, а ей пока десять лет, вот мать при ней и сидит.

Вторую жену Ежи Сапеги князь Мартин знал плохо, но деваться нам было некуда, и мы отправились в замок. Когда подъехали к нему, я поразилась красоте строения. Замок выглядел скорее, как дворец. Не та строгая мощная архитектура, которую ожидаешь для замка, а скорее барочный стиль: арочные ворота, взметнувшиеся ввысь белые стены, увенчанные остроконечной крышей.

Перед въездом в замок был разбит сад, а не сделаны укрепления или ров.

Пускать нас не хотели. Вышедший нам навстречу высокий худой мужчина в чёрном камзоле, представился дворецким и сказал:

—Пани Теодоре сейчас не до гостей, идите с богом и простите нас.

Я сразу зацепилась за эти слова: «Обычно так говорят, когда кто-то умер, или собирается умереть, но, если собирается, то это как раз мой профиль, возможно я могу спасти.»

— А что случилось? — задала я вопрос.

Мужчина сначала осмотрел меня с ног до головы, и я порадовалась, что согласилась на покупку новой одежды, иначе бы вряд ли прошла такой строгий «фейс-контроль».

— А вы кто? — наконец прозвучало от него.

Князь Радзивилл высокомерно сказал:

— Это моя целительница.

На лице мужчины сначала мелькнуло удивление, быстро сменившееся презрительным выражением:

— При всём уважении, князь Мартин, пани Теодора имеет возможность приглашать лучших лекарей, и не пользуется услугами шарлатанов.

Тут я увидела, как проявляется кровь Радзивиллов. Да, у князя Мартина сейчас всё ещё было мало сил. Ведь даже то, что он выжил уже можно отнести к разряду чудес. Но старик, вдруг сделал шаг вперёд и ухватив за горло нахального дворецкого, зашипел:

—Zamknij pysk, chamie! * Ты, чей отец овец пас, смеешь указывать Радзивиллу, кто его лекарь?

(*Молчать, хам! (дословно: закрой рыло, хам))

— Веди меня к госпоже!

Так мы попали внутрь этого замка, который и внутри выглядел как дворец.

Но сейчас пани Теодоре действительно было не до нас, потому что заболела десятилетняя наследница.

Нас проводили в гостиную, хозяйка замка, пани Теодора Солтан, вышла к нам. Красивое лицо её, чем-то напомнившее мне лица восточных красавиц гарема, было недовольным.

Но, увидев князя Радзивилла, она его узнала и, смягчившись воскликнула:

— Князь Мартин, я рада что вы живы! Но у меня нет сил на гостей и ерунду! Кристина умирает! — и неожиданно лицо её исказилось, и она, закрыв лицо руками, зарыдала.

—Пани Теодора, — тут же подошёл к ней и обнял её старый князь, — послушай старого друга своего мужа, я привез целительницу, она вылечила русского графа, она вылечила меня, пусть посмотрит на твою дочь.

— Женщина? — губы пани презрительно скривились, — что она знает? Мой лекарь закончил Лейденский университет.

«А я Второй Медицинский в Москве, и что?» — подумала я про себя.

В общем, князь Радзивилл настоял и меня пустили к заболевшей девочке. А перед этим ещё и удивились, когда я попросила воды, чтобы вымыть руки, и когда воду мне принесли, достала из сумки кусок мыла, и тщательно вымыла руки.

Надо было видеть их лица, когда они видели пену. Я потом заметила, что служанка понюхала воду, после мыла сохранившую приятный травяной аромат.

В комнате было темно и душно, ребёнок был укутан, на подоконнике стояла банка с пиявками.

«Ох, ты ж, Лейденский университет, значит?!» — скептически подумала я, но вслух не стала ничего говорить.

Для того, чтобы провести первичный осмотр, попросила раздвинуть занавеси и принести побольше свечей, нужно было внимательно осмотреть девочку, чтобы подтвердить диагноз.

Ярко-красное горло, обложенный белым налётом язык, через который уже начали проступать малиновые бугорки, просто пылающие щёки, а вот возле носа и губ белое, словно замороженная кожа, и сыпь ещё не так заметна, но она уже начала появляться, на сгибе ручек, подмышками. И температура. Ребёнка просто сжигала температура.

И, когда я увидела следы от пиявок, «лучшего» лекаря захотелось этим пиявкам скормить.

Это скарлатина. И в целом в возрасте десяти лет не так уж и страшно, но с этим их лечением, они бы угробили бедного ребёнка.



Дорогие мои!

Хочу вам рассказать о новинке от замечательного автора

Ольга Иконникова



«Королевский отбор: как убить дракона»

Получить приглашение на королевский отбор — огромная честь для дочери провинциального графа.

Вот только, прибыв во дворец, я случайно услышала, насколько высока будет цена победы. Жена с магическим даром нужна королю лишь для того, чтобы пробудить в нём дракона, который не просыпался в его роду уже несколько столетий. В первую брачную ночь он должен будет забрать у нее всю ее магию без остатка, и это лишит ее не только магических способностей, но и рассудка. Брак будет расторгнут, и бывшая королева проведет остаток своих дней в приюте для умалишенных.

Хочу ли я стать королевой? Нет, спасибо! Я сделаю всё, чтобы проиграть отбор.

КНИГА НАХОДИТСЯ ТУТ





Глава 23


Мне стало страшно, потому что это бактериальная, стрептококковая инфекция, да ещё с этим их пиявочным лечением, они бы угробили бедного ребёнка. А антибиотиков у меня нет, из всех препаратов жаропонижающий хинин, да настойки.

Вот осяду в России, займусь пенициллином, а сейчас надо попытаться спасти ребёнка тем, что есть. Если за пять дней инфекция пойдёт на спад, то шанс, что ребёнок выздоровеет, будет.

Фатима, которая ни на шаг от меня не отходила, получила задание подобрать те травы, которые у нас остались: шалфей, ромашка, остатки ивовой коры.

Я обратилась к Теодоре:

— Пани Теодора, можно ли у вас найти лечебные травы и ягоды? Кто может помочь, чтобы срочно принести.

Пани Теодора, несмотря на свою внешнюю изящность, оказалась весьма практичной хозяйкой. Стоило мне определить план действий, как ко мне прислали шустрого мужичка, который, выслушав, что мне надо, я запрашивала с запасом. Просила всё, что найдёт: и шиповник, и шалфей, и чабрец, и кислые ягоды, мёд.

В общем, вскоре комнату девочки вымыли водой с уксусом, также настояла, чтобы приносили миски с горячей водой.

— Так ей будет легче дышать.

Ночь провела возле постели, надо было сбить температуру, и начать выполаскивать горло. Пока горло будет обложено, она ни пить ни есть не сможет.

Отправила Фатиму на кухню, чтобы сварить шалфейные конфетки с мёдом, этим рецептом мне не хотелось делиться, поэтому строго пригрозила, чтобы никто Фатиме не мешал.

А утром пришёл лекарь, тот самый, который Лейденский университет заканчивал.

Сначала я не поняла, кто это. Мне показалось, что это кто-то из слуг. Но потом я обратила внимание и на удлинённый камзол, и на высокомерно-постное выражение лица. У лекаря были светло-рыжие волосы, бледная веснушчатая кожа. Сам он был высоким и худым.

Он пришёл, и попытался ввалиться в комнату к ребёнку, как был, в грязных сапогах, и с немытыми руками.

— Что здесь происходит? — возмущённо спросил он, когда понял, что к ребёнку его не пропускают.

—Пани Теодора? Кто это возле вашей дочери? — вскричал он так, как будто возле девочки была не я, а какой-то жуткий крокодил.

Вскоре прибежала хозяйка Ружанского замка.

— В чём дело, лекарь Крециус что вы так кричите?

— Меня не пропускают в комнату к больной!

— Пани Теодора, ну как же я его пропущу? Вы посмотрите, сапоги грязные, руки не вымыл, а у нас там ребёнок больной, — спокойно произнесла я, и добавила, специально используя медицинскую терминологию, чтобы взглянуть, а как этот лекарь на неё среагирует, — с бактериальной инфекцией.

— С чем?! Вы с ума сошли! Пани Теодора, я умываю руки! Кого вы пустили к своей дочери?

Я подумала, что лучше бы он действительно руки помыл.

И тут вышел князь Мартин. Он немного отдохнул, у пани Теодоры нашлась более приличествующая князю одежда, но он, конечно, всё равно не выглядел на свой титул и имя.

— Это моя целительница, — сказал он, — и я попрошу выражаться уважительно.

У лекаря возникло на лице понимающее выражение, что бывает у людей, которые судят по себе.

— Ах, — театрально произнёс лекарь, — мне понятно! Пани Теодора, гоните их, это мошенники! Они собираются сыграть на чувствах матери и выманить у вас деньги!

Пани Теодора с усталым видом смотрела на него. Она-то знала, что князь Мартин Радзивилл никакой не мошенник, а вот лекарь, в облезлом после тифа старике, явно не признал представителя богатейшей семьи.

Я попыталась воззвать к рассудку «собрата по профессии»:

— У девочки скарлатина, — сказала я, припоминая, что термин этот должен быть уже известен, и добавила, — пурпурная лихорадка, — это тоже было одно из названий болезни.

— Пустите меня к больной и я посмотрю, верно ли вы поставили диагноз…— лекарь сделал выразительную паузу, и процедил, — целительница.

Причём «целительница» лекарь произнёс как-то противно, как будто это что-то постыдное.

— Пустите его Саломея, — устало произнесла пани Теодора.

— Пусть переобует сапоги и помоет руки, — упрямо повторила я.

Лекарь Крециус морщился, но я стояла, перегораживая двери, и рядом со мной встал князь Мартин, поэтому лекарю пришлось сдаться.

Девочку осмотрели ещё раз, у неё уже сыпь покрыла почти всё тело, а на сгибах ручек и ножек, сыпь стала похожа на толстые красные полосы, на шее набухли лимфоузлы. Болезнь развивалась.

— С чего вы взяли, что это пурпурная лихорадка? — высокомерно спросил «коллега», и пришлось мне переходить на латынь, и только после этого, и после того, как лекарь заглянул в толстую, исписанную в чёрном кожаном переплёте тетрадь, он согласился:

— Да, очень похоже, но надо понаблюдать.

Затем с важным видом спросил, что мы давали ребёнку, и снова предложил сделать кровопускание, чтобы слить плохую кровь.

На этом моё терпение лопнуло.

— Нельзя при скарлатине делать кровопускание.

И я попыталась объяснить ему механизм, как его кровопускание ослабит и без того истощённый инфекцией и обезвоженный организм, но у меня не получилось.

— Послушайте, пани целительница, не вам мне указывать!

И я поняла, что он сейчас пустит насмарку все мои усилия. И я отправила Фатиму за князем.

В общем, девочку мы отстояли …от варварского лечения, теперь надо было отстоять её от болезни, а потом от осложнений.

У меня состоялся разговор с пани Теодорой, для которой жизнь дочери была всем, ведь она не только могла потерять близкого и самого дорогого человека, но и потерять всё остальное, потому что пани Теодора Солтан не была наследницей Сапеги.

— Почему я должна верить тебе? А не лекарю?

— Потому что я знаю гораздо больше, чем он, — ответила я.

— Ты заканчивала университет? — спросила она меня.

Но мне нечего было ответить, потому что тот университет, который я заканчивала, ещё не существовал.

— Нет, из тех университетов, которые известны вам, я не заканчивала ни один, но я могу рассказать, как будет развиваться болезнь.

Я рассказала клиническую картину по дням. На третий день лекарь Крециус не пришёл. Хотя до этого ходил и досаждал своей постной физиономией каждый день.

— Я выбрала тебя, Саломея, — сказала пани Теодора, — не подведи меня.

Я подумала, что через два-три дня будет понятно, пока картина благоприятная, но промолчала.

***

Санкт-Петербург, Россия

В тот же день, за тысячи вёрст от Ружанского замка, в Санкт-Петербурге граф Остерман Андрей Иванович стоял перед государыней Анной Иоанновной.

— Ваше Величество, я вам обещаю, найду, — граф даже положил руку на сердце, будто приносил клятву, а не просто обещание.

—Но ведь кто-то же есть? Не может же быть такого, чтобы везде одни мужики лечили. Вон я слышала, что в Османской империи мужчинам даже вход запрещён в гаремы. — в голосе императрицы звучало лёгкое раздражение.

—Так у них там кастраты, матушка, — вырвалось у графа.

—Тьфу на тебя, Андрей Иванович, ты обещал, — государыня улыбнулась, но от своего не отступала.

—Найду, матушка, землю перерою, а найду вам лекарку

—Ищи, Андрей Иванович, — практически благословила Анна Иоанновна графа.

Поклонился граф Остерман государыне императрице Анне Иоанновне, и пошёл письмо писать в Константинополь, послу.

Раз в гаремах есть лекарки, пусть Вельяминов купит, украдёт или просто уговорит, но привезёт хотя бы одну.



Дорогие мои!

Забыла вам рассказать про новинку моей коллеги

Анны Солейн

“Сиделка для генерала. Отвергнутая невеста дракона”

Жених бросил перед свадьбой, оставив только долги. Чтобы заработать денег и не остаться на улице, я вынуждена была хвататься за любую возможность и устроилась сиделкой.

Мой новый подопечный - генерал королевской армии и правая рука короля. Он слеп, но это не мешает ему знать все и обо всех. Он язвительный, надменный, думает только о работе и уверен, что я здесь, чтобы женить его на себе, как и остальные кандидатки.

Вот уж нет! Хватит с меня свадеб.



ЧИТАТЬ ТУТ





Глава 24


Саломея. Ружанский замок

Через несколько дней стало понятно, что организм девочки справляется с инфекцией, но расслабляться, конечно, было рано.

Я настояла на том, чтобы каждый час ребёнок делал хотя бы два-три полоскания горла. Сложно было даже не столько отследить это расписание, сколько научить ребёнка это делать.

К счастью, Кристина Сапега оказалась довольно смышлёной девочкой, и после нескольких неудачных попыток, когда она то проглатывала воду, то захлёбывалась, а я каждый раз ловила настороженный взгляд пани Теодоры, которая всё же сдерживалась, ничего не говорила, выдерживая свою позицию, что она мне доверилась, у неё получилось.

А ещё через несколько раз ей стало даже весело, ведь горло после полоскания всегда болело меньше, а булькать травяными настоями оказалось забавно.

На пятый день мне впервые удалось немного поспать. Я уже падала от усталости, но всю эту неделю не могла себе позволить надолго оставить девочку. Но, когда у неё наконец спала температура, я прилегла и попросила разбудить меня только в случае крайней необходимости. Или дать мне поспать хотя бы пять часов.

Только я закрыла глаза, так мне, во всяком случае, так показалось, как раздался крик. Кричала пани Теодора. Я вскочила, надо мной с выражением ужаса на лице действительно стояла хозяйка Ружанского замка.

— Саломея! Саломея! Да просыпайся же ты! — встревоженно кричала она.

— Что случилось, пани Теодора? — я не сразу среагировала, видимо уставший организм сопротивлялся тому, что его вырвали из желанного сна.

— Ты должна на это взглянуть!

Мы прошли в комнату Кристины.

— Покажи, — сказала Теодора, и служанка откинула одеяло с ног девочки.

Я уже примерно догадывалась, что увижу. После скарлатины это нормально, но откуда было остальным это знать?

У девочки облезала кожа, в основном с рук и ног, причём облезала крупными пластами. Для непосвящённых вид, конечно, был ужасающий, потому что сходил довольно толстый слой эпидермиса. Пани Теодора перепугалась, решив, что это может быть новая болезнь.

— Это радостная новость, — улыбнувшись, сказала я. — Значит, мы победили, и болезнь отступает.

На остальные части тела я отдала указание делать прохладные примочки, потому что понимала, что сейчас пойдёт процесс заживления, и кожа будет чесаться, особенно в тех местах, где было много сыпи. Но расчёсывать было нельзя.

Теперь, когда сошла температура, и внутренне воспаление пошло на спад, можно было начинать ставить компрессы на горло, а ещё через пару дней, убедившись в том, что температура нормализовалась, я распорядилась делать травяные ванны.

И сейчас самым главным было следить, чтобы девочка как можно больше пила. Скарлатина тем и опасна, что может дать осложнение на почки. Я каждый раз проверяла горшок, и по цвету мочи пока всё было в порядке. И уж не знаю, то ли кто-то присматривал за мной сверху, но прошла ещё неделя, и никаких осложнений не появилось, следов сыпи практически не было видно, и можно было сказать, что мы справились.

На всякий случай мы задержались здесь ещё на одну неделю, которую я потратила на то, чтобы описать болезнь. Я бы с удовольствием передала описание лекарю Крециусу, но он, получив окончательный расчёт от пани Теодоры, окончательно исчез и больше не появлялся. Описание я оставила Теодоре — мне показалось, она довольно прогрессивная женщина и сможет передать его тому, кто проявит должный интерес.

Князь Мартин уже начал нервничать:

— Саломея, я понимаю ваше желание убедиться в том, что лечение помогло наследнице моего друга Сапеги, но нам действительно пора ехать. До Несвижа ещё неблизко, а впереди зима, и мне бы хотелось прибыть домой до её наступления.

***

Константинополь. Русское посольство

Дипломатическая почта застала Алексея Дмитриевича Вельяминова в сборах. Заканчивался срок его пребывания в Константинополе, и старый дипломат готовился к возвращению домой. Он и так сильно задержался из-за болезни.

Читая письмо Остермана, Вельяминов подумал: «Да, как всё по-дурацки получилось... Была бы сейчас Саломея здесь, выехали бы вместе и с какой бы помпой он ехал в Петербург. Отличный был бы подарок для императрицы».

Но так уж сложилось, что она действительно не могла остаться. В посольство приходили личные воины султана Ахмеда в поисках сбежавшей целительницы. Граф предполагал, что, конечно, её вины в том, что произошло в гареме, не было, но она оказалась очень удобным человеком, на которого можно было всё сбросить.

А ещё шпионы докладывали, что не всё гладко и в мужской части дворца, что готовится переворот. Знал ли об этом султан Ахмед, которого все называли эстетом?

«Скорее догадывался,» — думал Вельяминов.

Но посольство надо увозить. Начнутся волнения, будут возникать стихийные бунты, и вряд ли кто-то будет их останавливать. Граф хорошо помнил, чем закончилась прошлая смена власти, его каждый раз передёргивало от ужаса, когда он вспоминал, как османы резали иноземцев, невзирая на их статус или происхождение.

— Что ж, Иван Сергеевич, пора нам в дорогу отправляться, — сказал Вельяминов молодому князю Долгорукову, и словно бы невзначай добавил, протянув князю письмо. — А вот, кстати, письмо от графа Остермана.

И он передал, но только вторую страницу. Первая пока не предназначалась Ивану Долгорукову, который находился здесь не совсем по своей воле. И даже не по воле своей семьи.

Скорее так, молодого князя отправили с посольством из России-матушки подальше, с глаз долой от императрицы, после того как выяснилось, что его отец выступал против подписания документа, дающего императрице полную самодержавную власть, и входил в совет, который пытался ограничить эту самую власть для Анны Иоанновны.

Но, насколько граф Вельяминов успел узнать Ивана Сергеевича, тот был человеком чести, всё ещё верил в идеалы и, похоже, переживал свою первую настоящую влюблённость.

— Придётся нам с вами заехать в гости к Радзивиллам, куда вы умудрились отправить госпожу целительницу. — сказал Вельяминов, и добавил, усмехнувшись, — а то Анна Иоанновна нам не простит, ежели мы явимся ко двору с пустыми руками.



Дорогие мои!

Осталась парочка книг в нашем медицинском литмобе, с которыми вы ещё не знакомы.

Вот одна из них от автора Ольга Иконникова

Пять секретов врача-попаданки

Я была знаменитым судебным медиком, а оказалась в теле слушательницы курсов сестер милосердия, переместившись почти на столетие назад. Врачами здесь могут быть только мужчины, а проявление женского ума воспринимается как вызов.

Но что же делать, если я понимаю, что одного из моих пациентов пытается отравить кто-то из членов его семьи? Промолчать и позволить убийце совершить свое черное дело? Вот уж нет! Я выведу его на чистую воду — даже если им окажется сам князь Муромцев, который, как и все остальные, считает, что женщинам не место в медицине, и не забывает напоминать мне о той пропасти, что нас разделяет.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ





А я с ещё одной новостью!

Я начала публиковать продолжение книги "Хозяйка каланчи"

Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская

И в честь новинки дарю всем желающим первую книгу "Хозяйка каланчи" - просто напишите до полуночи сегодня что-нибудь под новинкой, так я вас не потеряю.





Глава 25


Санкт-Петербург, Россия

—Матушка, нашёл я вам целительницу! — с радостным выражением на лице докладывал граф Остерман, императрице Анне Иоанновне.

— Кто такая? — с подозрением спросила императрица, уже понявшая, что в России могут лоб разбить, но результат может быть совершенно неожиданным.

— Ваша подданная, Саломея Гольдинова, уроженка империи, родом со Смоленщины.

— Где вы её нашли? Знахарка небось?

— Никак нет, служила целительницей в гареме османского султана, граф Вельяминов проверил, — Остерман, как опытный придворный, на всякий случай подстраховался, назвав Вельяминова, ведь в случае, если лекарка придётся ко двору, то Остерман «нашёл», а ежели не придётся, то «Вельяминов недопроверил», и добавил, —знает, как лечить, особливо женские болезни.

— И как граф проверил, что она женские болезни хорошо лечит? — настроение императрицы улучшилось, но природная вредность и приобретённая недоверчивость, мешали это признать.

Остерман замолчал, он уже хорошо изучил императрицу, и знал, что, если она начинает саркастические замечания говорить, это означает, что всё хорошо.

И в этот момент в комнаты к императрице зашёл Эрнст Иоган Бирон и сопровождал его лейб-медик Иоган Ригер.

Граф Остерман не любил ни того, ни другого, но если с Бироном он тягаться не мог, то лекаря поставить на месте и вышвырнуть при благоприятном стечении обстоятельств считал возможным.

—Слышал, Иоган, — весело сказала императрица лекарю, с неприязнью глядя на банку с пиявками в его руках, — скоро замену тебе привезут.





Ригер, который только успокоился, рассчитывая, что уже всех конкурентов выжил из дворца и наконец-то готовился пожинать плоды своих усилий, вздрогнул, чуть было эту самую банку не уронив.

— Ага, смотри-ка, Андрей Иванович, — императрица с улыбкой обратилась к Остерману, — новость-то как лекаря взволновала, теперь смотри, не подведи меня.

Граф Остерман заверил императрицу:

— Не подведу, матушка

А сам старался не обращать внимания на острый взгляд со стороны Бирона.

«Ну да ладно, — подумал про себя Остерман, — дорога из Константинополя дальняя, и сложная, надо бы навстречу кого послать, вот только маршрутец узнать бы, да так, чтобы остальные не прознали».

***

Саломея

И вот настал день, когда мы в одно прохладное осеннее сухое утро, когда солнце ещё поднималось достаточно высоко, чтобы растопить образовавшуюся за ночь корочку льда на маленьких лужах, выехали в сторону Несвижа.

Пани Теодора щедро рассчиталась и со мной, и помогла собраться нам в дорогу. Так что мы выезжали в добротной одежде, кареты наши были починены, лошади запряжены свежие, да и с собой был недельный запас продуктов, которые могли долго храниться.

И в Несвиж мы всё-таки успели добраться до наступления настоящих холодов, и, хотя ночами было уже по-зимнему холодно, но днём, воздух прогревался. А поскольку холодно стало на последней неделе нашего путешествия, а мы уже шли по Речи Посполитой, то здесь у Мартина Радзивилла не возникало проблем, чтобы найти, где остановиться, или напроситься к кому-то в неприступный замок на ночлег.

Магната Михала Радзивилла здесь знали, и его родственника принимали со всем почтением.

Когда я удивилась неприступности одного из замков, в котором мы останавливались, князь Радзивилл сказал:

— Это вы ещё наш замок в Несвиже не видели.

И он оказался прав. Когда я увидела эту неприступную крепость, без единой видимой возможности проникнуть внутрь, я даже сразу не поняла, где там ворота. Оказалось, что попасть внутрь можно было только через массивную каменную башню. Замок окружали высокие, в четыре этажа, земляные валы и огромный ров.

Я даже сначала подумала, что это река течёт вокруг замка, но князь Мартин сказал, что это специально выкопанный ров, заполненный водой из соседней реки.

Когда нас впустили внутрь этой крепости, я, пожалуй, впервые увидела внутренний двор замка, в котором были фонтаны, красиво высаженные фигурные деревья и слуги в ливреях. Здесь всё кричало о большом богатстве.

И вдруг раздался громкий голос, приятный глубокий баритон:

— Мартин! Ты всё-таки вернулся! Османы тебя выгнали? Не смогли пережить твои изыскания?

И мы не успели даже оглянуться, как тут же продолжилось:

—О, матка бозка, что с тобой сделали турки? Ты стал евнухом? — похоже, что нас вышел встречать хозяин замка, князь Михал Казимир Радзивилл, и он в выражениях не стеснялся.

О нём мне в одной из наших бесед рассказывал Мартин. Он был главой рода Радзивиллов и правил твёрдой рукой этой частью Речи Посполитой, в которую входило и Литовское княжество.

Князь Мартин и вправду выглядел ещё не очень восстановившимся. Да и как может выглядеть человек после тифа?

Мы с Мартином обернулись в ту сторону, откуда раздавался этот голос. И оба замерли. Мартин, наверное, от нахлынувших чувств, увидев родственника, а я, от неподдельного удивления.

Высоченный, с широкими плечами, в богатой одежде, с совершенно шикарной улыбкой мужчина подошёл к нам и, не стесняясь, рассмотрел меня с ног до головы. И мне от его взгляда стало жарко.

Князь Мартин обнялся с этим огромным мужчиной.

Рассказывал мне князь Мартин, что Михал счастливо женат. И сейчас, глядя на этого мужчину, я вдруг подумала, что его жена должна быть либо слишком умна, либо слишком терпелива, потому что мужчина, который так смотрит на женщин, вряд ли будет довольствоваться одной женщиной.

После того, как Радзивиллы обнялись, князь Мартин меня представил:

— Саломея Гольдинова, протеже графа Вельяминова.





Я порадовалась, что он не упомянул князя Долгорукова. Потому как лицо Михала вытянулось, и он, не стесняясь моего присутствия, спросил:

— Старый граф решил удариться во все тяжкие?

— Нет, — с достоинством сказал князь Мартин, за что я была ему очень благодарна. — Госпожа Гольдинова вылечила его от малярии, а меня от тюремной лихорадки. Она талантливая целительница.

И в глазах Михала Радзивилла появился интерес:

— Женщина-целительница? — уточнил он.

— Да, — кивнула я.

И вдруг раздался женский голос:

—Михал, у нас гости?

Я обернулась и поняла, почему князь Михал Радзивилл так обрадовался, услышав, что я целительница.



Дорогие мои!

Вот и финальная история нашего литмоба "Доктор-попаданка-2"

Теперь вы знакомы со всеми



Доктор Варя. Магия исцеления

Элен Скор

16+

Ещё вчера Варвара Ильинична была одним из лучших пластических хирургов, правда на пенсии, а сегодня младший целитель Варя едет на край света, туда, где не утихают стычки с японскими диверсантами и назревает война с Маньчжурией.



Далёкий провинциальный городок становится для неё новым домом, местом, где можно начать всё сначала. Ведь в этом мире лечат не только скальпелем, но и магией.



Вот только до соседней страны рукой подать, и там назревает что-то очень опасное. Чтобы защитить жителей города, на помощь сухопутным силам отправлен авиационный отряд под командованием молодого офицера, который верит только в силу крыльев и совсем не доверяет уколам.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ





Глава 26


Она была бледная до прозрачности. Хотя лет ей было немногим больше, чем мне, возможно около тридцати. Признаки старения ещё не тронули её лицо, но вот то как она двигалась, голос, цвет кожи, и рыхлость, указывали на то, что жить ей осталось недолго.

Вопрос почему? Онкология?

— Урсула, Мартин приехал! Смотрит что с ним сделали в османском плену! — радостно воскликнул Михал Радзивилл.

Мартин, наклонившись ко мне сказал:

— Это Урсула, жена Михала.

И прошёл несколько шагов, обнял женщину.

Я стояла, ожидая, когда дойдёт очередь и до меня. Князь Мартин, приобняв одной рукой Урсулу, и обернувшись, показал на меня:

— Урсула, смотри кого я привёз, это целительница Саломея Гольдинова, она лечила жён султана, и меня вылечила.

Урсула тихо рассмеялась:

— Ты похож на свою тень, Мартин.

— Но я по крайней мере живой, — улыбнулся мужчина.

— Урсула, если Мартин и вправду считает пани Саломею талантливой целительницей, то может это и к лучшему, — начал говорить Михал, но я заметила, что на лице Урсулы появилась тень недовольства, и подумала, что лучше не сейчас, когда мы стоим во дворе замка, вокруг охрана, слуги. Видно, что она не желает ничего обсуждать.

А судя по её виду есть что обсудить.

У Урсулы и Михала было шестеро детей, и я подумала, что именно в этом и кроется причина такого плачевного состояния организма женщины и оказалась права.

В первый день никто, конечно, не стал ничего нас заставлять делать или просить. Меня поселили в отдельной комнате, за что я была благодарна, потому как слуг заселяли в общие комнаты и это было нормальным.

Я думала, что на следующий день мне расскажут, что надо делать, но и в этот день мы с Фатимой провели, наслаждаясь покоем, что не надо никуда ехать, ни пытаться согреться. Всё это было в замке.

Мы отмылись, купальни были общие, и мыло, которым мы намыливались с Фатимой, произвело впечатление на тех, кто оказался там в одно время с нами.

У меня пока не представилось возможности преподнести мыло хозяевам, но я рассчитывала, что Мартин выполнит своё обещание и даст мне свою лабораторию. У меня было две цели, и мыло было не основной целью. Главной целью было сделать пенициллин.

Технологию я знала, но современных методов очистки у меня не было и в этом была главная сложность, что лекарство лечило, а вред от лечения был минимален.

К Мартину я пошла сама, нашла его в лаборатории.

— Мартин, вы мне обещали, а сами заперлись здесь и забыли про меня, — я вот реально обиделась.

Но оказалось, что Мартин зачищал следы своих алхимических изысканий. Он больше не верил в то, что можно превратить свинец в золото. И не пытался создать философский камень.

Но моё желание сделать лекарство, всё же обозвал поиском панацеи*.

(*в алхимии — это мифическое универсальное лекарство, способное излечить любую болезнь)

Я поставила несколько банок с разными продуктами, с хлебом, с закваской, с тыквой, с кукурузой. Мартин смотрел на всё это не верящими глазами:

— Саломея, ты уверена, что тоже не попала под влияние алхимии?

— Я уверена, Мартин, чистая наука, никакого волшебства.

Самым сложным было обеспечить влажность и температуру, и мне пришлось «изобрести» гигрометр. Вспомнились уроки выживания. И я надеялась, что меня не объявят ведьмой.

— Мартин, мне нужен конский волос, деревянный диск, булавка и смола.

— Саломея, это даже звучит опасно, — пошутил старый князь, но добыл мне всё, что я просила и не в одном экземпляре.

Я долго думала из чего сделать стрелку, чтобы она была достаточно лёгкая и могла поворачиваться, и пришлось использовать дорогую бумагу, которую Мартин позаимствовал у Михала.

В общем, закрепив волос на диске, а второй его конец на стрелке, которую посадила на булавку чтобы она могла свободно вращаться, и разделила круг диска на десять равных частей.

— Как это работает? — спросил Мартин Радзивилл.

Я не была уверена, что у меня получится, но попытаться стоило, не просто же так нам давали эту теорию в школе МЧС.

— Смотри, Мартин, мы высушили волос, и считаем, что у него нулевая влажность, а поместив сюда, мы через некоторое время должны увидеть смещение стрелки, потому что конский волос набрав воды станет длиннее.

Мартин смотрел удивлённым взглядом на получившийся прибор. Выглядел прибор странно, но, ведь главное, чтобы сработал.

И мы повесили диск прямо над банками с будущими культурами. Через пару часов стрелка сместилась на четыре деления. Мартин был в восторге, бегал и измерял влажность, единственным тонким моментом было, прогреть волос, чтобы высушить его. Но старого князя это не смущало.

В целом, благодаря тому что дни проходили в лабораторных заботах, которым не успевала посвящать время с тех самых пор, как попала сюда, я быстро привыкла и к замку, и к укладу, но беспокоило только то, что к Урсуле меня так и не позвали, а ведь ей требовалась помощь.

И, наконец-то, через несколько дней меня позвали на завтрак с семьёй Радзивиллов.

— Мартин сказал, что вы не только целительница, но и алхимик? — спросила Урсула, потому что, когда я пришла на завтрак там была только она, мужчины задерживались, и мы с ней не садились за стол, ждали.





— Немного разбираюсь, во взаимодействиях веществ, — сказала я, — но в алхимию, которая верит, что можно из свинца сделать золото, простите, пани Урсула за тавтологию, но я не верю.

Она рассмеялась, и тихо произнесла:

— Я тоже.

— Но не говорите об этом Мартину.

— Поздно, — улыбнулась я, — я ему об этом сказала в первый же вечер нашего знакомства.

Потом Урсула попросила рассказать, как мы познакомились и, раскрыв рот слушала, мой рассказ про побег из Константинополя.

— Посмотри, Мартин, — пани нашли общий язык, — прозвучал баритон Михала Радзивилла.

Он подошёл и поцеловал жену. И в этот момент я поняла, почему она его любит. Целуя её, он видел только её.

Но ехидная докторша в моей голове тут же высказалась: «Жаль, что она не всегда там, где он.»

И я вспомнила его взгляд. Да, действительно жаль.

За завтраком сначала было напряжённо, в большей степени я от себя не ожидала этого, но я почему-то смущалась под взглядом Михала. Каждый раз уговаривала себя, что я взрослая тётенька и мне не по рангу смущаться, но каждый раз, чувствуя его взгляд, слова застревали у меня в горле.

На завтрак накрывали, как на ужин, стол ломился от мясной еды. А вот овощей было мало, кисломолочных продуктов почти не было. Зато была рыба, но я обратила внимание, что Урсула её не ела.

Хотя ей, получается, что рожавшей почти каждый год, рыба, творог, клетчатка, всё это было жизненно необходимо.

Ещё бы проверить гемоглобин, я обратила внимание на то, что Урсула в основном нажимает на хлеб, и витамин С.

— Что вы так смотрите на стол, пани Саломея? — усмехнувшись, спросил Михал Радзивилл, — может вам еды мало, так не волнуйтесь ещё принесут.

— Да, нет, пан Михал, еды достаточно, — я не стала отшучиваться, на самом деле вопрос был серьёзный, — просто здесь много мяса.

Михал меня перебил:

— Конечно, здесь много мяса, это богатый дом.

— Богатый дом может позволить себе разнообразие, а для здоровья полезен именно баланс, а не то что дороже, — осторожно сказала я, взглянув на Урсулу.

Урсула ободряюще мне улыбнулась, и вот по этой улыбке я поняла, что мы с ней «сработаемся».

А вот Михала Радзивилла, похоже, зацепило, что я не бросилась хвалить его стол, как он того ожидал.

— Ну и что, по-вашему, должно быть на столе? Каша? — ухмыльнулся он.

— Не только каша, овощи, продукты из молока, фрукты, и орехи.

— Репу, что ли мы должны есть? — Михал продолжал пытаться найти в моих словах обидный смысл, а вот и Урсула, и Мартин начали прислушиваться.

— И репу тоже, пан Михал, только правильный баланс всех веществ позволяет человеку долго сохранять здоровье и силу.

Радзивилл схватил кусок окорока, откусил его, причём намеренно грубо и так вот с непрожёванным куском во рту громогласно заявил:

— Мясо даёт силы!

И развёл руки, демонстрируя широченную грудь, и в этот момент непрожёванный кусок окорока перекрыл магнату горло. Проще говоря, князь Радзивилл подавился.

Сначала он попытался сглотнуть, я увидела, как дёрнулось его горло, потом он ударил себя в грудь, но, конечно, это не помогло, и глаза его начали закатываться.





Глава 27


Урсула распахнула глаза и замерла в ужасе, Мартин привстал, но не сообразил, что надо сделать.

— Мартин, сюда! — крикнула я, забегая за спину князя, и понимания что самой мне приём Геймлиха, не сделать, элементарно не хватит сил.





— Бери его, и сильно сгибай локти, надавливай резко ему на живот.

Будь Мартин чуть менее расторопным, может у нас бы и не вышло, а так получилось с первого разу. Кусок окорока выскочил как пробка из дыхательных путей князя.

— О, Мадонна! — вскричала Урсула, — ты толстый обжора!

И она вскочила и прижалась к Михалу, на лице у неё были слёзы.

А Радзивилл взглянул на меня, и, откашлявшись, сказал:

— Дозволяю тебе, пани Саломея, поговорить с поваром.

А Урсула, всё ещё со слезами на глазах, добавила:

— Мы вместе сделаем это.

***

Через несколько дней выпал первый снег. Особенно радостно было смотреть на него, находясь в тепло натопленной комнате. Я с ужасом представила себе, что было бы, если бы этот снег выпал, когда мы ещё были в пути. И мне на миг стало зябко.

А ещё через пару дней уехал Михал Радзивилл. Как я поняла, уезжал он довольно часто, и на этот раз его отъезд был связан с началом зимы, как сказал Мартин нужно было объехать соседние замки и оборонные сооружения.

А утром, придя на завтрак, я обнаружила там только князя Мартина.

— А где Урсула? — спросила я.

— Пани Урсуле нездоровится, — ответил он.

И я, наскоро перекусив, направилась к ней. Потому что её здоровье это вообще была отдельная тема. Несмотря на поддержку и Мартина, и даже Михала, мне до сих пор так и не удалось осмотреть Урсулу, она просто-напросто это игнорировала.

Пока мы вместе с ней разбирались с диетой, я каждый раз рассказывала ей, зачем и почему.

—Скажи, Саломея, зачем надо есть крестьянскую еду? — спросила Урсула, когда я распорядилась включить квашеную капусту в рацион.

Как рассказать, что это источник витамина С?

— Урсула, слышала ты когда-нибудь, что даже у молодых после зимы выпадали волосы и зубы?

Она кивнула, и тогда я рассказала, что наше тело не просто так должно получать пищу, с пищей мы получаем вещества, которые делают нас здоровыми и красивыми и дают нам силы. И вот, квашеная капуста, как раз содержит такие вещества, которых не хватает зимой.

И всё же новый «стол» приживался нелегко. Даже дети воротили маленькие носы. Всё же, когда человек всю жизнь ел только мясо, а ему предлагают овощи, вряд ли он сразу с удовольствием на них набросится.

И я не знаю, как бы мне удалось быстро ввести овощи в рацион, повезло то, что повар в замке оказался любознательным мужчиной, и когда я предложила не просто овощи, а поделилась рецептами, тут дело и пошло.

— Знаете про пот -а фё*? — спросила я с умным видом, надеясь, что французская кузня ещё не дошла сюда со своими порой странными сочетаниями.

(*Пот-а-фё (фр. pot-au-feu — «кастрюля на огне») — это крепкий бульон, полный вареного мяса и овощей.)

Так с моей лёгкой руки в замке начали готовить суп, с так любимым хозяином замка мясом, но насыщенным овощами.

Каждый мой день заканчивался на кухне, в буквальном смысле обучая повара готовке овощей. Очень помогла Фатима, она порекомендовала несколько отличных рецептов, всё же у османов было чему поучиться.

Сложнее было с кисломолочными продуктами. Но, глядя и на Урсулу, и на детей, было понятно, что это надо было срочно вводить в рацион. Но начинать осторожно, и мы с поваром договорились, что это будет десерт.

Я когда-то попробовала его в Греции, и запомнила навсегда. Невероятно простой и так же невероятно вкусный*.

(*странгисто ме мели — десерт из густого, процеженного греческого йогурта, с мёдом и грецкими орехами).

Но подобраться к самой Урсуле мне не удавалось. Она кивала головой на мои рассуждения о том, что её здоровье ослаблено и ей можно помочь, и игнорировала мои просьбы принять меня в качестве целительницы. Поэтому, услышав, что ей нездоровится, я первым делом побежала к ней.

Урсула лежала в кровати. Лицо её было бледным, практически сливалось с цветом постельного белья.

— Что с тобой, пани Урсула?

— Всё хорошо, — слабым голосом ответила она. — Я отлежусь и встану.

Ну тут уже я не стала спрашивать, можно ли мне её посмотреть или нет, просто начала осмотр. Проверила пульс, посмотрела слизистые, прощупала лимфатические узлы, посмотрела цвет кожи на ладонях, на сгибах, на белках глаз. Даже без анализа крови можно было сказать, что у Урсулы пониженный гемоглобин, причём очень серьёзно пониженный.

Закрыла дверь. Пока есть возможность надо пользоваться и собрать анамнез.

— Скажи мне, Урсула, лунные дни у тебя когда были?

Она вздрогнула и ответила:

— Три недели прошло, может быть. Вот как раз сейчас жду.

И мне стало не по себе, потому что я вдруг подумала, что именно с этим и связан отъезд Михала.

— Он всегда уезжает, когда у тебя эти дни?

Урсула поджала губы, и не стала отвечать, но и не отрицала, из чего я сделала вывод, что скорее всего так оно и есть.

— Урсула, мне ты можешь рассказать, — почти через каждый вопрос повторяла я.

— А что ты в этом понимаешь? Где ты училась?

Что я могла ей сказать? Что я училась на врача в другом веке? Конечно, нет.

— Я служила в гареме султана. У меня специализация, помогать женщинам. Доверься мне.

Передо мной была женщина, у которой были серьёзные проблемы, которая действительно была очень прогрессивна для своего времени, но она не привыкла говорить о себе, и это было ужасно, когда у женщин не было возможности рассказать о своих болезнях, потому что целителями были мужчины.

И, если крестьянки ещё могли обратиться к знахарке, то аристократки были вынуждены терпеть боль. А то, что ей было больно, я знала точно.

Через полчаса разговора, и объяснений, я настояла на детальном осмотре. Урсуле всегда нужны были объяснения. Многое она понимала, и я не жалела времени и слов. Чем больше мне удастся её убедить, тем эффективнее я смогу помочь, даже в ситуации ограниченных возможностей.

Этот разговор занял не меньше часа. У Урсулы, видно, не было сил со мной спорить, и она согласилась. И мне даже было разрешено сделать пальпацию, через рубашку я смогла прощупать живот.

Конечно, ни о каких гинекологических осмотрах и речи не шло, но по крайней мере я выяснила основные проблемы, что у женщины сильные боли во время месячных, и по очагу возникновения было понятно, что есть внутреннее воспаление.

А самое страшное, что мне удалось выяснить, что за последние три года у неё было шесть беременностей и шесть выкидышей.

— Тебе нужно подождать хотя бы год, — сказала я.

На её лице появилось мучительное выражение, и она тихо сказала:

— Я не могу. Как я могу отказать ему?! Если я откажу, он найдёт другую.

Я подумала, что он всё равно найдёт, но говорить ей об этом было жестоко.

— Послушай, но ведь ты терпишь ужасную боль каждый раз, когда вы с мужем вместе.

— Все женщины терпят боль, — сказала мне Урсула.

«Рука-лицо, именно этот жест лучше всего характеризовал моё мнение.»

И вслух я сказала:

— Нет! Это не нормально, не должно быть боли. Боль — это болезнь, понимаешь?

Она не понимала. Ну ещё бы, когда твоя мать рассказывает тебе, что это нормально, и когда ты испытываешь это с самого первого дня, конечно, она считала, что так и должно быть.

— Давай я поговорю с ним. — предложила я.

— Нет! — вскрикнула Урсула. — Не смей!

— Когда он вернётся?

Она опустила глаза:

— Через две недели.

«Отлично, — подумала я, — то есть он уезжает, пока у неё идут месячные, а когда возвращается, то снова делает наследников».

— Тогда ты сама поговори с ним. Вам надо подождать. Какой смысл пытаться забеременеть, если твой организм пока к этому не готов?

— Мой организм готов! Моя мать родила пятнадцать детей! Моя бабка родила семнадцать! — Урсула даже раскраснелась от возмущения, вот только румянец был скорее болезненным.

— Урсула, пойми, пожалуйста, что беременность — это огромная нагрузка на организм женщины. И чтобы выносить и родить здорового ребёнка, ты сама должна быть здорова. Так не бывает, что ты будешь больна, а у тебя родится здоровый ребёнок.

Мне казалось, что я стучусь в запертую дверь.

—Дай мне хотя бы шанс попробовать тебе помочь. Мы уже начали с диеты, а это тоже многое значит. А я подумаю, что ещё смогу сделать, чтобы ускорить процесс выздоровления.

И я пошла в лабораторию, не зная ещё, что через две недели времени у меня станет гораздо меньше, чем я рассчитывала.





Дорогие мои, история достигла максимального объёма для бесплатной части, и следующая глава станет первой платной ❤️

Но ждать долго не придётся — продолжение выйдет уже сегодня!

Спасибо, что вы со мной, за ваши комментарии, поддержку и эмоции. Для автора это очень важно ✨





