1. Идеальная!


— Вот ты мне и нужна, — говорит наш генеральный Соколов Адам Аркадьевич и цепко прищуривается. — Идеальная!

Я удивлённо распахиваю глаза.

Адам Аркадьевич назвал меня идеальной? Этот хищник, в которого втрескалась вся женская половина офиса? Даже глубоко замужние тётки вздыхают ему вслед, пока он не видит.

Это сон? И я даже не знаю, грёзы это или кошмар.

Ему немного за сорок. Острые скулы, тяжёлая волевая челюсть, нос с лёгкой горбинкой. Правильные резкие черты лица. Волосы, густые и черные, без единой седины, были зачесаны назад, открывая виски и лоб с двумя тонкими напряженными морщинами, которые придают его облику еще больше хищной, безжалостной открытости. Нос — прямой и аристократичный с едва заметной горбинкой. И весь он — подавляющий, высокий и самоуверенный самец. Один из хозяев этого жестокого несправедливого мира.

Улыбается он редко, но если улыбается — это такая опасная и хитрая усмешка, которая скорее настораживает и пугает, чем располагает.

И сейчас губы Адама Аркадьевича приподнимаются в этой самой жуткой ухмылке.

— Простите, я вас, кажется, не понимаю, — тихо отвечаю я. — Или… ослышалась?

Я была уверена, что он совсем не в курсе моего существования. Моя должность скромная. Я — экономистка в отделе управленческого учёта.

Вся моя жизнь — это бесконечные, расползающиеся на три монитора таблицы Excel, в которых я по копеечкам вылавливаю чужие косяки.

Управленческий учёт — штука жестокая. Бухгалтерия считает бумажки для налоговой, а мы считаем чистую правду для руководства: реальную себестоимость наших услуг, скрытые убытки филиалов и неоправданные траты.

Я знаю, сколько компания переплачивает за клининг, во сколько обходится аренда нашего пафосного офиса в центре Москвы и какую круглую сумму списывают на представительские расходы Адама Аркадьевича.

Каждый месяц я собираю эти данные, упаковываю в скучные графики и отправляю «наверх» на подпись генерального директора, который даже не смотрит на фамилию составителя.

А зачем? Для него я была просто функцией. Невидимым пикселем, который сводит дебет с кредитом и вовремя сдаёт отчёты по затратам.

Я не его уровня.

Я же не девочка, которая верит в то, что богатый и красивый мужик увидит во мне любовь всей своей жизни.

Да что там! Такие мужчины не рассматривают таких, как я даже на разовую акцию в горизонтальной плоскости.

И я на это не обижаюсь, потому что я приняла тот факт, что жизнь жестока к женским мечтам о принцах.

— Что значит идеальная? — уточняю я.

Адам Аркадьевич лениво одёргивает полы пиджака и покачивается в кресле за своим большим широким столом.

— Ты среди прочих лучший вариант, — говорит Адам Аркадьевич.

Так, Люба, держи свою фантазию в руках и мысли рационально. В сказки верят наивные и неопытные дурочки.

— Трое детей, кредиты, съёмная квартира, просроченные штрафы, в разводе с уголовником, — перечисляет лениво мой босс Соколов Адам Аркадьевич и окидывает меня оценивающим взглядом, — лишний вес…

А вот и мой портрет. Типичная разведёнка-неудачница с большими проблемами по жизни.

Я краснею от стыда и возмущения:

— Да, всё так и есть, — приподнимаю подбородок. — Когда я устраивалась, я ничего не скрывала…

— Да я не об этом, — Адам Аркадьевич недовольно отмахивается.

— Тогда о чём?

— Ты идеальный вариант для моей невесты на эти выходные, — Адам Аркадьевич скалится в улыбке. — Ты настоящий кошмар и ужас для любых родителей жениха.

Всё равно ничего не понимаю!

— Видишь ли, — Адам Аркадьевич не спускает с меня пристального взгляда, — мне страшно надоели все эти вопросы от родных, когда я женюсь, когда приведу невесту, — делает паузу и зло повторяет, — надоело.

У нас в офисе тоже все задаются вопросом, когда Адам Аркадьевич женится, потому что в его возрасте любой серьёзный мужчина обзаводится женой и детьми. Так положено. Есть свои правила и в обществе богатых и властных мужиков.

— Родители, братья, их жёны, — медленно проговаривает Адам Аркадьевич, — все они хотят от меня только одного. Чтобы я привёл бабу. Вот я и приведу им бабу. Такую бабу, что они все потом просто заткнутся и не будут меня раздражать.

Ну да.

Для богатого влиятельного семейства Соколовых сорокалетняя тётка из бедной семьи с тремя детьми я стану кошмаром наяву.

Они же ждут, что Соколов приведёт молодую женщину из своего круга. Она должна быть статной, с узкой талией, высокой грудью и без детей. Да, никаких чужих детей.

Начинаю улавливать логику уставшего Адама Аркадьевича, пусть мне сейчас обидно за то, что я женщина третьего сорта в мире богачей.

— Я куплю тебе квартиру, — Адам Аркадьевич не разменивается на мелочи, — вот моё тебе предложение.

Я ошарашенно моргаю. От услышанного руки начинают дрожать, и я их прячу за спину.

— Только отыграть ты должна на все сто, — строго поясняет Адам Аркадьевич, — Мои родственнички не идиоты, поэтому любая заминка от тебя, — он встаёт, медленно обходит стол и останавливается передо мной, — любое глупое смущение они считают.

Сглатываю.

— Ты должна быть отвратительно влюблённой дурой, — Адам немного клонит голову, изучая моё лицо, — всех должно тошнить от тебя и чтобы не было никаких подозрений, что ты играешь.

— Я в школе ходила в театральный кружок, — шепчу я.

Упустим, что меня потом исключили из него после того, как я случайно сломала палец однокласснику на репетиции. До сих пор помню его крики.

— Театральный кружок? — переспрашивает Адам Аркадьевич.

Я киваю.

— То есть ты справишься? — новый вопрос. — За двухкомнатную квартиру в Солнцево?

— Справлюсь, — решительно киваю я.

— Тогда поцелуй меня сейчас, как влюблённая дура, — тихо приказывает Адам Аркадьевич. — Это твой экзамен. Верить тебе на слово я не буду.





2. Вернись в реальность


Новенькая двухкомнатная квартира в Солнцево стоит того, чтобы побыть несколько дней влюблённой дурой.

Стоит того, чтобы я сейчас отказалась от всякого стыда и стала той, кто шокирует и ужаснёт родителей Адама Аркадьевича.

У меня трое детей.

Полинка-первокурсница в этом году съехала в общежитие из нашей небольшой съёмной хрущёвки.

Младшие, мои пятилетние двойняшки Степан и Федя, ещё не скоро вырастут, и им нужна отдельная комната.

Нужна. Я уже сама схожу с ума в этой тесной однушке.

Так вышло, что мой бывший муж перед тем, как отправиться за решётку, оставил нас без жилья и с огромными долгами.

Так что…

Пора вспоминать, чему меня учили в театральном кружке много лет назад. Надо поверить в то, что передо мной сейчас стоит не насмешливый высокомерный босс без сердца и эмоций, а мой любимый мужчина.

Я справлюсь.

— Ты чего сегодня такой бука? — с игривой досадой говорю я и делаю шаг к Адаму Аркадьевичу.

Мой нос улавливает тонкий, ненавязчивый свежий парфюм с нотками соли, а потом под этой солью я различаю глубокое, интимное тепло дорогой кожи.

Интересный запах.

Я поднимаю руку. Так, главное — верить в предлагаемые обстоятельства.

Касаюсь колючей от жёсткой щетины щеки и горячо шепчу:

— Я сейчас заберу твоё плохое настроение…

Я приподнимаюсь на цыпочки. Под моими пальцами резко дёргается и замирает желвак.

Закрываю глаза и подаюсь вперёд, мягко касаясь его губ своими. Его губы — плотные и горячие, без малейшего намёка на мягкость. Они мне сейчас не отвечают взаимностью.

Выдыхаю, отстраняюсь и кокетливо заявляю:

— Вот так.

Адам прищуривается. В глазах не вижу смятения или удивления. Они — холодные и оценивающие.

У меня щёки краснеют, сердце учащает бег, и накрывает слабость. Я только что поцеловала того, о ком мечтают сотни женщин.

— Ломаться не стала, — Адам Аркадьевич одобрительно кивает, — это хорошо.

После он убирает мою руку со своей щеки, перехватив моё запястье.

— Я не в тех обстоятельствах, чтобы ломаться, — прячу руки за спину, но взгляда от отстранённого лица Адама Аркадьевича не отвожу.

— А что насчёт детей? — спрашивает он деловито.

Я теряюсь, потому что не ожидала, что он решит втянуть в свою игру моих детей.

— У тебя же две пятилетки, — Адам Аркадьевич отступает и приваливается бёдрами к краю стола. Скрещивает руки. — Они нам тоже нужны.

— Но…

— И мне надо, чтобы они были адскими отродьями, — мой босс не стесняется в выражениях. — Мелкими, противными говнюками.

Я на секунду обижаюсь, но потом понимаю, что ситуация не располагает к моим глупым возмущениям и обидам.

Адам Аркадьевич сейчас проводит со мной деловые переговоры перед заключением сделки.

— Конечно, Стёпа и Федя могут быть… говнюками, — я позволяю себе повторить слова Адама Аркадьевича, — но… мы бы могли обойтись и без их участия.

— Нет, не могли, — коротко отвечает мой босс. — От меня требуют жену и детей. Вот и будет им потенциальная жена и готовые дети. Любовь зла.

Я задумчиво жую губы и делаю несколько шагов по кабинету Адама Аркадьевича.

Тут просторно, светло и дорого, но без той липкой роскоши, от которой рябит в глазах.

Огромные панорамные окна от пола до потолка выходят на западную сторону — сейчас солнце заливает комнату тёплым янтарным светом.

Никаких тяжёлых портьер, только тонкие светлые жалюзи, почти незаметные. Пол из светлого дерева с матовым покрытием.

В центре — массивный письменный стол: строгая геометрия, ровные линии. На столе — только ноутбук, тонкая чёрная папка с бумагами и стакан с ручками. Ни рамок с фотографиями, ни безделушек.

Вдоль стены — закрытый стеллаж от пола до потолка. Белые фасады, без стёкол, под дерево, почти сливающиеся со стеной. Рядом — несколько строгих кресел для посетителей, обитых серой тканью, без подлокотников, будто нарочно лишённых комфорта.

Всё здесь дышит порядком, функциональностью. Я чувствую себя здесь слишком неуклюжей и неуместной.

Снова перевожу взгляд на Адама Аркадьевича. Он не смотрит на меня — он ждёт ответа, поигрывая ручкой в пальцах.

Его кабинет говорит о нём больше, чем он сам готов был бы показать. Всё по делу. Всё под контролем. Никаких слабостей.

И почему же он одинок в свои годы? У меня включается женское любопытство и желание разгадать эту тайну. Он несчастно влюблён? Или в прошлом его кто-то жестоко отверг?

— Люба, — недовольно вздыхает Адам Аркадьевич, — вернись в реальность.

Вот теперь он смотрит на меня. Ручка в пальцах замирает. Я понимаю, что он теряет терпение.

— Я не уверена, что мои сыновья поймут, чего мы хотим от них…

— Ясно, — Адам Аркадьевич откладывает ручку, отталкивается от стола и делает шаг ко мне. — Тогда я с ними переговорю и объясню, что мне от них нужно.

— Вы?

— Да, — Адам Аркадьевич пожимает плечами и официально заявляет, — устрой нам встречу.

Он говорит будто не о пятилетках, а о возможных партнёрах по бизнесу или выгодных инвесторах.

Какой же он странный.

— Тогда я Стёпу и Федю завтра утром приведу, — предлагаю я. — В девять часов. В переговорную.

Чует моё сердце, вся эта авантюра плохо кончится.

Но для кого? Для меня?

Или для моего босса?





3. Понарошку


— Так, — в переговорную заходит Адам Аркадьевич. — Доброе утро.

Кабинет для совещаний выдержан в строгих серо-белых тонах: ни одной лишней детали, только холодный свет люминесцентных ламп, отражающийся в глянцевой поверхности длинного овального стола.

Стены украшает абстрактные картины в металлических рамах, а панорамное окно открывает вид на западную Москву.

Адам Аркадьевич поправляет галстук и проходит к длинному овальному столу. Стёпа и Федя смотрят на него с мальчишеским подозрением.

Дорогой костюм сидит по фигуре, плечи расправлены, а гладко выбритая кожа на скулах отливает синевой, подчёркивая резкие, аристократичные черты лица.

Я наклоняюсь к сыновьям и говорю:

— Поздоровайтесь.

— А ты тоже не поздоровалась, — Стёпа поворачивает ко мне свою хитрую моську и прищуривается.

— Да, не поздоровалась, — подтверждает Федя. — И мы не будем.

Я натянуто улыбаюсь и смотрю на Адама Аркадьевича:

— Доброе утро.

Мои внимательные сыночки правы. Я не поздоровалась. Вновь перевожу многозначительный взгляд на сыновей, ожидая, что они последуют моему примеру и вежливо поздороваются.

Русоволосые, с упрямыми линиями бровей и курносыми носиками. Я ждала одного сына, а родила двух.

— Доброе утро, — недовольно тянут Стёпа и Федя, не глядя на Адама Аркадьевича.

Тот садится в кресле и разворачивается в сторону моих сыновей. Около минуты их холодно и отрешённо разглядывает, а затем спрашивает:

— Мама вам рассказала, зачем вы тут?

— Мама сказала, что вы… — Стёпа смотрит на Адама Аркадьевича, — что вы будете на выходных любить маму.

— Сильно любить, — Федя чешет щёку. — Отлюбите — и мы получим квартиру.

— Я не так сказала, — сердито шепчу я и краснею.

— Друг друга отлюбите, — Стёпа поправляется и шмыгает.

— Сильно отлюбите, — Федя кивает.

Закусываю губы и закрываю глаза. Дети такие дети.

Я Феде и Стёпе утром мягко объяснила, что дядя — начальник и я должна на выходных сыграть влюблённых.

Федя чует неладное, смотрит на меня и вновь переводит взгляд на молчаливого Адама Аркадьевича, по лицу которого я не могу прочитать никакие эмоции.

— Понарошку! — восклицает Федя.

— Точно, — Стёпа моргает. — Отлюбите друг друга понарошку! Это самое главное, — кладёт руки на столешницу и нетерпеливо постукивает пальчиками, — понарошку, но так, чтобы никто не понял этого.

— Верно, — Адам Аркадьевич переводит взгляд со Стёпы на Федю.

— А ещё… ещё, — Федя вспоминает наш утренний разговор, — вы будете нам почти папой.

— Но у нас есть настоящий папа, — Стёпа с угрозой прищуривается, — он сидит в тюрьме.

Я делаю вдох и выдох.

Стёпа всегда любой разговор переводит к тому, что «папа сидит в тюрьме».

— Я знаю, — Адам Аркадьевич не отводит взгляда от лица Стёпы, в глазах которого горит упрямый вызов.

— Он тебя побьёт, — Федя подхватывает воинствующее настроение брата.

— Сильно побьёт, — Стёпа кивает.

— И опять сядет в тюрьму, — заканчивает Федя.

Мои сыновья замолкают, переглядываются и понимают, что их угрозы пришли к тому логическому завершению, которое им не нравится.

Синхронно поджимают губы.

— Я умею драться, — Адам Аркадьевич откидывается на спинку кресла, — сам могу кого угодно побить. Только я не понял, правда, за что ваш папа меня побьёт.

— За маму, — Стёпа разводит руки в стороны, — маму любить нельзя даже понарошку. Папе не понравится.

— Да насрать мне на вашего папу, — вдруг грубо и резко отвечает Адам.

Сыновья открывают рты, медленно разворачиваются ко мне и вместе шепчут:

— Он плохое слово сказал.

Не моргают. Ждут, что я сейчас начну воспитывать моего босса и учить его, что говорить плохие слова нельзя.

Мне, конечно, льстит то, что мои сыновья оценивают так высоко мой авторитет.

— Он взрослый, — пытаюсь объяснить ситуацию мальчикам, — и он… мой начальник.

— То есть если я буду начальником, мне можно ругаться? — подытоживает Стёпа.

Так. Мои смышлёные детки опять загнали меня в угол.

— Так, — Адам Аркадьевич вновь привлекает внимание Стёпы и Феди к себе.

— Так, — повторяет за ним Федя и смотрит на него.

— У вас есть любимое плохое слово? — спрашивает мой босс.

Мои мальчики медленно и основательно кивают. Я, кажется, начинаю понимать, к чему всё идёт и чем всё закончится.

— Какое? — Адам Аркадьевич немного прищуривается. — Я вам разрешаю.

Федя открывает рот, чтобы поделиться с моим боссом плохим словом, но Степан пихает его локтём в бок и кивает на меня.

Федя закрывает рот и вместе с братом в ожидании смотрят на меня. Адам Аркадьевич усмехается, но я опять не могу разгадать его ухмылку.

Что это?

Одобрение? Разочарование? Или удивление тому, что сыновья слушаются маму?

— Можно, — вздыхаю я с напряжением, — Адаму Аркадьевичу можно сказать плохие слова.

— Срань Египетская! — восклицает Стёпа и бьёт ладошкой по столу.

Я набираю в лёгкие воздух и медленно выдыхаю. Это выражение Стёпа услышал от моего папы, когда тот копался в огороде и его ужалила оса.

Я думала, что отучила его от этого ругательства и что он забыл о нём, но нет. Я ошибалась. Мой сын выжидал удобного случая.

Федя медлит, не присоединяется к брату.

— А у меня другое, — вдруг заявляет он.

— Какое? — нетерпеливо уточняет Адам Аркадьевич.

— Укуси меня за жопу, — зловещим шёпотом делится Федя и не моргает, глядя на него.

— А откуда жопа покусанная взялась? — подаюсь к сыну и заглядываю в его лицо. — Где услышал?

Федя косится на меня, надувает щёки и не говорит. Понимаю, что я не смогу выведать у него правды. Он не станет подставлять того, от кого «укуси меня за жопу» услышал.

Мои пятилетки уже в таком нежном возрасте отказались быть стукачами.

— На эти выходные срань Египетская и жопы разрешены, — Адам Аркадьевич обнажает зубы в мрачной улыбке. — Никаких запретов, мальчики. Вам можно всё.

Федя и Стёпа шокированно молчат с круглыми глазами и не верят своему счастью.

— И для вас я почти папа, — Адам прищуривается, — и очень люблю вашу маму, а она меня. И все вокруг в это должны поверить.

Мои детки-конфетки молчат, а после Стёпа громко говорит:

— Срань Египетская! Мы согласны!

— Но помним, что это всё понарошку, — напоминаю я восторженным сыновьям.

Не хочу, чтобы потом их маленькие наивные сердечки, которые верят в чудо, были разбиты.

— А ты не забудь, что я для тебя на эти выходные просто Адам, — мой босс поднимается на ноги и грозно смотрит на меня.

Ну если он вот так будет со мной общаться, то никто не поверит в нашу любовь.

— А вы понимаете, что нам надо в тандеме играть? — я хмурюсь.

— Конечно, понимаю, любимая, — говорит он и его тон резко меняется с холодного и высокомерного, на тёплый и ласковый, а взгляд теплеет.

Мои мальчишки аж рот открывают, а я… я замираю, и по спине от тихих интонаций Адама Аркадьевича бежит тёплая волна слабости.

И он своей хищной натурой чует мою женскую растерянность.

— И помни, что это всё… — голос Адама опять становится равнодушным, а взгляд пустым, — понарошку.





4. Моя судьба


— Вы рано, — строго и мрачно заявляет отец Адама.

У него тяжёлый взгляд, густые седые брови, глубоки морщины и старческие пятна, но за всеми эти следами долгой жизни всё равно угадывается порода и родство между сыном и отцом.

Одет он в светлые брюки и рубашку с коротким рукавом. За дряблой кожей угадываются сильные и жилистые предплечья.

— Решили приехать пораньше, — Адам пожимает плечами. — Пока толпа не набежала. Чтобы вы могли спокойно познакомиться…

— Срань Египетская! — громко заявляет Стёпа, оглядываясь по сторонам.

— Укуси меня за жопу! — вторит ему Федя.

Я сама готова так же удивлённо выругаться.

Адам сказал, что мы едем на выходные в семейный летний дом.

Я решила, что мы едем на дачу. Это же логично, да?

Но никаких дачных грядок! Это… лично мне напоминает закрытый частный заповедник, не обычную дачу.

Прямо от ворот идёт широкая дорога из аккуратной каменной брусчатки, которая прячется в тени огромных вековых сосен.

В воздухе вкусно пахнет хвоей, разогретым деревом и свежей водой: где-то в траве тихо щелкает и брызгают автоматические поливалки.

Сам дом — огромный, в два этажа, но совсем не смотрится громоздким. Его построили из темного камня, дерева и сплошного зеркального стекла, в котором красиво отражается лес. Из-за этого особняк будто растворяется среди деревьев.

Вниз по склону уходил идеально подстриженный, ярко-зеленый газон. Такой ровный, словно по нему никогда не ходили.

Посередине лужайки бежит небольшой искусственный ручей с мостиком из черного металла, который впадает в чистейший пруд. Чуть дальше, в тени деревьев, виднелся уютный гостевой домик из сруба и большой гараж, за воротами которого блестели бока дорогих машин.

У самого дома уложена просторная деревянная терраса. Там, прямо под открытым небом — большой бассейн. Рядом стоят плетеные кресла с мягкими белыми подушками и большая каменная чаша для костра.

Так вот какие дачи у богачей. Ясно-понятно.

— Доброе утро, — я мило улыбаюсь старику, который бросает хищный и злой взгляд на моих воссторженных сыновей.

Так. Я должна стать кошмаром для потенциального свёкра.

Я суетливо подхожу к старику, бесцеремонно хватаю крупные старческие ладони и с идиотской наивностью вглядываюсь в мутные глаза:

— Я так рада с вами познакомиться!

— Ну и хватка у тебя… — недовольно вещает отец Адама и прищуривается, — какая-то ты сахарная…

Раздражённо выдёргивает руки из моих ладоней.

— Дети, поздоровайтесь, — сладким голоском окликаю сыновей, которые навострили лыжи в сторону бассейна.

Сама отхожу к Адаму. Прижимаюсь к нему с мечтательной улыбкой, а он властно и собственнически приобнимает меня за талию, а затем под суровым пристальным взглядом отца нежно целует меня в висок.

Я кокетливо смеюсь, подставляю щёку под новый поцелуй. Со стороны все кажется лёгким и романтичным, но то, что происходит внутри меня не описать словами.

Прикосновения Адама отзываются в теле неконтролируемой внутренней дрожью и болезненным напряжением. Поцелуи его сухих и упругих губ обжигают и вызывают цепную реакцию из потока физической слабости, неловкости и глубоко диссонанса.

Он — чужой мужчина, и я, как женщина, его совсем не привлекаю. Он считает меня проблемной толстой дурнушкой, к которой ему, вероятно, противно прикасаться.

— Привет! — Стёпа первый вживается в роль прсиатвучего наглого мальчика. Он кидается к Аркадию с объятиями. — Ты теперь наш новый дедушка!

— Да, новый дедушка! — Федя кидается к Аркадию с другой стороны. — Только быстро не умирай!

Тот немного покачивается, вскидывает вверх руки и не касается моих детей. Раздувает ноздри и с тихой яростью спрашивает меня:

— Твои?

— Наши, — прижимаюсь к Адаму крепче и поднимаю на него идиотское мечтательное лицо, — теперь наши.

— Наши, — с низкой хрипотцой подтверждает Адам, глядя в мои глаза с бессовестной нежностью.

— У меня ещё старшенькая есть, — обращаюсь к Аркадию с улыбкой, — но она не смогла. С девочками сейчас делают ремонт в общежитии.

— Трое, — подытоживает Аркадий и переводить тяжелый и угрюмый взгляд на Адама. — Вот как?

— А где мама? — Адам не отпускает меня из объятий.

— Спит, — Акркадий прищуривается и продолжает держать руки разведёнными в стороны, лишь бы не касаться моих мальчиков, — и в её интересах сейчас не проснуться. Честно слово, Адам.

— А можно мы разбудим бабушку? — Федя вскидывает лицо к Аркадию. — Мы умеем хорошо будить, дедушка.

— Я вам не дедушка, — шипит Аркадий. — А Аркадий Игоровечи

— Дедарка! — говорит Федя и улыбается. — Ты Дедарка.

Аркадий смотрит сначала на одного, потом на другого. Его глаза становятся злыми, морщины на лбу становятся глубже.

Я успеваю поймать легкую самодовольную ухмылку Адама. Он доволен результатом.

— Дедарка? — глухо переспрашивает отец Адама.

— Сокращённо от дедушка Аркадий, — я опять очаровательно улыбаюсь. — Очень мило вышло.

— Да, пойдём бабушку будить, — Адам, наконец, выпускает меня из объятий и шагает к моим сыновьям.

Берёт их за руки и ведёт в сторону дома. На секунду у меня сердце сжимается: сильный, властный и красивый мужчина и двое пятилетних мальчиков на фоне августовского жаркого утра.

Адам Аркадьевич мог бы быть отцом для моих мальчиков. Я пугаюсь этой мысли, одёргиваю себя и вновь смотрю на угрюмого деда.

— Они такие милые. Адам принял их как своих родных.

— Дорогуша, а можно узнать, где вы потеряли настоящего отца?

— Ой, — беру Аркадия под руку и тяжело вздыхаю, — в тюрьме он сейчас сидит, — внимательно смотрю в возмущённый профиль старика, — за пьяный разбой. Но это прошлое, а моё настоящее — это… Адам. Моя судьба.

— Вот уж точно срань Египетская, — глухо отзывается сквозь зубы Аркадий. — И зачем я сегодня проснулся?





5. Кого ты к нам привёл?


АДАМ

Спальня родителей находится на втором этаже по левую сторону от лестницы.

В нашем семейном летнем доме недавно был ремонт, и в воздухе всё еще витает легкий запах свежей краски и дерева.

Никогда не любил сюда приезжать.

Я, в принципе, не особо люблю все эти общие семейные сборы на выходных.

Мне скучно, потому что с моими дорогими родственниками у меня нет никаких общих тем.

Мальчики крепко держат меня за руки и из ролей моих почти-сыновей не выходят.

И, кажется, они даже наслаждаются этой игрой.

— Сюда, — подвожу Стёпу и Федю к приоткрытой двери.

Сначала я заглядываю.

Мама спит.

Она всегда любила спать до одиннадцати.

Седые волосы спрятаны под шелковой ночной шапочкой, лицо расслабленно, правая рука на груди, левая лежит вдоль тела.

Солнце пробивается через тонкий тюль и рассеивается в комнате уютным тёплым сиянием. Очень умиротворённо, но я испорчу сладкий сон мамы.

Вот такой я бессовестный.

Смотрю на притихших Стёпу и Федю.

Я их, если честно, различаю только по футболкам.

Федя — в синей.

Стёпа — в зелёной.

— Вперёд, — шепчу я мальчикам, у которых глаза загораются азартом, и бесшумно открываю дверь.

Они заходят на цыпочках, переглядываются и обходят кровать с двух сторон.

Не кидаются с криками и визгами на фиктивную бабушку.

Действуют хитрее, и мне становится любопытно, что они задумали.

Я прохожу к креслу у окна и сажусь.

Стёпа и Федя тем временем забираются на кровать, ложатся по обе стороны от моей спящей мамы и прижимаются к ней с объятиями и зловеще шепчут:

— Бабуля.

— Бабуля.

— Бабулечка.

— Бабусичка.

— Бабунька.

— Бабука.

Моя мама сквозь сон что-то невнятно отвечает, обнимает мальчиков, а потом резко распахивает глаза.

В испуге косится сначала на Федю, потом на Стёпу.

Бледнеет, замирает.

— Проснулась, бабуля? — Стёпа приподнимает её на руках и заглядывает в лицо моей мамы, а потом ласково похлопывает ладошкой по морщинистой щеке, — просыпайся.

Моя мама вскрикивает, резко садится, натягивает на себя одеяло в попытке защититься от Стёпы и Феди, которые лезут к ней опять обниматься с жутким шёпотом:

— Бабуленька.

— Бабусичка.

— Много спишь, — вздыхает Федя.

— Это вредно, — подытоживает Стёпа.

— Да кто вы такие?! — мама пытается отпихнуть от себя приставучих мальчишек. — От соседей, что ли, залезли?!

А потом она замечает меня.

Замирает, а Федя стаскивает с её головы ночную шапочку.

Седые волосы рассыпаются по её хрупким плечам.

Федя надевает шапочку на Стёпу и заразительно смеётся.

— Адам… кто это?! — Мама неуклюже выворачивается из объятий мальчиков, торопливо сползает с кровати и накидывает халат приятного пудрового цвета.

— Мы твои внуки, — Федя валится на спину и раскидывает руки в стороны.

— Тебе очень повезло, — Стёпа поправляет шапочку на голове и с улыбкой смотрит на мою ошарашенную мать. — Нас сразу двое!

По глазам мамы понимаю, что она сейчас пытается понять, а нет ли у нее Альцгеймера, не забыла ли она родных внуков.

На секунду она становится такой растерянной и беспомощной, что мне стыдно и совестно за свои подлые манипуляции.

Но потом мама вскидывает руку в сторону Стёпы, срывает с его головы свою шапочку и разворачивается ко мне:

— Адам, ты не объяснишь, что это за невоспитанные дети в моей кровати?

— Федя и Стёпа, — говорю я.

— Это сыновья моей любимой женщины, с которой сегодня вы все познакомитесь.

Мама молчит, хмурится, прячет ночную шапочку в карман.

Вновь оглядывается на мальчишек, которые развалились на кровати, и опять смотрит на меня:

— Ты не говорил, что… что… что у неё дети, Адам, — переходит на возмущённый шёпот. — Ты… связался с женщиной, — говорит ещё тише, — с прицепом? — пауза, и она сама себя поправляет.— С прицепами.

— Как грубо, мама, — с наигранным осуждением вздыхаю я. — Не ожидал от тебя такого.

— Адам… — мама затягивает пояс халата, — я не понимаю… Но почему?..

Конечно, я бы сам тоже никогда не влюбился в женщину с тремя детьми и с лишним весом.

И из бедной семьи.

Мне нужна ровня из того же социального круга, а Люба — вариант для работяг без перспектив.

Да, жизнь невероятно жестока к сорокалетним тёткам, и Люба это тоже сама понимает, поэтому так просто и без лишних сомнений согласилась на сделку.

А я смогу повеселиться, потому что надоело терпеть все эти идиотские разговоры о том, что мне пора жениться и рожать детишек, словно ни о другом со мной нельзя поговорить.

— Сынок, — мама хмурится, — мы же совсем другое от тебя ждали… Так много свободных одиноких девушек…

— Новая бабуля какая-то злая, — громко шепчет Стёпа брату.

— Да, вредная.

Ох, как быстро мальчики раскусили мою маму.

Она возмущённо оглядывается, широко распахивает глаза.

Вижу по лицу, что она хочет закричать на хулиганов, но…

Она же всегда играет роль милой и мягкой женщины.

— Мальчики, — мама старается говорить тихо и ласково, — я для вас не бабушка…

Мальчишки садятся и синхронно склоняют голову на бок.

Стёпа заявляет:

— Ты просто не можешь поверить своему счастью.

— Заставим поверить, — Федя прищуривается.

Я смеюсь.

Почти искренне.

Я поднимаюсь на ноги, подхожу к кровати. Хохочущего Стёпу закидываю на плечо, а его брата беру в мягкий захват под подмышкой.

Шагаю к двери под шокированным взглядом растрёпанной мамы.

Оглядываюсь:

— Я уверен, с Любой ты точно подружишься.

И в этот момент до нас доносится из приоткрытого окна громкий смех Любы на грани неприличного гогота:

— Ну, дед, ты даёшь! Ну, шутник!

А Люба время не теряет.

Никто и никогда моего отца вот так похабно дедом не называл.

Мама разворачивается к окну и в ужасе прижимает ладонь к груди:

— Кого ты к нам привёл? Решил остальных братьев переплюнуть?

Сами виноваты.





6. Отражение параллельной реальности


— Так, дорогуша, — Аркадий разворачивается ко мне и заставляет меня остановиться на деревянном настиле у бассейна. — Признавайся, это подстава?

Что ж. Отец Адама не так прост.

Но и я не пальцем деланная.

Мне нужна квартира, и поэтому от игры я не отступлю.

— Что? — я быстро и недоуменно моргаю. — Подстава?

— Я знаю своего сына…

И я смеюсь. Громко, невоспитанно и до слёз. В жизни так не смеялась, но я ведь сейчас совсем не я.

— Ну, дед, ты даёшь!

Хлопаю возмущённого Аркадия по плечу и смеюсь громче. Аркадий смотрит на меня так, будто я много лет назад украла его любимую собаку, и теперь он будет мне мстить.

Я вытираю слёзы с щёк.

— Вы такой шутник.

— Шутник я так себе, — Аркадий хмурит свои кустистые брови.

— Нет, вы очень смешной, — заглядываю в злое морщинистое лицо. — И очень милый.

— Милый?! — переспрашивает Аркадий.

Да ни черта он не милый! Он жуткий старик с очень злым взглядом убийцы, который сейчас раздумывает: меня задушить или утопить в бассейне.

— Это не подстава, Аркадий Игоревич, — я приобнимаю злобного старика и пытаюсь его прижать к себе, но у меня не выходит.

Он только выглядит немощным, но силы в нём ещё очень много, поэтому я сама к нему прижимаюсь и шепчу:

— Мы с Адамом любим друг друга.

И шёпот у меня такой приторный, что аж во рту становится сладко.

— Мой сын не мог выбрать такую, — Аркадий резко отстраняется, отступает и презрительно смотрит на меня. — Без обид, дорогуша, но… ты очень на любителя.

Широким жестом показывает на моё тело:

— Для начала, ты толстая, дорогуша!

Ты же мой наивный морщинистый и злобный чёрт! Обвинения в том, что я толстая, меня сегодня не трогают.

Потому что “Люба, в которую влюблён Адам” до глупости самоуверенная в себе и невероятно любит себя. Любит свой животик, любит свои щёчки, любит свои ляшечки, свои ямочки над попой.

Сейчас я чувствую себя очаровательной дурочкой.

— Да, я — пышечка, — улыбаюсь я.

Аркадий теряется от моего дружелюбия. Он планировал обидеть меня, задеть и оскорбить, а я не зацепилась.

— Сладкая булочка, — улыбаюсь шире и развожу руки в стороны, чтобы Аркадий получше рассмотрел меня. — Ванильный пончик.

И опять смеюсь.

— Мои старшие сыновья тоже решили под старость лет устроить мне сюрприз на сюрпризе, — Аркадий щурится. — Развод за разводом, а потом опять свадьбы ради большой великой любви, но… они хотя бы успели побыть с молодыми и красивыми жёнами. Успели родить и воспитать своих детей!

Интересно.

Старшие братья Адама прошли через разводы, и этот злобный старче не смог их приструнить и остановить?

Теперь очень любопытно посмотреть на тех, кто стал вторыми жёнами старших Соколовых. И ведь, я уверена, там тоже очень непростые мужики.

— Так мы с Адамом тоже родим своих, — пожимаю плечами. — Мне всего сорок. Жизнь только начинается. А мой гинеколог сказал, что у меня яйцеклеток хоть жопой жуй, а яичники с маточкой такие красивые, как у…

— Да я не желаю слушать о твоих яичниках и маточке!

— Так откуда, по-вашему, детки берутся? — я округляю глаза.

Аркадий замолкает, прищуривается сильнее и хрипло говорит с нотками угрозы:

— Подловила.

Из дома выбегают мои хохочущие сыновья. На ходу скидывают кроссовки, неуклюже снимают футболки и в следующее мгновение с восторженными криками прыгают в бассейн. Окатывают Аркадия брызгами.

Следом за моими сыновьями бежит Адам. Он тоже стягивает с себя белую рубашку-поло. Она летит на деревянный настил.

И для меня замедляется время.

Его лопатки медленно двигаются под кожей, мускулы перекатываются на спине, напрягается пресс с чёткими кубиками…

Адам подмигивает мне краем глаза.

Он разворачивается ко мне боком, и солнечный свет золотит его рельефные бицепсы, предплечья, жилы на шее. Всё в нём — сила, гибкость, мужская стать.

Да, такие мужчины созданы не для таких, как я.

Адам разбегается и с хохотом ныряет в бассейн. Мощно, как торпеда.

Мокрый Адам выныривает и отбрасывает мокрые волосы со лба.

Мои мальчики, ловко перебирая ногами и руками, подплывают к бортику бассейна.

Счастливые и громкие:

— Дедуля, давай к нам!

— Дедуля, прыгай!

— Мам! — кричит Федя. — Толкай дедулю к нам!

Аркадий напряжённо косится на меня, а я делаю к нему шаг с улыбкой.

— Даже не думай! — рявкает он и торопливо шагает к входным дверям. Повышает голос: — Марина! Марина! У меня просто нет слов!

Я чувствую взгляд откуда-то сверху. Поднимаю улыбчивое лицо. Вижу в окне на втором этаже седовласую женщину в халате. Красивая, пусть и в возрасте.

Лицо круглое, с мягкой линией подбородка, но глаза… полны холодного подозрения.

Предполагаю, что это мама Адама.

Машу ей рукой и кричу:

— Здравствуйте!

Она напряжённо улыбается, и я понимаю, что сейчас надо отыграть новую сценку любви с её сыном.

Скидываю босоножки.

Я подхожу к бассейну, приподнимаю подол сарафана. Сажусь на бортик и опускаю ноги в холодную воду.

Адам понимает меня без слов.

Под внимательным взглядом матери он подплывает ко мне. Сильными ладонями обхватывает мои икры и заглядывает в лицо.

Я наклоняюсь, касаюсь его мокрого лица.

На секунду мне кажется, что я правда влюблена в него. Что наша игра вовсе не игра, а отражение параллельной реальности, где мы действительно вместе.

— Мне вас поцеловать? — шепчу я. — Пока ваша мама смотрит?





7. Можно всё!


Я не дожидаюсь ответа Адама, потому что вспоминаю его строгий приказ: «Никаких вопросов, разрешений. На эти выходные я твой мужик, с которым можно всё».

Наклоняюсь ниже, обхватываю лицо Адама и готова его уже поцеловать, но я теряю равновесие, заваливаюсь вперёд и под смех мальчиков ухожу под воду.

Я пугаюсь, выпускаю воздух, который вихрем поднимается на поверхность.

Сильные руки Адама обнимают меня, а я в панике обвиваю его крепкую шею, и мы всплываем.

Когда я пытаюсь глотнуть спасительного воздуха, он целует меня.

Сыновья смеются, плескаются рядом, а из окна второго этажа за нами наблюдают родители Адама.

Воздуха катастрофически не хватает, но этот поцелуй становится главным глотком жизни.

Адам целует властно, глубоко, словно забирает себе право на каждый мой вдох. Он тут решает, когда мне жить, а когда умирать.

Я прижимаюсь к нему. Чувствую рельеф его напряжённого тела, и даже в холодной воде оно обжигает жаром.

Я полностью растворяюсь в этом моменте. Сердце в груди бьётся как сумасшедшее, заглушая смех моих сыновей.

Весь мир сужается до этих сильных рук, которые крепко держат меня на плаву, не позволяя снова уйти на дно.

Адам слегка отстраняется всего на секунду. Мы оба жадно ловим ртом воздух.

— Поймал, — хрипло шепчет он прямо в мои губы.

И тут же целует снова. Этот новый толчок страсти окончательно лишает меня воли.

Я забываю, что это игра для его родителей. Забываю, что Адам — мой босс. На несколько секунд он становится моим мужчиной, чей язык проникает без сопротивления в мой рот.

— Господи, Адам! — раздаётся сверху громкий мужской голос. — Да ты её сейчас сожрёшь! — а потом этот голос становится мягче и обращается уже не к Адаму. — А ты говорила, что мы слишком рано.

— С твоими родственниками не угадаешь, — отвечает тихий сконфуженный голос, — мы-то опаздываем, то слишком рано приезжаем.

Адам отстраняется от меня.

Я заплываю за его спину, как полагается милым скромным девушкам, и поднимаю лицо.

У бортика бассейна стоит высокий мужчина. Одет в светлые льняные брюки и белую футболку. На руках у него сидит очаровательная малышка в милом сарафанчике с принтом ромашек. На голове повязана косынка.

Ей год или чуть больше. Удивлённо смотрит на моих сыновей, которые тут же подплывают к бортику.

— Присоединитесь? — спрашивает Адам и смахивает ладонью воду с лица.

Мужчина у бортика кидает беглый взгляд на меня, затем на моих сыновей, потом вновь смотрит на Адама.

Мрачный тип. Я бы сказала, что даже пугающий. Чёткие резкие черты лица, в которых угадывается родство с Адамом. Седина в волосах, морщинки в уголках тёмных, почти чёрных глаз.

А улыбающаяся малышка на его руках создаёт странный контраст. Я будто вижу матёрого волка, между лап которых уютно устроился беззащитный птенчик.

— Здравствуйте, — вперёд выходит хрупкая женщина и приобнимает мужчину.

Ей за сорок. Невысокая, тёмно-русые волосы собраны в высокий хвост. На носу очки в тонкой оправе, за которыми спрятались внимательные и добрые глаза. Лицо без резких линий и миловидное.

На ней надето длинное свободное платье-миди из тонкого нежно-кремового муслина. Юбка слегка колышется от лёгкого ветерка. Тонкие бретельки подчёркивают изящные ключицы и открытые плечи. На ногах — простые кожаные сандалии на плоской подошве.

Улыбается мягко, без тени напряжения или скрытого высокомерия. Как странно видеть такую нежную женщину рядом с таким мужиком, от которого волнами расходится энергия агрессии и опасности.

Рядом с волком должна быть волчица, а не беззащитная доверчивая птица.

Однако стоит мужчине бросить на неё короткий взгляд. Тёмный, тяжёлый взор «волка» мгновенно теплеет. В его жёстких чертах проскальзывает что-то такое, от чего становится ясно: она — его главная слабость и его единственный покой.

Я даже теряюсь. Я никогда не сталкивалась с такой сильной энергетикой связи между мужчиной и женщиной.

— Это мой старший брат Демьян, — Адам представляет мужчину, после кивает на женщину, — его жена Виктория, — а затем улыбается малышке, которая продолжает с открытым ртом смотреть на моих сыновей, которые тоже затихли. — А это наша сладкая Сонечка.

— Федя! — Федя поднимает руку.

— Стёпа! — Стёпа повторяет за братом, а потом смотрит на Демьяна и прищуривается. — Соня милая, а ты нет.

— И тётя милая, — булькает Федя и выпускает фонтанчик под ноги Демьяна, который медленно отступает и угрюмо щурится на моего сына.

Я чую резкое раздражение, но Виктория касается пальцами затылка Демьяна и шепчет:

— Но ты и правда совсем не милый.

— Каждый раз об этом слышать обидно, — раздражение Демьяна так же резко исчезает, как и родилось. Он поудобнее перехватывает Соню. — Может, я всю жизнь хотел быть милым?

— Страшным круто быть, — Стёпа быстро перебирает ногами в воде. — Все боятся.

— Но не мы, — с вызовом присоединяется Федя. — Мы тебя не боимся. У нас папа в тюрьме! За разбой!

Соня улыбается, когда слышит последнее слово, и повторяет:

— Аазбой.

— Разбой! — Стёпа говорит громче.

— Лазбой!

— Разбой!

— Лязбой! — Соня поднимает пухлые ручки вверх. — Лязбой! Лязбой!

Демьян делает медленный вдох, а когда выдыхает, то смотрит уже на меня:

— А ты у нас кто?

А вот и мой выход. Дождалась.

— Любаша, — расплываюсь в улыбке и глупо хихикаю, чтобы Демьян почувствовал стыд за мою глупость, — та ещё разбойница!

А после делаю то, что никто, наверное, никогда в жизни не позволял себе делать в сторону волка Демьяна и его беззащитной доверчивой птицы Виктории.

Я поднимаю веер брызг в их сторону.

Мне сегодня можно всё!





8. Берега попутал


АДАМ

— Немного удивлён, — говорит Демьян и лезет в холодильник за бутылкой холодной воды.

Вся бытовая техника на кухне скрыта за глухими лаконичными панелями из темного мореного дуба.

В центре помещения установлен массивный кухонный остров из цельного куска полированного белого мрамора со скрытой варочной панелью и встроенной каменной раковиной.

А через окна кухни открывается вид на задний двор: там, в окружении леса, обустроена роскошная зона для шашлыков со встроенным грилем и просторная крытая беседка из темного дерева.

Изумрудные тени деревьев ложатся на массивный кухонный остров из цельного белого мрамора, в полированной поверхности которого отражаются кроны. Встроенная бытовая техника скрыта за лаконичными панелями из дуба, и лишь огромный двухдверный холодильник тихо и дорого гудит, обдавая прохладой. Пахнет свежей хвоей, кондиционированным воздухом и безумными деньгами.

Демьян резким одним движением вскрывает крышку, с подозрением глядя на меня:

— Не в твоём она в вкусе.

Футболка и правая сторона льняных брюк в мокрых пятнах.

— В моём, — пожимаю плечами.

— Такая громкая, придурочная, наглая, без тормозов… — перечисляет Демьян, — бесцеремонная?

— Ты сейчас говоришь о моей любимой женщине, — с угрозой прищуриваюсь я.

Но пусть продолжает.

Я не против устроить драку.

Во мне за последние месяцы накопилось много агрессии, а тут такой уважительный повод: старший брат оскорбляет мою “любимую” булочку.

— Я привык говорить о людях прямо, — Демьян делает глоток и отставляет бутылку в сторону. — Ты всегда любил тихих, Адам. Скромных, хрупких и покорных.

Тут я не могу спорить.

Я предпочитаю беспроблемных девочек, которые никогда не повышают голос и у которых тоненькие ручки. Рядом с ними я большой, сильный и властный самец.

— Любовь непредсказуема, — прищуриваюсь. — И вкусы меняются. Есть за что подержаться.

— Ты посади её на диету.

Когда с Демьяном рядом нет его жены Виктории, то он сразу забывается. Из него моментально лезет дерьмо.

Без Вики у него будто в мозгу отключается часть мозга, ответственная за контроль агрессии, и его начинает нести.

Но мне это на руку.

Конечно, я с братом согласен. Любаше бы сесть на диету и уйти на годик в спортзал, но я же якобы влюблён в её животик, её щёки, её мягкие бока,а влюблённый мужик не прощает старшему брату такого жестокого сарказма.

Поэтому я с легкого и грациозного разворота бью кулаком в лицо Демьяна. В область скулы.

Удар выходит плотным, тяжелым, но брат лишь дергает головой, мгновенно перегруппировываясь. Демьян всегда был чертовски быстр. Не успеваю я вернуть руку в защитную позицию, как он срывается с места, уходит корпусом чуть в сторону и резко приседает, проходя мне в ноги.

Мы с грохотом влетаем в мраморный кухонный остров. Моя спина принимает на себя удар о каменный край, но адреналин глушит боль. Я перехватываю его за шею, пытаясь задушить, но Демьян ловко выворачивается, бьет наотмашь локтем мне в ребра и разворачивает спиной к окну.

Мы оба сильные, тренированные, уступать никто не собирается. Я перехватываю его запястье, блокируя очередной выпад, и резко бью снизу вверх, попадая ему четко в губу. Демьяна откидывает назад, он сносит спиной тяжелый стул у барной стойки, но удерживается на ногах и тут же, как пружина, бросается на меня в ответ. Мы сцепляемся в глухом, яростном захвате, тяжело дыша и пытаясь повалить друг друга на матовый пол.

— Срань Египетская! — гремит от двери разъяренный голос отца.

Ему хватает доли секунды, чтобы оценить ситуацию. С поразительной для его возраста скоростью и силой он кидается к нам, вклинивается между нами и жестко оттаскивает меня от Демьяна, намертво зафиксировав мои плечи.

Да, ему далеко за семьдесят, но в его теле и руках по-прежнему чувствуется былая сила медведя.

Он только любит придуриваться слабым и немощным стариком.

Я тяжело дышу, глядя на брата. Демьян отступает на шаг, тыльной стороной ладони небрежно вытирает кровь с разбитой губы и хмыкает.

— Успокоились, — глухо говорит папа.

Отец встает между нами живым щитом, упираясь ладонями мне и Демьяну в грудь. Он тяжело, прерывисто дышит, но взгляд его серых глаз остается жестким, ледяным и абсолютно трезвым.

— Назад! — рявкает он. — Оба назад. Живо!

Демьян делает шаг назад, демонстративно поднимая руки ладонями вперед:

— Я спокоен.

Да и я тоже внутри холоден. Я только играю ярость и обиду за любимую женщину.

Отец сканирует меня и Демьяна глазами, контролируя каждое микродвижение, готовый в зародыше подавить любую попытку продолжить бой. Мы замираем друг напротив друга.

— Я люблю её, — хрипло говорю я, вглядываясь в недоверчивые глаза брата, — ты меня понял?

И мое лживое признание выходит таким яростным, таким отчаянным, что я сам себе почти верю.

Не зря меня учителя называли лучшим лжецом в классе. Я умею врать, умею притворятся, умею скрывать себя настоящего так, как никто в нашей семье не умеет.

Но… если честно я уже и сам забыл, кто я есть на самом деле. А, может, меня настоящего и не существует.

— Не обижай младшего брата, — папа хмурится на Демьяна.

— Да ему уже за сорок! — тот возмущённо восклицает.

— Всё-равно он младший, — папа хмурится. — И не тебе его бабу осуждать! Я могу! А ты — нет!

— А ты женился на очковой кобре, — усмехаюсь я, — пусть сделает операцию на глаза…

У меня нет никаких претензий к Вике и она даже кажется мне милой и симпатичной, но я хочу подразнить брата.

У Демьяна на секунду дергается глаз. Мои слова задевают его за живое, и он резко срывается с места, пытаясь достать меня коротким хуком справа через плечо отца.

Но папа реагирует мгновенно.

С удивительной для своего возраста мощью он жестко упирается ладонью Демьяну в грудь и с силой отталкивает его назад, к панорамному окну. Спина брата с глухим стуком врезается в толстый триплекс.

— Назад, я сказал! — гаркает отец, намертво перекрывая Демьяну обзор и не позволяя ему сделать даже шаг в мою сторону.

Папа оглядывается и хмурится:

— Ты со своей булочкой совсем в разнос пошёл.

— За мою женщину могу и убить, — говорю я жестокую угрозу и выхожу из кухни.

Может, было лишним, но зато вышло очень драматично.

— Он совсем берега попутал? — слышу возмущенный голос Демьяна. — Я ему сопли вытирал и жопу однажды от говна мыл, а он мне… убить могу?





9. Семья


— Семья непростая, — говорит Виктория.

Мы сидим на солнечной лужайке среди молодых деревьев облепихи.

Мальчики и малышка Соня сидят неподалеку на цветастом пледе. Мои сыновья рассказывают ей о том, как устроен детский сад и какие там порядки.

— Заставляют спать, — прищуривается Стёпа. Соня округляет глаза и прижимает ладошки к груди.

— А потом заставляют просыпаться! — Федя хмурится. — Сначала усни, потом проснись. Где логика?

— В жопе бегемота, — сердито подытоживает Стёпа.

— Жопа, — повторяет Соня и переводит восторженный взгляд на Викторию, — жопа. Жопа… бе… бе…

— Бе-ге-мо-та, — повторяет по слогам Стёпа. — А жопы у бегемотов большие.

— Жопы, — говорит Соня и улыбается, а после прижимает ладошки к щекам. Радостно шепчет, — жопы!

Я хочу одёрнуть сыновей и сказать им, чтобы они не учили малышку плохим словам, но вспоминаю, что я сейчас та мамочка, которая умиляется плохим словам.

— Мама! — Соня повышает голос. — Жопа бегемота!

Мне сейчас очень неловко перед Викторией, которая поправляет очки на носу и вздыхает:

— Доча, папа будет не очень рад жопе бегемота.

— А жопе носорога, — Стёпа оглядывается на Викторию, — будет рад?

— Думаю, он любой жопе не будет рад, — Виктория пожимает плечами и не теряет свою мягкую невозмутимость.

— Я знаю, чьей жопке он будет рад, — я подаюсь к Виктории с заговорщическим шёпотом. Выдерживаю паузу и тихо продолжаю, — твоей жопке.

А после громко смеюсь и пихаю покрасневшую Вику в бок. Боже мой, я готова от стыда сгореть, но я обязана следовать своей роли громкой невоспитанной бабенки.

— Хорошо, что Демьян и этого не слышит, — Вика поправляет подол сарафана на бёдрах, а потом смотрит на меня. — Тебе будет сложно с нами.

— Ну прям, — отмахиваюсь. — Вы все такие милые. Прям пупсики.

— Аркадий любит всех оскорблять, — Вика вздыхает и продолжает знакомить меня с семьёй Соколова, — и периодически начинает играть старческий маразм. Сейчас реже, но два года назад он всех дурил, что у него деменция.

Хмурюсь. Так вот откуда у Адама любовь к притворству. Это у него от отца.

— И пока Аркадий сводил всех вокруг выдуманной деменцией, Марина…

— Ты про жену Аркадия? — перебиваю я Викторию. — Она показалась мне очень милой.

— Как акула в бантике, — Виктория хмыкает, — и эта акула почти десять лет просидела в женском монастыре из-за желания всем доказать, какая она…

— Дура? — шёпотом спрашиваю я.

И Виктория смеётся. Я, конечно, присоединяюсь к смеху, но сама думаю о том, что Соколовы из тех людей, с которыми лучше не связываться, потому что они… чокнутые!

— Максим! — слышу обеспокоенный мужской голос с мягкими хриплыми нотками. Это не Адам. И не Демьян.

Под ветвями облепихи энергично ползёт мальчишка. Голубые джинсы, полосатая футболка.

— Максим! Мальчишке чуть больше двух лет. Он замирает на четвереньках. Смотрит на меня, потом на Вику, а затем на моих мальчишек и Соню. Глаза загораются радостью, а на щекастой мордашке расцветает улыбка.

— Максим! — к мужскому голосу присоединяется женский.

Мальчишка решительно встаёт на ноги, подходит к моим сыновьям и Сонечке.

— Максим, — прикладывает руку к груди и плюхается на плед. В ожидании взъерошивает тёмные волосы и смотрит на моих мальчиков, которые настороженно представляются:

— Федя.

— Стёпа.

Максим кивает и деловито подытоживает:

— Хорошо.

Удивляюсь тому, как он чётко проговаривает букву «р». Мои в его возрасте не могли похвастаться такой строгой дикцией.

— Ты уже в садик ходишь? — интересуется Федя. Максим отрицательно качает головой, но потом говорит:

— Скоро пойду.

— Лучше не ходи, — Стёпа качает головой с предостережением.

— Почему? — Максим приподнимает брови.

— Там… — начинает Федя, но его громко перебивает Соня.

— Жопа бегемота! — и Соня вскидывает руки над головой.

В этот момент к нам на лужайку выходит высокий мужчина. У него строгие, но не резкие черты лица: волевой подбородок, прямой нос и тонкие, сдержанные губы. Густые тёмные волосы аккуратно и мягко зачесаны назад, открывая высокий лоб.

В тёплых карих глазах читаются спокойный ум и привычка полностью контролировать ситуацию вокруг. Одет он просто, но с тем неуловимым лоском, который сразу выдаёт дорогие вещи.

Плотная тёмно-синяя футболка из хлопка идеально сидит на его крепкой, атлетичной фигуре. Классические тёмно-серые джинсы прямого кроя выгодно подчёркивают его высокий рост, а завершает образ строгий ремень из тёмной кожи с матовой стальной пряжкой.

На ногах мужчины красуются лаконичные белые кеды. Я бы ему дала не больше сорока пяти.

— Соня, ты когда успела научиться так ругаться? — удивляется мужчина.

— Сейчас и научилась, — Вика вздыхает. — У неё талантливые учителя, — небольшая пауза, и она улыбается, — привет, Глеб.

— Ты его нашёл? — спрашивает женский голос.

— Да, он тут, Марго. Он убежал к своей стае.

К нам с другой стороны выходит женщина. Невысокая, с мягким округлым лицом и с тёплыми глазами, в которых светится материнская забота. Светлые волосы рассыпаются по плечам лёгкими, естественными волнами, которые красиво переливаются на солнце.

У неё аппетитная, очень женственная и гармоничная фигура с выразительными изгибами. Лёгкий льняной костюм нежного кремового оттенка из полуприлегающего топа и мягко струящихся брюк визуально вытягивает её небольшой рост. Ткань подчёркивает плавные очертания её фигуристой груди и бёдер, оставляя образ абсолютно непринуждённым.

Вся она кажется удивительно домашней, уютной и одновременно очень красивой.

— Жопа бегемота! — Максим повторяет за Соней и тоже поднимает руки над головой.





10. Игра продолжается


— Соня, милая, — Демьян сидит на корточках перед ревущей дочерью, — ну что ты так плачешь…

Суть трагедии Сони: мои мальчики и сын Глеба и Марго будут жить в отдельной комнате: большая детская на втором этаже почти сразу перед лестницей.

А Соня должна быть с родителями. Она же маленькая. Крошечке даже полтора годика нет.

Но она не согласна.

Ведь тут так классно.

— Соня, — Демьян терпеливо протягивает руки к дочери, но та зло бьёт его по ладони и с новыми криками плюхается на попу.

Огромная детская комната действительно выглядела как настоящий детский рай: залитое солнцем пространство с высоким сводчатым потолком и тремя большими окнами, откуда открывался вид на верхушки садовых деревьев.

По обе стороны комнаты стоят кровати. Высокие деревянные изголовья из светлого фактурного дуба выглядят просто, но невероятно стильно, задавая тон всему интерьеру.

Весь центр этого огромного пространства занимает пушистый бежевый ковер.

— Какая невероятно громкая у тебя доча, — говорит Адам, приобнимая меня. — Я читал, что поздние дети всегда такие.

— Заткнись, — Демьян оглядывается и в его глазах тут же вспыхивает опасный огонёк.

Замечаю, что у него губа разбита. Перевожу взгляд на Адама. У него немного опухла скула.

— Так, парни, — Глеб смотрит сначала на старшего брата Демьяна, а потом младшего Адама и вздыхает, — когда вы успели уже сцепиться? — хмыкает. — Даже меня не подождали.

Он кажется мне самым спокойным в этой семейке, но, вероятно, это обманчивое впечатление. Во взгляде периодически проскальзывает напряжение, когда он разговаривает с братьями.

Соня кричит громче.

Федя со своей кровати у окна говорит:

— Пусть с нами будет.

— Да, — кивает с готовностью Стёпа и прыгает на кровати у противоположной стены. — С вами скучно.

Марго, жена Глеба, прячет улыбку.

— Да, с нами, — Максим подходит и садится рядом с Соней, которая обиженно шмыгает и набирает в грудь новую порцию воздуха, чтобы опять закричать.

— Соня, а кто тебя ночью на горшок посадит? — Вика тоже садится перед дочерью на корточки.

— Мы и посадим, — Стёпа с высокого прыжка падает на кровать и раскидывает руки и ноги в стороны.

Демьян переводит напряжённый взгляд на моего сына. Не доверяет он ему.

— Вы сами ещё мелкие, — Демьян хмурится.

— Ты вот очень любишь всем рассказывать как в свои пять лет мне подгузники менял, — Адам вздыхает.

— Менял и жопу твою неблагодарную мыл, — Демьян оглядывается на Адама. — Ты всегда был засранцем, Адам. В буквальном и переносном смысле…

— Засранец, — повторяет Максим и не моргает. Потом с восторогом оглядывается на моих мальчиков и повторяет громче, — засранец!

— Это плохое слово! — строго говорит Глеб сыну, а потом переводит сердитый взгляд на Демьяна. — Дем, ладно дети, но ты-то куда?

— Засранец! — повторяет Стёпа.

— Засранец! — присоединяется Федя.

— За… за… за… — маленькая Соня хмурится, — за… за… заланец! — зло выдыхает в сторону Демьяна.

Демьян округляет глаза, оскорбленный до глубины души, а Адам хмыкает:

— И ведь сам виноват.

Я медленно делаю вдох, выдох и едва сдерживаю в себе смех. И вижу, что и Вика с Марго тоже на грани от громкого смеха, но они не хотят обижать и унижать мужей весельем.

— Может, пусть тоже с мальчиками будет, — тихо предлагает Вика.

— Мы ещё умеем сказки рассказывать, — хвастает Федя.

— С жопами и засранцами, — Демьян прищуривается на моих сыновей.

Максим приоткрывает рот и смотрит на Федю, ожидая подтверждения, что тот знает такие сказки.

— Я думаю, это отличная идея, — улыбаюсь я и подмигиваю Демьяну, — зато ты и Вика будете ночью наедине, — перехожу на шёпот, — это полезно для пары, у которой такой маленький ребёнок…

Да, я сейчас невероятно нетактичная баба, но такова моя роль.

— Ты, что, решила залезть к нам в кровать? — Демьян поднимается на ноги.

Вот тут я его реально пугаюсь.

Этот дикий взгляд, напряжённые плечи, желваки… Он сейчас и на меня кинется, но он разворчивается и выходит из детской, буркнув:

— Пойду подышу.

Соня тем временем неуклюже поднимается на ноги и топает в сторону кровати Стёпы, который помогает ей забраться на матрас.

— Дем у нас самый… сложный, — Глеб устало смотрит на меня.

— Но в его защиту скажу, — Вика поднимается на ноги и поправляет подол сарафана, — он старается, — переводит на меня взгляд, — с чужими он немного теряется.

— И я на его фоне лапочка, — жарко выдыхает мне в щеку Адам. — А ты меня вечно врединой называешь.

Я смеюсь, подхватывая игру Адама. Открываю шею для его поцелуев, чем сильно смущаю скромную Вику и тихую Марго. Глеб же лишь бровь вскидывает.

Я чую его подозрительность.

Если Демьян из-за своего бешеного нрава может поверить мне и Адаму, то средний брат не станет быстро заглатывать наживку.

— А теперь идём посмотрим нашу комнату, — кокетливо выдыхаю в губы Адама. — Посмотрим на кровать…

— И потестируем её? — Адам хищно усмехается.





11. Ещё!


— Стонать умеешь? — спрашивает Адам, как только закрывает комнату гостевой спальни.

Комната залита ярким, слепящим полуденным солнцем. Шторы полностью раздвинуты, и дневной свет безжалостно обнажает безупречную чистоту и строгую геометрию пространства.

Здесь нет ничего лишнего . Никакого визуального шума, только лаконичный и стильный минимализм. Солнечные лучи ложатся на матовые стены из декоративной штукатурки под холодный бетон, делая их графитовые и дымчато-серые оттенки чуть мягче.

Кидаю напряжённый взгляд на низкую кровать с изголовьем из массивного темного дуба. Качественное белье цвета мокрого асфальта контрастно поблескивает в лучах солнца, подчеркивая дорогую текстуру ткани

Адам наступает, и я прижимаюсь спиной к полотну двери. Вдавливает ладонь у моей голову, перекрывая путь к отступлению, и заглядывает в глаза.

— Начинай, — нависает надо мной мрачной тенью.

— Вот так сразу? — шепчу я. — А прелюдии?

— А как звучать прелюдии? — Адам вскидывает бровь.

Я серьёзно задумываюсь. Как мне сыграть для родственников Адама правдоподобные звуки страстной близости так, чтобы они поверили?

Чтобы все подозрения о том, что я подставная “любимка”, развеялись. Напряжённо сглатываю под пристальным взглядом Адам.

Может, я зря согласилась на эту авантюру?

Я боюсь, что не справлюсь, но вспоминаю про квартиру в новом районе Москвы. Смущение мгновенно сменяется отчаянной решимостью, а на губах сама собой расцветает кокетливая улыбка. Стыд нужно маскировать страстью.

Заглядывая прямо в темные, непроницаемые глаза Адама, я откидываю голову назад и заявляю с игривым, грудным смехом:

— Прекрати! — мой голос мгновенно меняет регистр, становясь соблазнительно-испуганным, словно я по-настоящему отбиваюсь от безумного напора. — Не торопись…

Я замираю в напряжённом ожидании, во все глаза глядя на Адам. Моя грудь высоко вздымается от частого дыхания.

Ну же! Включайся! Адам обязан подхватить эту импровизацию, а иначе никто не поверит

Адам не двигается, лишь желваки на его резко очерченных скулах напрягаются, а взгляд становится тяжёлым и угрюмым. Понимая, что пауза затягивается, я иду ва-банк.

— Адам… — мой голос становится на порядок громче, срываясь на глубокий, вибрирующий стон, от которого у самой по коже пробегают мурашки. Я слегка выгибаюсь в его сторону, симулируя чужую страсть. — Ты так мне платье порвешь…

Какая я актрисса! Блин, надо было идти в театральный и не слушать маму! Может быть, сейчас была бы знаменитой.

Снова смотрю на Адам в упор, но он по-прежнему стоит недвижимым изваянием. Это начинает бесить. Я подаюсь вперед и яростно шиплю ему прямо в губы:

— Мне одной тут отдуваться?! Помоги мне! Даже воображаемая страсть это дело двоих!

Его зрачки мгновенно расширяются, почти полностью затапливая радужку темным, опасным огнем.

Мой шепот и эта яростная, живая эмоция словно срывают в нем какой-то внутренний предохранитель. Адам опасно прищуривается. Он резко наклоняется ко мне, обжигает дыханием кожу на шее, и глухо, утробно рычит:

— Да к черту твое платье!

Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, его пальцы намертво впиваются в тонкую ткань у ворота моего скромного летнего платья.

Короткое, яростное движение в стороны, и хлипкие пластиковые пуговицы одна за другой с сухим стуком отлетают в разные стороны, со звоном рассыпаясь по паркету.

Воздух холодит мою кожу и мои мягкие округлости в аккуратных хлпковых кружевах.

Внутри всё переворачивается от дикого, пьянящего коктейля из неподдельного испуга и сумасшедшего адреналина. На этот раз мне даже не приходится играть.

Из груди сам собой вырывается искренний, громкий и судорожный вздох, который очень похож на громкий стон.

Ткань платья безвольно расходится в стороны, и тяжелый, потемневший взгляд Адама мгновенно падает на мои мягкие и полные полушария.

Время словно замедляет свой ход в этой залитой солнцем комнате. Его глаза задерживаются там на несколько долгих, невыносимых секунд, сканируя каждую деталь, и по моей коже прокатывается волна жара.

Сердце делает оглушительный кульбит. К собственному ужасу, я чувствую, как внутри сладко потягивает от внезапного, непрошеного возбуждения.

Но я вовремя одергиваю себя. Никакого соблазна. Это просто бизнес, это просто чертова квартира в Москве!

Адам шумно втягивает ноздрями воздух, и он низко, утробно рычит:

— Ты же моя булочка…

Так Адам присоединился к отыгрышу влюбёлнных.

Он вскидывает голову, впиваясь взглядом в мои глаза, словно проверяя мою реакцию на прочность. Из моей груди сам собой вырывается судорожный, вполне естественный стон. Напуганная собственной вспыхнувшей слабостью, я торопливо запахиваю разорванные края платья, прижимая ткань к груди.

Бочком, стараясь сохранять дистанцию с Адамом, я осторожно обхожу его. Чтобы родственники за дверью не заподозрили неладное из-за заминки, я продолжаю играть свою роль: прерывисто, часто дышу и выпускаю серию тихих, капризных стонов.

Адам медленно разворачивается вслед за мной, не сводя с меня хищных глаз. Он подыгрывает, пускай и в своей манере, отпуская редкие, угрожающе рычащие реплики:

— Ты только моя… моя… Вот так тебе нравится?... Давай… Я уже скоро…

Господи, дай мне сил пережить эти выходные в здравом уме!

Я пячусь назад. Потеряв равновесие, я картинно падаю спиной на упругий матрас.

Чёрт!

Кровать слишком бесшумная для «страстной близости». Сжав зубы, я начинаю ритмично прыгать на матрасе, всем телом создавая колебания, чтобы деревянное изголовье из массивного дуба наконец начало глухо и ритмично биться о стену, имитировать те самые нужные, грязные звуки.

Одновременно с этим я запрокидываю голову и выдаю очередную порцию громких, правдоподобных вздохов, молясь, чтобы этот цирк поскорее закончился.

— Адам, Адам… я почти… — кричу шёпотом. — О, Боже, да… не останавливайся!





12. Неприличная


Завершила я свою игру громко и бурно, а теперь лежу на кровати и тяжело дышу, будто у меня и правда был страстный и мощный коитус с Адамом.

А он же стоит у кровати и угрюмо смотрит на меня.

Нелогичный мужик.

Ему бы похвалить меня, за такую идеальную актёрскую игру, а он молчит и не думает говорить, какая я умничка.

Я приподнимаюсь и шёпотом спрашиваю:

— Вы зачем мне платье порвали? — придерживаю ворот платья, чтобы края не расходились.

— Вошёл в роль, — глухо отвечает он и продолжает на меня смотреть зло и недружелюбно.

Смотрим друг на друга около минуты.

— Мне не нравятся такие дойки как у тебя, — заявляет Адам.

Я прищуриваюсь. Мои дойки трёх детей выкормили и даже не обвисли, между прочим. Пожилой маммолог на прошлой приёме с восторгом их ощупывал и приговоривал:

— Какие мягенькие, какие хорошие титечки. Очень хорошие титюлечки. Давно таких у меня не было.

Так что, замечательные у меня титюлечки и на провокацию Адама, я не ведусь.

— Я люблю маленькие, аккуратные… — продолжает сурово мой вредный босс. — Чтобы в ладонь помещались…

— Ваши предпочтения — это ваши проблемы, — я пожимаю плечами.

Я разозлилась.

Как же меня бесят такие мужики, как Адам. Богатые, красивые, властные и невероятно самовлюблённые.

Они с такой лёгкостью оскорбляют женщин! И считают, что им это разрешено!

— И не надо на правду обижаться, — Адам вздыхает.

— Я не обижаюсь, — пожимаю плечами и мило улыбаюсь.

Встаю.

Под внимательным взглядом я подхожу к комоду, на котором лежит моя дорожная сумка. С тихим шуршанием расстегиваю молнию.

Внутри царит привычный порядок: аккуратно откладываю в сторону запасную одежду сыновей, футболки и шортики, под которыми нахожу тонкое и легкое трикотажное платье приятного молочного оттенка.

Адам буравит взглядом мою спину. Его тяжелое, угрюмое присутствие заполняет всю комнату, но это меня не пугает. Наоборот, внутри закипает дерзкая, мстительная уверенность.

Я откладываю сменное платье на край комода, разворачиваюсь и ловким, отточенным движением сбрасываю с себя порванное платье.

Ни капли стыда, ни единого лишнего сомнения. Намеренно, демонстративно оголяю свое пышное, сочное тело прямо перед Адамом.

Бессовестно вынуждаю его созерцать каждую деталь той самой фигуры, которую он только что пытался критиковать.

Адам на секунду теряется, его суровое лицо вытягивается.

— Что ты делаешь? — хрипло и с явным замешательством спрашивает он.

— Мне надо переодеться, — спокойно отвечаю я и одаряю своего босса самым невинным, но в то же время вызывающим взглядом.

Адам не находит что ответить на такую наглость и абсолютное, обезоруживающее бесстыдство. Пока он молча переваривает увиденное, я не торопясь натягиваю на себя трикотажное платье.

Ткань мгновенно и бескомпромиссно обтягивает мое тело, подчеркивая каждый изгиб бедер и груди.

Смотрю на себя в зеркало. Отличное платье. Я его ни разу не надевала, потому что стеснялась, но сегодня… Сегодня можно!

Просто идеальное оружие, чтобы до полусмерти возмутить его чопорных родителей, для которых я так старательно играю роль подставной невесты.

— Что это за платье? — Адам неодобрительно хмурится. — Люба, это очень неприлично. Не с твоим габаритами…

Я подхожу к зеркалу и дерзко, одним уверенным движением выдергиваю из прически заколку. Мои волосы тяжелой волной падают на плечи. Я резко встряхиваю головой, заставляя пряди рассыпаться в художественном беспорядке и окончательно завершая образ «неправильной» невесты.

Идеально! Я отказываюсь соблюдать любые правила приличий!

— Я думаю, — я смотрю на Адама через отражение, — что я и должна быть неприличной. Разве нет?

Я не скрываю торжествующей усмешки. Мой взгляд медленно опускается ниже его сурового лица, скользит по крепкой груди, которая обтянута светлой футболкой, и задерживается ниже ремня.

Его светлые хлопковые брюки в области паха подозрительно натянуты с характерным, явным напряжением. а потом говорю:

— Кажется, вам нравятся такие неприличные платья, Адам Аркадьевич.





13. Чуйка


АДАМ

Никогда не любил женщин в теле. Я таких, как Люба, честно называл жирными ленивыми коровами, которые много жрут и мало двигаются.

Женщины должны быть аккуратными, стройными и занимать мало места в кровати и подо мной.

Женщины должны быть тихими и скромными.

Они должны смущаться!

А Люба — большая громкая женщина с неприличными и вызывающими округлостями. Под тонким трикотажем особенно провокационно выделяется животик и углубление пупка.

И нет ни капли стыда за то, что отрастила себе такое вымя, которое от каждого её вздоха приподнимается и покачивается.

Отвратительно!

Но взгляд отвести не могу, и это меня бесит ещё больше! Я реагирую на Любу как тупой неандерталец, у которого очень маленький мозг и сильные инстинкты.

— Адам Аркадьевич… — говорит Люба, и её холмы опять приподнимаются и опускаются.

Тело Любы кажется невероятно тяжёлым и живым. Натянутый трикотаж едва сдерживает эти объёмы, подчёркивая пышные, круглые контуры, которые кажутся вызывающе мягкими и одновременно упругими.

Кожа Любы тонкая, почти прозрачная на пышных округлостях. Сквозь неё едва заметен деликатный синеватый венок.

И я понимаю, что никогда в своей жизни не держал в руках такие объёмы. Когда Люба прижалась к моей груди в бассейне, она была мягкой и тёплой, но ладони не знают ни веса, ни упругости этой непомерной плоти, которая выкормила трёх детей.

Я непроизвольно сглатываю.

— Мои глаза выше, — строго говорит Люба, и я с трудом поднимаю взгляд.

— Бывает так, что физиология даёт сбой, — отвечаю я в попытке объяснить выпирающее напряжение под ширинкой.

Мозгами я не хочу Любу.

Для моих мозгов она отталкивающая бабёнка-неудачница не первой свежести. Она же трёх детей родила!

У нормальных мужиков на таких ничего не шевелится. Это же тело, которым пользовался другой мужик и из которого потом вынырнуло трое детей.

— Мне на вашу физиологию всё равно, — отвечает Люба и подходит ближе.

У меня два противоречивых желания.

Первое: я хочу отступить, растерявшись перед пышными формами Любы. Я с трудом заставляю себя стоять на месте.

Второе: я хочу протянуть руки и потискать Любу за её “подружек”. Какие они на ощупь?

— Адам Аркадьевич, — Люба заглядывает в мои глаза и со лживой лаской улыбается, — мы должны помнить, ради чего мы тут. Я ради квартиры.

Меркантильная бесстыдная бабища.

Да, мне такая и была нужна для идеального спектакля перед родственниками, но… всё же беспринципность Любы меня разочаровывает.

— Ты бы хотя бы покраснела для приличия, — говорю я вслух агрессивно.

Люба напрягается. Я жду, что вот сейчас она точно засмущается, но вместо этого она вскидывает ко мне руки.

Я не осознаю, что происходит, как она одним ловким движением, будто с пятилетки, стягивает с меня футболку.

Затем за долю секунды смахивает с плеч тонкие бретели, приспуская платье, а после умело расстёгивает ремень и ширинку.

Я вякнуть даже не успеваю, как она опрокидывает меня на кровать и въедается своим жадным ртом в мои губы.

Чувствую себя мальчишкой.

Мои руки инстинктивно сжимают её бёдра, и в этот момент распахивается дверь без стука, и на пороге замирает моя мать в домашнем платье из жёлтого египетского льна.

— Никакого тебе второго раза, — выдыхает Люба в губы, а после с наигранным удивлением оглядывается через плечо на мою мать и ойкает: — Ой…

— Мам, а постучать? — возмущённо спрашиваю я под тяжёлой Любой, чьи мягкие бёдра я крепко сжимаю в пальцах.

— Как это развидеть? — шепчет она в ответ и медленно закрывает дверь.

— Теперь я тоже хочу посмотреть! — рявкает мой папа, и я слышу его тяжёлые шаги.

Через секунду и он на нас с Любой смотрит.

— Укуси меня за жопу… — шепчет он, и его взгляд медленно, но верно спускается на пятую точку Любы.

Она не двигается, не пытается слезть или прикрыться. Наоборот, её тело расслабляется, тяжелеет, вжимая меня в матрас ещё плотнее. Её бёдра разведены так, что я сквозь тонкую ткань её нижнего белья ощущаю жар у ширинки.

— Ах ты, кобель старый… — шипит моя мама, в ярости глядя на моего отца.

— Так, я всё посмотрел, а теперь я ухожу, — отец торопливо ретируется с усмешкой. — Мариша, не дыши так громко.

Моя мать смотрит на Любу, Люба — на мою мать, которая в тихой ярости прищуривается и медленно закрывает дверь.

— Ваша мама, Адам Аркадьевич, — шепчет Люба мне на ухо, — теперь точно меня ненавидит.

— Как ты поняла, что мама идёт? — спрашиваю я.

— Чуйка сработала, — Люба тихонько хмыкает, её горячее дыхание щекочет мне шею.

Она начинает неуклюже шевелиться, пытаясь перелезть через меня на свободную половину кровати.

Узкое платье сковывает её движения. Люба теряет равновесие, вскрикивает и, пытаясь удержаться, резко переносит весь свой вес на одну ногу.

Её колено с размаху впечатывается мне прямо в пах.

— Твою ж дивизию… — весь воздух мгновенно вылетает из моих лёгких, а перед глазами вспыхивают искры.

Боль, острая и парализующая, взрывается в самом уязвимом месте.

— Ой! — испуганно лепечет Люба, окончательно теряя координацию и кубарем скатываясь с меня на матрас.

Я хватаюсь руками за пострадавшие фаберже и судорожно ловлю ртом воздух, не в силах даже нормально закричать.

И точно знаю.

Она специально.

Стерва.

Я ей отомщу.





14. Оружие массового поражения


— Так, — я шарюсь в сумке, — остался финальный штрих.

Стараюсь выровнять дыхание, но не выходит. До сих пор чувствую вкус Адама на моих губах, жар его мускулистой груди, к которой я прижалась отчаянно и сильно.

Выхватываю из глубины сумки маленький бутылёк.

Адам тем временем с угрюмым молчанием поднимается с кровати, тянется за футболкой и на меня не смотрит.

Зря я зарядила ему коленом по его хрустальным колокольчикам.

Да, я понимаю.

Но в тот момент я разозлилась.

Он лежал подо мной такой красивый, такой горячий, такой аппетитный, но совершенно не мой.

Да, физиология у него откликнулась на мои глупые провокации, но… я как была для него толстой дурой, так и осталась.

У мужиков и к пчелиным ульям, и к машинам с соблазнительными выхлопными трубами может просыпаться желание позабавиться.

Меня бесит, что я сейчас играю совсем не ту, какая я есть, но самое обидное — это то, что Адаму не интересен и никогда не будет интересен мой глубокий внутренний мир.

Поэтому и пострадали его бубенчики.

Иногда я могу себя совсем не контролировать. Надеюсь, Адам понял, что пышек лучше не злить, ведь в них много не только живого веса, но и силы.

При желании я бы могла Адама запеленать.

— Что это? — спрашивает Адам, когда я с тихим щелчком снимаю крышечку с небольшого пузатого бутылька.

— Оружие массового поражения, — оглядываюсь и поясняю, — духи, которые мне подарила мама.

И зловеще прищуриваюсь.

Адам хмурится. Держит в руках мятую футболку и не спешит прикрывать свои мышцы и кубики на животе.

— У моей мамы специфические вкусы к парфюму, — говорю я, а после продолжаю вглядываться в глаза Адама и пшикаю на себя несколько раз.

Ароматное облако мелкими, влажными каплями оседает на мою кожу, и комнату тут же затапливает удушливая, концентрированная волна.

Происходит настоящий ольфакторный взрыв.

В нос мгновенно бьет оглушительный, почти сиропный аккорд переспелой, истекающей соком земляники и приторной малины, утопающей в жженом сахаре.

Ягодная сладость кажется настолько густой и липкой, что сам воздух становится сладким.

В этом шлейфе нет и намека на свежесть. Это кипящее варенье и ванильный сироп.

Адам делает шаг назад, его ноздри вздрагивают. Лицо искажается в комичной гримасе искреннего шока. Плотный, тяжелый аромат заполняет пространство между нами.

Мама, кстати, искренне считает, что этот парфюм интересный и глубокий. И стоил он немало. Мама хотела меня порадовать дорогим подарком, но… истинных ценителей подобного букета не так много.

Адам, наконец, отмирает. Он шумно выдыхает через рот, и потом осторожно тянет воздух носом.

— Люба, может… тебе притормозить… — наконец говорит он. — Знаешь, можно было обойтись и без этой вони.

Всё-таки натягивает футболку.

— Вы капитулируете, Адам Аркадьевич? — я вскидываю бровь.

Я вижу, как у него едва заметно дёргается нижнее веко правого глаза. Да разве он признается, что я смогла вывести его из себя?

— Я тут подумал, что твой бывший муж специально спрятался от тебя в тюрьме, — говорит он.

Подходит, забирает у меня бутылёк с парфюмом и внимательно изучает золотые буквы на стекле.

— Он мне романтичные письма пишет, — с ленцой отвечаю я.

С ошибками, правда, пишет, а потом после слов о великой любви он плавно переходит к угрозам. Говорит, что я обязательно отвечу за все свои грехи перед ним.

— Да ты что? — Адам переводит на меня тёмный взгляд. — А ты ему передачки носишь?

Я не успеваю ему ответить, потому что Адам брызгает мне прямо в ложбинку между моими округлостями.

Я вздрагиваю, задерживаю дыхание, и глаза начинают слезить от малиновой сладости.

— Добавим ещё, — Адам с нехорошим предостережением прищуривается, — чтобы все точно задохнулись на ужине.

— На ужине я себя тоже не буду сдерживать, Адам Аркадьевич, — с вызовом отвечаю я. — Может…

— Теперь ты капитулируешь? — Адам хмыкает.

— Нет, любимый, — привстаю на носочки и влюблённо вглядываюсь в его глаза. Зрачки у него расширяются. — Я просто предупреждаю, чтобы ты… не тормозил.

— Обещаю, — Адам наклоняется, и его выдох обжигает кожу, — я исправлюсь.

И по всему моему телу прокатывается волна жара и мурашек.

— Ты только помни, Люба, это всё понарошку, — напоминает Адам. — Не влюбляйся. А то будешь потом горько плакать.





15. Давай пятерых!


Заглядываю в детскую комнату.

— А у жирафа жопа пятнистая, — поясняет Федя Максиму, который сидит перед ним на ковре.

— Жопа пятнистая, — повторяет Максим и завороженно кивает.

— Ах ты жопа пятнистая! — громко говорит Степан, оценивая, насколько новое ругательство ёмкое и цепляющее.

Маленькая Соня рядом с ним хохочет и хлопает в ладоши, растопырив пальцы.

— Я столько нового про разные жопы сейчас узнала, — говорит тихо и меланхолично Вика, жена Демьяна. Она переводит на меня взгляд, в котором вспыхивает мягкая хитринка. — Какой у тебя… интересный парфюм. Как варенье.

Я бы, наверное, могла подружиться с женской половиной этой странной семьи, но я должна их обратить против себя.

Я должна быть громкой хамкой, невоспитанной и не уважающей чужие границы.

— А где твой муж? — хмыкаю я и натягиваю на лицо насмешливую улыбку, — всё никак отдышаться не может.

— Со мной это не сработает, Люба, — Вика прищуривается. — У меня иммунитет.

Я на секунду теряюсь.

Эта тихая женщина с умными глазами раскусила меня. Она не верит моей игре и игнорирует мою личину женского нахальства.

Затем она резко подаётся в мою сторону, хватает за руку и затягивает в комнату. Захлопывает дверь и напирает на меня:

— Адам думает, что самый умный?

— Он очень умный, — я пытаюсь продолжать свою игру, — я поэтому в него влюбилась.

— Мужики в этой семье умом особо не располагают, — беззлобно говорит Вика и переходит на шёпот. — Вы ведь не вместе?

— У нас сделка, — выдыхаю я и слабо улыбаюсь. — На выходные я… его невеста.

— Вот же засранец, — Вика прищуривается.

— Ещё какой, — честно признаюсь я.

— Мы с Марго так сразу всё и поняли, — Вика цыкает, а потом приободряет меня, — но ты молодец. Я почти поверила.

— Почему почти? — хмурюсь я.

— У Адама кишка тонка на такую, как ты, — Вика пожимает плечами.

— Он тебе не очень нравится.

— Нравится, — Вика хмурится, — но это не отменяет того, что он говнюк, который считает себя выше остальных. Это у них семейное.

— Говнюк! — громко повторяет Соня. — Говнюк!

— Это плохое слово, — Вика оглядывается на дочь и ласково улыбается, — и очень обидное.

— Но вы же его говорите, — Стёпа смотрит на неё с вызовом.

— Согласна, Степан, — Вика кивает. — Взрослым тоже нельзя говорить плохие слова.

Потом она опять смотрит на меня и вглядывается в глаза:

— И какие у тебя планы на нашего Адама?

— Выбесить всех, получить от него ключи от квартиры и больше с ним не пересекаться.

— Так неинтересно, — Вика хмыкает. — Никакого спортивного азарта. Никакой провокации. Никакого веселья.

— Влюблять его я точно не планирую, — скрещиваю руки на груди, отчего она приподнимается выше и объёмнее.

И я тут же опускаю руки, и Вика замечает это движение. Замечает мою неловкость и смущение.

— Ты очень красивая, — говорит она. — И, вероятно, этот…

— Говнюк! — продолжает Соня за маму.

— Да, это говнюк наговорил тебе гадостей? — Вика смотрит в мои глаза прямо и открыто.

— Конечно, наговорил! — отвечаю возмущённым шёпотом.

— Вот поэтому его надо влюбить, — Вика подмигивает мне с вызовом. — А то, смотри-ка, какой павлин важный ходит.

— А жопа у павлина как у курицы, — Стёпа говорит новый факт про пятые точки в мире животных.

— Ты только своему мужу не говори, что… что всё это обман.

— Нет, не скажу, — Вика смеётся, — ему полезно потренировать на этих выходных терпение и принятие.

— Надеюсь, я выйду живой…

Я хочу ещё поболтать с Викой. Меня совсем не тянет возвращаться к Адаму, и совсем нет желания опять быть той, кем я не являюсь, но я слышу за дверью твёрдые шаги и голос Адама:

— Любаша, куда ты от меня спряталась?

— Его точно надо влюбить, — шепчет Вика мне в лицо. — Знаешь, какие Соколовы милые, когда страдают?.. — пауза, и торопливо добавляет. — Правда, они сначала пытаются на части разорвать, но потом трогательно грустят. Главное — выжить, когда Адам устроит тебе мясорубку…

— Очень вдохновляюще, — едва слышно отвечаю я.

— Зато как потом любят, — Вика мягко и мечтательно улыбается. —

— Любаша! — голос Адама становится ближе. — Ты же моя шалунья…

Надо срочно переключаться на придурочную влюблённую Любашу. Я делаю вдох, выдоха, а затем выпускаю из себя громкий оглушительный гогот. Бедная Вика от неожиданности отступает от меня и растерянно моргает.

— Ой, Викусь, ты тоже как ляпнешь! — гогочу, и на моих глазах выступают слёзы лживого смеха. — Конечно, мы с Адамом общих детей хотим!

— И сколько? — неуверенно подхватывает мою игру Вика.

Дверь в детскую открывается. Заходит Адам, и Соня его приветствует, подняв руки над головой:

— Говнюк!

— Как минимум троих, — отвечаю я с восторженной улыбкой.

— А давай пятерых, — говорит Адам, приобнимая меня за талию. Смотрит на меня и скалится в улыбке. — Родишь мне пятерых?





16. Тычинка готова на подвиги


— То есть жил не тужил, — говорит Аркадий, с подозрением прищурившись на Адама, — а как за сорок перевалило, так сразу пятерых решил заделать?

Он крепко сжимает вилку. На зубчики наколот кусочек белой феты в капле оливкового масла.

Ранний ужин накрыли на открытой северной веранде.

Она утопает в приятной вечерней полутени, укрывая всех от уходящего дневного зноя.

Из-за обилия блюд льняную скатерть почти не видно. Тарелки, миски и соусники стоят вплотную друг к другу.

В самом центре стола на огромных овальных блюдах возвышаются сразу три целые запечённые курицы. У каждой — безупречная глянцевая корочка медово-янтарного цвета, из надрезов сочится прозрачный сок, а воздух вокруг наполнен густым ароматом чеснока, розмарина и паприки.

Рядом с птицей дымится гора нежных стейков и миниатюрных шашлычков на шпажках. В глубокой глиняной форме золотится запечённый дольками картофель, щедро пересыпанный крупной солью и укропом, а в соседней чаше рассыпается жемчужный рис по-турецки, приготовленный крупинка к крупинке с обжаренной вермишелью.

Пространство между горячими блюдами занимают закуски и салаты. Тут и крупные деревенские овощи, и сочные зелёные миксы, заправленные лимонным соком.

В небольших пиалах маслянисто блестят гигантские оливки и фаршированные острые перчики. Рядом остывают ломтики поджаренного на гриле сыра халуми, а на деревянной доске разложена нежная фета в окружении свежей зелени.

В белых пиалах светлеет прохладный соус с тёртым огурцом и мятой, рядом алеет пряная томатная сальса, густеет ореховая заправка.

Завершают эту картину плетёные корзины, доверху наполненные пышными тёплыми лепёшками и домашним хлебом, который так удобно макать в ароматное оливковое масло.

Незаметно к столу подплывает тихая девушка в строгой белой рубашке и брюках и ставит со стороны Аркадия и его жены Марины графин с лимонадом. Так же бесшумно исчезает.

Весь этот ужин приготовлен в ресторане — его доставили сюда совсем недавно, и две нанятые на несколько часов девочки профессионально накрыли на стол. Это именно они создали иллюзию домашнего уюта.

— После сорока жизнь только начинается, — хмыкает Адам. — И Люба мне пятерых за два захода родит. Тройня и двойня.

У меня глаз дёргается. Надеюсь, никто не заметил. Маскирую свою женскую панику под игривым смехом:

— А я к тому же люблю рожать деток.

Не буду говорить, что когда рожала Федю и Стёпу, так обматерила при родах акушерок, что они признались: «Мы таких слов даже никогда и не слышали».

— И надо мальчиков, — говорит Стёпа и кусает шашлычок из ягнёнка.

— Одну девочку можно, — Федя делает глоток морса.

— Только если одну, — кивает Стёпа. — Одной девочки нам хватит.

— Рожалка-то справится? — Аркадий переводит мрачный взгляд на меня.

Марина, мать семейства, поджимает губы и прячет нос за платком, когда ветерок доносит до неё волны моего парфюма.

— Ради любви справится, — улыбаюсь я очаровательно и с мечтательной улыбкой разворачиваюсь к Адаму, которому шлю воздушный поцелуй, и кокетливо спрашиваю. — А твоя тычинка справится?

Бедный Демьян напротив нас, поперхнувшись водой, кашляет. Возмущённо смотрит на меня, но ничего не говорит. Вика терпеливо похлопывает его по спине.

Глеб лишь медленно моргает и тяжело вздыхает. Марго по правую руку от него мило улыбается Адаму, придерживая Максима на своих коленях:

— Конечно, его тычинка справится. Куда он денется. Теперь нам очень любопытно посмотреть на многодетного Адама.

У меня опять глаз дёргается. Даже в фантазиях пятерых рожать страшно, но… воображение рисует усталого Адама и кучу детей. Двух младенцев он держит на руках, а подросшая тройня лезет на него со всех сторон.

Очень трогательно.

Но рожать же мне!

Демьян медленно переводит возмущённый взгляд на Марго:

— Может, мы закончим с тычинками за столом?

И опасливо смотрит в сторону Сони, которая сидит в детском кресле и сосредоточенно размазывает яблочное пюре по тарелке. Пока никто не говорит про жопы и говнюков, ей неинтересно участвовать в разговоре со взрослыми.

— В итоге… У Адама будет восемь детей, — подытоживает Вика, поглаживая Демьяна по спине, и смотрит на самодовольного деверя.

— Ты же сам, пап, говорил, — Адам переводит взгляд, — что Соколовых должно быть много.

— Говорил, — Аркадий кивает и задумчиво хмурится.

— Мне гадалка нагадала однажды, — лгу я с приторной улыбкой и тянусь к курице, — что деток у меня будет много и что… я буду мужа своего сильно-сильно любить. Правда, не предупредила, что первого посажу в тюрьму, — смеюсь громче.

— Ты где её такую нашёл? — в шоке шепчет мама Адама.

— Там, где меня уже нет, — резко и умело отрываю аппетитную ножку от запечённой курицы руками.

Потом я разворачиваюсь к Адаму, подношу к его губам куриную ножку и воркую:

— Котик, самый вкусный кусочек для тебя.

И Адам, глядя мне в глаза с фальшивой влюблённостью, вгрызается в куриную ножку:

— Ты же моя булочка…

Жуёт он подчёркнуто медленно, с видимым аппетитом, прикрывая от удовольствия глаза.

По подбородку Адама стекает капелька прозрачного жира, которую он картинно слизывает языком, не разрывая нашего зрительного контакта.

Мама Адама, кажется, забывает, как дышать, переводя ошарашенный взгляд с сына на меня. Адам же, проглотив мясо, придвигается ещё ближе и шепчет:

— Моя тычинка готова на подвиги.

— Да вашу ж Машу, — Демьян прячет лицо в ладонях.

— Это, правда, было лишним, — Глеб присоединяется к осуждению старшего брата.

— Даже страшно подумать, какие там Соколовы получатся в итоге, — Аркадий наконец отправляет фету в рот и напряжённо жуёт.

— Мы постараемся по-быстрому управиться, — моё лицо растягивается в жуткой улыбке, — чтобы вы успели понянчить и…

— Не померли! — синхронно заканчивают за меня Федя и Стёпа.





17.Кто будет спать на полу?


АДАМ

— Адам… — мама нервным жестом поправляет ворот блузки из пудрового шёлка и кутается в кардиган.

Выжидает паузу в несколько секунд, а я терпеливо жду. Для серьёзного разговора она позвала меня в оранжерею, которая примыкает к западной части дома.

Воздух, плотный и влажный, был насквозь пропитан сладковато-пряным ароматом цветов.

Сквозь высокий стеклянный купол проглядывают первые бледные звезды, а по стеклу ползут синеватые вечерние тени.

Автоматическая система освещения еще не включилась, и пространство тонет в глубоком полумраке, который лишь слегка рассеивался мягким сиянием скрытой подсветки вдоль мраморных дорожек.

Где-то за кустами папоротников покряхтывает папа. Шаркает ногами и тяжело вздыхает.

— Милый, — мама хмурится, — Люба, конечно, очаровательная женщина, но… — опять пауза, — но она не вписывается.

— Не понял? — вскидываю бровь и играю для мамы возмущенное удивление.

— Я её не виню. Она из другого мира, но… ты же мог ей сказать, что неприлично в таком платье спускаться на ужин? — мама вздыхает. — Должны же быть границы… Столько мужчин за столом, а она…

— Да, Любаша без комплексов, — соглашаюсь я с влюблённой улыбкой, — это мне и нравится, мам. Да и платье… Я одобрил.

Лгу.

Бессовестно лгу.

Я бы в жизни не пустил мою любимую женщину в таком платье на ужин к семье. Мужская половина нашей семьи за столом избегала смотреть на неё, потому что волей не волей взгляд опускался бы на её пышные формы.

— В нашей семье, и правда, были женщины со скромными данными, — к нам выходит папа, — а тут… прям молочная корова.

— Бессовестный, — шепчет мама в его сторону. — Ты-то уж точно всё осмотрел у будущей невестки, да?

— И это странно, — папа шаркает мимо мамы, — в нашей семье никогда не было любителей таких форм, — оглядывается, — не было, Адам.

— Значит, я — особенный.

— А, может, не родной? — папа хмурится и переводит мрачный взгляд на шокированную маму, — может, ты нагуляла его, а? Вот такой дурной и получился?

— Что ты такое говоришь? — мама оглядывается на папу. — И от кого же я могла нагулять Адама?

— От соседа нашего.

— Ты совсем ку-ку, Аркаша?

— Вот у него же жена тоже была в теле такая. Сисястая, жопастая.

Мама растерянно моргает, а затем повышает голос:

— Ты, что, на соседку слюни пускал? Я вот совсем не помню, какая жена была у нашего соседа!

— Главное, что соседа помнишь, шалава ты эдакая, — папа разворачивается к маме. — Пока я жилы рвал и бабки зарабатывал, ты под других мужиков ложилась?! И вот тебе результат! — он вскидывает в мою сторону руку.

Обижаюсь ли я на отца за его абсурдные слова и обвинения? Нет.

Во-первых, он в своей скандальной манере отвлёк внимание матери матери от меня и Любы на себя. Лучше пусть она сейчас кричит оскорбления в его сторону, чем унижает будущую невестку и портит со мной отношения.

Во-вторых, он любит вечерние скандалы с моей мамой, которая всегда с готовностью покупается на его провокации.

— А ну, не смей на меня орать, Мариша! — рявкает отец и делает решительный шаг в сторону мамы. — Я тут хозяин! Или ты забыла?

Я вздыхаю, разворачиваюсь и выхожу из оранжереи под вечернее небо. Оборачиваюсь и вижу, как папа за зелеными кустами грубо хватает мама за плечи и целует.

Она сопротивляется, отбивается…

Короче, они даже в таком возрасте не отказываются от своего репертуара.

— Почему твои родители кричат? — из теней выходит ко мне испуганная Люба. — Что случилось…

А потом она смотрит за стекло. Видит очередной страстный старческий поцелуй и смущённо шепчет:

— Так это были прилюдии…

Хочет торопливо ретироваться обратно в дом к детям, но я, не осознавая своего порыва и движений, хватаю её за запястье.

Да, она женщина в теле, но запястье хрупкое. Инстинктивно дёргаю на себя, и её округлости под тонким трикотажем мягко покачиваются.

— Адам… — её лицо совсем близко к моему.

— Скоро ночь, — говорю я со зловещей угрозой.

Даже слишком зловеще вышло.

— А вы вампир, что ли? — Люба шумно выдыхает. — Или оборотень? Что так распереживались?

— Кровать у нас в комнате одна, — заявляю я.

— На пол решили от меня сбежать? — Люба прищуривается, но я всё равно замечаю румянец на её щеках.

— Нет, но вдруг ты решишь постелить себе коврик на полу? — глухо отвечаю я.

— Я буду спать в кровати, — голос Любы становится твёрже и требовательнее. — На полу я простыну.

— И я буду спать в кровати, — хмыкаю я. — Не по статусу мне на полу спать.

— Кровать большая, — подаётся в мою сторону и кончики наших носов почти соприкасаются. — Места хватит. Или боитесь за свою тычиночку?





18. Приманка для Любаши


— Всё, мама, иди спать, — командует Стёпа. — Мы сейчас будем рассказывать сказки.

Он и Федя сидят на краю кровати. Одеты в забавные пижамки с машинками.

Максимка затих под одеялом на соседней кровати.

Кроватку маленькой Софии тоже перенесли в общую детскую. Она лежит за деревянными прутьями и терпеливо ждёт сказок от моих сыновей.

Рядом стоит красный горшок.

— Да, вы нам мешаете, — вздыхает Федя.

— Идём, — Марго приобнимает меня.

А я не хочу идти. Я жду уважительной причины, чтобы остаться в детской и не идти в гостевую спальню, где меня поджидает Адам Аркадьевич.

— Слушай, — говорю я. — Может, не стоит их оставлять без присмотра?

— У тебя серьёзные ответственные парни, — Марго улыбается.

— Да, мы такие!

— А тебя твой Адам заждался, — мягкое круглое лицо Марго расплывается в хитрой улыбке. — Наверное, вовсю готовит свою тычинку для подвигов.

Я тут же краснею, а Марго смеётся. Уверенно уводит меня из детской, и я жалобно оглядываюсь на сыновей.

Мысленно прошу их закатить истерику или погром.

Пусть кричат и ревут, что не могут заснуть без мамулечки, но они, козявки коварные, прищуриваются на меня и молчат.

— Вы на одной кровати будете спать? — шёпотом спрашивает Марго, когда мы выходим из детской.

Я не отвечаю, лишь обречённо вздыхаю. Я почти согласна постелить себе коврик на полу.

— Трусишки сексуальные взяла? — глаза Марго загораются дьявольскими огоньками любопытства.

Вот какие они, жёны Соколовых. Милые такие, добрые, тихие и скромные, но это всё обман! Ловушка!

— Хотя… — Марго подаётся ко мне и подмигивает. — Лучше без трусишек совсем.

— Маргарита, — сипло отвечаю я, — вот вам смешно, а мне…

— А тебе надо наслаждаться моментом, — Марго хватает меня за плечи, разворачивает в сторону гостевых комнат и мягко толкает в спину. — И помни. Под пижаму никаких трусов.

Я возмущенно оглядываюсь.

— Мы тебе дурного не посоветуем, — Марго тихо смеётся, довольная моим смущением.

Уверенным шагом я подхожу к заветной двери гостевой комнаты.

Ручка кажется ледяной, когда я касаюсь её пальцами.

На секунду замираю, прикрыв глаза. Вдох — выдох. Усилием воли прогоняю предательский румянец с щёк, приподнимаю подбородок и решительно толкаю дверь.

Но в комнате Адама нет.

Из-за двери ванной комнаты доносится глухой шум воды и тихий, едва различимый напев какого-то незамысловатого мотива.

Я шумно выдыхаю, чувствуя, как напряжение немного отпускает, и подхожу к своей сумке. Достаю оттуда пижаму. Уютный розовый комплект из свободных штанов и рубашки с милыми, легкомысленными рюшками.

Перевожу взгляд к двери ванной. Она не заперта. Слегка приоткрыта, оставляя узкую щель, из которой струится теплый влажный пар.

Внутри всё клокочет от внезапного раздражения.

Даже дверь нормально не может закрыть!

Психую. Я закрою эту дверь.

Но в самый последний момент пальцы делают ровно противоположное. Вместо того чтобы закрыть, я потягиваю дверь на себя, открывая её шире.

Матовый серый кафель, лаконичное зеркало с мягкой подсветкой и современная хромированная фурнитура. Почти всё пространство застилают густые, белые облака пара, сквозь которые отчетливо угадывается силуэт Адама. Он стоит в душевой кабине спиной ко мне.

У меня перехватывает дыхание. Капли воды блестят на его безупречной, рельефной спине, подчеркивая каждую мышцу. Широкие плечи, плавно переходящие в крепкие лопатки, медленно двигаются.

Взгляд завороженно скользит ниже к невероятно соблазнительным, четко очерченным ямочкам прямо над попой.

А попа Адама… это идеальная, крепкая, подтянутая задница. Я аж сглатываю.

Адам как раз моет голову. Его сильные пальцы массируют волосы, взбивая пышную белоснежную пену. Огромные пушистые хлопья начинают сползать вниз.

Пена медленно скатывается по его горячей коже. Очерчивает рельеф позвоночника, на мгновение задерживается на ягодицах и струится дальше по бедрам, пока её не подхватывают и не смывают потоки воды.

Я не могу пошевелиться и не могу оторвать взгляда от пятой точки моего босса. Один раз я моргаю, будто фотографирую эту невозможную красоту в мозгу.

Адам отводит голову назад, окончательно смывая всю пену с волос. Выключает воду. Он проводит ладонями по лицу, смахнув воду, ласково приглаживает мокрые пряди назад и… медленно разворачивается ко мне лицом.

— Вот чёрт… — выдыхаю я и всё ещё не могу пошевелиться.

Я лишь делаю глубокий вдох, и мои легкие заполняются теплым паром и запахом сандала.

А Адам перестает напевать свой тихий и простой мотив.





19.Задушила бы


Сквозь облака пара торс Адама выглядит невероятно, пугающе красиво. Широкая грудь вздымается от размеренного дыхания, по четким кубикам пресса дорожками бежит теплая вода, собираясь в ложбинке живота и уходит ниже, к линии бедер.

Мой взгляд беспомощно скользит вниз по этой дразнящей дорожке темных волосков, которая бежит от пупка вниз.

Даже сквозь влажную дымку и капли воды на стеклянной двери чётко угадываются его впечатляющие, откровенно крупные мужские пропорции.

И там внизу у Адама совсем не тычиночка.

Даже в спокойном состоянии мужская гордость Адама… это гордость.

Я сглатываю вязкую слюну и с присвистом выдыхаю. Я давно голого мужика не видела.

А такого мужика в жизни не встречала.

Такие только в фантазиях одиноких женщин существуют. Да? Ведь, да?!

Адас плавно отодвигает стеклянную дверь и выпуская наружу плотный, горячий туман.

Он бесстыдно выходит из кабины прямо ко мне, ничуть не заботясь о своей наготе.

Я застываю, не в силах пошевелиться, и с огромным, почти физическим трудом заставляю себя поднять взгляд к лицу Адама.

Наши глаза встречаются. Адам смотрит на меня в упор — насмешливо, проницательно, с легким вызовом. Он прекрасно видит мой ступор и моё смущение.

— Нравится то, что видишь? — вкрадчиво спрашивает он.

На его губах играет едва заметная, порочная усмешка, а в хрипловатом голосе сквозит абсолютная, дразнящая уверенность в своей неотразимости.

Но он и правда красивый!

И это, чёрт возьми, несправедливо!

Такой говнюк и такой красивый! Дьявольски красивый!

Я не успеваю ничего ответить. Адам ленивым, отточенным движением срывает с крючка большое пушистое полотенце.

Его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица, пока он начинает медленно вытираться, превращая обычное действие в изощренную пытку для моей мужской чести и самообладания.

Он закидывает голову назад, промокая мокрые волосы, отчего рельефные мышцы на его шее и плечах натягиваются.

Я задерживаю дыхание.

Не ухожу.

И не уйду! Потому что потом я подобного никогда не увижу. Я же вернусь в свою обычную жизнь, где мужики отращивают пивное пузико, лысеют и теряют тестостерон уже к сорока годам.

Затем Адам плавно опускает руки. Ткань полотенца скользит по его широкой груди, собирая крупные капли воды, очерчивает упругие кубики пресса.

Я сглатываю.

Запоминаю каждое движение. Каждое. Я потом буду перед сном вспоминать голого Адама и…

Некоторые женские секретики должны остаться секретиками.

Движения Адама наполнены хищной, кошачьей грацией. О

н намеренно не торопится, ведет полотенцем ниже, по линии бедер, сминая ткань в сильных пальцах. Мокрые дорожки на его загорелой коже исчезают под махровым полотном, но на их месте тут же проступает горячий, матовый блеск чистой кожи.

Он продолжает гипнотизировать меня своими темными глазами, словно прощупывая глубину моего смущения, и делает еще один короткий шаг навстречу.

— Вытрешь спинку? — вкрадчиво, с явной провокацией в голосе спрашивает Адам.

Он протягивает мне край пушистого полотенца, удерживая второй рукой его часть на уровне бедер. Его глаза горят откровенным, дьявольским вызовом.

В этот момент внутри меня начинается настоящая катастрофа. Мой внутренний голос не просто кричит! Он истошно визжит, пищит на ультразвуке и бьется в жуткой панике!

Но снаружи… о, снаружи я превосхожу саму себя. Включаю режим великой актрисы.

Я невозмутимо, с легким прищуром и абсолютно каменным лицом протягиваю руку и забираю у него полотенце. Мои пальцы на долю секунды соприкасаются с его горячей, влажной кожей, и по руке проносится мощный разряд тока.

Адам довольно усмехается. Моя напускная смелость его явно забавляет, и послушно разворачивается ко мне спиной.

«Мамочки, зачем я согласилась?!» — внутренний визг выходит на новый круг, пока я расправляю полотенце в руках.

Перед моим носом оказывается его монументальная, рельефная спина. Я делаю глубокий вдох, неосторожно впуская в легкие аромат сандала и кедра, и прижимаю ткань к его плечам. Начинаю медленно, аккуратно растирать его кожу.

«Мамочки, я сейчас умру!»

Под махровой тканью перекатываются мощные, жесткие мышцы. Я чувствую его крепкие лопатки, плавный и глубокий изгиб позвоночника. Проводя полотенцем ниже, к пояснице, я невольно задерживаю дыхание.

Мои руки двигаются плавно, но внутри я буквально сгораю от стыда и восторга одновременно.

Я тщательно промакиваю каждую каплю, спускаюсь к тем самым соблазнительным ямочкам над попой, и мой внутренний паникер уже просто бьется головой о стену.

Я точно сейчас упаду в обморок.

Адам слегка ведет плечами от моих прикосновений, шумно выдыхает и едва заметно поворачивает голову в профиль.

Адам слегка прищуривается, глядя на меня через плечо, тихо хмыкает и вкрадчиво произносит:

— Какая ты послушная…

Я не успеваю даже возмутиться такому наглому заявлению, как он резко, одним точным движением выдергивает полотенце из моих онемевших рук. Оборачивает его вокруг бедер и деловито шагает мимо, обдавая меня напоследок волной горячего мятно-кедрового воздуха.

— Всё, я спать, — бросает он на ходу, даже не оборачиваясь.

У самой двери ванной Адам замирает на секунду и, как бы между прочим, добавляет:

— И тебе тоже стоит принять душ. Я тебе грязную и такую вонючую в кровать не пущу.

Моё смущение сменяется ненавистью.

Задушила бы его голыми руками!





20. Коварный план?


Едва за Адамом закрывается дверь, я шумно выдыхаю скопившийся в легких воздух. Ненависть к этому невыносимому, самоуверенному наглецу буквально возвращает меня к жизни, вытесняя недавнее смущение.

Спокойно, Люба. Он просто играет с тобой и издевается.

Мы должны сохранять отрешённое спокойствие.

Я решительно толкаю дверь ванной и выхожу в спальню. Игнорируя присутствие Адама, я подхожу к комоду и рывком забираю свою пижаму.

В этот же момент краем глаза я замечаю движение у кровати.

Адам с абсолютно невозмутимым видом расслабляет узел на бедре. Пушистое полотенце послушно соскальзывает вниз и тяжелой массой падает на пол. Прежде чем я успеваю отвернуться или хотя бы зажмуриться, он во всей своей безупречной, обнаженной красе спокойно забирается под одеяло и подминает под голову подушку.

Мой мозг на секунду полностью отказывается обрабатывать информацию. Я шокированно моргаю, переводя взгляд с брошенного полотенца на его довольное лицо, торчащее из-под одеяла.

Сипло спрашиваю:

— Вы… вы что, голым спать будете?!

Адам лишь приоткрывает один глаз, смотрит на меня с ленивым превосходством и губы его растягиваются в издевательской усмешке:

— Я всегда сплю голеньким, — вкрадчиво отзывается он, ничуть не смущенный моей реакцией. — У меня такая привычка с детства.

Я несколько секунд молчу, ошарашенная откровением моего босса, а потом, когда он вновь закрывает глаза, я зло говорю:

— Адам Аркадьевич, я не знаю, что вы за игру затеяли… но должны быть какие-то приличия!

— Ты так тяжело дышишь, Люба, — вздыхает Адам.

Я резко замолкаю и даже задерживаю дыхание. Какой же он говнюк! Ему уже сорок два года! Взрослый мужик, у которого уже углубились морщины на лбу и в уголках глаз, а ведёт себя как мальчишка!

Я настолько впечатлена голым Адмом, что вслух говорю:

— Какой же вы… хулиган!

Другого слова на ум не пришло, поэтому быть моему боссу хулиганом. В сложные и эмоционально-критичные моменты я теряю все грозные ругательства из памяти.

— Можешь спать на полу, — Адам зевает. — Если тебя что-то смущает.

— Меня ничего не смущает, — сердито отвечаю я.

Я исчезаю в ванной комнате и закрываю дверь на два щелчка.

— Люба, не переживай, — говорит Адам. — Это ты у нас любишь подглядывать.

Откладываю пижаму в сторону на тумбу у раковины. Через десять минут горячего душа, я вытираюсь мягким махровым полотенцем. Понимаю, что сменное белье забыла.

А вот не буду надевать трусы! Я натягиваю пижамные штаны, рубашку и решительно выхожу в спальню, которая тонет в тёплом полумраке.

Горит бра только с моей половины, а Адам перевернулся на бок и тихо посапывает.

Я удивленно останавливаюсь у кровати.

В теплом, приглушенном свете бра Адам кажется на удивление беззащитным и... трогательным. Адам спит на боку, подтянув колени чуть выше, чем обычно спят взрослые, солидные мужчины в его возрасте.

Солидные мужики спят строго на спине, а руки за головой или на груди, как у покойника.

Одну руку Адам по-детски подложил под щеку, слегка смяв подушку, а пальцы второй руки расслабленно лежат на краю одеяла, натянутого до самой груди. Его мощные плечи сейчас расслабились.

Я перевожу взгляд на его лицо и замираю. Морщинки на лбу и в уголках глаз разгладились. Губы, обычно искривленные в издевательской усмешке, приоткрыты, и Адам тихо, мерно посапывает, уткнувшись носом в край одеяла.

Внутри меня разливается странное, щемящее тепло. Этот гвысокомерный козёл сейчас вызывает у меня лишь тихую, непозволительную нежность.

Так и хочется прошептать: “Ути-пути, мой ванильный эклерчик!” и нежно поцеловать в лобик.

Я осторожно, стараясь не издать ни единого звука, забираюсь под одеяло на своей половине кровати. Матрас едва заметно прогибается под моим весом, и я замираю, боясь даже вздохнуть, но Адам лишь чуть глубже втягивает носом воздух и не просыпается.

Протягиваю руку, щелкаю выключателем бра, и спальня мгновенно погружается в плотную, густую темноту, которая нарушается лишь слабым отсветом из окна. Я ложусь на самый край кровати, буквально балансируя на грани, лишь бы случайно не задеть босса своим телом. Складываю ладони на груди и уставляюсь в невидимый потолок.

В тишине комнаты мерное, тихое дыхание Адама гипнотизирует, убаюкивает и одновременно заставляет сердце колотиться где-то в районе горла.

«Только не влюбляйся, Люба. Пожалуйста, только не это», — начинаю я мысленно, как молитву, наговаривать самой себе.

Я ведь слишком хорошо себя знаю. Стоит мне по-настоящему влюбиться, как у меня напрочь срывает тормоза и буквально едет крыша.

Я превращаюсь в ходячую катастрофу, теряю остатки здравого смысла и начинаю творить такие глупости, за которые потом стыдно годами. Нельзя!

Нельзя, Люба! Даже если очень хочется!

Ведь мне и себя жалко… И Адама.

Я ведь совсем не тихая скромная лань, которая тупит глазки в пол и краснеет, когда влюбляется. Я же… как однажды написал в одном из своих писем с угрозами мой бывший муж, монструозная тварь, которая заставила его влюбиться и заставила жениться!

Я едва сдерживаю нервный смешок, вспоминая эти строки. Да, если я потеряю голову, от спасать придется всех.

В этот момент матрас рядом со мной резко вздрагивает.

Адам шумно вздыхает и начинает ворочаться. Я замираю, превращаясь в куклу, и практически перестаю дышать.

Мой босс тяжело переворачивается на другой бок в мою сторону. Одеяло шуршит, взметается волной, и в следующую секунду…

Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, Адам по-хозяйски закидывает на меня свою длинную, мускулистую ногу, напрочь лишая меня возможности пошевелиться. Но настоящая катастрофа случается мгновением позже. Его широкая, обжигающе теплая ладонь скользит по ткани моей пижамной рубашки и уверенно, весомо приземляется прямо на мою правую грудь.

Каждой клеточкой своего тела чувствую, как его пальцы слегка сжимаются во сне, устраиваясь поудобнее на моей округлости.

«Мамочки...» — мой внутренний паникер, который только что заснул, подрывается с места и начинает бегать с криками о помощи.

Адам лишь удовлетворенно утыкается носом мне куда-то в шею и снова затихает, продолжая мерно и сладко посапывать. А я остаюсь лежать.

Чёрт.

Адам Аркадьевич, вы же сами меня провоцируете на то, чтобы я влюбилась.

Или… это и есть ваш коварный план?!





21. Шанс


Просыпаюсь.

Не шевелюсь.

Мы с Адамом лежим на боку. Он прижимается ко мне со спины. Попой чувствую его утренню физиологию твёрдости и решительности. Прямо между моими булочками и у копчика.

Я должна сбежать.

Сглатываю. Сонливость уходит, но вместо неё на меня обрушивается слабость и жар.

Моя физиология отвечает на физиологию босса.

Моему вынужденному воздержанию уже четыре года. До сегодняшнего утра я не особо страдала, потому что сначала отходила от родов, потом отходила от того, что мой муж оказался в тюрьме, потом развод…

Короче, мне было совсем не до физиологии. Я выживала, тянула детей и я совсем не концентрировалась на том, что меня давно никто не обнимал по утрам.

А сейчас обнимают, и это плохо.

Это опасно. После физиологией и всплеска гормонов у женщин обязательно включаются эмоции и привязанность.

У мужиков иначе.

Адам ничем не рискует, а я… рискую сердцем.

Короче, я медленно выдыхаю, а Адам что-то ворчит мне в волосы, обнимает крепче и прижимается ближе.

Так. Главное — спокойствие, холодный ум и трезвые решения проблемы.

Стараюсь дышать через раз, чтобы не разбудить Адама.

Предо мной стоить задача: эвакуировать тело из ловушки сильных рук, не разбудив при этом босса. Я справлюсь.

Первое препятствие — рука Адама на моей талии.

Тяжёлая, тёплая. Я осторожно, буквально по миллиметру, подцепляю два его пальца своими и пытаюсь приподнять его конечность.

Адам во сне недовольно мычит и прижимает меня к себе ещё сильнее. О боже. Но я не сдаюсь!

Повторный заход. Сантиметр за сантиметром я сдвигаю его ладонь в сторону, на его бедро Есть!

Второе препятствие — его нога, которую он собственнически закинул поверх моих ног.

Здесь нужна ювелирная точность. Я медленно сгибаю колени, превращаясь в гибкую змею, и аккуратно выползаю из-под его тяжёлого бедра. Моё тело слушается меня идеально.

Я чувствую себя невероятно грациозной и ловкой. Физиология босса и она мне больше не грозит.

Остаётся финальный штрих. Чтобы окончательно освободиться и не задеть Адама, нужно просто изящно перекатиться через бедро и мягко встать на ноги. Я мысленно даю себе команду «старт», грациозно совершаю этот победный кувырок вбок и…

Понимаю, что перекатываться-то уже некуда. Матрас внезапно заканчивается.

Законы гравитации безжалостно рушат мою иллюзию о моей кошачьей грации. Вместо мягкого приземления на ноги я с размаху лечу спиной вниз.

Оглушительная тишина, наступившая после моего падения, длится ровно две секунды. Затем сверху доносится шорох.

Из-за матраса выглядывает взъерошенный Адам.

Он сонно моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на мне. Один его глаз всё ещё полузакрыт, на щеке отпечатался след от складки подушки, а волосы на затылке забавно торчат в разные стороны, полностью нарушая его привычную идеальную укладку.

— Что случилось?

Он выглядит настолько трогательным и беззащитным, что у меня внутри что-то предательски ёкает. Настоящее преступление — быть таким привлекательным после пробуждения с растрёпанной головой

И теперь разве я могу признаться в том, что я совершила тактический, но крайне неудачный маневр? Нет!

— Я делаю зарядку, — говорю я.

— Правда? — хрипло спрашивает Адам.

Адам приподнимает одну бровь, и след от подушки на его щеке забавно сдвигается в сторону. Он подпирает голову ладонью, устраиваясь на краю матраса поудобнее, и устремляет на меня абсолютно непонимающий, но жутко заинтересованный взгляд.

Вот же засранец.

Чтобы доказать свою правоту, я резко выпрямляю ноги вверх под углом в девяносто градусов. На лице держу маску сурового профессионализма.

Медленно опускаю ноги до уровня пола. Пресс моментально сводит судорогой, в пояснице что-то подозрительно хрустит.

— Ты хрустишь, — Адам зевает. — Видимо, давно зарядку не делала.

Я упрямо вновь рывком поднимаю ноги вверх. Адам следит глазами за моими конечностями, как кот за лазерной указкой. Его растрёпанная макушка наклоняется чуть вбок.

Снова опуская ноги. Внутри всё горит, а моё лицо горит и покраснело.

— Люба, просто признайся, что ты упала с кровати, — вздыхает Адам.

Я замираю с поднятыми ногами и сердито кошусь на босса.

— Это зарядка.

— Ты такая упрямая.

— Чего вы ко мне пристали? Спите дальше.

— Я удивлён, что не воспользовалась моей беззащитностью, — Адам опять зевает. — Я бы вряд ли мог сопротивляться.

— Вы не спали, да? — прищуриваюсь, продолжая удерживать ноги на весу.

— Нет, не спал, — скалится в улыбке.

— Засранец! — громко говорю я вслух и так резко опускаю ноги, что пятки больно бьются о пол. Мой голос срывается на обиженный писк. — Больно!

И сворачиваюсь на полу в позу грустной креветки. Жду, что Адам пожалеет меня, а он безжалостно хмыкает:

— Отличное начало дня. Осталось до вечера дотянуть. Дотянешь?

— Дотяну, — оглядываюсь и с угрозой прищуриваюсь. — Вот вы дотянете!

— Дотяну, — Адам садится, спускает ноги и медленно поднимается.

Адам медленно садится, поворачивается, спускает ноги с кровати и встаёт во весь свой внушительный рост.

А он же…голенький.

Внезапно забываю, как вообще дышать. Потому что утренняя физиология Адама предстаёт передо мной во всём своём бескомпромиссном, ничем не прикрытом великолепии.

Покачивается прямо надо мной.

Мой мозг, четыре года сидевший на строгой гормональной диете, устраивает внутри полноценный бунт с салютами.

Волна жара заливает уже не только лицо, но и шею, уши и, кажется, доходит до кончиков пальцев на ногах. Я буквально прикована взглядом к траектории его движения, не в силах даже моргнуть.

— У тебя был шанс, Люба, — лениво и хрипло говорит он и подмигивает мне.

После чего разворачивается. Демонстрирет мне напоследок ещё и идеальный вид сзади.

Небрежной хищной походкой скрывается в ванной.

Накрываю лицо руками и наконец выдыхаю, и в этот момент в дверь ломятся мои громкие пятилетки:

— Мама! Мама просыпайся! Мама, открывай! Мама, мы проснулись!

Понимаю, что вчера вечером, Адам запер дверь изнутри.

— И тут бабуля караулит, — Стёпа вздыхает.

— Не караулю я никого, — Марина пытается общаться с моим сыном ласково, — мне надо с моим сыночком поговорить. Вчера нас отвлекли от очень важного вопроса.

— Какого? — интересуется Федя.

— Это взрослые разговоры. Вам их ещё не понять. Может быть, вы вот также вашей маме нервы будете мотать, — пауза, — очень на это надеюсь.





22. Отказалась


— Дорогуша, нам я отвлеку тебя перед завтраком, — Марина цепко хватает меня за локоть и уводить в сторону беседки.

Молча удивляюсь сколько силы в этой тщедушной женщине. Она только прикидывается малохольной, а внутри она — хищница. Старая, но хищница.

Я кидаю взгляд в сторону Адама, который играет с моими сыновьями на поляне в мяч.

Его движения точны и грациозны, а на губах играет легкая и беззаботная улыбка, от которой сердце невольно пропускает удар.

Вот же привлекательная падла!

Иначе его не назовёшь!

Мои пятилетки с визгом носятся вокруг него. Адам искусно поддается им: он то комично падает на траву, заставляя мальчишек заливаться звонким смехом, то аккуратно пасует мяч прямо им под ноги, заставляя чувствовать себя настоящими чемпионами.

Он ведет себя как идеальный, любящий отец. И делает это настолько естественно, что я на секунду сама забываю жестокую правду.

И от этого я бешусь ещё сильнее.

Мы с мариной садимся в тени беседки.

Она медлит.

Суетливо поправляет рукава легкого платья, потом волосы, а затем складывает руки лодочкой между колен.

Смотрит прищурившись на Адама.

Нормальная бы мать невольно бы улыбнулась, глядя на то, как её сын весело играет с детьми. Это же такая трогательная картина, но Марина не улыбается.

— Я заплачу тебе, — вдруг говорит она, продолжая наблюдать за Адамом и моими сыновьями. — Сколько ты хочешь?

— Простите? — я медленно разворачиваюсь к Марине и вскидываю бровь. — Может, я ослышалась?

Но я всё услышала с первого раза.

Когда говорят о деньгах, у меня слух острый, но сыграть для Марины удивление и возмущения я обязана.

— Я тебе предлагаю оставить моего сына в покое, — с милой улыбкой говорит Марина и мягко сжимает мою руку.

Именно в этот момент на нас оглядывается Адам. Она для него играет дружелюбие и доброту.

— Не порти ему жизнь, — мягкое лицо Марины излучает любовь и ласку, а говорит гадости, — и я готова за это заплатить. У тебя сыновья. Они скоро выпустятся из садика. Помогу устроить их в частную школу. Помогу купить старшей девочке квартиру. И тебе с сыночками купим квартиру.

Прищуриваюсь.

А Марина делает мне очень хорошее предложение. Видимо, она реально поверила в нашу любовь.

Задумываюсь на минуту.

А получится ли мне вывернуть ситуацию так, чтобы я смогла получить выгоду и от Адама, и от его вредной мамки?

Слышу смех Адама.

Адам крепко держит моего Стёпку за руки и с легким, сильным рывком раскручивает его вокруг себя. Мой сын летит над землей, расслабив ноги, и хохочет так громко, что его визг эхом разносится по всему саду.

Подол футболки Адама задрался, обнажая рельефный пресс, а мышцы на его руках напряглись так, что отчетливо видна каждая вена.

В этом движении столько дикой, первобытной мужской силы и одновременно — поразительной, ювелирной осторожности.

Он контролирует каждый сантиметр этого вращения, чтобы, не дай бог, не выпустить и не навредить моему сыну.

— Ещё! Адам, ещё-ё-ё! — задыхаясь от восторга, кричит Стёпка, когда Адам, наконец, мягко опускает его на сочную траву.

У малого даже ноги подкашиваются от головокружения, и он со смехом валится на бок, а Федя уже прыгает рядом, дергая Адама за шорты и требуя своей очереди.

— Теперь я!

Адам тяжело, прерывисто дышит, со лба крупными каплями катится пот, но он лишь задорно подмигивает мальчишкам, убирая со лба влажную темную прядь.

Он снова бросает короткий взгляд на нашу беседку, ослепительно улыбаясь. Подозревает ли он, что родная мать прямо сейчас выставляет его на аукцион с милой улыбкой?

Получить двойной куш и с контракта Адама, и с отступных Марины… это ли не идеальный план?

Я медленно, сценически безупречно разворачиваюсь к Марине. Улыбаюсь широко и хищно.

Купить квартиру старшей дочке? Устроить мелких оболтусов в элитную школу, где их научат не жрать пластилин и на засовывать друг другу в ноздри кусочки колбасы в поисках ответа на вопрос «а можно ли есть через нос»?

Я открываю рот, чтобы произнести историческое: «Идёт, маман, по рукам! Я дочке хочу купить однушку на Лосева», но…

Из моих уст вылетает совершенно другое.

— Знаете, Марина… — я говорю мягко, но уверенно. — При всем моем уважении к вашему щедрому предложению… нет. Я не могу принять ваши деньги. Я Адама люблю, а любовь не продаётся.

Что-о-о?!

Ты что несешь, идиотка?! Какое «нет»?! Какое люблю?! Любовь продаётся! за несколько квартир и частную школу для сыновей точно продаётся!

— Вот как? — хмыкает Марина, недовольная моим ответом.

— Да вот так, — прищуриваюсь я. — Как вам не стыдно родного сына продавать?

— Ты ведь сама мать мальчиков! — шипит Марина мне в лицо. — И знаешь. Любовь сегодня есть, а завтра нет. Я тебе делаю выгодное предложение…

— Я в вас разочарована, — говорю я и гордо встаю. — Я так хотела с вами подружиться. Я была готова вас уже мамой назвать! — приподнимаю подбородок. — любовь не продается. И в прямом смысле, и в переносном!

Выхожу из беседки.

В этот момент Адам мягко кидает на траву хохочущего Федю. Я приближаюсь к Адаму медленно и неумолимо. Он оглядывается, почувствовав мою воинствующую решительность.

Приподнимает бровь.

— Она отказалась, — громко объявляет Марина и неторопливо шагает от беседки к дому.

Я растерянно оглядываюсь, потом смотрю на Адама и спрашиваю:

— Это, что, была подстава?





