1


Дорогие читатели, рада приветствовать вас в новой истории. Книга участвует в литмобе Служебный роман. Желаю приятного чтения!



Посвящается всем нашим дорогим учителям❤️

***



Господи, всего лишь четырнадцатое сентября, учебный год только начался, а уже так тошно, вздохнула я мысленно, глядя в окна актового зала. А там как будто до сих пор лето: листва еще не тронута желтизной. Небо синее. Школьный двор залит солнцем.

Послать бы всех к черту, уйти отсюда и не возвращаться!



Нет, я вообще-то люблю свою работу и в педагоги шла осознанно. Мечтала с детства. Но за последние дни весь мой энтузиазм упал даже не в ноль, а в минус бесконечность.

А всему виной – Шереметьев Владислав Валерьевич. Наш новый директор. Его вот только назначили, а он уже как кость в горле.

Хотя наши приняли его с небывалым воодушевлением. Во всяком случае женская часть коллектива, а это большинство. Он – мужчина, что уже интересно. К тому же молодой – ему всего тридцать, статный, подтянутый, хорош собой. Даже красив. Ездит на ауди. Одет всегда с иголочки и не в какой-то ширпотреб как я, например, а во всякие армани-бриони. Это Светлана Юрьевна – делопроизводитель – нам поведала, она разбирается.

«Один его костюм стоит как моя полугодовая зарплата».

Она же выяснила, что у него трешка в центре и, главное, что он – холост. Последнее обстоятельство делало его для многих особенно привлекательным.

С первого же дня среди более-менее молодых и незамужних на него практически открылась охота. Юбки стали короче, вырезы глубже, каблуки выше.

Его обсуждали на каждом углу – что сказал, как посмотрел, какой формы у него пальцы. А его холодная строгость и требовательность лишь сильнее будоражили умы.

Самые бойкие дамы повадились по каждому пустяку бегать в директорскую. Все инструктажи, графики, планы, программы, которые обычно Анна Михайловна, прежний директор, вытрясала из нас с боем всю первую четверть, сдали ему на утверждение досрочно в полном объеме. Но это еще ладно. Некоторые же вообще пошли ва-банк.

Эльвира Александровна, психолог, напросилась подвезти ее куда-то там, якобы с ним по пути. А Татьяна Петровна, учитель биологии, принесла ему из дома свою выпечку. Правда, Светлана Юрьевна со смехом потом рассказывала, что «он к ее стряпне не притронулся и попросил унести ее шарлотку с таким лицом, будто это дохлая мышь».



Невзлюбила Шереметьева только завуч, Ольга Константиновна, но тут личное. Ну и я. Невзлюбила. А если честно – то уже просто возненавидела.

С Ольгой Константиновной все понятно: она очень рассчитывала, что после ухода Анны Михайловны на пенсию сама станет директором школы. И теперь болезненно переживала крушение надежд.

– У него мать работает в департаменте какой-то шишкой, вот и пристроила своего сыночка на теплое место. И Анну Михайловну убрали под него. Да! А вы как думали? Она не собиралась ни на какую пенсию. Ее вынудили, – выступала она в учительской. – Вот и получается, что везде рулит блат. Блат и бабки! А годы работы, опыт, заслуги – никому не нужны!



Ну а у нас с ним тихая война началась буквально с первого дня. Ульянка, моя бестолковая дочь в самом расцвете подросткового возраста, еще не зная, что это наш новый директор, умудрилась ему нагрубить, за что отповедь получила, естественно, я.

– Как вы можете работать в школе, – отчитывал меня он, – чему вы можете научить других, если собственной дочери не способны привить элементарные нормы поведения?!

Но это все ерунда, мелочь, цветочки, а вот сегодня… сегодня меня, похоже, ждет публичная казнь.





2


Сегодня у нас педсовет.

В актовом зале все еще тошнотворно пахнет краской, хотя ремонт в школе закончили в середине августа. Проветрить бы хорошенько, но оконные рамы здесь, как и на всем третьем этаже, заблокированы из соображений безопасности, чтобы вдруг кому-нибудь из учеников не взбрело в голову выйти в окно. Зато дыши теперь этой гадостью и травись.

Меня уже жестоко мутит, а педсовет еще даже не начался.

Впрочем, тошно мне не только из-за этой дурацкой краски, но и потому что педсовет созвали по мою душу.

В школе ЧП. Виновата я. И на повестке – разбор моих ошибок.



Я обреченно взглянула на часы – еще семь минут до публичной порки. Скорее бы уж все началось и закончилось.

Некоторые коллеги поглядывают на меня с сочувствием, кое-кто – злорадно, но большинству – просто хочется домой. Все-таки последний урок второй смены…



В начале недели все местные новостные каналы трубили о массовой драке в районе стадиона Динамо. В тот вечер проходил футбольный матч, после которого фанаты и устроили серьезную потасовку. С битами и поножовщиной, как в дурном боевике. К счастью, никто не умер, а к несчастью, одним из участников этого безумия оказался мой ученик. Ваня Самойлов.

Он всегда был трудным мальчишкой, проблемным, как мы говорим, но у него такая семья, что удивляться нечему. Отец не просыхает, мать – как загнанная лошадь на двух работах. До них не достучишься, хоть сколько звони, ходи, вызывай. Дети, а их там трое, растут как полевая трава. А Ваня у нас бунтарь. Я его жалела – спускала ему с рук мелкие грешки, просила за него других учителей, где-то покрывала. Вот он и добунтовался, ну а я дожалелась…

И теперь ему грозят серьезные проблемы. И мне заодно прилетело.

Его тогда, во время драки, задержали и отвезли в отделение полиции. Затем доставили в центр временного содержания, потому что никто из родителей за ним не приехал. Сейчас он дома и, по-моему, даже не осознает, идиот семнадцатилетний, насколько сильно подпортил себе жизнь. И не только себе.

Естественно, об этом происшествии сразу сообщили в школу. И понеслось…

Владислав Валерьевич созвал комиссию по профилактике, на которой Самойлов очень старался окончательно себя закопать. Вел себя вызывающе и глупо – ни признания, ни раскаяния. Инспекторше ПДН откровенно дерзил. Владиславу Валерьевичу тоже что-то неуважительное ляпнул. Отчего я выглядела совсем по-идиотски со своим докладом, что Ваня – мальчик сложный, но хороший.

Еще и мамаша его перед комиссией валила всю вину на меня: «Я пашу с утра до ночи! На школу надеюсь. А классный руководитель для чего нужен? Это же ее работа, ее обязанность – воспитывать. А Вероника Андреевна не уследила!».

Моя вина, конечно, есть. Действительно – не уследила. Но я никогда не понимала родителей, которые отдадут ребенка в школу и ручки сложат. Моя Ульянка тоже не подарок, но мне никогда не приходило в голову обвинять в этом кого-то кроме себя.





3


Всю эту неделю я строчила отчеты, планы по воспитательной работе, объяснительные, докладные – буквально утонула под этой бумажной лавиной. Практически не спала. Перекусывала на бегу. Похудела на пять кг. На уроки ходила как зомби.

Ну а Владислав Валерьевич с изысканным садизмом трепал мне нервы, требуя то одно, то другое. И всё – срочно и незамедлительно. И неизменно вставлял шпильки, мол, какой из меня никчёмный педагог. Безалаберная и безответственная. Просто стыд и срам.

А сегодня, за три часа до педсовета, он вызвал меня к себе на ковер. Положив перед собой на стол мои бумаги, Владислав Валерьевич бесстрастно отчеканил:

– Итак, по результатам проверки вашей работы, мы имеем следующее: вы не провели своевременно вводный инструктаж по правилам поведения в общественных места.

– Не совсем, – попыталась оправдаться я. – Я проводила. Пятого сентября. У меня там указано… классный час на тему…

– Я не вижу в журнале инструктажа, – перебивает меня Шереметьев, – подписи Самойлова. Потрудись изложить причины.

Самое обескураживающее, что все это я уже расписала ему в мельчайших подробностях в объяснительной – как, что, почему. Но он зачем-то спрашивает по второму кругу.

– Я ведь уже… – начала было я, но он одним взглядом заставил меня заткнуться. Глаза у него ярко-синие и при этом холодные. Не смотрит, а режет бритвой.

– Отвечайте на вопрос.

Вздохнув, я повторила то, что было в объяснительной.

– Инструктаж проводился в минувшую среду последним уроком, Самойлов на него не ходил. Он отпросился. В электронном журнале стоит «н».

– Где в таком случае справка? Или записка от родителей? Или объяснительная от самого Самойлова?

– Нет, но он у меня отпросился… всего один урок…

– Вероника Андреевна, что за детский лепет? За каждый пропуск ученика вы обязаны истребовать документ. На все должна быть соответствующая бумага. Вы этого не сделали в силу своей безответственности. Ваше «отпросился» к делу не пришьешь.

– Извините.

Мои извинения ему ни к чему. Он жаждет крови. Образно, конечно.

– В любом случае на другой день вы обязаны были повторить инструктаж для него индивидуально. Под подпись! Но вы и этого не сделали. Проявили, опять же, халатность и наплевательское отношение к своим обязанностям. Почему?

Господи, опять…

– Потому что на следующий день… это был четверг… он не смог остаться, а в пятницу… в пятницу не могла я… к сожалению. Затем были выходные.

А в воскресенье и случилась злополучная драка.

– Знаете, Вероника Андреевна, у меня такое ощущение, что передо мной не взрослый и ответственный человек, коим обязан быть педагог, а… – он осекся, как будто в последний момент сдержал себя от грубого словца. Затем продолжил с таким лицом, как будто у него перед носом та самая дохлая мышь, про которую говорила Светлана Юрьевна. – Это все жалкие отговорки, которые мне от вас даже слушать неудобно. Что значит – не могла? Вы. Были. Должны. И точка.

Вот же чертов сухарь! Как будто учитель – робот, и на личную жизнь не имеет права. У меня семья разваливается, брак трещит по швам, дочь чудит. Хотя этому хлыщу, наверное, и не понять, что это значит…

– Это ваша первейшая задача. Ваша обязанность, с которой вы абсолютно не справляетесь. Из-за вашего легкомыслия и безответственности теперь имеем то, что имеем. Зачем вы вообще пошли в педагоги с таким отношением к работе?

– Я думала, когда шла в педагоги, что моя первейшая задача не подписи собирать, а учить детей, давать им знания…

– Я вижу, как вы научили Самойлова, – отрезал он, снова оборвав меня на полуслове. – И чему.

Я вспыхнула.

– Послушайте, вы серьезно думаете, что Самойлов участвовал в драке только потому, что пропустил инструктаж и не поставил свою подпись? Вы сами-то понимаете, что это бред?

– Воспитательная работа для вас бред? – вздернул он черную, идеально очерченную бровь. – Или статья 41 федерального закона об образовании для вас бред?

Я густо покраснела. Как он всё извернул! Но все равно упрямо продолжила:

– Бред – вешать всех собак на учителя. Бред – считать, что ваша инструкция и подпись в журнале сдержала бы мальчишку от участия в драке. Бред – превращать учебный процесс в бюрократическую...

– Хватит! – оборвал меня он. – С такими взглядами, Вероника Андреевна, вас к школе на пушечный выстрел нельзя подпускать. Идите в репетиторы. А с детьми должны работать те, кто не складывает с себя ответственность за их поступки.

Ну это уже перебор!

– Я десять лет работаю в школе, – сдерживая подступающие слезы, сказала я. – Мои ученики не раз побеждали в олимпиадах и крупных конкурсах, прекрасно сдавали ЕГЭ… не все, разумеется, но общий балл…

– Вероника Андреевна, можете не перечислять свои заслуги, – в третий раз перебил меня Шереметьев, на этот раз с унизительной насмешкой. – Ваша характеристика у меня имеется.

Он положил холеную ладонь на стопку бумаг перед собой.

– Баллы и олимпиады – прекрасно, но это не отменяет того, что по вашей халатности произошло ЧП, которое подорвало репутацию школы, и никак не оправдывает вашу безответственность. Поэтому…

В дверь тихонько поскреблись, и в кабинет заглянула Светлана Юрьевна.

– Прошу прощения, Владислав Валерьевич, – ласково пропела секретарь. – Там Алла Дмитриевна… с приказом…





4


Алла Дмитриевна – наша кадровичка, и я, конечно, догадалась, что за приказ она принесла, хотя до последнего надеялась, что всё обойдется малой кровью, то есть назидательными беседами и устным порицанием. Так и было бы при Анне Михайловне. Она бы вообще велела просто поставить подпись задним числом, чтобы прикрыть и себя, и меня. Она и не из таких передряг выходила, предоставляя поддельную отчетность в департамент.

Но, видимо, новый директор оказался принципиален и решил проучить меня по полной программе.

А, может, мстит за то, что Ульянка ему нагрубила?

Они тогда с девчонками, такими же дурочками, фотографировались возле его машины. Шереметьев их отогнал, а моя дочь послала его в ответ. Еще и средний палец показала, бестолочь. Я получила нагоняй от него, а Ульянка – от меня. Что еще? К чему эта охота за черепами?

– Пусть заходит, – позволил Шереметьев.

Кадровичка, пожилая дородная дама в старомодном твидовом жакете и пышным жабо, гордо вплыла к директору, как знамя неся перед собой в вытянутой руке листок с приказом.

– Вот, пожалуйста, приказ подготовлен, – пробасила она торжественно.

Директор пробежался по листку беглым взглядом, кивнул, мол, все верно, и быстро черкнул внизу размашистую закорючку. Затем через стол придвинул приказ ко мне.

– Вероника Андреевна, ознакомьтесь и подпишите.

Алла Дмитриевна стояла с каменным лицом как античная статуя, массивная и неподвижная, пока я читала чертов приказ.

«В связи с ненадлежащим исполнением должностных обязанностей…»

Дальше подробно перечислялось все, что я сделала и не сделала. Но главное было в конце:

«… руководствуясь статьями 192, 193 Трудового кодекса РФ, приказываю: применить к классному руководителю Мироновой Веронике Андреевне дисциплинарное взыскание в виде выговора.

В соответствии со статьей 135 Трудового кодеса РФ и Положением об оплате труда приказываю главному бухгалтеру произвести расчет заработной платы за указанный период без начисления стимулирующих надбавок и премий…».

Я сглотнула. Строки поплыли перед глазами. Мало мне адской нервотрепки в течение недели, мало бумажной волокиты в перспективе, так этот гад решил еще и деньгами наказать. И знает же, что зарплата у нас и со всякими выплатами – не разживешься. А сейчас мы и вовсе еле сводим концы с концами.

Еще летом мой Вовка, муж, зазевался и въехал в чужую иномарку. Что, конечно, очень странно, потому что водит он всегда крайне аккуратно. Но, видать, и на старуху бывает проруха. А хуже всего то, что он забыл вовремя продлить страховой полис. Так что не успели мы выплатить ипотеку и свободно вздохнуть, как пришлось влезать в очередной кредит, чтобы выплатить убытки хозяину иномарки. Поэтому каждый рубль у нас на счету.

Как же это все не вовремя!

Порвать бы его приказ и швырнуть в него клочки – вот шуму будет! Но тогда я, пожалуй, лишусь не только выплат, но и работы.

Я посмотрела на гада с ненавистью, порывисто взяла ручку и поставила небрежный росчерк.

– Алла Дмитриевна, а что насчет сверки личных карточек по форме Т-2 с документами военкомата? – спросил он равнодушно.

– В процессе, Владислав Валерьевич. Завтра будут готовы и карточки, и сверочные списки.

Они разговаривали так, будто меня здесь вообще не было.

– Надеюсь, на этом все? Я могу идти? – холодно спросила я, держась из последних сил, чтобы не расплакаться при них.

– Вы свободны, – не глядя на меня, произнес он таким тоном и с таким лицом, словно утратил всяческий интерес к моей персоне. Но когда я практически вышла из его кабинета, бросил в спину: – И да, не забудьте, что сегодня вечером после шестого урока будет педсовет.

– Педсовет? – переспросила я, развернувшись. Внутри всё упало.

– Да. Будем разбирать вашу ситуацию. Оповещение, насколько знаю, Светлана Юрьевна еще утром разослала всему коллективу. Или вы опять не увидели, забыли, не успели? – едко поинтересовался он, глядя на меня с издевкой. В этот момент я даже отчасти поняла свою дочь.

Гад, третий раз мысленно повторила я и вышла из директорской. Решил еще и публично меня заклеймить позором. Ну просто невозможно прекрасное завершение рабочей недели!





5


Педсовет закончился в восемь вечера. Полтора часа позора, и я поплелась домой, чувствуя себя совершенно измочаленной. Я даже всплакнула немного по пути – благо уже совсем стемнело, и никто не видел.

Лицо все еще горело, веки пекло, а в груди стоял ком. Хотелось забыть эти последние два часа как страшный сон, но в голове все еще звучал обманчиво приятный баритон Шереметьева.

«Коллеги, быть учителем – это не просто пришел, отвел уроки и свободен. Это еще и постоянная воспитательная работа. И это огромная ответственность за себя и за своих учеников. И если ваш ученик совершает правонарушение – значит, это вы недоработали. Не научили, не объяснили, не проконтролировали. В случае с Мироновой Вероникой Андреевной именно так и произошло. По факту проведенного служебного расследования было установлено систематическое невыполнение ею обязанностей и несоблюдения предписанных правил. Инцидент с ее учеником Самойловым наглядно показал, к чему может привести халатность и попустительство…».

Я сидела с краю на первом ряду, задыхаясь от стыда, пока директор расписывал, какая безответственная. Нет, с одной стороны, я понимаю, что не он придумал эти инструктажи и дурацкие требования, и моя вина действительно есть, но он, весь такой правильный и принципиальный, устроил прямо-таки публичное сожжение ведьмы. А, может, нас просто разбаловала Анна Михайловна. Но, честное слово, так погано и так унизительно я себя давно не чувствовала. И когда эта пытка наконец закончилась, выскочила из зала самой первой, не в силах терпеть взгляды и разговоры коллег.



Мысленно кляня Шереметьева и того, кто к нам его подсунул, я подошла к перекрестку, сразу за ним была автобусная остановка. Осталось лишь дождаться зеленый свет и перейти дорогу. Но тут, как назло, подъехал мой троллейбус. Я чертыхнулась – вот же неудача за неудачей! Следующего потом придется ждать очень долго – уже девятый час, вечером они плохо ходят.

Я посмотрела по сторонам – вроде дорога пустая. Габаритные огни машин пока на довольно приличном расстоянии. Перебежать успею. Или не стоит? И потом стоять целый час… Эх, была-не была. И я бросилась к остановке наперерез.

Я уже практически ступила на тротуар, как сбоку раздался возмущенный звук клаксона. А затем рядом остановилась темная машина. Стекло с правой стороны опустилось, и водитель, перегнувшись через переднее пассажирское сиденье, крикнул:

– Вероника Андреевна! Вы совсем с ума сошли! Вы что творите?

О, нет…

Я обреченно оглянулась – это был Шереметьев. Издевательство какое-то! Откуда он только взялся?

Он прокричался гневно и уехал. И троллейбус мой тоже уехал…



Домой я добралась лишь к десяти вечера. Точнее, дотащилась на последнем издыхании. Потому что по пути завернула в супермаркет и на последние деньги набрала продуктов полную сумку. Готовить уже сегодня не буду – нет никаких сил. Сделаю бутерброды с колбасой и какой-нибудь салатик на скорую руку – Ульянка только рада будет.

Ну а Вовка – он в последнее время приходит домой сытый. Перекусывает на работе. Их там в связи с каким-то крупным и важным проектом задерживают допоздна, но хотя бы кормят. Заказывают на весь отдел доставку из пиццерии или суши-бара. Хотя лучше бы денег побольше платили. Но Вовку, наоборот, уже какой месяц подряд оставляют без премии, ссылаясь на кризис. А он, бессловесное создание, готов пахать, сколько скажут, и терпеть произвол со стороны начальства. А собственные права отстаивать ему неловко.

Мы даже стали ссориться из-за этого. Вот и сегодня утром разругались в пух и прах. Точнее, ругалась я, а Вовка дулся и вяло огрызался. На нервах из-за всей этой истории с Самойловым я сорвалась и перегнула палку. Назвала его бесхребетным мямлей, на котором ездят все, кому не лень. И теперь мне жутко стыдно перед мужем.

Ничего, решила я. Сейчас он уже, по идее, должен вернуться с работы, я ему всю объясню, покаюсь, и мы помиримся. С моего дня рождения осталась непочатая бутылка вина и хорошие конфеты, что родительский комитет подарил мне на первое сентября. Завтра – суббота, планы писать не нужно. Так что посидим вдвоем, как раньше, поговорим по душам. Я пожалуюсь ему на директора, он мне посочувствует. Может, даже и до постели дело дойдет. В кои-то веки. Хотя вряд ли – оба опять будем настолько вымотанные, что как только приляжем, так сразу уснем.



Я поднялась на седьмой этаж, позвонила, но никто не открыл. Пришлось рыться в сумке в поисках ключей.

– Вовка! Ульяна! – позвала я, переступив порог.

Но тишина стояла такая, что было ясно – дома никого.





6


Первым делом я позвонила Ульянке. Она не ответила. В последнее время она вообще взяла в моду игнорировать мои звонки, а потом с невинными глазами утверждать, что не слышала, не видела, не виновата. Тогда я написала ей коротко и емко: «Если через десять минут тебя не будет дома – про день рождения можешь забыть».

Через две недели Ульянке исполняется пятнадцать, и у нее большие планы на этот день. Целый список: сходить с девочками в кино, на квест, а потом еще и в какое-то особое кафе. Разумеется, весь этот пир за счет именинницы. То есть за наш с Вовкой счет. Ну и сверху еще подарок, само собой.

Я ей сразу сказала, что на эти тридцать три удовольствия денег у нас нет. И почему бы просто не позвать всех к нам домой? На это Ульянка устроила нам эпичную истерику: мол, день рождения – всего раз в году, а тут тем более пятнадцать лет, почти юбилей! Ее и так все время ущемляют – у подруг крутые айфоны, эйрподсы, шмотки, лабубу, а у нее – все самое дешевое и скучное. Все на стиле, на вайбе, еще на чем-то, а она – сплошной кринж. У нее от этого психологическая травма и ментальный дисбаланс. И вообще – дома собираются только пенсы.

Я бы ее спектакль выдержала. Я ей, собственно, так и сказала:

– А у меня ментальный дисбаланс от твоих дурацких словечек и запросов. Не хочешь дома – не будет никак.

Но Вовка, как всегда, пошел у нее на поводу.

– Ника, ну чего уж ты так категорично? Что мы, не можем один раз порадовать ребенка? Ну, найду где-нибудь деньги, к начальству схожу, займу…

У дочери сразу же высохли слезы. Она кинулась к Вовке на шею с радостным воплем:

– Папочка, ты самый лучший. Обожаю тебя!

Мне многое хотелось ему в тот момент сказать, но не стала. Я и так вечно у них в роли занудной мегеры. Вот и махнула рукой: хочет влезать в новые долги – пусть. Не жили богато – не стоит и начинать.

Мы и правда с Вовкой постоянно в каком-то хроническом безденежье живем, хотя оба пашем как проклятые. До недавнего времени выплачивали ипотеку. И это еще спасибо Вовкиной матери, которая, хоть и с большим скрипом, но согласилась оформить ипотечный кредит на себя. Ей, как сельской учительнице и ветерану труда, полагалась льготная ставка – процент почти в два раза меньше обычного. Буквально этим летом рассчитались, даже вздохнуть свободно не успели, как Вовку угораздило попасть в аварию.

Но Ульянке всего этого не объяснишь.

Однако ровно через десять минут она примчалась домой как миленькая. Зато Вовку все еще где-то носило. И на звонки он не отвечал.

На мои претензии Ульянка принялась огрызаться:

– Я была у Кати. Что такого? Мне почти пятнадцать! Я уже взрослая! А ты меня контролируешь, как будто я – ребенок. Это невыносимо!

– Быть взрослым – это не гулять допоздна, а, например, самому решать проблемы, отвечать за поступки, зарабатывать на жизнь и на всякие свои «хочу», а не тянуть из родителей. Ты же абсолютно беспомощна…

– А ты очень токсичная! – заявила Ульянка и с оскорбленным видом убежала в свою комнату.

Мы с ней как будто разучились разговаривать.

Парадокс, но я довольно легко нахожу общий язык с учениками, даже с такими трудными как Самойлов, и при этом совершенно не понимаю свою дочь. Порой просто не знаю, как к ней подступиться. Она всё воспринимает в штыки, что ей ни скажи.

Даже вот сейчас я решила сгладить нашу ссору и позвала ее ужинать, а Ульянка буркнула: «Не хочу» и демонстративно надела наушники, мол, разговор окончен.

Я снова позвонила Вовке, но теперь он и вовсе стал недоступен. А время, между тем, приближалось к полуночи…

___________



Дорогие читатели, эта книга участвует в литмобе Служебный роман как в кино.

Представлю вам еще одну книгу этого литмоба – Валерия Ангелос "Жеребец"

Я оказалась в постели с опасным незнакомцем. Вернулась домой уставшая, хотела лечь спать, а в моей кровати ОН! Огромный. Голый. Возбужденный.

— Вот это подарок, — говорит хрипло, срывает с меня халат.

— Пусти! — вырывается нервно. — Ты кто такой? Как ты…

Остаток фразы забивается в горле от шока.

— Ну и задница, — отрывисто заявляет незнакомец, продолжая бесстыже лапать меня. — Так и просится на грех.

— Пусти! — кричу, вцепляюсь в его руку ногтями, дергаю ногами, пытаясь заехать ему коленом. — Что ты за псих? Откуда взялся? Как ты попал в мою квартиру?!

— Тише, — тяжелая ладонь накрывает мое горло, горячие пальцы медленно скользят по коже. — Ты у меня сейчас иначе заорешь. Возьму тебя — и свободна.



Мне чудом удается спастись, но на следующий день я узнаю, что этот порочный подонок… мой новый босс, который хочет, чтобы я сполна расплатилась за нашу первую встречу. Уволиться не могу, а значит, есть единственный путь: укротить генерального.





Читать здесь:





Визуализация


Дорогие читатели, добавлю и сюда визуал главных героев, если кто-то не увидел блог

Вероника:





Владислав Валерьевич Шереметьев





7


– У меня душа не на месте, понимаешь? – с надрывом повторила я, наверное, в пятый раз. – Мне страшно, Даш. Я стараюсь ни о чем таком не думать, но у меня ужасное предчувствие…

Мы сидели с Дашкой, моей подругой еще со школы, на нашей кухне, пили вино и страдали. Точнее, страдала я, а она сочувствовала. Приехала ко мне с другого конца города на такси, когда я позвонила ей два часа назад и вдруг разрыдалась.

Сначала я вывалила на нее свои проблемы в школе и позлопыхала в адрес нового директора – но тут она сама спросила, а потом уже я переключилась на мужа. И совсем расклеилась, хотя обычно вино меня веселит.

– Даш, я почти уверена, с Вовкой что-то случилось. И я не знаю, что делать, куда бежать… Я уже позвонила во всякие службы. Ничего. Позвонила Косте, его другу – он не в курсе. А больше я ничьих телефонов не знаю… с кем он там работает… Да и поздно уже, неудобно звонить чужим людям. Но если он завтра не объявится, я точно сойду с ума. Я и так… почти…

Дашка, с которой мы за годы нашей дружбы прошли огонь, воду и медные трубы, отмахнулась.

– Ничего с твоим благоверным не случилось. Загулял, может? – она слегка щелкнула пальцами по шее.

– Нет, – покачала я головой. – Ты же знаешь, Вовка у меня совсем не пьет. У него же язва. И он всегда, Даш, всегда меня предупреждает. Даже если на полчаса задерживается. Это прямо его фишка. Над ним дружки его всегда из-за этого смеялись.

– Мда… Слушай, я ничего такого не хочу сказать, просто чтобы исключить самое очевидное. Короче, у Вовки нет никого на стороне?

Я аж глаза округлила.

– Нет, конечно! Ты что? Я же знаю его, как облупленного. Считай, с детства. Он же совсем не ходок и не бабник. Нет, это не про него. Я даже представить себе такое не могу, чтобы мой Вовка с кем-то крутил роман тайком.

– Ну, значит, просто замотался, заработался. С кем не бывает. А телефон разрядился. Ник, если бы реально с Вовкой случилось что-то плохое, тебе бы уже сообщили. Всё с ним хо-ро-шо, – отчеканила она по слогам последнее слово.

Я упрямо мотнула головой.

– Нет. Понимаешь, у меня дурное предчувствие…

Дашка встала из-за стола, подошла к окну, достала сигарету и закурила. За этот сеанс домашней психотерапии я разрешила ей то, что в нашем доме категорически запрещено – курить прямо на кухне, в форточку.

– Предчувствие – это, конечно, аргумент, с которым не поспоришь, – выдыхая струйку дыма, изрекла она. – Но ты могла себя просто накрутить.

За окном – глубокая ночь. Третий час. Чтобы не разбудить Ульяну, которая спала за стенкой, мы говорили тихо, почти шепотом.

– Ты же знаешь, я не паникерша. На пустом месте не завожусь.

– Да ладно, – издала смешок Дашка. – У вас, учителей, у всех нервы расшатаны. Профдеформация. Я без осуждения. Наоборот, понимаю и сочувствую. С тем, что сейчас творится в школах, немудрено вообще свихнуться.

– Нет, – упрямо повторила я, – с Вовкой точно что-то случилось. У меня прямо такое острое ощущение скорой беды, понимаешь? На душе так тяжело, хоть волком вой.

– Блин, ну не знаю… Мне кажется, ты зря нагнетаешь. Может, это просто последняя капля. Тебе же всю неделю мозг выносил этот ваш козел директор. А когда тебе Вовка звонил в последний раз?

– В обед. Позвонил, как обычно. Вроде и не говорил, что задержится. Но я, если честно, не очень внимательно его слушала и плохо помню. На взводе была. Я как раз только от директора вышла, он меня там всю выпотрошил. Я еле соображала.

– Ну вот. Наверняка Вовчик тогда тебе и сказал, что задержится, а ты пропустила мимо ушей из-за козлины-директора. Давай так. Сейчас ты успокоишься, ляжем спать, а завтра с утра вместе поедем к нему на работу и все выясним?

– Разумно, – согласилась я, но на душе по-прежнему скребли кошки.



С Вовкой мы вместе уже шестнадцать лет. Хотя знаем друг друга еще дольше, практически всю жизнь. Мы учились в одном классе, в Белореченске. Его мать, Галина Алексеевна, работала в нашей же школе завучем и учителем географии. Властная дама была и есть. И очень строптивая. Ученики ее побаивались, а Вовка вообще трясся. Во всяком случае, до старших классов.

Сначала мы с ним враждовали. Я его дразнила и высмеивала – да, в детстве я была та еще заноза, противная и несносная. А Вовка меня ненавидел.

Однажды он так разозлился, что столкнул меня с горки. Я разбила нос. До сих пор помню капли крови на снегу и его побелевшее от страха лицо. Нет, он не за меня испугался. Он трусил, что мать узнает. Но я не стала жаловаться. И дразнить его прекратила. Потеряла к нему интерес на долгих три года. А он, оказывается, был в меня влюблен. Тайно.

А в десятом классе нас с ним заперли вдвоем в кабинете. Мальчишки подшутили, идиоты – так я сначала решила. Мы с ним остались после уроков – дежурили. Да, у нас в Белореченской школе по старинке в своем классе полы мыли ученики, и никому в голову не приходило возмущаться по поводу эксплуатации детского труда.

Вовка с кем-то подменился, чтобы дежурить со мной – но в этом он признался гораздо позже. И практически весь класс отдраил один, молча – потому что стеснялся со мной разговаривать. Я только доску вымыла и цветы полила. А когда собрались уходить – оказалось, что нас снаружи кто-то запер. Все уроки в школе уже закончились, коридоры опустели, кабинет на третьем этаже, сторож так высоко не поднимался. Я пробовала кричать из окна, но никто не слышал. В общем, дурдом.

Просидели мы с ним там допоздна, пока его мать не подняла тревогу и не поставила всех на уши. Помню, орала на меня как ненормальная, будто это я все подстроила. Но Вовка в кои-то веки за меня вступился. А позже Димка Долгов по секрету мне поведал, что это Вовка подговорил кого-то нас запереть. Потому что влюбился.

Я сначала возмутилась, обозвала его придурком – я же там чуть не умерла так хотела в туалет. Да и вообще бред какой! Однако стала к нему приглядываться. А в одиннадцатом классе на дискотеке, куда Галина Алексеевна Вовку категорически не отпускала, но он все равно пошел, узнав, что я там буду, ко мне привязался один придурок. Дембельнулся накануне и пришел снять девочку в местный клуб. Так мой Вовка кинулся на него с кулаками. Получил, конечно, по первое число. Но зато покорил мое сердце.

Правда Галина Алексеевна мне этого до сих пор простить не может. Она вообще сильно противилась нашим отношениям. Вовке запрещала со мной встречаться. На меня давила. Ходила к маме ругаться. Срезала мне пятерку по географии. И накануне выпускного заявила, что костьми ляжет, но Вовчика мне не отдаст.

Смирилась только тогда, когда я сообщила ей, что беременна. Было это спустя два месяца после выпускного. Прямо накануне моего отъезда в Иркутск – к тому времени я поступила в педагогический, а Вовку забрали в армию.

А через год мы с ним поженились…





8


Свадьбу мы справили в Белореченске в школьной столовой – спасибо Галине Алексеевне, она договорилась. Правда я совсем мало посидела, почти сразу убежала домой, оставив Вовчика на попечение свекрови и подруг. Дома меня ждала мама с трехмесячной Ульянкой.

Зато Вовка на нашей свадьбе гульнул с размахом. Его, еле живого, потом под утро друзья буквально на себе притащили. Но мне сообщили, что он, пьяненький, всем подряд изливал душу и рассказывал, как сильно меня любит, жить не может. Пилить я его не стала, но предупредила, что загулы не потерплю. Но, к счастью, Вовка выпивал редко, а потом и вовсе завязал, когда начались проблемы с желудком.

После свадьбы мы с Вовкой перебрались в Иркутск, хотя Галина Алексеевна была очень против. Но мне надо было доучиваться. Да и не хотела я оставаться в Белореченске.

Поначалу жилось очень туго. Мы снимали комнату в общежитии. Вовка учился заочно и работал. Без продыху вкалывал в автосервисе. Приходил со смены и валился с ног от усталости. Я тоже в то время ходила как сомнамбула из-за хронического недосыпа. Ульянка ночами плакала – то колики, то зубки, то еще какая-нибудь напасть.

Иногда к нам приезжала моя мама – привозила свои соленья, подкидывала немного денег, готовила, убирала, еще и подбадривала нас. А ночами качала Ульянку, чтобы мы могли выспаться. И всё у нее получалось, везде она успевала. И даже дочь с ней капризничала меньше. Для нас же ее приезды были как долгожданная передышка, а то и как праздник. Вовка говорил всем, что у него лучшая в мире тёща. И когда мамы не стало, горевал вместе со мной по-настоящему.

Галина Алексеевна тоже раз в год к нам наведывалась. Летом, когда отпуск. Но была именно гостьей и лишь добавляла лишних хлопот. Кроме упреков я ничего от нее не слышала. «Плохая хозяйка, плохая жена, плохая мать». К чести Вовки – он всегда за меня вступался. Может, не слишком рьяно и решительно, но для него и это подвиг.

А потом случилось несчастье. Ульянка пошла в садик и почти сразу заболела. Нам все говорили: обычное дело. Первые полгода у всех так. Лучше переболеть в садике, чем потом школу пропускать. У нее же бронхит вылился в астму. И это был сущий кошмар. Никогда не забуду эти ее жуткие приступы, когда она, крошечная, задыхалась у меня на руках, а у меня внутри все леденело от страха за нее.

Хуже всего то, что этот ужас мог начаться внезапно. И любая мелочь могла его спровоцировать. Кто-то покурил рядом, подмерзла немного, заплакала – и вот уже тяжелейший приступ.

Со временем мы с Вовкой, конечно, научились с этим жить и держать болезнь под контролем. Сейчас, слава богу, мы практически забыли про ее астму – за несколько лет ни единого приступа. Но поначалу это был кромешный ад. Как мы над ней тряслись, чтобы она не дай бог не заплакала! Как я гоняла курящих соседей!

Потом Вовка устроился менеджером в крупный дилерский центр. И мы отважились взять в ипотеку двухкомнатную квартиру. Да, в хрущевке, да, у черта на рогах и далеко от работы, но зато своя. И не надо больше слоняться по съемным углам. И если бы не эта его дурацкая авария, можно было бы выдохнуть.



Дашка разлила остатки вина, но пить я отказалась – и без того голова разболелась. Я предложила ей остаться у нас на ночь, но она заторопилась домой.

– Я храплю, забыла? – посмеялась она. – Завтра созвонимся и, если что, пойдем искать Вовчика. Ты тоже поспи, а то совсем зачахла.

Мы обнялись, и она выскочила в подъезд. С балкона я проследила, как Дашка села в такси. Махнула рукой на всякий случай, хотя вряд ли она увидела. Потом вернулась на кухню, все прибрала, помыла чашки, проветрила. Спать легла под утро. Думала, ни за что не усну – так тревожно было на душе. Но нет, едва коснулась подушки и сразу будто отрубилась. А проснулась оттого, что кто-то настойчиво звонил в дверь…





9


У меня, конечно, сразу же взыграла паника: вот оно, случилось то самое, чего я так боялась вчера. Что-то плохое с моим мужем. Воображение вмиг нарисовало с десяток страшных вариантов.

Но это оказался Вовка собственной персоной, полусонный и уставший.

– Ника, прости… – простонал он, переступая порог. – Не хотел тебя так рано будить. Да вот ключи где-то посеял.

– Серьезно? Ты просишь прощения за ключи?! А то, что ты дома не ночевал – это как? Нормально? А то, что я с ума тут сходила? Морги, больницы обзванивала?

– За это тоже прости, конечно, – почему-то прятал глаза Вовка. – Но тут не моя вина. Меня вчера отправили в командировку, в Саянск. Там накладка в одном из наших салонов вышла. Старший менеджер с гриппом свалился. Могла сорваться крупная сделка. Ну и велели мне… Делать нечего – поехал. Ты же понимаешь, сама подневольный человек.

– Нет, не понимаю. Ты там один-единственный? Почему постоянно только тебя куда-то отправляют, только тебя нагружают лишней работой?

– Да почему только меня? Всех! Меня, по крайней мере, всего лишь в Саянск отправили, я уже сегодня дома. А там одного вообще в Киренск на неделю заслали! Я и так торопился, как мог. В ночь рванул домой.

– Почему ты мне не позвонил? Почему не предупредил?

– Телефон разрядился, а зарядки не было. Ника, ну ты же знаешь, как оно бывает… – лепетал Вовка. – Не сердись. Я и так зверски устал, вымотался в дороге. Хочу в душ и спать.

И вроде все так – ситуация вполне жизненная. И выглядит он каким-то измочаленным. И телефон у него действительно разрядился – Вовка мне его показал и демонстративно поставил на зарядку.

Выдохнуть бы и расслабиться – всё ведь обошлось, зря я паниковала. Однако что-то не давало мне покоя. Зудело внутри, настойчиво и противно, а вот что – я не могла понять. Но в последнее время у меня голова пухла от проблем, и я в целом плохо соображала.

Вовка сбежал в ванную, минут тридцать там намывался, потом сразу нырнул под одеяло. У меня же, наоборот, сон как рукой сняло, хотя спала от силы часа четыре.

Закинув его рубашку в стирку, я хотела повесить костюм на плечики… и вдруг поняла, что не так. От Вовкиной одежды пахло чужими духами. Несомненно, женскими. Внутри тотчас всё опустилось. От кого это он так пропах?!

Сжимая пиджак, я решительно вернулась в большую комнату. Растолкала Вовку, уже спящего. Он еле разлепил глаза, не понимая, что от него требуют.

– Почему от твоей одежды пахнет чужими женскими духами?

Вовка протер глаза.

– Чего? Какими духами? Ника, ты о чем?

В конце концов до него дошло.

– А, это… – принюхался он. – Точно пахнет. Жуть какая. Да это там… в Саянске… жарко было, я пиджак снял, повесил на вешалку, рядом с чей-то чужой кофтой или курткой… Вот и пропах. Ник, ну ты чего? – Вовка хохотнул. – Ревнуешь, что ли?

И я тут же почувствовала себя дурой. Надо же – какая глупость! Чуть не разогналась до истерики из-за какой-то ерунды. Это всё нервы. Но чтобы сохранить лицо, строго сказала:

– Ну ладно, спи пока…



Вовка какое-то время еще ворочался, но вскоре засопел. А я, прихватив ноутбук, устроилась на кухне. Села писать планы на понедельник.

Обычно я с энтузиазмом подхожу к этому делу – стараюсь не просто объяснить на уроке новый материал, но преподнести это в какой-нибудь необычной форме: викторины, шарады, постановки, соревнования, круглые столы. Например, «Горе от ума» Грибоедова мы с моими ребятами изучали через интерактивную ролевую игру в виде суда. Как же прекрасен был Ванька Самойлов в роли Чацкого! Да и все остальные – молодцы. А по «Войне и миру» я устроила квиз, разбив класс на три команды. Так мои ученики, не успел год начаться, уже выступили с запросом: хотим такой же квиз по «Мастеру и Маргарите»! Пожалуйста, пожалуйста!

Но пока я на такие подвиги не способна…

Я уже почти закончила с конспектами, как Вовкин телефон, что до сих пор лежал на зарядке рядом с моим ноутбуком, заголосил. Номер был незнаком.

Я скорее ответила на вызов, пока Вовку не разбудили. Хотела попросить, чтобы перезвонили позже, но молодой человек на том конце спросил:

– Валерия Николаевна Крылова? Это менеджер страховой компании «Гарант-Авто». Звоню по поводу регрессного требования по убытку № 458-С от двенадцатого июля.

– Простите, вы ошиблись номером, – раздраженно выпалила я, еле улучив возможность вставить хоть слово. И почти сразу кольнуло – двенадцатое июля. В этот день Вовка и попал в то злосчастное ДТП. Внутри неприятно закопошилось. Что опять не так? Но при чем тут какая-то… кто там? Валерия?

– Эм… Минуточку… – пробормотал менеджер. Покликал там где-то у себя мышкой, потом неуверенно произнес: – У меня почему-то ваш телефон указан, как запасной контактный номер. Видимо, коллеги что-то напутали, извините…

– Постойте. А о чем речь? Что за регрессное требование? Возможно, я вас не так поняла.

– Ну… – замялся менеджер.

– Это имеет отношение к ДТП с участием моего мужа Миронова Владимира Геннадьевича? – не отступалась я, добавив для убедительности: – Автомобиль «Киа Рио», госномер А225ВВ.

– Да, все верно, – сразу живее заговорил он. – Дело в том, что в страховой полис был вписан только ваш супруг. Миронов Владимир Геннадьевич. Тогда как транспортным средством управляла Крылова Валерия Николаевна…

Он снова замешкался, наверное, сообразив, что ненароком выдает маленькую и грязную тайну моего мужа. Неужто мужская солидарность взыграла?

– Это наша родственница, – как можно спокойнее сказала я, хотя внутри все заледенело и легкие, казалось, скукожились так, что вдохнуть невозможно. – Так что там с регрессным требованием? Это вообще что?

– А, ну это требование о возврате суммы, которую страховая компания потратила на возмещение убытков пострадавшему в ДТП. Если бы за рулем был ваш муж, то вопросов бы никаких не возникло. Но поскольку водитель… ваша родственница… не была вписана в действующий полис ОСАГО, мы выплатили потерпевшему возмещение и предъявили регрессное требование о возврате средств виновнику ДТП… Крыловой Валерии Николаевне. Но вы ведь уже всю сумму погасили. Собственно, поэтому я и звоню – сообщить о том, что дело закрыто.

– Спасибо, – пробормотала я омертвевшими губами и нажала на отбой.

Несколько минут я сидела в тяжелом оцепенении, глядя в одну точку перед собой невидящими глазами, и пыталась переварить услышанное.

В общем-то, всё было абсолютно ясно – Вовка пустил за руль какую-то женщину, а она въехала в чужую иномарку. Мне он соврал, что полис просрочен и поэтому взял кредит. А на деле он просто выплатил это самое регрессное требование от страховой.

Неясно только одно: кто такая эта Крылова Валерия Николаевна? И когда мой муж научился так врать?

_______________

Представляю следующую книгу нашего литмоба - "Всего один раз..." от Марии Зайцевой



— Откройте дверь, откройте… Это — харрасмент… Я… Жаловаться…

На каждое мое глупое высказывание он чуть-чуть подергивает темной бровью. Красивой, выразительной такой.

Он вообще… Выразительный очень. Высокий, широкоплечий, мощный. Темные волосы, аккуратная борода, ленивая повадка восточного властелина.

Ненавижу таких…

— Кому жаловаться? — спокойно спрашивает он...





10


За пятнадцать лет нашего брака я никогда не шарила по Вовкиным карманам, не проверяла траты, звонки, сообщения. Даже мысли такой не возникало. Считала, что этим занимаются только неуверенные ревнивые истерички. Так вот сегодня утром я сама стала такой.

Пока Вовка спал, я устроила тотальный обыск. Но кроме злополучного чужого запаха ничего не нашла. Зато обнаружила, что Вовка сменил пароль на телефоне. А раньше у него везде стояла дата нашей свадьбы.

Тогда я взялась за соцсети. Но женщин с таким именем в нашем городе оказалось воз и маленькая тележка. Я каждую обсмотрела с маниакальной дотошностью. И нашла…

Молоденькая блондинка с ярко-красными губами. Мой типаж, только моложе лет на десять. Совсем девчонка.

Само собой, у нее на лбу не было написано «я увела чужого мужа». И даже снимков с Вовкой не было на ее странице. Но на одном фото она позировала рядом с новенькой машиной в салоне Вовкиного дилерского центра. Уже этого совпадения хватило бы, чтобы все понять. Но вишенкой на торте стали бусы и серьги. Довольно симпатичная бижутерия из малахита – точно такой же набор лежит у меня в шкатулке. Мне его Вовка подарил на восьмое марта. Значит, уже тогда он стал погуливать. А я так долго ничего не замечала…

Теперь я, конечно, видела намеки, да какие там намеки – кричащие сигналы, которые я игнорировала, уверенная, что у нас крепкие, проверенные временем отношения. Может, уже и без пылкой страсти, но мы же столько всего пережили вместе. Для меня это значило гораздо больше, чем страсть. А для Вовки, видимо, нет.

Странно, я сидела и смотрела на фото его любовницы и не чувствовала почти ничего, кроме потрясения. Ну и тяжести в груди, будто меня сжали тисками так, что каждый вдох давался через силу. Но не было по-настоящему больно, не было даже слез.

Наверное, это такая защитная реакция мозга, я где-то об этом читала. Потом меня накроет, позже, а пока… пока стоило что-то решать.

А что, собственно, решать? Вовка уже все решил за нас обоих.

Я встала из-за стола, вернулась в комнату. Вовка все еще спал. Умаялся за ночь. Как же мне хотелось, глядя на его безмятежную сопящую физиономию, вцепиться в его волосы, нахлестать по щекам, а то и расцарапать. Но этот порыв я успешно подавила. Во всяком случае пока.

Вместо этого достала с антресолей спортивную сумку и принялась складывать его вещи. Носки, трусы, рубашки, брюки. Аккуратными такими стопочками – как будто снаряжаю его в очередную командировку. Все не вместились, хотя вещей у него вроде немного. Пришлось пожертвовать своим чемоданом.

За этим делом меня и застала Ульянка. Она только что проснулась и выбрела, полусонная и босая, из своей комнаты.

– А ты что тут делаешь? Папа куда-то уезжает?

– Папа от нас съезжает, – не стала я ей врать.

– В смысле?! Ты чего? Ты серьезно? Что за бред?!

Ульяна подскочила к Вовке и, растолкав его, заголосила:

­ – Папа! Папа! Скажи, что она шутит!

Он долго не мог понять, что она от него хочет. Хмурился, сидя в одеяле, тер глаза, бестолково пялился на чемоданы.

– Выспался? Нет? Ну ничего, доспишь в другом месте.

– Ник, что происходит?

– Я, Вова, собрала твои вещички, – холодно ответила я, стоя над ним, скрестив руки на груди.

– Зачем? Почему? ­ – хлопал он глазами.

– Пап, что она несет? – верещала Ульянка.

– Выражения выбирай! – рявкнула я. – А ты, Вова, объясни мне и своей дочери, где на самом деле ты был сегодня ночью, и, так подозреваю, не только сегодня. А заодно расскажи нам, на что именно ты взял кредит. За кого мы платим из нашего семейного бюджета!

– Ника, успокойся! Ты чего придумала? Что на тебя нашло? Я вообще тебя не понимаю!

– Что, Вова, правду говорить трудно? – прищурилась я.

– Какую еще правду? – глаза у него предательски забегали.

– И долго ты собирался делать из меня дуру?

– Я вообще не понимаю, о чем ты! – воскликнул Вовка, почти правдоподобного.

– Что происходит? – заплакала Ульянка.

– Твой отец нас обманывает. Так понимаю, уже полгода, как минимум.

– Это все какой-то бред! Твои фантазии! Я не знаю, с чего ты это взяла, но это не так. Хватит городить чушь!

Он подскочил с дивана, стал торопливо натягивать домашние штаны и чуть не упал, запутавшись в штанинах. Он всегда, когда сильно нервничает, становится неуклюжим.

– Чушь, Вова, это твои байки насчет просроченной страховки.

Он замер. Уставился на меня круглыми глазами, в которых плескалась паника.

– Звонили из страховой, пока ты спал. Оказывается, за рулем нашей машины была некая Крылова Валерия. Она и устроила ДТП, за которое ты решил платить из нашего и без того скудного бюджета.

– Это всё… – побледнев, залепетал он неуверенно.

– Не то что я подумала, – добавила я за него.

– Так и есть. Это моя коллега, она попросила машину съездить по делам… Она обещала все отдать…

– Ты – трус! – процедила я. Такая брезгливость вдруг накатила. – Завел отношения на стороне, так хоть имей смелость это признать.

Я не хотела выяснять отношения при Ульянке, но меня прорвало. Да и потом все равно пришлось бы объяснять ей ситуацию. Поэтому я лишь уповала, что она уже не маленькая, должна понять.

Она сидела на корточках и тихонько подвывала. Мне до безумия было ее жалко, так что я тщательно подбирала слова, не скатываясь в откровенную брань. А хотелось…

– Это не так… – продолжал по инерции мямлить он, уже не пытаясь сделать свое вранье хоть сколько-нибудь убедительным.

– Всё, хватит. Зачем ты отнекиваешься? Я знаю правду, ты знаешь правду. А вот этим своим блеянием ты делаешь только хуже. Ты унижаешь нас обоих.

Наконец Вовка замолк и опустил голову. Ульянка тотчас взвыла в голос. Он бросил на нее виноватый затравленный взгляд и опять уставился в пол.

– И что теперь? – спустя минуту тягостного молчания произнес он.

– Вон твои чемоданы. Бери и отправляйся к Крыловой Валерии Николаевне.

– Нет! – завопила Ульянка. – Не смей его выгонять!

Ее слова ударили меня словно плетью.

­– Ульяна, ты вообще слышала, о чем мы сейчас говорили?

– А мне плевать! Я не хочу, чтобы папа уходил. Не хочу, не хочу, не хочу! – истерично кричала дочь, уливаясь слезами. – Я не дам ему уйти! А если ты выгонишь папу, я уйду вместе с ним!



––––––––––––

Представляю следующую книгу нашего литмоба – "Мой босс – ред флаг" (18+) Мари Малинской (Маши Малиновской)

— Как насчёт секса по дружбе, Раевская? — от его фирменной ухмылки по всему моему телу прокатывается ток.

— Мечтай, Вяземский, — цежу сквозь зубы.

— Как ты обо мне все эти годы?

Три года я строила идеальную карьеру в легальной, «белой» компании вдали от мафиозных разборок своей семьи. Ровно до того дня, пока в кресло моего начальника не сел Максим Вяземский — сын друга моего отца, мой бывший одноклассник и настоящий ред флаг🚩. Он привык играть грязно и игнорировать субординацию, но забыл, что я тоже умею показывать зубы. И я ни за что не прощу ему, что он увёл моё повышение!





11


Вовка ушел как побитый пес. Ульянка до последнего цеплялась за него, за его сумку, за куртку и кричала со слезами:

– Папа, не уходи! Папочка! Тогда возьми меня с собой?

– Да куда я тебя возьму, доча? – заюлил Вовка. – Я ж сам пока не знаю, куда и как…

– Вов, не строй из себя жертву.

Я уж не стала травить душу дочери и вставлять шпильку, что Валерия Николаевна Крылова вряд ли ей обрадуется.



Когда за ним захлопнулась дверь, Ульяна сползла по стенке на пол. И минут десять так сидела, громко воя, пока не зашлась в приступе кашля.

Я подскочила к ней, хотела помочь ей подняться, но дочь истерично крикнула:

– Не трогай меня! Это ты во всем виновата! Ты всё разрушила! Ты злая… душная… Постоянно его пилила и нагибала. Вот папа и устал от тебя! Лучше бы ты ушла, а не он!

Ее слова били в самое сердце и ранили даже больнее Вовкиного предательства. Просто разрывали душу в клочья. Я ведь так ее люблю. Дороже нее у меня нет никого на всем свете. Жизнь бы за нее отдала без раздумья. А она видит во мне только строгого надзирателя, а теперь и вовсе врага.

Я себе много раз говорила, что она еще маленькая и глупая, и просто не понимает, что всё это – беспокойство, забота, контроль – это и есть любовь. Нет, я не скажу, что Вовка не любит дочь. Любит, конечно, но как-то безалаберно. Ему проще пойти у нее на поводу, чем терпеть капризы.

Ее маленькую врачи строго ограничивали во всем. Шоколад разрешали давать изредка и совсем по чуть-чуть, чтобы не спровоцировать приступ. А Вовка тайком кормил ее конфетами. Видите ли, она просила, а он не мог отказать, потому что иначе она плакала, канючила, мотала нервы. А так – сунул конфетку и всем хорошо, спокойно. И от меня скрывал, гад. До тех пор, пока однажды у Ульянки не случился сильнейший бронхоспазм. Я его тогда чуть на месте не прибила.

А сколько раз мы воевали из-за ее пропусков! Она взяла в моду придумывать себе болезни в духе «голова болит», когда неохота в школу. Особенно в дни контрольных у нее случались обострения. Но на мое: «Значит, поедем к врачу» сразу начиналось: «Ненавижу больницы! Я лучше отлежусь».

Со мной такие номера не проходили, тем более после того, как я, однажды все-таки уступив, разрешила ей остаться дома, а потом вернулась через десять минут – забыла зонт, а моя красавица в наушниках скачет на диване до потолка.

С тех пор у меня разговор короткий: болеешь? К врачу! Не хочешь? Марш в школу!

А безотказный Вовка всякий раз бубнил: «Ну чего ты? Ну пусть ребенок отдохнет. Что такого?».

И таких случаев не перечесть.



– Верни его! Верни папу! – требовала Ульянка, заливаясь слезами.

– Прекрати истерику. Папа сам сделал свой выбор.

– Нет, это ты его выгнала! Ненавижу тебя!

Я никогда не била дочь, даже пальцем не тронула, но сейчас тянуло. Тянуло отхлестать ее по щекам, чтобы замолкла, чтобы пришла в чувство. Но я лишь крепче стискивала кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Потому что понимала, что поддайся я этому порыву – будет только хуже. Насилием невозможно ничего решить.

– Ненавижу! – иступлено кричала дочь.

– А я тебя все равно люблю, – как можно с покойнее произнесла я и ушла в комнату.

Это она на нервах выкрикивала такие страшные слова, убеждала я сама себя. Раньше же она ничего подобного себе не позволяла. Значит, всерьез она так не думает. Мало ли что мы говорим сгоряча, а потом жалеем. Ей надо просто успокоиться. Позже я с ней поговорю по душам, она должна понять…



Ульяна не поняла. Я несколько раз за день приходила к ней в комнату – уговаривала поесть, пыталась поговорить, объяснить, хоть как-то достучаться – глухо. Бесполезно. Она то изображала из себя глухонемую и ни на что не реагировала, то упрямо твердила одно:

– Верни папу! Пока папу не вернешь – не буду есть.

Тут я не выдержала.

– Это дешевая манипуляция. В твоем возрасте стыдно и глупо бросаться такими заявлениями.

Она тотчас ощетинилась, и я продолжила чуть мягче:

– Ульян, я еще пока тебя жалею, понимаю, как ты расстроена, привычный мир рушится… Но и ты должна понять, что мой мир тоже разрушен. И мне безумно тяжело. Ведь это не я предала твоего отца, а он меня. Он ударил в спину, а ты добиваешь. Давай лучше поддержим друг друга в такой горький момент?

– Он не хотел уходить, это ты его выгнала, – прошипела дочь.

Как об стену горох…

– Я спишу все твои безобразные слова, что ты сказала сегодня, на стресс. И перетерплю и хамство твое, и грубость, и жестокость, и эгоизм. Но только сегодня. Потому что, как бы я тебя ни жалела, моему терпению тоже приходит конец. И завтра мы возвращаемся к обычной жизни. Пусть и с нового листа.



Больше я к ней не вязалась с разговорами. Но слышала уже ночью, как она выползла из своей комнаты, прокралась на кухню и, не включая свет, что-то достала из холодильника. Артистка.



В воскресенье Ульяна не оттаяла, но и не хамила больше. Даже села за уроки, ну или сделала вид. Около четырех засобиралась вдруг к подружке.

– К кому именно идешь?

– К Кате.

– В девять чтобы была дома как штык, – предупредила ее строго. Сама я тоже думала заняться планами – хочешь-не хочешь, а уроки в понедельник сами себя не проведут.

Но как только Ульянка ушла, и в квартире повисла тягостная тишина, меня вдруг придавило. Вчера я еще худо-бедно держалась, а тут как будто что-то сломалось во мне. Я смахивала слезы, а они струились и струились, пока я завыла в голос. Я рыдала и не могла успокоиться, до икоты, до хрипа, до изнеможения.

Мне казалось, что моя жизнь разбилась, как тарелка, вдребезги. И по этим осколкам еще и потоптались.

И тут зазвонил телефон. Не глядя, я приняла вызов.

– Вероника Андреевна, – в трубке раздался ненавистный голос Шереметьева. Хорошо поставленный баритон со стальными нотками. – Хочу вам напомнить насчет завтрашнего дня. Вы должны…

Я сбросила звонок.

– Да пошел ты! – отшвырнула телефон со злостью. Только его сейчас не хватало.

Однако, что странно, звонок директора мигом меня привел в чувство. Моя истерика закончилась так же резко, как и началась. Я еще немного пожалела себя, потом сделала кофе и села за работу.

Поурочные планы с нас давно уже не требуют, но для меня Владислав Валерьевич сделал исключение. Еще в пятницу предупредил, что будет следить и проверять. Так что я с головой ушла в эти планы, пока не осознала, что уже поздно. Почти десять. А Ульянки дома нет.

Я набрала дочь, но ее телефон оказался выключен. Позвонила той самой Кате, и та меня огорошила:

– А Ульяна ко мне сегодня и не приходила…

________________

Представляю вам следующую книгу нашего литмоба – "Прощай, генеральный" от Лины Коваль



Пять лет я была рядом с Владимиром Тихоновским, самым богатым человеком Сибири. Днем в качестве директора по маркетингу холдинга. Ночью — просто женщина.



Пять лет жила по его правилам, пока случайно не услышала: я не для него. Для постели гожусь, а так — девчонка из глухой тайги, выскочка с калькулятором вместо мозгов. «Не по статусу».



— Женька, не начинай! — Тихоновский устало рвет очередное заявление. Кажется, четвертое. — Не пущу!



— Подпиши, — я упрямо протягиваю новое и сглатываю горечь. — Замену ты уже нашел. Сразу на две должности.



Через месяц я выхожу на работу в штаб губернатора. Теперь в моем кабинете решается судьба холдинга Тихоновского.



Записывайтесь на прием, Владимир Андреевич, в порядке общей очереди. И моли Бога никогда не узнать, кого я прячу в таежном поселке…





12




Сначала я злилась и негодовала, что Ульянка не отвечала на мои звонки и сообщения. Думала, что она назло треплет мне нервы. Демонстративно игнорирует. А сама наверняка помчалась к отцу, и сейчас жалуется ему, какая я – жестокая тиранша, а он, в своей обычной манере, лопочет ей что-нибудь утешительное. Прямо так и видела их вдвоем, и от обиды нестерпимо жгло внутри.

Я и Вовку набрала раз десять, но он тоже не отвечал. Будто сговорились. И это уязвляло еще сильнее. Мог бы хотя бы предупредить. Ладно она – подростки жестоки и многого пока не понимают, но он ведь прекрасно знает, что я схожу с ума.

Я металась по пустой квартире с телефоном в руке и места себе не находила. А ближе к ночи закралась мысль: вдруг с ней что-нибудь случилось? Столько всякого плохого происходит каждый день! А если и с моей девочкой беда, пока я тут терзаюсь обидами?

И сразу в голову полезли разные ужасы. Еле отогнала от себя эти мысли, повторяя: без паники! Ульяна у отца. Он ведь тоже мне не отвечает. Значит, они вместе.

Однако в половине двенадцатого Вовка неожиданно перезвонил мне сам.

– Ника, у меня пропущенные от тебя. Я не слышал, я…

– Ульяна с тобой? – перебила его я.

– Ульяна?! – искренне удивился он. – Нет. Но от нее тоже есть два пропущенных. Я как раз собирался ей перезвонить… после тебя…

И вот тут мне стало по-настоящему дурно.

***

Серая металлическая дверь ленинского отдела полиции оказалась заперта. Я втопила пальцем кнопку звонка до упора и не отпускала, пока с той стороны не раздался лязг.

– У нас пропал ребенок! Дочь! – выпалила я, как только нас с Вовкой впустили в маленький тускло освещенный холл.

– Имя-фамилия? Сколько лет? Когда ушла? Откуда? Как долго ее нет? – пряча зевок, спросил сидящий за конторкой дежурный.

– Ульяна Миронова. Четырнадцать лет. Ушла сегодня днем, в четыре часа, к подружке. Обещала вернуться в девять.

– Может, у подруги засиделась?

– Я обзвонила всех подруг! Ее ни у кого не было.

– Так, ясно. Документы? – протерев сонные глаза и мотнув головой, пытаясь взбодриться, он наши паспорта. Записал данные в журнал. Затем куда-то позвонил:

– Спустись. Пропала девочка… несовершеннолетняя… четырнадцать лет…

Минут через пять, за которые я чуть с ума не сошла, к нам вышел молодой оперативник. Отодвинул решетку и кивком велел следовать за ним.

Мы поднялись на второй этаж, в тесный захламленный кабинет. Он уселся за стол перед монитором. Мне предложил стул, ну а Вовка остался топтаться у порога.

– Так, давайте по порядку.

Опер расспрашивал всё до мелочей: рост, внешность, особые приметы, когда ушла, кому звонила, во что одета, с кем общалась, в каких соцсетях сидит, не страдает ли какими-то заболеваниями, что дома происходит, не выпиваем ли мы с Вовкой, не бьем ли ее.

Я старалась собраться и отвечать на его вопросы четко и быстро, но внутри ревела паника, мысли путались, голос дрожал. Меня так лихорадило, что я едва сумела переслать ему фото Ульянки на телефон. Однако честно выложила всё: и про уход Вовки, и про ссору с Ульянкой.

Потом он распечатал мои показания.

– Прочтите внимательно. Если все правильно, внизу пишите: «С моих слов записано верно, мною прочитано». Сегодняшняя дата, подпись. И еще подпишите согласие на получение геолокации ее телефона.

Дрожащей рукой я кое-как нацарапала то, что он велел. Какое-то время он снова что-то сосредоточенно печатал на компьютере, затем вышел из кабинета, а мы остались ждать.

Время тянулось невыносимо долго. И как же медленно всё делалось! Я не понимала, где его носит, почему они возятся, почему срочно не поднимают всех на ноги и не бегут искать мою дочь. Ведь дорога каждая минута.

Вернулся он спустя четверть часа, держа в руке стакан. Я аж дар речь потеряла от такого безразличия: моя девочка пропала, а он попивает кофеек!

Однако он выпил свой кофе буквально в один быстрый глоток и деловито сказал:

– Значит так. Ориентировку мы разослали. Ждем данные по геолокации. А сейчас вместе со следственно-оперативной группой выезжаем к вам домой.

–––––––––––

Представляю последнюю книгу нашего литмоба – "Бывшие любовники" от Ники Сью

— Как тебе новый босс?

— Никак, — говорю немного грубо, желая завершить этот разговор.

— Ну не знаю, как по мне красавчик. А какая задница... Ты вообще как следует его рассмотрела?

— Отлично я его рассмотрела, Ларис.

— Там по нему весь зал слюну пускал. Только ты чего-то недовольна.

— Ну может, потому что он не просто новый босс...

— А кто еще? — удивляется Лариса.

— Например, мой бывший.

— Погоди... — Лариса аж тормозит и заикается, так потрясает ее новость. — Что? Как? Почему? В смысле... а чего расстались?

— Потому что оказался козлом из уважаемой семьи, которому с такими как, я водиться не подобает.





13


Сама не понимаю, как я держалась на ногах, как не обезумела за эти несколько часов…

Женщина-криминалист сразу, как только мы вошли в квартиру, деловито натянула перчатки и спросила, где комната дочери. Прошла туда со своим чемоданчиком. Прямо в обуви, неосознанно отметила я и тут же одернула сама себя: как могут меня в такой момент волновать подобные мелочи! Да пусть хоть рота солдат тут топчется, лишь бы моя девочка нашлась целой и невредимой!

– Какая зубная щетка ее? – спросила она же, заглянув в ванную. – Мы ее пока изымаем с вашего согласия.

Я лишь бестолково кивала.

– В вашем доме или в соседних домах есть открытые чердаки и подвалы? – спрашивали меня.

– Не знаю.

Вовка тоже пожал плечами.

– Так, надо будет камеры проверить, – это они уже обсуждали между собой.

Пока оперативник осматривал нашу квартиру, записывая всё на телефон, а следователь, сидя за кухонным столом, заполнял какой-то бланк, я еще худо-бедно крепилась. И даже более-менее вразумительно отвечала на их вопросы. Правда, протокол осмотра так и не смогла толком прочитать – строки расплывались перед глазами. Но вместе с Вовкой мы всё подписали.

Когда же они спустя полтора часа, может, чуть больше, уехали, и квартира опустела, на меня навалилось страшное, выворачивающее душу отчаяние. Я сползла по стене на корточки прямо там же, в прихожей, и, зажав рот, беззвучно кричала, покачиваясь взад-вперед, не в силах остановиться.

– Ника! Ника, перестань! Успокойся! Ты меня пугаешь! – верещал Вовка, кружа надо мной.

Потом, кажется, убежал на кухню, вернулся с кружкой и плеснул на меня холодной водой. Я охнула и потрясенно воззрилась на него, не сразу понимая, почему по лицу стекает вода.

Он присел передо мной, хотел что-то сказать, но тут ему позвонили. Даже не глядя, я сразу поняла, что это она, его любовница, Крылова Валерия Николаевна. Только сейчас мне было абсолютно плевать. Пусть у него будет хоть сто любовниц – вообще все равно, лишь бы нашлась Ульянка! Лишь бы с ней все было хорошо!

Вовка, скроив виноватую гримасу, ушел с телефоном в другую комнату. Я поднялась с пола, шатаясь, прошла на кухню. Мокрая кофта липла к телу и неприятно холодила кожу. Меня знобило, но переодеться не было сил.

На автомате я включила чайник. И тут вдруг мой сотовый тоже заголосил, разорвав мертвую тишину квартиры.

Вздрогнув от резкого звука, я метнулась к телефону.

– Да! – выпалила в трубку.

– Вероника Андреевна? Это оперуполномоченный Жильцов. Ваша дочь нашлась.

– Ах… боже! – у меня перехватило горло, на глаза навернулись слезы. – Где? Где она?! С ней все в порядке?

– Да, вроде в порядке. Видимых следов насилия нет. Ее доставили сюда, в отдел. Вы должны за ней приехать.

– Да, конечно! Сейчас!

Я влетела в Ульянкину комнату, где Вовка все еще говорил по телефону.

– Вова! Звонили из полиции. Ульяна нашлась! Едем за ней!

Он бросил на меня вороватый взгляд и, прикрыв трубку ладонью, тихо пробубнил:

– Да-да, всё, пока. Перезвоню… Да, скоро уже буду... Да, и я тебя.

Убрав сотовый в карман, недовольно буркнул:

– Необязательно так орать.

Меня аж развернуло на сто восемьдесят градусов.

– Ты в своем уме?! Я еще должна думать о твоей любовнице?! У нас вообще-то дочь пропала!

– Ты же говоришь, что она нашлась.

Я посмотрела на него с такой лютой ненавистью, что Вовка сразу затух и как будто съежился.

– Да пошел ты, – бросила я презрительно и открыла на телефоне приложение такси.

Вовка тут же заюлил.

– Брось глупить! Ника! Ну какое такси? Поехали уже. Ну что ты начинаешь?

Только потому, что торопилась к дочери, а мой заказ никто не взял в ближайшие пару минут, я его отменила и все-таки поехала с Вовкой. Но в дороге не проронила ни звука и все его вопросы игнорировала.



Ульянка дремала, сидя на стуле в кабинете инспектора по делам несовершеннолетних – еще бы, почти пять утра. Однако как только мы вошли, она сразу вскинулась. Посмотрела сначала на меня тяжело, недобро, исподлобья.

Я подбежала к ней, стала беспокойно ее осматривать, хоть оперативник и сказал, что видимых следов насилия нет.

– Доча, ты как? Где же ты была?

Она насупилась и не отвечала, а потом увидела Вовку, который задержался в коридоре и зашел чуть позже, и сразу вскочила со стула и кинулась к нему, нечаянно толкнув меня.

– Папа! Папочка! – повисла она у него на шее.





14


Ульянка жалась к отцу, он бубнил ей что-то успокаивающее, а я сидела от них в стороне и с трудом сдерживала слезы.

Меня душила обида так, что веки нестерпимо жгло, а горле стоял острый ком. Я, конечно, в уме ругала себя: совсем с ума сошла?! Твоя дочь нашлась! Она жива и здорова! Это главное. Какие могут быть обиды?

Но несмотря на все увещевания, сердце давила мучительная тяжесть. С ними рядом я чувствовала себя лишней, чужой, ненужной. И хоть сто раз себе скажи, что глупо обижаться, но мне было обидно.

Вовка променял нас на другую женщину, ворковал с ней, когда Ульянка пропала, а эта дурочка считает, что это он ее любит, заботится о ней, а я отравляю всем жизнь.

Инспектор ПДН – женщина лет сорока с усталым отечным лицом – набирала что-то на клавиатуре. Печатала она медленно, двумя пальцами, делая долгие паузы. А мы ждали, когда она закончит.

С нас троих уже стребовал объяснительные следователь. Мы их писали за столом, в коридоре. И когда я бросила случайный взгляд на листок Ульянки, она тут же закрыла его рукой. С Вовкой же шепотом советовалась, что писать.

Затем инспекторша снова пригласила нас к себе.

В тесном кабинете мерцала лампа дневного цвета, отчего ее лицо казалось землисто серым и унылым. Да и вообще все вокруг выглядело тоскливым до невозможности. И пыльное окно с решеткой, и серые стены, на которых висел календарь уходящего года, и чахлый цветок на подоконнике, и горы бумаг и папок, коими были завалены практически все поверхности. Я бы, наверное, с ума сошла с тоски, если бы сутки напролет приходилось торчать в этом кабинете.

Очень хотелось домой…

Ульянка вскоре задремала на Вовкином плече. Когда и меня стало клонить в сон, инспектор подала голос. Вздрогнув, я сразу села прямо. На тумбочке загудел принтер.

– Сейчас подпишете акт передачи несовершеннолетнего и обязательство. После этого сможете пойти домой. И в пятнадцать ноль-ноль жду вас здесь же. Явка строго обязательна.

– Сегодня? – уточнила я.

– Да.

– А зачем? – спросил Вовка.

Инспекторша воззрилась на него так, словно он сморозил несусветную глупость, и, выждав многозначительную паузу, раздраженно ответила:

– У вас дочь сбежала из дома. Это что, по-вашему, шутки? Будем теперь с вами плотно работать.

– Да зачем плотно… – забубнил он. – Мы – нормальные. Ну с кем не бывает?

Лучше бы он этого не говорил. Инспекторша его просто раздавила взглядом.

– В пятнадцать ноль-ноль, – повторила она тоном, не терпящим возражения, – жду вас здесь всех троих.



Наконец мы вышли из отдела. Я уже не стала вставать в позу, а молча села к Вовке в машину. Да и вымоталась за эту ночь так, что еле на ногах держалась.

Он подвез нас к дому, но сам выходить не стал.

– Пап, ты чего? Идем? – дергала его Ульянка.

– Ульяш, ты же знаешь… мы с мамой пока… – мямлил он. – Она против.

Разумеется, я против. Мне даже смотреть на него тошно. Но так выбесила его попытка в очередной раз выставить меня злобной тираншей, а себя – невинной жертвой и любящим отцом, которого разлучают с дочерью тогда, как сам пообещал своей любовнице, что скоро будет.

– Ну почему же? Можешь сегодня остаться здесь, побыть с дочерью. Видишь, как ей без тебя плохо.

Вовка, растерявшись, заерзал, бросил на Ульянку виноватый взгляд.

– Ульяш, давай договоримся, что я приеду в другой день? Обязательно! Хоть завтра, а сейчас я… просто так устал… Такая безумная ночь выдалась. И к трем опять надо там быть… Я заеду в половине третьего, хорошо? А пока тебе бы тоже отдохнуть не мешало.

– Ясно, – психанула Ульянка и, от души хлопнув дверью машины, понеслась к подъезду.

– Всё из-за тебя! – выпалила на ходу, пробегая мимо меня.

– Ульяш! – позвал ее Вовка, но все равно не вышел. И чуть погодя уехал.

Я поднялась в квартиру. Хотела с ней поговорить, но застала ее уже в кровати. Свернувшись калачиком, дочь горько рыдала, сотрясаясь всем телом. Сердце кровью обливалось смотреть на нее такую.

Я пошла заварить чайник, но, когда минут через десять вернулась в ее комнату, Ульянка уже крепко спала.

Честно, я бы сама с большой охотой легла спать, но было уже семь. Так что я наспех привела себя в порядок, на бегу выпила крепкий кофе и помчалась на работу, стараясь пока не думать про Шереметьева, который велел мне быть у него как штык в понедельник в половине восьмого с планом воспитательной работы, графиками проведения инструктажей и индивидуальных бесед, в общем, целой кипой отчетности.





15


К половине восьмого я не успела. Залетела без десяти в учительскую, на ходу поприветствовала коллег, торопливо разделась и бегом в кабинет. К Шереметьеву, решила, зайду позже – успею еще наслушаться, какая я безответственная. Он, конечно, за это начислит мне лишние штрафные баллы, но не заставлять же торчать под дверью моих семиклашек – а с ними у меня сегодня первые два урока.

Мой кабинет литературы и русского языка на третьем этаже. Едва я завернула на лестницу, как лоб в лоб столкнулась с директором, который в этот момент как раз выходил из-за угла. Причем столкнулась в самом буквальном смысле. Если бы у него не сработала реакция, я бы еще и упала наверняка. Он успел поймать меня за руки и удержал.

– Благодарю, – сказала я, краснея, и отступила на шаг. – Здравствуйте, Владислав Валерьевич.

– Здравствуйте, – холодно ответил Шереметьев. – Я вас ждал сегодня к семи тридцати. С планами и графиками.

– Я знаю, я… простите, не было возможности прийти раньше.

Вздернув брови, он посмотрел так, будто я ляпнула что-то дикое, совершенно немыслимое. У него, что ли, никогда в жизни не случались форс-мажоры?

Видно было по его лицу, что ему очень хочется выдать мне отповедь, но мимо потоком шли, здороваясь, ученики. Слава богу, при них он не стал меня позорить. Только процедил, чтобы я зашла к нему в конце рабочего дня.



***

Первые два урока я отвела на адреналине. К третьему меня стало нещадно клонить в сон. На четвертом я уже откровенно клевала носом и изо всех сил подавляла зевоту. Крепилась как могла. Мысленно твердила себе: «Не спать!». Ни на секунду не присела, чтобы ненароком не уснуть.

А на пятом случилась катастрофа.

Это был мой класс. Я дала им тест по творчеству Бунина, сама сначала ждала у окна, затем все-таки села за стол. Думала, проверю пока сочинения у восьмого класса. Помню, открыла тетрадь Наташи Зотовой – и в ту же секунду раздался голос директора:

– Что здесь происходит?!

Я вздрогнула и… проснулась. Вскочила испуганно, ничего не понимая в первый момент и растеряно хлопая глазами.

В дверях стоял Шереметьев и смотрел на меня так, словно застал на месте преступления с поличным. Впрочем, именно преступницей я себя и чувствовала.

– Вероника Андреевна! – поднял руку Ваня Самойлов. – Вы вот сказали, а я не понял, почему у героини нет имени?

Со сна и под гнетущим взглядом Владислава Валерьевича я с трудом соображала и не сразу поняла, о чем он вообще?

Но Ваня тут же подсказал:

– И почему «Чистый понедельник»?

Я разгадала его замысел – он пытался прикрыть меня перед директором. Якобы у нас тут вовсю идет урок. Но Шереметьев, конечно же, всё понял. С еле уловимой усмешкой скрестил на груди руки, мол, он тоже послушает, что я отвечу, хотя уверен, что даже тут сяду в лужу.

Господи, мне так стыдно стало и перед Ваней, и перед всем классом. Это просто тихий ужас.

Сглотнув, я выдавила из себя через силу:

– Это важный художественный прием. Так Иван Алексеевич хотел показать противоречивость, таинственность и недосказанность ее натуры. Сделать акцент на ее внутреннем мире. В ней он видел не какую-то конкретную девушку, а собирательный образ…

– Вероника Андреевна, прошу вас зайти после урока ко мне, – прервал меня Шереметьев и удалился, напоследок посмотрев так, что стало ясно – после урока он мне устроит аутодафе.



Однако, когда я заглянула к нему в директорскую, он куда-то собирался. Как раз стоял перед зеркалом и застегивал пуговицы на своем пальто из черного кашемира.

– Вы сказали зайти… – подала я голос, переступив порог.

­Светлана Юрьевна, секретарша, так и вытянула шею, пытаясь подслушать.

– Да, но меня вызвали в департамент, – пробормотал он, не глядя. – Так что… – Тут он повернулся и шагнул к двери, остановившись прямо напротив меня. Так близко, что мне стало некомфортно, еще и впился рентгеновским взглядом. – … Вероника Андреевна, отложим нашу беседу до завтра.

И тише, почти шепотом, добавил:

– Потрудитесь подготовить еще одну объяснительную.

– …? – я и спросить ничего не успела, только приоткрыла рот, как он прошипел:

– Вы спали на уроке, Вероника Андреевна. Вы… – он сжал губы, сдерживая гневные слова. В темных глазах его как будто сверкнули молнии. Потом он выдохнул и уже холодно добавил: – До завтра.





16


В другой раз я бы всю себя изгрызла за такой постыдный прокол. Как ни крути, а тут я виновата. Уснуть на уроке – это немыслимо. Но сейчас я не могла думать ни об этом, ни о завтрашнем разговоре с директором, ни о чем вообще, потому что торопилась успеть к трем в отдел полиции, где нас ждала инспектор по делам несовершеннолетних.

Я уже погуглила, чем нам грозит Ульянкина ночная прогулка. В лучшем случае – предупреждением или штрафом, в худшем – протоколом о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей.

Если предупреждение и штраф пережить можно, то с протоколом все сложнее. Прежде всего – это клеймо. Это стыд и позор. Тебя ставят на учет. Приходят из опеки с унизительными проверками. Расспрашивают про тебя соседей и знакомых. А еще об этом обязательно сообщают на работу. В общем, не дай бог!

Поэтому я очень нервничала, хоть гугл меня и успокоил немного, что для протокола единичного побега маловато. Главное – мы благополучная семья, нигде прежде не засветились, никаких приводов и прочих нарушений за нами не числится, работаем, не пьем, не скандалим. Ульянка у нас сытая, обутая, одетая, учится довольно сносно. Так что на протокол наши грехи не тянут, но все равно было не по себе.

Мы шли в полицию с Ульянкой вдвоем. У Вовки не получилось за нами заехать, но заверил, что будет на месте без опоздания.

Дочь демонстративно со мной не разговаривала. Вышагивала гордо, еще и лицо состроила такое, будто я ей какую-то подлость подстроила.

Я по дороге побухтела на Вовку – обещал же заехать, спросила у нее, где она все-таки ночью была и к чему вообще весь этот демарш, посетовала, что могут теперь оштрафовать. Она молчала.

– Ну сколько можно мотать мне нервы! – не выдержала я.

– Отпусти меня к папе, и никто тебе нервы мотать не будет! – выпалила она.

Мы как раз подошли к отделу полиции. Вовка уже стоял у крыльца, и Ульяна бросилась к нему навстречу. Нет, она всегда Вовку больше любила, но вот такой бурной радости прежде не выказывала. Мне оказалось даже, что она делает это назло мне. Чтобы посильнее уязвить.

Хоть мы и пришли вовремя, нас еще около часа заставили ждать в коридоре, и только потом пригласили в кабинет инспектора по делам несовершеннолетних.

Извиняться инспекторша, разумеется, и не подумала. Она вообще явно была не в духе. Встретила нас тяжелым взглядом и поздоровалась сквозь зубы. Да и вообще от нее исходило порицание и пренебрежение, будто мы – маргиналы или злостные нарушители закона. Может, это такой психологический прием? Не знаю.

Я старалась не замечать ее негатива и разговаривала с ней вежливо и доброжелательно, но всякий раз натыкалась на неприязненный взгляд. Честное слово, она смотрела так, словно подозревает меня в каких-то злодеяниях. Вовку она тоже не жаловала, смотрела на него с раздражением.

Профилактическую беседу начала она с Ульянки.

– Ты вообще понимаешь, чем могла аукнуться твоя выходка? Вот, у меня тут есть кое-что. Полюбуйся.

Она выложила на столе фото, наверное, какой-то жертвы. Я разглядела только скрюченную фигурку на земле.

– Девочка, шестнадцать лет, ушла из дома. Нашли через неделю в лесополосе. И это не единичный случай. Тебя подобрали сотрудники ППС на улице возле ночного клуба, где тебя могли и насильно увезти, и избить, и… что угодно. На родителей плевать, так о себе бы подумала. А сколько сил было брошено на твои поиски! А ты просто гуляла… Молодец! Чтоб ты понимала, на первый раз мы ограничимся предупреждением, но еще один такой уход из дома, и тебя поставят на учет как склонную к бродяжничеству. И не думай, что это шутки. Это пятно на всю жизнь…

Суровая инспекторша чуть не довела Ульянку до слез, Вовка даже заерзал и что-то пробубнил недовольное под нос. Но я его ткнула в бок, чтобы замолчал. Ну да, она не церемонится, но ведь все верно говорит.

Потом она велела Ульянке ждать в коридоре и, когда та вышла, взялась за нас. Отчитала нас как нашкодивших малолеток. Мы с Вовкой выползли от нее, измочаленные и пунцовые. Он потом даже высказал дочери в кои-то веки:

– Ульяна, ну вот куда тебя понесло? Зачем ты это сделала?

– Я просто хотела, чтобы ты вернулся, – всхлипнула она и прильнула к нему.

На этом его воспитательный порыв иссяк.

Они еще какое-то время ласково шушукались на крыльце полиции, а я стояла в сторонке, ждала Ульянку, чтобы вместе пойти домой. Не хотела им мешать.

Затем оба подошли ко мне, и Вовка сказал:

– Ника, ты иди домой. А мы с Ульяшей… покатаемся, в кафешке немного посидим. Я к девяти ее привезу.



Дорогие читатели, новая глава выйдет завтра. Приятных вам выходных!❤️





17


И ведь нет ничего плохого в том, что Вовка с Ульяной уехали вместе. Наоборот – это хорошо, это даже замечательно. Пусть не забывает, что он – отец, раз уж муж из него вышел никчемный. А то ведь многие, уходя к другой, забывают и бывшую жену, и детей.

Далеко ходить не надо – мой отец тому наглядный пример. Бросив маму, потихоньку отдалился и от меня. Я помню, как рыдала, когда он забыл поздравить меня с десятым днем рождения.

Позже таких забытых праздников было еще много, но десятый почему-то особенно врезался в память. До мельчайших деталей: мамин фирменный шоколадный торт стоит на подоконнике в ожидании своего часа, новые лаковые туфли в коробке – тоже подарок мамы, шары, привязанные к ручкам двери – она полночи надувала, чтобы утром был сюрприз, из духовки по квартире плывет запах жареной курицы, из магнитофона поет «Ты узнаешь ее из тысячи», и полкласса ждут меня в большой комнате, а я сижу на корточках в ванной, глотаю слезы и никак не могу успокоиться.

Я не хочу, чтобы Ульянка испытала то же, что и я когда-то. Так что да, это прекрасно, что Вовка находит для нее время.

Но почему-то на душе было тяжело, и в горле опять встал ком. Нет, это вовсе не зависть и не обида. Я просто снова почувствовала себя чужой. Лишней. Ненужной людям, ближе которых у меня никого нет.

Это всё жертвенность, неожиданно сказала сама себе и задумалась. Но так ведь и есть. Когда ты стараешься дать всё, что можно и нельзя, тем, кто с тобой рядом, совершенно не думая о себе, они потом тоже перестают о тебе думать. Привыкают и любые твои жертвы принимают как должное.

Хотя в моем случае жертвы – это слишком громко сказано. Я просто старалась жить для семьи. И в голову сразу полезли всякие бытовые мелочи. Вот мы возвращаемся вечером с Вовкой после работы. Он – на машине, я – на общественном транспорте, за мной он не заезжает, ему не то что совсем не по пути, но: «Ника, это же такой крюк давать по пробкам».

При этом он приходит всегда уставший и единственное, на что способен, это вытянуться на диване перед телевизором и ждать, когда я приду домой и приготовлю ужин.

За продуктами он тоже не ходит: «Ты же знаешь, Ника, я опять куплю что-нибудь не то, а ты ругаться будешь». И я по пути с остановки захожу в супермаркет и тащу потом полные пакеты на третий этаж.

Всякий раз, когда я после ужина пытаюсь заставить Ульянку помыть посуду, а она начинает ныть, что у нее много домашки, он тут же включается: «Ник, ну что ты на ребенка насела? Сама же знаешь, как много им задают».

«Ну помой тогда ты», – предлагаю я.

«Позже».

Это «позже» – его излюбленная тактика. Вроде и не отказался, но делаю все равно я, потому что не могу терпеть, когда грязные тарелки стоят в раковине. И так во всём.

Или вот покупки. Мы очень жестко экономили эти годы, чтобы поскорее рассчитаться с ипотекой. Но если так посмотреть, то экономили, в основном, на мне. Я копила себе на сапоги, но в итоге купили Вовке новый костюм, потому что его повысили и ему стало стыдно и не к лицу общаться с клиентами в старом.

Тут же мелькнула догадка: а, может, не в клиентах дело? Может, это он так перед Валерией Николаевной решил принарядиться? Да конечно, так и есть. Повысили его еще минувшей осенью, а застыдился он где-то в феврале. Это просто я была слепа.

Или с этой аварией. Я ведь тогда как раз собиралась со своей Дашкой съездить на Байкал, отдохнуть недельку. Пришлось всё отменить. А Вовка даже не постыдился взять те деньги.

В груди зажгло от едкой обиды. Какой же он все-таки мерзавец! Завтра же подам на развод.



***

Дома я засела за графики и планы для директора. Как раз все доделала, когда в начале десятого вернулась Ульянка. Сразу же молча ушла в свою комнату и закрылась.

– Как провели время? – поинтересовалась я, заглянув к ней.

– Прекрасно, – буркнула она, не отрываясь от телефона.

– Где были?

Она подняла голову и закатила глаза с таким выражением, будто я ее достала до невозможности, сразу загасив мой порыв как-то помириться. Хотя мы же и не ссорились…

– Ложись спать, – сухо сказала я.

– Не хочу.

Я еле сдержалась, чтобы не выдать что-нибудь в духе «прибереги свое хочу для папы». Напомнила себе, что я должна оставаться мудрой и уравновешенной.

– Тебе завтра рано вставать, – как можно спокойнее произнесла я. – Ты же не думаешь, что я позволю прогулять еще один день.

Ульянка побухтела немного, но вскоре легла и погасила свет.



____

Дорогие читатели, через 2-3 часа выложу еще одну главу, сейчас дописываю как раз. А затем главы пойдут от имени директора.





18


Утром я встала пораньше, приготовила на завтрак омлет с остатками ветчины, а на десерт достала из холодильника пирожное – специально вчера зашла в супермаркет, думала чай вечером попьем, но Ульянка не захотела. Видать, Вовка накормил.

Подняла ее только без пятнадцати семь и то с большим трудом. Наверняка она полночи пролежала с телефоном вместо того, чтобы спать. И теперь двигалась еле-еле, словно на последнем издыхании. Долго торчала в ванной, а одевалась еще дольше.

– Ульяна, ты так опоздаешь! Давай быстрее! – подстегнула я ее.

Она в ответ буркнула что-то недовольное. Пришла на кухню, опустилась на табурет, с минуту гипнотизировала пустым взглядом тарелку с омлетом. Затем сморщилась.

– Я это не хочу.

– Поешь. Обед еще не скоро.

– Да блин, мне уже надоели эти яйца. Каждое утро почти.

– Ну хотя бы пирожное… – придвинула я к ней блюдце с эклером.

Она опять скривилась.

– Не хочу.

– Ты же любила раньше такие.

– Уже не люблю.

И тут я не выдержала. Психанула. Взяла тарелку и вытряхнула омлет в мусорное ведро. Следом туда же отправилось и пирожное.

Ульянка сразу взбодрилась. Уставилась на меня во все глаза, но пока я мыла тарелку, быстренько улизнула из кухни и через пару минут умчалась в школу.



У меня сегодня не было уроков с первой смены, так что на работу я собиралась лишь к обеду. То есть чуть раньше – чтобы зайти к Шереметьеву до начала занятий, но все равно оставалось еще четыре с лишним часа. Так что, проводив дочь, я решила ненадолго прилечь. От постоянного недосыпа голова уже гудела.

Завела будильник на десять и, едва коснулась подушки, тотчас провалилась в сон, но около девяти в дверь позвонили. Накинув халат и кое-как прибрав волосы, я пошла открывать.

За порогом стояли две незнакомые женщины с такими лицами, будто я перед ними в чем-то виновата.

Одна – в возрасте, грузная, одышливая. Вторая – примерно моя ровесница, маячила за ее спиной, держа в руках папку с бумагами. Та, что постарше, взирала на меня особенно сурово. От обеих так и веяло казенщиной.

– Миронова… – строго начала вторая, запнулась и, заглянув в свои бумаги, договорила: – Вероника Андреевна?

– Да, – настороженно подтвердила я. – А что вы хотели?

Та, что в возрасте, достала удостоверение и, взмахом откинув корочку, показала мне.

– Орган опеки и попечительства Ленинского района. Ведущий специалист Лукьянова Тамара Сергеевна. Моя коллега – Ольга Владимировна. Мы зайдем? – спросила она требовательно и жестко. Коллега тоже сунула мне под нос свое удостоверение, на которое я едва взглянула.

Меня вдруг обуяла паника. По моему учительскому опыту опека занималась только неблагополучными семьями и то далеко не всеми. Порой, когда надо, их нет.

Помню, пару лет назад в нашей школе был вопиющий по своей жестокости случай. Пропал ученик шестого класса. Его искали. В школьном спортзале волонтеры из поискового отряда разбили свой штаб. Мы, учителя помоложе, тоже активно участвовали в поисках.

Мальчишку, слава богу, нашли через два дня. Но! Нашли его совершенно измученным, голодным и со сломанной рукой, да и вообще на теле – ни одного живого места не было. Оказалось, родной отец систематически избивал и сына, и мать, и еще одного ребенка. И руку сломал он же. А опека ни сном ни духом. Хотя мальчик и раньше сбегал из дома, и соседи жаловались участковому.

Впрочем, в школе тоже не знали, что в их семье творился такой кошмар. Тут все виноваты…

Но что опеке надо здесь, у нас?

Помешкав, я отступила, позволяя им войти.

– В чем дело?

– Нам поступил сигнал о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей. Мы обязаны проверить.

Я нервно сглотнула. Выходит, инспекторша доложила? Но зачем? Это ведь не тот случай, когда привлекают опеку, я читала.

– Послушайте, да, позавчера моя дочь не пришла домой ночью, но, во-первых, ее сразу нашли, а, во-вторых…

– Уход из дома вашей дочери, – перебила меня та, что старше. – Это лишь следствие того, что вы не занимаетесь своим ребенком как подобает.

– Что? – растерялась я от ее безапелляционности. – С чего вы это взяли? Вы не знаете ни меня, ни нашу семью, а делаете какие-то чудовищные выводы.

– Выводы мы сделаем позже, по результатам проверки, – изрекла она через губу. – А пока у нас есть сигнал, и мы обязаны его отработать.

– Какой сигнал? Мы…

– Ваша дочь в своей объяснительной указала, что вы не исполняете свои родительские обязанности.

– Что? Моя дочь? Я не исполняю?

– Ну вы ведь мать. Она указала, что вас постоянно не бывает дома. Ею вы абсолютно не занимаетесь. Она часто остается голодной…

– Что за бред?! В смысле, это какая-то ошибка! Не могла Ульяна такое написать, потому что это неправда!

– Мы не обязаны вам показывать, но… – Она повернулась к коллеге. Та без слов сообразила, что от нее хотят. Достала из папки листок и показала мне, не отдавая в руки.

Это была копия объяснительной Ульянки, датированная вчерашним числом. Несомненно, ее почерк. Ну и имя, естественно, тоже ее.

Я пробежалась глазами по верхним абзацам и отшатнулась как от пощечины. Мотнула головой, словно пытаясь отогнать увиденное, как какой-то морок. Но страшные строки уже въелись намертво: матери почти не бывает дома… за мной она не следит… мне часто нечего есть… постоянно устраивает скандалы, кричит на меня, оскорбляет… вынудила папу уйти из дома…

Не в силах хоть что-то сказать, я задохнулась от боли, будто получила резкий удар в солнечное сплетение.

Они тем временем прошли в квартиру и начали осмотр с кухни. А я так и стояла на месте, оцепенев и пытаясь справиться с потрясением.





19


– Ну, по крайне мере, тут чисто, – донеслось из кухни. – Антисанитарии нет. Отметь.

Я слышала их голоса, но смысл доходил с трудом, словно в голове образовался вакуум. Я так и стояла в прихожей, привалившись спиной к стене, как оглушенная. Мозг отказывался это принимать. Искал объяснения, оправдания. Это же какая-то ошибка. Она не могла так низко поступить.

И тут же припомнилось, как мы писали там в отделе эти дурацкие объяснительные, как воровато поглядывала на меня Ульянка, как прикрывала свою писанину рукой, чтобы я не подглядела.

А, может, это Вовка ее подучил? Они ведь там сидели перешептывались.

– Эм… Вероника Андреевна, можно вас, – позвали меня из кухни. Кажется, уже второй раз.

На негнущихся ногах я прошла к ним.

– Покажите, какие продукты есть у вас в холодильнике, – строго велела пожилая инспекторша.

Я молча распахнула дверцу и отошла. Я вообще двигалась на автомате, потому что не могла ни о чем думать, кроме как о страшных обвинениях дочери. Знаю, что мы с Вовкой избаловали ее, а теперь пожинаем плоды. Но одно дело – капризы, и совсем другое – вот такая подлость.

Мне хотелось кричать, хотелось выплеснуть из себя эту боль, которая, как кислота, разъедала меня изнутри. Но приходилось терпеть, держать лицо, более-менее внятно отвечать на вопросы опеки.

Какого-то страха перед ними, к слову, не было, хоть они и обращались со мной, как с нерадивой мамашей, которая и впрямь морит голодом своего бедного ребенка, а заодно еще и поколачивает под настроение. Нет, что касается этой стороны – я была абсолютно спокойна. Это их работа, и повидали они наверняка всякое, так что и тут во всем разберутся. Посмотрят, проверят и поймут, что моя дочь со зла меня оговорила.

Так что сама по себе эта их проверка меня ничуть не тревожила. Меня подкосило предательство Ульянки. Полностью дезориентировало и выбило из колеи.

Инспекторша долго высматривала что-то в холодильнике. Хотя что там смотреть? Полбутылки молока, несколько яиц в лотке на дверце, хвостик ветчины, банка с томатной пастой, два кабачка и пакет с огурцами – это наша учитель немецкого, Валентина Павловна, приносит со своей дачи и раздает коллегам каждую осень.

– Мда, – скептически произнесла инспекторша. – Не густо.

У меня даже сил оправдываться или объясняться не было. Хотя что тут объяснять? Что у нас с деньгами туго, особенно после отпуска?

Да, мы с Вовкой обычно закупаем на рынке продукты впрок, но это с зарплаты. Сейчас же мы перебиваемся на гроши, что получила я за август, потому что из отпуска вышла в последних числах и отработала всего ничего. Ну а он большую часть своей получки отдал за кредит.

Я открыла верхний шкафчик, и одна из створок тут же провисла. Я уже давно просила Вовку ее починить, подкрутить как-то или полностью поменять крепление. Он, как всегда, отвечал: «В выходные поменяю». А в выходные… а в выходные он все последнее время отсутствовал. Якобы работал.

Инспекторша шепотом перечислила все, что увидела: сахар, соль, муку, гречку.

– Вы вообще-то готовите? – поинтересовалась она.

– Естественно. Послушайте, у нас с мужем сейчас сложный период. Мы разводимся. Дочь против. Вот и делает все назло.

– В своей объяснительной она указала, что голодает, – напомнила инспекторша.

– Но это абсурд! Я утром сделала ей омлет с ветчиной. Она к нему даже не притронулась. Вон ее завтрак в мусорном ведре. Где вы таких голодающих видели?

Я махнула в сторону ведра, что стояло в самом углу, и сразу осеклась. Рядышком стояла бутылка из-под вина, что мы пили в субботу с Дашкой. Я тут же пожалела, что обратила их внимание, хотя, скорее всего, они и без этого свой нос туда сунули бы.

– И как часто вы пьете? – тут же уцепилась пожилая инспекторша.

– Послушайте, ну это уже смешно. Пью я очень редко, только по праздникам. А в субботу ко мне приезжала подруга, вот мы и посидели немного.

– Ну да, – хмыкнула она и кивнула коллеге. – Фиксируешь?

– Да, – ответила та.

– Покажите спальное место вашей дочери.

– Пожалуйста, – уже нервничая, повела я их в Ульянкину комнату. А у той, как обычно, черт ногу сломит. Постель не заправлена, на столе – хаос, на стуле – гора одежды. У нее просто феноменальная способность разводить вокруг себя бардак. Из-за этого мы тоже постоянно бьемся. Я заставляю ее убирать за собой, она протестует: «Это же моя комната! А мне и так хорошо».

Женщины, поджав губы, переглянулись между собой, мол, всё ясно. И та, что помоложе, опять что-то записала в своей папке.

Наконец они направились к выходу.

– И что теперь? – спросила я.

– Ждите. В течение трех дней направим вам акт.

– И что мне делать с этим актом?

– Ознакомитесь, – сухо ответила пожилая инспекторша. – Если будете с чем-то не согласны, можете оспорить через суд. Мы все документы передадим в ПДН. Когда там назначат комиссию, вас уведомят. Ну а там уже решат, что с вами делать дальше.

Последняя ее фраза, еще и сказанная таким тоном, словно на мне уже крест поставили, просто добила меня.

– К чему этот формализм? Мы – нормальная семья. Кругом полно семей, где ваше вмешательство действительно необходимо, а вы…

– В нормальных семьях, – перебила меня инспекторша, – дети из дома не уходят. А чтобы на родителей писали жалобу – таких случаев по пальцам перечесть.

Они ушли, оставив меня в полной прострации. Я опустилась на диван в большой комнате и несколько минут просто сидела, не понимая, как быть дальше. Было такое ощущение, что вся моя жизнь катится под гору…

Из оцепенения меня вывел телефонный звонок. На автомате я приняла вызов и тут же пожалела. Это был Шереметьев. Только его сейчас не хватало для полного счастья.

– Вероника Андреевна, будьте добры, – произнес он твердо и холодно, – зайдите ко мне немедленно.





20


Шереметьев

За несколько дней до…



– Это плохо, Влад, всё это очень плохо. Сколько тебя учить – главное, чтобы все бумажки были в порядке. Ты должен был держать этот момент начеку, чтобы обезопасить себя. А теперь из-за одной безголовой дуры у тебя будут проблемы.

Мать ходила из стороны в сторону, звонко цокая по полу тонкими каблучками расшитых золотом красных сафьяновых тапок. Лет десять назад привезла их из Бухары, ходит по дому только в них, и лишь позолота слегка истерлась.

– Мог бы додуматься хотя бы задним числом быстренько все подрихтовать, как надо. Ну что ты так смотришь? Все так и делают. Как проверка, так и начинают суетиться, зачищать хвосты. И все всё прекрасно понимают.

– Главное, видимость, да? – хмыкнул он.

– Именно, Влад! Так устроена наша система.

Меряя шагами просторную комнату, она кусала губы, хмурилась, просчитывала на ходу варианты: кому позвонить, с кем связаться. Мельтешила перед глазами так, что голова разболелась еще сильнее. И еще это цоканье… словно гвоздь в затылок вколачивали.

У него всегда так: недосып отзывался наутро сильнейшей мигренью. А этой ночью он и часа не поспал. Сидел над бумагами, кипой бумаг, вчитывался, изучал – все эти характеристики, объяснительные, докладные, инструктажи, отчеты. Для полноты картины даже полез в архив – хотел понять, что из себя представляет Миронова и что за фрукт этот Самойлов, из-за которых у него уже вторую неделю нервотрепка. Так что утром ехал на работу с красными глазами, затем – весь день на ногах. А вечером пришлось тащиться за город к родителям – мать вызвала на разговор, а спорить с ней – себе дороже.

Она остановилась у огромного во всю стену окна, задумчиво глядя на сосновый бор.

В новый дом родители с Севой, младшим братом, переехали в прошлом году, когда мать оставила должность и ушла на пенсию. Забрались они, конечно, далековато – сорок с лишним километров от города, но зато чистейший воздух, кругом лес, тишина и соседи им под стать. Рай для пенсионеров и домохозяек, шутила мать. А Владу оставили их прежнюю квартиру в центре – как раз близко и от мэрии, где он работал прежде, и от школы, где работает сейчас. Удобно.

– Как же это все не вовремя, – раздосадовано произнесла она. – Только вступил в должность и сразу такой эксцесс. Плохо начал, плохо.

– Ну да, ситуация не из приятных, но всё же ты излишне драматизируешь, – возразил он.

Мать развернулась на сто восемьдесят градусов.

– Не из приятных?! Драматизирую?! – воскликнула она, будто он сморозил глупость. – Владик, дорогой, ты, по-моему, не до конца осознаешь, чем все это чревато. Это там, у себя в комитете, ты сидел в своем тихом уютном кабинетике, перебирал бумажки, и никто тебя не видел. А теперь ты на виду, каждый твой шаг под микроскопом. И каждый твой косяк будут замечать и припоминать в случае чего.

Влад откровенно не понимал, почему мать устраивает такую трагедию из этой истории. Точнее, понимал, конечно, что ничего хорошего тут нет, и в ближайшее время он просто потонет в бумагах с этой проверкой из прокуратуры, и в департаменте его наверняка как следует прополощут. Но ведь это не конец света, чтобы так убиваться. Случаются вещи и похуже.

Но мать продолжала сокрушаться:

– Ты подвел меня! Я тебя посадила на эту должность, чтобы ты заработал репутацию успешного и безупречного управленца и через пару лет двинулся дальше. Наверх. В аппарат губернатора. Я подключила свои связи в министерстве, отрекомендовала тебя, как очень ответственного и опытного руководителя. Заверяла, что ты наведешь порядок. Под тебя освободили это место. Пошли, между прочим, на нарушения… только из уважения ко мне.

Он слышал все это уже не в первый раз – к кому она обращалась, кого о чем просила, перешагивая через себя и свою гордость, чтобы для него организовали директорское кресло в обход общих правил.

– А что в итоге? Не успел прийти – и сразу же ЧП! И прокурорская проверка! Нет, я-то понимаю, что тебе досталось такое наследие от Куклиной, у которой всегда был бардак. Знаю, что никто не застрахован, и ты – там человек новый. Но, милый мой, для всех это будет твой косяк. Твой провал как управленца. И никому ты ничего не докажешь. При тебе это случилось – значит, виноват ты.

– Я и не открещиваюсь, но не вижу в этом большой катастрофы.

– Ну и зря! Это не было бы катастрофой, если бы ты планировал директорствовать в этой школе всерьез и надолго. Получил бы втык и работал бы дальше, а впредь был бы предусмотрительнее. Но разве этого ты хотел?

Тут она права. Быть директором школы он не хотел совершенно. И вообще уже жалел, что ввязался.

По большому счету, его вполне устраивала и предыдущая работа в мэрии заместителем председателя комитета по молодежной политике. Там всё было предельно ясно, четко и предсказуемо. Сидел в комфортном кабинете, занимался стратегическим планированием и анализом, курировал три отдела и в ус не дул. Единственный минус – это был потолок. Шесть лет на одном месте и никакой перспективы роста, во всяком случае в обозримом будущем.

В мэрию его тоже протащила мать через свои связи. Сразу после универа Влада взяли без всякого стажерства, через полгода повысили до старшего специалиста, в двадцать четыре – назначили начальником отдела. Еще через год – стал заместителем Иванцова, председателя комитета. И на этом стремительный взлет закончился. Для дальнейшей карьеры надо было уже как-то проявлять себя самому или ждать неизвестно чего и неизвестно как долго.

И если сам Влад со своими амбициями еще мог бы совладать, то мать такое положение никак не устраивало. Проработав много лет начальником департамента образования, она даже не мыслила, что старший сын мог ограничиться должностью какого-то зама в одном из подразделений администрации города. Нет, ей нужны были высоты покруче. Ее сын должен быть первым.

Она так и говорила, когда убеждала его пойти в школу:

– Влад, ты хочешь всю жизнь быть вторым? Все время оставаться в тени своего начальника? Как бы ты из кожи вон ни лез на своем месте, как бы прекрасно ни работал, лавры будет пожинать Иванцов. И только когда его повысят, ты сможешь занять его место. Что тоже, скажем честно, не предел мечтаний. Да и сколько времени пройдет, и случится ли это вообще…

Это было в июне, ровно три месяца назад. И разговаривали они тогда в этой же комнате. Влад поначалу противился, но мать не отступала.

– Нет, мой милый, чтобы тебя заметили и оценили, ты должен проявить себя, будучи первым лицом. Поэтому директорство в школе – самый быстрый путь для твоей карьеры. Это очень хороший трамплин. Должность хлопотная, конечно, и большая ответственность будет на тебе, но это даже плюс. Докажешь, что можешь выполнять сложные, разноплановые задачи и управлять не только дюжиной клерков, но и огромным коллективом. Два года отсидишь в кресле директора и пойдешь выше. Решайся, пока у меня остались связи в министерстве, и пока еще можно назначить тебя в какую-нибудь школу в обход Харченко. Сам понимаешь, мое влияние не вечно.

Влад тогда принял ее доводы. Ведь и правда засиделся в замах. Да и достало уже прикрывать Иванцова, который регулярно уходил в загулы, вечно опаздывал, а то и вообще забывал явиться. Он был, конечно, демократичным руководителем, гайки не закручивал, жилы из них не тянул, но всю работу комитета тащил на себе Влад. А за «высокую эффективность» хвалили и поощряли Иванцова. Так что и в этом мать была права.

Поэтому, поразмыслив, он решил согласиться.

Мать быстро все устроила. Договорилась с подругой из министерства образования, «жертву» выбрала сама. И за месяц до начала учебного года пожилой директрисе одной из школ в центре города настоятельно предложили тихо-мирно уйти на пенсию. А на ее место назначили Влада.

– Ой да какая она жертва? – отмахивалась тогда мать со смешком. – Я эту Куклину Анну Михайловну еще восемь лет назад чуть не отправила в заслуженный отпуск. У нее пацан-семиклассник попал в реанимацию с отравлением. Покурил этот… как его? Вейп. Прямо на перемене в школьном туалете! Сидела она потом у меня рыдала. Тогда еще надо было снять. Но я пожалела ее. Всё замяли. Ну а теперь пора и честь знать. Надо дать дорогу молодым.

Влад догадывался, как мать жалела вот таких, серьезно проштрафившихся, и примерно во сколько им обходилась ее жалость. Хотя она никогда не признавалась в том, что брала взятки. Но он же не дурак.

Да и на пенсию она внезапно ушла, потому что запахло жареным. Один из ее подчиненных – Харченко – написал на нее жалобу, тайком, анонимно, продолжая при встрече улыбаться и заискивать: «Алла Леонидовна, вы, как всегда, прекрасно выглядите».

Матери по знакомству сообщили, что на нее поступила бумага, а как реагировать на сигнал – пока не решили.

Влад уже не помнил, каким образом она узнала, кто донес, да это и неважно. Суть в другом. Будь это поклеп, мать бы Харченко с потрохами съела. Но раз просто ушла – значит, что-то действительно было.

И теперь, по иронии судьбы, этот самый Харченко занял ее должность в департаменте.

–––––––

Дорогие читатели, эта глава получилась слишком информационная, конечно, я сама так не оч люблю, но так надо было, потому что без этого в дальнейшем будет не очень понятно, откуда он и зачем и чем продиктованы его поступки.

Многие, конечно, и так в курсе всей этой иерархии, но для тех, кто не сталкивался, уточню, что департамент образования - это орган, управляющий всеми школами и дет.садами города, где начальником и была прежде мать Шереметьева. Департамент города напрямую подчиняется министерству образования области.





21


Шереметьев



На ужин он не остался, как мать ни упрашивала.

– Влад, мы еще не все обсудили!

– Мам, ну какой смысл бесконечно мусолить эту тему? Как будет, так и будет. Я спать хочу, ни черта не соображаю. Мне еще ехать полтора часа, а завтра с утра в департамент.

– А я тебе скажу, какой смысл! Ты представляешь, как на тебе отыграется Харченко? За все свои какие-то обиды на меня, за то, что Эмма ему теперь регулярно хвост поджимает, за то, что через его голову она назначила тебя директором. Он все это припомнит, мстительный гаденыш. Вот увидишь.

Эмма Павловна – подруга матери – работала старшим советником в министерстве образования и в знак солидарности как могла усложняла жизнь Харченко.

– Ну пусть припоминает, что теперь, – отмахнулся он, лишь бы скорее поехать домой.

– Не пусть, Влад! Вряд ли Харченко станет ругать тебя тет-а-тет, нет. Уверена, он захочет, чтобы твоему унижению были свидетели, чтобы этот твой прокол запомнился. Вот он как раз и раздует из него катастрофу. Так что в департаменте, как пить дать, тебя ждет комиссия. Поэтому ты должен объяснить, что во всем виновата эта безмозглая курица, которая не удосужилась своевременно провести инструктаж и вообще распустила свой класс. Ну и, естественно, Анна Михайловна Куклина, после которой черт ногу сломит. Так и скажешь, спокойно, без эмоций, так мол и так, ты только вступил в должность, разгребаешь бардак, коллектив разболтанный, не приучен к порядку, кругом разброд и шатания. И этот инцидент – всего лишь следствие безграмотного руководство прежней директрисы. Ну и полной безалаберности классного руководителя. Ты со своей стороны обязуешься строжайше наказать ее и взять под контроль, в самые краткие сроки навести в школе порядок и не допустить повторения подобного. Так скажешь, и по большому счету тут даже прицепиться будет не к чему. Ведь все так и есть. И тогда, думаю, отделаешься предупреждением. В комиссии тоже не дураки. Ты всё понял?

– Понял, что ж тут непонятного? Валить всё на Миронову, – усмехнулся Влад.

– А к чему это ерничание? Валить – это перекладывать свою вину на кого-то, а в твоем случае как раз виновата… как ты сказал? Миронова? Русский, литература?

– Да, – мрачно ответил он.

– Надо же! Помню ее. Скандалистка и выскочка. Два года назад на городской олимпиаде такое у нас устроила… Ученице ее там какой-то дали второе место. А первое дали этому… Кулешову Димке, внуку Пал Палыча. И вот эта твоя Миронова сначала подала апелляцию. Хотела оспорить результаты. Ее отклонили. Тогда она давай бунтовать, требовать проверки, грозила прессой и жалобами. В общем, сочувствую тебе сынок. Досталась же тебе зараза. А с другой стороны – может, оно и к лучшему.

Мать задумчиво потерла подбородок.

– Используй эту ситуацию себе во благо – избавься от нее. Да-да, сейчас подумаем, как все преподнести получше…

– Давай потом?

– Когда потом? Если тебя завтра в департамент вызвали…

На его удачу как раз откуда-то вернулся Севка, и мать переключилась на него.

– Всеволод! Ты где бродил? Уже ночь почти, а ты только заявился!

– Гулял, – буркнул Севка, убегая наверх, в свою комнату.

– Что значит – гулял? – увязалась за ним мать. – У тебя ЕГЭ на носу, чем ты думаешь?

Пока мать воевала с братом, Влад уехал. До дома добрался почти к полуночи. Живот подводило от голода, но спать хотелось сильнее. Еле заставил себя принять душ, только затем рухнул в кровать и в ту же секунду заснул.

И снилась ему всю ночь скандалистка, выскочка, зараза. Что, в общем-то, понятно и объяснимо: ведь сны – это продолжение наших мыслей, а думал он в последнее время о Мироновой очень много. Правда в его сне она была совершенно другой. Очень женственной и соблазнительной. И смотрела на него маняще, и улыбалась так порочно, что проснулся он за минуту до звонка с сильным сердцебиением. Сел в кровати в странном смятении, и еще несколько секунд перед ним стоял этот влекущий взгляд.

Потом заголосил будильник, и Влад окончательно проснулся. Хмыкнул про себя удивленно: вот же бред!

А глаза у нее во сне были зеленые-зеленые…





22


Следующее утро



Небольшая парковка перед зданием департамента была забита машинами. Влад еле сумел втиснуться между двумя «китайцами». До совещания оставалось пятнадцать минут.

Это было его второе совещание в департаменте. Первое состоялось три недели назад, в августе, когда наряду с разными рабочими вопросами сообщили о его назначении.

Влад до сих пор помнил этот жгучий удушливый стыд, когда на две сотни директоров, сидевших в зале, Харченко произнес:

– И еще, коллеги, попрошу минуточку внимания. Последний вопрос. Точнее небольшое объявление касательно кадровых перестановок. Как вы, вероятно, уже знаете, директор пятнадцатой школы Куклина Анна Михайловна приняла решение уйти на заслуженный отдых. Анна Михайловна проработала в системе образования свыше сорока лет, двадцать из которых руководила школой…

Секретарь Харченко, женщина лет сорока, сидевшая рядом с ним, что-то тихо сказала, и он со смешком уточнил:

– Точнее – восемнадцать, меня тут поправили. Все мы знаем Анну Михайловну как талантливого педагога и грамотного руководителя, глубоко уважаем и ценим ее заслуги. Пятнадцатая школа при ней стала одной из лучших муниципальных школ города, на счету которой победы в олимпиадах, стабильно высокие результаты ОГЭ и ЕГЭ, активное участие в различных проектах. К сожалению, сама она не смогла сегодня поприсутствовать на нашем совещании…

Харченко потряс в воздухе грамотой, которая, видимо, предназначалась для Анны Михайловны, чтобы как-то подсластить обиду.

Он с досадой вздохнул, мол, ничего не поделать, и тут же бодро и с уловимой насмешкой продолжил:

– На освободившуюся должность принято решение назначить Шереметьева Владислава Валерьевича.

Он выдержал небольшую паузу и добавил еще более саркастично, ну или Владу так показалось:

– По рекомендации Министерства образования.

В общем-то, мог бы и не уточнять – все и так поняли, чей он ставленник. Мать Влада, Аллу Леонидовну Шереметьеву, здесь никто не забыл. И, разумеется, каждый понимал, что старую директрису выдавили по ее просьбе, чтобы расчистить ему дорогу. Просто прежде он не задумывался, что это будет вот так. А сейчас, когда на него смотрели все, стало так стыдно, хоть сквозь землю провались.

– Владислав Валерьевич, прошу, – Харченко осклабился и сделал приглашающий жест. – Покажитесь.

Пришлось скроить покер фейс, подняться, поприветствовать всех и даже двинуть небольшую речь в духе: спасибо за доверие, постараюсь не подвести.

На сегодняшнем совещании он опять будет гвоздем программы, отчего на душе было муторно.

Три недели назад он утешал себя, что не так уж важно, как он попал в школу, главное – как будет работать. Вот покажет отличные результаты – и все забудут историю с его назначением. Ну вот он и показал…

Некоторые директора стояли на крыльце, что-то оживленно обсуждая, другие – толпились в холле, но большинство уже заняли места в зале заседаний.

Влад шел мимо с невозмутимым лицом, но прекрасно замечал и косые взгляды, и злорадные ухмылки, и шепотки. Все эти люди, которые год назад раболепствовали перед его матерью, хорошо, пусть не все, но многие, теперь будут счастливы наблюдать его публичный позор.

Плевать, сказал себе Влад. Кто они ему? Никто.

Хотя на самом деле не плевать, конечно. Но надо было как-то держаться.

Совещание должно было начаться в девять, но Харченко опаздывал. Появился в зале в четверть десятого. Извинился, посмеиваясь:

– Простите, коллеги, пробки.

Влад такого категорически не понимал. Может, потому что мать с детства вдалбливала, как важно ценить свое и чужое время. Сама никогда не опаздывала и с других жестко требовала пунктуальности.

– Ну, что, коллеги, начнем… – провозгласил Харченко. Из него так и хлестало отличное настроение.

Влад его хорошо помнил – тот ходил при матери, вжав голову в плечи. Зато теперь расправил крылья. У него даже голос поменялся. То бубнил себе под нос, а сейчас прямо лицедействует.

Первые полтора часа Харченко посвятил обычной текучке. Галопом прошелся по всем обязательным пунктам из списка: заполняемость классов, готовность к отопительному сезону, вакцинация сотрудников, антитеррористическая деятельность, воспитание патриотизма, работа с обращениями и тому подобное.

Влад почти успокоился, когда Харченко вдруг посмотрел на часы и изрек:

– Так, коллеги, время поджимает, но у нас остался один вопрос на повестке. Очень важный, но, к сожалению, не очень приятный.

Тут он явно кривил душой, потому что хоть и сдерживал, как мог, злорадную усмешку и даже пытался состряпать опечаленную физиономию, но глаза так и источали ликование.

– Точнее, даже не вопрос, а информация к сведению. Все вы наверняка знаете о массовой драке с поножовщиной в районе стадиона «Динамо». По данному факту возбуждено уголовное дело, идет следствие. Один из участников драки оказался ученик пятнадцатой школы. Так же прокуратура инициировала проверку школы и обнаружила ряд грубых нарушений. В частности, не были проведены инструктажи, отсутствовали подписи, справки, что-то еще, в общем, полный бардак в документах. У меня вопрос к Владиславу Валерьевичу. Как такое возможно? Как вы это допустили?

Впрочем, вопросы были риторическими, только чтобы все снова обратили внимание на Шереметьева. Потому что, когда он поднялся, Харченко снова заговорил, не дав даже слова вставить:

– Видимо, там, у себя, в мэрии, вы, Владислав Валерьевич, привыкли к спокойной непыльной работе. И к руководству школой оказались абсолютно не готовы. Не ожидали, что здесь надо не штаны просиживать, а работать! По-настоящему. С полной отдачей. Со всей ответственностью. Контролировать буквально всё. Может, вам вообще такой объем и такой темп не под силу? Как говорится, не по Сеньке шапка…

Так ничего и не ответив, Влад сел на место. Хотелось встать и уйти, но это было бы совсем малодушно. Так что он продолжал сидеть с деланной невозмутимостью, пока Харченко, упиваясь, распинал его как мальчика перед притихшими директорами. Затем обратился к залу:

– И вот что. Довожу до вашего сведения, коллеги, что проверка не ограничится одной лишь пятнадцатой школой. Прокуратура будет оценивать организацию профилактической работы во всех образовательных учреждениях. Потому что, по их мнению, если ученик одной школы оказался в эпицентре криминальной истории, значит, система профилактики дала сбой. Если один директор проявил преступную халатность, то где гарантия, что в других школах такое не повторится? Поэтому будьте готовы к любым запросам из надзорного органа.

В зале сразу поднялся недовольный гул.

– Коллеги, прошу вас, соблюдайте порядок. Я вас прекрасно понимаю. У всех текущих дел выше крыши, и эта проверка совершенно некстати будет отнимать ваши силы, время и нервы. Но что ж поделать? Нам пришло представление из прокуратуры, и мы обязаны подчиняться.

Харченко на этих словах многозначительно посмотрел на Влада, мол, вот он – виновник ваших бед. Хотя и без этого все поняли, кому сказать спасибо за лишнюю нагрузку и стресс.

Потихоньку все стали расходиться, недовольно переговариваясь и бросая на Влада красноречивые взгляды. Он тоже поднялся и направился к выходу, но Харченко его окликнул:

– Владислав Валерьевич, задержитесь еще ненадолго.

Вместе с Владом задержались и еще несколько человек – послушать.

– В самые ближайшие дни мы организуем комиссию. Думаю, в понедельник или во вторник. Будем разбирать вашу ситуацию и решать, что с вами делать.

Влад помрачнел еще больше. То есть сегодняшнее публичное истязание – это была всего лишь затравка на будущее? Тест-драйв? И основное блюдо еще впереди?

– Подготовьте к комиссии все необходимые документы, а также отчет, какую работу провели с классным руководителем и тем учеником. Какие меры приняли, чтобы это не повторилось. И будьте готовы отвечать на наши вопросы, а не стоять молчком как двоечница у доски.

– Непременно отвечу, если позволите хоть слово вставить, – холодно процедил Шереметьев.

– Плохо вы начали, очень плохо, – подытожил Харченко, повторив вчерашние слова матери. От нее, что ли, набрался?

Потом по-царски пренебрежительно махнул ему рукой.

– Свободны.



Влад мчался в школу, а внутри пекло, клокотало и бурлило. Влетел в свой кабинет, проигнорировав секретаршу, которая услужливо предложила кофе или чай.

Несколько минут просто сидел в кресле – приходил в себя. Затем велел секретарше зайти.

Светлана Юрьевна тотчас появилась на пороге с самой любезной улыбкой, от которой почему-то еще сильнее закипело раздражение.

– Вы оповестили всех о том, что сегодня вечером будет педсовет?

– Да, конечно, еще утром.

– Тогда позвоните в кадры, пусть ко мне зайдет Алла Дмитриевна.

– Поняла, сделаю.

– И… и вызовите ко мне Миронову.





23


– Здравствуйте. Вызывали? – настороженно спросила Миронова, войдя в его кабинет и закрыв за собой дверь.

Влад, не глядя, кивнул на один из стульев, что стояли по обе стороны длинного прямоугольного стола, приставленного вплотную к его столу в виде буквы Т.

Думал, сядет как можно дальше от него, как любой провинившийся человек, которого начальство вызвало на ковер. Но нет, она, наоборот, заняла ближайшее к нему место, деловито сложила руки на полированную столешницу и повернулась к нему.

На миг они встретились взглядами, и сразу воздух как будто сгустился.

Глаза у нее и правда оказались зеленые. Как во сне. И тотчас против воли вспомнилось, как она его всю ночь влекла и манила, как распутно улыбалась и сулила наслаждение.

Он неожиданно смутился, будто кто-то мог подглядеть эти образы в его голове, и тут же разозлился еще больше. Хотя это, конечно, смешно, потому что в жизни Миронова не то что не улыбалась, а взирала на него как на лютого врага.

Она его ненавидит, вдруг понял Влад. Ну или очень сильно недолюбливает. Он явственно ощущал разящую от нее неприязнь. Такую острую, прямо жгучую.

Это вдруг задело. И обескуражило.

Вот она интересная особа! Из-за ее ротозейства и безалаберности их школу трясут вторую неделю. Завалили лишней и бессмысленной работой. Он почти не спит, буквально разрывается, чтобы все успевать и со всем разобраться. В этих бумагах просто закопался с головой. Его таскают по всем инстанциям, песочат, позорят, одно только сегодняшнее унизительное совещание чего стоит! И конца края этому не видно. А у нее вины и раскаяния – ноль. Еще и смотрит на него волком, будто он всё это устроил.

Захотелось даже возмутиться. Высказать на эмоциях в духе: да вы вообще обнаглели?! Ваш косяк, все шишки мне, и вы еще тут чем-то недовольны.

Но это был бы детский сад, конечно. Так что он, задавив порыв, холодно и сухо произнес:

– Итак, по результатам проверки вашей работы, мы имеем следующее: вы не провели своевременно вводный инструктаж по правилам поведения в общественных места…

Влад старался на нее не смотреть, сам не знал, почему. Наверное, так было легче сохранять видимое спокойствие. А это было задачей не из легких. Потому что она, как будто нарочно, старалась вывести его из себя еще больше.

Другая бы, нормальная, сознательная, адекватная, сидела бы и помалкивала, признала бы свою вину и пообещала исправиться. Ведь действительно виновата. Куда ни ткни – там не сделала, здесь не проследила, тут забыла или проморгала. Но Миронова взялась с ним спорить, что-то доказывать, упираться, накаляя его еще сильнее. А потом вообще выдала:

– Вы сами-то понимаете, какой это бред?

Кровь аж вскипела от такого заявления. Она совсем не в себе? Не соображает, кому и что говорит? Пришлось признать: мать была права. Миронова – скандалистка, выскочка и… зараза. А еще дура, которая сама себе портит жизнь.

Очень хотелось резко ее осадить, прямо жестко, чтобы сразу в чувства пришла. Будь она мужчиной, он бы сдерживаться не стал, но орать на женщину, даже дуру, считал для себя непозволительным. Поэтому лишь едко процедил:

– Воспитательная работа для вас бред? Или статья 41 федерального закона об образовании?

Она тут же растерялась, замешкалась, но, немного погодя, упрямо продолжила:

– Бред – валить все на учителя и считать, что ваша инструкция и подпись в журнале сдержала бы его от участия в драке…

– С такими взглядами, Вероника Андреевна, вас к школе на пушечный выстрел нельзя подпускать. С детьми должны работать те, кто не складывает с себя ответственность за их поступки, – холодно отрезал он.

Миронова его уже утомила. Нет, доконала – вот точное слово. Пусть теперь пеняет на себя. Признала бы свою вину и дело с концом. Выговора со всеми вытекающими ей было бы все равно не избежать, конечно. Он просто обязан был отреагировать, наказать и отчитаться. Но морально растерзать ее на педсовете изначально даже мысли не имел.

Что ж, сама напросилась…



***

После педсовета настроение еще сильнее испортилось. Отыгрался он, конечно, на Мироновой по полной. Дал выход праведному гневу, что весь день копился и клокотал. Но облегчения это не принесло. Наоборот, на душе стало паршиво. Подумалось вдруг, что вел он себя как Харченко, которого считает полнейшим ничтожеством.

Сначала уговаривал себя: ведь все по делу говорил. Миронова виновата? Да, безусловно. Так что получила то, что заслужила. Впредь будет ответственнее. И остальным – хороший урок. Потому что одна показательная порка всегда действует на коллектив эффективнее долгих и нудных нотаций. Но все равно было погано. И перед глазами так и стояло ее бледное лицо, сжатые губы, глаза в пол. Чувствовал себя инквизитором, отправляющим на костер прекрасную ведьму.

Ладно, примирительно сказал сам себе, выезжая со школьной парковки, никто от выволочки еще не умирал. Доехал не спеша до перекрестка, а когда повернул – заметил, что прямо под колеса ему неслась какая-то ненормальная. Благо он успел затормозить, но и перепугаться до смерти тоже успел. Аж внутри всё заледенело мгновенно. А потом увидел, что это была Миронова. Крепко выругнулся про себя. Ей, кажется, тоже что-то бросил в окно на эмоциях. Проклятье какое-то, а не женщина!





24


В субботу вечером по настоятельной просьбе матери Влад опять приехал к родителям на званый ужин – мать, как ушла на пенсию, стала частенько устраивать такие вот посиделки и подходила к этому занятию ответственно.

Гостей она строго разграничивала и никогда не смешивала. Считала, что за столом должны сидеть люди одного уровня и общих интересов. Поэтому в один день приглашала старых подруг, в другой – бывших коллег, в третий – полезных знакомых. Изредка делала приемы для родственников, которых могла терпеть.

Но в субботу она позвала местную "знать" – знакомых чиновников из разных министерств и ведомств.

Влад упирался до последнего, ссылаясь на дикий завал по работе, но мать ничего не хотела слышать. Зазывала его всячески, перечисляла имена гостей, убеждала, что это для него же надо, но сдался он только тогда, когда она со вздохом добавила:

– Отец очень расстроится. Он так хотел тебя увидеть, специально из-за тебя остался, отменил всё…

Влад дрогнул: они ведь и в самом деле давненько с ним не виделись. С весны, пожалуй. Отец редко бывал дома – он возглавлял отделение пластической хирургии в одной из самых крупных клиник города и практически жил на работе.

– Хорошо, приеду ближе к вечеру, но ненадолго, у меня правда очень много дел, – согласился Влад.



День выдался теплым и солнечным, так что мать решила устроить посиделки на летней веранде. Среди гостей был Пал Палыч Кулешов, зам министра образования, тот самый, с которым, сразу вспомнил Влад, его Миронова воевала за первое место в олимпиаде; подруга матери Эмма, не последний тип из мэрии и еще какой-то важный чин из аппарата губернатора. И Кулешов, и чин, и тип из мэрии пришли с женами, которые теперь атаковали отца по поводу эндоскопического лифтинга, блефаропластики, чего-то еще из той же оперы.

Влад не сомневался, что мать потому отца и упросила поприсутствовать. В качестве наживки для жен, которые уж точно притащат своих важных и влиятельных мужей на ее вечер. Отцу же она сказала: «Хоть раз поучаствуй в жизни сына! А то о своих пациентках ты думаешь больше, чем о семье».

И пока отец отдувался, рассказывая дамам о всяких новых методиках пластической хирургии, мать искусно подвела разговор к тому, ради чего этот вечер и затевался.

– Харченко – мелочный злопамятный подонок. Мстит мне за то, что я в свое время требовала с него и гоняла за разгильдяйство. Вот теперь он отыграется на Владе. Раздует из этой истории катастрофу и сделает его виноватым. И это не мои домыслы. Валентина, его секретарь, мне все рассказала. Он уж там ручки потирает. А ведь если разобраться, то вина здесь целиком и полностью на Куклиной, у которой никогда не было никакой дисциплины. Я-то уж знаю. Ну и Мироновой, само собой. Ну та вообще… – мать, неприязненно скривившись, махнула рукой. – Пал Палыч, вы ее помните? Миронову?

Кулешов, причмокивая, жевал кусок мяса и сначала что-то невразумительное промычал. Потом отпил из бокала, прокашлялся и переспросил:

– Миронова? Стоп… Это та самая? Точно! Это же пятнадцатая школа, – сразу оживился он.

– Да! Она! Представляете, досталась Владу. И именно из-за ее халатности…

Извинившись, Влад встал из-за стола и ушел в дом. Не хотелось слушать, как мать лепит из него невинную жертву и склоняет Миронову, какой бы она там ни была. Ему и без того тошно за вчерашний педсовет. До сих пор из головы не выходит, как она сидела там, бледная, держась из последних сил, пока он нещадно хлестал ее словами. Унижал и позорил при коллегах.

Влад поднялся в комнату брата, но Севки дома не оказалось. Предусмотрительно сбежал.

Немного посидев в тишине, решил спуститься, но только чтобы попрощаться со всеми и отчалить к себе. Он ведь предупреждал, что ненадолго.

Однако на крыльце его перехватил Пал Палыч Кулешов.

– Всегда следил за твоими успехами, – с отеческой улыбкой произнес он. – И своим оболтусам всегда тебя в пример ставил.

Влад издал неопределенный звук, который мог обозначать что угодно.

– Давай отойдем в сторонку… – Пал Палыч подтолкнул его на дорожку, ведущую в сад. – Перемолвимся парой слов.

– Я вас слушаю, – настороженно сказал Влад, когда они отошли подальше от летней веранды, откуда доносились голоса и смех. И откуда за ними зорко наблюдала мать.

– Я по поводу твоей ситуации. Алла Леонидовна права. Неправильно будет делать из тебя козла отпущения. По факту, ты только вступил в должность. Ну, прокуратуре всё это, понятно, без разницы. Есть ответственное лицо, с него и спросят, а как давно – никого не волнует. Но мы-то понимаем. И насчет Харченко… Да, слишком уж он ретивый. И главное, мстительный. Он бы и из мухи раздул слона, лишь бы досадить Алле Леонидовне, а тут такая возможность. Вот и вцепился как бульдог. Но на его счет не переживай. Я ему перекрою кислород. Потолкую, разъясню, что к чему. На неделе будет комиссия по этому вопросу. Я с ними тоже заранее переговорю. Замнем эту историю так, что никто и не вспомнит. И в личном деле ничего не будет. Так что выдыхай.

Пал Палыч снова широко улыбнулся и дружелюбно похлопал его по плечу.

– Спасибо, – поблагодарил Влад.

– Да не стоит, – отмахнулся Кулешов. – Хотя у меня тоже есть к тебе просьба. Совсем ерундовая.

– Какая?

– Эта Миронова… вот ее не мешало бы прижучить.

– Уже, – мрачнея, сообщил Влад.

– Да? – в глазах Кулешова вспыхнула заинтересованность. – Как именно? Выговор объявил?

Влад кивнул.

– Выговор – хорошо, но этого мало. Используй всю эту ситуацию по полной. В идеале – уволить бы ее вообще.

– За такое не увольняют, – возразил Влад. – Это ее первый выговор.

– Ну да… А всё потому что Куклина, дура старая, носилась с этой Мироновой как с писаной торбой. Отстаивала ее, везде пихала как перспективного педагога. Вот и зацепиться тогда не за что было. Ну, зато теперь есть, – подмигнул Кулешов.

– При всем уважении, но это будет нарушением. Это не…

– Да не будь ты таким формалистом, – хохотнул Пал Палыч. – Ты же прекрасно меня понимаешь, если есть желание уволить человека, всегда можно найти, за что. Следи за ней, спрашивай строго за всё, продыху не давай. За каждую мелочь требуй объяснительную. Опоздала на минуту, не сдала вовремя какую-то бумажку, еще там что-то не сделала – пусть пишет объяснительную. Вот и накопится еще на один выговор. Хорошо бы по статье, конечно, ее вышвырнуть. Этак громко, со скандалом, с позором, чтобы ей вообще путь в нормальные школы был заказан. Ну или хотя бы, на худой конец, вынудить по собственному.

– Это вы так из-за той истории с олимпиадой? – нахмурился Влад в некотором недоумении.

Кулешов хмыкнул.

– А что думаешь, это мелочь? Как она нас опозорила! Раструбила всюду, оболгала, обвинила в коррупции… Там такое было! Сколько крови нам попортила. А мой Димка… его вообще до нервного срыва вся та ситуация довела.

На минуту он задумался. Морщинистое лицо сделалось раздраженным и злым.

– Я мог ее уволить тогда. Не сам, разумеется. Но мог надавить через Аллу Леонидовну на Куклину, уж как-нибудь заставили бы ее. Но в то время это было бы слишком явно и резонансно. О ней и так писали везде. Нас бы вообще заклевали. Пришлось проглотить…

Он снова похлопал его по плечу.

– Так что, Влад, это просто везение, что она так попалась. И хорошо, что ты там директор. Это шанс от нее избавиться.

– А кто будет ее часы вести? Где я возьму ей замену? В учителя и так особо не рвутся, насколько я знаю.

– Найдем, не переживай. Пятнадцатая школа считается одной из лучших, так что найти ей замену проблемы не будет. И на комиссии обязательно скажи про Миронову. Хорошенько ее там протащи. Чтобы в протоколе фигурировала она. Это тоже пойдет в ее личное дело. И в постановлении тогда отразят все, как надо. Понял? Ну что, договорились?

Влад молчал.

– Ладно, я на тебя надеюсь. И поверь, ты мне еще спасибо скажешь. Надо избавляться от таких оголтелых баб, не признающих ни рамок, ни субординации, ничего. Ну а насчет Харченко даже не думай, с ним я все улажу.





25


После субботнего ужина у родителей Владу стало только хуже. Если мать рассчитывала его успокоить, то сделала ровно наоборот. Миронова теперь вообще из головы не выходила. Мало того, что мысль о злосчастном педсовете, где он буквально втоптал в грязь ее профессиональное достоинство, продолжала зудеть под кожей и портить настроение, так теперь еще «ерундовая просьба» Кулешова давила камнем.

Будь это кто другой – отмахнуться было бы проще всего. Но от Пал Палыча Влад такого не ожидал.

Он ему виделся всегда таким… человечным, что ли. Во всяком случае – мягким и участливым. Прямая противоположность его матери, жесткой, бескомпромиссной и расчетливой. Подчиненные матери от нее выли, а Кулешова там у себя любят. Он всегда со всеми доброжелателен, почти ласков. И тут вдруг такая мелочная мстительность.

И тут же непрошено возникла противная мысль: а сам-то чем лучше? Что это было в пятницу, как не месть? Такая же мелочная. Сам-то он за что ей мстил? За то, что вместо покаяния посмела ему возразить? За то, что невзлюбила? Это даже смешно. И стыдно. И странно – особенно то, что его так сильно это задело.

Ну не плевать ли, говорил себе, как она к нему относится? Но получалось, что нет, не плевать… почему-то.

За воскресенье он извел себя так, что на ум пришла совсем уж нелепая мысль: позвонить Мироновой и извиниться. Только подумал об этом и сам рассердился.

Да ну что за бред! За что ему извиняться? Ну, перегнул палку, это да. Но, по сути, он делал то, что должен. Это будет просто глупость какая-то – просить у нее прощения. И слабость. И вообще бессмыслица.

Но мысль не отпускала. В конце концов он даже поймал себя на том, что, пока разогревал в микроволновке купленный готовый стейк, прокручивал в уме, что и как ей сказать. Идиотизм!

Однако после ужина все-таки набрал Миронову. И повод нашелся – спросить про отчеты для прокуратуры. Прикинул, что она ему ответит: «Да, в понедельник утром все будет у вас на столе», ну или что-нибудь в этом духе. И вот тогда он ей скажет, мол, слишком погорячился в пятницу на педсовете, сожалеет об этом и всё такое.

Миронова ответила на звонок сразу, будто телефон в руках держала. Но он даже не успел договорить про отчеты, как услышал тихое и раздраженное: «Да пошел ты». А затем и вовсе сбросила вызов.

Влад в ошеломлении посмотрел на телефон, словно на потухшем экране надеялся найти объяснение такой неслыханной грубости. Этого он не то что не ожидал, но и вообразить не мог даже в порядке бреда.

Дикость какая. Она там совсем с катушек слетела, что ли?

Потом допустил, что это она не ему. Ну не сумасшедшая же она, чтобы хамить своему начальству, будучи и так в очень шатком положении. Пусть она взбалмошная и безалаберная, но это слишком даже для нее. Неадекватной и совсем уж безбашенной она ему не показалась. Да и отработала же как-то десять лет в школе.

Может, у нее что-то дома творится – с мужем ругается, например, в эту самую минуту, и он случайно попал в такой момент. А то, что Миронова замужем, Влад знал из личного дела.

Но даже если и так, все равно это по-хамски. И что хуже всего: это опять его задело гораздо сильнее, чем хотелось бы.

Но зато совесть успокоилась, и дурацкое желание извиниться за педсовет благополучно испарилось.



***

В понедельник Влад ждал Миронову до начала уроков. Про свой звонок и ее «пошел ты» решил не упоминать, вообще сделать вид, что ничего не было, и разговаривать с ней сухо и по делу. Но она к назначенному времени не явилась. Забыла, что ли?

Он с раздражением прождал минут пятнадцать, затем спустился в учительскую. Но Мироновой и там не оказалось. Сказали, еще не пришла. Зато его встретили всеобщим оживлением – загалдели со всех сторон: Владислав Валерьевич, а когда проверка закончится? А как это на нас отразится? А можно что-нибудь с расписанием сделать, а то Светлана Юрьевна одних окон мне понаставила? А как у вас выходные прошли? А хотите чаю с кексами? А можно вам показать график мероприятий? А день здоровья будет, а то погода, обещают, скоро испортится…

Еле отбился. Вскинув руки в примирительном жесте, громко произнес, пытаясь перекричать дамское разноголосье:

– Коллеги! Давайте все эти вопросы будем решать в порядке очереди. Через приемную.

– Владислав Валерьевич, ну хотя бы кофе можно вас угостить, раз уж вы к нам заглянули? – с кокетливой улыбочкой предложила Эльвира Александровна, штатный психолог. И даже услужливо поднесла к нему чашечку.

– Владислав Валерьевич, а мне-то что делать? Меня опять поставили на замену Шестаковой! Ну сколько можно?! – потянула его за рукав с другой стороны Валентина Павловна, учитель немецкого.

– Еще раз: все вопросы – через приемную! – прикрикнул он и резко повернулся к дверям, наткнувшись на Эльвиру Александровну и ее чертов кофе.

Она вскрикнула, и горячий напиток выплеснулся прямо на него. Живот моментально обожгло, а на белой рубашке расползлось пятно.

– Ой, простите, Владислав Валерьевич! – запричитала Эльвира Александровна, пытаясь промокнуть его рубашку платком.

Он стиснул челюсти, еле сдержав возглас.

– Хватит, – сквозь зубы процедил он, оттолкнув ее руку, и, злой как черт, вылетел из учительской.



Служебный мужской туалет находился в дальнем конце коридора на третьем этаже. Туда он и устремился решительно, лавируя в потоке учеников. Учителей мужчин в школе – по пальцам перечесть: физрук, трудовик, ОБЖшник. Так что в уборной всегда было пусто – хоть какой-то плюс.

Влад снял пиджак, бросил на подоконник и попытался замыть пятно. Ничего из этой затеи, конечно, не вышло – оно только больше стало. И мокрая рубашка противно липла к телу.

Влад тихо выругнулся с досады. Надо теперь как-то выкроить время и доехать до дома, переодеться. Благо тут близко. Но все равно какая-то засада по всем фронтам.

Ладо, пятно – это мелочь, пытался он успокоить сам себя. Правда скоро количество таких мелочей достигнет критической массы. И Миронова еще эта… Чем вот она думает?

Раздраженный донельзя он вышел из уборной. Застегнутый пиджак скрывал пятно, но самому было некомфортно. Проходя мимо кабинета литературы, покосился сердито – ее все еще не было. А возле двери, весело и шумно галдя, толпился седьмой класс.

Ну что ж, сама виновата, зло подумал Влад, сворачивая на лестницу. Он хотел поговорить с ней спокойно, без лишних назиданий и упреков. Но как с ней разговаривать, если она…

И в эту секунду Миронова выскочила из-за угла и прямым попаданием влетела в него. Сама же испугалась и еле удержалась на ногах. Точнее, он ее удержал. Поймал за плечи, не дав упасть, и на миг оказался с ней лицом к лицу. И словно с головой нырнул в бешеную зелень глаз, перестав дышать.

Но, к счастью, быстро взял себя в руки.



***

Тем же вечером

Влад вернулся из департамента в полнейшем раздрае. Харченко не дал опомниться от пятничного разноса на совещании и в понедельник уже оперативно созвал комиссию. И сообщили ему об этом буквально за два часа до начала – конечно же, специально, чтобы не успел подготовиться.

Влад едва успел добраться по пробкам, прилетел буквально в последний момент. А когда подъезжал, ему позвонил Кулешов:

– Ты погляди, как быстро подсуетился Харченко, да? – хохотнул Пал Палыч. – Уже и комиссию собрал. Ну ничего, не переживай, Влад. Он шустрый, а мы шустрее. Он пока не в курсе, но я уже потолковал со всеми. Ничего тебе не будет. Ты, главное, сделай, как мы договаривались – топи Миронову, хорошо? Она виновата, с нее и спросят. А ты отделаешься легким испугом.

Но на комиссии, на радость Харченко, Влад с каменным лицом отчитался, что не досмотрел, не организовал работу, как положено, не уследил, не разобрался. В общем, виноват кругом и полностью и готов понести заслуженное наказание.

А про Миронову и не заикнулся, почему – даже самому себе не хотел отвечать на этот вопрос…





26


– Вызовите ко мне Миронову, – бросил Влад секретарше, заходя в свой кабинет. Но не успел повесить пальто на плечики, как Светлана Юрьевна осторожно заглянула к нему и отрапортовала:

– Мироновой еще нет. У нее сегодня уроки со второй смены. К часу должна быть.

– Хорошо, – недовольно кивнул он. – Ближе к этому времени вызовите ее ко мне, не забудьте.

– Будет сделано, Владислав Валерьевич, – обходительно улыбнулась секретарша. – Сделать вам кофе или чай?

– Нет, – буркнул он, всем своим видом показывая, что сейчас к нему лучше не лезть по пустякам. И вообще не лезть.

Настроение и правда было паршивым еще с вечера. Да что уж, оно такое каждый божий день последние две недели. Ну а вчерашняя комиссия попросту выжала из него все силы. Так еще и после нее добавили. Сначала – пока он ехал домой – ему позвонил Кулешов и укоризненно поохал: «Как же так, Влад? Как ты мог? Я разочарован. Мы же договаривались, я на тебя надеялся, людей ради тебя напрягал, а ты…».

Видать, ему сразу же доложили эти самые люди. Но если его упреки Влад выслушал и забыл, то с матерью подобная тактика не срабатывала. Она целый час выносила ему мозг вчера на ночь глядя и сегодня утром снова позвонила. И еще сто раз позвонит, пока своего не добьется.

Ну и в довесок из прокуратуры ждали от него полный пакет отчетных документов, которые он никак не мог вытрясти у Мироновой.

Она как будто намеренно избегала его. Он вызывал ее, а она не являлась. И сегодня, похоже, опять та же песня.

После обеда Светлана Юрьевна на его вопрос, где Миронова, беспомощно развела руками.

– Я звонила Веронике Андреевне, она не отвечает…

В конце концов его терпение лопнуло. Он и так старался всячески минимизировать последствия для нее. А что она? После такого серьезного инцидента, когда надо всеми способами реанимировать свою репутацию, она как с катушек слетела. Каждый день опаздывает, отчеты никак не несет, которые на той неделе должна была сдать, еще и на уроках спит, что просто немыслимо.

Влад набрал ее сам и на этот раз твердо потребовал немедленно явиться. Приказал жестко и безоговорочно. И пусть только попробует не прийти.



Однако Миронова не пришла. Вот так. Без объяснений и оправданий. Попросту забила на его слова. Нагло и безрассудно, что совершенно не укладывалось в голове. Но главное – это тоже вдруг очень сильно его задело. Аж внутри зажгло.

Как назло, именно в этот момент к нему опять сунулась секретарша с какой-то глупостью. Мысленно линчуя Миронову, он так увлекся, что не сразу понял, что той нужно.

– Что вы хотели? – раздраженно переспросил он.

– Я говорю, вы, Владислав Валерьевич, на обед не ходили, весь день тут работаете, а в нашей столовой сегодня очень вкусные блинчики… я бы могла вам принести…

– Какие еще блинчики? Светлана Юрьевна, вам работы не хватает? Заняться больше нечем?

Секретарша тотчас перестала улыбаться и обескураженно потрясла головой.

– Тогда выполняйте свои прямые обязанности! – выпалил Влад.

Она растерянно кивнула, попятилась и скрылась, затворив дверь.

Спустя четверть часа он, конечно, остыл. И даже устыдился своей вспышки. Все-таки секретарша ни при чем, просто попала под горячую руку. Она ведь всего лишь хотела услужить и перестаралась. А он накричал на нее только потому, что Миронова его накрутила. А если совсем точно – он сам себя накрутил. А в итоге вышло грубо и непрофессионально.

Перед Светланой Юрьевной Влад извинился. Ну а с Мироновой, решил, будет разбираться уже серьезно. Хватит с него. Пора уже привести ее в чувство.



С уроков он ее не дергал – не хотел разбираться с ней второпях, да и некогда было. Однако убедился, что она все-таки пришла. С небольшим опозданием опять-таки, что тоже мысленно приплюсовал к списку ее прегрешений. Но проверил расписание – сегодня у нее последним седьмой урок. Вот тогда он и вызовет Миронову к себе и устроит разнос. Придется задержаться, конечно, но зато и секретарши так поздно уже не будет, а то она постоянно свой нос сует куда не надо.



К концу седьмого урока Влад не поленился – лично поднялся на третий этаж. Заглянул в кабинет литературы и мстительно отметил, как она сразу замешкалась.

«Да, Вероника Андреевна, – усмехнулся он про себя, – если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе».

Он кивнул ученикам, чтобы те не вставали, как ни в чем не бывало прошел за последнюю парту и устроился рядом с девочкой, которая так испугалась, что вытянулась в струнку.

Остальные ребята настороженно на него оглядывались.

– Продолжайте, – произнес он, глядя в упор на Миронову. Та, покраснев, отвела взгляд.

Его появление явно вышибло ее из равновесия. Она даже потеряла мысль, беспомощно посмотрела на доску, затем спросила у класса:

– Ну что, на чем мы остановились?

Но все дружно молчали. Она занервничала еще сильнее.

Ну и прекрасно – он второй день вот в таком раздрае. Из-за нее.

Положение спас звонок с урока. Пока ученики выходили из класса, она стояла у доски и, натянув улыбку, прощалась с каждым, а на него даже не смотрела. Но как только кабинет опустел, и Влад, поднявшись, неспешно подошел к учительскому столу, она тотчас развернулась к нему, сверкнув глазами, и сердце какого-то черта гулко заколотилось...





27


Вероника

За несколько часов до...



– Вероника Андреевна, будьте добры, зайдите ко мне немедленно, – велел Шереметьев безоговорочным тоном и сразу завершил звонок, не дав и слова сказать. Очевидно, уверен, что я тут же сломя голову побегу к нему. И это его «немедленно» прозвучало и как приказ, и как угроза, и как обещание моего персонального Армагеддона.

Нет, я бы побежала, конечно, будь это возможно. Будь я хотя бы в школе, а не за десять километров, посреди комнаты, расхристанная, в домашнем халате, с зареванным лицом и трясущимися руками.

«Так, надо что-то делать… надо ехать на работу… а сначала надо успокоиться», – говорила я себе. – «Главное сейчас – не думать про Ульянку. Иначе просто рассыплюсь».

Еще пару минут я то крутилась на месте, то бестолково металась, то хватала какие-то вещи наобум, на ходу подтирая слезы рукой. Эта Ульянкина жалоба и опека совершенно выбили у меня почву из-под ног, и я все никак не могла собраться. Ни о чем другом просто не думалось. И я даже не представляла, как в таком состоянии ехать на работу, вести уроки, отчитываться перед директором.

За что мне всё это? Почему всё рушится одно за другим со всех сторон? Будто прокляли или же кто-то свыше проверяет меня на прочность. Так вот, если это проверка, то я уже всё, на грани, больше не могу, выпалила я вслух. И тише, шепотом, повторила со всхлипом: не могу…

Однако через двадцать минут уже мчалась на такси в школу. Денег было жалко – их и так нет, но на автобусе я бы, дай бог, приехала только ко второму уроку. Хотя я и так опоздала немного, буквально на три минуты. Правда в моем положении и это уже катастрофа.

К Шереметьеву я, естественно, не попала. Как пришла, сразу устремилась в класс, пока ученики не разбрелись. Могла бы, конечно, на перемене сходить к директору сдаться, но не захотела. А если честно – просто струсила. Побоялась, что не вывезу очередных его угроз и оскорблений, а мне еще шесть уроков вести. Я и так еле-еле смогла взять себя в руки, хотя внутри до сих пор лихорадило.

Как ни странно, больше он не звонил, и Светлану Юрьевну ко мне не подсылал. Может, сегодня пронесет? Ну а завтра… завтра я буду хотя бы морально готова. Приду, покаюсь, сдам отчеты, напишу объяснительную за то, что уснула вчера, посыплю голову пеплом, ну и дальше по ситуации.

К седьмому уроку я уже почти успокоилась – наверное, выдохлась просто. Устала и морально, и физически. И мысленно готовилась к тяжелому разговору с Ульянкой. А буквально за десять минут до звонка в кабинет вдруг вошел Шереметьев собственной персоной.

От неожиданности я растерялась и даже запаниковала. Он же прошествовал в конец кабинета и сел за последнюю парту. Вообще, это обычная практика, когда руководство посещает наши уроки. И не только во время аттестации. Меня это никогда не смущало. Наоборот, я с энтузиазмом готовлю и провожу открытые уроки. Всегда стараюсь придумать что-нибудь этакое. Но сейчас на меня вдруг напал ступор. Внутри я меня трясло от нервов, а снаружи превратилась в столб. Стояла, беспомощно молчала и никак не могла собраться с мыслями. Только щеки пылали от стыда.

Как же он не вовремя! Подобрал ведь самый неподходящий момент. Прямо как назло.

Перед учениками ужасно неловко. И перед ним – тоже. Я же ему в минувшую пятницу перед педсоветом с вызовом заявила, что я крутой педагог и хорошо учу. И что он видит? Вчера зашел на урок – я спала. Сегодня – хлопаю глазами и двух слов связать не могу. Я чувствовала себя очень глупо, как двоечница, которую вызвали к доске, а она ничего не знает.

И чем сильнее я нервничала, тем упрямее отказывался работать мой мозг. Словно решил, что с него хватит, и впал в анабиоз.

Шереметьев же, вальяжно рассевшись за партой, не сводил с меня пристального взгляда, от которого хотелось бежать прочь. Еще и промолвил с издевкой:

– Продолжайте.

Он прекрасно видел мое состояние и упивался этим. Наблюдал, не скрывая насмешливого удовлетворения.

«Соберись!», – приказала я себе, стараясь не обращать на него внимания. Не смотреть в его сторону. Забыть, что он здесь. Однако даже не глядя, я все равно остро чувствовала его присутствие и его неотрывный взгляд. В конце концов я разозлилась. Мог бы меня хотя бы при учениках не ставить в дурацкое положение!

– Так, давайте запишем домашнее задание, – нашлась я. Заглянула в тетрадь, быстро пробежалась глазами по плану урока. Но тут раздался звонок.

Класс загудел, закопошился. С шумом двигая стулья, ребята вставали, складывали учебники в сумки, с хохотом покидали кабинет. А Шереметьев продолжал сидеть неподвижно, все так же не сводя глаз.

И почему-то по мере того, как учеников становилось все меньше и меньше, во мне нарастала нервозность. Я так не хотела оказаться с ним наедине, сама не понимаю, почему.

И вот последний ученик вышел, и мы остались одни в пустом классе. Он поднялся и двинулся ко мне, не торопясь. Выжигая во мне дыру своим взглядом.

Ну всё, сейчас начнется…

У меня пересохло во рту, и я еле сдержалась, чтобы не облизнуть губы. Напряжение сгустилось мгновенно, даже дышать стало тяжело. Сердце разогналось, и с каждым его шагом билось все сильнее.

Очень хотелось уйти, сбежать, но это глупость, конечно.

Ладно, чему быть – того не миновать, сказала я себе и, выдохнув, повернулась к нему.

– Владислав Валерьевич, – решила я его опередить. – Извините меня, пожалуйста. Я не смогла зайти к вам до начала уроков. Я просто не успела. Когда вы позвонили…

– Вероника Андреевна, – перебил он, остановившись прямо передо мной, – у вас одна и та же песня. Каждый раз – не смогла, не успела… Это что за детский лепет? Вам самой не стыдно? Я читал ваше личное дело, сплошные грамоты. И не верил, что это про вас. Потому что сейчас я наблюдаю сплошной непрофессионализм и крайнюю степень безответственности. Вы не выполняете свои обязанности, вы опаздываете, вы спите на уроках…

– Это всего один раз было… – пробормотала я, понимая, как жалко звучит такое оправдание. Лучше уж вообще помалкивать.

– Не мне вам рассказывать, что мы здесь отвечаем за учеников головой. Пока вы спали, что угодно могло бы случиться. Вы подставляете и себя, и других. У вас и так положение серьезное, а вы еще больше его усугубляете. Я какой день не могу добиться от вас отчетов! Послушайте, что с вами не так? Вы не хотите работать в этой школе?

Я уже не знаю, чего хочу. Наверное, я и в самом деле непрофессиональна, если личные проблемы настолько меня выбили из колеи, что я не могу хорошо выполнять свои обязанности, подставляю вон всех и себя, и других, как сказал Шереметьев.

– Вы хотите, чтобы вас уволили? – повторил он, повысив голос.

– Не знаю… – хрипло ответила я и все-таки облизнула пересохшие губы. – Я уже ничего не знаю. Хотите – увольняйте, если считаете нужным.

Об этом я, конечно, страшно пожалею потом, но сейчас во мне как будто что-то сломалось.

Я в изнеможении подняла на него глаза. Встретила его взгляд и на этот раз уже не дрогнула, хотя сердце продолжало колотиться. А вот он… мне показалось, что в глазах его промелькнуло что-то очень похожее на смятение.

Он замолчал, но взгляд не отвел. Наоборот, так и впился. Я даже растерялась. Возникло вдруг чувство, будто между нами происходит что-то странное, нелогичное, нерациональное, отчего к лицу прихлынул жар.

– Владислав Валерьевич… – тихо произнесла я, и он как будто очнулся. И, что еще удивительнее, смутился. Не меня, а вот этого своего безмолвного «зависания»…





