Глава 1. Убийство на похоронах князя. Часть 1


Глава 1. Убийство на похоронах князя

Первое, что услышала Екатерина, — плач. Приглушённый, чинный, похожий на репетицию печальной хоровой партии.

Затем в нос ударила удушливая смесь: ладан, свечной нагар, сырая шерсть мужской шинели, от чего желудок немедленно стянуло в тугой узел.

Екатерина открыла глаза и увидела перед собой гроб. В гробу лежал незнакомый мужчина.

Она заворожённо смотрела на его восковое лицо, на аккуратно расчёсанные седые бакенбарды, на сложенные поверх мундира окоченевшие руки. Несколько долгих секунд разум отказывался понимать, что именно во всей этой картине было неправильным.

Лишь ощутив тяжесть в ладони, она опустила взгляд вниз: зажжённая свеча, чёрная шелковая перчатка, скрывающая пальцы, глубокие складки траурного платья на коленях… Корсет сдавливал грудь, медленно, выдавливая из неё остатки воздуха.

— Вера Николаевна? — шёпотом произнесла женщина рядом. — Душечка, вам дурно?

Екатерина повернула голову.

Пожилая дама в чёрном чепце с волнением смотрела на неё большими глазами. Но самым ошеломительным было то, что это был храм.

Золото икон тонуло в сизом дыму, по каменным плитам пола тянуло сквозняком, священник размеренно читал молитву, а вокруг стояли десятки людей — чиновники в мундирах, офицеры, старики с орденами, дамы в траурных шляпках и молодые женщины под густыми вуалями.

Скорбь распределялась согласно положению в обществе: старики тяжело вздыхали, дамы прикладывали платки, мужчины хмурились так, словно смерть покойного требовала от них дополнительных расходов.

Екатерина опустила взгляд на свои руки и не узнала их. Пальцы были длиннее. Запястья — тоньше. На правой руке — старомодное кольцо с тусклым сапфиром. Кожа под чёрной кружевной манжетой была бледной, словно прозрачной. Маленького ожога возле большого пальца, который она получила в девять лет, схватив горячую ручку кастрюли, не было.

Сердце учащенно забилось. Последнее, что она помнила, — мокрый асфальт... белые фары... чей-то крик и телефон, вылетевший из руки.

Она собиралась домой после совершенно дурацкой встречи с бывшим мужем: тот зачем-то решил сообщить, что женится на женщине на девятнадцать лет моложе себя и надеется, что Екатерина "по-взрослому" это воспримет.

Она прожила с ним двадцать два года — целую жизнь. Были любовь, дети, ипотека, болезни, поездки и смешные привычки. Но оказалось, что по-настоящему ценной эта жизнь была лишь для неё. Будто весь их брак был проектом, который просто закрыли из-за недостаточной рентабельности.

Но больше всего её задели даже не его уход, а последние слова:

— Катя, ты сильная. Ты справишься.

Двадцать два года она справлялась с детьми, ипотекой, его карьерой, кризисами и матерью, а с девяти до семи разбиралась ещё и с чужими семейными катастрофами.

Тогда она почти в шутку подумала: если бы ей выпал шанс прожить жизнь заново, больше она никого не стала бы спасать ценой собственного счастья.

Судьба, видимо, услышала только первую половину.

А потом — слепящий свет. Удар … и темнота.

Если она действительно умерла, кто дозвонится до Алины? Дочь всегда сбрасывала незнакомые номера. А если всё-таки ответит — совершенно посторонний человек скажет ей: «Ваша мама…»

Екатерина оборвала мысль. Сейчас не время.

— Вера Николаевна, — повторила пожилая женщина и осторожно коснулась её локтя. — Не надобно вам здесь сидеть. Вы и без того едва оправились.

Вера Николаевна.

Екатерина снова посмотрела на покойника. Кто он? И почему окружающие поглядывают на неё с любопытством, с каким люди смотрят на женщину, которая либо вот-вот упадёт в обморок, либо только что кого-нибудь убила?

Особенно один — высокий мужчина в тёмном мундире. Он стоял почти у выхода и вовсе не изображал скорби. Он просто смотрел — спокойно, внимательно и настолько неотрывно, словно на лбу у неё было написано: «Я вообще-то не Вера».

Встретившись с ней взглядом, незнакомец прищурился.

Екатерина отвернулась первой. Он показался ей неприятным. И, что особенно раздражало, в нём было именно то мужественное, неочевидное обаяние, которое она давно научилась считать потенциально опасным.

— Я… кажется, немного не в себе, — сказала она и сразу умолкла.

Голос тоже оказался чужим: более низким, чем её собственный, чуть хрипловатым и, при других обстоятельствах, возможно даже приятным.

Пожилая женщина поджала губы.

— Не говорите ничего. Потерпите ещё немного, голубушка.

Екатерина кивнула. В данный момент совет молчать казался единственным разумным решением. К сорока восьми годам она уже на собственном опыте убедилась, что человеческая психика способна пережить многое.

Священник продолжал читать молитву, а она сидела возле гроба человека, имени которого не знала, в чужом теле, в эпохе, которую пока могла определить лишь очень приблизительно. Мундиры, турнюры, шляпки, лакей в ливрее за дверями храма — всё указывало на прошлое, но точнее она бы не сказала. Настоящий театр абсурда. Вот только холод был слишком реальным, корсет давил слишком больно, а покойник выглядел слишком натурально.

«Допустим, это кома», — подумала Екатерина. Если это было так, то её подсознание явно получило достойное финансирование на историческую реконструкцию.

Мозг тут же подсунул более простое объяснение: галлюцинация. Она почти согласилась, но вдруг увидела странную серебряную нить.

Сначала Екатерине показалось, что это паутинка, поймавшая отражение свечи. Тончайшая светлая линия тянулась от стоящего у дальней колонны худощавого мужчины к другому, толстенькому и нервному, который всё время поправлял очки. Нить была почти невидимой: то исчезала в дыме ладана, то вспыхивала серебром, словно струна, по которой прошёл отблеск луны.

Екатерина моргнула. Нить не исчезла. Казалось, она соединяла обоих мужчин на уровне груди.

Прекрасно. Теперь ещё и зрительные галлюцинации.





Глава 1. Убийство на похоронах князя. Часть 2


Словно почувствовав её взгляд, худощавый мужчина резко повернулся. На вид ему было лет пятьдесят пять. Длинное лицо, седые виски, выражение вечной готовности к неприятностям. Он стоял прямо, но пальцы правой руки нервно сжимали край перчатки.

Толстенький мужчина в очках, напротив, избегал смотреть в её сторону.

За двадцать лет практики Екатерина усвоила одну неприятную истину: сильнее всего люди нервничают не рядом с теми, кого ненавидят, а с теми, перед кем виноваты.

— Кто эти двое? У одного лицо как у сушёной воблы, у второго — как у человека, который её съел, — едва слышно спросила Екатерина.

Пожилая дама проследила за её взглядом.

— Григорий Семёнович Лукин, управляющий делами князя. А рядом господин Смирнов, нотариус. Вы… не узнаёте их?

— Сегодня я вообще никого не узнаю. Берегу интригу и нервную систему.

Пожилая дама побледнела.

— Напрасно вы так. Здесь многие весьма чувствительны к подобным вольностям.

В последних словах прозвучало предостережение. Екатерина прижала пальцы к виску.

— Голова кружится. Видимо, от духоты.

Объяснение сработало — судя по реакции женщины, даже слишком хорошо.

— Разумеется! После всего, что случилось… Доктор ведь предупреждал: вам надлежит беречь себя. Вы три дня почти не вставали.

Три дня. Значит, у чужой Веры тоже недавно что-то произошло.

Хорошая новость: странности поведения можно списывать на болезнь. Плохая: она понятия не имеет, что именно случилось с женщиной, чьё тело она заняла.

Краем глаза Екатерина заметила, как нотариус Смирнов отступил к боковому проходу и скрылся за колонной.

Священник закончил чтение, люди зашевелились. Мужчины приблизились к гробу, женщины начали креститься, и пожилая дама помогла Екатерине подняться. Колени дрогнули, словно тело помнило недавнюю слабость, и она едва удержалась на ногах.

Тогда к ней подошёл высокий мужчина в тёмном мундире.

Ему было лет сорок или чуть больше. Тёмные волосы, резкие черты, сдержанное, почти суровое выражение. В нём не было той приятной мягкости, которой художники любят наделять зрелых мужчин на портретах. Скорее он казался опасно внимательным: серые глаза задержались на Екатерине ровно настолько, чтобы она почувствовала себя документом, который читают против света.

— Княгиня, — произнёс он и слегка поклонился. — Примите мои искренние соболезнования.

Княгиня. Вот ещё одна новость.

Екатерина ответила на поклон коротким кивком, надеясь, что в её нынешнем состоянии немногословность сочтут простительной.

Мужчина не уходил.

— Я просил бы позволения переговорить с вами несколько позднее.

— О чём? Надеюсь, не о семейном счастье.

Вопрос вырвался раньше, чем она успела сообразить, должна ли Вера Николаевна понимать, о чём он хочет говорить. В его глазах мелькнуло едва заметное удивление.

— О последних днях князя Павла Сергеевича, если позволите.

Екатерина медленно перевела взгляд на гроб.

Муж. Ну конечно. Прежний брак закончился разводом. В новом её сразу назначили вдовой.

Почему бы не проснуться сразу на похоронах собственного мужа? Мелочиться судьба явно не собиралась. Хотя следовало признать: знакомство прошло спокойно. Муж лежал, молчал и ни разу её не перебил.

— Сегодня? У вас следствие всегда идёт сразу после отпевания, пока впечатления свежие? — спросила она.

— Когда вам будет угодно. Однако, если возможно, уже сегодня.

Пожилая дама рядом возмущённо ахнула.

— Алексей Андреевич, помилуйте, княгиня едва держится на ногах!

— Я вижу, Прасковья Ильинична.

Значит, её звали Прасковьей.

— И всё же обстоятельства, боюсь, не терпят отлагательства…

Он не договорил. Из бокового прохода донёсся глухой удар, затем короткий крик. Все разом обернулись.

В храм вбежал молодой человек в форменном сюртуке, белый как бумага.

— Ваше сиятельство! — Он посмотрел на высокого мужчину. — Господин Смирнов… Там, стало быть…

Алексей Андреевич мгновенно собрался. Ни тени суеты — только лицо словно затвердело.

— Что с ним?

— Он мёртв-с.

По храму прокатился шёпот.

Екатерина инстинктивно взглянула на боковой проход, где только что исчез нотариус. Серебряной нити видно не было.

— Княгиня?

Екатерина вздрогнула.

Алексей Андреевич смотрел не туда, куда смотрели остальные. Он смотрел на неё.





Глава 2. Второй покойник в одном доме


Нотариуса нашли в библиотеке княжеского дома, куда после отпевания должна была вернуться семья. Почему Смирнов покинул храм раньше остальных, никто не знал. Его обнаружил лакей, пришедший проверить, достаточно ли натоплено в комнатах.

Екатерину туда никто не приглашал. Она пошла сама.

Если происходящее было бредом, он отличался поразительной последовательностью. Если не было… Тогда человек, которого она видела связанным светящейся нитью с управляющим, только что умер. Совпадение было слишком удачным, чтобы спокойно отправиться в спальню и изображать потрясённую вдову.

— Вера Николаевна! — Прасковья едва поспевала за ней по коридору. — Вам решительно невозможно туда идти!

— Почему? Там дресс-код строже, чем в храме?

— Потому что там покойник!

Екатерина остановилась.

— Мы только что вышли с отпевания. Я к этому морально готова.

— Так ведь там другой покойник!

— Это как раз хорошо. Было бы странно, если бы там был тот же.

Прасковья несколько секунд молча смотрела на неё, потом перекрестилась.

— Господи, сохрани… А характер-то при вас.

Это прозвучало неожиданно обнадёживающе.

У библиотеки стояли двое городовых. Увидев княгиню, оба растерялись настолько, что даже не попытались её остановить. Титул оказался чем-то вроде служебного пропуска: правил его применения никто не знал, поэтому с его владельцами предпочитали не спорить.

В библиотеке пахло кожей, пылью, бумагой и чем-то металлическим. Смирнов полусидел-полулежал у письменного стола, неестественно запрокинув голову. Очки валялись на ковре; одна дужка была сломана. На белом воротничке расплылось тёмное пятно.

Екатерина замерла в дверях. Смерть в храме была торжественной, отредактированной, приведённой в порядок руками живых. Здесь она выглядела иначе — грубо, нелепо, без всякой эстетики.

Алексей Андреевич стоял у окна и разговаривал с врачом. Увидев её, он медленно выпрямился.

— Княгиня.

В одном слове уместилось всё неодобрение Российской империи.

— Судя по телу, тишине и вашему лицу, здесь произошло убийство.

— На редкость проницательное заключение.

— Вы со всеми родственниками покойных так разговариваете?

— Лишь с теми, кто изволит входить на место преступления после того, как им настоятельно советовали отдохнуть.

Екатерина посмотрела на него внимательнее.

— Вы мне советовали?

— Я намеревался.

— Значит, не успели. Вторая трагедия за утро.

В глубине его серых глаз что-то дрогнуло — то ли раздражение, то ли почти улыбка.

— Алексей Андреевич, — вмешался врач, — княгиню и вправду надобно вывести. В особенности после недавнего приступа…

— Какого приступа? — спросила Екатерина.

В комнате повисла тишина. Прасковья за её спиной тихо охнула, врач растерялся.

— Вера Николаевна, неужели вы этого не помните?

Екатерина заставила себя нахмуриться, будто пыталась ухватить ускользающую мысль.

— Последние дни как в тумане.

Алексей Андреевич смотрел на неё слишком внимательно.

— Вам стало дурно вечером накануне смерти князя, — сказал врач. — Вас нашли без чувств в малой гостиной. Сильная горячка, бред. Я опасался воспаления мозга.

Екатерина молча кивнула. Вот и официальное оправдание: можно не помнить половину жизни, если очень повезёт.

— В таком случае, — сухо сказал Алексей Андреевич, — вам действительно следует удалиться.

Она уже собиралась согласиться, когда заметила грязь на сапоге мёртвого нотариуса. Совсем немного, у самого каблука: подсохшая глина светлого, желтоватого оттенка. Екатерина посмотрела на окна, за которыми был виден сад. Земля там после дождя казалась мокрой и почти чёрной.

Она подошла на шаг ближе.

— Он выходил сегодня из дома?

— Княгиня, прошу вас.

— Это простой вопрос.

— И я не понимаю, отчего он вас занимает.

— У него на сапоге светлая глина. В саду земля тёмная. Даже грязь здесь выглядит противоречиво.

Алексей Андреевич перевёл взгляд вниз. Врач тоже наклонился.

— Хм…

Екатерина почувствовала, как включается старый профессиональный режим — тот самый, что двадцать лет помогал ей слушать супругов, уверенных, будто они умеют безупречно лгать.

— Кроме того, если Смирнов ушёл из церкви раньше остальных потому, что торопился, зачем он снял перчатки и заказал чай? На человека, который собирался сразу уехать, это не похоже.

Взгляд Арсеньева скользнул к столу. Рядом с парой мужских перчаток стояла нетронутая чашка.

— Вы давно интересуетесь сыском? — спросил Алексей Андреевич.

— Хуже. Я интересуюсь людьми.

— Позволю себе заметить: это не одно и то же.

— Согласна. Работать с людьми намного сложнее.

Он посмотрел на неё так, словно мысленно переставил какую-то фигуру на доске, затем повернулся к городовому.

— Кучер Смирнова говорил, что утром привозил его к конюшне. Осмотрите её и выясните, куда нотариус направился потом.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Екатерина испытала совершенно неуместное удовлетворение. Хорошо. Значит, окончательно она всё-таки не сошла с ума. По крайней мере, светлую глину заметила не она одна.

— А теперь, княгиня…

— Теперь я уйду. Торжественно и добровольно.

— Благодарю вас.

— Что вы, не за что.

Она уже повернулась к двери, когда в коридоре раздались быстрые шаги. Городовой ввёл Григория Семёновича Лукина — того самого управляющего, которого серебряная нить соединяла с покойным.





Глава 2. Второй покойник в одном доме. Часть 2


Лицо Лукина было серым — не просто бледным, а именно серым, словно за последние полчаса он постарел на десять лет. Увидев тело нотариуса, он остановился.

— Боже милостивый…

Екатерина смотрела на его руки. Они не дрожали, зато левая щека дёрнулась едва заметной судорогой.

— Виделись ли вы сегодня с господином Смирновым? — спросил Алексей Андреевич.

— В церкви видел-с, как и все прочие.

— До отпевания?

Пауза длилась всего секунду, но Екатерина двадцать лет работала именно с такими секундами.

— Нет-с.

Ложь. Екатерина не могла объяснить, что именно его выдало, но не сомневалась ни секунды. Арсеньев, судя по его лицу, тоже.

— Любопытно, — произнёс он. — Кучер господина Смирнова, однако, утверждает, что около девяти часов утра доставил его к вашей конюшне.

Лукин сглотнул.

— Кучер, должно быть, обознался-с.

— Разумеется. Кучера чрезвычайно склонны ошибаться относительно собственных пассажиров.

— Утром я нотариуса не видал.

Ответ прозвучал подозрительно быстро и слишком определённо.

— Вера Николаевна, — тихо сказал Арсеньев.

Екатерина словно очнулась и посмотрела на него.

— Да. Конечно. Я уже ухожу.

Она коротко кивнула Арсеньеву и направилась к двери.

— Благодарю вас, Вера Николаевна. Вы оказали следствию существенную услугу.

— Рада, если так, — ответила Екатерина.

Она прошла несколько шагов и уже собиралась взяться за дверную ручку, но машинально оглянулась через плечо. Взгляд скользнул по комнате: кресло, книжный шкаф, старый письменный стол у стены.

Ровный серый слой пыли покрывал столешницу, ручки верхних ящиков и резные края. Только нижний ящик выглядел иначе: вокруг его ручки не было ни пылинки.

Екатерина открыла дверь.

— Только один момент, Алексей Андреевич.

— Слушаю вас.

Она закрыла дверь и медленно вернулась в комнату.

— Вы уж простите. У меня всё время так: только выйду за дверь — и обязательно вспомню какую-нибудь ерунду.

— Какую же именно?

— Да, в сущности, ничего важного.

Она подошла к столу.

— Просто у моего бывшего мужа был почти такой же стол. Тяжёлый, дубовый. Ужасная вещь — занимал половину кабинета. Он всё собирался его выбросить, а потом говорил: «Нет, такие вещи теперь не делают». И знаете, что самое забавное? Он никогда им не пользовался.

Арсеньев улыбнулся.

— Признаться, не вполне понимаю, к чему вы клоните.

— Вот и я не понимаю.

Екатерина покачала головой, будто сама удивлялась собственной болтовне.

— У него тоже всё время на столе лежала пыль. Такая же, как здесь. Я иногда специально писала на ней что-нибудь пальцем — просто чтобы его раззадорить.

Лукин нервно потёр шею. Арсеньев посмотрел на него.

— Интересно, часто ли вообще пользуются этим столом, — продолжила Екатерина.

— Вера Николаевна, если у вас имеется определённый вопрос…

— Имеется. То есть… возможно, имеется.

Она нахмурилась, рассматривая мебель.

— Вот что меня беспокоит. Совершенная мелочь. Наверняка этому есть простое объяснение.

Она выдержала небольшую паузу.

— Весь стол в пыли, Алексей Андреевич. Столешница — в пыли. Верхние ящики — тоже. Даже ручки.

Теперь Екатерина смотрела прямо на нижний ящик.

— А вот здесь пыли почему-то нет.

Лукин резко повернул голову. На его лице впервые появилось не раздражение и не усталость, а настоящий испуг.

— Алексей Андреевич, вам не кажется, что стол как-то нервирует господина управляющего, будто в нём лежит его совесть, — заметила Екатерина.

Лукин метнул взгляд к письменному столу, и в тот же миг Арсеньев шагнул к управляющему — спокойно, почти небрежно, но теперь стоял точно между ним и столом.

Несколько секунд никто не говорил. Потом Екатерина мягко произнесла:

— А давайте всё-таки заглянем в нижний ящик, Алексей Андреевич.

Лукин замер.

— Григорий Семёнович, извольте открыть, — скомандовал Арсеньев.

— Ваше сиятельство…

— Я сказал: открыть.

Управляющий не двигался. Тогда Арсеньев сам выдвинул ящик. Внутри лежали бумаги, сургучная печать и сложенный вчетверо документ.

Лукин закрыл глаза.

— Это завещание, — глухо сказал он.

В комнате стало очень тихо.

— Новое завещание князя Павла Сергеевича. Господин Смирнов поутру его привёз.

— Почему тайно? — спросил Арсеньев.

Лукин посмотрел на Екатерину. В его взгляде было что-то странное — не ненависть, скорее жалость, смешанная со страхом.

— Князь приказал до похорон никому не сказывать.

— С какой целью?

— Не могу знать-с.

— Стало быть, о встрече с нотариусом вы солгали.

— Так точно-с.

— Следовательно, возможность совершить убийство у вас была.

Прасковья ахнула. Лукин побелел.

— Да не убивал я Смирнова, ваше сиятельство!

— Для чего же вы утаили завещание?

— Господин Смирнов велел! — Голос управляющего сорвался. — Он положил документ сюда и сказал: случись с ним что — передать княгине, непременно в собственные руки.

Арсеньев медленно повернулся к убитому.

— Он ожидал, что с ним что-то случится?

— Не могу знать-с.

По спине Екатерины пробежали мурашки. Если нотариус заранее опасался за свою жизнь, версия случайной ссоры становилась куда менее убедительной.

Арсеньев развернул документ, пробежал глазами несколько строк, и выражение его лица стало ещё более непроницаемым.

— Что там? Надеюсь, убийца не дворецкий? — спросила Екатерина.

Он поднял на неё взгляд.

— Ваш супруг изменил своё завещание за два дня до кончины.

Екатерина не знала, что ответить. Фраза «ваш супруг» до сих пор звучала как реплика, адресованная кому-то другому.

— Большая часть имущества, — продолжил он, — обременена долгами или переходит наследникам по мужской линии. Вам же назначено содержание.

Неприятно, но сейчас ей это было почти безразлично.

— И? Не томите вдову, огласите сразу все плохие новости.

Арсеньев перевёл взгляд на следующую страницу.

— Одна недвижимость, однако, оставлена вам в безусловную собственность — дом на Покровской улице.

Прасковья вдруг издала странный звук. Екатерина повернулась к ней.

— Судя по вскрику, вы знаете этот дом?

Старуха быстро перекрестилась.

— Знаю.

— Что там? Привидение, долги или родственники мужа?

Прасковья явно не хотела отвечать при посторонних.

— Хорошо, обсудим позже. Чувствую, сейчас у нас и без того слишком много информации, — сказала Екатерина.

Арсеньев сложил документ.

— Завещание останется у меня до окончания расследования.

— С чего это вдруг?

Он поднял бровь.

— Как прикажете понимать?

— Снимите копию. Оригинал прямо касается моих наследственных прав, а я только что овдовела и внезапно обнаружила в себе собственнический инстинкт.

— Сей документ имеет также прямое отношение к убийству человека, который его доставил.

— Тогда составьте расписку. Даже государственную тайну можно выдать под расписку.

На этот раз он точно едва не улыбнулся.

— Вы очень быстро оправляетесь после горячки, княгиня.

— Это комплимент или обвинение?

— Предоставляю это вашему усмотрению.

В дверях снова появился городовой.

— Ваше сиятельство, следы сыскались. В конюшне подтвердили: господин Смирнов утром туда заходил. И ещё… Один из лакеев видел, как господин Ржевский выходил через боковую дверь в сад.

Арсеньев мгновенно посерьёзнел.

— Какой Ржевский?

— Петр Александрович. Племянник покойного князя.

Екатерина вспомнила худого молодого мужчину возле гроба: слишком дорогой сюртук, воспалённые глаза, нервные пальцы. Племянник покойного — и, возможно, один из тех наследников по мужской линии, о которых только что говорил Арсеньев.

Екатерина посмотрела на Арсеньева. Он уже смотрел на неё — без раздражения и насмешки, с холодной профессиональной настороженностью. Ржевский только что оказался в круге подозреваемых. И по этому взгляду Екатерина поняла: её саму Арсеньев из него тоже не исключал.





Визуалы к главе 1-2





Глава 3. Наследство с секретом. Часть 1


Петра Ржевского нашли через час в гостиной. Он сидел на краю кресла слишком прямо для человека, которому нечего бояться, и возмущался тем особенным тоном, каким люди обычно дают понять, что их положение в обществе должно заменять алиби.

— Не понимаю, на каком основании меня здесь удерживают. Я уже сказал: после церкви господина Смирнова я не видел.

— Стало быть, вовсе? — спросил Арсеньев.

— Вовсе.

— И в библиотеку после этого не заходили?

— Никак нет, не заходил.

Ржевский бросил быстрый взгляд на Екатерину.

— Полагаю, вдова моего дяди не обязана присутствовать при столь унизительном для меня объяснении.

— Не обязана, — согласилась Екатерина. — Я вообще сегодня многое делаю сверх положенных обязанностей.

Арсеньев не улыбнулся.

— Вам было известно, что князь изменил завещание?

— Слухи ходили.

— А о его содержании?

— Ровным счётом ничего.

— А зачем господин Смирнов приехал в имение, вам известно?

— Нет. Я уже сказал: разговора с ним у меня не было.

Несколько секунд было тихо. За окном с карниза капала вода. Ржевский раздражённо дёрнул манжету.

— Всё это совершенно нелепо. Он привёз новое завещание, но скрывать его от семьи не имел никакого права.

Екатерина подняла глаза.

— Простите?

Ржевский осёкся.

— Да, княгиня?

— Вы только что сказали, что не знали, зачем Смирнов приехал. А теперь уже знаете и что он привёз завещание, и что не собирался показывать его семье. У вас очень быстро прибавляются воспоминания.

— Я неудачно выразился. Это было лишь предположение.

— Разумеется. У людей вообще удивительно богатое воображение, когда перед ними стоит следователь.

Арсеньев положил на стол перчатки.

— Один из лакеев утверждает, что сразу после приезда господина Смирнова вы вышли через боковую дверь в сад — как раз в сторону конюшни. Кучер господина Смирнова подтвердил, что высадил хозяина именно там.

Ржевский побледнел.

— Лакей, очевидно, ошибся.

— В таком случае свидетели редкостно единодушны против вас.

— Я требую присутствия поверенного.

— Потребуете. Прежде извольте объяснить, с какой целью вы следили за нотариусом.

— Я ни за кем не следил!

— Пётр Александрович, — спокойно сказал Арсеньев, — вам нынче надлежит выбирать не между признанием и молчанием, а между несчастным случаем и умышленным убийством.

Это сработало. Ржевский вскочил.

— Я его не убивал!

Голос сорвался так резко, будто лопнула натянутая струна.

— Я хотел только взглянуть на бумагу. Только взглянуть! Он принялся поучать меня — о тайне, о законе, о чести… Точно я мальчишка! Я схватил его за рукав. Он вырвался. Я толкнул его.

В комнате стало тихо.

— Всего один раз, — глухо добавил Ржевский. — Он попятился и ударился об эту проклятую бронзовую штуку. Я не хотел этого. Клянусь, не хотел.

Екатерина посмотрела на Арсеньева. Вот и всё: глупость, страх, деньги. Один толчок, одна бронзовая подставка для книг — и человек мёртв. Почти даже утешительно. Мир снова становился обычным: люди лгут, ссорятся, делают непоправимое, а потом называют это случайностью.

Арсеньев повернулся, чтобы отдать распоряжение городовому. Екатерина тоже собиралась уйти, но вдруг вспомнила голос Смирнова. Всего лишь одну фразу: «Если со мной что-нибудь случится…»

Она остановилась. Смирнов сказал это утром — до библиотеки, до стычки с Ржевским, до случайного толчка. Екатерина медленно обернулась.

— Пётр Александрович.

Ржевский поднял глаза.

— Тогда у меня остаётся лишь один неприятный вопрос.

Она посмотрела прямо на него.

— Кого боялся Смирнов, если вы убили его случайно?

Ответа не последовало. Значит, убийство было раскрыто, а дело — нет. Арсеньев промолчал, а затем кивнул городовому.

Екатерина стояла возле окна и смотрела, как за стеклом по мокрым ветвям стекают капли. Странное чувство не отпускало её. Серебряная нить соединяла Лукина и Смирнова, но Лукин не убивал нотариуса. Значит, нить не показывала убийцу и жертву. Она показывала что-то другое.

Связь. Последствие. Судьбу?

Мысль была настолько дикой, что хотелось рассмеяться. Однако сегодня Екатерина уже один раз умерла, проснулась княгиней на похоронах незнакомого мужа и помогла раскрыть убийство, глядя на светящуюся линию, которую никто больше не видел. Пожалуй, границу абсурда она пересекла ещё до завтрака.

Когда Ржевского увели, Арсеньев подошёл к ней.

— Вы, стало быть, знали, что Лукин что-то скрывает.

Это был не вопрос.

— Он нервничал так, будто в храме отпевали не князя, а его алиби.

— Сегодня, княгиня, нервничали все.

— Он лгал. Причём бездарно. Я как специалист по семейным проблемам даже огорчена.

— Это обстоятельство я также заметил.

— Тогда зачем спрашиваете? Решили проверить, умею ли я пользоваться собственным мнением?

Арсеньев несколько секунд рассматривал её лицо.

— Потому что вы подошли именно к тому ящику, княгиня.

Екатерина сразу поняла, на что он намекает.

— Случайности. Сегодня они ходят за мной строем и требуют признать родство.

— Не люблю случайности.

— Это взаимно.

— Однако они вам удивительно помогают.

— Именно поэтому я им и не доверяю. Когда судьба вдруг становится благосклонной, обычно потом выставляет счёт.

Он чуть склонил голову.

— До сих пор мне доводилось слышать о вас совсем иное, Вера Николаевна.

— Позвольте узнать, что именно. Я хочу заочно познакомиться с прежней собой.

— Что вы избегаете общества. Последние месяцы редко покидали имение. Ещё три дня назад, по словам ваших домашних, вы почти ни с кем не разговаривали.

— Что поделать, люди меняются.

— За три дня?

Екатерина встретила его взгляд, и впервые за весь день ей пришёл в голову вопрос, который должен был возникнуть гораздо раньше: если она умерла там, прежде чем оказалась здесь, что должно было случиться с Верой, чтобы освободилось её место?





Глава 3. Наследство с секретом. Часть 2


От этой мысли стало неуютно. Екатерина была достаточно хорошим психологом, чтобы понимать: оправдываться сейчас — худшее решение.

— Иногда хватает трёх секунд. Особенно если в эти три секунды входят смерть, брак или измена. В любом порядке.

На лице Арсеньева снова появилось то почти незаметное выражение, которое можно было принять за интерес. Он посмотрел ей в глаза.

— Что бы ни стало причиной этих перемен, княгиня, — произнёс он наконец, — прежнюю Веру Николаевну мне описывали как женщину безобидную.

— Должно быть, я вас разочаровала.

— Напротив.

Екатерина замолчала. Пауза вышла неловкой. Арсеньев протянул ей сложенный документ.

— Завещание князя.

— Без расписки? Алексей Андреевич, вы оскорбляете мою веру в бюрократию.

— Считайте это жестом доверия.

— Но ведь вы мне не доверяете.

— Нисколько.

— Тогда мы прекрасно понимаем друг друга. Практически нормальные семейные отношения.

Теперь он всё-таки улыбнулся — едва заметно, одним уголком рта, и лицо сразу стало другим: не мягче, но живее. Екатерина неожиданно подумала, что такое случается с ним редко: слишком уж заметно эта короткая улыбка меняла его.

— Я буду вынужден ещё поговорить с вами о смерти князя, — сказал он.

Улыбка исчезла.

— Вы думаете, он умер не своей смертью? Или «своей» у вас сегодня вообще никто не пользуется?

— Пока я ничего не думаю.

— Это неправда. У вас лицо человека, который уже сделал выводы и теперь ждёт, когда остальные до них доберутся.

— Княгиня…

— Я двадцать лет слушала людей, которые начинали фразу со слов «я ничего не думаю». Через пять минут выяснялось, что думают они много, давно и преимущественно о чужой вине.

Арсеньев нахмурился.

— Двадцать лет?

Екатерина поправила перчатку.

— Фигурально выражаясь.

— Любопытно.

— У меня горячка была. Вы же сами слышали. Теперь за мои слова придётся отвечать медицине.

Он посмотрел на неё так, что стало ясно: горячка не сможет служить оправданием бесконечно.

— Отдыхайте, Вера Николаевна.

— Постараюсь. Но мироздание явно против этого.

— И прошу вас не покидать город, не уведомив меня.

Она прищурилась.

— Я подозреваемая?

— По делу о смерти Смирнова — нет.

— А в каком деле — да? Люблю ясность, особенно когда она угрожает арестом.

Арсеньев не ответил.

***

Городской дом на Покровской оказался узким двухэтажным особняком цвета выцветшей мяты, зажатым между модной мастерской и лавкой обувщика. Екатерина приехала туда вечером, несмотря на возражения Прасковьи, врача и здравого смысла. После отпевания, убийства и допросов полагалось лежать в затемнённой комнате, но мысль о том, что где-то существует единственная вещь, которая теперь принадлежит ей — пусть не Екатерине, а Вере, — оказалась сильнее усталости.

Снег, начавшийся под вечер, ложился на мостовую влажными хлопьями. Никольск за окном экипажа казался декорацией к старой пьесе: жёлтые окна, вывески, газовые фонари, редкие прохожие, женщины в длинных юбках, мальчишки-посыльные, извозчики, кутающиеся в тулупы. Екатерина смотрела на этот мир и чувствовала не восторг попаданки из книги, а холодное, почти физическое одиночество.

Телефона нет. Дома нет. Дочери нет. От последней мысли стало трудно дышать.

Алина сейчас, наверное… Нет. Екатерина закрыла глаза. Если в той жизни она действительно умерла, дочь уже знает. Или скоро узнает. Будет плакать. Будет злиться. Будет вспоминать их последний, совершенно обычный разговор: «Мам, не забудь купить кофе».

Кофе. Как может жизнь оборваться между покупкой кофе и встречей с бывшим мужем?

— Вера Николаевна? — донёсся голос Прасковьи.

Екатерина открыла глаза.

— Всё хорошо.

Прасковья посмотрела на неё с той мудрой недоверчивостью, с какой люди её возраста встречают очевидную ложь.

— Да разве ж всё хорошо бывает? — сказала она. — Сносно — и на том спасибо.

— Вот это уже похоже на правду. С «сносно» я готова строить долгие отношения.

Экипаж остановился.

Дом встретил их холодом, пылью и запахом старого дерева. Прасковья зажгла лампу, и золотистый свет выхватил из темноты стены, мебель под чехлами, большое зеркало и стойку для зонтов. На полу лежали письма, просунутые под дверь.

Екатерина подняла одно. На конверте красивым почерком было выведено: «Госпоже Оболенской. Лично».

— Тётка ваша здесь проживала, — сказала Прасковья. — Аграфена Львовна. Царство ей небесное.

— И чем она занималась? Кроме того, что оставила мне загадочный дом.

Прасковья замялась.

— Помогала людям.

— Каким образом? Надеюсь, не хирургическим.

— Женихов находила.

Екатерина повернулась.

— Что? Я была морально готова к привидениям. Но женихи…

— Брачные дела устраивала. Дворянам, купцам, вдовам почтенным… Всё весьма прилично было, не подумайте.

Екатерина остановила взгляд на покрытой пылью двери в соседнюю комнату.

— У моей тётки было брачное агентство?

— Бюро знакомств, — с достоинством поправила Прасковья. — Аграфена Львовна весьма не любила слово «сваха».

Екатерина неожиданно рассмеялась — сначала тихо, потом сильнее. Смех был совершенно неуместен, почти истеричен, но остановиться она не могла. В прошлой жизни она была семейным психологом и двадцать лет пыталась спасать чужие браки, потом не спасла собственный, умерла и получила в наследство брачное бюро. Совпадение было настолько издевательским, что оставалось только смеяться.

Прасковья смотрела с тревогой.

— Вы опять в горячке?

— Нет. Кажется, впервые сегодня я осознала масштаб всей ситуации.

Екатерина толкнула дверь. За ней обнаружилась небольшая приёмная: круглый стол, кресла, шкафы с сотнями карточек, старый секретер, диван. На стене висела деревянная доска, закрытая тканью.

Екатерина подошла и стянула ткань. Под ней оказалась вывеска. Золотые буквы потускнели, но читались превосходно:

«Бюро благонадёжных знакомств госпожи Оболенской».

Ниже, более мелким шрифтом:

«Конфиденциальность. Проверка рекомендаций. Содействие в устройстве браков».

Екатерина провела пальцем по буквам. На перчатке осталась серая полоса. За спиной скрипнула половица, и она обернулась к Прасковье.

— Дом мой? Целиком? Даже стены, пыль и потенциальные проклятия?

— Согласно завещанию — ваш.

— Долги на нём есть?

— Кажется, нет.

— А деньги? Прошу заметить: это не алчность, а исключительно спортивный интерес.

Прасковья отвела глаза. Ответ был весьма информативен.

— Понятно. Значит, нас ждёт трагикомедия с коммунальными платежами.

Екатерина снова перевела взгляд на вывеску. Она не разбиралась в здешних документах, почти ничего не знала о местных законах, а её прежнюю профессию здесь никто не признал бы. Денег, судя по всему, тоже не было. Зато имелись дом, репутация странной вдовы, чужой покойный муж, следователь, подозревавший её неизвестно в чём, и способность видеть загадочные серебряные нити между людьми. Не худший набор для начала новой жизни.

Она уже хотела накрыть вывеску, когда в дверь постучали — трижды, быстро и настойчиво.

Прасковья нахмурилась.

— В такой поздний час?

Стук повторился. Екатерина пошла открывать.

На пороге стояла полная женщина лет сорока в дорогой меховой накидке. За ней маячила служанка с зонтом. Незнакомка взглянула сначала на Екатерину, потом на вывеску у неё за спиной.

— Простите великодушно, — сказала она, тяжело дыша, словно только что бегом поднялась по лестнице. — Бюро госпожи Оболенской… Ещё принимает?

Екатерина вдохнула, чтобы ответить, но Прасковья за её спиной тихо прошептала:

— Вера Николаевна, не вздумайте.

Екатерина посмотрела на встревоженное лицо женщины, на письмо, которое та сжимала в руке, — и вдруг увидела серебряную нить. Она тянулась от груди незнакомки, уходила через открытую дверь и терялась где-то в снежной темноте улицы.

Екатерина медленно выдохнула. Пожалуй, судьба и впрямь обладала отвратительным чувством юмора.

— Принимает, — сказала она. — Заходите.





Глава 4. Жених, которого уже похоронили. Часть 1


Женщина в меховой накидке вошла так решительно, словно опасалась, что хозяйка передумает и захлопнет дверь у неё перед носом. Служанка осталась в прихожей, отряхивая с зонта мокрый снег, а гостья прошла в бывшую приёмную и замерла посреди комнаты. Пыльные чехлы, тёмные окна и криво висящая вывеска, которую даже не успели протереть, явно не соответствовали её представлениям о преуспевающем брачном заведении.

К имени Вера Екатерина привыкала с пугающей быстротой. Ещё вчера внутренне оглядывалась, когда её так называли, а сегодня отзывалась прежде, чем успевала вспомнить, что всю жизнь была Катей. Екатерина осталась там — с Алиной, двадцатью двумя годами брака и мокрым асфальтом. Здесь все видели Веру Николаевну Оболенскую. Если она собиралась выжить, придётся хотя бы научиться быть ею.

Прасковья Ильинична выразительно кашлянула.

— Вера Николаевна, быть может, мы всё же объясним госпоже, что бюро ныне не действует?

— А почему? У бюро траур по моему мужу или есть какая-то серьёзная причина?

— Потому что Аграфены Львовны уже три года нет в живых.

— Но дом-то жив. Значит, и бюро существует.

— Дом не имеет привычки умирать вместе с хозяевами.

— Вот и прекрасно.

Прасковья посмотрела на неё так, будто именно в эту минуту окончательно уверилась: горячка не прошла, а просто выбрала более изощрённую форму.

Гостья тем временем сняла перчатки. Она была полновата, хорошо одета и обладала той зрелой, добротной красотой, которую легко уничтожить неправильным выражением лица. Сейчас её портили тревога и злость: губы были сжаты, подбородок напряжён, пальцы комкали письмо.

— Прошу простить мою настойчивость, княгиня, — сказала она. — Я не знала, что покойная Аграфена Львовна состояла с вами в родстве. И тем более не предполагала… после нынешних печальных обстоятельств…

Её взгляд метнулся к траурному платью.

— Печальные обстоятельства у меня нынче оптом, — ответила Вера. — Садитесь.

Прасковья шумно вдохнула, но Вера сделала вид, что не заметила. Гостья опустилась в кресло, всё ещё не решаясь положить письмо на стол.

— Аглая Степановна Морозова, — представилась она. — Вдова купца первой гильдии Андрея Филипповича Морозова. Может быть, имя покойного супруга вам известно.

Вере оно, разумеется, ничего не говорило.

— Возможно.

Это универсальное слово переживёт любую эпоху. Аглая Степановна приняла неопределённость за светскую сдержанность и немного успокоилась.

— Мой муж скончался четыре года назад. Царство небесное, человек он был достойный… хотя характером тяжёлый. Оставил мне состояние, дом на Садовой и долю в двух мануфактурах. Детей Господь не дал.

Последнюю фразу она произнесла без трагедии, но слишком быстро. Вера автоматически отметила: тема болезненная, привычно пережёванная чужими языками. Наверняка за двадцать лет брака Аглая успела услышать все возможные варианты — от «так Господь распорядился» до «сама виновата».

— И теперь вы хотите снова выйти замуж?

— Хочу.

Ответ прозвучал твёрдо, и Вера чуть улыбнулась.

За двадцать два года брака в прошлой жизни она успела понять, как легко собственное «хочу» теряется под бесконечными «надо». Поэтому твёрдое желание Аглаи понравилось ей больше, чем следовало.

— Звучит обнадёживающе.

— Что именно?

— Что вы говорите «хочу», а не «родственники считают, что мне пора снова официально страдать».

Аглая неожиданно усмехнулась.

— Родственники, княгиня, советуют мне как раз обратное. Брат уверяет, будто всякий мужчина, пожелавший жениться на сорокатрёхлетней вдове с капиталом, интересуется исключительно капиталом.

— Иногда братья бывают правы.

— Вот за этим я и пришла.

Она наконец положила письмо перед Верой.

— Его зовут Виктор Алексеевич Ратманов. Дворянин. Тридцать восемь лет. В настоящее время проживает в Никольске, прежде служил в Петербурге по министерству. Мы познакомились два месяца назад у Ладыгиных. Он сделал мне предложение.

Прасковья Ильинична едва заметно фыркнула. Вера посмотрела на неё.

— Вы знаете его лично? Или по чужим сплетням?

— Только имя слышала.

— И что говорят о нём?

— Что у господина Ратманова превосходные бакенбарды и весьма неопределённые средства к существованию.

— Прасковья Ильинична!

— Я только передаю мнение общества, Аглая Степановна. Для того оно и существует — судить обо всём, о чём ничего не знаешь.

Аглая покраснела.

— Именно поэтому я желала бы получить доказательства, а не сплетни.

Вера развернула письмо. Почерк был уверенным и красивым, содержание — исключительно романтическим. Ратманов писал, что после многих лет пустой светской жизни встретил женщину, рядом с которой впервые почувствовал себя дома. Уверял, что её состояние для него ничего не значит. Просил разрешения обратиться к брату и сделать официальное предложение.

Всё было написано слишком гладко, но само по себе это преступлением не являлось.

— И вы во всём этом сомневаетесь?

— Не сомневаюсь.

— Тогда зачем пришли — провести аудит собственного доверия?

Аглая нахмурилась, а затем нехотя призналась:

— Потому что мой брат нанял человека следить за Виктором Алексеевичем.

— И чем закончился этот детективный подряд?

— Тот ничего дурного не нашёл. Вот именно это меня и беспокоит.

Вера подняла взгляд.

— Прелестно. Чистая биография — самый дорогой вид компромата.

— Не правда ли? Человек появился в городе полгода назад, живёт в меблированных комнатах, посещает приличные дома, играет умеренно, долгов будто бы не имеет. Рассказывает о службе в Петербурге, но никто из моих знакомых не может припомнить его там. Брат говорит: гладкий господин без прошлого страшнее картёжника с долгами.

Вера отложила письмо. В этом её брат тоже, возможно, был прав.

— То есть вы хотите, чтобы я провела жениха через санитарный контроль?

— Да.

— Я не сыщик. Пока это единственное, в чём я официально не подозреваюсь.

Из дверей донёсся очень тихий смешок Прасковьи. Вера оставила его без внимания.

Аглая наклонилась вперёд.

— Аграфена Львовна всегда таких проверяла.

— Откуда вы знаете?

— Она устраивала брак моей двоюродной сестры. Узнала о женихе такое, чего не смог выяснить её отец с двумя поверенными.

Вера посмотрела на шкафы с картотекой. Сотни карточек. И если предположить, что покойной тётке были видны те же серебряные нити, которые теперь различала она, загадка старого бюро становилась куда интереснее, чем казалась ещё вчера.

— Хорошо, — сказала Вера. — Посмотрю, насколько у вашего жениха совместимы бакенбарды и биография.

Прасковья Ильинична издала звук, подозрительно похожий на хрюканье подавившегося поросёнка.

— Благодарю вас!

— Но ничего не обещаю. Для начала мне нужен сам Виктор Алексеевич — живой, целиком и желательно без заранее отрепетированной истории.

Аглая засияла.

— Это легко устроить. Завтра у госпожи Белявской музыкальный вечер. Он там будет.

— А как же я?

— Разумеется, вас будут счастливы видеть.

Вера сомневалась. Вдове, чей муж ещё вчера лежал в гробу, едва ли полагалось завтра ехать в гости слушать романсы.

Прасковья пришла ей на помощь, но не с той стороны:

— Вера Николаевна в трауре.

— Ах! Конечно. Простите меня.

Аглая смутилась, но Вера задумалась.

— Тогда пусть он сам явится сюда.

Обе женщины посмотрели на неё.

— Что? — спросила Аглая.

— Скажите ему, что прежняя хозяйка бюро хранила сведения о дворянских семьях и что я нашла часть архива. Если ему нечего скрывать, он просто заинтересуется. Если есть что скрывать — прибежит с достоинством, но очень быстро.

На лице Аглаи медленно появилось уважение. Прасковья же перекрестилась.

— Аграфена Львовна сказала бы, что вы начинаете входить во вкус.

— Сначала бы войти в курс дела. Во вкус я, судя по всему, войду без приглашения.





Глава 4. Жених, которого уже похоронили. Часть 2


Когда клиентка уехала, у нового предприятия обнаружилась проблема гораздо более земная, чем загадочные женихи.

В доме было холодно, печь коптила, половина мебели требовала ремонта, а в письменном столе обнаружилось девять рублей серебром и несколько старых квитанций. Прасковья устроила ревизию с выражением фельдмаршала, осматривающего армию после разгромного сражения, и к полуночи сообщила результат: на содержание дома средств нет.

— Совсем? Даже на достойное обнищание?

— Отчего же совсем? Если не топить, не есть и распустить прислугу, хватит надолго.

— Прекрасно. Отличный финансовый план, просто гениальный.

— А если серьёзно, выплаты на ваше содержание, согласно завещанию, начнутся не прежде окончания поверки долгов князя. Это может занять месяцы.

В нижнем ящике нашлись старые расценки. За проверку рекомендаций, поиск кандидатуры и особенно деликатные сведения Аграфена Львовна брала отдельно — и суммы заставили Веру уважительно свистнуть.

— Княгине не должно свистеть, — отметила Прасковья Ильинична.

— При таких расценках эта княгиня скоро ещё и присвистывать начнёт.

Впервые после пробуждения перед Верой стояла задача, которую она понимала: чужая тревога, неизвестный мужчина, противоречивые сведения и необходимость выяснить правду. Это она умела.

И, представив лицо Арсеньева, когда тот узнает, чем вдова занялась на следующий день после похорон, Вера невольно улыбнулась. Похоже, у новой жизни обнаружилось хотя бы одно невинное удовольствие.

***

Виктор Алексеевич Ратманов явился на следующий день ровно в полдень.

Первое, что подумала Вера: Прасковья не солгала насчёт бакенбард. Они действительно были превосходны.

Сам Ратманов оказался высоким, хорошо сложенным мужчиной с тёмными волосами, открытым лбом и той тщательно выработанной непринуждённостью, которая требует немалых усилий. Одет он был неброско, но дорого. Шляпу держал в руке, перчатки снял ещё в прихожей. Вере поклонился с безупречной почтительностью, а Прасковье — так, будто перед ним была графиня, а не компаньонка.

Опасный тип, решила Вера. Не потому, что явно лжёт, а потому, что слишком хорошо знает, как важно произвести впечатление.

— Княгиня, я чрезвычайно признателен вам за то, что вы согласились принять меня столь скоро после вашей утраты.

— Садитесь, Виктор Алексеевич. Аглая Степановна объяснила причину нашей встречи?

— В общих чертах. Признаться, я сперва несколько удивился.

— А затем?

— Затем подумал, что её осторожность лишь подтверждает качества, за которые я её ценю.

Ответ был хорош. Звучал идеально.

— Вас не оскорбляет, что будущая жена решила проверить ваше прошлое?

Ратманов улыбнулся.

— Если бы речь шла о девице семнадцати лет, я, быть может, счёл бы подобную подозрительность излишней. Но Аглая Степановна — женщина зрелая, самостоятельная и располагающая немалым состоянием. Гораздо страннее было бы, если бы она ничего не проверяла.

Вера отметила ещё один плюс. Мужчина не пытался изображать романтика, стоящего выше материальных соображений.

— Где вы служили? Начнём с той части биографии, которую можно увидеть на бумаге.

— В Департаменте мануфактур и внутренней торговли.

— В Петербурге? Значит, есть шанс, что город вас помнит.

— Да.

— Как долго несли службу?

— Почти девять лет.

Он отвечал спокойно, не отводя глаз.

— И кто первым решил расторгнуть столь долгий союз — вы или департамент?

Ратманов замялся. Небольшая, но очень подозрительная пауза.

— Состояние здоровья.

— И что именно случилось с вашим здоровьем?

— Лёгочный катар. Врачи советовали переменить климат.

— Из Петербурга — в Никольск? Врачи хотели вас лечить или наказать?

Уголки его губ дрогнули.

— Согласен, звучит не как путешествие на воды. Однако здесь живёт мой старый приятель.

— И как же его имя?

Пауза стала чуть длиннее.

— Сергей Павлович Коровин.

Вера записала имя. Она всё ещё осваивалась с пером, а почерк непривычной руки казался ей слишком изящным, словно каждое слово собиралось на бал.

— Родители живы?

— Нет.

— Братья, сёстры? Кто-нибудь ещё может подтвердить ваше происхождение?

— Один брат был. Умер шесть лет назад.

Перо остановилось.

— Как звали брата?

— Николай.

— Вы были близки? До того как смерть упростила ваши отношения?

Лицо Ратманова изменилось — почти незаметно для того, кто не привык вслушиваться в паузы между словами. Плечи стали чуть жёстче, взгляд ушёл вправо.

— В молодости.

— Поссорились или, по-семейному, разошлись дорогами?

— Разошлись дорогами.

Пока Вера не поймала его ни на одной прямой лжи, но от разговора о Николае он явно хотел уйти.

Она подняла глаза — и в этот момент входная дверь открылась.

В приёмной появилась незнакомая пожилая женщина: плотный серый платок, скромное пальто, на лице — растерянность. Она, очевидно, ошиблась дверью и уже собиралась извиниться, но вдруг заметила Ратманова.

Вера увидела знакомую нить. Она проявилась резко — от груди Виктора Алексеевича к груди женщины, ярче всех нитей, какие ей доводилось видеть прежде.

Пожилая незнакомка побелела. Ратманов вскочил.

— Вы?!

В его голосе был настоящий испуг. Женщина прижала руку ко рту.

— Николай…

Ратманов закрыл глаза.

— Вы ошиблись.

— Николай! Господи, да ведь это ты!

Она бросилась к нему. Он отступил на шаг.

— Сударыня, успокойтесь.

— Как же успокоиться?! — Голос женщины сорвался. — Я тебя своими руками в гроб клала!





Глава 5. Покойник за дверью. Часть 1


В комнате стало так тихо, что Вера услышала, как за стеной Прасковья уронила что-то металлическое.

Ратманов медленно повернулся к Вере.

Если вчера судьба намекала, что новое занятие не даст соскучиться, сегодня она решила перейти к прямым обещаниям.

Пожилую женщину звали Марией Тимофеевной Ратмановой. Она оказалась вдовой дяди Виктора и Николая и была совершенно уверена: человек перед ней — Николай.

— У него шрам под левым ухом, — повторяла она, сидя в кресле и сжимая чашку с липовым чаем. — От собаки. Собака его ещё мальчишкой покусала. Я сама рану промывала.

Виктор стоял возле окна.

— У меня тоже есть похожий шрам.

Мария Тимофеевна резко повернулась.

— Откуда?

— С детства. Просто вы его не замечали.

— Не было у тебя такого! Я вас с пяти лет знала!

— И всё же сейчас ошиблись.

Вера слушала, не вмешиваясь. Вся сцена могла бы показаться театральной, но дрожащие пальцы Марии Тимофеевны, слёзы в глазах и полное отсутствие сомнений говорили сами за себя: женщина искренне верила, что перед ней Николай.

— Где именно умер Николай? — спросила Вера.

Женщина повернулась к ней.

— В Тверской губернии, в имении Пруды. Шесть лет назад. От лихорадки.

— Вы лично присутствовали там?

— Да.

— И точно видели тело Николая?

Мария Тимофеевна обиделась.

— Я ему глаза закрыла.

Ратманов вздрогнул — едва заметно, но Вера это уловила.

— Виктор Алексеевич, — сказала она, — а где вы находились в то время, когда ваш брат официально становился покойником?

— В Петербурге.

— Можете подтвердить?

— Разумеется.

— Живым человеком или бумагой?

Он замолчал.

— Спустя шесть лет? Не знаю. Возможно, сохранились ведомости по службе.

— Значит, проверим. Бумага менее впечатлительна, чем родня.

Ратманов одним резким движением натянул перчатки.

— Княгиня, если это допрос, прошу точно так и объявить.

— Это не допрос. Я всего лишь проверяю биографию жениха.

— Несколько необычным способом.

— Не каждого жениха при первой встрече опознаёт родственница, лично укладывавшая его в гроб.

Мария Тимофеевна перекрестилась.

— Вот именно!

Ратманов посмотрел на Веру с внезапной холодностью. Очаровательный мужчина исчез; остался человек, загнанный в угол.

— Я вернусь завтра, — произнёс он. — С документами.

— Прекрасно. Документы любят, когда их приносят до чистосердечного признания.

— Надеюсь, после этого сей фарс закончится.

Он вышел. Серебряная нить натянулась вслед за ним и исчезла, едва дверь закрылась.

Вера повернулась к Марии Тимофеевне.

— Расскажите мне о Николае всё. Начните с того, за что его было проще похоронить, чем терпеть.

***

История братьев оказалась прозаичной и неприятной. Отец пил, мать умерла рано. Виктор был рассудительным и удачливым, Николай — азартным, обаятельным и безответственным. После смерти отца им досталось небольшое имение, и Николай едва не проиграл его в карты. Позже братья разделили наследство: Пруды отошли Николаю.

— Виктор его всё время спасал, — говорила Мария Тимофеевна. — Денег посылал. Долги закрывал. А потом как отрезал. Сказал: довольно, сам выбирайся.

— И что сделал Николай после того, как брат перестал оплачивать его долги?

— Уехал. Через год объявился больной в Прудах. Там и умер.

— Свидетельство о смерти, запись в церковной книге — хоть какие-то документы остались?

— Были у священника.

— А имущество после покойника кому досталось? Если там вообще было что наследовать.

— Из имущества лишь Пруды были, но по уши в долгах. Я думала, после расчёта с кредиторами от имения ничего не останется.

Вот это уже было интересно. Если Николай действительно умер нищим, кому могла понадобиться подмена одного брата другим? И если Мария Тимофеевна права, зачем Николаю было становиться Виктором?

Если только человек, называвший себя Виктором, действительно не был Виктором.

— Давайте о различиях. О таких, которые близнец не наденет утром вместе с жилетом.

Мария задумалась.

— У Виктора была родинка на правой ладони. У Николая — отколот передний зуб. Впрочем, зуб исправить можно. А ещё Николай писал левой рукой.

— А сегодняшний экземпляр какой рукой пишет?

— Не видела.

Вера вспомнила анкету, которую Ратманов заполнял перед беседой. Писал правой — но и этому можно научиться.

— И всё-таки почему вы пришли именно сюда?

Вопрос заставил Марию Тимофеевну смутиться.

— Я… насчёт внучки.

— Хотели устроить свадьбу или проверить спрос на брачном рынке?

— Только спросить. Девушка она хорошая, да приданого почти нет. Я услышала, что бюро вновь открылось.

Поразительная случайность. Вера уже начинала понимать Арсеньева: случайности действительно раздражали.





Глава 5. Покойник за дверью. Часть 2


К вечеру она отправила мальчишку из соседней лавки с запиской в сыскную канцелярию. Ответ пришёл через час — и не письмом: Арсеньев явился сам.

— Вы не могли просто прислать человека? Или служебное любопытство у вас тоже выезжает лично? — спросила Вера, когда он вошёл.

— Мог.

— Но решили собственноручно проверить степень моего безумия?

— Хотел увидеть, отчего княгине понадобилось срочно проверять сведения о покойном дворянине.

— Завидуете моему насыщенному расписанию?

— Сегодня утром вы похоронили мужа. После полудня открыли брачное бюро. К вечеру проверяете личность человека, официально умершего шесть лет назад. Я начинаю опасаться за ваш завтрашний день.

Вера невольно улыбнулась.

— Завтра среда. Обычно это безопасный день.

— Успокоили.

Он снял перчатки. Прасковья поставила чай и удалилась с видом человека, твёрдо намеренного подслушивать из коридора.

Вера пересказала историю. Арсеньев слушал молча.

— И вы полагаете, что человек, называющий себя Виктором Ратмановым, на самом деле его покойный брат Николай?

— Не знаю. Знаю только, что в одном существенном месте он лжёт, а всё остальное тщательно причёсано.

— На основании чего?

— По реакции. Да, знаю: улика из разряда «мне не понравилось его лицо».

— Княгиня, человеческая реакция не числится среди доказательств.

— Я не прошу арестовать его за выражение лица. Хотя временами оно очень располагает к аресту.

— Уже облегчение.

Она протянула ему листок с фамилией, датами и местом службы.

— Проверить можете? Службу, даты — всё, что не умеет обаятельно улыбаться.

Арсеньев посмотрел на бумагу.

— Можно.

— Спасибо.

— Не благодарите прежде времени.

— Тогда чем обязана личному визиту?

— У меня тоже есть вопрос.

Он отложил записку.

— Вы спрашивали, считаю ли я смерть вашего мужа естественной.

В комнате будто похолодало, хотя печь потрескивала исправно.

— И каков ваш ответ?

— Пришло заключение врача.

Вера молчала.

— В крови князя обнаружены следы лекарства, которое ему не назначали. Само по себе оно не смертельно. Но в сочетании с сердечной слабостью могло иметь значение.

— То есть князю кто-то помог умереть?

— Я хочу сказать, что его смерть требует проверки.

Вера вспомнила отпевание: чужое восковое лицо, мужчину, которого никогда не знала, но чья фамилия теперь принадлежала ей.

— И теперь я подозреваемая?

— Вы находились в доме.

Арсеньев не отвёл взгляда. Вера подумала, что доверять мужчине, который так спокойно допускает мысль о её виновности, было бы глупо. Не доверять ему почему-то казалось ещё опаснее.

Если прежняя Вера действительно что-то подмешала мужу, отвечать за это теперь придётся ей. Эти руки могли налить лекарство; это лицо могли запомнить свидетели. А человек, который знал правду, исчез, не оставив ей своих воспоминаний.

— То есть пока вся доказательная база сводится к тому, что я имела несчастье находиться в доме?

— Пока.

Она встретила его взгляд.

— Хорошо.

Он чуть нахмурился.

— Что хорошо?

— Что вы говорите прямо.

— Обычно дамы не благодарят меня за подобную прямоту.

— Обычно дамы не хоронят мужа утром и не заканчивают день проверкой жениха, которого родственница уже однажды считала покойником.

На этот раз Арсеньев и впрямь усмехнулся — совсем немного.

— Справедливо.

***

К следующему полудню пришли записка Арсеньева и официальный ответ из Петербурга. Сведения из двух источников складывались в неприятную картину. Виктор Алексеевич Ратманов действительно служил в Петербурге, однако семь лет назад был уволен — вовсе не по болезни. Причиной стала история с казёнными деньгами. Обвинения ему не предъявили, но сумма, которую он должен был возместить, оказалась значительной.

Вера перечитала записку Арсеньева дважды. Вот и прошлое объявилось.

Ратманов пришёл ровно в назначенное время и принёс паспорт, свидетельство о дворянстве и несколько рекомендательных писем.

— Думаю, этого достаточно.

— Почти. До «достаточно» не хватает самой неприятной бумаги.

Вера положила перед ним копию ответа из Петербурга. Он прочитал, но лицо не изменилось.

— Я собирался рассказать Аглае после помолвки.

— Почему после?

— Потому что некоторые ошибки прошлого способны испортить настоящее прежде, чем человек получит возможность объясниться.

— Очень удобная формулировка. Почти терапевтическая: «я солгал ради нашего блага».

— Но правдивая.

— Казне вы всё ещё должны?

— Уже нет.

— Откуда взялись средства? Самоуважение, слышала, плохо конвертируется.

Он помедлил.

— Продал имение брата.

Вот оно.

— Имущество мёртвого брата? Как предусмотрительно он вам его оставил.

— Да.

— В каком качестве вы были указаны в завещании?

— Единственным наследником. После продажи я рассчитался с его кредиторами. Оставшегося хватило, чтобы закрыть и мой долг.

— Вчера Мария Тимофеевна утверждала, что у вашего брата были одни Пруды и много долгов. Откуда внезапно взялась сумма, достаточная для покрытия его и ваших долгов?

Ратманов провёл ладонью по лицу. Светская невозмутимость дала трещину.

— Потому что она не знает всего.

— А мне теперь нужна полная правда. Сокращённая версия уже не выдержала проверки.

— Это не ваше дело.

— Вы пришли в моё бюро, чтобы я подтвердила женщине, которая собирается связать с вами жизнь, что вы благонадёжны. Теперь это моё дело.

Он резко встал.

— Вы слишком много на себя принимаете, княгиня.

— Возможно. Но дверь там. Она демократична: выпускает и виноватых, и оскорблённых.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Ратманов медленно сел.

— Николай тогда не умер.

Вера не шевельнулась.

— Продолжайте.

— Он проигрался окончательно. Ему грозила долговая тюрьма, а кроме того… была история с поддельными векселями. Мы инсценировали его смерть.

— Мы — это кто?

— Я и он.

— Мария Тимофеевна не просто видела тело. Она сама закрыла покойнику глаза.

Ратманов усмехнулся без радости.

— Она видела его до того, как тело положили в гроб. Умерший был достаточно похож на Николая, а лихорадка и истощение изменили лицо. Она знала, кого должна увидеть, и не стала сомневаться. На отпевании гроб почти не открывали. Священнику заплатили.

— А шрам? Тоже был частью постановки?

— У нас обоих были похожие шрамы. Только появились они по разным причинам.

— Значит, Николай исчез, а смерть осталась работать за него.

— Да.

— А вы продали его имение и закрыли собственный долг. Очень семейная переработка активов.

— Да.

— Где Николай сейчас?

Ратманов опустил глаза. На мгновение его взгляд метнулся к двери.

— Не знаю.

Ложь. Вера почувствовала это почти физически.

— Знаете, что сейчас ваше лицо впервые не справляется с должностными обязанностями?

— Нет.

— Только что вы впервые посмотрели не на меня, а на дверь.

Он замер.

— Что?

— Когда я спрашивала о прошлом, вы следили за мной и за собственными словами. А стоило спросить, где Николай, — вы проверили дверь. Значит, дело уже не в памяти. Вы боитесь того, кто находится совсем рядом.

Лицо Ратманова побелело.

За дверью скрипнула половица, и Вера медленно повернулась. Там кто-то стоял.





Глава 6. Любовь за чужой счёт. Часть 1


Послышался шорох, затем шаги. Ратманов вскочил и бросился в прихожую. Вера — следом за ним. На улице мужчина в сером пальто уже бежал к экипажам.

— Стой! — крикнул Ратманов.

Тот обернулся, и Вера увидела его лицо. Почти то же: та же линия лба, те же глаза, те же знаменитые бакенбарды — только этот человек был худее и старше, а у рта залегла тяжёлая складка.

Это был Николай. Серебряная нить вспыхнула от одного брата к другому.

Николай рванулся прочь, но далеко не ушёл. Из-за угла появился городовой, а за ним — Арсеньев, словно сыскная канцелярия обладала раздражающей привычкой материализоваться именно в тот момент, когда кто-то собирался бежать.

Перед уходом, передав Вере записку, Арсеньев велел городовому присматривать за домом. Тот увидел, как подозрительный человек вошёл в парадную, и сразу послал за графом.

Вскоре Николая Ратманова уже привели в приёмную брачного бюро. Арсеньев бросил на Веру тот самый взгляд, который она уже научилась ненавидеть: слишком внимательный для светской учтивости и слишком личный для полицейского интереса.

— Вам опять необычайно везёт на покойников и преступников, княгиня.

— А вам — появляться возле меня одновременно с ними. Это начинает настораживать.

Николай тем временем стоял и смеялся.

— Ну что, Витя? Доигрались мы?

Виктор смотрел на брата с ненавистью.

— Я велел тебе уехать. Зачем ты за мной следил?

— Я хотел ещё денег.

— Ты уже получил достаточно!

— Денег никогда не бывает достаточно.

— И сколько вам ещё нужно? — спросила Вера.

Николай усмехнулся.

— Столько, сколько Витя получит после свадьбы.

Виктор резко повернулся к нему.

— Ты обещал исчезнуть после последней выплаты.

— Я много чего обещал. Например, умереть шесть лет назад. Как видишь, тоже не вышло.

— Значит, все эти годы вы скрывались под чужими фамилиями? — спросила Вера.

— Жил как мог.

— А когда узнали, что брат собирается жениться на богатой вдове, решили воскреснуть?

Николай посмотрел на Виктора.

— Семье полагается делиться.

— Ты шантажировал меня, — процедил Виктор.

— Я напоминал тебе о семейных обязательствах.

Теперь картина складывалась окончательно: фиктивная смерть, поддельные бумаги, проданное имение и брат, который вернулся именно тогда, когда в жизни Виктора появились Аглая и её деньги.

— Значит, вы собирались жениться на Аглае Степановне ради денег? — спросила Вера.

Виктор медленно сел.

— Сначала — да.

Эта честность прозвучала неожиданно.

— А потом? Смета внезапно обрела чувства?

— Потом я её полюбил.

Николай захохотал.

— Послушайте его!

Виктор не повернулся.

— Я знаю, как это звучит.

— Как исповедь, написанная кредитором.

— Знаю.

Вера смотрела на него и чувствовала раздражение — отчасти потому, что верила. Люди редко бывают удобными злодеями. Куда чаще они совершают подлость, потом неожиданно испытывают настоящее чувство и надеются, что новое отменит старое. Но оно ничего не отменяет.

— Почему вы не рассказали ей?

— Потому что боялся её потерять.

— Вот только теперь вы почти наверняка её потеряете.

Он закрыл глаза.

— Да.

Серебряная нить между братьями медленно угасала, и Вера вдруг подумала, что всё это время задавала не тот вопрос.

Возможно, нить показывала не характер связи, а человека, через которого чужая судьба должна была свернуть с прежней дороги. Но после двух прежних ошибок Вера не собиралась превращать новую догадку в закон.

Арсеньев увёл Николая для дальнейших объяснений. Виктор остался: Аглая ещё ничего не знала.





Глава 6. Любовь за чужой счёт. Часть 2


Аглая Степановна выслушала всё в тот же вечер. Виктор настоял, чтобы ему позволили рассказать самому.

Вера сидела у окна и ощущала себя лишней, но Аглая попросила остаться. Когда рассказ закончился, Аглая долго молчала.

— Стало быть, поначалу вы действительно искали женщину с деньгами?

— Да.

— И выбрали меня?

— Да.

— Потому что я вдова, немолода и, по вашему разумению, должна была быть благодарна за внимание красивого дворянина?

Ратманов побледнел.

— Аглая…

— Не произносите моё имя.

Он опустил голову. Аглая встала.

— Знаете, что самое обидное, Виктор Алексеевич?

Он молчал.

— Я, вероятно, могла бы принять и вашу бедность, и долги, и даже брата-мошенника. Но вы решили за меня, какую правду я способна вынести.

Вера почувствовала к ней невольное тепло. Теперь она понимала, что ранило Аглаю сильнее самой лжи: Виктор всё решил за неё.

Саму Веру уже однажды поставили перед готовым решением и потребовали отнестись к нему «по-взрослому», поэтому сейчас она понимала Аглаю куда лучше, чем хотелось.

— Уходите, Виктор Алексеевич, — сказала Аглая.

Ратманов побледнел ещё сильнее.

— Это окончательно?

Она выдержала паузу.

— На сегодня — да.

Он поклонился и ушёл.

Когда за Ратмановым закрылась дверь, Аглая снова села и спрятала лицо в ладонях. Вера не стала уверять её, что она поступила правильно. Она ненавидела эту фразу — особенно когда разумный выбор причинял почти физическую боль.

Наконец Аглая сама опустила руки.

— Княгиня.

— Слушаю.

— Он меня и вправду любит?

Опасный вопрос. Вера задумалась.

— Похоже, что так. К сожалению, чувства нельзя проверить на благонадёжность.

Глаза Аглаи наполнились слезами.

— Лучше бы вы сказали, что нет.

— Я могла бы. Но вы заплатили за проверку благонадёжности, а не за красивую ложь.

Аглая рассмеялась сквозь слёзы.

— Сколько я вам должна?

Вера растерялась: об этой части бизнеса она как-то забыла. Из-за двери немедленно появилась Прасковья Ильинична с книгой счетов.

— Согласно прежней таксе…

Вера благодарно кивнула ей.

Через четверть часа Аглая уехала. На столе лежали пятьдесят рублей.

Вера взяла одну из купюр, повернула её к лампе и почувствовала странное, почти детское удовлетворение. Первые деньги. Не от мужа, не из наследства — её собственные, честно заработанные.

— Что теперь? — спросила Прасковья.

— Сначала купим дрова.

— Разумно.

— Потом починим печь. У неё явно случилось выгорание.

— Ещё разумнее.

— А потом повесим вывеску.

Прасковья подняла голову.

— Вы всерьёз?

Вера посмотрела на старые шкафы, карточки и тёмные окна. За окнами лежал незнакомый город. Где-то там человек расследовал смерть её мужа. Где-то были люди, которые могли знать о странном даре прежней Веры. А сегодня незнакомая женщина пришла спросить о женихе — и её вопрос втянул Веру в историю, которая без этого бюро прошла бы мимо.

Страшно? Да. Но впервые после начала новой жизни Вера почувствовала не только страх, но и интерес.

— Абсолютно. Я уже слишком далеко зашла, чтобы остановиться.

Прасковья вздохнула.

— Тогда вывеску точно следовало бы отдать мастеру. Позолота совсем облупилась.

— Непременно отдадим.

— И мебелировку освежить.

— Постепенно. Роскошь должна наступать медленнее кредиторов.

— И объявления напечатать.

Вера повернулась.

— Какие объявления?

Прасковья пожала плечами.

— Аграфена Львовна всякий сезон давала извещение в «Никольские губернские ведомости». Без рекламы, Вера Николаевна, нынче даже добродетель замуж не выйдет.

Вера рассмеялась.

— Прасковья Ильинична, вы мне нравитесь всё больше. Ещё немного — и субординация окажется под угрозой.

Прасковья попыталась сохранить суровый вид, но не смогла. Стук в дверь заставил обеих замолчать.

— Ещё клиент? — спросила Вера.

— На ночь глядя?

Прасковья пошла открывать, а через минуту вернулась с конвертом.

— Посыльный от графа Арсеньева.

Вера вскрыла печать. Внутри было всего несколько строк.

«Княгиня Вера Николаевна. Прошу завтра в одиннадцать часов принять меня по делу о смерти князя Павла Сергеевича. Свидетели утверждают, что в ту ночь между вами произошла серьёзная ссора. Обстоятельства требуют ваших объяснений. А. Арсеньев».

Едва вернувшаяся лёгкость исчезла. Под ногами будто треснул тонкий лёд.

— Что там? — спросила Прасковья.

Вера сложила письмо.

— Похоже, завтра клиентом буду я.

Она подошла к окну. В стекле дрожал свет лампы, а снег медленно заметал Покровскую улицу. Где-то в этой темноте скрывалась правда о смерти Павла Оболенского.

Завтра Вере предстояло убедить Арсеньева, что она не убивала собственного мужа.

Проблема была в том, что она понятия не имела, не убивала ли его прежняя Вера.





Визуалы к главам 5-6





Глава 7. Три вдовы одного поручика. Часть 1


Граф Арсеньев появился без трёх минут одиннадцать, и Вера подумала, что люди с подобной пунктуальностью либо управляют империями, либо доводят до нервного тика всех, кто живёт рядом. К его приходу в бюро успели протопить обе печи, убрать большую часть пыли и вернуть на стену старую вывеску, которую мастер обещал забрать, чтобы поновить золотые буквы. Прасковья Ильинична даже поставила на стол вазу с сухими ветвями рябины, после чего долго убеждала Веру, что приличное заведение отличается от неприличного прежде всего тем, какие цветы стоят в приёмной.

Самой Вере было не до цветов. Письмо Арсеньева она перечитала вечером трижды, ночью дважды проснулась и ещё до завтрака успела придумать с десяток обстоятельств, которые могли «требовать её объяснения». Все варианты упирались в одну проблему: сказать по существу ей было нечего, потому что о последних годах Веры Оболенской она знала меньше, чем сам следователь.

Арсеньев вошёл, стряхнул с плеч редкие снежинки и окинул комнату взглядом.

— Вы всё-таки открылись.

— Звучит так, будто вы разочарованы.

— Скорее удивлён. Ещё три дня назад я полагал, что княгиня Оболенская намерена провести оставшийся срок траура вдали от света.

— А теперь я испортила вам красивую версию?

— Нет, но больше я стараюсь ничего о вас не полагать заранее. — Арсеньев снял перчатки.

— Полезная привычка для следователя.

— До знакомства с вами в этом не было необходимости.

Прасковья Ильинична принесла чай и поставила чашку перед гостем с тем особенным выражением, с каким экономки, секретари и старшие родственницы испокон веков давали мужчинам понять: вас здесь терпят, но не одобряют. Арсеньев поблагодарил её без тени насмешки, дождался, пока дверь закроется, и только после этого положил на стол узкую папку.

Вера посмотрела на папку.

— Значит, всё-таки смерть мужа?

— Именно так. — Арсеньев раскрыл папку. — Врач подтвердил то, о чём я говорил вчера. В крови Павла Сергеевича обнаружили следы сердечного средства, которое ему в последние недели не назначалось. Доза сама по себе не смертельна, однако в сочетании с его обычными лекарствами могла вызвать резкое падение давления и остановку сердца.

— «Могла» — не похоже на вывод экспертизы.

— Могла. Но могла и не вызвать.

— Очень удобная формулировка.

— Следствие редко имеет любезность сразу предложить нам готовый ответ.

Он смотрел на неё спокойно, но Вера чувствовала за этой сдержанностью холодное, точное внимание — как прикосновение тонкого лезвия. В прошлой жизни она видела такое у хороших врачей, адвокатов и мужчин, поймавших жену на лжи: человек уже знает, что что-то не сходится, и теперь просто ждёт, когда собеседник сам выберет неверный шаг.

— И что именно я должна объяснить? — спросила она.

Арсеньев достал из папки лист.

— За день до смерти князя вы приказали удалить из спальни его прежнее лекарство.

— Не припоминаю, поэтому не могу отрицать, — ответила Вера, не шелохнувшись.

— Так утверждают.

— Кто это утверждает?

— Горничная, камердинер князя и доктор Крылов.

Прекрасно. Вера мысленно выругалась.

— И как же я это объяснила?

— Что лекарство ему вредит.

— Возможно, и вредило.

— На основании чего вы сделали такой вывод?

— Сейчас я не могу вспомнить даже сам факт запрета, не говоря уж о его причинах.

— По-прежнему? — Арсеньев едва заметно прищурился.

— Алексей Андреевич, я понимаю, насколько удобно было бы вам, если бы после горячки память возвращалась по вашему расписанию. Боюсь, она со мной не советуется.

— А некоторые вещи вы вспоминаете весьма своевременно.

— Например? Давайте составим список подозрительно удачных воспоминаний.

— Вы прекрасно ориентируетесь в финансовых бумагах. Ведёте беседы с клиентами так, будто занимались этим прежде. Вчера сумели по поведению господина Ратманова определить, что он лгал о брате.

Вера почувствовала, как внутри всё сжалось. Вот он, опасный край.

— Вы хотите обвинить меня в том, что после болезни я стала умнее?

На несколько мгновений в комнате повисла тишина.

— Нет, — произнёс Арсеньев. — Я хочу понять, что с вами произошло.

— Если разберусь в том, что со мной произошло, вы будете первым, кого я уведомлю. — Вера взяла со стола чашку, хотя пить не хотелось.

— Буду признателен.

— И что теперь?

— Мне всё же необходимо выяснить, почему вы вмешались в лечение мужа.

— Не знаю. Очень неудобная фраза, зато неизменно правдивая.

— Вы с ним ссорились в тот вечер.

— А что об этом говорят слуги?

— Говорят, что скандал слышало полдома.

Вера медленно поставила чашку.

— Интересно, из-за чего?

— Вы требовали, чтобы князь отдал вам какие-то бумаги, — после короткой паузы ответил Арсеньев.

Холод полоснул вдоль позвоночника.

— Есть предположения, какие именно?

— Этого никто не знает. Но ваш муж велел запереть кабинет и заявил, что скорее сожжёт их, чем отдаст вам.

Реестр? Картотека? Или что-то совсем другое?

Вера удержала на лице спокойное выражение.

— А дальше по стандартному протоколу — обморок, труп, наследство?

— Дальше вас нашли без сознания в малой гостиной. На следующий день князь умер.

Он произнёс это без нажима, и фраза прозвучала неприятнее прямого обвинения.

— Значит, вы всё-таки считаете меня подозреваемой.

— Я считаю подозрительным любого, кто находился рядом с покойным в последние сутки его жизни.

— Включая слуг?

— Обязательно.

— И врача?

— Разумеется.

— И даже себя?

В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Если выяснится, что я был в доме и имел возможность подменить лекарство, можете начать с меня.

— У вас ужасный характер. — Вера невольно усмехнулась.

— Мне это уже сообщали.

— Жена?

Слово вырвалось прежде, чем она успела подумать.

В лице Арсеньева что-то едва заметно изменилось.

— В том числе.

То, как быстро он закрыл тему, Вера отметила мгновенно, но расспрашивать не стала.

— Сегодня я не собираюсь больше вас задерживать. Но прошу вспомнить всё, что сможете, о той ссоре. — Арсеньев закрыл папку.

— Непременно. Если смогу.

— И ещё одно, Вера Николаевна.

— Ещё одно обвинение?

— Не пытайтесь вести собственное расследование смерти князя.

Она невинно подняла брови.

— С чего вы взяли, что я собираюсь его вести?

— Опыт, знаете ли.

— Мы знакомы только четвёртый день. Похоже на слишком поспешные выводы.

— Этого оказалось достаточно.

Вера уже открыла рот, чтобы ответить, когда в передней раздался шум — не обычный звонок и не размеренный стук клиента, а целая маленькая буря: женские голоса, торопливые шаги, возмущённое восклицание Прасковьи Ильиничны — «Сударыня, извольте не толкаться!» — и чьё-то отчаянное рыдание.

— У вас всегда так начинается рабочий день? — Арсеньев посмотрел на дверь.

— Пока данных для статистики недостаточно.

Дверь распахнулась, и в комнату вошли три женщины. Вернее, одна вошла, вторая ворвалась, а третью служанка почти внесла внутрь, поддерживая под локоть.

Первая — высокая, худая, в скромном тёмном платье — держалась с холодным достоинством. Вторая, лет тридцати, была в ярко-синем капоре и явно находилась в том состоянии, когда человек способен одновременно плакать, ругаться и составлять завещание. Третья, совсем молоденькая, бледная и круглолицая, сжимала в руках бумагу так, словно это была последняя доска после кораблекрушения.

— Княгиня Оболенская? — спросила высокая.

— Да. И вывеска это подтверждает.

— Меня зовут Варвара Сергеевна Руднева, — представилась женщина и расправила плечи. — Я вдова поручика Семёна Петровича Руднева.

— Нет! — почти выкрикнула дама в синем. — Это я его вдова!

— Простите… но он был моим мужем, — всхлипнула молоденькая.

Арсеньев медленно повернулся к Вере, и она совершенно ясно увидела, как в его глазах блеснул смех.

— Даже не начинайте, — тихо сказала она.

— Я ничего не сказал.

— У вас всё на лице написано.

— Господи, а ведь ещё полдень не наступил. — Прасковья Ильинична перекрестилась.





Глава 7. Три вдовы одного поручика. Часть 2


Через десять минут выяснилось, что поручик Семён Петрович Руднев обладал редким талантом объединять женщин уже после собственной смерти.

Все три предъявили брачные свидетельства. Варвара Сергеевна, тридцати девяти лет, утверждала, что вышла за Руднева двенадцать лет назад в Псковской губернии. Вместе они прожили четыре года, затем муж отправился служить на Кавказ и постепенно перестал писать. Ещё через два года пришло известие, что он пропал без вести, однако документа о смерти Варвара не получила, и официально вдовой её так и не признали.

Вторая, Елизавета Матвеевна, была дочерью богатого владельца лесопильни. Шесть лет назад она сочеталась браком с Рудневым и прожила с ним два года, пока поручик не отправился «по служебному поручению». Письма от него ещё приходили; последнее — давностью восемь месяцев.

Третья — девятнадцатилетняя Софья Павловна — была в браке с Семёном Рудневым всего десять месяцев. Именно ей две недели назад военное ведомство сообщило, что поручик погиб в результате несчастного случая на учениях.

— И вот теперь, — закончила Варвара Сергеевна, — мы встретились в канцелярии полкового казначея, куда каждая из нас явилась за положенными выплатами.

— И работник канцелярии упал в обморок? — спросила Вера.

— Почти. — Елизавета фыркнула.

Арсеньев сидел чуть в стороне, явно уже забыв о намерении уйти.

— Кто-нибудь из вас разводился с Рудневым? — спросила Вера.

Три женщины почти одновременно ответили отрицательно.

Вера посмотрела на свидетельства. Бумага у всех трёх была разная, печати выглядели убедительно, на каждом свидетельстве стояла подпись священника. Если хотя бы два свидетельства были настоящими и ни один из предыдущих браков не расторгли, поручик был двоеженцем. Если настоящими были все три, его самоуверенность не знала границ.

— Почему же вы пришли ко мне?

— В военном ведомстве нам заявили, — первой ответила Варвара Сергеевна, — что проверка может продолжаться несколько месяцев. Елизавета Матвеевна требует признать две прочие записи поддельными.

— Потому что так оно и есть!

— А Софья Павловна, — продолжила Варвара, не обращая внимания, — плачет.

— Я же не специально. — Софья снова всхлипнула.

— Никто не обвиняет вас в слезах, деточка.

— Я обвиняю её мужа. — Елизавета постучала веером по ладони.

— Если документы настоящие, то и своего, — заметила Вера.

— Вот именно это я и желаю опровергнуть!

Арсеньев кашлянул, скрывая улыбку. Вера бросила на него взгляд.

— Вам доставляет удовольствие чужое несчастье?

— Исключительно юридическая сторона вопроса.

— Разумеется. Как же иначе.

— Вы все хотите одного и того же? Установить, какой из браков законен? — Вера снова повернулась к женщинам.

— И получить пенсию, — сухо добавила Варвара.

— И вернуть приданое! — сказала Елизавета.

— Я хочу знать, кем он был на самом деле, — тихо сказала Софья.

Вера посмотрела на неё внимательнее. По крайней мере, этот ответ прозвучал честно.

Софья сидела, сжав руки на коленях. На безымянном пальце блестело простое золотое кольцо, явно не подходящее ей по размеру. Судя по красноте вокруг глаз, плакала она не только из-за сегодняшнего скандала. Похоже, Софья действительно оплакивала мужа.

— Хорошо, — сказала Вера. — Начнём с документов: чувства уже солгали, так что дадим шанс бумаге.

— Позвольте, — вмешался Арсеньев. — Здесь уже может идти речь о подделке официальных бумаг или многожёнстве. Я вынужден…

— Прекрасно.

— Что прекрасно? — переспросил Арсеньев, явно не ожидавший такого ответа.

— Вы займётесь официальными архивами. Я — людьми.

— Я ещё не согласился работать на ваше бюро.

— А я не предлагаю платить. Вы получите бесценный опыт.

Елизавета неожиданно хихикнула. Арсеньев медленно вдохнул, призывая на помощь терпение.

— Княгиня…

— Алексей Андреевич, если поручик совершил преступление, это ваше дело. Если одна из женщин лжёт, вы всё равно захотите это знать. Мы экономим ваше время.

— У ваших рассуждений удивительное свойство: они всякий раз приводят к выводу, удобному лично вам.

— Практичность. Или эффективность — выбирайте любой вариант.

— Я предпочёл бы другое слово.

— Но вслух не скажете. Вы ведь дворянин.

Варвара Сергеевна впервые улыбнулась. Арсеньев наконец сдался.

— Хорошо. Я проверю записи в церковных книгах. Сначала подниму то, что доступно здесь. По дальним приходам отправлю телеграфные запросы. С моими полномочиями хотя бы часть ответов получим сегодня.

— Спасибо.

— Мне кажется, что я ещё пожалею об этом решении.

— Почти наверняка.

***

Первые результаты проверки церковных книг появились к вечеру.

Первая запись оказалась настоящей. Варвара Сергеевна действительно двенадцать лет назад сочеталась законным браком с поручиком Семёном Петровичем Рудневым.

Вера ещё раз уточнила имя, дату и подпись священника на свидетельстве Варвары.

— Значит, Елизавета ошиблась, — сказала Прасковья.

Вера взяла второй лист и замерла.

Вторая запись тоже была настоящей. И вот здесь Вера увидела то, чего быть не могло.





Визуал к главе 7





Глава 8. Беглец с чужой тайной. Часть 1


У Семёна Руднева оказалось три жены — и каждая словно была замужем за другим мужчиной.

Третью запись о браке всё ещё проверяли, но Вера решила не ждать результатов и по очереди побеседовала с каждой из женщин. Их истории неожиданно различались.

Для Варвары Семён был красивым, беспокойным и вечно неудовлетворённым жизнью мужчиной. Он любил риск, карты и женщин, но в первые годы брака был нежным. Потом появились долги, ссоры, долгие отлучки. Исчез он после особенно тяжёлой размолвки, унеся с собой семейные серебряные часы.

Для Елизаветы Руднев был совсем другим: спокойным, рассудительным, почти непьющим. Он рассказывал, что в молодости был несчастливо помолвлен, но никогда прежде не женился. Деньги тестя действительно помогли ему расплатиться с обязательствами, однако свободно распоряжаться приданым он не мог: оно оставалось собственностью жены.

Софья словно описывала третьего человека. Семён был добр, смешлив, любил читать ей вслух и боялся лошадей. И ещё одна странность для офицера: он терпеть не мог карточных игр.

Вера записала это последнее обстоятельство.

— Никогда не играл?

— Ни разу. Как-то господа звали его в клуб, а он сказал: «Я уже однажды поставил на карту больше, чем имел право, и впредь не стану».

— Как вы думаете, что он имел в виду?

Софья покачала головой.

— Я спросила. Он рассердился.

Три разных брака, три разных характера — и всё же на фотографиях был один и тот же мужчина. Вера разложила снимки перед собой. На первой Руднев был молод и усат, самоуверенно смотрел в объектив. На второй — чуть полнее, с другой причёской, но лицо, несомненно, то же. На третьей — старше, уставший, однако ошибиться было невозможно.

— Внешне один и тот же, — сказала Прасковья.

— Да, но разница значительная.

— Некоторые и после свадьбы сильнее меняются в течение недели.

Вера улыбнулась.

— Меня беспокоит не характер. Биография у него меняется быстрее, чем семейное положение.

Она снова взяла фотографии. На первой у Руднева на левой руке был перстень. На второй — тоже. На третьей — нет. Мелочь. Но была деталь посущественнее.

— Варвара говорила, что он прекрасно ездил верхом. То есть хотя бы одна версия Руднева лошадей не боялась.

— Так ведь офицер.

— А Софья сказала, что он их боялся. Мужчина может разлюбить карты, но хорошая верховая выучка обычно не исчезает бесследно.

Прасковья нахмурилась.

— Может, после падения.

— Всё может быть.

Из приёмной донеслись голоса: пришёл Арсеньев. С ним был молодой офицер — светловолосый, нервный и явно раздражённый. Вера узнала его: утром он присутствовал при встрече трёх женщин, но держался в стороне.

— Поручик Мещерский, — представил его Арсеньев. — Служил с Рудневым последние два года.

Мещерский поклонился.

— Я хотел бы помочь Софье Павловне. Она ни в чём не повинна.

Его взгляд метнулся к закрытой двери комнаты, где ждала Софья, и тогда Вера увидела серебряную нить, которая тянулась от груди Мещерского прямо к ней.

Она едва удержалась от вздоха. Любовник? Первая и самая очевидная версия — а значит, если судить по предыдущим двум делам, вполне возможно, неверная.

— Вы были близки с Рудневым? — спросила она.

— Товарищи по службе.

— Насколько близки? Так, чтобы знать его тайны, или только по службе?

— Достаточно.

— Софью Павловну вы знали до их брака?

Мещерский покраснел.

— Отвечайте, поручик, — поторопил Арсеньев.

— Так точно. Знал-с.

— Хорошо знали? — спросила Вера.

— Мы… наши семьи знакомы много лет.

Нить вспыхнула ярче. Вера перевела взгляд с двери на молодого человека. Он влюблён в неё. Почти несомненно. Но это ещё ничего не объясняло.

— Вы любили Софью Павловну?

Мещерский побагровел до корней волос.

— Княгиня!

— Это «да»? Покраснели вы очень убедительно.

— Подобный вопрос…

— Уместен. Если вы любили Софью Павловну до её брака, мне важно понять, как вы относились к её мужу.

Арсеньев резко повернулся к Вере. Мещерский побледнел.

— Я не убивал Семёна!

— А я и не спрашивала, убивали ли вы его.

В комнате повисла тишина. По лицу Арсеньева Вера поняла: он одновременно хотел похвалить её и велеть больше не вмешиваться в расследование. Затем медленно приблизился к Мещерскому.

— С чего вы вообще заговорили об убийстве?

Мещерский растерянно посмотрел то на него, то на Веру.

— Я… просто…

— Поручик.

— Потому что никакой смерти не было!

За дверью что-то упало. Софья, должно быть, всё услышала: через мгновение она вошла в кабинет.

— Что вы сказали?

Мещерский закрыл глаза.

— Соня…

— Что вы сказали?!

— Семён не погиб на учениях.

Вера встала. Арсеньев уже оказался рядом.

— Откуда вам это известно?

— Потому что я видел его после того дня, когда он будто бы умер.





Глава 8. Беглец с чужой тайной. Часть 2


Ложь Руднева оказалась одновременно сложнее и проще истории с тремя браками.

— За несколько дней до учений в полковой кассе обнаружили недостачу, — продолжил Мещерский.

— И подозрение пало на Руднева?

— Все улики были против него. Он клялся, что денег не брал. А потом в реке нашли его мундир, седло и тело, при котором были его документы.

— Но это был не он? — уточнила Вера.

— Нет. Лицо было неузнаваемо, — глухо сказал Мещерский. — Я поверил. Все поверили.

— А потом?

— Четыре дня спустя он пришёл ко мне ночью. Сказал, что должен исчезнуть. Просил не говорить Софье правду: пусть считает, что он погиб, иначе её втянут в расследование.

Софья стояла у стены, побелевшая от услышанного.

— И вы согласились?

— Он был моим товарищем.

— А я?

Мещерский дёрнулся.

— Соня…

— Я две недели его хоронила! Каждую ночь думала, что последнее, что я ему сказала, — какая-то глупость про занавески. А вы всё знали!

— Он умолял меня.

— И вы решили, что его просьба важнее меня?

Слова Софьи отозвались в Вере слишком знакомо. «Я хотел как лучше», «тебе так будет проще», «ты сильная, ты справишься» — формулировки менялись, смысл оставался удивительно похожим.

И вдруг она подумала об Алине. Если Екатерина действительно умерла, дочери тоже пришлось принять реальность, которую она не выбирала и не могла изменить. Только к Алине через четыре дня никто не придёт и не скажет, что всё это было ошибкой.

Вера резко оборвала мысль.

— Где Руднев? — спросил Арсеньев.

Мещерский помолчал.

— Не знаю.

Вера посмотрела на него. Лгал он плохо.

— Алексей Андреевич.

— Я вижу.

Арсеньев подошёл ближе.

— Поручик Мещерский, если вы и дальше будете скрывать местонахождение человека, подозреваемого в присвоении казённых средств, отвечать придётся уже вам.

— Он невиновен!

— Тогда ему тем более разумно явиться и дать показания.

— Вы не понимаете…

— Так объясните.

Мещерский сжал кулаки.

— Он считает, что кражу подстроили, и хочет найти настоящего виновника.

— Где?

— На старой мельнице за городом. По крайней мере, вчера он был там.

Софья тихо произнесла:

— Он жив.

Никто не ответил.

— Он жив, — повторила она, и на этот раз голос сорвался.

А потом она ударила Мещерского по лицу — звонко, совсем не по-дворянски. Прасковья Ильинична, наблюдавшая из дверей, одобрительно кивнула.

***

На старую мельницу Арсеньев Веру, разумеется, брать не собирался. После десятиминутного спора он произнёс несколько слов, которые Вера предпочла бы не повторять даже мысленно, а затем согласился, чтобы она поехала следом, при одном условии: из экипажа не выходить.

— Договорились, — сказала Вера. — Я останусь в экипаже ровно до первого убедительного повода нарушить обещание.

— Почему мне кажется, что вы и не собираетесь его сдерживать?

— Потому что вы постепенно начинаете разбираться в людях.

Он мрачно посмотрел на неё, но промолчал.

Мельница стояла у замёрзшей речки. Серое строение с перекошенными крыльями напоминало огромную мёртвую птицу. Двое городовых вошли первыми, Арсеньев — следом. Через пять минут изнутри донеслись шум, ругань и треск досок.

Вера выдержала ещё секунд двадцать, вышла из экипажа и поднялась по ступеням.

— Княгиня! — рявкнул изнутри Арсеньев.

— Значит, живы, — пробормотала она и вошла.

Семёна Петровича Руднева держали двое городовых. На фотографиях он выглядел привлекательнее: перед Верой стоял худой, небритый мужчина в грязной одежде, с синяком под глазом. Он сопротивлялся недолго, потом увидел Веру и застыл.

— Это ещё кто?

— Женщина, у которой в приёмной сидят три ваши вдовы.

Выражение его лица стоило поездки.

— Три?..

Арсеньев медленно повернулся к нему.

— Вам неизвестно, сколько у вас жён?

— Я всё могу объяснить.

— Очень надеюсь, Семён Петрович.

Вера посмотрела на живого покойника, беглеца и мужа сразу трёх женщин.

— Особенно мне интересно, кто тогда умер вместо вас.

Руднев побледнел.





Визуал к главе 8





Глава 9. Запись, которой не должно быть. Часть 1


За последние сутки Вера узнала о Семёне Рудневе две вещи.

Казённые деньги он не крал.

Зато успел жениться трижды, так и не расторгнув первого брака.

Вера устало вздохнула.

— Мужчины удивительно любят эту фразу: «Я всё могу объяснить».

Руднев посмотрел на неё с отчаянием.

— Первый брак был ошибкой молодости. Мы с Варварой давно расстались.

— Но не развелись.

— Это было сложно.

— Даже не сомневаюсь.

— Елизавета… там обстоятельства…

— А Софья?

Он замолчал, и тут его лицо изменилось по-настоящему.

— Софью я люблю.

— Какое облегчение, — сказала Вера. — Хоть одну.

Арсеньев отвернулся, и его плечи дрогнули. Вера прищурилась.

— Вы смеётесь?

— Нет.

— Вы смеётесь.

Он повернулся, и впервые она увидела его без привычной сдержанности — короткая улыбка неожиданно молодила и смягчала суровые черты. Их взгляды встретились, но серьёзным он стал не сразу. На одно лишнее мгновение позже, чем следовало.

— Прошу простить, княгиня.

— Я подумаю, но не обещаю.

— Ничего, я переживу.

И в этот момент Вера поймала себя на неприятно ясной мысли: красивым Арсеньев становился не тогда, когда хмурился, словно герой дорогого портрета, а когда забывал о своей обычной сдержанности. Она тут же отвернулась. Совершенно незачем замечать подобные вещи в мужчине, который выяснял, не причастна ли она к убийству собственного мужа.

В прошлой жизни она была уверена, что с этой частью биографии покончено: двадцать два года брака, один бывший муж — вполне достаточно, чтобы разочароваться. Новая жизнь, похоже, не собиралась считаться с её выводами.

***

К вечеру Арсеньев принёс из полка две ведомости и признание писаря. В одной подпись Руднева была настоящей, во второй — подделанной. Писарь несколько месяцев понемногу присваивал казённые деньги и рассчитывал свалить недостачу на офицера с долгами и сомнительным прошлым.

— Значит, я говорил правду, — глухо произнёс Руднев.

— Относительно казённых денег — да, — ответил Арсеньев. — Не торопитесь считать сегодняшний день удачным.

Руднев посмотрел на три свидетельства о браке.

Вера почти пожалела его. Почти.

С браками дело обстояло хуже: первый оставался в силе, когда Руднев заключил второй, а затем и третий. Ему предстоял суд.

Вечером женщины встретились с ним в бюро. Вера заранее боялась сцены, но всё прошло тише, чем она предполагала. Варвара Сергеевна окинула мужа долгим, усталым взглядом.

— Значит, жив.

— Варя…

— Не называйте меня так. Двенадцать лет назад вы потеряли право так меня называть.

Она положила перед ним серебряные часы.

— Вы искали их? Они всё это время были у меня. В ту ночь вы забрали футляр, а часы забыли.

Руднев опустил голову. Елизавета была менее сдержанна.

— Я желаю, чтобы господин Арсеньев записал: всё приданое, полученное этим человеком, должно быть возвращено.

— Запишу, — сказал Арсеньев.

— И серьги моей матушки.

— Лиза…

— Не смейте.

Софья молчала дольше всех. Серебряная нить всё ещё соединяла её с Мещерским, стоявшим в углу, но теперь Вера уже не была уверена, что означает эта связь. Возможно, дело было в любви. А возможно, нить лишь указывала на человека, через которого судьба Софьи могла изменить направление.

— Софья, — тихо сказал Руднев. — Я хотел защитить тебя.

Девушка подняла на него глаза.

— От чего?

— От позора.

— Поэтому женились на мне, не сказав, что до меня уже успели жениться дважды?

Он побледнел.

— Я собирался всё исправить.

— Когда?

Ответа не было. Софья вдруг стала старше — не лицом, а взглядом. Будто за эти несколько часов из неё ушла последняя доверчивая девочка, которая ещё утром оплакивала мужа, считая его погибшим.

— Я любила вас, Семён Петрович, — сказала она. — Возможно, люблю и сейчас. Но это больше ничего не значит.

Мещерский напрягся.

— Соня…

— Нет. Всё.

Она сняла кольцо и положила его на стол. Руднев посмотрел на маленький золотой ободок так, словно получил пулю, а Вера подумала, что человеческая жизнь иногда ломается бесшумно: без грома, без дуэли, без театрального крика. Просто кольцо касается деревянной столешницы — и прежнего мира больше нет.





Глава 9. Запись, которой не должно быть. Часть 2


Когда все ушли, в бюро осталось странное послевкусие — смесь усталости, чая и чужих разбитых надежд. Прасковья подсчитывала гонорар: Варвара и Елизавета настояли, что заплатят поровну. Вера сидела у окна. Первые два дела закончились плохо для женихов и хорошо для клиенток лишь в очень условном смысле.

— Если так продолжится, — сказала она, — у бюро появится репутация места, после которого никто не женится.

Арсеньев, задержавшийся ради бумаг, надел перчатки.

— По-моему, превосходная репутация.

— Для брачного бюро? Это как хвалить булочную за снижение аппетита.

— Для разумного учреждения.

Она посмотрела на него.

— Вы не романтик.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

— Я видел достаточно браков, заключённых из расчёта, страха, тщеславия и глупости. Если вы станете предотвращать хотя бы самые опасные из них, окажете губернии немалую услугу.

Вера улыбнулась.

— Знаете, это уже похоже на комплимент.

— Не привыкайте.

Он уже направился к двери, когда Вера окликнула его:

— Алексей Андреевич.

— Да?

— Как вы считаете, Мещерский любит Софью?

Арсеньев нахмурился.

— Думаю, да. Давно.

Значит, версия о любви была не такой уж надуманной. Но нить всё равно ничего не доказывала.

— Почему спрашиваете?

— Любопытство.

— Опасное качество.

— Для следователя?

— Для княгини, которая обещала не расследовать лишнего.

— Я вам ничего не обещала.

Он тяжело вздохнул.

— Именно этого я и боялся.

Вера проводила его до двери, но на пороге Арсеньев задержался.

— И всё же одно обстоятельство сегодня оказалось полезным.

— Какое же?

— Вы заставили меня смеяться на службе. Последний раз это случилось, кажется, лет десять назад.

Он сказал это просто, почти небрежно, но в груди у Веры что-то едва заметно дрогнуло.

— Значит, вам действительно пора чаще выходить из канцелярии.

— Боюсь, ваше бюро обеспечит меня поводами.

— За отдельную плату.

Уголок его рта приподнялся.

— Доброй ночи, княгиня.

— Доброй ночи, граф.

Она закрыла дверь и несколько мгновений стояла неподвижно, потом обернулась. Прасковья Ильинична смотрела на неё из приёмной с таким видом, будто заметила нечто чрезвычайно интересное.

— Что?

— Ничего.

— Прасковья Ильинична.

— Я только подумала, что господин Арсеньев прежде никогда не улыбался вам.

— Мы знакомы четыре дня.

— Тем примечательнее.

— Только не начинайте.

— Я ничего не начинала.

Вера потянулась убрать три свидетельства, но фамилия Руднева не давала ей покоя. Она выдвинула ящик старой картотеки и нашла раздел на букву «Р».

Карточка Руднева обнаружилась почти сразу. Между ней и следующей лежал маленький сложенный листок. Почерк был незнакомый, чернила — старые.

«Руднев, Семён Петрович. Связь неблагоприятна. Повторного брака не допускать».

Она медленно подняла голову.

— Прасковья Ильинична.

— Что такое?

— Аграфена Львовна когда-нибудь встречалась с поручиком Рудневым?

Прасковья подошла, взглянула на листок и заметно побледнела.

— Откуда вы это взяли?

— Было среди карточек.

Прасковья не ответила.

— Вы знаете, что означает «связь неблагоприятна»?

Она долго молчала. За окнами густел зимний вечер. Уличный фонарь отбрасывал на стекло жёлтый круг, и в нём кружились снежинки, будто сотни белых мотыльков бились о невидимую преграду.

Наконец Прасковья взяла листок.

— Аграфена Львовна иногда записывала то, чего не могла объяснить.

— Например? Раз уж из этого шкафа на меня весь день сыплются чужие скелеты, давайте наконец откроем его как следует.

— С кем человеку нельзя связывать судьбу.

У Веры похолодели пальцы.

— Откуда она это знала?

Прасковья посмотрела ей прямо в глаза. Впервые за все четыре дня в её взгляде не было ни тревоги за больную княгиню, ни раздражения, ни материнской заботы. Только страх.

— Вера Николаевна, — тихо сказала она, — некоторые тайны лучше оставить покойникам.

Вера забрала листок из её руки.

— У меня в последнее время плохо получается оставлять покойников в покое.

За окном ветер ударил снегом в стекло. В старом шкафу брачного бюро лежали ещё сотни карточек.





Визуал к главе 9





Глава 10. Проклятие четвёртой невесты. Часть 1


Утро началось с того, что Прасковья Ильинична заперла старую картотеку на ключ. Сделала она это демонстративно, при Вере, после чего спрятала его в карман платья и с невозмутимым видом принялась переставлять чашки в буфете.

Вера наблюдала за ней из-за стола.

— Вы серьёзно?

— Не понимаю, о чём вы.

— Ключ.

Компаньонка поправила кружевную манжету.

— Старые бумаги требуют порядка.

— Они и раньше его требовали. А сегодня вы решили защищать их от меня?

— Именно.

Вера отложила ложку.

— Почему вы испугались той карточки?

Прасковья поджала губы.

— Я не испугалась.

— У вас руки задрожали.

— В моём возрасте руки имеют право делать, что им угодно.

— Аграфена Львовна за два года до второй женитьбы Руднева написала: «Повторного брака не допускать». Что она знала?

Прасковья наконец посмотрела на неё. За привычным раздражением в её взгляде снова мелькнул вчерашний страх.

— Вы после болезни сделались невыносимо настойчивы.

— Это экономит время.

— А иной раз человеку полезнее потерять время, чем нажить неприятности.

— Вам известно, что означали её записи?

Прасковья шумно выдохнула.

— Знаю я одно. Ваша тётушка имела привычку вмешиваться в чужие дела. После этого люди приезжали к ней среди ночи, присылали угрозы, умоляли, проклинали и предлагали деньги. Мне подобное занятие никогда не нравилось.

— Но вы ей помогали.

— Кто-то должен был следить, чтобы эта сумасшедшая женщина хотя бы ела вовремя.

Вера невольно улыбнулась. На мгновение Аграфена Львовна представилась ей почти живой: упрямая женщина среди картотек и опасных тайн, а рядом — преданная подруга, ворчащая над остывшим обедом.

— Хорошо. Пока оставим шкаф в покое.

Прасковья подозрительно сощурилась.

— Мне совершенно не нравится ваше «пока».

— Зато это честный ответ.

В передней звякнул колокольчик.

Послышались быстрые женские шаги и голос новой горничной, объяснявшей кому-то, что княгиня принимает с десяти. Вера взглянула на часы. Без четверти девять.

Прасковья торжествующе подняла брови.

— Вот видите, Вера Николаевна? Ещё золото на вывеске не поновили, а гости уже забыли, что такое приличное время.

— Значит, реклама работает.

— Какая ещё реклама?

— Три вдовы одного поручика. Лучшая реклама.

Прасковья всё-таки улыбнулась.

Через минуту в приёмную вошла девушка лет двадцати двух, за которой следовала высокая худая дама с лицом человека, привыкшего считать любое помещение недостаточно хорошо проветренным. Она была очень хороша собой: светлые волосы, серо-голубые глаза, тонкая шея, простое, но дорогое тёмно-зелёное платье. Однако первым делом Вера отметила не её красоту, а то, как крепко она сжимала ручку ридикюля — до побелевших костяшек.

— Княгиня Оболенская? — спросила старшая.

— Да.

— Софья Андреевна Вяземская. Это моя племянница, Александра Дмитриевна Ланская.

Девушка сделала короткий реверанс.

— Простите, что мы без предупреждения.

— Садитесь.

Софья Андреевна осталась стоять.

— Дело крайне деликатное.

— Дела, с которыми приходят в брачное бюро, обычно начинаются с этой фразы.

Александра едва заметно улыбнулась, но тётка осталась невозмутима.

— Моя племянница обручена с князем Михаилом Борисовичем Черкасовым.

При звуке фамилии Прасковья, ставившая на стол чай, на долю секунды замерла.

— Знакомое имя?

— Весьма, — сухо ответила компаньонка. — Черкасовы владеют половиной уезда к северу от Никольска.

— Несколько преувеличено, — возразила Софья Андреевна. — Хотя состояние действительно значительное.

Александра молчала.

— И в чём проблема? — спросила Вера.

Тётка наконец села.

— Три предыдущие невесты Михаила Борисовича умерли до свадьбы.

Вера медленно поставила чашку. Прасковья Ильинична перекрестилась.

— Все три? — уточнила Вера.

— Все.

— От одной и той же причины?

— Нет. Первая погибла при падении с лошади. Вторая скончалась от воспаления лёгких. Третья… — Софья Андреевна помедлила. — Утонула.

— И после этого ваша племянница решила стать четвёртой?

— Я не решила! — впервые заговорила Александра. Голос у неё оказался ниже, чем ожидала Вера, и дрогнул не от слабости, а от раздражения. — Всё было решено до того, как я узнала.

Тётка поморщилась.

— Саша.

— Что? Это правда.

Вера посмотрела на девушку.

— Вы не знали о прежних невестах?

— О двух знала. Но мне сказали, что это давние трагедии и Михаил Борисович предпочитает о них не говорить. О третьей я узнала три дня назад.

— От кого?

— Мне прислали письмо.

Она достала из сумки сложенный лист. Бумага была дешёвой, чернила — бледными, почерк казался намеренно искажённым.

«Спросите князя, почему три его невесты не дожили до венца. Хотите стать четвёртой — не упустите свой шанс».

— Вы показали это жениху?

— Да.

— И что он сказал?

Александра отвела взгляд.

— Рассердился.

— На вас?

— На письмо. На того, кто его написал.

— Это разные вещи.

Девушка подняла глаза. Вера увидела, что та поняла вопрос гораздо лучше, чем хотелось бы её тётке.

— Он сказал, что слухи о проклятии преследуют его много лет и что кто-то намеренно хочет разрушить наш брак.

— А вы ему верите?

Ответом было молчание.

Софья Андреевна вмешалась:

— Михаил Борисович — превосходная партия. Образован, воспитан, не замешан ни в каких неприличных историях. Состояние его совершенно благополучно. В здешнем обществе едва ли найдётся человек, который решился бы сказать о нём дурное слово.

— Кроме трёх мёртвых невест.

— Княгиня!

— Простите. Но именно из-за них вы пришли?

Тётка сжала губы.

— Мы хотим, чтобы вы установили, кто написал письмо.

— И больше ничего?

Александра сказала почти шёпотом:

— Я хочу знать, умру ли я.

В комнате стало очень тихо. Вера посмотрела на неё и ощутила знакомое раздражение — не на девушку, а на всех тех невидимых людей, которые каким-то образом умудрились свести её страх перед смертью к вопросам приличий, состояния и выгодности партии.

— Допустим, я не найду никаких доказательств, что вам грозит опасность. Но страх останется. Вы всё равно захотите выйти за него?

Софья Андреевна резко повернулась.

— Княгиня, не думаю, что…

— Я спрашиваю Александру Дмитриевну.

Девушка долго молчала.

— Не знаю.

— Хороший ответ.

— Хороший?

— Честный.

Прасковья Ильинична поставила сахарницу.

— Михаил Борисович сегодня будет у вас? — спросила Вера.

— Он ежедневно навещает Александру, — ответила тётка.

— Тогда приведите его сюда. И ещё я хочу поговорить с родственниками трёх умерших девушек, если это возможно.

Софья Андреевна нахмурилась.

— Зачем тревожить старые несчастья?

— Потому что кто-то уже потревожил прошлое этим письмом.

Александра неожиданно кивнула.

— Я приведу Михаила Борисовича.

Когда женщины поднялись, Вера проводила их в переднюю. Александра уже надела перчатки, когда вдруг остановилась.

— Княгиня.

— Да?

— Вы правда считаете, что женщина может отказаться от брака только потому, что ей страшно?

Вопрос был задан тихо, чтобы тётка не услышала. Вера ответила так же:

— Женщина может отказаться от брака потому, что ей не нравится цвет галстука жениха. Причина должна быть достаточно веской для неё, а не для окружающих.

Александра широко раскрыла глаза.

— Вы шутите?

— Насчёт галстука — немного. Насчёт остального — нет.

Девушка впервые улыбнулась по-настоящему, а потом вышла на улицу. Прасковья закрыла дверь и некоторое время молчала.

— Что?

— Ничего.

— Опять?

— Я только размышляю, сколько семей проклянёт ваше бюро до конца зимы.

— Если семьи разрушаются от одного вопроса, они и без меня долго бы не продержались.

— Вот именно таких речей я и опасаюсь.





Глава 10. Проклятие четвёртой невесты. Часть 2


Михаил Борисович Черкасов был ровно из тех мужчин, которых матери любят ставить дочерям в пример, доказывая, что судьба всё-таки бывает справедлива. В свои тридцать два года он был высок и светловолос, с правильными чертами лица, спокойными серыми глазами и безупречными манерами. Он не носил вызывающе дорогих украшений, не злоупотреблял духами, не говорил слишком громко и, войдя в комнату, прежде всего поинтересовался, как Вера держится после недавней утраты.

Будь он убийцей трёх невест, это было бы почти оскорбительно банально.

Александра пришла вместе с ним. Их сопровождала ещё одна женщина.

— Моя тётушка по отцу, княгиня Евдокия Борисовна Черкасова, — представил Михаил.

Княгине было лет семьдесят. Невысокая, сухощавая, с пронзительными чёрными глазами, она опиралась на палку с серебряной рукоятью. Евдокия Борисовна внимательно оглядела Веру и произнесла:

— Значит, вы решили возродить заведение Аграфены Львовны.

— Вы её знали?

— К несчастью.

Прасковья в углу тихо фыркнула. Евдокия Борисовна услышала.

— А вы всё ещё здесь, Прасковья?

— Как видите, ваше сиятельство.

— Удивительная стойкость.

— Взаимно.

Вера едва удержалась от улыбки.

— Прошу садиться.

Михаил помог Александре снять накидку и бережно коснулся её плеча. Девушка ответила слабой улыбкой, но Вера сразу заметила другое: Александра невольно отстранилась, когда он поправил ей выбившуюся прядь. Страх уже поселился между ними без приглашения.

— Я понимаю, что Сашеньку напугали, — сказал Михаил. — И не осуждаю её. История действительно… необычная.

— «Необычная» — довольно мягко сказано для истории о трёх умерших невестах.

Он принял замечание спокойно.

— Если желаете, я расскажу обо всех.

— Желаю.

Первая, Анна Кострова, жила в соседнем имении. Они с Михаилом знали друг друга с детства и обручились, когда обоим было по двадцать два. За месяц до свадьбы Анна упала с лошади на охоте и сломала шею.

Четыре года спустя Михаил обручился с Марией Поливановой. Через две недели после объявления о помолвке Мария слегла с сильной горячкой. Врач диагностировал воспаление лёгких. На пятый день она умерла.

Третья, Ольга Бельская, была дочерью отставного генерала. В прошлом году она утонула в пруду усадьбы Черкасовых во время летнего праздника. Никто не видел, как она оказалась в воде.

— Вы были поблизости во всех трёх случаях? — спросила Вера.

Михаил заметно напрягся.

— При первой — да. Когда умерла вторая, я находился в Петербурге. Ольгу… я вытащил из воды сам.

Евдокия Борисовна резко ударила наконечником палки о пол.

— Достаточно.

Вера повернулась к ней — и увидела нить: серебряная паутинка тянулась от груди старой княгини к Александре, яркая, натянутая, почти такая же сильная, как вчера между Мещерским и Софьей.

Евдокия Борисовна заметила её взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Вы смотрите на меня так, будто собираетесь оценить мои зубы.

— Простите.

Вера перевела взгляд на Михаила. Между ним и Александрой серебра не было вовсе. Но нить ведь не означала любовь — это она уже знала. Люди могли любить друг друга и без судьбоносного вмешательства.

А вот Евдокия Борисовна и Александра были связаны. Почему?

Первая версия пришла мгновенно — и выглядела чересчур очевидной: Евдокия Борисовна станет причиной смерти четвёртой невесты. Вера заставила себя не задерживать взгляд на княгине.

— Кто лечил Марию Поливанову?

— Наш семейный доктор, Сергей Львович Баранов, — ответил Михаил. — Он оказался поблизости.

— Он же осматривал Ольгу после смерти?

— Да.

— А Анну?

Михаил задумался.

— Да, тоже он. Сергей Львович служит нашей семье более двадцати лет.

Один и тот же врач был связан со всеми тремя историями — с первой пока лишь предположительно. Наконец-то первое настоящее совпадение.

— Я хочу с ним поговорить.

Михаил нахмурился.

— Вы подозреваете Баранова?

— Пока я никого не подозреваю. Я лишь исхожу из одного факта: три молодые женщины умерли перед свадьбой с вами.

— Вы говорите об этом удивительно спокойно.

Вера смягчила голос:

— Михаил Борисович, если вы хотите правду, вам придётся терпеть неприятные вопросы.

Александра сказала:

— Я хочу.

Он посмотрел на неё.

— Саша…

— Я хочу правду.

Михаил медленно кивнул.

— Хорошо.

Евдокия Борисовна поднялась.

— Я же считаю всё это нелепостью.

Она подошла к Александре и вдруг крепко взяла её за руку. Нить вспыхнула серебром.

— Деточка, если у вас есть хоть крупица здравого смысла, уезжайте к матери.

В комнате все замерли. Михаил побледнел.

— Тётушка!

— Что?

— Вы прекрасно знаете…

— Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь.

Старая княгиня выпустила руку девушки.

— Свадьбы не будет.

С этими словами Евдокия Борисовна вышла из комнаты.

За дверью ещё несколько секунд был слышен сухой стук её палки.

Три невесты умерли. Четвёртую она пыталась спасти.

Значит, Евдокия знала, от чего её нужно спасать.





