Глава 1


БАШ

ГОД НАЗАД…

Я застрял в аэропорту, и все меня раздражают.

— Мы снова задерживаемся, но на улице так красиво, что я даже не против, — напевает голос из ряда синих кожаных кресел позади меня. Приятный голос. Глубокий и спокойный, и, судя по тому, как она болтает по телефону, она совсем не расстроена из-за того, что застряла в снежной буре. — Мне кажется, я живу в снежном шаре или что-то в этом роде.

Я усмехаюсь и сжимаю кулаки под скрещенными руками. Мы ждём посадки уже три часа, а эта женщина даже не возражает.

И я ей верю. Я даже не смотрю в её сторону, но по её тону, по благоговению, сквозившему в каждом слове, я понимаю, что она никогда не видела снега и назвала бы этот кошмар «уютным».

— Да, честно говоря... здесь уютно.

Да. Вот оно. Кем бы она ни была, ей здесь нравится.

Должно быть, чертовски приятно, потому что я готов вылезти из собственной кожи. Люди чихают, не прикрывая лицо, плачут дети, пахнет несвежими бейглами. Я наматываю круги, как тигр в клетке, но даже это уже не помогает.

Ванкувер — единственное место в Канаде, которое не знает, как справиться со снежной бурей. И всё не так уж плохо.

Сквозь тихий гул в зоне ожидания у выхода 82 слышится треск динамиков.

— Внимание всем пассажирам, ожидающим посадки на рейс 2375 авиакомпании Air Acadia, следующий в Калгари. С сожалением сообщаем, что ваш рейс отменен и перенесен на завтрашнее утро. В ближайшее время вы получите электронное письмо с обновленной информацией о рейсе. Если вам нужна дополнительная помощь, обратитесь к агенту по бронированию. Мы ценим ваше терпение и понимание и с нетерпением ждем возможности обслужить вас завтра.

По помещению прокатывается коллективный стон. Далее следует череда объявлений, в которых сообщается одно и то же: сегодня вечером отсюда никто не выйдет.

Я откидываю голову на металлическую спинку стула и устало вздыхаю. Неделя выдалась дерьмовой, и это как раз тот хлеб, из-за которого весь сэндвич становится несъедобным.

Я бы опустошил весь свой банковский счёт, лишь бы сегодня спать в собственной постели. Чтобы побыть в одиночестве, в чёртовом покое и тишине. Чтобы расслабиться.

Вместо этого я напряжён до предела. Каждая мышца напряжена, а челюсть болит от того, что я её сжимаю. Даже лёгкие сдавлены.

Это было последнее, что мне было нужно после того, как весь мой мир перевернулся с ног на голову.

— Да, отменили. — Этот слишком радостный голос доносится до меня. — Всё в порядке. Что есть, то есть. Я собираюсь извлечь из этого максимум пользы! Когда жизнь преподносит тебе лимоны…

Он впрыскивает кислоту прямо тебе в глаза, чёрт возьми.

Я поднимаюсь на ноги.

Я оглядываюсь через плечо и вижу копну волнистых платиновых волос, закрывающих лицо женщины, которая роется в огромной сумке, прижав телефон к уху.

Я хмурюсь, а она смеётся над тем, что сказал человек на другом конце провода. Я качаю головой, отворачиваюсь и закидываю сумку на плечо, решив, что она слишком счастлива. Это ненормально.

По какой-то причине её жизнерадостность ещё больше портит мне настроение. Поэтому я тяжёлыми шагами, эхом разносящимися по полированному бетонному полу, направляюсь к стойке администратора, чтобы узнать, как мне выбраться отсюда к чёртовой матери.

Ожидание в очереди не помогает мне избавиться от раздражения. Как оказалось, я не единственный, кто в плохом настроении. Рассерженный мужчина средних лет, стоящий передо мной, из просто раздражённого превратился в настоящего скандалиста. Он тычет указательным пальцем в измученную сотрудницу службы поддержки, требуя, чтобы она всё исправила — как будто она лично вызвала снежную бурю.

Он злится из-за своих сумок. Он злится из-за отсутствия свободных мест. Он злится из-за нового времени вылета.

Я тоже злюсь, но не собираюсь из-за этого драться. И чем дольше я смотрю, тем больше злюсь из-за того, какой он мудак.

Щеки девушки краснеют, а нижняя губа дрожит. Когда её глаза наполняются слезами, а она отшатывается от его тирады, я не выдерживаю.

— Чувак, — обращаюсь я к столу своим низким голосом. — Всякое бывает. Не нужно так с ней разговаривать.

Все головы поворачиваются в мою сторону, в том числе и голова краснолицего мужчины.

— Что вы сказали? — Его челюсти сжимаются от ярости, губы под густыми усами кривятся, а взгляд устремляется на меня. У меня возникает ощущение, что он не привык, чтобы ему указывали.

Я пожимаю плечами. Небрежный вид — это верх неуважения к тому, кто так пренебрежительно относится к своей власти.

— Прогуляйся, — говорю я низким голосом. — Что есть, то есть.

— Что есть, то есть? — Его глаза округляются, а румяное лицо становится ещё краснее.

Не могу поверить, что только что применил к этому парню ту же тактику, что и та женщина, но мне нравится с ним спорить, так что я позаимствую ещё одно высказывание у мисс Хэппи.

— Да, это как в том анекдоте: когда жизнь преподносит тебе лимоны, не будь мудаком по отношению к обслуживающему персоналу. Или что-то в этом роде.

Мужчина смотрит на меня, и я смотрю на него в ответ. Его взгляд скользит по моей любимой клетчатой фланелевой рубашке, затем опускается на мои чёрные джинсы и кожаные ботинки. Я крупнее его, и хотя прошло уже несколько лет с тех пор, как я в последний раз дрался, я не выше этого. Может, мне и за сорок, но я в отличной форме, и, возможно, мне будет приятно сбросить это напряжение.

Его глаза-бусинки скользят по притихшей толпе, словно оценивая, насколько ему должно быть неловко (ответ: очень неловко). Должно быть, он понимает, что меня не так-то просто вывести из себя, потому что он поворачивается к женщине за стойкой, которая выглядит вполне шокированной, и хватает свой бумажный билет со стойки, после чего убегает так быстро, как только позволяют его маленькие яростные ножки.

При виде того, как он, пыхтя, ковыляет прочь, мои губы дёргаются в улыбке.

А я-то думал, что сегодня ничто не заставит меня улыбнуться.

Хотя её застенчивое «спасибо» немного трогает меня за душу, мой вежливый разговор с агентом за стойкой ничего не меняет: в ближайших отелях нет свободных мест из-за отмены других рейсов, а наш рейс перенесли на 6 утра.

Сейчас 11:08, а это значит, что к тому времени, как я проеду через адские пробки в городе и за его пределами и доберусь до места, где есть свободные номера, я с таким же успехом могу развернуться и поехать обратно, потому что мне придётся снова проходить контроль безопасности. Единственное разумное решение — переночевать на скамейке в терминале.

Сегодняшний вечер — полный отстой, но я, как настоящий мужчина, сдерживаю своё раздражение и благодарю её за помощь, прежде чем уйти и найти место, где можно переждать ночь.

Уставшие ноги несут меня по аэропорту, пока я ищу место, где можно прилечь на несколько часов. За годы борьбы с лесными пожарами я выработал в себе сверхъестественную способность засыпать практически где угодно и обходиться без сна. Лесным пожарам всё равно, когда вы ложитесь спать, и они часто разгораются сильнее с наступлением темноты, так что мне не привыкать засыпать в неудобных местах.

Вот только я не единственный, кто, похоже, смирился с тем, что сегодня ему придётся ночевать в аэропорту.

Я стою на месте, уперев руки в бока, и ищу хоть какой-нибудь свободный уголок, но это место похоже на грёбаный хостел: повсюду люди и сумки.

Единственное место, где есть свободные места, — это бар. Один-единственный столик на двоих в углу зала, прямо у прохода, ведущего в туалет. Это не гламурно, но хоть что-то. И выпить сейчас было бы чертовски кстати.

Я даже не утруждаю себя вопросом, свободно ли место. Я просто прохожу мимо пустующей стойки администратора и заявляю о своих правах. И как раз вовремя, судя по потоку людей, которые подходят и оглядывают ресторан, словно надеясь, что где-то освободится место. Но они напрасно тешат себя иллюзиями. Барная стойка забита до отказа, люди стоят плечом к плечу, а пол завален сумками. Официанты в панике снуют между столиками, пытаясь справиться с неожиданным наплывом посетителей в понедельник вечером.

Мне тоже их жаль, поэтому я достаю телефон и листаю ленту в ожидании — всё равно мне больше нечем заняться. Новости о снежной буре и хаосе, который она вызвала на северо-западе Тихоокеанского региона, заставляют меня покачать головой. Почти в любом другом канадском городе это не было бы проблемой. Но здесь? Не хватает снегоуборочной техники. Не хватает машин для противогололёдной обработки.

Пока я мысленно ругаю крупный аэропорт, моё внимание привлекает чей-то голос.

Этот звук выводит меня из состояния апатии.

Я поднимаю глаза и вижу её. Девушку с лимонадом.

Женщину.

Потому что в ней нет ничего девчачьего. Она держится с уверенной непринуждённостью, её мягкие женственные изгибы словно созданы ею самой. А этот голос? Он совсем не девчачий. Этот голос принадлежит взрослой женщине. Он не легкомысленный и не слишком звонкий. В нём есть мёд и специи, он мягкий с нотками теплоты — чувственный без всяких усилий.

— Ни одного свободного места во всем этом месте?

Теперь за прилавком стоит парень, который выглядит слишком юным, чтобы здесь работать. Он смотрит на неё в ответ, и я вижу, что его не оставляет равнодушным её лицо в форме сердца и такие же губы в форме сердца. Кажется, он готов сам сколотить ей стул, лишь бы ей было на чём сидеть.

Пока она осматривает ресторан, он не сводит с неё глаз. И я следую его примеру.

Неудивительно, что он чуть ли не задыхается. Он только что встретил современную Мэрилин Монро, только ещё более пышногрудую. Распущенные платиновые локоны ниспадают на пухлые щёки и курносый нос. Но больше всего в ней поражают её большие голубые глаза. Они такие яркие, что, клянусь, кажутся лавандовыми.

Я ёрзаю на сиденье и снова сосредотачиваюсь на телефоне. Я слишком стар, чтобы пялиться на симпатичную девушку в аэропорту. Гораздо уместнее листать новости.

— П-простите. Я бы хотел...

Я слышу, как он запинается и усмехается.

Бедный гребаный парень.

— О, не извиняйся. На самом деле я вижу свободное место вон там. Я ценю твою помощь.

Я усмехаюсь себе под нос. Помощь. Это великодушно с её стороны.

— Что-то смешное?

Я снова слышу этот голос, на этот раз ближе. И когда я поднимаю глаза, она стоит прямо передо мной.

И, чёрт возьми, на мгновение я чувствую себя таким же косноязычным, как тот парень, над которым я только что смеялся. Я смотрю на неё в ответ, чувствуя, что могу съежиться под тяжестью её проникновенного взгляда.

Я раздражённо бурчу «нет», чтобы скрыть свою ошеломлённую реакцию.

Раньше я считал её симпатичной, но я ошибался — она чертовски великолепна.

Её губы растягиваются в понимающей улыбке.

— Хорошо. Мне бы не хотелось сидеть с незнакомцем, который смеётся над чем-то несущественным.

— Простите? — смущённо спрашиваю я.

Но всякое смущение исчезает, когда женщина отодвигает стул напротив меня от стола и садится.

Без приглашения.

— Вы не против, не так ли?

Я выпрямляюсь, немного смущённый её... фамильярностью? Дружелюбием? Я не знаю, как это назвать, но это меня сбивает с толку. Я не из тех, кто заводит разговор с незнакомцами. Чёрт, я даже с теми немногими людьми в своей жизни, которых считаю друзьями, не особо люблю разговаривать.

— А вдруг там кто-то ещё сидит? — ворчу я, не в восторге от неожиданной встречи и от того, насколько привлекательной я её нахожу.

Она ставит сумку на пол, хрипловато и весело смеясь. Когда она выпрямляется, то не выглядит ни капли смущённой. Она упирается локтем в стол и подпирает подбородок ладонью.

— Здесь больше никто не сидит.

Я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку стула, чтобы между нами было немного пространства.

— Откуда ты знаешь?

Она наклоняет голову, и свет ламп падает на её румяные щёки.

— Нет сумки. Нет телефона. И от тебя исходит серьёзное предупреждение: держись подальше.

Я скептически поднимаю бровь, глядя на женщину.

— Энергия «держись-подальше-чёрт-возьми»?

Она отвечает мне заговорщической улыбкой.

— Да. Если бы ты был домом, я бы окурила тебя шалфеем.

Ах, ещё немного гранолы, ву-ву, лимонада, соль земли и всё такое. Именно то, что мне сейчас нужно.

Я кусаю внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться, и подозреваю, что она улавливает мой цинизм, но она просто протягивает руку через стол. Та же татуировка, что я видел ранее, привлекает мой взгляд, пока изящные лозы и листья разворачиваются в мою сторону.

Я хмурюсь на её руку, что вызывает у неё хриплый смех, а затем:

— Привет. Спасибо, что пригласил меня. Меня зовут Гвен, а тебя?

Я поднимаю взгляд, и её блестящие глаза встречаются с моими. Чем дольше я смотрю на неё, тем глубже становится ямочка на её правой щеке. Клянусь богом, ей доставляет удовольствие меня раздражать.

Поэтому, чтобы испортить ей настроение, я протягиваю ей руку и резко говорю:

— Привет. Я Баш. И я думаю, что наши представления о приглашении могут сильно отличаться.

Гвен слегка пожимает плечами.

— Может быть, это место должно было оставаться пустым.

Я поджимаю губы.

— Да, именно так. Так и было.

Она тихо смеётся и качает головой, словно я её очаровал.

— И всё же я здесь. И ты знаешь, что говорят… Когда жизнь преподносит тебе лимоны… — Она подмигивает мне, и мне кажется, что мои джинсы стали немного теснее в области паха.

Я сжимаю челюсти, но бросаю на женщину, сидящую напротив, свой самый скучающий взгляд в жалкой попытке скрыть свою откровенно мальчишескую реакцию на неё.

— А что, если я захочу лайм? — спрашиваю я, и в этот момент к нашему столику подбегает взволнованный официант и, затаив дыхание, спрашивает:

— Что вам принести?

Не сводя с меня глаз и изогнув свои прелестные губки в понимающей улыбке, Гвен — незваная гостья — не теряет времени даром.

— О, слава богу, ты здесь. Этому мужчине срочно нужна лаймовая маргарита. Очень кислая.





Глава 2


ГВЕН

Официант убегает ещё до того, как я успеваю договорить: «Сделайте два». Когда я снова перевожу взгляд на мужчину напротив, он смотрит на меня убийственным взглядом.

И если бы я не видела, как он был чертовски мил с той бедной сотрудницей службы поддержки, я бы могла ему поверить. Но я была там. Стоя в очереди в нескольких рядах позади, я видела, как он без колебаний заступился за женщину.

Чёрт возьми, он даже по-новому и забавно обыграл одно из моих любимых высказываний.

Так что нет, Баш, ворчун с густыми тёмными бровями и очаровательной морщинкой на переносице, меня совсем не отталкивает.

Я знаю, как выглядит по-настоящему злобное выражение лица — такое, которое предшествует словам, достаточно острым, чтобы ранить. Но это не оно. Вместо этого он выглядит напыщенным, с точёными чертами лица.

Если бы мне нужно было описать его одним словом, я бы сказала «мужественный». С головы до ног.

Массивные чёрные кожаные ботинки, строгие джинсы Levi’s и мягкая фланелевая рубашка свободного кроя придают ему вид настоящего лесоруба. Ворчливого лесоруба.

Но больше всего внимания привлекает его лицо. Оно не то чтобы красивое, но и не заурядное. У него крупный нос, квадратная челюсть и аккуратно подстриженная густая борода. В его тёмно-каштановых волосах, коротко подстриженных по бокам и аккуратно уложенных сверху, виднеются серебристые пряди.

— Ты что, только что сама подошла к моему столику и сделала заказ за меня? — Его низкий голос звучит грубо, но беззлобно.

— О, это твой столик? Прошу прощения. Я не знала, что ты владеешь аэропортом.

На его шее сбоку пульсирует вена. Я знаю, что она видна только потому, что этот человек чертовски напряжён.

— Нет, но есть известное правило: если кто-то сидит за столом, то и другие стулья заняты.

Я округляю губы, делая вид, что меня просветили этой новой информацией.

— Боже, я и не подозревала. Я не читала свод правил о том, как провести ночь в аэропорту. У тебя он есть?

Он смотрит на меня в ответ, облизывая передние зубы.

Я улыбаюсь и невинно пожимаю плечами.

— Мне кажется, что сегодня мы все в проигрыше, и любой свободный стул — это честная игра. Если я тебе не нравлюсь, то, боюсь, я ничем не могу тебе помочь. Но если тебе просто не нравится «Маргарита», то я с радостью помогу тебе, выпив и то, и другое. Мне сегодня никуда не нужно, а я люблю хорошую «Маргариту».

Его пухлые губы приоткрываются, словно он собирается что-то сказать, но слов не находится. Он просто смотрит на меня, как на экзотическую птицу, которую он никогда раньше не видел. Наконец он бормочет:

— Ты мне вполне нравишься.

— Ого, какая высокая оценка с твоей стороны. Спасибо, что благословил меня своим одобрением, — дразнюсь я, наблюдая, как он закатывает глаза и у него дёргается мышца на челюсти, словно этот намёк его почему-то раздражает.

— Я не это имел в виду, и ты это знаешь.

Довольно улыбнувшись, я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, повторяя его позу.

— Правда? Всё, что я о тебе знаю, — это то, что ты предпочитаешь лаймы лимонам и у тебя сильные моральные принципы.

Он слегка наклоняет голову.

— Сильные моральные принципы?

— Стойка регистрации.

В его глазах вспыхивает понимание.

— Ты это видела, да?

— Во всей красе. И это действительно было великолепно.

Он хмыкает, ёрзая на стуле, и отводит взгляд, как будто ему неловко от этого комплимента.

— Ничего особенного.

Я размышляю над этим, и у меня в голове всё перемешивается.

— Я имею в виду… Больше никто ничего не сделал. Я подозреваю, что для этой женщины это было очень важно. Такие мужчины становятся агрессивными, когда разговаривают с теми, кого могут запугать.

Просто спросите моего отца.

Он хотел отправить меня в мир кроткой и послушной.

Но у него ничего не вышло.

Единственное, с чем он отправил меня в мир, — это непоколебимая решимость, неиссякаемый оптимизм, желание следовать за своей мечтой… и некоторые проблемы с отцом. Но на самом деле эти проблемы не из-за него. Потому что я не разговаривала с ним восемь лет.

Баш усмехается в ответ на мою оценку и вертит в руках салфетку, в которую скручены столовые приборы.

— Да, этот парень был полным неудачником. Это я могу тебе сказать.

Я киваю в знак согласия, когда слышу, как Баш бормочет:

— Может, тебе стоит окурить его шалфеем вместо этого.

Мои глаза расширяются, пока я разглядываю его, не находя ни единого другого признака, что он только что невозмутимо отпустил такую шутку. Так что я подыгрываю.

— Абсолютно. Я приму это к сведению. Может, если мы найдём его сегодня вечером, я смогу предложить скидку «два по цене одного» и очистить вас обоих.

Это приносит мне ещё одну хмурую гримасу, что только заставляет меня смеяться.

— Так куда направляешься? — спрашивает мужчина.

— В Торонто. А ты?

— В Калгари. — Я киваю, вспоминая, что его выход был прямо рядом с моим. Один быстрый взгляд вниз, и мои глаза замечают бирку, прикреплённую к его сумке. Кажется, «Баш» — это сокращение от Себастьян Руссо.

Даже его имя горячее, отвлекающе думаю я про себя.

Как раз в этот момент по столу скользят подставки в нашу сторону, и две маргариты бесцеремонно ставятся перед нами, пока официант практически пролетает мимо.

Баш с подозрением смотрит на стакан ярко-зелёной жидкости, прежде чем поднять свои тёмные глаза в мою сторону.

— Они очень… неоновые.

Я торжественно киваю, глядя на напиток. Он определённо не напоминает мне маргариты, которыми я наслаждалась на пляже в Мексике во время своего йога-ретрита всего день назад.

— Это похоже на сок из концентрата из содового пистолета. Это маргарита, но не хорошая маргарита.

Баш морщится.

— Это будет чертовски сладко.

— Есть и хорошая новость. — Его тёмный взгляд скользит ко мне, и лёгкое трепетание в груди отвлекает меня на мгновение. — Хорошая новость… — Я облизываю губы. — Хорошая новость в том, что в этом сахарном соке плавает текила.

Он кивает, не отводя взгляда. И хотя я обычно не из тех, кто ёрзает под вниманием мужчины, я чувствую, как мои щёки розовеют, пока этот оглядывает меня. Его взгляд оценивающий, и я наслаждаюсь этим.

— Отличный аргумент. И когда застреваешь в аэропорту на ночь, немного текилы лучше, чем никакой текилы.

Я выпрямляюсь, опираюсь предплечьями о стол и наклоняюсь ближе.

— Безусловно. Я уверена, что так мы будем чувствовать себя лучше. Ведь жизнь дарит нам лаймы и всё такое.

Его небритая щека дергается, прежде чем он обхватывает стакан пальцами.

Его большая ладонь затмевает его, и я не могу не заметить признаки физического труда на его руках. В них есть грубость. Мозоли на ладонях, случайные шрамы на тыльной стороне. Один ноготь с тёмно-синим оттенком глубокого синяка.

Да, этот мужчина работает руками.

Я быстро сглатываю и следую его примеру, поднимая свой стакан к середине стола.

— За ваше здоровье. За лаймы.

Баш слегка качает головой, прежде чем поднять свой стакан и чокнуться со мной.

— За лаймы.

Мы оба делаем глоток, и я стараюсь не морщиться, потому что на вкус это действительно похоже на жидкий сахар. Однако каждый глоток вкуснее предыдущего, и вскоре я почти не замечаю, что пью облагороженный лимонад.

Пока мы потягиваем напитки и наблюдаем за происходящим вокруг, между нами воцаряется дружеская тишина. Но чем больше «Маргариты» мы выпиваем, тем больше эта тишина превращается в подвыпившее дружеское общение. По крайней мере, мы оба глазеем по сторонам и отпускаем в адрес друг друга странные комментарии, по очереди указывая на происходящее вокруг: на ссорящуюся пару, на ребёнка, упавшего с сиденья, на которого он забрался, на мужчину, выходящего из ресторана с красными глазами.

Но мой взгляд продолжают приковывать отец и его взрослая дочь, которые сидят за барной стойкой. То, как она сказала «Пааад» и запрокинула голову, когда он пошутил, привлекло моё внимание, а непринуждённая дружба между ними заставляет меня возвращаться. Они пьют пиво и смотрят спортивные трансляции на экране. Смеются. В какой-то момент он даже сжимает её плечо.

Наблюдать за ними — всё равно что ковырять пальцем старую рану. Ту, которая никак не заживёт, как бы я ни старалась. Как бы много я ни работала.

Я жажду этих отношений.

Но они никогда не сложатся.

В конце концов толпа в баре редеет. Другие посетители предусмотрительно находят место, где можно переждать ночь. Мужчина и его дочь тоже уходят.

Но не мы. Нет, мы просто продолжаем заказывать самую отвратительную «Маргариту», которую я когда-либо пробовала.

Когда нам наконец выставляют счёт и персонал начинает закрывать заведение, мы всё равно не спешим. У меня в голове крутится слишком много вопросов, которые я хочу задать Башу теперь, когда текила и сахар его смягчили.

— Так чем же ты зарабатываешь на жизнь?

Он проводит языком по зубам, словно раздумывая, стоит ли мне отвечать. Затем, пожав плечами, он отвечает грубоватым голосом.

— Я работаю пожарным с воздуха. Но зимой я...

Я ударяю ладонями по столу и наклоняюсь вперёд, прижимаясь грудью к краю. Его взгляд ненадолго опускается на мою грудь, но я не обращаю на это внимания. У меня чертовски большая грудь, и она постоянно мешает.

— Прости, что? Ты не просто обычный пожарный? Ты летаешь на настоящих самолётах к настоящим пожарам и поливаешь их водой?

— Зависит от пожара. И от стратегии. Иногда это замедлитель горения.

Я чувствую, как краснеют мои щёки, когда я смотрю на него с совершенно новым для меня восхищением.

— Значит, ты у нас герой-герой, — говорю я, откидываясь на спинку стула, чтобы лучше рассмотреть мужчину передо мной.

Бедняга явно чувствует себя неловко из-за похвалы. Готова поспорить, он совсем себя так не воспринимает. Он такой грубоватый и прямолинейный. Готова поспорить, он сейчас скажет, что просто «выполняет свою работу».

— Это текила заставляет тебя преувеличивать.

Я усмехаюсь.

— Ладно, Топ Ган. Уверена, что тот, чей дом был спасён благодаря твоей меткости и огромному набору латунных шариков, назвал бы твой вклад «преувеличенным».

Он фыркает и отводит взгляд.

— Ты умеешь подбирать слова. Это точно.

Я взмахиваю рукой и драматично склоняю голову.

— Спасибо, спасибо. Я пробуду здесь всю ночь. — Я поднимаю голову и подмигиваю ему. — Нет, в буквальном смысле, я здесь застряла.

Его губы трогает тень улыбки, и, боже, я наслаждаюсь этим. Я уверена, что, когда я села, он счёл меня надоедливой, а теперь я пробралась на совершенно другую территорию. И это огромное облегчение, потому что я не могу смириться с тем, что не нравлюсь людям. Именно это гложет меня изнутри и не даёт спать по ночам.

— И чем ты занимаешься, Гвен? Стендапом? Гаданием по рукам?

Я прижимаю язык к щеке.

— Нет. Но у меня был период увлечения таро.

Он закатывает глаза, но в этом движении нет злобы.

— Конечно, был.

Я тихо усмехаюсь и делаю ещё один глоток. Его взгляд снова опускается, но на этот раз на кончик моего языка, который скользит по солёному краю.

— Я инструктор по йоге.

Его глаза расширяются, отрываясь от моего рта.

— В этом есть такой смысл.

В моей голове возникает тот крошечный критический голос, который до боли похож на голос моего отца. «В этом есть такой смысл» можно интерпретировать по-разному, но годы объяснений моих карьерных выборов заставляют всё звучать как скрытые уколы.

Это переводит меня в режим защиты.

— Я действительно хороша в этом, — говорю я, оправдываясь. — У меня сотни часов преподавания. Я тренировалась по всему миру. Я даже работаю по контракту с профессиональными спортивными командами.

Баш кивает, один уверенный наклон его щетинистого подбородка.

— Я имел в виду то, что сказал. Я полностью могу это представить. И я не сомневаюсь, что ты в этом превосходна.

Облегчение опускает мои плечи, и я выпускаю воздух, которого не осознавала, что задерживала.

— Да, нет. Я просто привыкла, что люди… — я замолкаю с лёгким смехом и отвожу взгляд. — Знаешь что? Неважно.

— Нет, скажи мне.

Мой взгляд возвращается к мужчине напротив. К тому, кто наблюдает, слушает. Действительно слушает. Он немного наклонился вперёд, плечи расправлены, внимание приковано ко мне. Словно он на самом деле хочет услышать, что я скажу.

Так что, с пожиманием плеч, я продолжаю.

— Не знаю. Для начала, я не выгляжу так, как люди ожидают от инструктора по йоге.

Его взгляд скользит по моему телу, подбородок опускается, а затем поднимается. И единственное, что я вижу в его глазах, — это оценка.

— Что ты имеешь в виду? Ты выглядишь как инструктор по йоге, на мой взгляд.

Он говорит это так просто и немного смущённо. Это… мило. Освежает.

Я пожимаю плечом, небрежно отыгрывая его ответ.

— Я имела в виду свой размер.

При этом его брови хмурятся. Недоумение превращается в раздражение.

— Люди глупы, — просто ворчит он.

В моей груди разливается приятное тепло, и я сдерживаю улыбку. Затем я продолжаю.

— А потом люди часто гладят меня по голове, когда я рассказываю им, чем занимаюсь. Типа: «Это так мило, но что ты планируешь делать, когда вырастешь?» Или: «А как же университет?» Очень покровительственно. Утомительно постоянно оправдываться за то, что моя работа имеет ценность.

Он хмурит брови и на мгновение выглядит… свирепым. Возможно, мне кажется, но он выглядит почти обиженным за меня. Когда он снова заговаривает, его голос звучит почти сурово.

— Опять же, люди глупы. Многие из нас зарабатывают большие деньги и делают успешную карьеру, не учась в университете.

Я благодарно улыбаюсь и залпом допиваю остатки «Маргариты», чтобы скрыть дрожь в голосе.

— Ты бы сказал это моему отцу, — бормочу я, прежде чем опустить стакан на стол, словно молоток.

В глубине души я ругаю себя за то, что вываливаю свои проблемы на этого симпатичного незнакомца только потому, что он добр ко мне и говорит то, что я отчаянно хочу услышать.

Затем я встаю и меняю тему.

— Ладно, ты слишком серьёзен. Давай сходим куда-нибудь.





Глава 3


БАШ

Я смотрю на неё и не могу поверить, что она говорит о своём отце. Или о своих размерах. Я едва её знаю, но меня бесит, что кто-то может заставить её так думать о себе. Я провел с ней чуть больше часа и уже могу сказать, что она умеет помогать людям. Умеет сделать тёмную комнату хоть немного светлее. А этому не научишь на страницах книги.

Но по тому, как она быстро перекидывает сумку через плечо и оглядывается по сторонам, я понимаю, что она практически убегает, чтобы не участвовать в этом разговоре.

Итак, я беру себя в руки и спрашиваю:

— Что-нибудь сделать? Здесь?

— Да, — пожимает она плечами. — А где ещё? Нужно же нас как-то развлекать.

— Я думал поспать.

— Пфф. — Она отмахивается от меня. — Пожалуйста. Сколько раз в жизни тебе доведётся ночевать в аэропорту?

— Надеюсь, только один раз?

— Именно! Это незабываемое воспоминание. Мы однажды расскажем об этой ночи нашим детям.

Я вздрагиваю. Дети. Сегодня это больная тема, но она не замечает, какое отрезвляющее действие оказывают на меня её слова. Она продолжает невозмутимо.

— И если история закончится тем, что я буду лежать на грязном полу и безуспешно пытаться заснуть в течение нескольких часов, это будет худшая история. Не живи с сожалениями, Себастьян.

Чёрт меня побери. Как будто она нашла мою свежую рану и выдавливает из неё сок.

Она протягивает руку в мою сторону.

— Давай. Не бросай меня сейчас. У меня есть глубокая внутренняя потребность понравиться тебе, и я чувствую, что уже близка к этому.

Закатив глаза, я допиваю остатки «Маргариты».

— Ты мне очень нравишься, Гвен, — ворчу я, протягивая ей руку.

— Ты постоянно это говоришь. Но я не согласна на «очень», — парирует она, нетерпеливо дёргая меня за руку.

Мне странно держать за руку женщину, с которой я только что познакомился. И всё же, когда она выводит меня из ресторана, я не отстраняюсь. Я позволяю ей переплести свои изящные пальчики с моими, как будто мы делали это уже тысячу раз. По моей руке разливается тепло, поднимаясь вверх по венам.

Она согревает меня. И во мне просыпается осторожный оптимизм. Это наводит меня на мысль, что, может быть — всего лишь может быть, — несмотря на мою угрюмость и плохое настроение, ей может нравиться моё общество.

Я надеюсь, что так и есть. Потому что я знаю, что мне нравится её общество, как бы странно это ни звучало.

Она поворачивается и ведёт нас в длинный открытый коридор, увлекая меня за собой в это приключение.

Мой взгляд опускается на её округлую попку — джинсы идеально облегают её фигуру в форме песочных часов, а изогнутые бёдра уверенно покачиваются при каждом шаге.

Да, она чертовски сексуальна. Она — настоящая проблема.

Я опускаю руку и делаю пару широких шагов, чтобы догнать её. Теперь, когда я вдохнул несколько глотков свежего воздуха и посмотрел на что-то помимо её необычных глаз и мягких губ, идти рядом с ней кажется более уместным.

Гвен оглядывается через плечо и смотрит на меня почти с разочарованием. Это невозможно. Поэтому я отбрасываю эту мысль и задаю вопрос.

— Куда мы идём?

Она пожимает плечами и оглядывается по сторонам с удивлённым и в то же время весёлым выражением лица.

— Я не знаю. Нам нужен план? Может, просто пойдём вперёд, и что-нибудь привлечёт наше внимание.

У меня в горле комок, когда я смотрю на неё и думаю, что же, чёрт возьми, было в этих «Маргаритах». Потому что меня поглощает одна мысль: что-то привлекло моё внимание.

Она бросает на меня взгляд.

— Я знаю, что тебе нужно.

Я краснею, чувствуя себя ребёнком, которого поймали за подглядыванием. Надеюсь, что нет.

— Тебе нужно взбодриться перед нашим приключением.

— Думаю, все кофейни уже закрыты.

Она лишь смеётся и ведёт меня к ряду тёмных окон, выходящих в снежную ночь. Я смотрю, как она сбрасывает туфли, садится, скрестив ноги, и кладёт ладони на колени.

Она не подзывает меня к себе, но я всё равно подхожу, заинтригованный этой женщиной и её жаждой жизни. Мне бы не помешало немного этой жажды, и я это знаю — просто не знаю, как её найти. Особенно когда кажется, что последние несколько лет моей жизни были одной большой космической шуткой.

— Что ты делаешь?

— Медитирую. — Я слышу улыбку в её мягком голосе.

— Почему?

— Потому что это может быть так же полезно, как сон. И я не хочу тратить ночь на сон. — Она похлопывает по месту рядом с собой, безмолвно приглашая меня присоединиться.

— Я не особо увлекаюсь медитацией, — ворчу я, но всё же опускаюсь рядом с ней, гадая, что, чёрт возьми, я делаю. Моё колено задевает кончики её пальцев, и я смотрю на её руку, прежде чем отодвинуться, чтобы между нами было несколько сантиметров. Я напряжён как струна и, должно быть, выгляжу как кривой крендель, пытаясь принять ту же позу, что и она. Кажется, я не сидел со скрещенными ногами с начальной школы.

— Хорошо. Тогда просто посиди здесь немного.

Я украдкой бросаю взгляд в её сторону и вижу, что она закрыла глаза, а её губы слегка улыбаются.

— И что делать?

Её улыбка становится шире, но ресницы остаются опущенными, отбрасывая тень на её румяные щеки.

— Ничего.

— Ничего не делать? — Безделье — не моя сильная сторона. Я горжусь тем, что всегда чем-то занят, что у меня всегда есть проект. Чёрт возьми, я мог бы не работать зимой, с тех пор как перестал ездить за границу тушить пожары. У меня достаточно денег, чтобы провести сезон в Мексике, потягивая «Маргариту» на пляже. И всё же я здесь, развиваю подрядный бизнес и подрабатываю в зимние месяцы.

Она выглядывает из ближайшего ко мне глаза.

— Это сложнее, чем кажется.

Я раздражаюсь.

— Я знаю. Это невозможно.

Она вздёргивает подбородок, и её единственный глаз снова закрывается.

— Это возможно. Это полезно для тебя. Но это требует практики. Попробуй очистить свой разум.

Очистить? Я усмехаюсь. Только не после этой недели.

— Это невозможно.

Однако она не реагирует на мои чувства. Вместо этого она говорит:

— Смотри на снег за окном. Наблюдай за тем, как он падает. Возьми одну снежинку и проследи за её полётом. Затем возьми другую. Сделай всё то же самое.

— В чём смысл? — спрашиваю я из чистого любопытства. То, как работает её мозг, — это… освежает. И я хочу узнать об этом больше. Думаю, я бы хотел провести какое-то время в её голове, просто чтобы выбраться из своей.

— Как красиво, правда? Снег. Каждая снежинка имеет свою уникальную форму. Тишина, которую он приносит в мир. Тебе некуда спешить. Ты в безопасности и тебе тепло. Спокойствие. — Она выдыхает последнее слово, её грудь поднимается и опускается.

Спокойствие.

Я поворачиваюсь лицом к окну, обдумывая её слова.

Спокойствие.

Это последнее, что я чувствовал в последнее время. Но, глядя на снег, падающий густо и мягко, я должен признать, что чувствую, как во мне зарождается проблеск спокойствия — мягкий уголок среди всех моих острых углов.

Мой взгляд останавливается на одной снежинке, которая плавно опускается.

Затем на другой.

И ещё на одной.

Я теряю счет тому, сколько падений я наблюдаю, или сколько времени проходит. Я бы не сказал, что в голове у меня пусто, но это... успокаивает. И только Гвен, двигающаяся рядом со мной, отвлекает моё внимание от окна. Она стоит на коленях, наклонившись вперед, упираясь локтями в пол, а ладони подняты вверх, как для молитвы.

— Можешь повторять, если хочешь сделать несколько поз для поднятия энергии.

— Всё в порядке. Полагаю, я травмируюсь, если попробую это сделать.

Она усмехается и продолжает, глубоко дыша, переходя между позами йоги, которые я узнаю, но не смогу назвать.

Я без стеснения наблюдаю за ней. Её тело двигается с непринуждённой грацией, каждый изгиб тела виден как на ладони. Я заставляю себя не пялиться на неё, а вместо этого перевожу взгляд на её пальцы, лежащие на полу, на то, как её светлые волосы ниспадают мягкими волнами, когда она опускает голову. Я чувствую запах её шампуня — розмарин и мята.

Она почти гипнотизирует. Гибкая и женственная. И есть что-то невероятно смелое в том, что она делает это прямо здесь и сейчас, рядом с едва знакомым ей мужчиной.

Ей плевать, что я думаю. И правильно.

И я восхищаюсь ею за это.

Эта ночь преподносила сюрприз за сюрпризом. Я не знаю, как я здесь оказался, но мне почти весело.

Застрял в аэропорту.

С какой-то незнакомкой.

И что за незнакомка! Обычно я не увлекаюсь новыми людьми. Обычно я настороже, собран и невозмутим. Камень и лёд.

Но Гвен пробилась сквозь мою броню.

В конце концов она останавливается, расправив плечи, но не напрягаясь. Затем её ресницы вздрагивают, и эти необычные глаза фокусируются на мне.

— Ты всё это время смотрел на меня?

Я чувствую, как щёки наливаются румянцем, но какой смысл отрицать? Она, наверное, и так это поняла.

— Да.

Она изучает моё лицо, прежде чем наклонить голову.

— И?

Я сглатываю, мысленно перебирая все возможные варианты ответа на этот вопрос. Говорить о том, как чертовски сексуально выглядела её задница, когда она стояла на четвереньках, определённо не стоит, поэтому я пожимаю плечами и говорю ей что-то другое, что является правдой.

— Я знал, что ты справишься со своей работой. Сценка со снежинкой почти сработала.

Она расцветает, как луч солнца посреди тёмной зимней ночи. От этого простого комплимента всё её тело оживает, и она складывает руки на груди.

— Да?

Я уверенно киваю, желая, чтобы она не сомневалась в искренности моих слов.

— Безусловно.

На её лице появляется самая трогательная улыбка.

И всё, чего я добиваюсь, — это желание делать ей ещё больше комплиментов.





Глава 4


ГВЕН

В аэропорту царит зловещая тишина, свет приглушён до мягкого сияния. Мы обошли весь терминал, прочитали все таблички с подробным описанием истории этого места и полюбовались всеми фотографиями Ванкувера, сделанными более века назад. Теперь мы наткнулись на специальную выставку крошечных фигурок Диснея, которая продлится ограниченное время.

— О, посмотри на эту Минни Маус! — Я указываю на стекло. — Она занимается йогой.

Баш подходит ближе, его массивное плечо задевает моё, когда он наклоняется, чтобы рассмотреть то, о чём я говорю. От неожиданного прикосновения моё сердце замирает.

— Думаю, она просто сидит, скрестив ноги.

Низкий хрипловатый голос тоже не помогает мне успокоиться, и я понимаю, что, несмотря на то, что мы совершенно незнакомы, он нравится мне гораздо больше, чем я имею право.

— Нет, она в позе сидя или в непринуждённой позе, — говорю я, закатывая глаза, хотя мне и весело. Его угрюмость меня не отталкивает. Как ни странно, она меня очаровывает. — Как и мы с тобой.

— Во-первых, эта поза была непростой. Кажется, я вывихнул бедро. — Я стараюсь не ухмыляться. Я украдкой взглянула на него, такого напряжённого. Этот мужчина на взводе. — Во-вторых, этим фигуркам, наверное, столько же лет, сколько и мне. Клянусь, в те времена никто не делал фигурок Минни Маус, занимающихся йогой.

Я торжественно киваю, не сводя глаз с Минни, занимающейся йогой.

— Верно. В былые времена.

Это вызывает у меня усмешку.

— Что-то вроде того.

— Так сколько тебе лет? То есть, ты просто выглядишь феноменально для кого-то, рождённого в 1928? Потому что на табличке сказано, что тогда их и создали.

Он тяжело вздыхает, выпрямляясь, и я плотно сжимаю губы, чтобы не выдать своего веселья. Я поворачиваюсь к нему лицом и вижу, как он изучает моё лицо. Он смотрит на меня с такой пристальностью, что я почти смущаюсь под его взглядом.

— Мне тридцать девять.

Он засовывает руки в карманы джинсов, как будто притворяется, что ему всё равно, хотя стоять в этом пустом коридоре лицом друг к другу, и это совсем не похоже на... непринуждённую ситуацию.

— Что ж, я рада. Если бы ты родился в 1928 году, ты был бы для меня слишком стар.

Он не реагирует на мою колкость. Вместо этого он продолжает сверлить меня взглядом.

— Сколько тебе лет, Гвен? — Его тёмные глаза сверкают, а в вопросе сквозит — даже не знаю, как это назвать. Обещание? Знание? Он должен знать, что я моложе, но я не настолько юна, чтобы бояться взять его за руку и увести из бара, лишь бы остаться с ним наедине.

Поэтому я не убегаю. Я просто наклоняю голову и опускаю взгляд на его мрачные губы.

— Мне двадцать семь, Баш.

Он ничего не отвечает.

Клянусь, я вижу, как у него в голове крутятся шестерёнки, но я не хочу, чтобы он использовал это как повод уйти от меня сегодня вечером. Мне слишком нравится его общество.

Поэтому я иду напролом, пока он не начал слишком много думать.

— Хорошо, что мы это прояснили. Пойдём. — Я снова беру его за руку и отворачиваюсь. Его рука напряжена, и он сопротивляется, но, бросив быстрый взгляд через моё плечо, он смягчается.

И идёт за мной.

— Ты не устала? — спрашивает он, на этот раз не отпуская мою руку.

— Конечно, — пожимаю я плечами. — Но усталость — понятие относительное. Я уставала и сильнее. Есть вещи и похуже усталости. Завтра я дам своему телу отдохнуть. А сегодня мы будем вспоминать.

— Например, спорить о том, занимается ли Минни Маус йогой?

Я не свожу глаз с движущегося тротуара перед нами. Он движется не в ту сторону, куда нам нужно. Но я не позволяю этому остановить меня. Я всё равно запрыгиваю на него, и движение постоянно толкает меня обратно к нему.

— Нет. Например, пить некачественную «Маргариту», медитировать в Терминале Б и гонять на движущейся дорожке.

— Ты никогда не ходила по одному из этих…

Я разворачиваюсь так, чтобы идти задом наперёд, лицом к нему, и ухмыляюсь.

— Это просто дополнительное испытание.

Он останавливается, его густые тёмные брови сдвигаются.

— Звучит как плохая идея.

Я роняю свою сумку-тоут на землю рядом с собой и подношу руку к уху.

— Прости, что ты сказал? Ты сказал, что боишься?

— Гвен.

— Не надо мне «Гвен».

На его правой щеке появляется ямочка.

— Гвенит?

— Нет. — Я продолжаю медленно отступать назад к конвейеру.

— Гвендолин?

Я подмигиваю ему.

— Нет. Извини, это информация для первого свидания.

Он моргает. И снова моргает. Он выглядит настолько ошеломлённым тем, что я только что сказала, что я не могу удержаться от улыбки.

Я уже собираюсь отвернуться от него, готовясь к дорожке, но его слова останавливают меня.

— Так как мы назовём сегодняшний вечер?

Кровь приливает к ушам. Я ожидала, что он будет ворчать и упираться от моих поддразниваний, но вот он, скрестив руки, широко расставив ноги, призывает меня к ответу.

Я слышу нотки надежды в его голосе, от чего мои щёки наливаются жаром.

— О, сегодня? Сегодня — это просто наша «милая встреча». Это вечер, о котором мы однажды расскажем нашим детям. Помнишь?

Он поднимает бровь, и я осознаю, как прозвучало только что сказанное в данном контексте. Смущение накрывает меня быстро и сильно. Если мои щёки были тёплыми прежде, то сейчас они просто кипят. Всё моё лицо ощущается как лава.

Боже, он, наверное, думает, что я совсем спятила. Может, у него уже есть дети. Я могла бы воспылать страстью к совершенно счастливому семьянину.

Мой взгляд падает на его левую руку. Никакого обручального кольца.

— Соответственно, — быстро уточняю я, указывая пальцем туда-сюда между нами. — Наши соответствующие дети. Отдельно.

Его выражение лица не меняется.

Ситуация уже неловкая, так что я добавляю ещё один прощальный выпад с лёгким пожиманием плеч для верности.

— Или нет.

Его голова откидывается назад, словно я ударила его, и я наслаждаюсь даже самой малейшей реакцией. Но ненадолго. Быстро оправившись — и отчасти потому, что мне не терпится создать между нами расстояние, — я отворачиваюсь и выкрикиваю торопливое: «На старт, внимание, марш!»

Затем я разворачиваюсь и пускаюсь вперёд.

Несколько секунд я слышу только свои собственные шаги, пока борюсь с обратным движением дорожки. Из моих губ вырывается тихий смешок. Потому что, честно, я веду себя нелепо, и я хорошо это осознаю.

Этот стоический, почти сорокалетний мужчина не захочет делать эквивалент попытки подняться по эскалатору, идущему вниз.

Но я не позволяю этому остановить меня.

Я продолжаю спускаться, и мои руки напрягаются. Это я. Иногда мне всё ещё хочется подурачиться. Я люблю исследовать. Мне нравится видеть стакан наполовину полным. Чёрт возьми, я с радостью приготовлю лимонад.

В последние годы я слишком усердно работала над тем, чтобы принять и полюбить себя, чтобы позволить какому-то случайному сварливому парню в аэропорту заставить меня задуматься о том, кто я такая…

Мои мысли резко обрываются. Потому что я слышу это. И я чувствую это.

Тяжелые шаги. Воздух вокруг меня меняется — он становится теплым и гудит, когда он подходит ближе.

Я громко и совсем не по-дамски расхохоталась, услышав его дыхание у себя за спиной.

— Прости, тебе, наверное, тяжело в твоём возрасте, — кричу я в ответ.

И он впервые смеётся. Смех вырывается из его горла, словно он наконец-то может расслабиться.

Меня это чертовски забавляет.

Вдалеке виднеется конец дорожки, и я уже задыхаюсь, но от чего? От того, что я тяжело дышу и улыбаюсь как идиотка? Это меня выбивает из колеи. Я замедляюсь. Баш уже близко, и я знаю, что он обгонит меня и выиграет.

Но это нормально. Кажется, ему сегодня не помешает победа.

В десяти футах от конца ленты я сдаюсь и опускаю руки на колени, сгибаясь пополам. Я готова проглотить его пыль и взять свой смех под контроль.

Но он останавливается рядом со мной, повторяя мою позу. Пространство настолько узкое, что мы снова оказываемся плечом к плечу. Лента продолжает двигаться, медленно оттаскивая нас назад, и мы смеёмся в перерывах между тяжёлыми вздохами.

— Чёрт, Гвен. Ты... — я бросаю на него взгляд, и он опускает глаза на ремень под нами, качая головой, прежде чем продолжить: — Ты даже не представляешь, как сильно мне это было нужно.

— Что? Соревноваться с какой-то странной девчонкой в аэропорту?

Он усмехается, и у меня по спине бегут мурашки.

— Нет. Чтобы выпустить пар.

Я опускаю взгляд и киваю.

— Тяжелый день?

— Тяжелая неделя.

— Это самое ужасное, — отвечаю я. Мне любопытно, но я не чувствую себя достаточно комфортно, чтобы спросить его, что произошло. Это кажется смелым даже для меня.

Баш качает головой.

— Я узнал, что у меня есть ребёнок, о котором я ничего не знал. Вчера я впервые встретился с ним.

Я перестаю дышать на несколько секунд, а потом резко сажусь и стону. Боль в его голосе буквально осязаема, и мне становится не по себе от того, что я едва знаю этого человека.

— Чёрт возьми. И ты просто позволил мне распинаться с этой дурацкой шуткой про детей?

Баш выпрямляется, и я поражаюсь его росту. У него не только широкие плечи, которые появляются после многих часов физического труда, но и рост явно выше шести футов.

— Разные вещи. — Он пожимает плечами, и на его губах всё ещё играет тень улыбки. — Ему двадцать четыре.

Я моргаю.

— Вот черт.

— Да. — Он морщится. — Вот черт.

— Послушай, я не математик, но это значит, что тебе было...

— Пятнадцать лет и учился в старшей школе? Да. Не видел её несколько десятилетий, но столкнулся с её братом на благотворительном вечере, и он проговорился.

— И она тебе никогда не говорила? Это просто...

Я хочу сказать какую-то злобную чушь. Я даже не проживаю эту историю, и это бьёт под дых. Но от вида его лица становится только хуже. Теперь я это вижу. Он не просто устал и раздражён.

Он скорбит.

Он шмыгает носом и отводит взгляд.

— Нам обоим было по пятнадцать, и мы были явно не в себе. Я был из неблагополучного района, а она — из благополучного. Похоже, её семья сыграла решающую роль в том, что её отправили в частную школу-интернат. Они даже переехали в другой город. Я помню тот день как вчерашний. Я пришёл на занятия, а её уже не было. Это разбило мне сердце, чёрт возьми.

Я хочу сказать, что она знает его уже двадцать четыре года, а это достаточно долгий срок, чтобы всё исправить. Но я этого не делаю. Я ограничиваюсь слабым «Мне так жаль».

Он переводит взгляд на меня.

— Как там говорится? Когда жизнь преподносит тебе лимоны?

Я прикладываю палец к губам.

— Хм, я с таким не знакома. Единственное, что я знаю, — это когда жизнь преподносит тебе лаймы…

Его губы слегка изгибаются в улыбке, и он прижимается плечом к моему. Чувствуя, что наша поездка подходит к концу, мы оба поворачиваемся к тому месту, где оставили свои сумки. В этом есть что-то зловещее. Такое ощущение, что мы жили в маленьком счастливом мирке, и как только мы сойдём с этого конвейера, реальность обрушится на нас.

В тишине мы подходим ближе. И я ловлю себя на том, что веду обратный отсчёт.

Три.

Два.

Один.

С трудом сглотнув, мы ступаем на твёрдую землю. Мы тянемся за сумками, приходя в себя после того, что кажется нам общим безумием. Придя в себя, я наконец смотрю на Баша. Он смотрит на часы.

— У меня есть всего час, — говорит он.

— Это всё? — Слова звучат мягче, чем я рассчитывала. Кажется, что ночь пролетела в одно мгновение, и от мысли о предстоящем расставании у меня тяжело на сердце.

Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

— Да. Всего час, чтобы попросить твой номер.

Я бросаю на него взгляд, его глаза покраснели, и он явно устал.

— Моя игра в догонялки на движущейся дорожке тебя не отпугнула?

Он засовывает руку в карман и достаёт телефон, бросая мне хриплым голосом:

— Вовсе нет.

Я снова чувствую себя подростком — в груди разливается жар и трепет, потому что симпатичный парень только что попросил у меня номер телефона. Но сейчас всё намного лучше, потому что он красавчик. С большими чёртовыми руками и низким чёртовым голосом.

— О вкусах не спорят, — парирую я, прибегнув к самоуничижению, потому что во мне всё ещё живёт маленькая подлая и тщеславная часть, которая считает себя недостойной такого внимания.

Ты слишком большая.

Ты слишком много болтаешь.

Твой оптимизм просто невыносим.

От этих неуверенностей трудно избавиться, особенно если они зародились в детстве и подкреплялись словами, которые я слышала с самого рождения. Но я научилась принимать эти стороны своей личности. В большинстве случаев я считаю их своими лучшими качествами. Но иногда я слышу в своей голове голос отца. И я его ненавижу.

— Гвен. Твой номер. — Баш внимательно смотрит на меня, держа в руке телефон, готовый ввести мои контактные данные.

Я качаю головой и перестаю придумывать причины, по которым я могу быть недостойна его внимания.

— 555-555-7699.

Он кивает и вводит цифры с мучительной сосредоточенностью. Он печатает на экране широким указательным пальцем, повторяя цифры про себя.

Это очаровательно.

— Фамилия?

Я краснею. Фамилии звучат серьёзно. И всё же в том, что произошло сегодня вечером, есть что-то серьёзное. Какая-то связь. Мне трудно осознать тот факт, что в моей жизни было много людей, но ни один из них не проникал мне под кожу так, как Себастьян Руссо.

Это на грани нервного срыва. Из-за этого мой невыспавшийся мозг ищет причины, по которым нам не стоит надеяться на новую встречу.

— Я своего рода кочевник и много путешествую. У меня нет постоянного места жительства.

Так даже проще — красиво уйти. Мы могли бы расстаться и оставить эту сказочную ночь в прошлом. Идеальное воспоминание, не запятнанное никакими внешними силами.

Он просто пожимает плечами, явно не испытывая тех же чувств. Такой уверенный. Такой прямолинейный.

— Мне всё равно. Я разберусь». Я хочу увидеть тебя снова.

Я хихикаю, и меня охватывает пьянящее чувство от того, что я не спала всю ночь, а также от радости, что я попала в такую ситуацию.

Всё, что я могу ему предложить, — это кивнуть и сказать: «Я тоже». Потому что что ещё может сказать на это девушка?

Следующий час мы бродим по терминалу, пьём кофе — к счастью, кофейни уже открыты — и не даём себе угаснуть. Он рассказывает мне о своём строительном бизнесе, а я — о своей мечте однажды открыть студию йоги. Всё это время я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на растущее чувство страха в животе.

В конце концов наши часы показывают, что время вышло.

Он садится в самолёт, и, пока я смотрю ему вслед, я вижу, как он оглядывается через плечо, хмуря брови и ища меня взглядом. От его сдержанной прощальной волны у меня по спине бегут мурашки.

И я говорю себе, что это просто прощание на время, а не навсегда.

Потому что мир устроен загадочным образом, и он никогда не упустит такую милую встречу, как наша.





Глава 5


БАШ

Баш: Привет. Это Баш.

Баш: Из аэропорта.



•••



Я не сильно люблю писать смс. Но я пишу Гвен, как только прибываю на место.

Пятнадцать лет назад я бы так не поступил. Теперь я слишком стар, чтобы играть в интеллектуальные игры. Мне интересно. Вот и всё.

Я не знаю её фамилии. Или того, живёт ли она в Торонто или просто приехала в гости. Я знаю только, что она возвращалась с йога-ретрита в Мексике и что с ней мне было веселее, чем с кем-либо за очень долгое время.

И я хочу как-нибудь повторить это. Чёрт, да мы могли бы просто встретиться и потусоваться в другом аэропорту, мне всё равно.

С этой мыслью я проезжаю три часа до Роуз-Хилл, вваливаюсь в свой дом на берегу озера, падаю лицом в кровать размера «кинг-сайз» и погружаюсь в глубокий сон без сновидений.

Проснувшись, я первым делом тянусь за телефоном. Когда я вижу текстовое уведомление, я сажусь, прислонившись к изголовью кровати, и делаю глубокий вдох, прежде чем открыть его.

Уэст: Когда ты вернёшься? Без тебя мы ни черта не умеем играть в боулинг. Нам нужен наш папочка.

С моих губ срывается разочарованный вздох. Уэстон Белмонт — один из моих ближайших друзей, и хотя я притворяюсь, что он меня раздражает, на самом деле я очень привязан к этому парню.

Несмотря на то, что он в шутку называет меня папочкой.

Полагаю, именно так я и оказался в одной команде с ним по боулингу. Только Уэст мог превратить обычный вечер с пивом и боулингом в компании друзей в регулярное мероприятие, требующее гораздо больше усилий, чем я был готов приложить.

Но он чертовски убедителен. И вот я здесь. С тех пор как я рассказал ребятам о своём неожиданном сыне Триппе Коулмане, мы с ними стали настоящей командой по боулингу для отцов.

Наш второй участник — Клайд, или, как его все называют, Безумный Клайд. Он с удовольствием принимает это прозвище. Иногда мне кажется, что он просто несёт всякую чушь, чтобы привлечь внимание и соответствовать своему прозвищу.

В любом случае, он ещё один бездомный, которого я приютил. Одиночка без семьи, который, несмотря на всю свою эксцентричность, стал для меня кем-то вроде отца. Или парадоксальным ребёнком-бумером, в зависимости от дня.

Мы — разношёрстная команда из трёх человек, которая постоянно ищет четвёртого. Уэст приводит случайных людей, чтобы они примерили на себя роль, но они никогда не проходят отбор. Обычно мне приходится потом объяснять ему, как сильно я их ненавижу и почему.

Один парень ел острые крылышки и засовывал пальцы в шар для боулинга, не помыв их, и я вышел из игры, чтобы показать своё недовольство. Другой слишком много улыбался. Буквально постоянно. Это было неестественно и пугающе, поэтому ему пришлось уйти.

Я почти уверен, что Клайд отпугнул остальных своими безумными теориями заговора.

Если не считать этих двух клоунов, моя жизнь проста. Всё лето я тушу пожары, а зимой подрабатываю подрядчиком, чтобы не сидеть без дела. К тому же мне нравится работать руками, и это помогает мне сохранять рассудок.

По крайней мере, это отвлекает меня от того, чтобы слишком много времени проводить в своих мыслях.

Баш: Я буду там в четверг.

Уэст: Круто. Как всё прошло с Триппом?

Как всё прошло с Триппом?

Как всё прошло? Было странно? Я словно оказался вне своего тела, когда столкнулся со взрослым мужчиной, который, предположительно, мой сын. Чёрт, он так похож на меня, что тест ДНК, скорее всего, вообще не нужен.

Он похож на меня, если бы я был двадцатичетырёхлетней звездой НХЛ, выросшей в роскоши. А его мама? Она вообще не может на меня смотреть.

Если бы я не злился на неё так сильно, мне было бы её жаль.

Но на самом деле я в ярости. Мне неприятно это признавать, но я зол. Большую часть своей взрослой жизни я мечтал стать отцом. Я уверен, что в пятнадцать лет я не был бы хорошим родителем, но я бы старался изо всех сил. А учитывая, что мой отец ушёл в продуктовый магазин, когда мне было девять лет, и не вернулся, я не сомневаюсь, что я был бы лучше, чем ничего.

Но Сесилия и её семья решили, что будет лучше, если меня вообще не будет рядом.

И это чертовски обидно.

Они лишили меня этой возможности. Теперь я чувствую себя так, будто упустил что-то, о чём даже не подозревал. И всё становится только хуже из-за того, что я хотел создать собственную семью. Это желание стоило мне брака. Я хотел того, чего не хотела она. Поэтому мы расстались, и я был слишком напуган, чтобы попытаться снова.

Но теперь я столкнулся с тем, чего хотел, но совсем не так, как ожидал.

Так как всё прошло с Триппом? Мы встретились в Ванкувере, чтобы я мог посмотреть, как он играет. Мы поужинали и обменялись контактами. Было довольно мило… но факт остаётся фактом: я для него просто незнакомец.

Тем не менее я ушёл оттуда с намерением стать для него кем-то большим. Я пропустил двадцать четыре года, но следующие двадцать четыре года я проведу рядом с ним. Я сказал ему, что могу быть тем, кем он хочет меня видеть, но я бы хотел быть частью его жизни. Он, похоже, был не против, поэтому мы пожали друг другу руки и на этом остановились.

Это было одновременно неловко и невероятно.

У меня осталось такое чувство... Я не знаю. Я не понимаю, что я должен чувствовать. В глубине души я волнуюсь. Он пережил столько всего — что я могу ему предложить? Особенно когда у него уже есть мужчина, который стал ему отцом.

Всю неделю я чувствовал себя подавленным.

Пока Гвен не уселась своей прекрасной попкой в кресло напротив меня и не почувствовала себя как дома.

С ней я чувствовал себя лучше.

Но теперь её молчание гложет меня, оставляя неприятный осадок в душе и плохое настроение, от которого я никак не могу избавиться.

Мне не хочется сейчас обсуждать это с Уэстом. Я не готов к его непоколебимому оптимизму. Поэтому я пишу ему ответное сообщение и лгу.

Баш: Это было лучшее время.





Глава 6


БАШ

Баш: Привет, Гвен. Это Баш. Две недели назад мы вместе пили отвратительную «Маргариту». Я отправил тебе сообщение, когда вернулся домой, но, кажется, оно не дошло.



•••

ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ…

Я смотрю на контакты Гвен в своём телефоне, сидя в аэропорту Калгари. Прошло восемь месяцев с той жуткой ноябрьской метели. Тридцать две недели с тех пор, как я отправил ей первое сообщение. Тридцать недель с тех пор, как я отправил следующее сообщение. И я всё ещё возвращаюсь к нашему одностороннему общению.

Я просматриваю сообщения, кажется, уже в миллионный раз. Все они помечены как доставленные.

Поскольку она не ответила ни на одно из них, отправлять другое сейчас просто жалко. Ответ, вероятно, следует читать между строк. И учитывая, как перевернулась моя жизнь за последний год, я не уверен, что мне нужно добровольно соглашаться на полный отказ. Я и так борюсь с тяжелым чувством собственной неполноценности.

Заявление двадцатисемилетней красотки о том, что она меня избегает, может стать для меня смертельным ударом.

Поэтому я решил не усложнять — сделать одолжение своему психическому здоровью. Она меня игнорирует, и мне не нужно быть тем странным парнем, который не может это так оставить.

Просто.

И всё же это задевает.

Я убираю телефон и смотрю на движущуюся дорожку в конце терминала.

И я думаю о ней.

Я думаю о той ночи.

Она была права, когда сказала, что это воспоминание навсегда останется в моей памяти. Я должен сосредоточиться на том, чтобы отправиться на вечеринку по случаю дня рождения моего новообретённого сына, но, чёрт возьми, она словно выжжена в моём сознании.



•••



— Сесилия. — Я заставляю себя улыбнуться, но уверен, что это больше похоже на гримасу. Я стараюсь не ненавидеть стоящую передо мной женщину.

Но это чертовски сложно.

Наверное, поэтому моё «рад тебя видеть» звучит как «ты кусок дерьма». Я вижу её уже второй раз, и она ведёт себя отстранённо и неловко. Ни объяснений, ни извинений, насколько я могу судить.

Она поджимает губы и, кажется, смотрит куда угодно, только не на меня. Позади меня, на дороге, у розового куста рядом с её входной дверью.

Трус.

— Да, ну... — Она подносит руку к шее, на пальце сверкает бриллиант размером с крупную виноградину. — Знаешь, Трипп хороший мальчик. Он хотел, чтобы ты был здесь. А именинник получает то, что хочет. — Она улыбается, но как-то натянуто, словно я ей неприятен.

Я бросаю на неё сердитый взгляд и прикусываю язык. По крайней мере, в этом мы с ней похожи. Потому что мне тоже неприятно на неё смотреть. Я думал, что сегодня всё пройдёт легче, но нет. У меня были месяцы, чтобы проникнуться горечью. Она давит мне на грудь и сжимает челюсти.

Я не знаю, что должен чувствовать человек, узнав, что у него есть взрослый сын, о существовании которого ему намеренно не сообщали.

Какая-то часть меня рада. Я стараюсь, и, надо отдать ему должное, Трипп тоже старается. То есть мы иногда переписываемся. Обычно я поздравляю его с игрой — потому что теперь я смотрю все матчи. Чёрт, я даже купил футболку с его именем. Думаю, теперь я его фанат. Даже если я не в восторге от его матери.

Большая часть меня чувствует себя парализованной из-за несправедливости происходящего. Упущенные годы. Упущенные возможности. Полагаю, некоторые люди могли бы смириться с этим полным фиаско и пить «Маргариту» или что-то в этом роде. Но я?

Последние несколько месяцев я мучил себя из-за этого. Выжимал сок лайма прямо себе в глаза, как какой-то мазохист.

Потому что я хочу гораздо большего. Я хочу отпраздновать все дни рождения, которые я пропустил. Я хочу сделать первые шаги назад. Выпускной в старшей школе. Его драфт НХЛ — я поискал информацию в интернете, чтобы увидеть, как объявляют его имя и как он обнимает маму и отчима. Это был самый счастливый момент.

И меня нигде не было видно.

— Ладно, если с этим приветствием из ада покончено, я просто... — я указываю через её плечо на роскошный дом, откуда до нас доносятся музыка и разговоры.

Сесилия прищуривается и открывает рот, словно собираясь что-то сказать. Но прежде чем она успевает это сделать, из-за угла появляется её муж, высокий, широкоплечий мужчина с волосами цвета соли с перцем и добрым, простодушным лицом. Его рубашка с воротником пудрового цвета заправлена в брюки цвета хаки, из-под которых виднеется слегка выпирающий живот. Он напоминает мне пожилого квотербека, который до сих пор встречается с товарищами по команде, чтобы заново пережить их матчи.

Однако его улыбка кажется мне искренней.

Я встречался с Эдвардом всего один раз, и, как и тогда, этого парня невозможно ненавидеть.

— Себастьян! — его низкий голос разносится по всему фойе, и он широко раскидывает руки, приветствуя меня с неподдельным восторгом, который его жена даже не смогла бы изобразить. — Иди сюда. Что ты делаешь, Сеси? Впусти его.

Она отходит в сторону, а Эдвард протягивает руку, чтобы пожать мою.

— Рад тебя видеть, — говорит он, крепко пожимая мне руку.

— Эдвард. Прекрасный дом. Спасибо, что пригласили меня. Но, пожалуйста, зови меня Баш.

Он смеётся, отступает назад и жестом приглашает меня пройти.

— Что ж, в таком случае зови меня Эдди. Я хочу сказать, чёрт возьми, мы здесь все как одна семья.

Краем глаза я замечаю, как Сесилия вздрагивает. Затем она скрывает это, выпрямляя свою гибкую фигуру.

На мгновение я испытываю к ней острую симпатию. Я уверен, что она совсем не так представляла себе празднование двадцатипятилетия своего сына.

Но, с другой стороны, она сама так поступила. И, как бы мне ни хотелось считать себя хорошим человеком, я не из тех, кто мягкотел и предан своему делу. Если ей нужно, чтобы кто-то пожалел её, этим человеком может стать Эдди.

Он ведёт меня по дому, хвастаясь статистикой Триппа за прошлый сезон и буквально излучая гордость. А почему бы и нет? Он вырастил Триппа как родного. Трипп играет в футболке с фамилией Эдди.

Он его отец.

— Трипп будет так рад, что ты здесь. И все остальные уже на заднем дворе… — Эдди с энтузиазмом продолжает перечислять всех присутствующих, как будто думает, что я знаю, о ком он говорит.

Меня пронзает пугающая мысль о том, что я здесь чужой. Неряшливый, угрюмый парень, который живёт в горах, работает на двух работах и у которого нет семьи. Если я чувствовал себя не в своей тарелке, просто проезжая по району в Западном Ванкувере, то теперь, когда я иду по их огромному современному дому, мне становится ясно, что я здесь чужой.

Я никогда не был своим. Даже в пятнадцать лет я не вписывался в эту среду, и родители Сесилии это знали.

Я стискиваю зубы и делаю глубокий вдох, расправляя плечи. Может, я и не один из них, но я горжусь тем, кто я есть, и у меня нет привычки позволять невероятно богатым людям унижать меня.

Поэтому я с высоко поднятой головой прохожу через открытые раздвижные двери на заднюю террасу. Трипп замечает нас и встаёт, чтобы поприветствовать меня.

— Я вас оставлю, — говорит Эдди и уходит.

Затем я снова перевожу взгляд на сына.

Может, он и не похож на Эдди, но манеры у него его. Медный оттенок волос и форма лица в форме сердца — всё это от Сесилии. Я думаю, что тёмные глаза достались ему от меня, но сложно сказать наверняка, ведь во многих отношениях он кажется совершенно чужим.

— Баш, привет! — Сначала мы пожимаем друг другу руки, а потом он притягивает меня к себе. Он сильно хлопает меня по спине, и его приветствие удивляет меня. Он всегда был достаточно дружелюбным, но я бы не назвал наше общение тёплым. Скорее, натянутым. — Рад, что ты смог прийти.

От него пахнет джином и одеколоном, поэтому я отхожу в сторону, чтобы вдохнуть свежий океанский воздух.

Трипп отодвигается в сторону, и моему взору открывается вид за его спиной. Прямо за его плечом я вижу скалистое дикое побережье, которое украшает берега этого района.

Я смотрю на горизонт, где влажный августовский воздух колышется над водой. Чуть дальше, на лужайке, рядом с большой белой палаткой с шахматным полом стоит фургон с едой, а затем…

Прекрасные оленьи глаза, скорее лавандовые, чем голубые. Глаза, которые я не видел восемь месяцев.

Весь воздух выходит из моих лёгких одним резким выдохом. Потому что я узнаю эти глаза где угодно. Они мне снились.

Я застываю на месте, сердце колотится так же быстро, как и мой разум, пока я разглядываю женщину передо мной.

Она выглядит такой же шокированной, как и я.

Каковы шансы?

Трипп улыбается, как политик, и с нежностью указывает на неё.

— Баш, я хочу познакомить тебя со своей девушкой, Гвен. Гвен Доусон.

Слово «девушка» пронзает меня насквозь, тяжело ударяя в самое сердце.

Да.

Каковы, чёрт возьми, шансы?





Глава 7


ГВЕН

ОШЕЛОМЛЕНА.

Вот что я есть.

Трипп толкает меня локтем.

— Детка, это мой биологический отец. Себастьян.

Себастьян.

Полное имя кажется слишком формальным для той ночи, что мы разделили. Ночи, о которой я думаю чаще, чем следует. Ночи, во время которой мы едва касались друг друга, и всё же она соперничает по интимности с любой ночью, что я когда-либо проводила с мужчиной.

Я смотрю на Баша, его ястребиные тёмные глаза пронзают меня из-под тяжёлых нахмуренных бровей.

Мой желудок в узлах. Пульс — в горле. Сердце падает куда-то к ногам. Слова отказывают мне.

В отчаянной попытке сделать это знакомство чертовски менее неловким, чем оно есть на самом деле, я вытираю одну потную ладонь о своё шёлковое платье-кафтан, прежде чем протянуть её Башу.

Его взгляд скользит вниз, и его выражение лица говорит мне, что он предпочёл бы сделать что угодно, только не пожать мне руку.

И он так и делает.

Он засовывает кулаки в свои тёмные джинсы и встречает меня самой напряжённой улыбкой в мире.

— Приятно познакомиться, Гвен.

К чёрту неловкость, полагаю.

Такое чувство, будто меня только что ударили. Он не подаёт никаких признаков того, что узнаёт меня, и тёплый хрип, который я помню в его голосе, заметно отсутствует. Его язык тела закрыт, как грёбаная тюремная камера. Он даже не просит называть его Баш. Похоже, он перевёл меня на обращение «Себастьян».

Что, честно говоря, бесит меня. Гнев накатывает на меня, когда шок от момента ослабевает.

— Несомненно, — выплёвываю я, позволяя немного яда просочиться в мой голос.

Потому что как он смеет?

Есть добрый способ дать девушке отставку, и это не заставлять её постоянно проверять телефон, как отчаянного подростка, надеющегося, что симпатичный парень, с которым она одержима, может написать ей.

Месяцами.

Я оставалась позитивной и «наполовину полным стаканом» и всем тем, чем я горжусь в себе, пока ждала, когда он свяжется.

И он не связался.

Даже простое «Я прекрасно провёл с тобой время, но нам лучше разойтись» было бы достаточно. Я взрослая девушка — я смогла бы справиться с таким отказом.

Но это? Отец Триппа? Вселенная действительно решила подставить меня на этом.

— Я пойду, представлюсь остальным. Ты не против, если я оставлю тебя здесь? — Трипп перекидывает руку через моё плечо, притягивая меня к себе в объятие сбоку, прежде чем небрежно поцеловать мои волосы. Но всё, что я могу делать, — это наблюдать за Башем. Полосы жара появляются на его щеках, пока его взгляд следует за сыном. Он вздрагивает, когда Трипп целует меня, затем отворачивается от нас.

Я пытаюсь усилием воли снять напряжение с плеч. Я не хочу, чтобы Трипп заметил, как мне неловко. Не то чтобы я сделала что-то не так, но объяснять ему ту ночь? Любое объяснение покажется банальным — оно не передаст сути.

— Конечно. — Я быстро киваю, в моём голосе лёгкая дрожь.

Бровь Баша приподнимается, и я вижу, как он смотрит на меня краем глаза. Трипп совсем не замечает моего дискомфорта. Вместо этого он просто хватает Баша за плечо и уводит его в толпу.

Для стороннего наблюдателя может показаться, что я смотрю на парня, с которым пришла сюда.

Но они ошибаются.

Я смотрю на его отца.



•••



Я слоняюсь по вечеринке, поддерживая светскую беседу с незнакомцами, чьи имена я не вспомню, когда проснусь завтра утром.

Это невыносимо. Это место как нельзя больше похоже на то, что я ненавижу. На мне купленное на барахолке шёлковое платье без бирки, а на другой стороне лужайки стоит женщина в юбке-карандаше от Chanel и блейзере в тон. Её каблуки с каждым шагом погружаются в траву, и я вижу, как она подстраивает шаг, идёт на цыпочках, чтобы казалось, будто земля не поглощает её ноги.

Всё в этих людях и в этом месте — иллюзия.

К счастью, мои кожаные шлёпанцы отлично справляются со своей задачей, пока я направляюсь к пустому столику с коктейлями на лужайке. Стол накрыт эластичной бледно-голубой скатертью, из-за чего кажется, что это праздник для маленького мальчика, а не для взрослого профессионального спортсмена. Но, с другой стороны, его мама обращается с ним совсем как с ребёнком. Как будто она выпустила его из своего влагалища под щебетание певчих птиц, а по небу пронеслась двойная радуга, и персонал больницы пустился в пляс.

До сегодняшнего дня я и не подозревала, что Трипп — настоящий маменькин сынок. И не в том смысле, что он уважает её и хорошо о ней отзывается. Нет. Просто рядом с ней он снова превращается в маленького мальчика.

Достаточно сказать, что это был странный день. Я сухо усмехаюсь, сидя за столом и разглядывая собравшихся. Здесь, должно быть, больше сотни человек, и я чувствую себя полным аутсайдером. Но меня это не беспокоит. Я всё равно принимаю это как данность. Я люблю путешествовать, узнавать и познавать разные культуры.

И это именно так. Культурный опыт.

Мы с Триппом встречаемся уже несколько месяцев. Мы познакомились, когда я вела занятия по йоге и осознанности для его команды во время плей-офф. Он был обаятельным и целеустремлённым и казался весёлым парнем. Он приглашал меня на свидание после каждого занятия, и в конце концов, с пятой попытки, я сдалась и согласилась.

В течение сезона он часто был в разъездах, и меня это устраивало. Я не хочу и не нуждаюсь в том, чтобы проводить с ним каждую свободную минуту. Во мне всегда жил дух странника, я переезжала из города в город и подрабатывала в разных студиях. Заводить семью — не самое важное в моём списке дел, и Трипп казался вполне подходящим кандидатом на роль мистера «Сейчас».

Но теперь сезон закончился, и он рядом. Часто. Возможно, даже слишком часто, на мой вкус.

Со мной всегда так. Я встречаю кого-то, кто кажется мне замечательным, а потом он начинает меня раздражать. Он привязывается ко мне быстрее, чем я к нему, и в итоге я чувствую себя запертой, связанной, застрявшей.

Я начинаю представлять себя на месте своей матери, запертой в доме с детьми, без каких-либо перспектив.

И я убегаю.

К двадцати семи годам я многое поняла о себе. Я знаю, что это нездорово, но я всё равно принимаю себя такой, какая я есть. Поэтому я ясно дала понять Триппу, чего мы ждём от наших отношений. Он знает, что я не собираюсь оставаться в Ванкувере, что я здесь ненадолго.

То, как он выставляет меня напоказ и представляет всем как свою девушку, кажется мне странным и наигранным.

До сегодняшнего дня я не была знакома с его родителями, и, честно говоря, в наших отношениях не было ничего похожего на отношения. Было бы гораздо точнее, если бы он представил меня как свою подружку для секса. Но вместо этого он забрал меня на своей дорогой спортивной машине и выдал целый список правил о том, как вести себя с его родителями.

Похоже, что у Коулманов восприятие играет главную роль.

Особенно если учесть, что он сказал мне, что его биологический отец был бездельником, который бросил его мать, когда узнал, что она беременна.

Я смотрю в сторону большого дома и вижу, как Трипп и Баш идут в мою сторону. Они идут рядом, и я вижу их сходство.

Это наводит меня на мысли о той ночи. Я прижалась плечом к Башу, пока мы двигались назад по моторизованной дорожке, и он рассказывал историю о ребёнке, о существовании которого он даже не подозревал. Теперь от этой истории у меня сводит желудок. Потому что, несмотря на всю мою обиду на Баша... я знаю, что видела той ночью в аэропорту. Горе, которое коснулось каждого сантиметра его тела.

И переработанная сюжетная линия, которую скормил мне Трипп, чертовски удобна. Превращение Баша в злодея заставляет Коулманов выглядеть взрослыми и любезными, прямо-таки гостеприимными, раз они даже приглашают его в свой дом. Я знаю, что это была моя первая мысль, когда Трипп сказал мне, что его биологический отец приедет сегодня. И теперь он выставляет его напоказ, представляя людям и ведя себя так, будто его присутствие делает Триппа достойным причисления к лику святых.

Это странно. Это жестоко. И это ложь.

Это ложь, которая выставляет Триппа Коулмана в ином свете — и в плохом. В глубине души я задаюсь вопросом, знает ли он вообще правду или ему тоже лгут. В том, как он ведёт себя с матерью, есть что-то странное, но я не могу понять, что именно.

Я бы уличила его в этом прямо сейчас, но думаю, что Башу будет тяжело это услышать. Поэтому я решаю придержать язык и оставить это на потом.

Мимо проходит официант с подносом, полным шампанского, и я беру бокал, тихо сказав: «Спасибо».

Официантка улыбается в ответ и едва заметно кивает. Она выглядит мило. И нормально. Наверное, мне лучше тусоваться с ней и её коллегами за шатром.

Вместо этого я вынуждена притворяться, что мне самое место в этой змеиной яме. То, что я считала весёлой вечеринкой, превратилось в неловкую, пропитанную тайнами альтернативную вселенную для богатых.

Я делаю большой глоток охлаждённого шампанского, как раз когда подходят двое мужчин.

Использую ли я сегодня алкоголь как способ справиться с ситуацией? Да.

Не всё ли мне равно? Нет.

Моё сердце бешено колотится, а кровь застывает в жилах, когда я делаю ещё один глоток и устремляю взгляд на океан. Я бы предпочла посидеть на берегу и помедитировать. Опускать ноги на песок, пытаясь найти хоть какое-то подобие твердой почвы под ногами.

Ранее, когда я попыталась спуститься туда, Трипп сказал, что будет «правильнее» не снимать обувь, как будто я собиралась купаться голышом перед друзьями его родителей.

Это должно было стать для меня первым знаком от Вселенной, что сегодня всё пойдёт наперекосяк.

Со стороны может показаться, что между мной и Башем ничего не произошло. Как будто я раздуваю из мухи слона, чувствуя себя такой же сбитым с толку, как и он.

Но для меня? Той ночью? Что-то произошло.

Я не могу понять, в чём дело, и, видит бог, я не раз допоздна лежала, уставившись в потолок, пытаясь сообразить, почему мне не удаётся избавиться от его воспоминаний.

Может быть, дело было в том, как он смотрел на меня или как он меня слушал. Чёрт, может быть, дело было в том, как мы смеялись вместе. А может быть, дело было в той искре, которую я почувствовала, когда он взял меня за руку. Я задавалась вопросом, был ли это один из тех моментов во Вселенной, когда все звёзды выстраиваются в ряд — когда каждый маленький выбор, сделанный в жизни, привёл нас в тот аэропорт в ту самую ночь.

Может быть, это было просто немного магии. Необъяснимо и в то же время неоспоримо.

Но я точно знаю, что прошло уже восемь месяцев, а я всё ещё думаю о Себастьяне Руссо каждый чёртов день.

Я закусываю щеку изнутри, когда они подходят к столу. Баш выглядит невозмутимым, его челюсть так сильно сжата, что завтра у него будут болеть зубы от того, как сильно он их стискивает. Тем временем Трипп выглядит приветливым и ухоженным, а его рыжеватые волосы отливают на солнце рыжеватым оттенком.

— Привет, детка, как дела?

Я улыбаюсь, но улыбка выходит натянутой.

— Отлично. У меня всё отлично.

Вот только я не такая. Баш даже не смотрит в мою сторону. Его взгляд прикован к воде.

Меня одолевает неловкость. Он явно зол.

Меня охватывает тревога, и я с ужасом осознаю, что он может злиться из-за моих отношений с Триппом.

Мимо проходит другой поставщик, и я перевожу взгляд с Баша на него.

— Аранчини? — спрашивает она, протягивая поднос с маленькими золотистыми шариками.

Трипп и Баш проходят мимо, но я хватаюсь за эту возможность.

— Черт, да, — говорю я, потянувшись за салфеткой для коктейля. Отчасти потому, что я голодна, а отчасти потому, что я думаю: если я буду занята, то мне будет чем себя занять и, возможно, это избавит меня от неловкой лжи в разговоре, который вот-вот произойдет прямо у меня на глазах.

Я беру салфетку, затем наклоняю голову, размышляя. Они маленькие, поэтому я выбираю другую и дружелюбно улыбаюсь девушке, когда она уходит.

Трипп наклоняется и, тихо посмеиваясь, снова целует меня в макушку.

— Полегче, девочка. Не ешь слишком много.

Полегче, девочка?

Я замираю, хмурясь и глядя на два маленьких кусочка еды на салфетке в моей руке. Мне кажется, я неправильно расслышала своего «парня».

Он правда только что сказал мне не есть слишком много?

— Что, чёрт возьми, ты ей сказал? — Голос Баша холоден как лёд.

Я не могу заставить себя посмотреть ему в глаза, но всё же поднимаю взгляд, скольжу глазами по стройной фигуре Триппа и поднимаюсь к его лицу.

— Всё в шутку, верно, детка? — Он подмигивает мне, как будто я понимаю его шутку, и переключает внимание на отца, который сверлит его убийственным взглядом.

— Нет. Не в шутку, — говорит Баш. — Это было просто грубо.

Трипп усмехается и отмахивается от него.

— Это была шутка. Я просто хотел сказать, что нужно оставить место для ужина. Не превращай это во что-то другое.

Я отворачиваюсь от Триппа, мне не нравится та его сторона, которая проявляется, когда он играет со своей семьёй.

Это было грубо. И манипулятивно. Непрошеный комментарий о том, что и в каком количестве я ем, замаскированный под шутку, — тактика, которую мастерски использовал мой отец, когда я была маленькой.

— Очень смешно, — саркастически говорю я, прежде чем отправить в рот рисовый шарик. — Прямо в яблочко, детка.

Трипп морщится, и я вижу в его глазах извинение. Я едва заметно качаю головой в ответ. Если сегодняшний день что-то и доказал, так это то, что он ведёт себя как придурок в кругу семьи.

Как будто я встречаюсь с доктором Джекилом, а мистер Хайд только что вышел поиграть.

Он ничего не говорит, поэтому я показываю ему большой палец, а затем поднимаю второй, чтобы отсалютовать.

— Ваше здоровье, ребята. — Я встаю и добавляю: — Я вернусь. Пойду посмотрю, какие ещё закуски можно найти, чтобы подкрепиться.

Когда я ухожу, они продолжают переговариваться, но гул вечеринки заглушает все слова, которые я могла бы разобрать. Я могу сказать только то, что впервые за сегодня Баш злится на Триппа, а не просто так.

Я дожёвываю аранчини, но не чувствую вкуса. И не утруждаю себя поиском других закусок. Такое ощущение, что все взгляды устремлены на меня — на фигуристую девчонку-хиппи, которую золотой мальчик Сесилии случайно привёл домой.

Я проскальзываю в дом и направляюсь прямиком в одну из многочисленных ванных комнат на первом этаже. Это небольшая туалетная комната, и она не самая близкая к заднему двору, так что я надеюсь, что там можно уединиться на несколько минут. Оказавшись внутри, я закрываю за собой дверь, прислоняюсь к ней спиной и опускаю подбородок на грудь, тяжело вздыхая.

— Чёрт меня побери, — тихо бормочу я, и с моих губ срывается недоверчивый смешок.

Но стук в дверь, за которым следует низкий голос, от которого у меня внутри всё переворачивается, прерывает моё веселье.

— Гвен? Открой.

Баш решил довести дело до конца? Это бесит. Ему здесь не место.

— Не думаю, что это будет уместно, — отвечаю я.

Но Баша это не останавливает.

— Жаль. Я захожу. — Он всем телом наваливается на дверь, как будто думает, что сможет просто ворваться сюда или что-то в этом роде.

Не желая устраивать сцену, я отхожу в сторону и поворачиваю ручку.

— Какого чёрта, Баш? Кто-нибудь увидит и…

Он властно входит в комнату, загоняя меня в угол, а затем поворачивается и запирает дверь.

— Что ты здесь делаешь? — тихо спрашивает он, по-прежнему не поворачиваясь ко мне. Его широкие плечи вздымаются при каждом вдохе.

Он прекрасно знает, зачем я здесь.

— Я могла бы спросить тебя о том же.

— Я приехал навестить сына в честь его дня рождения. И ты об этом знала. — Он резко оборачивается, в его глазах вспыхивает обвинение, и он тычет в меня указательным пальцем. — Ты знала, что я только что узнал о своём сыне. Мы были в аэропорту Ванкувера, чёрт возьми. Он рассказал тебе обо мне, и ты подумала, что? Что будет забавно игнорировать меня и встречаться с ним?

У меня отвисает челюсть.

— Что?

— Ты меня слышала, Гвен. Что за дурацкая шутка?

Баш взбешен — его грудь поднимается и опускается, руки трясутся, — но каким бы разъяренным он ни казался на меня, я вовсе не чувствую угрозы. Нет, я расправляю плечи, скрещиваю руки на груди и выпрямляюсь, встречая его пылающий взгляд своим.

Но, стоя на своём, я стараюсь не соскользнуть в кроличью нору, где я зацикливаюсь на нашей ночи в аэропорту. Безопасное место, куда я люблю забираться, когда мне хочется помучить себя.

— Я должна спросить тебя о том же. Тебе было всё равно, связался ли ты со мной, но теперь ты злишься, потому что я встречаюсь с твоим сыном?

У него отвисает челюсть.

— Ты что?.. — Он замолкает и отводит взгляд, яростно качая головой. — Ты что, издеваешься, блин?

Его недоверчивый взгляд, как будто он обиделся, пронзает меня холодом.

— Нет, — шепчу я, и меня охватывает дурное предчувствие, что что-то очень, очень не так.

— Нет, знаешь что? Вот. — Он достаёт свой телефон и тычет пальцем в экран, как будто хочет его разбить. Затем он протягивает его мне. — Ты меня игнорируешь. Так что не надо притворяться дурочкой. Я могу смириться с отказом, но не с тем, что со мной обращаются как с идиотом.

Я смотрю на экран, где отображаются несколько сообщений, отправленных с разницей в пару недель. Они были доставлены, но я так и не ответила. В груди нарастает паника.

— Я их так и не получила.

Я их так и не получила. Я их так и не получила. Я их так и не получила.

Он усмехается, и я перевожу взгляд на имя контакта. Гвен Маргаритас.

На глаза наворачиваются слёзы, когда я дрожащим пальцем нажимаю на значок. Я читаю номер. 555–7669.

Шесть-шесть-девять.

— Честно говоря, ты мне ничего не должна, — продолжает возмущаться Баш, пока я осознаю происходящее. — Но это просто чертовски странно. И что ещё хуже, он открыто проявляет к тебе неуважение, и мне хочется что-нибудь сломать…

Не раздумывая, я тянусь к нему, и моя ладонь ложится ему на грудь, чтобы успокоить его. Каждый мускул в его теле напрягается.

— Баш.

— Что? — выплёвывает он это слово, глядя на мою руку так, словно моё прикосновение его оскорбляет. Но он не отдёргивает руку.

— Номер неверный. — Он моргает, когда я протягиваю ему телефон и открываю карточку с контактами. — Шесть-девять-девять, а не шесть-шесть-девять.

От его резкого вдоха в маленькой туалетной комнате воцаряется тишина. Можно было бы услышать, как муха пролетит. Кажется, мы оба не дышим.

— Я не получала твоих сообщений, а если бы и получала… — я сглатываю, замолкаю и облизываю губы. — Я… — Из моего горла вырывается разочарованный стон, когда я вижу отчаяние на лице этого мужчины, который смотрит мимо меня в пустоту, на идеально белую стену.

Он опустошён. Я вижу это по его лицу. Я чувствую это всем телом.

Чёрт, я чувствую это всем своим телом. Это жестокая, жестокая шутка. Может, я и не знаю его хорошо, но мне всё равно больно за него. Я бы выбрала его.

Я сжимаю его хлопковую футболку, пытаясь привлечь его внимание и донести свою мысль.

— Баш, я несколько месяцев ждала, когда ты со мной свяжешься. Если бы я получила эти сообщения… Ты же знаешь, я бы ответила.

Мой голос звучит почти умоляюще, когда я повторяю:

— Я бы ответила.

Он вглядывается в моё лицо, словно пытаясь найти признаки обмана. Он чувствует то же, что и я.

Неудачный удар.

Он забирает у меня телефон и вглядывается в неправильно набранный номер. Понятная ошибка для того, кто не спал всю ночь.

Нужно было взять его номер.

Нужно было лучше спланировать.

Его губы дрожат, а кадык подпрыгивает, но он не смотрит на меня.

Вместо этого он, не говоря ни слова, разворачивается, распахивает дверь и выбегает.

Я стою как вкопанная, потрясённая. И это чувство только усиливается, когда через несколько секунд я слышу громкое «Чёрт!», а затем звук, очень похожий на удар кулаком в стену.





Глава 8


БАШ

ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА СПУСТЯ…

— Ты в порядке? — это первое, что я говорю, беря в руки телефон.

Прошлой ночью я смотрел телевизор с камнем в животе, пока Триппу помогали сойти с льда. Он не вернулся в игру, и я поддался инстинкту и отправил ему сообщение с вопросом, всё ли с ним в порядке.

Ему потребовался день, чтобы ответить, но он позвонил. И это уже что-то.

— Да. Я прошёл медосмотр. Сказали, что я в порядке. Немного помятый, но завтра вернусь на лёд.

Я слушаю, как мой сын вскользь рассказывает о последствиях грязной перекрёстной проверки, которой он подвергся, и испытываю незнакомое чувство. Это одновременно и желание защитить, и ярость. У меня сводит желудок, и я злюсь.

Хоть Трипп и взрослый, мне хочется пойти в штаб-квартиру лиги и потребовать объяснений, почему они позволяют так унижать своих лучших игроков.

— А этого громилу отстранят от работы?

Теперь он усмехается. В этом звуке смешиваются веселье и недоверие к моему требованию справедливости — как будто он ожидал от меня меньшего.

— Наверное. Я не могу представить, чтобы он не поиграл пару игр.

— Я бы поставил ему десять, — ворчу я, испытывая беспричинную ненависть к другому игроку.

Трипп снова смеётся.

— Ты упустил свой шанс, Баш, работая в службе безопасности игроков.

Я ворчу в ответ, всё ещё не впечатлённый.

— Я посмотрю новости, — вот и всё, что я отвечаю, поднимаясь в гору к дому Клайда. — Здесь у меня скоро сядет телефон, но ты держишься на связи, хорошо?

Между нами повисает пауза. В разговоре с ним всё ещё есть что-то нереальное. У него и так есть родители, с которыми нужно поддерживать связь, и я не могу отделаться от мысли, что ему, должно быть, неудобно добавлять ещё одного человека в свой и без того плотный график.

И всё же он отвечает: «Ещё бы». И это лишь немного неловко.

Прогресс. По крайней мере, так я убеждаю себя каждый раз, когда мы ведём более-менее нормальный разговор.

Связь обрывается именно там, где я и предполагал, и я еду по извилистой гравийной дороге, беспокоясь о Триппе и Клайде. Мысль о том, что он живёт здесь один с его нынешним состоянием здоровья, пугает меня.

Я никогда не знаю, что увижу, когда подъеду к маленькому бревенчатому домику. Сегодняшний день не стал исключением.

— Клайд, какого хрена ты делаешь?

Я смотрю, как пожилой мужчина ковыляет вокруг моего чёрного пикапа, с трудом наклоняясь, чтобы рассмотреть бог знает что.

— Попридержи коней! Современные дети такие нетерпеливые. — Он шаркает по снегу, и его упрямую челюсть покрывают жёсткие седые волосы. Он тяжело дышит, просто подходя к моему пикапу.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не броситься ему на помощь. Но дело в том, что Клайд не хочет никакой помощи. Убедить его пройти диализ было самым сложным делом в моей жизни.

Пассажирская дверь открывается, и он с кряхтением опускает своё невысокое тело на сиденье. У него жилистое, но крепкое телосложение, а кожа покрыта глубокими морщинами из-за долгих лет, проведённых на солнце (и из-за того, что он не верил в солнцезащитный крем). На самом деле странно, что у него проблемы с почками, а не с кожей. Но врачи заверили меня, что, если не считать почек, он здоров как бык.

Но я всё равно за него волнуюсь. Ничего не могу с собой поделать. Я привязался к этому ворчливому старику.

— Чего ты ждёшь? Что я умру, пока ты будешь пялиться на меня? — Он скрещивает руки на груди и бросает на меня раздражённый взгляд из-под своей кепки дальнобойщика.

Я просто вздыхаю. Тот, кто считает, что со мной сложно иметь дело, пусть попробует помочь Клайду.

— Я жду, когда ты пристегнёшь ремень безопасности.

— Пфф. Мне не нужен ремень безопасности. Я вырос в машинах, где их вообще не было. И посмотри на меня. — Он широко разводит руками. — Я прекрасно себя чувствую.

Я хмурюсь.

— Думаю, наши представления о прекрасном могут различаться.

Губы Клайда дёргаются.

— Ты такой раздражительный. Всё ещё злишься из-за того, что пробил стену?

Вот об этом я говорить не хочу. Поэтому я не отвечаю. Я просто сверлю его взглядом. Он не тянется за ремнём безопасности, и моё терпение на исходе.

— Чёрт с ним, — бормочу я, включая заднюю передачу и перекидывая руку через спинку его сиденья, чтобы развернуться на длинной подъездной дорожке.

Если он отказывается пристегиваться, то я не собираюсь умирать на этом холме.

— О, так мы всё ещё делаем вид, что ничего не произошло?

Я сжимаю челюсти.

— Я ни хрена не делаю вид, Клайд. Я просто ругаю себя за то, что вообще рассказал тебе об этом.

Конечно, громкий шум и дыра в стене не остались незамеченными. Люди бросились врассыпную, в том числе и Сесилия. Так что, конечно же, Трипп тоже узнал.

Очевидно, я не мог признаться, почему так нехарактерно для меня сорвался.

Прости, я несколько месяцев был одержим твоей девушкой, упустил свой шанс, потому что в тумане бессонной ночи пропустил один чёртов номер, и теперь она никогда не будет моей.

Мне пришлось оправдываться, и я сказал, что не смог сдержаться из-за того, что столько лет ничего не делал. Это была не совсем ложь. Я был в отчаянии, но не поэтому сорвался и ударил кулаком стену.

Трипп выглядел потрясённым. Его мама развернулась и ушла — что было чертовски уместно. А Эдди попытался меня успокоить.

Я отдал Триппу его подарок и вышел, поджав хвост и оставив своё достоинство в туалетной комнате.

Я направился прямиком в аэропорт, чтобы вернуться домой, думая, что хуже уже быть не может. Но я ошибался. Потому что там, в терминале, я впервые за три года столкнулся со своей бывшей женой.

Она выглядела счастливой, здоровой, снова вышла замуж и была на большом сроке беременности.

Беременна. Она говорила мне, что никогда не хотела быть беременной. Она явно не хотела быть со мной.

Наше приветствие было коротким и неловким, и когда первый шок прошёл, эта встреча только глубже погрузила меня в пучину отчаяния, которую я уже называл своим домом. С тех пор я изо всех сил старался не анализировать свои чувства по этому поводу. И уж точно никому об этом не рассказывал. Даже Клайд не знал об этом.

Вместо этого я, возможно, снова начал бы жаловаться Клайду на другие вещи. На Триппа и Сесилию и на весь этот бардак, который начался с новой главы в моей жизни. А в самый отчаянный момент я, возможно, даже поделился бы с ним своим горем из-за бомбы замедленного действия в лице Гвен.

Возможно, наши с Триппом отношения были натянутыми после того, как я проделал дыру в стене его мамы, но благодаря упорству нам удалось наладить что-то вроде связи. Даже если мы говорим только о работе.

Работа — это безопасно. Личная жизнь — это рискованно. Гвен — это личное. И я чертовски не хочу говорить с ним о ней. Я даже не хочу думать о ней.

С ним.

Хриплый голос Клайда прерывает мои размышления.

— Тебе стоит ей позвонить.

Ей.

Мне даже не нужно спрашивать, о ком он говорит. Я усмехаюсь и закатываю глаза, разворачивая грузовик, чтобы ехать по просёлочной дороге.

Конечно, Клайд должен жить где-то в глуши — на склоне горы. Что-то вроде того, что за ним следит меньше камер. Как будто кто-то хочет следить за Клайдом и его ежедневными хлопотами по хозяйству.

— Ни в коем случае. Это было бы крайне неуместно.

— По мнению кого?

— Всех, Клайд. Всех. Особенно моего сына — её парня, с которым я пытаюсь поддерживать дружеские отношения. Я стараюсь не испортить с ним отношения окончательно, так что, возможно, лучше держаться подальше от этой бомбы замедленного действия.

Он шмыгает носом и откидывается на спинку стула.

— Мне кажется, этому маленькому хрену не помешало бы немного потрахаться.

Я тяжело вздыхаю, но ничего не отвечаю. Хуже всего то, что я с ним согласен. Хоть я и почти не знаю Триппа, очевидно, что он весь в свою мать. Он не такой уж плохой, но в нём есть гены избалованных детей, помешанных на имидже. Я понял это по тому, как он представлял меня людям и как они хлопали его по плечу со знающим видом.

Как будто он совершил настоящий подвиг, вернув меня в свою жизнь.

Честно говоря, мне было всё равно. Пусть говорят обо мне что хотят. Но подшучивать над Гвен из-за её пищевых привычек было всё равно что критиковать её тело исподтишка.

И это вывело меня из себя.

Потому что её чёртово тело. Я мечтал о нём. О ней. Я знаю, что не должен — особенно сейчас, — но моё подсознание вовсю мучает меня мыслями о том, что могло бы быть. Что я мог бы получить.

Клайд твердит о реактивных следах в небе, о том, как они опрыскивают горы химикатами, отравляя воду и животных. Он подозревает, что именно поэтому его почки в таком плачевном состоянии. Химические следы.

Я дал ему выговориться. Я мог бы объяснить с научной точки зрения то, что он видит, но он бы просто сказал, что мне промыли мозги и я с радостью верю каждой лжи, которой меня кормит правительство.

Он вполне заслуженно получил прозвище «Сумасшедший Клайд». Если бы кто-то и должен был носить шапочку из фольги, то это был бы он. Но мне это даже нравится. Мир вокруг меня может перевернуться с ног на голову, а Клайд просто… остаётся прежним.

И кто знает? Может быть, он прав. Может быть, я и есть тот идиот в этом уравнении. В последнее время мне определённо так кажется. Я — объект всех шуток. Вечный неудачник.

Я подъезжаю к главному входу в больницу, и Клайд неторопливо выходит из машины. Обычно он заходит внутрь, чтобы приступить к работе, а я ищу место для парковки, прежде чем вернуться и составить ему компанию. Такой ритм не сработал бы в летние месяцы, когда я постоянно в разъездах и тушу пожары. Но сейчас он работает.

Что-то в том, что он делает всё в одиночку, без поддержки, мне не нравится. Поэтому я продолжаю быть рядом с ним. Я обещал, что буду рядом, а если я в чём-то и постоянен, так это в верности.

Прежде чем захлопнуть дверь, он останавливается и оборачивается. Его водянистые голубые глаза сужаются, глядя на меня с большей проницательностью, чем он имеет право проявлять.

— Я знаю, что ты не хочешь об этом говорить, но я всё равно скажу. Так что слушай. То, что ты возбудился в пятнадцать и у этого парня половина твоей ДНК, не значит, что ты должен позволять ему относиться к тебе как к дерьму, пока ты постоянно изводишь себя из-за его существования. И, кстати, когда наступит конец света, его не пригласят в мой бункер. А тебя пригласят.

Затем он решительно кивает и хлопает дверью, оставляя меня в состоянии, похожем на смесь удивления и — как ни странно — привязанности.



•••



Боулинг пользуется успехом.

В кои-то веки.

И, полагаю, именно поэтому Уэст притащил нас всех в Роуз-Хилл-Рич, чтобы отпраздновать с «девочками», как он их называет. Рози, Скайлар и Тэбби разделились на пары с моими товарищами по команде, из-за чего я стал лишним в компании друзей.

То, что начиналось как обычный вечер с боулингом в компании Уэста и Клайда, стало чертовски организованным мероприятием. За последние несколько месяцев к нам присоединились ещё два постоянных участника, которых я не ненавижу. Форд, лучший друг детства Уэста, и Рис, бездомный, которого однажды привёл владелец местного бистро. Я мало что знаю об этом парне, но он мне очень нравится. Он не надоедливый и не задаёт кучу вопросов. Мы подружились, но в основном это выражается в том, что мы закатываем глаза, глядя на Уэста, и обмениваемся короткими сообщениями по делу.

Он напоминает мне моего друга Эммета, профессионального наездника на быках из WBRF. Он много путешествует, поэтому мы нечасто видимся, но когда встречаемся, то просто продолжаем с того места, на котором остановились.

Время от времени я получаю от него сообщение, в котором он спрашивает: «Ты ещё жив?» Я показываю ему большой палец вверх. А потом, пару месяцев спустя, я проверяю рейтинг на сайте WBRF и ругаю его за то, что он не на первом месте. В ответ он пишет «пошёл ты», и я снова показываю ему большой палец вверх.

В моих книгах это крепкие отношения. И, как и Эмметт, Рис не усложняет — за это я его и люблю.

Парни заходят в бар раньше меня, но замирают на пороге, потому что Дорис, владелица «Рича» и давняя барменша, кричит:

— Последний вопрос. Он может стать решающим, потому что сейчас у нас две команды с одинаковым количеством очков. Как называется группа единорогов? Стадо, отара, благословение или радуга?

Форд хмурится и шепчет:

— Какого хрена?

— О, благословение. Ну да, — говорит Уэст, закатывая глаза.

Я бросаю на него презрительный взгляд, но он только смеётся.

— Ты просто злишься, что думала о радуге, не так ли?

Я вздыхаю.

— Ты идиот.

— Счастливый, — подмигивает Уэст. Он переминается с ноги на ногу, как боксёр, и вытягивается в струнку, словно может разглядеть ответ отсюда. — Клянусь, Скайлар знает ответ. Она в теме. Когда они начали проводить викторины? И почему они должны мешать боулингу? Это было бы так весело.

Я скрещиваю руки на груди.

— Это было бы не весело.

— Рози меня убьёт, если мы начнём врываться на девичники, — добавляет Форд.

Однако Уэста это, похоже, совсем не смущает.

Покачав головой, я поворачиваюсь и осматриваю бар, глядя на огромные окна от пола до потолка, выходящие на озеро. Если бы уже не стемнело, я бы увидел воду, горы и плавучий причал, который летом служит патио. Внутри горит тёплый свет, а стены украшены спортивными товарами. За каждым столиком сидят по четыре человека, между ними разбросаны маленькие карандаши и обрывки бумаги.

Рис, сидящий рядом со мной, смотрит на свою жену Табиту. Он и так не из робкого десятка, но когда его взгляд падает на неё, он становится ещё более напряжённым. От одного взгляда на них у меня возникает ощущение, что я вторгся в их личное пространство.

У меня сжимается сердце. Я понимаю, что упустил в своей жизни все важные события, связанные с семьёй. Не потому, что они мне не нравятся, а потому, что мне мешали на каждом шагу. Чтобы избежать дальнейшего отказа, я сосредоточился на карьере, и теперь мне кажется, что половина моей жизни пролетела мимо меня.

Глядя на этих парней, я чувствую, что упустил что-то важное. Чего-то, чего, как я не знаю, у меня никогда не будет.

Такое чувство, что этот корабль уже отплыл.

— Кто это? — спрашивает Форд, но я не обращаю на него внимания. Он недавно в городе и ещё осваивается. Я слишком погружён в свои мысли, чтобы обращать внимание на то, что говорят ребята. Но одно-единственное предложение Риса заставляет меня замереть.

— Это моя инструктор по йоге, Гвен.

Я резко поворачиваю голову к столу, и у меня внутри всё обрывается. Потому что, чёрт возьми, это та самая Гвен из аэропорта.

Гвен Триппа.

Сидит за столом с моими друзьями.

В моём городе.

Парни подкалывают Риса из-за занятий йогой, но я застыл, размышляя о том, почему она могла оказаться здесь. Что она задумала. Почему это продолжает происходить со мной.

Моё сердце нехарактерно для меня колотится. Я слишком стар для этого дерьма. Я стискиваю зубы, наблюдая за тем, как Гвен встает, чтобы впустить Тэбби обратно в кабинку. Когда Гвен садится рядом с ней, парни направляются туда, и я иду за ними, хотя боюсь снова встретиться с ней взглядом. Особенно после того, как я сорвался на вечеринке у Триппа.

Я стою неподвижно, пока происходит знакомство, и Гвен каждый раз любезно улыбается. Этот пленительный блеск в её глазах заставляет меня вспомнить, как я смотрел на неё поверх слишком сладкой «Маргариты». Затем наступает момент, которого я ждал, и Тэбби указывает на меня.

— Гвен, это Баш.

Я поджимаю губы, понимая, что не знаю, как она это преподнесёт. Как мы объясним, что знакомы? Меньше всего мне нужно, чтобы парни узнали столько подробностей о моей личной жизни, которая похожа на космическую шутку. Хорошо хоть, что Клайд сегодня не проболтается.

Гвен смотрит на меня из-под густых ресниц, её пухлые губы слегка приоткрыты, пока она нервно заправляет платиновые волосы за ухо.

— Да, вообще-то... Мы встречались.

Я не могу понять, мне кажется, или в баре внезапно становится тише.

Рози, невеста Форда, широко распахивает глаза, уже вцепившись в этот момент, как собака в кость.С ней нужно считаться — я знаю это, потому что она торговалась со мной, уговаривая взяться за подработку в межсезонье, которая мне была не нужна. Если она начнёт что-то вынюхивать, то рано или поздно всплывут все неприглядные подробности нашей с Гвен несостоявшейся связи.

— Так и есть?

Да. Рози звучит слишком заинтригованно, чтобы это было безопасно.

Так что я решаю спрыгнуть с корабля.

— Ага, — резко отвечаю я, стараясь не поддаваться под тяжестью чужих взглядов и в то же время не пялиться на Гвен. — Рад тебя снова видеть. Я пойду. Развлекайтесь, ребята.

И с этими словами я убегаю.

Как и подобает последнему трусу.





Глава 9


ГВЕН

Я смотрю, как Баш уходит, и моё сердце сжимается, а взгляд прикован к его заднице. Не думаю, что я как-то особенно это скрываю. Наверное, поэтому Рис спрашивает:

— Ты знаешь его из-за йоги?

Из-за йоги. Это возвращает меня в тот вечер в аэропорту. Я чувствовала на себе его обжигающий взгляд, пока выполняла некоторые из своих любимых поз. В тот момент я ощущала себя чувственной — желанной — и словно чувствовала, как в воздухе вокруг меня витает его восхищение. Я никогда раньше такого не испытывала.

Так что можно сказать, что я знаю его по йоге, но на самом деле всё гораздо сложнее. А если я скажу, что знаю его, потому что Вселенная постоянно сводит нас вместе, он, скорее всего, закатит глаза.

К тому же я бы солгала, если бы сказала, что не знала, что он живёт в этом городе. Я безуспешно пыталась найти его в интернете. Только когда я прочитала предложение о работе, я вспомнила, как Трипп говорил мне, что его отец живёт в Роуз-Хилл.

Я получила электронное письмо, в котором меня просили заключить контракт на год в этом самом городе. Но владелица студии Кира этого не знала — она лишь хотела год путешествовать по Азии и искала замену. Бонусом было то, что её меблированная квартира над студией сдавалась бесплатно.

Судя по всему, меня порекомендовал бывший работодатель, и именно так я продолжаю получать подобные предложения. Я почти всегда готова к новым приключениям, особенно к тем, где я могу работать, учиться и откладывать деньги на собственные путешествия. Больше всего мне нравится изучать йогу за границей и учиться у экспертов из других уголков мира. Моя цель — собрать как можно больше знаний и однажды открыть собственную студию.

Таким образом, проживание, питание, студийное время и стабильная зарплата составили идеальное сочетание.

Мне кажется, что здесь замешано что-то большее, поэтому я тихо отвечаю «нет», игнорирую затянувшееся молчание и перевожу разговор в другое русло.

По правде говоря, я знала, что Баш в какой-то момент появится, но не знала, когда мы встретимся.

Когда я сегодня вечером пришла в «Роуз Хилл Рич», я планировала посидеть в баре, выпить и понаблюдать за людьми. Но это было до того, как я познакомилась с Дорис, проницательной и прямолинейной барменшей, которой принадлежит это заведение. Она немного поговорила со мной, а затем привела меня сюда, чтобы я объединилась с Табитой, Скайлар и Рози. Как будто она знала, что мы поладим.

Так и вышло. Мы были хорошей командой. Они были приветливыми, весёлыми и приземлёнными. Рози была общительной. Табита — более язвительной. А Скайлар — звезда кантри-попа, известная во всём мире, — тихой и совершенно приземлённой.

Это было всё, что я больше всего люблю в начале новой жизни. Знакомство с новыми людьми, новые впечатления. Да, до сих пор Роуз Хилл был просто идеальным.

Классные женщины.

Стабильная работа.

Потрясающие виды на горы.

Парень, с которым я познакомилась год назад.

Тот, кого я не могу забыть. Тот, кто до сих пор не связался со мной, даже зная мой номер. Тот, кто, вероятно, теперь ненавидит меня за то, что я встречалась с его сыном.

И это ранит меня чуть сильнее, чем должно.



•••



Маленький брелок над входной дверью студии звенит, отвлекая меня от экрана компьютера. В комнату входит невысокий мужчина с редкой белой бородой, в кепке на голове и с тростью в руке. Из-под свободных шорт выглядывают узловатые колени и неуклюжие снегоступы — странный выбор, учитывая, что в долине ещё не выпал снег. Я хмурюсь, любопытство берёт верх.

— Привет. Добро пожаловать в Bliss Yoga.

Он бормочет что-то неразборчивое себе под нос.

— Чем я могу вам помочь?

Мужчина внимательно осматривает помещение, почти критически оценивая бледно-розовые стены, плетёные шкафы и нейтральную ткань, искусно задрапированную на окнах.

— Вы Гвен?

Я наклоняю голову.

— Да.

— Вы преподаватель йоги?

— Да.

Он притопывает сапогом, кивает и указывает на меня тростью.

— Хорошо. Значит, это ты та самая, о ком я слышал. Я хочу позаниматься с тобой йогой.

Я держу голову высоко поднятой, стараясь не слишком выпендриваться. Приход в уже существующую студию всегда сопряжён с дополнительным давлением. Мне нужно, чтобы постоянные клиенты были довольны, а занятия были одновременно и новыми, и привычными. А его формулировка наводит меня на мысль, что в последние недели о нас хорошо отзывались.

— Что ж, я бы с удовольствием взяла вас на занятие, но следующее по расписанию только в четыре часа. Вы сможете прийти тогда?

Он отмахивается от меня с лёгким пренебрежением.

— Нет. Я возьму индивидуальное занятие.

Я моргаю. Он знает, чего хочет, и хочет этого прямо сейчас.

— Хорошо. Хотите посмотреть наш прайс-лист?

Он надувает щёки, как будто я его обидела.

— Качеством нельзя торговать.

Я тихо смеюсь.

— Это справедливо, — я достаю бланк отказа от претензий. — Не могли бы вы заполнить его для меня? Просто чтобы у нас была ваша информация.

Мужчина делает шаг вперёд, бормоча что-то, что звучит ужасно похоже на то, что этот ублюдок мне должен, и дрожащей рукой тянется за ручкой на стойке.

Я смотрю, как он пишет всё заглавными буквами, пропуская целые разделы и помечая другие надписью «НЕ ТВОЁ БОГОПРОКЛЯТОЕ ДЕЛО».

Уф. Я вижу, что он тот ещё тип. И напряжён с головы до ног.

— Вы раньше занимались йогой? Каков ваш уровень подготовки?

— Никогда. Мне это кажется полным бредом, но я всё равно попробую.

Он возвращает мне заполненный бланк, и я искренне смеюсь над его прямолинейной честностью. Мой взгляд падает на его имя в верхней части листа. КЛАЙД ГИББОНС. Какой странный маленький человечек.

— Приятно познакомиться, Клайд. Я ценю вашу честность и открытость. Это одна из важнейших составляющих успешной практики.

Он смотрит на меня пустым взглядом.

— Что ж, тогда тебе придётся потрудиться, — ворчит он, прежде чем снять ботинки у входа, как и написано на табличке. Обернувшись, он настороженно осматривает зону ожидания. — У вас тут есть камеры?

Его взгляд падает на тёмный пузырь в углу прямо за моей спиной, и я тоже оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Здесь только одна. В студии их нет.

Он шевелит губами и прищуривается, словно может лазером выжечь устройство прямо на стене.

— Не люблю, когда за мной наблюдают.

Я делаю паузу, обдумывая, что сказать на это, оценивая лучший способ подойти к этому мужчине. Я бы солгала, если бы сказала, что он меня немного сбивает с толку. Часть меня хочет сказать ему, чтобы он не беспокоился об этом, но это кажется пренебрежительным.

— Не могу сказать, что виню вас. Это нервирует, верно?

Он замирает на мгновение, словно я застала его врасплох. Затем он кивает, и я хватаюсь за его небольшое проявление согласия.

— И, если подумать, здесь не так уж много интересного. Но если бы кто-то зашёл, пока мы были в подсобке, и попытался украсть, скажем… — я замолкаю, оглядываясь, прежде чем мой взгляд падает на чертовски хорошие зимние ботинки. — Ваши ботинки. Возможно, я не успела бы быстро выйти, чтобы поприветствовать этого человека, но камера бы это зафиксировала, понимаете?

Его всклокоченные седые брови хмурятся, пока он оценивает меня.

— Знаете, это отличный аргумент. Плюс, вы здесь совсем одна. Не хочется, чтобы какие-то странники заходили.

Я ярко улыбаюсь, чтобы скрыть смех, застрявший в горле, но также испытываю облегчение, что смогла его успокоить. Я машу ему, чтобы он шёл за мной, и направляюсь в подсобку.

— Что ж, тогда хорошо. Следуйте за мной. И мы…

— Хотя, знаете, если кто-то был бы достаточно отчаян, чтобы украсть мои зимние ботинки, мне кажется, они могли бы нуждаться в них больше, чем я.

Его ответ заставляет меня остановиться, и я заглядываю через плечо. Он — самая необычная комбинация ворчливого и вдумчивого.

Я полагаю, он ненамного старше моего отца, но есть разительное отличие. Мой отец выплеснул бы яду о том, чтобы выследить этого человека и устроить ему уличную расправу. Он живёт в постоянном состоянии вынужденного мачизма.

И кого я обманываю? Мой отец ни за что не оказался бы в студии йоги, месте, где я выбираю тратить свою жизнь.

Мой нос вздёргивается, когда я отталкиваю болезненную мысль.

— Это очень внимательно с вашей стороны, Клайд.

Он просто хмыкает и следует за мной обратно в студию, мягкое шарканье его ног в носках перемежается стуком его трости.

Оказавшись в комнате, он снимает пальто, и я вижу его — сильно раздутый живот. Судя по форме его носков, я предполагаю, что его лодыжки и ступни тоже опухли.

— Клайд, я знаю, вам не хотелось записывать свою медицинскую историю — особенно перед камерой, — но не могли бы вы рассказать мне о любых серьёзных проблемах со здоровьем, с которыми вы, возможно, сталкиваетесь?

— Ага. — Он вешает пальто на крючок и поворачивается ко мне. — У меня отказывают почки, и, по словам белых халатов в больнице, это довольно серьёзно.

Я киваю, обрабатывая информацию. Задержка жидкости обретает смысл. Мой мозг перебирает лучшие позы или асаны, которые могут помочь здоровью почек, поддержать печень и энергетический поток, чтобы предотвратить ухудшение отёков. Я хорошо осознаю, что у йоги есть свои пределы. Я не смогу сделать его здоровым, но я уверена, что могу заставить его чувствовать себя лучше.

Я могу помочь Клайду Гиббонсу чувствовать себя комфортно.

Поворачиваясь, я быстро хватаю фиолетовый коврик, чтобы стимулировать его коронную чакру, валик и два блока, чтобы организовать место у стены.

— Хорошо, Клайд. Подходите, и я помогу вам начать, лёжа на спине.

И так начинается моя миссия помочь этому забавному, странному, необычно вдумчивому маленькому мужчине почувствовать себя лучше.



•••



Звонок на входной двери отвлекает меня от дезинфекции ковриков после моего последнего занятия.

— Сейчас подойду! — кричу я, откладывая пульверизатор и тряпку, прежде чем подняться на ноги.

Я трясу руками, чтобы высушить их, пока заворачиваю за угол, и мой взгляд поднимается на Клайда, стоящего там. Снова здесь после вчерашнего дня. Это заставляет меня улыбнуться.

Но когда мои глаза скользят вверх за ним, улыбка сходит с моего лица.

Баш. Выглядит так, словно готов кого-то убить. И при этом чертовски привлекателен в чёрных джинсах, рабочих ботинках и фланелевой куртке с воротником из овчины, поднятым против холода.

Я игнорирую нервное трепетание в груди — и то, как мой желудок переворачивается, как в тех снах, где я падаю в свободном падении, — и сосредотачиваюсь на Клайде.

— Вы вернулись.

Он пожимает плечами.

— Оказывается, мне нравится йога.

Баш стонет и закатывает глаза так драматично, что его голова практически следует за их движением. Я не могу не задаться вопросом, что он здесь делает — особенно учитывая, что он едва смотрит на меня.

Но я? Я сияю, потому что знала, что вчерашняя растяжка заставит Клайда чувствовать себя лучше.

— Я в восторге это слышать. Может, назначим более регулярные занятия?

— Конечно. Запишусь прямо сейчас.

Баш смотрит на Клайда с укором.

— Что бы ты ни делал, ты не можешь просто сам спускаться с горы, как вчера. Твои ноги после диализа недостаточно хорошо сгибаются, чтобы нажимать педали. Ты это знаешь. Я проколю грёбаные шины на твоей машине, если ты сделаешь это снова. Спасателям не нужно разбираться с последствиями твоего упрямого дерьма.

Мои глаза перебегают между ними, пока Клайд фыркает и отмахивается пренебрежительным жестом в его сторону.

— Хотел бы я посмотреть, как ты попробуешь.

— Вы двое родственники? — выпаливаю я, развлечённая поединком ворчунов.

— Чёрт возьми, нет, — бормочет Баш, но Клайд издаёт высокий хихикающий смех, словно его забавляет другой мужчина.

— Хотя иногда кажется, что мы родственники, не так ли, Баш?

— В том смысле, что я хотел бы избавиться от тебя, но не могу? Да. Да, именно так.

У меня дёргается губа.

— Как долго он будет? Я приеду за ним, — говорит Баш мне, но направляет свой взгляд на часы на стене.

— Час.

Баш кивает, но его глаза не двигаются.

Меня убивает, что он не смотрит в глаза. Я чувствую, что молча умоляю его просто взглянуть на меня. Увидеть, как я смотрю на него. Поговорить.

Боже, что бы я отдала, чтобы поговорить так, как мы говорили той ночью. Честно, открыто и неожиданно.

Но я также знаю, что между нами теперь — океан.

Два маленьких числа.

Один мужчина.

И не просто мужчина — его сын.

Если бы я знала…

Я отбрасываю эту мысль, не желая чувствовать вину за вещи, которые не могла предсказать. Что сделано, то сделано. Мы оба взрослые люди. Мне отчаянно хочется преодолеть эту пропасть, но, судя по тому, как Баш обращается к стене, я думаю, что, возможно, я одна такая.

Это напрямую затрагивает всю боль, которую я ношу с собой. Я выросла с чувством, что должна выворачиваться наизнанку, чтобы не разозлить отца. «Будь видимой, но не слышимой» — вот чего он требовал от меня.

И я такой была.

Теперь это может быть моим поведением по умолчанию, когда я чувствую себя не в своей тарелке. От этой привычки трудно избавиться. Поэтому, когда Баш начинает: «Хорошо, я вернусь за тобой…», я перебиваю его.

— Всё в порядке. Я могу отвезти Клайда домой.

Теперь он смотрит на меня, но взгляд так мимолётен, что почти пренебрежителен. Дальнейшее доказательство того, что он мне здесь не нужен, портя моё хорошее настроение своей незрелостью. Или этой обидой, которую он держит. Или чем бы ни была эта неловкость между нами.

— Он живёт высоко в горах. Дорога трудная. Плохо обслуживается. Ты, вероятно, даже не можешь…

— Круто, — равномерно выдыхаю я, всё больше раздражаясь с каждой секундой, пока он стоит и ведёт себя так, будто я — какой-то бесплотный голос.

Не можешь. Это слово заводит меня. Именно это слово заставило меня уйти из родительского дома в семнадцать и никогда не оглядываться. Мой отец сказал, что я не могу жить «нормальной» жизнью инструктора по йоге, и если я не поступлю в университет или не выйду замуж, то не буду жить под его крышей.

И я сказала: смотри же.

— Я взрослая девушка. С большим грузовиком. И навыками вождения выше среднего. Можешь нести свою плохую энергию в другое место, Баш.

Его голова резко поднимается, пока Клайд хихикает.

— Плохая энергия?

Я поднимаю подбородок и провожу рукой в его направлении.

— Да. Пора тебе и твоей полностью заблокированной коронной чакре уйти.

Клайд кивает.

— О, ты права. Его коронная чакра в говне.

Баш смотрит с укором на своего друга.

— С чего ты взял, что знаешь что-либо о коронной чакре?

— Гвен рассказала мне о чакрах вчера. Она сказала, что одна связана с просветлением. А ты определённо не ведёшь себя очень просветлённо.

Я моргаю, пока Баш хмурится.

— Что ж, прости меня за то, что я не беру уроки просветления у парня, который верит, что Тупак всё ещё жив.

— Тупак жив…

Баш разражается неверующим смехом, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Вам двоем весело провести время вместе.

Я немного ошеломлена его уходом, но Клайд, кажется, совсем не затронут. Вместо этого он кричит ему вслед:

— Пойди посмотри на что-нибудь фиолетовое! Это поможет поддержать твою коронную чакру!

Баш уходит, не оглядываясь, вышагивая на холодный послеобеденный воздух. Сначала я беспокоюсь, что их перепалка была ссорой, но когда Клайд поворачивается ко мне с широкой ухмылкой, я не так уверена.

— Ладно, пошли делать твои странные растяжки, а потом ту Саваса-как-там-ты-её-назвала. После неё я чувствовал себя намного лучше.

Его слова согревают меня до костей. Знание, что он пришёл, ковыляя, и ушёл, чувствуя себя хотя бы немного лучше, — вот почему я вообще начала преподавать. У меня может не быть высшего образования, и я могу не обустраивать быт и не играть в дом, но я пришла к убеждению, что то, что я делаю, имеет такую же ценность.

— Шавасана? — мягко поправляю я, называя позу отдыха, которой мы закончили вчера.

— Ты говоришь Шавасана, я говорю сон, — бросает он через плечо, направляясь обратно в студию.

И я не могу не рассмеяться, следуя за ним, готовая провести его через мои «странные растяжки» и сон. Я веду его через практику, похожую на вчерашнюю, погружаясь в состояние, где всё моё внимание сосредоточено на дыхании и выравнивании.

За исключением того, что моё внимание не так абсолютно, как обычно.

Потому что мои мысли продолжают возвращаться к Башу.





Глава 10


БАШ

Баш: Три игры. Семь — слишком мало, если ты спросишь меня.

Трипп: Лол. Понимаю. Всё равно отпраздную.

Баш: С кем?

Трипп: Просто с корешами.

Баш: Не с девушкой?

Трипп: Не. Просто пацаны.

Баш: Хорошо повеселиться.



•••



— СЕРЬЁЗНО? ОПЯТЬ ЙОГА?

Клайд топает ногами, разбрызгивая снег по всему полу моего грузовика. Я стискиваю зубы, но ничего не говорю. Я слишком занят самобичеванием за попытку выведать информацию о Гвен у моего собственного сына. Я знаю, что она здесь, но это не значит, что они не вместе. Трипп не подтвердил и не опроверг ничего в сообщении. И неизвестность раздражает меня.

— Приятное ощущение. И, как я всегда говорил: «Если приятно, делай это».

Я смотрю с укором на Клайда. На его лице довольная ухмылка. Клянусь, он иногда ведёт себя как ребёнок.

— Клайд, ты не всегда это говорил. Это песня Sloan.

Он ворчит.

— Хм. Может, это было: «Если это делает тебя счастливым, это не может быть так плохо».

Я вздыхаю и опускаю голову на ладонь. Не стоит говорить ему, что это песня Шерил Кроу.

— Какой бы вариант ни был, тебе стоит последовать моему совету, — говорит он. — Частное занятие йогой пошло бы тебе на пользу.

Качая головой, я отъезжаю и везу его вниз с горы. Тревога нарастает в животе по мере приближения к студии йоги, потому что необходимость видеть Гвен здесь — так близко и всё же так чертовски далеко — это особая форма пытки.

Пойди посмотри на что-нибудь фиолетовое, — поддразнивал Клайд вчера. И всё, о чём я мог думать, было: Я не могу. Не тогда, когда всё фиолетовое напоминает мне о необычном цвете глаз Гвен.

А смотреть на Гвен — значит хотеть того первого свидания, о котором она дразнила меня, того, где я наконец узнаю её полное имя. Прошёл год, и как я ни старался, я не могу отделаться от неё. Или от того, что могло бы быть. Я всё испортил, когда ввёл одну цифру неправильно. И жестокая правда в том, что я не могу действовать, пока мы с Триппом всё ещё пытаемся найти твёрдую почву.

Несправедливость всего этого лишь раздувает постоянную искру ярости, что горит в моей груди с тех пор, как всё перевернулось с ног на голову.

Я ненавижу чувствовать себя жертвой.

И всё же вот он я, играю эту роль. Застрял в колее, из которой не знаю, как выбраться. Я работаю на участке Форда, заканчиваю внутреннюю отделку гостевых домиков в его студии звукозаписи. Я играю в боулинг по четвергам и пытаюсь хорошо проводить время. И хотя он раздражает меня, я помогаю Клайду с медицинскими назначениями и вожу его в город.

Но все остальные вечера я дома один, поглощённый тем, что могло бы быть, зная, что Гвен из аэропорта живёт практически внизу по улице. Ничего не случилось между нами, и всё же её простое присутствие съедает меня изнутри.

За мной никогда не водилась репутация энтузиаста, но я признаю, даже по моим меркам, в последнее время я мрачен.

Мы с Клайдом едем в город в тишине, и только когда мы останавливаемся перед студией йоги, Клайд смотрит в мою сторону.

— Ты ведёшь себя как угрюмый подросток, — прямо говорит он. Затем он выходит.

Меня раздражает осознание того, что он прав. И я понятия не имею, как остановиться.

Поэтому я решаю, что мой лучший курс действий — избегать Гвен любой ценой.



•••



Проходят месяцы, в течение которых мы с Гвен ходим вокруг да около.

К моему огорчению, мой круг друзей постепенно стал её кругом друзей. Клайд стал одержим йогой, и если бы это не делало его более комфортным, я бы обвинил его в том, что он берёт частные уроки у Гвен, чтобы терроризировать меня. Вдобавок ко всему, Рози, Скайлар и Тэбби стали приглашать её на групповые ужины и семейные встречи.

Я ценю их включённость, но я также чертовски ненавижу это. Словно я не могу избежать её, как бы ни старался.

Так что, будучи зрелым взрослым, каким я являюсь, я держусь на противоположной стороне комнаты, когда мы оказываемся в одном месте в одно время. Я веду беседу буквально с кем угодно, кроме неё, при этом подслушивая её разговоры, отчаянно впитывая любые капли информации, которые могу получить.

По правде говоря, я прислушиваюсь к любому упоминанию Триппа. С одной стороны, я надеюсь, как на ад, что она бросила его. С другой, я надеюсь, что у них всё получается, потому что Гвен — это улов, и это то, чего хороший отец должен желать своему сыну.

Но я слежу за тем, чтобы никогда не спрашивать. Чтобы не казаться слишком заинтересованным.

Трипп не был откровенен о своей личной жизни, и я не давил на него. Вместо этого я довольствовался тем, что он был готов мне дать.

Одним ярким пятном является то, что он проявил искренний интерес к моему началу в качестве лесного пожарного и тому, как это привело меня к авиации по борьбе с лесными пожарами — чему мы в итоге посвятили несколько неожиданных телефонных разговоров. Его вопросы на эту тему всегда вдумчивы и дают мне надежду, что мы всё ещё сможем построить искренние отношения.

Медленно, но верно, Трипп Коулман начинает ощущаться меньше как незнакомец и больше как человек, которого я буду знать всю оставшуюся жизнь.

И всё же я думаю о Гвен. Хотя знаю, что не должен.

Мой подрядный бизнес был медленнее, чем обычно, оставляя меня беспокойным. Между моим психологическим мучением и гиперфиксацией на лето — когда я смогу снова подняться в воздух и почувствовать себя нужным для чего-то — я нахожусь в странном состоянии духа.

Как бы плохо это ни звучало, я отчаянно жду сезона лесных пожаров просто чтобы выбраться отсюда. И желание стихийных бедствий, должно быть, достигло новой рекордной низшей точки.

Возможно, я просто в плохом настроении из-за отвратительного зелёного пива, которое пью напротив Клайда за узким высоким столиком.

— Не думаю, что тебе следует пить, — говорю я.

Мужчина игнорирует меня, делая здоровенный глоток своего пива, пока осматривает «Рич». Дорис украсила заведение, и выглядит это так, словно кучка лепреконов разорвалась повсюду. Даже на окнах — склизкие зелёные вырезки из желе. Они отвратительны.

— Эх. Живёшь только один раз, Себастьян. И я не думаю, что мне осталось долго. Позволь мне насладиться моим болотным пивом. Мои почки и так уже на пределе.

Клайд уже давно в списке на трансплантацию — и перспективы не радужные. Сколько бы я ни ворчал на этого парня, мысль о том, чтобы потерять его надоедливую задницу, — это больше, чем я могу вынести прямо сейчас.

Я с трудом сглатываю и отвожу взгляд. Мои глаза замечают его инвалидное кресло в углу. Он настолько ослаб, что ходьба стала затруднительной. Я вижу, что он устал.

Ради него я стараюсь сохранять позитивный настрой.

— Я всё ещё думаю, что донор может найтись.

Клайд пожимает плечами, на его губах играет мягкая улыбка.

— Может быть, — говорит он уклончиво. И мне не нравится, как это звучит. То, как он наблюдает за всеми, впитывает всё, словно это может быть его последний День Святого Патрика.

Внезапно его просьба вывести его сегодня вечером ощущается… мрачной. Это заставляет меня осознать, что, вероятно, наступит последний раз, когда я заеду за ним. Будет последнее пиво, которое мы разделим. Последний закат глаз, который он мне бросит. И я, возможно, даже не узнаю этот момент таким, какой он есть.

Я не знаю, то ли это потому, что я месяцами прозябал в отчаянии, то ли это реакция на токсичный уровень зелёного красителя №3 в моём пиве, но я выпаливаю следующие слова, не думая.

— Думаю, нам стоит проверить, подхожу ли я.

Клайд смеётся и хлопает меня по плечу.

— Злая шутка, мелкий засранец. Мне нравится.

Я моргаю, шестерёнки в голове проворачиваются, прежде чем я поворачиваюсь на своём табурете к нему.

— Я не шучу. У меня две работающие почки и ничего, кроме времени на руках прямо сейчас. Проверить не помешает.

Клайд вращает пивную кружку в руках, оценивая меня из-под нахмуренных бровей. Словно выискивая доказательство, что я несу ему чушь.

— Это нелепо, — ворчит он.

Я пожимаю плечами. Возможно, так и есть, но вот он я, предлагаю это всё равно.

— Мне бы не помешала хорошая карма, Клайд.

Он закатывает глаза.

— Только ты мог бы сделать так, чтобы донорство почки для меня было о тебе. «О, пожалуйста, Клайд, позволь мне дать тебе почку, чтобы я мог лучше себя чувствовать», — дразнит он писклявым голосом.

Я фыркаю.

— Знаешь что, возможно, мне стоит просто позволить тебе умереть.

— По крайней мере, тогда мне не придётся проводить всё своё свободное время с парнем, который плачет, мастурбируя и думая о бывшей девушке своего сына.

Моя голова откидывается назад, пока я смотрю с укором на потолок.

— Иди к чёрту, Клайд. — Затем я замолкаю и поворачиваюсь, чтобы встретить его водянистые голубые глаза, белки которых в последнее время выглядят ужасно жёлтыми.

Слово застревает у меня в голове, пока я смотрю на него. В одно мгновение моё горло сжимается, а ладони становятся потными.

— Ты сказал «бывшая девушка»?

Теперь пожилой мужчина смеётся и качает головой, словно я его очень забавляю.

— Уловил это, да? Маленький извращенец.

Мне должно быть стыдно за то, как быстро я ухватился за этот кусочек информации, но моё отчаянное любопытство не позволяет мне слишком много об этом думать.

— Клайд, ради всего святого, я пытаюсь отдать тебе орган, а ты сидишь здесь и троллишь меня в лицо.

Он причмокивает.

— Кто-то же должен это делать. Ты более депрессивен, чем я, хотя это я умираю. Удивлён, что ты не предлагаешь мне обе почки, учитывая, каким грёбаным эмо ты был в последнее время.

Я замираю при этих словах, челюсть работает, пока я оцениваю мужчину.

— Погоди. Ты тусуешься со мной как с каким-то благотворительным делом?

Клайд отводит взгляд.

— Почему ещё, по-твоему, я пью с тобой это дурацкое зелёное пиво? В этом месте повсюду камеры наблюдения, и я почти уверен, что Дорис — агент под прикрытием.

Мой рот открывается и остаётся таким. Я думал, что делаю Клайду одолжение, находясь здесь, а это он протягивает приглашение из жалости своему одинокому другу в День Святого Патрика.

Я не хочу зацикливаться на этой части, поэтому отбиваю её:

— Ты думаешь, Дорис что?

Он делает глоток и оглядывается.

— Ты меня слышал. Не устраивай сцену — она, вероятно, наблюдает. Докладывает.

— Клайд, ты иногда говоришь самые дикие вещи. Я даже не знаю, откуда ты это берёшь. Что бы она докладывала?

Он ухмыляется.

— Что ты скучал бы по мне, если бы я умер, и что ты отчаянно хочешь спасти жизнь своего лучшего друга.

Я закатываю глаза. Лучший друг.

— Никакой почки для тебя. Я забираю своё предложение.

— Я поговорю с Дорис. Она может устроить, чтобы её изъяли против твоей воли.

— Ты бы так и поступил, — ворчу я.

Клайд просто хохочет, хрипло и с наслаждением.

— Ты так надоедливо предан, что остался бы моим другом, даже если бы я так поступил.

Я фыркаю от этой идеи. Я не настолько предан.

И всё же я остаюсь и выпиваю второе (и третье) пиво с этим мужчиной, пока мы угадываем, чем разные посетители зарабатывают на жизнь.

А на следующий день, после того как я выпил слишком много зелёного пива, я звоню своему врачу, чтобы записаться на обследование для доноров.





Глава 11


ГВЕН

Клайд лежит на спине, подняв ноги к стене. А я стою над ним, наблюдая, как его грудь поднимается и опускается, пытаясь игнорировать лёгкий хрип в его дыхании. Это делает мысль о том, чтобы оставить его, ещё тяжелее.

Потому что я рассматриваю возможность уехать.

Кира, владелица студии, связалась со мной на выходных, чтобы сообщить, что ей понадобится её квартира обратно к концу месяца. Она предложила мало объяснений, просто что-то о том, что члену семьи нужно место для проживания. Для меня это звучало натянуто. Особенно когда она сказала, что хочет, чтобы я продолжала преподавать.

Теперь мне нужно найти новое место для жизни — и платить за аренду, — далеко не идеально для моего плана накоплений. Но я не сказала ей этого.

Я похоронила свою тревогу по поводу этих изменений, не будучи готовой уехать. Я что-нибудь придумаю. Я всегда так делаю.

— Итак, теперь мы сделаем один обычный вдох через нос, а затем ещё один быстрый в самом верху. Наполните лёгкие как можно полнее, прежде чем медленно выдохнуть через рот.

Стараясь не смотреть на всё более желтоватый оттенок его тела, я несколько раз демонстрирую дыхание, прежде чем позволить Клайду дышать самостоятельно.

За последние несколько месяцев я провела много времени с этим мужчиной. Там, где он живёт, слишком удалённо. Дороги плохие. И больница слишком далеко для спокойствия. И ему нужно слишком много помощи в повседневных делах.

Вот почему я была и благодарна, и облегчена, когда он предложил нанять меня для помощи по дому. Теперь я провожу пару дней в неделю в горах — готовя еду заранее, сгребая снег и выполняя общие дела, которые стали труднее для него по мере ослабления его почек.

Честно говоря, время, проведённое с Клайдом, наполняет во мне что-то, чего я не осознавала, что мне не хватало. То, как он окликает меня, когда я вхожу в его дом — «Это ты, малышка?» его хриплым голосом — заставляет меня улыбаться каждый раз.

Он всегда спрашивает о моих занятиях йогой и о том, как они идут. Всегда проверяет, хорошо ли я сплю и правильно ли питаюсь. Он всегда оживляется, когда я вхожу, и он всегда, всегда слушает, когда я говорю.

Да, Клайд платит мне за моё время, но если бы он перестал, я бы продолжала приходить. Чёрт, я даже предлагала делать это бесплатно, что, оглядываясь назад, думаю, оскорбило его. Он ушёл, прихрамывая, и вернулся с горстью наличных, грубо сунув их мне. Затем он посмотрел мне прямо в глаза и сказал никогда не работать бесплатно. Никогда не недооценивать себя и не сомневаться в своей ценности.

Я плакала в своём грузовике после этого и больше никогда не поднимала этот вопрос.

Так что мы продолжаем наши регулярные частные занятия за наличные. Баш высаживает его у входной двери студии в большом чёрном пикапе Denali, которым он управляет, а я стараюсь не вытягивать шею слишком сильно, напрягаясь ради малейшего проблеска его. Он никогда не заходит внутрь, но он никогда не опаздывает доставить Клайда сюда вовремя. Он также никогда не пропускает визиты Клайда к врачу. Он просто… никогда не подводит этого мужчину, и точка.

Между нами двоими Клайд получает ежедневную проверку. Баш может вести себя как неловкий придурок рядом со мной, но я восхищаюсь отношениями, которые он и Клайд разделяют. Это согревает душу, вызывает умиление и — к моему сожалению — я нахожу его надёжность и преданность невероятно привлекательными.

Нам даже не нужно видеться или разговаривать друг с другом, чтобы Себастьян Руссо занимал пространство в моей голове. Моя практика медитации — это борьба, постоянно прерываемая вспышками хмурых бровей, квадратной челюсти, покрытой щетиной, и больших мозолистых рук.

Когда дыхание Клайда превращается в приступ кашля, я опускаюсь на пол рядом с ним, мягко кладя ладонь на его грудину. Потому что после месяцев, проведённых с забавным, своеобразным стариком, я к нему привязалась. И наблюдать за его угасанием, ну… Это жестоко.

— Расслабь грудь, — тихо говорю я. — Это пройдёт.

— Люди не могут расслаблять грудь, Гвен, — ворчит он между приступами кашля из-за закрытых век.

Вечно спорит со мной.

— Я могу. Так что и ты сможешь.

— Я не хочу быть старым извращенцем, как Баш, но должен указать тебе, что наши груди очень разные.

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, и в итоге просто фыркаю.

— Плюс, — продолжает он, — мне не нужно расслаблять грудь. Потому что моя новая почка уже в пути.

Я замираю и смотрю на Клайда.

— Что?

— Должно быть, забыл тебе сказать. Баш отдаёт мне свою почку завтра.

Мои губы раскрываются.

— Прости?

Хриплый смех курильщика вырывается из его губ, когда его глаза, наконец, открываются.

— Ага. Пару недель назад он заговорил об этом за пивом. Пошёл и прошёл все тесты. Оказывается, мы с ним — пара, созданная на небесах.

Моё сердце наполняется радостью, а глаза — непролитыми слезами.

— Гвен, если ты сейчас раскиснешь, я ухожу. Вся эта вселенская и энергетическая йога-хрень уже переходит все границы для меня.

Я улыбаюсь и сглатываю ком в горле. Он всегда заявляет, что скептически относится к йоге, но продолжает возвращаться, угрюмо признавая, что это, на самом деле, заставляет его чувствовать себя лучше. Так что я не принимаю его угрозы близко к сердцу.

— Спорю, Башу нравится, когда его называют твоей «парой, созданной на небесах».

Озорная ухмылка изгибает его морщинистые губы.

— Он ненавидит это. Но всё равно отдаёт мне почку.

Я качаю головой, глядя на хрупкого мужчину, чувствуя, как груз поднимается с моей груди, сменяясь подавляющим чувством благодарности.

Грёбаный Себастьян Руссо.

Его имя повторяется в моей голове, пока я провожу Клайда через «сон» — как он продолжает называть Шавасану. Мои слова звучат медленно и ровно, пока я погружаю его в состояние медитации. Я пыталась сказать ему, что дремота противоречит цели, но он так истощён в последнее время, что я решила: если он достаточно расслаблен, чтобы задремать, то комфортный сон может быть одним из самых восстанавливающих действий для его тела.

Я наблюдаю, как его грудь поднимается и опускается, его дыхание замедляется и удлиняется, пока он переходит от сознания в то, что, я надеюсь, является мирным состоянием сновидений.

Блоки поддерживают его тонкие конечности. Его пальцы разжимаются по мере того, как напряжение тает. Я несколько раз моргаю, наблюдая за ним, надеясь, что он найдёт покой.

Облегчение.

Облегчение от того, что он, возможно, пройдёт через это, накрывает меня сильно и быстро. У меня, возможно, всё ещё будет кого навещать. Кто-то, кто ждёт моего присутствия — кому я интересна.

Когда слёзы наворачиваются на глаза, я смахиваю их и направляюсь к корзине в углу. Я достаю тонкое флисовое одеяло, затем возвращаюсь к отдыхающему Клайду и накидываю его на него нежно. Просто чтобы убедиться, что он не простудится.

Я приглушаю свет и выхожу из студии, шмыгая носом, пока бреду к входу, где, как я знаю, стоит коробка с салфетками.

Но чего я не ожидала найти там: Баша.

Он развалился в кресле, одна лодыжка закинута на колено, пока он небрежно листает журнал о йоге в своём типичном гипермаскулинном сочетании ботинок-джинсы-фланель.

Моё сердце стучит, когда он поднимает взгляд и встречает мой.

Несколько мгновений мы молча смотрим друг на друга. Его глаза неспешно скользят по моим ярко-розовым легинсам и топу в тон. Моя кожа покрывается мурашками под его вниманием, так что я натягиваю свой безразмерный кремовый кардиган плотнее на плечи.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, мой голос дрожит, пока я заставляю себя снова двигаться и обхожу стойку администратора, направляясь к маленькому столику в углу.

Он никогда не заходит внутрь и никогда не смотрит на меня. Но сейчас он это делает, и от этого я ёрзаю под его вниманием.

В глубине души я чувствую, что это шаг к прощению. Может быть, он наконец-то сможет снова смотреть на меня без отвращения. И от этой мысли мне становится почти легче. Как будто с моих плеч свалился груз, потому что я не могу вынести мысли о том, что кто-то — особенно он — меня недолюбливает.

— Клайд сегодня кажется слабым. Подумал, что приду пораньше, чтобы помочь ему…, — начинает Баш, но его предложение обрывается, когда я издаю влажный вздох, за которым следует шмыганье носом. — Извини, ты плачешь?

Я отвожу плечи назад и вздёргиваю нос, выхватывая салфетку из коробки.

— Нет.

Скептический взгляд Баша скользит по мне.

— Просто насморк, — добавляю я, промокая нос как раз в тот момент, когда предательская слеза скатывается по моей щеке.

Его глаза следят за каплей, словно сама слеза сделала что-то, чтобы оскорбить его. Затем мой другой глаз предаёт меня, и его взгляд перемещается по моему лицу, острый и оценивающий. Скула дёргается, он поднимается, его высокая, широкая фигура возвышается надо мной.

— Что он тебе сказал? — Его голос звучит грубо, с ноткой чего-то яростного.

Я моргаю, промокая свои глупые, подтекающие глаза, и качаю головой.

— Нет. Нет. Это не…

Он делает шаг мимо меня, его внимание, как лазер, направлено вниз по коридору, где отдыхает Клайд.

— Помоги мне, если Клайд заставил тебя плакать, я…

— Баш. — Моя рука стремительно вытягивается, чтобы остановить его, и опускается на его грудь. Прямо как в тот день в ванной на вечеринке Триппа, я чувствую твёрдые линии его подтянутого тела под мягкой тканью его фланелевой рубашки.

Его голова резко опускается, глаза устремляются на прикосновение, пока мы оба замираем.

Мне следует убрать руку — отдернуть её, словно я коснулась горячей плиты. Потому что этот огонь между нами в конце концов кого-нибудь обожжёт.

Но я не убираю.

Вместо этого я поднимаю лицо и позволяю пальцам растопыриться.

Его тёмные глаза встречаются с моими, и воздух между нами сгущается. Если бы мне ещё не было тяжело дышать, одна лишь интенсивность выражения лица Баша была бы тем, что затрудняет дыхание.

— Спасибо, — бормочу я, голос всё ещё дрожит.

Его взгляд снова изучает моё лицо, внимание переключается между моими глазами, словно он ищет больше информации.

— Клайд спит. Но он рассказал мне о... о почке. — Мой голос срывается, и на глаза наворачиваются слёзы. — И просто... спасибо тебе. Я так рада.

— Ты плачешь, потому что счастлива? — Острота, что была в его тоне, превратилась в мягкий рокот.

Я улыбаюсь ему и киваю. Что я могу сказать? Я чувствительная девушка. Я всегда ощущала вещи чуть глубже.

Баш издаёт раздражённый стон, его глаза закрываются на долгое мгновение, пока он слегка качает головой.

— Пожалуйста, не плачь. Это всего лишь почка.

Рыдающий смех вырывается из моего горла.

— Только ты мог бы сказать, что это всего лишь почка. Он… он был таким измученным. Таким смирившимся. Это… — я вдыхаю дрожащий воздух. — Баш, это новый шанс на жизнь. Ты спасаешь его.

Стон вырывается из моих губ, пока я продолжаю думать об этом, моё дыхание между предложениями становится всё более эмоциональным.

— Это так самоотверженно, так смело. Ты отдаёшь ему часть себя. Разве ты не видишь, насколько это глубоко щедро?

— Ради всего святого, — рычит Баш. — Ты меня убиваешь.

И затем он ошеломляет меня, протягивая руку вперёд, его пальцы охватывают мою челюсть, а мозолистые большие пальцы смахивают мои слёзы прикосновением, гораздо более нежным, чем я ожидала.

Его ладонь скользит вниз, мягко охватывая мою шею. Я почти уверена, что перестаю дышать вовсе. Но затем я заставляю себя посмотреть на него, и мир словно сжимается до нас двоих. Затем его глаза встречаются с моими, прежде чем опуститься к моим губам. Его кадык двигается, и я вздыхаю.

Его запах окутывает меня — что-то древесное, смешанное с чем-то сладким, словно кедр, припорошенный ванилью.

Слишком легко представить его руки на мне. Держащими меня, словно я его, прежде чем его губы коснутся моих.

Это глупо. Легкомысленно. И маловероятно, учитывая, что я вполне уверена, что он ненавидит меня за то, что я встречалась с его сыном. О чём мне резко напоминает, когда он слегка наклоняется, приближая своё лицо к моему уровню. Самый простой жест кажется тёплым и обнадёживающим с ним.

— Хватит плакать, Гвен. Я не выношу этого. Всё в порядке.

Его широкая ладонь соскальзывает с моей шеи, успокаивающе потирая моё плечо. Вверх, а затем вниз. Я не могу не вздрогнуть от неожиданного прикосновения. И я знаю, что он замечает это, потому что он отступает, создавая больше пространства между нами.

Его тон меняется, когда он говорит дальше. Уверенный и твёрдый, но мягкость, которая была лишь мгновений назад, мгновенно испаряется.

— Всё будет хорошо. Увидишь. Не о чем беспокоиться.

Я моргаю, прогоняя влагу, и стараюсь не рассмеяться от его резкости. Затем я задумываюсь, не стоит ли мне снова заплакать, просто чтобы он снова приблизился.

Но у меня не получается шанса.

— О, хорошо. Вы двое поцеловались и помирились, — хрипит Клайд, пока он ковыляет по коридору.

— Мы не целовались, — огрызается Баш, как раз когда я говорю: — Нам не о чем мириться.

Мы оба смотрим друг на друга, взгляды сцепляются на мгновение. Затем Баш отступает ещё дальше, поднимая руки, словно Клайд поймал его с поличным, пока я стираю оставшуюся влагу с лица.

Клайд усмехается, не утруждая себя пристальным осмотром нас, вместо этого направляясь прямо к своим ботинкам у входной двери.

— Один из моих лучших снов, Гвен. Спасибо. Я рад, что Баш перестал дуться и пригласил тебя на свою вечеринку сегодня вечером.

Неловкость опускается между нами, потому что он определённо этого не делал. И, судя по самодовольному изгибу губ Клайда и убийственному взгляду, которым Баш его поражает, мы все это знаем.

И всё же, как отруганный ребёнок, Баш поворачивается ко мне.

— Гвен, не хочешь прийти на надоедливую вечеринку, которую Уэст устраивает для меня сегодня вечером?

Он явно приглашает меня только из вежливости. Взгляд в его глазах практически умоляет меня отказаться. Но за его спиной Клайд восторженно кивает.

Я пожимаю плечами.

— Конечно. Я обожаю надоедливые вечеринки.

Я говорю себе, что соглашаюсь только чтобы сделать Клайда счастливым. И что это не имеет ничего общего с возможностью провести больше времени рядом с Себастьяном Руссо.

Абсолютно ничего.





Глава 12


БАШ

Баш: Знаю, что это неожиданно, но предупреждаю, что жертвую почку другу. Так что если я пропаду ненадолго, то, вероятно, просто в больнице.

Трипп: Боже. Когда это происходит?

Баш: Завтра.

Трипп: И ты только сейчас мне говоришь?

Баш: Не хотел, чтобы ты раскис или что-то вроде того.

Трипп: Ну, я действительно думаю, что это довольно круто — пожертвовать почку другу. Не думаю, что я кого-то так сильно люблю. Лол.

Баш: Однажды будешь.

Трипп: Может быть. А пока я буду просто восхищаться твоей щедростью издалека.

Баш: Окей. Удачи в конце сезона. Увидимся на той стороне.

Трипп: Уф. Ага. Похоже, конец сезона наступит скорее, чем позже. Может, я как-нибудь навещу тебя. Посмотрю, где ты живёшь.

Баш: Я бы не отказался. Напиши мне.



•••



Уэст выходит из своей кухни с довольной ухмылкой на лице и тортом в форме почки в руках.

Он останавливается во главе стола, прямо под баннером, на котором написано: «Мы будем скучать по тебе, папочка!»

— Баш, поздравляю с тем, что ты наконец нашёл свою идеальную пару, — объявляет он столовой, полной наших друзей. — Никто из нас не ожидал, что это будет Клайд, но иногда сердцу хочется того, чего хочется. И я, например, не мог бы быть счастливее за тебя. Или за него.

По комнате прокатывается волна смеха, пока он ставит белый торт на стол, чтобы все могли видеть. Он покрыт… венами? Капиллярами? Я, чёрт возьми, не знаю. Декоративная глазурь проделала невероятную, но тревожную работу, заставив его выглядеть как анатомически правильная почка. Идеальным почерком выведено: «Бон вояж, почка!»

И всё, что я могу сделать, — это стонать.

Только Уэст.

Рядом с ним Скайлар качает головой, но смотрит на него с звёздами в глазах. Словно независимо от того, насколько он нелеп, он для неё всё равно повесил луну. Я иногда задумываюсь, не потому ли она обрела с ним покой, что он так нелеп.

Рози уткнулась лицом в ладони, а Форд перекинул руку через спинку её стула — единственное, что он дарит Уэсту, — это свой обычный сухой закат глаз.

Глубокий, раскатистый смех Риса доносится с другой стороны стола. Скрестив руки на широкой груди, он выглядит прямо-таки развлечённым.

Настолько развлечённым, что его жена, Табита, толкает его локтем в рёбра вместе с угрожающе звучащим:

— Чему ты смеёшься? Это я испекла этот торт.

Он поворачивает свою ухмылку к ней с невинным пожатием плеч.

— И? Это просто означает, что, даже хотя он выглядит отвратительно, на вкус он будет восхитительным.

Тепло между ними — поддразнивания и затянувшийся зрительный контакт — заставляет меня чувствовать себя чужаком.

Это заставляет меня думать о Гвен.

И, наконец, я позволяю своему взгляду скользнуть на противоположную сторону стола. К ней.

Щеки Гвен раскраснелись, а улыбка стала яркой и искренней. Её глаза блестят, когда она оценивает тот ужас, который представляет собой мой торт. Её кружевная белая блузка расстегнута достаточно, чтобы показать пышную ложбинку между грудей. У этих пуговиц не было ни единого шанса, и она это знает. Её сдержанная уверенность, возможно, самое привлекательное в ней.

И всё же сейчас она выглядит иначе, чем раньше, когда те большие глаза-бусинки наполнялись слезами.

Слезами за меня. Слезами счастья.

Это выбило меня из колеи. Я ненавидел это, но часть меня тоже любила это. Потому что на мгновение показалось, что кто-то в мире действительно видел меня — и им понравилось то, что они увидели.

Когда Гвен смотрела на меня сегодня, я не чувствовал себя запасным вариантом.

— Тэбби, я думаю, это прекрасно. Как здоровая почка может быть чем-то иным, кроме как прекрасной? — восклицает она в свойственной ей манере. Клянусь, она может найти красоту в чём угодно.

— Видишь? — Табита тычет пальцем в Риса. — Гвен считает, что мой пирог с почками прекрасен.

Я качаю головой и оглядываюсь на Уэста, который смотрит на меня сияющими глазами, как ребёнок в Рождество.

— Ну что? Тебе нравится?

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться.

— Ты идиот, Уэстон.

Он ещё больше оживляется.

— Называть меня идиотом — это твой язык любви, так что я принимаю его. Я тоже тебя люблю, дружище. Береги себя завтра. — Затем, оглядев стол, он поднимает бокал с шампанским и ждёт, пока все последуют его примеру. — За Баша и его почку, — говорит он, когда все поднимают бокалы. — Ты, наверное, самый заботливый засранец из всех, кого я знаю. За тебя и твоё большое доброе чёрное сердце! И за Безумного Клайда!

Я сдаюсь и сейчас усмехаюсь. Уэст способен так измотать парня, и, оглядев стол со всеми моими друзьями, сегодняшними, мне не показалось таким трудным позволить этому веселью просочиться наружу. Остальные смеются, и мы все слегка стучим ободами бокалов в тосте вокруг стола с общим шёпотом: «За Безумного Клайда».

Клайду нужно было рано лечь в больницу для подготовки к операции и не смог быть здесь сегодня вечером. Но завтра утром я полностью намерен сказать ему, что все подняли тост за Безумного Клайда — думаю, он получит от этого настоящее удовольствие.

Гвен и я чокаемся последними, и кажется, что все наблюдают за нами. Я не думаю, что от кого-то ускользнуло, что после месяцев избегания её как чумы, сегодня приглашение исходило от меня.

Я сделал это из вежливости. Это не день рождения в начальной школе. Чёрт, мне сорок лет. Мне не нужно исключать кого-то только потому, что я весь в узлах из-за неё.

Я зрелый, чёрт возьми. Я вполне могу находиться рядом с Гвен. Это приглашение было жестом примирения.

Наши взгляды встречаются и задерживаются. На один удар сердца, затем на второй. Даже когда вокруг нас возникает болтовня, я не могу отвести взгляд.

И хотя Гвен моложе, она не маленькая девочка. Она так же смело держит мой взгляд. Я думал, что, возможно, она злится, стараясь быть вежливой, но втайне питая ко мне обиду.

В конце концов, это я перепутал цифру. Это я не попытался сильнее её разыскать.

Я не знаю, почему они с Триппом расстались. Он никогда не говорил мне, и я, чёрт возьми, не поднимал этот вопрос с Гвен. Но я не могу отделаться от мысли, что я стал причиной и этого краха для неё.

И всё же, глядя на неё сегодня вечером, я не чувствую, что она вообще раздражена мной. Неужели я зря изводил себя в своей голове? Это вертится на кончике моего языка. Спросить её. Просто выпалить это, чтобы я мог перестать мучить себя вопросами.

Но момент ускользает, когда Уэст пододвигает мне кусок торта.

— Чувак. Ты обязан попробовать это. Наша Тэбби-Кэт превзошла себя.

Гвен слегка поджимает губы и произносит второй молчаливый тост, затем отворачивается, чтобы поболтать со Скайлар.

Я наблюдаю за ней, когда подношу бокал к губам, но ставлю его обратно, так и не отпив. Я знаю, что употребление алкоголя перед этой процедурой не рекомендуется. Но я не хотел портить всем веселье. Затем я с сожалением перевожу взгляд на Уэста и его торт.

Он восхитителен.

Но не настолько, чтобы отвлечь мои блуждающие мысли от женщины, сидящей напротив меня.



•••



Как это часто бывает, атмосфера большой компании начинает меня раздражать, а не веселить. Из-за музыки и разговоров становится шумно, а быть в центре внимания — мой худший кошмар.

Есть причина, по которой я держу всё в себе. Есть причина, по которой я построил дом на частной территории. И всё потому, что я люблю покой. Мне нравится проводить время в одиночестве. На самом деле я обычно не чувствую себя таким уж одиноким. Это не идёт мне на пользу в плане свиданий, но большая часть меня вообще избегает этой темы. Особенно учитывая то, что произошло в последний раз, когда я почувствовал искру влечения к женщине.

Тем не менее есть что-то особенное в том, чтобы вернуться домой после долгого отсутствия, развести огонь и насладиться тишиной. Я буду сидеть на балконе и расслабляться. Птицы, озеро, шелест ветра в кронах деревьев — вот как я восстанавливаю силы.

Не потому, что я окружил себя друзьями.

Нет, я делаю это для них. Им это нужно. Они этого хотели, и, как бы мне ни нравилось видеть всех вместе, моя социальная батарейка довольно быстро разряжается.

Возможно, это также как-то связано с тем, что все остальные пьют, в то время как я официально достиг той стадии, когда мне нужно голодать перед операцией.

Я удалился на кухню, чтобы немного передохнуть, а все остальные собрались в гостиной и играют в старую игру «Операция», которую Уэст откопал в подвале «специально для этой вечеринки». Звонок срабатывает гораздо чаще, чем должен, и каждый раз вызывает хохот.

Это заставляет меня улыбаться, хотя здесь нет никого, кто мог бы это увидеть.

В поисках тишины я выхожу из дома в один из самых шумных моментов. В воздухе пахнет весной, и ночи становятся теплее. Но в горах всё ещё весна, и я грубо растираю руки, чтобы согреться.

У Уэста потрясающая недвижимость. Обширный участок земли у озера, недалеко от города. Его старый фермерский дом спрятан среди деревьев, а не стоит на берегу, как мой. Но я знаю, что если пройти по узкой извилистой тропинке, то откроется панорамный вид на озеро.

Привлечённый звуком воды, плещущейся о берег, я засовываю кулаки в карманы джинсов и направляюсь к озеру. Густые сосны выстраиваются вдоль моей тропы, пока я прохожу мимо небольшого гостевого домика по пути. Тёплый, приглушённый свет просачивается изнутри, и я заглядываю в окно, удивляясь, почему он вообще освещён. Пространство выглядит опрятным, но неиспользуемым, не обжитым.

За исключением маленькой серой мыши в углу. Она грызёт кусок сыра, который выглядит подозрительно похожим на манчего на изысканной сырной тарелке, которую Тэбби выложила раньше. Мои брови хмурятся, но я решаю, что это не моя проблема. Я могу упомянуть мышь Уэсту позже.

Я продолжаю путь к озеру, чернильные рябь подсвечены яркой луной. Я не позволял себе много думать о том, что операции иногда идут наперекосяк, но, делая последние шаги по короткому спуску к берегу, меня осеняет, что я, возможно, никогда больше не увижу этот вид.

Песок сдвигается под моими ботинками, пока я приближаюсь к береговой линии. Раскачиваясь назад и вперёд, я резко вдыхаю, первое предчувствие тревоги скручивается в животе. Совершенно нежеланное.

— Чёрт. — Моё сердцебиение набирает обороты в груди. — Ты выбрал адское время для приступа холодных ног, старина, — бормочу я, ругая себя за то, что делаю это сейчас.

Пока я качаю головой в ночную темноту, справа доносится лёгкий шорох. Если бы на ней не было ярко-белой блузки, её могло бы быть труднее заметить.

Но она есть.

Гвен крадётся к деревьям, явно пытаясь уйти бесшумно. И терпит неудачу.

Я вздыхаю и поворачиваюсь, чтобы наблюдать за ней. Ей достаточно одного взгляда через плечо, чтобы оставить уловку и повернуться ко мне со скрещёнными руками.

Это ничего не делает, кроме как приподнимает её грудь, лунный свет отражается от них самым соблазнительным образом.

Боже, я, возможно, тоже никогда их больше не увижу. Какая чёртова жалость.

— Не смотри на меня так, Руссо. Я была здесь первая. Нельзя использовать этот вздох как оружие против девушки, которая просто пыталась дать тебе немного уединения.

По крайней мере, она неправильно истолковала взгляд, который я ей бросил. Маленькие победы.

— Всё в порядке, — ворчу я, позволяя глазам скользить по её телу. Потому что, какого чёрта нет? Я могу умереть завтра. Можно хотя бы вдоволь насмотреться.

Широкий, замысловатый ковбойский ремень стягивает её талию, подчёркивая женственный изгиб бёдер и полные бёдра — обтянутые джинсами, которые расширяются к низу.

Джинсы, которые я бы с радостью стащил, если бы она попросила.

Я качаю головой. Нет. Этот поезд ушёл.

Мой взгляд опускается ниже, к её босым ногам, её розовым ногтям на пальцах, шевелящимся в песке. Она держит свои носки в расслабленном кулаке у бока.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, сбитый с толку.

— Там было громко. Мне нужно преподавать горячую йогу завтра рано утром, и я бы предпочла не потеть шампанским, чтобы все мои ученики не учуяли запах. Так что я не могу относиться к этому как к вечеру в городе, даже если сегодня пятница. — Она смотрит на воду с лёгким пожатием плеч. — Плюс, я обожаю ходить босиком по песку, так что я выскользнула, чтобы перевести дух.

Я киваю.

— То же. За вычетом йоги.

Она приподнимает бровь, но не придирается к этому. Затем её выражение смягчается.

— Хочешь, чтобы я ушла?

Хочу ли я, чтобы она ушла?

— Я могу уйти отсюда. Я хотела проверить тот маленький гостевой домик. Это моё идеальное место для йоги. Может, с большими окнами. Уединённое. Тихое. С видом на воду. Просто запри меня там, и я буду счастлива. Вообще-то, приноси мне ещё и еду.

Я почти улыбаюсь её болтовне. Несмотря на то, как я вёл себя с ней в последнее время, Гвен меня не раздражает. Ни капли. Она свободный дух, плывущий по течению, а я затянут туго — часто борющийся против течения. Но она просто… нет.

— Нет, — бормочу я, держа лицо повёрнутым к озеру. — Просто останься.

Я чувствую, как она приближается, тихо вставая рядом со мной, прежде чем спросить:

— Ты нервничаешь?

— Немного.

— Сними обувь.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на неё сейчас.

— Что?

— Просто доверься мне. Это поможет тебе почувствовать себя лучше.

Я уже сбрасываю ботинки, когда спрашиваю:

— Как?

Она закрывает глаза, и её губы изгибаются в улыбке.

— Это поможет тебе заземлиться. Почувствовать пульс земли на твоей голой коже.

Я фыркаю, и она подглядывает одним глазом.

— Заткнись и сними носки, Себастьян.

То, что она так огрызнулась на меня, заставляет меня усмехнуться. Это так не в её характере. И всё же, я тянусь к своим носкам и вскоре стою босиком рядом с ней.

— Что теперь?

— Упрись ногами в песок. — Я наклоняю голову, наблюдая за ней, как она вращает лодыжками, шевелит пальцами, медленно погружая их в холодные зёрна.

Я следую её примеру, и на меня накатывает волна дежавю, хотя я не могу точно вспомнить, когда в последний раз делал это.

— Чёртовски холодно, — бормочу я.

Гвен улыбается, её глаза снова трепетно закрываются, пока она глубоко вздыхает.

— Заставляет чувствовать себя живым, верно?

Я не отвечаю на это. Не уверен, что сказать, потому что, как бы смешно это ни звучало, да, это заставляет меня чувствовать себя живым.

— Теперь поверни ладони к воде и прижми средний палец к большому.

Маленькая часть меня хочет закатить глаза, но большая часть доверяет, что она, возможно, действительно знает, что делает. Так что я подчиняюсь, располагая руки так, как она велела.

Мы стоим так некоторое время, прежде чем она снова заговорит.

— Было бы странно, если бы ты не нервничал, Баш. Нормально позволять мозгу блуждать по всем тропам возможностей. Пока мы не позволяем ему зайти слишком далеко. Тебе нужно возвращаться к тому чувству, что ты знаешь себя лучше, чем кто-либо. Быть настолько в гармонии с собой, что твой разум всегда возвращается к центру. Тебе нужна эта стабильность. Заземление.

— У тебя много практики с этим, да?

— Да.

— Ты кажешься довольно умиротворённой почти со всем.

Она мягко наклоняет голову.

— Я много практикую.

— Как ты практикуешь? — спрашиваю я, искренне любопытствуя. Потому что мне следует начать практиковаться, чтобы вытащить себя из этой ямы жалости к себе.

Она глубоко вдыхает через нос, позволяя воздуху мягко выйти через приоткрытые губы.

— Например, прямо сейчас мои мысли начинают поворачиваться к тому, что ты, должно быть, думаешь обо мне? Мне часто говорили в детстве, что я слишком…

— Кто, чёрт возьми, тебе это говорил?

Она никак не реагирует на мою вспышку гнева, хотя я всего лишь хочу знать, у кого хватило наглости сказать ей это в лицо, чтобы я мог поставить этого человека на место.

— И я позволяю себе признать, что нравлюсь не всем. Может быть, я не для всех. И это нормально, потому что я вполне довольна собой, и никто не может этого у меня отнять. Я довольна тем, кто я есть, так что мне всё равно, что ты обо мне думаешь.

Я думаю, ты просто такая, какая нужно — вот что я хочу сказать. Но я не говорю. Вместо этого я выбираю:

— Я не думаю, что ты «слишком».

Она поворачивается и подмигивает мне.

— Мне всё равно. — Затем она наклоняет голову в мою сторону. — Теперь твоя очередь. Закрой глаза и перестань смотреть на меня так, словно ты собираешься избить кого-то, чтобы защитить мою честь.

Я закатываю глаза, а затем закрываю их, позволяя мирным звукам ночи окружить меня, и той искре тревоги вспыхнуть.

— Куда поворачиваются твои мысли? — спрашивает Гвен.

— Что, если я умру завтра?

Она молчит несколько секунд. У меня такое чувство, что она ожидала от меня совсем другого. Но я не сдаюсь. Стою, уперев ноги в песок, и прижимаю большие пальцы к средним, пытаясь понять, какие чувства я должен испытывать.

Я слегка вздрагиваю, когда её прохладные пальцы скользят по моим, поглаживая кожу, пока она не берёт меня за руку. Как в тот вечер в аэропорту. Моя ладонь пульсирует от прикосновения, и вся рука становится тёплой. Я должен отдёрнуть руку, но это дружеский жест. Жест поддержки.

И, честно говоря, я слишком измотан, чтобы не принять его.

— Хорошо, — начинает она своим ровным голосом. — Мы можем признать, что это возможно. В реальности любой из нас может умереть в любой момент. Никто ничего не обещает.

Я киваю в ответ. Это правда. Я видел, как ярость лесного пожара переворачивает жизнь людей с ног на голову, уничтожает города, губит природу. И никто не мог этого предвидеть.

— Но, Баш, а что, если ты выживешь?

Её вопрос эхом отдается в моей голове, когда её теплая ладонь касается моей. Я чувствую её пульс. Он пульсирует во всем моём теле. Черт, может быть, я даже чувствую землю под ногами немного по-другому.

Всё, что я знаю, это то, что первое, что приходит на ум, это «Если я выживу, я приду за тобой».

Но я хороню это так же быстро, как оно всплывает. Потому что я знаю, что не позволю себе переступить эту черту. Поэтому я с благодарностью сжимаю её руку на прощание и пытаюсь заставить себя думать обо всём том, что я на самом деле собираюсь сделать, когда поправлюсь.

О том, что не является просто фантазией.





Глава 13


ГВЕН

— Тук-тук! — выкрикиваю я, стуча кулаком в открытую дверь палаты Клайда.

— Зачем люди говорят «тук-тук», когда на самом деле стучат? — ворчит он. — Это совершенно излишне.

Его колкость только заставляет меня улыбнуться. Потому что это означает, что он чувствует себя собой. Он сидит, опираясь на подушки, смотрит телевизор, окружённый множеством проводов и трубок. Но он уже выглядит бодрее, чем когда я видела его до операции.

Облегчённый вздох вырывается из моих губ, пока я его разглядываю. Я обещала себе дать ему несколько дней на восстановление, прежде чем врываться сюда… но я продержалась два.

Табита держала меня в курсе событий во время операции и в первый день после неё, когда Клайд и Баш восстанавливались. Они с Рисом остались, чтобы помочь. Но, думаю, её раздражало, что я постоянно спрашиваю, как у них дела. В конце концов она спросила, какого чёрта я жду, и я сдалась.

— Тоже рада тебя видеть, Клайд, — напеваю я ярко, входя в палату. — Я принесла тебе цветы.

Его взгляд скользит к вазе с яркими жёлтыми нарциссами, нежно-розовыми ранункулюсами и тёмно-фиолетовыми гиацинтами в моей руке.

— Зачем? Я ничего не сделал.

— Ты не умер. Поздравляю. Огромное достижение, — парирую я своей самой сладкой улыбкой, уже чувствуя себя лучше от того, что заставила его ухмыльнуться.

— Полагаю, да? Осталось всего несколько дней, и я вернусь к йоге.

Я ставлю вазу с цветами на подоконник, прежде чем повернуться к нему и наклониться, оставив быстрый дружеский поцелуй на его щетинистой щеке.

— Я скучаю по тебе, Клайд, но ты не вернёшься к йоге, пока мы не получим разрешение от твоих врачей.

Он отвечает капризным закатыванием глаз.

— Эти грёбаные клоны ни хрена не знают. Ты знала, что им пришлось писать на мне маркером, с какой стороны должна быть почка? Большой X, чтобы отметить место. — Он качает головой, скрещивая руки, разочарование капает с каждого движения. — Более десяти лет учёбы, а эти дети не знают даже право от левого.

Я прикусываю губу и киваю.

— Да, я думаю, это скорее мера предосторожности, чем что-либо ещё? Я уверена, твой хирург знает право от левого. И они, должно быть, сделали всё правильно — ты уже выглядишь намного лучше!

Он что-то ворчит о том, что не убеждён, но я пропускаю это мимо ушей, потому что он уже не жёлтый.

— Как ты себя чувствуешь?

Клайд тоскливо смотрит в окно, прежде чем обратить на меня свои большие голубые глаза-пуговки.

— Как будто я хочу домой. Я найму тебя, чтобы ты вытащила меня отсюда.

Я сажусь в кресло рядом с ним и похлопываю его по руке. Я не знаю, откуда у Клайда все его деньги, потому что он всегда носит те же самые пыльные комбинезон и потрёпанную кепку дальнобойщика. Его грузовик — реликвия и постоянно звучит так, словно испускает последний вздох. Но он разбрасывается деньгами на персональные услуги, словно это пустяк. И, по правде говоря, мне не помешает дополнительный доход, так что я никогда не отказываюсь.

— В больницах странная энергетика. Я полностью понимаю. Может, я смогу прийти помочь тебе дома, когда тебя выпишут? Мы могли бы заняться дыханием и дремотой и тому подобным, раз уж я уже там помогаю с другими задачами.

Он замирает на мгновение, брови приподнимаются, голова наклоняется в раздумье. Клянусь, словно я только что увидела, как в его голове загорается лампочка.

— Да. Да. Это было бы здорово. Мне, возможно, понадобится больше помощи, чем обычно.

— В начале, может быть. Но я знаю, что ты быстро восстановишься.

Он поворачивается ко мне с искренним выражением лица.

— Сможешь навещать меня ежедневно для начала? Или даже оставаться на ночь? У меня есть свободная комната. Я действительно думаю, что это было бы полезно. Похоже, больница хочет убедиться, что у меня есть кто-то, кто поможет, чтобы выписать меня. А я не многим доверяю. Мы могли бы договориться о хорошей зарплате за полный рабочий день.

Я почти смеюсь от облегчения. Я искала место в городе, чтобы протянуть до следующей работы. Клайд не знает о моём предстоящем жилищном кризисе, но, полагаю, вселенная действует загадочными путями.

— Ничего, если я всё ещё буду преподавать в студии?

Перспектива иметь обе работы слишком хороша, чтобы не спросить.

Он пожимает плечами.

— Конечно. Я не хочу, чтобы ты сидела и пялилась на меня всё время. Ты будешь меня раздражать.

Я смеюсь, думая о практичности добавления этой ответственности к моей нагрузке. Кажется, будто вселенная вела меня по жизни до этого момента, и я использовала возможности, которые появлялись. И до сих пор это не подводило меня. Так что я следую этой энергии. Позитивной энергии «смотри на меня», которую я так хорошо знаю.

— Вообще-то, да. Это будет здорово, — говорю я с мягким кивком. — Ты знаешь, что я коплю на путешествия, но теперь мне неожиданно нужно освободить квартиру до конца месяца.

Его лоб морщится.

— Ты не говорила мне об этом.

Я просто пожимаю плечами.

— Всё в порядке. Я не хотела обременять тебя этой проблемой.

— Что ж, хорошо. Ты переедешь ко мне. Аренда не нужна.

Он выглядит таким довольным, что я не могу не улыбнуться. Меня наполняет сияющее тепло от того, как моё присутствие радует его. Это реакция, которую я никогда не могла вызвать у своего отца. Вместо этого я, кажется, только раздражаю и разочаровываю его.

Именно поэтому я здесь — в мире, прокладывая свой собственный путь, свою собственную жизнь, именно так, как я хочу. И с этой целью я предлагаю Клайду улыбку и твёрдый кивок.

— Я в деле.

Он заметно оживляется.

— Ты обещаешь?

Не оживляется ли он слишком сильно?

В его реакции есть что-то подозрительное. Я сканирую его лицо в поисках подсказок. Блеск в его глазах напоминает мне маленького мальчика, который знает то, чего не должен.

— Ты хочешь, чтобы я пообещала?



— Ага. — Он торжественно кивает, ворча, когда поворачивается в кровати. — Я знаю, что со мной иногда трудно справиться. Люди устают от меня. Потом перестают появляться.

Я с трудом сглатываю, чувствуя, что понимаю это слишком хорошо. Именно поэтому я продолжаю двигаться. Если я уйду первой, никто не сможет перестать появляться для меня. Я не даю им шанса устать от меня, как это сделал мой отец.

Но бедный Клайд. Он не может поддерживать такой образ жизни. Он, определённо… на любителя, но мысль о том, что его оставят одного после серьёзной операции, разбивает мне сердце.

— Да, конечно. Я обещаю. Я буду там.

— Отлично. — Он растворяется в бледно-голубых подушках с благодарной улыбкой на лице. Затем он спрашивает: — Теперь, когда мы союзники, принесёшь мне бургер? С беконом? И картошкой фри! Они морят меня голодом в э…

— Клайд, ради всего святого, ты же знаешь, что тебе нельзя фастфуд. — Доносится голос из-за двери. И ещё до того, как я вижу его обладателя, я понимаю, кто это.

Я узнала бы этот голос где угодно, и волна облегчения накрывает меня, когда я слышу его. Он выжил. Я уже знала, что это так, но увидеть его во плоти добавляет слой облегчения.

С той ночи на пляже я беспокоилась о Баше. Мы мало разговаривали после того, как он отпустил мою руку, и я не могла не задаваться вопросом, не зашла ли я слишком далеко. Не сунула ли нос не в своё дело. Но он сказал мне остаться. Так что я осталась.

Баш входит в комнату, но замирает, когда его взгляд падает на меня. Он не выглядит полностью обрадованным моим присутствием. Я морщусь и делаю небольшой взмах рукой.

Я понимаю, почему он держится от меня подальше, но это не мешает мне ненавидеть это. Бывают моменты, когда всё между нами кажется совершенно естественным. А в другие времена это похоже на комедию ошибок, где мы избегаем друг друга, но всё равно продолжаем сталкиваться. Я ненавижу, какими неловкими становятся наши отношения в такие моменты. Это похоже на величайшую упущенную связь, усугублённую огромным количеством багажа. И тоской. И… сожалением.

Так много сожалений. Следовало бы, могло бы, было бы.

Почему я не взяла его номер?

Почему я не попыталась найти его?

Почему я автоматически предположила, что я недостаточно хороша, чтобы он остался заинтересован?

Я бы хотела, чтобы это было не так, но эти вопросы не дают мне спать по ночам. И так же, как когда я лежу без сна, в больничной палате тихо. Слишком, блять, тихо. Я ёрзаю под взглядом Баша, не зная, на каких мы сейчас условиях. Конечно, у нас был хороший момент на пляже, но это не меняет всего остального, что произошло.

Я почти ожидаю, что он притворится, будто меня здесь вообще нет, но он признаёт меня жёстким кивком и резким «Гвен».

Как я и сказала, неловко. Но затем, я выросла, крадучись вокруг настроений моего отца, надеясь остаться незамеченной, так что растворение на фоне — это дело привычное. Я могу оставаться незамеченной не хуже других.

Баш переводит внимание на Клайда, подходя ближе. Я осматриваю его, желая спросить, как идёт восстановление, но, кроме лёгкой хромоты в походке, он кажется в основном в порядке.

— Меня выписали, но тебе нужно остаться ещё ненадолго для наблюдения и эрготерапии, — начинает Баш, а я делаю всё возможное, чтобы притвориться, что меня здесь нет.

Мой взгляд цепляется за переднюю часть его спортивных штанов, когда он упирает руки в бока и говорит. Серые спортивные штаны. Те, что почти ничего не оставляют воображению.

— Они согласились со мной, что твой дом слишком далеко от больницы, чтобы быть безопасным или для проведения надлежащего последующего ухода. Так что дней через десять, когда тебя выпишут, ты останешься у меня — как мы и договаривались, — и нам придётся нанять сиделку с проживанием. Она может занять свободную комнату наверху, так как ты будешь на первом этаже.

Моё внимание перемещается с большого члена Баша на слова, которые он только что произнёс. Моя голова медленно поворачивается в сторону Клайда, пока я складываю всё воедино.

Он остаётся сосредоточен на Баше, как щенок, который нашалил и избегает зрительного контакта.

— О, спасибо, Баш. Это идеально.

Моя челюсть отвисает, пока я наблюдаю, как Клайд… играет им. Его голос совсем мягкий, плечи слегка ссутулены.

— Я уже нанял кого-то.

Измученный вздох вырывается из губ Баша. Словно он ожидает, что Клайд скажет, что нанял танцующего пингвина или что-то в этом роде.

Он и не подозревает, что всё гораздо хуже.

Скрестив пальцы на коленях, я не могу не переплетать и не сжимать их, пока тишина затягивается. Баш просто смотрит на пожилого мужчину, словно ждёт, когда его просветят.

Его тёмные глаза скользят к движению у меня на коленях, и я немедленно останавливаюсь.

Ёрзание — явный признак, и, судя по тому, как его брови хмурятся, он это знает.

— Клайд, кого ты нанял? — медленно, с намерением спрашивает он.

В ответ глаза Клайда становятся комично широкими и невинными. И с одним застенчивым наклоном головы он говорит:

— Гвен, конечно же.

Баш откидывает голову назад, большие руки упираются в бока, пока он смотрит на потолок, словно может найти там дополнительную порцию терпения, запрятанную за одним из ужасно неприглядных светильников. Он вдыхает так глубоко, что я вижу, как его грудь расширяется под мягкой тканью белой футболки, наполняя лёгкие до краёв. Судя по тому немногому, что я о нём знаю, это, вероятно, отличное упражнение для успокоения нервной системы. За исключением того, что он не выпускает воздух медленно.

— Клайд. — Он вздыхает имя мужчины, звуча раздражённо.

Я стараюсь не принимать это на свой счёт. Возвышаться над этим — уже вторая натура для меня, что облегчается тем, что Баш избегает меня как чумы. В большинстве случаев мужчина бросает на меня не более чем взгляд. Ему явно не пережить то, что я встречалась с Триппом, и хотя раньше это меня беспокоило, я отпустила это. Я не могу изменить прошлое. Я могу контролировать только свои собственные чувства, и, к сожалению для меня, они тоже не изменились.

Баш просто что-то делает со мной. Даже сейчас, когда он раздражён Клайдом и мной, восхитительное давление скручивается за бёдрами, и я пытаюсь сдержать ухмылку на губах. Так же, как в ту ночь в аэропорту, его угрюмость забавляет меня. В ней нет яда. Это словно маска.

Конечно, мы с Башем в основном незнакомцы, но я могу сказать, что он больше лает, чем кусается. Я выросла с укусами. А это? Это не оно. Это строгость снаружи и мягкость внутри. Это мужчина, который щетинится и ворчит, но сдаётся, когда это важно. И если бы мне пришлось делать ставку, я бы поставила на то, что маленькая афера Клайда сработает — и Баш даже не останется на него злым.

Клайд поворачивается в кровати, стонет, словно от боли, и его покрытая веснушками рука ложится на живот.

— Она уже помогала мне, — говорит Клайд, морщась. — Я никому другому не доверяю.

Я сейчас усмехаюсь, потому что позже вручу Клайду грёбаный «Оскар». Он прекрасно знает, что делает. Но я быстро проглатываю своё развлечение, когда голова Баша резко поворачивается в мою сторону.

Однако Клайда это ничуть не смущает. Он продолжает невозмутимо.

— То, что ты отдал мне почку, не означает, что теперь ты мой босс.

— Слава богу, — ворчит Баш. — Это чертовски пугающая перспектива.

Я прикусываю язык. Мне действительно, действительно не следует смеяться прямо сейчас.

— Ей негде жить. Некуда идти. Ты будешь работать — уедешь, скоро начнётся пожарный сезон. Ты даже не заметишь нас.

Взгляд Баша мечется между нами.

— Негде жить?

Я пожимаю плечами.

— Мне нужно освободить квартиру здесь до конца месяца, и я ещё не построила планы, куда поеду дальше. Я разослала запросы и начала искать в интернете, так что сомневаюсь, что задержусь дольше, чем на месяц или два. Время, вероятно, идеальное, если вам действительно нужен кто-то, чтобы помочь с Клайдом.

Он смотрит на меня так, словно я проблема, которую нужно исправить. И то чувство, от которого я бежала годами — ощущение, что я неудобство, — поднимает свою уродливую голову.

Конечно, Баш не хочет меня в своём доме. Если я остановлюсь и подумаю об этом, это даже несправедливо — просить об этом. Он только что наладил отношения с сыном. Я, живущая в его доме? Красный, блять, флаг.

Так что я говорю себе то, что всегда говорю.

Вперёд, к следующей остановке.

Может, так и должно было случиться.

Когда жизнь даёт тебе лаймы…

— Знаешь что? Всё в порядке. Я, наверное, смогу найти что-то сразу. — Я хлопаю в ладоши, поворачиваясь к Клайду. — Я очень самостоятельна. Я всегда приземляюсь на ноги, и сейчас будет не иначе.

Клайд собирается возразить, но я поднимаю палец, чтобы заткнуть его.

— Ты найдёшь кого-то более подходящего. Я не хочу обременять тебя или Баша…

— Нет. Ты останешься. — Глубокий голос Баша обрывает мою неловкую болтовню, и я замираю. На этом же замирает и Клайд. Со временем мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на него. Покрасневшие щёки, опущенные уголки губ и скрещенные руки. — Два месяца. Не больше.

Это не столько предложение, сколько приказ. На который я не знаю, как ответить, и у меня нет шанса. Потому что прежде чем я успеваю придумать другие слова, Баш резко кивает и выходит из комнаты, так же эффектно заполняя свои спортивные штаны и сзади.

— Хватит глазеть на его задницу, — шепчет Клайд, заставляя меня отвести взгляд.

— Я не глазею. Я смотрю на его спину.

Он хихикает. Этот седой старик хихикает. Как маленькая девочка.

Мои глаза сужаются, и теперь моя очередь скрестить руки и смотреть на него свысока. С подозрением.

— Тебе больно?

— Мне? Нет. Я под действием большего количества лекарств, чем принимал за всю свою жизнь. Я даже не чувствую своего лица.

Я подозревала раньше, но истина осеняет меня сразу. В лучшем случае, он мутит воду. А в худшем — пытается сыграть в сваху.

— Ты же маленький зачинщик ссор, не так ли?

Губы мужчины дёргаются, и он отмахивается от меня.

— Я просто хрупкий старик, ненадолго задержавшийся в этом мире. Позволь мне получать свои радости, где могу. — Я качаю головой в неверии, и он подмигивает мне. — К тому же, его дерьму не помешает немного встряски.





Глава 14


БАШ

Звонок в дверь, и мне приходится уговаривать себя подойти к ней. Потому что я знаю, кто по ту сторону.

Гвен.

Гвен из аэропорта. Гвен с пляжа. Гвен Триппа. Гвен, о которой Трипп никогда даже не упоминает.

Я фыркаю, отмахиваясь от того, как эта мысль заставляет мой желудок сжиматься, и направляюсь к двери. Пока моя рука обхватывает ручку, я собираюсь с духом, потому что каждый раз, когда я вижу её, это вызывает у меня бурную реакцию всего тела.

Я замираю, как грёбаный подросток. Моё сердце колотится. Ладони становятся влажными. И мне приходится сжимать челюсти, чтобы не вздохнуть, как поражённый мальчишка.

Потому что Гвен не просто чертовски сексуальна. Она добрая. И весёлая. И внимательная. И гибкая.

Откуда я знаю? Потому что я нашёл её аккаунты в социальных сетях. Я не мог удержаться от того, чтобы не посмотреть на неё, когда очнулся после операции. Живой. Как она и уверяла меня.

И, честно, это чертовски неловко.

Держать себя в руках рядом с ней достаточно сложно, но затем я пошёл и пригласил её жить со мной. Я не слеп к тому, что вытворял Клайд, но не поэтому я сказал «да».

Это то, как она легкомысленно списала себя как обузу. То, как её улыбка исчезла, а аметистовые глаза потускнели. Её тихий голос на пляже, когда она так небрежно упомянула, что ей говорили, что она слишком.

Мне это не понравилось. Не хотел способствовать этому.

Мы едва знаем друг друга, но я знаю, что эта женщина — не обуза. Как она сказала, она самодостаточна. Она приземляется на ноги. И я не хотел быть ещё одним препятствием для неё.

Поэтому я решил вести себя по-взрослому. Хотя, благодаря Гвен Доусон, превращение сожаления и ненависти к себе в эрекцию, похоже, стало моей новой суперсилой.

Я рывком открываю дверь, не переставая думать об этой неприятной мысли, и, как я и предполагал, стоит мне взглянуть на неё, как мир вокруг нас замирает.

— Привет! — Она робко машет рукой. — Извини, что я раньше. Наверное, я ещё не привыкла к тому, как близко друг к другу всё находится в маленьком городке.

Меня внезапно осеняет, что бывшая девушка Триппа переезжает в мой дом, а я не сказал ему. Часть меня думает, что мне следует немедленно написать ему и объясниться. Если он узнает, это будет выглядеть плохо. Но другая часть меня знает, что это лишь временно — месяц или два — и то, чего он не знает, не навредит ему. Не говорить ему кажется… проще.

— Всё в порядке, — выдавливаю я сквозь до неприличия пересохшее горло.

Затем мы просто смотрим друг на друга — я сжимаю дверь так сильно, что костяшки белеют, а она прижимает к себе свою спортивную сумку, словно щит.

Потому что то, что я вечно угрюмый мудак, вероятно, не слишком обнадёживает. Но правда в том, что я не знаю, как себя вести с ней.

Я боюсь, что если я смягчусь хотя бы на йоту, я пересеку границу, которую не следует. Возьму что-то, что мне не принадлежит. Безвозвратно испорчу отношения с сыном, которого всегда хотел. Неважно, что они больше не пара. Это всё равно было бы предательством. Невероятно неподобающим для отца.

Даже просто её присутствие здесь в профессиональном качестве, под одной крышей со мной, — это опасное искушение.

— Баш? Ты в порядке? — осторожно спрашивает она, потому что я всё ещё загораживаю вход, как большой тупой истукан.

Я отступаю в сторону, внутренне ругая себя за то, что я такой грёбаный неловкий, и жестом указываю в открытый дверной проём.

— Да, в порядке. Извини. Проходи. Я покажу тебе твою комнату.

Она сжимает губы и опускает голову, заходя в дом, оглядываясь из-под тяжёлых ресниц. Она замирает, когда получше разглядывает стену из окон, выходящих на балкон с видом на воду.

— Вау. Этот вид, — выдыхает она. — У тебя прекрасный дом.

Я поворачиваюсь к озеру, и в груди вспыхивает искра гордости. Я люблю этот дом. Покупка участка на берегу озера была подарком самому себе. Я жил в трейлере на участке, пока копил, зная, что строительство на каменистом склоне не будет дешёвым.

Наблюдать, как Гвен останавливается и смотрит, чертовски приятно. Эти пухлые губы, слегка приоткрытые. Это впечатлённое выражение, рождающее во мне идеи.

Всё это — сплошные проблемы.

— Ты построил это?

— Во многом. Или многое в интерьере, полагаю.

Она медленно поворачивается, осматривая всё с полным восхищением. Я подхожу ближе и забираю у неё тяжёлую спортивную сумку. Она молча отдаёт её, всё ещё с благоговением оглядывая открытое жилое пространство и высокие потолки.

— Не думаю, что я когда-либо жила в таком красивом доме.

— Нет? — спрашиваю я, перекидывая сумку через плечо и стараясь не пялиться на неё.

— Не-а. Армейский ребёнок. А дома на базе были и близко не такие.

— Мама или папа?

Она наконец поворачивается ко мне.

— В армии? Мой отец.

— Впечатляюще.

Она покачивает головой, словно не совсем согласна с моей оценкой.

— Почти так же впечатляюще, как глубина моих проблем с отцом и фетиш на форму, с которым моё воспитание отправило меня в мир.

Она громко смеётся, а я пытаюсь не подавиться собственной слюной.

— Боже, Гвен.

Её ответный смех лёгок, когда она поднимает одну руку, а другую кладёт на грудь.

— Ваша честь, я лишь говорю правду.

Я качаю головой и отворачиваюсь, чтобы провести её наверх. Такое чувство, будто я иду на эшафот, потому что жизнь под одной крышей с Гвен Доусон наверняка станет моей погибелью.

— Даже эта лестница такая красивая, — замечает она позади меня. — Например, плитка на ступенях? Изгиб перил? Это прекрасно, Баш.

— Спасибо, я сделал их сам. — Я оглядываюсь через плечо, когда поднимаюсь по лестнице, наблюдая, как её изящные пальцы скользят по округлой деревянной отделке на верхней площадке.

Она даже не смотрит в мою сторону, когда размышляет:

— Чёрт возьми, ты, должно быть, мастерски владеешь руками.

Мы замираем во времени, и я наблюдаю, как розовые пятна появляются на её круглых щеках, когда она медленно поворачивает голову в мою сторону. Чёрт, она так хороша, что я даже не могу это вынести.

Широко раскрыв глаза и умоляюще, она добавляет:

— Я имею в виду, ты, должно быть, умелый.

— Я и то, и другое.

Я резко и крепко сжимаю челюсти, словно это может помочь мне забрать обратно два слова, которые выскользнули слишком легко. Слишком поздно. Мой взгляд падает на её рот, я вижу, как её губы размыкаются на резком вдохе. Её язык скользит по шву, пока она медленно приподнимает одну недоверчивую бровь в мою сторону.

У меня было слишком много тихих дней, проведённых в восстановлении, думая о ней. И я ненавижу это. Я ненавижу это, потому что хочу сократить расстояние между нами. Прижать её к стене. Стянуть эти узкие грёбаные штаны для йоги с её идеально круглой задницы.

Но я не могу.

И я ненавижу это.

Фактически, моё отчаянное желание заставляет меня ненавидеть и себя тоже.

Так что, не говоря ни слова, я иду по коридору и бросаю её сумку в гостевой комнате — мучительно близко к моей. Затем я оставляю её там обустраиваться, прежде чем впутаю себя в ещё большие неприятности, чем уже есть.

Спускаясь по лестнице, я обещаю себе, что создам между нами некоторое пространство.

И только когда я добираюсь до последней ступеньки — на безопасном расстоянии — я кричу в ответ:

— Через час выезжаю в больницу!



•••



— Энергетика в этом грузовике чертовски странная. — Близко посаженные глаза Клайда сверлят в зеркало заднего вида с заднего сиденья.

Мы с Гвен оперативно оформили выписку Клайда, скоординировавшись с санитаром, чтобы устроить его в моём грузовике. Когда перед нами есть задача, мы с Гвен справляемся достаточно хорошо.

Но когда задача исчезает, напряжение возвращается. Вероятно, Клайд имеет в виду именно это — то, как мы оба сидим впереди, скованные, как два ребёнка, вынужденные делить скамейку в школьном автобусе.

Странно? Абсолютно.

Но не так странно, как поездка в больницу. Это было нечто. Даже мой проверенный плейлист в стиле гранж 90-х не смог заглушить оглушительную тишину между нами. Гвен смотрела в окно, покусывая нижнюю губу, а я сжимал руль так, словно пытался забыть, что смотрел ей в глаза и говорил, что у меня ловкие руки.

Сейчас всё примерно так же. За исключением того, что Клайд троллит нас с заднего сиденья, как язвительный подросток.

— Просто сосредоточен на дороге, Клайд. У меня на заднем сиденье драгоценный груз, — говорю я без эмоций, вызывая фырканье у Гвен и закатывание глаз у пожилого мужчины.

— Богато, — ворчит он. — Мы все знаем, что я здесь только потому, что ты большой, угрюмый, добросовестный ублюдок.

Я вздыхаю. Он не ошибается. Я такой. На самом деле, я горжусь тем, что я добросовестный — надёжный. Но с Клайдом это больше, чем это. Я забочусь о нём.

То есть, я не говорил ему этого. Но я отдал ему свою грёбаную почку. Чего ещё он хочет? Татуировки на моём лбу?

— Клайд, если бы я не хотел, чтобы ты жил со мной, пока восстанавливаешься, я бы не предложил.

— Согревает сердце, — бормочет он, поворачивая голову к окну. — Ты просто такой милый.

Краем глаза я вижу, как голова Гвен наклоняется в задумчивости.

— Баш не милый…

— Это будут долгие пару месяцев, — бормочу я, сворачивая с главной дороги на тихую приозёрную, ведущую к моему дому.

Гвен резко поворачивает голову в мою сторону.

— Если бы ты дал мне закончить, тебе не пришлось бы рыдать из-за незаконченного предложения.

Моя челюсть двигается.

— Мой комментарий остаётся в силе.

Она поворачивается на сиденье, чтобы посмотреть на Клайда.

— Я хотела сказать, что Баш не милый — он добрый. Это не одно и то же.

Я смотрю в зеркало, как Клайд щурится на неё. Он, блять, ненавидит, когда ему говорят, что он не прав. Это источник большинства наших разногласий.

— Я почти уверен, что эти два слова — синонимы, Гвен.

Она пожимает плечами.

— Возможно. Но я всё равно думаю, что они разные. Тебе не обязательно соглашаться. — Затем она поворачивается обратно и смотрит вперёд, заканчивая разговор, не доставляя ему удовольствия от спора. Мне есть чему у неё поучиться.

В грузовике растягивается тишина, и я вижу, как губы Клайда двигаются, извиваясь и сжимаясь, словно он это обдумывает. Может, даже ждёт, что она что-то скажет. В конце концов, её отсутствие вовлечённости заставляет его сломаться.

— Как ты думаешь, чем они отличаются?

Призрак улыбки мелькает на её лице, едва заметный, прежде чем исчезнуть. На этот раз она не поворачивается — вместо этого я чувствую её взгляд на своём профиле.

— Ну, я думаю, что быть милым больше связано с поведением, движимым социальными ожиданиями. Тогда как быть добрым — это поведение, движимое заботой о благополучии других людей. И эти два понятия не обязательно взаимоисключающие. Я бы довольно опасалась кого-то, кто мил, но не добр.

Я борюсь с желанием ёрзнуть на сиденье, пока её слова висят в кабине моего грузовика. Это комплимент, но я не знаю, что с ним делать. Так что я продолжаю смотреть на дорогу, видя впереди свою подъездную дорожку как портал к свободе и спасению от заточения в маленьком пространстве с этими двумя.

— А, — протягивает Клайд, словно понимание нисходит на него каким-то величественным образом. Затем он ухмыляется мне в зеркало, и я просто знаю, что он вот-вот бросит гранату и метафорически убежит, хихикая. — Так это похоже на то, как он в целом не мил с тобой в попытке быть добрым к своему сыну?

Моя нога инстинктивно ударяет по тормозу от шока, пока я давлюсь абсолютно ничем. Грузовик дёргается и затем продолжает движение, пока я откашливаюсь, чтобы прочистить горло.

Под звук смеха Гвен.

Запрокинув голову, положив руку на свою пышную грудь, смеётся.

Да, это определённо будут долгие пару месяцев.





Глава 15


ГВЕН

— Хорошо, как теперь? — спрашиваю я, отпуская кнопку, которая регулирует угол наклона матраса.

Клайд шевелится, слегка морщась, пока пытается устроиться поудобнее на больничной кровати, которую установили для него дома.

— Моя поясница всё ещё болит от того, что я лежу в одном и том же грёбаном положении всё время. Я знал, что не следовало снимать меня с морфия.

Баш фыркает, прислонившись плечом к дверному косяку временной спальни Клайда.

— Забавно, как небольшая боль так быстро убедила тебя в достоинствах современной медицины.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Можешь не провоцировать его хотя бы один день? Я знаю, что это твой язык любви или что-то вроде того, но я хочу убедиться, что всё в порядке.

В ответ я получаю лишь раздражённый взгляд. Который я тут же возвращаю. Потому что сейчас я не в настроении для дерьма Баша.

Я уложила подушки за спиной Клайда, будучи почти одержимой идеей подпереть его как раз правильно. С тех пор как я провела его через входную дверь, тяжесть заботы о нём ощущается… тяжёлой. Словно я взяла на себя обязательство заботиться об этом мужчине, к которому я довольно привязалась, и если что-то пойдёт не так, я буду винить себя.

Если я и отличаюсь чем-то, так это строгостью к себе.

Я отступаю и внимательно осматриваю его, прежде чем подсунуть одну дополнительную подушку под его колени, чтобы снять любое лишнее давление с поясницы.

— О, да. Так лучше, думаю. — Усталые глаза Клайда трепетно закрываются, и он погружается назад. Он может иногда быть драматичным, но я вижу напряжение, сопровождающее боль и истощение, на его чертах. Его уже изношенная непогодой кожа выглядит более глубоко морщинистой, чем обычно, хотя цвет, кажется, улучшился всего за пять дней.

— Это чудо, что я пережил столько дней после операции без того, чтобы кто-то подпирал меня каждой подушкой в этом доме.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы лицом к Башу, который явно просто не может себя сдержать.

— Хочешь, я поднимусь наверх и устрою тебя тоже? Если ты продолжишь в том же духе, я могу придержать подушку на твоём лице, чтобы это прекратилось.

Баш с трудом сглатывает, продолжая смотреть на меня с укором, но ничего не говорит.

— Осторожнее, — вмешивается Клайд с хриплым хихиканьем, — некоторым нравится такое дерьмо.

Щёки Баша наливаются жаром, пока он бесстрастно наблюдает за нами, в остальном совершенно невозмутимый.

— Нам нужно будет установить некоторые основные правила для этого соглашения. Потому что вы оба меня уже раздражаете.

— Это комплимент, исходящий от него, — конспираторским шёпотом говорит Клайд, наклоняясь ко мне.

Я стараюсь не смеяться, потому что Баш выглядит серьёзным, как перед сердечным приступом, когда снова начинает говорить.

— Я знаю, что такой расклад лучше для всех, поэтому я мирюсь с ним. Я бы ничего не стал менять, но мне это не нравится. Это не какая-то счастливая семейная жизнь. Мы соседи по комнате. Ты занимаешься своими делами. Я буду заниматься своими.

Я изо всех сил стараюсь выглядеть серьёзной, но Баш просто неотразим. Мне хочется поддразнить его, чтобы он улыбнулся.

Я наклоняюсь к Клайду с шёпотом, рассчитанным на публику, достаточно громким, чтобы Баш мог услышать.

— Он иногда напоминает мне Ворчуна Оскара. — Затем я поворачиваюсь обратно к Башу, желая заверить его, что я понимаю. — Мне нравится, насколько ты честен с нами насчёт своих ожиданий и того, что тебе нужно. Чёткое общение сделает совместное использование пространства проще для всех.

Клайд торжественно кивает.

— Баш, мы понимаем. Это твой мусорный бак, а мы просто живём в нём.

Скула Баша дёргается.

— Вы двое действительно раздражаете вместе. Вы это знаете?

Я сверкаю своей самой яркой улыбкой.

— Просто думай о нас как о двух надоедливых детях, которых ты никогда не хотел.

— О, пф, — фыркает Клайд, шлёпая меня игриво по руке. — Баш ни за что не думает о тебе как о ребёнке.

Баш стонет, и прежде чем я успеваю снова поднять на него глаза, он уже развернулся и вышел из комнаты.

— Клайд, тебе правда стоит ослабить хватку с ним.

Мужчина поворачивается ко мне с бесстрастным выражением.

— Я не знаю, о чём ты.

Я наклоняю голову и упираю руки в бока.

— Хватит притворяться, глупый засранец.

— Ему это нравится.

— Не думаю, что это так.

Клайд оставляет притворство с раздражённым ворчанием, пока тянется за книгой, которую я распаковала и положила на его прикроватный столик. Это сборник рассказов очевидцев о похищениях инопланетянами, и, что забавно, это именно тот тип литературы, который, как я ожидала, будет читать Клайд.

— Ну, тогда ему это нужно.

— Что?

Он не поднимает взгляд — просто открывает книгу, отвечая:

— Что-то, что делает его счастливым.

Мои брови хмурятся.

— Что именно?

Теперь очередь Клайда ответить мне наклоном головы.

— Гвен, хватит притворяться, глупая засранка.



•••



Как только Клайд погрузился в послеобеденный сон, я отправилась в продуктовый магазин, используя карту, которую он мне дал, чтобы купить каждый товар из предоставленного им списка. Конечно, я случайно забыла некоторые менее полезные продукты и заменила их более питательными вариантами.

Клайд ворчал по этому поводу, когда я вернулась, но я просто сказала: «Мы хорошо заботимся об этой почке, потому что ты больше никому не нравишься настолько, чтобы тебе её отдали».

Он закатил глаза, но его губы дёрнулись. Забавный, упрямый старик.

Теперь я приоткрываю окно и приступаю к приготовлению здоровой еды — нравится это Клайду или нет.

После месяцев в маленькой студии приятно развернуться на столешницах из мясницкого блока. Свет просачивается через большие окна и заставляет золотую фурнитуру на зелёных шкафах мерцать. Мои босые ноги согреваются на широких половицах, и я чувствую себя тревожно уютно в этом пространстве, хотя оно для меня совершенно новое.

Баш и я ненадолго пересекаемся, молча готовя еду бок о бок, без того, чтобы он хотя бы мельком взглянул на меня.

Хотела бы я сказать то же самое о себе. Вместо этого я ловлю себя на том, что зацикливаюсь на его запахе и хочу, чтобы он посмотрел в мою сторону. Чтобы он что-нибудь сказал. Чтобы он выбросил из окна всю ту преданность и целеустремлённость, которыми я восхищаюсь, и перешёл черту.

Я предаюсь мечтам. О том, как он смахивает все нарезанные овощи со стола и поднимает меня на него. О том, как выводит меня на тот балкон и наклоняет через перила. Как ждёт, пока Клайд заснёт, а затем пробирается в мою комнату рядом с его. Закрывает мне рот рукой, чтобы я молчала, пока он доводит меня до оргазма.

Но моим мечтам не суждено сбыться.

Потому что Баш — не тот парень.

Его мораль едва позволяет ему смотреть на меня. И, возможно, мне следует больше беспокоиться о своей собственной морали, потому что, когда он удаляется наверх со своим сэндвичем, пока я заканчиваю готовить куриный суп с лапшой для Клайда, я прямо-таки разочарована.

Ужин за длинным обеденным столом кажется странным, когда я знаю, что Баш на этаже выше, совсем один. Я уверена, что не воображаю, как Клайд продолжает поглядывать на лестницу, словно ожидая, что Баш сдастся и присоединится к нам.

После еды я обрабатываю Клайду шов и укладываю его в постель, закатывая глаза, когда он говорит, чтобы я не нависала над ним, потому что я ему не мать.

Я думаю, именно потому, что Клайд не предъявляет ко мне требований, забота о нём так удовлетворяет. Ни разу он не спросил меня, когда я планирую остепениться, найти постоянную работу или завести семью. Я выросла с чувством, что никогда не была достаточно хороша, никогда не старалась достаточно сильно. Никогда не вписывалась до конца. Я уверена, что непрекращающиеся вопросы были способом моего отца мотивировать меня — это был в нём сержант-инструктор, — но они только подавляли меня.

Я была — и остаюсь — слишком мягкой, чтобы выдерживать такой вид мотивации. Только когда я уехала, увидела мир, нашла йогу, я почувствовала, что могу быть в чём-то действительно хороша. Что я открыла страсть. Что научилась любить своё тело. Что обнаружила, что помощь другим — вот что наполняет меня.

С этими мыслями я закрываю дом. Я дважды проверяю, заперты ли двери, и выключаю почти весь свет — оставляю несколько ламп включёнными на случай, если Клайду понадобится встать, хотя он уверял меня, что ему не нужна помощь, — а затем поднимаюсь наверх. Я оглядываю гостиную, освещённую уличными фонарями. Благодаря сводчатым потолкам из деревянных панелей комната кажется просторной, но не безликой. А благодаря тёплым белым стенам она кажется воздушной, но всё же деревенской.

Я отворачиваюсь, и на моих губах появляется лёгкая улыбка. Я так и представляю, как Баш строит это место. Оно спокойное, мужественное и наполнено продуманными деталями — совсем как он.

Наверху я вхожу в свою комнату и издаю мечтательный вздох. Моя комната прекрасна, и я бы солгала, если бы сказала, что не была рада насладиться этим пространством. Побыть в покое. Смотреть на озеро. Медитировать. Растягиваться.

Полукруглый эркер с мягкой скамейкой делает эту спальню воплощением моих детских мечтаний. Кровать размера «queen-size» с эффектом памяти и дверью справа, ведущей на небольшой балкон с видом на озеро, делает эту спальню воплощением моих взрослых мечтаний. И после нескольких месяцев зимы, проведённых в квартире над студией йоги, где не было места для отдыха на свежем воздухе, я хочу оказаться именно на этом балконе.

В горах всё ещё ранняя весна, так что я беру флис, пару свободных шерстяных носков и свой коврик для йоги. Я выскользнула из своей комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

Задвижка снаружи двери привлекает моё внимание. Она заставляет шестерёнки в моей голове вращаться, строя догадки, зачем Башу может понадобиться запирать кого-то внутри комнаты. Слишком много подкастов о преступлениях всплывают в моих мыслях, но я отмахиваюсь от них, приказывая себе перестать быть такой рассеянной.

Но это оказывается невозможным, когда я замечаю Баша в нескольких шагах. Он сидит перед своей комнатой. И до того, как я полностью вышла сейчас, я не осознавала, что балкон идёт по всей ширине дома.

Он не смотрит в мою сторону. Вместо этого он откидывает голову назад на адирондакском кресле, испуская глубокий усталый вздох. Темно, но уличные бра заливают террасу тёплым светом. Прямо перед нами озеро движется мягкими, волнообразными волнами. Успокаивающий, ровный звук его плеска о каменистый берег манит меня.

Но я знаю, когда я нежеланна где-то, так что я начинаю отворачиваться, шепча на прощание:

— Извини. Я вернусь внутрь.

Я вижу, как его глаза закрываются, пока он едва заметно качает головой.

— Нет. Всё в порядке. Я уйду.

— Это кажется глупым. Это твой дом. Я вторгаюсь. Я могу медитировать внутри так же легко.

— Гвен. Клайд и так достаточно со мной спорит. Можешь просто… не надо?

Я сглатываю. Всё в Баше сейчас кричит об истощении, и вина гложет меня за то, что я прервала его тихий момент.

— Извини. Я не хотела тебя беспокоить.

Его голова перекатывается по спинке кресла, и его тёмные глаза останавливаются на мне. Я стараюсь не ёрзать под интенсивностью его взгляда.

— Ты не беспокоишь меня, Гвен.

Я бросаю на него свой самый недоверчивый взгляд. Я не хочу спорить, но я также не верю этому.

Он просто вздыхает, поворачиваясь, чтобы снова смотреть на воду.

— Не так, как ты думаешь.

Загадочный — вот кто такой Себастьян Руссо. Непостоянный тоже. Его настроения сменяются, как приливы.

— Ты сбивающий с толку, знаешь это? — Я бросаю коврик, решая уважать его пожелания и остаться снаружи. — И довольно утомительный, — добавляю я, садясь и скрещивая ноги.

— Я знаю, — вот всё, что он отвечает.

Но он не уходит.

Я всё равно погружаюсь в себя, и мне всё равно, останется он или нет. Возможно, это вдохновит его на то, чтобы самому немного помедитировать. Видит бог, его нервной системе это не помешало бы.

Стараясь не обращать на него внимания, я закрываю глаза, и звук его дыхания смешивается с отголосками ночи. Тишина на озере, крик гагары, ветер, пробирающийся сквозь хвою сосен, окружающих участок.

В отличие от главной улицы Роуз-Хилл, где я живу, здесь всё пахнет свежестью и дикой природой. Например, янтарём, кедром и ярким минеральным ароматом дождя на тёплом асфальте.

Я делаю глубокий вдох и позволяю напряжению, накопившемуся за день, раствориться в ковре подо мной. Мои плечи опускаются, а бёдра расслабляются. Я разминаю шею и...

Почему на этой двери снаружи замок?

Чёрт бы побрал мой мозг. В последнее время он просто не даёт мне покоя. Как будто все годы, что я работала над тем, чтобы успокоить свой разум, пошли прахом из-за того, что я не могу избавиться от влюблённости. И я достаточно хорошо себя знаю, чтобы понимать, что этот вопрос будет не давать мне покоя. Поэтому вместо того, чтобы заставлять себя не думать об этом, я тихо спрашиваю его:

— Почему на балконной двери снаружи есть замок?

Несколько тактов тишины следуют за моим очень случайным вопросом. Я подглядываю одним глазом за ним, задаваясь вопросом, не задремал ли он за несколько минут тишины.

Хотя это кажется не в характере того, что я о нём знаю. В Баше есть что-то бдительное. Осторожное. И заснуть рядом с кем-то, кто вызывает в нём такое напряжение, как я, было бы просто неестественно. Бей или беги — кажется, я обычно заставляю его хотеть улететь как можно быстрее.

В отличие от него, мне совсем не трудно расслабиться, когда он рядом, несмотря на все подкасты о реальных преступлениях, которые я поглощала. В моей непоколебимой преданности не раздражать его в его собственном доме, я решаю отпустить это. Или хотя бы попытаться.

Я закрываю глаза и кладу подушечку большого пальца на кончик среднего. Я снова дышу, представляя, как плавно стираю беспорядок надписей с белой доски и оставляю позади блестящее, чистое пространство. Позволяя всем моим перепутанным мыслям и чувствам быть стёртыми — если всего на пятнадцать минут. Потому что я знаю, что это заставит меня чувствовать себя лучше.

— Я думал, что у меня будут дети.

Хриплые слова Баша прорезают тишину и останавливают меня на месте. Моя голова медленно поворачивается в его сторону. Я держу остальное тело неподвижным, словно приближаюсь к дикому животному. Беспокоюсь, что могу спугнуть его, если сделаю слишком много слишком скоро.

Я ничего не говорю. Вместо этого я просто слушаю. Даю ему пространство говорить, если он захочет.

И он хочет.

— Когда я строил это место, я думал, что у меня будут дети.

Я сглатываю и мягко киваю.

— Комната, в которой ты живёшь, должна была быть идеальной детской. Скамья. Окно. Я полагал, что к определённому возрасту они тоже захотят выходить на балкон. Но затем я забеспокоился, что, когда они будут маленькими, это может быть небезопасно. Так что я поставил задвижку снаружи, чтобы моя жена или я могли…

Он спотыкается о собственные слова, останавливаясь на середине предложения с раздражённым искривлением губ, прежде чем продолжить.

— Неважно. Я просто подумал, что смогу запирать её снаружи, затем вернуться в свою комнату с общего балкона и не беспокоиться о любопытном малыше, который может выйти.

Всё, что он говорит, имеет такой смысл. За исключением части про жену — мой мозг спотыкается об это слово.

— Я могу снять её, если это вызывает у тебя дискомфорт. Я даже не подумал.

Я оглядываюсь через плечо на прикреплённый к двери металлический кружок. По какой-то причине, эта маленькая деталь кажется монументальной. Это трогательно — думать, что он планировал так далеко вперёд.

— Нет, всё в порядке. Тебе следует оставить её на случай, когда у тебя появятся дети.

Он фыркает на это.

— Думаю, этот корабль, вероятно, уже уплыл.

— Почему?

— Мне сорок, и я холост. И я не уверен, заметила ли ты, но в последнее время я не слишком приятная компания. Мысль о том, чтобы снова окунуться в мир свиданий, утомительна и пугает. Время тикает, и мои варианты сократились.

Варианты. Это мнение раздражает меня, и я не имею на это права. Отодвигая чувство в сторону, я встряхиваю плечами, выпрямляя позвоночник, пока смотрю на освещённую луной воду.

— Мне нравится твоя компания.

— Гвен. — Он вздыхает моё имя, словно я его истощаю, его ладонь проводит по щетинистой челюсти.

— О, хватит постоянно льстить себе. Это утверждение не должно значить больше, чем значит. — Клянусь, я вижу, как у него на щеке мелькает ямочка, так что я продолжаю. — Я просто имела в виду, что меня не отпугивает всё твоё ворчание.

Он наконец смотрит в мою сторону.

— Ворчание?

— Да. Лай и рычание тоже.

— Я теперь собака?

— Большая, тупая, которая слишком долго жила на привязи и забыла, как взаимодействовать? Да. Именно.

Его щека дёргается быстро, один раз, прежде чем разгладиться, и ответный хмык звучит подозрительно похоже на смешок. Я с удовлетворением думаю, что, возможно, подняла ему настроение хотя бы на мгновение. Я пристально наблюдаю за ним, его выражение становится задумчивым, взгляд возвращается к воде.

— Я не всегда был таким. Это как-то подкралось ко мне, полагаю.

— Ну, мы все постоянно меняемся. Эволюционируем. Растём. Я не знаю ни одного человека, который остался бы таким, каким был. Я знаю, что я нет. И как скучно просто… знать, кто ты есть, и думать, что для тебя больше ничего нет в оставшейся жизни.

Он пожимает плечами.

— Возможно, я изменился слишком сильно.

Я глубоко вдыхаю, мягкая улыбка изгибает мои губы.

— Невозможно.

Баш фыркает.

— Нет, если спросить мою бывшую жену.

Снова это слово. Я игнорирую внезапное напряжение в шее и челюсти. Жена. Но нет, бывшая жена.

Сглатывая, я продолжаю чем-то подходяще расплывчатым.

— Может, она ошибалась.

— Не-а. Она не ошибалась. И я ни капли не виню её. — Он фыркает. — Знаешь, вообще-то, из-за недавних событий, возможно, виню.

Я снова поворачиваю голову в его сторону.

— Послушай, я хочу уважать твою личную жизнь и не надоедать тебе, но я слишком любопытная, чтобы сидеть здесь и делать вид, что мне хоть немного интересно обсуждать это в зашифрованном виде.

Наши взгляды встречаются на расстоянии примерно трёх метров, и у меня внутри всё переворачивается. Чёрт, какой же он красивый. У меня никогда — ни разу в жизни — не было такой физической реакции на другого человека. Проходит несколько мгновений, и я оказываюсь в тихом уголке аэропорта в компании симпатичного незнакомца, от которого у меня в животе порхают бабочки.

От этого ощущения, что мы с ним наедине, невозможно избавиться.

— Это не захватывающая история. Мы поженились молодыми. Это было импульсивно, но нам было весело. У нас обоих была хорошая работа и слишком много свободных денег. Во многих отношениях мы были очень похожи. Жизнь была прекрасна.

Он делает паузу на несколько мгновений, а затем продолжает.

— А потом в один прекрасный день я повзрослел и понял, что хочу семью. Она этого не хотела. Мы пытались что-то сделать. Несколько лет я думал, что смогу смириться с этим. Думал, может, она передумает. Но… — Он пожимает плечами, отводит взгляд и смотрит куда-то вдаль. — Обида всё равно росла. А я действительно хотел семью. Мы зашли в тупик, и никто из нас не был счастлив. Поэтому я ушёл и построил это место в качестве терапии, думая, что, может быть, однажды я встречу кого-то нового и у меня всё получится.

Я с шумом выдохнула через губы. Это... много. Какое разочарование. Но тут он наносит мне смертельный удар.

— Самое забавное, что я столкнулся с ней, когда уходил с вечеринки в честь дня рождения Триппа много месяцев назад. Я ждал в аэропорту, надеясь успеть на рейс, и вдруг — бац! — она там. Снова замужем. С малышом. И очень, очень беременна. Так что теперь я знаю, что она не то чтобы не хотела семью. Она просто не хотела семью со мной. И всё, что я сделал, — это годами зализывал раны, мечтая о том, чего у меня никогда не будет. Я слишком боюсь даже пытаться.

Боль в его голосе пронзает меня, как копьё. Мне больно за него.

Я страдаю за него.

— Ты можешь. Ты должен. То есть попытайся. Ты — лакомый кусочек. Кто-нибудь с радостью тебя подцепит. — Я стараюсь говорить нейтральным тоном и сохранять невозмутимое выражение лица, но в моём голосе слышится отчаяние. Как будто я слишком сильно хочу, чтобы он мне поверил.

Он смеётся — сухо, язвительно. Его челюсть напрягается, но он не отвечает сразу. В конце концов он переводит взгляд на меня и впивается в меня своими тёмными глазами.

— Оказывается, не так-то просто найти человека, с которым у тебя действительно есть что-то общее.

У меня перехватывает горло и пересыхает во рту, потому что я умею читать между строк. Слышу горечь в его голосе. Улавливаю то, что он просто не может заставить себя сказать. Ситуация, о которой никто из нас не знает, как заговорить.

Мы связаны. Между нами вспыхнула искра. Та, которую ты не можешь подавить. Та, которая подкрадывается незаметно, когда ты меньше всего этого ожидаешь. И хуже всего то, что мы оба это знаем.

Кто знает, куда она могла подеваться? Она могла быть где угодно, но я всё равно чувствую, что упустила эту возможность.

Остро чувствую.

Триппу не обязательно быть здесь, чтобы его присутствие ощущалось между нами. Мы оба знаем, что он здесь, но не говорим об этом.

Я поворачиваюсь и встаю перед ним.

— Я рассталась с ним на вечеринке в честь его дня рождения. Прямо там и тогда. Если бы я знала…

Баш замирает, когда я замолкаю. Кажется, он даже перестаёт дышать.

— Ты оставил меня в той ванной и…

— Гвен, пожалуйста, не надо.

Но я не слушаю.

— Как он говорил о тебе? Как он говорил обо мне? Я сразу же пошла к нему и поставила точку.

— Гвен…

— Я ушла, — говорю я, не останавливаясь. Я хочу, чтобы он знал. Нет, мне нужно, чтобы он знал. — Я не так уж сильно отстала от тебя. Я думала, что смогу тебя догнать. Я пыталась найти тебя...

Он садится и поворачивается ко мне лицом. На его лице читается боль и ярость.

— Гвен. Остановись.

— Той ночью между нами что-то произошло...

— Хватит! — Его резкий голос разносится в ночном воздухе, и я замираю, наблюдая, как он в отчаянии проводит дрожащей ладонью по лицу. — Я не могу с тобой об этом говорить. Не могу.

Широко раскрыв глаза, я просто моргаю в ответ. Он выглядит одновременно страдающим и отчаявшимся. Но его голос не оставляет места для споров. Это не разговор. Это требование. Умоляющий прекратить даже думать о нас.

У меня першит в горле, когда реальность нашей ситуации обрушивается на меня внезапной волной. Она сбивает меня с ног. Резкий укус холодной воды лишает меня тепла, топит мой неиссякаемый оптимизм.

— Ты что, не понимаешь? — умоляет он, упираясь локтями в колени и протягивая ко мне руки, словно умоляя меня понять. — У Триппа могут быть явные недостатки в характере — не буду с тобой спорить, — но он мой сын. И я этого хотел. Может, не так. Но, возможно, это моя единственная возможность хоть немного приблизиться к этому. Мой отец был куском дерьма. Ушёл, не сказав ни слова, и больше не вернулся. Я всегда хотел... Не знаю... исправить эту несправедливость. Когда-нибудь стать лучше. Доказать себе, что, хоть у меня и половина его ДНК, я не он. Вот почему... вот почему ты здесь ради Клайда. По профессиональным причинам и ни по каким другим.

Он тяжело дышит, пронзая меня обжигающим взглядом, от которого я обычно смущаюсь. Сегодня мне просто больно.

— Гвен. Я не могу всё испортить. Я не могу переступить эту черту, как бы мне этого ни хотелось.

Его рассуждения обрушиваются на меня как гром среди ясного неба. Такое ощущение, что весь этот разговор вёл к этому самому моменту. Как будто Вселенная — это адвокат, представляющий дело в суде, который медленно расставляет ловушки, и я угодила прямо в одну из них.

Моё дыхание становится прерывистым, и я сжимаю губы, чтобы ничего не сказать. Потому что что тут скажешь? И я не уверена, что мой голос не дрогнет, если я заговорю. Я обнимаю себя руками, чувствуя, что мне нужно прикрыться, хотя я полностью одета.

Он подается вперед, к моему лицу, и я клянусь, что он вот-вот встанет. Но он резко останавливается и сжимает подлокотники кресла, словно сдерживая себя.

Он больше ничего не предпринимает, и я разочарована больше, чем имею на это право. У меня щиплет в глазах, когда я пытаюсь встать. Бремя ответственности за то, чтобы вести себя зрело в этой ситуации, кажется невыносимо тяжёлым, но я всё равно поднимаюсь на ноги.

Затем я грустно улыбаюсь Башу и шепчу: «Прости», после чего поворачиваюсь и иду обратно в свою комнату.

И он не останавливает меня. Не произносит ни слова.

Внутри меня пробуждается знакомое чувство. То самое, когда я мешаю или недостаточно хороша — когда я в тягость. Я знаю, что это неправда. Я знаю, что он имел в виду не это.

Но я всё равно чувствую обиду.

Я умываюсь, убеждая себя, что влага на моих щеках — это просто вода из-под крана, а затем забираюсь в мягкую, как пух, кровать с тяжёлым сердцем и беспокойными мыслями. Наша ссора не даёт мне уснуть ещё несколько часов. Кажется, я хожу по кругу. Снова и снова прокручиваю в голове все возможные варианты развития наших отношений.

Вся эта неразбериха кажется чудовищно несправедливой. Потому что мне нравится Баш.

Мне правда нравится Баш.

К несчастью для меня, Баш мне нравится настолько, что я держу дистанцию.

Это не должно быть слишком сложно. Я всё равно не собиралась здесь оставаться.





Глава 16


БАШ

Баш: Привет, просто хочу сказать, что у меня всё хорошо. Я дома и быстро восстанавливаюсь.

Трипп: Это лучше, чем мои новости, а именно то, что мы не попали в плей-офф. Я свяжусь с тобой, когда буду в лучшем настроении.



•••



Это вечер отцов в «Роуз Вэлли Элли», и я остался в стороне. Вынужден смотреть и не участвовать, хотя я — один из основателей «Разрушителей мячей».

Но мне всё равно. После пары недель, проведённых в медленном восстановлении, слишком долгого лежания в постели и постоянного уклонения от Гвен в моём собственном доме, мне очень нужен был вечер на улице.

— Это было чертовски ужасно, — говорю я Уэсту прямо в лицо, когда он возвращается к столу нашей команды. Мой обмен сообщениями с Триппом задел меня за живое. Честно говоря, это задело мои чувства. Он не связался, чтобы спросить, как прошла операция, а когда я сказал ему, что я в порядке, он мгновенно превратил это в разговор о хоккее. Словно выход в плей-офф был важнее моего выживания. И, возможно, для него это было важнее — и от этого мне только хуже.

Брови Уэста хмурятся, когда он оборачивается, чтобы посмотреть на дорожку для боулинга.

— Мы видели два разных подхода? Я выбил тебе спэр!

Я хмыкаю и отпиваю своей скучной воды. Потому что, очевидно, смешивать алкоголь и рецептурные обезболивающие не рекомендуется.

— Спэр — это не страйк, Уэст.

Форд, лучший друг Уэста, усмехается рядом со мной, а Рис просто качает головой. Мы с ним стали ближе за последние несколько месяцев. Он человек немногих слов, но многих выражений лица, и я могу сказать, что он развлечён.

— Что ж, тогда пусть кто-то получше сделает твои броски за тебя. Не уверен, кто назначил тебя диктатором всей этой команды, — дразнит Уэст.

Мне не дали медицинского разрешения играть в боулинг после операции, но мне разрешили лёгкие прогулки. И я полагаю, что сидеть в боулинге, пить воду и тренировать эту разношёрстную команду не может быть более напряжённым, чем лёгкая прогулка.

Это чертовски полезнее, чем сидеть дома, пытаясь избегать неуместных шуток Клайда и самого присутствия Гвен. С нашего разговора на балконе на прошлой неделе мы избегали друг друга как чумы. На этот раз всё иначе, потому что она избегает меня.

И я ненавижу это.

— Я не диктатор. Я тренирую вас. И я знаю, что ты можешь лучше.

Уэст закатывает на меня глаза, прежде чем одарить меня одной из своих фирменных ухмылок.

— Нет. Ты муди… татор.

Форд опускает голову в руки.

— Боже, Уэст. Сколько тебе лет?

— Возраст — это просто число, приятель, — парирует Уэст, хлопая друга по плечу. — И, Баш, если тебе не нравится, что я бросаю за тебя, почему бы тебе не попросить Риса? По крайней мере, ему бы пригодилась практика.

Щека Риса дёргается, но он ничего не говорит. Ему не нужно защищаться — он знает, что он худший в команде с большим отрывом.

Его просто не так весело дразнить, как Уэста.

— Не оскорбляй его. Он профессиональный спортсмен. Он в чём-то преуспел, а ты тут притворяешься, что спэры — это что-то особенное.

Уэст просто смеётся. Его невозможно вывести из себя.

— Чувак, ты даже более несчастен, чем обычно. Все твои хорошие настроения были в почке, которую ты отдал? Тебе досталась стервозная почка?

— Мои почки обе исключительные. Врачи мне это сказали, — бормочу я защищаясь.

— Нет, серьёзно. Кто нассал в твои хлопья и почему это Клайд?

Я взъерошиваюсь от того, что он предполагает, что Клайд — тот, кто действует мне на нервы.

— Клайд меня не беспокоит. В основном. — Он был в больнице ежедневно для последующих осмотров, но в остальном он довольно прикован к постели. Гвен заботится о нём, и пока она в студии йоги, он обычно спит или дремлет перед телевизором.

— Погоди. Значит, Гвен нассала в твои хлопья? — наконец вставляет Рис, любопытство появляется на его тёмных чертах.

— Можно использовать другую метафору? — вздыхает Форд, делая большой глоток своего пива. — Мне не нравится мысленный образ с этой.

Уэст ухмыляется, несомненно собираясь добавить что-то, что он считает смешным, к разговору. Но он останавливается на полуслове и переводит взгляд на меня. Анализирует меня. И хотя он большой чудак, он также отлично умеет читать людей. Я думаю, это навык, который он отточил как тренер лошадей, подмечая тонкие сигналы и язык тела. И то, как он на меня смотрит, заставляет меня чувствовать, будто я выдал себя.

— Нет, погоди. В этом есть такой смысл.

Рис усмехается.

— Она донимает тебя о твоих чакрах? Одна из них заблокирована?

Я хмурюсь, задаваясь вопросом, почему все в последнее время говорят о моих чакрах. Должно быть, она обрабатывает и Риса на своих занятиях.

— Нет. Она в порядке.

Рот Уэста раскрывается. Сейчас он выглядит, как грёбаная собака с костью, и мне это совсем не нравится.

— В смысле, в порядке или… в порядке?

— В порядке. В смысле, я её вообще не замечаю.

Я смотрю на три пары глаз, все устремлённые на меня. Даже Форд, который обычно остаётся в стороне от этого дерьма, сейчас смотрит на меня с жалостью.

— Что?

— Баш, старина, у тебя влюблённость, — с нетерпением объявляет Уэст, заставляя меня поморщиться.

Я резко оглядываюсь и осматриваю всех вокруг, надеясь изо всех сил, что никто не подслушивает. Сети местечковых сплетен чертовски жестоки, и я не хочу быть их последней темой.

— Это не так, — говорю я. Но это звучит неубедительно даже для меня, так что я добавляю то, в чём убеждён. — К тому же, она встречалась с Триппом. Это черта, которую просто нельзя переступать. Даже если я увидел её первым.

Если бы я знала.

Я тут же прекратила это.

Я пыталась найти тебя.

Я бы её перебил, но я знаю, что она собиралась сказать это. Я мог сложить всё воедино. Я не был слеп к тому, как она смотрела на меня. Как она смотрит на меня. Взгляд скользит по мне, как пламя по растопке.

— Увидел первым? — спрашивает Рис, выглядя смущённым.

Я небрежно махаю рукой.

— Мы застряли в аэропорту на ночь вместе больше года назад.

Уэст ахает.

— Погоди, она та самая девушка? Разве ты не взял её номер?

Мой желудок резко падает. Я никогда не рассказывал Уэсту эту историю.

— Откуда ты это знаешь?

— Клайд сказал мне.

Грёбаный Клайд.

Я ловлю себя на мысли, не слишком ли поздно забрать свою почку обратно, когда Теренс — который любит, чтобы его звали Слишком Высокий, и он самый всеобщий ненавистник в боулинге — появляется у нашего стола.

— Кто-нибудь из вас собирается сделать свой бросок? В этом году? Или вы сдаётесь?

— Отвали, Растяжка, — говорят хором все трое моих товарищей по команде.

Рис поворачивается, чтобы сверлить его взглядом, делая скручивающее движение руками, словно выжимает воду из тряпки.

Парень уходит, но не без того, чтобы пробормотать что-то оскорбительное себе под нос.

Или… это было бы оскорбительно, если бы кому-то из нас было не всё равно, что он думает.

— Ладно, погоди, — начинает Рис. — Ты говоришь, что встретил Гвен первым? И сошёлся с ней первым? А затем она встречалась с твоим сыном?

Форд шипяще выдыхает.

— Это так стран…

Я прерываю его ход мыслей, прежде чем он успевает туда пойти. Потому что я сначала тоже так подумал. Так что теперь я признаюсь им в том, в чём не признавался даже себе.

— Я не думаю, что она знала, что Трипп мой сын, так что не делай из этого того, чего нет. И я записал её номер неправильно после ночи без сна, так что, в её защиту, она думала, что я её кинул.

Уэст толкает Риса локтем.

— Видишь это? Так и лезет из кожи вон, чтобы защитить её честь.

Рис в ответ ухмыляется, но Форд выглядит прямо-таки задумчивым.

— Это на самом деле…

— Что-то вроде романтики? — с весельем, сверкающим в глазах, предполагает Уэст.

— Нет. — Форд пожимает плечами. — Грустно.

Грёбаный Форд. Иногда прямолинеен до недостатка.

— Спасибо, но я действительно в порядке, — мрачно отвечаю я.

В порядке.

— Так ты говоришь, что это Гвен нассала в твои хлопья, но тебя это устраивает? — спрашивает Уэст, поглаживая подбородок, словно он какой-то старомодный философ.

Рис подключается своим глубоким, властным голосом.

— Знаешь, как тот, кто вырос без отца, я не думаю, что это беспокоило бы меня.

— То есть, если бы твой отец объявился и начал встречаться с Табитой, тебя бы это устроило?

Рис обращает на Уэста яростный взгляд.

— Чёрт возьми, нет. Это моя жена, о которой ты говоришь.

Уэст смеётся, поднимая руки в развесёлом жесте «не стреляй».

— Я имею в виду, — продолжает Рис, — что, если бы мой отец начал встречаться с моей бывшей, с которой он познакомился раньше меня? Я не знаю. У меня нет никаких отношений с этим парнем, так что вряд ли меня это волнует. Это было бы так же, как если бы какой-то случайный чувак начал встречаться с моей бывшей. Если только я не был в неё влюблён.

Я знаю, что он пытается меня утешить, но это не работает. Вместо этого я только сильнее расстраиваюсь из-за того, что мои и без того непростые отношения с Триппом невозможно спасти.

— Но что, если твой отец хотел бы иметь отношения с тобой? — выпаливаю я, надеясь, что большой, угрюмый мужчина передо мной обладает магическим ответом.

Рис пожимает плечами, прежде чем бросить на меня извиняющийся взгляд.

— Я не знаю. У нас с ним разные ситуации. Но мне, наверное, нужно было бы разобраться с кое-какими проблемами, прежде чем я смог бы это сделать. И то, что он встречается с моей бывшей, было бы наименьшей из моих претензий к нему.

Я сглатываю и отвожу взгляд, стараясь не накручивать себя. Потому что мне кажется, что я буду проклят, если буду добиваться Гвен, и проклят, если не буду.

Но под слоями моей тревоги он посеял зерно, которое заставляет меня задуматься. А что, если Триппу будет всё равно? Похоже, я его не особо интересую. Возникает вопрос: не сдерживаю ли я себя без веской причины?

Все трое смотрят на меня, словно ждут ответа, но я закончил говорить об этом.

— Кто-нибудь, сделайте свой бросок, пока Растяжка не устроил полномасштабную истерику, — рявкаю я, эффективно завершая разговор. Я скрещиваю руки, запирая свои эмоции.

Я не уверен, когда грёбаная команда по боулингу превратилась в задушевные беседы и советы по отношениям с этими парнями, но это застаёт меня врасплох. Я кипячусь и размышляю о своей откровенности до конца вечера.

И вопреки здравому смыслу, я заказываю столь необходимый ром с колой. Просто чтобы сгладить острые углы.





Глава 17


ГВЕН

Гвен: Привет-привет. Узнала твой номер у Тэбби. Просто проверяю, как дела. Я уже возвращаюсь. Как там Клайд, когда ты ушёл играть в боулинг?

Баш: Иногда я жалею, что отдал ему свою почку.



•••



На тёмном заднем сидении нашего такси я улыбаюсь, смотря на подсветку экрана, потому что знаю, что он не хочет меня задевать. Он просто угрюмый. Ужин с Табитой, Рози и Скайлар был веселым, но я бы солгала, если бы сказала, что не беспокоилась о Клайде, пока меня не было дома. Приятно, что он написал. И то, что Баш ответил, тоже приятно. Поэтому я пишу ему снова.

Гвен: Нет, ты этого не делаешь.

Баш: Его новая жизнь оказалась намного более отвратительной, чем я ожидал. Он слишком много делится. Ты знала, что есть приложения для знакомств для людей, которые хотят подготовиться к зомби-апокалипсису? Потому что он мне всё о них рассказал.

Гвен: Я думаю, это мило. Ему понадобится единомышленник, чтобы скоротать время в том бункере.

Баш: Тогда я не хочу быть в его бункере.

Гвен: Ты можешь пойти со мной и быть съеденным зомби.

Баш: Что?

Гвен: Во всех этих фильмах и сериалах про зомби я никогда не пойму одержимость этих людей остаться в живых. Зачем? Жить в мире зомби, где всё отстойно и всё потеряно? Нет, сэр. Не для меня. Счастливо оставаться, чертяки. Было здорово. Дальше, вперёд.

Баш: Зомби не существуют.

Гвен: Ну, это ты всё время их упоминаешь.

— В чём дело между тобой и Башем?

Табита наклоняется через центральное сиденье, уставившись на мой экран, а я даже не заметила. Я замираю, переворачивая телефон на коленях и выглядывая через лобовое стекло такси.

Дом Баша находится чуть дальше её, так что мы разделили поездку. У нас была весёлая ночь. Она мне была нужна после напряжённости ухода за Клайдом после операции. И после двух бутылок вина с девушками мой мозг слишком затуманен, чтобы должным образом ответить на такой прямой вопрос.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты сидишь здесь, переписываешься с ним с жуткой улыбкой на лице. А Рис рассказал мне, что ты… — она понижает голос и наклоняется ко мне с драматичным шёпотом, — встречалась с его сыном.

Мой пульс ускоряется, как всегда, когда поднимается эта тема. Я чувствую себя виноватой из-за Триппа, хотя я не могла знать. Если бы я могла вернуться в прошлое и отменить отношения с ним, я бы так и сделала.

— Да. Но это… сложно.

Почти так же сложно, как уклоняться от Баша каждый день в его доме. Пытаться держаться подальше, потому что он попросил меня об этом.

— Пффффф. — Табита пьяно фыркает, плюхаясь обратно на сиденье. — Сложно — это просто отговорка. Спроси, откуда я знаю. Мы с Рисом когда-то были «сложными».

Я сжимаю губы. Она и Рис — другая история. Они созданы друг для друга, тогда как мы с Башем, похоже, созданы, чтобы мучить друг друга.

— Знаешь, что сложно? — Голова Тэбби поворачивается ко мне. — Жизнь. Жизнь сложна. И коротка. Гвен, жизнь слишком чертовски коротка, чтобы не продираться через все сложности. А вы, ребята, слишком горячи, чтобы не переспать. Я видела эти «трахни меня» взгляды, которые вы бросаете друг на друга.

Я громко смеюсь.

— Табита. Ты выпила слишком много вина.

Крошечная женщина просто отмахивается от меня.

— Ты меня слышала. Если тебе можно дразнить нас с Рисом чакрами, то и нам можно поговорить о Баше. Ему нужна скорая чакральная помощь. Единственное лекарство — заниматься нагой йогой с горячей учительницей.

Я откидываюсь назад и закидываю руку на глаза, чтобы спрятаться от смущающего разговора. Секс не вызывает у меня дискомфорта — но мысль о том, что все вокруг знают нашу грязную историю, вызывает.

— Баш хочет остепениться, — возражаю я. — Я не тот человек для этого.

И это частично правда. Баш действительно хочет остепениться. Он прямо сказал мне об этом.

— Почему нет? Ты ведёшь себя так, словно он ищет женщину, чтобы держать её беременной и босой на кухне или что-то в этом роде.

— Роуз Хилл — временная остановка. Мне нравится переезжать. Мне нравится путешествовать. Есть ещё многое, что я хочу увидеть и сделать. Я не могу быть привязана — это напрягает меня. Я видела, как это делала моя мама. Это не для меня.

Что я не говорю ей, так это то, что сегодня утром я получила предложение о работе, которое увезёт меня в Коста-Рику преподавать йогу в курорте на зиму. Это идеальное сочетание путешествий и профессионального развития. Это побег от канадских зим.

Это побег от Баша.

И всё же я не мгновенно приняла эту должность.

— Ты не можешь уехать. Ты любишь это место. Наша команда для викторины была бы в пролёте без тебя. И я бы скучала по твоим сиськам. — Её взгляд опускается на мою грудь, где мои груди действительно прижаты к тонкому чёрному свитеру. Она мечтательно вздыхает. — Ты уверена, что нельзя поделиться хотя бы немного всем этим со мной?

Я смеюсь.

— Мои сиськи и я тоже будем скучать по тебе. Я определённо должна буду вернуться и навестить.

Тэбби пожимает плечами.

— Почему ты должна быть привязана? Я склонна думать, что правильный человек был бы рад отправиться в эти приключения с тобой. Или нет. Мы с Рисом делаем много вещей отдельно. Наличие партнёра не означает быть привязанной.

Моя голова покачивается, но я не отвечаю. Я не знаю, что сказать на это. Я никогда не видела такие отношения в действии. Моя мама всегда спешила поставить ужин на стол до того, как мой отец войдёт в дверь. Собирала ему ланч утром. Гладила его одежду, словно она была горничной, а не партнёршей.

Если я ходила вокруг него на цыпочках, то она ему угождала. Ни сбережений, ни образования, ни опыта работы.

Выхода не было, даже если бы она этого хотела.

Нет, не хочу. Я не позволю, чтобы это случилось со мной.

Когда мы подъезжаем к дому Тэбби в центре города, она гладит меня по ноге.

— Весь мир у твоих ног, Гвен. Но есть устрицы с кем-то ещё — это самое лучшее. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что от них хочется секса. — Тэбби подмигивает мне через плечо и открывает дверь. Таксист просто вздыхает, и я не могу не задаться вопросом, что он о нас думает.

Она выходит из машины, но наклоняется и просовывает голову обратно.

— Гвен, я просто хочу, чтобы ты знала: на твоём месте я бы переспала с отцом своего бывшего парня и даже не расстроилась бы из-за этого, потому что тот другой парень — полный неудачник.

С переднего сиденья доносится сдавленный звук, и мои щёки краснеют.

— В любом случае, пока! — кричит Табита, захлопывая за мной дверь. Водитель медленно отъезжает, но я успеваю увидеть, как моя подруга подходит к крыльцу своего дома. К тому самому крыльцу, где её муж сидит на ступеньках и ждёт её.

Он встречает её с распростёртыми объятиями, и она садится к нему на колени, а затем целует его.

Это мило. Но более того, это… привлекательно. Готова поспорить, они бы хотели остаться в живых во время зомби-апокалипсиса, лишь бы проводить больше времени вместе.

Это заставляет меня задуматься, может быть, только может быть, я смогла бы найти утешение в таком партнёрстве. В таком месте.

Если бы я когда-нибудь решилась попробовать... то, возможно, сейчас самое время.





Глава 18


БАШ

Форд высаживает меня у дома, и я на цыпочках — хоть и не очень уверенно — прохожу в парадную дверь, чтобы никого не разбудить.

Но с кухни доносится болтовня. Опустив взгляд, чтобы снять ботинки, я вижу грязь на полу. Я сразу понимаю, что это дело рук Клайда. Он вечно ходит в своих грёбаных ботинках.

— Клайд! — кричу я. — Твой эрготерапевт рекомендует подметать в качестве упражнения? Потому что тебе нужно убрать грязь, которую ты притащил. Я тебе не чёртова горничная!

Его хриплое кудахтанье — это первое, что я слышу в ответ. А потом он говорит:

— Но из тебя бы получился хороший! Неряшливость так тебе к лицу!

Я снимаю обувь, достаю из шкафа в прихожей метлу и совок и убираю комья грязи, которые он оставил. Убрав метлу и обувь на место, я направляюсь на кухню, ворча и качая головой.

Я нахожу Гвен и Клайда за обеденным столом, между ними разложены игральные карты и пластиковые фишки. В стороне стоит горшок с лавандой, которого я раньше не видел.

— Поднимаю.

Клайд кладёт ещё несколько фишек в центр стола, и Гвен смеётся, потягивая белое вино из бокала.

— Ты не можешь повышать ставку каждый раз, Клайд.

Мужчина постарше усмехается.

— Могу, если захочу.

— Это не лучшая стратегия, — говорю я, входя на кухню. Они оба поворачивают головы в мою сторону: Гвен смотрит широко раскрытыми глазами, а Клайд прищуривается.

— Ты просто злишься, потому что я играю с ней в покер, — говорит Клайд. — К тому же, если ты отдал мне почку, это не значит, что ты можешь указывать мне, что делать. Этого не было в договоре.

Мои губы дрожат. Я слишком пьян, чтобы сдерживать смех.

— Я не говорю тебе, что делать. Просто даю небольшой совет.

Клайд закатывает на меня глаза и поднимается с одеяла резким движением.

— Вот мой совет. Хватит быть таким трусом и забирай мою руку. Я иду спать.

С этими словами пожилой мужчина бьёт меня в грудь — сильно — проходя мимо.

— Развлекайтесь, детки.

— Тебе стоит остаться, — неуверенно предлагаю я. В основном потому, что перспектива остаться наедине с Гвен одновременно пугает и волнует. А я сейчас слишком расслаблен, чтобы принимать правильные решения.

Но Клайд уже ковыляет по коридору.

— Мне надоела твоя компания. Ты чрезвычайно негативен, знаешь? — Он поворачивается и сверлит меня взглядом через плечо. — Аллергия на веселье в последнее время. Словно живёшь с Иа-Иа.

Я сдерживаю смех.

— Я думал, я Оскар-Ворчун! — кричу ему в ответ, пододвигая его освободившийся стул, чтобы сесть.

— Если бы это была настоящая помойка, твои трусы не были бы так перекручены из-за маленькой пыли на полу.

— Ты неряха, Клайд, — парирую я добродушно.

Единственный ответ, который я получаю, — это Клайд, показывающий мне кукиш, не оглядываясь, и на этот раз Гвен хрипло смеётся, прикрыв рот кулаком.

— Я подмету грязь.

Я подглядываю за ней с подмигиванием.

— Я уже сделал это. — Затем я собираю его карты — двойку бубен и тройку треф.

— Это на чём ты повышал? — выпаливаю я, поворачиваясь к коридору с выражением искреннего шока на лице. — Это, возможно, худшая рука в покере!

Клайд уже свернул за угол в свою комнату, но это не мешает ему крикнуть в ответ:

— Тебе просто повезло, что мы не играли в покер с раздеванием!

— Ты прав. Я бы не хотел видеть тебя голым, потому что именно на это ты бы ставил с такими руками.

— Хотел бы я посмотреть, как ты справишься лучше! А теперь хватит со мной разговаривать. Я включаю свою машину белого шума, чтобы не слышать твой тупой голос!

— Боже мой, — шепчет Гвен. — Вы двое нелепы.

Я опускаю голову на руку и улыбаюсь, глядя на стол. Если бы я не был пьян, мне было бы стыдно.

— Зачем ты вообще ввязываешься с ним в такие перепалки?

Я фыркаю со смехом и улыбаюсь Гвен, слегка покачиваясь на стуле.

— Честно, это весело.

Сначала она выглядит ошеломлённой, а затем её лицо озаряет ухмылка.

— Вы, как отец с сыном, спорящие о самом тупом дерьме. Вы оба клюёте на приманку друг друга. Каждый. Раз.

Я пожимаю плечами, ещё один смешок вырывается из моих развязанных губ, пока я заглядываю в коридор, почти ожидая увидеть Клайда, подслушивающего.

Мой взгляд задерживается на лаванде, когда я поворачиваюсь обратно к Гвен. Красивые цветы и красивая Гвен. Цвет напоминает мне её глаза.

— Нравится? Я купила её для дома. Надеюсь, это нормально. Я не хотела нарушать никаких правил, разговаривая с тобой, чтобы перепроверить.

Я поднимаю взгляд с маленьких фиолетовых цветов на Гвен.

— Это не правило.

Она придвигает горшок ближе, игнорируя мой ответ.

— Разотри цветы между пальцами и затем понюхай. Нет ничего лучше свежей лаванды. Особенно когда ты пьян в стельку.

Я тянусь к цветку, проводя пальцами по нему.

— Я не пьян в стельку.

— О-ке-ей, — напевает она, словно не верит мне.

Когда я подношу руку к носу и вдыхаю, мои глаза закрываются. Пахнет действительно хорошо. Достаточно хорошо, чтобы признаться:

— Я просто пьян. Не в стельку.

— Достаточно пьян, чтобы играть в покер с раздеванием? — спрашивает она, поднимая брови.

Я смеюсь и бросаю на неё притворный взгляд.

— Вероятно.

Она запрокидывает голову и смеётся, звук богатый и тёплый — одна из первых вещей, которые я заметил в ней. Мои глаза впитывают изящный изгиб её горла, прежде чем она снова смотрит на меня и говорит:

— Или в «поймай рыбку». Что тебе больше нравится.

Моя щека дёргается.

— Ты умеешь играть в покер? Или ты просто его развлекала?

Голова Гвен наклоняется в сторону.

— Я понимаю концепцию.

Это плохая идея. Я знаю это. Сидеть здесь, после наступления темноты, напротив неё. Пьяным.

Но слова Риса свежи в моей памяти. Так что я остаюсь.

Твёрдо кивнув, я тянусь через стол и собираю карты, чтобы перемешать.

— Я не начну с паршивой руки Клайда. Новая игра.

— Меня устраивает, — говорит она деловито, перераспределяя фишки.

В течение нескольких минут мы снова готовы. Я во главе стола, а она немного сбоку, под прямым углом ко мне.

Я разглядываю её. Зубы впиваются в её подушную нижнюю губу, пока она смотрит на свои две новые карты. Свободная короткая толстовка сползла с одного плеча. Узкие, чёрт возьми, штаны для йоги, которые подчёркивают каждый, боже, изгиб. Пушистые носки с маленькими мордочками енотов повсюду.

Я мечтал об этом. О ней. О том, чтобы она была здесь.

— Тебе нужно поставить блайнд, Гвен. Это значит уравнять мои пять.

Её ресницы взлетают ко мне.

— Ой, упс. — Она хихикает и тянется к своей стопке фишек, тщательно пересчитывая их, прежде чем подвинуть рядом с моими.

Я смотрю на свою руку. Она хорошая, не для сброса. Но я не хочу разгромить Гвен. Я мог бы сбросить пару рук просто чтобы быть вежливым. Но не эту.

— Ставка, — говорю я, пододвигая ещё несколько фишек.

Она смотрит на меня, улыбка танцует на её красивом рту. Затем с невинным пожиманием плеч она говорит:

— Ставка, — и снова уравнивает мои фишки.

Я поднимаю бровь, пытаясь осмыслить её весёлое настроение, затем выкладываю три карты рубашкой вверх для флопа.

Это превращает мою хорошую руку в отличную. У меня стрит. Взглянув на неё, я вижу, что она всё ещё смотрит на меня, как Чеширский кот.

Я знаю, что я просто пьян, а не в стельку, но я не могу до конца понять её выражение.

— Ставка.

Она кивает, стучит по столу и отвечает:

— Колл.

Я переворачиваю карту тёрна, и для меня ничего не меняется, но её лицо озаряется, словно наступило рождественское утро.

От этого мне хочется сбросить карты. Пересыпать всю свою стопку фишек к ней и проиграть всё ей.

Но я не делаю этого. Я сбрасываю ещё одну карту и открываю последнюю, так что между нами лежат пять карт.

— Ладно, давай посмотрим на них, Доусон.

Её голубые глазки расширяются.

— Мои карты, или…?

Моё сердце замирает, и взгляд падает на её грудь. Она улыбается и делает большой глоток вина, затем переворачивает свои карты, даже не дав мне шанса опозориться с этим намёком.

Я наблюдаю за её лицом. Румянец на щеках. Блеск в глазах. Я, может, и не многое знаю, но я почти уверен, что она флиртует со мной.

И это первый раз, когда меня осеняет осознание, что я не знаю, сколько бокалов вина она выпила. Что я, возможно, не единственный здесь, кто «просто» пьян. Выпить ром с колой, всё ещё принимая обезболивающие, было монументально глупым решением.

Не желая пялиться, я опускаю взгляд на стол.

Её рука чертовски ужасна.

Я переворачиваю свою.

— Стрит.

— Чёрт, полагаю, я проиграла, — говорит Гвен, улыбаясь через край бокала.

— Гвен, это была ужасная рука. Ты что, брала советы у Клайда, как… — Мой поток мыслей обрывается, потому что Гвен стянула один носок с енотом и перебросила его через плечо.

Моё сердце тяжело колотится.

— Что ты делаешь?

— Мы играем в покер на раздевание. Я проиграла. Пришлось снять предмет одежды.

Я сглатываю. Я должен сказать ей, что мы не играем в покер на раздевание. Это была шутка. Но я не знаю, во что ещё мы играем. Фишки? Трофеи за участие?

Я смотрю на носок. Это всего лишь носок — никаких нарушений. Это мой шанс исправить ситуацию прямо здесь и сейчас.

Скажи ей, чтобы она надела его обратно.

Скажи ей, чтобы она надела его обратно.

— Не думаю, что носки можно учитывать отдельно, — говорю я вместо этого.

Её глаза загораются, и она осторожно передвигает бокал по столу.

— В этом есть смысл, — говорит она, кивая.

Затем она небрежно стягивает второй носок. Её невинные глаза снова устремляются на меня.

— Следующий раунд?

Мы снова играем, и я стараюсь не смотреть на её ноги, на то, как её пятки упираются в ножку стула, на изящный изгиб её лодыжки.

Она снова проигрывает.

Кажется, она снова невозмутима.

И я ловлю себя на том, что с нетерпением жду её следующего шага и в то же время боюсь того, что будет, если она снимет ещё один предмет одежды.

Но Гвен? Кажется, она невозмутима. Весело рассмеявшись и дерзко подмигнув, она стягивает с себя толстовку и садится передо мной в белом спортивном бюстгальтере в мелкий чёрный горошек.

У меня пересыхает во рту.

Очевидно, что в моём влечении к ней нет ничего нового, но видеть её обнажённое тело — это самое жестокое искушение.

— Подожди, — говорит она, пытаясь встать. — Мне нужно выпить ещё вина перед следующим раундом. Завтра у меня нет занятий, так что я могу расслабиться.

Я неподвижно сижу, наблюдая за тем, как покачиваются её округлые бёдра, как обтягивающие леггинсы подчёркивают округлость её ягодиц, как высоко приподняты её груди.

Она сводит меня с ума. Это единственная причина, по которой я могу сидеть здесь и играть в покер на раздевание с единственной женщиной в мире, которую я не должен хотеть.

Когда она возвращается, то внимательно смотрит на меня.

— Ты в порядке? Немного протрезвел?

— Можно и так сказать, — ворчу я, ёрзая на стуле и поправляя штаны так, чтобы это не было слишком заметно.

Она просто смеётся. Она знает. И это только подстёгивает меня, потому что я люблю, когда меня наказывают.

Когда она сдаёт следующую карту, я убеждаю себя, что только смотрю, но не трогаю, и это нормально.

Гвен выигрывает следующий раунд, и я радуюсь, что у меня есть ещё немного времени, прежде чем мне придётся терпеть, пока она снимает штаны.

Я сбрасываю носки.

Но потом Гвен снова выигрывает.

Я стягиваю с себя футболку и делаю вид, что не чувствую, как она скользит взглядом по моему торсу, пока мы играем следующий раунд. Верхняя часть моего тела всё ещё крепкая и мускулистая от тяжёлой работы, но уже не такая подтянутая, как раньше. Как у Триппа.

— Чёрт возьми. Ты только посмотри на это?

Я отвлекаюсь от своих мыслей и смотрю на её карты.

Я снова моргаю и переворачиваю свои карты. Она полностью уничтожила меня своим роял-флешем. Червы по всей доске.

Гвен хихикает и застенчиво подмигивает. Я был уверен, что у неё ничего нет. Все её признаки были...

— Гвен, ты что, чёртова шулерка? Ты меня разыграла?

Она с притворным возмущением кладёт изящную руку на грудь.

— Я? Я бы никогда. Но, с другой стороны, игра в покер — единственный способ привлечь внимание отца. Так что я неплохо в этом поднаторела.

Я мысленно обещаю надрать её отцу задницу, если когда-нибудь с ним встречусь.

— Но я думал...

— Ты предполагал. А ты знаешь, что говорят о предположениях.

— Что они выставляют нас с тобой дураками?

Она качает головой и откидывается на спинку стула, скрестив руки под пышной грудью.

— Нет, тебе нужно снять штаны и показать мне товар.

Я смеюсь. Гвен всегда удаётся меня рассмешить. Качая головой, я поднимаюсь на ноги и смиряюсь с тем, что делаю это. Я даже не чувствую того опьянения.

Но я человек слова. И я честно проиграл эту руку.

Нависнув над ней, я расстёгиваю пуговицу на джинсах и вижу, как её губы приоткрываются на резком вдохе. Когда я спускаю штаны, она облизывает губы.

Мой член твердеет, и я знаю, что он будет виден сквозь боксеры. Но я ничего не могу с собой поделать, когда Гвен смотрит на меня.

Её взгляд становится немного стеклянным. Она скрещивает ноги и кивает в мою сторону, призывая меня действовать.

— Ты так чертовски нетерпелива, Гвен? — дразню я её.

— Да. Так и есть, — выдыхает она.

Я стискиваю зубы. Не сводя с неё глаз, я спускаю джинсы, выхожу из них и направляюсь к ней с полностью возбуждённым членом.

Она опускает глаза, и тихий стон, который вырывается из её горла, только распаляет меня. То, как она выпрямляется и наклоняется ближе, наводит меня на мысли, которых у меня вообще не должно быть.

Она упирается пальцами в колени и поднимает на меня взгляд.

— Что теперь, Баш?

Моя кровь закипает, а кожа покрывается мурашками. Я вижу, как её упругие соски прижимаются к спортивному бюстгальтеру. Я так легко могу представить себе всё. Я делаю шаг вперёд и засовываю свой голый член в этот прелестный ротик. Я поднимаю её на стол и трахаю так жёстко, что эти дешёвые пластиковые фишки разлетаются по всему полу.

— Следующий раунд? — хриплю я.

Её язык выскальзывает наружу, облизывая губы.

— Не могу решить, хочу ли я продолжать выигрывать, или же проиграть несколько партий, просто чтобы посмотреть, как ты за это борешься.

Чёрт.

Я чувствую, как мои тщательно выстроенные нити контроля начинают рваться. Не думая, я делаю шаг вперед, так что мои босые ноги касаются её ног, протягиваю руку и мягко беру её за подбородок.

— Осторожнее, Гвен. У меня есть длинный список способов, как я бы хотел посмотреть, как ты будешь стараться, и ни один из них не связан с покером.

— Чёрт, — шепчет она, её пальцы скользят к моему бедру, а острые ногти медленно проводят по коже вверх.

Я стискиваю зубы, и на мгновение тону в её глазах. Это было бы так просто. Это того стоило бы.

— Боже. Я действительно не должен хотеть тебя так сильно, — наконец признаюсь я, и все мои перепутанные, опьяненные, сложные чувства всплывают на поверхность. Вторая рука Гвен ложится на пояс моих боксеров, а её взгляд всё ещё прикован к моему, словно это я повесил на небе луну. — Но ты просто посмотри на себя. Ты чертовски идеальна...

— Знаешь, что я ненавижу? — доносится из дальнего конца коридора голос Клайда, и мягкий стук его медленных, шаркающих шагов заставляет нас обоих замереть.

Мы лихорадочно бросаемся действовать. Я подхватываю свою одежду и несусь к задней двери, пока Гвен бросается к своему свитеру.

— Должно быть, я сейчас самый гидратированный мужчина на свете, — слышу я его слова, как раз когда бесшумно закрываю за собой дверь. — Где Баш? И почему твои носки тут?

Моё сердце бешено колотится, и меня накрывают волны облегчения и стыда, когда я осознаю, как чертовски близко всё было. Я качаю головой. Я взрослый мужик, который шныряет по углам в собственном доме. С бывшей девушкой собственного сына.

Это просто жалко.

— О, я попробовала сыграть с ним в стрип-покер. Но я сняла носки, у него встал огромный кол, и он каким-то странным образом среагировал. Сбежал в постель.

А потом она смеётся. Высокий, истеричный смешок.

У меня челюсть отвисает. Она, блять, шутит? Она за это ответит.

Клайд фыркает.

— Логично. Ну конечно же, у него фетиш на ноги. В общем, спокойной ночи, на этот раз по-настоящему. Хотя, раз уж ты не спишь, поможешь мне устроить подушки так, как я люблю? У меня никогда не получается так же хорошо, как у тебя, а я сегодня немного разбитый.

Её голос становится мягким:

— Да, конечно. Пойдем, устроим тебя поудобнее.

Из-за окна я смотрю, как Гвен уходит за ним в коридор, и остаюсь снаружи, позволяя ночному холоду проникнуть в меня. Позволяя проникнуть в меня и реальности.

В конце концов, я пробираюсь обратно в дом и взлетаю наверх, в безопасность своей комнаты, где прислоняюсь к двери спиной и пытаюсь осознать, что только что произошло.





Глава 19


ГВЕН

Когда я возвращаюсь на кухню, устроив Клайда, Баша нигде не видно. Следы нашей покерной партии разбросаны по всему столу, мой бокал с вином безмятежно стоит рядом с горшком лаванды.

Уперев руки в бока, я делаю глубокий вдох. Голова немного мутная, кожа горит, сердце всё ещё бьётся часто. Потому что я почти уверена, что собиралась сделать Башу минет прямо на кухне.

На моих губах играет улыбка. Гребаный Клайд. Настоящий блокпост.

Я быстро выливаю вино, решив, что на сегодня с меня хватит, и привожу стол в порядок, зациклившись на том, что Баш сказал мне в пыли того самого, черт возьми, момента.

Ты так чертовски нетерпелива, Гвен?

У меня есть длинный список способов, как я бы хотел посмотреть, как ты будешь стараться, и ни один из них не связан с покером.

Я действительно не должен хотеть тебя так сильно.

К тому времени, как кухня прибрана, я вся горю и возбуждена.

Решив, что у меня свидание с вибратором наверху, я выключаю основное освещение, проверяю замки на дверях и поднимаюсь в свою восхитительную комнату.

Я бесшумно иду по коридору, не желая производить ни малейшего шума. Мой взгляд скользит к двери Баша, когда я прохожу мимо; я почти жду, что увижу свет у самого пола. Но нет.

Он явно не ждет меня, и это, вероятно, было самообманом. Я качаю головой над самой собой, продолжая путь к своей комнате. Этот мужчина может и хочет меня, но он определенно ненавидит себя за это. Я не могу не замечать, как его это терзает.

И всё же мне интересно, мечтает ли он о том, чтобы нарушать правила, как это делаю я. Он заперт наглухо, но если бы он позволил себе что-то почувствовать — почувствовать себя нужным, — возможно, он бы взглянул на вещи по-другому.

Может быть, тогда ему показалось бы, что я стою того, чтобы рискнуть.

Меня осеняет, когда я вхожу в свою комнату: мы оба напуганы. Оба боимся, что мы недостаточно хороши. Мы живем в страхе перед одним и тем же отвержением, и в конце концов одному из нас придется рискнуть, иначе этот корабль уплывет.

И я пока не готова отказываться от надежды.

С этими мыслями я поворачиваюсь и выхожу из своей комнаты. До его комнаты всего несколько шагов по коридору. Мои пальцы хватаются за дверную ручку, но потом я передумываю, лучше просто войти. Я поднимаю другую руку, чтобы постучать, но какой-то шум останавливает меня.

Я наклоняюсь ближе, прижимаясь ухом к двери.

Стон. Тяжелое дыхание. Шелест кожи о кожу.

— Да, черт возьми, — грубо бормочет он.

Жар поднимается от груди и разливается по бёдрам, приятно покалывая в области таза. Потому что я подозреваю, что точно знаю, что делает Баш.

Но одного знания недостаточно. Желание увидеть его толкает меня вперёд.

Я виню вино в том, что собираюсь сделать дальше. Моя рука дёргается ещё до того, как я успеваю подумать. Как можно тише я приоткрываю дверь.

Серебристый лунный свет струится по комнате, подчёркивая резкие очертания обнажённого силуэта Баша. Я вижу его в полный рост. Он стоит в изножье массивной кровати, слегка наклонившись и сжимая в руке свой член. Он ритмично двигает рукой и дышит.

Мне не стоит оставаться и смотреть, но я не могу отвести взгляд. Я в восторге и наклоняюсь ближе.

Я смотрю, как его ладонь грубо обхватывает его член. Он двигает рукой от основания к кончику резкими, отрывистыми движениями. Головка его толстого пульсирующего члена набухает, на конце блестит капелька влаги.

Я облизываю губы, и всё моё тело охватывает жар, когда я ловлю взглядом сухожилия, которые напрягаются на его предплечьях, пока он доводит себя до исступления. Внутри у меня всё сжимается, когда я смотрю на него, и моё дыхание становится прерывистым, пока я наблюдаю за тем, как прямо у меня на глазах разворачивается фантазия. Я не могу решить, какой вид лучше. Мой взгляд перескакивает с его лица — нахмуренные брови, сосредоточенность — на его член, на его руку, которая сжимает простыни, пока он держится.

Но именно его круглая, мускулистая задница, которая напрягается во время толчков, доводит меня до предела. Теперь я знаю, о чём буду думать каждый раз, когда буду кончать, до конца своих дней.

Грубо высеченные мышцы. Мужественные изгибы. То, как он тяжело дышит.

Это первобытно. Это гипнотично.

И дальше будет только лучше.

Его тело напрягается, он замирает на мгновение, а затем поднимает сброшенную футболку, ещё несколько раз мастурбирует рукой и кончает, произнося моё имя.

— Гвен.

Это вдох, хрипение. Гребаная молитва. И она будет звучать в моей голове до скончания веков.

Я перекидываю ногу на ногу, чтобы заглушить боль между ними, но неудобная поза и уровень алкоголя в крови действуют мне на нервы.

И я, спотыкаясь, направляюсь прямиком в комнату Баша.

Когда я выпрямляюсь, его футболка всё ещё обтягивает член. Но его мрачный взгляд? Он направлен на меня.

Нахмуренные брови, сжатый подбородок, блеск в глазах говорят о том, что он хочет перекинуть меня через колено. И, честно говоря, я бы на это не рассердилась. Он по-прежнему ничего не говорит.

Я почти ожидаю, что он отругает меня, выгонит вон и скажет, какая я ужасная, что вот так вторгаюсь в его личную жизнь. Но то, как он смотрит на меня, говорит о другом. Он смотрит на меня так, словно трахает свою руку, хотя и воображает, что этого недостаточно.

Как будто ему нужна настоящая вещь.

Но я не настолько пьяна, чтобы не понимать, насколько это наглое вторжение. Он ничего не говорит. Ему и не нужно. Стыд охватывает меня со всех сторон.

Что я наделала?

Реальность просачивается в меня — нет, в меня просачивается унижение.

— Я… — Я делаю паузу, не совсем понимая, что сказать. — Мне очень жаль. Я обещаю, что это больше не повторится.

Я отступаю, а он стоит и сверлит меня взглядом. В полумраке комнаты трудно разглядеть выражение его лица, но я чувствую его энергию, и она опасна.

Когда я подхожу к предательской двери, я не могу удержаться и добавляю:

— Ну, если только ты этого не хочешь.

— Гвен, что за... — он раздражённо замолкает. Как будто я лишила его дара речи. Наверное, потому что мы с Клайдом сегодня хорошенько потрепали его холостяцкую жизнь. Бедняга не может расслабиться в собственном доме.

— Я ухожу! — писклю я, закрывая дверь. — Иду спать! Спокойной ночи! Сладких снов! — кричу я из коридора, и мой голос звучит до боли бодро.

Затем я убегаю в свою комнату, чтобы умереть от смущения в одиночестве.

Но как только это чувство проходит, я опускаю руку в пижамные штаны и думаю о Баше.



•••



Утром я просыпаюсь с лёгкой головной болью и чувством вины. На трезвую голову и при свете дня груз моего стыда за то, что я шпионила за Башем, ощущается особенно тяжело. Я более уважительный человек, чем это.

Поэтому я готовлюсь встретиться с Башем и извиниться перед ним.

Я принимаю душ, бреюсь, ухаживаю за кожей и собираю волосы в аккуратный, достойный битвы пучок. Я хочу выглядеть как добропорядочная, правильная соседка. Вежливая молодая женщина, которая никогда не стала бы жутким, грязным вуайеристом, пока ты дрочишь.

Когда я наконец спускаюсь вниз, Клайда нигде не видно. Наверное, он снова лёг спать, если ночь выдалась тяжёлой. Он определённо идёт на поправку, но я знаю, что ему всё ещё трудно чувствовать себя комфортно. Из-за этого он не может уснуть и вырубается под утро.

Баш, однако, сидит за обеденным столом. В том самом кресле, в котором он сидел прошлой ночью. В моей голове, как в книжке-раскладушке, мелькают образы нашей игры.

Я замираю, глядя на него. В утреннем свете он выглядит совсем по-другому. Хорошо отдохнувший, с легкой щетиной, переходящей в бороду, с идеально уложенными волосами. Он выглядит совершенно непринужденно — собранным. Особенно по сравнению с тем, каким я видела его прошлой ночью.

Он даже не выглядит раздраженным из-за меня. На самом деле он просто делает большой глоток кофе и… ухмыляется мне?

Это нервирует, но я всё равно иду вперёд.

— Послушай... — Я делаю шаг в его сторону, но замираю на месте, упираясь руками в столешницу кухонного острова. Кажется, безопаснее сохранить между нами дистанцию. — Мне правда нужно извиниться за прошлую ночь. Я совершенно перешла все границы, и я...

— За что именно? — Его свободная рука поднимается, пальцы складываются в воздушные кавычки. — За то, что не упомянула, что ты не просто «понимаешь концепцию» покера?

Моя голова непроизвольно покачивается, прежде чем я останавливаю на нем взгляд.

— Ладно, хорошо, пусть.

Он встает и начинает медленно, неспешно двигаться в мою сторону.

— Или за то, что заставила меня — сорокалетнего мужчину — шнырять по углам в собственном доме?

Мои губы сжимаются. Он правда выжимает из этого всё. И его медленное приближение совсем не успокаивает мои нервы.

— Для этой части нужны двое, знаешь ли.

В ответ он лишь насмешливо приподнимает бровь, продолжая обходить остров и приближаться ко мне. Ладно, возможно, я была немного настойчива с давлением в стрип-покер, но он тоже не умолял меня остановиться.

— В основном я извиняюсь за вторжение в твоё личное пространство. Это было совершенно несвойственно мне и, безусловно, морально сомнительно.

Он останавливается передо мной, опирается той самой мускулистой задницей, о которой я мечтала всю ночь, о край столешницы и делает ещё один глоток горячего кофе, рассеянно кивая.

Это уже слишком.

Я отвожу взгляд и вижу, как кадык у него на горле движется, когда он сглатывает. Затем он наклоняется ближе, сокращая расстояние между нами почти до нуля, так что мы оказываемся грудь к груди. Клянусь, я чувствую, как он вдыхает, в то время как весь воздух вокруг меня мгновенно становится недосягаем.

— Дело в том, Гвен, в следующий раз, когда захочешь на меня посмотреть, просто попроси.

Мозг у меня зависает, и я резко поднимаю на него глаза.

— Прошу прощения?

— Ты меня слышала.

Сердце стучит в ушах, пульс тяжело раскатывается по всему телу, пока мой мозг пытается осознать то, что он мне только что прямо сказал.

— Я... — Моя челюсть беспомощно двигается. Он застал меня врасплох. Я ожидала упреков, а не приглашения. В груди просыпается мягкое, согревающее чувство. Эта игра, эта перепалка кажется мне на грани знакомого. Она возвращает меня к снежной ночи в темном аэропорту. К той версии себя, которая не боялась говорить то, что думает.

Именно с той девушкой в мыслях я отвечаю:

— Я тебя слышала. И я слышала, как ты прошептал моё имя, когда кончил. Так что, если бы ты хотел, чтобы я смотрела, тебе следовало сказать.

Баш сглатывает, и его взгляд становится горячим. Я вижу, что он вот-вот что-то ответит, его тело напрягается — словно хищник, готовящийся к нападению.

Я чувствую, как мои плечи непроизвольно наклоняются к нему в ожидании. Язык выскальзывает, чтобы облизать губы, а в животе поднимается трепетное, порхающее чувство. Я замираю в этом моменте с готовностью, которую никогда раньше не испытывала. Пока не раздается звонок в дверь, и мир вокруг нас с грохотом обрушивается обратно в реальность.

Мы оба резко поворачиваем головы к входной двери.

— Я открою, — бормочет Баш, и в его голосе слышно раздражение из-за помехи.

Он направляется ко мне, и в воздухе плывет запах амбры и кедра, исходящий от его кожи. Проходя мимо, он сжимает моё бедро. Затем его рука скользит по моей пояснице. Кончики пальцев проводят по полоске обнаженной кожи между коротким топом и мешковатыми джинсами. От этого прикосновения по моим рукам бегут мурашки. Я провожаю его взглядом, глядя, как его упругая попа обтянута потертыми черными джинсами Levi’s.

Такой внешний вид должен быть вне закона, — это единственное, о чем я могу думать. Это заставляет меня гадать, действительно ли он собирался встать и подкрепить слова делом.

Но когда он открывает дверь, все мои несбыточные надежды мгновенно и безжалостно гибнут в огне.





Глава 20


БАШ

Я распахиваю парадную дверь, подавляя нарастающее раздражение от того, что какой бы ни был гость, он отрывает меня от Гвен. Они прерывают важный разговор, и я готов послать их к черту.

Но шок парализует меня, когда я оказываюсь лицом к лицу с собственным сыном.

— Трипп, — безразлично произношу я, окидывая взглядом его повседневный наряд: джинсы, простой серый худи и бейсболка.

Он неловко переминается с ноги на ногу, засунув руки в передние карманы джинсов.

— Привет. Прости, что вот так внезапно. Я просто... У меня освободилось расписание, а я знаю, что тебе делали операцию, вот и подумал заскочить проведать.

Я сохраняю бесстрастное выражение лица, скрывая шок от его появления и подбирая слова, отличные от «ты чертовски неудачно выбрал момент».

— Ну, ты же знаешь, как я обещал, — добавляет он для ясности.

— Без предупреждения? — спрашиваю я и тут же подмигиваю, надеясь скрыть нотку обороны в голосе. Потому что меня мгновенно поглощает чувство вины.

Он добродушно усмехается.

— Не знаю, чувак. Так как-то проще получилось. Без лишнего давления и всего такого. Я стараюсь, ладно? Всё думал, что я бы хотел быть рядом с родителями, так что... — Трипп замолкает, пытаясь скрыть смущение. — Я знаю, что мы не особо близки, но... Я могу проведать тебя, да?

Родители. Слово, в которое я не вхожу, и вряд ли заслуживаю его после своего поведения.

— Да, конечно.

Если не считать, что я только что предложил твоей бывшей в следующий раз прийти посмотреть, как я дрочу, так что в любой момент, кроме прямо сейчас?

— Могу я войти? Или, может, сходить куда-нибудь выпить кофе? Не знаю, что тебе удобно. Я снял номер в городе на пару ночей. Подумал, ты, наверное, ещё восстанавливаешься, и хотел сделать всё как можно проще для тебя.

Проще? Нет ничего простого в том, чтобы объяснить ему, что его бывшая живет в моём доме — уже несколько недель — и я не сказал ему об этом, хотя была возможность. Я думаю о Гвен, пьющей кофе на кухне, и мою грудь сжимает. Одна часть меня рада, что он здесь, разговаривает со мной. Другая — в ужасе от необходимости объясняться.

Его широкие, искренние глаза пронзают меня прямо в сердце. Он здесь, он старается. А я, черт возьми, всё снова порчу. Я открываю дверь шире и отступаю в сторону, готовясь дать смутное и неточное объяснение тому, с чем он сейчас столкнется.

— Слушай, ты должен знать, что...

— Ладно, ты слишком затянул... — доносится голос Гвен, и она появляется из-за угла в прихожей, но замирает на полпути, когда её взгляд падает на Триппа.

Блядь.

Трипп застывает на коврике у входной двери, руки бессильно свисают по бокам, пока он разглядывает её.

— Гвен?

Она просто смотрит на него, как олень в свете фар — круглое лицо побледнело, полные губы слегка приоткрыты, даже глаза кажутся бесцветными в этот момент.

— Трипп?

Голова Триппа наклоняется.

— Что ты здесь делаешь?

Его взгляд перескакивает на меня, скорее с недоумением, чем с обвинением.

— Именно это я и собирался тебе объяснить, — начинаю я, желая поскорее всё прояснить. — Гвен случайно оказалась в городе, потому что взяла на себя управление студией йоги, пока владелец был в отъезде. Но потом она познакомилась с Клайдом — человеком, которому я пожертвовал свою почку, — и стала помогать ему с делами, пока он болел. После операции он переехал сюда, чтобы быть поближе к больнице, и она приехала вместе с ним. Чтобы заботиться о нём.

Я делаю вдох, закончив своё долгое, многословное объяснение. Боюсь, оно прозвучало неуклюже. Потому что так и было.

— Прости. — Трипп переводит взгляд между нами, пальцем показывая туда-сюда. — Вы сейчас живете вместе?

— Да. — Гвен отмахивается рукой. — Но почти не пересекаемся. Как корабли в ночи и всё такое. Я просто попросила Баша принести лекарства Клайда из моей машины, чтобы разложить их, и мне стало интересно, почему он так долго.

Я знаю, что она лжет. Но она ничего не выдает, разве что улыбается, возможно, чуть слишком ярко. Потом она обходит нас, словно мы стоим у неё на пути, и тянется к своей связке ключей на стене у прихожей.

— Я сама всё сделаю. Вы тут веселитесь. Просто делайте вид, что меня тут нет!

С этими словами она машет рукой через плечо, надевает шлепанцы и выскальзывает за парадную дверь.

Оставляя меня разбираться с Триппом.

С Триппом, чей изумленный взгляд прикован к Гвен, пока она спешит по подъездной дорожке.



•••



— Я не ожидал её увидеть, а теперь... Сталкиваться с ней лицом к лицу — и думать, что, может, стоит попробовать снова. Понимаешь? Я всё ещё чувствую, что между нами, возможно, что-то осталось.

Я сижу напротив своего отчужденного сына, потягиваю газированную воду, которая мне на самом деле не нужна, — просто чтобы занять чем-то руки. И своё лицо. Потому что я почти не могу смотреть на парня.

Он провел день у меня дома, и я показал ему свои владения. Черт, я даже вывез его на взлетную полосу, достал свой старый самолет и поднял его в воздух.

Я не знал, что ещё с ним делать, но после нашего странного телефонного разговора о моей работе летчика-пожарного я усвоил: мальчишкам нравятся самолеты. И полёт прошёл на ура. Живописный вид на долину и горы раскинулся под нами, и он, казалось, был искренне впечатлен. Возможно, даже немного потрясен тем, чем я занимаюсь.

Но теперь мы сидим в «Риче», пьём и закусываем, и он изливает мне душу, словно я его доверенное лицо.

На тему Гвен.

Видимо, я сегодня слишком хорошо справился с ролью отца, потому что после месяцев скупого общения он, кажется, горит желанием рассказать мне всё на свете.

Например, о своих неразрешенных чувствах к женщине, которая живет под моей крышей. К той, что смотрела, как я дрочу, думая о ней, меньше двадцати четырех часов назад. К своей бывшей девушке. К той, которой я предложил в следующий раз просто попросить, если захочет посмотреть, — за считанные секунды до того, как он постучал в дверь.

Это называется — неловкая ситуация.

Но что ещё хуже — это называется — чувствовать себя полным дерьмом.

Да, я, Себастьян Руссо, чувствую себя огромной кучей дымящегося собачьего дерьма даже за то, что подумывал перейти ту грань с Гвен.

Это было бы так, как если бы случайный парень встречался с моей бывшей. Если только я сам по ней не сох.

Это были слова Риса. И я много о них думал. Именно эти слова начали прокладывать в моём мозгу путь к мысли, что между мной и Гвен, возможно, всё может быть нормально.

Но та часть про «если только я сам по ней не сох» меня действительно подвела.

— Но сегодня у тебя дома она даже не показалась. — Он похож на грустного щенка, уныло уставившегося на пинту золотистого пива.

— Вы общались после расставания?

Вопрос звучит поддерживающе, но на самом деле я задаю его лишь из собственного болезненного любопытства. Спрашивать Гвен о распаде их отношений казалось неуместным, но выудить детали у Триппа кажется проще, хоть и несколько неприятнее.

Он с шумом хлопает ладонью по столу, выпрямляется и смотрит на меня.

— В том-то и дело. Это она меня бросила. Меня ещё никто не бросал, а уж тем более такая, как она.

У меня поднимается шерсть дыбом.

— Такая, как она?

Он сжимает поля своей кепки, загибая их.

— Ну, ты знаешь, она же старше. С более устоявшейся жизнью. Если бы какая-нибудь юная поклонница хоккея бросила меня, мне было бы всё равно. Но Гвен знает, чего хочет, понимаешь? И явно не меня. Она была так решительна. Даже унизительно. Поэтому я об этом особо не распространялся.

Более правдивых слов я ещё не слышал. Гвен и вправду знает, чего хочет. И я понимаю, почему это отвержение могло так ранить — особенно кого-то с таким самолюбием, как у Триппа.

— Отвержение — тяжелая штука, парень. Я знаю это чувство, — говорю я, поддерживая его, хотя часть меня хочет сказать ему, чтобы повзрослел.

— И ведь... она мне даже не позвонила. А они всегда звонят.

Я издаю усталый вздох и пытаюсь вспомнить, что в двадцать четыре года я тоже был довольно глуп.

— А ты позвонил ей?

Он теперь фыркает, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Не-а. Я не могу шляться тут и униженно выпрашивать второй шанс. Я не из таких.

Мои глаза болят от усилия, чтобы не закатиться. Меня осеняет, что, возможно, из меня всё-таки не вышел родитель, потому что разговор с Триппом на эту тему вызывает желание схватить лежащую рядом вилку и ткнуть себе в лицо — лишь бы прекратить это обсуждение.

С каждым его словом моё раздражение нарастает. Отчасти потому, что я начинаю осознавать: мой сын, возможно, немного придурок. А отчасти потому, что даже если он и придурок, я, черт возьми, не могу строить отношения с Гвен, услышав всё это.

Я пожимаю плечами, чувствуя себя побежденным.

— Иногда это единственное, что можно сделать, когда мы совершаем ошибку. И, возможно, Гвен тебе не подходит, если ты не готов унижаться. Ты поймёшь, что это правильный выбор, когда будешь готов сделать всё, что угодно, лишь бы вернуть её.

— Да, но я не облажался. — Он делает глоток и качает головой. — Она понятия не имеет, чего лишается, как хорошо нам было бы вместе.

Я поражаюсь его неспособностью к самоанализу и задаюсь вопросом, каково это — идти по жизни, не подвергая сомнению каждый свой выбор и каждый свой шаг. Тем временем я анализирую все свои ошибки, все повороты, которые привели меня туда, где я нахожусь сейчас.

Я парализован этим. А он просто... плывет по течению.

Я не могу постичь, каково это — обладать его уровнем уверенности и беззаботности.

Он продолжает рассказывать мне о своей команде. О планах на летние тренировки. О Lamborghini, которое собирается купить.

Я пытаюсь наслаждаться этим и впитывать его общество. В конце концов, это я хотел места в его жизни. И вот он здесь, практически вручает его мне на серебряном блюде.

Но всё это время я чувствую себя больным и несчастным. Он был глупцом, что вообще позволил ей уйти, и его слова о том, как хорошо им могло бы быть вместе, гложут меня.

Чем больше он говорит, тем сильнее становится моё беспокойство.

Всё, о чем я могу думать, это... как хорошо им было бы вместе.

Но не так хорошо, как было бы ей и мне.



•••



Мы с Триппом расстались. Он поплелся обратно в свой гостиничный номер с мыслями о Гвен, а я предпочел скрипеть зубами всю дорогу до дома — тоже с мыслями о Гвен.

Я уже собираюсь войти в дом, как вдруг доносится щелкающий звук со стороны участка. Я мгновенно насторожен. Мой дом находится не в городе, но и не в такой глуши, как у Форда или Уэста. По берегу озера разбросаны дома соседей.

Возможно, это животное, а может, кто-то пытается украсть мою лодку. Так что я меняю маршрут и иду по каменным плитам вдоль стороны дома, ведущим на заднюю террасу.

Но вора я не нахожу. Только Гвен, сидящую на ступеньках террасы с вытянутой рукой, она щелкает языком, подманивая енота, а в руке у неё кусок хлеба.

Наличие её под моей крышей сводило меня с ума. Но сегодняшний вечер, после того как я выслушал размышления Триппа об их отношениях, — это особая форма пытки.

Я потратил недели, понемногу убеждая себя, что было бы нормально попытаться быть с ней. Я был в секундах от того, чтобы сделать этот шаг. Я был уверен, что ничего страшного не случится.

И тут, в один миг, появился Трипп и всё испортил.

И вот теперь, прячась в тени, я впитываю её образ. Она красива. Более того, то, как она видит мир, — прекрасно. Она благотворно на меня влияет. Черт, она меня смешит. Иногда жизнь в собственной голове похожа на постоянную битву, но когда я стою рядом с Гвен, ощущая песок под ногами, всё вокруг становится немного светлее.

Сегодня вечером она выглядит умиротворенной, закутавшись в длинный свитер грубой вязки, её платиновые волосы свободной гривой обрамляют лицо. Мерцание темно-синей воды за её спиной заставляет её сиять ещё ярче.

От этого мне хочется... от этого мне хочется многого.

Но я не могу. Разочарование накатывает по мере того, как я любуюсь ею. А вместе с ним и ревность.

У него был шанс, и он его упустил. Трипп не понимает, как чертовски ему повезло, что такая девушка, как она, вообще удостоила его вниманием.

И вот, с этим кипящим внутри разочарованием, я срываюсь.

— Какого хрена ты делаешь? — я спрашиваю, пугая их обоих и разрушая момент, ровно как и тайно планировал. Так будет проще. По крайней мере, так я себе говорю.

Енот поворачивает свои бусинки-глаза в мою сторону, а затем пулей уносится в темноту.

А вот у Гвен этот инстинкт отсутствует. Её взгляд резко переходит на меня, полный негодования.

— Какого черта! Я сидела здесь тридцать минут, уговаривая его подойти так близко.

Мне стоит извиниться, но я говорю:

— Еноты — это вредители. Они разносят болезни.

Она наклоняет голову, рассматривая меня.

— Что? Собираешься сказать мне, что у енотов есть чакра, о которой я не знаю, и ты с ней на связи? Они — паразиты. Если начать их прикармливать, они...

— Они что? Осадят твой замок и захватят всю территорию, как маленькие пушистые викинги?

Я задираю подбородок. Когда она так это подает, я звучу нелепо.

— Они могут быть переносчиками бешенства.

— У того енота не было бешенства.

Я вздыхаю. Не могу поверить, что загнал себя в угол, споря о бешеных енотах, просто чтобы привлечь её внимание. Видимо, любое внимание сойдет, когда дело касается Гвен.

— Ладно. — Я поднимаю руки в знак капитуляции. — Знаешь что? Всё в порядке. Корми енотов сколько хочешь, если это заряжает тебя энергией или что-то в этом роде, но если они придут и устроят беспорядок, ты будешь его убирать.

— О, как мило. Издеваешься над моими убеждениями и карьерой. Очень оригинально. Никто раньше не шутил так, — парирует она, разворачивается и бросает кусок хлеба в сторону деревьев. — Вот так, Ларри! Пусть углеводная энергия потечёт через твои енотовые чакры, чтобы ты достиг полного просветления!

Затем она резко поворачивается ко мне, сузив глаза.

— Спасибо, папаша-зануда. Ты только что прогнал его без всякой причины.

То, как она произносит слово «папаша», заставляет меня понять, что она так же раздражена неожиданным появлением Триппа, как и я.

Я выхожу из темноты под свет прожекторов, заливающий задний двор.

— Без всякой причины?

Она встает, вызывающе кивая, и отряхивает руки о свои свободные хлопковые штаны.

— Да. Не сомневаюсь, просто чтобы повести себя как мудак.

Я слегка отшатываюсь. Не ожидал, что она ответит так резко.

— Просто чтобы повести себя как мудак? — Я прикусываю щеку. — Это и есть тот самый знаменитый мягкий подход, который ты применяешь ко всем, кто занимается с тобой йогой?

Я ловлю себя на том, что двигаюсь к ней, будто меня тянет в её сторону. Заставляю себя остановиться, упираюсь бедром в перила наверху ступеней и скрещиваю руки, словно возвожу барьер против желания подойти ближе.

Из её горла вырывается сухой, лишенный веселья смешок, пока она поднимается по ступеням ко мне, будто готовясь к схватке. Она останавливается прямо со мной на одном уровне. Лицом к лицу.

— Баш, что бы мы ни делали, это не йога. Я тебе ничего не должна. И если ты думал, что связь с моим разумом и телом обязывает меня быть тихоней-тряпкой, лишь бы подстраиваться под твоё дерьмовое настроение, то ты ошибался.

Я моргаю, наблюдая, как в её голове крутятся шестеренки.

Она протягивает руку и упирается указательным пальцем мне в грудь, выше моих скрещенных рук.

— Я не делала ничего, кроме как уважала твои желания и твой дом. Я держалась от тебя как можно дальше. Занималась своим делом. Делала только то, ради чего меня сюда пригласили. Так что всё очень просто. Если у тебя есть ко мне проблема, тогда не ищи меня. Потому что, на мой взгляд, я занималась своим делом, а ты возник из ниоткуда, чтобы отчитать меня.

Она резко вдыхает, словно её тирада окончена. Но затем она наносит сокрушительный удар:

— Я уже жила в таком доме, где предпочтительнее было, чтобы меня видели, но не слышали, и я не собираюсь на это снова подписываться. Так что возьми себя в руки и позволь мне побыть одной. Может, и тебе стоит сделать то же самое. Песок вон там. — Она указывает в сторону воды. — Иди и заземлись.

Мне бы отступить, но я не делаю этого. Она права. Я веду себя как разъяренный мудак, а она видит меня насквозь.

— И что, теперь ничего не скажешь о моих чакрах? Какая там у меня следующая? Сахасрара?

Гвен усмехается.

— Если уж начистоту, то все твои чакры в говне.

— Да ну?

— Ты подавлен и срываешься на других.

Я стискиваю челюсти, не отрывая от неё взгляда.

— И озлоблен. И настолько зажат, что сомневаюсь, что твоё тело позволит тебе как следует вдохнуть, даже если попробуешь.

— Ого. Воодушевляюще. Просвети меня, пожалуйста. Расскажи подробнее, в каком я говне.

Она наклоняет голову и поджимает губы, изучая меня. Её взгляд скользит по моему телу, отчего кожа начинает гудеть.

— Твоя горловая чакра в жопе, потому что ты ни за что на свете не можешь произнести вслух то, что у тебя на уме. Не говоря уже о твоей сердечной чакре — ты точно не признаешь, что там что-то происходит. Но, судя по твоему нынешнему поведению, я бы сказала, что она просто кишит ревностью.

Я закатываю глаза — жалкая попытка скрыться.

— Неужели, Гвен? И из-за чего бы мне ревновать?

Теперь она усмехается, скрещивая руки, чтобы повторить мой жест.

— Не знаю, Баш. Из-за чего бы тебе ревновать? — Носком своей обуви она толкает носок моего ботинка. — Может, из-за Триппа? Злишься, что у него было то, чего ты хочешь?

У меня перехватывает дыхание. Я не ожидал, что она скажет это так прямо.

— Кажется, я дала тебе вполне понять. Я сказала, что бы выбрала, а ты велел мне отступить. — Она снова толкает мой ботинок, наклоняется ближе и шепчет: — Так что теперь ты будешь просто хандрить и жалеть себя, потому что всё пошло наперекосяк и ты чувствуешь, что должен ему что-то, хотя на самом деле это не так.

Я наклоняюсь к ней, достаточно близко, чтобы чувствовать её дыхание на своей щеке.

— Поосторожней, Гвен.

Она усмехается, но в этом нет ни капли веселья. И она не отступает. Вместо этого её губы приближаются к моему уху.

— Иначе что? Ты, может, наконец-то проявишь характер и возьмешь что-то для себя?

Я срываюсь.

Хоть раз сделаю что-то для себя.

Мои руки тянутся и хватают Гвен за талию.

— Знаешь что? — рычу я, притягивая её к себе и глядя на её пухлые губы, которые она слегка приоткрывает — без сомнения, чтобы сказать что-то раздражающее. Но я не даю ей и слова вставить.

— К чёрту всё, — бормочу я.

Потом я целую её.





Глава 21


ГВЕН

И в мгновение ока Баш нападает.

Его руки на моей талии. Его бедра прижаты к моим. Его губы захватывают мой рот.

Голова кружится, тело пытается угнаться за ним. Конечно, я его дразнила, но я правда не знала, способен ли он на такую атаку.

В его поцелуе нет ничего мягкого или вопрошающего. Он опустошает меня. Мы набрасываемся друг на друга с жаром. В горле вибрирует отчаянный стон, когда я целую его в ответ. Ладони скользят вверх по его груди, сжимают плечи, пальцы скользят по затылку, прежде чем впиться в его волосы.

Его язык проникает в мой рот, сплетаясь с моим, пока он грубо разворачивает нас и прижимает меня к перилам крыльца. Затем его руки опускаются, сжимая мою попу. Он сжимает её раз, голодный стон вырывается из его губ, и он вжимает в меня своё твердое напряжение в одном чувственном движении бедер.

— Чёрт возьми, да, — бормочу я, закидывая ногу ему на талию. Отчаянно желая большего.

Его широкая ладонь скользит по изгибу моей ягодицы, забираясь под бедро, пока он продолжает целовать меня до потери сознания. Он прижимается ко мне, и мне слишком легко представить нас. Вот так. Без преград между нами. Я погружаюсь в эту фантазию. В нашем поцелуе есть что-то отчаянное — это как первый глоток прохладной свежей воды после нескольких месяцев, проведённых в пустыне.

— Ещё, — умоляю я его губами, желая снова почувствовать, как его член упирается мне в живот.

На мгновение мне кажется, что он даст мне то, чего я хочу. Он поднимает меня, словно я ничего не вешу, и усаживает на перила, вставая между моих ног.

Но затем он отстраняется и смотрит на меня затуманенным взглядом. Мои губы кажутся припухшими, а тело — разгорячённым, когда его обжигающий взгляд скользит по мне, оставляя за собой огненный след.

— Ты просто охрененно выглядишь, — говорит он, тяжело дыша. — Чертовски идеальна. И чертовски запретна.

Я протягиваю руку и тяну его за клетчатую куртку.

— Я не под запретом.

Он хрипло усмехается.

— Да. Ты под запретом.

Баш крепко сжимает меня и прижимает к себе. Он целует меня в шею, задевая зубами челюсть. Я вздрагиваю и прижимаюсь к нему грудью. Хочу большего. Чувствую его щетину на своей шее. Его руки на мне. Моя одежда слишком тесная, в ней слишком жарко. Я хочу её снять. Я хочу, чтобы он её снял.

Я пытаюсь объясниться, отчаянно желая, чтобы Трипп не вмешивался.

— Между нами никогда ничего не было. И мы уже давно...

— Этот бедняга всю ночь расхваливал тебя, — перебивает меня Баш, говоря между томными поцелуями, которые он оставляет на моей груди, и высовывая язык поверх моих грудей. — По всем неправильным причинам, но всё же. Мне пришлось сидеть и похлопывать его по спине. И знаешь, о чём я думал всё это время?

Я моргаю. Я понятия не имела, что Трипп всё ещё переживает из-за нашего расставания.

— О чём?

— Что он дурак, раз позволил тебе уйти. Но это даже хорошо, потому что я могу трахнуть тебя получше.

Я задерживаю дыхание, когда темные глаза Баша впиваются в мои.

— Когда я слушал, как он говорит о тебе, мне хотелось вернуться домой и забрать тебя, просто чтобы доказать себе, что я могу. Я что, ревную, Гвен?

Моё сердце бешено колотится о ребра, и я облизываю губы, встречая его дикий взгляд.

— Думаю, да.

Его рука скользит по моему боку, ощупывая каждый изгиб, а затем перемещается на затылок и сжимает мои волосы.

— И что, чёрт возьми, я должен с этим делать, а?

От того, как властно он обращается со мной, моё тело буквально поёт. Умоляет.

Я придвигаюсь ближе, тяжело дыша.

— Что мне с тобой делать, Гвен? Мы только начинаем во всём этом разбираться. Он никогда меня не простит, если я это сделаю. Будь я проклят, если сделаю, и будь я проклят, если не сделаю.

Тогда давай будем прокляты вместе — вот что я хочу сказать. Но от одного рывка за прядь волос становится так больно, что реальность врывается в этот наполненный страстью момент. Один усик пробирается сквозь щель.

У меня болит за него сердце. Я нутром чую, что он попал в безвыходную ситуацию — мы оба в ней оказались. И если я подтолкну его к поступку, который он не одобряет, он возложит на меня ответственность, когда всё взорвётся.

Я не могу просить его устроить этот переполох. Не тогда, когда ему придётся разбираться с последствиями. Это значит, что он должен быть тем, кому всё равно. Он должен прийти ко мне и сказать: «К чёрту беспорядок».

Но Башу не всё равно. Под этой каменной внешностью скрывается самое большое сердце.

Это то, что я в нём полюбила.

Вот почему я не стану переступать через его моральные принципы, чтобы получить желаемое. Вот почему я отстраняюсь. Он замечает это движение, его взгляд затуманивается, руки разжимаются, и он делает шаг назад.

Мне больно от того, что он воспринимает всё как отказ. Это у него на лице написано.

— Баш…

— Нет, — он качает головой, отводя взгляд. — Нет, всё в порядке. Я не должен был этого делать.

— Я не это хотела сказать.

Он устало вздыхает и проводит рукой по волосам, явно раздражённо дёргая себя за кончики.

— И что же ты тогда собиралась сказать?

— Я хотела сказать, что не хочу быть той, кто тебя погубит. Это несправедливо.

Его глаза изучают мои, перемещаясь слева направо. Он что-то ищет, и я не уверена, что он это найдет.

Наконец, он отходит назад, оставляя меня замерзшей и скучающей по его близости.

— Нет, это не так, — говорит он, разворачивается и уходит.

Опять.

А я? Я оказываю услугу нам обоим: захожу в кабинет и отвечаю на предложение о работе от курорта в Коста-Рике.

Я говорю им, что буду готова приступить к работе первого августа.



•••



Тяжёлый груз страха давит мне на грудь ещё до того, как я открываю глаза.

Из-за вчерашней стычки с Башем я не могла уснуть. Ворочалась, думала. Хотела, чтобы всё было по-другому.

Но я знаю, что, как только я открою глаза, я столкнусь с реальностью, в которой ничего не изменилось.

Начнётся день, взойдёт солнце, и всё, что связано со мной и Башем, будет казаться таким же невозможным, как и вчера вечером, когда он оставил меня на заднем крыльце. Но теперь я знаю, когда всё закончится, так что, по крайней мере, я знаю, что выход есть.

Когда я наконец осмеливаюсь поднять веки, я убеждаюсь в своей правоте. В животе у меня тяжёлый камень, а на груди лежит груз, от которого я не могу избавиться. Я знаю, что должна спуститься вниз и быть той жизнерадостной, счастливой Гвен, которая плывёт по течению, как все и ожидают.

Но сегодня утром я не чувствую себя такой.

Я бы предпочла спрятаться — от реальности, от того факта, что я, по сути, преподнесла себя Башу на блюдечке с голубой каёмочкой. Этот мужчина явно хочет меня, но я всё равно отступила.

Я провела половину ночи, пытаясь понять, не было ли в моём отказе какой-то более глубокой причины. Конечно, вечный страх, что я недостаточно хороша, сидел у меня на плече в темноте, саботируя меня, как всегда. Но больше всего я поняла: будь на его месте любой другой мужчина, я бы ни за что не отступила. Разница в том, что Баш мне нравится — правда нравится. И я не хочу обрекать его своей беспечностью. В глубине души я знаю, что это не какая-то бессмысленная интрижка.

Это пугает меня. И мысль о том, чтобы потерять его, тоже пугает.

И всё же я вытаскиваю себя из постели и начинаю день, намеренно затягивая каждый шаг, чтобы отдалить неизбежную встречу с тем, кто ждет внизу. Я не спешу, даже расстилаю коврик для йоги на балконе, в надежде, что несколько «приветствий солнцу» вернут подобие равновесия перед тем, как придется столкнуться с Башем. И с Клайдом, перед которым мне придется продолжать притворяться, что всё в порядке.

Я плавно прохожу через все позы, ощущая каждое растяжение, каждую боль и каждое уязвимое место. Я позволяю себе погрузиться в это, не заходя слишком далеко, не позволяя своим мыслям блуждать слишком далеко. Просто ощущаю своё тело, воздух и все сложные эмоции, проходящие через меня.

Как только я начинаю думать, что нашла в своём мозгу уголок, напоминающий о равновесии, меня сбивает с толку голос, который я слишком хорошо узнаю.

Звук, похожий на скрежет ногтей по классной доске.

Трипп.

От входной двери доносится приглушённый разговор между ним и Башем. Я улавливаю отдельные слова: «загляни… кофе… заходи».

Не успеваю я опомниться, как щелчок закрывающейся входной двери обрывает разговор, и мне становится ещё хуже от мысли о том, что ждёт меня внизу. В конце концов я привожу себя в порядок, переодеваюсь, читаю главу из книги и делаю всё, что только могу придумать, лишь бы не спускаться вниз.

Пока мой телефон не завибрирует от сообщения.

Клайд: Ты приготовишь мне мою фирменную яичницу-болтунью? Ты делаешь её лучше всех.

Увы, моё пребывание в роли домоседки подошло к концу. Потому что человек, который платит мне за помощь, на самом деле нуждается в ней. Может быть, если внизу возникнет неловкая ситуация, я смогу притвориться козой, падающей в обморок.

Я говорю Клайду, что уже иду, и, натянув улыбку, выхожу из комнаты. Меня встречает горьковатый аромат кофе, а в ушах звучат приглушённые голоса. Я спускаюсь по лестнице, и прямо перед тем, как войти на кухню, мой телефон вибрирует. Я достаю его из кармана и вижу ещё одно сообщение от Клайда. Открыв его, я смеюсь.

Клайд: Не могу поверить, что ты встречалась с этим парнем. Он полный придурок.

Я не могу сдержать улыбку, глядя на экран и печатая ответ. Клайд не ошибается. Трипп не такой уж и плохой — люди обычно не такие, — но когда в нём проявляется эта не самая привлекательная сторона, он становится очень… менее привлекательным.

Гвен: Я знаю. ;)

Я нажимаю «Отправить», убираю с лица улыбку и засовываю телефон в задний карман. Затем я натягиваю на лицо ещё одну фальшивую улыбку и, свернув за угол, направляюсь на кухню, напевая слишком жизнерадостное «Доброе утро!» всем, кто находится в комнате.

Лицо Триппа сияет, как у ребенка рождественским утром.

Баш хмуро смотрит на него, а затем на меня.

А Клайд просто откидывается на спинку стула и качает головой с забавной ухмылкой на лице.

Да, он получает от этого слишком много удовольствия.

— Гвен, — как ни в чём не бывало отвечает Баш, кивком указывая на меня. Это простой, без лишних слов и чувств жест в духе «я же говорил, что трахну тебя лучше, чем твой бывший».

Трипп говорит мне:

— Привет, Гвен, ты сегодня прекрасно выглядишь.

Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы не закатить глаза.

Я чувствую энергию Баша, даже не глядя на него. Это мигающий красный свет. Наконец я осмеливаюсь взглянуть на него и читаю его, как страницу из моей любимой книги. Он ненавидит всё, что связано с этой ситуацией.

Но он никогда ничего не скажет.

Клайд, напротив, смотрит мне прямо в глаза и заявляет:

— Этот не сможет остаться в моём бункере, когда наступит апокалипсис.

Трипп совершенно не улавливает подтекст и смеётся так, будто Клайд шутит.

Прислонившись к стойке, Баш не смеётся.

Я на мгновение задумываюсь, как мне поступить дальше, как вести себя естественно. Вести себя непринуждённо. Я стараюсь не задерживать взгляд на Баше слишком долго и не выдать себя.

Но это сложно.

Особенно когда он сейчас одет во что-то похожее на униформу.

Синие брюки-карго облегают его бёдра так, что мне не стоит открыто восхищаться этим. Над практичным чёрным ремнём, опоясывающим его узкую талию, на широкой груди натянута такая же синяя футболка. На груди красуется эмблема пожарной службы Британской Колумбии.

У его ног стоит спортивная сумка.

У меня сжимается сердце.

Он уходит.

Когда я снова поднимаю взгляд на его лицо, я выпаливаю:

— Почему ты так одет? — На самом деле я хочу сказать: Ты не имеешь права так хорошо выглядеть в этом, или даже просто Пожалуйста, не уходи.

— Пожар, — грубо отвечает он. — Мне позвонили рано утром. Я сразу же выезжаю.

Я хмурюсь.

— Тебе разрешили работать?

Баш лишь пожимает плечами.

— Почти. Я буду сидеть в самолёте, ничего не буду делать на земле. Я взял несколько недель отпуска после операции и на днях летал с Триппом, никаких проблем, так что не нужно меня опекать.

Я раздражаюсь и сжимаю челюсти, чтобы не сказать того, чего не следовало бы. Очевидно, мы вернулись к стратегии «будь придурком в качестве защитного механизма», которую он пытался использовать накануне вечером.

Но я не в настроении играть в эту игру. Я тоже не скрываю яда в своём тоне.

— Справедливо. Не мои обезьянки, не мой цирк. — Затем я поворачиваюсь к Клайду и показываю на него пальцем. — Ты моя обезьянка, это мой цирк, и я здесь, чтобы приготовить тебе яичницу. Верно?

Клайд подозрительно смотрит на меня, а Трипп вмешивается в наш разговор.

— Может, я и не твоя обезьянка, но мне бы очень хотелось стать частью этого цирка.

Он говорит это так приветливо, так непринуждённо. Но я знаю, какой он на самом деле. Я знаю, каким расчётливым он может быть. Я знаю, каким фальшивым он может быть.

Клайд бросает на Триппа злобный взгляд и скрещивает руки на груди, но больше ничего не говорит.

Даже когда Трипп добавляет:

— Может, я мог бы пригласить тебя на обед позже, Гвен? Или на ужин? Перед тем как завтра уеду?

Краем глаза я замечаю, что Баш пугающе неподвижен.

На самом деле, кажется, что все на кухне замирают. Внезапно внимание, обращенное на меня, становится горячим и тяжелым, как будто я хочу что-то снять и убежать.

Все трое мужчин, затаив дыхание, ждут, что я скажу. Я моргаю раз, потом другой, взвешивая, как лучше ответить на его публичную просьбу.

Нет ничего лучше, чем когда твой бывший парень приглашает тебя на свидание на глазах у его отца, с которым ты целовалась всего двенадцать часов назад.

Но прежде чем я успеваю ответить, Баш делает движение. Он с громким стуком роняет чашку в раковину и отталкивается от столешницы. На его руках вздуваются мышцы, сокращаясь в такт с сухожилиями на шее.

Он отряхивает руки, как будто стряхивает с них невидимую грязь, явно пытаясь выглядеть более расслабленным, чем он есть на самом деле.

— Что ж, на этой ноте, — объявляет он, — я отправляюсь в путь. С глаз долой — из сердца вон. Этот травяной пожар на севере Альберты быстро распространяется. Время — деньги, и всё такое. — Он натянуто улыбается, избегая моего взгляда, затем хватает сумку и уходит. Я смотрю, как он выходит из кухни, и моё сердце тяжело опускается к ногам.

Часть меня хочет броситься за ним, заверить его, что здесь ничего не происходит и не произойдёт, но он уходит, не дав мне и слова сказать.

Он даже не оглядывается, унося с собой моё дыхание.

— Я провожу тебя, — говорит Трипп, срываясь с места и ведя отца к входной двери своего дома.

Я слышу, как они обмениваются грубоватыми прощаниями и хлопками по спине, сопровождающими эти мужественные объятия одной рукой. Это заставляет меня задуматься, не первое ли это объятие, которым они по-настоящему обменялись.

Ещё до того, как я слышу, как за Башем закрывается входная дверь, Трипп возвращается на кухню:

— Ну, что скажешь, Гвен? Как насчет обеда?

Боже, я бы хотела, чтобы он прекратил это.

Я спешу в прихожую, не желая, чтобы у Баша сложилось впечатление, будто я снова пойду куда-то с Триппом после всего, что между нами произошло. Завернув за угол, я говорю:

— Знаешь, я на самом деле... — Но дверь захлопывается.

Сильно.

Настолько сильно, что Трипп оборачивается и хмурит брови, глядя туда, где только что стоял Баш, как будто не может понять, что это было.

Я могу думать только о том, что Баш ушёл. У нас так и не было возможности поговорить. Я даже не знаю, как долго его не будет. Внезапно его уход, чтобы направить самолёт в огонь, кажется невероятно опасным.

Внезапно я начинаю скучать по нему.

Внезапно я пожалела, что согласилась на эту работу.

И хотя его здесь нет, я смотрю Триппу в глаза и прямо говорю:

— Думаю, будет лучше, если мы этого не сделаем.





Глава 22


ГВЕН

Гвен: Береги себя там.



•••



— Не стоит смотреть так много новостей. Это раздражает, — заявляет Клайд, входя в гостиную. На этот раз он держался на ногах, что может означать, что ему становится лучше, или же я просто была слишком увлечена телевизором, чтобы заметить его.

В любом случае я чувствую себя вором, пойманным на месте преступления. Инстинктивно я тянусь за пультом и выключаю экран, даже не задумываясь о том, насколько это чертовски странно.

Клайд останавливается и с подозрением смотрит на меня, а затем продолжает идти на кухню. Сегодня утром он явно чувствует себя более комфортно.

— Чёрт, девочка, ты, должно быть, серьёзно относишься к этой чуши.

— Да. Моё тело — храм и всё такое. — Я выдавливаю из себя улыбку и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него через спинку дивана.

Он тянется за кофейником, но снова останавливается.

— Гвен, ты меня пугаешь. Вот каково это — иметь подростка и заставать его за тем, чего делать не следует?

— Я просто интересуюсь, как ты себя чувствуешь. Как ты себя ощущаешь?

Он качает головой и наливает себе чашку дымящегося чёрного кофе.

— Мне кажется, ты переводишь разговор на другую тему.

Я усмехаюсь.

— Не-а. Я? Нет.

Его водянисто-голубые глаза настороженно блестят, и я стараюсь не ёрзать, пока он шаркающей походкой идёт в гостиную и садится в кресло под прямым углом ко мне. Он делает большой глоток, ненадолго закрывает глаза и откидывается на спинку кресла.

— О да. Это хорошо.

— Ничего подобного...

— Теперь, когда я взбодрился, — перебивает он меня, — не хочешь рассказать, как ты пыталась найти Баша в новостях?

Я замираю, но лишь на мгновение.

— Я понятия не имею, о чём ты говоришь.

Да, имею. Баша не было три дня, и с каждым днём моё беспокойство росло. Я проверяю, нет ли обновлений о пожаре. Уровни локализации. Оповещения об эвакуации. Любые заявления от правительственных чиновников.

И более того, я беспокоюсь о Баше. Я беспокоюсь, что он там занимается чем-то опасным. Не имеет значения, что у него тысячи летных часов и многолетний опыт. Неважно, что он кажется способным на всё, что он делает.

Я имею в виду, привет, а как же тот поцелуй? А его губы? А его руки?

Способный.

Но вдобавок ко всему я беспокоюсь, что он ещё не полностью восстановился после операции.

А ещё я беспокоюсь из-за того, что, возможно, это я выгнала его из города. Так что, если что-то случится, это будет моя вина.

По сути, я — огромный комок тревоги из-за этого парня, и вполне возможно, что я преувеличиваю свою роль в этой ситуации.

Может, дело было не во мне.

Скорее всего, не во мне.

Это его работа. Готова поспорить, я даже не приходила ему на ум.

— Ладно, конечно, — протягивает Клайд. — Это что, игра, в которой мы делаем вид, что между вами ничего не происходит?

Чёртов Клайд.

— Ты не должен быть таким любопытным.

Он проводит рукой по своей жёсткой седой щетине.

— Прости, прости. Просто я вложился. Я очень старался, чтобы вы оба оказались под одной крышей.

Я резко поворачиваю к нему голову.

— Ты что?

Я кое-что заподозрила ещё в больнице, но его прямое подтверждение всё равно меня шокирует.

— Не строй из себя такую удивлённую. Я люблю этого здоровяка, как родного, и, честно говоря, ты мне очень нравишься, как второй мой здоровяк.

Моё сердце переполняется радостью. Я и подумать не могла, что мне будет так приятно, когда Клайд назовёт меня одним из своих здоровяков.

Теперь он усмехается, и его взгляд становится отстранённым.

— Меня не зря называют Безумным Клайдом. Иногда нужно быть немного не в себе, чтобы понять, что происходит. А что касается вас двоих, я заметил это ещё тогда, когда он вернулся после той ночи, проведённой в аэропорту, и не переставал говорить о тебе. Никогда не видел, чтобы парень так часто проверял свой телефон, как в те недели и месяцы после этого. Он старается быть сдержанным и ворчливым, но я знаю, что он не терял надежды на то, что ты с ним свяжешься.

Теперь у меня сжимается сердце. Почему-то я не думала, что Клайд в курсе.

Мои плечи опускаются, и я перестаю притворяться.

— Я бы так и сделала. Я планировала это. Я тоже часто проверяла телефон. Вселенная нас как будто наказала. А теперь… — Я замолкаю и смотрю в панорамные окна на озеро. Я живу здесь уже месяц, и, как ни странно, этот вид никогда не надоедает.

Как ни странно, это место, которое мне совсем не принадлежит, стало казаться мне домом.

— Теперь, когда у нас есть Трипп и всё остальное… Я не знаю, Клайд. Думаю, поезд уже ушёл. Я не хочу раздувать из этого проблему. Такое ощущение, что вся вселенная ополчилась против нас…

Он усмехается.

— Пустые разговоры. Вселенная не мешает ни одному из вас что-либо делать.

Я недоверчиво смотрю на мужчину постарше.

— Гвен, я знаю, что ты во всё это веришь, и это здорово. Я тоже верю во многое из того, во что не верят другие люди, но пусть это не мешает тебе добиваться желаемого. Иногда что-то не даётся тебе в руки просто потому, что так распорядилась вселенная или что-то в этом роде.

Я фыркаю. Не думаю, что всё настолько плохо, но у меня и правда есть привычка плыть по течению и избегать лишних проблем.

— Жестко.

— Правильно. Вам обоим этого не хватает.

— Клайд, это его сын. Он очень хочет наладить с ним отношения, а моё присутствие в этой картине бесконечно всё усложнит.

— И что? Всё самое лучшее в жизни — сложное.

Я вздыхаю. Мудрые слова из самого неожиданного источника.

Не могу поверить, что веду этот разговор с Клайдом. Если бы мне несколько месяцев назад сказали, что он будет давать мне отцовские наставления, я бы рассмеялась тому в лицо.

— Гвен, послушай. Я знаю его уже много лет, и он, возможно, один из лучших людей, которых я знаю. Он вспыльчивый, упрямый и консервативный, но хороший. Ему причиняли боль. Ему слишком часто говорили, что он недостаточно хорош. Из-за своей бывшей жены и матери Триппа он на собственном горьком опыте убедился, что люди используют его как ступеньку на пути к той жизни, которой они на самом деле хотят. Он ожидает, что его бросят.

Клайд делает паузу для драматического эффекта или чтобы отхлебнуть кофе — я не знаю точно. Но я точно знаю, что с каждым его предложением у меня в животе завязывается ещё один узел.

— И эти раны трудно залечить. Особенно человеку, который настолько парализован собственными сожалениями. Он застрял. Я вижу это, и готов поспорить, что если бы ты присмотрелась, то тоже бы это увидела. Но когда он встретил тебя? Ты его встряхнула. Это что-то изменило. Это изменило его. И я думаю, что если у тебя хватит сил не сдаваться, то он может смягчиться. Это будет непросто. Но ничто стоящее не даётся легко.

Я закусываю губу, обдумывая слова Клайда.

— Но, Гвен, если ты несерьезна насчет этого парня, тебе стоит уехать сейчас, не откладывая. Найти следующую работу. Продолжать гоняться за своими мечтами. Потому что для него это тяжелее, чем он когда-либо признается.

Тошнота подкатывает к горлу, это сосущее, падающее чувство в животе накатывает резко и сильно. Точно такое же, какое я испытала три дня назад, когда он развернулся и ушёл, ожидая от меня худшего.

Неужели я серьезна насчет него?

Я обдумываю вопрос, но это ненадолго. Да, серьезна. Не просто так я взяла эту работу в городе, не просто так я сразу же отпустила Триппа. И не просто так я сейчас сижу здесь, больная от переживаний за него.

Я не говорю Клайду ничего из этого. Но я киваю.

А затем снова включаю перед ним телевизор, полная решимости увидеть Баша.





Глава 23


БАШ

Я очень, очень устал. Всё тело болит, и настроение паршивое.

Удивительно, но с моим швом всё в порядке. Но моральные и эмоциональные последствия борьбы с таким разрушительным пожаром, как этот, всегда заставляют меня задуматься.

И как бы мне ни было неприятно это признавать, я не был готов взяться за эту работу. По крайней мере, физически. В эмоциональном плане я чертовски сильно этого хотел.

Я распахиваю дверь мотеля и втягиваю в себя глоток очищенного воздуха. Снаружи царит настоящий апокалипсис. Небо уже потемнело, но оно излучает жуткое оранжевое свечение.

Нас вызвали, когда мы раскладывали огнезащитный состав, пытаясь проложить несколько линий в зоне распространения огня.

Но ветер нам не помогал, а поблизости не было естественных источников воды.

Гвен сказала бы, что Вселенная была против нас, и я не думаю, что она была бы неправа — именно так я себя и чувствовал.

Тяжёлый день на работе и гнетущее чувство, что я зря ушёл, не улучшили моё настроение.

Я говорю себе, что поступил по-взрослому. По-правильному. Но обычно, когда я поступаю правильно, внутри у меня всё теплеет и расплывается.

Быть зрелым в глазах Сесилии? Приятно.

Отдать Клайду почку? Приятно.

Помочь Рису установить сигнализацию для Тэбби, пока его не было? Тоже приятно.

Уйти и оставить Гвен на Триппа? Я чертовски ненавижу себя.

Горячий душ, чтобы смыть запах пепла, не улучшает моего настроения. Только когда я плюхаюсь на одну из двуспальных кроватей и беру в руки телефон, мне становится легче.

Потому что на экране имя Гвен. Я провожу пальцем по экрану и открываю сюрприз.

В прошлом мы обменивались сообщениями о Клайде. В основном это были рабочие сообщения.

Но это? Оно не имеет никакого отношения к Клайду и совсем не похоже на рабочее.

Гвен: Привет. Я старалась не надоедать тебе, но мне нужен хоть какой-то знак, что ты жив.

Я перечитал это несколько раз, как будто мои глаза меня обманывали. Я не был уверен, как мы с ней будем взаимодействовать, когда всё будет открыто. Особенно с учётом того, что рядом будет Трипп.

Пригласил её на свидание прямо у меня на глазах.

Я хотел встряхнуть его, сказать, чтобы он не ухаживал за ней только потому, что хочет того, чего не может получить. Может, у меня и не очень хорошо получается строить отношения, но я знаю, что он начал думать о ней только потому, что столкнулся с ней лицом к лицу. Он не смутился и не запнулся — он даже не пытался.

По крайней мере, меня задевает то, как небрежно он с ней обращается. Мне было бы его жаль, если бы я разделял его страдания. Вместо этого он напоминает мне маленького мальчика, который закатывает истерику из-за того, что не может купить в магазине игрушку, которая ему нужна.

Я знаю, каково это — не переставать думать о ком-то.

Я знаю, потому что был на его месте с Гвен. Я думаю о ней даже во время пожара. Я думаю о ней, даже когда знаю, что не должен.

Вот как я оправдываю то, что отвечаю ей. Раньше я считал, что правильно не отвечать на её сообщения. Но сегодня? Я слаб.

Баш: Считай это признаком жизни.

Она отвечает мгновенно.

Гвен: О, слава богу. Я смотрела новости, пытаясь увидеть тебя. Но ничего не вышло. Есть видео с самолётами, но как мне понять, какой из них твой?

Баш: Ты смотрела новости?

Гвен: Да.

Она говорит это так прямо. Как будто, конечно же, она смотрела новости и искала меня. Я улыбаюсь в свой телефон, как влюблённый дурак.

Гвен: Всё так плохо, как выглядит?

Баш: Да. Всё довольно плохо. И сезон пожаров ещё не начался.

Гвен: Как долго, по-твоему, ты будешь отсутствовать?

Баш: Трудно сказать. Почему? Клайд скучает по мне?

Гвен: Нет. А я скучаю.

Сердце бьётся всё сильнее и быстрее. Она не должна была вызывать у меня такие чувства одним простым сообщением.

Гвен: Мне не с кем играть в покер на раздевание. ;)

Я усмехаюсь в тишине комнаты. Мне не должно быть так весело с ней. Чёрт, ей не стоит шутить подобным образом. Мне казалось, мы оба договорились, что не будем этого делать. И всё же мы не можем остановиться. После трёх дней тьмы и разрушений дразнить Гвен — слишком приятное занятие, чтобы от него отказываться.

Баш: Ты всегда могла поиграть с Клайдом?

Гвен: Это уже слишком. Клайд, по сути, классный, но странный папа. И поверь мне, я насмотрелась, когда помогала ему после операции.

Упоминание об отце заставляет меня задуматься о её прошлом. О её жизни. Я хочу узнать о ней как можно больше. Я никогда не спрашивал, потому что мне казалось, что это не моё дело, и я боялся слишком сблизиться с ней. Поэтому я пропускал мимо ушей все упоминания о её отце и семейной жизни.

Сейчас тоже не самое подходящее время, поэтому я отделываюсь грустной шуткой о том, что меня раздражает с тех пор, как я вышел за дверь.

Баш: Может, Трипп поиграет с тобой?

Гвен: О, я уверена, что он согласится.

У меня заскрипели зубы. Я тут же насторожился.

Баш: Что ж, проблема решена.

Гвен: Нет, Баш, это не «проблема решена». Я не хочу играть с Триппом. К тому же я выставила его три дня назад, а ведь именно это ты и хотел узнать, не так ли? Если бы ты задержался хотя бы для того, чтобы попрощаться, ты бы это знал.

Я вздрагиваю и опираюсь на подушки. Затем оглядываю пустую комнату, как будто кто-то может наблюдать за мной и следить за этим текстовым разговором.

Баш: Я хотел дать вам, ребята, побыть наедине.

Гвен: Да отвали ты. Ты ведёшь себя как мелочная сучка. Просто признай это.

Я вздыхаю. Да, но я не готов признаться в письменном виде, что завидую собственному сыну. Что я испытал лёгкое удовлетворение, узнав, что она отказала ему — возможно, даже отказала ему ради меня.

Баш: Он недостаточно хорош для тебя.

Я жалею, что отправил его, как только оно улетело. Это было мелочно. А может, и нет. По крайней мере, это правда. Если Гвен останется только другом, я не буду возражать.

Даже если она не сможет быть со мной, она мне настолько нравится, что я хочу, чтобы она была с кем-то лучше, чем Трипп — или, по крайней мере, с нынешней версией Триппа. Ему ещё многому предстоит научиться, прежде чем он сможет надеяться на то, что сможет справиться с такой женщиной, как Гвен.

Гвен: Я знаю.

Баш: Хорошо.

Вот и всё. Это было по-отечески с моей стороны. Я перевёл наш разговор в нужное русло и почти доволен этим.

Пока Гвен не сказала последнее слово.

Гвен: Я решила набраться терпения. Ждать кого-нибудь получше.

Расстроенный мыслью о том, что она встречается с кем-то другим, я убираю телефон и включаю телевизор. Я всё равно почти не спал.

Наверное, поэтому мне кажется, что я не сплю всю ночь, думая о том, что мог бы быть лучше.



•••



На пятый день работы мы, кажется, достигли определённого уровня сдерживания. Дома разрушены, дикая природа уничтожена, и хотя я должен быть доволен нашими достижениями, на сердце у меня тяжело.

Столько потерь.

И почему-то фраза «могло быть и хуже» звучит неубедительно. Конечно, могло быть и хуже, но для стольких людей, стольких животных это было самым худшим, что могло случиться.

Вчера я видел, как муж утешал жену, которая рыдала из-за того, что потеряла единственные фотографии своих умерших родителей. Это меня сломало. Я впал в оцепенение, чтобы просто дожить до конца дня.

А когда я вернулся в отель, то написал маме, чтобы поздороваться и сказать, что я её люблю. Пять лет назад она вышла на пенсию и переехала в Мексику, чтобы быть ближе к сестре и зятю. Я рад за неё. Она вырастила меня одна, много и тяжело работая, чтобы обеспечить нам лучшую жизнь, какую только могла.

Я не знаю ни одного человека, который заслуживал бы спокойной и комфортной жизни на пенсии больше, чем она. Как её единственный ребёнок, я стараюсь навещать её как можно чаще, но в тот момент я скучал по ней. Это заставило меня осознать, что мы не вечны.

Из-за этого я ещё сильнее, чем обычно, захотел создать собственную семью.

Эта боль не покидает меня и сегодня, когда я выхожу из своего одномоторного самолёта-заправщика. Мои ботинки с глухим стуком опускаются на землю, и я чувствую, как эта вибрация отдаётся во всём моём теле.

— Руссо! — кричит местный начальник пожарной охраны, стоя рядом с ангаром. — Отличная работа. Снова. Теперь мы справимся. Можешь идти домой к своей семье.

У меня колет в груди, и я стараюсь не показывать, что мне больно.

Но потом я думаю о Гвен. И да, даже о Клайде. О моей странной, запутанной, разношёрстной маленькой семье. Или, по крайней мере, о тех немногих, кто будет ждать меня, когда я вернусь. Это лучше, чем никого.

— Ты уверен? — Я подхожу к нему, снимаю шлем и протягиваю руку, чтобы пожать ему ладонь. — Я могу задержаться ещё на несколько дней.

Наши ладони хлопают друг о друга.

— Нет, мы оставим местных ребят на связи. А ты возвращайся в Британскую Колумбию. Надеюсь, в этом году ты им не понадобишься.

Я киваю, кривя губы. Это приятное пожелание, но я выдаю желаемое за действительное.

— Ты выглядишь уставшим. Немного бледным. Ты в порядке? — Он хмурится, оглядывая меня.

— Да, да. Просто выдались напряжённые деньки, — говорю я, но на самом деле я неважно себя чувствую. Я чувствую себя невероятно уставшим.

Поэтому я не спорю с ним, когда он решает сократить количество полётов. Я беру выходной и возвращаюсь в Роуз-Хилл.





Глава 24


ГВЕН

Тихий щелчок парадной двери вырывает меня из сна. Звук недостаточно громкий, чтобы по-настоящему потревожить, но всё равно всё мое тело мгновенно просыпается. Я сажусь на кровати, сердце колотится, и внимательно прислушиваюсь.

Глухой стук. Затем шаги.

Я тянусь к телефону, зная, что поставила сигнализацию именно так, как меня научил Баш, когда я только переехала. На экране написано, что система была отключена минуту назад, что может означать только одно.

Я на цыпочках пробираюсь по коридору и спускаюсь по лестнице, стараясь идти как можно тише — на случай, если это не Баш, и я иду прямиком в ловушку своего убийцы.

Но, повернув за угол и заглянув в погруженную во тьму кухню, я вижу силуэт, который узнаю где угодно.

Баш стоит, упираясь ладонями в столешницу, с опущенной головой, словно ловит дыхание. Он даже не снял ботинки — что для него несвойственно, ведь этот мужчина содержит дом в безупречной чистоте.

— Баш? — осторожно окликаю я.

Он не поднимает головы. Единственный признак, что он меня слышит, — напряжение в его широких плечах.

— Я не знала, что ты вернешься.

Теперь его плечи опускаются, но он всё ещё не отвечает.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, приближаясь к нему. Тянусь к нему. Провожу рукой по изгибу его верхнего отдела позвоночника. — Что случилось?

Я просто чувствую это. Конечно, обычно он угрюмый и несговорчивый, но сейчас всё иначе.

— Просто очень плохо себя чувствую.

Мой лоб морщится, ум перебирает все возможные причины, которые могут быть так скоро после донорства органа.

— Как твой живот? Нам нужно в больницу? Я знала, что ещё слишком рано…

— Операция была лапароскопической, Гвен. Я в порядке. Просто ужасная головная боль и тошнит. Я просто устал.

Мои пальцы вжимаются в углубления между его позвонками, продвигаясь вниз, пока я не слышу его вздох.

— Я очень, очень устал. — Он качает головой почти с грустью. — Безмерно устал. Гвен, я просто так измотан. — Его голос дрогнул, и это совсем не убеждает меня, что с ним всё в порядке.

— Это нормально. Ты должен прислушаться к этому. Ты имеешь право уставать. Быть уставшим — это естественно.

На этот раз он кивает, но не делает никаких других движений.

— Вот. — Я протягиваю руку, скольжу ладонью по его руке, переплетаю наши пальцы. — Пошли. Давай. Тебе нужно отдохнуть.

Он теперь поворачивается, его темные, почти опасные глаза вглядываются в мои через плечо. Они выглядят измученными. Он и правда выглядит усталым. И подавленным, и... печальным.

— Ты справишься, — тихо говорю я, не зная, что именно не так, зная лишь, что готова на всё, чтобы ему стало лучше.

— Не знаю, справлюсь ли, — отвечает он хриплым, как гравий, голосом. У меня сжимается сердце.

— Тогда я тебя провожу, — бормочу я, тяну его за собой и поворачиваюсь, чтобы повести его наверх.

Я ожидаю, что он будет сопротивляться. Но нет.

Он следует за мной.

Тот факт, что он до сих пор не снял ботинки, выводит меня из равновесия. Я может быть и не знаю его так уж хорошо, но я точно знаю, что он никогда не станет ходить по своему прекрасному дому — по этим безупречно отделанным паркетным полам — в рабочих ботинках.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Садись, — говорю я, указывая на ступеньки.

Он выглядит ошеломленным, но подчиняется и жестко опускается на ступеньку. Я сглатываю ком в горле, прежде чем опуститься перед ним на колени. Молча, я поднимаю его ногу и развязываю шнурки на кожаном ботинке. Я чувствую, как он смотрит на меня, но он не произносит ни слова. Моя ладонь сжимает его лодыжку, когда я убираю ботинок в сторону и перехожу ко второму, одной рукой ритмично массируя его мускулистую икру, пока пальцы другой ловко расправляются с тугими шнурками.

Поставив оба ботинка аккуратно на коврик, я снова ставлю сигнализацию и снова беру его за руку, побуждая подняться.

Мы поднимаемся по лестнице, рука об руку, и направляемся прямо в его спальню. Я подвожу его к кровати и мягко толкаю, заставляя сесть, пока я включаю лампу на прикроватной тумбочке, а затем поворачиваюсь, чтобы пристальнее его разглядеть.

Темные круги под глазами делают их ещё темнее, чем обычно. Тень от щетины придает его щекам дополнительную впалость. Даже его волосы выглядят не так идеально уложенными, как обычно. На самом деле, кажется, будто он их совсем не расчесывал.

Не думая, я поднимаю руку и прикасаюсь к его щеке. Его глаза закрываются, и кадык медленно движется. Легко, почти невесомо, я провожу пальцами по скуле, затем — к виску и, наконец, за ухом.

— Ты спал?

Он открывает глаза.

— Не очень, — хрипло отвечает он. — Просто не получалось. Наверное, заболел.

Этот большой сильный мужчина, который всегда готов помочь всем вокруг, который всегда поступает правильно, выглядит сломленным, и я не могу этого вынести.

Я решительно киваю и сжимаю его мозолистую руку, пока оглядываю комнату. Огромная кровать с хрустящими белыми простынями. Пейзажи с горами на стенах. Мягкое кресло в углу, рядом с торшером, окруженное встроенными книжными полками. Идеальное место, чтобы свернуться калачиком с книгой.

— Я сейчас вернусь.

Я собираюсь уйти, но он сильнее сжимает мою руку — безмолвная мольба остаться.

— Эй. — Я сжимаю его руку в ответ, наклоняясь, чтобы поймать его взгляд. — Переоденься и ложись в кровать. Я сейчас вернусь.

В ответ он напряженно кивает, и его пальцы медленно разжимаются. Это заставляет меня с любопытством оглянуться на него через плечо, пока я ухожу. Вид его такого маленького и побежденного на краю кровати сжимает мне сердце. Я чувствую, что сейчас я ему нужна, так что спешу.

Я выхожу из комнаты и иду к себе, в поисках любых средств, которые могут помочь ему расслабиться. Потому что я не думаю, что Баш болен — я думаю, что Кэш выгорел.

Когда я возвращаюсь в его комнату, он уже под одеялом, лежит на спине, руки сложены на животе, почти как у покойника, и уставился в потолок.

Я с трудом сдерживаю тревогу, видя его таким отстранённым. Мне интересно, что он увидел за время своего отсутствия, что заставило его так измениться.

Я тихо включаю Bluetooth-колонку и запускаю свой любимый успокаивающий плейлист — тибетские поющие чаши.

— Гвен, — он произносит моё имя так, будто оно что-то значит. Как будто он знает, что должен сказать мне остановиться, но не может заставить себя это сделать.

— Баш, — отвечаю я, намекая, чтобы он не вмешивался и позволил мне позаботиться о нём. Потому что кому-то это нужно.

Я задергиваю тяжёлые шторы и возвращаюсь к нему. Он следит за мной взглядом, но в остальном не двигается.

Я упираюсь коленями в край матраса на противоположной стороне кровати и поднимаю стеклянный флакон с лавандовым маслом. Оно прозрачное, и внутри плавают настоящие веточки.

— Я встану на колени на твоей кровати и буду втирать это в твои виски. Пожалуйста, постарайся не возбудиться.

Он внезапно и искренне смеётся, и мне становится легче.

— Хорошо, Гвен. Если тебе от этого станет легче.

С нежной улыбкой я забираюсь к нему в постель.

— Да, я делаю всё это, чтобы мне стало легче.

Он закрывает глаза, и я замечаю, что Баш никогда не расслаблялся со мной так, как сейчас. На самом деле, я думаю, что Баш вообще ни с кем не расслабляется.

Ему было больно.

Слова Клайда эхом отдаются у меня в голове, и я понимаю, что дело не только в этом. Мне было больно. Но это? Башу действительно больно. Это другое, и я это ненавижу.

Я придвигаюсь так близко, что мои колени упираются в его руку. Затем я выдавливаю несколько капель масла на кончики пальцев, растираю их, чтобы масло нагрелось, и осторожно протягиваю руку над ним, чтобы нежно надавить указательным и средним пальцами на его виски.

Сначала он напрягается, но потом расслабляется. Я осторожно двигаюсь по кругу, слегка замедляясь с каждым движением, как будто могу снять напряжение в его теле одними лишь кончиками пальцев.

— У тебя был непростой год, Баш, — тихо говорю я. — Ты через многое прошёл.

Его щека дергается.

— Неправда.

— Да, правда. Ты пережил сильное эмоциональное потрясение. Трипп. Твоя бывшая. Сложная операция. — Я молчу несколько секунд, на кончике моего языка вертится ещё одна причина, по которой он переживает.

— Я, — наконец говорю я.

Он резко открывает глаза и смотрит на меня, пока я продолжаю делать ему массаж.

— Ты в отключке. Твоя нервная система, должно быть, перегружена. И да, твой шов может зажить, и физически ты можешь чувствовать себя хорошо, но те шесть недель, которые они рекомендуют, могут быть чем-то большим. Как твоё психическое здоровье? Как твоё эмоциональное состояние? Стресс часто становится причиной развития болезни.

Он смотрит на меня, опустив веки. Он ничего не говорит, поэтому я продолжаю.

— На твоём месте я бы не была в порядке. Тебе нужно заботиться о себе, а не только о других. Иначе это обернётся против тебя.

— Я знаю, — шепчет он, снова закрывая глаза, словно слишком устал, чтобы держать их открытыми.

— Тебе не больно? — спрашиваю я, не желая продолжать мягко отчитывать его.

— Нет.

Я делаю паузу, добавляю ещё масла и убираю пальцы с его висков, нежно массируя лимфатические узлы на его шее.

— У тебя хорошо получается, — бормочет он, кладя руку мне на бедро, как будто это самое естественное в мире — просто случайно коснуться друг друга.

Я прочищаю горло, стараясь не зацикливаться на этом прикосновении.

— Спасибо. Клайду тоже нравится. — Я не могу говорить о нём без улыбки. Я и представить не могла, что наши отношения принесут мне столько радости. Мне кажется, это судьба, что он зашёл в студию йоги в тот день. — Знаешь, ему уже лучше. Думаю, он сможет вернуться к тому графику, о котором мы договаривались, если его эрготерапевт согласится.

Баш глубоко вздыхает, когда я прикасаюсь к нему.

— Это хорошо. А как же ты?

Я облизываю губы, и от волнения у меня сжимается грудь.

— Я устроилась на работу на курорте в Коста-Рике, так что скоро ты меня не увидишь. Думаю, я уеду немного раньше и попутешествую по другим частям страны. В любом случае меня ждут новые приключения.

Между нами повисает тяжёлая и неловкая тишина. Я не могу не задаваться вопросом, звучат ли мои слова для Баша так же пусто, как они звучат в моей голове. Проходит несколько секунд, и я возвращаюсь к текущей задаче, нажимая сильнее, чтобы скрыть внезапно охватившее меня смущение.

Я украдкой бросаю на него тревожный взгляд, замечая серебристые блики в его бакенбардах и тёмную щетину на щеках. Его губы приоткрываются, и от предвкушения его ответа у меня внутри всё переворачивается. Не знаю, почему меня так волнует его мнение, но волнует.

Я ожидаю, что он скажет что-нибудь о моих планах на будущее — выскажет своё мнение, — но он застаёт меня врасплох, когда спрашивает:

— Что там с твоим отцом?

У меня перехватывает дыхание, и я задумчиво склоняю голову набок. Возможно, это первый личный вопрос, который Баш задал мне, хотя я и не особо делилась с ним информацией. Но я понимаю, что знаю о нём гораздо больше, чем он обо мне.

— Ну, мы отдалились друг от друга.

Он ворчит, когда я провожу пальцами за его ушами, а затем спускаюсь к шее.

— Он выгнал меня, когда мне было восемнадцать. Что на самом деле не так уж плохо. Я имею в виду, что я была взрослой. Но в основном это было из-за того, что я не делала того, чего он от меня хотел. Он невероятно старомоден.

— Что он хотел, чтобы ты сделала?

— Выйти замуж за моего школьного парня и создать семью или, может быть, получить диплом — но в основном для того, чтобы я могла найти мужа. Увы, я не хотела ни того, ни другого. Я решила, что буду развлекаться, заниматься случайным сексом, медитировать, опустив ноги в песок, и втирать в людей лавандовое масло. Он не разговаривал со мной с тех пор, как я ушла, собрав все свои вещи в один чемодан. Иногда мне кажется, что я продолжаю переезжать только назло ему, чтобы доказать, что я сама решаю, как мне жить, когда и где я в конце концов осяду. Чтобы доказать, что я могу жить счастливой, полноценной жизнью, не подчиняясь его правилам.

Я усмехаюсь, пытаясь скрыть абсурдность ситуации.

— Он всё ещё не хочет с тобой разговаривать? Десять лет спустя?

— Дело было не столько в йоге — хотя он ясно дал понять, что считает это глупостью, — сколько в контроле. Ему не нравилось, что я не делаю то, что он хочет. Моя мать взяла на себя роль домохозяйки, что было бы совершенно нормально, если бы не было токсичным. Если к его приходу домой на столе не был накрыт ужин, начиналась пассивно-агрессивная чушь. Рубашка не выглажена идеально? Тогда он начинал шутить, что для неё это слишком сложная работа. Но ничего смешного в этом не было.

— Я его ненавижу, — практически рычит Баш, сжимая кулаки у меня на глазах.

Я улыбаюсь, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Как бы мне хотелось его ненавидеть. Комментария о моём весе было бы достаточно. В подростковом возрасте я сильно менялась, и он всегда давал мне понять, что замечает это. Гормональные изменения, диеты, эмоциональное переедание — он комментировал каждый этап. Однажды он даже подарил мне беговую дорожку на день рождения. Сказал, что, по его мнению, она поможет мне избавиться от лишнего веса, который я набрала в последнее время.

Я смеюсь, но в этом нет ничего смешного.

Пальцы Баша сжимают моё бедро, крепко и ободряюще. Я опускаю подбородок, наслаждаясь ощущением его руки на своём теле. Его молчаливая поддержка.

Это успокаивает.

Не желая пялиться, я сглатываю комок в горле и продолжаю.

— Очевидно, он сильно повлиял на то, как я себя воспринимала. Чего бы я ни делала, этого было недостаточно. И я не могла избавиться от ощущения, что, что бы я ни делала, моё тело было мишенью для комментариев, замечаний и отзывов.

Челюсть Баша сжимается, он стискивает зубы, но ничего не говорит. Поэтому я продолжаю.

— Потом я ушла. И мой мир открылся. Я поняла, что его отношение ко мне было нездоровым и даже ненормальным. Что я могу жить полноценной жизнью и обрести покой в своём теле. И я это сделала. Я здесь. Но я… — Я делаю паузу, а затем продолжаю. — Наверное, я всё ещё скорблю по отношениям, которых у меня никогда не будет. Я годами пыталась смириться с тем, что, что бы я ни делала, он никогда не одобрит меня так, как мне хочется. Потому что я бросила ему вызов, а для него это самое страшное оскорбление. Поэтому я стараюсь любить себя. И в большинстве случаев мне это удаётся. Особенно моей заднице и боковой части груди. Я их большая поклонница, — добавляю я, чтобы разбавить свой мрачный монолог.

— Чёрт. Я тоже, — с тихим стоном бормочет Баш.

Я усмехаюсь и на мгновение погружаюсь в свои мысли, вспоминая детство и то, как далеко я продвинулась.

Воздух вокруг нас наполняется звоном стеклянных чаш, прежде чем я снова заговорю.

— Но маленькая девочка во мне всегда будет мечтать о том, чтобы всё было по-другому. Знать, что его не будет рядом, чтобы вести меня к алтарю, или что он не будет дедушкой, или что он не будет… кем-то из этого списка. Мне пришлось смириться с этим. — Я пожимаю плечами. — Ну, думаю, я всё ещё пытаюсь. Бывают дни, когда всё лучше, чем обычно. Как я уже сказала, проблемы с отцом.

Баш смотрит на меня из-под тяжёлых век.

— А что с твоей мамой?

— Мы разговариваем по телефону. Это натянуто, потому что я знаю, что он, скорее всего, ругает её за это, а она будет защищать его до конца своих дней. Не думаю, что у этих двоих что-то изменится. На это тяжело смотреть. Я давно пообещала себе, что не закончу так же, как она.

— Не посмеешь, — сонно и расслабленно бормочет он в подтверждение.

Я улыбаюсь, глядя на него сверху вниз, и в груди у меня разливается приятное тепло от того, что я помогаю людям.

— Я тебе не позволю, — сонно бормочет Баш. От этого чувства в груди становится горячо и больно. Оно оставляет после себя искру надежды.

Я не отвечаю. Тут и сказать-то особо нечего. Я просто хочу сохранить это чувство и лелеять его.

Когда я пытаюсь отвернуться, он протягивает руку и обхватывает моё предплечье.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, Гвен, — говорит он хриплым со сна голосом.

У меня замирает сердце. Он имеет в виду сегодняшний вечер? Или Коста-Рику?

Он не открывает глаз, чтобы оценить мою реакцию, — как будто прячется от неё.

Его рука соскальзывает, не заставляя меня делать то, чего я не хочу.

Моё сердце тяжело и томно бьётся, его ритм пульсирует в моих венах. У меня кружится голова от мысли о том, что я могу провести с ним ночь.

Или больше? Может ли он иметь в виду что-то большее?

Я отворачиваюсь от его неподвижного тела, ставлю масло на прикроватный столик и выключаю свет, погружая нас в темноту, наполненную ароматом лаванды.

Стоит ли мне? Или не стоит?

Для девушки, привыкшей убегать, решение остаться с Башем даётся слишком легко.

Стоя к нему спиной, я тихо признаюсь:

— Я тоже не хочу уходить.

А когда я поворачиваюсь к нему лицом, он откидывает одеяло — молчаливое приглашение присоединиться к нему.

Я смотрю на место, где, как я знаю, буду чувствовать себя как дома, и думаю, не переступаю ли я черту.

Я решаю, что мне всё равно. Я решаю, что в том, что касается Себастьяна Руссо, я возьму то, что могу получить. Возможно, это не навсегда, но я соглашусь на то, что есть сейчас.

Поэтому я забираюсь под одеяло и позволяю ему обнять меня.





Глава 25


БАШ

Я просыпаюсь с таким ощущением, будто меня только что вернули к жизни — резко, быстро и внезапно. Полоса яркого света пересекает комнату, пробиваясь сквозь щель в плотных шторах. Я смотрю на часы — 10 утра. Я никогда не сплю так долго.

Должно быть, мне это было нужно. Жесткая перезагрузка.

Рядом со мной смятые простыни — доказательство того, что Гвен действительно провела ночь в моей постели.

Это было то, что мне было нужно. То, чего я всегда хотел, когда возвращался с работы. И она не колебалась.

Близость прошлой ночью утолила жажду, о которой я даже не подозревал. Гвен поняла, что мне нужно, без всяких объяснений с моей стороны. А потом она рассказала мне о себе больше, чем когда-либо прежде.

Теперь я лучше её понимаю.

Более того, я чувствую привязанность.

Я не хочу, чтобы между нами возникло неловкое напряжение. Я хочу, чтобы всё было так же нежно, как прошлой ночью. И когда я опускаю ноги на пол, я говорю себе, что сегодня новый день. Если я хочу, чтобы между нами всё было так же, я могу внести свой вклад в это.

Новый день, в котором я могу попытаться стать лучше.

Нет — добрее.

С тех пор как я это сказал, это различие закрепилось в моём сознании. Я не знаю, смогу ли я заставить себя стать лучше, приятнее в общении, но я всегда могу быть добрым.

В ванной я чищу зубы и смотрю на своё отражение. Я выгляжу уставшим, но не такой измотанным, как вчера. Мне немного грустно, но я не подавлен и не циничен, как вчера.

Это заставляет меня задуматься, не что-то ли она заподозрила, когда спросила о моём психическом и эмоциональном состоянии. По правде говоря, в последнее время я не обращал внимания ни на то, ни на другое.

Перспектива встретиться с Гвен сегодня утром выбивает меня из колеи. Без моей угрюмости, за которой я могу спрятаться, я чувствую себя уязвимым. Мягким, чувствительным и легкоранимым.

Кроме того, мне сложнее убедить себя в том, что я не хочу её, когда я так беззащитен. Уперев руки в столешницу, я смотрю на своё отражение в зеркале.

Я могу быть безопасным и добрым.

Я могу быть зрелым и добрым.

Я могу быть добрым к Гвен, не трахая её.

Конечно, могу. Я взрослый мужчина. Я высококвалифицированный пилот. Я не пасую перед трудностями. Я даже извинюсь за своё прошлое поведение, признаю свою вину.

— Я справлюсь, — бормочу я, прополаскиваю зубную щетку и поворачиваюсь, чтобы спуститься вниз.

Внизу тихо. Я ожидал услышать болтовню или смех, как бывает большинство утр с тех пор, как Клайд и Гвен появились здесь и захватили мою жизнь. Необъяснимо, насколько хорошо они ладят. Не разлей вода, двое их. И за этим было приятно наблюдать. Особенно зная то, что знаю теперь.

Он ценит её и уважает её знания. Видит ценность во всем том, за что её собственный отец её стыдил.

И она отвечает ему тем же. Клайд одинок, хочет он это признавать или нет. Многие не выдерживают его характера, но с Гвен он может быть самой безудержной версией себя, а она лишь улыбается, позволяя ему нести вздор.

Должен признать — мне есть чему поучиться у Гвен.

Например, тому, как отпускать вещи. Как прощать нанесенные обиды, которые я ношу с собой. Упущенные возможности, которые не дают мне уснуть по ночам.

Она сказала, что я подавлен, и она не ошиблась. Я просто не знаю, как остановиться.

Следуя за ароматом свежесваренного кофе, я направляюсь на кухню, где ожидаю оказаться в одиночестве. Но Гвен стоит ко мне спиной, волосы собраны в небрежный пучок, в руках у неё кружка. Золотистый свет окутывает её сиянием.

И я ловлю себя на мысли, что хотел бы просыпаться рядом с ней. Оставить шторы открытыми, чтобы лежать в постели и наблюдать, как утреннее солнце танцует на её вздернутом носике, как его лучи подсвечивают её полные щеки.

Она была бы теплой и мягкой и пахла бы лавандой. Я бы притянул её ближе и смотрел бы на неё так долго, что, закрыв глаза, увидел бы её образ, выжженный на обратной стороне век.

Возможность этого с силой бьет меня в грудь. Я больше не притворяюсь, что не хочу этого — по крайней мере, кого-то, с кем можно просыпаться. С кем можно разделить утренний кофе. С кем можно наслаждаться видом.

Дело даже не в сексе, которого мне не хватает. А в близости. В утешении от знания, что если я заболею, рядом будет кто-то, кто поможет. Что когда я вернусь домой после тяжелой борьбы с лесным пожаром, мне не придется переживать это в одиночестве. Что в конце дня у меня будет кто-то, кого можно обнять на ночь, позволяя своему дыханию слиться в такт с её.

Это простые вещи.

Это построение жизни с кем-то.

Я бы согласился и на это.

Но это не может быть «кто угодно». Думаю, в глубине души я хочу, чтобы это был тот самый человек. Меня слишком сильно ранили, чтобы довольствоваться меньшим.

И когда я думаю о том самом человеке, я думаю о ней.

Прикусывая щеку, я подхожу к кофеварке и наливаю себе кружку. Если Гвен и замечает моё присутствие, то не подает вида. Она продолжает смотреть на просторную заднюю террасу — практически ещё одну комнату, пристроенную к дому, если раздвинуть стеклянные двери.

— Доброе утро, — наконец выдыхаю я, чувствуя необходимость прервать молчание. Я не могу позволить, чтобы она чувствовала, что не может даже заговорить.

«Видимой, но не слышимой» — так она сказала про своего отца. Эти слова тогда задели меня. Сейчас они приводят меня в ярость.

Она бросает взгляд через плечо, и её необычные глаза останавливаются на мне. Мягкий шалфейно-зеленый цвет её свитшота и подходящих к нему леггинсов лишь подчеркивает лиловый оттенок ее радужки.

Лаванда. Сирень. Цвет солнца, восходящего над плотным дымом лесного пожара.

— Утро... и впрямь выдалось какое-то. — Её бархатный голос действует как бальзам, а легкий изгиб губ не выдает ни капли неловкости.

Я склоняю голову, пока она с тихим смешком снова смотрит в окно. С кружкой в руке я пересекаю просторную кухню. Я прохожу мимо темно-зеленых шкафов с золотой фурнитурой и столешниц из тонированного дерева, повинуясь магнетизму, что тянет меня к Гвен.

Её соблазнительные изгибы видны как на ладони. Руки так и тянутся прикоснуться к ней. Но эта мысль резко и со скрежетом обрывается, когда я замечаю, на что она смотрит.

Потому что это не озеро.

Это Клайд. На веранде. Голый.

У меня челюсть отвисает, когда я подхожу и останавливаюсь рядом с ней, в шоке. Он сидит спиной к нам, расставив ноги и подняв их в воздух, ухватившись руками за колени.

— Какого черта он делает?

Гвен смотрит на меня, и по её лицу пляшет улыбка.

— А, это? — отвечает она с легкой усмешкой. — Он, эм... подставляет промежность солнцу.

В полнейшем недоумении я снова смотрю на мужчину. Он тощий и жилистый, одни рельефные мышцы и кожа, обветренная солнцем. Я знаю, что он проводит уйму времени на улице, поддерживая своё хозяйство по ту сторону горы. Колет дрова, выращивает травы и овощи, укрепляет крышу и строит своё убежище от зомби или что бы это там, черт возьми, ни было.

По правде говоря, если апокалипсис всё-таки случится, Клайд — тот друг, которого нужно иметь рядом.

Но это? Это уже слишком.

— Подставляет промежность солнцу?

Гвен фыркает со смеху, её плечи трясутся от попыток сдержаться.

— Так он это называет. А у меня в голове это отложилось как «загар для промежности».

Я не могу сдержаться. Я усмехаюсь. Гвен широко раскрывает глаза от удивления. Её взгляд задерживается на моих губах, а затем скользит обратно к высоким окнам. И к совершенно голому Клайду.

— Это что-то из йоги? — серьезно спрашиваю я, делая глоток кофе. Вчера вечером я и без того был достаточно плох. Если это действительно практика, я могу отнестись к этому с уважением. Или по крайней мере сделать вид.

— Мм-хм. Загар для промежности — это сейчас в моде. Тебе придется попробовать.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, потому что не хочу, чтобы Гвен подумала, будто я не уважаю её знания. Но тон моего голоса выдает меня, когда я с оттенком брезгливости спрашиваю:

— Правда?

— Нет. Не правда, — отвечает она с ослепительной улыбкой.

— Так он просто... — Я даже не знаю, что спросить.

— Пробует то, о чем прочитал в интернете? Да. Именно так он и делает.

— Но где это вообще практикуется? И зачем?

— Он прислал мне пост в блоге на эту тему. Ну знаешь, все лучшие медицинские светила теперь тусуются на WordPress.

Ну конечно, так и есть.

— Согласно статье, — она поднимает руку, изображая воздушные кавычки, — это имеет «целый ряд преимуществ. Помогает продлить жизнь, повысить уровень витамина D, улучшить кровообращение и либидо». — Она приподнимает брови, произнося «либидо», и я замираю в ошеломлении.

— Ему только что пересадили почку. С чего это он вдруг озаботился либидо?

Она пожимает плечами.

— Может, почувствовал вкус к жизни? Он стар, но не мертв. Его сакральная чакра течет рекой. Довольно нормально, что он думает о сексе. Боже, да он проводит уйму времени на том сайте знакомств для выживальщиков.

Я морщусь и делаю большой глоток черного кофе в надежде очистить сознание от любых образов, связывающих Клайда и секс.

— А он знает, что витамин D можно купить в магазине?

— Да, но, Баш, — Гвен идеально копирует голос Клайда, — это синтетика, а не настоящий продукт.

— Боже правый, это действительно похоже на то, что он мог бы сказать. — Я качаю головой, не сводя глаз с этого человека, которого я, по сути, усыновил. Который сейчас лежит, растянувшись на моей террасе, в лучах солнца. — Это безопасно?

Она пожимает плечами, обхватив чашку с кофе руками, и задумчиво делает глоток.

— Некоторые из его лекарств вызывают чувствительность к солнцу. Но сейчас солнце не такое активное, поэтому я дала ему пять минут и сказала, что засекаю время. Не думаю, что он навредил чему-то, кроме наших глаз. И, может быть, если он начнёт сейчас, то сможет продолжать и летом. Как базовый загар, понимаешь? Чтобы не обгореть.

— Я так ненавижу эти разговоры, — это всё, что я могу сказать, и это заставляет Гвен рассмеяться. Глубокий, бархатистый смех, который всегда бьёт прямо в цель.

Но дело не только в этом. Я понимаю, что она — это всё, чего я хочу.





Глава 26


БАШ

После наблюдения за Клайдом на террасе я решаю начать день заново.

Я принимаю душ в надежде, что вода смоет мысленный образ его на моём патио. Даже после полноценного ночного сна моё тело все ещё ноет, а в висках пульсирует тупая боль.

Под струями горячей воды я обдумываю слова Гвен и задаюсь вопросом, не могут ли эти симптомы быть следствием моего ментального состояния, а не просто физического истощения.

В уединении душевой кабины мне легче признаться, что я не в лучшей форме — но, возможно, не только физически.

Одеваясь и готовясь снова спуститься вниз, я мысленно делаю шаг назад и изучаю себя так, как будто со стороны. Я думаю обо всех годах работы пожарным в дикой природе, обо всем, что видел, о всех мужчинах и женщинах, с которыми бок о бок работал.

Я думаю о том, как бы я отреагировал, если бы увидел, что кто-то из моих коллег чувствует то же, что и я сейчас.

В моей голове всплывает термин «профессиональное выгорание». Я видел это своими глазами — наблюдал, как друзья и коллеги боролись с ним, справлялись с ним, поддавались ему и побеждали его. И я задаюсь вопросом, не с этим ли я столкнулся.

Годами эта работа поглощала меня. Я начинал с самого низа, проходил изнурительные многочасовые тренировки в воздухе и упорно поднимался вверх, чтобы стать воздушным пожарным. Я только и делал, что работал, и, возможно, из-за этого стал немного скучным.

Я неустанно стремился к этой работе и никогда не думал о том, чтобы сделать перерыв. Чёрт, я даже в отпуск почти не хожу.

Я замираю, натягивая носки, и понимаю, что это не совсем так. В каком-то смысле я взял перерыв. Раньше я проводил зимы, туша пожары в других частях света. Весна, осень, зима в другом месте — часто в Австралии — и возвращение домой в Канаду или на юг Штатов на лето. Тушение пожаров круглый год.

Только в последние пару лет я, наконец, отошел от дел, чтобы провести зиму, спокойно работая по мелким контрактам в долине. Работа, которая дает мне возможность ненадолго отвлечься от смертей и разрушений, вызванных стихийными бедствиями.

Долгое время я думал, что работа — это всё, что у меня есть, но теперь я столкнулся с осознанием того, что, возможно, это уже не так.

Я не умею просить о помощи, но прошлой ночью я попытался. И Гвен просто знала.

Я испугался, когда вернулся домой в таком подавленном и опустошённом состоянии. Возможно, это был тот самый тревожный звоночек, который мне был нужен. Я чертовски не люблю просить о помощи, но я слишком стар, чтобы игнорировать её, когда она мне нужна.

Поэтому я скрепя сердцем обещаю себе, что позвоню в нашу ассоциацию профессиональных пожарных и узнаю, есть ли там кто-нибудь, с кем я мог бы поговорить.

Но сначала еда. Я умираю с голоду. Пока я был в отъезде, я тоже плохо питался. Я совсем не заботился о себе.

Спустившись вниз, я слышу болтовню и смех, которых и ожидал, проснувшись сегодня утром. Последние несколько недель перед отъездом я старался не присоединяться к ним, но сегодня мне хочется это сделать.

Гвен и Клайд оживлённо беседуют на кухне. И пока я наблюдаю за тем, как Клайд достаёт из холодильника пакет с сельдереем, я не могу не задаться вопросом, действительно ли ему стало лучше после того, как он немного погрелся на солнышке. Улучшения, даже за те несколько дней, что я отсутствовал, были поразительными.

— Что мы готовим? — спрашиваю я, входя на кухню.

Гвен поворачивается ко мне с ножом в руке, с которого свисают кусочки сырой курицы. Если она и удивлена моим присутствием, то не показывает этого.

— Ты, — говорит она, — ничего не будешь делать. Ты сядешь за стойку и расслабишься. А потом вздремнёшь.

Я вопросительно смотрю на неё.

— Я уже много лет не дремал после полноценного ночного сна. Я не маленький ребёнок.

Гвен даже не смотрит на меня — она просто продолжает нарезать куриную грудку кубиками.

— Что ж, если ты не можешь позаботиться о себе, то мне придётся обращаться с тобой как с маленьким ребёнком. А это значит, что ты поспишь. Твоему организму это нужно.

Клайд наблюдает за нами, прищурившись и переводя взгляд с меня на Гвен и обратно.

— Почему она говорит тебе расслабиться? Я имею в виду, мы все знаем, что тебе нужно расслабиться. Ты напряжён, как рыболовная катушка. Но с каких это пор ты слушаешься её?

Я опускаюсь на табурет у барной стойки и смотрю на Клайда. Каким бы раздражающим он иногда ни был, я должен признать, что он один из моих самых близких друзей. Поэтому я пробую кое-что новое. Я стараюсь не копить всё в себе.

— С тех пор как я перестарался и меня стошнило. Я был немного на взводе, и, думаю, это меня настигло.

Клайд усмехается и берёт нож, чтобы нарезать сельдерей.

— Ты так думаешь?

Я закатываю глаза.

— Я просто говорю как есть, Клайд. Не все из нас пожинают плоды того, что подставляют промежность солнцу.

Он фыркает, ухмыляясь и продолжая нарезать сельдерей.

— Я бы посоветовал тебе попробовать, но ты меня не послушаешь. Ты недостаточно просвещён.

Я качаю головой, недоумевая, как, чёрт возьми, я докатился до того, что обсуждаю свои чувства с городским конспирологом и девушкой, с которой напился в аэропорту.

— Но я скажу тебе, что было бы для тебя хорошо, — продолжает Клайд. — Травка.

Я замираю и смотрю на него, склонив голову набок.

— Травка?

Он опускает подбородок.

— Да. Знаешь… марихуана. Ганджа. Дурь. Травка. Рифер. Мэри Джейн. Не знаю, как вы, дети, называете это сейчас, но это может тебе пригодиться. Это лекарство.

Гвен фыркает и прикрывает рот тыльной стороной ладони.

— Над чем ты смеёшься? — спрашиваю я.

Широко раскрытые глаза устремляются на меня.

— Мэри Джейн. Я уже давно не слышала этого имени. — Она едва может произнести эти слова, не расхохотавшись.

Всё, что я могу сделать, — это моргнуть.

Клайд поворачивается к Гвен.

— Но ты же знаешь, что я прав. Это было бы для него хорошо.

Она поджимает губы и наклоняет голову из стороны в сторону, размышляя. При этом она избегает зрительного контакта. Наконец она пожимает плечами.

— Да, наверное.

— Ага! — Клайд вскидывает руку и тычет в потолок одним из моих самых острых кухонных ножей. — Я прав! — Он указывает ножом на меня. — Тебе, друг мой, просто нужно выкурить косячок, вздремнуть и подумать о том, чтобы немного позагорать.

— Клайд, я никогда не буду загорать топлес.

В ответ я получаю лишь закатывание глаз. Но затем мужчина делает паузу.

— Значит ли это, что ты составишь мне компанию?

Я не могу вспомнить, когда в последний раз курил травку. Конечно, это законно. Конечно, я знаю о её полезных свойствах. Просто я никогда к ней не прибегал. И я не уверен, что Клайду стоит к ней прибегать.

— Клайд, я даже не знаю, можно ли тебе по состоянию здоровья курить травку.

Он отмахивается от меня, как будто я веду себя неразумно в этой ситуации. Полагаю, мне не на что опереться, когда дело доходит до получения разрешения на что-либо.

— Не-а. Я сам вырастил эти растения. На самом деле, пока тебя не было, мы с Гвен съездили ко мне домой, чтобы всё проверить. Захватили немного. Передали привет моей Майе.

Я хмурюсь.

— Какой ещё Майе?

Гвен резко поднимает голову, и на её лице появляется грустное выражение, из-за которого я перевожу взгляд с одного на другую. Очевидно, она знает что-то, чего не знаю я.

— Моя жена, — говорит он прямо, как будто я не в первый раз слышу о ней. — У меня дома висят все её фотографии. Ты их никогда не замечал?

Я удивлённо смотрю на него. Нет, я их не заметил. Не думаю, что я когда-либо рассматривал что-то в доме Клайда, кроме самого необходимого.

— Прости, Клайд. Не думаю, что я когда-либо был достаточно внимателен. Может, в следующий раз, когда мы будем там, ты мне покажешь? — говорю я, пытаясь заглушить чувство вины.

— Это было давно. Её не стало сорок с лишним лет назад. — У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как он говорит о жене, о существовании которой я даже не подозревал. — Она умерла от тромба. Она ушла спокойно. Хотя я никогда не забуду, как отвёз её в больницу и мне сказали, что это мигрень. В ту ночь её отправили домой. Она умерла во сне. В общем, наслаждайся жизнью, пока она у тебя есть. Вот что я говорю. Завтрашний день никогда не бывает обещанным.

Он говорит об этом так, будто это не одна из самых печальных историй, которые я слышал. Будто в этом не было ничего особенного.

И вдруг я начинаю понимать Клайда. Его недоверие к системе здравоохранения. Его веру во множество безумных вещей. А почему бы и нет? Почему бы и не поверить? Такое событие могло сильно повлиять на человека.

Мне неприятно, что он не чувствовал себя вправе рассказать мне об этом. Это заставляет меня задуматься о том, каким другом я ему был. Я вываливаю на него все свои проблемы, но разве я когда-нибудь останавливался, чтобы его выслушать?

— Ты мог бы принести фотографии сюда, если хочешь, — говорю я, надеясь, что так будет лучше. — Тебе не обязательно уезжать, чтобы посмотреть на свои вещи, Клайд.

Я хочу, чтобы он чувствовал себя здесь как дома. То, что раньше казалось вторжением, теперь воспринимается как моё затворничество.

Неужели я заставляю их ходить вокруг меня на цыпочках?

— Нет, Майе бы здесь не понравилось. Её фотографии должны быть там, в нашем доме. Знаешь, мы были счастливы там вместе. Это по-прежнему одно из моих любимых мест на свете. Никто не выращивал марихуану так, как моя Майя. На самом деле, у меня до сих пор есть несколько её сортов. Так мы зарабатывали все наши деньги, но мы всё равно любили наш тихий коттедж. На всякий случай мы спрятали деньги в разных местах на участке. Для безопасности.

Конечно, у него есть наличные, спрятанные на его участке.

Я перевожу взгляд с Гвен на Клайда, переваривая всю эту новую информацию: неожиданные подробности его жизни и то, как странно мы вспоминаем о том, как он и его покойная жена нелегально выращивали марихуану.

Решив, что это может стать чем-то вроде дружеской посиделки, я хлопаю ладонью по столешнице и заявляю:

— Знаешь что, Клайд? Я бы с удовольствием покурил с тобой марихуану Майи.

При этих словах Гвен расхохоталась и бросила горсть куриного мяса в кипящий котелок.

— Да, Клайд, — добавляет она. — Я бы тоже не отказалась покурить «Мэри Джейн» от Майи. Давай приготовим суп, а потом сядем на улице и будем наслаждаться им вместе.

Мужчина оживляется, выпрямляется, его глаза загораются.

— Серьёзно? Вы двое готовы пойти со мной на такое?

— Чёрт возьми, да, — говорит Гвен, а я торжественно киваю. — Ты можешь рассказать нам больше о Майе.

Клайд улыбается — редкой, искренней улыбкой. Не ухмылкой, не озорной гримасой, а такой улыбкой, которая говорит о глубоком, до мозга костей, счастье. Я нечасто улыбаюсь так. Но в этот момент, возможно, и на моём лице отражается такая же улыбка.

Я наблюдаю за тем, как они заканчивают готовить обед, обсуждая, какие ингредиенты добавить в куриный суп с лапшой, а какие лучше не класть. Клайд одобряет домашний костный бульон, который готовит Гвен, но хмурится, когда она добавляет в него много овощей. Гвен твёрдо, но мягко переубеждает его на каждом шагу, объясняя, что если витамин D полезен для его кожи, то овощи полезны для его иммунной системы.

Он ворчит, но не жалуется. И вскоре на плите уже булькает тёплый, ароматный суп.

Мы втроём выходим на улицу, где в это время дня солнце согревает крыльцо. Здесь нет ветра, поэтому кажется, что сейчас лето. На воде играют блики, а в воздухе витает так любимый мной запах сосен.

Я делаю несколько глубоких вдохов, наслаждаясь этим ароматом и ощущением одиночества, которое он вызывает. Вскоре запах марихуаны перебивает запах сосны.

Я бросаю взгляд на Клайда, который сидит в кресле-качалке рядом со мной в своей фирменной кепке, низко надвинутой на лоб, чтобы солнце не светило ему в лицо. Гвен сидит по другую сторону от него. Он прижимает к губам самокрутку, зажатую между большим и указательным пальцами. Он глубоко затягивается, и я вижу, как его глаза закрываются, а из ноздрей валит дым.

Он протягивает сигарету Гвен, и она следует его примеру. С её губ срывается облачко дыма, и она откидывается на спинку кресла. То, как выгибается её спина, и звук, который она издаёт, — это прямой удар по моему члену. Она чувственна, даже не пытаясь быть таковой.

И пока я сижу здесь, в моей голове всплывают воспоминания о том, как я прижимал её к перилам. Мои губы на её губах. Её руки в моих волосах.

Лучше бы я не останавливался.

— Ты не лгал, Клайд. Майя была талантливой женщиной, — заявляет Гвен, пока я пытаюсь унять свой стояк.

Он усмехается.

— Так и есть.

Гвен протягивает мне косяк, и я тянусь через Клайда, чтобы взять его. Я верчу его в руке, нерешительно глядя на него.

По правде говоря, я всегда был педантичным парнем и чувствую себя не в своей тарелке. Тем не менее я достаточно насмотрелся на этих двоих, чтобы повторить их движения.

Я поднимаю косяк и делаю глубокий вдох.

Через несколько секунд я начинаю кашлять, а они смеются. И вскоре я тоже начинаю смеяться.

Клайд вздыхает.

— Майя получила бы настоящее удовольствие, наблюдая за тем, как кто-то, так сильно напряжённый, говорит о своих чувствах и курит её травку. Это сделало бы её счастливой.

— Я живу, чтобы служить, — шучу я, делая ещё одну затяжку — на этот раз без кашля.

— Чёрт, может, после ещё нескольких затяжек ты будешь загорать со своим...

— Клайд, даже не начинай. Майя, может, и прекрасна, но ни о каком «подставлении солнцу» чего бы то ни было речи не идёт.

— А как насчёт того, чтобы подставить солнцу лицо? — предлагает Гвен. — Просто откинься и расслабься. Ты можешь получать витамин D через любой участок кожи. А он очень полезен при подавленном настроении и ослабленном иммунитете.

Клайд что-то ворчит о скорости абсорбции, и это заставляет меня рассмеяться. Плечи трясутся от смеха.

Я делаю ещё одну затяжку, и моё тело расслабляется. По правде говоря, отпускают мышцы, которые не расслаблялись годами.

Так и проходит следующий час. Мы по кругу пускаем маленький косяк, и пока Клайд остаётся прикрытым, я откидываюсь на солнце, позволяя его лучам согревать меня снаружи внутрь. Я получаю свой витамин D подобающим образом.

С закрытыми глазами, с легкой дурью в голове и невесомостью в теле, я позволил себе насладиться моментом с двумя людьми, которые стали самыми неожиданными друзьями.

В конце концов, наша беседа перешла к тому, что мы забрасывали Клайда вопросами, верит ли он в те или иные теории заговора.

— Эй, Клайд, а смерть Элвиса Пресли подстроили?

— Эй, Клайд, а высадку на Луну правительство сфальсифицировало?

— Эй, Клайд, а фторид в воду добавили специально, чтобы люди болели?

— Эй, Клайд, Земля плоская или круглая?

— Эй, Клайд, пирамиды построили египтяне или пришельцы?

На последний вопрос он ответил:

— Конечно, египтяне, но заказчиками были пришельцы.

Нужно ли говорить, что чем дальше мы заходили и чем сильнее нас накрывало, тем больше мы смеялись.

Я смеюсь, пока не начинают болеть скулы. Я смеюсь, пока горло не становится сиплым. Я смеюсь, пока не сводит живот.

Мне весело.

И, боже, это один из лучших дней в моей жизни.





Глава 27


ГВЕН

С тех пор, как Баш вернулся домой, я пребываю в невыносимо прекрасном настроении.

Тот вечер, проведенный рядом с ним, и тот день, когда мы дурачились на крыльце, породили между нами новое чувство товарищества.

Как будто он наконец раскрылся, и теперь я не могу не чувствовать совершенно новый уровень привязанности к нему. К нам. Или, ну, к идее нас.

В тот вечер я не стала искушать судьбу после того, как наблюдала, как Баш курит — впервые, как я полагаю, за последние несколько десятилетий. Когда мы вернулись в дом, он умял миску куриного супа с лапшой, затем свежеиспеченное печенье… а потом ещё и миску чипсов.

После полноценной атаки жора он прошёл до мягкого дивана в гостиной, плюхнулся на него и отрубился. Он проспал три часа, и я знаю это, потому что постоянно проверяла его. Я накрыла его спящую фигуру пледом, с удивлением отмечая, насколько моложе он выглядит во сне, без суровой складки на лбу.

Когда он проснулся, он выглядел более отдохнувшим, чем с утра. И видеть его улучшение позволило мне со спокойной душой уйти в студию на вечерние занятия.

Даже сегодня моё прекрасное настроение не покидает меня. Отчасти потому, что, когда я вчера вернулась с работы, из-под двери комнаты Баша доносились звуки моего любимого плейлиста с поющими чашами, а в воздухе витал аромат лавандового масла.

Ранее я отправила ему ссылку на плейлист и оставила на его прикроватной тумбочке свою колонку и масло — на всякий случай.

Тот факт, что Баш ими воспользовался, не должен был вызывать у меня такого тепла. Это было так незначительно, так просто. Но это ощущалось как нечто большее. Как будто он не считает меня нелепой или чокнутой. Как будто он ценит те методы, которым я его научила.

Как будто он ценит меня.

Я ушла в свою комнату с глупой ухмылкой на лице, хотя большая часть меня искушалась забраться в кровать к нему. Спать рядом с Башем было так спокойно, как, кажется, я никогда не испытывала прежде.

Это была тихая близость, умиротворяющая связь. Нечто большее.

Всё с Башем всегда было таким, с самой первой нашей встречи.

А сейчас я готовлю студию к утреннему занятию, разум всё ещё зациклен на мистере Высоком, Смуглом и Красивом.

Я раскладываю блоки и ремни на каждом месте, с полностью готовым планом урока в голове, а затем подхожу ко входу, чтобы поприветствовать студентов, когда они будут заходить.

Один за другим знакомые лица проходят через дверь — все они часть постоянной группы, которую мне удалось собрать. Пока я не оказываюсь смотрящей в глаза того, кого уж точно не ожидала здесь увидеть.

Баш.

Мой рот приоткрывается и снова закрывается.

— Что... — я замолкаю, качая головой, а губы сами растягиваются в улыбку. — Что ты здесь делаешь?

То, как его взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на бедрах, талии, груди, заставляет всё моё тело гудеть. Для кого-то, кто потратил столько лет, пытаясь увидеть красоту в своем теле, мне совсем не нужно стараться с Башем.

Он пожимает плечами, оглядывая студию так, будто видит ее впервые, оценивая безделушки на полке в углу.

— У меня сегодня утром был звонок с психологом из ассоциации пожарных, и он предложил несколько способов успокоить нервную систему. Йога была одним из них. — Его взгляд возвращается ко мне. — Я сказал, что знаю одного из лучших преподавателей в округе. Решил попробовать.

У меня болят щёки от того, как широко я улыбаюсь ему в ответ.

— Да?

— Да. Пока что каждый твой совет помогал мне чувствовать себя лучше. Так что держу пари, этот тоже сработает.

Я хихикаю. Да, Баш вызывает у меня легкое головокружение.

Теперь он сжимает руки, и в его чертах мелькает неуверенность.

— Я ещё хотел воспользоваться моментом, чтобы... — Он проводит рукой по бороде. — Извиниться.

— За что?

— За то, что был несговорчивым. За то, как я разговаривал с тобой с тех пор, как ты переехала. Сегодняшний звонок помог мне осознать, что это назревало давно. Что я был не в себе. И что я вымещал изрядную долю своей тревоги на окружающих.

Я моргаю, не желая его перебивать. Хотя мне хочется сказать ему, как это сексуально — слышать его извинения. Слишком много людей ходят по свету, никогда не рефлексируя над своими поступками, не признавая их и не признавая свою неправоту.

— Мне ненавистно, как я говорил с тобой в некоторые моменты, и я хотел сказать, что планирую стать лучше. Работать над всеми этими... — Его рука сжимается в подобие когтя, и он вращает ею у своей груди, а его губы искажаются, словно от отвращения к словам, которые он сейчас произнесет. — Работать над всеми этими... чувствами.

Я снова моргаю. Потом киваю. Но ничего не говорю. Честно говоря, я боюсь, что если я заговорю, то рассмеюсь над тем, с каким ужасом он выглядит, столкнувшись с необходимостью разбираться с чувствами.

— Я вел себя как мудак. Я был не в себе. Особенно в ту ночь с енотом.

Я киваю. Насчет енота он и правда был мудаком. Но тогда же он и целовал меня так, что я забыла обо всем на свете, и эта часть вошла бы в книгу рекордов.

То взаимодействие нельзя было назвать здоровым, но некоторые его моменты были чертовски незабываемы.

— Да, но, возможно, тебе не стоит извиняться за всё, что случилось той ночью.

Одна из его бровей насмешливо взлетает, и он наклоняет голову почти что многозначительно.

— Безусловно, есть моменты той ночи, о которых я ни капли не сожалею.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я окидываю взглядом холл вокруг нас, задаваясь вопросом, не наблюдает ли кто-нибудь за нами или не подслушивает, проходя мимо.

Баш не колеблется ни секунды; он продолжает говорить так, будто не заставил меня разгорячиться от одного простого предложения.

— Я сорвался, и ты этого не заслужила. Поэтому я прошу прощения. Если ты хочешь быть Гвен Доусон, матерью енотов, то я не буду тебе мешать. Я поддерживаю тебя в этом начинании. В моём доме тебя будут видеть и слышать. И ты можешь дружить с грызунами-переростками, которые могут быть переносчиками болезней, а могут и не быть. Я не буду тебя осуждать.

Я наклоняю голову, давая понять, что не совсем ему верю.

Тяжело вздохнув, он качает головой и поднимает руку в знак поражения.

— Сильно.

Я широко улыбаюсь.

— Да, так уже правдоподобнее.

— Ладно. Хорошо. Я не буду сильно тебя осуждать.

— Спасибо. Я ценю это. И твою честность. И даже твоё мягкое осуждение. Будь ты слишком восторженным насчет этого путешествия в чувства, это было бы тревожным звоночком.

В ответ на этот укол он закатывает глаза и затем движется дальше, позволяя немного цинизма вернуться в его речь. И я этому рада. Эта фирменная ехидность теперь часть его обаяния.

— Ладно, пошли растягиваться и всё такое.

Я фыркаю и беру его за руку — достаточно долго, чтобы ободряюще сжать её, пока веду его по коридору.

— Пошли готовить тебя к растяжке и всему такому.

Как только мы оказываемся в классе, я веду его в угол рядом со своим ковриком, чтобы иметь возможность помочь ему, чем смогу. Я разворачиваю для него один из фиолетовых ковриков студии — это часть моих постоянных усилий, направленных на то, чтобы он чаще видел фиолетовые вещи, — и помогаю ему принять простую позу, пока остальные ученики ищут свои места.

Проводя занятие, я стараюсь не сосредотачиваться только на Баше. Я начинаю с дальнего конца класса, поправляю позы, шёпотом напоминаю, что нужно сделать вдох или перестать задерживать дыхание, расслабить спину.

Когда я подхожу к Башу, что-то в том, что я вижу его здесь — пытающегося, открытого к тому, чтобы попробовать, — пронзает меня прямо в сердце.

Я знаю, что он делает это ради себя, но мне кажется, что он делает это и ради меня.

В любом случае это делает его ещё более привлекательным в моих глазах. Вот что отличает его от других. Это доказательство того, что он верит в меня и в то, чем я зарабатываю на жизнь. Я не должна хотеть его одобрения, но, чёрт возьми, как же приятно его получать.

Когда он переходит в позу Собаки мордой вниз, я позволяю своей ладони скользнуть вдоль его позвоночника. Его плечи зажаты, и я мягко надавливаю между лопатками.

— Освободи пространство здесь, между лопаток, и опусти подбородок, — шепчу я, прежде чем сделать легкий круговой жест рукой у него на спине.

Он вздрагивает.

Слишком уж просто прикасаться к нему здесь, не скрываясь.

Под предлогом проверки его позы, я позволяю рукам свободно скользить. В конце концов они оказываются на его бедрах, выравнивая их.

— Расслабь поясницу. Если растяжка слишком сильная, можешь согнуть колени, сделать глубокий вдох и затем снова вернуться в позу. Со временем ты сможешь опустить пятки на пол.

Он фыркает, но ничего не говорит. На самом деле, всё, что он делает, — это старается. Каждый раз, когда я обхожу зал и возвращаюсь к нему, его дыхание становится ровнее. Его мышцы — чуть более расслабленными. Вся его аура — более спокойной.

— У тебя отлично получается, — шепчу я.

Он усмехается и качает головой, словно не веря моим комплиментам.

Но для меня это не имеет значения. Я продолжаю хвалить его при каждом удобном случае, с удовольствием говоря, какую прекрасную работу он проделывает. И чем больше я это делаю, тем больше понимаю, что сначала неправильно истолковала его реакцию. Она не пренебрежительная. Она... застенчивая.

Словно он не знает, как принимать комплименты — или не верит им. Я думаю, если я буду продолжать их делать, однажды он начнет мне верить.

В конце занятия мы переходим в Шавасану, и, совсем как Клайд, Баш засыпает.

Пока остальные ученики расходятся, он наконец просыпается. Не желая пялиться на него, как одержимая фанатка, какой я и являюсь, я переключаю внимание на прощание с каждым уходящим.

Бри, одна из моих любимых учениц, подходит ко мне. В её движениях теперь легкость, которой не было, когда она только начала заниматься йогой со мной. Тогда её энергия была сплошным хаосом, болью разрыва и печалью, но со временем она обрела равновесие, и от вида её в лучшем состоянии моё сердце наполняется радостью.

Насколько я знаю, ей пришлось пережить многое. Она была не в лучшей форме, но никогда не переставала пытаться. А стремление стать лучше — одно из самых ценных качеств в человеке.

Так что в моих глазах Бри — настоящая крутышка.

Она смущенно улыбается и протягивает мне небольшую коробочку, перевязанную изящным бантом.

— С днем рождения заранее, Гвен, — говорит она. — Я знаю, что завтра у тебя нет занятия, поэтому хотела передать сегодня. Этот год был для меня тяжелым, но твои уроки стали для меня лучикм света. Надеюсь, ты знаешь, как сильно ты меняешь жизни людей к лучшему.

Глаза наполняются слезами, когда я беру подарок и обнимаю её хрупкую фигурку.

— Спасибо, Бри, — это всё, что я могу выговорить сдавленным от эмоций голосом.

Отступая на шаг, я сжимаю её плечо, всё ещё с влажными глазами, и улыбаюсь.

— Хорошо проведи свой выходной, — говорит она, ласково потирая мою руку. — Увидимся в выходные.

— Отлично. Тогда до встречи, — отвечаю я, провожая взглядом, как она тихо выходит из зала.

Когда я поворачиваюсь назад, Баш остается единственным учеником в зале. Он стоит на коленях на коврике, руки сложены на коленях, лоб нахмурен.

Увидев, что я повернулась к нему, он поднимает подбородок, и его темные глаза скользят по моим, согревая меня с головы до ног. Его выражение — смесь растерянности и решимости.

— Ты не сказала, что завтра твой день рождения.

Я отмахиваюсь.

— Потому что это не такое уж важное событие.

Дни рождения всегда оставляли у меня неприятный привкус, и я не жду их с нетерпением. Обычно я использую этот день для размышлений, практики благодарности и осмысления того, чего хотела бы достичь в грядущем году. И что я редко признаю вслух — мой день рождения обычно заставляет меня скучать по родителям.

Баш встает, качая головой, и его тон снова становится слегка угрюмым.

— Нет, Гвен, это важное событие.





Глава 28


БАШ

Гвен проводит остаток дня в студии, преподавая. Что ж, это даже кстати, потому что я провожу остаток дня в лихорадочных хлопотах, организовывая вечеринку на её день рождения.

Такую, которая не закончится вручением ей гребаной беговой дорожки.

Я заскакиваю в «Бистро Бигхорн» и умоляю Табиту испечь торт, или кексы, или что угодно, что может понравиться Гвен.

Я звоню Уэсту и говорю ему, чтобы он пригласил всех ко мне завтра вечером.

Потом я скупаю кучу продуктов и еду домой, с изумлением думая о том, что занятие йогой у Гвен и вправду заставило меня почувствовать себя немного лучше. Меньше скованности. Меньше стресса. Немного более открытым.

Когда я возвращаюсь домой, Клайд сидит на крыльце в тенистом уголке. Слава богу, он полностью одет, потому что мне нужно с ним поговорить. Я выхожу на террасу и опускаюсь в кресло рядом с ним.

— Вернулся за новой порцией лекарства от Майи? — спрашивает он, глядя на воду с ухмылкой.

Я не могу сдержать усмешку.

— Не сегодня.

Он ворчит, словно я его разочаровал.

— Ты знал, что у Гвен завтра день рождения?

Клайд кивает.

— Ага. — И говорит это так буднично. Словно я идиот, что только сейчас это понял.

— А откуда ты знал?

— Она мне сказала. Мы разговариваем, а не только строим друг другу глазки через всю комнату.

Я раздраженно откидываюсь на спинку кресла, уже жалея, что завел с ним этот разговор.

— Или не целуемся на задней террасе.

— Какого черта, Клайд? — Я закрываю глаза рукой, желая спрятаться от этого разговора. — Ты за нами подглядывал?

Он хрипло хихикает, получая от этого слишком большое удовольствие.

— Нет, я встал, чтобы посмотреть, что происходит, потому что ты лаял на неё, как полицейская собака, которая нашла тайник с наркотиками. Ты забыл, что я живу на первом этаже? Мои раздвижные двери выходят на эту террасу. Если бы вы, ребята, проводили свои свидания на балконе наверху, мне бы не пришлось терпеть…

Я стону и запрокидываю голову, прижимая ладони к вискам.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не просто слонялся там и наблюдал за нами.

Теперь он усмехается.

— Я странный, а не придурок. — Я бросаю на него взгляд из-под ресниц, и он наклоняет голову, словно обдумывая, что сказать дальше. — Не буду врать. Я был очень рад такому развитию событий. Вы двое идеально подходите друг другу. Вы напоминаете мне меня и Майю, когда мы были моложе.

Я сохраняю бесстрастное выражение лица, потому что, как бы я ни любил Клайда, я не хочу быть таким, как он. Мир способен вынести только одного Клайда.

— Но... — Он тяжело вздыхает, поворачиваясь в кресле. — Похоже, в твоих попытках быть мистером Хорошим-Парнем-Героем ты прочно увяз во френдзоне.

— Это не так. Мы просто... Мы ведем себя как взрослые люди. Это сложно.

Клайд фыркает.

— Ничего тут сложного. Ты смотришь на неё, будто она повесила на небо луну, а она — единственная женщина в мире, которой твоё дерьмовое отношение кажется милым.

— У меня не дерьмовое отношение.

Он поворачивается в кресле ко мне лицом.

— Парень, ты — одно большое дерьмовое отношение. Когда я закрываю глаза и пытаюсь представить тебя, я вижу хмурое лицо, парящее в пустоте. Кроме тех случаев, когда ты рядом с Гвен. Так что хватит притворяться, что это как-то связано с тем жеманным маленьким болваном, которого ты наделал, когда был слишком глуп, чтобы надеть презерватив.

Он тянется вперед и тычет мне в бицепс своим узловатым пальцем.

— Потому что дело в тебе. Ты боишься.

Мой разум заходит в тупик от его оценки. Кажется невероятным, что Клайд, один из самых нерациональных людей, которых я знаю, видит всё так ясно, пока я бреду в тумане.

— Я не боюсь, — парирую я, но даже для моих собственных ушей это звучит слабо.

В ответ Клайд засовывает большие пальцы себе под мышки и начинает кудахтать на меня, как курица.

— Уфф, — драматично отвечаю я, поднимаясь на ноги. — Забудь.

— Не могу! Это врезалось мне в память! Ты меня травмировал.

Качая головой, я направляюсь к двери, желая сбежать от этого разговора как можно быстрее.

— Я месяцами сводил вас двоих. Не растранжирь это! И не будь лохом и не забудь купить ей подарок!

Его слова задевают меня за живое, когда я вхожу в дом. Месяцами? Неужели он всё это время вёл свою игру? Вмешивался и притворялся невиновным?

Решаю, что это слишком дико, чтобы зацикливаться. Вместо этого мой мозг цепляется за идею подарка для Гвен. Или, скорее, чего-то для Гвен. Потому что я знаю её достаточно хорошо, чтобы понимать: просто купить ей подарок — не выход. Её не заботят материальные вещи или дорогие подношения.

Нет, Гвен живет ради новых впечатлений. И я знаю, какое из них подарю ей.



•••



Я просыпаюсь рано, надеясь опередить Гвен. Возможно, я не мастер говорить о своих чувствах, но я мастер их проявлять.

Получив кухню в своё распоряжение, я принимаюсь готовить шикарный завтрак — такой, который скажет то, чего не могу я. Я не знаю наверняка, что именно она любит, поэтому готовлю всё. Я хочу, чтобы у неё было всё, что ей нравится, без исключений. Черт, я даже купил ещё лаванды у флориста и расставил несколько горшков на кухне. Отчасти потому, что знаю: Гвен она нравится, а отчасти — потому что она нравится и мне.

Она напоминает мне о ней.

Столешница постепенно заполняется блюдами, каждое из которых накрыто фольгой, чтобы сохранить тепло.

Бекон, ветчина и сосиски.

Вафли, тосты и картофельные оладьи.

Яйца — Бенедикт и скрембл.

Фруктовый салат и свежевыжатый апельсиновый сок.

Перебор? Абсолютно. Волнует ли меня это? Ни капли.

И волнует ещё меньше, когда она входит на кухню. На ней пижамный комплект — шорты и рубашка с длинными рукавами и воротником. Лицо сияет от чистоты, а волосы собраны в небрежный пучок. На щеке ещё видны следы от складок на простыне, в которую она явно уткнулась во сне.

Она чертовски прекрасна. И то, что она не проснулась в моей постели, — настоящее преступление.

— Что это всё? — Её голос ещё густой ото сна, и от этого мне хочется, чтобы я был рядом, чтобы проснуться рядом с ней. Хочется, чтобы я сказал ей, что снова хочу видеть её в своей постели. В ту ночь, когда я вернулся, я был достаточно смел, чтобы попросить её об этом, и с тех пор был слишком напуган, чтобы сказать больше.

А мне следовало набраться смелости и сказать ей, что я не хочу, чтобы это было на одну ночь.

Я хочу, чтобы это было каждую ночь.

— Это завтрак на день рождения. С днем рождения.

Она складывает руки у груди, и я вижу, как её щеки заливает легкий румянец, пока она осматривает всё это изобилие.

— Это слишком.

Я фыркаю.

— Не-а. Мне доставило удовольствие это готовить. Ешь, что хочешь. Если останется — и ладно.

Она несколько раз моргает.

— Нет, я имела в виду, что тебе не нужно было этого делать.

Я наливаю ей кофе, останавливаюсь, поднимаю на неё взгляд и просто говорю:

— Но я хотел.

Она сглатывает, и переполненный стол, кажется, трогает её сильнее, чем я ожидал.

— Спасибо.

Я киваю и, обходя кухонный остров, протягиваю ей кружку с кофе.

— Пожалуйста. Присаживайся. Скажи, что хочешь, и я наложу.

С мягкой улыбкой она обхватывает ладонями кружку и устраивается на одном из табуретов у стойки, разглядывая варианты.

— Честно говоря, я, кажется, хочу понемногу всего? Выглядит потрясающе. — Она произносит это с легкой застенчивостью, тогда как я просто счастлив, что ей нравится то, что я приготовил.

— Сейчас будет. Что захочет моя девочка, то и получит.

Это словечко срывается с моего языка так легко, что я даже не успеваю его остановить. Я бросаю на неё взгляд, проверяя, не вызвало ли оно негативной реакции. Но вместо этого вижу, как она с любопытством разглядывает меня, слегка склонив голову, словно я — загадка, которую она не может разгадать.

И кто мог бы её винить? Я не был особенно прямолинеен.

Я решаю не оправдываться за это «моя девочка» и просто продолжаю накладывать ей еду. Когда я ставлю тарелку перед ней, она сияет. И я не могу отделаться от мысли, что готовил бы ей завтрак каждое утро, лишь бы снова видеть это выражение на её лице.

Я протягиваю ей столовые приборы.

— После завтрака у меня для тебя сюрприз.

Она сжимает губы, но по её налившимся щекам я вижу, что она довольна — пусть и немного перегружена. Затем она откусывает кусочек вафли, политой сиропом, и тихо постанывает, словно это самая вкусная вещь, которую она ела в жизни. Я слегка надуваюсь от гордости, наслаждаясь тем, насколько она довольна.

Я стою тут и строю ей «глазки», как выразился Клайд, когда тот появляется в дверях. Он одним взглядом окидывает выставленную еду и затем присаживается рядом с Гвен.

— Жаль, что Баш не влюблен в меня. Тогда, может, и он готовил бы мне такие завтраки.

Я выплескиваю глоток кофе себе на ладонь как раз в тот момент, когда Гвен выдает шокированный смешок и хлопает себя ладонью по груди.

У рукомойника я отряхиваю руку, окидывая взглядом свою простую серую футболку с разбрызганными каплями кофе. Я уже собираюсь высказать Клайду всё, что думаю о его склонности сеять смуту, как вдруг раздается звонок в дверь.

Все трое замираем. Мы живем вместе достаточно долго, чтобы знать: этот звук раздается нечасто. А в прошлый раз он принес нежданного гостя.

И Гвен, и Клайд смотрят на меня широко раскрытыми глазами.

— Ребята, ешьте — я открою.

Я направляюсь к двери с растущим чувством тяжести в животе. Время от времени случается пожар, и всё вокруг начинает ощущаться иначе. Во мне будто бы есть какое-то чутье, которое подсказывает, когда дела вот-вот пойдут наперекосяк.

И сейчас я чувствую это.

Тревога подкатывает к горлу, когда я щелкаю засовом и открываю дверь.

Передо мной оказывается Трипп.

Одетый с иголочки, волосы тщательно уложены гелем. В одной руке он держит огромный букет красных роз, в другой — небольшой подарок.

Мне бы что-то сказать, но я просто тупо смотрю на него. Как, черт возьми, он умудряется появляться именно в те моменты, когда у Гвен и меня, кажется, налаживается прогресс?

В глубине души я знаю, что наша ситуация неустойчива. Тянуть время. Скрывать. Пытаться угодить всем. Но сейчас я впервые столкнулся с этим фактом лицом к лицу, глядя на сына, которого почти не знаю.

— Привет. Прости, что снова без предупреждения. — Его губы растягиваются в виноватую улыбку.

Я прочищаю горло, в поисках слов, которые не были бы фразой «какого хуя ты здесь забыл?».

— Всё в порядке. Просто ты застал меня врасплох. У тебя же есть мой номер?

— Знаю, знаю. Но я, вообще-то, пришёл не к тебе.

У меня челюсть сводит, пока он продолжает.

— Помнишь, ты говорил, что я буду готов унижаться, когда пойму, что она та самая? Так вот, я много об этом думал, и кажется, что с Гвен это может быть так.

У меня подкашиваются ноги.

— В самом деле?

— Да, она... — Он с недоверчивым смешком оглядывает мою территорию. — В прошлый раз она даже говорить со мной не хотела. А я хочу дать ей шанс увидеть, как хорошо нам может быть вместе.

Я стараюсь не скривиться. Этот глупец не хочет Гвен. Он просто не может смириться с её отказом. Но я не говорю ему этого, и он воспринимает моё молчание как возможность впустить себя в мой дом.

— Она уже проснулась? Я хотел порадовать её с самого утра.

— Да. — Если бы стукнуть его по затылку не делало из меня мудака, я бы так и поступил.

Таков мой план. Отступить.

Но я не останавливаю его. Как я могу?

Прости, Трипп. Я одержим твоей бывшей, и это с самой первой нашей встречи. А теперь тебе нужно уйти, потому что ты рушишь мой шанс с ней.

Я не могу придумать ни одной формулировки, которая не звучала бы ужасно. Так что я с ужасом смотрю, как он скидывает ботинки и направляется прямиком на кухню, откуда доносятся голоса Гвен и Клайда.

Его грузная фигура исчезает за поворотом, и я делаю несколько глубоких вдохов, которым Гвен учила нас на йоге. Мне бы не помешала минутка дзена, прежде чем я войду туда и начну разбираться с этим дерьмом.

Когда я наконец решаюсь зайти на кухню, мой взгляд сразу же цепляется за маленький подарочный пакет и внушительную вазу с розами, которые самодовольно стоят на столешнице рядом с лавандой, которую выбрал я. Мои цветы выглядят жалкими по сравнению с ними, и в груди неожиданно сжимается неприятное чувство неполноценности.

Я отмахиваюсь от него, предпочитая сосредоточиться на Гвен.

На Гвен, которая выглядит откровенно неловко. И на Клайде, который, кажется, готов прибить Триппа чугунной сковородой, всё ещё стоящей на плите.

— Я просто не могу перестать думать о тебе, — говорит Трипп, стоя ко мне спиной. — Я просто думаю, что мы могли бы попробовать снова, и ты бы увидела всё, чего себя лишаешь.

Я съеживаюсь. Я хочу, чтобы мне нравился этот парень, но, черт возьми, он такой молодой и невежественный. И такой титулованный. Разговаривает с ней так, словно она дура, что отказалась от него.

Гвен бросает взгляд через плечо и встречается со мной взглядом. Я держу его, давая ей понять, что, несмотря на то, что он здесь, на этот раз я не уйду.

Я не могу. Тот факт, что я ушёл, чуть не убил меня раньше. Теперь я как никогда отчаянно хочу, чтобы она меня увидела.

Это правда — я не хочу, чтобы мне было больно. Но ничто не причинит мне большей боли, чем упущенный шанс быть с Гвен.

— Трипп, — наконец говорит она, возвращая взгляд к нему. — Спасибо за твою честность. Но эти подарки не нужны. Я не знаю, как ещё яснее сказать тебе, что я двинулась дальше.

Он фыркает, и в его голосе проскальзывает горечь.

— Что? Ты встречаешься с кем-то ещё?

— Не совсем. — Её глаза на мгновение переходят на меня, затем снова на него. — Пока нет.

— Но ты хочешь? — Теперь в его голосе слышится раздражение, словно её интерес к кому-либо ещё — это личное оскорбление для него.

— Трипп, — говорит она спокойно, но твёрдо, — у нас были очень свободные отношения, но они продлились совсем недолго. Мы не общались целый год. Так что ты должен простить меня за то, что я воспринимаю эту новообретённую преданность как нечто из ряда вон выходящее.

— Да, ну, когда что-то подходит, ты просто знаешь. — Он задирает подбородок и скрещивает руки на груди. — Открой подарок. Скажи мне, сможет ли этот парень превзойти его.

Она морщится, но тянется к подарочному пакету. За её спиной Клайд беззвучно шепчет: «Я его ненавижу».

Я сжимаю губы, чтобы не ответить «Я тоже». Потому что сейчас я и вправду его ненавижу. За то, что поставил её в неловкое положение и воспользовался её добрым характером, заставив принять подарок, который она четко дала понять, что не хочет.

И за то, что заставил меня наблюдать за всем этим.

Её пальцы разрывают бумагу, открывая квадратную черную бархатную коробочку. Она колеблется, поочередно глядя на каждого из нас. В её глазах мелькает нервный огонек, и часть меня хочет вмешаться и положить этому конец. Другая часть не хочет перегибать палку и рушить всё в её день рождения.

Когда она щелкает коробочкой открытой, её глаза на мгновение расширяются, а затем становятся пустыми.

— Я не могу принять это, Трипп.

Когда она протягивает коробочку обратно, я замечаю бриллиантовый браслет-теннис, свет в доме делает его почти ослепительным.

— Конечно, можешь. Он идеально тебе подходит.

Она закрывает коробку и отталкивает её по столешнице так далеко, как хватает длины руки.

— Трипп, это не идеально для меня. Это — доказательство, что ты не знаешь меня вообще. Твоё требование не снимать обувь на твоей вечеринке — доказательство, что ты не знаешь меня вообще. Твоя мысль, что между нами может быть что-то теперь, когда я знаю, что твои истории о твоём отце-неудачнике — неправда, — доказательство, что ты не знаешь меня вообще.

Трипп замирает, вся кровь отливает от его лица, а выражение на его глазах меняется на моих глазах. Он выглядит по-настоящему потрясенным, и в моей голове звучат тревожные звоночки.

— Гвен, ты не знаешь...

Она останавливает его жестом, поднимаясь.

— Нет, не указывай мне, что думать, чувствовать или как себя вести. Это бесит меня.

Я не вижу выражения лица Триппа, но, судя по его одеревеневшим плечам, рискну предположить, что это смесь шока и ярости.

— Очень мило с твоей стороны устроить это при всех.

Гвен сухо и недоверчиво смеётся, отходя от него.

— Это ты продолжаешь появляться без предупреждения, ставить меня в неловкое положение и поднимать эту тему в присутствии других людей. Пожалуйста, ради нас обоих, просто прекрати.

— И ты даже не дашь мне, блять, шанса…

— Знаешь что? — я обрываю его. — Хватит. Трипп, пройдись. Остынь. Иди постой босиком на песке или вроде того. Нам нужно кое-куда идти, а время тикает.

— Нам? — с недоверием переспрашивает он.

Я напрягаю плечи, не отступая, не позволяя ему создать неловкость. Потому что я слишком зол, чтобы сейчас его утешать.

— Ага. У неё день рождения. Выбери другой день для этого. Или, ещё лучше, не выбирай. Проводить тебя?

Гвен поворачивается ко мне. Её широко раскрытые глаза и слегка приоткрытые полные губы говорят о том, что она не может поверить, что я только что выгнал его из своего дома.

Трипп хватает цветы и браслет, резко разворачивается и выходит из комнаты, бормоча:

— Просто не-блять-вероятно. Вы оба.

Его уход повисает в кухне оглушительной тишиной.





Глава 29


ГВЕН

Я сижу рядом с Башем в кабине его пикапа, уставившись в окно. Напряжение между нами раскалено, как марево над асфальтом в знойный день.

Он только что выгнал из своего дома собственного сына.

Хватит.

Твердый, низкий голос Баша, разрезавший воздух, ошеломил меня. И я не пропустила, как брови Клайда взлетели к волосам.

А вот выражение лица Триппа? Чистейшее неверие. У меня такое чувство, что он не привык, чтобы с ним обращались не как с пупом земли.

Готова была себя ногой пнуть за то, что вообще связалась с ним. Та версия его, которую он мне когда-то показал, не казалась такой... незрелой.

Эта вражда между ними не вызывает у меня ничего, кроме мгновенной тревоги. Она заставляет меня вспомнить сегодняшний утренний звонок от мамы, до того как я спустилась вниз. Наш ежегодный поздравительный звонок, во время которого она говорит приглушенно, словно мой отец может выскочить из засады и отчитать её за нарушение его запрета. Мы никогда не говорим ни о чем по-настоящему глубоком, но я всё равно чувствую прилив радости, когда вижу её имя на экране телефона.

С одной стороны, я люблю слышать мамин голос. С другой... Это всегда оставляет во мне пустоту. Жажду большего. Мечту об одобрении, которое, я знаю, никогда не получу.

— Прости, что он испортил твой завтрак в день рождения, — говорит Баш, выводя меня из раздумий.

Я медленно поворачиваю голову, и мой взгляд останавливается на мужчине рядом со мной. Его мускулистые руки вытянуты вперед, большие ладони крепко сжимают руль в позиции «без десяти два». По его побелевшим костяшкам я вижу, что он вжимает его в хватку.

— Он не испортил. Никто не мог бы испортить тот завтрак. Он был самым лучшим.

И я не вру. Трипп кажется мне легким раздражением. Тем, что я просто смыла яйцами Бенедикт и вафлями — ни то, ни другое он не одобрил бы.

В тесной кабине пикапа Баша слишком легко забыть о Триппе. Мне нравится этот маленький мирок, где есть только Баш и я. Так что я решаю оставить сегодняшнее утро в прошлом, где ему и место, и позволить себе быть здесь и сейчас, для любого приключения, в которое мы отправляемся.

Темные глаза Баша на мгновение скользят в мою сторону, прежде чем снова сосредоточиться на дороге.

— Тебе понравилось?

— Нет. — Он напрягается, и я улыбаюсь. Его иногда так легко поддеть. — Я это обожала.

Ю

— Что тебе понравилось больше всего? Чтобы я знал в следующий раз.

Моё сердце забилось в груди по-девичьи. В следующий раз. Боже, я очень на это надеюсь.

— Я не смогла бы выбрать. Всё было одинаково прекрасно. Не промахнешься. И я говорю это не просто чтобы польстить тебе.

Он издает низкий гортанный звук, и его руки поворачивают руль.

— Ладно. Тогда я просто приготовлю всё снова.



Я сжимаю губы, сдерживая улыбку. Это в духе Баша. Он говорит об этом с недовольным видом, но при этом не моргнув глазом готовит совершенно нелепый завтрак только потому, что мне это нравится. Чёрт, если бы мне понадобилась почка, он, наверное, предложил бы мне свою оставшуюся.

Я никогда не знала мужчину с таким большим сердцем. И думаю, это то, что я люблю в нём больше всего.

Люблю.

Горло у меня сжимается, и я смахиваю несуществующую пыль с бедер, прежде чем сменить тему.

— Куда это мы опять едем? — Пока мы лишь движемся прямо за пределы города.

Уголок его рта вздергивается.

— Я тебе не говорил.

— Верно. Но сейчас мог бы.

— Прости, не могу. Это уже не будет сюрпризом.

Я скрещиваю руки и с драматичным надуванием губ откидываюсь на спинку.

Он усмехается. Звук низкий, глубокий, и он словно бархат скользит по моей коже. От этого мне хочется перелезть через центральный подлокотник и устроиться у него на коленях.

— Но хорошая новость в том... — Моё внимание переключается на него, когда он жмет на тормоз и поворачивает руль. — ...что мы на месте.

Я отворачиваюсь от него, и взгляд цепляется за подъездную дорожку, на которую мы только что свернули. Справа от нас покосившаяся табличка с выцветшими белыми буквами гласит: «АЭРОДРОМ РОУЗ-ВЭЛЛИ». Я снова смотрю на него как раз вовремя, чтобы увидеть, как он нажимает кнопку на одном из брелоков, закрепленных на солнцезащитном козырьке.

Теперь ворота открываются.

— Ты везешь меня на авиашоу?

Он улыбается.

— Нет, Гвен. Я везу тебя полетать.

— Что? — это слово вырывается у меня на одном дыхании, а внутри всё замирает от восторга.

— У меня до сих пор есть самолет. Мне как-то надо было налетать часы для практики, и теперь я к нему привязался. Не могу заставить себя его продать, хотя, наверное, стоит. — Он застенчиво пожимает плечами. — Плюс, я люблю с ним возиться, когда выдается время.

Я могу только сидеть с раскрытым ртом, качая головой от изумления.

— Ты везешь меня полетать? — в моём голосе слышно недоверие, и он заставляет его рассмеяться.

— Ладно, хорошо. Рад, что ты не в ужасе.

— В ужасе? Ты шутишь? Это потрясающе! А если я умру? — Я подмигиваю ему. — Что за способ умереть.

Он парирует моими же словами:

— А если выживешь?

Я просто пожимаю плечами, позволяя вызывающей улыбке тронуть мои губы.

— Полагаю, придется придумать новый отличный способ умереть.

Он закатывает глаза, но не может сдержать понимающую усмешку.

По правде говоря, я не могу волноваться меньше. Баш, возможно, самый умелый мужчина на планете — летает на самолетах, мастерит, готовит завтраки, целуется так, будто это искусство. Этот мужчина ни за что не разобьет свой самолет.

Пикап медленно останавливается у безлюдной взлетной полосы. Справа от меня солнечные блики играют на массивном стальном ангаре. Чуть поодаль, в его тени, ютятся несколько небольших служебных построек.

Твердо бросив «Пошли», Баш выпрыгивает из машины и, обогнув капот, оказывается у моей двери. Он открывает её, пока я ещё расстегиваю ремень и тянусь за сумочкой.

Когда он протягивает руку, я ловлю себя на том, что секунду просто смотрю на неё. Мы держались за руки и раньше, но инициатива всегда исходила от меня.

Я вкладываю свою ладонь в его, вздыхая, когда жар его прикосновения охватывает меня, и спрыгиваю из машины, захлопнув за собой дверь. Я не отпускаю его руку. И он тоже не делает ни малейшей попытки высвободить свою.

Вместо этого он ведет меня к небольшой двери в углу ангара, пока я пытаюсь — и безуспешно — не позволять глазам скользить вниз, к его заднице. Его потертые черные джинсы «Levi’s», от времени ставшие почти серыми, сидят на нем идеально, от пояса и до самых его фирменных черных ботинок. Надетая на нем коричневая вельветовая куртка с подкладкой из овчины и мягким воротником-стойкой, отогнутым вокруг шеи, — это вопиюще сексуально.

Он входит в ангар с абсолютной уверенностью, и это чертовски притягательно.

— Грег, — окликает он человека в углу, приветственно поднимая руку.

— Рад тебя видеть, — кивает в ответ Грег.

Баш продолжает идти, проводя меня мимо ряда похожих самолетов, пока не останавливается перед одним в самом дальнем углу и с гордостью поворачивается к нему лицом.

Он небольшой, выкрашен в чистый белый цвет с двумя красными полосами вдоль фюзеляжа. Прилив адреналина пронзает меня, когда я осознаю, что сейчас поднимусь в небо на этой металлической коробочке.

Во мне звучит нота беспокойства, но её затмевает всепоглощающее чувство предвкушения.

Словно чувствуя мою бурю эмоций, Баш крепко сжимает мою руку и заглядывает мне в лицо.

— Готова?

Я провожу верхними зубами по нижней губе и решительно киваю.

— Готова, как никогда. Пусть приключение начнется.

Его глаза не отпускают мои, когда он повторяет эти слова.

— Пусть приключение начнется.

А потом я просто стою и таю, наблюдая, как он всё готовит. Я не знаю, что именно он делает, знаю лишь, что делает это с такой непринужденной уверенностью, будто это его вторая натура. В конце концов Грег подходит и раздвигает массивные раздвижные двери ангара, обмениваясь с Башем словами о времени взлета и других технических деталях, которых я не понимаю.

Не успеваю я опомниться, как Баш уже подсаживает меня на пассажирское сиденье.

— Всё в порядке? — спрашивает он, наклоняясь ко мне, чтобы дотянуться до ремней безопасности у меня за плечами. Его дыхание касается моих влажных губ, пока он говорит, и хотя мне, наверное, следовало бы слушать, что он говорит, и думать о полете, я вместо этого думаю о том, чтобы поцеловать его.

О том, каково это — целоваться с ним.

Он замечает, что я смотрю ему на рот, и его взгляд на секунду опускается к моим губам.

— Вылезай из потрохов, Доусон. Я рассказываю тебе кое-что о действиях в чрезвычайной ситуации.

У меня в животе всё переворачивается. Он отчитывает меня с такой нежностью. Я не услышала ни единого слова из его инструктажа.

— Прости, сейчас сложно сосредоточиться. Ты слышал про «компетентный порно»? Это типа моя слабость. А ты, Баш, чертовски компетентен.

Он качает головой, на его губах играет улыбка, пока его руки затягивают ремни.

— Я просто стараюсь обеспечить твою безопасность.

— Ты её обеспечишь, — просто говорю я. В моём уме нет ни капли сомнения, что Себастьян Руссо сделает всё, чтобы я была в безопасности.

Он откидывается назад, чтобы оценить меня, и по-деловому окидывает взглядом мою «экипировку».

Мой свитер на четверти молнии расстегнут, обнажая ложбинку между грудями. Его взгляд задерживается там на мгновение, и в темных зрачках вспыхивает жар.

— Сам вылезай из потрохов, Руссо. Я тут пытаюсь безопасно пристегнуться.

В ответ я получаю закатывание глаз. Он усаживается передо мной и натягивает на мою голову огромные наушники. Его взгляд приковывается к моему, когда он ворчит:

— Моя голова в этих потрохах с той самой секунды, как я тебя впервые увидел.

Жар разливается по животу и поднимается вверх по позвоночнику. Но он отстраняется, делая вид, что всё как обычно. Словно он не сказал мне невероятно смелую вещь.

Видимо, сегодня мы оба решили быть откровенными друг с другом. Не желая нарушать флиртующую атмосферу, я откидываюсь на сиденье и с восторгом наблюдаю, как он устраивается рядом со мной, его большие мозолистые руки нажимают на кнопки и переводят рычаги. Он надевает свои наушники и, прежде чем я успеваю опомниться, поворачивается ко мне.

— Готова?

— Ещё бы, — говорю я, не в силах сдержать свою абсолютно дурацкую ухмылку.

Его взгляд надолго задерживается на моём лице, впитывая меня. От этого я ерзаю в кресле, но затем он кивает — тем твердым, без-всякой-хрени кивком, который он всегда делает.

Через несколько минут он заводит двигатель и выруливает из ангара на единственную взлетную полосу. Перед нами — лишь ярко-зеленая трава, темно-зеленые сосны и синее небо.

Теплое солнце освещает моё лицо, и я издаю глубокий, довольный вздох. Это чертовски невероятно.

— Я так и не спросил, делала ты это раньше или нет, — голос Баша звучит в наушниках, пока самолет катится по полосе. Я слышу его отчётливо, несмотря на громкий рев двигателей.

— Нет, Баш. Ты у меня первый, так что обращайся со мной нежно, — отвечаю я с улыбкой.

Улыбкой, которая становится ещё шире, когда я слышу его ворчание «Ну, блять…» у себя в ушах.

Мы продолжаем движение по взлетной полосе ещё несколько мгновений, а затем я слышу хриплое: «Разрешение на взлет получено».

Я оглядываюсь вокруг, словно могу больше никогда не увидеть твердую землю. Он переговаривается с тем, кто, как я полагаю, Грег, по каналу. Наша скорость продолжает расти, пока земля не уходит из-под нас, и маленький самолет бесшумно взмывает в воздух.

— Есть отрыв.

Восторг наполняет мою грудь настолько, что, кажется, вот-вот разорвет её, и я смотрю в иллюминатор, наблюдая, как земля уменьшается. Перед нами — лишь бескрайнее открытое небо — и то, что ощущается как бесконечные возможности.

— Ах! — я визжу от восторга, задыхаясь от смеха и громко хлопая в ладоши. — Смотри-ка, что ты умеешь!

Баш смеется, и этот низкий звук вибрирует в моих наушниках.

— Гвен, это моя работа. Это как если бы я аплодировал, когда ты расстилаешь коврик для йоги. Хотя, когда я вижу твою задницу в лосинах, мне действительно этого хочется.

Я фыркаю от слегка ошарашенного смеха из-за этого абсурдного сравнения.

— Если в следующий раз ты не похлопаешь, я буду глубоко разочарована.

Его смех снова гудит в наушниках, пока он продолжает набор высоты, но он ни на секунду не теряет концентрации. Я смотрю на него. Его профиль, очерченный синим небом за стеклом.

— Это... — Мой взгляд скользит по его чертам, прямо как в ту первую ночь нашей встречи.

Мужественный. — вот что я подумала тогда.

Идеальный. — вот всё, что я могу думать сейчас. Серебристые пряди у висков, решительная линия носа.

Но дело не только в этом. А в том, что он знает меня. Знает, что мне не нужны розы. Или бриллианты. Мне нужно это.

Приключения.

С ним.

— Это лучший подарок на день рождения, который мне кто-либо дарил.

Он сжимает губы, словно пытаясь скрыть чересчур довольное выражение лица. Затем он нажимает кнопку, наушники трещат, и он говорит:

— Если кто-то на этом канале, не пожелаете Гвен с днем рождения? — Он бросает на меня озорной взгляд, прежде чем добавить: — У неё первый раз.

Я закидываю голову и смеюсь, как раз когда в наушниках раздаются многочисленные поздравления с днем рождения. Это нелепо, это весело, и это подарок, который я не забуду, пока живу.

— Ты... невероятный, — тихо говорю я, мягко качая головой, прежде чем позволить взгляду ускользнуть в окно.

Я знала, что эта долина прекрасна, но вид с высоты птичьего полета поражает меня с неожиданной силой. Заснеженные пики зубчатых гор великолепны, а густой лес на их склонах делает само количество деревьев почти невероятным. А озеро, сверкающее в самом сердце всего этого, словно драгоценный камень, ловящий солнце, — вся долина захватывает дух.

Роуз-Хилл не просто красив — он величествен.

— Вау, — выдыхаю я, потому что никакое другое слово, кажется, не способно передать этот вид. — Это прекрасно.

— Да. Прекрасно, — соглашается Баш.

Но когда я поворачиваюсь к нему лицом, он смотрит не в окно.

Он смотрит на меня.





Глава 30


БАШ

Мне бы дали олимпийскую медаль за то, что я безопасно управляю самолетом, пока рядом со мной Гвен.

Она отвлекает меня сильнее, чем обычно.

С раскрасневшимися щеками и сияющими глазами она, блять, светится изнутри. И мысль о том, что я хоть как-то причастен к этому выражению её лица, — самое приятное чувство в мире.

Я бы летал с ней целый день, лишь бы наблюдать, как она с благоговением смотрит в иллюминатор. Её легкий, с придыханием смешок — это музыка для моих, блять, ушей. Я бы продал душу, чтобы слышать его чаще.

Внизу, на земле, все причины держаться от неё подальше кажутся непреодолимыми, но здесь, в небе, глядя на неё? Они не кажутся причинами вовсе.

Они кажутся отговорками.

И я не могу понять, как я оправдываю ношение их, словно неких доспехов чести. Выбор кажется таким простым. Ставки — вполне приемлемыми. Риск снова получить боль — целиком и полностью стоящим того.

Я погружаюсь в свои мысли на оставшуюся часть полета, пока Гвен погружается в виды за окном. Я делаю несколько кренов и виражей, вызывая у неё вздохи, смех и крепкие сжатия моего бедра, которые не идут никуда, кроме как прямиком к моему члену.

В конце концов, полет перестает быть расслабляющим и превращается в раздражающую помеху. Во мне бушует буря, а Гвен ничего не замечает.

— Готова спускаться? — спрашиваю я, и мои слова звучат резче, чем я планировал.

Она смотрит на меня, сиреневые глаза широко раскрыты, в них читается полное удовлетворение, и пожимает плечами.

— Конечно.

Стремясь поскорее оказаться на твердой земле, я разворачиваю нас обратно к взлетной полосе и сообщаю о нашем прибытии. Пальцы Гвен сжимаются за рукоятку, когда мы плавно касаемся земли, и она снова приходит в восторг.

— Черт. Мне тоже поаплодировать? Я летала рейсами, где все хлопали, и посадка была далеко не такой безупречной.

— Ненавижу, когда люди аплодируют в самолетах, — отвечаю я, направляя нас обратно к ангару.

Гвен смеется, отмахиваясь от моего комментария, словно это чистейшее развлечение.

— Конечно, ненавидишь. Ты когда-нибудь втайне осуждал экипаж, когда летал коммерческими рейсами?

Она засыпает меня вопросами, пока Грег осторожно направляет нас, размахивая сигнальными жезлами, чтобы я вернулся на своё место в ангаре.

— О! Вообще-то у меня есть важный вопрос.

Я глушу двигатель, Грег отдает мне честь и уходит обратно в офис у входа.

— Пилоты боятся турбулентности? Или это касается только пассажиров?

Я бросаю на неё сердитый взгляд, но она не подозревает о буре внутри меня, о нахлынувшем отчаянии. Я расстегиваю ремни и сбрасываю наушники, пока она продолжает тараторить.

— Ну, ты волнуешься из-за этого? Или для тебя это обычное дело?

— Гвен, хватит задавать вопросы и расстегни ремни.

Она замирает, брови взлетают к волосам. Её выражение лица говорит: «Я знаю, ты только что не говорил со мной таким тоном». Но затем она опускает глаза и щелкает застежками.

— О-кей, весельчак. — Она снимает наушники, запутывая их в светлых прядях. — Я хотела сказать спасибо за подарок на день рождения, но, полагаю...

Моя рука, сжимающая её бедро, заставляет её замолчать.

— Что? — Она выглядит искренне озадаченной.

Но я — нет. Я достиг своего предела. Я, блять, сорвался. Я поворачиваюсь и хватаю её за талию. Кабина маленькая, так что мне не составляет труда притянуть её к себе.

За считанные секунды я пересаживаю её через небольшой проем между нашими сиденьями, и она оказывается у меня на коленях, сидя верхом. Мои руки обхватывают её талию, а её ладони опускаются на мои плечи.

Мои пальцы пульсируют. Я смотрю, как они впиваются в её талию, и издаю отчаянный стон, когда она осторожно опускается на меня. Мои глаза сужаются, глядя на её джинсы, словно они совершили нечто непростительное. Потому что так и есть. Сам факт их существования.

Я хочу, чтобы Гвен сидела у меня на коленях. И я хочу, чтобы она была голой.

— Что ты делаешь? — тихо говорит она, и мягкое, мятное дуновение каждого слова касается моей щеки.

Я поднимаю лицо к её лицу, пока моё сердце бьется в груди, словно пытаясь вырваться. Я пью её глазами. Соблазнительные губы. Широко раскрытые глаза. Полные щеки.

Идеальная с головы до ног.

— То, что должен был сделать месяцы назад, — вот всё, что я говорю. Затем я сжимаю её затылок, притягиваю её губы к своим и целую её.

Я не встречаю ни капли сопротивления — только шок. А затем — готовность. Её пальцы впиваются в мои волосы, пока я захватываю её рот. Мой язык сплетается с её языком, и поцелуй становится голодным. Её бедра вращаются, и вся моя кровь устремляется вниз. Я вжимаюсь в неё, снова раздраженный присутствием её джинсов. Я серьезно подумываю о том, чтобы сорвать их голыми руками.

Она отстраняется, и её пьянящий взгляд скользит вниз, к моему члену, явно выпирающему сквозь джинсы. Её дыхание становится прерывистым, взгляд скользит обратно вверх по моему телу.

— А как же Трипп?

Я не отвожу от неё взгляд, но протягиваю руку и расстегиваю пуговицу на её джинсах. — Ему придется с этим смириться.

— Да?

— Да. Потому что я никогда не прощу себе, если снова позволю тебе уйти.

С этими словами я опускаю руку ей под джинсы, и мои пальцы скользят по тонкому хлопковому нижнему белью и влажному теплу между её ног.

— О, — стонет она, запрокидывая голову и подаваясь бёдрами вперёд.

Я сгибаю пальцы и прижимаюсь к ней. Дразню её. Легко нахожу её клитор сквозь ткань.

— И это всё? О? — спрашиваю я, обходя её и наблюдая, как румянец поднимается по её груди и шее.

— Да, — говорит она, опуская подбородок и прижимаясь киской к моей руке.

Я убираю руку с понимающей ухмылкой.

— Да, что, Гвен? Мне нужно, чтобы ты сказала это вслух. Потому что я сейчас сорвусь и трахну тебя прямо здесь, в самолёте, но сначала мне нужно знать, что ты этого хочешь.

Она пристально смотрит на меня, а затем наклоняется к моему уху и покусывает мочку.

— Самое время, Руссо, — дразнит она меня своим страстным голосом.

И вот так просто все ставки отменяются.

Я оттягиваю её трусики в сторону и провожу пальцами по её влажному лону, прежде чем ввести два пальца.

— Ты будешь и дальше болтать без умолку, Гвен?

Она вскрикивает, её киска сжимается вокруг моих пальцев.

— Хочешь сыграть в эту игру?

Она прикусывает нижнюю губу.

— Да, хочу.

Я стону. Чёрт, она горячая. Я притягиваю её к себе для ещё одного поцелуя, страстного, быстрого и требовательного, и спускаю её джинсы ниже.

— Хорошо. Потрахай себя моими пальцами и сними этот свитер. Я хочу посмотреть. Меня уже тошнит от того, что эти идеальные сиськи прикрыты.

С понимающей ухмылкой на своих идеальных губах она слегка приподнимает бёдра, а затем снова опускается на мои пальцы. Затем она тянется к подолу своего свитера и одним лёгким движением стягивает его с себя.

Её бёдра снова двигаются, а пышная грудь подпрыгивает, прижимаясь к белому кружеву. Одной рукой она расстегивает застёжку, и бюстгальтер падает на пол.

Я запрокидываю голову и стону: «Чёрт возьми». У неё нежная бледная кожа и женственные изгибы. Я мог бы смотреть на неё часами, растворяясь в этом теле.

— Вот так? — спрашивает она, снова насаживаясь на мои пальцы. Из её тугой киски вырывается поток влаги.

— Да, детка. Вот так.

Я впитываю её, наслаждаясь тем, как она нетерпеливо подпрыгивает на моей руке, как я и просил её. Я чуть не кончил, просто наблюдая за ней в таком состоянии.

— Черт возьми. Эти сиськи, — стону я, прежде чем опустить голову и взять в рот один твердый сосок.

Когда я сосу, она хнычет. И это, блядь, рай.

Желая доставить ей ещё больше удовольствия, я добавляю большой палец к её клитору, размазывая влагу по нему и вокруг него, а затем нежно поглаживаю его.

— Баш, — стонет она, опираясь рукой на подголовник позади меня и низко опуская густые ресницы. — Осторожно.

— Осторожнее с чем? — спрашиваю я, отстраняясь, чтобы посмотреть, как моя рука исчезает между её ног.

— Я уже близко.

— Да?

Она кивает, и я добавляю третий палец, наслаждаясь отчаянным криком, который срывается с её губ.

— Хорошо. Давай, моя девочка. А потом я заставлю тебя кончить, пока ты будешь скакать на моём члене.

Теперь её глаза расширяются, а язык высовывается, чтобы облизать губы.

— Здесь?

Я наклоняюсь ближе, целую её в шею, а мой язык скользит по её нежной коже. Добравшись до её уха, я отплачиваю ей тем же и прикусываю мочку.

— Да. А потом дома. В моей постели. В душе. Наклонившись над балконом с видом на озеро. Боже, я мечтал об этой заднице.

Моя свободная рука обхватывает её ягодицы, пока я продолжаю целовать её шею. Мои губы скользят по её ключице, прежде чем я переключаюсь на другой сосок.

Кажется, она перестала говорить, погрузившись в этот момент.

Её бёдра двигаются, она часто дышит, а её руки запутываются в моих коротких волосах.

И только когда я провожу рукой по её бедру, животу и груди, она наконец издаёт самый эротичный стон. Её голова откидывается назад, светлые локоны рассыпаются по плечам, пока я ласкаю её сосок, продолжая работать между её ног.

Я позволил себе раствориться в ней, в том, чтобы смотреть на неё. Вкушать её. Чувствовать её. Она мягкая, тёплая и невероятно притягательная.

— Баш, Баш, — напевает она, прежде чем опуститься и поцеловать меня, медленно и страстно. Её руки скользят по моей шее, большие пальцы поглаживают челюсть.

Затем момент становится более нежным, менее безумным, когда мы находим общий ритм. Скользящие языки, исследующие руки, прижимающиеся бёдра.

— О боже, я сейчас... — Она замолкает, прижимаясь ко мне и опуская голову мне на плечо. Я чувствую, как она кончает. Её киска пульсирует вокруг моих пальцев, а зубы впиваются в место, где шея переходит в плечо, чтобы заглушить крики.

Вскоре я слышу только её дыхание и понимаю, что сам совсем не дышу.

После того как я столько времени мечтал об этом моменте, мне нужно, чтобы кто-нибудь ущипнул меня, чтобы я убедился, что это не сон.

— Ладно, теперь твоя очередь, — шепчет она мне на ухо, и её тело оживает. Её руки скользят под мою куртку и гладят моё тело.

Я медлю лишь мгновение. Затем берусь за дело. Пальто снято. Рубашка снята. Её голодные глаза пожирают меня, пока между нами рушатся преграды.

Мы сплетены воедино. Она срывает с меня штаны с таким рвением, которого я от неё никак не ожидал. Не успеваю я опомниться, как мои джинсы спущены, а она уже расправляется с моими боксерами. Одно движение моих бёдер — и они спущены настолько, что мой член высвобождается.

От того, как она смотрит на него, а затем облизывает губы, я чуть не кончаю прямо здесь. Но она протягивает руку и крепко обхватывает мой толстый член. Её ладонь мягкая и тёплая, и она двигает ею. Раз. Два.

Я запрокидываю голову и стону.

— Сними эти чёртовы джинсы, Гвен, — цежу я сквозь зубы, пытаясь хоть как-то сохранить контроль.

— Или что? — насмехается она, снова сжимая мою руку и бросая на меня свой лучший дерзкий взгляд.

— Или я кончу тебе на руку, а не в твою тугую маленькую киску.

Её глаза расширяются, на лице появляется потрясенное выражение. Но только на мгновение, потому что затем она становится сама деловитость. Нетерпеливо кивнув, она слезает с моих колен и начинает расстегивать джинсы. Я протягиваю руку, помогая, поскольку моё терпение на исходе.

Ждать ещё хоть минуту — настоящая пытка.

К счастью, Гвен проворна — слава богу, что у неё есть йога — и легко снимает джинсы. Остались только её белые кружевные трусики.

Она просовывает палец под пояс, собираясь стянуть и их, но я протягиваю руку, чтобы остановить её.

— Оставь их. Я не могу ждать. Я отодвину их в сторону.

Затем я просовываю два пальца в промокшую кружевную вставку и оттягиваю её в сторону. Теперь я могу как следует её рассмотреть.

Изогнутые бёдра сужаются к талии. Пышная грудь с выступающими сосками тяжело вздымается. Киска на виду. Пухлые губки блестят от её спермы.

— Я правда жалею, что здесь так мало места, потому что хочу видеть тебя со всех сторон, Гвен.

— Тогда давай сделаем это, чтобы потом повторить дома. — Она снова берёт мой член в руку, ничуть не смущаясь упоминания о доме.

Она говорит так, будто это наш дом, а не только мой. Будто она тоже считает его своим.

Вскоре я перестаю думать об этом, потому что она приподнимается на коленях и направляет меня к себе, выстраивая нас в ряд. Обнажённая.

— Нам нужно быть в безопасности.

— Да, в безопасности. Мы в безопасности, — выдыхает она, не сводя глаз с моего члена. Через несколько секунд она уже трётся головкой о своё влажное лоно, и у меня в голове что-то переклинивает. Я слишком далеко зашёл. Так что я забываю о безопасности. В глубине души я знаю, что Гвен не могла бы поступить иначе.

Когда она направляет меня в своё горячее лоно, я стону.

— Чёрт, Гвен. Чёрт.

Я вошёл всего на дюйм, но это уже слишком. Я не знаю, как мне продержаться до конца.

Каждый раз, когда она опускается чуть ниже, это превращается в самую восхитительную пытку.

Я смотрю, как её киска раскрывается и растягивается, чтобы принять меня, и моё сердце бешено колотится в груди.

Она вскрикивает, когда я проникаю в неё до упора, и мои пальцы впиваются в её талию — я держусь изо всех сил, а моя голова с глухим стуком падает на кожаное сиденье.

Я чувствую её всем телом. Тёплую, пульсирующую и чертовски тугую. Я открываю глаза и вижу, что она положила руку мне на плечо и склонила голову, а её затуманенные от страсти глаза наблюдают за нами, за тем, как мы наконец соединяемся.

Я вхожу в неё, и она резко вдыхает. Мой член становится влажным, когда я отстраняюсь. Мы оба жадно наблюдаем за тем, как наши тела сливаются и разъединяются. Её ноги дрожат после последнего оргазма, но вскоре она уже страстно скачет на мне, сжимая мой член.

— Чертовски тугая, — цежу я сквозь зубы, двигая бёдрами в такт её движениям. — Мне это нравится.

— Например, что? — зачарованно шепчет она.

— Вся моя.

Наши взгляды встречаются в полумраке кабины.

— Так и есть.

И, черт возьми, это музыка для моих ушей.

— Моя, — повторяю я, увеличивая скорость своих неглубоких толчков.

— Вся твоя, — шепчет она, притягивая меня для очередного поцелуя и сжимая и разжимая мою плоть.

Мы целуемся. Мы двигаемся. Я позволяю своим рукам блуждать по её телу, очерчивая каждый изгиб.

Напряжение между нами нарастает. В спине чувствуется тяжесть, каждая клеточка тела пылает от сдерживаемого желания.

Я чувствую это и в ней. Струна натянута слишком сильно и готова лопнуть в любой момент.

— Баш, Баш. Не останавливайся, — шепчет она мне в губы. — Я так близко.

Я провожу рукой по её ягодицам, лаская её сзади.

— Ты кончишь для меня, детка?

Она просто стонет мне в рот, выгибаясь от каждого моего движения.

Я вхожу в неё, чувствуя, как напрягается её тело. Я чувствую, что она вот-вот кончит. Она скачет на мне всё быстрее, её кожа влажна, движения грубы.

Я снова кусаю её за ухо, и мне кажется, что ей это нравится.

— Молодец, девочка, — шепчу я, прижимая пальцы к её клитору. Я чувствую, как она вздрагивает, и улыбаюсь, уткнувшись в её шею. Затем моя противоположная рука сжимает её плечо и берет движение под контроль. Я цежу сквозь зубы: — Бери. Всё. До конца, — и одним грубым движением толкаю её вниз. Пронзаю её, и она рассыпается на части. С громким криком она переваливается через край.

— О, чёрт! Баш!

Звук её стонов, когда она произносит моё имя, заставляет меня сорваться с той же скалы. Я с глубоким стоном изливаюсь в её тугую киску.

Мы растворяемся друг в друге, и я отдаюсь мгновенному ощущению, что в мире всё правильно.





Глава 31


ГВЕН

Мы одеваемся в лёгком, волнующем молчании. Наши взгляды то и дело встречаются, и каждый раз мы обмениваемся легкой улыбкой или покачиваем головами в немом изумлении.

Неловкости нет, но есть какая-то бешеная радость. Это сложно объяснить.

Всё, что я знаю, — я никогда раньше не чувствовала ничего подобного.

Мы выходим из его самолета, держась за руки. И я не знаю, кто потянулся первым — я или он, — или, может, мы оба потянулись друг к другу одновременно.

Я сияю, чувствуя себя котом, поймавшим канарейку, и важно шествую через ангар. По крайней мере, до тех пор, пока нам не приходится проходить мимо Грега в его офисе у выхода.

— Ну что, хорошо полетали? — окликает он нас из-за стола.

— Не представляю, каким мог бы быть полет лучше, — невозмутимо парирует Баш, не выдавая ни единой эмоцией.

Мужчина переводит внимание на меня.

— А ты, Гвен? Я слышал по рации, что это твой первый раз. Как всё прошло?

Мой рот приоткрывается, а щеки пылают. Я знаю, что он не в курсе, чем мы только что занимались, но мне всё равно слышится намек.

Я испускаю нервный смешок, убирая прядь волос за ухо.

— Незабываемо.

Он дарит мне широкую, ничего не подозревающую улыбку.

— Это то, что мы любим слышать.

После этого Баш дергает меня за руку вперед.

— Увидимся в следующий раз, Грег, — бросает он, словно не может дождаться, чтобы покончить с этим разговором.

Я опускаю подбородок, позволяя ему вывести меня из ангара. И только когда мы оказываемся снаружи и закрываем за собой дверь, мы поворачиваемся друг к другу и разражаемся смехом.

В самой этой ситуации нет ничего особо смешного, но в ней есть нечто, явно переполняющее нас обоих.

Баш слегка наклоняется, прижимая руку к животу. Это напоминает мне ту ночь на движущейся дорожке в аэропорту, когда он упёрся руками в колени, наклонился и смеялся так сильно, что едва мог дышать.

Тогда я не понимала, насколько особенным был тот момент. Я не понимала, что он не оставлял в своей жизни много места смеху.

Теперь понимаю. Так что я смотрю на него. Я любуюсь им. Я смеюсь вместе с ним.

Моя грудь распирает, пока не начинает казаться, что она вот-вот лопнет. Каждая конечность приятно расслаблена. Каждый комок тревоги внутри меня каким-то образом сглажен. А осознание того, что это лишь начало чего бы то ни было между нами, лишь подпитывает мое возбуждение.

У грузовика он открывает мне дверь, и прежде чем я успеваю попытаться забраться внутрь, его руки снова оказываются на моей талии. В сознании проносится вспышка того, что мы только что делали, и дрожь пробегает по позвоночнику, когда он поднимает меня на пассажирское сиденье.

— Ты же знаешь, что я могу сама забраться в грузовик, — говорю я, насмешливо приподнимая бровь.

Он пожимает плечами.

— Да, знаю. Но, думаю, я уже достаточно провел времени, не прикасаясь к тебе.

Он подмигивает мне и захлопывает дверь, прежде чем обойти машину и сесть на своё место.

Пока мы выезжаем с извилистой подъездной дороги ангара, он открывает люк, и внутрь врываются теплые лучи, касаясь макушки. Они сливаются с теплом, разливающимся по моим конечностям.

Я закрываю глаза и откидываюсь на удобное кожаное сиденье, погружаясь в блаженное ощущение.

Это один из тех дней — ещё не совсем лето, но уже так близко, что его можно почувствовать. В воздухе ещё легкая прохлада, но на солнце, если закрыть глаза, можно представить себя где-нибудь в тропиках. И после долгой холодной зимы нет ничего лучше.

Ну, кроме секса в самолете с Башем.

— Это считается нашим первым свиданием? — спрашивает он, заставляя меня улыбнуться теплому свету.

— Я бы сказала, да.

— Слава богу.

Я смотрю на него, заинтригованная его реакцией.

— Почему?

Он бросает на меня с водительского места почти что игривый взгляд.

— Теперь ты должна сказать мне, как тебя зовут полностью.

Мой ответный смешок получается хриплым. Его логика возвращает меня в ту ночь в аэропорту. Я тогда сказала, что моё полное имя — тема для первого свидания... и он запомнил.

— Гвиневра.

Я решаюсь взглянуть на него, ожидая шутки или небрежного комментария. Мне всегда не нравилось моё полное имя. Оно кажется мне слишком вычурным и непрактичным, и я никогда не чувствовала, что оно мне действительно подходит.

Но Баш не говорит ничего подобного. Вместо этого он тихо произносит:

— Гвиневра, — словно примеряя его. Затем он улыбается, протягивает руку, чтобы взять мою, и добавляет: — Мне это нравится.

Тепло, разлившееся по моему лицу, пронзает всё тело. Не думаю, что он осознает, насколько хорошо он заставляет меня чувствовать себя самыми простыми вещами. Как он залечивает мои раны, даже не пытаясь. Нет, теперь он просто прибавляет громкость и везет меня по проселочной дороге, держа мою руку над центральной консолью.

Он прикручивает звук, когда играет «She Drives Me Crazy» Fine Young Cannibals. Мне даже кажется, что я слышу, как он невнятно подпевает.

Мы не разговариваем, но нам и не нужно. Часть меня не знает, что тут можно сказать. Другая часть избегает думать о том, что мы возвращаемся в его дом, где нам придется решить, как быть с Триппом. Потому что Баш — честный и верный мужчина, и если я стану постоянной частью его жизни — а я очень на это надеюсь — нам в какой-то момент придется сказать об этом Триппу.

И у меня есть тягостное предчувствие, что это не будет воспринято хорошо.

Словно силой мысли материализовав проблему, я вижу машину Триппа, снова стоящую на подъездной аллее, когда мы подъезжаем. Однако, помимо его машины, там есть ещё несколько других.

Пикап подпрыгивает на щебне подъездной дороги, и я медленно поворачиваю голову к Башу, вопросительно приподняв брови.

— Ну, насчет всего, что я обещал нам сделать дома... — Он замолкает, поднимает руку и проводит ею по затылку. — Возможно, нам придется немного подождать.

Я скрещиваю руки на груди.

— И с чего бы это?

Я знаю, почему. Он видит машину Триппа так же ясно, как и я. Мне просто отчаянно хочется, чтобы её не было, стереть её, как ластиком, и убрать с нашего пути.

— И, кажется, Трипп вернулся.

Я вздыхаю и с ненавистью смотрю на машину, загадывая желание, чтобы она исчезла. Он — последний, кого я хочу видеть прямо сейчас.

Мои желания не исполняются. Машина всё ещё там, насмехаясь надо мной.

Баш продолжает:

— Не волнуйся. Я разберусь с Триппом. Я знаю, что он не устроит сцену, потому что настоящая проблема в том, что я пригласил наших друзей на вечеринку-сюрприз в честь твоего дня рождения.

Я замираю, а затем прикусываю губу, сдерживая улыбку, не желая реагировать слишком явно. Никто и никогда не устраивал для меня вечеринку.

— Не думаю, что человеку положено сообщать, что он вот-вот попадет на собственную вечеринку-сюрприз.

Баш фыркает.

— Ну, эти придурки не очень постарались замести следы, не так ли? — Он кивает в сторону машин, выстроившихся на подъездной аллее.

— Ты мог бы придумать другую отговорку. Например... Клайд пригласил всех на групповой сеанс загара для промежности?

Баш смотрит с отвращением.

— Это ужасающая картина. Но да, я мог бы что-то придумать. Но ты вынесла мне мозг. Я сейчас не в своей тарелке.

Я улыбаюсь.

— Баш, это на самом деле так романтично, — дразню я его. — Ты устроил для меня большую вечеринку на день рождения? Вечный холостяк и местный отшельник пригласил других людей в свой «мусорный бак» ради меня?

В ответ я получаю закатывание глаз.

— Боже правый, вы с Клайдом и ваша метафора с Грубияном Гарри. Пора бы её уже похоронить.

— А что? Это же так мило. Все втайне любят Оскара. Да, он ворчун, но это часть его обаяния. Прямо как ты. Будь ты слишком счастлив, это было бы просто странно. Я бы подумала, что ты болен или умираешь, или что-то в этом роде.

Он сейчас издает раскатистый смешок, качая головой и глуша двигатель.

— Вот уж слава: парень, который, если будет слишком счастлив, наверное, умирает.

Он уже собирается выпрыгнуть из машины, когда я перегибаюсь через центральную консоль, хватаю его за отвороты куртки и притягиваю к себе. Я быстро целую его — мне нужен был ещё один поцелуй, прежде чем мы войдем в дом.

Сначала он замирает, но лишь на мгновение, а затем смягчается. Его грубые пальцы скользят по линии моей челюсти, трепещут над ней, словно я фарфоровая, и он хочет обращаться со мной бережно.

Хотя меньше получаса назад он точно не был озабочен тем, чтобы быть со мной нежным.

А меня завораживают обе его стороны.

Он отвечает на поцелуй с такой тоской, что у меня сжимается грудь.

— Спасибо, — шепчу я, слегка отстраняясь. — Мне это было нужно.

Он прижимается губами к моим ещё раз — быстро, твердо, а затем ещё раз, словно не в силах сдержаться. Словно ему всё мало. Его взгляд скользит по моим чертам, опускается к губам, затем снова поднимается.

Когда он смотрит на меня так, я чувствую, что, возможно, я — самое прекрасное, что он когда-либо видел. Я чувствую, что принадлежу ему.

— Всегда, — бормочет он, как раз перед тем, как низкое ворчание вырывается у него из горла. А затем: — Но, черт возьми, сейчас я действительно жалею о вечеринке-сюрпризе. Мне стоит войти туда и отменить её. Сказать всем, чтобы убирались к черту.

Я разражаюсь смехом.

— Да, благими намерениями... — Усмехаюсь я, целуя его щетинистый подбородок. — Это просто сделает то, что будет позже, ещё лучше. Так что давай покончим с этим. Начнем пораньше и закончим пораньше. Тогда ты сможешь выполнить всё, что обещал, потому что будет просто грубо нарушать эти обещания в мой день рождения.

Его губы изгибаются в едва заметную улыбку.

— Да, это, наверное, правда. Нельзя лгать моей девочке в её день рождения.

Я томно вздыхаю и отстраняюсь от него. Понимая, что если не создам дистанцию, то перелезу через центральный подлокотник, чтобы повторить всё сначала.

Он расстегивает свой ремень и, прежде чем выйти из машины, указывает на меня.

— Сиди тут. Не лишай меня последнего шанса прикоснуться к тебе, прежде чем мы войдем туда.

Затем он захлопывает дверь, а я жду, потому что никогда не стала бы лишать его этого.



•••



Мы входим в подозрительно тихий дом, скидываем обувь, и тут-то я рада, что Баш меня предупредил, потому что теперь я могу постараться контролировать выражение своего лица.

Я вхожу на кухню, ощущая за спиной его теплое присутствие, подталкивающее меня вперед. Когда я поворачиваю за угол, раздается хор возгласов.

— Сюрприз! — кричат все, выпрямляясь из-за кухонного острова — все, кроме Клайда, который сидит на своём привычном табурете у столешницы и закатывает глаза.

— Идиоты, вы все припарковались на подъездной аллее. Она знала, что вы здесь.

Уэст игриво треплет его по плечу.

— Не будь таким занудой. — А затем: — С днем рождения, Гвен! — и он подходит, чтобы дружески обнять меня.

За ним — Скайлар, Форд и Рози, а также Рис и Табита. Чуть поодаль от них — мрачный Трипп. На кухонном столе — брошенный букет роз и коробочка с браслетом, стоимость которого я предпочла бы не знать.

Он улыбается, но это его фальшивая улыбка. Я не знаю, с какими выходками он столкнулся за время ожидания, но что-то подсказывает мне, что, возможно, было неловко — не потому, что кто-то знает о последних событиях между мной и Башем, а потому, что они знают нашу предысторию.

Напряжение сжимает мою грудь, пока я гадаю, всплывала ли когда-нибудь тема того, как мы познакомились. Трипп не знает. Не то чтобы он спрашивал. Мы не поддерживали связь с тех пор, как я узнала, что Баш — его отец. Но я отчаянно надеюсь, что эта тема не станет предметом разговора на вечеринке.

Это сделало бы всё в миллион раз более неловким, чем сейчас.

Мои тревоги развеиваются, когда остальные друзья бросаются ко мне, обнимают меня, оставляют легкий поцелуй в щеку, хлопают по плечу и поздравляют с днём рождения. Трудно не сиять под их вниманием. Большинство своих дней рождения я проводила одна, в путешествиях или занимаясь чем-то, что наполняет меня, но обычно меня не чествовали.

Однако сегодня всё иначе, и мне это, в общем-то, нравится. Я не собираюсь подходить к Триппу. Не после того, как он вел себя со мной сегодня утром.

По правде говоря, я не понимаю, почему он всё ещё торчит здесь. Я думала, он уехал, и, судя по напряженным плечам Баша и тому, как пульсирует его челюсть от сжатых зубов, он тоже не ожидал, что Трипп вернется.

Интересно, осознал ли он уже все возможные способы, как всё это может пойти наперекосяк, пока стоял и наблюдал, как все обмениваются приветствиями.

Табита, кажется, уловила напряжение и громко хлопает в ладоши, собирая всеобщее внимание и вовсю используя свою харизму шеф-повара.

— Так, ребята, хватит толпиться. Давайте начинать вечеринку.

Я с благодарностью улыбаюсь ей, ценя её чуткость.

После этого она всех организует. Форд берет на себя подбор музыки для вечеринки. Уэст открывает двери на патио, позволяя теплому воздуху смешаться с воздухом в доме, а затем уходит готовить напитки для всех. Рози и Скайлар удаляются на кухню, чтобы составить компанию Табите.

Баш уводит Триппа на крыльцо, и я смотрю им вслед, сопротивляясь желанию последовать за ними и подслушать. Мне так отчаянно хочется знать, о чём они говорят, что я чуть не подпрыгиваю, когда Клайд подходит и толкает меня своим костлявым плечом, выводя из состояния подглядывания.

— Он вернулся где-то через час после вашего отъезда. Сказал, что хочет поговорить с отцом. Я говорил этому мелкому ублюдку убираться, но он не послушал.

Тревога накатывает на меня, я прикусываю губу и киваю, а в голове прокручиваю то, чем мы с Башем занимались, пока Трипп ждал здесь.

Я не знаю, чего ожидать, когда они вернутся на кухню, но Трипп с видом получившего взбучку не был в верхней части моего списка предположений.

Он направляется прямо ко мне, его глаза почти робко поднимаются из-под ресниц. И затем, прямо здесь, в комнате, полной людей, он говорит:

— Гвен, я хочу извиниться за то, как я говорил с тобой сегодня утром. Я перешел все границы, и мне жаль. Это больше не повторится. Я отступаю.

В его тоне слышится напряжение, а в позе — скрытое раздражение, что заставляет меня задуматься, что же такого сказал ему Баш. Я заставляю себя не смотреть в сторону его отца в поисках поддержки. Это было бы слишком очевидно.

И всё это сейчас слишком хрупко, чтобы идти на подобные риски.

Вместо этого я опускаю подбородок и тихо отвечаю:

— Вода утекла. Потому что правда в том, что так и должно быть.

Если у Баша и меня есть надежда на будущее, так и должно быть.

Трипп отвечает мне сдержанной улыбкой.

— Хорошо. Я сказал Башу, что хочу остаться и пообщаться, немного узнать его друзей. Но он сказал, что мне нужно решить это с тобой.

Я чуть не вздрагиваю. Неловко. Что я могу сказать — нет? Когда мужчина, в которого я влюбляюсь, так отчаянно хочет наладить отношения с сыном? Что бы это сказало обо мне как о женщине?

Так что я собираю всю свою внутреннюю зрелость и с небрежным видом пожимаю плечами.

— Конечно.

Как ни странно, Трипп выглядит почти благодарным.

— Спасибо, — тихо говорит он, прежде чем отойти, чтобы присоединиться к отцу и остальным парням на патио.

Его реакция лишь усиливает моё недоумение, но я отмахиваюсь от этого и присоединяюсь к друзьям.

День течет своим чередом. Клайд сохраняет своё место, и все по очереди подходят поболтать с ним. Они ласково похлопывают его по голове или обнимают за плечи, приносят напитки или закуски, ухаживают за ним, словно он — особа королевской крови. Выражение раздражения на его лице постепенно сменяется удовлетворением по мере того, как вечеринка набирает обороты.

Табита откупоривает бутылку вина, и я, конечно, не из тех, кто откажется. В жаркий солнечный день нет ничего лучше бокала свежего пино гриджио. Мы вчетвером — Табита, Скайлар, Рози и я — приступаем, смеемся и болтаем.

Трипп остается. Если бы он не был так хорошо обучен подобным светским раутам, он был бы совершенно не в теме. Вместо этого он довольно грациозно встраивается в беседы, ведет вежливые светские разговоры и задает увлекательные вопросы.

И всё же я замечаю, как он время от времени поглядывает то на Баша, то на меня, и мне интересно, не догадывается ли он о чем-то.

Пока я подхожу к Клайду, проверяя, всё ли у него есть, Трипп заходит на кухню в поисках очередной порции выпивки.

— И как ваш полет? — вежливо спрашивает он, поднимая бутылку пива в тосте.

Клайд хмурится на него, а Трипп лишь улыбается в ответ. Я не могу понять, не замечает ли он этого или просто ведет себя как засранец, продолжая дразнить Клайда своим присутствием. Так или иначе, самое странное в этой ситуации то, что он ведет себя так, будто у нас вообще не было утреннего конфликта.

Я достаточно навеселе, чтобы поддержать игру.

— Было здорово. — Я пожимаю плечами. — Я никогда такого не делала. Определенно входит в список самых ярких впечатлений.

— Понравилось? — спрашивает Клайд, поворачиваясь ко мне с довольным выражением лица.

Я улыбаюсь ему в ответ.

— Я в восторге.

— А, что ж, отлично. Может, Баш будет поднимать тебя туда почаще.

Я делаю глоток вина, одобрительно похмыкивая, потому что да, я бы с удовольствием полетала с Башем ещё. Но я чувствую, как взгляд Триппа прожигает мне щеку.

Он фыркает.

— В смысле, она здесь, работает с тобой. С чего бы моему отцу возить её на своём самолете просто для развлечения?

Я замираю с поднятым бокалом, и мой взгляд скользит к Триппу. Отцу? Он никогда не называет Баша своим отцом. Я не знаю, что он задумал, но делаю вид, что всё нормально.

— Я всё равно слишком занята для этого. С Клайдом и студией йоги мои дни довольно загружены.

— А, да, но вы двое замечательно сдружились, — говорит Клайд. — Тебе полезно иногда выбираться.

Гребаный Клайд сейчас словно собака, вцепившаяся в кость. Я бросаю ему напряженную улыбку, наклоняя голову в его сторону, словно говоря: «Ага, а теперь хватит».

Но Клайд, будучи Клайдом, на самом деле не останавливается.

Вместо этого он кивает в сторону открытых раздвижных дверей на балкон. Уэст и Баш оба прислонились бедрами к перилам — к тем самым перилам, где Баш впервые поцеловал меня. С пивом в руках они болтают беззаботно.

Я стараюсь не задерживать на нем взгляд надолго, но в позе Баша есть что-то такое раскованное. Его обычно нахмуренный лоб расслаблен, а обычно поджатые губы обрели более естественное положение. Время от времени Уэст что-то говорит, и я вижу, как Баш усмехается.

Я ловлю себя на том, что качаю головой, словно не могу поверить в перемену, произошедшую с ним. Затем я резко отвожу глаза, понимая, что смотрела слишком пристально. Я тянусь через кухонную стойку за чипсом из тортильи и зачерпываю щедрую порцию гуакамоле. Может, если мой рот будет занят, мне не придется участвовать в этом разговоре.

— Башу тоже нужно немного развлечений, знаешь ли, — говорит Клайд, глядя в его сторону и заставляя взгляд Триппа последовать за ним. — Приятно видеть его таким. Он так много работает. Иногда он слишком зажат. А сейчас он там, на балконе, совсем распустился. Босиком, пуговицы на рубашке расстегнуты на одну больше, чем нужно...

Я улыбаюсь и киваю, соглашаясь с оценкой Клайда, пока не понимаю, что без своей вельветовой куртки кожа на груди и шее Баша видна гораздо больше, чем я думала.

Клайд продолжает, словно паровоз, мчащийся по рельсам.

— Пиво в руке, здоровенный засос на шее.

Я замираю, но лишь на мгновение, заставляя себя вести себя как можно естественнее. Потому что да, на шее Баша действительно здоровенный засос, и да, это я его оставила.

В первый раз я кончила так сильно, что думала, сейчас закричу. Поэтому, пытаясь сдержать голос, чтобы он не эхом разносился по ангару, я впилась зубами ему в шею. Я думала, что это было ближе к плечу, но, видимо, в пылу страсти я сместилась выше. И теперь он стоит там, разговаривает с друзьями, а у него на шее засос, как у подростка.

Брови Триппа хмуро сдвигаются, глаза прищуриваются, когда он фокусируется на том самом месте.

— Хм, — говорит Клайд. — Интересно, откуда он у него мог взяться.





Глава 32


ГВЕН

Вечер тянется за несколькими раундами закусок, за которыми следует барбекю-пир от Табиты. Беседа течет легко, как и дружеские подколки, что и ожидаемо в этой компании.

Но я не могу перестать следить за тем, что вытворяет Трипп. После утренних событий его присутствие выбивает меня из колеи сильнее, чем должно. Конечно, он извинился за свою выходку, но наблюдать, как он вписывается в этот день, заставляет меня чувствовать себя неспокойно, особенно когда я то и дело ловлю его взгляд, устремленный на Баша с легкой морщинкой между бровей.

Это выражение лица — точная копия его отца, и именно поэтому я начинаю беспокоиться о том, что творится у него в голове. Хотела бы я сказать, что постоянное наблюдение за ним не мешает мне наслаждаться вечером, но это не так.

Навязчивое чувство, что вот-вот грянет гром, не оставляет меня. Я сбавляю темп с вином, не желая перебрать и проболтаться о чем-то.

Баш в основном держится от меня подальше, и это пытка. Его случайная дружелюбная улыбка или поднятый в мою сторону бокал с пивом, кажется, убеждают всех, что у нас всё в порядке.

Кроме Клайда. Тот выглядит откровенно подозрительным.

С улицы доносится взрыв смеха.

— Ох, черт, прости, — восклицает Уэст между заливистыми хохотом.

Я поворачиваюсь на шум и вижу Баша, стоящего на террасе с раскинутыми руками, с пивом, стекающим с его фланелевой рубашки, и с выражением шока на лице.

Мы, девушки, наблюдаем за зрелищем, хихикая между собой, пока Форд вытирает рубашку Баша голыми руками, а Рис стоит рядом, качая головой.

— Пожалуйста, не убивай меня, — говорит Уэст. — Я правда не знал, что эта взорвется.

Рис фыркает, скрестив руки на груди.

— Уэст, ты же говорил мне раньше, что тряс одну банку и положил её обратно в холодильник, чтобы посмотреть, кому достанется её открыть.

Уэст ухмыляется, выглядя именно тем нарушителем спокойствия, которым и является.

— Ладно, хорошо, это был я. И именно поэтому я открывал её от себя. — Он кивает в сторону Баша с извиняющимся видом. — Прости, Баш.

— Ты большой, блять, ребенок, знаешь ли, Белмонт? — говорит Баш, дружески трепля его по затылку. — Пойду приведу себя в порядок.

Трипп наблюдает за ними с добродушным выражением лица. Он смотрит, как Баш уходит в дом, и я тоже. Но когда я смотрю обратно, взгляд Триппа прикован ко мне. Пронзительный и граничащий с обвинением.

Я отмахиваюсь от этого и возвращаюсь к разговору с Рози, Табитой и Скайлар, полная решимости не подпитывать его ерунду. Они погружены в обсуждение свадебных планов к предстоящему бракосочетанию Рози и Форда, и это приятная беседа, в которой можно поучаствовать. Я никогда не думала, что брак — это для меня, но, видя эти пары, то, как они могут опереться друг на друга, не теряя себя, заставляет меня пересмотреть свою позицию.

А отношения с Башем заставляют меня пересматривать многое.

Он помог мне осознать: то, что брак, в котором я выросла, был нездоровым, не означает, что здоровых браков не существует.

Разговор переключается на вкусы тортов, и я хватаюсь за возможность последовать за Башем, придумав самый нелепый предлог за всю историю предлогов:

— У меня что-то застряло в зубах, и я не могу это достать. Быстренько схожу воспользуюсь зубной нитью. Сейчас вернусь.

Рози закатывает глаза.

— Уф, ненавижу, когда такое происходит.

Никто даже не моргнул глазом из-за моего резкого ухода, и их разговор переключился на варианты живой музыки для банкета. Девушки не придали моего ухода ни малейшего значения, и всё же, пока я направляюсь к лестнице, по спине ползет противное ощущение, что за мной наблюдают.

Поднявшись наверх, я направляюсь прямиком в спальню Баша и обнаруживаю дверь приоткрытой. Я не удосуживаюсь постучать и скольжу внутрь, бросив быстрый взгляд через плечо, чтобы убедиться, что никто не последовал за мной.

Сердце колотится, когда я щелкаю дверью. Я чувствую себя ребенком, пробирающимся на запретную территорию. Риск быть пойманной слишком реален, но вот я здесь, всё равно крадусь.

Свет из его просторной гардеробной проливается в затемненную комнату, и я вижу, как его тень делает пару шагов в сторону основной части спальни.

— Эй, слушай. Мне пришлось последовать за тобой сюда, потому что... — Мои слова замирают, когда Баш выходит из гардеробной без рубашки и совершенно сбивающий с толку. Я облизываю губы, скользя взглядом по рельефным линиям его груди, и заканчиваю с придыханием: — Потому что мне нужно было остаться с тобой наедине.

Он наклоняет голову, затем проводит пальцем от своего торса к лицу.

— Гвен, мои глаза вот здесь.

— Ха! — я выдаю нервный смешок. — Смешно. Очень смешно. Особенно смешно, потому что я почти уверена, что Трипп что-то подозревает.

Голова Баша слегка откидывается, а глаза сужаются.

— Не-а. Не может быть. С чего бы ему думать, что между нами что-то есть?

Мой взгляд скользит к лиловому пятну, которое я оставила на его коже.

— Ну, для начала, на твоей шее здоровенный засос.

Его глаза расширяются, он разворачивается и шагает обратно в гардеробную, где на одной из дверок шкафа видит полноразмерное зеркало.

Я заглядываю за ним и наблюдаю, как он вытягивает шею, проводя пальцами по отметине. Сначала он выглядит недоверчиво, затем его глаза вспыхивают, и он усмехается моему отражению в зеркале.

— И это я так, с этим, весь вечер там стоял, Гвен?

Я скромно пожимаю плечами, чувствуя себя виноватой за то, что оставила на нем такую очевидную метку.

— Ну, это зависело от угла обзора.

Он смотрит на меня с недоверием, и я перехожу в оборону.

— Слушай, я считаю, что никто другой не должен так пристально на тебя смотреть. Это моя работа.

Он фыркает, поворачиваясь ко мне лицом.

— Ты что, после одного раза стала собственницей, Гвен? Это восхитительно. — Его взгляд становится голодным, и то, как он приближается ко мне, граничит с хищным. — Знаешь, что заставляет меня чувствовать себя собственником? — спрашивает он, слегка наклонив голову и приближаясь с каждым размеренным шагом.

— Что? — шепчу я.

— То, что мне пришлось стоять там весь вечер, среди всех этих людей, притворяясь, что мы с тобой — не более чем приятели. Думаешь, Трипп следил за мной? Да он на тебя пялился больше, чем на меня. Я должен уделять этому парню больше внимания. Я должен строить с ним отношения.

Его пальцы скользят под моей челюстью, приподнимая моё лицо к его лицу.

— Но знаешь, о чем я не мог думать всю эту долбаную ночь, Гвен?

— О чем? — Огонь, пылающий в его глазах, завораживает меня. Он выглядит свирепым, суровым и совершенно диким.

— Я не мог думать ни о чем, кроме того, что не хочу, чтобы он даже смотрел на то, что моё. — Его голос переходит в рык. — Сводит меня с ума мысль, что он был с тобой.

— У него никогда по-настоящему не было меня, — шепчу я, и мой голос дрогнет. — Не так, как есть у тебя. И мне жаль...

Он поднимает палец и прижимает его к моим губам, заставляя меня замолчать.

— Не смей извиняться передо мной за это. Мы не знали. Откуда нам было знать? Главное, что ты сейчас здесь, со мной. Мы снова вместе. И как бы трудно это ни было, мы справимся. Мы попробуем. Я расскажу ему. Я просто... пока нет. Не сегодня. — Я киваю. Сегодняшний вечер определённо не подходит для того, чтобы сообщить ему эту новость.

— Но я правда не думаю, что вынесу мысль о возвращении на ту вечеринку, так и не узнав, какая ты на вкус.

Внезапно он прижимает меня к двери его гардеробной, и та с грохотом захлопывается. Он опускается передо мной на колени, его уверенные руки стаскивают мою длинную летящую юбку, в которую я переоделась, когда мы вернулись.

— Обожаю эту юбку, — бормочет он. — Такой легкий доступ. — Он задирает её к моей талии, скомкав в руке. — Держи это, Гвиневра. Не мешай мне.

Я решаю, что моё полное имя звучит не так уж плохо, когда произносит его он. Мои пальцы впиваются в ткань, пока он стаскивает мои трусики. Он не нежен. Он не разворачивает меня, как подарок. Он прижимает меня к двери и срывает их, словно их одно существование оскорбляет его.

С домом, полным друзей, прямо под нами, я смутно осознаю, что выбранный момент, возможно, не идеален.

Но я всё равно прижимаюсь спиной к шкафам и задираю юбку ещё выше.





Глава 33


БАШ

— Расставь ноги, Гвен, — приказываю я.

Хриплый смешок вырывается из её губ, пока она медленно поднимает ногу, скользя ею вдоль икры, словно дразня, тратя на это чертовски много времени.

— Думаешь, это смешно, да? А как насчет этого засоса? — Я поднимаю на неё взгляд. — Тоже смешно?

Коварная улыбка изгибает её губы, и она небрежно пожимает одним плечом.

— Может, чуть-чуть.

— Тогда ты не возражаешь, если я просто... — Я опускаю голову и впиваюсь зубами во внутреннюю сторону её бедра. Достаточно сильно, чтобы она ахнула. Её пальцы сжимают скомканную ткань, бедра толчком подаются ко мне.

— ...попробую на вкус? — заканчиваю я, целуя красную отметину, оставленную моими зубами.

— Н-нет. — Её ответ выходит прерывистым, а зубы смыкаются на влажной нижней губе, пока она смотрит на меня стеклянным взглядом.

— Хорошо, — бормочу я, не в силах оторвать взгляд от смыкания её бедер. От красной отметины — доказывающей, что она моя.

На волне собственнического инстинкта я решаю, что парные отметины будут смотреться на ней чертовски хорошо.

Я кусаю её за противоположное бедро, посасываю кожу, и мой член твердеет, пока шкаф наполняется её отчаянным скулежом. Её таз снова дёргается, и я вижу, как на её молочной коже появляется ещё одна отметина.

— Баш, — шепчет она и протягивает руку, чтобы запустить пальцы в мои волосы. Она сжимает их и тянет. — Поторопись. Я не могу...

Я ввожу в неё один палец, прерывая её слова и наблюдая за тем, как она принимает меня. Мой член неловко пульсирует в джинсах.

Когда я ввожу второй палец, она снова тянет меня за волосы и, выдохнув, притягивает мою голову ближе.

Я усмехаюсь, находясь всего в нескольких сантиметрах от её киски, пока она буквально умоляет меня об этом.

— Баш, я просто с ума сойду, если ты сейчас же не прикоснешься ко мне ртом.

На этот раз, вводя пальцы, я сжимаю их. По её телу пробегает дрожь. Я знаю, что свожу её с ума, но мне всё равно. Меня заводит одна только её реакция.

— Разочарована, не так ли? Попытайся представить, каково мне жить с тобой в одном доме, пока ты разгуливаешь в этих хлипких грёбаных леггинсах, Гвен. Я уже несколько месяцев мечтаю об этой милой киске, так что тебе придётся потерпеть, пока я буду наслаждаться.

Мои слова вызывают у неё разочарованный стон, и я усмехаюсь в ответ. Я добавляю третий палец, и она задыхается, пока я наслаждаюсь тем, как её киска растягивается под моими прикосновениями.

Выходя, я раздвигаю её и втираю скользкую влагу в её губы. Я втягиваю воздух, когда её лоно блестит передо мной, заставляя меня облизать губы.

— Посмотри на себя. Восхитительно. Такая чертовски тугая, — рычу я, опуская руку, чтобы поправить себя в штанах. — Такая чертовски мокрая. — Я недоверчиво качаю головой. Как будто не могу до конца поверить, что я здесь. С ней. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь.

Я ввожу пальцы обратно и едва не кончаю, наблюдая, как она принимает меня.

— Ты создана для меня, детка.

— Баш, Баш… — напевает она, и это звучит музыкой для моих ушей. Моё имя на её губах, мои пальцы внутри неё, этот хриплый, чёрт возьми, голос.

Я сдаюсь. Ради неё я готов на всё. Не в силах больше сдерживаться, я опускаю рот к её киске и впервые пробую её на вкус, слегка проводя языком по её складочкам.

— О боже, — стонет она, и я провожу языком по её клитору.

Я не пожираю её. Я наслаждаюсь ею и этим моментом. Как и раньше, мы замкнуты в нашем личном мирке. Ритм музыки доносится снизу и задает медленный темп. Мои пальцы и рот работают в тандеме. Её прерывистое дыхание. Биение моего сердца отдается у меня в ушах. Ощущаю её сладкий вкус на своём языке, когда прижимаюсь ближе, закидываю её ногу себе на плечо, чтобы сжать эту восхитительную попку.

Она прижимается ко мне, и я притягиваю её ближе, страсть между нами достигает апогея с каждым движением моего языка. Я врываюсь в неё. Я кусаю её. Я поднимаю взгляд и вижу, как вздымается её грудь. Я смотрю в сторону и вижу свой след на её ноге.

Мой член дёргается, и я удваиваю усилия.

Я превращаюсь из терпеливого в требовательного. Я трахаю её пальцами всё сильнее, теряя контроль. Моя свободная рука исследует каждый изгиб. Её ногти царапают мой затылок. Мир вокруг меня сужается.

Всё, что я вижу, — это она. Всё, что я чувствую, — это она. Всё, что я ощущаю, — это она. Я тону в ней, и по-другому я бы не хотел.

— Баш, — шепчет она. — Я так близко. Я...

Я отстраняюсь и убираю руки.

— Пока нет. Если ты кончишь, я кончу прямо в штаны.

Она быстро кивает, хватая ртом воздух. Её взгляд расфокусирован. Она выглядит совершенно обезумевшей от страсти. И, честно говоря, я чувствую то же самое.

Это единственное объяснение тому, что я делаю дальше.

Я беру её за руку и вывожу из гардеробной, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что дверь в спальню закрыта, прежде чем вывести её на балкон. Я отпираю засов, и моё сердце бешено колотится, а член болезненно ноет.

— Что мы делаем? — спрашивает она хриплым от волнения голосом.

Я оглядываюсь через плечо на её раскрасневшиеся щёки и сияющие сиреневые глаза.

— То, о чём я говорил тебе сегодня. У меня есть целый список способов, которыми я планирую тебя трахнуть. И вид на озеро — один из самых лучших.

— Сейчас?

Я выхожу на балкон и наклоняю голову, чтобы прислушаться. Все звуки разговоров на улице стихли. Тихое бормотание доносится только из дома.

— Да. Сейчас. Я больше не могу ждать. Я и так ждал достаточно долго. К тому же отсюда никто не увидит, — говорю я, увлекая её за собой.

Она весело хихикает в ответ. Игриво и откровенно соблазнительно. Когда она проходит мимо меня, я провожу рукой по её бедру и ставлю её прямо перед собой, направляясь к перилам. Она обхватывает руками металлическую перекладину и выгибается в бёдрах, задирая юбку с понимающей ухмылкой на губах.

Я даже не знаю, куда смотреть в первую очередь. На её лицо. На её губы. На её задницу. Может, мне сделать шаг назад и насладиться панорамным видом на то, как она наклоняется ко мне, пока за ней садится солнце?

Я чувствую себя чёртовым ребёнком на ярмарке. Перевозбуждён. Не знаю, на какой аттракцион поехать первым.

Ткань сползает по её толстым бёдрам, медленно обнажая изгиб её ягодиц.

— Чего ты ждёшь, Руссо? Ты собираешься трахнуть меня или просто будешь стоять и пялиться?

Я прикладываю палец к губам, призывая её замолчать.

— Ш-ш-ш, детка. Мы здесь крадёмся, помнишь?

Она поджимает губы, и в её глазах появляется понимание. Но затем она расставляет ноги пошире, встаёт на цыпочки и выгибает спину, словно предлагая себя.

— Тогда поторопись, я уже близко, — шепчет она, опуская руку между ног и демонстративно лаская себя.

У меня перехватывает дыхание, и я запрокидываю голову назад, издавая хриплое «Бляяяяядь». Потому что это не вызывает у меня желания торопиться.

Это вызывает желание присесть и понаблюдать.

Что я и делаю.

Я отступаю на несколько шагов и плюхаюсь в своё любимое кресло. Вцепившись в подлокотники, я осматриваюсь. Кажется, её бледная кожа отражает огненно-розовые и оранжевые оттенки, разливающиеся по небу.

— Кончи для меня, Гвен, — шепчу я. — Позволь мне посмотреть.

Её пальцы замирают, она резко оборачивается через плечо и смотрит на меня, словно проверяя, не шучу ли я. Я сохраняю невозмутимое выражение лица, расстегиваю брюки, спускаю их и достаю свой болезненно твёрдый член. Поглаживаю его, не сводя с неё глаз.

Она с жадным вздохом приоткрывает губы и снова двигает пальцами. Она то трахает себя, то энергично трёт клитор. Я дрочу, восхищаясь её красотой. Её телом. Её уверенностью. Её готовностью. Чёрт, она такая... заводная.

Она так хороша для меня.

Мы двигаемся в такт, и я вижу, как нарастает её оргазм. Её мышцы напрягаются, ноги дрожат. Часть меня хочет броситься к ней и помочь, а другая часть кайфует от того, как она старается.

Её дыхание становится тяжелее, как и моё. На головке моего члена выступают капли предэякулята, и я сжимаю кулак, размазывая их. Мой взгляд прикован к тому месту, где она всё интенсивнее трётся о свой клитор.

— О боже, Баш! — вскрикивает она, и её гибкое тело подаётся вперёд под тяжестью оргазма. Её набухшая розовая киска пульсирует, и я не могу сдержаться.

Три шага — и я уже позади неё. Одной рукой я сжимаю её бедро, мы выравниваем тела, и не успевает она кончить, как я уже вхожу в неё.

Её киска такая тесная и горячая, что у меня в голове всё путается, и я на мгновение теряю ориентацию.

— Блядь, блядь! — снова кричит она, и это слишком громко.

Я протягиваю руку и прикрываю ей рот.

— Гвен, детка, мне нужно, чтобы ты помолчала. Ты можешь кричать для меня позже. Но сейчас мне нужно, чтобы ты закрыла рот и приняла этот член, как хорошая девочка, которой ты можешь быть.

Она энергично кивает, и её дыхание обжигает мою ладонь, когда я выхожу из неё и снова вхожу. По моей спине пробегает дрожь, а в бёдрах нарастает напряжение.

— Я долго не продержусь после этого маленького представления.

Она снова кивает. Я снова вхожу в неё. Мы оба стонем.

Я двигаюсь, находя удобный ритм. Её податливое тело так чертовски хорошо меня принимает. Горячее, тугое, созданное для меня. Мысль о том, что её вечеринка всё ещё продолжается этажом ниже, только возбуждает меня.

Гвен только возбуждает меня.

Мои руки сжимают её полную, великолепную задницу, когда я отклоняюсь назад, чтобы посмотреть, где мы соединяемся. Вид моего члена, погруженного в неё, почти сводит меня с ума. Я чувствую прилив сил, который приходит, когда я близок к тому, чтобы кончить. Отчаяние. Целеустремленность.

— Я чертовски одержим тобой. Ты знаешь об этом?

Она что-то бормочет мне в ладонь, кивая головой, и снова входит в меня на всю длину. По спине у меня бегут мурашки, и я сжимаю её ягодицу.

— Я собираюсь наполнить тебя до краёв, Гвен. — Я говорю резко и быстро, пока трахаю её.

И именно приглушённое «да, пожалуйста» из-под моей ладони выводит меня из себя. Я срываюсь, трахая её жёстко и безжалостно. Она отвечает на каждый мой толчок. Её голова кивает, а тело дрожит.

Она сейчас кончит. Я это чувствую. Поэтому я не сбавляю темп и стискиваю зубы, чтобы продержаться как можно дольше. Хочу, чтобы она кончила ещё раз. На этот раз я буду внутри неё, пока она будет испытывать оргазм.

— ﻿Да, детка. Именно. Так. — Я сквозь зубы выдыхаю, входя в неё до конца, чувствуя, как она сжимается вокруг моего члена. И тогда я взрываюсь.

Всё напрягается. Перед глазами всё расплывается. Моё тело пульсирует. Я кончаю так сильно, что кажется, будто мир поворачивается вокруг своей оси.

Я падаю ей на спину, вдыхая её запах, пока моё тело плывет по волне. Я убираю руку от её рта, и мы оба резко вдыхаем, пытаясь прийти в себя.

— Чёрт возьми… это было…

— Только начало, — заканчиваю я за неё, прежде чем поцеловать её в спину.

— Дорогая вселенная, я прощаю тебя, — бормочет она с безумным смешком, и я не могу удержаться от того, чтобы не покачать головой.

Да, вселенная сыграла с нами злую шутку. Но это также дало нам вот это.

И мы только начинаем.

— Нам нужно вернуться, — говорю я, выпрямляюсь и тяну её за собой.

— Да, нам правда нужно. Я пропускаю собственную вечеринку.

Я хмыкаю в ответ и целую её в шею за ухом.

— Меня удивляет, что вечеринка переместилась сюда и больше никого не пригласили.

Она слегка ёрзает, и я выхожу из неё, прикусывая губу, когда моя сперма стекает по внутренней стороне её бедра. Я мог бы смотреть на это весь день.

Гвен оглядывается на меня.

— Принесёшь мне полотенце? Или просто будешь стоять и пялиться?

Я натягиваю на себя нижнее белье, подтягиваю брюки и таращусь на неё.

— Честно говоря, я мог бы просто... — Я отступаю назад, делая вид, что собираюсь снова сесть. Затем я одариваю её своей лучшей озорной улыбкой.

Её губы приоткрываются, а глаза вспыхивают притворным гневом, когда она одергивает юбку.

— Себастьян Руссо!

— Позор. Ты загораживаешь мне обзор, — шучу я, бросая на неё последний долгий взгляд, прежде чем развернуться и пойти за тёплой мочалкой. За моей спиной раздаётся её смех, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь совершенно без причины.

В ванной я промываю тряпку под тёплой водой и ловлю своё отражение в зеркале. Растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки. Но что-то во мне изменилось. Что-то менее осязаемое.

Я счастлив.

Я щурюсь, как будто это не может быть правдой. Но это написано у меня на лице, как днём.

Впервые за долгое время я счастлив.

Я моргаю и качаю головой, глядя на себя со стороны, а затем возвращаюсь на балкон и наклоняюсь, чтобы привести Гвен в порядок. Пока я это делаю, она поправляет мне волосы.

— Ну вот, — тихо говорю я, выпрямляясь. — Она готова к третьему раунду.

Гвен игриво хлопает меня по плечу и проходит мимо. Я следую за ней в комнату, и она оборачивается ко мне.

— Ты первый.

— Что?

— Ты сначала спустись. На случай, если кто-то будет в коридоре. В том, что ты выходишь из своей комнаты, нет ничего странного.

Я трезвею при мысли о том, что могу с кем-нибудь столкнуться и мне придётся объясняться.

— Не думаю, что кто-то придёт сюда, — отвечаю я, застёгивая свою новую джинсовую рубашку.

Она пожимает плечами и притягивает меня к себе для страстного поцелуя.

— Тогда никаких проблем. Мне просто нужна минутка, чтобы привести себя в порядок.

Я уверенно киваю ей и быстро сжимаю её бедро, наклоняясь для прощального поцелуя. У неё мягкие губы, и от неё пахнет лавандой. Мне нравится просто находиться рядом с ней.

Вот почему так чертовски тяжело расставаться с ней. Выходя из комнаты, я оглядываюсь через плечо. Она улыбается мне, выглядя довольной до умопомрачения.

Когда дверь за моей спиной захлопывается, я вздыхаю и выхожу в коридор, готовый сделать вид, что моё отсутствие не было таким уж долгим.

Я успеваю дойти до верха лестницы и тут же сталкиваюсь с Триппом.

— Привет, — говорит он, слишком пристально разглядывая меня. Я вспоминаю, что сказала Гвен, и с трудом сдерживаюсь, чтобы не натянуть воротник повыше, закрывая метку на шее. — Я тебя искал.

— Что случилось? — спрашиваю я, стараясь говорить непринуждённо, хлопаю его по плечу и разворачиваю в сторону лестницы.

Мы идём бок о бок.

— Я собираюсь вернуться в свой отель. Я хотел поговорить с тобой кое о чём, но, думаю, сейчас не время. Прости, если я испортил вечеринку.

В моей голове звучат тревожные звоночки. Поговорить кое о чём?

Совесть упрекает меня за то, как я сегодня себя вёл. Как животное, защищающее свою территорию, без всякой задней мысли. Моё настроение резко меняется, когда я понимаю, как близко он был к тому, чтобы застать нас.

— Мы можем поговорить, если хочешь, — выдавливаю я из себя, чувствуя, как сдавливает горло.

— Нет. — Он отмахивается от меня, когда мы спускаемся по лестнице к входной двери. — Ничего срочного.

Затем он поворачивается ко мне с немного виноватым выражением лица. И хотя сегодня он вёл себя как настоящий придурок, меня накрывает волна чувства вины, словно удар под дых. Он — продукт своего воспитания, и я знаю, что иногда он пытается стать лучше, пусть и неуклюже.

— Ты не испортил вечеринку. Может, нам стоит встретиться перед тем, как ты отправишься домой?

Он пожимает плечами.

— Думаю, завтра я улечу пораньше. Попытаюсь привести мысли в порядок. Может, я смогу вернуться в межсезонье? — Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными надежды, и добавляет: — Я бы с удовольствием снова полетал с тобой.

Моё сердце наполняется радостью, и я киваю.

— Я бы этого хотел, — говорю я. И это правда. Я бы этого хотел.

Проблема в том, что я не уверен, что он не откажется от своего предложения, когда узнает, что я сделал.





Глава 34


ГВЕН

Я просыпаюсь медленно, пробираясь сквозь густой туман, окутавший моё сознание. Всё вокруг кажется мягким и теплым, кроме чего-то горячего и твердого, прижатого к моей спине. Когда ко мне возвращается осознание, мои ресницы трепещут, пальцы на ногах шевелятся, и наконец я приоткрываю глаза и улыбаюсь, поняв, что нахожусь в объятиях Баша.

Я прижимаюсь к нему спиной, устраиваясь поближе, но, пошевелившись, на меня накатывает волна легкой тошноты. В памяти проступают смутные воспоминания, и вчерашний день постепенно всплывает в сознании.

Полет на самолете, вечеринка, гардеробная и много вина. После того как Трипп ушёл, инстинктивное желание быть настороже исчезло, и, как бы паршиво я сейчас ни чувствовала себя, оно того стоило.

Потом Клайд отправился спать, и, поскольку остались лишь другие пары, Баш до конца вечера держался рядом со мной. Наши плечи соприкасались, пальцы переплетались, а после пары напитков он принялся больно шлепать меня по заднице, проходя мимо.

Я не сомневаюсь, что наши друзья заметили, но никто из них ничего не сказал. Мы продолжали веселиться. Черт, мы даже играли в покер, и та атмосфера товарищества — та легкость и уровень комфорта — была чем-то, частью чего я никогда раньше не была.

Переезды с места на место означали, что у меня не складывалась такая дружба. Та, что строится годами и десятилетиями, праздниками, взаимными услугами — дружба, которая ощущается скорее как семья.

Я не осознавала этого, пока не оказалась в самой гуще событий, но именно этого я жаждала. Возможно, это чувство — то, что я искала все эти годы, переезжая с места на место.

Оно казалось нереальным, и это сделало мой день рождения ещё более особенным, чем он уже был.

А вот что не так прекрасно сегодня, так это осознание, что я забыла: сегодня я дежурная, и мне нужно открывать студию йоги. У меня занятия с утра и до самого вечера.

Что делает количество выпитого мною вина далеко не идеальным.

Я переворачиваюсь лицом к Башу, игнорируя подкатывающую тошноту. Приподнявшись на локоть, я скольжу ладонью по его массивной груди и целую его в грудину, вдыхая его запах.

Его аромат кедра и амбры просто опьяняет.

Я снова целую его в одну грудную мышцу, затем в другую, и его руки сжимаются у меня на спине, а в горле у него звучит довольное «ммм».

— Баш, — шепчу я, — мне правда не хочется тебя беспокоить... Вообще-то, мне правда не хочется беспокоить себя, но мне нужно на работу.

Он лениво и хрипло усмехается.

— Что, вчера перебрала веселья?

Я прижимаюсь щекой к его груди и улыбаюсь, чувствуя себя тепло, безопасно и защищенно.

— Слишком много веселья не бывает, — бормочу я. — Но, думаю, возможно, бывает слишком много пино гриджио, и именно от этого я сегодня страдаю. Табита сказала, что оно было органическим, словно это хоть как-то меняет дело.

Он смеется, и я отстраняюсь, чтобы взглянуть на него, гадая, замечу ли я в его глазах хоть каплю неуверенности.

Но я этого не замечаю. Только не с Башем.

Такое чувство, что мы поднялись с нуля до ста всего за несколько часов. Но в то же время такое чувство, что мы ждали этого, дразнясь несколько месяцев подряд. Это была самая долгая игра в прелюдию.

Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, не говоря ни слова, просто глядя. Вскоре он притягивает меня к себе, целует в губы и крепко обнимает. Затем он закрывает глаза и снова ложится, бросив на прощание:

— Как же отстойно быть тобой.

Я смеюсь, глядя, как он улыбается, не открывая глаз.

А потом я встаю с кровати, осознавая, что в пьяном угаре разделась догола — мой любимый способ спать. Я сдерживаю улыбку, понимая, что бедняга Баш всю ночь проспал рядом со мной и даже не попытался ничего сделать. Оглянувшись через плечо, я вижу, что он наблюдает за мной. Его взгляд скользит по моему обнажённому телу, словно он видит меня такой в первый и последний раз.

В моей жизни бывали моменты, когда я могла бы смутиться в такой ситуации, но с Башем вся моя неуверенность улетучивается. В глазах Баша я вижу только любовь. Ну, может, не любовь, но точно восхищение. И, конечно, привязанность.

Я поворачиваюсь к нему, чтобы он мог видеть меня со всех сторон.

— Эй, Баш, — говорю я, медленно отступая к тому месту, где висит его халат.

Он мычит, жадно глядя на мою грудь. Его язык облизывает нижнюю губу, а похотливый взгляд опускается к моей киске. Меня пронзают воспоминания о том, как прошлой ночью он стоял на коленях в своём шкафу, но я отгоняю их, зная, что должна продолжать двигаться, иначе я вернусь в постель к прекрасному мужчине, который смотрит на меня так, словно я его любимое лакомство.

— Мои глаза, — говорю я, — они здесь.

Он ворчит, поднимая на меня взгляд, но лишь на мгновение.

— Я знаю. — Он снова опускает глаза. — Я не пытался встретиться с тобой взглядом.

Я краснею, и жар разливается по всему телу. Я замечаю его футболку на полу и поворачиваюсь, чтобы пойти за ней.

— Тебе это нужно? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы поднять её.

— Чёрт, да, — практически стонет он. И я знаю, что он говорит вовсе не о футболке.

Я выпрямляюсь, слегка выгнув спину, а затем оглядываюсь, чтобы бросить ему мяч.

— Тогда тебе не повезло, — отвечаю я, дерзко подмигивая.

Он смахивает футболку с лица и ворчит что-то о том, что у него теперь стояк на весь день. И это заставляет меня улыбнуться.

С приятным ощущением в груди я заставляю себя действовать, чувствуя лёгкое головокружение, пока принимаю душ, одеваюсь и готовлюсь провести день, притворяясь более уравновешенной, чем я есть на самом деле.

Когда я спускаюсь вниз, Клайд уже на кухне. Он склонился над тарелкой с хлопьями, которые сам себе насыпал, и я понимаю, что сейчас ему не нужна такая помощь, как после операции.

Как только я вхожу в комнату, он устремляет на меня свой взгляд. Я знаю, что он не увидит никаких следов прошлой ночи. Я приняла душ, заплела влажные волосы в тугую французскую косу и надела свежую одежду.

Тем не менее он осматривает меня с ног до головы и говорит:

— Давно пора, черт возьми.



•••



Когда я возвращаюсь домой после занятий, я чувствую себя горячей кучей мусора.

Я продержалась четыре занятия в студии и улыбалась, несмотря ни на что, хотя мне казалось, что меня сбил грузовик. Когда я поздоровалась с Рисом и Табитой, которые выглядели не лучшим образом, я притворилась, что со мной всё в порядке.

Но это было не так. Я была уставшей, раздражённой, голодной и хотела, чтобы кто-нибудь помассировал мне спину. И в целом я чувствовала себя немного подавленной.

Как только я вхожу в дом, я сбрасываю обувь и бреду по коридору в сторону кухни, решив, что первым делом нужно поесть.

Но когда я добираюсь до кухни, меня встречает аромат чего-то вкусного, и я вижу, как Баш стоит у плиты и болтает с Клайдом.

— Привет, — говорю я, направляясь к холодильнику.

— Что ты делаешь? — спрашивает Баш. — Иди сюда, я приготовил тебе поесть.

На мгновение я замираю, вцепившись в ручку холодильника, а затем поворачиваюсь к Башу.

— Ты приготовил мне еду?

Он пожимает плечами.

— Да, ничего особенного. Я всё равно что-то готовил.

При этих словах Клайд расхохотался.

— Он готовил не что-то другое. Он нервничал, готовя с самого утра. Этот человек так одержим тобой, что даже не знает, куда себя деть.

Баш проводит рукой по лицу, словно пытаясь спрятаться от этого разговора.

Я? Это меня откровенно забавляет. Это поднимает мне настроение, поэтому я киваю Клайду. И он охотно продолжает.

— Он пёк тебе печенье. Он пёк банановый хлеб...

— Ты печёшь? — перебила я его, заметив что-то похожее на поднос со свежим печеньем и форму для бананового хлеба.

Баш закатывает глаза и снова поворачивается к духовке.

— Клайд, заткнись, — говорит он, надевая прихватки, а затем наклоняется и достаёт что-то похожее на запеканку. От божественного аромата у меня текут слюнки.

— Что это? — Спрашиваю я, и мои глаза расширяются, когда я вижу сырную корочку сверху.

Он кладет блюдо на разделочную доску.

— Это запеканка, которую мама готовила мне, когда у меня было похмелье.

Я усмехаюсь.

— У меня похмелье? Нет, я чувствую себя прекрасно.

Клайд и Баш смотрят на меня с сомнением.

Но Клайд не может удержаться от подколки.

— Это странно, потому что выглядишь ты ужасно, — заявляет он.

— Только потому, что я устала от твоего дерьма, — быстро отвечаю я. Но потом снова переключаюсь на еду. — Баш, расскажи мне об этом. Что в этом такого? Я хочу это попробовать.

Он рассказывает мне, что в нём содержится, пока накладывает щедрые порции каждому из нас: картофельные оладьи, жёлтый карри, сливки, сметана, сливочное масло, курица, горошек и много сыра.

— Думаю, это всё, — говорит он, прищурившись, как будто пытается что-то вспомнить. — Мне пришлось искать рецепт в старой книге, но он определённо навевает воспоминания о моих подростковых годах и до сих пор остаётся одним из моих любимых. Блюдо незамысловатое, но оно хорошо сочетается с рёбрышками.

Я сажусь рядом с Клайдом, а Баш пододвигает ко мне тарелку. Я вздыхаю, откусив первый кусочек. Это всё, чего я не знала, что хочу.

— Баш, это потрясающе, — говорю я.

Клайд уплетает за обе щеки, кивая в такт. Когда Баш садится, Клайд смотрит на него с удивлением.

— Чёрт, — заявляет он, тыча вилкой в сторону Баша. — Если после этого она не выйдет за тебя замуж, я могу это сделать.

Он вызывает у меня смех, а у Баша — стон. И я должна признать, что для парня, который, кажется, так многого не понимает, Клайд не упускает ни одной детали, когда дело касается нас двоих.

Однако ни один из нас не комментирует комментарий о браке. Мы продолжаем рассказывать о том, как прошли наши дни. Оказывается, они были насыщенными. Сначала была выпечка, потом трудотерапия Клайда в больнице, поход за продуктами и уборка после вчерашней вечеринки, а потом снова выпечка и готовка.

К тому времени, как мы все расправились с едой, я уже наелась, захотела спать и была до ужаса довольна. Я вскакиваю, чтобы убрать посуду и навести порядок, и при этом уплетаю лучшее в мире шоколадное печенье. Поглощая его, я стараюсь не издавать слишком много стонов, но они всё равно вырываются.

Баш подкрадывается ко мне сзади, делая вид, что убирает тарелку в шкафчик надо мной.

— Если ты будешь продолжать так стонать, мне придётся торчать рядом с Клайдом, пытаясь скрыть огромный стояк, — цедит он сквозь зубы.

Клайд, стоящий позади нас, говорит:

— Ну, на этой ноте я, пожалуй, пойду вздремну, почитаю свою новую книгу или просто запрусь от вас двоих.

Я опускаю подбородок на грудь, и мои плечи сотрясаются от беззвучного смеха.

— Он точно этого не слышал, — ворчит Баш.

Э

Я поворачиваюсь к нему лицом, наблюдая, как Клайд скрывается в конце коридора.

— К нему нужно привыкнуть, но я уже не представляю своей жизни без него.

Выражение лица Баша на мгновение становится задумчивым.

— Да, я тоже, — тихо говорит он.

Наблюдая за уходящим Клайдом, я чувствую, как во мне поднимается тоска.

— Я бы убила за возможность вздремнуть, — говорю я.

Баш убирает прядь волос за моё ухо.

— Ладно, вздремни.

— Но я только что вернулась домой. Я чувствую, не знаю... Может, нам... провести время вместе? Мы же, типа, только трахались и тусили на вечеринке после месяцев, когда практически прятались друг от друга.

Баш проводит рукой по щетине.

— Ладно, тогда вздремни на диване. Я включу какой-нибудь спорт, и мы просто расслабимся. Вместе.

Мои брови взлетают.

— Как нормальная пара?

Баш выглядит скорее позабавленным этой концепцией и кивает.

— Да, как нормальная пара.

Мы переходим в гостиную, и мне приходится всю дорогу вести с собой внутренний разговор по душам. У нас было немало страстных моментов, накаленных желанием, подогретых алкоголем. Но теперь мы здесь, с полными животами, абсолютно трезвые, в тихой гостиной.

Я неловко сажусь рядом с ним на диван, словно снова оказалась в старшей школе, сижу рядом с мальчиком, который мне нравится, и не знаю, как себя вести.

Он включает телевизор и откидывается на подушки. Его тело расслаблено, словно это самое естественное дело на свете. Его рука перекидывается через мои плечи, и до меня доходит: у нас теперь столько возможностей — раз уж мы оба сдались — и меня парализует от простоты этого.

— Гвен, хватит это переоценивать, — говорит он, не поворачиваясь ко мне.

— Я не переоцениваю, — отвечаю я.

Теперь он поворачивается, прикусывая щеку, словно у него что-то застряло в зубах.

— Я практически слышу, как ты думаешь, — говорит он. — Ты хотела вздремнуть. Так расслабься и вздремни.

— Ладно, я просто... Это очень по-домашнему, — говорю я, и меня охватывает приступ нервозности, когда я понимаю, что те отношения, что у меня были, не подготовили меня к таким моментам. К тихим моментам, моментам простой близости, когда ты просто наслаждаешься присутствием другого человека, не испытывая необходимости говорить.

И будто Баш это чувствует. Он читает меня так прекрасно. Словно знает точно, что сказать.

— Ладно, ложись и положи ноги ко мне на колени.

— Ноги? У тебя что, какой-то странный фетиш, о котором мне стоит знать?

— Гвен, давай сюда свои ноги и прекрати болтать. — Он похлопывает по коленям. — Подложи подушку под голову и вздремни, пока я смотрю спорт. Вот как мы будем наслаждаться обществом друг друга сегодня днем.

Я несколько раз киваю, поворачиваюсь и ложусь, устраивая подушку поудобнее.

— Никаких фокусов, Руссо, — дразню я, протягивая в его сторону ноги и шевеля пальцами, словно делая ему предложение.

Он с ухмылкой кладёт мои ноги себе на колени и переключает каналы, пока не останавливается на бейсбольном матче. Комнату наполняет гул телевизора, и я делаю глубокий вдох, чувствуя, как расслабляется моё тело. В кои-то веки я ни о чём не думаю. Просто… сижу.

Через несколько секунд меня охватывает трепет, потому что мои ноги лежат не только на коленях Баша. Его большие сильные руки почти машинально обхватывают одну из них, пальцы массируют, поглаживают, перебирают.

Я улыбаюсь и издаю одобрительный стон, тонко намекая: «Пожалуйста, сэр, можно ещё?»

— Чёрт возьми, Гвен, — ворчит он, но не перестаёт массировать мои ступни, даже когда его твердеющий член упирается в пятку моей ноги.

Однако, в отличие от многих парней, с которыми я встречалась, он не пользуется возможностью перевести разговор на секс. Вместо этого он продолжает массировать мои ноги с удивительным мастерством.

Он растирает их, пока я не погружаюсь в сон от его успокаивающих прикосновений, позволяя себе впервые за очень, очень долгое время насладиться тем, что обо мне заботятся.





Глава 35


БАШ

Баш: Привет, Трипп. Просто проверяю, как ты. Хотел убедиться, что ты благополучно добрался домой.

Трипп: Ага.



•••



Следующие дни проходят в счастливом, одурманенном страстью тумане.

Гвен преподает йогу и заботится о Клайде.

Я занимаюсь своим психическим здоровьем, чтобы прийти в надлежащую форму и вернуться к работе, которую люблю. Черт, я даже посещаю занятия йогой время от времени.

С каждым днем я чувствую себя лучше. Комбинация здорового питания, физической активности и близости в целом делает меня легче.

Я бы солгал, если бы сказал, что не избегаю разбирательств с той частью нашей текущей ситуации, что связана с Триппом. Клайд в курсе, и, если не считать редких невероятно неловких и неуместных комментариев, он позволяет нам жить дальше без осуждения.

Моя комната стала нашей комнатой, и я больше не избегаю семейных ужинов втроем. И всё же мысль о том, что Трипп уехал из города на такой напряженной ноте, не дает мне покоя. Прошло почти неделя с вечеринки Гвен, а он так и не связался со мной, что заставило меня задуматься, не была ли права Гвен — не заподозрил ли он что-то.

Так что я решил прощупать почву и отправил ему сегодня утром сообщение. Получив в ответ одно-единственное слово, я, кажется, никогда в жизни не обдумывал слово «ага» так тщательно.

Часть меня была рада, что Трипп провел тот вечер с нами. Во многом это ощущалось как шаг вперед. Как нечто возможное. Как будто мы с Гвен можем построить жизнь в Роуз-Хилл в кругу друзей, и Трипп всё ещё сможет приезжать в гости.

Как будто, возможно, просто возможно, всё, чего я хотел, было в пределах досягаемости.

Я играл в счастливую семью в своей голове, избегая реальности, в которой мне придется ему всё рассказать. Но теперь во мне засела тревожная нота. Та, которую я не могу отогнать.

Мой мозг возвращается к словам, которые я мог бы использовать, чтобы объяснить, как всё стало так сложно.

Я встретил её первым.

Я не мог удержаться.

Я пытался держаться подальше.

Прости, что не старался сильнее.

Я хочу, чтобы ты был в моей жизни, но я не могу отказаться от неё.

Пожалуйста, прости меня.

Я встретил её первым.

Я встретил её первым.

Я встретил её первым.

Я снова и снова возвращаюсь к этому детскому оправданию. Словно оно каким-то образом прощает все решения, что я принял с тех пор, как встретил её. Но правда в том, что я и вправду встретил её первым. Это была всего одна ночь, но в бесконечном море ночей, что были лишь пустыми и бесчувственными, она заставила меня что-то почувствовать.

И это чувство никогда меня не покидало. Я цеплялся за него почти отчаянно. Как за маяк, что помогал мне плыть сквозь бурные воды. И лишь недавно мне пришлось по-настоящему столкнуться с тем фактом, что я не намерен отпускать это чувство.

Отпускать её.

Мне нравилось жить в нашем счастливом пузыре, и я не готов его лопнуть. После того как я так долго хотел Гвен и так много лет был один, большая часть меня отчаянно не хочет нарушать этот покой. Именно поэтому я сижу на задней террасе, жду, когда она вернется с йоги, с абсолютно смущающим сюрпризом, готовым к действию.

— Поверить не могу, что я это делаю, — бормочу я себе под нос, глядя на потемневшую воду, на неподвижные, заросшие кустарником границы участка. День был жарким и сухим, но ночью температура по-прежнему резко падает. Обычно весна приносит в долину дожди, но в этом году мы словно пропустили часть сезона. Из ранней весны мы шагнули прямиком в раннее лето.

Вскоре с противоположной стороны дома доносится хруст гравия под колесами. Гвен напевает, выпрыгивая из своего грузовика, и это заставляет меня улыбнуться. Передняя дверь захлопывается за ней, и она кричит:

— Я дома!

Затем я слышу, как Клайд орет:

— Этот влюбленный болван ждет тебя на задней террасе.

Я качаю головой. Я думал, что видел, как он подглядывал из-за занавески. Слишком любопытный гребаный тип.

В ответ я слышу мягкий, переливчатый звук её смеха, словно она думает, что он шутит. Но она всё равно направляется в глубь дома и выходит наружу.



— Что ты тут делаешь, Казанова? Просто страдаешь от любви? — дразнит она, а затем резко замирает.

Я усмехаюсь, взглянув на нее через плечо.

— Ты же меня знаешь. Весь день ждал, когда ты вернешься домой.

Она фыркает и опускается рядом со мной, пока я тянусь к подносу, накрытому фольгой. Я ставлю его себе на колени, наблюдая, как её любопытный взгляд скользит по фольге, и та шелестит.

— И что у нас тут? Ты провел день на кухне, готовя мне пикник влюбленного ухажера?

Я смеюсь.

— Гвен, помоги мне. Если ты не завяжешь с этим, тебе придется поплатиться.

Её брови взлетают к волосам.

— Вот теперь ты завладел моим вниманием. — Она отдает мне честь. — Готова к службе, сэр. Готова поплатиться.

Я стону. С тех пор как мы стали спать вместе, всё так и идет. Весело, легко и чертовски затягивающе. Я смотрю на неё, понимая, что она — именно то, что мне было нужно. Я жил с темной тенью, покрывающей всё вокруг, а потом появилась Гвен, сдирая её, впуская весь этот свет.

С ней мир выглядит совсем иначе.

Намного лучше. Впервые за долгие годы я с нетерпением смотрю в будущее. С ней всё возможно.

Но затем в голове всплывает имя Триппа, и меня снова тошнит. Тошнит от осознания, что я не могу двигаться дальше по-настоящему, не во всем ему признавшись.

Я откладываю свою тревогу в сторону, сосредотачиваясь на настоящем. На ней. На этом вечере.

— Можешь поплатиться позже. А сейчас мы будем кормить енотов. — Её глаза расширяются, когда я откидываю фольгу и открываю поднос, уставленный маленькими мисками с разными лакомствами для енотов. И да, я потратил день, изучая в интернете, что они любят есть.

— Это... это... — Она наклоняется ближе, её пальцы замирают над разнообразием разложенной еды. — Это что, шарикютри для енотов?

Я усмехаюсь.

— Называй как хочешь, Гвен. Но я подобрал ассорти, чтобы посмотреть, удастся ли нам вернуть твоего енота-друга.

Её сияющие глаза вспыхивают, встречаясь с моими, их бледно-лиловый цвет светится в темно-синем свете ночи.

— Тебе не нужно было этого делать, — говорит она.

— Нет. Но я хотел.

Легкая улыбка касается её губ. Она не отвечает на это. Я знаю, что повторил это несколько раз, но это правда. Ради неё ничто не кажется чрезмерной просьбой. Оказывается, когда я кого-то люблю, я готов на всё.

Вступить в дурацкую боулинг-лигу, в которой никогда не хотел состоять.

Отдать им почку.

Поиграть в диснеевскую принцессу с каким-то паршивым енотом.

Всего лишь чтобы сделать их счастливыми. С Гвен это особенно легко.

— Итак, что у нас тут? Можешь объяснить мне меню? — спрашивает она с подмигиванием.

— Ладно, вот здесь у нас арбуз. Я читал, что они его очень любят. А потом я взял немного сыра. Немного бекона.

Она останавливает меня.

— Ты приготовил им бекон?

— Ну да, в интернете сказали, что они его любят. Я подумал, мы можем попробовать всё. — Чуть смущаясь, я продолжаю, пока она смотрит на меня с изумлением. — Здесь консервированный тунец. «Доритос». Зефирки — говорят, они их обожают, но мне кажется, это для них неполезно. — Я указываю на последнюю миску. — И, наконец, здесь кошачий корм.

Её брови сходятся.

— Кошачий корм? Ты пошёл и купил кошачий корм?

Я фыркаю и отмахиваюсь.

— Нет. Я попросил у Риса одолжить немного кошачьего корма. У них же есть кот, знаешь ли.

Она смеется, но это скорее легкий, недоверчивый смешок.

— Это странно, если я скажу, что это самая романтичная вещь, которую для меня кто-либо делал?

Я внимательно смотрю на неё. Меня раздражает, что никто никогда не делал для неё ничего подобного, столь простого. И мне не нужны за это какие-то награды, так что я ухожу от темы.

— Да. Потому что еноты — официальное животное романтики. Ничто не говорит «ты мне нравишься» так, как совместный риск заболеть бешенством над миской «Доритос».

Она бьет меня локтем в бок.

— Поосторожней, Руссо. Это ты потом поплатишься.

И с этими словами она берет горсть кошачьего корма из миски и разбрасывает его по лужайке.

Я пытаюсь подавить стон.

— Что? — говорит она, переводя на меня взгляд с насмешливым негодованием. — Это ты всё устроил. А теперь будешь ворчать, как сучка?

— Я не ворчу, — отвечаю я. — Я просто... Ты знаешь, как тщательно я ухаживаю за этим газоном? Еноты придут, начнут рыть, и они... знаешь что? Неважно. Если мой газон будет испорчен, но ты счастлива, значит, оно того стоило.

Она запрокидывает голову и смеется. Но в этот момент из кустов доносится шорох, и Гвен прижимает ладонь ко рту, чтобы сдержать себя. Спустя мгновения из кустов появляется маленький бандит в маске — который, возможно, является переносчиком бешенства, а возможно, и нет. Гвен издает восторженный визг.

— Боже мой, он вернулся! — говорит она, и её глаза загораются, как у мультяшного персонажа с бриллиантовыми бликами в уголках.

Ага. Поиск в Google, чем кормить енотов, и сообщение другу с просьбой одолжить чашку кошачьего корма — всё это стоило того, чтобы увидеть её такой.

Бусинки-глаза енота с подозрением останавливаются на нас, но его острый нос поворачивается в ту сторону, куда она бросила корм. Осторожно он пересекает лужайку и подбирает один кусочек.

Гвен не торопит его, бросая ещё еду. Вместо этого по её лицу расплывается счастливая улыбка, пока она наблюдает, как енот переходит от одного кусочка к другому, а его острые, почти злодейские зубы лихорадочно разгрызают каждый кусочек.

— Как прошёл твой день? — тихо шепчет Гвен.

Енот замирает, его взгляд скользит в нашу сторону.

— Довольно неплохо, — так же тихо отвечаю я, не желая разрушать момент излишней болтовней. Но она делает вращательное движение рукой, побуждая меня продолжать. — Я сходил на занятие по йоге.

— Да?

— Ага. Моя инструкторша чертовски привлекательна. Я всю дорогу не мог оторвать глаз от её задницы.

Гвен прикусывает губу, сдерживая довольную улыбку.

— Я рада за тебя. Невероятно мотивирующе.

Мы обмениваемся горящим взглядом, от которого я расплываюсь в ухмылке и твердею в джинсах.

— Что ещё ты делал? — продолжает она, наблюдая, как енот продвигается чуть ближе.

— Поговорил с терапевтом, с которым общаюсь. Мне дали добро на возвращение к работе. Но, пожалуй, начну потихоньку. Мне не нужно переусердствовать.

Она кивает.

— Готова поспорить, твой инструктор по йоге считает, что ты очень заботишься о своём психическом здоровье.

Я усмехаюсь.

— А как насчет тебя? Как прошёл твой день?

Она берёт ещё одну горсть кошачьего корма и бросает его на траву чуть ближе к настилу. Енот вздрагивает и осторожно подкрадывается на цыпочках.

— О, я? — спрашивает Гвен. — У меня был отличный день. Хотя мне бы хотелось трахнуть одного из своих студентов, и это впервые.

Я игриво и с подозрением смотрю на неё.

— Неужели?

Это просто дружеская перепалка — я не хотел, чтобы это касалось Триппа, но как только эти слова слетают с моих губ, между нами протягивается нить беспокойства. Он продолжает всплывать в памяти, хотя я этого не хочу. Он вездесущ — неразрешимая проблема.

— Я не имел в виду...

Она отмахивается от меня.

— Я знаю, но позволь мне перефразировать. Я хочу не просто переспать с одним из своих студентов, и это впервые.

Глубокое чувство удовлетворения разливается по моему телу. Она уже говорила мне, что не хочет ничего серьёзного, что отношения — это не то, чего она ищет. Чёрт, я видел это на днях — как она сидела на диване, словно я был каким-то экспериментом, который ей нужно было провести в реальном времени.

Для Гвен самые обыденные вещи могут казаться более значимыми, чем они есть на самом деле. Но эти домашние моменты… вот чего я жажду.

Того, чего у Гвен никогда не было.

Я бы солгал, если бы сказал, что не было моментов, когда мысль о ней с Триппом не давала мне спать, сводила с ума и вызывала ревность. И всё же сейчас я понимаю, что она дарит мне нечто гораздо более ценное, чем то, что было у неё с ним.

С довольным блеском в глазах она тянется за зефиром и бросает его на траву. Енот отступает на пару шагов, и я вижу, как он потирает свои грязные маленькие лапки, словно только что нашёл что-то особенное. Он бросается вперёд, хватает зефир и садится на корточки, вертя в лапах сахарную конфету и откусывая от неё, как от кукурузного початка.

— Боже мой. — Вздыхает она. — Разве это не самое милое, что ты когда-либо видел?

Я смотрю на огромного грызуна. Не буду врать. Я тратил время и силы на то, чтобы отвадить енотов от своего участка: убирал мусор в сарай и всячески их отпугивал. Но сейчас, сидя здесь и наблюдая, как енот уплетает зефир, я вынужден признать:

— Да, Гвен, это чертовски мило.

Она радостно напевает. Как будто рада, что я не ненавижу её нового друга.

— Может, дадим ему имя?

— Ты так говоришь, будто это ребёнок, — шучу я.

— Да, только я бы не стала называть ребёнка Зефиром.

— Зефиром? — спрашиваю я. — Ты назовёшь его Зефиром?

Она пожимает плечами.

— Да, почему бы и нет?

Я наблюдаю за енотом.

— Я имею в виду, что это не очень достойно. Как думаешь, он побежит обратно в кусты и расскажет всем своим друзьям, что горячая блондинка, которая здесь живёт, назвала его Зефиром?

Она качает головой.

— Возможно, ты слишком много об этом думаешь.

— Гвен, как я могу доверить тебе выбор имени для нашего первого ребёнка, если ты даже не можешь дать этому еноту приличное имя?

Тогда мы оба замираем. Боже, между нами так много недосказанного, так много невысказанных мыслей. Мне правда нужно перестать вмешиваться и ставить всех в неловкое положение.

Но, конечно, с Гвен никогда не бывает по-настоящему неловко.

— Помнишь, — начинает она, — ту ночь в аэропорту? Как я опрометчиво заявила, что однажды мы расскажем нашим детям о том, что произошло той ночью?

Я тихо усмехаюсь.

— Как я мог забыть?

Она кивает, прикусывая нижнюю губу.

— Теперь мы квиты.

В моей груди зарождается тихий смех, когда я притягиваю её к себе и целую в макушку. Я вдыхаю её запах. От неё пахнет лавандой и кокосом. Несомненно, это какая-то смесь масел, которой она пользуется в студии.

— Да, Гвен, теперь мы квиты.

Следующие несколько минут мы размышляем, как назвать енота, и угощаем его разными продуктами из составленного мной дегустационного меню. Мы останавливаемся на имени Слай, потому что, по её мнению, оно подходит для такого озорного зверька, а я считаю, что оно звучит круто.

Потому что, если я стану отцом енота, можете мне поверить, это будет самый крутой енот на свете.

Из всех угощений Слай больше всего заинтересовался арбузом. Он подходит достаточно близко, чтобы протянуть свои грязные лапки и взять его из рук Гвен. Её восторг пугает его до чёртиков, но он возвращается за добавкой, так что, очевидно, он не слишком травмирован.

Гвен на седьмом небе от счастья.

Наблюдая за ней сегодня вечером, моё сердце наполняется радостью, как у Гринча на Рождество. Это также избавляет меня от чувства вины за тот вечер, когда я накричал на неё.

Возможно, я не умею извиняться на словах, но я сделаю всё возможное, чтобы исправить ошибки. И мне кажется, что сегодня вечером я этого добился.

Когда Слай уходит, довольный и готовый вздремнуть, я предлагаю прибраться, пока она принимает душ. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь совершенно без причины — как влюблённый дурак, в котором меня обвинял Клайд, — стоя у раковины и оттирая каждую тарелку. И к тому времени, как я заканчиваю убирать их в шкаф, улыбка не сходит с моего лица.

Мне приходится чуть ли не ущипнуть себя, когда я поднимаюсь по лестнице в свою спальню — нашу спальню. Это кажется нереальным.

И это становится ещё более нереальным, когда я вхожу в нашу комнату и обнаруживаю, что балконная дверь открыта. Я вижу Гвен. Голая, с мокрыми волосами, зачёсанными назад, она склонилась над перилами.

Ждёт меня.





Глава 36


ГВЕН

Я просыпаюсь посреди ночи от того, что Баш ласкает мою голую кожу. Мы провели весь вечер, не отрываясь друг от друга, и уснули, запутавшись в простынях.

Я понятия не имею, который сейчас час. Я знаю только, что его огромная спальня освещена лишь серебристым лунным светом, и он выглядит чертовски потрясающе в этом свете.

Он целует меня в плечо, и я вздыхаю, проводя кончиками пальцев по его мускулистой спине.

— Что ты делаешь? — шепчу я, наблюдая за тем, как его голова склоняется к моей груди, а губы благоговейно скользят по моей ключице.

— Я восхищаюсь тобой, — его голос звучит тихо, хрипло и до боли нежно. — Ты выглядела чертовски привлекательно. Спала в моей постели, демонстрируя все свои восхитительные изгибы. Я не смог сдержаться.

Я закрываю глаза и довольно вздыхаю. Я чувствую себя лучше, чем когда-либо, но слышать, как Баш так говорит о моём теле? Это затягивает.

Это исцеляет.

Он целует мою грудь. Мои рёбра. Мой живот. Мои бёдра.

А потом он снова прижимается ко мне, крепко обнимает и кладёт голову мне на грудь. Моё сердце бешено колотится, и я думаю, слышит ли он, как оно колотится под его пристальным взглядом.

— Спасибо, — шепчу я. И не уточняю. Мне не нужно. Он знает. Думаю, он всегда знал и всегда относился ко мне не так, как мой отец.

Там, где мой отец находил недостатки, Баш видел только красоту. И ему даже не нужно было стараться. Я поняла это по тому, как он посмотрел на меня, когда я впервые пригласила его присесть.

— Я всегда на твоей стороне, Гвен. Тебе когда-нибудь нужно было, чтобы тебя подбодрили? Я твой парень.

Я обнимаю его в ответ и с довольной улыбкой провожу пальцами по его растрёпанным волосам.

Интересно, каково это — быть любимой.

По крайней мере, я засыпаю с чувством невероятной благодарности за то, что этот парень — из всех — решил быть со мной.



•••



Я прибираюсь в студии, и мои мысли, как это часто бывает последние пару недель, обращаются к Башу.

Такое чувство, будто мой мозг перепрошили, и теперь в нем постоянно крутятся мысли о нем, а тело вновь и вновь переживает воспоминания о последнем прикосновении. Если я и думала, что была одержима им раньше, то я ничего не понимала. Теперь я одержима настолько, что, поддавшись порыву, связалась с курортом в Коста-Рике и сообщила, что не приеду — о чем мне ещё предстоит признаться Башк.

Я знаю лишь одно: я должна доверять своей интуиции. А она говорит, что моё место здесь, с ним.

То, что я чувствую сейчас? Несравнимо ни с чем. Всепоглощающе. И это совершенно ново. Всё между нами кажется идеальным.

Возможно, даже слишком идеальным. Как учила меня жизнь, ничто не бывает идеальным по-настоящему. Всё имеет свои взлеты и падения. Яркие моменты всегда уравновешиваются памятью о потере, ощущением какой-то незавершенности. Или, как в данном случае, постоянным осознанием того, что в комнате есть слон, на которого никто из нас не хочет смотреть — не то что говорить о нем.

Я складываю деревянные блоки на полку в углу, напевая себе под нос, пытаясь поставить себя на место Баша.

Он наконец позволил себе признать, что хочет этого, по-своему, конечно. Но то, что он поддался искушению — для такого принципиального мужчины, как он, — говорит само за себя.

С другой стороны, я не могу не заметить, как он проверяет телефон. Каждый раз, когда я спрашиваю, общался ли он с Триппом с того вечера на балконе, его ответ звучит несколько уклончиво.

Это всегда: «А, да, мы перекинулись парой сообщений», и не больше. У меня может и не быть личного опыта в сложных семейных динамиках между отцом и сыном, но я знаю, что секреты тяготят человека. Знаю, что они не полезны для души. И признает это Баш или нет, я знаю, что это гложет его. Возможно, даже больше, чем он сам осознает.

Мне нужно поднять этот разговор с ним — и скоро. Но всё между нами всё ещё кажется таким неустойчивым, таким хрупким и новым. Словно малейшее дуновение ветра может сбить нас с пути.

Я дезинфицирую и сворачиваю коврики для йоги, погружаясь в размышления о том, как я могу лучше всего поддержать Баша в неловкий момент или во время тяжелого разговора.

Он — живое воплощение старой поговорки: «Можно привести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить».

Мне нужно убедить Баша, что он испытывает жажду, что ему необходимо сбросить этот груз с души. Что, подобно тому, как он поддался влечению между нами, очищение совести от этого обмана, как ему кажется, в конечном итоге заставит его чувствовать себя лучше, даже если сейчас это не кажется приятным.

Я размышляю над этим, когда звонок на входной двери привлекает моё внимание.

— Сейчас подойду! — кричу я, зная, что следующее занятие только через два часа.

Я скручиваю последний коврик и убираю его на полку, отряхивая руки о свои леггинсы. Повернувшись, я понимаю, что тот, кто был у входа, теперь в студии. И этот кто-то — Баш.

Прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки, он смотрит на меня с голодом. Та самая электрическая искра, к которой я привыкла в его присутствии, пробегает по моим конечностям, усиливаясь, пока я его разглядываю.

Он в форме. Я демонстративно осматриваю его с ног до головы, прикусывая нижнюю губу.

Темно-синие карго-брюки. Та самая футболка службы пожаротушения Британской Колумбии — та, что так соблазнительно облегает его плечи и бицепсы. Громоздкие черные ботинки, укоренившиеся на полу студии. Так одновременно выглядеть чертовски привлекательно и героически должно быть запрещено.

Когда я наконец встречаю его взгляд, то спрашиваю:

— Что ты здесь делаешь?

— Пришёл проведать свою девочку, — отвечает он, но не делает ни шага ко мне. Он просто продолжает стоять там, не отрывая от меня глаз.

Я ухмыляюсь.

— В этой форме? Ты грязный провокатор, Руссо. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Извини, меня вызвали на тушение лесного пожара. Не думаю, что меня не будет слишком долго, но я хотел зайти к тебе перед уходом.

— Зайти ко мне или покрасоваться в этом развратном наряде?

Он ухмыляется, и мои трусики рвутся в клочья.

Я не сомневаюсь, что он знает, что со мной делает. Наблюдать за тем, как он управляет самолётом, было чертовски горячо, но наблюдать за тем, как он управляет самолётом в любой форме, было бы просто невыносимо.

— Не знаю. Может, и то, и другое, — признаётся он.

— Как долго тебя не будет? — Я подхожу к нему, не в силах сопротивляться притяжению. — Кажется, я буду скучать по тебе.

Он приподнимает бровь.

— Да неужели?

Я киваю и подхожу ближе, проводя рукой по его грудной клетке. Прижав его к себе, я поворачиваюсь так, чтобы закрыть за ним дверь, и запираю её на замок.

Его лицо остаётся бесстрастным, но я вижу вопрос в его глазах. Он как бы говорит: «Гвен, какого хрена ты сейчас задумала?» Потому что он знает, что я люблю пошалить, и, думаю, это одна из причин, по которой он меня любит.

Мои руки скользят от его талии вверх и вниз, а затем я тянусь к своей рубашке и стягиваю её через голову. Моя грудь плотно прижата к спортивному бюстгальтеру, но даже он не может сдержать моё декольте, и Башу достаточно одного взгляда, чтобы застонать.

— Гвиневра, что ты делаешь?

Я ухмыляюсь и тоже снимаю бюстгальтер.

— Делаю тебе прощальный подарок.

— Чёрт, — стонет он. — От этого мне не хочется уходить.

Я соблазнительно подмигиваю ему.

— Нужно, чтобы ты возвращался за добавкой.

На мгновение он трезвеет.

— Мне никогда не будет достаточно. Это я могу тебе пообещать. Я всегда буду возвращаться к тебе.

Я сглатываю, поражённая искренностью его слов. До сих пор я никогда не хотела оставаться на одном месте. Я не знаю, что ждёт меня в будущем, но я отчаянно хочу, чтобы оно было здесь. С ним.

Осознание этого дарит мне чувство покоя, которого я никогда раньше не испытывала. Как будто я не просто бегу по жизни, пытаясь добраться до следующего места. Спасаюсь от своего прошлого и отчаянно ищу своё место. Внезапно я понимаю, что мне больше негде быть.

Я там, где мне самое место.

Помня об этом, я мягко улыбаюсь ему и опускаюсь на колени.

— Немного дополнительной мотивации никому не повредит.

Он стонет, запрокинув голову, пока я вожусь с его штанами. Пуговица, молния, боксеры. Когда я стягиваю их, его большой твердый член высвобождается, и я облизываю губы. Я снова поднимаю на него взгляд, и он смотрит на меня. Всегда смотрит на меня.

Я обхватываю его член ладонью и сжимаю.

— Думаю, единственное, чего мы этим добьёмся, — это то, что мне не захочется уезжать, Гвен.

Я качаю.

— Это даст тебе пищу для размышлений во время работы.

— Если я буду думать об этом, то разобью свой самолёт, — рассеянно отвечает он, глядя куда-то позади меня. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, куда он смотрит, и понимаю, что он наблюдает за нами в зеркало. Он стоит надо мной. Я стою на коленях у его ног, топлес, с его членом в руках.

С понимающей ухмылкой на губах я слегка поворачиваюсь, чтобы он мог видеть нас в профиль. Затем я беру его в рот. Прижав ладони к его мускулистым бёдрам, я заглатываю его стальной член так глубоко, что чуть не давлюсь.

— Чёрт возьми, — шипит он, сжимая мои волосы в кулаке и двигая бёдрами.

Мои ресницы трепещут, и я сглатываю, стараясь принять его целиком. Мне нравится, когда он берёт всё в свои руки.

Я отстраняюсь с влажным хлюпаньем и смотрю на него снизу вверх. Его грудь вздымается, тёмно-синяя ткань рубашки соблазнительно натягивается на широких плечах, а я открываю рот и высовываю язык. Он поворачивается, чтобы полюбоваться видом в зеркале, и слегка качает головой, пока я остаюсь в прежней позе.

— Ты такая грязная маленькая шалунья. И это чертовски горячо, детка. Никогда не меняйся.

Он медленно вводит свой член мне в рот, и я с наслаждением сжимаю губы. Видеть, как он теряет самообладание рядом со мной, — это высший кайф.

— Этот горячий ротик. — Он снова входит в меня, и от этого движения мои щёки впадают. — Чертовски неотразим.

Я прихорашиваюсь, сверля его взглядом и говоря то, что не могу сказать вслух: что мне это чертовски нравится.

Я прижимаюсь языком к его члену, позволяя ему использовать меня. Его гладкое тепло наполняет меня, проникая в самое горло. У меня слезятся глаза, и я встречаю каждый его толчок, всегда желая большего. Я сжимаю его бёдра, держась за него, пока он гладит меня по щекам костяшками пальцев и смотрит на меня с такой любовью в глазах.

— Вот так, Гвен. Соси его. — Его слова звучат отрывисто, дыхание учащается. Он снова смотрит в зеркало, словно не может решить, какой вид ему больше нравится. — Такая чертовски красивая.

Я снова напеваю, чувствуя вибрацию в горле, и усиливаю нажим. Он тихо постанывает, и это похоже на получение золотой олимпийской медали. Себастьян Руссо — мистер «Всегда под контролем» — моё главное достижение.

Я любуюсь его раскрасневшимися щеками, его затуманенным от страсти взглядом, тем, как дрожат его руки на моей голове, когда я запрокидываю её и позволяю ему трахать меня в рот.

Он рычит моё имя, и его член дёргается у меня на языке. Мой рот наполняется его спермой, и я занимаю место в первом ряду, чтобы наблюдать за тем, как он кончает.

И я получаю от этого огромное удовольствие.





Глава 37


БАШ

— Кажется, я теперь люблю йогу ещё сильнее, — шепчу я, пока мы выходим из студии, на которую я больше никогда не смогу смотреть прежними глазами.

Идя по коридору к стойке администратора, я игриво шлепаю Гвен по её идеальной заднице. Её единственная реакция — запрокинуть голову и рассмеяться. Я следую за ней, притягиваемый этим звуком, как и с самого первого дня.

Но идеальный момент резко, с остановившимся сердцем и падающим в пятки животом, обрывается, когда я поднимаю взгляд и вижу Триппа у стойки ресепшена, опирающегося руками на её поверхность. На его чертах пляшет обжигающая ярость.

Мы с Гвен замираем на месте. Все те фразы, которые я прокручивал в голове, которые, как мне казалось, идеально объяснят ему всю эту ситуацию, мгновенно испаряются.

— Привет, папа. — Он выплевывает это слово. — Рад тебя видеть. И ты, Гвен. — Он кивает в её сторону, даже не глядя на неё. Она не отвечает, но я слышу, как она сглатывает, стоя рядом.

Я тоже теряю дар речи, потому что мы знаем.

Мы знаем, что это самый что ни на есть очевидный способ для Триппа всё узнать.

— Я решил зайти и порасспросить тебя о странных ощущениях, которые я испытывал во время её дня рождения. Я подумал, что, может быть, у меня паранойя, и решил, что мне всё это мерещится, пока вчера вечером не упомянул об этом при маме. Она, конечно, мало что мне рассказывает, но у неё хотя бы хватило смелости рассказать мне о вечеринке в честь моего дня рождения. О том, что она видела, как ты проскользнул в дамскую комнату с моей девушкой, а потом в ярости выбежал из их дома, оставив дыру в стене.

Моё сердце замирает, превращаясь в груду бетона в груди. Гребаная Сесилия. Конечно, она это видела. И, конечно, ей нужно было сыграть героиню и рассказать об этом Триппу в самый неподходящий момент.

Я мягко сжимаю руку Гвен и делаю шаг вперед, прикрывая её собой. Она отвечает на рукопожатие, и сузившиеся глаза Триппа замечают этот контакт между нами.

— Трипп... — начинает Гвен, но он резко обрывает её, взмахнув рукой.

— Нет, Гвен, я не хочу слышать тебя. Я хочу слышать Баша. — Он указывает на меня. — Я хочу, чтобы ты посмотрел мне в глаза и сказал, что ты не трахаешься с моей девушкой.

Яркая, обжигающая ярость вспыхивает во мне, когда я делаю шаг к нему, сокращая дистанцию. Я понижаю голос, делая его тихим и угрожающим.

— Если ты думаешь, что я буду стоять здесь и позволю тебе так говорить о ней, ты сильно ошибаешься. Так что придержи свой язык.

Его челюсть дергается, взгляд бегает за моей спиной, и на мгновение в нем появляется что-то похожее на раскаяние.

Но, по правде говоря, я не хочу, чтобы он сейчас даже смотрел на неё, так что я возвращаю его внимание к себе щелчком пальцев.

— И, думаю, ты имел в виду «бывшую девушку», Трипп.

Я быстро смотрю на Гвен. Она покраснела, как свекла, и выглядит так, будто хочет сбежать и спрятаться. И, боже, я не могу её винить. Это настоящая, гребаная катастрофа.

— Ну, она точно не была моей бывшей девушкой, когда ты затащил её в туалет в доме моих родителей.

— Я не…

Он продолжает, и его голос дрожит от ярости.

— Думаешь, ты можешь просто вкатиться в мою жизнь, попытаться построить какие-то отношения со мной и украсть мою девушку одним махом? У тебя чертовски много наглости…

Тут я срываюсь. Я обрываю его и говорю то, что месяцами звучало у меня в голове. Мой голос совсем не тих, когда я признаюсь:

— Я встретил её первым!

Между нами всеми повисает тишина.

Это детский аргумент, и всё же он правдив. Я встретил её первым. Она была моей первой. Осознавали мы это тогда или нет, та ночь изменила наши жизни.

— И что, блять, это должно значить? — говорит он с видом полного отвращения от всего этого разговора.

Я делаю шаг вперед, желая встать между ним и Гвен.

— Мы познакомились за месяцы до того, как ты узнал о её существовании. Вообще-то, в ту же неделю, когда я впервые встретил тебя.

Он теперь фыркает, словно не верит мне.

— О, это очень удобно для тебя, Баш. Хорошая попытка.

— Это правда. — Бархатный голос Гвен доносится из-за моей спины. Она слегка смещается в сторону, чтобы видеть Триппа, но не подходит ближе. — То, что он тебе говорит, — правда. Мы и вправду познакомились раньше.

— О, как мило с твоей стороны, Гвен. Перепрыгиваешь с члена на член, вычеркивая семейное древо, как список покупо…

Меня ослепляет ярость. Все оправдания его поведению вылетают в окно в ту же секунду, как он изрыгает этот яд на неё. Я тянусь к нему, но Гвен оттягивает меня назад. Моя рука так и замирает в воздухе между нами, указательный палец дрожит от бешенства, направленный на него.

Его глаза расширяются, пока мой взгляд прожигает его насквозь.

— Договори эту фразу, и, клянусь богом, ничто не удержит меня от того, чтобы преподать тебе, блять, урок, Трипп.

Он задумчиво наклоняет голову, а я в ярости смотрю на него, сдерживая себя, чтобы не затеять драку с собственным, блять, сыном.

— О, урок, папа? Ты уже научил меня, что предпочтешь какую-то случайную телку собственному сыну, так что не могу дождаться, что ещё ты придумаешь.

— Когда ты ведешь себя так, это решение становится чертовски простым, — огрызаюсь я.

Трипп мгновенно выглядит пораженным. Словно я ударил его, хотя я даже не прикоснулся к нему. Я пытаюсь смягчить удар:

— Очевидно, нам всем нужно это обсудить. Но если ты думаешь, что будешь стоять здесь и неуважительно говорить о ней, пока мы это делаем, подумай ещё раз.

— О, прости. Я, что же, должен проявлять к ней огромное уважение, когда она сознательно пустилась в погоню за моим отцом?

Я моргаю, глядя на него, и опускаю руку в знак поражения, задаваясь вопросом, каково это — быть настолько уверенным в себе. Настолько убежденным в своей правоте. Настолько абсолютным в собственной невиновности.

Я не могу этого понять.

— Трипп. Как она вообще могла знать, что я твой отец, если все мы знаем историю, которую ты рассказываешь: о том, что твой отец-неудачник вдруг решил объявиться?

Его румяные щёки бледнеют, и он проводит рукой по губам, словно отклеивая кусок скотча, который мешал ему говорить.

— Так мне сказали!

Его голос разносится по маленькой студии, а мои мысли путаются. Потому что что это значит?

— Всю мою жизнь мне говорили, что мой отец — какой-то неудачник, бездельник, который не хотел меня. Они не притворялись, что Эдди был моим биологическим отцом. Они говорили мне, что я никому не нужен. Что мой отец узнал обо мне и сбежал. Как будто это было более приемлемо. Так что представь моё удивление, когда ты появился. Начал мне писать. Проявил интерес. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Всё это казалось одной большой космической шуткой, в реальности которой я никогда не был до конца уверен.

Весь воздух из моей груди выходит с громким «уфф». Я прижимаю ладонь к грудине, словно это может вдавить хоть крупицу кислорода обратно в легкие.

— Она тебе это рассказала? — Мой голос звучит так тихо, так неровно, а стук в ушах такой громкий, что я сомневаюсь, слышит ли он меня вообще.

— Да! — Его руки взлетают вверх, и каждое его движение источает разочарование. — Так что за последние несколько месяцев мне пришлось смириться с тем, что моя мать — манипулятивная лгунья, а мужчина, который меня зачал, на самом деле не был похуистом, но я упустил с ним годы из-за какой-то ебанутой семейной динамики. Я пытался тебе сказать. Я хотел тебе сказать. Но момент никогда не был подходящим. А теперь я узнаю, что ты... что, встречаешься с моей бывшей?

Он издает неверующий смешок, вскидывает руки к волосам и оглядывает комнату, словно это лихорадочный бред.

— Почему бы не вывалить всё сейчас? Потому что ничего не может быть более извращенным, чем это.

Тошнота подкатывает к горлу, а Гвен ритмично сжимает мою руку. Кажется, будто только давление её прикосновения заставляет моё сердце биться сейчас.

Тишина набухает между нами, пока мой рот открывается и закрывается в поисках слов, которые не приходят. Несправедливость того, как всё это обернулось, выворачивает меня наизнанку. Я чувствую себя так, будто меня подвесили вниз головой.

— Трипп, я... Черт. Прости. Если бы я знал...

— Ты бы не трахался с моей бывшей?

Я выпрямляюсь, потому что, как бы всё это ни было запутанно, часть меня не сделала бы ничего иначе. Мне правда жаль его, но я не могу отменить и это.

— Послушай меня. Я знаю, кто я. Я знаю, что произошло между твоей матерью и мной. И ты должен поверить мне, когда я говорю: если бы я знал, что ты существуешь, я бы был в твоей жизни с первого дня. Но мне не дали этого выбора. Это несправедливо. Ни по отношению к тебе, ни ко мне. Та ночь, когда я встретил Гвен, случилась сразу после моей первой встречи с тобой. Я рассказал ей всё о тебе и о том, как отчаянно я хотел стать частью твоей жизни.

— И это всё, что ты из всего этого вынес? — отвечает Трипп с совершенно потрясённым видом.

— Вещи редко бывают такими простыми, как кажутся. Я не могу объяснить выбор, который сделала твоя мать. Я не одобряю его. Но я не собираюсь всю жизнь расплачиваться за него. Она и так уже достаточно у меня отняла. Я хочу отношений с тобой. Это правда. Но я не откажусь от Гвен. Это тоже правда. Я уже слишком долго лишался того, что делает меня счастливым, и я не буду выбирать между этими двумя вещами. Возможно, это займет время, и я знаю, что нам придется ещё много разговаривать, но я просто... я не откажусь от неё, Трипп. Мне жаль.

С моих плеч спадает тяжесть, когда я наконец произношу это вслух. Исповедовать то, что я знал уже месяцы, — облегчение.

Я выбираю Гвен.

Он с неверием фыркает, качает головой, отступает на шаг и поднимает обе руки в жесте капитуляции.

— Вау. Это действительно нечто. Просто, блять, не верится, если вдуматься. Одно дело — быть преданным какой-то девушкой, с которой я встречался одно мгновение. И совсем другое — быть преданным тобой.

Он запускает свою ракету, и она поражает намеченную цель. Меня, прямо в, блять, грудь. Потому что это и есть предательство.

Я не стану отнимать у него эту правду.

— Трипп. Может, мы все пойдем куда-нибудь и спокойно обсудим это, — говорит Гвен, её голос спокоен и ровен. Она пытается поддержать, но урон уже нанесен.

Он смеется — резко, с горечью. Это смех, который причиняет боль.

Меня, блять, тошнит, и это чувство не отпускает, когда он отворачивается. Я протягиваю к нему руку, но он резко отдергивает свою.

— Не трогай меня, — отрезает он, удаляясь. — И не следуй за мной. Я не могу даже смотреть на тебя. — Резко распахнув дверь, он бросает через плечо: — Надеюсь, вы будете чертовски счастливы вместе. Счастливо оставаться.

Колокольчик над дверью звякает, звуча слишком легко для тяжести того разговора. И когда он уходит, я разрываюсь между желанием броситься вслед, чтобы объясниться, и оцепенением, не позволяющим мне пошевелиться.

Мы стоим, уставившись на дверь. В окно я вижу, как отъезжает его прокатная машина, и не могу не надеяться, что он доедет благополучно, хотя его расстройство и оправдано.

Я поворачиваюсь к Гвен, которая выглядит потрясенной и немного напуганной.

— Иди сюда, — говорю я, и она мгновенно оказывается в моих объятиях. Я обнимаю её и целую в макушку. — Мы с этим разберемся.

— Баш, — выдыхает она, — мне так жаль. Это же...

— Нет. Хватит извиняться, когда ты ни в чем не виновата. Всё оказалось сложнее, чем мы думали. — Я тяжело вздыхаю, прижимаю её крепче и, вдыхая её запах, признаюсь в своих чувствах. — В глубине души я был готов к этому. К тому, чтобы сказать ему. Возможно, не так — боже, никогда бы не подумал, что так — но я знал, что этот день настанет, и что он будет непростым. Просто не было способа избежать причинения ему боли.

Я отстраняюсь, мягко беру её лицо в ладони и слегка приседаю, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Потому что я постоянно возвращаюсь к одной мысли: я не могу жить без тебя.

Она заглядывает мне в лицо и сглатывает, её глаза блестят, и она быстро кивает.

— Ненавижу оставлять тебя в таком состоянии, но мне нужно идти. — Быстрый взгляд на часы подсказывает, что я уже опаздываю.

— Я знаю, — шепчет она. — Мы поговорим, когда ты вернешься.

— Когда я вернусь. — Я внимательно смотрю на неё, ища признаки той её части, что хочет двигаться дальше. Ту, что боится оседлости, ту, что, я боюсь, может в любой момент собраться и уехать. Здесь всё так сложно. На горизонте — Коста-Рика. Зачем ей оставаться? — Не уезжай, ладно? Я знаю, что здесь всё сложно и пугающе. Но не беги в этот раз. Пожалуйста, останься. Мы во всём разберемся. — Я сжимаю её плечи, тону в её бледно-лиловых радужках, полных эмоций. — Ради меня, просто... останься.

С этими словами я прижимаюсь к её идеально пухлым губам долгим поцелуем. Мне следовало бы попытаться отложить свой отъезд, но всё, чего я хочу, — это сбежать. Я хочу работать, чтобы отвлечься. Я хочу осмыслить тяжесть того, что Трипп только что на меня обрушил. И всё это кажется слишком огромным, чтобы с этим разбираться. Я надеюсь, что через несколько дней дистанции оно покажется более управляемым.

Я вкладываю в этот поцелуй всю свою душу, умоляя её остаться, умоляя её подождать, умоляя её пройти через это вместе со мной. Потому что у меня есть тягостное предчувствие, что по ту сторону этой борьбы может быть... всё, о чем я мечтал.

Мне просто нужно понять, как это удержать.





Глава 38


БАШ

Работа не занимает столько времени, сколько я ожидал. Мы активно тушили пожар всю ночь, затем утром проверили периметр, и к полудню ситуация в основном была под контролем.

Я не сомкнул глаз. Вместо этого я провел это время, перебирая в голове возможные пути выхода из ситуации и сочиняя гневное сообщение Сесилии, которое постоянно удалял и переписывал заново. Мне предложили провести ещё одну ночь в отеле перед ранним вылетом домой, но желание поскорее вернуться к Гвен перевесило потребность в дополнительных часах сна. Мой мозг перегружен, совесть изъедена чувством вины, глаза слипаются, но, как ни парадоксально, на этот раз, покидая место пожара, я не испытываю того же самого чувства беспомощности, что и в прошлый раз.

Как бы я ни был расстроен из-за произошедшего с Триппом, предвкушение возвращения домой к Гвен скрашивает моё настроение. После всех тех лет, что я мечтал, чтобы кто-то ждал меня по возвращении, я наконец-то испытаю это.

Мне даже неважно, чем мы займемся сегодня вечером. Нам даже не обязательно разговаривать. Я бы согласился просто поваляться на диване, массируя её стопы. Или посидеть на улице, кормя енота.

С этими мыслями я еду домой из аэропорта. Решаю заскочить в город, чтобы купить пива. Мне даже везет, и я нахожу идеальное парковочное место под углом на улице, хотя обычно найти место рядом с магазинами — невыполнимая задача.

Это кажется добрым знаком. Знаком того, что, несмотря на дикую усталость, дела, возможно, действительно идут на лад. По крайней мере, до тех пор, пока я не глушу двигатель и не опускаю взгляд чуть дальше по улице, где у ресторана Табиты, «Бистро Бигхорн», стоят столики.

Гвен и Трипп сидят за маленьким металлическим столиком и обнимаются. Его руки обхватывают её, его лицо прижато к её шее. И она обнимает его в ответ.

Я хочу верить, что этому есть хорошее объяснение, что это к лучшему. Но я слишком устал, и при виде их вместе во мне вновь поднимает голову вся моя тёмная, уродливая неуверенность в себе.

Я никогда не зацикливался на нашей с Гвен разнице в возрасте, но сейчас меня вдруг одолевают сомнения: не слишком ли она велика? Я слишком стар? Я сковываю её, прося остаться? Неужели она просто уйдет? Может, она будет счастливее где-нибудь в другом месте? Или с кем-то другим? С кем-то вроде Триппа?

Возможно, как и всегда, я окажусь вторым сортом.

Обычно я стараюсь не придавать этим мыслям слишком большого значения. Я знаю, что они жалкие и неуверенные. Из-за них я кажусь себе более ненавидящим себя человеком, чем мне хотелось бы быть. Но время от времени, когда я устаю или испытываю стресс, они всплывают в моей голове.

Я какое-то время наблюдаю за ними. Объятие — это не просто быстрое похлопывание по плечу; в нём явно больше смысла. Когда они отстраняются друг от друга, Гвен кладёт руки ему на плечи и нежно, но решительно отталкивает его.

Он улыбается.

Их губы шевелятся, но я не понимаю, что они говорят. И не думаю, что хочу это знать. Внезапно мне хочется только одного — вернуться домой, и мне всё равно, кто там будет, потому что мне нужно побыть одному.

Когда я возвращаюсь домой и смотрю в календарь, то понимаю, что Клайд сейчас на одном из своих сеансов трудотерапии, из-за чего Гвен, вероятно, и приехала в город. Рассеянно я загружаю стирку, навожу порядок в комнате и вообще стараюсь занять себя чем-то, чтобы мои мысли не скатывались в бездну иррационального отчаяния. Я знаю, что сон, скорее всего, поможет мне взглянуть на ситуацию со стороны, но я не позволяю себе расслабиться.

Я лучше, чем это. Я знаю, что это так. Но после того, как меня столько раз пинали, пока я лежал на земле, мне стало слишком легко поверить в то, что я, возможно, не так уж и лучше.

Когда Гвен и Клайд наконец входят в парадную дверь, я в полном раздрае. Они весело болтают, а я чувствую себя так, будто надо мной нависла тёмная туча. Я спускаюсь вниз, чтобы поздороваться с ними, и они оба расцветают при виде меня.

Это должно было бы меня обрадовать, но я вспоминаю, как Трипп улыбался Гвен, и могу лишь нахмуриться в их сторону.

Гвен, должно быть, улавливает язык моего тела или, зная её, просто чувствует мою энергию. Она перестаёт улыбаться и наклоняет голову. Но она не говорит ничего, кроме:

— Я так рада, что ты вернулся. Я понятия не имела, что ты приедешь так скоро. Почему ты мне не сказал?

Я выпрямляю плечи, чувствуя, как они напрягаются. Тревога пронзает меня. Она понятия не имела, что я вернусь так скоро, поэтому и была с Триппом.

Соберись, Руссо.



Я не хочу быть тем парнем. Я не хочу обвинять её в этом, поэтому я сухо бросаю:

— Сюрприз!

— О, боже, — ворчит Клайд. — Разлад в раю. Я, блять, сматываюсь отсюда. — Он проходит мимо меня, хлопая по плечу, и исчезает в коридоре.

Гвен смотрит с задумчивым выражением лица.

— Всё в порядке? — Она не подходит ближе, явно чувствуя, что что-то не так.

Я пожимаю плечами и иду на кухню, чтобы занять себя, потому что я не совсем уверен, как начать этот разговор с ней. Это заставляет меня осознать, насколько я, блять, ужасен в разговорах о своих чувствах.

Но затем я понимаю, что с ней у меня никогда не было с этим проблем. Я рассказал ей о своем состоянии после прошлого пожара. Мы говорили о Триппе и о Клайде. Черт, в одну из тех первых ночей на веранде я рассказал ей, как сильно я хотел быть отцом и настоящую причину, по которой построил этот дом, — о чем я раньше никому не говорил.

Тот факт, что сейчас я не хочу говорить с ней о своих чувствах, — лишь очередное доказательство, что с головой у меня не всё в порядке. Что я набрасываюсь на неё, потому что устал и перегружен. Именно поэтому я пытаюсь уйти от этого разговора.

Она следует за мной на кухню и тут же ловит меня на уклонении.

— Баш, я знаю, что всё это ново и очень-очень хрупко. Я понимаю, правда. Но если ты будешь превращаться в камень каждый раз, когда что-то идет не так, нам будет очень трудно. Я знаю, мы расстались на сложной ноте, что ты был занят на работе, и я это полностью уважаю. Но ты должен разговаривать со мной.

Я захожу дальше в кухню, а затем оборачиваюсь и упираюсь руками в столешницу напротив неё. Я уважаю её желание узнать, что случилось, поэтому с тяжёлым вздохом поднимаю взгляд и встречаюсь с ней глазами.

— Я видел, как вы сегодня были с Триппом.

Она глубоко вдыхает через нос, кивает и выдыхает. Мы стоим друг напротив друга через столешницу.

— Да, я сегодня была с Триппом. Я никогда не стала бы скрывать это от тебя.

Она не отрицает этого, и, судя по тому, как она расправляет плечи и вздёргивает подбородок, она ни капли не чувствует себя виноватой.

— Почему? — спрашиваю я. — Потому что я не могу придумать ни одной веской причины, по которой тебе нужно проводить с ним время, особенно после того, как он с тобой разговаривал. Я до сих пор в бешенстве из-за этого. То, что сделала его мать, ужасно, но то, как он с тобой разговаривал, просто непростительно, и если я никогда…

— Если ты никогда... Если ты больше никогда с ним не заговоришь, тебя это устроит?

Я моргаю, шокированный суровостью в её голосе.

— И что, ты просто перестанешь с ним общаться? Сделаешь вид, что его не существует? А мы с тобой просто пойдем рука об руку на закат, словно ничего этого не было? Я разговаривала с ним. Пыталась всё объяснить уважительно. Боже мой, Баш. Поставь себя на его место хоть на минуту.

Я сглатываю. Словно она прочитала мои мысли, моё внутреннее признание, что я действительно не люблю говорить на эти темы. Избегать их — куда проще.

— Баш, у нас с тобой, — она указывает пальцем между нами, — ничего не получится, если ты не помиришься с Триппом.

Я отшатываюсь, осознав всю серьёзность сказанного.

— Что, чёрт возьми, это значит?

Она тяжело вздыхает и продолжает с ноткой раздражения в голосе.

— Это значит, что наши отношения всегда будут шаткими, если ты хотя бы не попытаешься разобраться в этом. Вам обоим нужно распутать этот огромный клубок. Если вы этого не сделаете, то мы можем провести остаток жизни вместе, но я всегда буду тем человеком, который разрушил ваши отношения. Я буду тем, кто встал между тобой и тем, что могло бы быть. Это значит, что ты не можешь просто сбежать и не поговорить с ним. Ты не можешь закрыться в себе, когда происходит что-то подобное.

— Я сильно сомневаюсь, что он захочет со мной разговаривать.

— Нет! Потому что мы причинили ему боль! Но он твой сын, так что ты всё равно пытаешься! И ты никогда, никогда не сдаешься! — восклицает она, и в её глазах вспыхивает собственная боль. Я с трудом сглатываю, отвожу взгляд, потому что знаю, что эти отношения — её больное место. — Черт, иногда у тебя эмоциональный интеллект как у мошки, и, честно говоря, у него тоже. Должно быть, это наследственное.

Я стискиваю зубы.

— Почему он вообще до сих пор в городе? Если он так зол на меня и так сильно меня ненавидит, то почему он всё ещё здесь? То, сколько времени он тратит на то, чтобы поддерживать экономику, останавливаясь в этом отеле, — полный абсурд, если только он не преследует тебя.

Она усмехается в ответ.

— Будь реалистом. Он, по сути, назвал меня второсортной. Клянусь, он не запал на меня. Но он расстроен. Трипп не просто молод, он инфантилен и неуверен в себе. Он понятия не имеет, чего хочет. Он знает только то, что вырос с ощущением ненужности — чувство, которое мне хорошо знакомо, — и поэтому ему нравится получать то, чего хотят другие. Это его единственный интерес ко мне, и мы оба это знаем. Я обратилась к нему ради тебя. Потому что я хочу, чтобы у вас были отношения, — и в глубине души он тоже этого хочет. Вот почему он крутится рядом. Но, как и ты, он не знает, как об этом сказать.

Я сглатываю. Она думает, он все еще хочет отношений со мной?

— Я хотела помочь сгладить всё это для тебя. Я считаю, Трипп заслуживал того, чтобы знать, как мы познакомились, что произошло и какой ты хороший человек. Так что я сделала свою часть, чтобы объяснить ему всё. Ради тебя.

Тяжесть этих слов почти невыносима. Я всегда думал, что хочу отцовства. Я хотел быть лучше, чем мой отец.

Но теперь, когда реальность смотрит мне в лицо, я... напуган.

— Гвен, будь реалисткой. У вас с ним есть история. Он здесь ради тебя. Я ему не нужен.

— Видишь это? — Она указывает на меня. — Вот в чём проблема.

Я скрещиваю руки на груди и хмурюсь.

— В чём проблема?

— Вот это отношение, Баш. Всё это пустая болтовня. Ты полон дерьма. — Она вздыхает, и я слышу в её голосе разочарование. — Ты мне действительно нравишься. Ты нравишься мне больше, чем кто-либо другой. Я думаю, что ты — тот самый, но я не собираюсь всю жизнь ходить вокруг да около этих тем. Нам нужно всё обсудить, и если ты действительно затаил обиду на меня за то, что я встречалась с Триппом, то тебе нужно с этим разобраться. Потому что я не могу это изменить, и я не буду чувствовать себя виноватой из-за этого до конца своих дней. Я извинилась. Я пришла. Я выбирала тебя на каждом шагу, и ты бросаешься в меня этой историей, лишь бы не смотреть правде в глаза. Я этого не потерплю.

По спине пробегает холодок страха, и её слова бьют меня наотмашь, пока я всё глубже погружаюсь в старую версию себя — того, кто верит, что Вселенная отнимает у него всё.

— И что, чёрт возьми, это значит, Гвен? — спрашиваю я, чувствуя, как от сдавливающей боли в груди становится трудно дышать. Все суставы словно одеревенели, а мозг словно ухнул в бездну, когда я почувствовал, что она собирается уйти.

Я понимаю, что это может стать началом конца. Всё закончится, не успев начаться. Я достаточно умён, чтобы сложить ультиматум из её слов, но мне нужно услышать его громко и чётко, чтобы понять, на чьей я стороне.

— Что ты собираешься делать? Согласиться на эту работу и уехать из города? — спрашиваю я, уже страшась её ответа.

Она плотно сжимает губы и скользит взглядом по моему лицу.

— Я ухожу и оставляю тебя наедине с твоими мыслями.

— Оставляю тебя наедине с твоими мыслями? — повторяю я. — Так это конец? Ты просто бежишь дальше? Кажется, ты предупреждала меня, что не задерживаешься надолго на одном месте.

Она отшатывается, как будто я её ударил, и я тут же жалею о своих словах. Мне бы хотелось протянуть руку через всю кухню и схватить их прямо из воздуха. Скажи ей, что она меня неправильно поняла.

Но она не поняла. Я вижу это по тому, как она собирается с духом.

— Конец чему, Баш? Мы только начали. Ты так просто от меня не избавишься. Проблема в том, что мы не можем начать нормально, пока ты не решишь эти проблемы. Ты не можешь просто дуться и строить из себя жертву каждый раз, когда дела идут плохо. Ты должен взять на себя ответственность за свои поступки. Мы оба знаем, что наши отношения реальны. Для меня это всё, и ничто этого не изменит. Но тебе всё равно нужно связаться с сыном и помириться с ним. Мы причинили ему боль, и да, это нужно было сделать, но это был ужасный способ узнать об этом. Так что вместо того, чтобы вести себя так, будто он поступил с тобой плохо, возьми себя в руки и поговори с ним.

Она права.

Я ненавижу её за то, что она права.

— И пока ты этим занимаешься, тебе нужно немного покопаться в себе, чтобы понять, можешь ли ты отпустить то, с чего мы начали, чтобы мы могли сосредоточиться на том, кто мы есть и кем мы собираемся стать. Потому что я не могу чувствовать себя виноватой за то, чего никогда не сделала бы намеренно. Я не собираюсь ходить на цыпочках в собственном доме, пытаясь понять, что не так и не обидела ли я тебя. Это стресс и вредно для здоровья, и я уже прошла через это. Я больше так не поступлю. Я заслуживаю большего. Но больше всего, Баш, ты заслуживаешь большего.

Её слова ранят в самое сердце. Они лишают меня дара речи, что, наверное, к лучшему, потому что кажется, что всё, что я скажу, только усугубит ситуацию.

Она смотрит на меня, ожидая ответа, но я молчу.

Я не могу.

Она разочарованно вздыхает, качает головой и выходит из комнаты.

— Извини, мне нужно бежать на следующую остановку

Я лишь наблюдаю за тем, как самый дорогой для меня человек уходит.

И я даже не виню её.





Глава 39


БАШ

— Чувак, ты сегодня чертовски ужасен. Ты прям новый Рис в команде, — подкалывает Уэст.

Форд, Райс и Клайд (который пришел просто потусить) все от души смеются за мой счет.

Проблема в том, что мне не очень-то смешно. Я чувствую себя совершенно разбитым после ссоры с Гвен.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как она вышла за дверь, и сжимающее чувство тошноты в животе только усиливается с каждой минутой.

— Уэст, помягче с ним сегодня. Он и так уже занят самобичеванием.

Я бросаю сердитый взгляд в сторону Клайда.

— Я в порядке.

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Из того, что я слышал, прячась в своей спальне, всё звучало не очень-то в порядке. Гвен тебя так отделала, парень.

Я закатываю глаза. Гребаный Клайд, вечно за нами подглядывает.

— Я это заслужил.

Веселье вокруг меня рассеивается после того, как я испортил всем настроение своим депрессивным заявлением.

Четыре пары широко раскрытых глаз уставились на меня.

— Что? На что вы все уставились?

Форд делает глоток своего напитка, не отрывая от меня взгляда.

— Наверное, на то, что ты наконец признал, что между тобой и Гвен что-то есть, после месяцев притворства, что ничего нет, когда мы все видим, что есть.

— Ага, — добавляет Уэст. — У меня такое чувство, будто я был в курсе государственной тайны, о которой все знают, но никто не говорит. Вы с Гвен — как «Бойцовский клуб». Ты же знаешь, какое там первое правило.

Я отвечаю им своим фирменным закатыванием глаз, что они воспринимают как знак того, что я их забавен. Форд, Уэст и Клайд перешучиваются между собой, пока я смотрю, как они направляются к бару в поисках очередной порции выпивки.

Но от пристального взгляда Риса у меня по коже бегут мурашки.

— В чём проблема? — спрашивает он, и в его глазах читается беспокойство. Да, он выглядит как настоящий качок, но в глубине души он, пожалуй, один из самых чутких парней, которых я знаю.

Я отвожу взгляд и смотрю, как другие команды по очереди выходят на поле, пока подбираю нужные слова.

— Я не знаю. Всё так запутанно. Знаешь, когда мы познакомились, казалось, что всё может быть так просто. Типа, я ей понравился, и она мне тоже, и мы могли бы как-нибудь встретиться снова. Теперь в это вовлечён мой сын, он в самом центре событий, и я очень хочу, чтобы он был не против. Но я просто не знаю, как заставить его это понять. И чувство вины съедает меня заживо.

Я устало вздыхаю.

— Сегодня я наговорил Гвен такого, чего не должен был говорить. Я знаю, что задел её чувства, и я просто…

Глубокий голос Риса разносится между нами.

— Просто слишком много чувств, не так ли?

Я смотрю на него и понимаю, что есть причина, по которой я больше всего сближаюсь с этим человеком в нашей команде.

— Да, просто много чувств, много разговоров и много такого, чего я не испытывал очень давно. Как будто мне есть что терять. Как будто мне есть что приобретать. Как будто я ревную. Как будто меня парализует осознание того, что один неверный шаг может оставить меня ни с чем, когда всё так близко, что я почти чувствую это на вкус.

Он кивает.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я знаю, что это за чувство. Мы с Табитой не всегда были такими открытыми. Я привык держать всё в себе, подозревать всех вокруг, не доверять ни единой душе. А потом ты встречаешь человека, с которым хочется вырваться из своей скорлупы. Человека, ради которого стоит рискнуть. Человека, без которого ты бы продолжал идти по тому же жалкому пути. Никогда не совершенствуйся, никогда не меняйся, никогда не становись лучшей версией себя.

Теперь он пожимает плечами.

— Иногда, когда ты вот так парализован, это происходит не потому, что ты не знаешь, что делать. А потому, что ты точно знаешь, что делать. Ты знаешь, что правильно, но это тебя пугает. Это не нерешительность. Это взросление, когда ты понимаешь, что мир не вращается вокруг тебя. Здесь так много всего происходит.

Я позволяю его мудрым словам проникнуть в меня, перекатывая пивной бокал в ладонях.

Рис какое-то время наблюдает за мной, а потом усмехается.

— Думаю, если бы ты не был немного напуган, то, скорее всего, был бы глупцом. А ты много чего, Баш, — он поднимает свой бокал и чокается с моим, — но глупцом тебя не назовешь.

Я киваю и делаю глоток.

— Не дай ей уйти, — добавляет он.

Не успеваю я поблагодарить его за мудрость — Рис не особо разговорчив, а он только что выдал мне целый монолог с глубоким советом, — как парни возвращаются к нашему столу.

Я смотрю на их напряженные лица с опаской, потому что у меня то самое чувство, когда ты просто знаешь, что что-то не так. Это чувство редко меня подводит.

— На обратной стороне горы пожар, и он быстро распространяется, — говорит Уэст. — Мы только что видели это по телевизору.

Действительно, проверив телефон, я вижу несколько пропущенных звонков. Ни одного от Триппа или Гвен. И все — от нашего местного управления лесной службы.

Я выхожу на улицу и быстро перезваниваю, слыша в трубке голос нашего руководителя района, Дейла.

— Баш, ты нам нужен готовым к завтрашнему утру, — говорит он.

— Насколько всё плохо? — спрашиваю я, переходя к сути.

— Всё плохо. Сегодня чертовски ветрено, а там сухо. Никто не сжигал подлесок десятилетиями. Сухая весна означает, что лесная подстилка состоит в основном из хвороста и сосновых иголок.

— Ещё не совсем стемнело. Я мог бы успеть добраться туда и хотя бы провести линии огня. Изучить местность. Я знаю, что другие ребята тоже бы так поступили.

Дейл вздыхает.

— Ветер слишком сильный. Сегодня вечером мы будем бороться с ним на земле и посмотрим, сможем ли мы его сдержать, но он быстро набирает силу.

— Что ж, даже если я ничего не смогу сделать с воздуха, я спущусь вниз, чтобы помочь, — говорю я и уже направляюсь обратно в дом, чтобы взять ключи и попрощаться.

— Я не откажусь от дополнительных рук, — отвечает Дейл. Он знает, что за моей спиной несколько тысяч часов работы в лесных пожарах. Мои таланты лучше всего проявляются в небе, но десятилетия работы дают мне опыт, которым обладают далеко не все.

— Огонь движется в сторону города, Баш. Любая помощь будет нам подспорьем.

— Я буду через тридцать минут, — говорю я, заходя в бар, где воцарилась зловещая тишина. Обычно здесь слышны смех, грохот шаров по деревянным дорожкам. Но сейчас — лишь приглушенный гул перешептываний. Большинство склонились над телефонами — одни с любопытством, другие — с выражением полного ужаса на лицах.

Я подхожу к нашему столу, и атмосфера здесь не лучше. Клайд и Уэст выглядят особенно встревоженными, разглядывая карту на телефоне Уэста.

— Только что выпустили очередной раунд предупреждений об эвакуации, — говорит Уэст.

— Приказы или предупреждения? — уточняю я. — Потому что это две большие разницы.

— Приказ для всех, кто живет на обратной стороне горы, — отвечает Уэст.

Все взгляды скользят к Клайду. Его лицо остается бесстрастным, но морщинки напряжения обрамляют его глаза. И это задевает что-то во мне. Даже перед пересадкой почки он не выглядел так встревожено.

Он машет рукой.

— Хорошие новости! Меня уже эвакуировали. — Он старается говорить непринуждённо, но в его голосе нет лёгкости.

Уэст добавляет:

— На наши с Фордом участки распространяется предупреждение, но мы прямо на границе. Если огонь пойдет по шоссе, нам тоже прикажут эвакуироваться.

Я киваю.

— Ладно, предупреждение — это ещё не конец света. Значит, у вас есть время, ситуация может измениться, приказы могут отменить. Ничто ещё не предрешено.

— Пока что, — добавляет Уэст.

Его резкий тон застает меня врасплох, и, должно быть, это читается на моём лице.

— Баш, у меня на участке тридцать лошадей. Меньше половины из них — мои. Мой прицеп вмещает шесть. Это значит как минимум пять поездок туда-обратно, куда я смогу найти место, способное принять тридцать лошадей. И если объявят приказ об эвакуации, из-за нехватки времени придется оставить их.

— Уверен, мы что-нибудь придумаем, — заявляет Форд. — Давайте начнем звонить, распространим информацию в сети. В такие времена люди всегда объединяются. Мой участок легко эвакуировать. Мы можем сосредоточиться на помощи твоему.

На обычно беззаботном лице Уэста застыла тревога. Он переминается с ноги на ногу, почти прохаживаясь на месте, и постукивает пальцами по губам.

— Думаю. Думаю, — говорит он. — Все, кого я знаю с прицепом, будут эвакуировать своих животных. Я просто... Мне нужно ехать.

Он достает ключи из кармана и бросает на стол две двадцатки.

— Я тоже, — говорю я. — Я направляюсь в офис Лесной службы, чтобы выяснить, где я нужен. Полеты начнутся только на рассвете.

Я бросаю на стол деньги, а Уэст уже направляется к выходу.

— Уэст, — говорю я, повышая голос, чтобы привлечь его внимание. Он поворачивается ко мне с паникой на лице. — Я знаю кое-кого, кто, возможно, сможет помочь. Я позвоню ему.

Он коротко кидает — ценю это — и исчезает.

Я выхожу к своему пикапу и звоню Эммету, одному из самых проверенных друзей. Мир знает его как Эммета Буша — элегантного, самоуверенного чемпиона по родео на быках. Но я знаю его как Эммета Брандта — саркастичного, сложного, давнего друга.

— Позвони Эммету, — говорю я, уже выезжая с парковочного места. Все мои прежние тревоги теперь погребены под давящей необходимостью броситься в бой и сделать своё дело для нашего сообщества.

Телефон звонит всего дважды, прежде чем его голос раздается через динамики моего пикапа. И, в своем обычном стиле, он начинает троллить.

— Почему ты звонишь так поздно? Тебе нужно, чтобы я спел колыбельную, чтобы ты уснул?

— Мило, очень мило, но я перейду к делу. У нас лесной пожар на обратной стороне горы в Роуз-Хилле.

— Вот черт. — Его тон становится серьезным.

— Да, и одному из моих лучших друзей нужно…

— Какого хрена, Баш? Я думал, я твой лучший друг.

— Я сказал «одному из», ты большая ребенок. — Я слышу низкий гул смеха с того конца провода. — В общем, если ты закончил быть территориальной сучкой, я закончу свою историю. Один из моих лучших друзей управляет тренировочной фермой, ранчо с тридцатью лошадьми, и у него сейчас предупреждение об эвакуации. Это ещё не приказ…

— Да, но если его объявят, он не успеет вывезти всех, — ворчит Эммет, не дав мне договорить. Имея собственную семейную ферму в пожароопасном районе, он хорошо знает риски и проблемы, с которыми столкнулся Уэст. — У него есть куда везти лошадей?

— Он над этим работает, — отвечаю я.

— Я бы предложил наше место, но один прицеп займет пять часов.

— Ага, — вздыхаю я. — И, к несчастью, его прицеп вмещает только шесть.

— Черт. Что ж, — говорит Эммет, и на фоне слышен топот его ног и звон ключей. — У меня есть восьмиместный, и я буду там через четыре часа. Скинь адрес.

— Ты только что сказал пять часов.

— А, нет. Это с полным прицепом. Пустой прицеп, глубокая ночь — я буду быстр.

На мгновение я ловлю себя на улыбке, потому что таков уж Эммет Брандт. Вроде мудак, но тебе даже не нужно просить о помощи, как он уже обещает приехать — да ещё и сэкономив час на дороге.

Клянусь богом, я мог бы позвонить ему посреди ночи и сказать, что мне нужно закопать тело. И единственное, что он ответил бы, это: «В пути».

— Ты просто спаситель, — всё, что я говорю ему перед тем, как мы кладем трубку.

А затем я несусь по темной дороге к офису, молясь, чтобы ситуация не ухудшилась.





Глава 40


ГВЕН

Быть с Рози, Скайлар И Табитой полезно для меня, потому что они все в прекрасном, беззаботном настроении, а я могу думать только о том, чтобы подойти к Башу и ударить его по тупому, упрямому лицу за то, что он так строг к себе.

А, следовательно, и к нам. Разбивает сердце видеть его таким подавленным. Мне так хочется всё исправить для него. Но я не могу — и это, возможно, самая тяжелая часть.

Я испускаю усталый вздох и смотрю через бар, задаваясь вопросом, не пора ли мне сдаться и пойти домой, чтобы в одиночестве свернуться калачиком и зализывать раны наедине.

Табита смотрит на меня с осторожностью, без сомнения, улавливая моё унылое настроение. Но она не привлекает к этому внимания. Вместо этого она просто доливает мне вина с понимающим подмигиванием.

Между приступами оживленной беседы я ухожу в себя. И я думаю о Баше. Меня убивает, что ему пришлось усвоить, что люди от него отказываются, уходят или используют его как трамплин к чему-то получше.

Что ещё хуже, он не видит, что для меня он — самое лучшее. Единственный и неповторимый.

Я была на грани того, чтобы сказать ему, что люблю его, но удержалась, потому что момент был неподходящим. Я не хотела говорить об этом во время ссоры. Я хотела сказать ему, когда он смотрит на меня так, словно тоже любит, а не так, будто моё одно лишь существование причиняет ему боль.

Так что теперь я сижу в «Роуз-Хилл Рич» с тремя моими милыми подругами, которые не могут перестать смеяться над викториной, пока я размышляю над Себастьяном, мать его, Руссо — мужчины, которого я люблю и в которого одновременно хочу вбить немного здравого смысла.

— Так, — голос Дорис наполняет бар. — Вопрос был: какое место на Земле является самым сухим? Ответ — пустыня Атакама — команда четыре, вы угадали. Но я хотела бы отметить ответ Табиты Гаррисон, которая от команды два предложила вариант «кровать Теренса».

Весь наш стол разражается смехом. Никто из нас не знал правильного ответа, поэтому мы договорились пошутить над вечным городским придурком.

Однозначно стоило того. Хотя бы чтобы услышать хриплый хохот Дорис.

Моё настроение улучшается. Невозможно наблюдать за выходками этих женщин и не чувствовать себя светлее. Так же невозможно проводить время с Дорис и не быть развлеченным.

Прежде чем начался следующий раунд, Рози встала, чтобы сходить в туалет, и, вернувшись, она была с нахмуренным от беспокойства лбом, а её голубые глаза полны тревоги.

Она скользнула в кабинку и понизила голос.

— Ладно, я знаю, что мы не должны сидеть в телефонах во время викторины, но я проверила свой в туалете, и на обратной стороне горы вспыхнул огромный пожар. Скайлар, участки Уэста и Форда оба находятся в зоне предупреждения об эвакуации. — Её взгляд скользнул ко мне. — И, Гвен, дом Клайда под приказом об эвакуации. Похоже, все здания в глубине леса в зоне риска.

Любое оставшееся веселье во мне обрывается, сменяясь ударом леденящего страха.

— Что? — Мой голос тонок, отражая шок, который я чувствую.

Рози мрачно кивает.

— Да, Баш уже в пути туда, куда отправляются пожарные, а Уэст уехал, чтобы придумать, как эвакуировать всех лошадей со своей территории.

Глаза Скайлар расширяются от ужаса, и её изящная рука взлетает ко рту.

— Боже мой, — шепчет она. — Мне нужно ехать. Я должна помочь ему. Он, наверное, в панике.

Тэбби кивает, моргая, но не выдавая особых эмоций. Она всегда была самой практичной и стоической в нашей компании, и в этот момент она не исключение.

— Ладно, поедем все. Я позабочусь, чтобы ресторан был открыт для эвакуированных — для кофе, перекуса и места, где можно посидеть. Даже если это не так хорошо, как их собственная кровать. По крайней мере, это безопасное место, где можно собраться.

С этими словами мы все разом встаем, опустив головы, и спешно выходим из бара, пропуская финальные раунды викторины. Дорис останавливает нас на выходе, хватая Рози за запястье.

Её голос становится серьезным шепотом:

— Девочки, будьте там осторожны. — Мы киваем хором. — Но, Рози Белмонт, если я ещё раз поймаю тебя с телефоном во время викторины, я забаню тебя на всю жизнь.

Рози выдает улыбку, и из её горла вырывается сухой смешок.

— Договорились, Дорис.

Мы снова поворачиваемся, чтобы уйти, но Дорис не закончила.

— И если встретите там симпатичных пожарных, которым нужно отдохнуть, передайте, что еда и напитки за мой счет.

Я усмехаюсь выходкам Дорис, пока мы выходим, но это мимолетно. Тяжесть происходящего оседает в груди, добавляя новый слой к тому, что и без того казалось — по крайней мере мне — невероятно запутанным вечером.

Когда я врываюсь в парадную дверь дома Баша на озере, я сразу же ищу Клайда. Я нахожу его на террасе, сидящим в кресле Адирондак и курящим косяк. Тихо я выхожу через заднюю дверь и устраиваюсь в кресле рядом с ним.

Я протягиваю руку, мои пальцы смыкаются вокруг его руки, лежащей на подлокотнике кресла. Мои губы приоткрываются, готовые сказать, что всё будет хорошо, но я останавливаюсь. Потому что я не знаю этого. Я слишком люблю Клайда, чтобы лгать ему. И, честно говоря, кажется, что я обесценю любую муку, которую он сейчас переживает, если скажу что-то.

Так что я сижу с ним в тишине, держа его исхудавшую руку, пока он изредка затягивается. Мы оба смотрим на озеро, на волны, бьющиеся о берег, пока ветер свистит над водой. Не знаю, мерещится ли мне, но я клянусь, что слышу слабый треск пламени, разносящийся по долине.

А вот запах дыма, заглушающий аромат хвои, — не плод моего воображения. Тревожно думать, что всего несколько часов назад моя ссора с Башем казалась самой важной вещью на свете.

Но сейчас, сидя рядом с мужчиной, который за последние полгода был для меня больше отцом, чем мой собственный отец за всю жизнь, ничто из этого не кажется важным.

Когда он наконец тушит окурок и бросает его в осадок на дне своего стакана с водой, я спрашиваю:

— Хочешь позаниматься йогой?

Он кивает — сдержанно и твердо. Я встаю, приношу наши коврики и расстилаю их на веранде, где мы можем смотреть на озеро и искать крупицу покоя.

Мы оба начинаем в положении на коленях, и я внутренне улыбаюсь, видя, насколько свободнее он двигается по сравнению с нашими первыми занятиями. Это наполняет меня глубоким удовлетворением. Я хочу сделать с ним что-то успокаивающее, чтобы помочь нашим нервным системам сохранить равновесие.

Но затем, словно молот, разбивающий зеркало, его хриплый голос нарушает спокойствие.

— Всё, что осталось у меня от Майи, в том доме.

Если я и думала, что моё сердце было разбито раньше, то теперь понимаю — оно было лишь надтреснуто. Потому что, слыша, как дрожит голос Клайда, зная, что он может потерять каждую крупицу памяти о своей покойной жене, я чувствую, как оно разбивается окончательно.

— Мне так жаль, — мой тихий ответ.

Он просто кивает, шмыгает носом и отводит взгляд, словно пытаясь укрыть меня от своего горя.

Мы медленно, вдумчиво выполняем несколько лунных приветствий, опираясь на фундамент нашей дружбы — какой бы невероятной она ни казалась.

Позже, той же ночью, я крепко обнимаю его перед сном. Он отвечает мне тем же.

Пока я отхожу от него, у меня наворачиваются слезы. Я пытаюсь держать себя в руках, но не выходит. Оказавшись в постели Баша, я плачу.

Когда глаза наконец высыхают, я лежу без сна, ворочаясь. Чувство беспомощного опустошения не дает мне уснуть.

Я беспокоюсь о Баше — от которого нет вестей, — зная, что он там, лицом к лицу с огнем. Я раз за разом проверяю новости, и изображения в соцсетях не приносят мне никакого утешения.

Всё кажется ужасающим. Всё кажется хрупким. Я чувствую грусть... и бесполезность. Словно мне нужно встать и что-то сделать.

И когда я наконец понимаю, что не могу просто лежать без дела, я встаю с кровати и делаю кое-что глубочайше безрассудное.





Глава 41


БАШ

После долгой ночи, поглощенный подготовкой к утру, тактическими совещаниями на предстоящую ночь и вызовом всех возможных подкреплений, пока пожар стремительно распространяется в сторону города, я выжат как лимон. Борьба с огнем — эмоционально истощающая работа. Но она в десять раз интенсивнее, когда знаешь, что такой монстр движется прямо на твой дом.

Я сижу в кресле в офисе Дейла, где, должно быть, вздремнул. Стряхнув с себя дремоту, я проверяю телефон и нахожу сообщение от Гвен. Похоже, оно пришло прошлой ночью, но я увидел его только сейчас.

Гвен: Я слышала, ты будешь помогать тушить пожар, и просто хотела, чтобы ты знал: я еду домой. Я буду ждать тебя здесь.

Я смотрю на её слова, вчитываясь в их смысл. Понимая, что она имеет в виду. Она никуда не уезжает — даже если я веду себя как свирепый мудак. Я улыбаюсь экрану, но тут меня отвлекает голос снаружи, доносящийся со стороны здания. Это Дейл, и его тон звучит напряженно. Мгновенно насторожившись, я выхожу из офиса и иду на звук.

Выйдя на улицу, я ощущаю, как запах дыма обрушивается на меня словно стена. Свет пробивается через кромку гор, фильтруясь сквозь густой дым и создавая зловещее, апокалиптическое свечение над весенним утром.

Он заканчивает разговор, когда я заворачиваю за угол. Я киваю ему, и он сразу переходит к плохим новостям.

— По всем признакам, ситуация дерьмовая. И ночь была тяжелой. Им пришлось несколько раз отступать. Эти деревья вспыхивают, как спички — на сорок футов в высоту.

Я кривлюсь. Нет ничего хуже, чем свист и треск иссохшего дерева, поглощаемого пламенем, чтобы почувствовать себя совершенно беспомощным.

— Я подготовлюсь и проверю, готовы ли остальные парни. У нас теперь ещё и большой танкер, да? — спрашиваю я.

Он сверяется с часами и кивает.

— Приземлится минут через тридцать.

Я с облегчением вздыхаю. Мы оба знаем, что это изменит всё кардинально. Самолет такого размера может зачерпнуть чертовски много воды из озера. Это действительно идеальный вариант.

— Хорошо. Я соберу своё снаряжение, — говорю я, хлопаю его по плечу и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Имея в запасе немного времени перед вылетом, я решаю заехать на ферму Уэста и проведать их. Всё, что я знаю, это то, что Эммет прибыл ранним утром, и они уже успели перевезти по одной партии лошадей на ранчо в сорока пяти минутах езды отсюда.

Когда я подъезжаю, первое, что я вижу, — это Форд Грант с изможденным видом, садящийся в свой Mercedes G-Wagon. В руке у него маленькая пластиковая коробка. Я выпрыгиваю из машины, с кофе в руке, щурюсь, чтобы разглядеть получше. В коробке вижу маленькую серую мышь.

Когда он замечает мой недоуменный взгляд, он невозмутимо бросает:

— Даже не думай, блять, спрашивать.

Я невинно поднимаю руки.

— Я и не собирался, — лгу я и меняю тему. — Ты только что приехал?

— Нет, — ворчит он. — Я провел здесь всю, блять, ночь, пытаясь... — он поднимает свободную руку, изображая воздушные кавычки, — ...«эвакуировать» дурацкую мышь Рози.

— Дурацкую мышь Рози?

Форд бросает на меня сердитый взгляд.

— Знаешь что? Ты прав. Я обещал не спрашивать.

— Пусть все знают, что я люблю Рози достаточно, чтобы провести всю ночь, тихо сидя в дерьмовом маленьком бунгало, просто чтобы поймать её любимого грызуна.

У меня на языке вертится рассказать ему о Слайве, но я решаю, что сейчас не момент.

— Уэст здесь?

— Ага, и твой друг Эммет тоже. Они внизу, в конюшне. Спасибо, что позвал его. Это очень помогло Уэсту. Кажется, он хороший парень.

Я киваю.

— Просто делаю, что могу.

Мы с Фордом прощаемся, и я смотрю, как он уезжает с мышью в своем «Мерседесе», прежде чем направляюсь к конюшне. Сам факт того, что Форд упомянул Рози, заставляет мой мозг снова вернуться к Гвен и тому, в каком состоянии мы остались.

Это неприятно и далеко от идеала, но я знаю, что сейчас мне нужно сосредоточиться на пожаре. Как только с ним будет покончено, я смогу переключиться на Гвен и исправить всё, что вчера испортил.

Возле конюшни я нахожу Уэста и Эммета, которые планируют, каких лошадей в какую телегу погрузить, сколько корма взять с собой и ещё дюжину вещей, о которых я никогда не задумывался.

Эммет стоит, выпятив бедро и скрестив руки, с его фирменным бесстрастным выражением лица. Счастлив, грустит, возбужден — у этого парня всегда одно и то же выражение. Если, конечно, поблизости не появится красивая женщина. Тогда на его лице вспыхивает ослепительная, достойная телеэкрана улыбка. Если у меня проблемы с общением с женщинами, то у Эммета — нет. Это стало совершенно ясно в те разы, когда мы бывали вместе.

— Я говорю, забираем всё, — продолжает он. — Нет смысла оставлять сено гореть, если дойдет до худшего.

Уэст выглядит смертельно бледным, словно перспектива того, что всё сгорит, выедает его изнутри. Эммет столкнулся с этим много лет назад, когда мы только познакомились. Вообще, пожары — обычное дело в Изумрудном озере. Так что я не удивлен той долей отстраненности, с которой он говорит об этом. Однако для Уэста это не является нормой.

— Ладно, да, — говорит Уэст, и в его голосе слышится нервозность. — Давайте грузиться.

Эммет кивает ему и тут же переходит к действиям, и в этот момент оба замечают меня.

— Ребята, справляетесь? — спрашиваю я.

— Ага, один рейс уже отправили, — отвечает Уэст, и в его голосе слышится легкая дрожь.

Эммет подхватывает с ободряющим:

— А сейчас заберем остальных. Это даже не обсуждается. Каждая последняя лошадь будет в безопасности.

Уэст сглатывает. Затем переводит внимание на меня.

— Как там пожар?

Я пожимаю плечами, не желая ему лгать, но и не желая добавлять ещё больше давления к тому, под которым он явно и так находится.

— Ну, знаешь, всё непросто. Но я ещё не поднимался в воздух, так что не могу сказать точно. Как только узнаю — свяжусь с тобой. Я могу чем-то помочь? Мне скоро нужно на взлетную полосу.

Оба парня качают головами, как раз когда звонит мой телефон.

Увидев имя Клайда, я сразу же отвечаю.

Его обычно скрипучий голос звучит с оттенком паники, когда он говорит «Баш?» ещё до того, как я успеваю поздороваться.

— Клайд, что случилось? — Я не знаю, зачем спрашиваю. Я просто чувствую, что что-то не так.

— Я не могу найти Гвен.

Мои брови хмурятся.

— Что значит, не можешь найти Гвен?

— Ну, понимаешь, я не мог уснуть, вот и проснулся, решил прогуляться по подъездной дороге, посмотреть, не увижу ли пожар за холмом. Тут-то я и заметил, что её грузовика нет, что показалось мне подозрительным, потому что мы легли спать одновременно прошлой ночью. Тогда я вернулся в дом, звал её и поднялся наверх. Прости, я заглянул в твою комнату.

Паника нарастает в его голосе, пока он перечисляет все места, где искал, и это точное отражение моих чувств.

— Проверил её комнату. Проверил переднюю террасу. Проверил у озера, где она любит мочить ноги в песке. Я проверил везде. Она не отвечает на мои звонки, они идут прямо на голосовую почту, и я не думаю, что она здесь.

Моё сердце опускается все ниже и ниже с каждым предложением, пока не начинает казаться, что оно вот-вот остановится совсем от одной мысли, что Гвен пропала.

— Но я всё возвращаюсь к тому, что её грузовика нет. Значит, она должна быть где-то снаружи, да?

Я фыркаю, поднимаю руку к затылку, пока комок тревоги сжимается в груди. Я дергаю за короткие пряди волос, лихорадочно перебирая в уме, куда она могла отправиться.

— Не знаю, Клайд. Не знаю. Ты звонил Тэбби, или Рози, или Скайлар?

— Нет, у меня нет всех их номеров. Дело в том... — То, как он замолкает, заставляет мой желудок провалиться в пол.

— В чем дело, Клайд?

— Дело в том, что прошлой ночью, когда она вернулась домой, я... Ну, знаешь, мне было тяжело от мыслей о том, что может случиться с моим домом. В минуту слабости я как бы обмолвился, что все мои вещи там, всё, что осталось от Майи. Просто дал волю эмоциям о потере всех этих воспоминаний.

Моё сердце снова оживает, но не в хорошем смысле. Теперь оно болезненно колотится в груди, адреналин пульсирует в жилах, пока я следую по пути, который он мне проложил.

— Погоди, ты думаешь, она поехала к тебе?

Он издает тихий, тревожный звук.

— Черт, Баш, я не знаю. Но когда мы ложились спать, она выглядела расстроенной и крепко-крепко меня обняла. И я не знаю, просто... Я волнуюсь.

У меня внутри всё переворачивается. Клайд ушёл, обняв её, а я ушёл, сказав: «Кажется, ты предупреждала меня, что не задерживаешься надолго на одном месте».

Сожаление бьет меня со всех сторон. Давление сжимает череп, пока я почти не могу ясно мыслить.

Неужели это то, с чем я нас оставил? Я даже не ответил на её чертово сообщение.

Но если Клайд волнуется, значит, мне следует волноваться очень и очень сильно.

Я перехожу к действиям. Годы работы под давлением возвращают меня в реальность.

— Хорошо, Клайд, пожалуйста, что бы ты ни делал, оставайся на месте. Потому что, если она вернётся домой, ты должен будешь мне сообщить. Я начну обзванивать людей. Я буду на связи. Но мне скоро нужно будет подняться в воздух, а это значит, что какое-то время я буду вне зоны доступа.

— Ладно, ладно, — говорит он слегка дрожащим голосом. — Обещаю, что никуда не пойду.

— Я серьёзно, Клайд. Даже не выходи во внутренний дворик, чтобы позагорать. Просто будь на связи, хорошо?

— Ладно, — говорит он.

— И, Клайд, несмотря ни на что, пока я буду там, я обещаю пролететь над твоим домом. Я проверю, хорошо?

— Хорошо, — говорит он срывающимся от волнения голосом. — Но, Баш?

— Да?

— Сначала найди Гвен.

С этими словами я вешаю трубку. Потому что, если мне придётся слушать, как плачет Клайд, я тоже могу сорваться.

Я сразу же звоню Гвен и чуть не выплескиваю свой кофе на гравий, когда телефон даже не звонит. Сразу переходит на голосовую почту, как и сказал Клайд.

Чтобы сосредоточиться, я открываю список контактов и начинаю обзванивать всех, кто может знать, где Гвен.

Первым делом я звоню Табите, потому что знаю, что она ходит на занятия йогой с Гвен и они даже подружились.

Она отвечает на звонок усталым голосом, но нервно подтверждает, что не видела Гвен и не слышала о ней. То же самое происходит, когда я по очереди звоню Рози и Скайлар. Все нервничают. Все устали и умоляют меня сообщить им новости и обещают сделать то же самое, если что-нибудь услышат.

По правде говоря, я не знаю, кому ещё позвонить. Я звоню в приют для бездомных, но там нет никого с таким именем.

Поворачиваясь, чтобы присоединиться к Эммету и Уэсту, я слышу хруст гравия под колесами подъезжающей к конюшне машины. Это Трипп Коулман, и он едет прямо ко мне.

Он выходит из машины в спортивном костюме, кроссовках и с самым драматичным закатыванием глаз на свете.

— Боже мой, ты, блять, везде, — стонет он.

— Что ты здесь делаешь? — ворчу я, прежде чем осознаю, что он — единственный, кому я не звонил и кто может знать, где Гвен.

— Ну, несмотря на то, что ты явно считаешь меня дерьмовым человеком, я всю ночь смотрел новости и решил, что могу помочь, раз уж я здесь. Поэтому я пошёл в общественный центр, и меня отправили сюда помогать грузить тюки с соломой.

Я ошеломлен. Почему он вообще всё ещё здесь? Я ожидал, что он умчится из города и никогда не оглянется.

Он тоже хочет отношений с тобой. Слова Гвен всплывают в памяти.

Но всё, что я делаю, это поправляю его:

— Тюки сена.

— Да какого хрена, чувак. Как будто это что-то меняет. Просто дай мне заняться своим делом.

Он собирается пройти мимо меня, но я хватаю его за руку, останавливая на полпути. Он смотрит на мою руку, как будто я чем-то серьезно обидел его.

— Не трогай меня, — выплёвывает он, явно всё ещё злясь на меня за то, что произошло с Гвен.

— Трипп, ради всего святого, может, мы хотя бы на минутку забудем о наших разногласиях? Мне нужно, чтобы ты честно сказал, видел ли ты Гвен.

— С чего бы мне видеть Гвен? Она ясно дала понять, что хочет проводить со мной время только в твоём присутствии.

У меня перехватывает дыхание, лёгкие сжимаются. Боже мой, я так сильно облажался.

— Она пропала, — хриплю я. — Вчера вечером она легла спать в доме, а сегодня утром её там не оказалось. Её грузовика тоже нет.

Выражение отвращения на его лице сменяется беспокойством.

— Ты вообще ничего о ней не слышал?

— Нет, — стону я, хватаясь за затылок, чтобы хоть как-то занять беспокойные руки. — Мы поссорились, и нам обоим нужно было немного остыть. А теперь я не знаю, где она. Она не отвечает на звонки. В последнем сообщении она написала, что будет дома. Никто из её друзей не знает, где она. Я просто подумал, что ты мог бы что-то знать.

Напряжение в его плечах ослабевает, и они слегка опускаются.

— Прости, но я не знаю, где она. Я ничего не слышал о ней с тех пор, как мы пили кофе вчера днём.

Я обеими руками запускаю пальцы в волосы и поворачиваюсь вокруг своей оси, оглядываясь по сторонам, как будто могу увидеть её где-то у кромки леса или на подъездной дорожке. Как будто она может появиться и с ней всё будет в порядке. Но вместо этого женщина, которая является любовью всей моей жизни, пропала во время крупного стихийного бедствия.

Это не может быть правдой.

Я чувствую, как чья-то рука сжимает моё плечо, и оборачиваюсь. На лице Эммета мрачное выражение.

— Чувак, иди. Я справлюсь. Ты ни на что не годишься. Если есть девушка, которой ты действительно нравишься, тебе нужно найти её.

Я прижимаю ладони к глазам. Только чёртов Эммет мог сказать мне такое в такой момент. Как ни странно, это меня успокаивает. Если бы он был со мной помягче, это только сильнее меня бы напрягло.

Трипп усмехается, и это задевает меня, но Эмметт не спускает ему это с рук.

— Над чем ты смеёшься, красавчик? Тюки сена вон там. Приступай к работе. — Эмметт указывает на сарай, фактически отмахиваясь от Триппа, и идёт за ним.

И я смотрю, как они уходят.

Часть меня удивлена тем, что Трипп появился здесь сегодня. Это заставляет меня задуматься о том, что я знаю его не так хорошо, как мне казалось.

Может быть, Гвен была права.

И, может быть, у меня никогда не будет возможности сказать ей об этом.



•••



С высоты птичьего полёта мне хорошо видны разрушения. И хотя обычно я летаю относительно спокойно и собранно, сегодня у меня сердце в пятки ушло. Я так нервничаю, что, даже пристегнувшись, едва могу усидеть на месте.

Когда я взлетел с взлётно-посадочной полосы, Гвен всё ещё не было видно. Я ещё раз связался с общественным центром, попросил других пилотов следить за её грузовиком, а затем направился к самолёту пожарной службы и приступил к работе.

Я ничего не могу сделать, не зная, где она, и ощущение того, что ситуация вышла из-под контроля, — один из моих худших кошмаров.

По крайней мере, если я помогаю, значит, я что-то делаю. Потому что, боже, мне действительно нужно что-то делать, чтобы не сломаться.

С этой высоты я вижу, какой ущерб нанес пожар. Он распространился по склону горы, через долину и перекинулся на соседнюю гору. Он огибает склон, подбираясь к главной дороге, ведущей в Роуз-Хилл и из него.

Я не знаю точно, на скольких гектарах мы сейчас находимся, но, уединившись в своей кабине, я тихо ругаюсь, признавая про себя, что это больше, чем я думал. Всё намного хуже, чем я себе представлял.

Мне следовало бы поработать над непрямой атакой, чтобы создать нам преграду от огня. У нас есть четкие приказы — план. Создадим буферную зону, чтобы замедлить распространение.

Но впервые в жизни мне наплевать на ответственность. Я сосредоточен только на одном — и это не работа. Это Гвен.

Я не могу работать, пока не найду её. Чёрт, я едва могу дышать, и это никак не связано со зловещим покровом дыма. Я могу думать только о том, чтобы хорошенько рассмотреть дом Клайда и понять, там ли она.

Это не входит в стратегию, которую мы с Дейлом обсуждали перед тем, как напасть на гору.

Но, по правде говоря, я готов всё сжечь, если это поможет её найти.

Если Гвен пропала, всё остальное не имеет значения.

Проверив дорогу вдоль шоссе, я поддаюсь интуиции и поворачиваю самолёт к вершине горы, зная, что мне не придётся лететь далеко, чтобы хорошо рассмотреть владения Клайда.

Двигатель гудит, а сиденье трясётся, пока я лечу низко над горящими кустами и тлеющими углями. Я вижу синюю жестяную крышу, которая венчает небольшой бревенчатый дом Клайда, и наклоняюсь вперёд, чтобы как можно быстрее увидеть его.

Похоже, что многое из того, что окружает дом Клайда, сгорело дотла. Земля почернела. Деревья превратились в пепел... но не его дом. Двор, окружающий его, чудом удержал огонь.

Мои конечности словно налились свинцом, и я ловлю себя на том, что молюсь о ещё одном чуде. Глаза лихорадочно бегают, пальцы крепко сжаты.

Я подхожу ближе и вижу это.

Её грузовик.

К горлу подкатывает тошнота, и мне приходится бороться с желанием выпрыгнуть из самолета, чтобы добраться до неё. О чем она только думала?

Я опускаюсь ниже, надеясь увидеть её, желая в равной степени и встряхнуть, и крепко обнять.

Я делаю один заход над домом, понимая, что противоположная сторона обгорела не так сильно. Похоже, что территория вокруг ручья в задней части его владения пострадала меньше.

Затем я замечаю её — серебристо-светлые волосы, собранные в высокий хвост. Я резко разворачиваюсь и возвращаюсь, чтобы обойти участок, и по тому, как она прикладывает руку ко лбу, понимаю, что она меня видит.

Меня одновременно охватывают облегчение и страх. Я нашёл её. Но она в ловушке. Участок со всех сторон окружён пламенем.

Я лихорадочно осматриваю местность в поисках места, где можно приземлиться. Я хочу спуститься туда и вытащить её сам, но это бесполезно, и я это знаю. Там слишком густой лес. Здесь негде посадить самолёт.

Взяв рацию, я вызываю подкрепление. Я сообщаю свои координаты и рассказываю ребятам, что на эвакуированной территории оказалась заперта мирная жительница.

Через несколько секунд я получаю подтверждение, что поддержка с воздуха уже в пути.

Я начинаю продумывать план, как вывести её с территории. По рации подтверждают, что они готовы отправить спасательный автомобиль в обход блокады в том направлении. Как только путь будет свободен, они войдут в зону и сопроводят её вниз.

Наблюдая за приближающимися на радаре метками других самолётов, я отгоняю страх, который сковывает мои вены, и все наихудшие сценарии, которые проносятся в моей голове.

Если им нужен свободный путь, чтобы вывести её, я сам его проложу.





Глава 42


ГВЕН

После долгой и тревожной ночи, проведённой без сети, с неудаляющимся из-за непоколебимого пожара, препятствующим моему бегу, я перестаю ругать себя за импульсивность и эмоциональность и смотрю на самолёт надо мной.

Меня охватывает надежда. Как будто прыгаешь в прохладную воду в жаркий день. Это успокаивает, освежает, на глаза наворачиваются слёзы.

— Баш, — бормочу я, прижимая руку ко лбу и глядя на низко летящий над головой самолёт с логотипом провинции.

Облегчение, которое я испытываю при виде того, что, как я знаю, принадлежит ему, огромно и не похоже ни на что из того, что я чувствовала раньше.

Загрузив в свой грузовик все вещи, которые хоть немного напоминали мне о Клайде, я провела всю ночь, настраивая разбрызгиватели и шланги на участке Клайда в отчаянной попытке спасти его дом.

Я думала, что после засушливой весны деревья превратились в труху, но трава была такой же сухой. Пока я не начала её замачивать.

В какой-то момент я поняла, что, если мне придётся спасаться бегством, я смогу спуститься вниз по ручью пешком, и это приведёт меня в противоположную от пожара сторону. Но это было бы рискованно. Телефонная связь не работает, и я понятия не имею, куда иду, а ведь всё, что мне нужно, — это изменить направление ветра... и тогда за мной погнался бы чудовищный лесной пожар.

Когда я попыталась вернуться по дороге, которая вела сюда, я обнаружила, что огонь распространяется с обеих сторон. Я поняла, что если я заеду в тупик или наеду на поваленное дерево, то окажусь в ещё более затруднительном положении, чем сейчас.

В конце концов, взвесив все варианты, я применила метод, который используют, если в продуктовом магазине вы потерялись из виду у родителей.

Оставайтесь на месте.

Итак, я сидела в своём грузовике, пыталась медитировать, но у меня ничего не получалось. Я думала о Баше, о нашем споре и о том, на какой напряжённой ноте мы расстались. Это заставило меня осознать, насколько всё это было неважно по сравнению с чем-то настолько ужасающим.

Я не хочу сказать, что эти разногласия не имеют значения. Просто они кажутся гораздо менее важными, когда ты сталкиваешься с возможностью умереть и оставить любимого человека одного.

Я не беру назад свои слова, сказанные ему, но я много часов жалела о том, что ушла. Что я не присела на табурет и не дождалась его.

Что я оказалась достаточно храброй, чтобы остаться, что я не поддалась инстинкту бегства.

Он снова пролетает низко над нами, и я смотрю на него с замиранием сердца и слезами на щеках.

Вскоре к нему присоединяются ещё два самолёта, немного отличающихся по конструкции и размеру. Из динамика одного из них доносится голос, который велит мне сесть в машину.

Я машу самолёту в знак согласия и бегу к своему грузовику. Через несколько минут над нами проносятся самолёты, и по крыше начинает стекать жидкость. Капли стекают по моему лобовому стеклу. Я опускаю голову на подголовник и чувствую себя виноватой из-за того, что использую столько ресурсов.

Всё потому, что я — большое старое доброе сердце с импульсивным характером.

Но что сделано, то сделано, и я не собираюсь отказываться от спасения, которое преподносит мне Вселенная.

Время тянется бесконечно, пока я сижу в своём грузовике. Я то закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться, чтобы унять страх, то выглядываю, чтобы посмотреть, не изменилось ли что-нибудь.

В конце концов рев самолетов затихает, и всё стихает, слышен только треск пожара неподалеку. Моё внимание привлекает движение в конце подъездной дорожки, и на территорию въезжает компактная пожарно-спасательная машина.

Он останавливается прямо рядом со мной, и из него вылезает женщина—полицейский вместе с мужчиной, одетым так же, как и Баш, только на его футболке написано «Лесные пожары Альберты».

Он обходит машину спереди и подбегает ко мне, когда я опускаю стекло.

— Гвен? — спрашивает он.

— Да, это я, — говорю я, стараясь не дать волю наворачивающимся на глаза слезам. На его сердце вышита фамилия Итон, и я сосредотачиваюсь на ней.

— Я так рад, что мы тебя нашли, — улыбается он, и это, пожалуй, самая ободряющая улыбка на свете. В нём чувствуется уверенность и способность справиться с любой задачей, и от этого у меня на душе становится легче.

Он протягивает мне руку.

— Привет. Я Бо. Я здесь, чтобы помочь тебе. Что скажешь, если мы свалим с этой горы?

Я с благодарностью пожимаю ему руку через открытое окно.

— Звучит как действительно отличный план. Ты официально мой герой.

— Ах, не знаю, стал бы я заходить так далеко. Я только что приехал из провинции, чтобы помочь, и зашёл на станцию, чтобы послушать, как какой-то парень в одном из этих самолётов сходит с ума от радиопереговоров о том, как тебя найти. Я решил, что могу сделать крюк по пути на передовую.

Я вздрагиваю.

— Прости. Он что, ведет себя как кошмар?

Мужчина ухмыляется.

— Не-а. На его месте я бы был таким же из-за своей девчонки.

Я моргаю, слишком ошеломленная, чтобы найти ответ, но он, не смущаясь тишины, продолжает:

— Сможешь проследовать за нами вниз, или хочешь, чтобы я пересел к тебе?

— О, нет. Я смогу проехать за вами.

— Парни в воздухе расчистили дорогу, так что проблем быть не должно. На подъеме было нормально, но нам стоит спуститься, пока что-то не изменилось.

Я быстро киваю, тянусь к ключам и завожу двигатель.

— Тогда поехали.



•••



Когда дорога меняется с гравийной и извилистой на гладкую и асфальтированную, я с облегчением выдыхаю.

Впереди — красный грузовик, позади — пожар, и усталость накатывает на меня резко и сильно.

Впереди я замечаю блокпост — которого прошлой ночью не было — и две полицейские машины, перекрывающие дорогу, с мигающими огнями.

Прямо за ним я вижу черный пикап, который узнаю где угодно.

Облегчение охватывает меня при виде мужчины, который проступает в фокусе по мере моего приближения. Баш стоит, сцепив руки на затылке, его тело напряжено, и он смотрит прямо перед собой, словно пытаясь силой мысли материализовать меня.

Как только он замечает мой грузовик, он перестает метаться на месте и бросается ко мне.

Баш пробирается мимо машин и огибает баррикады, как только мы замедляем ход. Глаза у меня щипят, пока я смотрю, как он бежит ко мне. Сильный, стоический и чертовски взволнованный.

Как только я оказываюсь достаточно близко к баррикаде, я ставлю грузовик на парковку и открываю дверь, оставляя двигатель работать, и выхожу на асфальт.

За считанные секунды он оказывается здесь. Во плоти. Прямо передо мной.

Тянется ко мне. Притягивает меня в свои объятия, а я обвиваю руками его шею. Он прижимает меня к себе так крепко, что перехватывает дыхание. Мне даже всё равно. Это идеальное напоминание, что я жива.

Я вдыхаю его запах. И хотя воздух пахнет дымом, он пахнет собой.

Он пахнет лесом, деревьями, янтарем, бензином и домом.

— Мне так жаль, — плачу я, пока он прячет лицо у меня в шее.

Он ничего не говорит, но я чувствую, как он качает головой, сжимая меня в тисках.

— Мне так жаль, мне так жаль, — повторяю я заклинанием, не зная, что ещё сказать.

Он всё ещё молчит, но я чувствую влажность на своей шее, теплую струйку, скатывающуюся к плечу.

Удар под дых.

Я сжимаю его в ответ ещё крепче, прижимаюсь ближе, трусь щекой о него. Желая, чтобы я могла каким-то образом слиться с ним прямо здесь и сейчас, отменить причиненную боль и страх.

— Баш. Я не... Я просто... — Я отстраняюсь, желая найти нужные слова, но не зная, с чего начать.

Слезы склеили его ресницы, и они струятся по его грубо отесанным щекам и свежевыбритой челюсти.

Он смотрит на меня влажными глазами, скользит взглядом, словно проверяя, нет ли травм. Его руки следуют за взглядом, трепеща над моими руками и плечами. Словно ему нужно доказательство.

— Я в порядке, я в порядке, — говорю я. — Прости, но со мной всё хорошо. Обещаю.

Боже, видеть его таким разбитым разрывает мне сердце, и я должна объясниться.

— Я не знала. Когда я поднималась прошлой ночью, блокпоста не было. Я думала, что...

— Гвен. — То, как он произносит моё имя, останавливает меня. В его губах — мольба, полная стольких эмоций. — Это я должен извиняться. Я был не в себе, переутомлен и не в своей тарелке. Я не должен был позволить всему этому затуманить мне голову. Я просто до смерти боюсь всё испортить.

Я встречаю его темные, умоляющие глаза. Он сжимает мои плечи и слегка встряхивает меня, словно проверяя, действительно ли я стою перед ним. Он качает головой, и его взгляд пьет меня.

— Ты — чертова дикая карта. Непредсказуемая и не такая, как я ожидаю. Ты пугаешь меня до чертиков каждый божий день. Но сегодня — больше, чем когда-либо. Потому что я думал, что потерял тебя. — Его голос дрогнул. Моё сердце — тоже. — А я люблю тебя и даже не успел тебе этого сказать.

Моё сердце колотится, и слезы наконец катятся из моих глаз.

Он любит меня.

В этом нет ничего показного. Это не громкое признание, не поэтичное и не цветистое, но с ним в этом нет нужды. Всё с ним просто. Прекрасно в своей простоте.

Он сглатывает и быстро моргает, пытаясь и не в силах скрыть свои эмоции. Ещё одна легкая встряска.

— Никогда больше не пугай меня так. Никогда.

Слезы катятся по моим щекам, пока я быстро киваю.

— Я тоже люблю тебя. Правда. Давно. И я обещаю, что больше никогда не буду пугать тебя так. Обещаю.

Я наконец произношу слова, что были заперты во мне — не знаю, как долго. Слова, что я обдумывала, но никогда не анализировала глубоко. Может, потому что это казалось слишком... очевидным. Вроде: конечно, я люблю его. И конечно, он любит меня. Иначе зачем бы мы рисковали всем ради шанса, что у нас получится?

Он с облегчением вздыхает и снова сжимает меня в объятиях. И прямо за ним я вижу Триппа. Он наблюдает с пассажирского сиденья грузовика Баша, бледный как полотно. Он не делает попытки выйти из машины, но подносит руку ко лбу в едва заметном салюте.

— Я так чертовски сильно тебя люблю, — шепчет Баш, прижимаясь губами к моим волосам. Его руки скользят по моему затылку и спине, словно он должен почувствовать меня, чтобы убедиться, что я настоящая. — Я не знал, где ты. Ты могла умереть. Я мог потерять тебя. И я мог думать только о том, что в последний раз я сказал тебе, чтобы ты нигде надолго не задерживалась. Я велел тебе ждать меня, а потом велел уходить. И я... Гвен, ты нужна мне. Как воздух. Я... Я не могу дышать без тебя. Если ты уедешь в Коста-Рику, я поеду с тобой. Куда бы ты ни отправилась, я последую за тобой. Мне всё равно, где мы будем, лишь бы мы были вместе.

Я сжимаю его в ответ ещё сильнее, чувствуя, как мои собственные слезы впитываются в его рубашку. Он сказал это в пылу нашей ссоры, и я ни на секунду ему не поверила.

— Ладно, но то место, где я хочу быть, — здесь. С тобой. Я уже отказалась от той работы. Я остаюсь здесь. С тобой. Всегда. Ты нужен мне. Поэтому я не буду тебя ждать. Я буду жить с тобой.

Из его горла вырывается грубый, сдавленный всхлип, и он прячет лицо у меня на шее, позволяя мне держать его так крепко, как я хочу.

— Ты мои лаймы, Бэш. Я — текила. Мы с тобой? Мы будем до конца наших дней готовить маргариту, ладно?

Я чувствую, что он вот-вот ответит, как слышу за спиной голос Бо.

— Мэм, у вас в кузове марихуана?

Баш слегка отстраняется, наши влажные глаза нежно встречаются, и я пожимаю плечами.

— Прости, я не могла оставить детишек Майи.

Баш снова притягивает меня к себе, и сквозь слезы в моих волосах тонет его смешок.

— Как я и сказал, чертова дикая карта.



•••



Меня отвозят обратно в пожарное депо. Трипп забирает грузовик Баша, а Баш везет мой, и всю дорогу наши руки сцеплены над центральной консолью.

Первое время мы едем молча, а затем Баш наконец задает вопрос, который, я знаю, не выходил у него из головы с тех пор, как он узнал о моём исчезновении:

— О чем ты, черт возьми, думала, Гвен?

Я вздыхаю, мои глаза закрываются, а голова откидывается на подголовник сиденья.

— Я не думала. Я и так была на эмоциях после нашей ссоры, а потом Клайд был так разбит из-за того, что единственные воспоминания о Майе остались в его доме. Я легла спать. Я не собиралась ничего предпринимать. Но потом я не могла уснуть. Я думала о том, как постоянно переезжала с места на место и у меня нет по-настоящему ценных вещей, которые что-то для меня значат.

Его большой палец нежно гладит мою руку, и я продолжаю:

— А потом я подумала о Клайде, этом забавном старике, который кажется таким суровым и никогда ни о чем не беспокоится. Он проводит всё это время в одиночестве и, должно быть, действительно любил Майю, раз так и не смог двинуться дальше. И у меня разрывалось сердце. Я думала о тебе и обо мне, о связях, которые мы создаем в жизни, и о том, что у него, возможно, больше никогда этого не будет. Но у него есть те фотографии. И я просто поехала, не думая.

— На дороге не было блокпоста. Я доехала без проблем, собрала вещи в грузовик, а потом подумала: а что, если поставить несколько разбрызгивателей? Может, это спасет его дом. Я знала, что это истощит колодец, но…

Баш сжимает мою руку.

— Это действительно спасло дом.

— Что? — Я широко раскрываю глаза и поворачиваюсь к Башу.

— Не знаю, понимаешь ли ты, насколько близко подошел огонь, но то, как ты промочила землю вокруг, определенно сыграло роль. Сейчас там оцепление, и я не могу ничего обещать. Но да, на данный момент ты спасла дом Клайда — и заодно сбрила лет десять моей жизни.

По моей щеке скатывается одинокая слеза, и я быстро смахиваю её. Облегчение. Я чувствую огромное облегчение.

Баш бросает на меня взгляд и продолжает:

— Я, блять, ненавижу, что ты пропала, — говорит он, — но должен признать, окажись я на твоём месте, я, возможно, поступил бы так же.

— Отлично. Значит, у нас обоих геройский комплекс, — поддразниваю я, когда мы поворачиваем к местному пожарному депо.

— Давай проверим, всё ли с тобой в порядке, — говорит он тоном, не оставляющим места для возражений.

И после этого меня выводят из грузовика и ведут в здание. Парамедик проверяет моё давление и пульс. Спрашивает, не ранена ли я, что, конечно же, не так. Но Баш всё равно крутится рядом, как чрезмерно опекающий телохранитель.

Он напоминает им проверить моё дыхание, проверить глаза, распинается о том, что вдыхание дыма может проявляться по-разному. Я уверяю его, что со мной всё в порядке, но пока мне не дали полное заключение, он не отступает.

И только когда парамедик уходит, мы замечаем Триппа, тихо стоящего в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Его взгляд скользит между нами, выражение лица нечитаемо.

Я опускаю взгляд, и внутри меня поднимается чувство вины. Баш открывает рот, чтобы что-то сказать, но его сын опережает его.

— Слушайте, — говорит Трипп, и его шаги мягко шаркают по полу, пока он движется к нам в почти пустом помещении. Только раскладной стол и соответствующие ему складные стулья заполняют пространство. — Я должен перед вами обоими извиниться.

Мы с Башем смотрим на него, удивленные этими словами.

— Если честно, я почти не знаю никого из вас. Баш, мы с тобой почти не проводили времени вместе. А ты, Гвен, права — между нами никогда не было ничего серьезного. И я позволил какому-то дурацкому чувству соперничества заставить меня вести себя как идиот. Этот год был... — Он фыркает со смешком и на секунду отводит взгляд, быстро проводя рукой по носу. — Сложным. Во многом запутанным. Но, Баш, я наблюдал за тобой сегодня, и тут не было ничего запутанного. Ты без конца звонил. Ты метался. Ты кричал. Ты использовал свои связи. Ты нарушал протокол — и всё это, просто чтобы вернуть Гвен. И это... это не то, что я когда-либо испытывал, даже притворно. И более того, это не то, во что я бы когда-либо захотел вмешиваться.

Теперь он поворачивается и смотрит на меня.

— Гвен, ты замечательный человек. Это я о тебе знаю. И мне бы хотелось знать, каково это — любить кого-то так, как Баш явно любит тебя. Так что я просто хочу, чтобы вы оба знали: у вас моё благословение. Я не злюсь. Но я... — Он замолкает и поднимает руку, задумчиво потирая подбородок.

Я не могу не заметить травинки сена, торчащие на его дорогом спортивном костюме, и мне интересно, чем он занимался, ведь он никогда не позволил бы себе выглядеть менее чем безупречно. Но сейчас он, кажется, не придает этому значения. Он сосредоточенно ищет слова, чтобы выразить свои мысли.

— Я собираюсь... не знаю. Мне понадобится время, чтобы привыкнуть к этому. Привести мысли в порядок. Я хочу, чтобы всё было в порядке, но, возможно, мне потребуется мгновение, чтобы смириться со всем этим.

Мы оба смотрим на него в недоумении. Не знаю, как Баш, но я точно не ожидала такого от Триппа.

— Спасибо, Трипп, — тихо говорю я.

Баш кивает в знак согласия.

— Спасибо тебе, Трипп. И спасибо за твою сегодняшнюю помощь. Ты действительно проявил себя. Я знаю, что у тебя уже есть отец, который гордится тобой, но если ты хотел, чтобы какой-то незнакомый тебе парень тоже гордился тобой, что ж, твои мечты сбылись.

Трипп издает сухой смешок и закатывает глаза.

— Я принимаю это. Но ты, знаешь ли, не такой уж случайный. Второй папа, возможно, будет неплох. Со временем.

Баш улыбается, выглядя слегка переполненным эмоциями в этот момент.

Но, конечно, Триппу приходится сбалансировать это, добавив:

— Гвен, я никогда не буду называть тебя мамой.

Я расхохоталась, не в силах сдержать смех из-за усталости и выброса адреналина.

Трипп ухмыляется и машет рукой.

— Я ухожу. Посмотрю, не нужна ли помощь на ферме. Вы двое… Не знаю. Развлекайтесь. Или что-то в этом роде, наверное.

Его лицо морщится от неловкости, и он разворачивается, оставляя нас смотреть ему вслед. В тихой комнате слышно только наше дыхание. Из-за двери доносится шум общественного центра, напоминая о том, что за пределами этого «пузыря» всё ещё кипит жизнь.

Неожиданно Баш опускается передо мной на колени. Он кладёт голову мне на колени и обхватывает руками мои икры, глубоко и тяжело вздыхая. Я склоняюсь к нему и провожу пальцами по его волосам. От него пахнет дымом и машинным маслом, а мягкая щетина на моих пальцах дарит ощущение комфорта. Он успокаивает меня.

Я вдыхаю его запах. Я выдыхаю свою тревогу.

Я вдыхаю его запах. Я выдыхаю свои сомнения.

Я вдыхаю его запах. Я выдыхаю свои страхи.

Потому что, когда Баш рядом, мне ничего не страшно.

— Я больше никогда не убегу, ясно? — говорю я, надеясь, что он поймёт, что я имею в виду.

Я чувствую, как он кивает головой у меня на коленях.

— Хорошо, потому что я тебя никогда не отпущу.





Глава 43


БАШ

Я сижу на переднем крыльце, глядя на озеро, но мой взгляд постоянно уплывает влево, туда, где я построил для Гвен небольшую собственную студию.

Я знаю, что она там, ведет онлайн-занятие, но всё равно жду и смотрю на неё.

Прошло три месяца с момента пожара. Три месяца, за которые мы собирали осколки наших отношений и складывали из них нечто, ощущающееся на удивление прочным. Прочнее всего, что было у любого из нас.

Гвен пообещала не убегать, а я пообещал не отпускать её, и так мы и живем.

Правда в том, что я бы последовал за ней куда угодно. Если она побежит, побегу и я.

Но мы не бежим; мы остаемся.

Я построил для неё студию, где она может преподавать. Мы даже выбрали проект, который гармонировал бы с основным домом, и я построил его своими руками. Каждую балку, каждый гвоздь — с мыслью о ней. Внутри пол с подогревом, а стены я выкрасил в нежный лавандовый цвет. Это открытое пространство с панорамными окнами от пола до потолка, выходящими на воду, наполняющими студию светом. Это идеальное, умиротворенное, залитое солнцем убежище для Гвен, пока она делает мой дом своим.

Наконец я слышу, как внизу открывается дверь, и вижу, как за углом появляется её белокурая голова. Волосы убраны в идеально гладкую французскую косу, на ней ярко-фиолетовый комплект для йоги — короткий топ и леггинсы, которые соблазнительно облегают её изгибы. В одной руке у неё бутылка с водой, в другой — кружка с кофе, щеки розовые, глаза сияют.

Она замечает меня на балконе и улыбается.

— Ты за мной подглядываешь?

Я поднимаю свой кофе в безмолвном тосте.

— Конечно. Это одно из моих любимых занятий.

— Стрёмно. — Она подмигивает. — Но мне нравится.

С этими словами она возвращается в дом, и вскоре устраивается рядом со мной в кресле адирондак справа, с кофе в руке.

— У меня был срочный звонок после занятия.

Я поворачиваюсь и приподнимаю бровь.

— Да ну?

Она кивает, тихо похмыкивает и делает глоток кофе.

— Ага. Раз уж я наконец осела с тобой, мне стоит пустить корни в Роуз-Хилле.

Я сглатываю. Не зная, что на это сказать.

Она осталась. Она не уехала. Она продолжает заниматься своим делом.

Но у меня есть ощущение, что она считает: здесь ничто по-настоящему не принадлежит ей.

Она переехала в мой дом, подружилась с моими друзьями и взяла временную работу в студии, которая не её. Именно поэтому я построил для неё студию — чтобы она чувствовала, что у неё есть что-то своё. Место, которое она может назвать своим.

Именно поэтому мою грудь наполняет удовлетворение, когда она говорит:

— Мне звонила Кира из студии. Спрашивала, не хочу ли я её выкупить.

Я замираю с чашкой у губ, не зная, как на это реагировать.

— И? — спрашиваю я, оставляя ей пространство для любого ответа.

Она мягко улыбается и слегка пожимает плечами.

— Это может быть хорошей идеей. Я представляю себя в этой роли. У меня есть личная студия здесь, и я могу продолжать преподавать в городе. Это даст мне занятие, кроме как валяться и глазеть на своего сексуального парня.

Это заставляет меня ухмыльнуться.

— Твой сексуальный парень должен кое в чем признаться.

— О-о-о, сочно. Рассказывай.

— Клайд спросил, не согласишься ли ты быть его партнером, раз я в свите Форда и Рози на свадьбе. И я сказал «да», не спросив тебя.

Она запрокидывает голову и смеется.

— Вот трус! Он мог бы спросить меня, когда мы были у него на ужине два дня назад. Но тебе не будет мучительно ревниво, если я явлюсь с ним?

Я усмехаюсь.

— Конечно, будет. Но я буду держать себя в руках ради приличия.

Она задумчиво постукивает по губам.

— Может, мне взять на свадьбу двух кавалеров. Тебя и Клайда. Я буду завистью для всех присутствующих.

Я качаю головой и ухмыляюсь, потому что такая перспектива может воодушевить только Гвен. Это одна из многих, многих вещей, которые я в ней люблю.

Жажда жизни.

Восприятие стакана наполовину полным.

Её страсть к приготовлению маргариты из лаймов.

У неё есть особый дар делать всё вокруг лучше.

Включая меня.



•••



Уже поздно, группа на свадьбе Форда и Рози играет бодро и громко, и я чувствую себя стариком. Я весь день выполнял обязанности шафера вместе с Уэстом и Рисом, и теперь, в одиннадцать вечера, официально решил, что моё время отбоя уже прошло.

С того места, где я сижу за главным столом, мне видно, как Гвен танцует с Клайдом. Её голова запрокинута от смеха. Она сияет.

И это никак не помогает моему ходу мыслей. Тому, что постоянно возвращается к тому, каково бы это было — быть женатым на Гвен. Каким был бы наш свадебный день. Что бы на ней было надето. Где бы мы его провели.

Я чувствую себя влюбленным подростком, который не может перестать мечтать о своей свадьбе. Уэст даже застукал меня за весьма спонтанным поиском обручальных колец в интернете. И с тех пор весь день подтрунивает надо мной.

Усмехаясь воспоминанию о том, как он воскликнул: «Да, Баш! Я уж думал, ты никогда не спросишь!» — я встаю и пробираюсь из огромного белого шатра. В поисках немного пространства и свежего воздуха.

Я замечаю озеро и, как всегда, меня тянет к нему. Как и Гвен, оно успокаивает меня. Звук, вид, запах. Даже его цвет, когда свет отражается от поверхности — светло-лиловый.

Спускаясь по откосу, я чувствую, как мои туфли вязнут в песке, и мне тут же становится нелепо. Кто, черт возьми, носит туфли на пляже? Гвен безжалостно подняла бы меня на смех за это. Так что я приседаю, чтобы развязать шнурки, но замираю, услышав её голос.

— И куда это, черт возьми, ты собрался? Ты что, собрался мочить ноги в песке без меня?

Я поворачиваюсь и смотрю на неё через плечо. Розовое платье, в которое она одета, украшено мелким цветочным принтом и творит невероятные вещи с её грудью.

Смотреть ей в глаза — прекрасные, как они есть — было сложностью всю ночь. Особенно сейчас, когда лунный свет подчеркивает греховный изгиб её декольте.

— Ты за мной следишь? Потому что я на это надеюсь, — парирую я, посылая ей игривую ухмылку, прежде чем взять её за руку, чтобы помочь спуститься по откосу.

— Не-а. Я просто вдруг перестала чувствовать тяжелый взгляд, которым ты сверлил мою грудь, и задумалась, куда ты пропал.

Я фыркаю, но даже не пытаюсь это отрицать. Затем я наклоняюсь, чтобы снять её босоножки, и наконец избавляюсь от собственной обуви и носков.

Держась за руки, мы идем к кромке воды, где звук волн, лениво набегающих на песок, едва перекрывает музыку играющей на склоне группы.

Несколько минут проходят в приятном молчании. Я впитываю спокойствие ночи, погружаю пальцы ног в песок. Чувствую землю под собой. Я расслабляюсь настолько полностью, что минуты сливаются воедино, и меня наполняет глубокое чувство покоя.

— Я люблю это место, — наконец шепчет она.

— Оно прекрасно, — просто отвечаю я.

— Нет. Я имею в виду — здесь. С тобой. Эту жизнь. Я люблю всё это.

Я поворачиваюсь, рассматривая её профиль. Изгиб её вздернутого носа, округлость щек. Её длинные ресницы лежат на них, пока она говорит с закрытыми глазами.

Меня осеняет: я отдал бы ей всё. Что угодно. Но слышать, что она любит то, что мы строим? Это наполняет меня такой гордостью, что я готов лопнуть.

— Чего ты хочешь от этой жизни вместе?

Её глаза открываются на мои слова, и она поднимает своё личико-сердечко ко мне. Её взгляд скользит по моему лицу, словно она запечатлевает этот момент в памяти.

— Приключений. Больших, маленьких. Я хочу отправиться во все приключения, что может предложить жизнь. С тобой.

Наши руки пульсируют в унисон. Каждый из нас в одно и то же мгновение сжимает руку другого в ободряющем жесте.

Это идеальный ответ. Так идеально для неё. Приглашение провести жизнь в приключениях с Гвен?

— Не могу придумать ничего лучше.





Эпилог


БАШ

ГОД СПУСТЯ…

Я поднимаю шар перед лицом, взгляд пристально устремлен на конец дорожки, и я делаю глубокий, сосредотачивающий вдох.

Я смогу.

Я смогу.

Я смогу.

Я чувствую, как Рис подходит ко мне, двигаясь легче, чем ему положено.

— Слушай, — хрипло шепчет он. — Не хочу давить, но если ты всё обламаешь, я, возможно, никогда тебе этого не прощу.

Мой взгляд резко поворачивается в его сторону.

— Пошёл вон, Дюприс, — вот всё, что я ему отвечаю, от чего он только смеется и отступает с поднятыми в знак капитуляции руками. Я слышу хор усмешек за нашим столом. Форд, Уэст, Рис и Клайд (который здесь в качестве самопровозглашенного «тренера») сидят и наблюдают. Черт, даже Трипп приехал в город, чтобы посмотреть на это.

Вечер отцов.

Пиво, боулинг и приятели — так Уэст изначально описал мне эту затею, и именно так всё и вышло — плюс немного больше.

Это стало сообществом, дружбой и глубоким чувством общего презрения к Стрэтчу и его гребаной команде по боулингу, «Хай Роллерам».

Так что сегодня вечером мне нужно добыть победу для своей команды — «Крушителей шаров». Потому что если Стрэтч и его команда возьмут третий раз подряд, я что-нибудь сломаю.

Всё зависит от меня в финале, и шансы не совсем в мою пользу. Мне нужен спэйр, чтобы одержать победу. И хотя я, возможно, лучший в команде, сделать спэйр под таким давлением кажется невозможным.

Я снова сосредотачиваюсь на кеглях перед собой. И всё же я чувствую тяжесть взглядов товарищей по команде у себя за спиной. Мы занимаемся этим уже несколько лет и наконец пробились в чемпионский матч.

Что мы выигрываем? Дерьмовый трофей, стодолларовую подарочную карту в бар и право похвастаться. Чего я, если честно, и добиваюсь.

Я расправляю плечи и начинаю замах. Первый шаг. Второй шаг. Отведение назад.

Бросок.

Я вытягиваю руку вслед за мячом и задерживаю дыхание, как и все остальные на Роуз-Вэлли-Элли. Клянусь, мяч катится по дорожке в замедленной съёмке, поворот за поворотом, и я мысленно прошу его попасть в середину буквы V.

— Давай, — бормочу я себе под нос. — Сделай это, черт возьми.

И, как будто я настоящий заклинатель шаров для боулинга, у меня получается.

Мяч ударяется сильно, но не слишком сильно, и тишину бара наполняет приятный звук падающих кеглей. Мы все дружно вздыхаем, наблюдая, как они падают, а затем наступает хаос.

Все в зале — кроме Стретча и его дерьмовых товарищей по команде — разражаются радостными возгласами, когда падает последняя кегля.

Я поворачиваюсь к ребятам, победоносно вскинув руки над головой и широко улыбаясь.

— Это мой папа! — кричит Уэст и практически набрасывается на меня, сбивая с ног силой своих объятий.

Форд подходит следующим, сдержанно хлопает меня по плечу и довольно ухмыляется. Следующими подходят Клайд и Трипп, оба невероятно рады за меня.

Нет ничего лучше, чем получить поздравления от настоящего профессионального спортсмена за победу в мужской лиге боулинга в маленьком городке.

Рис стоит в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдает за Стретчем, посмеиваясь про себя.

Стретч в порыве отчаяния смахнул со стола все напитки своих товарищей по команде на пол, как ребёнок, закативший истерику.

Когда Рис наконец подходит к команде и присоединяется к ней, он говорит:

— Чёрт возьми, это было круто.

И я не могу с ним не согласиться. Но дело не только в победе — дело в том, что эта традиция и эти друзья стали одними из самых ценных вещей в моей жизни.



•••



ДВА ГОДА СПУСТЯ…

— С днём рождения, Гвен! — кричит Грег, вскакивая со своего места на взлётно-посадочной полосе, чтобы крепко обнять мою жену.

Мы стали здесь завсегдатаями и часто летаем на самолёте просто ради удовольствия. Кажется, Гвен это нравится не меньше, чем мне. Вот только в последнее время она не может этого выносить.

Она обнимает его в ответ, крепко, как умеет только Гвен. Отстранившись, он оглядывает её с ног до головы и ухмыляется нам обоим, когда она кладёт ладонь на свой растущий живот.

— Первый полёт малышки Руссо!

— Честно говоря, утренняя тошнота испортила мне настроение, и теперь я немного беспокоюсь, что ремни безопасности не подойдут по размеру. Но Баш был непреклонен: мы не можем пропустить ежегодный полёт в честь дня рождения. А потом будет ежегодная вечеринка в честь дня рождения. Трипп и все наши друзья ждут нас, так что мы не задержимся.

— Ну, для меня это не имеет значения. Я буду на связи, если понадоблюсь. Но что-то мне подсказывает, что если эта упряжь не сработает, вы двое придумаете, как отпраздновать, даже не отрываясь от земли.

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу, а Гвен запрокидывает голову и хохочет.

Грег бросает на меня смущённый взгляд и поворачивается, чтобы уйти. Но я всё равно машу ему на прощание, а затем обнимаю Гвен за плечи и веду её в ангар с раскрасневшимися щеками.

— Кажется, он нас раскусил, — шепчет она, наклоняясь ко мне.

— Думаешь? — сухо отвечаю я. Потому что да, Грег мог бы просто сказать: «Хорошего траха в твоём самолёте».

Но Гвен это только забавляет. Она невозмутима. Она настолько уверена в себе, что подобные комментарии не задевают её.

Я смотрю на неё сверху вниз, пока мы идём. На её левой руке кольцо с бриллиантом. Левая рука на нашей дочери, которая появится на свет через три месяца.

Всё кажется нереальным.

Она толкает меня локтем.

— Кажется, мы не так хитры, как думаем.

— Я хитрый. Это всё ты.

Она поворачивается ко мне с притворным возмущением.

— Я могу быть хитрой.

Я приподнимаю бровь.

— Сбежать из дома и перекрасить самолёт — это хитрость?

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает его и быстро оборачивается в поисках нашего самолёта. Того, что поменьше, сзади.

Того, что раньше был белым в красную полоску.

Теперь он красивого светло-фиолетового цвета с полосками цвета индиго.

Она убирает руку от живота и прикрывает рот, медленно подходя к самолёту. Шок отражается на каждом её движении.

Когда она оборачивается, чтобы посмотреть на меня через плечо, в её глазах стоят слёзы, а на губах играет улыбка.

— Фиолетовый?

Я пожимаю плечами, испытывая огромное удовлетворение от сюрприза, который приготовил себе на день рождения.

— Напоминает мне твои глаза, — тихо говорю я, подходя к ней и обнимая её сзади, пока мы оба рассматриваем подарок. — Тебе нравится?

— Нравится ли мне это? Я обожаю это. Я… Мне так повезло, что у меня есть ты. Я… — Она наклоняет голову и отходит, чтобы получше рассмотреть хвост. — Там написано Wild Card? — Её голос дрожит, и я подхожу к ней вплотную.

— Я тоже назвал его в твою честь. — Сценарий соответствует причудливой и идеально подходящей Гвен атмосфере всего преображения.

Она часто моргает и поднимает на меня взгляд.

— Это уже слишком.

Я беру её за подбородок и улыбаюсь ей. Моя козырная карта. Моя текила. Моё всё.

— Нет, с тобой никогда не бывает достаточно, — шепчу я, прежде чем прижаться губами к её губам. Я крепко целую свою жену, как и планировал делать до конца наших дней.

Затем я затаскиваю её в наш самолёт.

И мы празднуем.





