1


ПЕРВУЮ ЧАСТЬ ЧИТАТЬ БЕСПЛАТНО ЗДЕСЬ:



Ева



Сердце отчаянно колотилось, хотя я все еще не видела, кто вдруг так неожиданно появился – темно, далеко, да и Мутный загораживал его собой.

Он глухо охнул, но ничего внятного сказать не успел – его тут же сбил с ног. Он рухнул как подкошенный и заскулил.

А темная фигура метнулась к нам. А затем я услышала до боли знакомый голос.

– Ева! Ева, ты тут?

Это был Максим! Мой самый лучший, самый любимый Дровосек.

– Я здесь! – крикнула я в ответ. Оттолкнула Суслова и кинулась к нему навстречу. Это же просто чудо!

– Макс, ты же уехал! Ты откуда?

Он крепко обнял меня, будто мы сто лет не виделись. Затем, взяв за плечи, чуть отодвинул меня и стал беспокойно разглядывать.

– Ты как? Ева, ты в порядке? Они тебе что-нибудь сделали? – спрашивал он, тяжело и часто дыша. Будто только что бежал. – Что у тебя с лицом?

Он бережно провел пальцами по скуле. А у меня от переизбытка эмоций выступили слезы.

– Всего лишь грязь, – все равно пыталась я его успокоить. Потому что сейчас он был взвинчен до предела. От него так и шпарило необузданной яростью.

– Грязь? – лицо его исказилось от боли. – Как это? Кто это сделал?

– Твоя подруга детства, – ответила я честно.

Никакого злорадства я не испытывала. Мне бы даже было плевать, если бы Макс ей вообще ничего не сделал. Я просто радовалась, что он так вовремя появился. Что он не дал им надругаться надо мной.

– Варька? – переспросил он. – Что еще они тебе сделали?

– Они меня возле пиццерии подкараулили и сюда приволокли. Хотели в мусорный бак.

Макс двинулся к нашим одноклассникам, которые замерли в напряженном молчании. Некоторые не выдержали, попятились.

– Я же с вами с первого класса… – произнес он надсадно. – Ты, Калуга, ходил со мной на рыбалку, мы же в палатке одной спали, ели одной ложкой… А ты, Суслик, забыл, как тебя шпана гоняла, я за тебя впрягался, а ты божился, что не забудешь… что будешь мне братом… Да вы все…

Макс шумно резко выдохнул.

– Я считал вас нормальными пацанами, друзьями, братьями. А вы… – Макс обернулся и указал на меня пальцем. – Вы мою… толпой… как шакалы…

Он говорил сумбурно, голос срывался. Видно было, как его ломает.

– Вы и есть шакалы. Мрази. Уроды. Ну, Суслик, давай по-братски, расскажи мне, что ты хотел сделать с моей любимой.

Суслов, низко опустив голову, молчал.

– Говори, сука! – вскипел Макс. Сгреб его за воротник и тряхнул так, что у того подкосились ноги и он упал. – Встал!

Суслов неуклюже поднялся.

– Макс, прости… мы не думали…

– Не думали?! Я не успел уехать, а вы… суки… – у него вырвался болезненный стон.

А потом он, словно озверев, накинулся на Суслова.

– Тебе же теперь не жить. Я же вас всех, твари, кто посмел ее тронуть… – наносил он удар за ударом, сидя поверх Долговязого, который лежал на земле и закрывал голову руками.

Я еле смогла его остановить.

– Максим, не надо! Пожалуйста! Я не хочу этого. Пусть они просто уйдут. Не марай о них руки. Прошу тебя!

Сама удивляюсь, как в таком полубезумном состоянии он меня все-таки услышал и даже дал себя увести в сторону. Хотя все еще клокотал и задыхался от ярости, и грудь его вздымалась шумно и мощно. А я обнимала его и горячо бормотала всё, что приходило на ум.

– Все хорошо, ничего страшного не случилось. Я в порядке. Ты у меня самый лучший… Я здесь, с тобой… навсегда…

Однокласснички очень быстро разошлись. Прямо как ветром сдуло. Осталась одна Сорока, безмозглая идиотка. Мне ведь таких трудов стоило его утихомирить. Меньше всего я хотела, чтобы Макс сейчас покалечил бы кого-нибудь в приступе гнева, а потом бы присел, как его отец.

А эта дура еще и позвала его:

– Максим.

Он снова ощетинился. Но к моему облегчению, просто бросил через плечо:

– Пошла вон.

– Максим, – жалобно протянула она. – Я хочу всё объяснить.

Он все-таки повернулся к ней и раздельно повторил:

– Пошла. Вон.

– Максим, я…

И тут он взревел:

– Я сказал, вали отсюда! Брысь! Я тебя уже слышать не могу. Обходи. Меня по дуге и на глаза лучше не попадайся. Иначе пожалеешь. И никогда, слышишь, никогда не смей подходить к Еве. Даже смотреть в ее сторону не смей. А теперь исчезла.

Сорока наконец убежала, спотыкаясь и громко всхлипывая. А Морозов опять прижал меня к себе, целуя в макушку.

– Я так тебя люблю. Я же ради тебя убить готов. И умереть…

– Не надо. Ради меня ты должен жить. И быть рядом.

– Я теперь всегда буду рядом…

____

Дорогие читатели, рада приветствовать вас во второй книге дилогии "Беспощадная любовь"! Спасибо большое за ваш интерес и отклик!

График выхода новых глав прежний: 3 раза в неделю, ориентировочно - понедельник, среда, пятница ближе к полуночи по Мск. Не забудьте, пожалуйста, добавить книгу в библиотеку и приятного чтения!❤️





2


Боря Томашевский



За два дня до...



– Морозов послезавтра сваливает, – многозначительно произнес Никита.

Боря равнодушно кивнул, мол, в курсе, но какая разница? Что это изменит? Это же всего на неделю. Ева все равно теперь с ним. Ее не вернуть…

Они вчетвером коротали вечер в отцовском клубе. Последние пару лет они всегда собирались здесь, в «Биосфере». Ну кроме тех дней, когда Никита желал поразвлечься и придумывал что-нибудь этакое. В клубе для них даже отдельную комнату застолбили. Закуски и соки подавали им бесплатно в любом количестве. Обслуживали как самых важных гостей. И никогда не лезли, не мешали, не интересовались, чем они там занимаются за закрытой дверью.

Всё это, разумеется, с дозволения отца. Правда мало кто знал цену его щедрости. Собственно, только Боря, Никита, ну и сам отец.

Единственное условие – никакого алкоголя. Даже легкое пиво отец запретил. Однако при желании они без помех проносили все, что нужно, с собой. Кто бы им не дал?

Персонал, конечно, это знал, но закрывал на всё глаза. Взять хотя бы тот случай с Рукавишниковой, когда Булатов из обычных фруктовых коктейлей сделал просто ядерное пойло. И Рукавишникова налакалась в хлам, еле на ногах стояла. Однако никто их не выдал отцу. И даже про стычку с Морозовым не стали докладывать, хотя тогда и посуду побили, и что-то еще сломали. Но там, кажется, Никита подсуетился и кому надо заплатил за молчание.

Он вообще умел это делать – заставлять людей поступать так, как надо ему. Кого – подкупал, кого – вынуждал, по-разному. Но все плясали под его дудку, факт.

Хотя нет, не все. Морозов вот нет. Такое даже представить невозможно. И с Евой тоже не вышло.

Боря хотел бы так уметь – стоять на своем и будь что будет. Но не мог. Уступал каждый раз и тихо ненавидел за это Никиту. Ну и не только за это…



– Морозов, говорю, сваливает. Ты не догоняешь? – усмехнулся Никита.

Боря воззрился на него непонимающе. Головин вместо объяснения взял со стола зубочистку и швырнул ее в Руслана. Тот сидел напротив и увлеченно целовался с Вероникой.

– Хватит сосаться, – бросил им с раздражением.

– Что такое? – тут же отстранился от Вероники Булатов и уставился на Никиту как преданный пес в ожидании команды. Вероника поправила ворот блузки и растрепавшиеся волосы, облизнула губы и тоже посмотрела на Головина, только заинтересованно. Даже с азартом. Лишь он, Боря, сразу напрягся.

– В третий раз повторяю для одаренных – Морозов послезавтра сваливает на свои соревнования.

– А, ну да, физрук же говорил, – поддакнул Булатов. – И что?

– И то. Самое время разобраться с этой продажной сучкой Габер.

Внутри похолодело. Боря, конечно, ожидал чего-то подобного. Это совсем надо не знать Никиту, чтобы думать, что он молча проглотит такую обиду – его посмели променять на какого-то тупого нищеброда. Нет, не на какого-то, а на ненавистного Морозова. Но все-таки надеялся, что обойдется. Не обошлось…

– Что будем делать, – Вероника придвинулась ближе, практически навалилась на столик всей грудью. Чуть ли ладони не потерла в предвкушении.

– Что-что? Наказывать. Причем желательно так, чтобы и Морозову прилетело. Мыслей, вариантов много. Но самое простое – оно обычно самое надежное.

Никита, скрестив руки на груди, вальяжно откинулся на спинку дивана.

– Хорошо бы заманить ее сюда, в клуб. Это было бы просто идеально. У меня есть такие колеса, которые влет вырубают. Причем чел может быть как бы в сознании, но абсолютно безвольным. Как кукла. С ним что хочешь, то и делай.

– Ух ты! А откуда у тебя такое? – заинтересовался Руслан.

– Я через Пашу у одного челика взял. Вообще хотел для отцовской Катьки. Но она, по ходу, скоро и сама отвалится. Срутся с отцом каждый день… – сообщил Никита.

От Бори не ускользнули торжествующие нотки в его голосе. Ну да, Головин очень хотел избавиться от этой Кати. Видимо, уже почти получилось.

– И ты хочешь Габер накачать? А потом? – спросил Булатов.

– Ой, Рус, ну что ты как маленький, – хмыкнула Вероника. – Никита же сказал – можно будет с ней делать что угодно. Например, раздеть, нафоткать и скинуть Морозову. Или вообще видосик снять.

– А можно и не только раздеть, – подхватил Головин. И понеслось…

Боря слушал, как его друзья, войдя в раж, выдавали одну безумную идею за другой, а самого мутило.

– Да вы чего? Нас потом всех посадят! – не выдержал он.

– Начинается… Мы еще ничего не сделали, а Боря, как всегда, уже очканул, – презрительно фыркнул Головин.

– Никита же сказал, что это будет выглядеть, как будто она всё сама… – влезла Вероника.

– Какая сама? Ева вообще не пьет. Даже если что-то такое удастся ей подсунуть, она же потом поймет, что ее накачали. И она не Варька, молчать не станет. Фотками и видосами ее не напугать. Она такой кипиш поднимет, мало не покажется.

– Ну, это смотря какое видео будет, – с усмешкой возразил Головин. – Можно такое замутить, что Габер вякнуть не посмеет, а то вообще свалит отсюда с позором. И самое главное, кто ей поверит? Скажут, отмазывается также, как ее мамаша. Ты же, Боря, слышал ту давнюю историю?

– Да кто ее не слышал, – буркнул Боря.

– Ну вот. По-моему, это будет очень даже символично, если она повторит судьбу своей матери.

– Ага, к тому же и тут опять Морозов… – хихикнула Вероника. – Офигенное совпадение. У его бабки, наверное, окончательно крыша съедет.

– Ева не такая, – вырвалось у Томашевского.

Это почему-то очень насмешило Веронику и Руслана. Только Никита не смеялся.

– Борь, а у тебя с этой овцой что-нибудь было? – спросила Вероника.

– Нет, – густо покраснел он. – Это-то тут при чем?

– Так она тебя еще и продинамила? Прикол. Ты вокруг нее на цыпочках ходил. Пылинки сдувал…

– А жарить ее будет Морозов, – хохотнув, перебил подругу Булатов. – Не, Борь, ты, конечно, извини, но ты себя с ней ведешь как конченный терпила.

– Именно! – согласился Никита.

– Борь, я тоже не понимаю, чего ты мнешься? – улыбалась Вероника. – Нормальный план. Рабочий такой. И ты можешь наверстать упущенное с этой овцой…

– Ну нет, это без меня, – Томашевский поднялся.

– Как скажешь, – хохотнул Булатов. – Можем и без тебя.

– Сядь и не дергайся, – холодно велел Головин.

Боря подчинился.

– Ты можешь потом уйти, если тебе религия не позволяет, но сначала приведи ее сюда.

– Как я ее приведу? Она не пойдет. Она и раньше не соглашалась… Ева не любит клубы. Она не пойдет…

– Никит, ты же можешь Пашу попросить? – предложил Руслан. – Он ее доставит куда надо в лучшем виде. Необязательно даже и в клуб, а? Мало, что ли, мест...

Головин ответил не сразу.

– Посмотрим. К пятнице решим, как всё получше провернуть. А пока пусть с нее собьют спесь для начала.

– Ты о чем? – в унисон спросили Руслан и Вероника.

Но Головин не спешил объяснять. Вместо этого кому-то позвонил и коротко приказал:

– Подгребай прямо сейчас к «Биосфере»… Один, само собой. Всё, жду. Как подъедешь, наберешь меня.

– Кому звонил? – допытывались они. Но Никита лишь загадочно улыбался.





3


Боря Томашевский



И получаса не прошло, как Никите перезвонили.

– Уже тут? – ответил он. – Не пускают? Подожди, сейчас Боря тебя проводит.

Затем обратился к Боре.

– Метнись вниз, скажи, чтобы Мутного пропустили. Пусть к нам поднимется.

– Мутный? Там Мутный? – удивились все трое.

­Томашевский спустился в холл. На улице, у самого входа, и правда топтался Мутовин. Боря сделал, как просил Никита – договорился с охранной и проводил наверх.

Мутный суетливо кинулся к Никите с протянутой рукой, красной от холода. Тот замешкался, но все-таки пожал с брезгливым выражением.

– Ну что, дружок твой собрался покорять Москву? – спросил затем с улыбкой.

– Чего? – не понял Мутный.

– Морозов, говорю, послезавтра уезжает?

– А-а. Ну да. Послезавтра с автовокзала в четыре, – шмыгнул он носом.

– А как там его подружка поживает?

– Да я фиг знает. Макс как с Габер стал мутить, так вообще… ни с кем больше особо не общается, никуда с нами не ходит… все время с ней…

– Увела друга, да? Сука такая, – посмеивался Никита. А этот дурак принимал все за чистую монету.

– Да вообще! – подхватил с готовностью. – Та еще тварина.

– Слушай, Мутный, ты собери своих, ну с кем ты там тусуешься... Калугина, Суслова, Рукавицу с девками. Ну и накажите эту суку.

– Как?

– Корону ей поправьте.

– В смысле?

– Закончите то, что тогда не успели.

– Не понял, – тупил Мутный. – Чего мы не успели?

Головин опять начал раздражаться.

– В мусорный бак ее засунуть! – выпалил он зло. – Давай уже шустрее соображай.

– Ты хочешь, чтобы мы Габер подловили и за школой…

– Нахрена за школой? Чтобы еще кто-то увидел? Тебе по городу помоек мало? Собери толпу, подловите ее где-нибудь на улице вечерком и в любом дворе…

– А где ее подловить-то? Она везде с Максом…

– Капец ты тупой. Морозов ведь уезжает. Ты, главное, собери толпу. Ну и разъясни, что делать. А где ее подловить… – Никита повернулся к Томашевскому. – Тебе вон Боря подскажет.

Мутный некоторое время сидел молча, глядя перед собой в одну точку, как будто пытался уложить все услышанное в голове. Потом вскинул глаза на Никиту.

– Да может, ну ее нахрен? Макс же потом за нее порвет всех. Никит, я серьезно. Ты прикинь, что со мной Макс сделает, когда вернется…

– Лучше прикинь, что с тобой сделаю я… или Паша, если не выполнишь мою просьбу, – сухо ответил Никита. – Просто поверь, что бы Морозов ни сделал – это такая мелочь по сравнению с тем, что устрою тебе я. Но решать тебе.

Мутный молчал, хлопая глазами.

– Чего заткнулся? Рус, посмотри, он там случайно опять в штаны не надул?

Булатов захохотал.

– Может, залить в чат класса тот видосик, где он с мокрыми штанами? – предложил Руслан.

– Да, понял я, понял, – совсем поник Мутовин. – Всё сделаю.



***

Они разошлись около одиннадцати. Вероника с Русланом вызвали такси. А Томашевского предложил подвезти Никита.

– Да я сам… пройдусь… – заюлил Боря. Оставаться с ним наедине не хотелось совершенно.

– Находишься еще, – пресек его трепыхания Головин. – Идем.

Половину пути они ехали в молчании, и Боря расслабился. Зря.

– Позвонишь Габер послезавтра вечером, когда Морозов уже свалит. Скажешь, что есть срочный разговор. В идеале – позови ее в клуб. Если откажется, то куда-нибудь поближе. Но чтобы из дома вышла. Понял?

– Куда я ее позову?

– Да хоть куда! В пиццерию позови, например. Ты хоть не тупи, а? – злился Никита.

– Ну допустим. А дальше-то что?

– А дальше позвонишь и скажешь, где она, куда ты ее увел. Постараешься задержать на месте…

Головин давал четкие указания. А Томашевский всё это время пытался набраться смелости и попробовать его отговорить.

Только когда остановились у его дома, он решился:

– Никита, давай не надо. Ну не пофиг ли на нее?

– Не пофиг! – отрезал Головин. – Чего ты скулишь?

– Да я просто не понимаю, зачем с ней так жестить…

– Вот ты терпила. Она же тебя тоже предала.

Боря замолк, несколько секунд тяжело дышал, потом упрямо буркнул:

– Я не хочу в этом участвовать.

– Даже так? – Никита развернулся к нему всем корпусом и, прищурившись, процедил: – Боренька решил устроить бунт?

Томашевский, насупившись, молчал.

– А как, кстати, твоя мать поживает? Как ее здоровье? – Никита спрашивал почти ласково, а у Бори тотчас заледенело все внутри.

– Никита, пожалуйста, не надо! – взмолился он. – Ты же обещал!

Но Головин в ответ многозначительно молчал и жутко улыбался.

– Никит, ну пожалуйста!



Два года назад Боря почти так же умолял его никому ничего не говорить. Борина мать тогда только-только начала выкарабкиваться после тяжелейшей операции. Врачи выкатили кучу ограничений – сплошные нельзя и полный покой. И то ничего не обещали. Любой малейший стресс мог ее сразить.

Они с отцом тогда на нее дышать боялись. По очереди кормили с ложки, умывали, читали ей вслух. Оба при ней бодрились, будто все хорошо. Не говорили ей, насколько всё серьезно. Условились между собой – сколько бы ни осталось, они сделают всё, чтобы это время она была счастлива, по возможности…

Но за закрытой дверью оба задыхались от страха. Боря тогда плакал ночами. Да и отец страдал, он очень любил мать.

Впрочем, это не помешало ему спутаться с какой-то левой теткой. Как об этом узнал Никита – Боря понятия не имел. Но тот не просто их случайно встретил, он какое-то время следил за ними. И даже умудрился заснять.

Головин показал ему коротенькое видео, снятое на телефон.

– Смотри до конца, – тогда сказал он.

Боря увидел отцовский джип, припаркованный в чужом безлюдном дворе. Затем камера приблизилась, и он смог различить отца, который… жадно целовал чужую тетку.

– Это еще так, для затравки. У меня есть и покруче. Они несколько раз встречались, – доверительно сообщил Никита. – Она на Бородина живет. Пару раз он к ней заезжал точно, а в те выходные они на водохранилище ездили. Такое там устроили… Показать?



Позже отец оправдывался:

– Умоляю, только не говори маме. Ты же знаешь, она не переживет. И я не переживу. Она же для меня всё. А это… это просто физиология. Это ничего не значит. Мне просто надо иногда, я же мужчина… Ну ты же должен понимать.

Но Боря не понимал.

Тогда Головин отнял у него отца, которого прежде Боря очень уважал. Хотел быть на него похожим. А теперь смотреть на него не мог. Пусть отец и уверял, что порвал с той теткой.

А потом Никита придумал:

– Попроси отца, чтобы нас в клуб пускали в любое время. Вип-рум проси. И чтобы всё было за счет заведения.

– Да он меня просто пошлет, – опешил Боря.

– А ты ему напомни про его шалости. И покажи видео. Он же не хочет, чтобы об этом узнала твоя мама.

– Никит, ты чего? Ты хочешь, чтобы я шантажировал собственного отца?

Тот пожал плечами, мол, а почему нет?

– Да это дичь какая-то! Я не буду, не хочу!

– А ты хочешь, чтобы твоя мама это увидела? – вкрадчиво спросил Никита.

Отец не знал про участие Никиты, тот запретил говорить. Он думал, сын ему мстит по своей инициативе, и смотрел на него, как на чудовище. Они даже разговаривать почти перестали.

А самое нелепое, что Головину даром этот клуб с бесплатными напитками и едой не сдался. Он сорил деньгами направо и налево, когда хотел. Никите просто доставляло удовольствие ломать их, играть чужими судьбами, дергать за ниточки и наблюдать.



– Ты же обещал молчать, – беспомощно повторил Томашевский.

– Я и так молчу. Пока. Но молчание имеет свою цену, – насмехался Головин.

– Я же все сделал. Отец же…

– Сделал. Тогда. Но цены со временем растут. Считай, что это инфляция, Боря.

Он явно забавлялся, глядя на перекошенное от отчаяния лицо Томашевского.

– Ладно, хватит ныть. Послезавтра вызвонишь Габер. Приведешь, задержишь, ну а потом можешь валить к мамочке.

– Я просто понять не могу, зачем это тебе… Ну это же тупая выходка. Детский сад. Пусть это и унизительно, но…

– Это ты, Боря, тупой. Ладно, прости, не очень сообразительный. Просто представь, что станет с Морозовым, когда он узнает. Габер ведь ему пожалуется обязательно. Она с самого начала ему в уши льет… Да ты и сам знаешь, что молча терпеть она не станет. А теперь представь, что он сделает с этим стадом, когда вернется. С этим дебилом Мутовиным, со всеми остальными.

– Ну… изобьет, наверное.

– Именно. Он же только это и умеет. Ну а Мутный и кто там еще… напишут на него заяву.

– Да ну, не станет он писать. Они же как бы друзья.

– Уж поверь, станет, – самодовольно улыбнулся Никита. – Он сделает все так, как надо. Ты же знаешь, я умею быть убедительным. Ну а потом я попрошу отца посодействовать, чтобы его нахлобучили по полной. У отца ж там все свои. Так что отъедет Морозов далеко и надолго...





4


Максим



На душе было хреново. Тоскливо и муторно. С того самого момента, как наш автобус отъехал от автовокзала Верхнеюгорска. Не успели мы с Евой попрощаться, а я уже по ней зверски скучал. Как будто кусок сердца выдрали.

Молча смотрел в окно, сжимал в кулаке подаренный ею брелок, и внутри щемило. Она мне как воздух. А ведь еще и часа не прошло. Как я выдержу без нее аж восемь дней? Я же так двинусь…

Наши с секции, наоборот, на радостях шумели. Угарали на весь салон. Меня дергали, типа, с чего я так пригрузился. Палыч, тренер, сначала пару раз на них гаркнул: «Что за базар устроили?». Но потом махнул рукой.

Я нацепил наушники. Включил какой-то бодрый трек, чтобы совсем не раскиснуть. А все равно думал только о ней. Как она сейчас? Добралась ли уже до дома?

Хотел написать ей сообщение, но сеть уже пропала. Ни одного деления. Я безнадежно взглянул на экран, и тут же появилась единственная черточка. А затем прилетело несколько сообщений подряд. «Этот абонент звонил…». Только вот номер был Томашевского.

Этому-то что понадобилось? С роду с ним не общался. И даже не здоровался. Головинская шестерка…

Ему, видать, тоже пришли оповещения, что я в сети. Потому что почти сразу Томашевский снова позвонил.

– Чё надо? – спросил зло. Помню я его речи про то, что у меня не тот уровень…

– Макс, с Евой беда. Ее хотят всем классом опустить… Сегодня, в смысле, уже сейчас… – произнес он, запинаясь.

– Чего? – переспросил я, но звонок уже прервался. Я попытался набрать Томашевского сам, но чертова сеть опять пропала.

Я подскочил, схватил сумку и рванул к водиле.

– Остановите! Высадите меня!

– Морозов! Ты рехнулся? – заголосил Палыч. – Какой высадите?!

– Мне срочно надо вернуться!

Наши все сразу притихли, только Лёха Гутенёв спросил:

– Макс, что случилось?

– С ума не сходи! – орал тренер. – Марш на место! Это что еще за истерика?

А у меня реально чуть крышу не снесло. Я рявкнул водиле так, что даже Палыч от удивления на миг заглох:

– Остановил, я сказал! Быстро! Двери открыл!

Водила съехал к обочине и выпустил меня.

– Ты че творишь, Морозов?! А как же турнир? – тренер попытался схватить меня за рукав куртки. – Успокойся!

Я резко выдернул руку и выскочил из автобуса. Палыч разорался, что если уйду, то на этом всё и чтоб больше никогда ему на глаза не показывался. Это если мягко, а так он обложил меня по полной. Но мне все его маты и угрозы сейчас были как белый шум – что есть, что нет.

Плевать на него, на турнир, вообще на всё плевать. Главное сейчас – связаться с Евой или Томашевским, ну и поймать попутку и вернуться обратно как можно скорее. Хорошо, что взял с собой всю зарплату – хотел Еве какой-нибудь подарок в Москве прикупить.

Но, как назло, связи упорно не было, сколько я ни кружил с телефоном по пустой трассе, ни метался туда-сюда в отчаянии.

Зато с попуткой повезло больше. Какой-то дальнобой на большегрузе согласился подкинуть до города и даже денег с меня не взял. Правда, всю дорогу трещал без умолку, ну а я в благодарность слушал и кивал. А сам то и дело проверял телефон. Как только связь появилась, я набрал Еву и от механического «абонент недоступен» чуть инфаркт не словил. Тогда перезвонил Томашевскому. И тот, слава богу, ответил…



***

Одно хорошо – мы не успели отъехать далеко от города. Так что минут через сорок дальнобой высадил меня у вокзала. А оттуда я уже на такси добрался до пиццерии – там наши собирались подловить Еву, если Томашевский не нагнал. Хотя какие они наши? Твари конченые.

Мутному вообще не жить. Да и остальным тоже. Готов был голыми руками каждого, кто ее посмел тронуть, разорвать.

Но когда я подъехал, у кафе никого не было. И поблизости тоже. Я снова набрал Томашевского.

– Они уже ее куда-то увели… – начал мямлить он.

– Куда?! – рявкнул я.

– Не знаю.

– А ты какого хрена молчал? Не мог их остановить? – без толку бегая вокруг чертовой пиццерии, распалялся я от страха.

Томашевский молчал. Потом сказал:

– Они не могли далеко уйти. Не успели бы… Где-то рядом должны быть…

– Молись, чтоб не успели.

Я сбросил вызов. Что он за чмо трусливое? Ладно, с ним потом разберусь. А сейчас надо как можно скорее найти ее.

Я как безумный носился по окрестным дворам, прислушивался, спрашивал у встречных прохожих, не попадалась ли им толпа. Люди от меня шарахались, но одна тётка вроде видела их и показала рукой в сторону гаражей.

Рванул туда и еще на подходе услышал голоса. Они были там! Уроды…

А дальнейшее завертелось как в тумане. Ярость душила меня, жгла изнутри, разрывала грудную клетку. Я в кого-то вцепился, кажется, в Суслова, и неизвестно, чем всё это кончилось бы, если б не Ева…





5


От автора:

Дорогие читатели, завтра я улетаю в командировку до 11 августа. К сожалению, ноут у меня сломался, поэтому не смогу писать и выкладывать в поездке. Поэтому выкладываю сразу две главы. Следующее продолжнение выйдет 12 августа.



Максим



После того как все разбежались, мы еще какое-то время стояли с ней, обнявшись, и я всё никак не мог заставить себя выпустить ее. Прижимал к себе, такую хрупкую, любимую, единственную, и внутри болело.

– Максим, может, уже куда-нибудь отсюда пойдем? – подала голос Ева. – Не самое приятное место.

– А пойдем ко мне? – предложил я.

– Давай. А бабушку твою не потревожим?

– Может, ее и дома нет. А если есть – придумаем что-нибудь. Ты правда в порядке? – спросил я, оглядывая Еву. Мы уже шли через двор, и я хоть мог более-менее рассмотреть ее в свете фонарей. Вот же мрази!

– Руки-ноги целы, так что да, нормально, если не считать, что вся в грязи. Слушай, а все-таки как ты здесь оказался?

– Автостопом. Томашевский меня вызвал.

Ева приостановилась. Переспросила удивленно:

– Боря? Ничего не понимаю… Это ведь он меня заманил в пиццерию, а потом слился.

– Ну, значит, у нас с ним будет серьезный разговор, – процедил я сквозь зубы. Будь я один, уже бы помчался его искать.

– Макс, твои разговоры в уголовном кодексе называются побои. Я не юрист, конечно, но знаю, что за это можно крепко сесть. И что тогда будет со мной, ты подумал? И с бабушкой твоей…

– И что прикажешь, спустить ему это? – закипел я. – Эта гнида тебя заманила…

– Но он ведь и тебя вызвал. Считай, в итоге спас. То есть помог спасти. Хотя… может, они тебя специально и выдернули, зная, что ты будешь драться, – рассуждала Ева, держа меня под руку. – Это прямо в духе Головина. Уже ничему не удивлюсь.

Потом снова остановилась, посмотрела на меня и очень серьезно сказала:

– Так что, Макс, завязывай, пожалуйста, со своими разговорами. Помни про своего папу. И про меня помни. Ты обещал, что будешь рядом. Всегда.



***

Мы пришли ко мне. Ба дома не оказалось. Значит, все-таки поехала к своей подруге. А, значит, останется у нее на ночь. Та жила далеко, на другом конце города. Они полжизни друг друга знают. Когда-то работали вместе, сейчас обе давно на пенсии, но продолжают общаться по телефону чуть ли не каждый день и изредка встречаются.

Сегодня Нина Тимофеевна позвонила вся в слезах – ее кот умер. А кроме этого кота у нее никого не было.

И пока я сам собирался в дорогу, ба, охая, металась: поехать к подруге или нет.

– Это ж в такую даль тащиться… На ночь ведь тогда придется остаться, все таблетки с собой брать, вещи какие-то… Неохота. Но и оставить Ниночку одну в таком горе нельзя…

Ну вот, видимо, чувство долга перевесило.

Ева сразу отправилась в душ. Я дал ей свою футболку, спортивные штаны и полотенце, сам пошел на кухню – разогреть ужин.

Минут через двадцать она вышла из душа и встала в проеме, промакивая полотенцем мокрые пряди. Я как раз наливал нам чай. Да так и завис с этим чайником в руке. Штаны мои она надевать не стала, сказала, что они с нее сваливаются. Могу представить – ей и моя футболка была почти как платье. Только очень коротенькое.

Я пялился как завороженный на ее голые ноги, напрочь забыв, что собирался делать. Потом поднял глаза выше и вообще ошалел. С ее волос стекла вода, и сквозь влажную ткань футболки отчетливо угадывалась грудь.

К лицу хлынул жар, и во рту моментально пересохло.

Потом я спохватился и, смутившись, быстро отвел глаза. Но еще несколько секунд продолжал тормозить, бессмысленно глядя на чайник и чашки. А в висках тяжело и гулко бухал пульс.

– Пахнет вкусно, – сказала Ева, усаживаясь на табурет. – Бабушка готовила?

Я коротко кивнул, неуклюже налил нам чай и тоже сел за стол.

Ели мы молча. Точнее, я молчал, а она ела. У меня почему-то кусок в горло не лез. Хотя понятно почему – Ева сказала, что останется у меня. На ночь. Если я не против. Не хочет мокрой тащиться по холоду и снова схватить воспаление легких.

– Конечно, не против. Оставайся, конечно, – выдавил я кое-как, опять краснея. Дурдом!

– Не переживай, я уйду рано утром, до возвращения бабушки... чтобы ее не разволновать, – усмехнулась она.

Хотя о ба я сейчас вообще не вспоминал даже.

Ева позвонила своей тетке, предупредила ее и продолжила беспечно болтать. А я весь остаток вечера лихорадочно думал только об одном: как мы будем спать?





6


Максим



После ужина я долго и очень тщательно намывал две несчастные тарелки и чашку из-под салата – зачем-то тянул время.

Ева сидела с ногами на табуретке у меня за спиной и расспрашивала про сорвавшийся турнир.

– Я, конечно, счастлива, что ты вернулся и меня спас, но как же теперь быть с твоими соревнованиями? Может, успеешь еще? Если своим ходом? Когда вылет из Екатеринбурга?

– Рано утром. Да нет, не успею.

– А если другим рейсом?

– Да нет, – отмахнулся я. – Всё уже.

– Черт… – с досадой вздохнула она. – Как жалко! Столько трудов и стараний и всё зря…

– Ничего не зря, – буркнул я.

– Ты бы победил обязательно. Так что эти сволочи украли у тебя победу. И шансы поступить…

– Да нужна мне эта победа, – фыркнул я. Хотя, конечно, было бы здорово, но что уж теперь. – Для меня главное, что ты в безопасности.

Я поставил последнюю тарелку в сушилку – и хорошо, потому что затем случилось такое, отчего я бы точно ее выронил. Ева неслышно подошла сзади и обняла меня, прижавшись к спине.

Я застыл на месте. Сердце лихорадочно заколотилось. Дыхание вмиг перехватило. А в лицо ударил жар.

– Ты – мой герой… – ласково сказала она.

– Ева… – сглотнув, произнес я полушепотом и замолк.

– Что, Максим?

А я больше ни звука выдавить из себя не мог. Стоял столбом не в состоянии даже шевельнуться.

Она переместила руки выше – на грудь, потом на плечи. Своими нежными пальчиками погладила шею, взъерошила волосы. И я потихоньку стал расслабляться. Да что там – я откровенно млел от ее прикосновений. Когда уже совсем поплыл, она отошла и весело сказала:

– Ну что? Выключай воду, пошли спать.

Я как в дурмане завел ее в свою комнату. Достал с антресолей чистое белье и стал менять постель. Точнее, пытался, но руки слушались плохо, да и вообще я дико тормозил. Крутил пододеяльник и никак не мог найти прорезь. Так что она сама взялась за дело и быстренько перестелила.

– Я, наверное, на пол лягу, – сконфуженно пробормотал я.

– Да брось. У тебя же диван раскладывается. Уж как-нибудь поместимся вдвоем.

Потом обернулась и посмотрела на меня с насмешкой.

– Или ты опасаешься, что я тебя совращу? Не переживай, Макс. Если и совращу, то потом, как честная девушка, возьму тебя в мужья. Обесчещенным не оставлю.

Понятно, что она шутила, но я, как полный дебил, тут же опять начал стремительно краснеть. Ненавижу это!

– Да нет, я думал, что тебе будет… ну… как бы… не очень… если вместе… – забубнил я что-то невнятное и рассердился на себя еще сильнее. Вот же тормоз! Дебил и есть.

– Макс, ты такой милый, – улыбнулась она.

Я сразу помрачнел, и она поспешила объяснить:

– В хорошем смысле. Не как плюшевый мишка, а как мужчина… ну, парень, который трогает мое сердце. И не беспокойся обо мне. Я знаю, что ты никогда не сделаешь мне что-то против моей воли. Я тебе полностью доверяю.

Только я выдохнул, как она лукаво подмигнула и добавила:

– Даже больше, чем себе. Так что на тебя вся надежда.

Красный как рак я вышел из комнаты – отправился в душ. И торчал там, наверное, целый час, прислонившись лбом к стене. Вообще, дурдом, конечно.

Оказаться с Евой в постели – это даже не мечта, а что-то неизмеримо большее. Немыслимое. Фантастическое. Меня от одной мысли настолько захлестывало, что я не мог подобрать этому слова.

Хотел ли я этого? Еще бы! До одури! Но волновался так, что сердце из горла выпрыгивало. А еще боялся, что не справлюсь с собой. Я ведь пьянел от ее близости, терял всякий контроль даже когда мы в куртках целовались в холодном подъезде. А тут…

Я лишь представил на секунду, и меня сразу же повело нещадно.

В конце концов я включил холодную воду. Ледяную. Надо было привести себя в чувство.

Когда вернулся в комнату – Ева уже спала. В потемках я пробрался к дивану, стараясь не шуметь. Немного поколебавшись, все-таки разделся и нырнул под одеяло. И меня тотчас накрыло волной жара…

Ева лежала у стены, свернувшись калачиком, ну а я вытянулся в струну и лежал, не дыша. Ее я даже не касался, только ощущал ее тепло и запах кожи. И от одного этого меня уносило. Тело бешено реагировало на ее близость, и я ничего не мог с этим поделать. Хотя честно старался – думал о всякой фигне, перебирал в уме самые скучные и даже мерзкие вещи. Точнее – пытался. И черта с два. Стоило Еве сонно вздохнуть или шелохнуться, как меня тут же взвинчивало.

Опасаясь, что она проснется и случится конфуз, я отодвинулся от нее насколько возможно. Буквально балансировал на самой кромке дивана. О том, чтобы уснуть, даже речи не было. Я таращился перед собой в темный потолок, вслушиваясь в ее дыхание. А потом она во сне повернулась на другой бок и закинула мне на живот руку. Мышцы пресса тут же сократились, и я весь окаменел.

До утра я так и пролежал неподвижным бревном, не смыкая глаз. Всю ночь. И это была пытка… невозможно сладкая пытка.

Однако перед рассветом меня незаметно сморило. И проснулся я оттого, что Ева щекотала мою щеку. Зажала в пальцах собственный локон и как кисточкой водила кончиками волос по моему лицу.

– Доброе утро, – улыбнулась она.

– Привет, – протер я глаза.

– Мы проспали, уже почти девять. Надо собираться, пока твоя бабушка не вернулась.

– Угу, – кивнул я, не двигаясь.

– Ну вставай, – игриво пихнула она меня в бок.

– Давай ты сначала, – буркнул я, вцепившись в одеяло.

– Вот ты соня, – хмыкнула она.

Пусть думает, что соня, лишь бы не спалила, а то позора не оберусь. Ева ушла в ванную, и я тоже вскочил.



Завтрак мы готовили в четыре руки. Особо не мудрили – сделали омлет и бутеры с колбасой. Я уже малость подрасслабился. Даже болтал ей под стать. Все-таки днем проще, чем ночью, наедине и все такое…

– Кстати, я спала сегодня как убитая, – сообщила Ева.

– Угу, я тоже.

– Даже не поцеловались… – с шутливой досадой вздохнула она.

Затем подняла глаза и посмотрела так… не знаю, маняще, что ли, и меня тотчас кинуло в жар. Но тут в дверь позвонили.





7


Максим

– Ба, наверное, вернулась. Что-то рано… – поднялся я из-за стола.

– Черт! Черт-черт-черт, – следом вскочила и заметалась Ева. – Что она про меня подумает! Я у тебя пока закроюсь. Переоденусь быстренько. А ей скажем, что я только что пришла.

Я кивнул на ходу. Смешно даже, что она так сильно разнервничалась. Ба ведь уже давно сменила гнев на милость. Наоборот, жалеет Еву. Как раз на днях говорила: «Вот уж не повезло девчонке с мамашей. Как она еще умудрилась вырасти нормальной».

Ева забежала в мою комнату и затворила дверь. А я пошел открывать. Но это оказалась не ба.

За порогом топтался Томашевский.

– Привет… я… это… – начал было мямлить он, но я сгреб его за грудки и резко дернул на себя, затащив в квартиру. Охнув, он чуть не грохнулся в прихожей на колени, но успел уцепиться за вешалку. Его шапка слетела с головы на пол.

Я захлопнул дверь.

Едва он выпрямился, я снова схватил его и жестко впечатал в стену.

– Это хорошо, что ты пришел, – процедил я. – Сэкономил мне время. Я как раз собирался тебя искать…

– Макс, погоди… – залепетал он жалобно.

Коротким резким ударом под дых я заставил его замолкнуть и согнуться пополам. Томашевский закашлялся. Из глаз брызнули слезы.

– Это ты, сука, затянул ее вчера в пиццерию. Ты ее подставил. Из-за тебя чуть не случилось непоправимое. Ты в курсе, что они хотели с ней сделать? Да, конечно, в курсе.

Я со всей дури шарахнул кулаком в стену рядом с его физиономией. Он испугано вжал голову в плечи.

– Макс, не надо… пожалуйста… Я ничего этого не хотел! Я же сам тебя поэтому и вызвал!

– Ты, – я толкнул его в грудь, и он спиной повалился на ту же вешалку, – заманил ее и слился. Тебе хана!

– Погоди, Макс… я объяснить все хотел.

– Да кому нужны твои объяснения? Чмо ты конченное.

– Максим! – раздался за спиной голос Евы. – Отпусти его.

Она подошла, встала рядом и взяла меня под руку. Видимо, чтобы я не слишком махал кулаками.

– Зачем ты пришел? – спросила она Томашевского спокойно, но холодно.

Он посмотрел на нее виновато и затравленно.

– Я… я узнать хотел, как ты. Я сильно переживал, боялся за тебя… Звонил вчера Мутному, но он не отвечал. Макс тоже не брал трубку. А ты вообще недоступна. Поэтому сегодня с утра вот зашел к тебе, но…

Я с психу снова чуть не втащил ему, но Ева буквально повисла у меня на руке.

– Тихо, Максим, подожди.

– Сука! Переживал он! Боялся! – рычал я. – А, может, это тебя, боязливого такого, Голова послал проверить, удалась ли расправа?

– Нет! – затряс он кучерявой башкой. – Нет-нет!

– Чего нет? Ты же на него шестеришь.

– Никита даже не в курсе, что я тебя предупредил. И что к тебе пришел, не знает. И хорошо бы, если б не узнал…

– Так ты на два фронта шуршишь? И нашим, и вашим…

Но Ева меня остановила.

­– Максим, давай просто его выслушаем, а потом уже будем делать выводы. Окей?

Моя бы воля – я бы просто вытряс душонку из этого чмошника. Но раз ей так хочется – постараюсь сдержаться. Я пожал плечами, типа, ладно, пусть говорит.

– Расскажи, как все было, – обратилась она к нему.

Томашевский молчал, глядя себе под ноги. Потом тихо произнес:

– Прости меня, Ева. Я правда не хотел. Я знаю, что это не оправдание, мне ужасно стыдно перед тобой, но…

Он опять заткнулся, повесив голову.

– Не хотел он, – скривился я. – Еще скажи – тебя заставили.

Он вдруг вскинулся, посмотрел мне прямо в глаза.

– Да. Заставили.

– Под дулом пистолета, не иначе, – хмыкнул я. А он ответил:

– Хуже.

– В каком смысле? – спросила Ева.

– Никита шантажирует меня. Если бы я не сделал, как он сказал, он бы… он… В общем, у него есть видео, где мой отец… короче, он там с какой-то левой теткой… в его машине. Они типа любовники. Никита обещал отправить видео маме. А она… ей нельзя волноваться. Сердце больное. Она два года назад перенесла сложную операцию. Еле выжила. Никита это знает. Он же рядом был, когда… ну с мамой все это происходило. Поддерживал. Даже просил своего отца, чтобы тот позвонил главврачу, и тот всё устроил как можно лучше… А потом, ну, спустя месяца два или три... уже не помню... показал мне это видео.

– Так он давно тебя шантажирует?

– Да... Он все это время давил на меня. Требовал то одно, то другое. Заставлял, чтобы я всегда участвовал в его забавах. Я делал ужасные вещи, – голос Томашевского дрогнул. – Мы били бомжей… и я бил. Мы издевались над Анфисой.

– Кто такая Анфиса? – спросила Ева.

– Умственно-отсталая. Ее весь город знает. Безобидная и доверчивая. Ей… не знаю, где-то под тридцатник, но она как маленькая девочка. В детстве переболела менингитом и вот… Никита тогда предложил ей прокатиться, завез в лес и там гоняли ее… Я не хотел, я никогда ничего не хотел… Но он сразу угрожал этим проклятым видео.

Томашевский на пару секунд замолк. Потом, сглотнув, произнес:

– Чтобы мама ни о чем не узнала, мне пришлось шантажировать собственного отца… чтобы он нас в свой клуб пускал в любое время, чтобы нас там бесплатно обслуживали. И вот когда с Анфисой начался кипиш, чтобы подтвердил, что мы были в клубе…

– И твой отец на это велся? – удивилась Ева. – Подчинялся Никите?

– Он не знает про Никиту. Понятия не имеет. Он думает, что это я такой урод. Что шантажирую его по собственной воле.

– Так ты все ему расскажи!

– Нет, я не могу. Я боюсь. Вдруг он сделает, как обещает? Да наверняка сделает! Никита – очень мстительный. Он никогда никому ничего не забывает и не спускает.

– И что теперь – всю жизнь ему подчиняться? Но это бред! А если в другой раз он тебе скажет убить. Пойдешь и убьешь?

– Нет… не знаю… Я просто жду, когда кончится школа… а потом уеду. Да и Никита уедет.

– Это не выход. Расскажи всё отцу. А тот, если вдруг что, пусть твоей маме скажет, что это вранье, да и всё. А видео – подстава. Или фейк. Сейчас и не такое наклепать можно. Да и вообще, Борь, он – взрослый мужик. Ладно, он думал, что это ты им манипулируешь. Может, это его как-то дезориентировало или морально убивало. Может, стыдно было перед тобой за эту свою связь. Но уж с Головиным он разберется. К отцу его на худой конец обратится. И главное, ему станет гораздо легче, когда узнает, что это не ты… вернее, что ты не по своей инициативе…

Однако Томашевский упрямо тряс головой и повторял:

– Нет, не могу я так рисковать…





8


Ева



Сегодня выпал снег, в последний день ноября. И раньше пробрасывало, но тут лег уже основательно. За ночь намело целые сугробы. Так что мне пришлось в спешке искать зимние сапоги.

Когда я выбежала из дома – Морозов поджидал меня у подъезда. Опять без шапки! И вот что с ним делать?

– Ну-ка иди сюда!

Он шагнул ко мне, и я натянула ему на голову капюшон куртки.

– Ты мне нужен здоровым, понял?

– Да тепло же, – улыбнулся он, но капюшон скидывать не стал.

Когда мы подходили к школе, у ворот остановился черный джип. Это Головина привезли на уроки.

Я держала Макса под руку и сразу почувствовала, как закаменели его мышцы. Так что вцепилась в него еще крепче. На самом деле этого я и боялась – их встречи. А именно того, что Макс набросится на Головина, изобьет его, если не покалечит. О последствиях он, глупенький, совсем не думает.

Я, конечно, все выходные внушала ему, чтобы он не связывался с Головиным, но он упрямо твердил:

– Я так не могу. Он тебя обидел. Как я, по-твоему, должен это стерпеть? Такое нельзя спустить.

– Если ты его изобьешь, ты не его накажешь, а себя, меня и бабушку свою. Они тебя посадят. Причем с их связями – дадут по полной. Ладно я, хотя мне даже представить страшно такую долгую разлуку, но, как думаешь, твоя бабушка второй раз такое переживет?

Макс на это молчал и злился. И вот теперь Головин маячил у него перед глазами, лощеный, надменный, довольный собой.

– Никакого мордобоя, – напомнила я, чувствуя себя хлипенькой преградой, пытающейся сдержать стихию.

Впрочем, Макс меня все-таки слушал. И хотя клокотал сейчас от ярости, но Головина не тронул и даже ничего ему не сказал. Только испепелял взглядом убийцы. Ну ладно, смотреть – пусть смотрит, за злые взгляды у нас пока не сажают.



Однако рано я расслабилась…

Первый урок прошел более или менее спокойно. Хотя, когда мы вошли с ним в кабинет, сразу воцарилось тяжелое молчание.

Все до единого, кто был в классе, не просто затихли, а как будто съежились и опустили головы. Даже те из одноклассников, кто не издевался надо мной, кого вообще там не было. Трусы!

Хотя нет, не все. Головин старался делать вид, что ему все до лампочки. Но я чувствовала, что это напускное, хотя в нашу сторону он даже не взглянул.

И еще Сорока. Она поерзала немного и полезла к Максу. Вот ведь дура непрошибаемая! Она к нему и вчера приходила, он рассказывал. Позвонила в дверь, он открыл, увидел ее и сразу же захлопнул у нее перед носом. И в телефоне закинул в черный список, потому что там она его тоже забомбила сообщениями.

– Максим… – жалобно пискнула она, когда он проходил по ряду к нашей парте. И ручонку свою к нему потянула, пытаясь задержать. Но он прошел мимо нее, не ответив и даже не взглянув.

Эта ненормальная что-то еще лепетала, но Морозов ее игнорировал. Тогда она выбежала из класса в слезах. К счастью, слезы бывшей подруги на моего Дровосека больше не действовали.



После урока я скорее увела Макса из кабинета. Облюбовала подоконник подальше от всех, в конце коридора, и, как могла, развлекала его болтовней.

– Я все равно урою эту тварь, – перебил меня Макс. – Весь урок еле сдерживался, чтобы не встать и прямо в классе его не ушатать.

– Если так хочешь его проучить, то сделай это хотя бы грамотно. Необязательно ведь бить, чтобы наказать человека. Можно, например, на него пожаловаться директору.

Макс посмотрел на меня так, будто я ляпнула какую-то чушь.

– Да, тут нужны доказательства. Но поговори с Мутным, пусть расскажет, что его Головин заставил.

– Стучать я не стану. Даже на него. Это зашквар. А Мутному тоже втащу, когда встречу. Чмо трусливое, даже в школу побоялся идти.

– Ну вот опять… – тяжко вздохнула я. И остаток перемены по десятому кругу промывала ему мозги.



И вроде до четвертого урока мы худо-бедно дотянули. Он даже вроде немного успокоился. Но на большой перемене они столкнулись с Головиным в коридоре. Нос к носу. Макс выходил из уборной, а тот, наоборот, пытался туда попасть. И меня, как назло, рядом не оказалось.

Хорошо хоть Боря Томашевский сообразил – забежал в класс и позвал меня:

– Ева, там Макс Никиту щемит!

Я подскочила и устремилась за ним. В коридоре возле мужского туалета уже собралась толпа зевак. Головин лежал, а Морозов стоял над ним, наступив на его галстук у самой шеи так, что тот вынужден был прижиматься щекой к грязному полу.

– Макс, не надо! – крикнула я. – Оставь его!

Морозов так страшно стиснул челюсти, что, казалось, зубы себе все раскрошит. Но с галстука сошел и шагнул чуть в сторону.

Головин, увидев меня, попытался подняться. Но Макс рявкнул:

– Куда? Лег обратно! Только встань, и тебе хана.

– Морозов, это тебе хана, – прошипел Никита, красный от злости. Однако больше не делал попыток подняться.

– Максим, пожалуйста, – как можно ласковее позвала его я.

– А что? Ты просила его не бить. Я его не бью, – он показал, что руки держит в карманах.

Народ обходил лежащего на полу Головина с обеих сторон, таращась на него с любопытством и похихикивая. Те, кто заходил в уборную, перешагивали через него.

– Что, Голова, молчишь? – цедил Морозов. – Ничего не хочешь Еве сказать?

Никита скосил на меня глаза.

– Лучше уйми его!

На самом деле мне такие выходки не по душе, хотя Макса я вполне понимала. Просто никогда не видела ничего привлекательного в унижении других. Но сейчас Головин меня внезапно выбесил своим «уйми».

– А что он такого делает? – невинно спросила я. – Он просто стоит.

Никита побагровел еще больше, раздул ноздри. И тут раздался грозный окрик:

– Морозов! Что здесь происходит?!

Я оглянулась, за нашими спинами стояла директриса.





9


Ева



Директриса уже полчаса мурыжила Макса в своем кабинете. Я тоже не пошла на урок и стояла под дверью в коридоре, ждала, чем все закончится. Хотя и так понятно – ничем хорошим.

Будь на месте Головина кто-нибудь другой, рядовой пацан, она бы рявкнула и мимо прошла. Но как же – обижен ее любимчик, гордость школы, еще и сын мэра, на которого можно только дышать и то через раз. Это катастрофа, не меньше. И она, как пить дать, устроит Максу показательную порку. Да и перед мэром постарается выслужиться наверняка. Так что попал мой Морозов…

Говорила же я ему: игнорируй! Но нет, послушать голос разума он не в состоянии, вот и выдал полный вперед.

Наконец Макса отпустили.

– Что она тебе сказала?

Макс скривился, мол, ерунда всё, не стоит и говорить.

– Ну? – не отставала я.

– Сказала, что самое место мне в тюрьме, это если кратко.

– Ну это лирика и ее мечты. А конкретное что-нибудь было?

– Сказала, что направит ходатайство, чтобы меня поставили на учет.

– Вот коза! А ты ей сказал, почему ты так с Головиным?

– Нет, конечно. Еще б я жаловался.

– Ну и зря!

Морозов отмахнулся, мол, даже слушать такое не желает. Вот же бестолковый упрямец!

– Ев, ну это детский сад. И днище. Да и не поверила бы она мне. Ты что, она ж на Голову буквально молится.

– А я бы подтвердила.

Макс на это только хмыкнул:

– Ев, прости, но для директрисы ты тоже не авторитет.

– Борю Томашевского можно попросить. Мутного…

– Ты шутишь? Чтоб я просил о чем-то Мутного? После того, что он с тобой сделал? А Томашевский твой – ссыкло. Максимум – может тайком на Головина постукивать так, чтоб никто не узнал.

– Ладно, – вздохнула я. – В конце концов, ничего страшного не произошло. Ну повалялся Головин на полу пять минут… Это даже на хулиганку не тянет. И на учет тоже. Ты же его не бил?

– А прогиб через себя считается?

– Это что?

– Ну, бросок…

Я с досады выругнулась.

– У них зачтется.



А на следующий день нас осчастливила классная: директриса велела организовать экстренное собрание в ближайшую пятницу. И присутствовать должны все: и родители, и ученики, и даже инспектор из ПДН. Эта дура решила устроить суд над моим бедным Дровосеком. Нет – судилище.

Макс сильно переживал из-за бабушки. Сначала вообще не хотел ей ничего говорить, но классная тем же вечером наведалась к ним домой и лично вызвала на собрание, заодно расписав, какие бесчинства творит ее внук. Бабушке, ожидаемо, стало плохо, и ночью ее увезли на скорой. Но зато на это чертово собрание она все-таки не попадет. Там бы ее окончательно добили.



***

Директриса расстаралась. Накануне устроила генеральную уборку. Припрягла вылизывать школу абсолютно всех. Даже шпану – они чистили во дворе снег.

У нас тоже отменили два последних урока, чтобы мы драили класс и коридоры.

Я, разумеется, возмутилась и ничего мыть не стала. Так и сказала классной:

– Я сюда хожу знания получать, а не участвовать в спектакле «Как пустить пыль в глаза».

– Кто бы сомневался, – фыркнула классная. И выставила меня вон.

Макс тоже не остался, но ему надо было в больницу к бабуле.

Все остальные, как пионеры, дружно взялись наводить красоту. Даже Головин на этот раз убирал со всеми вместе. И что совсем немыслимо – снизошел до нормального человеческого общения. Сама видела, когда спускалась в гардероб, как из уборной вышла Сорока с полным ведром, и он к ней подскочил с лучезарной улыбкой:

– Варь, ты что, зачем ты тяжести таскаешь? Давай я понесу! – и забрал у опешившей Сороки ведро.

Ну, конечно, к собранию надо было подчистить свой образ.

А самое нелепое – моя мать, которая все эти дни даже не вспоминала про меня, решила вдруг тоже заявиться на собрание.

– Сергей Константинович сказал, что все родители должны быть, – тараторила она в телефон, когда я стала ее отговаривать.



В пятницу школа сияла. Директриса распорядилась, чтобы на все окна повесили шторы. И цветов в нашем классе стало вдруг в два раза больше.

Весь день Никита, который сроду ни с кем не здоровался, запросто болтал с Калугиным, Сурковым, Чумой, да со всеми. Этакий милый рубаха-парень. Откуда что взялось! Иногда он бросал на меня внимательные взгляды, а я вообще с него глаз не сводила. Наблюдала.

Собрание должно было начаться в два ровно. Все родители к этому времени уже были на месте. Мы тоже. И даже инспекторша из ПДН явилась. Опаздывал только отец Головина. Ну и моя мать, конечно.

Всех разместили в классе. Однако собрание не начинали, ждали его.

Родителей рассадили за партами по двое, учеников – по трое. Только мы с Морозовым, как отщепенцы, сидели парой. И одна парта пустовала в ожидании Головина-старшего.

Я рассматривала родителей своих одноклассников. Мать Сороки я узнала сразу. Морозов с ней, кстати, поздоровался, а она посмотрела на него так, будто Макс не Никиту, а ее дочь глубоко обидел.

Еще я обратила внимание на отца Бори Томашевского. Он казался вполне приятным, но очень усталым, каким-то даже выдохшимся.

А инспекторша мне не понравилась. Выглядела как злая бульдожка, которая на низком старте ждет команду «фас». Сидела она рядом с нашей классной за учительским столом и сканировала нас немигающим взглядом.

Несколько раз забегала к нам в кабинет директриса, вызывала Никиту, спрашивала, где его отец. Наконец подъехал и мэр, задержавшись почти на час. Но никто его, разумеется, не попрекнул. Даже инспекторша, хотя она злилась больше всех и постоянно на часы поглядывала, пока ждала. А тут вместе со всеми давай расшаркиваться перед Сергеем Константиновичем.

Но больше всего меня покоробило другое – моя мать пришла вместе с ним. И с ним же села за одну парту. И держалась так, словно она тоже мэр. Ну или первая леди города. Никиту при встрече чуть ли не расцеловала. Потом нашла меня взглядом и состроила кислую гримасу, увидев, что я с Максом. Однако все же улыбнулась мне жеманно, помахала ручкой и отвернулась.

Какой стыд, господи…

Спустя пару минут в класс пожаловала директриса, грузная, нарядная, с пышной прической. Она тоже первым делом заискивающе поприветствовала отца Головина, а затем объявила:

– Добрый день, уважаемые родители! Рада вас всех видеть и благодарю, что нашли время прийти. К сожалению, повод, по которому пришлось созвать собрание, крайне серьезный…





10


– У нас ЧП. Ученик вашего класса Максим Морозов… – Она красноречиво уставилась на Макса. – Морозов, встань!

Он лениво поднялся. Все сразу воззрились на него как на преступника. Даже моя мать. Она еще и состроила очередную гримасу, мол, Ева, ты чего рядом с ним забыла?

– Так вот, – продолжила директриса. – Он позволил себе устроить безобразную драку прямо в стенах школы. Нарушил главное правило – о недопустимости насилия. Мы всегда активно боролись и боремся с любыми проявлениями агрессии среди учащихся. С первого класса учим вас культуре общения, разъясняем, как важно оставаться цивилизованными людьми и все разногласия решать словом. Регулярно проводим профилактические беседы, чтобы вы понимали, какие тяжелые последствия влекут за собой такие действия. Мы всегда открыты и готовы выслушать, помочь. Но если где-то что-то возникает – сразу пресекаем. И реагируем на подобные инциденты самым жестким образом. Нарушителей строжайше призываем к ответу и делаем все, чтобы впредь не допустить подобного.

После такой вводной все, видимо, должны были понять, что за дисциплиной тут строго следят и случай с Морозовым – досадное исключение. Бедный Макс же всю ее речь одиноко стоял среди сидящих.

– Но, к сожалению, мы все-таки не всесильны. И несмотря на нашу активную работу, порой случается непредвиденное. Вот так Морозов избил своего одноклассника на глазах у других учеников…

Она прижала пухлую руку к груди и, глядя на отца Головина, задушевным голосом сказала:

– Прежде всего, Сергей Константинович, я от лица всей школы прошу у вас прощения…

Я ткнула Макса и сердито зашипела:

– Чего ты молчишь?

Он нехотя возразил:

– Я его не избивал.

– Да, – поддакнула я с места. – Если уж решили разобраться, то давайте будем честны и объективны.

– Габер, тебе я слово пока не давали. А тем более нечего орать с места и устраивать тут базар. И ты, Морозов, сможешь в свою защиту выступить потом, – директриса от злости аж покраснела.

– Простите, но вы ведь сейчас вводите всех в заблуждение, – я старалась быть вежливой, хотя с языка так и рвались слова куда резче. – Никакого избиения не было.

– Еще слово и отправишься на выход, – цыкнула на меня директриса. – Видимо, для некоторых если нет тяжелых травм, то значит, избиения не было. Да, я успела вовремя вмешаться и остановить драку. Благодаря Руслану и Веронике. Потому что они увидели, как Морозов набросился на Никиту, и поспешили позвать меня. Еще раз спасибо вам, ребята.

Дальнейшее я даже слушать не стала – было противно. Макса откровенно топили. И классная, и директриса чернили его в два голоса. Их послушать, так он – отпетый отморозок и главная угроза безопасности. Еще и неблагополучную семью приплели. Мол, рос без родителей, бабушка старая не в силах была его воспитывать. Вот и вырос дикий зверь. И теперь им займется инспектор по делам несовершеннолетних.

Родители тотчас загалдели. Не все, но несколько мамаш раскудахтались: надо же какой он, оказывается! Кто бы мог подумать!

Отцы и даже Головин-старший, наоборот, помалкивали. А вот младший Головин нервничал. Нет, он это прекрасно скрывал – с виду и не скажешь, что чем-то обеспокоен. Сидел с невозмутимой миной и взирал на всех равнодушно. Но я чувствовала его нервозность. И даже догадывалась, чего он опасается. И не зря.

Как только классная, подытожив речь, спросила:

– Остались ли у кого-то вопросы? Сергей Константинович?

Я, как порядочная, подняла руку.

– Я сказать хочу. Это важно.

Классная бросила беспомощный взгляд на директрису, мол, что делать? И пока они меня не заткнули, выпалила:

– Я тоже не оправдываю насилие. И считаю, что всё всегда нужно рассказывать взрослым. Ведь так, Ирина Анатольевна? – спросила я директрису.

– Так, – настороженно подтвердила она.

– Вот я и хочу все рассказать.

Я обернулась на Головина. Тот сидел как изваяние, не шелохнувшись, и смотрел перед собой. Однако при этом заметно побледнел.

– Сергей Константинович, я достаточно близко общалась с вашим сыном. С Никитой. И лично была свидетелем, как он издевался над Мутовиным и Рукавишниковой.

Я взглянула на мать Сороки.

– Да, тогда закапывал ее в могиле он. Вместе с Русланом с Вероникой.

– Ч-что? – переспросил мэр. – Что она такое говорит?

– Габер! Что ты несешь?! – возопила директриса.

– Вряд ли они кому-то об этом расскажут, потому что он их запугал и шантажирует.

В классе поднялся шум, и сквозь него грохотал голос директрисы:

– Габер! Выйди вон! Сейчас же!

Я взяла сумку и направилась к двери. Макс пошел за мной следом.

– А ты, Морозов, куда? – визгнула классная. – Тебя никто не отпускал. С тобой еще не закончили!

Но Макс придавил ее убийственным взглядом и молча покинул кабинет. А я, прежде чем выйти, остановилась на пороге, развернулась и, сделав пару шагов назад, снова обратилась к Сергею Константиновичу:

– Забыла. А еще Никита шантажирует Борю Томашевского. Точнее, заставляет Борю шантажировать собственного отца. Вот так.

Отец Томашевского приподнялся, встревоженно завертел головой, глядя то на меня, то на Борю, то на Никиту.

– Погодите! Никита шантажирует моего Борьку?

– Да. У него есть какое-то видео, которое он грозится отправить его маме. То есть вашей жене.

– Что за бред?! – воскликнул мэр, побагровев. – Ирина Анатольевна! Что тут происходит?

– Ваш сын издевался над некой Анфисой, – мне пришлось почти орать, чтобы перекричать гвалт. – А потом вынудил Борю убедить своего отца, чтобы тот сказал, что они той ночью были в его клубе…

Весь класс напоминал бушующее море. Уже невозможно было разобрать какие-то отдельные голоса в этой какофонии. Хотя нет, свою мать я все же узнала.

– Ева! Ты что творишь?! – она смотрела на меня с ужасом. – Ты с ума сошла?! Прекрати сейчас же!

Прощаться я не стала – в таком шуме никто бы и не услышал. Просто вышла из кабинета и побежала догонять Морозова…





11


Ева

В субботу прямо с утра к нам примчалась мать. Я еще толком проснуться не успела. Правда я и легла поздно. После собрания мы до полуночи сидели у Макса, обсуждали. Он переживал, что мое выступление выйдет мне боком. Боялся, что директриса и мне устроит гонения. А я его успокаивала, мол, все будет хорошо. Директриса меня и в самом деле беспокоила мало. Что она может мне предъявить? Ничего. Ну попыхтит – самое большее.

Другое дело – Никита Головин. Если уж он так обиделся за то, что я пренебрегла его компанией, представляю, каких демонов я пробудила своими откровениями. Наверняка зачислил меня в лютые враги и теперь вынашивает страшный план мести.

Мне, конечно, было не по себе, хотя я всячески себя подбадривала: Никита ведь просто пацан, да, с жесткими отклонениями и больной фантазией, но это же не колумбийский картель. И потом – может, его отец как-то адекватно отреагирует? Хотя бы из соображений, что проказы сына могут серьезно подорвать его репутацию, да вообще разрушить карьеру.



Морозов накормил меня, затем проводил домой, а через десять минут написал: «Сладких снов, люблю тебя». И в итоге мы еще два часа с ним переписывались до глубокой ночи.

А сегодня я рассчитывала хорошенько отдохнуть, поваляться в постели ну хотя бы до десяти утра, а тут мать ворвалась в начале девятого как ураган.

– Ева! Что ты вчера устроила?! Это же ужас! Мне так за тебя стыдно! – верещала она пронзительным фальцетом. – Ты должна немедленно извиниться!

– Перед кем? – поинтересовалась я, зевая.

– В первую очередь – перед Никитой и Сергеем Константиновичем. И обязательно скажи, что ты все выдумала. Покайся…

– Ты сейчас серьезно? Никита творил всякую дичь… Я пока молчу про то, что он издевался над другими, но он устроил расправу надо мной, твоей дочерью. И ты хочешь, чтобы я извинялась перед ним? Ты вообще нормальная?

– Какую еще расправу? Этого быть не может! Это какие-то злые выдумки! Провокации…

Мать всегда умудряется сделать мне больнее всех. Я смотрела на нее и думала: за что мне это? Даже у Сороки мать за нее бьется. Пусть вульгарно и бестолково, но, как может, защищает. А моя… слов нет. Готова меня предать и продать, не моргнув глазом.

Ненавижу плакать, но сейчас не смогла сдержать слезы.

– Ева, ты меня слышишь? Они столько хорошего нам сделали, а ты поверила каким-то глупым сплетням. Про меня вот тоже много гадостей говорят и что?

Я хотела ответить, что не всегда сплетни врут, а уж ей бы тем более не стоило ставить себя в пример, но наш разговор прервала тетя Нина. Она влетела как фурия, схватила мать за руку и стала выталкивать из комнаты.

– Вон из моего дома! Что ж ты за тварь такая! Пошла прочь! – клокотала она.

Мать упиралась, визжала, возмущалась, но тетя Нина оказалась сильнее.

– Чтобы ноги твоей здесь не было! – выставив ее в подъезд, крикнула вслед и захлопнула дверь.



***

Визит матери неожиданно сильно меня подкосил. Сколько раз я себе говорила, что не надо от нее ждать ничего хорошего. Да вроде и не жду уже давно, но все равно расстроилась так, что весь день ходила как в воду опущенная. И Макс допоздна был на работе. И на звонки не отвечал, только в перерывах писал скупо: «привет», «как дела», «скучаю». А мне так хотелось сейчас его увидеть, услышать, почувствовать…

Было уже почти десять, когда он позвонил и попросил выйти в подъезд. Я мгновенно взбодрилась – бросилась в прихожую, впопыхах накинула куртку и выскочила из квартиры. Подниматься к нам он не стал, да я и не настаивала, было уже поздно.

– Весь день тебя не видел… не мог больше терпеть, – шептал он мне в губы, прерывая на миг поцелуй. – Соскучился безумно…

И от горечи, что отравляла меня весь день после ухода матери, не осталось и следа.

Рядом хлопнула уличная дверь, и кто-то вошел в подъезд. Я даже смотреть не хотела, кто там. Пряталась в объятьях Макса.

Но затем услышала голос Бори Томашевского.

– Ева…

Нехотя я обернулась. Морозов сразу ощетинился.

– Тебе че надо? – спросил с наездом.

– Подожди, – мягко тронула я Макса за руку. – Боря, ты что-то хотел?

Томашевский сначала мялся, наверное, при Максе стеснялся говорить, но затем его как прорвало:

– Ева, я поблагодарить тебя пришел. Я так долго боялся последствий… и вчера тоже… Когда ты сказала про шантаж Никита, я думал: всё, конец. Даже разозлился на тебя в первый миг. Думала, ты всё разрушила. Но на самом деле… я даже не знаю, как объяснить… Мне никогда не было так легко, как сейчас. Мы с отцом вчера поговорили, по душам, первый раз за эти два года. Я все ему рассказал, и он… в общем, у нас опять с ним налаживается… И это благодаря тебе. Спасибо! Вот…

– Да не за что, – улыбнулась я, слегка устыдившись. Все-таки я вчера использовала Борину тайну намеренно, чтобы быть хоть как-то их всех зацепить, чтобы не отмахнулись, мол, Никиту оклеветали. Но если они с отцом помирился, то хотя бы не зря я это сделала.

– Отец сегодня ездил к Головину поговорить, – добавил Боря.

– Да? И что? – сразу заинтересовалась я.

– Вроде как Никиту отправляют к матери в самое ближайшее время…





12


Ева



Зря Макс боялся, что директриса будет мне мстить за мою выходку на собрании. Ей теперь стало уж точно не до меня. И даже не до Макса.

Та самая инспекторша ПДН, которую Ирина Анатольевна так опрометчиво пригласила по душу Морозова, подала представление в прокуратуру и в департамент образования о том, что в нашей школе творится лютый трэш – над учениками издеваются, девочек закапывают в могилы, а руководство знает и молчит.

Боря Томашевский сказал, что она еще в пятницу, сразу после собрания предупредила об этом директрису. Мол, извините, но вынуждена. Иначе у самой могут быть проблемы. Та ее изо всех сил пыталась затащить в свой кабинет, где секретарша заранее накрыла стол, хотя эта пирушка изначально планировалась для Головина старшего. Но инспекторша не поддалась на уговоры и, как видно, сделала то, что должна была, и даже неважно из каких соображений.

Так что у директрисы теперь настала черная полоса. А я не жалею. Так ей и надо. Как говорится, не рой яму другому. Вот и она – хотела выслужиться перед мэром, а в итоге закопала сама себя.

В понедельник она еще вызвала меня и таким ласковым голосочком попросила:

– Ева, кому нужен скандал? Скажи, что ты все это со зла придумала. Ни тебе, ни Морозову ничего не будет, обещаю.

У меня аж смешок вырвался.

– Не могу поверить, что вы мне такое предлагаете на полном серьезе. Кстати, я записываю наш разговор на диктофон.

Я показала ей сотовый. Тут я приврала, ничего я не записывала, поздновато сообразила. Но директриса вмиг подобралась, насупилась и холодно сказала:

­– Свободна.

А во вторник началось…

Школу буквально трясло. Секретарша всем говорила, что Ирина Анатольевна ушла на больничный, но к пятому уроку уже просочилась информация, что ее отстранили на время проверки. Скорее всего ее вообще уволят. Нашу классную тоже мурыжили, она ходила по школе с видом великомученицы и косилась на меня так, будто я лично ей жизнь сломала. Но мне все ее взгляды мимо.

На место директрисы временно назначили нашу математичку и по совместительству завуча. Честно говоря, сменили шило на мыло. Противная тетка. Но зато от моего Морозова в школе отстали.

Правда в отдел полиции его все же вызвали. Я ходила с ним. С нас взяли показания и отпустили на все четыре стороны. Сказали, что на первый раз он отделается устным предупреждением. К тому же потерпевший, то есть Никита, заявления на него не писал.

Я все ждала, придет ли в школу Головин. Но его не было ни в понедельник, ни во вторник, а в среду Боря сказал, что он уже улетел к матери, куда-то в Подмосковье.

Мэр вовремя его спрятал, потому что несмотря на все его старания замять дело, уже в среду во всех местных новостных каналах мусолили историю с Сорокой. Ее мать на следующий день после собрания, оказывается, ходила в полицию и даже написала заявление на Никиту. Правда, через пару дней она его забрала*.

Дурочка Сорока опять липла к Максу и жаловалась:

– Представляешь, мать меня предала! К нам приехал какой-то мужик от мэра и сунул матери конверт с бабками. Типа компенсация морального вреда, чтобы разрешить все полюбовно. Сказал, что заявлению все равно ход не дадут, потому что начальник полиции дружит с мэром. И мать согласилась! Взяла бабки…

Мы сидели в тот момент в коридоре на подоконнике, ждали звонка на урок. Макс выслушал молча ее стенания, потом повернулся ко мне и спросил что-то левое, как будто Сороки и вовсе тут нет. Она несколько секунд стояла перед нами, жалобно глядя на Макса, шмыгая носом и подбирая слезы рукавом, а потом, не дождавшись реакции, ушла ни с чем.

С Мутным Макс еще меньше церемонился. Когда тот при встрече еще в понедельник протянул Морозову руку, Макс посмотрел брезгливо и грозно на него рыкнул:

– Я тебе сейчас ее сломаю. И впредь обходи меня и Еву по дуге.

Мутный сразу руку спрятал и быстренько свинтил. И действительно старался Максу не попадаться на глаза. На уроках сидел тише воды ниже травы, втянув голову в плечи. На переменах вообще где-то прятался. А когда мы после уроков зашли в «Большой», где оказались и Мутовин с Калугиным – оба, завидев нас, мгновенно куда-то делись. Потом, уже уходя, я заметила, что оба топтались у дальнего стеллажа – выжидали из укрытия, когда мы уйдем. Клоуны.

После отъезда Головина, Булатов с Вероникой тоже притихли.

Мать все эти три дня опять одолевала меня звонками и сообщениями, которые я упорно игнорировала.

В среду я опять ночевала у Макса. Потому что тетя Нина позвонила мне и сообщила, что мать ждет меня с каким-то суперважным разговором. Бабушка Морозова все еще лежала в больнице, так что я напросилась к нему. Он опять притворялся бревном, но недолго. Так что в этот раз мы целовались всю ночь, и в четверг оба прогуляли школу.

Домой от него я вернулась только поздно вечером. А когда ложилась спать, мне пришло сообщение. Я с улыбкой потянулась за телефоном, ожидая, что это Макс написал свое привычное «уже скучаю» или «люблю». Но это оказалось сообщение с незнакомого номера с московским префиксом.

«Мы с тобой еще обязательно встретимся».

Вдоль позвоночника пробежал холодок. Тот, кто отправил мне сообщение, не подписался, но я и так поняла, что это Головин.

Я отправила ему эмодзи в виде среднего пальца и закинула его номер в черный список…



––––––––

* Сорока жалуется, что мать забрала заявление. Уточню – забрать заявление нельзя, если оно уже зарегистрировано. Можно лишь написать отказ, который, если дело откроют, будет приложен к этому делу. Но именно забрать нельзя. Это по закону. Но здесь начальник полиции заявлению не давал пока ход и охотно пошел на нарушение.





13


Никита

Всю дорогу из школы отец молчал. Наверное, не хотел разборок при водителе. Что ж, у Никиты было время всё обдумать и мало-мальски успокоиться. Он, конечно, старался не показывать виду, но самого до сих пор мутило и потряхивало.



Недаром его эта идея с собранием сразу напрягла. Он даже просил директрису не раздувать, но разве эта старая дура стала его слушать? Устроила целый спектакль, отца зачем-то позвала, инспектора из ПДН пригласила, идиотка безмозглая. А он как чувствовал, что ничем хорошим это не закончится. Хотя такой катастрофы даже он не ожидал.

Нет, не будь там Евы Габер, никто бы и не пикнул. И Морозов тоже. Этот быдлан погряз в каких-то высосанных из пальца дебильных понятиях, вроде того, что стучать постыдно. Другие – и вовсе бы не смели вякнуть, струсили бы, как обычно. Но Габер… Этой сучке вечно неймется.

Недооценил он ее, конечно. Неблагодарная тварь. Ну ничего, ничего, она свое еще получит.

Хорошо хоть отец не стал там задерживаться. Как только Габер со своим вахлаком убралась, отец тоже поднялся с оскорбленным видом. Рявкнул:

– С меня хватит этой клоунады!

И стремительно вышел из галдящего класса. Никита прошествовал за ним мимо застывшей в шоке директрисы.

С того момента отец не сказал ему ни единого слова до самого дома. И даже дома первым делом услал Катю в ее комнату, и лишь потом, сверкая глазами, спросил:

– Так, значит, та история с Анфисой все-таки правда? И те грибники или кто там был действительно видели тебя?

Никита сначала думал отпереться по привычке. Запросто мог соврать. Сказал бы: нет, конечно! Никакую Анфису он не заманивал в машину, не вывозил в лес, не гонял полураздетую, избитую, запуганную. Кто-то другой это был. А они в это время, допустим, баловались кое-чем запрещенным у Паши. Вот он и не мог сказать правду. А когда в городе началась заварушка, пришлось подбить старшего Томашевского, чтобы тот организовал им алиби. Отец бы поверил. Никите все верили. Врать он умел виртуозно и очень искренне, хоть сейчас на сцену. Да и отцу так проще.

Но вдруг передумал. И равнодушно произнес:

– Да. Это правда.

Отец уставился на него так, словно видел сына впервые.

– И ты об этом так просто говоришь?

Никита пожал плечами.

– А как еще об этом сказать? Ты спросил, я ответил.

– Все эти издевательства… это все было на самом деле? И то, что одноклассницу твою… как там ее… в могилу закапывал, это тоже правда?

– Ты всё будешь перечислять? – устало взвел к потолку глаза Никита. – Давай я сэкономлю нам время. Да, все так и было.

– Господи, зачем ты это делал? Зачем?! Это какое-то безумие! – отец расшагивал по гостиной, театрально вскидывая руки. – Что тебе не хватало? Я же все для тебя делал! Даже вон машину захотел… на, пожалуйста. Но для чего творить такое?!

– Мне было скучно.

– То есть это так ты спасался от скуки? Да как?! Ты же был нормальный… Не могу поверить, что все это происходит на самом деле… Я пока не буду говорить о том, что это какая-то немыслимая дикость. Мне интересно, а тебе в голову хоть раз приходило, что из-за твоих забав меня могут снять в два счета? У меня и так полно недоброжелателей и завистников. За каждым шагом следят. Им только повод дай. И если это просочится… – Отец плюхнулся в кресло и обхватил лицо руками. – Это же конец всему. Понимаю, тебе плевать. Тогда подумай о себе. Ты ведь за такие вещи запросто можешь сесть!

– Ну ты же этого не допустишь.

Отец в ужасе покачал головой.

– Никита, да что с тобой не так?!

Их разговор неожиданно прервали. Охранник доложил, что за воротами отец Томашевского.

Этого еще здесь не хватало. Никита выругнулся про себя. Какое же все-таки Боря – трусливое трепло.

– Про шантаж – тоже правда?

Никита развел руками, мол, да, что есть, то есть. Отец простонал.

– Да он же… Как я ему в глаза сейчас должен смотреть? Уйди.

Никита не двигался.

– Скройся! – рявкнул отец. – И не вздумай даже показываться из своей комнаты!

А вот это он зря. Никто не смеет так с ним разговаривать. Никита с каменным лицом вышел из гостиной и отправился к себе.



Томашевский уехал от них глубоко за полночь. Не прошло и пяти минут, как отец поднялся к Никите. Пьяный – от него так и разило коньяком.

– Значит, так, сын, – заплетающимся голосом изрек отец, стоя в дверях и слегка покачиваясь вперед-назад. – Ты едешь к матери. В самое ближайшее время. И это не обсуждается.

Никита и не думал возражать – после того, что устроила Габер, оставаться здесь он и сам не хотел. Она его опозорила. Разрушила его жизнь, тварь.

– А до отъезда, чтобы из дома ни на шаг, понял?

– Как скажешь, папа, – смиренно произнес Никита.

Отец нацелил на него указательный палец, несколько секунд еще простоял так, шатаясь и пыхтя, будто хотел что-то сказать, но в итоге ограничился лишь коротким:

– Вот!

И вышел.



Субботу и воскресенье Никита продумывал, как отыграться на Габер за свой крах и постыдный побег из города, а заодно и за унижение, что устроил ему Морозов. Ему казалось – в этом тоже ее вина.

Эх, зря он так долго тянул. Ведь можно было бы придумать что-нибудь сокрушительное, но теперь чертовски не хватало времени. Отец сообщил, что уже в среду его отсылает к матери в Подмосковье. Еще и бдил все выходные, не собрался ли куда Никита.

Но в понедельник с утра укатил на службу. За завтраком напомнил, что Никита «под домашним арестом», и потом еще дважды звонил – проверял, не отправился ли он на новые подвиги. Первый раз – перед обедом. А второй – уже ближе к вечеру. Никита как раз подъезжал на такси к дому матери Габер…





14


Никита



«Только бы она была дома! И была одна!», – повторял Никита. Другого шанса может и не быть, во всяком случае – в ближайшее время.

Но ему повезло. Мать Габер открыла не сразу, но, когда увидела его, вдруг так обрадовалась, даже стало смешно.

– Ой, Никита! Как хорошо, что ты пришел. Заходи, – она распахнула дверь пошире.

Видок она имела неважный – опухшее лицо, размазанная тушь, лоснящийся красный нос. На голове – воронье гнездо.

Видать, долго плакала. Интересно, по какому поводу? Может, с отцом поругались? Надо будет выспросить, мысленно пометил Никита.

Она по привычке жеманничала и старалась улыбаться обольстительно, но выглядело это жалко. Никита принюхался – еще и пьяная. Впрочем, для его цели это как раз и нужно.

– Анна Ивановна, я хотел с вами поговорить…

– Я тоже! Но давай просто – Анна. Или Аня. Какая я тебе Ивановна?

Она провела его в комнату, усадила на диван, а сама скрылась в ванной, крикнув оттуда:

– Никита, подожди минуту, я быстро!

– Не торопитесь.

Он осмотрелся – мать Габер и правда выпивала. На журнальном столике стояла початая бутылка, еще одна, пустая, лежала у дивана. И на дне пузатого бокала осталось красное вино. Это было очень кстати. Вообще-то он принес с собой – наобум взял что-то из бара отца. Но так даже лучше.

Никита прислушался, затем быстро достал из кармана маленький плотный квадратик, сложенный из бумаги. Развернул, высыпал в бокал белый порошок и хорошенько встряхнул. На поверхности появилась пена, но затем осела. Вино немного помутнело, но только если приглядываться.

Вот и пригодились таблетки, что подогнал ему Пашин знакомый.

«Только бы сработало, – загадал Никита. – Все-таки надо было сначала опробовать на ком-нибудь, да хоть на Катьке».

Рисковать и импровизировать он не любил, и если бы не такая срочность, то подготовился бы как следует. Но что уж теперь, оставалось надеяться, что Паша и его кореш не соврали насчет действия препарата, и все будет так, как они рассказывали. Тот парень клеил девушек в ночном клубе. Угощал их коктейлем с этими пилюлями, после чего они становились как тряпичные куклы – что хочешь с ними делай, даже не пикнут. А самое прекрасное – на утро ничего не помнили. Паренек даже фотки показывал этих девиц, голых, со стеклянными глазами. Целую коллекцию собрал у себя в телефоне.

– Тоже хочешь найти себе подругу на ночь? – понимающе улыбнулся ему Пашин приятель, отдавая упаковку.

– Типа того, – хмыкнул Никита.

Изначально Никита собирался таким образом избавиться от отцовской Катьки, но передумал. Позже хотел провернуть подобное с Евой – увы, не вышло. И вот теперь настал черед ее мамаши. На этот раз должно все выгореть.



По телевизору шло какое-то дурацкое ток-шоу, пошлое и скандальное, в общем, муть. От мельтешения и криков сразу разболелась голова.

Никита нашел пульт и убавил звук. Только такая дура могла смотреть подобную ересь. Тут из ванной показалась она сама.

Он про себя усмехнулся – мать Габер опять вырядилась в кружевной пеньюар. Заодно смыла потеки туши, заново подкрасилась и на скорую руку уложила растрепанные кудри.

– Шикарно выглядите, – улыбнулся ей Никита, привстав с дивана.

– Ой да ладно, – хихикнув, кокетливо отмахнулась она. – Но спасибо. А о чем ты хотел поговорить? Дай угадаю! О Еве?

– Верно.

Она досадливо причмокнула и покачала головой. Затем театрально приложила руку к груди.

– Прости, Никита, мне так за нее стыдно! Не понимаю, что на нее нашло! Как она могла так с тобой поступить… Неблагодарная! Я пыталась с ней поговорить, но она, как ослица упрямая, даже слушать ничего не хочет. Я вон ей сегодня позвонила, так она даже не ответила Родной матери!

– Ужас какой.

– Да! Не представляешь, какой тяжелый у нее характер… Еще с этим Морозовым связалась. Он на нее, наверное, плохо действует.

– Тоже так думаю.

Никита подлил из бутылки в бокал и подал ей.

– А ты…? Нет? Не составишь компанию?

– В другой раз. Вдруг еще отец учует.

– Ах ну да, – кивнула она. – А я с твоего позволения… если ты не против… День ужасный…

– А что случилось?

– А тебе Сергей… твой папа ничего не рассказывал? – спросила она с надеждой.

– Нет. Он в принципе со мной не особо общается.

Она тяжко вздохнула.

– Я не знаю, что происходит. Все ведь хорошо было. А после того проклятого собрания твой папа как будто… не знаю, обиделся на меня или что. Но не хочет больше со мной разговаривать. Не приезжал, не звонил, на мои звонки не отвечал, хотя мы договаривались, что на выходные… – Она осеклась, воровато взглянула на Никиту. После небольшой заминки продолжила: – Поработаем вместе. Он говорил, что я замечательно справляюсь со его заданиями… что он меня очень ценит… А тут вдруг полный игнор. И утром сегодня не прислал за мной машину. Я поехала сама. На автобусе! – губы ее поползли вниз, и голос задрожал. – А меня на проходной задержали. Мой пропуск вдруг не сработал. Я опять набрала его, но он не отвечал. Тогда позвонила в приемную, попросила Нину Васильевну, секретаршу его, эту грымзу старую, соединить с Сергеем Константиновичем, а она сказала, что он занят. Потом я все же до него дозвонилась, наверное, на сорок пятый раз. И он так грубо на меня накричал, мол, хватит названивать. А еще сказал, что я могу жить в этой квартире только до конца месяца, а с нового года должна съехать. Я ему: «Куда? Мне некуда пойти». А он так сухо: «Не мои проблемы».

Она разрыдалась. Подняла на него зареванное лицо.

– Никита, что я ему сделала? За что он так со мной?

– Он просто сердится из-за Евы. На меня он тоже орал. Это пройдет. Он остынет, и все будет как раньше.

– Правда? – шмыгнула носом мать Габер и улыбнулась сквозь слезы.

Никита кивнул, а сам подумал: надо же быть такой идиоткой. Габер явно пошла не в мамашу.

– А как думаешь, много ему нужно времени, чтобы остыть?

Никита пожал плечами.

– Несколько дней. Не переживайте так, всё наладится, – сказал он почти душевно.

Мать Габер благодарно ему улыбнулась, а затем потянулась к бокалу и выпила всё до капли.

Вот и замечательно, подумал Никита, одарив ее ответной улыбкой. Теперь осталось только подождать…

––––

Дорогие читатели, на этой неделе пришлось немного сдивнуть график. В среду, то есть завтра, продолжения не будет, новую главу выложу в четверг вечером по Мск, затем – в пятницу вечером по Мск.





15


Никита



– Ох, Никита, спасибо тебе, – мать Габер поставил пустой бокал на столик. – Ты меня обнадежил, а то я в таком отчаянии уже была. Даже вон бывшему мужу звонила. Но тот вообще сволочь… И вот куда бы я пошла? Не к Нинке же. Она бы меня и не пустила.

– А почему Ева живет у нее?

Она развела руками.

– Сама так захотела. От школы близко и…

Но тут загудел телефон, что лежал на столике. На экране высветилось: Эдик.

Мать Габер захлопала глазами.

– Ой! Это мой бывший, – зачем-то шепотом сообщила она. – Черт! Никита, ты извини, я с ним быстренько поговорю. Только не уходи!

Она схватила телефон и устремилась в коридор, на ходу отвечая:

– Да… да, звонила… мог бы и раньше перезвонить… Нет, не просто так…

Она скрылась в ванной, плотно затворив дверь, и ее голос теперь почти не был слышен. Никиту не особо интересовало, о чем эта дура может болтать со своим бывшим мужем. Он и так легко мог представить: жаловалась наверняка, что ей негде и не на что жить. Может, пыталась помириться. Ну или просила денег.

Однако, посидев немного в одиночестве, он поднялся с дивана и прошел в коридор. Исключительно от скуки. Привалился спиной к стене возле двери в ванную и прислушался.

– Эдик, нам с Евочкой негде жить, ты это понимаешь? Негде и не на что! … Я работала! Я все это время работала! Но мой работодатель оказался козлом и уволил меня, не выплатив… Что?! Да как ты смеешь так про меня? Я работала! … Если тебе меня не жалко, то хотя бы дочь свою пожалей. Неужели тебе плевать, что ей нечего кушать, нет крыши над головой? … Что значит – пусть ее отец об этом печется? Ее отец – ты! … Ой да, господи! Опять ты начинаешь! Я же говорю, Ева – твоя дочь! Я тогда тебе наврала. Со злости… Что? Какой тест ДНК ты сделал? … Что? Как так? Ничего не понимаю… Нет, это неправда, этого быть не может! Она – твоя дочь! Твой тест все врет! Эдик! Послушай…

Никита вернулся в комнату. Не то чтобы эта новость его сильно увлекла или поразила, но все равно любопытно. Выходит, мамаша Габер наставляла мужу рога. Нагуляла ее где-то на стороне. Тот узнал и выгнал обеих – и блудливую жену, и якобы дочку.

Никита гуглил раньше, кто отец Евы, и был очень удивлен тому, что с таким папой она прозябала здесь, в Верхнеюгорске, у какой-то тетки в убогой халупе. А вот теперь все стало ясно. Что ж, поделом этой сучке.

Вскоре из ванной вышла мать Габер, поникшая и даже какая-то обескураженная.

Никита про себя злорадно хмыкнул: «Что, обломилась? Не удалось ничего стрясти с бывшего? Вышвырнул вас, как собак паршивых, и правильно сделал».

Но вслух сказал с сочувственной улыбкой:

– Вижу, вы чем-то расстроены? Он вас опять обидел?

– Да… – махнула она рукой, едва не плача. – Не хочу про него говорить. Урод он и козел.

Она плеснула в бокал вина и залпом выпила. Потом шумно вздохнула:

– Что за мелкие мужики пошли? Мстительные, жадные, мелочные…

Она скосила на него глаза и поспешно добавила:

– Ну не все, конечно. Но таких, как ты, Никита, все меньше и меньше. Вообще единицы.

Голос ее звучал чуть по-другому. Наверное, начало действовать, понял Никита. Она и сама как-то обмякла. То сидела прямо, соблазнительно выгнув спину, а теперь развалилась на диване.

– Эх, – вздохнула с досадой. – Жаль, что Ева сошлась с этим Морозовым. Чем думает – непонятно. Там такая дурная семья, уж я-то знаю.

– Это точно, – усмехнулся Никита. – Бабка у него шизанутая, все знают.

– И не говори! – пьяно захихикала она. – Всё грозилась мне волосы вырвать и глаза выцарапать. Не хотела, чтобы ее Юрка был со мной. Сватала ему Катьку, соседку. А Юрка любил меня…

Никита повел бровью.

– Я же с Юркой Морозовым ходила. Да. Представляешь? А теперь моя Ева – с его сыном. Нарочно не придумаешь!

Она снова залилась смехом. А у Никиты в голове вдруг щелкнуло: точно, Морозов! Мать Габер встречалась с его отцом накануне той скандальной истории, когда потом сбежала в Москву. И по возрасту они – Морозов и Ева – ровесники.

Его пронзило: так вот кто отец Габер. Это же элементарно. Просто сложи два и два. Почему ее дура-мать до сих пор об этом даже не задумывалась? Хотя плевать! Зато он это знает.

– Она, глупая, меня не слушает… – заплетающимся языком пробормотала мать Габер. – Нет, чтобы на моих ошибках учи…

Она закрыла глаза и свесила голову.





16


Никита



– Анна Ивановна, – позвал Никита. Она завозилась, шевельнула губами, даже попыталась что-то сказать, но он различил лишь пьяное мычание.

Кажется, готова. Но на всякий случай он подождал еще немного, когда она совсем перестала реагировать.

Не теряя времени, Никита развязал тесемки ее пеньюара и спустил его с плеч. Затем притянул ее, совершенно безвольную, и пристроил ее на себя так, словно она уселась сверху ему на колени. Попытался руки закинуть на свои плечи. Но одна еще кое-как держалась, а вторая упрямо падала и свисала плетью. Голова ее тоже болталась, но тут он нашелся – уложил лицом к себе в ложбинку между шеей и плечом. Тут же ощутил ее теплое дыхание, а потом и какую-то мокроту в том месте, где ее губы касались кожи. Он содрогнулся от отвращения. Сразу захотелось скинуть ее и тщательно вытереть шею. Но пришлось потерпеть.

Держа в вытянутой руке телефон, Никита отснял несколько кадров на фронтальную камеру. Получилось неплохо и вполне правдоподобно. Только выражение его лица казалось вымученным, но это даже хорошо. И с головой вышло удачно – как будто она целует его в шею. Фу, его снова передернуло. Он бросил на нее брезгливый взгляд – с ее губ свисала тонкая ниточка слюны. Как мерзко.

Изначально Никита собирался поэкспериментировать с разными позами и ракурсами, а там уж выбрать что-нибудь самое красноречивое. Небрежно схватив за волосы, сдернул ее с дивана, хотел поставить на колени, но она, как мешок, заваливалась на пол, а возиться с ней не хотелось. Так что он быстро отказался от этой мысли. К тому же первые кадры оказались вполне удачными.

Ладно, решил Никита, и этого хватит. Для кого-то другого, поумнее, может, стоило бы постараться получше. А с этой дурой – и так сойдет. Тем более теперь он уже не хотел никому показывать эти фотографии. Почти никому.

Перешагнув мать Габер, которую так и оставил лежать на полу, Никита прошел на кухню. Неожиданно разыгрался аппетит.

Он поставил чайник, затем открыл холодильник, пробежался взглядом по полупустым полкам. Разочарованно поморщился: мда, не разгуляешься. Какие-то лежалые роллы и чашка с недоеденным салатом. Впрочем, кое-что все же нашел и для себя – невскрытую банку красной икры и пару мандаринок.

Подкрепившись, вернулся в комнату. Интересно, долго еще она будет в отключке? Пашин знакомый утверждал, что пару часов, максимум – четыре. Потом должна, вроде как, прийти в себя.

Торчать здесь четыре часа ему совсем не улыбалось. Да и отец как раз опять позвонил – видимо, вернулся домой и обнаружил, что его нет.

– Ты где? Я же сказал сидеть дома!

– Захотелось напоследок прогуляться, – спокойно ответил Никита, вытягиваясь на диване.

– Не нагулялся еще?! – клокотал отец. – Мало тебе позора! Мне и так уже сегодня звонили. Мать твоей одноклассницы обратилась в полицию. Ты хоть понимаешь, чем это грозит?

–Неужели ты с ней не можешь договориться?

– Я-то могу. Уже договорился. Но только потому, что Касьянов ее заявлению не дал ход и предупредил меня. Но если эта история пойдет дальше, то я вылечу из своего кресла только так, ну а ты… ты тоже не отвертишься. И вместо того, чтобы сидеть тише воды ниже травы и не привлекать внимания, ты опять куда-то поперся!

– Я всего лишь захотел попрощаться с родным городом и с друзьями, которых, возможно, больше никогда не увижу.

– Почему не предупредил?

В ответ Никита лишь снисходительно хмыкнул.

– Так, ладно. Попрощался с друзьями? Ну, всё. Теперь дуй немедленно домой.

– Еще пару часов. Обещаю, что больше никаких сюрпризов не будет.

– У кого ты?

Но Никита сбросил вызов. Подложив под голову подушку, он устроился на диване поудобнее. Пока эта дура не очнулась, он решил обдумать новый план. Сначала он собирался просто слить эти фото. Особой цели не было, просто хотел, чтобы Габер пережила такой же стыд, как и он на том проклятом собрании. Он замечал и раньше, как она болезненно реагировала на выходки своей мамаши, как стыдилась ее. А эти фото определенно произвели бы фурор. Как следует взбаламутили бы их замшелое болото. На каждом шагу бы ее обсуждали, пальцем показывали, высмеивали.

Это всё, конечно, ерунда по большому счету. Жизнь Габер это не разрушило бы, а лишь подпортило. Но хоть так, думал он, пока не представится возможность отомстить по-настоящему. А то, что это когда-нибудь случится, он не сомневался ни минуты. Клятву себе дал.

Однако сейчас созрела мысль поинтереснее.

Никита скосил глаза на мать Габер – та все еще посапывала, лежа на ковре, и раздраженно выдохнул. Скорее бы уже начала приходить в чувство.

Он и сам незаметно задремал. Разбудил его телефон. Опять звонил отец. Достал уже! На звонок отвечать Никита не стал, написал ему сообщение: «Скоро буду».

Наконец мать Габер начала подавать признаки жизни: стала кряхтеть, стонать, потихоньку возиться, а вскоре и проснулась. Села, покачиваясь, словно все еще в дурмане, подняла на него мутный взгляд. Минуту-другую соображала, что происходит. Что-то проблеяла невнятное и прикрыла грудь рукой. Затем ползком добралась до дивана и взяла свой халат, свисавший с подлокотника. Путаясь в рукавах, натянула его с десятой попытки.

– Никита, – облизнула она пересохшие губы. – Ты еще здесь… Ничего не помню…

Она поморщилась, потерла виски.

– Голова раскалывается… – простонала она и попыталась подняться.

Заложив за голову руки, он равнодушно наблюдал за ней с дивана.

– Не принесешь попить, пожалуйста? – попросила она, но он не пошевельнулся. – Никита… Ты так странно смотришь на меня. Что происходит?

Мать Габер занервничала под его взглядом.

– Никита, что такое? Почему ты так смотришь? Что-то случилось? Я ничего не помню. Не помню, как отрубилась. Долго я так…? А почему вообще я на полу? Я упала?

Он молчал, не сводя с нее холодного взгляда, нервируя ее еще больше. А потом она вдруг зажала рот и устремилась в ванную, натыкаясь на углы и дверные косяки. Оттуда донеслись характерные звуки. Какая мерзость, в очередной раз скривился он.

Ее не было довольно долго. Никита даже забеспокоился, не отключилась ли она там снова. Подошел к двери и прислушался. Нет, вроде жива. Душ принимает, что ли?

Спустя четверть часа она, все еще пошатываясь, вышла из ванной. Остановилась перед ним, держась за стенку.

– Никит, что-то мне дурно…

– Значит, так, – произнес он жестко, намеренно перейдя на «ты». – Ты напилась как свинья и домогалась меня.

– Ч-что? – охнув, переспросила она и округлила глаза в потрясении.

– Изнасиловать меня хотела, так понятнее?

– Нет! Нет-нет-нет.

– Ты так лезла, что я еле от тебя отбился.

– Нет! Не может быть такого!

Никита принялся перечислять, не стесняясь в выражениях, что, якобы, вытворяла мать Габер, с удовольствием наблюдая за паникой в ее лице. Она лишь трясла головой и повторяла:

– Нет…

Однако с каждым разом все менее уверенно. А когда он достал телефон и показал ей снимки, она издала сдавленный полувздох-полувскрик и закрыла лицо ладонями.

– Что глаза отводишь? – глумился он. – Смотри! Любуйся! Скоро это увидят все.

– Нет! Пожалуйста, Никита! Не поступай так со мной! – воскликнула она со слезами на глазах.

– А я тебя предупреждал, чтобы ты угомонилась. А ты продолжала лезть, руки распускала, трясла своими…

– Нет! Не надо, умоляю! Я ничего не помню, я просто перепила и меня перемкнуло.

– И что? Меня должно это как-то утешить? Избавить от психологической травмы?

– Травмы? – тупо хлопала глазами она.

– Ну, конечно. А ты как думала? Тетка в возрасте домогается…

– Тетка в возрасте?! – она открывала и закрывала рот, словно не могла дышать. Такое жалкое зрелище. Видела бы Габер сейчас свою мамашу.

– Ну ты же не считаешь себя молодой девушкой? – ухмыльнулся Никита, намеренно ее унижая. – Тебе сколько? Тридцать семь? Тридцать восемь? Короче, под сорокет.

Она отшатнулась, как от удара.

– А мне еще нет восемнадцати. Да, Анна Ивановна, я – несовершеннолетний. Вы пытались совратить несовершеннолетнего, – он сам не заметил, как снова перешел на "вы".

– Я не могла… нет… – плакала она.

– Не могла, – хмыкнул он. – Я тоже так думал, когда пришел сюда. Хотел поговорить, поддержать вас, а вы напились и такое устроили.

Никита укоризненно покачал головой.

– Не может такого быть, – повторяла эта идиотка. Теперь, когда она стояла перед ним вся зареванная и жалкая, и не скажешь даже, что она красива.

– Я все снял. Посмотрим?

– Не надо.

– Ну вы ведь в курсе, что это уголовная статья? Я еще и отцу расскажу, у него в ментовке все свои, так что не отвертитесь. И весь город узнает, такой шум поднимется. Но вам-то не привыкать быть звездой грязных сплетен, да? А вот за растление сядете надо-о-олго. Но есть и плюс – вам больше не нужно искать, где жить.

– Никита, пожалуйста, не говори никому! – взмолилась мать Габер. – Прошу тебя! Удали это! Я что угодно сделаю! Только не надо отцу, никому не надо…

– Хм, так уж и что угодно?

– Да! – с готовностью закивала она. – Сделаю все, что скажешь!





17


Никита



Никита смотрел на мать Габер, такую жалкую, трясущуюся, готовую ползать перед ним на коленях, и испытывал странное чувство – смесь отвращения и удовлетворенности. Даже удовольствия, совсем легкого, но все же. Нет, была бы это сама Габер – это был бы истинный кайф. Он бы торжествовал.

Ничего, когда-нибудь так и будет, а пока… пока пусть хоть так.

– Убедите дочь, что она – сестра Морозова.

– Что? – переспросила мать Габер, и лицо ее приняло такое тупое выражение, что захотелось ударить эту дуру.

– Вы должны сказать Еве, что они с Морозовым брат и сестра. Так понятнее? – раздраженно повторил Никита.

Она смотрела на него, открыв рот. Хлопала глазами, как будто ее куриных мозгов не хватало даже на то, чтобы понять, что он от нее хочет.

– Скажите ей, что отец Морозова и ее отец тоже. Что вы от него залетели. Вы же сами говорите, что у вас с ним была любовь.

– Но Юрка не отец Евы! Я это точно знаю!

В груди вскипело раздражение, такое сильное, что он едва держал себя в руках. Вот же идиотка! Оно, конечно, хорошо с одной стороны – только такая дура могла легко повестись на его слова, ему даже особо стараться не пришлось. Но и плохо – попробуй сейчас вбей в ее тупую башку нужную мысль.

– Да мне, по большому счету, похрен, отец он ей или нет. Вы должны убедить Еву, что он – ее отец. А Морозов, выходит, ее брат… как это называется? Кажется, единокровный. Вот.

– Ее отец – Эдик, – плаксиво сказала она.

– Да хоть Папа Римский, мне плевать. Кстати, ваш муж что вам сегодня сказал? Что он сделал тест ДНК? И что там оказалось…?

Она покраснела и растеряно заморгала, пролепетав невнятно:

– Нет, ничего такого он не говорил… Тебе показалось…

– Лучше не бесите меня, – оборвал ее Никита. – Я все слышал. Так что об этом вы тоже скажете Еве, ясно?

– О чем?

Да господи, мысленно взвыл Никита, как можно быть настолько непроходимо тупой?!

– О том, что ваш муж сделал тест ДНК и она не его дочь. Ясно? – повысил он голос.

Но эта идиотка скроила несчастную мину и покачала головой.

– Это какое-то безумие.

– Безумие будет, когда весь Верхнеюгорск узнает, что вы пытались меня…

– Нет! Перестань! Пожалуйста, – она схватила его за рукав и снова начала хныкать. – Давай что-нибудь другое? Только не это.

Злость внутри стала нестерпимой, и он, не удержавшись, выдернул рукав и отвесил ей хорошую пощечину. Она вскрикнула и отшатнулась, прижав к щеке ладонь и глядя на него ошалелыми глазами.

– Я. Не собираюсь. Торговаться, – раздельно отчеканил он. – Я предложил единственный вариант, каким образом согласен забыть ваши домогательства и не дать делу ход. Только так, иначе…

– Но Ева встречается с сыном Юрки! У них любовь. Что же тогда получится?

– Как встречается, так и расстанется. Вот и всё. Не велика потеря. Вы сами говорили сегодня, что вам не нравится ее выбор. Ну вот, найдет себе кого получше. Может, к Боре Томашевскому вернется. Чем плохо? А вы зато не сядете. И не опозоритесь на весь город. И Еву не опозорите. Потому что ее тоже затравят из-за вас. Знаете же, как у нас любят? Пока вы мотаете срок, будут в нее пальцем тыкать и плеваться: дочь извращенки.

Мать Габер больше не трепыхалась. Стояла, поникнув и ссутулившись, словно ее придавило тяжестью.

– А сделаете, как я сказал – все будет нормально. О вас никто ничего не узнает. И с Евой все будет хорошо. Свалит от этого быдлана. И все дела.

Разрыв Габер с Морозовым – это, конечно, замечательно. Но было тут и еще кое-что приятное.

Никита, конечно, не знал, было ли что-нибудь у Морозова и Габер, но наверняка же было! Вон как они друг от друга не отлипают. Прямо в школе целуются. Там у них явно все серьезно. Да и Габер на скромницу не тянет. Так что удар для нее будет сокрушительный. Даже интересно было бы посмотреть на эту сучку, когда она узнает, что все это время крутила любовь с братцем.

Когда-то он смотрел странное кино «Олдбой» – героя там из мести подтолкнули к инцесту путем хитрых манипуляций. Когда тот узнал об этом – чуть не тронулся умом от горя. Но еще больше испугался, как перенесет правду его, так сказать, «возлюбленная». Как же он унижался перед тем, кто все это устроил! Он даже язык себе отрезал, только чтобы она ничего не узнала. И больше всего на свете хотел забыть произошедшее, как кошмарный сон.

Не то чтобы фильм ему понравился, но месть он оценил еще тогда. А теперь воображение рисовало, что и Габер, как тот мужик, будет с ума сходить от ужаса. Так ей и надо, хитрой твари!

– Ну так что, Анна Ивановна, будем с вами делать?

Мать Габер подняла несчастное лицо. Одна щека пылала красным.

– Я согласна. Я ей скажу… да… Но если она не станет слушать?

– Естественно, не станет. Ваша дочь не так уж легковерна и очень упряма. Поэтому мало сказать. Вы должны ее убедить. Должны заставить ее поверить, а как – это ваша забота. Но оттого, поверит она или нет, зависит ваше будущее. Если ничего не получится – извиняйте. Вот это, – Никита показал телефон, – увидит мой отец. И все всё узнают.

– Она меня никогда не простит…

Никита лишь повел плечом – какая разница?

Он направился к выходу. Хорошо бы дожать ее. А еще лучше – если бы она все это сделала при нем. Но отец опять названивал. Еще чего доброго – кинется на его поиски.

– У вас три дня, – уходя, бросил он. – В среду я улетаю, но не думайте, что это вас как-то спасет. Мне и оттуда переслать отцу ваши художества несложно. Если узнаю, что вы не смогли…

– Я все сделаю, – пообещала она.





18


Ева



За вчерашний прогул нам с Максом никто ничего не высказал. Хотя понимаю – у классной сейчас других забот полон рот. Ее, конечно, не так жестко прессуют, как директрису, ту, по школе ходят слухи – вообще теперь снимут. Но тоже гоняют хорошо. Сама слышала, как наша математичка, то есть временно исполняющая обязанности директора, отчитывала ее как школьницу.

Самое абсурдное – классная во всем этом треше винит меня. Она мне так и заявила:

– Ну что, довольна? Обязательно было устраивать этот концерт?

Я аж воздухом поперхнулась от такой незамутненности.

– Э-э, то есть, по-вашему, это я виновата в том, что Головин творил дичь, а вы все на это закрывали глаза?

– Не передергивай! – оскорбилась она еще больше.

В пятницу оставила нас после уроков на профилактическую беседу. Долго и нудно жевала про то, как надо вести себя в школе, дома и в общественных местах. Такой дурдом! Если бы не Макс, я бы со скуки уснула прямо за партой. Но он держал меня за руку под столом и шептал мне всякие нежности. Обожаю его!

Под конец Юлия Борисовна решила немного взбодрить задремавший класс и сообщила, что они на педсовете посовещались и решили все-таки не отменять новогодний бал. Мол, несмотря на печальные события, будет несправедливо лишать остальных учеников праздника.

Все сразу всколыхнулись, и тут она огорошила:

– Одиннадцатый «А»! Тихо! Я еще не всё сказала. Праздник поручено провести нашему классу. Да, с таким вот условием. Надо будет придумать какую-нибудь небольшую развлекательную программу. Танец, песню, может, смешную сценку. Или конкурс. Ну а потом дискотека.

Наши сразу скисли. Ну правда – кому охота придумывать сценки?

– И да! Надо будет выбрать двух ведущих. Есть желающие?

Никто не шелохнулся.

– Лес рук, – хмыкнула она. – Ну что вы в самом деле? Вам идут навстречу, а вы… Для себя же стараетесь, нам вот, учителям, эти ваши празднества вообще не нужны. Это только лишняя головная боль. Ну! Девочки? Неужели никто не хочет вести праздник? Быть королевой бала?

Я вздернула руку.

– Да, Габер? – спросила меня Петраш с такой кислой физиономией, будто ждала от меня подвоха.

– Я могу быть королевой. В смысле, ведущей. А королем будет Морозов.

Макс вздрогнул, посмотрел на меня ошалело, закашлялся.

– Ты чего?! – зашипел Макс. – Ты зачем? Я не хочу… я не могу.

– Справимся, не паникуй, – подмигнула ему я. – Я буду вести, а ты просто рядом постоишь. Или ты хочешь готовить сценку?

– Да я вообще ничего не хочу, – мрачно отозвался Макс.

– А если со мной? – и я улыбнулась ему самой обольстительной улыбкой.

– Ну ладно, – буркнул он. – Постою рядом.

Петраш воодушевилась немного.

– Ну вот и хорошо. Ведущих уже выбрали. Осталось придумать новогоднюю программу. Предлагаю разделиться на пять-шесть человек, и от каждой пятерки подготовить свой номер.

Ее предложение никакого энтузиазма не вызвало. Тогда она зашла с козырей.

– Всем, кто примет участие в концерте, поставлю пятерку. Мутовин, для тебя это шанс.

Ну тут уже некоторые призадумались, стали что-то обсуждать.

– Ну вот и отлично, – подытожила классная. – За выходные продумайте, кто что может приготовить. Жду ваши идеи в понедельник.



На этой ноте она нас наконец отпустила. Мы с Максом спустились вниз к нашему окну в конце коридора на первом этаже, где обычно проводим все перемены. Решили подождать, когда все разойдутся, чтобы не толкаться в гардеробной. Ну и еще немного побыть вместе – ему потом на работу надо спешить. А это до позднего вечера.

– Хочешь я навещу твою бабушку сегодня, раз ты не сможешь? – предложила я.

– Мне как-то неудобно тебя озадачивать, но… ей будет очень приятно. А мне – так тем более.

Он наклонился ко мне и поцеловал в губы. Я мягко научила его не торопиться с этим делом, не таранить мой рот, не стукаться зубами, и теперь он целовался как бог. Так, что коленки подкашивались и уплывала земля.

Но тут нас прервал сотовый. Загудел неожиданно и испортил момент. К тому же это опять оказалась моя мать. Да что ей надо-то в конце концов?!

Она как с цепи сорвалась – названивает практически в режиме нон-стоп. Больше, чем за всю жизнь. И написывает, и даже лично приходит. Причем тетя Нина позавчера ее выставила, так она до самой ночи ждала меня у подъезда! Как еще не додумалась к Максу заявиться.

На самом деле я уже начала тревожиться. Потому что это совершенно на нее не похоже. Все последнее время она вообще про меня не вспоминала, а тут прямо преследует. Но зачем? Если до этого я думала, что она опять будет просить за Головина, то сейчас это неактуально. Отец его уже выслал, Никита в Москве, ничто ему не грозит. Так что непонятно, что еще она хочет…

Но принимать звонок я не стала. Слишком уж обидела она меня в последнюю нашу встречу.

– Кто звонит? – спросил Макс.

– Мать.

– Не ответишь? – удивился он. Для него наши высокие отношения с матерью непостижимы.

– Не хочу, – поморщилась я.

– Почему? Мать же.

Интересно, что бы он сказал, знай он всю правду о ней. Нет, я ему что-то говорила, жаловалась на нее, но и сотой доли не рассказывала. А про самое постыдное даже не заикалась.

– Потому что все, кого я хочу видеть и слышать, уже здесь. Передо мной. А больше мне никто не нужен.

Макс тут же улыбнулся, довольный. Снова потянулся к моим губам. Но мать не унималась, звонила и звонила. Видимо, только что проснулась и сразу схватилась за телефон.



***

Мы с Максом дошли вместе только до перекрестка, потом он побежал на работу – уже и так опаздывал. А я поплелась домой, по-прежнему игнорируя надрывающийся телефон. Однако, когда подошла к дому, меня ждал сюрприз. Точнее – мать собственной персоной. Скукожившись от холода, она топталась у подъезда.

– Ева! – подскочила ко мне, завидев еще издали. – Я не могу до тебя дозвониться. Мне нужно срочно с тобой поговорить! Это вопрос жизни и смерти!

Она так говорила едва ли всякий раз, я даже хотела съязвить и идти себе дальше. Без нее. Но что-то меня зацепило и заставило остановиться. Я потом поняла – это ее взгляд. У нее никогда не было такого взгляда, какого-то отчаянного, лихорадочного, безысходного.

Она и выглядела совсем иначе. Не накрашена, одета словно бы впопыхах, из-под шапки небрежно торчат волосы – а она ведь даже мусор выносила при полном параде. А тут… И как будто постарела лет на десять или заболела. Но главное все же взгляд. Он меня напугал, аж внутри что-то екнуло.

– Ладно, заходи.

– Может, лучше ко мне поедем? Чтобы без свидетелей…

– Тетя Нина сегодня на работе, Ромка еще из школы не вернулся.

Я запустила ее в подъезд, а внутри противно заныло в предчувствии чего-то дурного. С ней, в общем-то, по-другому и быть не могло. Но если мать примчалась в таком виде, значит, что-то и впрямь из ряда вон…





19


Ева



Мать разулась, прошла на кухню, попросила чаю. Я, конечно, поставила чайник, но сухо заметила:

– Давай ближе к делу. Зачем пришла?

Она тяжко вздохнула и скроила горестную гримасу.

– Ну так что у тебя случилось?

Мать посмотрела на меня как затравленный зверек, продолжая молчать. Только беспокойно теребила край клеенчатой скатерти и кусала губы, как будто не могла решиться или не знала, с чего начать.

У меня опять заныло под ложечкой, наверное, потому что я буквально кожей ощущала исходящую от нее панику. Сейчас мать явно не притворялась, не разыгрывала спектакль, не прикидывалась несчастной жертвой. Она действительно была чем-то сильно напугана и доведена до отчаяния.

Господи, не дай бог она снова вляпалась в какую-то передрягу!

– Ну! Говори уже или до свидания, – теряя терпение, подстегнула ее я. – У меня нет времени сидеть тут и слушать твои вздохи. Мне надо идти.

Я поставила перед ней кружку с горячим чаем, но она на него даже не взглянула.

– Куда? – спросила мать тихо.

– Какая тебе разница? – вырвалось у меня в раздражении. Но, выдохнув, я все же ответила. – К бабушке Макса, она лежит в больнице. Так ты будешь говорить или что?

Мать крепко зажмурилась и вдруг выпалила:

– Ева, прости меня… я… Максим Морозов – твой брат…

И тут же закрыла лицо ладонями.

– Что?!

Мне сначала показалось, что я как-то не так ее расслышала. Потому что... ну это какой-то абсурд.

– Максим Морозов… он – твой брат, – повторила она глухо, не отнимая рук от лица.

С моих губ сорвался смешок.

– Это ты сейчас так тупо пошутила?

– Нет, – еле слышно ответила она.

Я тряхнула головой, словно пытаясь прогнать галлюцинацию, а по внутренностям уже пополз холодок.

– Да что за бред?

– Это не бред, – мотнула она головой.

С минуту я смотрела на нее в ступоре, силясь переварить услышанное. Но такую дичь переварить невозможно!

– У вас один отец, – продолжила мать после небольшой паузы. – Я и Юрка… мы же с ним тогда…

– Ты что несешь? – ошарашенно спросила я севшим голосом. – Какой брат? Ты вообще соображаешь, что ты несешь?!

Она затряслась, всхлипывая. А у меня вдруг спазмом перехватило горло, я даже не сразу смогла говорить. Да у меня и вдохнуть нормально не получалось.

– Какой, к черту, Юрка?! Ты пьяная, что ли? – наконец, кое-как продышавшись, выдавила я. – Ты что такое придумала?

Она еще больше съежилась, пряча лицо.

– Я не придумала. Это правда. Прости меня…

Я подскочила к ней, схватила за руки, рывком одернула, заставляя посмотреть на меня. Но ее взгляд пугал меня еще больше.

– Ты что несешь?! Ты… ты… – меня вдруг тоже залихорадило. – Ты сдурела? Совсем с ума сошла? Скажи сейчас же, что ты врешь! Что это опять твои выдумки!

Губы ее растянулись, на глаза навернулись слезы, но она упрямо качала головой.

– Ева, прости меня…

– Ты врешь! Ты все врешь! – кричала я как не в себе. Да я и была не в себе. Мне казалось, что я сама схожу с ума. Меня всю колотило. – Этого не может быть!

Она больше ничего не говорила, только подхныкивала.

– Я не верю тебе! Ты лжешь! Этого не может быть! – повторяла я.

А она смотрела на меня больными глазами и тихо всхлипывала.

– Господи, нет! – я и сама заплакала. – Пожалуйста, только не это! Нет! Я этого не вынесу… Мама, пожалуйста, скажи, что это неправда!

Я присела перед ней на корточки.

– Мама, это ведь ошибка? Ну не может же такого быть! Мы же с ним… Я же люблю его… – молила я, давясь слезами.

Но она твердила одно:

– Ева, прости меня.

Я вскочила на ноги, повторяя: нет! Нет!

Метнулась к окну. Вцепилась в подоконник. Казалось, это какой-то кошмарный сюр, который сейчас развеется. Потому что ну не может такого быть!

Я снова подлетела к матери.

– Зачем ты это делаешь со мной?! Ты же меня сейчас убиваешь!

Она стала горестно подвывать. А мне от отчаяния хотелось на стены лезть.

Часть меня яростно сопротивлялась этой дикости, но в то же время именно это поведение матери разрывало мое сердце в клочья. Я знаю ее как облупленную, вижу, когда она врет, когда манипулирует, когда что-то изображает и прикидывается. Все ее уловки шиты белыми нитками и считываются на раз. Но тут совсем другое. Ее страх, ее слезы и даже ее раскаяние были неподдельными.

Я еще по инерции повторяла: нет, не может быть. Но сама медленно и неотвратимо погружалась в ледяной ужас.

– Зачем ты так со мной? За что?! Ответь! – трясла я ее за плечи, но слышала лишь глухие рыдания...

***

Дорогие читатели, приглашаю тех, кто не видел, в мою новую историю. Присоединяйтесь, пожалуйста!

ЧУВСТВА ПОД ЗАПРЕТОМ

– Вас к школе на пушечный выстрел нельзя подпускать, – равнодушно заявляет мне наш новый директор школы. Шереметьев Владислав Валерьевич. Вся школа гудит, какой он красавец, а по мне – так просто гад. Ненавижу его.



– Я десять лет работаю учителем! – сдерживая подступающие слезы, возражаю я. – Мои ученики не раз побеждали в олимпиадах и крупных конкурсах, прекрасно сдавали ЕГЭ…



– Можете не перечислять свои заслуги, – перебивает меня Шереметьев с унизительной насмешкой. – Ваша характеристика у меня имеется…

***

Беда не приходит одна. Это факт. Сегодня утром новый директор объявил мне строгий выговор, вечером – добил на педсовете, а на следующий день – вся моя жизнь и вовсе полетела под откос…





Читать здесь:





