1


Ева



Сердце отчаянно колотилось, хотя я все еще не видела, кто вдруг так неожиданно появился – темно, далеко, да и Мутный загораживал его собой.

Он глухо охнул, но ничего внятного сказать не успел – его тут же сбил с ног. Он рухнул как подкошенный и заскулил.

А темная фигура метнулась к нам. А затем я услышала до боли знакомый голос.

– Ева! Ева, ты тут?

Это был Максим! Мой самый лучший, самый любимый Дровосек.

– Я здесь! – крикнула я в ответ. Оттолкнула Суслова и кинулась к нему навстречу. Это же просто чудо!

– Макс, ты же уехал! Ты откуда?

Он крепко обнял меня, будто мы сто лет не виделись. Затем, взяв за плечи, чуть отодвинул меня и стал беспокойно разглядывать.

– Ты как? Ева, ты в порядке? Они тебе что-нибудь сделали? – спрашивал он, тяжело и часто дыша. Будто только что бежал. – Что у тебя с лицом?

Он бережно провел пальцами по скуле. А у меня от переизбытка эмоций выступили слезы.

– Всего лишь грязь, – все равно пыталась я его успокоить. Потому что сейчас он был взвинчен до предела. От него так и шпарило необузданной яростью.

– Грязь? – лицо его исказилось от боли. – Как это? Кто это сделал?

– Твоя подруга детства, – ответила я честно.

Никакого злорадства я не испытывала. Мне бы даже было плевать, если бы Макс ей вообще ничего не сделал. Я просто радовалась, что он так вовремя появился. Что он не дал им надругаться надо мной.

– Варька? – переспросил он. – Что еще они тебе сделали?

– Они меня возле пиццерии подкараулили и сюда приволокли. Хотели в мусорный бак.

Макс двинулся к нашим одноклассникам, которые замерли в напряженном молчании. Некоторые не выдержали, попятились.

– Я же с вами с первого класса… – произнес он надсадно. – Ты, Калуга, ходил со мной на рыбалку, мы же в палатке одной спали, ели одной ложкой… А ты, Суслик, забыл, как тебя шпана гоняла, я за тебя впрягался, а ты божился, что не забудешь… что будешь мне братом… Да вы все…

Макс шумно резко выдохнул.

– Я считал вас нормальными пацанами, друзьями, братьями. А вы… – Макс обернулся и указал на меня пальцем. – Вы мою… толпой… как шакалы…

Он говорил сумбурно, голос срывался. Видно было, как его ломает.

– Вы и есть шакалы. Мрази. Уроды. Ну, Суслик, давай по-братски, расскажи мне, что ты хотел сделать с моей любимой.

Суслов, низко опустив голову, молчал.

– Говори, сука! – вскипел Макс. Сгреб его за воротник и тряхнул так, что у того подкосились ноги и он упал. – Встал!

Суслов неуклюже поднялся.

– Макс, прости… мы не думали…

– Не думали?! Я не успел уехать, а вы… суки… – у него вырвался болезненный стон.

А потом он, словно озверев, накинулся на Суслова.

– Тебе же теперь не жить. Я же вас всех, твари, кто посмел ее тронуть… – наносил он удар за ударом, сидя поверх Долговязого, который лежал на земле и закрывал голову руками.

Я еле смогла его остановить.

– Максим, не надо! Пожалуйста! Я не хочу этого. Пусть они просто уйдут. Не марай о них руки. Прошу тебя!

Сама удивляюсь, как в таком полубезумном состоянии он меня все-таки услышал и даже дал себя увести в сторону. Хотя все еще клокотал и задыхался от ярости, и грудь его вздымалась шумно и мощно. А я обнимала его и горячо бормотала всё, что приходило на ум.

– Все хорошо, ничего страшного не случилось. Я в порядке. Ты у меня самый лучший… Я здесь, с тобой… навсегда…

Однокласснички очень быстро разошлись. Прямо как ветром сдуло. Осталась одна Сорока, безмозглая идиотка. Мне ведь таких трудов стоило его утихомирить. Меньше всего я хотела, чтобы Макс сейчас покалечил бы кого-нибудь в приступе гнева, а потом бы присел, как его отец.

А эта дура еще и позвала его:

– Максим.

Он снова ощетинился. Но к моему облегчению, просто бросил через плечо:

– Пошла вон.

– Максим, – жалобно протянула она. – Я хочу всё объяснить.

Он все-таки повернулся к ней и раздельно повторил:

– Пошла. Вон.

– Максим, я…

И тут он взревел:

– Я сказал, вали отсюда! Брысь! Я тебя уже слышать не могу. Обходи. Меня по дуге и на глаза лучше не попадайся. Иначе пожалеешь. И никогда, слышишь, никогда не смей подходить к Еве. Даже смотреть в ее сторону не смей. А теперь исчезла.

Сорока наконец убежала, спотыкаясь и громко всхлипывая. А Морозов опять прижал меня к себе, целуя в макушку.

– Я так тебя люблю. Я же ради тебя убить готов. И умереть…

– Не надо. Ради меня ты должен жить. И быть рядом.

– Я теперь всегда буду рядом…

____

Дорогие читатели, рада приветствовать вас во второй книге дилогии "Беспощадная любовь"! Спасибо большое за ваш интерес и отклик!

График выхода новых глав прежний: 3 раза в неделю, ориентировочно - понедельник, среда, пятница ближе к полуночи по Мск. Не забудьте, пожалуйста, добавить книгу в библиотеку и приятного чтения!❤️





2


Боря Томашевский



За два дня до...



– Морозов послезавтра сваливает, – многозначительно произнес Никита.

Боря равнодушно кивнул, мол, в курсе, но какая разница? Что это изменит? Это же всего на неделю. Ева все равно теперь с ним. Ее не вернуть…

Они вчетвером коротали вечер в отцовском клубе. Последние пару лет они всегда собирались здесь, в «Биосфере». Ну кроме тех дней, когда Никита желал поразвлечься и придумывал что-нибудь этакое. В клубе для них даже отдельную комнату застолбили. Закуски и соки подавали им бесплатно в любом количестве. Обслуживали как самых важных гостей. И никогда не лезли, не мешали, не интересовались, чем они там занимаются за закрытой дверью.

Всё это, разумеется, с дозволения отца. Правда мало кто знал цену его щедрости. Собственно, только Боря, Никита, ну и сам отец.

Единственное условие – никакого алкоголя. Даже легкое пиво отец запретил. Однако при желании они без помех проносили все, что нужно, с собой. Кто бы им не дал?

Персонал, конечно, это знал, но закрывал на всё глаза. Взять хотя бы тот случай с Рукавишниковой, когда Булатов из обычных фруктовых коктейлей сделал просто ядерное пойло. И Рукавишникова налакалась в хлам, еле на ногах стояла. Однако никто их не выдал отцу. И даже про стычку с Морозовым не стали докладывать, хотя тогда и посуду побили, и что-то еще сломали. Но там, кажется, Никита подсуетился и кому надо заплатил за молчание.

Он вообще умел это делать – заставлять людей поступать так, как надо ему. Кого – подкупал, кого – вынуждал, по-разному. Но все плясали под его дудку, факт.

Хотя нет, не все. Морозов вот нет. Такое даже представить невозможно. И с Евой тоже не вышло.

Боря хотел бы так уметь – стоять на своем и будь что будет. Но не мог. Уступал каждый раз и тихо ненавидел за это Никиту. Ну и не только за это…



– Морозов, говорю, сваливает. Ты не догоняешь? – усмехнулся Никита.

Боря воззрился на него непонимающе. Головин вместо объяснения взял со стола зубочистку и швырнул ее в Руслана. Тот сидел напротив и увлеченно целовался с Вероникой.

– Хватит сосаться, – бросил им с раздражением.

– Что такое? – тут же отстранился от Вероники Булатов и уставился на Никиту как преданный пес в ожидании команды. Вероника поправила ворот блузки и растрепавшиеся волосы, облизнула губы и тоже посмотрела на Головина, только заинтересованно. Даже с азартом. Лишь он, Боря, сразу напрягся.

– В третий раз повторяю для одаренных – Морозов послезавтра сваливает на свои соревнования.

– А, ну да, физрук же говорил, – поддакнул Булатов. – И что?

– И то. Самое время разобраться с этой продажной сучкой Габер.

Внутри похолодело. Боря, конечно, ожидал чего-то подобного. Это совсем надо не знать Никиту, чтобы думать, что он молча проглотит такую обиду – его посмели променять на какого-то тупого нищеброда. Нет, не на какого-то, а на ненавистного Морозова. Но все-таки надеялся, что обойдется. Не обошлось…

– Что будем делать, – Вероника придвинулась ближе, практически навалилась на столик всей грудью. Чуть ли ладони не потерла в предвкушении.

– Что-что? Наказывать. Причем желательно так, чтобы и Морозову прилетело. Мыслей, вариантов много. Но самое простое – оно обычно самое надежное.

Никита, скрестив руки на груди, вальяжно откинулся на спинку дивана.

– Хорошо бы заманить ее сюда, в клуб. Это было бы просто идеально. У меня есть такие колеса, которые влет вырубают. Причем чел может быть как бы в сознании, но абсолютно безвольным. Как кукла. С ним что хочешь, то и делай.

– Ух ты! А откуда у тебя такое? – заинтересовался Руслан.

– Я через Пашу у одного челика взял. Вообще хотел для отцовской Катьки. Но она, по ходу, скоро и сама отвалится. Срутся с отцом каждый день… – сообщил Никита.

От Бори не ускользнули торжествующие нотки в его голосе. Ну да, Головин очень хотел избавиться от этой Кати. Видимо, уже почти получилось.

– И ты хочешь Габер накачать? А потом? – спросил Булатов.

– Ой, Рус, ну что ты как маленький, – хмыкнула Вероника. – Никита же сказал – можно будет с ней делать что угодно. Например, раздеть, нафоткать и скинуть Морозову. Или вообще видосик снять.

– А можно и не только раздеть, – подхватил Головин. И понеслось…

Боря слушал, как его друзья, войдя в раж, выдавали одну безумную идею за другой, а самого мутило.

– Да вы чего? Нас потом всех посадят! – не выдержал он.

– Начинается… Мы еще ничего не сделали, а Боря, как всегда, уже очканул, – презрительно фыркнул Головин.

– Никита же сказал, что это будет выглядеть, как будто она всё сама… – влезла Вероника.

– Какая сама? Ева вообще не пьет. Даже если что-то такое удастся ей подсунуть, она же потом поймет, что ее накачали. И она не Варька, молчать не станет. Фотками и видосами ее не напугать. Она такой кипиш поднимет, мало не покажется.

– Ну, это смотря какое видео будет, – с усмешкой возразил Головин. – Можно такое замутить, что Габер вякнуть не посмеет, а то вообще свалит отсюда с позором. И самое главное, кто ей поверит? Скажут, отмазывается также, как ее мамаша. Ты же, Боря, слышал ту давнюю историю?

– Да кто ее не слышал, – буркнул Боря.

– Ну вот. По-моему, это будет очень даже символично, если она повторит судьбу своей матери.

– Ага, к тому же и тут опять Морозов… – хихикнула Вероника. – Офигенное совпадение. У его бабки, наверное, окончательно крыша съедет.

– Ева не такая, – вырвалось у Томашевского.

Это почему-то очень насмешило Веронику и Руслана. Только Никита не смеялся.

– Борь, а у тебя с этой овцой что-нибудь было? – спросила Вероника.

– Нет, – густо покраснел он. – Это-то тут при чем?

– Так она тебя еще и продинамила? Прикол. Ты вокруг нее на цыпочках ходил. Пылинки сдувал…

– А жарить ее будет Морозов, – хохотнув, перебил подругу Булатов. – Не, Борь, ты, конечно, извини, но ты себя с ней ведешь как конченный терпила.

– Именно! – согласился Никита.

– Борь, я тоже не понимаю, чего ты мнешься? – улыбалась Вероника. – Нормальный план. Рабочий такой. И ты можешь наверстать упущенное с этой овцой…

– Ну нет, это без меня, – Томашевский поднялся.

– Как скажешь, – хохотнул Булатов. – Можем и без тебя.

– Сядь и не дергайся, – холодно велел Головин.

Боря подчинился.

– Ты можешь потом уйти, если тебе религия не позволяет, но сначала приведи ее сюда.

– Как я ее приведу? Она не пойдет. Она и раньше не соглашалась… Ева не любит клубы. Она не пойдет…

– Никит, ты же можешь Пашу попросить? – предложил Руслан. – Он ее доставит куда надо в лучшем виде. Необязательно даже и в клуб, а? Мало, что ли, мест...

Головин ответил не сразу.

– Посмотрим. К пятнице решим, как всё получше провернуть. А пока пусть с нее собьют спесь для начала.

– Ты о чем? – в унисон спросили Руслан и Вероника.

Но Головин не спешил объяснять. Вместо этого кому-то позвонил и коротко приказал:

– Подгребай прямо сейчас к «Биосфере»… Один, само собой. Всё, жду. Как подъедешь, наберешь меня.

– Кому звонил? – допытывались они. Но Никита лишь загадочно улыбался.





3


Боря Томашевский



И получаса не прошло, как Никите перезвонили.

– Уже тут? – ответил он. – Не пускают? Подожди, сейчас Боря тебя проводит.

Затем обратился к Боре.

– Метнись вниз, скажи, чтобы Мутного пропустили. Пусть к нам поднимется.

– Мутный? Там Мутный? – удивились все трое.

­Томашевский спустился в холл. На улице, у самого входа, и правда топтался Мутовин. Боря сделал, как просил Никита – договорился с охранной и проводил наверх.

Мутный суетливо кинулся к Никите с протянутой рукой, красной от холода. Тот замешкался, но все-таки пожал с брезгливым выражением.

– Ну что, дружок твой собрался покорять Москву? – спросил затем с улыбкой.

– Чего? – не понял Мутный.

– Морозов, говорю, послезавтра уезжает?

– А-а. Ну да. Послезавтра с автовокзала в четыре, – шмыгнул он носом.

– А как там его подружка поживает?

– Да я фиг знает. Макс как с Габер стал мутить, так вообще… ни с кем больше особо не общается, никуда с нами не ходит… все время с ней…

– Увела друга, да? Сука такая, – посмеивался Никита. А этот дурак принимал все за чистую монету.

– Да вообще! – подхватил с готовностью. – Та еще тварина.

– Слушай, Мутный, ты собери своих, ну с кем ты там тусуешься... Калугина, Суслова, Рукавицу с девками. Ну и накажите эту суку.

– Как?

– Корону ей поправьте.

– В смысле?

– Закончите то, что тогда не успели.

– Не понял, – тупил Мутный. – Чего мы не успели?

Головин опять начал раздражаться.

– В мусорный бак ее засунуть! – выпалил он зло. – Давай уже шустрее соображай.

– Ты хочешь, чтобы мы Габер подловили и за школой…

– Нахрена за школой? Чтобы еще кто-то увидел? Тебе по городу помоек мало? Собери толпу, подловите ее где-нибудь на улице вечерком и в любом дворе…

– А где ее подловить-то? Она везде с Максом…

– Капец ты тупой. Морозов ведь уезжает. Ты, главное, собери толпу. Ну и разъясни, что делать. А где ее подловить… – Никита повернулся к Томашевскому. – Тебе вон Боря подскажет.

Мутный некоторое время сидел молча, глядя перед собой в одну точку, как будто пытался уложить все услышанное в голове. Потом вскинул глаза на Никиту.

– Да может, ну ее нахрен? Макс же потом за нее порвет всех. Никит, я серьезно. Ты прикинь, что со мной Макс сделает, когда вернется…

– Лучше прикинь, что с тобой сделаю я… или Паша, если не выполнишь мою просьбу, – сухо ответил Никита. – Просто поверь, что бы Морозов ни сделал – это такая мелочь по сравнению с тем, что устрою тебе я. Но решать тебе.

Мутный молчал, хлопая глазами.

– Чего заткнулся? Рус, посмотри, он там случайно опять в штаны не надул?

Булатов захохотал.

– Может, залить в чат класса тот видосик, где он с мокрыми штанами? – предложил Руслан.

– Да, понял я, понял, – совсем поник Мутовин. – Всё сделаю.



***

Они разошлись около одиннадцати. Вероника с Русланом вызвали такси. А Томашевского предложил подвезти Никита.

– Да я сам… пройдусь… – заюлил Боря. Оставаться с ним наедине не хотелось совершенно.

– Находишься еще, – пресек его трепыхания Головин. – Идем.

Половину пути они ехали в молчании, и Боря расслабился. Зря.

– Позвонишь Габер послезавтра вечером, когда Морозов уже свалит. Скажешь, что есть срочный разговор. В идеале – позови ее в клуб. Если откажется, то куда-нибудь поближе. Но чтобы из дома вышла. Понял?

– Куда я ее позову?

– Да хоть куда! В пиццерию позови, например. Ты хоть не тупи, а? – злился Никита.

– Ну допустим. А дальше-то что?

– А дальше позвонишь и скажешь, где она, куда ты ее увел. Постараешься задержать на месте…

Головин давал четкие указания. А Томашевский всё это время пытался набраться смелости и попробовать его отговорить.

Только когда остановились у его дома, он решился:

– Никита, давай не надо. Ну не пофиг ли на нее?

– Не пофиг! – отрезал Головин. – Чего ты скулишь?

– Да я просто не понимаю, зачем с ней так жестить…

– Вот ты терпила. Она же тебя тоже предала.

Боря замолк, несколько секунд тяжело дышал, потом упрямо буркнул:

– Я не хочу в этом участвовать.

– Даже так? – Никита развернулся к нему всем корпусом и, прищурившись, процедил: – Боренька решил устроить бунт?

Томашевский, насупившись, молчал.

– А как, кстати, твоя мать поживает? Как ее здоровье? – Никита спрашивал почти ласково, а у Бори тотчас заледенело все внутри.

– Никита, пожалуйста, не надо! – взмолился он. – Ты же обещал!

Но Головин в ответ многозначительно молчал и жутко улыбался.

– Никит, ну пожалуйста!



Два года назад Боря почти так же умолял его никому ничего не говорить. Борина мать тогда только-только начала выкарабкиваться после тяжелейшей операции. Врачи выкатили кучу ограничений – сплошные нельзя и полный покой. И то ничего не обещали. Любой малейший стресс мог ее сразить.

Они с отцом тогда на нее дышать боялись. По очереди кормили с ложки, умывали, читали ей вслух. Оба при ней бодрились, будто все хорошо. Не говорили ей, насколько всё серьезно. Условились между собой – сколько бы ни осталось, они сделают всё, чтобы это время она была счастлива, по возможности…

Но за закрытой дверью оба задыхались от страха. Боря тогда плакал ночами. Да и отец страдал, он очень любил мать.

Впрочем, это не помешало ему спутаться с какой-то левой теткой. Как об этом узнал Никита – Боря понятия не имел. Но тот не просто их случайно встретил, он какое-то время следил за ними. И даже умудрился заснять.

Головин показал ему коротенькое видео, снятое на телефон.

– Смотри до конца, – тогда сказал он.

Боря увидел отцовский джип, припаркованный в чужом безлюдном дворе. Затем камера приблизилась, и он смог различить отца, который… жадно целовал чужую тетку.

– Это еще так, для затравки. У меня есть и покруче. Они несколько раз встречались, – доверительно сообщил Никита. – Она на Бородина живет. Пару раз он к ней заезжал точно, а в те выходные они на водохранилище ездили. Такое там устроили… Показать?



Позже отец оправдывался:

– Умоляю, только не говори маме. Ты же знаешь, она не переживет. И я не переживу. Она же для меня всё. А это… это просто физиология. Это ничего не значит. Мне просто надо иногда, я же мужчина… Ну ты же должен понимать.

Но Боря не понимал.

Тогда Головин отнял у него отца, которого прежде Боря очень уважал. Хотел быть на него похожим. А теперь смотреть на него не мог. Пусть отец и уверял, что порвал с той теткой.

А потом Никита придумал:

– Попроси отца, чтобы нас в клуб пускали в любое время. Вип-рум проси. И чтобы всё было за счет заведения.

– Да он меня просто пошлет, – опешил Боря.

– А ты ему напомни про его шалости. И покажи видео. Он же не хочет, чтобы об этом узнала твоя мама.

– Никит, ты чего? Ты хочешь, чтобы я шантажировал собственного отца?

Тот пожал плечами, мол, а почему нет?

– Да это дичь какая-то! Я не буду, не хочу!

– А ты хочешь, чтобы твоя мама это увидела? – вкрадчиво спросил Никита.

Отец не знал про участие Никиты, тот запретил говорить. Он думал, сын ему мстит по своей инициативе, и смотрел на него, как на чудовище. Они даже разговаривать почти перестали.

А самое нелепое, что Головину даром этот клуб с бесплатными напитками и едой не сдался. Он сорил деньгами направо и налево, когда хотел. Никите просто доставляло удовольствие ломать их, играть чужими судьбами, дергать за ниточки и наблюдать.



– Ты же обещал молчать, – беспомощно повторил Томашевский.

– Я и так молчу. Пока. Но молчание имеет свою цену, – насмехался Головин.

– Я же все сделал. Отец же…

– Сделал. Тогда. Но цены со временем растут. Считай, что это инфляция, Боря.

Он явно забавлялся, глядя на перекошенное от отчаяния лицо Томашевского.

– Ладно, хватит ныть. Послезавтра вызвонишь Габер. Приведешь, задержишь, ну а потом можешь валить к мамочке.

– Я просто понять не могу, зачем это тебе… Ну это же тупая выходка. Детский сад. Пусть это и унизительно, но…

– Это ты, Боря, тупой. Ладно, прости, не очень сообразительный. Просто представь, что станет с Морозовым, когда он узнает. Габер ведь ему пожалуется обязательно. Она с самого начала ему в уши льет… Да ты и сам знаешь, что молча терпеть она не станет. А теперь представь, что он сделает с этим стадом, когда вернется. С этим дебилом Мутовиным, со всеми остальными.

– Ну… изобьет, наверное.

– Именно. Он же только это и умеет. Ну а Мутный и кто там еще… напишут на него заяву.

– Да ну, не станет он писать. Они же как бы друзья.

– Уж поверь, станет, – самодовольно улыбнулся Никита. – Он сделает все так, как надо. Ты же знаешь, я умею быть убедительным. Ну а потом я попрошу отца посодействовать, чтобы его нахлобучили по полной. У отца ж там все свои. Так что отъедет Морозов далеко и надолго...





4


Максим



На душе было хреново. Тоскливо и муторно. С того самого момента, как наш автобус отъехал от автовокзала Верхнеюгорска. Не успели мы с Евой попрощаться, а я уже по ней зверски скучал. Как будто кусок сердца выдрали.

Молча смотрел в окно, сжимал в кулаке подаренный ею брелок, и внутри щемило. Она мне как воздух. А ведь еще и часа не прошло. Как я выдержу без нее аж восемь дней? Я же так двинусь…

Наши с секции, наоборот, на радостях шумели. Угарали на весь салон. Меня дергали, типа, с чего я так пригрузился. Палыч, тренер, сначала пару раз на них гаркнул: «Что за базар устроили?». Но потом махнул рукой.

Я нацепил наушники. Включил какой-то бодрый трек, чтобы совсем не раскиснуть. А все равно думал только о ней. Как она сейчас? Добралась ли уже до дома?

Хотел написать ей сообщение, но сеть уже пропала. Ни одного деления. Я безнадежно взглянул на экран, и тут же появилась единственная черточка. А затем прилетело несколько сообщений подряд. «Этот абонент звонил…». Только вот номер был Томашевского.

Этому-то что понадобилось? С роду с ним не общался. И даже не здоровался. Головинская шестерка…

Ему, видать, тоже пришли оповещения, что я в сети. Потому что почти сразу Томашевский снова позвонил.

– Чё надо? – спросил зло. Помню я его речи про то, что у меня не тот уровень…

– Макс, с Евой беда. Ее хотят всем классом опустить… Сегодня, в смысле, уже сейчас… – произнес он, запинаясь.

– Чего? – переспросил я, но звонок уже прервался. Я попытался набрать Томашевского сам, но чертова сеть опять пропала.

Я подскочил, схватил сумку и рванул к водиле.

– Остановите! Высадите меня!

– Морозов! Ты рехнулся? – заголосил Палыч. – Какой высадите?!

– Мне срочно надо вернуться!

Наши все сразу притихли, только Лёха Гутенёв спросил:

– Макс, что случилось?

– С ума не сходи! – орал тренер. – Марш на место! Это что еще за истерика?

А у меня реально чуть крышу не снесло. Я рявкнул водиле так, что даже Палыч от удивления на миг заглох:

– Остановил, я сказал! Быстро! Двери открыл!

Водила съехал к обочине и выпустил меня.

– Ты че творишь, Морозов?! А как же турнир? – тренер попытался схватить меня за рукав куртки. – Успокойся!

Я резко выдернул руку и выскочил из автобуса. Палыч разорался, что если уйду, то на этом всё и чтоб больше никогда ему на глаза не показывался. Это если мягко, а так он обложил меня по полной. Но мне все его маты и угрозы сейчас были как белый шум – что есть, что нет.

Плевать на него, на турнир, вообще на всё плевать. Главное сейчас – связаться с Евой или Томашевским, ну и поймать попутку и вернуться обратно как можно скорее. Хорошо, что взял с собой всю зарплату – хотел Еве какой-нибудь подарок в Москве прикупить.

Но, как назло, связи упорно не было, сколько я ни кружил с телефоном по пустой трассе, ни метался туда-сюда в отчаянии.

Зато с попуткой повезло больше. Какой-то дальнобой на большегрузе согласился подкинуть до города и даже денег с меня не взял. Правда, всю дорогу трещал без умолку, ну а я в благодарность слушал и кивал. А сам то и дело проверял телефон. Как только связь появилась, я набрал Еву и от механического «абонент недоступен» чуть инфаркт не словил. Тогда перезвонил Томашевскому. И тот, слава богу, ответил…



***

Одно хорошо – мы не успели отъехать далеко от города. Так что минут через сорок дальнобой высадил меня у вокзала. А оттуда я уже на такси добрался до пиццерии – там наши собирались подловить Еву, если Томашевский не нагнал. Хотя какие они наши? Твари конченые.

Мутному вообще не жить. Да и остальным тоже. Готов был голыми руками каждого, кто ее посмел тронуть, разорвать.

Но когда я подъехал, у кафе никого не было. И поблизости тоже. Я снова набрал Томашевского.

– Они уже ее куда-то увели… – начал мямлить он.

– Куда?! – рявкнул я.

– Не знаю.

– А ты какого хрена молчал? Не мог их остановить? – без толку бегая вокруг чертовой пиццерии, распалялся я от страха.

Томашевский молчал. Потом сказал:

– Они не могли далеко уйти. Не успели бы… Где-то рядом должны быть…

– Молись, чтоб не успели.

Я сбросил вызов. Что он за чмо трусливое? Ладно, с ним потом разберусь. А сейчас надо как можно скорее найти ее.

Я как безумный носился по окрестным дворам, прислушивался, спрашивал у встречных прохожих, не попадалась ли им толпа. Люди от меня шарахались, но одна тётка вроде видела их и показала рукой в сторону гаражей.

Рванул туда и еще на подходе услышал голоса. Они были там! Уроды…

А дальнейшее завертелось как в тумане. Ярость душила меня, жгла изнутри, разрывала грудную клетку. Я в кого-то вцепился, кажется, в Суслова, и неизвестно, чем всё это кончилось бы, если б не Ева…





5


От автора:

Дорогие читатели, завтра я улетаю в командировку до 11 августа. К сожалению, ноут у меня сломался, поэтому не смогу писать и выкладывать в поездке. Поэтому выкладываю сразу две главы. Следующее продолжнение выйдет 12 августа.



Максим



После того как все разбежались, мы еще какое-то время стояли с ней, обнявшись, и я всё никак не мог заставить себя выпустить ее. Прижимал к себе, такую хрупкую, любимую, единственную, и внутри болело.

– Максим, может, уже куда-нибудь отсюда пойдем? – подала голос Ева. – Не самое приятное место.

– А пойдем ко мне? – предложил я.

– Давай. А бабушку твою не потревожим?

– Может, ее и дома нет. А если есть – придумаем что-нибудь. Ты правда в порядке? – спросил я, оглядывая Еву. Мы уже шли через двор, и я хоть мог более-менее рассмотреть ее в свете фонарей. Вот же мрази!

– Руки-ноги целы, так что да, нормально, если не считать, что вся в грязи. Слушай, а все-таки как ты здесь оказался?

– Автостопом. Томашевский меня вызвал.

Ева приостановилась. Переспросила удивленно:

– Боря? Ничего не понимаю… Это ведь он меня заманил в пиццерию, а потом слился.

– Ну, значит, у нас с ним будет серьезный разговор, – процедил я сквозь зубы. Будь я один, уже бы помчался его искать.

– Макс, твои разговоры в уголовном кодексе называются побои. Я не юрист, конечно, но знаю, что за это можно крепко сесть. И что тогда будет со мной, ты подумал? И с бабушкой твоей…

– И что прикажешь, спустить ему это? – закипел я. – Эта гнида тебя заманила…

– Но он ведь и тебя вызвал. Считай, в итоге спас. То есть помог спасти. Хотя… может, они тебя специально и выдернули, зная, что ты будешь драться, – рассуждала Ева, держа меня под руку. – Это прямо в духе Головина. Уже ничему не удивлюсь.

Потом снова остановилась, посмотрела на меня и очень серьезно сказала:

– Так что, Макс, завязывай, пожалуйста, со своими разговорами. Помни про своего папу. И про меня помни. Ты обещал, что будешь рядом. Всегда.



***

Мы пришли ко мне. Ба дома не оказалось. Значит, все-таки поехала к своей подруге. А, значит, останется у нее на ночь. Та жила далеко, на другом конце города. Они полжизни друг друга знают. Когда-то работали вместе, сейчас обе давно на пенсии, но продолжают общаться по телефону чуть ли не каждый день и изредка встречаются.

Сегодня Нина Тимофеевна позвонила вся в слезах – ее кот умер. А кроме этого кота у нее никого не было.

И пока я сам собирался в дорогу, ба, охая, металась: поехать к подруге или нет.

– Это ж в такую даль тащиться… На ночь ведь тогда придется остаться, все таблетки с собой брать, вещи какие-то… Неохота. Но и оставить Ниночку одну в таком горе нельзя…

Ну вот, видимо, чувство долга перевесило.

Ева сразу отправилась в душ. Я дал ей свою футболку, спортивные штаны и полотенце, сам пошел на кухню – разогреть ужин.

Минут через двадцать она вышла из душа и встала в проеме, промакивая полотенцем мокрые пряди. Я как раз наливал нам чай. Да так и завис с этим чайником в руке. Штаны мои она надевать не стала, сказала, что они с нее сваливаются. Могу представить – ей и моя футболка была почти как платье. Только очень коротенькое.

Я пялился как завороженный на ее голые ноги, напрочь забыв, что собирался делать. Потом поднял глаза выше и вообще ошалел. С ее волос стекла вода, и сквозь влажную ткань футболки отчетливо угадывалась грудь.

К лицу хлынул жар, и во рту моментально пересохло.

Потом я спохватился и, смутившись, быстро отвел глаза. Но еще несколько секунд продолжал тормозить, бессмысленно глядя на чайник и чашки. А в висках тяжело и гулко бухал пульс.

– Пахнет вкусно, – сказала Ева, усаживаясь на табурет. – Бабушка готовила?

Я коротко кивнул, неуклюже налил нам чай и тоже сел за стол.

Ели мы молча. Точнее, я молчал, а она ела. У меня почему-то кусок в горло не лез. Хотя понятно почему – Ева сказала, что останется у меня. На ночь. Если я не против. Не хочет мокрой тащиться по холоду и снова схватить воспаление легких.

– Конечно, не против. Оставайся, конечно, – выдавил я кое-как, опять краснея. Дурдом!

– Не переживай, я уйду рано утром, до возвращения бабушки... чтобы ее не разволновать, – усмехнулась она.

Хотя о ба я сейчас вообще не вспоминал даже.

Ева позвонила своей тетке, предупредила ее и продолжила беспечно болтать. А я весь остаток вечера лихорадочно думал только об одном: как мы будем спать?





6


Максим



После ужина я долго и очень тщательно намывал две несчастные тарелки и чашку из-под салата – зачем-то тянул время.

Ева сидела с ногами на табуретке у меня за спиной и расспрашивала про сорвавшийся турнир.

– Я, конечно, счастлива, что ты вернулся и меня спас, но как же теперь быть с твоими соревнованиями? Может, успеешь еще? Если своим ходом? Когда вылет из Екатеринбурга?

– Рано утром. Да нет, не успею.

– А если другим рейсом?

– Да нет, – отмахнулся я. – Всё уже.

– Черт… – с досадой вздохнула она. – Как жалко! Столько трудов и стараний и всё зря…

– Ничего не зря, – буркнул я.

– Ты бы победил обязательно. Так что эти сволочи украли у тебя победу. И шансы поступить…

– Да нужна мне эта победа, – фыркнул я. Хотя, конечно, было бы здорово, но что уж теперь. – Для меня главное, что ты в безопасности.

Я поставил последнюю тарелку в сушилку – и хорошо, потому что затем случилось такое, отчего я бы точно ее выронил. Ева неслышно подошла сзади и обняла меня, прижавшись к спине.

Я застыл на месте. Сердце лихорадочно заколотилось. Дыхание вмиг перехватило. А в лицо ударил жар.

– Ты – мой герой… – ласково сказала она.

– Ева… – сглотнув, произнес я полушепотом и замолк.

– Что, Максим?

А я больше ни звука выдавить из себя не мог. Стоял столбом не в состоянии даже шевельнуться.

Она переместила руки выше – на грудь, потом на плечи. Своими нежными пальчиками погладила шею, взъерошила волосы. И я потихоньку стал расслабляться. Да что там – я откровенно млел от ее прикосновений. Когда уже совсем поплыл, она отошла и весело сказала:

– Ну что? Выключай воду, пошли спать.

Я как в дурмане завел ее в свою комнату. Достал с антресолей чистое белье и стал менять постель. Точнее, пытался, но руки слушались плохо, да и вообще я дико тормозил. Крутил пододеяльник и никак не мог найти прорезь. Так что она сама взялась за дело и быстренько перестелила.

– Я, наверное, на пол лягу, – сконфуженно пробормотал я.

– Да брось. У тебя же диван раскладывается. Уж как-нибудь поместимся вдвоем.

Потом обернулась и посмотрела на меня с насмешкой.

– Или ты опасаешься, что я тебя совращу? Не переживай, Макс. Если и совращу, то потом, как честная девушка, возьму тебя в мужья. Обесчещенным не оставлю.

Понятно, что она шутила, но я, как полный дебил, тут же опять начал стремительно краснеть. Ненавижу это!

– Да нет, я думал, что тебе будет… ну… как бы… не очень… если вместе… – забубнил я что-то невнятное и рассердился на себя еще сильнее. Вот же тормоз! Дебил и есть.

– Макс, ты такой милый, – улыбнулась она.

Я сразу помрачнел, и она поспешила объяснить:

– В хорошем смысле. Не как плюшевый мишка, а как мужчина… ну, парень, который трогает мое сердце. И не беспокойся обо мне. Я знаю, что ты никогда не сделаешь мне что-то против моей воли. Я тебе полностью доверяю.

Только я выдохнул, как она лукаво подмигнула и добавила:

– Даже больше, чем себе. Так что на тебя вся надежда.

Красный как рак я вышел из комнаты – отправился в душ. И торчал там, наверное, целый час, прислонившись лбом к стене. Вообще, дурдом, конечно.

Оказаться с Евой в постели – это даже не мечта, а что-то неизмеримо большее. Немыслимое. Фантастическое. Меня от одной мысли настолько захлестывало, что я не мог подобрать этому слова.

Хотел ли я этого? Еще бы! До одури! Но волновался так, что сердце из горла выпрыгивало. А еще боялся, что не справлюсь с собой. Я ведь пьянел от ее близости, терял всякий контроль даже когда мы в куртках целовались в холодном подъезде. А тут…

Я лишь представил на секунду, и меня сразу же повело нещадно.

В конце концов я включил холодную воду. Ледяную. Надо было привести себя в чувство.

Когда вернулся в комнату – Ева уже спала. В потемках я пробрался к дивану, стараясь не шуметь. Немного поколебавшись, все-таки разделся и нырнул под одеяло. И меня тотчас накрыло волной жара…

Ева лежала у стены, свернувшись калачиком, ну а я вытянулся в струну и лежал, не дыша. Ее я даже не касался, только ощущал ее тепло и запах кожи. И от одного этого меня уносило. Тело бешено реагировало на ее близость, и я ничего не мог с этим поделать. Хотя честно старался – думал о всякой фигне, перебирал в уме самые скучные и даже мерзкие вещи. Точнее – пытался. И черта с два. Стоило Еве сонно вздохнуть или шелохнуться, как меня тут же взвинчивало.

Опасаясь, что она проснется и случится конфуз, я отодвинулся от нее насколько возможно. Буквально балансировал на самой кромке дивана. О том, чтобы уснуть, даже речи не было. Я таращился перед собой в темный потолок, вслушиваясь в ее дыхание. А потом она во сне повернулась на другой бок и закинула мне на живот руку. Мышцы пресса тут же сократились, и я весь окаменел.

До утра я так и пролежал неподвижным бревном, не смыкая глаз. Всю ночь. И это была пытка… невозможно сладкая пытка.

Однако перед рассветом меня незаметно сморило. И проснулся я оттого, что Ева щекотала мою щеку. Зажала в пальцах собственный локон и как кисточкой водила кончиками волос по моему лицу.

– Доброе утро, – улыбнулась она.

– Привет, – протер я глаза.

– Мы проспали, уже почти девять. Надо собираться, пока твоя бабушка не вернулась.

– Угу, – кивнул я, не двигаясь.

– Ну вставай, – игриво пихнула она меня в бок.

– Давай ты сначала, – буркнул я, вцепившись в одеяло.

– Вот ты соня, – хмыкнула она.

Пусть думает, что соня, лишь бы не спалила, а то позора не оберусь. Ева ушла в ванную, и я тоже вскочил.



Завтрак мы готовили в четыре руки. Особо не мудрили – сделали омлет и бутеры с колбасой. Я уже малость подрасслабился. Даже болтал ей под стать. Все-таки днем проще, чем ночью, наедине и все такое…

– Кстати, я спала сегодня как убитая, – сообщила Ева.

– Угу, я тоже.

– Даже не поцеловались… – с шутливой досадой вздохнула она.

Затем подняла глаза и посмотрела так… не знаю, маняще, что ли, и меня тотчас кинуло в жар. Но тут в дверь позвонили.





7


Максим

– Ба, наверное, вернулась. Что-то рано… – поднялся я из-за стола.

– Черт! Черт-черт-черт, – следом вскочила и заметалась Ева. – Что она про меня подумает! Я у тебя пока закроюсь. Переоденусь быстренько. А ей скажем, что я только что пришла.

Я кивнул на ходу. Смешно даже, что она так сильно разнервничалась. Ба ведь уже давно сменила гнев на милость. Наоборот, жалеет Еву. Как раз на днях говорила: «Вот уж не повезло девчонке с мамашей. Как она еще умудрилась вырасти нормальной».

Ева забежала в мою комнату и затворила дверь. А я пошел открывать. Но это оказалась не ба.

За порогом топтался Томашевский.

– Привет… я… это… – начал было мямлить он, но я сгреб его за грудки и резко дернул на себя, затащив в квартиру. Охнув, он чуть не грохнулся в прихожей на колени, но успел уцепиться за вешалку. Его шапка слетела с головы на пол.

Я захлопнул дверь.

Едва он выпрямился, я снова схватил его и жестко впечатал в стену.

– Это хорошо, что ты пришел, – процедил я. – Сэкономил мне время. Я как раз собирался тебя искать…

– Макс, погоди… – залепетал он жалобно.

Коротким резким ударом под дых я заставил его замолкнуть и согнуться пополам. Томашевский закашлялся. Из глаз брызнули слезы.

– Это ты, сука, затянул ее вчера в пиццерию. Ты ее подставил. Из-за тебя чуть не случилось непоправимое. Ты в курсе, что они хотели с ней сделать? Да, конечно, в курсе.

Я со всей дури шарахнул кулаком в стену рядом с его физиономией. Он испугано вжал голову в плечи.

– Макс, не надо… пожалуйста… Я ничего этого не хотел! Я же сам тебя поэтому и вызвал!

– Ты, – я толкнул его в грудь, и он спиной повалился на ту же вешалку, – заманил ее и слился. Тебе хана!

– Погоди, Макс… я объяснить все хотел.

– Да кому нужны твои объяснения? Чмо ты конченное.

– Максим! – раздался за спиной голос Евы. – Отпусти его.

Она подошла, встала рядом и взяла меня под руку. Видимо, чтобы я не слишком махал кулаками.

– Зачем ты пришел? – спросила она Томашевского спокойно, но холодно.

Он посмотрел на нее виновато и затравленно.

– Я… я узнать хотел, как ты. Я сильно переживал, боялся за тебя… Звонил вчера Мутному, но он не отвечал. Макс тоже не брал трубку. А ты вообще недоступна. Поэтому сегодня с утра вот зашел к тебе, но…

Я с психу снова чуть не втащил ему, но Ева буквально повисла у меня на руке.

– Тихо, Максим, подожди.

– Сука! Переживал он! Боялся! – рычал я. – А, может, это тебя, боязливого такого, Голова послал проверить, удалась ли расправа?

– Нет! – затряс он кучерявой башкой. – Нет-нет!

– Чего нет? Ты же на него шестеришь.

– Никита даже не в курсе, что я тебя предупредил. И что к тебе пришел, не знает. И хорошо бы, если б не узнал…

– Так ты на два фронта шуршишь? И нашим, и вашим…

Но Ева меня остановила.

­– Максим, давай просто его выслушаем, а потом уже будем делать выводы. Окей?

Моя бы воля – я бы просто вытряс душонку из этого чмошника. Но раз ей так хочется – постараюсь сдержаться. Я пожал плечами, типа, ладно, пусть говорит.

– Расскажи, как все было, – обратилась она к нему.

Томашевский молчал, глядя себе под ноги. Потом тихо произнес:

– Прости меня, Ева. Я правда не хотел. Я знаю, что это не оправдание, мне ужасно стыдно перед тобой, но…

Он опять заткнулся, повесив голову.

– Не хотел он, – скривился я. – Еще скажи – тебя заставили.

Он вдруг вскинулся, посмотрел мне прямо в глаза.

– Да. Заставили.

– Под дулом пистолета, не иначе, – хмыкнул я. А он ответил:

– Хуже.

– В каком смысле? – спросила Ева.

– Никита шантажирует меня. Если бы я не сделал, как он сказал, он бы… он… В общем, у него есть видео, где мой отец… короче, он там с какой-то левой теткой… в его машине. Они типа любовники. Никита обещал отправить видео маме. А она… ей нельзя волноваться. Сердце больное. Она два года назад перенесла сложную операцию. Еле выжила. Никита это знает. Он же рядом был, когда… ну с мамой все это происходило. Поддерживал. Даже просил своего отца, чтобы тот позвонил главврачу, и тот всё устроил как можно лучше… А потом, ну, спустя месяца два или три... уже не помню... показал мне это видео.

– Так он давно тебя шантажирует?

– Да... Он все это время давил на меня. Требовал то одно, то другое. Заставлял, чтобы я всегда участвовал в его забавах. Я делал ужасные вещи, – голос Томашевского дрогнул. – Мы били бомжей… и я бил. Мы издевались над Анфисой.

– Кто такая Анфиса? – спросила Ева.

– Умственно-отсталая. Ее весь город знает. Безобидная и доверчивая. Ей… не знаю, где-то под тридцатник, но она как маленькая девочка. В детстве переболела менингитом и вот… Никита тогда предложил ей прокатиться, завез в лес и там гоняли ее… Я не хотел, я никогда ничего не хотел… Но он сразу угрожал этим проклятым видео.

Томашевский на пару секунд замолк. Потом, сглотнув, произнес:

– Чтобы мама ни о чем не узнала, мне пришлось шантажировать собственного отца… чтобы он нас в свой клуб пускал в любое время, чтобы нас там бесплатно обслуживали. И вот когда с Анфисой начался кипиш, чтобы подтвердил, что мы были в клубе…

– И твой отец на это велся? – удивилась Ева. – Подчинялся Никите?

– Он не знает про Никиту. Понятия не имеет. Он думает, что это я такой урод. Что шантажирую его по собственной воле.

– Так ты все ему расскажи!

– Нет, я не могу. Я боюсь. Вдруг он сделает, как обещает? Да наверняка сделает! Никита – очень мстительный. Он никогда никому ничего не забывает и не спускает.

– И что теперь – всю жизнь ему подчиняться? Но это бред! А если в другой раз он тебе скажет убить. Пойдешь и убьешь?

– Нет… не знаю… Я просто жду, когда кончится школа… а потом уеду. Да и Никита уедет.

– Это не выход. Расскажи всё отцу. А тот, если вдруг что, пусть твоей маме скажет, что это вранье, да и всё. А видео – подстава. Или фейк. Сейчас и не такое наклепать можно. Да и вообще, Борь, он – взрослый мужик. Ладно, он думал, что это ты им манипулируешь. Может, это его как-то дезориентировало или морально убивало. Может, стыдно было перед тобой за эту свою связь. Но уж с Головиным он разберется. К отцу его на худой конец обратится. И главное, ему станет гораздо легче, когда узнает, что это не ты… вернее, что ты не по своей инициативе…

Однако Томашевский упрямо тряс головой и повторял:

– Нет, не могу я так рисковать…





