Глава 1 РИС


Я слышу звонок в дверь. И не обращаю на него внимания. Мне не нужно то, что они продают.

Поэтому я продолжаю просматривать варианты сериалов, которые можно посмотреть дальше. Ничто меня не привлекает. «Тед Лассо» выбил меня из колеи, а из-за травмы я не могу тренироваться, и мне скучно.

Теперь в дверь трижды громко стучат. И я по-прежнему не хочу открывать. Я прихожу сюда, чтобы побыть в одиночестве, поэтому притворяюсь, что не слышу. В конце концов, люди, которые ходят от двери к двери, всегда уходят.

Но не этот человек.

Теперь они стучат пять раз.

Разозлившись, я с трудом поднимаюсь на ноги и, не обращая внимания на острую боль в колене, иду через открытую гостиную.

— Что бы это ни было, мне это неинтересно... — Я распахиваю входную дверь, но передо мной никого нет. Только улица перед домом.

— Привет. Я Табита. — Раздаётся уверенный голос откуда-то снизу, и я опускаю подбородок, чтобы посмотреть, откуда он доносится. — Рис, верно?

На пороге моего дома стоит женщина. У неё тёмные волосы, почти чёрные. Чёрные как оникс брови обрамляют прищуренные шоколадные глаза, окружённые густыми ресницами. Она невысокого роста — рядом со мной большинство людей невысокие, — но в её осанке есть что-то такое, что делает её выше.

Она умеет себя подать.

Я ничего не говорю, но она всё равно протягивает руку, чтобы пожать мою. Я смотрю на её руку, не желая показаться грубым, но в то же время гадая, чего она, чёрт возьми, хочет. Это место — моя гавань. В Канаде меня никто не знает.

Когда я в Эмеральд-Лейк, меня никто не достаёт.

И мне это нравится.

— Привет? Здравствуйте? — она снова машет рукой, намекая на то, что я стою и пялюсь на неё, не делая ни единого движения. — Если английский не ваш родной язык, я немного говорю по-французски. В противном случае я достану телефон, чтобы перевести.

Я поджимаю губы и протягиваю руку, чтобы взять её за маленькую ладошку.

— Я говорю по-английски, — бормочу я, снова встречаясь с ней взглядом. — Просто я никого не ждал.

Я чувствую мозоли на её ладонях, когда она сжимает мою руку. Крепко. Это настоящее, правильное, честное рукопожатие.

— Кто не любит сюрпризы, верно?

— Я. Я не люблю сюрпризы. — Она не сводит с меня глаз, и мне кажется, что она меня оценивает. Судит о том, достоин ли я. Чего именно, я понятия не имею.

Мы продолжаем смотреть друг на друга и крепко пожимать руки, хотя к этому моменту церемония затянулась дольше, чем нужно.

— Вот так сюрприз! — внезапно заявляет она. — Я сестра твоей новой квартиросъёмщицы и сейчас помогаю ей с переездом. Мне нужно с тобой поговорить, пока её нет.

Я отпускаю её руку и моргаю. От её тона мне становится не по себе. Всё, чего я хотел, — это чтобы кто-то ненавязчивый жил по соседству и следил за домом, пока меня нет. А теперь на моём пороге стоит эта маленькая террористка и выглядит так, будто готова меня допросить.

— Пригласи меня войти. Мы всё уладим, и я пойду своей дорогой.

Теперь она улыбается.

И это чертовски ослепительно. Это не скромность и не застенчивость. Это оружие, и она точно знает, что делает, применяя его против меня.

Раньше я молчал, потому что всегда с подозрением отношусь к людям, которые без предупреждения появляются у меня на пороге. Теперь я молчу, потому что в голове у меня пусто, а взгляд блуждает. Блуждает по блестящим тёмным волосам, загорелой коже и женственным изгибам её бёдер.

Да. Табита, сестра моего нового арендатора, красотка, но выглядит так, будто думает, что у меня в подвале спрятаны трупы, и у неё крепкое рукопожатие.

Как ни странно, мне это нравится.

Поэтому я отхожу в сторону и жестом приглашаю её войти.

На мгновение она смягчается, на её полных губах появляется улыбка облегчения, и она нервно вытирает ладони о выцветшие джинсы. Она опускает подбородок и, войдя в прихожую, тихо произносит:

— Спасибо.

Я киваю, прежде чем закрыть дверь и жестом пригласить её пройти на кухню. Окна с этой стороны дома выходят на озеро. Вид потрясающий, и я не могу винить её за то, что она остановилась, чтобы полюбоваться им.

— Красиво.

Я какое-то время наблюдаю за ней, не скрывая интереса к её профилю. Она держит спину прямо, её пухлые губы слегка приоткрыты.

— Да, красиво.

Мой взгляд останавливается на её губах. Хитрая усмешка искривляет эти губы, когда она поворачивается ко мне, приподняв бровь. Она так же откровенно оглядывает меня в ответ.

— Немногословный человек, да?

— Наверное, — отвечаю я и поворачиваюсь, чтобы открыть холодильник. — Выпить хочешь?

— Не-а. Я ненадолго. — в её голосе слышится веселье, когда она отодвигает табурет от барной стойки.

Я достаю банку с газировкой и открываю её, прислонившись к стойке позади себя и повернувшись к ней лицом. Она сложила руки, переплетя пальцы, и плотно сжала губы.

— Итак... — она замолкает, и я жду.

И я жду.

Я делаю небольшой глоток газированной воды и ставлю бокал на стойку рядом с собой.

Она продолжает смотреть на меня, и я замечаю, как её взгляд скользит по моим рукам, которые я скрещиваю перед собой, и по мне.

— Итак, — повторяю я, слегка улыбаясь.

Она шмыгает носом и выпрямляется, переводя взгляд с одного предмета на другой.

— Я просто скажу. Эрике пришлось нелегко. Я не собираюсь делиться её историями. Мне просто нужно знать, что она и её сын Майло будут здесь в безопасности.

Я слегка сдвигаюсь с места.

— Хорошо. Моя база находится за пределами страны, и я бываю здесь лишь время от времени. Но там есть сигнализация.

— Я не это имела в виду. — Она прикусывает нижнюю губу, а затем вздыхает. — Послушай, я знаю, что перехожу границы, но моя сестра наконец-то обрела покой, и я не знаю, согласилась бы она или нет… Тьфу. — Женщина в волнении проводит рукой по волосам. — Я ненавижу себя за то, что спрашиваю об этом, и она бы меня убила, но… Если у тебя есть лекарства посильнее тайленола, не мог бы ты положить их туда, где никто не догадается их искать?

Я хмурюсь и наклоняюсь вперёд.

— Что?

— Лекарства, отпускаемые по рецепту. Я хочу убедиться, что у неё не будет к ним доступа.

— Она будет жить по соседству. Не со мной.

Табита пожимает плечами и снова отводит взгляд.

— Она очаровательна, красива и наконец-то вернулась на правильный путь. Никогда не говори «никогда».

Эта женщина понятия не имеет, насколько глубоки мои проблемы с доверием, если думает, что я имею виды на свою новую квартирантку.

— Я не собираюсь ухаживать за твоей сестрой.

Она вздрагивает, но, не отводя взгляда, говорит:

— Что ж, этот план может оказаться односторонним.

— Ты... — я замолкаю, не зная, что сказать. — В моей жизни ещё не было такого странного разговора с незнакомцем.

— Я веду себя как назойливая, чрезмерно опекающая сестра, которая два дня слушала её болтовню о тебе. Просто кивни, если ты меня понимаешь, и мы можем договориться никогда больше не говорить об этом.

Я провёл с Эрикой около тридцати минут, когда впервые показывал ей дом. И ещё несколько минут, когда я отдал ей ключи и познакомился с её сыном. Она, кажется, была не против заняться почтой, двором и садом. Она была милой. Ладно, очень милой.

Слишком милой?

И её ребёнок был таким милым.

Но я точно не об этом думал.

И всё же я киваю.

Табита хлопает ладонью по гранитной столешнице, и на её лице появляется торжествующая улыбка.

— Отлично. Замечательно. Хорошая беседа. — Она слезает со стула, но сначала бросает тоскливый взгляд на пространство. — Какая красивая кухня. Нет ничего лучше, чем готовить, любуясь видом.

— Тебе нравится готовить?

Теперь на её губах играет лёгкая улыбка.

— Можно и так сказать.

Я обхожу остров, ступая по деревянному полу, привлечённый её хаосом и непредсказуемостью. Но она уже идёт к двери.

Выходит так же, как и вошла. Уверенно и прямо, но в то же время… нерешительно.

Можно и так сказать.

Это заставляет меня задуматься о том, что написано между строк в этом ответе. Вся эта ситуация также заставляет меня задуматься о судьбе её сестры.

— Стоит ли мне беспокоиться о ней? О твоей сестре. О том, что она будет жить у меня?

Натянув сандалии, она выпрямляется и снова поворачивается ко мне. Вечернее солнце пробивается сквозь окна, расположенные вокруг входной двери, и освещает её лицо тёплым светом. Её щёки розовеют, как будто она смущается из-за того, что ворвалась сюда и выложила всё как на духу. Из-за того, что вмешалась.

— Она получила травму, играя в волейбол в старших классах, и ей прописали то, что ей не следовало принимать. Она была подавлена. Очень подавлена. Но теперь она здорова. Ей помогли. Клянусь. Она хорошая мать. И она будет хорошей квартиросъёмщицей. Я обещаю.

В её глазах мольба. В её взгляде решимость. И несмотря на всё это, я слишком мягкотелый, чтобы сопротивляться. Если ей так отчаянно нужна помощь, я могу её оказать.

— Ладно. — Я опускаю подбородок и засовываю руки в карманы серых спортивных штанов. У всех нас бывают трудные времена. Я не стану упрекать в этом женщину, которую едва знаю.

— Но…

Я медленно поднимаю взгляд, мне не нравится это «но».

— Если — и это большое «если» — если она когда-нибудь не заплатит за аренду, пожалуйста, позвони мне. Днём, ночью, в любое время. Я хочу, чтобы она была в безопасности. Я хочу, чтобы у неё была крыша над головой. Я хочу, чтобы Майло был счастлив и в безопасности. Я заплачу, если до этого дойдёт.

Она достаёт визитную карточку из заднего кармана и протягивает мне. Я тянусь за ней — слишком поспешно. Мои пальцы сжимают картон, и я вижу надпись «Бигхорнское бистро», но когда я пытаюсь вытащить карточку, она не отпускает её.

Я перевожу взгляд на неё и вижу, как в её глазах вспыхивает ярость. Она поднимает противоположную руку, вытягивая мизинец.

— Мизинчиковая клятва.

— Мизинчиковая клятва?

Эта встреча становится всё более странной.

— Да. Поклянись мне мизинцем, что позвонишь мне, если возникнут проблемы.

Я поднимаю мизинец с глубоким смешком.

— Ты же знаешь, что это не имеет юридической силы, верно?

Её палец обхватывает мой, а глаза устремлены в мою сторону, как стрелы.

— Я знаю, но только полный придурок нарушает обещание, данное на мизинце.

Женщина говорит совершенно серьёзно. И я слишком не в себе, чтобы ей отказать.

— Обещаю на мизинце, — грубо отвечаю я.

Она смотрит на меня, словно оценивая правдивость моего обещания. Затем она кивает и отступает. Не говоря больше ни слова, она распахивает входную дверь и выходит из моего дома. А я просто стою, прислонившись рукой к дверному косяку, и пытаюсь осмыслить этот разговор.

Этот разговор с этой женщиной.

Той, которая, пройдя немного по дорожке, оборачивается и смотрит через плечо.

На несколько мгновений я ловлю на себе её взгляд. Или она ловит на себе мой взгляд. Честно говоря, мне всё равно, кто из нас это делает.

Я просто знаю, что обычно стараюсь не привлекать к себе лишнего внимания.

Но мне нравится, как она на меня смотрит.





Глава 2 ТАБИТА


Два года спустя

Жёлтая дверь передо мной выглядит слишком жизнерадостно для такого дня, как сегодня.

Потёртости возле замочной скважины говорят о том, что кто-то пытался открыть дверь, не выпуская из рук что-то другое. Внизу канареечно-жёлтого цвета виднеется розовое пятно. Вероятно, это единственное свидетельство того, что коробка из-под виноградного сока упала на землю.

Майло любит виноградный сок.

Его мама тоже.

Любила.

Эрика любила — в прошедшем времени — виноградный сок.

В уголках моих глаз скапливается влага, и я смахиваю слёзы. Слёзы не помогут мне справиться с этой работой. С тех пор как нам позвонили прошлой ночью, все вокруг плачут. Я не могу начать.

Если я начну, то, боюсь, не смогу остановиться. Тогда ничего не будет сделано. А это моя работа прямо сейчас.

Заботиться о её маленьком сыне. Помогать родителям справиться с горем. Управлять своим рестораном. Делать дела.

Оцепенение предпочтительнее. Особенно после того, как я только что вышла из морга.

Поэтому я подавляю желание расплакаться и несколько раз переступаю с ноги на ногу, как будто это поможет мне сдвинуться с места.

Я направляюсь в заброшенный дом моей покойной сестры, чтобы забрать её вещи.

Мне одновременно нужно туда войти и страшно туда входить. Мои губы кривятся в сардонической усмешке. Эрика получила бы настоящее удовольствие, увидев, как я заламываю руки на её крыльце. Я слишком труслива, чтобы даже взглянуть на то, что она оставила после себя. Я подозреваю, что она сейчас где-то наблюдает за мной с ухмылкой на лице. Она бы сказала что-то вроде: Ты только что опознала моё тело. Чтобы вампиризм вступил в силу, требуется более двадцати минут.

Я усмехаюсь над собственной шуткой.

Она не была идеальной — чёрт возьми, я тоже не идеальна, — но её мрачное чувство юмора было на высоте.

— Ладно, Эрика, я ухожу. Я ухожу, — весело бормочу я, доставая запасной ключ, который хранила у себя два года.

Я сделала его, когда помогала ей переехать сюда, и до сих пор мне не приходилось им пользоваться. В основном потому, что я думала, что у неё всё в порядке. Я всегда знала, что зависимость — это борьба на всю жизнь. Я просто думала, что она держит оборону.

Я ошибалась.

Ключ входит со щелчком, и дверь открывается, когда я берусь за ручку и нажимаю большим пальцем на рычаг. Сделав глубокий вдох, я жду, не почувствую ли я какой-нибудь сильный запах. Ничего не чувствую.

Осуждающая маленькая сучка.

Я отчётливо слышу, как Эрика насмехается надо мной. Почему-то это воображаемое взаимодействие приносит мне утешение. В детстве она бы убила меня за то, что я зашла в её комнату. Если я брала у неё одежду или косметику, это всегда заканчивалось ссорой.

Но мы всегда мирились.

Я мрачно усмехаюсь и качаю головой.

— Ладно, сестрёнка. — Я выпрямляю руку и толкаю дверь. — Я здесь, и я заберу твою одежду и украшения, и на этот раз ты ничего не сможешь с этим поделать.

Однажды Майло захочет получить её вещи. Я хочу, чтобы у него остались воспоминания о ней. Хорошие воспоминания.

С этой мыслью я наконец отрываю ногу от земли и делаю шаг в дом.

Но глубокий зловещий голос заставляет меня замереть.

— Что, чёрт возьми, ты задумала?

Моё сердце начинает биться чаще, и я медленно отхожу от двери. А потом мой взгляд падает на него.

На Риса.

Её домовладелец. Тот, кто выселил её, не раздумывая ни секунды. Один просроченный платёж — и он даже не потрудился связаться со мной. Вместо этого он дал ей неделю на то, чтобы съехать.

В отчаянной попытке сохранить крышу над головой я вмешалась и забрала Майло, чтобы она могла сосредоточиться на осмотре новых мест в округе. Но вместо этого она сорвалась.

Это был не первый раз, когда у неё возникали проблемы с жильём. Когда наши родители выгнали её, она ушла в запой и попала в больницу, где едва не умерла. С тех пор это стало для неё источником стресса. Хуже всего было до Майло — она оказалась на самом дне после того, как её выгнали из дома соседи по комнате.

Этот образ я так и не смогла выбросить из головы.

Но на этот раз я вообще её не нашла. Это сделал кто-то другой. Она была в подвале дома, который принадлежал людям, которые её даже не знали. Говорили, что она пришла с мужчиной, которого никто не смог опознать. Как она оказалась на их вечеринке, для меня навсегда останется загадкой.

Для меня не секрет, что это он её туда отправил. Рис нарушил её хрупкое равновесие, выгнав её. Как будто она даже не пыталась найти себе жильё. Она сдалась. Поддалась. И если бы он сказал мне, что у неё проблемы, как и обещал, может, она была бы ещё здесь.

В одно мгновение моё желание плакать улетучивается. Вместо этого меня охватывает желание наброситься на здоровенного мужика, который стоит на лужайке перед домом и сверлит меня взглядом.

Если бы я была не нужна Майло, я бы убила этого здоровяка голыми руками и отправилась в тюрьму, убеждённая, что выполнила предназначение своей жизни.

Пока что я предпочитаю стиснуть зубы и смотреть в ответ, цедя сквозь зубы как можно меньше слов.

— Я ненадолго. — У меня есть три дня, чтобы собрать все вещи моей старшей сестры, а потом я больше никогда не ступлю на землю этого богом забытого города.

Мужчина наклоняет голову, и прядь его темных волос спадает на лоб. Они слишком длинные, и он использовал слишком много средства для укладки, чтобы зачесать их назад, из-за чего они кажутся почти влажными. Я сосредотачиваюсь на том, как непривлекательно выглядит эта прядь, чтобы не смотреть на него целиком.

Невероятно широкие плечи, высокий рост, опасно тёмные глаза, чёрные татуировки, покрывающие его предплечья от запястья до того места, где заканчивается футболка. Это заставляет задуматься, куда ещё они могут вести.

Да, всё в этом мужчине кричит о сексе.

Я и так знала, что он физически привлекателен. Но теперь я также знаю, что он косвенно виновен в передозировке Эрики. И я ненавижу его за это.

— Ты не можешь туда войти. — Его тон не оставляет места для споров.

— По закону я могу туда войти.

Он скрещивает руки на груди, что с учётом размера его бицепсов выглядит довольно нелепо.

— Твоё имя не указано в договоре аренды, и я никогда не давал тебе ключ. Сомневаюсь, что Эрика тоже его давала. — На его челюсти пульсирует жилка, а презрение в его взгляде усиливает мой гнев.

— Ты сомневаешься, что Эрика это сделала? — повторяю я и едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. — Ты очень смел, раз думаешь, что говоришь от её имени.

— И это говорит женщина, которая только что заявила, что собирается украсть драгоценности. Мы оба знаем, что она не хотела бы, чтобы ты там была.

У меня отвисает челюсть. Как он смеет притворяться, что знает, на каких условиях мы с сестрой состояли?

— Ты что, издеваешься надо мной?

Он выпрямляется во весь рост, словно страж, охраняющий замок. Это меня бесит. Где было это чувство ответственности за выполнение условий договора, когда он выгнал её, не выполнив нашего устного обещания на мизинце?

Возможно, это соглашение было детским капризом, но для меня оно что-то значило.

Выражение лица этого придурка ничего не выражает. Он говорит совершенно спокойно.

— Никаких шуток. Если хочешь войти в отряд, тебе понадобится разрешение Эрики.

Я громко и недоверчиво смеюсь и качаю головой.

— Ладно, раз ты теперь эксперт по Эрике, я подожду здесь, пока ты сходишь в морг и спросишь у неё разрешения.

Великан вздрагивает, как будто я дала ему пощёчину, но затем, запинаясь, делает шаг вперёд и вглядывается в меня.

— Что ты сказала?

— Моя сестра умерла.

Боже, произносить это вслух — всё равно что получить пулю в сердце. Мой голос дрожит, но я продолжаю.

— Мои эмоциональные ресурсы на исходе, и я не хочу с тобой разговаривать. Я ближайший родственник, так что, если ты хочешь вызвать полицию и прогнать меня с участка, — я драматично взмахиваю рукой в сторону лужайки перед домом, словно приглашая толпу на шоу, — пожалуйста, не стесняйся.

С этими словами я разворачиваюсь и вхожу в дом. Я уже собираюсь с размаху захлопнуть дверь у него перед носом, как вдруг он оказывается рядом, нависает надо мной, одной своей огромной рукой сжимает дверь, не давая ей ударить его по лицу.

Я чувствую жар его тела, ощущаю угрозу в его позе и улавливаю запах корицы от его средства для укладки волос.

— А Майло? — Его голос звучит грубо, и, клянусь, в его резком тоне слышится угроза. Которую я, чёрт возьми, не ценю.

Но я также понимаю, что он беспокоится о маленьком мальчике, потому что я тоже это чувствую. Остро.

Я встречаюсь с ним взглядом, смущённая и взволнованная его горем.

В его тёмных глазах я вижу апокалипсис. Огонь и сера. И я уверена, что в моих глазах не меньше. Пока он разглядывает моё лицо, я позволяю своей ненависти отразиться на каждой черте моего лица, желая показать ему, что я не отступлю, как бы он ни выпендривался, изображая из себя хозяина дома или ещё кого-то в этом духе.

Я решила сообщить как можно меньше информации, но достаточно, чтобы он ушёл.

— Майло счастлив и в безопасности.

На лице мужчины мелькает облегчение, и он постепенно отступает.

Милый момент.

Идеальное место для моего удара.

— Обещаю на мизинце, — цинично добавляю я.

А затем захлопываю дверь у него перед носом.





Глава 3 ТАБИТА


Я просыпаюсь от того, что что-то толкает мою ногу, но в голове у меня слишком туманно, чтобы обращать на это внимание. Со стоном я переворачиваюсь на бок. Кровать непривычно жёсткая, но меня больше беспокоит то, как переворачивается мой желудок, когда я двигаюсь.

Сверху доносится глубокое «Эй», и моё сознание наконец обретает почву под ногами. Осознание приходит медленно.

Я упаковываю вещи сестры.

Виски.

Смотрю наши совместные детские фотографии.

Ещё виски.

Нахожу её тайник с монетами для восстановления. Два года чистоты.

Ещё больше виски.

С математической точки зрения, сейчас в моём организме должно быть не менее десяти процентов виски. Остальные девяносто процентов — это ненависть к себе.

Ситуация только ухудшается, когда я осмеливаюсь открыть глаза и вижу, как на меня смотрит неряшливый горец. Тёмные морщины на его лбу только подчёркивают каменное выражение лица.

Я смотрю в сторону и понимаю, что лежу вовсе не в кровати. Я лежу на ковре в гостиной, распластавшись на спине, в окружении частично заполненных картонных коробок. Я держалась молодцом весь первый день сборов. Но второй день меня доконал.

Я закрываю лицо рукой, как будто это поможет ему не пялиться на меня.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Нам нужно поговорить.

— Не хочу. — От запаха моего дыхания, исходящего от сгиба локтя, меня начинает тошнить.

Это не лучший момент в моей жизни.

— Можешь идти. Спасибо. Пока, — добавляю я, потому что Рис не двигается и, думаю, он слишком большой и тупой, чтобы понять, что его отпускают.

— Нет.

Из-под руки я наблюдаю, как он делает два длинных шага и плюхается на диван, словно это его дом.

Ладно. Это его дом. Но он... Я не знаю. Ему как будто слишком комфортно здесь. Ввалился. Развалился на диване моей сестры. Разбудил меня.

Это наводит меня на мысль, что он проводил здесь время. С ней. Она говорила о нем так, словно боготворила землю, по которой он ходил, так что в этом есть смысл. И это делает его предательство, когда он выгнал её, ещё более ужасным.

Боль пронзает мою голову, когда я встаю, но я не обращаю на это внимания. Я отказываюсь казаться слабой в его присутствии. Если я могу постоять за себя на кухне, полной эгоистов размером с шеф-повара, я смогу держать себя в руках и рядом с этим мудаком.

Глубоко и ровно дыша, я поворачиваюсь к нему спиной и иду на кухню, где стоит злосчастная бутылка виски, словно насмехаясь надо мной. Я наливаю себе воды, стараясь, чтобы руки не дрожали, потому что чувствую, как Рис наблюдает за мной. Анализирует меня.

Я могу сколько угодно убеждать себя, что он большой и тупой, но достаточно нескольких мгновений, чтобы утонуть в его глазах и увидеть в их глубине интеллект.

— Тяжелая ночь?

Я фыркаю, глядя на стакан с водой. Я знаю, что мне это нужно, но я также знаю, что с большой вероятностью вода тут же попросится обратно.

— Я собираю вещи своей покойной сестры. Это должно быть весело и легко? Если бы мне было важно твоё мнение о том, как мне справиться, я бы спросила.

Бокал касается моих губ, и я делаю небольшой глоток, прежде чем повернуться к нему лицом. Его тяжёлые плечи опущены, локти лежат на коленях, а между массивными пальцами зажаты белые листы.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на него в ответ.

— Тебя смутила часть про уход?

— Она была предельно ясна. Мне просто всё равно.

— Арендодатели должны уведомлять о своём визите за 24 часа. Я проверила сайт с объявлениями об аренде.

У него дёргается щека.

— Ты не мой арендатор.

Я стискиваю зубы.

— Да отвали ты. Я и так на взводе. Мне не нужно, чтобы ты мучил меня своим присутствием. На самом деле, у тебя хватает наглости вообще показываться мне на глаза. Я закончу сегодня и уйду до темноты. Ты получишь своё жильё обратно. А теперь уходи.

— Это у меня-то наглость? Как богато с твоей стороны. Не навещала её два года, а теперь беспокоишься?

Я вздрагиваю от его слов. Ему не нужно добавлять ни слова, чтобы я поняла, что он имеет в виду. Прочитала его мысли. Обвинила себя.

Мысль о том, что Эрика могла бы быть жива, если бы я чаще навещала её, мучает меня уже несколько дней. Она всегда говорила мне, что Рис ценит свою личную жизнь, и просила меня не приходить сюда, и я с уважением относилась к этому. Я старалась не лезть не в своё дело и очень хотела, чтобы она хоть немного контролировала свою жизнь.

Но мы всё равно часто виделись. Она приезжала в Роуз-Хилл, чтобы навестить меня, хотя наши родители перестали с ней общаться. Я часто присматривала за Майло и подстраивала свой график в бистро под то, чтобы быть для неё дополнительной парой рук, чтобы ей не приходилось в одиночку заботиться о малыше. Пятичасовая поездка нас не останавливала.

Говорят, для этого нужна целая деревня, а у Эрики её не было, хотя она ей была нужна. Поэтому я стала её деревней и взяла на себя столько обязанностей, сколько могла. Я полюбила этого ребёнка, как родного.

Родители постоянно твердят, что я делала для неё всё возможное и невозможное... но мысль о том, что я могла бы сделать больше, будет преследовать меня вечно.

В последние несколько раз, когда она просила меня взять Майло, я была раздражена сильнее обычного. Кроме того, она всё чаще обращалась ко мне за помощью.

Я устала. Я была перегружена работой, подавлена и испытывала нехватку денег. Я начала чувствовать себя использованной и стала задавать много вопросов о том, почему я так часто ей нужна. Думаю, я догадывалась, что что-то не так… но не придавала этому особого значения.

У меня щиплет глаза, и я ненавижу себя за это.

— Убирайся. Вон.

У Риса хватает ума отвести взгляд, но я слежу за его глазами и вижу, как напрягаются его руки, когда он теребит листы бумаги, зажатые в пальцах.

— Я не могу. Я должен отдать это тебе. И мне нужно знать, где Майло.

Я напрягаюсь, зная, что буду защищать Майло любой ценой. Всегда защищала. Всегда буду защищать.

— Тебе не нужно ничего знать...

— Это копия завещания Эрики.

Я закатываю глаза. Я люблю свою сестру, но сама мысль о том, что у неё может быть завещание, просто абсурдна. Каждый раз, когда я заговаривала об этом, она говорила, что не собирается умирать. Она была кем угодно, но только не планировщицей.

— Чушь собачья.

Что за странный, блядь, финт. Я делаю ещё один глоток воды и качаю головой, ставя стакан обратно на стойку.

Секунды тянутся в неловком молчании, и Рис ничего не говорит.

Чем меньше он говорит, тем сильнее я волнуюсь.

Меня начинает тошнить, но я чувствую, что это не из-за воды. Это из-за того, что он вот-вот скажет.

— Я законный опекун Майло. Всё оформлено в письменном виде. Подписано.

Он протягивает бумаги, как будто они являются доказательством. Как будто у него есть какие-то права на моего племянника. Я помогала растить его три года.

Это жестокая шутка. Так и должно быть. Этот парень играет со мной. Так и должно быть.

Грубая усмешка срывается с моих губ.

— Иди на хуй.

Лицо Риса остаётся бесстрастным. Он просто смотрит на меня, и его хладнокровие и невозмутимость только распаляют меня. Я врываюсь в комнату в своей мятой футболке и поношенных леггинсах, чтобы встать с ним лицом к лицу.

В порыве ярости и ребячества я пинаю его босую ногу своей ногой в носке, как он сделал, чтобы разбудить меня.

Но сильнее.

Он не вздрагивает. Он просто запрокидывает голову и смотрит на меня своими тёмными глазами. В них читается вызов. Они твёрдые, как камень.

— Слушай сюда, придурок. Это какая-то дурацкая шутка. Ты думаешь, это смешно? Я в отчаянии. Я только что потеряла свою старшую сестру, а ты приперся сюда, чтобы поиграть со мной в игры с наследством? — Я вырываю бумаги у него из рук. Кроме моего тяжёлого дыхания, в комнате слышен только звук рвущейся бумаги.

— Ты что, в отчаянии? Похоже, всё не так радужно.

Из моего горла вырывается болезненный стон. Этот звук похож на тот, что издаёшь, когда в детстве падаешь с дерева. Все твои лёгкие сжимаются, когда ты ударяешься о твёрдую землю.

То же самое я чувствую, когда он произносит эти слова.

— Ты её даже не знаешь.

— Вообще-то знаю. — Он переводит взгляд с моих глаз на губы и обратно, ожидая реакции. Как будто надеется задеть меня.

До меня доходит.

— Вы были… вы были вместе? Она мне не говорила. — Затем меня охватывает ярость от осознания того, что он её бросил. — Ты трахнул её, а потом бросил?

Он хмурит брови и выглядит обиженным.

— Мы не были...

— Ты меня не знаешь, — перебила я его, слишком взбешённая, чтобы слушать, что он там говорит. От мысли, что когда-то он казался мне привлекательным, меня начинает тошнить. — Ты меня совсем не знаешь. Ты явно не представляешь, насколько мы с Эрикой были близки. Или что я делала, чтобы защитить сестру. Отношения, которые я разрушила, чтобы встать на её сторону. Долги, которые я наделала, чтобы оплатить её лечение. Я не высыпаюсь, потому что забочусь об этом маленьком мальчике, чтобы у неё была хоть какая-то передышка.

Меня трясёт с головы до ног, когда я беру листы бумаги и швыряю их через всю комнату. Они разлетаются в разные стороны, но мы с Рисом не сводим друг с друга глаз.

— Я люблю свою сестру, и мне приходится стоять здесь и терпеть твои намёки на обратное, что, честно говоря, почти так же больно, как и её смерть. Особенно когда это твоя вина. Она не оказалась бы на улице и не вернулась бы к этому дерьму, если бы ты её не выгнал.

— Я и не...

— Нет. Заткнись. Этот малыш? Он мой. Он — всё, что у меня осталось от неё. Так что можешь забирать свой дурацкий контракт и идти на хрен. А теперь убирайся. Я больше не хочу тебя видеть.

Сухожилие на челюсти Риса напрягается, как будто я разозлила его, рассказав правду. И когда он встаёт, я не отступаю, хотя расстановка сил резко изменилась. Трудно выглядеть внушительно, когда ты едва достаёшь мужчине до груди.

Особенно тому, кто излучает такую грубую силу, как этот.

Но мне всё равно. Я стою на своём — скрестив руки на груди, прищурившись, раздувая ноздри.

Он обходит меня, но он слишком крупный, чтобы полностью избежать контакта. Его плечо задевает моё, и по моей спине пробегает дрожь. Я говорю себе, что это реакция крайнего отвращения. Потому что влечение к нему было бы величайшим предательством.

Он уходит, напряжённо держа голову высоко, а мой взгляд блуждает по его телу. На его мускулистом теле не отражается ни малейшего признака вины, когда он надевает простые чёрные кеды Vans.

— Тебе всё ещё нужно прочитать документы, Табита, — бросает он через плечо, прежде чем уйти.

Как только дверь захлопывается, я бросаюсь к листам бумаги и опускаюсь на пол рядом с ними. Я собираю их, и мой взгляд скользит по строчкам. Синие чернила, повторяющие форму подписи моей сестры, пересекают простую, но окончательную чёрную полосу. Я провожу подушечками пальцев по оттиску, наслаждаясь этой связью. Я знаю, что она прикасалась к тому же месту, к которому прикасаюсь сейчас я.

Но затем до меня доходит реальность этого контракта.

Я бегу в ванную и падаю на пол перед унитазом, меня выворачивает наизнанку.

И это не из-за виски.

Это потому, что завещание выглядит ужасно правдоподобно.





Глава 4 РИС


Я наблюдал, как сестра Эрики с поникшими плечами и бледным лицом упаковывала коробки с памятными вещами в фургон U-Haul. Я видел, как она открыла входную дверь для сотрудников местного приюта для женщин и позволила им забрать оставшуюся мебель. Затем я услышал, как она сказала себе: «Соберись, слезами горю не поможешь», — через тонкую стену, разделяющую два этажа.

И с тех пор, как она уехала три дня назад, я чувствую себя кучкой человеческого дерьма. И не только потому, что я убит горем из-за шокирующей новости о смерти Эрики. Но и потому, что я вёл себя как полный придурок по отношению к её сестре.

Когда Табита Гаррисон появилась на моём пороге, я был уверен, что она такая же проблемная, как и Эрика, которая её описывала.

Но теперь? После того, как я на неё посмотрел?

Эта женщина — само воплощение разбитого сердца, и я уже ни в чём не уверен.

Поэтому, когда мне позвонил мой адвокат и сказал, что Табита просит меня приехать к Майло в Роуз-Хилл, я неохотно согласился. Тем не менее я решил воспользоваться элементом неожиданности и приехать без предупреждения, чтобы по-настоящему разобраться в ситуации.

Я знаю, каково это — расти без родителей, без семьи, и я не могу с чистой совестью забрать ребёнка у его родственников, не увидев ситуацию своими глазами.

Но я также знаю, что Эрика была уверена в том, что Майло должен быть со мной, даже если для этого придётся забрать его в мой родной город во Флориде.

И именно поэтому я направляюсь в маленький городок под названием Роуз-Хилл. Именно поэтому я вообще всё это делаю.

Для Майло.

Для маленького мальчика с большими тёмными кудрями и ещё большими голубыми глазами. Он слишком сильно напоминает мне меня самого, а его ситуация слишком похожа на мою.

Навигатор сообщает: «Пункт назначения впереди справа», и я нажимаю на педаль тормоза, чтобы замедлиться. Я не хочу подъезжать прямо к дому Табиты. Мне нужна минутка, чтобы прийти в себя. Осмотреться и понять, что здесь происходит.

Я бы солгал, если бы сказал, что не ищу причины, по которым Майло не стоит здесь оставаться. Но дорога была совсем не ужасной. На самом деле центр города просто очарователен. Здесь тише, меньше блеска и гламура, чем в Эмеральд-Лейк.

Это настоящий горный городок, окружённый зубчатыми скалистыми вершинами и расположенный вокруг спокойных тёмно-синих вод озера. Здесь сурово и диковато, и я готов поспорить, что зимой здесь выпадает чертовски много снега. Даже сейчас, в июне, когда я выхожу из машины, меня обдаёт лёгким холодом.

Я открываю заднюю дверь своего пикапа и беру поношенную джинсовую куртку, раздумывая, нужна ли она мне. В конце концов я решаю, что температура воздуха как раз такая, что куртка мне пригодится.

В глубине души я понимаю, что оттягиваю момент, когда мне придётся пройти пол квартала до дома Табиты и столкнуться с неловкой ситуацией.

Я ворчу и качаю головой, а затем нажимаю кнопку блокировки на брелоке, после чего отворачиваюсь и иду дальше. Вдоль улицы растут деревья с ярко-зелёными свежими листьями. На тротуаре под моими ногами видны следы времени, а кое-где сквозь него пробиваются корни. Этот район не новый, но он устоявшийся. Его любят.

Каждый дом на этой улице выглядит ухоженным и продуманным до мелочей, и это заставляет меня задуматься, так ли тщательно Табита следит за своим домом. Может ли женщина, которая работает так же усердно, как Эрика, позволить себе такой же тщательный уход за двором, как у других?

Если у неё не было времени на сестру, то не было и времени на такие вещи.

Ещё до того, как я увидел дом, я услышал его. Я слышу его.

От этого звука у меня сжимается сердце, а в горле встаёт комок от нахлынувших эмоций.

Смех.

Мальчика и женщины. Один голос звучит глубже и хриплее, другой — пронзительно хихикает. И этот смех мне хорошо знаком.

Потому что он так же хихикает со мной.

Смех женщины слишком сильно напоминает смех Эрики в хорошие дни, и это воспоминание заставляет меня, не раздумывая, направиться на звук.

Мне достаточно сделать несколько осторожных шагов, чтобы всё стало ясно. Табита и Майло стоят у подножия большого дерева на лужайке ухоженного двора. Позади них находится причудливый дом в стиле ремесленников с просторным крыльцом и большими окнами. Белый сайдинг и кирпичные колонны, тянущиеся от террасы до крыши, придают этому месту особый шарм старины. Входная дверь выкрашена в ярко-зелёный цвет, который сочетается с узорчатыми подушками на садовой мебели и аккуратно подстриженными живыми изгородями, обрамляющими участок.

Похоже, Табита вполне способна управиться со своим двором.

Я снова перевожу взгляд на неё. Она стоит на коленях у подножия дерева и тихо, ровным голосом разговаривает с племянником. И когда она поднимает руку, я вижу это — ярко-жёлтую гусеницу в чёрную полоску, ползущую по её ладони.

— Ещё раз! — восклицает Майло возбуждённым голосом.

— Конечно. Но тебе нужно сохранять спокойствие. Мы же не хотим напугать этого малыша. Аккуратными ручками, верно? — Она смотрит Майло в глаза и не сюсюкает с ним, чтобы донести информацию. Она говорит с ним так, будто он всё прекрасно понимает.

И он это делает. Ему всего три года, но Майло — душа компании. Под её руководством он переходит от радостных подпрыгиваний к глубокому вдоху и спокойному протягиванию пухлой ручки.

— Готов?

Он кивает, прикусывая нижнюю губу, словно собираясь с духом. Она упирается рукой в его ладонь, и там, где их ладони соприкасаются, образуется ровная поверхность. Гусеница медленно ползет по ней, и чем дальше она продвигается, тем шире становится улыбка Майло.

Но что касается меня? Я не могу отвести глаз от его тети.

От изящного изгиба её шеи, от того, как её обнаженное плечо выглядывает из неровного выреза темно-синего вязаного свитера. Кончики её грудей отчётливо выделяются на ткани, но я не позволяю себе задерживать на них взгляд. Вместо этого я перевожу взгляд на её шелковистые тёмные волосы, которые она без особых усилий заплела в косу и закрепила на макушке. Свободные пряди обрамляют её кукольное личико.

Но самое привлекательное в Табите Гаррисон — это то, как она смотрит на Майло, словно он одно из чудес света.

На это больно смотреть.

Мне больно, потому что я не получу удовольствия, забирая Майло отсюда.

Но я обещал Эрике, что сделаю это.





Глава 5 ТАБИТА


Я не могу отвести взгляд от Майло. Выражение чистого восхищения на его милом личике завораживает.

Кто бы ни был его отец, у него наверняка самые красивые вьющиеся волосы, потому что локон, упавший сейчас на лоб Майло, определённо не от нас, у кого в роду все с прямыми волосами.

Я так и не узнала, кто его биологический отец. Либо Эрика не знала, либо решила мне не говорить. Я никогда не давила на неё, потому что новость о Майло появилась в тот период её жизни, когда ей было особенно тяжело. На самом деле именно из-за него она так усердно занималась лечением в те несколько лет. И я знала только то, что рада видеть, как моя сестра старается.

Пушистая гусеница ползёт по его ладони, и он очарован этим зрелищем.

— Хорошо, теперь двигай другой рукой вот так, — я поднимаю его свободную руку, чтобы увеличить пространство, — и ты сможешь удерживать его там дольше.

— Ух ты, — с благоговением шепчут его пухлые губки.

— Потрясающе, правда?

В ответ я получаю лишь едва заметный кивок. Он словно очарован. Это чувство взаимно, потому что я вижу в нём так много от своей сестры. И у меня щемит сердце от мысли, что её не будет рядом, чтобы увидеть, как он растёт.

Я ещё не сообщила ему эту ужасную новость, хотя знаю, что должна. Единственное, что меня спасает, — это то, что для Майло провести несколько недель со мной или с бабушкой и дедушкой — обычное дело.

И всё же сегодня днём у меня назначена встреча с очень рекомендованным мне психотерапевтом. Потому что я хочу всё сделать правильно. Сказать правильные слова, поддержать его наилучшим образом. Дать ему то, что ему нужно.

Я сейчас даже думать не могу о том, чтобы потерять его из-за переезда в другую страну. Если я буду думать об этом, то совсем расклеюсь.

Поэтому вместо этого я смотрю, как он поднимает пухлый пальчик и осторожно проводит им по верхней части гусеницы.

— Ух ты. Мягкая, — бормочет он. И я не могу сдержать улыбку.

— Со временем она превратится в пятнистую совку.

Глаза Майло расширяются.

— Она станет совкой?

— Да. Почти как бабочка. И то, и другое — признак здоровой экосистемы. Они помогают опылять цветы, а ты знаешь, как это важно.

Я улыбаюсь ему, и он улыбается в ответ. Потому что он знает. Он много раз собирал цветы вместе со мной. Съедобные украшения, ароматизатор для чая, яркие акценты на столах в бистро. Думаю, можно сказать, что я без ума от цветов.

Проезжающая мимо машина привлекает моё внимание, но не она удерживает его. Это неряшливый, зловещий мужчина, который стоит на тротуаре у границы моего участка и сверлит нас взглядом.

Рис Дюприс.

Мужчина, чьё полное имя не даёт мне покоя с тех пор, как я прочитала его в завещании. Он выглядит несчастным и в то же время очаровательным. Кажется, это его фирменный стиль. И мне ненавистна мысль о том, что я вижу его таким. Я просто ничего не могу с собой поделать.

Мы несколько секунд смотрим друг на друга, и у меня внутри всё сжимается, а по венам разливается ужас. Я планировала обратиться с просьбой, воспользоваться услугами адвокатов и взывать к остаткам сочувствия, которые могут быть у этого человека, чтобы он передумал забирать Майло. Потому что всё, что написано в завещании, соответствует действительности.

Но хмурый взгляд на его лице не сулит ничего хорошего. Он выглядит откровенно взбешённым.

— Я понятия не имела, что ты приедешь сегодня, — выпаливаю я, всё ещё стоя на коленях на сырой земле и совершенно растерявшись.

— Я знаю, — рокочет он своим невероятно низким голосом. От такого голоса у девушки могли бы подкоситься ноги, но в данном случае я чувствую себя так, будто меня намеренно выставляют на посмешище. Осуждают. Как будто он вот-вот выскочит из-за куста и застанет меня за чем-то непристойным.

Нет, этот человек только и делает, что выводит меня из себя.

Поэтому у меня отвисает челюсть, когда мой племянник напрягается, встаёт на цыпочки и самым милым и сладеньким голоском пищит:

— Ри!

Я так шокирована его фамильярностью, что чуть не позволяю ему убежать и утащить нашу бедную гусеницу.

— Майло, милый. Давай вернём гусеницу на дерево.

Я беру его за руку и веду обратно к багажнику. Он дрожит от волнения, и я говорю себе, что именно поэтому у меня трясутся руки, когда я помогаю ему аккуратно вернуть жука на место.

Но в ту же минуту, как гусеница цепляется за кору, Майло разворачивается и бежит через траву, бросаясь на Риса. Он совершает грёбаный прыжок в воздухе. Как будто он нутром чует, что Рис его поймает. Как будто он знает Риса.

Меня это сбивает с толку. Мне тяжело на это смотреть.

Поэтому я сжимаю челюсти и, не отрывая взгляда от газона, поднимаюсь на ноги, отряхивая колени джинсов. Я обречённо вздыхаю, когда замечаю пятна от травы на светлых джинсах.

Конечно, я должна выглядеть так, когда он появится. Без бюстгальтера. Колени в пятнах от травы. Растрёпанные волосы, от которых пахнет тортом, потому что они покрыты сухим шампунем. Тёмные круги под глазами в тон старому синему свитеру, который я натянула сегодня утром.

Полагаю, плюс в том, что сегодня от меня не пахнет виски.

Маленькие гребаные победы.

И всё же я отказываюсь съёживаться в его присутствии. Я расправляю плечи и выпрямляюсь, скрещиваю руки на груди и задираю нос, как будто я королева чего-то большего, чем этот частично обновлённый ремесленный магазинчик и полууспешный ресторанчик в маленьком городке.

Я наблюдаю за ними. Рис держит Майло на руках, малыш прижался к нему, положив крошечную головку на массивное плечо.

Это должно быть мило.

Вместо этого у меня сжимается и пульсирует живот, как будто сердце упало прямо в него.

Моя единственная надежда в этом адском шоу — заставить Риса увидеть, что Майло любит меня, своих бабушку и дедушку, и этот город. И что мы все его любим. Эрики больше нет с нами, но Майло любят все.

И всё же только глупец мог бы не заметить, с какой нежностью этот мужчина прижимается щекой к щеке Майло, глубоко вдыхая запах волос мальчика, прежде чем закрыть глаза, и при этом думать, что он его не любит.

— Скучал по тебе, малыш, — ворчливо произносит он, поднимая голову и встречаясь взглядом с моими влажными глазами. Затем он кивает в мою сторону. — Табита.

— Табби Кэт! — Майло извивается на руках у Риса, а затем тянется ко мне, показывая, что хочет, чтобы его опустили на землю. Но Рис почему-то выглядит потрясённым. Он прищуривается, его ноздри расширяются и сужаются. Как у быка, готового броситься в атаку.

— Я хочу спуститься вниз, — поясняет Майло. — Показать тебе свою гусеницу!

Рис осторожно опускает его на тротуар, не сводя с меня глаз, пока его мощное тело выпрямляется.

Майло берёт его за руку и ведёт в мою сторону. При их приближении моё сердце начинает биться чаще.

— Прямо здесь. — Майло указывает на жёлто-чёрное тело жука, и я стою неподвижно, как дерево, пока он пересказывает мне информацию, которой я только что с ним поделилась, о данном виде. Его уверенность в том, что он неправильно произносит слова, делает его ещё более очаровательным.

— Мы с тётей Табби Кэт любим цветы, — задумчиво кивает он и снова переключает внимание на гусеницу.

— Табби Кэт? — спрашивает Рис.

Я небрежно пожимаю плечами.

— Давнее прозвище.

Он скользит по мне взглядом, изучая моё лицо из-под тяжёлых бровей, как будто я в чём-то невероятно подозрительна, и я быстро отвожу взгляд. Этот парень — сплошное нервное напряжение. У меня щиплет в носу, и я отворачиваюсь, чувствуя, как по коже бегут мурашки от его взгляда, а сердце колотится так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Не знаю, почему мне кажется, что прямо сейчас он оценивает, достойна ли я находиться рядом с Майло, но это так.

И, клянусь, Майло, должно быть, почувствовал мой дискомфорт, потому что одной рукой он по-дружески приобнял меня за бедро.

Мой племянник, возможно, не видит ничего странного в этой встрече, но я вижу. Поэтому я возвращаюсь к теме разговора, не вдаваясь в подробности.

— Так что же привело тебя сюда так неожиданно? — спрашиваю я, а затем понижаю голос и добавляю слащавым тоном: — Если не считать того, что тебе нравится пинать людей, когда они лежат на земле.

Сухожилие на челюсти Риса напрягается, и он закатывает глаза.

Раздражать его — к успеху, так что я воспринимаю это как победу и продолжаю.

— Я думала, что получу ответ на своё приглашение до того, как ты появишься.

— Мне нужно было самому оценить ситуацию.

Я усмехаюсь и запускаю пальцы в густые волосы Майло, словно это поможет мне успокоиться.

— Ситуация такова... — Я не успеваю высказать ему всё, что думаю, потому что Майло поворачивается и чмокает меня в бедро. Он всегда был ласковым и заботливым, и я всегда ценила его за это.

Я снова поднимаю взгляд на Риса и вижу, что он смотрит на пятно на моих джинсах. Его взгляд задерживается на месте, где пухлые пальцы радостно постукивают по джинсовой ткани, словно он не может поверить своим глазам.

— Ситуация такова… — Я говорю мягко, но мой взгляд выражает всё, что я о нём думаю. Он — незваный гость. Самозванец. Тот, кто ни черта не смыслит в том, что касается меня и того, на что я готова пойти, чтобы защитить людей, которых люблю. — Этот Майло сейчас же отправится к моим родителям. А потом у меня встреча. На самом деле, возможно, тебе стоит поприсутствовать на ней, раз уж ты считаешь себя причастным ко всей этой ситуации.

Майло оборачивается и смотрит на нас.

— Я поеду к бабушке и дедушке?

Рис поворачивает голову в его сторону, и по его позе видно, что ему некомфортно. Его массивные бицепсы скрещены, и он словно раскачивается из стороны в сторону.

Я выдавливаю из себя улыбку, не обращая на него внимания и сосредоточившись на племяннике.

— Ты же знаешь. Останешься у нас, раз я сегодня работаю. Я заеду за тобой утром.

— Ты принесёшь шоколадные круассаны? — То, как он произносит слово «круассаны», обычно меня веселит, но сегодня мне просто грустно.

Сегодня утром я отвела его в бистро, чтобы он съел их прямо из печи. Я смотрела, как он с наслаждением облизывает пальцы, и всё время думала о том, как мне будет грустно, если я больше никогда не увижу, как он уплетает мою выпечку. Он издает такие тихие звуки, когда ему что-то нравится. Его глаза становятся такими круглыми, когда он просит еще.

Я чуть не расплакалась, но тут появился Уэст Белмонт, весь такой улыбчивый и весёлый, и начал рассказывать о своей дурацкой команде по боулингу, что помогло мне взять себя в руки.

— Я мог бы... — начинает низкий голос.

— Конечно! Держу пари, бабушке и дедушке это тоже понравится. Майло, я уже собрала твою сумку, — перебиваю я Риса, прежде чем он успевает сказать что-то, что, несомненно, будет перебором. Потому что, клянусь, я вижу это по его лицу. Я знаю о юридических последствиях этого завещания, но если он думает, что я сдамся, отдам ему своего племянника и отпущу их с миром, то он ошибается. — Почему бы тебе не взять сумку из своей комнаты?

Майло широко улыбается и возбуждённо кивает.

— Сейчас вернусь! — Он срывается с места и пробегает несколько шагов, прежде чем повернуться к нам. — Никуда не уходите. Ни ты, ни ты, — добавляет он, указывая на нас с Рисом по очереди.

Затем он радостно врывается в дом через парадную дверь, не замечая царящего вокруг напряжения и душевной боли.

— У него здесь есть комната? — Рис хмурит брови, задавая этот вопрос.

Мне не хочется ничего ему объяснять, но я не могу не заметить, что он искренне озадачен.

— Конечно. Он проводит много времени со мной.

Он с трудом сглатывает, прежде чем выпрямиться, и выражение его лица ничего не выдает.

— И ему нравится проводить время с твоими родителями?

Теперь уже моя очередь в замешательстве нахмурить брови.

— Ну, да. Они его балуют. Какой трёхлетний ребёнок не будет этого любить?

Он решительно кивает.

— Я думал, их нет в его жизни.

— Похоже, ты много чего думал, не зная ни одного факта.

Рис переминается с ноги на ногу, его щёки пылают, и я не могу не думать: Хорошо. Тебя бы не помешало немного приструнить.

— Я думал, она была... они были...

— Отрезаны? Отдалились? Да. — Я невольно вздрагиваю. Меня всегда убивало то, что я не могла помочь им помириться. И это заставляет меня задуматься о том, что ещё он знает о нашей семье. — Думаю, поезд уже ушёл. Так что я стала тем самым мостом, который позволил Майло общаться с бабушкой и дедушкой, даже если его мать больше с ними не разговаривала. Это было рискованно, но сработало. И даже когда они почти ни в чём не сходились во мнениях, они всегда соглашались делать то, что было лучше для Майло.

Рис молчит, двигает челюстью, не сводя глаз с моих губ, как будто сомневается в правдивости моих слов.

— Моя встреча — это видеочат с психотерапевтом, потому что мне нужно рассказать Майло о его маме, а я не знаю как. Вот такая ситуация. Похоже, ты намерен вмешаться, так что, — я протягиваю руку и хлопаю его по стальному бицепсу, как старого друга, которым мы явно не являемся, — добро пожаловать на это дерьмовое шоу, здоровяк.

Не успевает он ответить, как из входной двери выбегает Майло с огромным рюкзаком за спиной, в кроссовках, надетых не на ту ногу, и с широкой улыбкой на милом личике.

— Это лучший день в моей жизни! — радостно заявляет он, направляясь в нашу сторону.

Хотела бы я чувствовать то же самое.





Глава 6 РИС


Я смотрю, как Табита подходит к дому своих родителей, держа за руку маленького мальчика, которого я полюбил так, словно он... не знаю. Не мой собственный, но очень на него похожий.

Он так похож на свою маму. Его манеры. То, как он ходит. То, как его улыбка чуть больше приподнимается с правой стороны, чем с левой. Всё, что он делает, напоминает мне о ней.

Когда я вижу его здесь, одного, её смерть кажется мне более реальной. От этого у меня болит в груди. Я скучаю по женщине, которая стала мне кем-то вроде сестры.

Эрика всегда выглядела уставшей, как будто её тяготила рутина каждого дня. И я не мог удержаться от того, чтобы не предложить ей помощь, пока сам восстанавливался после травмы. Мне никогда не было неловко протягивать ей руку помощи.

К тому же мы с Майло быстро подружились, и вскоре я с нетерпением ждал того времени, когда она уедет, чтобы мы с ним могли заниматься всеми нашими любимыми делами вместе. Читать. Строить крепости. Играть в борьбу.

Теперь он входит в дом двух людей, о которых мне не говорили ничего, кроме негатива. Он с готовностью обнимает их, они с любовью обнимают его в ответ. И у меня такое чувство, что я живу в сумеречной зоне.

Потому что истории, которые рассказывала мне Эрика, убедили меня в том, что я нужен Майло. Эти истории затронули что-то глубоко внутри меня, что я, возможно, никогда не осознавал — или просто не хотел осознавать.

Я знаю только то, что провел своё детство в системе опеки, переходя из одной приёмной семьи в другую, и я не позволю, чтобы с Майло случилось то же самое.

Только через мой труп.

Табита оглядывается на меня через плечо, и я понимаю, что её родители заметили парня, сидящего на пассажирском сиденье. Три пары глаз устремляются на меня, и я стараюсь не смущаться под их пристальным вниманием. Это слишком остро, слишком напряжённо. Я предпочитаю одиночество. Я предпочитаю оставаться незамеченным.

Но сжатые губы Табиты — это и есть радар. Она обвиняюще смотрит на меня, поэтому я отвожу взгляд и смотрю в окно, готовясь к тому, что любое притворное дружелюбие вылетит из её грузовика в ту же минуту, как она вернётся внутрь без Майло, который будет счастливым и ничего не подозревающим буфером.

Я смотрю на извилистую улицу. Вся застройка представляет собой повторяющийся узор из одинаковых домов, каждый из которых окрашен в свой оттенок. Это не то, чего я ожидал. Широкие участки. Сайдинг всех оттенков коричневого и бежевого. Ни одной яблочно-зелёной двери, но всё же это безопасный пригородный район.

Дверь со стороны водителя открывается, и Табита без слов заводит свой грузовик.

— Они знают, кто я?

— Нет. Я сказала им, что ты мой друг, и они обрадовались, как будто мы собираемся пожениться или что-то в этом роде.

— Зачем ты соврала?

— Потому что их сердца уже разбиты. Я решила преподнести им плохие новости постепенно, как дегустационное меню. Сейчас они наслаждаются освежающим напитком, думая, что я наконец остепенюсь.

Её слова ранили меня в самое сердце, и я не ожидал, что они будут так сильно жалить. Забота Табиты обо всех остальных достойна восхищения... и совсем не соответствует тому, что я ожидал, судя по рассказам.

Мне не нравится, как это звучит, поэтому я меняю тему, не желая углубляться в эту тему.

— У них есть автокресло? — спрашиваю я, понимая, что кресло Майло всё ещё на заднем сиденье.

Она бросает на меня косой взгляд и язвительно отвечает:

— Нет, они просто привязывают его к крыше своего Subaru, как каноэ.

Я вздыхаю.

— Это не смешно.

Она качает головой и отъезжает от дома родителей. Руки на руле, пальцы сжаты. Костяшки побелели, как будто она представляет, что руль — это моя шея.

— Так не должно было случиться.

— Похоже на то...

— Послушай, с тех пор как я пришла забрать вещи сестры, ты только и делал, что оскорблял меня и мою семью. Ты намекал, что я пришла её ограбить, и обвинял меня в том, что я недостаточно опечалена. Потом ты выскочил из кустов, пытаясь застукать меня за бог знает чем, как будто мы в каком-то сериале про изменщиков. А теперь ты как ни в чём не бывало предлагаешь мне оставить племянника где-то без автокресла, как будто мне вообще нет дела до его безопасности. Так что, чёрт возьми, извини меня за то, что я не улыбаюсь и не киваю в ответ на каждый твой удар ниже пояса.

Я откидываюсь на спинку сиденья её грузовика и скрещиваю руки на груди, а затем ворчу:

— Ты не очень-то располагаешь к себе.

И я говорю это всерьёз, даже если всё, что она сказала, правда. Я с подозрением отношусь к ней и её намерениям — а как иначе? — но она на каждом шагу ведёт себя агрессивно и обвиняет во всём меня.

— Спасибо, — отвечает она, не задумываясь, после чего мы погружаемся в тишину. Когда я смотрю на неё, её губы едва заметно изгибаются в улыбке. — Тебе, должно быть, тяжело.

— Что?

— Когда женщина не вьётся вокруг тебя, как угорь. Это как если бы тебе пришлось делать что-то большее, чем просто быть большим, заботливым Джейсоном Момоа для бедняжки.

— Очаровательно, — ворчу я, заставляя себя нахмуриться. Я не хочу признавать, что это было забавно.

— Я ни в малейшей степени не заинтересована в том, чтобы завоевать расположение человека, который виновен в смерти моей сестры.

— Я виновен?

— Ты дал обещание на мизинце.

Я моргаю, пытаясь осмыслить её слова и понять, что ею движет, не выдавая при этом слишком много информации. Я всё ещё не доверяю ей. И, судя по тому, как она продолжает, она тоже мне не доверяет.

— Тебе просто повезло, что ты нравишься Майло. Трудно судить о вкусах малыша, но он — единственная причина, по которой я терплю твоё присутствие.

Я знаю, что должен быть выше этого. Просто сидеть здесь и позволять ей делать то, что она хочет.

Но я этого не делаю.

— Забавно. Я думал, что ты терпишь меня только из-за завещания.

Я знаю, что она меня услышала, потому что её упрямый подбородок стал ещё более напряжённым, но после этой фразы мы оба молчим всю дорогу до её дома.





Глава 7 ТАБИТА


Я делала вид, что Риса не существует, с тех пор как он напомнил мне, что закон на его стороне, когда дело касается будущего моего племянника. Но он всё равно последовал за мной в мой домашний кабинет. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд, а он такой чертовски крупный, что, клянусь, старые дубовые половицы тряслись при каждом его шаге.

Когда я плюхнулась в своё офисное кресло и собралась открыть ссылку на Zoom, он сам взял стул из-за обеденного стола. Теперь он сидит рядом со мной лицом к экрану компьютера в моём кабинете.

Я вижу нас на экране рядом друг с другом. Достаточно близко, чтобы в окне были видны наши лица, но ни на миллиметр ближе.

Мы оба знаем, что должны быть здесь вместе, но нам это не нравится.

Совсем.

Мы оба смотрим прямо перед собой, не оборачиваясь, чтобы не встречаться взглядами. Какое-то медузье противостояние — если такое вообще возможно. И мы точно не разговариваем.

Думаю, мы оба понимаем, что нам нужно поговорить. Разобраться во всей этой неразберихе и поделиться суровой правдой. Но я не думаю, что кто-то из нас знает, с чего начать.

Я испытываю смешанные чувства: с одной стороны, я в ярости из-за того, что моя сестра отдала опеку над моим племянником какому-то чёртовому незнакомцу, а с другой — я в отчаянии от того, что вообще могу злиться на женщину, которая только что умерла. Но то, что она упомянула Риса в своём завещании, застало меня врасплох. Это заставляет меня сомневаться в её здоровье и психическом состоянии в последние несколько месяцев. Я чувствую себя… преданной.

Я бы хотела, чтобы она была здесь. Я бы хотела, чтобы она была здесь, чтобы я могла отчитать её, а потом обнять так крепко, что, возможно, даже будет немного больно. Что это говорит обо мне как о человеке?

Я стараюсь не думать об этом слишком много, потому что это вызывает у меня чёртову тревогу, и, честно говоря, мне сейчас слишком больно смотреть правде в глаза.

Вместо этого я последние несколько дней хожу на цыпочках, наслаждаясь каждой минутой, проведённой с Майло. Всё это время я представляла себе какой-нибудь ужасный, чрезмерный сценарий, в котором к моему дому подъезжают полицейские машины и увозят его, а меня, плачущую, заковывают в наручники. Можно с уверенностью сказать, что я пересмотрела слишком много мыльных опер.

Суть в том, что я не хочу, чтобы Рис был здесь. Каждый день, когда я просыпаюсь, мне кажется, что это всё дурной сон. Каждое утро я снова зажмуриваюсь, а затем резко открываю глаза, как будто это поможет мне начать жизнь с чистого листа. А вы пробовали выключить его и снова включить?

Когда я теряюсь на кухне во время летнего званого ужина, время пролетает незаметно, и я испытываю радость и удовлетворение, которых не нахожу больше нигде. Но мне бы хотелось зализывать раны в одиночестве. Мне бы хотелось плакать в душе, где меня никто не видит и не слышит, потому что мне кажется, что никто в мире не скучает по Эрике так, как я. Все вокруг поспешили бы осудить меня. Они бы отвернулись и зашептались о том, что всегда знали, что это случится. И я не хочу этого слышать.

Я этого не слышу.

Вместо этого я хочу погрузиться в себя. По утрам я бы с удовольствием выпила чашечку кофе на склоне горы и понаблюдала за тем, как Майло собирает цветы, пока я рассказываю ему детские истории о нас с его мамой. А днём? Я бы убила за то, чтобы вздремнуть.

Я так устала.

Я хочу погоревать. И я не хочу, чтобы Рис наблюдал за мной в этот момент.

Звон цифрового колокольчика, за которым следует бодрый свистящий звук из динамиков, кажется слишком неуместным в данный момент. И всё же я здесь, готовясь к тому, что нам скажет этот психотерапевт.

Когда на экране появляется её лицо, я делаю то, что делаю всегда. Я натягиваю на лицо улыбку и говорю: «Приветикииии», стараясь, чтобы это звучало очень дружелюбно и мило. Годы работы в сфере обслуживания пошли мне на пользу. Меня пугает, как быстро я могу создать видимость.

— Привет, — это всё, что может выдавить из себя Рис, бросая на меня подозрительные взгляды и скрестив руки на груди.

— Большое спасибо, что согласились поговорить с нами по видеосвязи, доктор Бентам. Выбор терапевтов в Роуз-Хилл ограничен, — мило говорю я, пытаясь загладить плохое первое впечатление, которое, похоже, произвёл Рис.

— Конечно. — Женщина искренне улыбается и хлопает в ладоши. При этом движении звенят браслеты, и это привлекает моё внимание к её внешнему виду. На её изящном носу красуются круглые очки с толстыми линзами, а седые вьющиеся волосы ниспадают на плечи. Позади неё — буйство зелени: растения на подставках, лианы, свисающие с потолка, и кристаллы, висящие в окне справа.

Это место похоже на рай для хиппи. А она здесь королева. Я уже её обожаю.

— Я часто провожу онлайн-консультации, так что для меня это обычное дело. И, пожалуйста, зовите меня Трикси.

Рис только хмыкает, как и подобает полному придурку, и я не могу удержаться, чтобы не обернуться и не бросить на него недоверчивый взгляд.

— Вы потрясающая пара, — добавляет Трикси с хитрой ухмылкой.

И мы оба замираем.

А потом говорим одновременно.

— О нет, — говорю я, а Рис подается вперед и говорит: — Вообще-то, нет.

Женщина наклоняет голову набок.

— Ну тогда. Почему бы вам двоим не рассказать мне, что здесь происходит? Посмотрим, что мы сможем придумать, чтобы заполучить Майло — это был Майло, верно? — Она опускает взгляд, чтобы проверить, что, должно быть, написано на листах перед ней. — Да, Майло. Нам нужно придумать хорошую систему, чтобы поддержать его в этом.

На это мы с Рисом киваем. На самом деле, Майло, кажется, единственное, с чем мы можем согласиться.

— Итак, я знаю, что Табита — сестра покойной. Но вы, сэр, вы... — Она оставляет вопрос висеть в воздухе.

Рис ёрзает на стуле, и я понимаю, что ему некомфортно не только из-за темы разговора. Ему некомфортно вообще находиться в кабинете психотерапевта. Кажется, он готов вылезти из собственной кожи.

— Я, э-э, Рис.

Трикси улыбается и ободряюще кивает.

— Ах да, законный опекун. Какой приятный сюрприз!

Рис раздражённо смотрит на меня, и я пожимаю плечами.

— Что? Я объяснила ситуацию в своём электронном письме.

Он поджимает губы, но продолжает.

— А я… ну… был… другом Эрики.

Я усмехаюсь в ответ, качая головой и не в силах сдержать недоверчивую ухмылку.

Ну и наглость у этого парня.

— О, друг. Так вот как мы теперь это называем?

Трикси пытается разрядить обстановку:

— Можно говорить о ней в настоящем времени. Она всё ещё может быть твоей…

Но Рис перебивает женщину, разворачиваясь на своём слишком маленьком стуле так, чтобы оказаться лицом ко мне. Его тёмные глаза впиваются в мои.

— Да. Друзья. Вот кем мы всегда были. Платоническими друзьями. Соседями. Два человека, которые действительно нравились друг другу. И. На этом. Всё.

Я чувствую, как мои щёки пылают, когда его глубокий голос обжигает воздух между нами. От унижения у меня перехватывает дыхание. Он выглядит очень непреклонным, но я не удивлюсь, если он соврал.

Эрика была без ума от него, когда только переехала. Она говорила о нём в такой фамильярной манере, что у меня не осталось сомнений в том, что они были не просто арендодателем и арендатором. Наверное, поэтому мне так трудно поверить, что она просто дружила с этим мужчиной.

Но, с другой стороны, мне так же трудно поверить, что она пошла и составила настоящее завещание, по которому её ребёнок достаётся совершенно незнакомому человеку.

Я шмыгаю носом и отвожу взгляд от экрана, пытаясь прийти в себя, хотя это непросто под пристальным взглядом гиганта, стоящего рядом со мной.

— Ого. Представь, что тебя выгнал на улицу друг, которому ты действительно нравишься.

Рык, который вырывается из груди Риса, похож на звериный. Клянусь, я чувствую, как он дрожит рядом со мной. Но мне всё равно. Правда ранит.

И именно поэтому я тоже не могу заставить себя смотреть на него.

— Кажется, между вами двумя есть какая-то серьёзная неприязнь. — Трикси говорит это с едва скрываемым весельем. — Но мы должны оставить эти вопросы на потом. Сегодня мы можем сосредоточиться на Майло, если тебе интересно.

— Да, — говорю я. Разговор с кем-то беспристрастным звучит чертовски заманчиво.

Рис напрягается и коротко бросает:

— Конечно.

— Можете ли вы вдвоем придумать, как работать сообща ради благополучия Майло?

— Да, — одновременно отвечаем мы. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не взглянуть на мужчину рядом со мной. Я одновременно и рада, и раздражена его ответом — и его преданностью моему племяннику.

— Что ж, это хорошее начало. Потому что первое, что вам обоим нужно понять, — это то, что этому маленькому мальчику каждый день нужно знать, что он в безопасности и его любят. Ему нужно общество. Ему нужна команда.

Я киваю, стараясь не обращать внимания на напряжённую фигуру ростом 193 см рядом со мной.

— В его возрасте то, как он переживает смерть матери, будет отличаться от того, как это делают взрослые люди.

— Это щедро с его стороны, — бормочу я себе под нос, чтобы меня услышал только Рис. В качестве награды я получаю тычок его пятки в мою в знак молчаливого упрека.

Поэтому я ставлю свою ногу прямо на его и упираюсь пяткой в его лодыжку. Один темный глаз на экране дергается, но в остальном он не реагирует.

По-детски? Да.

Удовлетворительно? Тоже да.

— У Майло возникнет три важных вопроса, и я запишу их для вас в следующем письме, так что пока просто слушайте. — Она поднимает палец. — Во-первых, как это повлияет на меня? Вам нужно будет объяснить ему, что большая часть его жизни останется прежней. Во-вторых, в безопасности ли я? Мы хотим помочь ему почувствовать себя в безопасности, не внося никаких серьёзных изменений в его жизнь. Так что вам обоим придётся сделать так, чтобы он чувствовал себя в безопасности. И третий вопрос: что будет со мной дальше?

Она оставляет этот последний вопрос открытым, висящим в воздухе между нами, как будто знает, что в этом и заключается самое интересное. Я воспринимаю это как сигнал к тому, чтобы высказать свою точку зрения.

— Значит, отрывать Майло от семьи и перевозить его в другое место не в его интересах?

Женщина понимающе ухмыляется и бросает взгляд на Риса, отвечая простым «Нет».

Он безучастно смотрит на экран.

— Если у вас нет оснований полагать, что ребёнку угрожает опасность или с ним плохо обращаются в его нынешнем окружении, я бы не стала его перевозить. Пока нет.

Пока нет.

В моей душе борются надежда и страх.

— Я не гражданин Канады, — заявляет Рис. — Я живу во Флориде. Из-за работы мне приходится много путешествовать. По закону я могу находиться здесь только ограниченное время.

Трикси лишь кивает.

— Жаль.

— Ага. Ты настоящий флоридец, если я хоть что-то в этом понимаю, — тихо бормочу я, снова пытаясь оттереть пятно от травы с колена. Я стараюсь вести себя как можно лучше, но всё равно не справляюсь. Его безразличие меня заводит.

Разве он не слышал, что нам только что сказал этот профессионал? Кому какое дело до того, где он работает? Дело не в нём.

Наступает неловкое молчание, пока Трикси снова не заговаривает.

— Я не опекун ребёнка. Я ничего не знаю ни о вас, ни о вашем прошлом. Но, вообще говоря, детям лучше всего находиться в привычной обстановке, в окружении знакомых людей.

Она не говорит нам, что делать, но всё и так ясно. И по тому, как ёрзает Рис, я понимаю, что ему не нравится то, что он подразумевает. Но, кажется, мы с ним можем поругаться из-за этого позже. Потому что, каким бы придурком он ни был, я не думаю, что он собирается увести Майло посреди ночи.

Я прочищаю горло.

— Можем ли мы обсудить, как лучше ему сообщить? Я просто... — мой голос срывается, и мне требуется секунда, чтобы взять себя в руки.

Я сглатываю.

Я моргаю.

Я сжимаю губы.

А потом я чувствую на своём колене большую тёплую руку.

Я этого не ожидала. Я понятия не имею, как к этому относиться. И я не могу отвести от неё взгляд.

Загорелая кожа, толстые пальцы с выступающими венами.

Я бросаю взгляд на Риса, но он не смотрит на меня. Его пальцы поглаживают мою ногу, и я слишком смущена его ободряющим прикосновением, чтобы как-то отреагировать.

Он не убирает руку, и это меня устраивает, потому что я чувствую себя достаточно растерянной, чтобы сделать глубокий вдох и продолжить.

— Я просто не знаю, как ему это объяснить.

Трикси печально кивает, и в её глазах читается сочувствие.

— Скажи ему прямо. Используй такие слова, как «смерть», «умер» и «мёртвый». Такие выражения, как «скончался» или «его больше нет с нами», только запутают его. Я знаю, что эти слова могут быть неприятными и трудными для произнесения, но так он лучше всё поймёт. Ему нужно осознать, что он больше не увидит свою мать. Что, когда люди умирают, их сердца перестают биться. И мы не будем прикрываться разговорами о том, что она, — её узловатые пальцы изображают кавычки в воздухе, — «больна». Потому что, опять же, он будет соотносить это с собой. Следующая простуда вызовет у него ненужный стресс.

Я снова и снова прочищаю горло, пытаясь проглотить слова. Я не хочу произносить их вслух даже в пустой комнате, не говоря уже о том, чтобы смотреть в глаза Майло и говорить их ему. От этой мысли у меня перехватывает дыхание и сводит желудок. И пока я пытаюсь придумать, что сказать в ответ, моё сердце бешено колотится.

Рис снова сжимает мою руку. И мне хочется ударить его за то, что он знает, что мне именно это и нужно. Я не хочу, чтобы он был так привязан ко мне. Я хочу, чтобы он исчез.

Но прежде чем я успеваю отреагировать, он задаёт свой вопрос.

— Можете привести пример, как бы вы это сказали?

Трикси кивает, и я тяжело вздыхаю, а затем сбрасываю его руку со своего колена. Я бы предпочла, чтобы меня не утешал мужчина, который собирается забрать у меня ребёнка моей покойной сестры.

— Я бы снова применила трёхэтапный подход. Отвечай на эти вопросы по очереди. — Она поднимает три пальца, а затем опускает один и продолжает говорить. — Твоя мама умерла, и это значит, что ты больше никогда её не увидишь. Это нормально — грустить, и это нормально — испытывать сильные чувства по этому поводу.

У меня щиплет в глазах, когда она опускает ещё один палец.

— Ты в безопасности, и тебя любят.

Интересно, нужно ли это слышать Майло или мне самой.

— И в конце ты добавишь что-то вроде: «Вот кто будет о тебе заботиться». — Трикси многозначительно смотрит на нас, приподняв бровь, и я чувствую себя так, будто взяла тайм-аут. — Твоя мама сейчас не сможет о тебе заботиться, но мы сможем.

Я не упускаю из виду слова, на которых она делает акцент. Она говорит об этом так непринуждённо, так очевидно, но я знаю, что на практике всё будет совсем не так.

— Тогда я бы сказала ему, что ты будешь рядом и поговоришь с ним о его маме, когда он захочет. — Она просто пожимает плечами, как будто это не самый ужасный разговор в моей жизни.

Я сжимаю губы в тонкую линию и быстро киваю, как будто это компенсирует отсутствие слов. Рис неподвижно сидит рядом со мной, и на экране его трудно разглядеть, но он выглядит застывшим. Как статуя.

Когда я смотрю на него вживую, он выглядит ещё хуже. Бледный и неподвижный. Ему явно нездоровится.

И впервые с тех пор, как жизнь столкнула нас друг с другом… Мне его жаль.





Глава 8 РИС


Как только окно вызова исчезает, Табита отодвигает свой стул и выбегает из комнаты. Клянусь, я вижу, как она проводит рукой по щеке, но с таким же успехом это могло быть и то, что она показала мне средний палец. В любом случае, я не двигаюсь. Я сижу, осознавая реальность происходящего.

Моя рука. Её колено.

Даже не задумываясь, я потянулся к ней. Попытался бросить ей спасательный круг. И мне не следовало этого делать. Я зашёл слишком далеко.

По правде говоря, я пошёл на этот контакт не только ради себя, но и ради неё.

Во мне невольно всплыли воспоминания о том, как социальный работник говорил мне подобное в каждом новом доме, куда меня привозили в детстве. В тридцать пять лет это всё ещё не даёт мне покоя.

А ещё я знаю, что никогда не сделаю ничего, что не будет в интересах Майло... но я также пообещал его матери, что заменю её, если этот день когда-нибудь настанет.

Я просто не ожидал, что он настанет.

Боль от потери Эрики ещё свежа, и во многих смыслах это до сих пор не укладывается в голове. Наша дружба была лёгкой, и она всегда казалась здоровой. Всё это кажется нереальным, и всё, что я делаю сейчас, — это просто... на автопилоте.

Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем резкий хлопок в ладоши за моей спиной вырывает меня из задумчивости.

— Ты не можешь здесь оставаться.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на неё, и замираю, увидев её в дверях в чёрных брюках в тонкую полоску и белом поварском халате.

— Почему ты так одета?

Её щёки впадают, а выражение лица становится кислым, когда она неодобрительно смотрит на меня. Она собрала волосы в тугой пучок на затылке, что придаёт ей суровый вид.

Я скучаю по её растрёпанным волосам и пятнам от травы на коленях.

— Потому что мне нужно идти на работу.

— Прямо сейчас?

— Нет. Я просто люблю наряжаться в свободное время.

Я тяжело вздохнул.

— Нам нужно поговорить. С Майло. О Майло. Обо всём.

— О том, что Майло останется здесь?

У меня работает челюсть. Я не хочу ей лгать, но и не хочу давать ложную надежду.

— Я не знаю.

Она в недоумении приоткрывает губы.

— Ты что, издеваешься надо мной?

— Моя жизнь не здесь. Моя работа не здесь. У меня есть летний домик в Эмеральд-Лейк. Есть законы, которые обязывают меня уехать. Иммиграционная служба не одобряет пребывание в стране более шести месяцев. И моё время почти вышло. Я не работаю.

Опять.

Она закатывает глаза и скрещивает руки на груди.

— Шесть месяцев отпуска, да? Должно быть, здорово. Чем ты там занимаешься?

Теперь моя очередь напрячься. Я ненавижу говорить о своей работе. О вопросах. О предположениях. О том, как люди начинают относиться ко мне по-другому, когда узнают.

Мне нравится быть рестлером в World Professional Wrestling, но ещё больше я люблю свою личную жизнь. Поэтому мой персонаж не снимает маску на ринге. И поэтому я не рассказываю людям, чем занимаюсь.

— Я работаю в индустрии развлечений.

Она окинула меня взглядом.

— Порно?

— Нет.

— Хорошо, конееечно. — В конце своего недоверчивого предложения она многозначительно подмигнула.

Я не отвечаю. Я не обязан ей ничего объяснять. Годы, проведенные в приемной семье, когда я учился скрывать свои поступки и держать их при себе, стали для меня образом жизни, даже когда я стал взрослым.

От этой привычки трудно избавиться, и я даже не уверен, что хочу этого. Чрезмерная дележка всегда приводит к неприятным последствиям. Люди всегда в конечном итоге чего-то хотят. А именно денег.

Возможно, даже моего имени в их завещании.

Я не могу не задаваться вопросом... если бы Эрика не знала, попросила бы она меня стать опекуном Майло?

Этот вопрос не даёт мне спать по ночам после того, как я увидел семью Гаррисон в действии. Если они вполне способны позаботиться о Майло, почему она выбрала меня?

Потому что я подхожу ему? Или из-за количества нулей на моём банковском счёте?

Этот вопрос не даёт мне покоя.

— Алло? — Табита машет рукой перед моим лицом, выводя меня из оцепенения. Я сам не свой и знаю это. Мне нужно время, чтобы подумать. Время, чтобы всё обдумать. Мне нравится тщательно взвешивать все варианты, а это решение кажется поспешным.

Я не знаю, что делать, не говоря уже о том, что сказать, поэтому предлагаю вариант, который может обернуться катастрофой.

— Я мог бы иногда пускать его в гости.

Её лицо мгновенно краснеет.

— Да у тебя вообще есть совесть? Прикатил сюда, совершенно чужой для всей его семьи. Ведёшь себя так, будто окажешь мне огромную услугу, позволив ему приехать. — Она усмехается и вытирает рот рукой, в каждом её движении сквозит раздражение. Я вижу, как в её поведении нарастает отчаяние, когда она переминается с ноги на ногу. — Ты просто какой-то чёртов случайный человек. Ты ему не отец.

Мои зубы сжимаются.

Я провел с Майло много выходных. Много времени я посвящал заботе о нём, чтобы Эрика могла отдохнуть. Я отказался от других мест для отпуска, потому что после нескольких недель в дороге понял, что скучаю по нему.

За последние два года я привязался к нему. Нет смысла это отрицать, поэтому я и не отрицаю.

— Я — самое близкое, что у него есть к этому. И я в его жизни почти столько же, сколько и ты.

Я не думал, что Табита может покраснеть ещё сильнее, но она бросает вызов обстоятельствам.

— Убирайся. Вон.

Я стою, возвышаясь над ней, и приближаюсь, но она ничуть не напугана. Она чертовски вспыльчива. Так было с того самого дня, как я её увидел. Я рад, что у Майло есть такая поддержка. Хотел бы я, чтобы кто-то боролся за меня так же упорно, как она за него. Может, она мне и не нравится, но я восхищаюсь её упорством и преданностью.

— Нам всё ещё нужно всё обсудить. И я не поеду пять часов домой только для того, чтобы развернуться и вернуться, когда тебе будет удобно. Так куда же мне пойти?

Она отворачивается от меня и бросает через плечо:

— Поиграть в пробке, папочка. — Её голос звучит раздражённо, а рука дрожит от ярости, когда она хватает со стола ключи от машины.

Табите больно. Это написано на её лице. А обиженные люди причиняют боль другим. Вот почему я не обижаюсь на её выпады. Им не хватает убедительности.

Она снова насмехается, засовывая ноги в черные сабо.

— Вообще-то, у меня есть для тебя идеальное место.

— Это на дне озера? — бормочу я, натягивая ботинки и доставая джинсовую куртку.

Она вздрагивает от моего комментария, как будто не ожидала, что я отвечу, но всего на долю секунды.

— Это мечта. Вот только криминалистика в наши дни на высоте. Я бы закончила в тюрьме, и тогда Майло точно бы сорвал куш. Садись в машину. Можешь ехать за мной, раз это твоё новое любимое занятие.

Я сдерживаю смешок, и он вырывается наружу в виде недовольного ворчания.

Табита злится. Я даже не знаю, действительно ли дело во мне, хотя уверен, что моё присутствие не помогает. Но я знаю это чувство. Постоянную навязчивую мысль о том, что ты мог бы что-то сделать, чтобы предотвратить это.

Это всепоглощающий, безутешный гнев, который приходит с горем.

Я знаю, потому что он был моим верным спутником на протяжении всей моей жизни.

•••

Табита практически заталкивает меня в придорожный паб. Я чувствую, как все смотрят на меня, пока мы пробираемся между столиками, и мне это не нравится. Но я не останавливаюсь. Я просто скольжу взглядом по чёрным прядям в пучке Табиты. По тому, как они переплетаются и блестят в свете ламп.

Неоновые вывески сверкают на фоне стен, обшитых деревянными панелями, и пахнет жареной едой вперемешку с застоявшимся сигаретным дымом тех времён, когда курение в барах ещё не было запрещено. На ковре видны многолетние пятна, а пожилые посетители, сидящие у барной стойки, выглядят так, будто приходят сюда с тех пор, как этих пятен ещё не было.

Если я когда-нибудь видел такое место, то это была забегаловка для местных.

Мы проходим через низкие деревянные ворота. В задней части здания мы спускаемся по нескольким ступенькам к трём дорожкам для боулинга. Затем она подходит к группе мужчин, которые выглядят счастливыми и расслабленными, совсем не так, как я себя чувствую.

— Тэбби! — кричит один из них, поднимая руки, словно радуясь встрече с ней.

Табита крепко сжимает мой бицепс, впиваясь ногтями чуть сильнее, чем нужно.

— Я подслушала твой разговор по телефону, Уэст. Вам нужен четвёртый в команду?

Мужчина оглядывается на двух других парней, сидящих за высоким столом. Один выглядит смущённым из-за того, что находится здесь. Другой выглядит откровенно раздражённым.

— Ах да, забыл упомянуть, что Безумный Клайд в больнице. Проблемы с почками. Ему нужен регулярный диализ. Пришлось сходить проведать его. Убедиться, что ему не поставили диагноз только для того, чтобы изъять его органы.

Ворчун ворчит и ёрзает на стуле.

— Кому, чёрт возьми, нужны органы Клайда?

Я понятия не имею, о чём они говорят, поэтому просто стою и молчу, совершенно ошарашенный. Но Табите всё равно. Она толкает меня вперёд, как будто ей не терпится от меня избавиться.

— Верно. Ну вот. Это Рис. Возьми его.

Мужчины смотрят на меня, и в их глазах читается множество вопросов. И я не могу их винить. Я чувствую, как горят мои щёки, пока они меня оценивают.

Мужчина, которого она назвала Уэстом, — тот, кто, на мой взгляд, был слишком рад её видеть, — говорит первым.

— Ну ты и большая сука, да? — говорит он, хлопая меня по плечу.

— Можешь повторить это ещё раз, — язвительно бросает Табита позади меня, и мои плечи напрягаются, хотя я и не поворачиваюсь к ней лицом.

— Ты когда-нибудь играл в боулинг? — продолжает Уэст, не обращая внимания на её сарказм.

— Нет, — цежу я сквозь зубы, стараясь не показывать, как меня раздражает, что меня привели сюда, как непослушного ребёнка, за которым нужен присмотр.

— Ты отец? Если нет, мы всегда можем подарить тебе кота или что-то в этом роде. Тогда это всё равно будет считаться отцовским вечером.

— Ты собираешься сделать этого парня котопапой? — От предложения Уэста у сурового парня чуть челюсть не отвисла.

— Я не любитель больших кошек, — цежу я сквозь зубы, а затем оборачиваюсь через плечо и бросаю сердитый взгляд на Табиту. — И я не совсем отец.

Табита громко смеётся.

— Богач. — Затем она поворачивается к Уэсту. — Он отец, хочет он это признавать или нет. И, как бы то ни было, я думаю, тебе стоит назвать свою команду «Дети-мужчины».

Пока они смеются, она наклоняется ко мне и говорит так тихо, что слышу только я.

— Хочешь заявиться сюда и поиграть в папочку? Вот твоя компания. Развлекайся. Надеюсь, они не узнают, что ты полный придурок.

Она бросает на меня взгляд с лёгкой ухмылкой, и мы оба знаем, что она хочет доказать свою правоту. Я веду себя так, будто я родитель, а она собирается уличить меня в этом.

С этими словами она разворачивается на каблуках и выходит из боулинг-клуба, оставляя меня одного в полной растерянности.

— Ты настоящая стерва, Табби. Мне это в тебе и нравится! — кричит Уэст ей вслед.

Она показывает ему средний палец через плечо.

И мне становится немного легче от того, что она так же жестока с ним, как и со мной.

Я смотрю, как она уходит, покачивая бёдрами, высоко держа голову, почти по-королевски. Меня не должно так тянуть к ней. Но я всё равно не могу отвести от неё взгляд.

Табита подмигивает и выходит за дверь, но перед этим бросает на меня последний взгляд через плечо.

Это напоминает мне о том первом дне, когда она ушла из моего дома. На мгновение наши взгляды встречаются. А потом она уходит.

Табби Кэт (полосатый кот). Я качаю головой. Больше похожа на черного кота.

Я поворачиваюсь и направляюсь обратно, только чтобы услышать, как Уэст подшучивает над высоким худощавым мужчиной рядом с ним по поводу свидания с его сестрой. Он закатывает глаза и что-то бормочет, но между этими двумя мужчинами чувствуется такое товарищество, которым я никогда не позволял себе наслаждаться.

Конечно, у меня есть друзья — например, коллеги, — но они приходят и уходят. Иногда рабочие ситуации начинают казаться слишком реальными, и обстановка становится напряжённой.

Мне нравится мой массажист, и, кажется, я ему тоже нравлюсь. Но я ещё и плачу ему, и я бы никогда не пошёл с ним в боулинг.

Мне машут рукой и говорят: «Давай, новичок». Не успеваю я опомниться, как оказываюсь на свободной полосе и рискую выставить себя полным дураком перед кучей незнакомцев.

— Ты выглядишь чертовски напуганным, — замечает мужчина постарше, чей хмурый взгляд заставляет меня смутиться.

Я лишь пожимаю плечами.

— В основном растерян.

— Я Баш. — Он протягивает руку, и я крепко пожимаю её в ответ.

— Рис.

— Значит, ты новенький в городе?

Я морщусь. Табита практически бросила меня в котел с кипятком в маленьком городке, и мы всё ещё ничего не знаем друг о друге. О нашей ситуации. О том, что мы говорим людям.

И я, конечно, не настолько глуп, чтобы думать, что она хочет, чтобы я рассказал, почему я на самом деле здесь. Я снова пожимаю плечами.

— Вроде того.

— Ты друг Табби? — спрашивает Уэст, снова переключая внимание на нас с Башем. — Потому что любой друг Табби — мой друг. — Он очаровательно улыбается мне, демонстрируя белоснежные зубы. Он явно душа компании в этой компании. И хотя я испытываю иррациональную зависть из-за того, что он знаком с Табитой, я подозреваю, что он из тех парней, которых невозможно невзлюбить. Даже если бы я захотел, он бы мне не позволил.

— Что-то вроде того, — отвечаю я, пожимая ему руку и натянуто улыбаясь.

— Отлично, — Уэст хлопает меня по плечу и указывает на другого мужчину. — Это Форд. Мой хороший друг, а также самый сексуальный миллиардер в мире, по версии Forbes.

Форд закатывает глаза и устало вздыхает. Уэст ухмыляется ещё шире. Как маленький ребёнок, которому нравится дразнить родителей.

— Приятно познакомиться, — говорю я, протягивая руку Форду. Он лощёный. Одет он неброско, но от него так и веет деньгами. Не знаю, шутка ли это про миллиардера, но я предпочитаю не спрашивать.

— Я тоже. Хоть мы и закончили играть в боулинг. — Он кривит губы и оглядывается по сторонам.

— Эй, эй. Не стоит недооценивать очарование Аллеи Розовой Долины.

— Под очарованием он подразумевает липкие полы, — бормочет Баш, не отрываясь от своего бокала.

— Почему они...

Уэст взмахивает рукой.

— Нет. Нельзя так порочить это место. Это символ. Реликвия. Достопримечательность. — Он торжествующе поднимает палец. — Объект культурного наследия!

— Объект культурного наследия? — Форд выглядит потрясённым.

— Когда, чёрт возьми, ты успел стать таким эрудитом, Уэст? — Баш смотрит на него, склонив голову набок.

— Я много читаю, Баш. Это полезно для расширения словарного запаса. Может быть, профессия пожарного и не требует знания большого количества слов.

— А дрессировка лошадей — да?

Их непринуждённое подшучивание одновременно забавляет и кажется незнакомым. Я ловлю себя на том, что наблюдаю за ними, переводя взгляд с одного мужчины на другого и чувствуя себя совершенно не в своей тарелке.

Форд усмехается, качает головой и делает глоток пива.

— А ты, Рис? Чем ты любишь заниматься в свободное время?

— А почему стероиды? — шутит Уэст, прежде чем прикрыть рот ладонью. — Чёрт, прости. Язык быстрее мозга.

Форд стонет.

Бэш проводит рукой по лицу.

— Чёрт возьми.

И я смеюсь. Я ничего не могу с собой поделать. Этот смех непривычен для моего горла. Я провожу слишком много времени в одиночестве, и прошлая неделя была невероятно грустной. Но я всё равно смеюсь. Это было слишком добродушно, чтобы меня обидеть.

— Никаких стероидов. Просто скучная диета, отличная генетика и слишком много часов в спортзале.

— Справедливо. Да. — Уэст поджимает губы и оценивающе смотрит на меня. — Теперь, когда я присмотрелся, ты определённо мог бы быть крупнее.

Все смеются. Они смеются ещё громче, когда я впервые пытаюсь сыграть в боулинг.

Я молчу и оцениваю ситуацию. Но по мере того, как мы играем в боулинг, я чувствую себя комфортно в компании этих троих мужчин. Пару часов я не думаю ни об Эрике, ни о Майло.

Хотел бы я сказать, что не думаю о Табите.

Но это было бы ложью. Потому что, как и в нашу первую встречу, я не могу выбросить эту женщину из головы.

Не могу уже два года.





Глава 9 ТАБИТА


Во вторник вечером было много посетителей. Большая компания заполонила кухню в и без того напряжённый вечер. Это придало мне сил. Это чувство, когда разум и тело настолько сосредоточены на текущей задаче, что все остальные мысли отходят на второй план. Осознание того, что я нужна, помогает мне сохранять рассудок. Но количество гостей сократилось до нескольких столиков, и мои мысли блуждают, пока я стою в проходе открытой кухни и смотрю на свою гордость и радость.

Бистро «Бигхорн».

Кафе по утрам. Шикарная общая кухня с блюдами, приготовленными по принципу «от фермы к столу» по вечерам.

Начала работать на кухне в шестнадцать лет и с тех пор не оглядывалась назад. Продвигалась по карьерной лестнице, пока училась в кулинарной школе. А потом на собственные деньги купила обветшалое старое здание. Тщательно откладывала каждую копейку и потратила большую часть сбережений на ремонт этого места.

Теперь сводчатый потолок поддерживают толстые деревянные балки, каждая из которых украшена мерцающими огоньками. Сверху также свисают растения с листьями — их сложно поливать, но они придают помещению ощущение улицы. А когда солнце проникает сквозь световые люки наверху, вся столовая озаряется мягким зелёным светом. Высокие стеклянные окна выходят на главную улицу Роуз-Хилл, расположенную всего в паре кварталов от озера.

И всего в пяти минутах ходьбы от того места, где я оставила Риса. Бросила его прямо в глубокую воду и даже не спросила, умеет ли он плавать.

Если бы я могла говорить вслух, я бы сказала, что надеюсь, что он не сможет. Какая-то горькая, мелочная часть меня хочет отпугнуть его и заставить бежать без оглядки. Но потом я увидела, как он вдохнул запах волос Майло, когда поднял его сегодня днём. И выражение облегчения на его лице… это не даёт мне покоя.

Грязная правда заключается в том, что я бы не оставила его с этими парнями, если бы действительно желала ему смерти. Потому что, если бы кто-то тонул, Уэст был бы первым, кто прыгнул бы в воду, чтобы спасти его. Форд держится отстранённо, но я думаю, что он бы отправился в бой ради тех, кто ему дорог. И несмотря на ворчание и хмурый вид Бэша, у него доброе сердце. Просто нужно немного покопаться в его душе.

Тяжело вздохнув, я оглядываюсь через плечо на два оставшихся чека. И вдруг понимаю, что у меня нет сил выполнить эти последние заказы на ужин. Как шеф-повару, мне это не нужно — для этого есть су-шеф и линейные повара. Мои приоритеты — это меню, заказы и закупки, а в напряжённые вечера я прихожу, чтобы раздать блюда на ужин.

Я оглядываюсь на ресторан и замираю. Потому что, как будто я вызвала его из ниоткуда одной лишь мыслью о нём, Рис сидит в конце барной стойки, сжимая в толстых пальцах большой бокал с красным вином.

И смотрит на меня.

Я несколько раз моргаю, как будто это может заставить его исчезнуть со стула, на котором он сидит. Как дворники на лобовом стекле, которые убирают с дороги забрызганную муху.

Но это не помогает.

Он всё ещё здесь. Тёмные волосы зачёсаны назад, одна прядь спадает на щеку, а другая вьётся вокруг уха. Почему-то его щетина кажется гуще, чем несколько часов назад. Его кожа стала смуглее в тусклом золотистом свете бистро.

Он выглядит слишком крупным для этого стула и слишком суровым, чтобы потягивать вино из бокала.

И вот он здесь, делает именно это. А ещё он заставляет меня ненавидеть себя, потому что, как бы я ни старалась, я не могу отвести от него глаз. Он излучает такую отстранённую уверенность. Он притягателен. Невозмутим.

Как будто мир вращается вокруг него, а не вокруг Солнца.

Боже, неудивительно, что моя сестра была так в него влюблена.

Он не реагирует на то, что я пялюсь на него. Вместо этого он смотрит на меня в ответ, и его взгляд обжигает меня, как пламя. Как будто здесь, на публике, в шуме ресторана, нет ничего постыдного в том, чтобы наслаждаться зрелищем.

Если бы кто-то спросил, я бы сказала, что смотрю на растение за его спиной и думаю, поливали ли его в последнее время.

Он? Нет. Я его вообще не заметила.

Но мне становится сложнее это отрицать, когда он указывает подбородком на табурет рядом с собой — явное приглашение присоединиться.

Я тут же качаю головой и показываю большим пальцем через плечо в сторону кухни.

Рис ухмыляется, а когда я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него, то вижу, что все трое моих поваров столпились и болтают. Смеются. Явно не работают. Сдают меня, даже не пытаясь.

С моих губ срывается усталый вздох, и я поднимаю палец, показывая, что мне нужна минутка. Затем я поворачиваюсь к своим сотрудникам.

— Ребята, если вы уже отсмеялись, один из вас может подойти сюда и взять тарелку. Остальные могут продолжать работать. Обжаривать. Готовить на гриле. Убирать. Мне сейчас всё равно, кто что делает. Просто будьте полезны. Пожалуйста.

Они все замирают, а затем бросаются в бой, как куры с отрубленными головами. Я не так уж строга к ним, но они также знают, что в такой открытой кухне, как эта, все всегда на виду.

В ответ я слышу хор голосов: «Да, шеф» — и вижу виноватые гримасы, за которыми следуют робкие улыбки.

— Вы все как школьницы, — дразню я их, проходя мимо в сторону подсобки. Они хихикают, когда я толкаю распашные двери. Затем я направляюсь прямиком в туалет для персонала, где умываюсь холодной водой, поправляю пучок и снимаю поварской халат.

Я вздыхаю, когда вижу, что под ней надето. На футболке красуется надпись: «Забывать обиды — моя суперсила». К сожалению, в данном случае это правда.

Рис вполне может знать, с чем ему предстоит столкнуться. Что я вспыльчивая, язвительная и долго не могу простить. Да, у меня есть недостатки. Правда? Тоже да.

Я с трудом волочу свою уставшую задницу и безвкусную футболку к барной стойке, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и это самое забавное. Все в ресторане пялятся на него или украдкой поглядывают в его сторону, как будто его энергия заполняет всё пространство и кричит: «Посмотрите на меня!»

Я замечаю, как двое моих официантов строят ему глазки из-за стойки в другом конце бара. Они и правда выглядят так, будто надели те самые глаза-наклейки, которые я делала с Майло.

Меня так и тянет подойти к ним и раскритиковать их ужасный вкус, но я решаю сесть на табурет напротив Риса, даже не взглянув на него.

Он бормочет что-то, очень похожее на «Я не кусаюсь». Эти слова разносятся в воздухе между нами и отдаются вибрацией в моей коже. Они звучат так низко, что я скорее чувствую их, чем слышу.

Я фыркаю и парирую:

— А я кусаюсь.

Рис напрягается, но не успевает ответить, как ко мне подбегает мой бармен на полставки Скотти.

— Бордо?

Я устало киваю и подпираю щёку ладонью.

— Вкусно. Это то, что у меня, — говорит Рис, сидящий рядом со мной.

— Да? — Я не смотрю на него, вместо этого наблюдая за тем, как Скотти болтает с несколькими женщинами в конце барной стойки, пока наливает мне стакан. Отличный бармен, даже несмотря на то, что его мозг находится в его члене.

— 2015 год был удачным для «Бордо».

Теперь я смотрю на него, повернув голову так, чтобы ухо касалось ладони.

— Я знаю. — Меня раздражает не только то, что он пьёт вино, но и то, что он разбирается в нём. — Я сама его выбрала.

Его тяжёлые плечи поднимаются и опускаются, пока он бормочет: «Хороший выбор», — а затем делает ещё один глоток.

Я не могу отвести от него взгляд. Его губы, чуть полноватые. Его кадык, чуть выпирающий, когда он сглатывает.

Когда он сглатывает, я опускаю взгляд и скрещиваю ноги, плотно прижимая их друг к другу.

Оказывается, у меня такой же отвратительный вкус, как и у моих официантов.

Это самый отвратительный вкус, потому что этот человек здесь не ради меня, а чтобы что-то у меня забрать. Того, кого я люблю. И по закону он может это сделать, поэтому все эти разговоры и ожидание напоминают игру льва со своей добычей.

Это напоминание о том, что мне нужно быть начеку. Рис Дюприс, может, и хорош собой, но для моего сердца он — сущий кошмар.

Скотти возвращается с моим вином и ставит бокал на барную стойку. Затем он упирается ладонями в бока и широко улыбается, так что на щеках появляются ямочки. Клянусь, он репетировал этот взгляд перед зеркалом.

— Чёрт, босс, ты отлично смотришься в этой футболке…

Я прерываю его, подняв руку.

— Нет. Возвращайся к своим ухаживаниям за зрелыми женщинами, Скотти. — Я делаю глоток вина, закрываю глаза, ощущая вкус напитка на языке, и таким образом даю ему понять, что он мне неинтересен, как и всегда, когда он начинает флиртовать.

Скотти усмехается и уходит.

— Нельзя винить парня за то, что он пытается.

Я качаю головой, когда открываю глаза, и, как бы я ни старалась выглядеть стервозной и суровой, мои губы изгибаются в улыбке. Чёртов Скотти. Если у него есть пульс, он попытается заняться с ним сексом.

Я чувствую на себе тяжёлый взгляд и перевожу глаза на Риса.

— Что?

Он пожимает плечами.

— О, хорошо. Пожимает плечами. Разговор уже так хорошо складывается.

— По крайней мере, ты последовательна.

— В чём последовательна?

— В том, что постоянно злишься.

Я делаю глоток и не по-дамски фыркаю.

— Попробуй-ка всю жизнь проработать на кухне с кучей мужиков. Это часть моего обаяния. — Я подмигиваю великану, стоящему рядом со мной.

Рис усмехается, как будто не находит во мне ничего привлекательного.

— Не моя вина, что ты недостаточно мужественен, чтобы справиться со мной. Но посмотри на Скотти. — Рис бросает на меня сердитый взгляд, но я не обращаю внимания на его недовольное выражение лица и свищу. — Эй, Скотти, — зову я его из бара.

Молодой человек резко оборачивается ко мне, его энтузиазм очевиден.

— Ты уволен.

Теперь он широко улыбается и отдаёт честь.

— Ха! Конечно, шеф. — Затем он разворачивается и возвращается к работе.

Взгляд Риса становится мрачным, и это странным образом меня заводит, поэтому я улыбаюсь ему в ответ.

— Видишь? Скотти может это выдержать. Тебе просто нужно немного закалиться. — И, может быть, дело в нескольких глотках вина, которые ударили мне в голову, но я протягиваю руку и бью его по руке. Небрежно. Прямо по татуировкам. Как будто мы старые друзья или что-то в этом роде.

Вот только мы не друзья.

Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Медленно, размеренно. Затем раздаётся его низкий, мрачный голос.

— Нам нужно поговорить.

Я киваю и тянусь за бокалом вина, надеясь, что оно поможет мне справиться с внезапным комом в горле. Через край своего хрустального бокала я вижу, как Рис бросает на Скотти сердитый взгляд.

— Но я не хочу весь вечер разговаривать с этим придурком, который к тебе подкатывает.

У меня в голове всё переворачивается. Меньше всего мне хочется говорить с незнакомцем о таких болезненных личных вещах. Я бы лучше вонзила вилку себе в глаз.

— Что ты...

Я замолкаю, когда Рис бросает на барную стойку стодолларовую купюру и одним быстрым движением встаёт. Я всё ещё сижу с отвисшей челюстью, когда он хватает меня за спинку стула и оттаскивает от барной стойки.

— Тебе не нужно платить за меня. — Я не хочу, чтобы он покупал мне выпивку. Но и за него я платить не буду.

— Пойдём. — Он встаёт, не колеблясь протягивает свою массивную руку к моей пояснице и помогает мне подняться с места.

То, как он берет ситуацию под контроль, очень по-мужски, и это пробуждает что-то внутри меня. Мне не должна нравиться эта его властная сторона. И уж точно я не должна позволять ему уводить меня отсюда, как будто мы не просто противники. И я не хочу превращаться в какую-то глупую девчонку, которая смотрит на него влюбленными глазами, поэтому я напоминаю себе, почему он такой ужасный, пока мы идем к выходу.

Он груб и думает обо мне самое худшее.

Он выгнал мою сестру и оставил её без крыши над головой.

Он пытается забрать моего племянника, которого я люблю больше всего на свете.

Все эти внутренние разговоры о дерьме прекрасно работают. На самом деле из-за них я чувствую, что мне вообще не стоит находиться рядом с ним. И я снова пожимаю ему руку, как и в прошлый раз.

— Куда мы идём?

Он придерживает для меня входную стеклянную дверь, как и подобает джентльмену, которым он не является.

— Я не знаю. В этом городе полно туристов. Я нигде не могу найти номер.

— Я бы всё равно не пошла с тобой в номер, Рис. Ты пытаешься меня подставить, а не трахнуть, помнишь? — Я бросаю на него свой самый ненавистный взгляд и пытаюсь пройти мимо, но он встаёт прямо передо мной, не давая мне выйти из ресторана.

Он опускает подбородок, и теперь наши глаза на одном уровне.

— Неужели? — Едва заметная ухмылка на его лице только ещё больше выводит меня из себя.

Придурок.

— Да, это так, — произношу я чётко и ясно, чтобы он меня услышал. Я готова к драке. Это будет не первый и, скорее всего, не последний мой бой, но он может стать одним из самых важных в моей жизни. И я не собираюсь всё испортить только потому, что он, возможно, самый грешный на вид мужчина, которого я когда-либо видела.

Его взгляд останавливается на моих губах. На мгновение я замираю, пытаясь понять выражение его лица. Как олень в свете фар, я стою и смотрю на него, гадая, собьёт ли он меня машиной или поцелует.

Стук в моих ушах становится всё громче с каждым мгновением, но он сменяется румянцем на моих щеках, когда он хлопает в ответ и говорит:

— Думаю, всё может быть наоборот. — Затем он отстраняется, унося с собой весь воздух из моих лёгких, и неторопливо уходит.

Я смотрю, как его массивная фигура удаляется по тротуару.

Стоит ли мне пойти за ним? Стоит ли мне потребовать от него объяснений? Противоположно тому, что... он пытается меня трахнуть, а не унизить?

Что, чёрт возьми, мне с этим делать? Мне кажется, я больше ничего не понимаю.

Вот только когда он машет рукой через плечо и говорит: «Пойдём, Тэбби», первое, на чём зацикливается мой сбитый с толку мозг, — это то, что он никогда раньше не называл меня Тэбби.

И мне ненавистно то, насколько мне это нравится.





Глава 10 РИС


Не стоило мне говорить Табите, что я лучше трахну её, чем брошу. Это вырвалось у меня в раздражённом, загадочном бормотании, и теперь она не подкалывает меня на каждом шагу, а хранит гробовое молчание. Ну, разве что кричит мне в спину: «У меня есть свободная кровать в подвале», — прежде чем развернуться и пойти по переулку мимо своего бистро.

Затем она села в свой грузовик и уехала, оставив меня гадать, не ждёт ли она, что я снова последую за ней.

И я последовал. Потому что, как бы я ни старался, меня тянет к этой женщине.

Теперь, припарковавшись перед её домом, я пытаюсь понять, что к чему в этом фиаско. Мы с её сестрой подружились — это была одна из моих немногих дружеских привязанностей, — и как бы я ни страдал из-за этой потери, я так же страдаю из-за той картины, которую она нарисовала для меня.

Эрика сказала мне, что Табита эгоцентрична и помешана на работе, что она не создана для того, чтобы растить ребёнка. Но всё, что я пока вижу, — это женщину, у которой на коленях остаются пятна от травы из-за того, что она слишком усердно играет, которая заплатила профессионалу, чтобы тот помог ей правильно воспитать ребёнка, и которая успешна и любима своими сотрудниками.

Слишком сильно любят. Я думаю о Скотти. О его глупой улыбке и кокетливых подмигиваниях.

Но моя преданность Эрике не позволяет мне так поступить. Я доверял ей. Она стала мне сестрой, которой у меня никогда не было. Я знал её два года, а с Табитой общалась всего несколько дней.

И всё же я пообещал Эрике, что буду защищать Майло, и я не отношусь к этому обещанию легкомысленно. Многие из моих приёмных семей казались вполне милыми, когда знали, что кто-то их навещает.

Пренебрежение начинало проявляться только тогда, когда бдительные взгляды устремлялись в другую сторону. Я всегда был слишком крупным и крепким, чтобы пострадать от чего-то похуже. В основном меня оставляли в покое, и я научился наслаждаться своим одиночеством.

Из-за чего вся эта ситуация становится ещё более утомительной. Я не создан для этого. Для общения. Для улыбок. Даже просто от шума, который я слышу, находясь среди людей, я почему-то чувствую себя уставшим.

Я тяжело вздыхаю, провожу ладонью по волосам, а затем потираю бороду. Мне нужно привести себя в порядок, прежде чем я вернусь к работе. И с этим тоже нельзя медлить. Впервые за много лет я могу твердо стоять на ногах. Они запланировали моё возвращение, и я тренировался как проклятый, чтобы подготовиться. Время идет, и я должен вернуться на следующей неделе.

А это значит, что мне нужно встретиться с Табитой. Поговорить с Табитой. Оценить Табиту.

И постараться не думать о том, как я срываю с Табиты одежду, пока делаю это.

Это будет чертовски мучительно, но я выхожу из машины и направляюсь к входной двери с дорожной сумкой в руке, готовый встретиться с ней лицом к лицу.

Я слышу, как она раздражённо говорит: «Дверь открыта», и моё сердце начинает биться чаще.

Это наводит меня на мысль, что мне нравится, когда Табита Гаррисон меня мучает. Позволять ей так ненавидеть меня — это своего рода ненависть к себе.

Я захожу и вижу, как она, повернувшись ко мне спиной, спускается по тёмной лестнице в подвал. На плече у неё одеяло, а в руке стопка постельного белья, которую она держит как поднос.

— Достань бокалы. Давай покончим с этим, — говорит она, и её голос становится всё тише по мере того, как она спускается по лестнице.

Хотел бы я сказать, что из-за её воинственного настроя она становится менее привлекательной, но на самом деле всё наоборот. Я вижу её насквозь. К тому же я получаю удовольствие от хорошей драки. А от мысли о том, что мне предстоит сойтись с Табитой лицом к лицу, у меня встаёт.

Чтобы отвлечься от ощущения тесноты в джинсах, я иду на кухню. Она небольшая, но хорошо спланированная и функциональная.

Я сразу же замечаю шкаф в фермерском стиле со стеклянными дверцами и полками, на которых стоят бокалы для вина. Взяв два бокала, я поворачиваюсь и осматриваю кухню. Над массивной промышленной газовой плитой висят блестящие медные кастрюли, а на магнитной ленте на стене висит множество японских ножей. На столешнице из мясницкого блока есть пятна и вмятины, которые рассказывают историю кухни, где с любовью и заботой готовили множество блюд.

В животе у меня урчит, и в груди тоже что-то ноет. Слишком легко вспомнить те дни, когда еды не хватало. Она была не для меня. Я не заслуживал таких трат, если эта «семья» собиралась зарабатывать хоть какие-то деньги, чтобы у меня была крыша над головой. Мне приходилось пробираться вниз посреди ночи и красть что-нибудь незаметно, чтобы не болел живот. А потом в школе из-за мучительного голода мне приходилось избивать кого-нибудь, чтобы украсть его обед.

Не потому, что я этого хотел. А потому, что мне это было нужно. Я был в режиме выживания.

От сердитых шагов Табиты по лестнице я отвлекаюсь от воспоминаний и направляюсь к старинному обеденному столу из тёмного дерева с подставкой посередине. За ним могут разместиться восемь человек, и, усаживаясь на один из кожаных стульев с заклепками, я задаюсь вопросом, удавалось ли ей когда-нибудь заполнить его. Мне это кажется маловероятным.

Я ставлю два бокала в центр стола и чувствую, как она входит в кухню, хотя я и не смотрю в её сторону. В ней бурлит энергия. Зловещая, наэлектризованная, непредсказуемая.

В баре она на мгновение смягчилась. Я почувствовал это — она была достаточно уставшей, чтобы ослабить бдительность. А потом снова разозлилась. Я видел, как это произошло, заметил смятение в её глазах, напряжение в её плечах, когда она решила, что мне нельзя доверять.

По правде говоря, я её не виню. Я бы не стал доверять себе на её месте.

Она с грохотом ставит на стол бутылку красного вина, словно бык в посудной лавке, отвинчивает пробку и бросает её на стол, после чего наливает два больших бокала.

— Отлично, давай покончим с этим, чтобы мне больше не пришлось на тебя смотреть. — Она падает в кресло, выглядя такой же измученной, как и я.

Меня поражает, что она выглядит измождённой и более худой, чем я её помню с того первого дня, когда она вошла в мой дом.

Я повидал немало горя в этой жизни и знаю, что это гнев. Горевать о том, чего никогда не было и не будет, — это особый вид ада. Табита злится. В глубине души она злится даже на себя — а это чертовски горькая пилюля.

Я могу её понять.

Вот почему я знаю, что ей гораздо проще вымещать на мне всю свою ярость. Я знаю, потому что сам так делал. Мне тоже нужна была разрядка — так я начал драться.

Этой женщине нужна мишень для её гнева. Кто-то, кого можно обвинить, чтобы ей стало немного легче.

И, даже не задумываясь, я решаю, что могу стать для неё таким человеком.

Я могу не рассказывать ей правду о её сестре и о том, что её выселили. Я могу позволить ей ненавидеть меня, если так ей будет хоть немного легче. Она меня уже на дух не переносит. То, что я знаю, как её сестра отзывалась о ней, ничего не изменит. Это лишь разобьёт и без того разбитое сердце. А я не могу этого видеть.

В ту же минуту, как решение закрепляется в моём сознании, с моих плеч словно спадает груз. Решение молча поддерживать Табиту в этом испытании даёт нам передышку, чтобы понять, как лучше поступить. Это даёт мне время. А ей — возможность перевести дух, прежде чем всё пойдёт прахом.

В конце концов я перееду с Майло. Может быть, просто не сейчас. Это путь наименьшего сопротивления — даже если Эрика хотела бы другого.

Но я знаю, что так будет лучше для Майло. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь сделал это для меня.

Наши бокалы наполнены, и мы смотрим друг на друга через стол. Кажется, мы оба привыкли смотреть друг на друга. Я наклонился вперёд, уперев локти в стол, и наблюдаю за ней. Большинство людей считают мой рост и внешность — моё молчание — устрашающими и в итоге отступают.

Табита не отступает. Она вызывающе смотрит на меня, не выдавая никаких эмоций, кроме презрения и нескольких печальных взглядов, которые скользят по моему рту.

Как будто она провоцирует меня смахнуть со стола всю стеклянную посуду и заткнуть ей рот.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — резко говорит она. Я сдерживаю смешок и ворчу, но в моём голосе больше раздражения, чем я хотел бы показать.

— Сомневаюсь.

— Ты думаешь, что я слишком много пью.

Как человек, который любит вино и никогда не осудит за то, что вы напились после плохих новостей, я могу сказать, что она глубоко заблуждается.

— Нет, я просто подумал, что вино в твоём ресторане лучше. — И что это вино было бы лучше подавать, разбрызгав по всему полу, с моей головой между...

— Я не собиралась тратить на тебя свои лучшие бутылки, — отвечает она, причмокнув для пущего эффекта.

В ответ мой предательский желудок урчит, и она опускает взгляд на мою талию. К счастью, стол закрывает мои колени, иначе она увидела бы доказательство того, что я никак не могу избавиться от стояка, теперь, когда мы одни в её доме.

Она хмурит брови, и я вижу, что она задумалась. Я не ужинал, но не собираюсь сообщать ей об этом. Она скажет, что рада, что я голоден, а я буду ещё больше задаваться вопросом, почему она так меня привлекает с тех самых пор, как я впервые её увидел.

— Как прошёл боулинг?

— Чертовски ужасно, — вру я. В итоге я неплохо провёл время, хоть и было чертовски неловко.

— Хорошо.

Конечно, ей это нравится.

— Я мало что мог сказать. Не знал, в курсе ли кто-нибудь.

Она бросает на меня забавный взгляд.

— У меня не было и минуты, чтобы осознать смерть сестры, не говоря уже о — она машет рукой в мою сторону — тебе.

— Ты кому-нибудь рассказала?

Она вздрагивает.

— Нет. Все узнают об Эрике, когда я буду готова рассказать. Городские сплетники будут говорить о ней гадости, а я не готова слышать, как они шепчутся у меня за спиной.

Чёрт. Она никому не сказала? Похоже, она так же одинока, как и я. Я не люблю зацикливаться на этой теме. Поэтому я продолжаю, переходя к сути.

— Мне нужно вернуться во Флориду.

Она выразительно поднимает брови.

— К.

Один слог. Меня это раздражает. Но только потому, что я не люблю поддерживать разговор.

— Примерно через два дня. — Она хватается за горло, лицо искажается от боли, и она отшатывается, как будто я её ударил. Её реакция инстинктивна. На это тяжело смотреть. И я быстро избавляю её от страданий. — Я не возьму Майло с собой.

Её плечи опускаются, с губ срывается вздох облегчения.

— Спасибо.

Я морщусь, потому что после того, что произойдёт дальше, она вряд ли будет меня благодарить.

— Пока что.

И действительно, в её выразительных глазах вспыхивает гнев.

— Что это значит?

Это значит, что я неравнодушен к ней, хотя, хоть убей, не могу понять почему. Я убеждаю себя, что Эрика — если бы она могла видеть, как её сестра заботится о Майло, — хотела бы этого. Я убеждаю себя, что если Эрика лгала о своей сестре, то дать этой ситуации время, чтобы она разрешилась, — единственный разумный и логичный выход.

Благополучие Майло превыше всего. Это моя настоящая работа как его опекуна.

— Это значит, что я вернусь через несколько недель.

Её щёки розовеют, а тёмные глаза блестят.

— О, так это проверка? Ты собираешься меня оценивать? Кто назначил тебя чёртовым судьёй, присяжными и экс...

— Табита. Я. Не. Знаю. — Это заставляет её замолчать. — Ты была права, ясно? Я ничего не знаю.

Она открывает рот, а затем снова его закрывает.

— Всё, что я знаю, — это то, что истории, которые рассказывала мне твоя сестра, не вяжутся с тем, что я увидел сегодня. Всё, что я знаю, — это то, что мамы Майло больше нет, и я желаю ему только самого лучшего. Всё, что я знаю, — это то, что он целый год говорил о полосатых кошках, а я снова и снова говорил ему, что у меня аллергия.

При последних словах её лицо становится бесстрастным. И это правда. Я всё гадал, почему он был больше одержим полосатыми кошками, чем динозаврами. Это никогда не имело смысла. Но теперь имеет.

Её губы наконец изгибаются в улыбке, и она тихо спрашивает:

— Серьёзно?

— Да.

— У тебя аллергия?

Боже правый, эта женщина готова говорить о чём угодно, только не о том, что её волнует.

— Вроде того. Я не любитель кошек.

Она усмехается и многозначительно смотрит на меня. Мне хочется сказать ей, что она всё неправильно поняла, но я прикусываю язык.

— Послушай, это огромная ответственность, к которой я отношусь серьёзно и к которой я совершенно не был готов, так что можем мы на минутку отложить наши разногласия?

— Ты мне не нравишься.

Я рассеянно делаю глоток вина и смотрю на огромный промышленный холодильник.

— Я так и понял.

— Я люблю свою сестру. Я не знаю, что она тебе наговорила. И я не хочу показаться жестокой, но она никогда не говорила мне, что ты встречаешься с Майло. Просто сказала, что ты очень сексуальный и что тебе нравится уединение, поэтому будет лучше, если я не буду навещать её, когда ты будешь в городе.

Я хмурюсь.

— Ты навещала её?

Глаза Табиты расширяются от удивления.

— Конечно. Чувак, ты издеваешься? Я до сих пор выплачиваю долг за то, что отправила её в лучший реабилитационный центр, который смогла найти. Я часто навещала Майло, чтобы она могла отдохнуть. Она сказала мне, что у неё есть парень, но она пока не хочет его знакомить. Я всегда думала, что это ты.

Что за хрень?

У меня голова идёт кругом от рассказа Табиты. Каждый раз, когда мне кажется, что я знаю, что делаю, Эрика наносит мне удар из могилы. Я не знаю, в какую игру она играла, но, похоже, женщина, которая мне искренне нравилась, использовала меня как дурака. Это трудно принять и ещё труднее понять.

— Это был не я. И она сказала мне то же самое о своём парне. Но я заботился о Майло, когда она была с ним.

Табита поджимает губы и двигает ими из стороны в сторону, как будто ей не нравится то, что она только что услышала, но ничего не говорит.

— Твои родители часто помогают тебе с Майло? — осторожно спрашиваю я. — Мне казалось, они от неё отвернулись.

Табита вздыхает и откидывается на спинку стула. Кажется, что она вот-вот растает и сползёт на пол.

— Это сложно. И мне повезло быть посредником.

В ответ я наклоняю голову, желая услышать больше подробностей.

Она раздражённо вздыхает, прежде чем продолжить.

— Они действительно отрезали её от себя, и в глубине души я их не виню. Когда она была не в себе, с ней было... трудно иметь дело. Они постоянно беспокоились. И это продолжалось долго. Ложь, перепады настроения, исчезновения, воровство. Это стало последней каплей. Она украла их обручальные кольца и заложила их. Они достались от бабушки с дедушкой, и, думаю, это разбило моему отцу сердце.

Я сглатываю комок в горле, а Табита отводит взгляд, часто моргая.

— Какая-то часть меня это понимает. Но большая часть меня злится на них. Потому что я просто… не могла заставить себя разорвать отношения. Я имею в виду, ты же знаешь, — её голос понижается на октаву и становится более хриплым, — это моя старшая сестра. Мой кумир. Даже несмотря на то, что из-за этой чёртовой травмы она покатилась по наклонной, я не могла просто взять и бросить её.

Комок в горле мешает мне говорить. И это к лучшему. Кажется, она в ударе, и я не хочу её перебивать. По правде говоря, я ловлю каждое слово Табиты Гаррисон.

— Итак, я взяла всё в свои руки. И когда Майло появился, я убедила обе стороны. По сути, я сказала им, что для Майло будет лучше, если рядом с ним будут мама, бабушка и дедушка. В конце концов все сдались. И это сработало, но…

Но она несла тяжёлое бремя.

Она морщит нос и отмахивается от этой мысли.

— В любом случае, мои мама и папа были замечательными родителями, а бабушками и дедушками — ещё лучше. Но я не знаю, смогу ли я когда-нибудь полностью простить их за то, что они бросили Эрику. — Она опускает взгляд. — Не то чтобы я им это сказала. Но я работаю над тем, чтобы отпустить это. — Она горько усмехается и указывает на свою грудь. — Отсюда и футболка.

— Мне жаль, — просто говорю я. И я не шучу. Это чертовски печальная история. А учитывая то дерьмо, которое я видел в системе патронатного воспитания, я также знаю, что это не единичный случай.

Табита поджимает губы и кивает в мою сторону. Её глаза застилают слёзы, но она не плачет. Она не похожа на плаксу.

— Спасибо. Мне жаль, что ты в это ввязался.

Я пожимаю плечами. Я привык к тому, что жизнь преподносит мне сюрпризы.

— Ты всё-таки собираешься попытаться забрать его? — тихо спрашивает она.

Я вздыхаю и ёрзаю на стуле.

— Я не знаю.

Она смотрит мне в глаза.

— Я буду бороться, Рис. И я не сдамся, пока не разорюсь и не окажусь на улице. Я уже связалась с адвокатом по поводу оспаривания решения об опеке. Так что просто знай, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы оставить его у себя. Я говорю это не для того, чтобы усложнить тебе жизнь. Я просто предупреждаю тебя.

— Я тебе верю. — И я действительно верю. Мне доводилось участвовать в драках, и что-то мне подсказывает, что Табита Гаррисон стала бы для меня самым серьёзным противником, если бы я когда-нибудь решил сойтись с ней лицом к лицу.

Она поджимает губы и осматривает меня с ног до головы. Мы оба испытываем взаимное недоверие.

— Так ты что? Будешь время от времени возвращаться?

— Мы можем рассказать Майло о его маме завтра — вместе, если ты хочешь. Мы скажем ему, что он остаётся здесь, с тобой. И да, пройдёт ещё пара недель, прежде чем я смогу вернуться. Мне не так-то просто сюда добраться, и я не знаю, что скажет пограничная служба. У нас есть время, чтобы во всём разобраться. Поговорить с нашими юристами. Обсудить юридические аспекты и… результат.

Она кивает, и только упрямая складка на её лбу даёт понять, что происходит у неё в голове. Она почти не притронулась к вину, но крутит бокал на ножке, наблюдая, как жидкость плещется о стенки и образует волнообразный узор, стекая обратно.

Следующий вопрос звучит едва слышным шёпотом.

— Ты действительно хочешь Майло? Вырастить его и стать ему настоящим родителем? Типа, это просто обязанность или ты действительно этого хочешь?

Она попала в точку. Это уж точно. Потому что сегодня я испытываю нечто большее, чем просто недоверие.

Это мучительное путешествие по закоулкам памяти. Это осознание того, как сильно эта женщина страдает от последствий своей утраты. Это необъяснимая связь с ней и с маленьким мальчиком из этого города, которая не даёт мне уйти.

Я не хочу говорить ей об этом, но и не хочу лгать больше, чем нужно. И правда в том, что я люблю Майло. И я знаю, что Майло любит меня.

Поэтому я решаю сказать:

— На самом деле я этого хочу.

Её взгляд не отрывается от вина, а губы тронуты самой грустной улыбкой.

— Хорошо. Нам обоим нужно время, чтобы остыть и всё переосмыслить, когда ты вернёшься через пару недель. — Она поднимается, не взглянув на меня. — Внизу не слишком уютно, и ванной нет, так что тебе придётся подняться на первый этаж. Я не застилала кровать, но там есть чистые простыни, и ты можешь остаться там, когда захочешь.

Она уже уходит, и тут у меня снова заурчало в животе. Не знаю, слышит ли она, но я бы хотел сказать ему, чтобы он наконец заткнулся. Это просто невыносимо.

Но Табита больше не обращает на меня внимания. Я слышу, как она поднимается по лестнице, наверное, собирается спать, и я почти уверен, что она меня отпустила.

Поэтому я еле волочу ноги к входной двери, хватаю вещи и спускаюсь в подвал. Он неотделан, с бетонным полом и застоявшимся запахом сырости. Стены каркасные, но без утеплителя и гипсокартона. В углу матрас и пружинный блок, похожие на кровать. Рядом два козелка с подпертым куском фанеры образуют импровизированный прикроватный столик, увенчанный старомодной латунной лампой.

Как она и сказала, это не роскошь, но я спал и в худших местах, и слишком устал, чтобы беспокоиться. Я опускаю голову и начинаю застилать кровать, но вскоре слышу, как она топает по полу, словно клейдесдальская овчарка.

Она либо всё ещё злится, либо просто не в себе. Не знаю, что именно, но я всё равно слышу. И я даже не хочу подниматься наверх чистить зубы, пока она не уйдёт.

На самом деле я ловлю себя на мысли, что мне интересно, подумала ли она о том, чтобы позволить незнакомому мужчине переночевать у неё дома. Мне стоит поговорить с ней об этом. А ещё о том, чтобы оставлять входную дверь открытой.

Устроившись на краю кровати, я даю себе слово проверить замки, прежде чем раз и навсегда рухнуть на матрас. Затем я листаю телефон, не обращая внимания на грызущий голод, и жду, когда она закончит то, что занимает у неё так много времени.

Скрип двери на верхней площадке лестницы заставляет меня вздрогнуть, и я поворачиваю голову в ту сторону, где находится вход. Мягкий свет и восхитительный запах разливаются по лестничной клетке.

А затем раздается её голос.

— Эй, придурок. Я приготовила тебе карбонару, чтобы не слышать, как ты блюёшь всю дорогу наверх. Я даже не отравила её. Приятного аппетита и спокойной ночи. — Дверь скрипит, когда она её закрывает, но потом скрип прекращается. Свет снова падает на лестницу, и она добавляет: — Да, и я сплю с пистолетом под подушкой, так что не вздумай выкинуть что-нибудь странное.

Я опускаю подбородок, и на моих губах появляется улыбка. Потому что я почти уверен, что Табита Гаррисон по-своему была ко мне добра.





Глава 11 РИС


— Рад тебя видеть. — Энтони громко хлопает меня ладонью по голой спине. Этот жест мог бы быть дружеским, но в нём столько силы, что он просто ведёт себя как придурок.

Не то чтобы для меня это было в новинку. Энтони Моррис был моим начальником в World Professional Wrestling с моего первого рабочего дня. И всё это время он вёл себя как настоящий придурок. Но не со мной. Нет, он всегда смотрел на меня с вожделением. Нельзя отрицать, что у этого человека есть видение. И с самого первого дня это видение включало меня как ключевую фигуру бренда.

Но я видел, как он ведёт дела, и хотя я люблю свою работу, мне не очень нравится быть с ним связанным. Увы, он подписывает мои чеки и по большей части не лезет в мои дела, так что мы сохраняем шаткий мир.

— Спасибо, — ворчу я, стоя за кулисами в позе, которую мы называем «готовой», — прямо за занавесом.

— Ты не торопился, чёрт возьми, возвращаться к нам.

Вот оно — скрытое оскорбление. Как будто я предпочёл отсиживаться дома, восстанавливаясь после операции на передней крестообразной связке, вместо того чтобы заниматься любимым делом.

В течение последнего десятилетия я был одним из главных хедлайнеров шоу Monday Night Mayhem, и это занимало всё моё время. Я объездил весь мир и не позволял себе сбавлять темп или слишком погружаться в свои мысли. Было тяжело перейти от еженедельного пребывания в новом городе в окружении людей к одинокому сидению на диване. Это было одинокое время, наполненное мучительным беспокойством о том, что я могу никогда не вернуться в единственное место, где я чувствую себя самим собой.

Я выдавливаю из себя смешок, не сводя глаз с мигающих огоньков, пробивающихся сквозь шторы.

— Как будто связки не заживают за одну ночь.

— Ха, — рявкает Энтони. — Можешь повторить ещё раз.

Меня раздражает, что он так думает. У меня постоянно болело колено. У меня был небольшой разрыв, который я продолжал игнорировать ради компании. Я выступал вечер за вечером и делал короткие перерывы — несколько недель тут и там, — когда мне это было нужно. Большую часть года я жил на постоянном потоке обезболивающих и регулярных ледяных ваннах — и всё это ради WPW.

И когда моё тело наконец сдалось, они тут же исключили меня из шоу. Мой пояс перешёл к моему коллеге Уиллу, известному на ринге как Билл «Миллион долларов», в матче, который состоялся в последнюю минуту. В нём я получил перелом колена.

Так что я испытываю огромное облегчение от того, что вернулся сюда. Потеря Эрики, возможно, превратила мою личную жизнь в хаос, и тупая боль от утраты может быть моим постоянным спутником, но здесь — когда я занимаюсь этим — мне становится немного легче.

Интересно, что чувствует Табита, когда готовит.

Чёрт. Мне нужно сосредоточиться. Не дать своим мыслям снова вернуться к ней. Поэтому я трясу головой, чтобы привести мысли в порядок, и подпрыгиваю на носочках, как будто танцую чечётку. Я прищуриваюсь, и моё тело поддаётся возбуждению.

— Ты ведь не забыл, что нужно делать, Дюприс? — голос Энтони некстати нарушает тишину.

Я слишком долго и упорно работал, чтобы позволить Энтони проникнуть в мои мысли, и я твердо намерен с этим смириться. Итак, я стискиваю зубы и натягиваю маску.

Как всегда, всё остальное отходит на второй план. Энтони. Все сомнения. Все тревоги.

Когда я становлюсь Диким Садом, всё встаёт на свои места.

Как только в динамиках раздаются первые ноты моей песни, я ворчу:

— Я ничего не забыл.

Затем я распахиваю занавес и выхожу на арену под оглушительный рёв толпы.

И я почти улыбаюсь, потому что они тоже меня не забыли.





Глава 12 ТАБИТА


Рис: Проверяю. Как там Майло?

Тэбби: С ним всё в порядке.

Рис: Меня не будет ещё на неделю.

Тэбби: Отлично.

•••

Майло свернулся калачиком рядом со мной в постели. Сегодня утро вторника, и мне не нужно идти на работу до самого вечера. Рис уехал на две чудесные недели. Светило солнце, щебетали птицы, а я притворялась, что его и его «я не знаю» плана увезти Майло в место, полное змей и крокодилов, не существует.

Я определённо не думала о том, чтобы засунуть его голову себе между ног. Хотя, если бы я об этом думала, то могла бы возразить, что это отличное место для его головы, потому что, по крайней мере, мне не пришлось бы слушать его болтовню или смотреть на его вечно недовольное лицо.

Майло ворочается во сне, пытаясь дотянуться до меня, и хотя я подумывала встать с кровати, чтобы сварить кофе, его нежность убедила меня остаться.

Я парализована тем, как сильно я его люблю. Тем, как сильно он мне нужен. И тем, что я знаю, что я тоже нужна ему.

С тех пор как мы рассказали ему об Эрике, ему стали сниться кошмары. Он просыпается в ужасе, и хотя в них нет ничего реального, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что он через многое проходит. Ещё один разговор с Трикси подтвердил это.

Поэтому я положила его к себе в кровать королевского размера. Так мы оба спим крепче, и, честно говоря, мне нравится смотреть, как он спит. Я могу лежать рядом с ним и вспоминать всё, что связано с моей сестрой. Когда я смотрю на него, мне кажется, что она не ушла совсем. Как будто она живет в нём, потому что форма его мочки уха в точности такая, какой я её помню. Или то, что его нижняя губа немного полнее верхней — у неё тоже так было.

Сказать ему об этом было, наверное, ещё хуже, чем узнать, что Эрики больше нет. Рис выглядел как призрак с каменным лицом. Он говорил как мужская версия Siri, зачитывающая сценарий, и выглядел при этом пустым — травмированным. Возможно, я впервые по-настоящему посочувствовала ему. Мне хотелось протянуть руку и взять его за ногу, как он сделал с моей. Но в присутствии Майло я этого не сделала. Вместо этого я вмешалась и добавила более мягкие формулировки и несколько сентиментальных строк.

Я не знаю, помогло ли это Рису, потому что он, как обычно, почти не разговаривает со мной. Но мне кажется, что один его взгляд в мою сторону был благодарным.

По крайней мере, так я себе говорю.

Разговор был жёстким, я видела, как на лице Майло мелькают эмоции. Он не плакал. Тогда не плакал. Вместо этого он плакал из-за пустяков. Его слёзы проявлялись по-разному в разное время.

А мои? Они вообще не пролились. С той самой ночи, когда я собирала вещи в доме Эрики и уронила тяжёлую коробку с журналами себе на ногу. Чёрный синяк на своде стопы только недавно стал сливаться с цветом моей кожи. У меня защипало в носу и защирило в глазах. Было чертовски больно.

Но я точно знаю, что больнее всего будет, когда я открою эти дневники. Это единственная коробка, которая заклеена скотчем и задвинута в угол в подвале, который раньше назывался «Подземелье», а недавно был переименован в «Спальню Риса».

То, что я позволила ему остаться здесь, было нехарактерно для меня во всех смыслах. И я изо всех сил стараюсь не зацикливаться на своём решении. Я говорю себе, что просто делаю то, что нужно сделать. Держу нас всех на плаву — как всегда.

Вот почему последние недели я так усердно работала над тем, чтобы быть рядом и эмоционально доступной для Майло. Мы проводили дни, распаковывая вещи его мамы и расставляя их по всему дому. Трикси порекомендовала это упражнение, чтобы вплести Эрику и разговоры о ней в нашу повседневную жизнь. Фото здесь, безделушка там, потертый персидский ковёр из её дома, разложенный в прихожей.

В завещании Эрики указано, что она не желает похорон, поэтому урна с её прахом стоит на каминной полке, с обеих сторон её окружают небольшие рамки, которые мы всю неделю заполняли нашими любимыми фотографиями с ней.

По иронии судьбы Майло назвал растение, которое я принесла из её дома в Эмеральд-Лейк, «Эрикой». Каждое утро он встаёт и приветствует её по имени. Это не должно быть смешно, но мы оба смеёмся. И, как ни странно, я ловлю себя на том, что улыбаюсь, глядя на растение, когда с Майло происходит что-то милое, как будто я смотрю на свою сестру и мы обмениваемся взглядами, которые говорят: «Этот ребёнок...»

Ему, наверное, нужен питомец, но пока у него есть только кукуруза по имени Эрика со слегка изогнутым стволом и широкими зелёными листьями.

Однако сегодня наша горько-сладкая идиллия закончится, потому что главная порнозвезда вернётся на несколько дней. И я нервничаю, как перед важным выпускным экзаменом.

Я знаю, Рис говорит, что у него добрые намерения, но я не могу избавиться от ощущения, что меня проверяют. И если я не соответствую его стандартам, значит, я потерпела неудачу. То, что я ненавижу делать.

Я уже чувствую, что подвела Эрику.

Я не могу провалить и это.

•••

После того как мы с утра собирали розы для моей фирменной чайной смеси в бистро, Майло задремал, и тут появился Рис.

Он подъехал к входной двери и заслонил её собой. Я сижу за кухонным столом и листаю отраслевой журнал, и чувствую, как его тень заслоняет свет.

— Дверь открыта, — зову я, игнорируя желание встать и поприветствовать его. Лучше не обращать внимания на то, как у меня сжимается сердце от предвкушения того, что он вот-вот войдёт в мой дом. Запихнуть это чувство в тёмный угол, где я прячу все остальные неприятные эмоции.

Когда входит Рис, я поднимаю голову. Мой взгляд устремляется прямо в конец коридора, где я вижу его с убийственным выражением лица, одетого во всё чёрное с головы до ног. Джинсы, футболка, зачёсанные назад волосы. Наверное, и его боксеры тоже.

Дело в том, как он себя держит. В нём есть что-то... не знаю, зловещее, что ли? Я виню в том, что моё тело сжимается, тот факт, что я уже давно слишком занята, чтобы заниматься сексом. Насколько же я испорчена, если возбуждаюсь от мужчины, который здесь, чтобы сделать мою жизнь невыносимой, и смотрит на меня так, будто хочет убить?

— Тебе нужно перестать оставлять входную дверь открытой, — ворчит он, стягивая с ног чёрные кожаные кроссовки.

— Почему? — я демонстративно листаю журнал, изо всех сил стараясь показать, что он меня совершенно не волнует. Он выглядит как обычно, только опрятно одет. Волосы немного короче. Борода больше похожа на сексуальную щетину, чем на неряшливую растительность на лице.

Его привлекательность сильно раздражает.

— Пистолета под подушкой недостаточно.

Я смеюсь.

— Это была шутка. Это Канада, Рис. У меня нет оружия. И ни у кого из моих знакомых его тоже нет. — Я бросаю на него взгляд, чтобы убедиться, что моя пустая угроза про пистолет под подушкой его разозлила. Я напрягаюсь, когда он направляется ко мне.

— Это небезопасно.

Я демонстративно закатываю глаза и переворачиваю страницу. Мой тон звучит насмешливо, когда я спрашиваю:

— Что ты собираешься делать? Накажешь меня?

Он подходит ко мне вплотную. Я чувствую на себе его взгляд и то, как воздух сгущается вокруг его крепкого тела.

— Не так, как ты думаешь.

Тянущее ощущение внизу живота выдает меня, и я поднимаю на него взгляд, встречаясь с ним глазами. На мгновение я замечаю, каким уставшим он выглядит, но отмахиваюсь от этой мысли.

— А как ты думаешь? — Я откладываю журнал и выпрямляюсь в кресле, скрещиваю ноги и смотрю на него своим самым невинным взглядом.

Он проводит зубами по нижней губе и сверлит меня взглядом. И я впервые не могу понять, почему в его глазах мелькает тьма: потому что я его раздражаю или потому что он действительно хочет меня трахнуть. Я знаю только, что он, кажется, больше сосредоточен на моих губах, чем на моих глазах.

Я склоняю голову, разглядывая его. Потом решаю пойти ещё дальше. Потому что, как минимум, эта ситуация между нами — борьба за власть, и я не боюсь проявить свою власть там, где могу её найти.

Если он думал, что сражается с какой-то робкой девчонкой, то ошибался.

— Это подразумевает, что меня нужно наклонить над этим столом...

— Табита, — хрипло перебивает он меня. Но я не упускаю из виду, как он скользит взглядом по столу, как сжимает ремешок сумки в кулаке.

Я невинно моргаю.

— Что?

Он переминается с ноги на ногу, закидывает сумку на плечо и сдвигает её вперёд. Словно это щит между нами.

— Тебе стоит опасаться незваного гостя.

Я сжимаю губы и киваю. Этот человек совершенно не понимает, что значит жить в этом маленьком городке.

— Только подумай: если меня убьют, ты освободишься от меня. Вы с Майло сможете умчаться в закат, и я вас не буду удерживать.

Он качает головой, отворачивается и идёт в подвал. И я имею в виду, идёт. Его бёдра медленно и естественно покачивались. Его задница…

Его. Задница.

Я тоже качаю головой и поднимаю взгляд к потолку, прося небо немного самообладания. И напоминаю себе, что мне не нравится Рис Дюприс, что бы о нём ни думала моя киска.





Глава 13 ТАБИТА


Майло знал, что Рис сегодня вернётся. Когда я ему сказала, он очень обрадовался, поэтому я постаралась не портить ему настроение. Наверное, поэтому, как только он просыпается, он взбегает наверх и кричит вниз: «Ри здесь?» — самым сладким голосом, полным неподдельного волнения.

— Да, дружище. Рис здесь.

С лестницы несутся тихие шаги, и я стараюсь не вздрагивать. Но я всё же затаила дыхание, слушая. Он довольно хорошо координирован для своего возраста и совершенно чётко даёт понять, что не хочет, чтобы его носили на руках или слишком часто ему помогали, потому что он уже не младенец — это его слова, не мои. Я стараюсь уважать его, но всё равно представляю, как он ковыляет и падает с лестницы, как неуклюжий, крошечный человечек, которым он и является.

Маленькие шаги Майло подхватывают большие шаги Риса, который с нетерпением спускается по лестнице в подвал по двое, чтобы добраться до маленького мальчика.

От их спешки на первом этаже у меня непривычно сжимается сердце.

Рис не так плох, как ты его изображаешь.

Эта мысль приходит мне в голову, и я не в восторге от неё. Но я также знаю, что в глубине души у меня есть вопросы. Последние две недели я боролась с осознанием того, что в этой истории может быть больше, чем я думала. Что Эрика могла мне лгать. Что у Риса могла быть веская причина выгнать её.

В конце концов, если я чему-то и научилась за последнее время, так это тому, что я единственная, кто считает, что обещания, данные на мизинце, имеют силу. Мы с Эрикой с детства давали друг другу такие обещания. Они стали чем-то вроде тайного рукопожатия между нами. Мы делились историями о первом поцелуе. Признавались, что тайком сбегали из дома. Однажды я пообещала ей на мизинце, что она не будет на меня злиться, а потом рассказала, что взяла её тушь для ресниц, из-за чего у нас обеих покраснели глаза. Думаю, она несколько дней молча злилась на меня, хотя никогда не выражала свою злость открыто.

Тогда она сдержала своё обещание. Но это было раньше. Совсем недавно я пообещала, что никогда не брошу её. А она пообещала больше не лгать мне. Но всё равно солгала.

И всё же неприязнь к Рису — это безопасное место для меня. Если я буду считать его ответственным за то, что случилось с Эрикой, мне не придётся чувствовать себя полным неудачником. Я могу переложить часть ответственности на него и сохранить рассудок.

Это несправедливо, но только так я могу держаться.

Разум работает загадочным образом и всё такое.

Вот и сейчас, когда я с умилением наблюдаю за ними. Майло с радостным визгом бросается в массивные объятия Риса. У меня комок подступает к горлу, когда я вижу, как Рис прижимается к его растрёпанным кудрям и вдыхает его запах. Снова.

Я отвожу слезящиеся глаза в сторону заднего двора и даю им немного времени. Я чувствую себя незваным гостем. Я разрываюсь на части. Я чувствую себя виноватой.

Как я могу ненавидеть того, кто любит моего племянника так сильно, что у меня щемит в груди и сводит зубы? Особенно в мире, где больше людей, которые его любят, — это всегда хорошо.

Я правда этого хочу.

Четыре слова, из-за которых я не спала последние две недели. И доказательство прямо передо мной. Рис цепляется за него, а он цепляется за Риса.

Это заставляет меня задуматься, не являюсь ли я плохим парнем в этой ситуации. Но потом я вспоминаю о его кошмарах и о том, как он прижимается ко мне, когда ему страшно. Я думаю о том, сколько внимания он получает от моих родителей. И, по крайней мере, я знаю, что это лучшее место для него.

Когда они наконец отстраняются друг от друга, Майло кладёт свои пухлые ручки на небритые щёки Риса и смотрит на него. По-настоящему смотрит. Затем он улыбается и говорит:

— Я скучал по тебе.

Улыбка, которой Рис отвечает на его слова, просто ослепительна, и я понимаю, что никогда не видела его улыбающимся. И никогда не слышала его смеха.

— Я тоже по тебе скучал, малыш.

— Это наше растение. Эрика. — Майло с восторгом указывает на горшок, и Рис напрягается.

— Да?

— Это мамино.

— Так и есть. — Рис говорит хриплым голосом, не сводя глаз с профиля мальчика. — И это такое милое растение.

Майло улыбается и кивает.

— Мне это нравится.

Адамово яблоко Риса дергается.

— Мне это тоже нравится.

Я кашляю, чтобы скрыть тихий печальный стон, который вот-вот вырвется из моего горла, и они оба поворачиваются, чтобы посмотреть на меня.

Они не родственники. Но, похоже, вполне могли бы ими быть.

— Пойдём купаться? — Я обещала Майло, что сегодня днём мы сходим на озеро поплавать, а он никогда не забывает напоминать мне о данных обещаниях. Он так легко переключается.

Но я слишком взволнована, чтобы присоединиться к ним, слишком беспокоюсь о том, что могу разозлить Риса и он увезет Майло назло мне. Я не хочу портить им праздник, и мне кажется, что лучше всего будет не привлекать к себе внимания.

Я на взводе, а пляж всегда напоминает мне об Эрике. О том, как мы вместе плавали в детстве. О том, как наш папа закапывал нас в песок, и наружу торчали только наши головы. О том, как мы вместе загорали подростками, но в итоге стали похожи на лобстеров. О том, как я взяла Майло на его первое купание и увидела, как его глаза смешно округлились, когда он вошел в холодную воду.

Приятные воспоминания терзают меня. Я дорожу всеми этими воспоминаниями о ней, и особенно о ней с Майло. Нам всегда было весело вместе, и я скучаю по ней такой, какая она есть.

— Почему бы вам двоим не пойти туда? Проведите немного времени вместе. Мне необходимо… э-э... прибраться в доме, — говорю я, кивая с несносно широкой улыбкой на лице.

Рис хмурится, глядя на меня, но его внимание отвлекают восторженные хлопки Майло.

И это хорошо. Мне становится трудно дышать, когда Рис смотрит на меня слишком пристально.

•••

За последние несколько дней я научилась избегать Риса. Мы почти не разговариваем. На самом деле, мы немного похожи на корабли, проплывающие мимо в ночи. Я просто выжидаю, надеясь остаться незамеченной, пока он не уедет завтра.

И я знаю, что он уезжает, только потому, что подслушала, как он говорил это Майло.

Он говорит, что уезжает из страны на заработки. Что бы это ни значило. Я знаю только, что он обычно приезжает сюда по вторникам и уезжает в субботу. Я также знаю, что он много тренируется, и это здорово, потому что мы с Майло остаёмся наедине. А когда я в ресторане, Рис проводит время с Майло. И не лезет ко мне. И это тоже здорово. А вчера вечером, когда он пошёл играть в боулинг (проворчав что-то о том, что он не хотел, но был вынужден), я уже была в своей комнате, когда он вернулся.

Ладно, может, я и взбежала по лестнице, когда увидела, что подъехал его грузовик.

Но я всё равно оставила ему ужин. На самом деле с тех пор, как я услышала, как он урчит в ту ночь, я готовлю побольше и оставляю ему тарелку. И хотя мы об этом не говорим, он всегда это ест.

Сегодня я, пожалуй, займусь чем-нибудь сама, а Рис пусть проводит утро с Майло, ведь им явно нравится проводить время вместе. Не хочу признавать, что присутствие Риса значительно упрощает жизнь… но это так.

И это идеально. Мы почти не видимся, и Майло счастлив. Чертовски счастлив. Его кошмары уже не такие страшные, как раньше, но он по-прежнему спит со мной каждую ночь — я знаю, что Рис это заметил, хотя и не прокомментировал.

Я начала готовить кофе очень рано и уходить на заднюю террасу, чтобы насладиться тишиной и покоем летнего утра в долине.

Но сегодня я не успеваю выйти из дома достаточно рано. Я на кухне, в голубом домашнем костюме — слишком коротких шортах и откровенном топе на тонких бретельках — с кофейником в одной руке и кружкой в другой. Как раз в тот момент, когда я наливаю кофе, в дверях появляется точеный, как изваяние, Рис без рубашки, заставляя меня вытаращить глаза, а затем пролить горячий кофе себе на руку.

— Чёрт, чёрт возьми, — шиплю я, ставя кофе на стойку. Я встряхиваю рукой, и капли кофе разлетаются по моей одежде.

— Чёрт, Тэбби, — его голос хриплый и сонный. Он бросается вперёд и хватает мою обожжённую руку, осторожно переворачивая её для осмотра, как будто он врач, а не порнозвезда. — Ты в порядке? — Его растрёпанные волосы и тёплая кожа говорят о том, что он только что встал с постели.

— Я в порядке. — Он слишком близко, его запах слишком манящий, как у лемонграсса с нотками чего-то более дымчатого. Мне нужно отстраниться, создать между нами дистанцию, но он сжимает моё предплечье и, ворча, ведёт меня к глубокой раковине.

Он включает холодную воду, проверяет температуру свободной рукой, а затем коротко кивает и аккуратно опускает мою обожжённую руку под струю прохладной воды.

Я шиплю, когда вода попадает на руку, и пытаюсь отстраниться от него — я вполне способна сама обработать ожог. Но он крепко держит меня, не агрессивно, но и не снисходительно. Он не отпускает меня.

Только когда я вздыхаю и отдаюсь в его объятия, его большой палец касается моей кожи.

Один раз. Дважды. Я вздрагиваю.

В третий раз. Я расслабляюсь.

Я не знаю, как долго мы стоим вот так, прижавшись друг к другу. Моя единственная защита от него — тонкий слой ткани.

— Вот, — тихо говорит он, снова переворачивая мою руку, чтобы оценить ущерб. Вода стекает по противоположной стороне.

— У меня были ожоги и посерьёзнее, — бормочу я. И это правда. Ожоги — обычное дело, когда работаешь на кухне.

Однако Риса, похоже, не волнуют мои мысли по этому поводу. Он игнорирует меня и продолжает преувеличивать.

— Где твоя аптечка?

— Под раковиной. Я могу…

Не успеваю я договорить, как он опускается на корточки у моих босых ног и распахивает кухонный шкаф. Я не могу отвести взгляд от того, как приоткрываются его губы, когда он с придыханием роется в содержимом.

— Просто, чёрт возьми, позволь мне позаботиться о тебе. Где это? — Он смотрит на меня, и у меня внутри всё переворачивается. Все эти мрачные черты лица устремлены на меня. Он стоит передо мной на коленях. Хочет позаботиться обо мне.

— В... в... э-э... — запинаюсь я, и его взгляд опускается к подолу моих шорт, скользя по изгибу моей задницы. Мои щёки краснеют. Боже. Кто знает, что он может увидеть под таким углом?

— Сзади, — говорю я, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла.

Он возвращается к своей задаче и достаёт белую коробочку. Он с силой открывает её прямо на полу и роется внутри, бормоча что-то неразборчивое, пока его пальцы не нащупывают лосьон от ожогов.

— Это не... — Я собираюсь сказать «не нужно», но он уже стоит, возвышаясь надо мной и не давая мне договорить. Он закрывает кран, а затем кладёт руки мне на талию, и от этого прикосновения по моей коже словно пробегает электрический ток.

Я резко вдыхаю, и он принимает это за боль.

— Я в порядке, — бормочет он, подражая мне и качая головой. Затем он поднимает меня на столешницу, словно я пушинка, и подходит так близко, что мои колени упираются в его стальные бёдра.

Он всё ещё рассматривает мой ожог с таким выражением лица, будто тот его оскорбил. Когда он аккуратно наносит лосьон на мою розовую кожу, это уже слишком. В глубине души я чувствую, что не заслуживаю такого внимания.

Он слишком нежен. Настолько красив, что это причиняет боль. Я вынуждена отвести взгляд от того, как он ласкает меня.

По глупости, я предпочитаю любоваться его обнаженным торсом. Дурацкая стратегия, чтобы удержаться от желания залезть на него.

Мои глаза прослеживают четкую линию за четкой, мужественные темные волосы, начинающиеся от талии и немного более густые на груди.

Затем я останавливаюсь.

Чуть ниже его правой ключицы большой синяк, его края становятся желтыми. Не задумываясь, я протягиваю руку и провожу по нему кончиками пальцев, как будто могу стереть его. Но ничего подобного не происходит.

— Что это?

— Синяк. — Только Рис мог ничего мне не дать.

— От чего? Что за чёртово порно ты снимаешь?

— Я не снимаюсь в порно, Тэбби. — Несмотря на резкий тон, он продолжает нежно поглаживать мою руку. — Я тебе уже говорил.

— Так и есть. Но я тебе не верю. Ты в порядке? — в моих словах звучит искреннее беспокойство, и я надеюсь, что он его услышит. Мои пальцы отодвигаются от синяка и скользят вверх по его ключице, словно сами по себе проверяя, нет ли других повреждений.

Я поворачиваюсь к нему, чтобы посмотреть ему в глаза, но он не отрывает взгляда от моей руки. Клянусь, я слышу, как он скрипит зубами.

— Я в порядке. А даже если бы и нет, это не твоё дело.

Отпрянув, я смотрю на него более холодным взглядом и вырываю руку с такой силой, что наконец освобождаюсь от его хватки. Конечно, он по-прежнему прижимает меня к себе.

— Чувство взаимное, и всё же ты притащил меня сюда, чтобы я исправила то, что тебя не касается.

— Тебе нужна помощь.

Я сухо смеюсь.

— Что?

Рис смотрит на меня сверху вниз и упирается руками в столешницу по обе стороны от моих бёдер, фактически загоняя меня в ловушку.

— С Майло. Я здесь уже три дня, и мы оба заняты уходом за ним. Я вижу, что ты делаешь слишком много для одного человека. Ты устала. Ты похудела. Тебе нужна помощь.

Теперь моя очередь напрячься. Конечно, я очень устала. И да, иногда я забываю поесть что-то кроме кофе.

Но не поэтому я пролила на себя горячую жидкость.

Говорят, дни длинные, а годы короткие. Скоро я перестану быть нужной Майло так, как сейчас. И на этот раз я не держу на него зла. Я наслаждаюсь этим, особенно зная, что Рис может в любой момент вырвать его у меня из рук.

— О, и ты думаешь, что сможешь лучше?

Горец решительно кивнул.

— Я могу позволить себе нанять помощников.

У меня отвисает челюсть. Он ударил меня в самое больное место. В финансовое.

— Ты что, издеваешься? Это твой грандиозный план? Забрать Майло из привычной среды и нанять кого-то, кто будет о нём заботиться?

Рис сохраняет невозмутимое выражение лица и ничего не говорит.

Я поднимаю руку и толкаю его. Прямо в синяк.

— Ты возьмёшь его с собой завтра? — спрашиваю я, не уверенная, что хочу услышать ответ.

— Нет.

Мне достаточно его ответа, состоящего из одного слова. Я спрыгиваю со стойки и прохожу мимо него, чтобы налить себе новую чашку кофе. Затем я выхожу на улицу, как и собиралась сделать до того, как его обнажённый торс появился на кухне и всё испортил.

Но это не так расслабляет, как я ожидала. Я зла и возбуждена, и мне кажется, что Рис наблюдает за мной через стеклянную дверь. Но я не хочу проверять, вдруг он увидит и получит удовольствие от мысли, что мне не всё равно.

На следующий день он уезжает, и мы не видимся и не прощаемся.

Самое странное, что я чувствую себя виноватой из-за этого.





Глава 14 РИС


Рис: Проверяю. Как у тебя дела?

Тэбби: Тебя здесь нет. Значит… бедная и счастливая, я полагаю?

•••

— У вас, ребята, есть оружие?

Уэст, Форд и Баш смотрят на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Ладно, не Баш. Он смотрит на меня так, как смотрят на жвачку, прилипшую к подошве ботинка, прежде чем ответить:

— У меня есть охотничье ружьё. Оно стоит в запертом шкафу в подвале. А что?

Я пожимаю плечами. С тех пор как я был здесь в последний раз, прошло ещё две недели, и всё это время я только и делал, что переживал за Табиту и Майло. Это просто безумие.

Я просыпался посреди ночи и думал, в безопасности ли они. Беспокоился, всё ли в порядке с обожжённой рукой Табиты. Единственное, что меня утешало, — это то, что она присылала мне фотографии Майло. Но писала она мало. То есть я знал, что они живы, но не знал, как у них дела.

Не то чтобы я ожидал чего-то другого после того, как всё бросил.

Выставлять напоказ свои деньги и говорить то, чего не следовало бы говорить, при этом держа её в полном неведении, было по-настоящему подлым поступком. Но выяснять отношения — не моя сильная сторона. Я прекрасно понимаю, что я не открытая книга. Умение делиться информацией о себе — это качество, которое люди выбили из меня много-много лет назад. И правда в том, что я не знаю, что делать с Майло и опекой.

Понятно, что я им не нужен. И всё же я чувствую себя связанным контрактом. И что ещё хуже, по какой-то неизвестной причине мне не терпится вернуться к ним. Какой бы долгой и неудобной ни была дорога до Роуз-Хилл, я всегда испытываю облегчение, когда вижу, как Табита закатывает глаза, и слышу, как Мило бежит ко мне.

Думаю, в глубине души я боюсь мысли о том, что больше никогда их не увижу, что они пополнят список семей, в которые меня никогда не приглашали.

Поэтому я продолжаю возвращаться. Однако на этот раз моё облегчение от того, что я подошёл к входной двери, было омрачено тем, что она оказалась не заперта. Снова.

Что привело к очередному конфликту между мной и Табитой.

Я горжусь тем, что я хладнокровен, спокоен и собран, даже если иногда веду себя вызывающе. Но она просто... она меня заводит.

Что ты собираешься делать? Наказывать меня? Наклони меня...

Я сглатываю и отгоняю воспоминания.

— Табита всегда оставляет дверь открытой, — говорю я.

— Глупо, — бормочет Баш, протягивая руку за пинтой и качая головой.

— Видишь? Ты понял.

Уэст выглядит ещё более растерянным.

— Типа открыто-открыто? А насекомые — не проблема?

— Нет, это злоумышленники, идиот. — Баш буквально повторяет мои слова.

— Может быть, сигнализация — это золотая середина между арсеналом оружия и незапертой дверью? — сухо предполагает Форд. По его тону сложно понять, насмехается он надо мной или предлагает серьёзное решение.

Система сигнализации. Мне эта идея не кажется плохой, но прежде чем я успеваю задать ещё какие-то вопросы, все парни поворачивают головы в сторону входа в боулинг. И я имею в виду не только нашу команду из четырёх человек. Я имею в виду, что все головы в зале поворачиваются к трём вошедшим женщинам. И возглавляет их не кто иная, как Табита.

Она не удостаивает взглядом никого, кроме бармена Фрэнки, которого приветствует с большей радостью, чем кого-либо, кроме Майло. Я предполагаю, что сегодня он с её родителями, но я не знаю наверняка, потому что мы не разговариваем, и мне приходится бороться с желанием подойти и спросить её.

Больше всего меня сдерживает то, что сегодня она почему-то выглядит более жизнерадостной. Она садится за барную стойку, и я не могу отвести от неё взгляд.

Она чертовски привлекательна. Она всегда была такой, но более яркий макияж глаз и румянец на щеках в сочетании с тем, как её волосы ниспадают на спину блестящей тёмной завесой, останавливают меня.

Обычно я вижу её в повседневной одежде, и от этого у меня уже встаёт. Так что представьте себе его возбуждение, когда она заходит в «Роуз Вэлли» в кожаных брюках, укороченной футболке с логотипом Rolling Stones и чёрных туфлях на шпильке с ремешками. Каблуки такие острые, что я уверен: она как минимум подумывала о том, чтобы потом убить меня ими. И пока я размышляю об этом и стараюсь не пялиться, к ней в баре присоединяются подруги.

У одной из них волосы грязно-белого цвета, а в глазах озорной огонёк. Другая — Скайлар Стоун, известная звезда кантри-попа. И по тому, как Форд и Уэст тут же устремляются в их сторону, я быстро понимаю, кто есть кто.

Табита, Рози и Скайлар пошли выпить. Определить женщин не так уж сложно, учитывая, как Форд и Уэст постоянно о них болтают.

Но хитрый подмигивающий жест, которым Табита только что одарила меня, говорит о том, что они оказались здесь не случайно. От этих соблазнительных губ до красных кончиков пальцев, выглядывающих из-под туфель на каблуках, — на ней написано, что с ней будут проблемы.

Она выглядит моложе, и я начинаю гадать, сколько ей может быть лет. Я напрягаю мозги, пытаясь вспомнить возраст Эрики и прикинуть разницу в возрасте между ними.

Я поворачиваюсь, сажусь и решаю перевязать шнурки, лишь бы не вступать с ней в разговор. Баша не волнует уход других парней, и он не следует их примеру, а просто потягивает пиво и листает телефон.

До меня доносится болтовня из бара по ту сторону качающихся ворот. Я слышу, как Табита отчитывает Уэста за что-то. В ответ Уэст рассказывает, что команда по боулингу названа "Ball Busters" в честь Табиты.

Она ещё больше его достаёт. Ему это нравится, и они оба невероятно добродушны.

Когда-то мне казалось, что между ними что-то есть. Теперь я слышу, как двое подшучивают друг над другом, как брат и сестра.

Это совсем не похоже на наши с ней колкости. Даже близко не похоже.

Я без необходимости и тщательности перевязываю шнурки, и тут моё внимание привлекает высокая, долговязая фигура, проходящая мимо. Это парень, которого все остальные называют Стретчем. От него исходит неприязнь, и меня не удивляет, что он никому не нравится. Я знавал немало таких парней, как он. Чёрт, я работаю на такого парня, как он.

Он подходит к Табите, плотоядно глядя на неё и кривя губы в многозначительной ухмылке. Уэст ведёт себя игриво, а этот парень — нет.

Мне это не нравится.

Он мне не нравится.

Я машинально начинаю составлять список мужчин, которых хочу убить за то, что они смотрят на Табиту так, будто она их следующая трапеза. Это иррационально и нехарактерно для меня.

Но вот я веду себя иррационально и нехарактерно для себя.

Я приближаюсь к нему тихими размеренными шагами. Годы тренировок сделали меня более ловким, чем я мог бы быть при моём росте.

— Мне кажется, если бы ты хотел назвать команду в честь Табиты, ты мог бы назвать её «Скороговорки», — говорит Стретч, когда я подхожу ближе, чтобы услышать его. — Ты всё ещё можешь завязать узел на черенке вишни?

Я стискиваю зубы и напрягаю мышцы, оценивая его со спины. Я уверен, что он привык быть самым крупным парнем в комнате, но теперь это не так.

Табита осматривает его, опуская взгляд, а затем поднимая его снова, как будто находит его жалким, забавным и совершенно никчёмным. То, как она на него смотрит, возвращает мне пару крупиц моего достоинства, которые я потерял, когда решил подойти и прервать их.

Я знаю только одно: я не хочу, чтобы он был рядом с ней. И она тоже этого не хочет.

— Всё ещё мечтаешь о единственном минете, который тебе когда-либо делали, Теренс? Это было в десятом классе? Жаль, что ты достиг пика так рано.

Минет. Она говорит это с уверенной улыбкой. Меня пробирает дрожь от ревности. Она одновременно и нежелательна, и неоспорима. Я ревную к каждому ублюдку, который хотя бы взглянет в сторону Табиты, не говоря уже о том, кто трахал её в рот.

Подхалим-неудачник снова начинает болтать.

— Знаешь…

Но я не даю ему уйти далеко. В два шага я оказываюсь позади него и кладу руку ему на шею. Непринуждённо, конечно. Но я могу сжать руку и сделать всё гораздо менее непринуждённым. Я использую свой лучший сценический голос. Скорость, чёткость, громкость, уравновешенность, поза — моя поза слегка смещена в сторону. Со спины люди могут подумать, что мы старые друзья, но все, кто смотрит на нас, понимают, что к чему, когда я опускаю лицо рядом с его лицом.

— Знаешь, что я мог бы связать узлом? Эту твою долбаную шею. И тогда никому не пришлось бы терпеть твоё присутствие здесь. — Я не стараюсь говорить тихо. Меня взбесили эти жалкие подначки. — У кого-нибудь есть возражения?

Табита испуганно смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Затем она поднимает взгляд, как будто заметила что-то особенно интересное в форме пятна на потолочной плитке.

Парень пригибается и убегает, трусливо скрываясь. Вокруг нас начинается болтовня. Я слышу, как кто-то говорит, что ненавидит этого парня и что сегодня девичник. Я не знаю, и мне всё равно. Всё это отходит на второй план, и я слышу только общие фразы, потому что тёмные глаза Табиты снова устремлены на меня. Она обхватывает губами край дешёвого бокала и делает глоток бледно-золотистого ликёра.

Она дразнит меня. И это работает.

Поэтому, прежде чем я совершу какую-нибудь безумную выходку, например, вытащу её отсюда и буду умолять трахнуть меня, я разворачиваюсь на каблуках и иду обратно к дорожке для боулинга.

Баш подзывает остальных парней, и игра начинается, но я слишком взволнован, чтобы сосредоточиться. Вместо кеглей я вижу глупое лицо Стретча и бросаю шар так, словно хочу снести ему голову.

— Чёрт возьми, у тебя чертовски сильная рука, — комментирует Уэст, явно забавляясь, в то время как Баш ворчит: — Успокойся, блядь. Это не конкурс на самого сильного человека в мире.

Форд усмехается и качает головой, глядя на меня. Думаю, он более наблюдательный, чем остальные, а значит, он может догадываться о моей внезапной влюблённости в Табиту Гаррисон.

Влюблённости, которая застала меня врасплох посреди этого дерьмового бара. Влюблённости, которую я игнорировал несколько недель, чтобы избежать всех связанных с ней сложностей. Влюблённости, которая обречена на провал, потому что влюбляться в девушку, которая тебя ненавидит, — верный путь к катастрофе.

Какой бы плохой ни была эта идея, она всё равно остаётся идеей. От которой я не могу избавиться. Даже боулинг не помогает мне забыть о ней. Особенно когда я знаю, что она здесь.

Снова моя очередь, а мы уже проигрываем. Наша команда весёлая, но мы отстой. Я слышу, как девушки дразнят нас из бара. Я старался не смотреть в их сторону, но было невозможно удержаться, чтобы не посмотреть на Табиту. Иногда я ловлю её взгляд на себе. Иногда это другие женщины. Но ясно одно: они говорят обо мне.

Через несколько секунд моя догадка подтверждается.

— Ты слишком похож на Джейсона Момоа, Рис, — кричит Скайлар, и её голос едва слышен из-за грохота тяжёлых шаров и падающих кеглей.

Я игнорирую её. Судя по новостям, которые я видел, ей и так пришлось нелегко в последнее время, а я ещё и огрызаюсь.

— То, как ты носишь эти джинсы, просто преступление, Рис, — говорит Рози. Мне слишком нравится Форд, чтобы что-то сказать, поэтому я предпочитаю не обращать на них внимания, хотя они продолжают говорить.

— Твои руки не обязаны быть такими большими, Рис.

— Как ты смеешь защищать честь Тэбби, Рис? Ты кусок дерьма.

Качая головой в попытке привести мысли в порядок, я подхожу к линии и бросаю мяч. Но на меня устремлено слишком много взглядов. Мои чувства слишком сумбурны. И когда я отпускаю мяч, он летит слишком сильно.

Прямо в канаву.

И тут я слышу голос Рози, который я уже научился узнавать. Она выкрикивает самую громкую из своих насмешек.

— Эй, Рис, — кричит она через всё небольшое пространство. — Ты должен целиться в кегли. Дай этому парню несколько буферов, Фрэнки.

Парни вокруг меня не могут сдержать смех.

Уэст ухмыляется, уперев руки в бока.

— Я думал, что Табби — гроза мячей. Но, думаю, сегодня Рози может побить все рекорды.

Только Баш ободряюще хлопает меня по плечу.

— Я уверен, что ты в чём-то талантлив. Просто не в этом.

От этого парни смеются ещё громче.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на женщин, но они лишь заливаются ещё более громким смехом. Лицо Табиты пунцовое, и она практически прячется за бокалом текилы. Я улыбаюсь и отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку. Она веселится. Ей это идёт на пользу. И если насмешки надо мной приносят ей радость, то ладно.

Я могу это вынести.

•••

Я плещу водой в лицо и смотрюсь в треснувшее зеркало в мужском туалете на Роуз-Вэлли-Элли. Всё тело болит, и я выгляжу уставшим, но почему-то я ещё и выгляжу... расслабленным. Может быть, мне полезно заниматься чем-то помимо работы, выступлений, тренировок и уединения.

«Разрушители мячей» проиграли. Снова.

Но я повеселился. Снова.

Несмотря на то, что я чувствовал на своей спине горячий и тяжёлый взгляд Табиты, я всё равно получил удовольствие. Но когда мы закончили, мне захотелось остыть, передохнуть. Даже если для этого нужно было уйти в обшарпанную мужскую уборную в задней части здания. На зеркале кто-то написал «Если хочешь хорошо провести время, позвони...», а затем указал номер в Wite-Out, и по краям были наклеены разные стикеры.

Я распахиваю дверь и выхожу в тёмный узкий коридор, чтобы присоединиться к ребятам. Я размышляю о том, кому пришло в голову принести Wite-Out в такое место. Никто не ходит с канцелярскими принадлежностями в заднем кармане.

— Эй, смотри... — голос настигает меня в тот момент, когда я врезаюсь в другое тело. Инстинктивно я вытягиваю руки и перекатываюсь, увлекая за собой человека, и ударяюсь спиной о стену.

Я понимаю, что держу Табиту, ещё до того, как опускаю взгляд. Об этом говорят покалывание в подушечках моих пальцев и то, что она слишком маленькая, чтобы я мог её разглядеть.

— Прости, — выдыхаю я, глядя в её испуганные, слегка затуманенные глаза.

— Ты что? Или это твой грандиозный план — убрать меня? Она не пытается вырваться из моих объятий. Вместо этого она придвигается ближе, и её красные ногти упираются в мои дурацкие двухцветные кроссовки для боулинга.

Эта женщина. Она никогда не отступает. Каждый раз, когда она меня подначивает, мне хочется дать ей отпор. Ещё немного, и мы что-нибудь сломаем.

Я опускаю руку ей на бедро, принимая вызов, и притягиваю её ближе.

— Можешь перестать шутить о том, что я тебя убью. Это уже устарело.

Она усмехается.

— Знаешь, что устарело? То, что ты врываешься сюда со своими грёбаными мнениями обо мне, моём доме, о том, сколько у меня денег и насколько я квалифицирована, чтобы заботиться о Майло, — как будто ты самый главный эксперт по всем вопросам в мировой истории.

— Табита.

Она с силой толкает меня. Обеими ладонями она вцепляется в мою рубашку и с пугающей силой прижимает меня спиной к стене.

Я вздрагиваю, и она это замечает.

Не успеваю я и слова вымолвить, как её руки скользят по моей груди, хватают край серой футболки и рвут её, обнажая мой живот.

Она пристально смотрит на меня, и её губы кривятся, когда она замечает синяки на моих рёбрах. От сильного толчка в талреп верёвки обвились вокруг моей спины, оставив видимые следы. Обычно я не так сильно травмирован, но после перерыва мне приходится выкладываться по полной, когда мне надирают задницу на ринге. Я не могу просто так получить титул — мне нужно его заслужить.

Её ладони остаются плоскими, тёплыми и отвлекающими внимание от моего пресса, пока она с новой яростью набрасывается на меня, увидев синяки.

— Я больше не буду говорить о себе. Давай поговорим о тебе, Рис. Давай поговорим о синяках. Давай поговорим о секретности. Давай поговорим о том, как, чёрт возьми, ты докатился до того, что убедил себя в том, что будешь отличным опекуном для трёхлетнего ребёнка, хотя у тебя эмоциональный интеллект камня и склонность к чему-то явно жестокому. Ты — один большой тревожный звоночек, друг мой. И я не думаю, что воспитание в детском саду исправит тот вред, который ты нанесёшь Майло, заставив его расти в том извращённом мире порнобанд, в котором живёшь ты.

Боже правый, эта женщина просто выводит меня из себя. Я должен сказать ей, просто выпалить. Но я уже проходил через это. Сначала у меня были приёмные родители, которые поддерживали со мной связь, и это почти радовало меня, пока они не начали просить денег. А в последний раз, когда я набрался смелости и рассказал об этом другу, это превратилось в постоянную шутку, которую мне приходилось терпеть с улыбкой на лице. Это меня задевало — смущало. И я не верю, что Табита не воспользуется этим маленьким кусочком информации, чтобы ударить меня в самое больное место.

В данный момент я не рассказываю ей об этом из соображений самосохранения.

Поэтому вместо этого я хватаю её за талию обеими руками и снова переворачиваю нас. Теперь моя очередь прижать её к стене.

— Я не знаю, почему ты так одержима идеей, что я стану порнозвездой. Если хочешь посмотреть, как я кого-то трахаю, то ванная прямо там. Затащи меня туда прямо сейчас, и ты сможешь наблюдать в зеркале, как я тебя наклоняю.

Её пухлые розовые губы приоткрываются, но она не произносит ни слова. Мы оба тяжело дышим, и наши дыхания смешиваются. От неё пахнет лаймом и текилой, а от меня — чем-то сладким из-за колы, которую я оставил на столе.

Её губы сжимаются, а затем расплываются в уверенной улыбке. Она слегка покачивается, и я понимаю, что сейчас она совсем раскрепостилась. Это становится ещё яснее, когда она протягивает руку и хватает мой твёрдый как камень член. Она сжимает его, и я шиплю, опираясь рукой на стену над нами и склоняясь над ней.

— Я так и знала, — шепчет она, поднимая лицо к моему. — Наверное, утомительно ходить по дому с постоянно стояком.

Я подаюсь бёдрами вперёд, в её хватку, прижимаясь ещё сильнее и зажимая её руку между нами. По моей спине пробегает дрожь, а из её рта вырывается всхлип. Она слишком поздно прикусывает губу, но это не мешает мне наблюдать за тем, как её зубы впиваются в нежную плоть нижней губы.

Но она не сбивается с ритма. Воспользовавшись тем, что у неё свободна одна рука, она проводит пальцами по моим косым мышцам и спускается к спине.

— Бедняжка Рис. Мне бы было тебя жаль, если бы я не утешала себя тем, что ты хочешь того, чего не можешь получить. — Она сильнее сжимает мой член — почти слишком сильно. — Это похоже на то, как я хочу, чтобы ты просто — сжимает — ушёл — сжимает — прочь — сжимает.

Чёрт. Если она продолжит в том же духе, я кончу прямо в штаны.

В отчаянной попытке хоть немного вернуть себе контроль я протягиваю руку и обхватываю её изящную шею. Нежно, но достаточно крепко, чтобы она смотрела мне в глаза.

— Это очаровательно, Тэбби. Тем более что мы оба знаем, что ты лжёшь. Я видел, как ты на меня смотришь. Готов поспорить, ты сейчас вся мокрая.

Она вызывающе смотрит на меня в ответ, наши груди вздымаются от напряжения. В ней всё такое свирепое. Властное. Чертовски возбуждающее. Если бы она не была так пьяна, я бы затащил её в ванную и довел до конца.

Но она пьяна, поэтому я отступаю. Только для того, чтобы она подразнила меня, самодовольно поджав губы и бросив прощальный взгляд.

— Жаль, что у тебя никогда не будет шанса узнать.

Оно и к лучшему. У меня такое чувство, что мы бы разрушили это здание до основания. И, честно говоря, я не хочу, чтобы Табита меня ненавидела. Я бы хотел, чтобы она меня не ненавидела.

К тому же мой рейс завтра, и я подозреваю, что если я зайду с ней так далеко, то вообще не захочу уезжать.

Поэтому вместо этого я разворачиваюсь. Возвращаюсь в ванную. Запираю за собой дверь. И сжимаю свой член, представляя, что нахожусь внутри Табиты Гаррисон.

Просто чтобы снять напряжение.





Глава 15 ТАБИТА


Рис: Сообщаю, что сегодня к тебе придут гости. И принесут посылку.

Тэбби: О? Ты снова выскочишь из кустов?

Рис: Нет. Это не я.

Рис: И я не выскочил из кустов.

Тэбби: Пока это не ты, я счастлива.

•••

Жизнь проходит в каком-то туманном пятне. Большинство дней сливаются в бесконечную спешку. И я ценю это в своей нынешней ситуации. Это значит, что у меня мало времени, чтобы думать об Эрике. Несмотря на то, что печаль не покидает меня, занятость не даёт мне погрузиться в свою душевную боль. Я с облегчением рассказала о её смерти Рози и Скайлар за бокалом вина. Сразу почувствовала себя менее одинокой. И, как ни неприятно это признавать, Рис тоже помог мне в этом.

Он уже несколько раз приходил и уходил. Куда и к кому, я понятия не имею. К друзьям? К семье? Чёрт его знает, и он точно не из тех, кто делится информацией. Я знаю только, что его последний уход был таким же внезапным, как и все остальные. Мы не стали поднимать тему, которая висела в воздухе. Я слишком боюсь спрашивать о его планах и обхожу эту тему стороной. И он слишком замкнут, чтобы поделиться хоть чем-то, чёрт возьми.

Хотя, возможно, это как-то связано с тем, что он предложил мне потрахаться в туалете, а я выжала из его члена все соки.

Из его очень, очень большого члена.

Рис всегда излучал энергию большого члена. Но теперь я знаю, что дело не столько в энергии, сколько в знаниях большого члена. Уверенность большого члена? Гарантия большого члена.

Я обдумываю, как бы поумнее это сформулировать, пока жду его возвращения. Обычно я стараюсь не попадаться ему на глаза, но из-за его наглости он сам отправил ко мне домой бригаду для установки системы безопасности.

Моим первым порывом было отказать им. На самом деле я как раз собиралась сказать им, что мне нужно отвезти Майло к родителям, чтобы я могла пойти на работу. Я даже была вежлива с ними. Они не виноваты в том, что Рис, «Законный опекун года», — властный придурок.

Но потом появился Баш, скрестив руки на груди и с серьёзным выражением лица, и сказал мне, что Рис знал, что я занята, и попросил его остаться и присмотреть за мной. Судя по всему, теперь они переписываются. Я не знаю, о чём. Кажется, переписка, состоящая из ворчания и хмурых взглядов, была бы довольно скучной.

Баш также сказал мне, что иногда можно позволить людям позаботиться обо мне. И эта фраза задела меня за живое, и мне не хотелось стоять и обсуждать это. Поэтому я натянуто улыбнулась, сказала ему, чтобы он не лез не в своё дело, и ушла.

Оказалось, что появление в моём доме кого-то, кроме Риса, меня совсем не обрадовало.

Даже обогреватель для террасы, который он привёз, не помог. Он лишь согревал меня, пока я сидела на улице и вынашивала план мести.

Это было пять дней назад. Как раз столько времени мне понадобилось, чтобы всё обдумать и составить план. Да, сегодня я преподнесу Рису сюрприз. Однажды он сказал мне, что не любит сюрпризы, так что этот будет особенным.

Большой сюрприз заключается в том, почему я сижу на крыльце и жду его приезда. Я смотрю на часы и на монитор, подключённый к комнате Майло, и понимаю, что Рис опаздывает. Я надеюсь, что Майло ещё будет спать, когда он приедет, и я смогу в полной мере насладиться его реакцией.

К тому времени, как он подъезжает, я от скуки крашу ногти на ногах в новый фиолетовый оттенок. Звук его двигателя, заглушающегося у обочины, привлекает моё внимание. Я ожидаю, что он, как обычно, будет выглядеть зловещим и угрюмым, но вместо этого его губы поджаты, а взгляд устремлён куда-то вдаль. Это наводит меня на мысль, что, хотя обычно он смотрит на меня исподлобья, в нём есть что-то такое, что выглядит… даже не знаю… как будто он рад меня видеть.

Но это лицо? Это лицо выглядит испуганным.

Он достаёт свою обычную спортивную сумку из багажника и перекидывает её через плечо. Я наблюдаю за ним. Интересно, есть ли у него синяки. Втайне надеюсь, что с ним всё в порядке.

— Привет... — осторожно начинаю я, пока он поднимается по дорожке.

— Привет. — Даже сейчас, когда он говорит неуверенно, он привлекает к себе внимание. Дело не в том, что он делает. Дело в нём самом.

Чем ближе он подходит, тем суше становится у меня во рту, и все мои планы, что ему сказать, рушатся, когда он садится рядом со мной на ступеньку крыльца. Он тяжело вздыхает и опускает голову.

— Ты, должно быть, устал. Добраться сюда из Флориды — та ещё головная боль. — Не знаю, почему я это говорю. Он сегодня какой-то измождённый, и это трогает меня до глубины души. Сомневаюсь, что есть прямой рейс в Альберту. А потом ещё один рейс до небольшого города, который находится примерно в часе езды или в трёх часах езды через границу провинции от Калгари.

— Нам нужно поговорить.

Я сглатываю и опускаю взгляд на свои фиолетовые ногти на ногах, стараясь не слишком концентрироваться на его близости.

— Я начинаю ненавидеть эту фразу.

— Сегодня меня задержали на границе. Один из офицеров наконец-то сообщил мне, что я превысил срок пребывания в стране. Пришлось звонить своему адвокату и объяснять ситуацию пограничной службе.

У меня внутри всё сжимается, и я сжимаю руками голые колени, чтобы не дрожать, потому что мне не нравится, к чему всё идёт.

— Хорошо, — нерешительно говорю я.

— Табита, он рекомендует мне взять Майло с собой, когда я уеду на этот раз. Если я оставлю его здесь, у него не будет законного опекуна.

— Я...

Его большая рука накрывает мою. И на этот раз я не сбрасываю её. Я позволяю ему поддержать меня.

У меня больше нет времени.

— Послушай. Я знаю. Я знаю, что ты способна. Чёрт, я даже знаю, что здесь для него будет лучше всего. Я не говорю, что собираюсь отбирать его у тебя. Но изменить имя в документах не получится за одну ночь. А если с ним что-то случится, а меня не будет рядом, то вмешаются социальные службы.

Моё сердце бьётся где-то в животе, и это ощущение нереальности жизни охватывает все мои чувства.

— Ты не можешь.

Он крепче сжимает мои пальцы, и я слышу, как в его груди раздаётся болезненный стон.

— Прости, Тэбби. Это не навсегда.

Это не навсегда.

Мысль о том, чтобы остаться наедине со своими мыслями, чувством вины и горем, — это уже слишком. И что-то в слове «навсегда» наводит меня на мысль.

В этот момент я понимаю, что собираюсь принять очень, очень плохое решение. Но я думаю, что после того, как я была сестрой, которая тщательно обдумывала каждый свой шаг, я совершу невероятно глупый поступок. И если уж на то пошло, то готовность сделать что угодно ради своей семьи — это хотя бы логично.

Вот почему я выпаливаю свою совершенно абсурдную идею, не успев как следует её обдумать.

— Женись на мне.

Клянусь, птицы перестают щебетать. Мир перестаёт вращаться. Рис перестаёт двигаться. А мне хочется выкопать себе большую яму и заползти в неё.

— Ты и я? — первое, что он говорит, откидываясь назад и глядя на меня так, словно проверяет, не в бреду ли я.

Я морщусь и избегаю зрительного контакта. Мы можем сделать вид, что я этого не говорила. Совершенно забытый момент необъяснимой истерики.

— Да. Нет, конечно, нет. Это абсурд. Мы ненавидим друг друга. — Я хлопаю в ладоши, как будто стряхиваю с них пыль — и всё своё достоинство, — а затем встаю, отворачиваюсь и иду к дому. — Я бы не хотела выходить за тебя замуж, — бормочу я, открывая сетчатую дверь и заходя внутрь. — Даже если у тебя огромный член, — добавляю я, когда оказываюсь в комнате.

Рис не следует за мной. Бросаю на него взгляд через плечо и вижу его неуклюжую фигуру, неподвижно стоящую на ступеньках крыльца.

Интересно, как он теперь относится к этим шуткам с убийством. Возможно, он обдумывает обоснованность этих вариантов. Избавление от меня значительно облегчило бы ему жизнь. Я не могу представить себе мир, в котором ему нравится проделывать весь этот путь, чтобы увидеться с Майло, или мир, в котором ему нравится проводить время со мной, учитывая наши отношения.

Нет, я уверена, что мир, в котором Табита Гаррисон не терроризирует его и не переворачивает его жизнь с ног на голову, сейчас был бы очень привлекательным.

Его молчание меня напрягает, поэтому я решаю протереть кухонные шкафы. Они не грязные — на самом деле я делала то же самое два дня назад, — но так я могу чем-то заняться, не сталкиваясь с ним лицом к лицу.

Я яростно оттираю пятно, делая вид, что удаляю въевшуюся грязь, когда он входит в дом. Он прислоняется плечом к закруглённой входной двери, скрещивает руки на груди и смотрит на меня.

Я чертовски ненавижу, когда он смотрит на меня. От этого у меня внутри всё переворачивается. Такое же ощущение, как во время захватывающего карнавального катания. Только оно недолговечное. Оно заканчивается.

Рис Дюприс — это карнавальный аттракцион, с которого я просто не могу слезть.

— Что ты делаешь? — наконец спрашивает он.

— Убираюсь. — Я тянусь ещё выше и протираю серые кухонные шкафы.

— Зачем?

— Мне нравится, когда в доме чисто. Это меня успокаивает.

Потому что это единственное, что я сейчас могу контролировать.

— Тебе нужно убедиться, что Майло вырастет и будет понимать, как важно поддерживать чистоту в доме. Нельзя просто так отправить его в мир, думая, что за ним будут убирать нанятые сотрудники, а его тайный папочка из ЦРУ будет за всё платить.

— ЦРУ?

Я качаю головой и с раздражённым вздохом перехожу к следующему шкафчику.

— Ты скрытный и весь в синяках. В порно больше нет смысла. И я устала спрашивать, так что неважно. Можешь и дальше хранить свои странные секреты. В любом случае, — я продолжаю, едва переводя дыхание, — мужчины не могут просто так выйти в мир ленивыми бездельниками, которые ничего не умеют готовить. Если он собирается когда-нибудь стать хорошим партнером, он должен, по крайней мере, уметь вести домашнее хозяйство. И я не знаю, как у тебя дома, так что, если ты не содержишь его в чистоте, тебе лучше стать гребаной звездой...

— Я женюсь на тебе, Табита.

Его слова высасывают весь воздух из комнаты, и я замираю, стоя к нему спиной. То, что он сказал, было ясно как день, но я не мог расслышать его из-за шума в ушах.

— Это не смешная шутка, — рискнул я, медленно поворачиваясь к нему лицом.

— Нет, я согласен.

Ни в одной из его сильных сторон нет ни капли юмора. Этот нос, чуть великоватый. Эти брови, чуть нависшие. Эти губы, чуть пухлые. Мужественный с головы до пят.

И совершенно серьёзный.

— Но… — Мой мозг ищет слова, но ни одно не приходит на ум. Он лишил меня дара речи.

В конце концов, я выдавливаю из себя:

— Но зачем тебе это делать?

Пожимает плечами.

— Ради Майло.

Я проглатываю неожиданную боль от этих слов. Я не питаю никаких иллюзий по поводу того, что происходит между мной и Рисом.

Есть враждебность и сексуальное напряжение, но не так много любви. И это нормально. Я никогда не была девушкой, которая мечтает о своей свадьбе в идеальном белом платье и украшениях, достойных Pinterest. Но в этом моменте всё равно есть что-то пустое. Я испытываю острую тоску по чему-то, о чем и не подозревала, что хочу.

— Ты уверен?

— Да. А ты?

Я сжимаю губы. Я знаю, что это я предложила. Но всё же.

Что, чёрт возьми, я делаю?

Я прикусываю нижнюю губу и киваю снова и снова.

— Конечно. Да. Мы можем сходить в загс, получить свидетельство о браке, а потом ты можешь делать всё, что захочешь. Мы можем состоять в браке ровно столько, сколько нужно, чтобы ты получил гражданство, а потом развестись. Ради Майло мы будем вести себя очень дружелюбно. Я бы поклялась на мизинце не претендовать на половину твоего имущества при разводе, но... — я замолкаю с гримасой, решив, что сейчас не время злить его из-за его слабых клятв на мизинце.

И всё же я не упускаю из виду вспышку грусти в его глазах, когда он отводит взгляд.

— Прости. Я просто хочу сказать, что мы можем довести дело до конца, дать друг другу пять и разойтись. — Я говорю, но это кажется нереальным. Как будто я наблюдаю за происходящим со стороны, как в телевизоре.

Рис вздыхает и потирает небритый подбородок.

— Это должно выглядеть более правдоподобно, Тэбби. В деле замешан Майло. Нельзя допустить, чтобы люди говорили, что это фальшивка. Я не знаю, насколько пристально правительство будет следить за мной теперь, когда я у них на прицеле. Иммиграционная служба будет чертовски подозрительной.

У меня внутри всё сжимается, когда я сосредотачиваюсь на одном. Майло. Как он это воспримет?

Я бросаю тряпку на кухонный стол и делаю несколько шагов в его сторону.

— Подожди. То есть ты хочешь сказать, что нам нужно устроить настоящую свадьбу? С настоящими гостями и прочим?

Мир вокруг меня кружится, а в груди становится тесно. Я знаю, что чувствовала, будто мне предстоит сделать глупый выбор, но не настолько глупый. Должно быть, я совсем спятила, если думаю, что смогу провернуть что-то подобное.

— С настоящими гостями и прочим дерьмом, — невозмутимо отвечает он.

— И я должна убедить всех вокруг, что безумно в тебя влюблена и просто обязана выходить замуж прямо сейчас?

Рис пожимает плечами.

— И всё? Пожал плечами?

— Я имею в виду, неужели это так невероятно?

— Все думают, что мы ненавидим друг друга, так что… да?

— С чего они это взяли? Я никогда никому не говорил, что ненавижу тебя.

— Я имею в виду, это же очевидно.

Он склоняет голову набок.

— Да? Что я такого сделал, чтобы ты решила, будто я тебя ненавижу?

Я тяжело вздыхаю, обдумывая этот вопрос. Конечно, поначалу было какое-то недоверие, но чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что не могу вспомнить ни одного случая.

— Люди думают, что ты меня ненавидишь? — Клянусь, в его тоне слышится лёгкая насмешка.

Жар приливает к моим щекам и спускается к горлу, вспыхивая в груди, как большой жирный знак вины.

— Только Рози и Скайлар. Я не распространяюсь о наших отношениях с остальными. Но мы же не… — я отчаянно машу рукой, — не знаю, шлялись по городу вместе.

Рис просто чуть приподнимает плечо и тут же опускает. Такой спокойный. Его вообще невозможно прочитать.

— Тогда, думаю, нам придётся сыграть по полной.

Мой румянец становится ярче.

Сыграть по полной.

Я не понимаю, что это значит, и слишком трушу, чтобы спросить. От мысли о том, что Рис может свободно прикасаться ко мне, по моей спине пробегает неприятный холодок.

Его руки на моей коже. Его язык у меня во рту.

Я качаю головой.

Нет. Даже если нам придётся целоваться, языка не будет. В этом нет никакой необходимости. Мы можем сохранить целомудрие. Ни один из нас не слабак и не любит телячьи нежности. Никто и не подумает, что мы постоянно держимся на расстоянии двух футов. Верно?

Хочу спросить, но боюсь, что он психанёт и передумает. Для Майло это важно. А для меня? Может обернуться катастрофой.

В любом случае — риск, на который я готова пойти.

И вот уже, кажется, в миллиардный раз за последние пару месяцев я просто стою и таращусь на Риса, пока он таращится на меня. Его внимание почти душит.

И тут…

Мяу.

Подбородок Риса медленно опускается, взгляд из сдержанного становится раздражённым, и он переводит внимание вниз.

Полосатая кошка с белыми лапками и белым кончиком хвоста, которую мы с Майло выбрали в приюте, вплывает на кухню, как настоящая королева этого дома. Она трётся о его джинсы, скользя между ног.

Клянусь, она мурлычет.

— Сюрприз? — говорю я, уже не так уверенная, что мой «ответный ход» за сигнализацию удался, раз уж Рис женится на мне из-за одолжения.

— Что это, блять, такое?

— Кошка. Её зовут Клеокатра.

— Зачем?

Ага, он вообще не видит в этом ничего смешного.

— Можешь звать её просто Клео, чтобы короче.

— Нет, Табита. Я имел в виду: зачем, блять, в доме кошка?

Я взъерошилась.

— Слушай, это всё ещё мой дом. И моя жизнь. Если ты ждёшь, что я буду такой вот покорной женушкой, у меня для тебя новости, приятель. Так что да, если я хочу кошку, я её заведу. Прямо как если ты хотел сигнализацию — и поставил.

Его скулы напряглись.

— Я сомневаюсь, что кто-то вообще когда-либо использовал слово «покорная», чтобы описать тебя.

— Спасибо, — я самодовольно поводила плечом.

— У меня аллергия.

Я оценивающе окинула его взглядом.

— Насколько сильная?

— Это сложно. — Он даже смотреть на меня не может. Мои глаза расширяются одновременно с моей ухмылкой.

— Да у тебя никакой аллергии и нет, вообще-то! Нашёл проблему, драматичный ты король!

В ответ я получаю лишь закатывание глаз и недовольное ворчание: «Ненавижу кошек».

— Это не аллергия. Это предпочтение.

— Я всё равно ненавижу кошек, — безразлично бросает он.

В ответ я лишь слащаво улыбаюсь.

— Неважно. Главное, чтобы Майло этого не слышал. Он сильно влюблён в Клеокатру.

Рычание, доносящееся из груди Риса, должно было бы напугать, но мне совсем не страшно. Так что я подхожу к нему и похлопываю по плечу.

— Можешь считать её подарком на помолвку. Всегда пожалуйста.

Затем я легко прохожу мимо, чтобы взять телефон и сделать несколько звонков — поделиться нашей большой, захватывающей, совсем не тошной, счастливой новостью.

— Подожди.

Я оборачиваюсь на этот призыв. Потерянный великан стоит на моей кухне, уставившись в пол, будто только что стал свидетелем ужасной аварии.

— Когда свадьба?

— Скоро.

— Как скоро?

Он поёрзал головой, обдумывая.

— А сколько делается свидетельство о браке?

— Не знаю. Пару недель?

Он кивает.

— Тогда сделаем это как можно скорее. Без него я не смогу вернуться в Канаду.

— Тебе не нужно время, чтобы твоя семья забронировала билеты или что-то в этом роде?

Его выражение лица становится каменным.

— Нет. Сделаем это в следующие выходные. Мне нужно как можно скорее вернуться к работе.

Я сглатываю в ответ, не зная, что думать о его ледяном ответе, но не решаюсь давить сильнее.

— На следующие выходные? Неделя на подготовку?

— Ага.

Ага.

Боже, меня сейчас вырвет. От этого безразличного ответа у меня ёкает в животе. Чувство вины и нервозность накатывают сильно, а вместе с ними — что-то ещё.

Разочарование.

Потому что в глубине души мне хочется, чтобы в этом была хоть капля энтузиазма. Чтобы была искра... не знаю... товарищества?

Он даже не хочет, чтобы его семья присутствовала, и это ранит.

Это заставляет меня понять, что всё может быть не так просто, как мы думали. Придётся врать как сивые мерины. Но врать всем вокруг для меня не должно быть слишком сложно. Я хранила секреты, связанные с Рисом, уже несколько недель.

А вот врать самой себе — вот что, чувствую, будет настоящим испытанием.





Глава 16 РИС


Рис: С утра надо сказать Майло.

Тэбби: Какой романтичное сообщение на ночь от моего жениха.

Рис: Я серьёзно.

Тэбби: Я тоже.

Рис: Ты купила мне кошку. Романтика в этом доме мертва.

Тэбби: Или, может, ты просто не понимаешь мой язык любви?

Рис: Это язык мелких пакостей?

Тэбби: «Мелкие пакости — мой язык любви». Я бы носила такую футболку!

Рис: Хватит уходить от ответа.

Тэбби: Ладно. Может, нам не стоит ему говорить? Врать трёхлетке кажется ужасным. Быть несведущим звучит очень расслабляюще.

Рис: Табита, он будет с нами. На свадьбе. На людях. Он услышит, как люди говорят. Он маленький, но не глупый.

Тэбби: Окей. Но одна я ему не говорю.

Рис: Сделаем это вместе.

•••

— Я не успею вернуться к шоу в понедельник.

Энтони стонет.

— Какого чёрта, Райс. Мы же только отписали твоё возвращение. У тебя же середине фьюда. — Я кривлюсь, всё ещё прижимая телефон к уху. Я был готов к тому, что это воспримут в штыки. Энтони всегда был самодовольным козлом, но из-за моей популярности меня это щадило.

— Я знаю. И это ещё не самое худшее.

— О, отлично, — саркастически отвечает он. Энтони — бизнесмен до мозга костей. Главное для него — прибыль и рейтинги. Психическое и физическое состояние его рестлеров волнует его уже потом.

А то, что я провожу слишком много времени вне ринга, плохо для его бизнеса. Особенно после моих периодических возвращений с постоянными проблемами с коленом. С теми самыми проблемами, которые я наконец-то получил разрешение исправить хирургическим путём, вместо того чтобы продолжать гробить себя дальше.

— Что там у тебя самое худшее? — спрашивает он.

— Мне потребуется пара недель.

— Ты что, блять, прикалываешься? — Его неверие и раздражение сплетаются воедино.

— Неа. Прости, — бормочу я, оглядывая задний двор Табиты с шезлонга, на котором устроился.

Мне действительно неловко. Как и с моими возвращениями, в последнее время я был непостоянным сотрудником. Но то, что я здесь, — важнее.

— Вообще-то я женюсь, — говорю я.

Это повергает старшего мужчину в молчание на несколько мгновений.

— Женишься?

— Ага.

— Но когда я ищу в словаре слово «холостяк», там твоё фото.

— Ха-ха, — саркастически растягиваю я. — Я не настолько плох. Я просто... ценю своё одиночество.

— Ты прав. Наверное, оно должно быть под словом «монах».

Я ворчу, но не отвечаю.

— Чёрт. Ты ведь не шутишь, да?

— Нет.

— Что ж... — он замолкает, и я слышу, как он поскрёбывает пальцами бороду. — Поздравляю. Здорово, что ты нашёл кого-то, кто не противоречит твоему одиночеству, даже если это сейчас подставляет меня. Я рад за тебя.

Ох. Да уж, она точно «противоречит», но по какой-то непостижимой причине это меня вообще не беспокоит.

Вот что ново.

— Спасибо.

— Может, медовый месяц можно перенести? Я мог бы выделить тебе отпуск после следующего платного шоу.

— Нет.

— И это всё, что я от тебя получу, да?

Я провожу ладонью по затылку, чувствуя укол вины за то, что подвожу коллег. Подвожу Энтони. Они не заслуживают этого. Я знаю, что это значит — переделывать матчи и переписывать сюжеты. Недовольное ворчание обеспечено. И хотя я хороший коллега и надёжный рестлер, вряд ли кто-то назовёт меня душой компании.

Они делают мне одолжения из уважения и потому что я нужен, а не потому, что им нравится под меня подстраиваться.

Его тяжёлый вздох полон разочарования.

— Я посоветуюсь с сценаристами. Возможно, тебе придётся снять несколько промо в образе, чтобы всё продолжало двигаться вперёд. Костюм под рукой есть?

— Ага, я повсюду таскаю с собой маску и тактические штаны.

Он снова вздыхает.

— Пощади меня, Дюприс. Я пришлю тебе комплект. Изумрудное озеро?

— Нет. Я в Роуз-Хилл.

— Говнозадрыщенск. Понял. Скинь адрес. Я не найду это место на карте, даже если очень постараюсь.

— Спасибо, — ворчу я, не в восторге от того, что приходится просить его ещё и об этом.

— Не благодари пока. Ты у меня в долгу. И какой бы сюжет мы ни придумали, ты его отработаешь. Без нытья и стонов. Ты вернёшься сюда, опустишь голову и возьмёшься за работу.

Я стискиваю зубы. Он знает, что я привередлив к тому, что они вытворяют с моим персонажем, но сейчас я не в позиции, чтобы торговаться.

— Ага.

— Хорошо.

На этом он кладёт трубку, а я остаюсь сидеть на солнце, уставившись в экран телефона и чувствуя себя более потерявшим контроль, чем за много-много лет.

•••

Когда я возвращаюсь внутрь, то застаю Табиту за кухонным столом с Майло. Тот сосредоточенно раскрашивает, а она полностью поглощена, глаза прикованы к нему. Иногда я замечаю её такой — зависшей и внимательно разглядывающей отдельные его черты. То уши, то губы.

Списываю это на усталость.

Она вздрагивает, когда террасная дверь защёлкивается за мной, но Майло поднимает глаза и дарит мне такую искреннюю улыбку, что я не могу не улыбнуться ему в ответ.

Затем мой взгляд падает на его рисунок, и моя улыбка меркнет.

Он покрыл бумагу своими самыми впечатляющими рисунками кошек. Что, собственно, означает, что страницу заполонило множество деформированных котов.

— Здорово получается, приятель.

— Рисую Клеокатру, — говорит он с довольным причмокиванием.

— Она выглядит... — я бросаю взгляд на Табиту, которая уже смотрит на меня с вызовом, словно призывая оскорбить его кошку, — ...суперкруто. Мне нравится.

Табита снова расслабляется в кресле, скрестив руки под грудью и с самодовольной улыбкой на лице. Она выглядит — как бы это сказать — как кошка, съевшая канарейку. Я сажусь и по блеску в её глазах понимаю, что ей нравится наблюдать за моими мучениями.

И всё же во всей этой картине есть что-то уютное: мы все сидим за столом вместе. Мы были как корабли в ночи, делали что нужно, но всеми силами избегали друг друга. Но сейчас, сидя здесь с ними, я понимаю, что мне нравится эта простота. Даже если всё неидеально, здесь есть ощущение близости, которого мне всегда не хватало.

С этой мыслью Клеокатра ни с того ни с сего запрыгивает ко мне на колени. Она издаёт этот свой мурлыкающе-мяукающий звук, который некоторые наверняка сочли бы милым. Я же? Я вздрагиваю и поднимаю руки, словно в меня швырнули сибирскую язву.

Губы Табиты сжимаются, а голова наклоняется. Ещё одна безмолвная угроза.

— Она тебя любит. — Майло кивает, украдкой взглядывая на меня и выглядя крайне довольным тем, что его кошка и я, по его мнению, подружились. — Погладь её. Она мягкая.

Дело не в том, что я правда ненавижу кошек. Просто у меня никогда не было питомцев. Не было ни времени, ни места, ни желания. Лишние хлопоты, лишняя ответственность. А если честно, их короткая продолжительность жизни кажется гарантированной и ненужной душевной болью.

Моя рука приближается, и рыжая кошка утыкается в неё мордой, мгновенно начиная урчать громкое мурлыканье.

— Оу, посмотри, Майло. Как мило. Рис тоже любит Клео. — Ухмылка Табиты выражает чуть больше удовольствия, чем следует.

Моя невеста сильно рискует с этой выходкой.

Я сверлю её взглядом.

Она слащаво улыбается.

Затем она едва заметно кивает мне подбородком. Я знаю, на что она намекает, и, как бы мне ни не хотелось иметь этот разговор, я понимаю, что его нужно провести.

Я киваю и вижу, как её язык скользит по губам, будто она тоже нервничает.

— Кстати о любви, Майло.

Он резко поднимает голову, и в его детских голубых глазах мелькает подозрение.

— Что-то не так?

У меня сжимается грудь от жалости к нему, и я прокашливаюсь, чтобы заглушить тихий стон, вырвавшийся из горла. Это чувство мне слишком хорошо знакомо. Ожидание, что любая новость — это плохая новость, потому что в последнее время их было чуть больше, чем нужно.

— Ничего, ничего страшного. — Табита трет ему спинку. — Верно, Рис?

— Ага. Нет. Вообще-то, дружище, у нас... — И снова я ловлю себя на том, что смотрю на его тётю в поисках нужных слов.

Есть кое-что, что нужно сказать?

Сделать объявление?

Ничто не может передать то, что я чувствую по поводу этой ситуации.

— ...хорошие новости.

Я не пропускаю лёгкий насмешливый взгляд Табиты, приподнявшую одну бровь.

Хорошие новости.

Я оправдываю себя тем, что для Майло это хорошие новости, потому что это лучший исход для него.

Розовые губки Майло растягиваются в улыбке в мою сторону в ожидании продолжения, поэтому я поворачиваюсь к нему, уделяя всё своё внимание, одной рукой опираясь на спинку его стула для поддержки.

— Твоя тётя Тэбби и я... ну... мы... мы поженимся. — Мой голос звучит напряжённо, а Табита выглядит так, будто только что вытащила шаткий брусок в Дженге.

Брови Мило на мгновение сходятся, словно он обдумывает запутанную задачу.

— Как мама и папа?

Табита резко вдыхает, быстро отводя взгляд, и снова принимается водить рукой по его спине. Я сглатываю ком в горле, чувствуя себя с Майло удивительно родственными душами.

— Ага, вроде того.

— Мы будем все вместе?

Взгляд Табиты ловит мой, и я на мгновение теряюсь в её глазах. Она непроницаема, если не считать лёгкого кивка, который она мне даёт.

Вместе с Табитой. Это опасное чувство, которое становится всё привлекательнее с каждой минутой, проведённой рядом с ней.

— Кроме тех случаев, когда я уезжаю на работу. Но я обещаю, что буду приезжать в перерывах.

Я чувствую, как Табита смотрит на меня. Чувствую, как в меня сбоку бьют её безмолвные вопросы. Она хочет знать больше — заслуживает знать больше — но мне всё ещё трудно избавиться от ощущения, что мне нужно скрываться.

От этой привычки трудно избавиться. Но в последнее время я всё больше беспокоюсь о том, что моё пребывание на публике может означать для неё и Майло — для их приватности. Последнее, что нужно этим хрупким новым отношениям между нами, — это внимание СМИ и любителей покопаться в интернете, складывающих всё воедино.

Вот почему я сосредотачиваюсь на Майло.

Майло задумчиво поджимает губки, его пухлые пальчики вертят карандаш. Наконец, он поднимает на меня свои большие голубые глаза, потом переводит их на Табиту.

— Я так рад. — Затем он поворачивается и смотрит на кривое кукурузное растение в углу. Его губы медленно расплываются в самой нежной улыбке, прежде чем он наносит сокрушительный удар своим детским голоском и смешным произношением. — Эрика! Тётя Тэбби Кэт и Ри женятся!

У меня наворачиваются слезы, и я киваю, наблюдая, как он возвращается к рисованию, словно не только что разорвал мне сердце самой простой фразой на свете.

Это заставляет меня понять, что я готов на всё ради него.

Даже жениться на женщине, которая не выносит меня.

На той, о которой я не могу перестать думать.





Глава 17 ТАБИТА


Рис: Какие цветы ты хочешь в свой букет?

Тэбби: А у тебя есть на какие-нибудь аллергия?

Рис: Очаровательно. Но нет.

Тэбби: Может, мне просто пронести Клеокатру по проходу? Мне не нужен букет.

•••

Я нервно тру влажные ладони в маленькой задней комнате церкви.

Мой папа, Пол, замечает это, но не делает поспешных выводов. Вместо того чтобы предположить, что я нервничаю и с ужасом жду момента идти к алтарю, он добро улыбается мне.

— Ну что, волнуешься, малышка?

С тех пор как мы с Рисом сообщили моим родителям о свадьбе, и они впервые встретили его, они ни разу не выказали ни капли подозрения. Это показалось бы странным, если бы не было абсолютно очевидно, что им нужно что-то светлое в их жизни. Им нужно, чтобы эта свадьба была радостным, счастливым событием. Им это нужно так сильно, что они просто не могут позволить себе присмотреться повнимательнее.

Да, мои родители в восторге от того, что я выхожу замуж за Риса, хотя они не знают его вообще.

— Да, пап, — улыбаюсь я в ответ. — Я волнуюсь.

Волнуюсь от мысли, что скоро всё это закончится.

Я всё ещё пыталась намекнуть на быструю регистрацию в загсе, но ещё до того, как слова слетели с моих губ, я понимала — это не сработает. Ни за что не поверят такие люди, как Рози, Скайлар, Уэст или Баш, что я вышла за Риса по-настоящему, если мы поступим именно так. И, полагаю, именно поэтому сегодня все они здесь, среди гостей.

Ради простоты, Рози — моя свидетельница, а Баш — шафер Риса. Не знаю, как и когда, но они, кажется, сошлись не только в боулинге. Шафер и установщик систем безопасности. Их дружба абсолютно логична и одновременно ставит меня в тупик.

— Ты выглядишь так прекрасно. — Взгляд моего отца заволакивается влагой, когда он разглядывает меня, и я борюсь с желанием ёрзать.

— Спасибо, папа.

Я отвожу взгляд и поправляю тонкие бретели моего простого, цельнокружевного платья без спинки. Они надёжно держат его, что необходимо, ведь моя скромная грудь не выдержала бы ничего без бретелек. Это платье также легко укоротили, чтобы учесть мои скромные рост и сжатые сроки.

Моя мама, Лиза, суетилась, чтобы я нашла именно то, что хочу, и сетовала, что это невозможно при таком недостатке времени на подготовку. Я ответила что-то банальное, вроде: Прости, мам. Сердцу не прикажешь.

Но правда в том, что это платье я бы выбрала и при более долгой подготовке. Женственное, но без излишних рюшей. Чёрт, я могу на следующей неделе укоротить его и надеть с парой милых ковбойских сапог на вечеринку.

— Идеальная сияющая невеста. Я так горжусь тобой, Тэбби Кэт. Я просто хочу...

Я киваю, и глаза наполняются слезами, потому что я знаю, что он хотел сказать — просто хочу, чтобы Эрика была здесь. И я тоже этого хочу, хотя до сих пор не знаю, как бы она отреагировала. Я не слепа к тому, что наши с Рисом истории насчёт моей сестры не сходятся. Я просто не позволяла себе копаться в причинах. Это слишком больно.

И всё же, неискренность этого дня тяжёлым грузом лежит в желудке. Обман всего этого не давал мне спать последние ночи, как и знание, что мой будущий муж спит в сыром бетонном подвале.

Он ни разу не пожаловался. И всё же это беспокоит меня больше, чем когда-либо. Сначала мне казалось, что Рису там и место, но теперь... теперь я не так уверена.

Рис был молчалив, покладист и твёрд, как скала, пока мы спешно готовили свадьбу. Мы разделили задачи и действовали, как настоящая пара, а не как чисто деловое соглашение. Я взяла на себя еду, музыку и ужин в бистро, а Рис занялся самой церемонией и забронировал небольшую церковь неподалёку от Мейн-стрит. Он разработал приглашения, распечатал их и от руки вывел имена на конвертах самым тщательным почерком.

Я стояла у кухонной стойки, слушая гудки поставщика еды, зажав телефон между ухом и плечом. Мой взгляд был прикован к нему, пока он с неожиданной для меня заботой создавал наши приглашения. Его руки казались слишком большими для ручки и для изящного почерка, которым он выводил каждое имя на конверте. Это выглядело совершенно нелепо, когда он аккуратно загибал клапан конверта.

Но то, как его взгляд метнулся ко мне, когда он провёл языком по краю этого клапана, заставило меня вспыхнуть и в смущении выбежать из кухни.

Выйти за Риса по юридическим причинам — это одно, но позволять себе глазеть на него так, будто мне может понравиться скрепление этого брака, — верный рецепт катастрофы.

И мы оба это знаем. Это негласное соглашение между нами. Мы оба достаточно взрослые, чтобы понимать, что Майло — центр этого запутанного хаоса, и нам не нужно делать его ещё хаотичнее.

По сути, мы оба готовы на всё ради него. Включая то, чтобы держать свои руки подальше друг от друга.

Эта взаимная преданность порождает между нами неохотное уважение. Я утешаю себя, напоминая, что браки заключались и на меньшем.

И когда я слышу щелчок двери и взволнованный визг Майло, я утешаюсь мыслью, что принимаю правильное решение и для него тоже.

Рози, держа его за руку, входит расхаживая, её глаза скользят вокруг, голова кивает.

— Да, подруга. Ты выглядишь потрясающе.

— Спасибо, спасибо. — Я делаю маленький реверанс, который встречают смехом все присутствующие.

Этим утром Скайлар Стоун устроила со мной салон красоты: завивала мои волосы и наносила макияж с уровнем мастерства, которым я просто не обладаю. Полагаю, годы под прицелом софитов научили её кое-чему в подготовке. И когда я сказала, что она могла бы заниматься этим профессионально, она не отмахнулась. Вместо этого она наклонила голову и встретила мой взгляд в зеркале, мягко спросив:

— Ты так думаешь?

— Держи. — Рози протягивает мне букет, который я не узнаю. Зубчатые зелёные листья венчают длинные стебли, обёрнутые лентой. Белые цветы на их верхушках маленькие и нежные, но не настолько, как тонкие, похожие на нити лепестки, которые расходятся от них.

— Рис велел передать, что раздобыл твои любимые цветы.

Я поднимаю бровь, глядя на подругу.

— Вот как, да?

— Ага. Оказывается, «Кошачьи усики» — не самый распространённый выбор для невесты, и ему пришлось заказывать их по спецдоставке.

Я моргаю.

— Прости, что?

Рози оживлённо кивает.

— Я знаю. Разве это не мило? Это так на тебя похоже — любить что-то такое необычное.

Я смотрю на букет в своей руке и громко смеюсь.

Чёртовы Кошачьи усики. Ну что за человек.

Я улыбаюсь, как сумасшедшая, и качаю головой в неверии, когда Рози кладёт руку мне на руку.

— Готова? — спрашивает Рози, внимательно глядя на меня. Её было не так легко убедить, как моих родителей. Я понимаю это чувство. Иногда любовь и ненависть — две стороны одной медали, — сказала она, и я кивала, хотя то, что она и Форд чувствуют друг к другу, совсем не похоже на меня и Риса. Тем не менее, она без колебаний приняла свою роль на свадьбе. И я считаю это победой.

Потому что, как бы мне ни хотелось рассказать ей, что всё это — фарс, я чувствовала, что обязана перед Рисом этого не делать. Возможно, это и фарс. Но это наш фарс. И к лучшему или к худшему, мы вместе.

И сегодня я застенчиво улыбаюсь, благодарная, что Рози здесь в роли моей свидетельницы, а Скайлар сидит на скамье. За последние несколько недель они стали самыми близкими подругами за долгое время. Мы не работаем вместе, и им ничего не нужно от меня — они просто рады проводить со мной время. Чёрт, они тоже делают меня счастливой, и в такое время это особенно ценно.

Мы с Рисом не делаем друг друга счастливыми. Но я здесь, готовая пройти к нему по проходу. Потому что, как всегда, я делаю то, что должно быть сделано.

— Готова, — отвечаю я твёрдым кивком. — А ты, Майло? — Поворачиваюсь и приседаю перед ним.

— Я буду лучшим цветочным мальчиком, — восторженно говорит он, глаза сияют, щёки розовеют.

Хотя я вижу, что он нервничает, его волнение ощутимо. Я не могу удержаться и обнимаю его. Ищу утешения в нём — в знании, что поступаю правильно. И когда его маленькие ручки обвивают мою шею, всё волнение исчезает.

Музыка начинает играть, когда я выпрямляюсь, и у меня ёкает в животе. Рис по ту сторону дверей, стоит перед небольшой группой людей, которых совсем не знает, будто в этой ситуации нет ничего странного. Я как бы между делом спросила его о приглашении друзей и семьи. В ответ я получила ворчание и: «Нет, всё в порядке».

Я старалась не принимать это на свой счёт. Убеждала себя, что в этом есть смысл. В конце концов, мы «продаём» это моей семье. Я знаю, что не нужно усложнять, привлекая больше людей и больше лжи, но мне хотелось, чтобы мой будущий муж испытывал хоть какую-то гордость за меня.

Папа продевает мою руку через свою, выводя меня из внутренней жалостной вечеринки. Он выпячивает грудь, пока мы ждём, всем видом показывая гордого отца, готового провести дочь к алтарю.

Баш выскальзывает через двустворчатые двери с невозмутимым лицом. Его серый костюм безупречен, оттеняя серебристые пряди в его седеющих висках.

— Наш выход, — говорит он без лишних эмоций и подталкивает вперёд нервного Майло. Он приседает, чтобы проверить, всё ли в порядке. Сын Баша уже вырос, так что дни, когда он разговаривал с маленькими детьми, прошли, но для моего племянника он всё же смягчается.

— Готов, приятель? — спрашивает его Баш.

Майло кивает и глубоко вдыхает.

— Конечно, готов. Ты просто, блять, порвёшь... — Взгляд Баша метнулись к моим как раз в тот момент, когда Майло ахает и разражается смехом. Баш морщится, пробормотав: — Чёрт, прости.

Ладно, возможно, он не совсем привык к трёхлетним детям. Но он старается.

Мои губы дёргаются, а затем я сжимаю их, чтобы тоже не рассмеяться.

Именно на этом я сосредотачиваюсь, наблюдая, как Баш пропускает Майло вперёд, а затем берёт под руку Рози. За какие-то считанные секунды их спины исчезают за двустворчатыми дверями, ведущими в неф.

И так начинается моя свадьба.





Глава 18 РИС


Баш: Ты лучше будь, блять, готов. Твоя невеста выглядит потрясающе.

Рис: Я готов и жду.

Баш: Я не просто про свадьбу. Лучше будь готов заботиться о ней. Она через многое прошла. Все хотят видеть её счастливой.

Рис: Я готов.

•••

Мы поворачиваем в проход у начала прохода. Мой взгляд сразу же ловит взгляд Табиты, и мир замирает.

Она — видение. Блестящие тёмные волосы ниспадают мягкими, свободными локонами. Щёки раскраснелись. Ослепительно белое платье делает её кожу более смуглой, чем обычно.

Я с трудом сглатываю, напоминая себе, что этот день — фарс. Тщательно сконструированная иллюзия, призванная обмануть всех.

Но не меня. Меня она не должна обмануть.

И всё же вот он я, с сердцем, стучащим в ушах, лёгкими, пытающимися поймать воздух, и с ёбаными сердцами в глазах, пока женщина, которая терпит моё присутствие, скользит по проходу ко мне. Меня гложет мысль, что она проходит через это, думая, что я предал её, но я отбрасываю свой собственный дискомфорт в сторону.

Баш стоически стоит у меня за спиной, Рози — напротив, а Майло — на ступеньке ниже, уставившись на скамьи. В толпе всего горстка людей, никого, кого я знаю. И мне даже всё равно.

Прямо сейчас всё остальное отступает. Мой взгляд задерживается на её едва заметной улыбке, когда она взглядывает на сияющего отца. Не успеваю опомниться, как они уже стоят передо мной, и я снова напоминаю себе вести себя естественно. Играть свою роль. Если Табита справляется, то уж я-то тем более смогу. Чёрт, половина моей работы — это игра. Это должно быть проще простого.

— Сэр. — Я киваю в сторону Пола, спускаюсь на ступеньку и протягиваю ему руку. Мы виделись один раз. Всё было хорошо, но я бы солгал, если бы сказал, что меня не настораживает, как легко они приняли новость о нашей свадьбе. Я знаю, что я в курсе этого фарса, и Табите не нужно моё сочувствие, но во мне есть часть, которая хочет встряхнуть их. Сказать им, чтобы они очнулись и заметили, какое бремя взвалила на себя их дочь, всё ради того, чтобы все вокруг были счастливы.

За последние недели стало ясно, что единственный, кто заботится о Табите, — это она сама. И, чёрт возьми, разве это не заставляет меня тоже хотеть заботиться о ней.

Если больше некому взять на себя её защиту, пусть этим займётся её муж.

Он пожимает мне руку крепким рукопожатием и улыбается со слезящимися глазами.

— Хорошо заботься о моей девочке.

Я убедительно киваю, глядя на этого гораздо более низкого мужчину.

— Так и намерен. — Мой голос звучит уверенно и ровно, полный решимости. Потому что в этих словах нет ничего фальшивого. Я намерен заботиться о Табите — как только она позволит.

Затем её рука оказывается в моей, и я веду её по низким ступеням к алтарю, где наклоняюсь к ней и шепчу:

— Ты выглядишь потрясающе. — Потому что не могу сдержаться. И потому что это правда.

Она вздрагивает, взглядывает на меня, её глаза выискивают, правду ли я говорю или нет. Затем я получаю кивок и тихое, неожиданное:

— Ты тоже.

И в её голосе нет и намёка на насмешку. На самом деле, у меня ощущение, что она абсолютно искренна. Это выбивает меня из колеи, но у меня нет времени зацикливаться. В течение нескольких секунд мы стоим друг напротив друга, перед толпой, и это уже не время и не место, чтобы быть сбитым с толку Табитой Гаррисон.

— Табби, девочка моя, поздравляю. — Священница ласково улыбается ей, и она отвечает ей такой же улыбкой.

Я не ожидал, что нас будет венчать Дорис, которая, как мне сказали, владеет этим баром. Но Табита настояла, а у меня, как известно, талант не уметь ей отказывать. Так что вот я здесь, и меня женит женщина, от которой разит сигаретами и которая выглядит так, будто десятилетиями загорала в детском масле. Но, по-видимому, у неё есть лицензия регистрирующего брак лица, так что ладно.

— Спасибо, Дорис, — шепчет в ответ Табита.

— Надеюсь, у него огромный член. Тогда его глупые выходки становятся гораздо более простительными.

Я невозмутимо смотрю на эту женщину без прикрас. Слава богу, у неё нет микрофона. Баш стонет у меня за спиной, а Рози прикрывает рот рукой, чтобы не рассмеяться. Табита слегка задыхается и бьёт себя кулаком в грудь.

Дорис бросает на меня косой взгляд.

— Не смотри на меня так, парень. Когда ты достигнешь моего возраста, ты начнёшь говорить правду, потому что перестанешь бояться обидеть людей.

Я открываю рот, чтобы сказать… Я не знаю, что собирался на это ответить, но мне и не нужно ничего говорить, потому что Табита протягивает свободную руку и обхватывает женщину за локоть.

— Мы благодарим тебя за твою мудрость, Дорис.

Затем моя невеста подмигивает ей.

Мои щёки пылают, и я смотрю на Табиту, вспоминая тот коридор в дерьмовом боулинг-клубе, где она с полной уверенностью в своих силах схватила мой член.

Затем я теряю самообладание. Я думаю о том, чтобы поцеловать её. Здесь. На глазах у всех этих людей.

Последние дни прошли в суматохе подготовки к свадьбе, и предстоящее торжество никак не помогло сократить дистанцию между нами. Вместо того чтобы активно испытывать неприязнь друг к другу, мы оказались в неловкой ситуации. Это терпимо, но мы оба немного смущены тем, к чему это привело. Несомненно, она передумала. Я уверен, что брак с эмоционально ограниченным, скрытным незнакомцем не входил в список её желаний.

— Хорошо, давайте начнём. — Дорис хлопает в ладоши и с лёгкой ухмылкой оглядывает присутствующих. — Эти двое так хотят пожениться, что попросили меня не усложнять, но моя романтическая сторона взяла верх, когда я села с бокалом джина с тоником, чтобы всё спланировать. Так что вам двоим придётся довольствоваться клятвами, которые я для вас написала.

Смешки и протяжные «охи» доносятся до меня, но я едва слышу их из-за стука собственного сердца. Широко раскрытые глаза Табиты прикованы к моим. Я знаю, что она сказала ей составить самые простые клятвы, чтобы нам было легче, и вот мы здесь, с сюрпризом, которого никто из нас не хотел.

— Без дальнейших церемоний, прошу вас взять друг друга за руки и повторить за мной...

Табита и я тянемся друг к другу одновременно. Её руки кажутся такими маленькими в моих влажных ладонях. Она ободряюще сжимает их, а я в ответ слегка киваю. Затем мы повторяем за Дорис обещания, в исполнении которых ни один из нас не уверен.

— Я, Рис, обещаю тебе, Табита, всегда уважать и восхищаться тобой, ценить тебя за то, кто ты есть, и за того, кем ты станешь.

Её глаза становятся стеклянными.

— Я обещаю, что твои мечты станут нашими мечтами, и я сделаю всё возможное, чтобы воплотить их в жизнь для нас обоих.

Мой голос становится хриплым. Эти слова звучат слишком правдиво, учитывая настоящую причину, по которой мы оба здесь сегодня.

— Я обещаю быть зрителем в твоей жизни, участником твоих переживаний и твоим главным защитником в каждый момент. Я обещаю дать тебе пространство, чтобы быть всем этим и в моей жизни.

Тяжёлый камень опускается в желудок, пока эти слова висят в воздухе между нами. Мы оба знаем, что я не был честен и откровенен с ней. И вот мы здесь, обещая быть таковыми.

— Я обещаю поддерживать и ободрять тебя, смеяться с тобой в радости и утешать в печали.

Смеяться. Не знаю, смеялся ли я когда-нибудь с Табитой. А утешал ли я её? Слова Дорис о браке режут меня, как бумажные порезы, каждый заставляя чувствовать себя виноватее предыдущего.

— Я обещаю лелеять и укреплять любовь между нами в хорошие и плохие времена, когда жизнь проста и когда она сложна — когда любить тебя легко и когда это требует усилий.

Мои плечи слегка распрямляются при этих словах. Это не кажется такой уж откровенной ложью, скорее тем, что мы делаем здесь сегодня. Мы можем и не любить друг друга, но этот брак можно назвать заботой друг о друге, когда жизнь не проста. Нет ничего простого между мной и Табитой.

Я делаю паузу, прежде чем повторить следующую строку, которую диктует Дорис. Это ещё одна вещь, которую мы не обсуждали. Я всегда знал, каким бы я был мужем, если бы этот день настал, но больше всего меня поражает, что я не знаю, будет ли эта клятва правдой для Табиты. И от этой мысли сводит желудок. Это вызывает во мне иррациональную ревность.

Поэтому я сужаю глаза на неё и провожу большим пальцем по её руке, прежде чем сказать:

— Я обещаю хранить верность тебе и ставить тебя и нашу семью выше всего остального.

Табита громко вздыхает, её губы приоткрыты, а глаза бегают по моему лицу, словно ищут доказательства, что я лгу.

Но я не лгу.

С хриплым голосом я продолжаю, провозглашая вещи женщине, которую никогда раньше не провозглашал.

— Я обещаю любить тебя полностью и безоговорочно, сегодня и каждый день, и всегда быть рядом с тобой, куда бы жизнь ни привела нас вместе.

Последняя строка горько-сладкая на моём языке. Сладкая, потому что во многих смыслах мы могли бы быть такими.

Может, в другой жизни эти слова могли бы быть правдой.





Глава 19 ТАБИТА


Я произношу свои клятвы, пробиваясь через ком в горле. Есть что-то в том, как Рис смотрит на меня, его тёмные глаза так интенсивно устремлены на мои, что все остальные в комнате словно растворяются.

Это делает произнесение этих клятв вслух немного легче. И то, как его большой палец проводит по моей руке каждый раз, когда я запинаюсь, помогает мне дышать чуть свободнее. Как ни странно, уже одно присутствие Риса делает давление этого дня более переносимым.

И это чертовски сбивает меня с толку. Когда дело доходит до него, я разрываюсь на миллион частей. Мы сталкиваемся, но мы также действуем сообща. Мой разум постоянно противоречит сам себе, когда речь идёт о Рисе.

Он пытается отнять у меня Майло.

Он делает всё возможное, чтобы мы оставались вместе.

Он перевернул всё с ног на голову.

Он продолжает появляться и пытаться всё исправить.

Я ненавижу, что он вообще здесь.

Его присутствие делает мою жизнь лучше.

Пока я размышляю над этим, я пропускаю остальные слова Дорис. Я отчаянно надеюсь, что речь не идёт об огромных членах. Я выбрала Дорис, потому что она уже была лицензированным регистратором, и я думала, что она будет прямой и лаконичной. Я не ожидала, что она превратится в автора любовных романов над нашими грёбаными клятвами.

Баш делает шаг вперёд и вручает Рису одно из простых золотых колец, о которых мы договорились.

Рис твёрдо настоял на том, чтобы именно он покупал кольца, а я была слишком уставшей, чтобы спорить. Я сказала ему, чтобы он не тратил много и чтобы моё было неброским для работы на кухне.

Он берёт мою руку и тихо повторяет за Дорис:

— Я дарю тебе это кольцо как знак моей любви и преданности.

Металл тёплый, но я вздрагиваю, наблюдая, как он продевает его через мой сустав и почтительно скользит им по пальцу.

Я прочищаю горло и смотрю на него. Он выглядит чертовски красивым. Волосы до подбородка зализаны назад, щетина аккуратно подстрижена, плечи невероятно широкие. Полагаю, по крайней мере, мы испытываем взаимное влечение, и это не самое ужасное начало.

Когда Рози подходит, чтобы передать мне кольцо Риса, я вздрагиваю, вырванная из состояния желания по моему почти-мужу. Она улыбается, передавая кольцо, и моя рука дрожит, когда оно оказывается на ладони. Я смотрю на него, и мой желудок устремляется вниз, словно с обрыва. То чувство свободного падения, которое будит тебя во сне до того, как ты ударишься о землю. То пронизывающее до костей чувство: «какого чёрта я творю?».

Но Рис рядом, чтобы поддержать меня. Его большая тёплая ладонь скользит под моё запястье, пальцы мягко обхватывают предплечье. Без моей просьбы он всё так же опора. Я даже не могу поднять лицо к нему, потому что знаю, что увижу: нахмуренный лоб, заботу и участие. Это будет точь-в-точь как в тот день, когда я получила самый легчайший ожог на руке, а он потребовал, чтобы я позволила ему позаботиться обо мне.

Иногда он очень усложняет мне задачу ненавидеть его.

Я беру его мозолистую руку в свою дрожащую.

— Я дарю тебе это кольцо как знак моей любви и преданности, — говорю я густым голосом, мои слова звучат с большей нежностью, чем я планировала, пока надеваю золотое кольцо на его палец.

Вид парализует меня. Окончательность момента. Осознание, что мы только что пошли ва-банк в этом фарсе. Моё сердце колотится, и я не могу оторвать взгляд от рук Риса. Больших и загорелых. Сильных и нежных. Моих... и всё же совсем не моих.

На мгновение мне становится интересно, какими бы они оказались на других частях моего тела. В моих волосах. Скользящими по моей спине. Между моими...

Мой мысленный поезд с визгом тормозит, когда скрипучий голос Дорис врывается в мою голову:

— А теперь вы можете поцеловать невесту.

Мой желудок снова падает, а искры пронзают грудь. Мы не обсуждали эту часть церемонии. Мы два взрослых человека — нам не нужно планировать поцелуй. Это всего лишь поцелуй. Я целовала множество мужчин, так что этот ничем не отличается. И несмотря на то, что сейчас творится с моим телом, это всего лишь спектакль.

Но факты не мешают моим щекам пылать и не мешают нам сблизиться. Он делает шаг, и я делаю шаг, ни один из нас не сопротивляется этому притяжению.

Моё дыхание прерывается, когда одна из его мужественных рук скользит по моему бедру с такой фамильярностью, которая совсем не соответствует нашей ситуации. Его ладонь горит горячо и твёрдо на моей обнажённой пояснице, и внезапно мне больше не нужно представлять, каково это — когда он касается меня там. Теперь я знаю.

Мой язык скользит по губам, когда я вытягиваю шею, поднимая лицо к нему. Тёмные глаза изучают мои черты, словно выискивая что-то, прежде чем его пальцы нежно пробегают по моим волосам, закладывая непослушную прядь за ухо с душераздирающей нежностью. Его ладонь охватывает мой затылок, и мои губы размыкаются на дрожащем вздохе.

Он возвышается надо мной. Всё, что я вижу, — это он. Всё, что я чувствую, — это его запах. Всё, что я слышу, — это стук крови в жилах. И всё, что я ощущаю, — это его дыхание на моей мочке уха, когда он наклоняется ближе и шепчет:

— Ты всё ещё уверена?

Дрожь пробегает по позвоночнику. Краем глаза я вижу, как двигаются его губы. Так близко и всё же так далеко. В глубине души я знаю, что если бы я сказала ему, что это не нормально, он бы немедленно всё прекратил.

— Да, — отвечаю я приглушённым шёпотом, наклоняя голову, чтобы приблизиться.

И этого одного слова достаточно, чтобы Рис сократил оставшиеся между нами сантиметры. Первое прикосновение губ почти целомудренно, но жар разливается по всем конечностям. Напряжение слегка ослабевает, и тогда я отвечаю на поцелуй.

Наши губы движутся в идеальной синхронности, с большей напористостью, чем я ожидала, и меньшей страстью, чем мне хочется. Его щетина щекочет моё лицо, а я чувствую вкус его мятного дыхания. Его руки пульсируют там, где держат меня, и я слышу низкий стон, что рождается в его горле, — я чувствую его своей челюстью. Он отдаётся между лопаток, скручивает бёдра и заставляет пальцы ног сжиматься.

Я не могу сдержать импульсивный стон, отвечая на его вибрацию. Мои руки скользят вверх по лацканам его арендованного смокинга, пальцы впиваются в ткань и притягивают его ближе.

Ещё чуть-чуть.

Громкий возглас из толпы, который до боли похож на голос Уэста, возвращает нас в реальность. Наши губы размыкаются, и лбы на мгновение соприкасаются, словно нам обоим нужна пауза, чтобы прийти в себя.

Не было ни языка, ни продолжительности, но что-то в этом поцелуе выбило меня из колеи так, что я не могу понять.

Простое заявление Дорис:

— Теперь я объявляю вас мужем и женой, — отдаляет нас друг от друга на почтительное расстояние. Возгласы, свист и аплодисменты раздаются от небольшого числа гостей.

Но я почти не замечаю. Я слишком занята тем, что разглядываю своего мужа. Мужчину с нахмуренными тёмными бровями, розовеющими щеками и грозным взглядом.

Я не уверена, что заставляет его выглядеть таким угрюмым. Может, он только что осознал, что официально привязался ко мне, трёхлетнему ребёнку и кошке, которую я взяла в основном для того, чтобы бесить его.

И всё же я не могу не задаться вопросом, не сбит ли он с толку этой церемонией так же, как и я.

Потому что да, я целовала множество мужчин.

Но ни один из них не ощущался так.





Глава 20 РИС


Тэбби: Всё ещё аллергия на киску… то есть, на кошек? Букет, кажется, тебя совсем не смутил. ;)

Рис: Экспозиционная терапия. ;)

•••

Эта чёртова платье без спинки. Тот самый чёртов поцелуй.

Если бы я не знал, что у Табиты был ограниченный выбор платьев, я бы поставил на то, что это очередная её выходка, призванная свести меня с ума.

Бросила меня в команде по боулингу. Завела кошку, которую я ненавижу. Поцеловала меня так, будто это что-то для неё значит. Выбрала свадебное платье, которое не позволяет прикоснуться к ней даже самым невинным образом, не ощущая её обнажённую кожу.

Мы находимся в бистро «Бигхорн» на приёме, в окружении друзей и семьи — Форда и Рози, Уэста и Скайлар, а также неожиданной пары Баша и Безумного Клайда.

Мы сохранили всё просто и непринуждённо в нашей маленькой компании. Еда невероятна. Фермерские продукты, местного производства, подаются в семейном стиле. Вино — французское и чертовски вкусное.

Всё идёт просто замечательно для нашей большой жирной фальшивой свадьбы… за исключением того, что я не могу убрать руку с голой спины моей жены.

Ужин убрали, и гости разбились на небольшие группы. Мы с Табитой стоим в углу и беседуем с её родителями. Её отец рассказывает историю о том, как одна из первых её попыток приготовить что-то было блюдо из лимонной курицы.

Он так хохочет, что едва может выговорить слова.

— Получилось настолько ужасно, что даже наша семейная собака отказалась это есть.

В её родителях чувствуется какая-то маниакальная энергия. Словно они так отчаянно хотят, чтобы этот день был счастливым, что игнорируют слона в комнате. Или нескольких слонов.

Тот факт, что Эрики здесь нет. Тот факт, что их дочь вышла замуж за человека, который появился в её жизни всего на мгновение. Полагаю, я не могу их винить.

— Наша Тэбби-Кэт прошла долгий путь с тех пор, — заключает он, поднимая бокал для тоста.

Табита беззвучно смеётся, и мышцы её спины играют под моей рукой, а изящный изгиб позвоночника становится более выраженным от этого движения. Она может быть миниатюрной, но она сильная. Часы, проведённые на ногах, разгрузка продовольственных поставок и вся физическая работа, связанная с управлением кухней, — всё это отразилось на её телосложении.

В первые недели меня беспокоил её вес, особенно худоба лица, поэтому я рад видеть, как в её щеках появляется румянец. Мне доставляет огромное удовлетворение мысль, что сегодняшний день, возможно, поднял ей настроение. А мой член испытывает непозволительное удовольствие от того, как она только что придвинулась ближе, коснувшись бедром моего бока, а её рука обвила мою спину. Тёплый вес её тела, прижатого ко мне, заставляет меня застыть. Вообще везде.

Она смотрит на меня, сверкая белоснежной улыбкой, а её сияющие глаза полны веселья. Потребовалось всего пара бокалов вина, чтобы Табита Гаррисон почувствовала себя совершенно комфортно, притворяясь на публике.

— Ну, какие у вас планы на медовый месяц? — Лиза, её мама, задаёт вопрос с многозначительным подмигиванием.

— Пока не уверены, — отвечает Табита, пока я смотрю на неё с опаской. — У нас же Майло, и я не могу надолго оставлять бистро. К тому же, Рису скоро нужно возвращаться к работе.

— Какая жалость. Может, к вашей первой годовщине? Ты же знаешь, мы всегда можем помочь и взять Майло к себе.

Табита просто делает ещё один глоток своего напитка и отвечает матери большим пальцем вверх. Я держу рот на замке. Обычно я могу уклоняться от разговоров о работе, просто сохраняя молчание.

— Чем ты, говоришь, занимаешься? — спрашивает Пол. — Что-то я совсем забыл.

— Я работаю в индустрии развлечений. — Я заставляю свои губы расплыться в небрежной улыбке и окидываю взглядом комнату, словно готовый сменить тему. Но Пол не ведётся на уловку.

— Как интересно. А чем именно?

Я чувствую, как учащается мой пульс. Я не люблю лгать, но и делиться этим тоже не особенно люблю. Дело не в том, что мне стыдно за свою работу, просто… Моя приватность кажется единственной частью жизни, которую я могу контролировать. Что-то, что принадлежит только мне.

— Он каскадёр. — Табита несёт эту чушь с такой лёгкостью, что я от неё отвожу взгляд.

— Кто? — Её мама выглядит смущённой.

— Наверняка ты видела, как он прыгает с здания в каком-нибудь фильме или типа того. — Табита небрежно машет рукой. — Его всегда вызывают, когда Джейсон Момоа боится делать сцену.

Я слышу насмешку в её голосе, её едва сдерживаемый смех. Я бросаю на неё неодобрительный взгляд и стараюсь не съёжиться от восторженных возгласов её родителей.

Затем Дорис касается плеча Лизы, и разговор уходит от нас, оставляя меня и Табиту спиной к стене, смотрящими на ресторан. Она с удовлетворением вздыхает, в её глазах плещется гордость.

— Я обожаю это место, — просто говорит она.

— Каскадёр?

Её губы дёргаются.

— Просто поддерживаю мужа как умею. Могла бы ведь сказать, что ты порнозвезда.

Я ворчу и поворачиваю голову, чтобы бросить на неё самый грозный взгляд.

— Нет, я знаю. Это уже приелось. «Гастролирующий стриптизёр» вертелся на языке, но если бы это дошло до Дорис, она бы уже бронировала тебя на девичники в «Риче».

Я стискиваю зубы, а её выражение лица становится самодовольным. Её рука скользит вниз, а затем вверх, проникая под мой смокинг. Кончики её пальцев тычут мне в бок, пока она перебирает ими по крахмальной белой рубашке рядом с поясом брюк.

Затем я смотрю на её идеально накрашенные губы — о которых я не могу перестать думать, — и она спрашивает:

— Что случилось, муж? Ты выглядишь так, будто не можешь решить, убить меня или трахнуть.

Я перевожу взгляд с одного её глаза на другой. В их глубине блестит веселье, чёрт возьми. Эта женщина меня погубит.

Назовём это вином. Назовём это хорошим настроением. Назовём это общим безумием, на которое мы оба подписались сегодня, но я опускаю руку ниже. Мои пальцы задевают опущенную заднюю часть её платья и скользят под него, поглаживая тонкую ткань, которая плотно облегает её бедро.

Я продолжаю смотреть на полный людей зал, опустив руку на платье жены, и изо всех сил стараюсь выглядеть непринуждённо, когда отвечаю.

— Убить тебя или трахнуть, Тэбби? — Мой голос становится тише. — О, я уже решил.

— Чёрт, — бормочет она, прикусывая нижнюю губу и отводя взгляд.

— Да. Тот самый.

Мои пальцы зацепляются под её нижнее бельё и дразняще дергают, отчего у неё перехватывает дыхание. Я продолжаю давить, скручивая ткань и наблюдая, как её язык жадно скользит по нижней губе.

Стоит ли нам играть в эту игру в зале, полном гостей на свадьбе?

Нам вообще не стоит играть в эту игру. Но нам с Табитой, кажется, нравится сталкиваться лицом к лицу, и, по крайней мере, мы можем прибегнуть к шалости молодожёнов, если нас застанут с руками в штанах друг друга.

— Дружеское напоминание, что этот брак — фиктивный, — бормочет она, чуть больше, чем нужно, глядя на стол, за которым сидят наши друзья.

— Ничего фальшивого в том, какая ты сейчас мокрая.

Она тихонько смеётся, улыбаясь Рози с другого конца комнаты, прежде чем повернуться ко мне. Её движение отрывает наши руки от одежды, и теперь, когда я прижат к стене, она снова выглядит совершенно уверенной.

Её руки снова скользят по моим лацканам, как и во время церемонии. Но если тогда она выглядела как олень в свете фар, то сейчас она похожа на волка в лесу.

— Бедный муж, — она театрально надувает губы. — Одержим киской, которую никогда не получит.

Я ухмыляюсь и выгибаю бровь.

— В самом деле?

Она кивает и улыбается, как Чеширский кот, когда её бёдра скользят между моих. Её бёдра упираются в мою эрекцию.

— Всё в порядке. — Она встаёт на цыпочки и целует меня прямо у рта. Чертовски дразняще. — Обещаю оставить тебя в покое, пока ты скрепишь этот брак рукой позже вечером.

С этими словами она поворачивается и уходит. А я остаюсь один на своём свадебном приёме с бушующим стояком и мыслями о жене, которых, клянусь, ещё не было всего несколько дней назад.





Глава 21 ТАБИТА


Я иду к своему дому, а за мной по пятам следует новый муж, под платьем у меня испорченные трусики. Хотя я никогда не доставлю ему удовольствия, признавшись в этом вслух.

Форд подбросил нас от ужина, поездка была такой короткой, что никто не смог и слова вставить из-за восторгов Рози по поводу еды. Не буду врать, я живу ради таких похвал. Осознание, что то, что я создала — меню, которое я придумала, — принесло другу столько радости, наполняет меня глубоким, удовлетворённым гулом в костях. Меня заводят простые вещи.

Кроме того, мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что, хотя у Риса и не было такой сильной эрекции, как раньше, его брюки всё равно были натянуты. Он заметил, что я смотрю на его колени, и я была благодарна темноте, которая скрыла мой румянец. Излишне говорить, что я быстро нашла кое-что интересное за окном.

О, я уже решил.

От одних только воспоминаний о том, как прозвучали эти слова — полные такого обещания, — я скрещиваю ноги, чтобы унять непрошеную пульсацию.

Я не собиралась его дразнить. Он просто такой… самодовольный. Такой уверенный в себе. Он всегда всё держит под контролем, так что выводить его из себя стало моим новым любимым занятием. Именно в такие моменты я вижу в нём проблеск страсти.

Из гостиной доносится тихий гул телевизора — верный признак того, что Кора, дочь Форда, ещё не спит после того, как уложила Майло спать.

Я наклоняюсь, подцепляю пальцами каждый каблук-шпильку — они всю ночь пытались меня убить — и с мстительным видом швыряю их в шкаф в прихожей.Когда мои босые ноги касаются пола, я вздыхаю и закрываю глаза.

— Болят ноги? — Низкий тембр Риса пугает меня.

— Господи Иисусе. Ты как огромный ниндзя, подкрадывающийся ко мне сзади. В этом нет никакого смысла.

Он уже собирается ответить, как вдруг наше внимание привлекает весёлый стук. И вот уже Клеокатра бежит к Рису, как будто он её лучший друг. Она прижимается лбом к его брюкам, обвивает хвостом его ногу и трётся об него, как стриптизёрша о шест.

Я хихикаю.

— Она тебя любит.

— Это чувство не взаимно, — ворчит он, застыв на месте и глядя на неё сверху вниз.

Я наклоняюсь и глажу её по голове, вызывая у неё довольное мурлыканье, хотя она так и не перестаёт ходить кругами вокруг Риса.

— Клео, это же я тебя спасла. Немного благодарности не повредит.

— Ага, кошка. Как и Табби вместо этого.

Я закатываю глаза. Не любить Клеокатру невозможно. Рис просто…

Я замираю, глядя на своего мужа. У Риса есть привычка отгораживаться ото всех. Я не уверена, что именно это такое, но что-то в этом моменте заставляет меня задуматься: а знает ли вообще человек, за которого я вышла замуж, как позволить кому-то любить себя?

Он не проявляет свою привязанность открыто. Всё сводится к угрюмым актам заботы или сдержанным поглаживаниям большим пальцем, чтобы показать поддержку. И если я слишком много об этом думаю, мне становится грустно. Поэтому, пытаясь сбежать от этого большого, подавляющего мужчину, о котором я знаю так мало, я прохожу через прихожую в гостиную.

Кора развалилась на диване с блокнотом для набросков на коленях и карандашом в руке, пока по телевизору идёт реслинг.

— Привет, — тихо говорит она, мягко улыбаясь мне из-под чёлки.

— Привет, — плюхаюсь на диван рядом с её ногами, как морская звезда, и закрываю глаза, прежде чем изобразить преувеличенный храп.

— Как всё прошло?

Усталая улыбка расплывается по моему лицу.

— Всё было идеально. — И я не вру. Всё и правда было идеально. Церемония. Приём. Гости. За исключением того, что я вышла замуж за человека, который ничего не рассказывает и постоянно озадачивает меня — на чём я стараюсь не зацикливаться, потому что замужество за ним было меньшим из двух зол — всё было великолепно. — Как тут всё прошло? С Майло всё в порядке?

— Ага. Он замечательный. Мы играли с Клео, и он познакомил меня с Эрикой, что было круто.

Я фыркаю. Только Кору не смутит растение, названное в честь мёртвой мамы ребёнка. Рози зовёт её «маленькое грозовое облачко», и я понимаю почему.

— Идеально, — бормочу я.

Рис проходит мимо с тихим:

— Привет, Кора. Ещё раз спасибо за помощь сегодня. Твой папа и Рози ждут снаружи.

— Без проблем, — отвечает она с необычной долей застенчивости в голосе, забирая пенал со стола и собирая свои вещи.

Когда я слышу, как Рис перемещается на кухне, Кора наклоняется ближе и шепчет:

— А выходить замуж так же изматывающе, как выглядит?

Я фыркаю и перекатываю голову по спинке дивана, чтобы взглянуть на подростка.

— Дорогая. Ты вообще знакомилась с мужчинами? Всё в них — сплошное истощение.

Она улыбается, глядя на свой альбом для рисования, и с насмешливым видом качает головой.

— Справедливо.

Мне приходит в голову, что мне стоит вести себя более восторженно. Более… не знаю… влюблённо? Что она расскажет Форду и Рози, когда сядет в ту машину?

— Я просто в блаженстве. День как в мечтах. — Я впечатлена тем, как легко это слетает с моих губ. Мой мозг — это, блять, настоящее зазеркалье, раз я вот так запросто говорю о замужестве с Рисом Дюприс.

— Ну, да. Не могу тебя винить. Ты вообще видела своего нового мужа? — Она наклоняет голову, словно пытаясь заглянуть за угол, на кухню. Я сжимаю губы, чтобы сдержать смешок. Затем я наблюдаю, как на её щеке проступает румянец, и она медленно поворачивается ко мне, на её лице — выражение ужаса, словно слова вырвались случайно. — Прости.

Я добро улыбаюсь. Это бледное подобие того, как мне хочется запрокинуть голову и завыть.

— Не, — я небрежно махаю рукой, — даже не парься об этом. — Я киваю в сторону телевизора в отчаянной попытке спасти её от этого разговора. — Что смотрим?

Она пожимает плечами.

— Рестлинг. Ну, повторы. Я на несколько недель отстала. Пришлось начать с того места, где остановилась, чтобы не пропустить сюжет.

Я стараюсь не смеяться. Сюжет.

Мой взгляд скользит по экрану. Полная арена. Плакаты и кричащие фанаты, куда ни глянь. Какой-то мужчина в обтягивающих трусах скрючился посреди ринга, пока три других здоровенных рестлера наносят ему удары. Кулаками. Ногами. Что-то, напоминающее те прыжки на пятую точку, которые мы с Эрикой делали на батуте.

Я морщусь от жестокости, но с каждой секундой, по мере смены ракурсов камеры, я начинаю замечать, как они защищают его, даже наказывая. Удар ногой, чтобы удары звучали громче, преувеличенная гримаса, чтобы боль казалась сильнее, чем есть.

Внезапно над головой вспыхивают яркие бело-лаймовые огни, и звучат первые ноты песни. Громкость толпы взлетает, и Кора тихо выдыхает: «Да», — когда на верхней части рампы, ведущей к рингу, появляется огромный мужчина.

Вся поза Коры разворачивается к телевизору, плечи подаются вперёд, словно её естественным образом тянет к этому мужчине.

И тогда я тоже начинаю смотреть.

Рестлер, которого все так ждали, одет в чёрные военного стиля штаны, достаточно обтягивающие, чтобы обрисовывать его мускулистые бёдра, но достаточно свободные, чтобы обнажать два твёрдых изгиба, поднимающихся от пояса. Его пресс прорисован, но не карикатурно. Он не выглядит как бодибилдер — он просто выглядит большим. Полностью мужчиной.

Даже рестлеры на ринге прекращают свою атаку. Всё постановочно, но я всё равно поглощена драматургией происходящего.

Новичок стоит у входа, сжав кулаки по бокам, голова опущена, пока позади него клубится дым. Его плечи широкие и округлые, грудные мышцы идеально пропорциональны. Мой взгляд скользит по жёстким линиям чистой, загорелой кожи, чёрным татуировкам, покрывающим одну руку, и лёгкой волосяной растительности на груди.

Он поднимает голову, и на его лице появляется маска, похожая на Бэтмена. Она чёрная с лаймовыми акцентами, закрывает нос и щёки, оставляя открытыми чувственные губы. Несмотря на маску, я наклоняюсь вперёд, чтобы разглядеть его лучше. Меня затягивает тайна всего этого, я заворожена смутным ощущением знакомости.

— Боже мой. Да. Разнеси их, Дикарь. — Кора полностью забыла о том, что собирала вещи.

И, честно говоря, я тоже полностью поглощена.

Резкие мазки, как от кисти, на экранах за ним складываются в надпись «Дикарь». И затем мужчина начинает идти, и чёртовы фейерверки взрываются по обеим сторонам от него.

Именно то, как он движется, заставляет меня наклонить голову.

То, как его пальцы сжимаются в кулаки по бокам, большие пальцы проводят по указательным.

То, как он идёт, заставляет моё дыхание застыть в лёгких. Та грубая сила, которую он излучает, то, как он держится, словно король, повелевая тысячами людей на той арене признать его, следовать за ним.

Именно детализированные чёрные татуировки, извивающиеся на его правой руке, выдают его.

Жар разливается по моему телу. Я, может, и едва знаю этого мужчину, и, возможно, никогда раньше не смотрела рестлинг, но я узнаю его мгновенно.

Узнавание обрушивается на меня, и все кусочки пазла складываются воедино. Часы в спортзале. Недели в отъезде. Синяки.

Боже. Всё обретает такой смысл.

Теперь уже я поворачиваюсь к кухне, словно могу заглянуть за угол. Он слышит нас? Он знает? Он думает, что я не узнаю его в этой маске?

— Твой папа ждёт, — говорю я, возвращая своё раздробленное внимание к Коре.

— Ага. Подожди минутку. Дикарь — мой любимчик. Он быстро с этим разберётся.

Её определение «быстро» может отличаться от моего. Потому что рестлер чёртовски не торопится, прогуливаясь по дорожке, и толпа становится всё громче с каждым его шагом. Он, похоже, не спешит, несмотря на то, что там избивают человека трое других.

Он останавливается близко к рингу, и экран переключается на камеру с более близким планом его лица в маске. Те чувственные губы изгибаются в дерзкую ухмылку, а язык упирается в щёку, покрытую щетиной. От него исходит невыносимая уверенность.

Это странно действует на мои яичники.

— Ну теперь они попали, Пит, — говорит один из комментаторов с радостным оживлением. — Они уже несколько месяцев не сталкивались с тем, как Дикарь вершит своё собственное правосудие. Похоже, он здесь, чтобы напомнить им, кто здесь главный.

С этими словами человек, в котором я уверена, что это Рис, совершает невероятно грациозный прыжок на выступ ринга, затем опирается одной рукой на верхний канат и влетает в самую гущу схватки.

Мгновенно трое мужчин устремляются к нему, но это жалкая попытка.

Первый падает от удара головой, от которого я вздрагиваю.

Второй встречает свой конец в виде высокого удара ногой в ботинке.

Третий немного задерживается сзади, прежде чем броситься в атаку.

— Ооо, он сейчас перебросит его через гору. Я это просто чувствую. — Хриплый голос комментатора раздаётся, когда Рис уворачивается от атаки мужчины, затем разворачивается к нему, отталкиваясь от канатов назад, словно камень из пращи.

Рис поднимает крупного мужчину, словно тот пушинка, и вращает его в каком-то головокружительном броске, прежде чем с пугающей скоростью и силой вколотить его на мат. Я не могу не вздрогнуть.

— Круто, да? — говорит Кора, медленно кивая, с сердцами в глазах.

А я? Я сглатываю, пытаясь избавиться от сухости в горле.

— Ага. Полностью круто.

Камера показывает, как Дикарь помогает подняться ранее пострадавшему рестлеру и выводит его из ринга, переступая через тело, которое он оставил позади. Фанаты неистовствуют. Здесь мужчины, женщины, дети, люди всех возрастов и национальностей. Плакаты гласят всё от «ДИКАРЬ ВЕРНУЛСЯ!» до «ДИКАРЬ, Я РОЖУ ТЕБЕ ДЕТЕЙ!», и лихорадочные комментаторы лишь усиливают ощущение столпотворения.

Честно говоря, это идеально отражает то, что творится у меня в голове прямо сейчас. Хаос, замешательство, изумление. Всё это борется внутри меня, приправленное изрядной порцией красного вина, пока я провожаю Кору обратно к внедорожнику Форда и желаю им спокойной ночи.

Затем я возвращаюсь в свой дом, чтобы встретиться лицом к лицу с Дикарём.

•••

Рис стоит на кухне спиной ко мне, в одной руке у него бокал красного вина, а другая рука небрежно засунута в карман. Он смотрит на тёмный задний двор.

В этом смокинге он выглядит слишком утончённым для той жестокости, которую я только что видела в его исполнении по телевизору — якобы в его исполнении, — и я готова лопнуть от всех вопросов, которые вертятся у меня на языке. Я бы не отказалась от ещё одного бокала вина, но только после того, как выговорюсь.

— Эй…

Он наклоняет голову в мою сторону, но не оборачивается.

— Можно поговорить с тобой в гостиной?

Он замирает, но на этот раз смотрит на меня. У меня перехватывает дыхание, как будто меня ударили под дых. Резкие черты его лица, выразительный лоб. Он действительно выглядит так, будто может меня убить или трахнуть. А с таким лицом, как у него, я бы сказала «спасибо» в любом случае.

Спасибо, сэр. Не могли бы вы в последний раз перед моим уходом покрутить мои трусики и прошептать мне на ухо что-нибудь непристойное?

Я качаю головой. Сегодня этой девчонке больше не наливать. В горле пересохло, я машу рукой через плечо, приглашая его следовать за мной. Я направляюсь прямиком к телевизору и перематываю запись, которую смотрела Кора, примерно до того момента, как я вошла в гостиную.

Рис не торопится, но когда он подходит ко мне, на его лице появляется то самое бесстрастное выражение, которое у него так хорошо получается. Он старается не смотреть на телевизор, как собака, которая нагадила в углу и думает, что если она не будет смотреть, то и хозяин не заметит.

Двумя уверенными шагами я подхожу к нему, хватаю за руку и ставлю перед телевизором.

Затем я отхожу от него.

— Табита, что ты...

Я нажимаю на кнопку воспроизведения.

Он вздрагивает от голоса ведущего, стука сапог и свиста толпы. Затем раздаются первые ноты песни, и рев толпы почти заглушает их. На этот раз у меня по коже бегут мурашки, когда я вижу, как на верхней ступеньке рампы появляется человек в маске.

Я останавливаюсь и подхожу к нему ближе. А затем внимательно вглядываюсь в очертания губ Риса. Его рука так нежно касается хрустального бокала. Его талия сужается от невероятно широких плеч.

— Это ты.

Его тёмные глаза впиваются в мои, а кадык тяжело дёргается.

— Ты уезжаешь на несколько недель не для того, чтобы трахаться. Ты уезжаешь на несколько недель не для того, чтобы трахать людей.

Он прикусывает щеку изнутри, и это окончательно меня убеждает. Это он.

— Табита…

Я улыбаюсь.

— Я что, миссис Дикая Сторона?

Рис закатывает глаза и отводит взгляд.

— Чувак. Ты что, знаменитость?

Его свободная рука скользит вверх по шее, а затем обхватывает затылок. Затем он опускает взгляд. Его поза говорит о том, что он смущён и застенчив.

— Ого, ого, ого. Что это? — Я снова подхожу ближе и, оказавшись с ним лицом к лицу, решительно тычу пальцем ему в грудь. — Ты смотришь вниз? Что это?

Он вздыхает, и его загорелые щеки вспыхивают цветом, похожим на цвет вина.

— Обычно я не рассказываю людям об этом.

— Почему? Это чертовски круто. Гораздо круче, чем быть дублёром. — Он морщит нос, а когда наконец смотрит мне в глаза, то выглядит... — Ты стесняешься?

Воздух между нами наполняется грубым смехом.

— Нет. Может быть. Я не знаю. Я люблю свою работу, но люди всегда так странно на неё реагируют, поэтому я просто не говорю об этом.

Я наклоняю голову.

— Как странно?

— Обычно я становлюсь объектом их шуток. Или мне приходится слушать, как они говорят о том, что всё это фальшивка. Или просто… в итоге я оказываюсь в центре внимания, чего мне совсем не хочется.

При воспоминании о синяках на его теле у меня сжимается сердце. Это может быть сценарием, но синяки были настоящими. Я пожимаю плечами. Ладно, я не самая большая поклонница Риса, но мы с ним связаны, и это заставляет меня чувствовать себя немного собственницей.

В этот момент я решаю, что только я имею право издеваться над ним.

— Большинство вещей в сериалах — фальшивые.

При этих словах одна сторона его рта приподнимается.

— Бывает и так, что люди просят денег окольными путями. С моим прошлым было просто… легче оставаться незамеченным. Сохранять анонимность. Я научился наслаждаться своим одиночеством.

При этих словах я бледнею.

Деньги. Я знала, что они у него есть. Но не в таком количестве.

— О боже.

— Что?

— Мы не подписывали брачный договор. У тебя есть вещи. У меня есть… ресторан.

Он мрачно улыбается и коротко кивает мне.

— Я знаю. Но я бы никогда...

Я виню вино в том, что моё сердце бешено колотится, когда он смотрит на меня сверху вниз. Этот крупный, брутальный мужчина, который так нежно держит Майло и перевернул свою успешную жизнь с ног на голову так, как я до сих пор не могла себе представить.

Человек, которого я едва знаю, готов на всё, чтобы мой племянник остался со мной.

Мы не рассматриваем масштаб того, что он сделал, и я поражена осознанием того, что Рис не тот, за кого я его принимала, во многих отношениях. Это не просто его работа, это тот тип человека, которым он является.

У него хорошая душа. И я не хочу быть еще одной пиявкой. Я не могу обещать ему, что не буду отпускать шуток по этому поводу, но…

Я поднимаю мизинец и смотрю на него в ответ.

— Я обещаю, что, что бы ни случилось, я никогда не возьму ничего твоего.

Его взгляд мечется между моими глазами, в них мелькает нервозность.

— Ты же понимаешь, что это не имеет юридической силы, верно?

Я сглатываю, вспоминая тот день, когда он сказал мне то же самое.

— Да, но только полный придурок нарушит обещание, данное на мизинце.

Он несколько секунд смотрит на меня, затем поднимает палец и повторяет мои слова.

— Я обещаю на мизинце, что, что бы ни случилось, я никогда не возьму ничего твоего.

Мы пожимаем друг другу руки. И выражение его лица такое же искреннее, как и тогда, когда мы произносили наши свадебные клятвы.





Глава 22 РИС


Я просыпаюсь женатым мужчиной. Одиноким, в недостроенном подвале, с рукой на члене и воспоминанием о том, как мои пальцы скользнули под платье моей жены, которое прокручивается в моей голове бесконечной петлёй.

Я поднимаюсь наверх с ощущением тревоги о том, что готовит этот день — чувствуя себя уязвимым после того, как Табита с такой лёгкостью копнула в мою жизнь прошлой ночью.

Но когда я вхожу на кухню, ничего не изменилось.

Хотя осень уже начала вступать в свои права в долине, и в воздухе висит лёгкая прохлада, Табита сидит на улице, укутавшись в плед, и потягивает чашку кофе. Обычно я бы удалился в гостиную со своим кофе, листая телефон, проверяя почту или делая что угодно, лишь бы избежать её, но сегодня всё иначе. Странно, но сегодня утром я не чувствую, что мне нужно от неё прятаться.

Будь то утешительное тепло золота на моём пальце или болезненное любопытство о том, что творится в голове у Табиты после вчерашнего, я решаю налить себе кружку дымящегося кофе и присоединиться к ней.

Но не раньше, чем я чуть не спотыкаюсь о чёртову кошку.

Мур, мур, мур.

Она издаёт этот маленький звук с каждым шагом, подбегая ко мне и практически запрыгивая на мои ноги, словно рада меня видеть. Ей даже нет дела до того, что чувство это не взаимно.

— Привет, кошка, — ворчу я, обходя её и протягивая руку к задней двери. Она выходит за мной на улицу, и я её не останавливаю.

Табита оборачивается.

— Рис! Не выпускай Клео!

— Почему?

— Она может убежать.

— Мечтаю об этом, — бормочу я.

Хмурясь, я тяжело опускаюсь на диванчик напротив неё. Монитор Майло стоит на столе между нами, и я слышу тихий звук его дыхания. Мне хочется прокрасться наверх и проверить, как он. Я пытался уважать личное пространство Табиты — её границы, — но мне не хватает свободы читать ему сказки на ночь или заходить среди ночи, чтобы просто убедиться, что с ним всё в порядке.

Увы, всё, что я получаю, — это кошка, которая и не думает убегать. Потому что стоит мне сесть, как чёртова Клеокатра, вечно счастливая кошка, устраивается у меня на коленях. Она ловко разворачивается и усаживается, её передние лапы мягко упираются в мои штаны, одна за другой.

Когда я поднимаю взгляд, Табита смотрит на меня с самодовольным выражением лица.

— Это не вызовет у тебя аллергии? — То, как она произносит «аллергии», — чистейшее издевательство. Ладно, я соврал насчёт аллергии. Просто домашние животные заставляют меня нервничать. Привязанность заставляет меня нервничать.

— Неважно.

— Да лааадно. Она мурлычет? Каким же монстром надо быть, чтобы хоть немного не любить это?

Я отпиваю кофе и отвожу взгляд, стараясь казаться невозмутимым. Потому что это действительно приятно.

— Всё нормально.

— Мнение Дикаря о кисках — «всё нормально».

У меня дёргается губа. Табита сегодня в ударе. Я бросаю на неё уничтожающий взгляд, и она смеётся.

— Я предпочитаю тебя, когда ты настроена враждебно, — мой единственный ответ.

— Сегодня я слишком устала, чтобы быть враждебной. Вместо этого получишь весёлую.

Она уютно устраивается среди подушек на плетёной садовой мебели, и я понимаю, что она действительно выглядит более уставшей, чем обычно.

— Перебрала с вином?

Она фыркает, поднося к губам чашку с дымящимся кофе.

— Я выпила всего пару бокалов. Всё в порядке.

— Ага, справедливо. Ты была недостаточно пьяна, чтобы распускать руки или что-то в этом роде.

Она хмуро смотрит на меня. Между свадьбой, сексуальным напряжением и секретами, которые она раскрыла прошлой ночью, между нами возник новый уровень близости. И, как ни странно, мне это нравится.

— Ну, в таком случае, какое у тебя оправдание?

Боже, мне не следовало быть таким… смелым? Раскованным? Просто было что-то, что заставляло меня хотеть её сильнее, чем обычно. Это платье. Ресторан. То, как она прижалась ближе.

Она.

Всё возвращается к ней. Мои мысли постоянно крутятся вокруг неё. Моё тело постоянно тянется к ней. И это инстинктивно. Если бы я мог остановить это, я бы остановил. Я пытался.

Но ничего не работает. Даже после одной встречи она врывалась в мои мысли без предупреждения. Крошечный ураган с тёмными волосами и округлой попкой, который ворвался в мой дом и стал указывать, как будто я чернорабочий на её кухне.

Теперь всё хуже, потому что она здесь. Со мной. И она завязала меня в узлы — и у меня нет особого желания их развязывать.

Я пожимаю плечами.

— Без оправданий.

Её глаза расширяются, почти комично, но я думаю: какой смысл ходить вокруг да около? Я не шутил, когда говорил это прошлой ночью, и, будь у меня такая возможность, я бы снова и снова запускал руки под платье Табиты Гаррисон.

Проблема в том, что в глубине души я подозреваю, что она всё ещё ненавидит меня. По крайней мере, немного. Она верит, что я совершил нечто непростительное, а я даже не пытался её переубедить. Когда я решил дать ей кого-то, кого можно винить в смерти её сестры, я не ожидал оказаться здесь.

Женатым на ней и чувствуя вот это.

Она прочищает горло, сигнализируя о смене темы, пока Клеокатра сворачивается у меня на коленях, словно пушистая булочка с корицей.

— Ну, причина моей усталости в том, что я всю ночь смотрела рестлинг.

Я резко поднимаю голову.

— Повтори?

Она пожимает плечами и поджимает ноги.

— Что? Это захватывающе.

Я смотрю на неё без выражения, пытаясь понять, что я чувствую по этому поводу и как мне следует реагировать.

Ещё одно пожимание плечами.

— И мне было любопытно.

Я ищу в её голосе нотки насмешки, но их нет. Она не смеётся надо мной. Но она просидела всю ночь, смотря WPW. Я просто…

Теперь она покачивает головой.

— И это, вроде как, затягивает.

То, что Табите нравится рестлинг, не входило в мои планы.

— Знаешь, кто, блять, отстой? — Не успеваю я предположить, как она продолжает. — Миллионер Билл. Не могу поверить, что у этого типа твой пояс. Ну и придурок.

Я моргаю, ошеломлённый.

— Табита.

Она вздёргивает нос с лёгким шмыганьем, словно слишком горда, чтобы смущаться из-за того, что глубоко погрузилась в мою работу.

— Что? Это правда. Кастет? Если этот клоун снова вернёт тебя в синяках, я сама надеру ему задницу.

Я разражаюсь неожиданным смехом. Мало что может меня удивить, но это — удивило.

Она наклоняет голову.

— Я никогда не слышала, чтобы ты смеялся.

Я рассеянно глажу кошку, просто чтобы занять руки.

— Последние пару месяцев были тяжёлыми.

Табита кивает, но на её лице играет мягкая улыбка, а щёки розовеют.

— Ну, я не шучу. Смотреть, как ты проигрываешь, было невыносимо. Я бы хотела поговорить со сценаристами о том, куда, чёрт возьми, они ведут твою сюжетную линию. У меня есть замечания.

Я снова смеюсь, и, чёрт, это приятно. Не только смеяться, но и делиться. Это странное ощущение — иметь кого-то в своей команде. Оно вызывает незнакомое покалывание в груди.

— Отлично, я дам им знать, что моя жена хочет с ними поговорить. Им это понравится.

Она сжимает губы, пытаясь сдержать смех.

— Хорошо. — Затем она указывает на меня пальцем. — И не начинай слишком часто так улыбаться.

Я даже не осознавал, что улыбаюсь.

— Почему?

— Потому что на трибунах фанатки размахивают плакатами с просьбами стать отцом их детей. Женщины по всему миру сгорят, если ты направишь на них эту улыбку.

— Вау, всего один день в браке, а правила уже вступают в полную силу. Извини, я могу улыбаться только своей жене, — шучу я.

— Ладно, очевидно, ты можешь улыбаться кому хочешь. Просто не здесь, — уточняет она, и её голос слегка взвизгивает. — То есть не там, где нас могут увидеть люди, которые подумают, что…

— Подумают что?

Табита вздыхает, закутываясь в плед плотнее.

— Я не глупа. — Её голос звучит тише. — Я не ожидаю, что ты будешь вести себя как женатый мужчина, когда уедешь. Но если мы сможем поддерживать видимость здесь, в городе, я буду благодарна.

Меня озаряет понимание.

— Я не стану так с тобой поступать.

В ответ я получаю усмешку и закатывание глаз.

— Пожалуйста, я уверена, что не вызывала у тебя тёплых и пушистых чувств. Я знаю, что была резкой и требовательной, но я обещаю, что делаю всё возможное, чтобы двигаться дальше. Я не хочу, чтобы между нами было вот так. Я просто… Я не знаю, как себя вести с тобой. И я, чёрт возьми, ужасно злопамятна.

Это один из самых уязвимых моментов, которые мы когда-либо разделяли. Одна из самых честных вещей, которые она мне когда-либо говорила. Правда в том, что я тоже не знаю, как себя вести с ней. Она заставляет меня нервничать непривычным образом. Тем не менее, я чувствую необходимость заверить её. Изложить всё чёрным по белому. Стереть напряжённое выражение с её лица. Я наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в колени, опуская подбородок достаточно низко, чтобы оказаться с ней на одном уровне глаз.

— Тэбби, я не из тех парней, кто шастает на стороне. Так что ты можешь придумывать сколько угодно правил, но я буду следовать своим. И это правило гласит, что пока я ношу это кольцо, никого другого не будет.

Она резко вдыхает и сглатывает.

Я не знаю, что она собиралась сказать, и мне никогда не узнать, потому что голос Майло доносится из монитора сонным «Привет?», и она, чёрт возьми, бросается к двери.





Глава 23 ТАБИТА


Я перебираю пальцами ягоды шиповника, когда слышу за спиной слащавый голос Майло.

— Расскажи мне историю, — говорит он Рису.

В выходной день в ресторане я сказала Рису, что мы с Майло собираемся собрать шиповник для моей зимней чайной смеси. К моему удивлению, он посмотрел на меня самым искренним взглядом щенка и спросил:

— Можно я с вами?

И я не совсем чудовище, поэтому, конечно, согласилась. Я подумала, что свежий горный воздух и использование Майло в качестве буфера помогут разрядить обстановку. После того, как Рис сказал мне, что собирается хранить верность, несмотря на то, что наш брак фиктивный, отношения стали дружескими, но неловкими.

Но когда его глубокий тембр отвечает моему племяннику:

— Мы будем снимать ещё одну историю о принце по имени Майло? — Я понимаю, что сдерживать его бесполезно. Этот человек мне не по зубам.

— Да! — отвечает Майло, и его голос звенит от энергии. — С динозаврами. И экскаваторами.

Мои губы дёргаются, когда он произносит слово «экскаватор». Благодаря этой книжке на ночь он теперь называет строительную технику своими именами.

— Хорошо, — просто говорит Рис, и я не могу удержаться, чтобы не оглянуться через плечо.

Старый спальный мешок расстегнут и разложен на траве клетчатой стороной вверх. Рис лежит на спине, закинув одну руку за голову, а другой взъерошивая волосы Майло, который сидит рядом. У них обоих румяные щёки от холодного воздуха, но тёплые куртки и термос с чаем обеспечивают нам комфорт в течение последнего часа или около того.

Майло широко зевает, обнажая розовые губы, и я смотрю на часы.

Пора спать, и Рис, должно быть, тоже это понимает, потому что быстро добавляет:

— Почему бы тебе не лечь и не послушать? Мы можем посмотреть на облака.

Я поднимаю взгляд на идеально голубое небо, по которому неспешно плывут большие пушистые облака. Оглянувшись, я смахиваю выступившие на глазах слёзы, глядя, как мой племянник без колебаний сворачивается калачиком на сгибе руки здоровяка. Это наводит меня на мысль, что они уже делали это раньше.

Я снова поворачиваюсь к кусту передо мной, испытывая странную смесь блаженства и душевной боли. Их искренний и милый момент заставляет меня жалеть, что Эрики здесь нет и она не видит этого. Думаю, ей бы это понравилось.

Хотя я не могу не думать о том, что если бы Эрика была здесь, то меня бы не было. Я была бы незваным гостем. От этой мысли у меня сводит желудок. А потом меня охватывает чувство вины за то, что я вообще наслаждаюсь этим моментом — моментом, который должен был принадлежать ей.

Может, ей бы это не понравилось? Может, это нравится только мне? Моё тихое местечко на тихой стороне горы. С Майло. И, ну, с моим мужем.

Как раз в тот момент, когда Рис говорит это, я понимаю, что единственный человек, которого я когда-либо приводила сюда, — это Майло. Мы поднимаемся по старой лесовозной дороге и проезжаем через ворота на участок Безумного Клайда. Я привожу его сюда на чай в обмен на доступ в эту долину. А потом мы с Майло неспешно проводим время за пикником, ищем жуков и ухаживаем за шиповником. А по утрам, когда я не могу избавиться от шума на кухне, я прихожу сюда и читаю.

Но сегодня я взяла с собой Риса. И я даже не задумалась об этом.

Я погружаюсь в свои мысли, срывая красные плоды и складывая их в ведро, которое держу под мышкой. И я слушаю историю Риса, перемежающуюся восторженным хихиканьем Майло и впечатлёнными охами и ахами. Это грандиозное приключение о маленьком принце, который выглядит в точности как Майло. Он использует свой экскаватор, чтобы искать окаменелости, но находит портал в другую вселенную, где всё ещё существуют динозавры, и сталкивается со множеством опасностей.

Я задаюсь теми же вопросами, что и тогда, когда Майло смотрит «Щенячий патруль». Как, чёрт возьми, ребёнок может владеть экскаватором и управлять им, и где, блин, его родители?

В конце концов у меня немеют пальцы, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на мальчиков. Майло перестал высказывать свои идеи по поводу сюжета, потому что уснул. Он цепляется за Риса, как маленький рачок за камень, пока на них светит яркое солнце.

С ведром в руке я подхожу к одеялу, чтобы рассмотреть его поближе. Рис всё ещё говорит, глядя в небо и рассказывая что-то о дилофозавре, поглаживая Майло большим пальцем по плечу.

Он не останавливается, даже когда наши взгляды встречаются. Я киваю в сторону Майло и прикладываю ладонь к щеке, изображая сон. Рис замолкает и поднимает голову, чтобы посмотреть на мальчика. И то, как он ему улыбается, как смягчаются его глаза, заставляет моё сердце биться чаще. Он смотрит на него не так, как люди, которым нравятся дети, смотрят на любого пробегающего мимо малыша. Он смотрит на него с чистым... обожанием. С оттенком гордости.

Рис смотрит на Майло так, будто тот ему ровня.

Я действую инстинктивно, даже не задумываясь. Ведро остаётся на траве, а я на цыпочках подхожу к краю одеяла. Рядом с Майло нет места, а значит, единственное свободное место — по другую сторону от Риса.

Я облизываю губы, обдумывая, что собираюсь сделать. Затем я опускаюсь на колени, прежде чем успеваю себя отговорить. Я забираюсь наверх и переворачиваюсь на спину, глядя на пушистые облака.

Я чувствую, что Рис наблюдает за мной, и его тело пугающе неподвижно. Он явно не ожидал, что я подойду и займу место рядом с ним, но я ничего не могла с собой поделать. Мне до глубины души хотелось стать частью этого момента, и я даже не могу объяснить почему.

От тяжести его взгляда я едва не съеживаюсь.

Поэтому я разряжаю обстановку своим фирменным сарказмом и шепчу:

— Продолжай. Мне не терпится узнать, победит ли принц Майло дилофозавра. Вообще-то нет. Расскажи мне что-нибудь о принцессе Тэбби.

Земля гудит от баритона его смеха, вибрация прокатывается по моей коже и отзывается в самых приятных местах. Потом он двигает рукой. Поднимает её над моей головой и случайно задевает меня, так что я поднимаю голову и чуть смещаюсь, пытаясь дать ему пространство, чтобы он вытянул руку. И в этой неловкой возне как-то выходит, что моя голова оказывается на его бицепсе.

Молча он притягивает меня ближе. А я не сопротивляюсь.

Ни он, ни я не упоминаем эту близость, то, что я использую его руку как подушку. Он просто продолжает говорить спокойным голосом, будто в этом нет ничего необычного.

— Давай по-честному. Она была бы королевой Табби, которая правит на кухне железным кулаком.

Я прикусываю губы.

— А король Рис, который наряжается в спандекс и…

— Я не ношу спандекс.

— Тебе стоит. Эти маленькие шортики могли бы стать частью твоего нового образа.

— Это не шортики, Табита. Их называют трусами-боксерами.

Я драматично вздыхаю.

— Слабак. В этом слове нет ничего особенного.

Ещё один весёлый смешок погружает нас в напряжённую тишину. А потом я выпаливаю то, что не давало мне покоя с тех пор, как я узнала, чем он зарабатывает на жизнь.

— Прости, что разрушила твою жизнь.

Он вздыхает и поворачивает голову в мою сторону.

— Ты не разрушила мою жизнь.

Я прислоняюсь щекой к сгибу его локтя и встречаюсь с ним взглядом.

— Мне кажется, что я так и сделала. Ты просто вёл себя как придурок. А я просто… Я так сильно его люблю, понимаешь? Я не могла потерять и его тоже. Но как только я окажусь — не знаю — в лучшем мире, он сможет поехать во Флориду с тобой…

— Нет.

Я широко раскрываю глаза.

— Нет?

— Его место здесь. С тобой.

Я морщу нос, чтобы сдержать слёзы.

— А как же ты? Кажется, его место и с тобой тоже.

Он снова отворачивается к небу, и я могу рассмотреть его профиль. Крупный нос. Густые брови. Маленький шрам у линии роста волос, которого я раньше не замечала. Я смотрю на него несколько секунд, пока он не нарушает молчание:

— Вообще-то я тоже сирота. У нас с Майло есть кое-что общее.

— Рис, — выдыхаю я его имя. — Мне так жаль. — Я не могу подобрать слов, кроме самых простых, пока моя логика улавливает каждую волну понимания. Они накатывают на меня одна за другой.

То, как он мгновенно появился. То, как он заботился о Майло, даже когда я делала его жизнь невыносимой. То, как он перевернул свою жизнь ради этого маленького мальчика. То, что ему некого было пригласить на свадьбу.

Боже.

Он пожимает плечами.

— Всё в порядке. Мне тридцать пять. Я смирился с этим.

— Тридцать пять?

— Мне кажется, ты просто добавила старые шутки в свой план нападения. Ты что, не читала свидетельство о браке?

Явно нет.

К чёрту мою жизнь. Должно быть, я кажусь этому человеку полной идиоткой.

— Кажется, я потеряла сознание.

Я прижимаю ладонь ко лбу. В горле стоит ком от эмоций. Но что у меня в голове? В голове туман от смущения. Я флиртовала с мужчиной, который приехал только ради Майло. Он летает туда-сюда ради Майло. Он женился на мне ради Майло. Я уверена, что нравлюсь ему — по-своему, — но он любит Майло. И всё, что он для него сделал, было продиктовано пониманием того, каково это — жить этой историей.

Я опускаю руку на глаза и делаю несколько глубоких вдохов.

— Табита. Расслабься. Тебе двадцать восемь. Я не намного старше.

— Я прячусь не поэтому.

Он обхватывает моё запястье и отводит мою руку от лица.

— Ты не прячешься. Даже если ты меня не видишь, я всё равно вижу тебя. — В его обычно угрожающем тоне слышится веселье, когда он прижимает мою руку к своей груди, накрывая её своей ладонью.

— Нет, но ты правда должен меня ненавидеть. Ты как святой Рис, а я всего лишь...

— Заботилась о своём племяннике? Вступилась за него? Сражалась за него с такой яростью, что я жалею, что в детстве у меня не было такого товарища, как ты?

Весь воздух с хрипом вырывается из моих лёгких.

— Я никогда не знал своих родителей. Я знаю только, что моя мама родила меня, будучи подростком, и оставила в больнице. Меня сразу же усыновила пара, но вскоре после того, как мне исполнилось два года, они решили, что воспитывать ребёнка слишком сложно. К возрасту Майлоя уже был в приёмной семье.

Слова льются из него так легко, и я цепляюсь за каждое из них. Этот человек, о котором я почти ничего не знаю — отчасти потому, что он не делился, но также и потому, что я не спрашивала, — приглашает меня на прогулку по тропинке воспоминаний, и я полностью погружена в него.

Я хочу узнать о Рисе Дюприс гораздо больше. Он любит обнимать малышей, мастерски рассказывает истории, профессионально крутит трусики и является суперзвездой WPW.

— Самое долгое время, которое я провёл на одном месте, — это несколько лет.

Я быстро моргаю, представляя его. Я представляю Риса похожим на Майло — такие же пухлые розовые щёчки, но большие тёмные глаза. Чего я не могу себе представить, так это того, что я отдам его, передам системе, в которой у него никогда не будет стабильности.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Из моего досье.

Я хмыкаю, внутри меня бурлит тревога. Неудивительно, что он беспокоился, как бы Майло тоже не оказался там.

— Значит, ты всё это время рос в приёмной семье? Ты не мог оставаться на одном месте?

Он пожимает плечами. Жест непринужденный, но я замечаю, как у него в горле перекатывается кадык, когда он сглатывает.

— Я вырос. Я много ел. Я был… Не знаю. Я не помню, каким был в детстве и в каких семьях жил в то время. Но в итоге я стал драчуном в школе и угрюмым дома. И, наверное, меня не очень любили.

Эти слова — как таран в мою грудь. Я бросаю взгляд на Майло, который уютно устроился с другой стороны от Риса. Рис обеспечивает ему такую безопасность, которой никто не давал ему в детстве. Боже, мне так хочется забраться на него сверху и обнять, прижать к себе, как я делаю с Майло, когда ему грустно.

Я довольствуюсь тем, что раздвигаю пальцы и прижимаю руку к его сердцу. Затем я пробую повторить его движение, лениво проводя большим пальцем по его куртке. На мгновение у меня напрягаются плечи, как будто я готовлюсь к тому, что он стряхнет меня или пренебрежительно закатит глаза и скажет, что не нуждается в моей заботе.

Но он просто вздыхает.

— Это было плохо? — продолжаю я расспросы, не уверенная, что хочу знать ответ.

— Хм. Не всё так плохо. В основном просто нестабильно. Меня часто бросало из стороны в сторону, и это утомляло. Постоянно приспосабливаться к новым условиям в подростковом возрасте — не лучший вариант. Всё стало лучше, когда я начал заниматься борьбой в небольшом спортзале. Чтобы тренироваться, мне пришлось соврать о своём возрасте, но с моим телосложением это было несложно. Единственным недостатком было то, что из-за постоянных тренировок я постоянно хотел есть. Почти уверен, что все мои первые зарплаты уходили на еду, которую я прятал в своей комнате, чтобы никто из ребят не стащил её.

Он посмеивается над последними словами. Но я не смеюсь. Я вспоминаю ту ночь, когда услышала, как у него урчит в животе, и ту карбонару, которую я для него приготовила. Мне нравится быть шеф-поваром отчасти потому, что я могу кормить людей. Я забочусь о том, чтобы они были сыты.

Мне нравилось готовить для Эрики. Она всегда ела с таким удовольствием. Когда я вижу, как Майло облизывает пальцы после моих домашних макарон с сыром, я чувствую себя так, словно выиграла олимпийское золото. И я навсегда сохраню в памяти, как мои друзья смеялись, разговаривали и наслаждались блюдами, приготовленными по моим рецептам, на нашей свадьбе.

С этими образами в голове я обещаю себе, что больше никогда не оставлю Риса голодным.

— Я рада, что ты мне рассказал. Майло повезло, что ты есть в его жизни.

Я слышу, как он сглатывает, и краем глаза вижу, как он кивает. Что-то мне подсказывает, что он нечасто открывается и сейчас понимает, как много он выдал в своей отважной попытке утешить меня. Теперь у меня есть возможность отплатить ему тем же.

Не отпуская его, я показываю на небо.

— Это облако похоже на Клеокатру.

Рис стонет, но в его стоне я слышу юмор.

— А если прищуриться, то можно подумать, что ты её гладишь.

— Странно. Потому что я бы никогда её не погладил.

Я фыркаю. Лжец.

— К тому же эта полоска облака слишком длинная, чтобы быть моей рукой. Она как будто вытянулась.

— Ты прав. Может, это Теренс гладит Клеокатру.

Он резко поворачивает голову, и наши взгляды встречаются.

— Кто?

— Стретч. Из боулинга.

В глазах Риса вспыхивает ярость, и от этого у меня ёкает в животе. То, как он переходит от мягкости к дикости так безусильно, не должно так меня заводить. Но вот же я. Жажду. Как настоящая грёбаная размазня.

— Если этот парень погладит мою кошку, я завяжу узел на его тощей руке в тон тому, что у него на шее.

Я ухмыляюсь.

— Ты только что сказал «мою кошку»?

Теперь я получаю закатывание глаз и лёгкое покачивание головой.

— Неважно.

— Ты ревнуешь? — дразню я.

— Нет.

Я приподнимаю испытующе бровь, пока Майло ворочается с другой стороны, перекидывая руку через грудь Риса.

Он не смотрит на меня, когда произносит следующие слова, но они снова заставляют мой желудок ёкнуть.

— Но теперь ты знаешь, что я могу завязать узел на его шее, и если он ещё раз так с тобой заговорит, я так и сделаю.

Мы замолкаем, уставившись в небо над нами. Спустя несколько минут он нарушает тишину:

— Вон то облако похоже на Эрику. Растение.

— Ооох, — неожиданно раздаётся сонный голосок Майло. — Привет, мама.

Я улыбаюсь, хотя это и больно. Приятно думать, что мы можем видеть Эрику где бы мы ни посмотрели. Мы ищем очертания в облаках, я даже не знаю, как долго. И когда мы возвращаемся домой тем же днём, я активно готовлю для мальчиков то, что Рис называет «одной из лучших трапез в его жизни».

И я готовлю слишком много.

На всякий случай, если он проголодается позже.





Глава 24 ТАБИТА


Поход за продуктами. Это наша первая обычная вылазка в качестве молодожёнов. Я не должна нервничать, но вместо этого мне кажется, что все в магазине смотрят на нас, когда мы подходим к входной двери.

Слухи о смерти Эрики официально распространились. Сеть сплетен в маленьком городке работает быстро и эффективно, а значит, новости о нашей свадьбе тоже распространились. Тем более что мои родители заплатили за объявление в Rose Hill Gazette.

Они рассказали мне об этом сегодня утром, и я поморщилась, но они были так счастливы, что я изо всех сил старалась подыграть им и сделать вид, что мне льстит их внимание.

Рис сидел в кресле напротив меня с понимающей ухмылкой на лице, и мне хотелось то ли пнуть его, то ли наброситься на него.

Я возвращаюсь к воспоминанию, в котором его большая тёплая ладонь ложится мне на поясницу, направляя меня в продуктовый магазин. Оглянувшись, я вижу Майло у него на плечах. Он радостно подпрыгивает, крепко сжимая в руке пластикового динозавра.

— Пошевеливайся, Ри!

Губы Риса дёргаются.

— Не в магазине, приятель. Потом.

Не растерявшись, Майло начинает дрыгать ногами. Теми самыми, которые Рис хватает обеими руками.

— Поднимайся, Ри, как пони!

Рис стонет и качает головой, но делает это добродушно.

— Не сейчас.

Лицо Майло кривится, на щеках появляются красные пятна, а пальцы сжимаются в кулаки, прежде чем он пронзительно выкрикивает:

— Сейчас!

Из моих лёгких вырывается тяжёлый вздох. Чёрт бы побрал этих трёхлеток, чувак. В последнее время слышать «нет» — одно из его самых нелюбимых занятий.

Я за версту вижу, что он вот-вот закатит истерику. Это видно по его голосу и напряжённым маленьким ручкам. Я начинаю поворачиваться, чтобы перехватить его.

— Я хочу...

Но Рис прерывает Майло. Его голос звучит твёрдо, но спокойно. Он снимает Майло с плеч и приседает перед ним, глядя мальчику в глаза.

— Майло, мы в продуктовом магазине. Нам нужно помочь Тэбби выбрать продукты на неделю. Сейчас не время и не место для этой игры. И, честно говоря, если ты будешь так со мной разговаривать, я вообще не захочу в неё играть.

Я моргаю. Не знаю, почему меня удивляет то, как Рис с ним обращается, но это так. Губы Майло шевелятся, а глаза стекленеют. Скрестив руки на груди, он задирает нос и отворачивается, на его лице борются чувство вины и гордость.

— После? — наконец он отводит взгляд и приподнимает бровь, глядя на Риса.

Я едва сдерживаю смех. Эрика тоже так делала. Именно так она поднимала бровь.

Рис кивает.

— Если ты будешь ходить с нами по магазинам и вести себя вежливо, то мы поговорим. Думаешь, ты справишься?

Майло выпрямляется, словно физически принимая вызов. Затем он решительно кивает. И в этом движении я вижу Риса.

Странно это видеть и ещё более странно об этом думать — этот человек, которого я едва знаю, действительно оказал влияние на моего племянника. Такое сильное влияние, что теперь, когда я знаю, что искать, я могу найти в нём что-то знакомое.

Рис кивает в ответ, а затем берёт его за руку и проходит мимо меня, подмигнув так, что у меня слегка подкашиваются ноги. Я смотрю, как Рис вытаскивает тележку и усаживает Майло.

Затем он снова поворачивается ко мне и непринуждённо спрашивает: «Ты идёшь, детка?» — от чего мои щёки заливает румянцем. И, судя по тому, как его взгляд скользит по моему лицу, я думаю, он это замечает.

С трудом сглотнув, я беру себя в руки и направляюсь в магазин, стараясь не слишком задумываться о том, какое представление мы должны устроить для тех, кто не сводит с нас глаз.

Мы начинаем с мясного отдела, и я с восхищением наблюдаю, как Рис практически опустошает полки с куриными грудками.

— Грудки, да? — шучу я, пока он складывает их в тележку.

Он закатывает глаза, но затем его взгляд падает на меня, горячий и тёмный под густыми бровями. Он медленно, нарочито проводит взглядом по моей шее и груди.

— Ага. Это мои любимые, — вот и всё, что он говорит, прежде чем отвернуться и покатить тележку дальше.

Мои щёки горят ещё сильнее, чем раньше, и я спешу за ним. Я благодарна Майло за то, что он болтает о том, какие закуски он хочет, и мне не приходится поддерживать светскую беседу с мужем.

Я не знаю, почему я так смущаюсь и нервничаю рядом с ним. Я просто знаю, что после нашего разговора и дневного сна на солнышке между нами что-то изменилось. Как будто мы поделились частичками себя и узнали друг друга немного лучше.

На самом деле я начинаю сомневаться во многом из того, что знаю о Рисе. Я ловлю себя на мысли, что мне интересно, есть ли в истории с Рисом что-то ещё, о чём Эрика предпочла умолчать. Больше всего меня мучает вопрос, мог ли Рис быть таким плохим, каким я его себе представляла.

Это начинает казаться маловероятным, и я чувствую себя... потерянной.

Но реальность возвращается, когда Рис снова кладёт руку мне на спину. Я пытаюсь — и не могу — скрыть дрожь, которая пробегает по моей спине, когда он прикасается ко мне.

Я напоминаю себе, что всё это напоказ. Это притворство.

— Тебе холодно? — Голос Риса звучит как скрежет гравия, а его дыхание на моей шее отвлекает и дразнит, когда он наклоняется ближе.

— Немного, — лгу я.

И это приводит к неожиданным последствиям, когда он прижимает меня к себе, обвив мою шею своей мощной рукой. Он чмокает меня в макушку и продолжает прогуливаться по продуктовому магазину, как будто это самое естественное дело на свете.

Я? У меня сердце колотится так, будто я только что пробежала марафон. Это странно, потому что я чертовски ненавижу бегать и никогда бы этого не сделала.

Не успеваю я опомниться, как наша тележка наполняется, и мы встаём в очередь на кассе. Мне кажется, что я только что двадцать минут блаженствовала, прижавшись к Рису. Я даже не уверена, что вся эта еда нам нужна, но я могу проявить творческий подход и сделать так, чтобы всё получилось.

Майло погружён в свой мир, играя со своим динозавром, а я разглядываю журналы на кассе. Мой взгляд останавливается на одном из них, и я улыбаюсь. На меня смотрит счастливое лицо Скайлар с блестящей золотой наградой в руке. В этот момент я чувствую, как напрягается тело Риса, и он поворачивается ко мне. Его пальцы впиваются мне в бедро, и я чувствую напряжение в области таза ещё до того, как понимаю, что происходит.

Когда я поднимаю взгляд, Рис смотрит с ненавистью на мужчину в соседней очереди. Слишком Высокий, или, как его прозвали парни, Растяжка. У меня дёргается губа. Такая интерпретация его прозвища, наверное, сводит Теренса с ума.

Я не знаю, что у него на уме, но с тех пор, как я рассталась с ним в подростковом возрасте, он ведёт себя со мной как полный придурок, и от этого мне ещё больше хочется его подколоть.

— О, Терри. Какая неожиданная встреча, — говорю я, не упуская из виду усмешку, которую он бросает в сторону Рису. Снисходительный взгляд, который он бросает на моего мужа, заставляет меня напрячься.

Но Рис не поддается на провокацию. Вместо этого он демонстрирует ему идеально белые зубы, проводя левой рукой по бороде и окидывая другого мужчину взглядом, полным презрения, словно тот — вчерашний мусор.

— Точно. Растяжка. Я совсем забыл о тебе.

Колкость очевидна, но Теренс, кажется, больше всего зациклен на золотом блеске кольца на пальце Риса. Его взгляд опускается на мою левую руку, где красуется парное кольцо.

Он усмехается.

— Серьёзно? А я думал, ты помнишь, как постоянно проигрывал моей команде.

Рис смеётся. Смех получается глубоким и заставляет его широкие плечи трястись.

— О, нет. Трудно много думать о боулинге, когда мы были заняты празднованием свадьбы. Понимаешь?

Он делает эту штуку, когда прижимает язык к щеке. Это чистейшая дерзость, и его глаза полны насмешки. Затем он опускает взгляд на меня.

— Разве не так, детка?

Я сглатываю и слегка поднимаю подбородок в его сторону с едва заметным кивком, чувствуя тяжесть множества глаз, устремлённых на нас. То, как Рис ухмыляется, глядя на меня, заставляет моё сердце трепетать в груди. Его свободная рука обхватывает мою челюсть, большой палец проводит по моей щеке, и моё сердцебиение учащается прямо под его прикосновением.

Я не отвечаю. Но я клянусь, он просто знает. Удовлетворённый рокот вибрирует в его груди, когда наши взгляды сталкиваются.

— Да, именно так, — шепчет он, прежде чем наклонить голову и поцеловать меня. Прямо здесь, в продуктовом магазине.

Я вздрагиваю от шокированного вздоха, когда его губы становятся голодными. Его язык проникает внутрь, душный намёк, от которого моё тело с готовностью изгибается к нему и не оставляет мне ничего, кроме желания большего. Из меня вырывается прерывистый стон, когда он отстраняется, всё ещё глядя на мои губы, пока прикусывает свою нижнюю губу.

— В любом случае, всегда приятно, Теренс. Увидимся. — Он не отводит от меня взгляда, обращаясь к парню, который не имел значения уже более десяти лет. Его демонстрация ненужного территориализма оставляет меня в замешательстве, заставляя гадать, зачем нам нужно было притворяться прямо здесь и сейчас.

Я в оцепенении наблюдаю, как Рис расплачивается на кассе, и глаза мои расширяются, когда в последний момент он бросает на ленту два экземпляра «Rose Hill Gazette».

— Зачем тебе две копии этой газеты? — спрашиваю я в недоумении, всё ещё оправляясь от его поцелуя.

Пальцы Риса рассеянно запутываются в моих волосах и слегка дёргают.

— Очевидно, мы должны сохранить копию нашего брачного объявления для свадебного альбома, — говорит он, словно это самая простая вещь на свете. — И… — Он прикладывает карту к терминалу, самодовольная улыбка играет на его лице, пока он оставляет меня в неведении, заставляя гадать, что же он собирался сказать.

Как только аппарат издаёт одобрительный звук, я получаю ответ.

Рис поворачивается и перебрасывает одну газету через стойку с журналами, приземляя её прямо перед Теренсом, вновь привлекая внимание мужчины.

— И я подумал, что нашему хорошему приятелю Растяжке тоже может понравиться экземпляр для его альбома вырезок.

Худощавое лицо Теренса на глазах становится свекольно-красным, что только заставляет Риса ухмыляться ещё шире. Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, лишь кивая другому мужчине, пока мы уходим, и рука Риса защищающе лежит на мне.

— Это было так по-детски, — шепчу я ему.

Но всё, что я получаю в ответ, когда мы выходим на улицу, — это крепкое сжатие и хриплое: — Я не знаю, о чём ты.

Это чушь, но он явно не хочет говорить об этом. И прежде чем я успеваю надавить на него дальше, он уже тянется к тележке за Майло.

— Ты был молодец в этой покупке, малыш. Официально время катания на пони.

Его руки обхватывают грудную клетку Майло, когда он подбрасывает его себе на плечи, вызывая радостный смех у маленького мальчика.

— Но-о, Ри! — визжит он, свободной рукой размахивая над головой.

И Рис слушается. Он скачет по парковке так, как это совсем не в его характере, а Майло хохочет и кричит от восторга. Этот большой, стоический мужчина, с которым мы связались, который вечно напряжён и сжат, прямо на моих глазах становится мягким и нежным с маленьким мальчиком на своих плечах.

От этого моё сердце сжимается так сильно, что перехватывает дыхание.

Но больше всего это заставляет меня чувствовать, что нам чертовски повезло быть связанными с Рисом.





Глава 25 РИС


— Хватит осуждать меня, кошка.

Клео свернулась калачиком в ногах моей кровати — месте, которое, кажется, она объявила своим.

Каждую ночь.

Она не оставляет меня в покое. А теперь наблюдает, как я репетирую промо-реплики, которые прислали сценаристы, плотно поджав лапы и с чёртовски осуждающим взглядом на своём вроде как милом лице.

— Мы даже не любим друг друга, — добавляю я для верности.

Она просто мурлычет. Эта кошка вечно мурлычет. Будит меня мурлыканьем в три часа ночи, мнёт мою грудь, словно замешивает тесто.

Раздражает.

Я натягиваю маску на лицо и отхожу от худшего в мире напарника, занимая место перед ноутбуком. Фон в виде голой бетонной стены создаёт впечатление, будто я живу в бункере, но это нормально. Это невозможно идентифицировать, и больше всего я хочу оградить Табиту и Майло от любого внимания СМИ.

Это их безопасное место, и я не испорчу его, предупредив своих самых неадекватных фанатов. Тем более что за последние недели это место стало для меня домом. После свадьбы жизнь стала более насыщенной, но мы вошли в ритм. Утренний кофе под пледами на крыльце напротив дома Табиты. Она работает, я беру Майло. Я тренируюсь в местном спортивном центре или хожу на свои любимые занятия йогой, а она гуляет с Майло. Мы вместе ходим за продуктами и держимся за руки на людях.

Думаю, нам обоим проще постоянно разговаривать друг с другом — только не о том, что мы держимся за руки. Или о поцелуях. Или о том, как сильно я ревную её глупого школьного бойфренда.

Табита готовит самые вкусные блюда, которые я когда-либо пробовал, и я ем так много, что боюсь, что мне придётся резко и быстро сократить потребление пищи, когда я вернусь к работе. Ночью мы расходимся по своим комнатам, и я дрочу в душе, думая о жене. Затем я засыпаю, заставляя себя перечислять все причины, по которым переходить эту черту с ней — ужасная идея для и без того шатких отношений. Майло — и должен оставаться — нашим главным приоритетом.

Я ежедневно проверяю почту, но свидетельство о браке до сих пор не пришло. Я знаю, что это мой билет на свободу. И я стараюсь не зацикливаться на том, что чувствую одновременно разочарование и облегчение. Потому что я люблю свою работу, но мне начинает нравиться и то, что я здесь.

Я поднимаю запястье, чтобы посмотреть на часы, и понимаю, что мне нужно поскорее разобраться с этим промо. Табите не понадобится много времени, чтобы отвезти Майло к своим родителям, а мне нужно как можно скорее отправиться в боулинг.

Быстрый щелчок мыши запускает обратный отсчёт на три секунды, чтобы я успел занять позицию. Я зачёсываю волосы назад, и чёрная футболка, которая на мне надета, прилипает к коже. Атмосфера пугающая, и это работает. В электронном письме Энтони говорилось отправить сообщение с угрозами Миллиону Долларов Биллу, также известному как Уилл. Мне нужно вызвать его на поединок в следующем месяце на Pure Pandemonium — крупнейшем профессиональном борцовском турнире года.

Когда звучит сигнал, я забываю о Рисе и становлюсь Дикой Стороной. Это одна из причин, почему я люблю свою работу. На короткое время я становлюсь кем-то другим. Кем-то жёстким, сильным и властным — без неуверенности и беспокойства, насколько хватает глаз.

Дикая Сторона стала моим спасением от тяжёлого детства, и когда я перевоплощаюсь в этого персонажа, мне кажется, что я надеваю любимую старую толстовку с капюшоном. Я чувствую умиротворение.

Я пожимаю плечами и смотрю прямо в камеру, слегка кривя губы в усмешке.

— Может, меня там и нет, но у меня есть особое послание для Малыша Уилли, как я его называю.

Позади меня раздаётся тихий смешок, и я закрываю глаза. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что Табита стоит где-то наверху лестницы и наблюдает за мной.

Я тяжело вздыхаю.

— Табби.

— Дикая сторона.

— Табита.

— Прости, — пищит она в ответ. — Малыш Уилли меня сломал.

Стянув маску, я поворачиваюсь к ней лицом. Она стоит, пригнувшись, на верхней ступеньке лестницы, выглядывая из-за перил, с необработанным бревном в каждой руке, и её лицо видно в щель. Как маленький ребёнок, которого поймали за подглядыванием.

— Мне нужно десять минут.

— Ты правда думаешь, что я поднимусь наверх и сделаю вид, что ты не занимаешься этим здесь? Ты переоцениваешь мою зрелость, Дюприс. Если я не буду сидеть здесь, то поднесу к двери пустую банку, чтобы подслушать.

Я ничего не говорю, предпочитая сверлить её взглядом и скрестив руки на груди. С Табитой становится всё труднее и труднее притворяться невозмутимым. Из-за свадьбы, случайных всплесков сексуального напряжения, постоянных прикосновений на публике и того, что я выложил ей всё на поле с розами, мы чувствуем себя скорее друзьями, которые хотят переспать, чем врагами, которые хотят переспать.

Мы чувствуем себя одновременно сложными и неизбежными.

— Давай я тебе помогу, — говорит она, удивляя меня своим предложением. Затем, без приглашения, она спускается по лестнице и направляется прямиком к моему ноутбуку.

Тревога скручивает меня изнутри. Я никогда не объединял свой личный и профессиональный миры каким-либо существенным образом. Но Табита с такой легкостью и рвением преодолевает разделяющую их пропасть, что у меня не хватает духу остановить её.

Вместо этого я стою в стороне и наблюдаю, как она подходит к экрану и запускает видео с самого начала. При воспроизведении мои щеки вспыхивают. Одно дело знать, что она видела меня по телевизору, и совсем другое — стоять здесь и переживать это.

— Тебе нравится этот фон? Похоже, тебя держат в заложниках.

Мои губы дёргаются.

— Всё в порядке. Он неопознаваемый и весь одного цвета.

— В этой футболке ты выглядишь чертовски сексуально.

Я провожу рукой по губам.

— Спасибо?

— Да. Но освещение не то. Нам нужно, чтобы ты появился. Нам нужно… — Она наклоняет голову, и её тело начинает извиваться, что не делает ровным счётом ничего, кроме как привлекает моё внимание к её идеально круглой попке. Выцветшие чёрные джинсы Levi’s, которые на ней надеты, только подчёркивают её формы, и мне приходится думать о чём-то отвратительном, чтобы унять эрекцию.

Длинный волос, который вы чувствуете, но не можете вытащить.

Жидкость поверх сметаны, когда вы открываете упаковку.

Лейкопластыри в общественном бассейне.

— Я просто собираюсь... — Она ходит по недостроенному подвалу, включает свет и ставит прикроватную лампу в стратегически важном месте. Затем она подходит к тому месту, где стоял я, и смотрит на экран. — Ладно, освещение лучше, но камера на этой штуке отстойная. Давай сделаем это на твоём телефоне.

— Что?

— Я запишу тебя. Так я смогу увеличивать и всё такое. Я постоянно делаю эстетичные видео про еду для бистро.

Она протягивает ко мне ладонь, и я смотрю на неё.

— Нет.

— Да. Как твоя жена, я отказываюсь позволить тебе сдать дерьмовое видео, где ты тараторишь.

— Это промо, — поправляю я с обидой.

— Неважно. Как миссис Дикарь, я требую, чтобы тебя представляли только в лучшем свете. Буквально и фигурально.

Её пальцы сжимаются в жесте «давай сюда». Мои брови хмурятся, и я не знаю, почему мне стало стыдно. Я посещал достаточно актёрских курсов. Я постоянно снимаю такое перед людьми.

Но Табита — не просто «люди».

— Чик-чирик, большой парень. — Она нетерпеливо постукивает по своему голому запястью. — Мы без ребёнка, а мне ещё на девичник нужно успеть.

С незнакомыми бабочками в животе я подхожу к месту съёмки, пока в голове крутятся её слова: «мы без ребёнка». То, как она сказала «мы». Это семейное слово слетело с её языка так естественно.

Я никогда не был частью «мы».

Вот почему я протягиваю ей свой телефон.

Она поднимает его, изучая с оценивающим взглядом.

— Ладно, ты знаешь, что будешь говорить? Я не хочу, чтобы моя рука дрожала. Я уже запортачила один дубль.

Забавно. Я все эти годы скрывал, чем занимаюсь, избегал разговоров об этом, чувствовал себя раненым, когда люди что-то говорили об этом. О, это так фейково. Стероиды не полезны для здоровья. Это мусорное ТВ. И вот я здесь, женат на женщине, которая — я даже не знаю. Заинтересована? Поддерживает? Даже воодушевлена?

Я не знаю, что с этим делать.

Но мне это нравится.

— Алло? — Она машет рукой. — Земля вызывает Риса? Надень маску. Поехали. Время троллить Малыша Уилли. — Её губы сжимаются, но она не выпускает смех. Она просто выглядит… счастливой.

Я колеблюсь надеть маску. Я носил её только перед рабочими людьми. Делать это здесь, в тихом подвале с Табитой, ощущается чертовски странно.

Но я не могу отказать ей. Поэтому с раздражённым закатыванием глаз я натягиваю маску на лицо, закрепляя ремни на затылке, чтобы она держалась. Затем заставляю себя посмотреть ей в глаза. Я ожидаю увидеть насмешку в её взгляде, но её нет. Её тёмные глаза сверкают, как ночное озеро, а язык скользит по её пухлым розовым губам в концентрации.

— У тебя… — она замолкает, и я вопросительно склоняю голову. Её палец указывает на мою голову. — У тебя… знаешь что? Дай-ка.

Она делает шаг вперёд, и запах её цитрусовых духов ударяет в меня, когда она приближается. Они ей идеально подходят. Это останавливает меня на месте.

Её рука поднимается, и пальцы скользят в мои волосы. Нежно и немного неуверенно. И, чёрт возьми, мой пульс сразу же взлетает.

— Всё нормально? — шепчет она, её взгляд опускается, чтобы встретиться с моим. — У тебя волосы торчали. Трудно выглядеть крутым с растрёпанной причёской.

Всё, что я могу сделать, — это кивнуть.

И думать о том, чтобы поцеловать её.

И я имею в виду не вежливые, ничего не значащие поцелуи, которые мы обмениваемся на публике для видимости. Или те, что я притворяюсь, что делаю лишь для вида.

Потому что нет ничего вежливого в том, что я хочу сделать с Табитой Гаррисон. Даже одно лишь знание, что она ходит с моим кольцом на пальце, сводит меня с ума.

Вскоре её пальцы расправляют и приглаживают мои волосы.

— Вот. — Она наклоняет голову, словно оценивая свою работу. — Так лучше.

В помещении достаточно прохладно, чтобы я чувствовал тёплое дыхание её дыхания на своей шее. Она чертовски близко.

Её взгляд опускается на мои губы. И, боже, я хочу это сделать. Я хочу поцеловать её. Но мой страх всё испортить оттягивает меня назад. Один шаг назад — и её магнитное притяжение ослабевает. Второй шаг — и я снова могу дышать.

Твёрдо кивнув, я ворчу:

— Ладно, давай сделаем это.

— Ладно, — отвечает она запыхавшись. Я готов поклясться, что её щёки порозовели сильнее, чем раньше, а губы стали чуть более блестящими. — Просто скажи, когда.

Я занимаю позицию, на мгновение закрываю глаза и выпрямляюсь. Когда веки вновь открываются, я — Дикарь. Табита отсчитывает на пальцах, а затем указывает на меня.

И не переосмысливая тот факт, что я делаю это с ней, я властно указываю на камеру и говорю.

— У меня есть особое сообщение для Малыша Уилла. И оно заключается в том, что ему лучше быть готовым проиграть на «Чистом Безумии». Он будет вытирать слёзы всеми деньгами, которые он так и не заработал. Потому что этот пояс вернётся туда, где ему место, — я жестикулирую в сторону своего пояса, — и это со мной: настоящим чемпионом.

— Да, я позволю ему одолжить мой пояс ровно настолько, чтобы он мог выставить себя дураком. Он может расхаживать в своём модном костюме, разглагольствовать, полагаться на дешёвые удары и кастеты — как и каждый лузер в этой компании, когда пытается победить меня. Но ничто из этого не сработает, потому что я буду готов. Я буду тренироваться там, где он и его прихвостни не смогут меня найти.

Я делаю драматическую паузу, прежде чем продолжить.

— На самом деле, это я найду его. И когда это произойдёт, вам лучше поверить, что я затащу этого жалкого мажора на Дикую Сторону, переброшу его через гору и покажу, как настоящие мужчины сводят счёты.

Я жду несколько секунд и затем киваю. Табита ухмыляется, как полная сумасшедшая, когда кивает в ответ и опускает телефон.

Я мгновенно срываю маску и смотрю на неё с укором.

— Что?

У неё дёргаются щёки.

— Ничего.

— Ты ухмыляешься, как Джокер. Это не «ничего».

Она пожимает плечами, уставившись в телефон.

— Я просто не ожидала, что ты окажешься переросшим своё увлечение драмой задротом.

Упираюсь руками в боки и отвожу взгляд, чтобы скрыть улыбку.

— Затащу этого жалкого мажора на Дикую Сторону, — она с удовольствием передразнивает меня. Моя первая реакция — защищаться, но затем она добавляет: — Боже, это было потрясающе. Ты это всё придумываешь на ходу? Я бы так никогда не смогла.

Я смотрю, как она улыбается, глядя на экран, с которого доносится мой хриплый голос. Всего за несколько длинных шагов я оказываюсь рядом с ней, смотря на запись. И она не ошиблась. Освещение лучше. Она даже медленно приблизила изображение, так что ты получаешь хороший крупный план, когда я произношу свои заключительные слова.

Я кладу руку ей на плечо, маска болтается у меня в руке, и я притягиваю её к себе, чтобы обнять. Отчасти это странная попытка вести себя дружелюбно, но непринуждённо, а отчасти потому, что мне не терпится прикоснуться к ней. Я хочу сказать ей, как много для меня значит то, что она вмешалась и помогла нам.

Но если Дикарь не стесняется выражать свои чувства, то Рис скорее выдавливает из себя эмоции, как кровь из камней.

— Спасибо, Табби, — говорю я. Это просто, но работает безотказно.

Она улыбается мне. И, чёрт возьми, это ослепительно.

— Миссис Дикая Сторона спасает. Мы можем сделать больше?

Я удивлённо поднимаю брови.

— Больше?

— Да. Например… ещё раз? Я увижу свой клип по телевизору?

— Твой клип?

— О да, — усмехается она и изображает, как смахивает грязь с плеча. От этого мой взгляд скользит по передней части её мягкого чёрного свитера — того самого, с глубоким вырезом и многослойными золотыми ожерельями. Отсюда я вижу краешек красного бюстгальтера и сглатываю стон, который поднимается в горле при виде этого. — Теперь я твоя официальная операторша. На самом деле…

Я так увлечённо разглядываю её, что моя реакция замедляется.

Она хватает мою маску и вырывается из моих объятий, одним плавным движением натягивая её на лицо.

— Думаю, мне нужна фотография и видео с подтверждением.

— Ни в коем случае. — Я тянусь к ней, но она снова отворачивается.

— Забудь об этом обручальном кольце. Мне нужна подходящая маска, — бросает она через плечо, торопясь уйти, и смех разносится по холодному подвалу.

Я иду за ней, преодолевая расстояние большими шагами. Я не знаю, зачем я это делаю. Это одна из нескольких масок. Ничего особенного, на самом деле. Может, я просто ищу предлог, чтобы ходить за ней по пятам.

— Табита.

Она поворачивается и принимает позу, подперев рукой подбородок, у подножия лестницы. Ярко-зелёные линии на маске контрастируют с её тёмными волосами.

— Признай. Я в этом образе выгляжу мило.

— Я бы не стал так говорить, — ворчу я, со смехом протягивая руку и предпринимая слабую попытку снять с неё маску.

Её свитер выскальзывает из моих пальцев, пока она подпрыгивает на несколько ступенек вверх, прежде чем дразнить меня.

— Как ты собираешься поймать Малыша Уилли, Рис? Ты даже меня не можешь поймать.

И тогда моя жена, в моей маске, поднимает пальцы в знаке мира, высовывает язык и делает селфи на моём телефоне.

Я делаю два шага одним движением, и на этот раз я действительно ловлю её. Мои руки хватаются за её талию, и я тяну её вниз, на свои колени, разворачиваясь. И вот я уже сижу на ступеньках, прислонившись спиной к ступеням позади меня, а Табита сидит верхом на мне.

Я срываю маску и перебрасываю её через плечо, взгляд прожигает её черты.

Мой план на этом заканчивается.

Меня встречают раскрасневшиеся щёки, широкие глаза и приоткрытые губы. Её рот. Боже. Я не могу перестать смотреть на её рот. Свет с верхнего этажа падает на нас, озаряя её самым соблазнительным сиянием. То, что начиналось как игра, внезапно становится серьёзным.

— Поймал тебя, — проворчал я. — И что теперь?

— Теперь… — выдохнула она, но не закончила фразу. Вместо этого она наклонилась ближе, её тело изогнулось в мою сторону. Затем она сжала в кулаке ткань моей рубашки и поцеловала меня.





Глава 26 ТАБИТА


У моего мужа просто нет права так чертовски хорошо выглядеть. Вот как я оправдываю своё нападение на него. Потому что мы с Рисом слишком сложны, чтобы это было хорошей идеей.

Горе всё ещё мой постоянный спутник, и чувство, к которому я онемела, ношу с собой. Я должна быть слишком печальной — слишком злой — чтобы набрасываться на этого мужчину.

Но сейчас я не чувствую ничего из этого. Нет, я чувствую электричество. С Рисом, держащим меня, я не чувствую печали. И я хочу больше этого чувства. Сидя верхом на его коленях, с его руками на моей талии, и с этой чёртовой маской, брошенной на несколько ступенек выше, — я хочу его.

Мои руки обхватывают его щетинистую линию подбородка, пока я двигаю ртом, смакуя это ощущение.

Он замирает.

Но затем его пальцы сжимаются на моей талии так, что ток пробегает прямиком к самому ядру. Он не делает других движений, так что я беру инициативу в свои руки, твёрдую и требовательную с первого же движения языка. Не оставляя ни капли сомнения в его сознании относительно того, чего я хочу.

Я быстро прикусываю его нижнюю губу, и он стонет, шепчет мне в губы:

— Чёрт, я мечтал об этом.

Затем он хватает меня за затылок и страстно целует. Как и во всём, что он делает, в каждом его движении чувствуется необузданная сила. В том, как он заявляет свои права языком. В том, как его свободная рука скользит по моему бедру, словно он прикасался ко мне миллион раз до этого момента.

Его рука скользит под мой свитер и ложится мне на спину. Его прикосновения сводят меня с ума. Мне хочется большего, и это отчаянное чувство, разливающееся по моим венам, заставляет меня остановиться.

Мои пальцы скользят по его щекам. Я прижимаюсь к нему, а он прижимает меня к себе. Мы попадаем в ритм. Отдаём и получаем. Жестко и нежно. Никаких неловкостей, спешки, стука зубов. Мы идеально подходим друг другу.

Моё сердце бьётся с тяжёлой, неоспоримой уверенностью, когда я целую Риса. Я двигаю бёдрами и прижимаюсь к нему, и он тут же отвечает мне. А когда я отстраняюсь, его рука ложится мне на плечо и притягивает обратно.

— Рис, — шепчу я, проводя кончиком носа по его щеке и запуская пальцы в его растрёпанные волосы. — Мы должны...

Он покрывает поцелуями мою шею с таким благоговением, что у меня сжимается сердце, а бёдра начинают покачиваться. В области бёдер нарастает напряжение, а по спине пробегает знакомая волна жара.

— Мы должны что, Тэбби?

Тэбби.

Боже, я чуть не мурлычу от того, как он произносит моё имя.

— Нам нужно... Тебе нужно...

Его пальцы уверенно и равномерно скользят вниз по моему позвоночнику, и я теряю способность говорить.

— Заставить тебя кончить, прежде чем ты уйдёшь на девичник? — Я слышу насмешку в его тоне и чувствую, как его щетина трётся о мою грудь, без сомнения, с ухмылкой. — Скажи мне, что ты принимаешь противозачаточные, чтобы я мог помечтать о том, как трахаю тебя без презерватива, Тэбби.

— Да. Да-а-а. — шепчу я, закрывая глаза и представляя, каково это — чувствовать его между своих ног. Скакать на нём. Чувствовать, как он наполняет меня так, как, я уверена, может только он.

Боже, это было бы блаженством.

Я насаживаюсь на него, погружаясь в фантазии.

— Чёрт, да, — стонет он, двигая бёдрами в такт моим движениям. Он доводит меня до исступления, трахая без проникновения, и обжигает меня ещё одним поцелуем, который так много обещает.

Мы отчаянно цепляемся друг за друга. Я пьяна от него и хочу большего. Я хочу всего. Его большие руки. Его глубокие стоны. Запах его кожи вокруг меня. Он двигается внутри меня, с каждым толчком поднимая меня всё выше.

Моя кожа пылает, и я готова сорвать с себя одежду, лишь бы почувствовать его ещё сильнее.

Я едва могу дышать. Один резкий вдох и один медленный выдох. Мои сложные чувства к Рису и к тому, с чего мы начали, сводят меня с ума.

Вот почему я не хочу, чтобы эта фантазия стала реальностью.

Но я и не хочу, чтобы он останавливался. Я хочу, чтобы это длилось вечно.

Его ладонь скользит по изгибу моей ягодицы, пальцы опускаются ниже. Когда я опускаю взгляд и встречаюсь с ним глазами, я вижу в них чистый жар и что-то очень похожее на… уязвимость.

Словно прочитав мои мысли, он говорит:

— Скажи мне, что я должен остановиться, Тэбби. Скажи мне, что я должен остановиться, и я остановлюсь.

Он водит большим пальцем по моим джинсам и ждёт.

Я вдыхаю его, а он выдыхает меня, и мы оба балансируем на краю того, что может обернуться катастрофой.

И я понимаю, что это может обернуться катастрофой не только для Майло. Это может обернуться катастрофой для меня и для Риса. Потому что целоваться с ним, чтобы почувствовать себя лучше, когда он смотрит на меня так, будто я повесила луну, опасно.

Опасно, потому что, когда он так на меня смотрит, моё сердце бьётся чаще, а мозг начинает задавать вопросы, на которые я не знаю, как ответить. Например…

Ты уверена, что хочешь, чтобы этот брак был фиктивным?

Внезапно я осознаю всю серьёзность ситуации. Мы больше не просто двое. Здесь есть юридический аспект, аспект совместного воспитания. Его состояние. Мой ресторан. Всё может пойти плохо, очень плохо.

Поэтому я отстраняюсь. Ради его и своей безопасности.

Я неуклюже пытаюсь высвободиться из его объятий, стараясь не упасть с лестницы.

— Послушай, — бормочу я, оглядываясь через плечо, чтобы безопасно поставить ногу. — На самом деле я не хочу, чтобы ты останавливался. Но именно поэтому мы должны это сделать.

Когда я украдкой бросаю на него взгляд, его лицо искажается в выражении, в котором смешались удивление и замешательство.

— Это плохая идея.

Он усмехается и спокойно смотрит на меня — если не считать внушительного бугра в его штанах. В том, как его член стоит по стойке смирно, нет ничего спокойного.

— Да неужели?

Я закатываю глаза. Да неужели? Он постоянно так говорит.

— Да. Майло.

Он вопросительно наклоняет голову. Как будто Майло не является для меня достаточной причиной, чтобы отказаться от того, что только что произошло.

— И ты. И я. Просто... Всё сложно.

Он кивает, его губы кривятся от удовольствия, но улыбка так и не появляется.

— Заставлять жену кончать — плохая идея, потому что... сложно. Я правильно понял?

Я упираю руки в бока.

— Послушай, я вижу, что ты надо мной издеваешься, но ты знаешь, что я права. Если бы ты думал головой, а не своим огромным членом, ты бы согласился.

К чёрту мою жизнь. Зачем я снова похвалила размер его члена? Он мне этого никогда не простит. Я его практически с ложечки кормлю.

Мне нужно уйти, поэтому я поднимаюсь по лестнице, переступаю через его плечо и сосредотачиваюсь на том, чтобы добраться до двери. Если я этого не сделаю, его очаровательная ухмылка может меня настолько разозлить, что я опущусь и воспользуюсь его предложением.

— Прости, — говорю я. — На секунду я потеряла голову. Если тебя это утешит, то в другой жизни я бы взобралась на тебя, как на дерево, и не раздумывая.

Он тяжело вздыхает, когда я поднимаюсь по лестнице, и его голос звучит более измученно, чем я ожидала. Его последние слова бьют меня прямо в сердце.

— Это совсем не утешает, Тэбби.

•••

— Почему у тебя такие красные щёки? — Рози подозрительно смотрит на меня поверх своего напитка.

Я сглатываю и отвожу взгляд, делая вид, что рассматриваю обстановку в «Риче».

— Это не так. Я торопилась и накрасила губы слишком ярко. Это очень по-девчачьи с моей стороны. — Это ложь. Все мои румяна остались на щетине Риса, а мои щеки пылают, потому что я не могу перестать думать о том, что чувствовала, когда он прижимал меня к своему члену.

В ответ я слышу подозрительное «Хм».

Краем глаза я вижу, как Скайлар легонько толкает Рози локтем с другой стороны кабинки.

— Полегче. Они молодожёны.

В этом слове столько намеков, что я не могу не усмехнуться. Если бы ты только знала.

К счастью, Дорис прерывает разговор, подходя к столу с симпатичной блондинкой.

— Девочки, — рявкает она своим фирменным хриплым голосом, и мы тут же выпрямляемся. Дорис всегда была с нами мила, но в ней есть властность, которая не исчезает, сколько бы мне ни было лет.

— Дорис, мы же женщины, — игриво поправляет её Рози, на что Дорис лишь закатывает глаза.

— Забавно, я не слышала, чтобы ты называла это женским вечером, когда вы вошли, хихикая, как стайка школьниц.

Я фыркаю и делаю глоток красного вина.

— Видишь? Эмо знает, когда лучше промолчать.

Скайлар чуть не расплескала свой напиток по столу, но вовремя прикрыла рот рукой.

Я вскидываю брови и опускаю бокал с вином.

— Погоди. Я что, эмо?

— Я что, единственная, кто помнит тот период с чёрным макияжем и одеждой? Даже резинки на твоих брекетах были чёрными.

Я ухмыляюсь. Чёртова Дорис. Она здесь уже достаточно давно, так что может считаться городской энциклопедией.

— И кто же я? — спрашивает Рози с нахальной ухмылкой на лице.

— Та, что непослушная, — отвечает Дорис, и мы все смеёмся. Затем она указывает на Скайлар с ласковым блеском в глазах. — А эта — умная.

Реакция Скайлар на комплимент кажется почти застенчивой. После стольких лет в центре внимания, когда комплименты сыпались со всех сторон, кроме той, что касалась её интеллекта, я думаю, похвала Дорис по-другому подействовала на Скайлар. Это было что-то особенное — и более сентиментальное, чем она когда-либо показывала.

— В любом случае, девочки. Это Гвен. — Она подталкивает блондинку вперёд и широко улыбается. — Она недавно в городе, работает в студии йоги, куда я хожу. Помогает мне оставаться гибкой в постели. Но она сидит в баре так, будто я её единственная подруга, и не понимает, сколько мне лет, и это печально. Так что я отдаю её вам.

Гвен со смехом хлопает Дорис по плечу.

— Дорис, пожалуйста, я в порядке…

— С ней всё в порядке. Все завсегдатаи пялятся на её сиськи, как будто их можно заказать в меню или что-то в этом роде. Похоже, она у нас грудастая.

Мои глаза опускаются и слегка выпучиваются. Я не могу их винить. У Гвен все изгибы в нужных местах. Во всех отношениях она мягкая и женственная, в то время как я чувствую себя тощей, плоской доской. За исключением тех моментов, когда руки Риса касаются меня и он спрашивает, что ему делать.

Боже, мне действительно нужно перестать думать о лестнице.

Щеки Гвен вспыхивают в такт моим, а в глазах светится веселье. Я не могу удержаться и не вмешаться, чтобы спасти её от нападок Дорис.

Я придвигаюсь ближе к банкетке и хлопаю по виниловому сиденью.

— Гвен, садись, пока не стало ещё хуже.

Она улыбается мне со смесью удивления и благодарности и быстро занимает место.

Дорис потирает руки, словно только что закончила что-то строить, и, кто знает, возможно, так и есть.

— Хорошо. Команда из четырёх человек для нашего первого вечера викторины.

— Погоди, что?

— Четверги. Вечер викторины. Бьюсь об заклад, умница прочитала знак на входе и уже знала об этом.

Скайлар отпивает свой напиток и пожимает плечами.

— Ну… возможно.

— Говорила же. — Дорис поворачивается, чтобы уйти. — Вам повезло, что она потащит ваши задницы через это.

Я бросаю озадаченный взгляд на Гвен, которая смеётся, прикрыв рот кулаком, а затем на Рози, которая смотрит на уходящую Дорис с выражением благоговения на лице.

Сахарный голос Скайлар возвращает наше внимание к столу.

— Викторина может быть веселой, разве нет? — Её улыбка расширяется, когда она откидывается на спинку стула. — Не волнуйтесь. Я потащу ваши задницы.

Мы все смеёмся, затем Рози смотрит через стол и отдаёт честь нашей новенькой.

— Гвен, добро пожаловать на женский вечер.

Гвен поднимает своё пиво в тосте.

— Спасибо всем, что приняли меня. У нас есть имена? Или мне стоит придерживаться «Эмо», «Бунтарка» и «Умница»?

Я смотрю на женщину с лёгким покачиванием головы.

— Ты мне нравишься, Гвен. Меня зовут Тэбби.

Она проясняется.

— О! Шеф Тэбби?

Я смотрю на неё с небрежным пожатием плеч.

— Это я.

— Рис постоянно говорит о тебе.

Теперь я наклоняю голову в её сторону, собирая воедино, как они знают друг друга, игнорируя резкий укол беспричинной ревности, который только что возник у меня в животе.

— Неужели?

— О да. Он ходит на мои занятия, и он тихий, понимаешь? Так что я пыталась разговорить его немного, и он всегда такой… — она надувается и понижает голос, подражая ему, — моя жена то, моя жена сё. А вы знали, что моя жена владеет тем рестораном?

Моя челюсть отвисает, а она вздыхает мечтательно.

— Он так тобой гордится, знаешь ли? Боже, это восхитительно. — Она ухмыляется мне. — Так или иначе, приятно познакомиться.

Я не уверена, чего я ожидала от неё услышать, но точно не этого. Я даже не знаю, как реагировать. Всё, что я знаю, это то, что у меня тёплый живот, покалывает в груди, а пальцы жаждут снова запуститься в волосы Риса.

Но язвительность Рози не пропускает ни секунды.

— О, странно. Словно ты накладываешь слишком много румян прямо у нас на глазах.





Глава 27 РИС


Мы входим в «Рич» после того, как выиграли наш первый матч по боулингу. Форд, Уэст, Баш и я здесь, чтобы отпраздновать.

После нескольких недель поражений во мне просыпается дух соперничества. Я бы хотел, чтобы мы победили Стретча и его команду, потому что я чертовски ненавижу этого парня и никогда не прощу ему того, как он разговаривал с Табитой.

На самом деле иногда на ринге я представляю его лицо, чтобы лучше прочувствовать эмоции толпы. Каждый раз срабатывает.

Но сегодня меня останавливает взгляд Табиты. Она запрокидывает голову от смеха, её глаза блестят, а щёки пылают. Она окружена друзьями и сияет.

Она выглядит счастливой, и, боже, как же мне это нравится.

Я не могу не замечать, что после смерти Эрики она впала в уныние, но иногда из-за её стоицизма легко забыть, насколько глубоко её горе. Поэтому, когда я вижу её счастливой, у меня в груди что-то сжимается.

Это только заставляет меня желать, чтобы я мог заставить её выглядеть так. Вместо этого мне в основном удавалось заставить её хмуриться, выглядеть смущённой или выглядеть так, будто она хочет сорвать с меня одежду, — что было здорово, пока она не подкрепляла это неловкими причинами, по которым ей нужно было уйти. Скорее всего, вызванными напоминанием о том, что я — это я… и она думает, что я выселил её сестру.

— Какого чёрта здесь происходит? — ворчит Баш, оглядывая несколько столов, каждый из которых усеян маленькими карандашами и квадратиками бумаги.

Уэст пожимает плечами, оценивая бар.

— Понятия не имею, чёрт возьми.

Дорис выкрикивает из-за стойки бара через весь зал:

— Последний вопрос. Он может стать решающим, поскольку сейчас у нас две команды с одинаковым количеством очков. Как называется группа единорогов? Стадо, стая, благословение или радуга?

Брови Форда сходятся, пока он шепчет:

— Какого чёрта?

— О, благословение. Да ну, — говорит Уэст, закатывая глаза. Баш бросает на него презрительный взгляд, что только заставляет его смеяться. — Ты просто злишься, что думал про радугу, да?

— Ты идиот.

— Счастливый идиот, — парирует Уэст с подмигиванием.

Я снова перевожу взгляд на стол Табиты и смотрю на нарисованные головы четырёх женщин с волосами разных оттенков, но особенно пристально я смотрю на блестящие чёрные пряди. От одного взгляда на её волосы я вспоминаю, каково было сжимать их в кулаке, когда она забиралась на меня сверху и целовала так, словно всё остальное в мире не имело значения.

Мой член твердеет, когда я вспоминаю наш момент на лестнице. Как я гонялся за ней по всему подвалу. Почти то, что обеспечит меня материалом для душа на всю оставшуюся жизнь.

Уэст подпрыгивает на месте, поглядывая на лист.

— Клянусь, Скайлар знает ответ. Она в теме. Когда они начали проводить вечера викторин? И почему это должно мешать боулингу? Это было бы так весело.

Баш скрещивает руки на груди.

— Это было бы совсем не весело.

— Рози меня убьёт, если мы начнём врываться на девичники, — добавляет Форд. И он прав. Кроме него, Уэста и меня, сегодня здесь все наши вторые половинки. И ещё одна, с которой я ещё не знаком.

— Время вышло, — объявляет Дорис. — Пожалуйста, положите свои ответы в кувшин, который стоит передо мной, и убедитесь, что там указано название вашей команды, иначе я не засчитаю вам баллы. Это не детский сад. Вы все должны знать, как себя идентифицировать.

При виде пожилой женщины у меня дёргается уголок губ.

Уэст выглядит забавляющимся.

— Боже. Дорис — настоящая легенда.

Я киваю в знак согласия, наблюдая за тем, как люди за каждым столиком встают и направляются к барной стойке с ответом в руках. И теперь я узнаю четвёртого члена команды, который сидел с Табитой.

— Кто это? — спрашивает Форд, указывая подбородком на девушку, которая выходит вперёд в длинной струящейся юбке и с браслетами на каждом запястье.

— Это мой инструктор по йоге. Гвен.

— Ты занимаешься йогой? — Уэст поворачивается и смотрит на меня так, будто я только что сказал, что умею ходить по воде.

Я пожимаю плечами.

— Да. Мне это нравится.

— Хочешь обрести внутренний покой и всё такое прочее?

Я усмехаюсь.

— Что-то вроде того.

— Тебе стоит взять с собой Баша. Похоже, ему нужно немного побыть наедине с собой.

Я бросаю взгляд на Баша, ожидая увидеть его обычное недовольное выражение лица. Он, конечно, ворчливый, но сейчас это часть его обаяния. Мне нравится думать, что он честный и прямолинейный. Он говорит то, что думает, и думает то, что говорит, но при этом он надёжный. Он помог мне с сигнализацией и всегда готов дать совет по боулингу.

В глубине души Баш довольно приятный парень.

Вот почему сейчас сложно понять, что у него на уме. Высеченный из камня и лишённый всякого цвета.

Я толкаю его.

— Ты в порядке?

Резкий кивок.

Дорис начинает зачитывать ответы, но взгляд Баша прикован к Гвен. Он следит за каждым её движением, и его челюсти сжимаются, когда она садится в кабинку рядом с Табитой.

— Ладно, хватит слоняться без дела, — говорит Форд. — Пойдём найдём столик. — Он решительно уходит.

— Рядом с девушками! — кричит Уэст, направляясь за ним.

Мы с Башем следуем за ним, и если я чувствую волнение при мысли о встрече с Табитой, то Баш выглядит так, будто идёт на похороны.

Когда женщины понимают, что мы здесь, и поднимают глаза, я смотрю на Табиту. Я не знаю, чего ожидать после случившегося.

Но ослепительная улыбка, которой она меня одаривает, — это не то, чего я жду.

Это заставляет меня замереть на месте.

Я так хотел сделать её счастливой, и вот она здесь. Смотрит на меня. Счастливая.

Вот она встаёт и направляется прямо ко мне.

Вот она приветствует меня застенчивым «Привет», а затем встаёт на цыпочки и притягивает моё лицо к себе.

Её пухлые губы остаются на моих на секунду-другую дольше, чем того требует ситуация, а её язык танцует на моём, как это делал мой язык в продуктовом магазине.

И, чёрт возьми, это приятно.

Мой пульс учащается, когда я вздыхаю, прижавшись к её губам.

— Зачем ты это сделала? — шепчу я, не сводя с неё глаз.

— Это было… — Она облизывает губы, переводя взгляд на мои губы.

— Видишь? — раздается позади нас весёлый голос Рози, прерывая её. — Она бросает на него один взгляд, и её щёки краснеют.

— Заткнись, Рози, — отвечает Табита, не отводя взгляда. Затем она полностью меняет тему и начинает знакомить нас. — Гвен, это Баш, — говорит она, указывая на моего напарника.

Он хмуро смотрит на Гвен, а она заправляет свои светлые волосы за уши.

— Да, вообще-то… мы уже встречались.

Рози широко раскрывает глаза и слегка откидывает голову назад.

— Правда?

— Ага. — Голос Баша резкий. — Рад снова вас видеть. Я пойду. Развлекайтесь, детки.

Детки? Баш, может, на пять лет старше меня. Он никогда раньше не называл нас детьми.

Прежде чем я успеваю его остановить, он разворачивается на каблуке и уходит. Все мы выглядим смущёнными, кроме Гвен, которая не может отвести от него глаз, пока он уходит.

— Ты знаешь его с йоги? — спрашиваю я.

Гвен печально улыбается, отвечая лишь тихим:

— Нет, — и нулевой дополнительной информацией.

Группа замолкает на мгновение, а затем, как обычно, Уэст переводит всех на болтовню и веселье.

Кроме меня. Я чувствую себя не в своей тарелке. Я хочу знать, что собиралась сказать Табита.

Я наблюдаю, как она отворачивается и направляется к бару за ещё одним напитком. Она наклоняется, опирается предплечьями о край и ждёт Дорис, которая занята разговором с кем-то на другом конце.

И я не могу устоять перед тягой к ней. Не после того поцелуя. Не после лестницы. Я следую за ней и подхожу сзади, заключая её в клетку, когда опираюсь руками по обе стороны от неё и подхожу близко.

Она не оборачивается, чтобы проверить; она знает, что это я, и не отстраняется. На самом деле, я слышу, как она задерживает дыхание, чувствую, как дрожь пробегает по её позвоночнику, и вижу, как она замирает, когда мои бёдра прижимаются к её заднице.

Мои губы касаются мочки её уха, когда я опускаю голову, чтобы говорить тихо.

— Ты правда думаешь, что убежишь, не сказав мне, что это было?

— Хм, — размышляет она, прижимаясь ко мне и прижимая спину к моей груди. Её задница трётся о мой член, как дразнилка, какой, я знаю, она может быть.

— Это было… как настоящие новобрачные говорят «привет».

Я наклоняюсь дальше, покрывая её, прижимая к бару и не особо заботясь о том, кто смотрит. Мы, чёрт возьми, женаты.

— Настоящие, да?

Она оживлённо кивает, и я слышу, как она сглатывает.

— Да. Именно так.

Я задумчиво мычу, чувствуя её жар, то, как она тает, — то, как её спина выгибается против меня.

— Ты говоришь мне, что я просто воображаю, как ты трёшься об меня этой задницей прямо сейчас?

— Да, — выдыхает она. — Всё в твоей голове.

Я наклоняю голову, чтобы взглянуть на её профиль. Румянец на её щеках. То, как она покусывает свою нижнюю губу.

— Тэбби, детка, тебе не надоело играть в эту игру?

Она переводит на меня взгляд, широко раскрыв глаза и изображая непонимание.

— В какую игру?

Похоже, я тоже в неё играю.

Я прижимаюсь губами к месту прямо под её ухом. Затем к шее. К верхней части плеча, где я высовываю язык, чтобы попробовать её на вкус, пока мои бёдра медленно двигаются в такт её джинсам.

— Игра, в которой ты притворяешься, что не собираешься рассказывать мне, что означал этот чёртов поцелуй.

Её грудь вздымается. Я вижу, как она двигается. Я точно знаю, что делаю с ней, и мне всё равно.

— Ладно, я собиралась сказать...

— О, смотрите! Эмо превратилась в озабоченную, — заявляет Дорис, уперев кулаки в бока.

Табита тут же выпрямляется и отталкивает меня, как подросток, которого только что застукали за тем, что он подглядывал за парнем через окно.

— Очень смешно, Дорис. — Табита смеётся, чтобы скрыть дрожь в голосе.

Я хмуро смотрю на Дорис, выпрямляюсь и наблюдаю, как она принимает заказ на напитки от Табиты. Затем я вынужден стоять и вести светскую беседу, хотя на самом деле хочу быть дома.

Один.

С женой.

•••

В конце вечера мы оба разъезжаемся по домам на своих машинах: я с парнями, а Табита с девушками. И когда Уэст высаживает меня, она уже там, сидит на передних ступеньках. Она подняла воротник куртки высоко вокруг шеи, чтобы защититься от холода, и перебирает в руках белый конверт.

Я машу на прощание, не отводя от неё внимания, и направляюсь к ступенькам с растущим чувством предчувствия. Потому что я почти уверен, что знаю, что находится в этом конверте.

Это единственное, что удерживало меня здесь, а не в разъездах.

— Свидетельство о браке пришло, — говорит она с принуждённым энтузиазмом, протягивая его мне.

— О. — Я останавливаюсь и смотрю на него. Я должен быть счастлив, потому что мы этого ждали. Это всё упрощает. Я уезжаю в турне, а Табита остаётся с Майло дома. Мы в конечном счёте встречаемся только на… не знаю. Рождество? Пасху?

Внезапно я испытываю облегчение, что Табита не сказала мне продолжать раньше. Как бы больно это ни было, отстраниться от нее после этого поворота было бы хуже. Нет, так лучше. Мы можем разойтись как два… дружественных знакомых. Делясь лишь краткими моментами безумия, над которыми можно посмеяться, когда Майло подрастет.

Да, так гораздо лучше. Пока я игнорирую тошноту, поднимающуюся в глубине желудка от мысли о том, чтобы оставить их, всё просто замечательно.

Мои ноги несут меня вперед, и я осторожно сажусь рядом с ней. Я тянусь к конверту, и её взгляд не отрывается от меня, пока я вскрываю его. Моя рука дрожит, когда я достаю содержимое, и я знаю, что она замечает это, потому что она кладёт утешающую ладонь на моё колено.

Затем, при свете на крыльце, я изучаю свидетельство о браке. Наше свидетельство о браке. Табита Линн Гаррисон. Рис Малкольм Дюпри. Я провожу пальцами по её имени, а затем по своему. Её имя с гордостью выбрали её родители, у неё такое же второе имя, как у её мамы. Моё имя… загадка. Я никогда не узнаю, почему они выбрали мне такое имя, знаю только, что люди, которые меня бросили, дали мне его. Во мне нарастает чувство стыда.

— Тебе не обязательно брать мою фамилию, знаешь ли, — говорю я, не отрывая взгляда от свидетельства. — Она мне тоже не нравится.

Она прислоняется плечом к моему.

— Мне нравится твоя фамилия. Она сильная. Она тебе подходит. Мне нравится, как она звучит с твоим именем. Я просто…

— Я знаю. Мы не…

— Нет, дело не в тебе. Дело в Майло. Он Гаррисон. Мне кажется, что совпадение с ним будет проще для школы и всего такого, когда он подрастёт. И я чувствую связь с сестрой через нашу фамилию. Вообще-то, я не уверена, что когда-либо её изменю.

Я киваю.

— Умно. Это имеет смысл.

Так и есть. И это действительно имеет смысл. Но что-то в этом ранит. Я всё ещё остаюсь в стороне. Всё ещё сам по себе. У меня есть фиктивная семья, но не настоящая.

Я толкаю её плечом своим.

— Мне придётся отправиться в путь сейчас, знаешь ли.

— Я знаю. — Становится так тихо, что я слышу, как она сглатывает. — Как долго ты будешь в отъезде?

— Не знаю. Мне нужно наверстать упущенное время. Энтони слишком рад творческим свободам, которые они могут себе позволить, пока меня нет. — Я провожу рукой по рту, почему-то с опасением произнося это вслух. — Недели? Подготовка к «Чистому Безумию» будет напряжённой.

— Недели, — повторяет она это слово, словно слышит его впервые. — Ладно.

— Я… э… — я прочищаю горло, чувствуя эмоции от мысли, что оставляю их на недели. Эта женщина и этот маленький мальчик, к которым я… привязался. — Я обязательно заеду за Майло утром, попрощаюсь с твоими родителями и с ним. Может, отведу его в парк ненадолго; потом мне стоит поехать в город и начать возвращаться.

— Ладно. Да, конечно. Звучит хорошо.

Её большой палец движется по кругу на моём колене, и мои губы кривятся в улыбке.

Это мой трюк.

— Я пойду спать, — говорит она, поднимаясь.

Я киваю, но не поднимаю взгляда. Затем её пальцы скользят в мои волосы, осторожно расчёсывая их. Совсем не так, как сегодня раньше. Когда кончики её пальцев соскальзывают с моей головы, я скучаю по их давлению. По теплу её близости.

Боже. Я так влип.

Дверь скрипит, когда она уходит, и я не оглядываюсь, пока звуки её движений не прекращаются полностью.

— Эй, Рис?

Я оглядываюсь через плечо, и её красота вышибает воздух из моих лёгких. Вся такая нарядная, свет крыльца падает на неё, как прожектор, кричащий: «Она — та самая!»

Я прочищаю горло.

— Да?

— Гвен кажется милой. То, что я хотела сказать тебе раньше, это то, что она сказала мне, что ты постоянно говоришь обо мне. И о ресторане.

Я пожимаю плечами. Гвен милая. Но она явно зацепила меня своими разговорами об открытии любовных чакр и создании пространства для исцеления сердца от прошлых ран или о какой-то другой хипповской чуши, которую она несёт. Хотя её болтовня о соли земли…

Они развязали мне язык.

Они заставили меня думать о Табите.

И на случай, если моя новая преподавательница йоги неправильно поймёт меня и причины, по которым я хожу на её занятия, я рассказал о своей жене.

— Она сказала, что видит, что ты мной гордишься. — Голос Табиты звучит неуверенно, и она прикрывает уязвимость своего предложения саркастическим смешком. Она всегда прикрывается сухим юмором и колкостями, как будто ждёт, что я закачу глаза и не обращу на это внимания. Как будто она всю жизнь была на вторых ролях и ждёт того же от меня. Я смотрю ей прямо в глаза и говорю правду.

— Я горжусь тобой, Табита.

— Спасибо. Я… — её голос затихает, и она застенчиво отводит взгляд. — Ты хороший человек, Рис. Надеюсь, ты это знаешь. Я думаю, что переезд Майло по соседству с тобой был неслучайным. Я рада, что у него есть ты.

У меня щиплет в носу, и я снова киваю, наблюдая, как она поворачивается и уходит в дом. Мне отчаянно хочется что-то сказать, позвать её обратно. Но я просто… не могу.

Подобные разговоры — не по моей части. Всю жизнь я держал людей на расстоянии, и из-за Табиты я чувствую себя как олень в свете фар — с широко раскрытыми глазами и застывший на месте. У меня болит грудь, как будто невысказанные слова жгут изнутри, пытаясь вырваться наружу.

Но к тому времени, как я придумаю, что сказать, она уже уходит.





Глава 28 ТАБИТА


Тэбби: Устрой Малышу Уилли ад.

Рис: Да, жена.

•••

Когда на следующее утро я увидела, как Рис уезжает, меня захлестнула волна ужаса. Майло помахал на прощание с широкой улыбкой и начал рассказывать, как весело им было в парке, а я могла думать только об одном: я не хочу, чтобы он уезжал.

В начале наших отношений с Рисом мы испытывали взаимную неприязнь друг к другу и разделяли любовь к Майло. Наша договоренность не имела ничего общего с нами и была связана только с одним маленьким мальчиком.

Но после нескольких месяцев, проведенных вместе, и видя, как тонко он поддерживает нас, я... Ну, я не уверена, на чем основано наше соглашение сейчас. Он сказал мне, что гордится мной, и моя грудь наполнилась радостью. Я даже не уверена, что он понимает, как сильно я нуждалась в этой похвале.

Вся моя тяжелая работа, все мои жертвы, в конечном итоге, всегда приводят к последствиям, связанным с Эрикой. Среди жителей этого маленького городка есть непреднамеренная тенденция сравнивать нас. Всё, что я делаю, прекрасно, потому что это нечто большее, чем то, что сделала Эрика.

Мои похвалы всегда так или иначе были связаны с ней. Из-за этого я не только чувствую себя дерьмово, но и злюсь за свою сестру. Она постоянно боролась с проблемами психического здоровья, и ей было тяжело, но у неё было доброе сердце. Меня убивает, что никто не видит её такой, какой вижу я.

Кроме Риса. Думаю, в этом мы с ним похожи.

Так что теперь неприязнь прошла, а что осталось? Взаимное уважение.

С капелькой одержимости.

Потому что я весь день не могла перестать думать о Рисе.

В безопасности ли он?

Голоден ли он?

Всё ли в порядке на границе?

Думает ли он обо мне?

Суета в ресторане за ужином была единственным, что могло успокоить мой взбудораженный разум.

Но это длилось недолго, потому что теперь я снова дома. К счастью, мама уже уложила Майло в мою кровать наверху, а я… смотрю чёртов реслинг.

Сегодня даже не вечер Риса — его шоу по понедельникам, — но с чашкой чая в руке и мозгом, слишком возбуждённым, чтобы заснуть, я поддалась любопытству. Я была очарована всем: от костюмов до имён и того, как безрассудно они себя ведут.

Это захватывающе. Драма разворачивается на полную катушку, женщины — крутые, а мужчины — более разнообразные, чем я помнила по своему детству. У них не искусственный загар, не расширенные зрачки и не такие накачанные мышцы, что это выглядит болезненно. Они больше похожи на Риса. Крупные, хорошо сложенные и подтянутые, но не такие, которые жуют стероиды на завтрак.

Камера приближает мужчину, одетого в манто, которого нет на Рисе, и я наклоняюсь ближе, чтобы оценить, бреет ли он ноги или просто так намазан маслом, что я не вижу волос. Даже руки у него более гладкие, чем у меня. Возможно, это стратегический ход? Я вспоминаю, как прикасалась к предплечьям Риса — там определенно были волосы. Я бы заметила гладкую кожу или колючую щетину.

Я глажу Клео, которая свернулась калачиком рядом со мной, а затем провожу рукой по своей ноге. Да, вот так. Щетина — потому что, приняв душ, я взглянула на свою бритву и решила, что брить ноги — слишком трудоемкое занятие.

Я тянусь за телефоном, потому что этот вопрос не даёт мне покоя и вовсе не является поводом связаться с Рисом.

Тэбби: Ты бреешь ноги?

Я нажимаю «Отправить» и тут же хочу удалить сообщение. Вчера вечером мы расстались на такой нежной ноте, а я тут спрашиваю, бреет ли он ноги, как какая-то неловкая чудачка.

Он отвечает через несколько секунд.

Рис: Что?

Рис: А ещё, это ты положила мне в сумку тот сэндвич? Я съел его в самолёте. Надеюсь, ты его не отравила.

Тэбби: Твои ноги. Для борьбы. Есть ли польза в том, чтобы они выглядели как у куклы Кена? Потому что я смотрю сегодняшние матчи, и этот чувак гладкий и блестящий, как пончик.

Тэбби: И да, я его приготовила. Нет, я его не отравила. Я отказалась от идеи тебя убить. Я просто хотела, чтобы у тебя было что-то на случай, если твои связи окажутся под угрозой.

Рис: Прости. Ты смотришь рестлинг?

Тэбби: Я очень заботливая жена. Ну же, давай. Я приготовила тебе сэндвич.

Рис: Ага, она так пристально разглядывает моих коллег, что у неё возникают вопросы об их растительности на теле.

Тэбби: Ну, я же не видела твоих ног! Любознательный ум и всё такое. Обещаю не смеяться.

У меня в голове всё перемешивается, когда я перечитываю эти слова и понимаю, что это откровенная ложь. Я снова двигаю большими пальцами, чтобы было понятнее.

Тэбби: Очень.

Рис: Может, мне нравится сохранять некоторую загадочность.

Я маниакально ухмыляюсь, потому что это немного похоже на флирт. Я не знала, чего ожидать, когда отправила то первое сообщение. Но это? Это приятно.

Тэбби: Без шуток. Ты неделями позволял мне называть тебя порнозвездой. А теперь расскажи мне о состоянии волос у тебя на ногах!

Рис: Нет, думаю, пусть это будет сюрпризом. Будет что ждать весной, когда я надену шорты.

Тэбби: Я просто прокрадусь и проверю, когда ты будешь спать.

Тэбби: Ну знаешь… когда ты в следующий раз будешь здесь. То есть где-то весной. Когда-нибудь.

Я бросаю это в надежде, что он хоть как-то намекнет, когда вернётся. Но он не поправляет моё предположение, и от этого у меня в животе образуется тяжесть.

Рис: Кошка бы меня защитила.

Тэбби: Она бы и не узнала. Я очень хитрая.

Рис: Тебе пришлось бы сдвинуть её, чтобы забраться под одеяло.

Я громко смеюсь, покачивая головой от неверия, глядя на экран в своей ладони.

Тэбби: РИС, ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ПРИЗНАЛСЯ, ЧТО СПИШЬ С КЛЕОКАТРОЙ?

Тэбби: С КОШКОЙ, НА КОТОРУЮ У ТЕБЯ «АЛЛЕРГИЯ» И КОТОРУЮ ТЫ «НЕ ЛЮБИШЬ»?

Рис: У меня на неё нет аллергии.

Тэбби: Это очевидно.

Рис: Послушай, я не любитель кошек. Но что касается этой кошки… с ней всё в порядке.

Тэбби: С ней? В порядке?

Рис: Как она?

Он игнорирует мои колкости, поэтому я отправляю ему фотографию Клео, свернувшейся калачиком и поджавшую белые лапки.

Тэбби: Хорошо. Но раз уж ты об этом упомянул, я слышала, как она мяукала у двери в подвал, прежде чем я принесла её на диван.

Рис: Она может спать там, пока меня нет.

Я даже смеюсь. Этот большой, суровый, замкнутый в себе мужчина, для которого я завела кошку только для того, чтобы позлить его, теперь беспокоится о том, как она справится без него.

Тэбби: Очаровательно.

Рис: Вы двое — как грибок. Я не могу избавиться от вас, так что просто научился вас терпеть.

Я наклоняю голову. Для Риса это довольно экспрессивно. И даже… мило?

Боже правый, этот парень действительно вскружил мне голову.

Тэбби: Жаль, что ты не упомянул об этом в свадебных клятвах. Это было бы очень романтично.

Точки кружатся, пока он печатает, и я поднимаю взгляд на телевизор, чтобы посмотреть, что я пропускаю. В центре ринга стоит его нынешний заклятый враг, Миллионер Билл. На нём сшитый на заказ костюм и дерзкая ухмылка, одна рука лежит на чемпионском поясе, а другая сжимает микрофон.

И он троллит моего мужа.

Я знаю, что это условно постановочно, и они следуют сюжетной линии, но мои брови хмурятся, а коренные зубы сжимаются сами по себе.

Тэбби: Ненавижу Мелкого Уилли и его тупое самодовольное лицо.

Точки печати останавливаются и снова начинаются.

Рис: Так и задумано. Все любят его ненавидеть. Если это поможет, он хороший парень. Молодой и амбициозный, но прирождённый талант. Мне нравится с ним бороться.

Тэбби: Это не помогает.

Рис: Лол. Я ему передам.

Первые ноты громкой музыки прервали его тираду о том, что Дикарь уже не тот и что он пережил свой расцвет. На сцену выходит великолепная блондинка с ремнём через плечо. Она улыбается толпе и машет рукой, как королева красоты. Её шелковистые волосы уложены идеально, а велосипедные шорты и укороченный топ только добавляют ей шарма.

Тэбби: Проклятье. Кто она? Она такая горячая.

Женщина уверенно идёт по рампе к рингу, принимая микрофон, который ей передают сбоку.

— Уилл, Уилл, Уилл. Ты явно много болтаешь для того, кто не смог победить чемпиона мира без помощи своих дружков-головорезов.

— Эль, как я рад тебя видеть. Ты, как всегда, прекрасно выглядишь. Ты пришла просить меня вернуться? — Взгляд Уилла скользит по её телу, словно она кусок мяса, и он облизывает губы для пущего эффекта.

— Осторожно, малыш из трастового фонда. Я сменила курс и поднялась выше. Если мой мужчина, Дикарь, заметит, что ты так на меня смотришь, он может надрать тебе задницу сильнее, чем собирался.

Я замираю. Мой мужчина?

Толпа реагирует смесью удивлённых вздохов и охов. Лицо Уилла вытягивается, и он изо всех сил старается выглядеть напуганным этим откровением. Полагаю, это откровение. То, что у персонажа Риса есть возлюбленная, для меня в новинку. Или, может быть, я что-то упускаю. Не то чтобы мы привыкли многое рассказывать друг другу.

Я делаю мысленную пометку погуглить об этом позже. Или как бы невзначай спросить об этом Кору, когда она будет присматривать за детьми.

Мой телефон вибрирует в руке.

Рис: Я об этом не знал. Я ещё не возвращался в штаб-квартиру, чтобы поговорить со сценаристами.

Я хмурюсь. Я знаю, что это не по-настоящему. Это не имеет значения, но я всё равно чувствую себя так, будто мне на спину вылили ведро ледяной воды, и, очевидно, это застало Риса врасплох.

— О, не смотри так испуганно, Малыш Уилли. — Эль надувает губки, глядя на борца в костюме, стоящего напротив неё, и обходит его. — Ты должен был знать, что это произойдёт. Дикой Стороне просто нужно было немного заботы, чтобы прийти в себя. — Она многозначительно подмигивает ему. — А я была идеальной девушкой, чтобы поставить его на ноги.

Зрители начинают свистеть и улюлюкать, а мои щёки пылают.

— Всё верно. Я держала его взаперти, чтобы он был в безопасности. Он усердно тренировался, чтобы подготовиться к матчу за чемпионство. На самом деле у нас есть для тебя небольшое послание.

Затем она указывает на гигантский экран. Он оживает, и на нём, перед десятками тысяч зрителей, появляется проморолик, который я сняла. Тот самый, который привёл к поддразниваниям, погоне и страстным поцелуям, которые навсегда отпечатались в моей памяти. Увидев его по телевизору, я испытываю неожиданный трепет. А крики толпы заставляют меня осознать, что Рис гораздо значимее, чем я думала.

Тэбби: Это наше! Мы это сделали! Я это сняла!

Рис: Тэбби, клянусь, я не знал об этой сюжетной линии. Несмотря ни на что, это фальшивка.

Я сглатываю. Кажется, он очень зациклен на этом, в то время как я отчаянно пытаюсь двигаться дальше. И хотя в прошлом он, возможно, был со мной не совсем честен, у меня складывается впечатление, что он серьёзный и вдумчивый человек.

Поэтому я решаю дать ему столько времени, сколько ему нужно, и делаю вид, что меня совсем не задевает, когда какая-то чертовски сексуальная цыпочка говорит о том, как усердно они с ним тренируются.

Тэбби: Конечно, это фальшивка. Я держала тебя взаперти в «моём» подвале. С какой стати она могла держать тебя взаперти у себя? Это абсурд.

Тэбби: Разве что у тебя есть брат-близнец?

Ладно, теперь я просто заполняю паузы странными шутками.

Рис: Брата-близнеца нет.

Тэбби: Чёрт.

Рис: Жаль тебя разочаровывать.

От этого последнего сообщения мне становится немного не по себе. Как будто я переборщила с шуткой. Поэтому я меняю тему и спрашиваю его о рестлинге, о том, как всё это началось, когда он понял, что это то, чем он хочет заниматься.

Он начинает с самого начала, рассказывая о том, как играл в школьной команде по рестлингу, а затем тренировался в спортивном зале для профессионалов и пробовал свои силы в этом на профессиональном поприще. Он рассказывает о себе больше, чем когда-либо прежде, и я поглощаю каждую крошку, как изголодавшаяся женщина.

Рис: Потом я поехал тренироваться в Мексику. Даже провёл некоторое время на схватках в Японии.

Тэбби: Уф. Теперь ты просто заставляешь меня голодать. Я бы сейчас убила за хороший моле или рамен. Суши в полночь? Да, пожалуйста.

Рис: Лол. Моя девочка всегда думает о еде.

Моя девочка. Это выражение не должно вызывать у меня тёплые и пушистые чувства, но сейчас поздно, и здесь нет никого, чтобы осуждать меня. Я не думаю, что когда-либо была в отношениях достаточно долго, чтобы мужчина называл меня своей девочкой. Так что я наслаждаюсь тем, что оказываюсь на принимающей стороне такой ласки от этого немногословного мужчины.

Тэбби: Так откуда пришло вдохновение для маски? Ты правда никогда её не снимаешь?

Рис: Да, борьба с лучадорами в Мексике была как альтернативная вселенная. Честно, одни из лучших борцов в мире. Они научили меня так многому. Невероятно вдохновили. И я никогда её не снимаю. Даже на личных мероприятиях. Время от времени другой рестлер пытается сорвать её как часть сюжета. Но им никогда не удается. Ожидание затягивает. Они пытаются. Я надираю им задницу. Толпа сходит с ума. Я люблю сохранять свою приватность. Мне нравится возможность надеть эту маску и стать кем-то другим.

Я люблю сохранять свою приватность. Меня осеняет, что Рис не в привычке делиться такими вещами с кем-либо. Он построил всю карьеру на том, чтобы сохранять полную анонимность. На том, чтобы становиться другим человеком, когда камера включается.

И всё же здесь он стирает все эти границы. Со мной.

Своим тихим способом, кажется, что Рис подарил мне подарок. Дал мне заглянуть за маску. Дал мне своё доверие.

Я провожу так много времени, пытаясь сложить кусочки пазла Риса — придумать, как лучше ответить, — что полностью отключаюсь. К тому времени, как я снова беру телефон, я думаю, что он уже лёг спать.

Всё же я отправляю ему одну последнюю мысль.

Тэбби: Я чувствую себя очень особенной, что мне довелось узнать и Риса, и Дикаря.

Затем я засыпаю с телефоном в руке.

И когда я просыпаюсь, чтобы побрести наверх, я вижу последнее сообщение от Риса.

Рис: Так и есть.





Глава 29 РИС


— Что, чёрт возьми, это было? — выплёвываю я слова через весь кабинет Энтони, прежде чем дверь успевает захлопнуться за мной. По пути я прошёл мимо нескольких коллег, и хотя они вежливо поздоровались, они держались подальше благодаря массивной грозовой туче, нависшей над моей головой.

Энтони смотрит на меня поверх оправ своих очков в проволочной оправе. Он, как всегда, в костюме, и его голова выглядит свежевыбритой.

— Тоже рад тебя видеть, Рис.

Я даже не утруждаюсь сесть. Я слишком взвинчен.

Вместо этого я швыряю телефон на стол, хватаюсь за спинку стула и нависаю над его столом.

— Я пытался дозвониться до тебя. — Я киваю на свой телефон. — Странный сюжет «я-увёл-твою-девушку» с чересчур сексуальными намёками должен сгореть в аду. Я не буду играть в эту грёбаную игру, Энтони. Я рестлер, а не актёр мыльной оперы.

— Да, но ты выглядишь так, будто сам можешь стать им. — Он широко разводит руками, словно представляя себе заголовок. — Он украл его девушку, а теперь украдёт и его чемпионский пояс, — шутит он, явно не обращая внимания на мою ярость.

— Это всегда было «нет». Заканчивай это. — Я всегда настаивал, что не хочу таких сюжетов, и угрожал уйти, если они напишут мне такой. И я был достаточно востребован, чтобы это сходило с рук.

Пожилой мужчина откидывается в своём вращающемся кресле, смотря на меня поверх сложенных пальцев.

— Ты согласился на это, когда взял внезапный отпуск, чтобы жениться. Плюс, интернет гудит о том, что ты появился в том промо с сияющим новым обручальным кольцом на пальце.

Чёрт, мне следовало снять его. Это кольцо Тэбби. Не реквизит.

Но он не гнушается использовать мою личную жизнь в своём шоу.

Я скрежещу зубами от накатившего на меня чувства защиты. Я всегда знал, что Энтони мне не друг. Он бизнесмен, акула с долларовыми знаками в глазах, и я мог держать его на коротком поводке только потому, что он нуждался во мне больше, чем я в нём.

До того самого звонка. И я бы позвонил снова, но это не избавляет меня от желания оторвать ему голову.

— Отличный свадебный подарок, Тони, — выжимаю я сквозь зубы.

Этот придурок просто улыбается.

— Расслабься. Тебе же не нужно её трахать. Мы говорим о поцелуе, когда придёт время...

— Абсолютно нет. — Мои костяшки белеют, пока я вцепляюсь в стул.

— И разоблачение, но ты вернёшь себе чемпионство. Это выведет тебя на территорию полного детского фейса и даст Уиллу тот самый полный хил-тёрн, который мы ему так и хотим.

Шок лишает меня дара речи. Детское фейс означает, что он хочет сделать меня «хорошим парнем», а хил-тёрн Уилла означает «полностью плохим парнем». Лично я предпочитаю занимать среднюю позицию, но, похоже, мне такой вариант не предоставляют. Я сжимаюсь, когда смотрю на босса.

— Я этого не сделаю.

Он пожимает плечами.

— У тебя есть контракт, и ты дал словесное согласие. Ты слишком честен, чтобы сказать, что нет.

Чувство беспомощности пронзает меня. Это возвращает меня в детство. Переезды. Определение в новые семьи. Решения о моей жизни, когда у меня не было права голоса. Моя сила отнята.

Слова застревают у меня в горле. Годы, потраченные на работу в этой компании. Путешествия, потерянный сон, травмы, истощение, одиночество. И вот к чему это меня приводит.

— Эль не была против творческого направления, так что пришло время проглотить свою гордость и присоединиться.

Я усмехаюсь.

— Конечно, она не была против.

Последние два года я успешно отбивался от её ухаживаний за кулисами. Она — яркий пример человека, который точно знает, чего хочет от меня: стать моим партнёром в компании, чтобы вместе создать наследие в рестлинге. Быть привязанной к самому высокооплачиваемому и, возможно, самому популярному рестлеру в списке. Может быть, в этом мы подходим друг другу. Но меня она совершенно не привлекает.

Но больше всего я ей не доверяю, и это, возможно, самое неприятное из всего. Она ничего обо мне не знает, так что я, хоть убей, не могу понять, почему она преследует меня по каким-то поверхностным причинам.

Именно из-за этого дерьма я и остался одиноким.

Подобное дерьмо заставляет меня думать о Табите. Как ни странно, я ей доверяю. И от всей этой ситуации у меня щемит в груди от тоски по ней.

Она бы сейчас отчитала Энтони. Она бы за меня заступилась.

Эль знает, что мне это не понравится, но всё равно хочет это сделать.

— В понедельник вечером ты откроешь шоу, и пока ты будешь говорить, Джейк и Аксель набросятся на тебя сзади. Ты начнёшь уверенно, но потом всё быстро пойдёт наперекосяк. Эль выйдет с креслом и спасёт положение. В конце ты сделаешь что-нибудь милое и позволишь ей увести тебя. Тебе нужно получить разрешение жены или что-то в этом роде? — Последнюю фразу он произносит с усмешкой.

У меня сводит челюсти. Если бы я не был так зол, я бы рассмеялся. Потому что это до смешного глупо. Мне никогда не предлагали романтическую сюжетную линию, и я совершенно ясно дал понять, что она мне не нужна. По личным причинам и потому, что это не имеет особого смысла с моим характером горца-затворника.

В этот момент мой телефон загорается, и я вижу свой новый фон — селфи, которое Табита сделала, надев мою маску. Прямо под ним отображается текстовое уведомление от неё.

Свет привлекает внимание Энтони.

— Тэбби? Она милая.

Что-то во мне рычит на него за использование её прозвища. Это кажется слишком личным, и мне это категорически не нравится.

— Её зовут Табита, не то чтобы тебе нужно было знать. Потому что ты? Ты будешь держать имя моей жены подальше от своего грёбаного рта.

Мой босс поднимает брови, словно и развлечён, и удивлён, оказавшись на принимающей стороне моей ярости.

— Мне остались недели до возвращения моего титула на крупнейшем событии года, а ты хочешь, чтобы меня «спасла» моя поддельная девушка после того, как два второсортных громилы нападут на меня? — Слово поддельная звучит на моих губах куда правдивее, чем когда-либо в отношении Табиты.

— Мы остановились на жене. Вы тайно поженились. Тайная любовь. Спешка к алтарю, пока Уилл не остановил вас. Такова история. Так что не забывай носить кольцо.

Нож, который он вонзил мне в живот, проворачивается.

— Это чертовски нелепо! Зрители никогда не купятся на это. — Мой гнев вспыхивает, и гнев Энтони тоже.

Он резко вскакивает, кулаком ударяя по столу. Он известен как мудак и крикун, но его вспышки обходили меня стороной. До сих пор.

— Ты послушай меня, пацан! И послушай внимательно. Ты заставишь их поверить в это! Я давал тебе свободу действий и слишком много права голоса. С этого всё кончено. Ты будешь подчиняться, как и все остальные рестлеры в этой компании. Возьми под контроль свой комплекс бога и перестань называть это своим титулом. — Я прижимаю язык к щеке и отвожу взгляд от его маленьких голубых глаз. Я слишком взбешён, чтобы даже смотреть на него.

Его кулак снова обрушивается на стол.

— Смотри на меня, Рис! Этот титул — мой! Всё в этом здании — моё! Я построил эту компанию. Этот бизнес. И тебе повезло, что я тащу твою задницу с собой. А теперь убирайся отсюда и найди в себе немного грёбаной благодарности.

У меня пересохло во рту, и горло словно выворачивается наизнанку. Я никогда не считал Энтони другом, но я уважал его по-своему. Мы хорошо работали вместе.

Но это? Сегодня? От этого меня тошнит. Это неожиданно отбросило меня назад во времени — к необходимости быть благодарным за любые подачки, которые мне давали. Возможно, я переступил черту, но лишиться контроля вот так?

Он зашёл слишком далеко.

Мне больше нечего сказать, поэтому я резко разворачиваюсь и выхожу из офиса этого мудака.

У дверей ждёт Уилл, его красивое лицо искажено смущённой гримасой, светлые кудри прилипли ко лбу от пота после тяжёлой тренировки.

— Босс… Чёрт, чувак, мне жаль.

Очевидно, он слышал разговор. На ринге Уилл может показаться легкомысленным, но он не такой. Он знает, что вот-вот лишится своего пояса, и, каким бы фальшивым ни был этот бой, он легко начинает казаться настоящим. Потеря фальшивого чемпионского пояса совсем не кажется фальшивой. Это больно и требует немалой доли смирения.

Я хлопаю его по плечу, не желая, чтобы он переживал, хотя сам погружаюсь в пучину. Это не его проблема. Это моя.

— Не твоя вина, приятель. Встретимся на ринге сегодня днём на тренировке. Мы устроим им адское шоу.

Он кивает, не сводя с меня глаз, пока я прохожу мимо него и продолжаю свой путь по коридору, желая лишь одного — поскорее убраться из этого здания.

— Рис! — Приторно-сладкий голос Эль скребет по моей спине, как гвоздь по школьной доске.

— Не сейчас, — рычу я, не оборачиваясь.

— Нам нужно спланировать, что мы...

Я поворачиваюсь к ней.

— Эль, не дави на меня. Я не в настроении. И мне это не нравится.

Она нежно улыбается, продолжая двигаться в моём направлении.

— Мы собираемся сделать это веселым. Не волнуйся.

Я поднимаю руку, чтобы остановить её приближение.

— Эль, если кто-то говорит тебе, что ему что-то не нравится, ты, блядь, прекращай.

Она широко распахивает глаза, как будто я задел её чувства, а не просто сказал правду, и, покачав головой, я ухожу. В штаб-квартире тренировочного центра, похожей на арену для борьбы, есть несколько выходов, и я иду к ближайшему из них, не особо заботясь о том, куда приду. Я планирую несколько раз обойти здание, чтобы успокоиться, так что это не имеет значения.

Как только я выхожу на улицу и вдыхаю тёплый влажный воздух Тампы, я задерживаю дыхание. Он невкусный, совсем не такой, как свежий горный воздух в Роуз-Хилл. Он пахнет солью и смогом, а не лепестками роз и солнцем.

Я всегда любил борьбу — тренировки, физическую подготовку, драматизм, всё, что с этим связано. Но сегодня мне впервые захотелось лежать на одеяле с Табитой и Майло и разглядывать облака.

Я поднимаю глаза и вижу, что небо окрасилось в однородный серый цвет, а дождь может пойти в любой момент.

Мои пальцы сжимают телефон. Я одновременно отчаянно хочу открыть сообщение от Табиты и боюсь увидеть, что там написано.

Она не ответила на моё последнее сообщение прошлой ночью, и я задумался, не зашёл ли я слишком далеко, назвав её особенной. Я не знал, стоит ли писать ей снова. Не знал, не будет ли это выглядеть слишком… навязчиво. А потом я подумал: мы женаты, так что самое худшее, что может случиться, — это... Она решит, что я полный придурок? Ну и ладно.

Но в её сообщении нет ни капли неловкости.

Тэбби: А ты знал, что если проследить происхождение фамилии Дюприс от французского языка, то она означает «с луга»?

Я поднимаю брови. Из всех сообщений, которые я от неё ожидал, это было самым неожиданным.

Рис: Нет. Ты меня ищешь?

Она сразу же отвечает.

Тэбби: Увидев свидетельство о браке, я задумалась о фамилиях. Гвен говорила о том, что нужно чувствовать связь со Вселенной, изучая свои корни, и я подумала, что тоже могла бы немного покопаться в своих. У фамилии Гаррисон есть несколько значений, поэтому я выбираю своё любимое — «укреплённая цитадель».

Я сглатываю. Это похоже на то, о чём говорила бы Гвен, но я испытываю смешанные чувства по поводу своей фамилии. Я не тратил много времени на изучение своего происхождения. Вместо этого я сосредоточился на том, чтобы смотреть в будущее.

Тэбби: И знаешь, на самом деле большинство семей Дюприс жили в Канаде. Так что, возможно, тебе действительно суждено было оказаться здесь. На неполный рабочий день. Или как-то иначе.

Рис: Может быть.

Я не знаю, к чему она клонит, но, несмотря на то, что я ненавижу эту тему, я хочу, чтобы она продолжала говорить. Мне нравится мысль о том, что я должен был оказаться в Роуз-Хилл. Это означало бы, что попытки взять всё под контроль тщетны, потому что эта жизнь просто идёт своим чередом — вне моей власти.

Тэбби: В одном из результатов поиска говорится, что новые варианты фамилии Дюпри (с акцентом, потому что это французская фамилия) могут означать «особенная семья». Сайт выглядит не очень надёжным. Но кого это волнует? Может, тебе так больше нравится.

Я морщусь. Не уверен, что это определение лучше. Если спросить ребёнка, которого передавали из семьи в семью, то это прозвучит немного иронично.

Рис: Да, особенная.

Тэбби: Наша семья «действительно» особенная. Уникальные обстоятельства. Мы скорее избраны, чем рождены. Все мы связаны необычным образом.

Рис: Тэбби. Наш брак — это одно большое смягчающее обстоятельство. Я не уверен, что нас можно назвать семьёй.

Тэбби: Рис. Я буду называть нас семьёй, если захочу.

Семья.

Я с трудом сглатываю. По тексту сложно понять интонацию, но у меня не возникает ощущения, что она шутит, хотя это первое, что приходит мне в голову. После того как Энтони отчитал меня, слова Табиты о том, что мы семья, одновременно шокируют и успокаивают.

Рис: Чем ты сегодня занимаешься?

Тэбби: Когда Майло проснётся, мы приготовим что-нибудь из замороженных продуктов. Есть пожелания?

Рис: Я не знаю, когда вернусь.

Тэбби: Всё в порядке. Мы будем готовы, когда ты будешь готов.

Я вздыхаю, продолжая печатать, и у меня сжимается сердце. Я люблю есть всё, что она для меня готовит. Её блюда не просто вкусные — кажется, что она заботится обо мне.

Рис: Хорошо. Мне понравилась та первая паста, которую ты мне приготовила. Та, что с беконом.

Тэбби: Карбонара! Будем делать. Но его трудно разогревать, поэтому я покажу тебе, как это делается.

Мне нравится непринуждённость этого разговора. Мне нравится, когда она такая мягкая. Её стены становятся чуть менее непроницаемыми, когда она даёт мне понять, каково это — быть частью семьи. Это заставляет меня задуматься, нашла ли она способ простить меня за Эрику и за ту роль, которую, по её мнению, я сыграл. В последнее время она об этом не упоминала, и это одновременно и облегчение, и проблема.

Потому что, когда это всплывёт... я не знаю. Я не думал, что эта невинная ложь будет иметь значение. Она всё равно меня ненавидела, так что мне было всё равно. Почему бы не позволить ей ненавидеть меня ещё сильнее, если это облегчит ей боль от потери сестры?

Но теперь мне кажется, что эта ложь стоит между нами и с каждым днём становится всё больше и тяжелее. Тем более что я всё чаще ловлю себя на желании поговорить с ней.

Я так сильно хочу рассказать ей о том дерьме, которое творится здесь, в штаб-квартире. Сначала я подумал, что ей будет всё равно. Но то, как деликатно она пытается наладить контакт, даёт мне проблеск надежды на то, что она как-нибудь выкрутится из этой нелепой ситуации.

В глубине души я хочу доверять ей настолько, чтобы поднять эту тему, как бы неловко это ни было. Я не буду поднимать тему разоблачения, потому что, честно говоря, я лучше сниму маску, чем поцелую Эль на национальном телевидении. Поэтому я выпаливаю это без всякой деликатности, пока не передумал.

Рис: Работа — отстой. Они заставляют меня притворяться, что мы с Эль тайно поженились.

Тэбби: Сочно. Мне нравится драма.

Рис: В интернете болтают, что в том проморолике, который мы сняли, я был с обручальным кольцом.

Тэбби: Чёрт. Я заметила это и даже не подумала об этом. Надо было сказать тебе, чтобы ты его снял.

Я вздрагиваю, начиная второй круг вокруг огромного здания. Я не хочу его снимать.

Рис: Тэбби, я не буду снимать кольцо и притворяться, что я свободен, только потому, что работаю.

Тэбби: Ладно. Тогда пусть думают, что хотят. Мы с тобой знаем правду, так какая разница, если миллионы людей думают, что ты женат на супергорячей блондинке? Могло быть и хуже.

Рис: Это самое худшее.

Тэбби: Не-а. Миллионы людей ошибаются. На самом деле ты женат на невысоком, плоскогрудом, колючем шефе из какой-то задницы в Канаде. ХА-ХА. Шутка не удалась.

Рис: Нет. Я женат на мегасексуальной брюнетке, которая готовит лучшую в мире карбонару.

Тэбби: О, Дикая Сторона, ты такой романтичный.

Мои губы изгибаются в улыбке. Только Табита могла заставить меня почти рассмеяться в такой момент.

Рис: Что если мне придется поцеловать её?

Вопрос кажется детским, но если Табита скажет «нет», то я не буду. Я нарушу свой контракт — мне просто нужен повод, который не будет связан с моим эго.

Точки движутся, а затем останавливаются. Движутся, а затем останавливаются. Проходят секунды, а ничего не происходит. Затем…

Тэбби: Просто представь, что это я. ;)

Рис: Я серьёзно.

Тэбби: Я тоже.

Рис: Мне это не нравится.

Тэбби: Прости, Рис. Мне ужасно неприятно, что ты оказался в таком положении. Правда. Но если тебя это утешит, то мне тоже не всегда нравится моя работа. Я терпеть не могу нарезать лук во время готовки, но иногда мне приходится это делать, потому что я не могу каждый раз перекладывать эту задачу на поваров. Но это часть работы. Если это часть работы, то так тому и быть. Не подставляйся ради меня. Я справлюсь. Может, притворимся, что она — лук?

Рис: Ты уверена?

Тэбби: Как ни странно, я бы предпочла не смотреть. Так что предупреди меня. Но да, конечно, работа есть работа. Как ты и сказал, у нас много смягчающих обстоятельств. Не волнуйся за меня.

И это всё, что мне нужно знать, чтобы понять, что из этого ничего не выйдет. Потому что я действительно беспокоюсь за Табиту — гораздо больше, чем ожидал.





Глава 30 ТАБИТА


— Не забудь воспользоваться спреем от насекомых. Клянусь, они его особенно любят, потому что он такой милый, а потом у него на руках и ногах появляются огромные шишки, и это так печально.

Мама спокойно кивает, и в её глазах читается уверенность.

— Не думаю, что в это время года будут проблемы с насекомыми, дорогая. В конце концов, сейчас осень.

Я сижу на крыльце родительского дома и слышу, как Майло хихикает, гоняясь за папой по всему дому. Майло в восторге от того, что поедет в поход в трейлере с бабушкой и дедушкой.

Но я ужасно нервничаю.

— Это правда, но лучше перестраховаться. А если выдастся очень солнечный день, на всякий случай нанесите немного солнцезащитного крема.

Мама смеётся и качает головой, как будто я веду себя нелепо.

— С нами всё будет в порядке, Тэбби. Что на тебя нашло? Мы постоянно за ним присматриваем. Мы вырастили двоих…

Она замолкает, и на её лице мелькает боль. Слова сорвались с языка так легко, но потом она взяла себя в руки. Как будто из-за того, что они отвернулись от Эрики, они до сих пор не хотят предаваться воспоминаниям. Или не могут? Я не уверена, но думаю, что именно это я и нашла в Рисе. Кого-то, с кем я могу поговорить о своей сестре и у кого тоже остались тёплые воспоминания о ней.

Мне не обязательно быть первой, кто выйдет победителем. Я просто стала той, кто потерял свою сестру.

— Ты воспитала двух замечательных женщин, мам. Мы обе несовершенны по-своему. — Боже, я так устала от того, что со мной обращаются как с идеальной дочерью. Я смотрю ей прямо в глаза. — И если Майло захочет поговорить о своей маме, тебе придётся с ним пообщаться. Забудь о спрее от насекомых. Просто, пожалуйста, не делай вид, что её никогда не существовало.

Её глаза слезятся.

— Это больно.

Я киваю, стиснув зубы, чтобы не расплакаться. Отчасти потому, что меня злит, что они пытаются справиться с горем, притворяясь, будто её никогда не существовало. Как будто они могут просто… вычеркнуть её из своей жизни. Это чертовски странно и отвратительно, но я не собираюсь указывать им, как горевать, ведь, как я уже сказала, я тоже не идеальна. Я до сих пор не плакала из-за Эрики. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь это сделать, но, по крайней мере, я отдаю ей дань уважения, где только могу. Я имею в виду, чёрт возьми, я хожу к психотерапевту, и у меня есть растение, названное в её честь, с которым я иногда разговариваю.

Если это нездорово, то я не знаю, что тогда можно назвать здоровым.

— Да. Это больно.

Она кивает.

— Пообещай мне. Не делай так, чтобы ему было неловко.

— Я обещаю, Тэбби. Я обещаю.

С этими словами я крепко обнимаю маму и беззаботно бросаю через плечо: «Хорошего дня!» — чтобы снять напряжение, оставшееся после нашего разговора. Годы, потраченные на то, чтобы сглаживать острые углы, сделали меня экспертом в этом деле, но даже не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что сегодня я на взводе.

Итак, я немного расслабляюсь в магазинах, чтобы успокоить нервы. После короткой остановки в антикварном магазине в городе я заказала доставку каркаса кровати и двух прикроватных тумбочек на сегодня. Ещё одна остановка — и я получаю свежее постельное бельё и набор новых махровых полотенец. А когда я возвращаюсь домой, то совсем схожу с ума — достаю свою старую швейную машинку и шью шторы из красивой ткани, которую купила для проекта в ресторане.

Может, в моём подвале и нет гипсокартона, но, чёрт возьми, в следующий раз, когда Рис будет здесь, он не будет спать на матрасе на полу в том месте, которое я ему выделила, только потому, что я была зла.

Так я извиняюсь за свою агрессивность. Или, может быть, из-за того, что Майло уехал, а у меня два выходных, и я смотрю правде в глаза, мне просто чертовски одиноко. Или, может быть, просто может быть, я скучаю по Рису и хочу увидеть его улыбку, когда он наконец вернётся.

Как бы то ни было, превращение «комнаты для гостей» в нечто большее, чем сырое подземелье, отнимает у меня несколько часов дня. Это мешает мне оставаться спокойной, потому что, если я буду слишком спокоен, мой разум начнет блуждать по путям, которых я предпочла бы избежать.

На данном этапе моей жизни занятость — это хорошо. Занятость приносит меньше боли.

Когда солнце садится и время ужина подходит к концу, я делаю шаг назад и, уперев руки в бока, любуюсь работой своих рук в подвале. Бетонные стены по-прежнему создают атмосферу «потертого шика», но я нашла коврик в тон полу, прислонила к стене высокое зеркало и расставила безделушки и фотографии на досках для обрамления. Там есть фотография Майло, есть фотография Клео и даже есть фотография с нашей свадьбы, на которой мы спускаемся по ступенькам церкви и выглядим подозрительно счастливыми.

Теперь в комнате тепло, а разномастная эстетика, на мой взгляд, добавляет очарования.

Я вспоминаю тот день, когда он сказал, что спал и в худших условиях, и у меня сжимается сердце от одной мысли об этом. У меня такое чувство, что он не привык, чтобы кто-то заботился о нём, а он взрослый мужик, так что я знаю, что он в этом не нуждается. Но теперь, когда он открылся мне, его история заставляет меня чувствовать себя обязанной.

Может быть, наш брак не был основан на безумной любви, но я не думаю, что моя забота о нём сейчас что-то изменит.

В животе у меня урчит, возвращая меня к реальности. Без Майло я постоянно забываю поесть, что для шеф-повара просто смешно.

Наверху я делаю себе сэндвич с ветчиной и кладу рядом пару мини-огурцов для цвета. Очень изысканно. Затем я отношу тарелку в гостиную и размышляю, стоит ли мне сегодня смотреть «Риса». Любопытство меня убивает, и я бы солгала, если бы сказала, что его игра не оказывает на меня никакого влияния. Уверенность, развязность, то, как он управляет эмоциями целой арены, полной людей, — это завораживает.

Но я также не хочу смотреть, как он целует другую женщину.

Я включаю программу и с силой откусываю огурец, готовая к тому, что меня развлекут... или обидят. В зависимости от того, что произойдёт сегодня вечером.

Шоу начинается с музыки, под которую выходит Рис. Тяжёлые басы и зловещие звуки разносятся по стадиону, и свет гаснет. Яркий белый стробоскоп освещает толпу пульсирующими вспышками. На верхней ступеньке появляется массивный силуэт Риса, толпа кричит, а у меня в животе порхают бабочки.

Я придвигаюсь ближе к краю дивана и смотрю, как он неторопливо спускается по пандусу. Вокруг него искрит электричество, каждый его шаг почти ленив в своей уверенности. На его загорелой коже блестят рукава с закрученными черными татуировками, а темные волосы влажно блестят, обрамляя лицо.

Он проводит пальцами по протянутым рукам фанатов, которые кричат и тянутся к нему. На трибунах красуется его имя. На их футболках гордо красуется его логотип.

У меня перехватывает дыхание. Я с благоговением смотрю на них, качая головой с мягкой улыбкой на губах. Интересно, понимает ли он, как сильно его любят. Интересно, знает ли он, что это может быть частью его семьи — его корней.

Я не уверена, что он это делает. Я не знаю, обладает ли Рис той уверенностью, которая есть у Дикаря. Кажется, он настолько по-разному относится к двум версиям себя, что не осознаёт, что это всего лишь две части одного сложного, но прекрасного целого.

С привычной лёгкостью он прыгает на ринг, проскальзывает под канатами и с лёгкостью приземляется. Он встаёт в углу, подняв кулак, и ритм его музыки меняется. Зрители тоже поднимают кулаки, повторяя его позу и подпевая так громко, что я почти не слышу оригинал. Все в зале следуют его примеру.

По моим рукам бегут мурашки. Это волшебство.

Наконец кто-то протягивает ему микрофон, и свет становится ярче, а музыка затихает.

— Миннеаполис! — Его голос звучит хрипло из динамиков. — Добро пожаловать в Дикую Сторонууу.

Аплодисменты звучат просто оглушительно, и абсурдность всего происходящего заставляет меня громко смеяться в одиночестве собственной гостиной.

Грёбаный профессиональный рестлер.

Он усмехается в микрофон. Его черно-зеленая маска скрывает лицо, но я вижу его глаза и то, как он прикусывает щеку. Для меня очевидно, что это он. Интересно, почему никто больше этого не замечает. Его губы соблазнительно изгибаются, и от этого по моей спине пробегает дрожь, которая достигает самого сердца. Я скрещиваю ноги и устраиваюсь поудобнее, чтобы посмотреть.

— Я отсутствовал несколько недель и скучал по вам. Но я был занят. — Раздаётся странный звук, похожий на уханье, но Рис продолжает. — Я был занят подготовкой к тому, чтобы вернуть то, с чем играл этот избалованный болван в костюме. То, что я позволил менее значимому человеку — если его вообще можно так назвать — позаимствовать, пока я восстанавливался. Может, он и сбил меня с ног… но не. Достаточно. Сильно.

Он поворачивается к главной камере и указывает на что-то, и я замечаю блеск его обручального кольца.

— Всё верно, Уилл. Ты должен был ударить меня так сильно, чтобы я не смог подняться. Ты должен был довести дело до конца. Это была твоя первая ошибка, потому что теперь я вернулся — в свой дом, к своим людям, — где ты слишком долго жил в комфорте. Если бы ты довёл дело до конца, меня бы здесь не было. Я вернулся за кровью. Потому что всё, что ты считал своим? К тому времени, как наступит Чистый Пандемониум, всё это будет моим.

Толпа снова всколыхнулась, отчасти из-за сообщения, а отчасти из-за двух мужчин, которые выскочили из-за его спины.

Один из них сделал дешевый выпад, в то время как другой обошел его по кругу. Рис согнулся под ударом, с глухим стуком ударившись о мат, а микрофон отлетел в сторону. Но это ненадолго. Он снова вскакивает в проворном прыжке, который мужчина его габаритов не смог бы выполнить так изящно.

Он тут же поворачивается к человеку, который его пнул, и поднимает его в удушающем захвате. От этого приёма человек взлетает высоко в воздух и изгибается дугой над телом Риса. Это его фирменный приём, и все скандируют: «Выше! Горы!»

Когда парень падает на мат, он скатывается с ринга, корчась и хватаясь за шею.

У второго громилы хватает ума выглядеть обеспокоенным. Он переигрывает, но меня это нисколько не беспокоит. Это добавляет немного юмора и драматизма, и я мысленно ещё больше болею за «Дикую сторону».

Однако Рис не колеблется, как он. Он плавно переходит к высокому удару ногой в голову противника, от которого тот падает на месте.

Я наклоняюсь ближе, пытаясь разглядеть, где он сдерживается. Он мастер своего дела. В то время как некоторые борцы оставляют пространство, чтобы не травмировать противника, Рис этого не делает. Он техничен. Это выглядит органично, правдоподобно, и я бы сказала, что он настолько хорош, что на его фоне двое других парней выглядят чертовски лучше, чем они есть на самом деле.

Один из них стоит на четвереньках за пределами ринга, притворяясь, что кашляет и пытается уползти, а другой лежит на мате. Рис забирается на канаты у талрепа и, повернувшись спиной к человеку, которого он только что ударил, проводит пальцем над головой в жесте «давай, чёрт возьми». Затем он делает мощный сальто назад с верхней верёвки, от которого я вскакиваю на ноги, а сэндвич и огурцы разлетаются по полу.

— Вот чёрт! — я хватаюсь за грудь, когда он приземляется на мужчину, слегка приподнимая бёдра и принимая удар на локти и колени, в то время как ведущий кричит, что у него лучший монос в компании.

Но праздник длится недолго: появляется парень номер два и бьёт Риса прямо по его внушительному члену. Он картинно сгибается пополам, и мне приходится напоминать себе, что с ним, скорее всего, всё в порядке.

Парень готовится к атаке, когда на ринг вбегает блондинка с металлическим стулом в руке. Она замахивается и бьёт стулом нападавшего на Риса в лицо. Я знаю, что мне не должна нравиться эта сюжетная линия с Эль, но какая-то тревожная часть меня испытывает облегчение от того, что кто-то пришел ему на помощь. Потому что наблюдать, как он мечется и принимает удары, совсем не кажется фальшивым. На самом деле, я переживаю из-за этого больше, чем когда-либо прежде.

Они вдвоем быстро расправляются со своими противниками, и как только они оба оказываются распростертыми на коврике, она поворачивается и улыбается Рису. Он не отвечает на жест. Вместо этого он хмурится, безуспешно пытаясь вести себя так, будто она его партнёрша.

И поскольку я достаточно хорошо его знаю, чтобы распознать этот взгляд, он кажется мне странным образом… забавным? Успокаивающим?

Но она не отступает. Она берёт его за руку и поднимает её высоко в воздух, указывая на него и повторяя одними губами: «Это мой мужчина», — снова и снова.

Я кручу на пальце обручальное кольцо, радуясь, что оно осталось целым.

И ревную, потому что она держит его за руку.

Но я отказываюсь поддаваться этим чувствам. Я не из тех, кто ревнует, и не хочу начинать сейчас. К тому же у меня действительно нет причин ревновать. То, что он делает на арене, — это показуха. Фальшивка.

Однако мои зарождающиеся чувства к нему таковыми не являются. Именно поэтому я отправляю сообщение, которое ещё две недели назад ни за что бы не отправила. Мы с Рисом во многом похожи, и я знаю, что ему нужно услышать сегодня вечером.

Тэбби: Я горжусь тобой.

Затем я ложусь спать, ничего не съев. Аппетита у меня всё равно нет.





Глава 31 ТАБИТА


Я взяла отгул на сегодня. Я планировала отключиться от работы и расслабиться, насладиться тем, что в чистом и тихом доме я совсем одна. Но я всё равно пошла в ресторан. Мои сотрудники безжалостно подшучивали надо мной и называли трудоголиком, поэтому я спряталась в своём кабинете. Я занялась бумажной работой, которая не требовала срочного решения, и на выходе показала им всем средний палец.

Потом я вернулась домой и убралась во всём доме сверху донизу, как и планировала. Отсутствие Майло, который вечно всё разбрасывает, показалось мне слишком хорошей возможностью, чтобы ею не воспользоваться.

Затем я пошла на занятия йогой к Гвен — Трикси считала, что это поможет мне успокоить разум. Было здорово, но я не уверена, что это сработало, потому что я сижу на прохладном заднем дворе, а в голове всё кружится.

Газовый обогреватель, который купил Рис, нагнетает теплый воздух, и я, завернувшись в одеяло, наблюдаю за закатом, выпивая раннюю вечернюю чашку кофе. Я знаю, что из-за этого не смогу уснуть дольше, чем необходимо, но это не имеет значения. К тому же, по-моему, это лучше вина, учитывая, как мне было грустно последние сутки.

Я думала, что отсутствие Майло угнетает меня. Но я начинаю думать, что, возможно, тоже скучаю по своему большому, задумчивому рестлеру.

В любом случае нервозность лучше, чем депрессия.

И когда я допиваю свой кофе, нервозность берет своё. Я возвращаюсь в дом, мою кружку и ставлю её обратно в шкаф, не желая устраивать беспорядок после уборки, которую я сделала ранее.

— Я знаю, я знаю, — бормочу я растению Эрике. — Я веду себя странно и невротично. Поверь мне, я знаю.

Клянусь, она продолжает осуждающе смотреть на меня. Она бы поставила кружку на столешницу, прошла в гостиную, плюхнулась на диван и закинула ноги на спинку. На моих губах появляется улыбка, когда я вспоминаю, как она лежала на диване и клала ноги мне на голову. После волейбола от них обычно пахло, и я визжала и зажимала нос, когда она зажимала меня между ног и пыталась потереть ступню о моё лицо.

Тогда я это ненавидела.

И я бы всё отдала, чтобы она сделала это со мной прямо сейчас.

С этой мыслью я решаю не садиться в гостиной. Там слишком тяжело.

Вместо этого я оказываюсь перед кладовкой с распахнутой дверью и смотрю на коробку с её дневниками о выздоровлении. Мне так и хочется протянуть к ним руку.

И я протягиваю.

Я беру коробку и возвращаюсь во внутренний дворик — на то место, где мы с Рисом встречались каждое утро. На этом месте я чувствую себя менее одинокой, хотя его здесь нет.

Снова завернув книгу в бумагу, я протягиваю руку в коробку и достаю чёрные книги в кожаных переплётах. Все они выдержаны в одном стиле — не вычурном, но и не обычном.

Пролистывая пару книг, я заставляю себя не читать дальше и ищу ту, что издана самой давно. Найдя её, я устраиваюсь поудобнее и начинаю читать.

Дорогая Вселенная,

По-видимому, для меня будет полезно описать это путешествие на бумаге. Я не уверена, что верю в это. Но мои родители отреклись от меня, а моя чертова сестра-ангел только что опустошила свой банковский счет, чтобы отправить меня в лучшую программу реабилитации, которую только можно купить за деньги. Так что, похоже, самое малое, что я могу сделать, — это последовать советам профессионалов.

Это самая низкая цена. Что ж, я не употребляю уже 30 дней, так что, может быть, это уже не так плохо? Но я также беременна, так что это может снова сбить меня с ног... или поднять на новую ступень? Я пока не знаю, как к этому относиться. Тем более что я никак не могу вспомнить, кто может быть отцом.

Я вела себя не лучшим образом.

Что я точно знаю, так это то, что я не собираюсь портить жизнь человеку, который ни о чём таком не просил. Я могу продержаться трезвой девять месяцев. Ради них.

После этого я пересмотрю своё решение. Но сейчас я чувствую ответственность за нечто гораздо большее, чем я сама.

Полагаю, это хорошее начало.

Как, чёрт возьми, люди подписываются в конце дневниковой записи? Это выглядит очень инфантильно.

Как бы то ни было,

Эрика

Я фыркаю, увидев подпись «Как бы то ни было». Это типичная Эрика, показывающая вселенной два средних пальца. В этой записи есть грусть, но также и… надежда. Она зацепила меня, и, может быть, мне не стоит это читать, но я не могу остановиться. Вряд ли она может вернуться из мёртвых и надрать мне задницу за то, что я читаю её дневники, как она делала, когда мы были детьми.

Так что я продолжаю.

В первом дневнике она подробно описывает свою беременность, внутреннюю борьбу, которая велась на протяжении всего срока, и демонов в своей голове, которые никак не хотели отступить. Это заставляет меня понять, что мысль об употреблении никогда не покидала её. Это было желание, которое сидело у неё на плече, и она боролась с ним изо всех сил.

У меня щиплет в глазах, когда я читаю об этом, и в носу щекочет, когда она вспоминает, что хотела обезболивающее во время родов, но отказалась просить. Она боролась даже во время родов.

Во втором дневнике она описывает свою жизнь с новорождённым, рассказывает о том, как Майло подарил ей новую жизнь. Она по-прежнему обращается к Вселенной и подписывается «Как бы ты ни было», но в этих записях, которые она делает с полной самоотдачей и регулярностью, чувствуется радость. Я прямо вижу, как материнство сделало её более вдумчивым человеком.

Став родителем, я по-новому и глубже осознала своих родителей. Внезапно я начала ценить то, что они для меня сделали. Жертвы, на которые они пошли ради меня, кажутся гораздо более значительными, чем до появления Майло.

Мне неприятно это признавать, но я понимаю, почему они перестали со мной общаться. Думаю, я безвозвратно разбила их сердца (снова и снова), и теперь я испытываю чувство вины, которого раньше не было.

Я надеюсь, что однажды смогу починить то, что сломала, но сейчас я слишком смущена, чтобы смотреть им в глаза. Вместо этого Тэбби делает это за меня. Я могу сказать, что она чертовски зла на наших родителей, но она всё равно выступает в их защиту, выступая в качестве посредника, чтобы у Майло были бабушка и дедушка в его жизни.

Как мама, я тоже сочувствую ей. Это заставляет меня осознать, что она уже много лет играет эту роль в нашей жизни. Почтовый голубь. Вечное солнце — хотя я знаю, что в душе она маленькая стерва.

Тэбби чертовски преданна. Не думаю, что я могу сделать что-то такое, из-за чего она меня бросит. И это знание одновременно успокаивает и… бесит? Не знаю, заслуживаю ли я такой преданности. Она просто чертовски хороша — так надёжна, — что рядом с ней я чувствую себя ничтожной, даже когда она мне помогает. Дело в том, что в её тени я выгляжу ещё хуже. Блестящий против потускневшего.

Может, я завидую.

Хотела бы я быть больше похожей на Тэбби.

У меня такое чувство, будто я проглотила что-то острое, пока моё горло пытается переварить её слова. Вот что я получаю за чтение её дневников — осознание того, что она одновременно восхищалась мной и ценила меня, но в то же время завидовала мне. И что самое забавное, я не думаю, что кто-то обвинит меня в том, что я «солнышко». Я практична и добиваюсь своего.

Но я никогда не задумывалась о том, что она могла чувствовать себя так, будто я выставляю себя в лучшем свете, помогая ей. Я просто делала то, что нужно было сделать, чтобы поддержать её.

Я делала то, что нужно было сделать, чтобы она выжила.

Я хотела, чтобы она жила, как будто от этого зависела моя собственная жизнь.

И я всё равно потерпела неудачу.

Я игнорирую тошноту и ком в горле, читая дальше. Она рассказывает о бессонных ночах и изнурительных днях, когда она знала, что одна доза даст ей тот кайф, в котором она отчаянно нуждалась. Но потом она говорит о курносом носике Майло и о том, как он ей улыбается, и о том, как это придавало ей сил.

Она говорит обо мне, и это вызывает у меня улыбку.

Тэбби — просто находка, даже несмотря на то, что она немного зациклена на мелочах. Думаю, без неё я бы умерла скорее от истощения, чем от зависимости. Не думаю, что многие люди знают, что такое любовь сестры, как я. Однажды я наберусь смелости и скажу ей, как сильно я её ценю.

Я всхлипываю, читая отрывки. Счастливые всхлипывания, но без слёз. На этом этапе кажется, что у неё больше хороших дней, чем плохих. Почему-то даже её почерк выглядит чище — увереннее.

Когда я открываю третий дневник, мой взгляд падает на имя Риса, и я захлопываю его, ёрзая на стуле. От нервного трепета в животе я подтягиваю ноги и сажусь, скрестив их, плотнее укутываясь в одеяло. Рис поклялся, что между ними ничего не было, но в моей голове постоянно звучит голос сомнения, который задаётся вопросом, разумно ли доверять ему. Я его игнорирую.

Предвкушение и страх сплетаются воедино и сдавливают мне горло, когда я снова открываю дневник, чтобы прочитать то, что, возможно, не хочу знать.

Дорогая Вселенная,

С радостью сообщаю, что нашла прекрасное новое место для жизни. Эмеральд-Лейк, технически это небольшой город. Он достаточно большой, чтобы отличаться от дома, и в то же время достаточно маленький, чтобы в нём было уютно. Здесь чисто, безопасно и совсем не так, как я себе представляла. Впервые за долгое время я горжусь собой. Я чувствую, что вся моя тяжёлая работа и правильный выбор наконец-то приносят свои плоды.

У меня замирает сердце. Осознание того, что моя сестра пережила этот момент, дарит мне спокойствие, которого мне так не хватало.

У меня есть оплачиваемая работа в автосалоне и таунхаус с видом на Эмералд-Лейк... и мой горячий сосед.

О. Я делаю глубокий вдох и иду дальше.

Высокий, смуглый и красивый. Грубоватый, но дружелюбный. Без обручального кольца. Разговаривал с Майло очаровательным детским голоском и протянул ему руку для рукопожатия. Излишне говорить, что я почти уверена, что влюблена в своего арендодателя. Я упоминала, что он владеет всем зданием? Лол.

ЛОЛ? Она ни разу не использовала ЛОЛ ни в одной из своих дневниковых записей. Мне кажется, я чувствую, как её радость переполняет страницу.

Я перехожу к следующей записи.

Тэбби помогла мне с переездом, и, как бы сильно мне ни была нужна её помощь, я была готова к тому, что она уедет. Не потому, что она сделала что-то не так. Просто потому, что... это место кажется мне началом новой жизни, чем-то, что наконец-то принадлежит мне. И я не могу выносить её постоянные нервные взгляды и вопросы «У тебя всё хорошо?»

Как будто она взяла на себя роль матери и боится смотреть, как я вылетаю из гнезда. Было как-то неловко, что она лезет в мои дела, когда всё и так хорошо.

А ещё меня раздражало, что мой сексуальный арендодатель высунул свою до боли красивую голову из-за забора и спросил, как долго моя сестра пробудет в городе.

Так я поняла, что ей пора уезжать.

Я смотрю на страницу, не веря своим глазам. Рис спросил, как долго я пробуду в городе? Судя по дате в начале записи, это произошло через день или два после того, как я пришла к нему домой и озвучила основные правила проживания моей сестры у него.

Чувство вины закрадывается в моё подсознание. Я начинаю думать, не разрушила ли я отношения, которые могли бы спасти ей жизнь. Если бы у них с Рисом что-то было, была бы она сейчас жива? А что, если её идеальная сестра влюбится в её парня?

Я качаю головой, отгоняя эти мысли. Чтобы прийти к такому выводу, мне пришлось серьёзно напрячь логику.

Поэтому вместо того, чтобы играть в «а что, если», я продолжаю читать книгу под тёмным небом, освещённым лишь мягким светом фонаря на заднем крыльце. Ночь спокойна, но в моей голове бушует буря.

Я испекла печенье и принесла его соседу в знак благодарности за то, что он разрешил нам снять вторую половину его двухуровневого дома.

С каждой записью попытки связаться с Рисом становятся всё более настойчивыми.

Я оставила дверь машины открытой, и аккумулятор разрядился. Я и не подозревала, что мне так сильно хотелось, чтобы Рис подвёз меня.

•••

Иногда я случайно нахожу письма Риса в своём почтовом ящике. Вручить их лично — всегда особое удовольствие. Иногда он даже открывает дверь без рубашки.

•••

Обычно я не особо стараюсь наладить контакт со своим сексуальным арендодателем, но сегодня он мне помог. Женщина, которая работает в детском саду, куда я вожу Майло, позвонила и сказала, что заболела, а я слишком нервничала, чтобы взять отгул на работе — мне очень нужна эта работа. Рис услышал мой разговор по телефону на заднем дворе, и на этот раз, когда он высунул голову из-за забора, он не стал спрашивать о моей сестре.

Он предложил присмотреть за Майло.

Я понятия не имею, чем этот мужчина зарабатывает на жизнь, но он часто бывает дома. Он кажется довольно милым, а я была в отчаянии, поэтому согласилась.

У меня весь день было неспокойно на душе. Я чувствовала себя виноватой перед ребёнком. Наверное, не стоит оставлять своего ребёнка с человеком, которого ты едва знаешь. Это вызвало у меня ещё большее чувство вины за все те разы, когда я исчезала бог знает куда, бросив родителей.

Излишне говорить, что, когда я примчалась домой, Майло был на седьмом небе от счастья. Сыт. Переодет. И спит на руках у Риса, пока они ждут меня на крыльце.

У него в жизни не было отца, и я впервые увидела, как его держит на руках мужчина. Это было зрелище, к которому я могла привыкнуть.

Поговорим о бабочках.

Я сглатываю, снова пробегая глазами по записи, пока мои пальцы скользят по росчеркам пера сестры. Прикасаюсь к доказательству того, что Рис был в жизни Майло долгое время.

По мере того, как я просматриваю дневники, знакомство между ними троими только растет.

Мы пригласили Риса на ужин, чтобы поблагодарить его за то, что он нас выручил.

•••

Рис присоединился к нам на городской ярмарке. Он выиграл для Майло плюшевую панду такого размера, что она почти не отличается от настоящей. Наблюдать за ними вместе — это... то, о чём я даже не подозревала.

•••

Сегодня Рис спросил о моей сестре, и это меня чертовски разозлило. Мы столько времени провели вместе, а он увидел её в окне год назад и до сих пор думает о ней?

Это было мелочно с моей стороны, но я сказала ему, что она редко приезжает, хотя в прошлый раз, когда его не было в городе, я разрешила ей навестить нас. Я сказала это так, будто она настолько сосредоточена на своей жизни, что практически забыла о нас с Майло. Возможно, я выставила её не в лучшем свете.

Но она многого добилась в жизни. Она не может получить и это. Я не хочу, чтобы она приезжала сюда и вспоминала прежнюю Эрику, в то время как новая Эрика начинает всё с чистого листа. Будет проще, если Эмеральд-Лейк избавится от всего этого дерьма.

В любом случае, в итоге я рассказала Рису о своей зависимости, чтобы объяснить ситуацию. Он выслушал меня и дал выговориться, ни разу не перебив. Думаю, мне стало легче от того, что я выговорилась. В нём есть что-то такое надёжное. Такое сострадательное. Он поблагодарил меня за то, что я поделилась с ним, и обнял меня, когда я выговорилась.

Сегодняшний день стал хорошим напоминанием о том, что я не могу принимать Табиту, когда он в городе.

Это не мой взгляд на то, что у неё в голове. И всё же… какая-то часть меня это понимает. Я просто никогда не воспринимала себя в таком свете. Я делала всё, что могла, в ситуации, к которой не была должным образом подготовлена.

Это также показывает мне переломный момент, когда Эрика стала чаще приходить в гости, когда она начала говорить, что её арендодателю не нравится, что у неё бывают гости. Оглядываясь назад, я понимаю, что она стала скрытной, а я воспринимала это как занятость и радость и просто… Она процветает.

И, возможно, так оно и было, но её одержимость Рисом принимает другой оборот. С каждым годом её тон становится всё более резким. Она взволнована. Говорит отрывисто.

И всё же я продолжаю читать.

Рис снова выручил меня, когда я не уследила за ребёнком. Сегодня я работала допоздна, поэтому ему пришлось уложить его спать. Я не знала, как всё пройдёт, но когда я вернулась домой, в доме было тихо. Я на цыпочках поднялась наверх, желая поскорее увидеть Майло и боясь его разбудить.

Тогда-то я и увидела Риса, который стоял над его кроваткой, положив большую руку на его крошечную грудь, и пел ему «Мерцай, мерцай, звёздочка».

От их вида у меня на глаза навернулись слёзы, поэтому я спустилась обратно и заперлась в ванной, чтобы спрятаться. Я не знаю, что именно меня так растрогало. Это было так мило. У меня защемило в груди.

Это были слёзы радости. Мне захотелось, чтобы у Майло была настоящая семья. Но когда я попросила Риса остаться и выпить со мной, он вежливо отказался. Выражение его лица говорило само за себя.

Это заставило меня осознать, что он появляется только тогда, когда Майло здесь.

Это заставило меня осознать, что все может пойти не так, как я надеялся.

И это прекрасно.

Что бы то ни было,

Эрика

Эта запись заставляет меня содрогнуться. То, что происходит, по-другому ощущается после того, как она всё осознала. Это то, что является поворотным моментом.

Сегодня Рис подслушал, как я говорила Табите по телефону, что устала и чувствую себя подавленной. Не прошло и часа, как он появился у входной двери с пузырьком глицерина в руке и своей фирменной безобидной гримасой на лице. Он поиграл с Майло в мыльные пузыри на заднем дворе, чтобы я могла вздремнуть.

Я уже достаточно взрослая, чтобы оставаться на дружеской территории, и мне нужен был перерыв. С малышами шутки плохи.

Когда я проснулась, мы поболтали. Не знаю, было ли ему неловко из-за того, что он так тихо отказал мне накануне вечером, но в итоге он рассказал мне, что он профессиональный рестлер. Оранжевый загар, накачанные мышцы, постановочные бои и неловкие интервью.

Я расхохоталась, когда он мне это сказал, и до сих пор хихикаю, пока пишу это. Он уже упоминал, что работал в индустрии развлечений, и я не стала расспрашивать, потому что, ну, он же мой арендодатель. Я не особо хотела, чтобы он копался в моём прошлом.

Но, думаю, мы обменивались секретами, и это был его секрет. Теперь я понимаю, почему он не хотел никому рассказывать.

Может быть, завтра это будет не так смешно.

Я вздрагиваю, инстинктивно занимая оборонительную позицию. Он рассказал ей всё как есть, а мне пришлось вытягивать из него правду. И да, это развлечение, но синяки на его теле настоящие. По крайней мере, я рада, что никогда не высмеивала его за то, что он делает. Наверное, поэтому он и не хотел мне рассказывать.

Если бы Эрика была здесь, я бы дала ей подзатыльник. Эта её сторона была «слишком крутой» для многих вещей. Слишком крутой для школы. Слишком крутой для волейбола. Слишком крутой для семейных мероприятий. Это отношение стало ещё хуже, когда в игру вступили наркотики. Я отчётливо помню, как она закатывала глаза и язвительно насмехалась, и это происходило почти постоянно. Это были предвестники того, что она отдалится от меня, прежде чем окончательно исчезнет.

Я решила, что лучший способ забыть Риса — это подлизаться к кому-нибудь другому. И я так и сделала. В другом городе я познакомилась с Тайсоном. Он долговязый, как Томми Ли, и весел, как он сам. Он грубый и резкий. Он потрясающий. Я отлично провела время.

Рис присматривал за Майло, а когда я вернулась домой в расстроенных чувствах, он только улыбнулся и сказал, что рад, что мне было весело.

Думаю, в глубине души я надеялась вызвать у него ревность.

Это не сработало.

Внутри меня медленно и неуклонно нарастает чувство страха. Каждая запись — как глубокий вдох в воздушный шарик. Это чувство давит на меня, пока я жадно перелистываю страницы. Как будто я чувствую приближение удара, но не могу убрать ногу с педали газа.

Она всё чаще и чаще упоминает Тайсона. Всё чаще и чаще говорит о том, что они куда-то идут. То, что Рис заботится о Майло, становится само собой разумеющимся, второстепенным — ожидаемым. И даты в записях совпадают с тем временем, когда она стала чаще оставлять его со мной.

Вечера превращаются в уикенды.

Пиво для дружеской беседы превращается в несколько лишних коктейлей.

Коктейли открывают двери, и хотя она никогда не пишет об этом, я нутром чую, чем они с Тайсоном занимались, пока Рис или я присматривали за её сыном.

Её задумчивый тон меняется, и внезапно она начинает обвинять всех вокруг.

Я одновременно в ярости и чертовски подавлена из-за того, как меняется её характер.

Она была так близка.

Я смотрю на страницу под собой. На бумагу капает чернила, и линия от пера становится слегка размытой.

Этого не может быть.

Я яростно провожу рукой по щеке и смотрю на мокрые пальцы, беззвучно приоткрыв рот в форме буквы «О».

Затем я решаю не зацикливаться на этом и продолжаю читать.

У Тайсона возникли проблемы. Все эти вечеринки и особое отношение ко мне дорого ему обошлись. Я и не подозревала, что он так расточительно ко мне относится. Он хотел, чтобы всё было на высшем уровне, но не мог себе этого позволить.

Самое меньшее, что я могла сделать, — это помочь ему. Но этого было недостаточно. Я отдала ему столько, что не могла платить за квартиру. К счастью, Рис отнёсся к этому с пониманием. Я пообещала ему, что верну долг, и я действительно намерена это сделать. Хотела бы я, чтобы все верили в меня так же, как он.

•••

В дилерском центре мне сократили количество смен, а когда я спросила почему, мне ответили, что им пришлось нанять ещё одного администратора, потому что я так часто беру отгулы. Это чушь собачья. Я брала отгулы только на выходных. Я знаю, что не могу снова просить Тэбби о помощи, иначе она будет лезть мне в душу.

Но в этот раз всё по-другому. Дело не в том, что у меня проблемы. Я просто забочусь о Тайсоне — о своей семье. Именно так она поступила бы в этой ситуации.

Раздается тревожный сигнал. Я хочу дотянуться до страниц и встряхнуть её. Я хочу закричать ей: «Этот парень не член твоей семьи! Он — причина твоего падения!» Но её здесь нет, и я не могу вразумить её.

Ещё одна слезинка скатывается с моих ресниц, когда я наблюдаю, как жизнь моей сестры рушится прямо у меня на глазах.

Когда я сказала Рису, что у меня мало смен, он, не раздумывая, предложил не платить за аренду. И то, как он мне помогал с деньгами, заставило меня задуматься. В конце концов я навела о нём справки, и у меня чуть глаза на лоб не вылезли, когда я увидела его зарплату.

Вот почему я попросила Риса стать опекуном Майло в завещании, которое я наконец-то составила. Сначала он, кажется, опешил, но потом согласился.

Я сразу почувствовала облегчение. По крайней мере, если со мной что-то случится, Майло окажется там, где есть надежная система безопасности. К тому же Тэбби в последнее время была чертовски назойлива со своими вопросами, отказывалась, когда я спрашивала, может ли она взять Майло ещё на выходные, и это выводило меня из себя.

Она уже много лет не дает мне покоя из-за завещания, так что, когда я завезу Майло в Роуз-Хилл, я дам ей знать, что её желание наконец исполнилось.

Она выбрала Риса, чтобы насолить мне. И ради его денег. У меня в животе всё сжимается. Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт.

С каждым проклятием, проносящимся в моей голове, я всё больше запутываюсь.

И только когда я дочитываю последнюю запись, всё встаёт на свои места.

Ситуация была крайне напряжённой, поэтому я соврала Тэбби, что Рис меня выгнал и мне нужно найти новое жильё, чтобы мы с Тайсоном могли провести вместе заслуженные выходные. Естественно, она бросилась мне на помощь, не задавая лишних вопросов.

У меня раскалывается голова, а сердце разбивается вдребезги.

Обида, которую я всё это время таила на Риса, испаряется в одно мгновение. Та, которую он позволял мне швырять ему в лицо, даже зная, что она беспочвенна.

И всё, что остаётся после этого, — всепоглощающая агония. Я должна была заметить в ней малейшие перемены. Я должна была вмешаться раньше. Я должна был быть умнее.

Тяжесть осознания того, что я подвела её, невыносима.

Впервые после смерти сестры я плачу.





Глава 32 РИС


Я не уверен, когда я решил перестать тосковать по Табите про себя и начать тосковать по ней вслух. Но вот я здесь, изнуряю себя и путешествую почти двадцать четыре часа подряд, только чтобы удивить её в те несколько дней, которые у меня есть.

Я должен практиковаться. Тренироваться. Работать.

Но сейчас я сам не свой. Беспокойство по поводу напряженности в отношениях с Энтони и его требований заставляют меня искать утешения. И это заставляет меня думать только об одном человеке.

Табита.

Я уже не тот, что раньше. Что-то изменилось, и я не могу это игнорировать.

Я глушу двигатель, беру сумку с заднего сиденья и выбираюсь из маленькой арендованной машины — единственной, которую удалось найти в аэропорту в последнюю минуту. Я хлопаю дверью и направляюсь к нашему дому. Ну, к дому Табиты.

Уже стемнело. Солнце давно скрылось за зубчатыми вершинами, возвышающимися над Роуз-Хилл. На улице холодно, трава скована инеем, когда я направляюсь к входной двери. Я делаю более широкие шаги, чем обычно, но не хочу признаваться, что спешу увидеться с ней. Я знаю, что у неё сегодня выходной, так что есть шанс, что она уже уснула вместе с Майло. Даже если я просто загляну к ним, мне станет легче.

Когда я подхожу к входной двери, она оказывается не заперта. «Да блин, Тэбби», — бормочу я, входя в дом и снимая ботинки. В каждой комнате горит свет, придавая дому уютный вид, которого не было в моём доме во Флориде даже в самый лучший день.

Тот дом был стерильным. В этом доме чувствуешь себя как дома.

— Тэбби? — Я шепчу-кричу, чтобы не разбудить Майло, и иду через гостиную на кухню в задней части дома. Когда Клео бежит ко мне, пробираясь между моими ногами и мурлыча, я наклоняюсь, чтобы почесать ей под подбородком — это её любимое место. — Иди вниз. Я скоро приду.

Она не слушает, но я всё равно продолжаю ходить по дому в поисках Табиты. Здесь пахнет чистящим спреем с цитронеллой, которым она любит пользоваться, и везде идеальная чистота. Надеюсь, она не провела весь выходной за уборкой.

Я высовываю голову на лестничную клетку, но решаю не идти туда, потому что наверху темно. Её нет на кухне, но я вижу её на заднем крыльце, она сидит на своём обычном диванчике под уличными фонарями.

При виде неё мои губы растягиваются в улыбке, и ноги сами несут меня к ней.

Я начинаю объяснять, почему я здесь, ещё до того, как полностью открываю дверь.

— Ладно, просто выслушай меня...

Но я замолкаю, когда она резко оборачивается и я вижу её раскрасневшиеся щёки, покрасневшие глаза и мокрые ресницы.

— Тэбби, что случилось? — Я оглядываюсь по сторонам в поисках причины её беспокойства. Она сидит, скрестив ноги, с тяжёлым пледом на плечах. Вокруг неё разбросаны блокноты в кожаных обложках, а у ног стоит простая картонная коробка. — С Майло всё в порядке?

На её щеках блестят слёзы, а тёмные радужки глаз кажутся плоскими — в них нет привычного блеска. Её руки безвольно лежат на коленях, безымянный палец левой руки обхватывает моё золотое кольцо.

Меня непреодолимо тянет к ней, и я, не раздумывая, выбегаю за дверь и пересекаю палубу за считаные секунды. Я опускаюсь на колени у её ног.

— Скажи мне, что происходит, — шепчу я, протягивая к ней руки.

Она вздрагивает и отстраняется с испуганным видом. Её взгляд падает на мои руки, которые я поднимаю, показывая, что отступаю.

— Он в походе с моими родителями. Что ты здесь делаешь? Ты же говорил, что это займёт несколько недель. — Её голос срывается на последнем слове, и у меня в груди что-то надламывается, когда я вижу, как с её ресниц скатываются ещё три слезинки, и каждая из них — словно укол в моё сердце.

В своей жизни я повидал всякого дерьма.

Но хуже всего было видеть, как плачет Табита.

На этот раз я без колебаний говорю ей правду. Подняв руки в знак капитуляции, я признаюсь в том, в чём никогда бы не признался вслух.

— Я скучал по тебе.

Между нами повисает тишина, она вглядывается в моё лицо, а я медленно опускаю руки и сжимаю край дивана в нескольких сантиметрах от её колен.

Она смотрит на меня, и по её пухлым губам текут слёзы.

— Ты солгал мне.

Чёрт. Я резко втягиваю воздух и замираю, чувствуя, как лёгкие вот-вот разорвутся, и смотрю на неё.

— Ты не выселил Эрику.

Я закрываю глаза и впиваюсь пальцами в грубую ткань подушки. Воздух вырывается из моих лёгких, оставляя после себя тяжёлую боль.

— Нет, — шепчу я, по-прежнему не в силах смотреть на неё.

— Ты был так добр к ней.

Я морщусь, когда её слова переходят в тяжёлое рыдание. Всё, что я могу сделать, — это кивнуть, приподняв веки и взглянув на то, что я теперь узнаю как разбросанные вокруг неё дневники.

Дневники Эрики. Иногда я видел, как она пишет на крыльце, но дальше этого дело не заходило.

Табита сжимает руки в кулаки, и звук её сдавленных всхлипов подобен смерти от тысячи осколков стекла.

— Ты позволил мне поверить... — Она причмокивает, и из её груди вырывается недоверчивое фырканье. — Я ужасно с тобой обращалась.

Я поворачиваюсь к ней, и её тёмные глаза впиваются в мои.

— Это не так.

— Так. Я ужасно с тобой обращалась. Я обвиняла тебя в... боже мой. — Она прикрывает рот ладонью, её плечи вздымаются, и по её хрупкому телу пробегает ещё одно рыдание.

Мне так и хочется прикоснуться к ней, но на этот раз, когда я протягиваю руку, она отмахивается.

— Какого чёрта ты врёшь об этом? — Её волосы спадают на щёки, голова трясётся, а рот приоткрыт от недоверия. — Почему?

Я с трудом сглатываю.

— Я просто… — Я прикрываю рот рукой и отвожу взгляд, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы объяснить ей всё. — Между нами была напряжённость, и я не знал, могу ли тебе доверять. А потом я приехал сюда и увидел всё в новом свете, и я… чёрт, Тэбби, я не знаю. Ты была так сломлена, и я не мог с этим справиться. Я не мог сказать тебе ничего, что могло бы тебя утешить, но моё молчание могло облегчить твою ношу, так что… — Я разочарованно рычу и смотрю в ясное ночное небо, не уверен, что мои слова имеют смысл.

Затем я снова перевожу взгляд на неё.

— Тебе нужен был кто-то, на кого можно было бы злиться, и я подумал, что могу стать для тебя таким человеком.

— Рис. Тебе было больно. Я причинила тебе боль. Ты этого не заслужил! — Она в отчаянии хлопает руками по подушкам. — А я? — Она смеётся, но в её смехе нет веселья. — Это был мой крест, а не твой. Я ходила с таким видом, будто я, чёрт возьми, святее всех святых, и я просто… Я несу ответственность за…

— Табита. — Я хватаю её за ногу, чтобы она выслушала меня. — Послушай меня. Ты ни в чём не виновата.

Она отталкивает меня, её дыхание учащается, а взгляд меняется с безразличного на безумный.

— Не трогай меня, Рис. Мне… мне нужно… Я не знаю, что мне нужно. Но не трогай меня, чёрт возьми, прямо сейчас.

Она пытается встать, одеяло спадает с её плеч, когда она нетвердой походкой заходит в дом. Всё ещё стоя на коленях на деревянном настиле, я закрываю лицо ладонями, пытаясь понять, как всё исправить.

Я понимаю, что не знаю, но я стоял в церкви перед множеством людей, которым она небезразлична, и обещал утешить её. Поддерживать эти отношения, когда жизнь проста, а когда нет.

Сейчас всё не так просто. Но вот что я чувствую к ней.

Я следую за ней в дом. Поднимаюсь по лестнице, откуда доносится шум воды в душе. Я вхожу в ванную без стука и как раз вовремя, чтобы увидеть, как она заходит в душ полностью одетая. Она стоит как вкопанная, повернувшись лицом к струям воды, которая смешивается с её слезами и заливает её с ног до головы.

Она всхлипывает, и от вида того, как ей больно, я почти снова опускаюсь на колени.

Вот. Вот почему я ей не сказал.

Она откидывается на кафельную стену и сползает по ней, пока не оказывается сидящей на полу, согнув ноги, опираясь на локти и опустив голову.

— Чёрт с ним, — бормочу я, распахиваю стеклянную дверь и захожу внутрь вместе с ней. Ледяная вода окатывает меня с головы до ног, пропитывая одежду и заставляя меня резко вдохнуть.

Я опускаюсь рядом с ней, сохраняя дистанцию в несколько сантиметров в жалкой попытке уважать её желания.

Я не знаю, как долго мы сидим там под белый шум бегущей воды, из-за которого кажется, что мы живём в нашем собственном холодном водном мире.

Здесь чертовски холодно, но я почти не чувствую этого. Я могу думать только о Табите и о том, что я бы всё отдал, чтобы она позволила мне утешить её прямо сейчас. Чёрт, я бы убил за то, чтобы она поговорила со мной прямо сейчас.

Я всю жизнь думал, что не люблю разговаривать. Оказалось, мне просто нужен был подходящий собеседник.

— Ты должен уйти, — говорит она, и её голос эхом разносится вокруг нас.

— Нет.

Она резко поворачивается ко мне, сверкая глазами и вызывающе вздёргивая подбородок.

— Я сказала, убирайся!

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Табита. Ты моя жена. Я тебя не брошу.

При этих словах что-то мелькает на её лице, и вместо ответа она пристально смотрит на меня. Очень пристально. До такой степени, что это начинает нервировать. Я облизываю губы и сглатываю, а затем она со вздохом закрывает глаза и откидывает голову на плитку. Я внимательно наблюдаю за ней, и секунды тянутся бесконечно.

— Я бы хотела, чтобы ты не видел меня такой.

Я хмурюсь.

— Какой?

— В самом худшем состоянии.

Я наклоняю голову в её сторону.

— Тогда дальше будет только хуже, детка. Это сделает момент, когда ты будешь в лучшей форме, чертовски особенным.

Грустная улыбка сменяется очередным сдавленным всхлипом, и я вижу, как из её глаза скатывается слеза, когда она втягивает воздух через приоткрытые губы.

— Рис, что ты делаешь? Я имею в виду, это же… Что ты вообще делаешь?

Я знаю, что она задаёт этот вопрос в более широком смысле. Свадьба, неожиданный прилёт к ней, то, что я постоянно думаю о ней, даже когда занимаюсь чем-то другим. И правда в том, что я не знаю. Я не могу это объяснить. Просто так есть.

Но я знаю, что делаю здесь, в ледяной душевой кабине с ней.

— Изо всех сил стараюсь не прикасаться к тебе, Тэбби.

Она всхлипывает, закрывая глаза рукой, как будто этот дополнительный слой поможет ей спрятаться от меня.

Я ожидаю, что она снова попросит меня уйти, но она без лишних слов забирается ко мне на колени, обнимает меня за шею и кладёт голову мне на плечо.

Затем она начинает всхлипывать.

И я обнимаю её.





Глава 33 РИС


Мы сидим под ледяными каплями, прижавшись друг к другу, и я не знаю, сколько времени это длится. Я знаю только, что в конце концов её рыдания стихают, а напряжение в её теле спадает, и она обмякает в моих объятиях.

У меня болит большой палец от того, что я круговыми движениями поглаживаю её висок, болит копчик от того, что я сижу на твёрдой плитке, и я продрог до костей, но я буду обнимать её ещё несколько часов, если ей это нужно.

Вот только по её спине пробегает дрожь, а челюсть дрожит.

— Ладно, полосатик, — я откидываю её мокрые волосы назад и осторожно поднимаю её. — Давай-ка тебя согреем.

Она кивает и позволяет мне поднять её. Я вынимаю её из душа и ставлю на коврик для ванной, помогая ей встать на ноги. С нас обоих стекает вода. Когда я поворачиваю ручку, чтобы выключить воду, в комнате воцаряется тишина. То, что раньше казалось громким, теперь кажется невыносимо тихим, если не считать стука её зубов.

Я поджимаю губы и качаю головой, злясь на себя за то, что она так замёрзла.

Я обнимаю её за плечи и энергично растираю их.

— Тебе нужно снять мокрую одежду, милая. Ты замёрзла.

Она снова кивает, но мне кажется, что она не особо вникает в то, что я говорю. Её взгляд устремлён куда-то вдаль, а её идеальная осанка стала какой-то поникшей.

Я сжимаю челюсти, готовясь сказать то, что собираюсь.

— Ты хочешь, чтобы я тебе помог?

Теперь она смотрит на меня красными от слёз глазами.

Она кивает, и я киваю в ответ. Затем я тянусь к подолу её толстовки. Я не задерживаю руки на месте — быстро и бережно стягиваю мокрую ткань с её тела. Она поднимает руки, и я стягиваю толстовку через её голову.

И, чёрт возьми, на ней нет бюстгальтера.

Я бросаю толстовку на пол, и она тут же промокает насквозь. Я впервые вижу обнажённое тело Табиты. У меня пересыхает в горле, когда я смотрю на её грудь, а затем я следую её примеру и опускаюсь на пол перед ней, пытаясь сосредоточиться на задаче и отчаянно пытаясь не обращать внимания на голос в моей голове. Тот самый, который напоминает мне, что я не так представлял себе момент, когда стою на коленях перед обнажённым телом Табиты.

Я начинаю с каждого шерстяного носка, осторожно обхватывая её за колени и оттягивая плотную ткань.

— Потом брюки, хорошо? — Я смотрю на неё снизу вверх, ища на её лице какой-нибудь знак согласия.

Она снова кивает, хотя её губы не двигаются. Её волосы и руки безвольно свисают по бокам. Она выглядит такой разбитой, и это, черт возьми, убивает меня.

Я отвожу взгляд, сосредотачиваясь на пуговице на её джинсах. Когда мои пальцы раздвигают металл, она кладёт руку мне на голову и резко вдыхает.

Я не решаюсь поднять на неё глаза, поэтому не свожу взгляда с пояса, хотя кончики её пальцев скользят по моим волосам.

Я сжимаю пальцы на поясе и тяну.

Другая её рука опускается на мои волосы, пока я стягиваю промокшие джинсы с её бёдер. Простые чёрные стринги ещё никогда не выглядели так привлекательно, но я не обращаю внимания на то, как у меня внизу всё сжимается, и на то, как её рука скользит по моей шее и сжимает моё плечо. Я постукиваю по внутренней стороне её бедра, когда спускаю штаны достаточно низко, и она поднимает ногу, чтобы я мог стянуть с неё джинсы. Мы повторяем эти действия с другой стороны, и её руки блуждают по моему телу свободнее.

Я сглатываю, прежде чем снова посмотреть на неё. Теперь её тёмные глаза блестят, а на прежде бледных щеках появился лёгкий румянец. Она отводит ладони назад и обхватывает ими мою голову, продолжая перебирать мои волосы пальцами.

Я не знаю, как долго мы смотрим друг на друга, но от этого уязвимого взгляда моё сердце начинает биться чаще.

В конце концов она нарушает молчание тихим голосом:

— Спасибо.

Теперь моя очередь лишь кивнуть в ответ. Я не уверен, что смогу говорить в этот момент, поэтому просто быстро целую её в бедро, прямо туда, где резинка трусиков облегает кость. Затем я быстро беру полотенце и вытираю её с головы до ног. Её кожу, волосы, всё, что ниже. Я провожу полотенцем по верхней части её нижнего белья, не желая пересекать эту черту в такой момент.

Как только она вытирается, я поднимаюсь и беру её хрупкое тело на руки, а затем выхожу из ванной.

Мне нужно уложить её в постель, пока я не сделал какую-нибудь глупость. Например, не стал слишком пристально разглядывать огонь в её глазах, не поцеловал её или не стянул с неё тонкое нижнее бельё. Сейчас не время и не место — чёрт, может, никогда не будет подходящего времени и места. Но я лучше буду жить с этим знанием, чем думать, что я воспользовался хрупким моментом.

Дверь в её спальню открыта, а кровать идеально застелена. Одной рукой я прижимаю её к себе, а другой откидываю одеяло. Когда я укладываю её на матрас, она вздыхает, и её глаза закрываются. Я накрываю её пуховым одеялом, стараясь не пялиться на то, как чертовски красиво она выглядит в тёплом свете маленькой прикроватной лампы.

Не в силах удержаться, я провожу ладонью по её волосам. Она смотрит на меня тем же взглядом, что и в ванной, и я не могу понять, что он значит.

Я знаю только, что никто никогда не смотрел на меня так, как Табита Гаррисон.

Я откашливаюсь и отстраняюсь, возвышаясь над ней.

— Отдыхай. Я пойду уберусь. Позволю тебе избавиться от нижнего белья.

Её ресницы томно вздрагивают, пальцы сжимают одеяло, и она подтягивает его к подбородку. Её губы приоткрываются, и мой мозг, чёрт возьми, не может с этим справиться. В голове проносятся непристойные образы. Я забираюсь к ней в постель. Быстро избавляюсь от этих хлипких трусиков. Скольжу вниз по её телу.

Я отворачиваюсь от неё и, уходя, резко встряхиваю головой. Я направляюсь прямиком в ванную. Я запираю дверь на щекол и стягиваю с себя мокрую одежду, которая с хлюпаньем падает на пол. Мой член стоит колом, когда я сбрасываю с себя боксеры.

— У тебя самообладание комара, Дюприс, — бормочу я себе под нос, наклоняясь, чтобы поднять с пола нашу мокрую одежду. Скомкав её в большой мокрый комок, я выхожу в коридор и направляюсь в подвал, где можно начать стирку.

Каждое моё движение наполнено раздражением, я ступаю по полу с большей силой, чем обычно. Я с силой распахиваю дверь наверху лестницы и щёлкаю выключателем, как будто он сделал что-то, чтобы меня разозлить.

Я что-то бормочу себе под нос, спускаясь по деревянным ступеням в бетонный подвал. Но когда я поворачиваюсь лицом к пространству, то замираю на месте. Вода с одежды, которую я прижимаю к обнажённому телу, капает на подъём моей левой ноги, пока я смотрю на это.

Моя комната… уже не та. Новые прикроватные тумбочки стоят по бокам от такой же кровати с тёмно-бордовыми простынями и идеально пухлыми подушками. Большой ковёр смягчает пол. Кажется, на раме висят фотографии. Там… я не знаю. Здесь уютно, тепло и полно любви.

Кто-то, кому не всё равно, обустроил эту комнату, и от этого у меня тяжело сжимается сердце. Никто никогда не обустраивал комнату для меня.

Но Табита сделала это.





Глава 34 ТАБИТА


Мне не хотелось вставать с кровати, но и лежать в мокром белье тоже не хотелось. Из-за дискомфорта я откинула одеяло и встала с кровати.

А вид, открывавшийся из коридора, не давал мне вернуться в постель.

Потому что, подойдя к корзине для белья у открытой двери спальни, я увидела Риса.

Обнажённый Рис.

Крепкая задница, тонкая талия, волосы на ногах, покрытые татуировками Рис.

Идёт по коридору — прочь от меня. Желание последовать за ним обрушивается на меня, как шар для боулинга. Адски сильно.

Но вместо того, чтобы пойти за ним, я просто стою в дверях, сердце бешено колотится, я чувствую себя обнажённой. Как будто каждая запись в дневнике Эрики сдирала с меня слой кожи, пока я не осталась беззащитной и грязной, пока воздух не обжигал меня со всех сторон. Как будто я поцарапала коленки, только гораздо сильнее.

Потом пришёл Рис. И когда он обнял меня, боль утихла. Он обернул меня собой, как бинтом, и благодаря ему все самые ужасные моменты той ночи показались мне не такими уж страшными.

Я знала, что скучаю по нему.

Просто до сих пор не осознавала, как сильно он мне нужен.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь, когда слышу его шаги на лестнице. Сегодня я не могу принять ни одного важного решения.

Он скрывал от меня правду.

Он вернулся за мной.

Он не раз жертвовал собой ради меня, и я хоть убей не могу понять, чем заслужила его преданность.

Он почти ничего не говорит мне словами, но всё показывает своими поступками.

Я снимаю нижнее бельё и бросаю его в корзину, а потом забираюсь в постель голой. Мне одновременно стыдно за себя и отчаянно хочется найти его. Я немного злюсь на него, но, как ни странно, понимаю его выбор.

Я понимаю это, потому что сама бы так поступила. Я уже много лет делаю это ради своей семьи.

Просто со мной никогда не поступали так, чтобы не задеть мои чувства. Это странное ощущение — получать такую самоотверженность. Такую преданность. Особенно неприятно думать, заслуживаю ли я этого.

Суматоха в моей голове вытесняет усталость. Я уже не просто устала — я в бреду.

Лежа обнажённой в постели, я хожу по кругу. Манипуляции Эрики в отношении меня — и его — должны были быть на первом плане, но в душе меня осенило: что сделано, то сделано. Как бы мне ни хотелось вернуться в прошлое и всё исправить, это невозможно.

Я чувствовала, как моя идеализированная версия Эрики ускользает из рук, пока я плакала в объятиях Риса. Я так стремилась крепко ухватиться за неё, чтобы сделать её историю более приемлемой, чем она была на самом деле. Причиняла ли она людям боль? Или была замечательной? Я поняла, что она могла быть и той, и другой одновременно и что мои воспоминания о ней не обязательно должны быть сплошным радужным счастьем, чтобы я мог продолжать её любить.

Прилив глубокого облегчения, когда я приняла ситуацию такой, какая она есть, — не зависящей от меня, — успокоил меня.

И я отпустила это.

И осталась только с Рисом. Он раздевал меня. Вытирал меня. Каждое его прикосновение было наполнено уважением и преданностью, которых я, возможно, не заслуживаю, но всё равно жажду.

Именно эта жажда заставляет меня встать с кровати и спуститься по тёмной лестнице. Она пробуждает во мне желание и заставляет соски затвердеть. Но дело не только в этом. Я жажду ощутить его тепло, его силу, просто... его общество.

Сегодня я бы согласилась просто задремать рядом с ним.

Дверь в подвал скрипит, и я смотрю вниз, вспоминая, как только что закончила переделывать эту комнату для него. Я не ожидала, что он увидит её так скоро.

Я слышу, как жужжит стиральная машина, когда она вращается, и вижу очертания его массивной фигуры на кровати, когда заглядываю через перила под ограждением. То самое место, где я подглядывала за ним, когда он пытался снять рекламный ролик.

Свет проникает из-за моей спины, и я вижу, что он смотрит в другую сторону. Но он держит плечи слишком напряженно, чтобы быть спящим.

Я не спрашиваю, можно ли мне войти, потому что не думаю, что моё сердце выдержит, если он меня прогонит. И в глубине души я знаю, что он этого не сделает.

Я спускаюсь по лестнице, закусив нижнюю губу. Когда мои ноги касаются персидского ковра под кроватью, он поворачивает голову. Но я не останавливаюсь. Я чувствую влечение к нему, которое почувствовала с того момента, как впервые увидела его. Та, из-за которой я оглянулась через плечо, когда выходила из его дома в Эмеральд-Лейк.

Я ничего не могла с собой поделать тогда и не могу сейчас.

Поэтому я иду прямо к кровати, тихо проскальзываю за его спину, обнимаю его за голые рёбра и прижимаюсь лбом к его спине.

Он ничего не говорит, но накрывает мою руку своей и сплетает наши пальцы.

— Привет, Тэбби, — шепчет он в темноте. И я ловлю себя на мысли, что мне бы хотелось, чтобы он снова назвал меня «детка» или «милая». Эти привычные обращения в такой уязвимый момент успокаивают меня.

— Привет, Рис. — Я провожу пальцем по его плечу, очерчивая завитки и узоры татуировок, покрывающих всю его руку.

Он вздрагивает, но не поворачивается ко мне.

— Мне нравится моя комната. Спасибо.

Я киваю, касаясь щекой его обнажённой кожи. От его тела исходит слабый аромат корицы, и от этого мне становится тепло, как от яблочного пирога и уютной рождественской выпечки.

— Мне следовало сделать это раньше. Прости.

— Тебе не за что извиняться.

Может, и нет, но это не мешает мне чувствовать, что я была слишком строга к нему без всякой на то причины. Как будто мы сдерживали себя. И прямо сейчас я не могу придумать ни одной причины, чтобы сдерживаться. Конечно, он мог причинить мне боль. Но после всего, что случилось, что-то подсказывает мне, что Рис сделал бы всё, что в его силах, чтобы я не чувствовала боли.

Это ошеломляющее осознание. Доверять такому человеку.

Положив ладонь ему на плечо, я целую его в спину. Он замирает.

— Что ты делаешь, Табита? — Его голос звучит грубо, слова даются с трудом.

Я вдыхаю его запах и выдыхаю. Один раз. Два раза. И на третий раз:

— Я хотела сделать это с тех пор, как впервые увидела тебя.

У меня в груди всё сжимается от тоски по нему, от желания, чтобы он что-нибудь сказал, чтобы он повернулся и посмотрел на меня.

— Рис, пожалуйста. Я скучала по тебе.

Это признание заставляет его повернуться ко мне, и его суровое лицо оказывается на одном уровне с моим. Я чувствую его дыхание на своих губах, и его тепло проникает в моё тело, избавляя меня от озноба, который я не могла унять. Его рука собственнически лежит на моём обнажённом бедре, и внутри меня пробуждается желание, когда я провожу ладонью по его обнажённой груди. Мои ноги переплетаются с его икрами под одеялом.

— Ты сказал, что скучал по мне, а я тоже скучала по тебе. Я была… не знаю. Я ничего не знаю, кроме того, что скучала по тебе.

Он твёрдо кивает, его глаза изучают моё лицо, словно он не может поверить в то, что я говорю ему.

— И мне нужно, чтобы ты простил меня.

Печаль пробегает по его чертам, и его пальцы сжимаются на моём бедре.

— Мне нечего прощать, Тэбби. Я всё запутал. Я обещал утешать тебя, и я сделал это не совсем правильно, но я старался как умел.

Мои глаза пощипывают, и если бы у меня не закончились слёзы, возможно, одна бы скатилась. Вместо этого я застреваю, глядя в искренние глаза самого красивого, нежного, сложного мужчины на свете, и… я хочу его.

Я облизываю губы и опускаю взгляд на его грешный рот.

— Покажи мне.

— Что?

— Утешь меня. Мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне прямо сейчас, Рис.

Его рука скользит вокруг моей талии, растекаясь на пояснице, в то время как его язык выскальзывает наружу, а в глазах танцуют вопросы.

Я перекидываю ногу через его, прижимая нас вплотную.

— Пожалуйста.

— Боже, Тэбби. Ты умоляешь?

— Пожалуйста, — повторяю я с отчаянным тихим стоном, касаясь губами его щетинистой щеки.

— Потому что тебе не нужно, — говорит он. Затем он приникает ртом к моему и прижимает меня к себе, давая мне всё, чего я хотела, одним резким выдохом.

Его язык ищет мой, а его руки сжимают меня, словно я как-то важна для него.

Мы целовались в гневе. Мы целовались, чтобы дразнить. Мы целовались для вида.

Но мы никогда не целовались так. Словно нам нужно дыхание друг друга, и нам всё равно, знает ли об этом другой.

Его руки блуждают по моему телу, и мысль остановить его не приходит мне в голову ни разу. Мы прижимаемся ближе, теснее, словно можем поглотить друг друга целиком.

Он стонет, когда я сжимаю его ногами, а моё влажное лоно скользит по его твёрдому члену. И, боже, как же это приятно.

— Тэбби, чёрт возьми. — Он сжимает мои влажные волосы, запрокидывая мою голову, и проводит губами по моей шее.

Я снова двигаю бёдрами, насаживаясь на него, наслаждаясь ощущениями и тем, как отчаянно он рычит мне в шею.

— Ты вся мокрая. — Его свободная рука обхватывает мою ягодицу, снова прижимая меня к нему, в то время как его нога остаётся на месте. — Всё так, как я и говорил.

Я тяжело вздыхаю, вспоминая, как он сказал, что готов поспорить, что я мокрая. Я не могла даже посмотреть ему в глаза и солгать, поэтому ничего не сказала.

Сегодня я говорю правду, потому что устала лгать о том, что между нами происходит.

— Я же говорила, — шепчу я. — Ты мне нужен.

Он снова целует меня, отдаваясь мне без остатка, и я отвечаю ему тем же. Моя рука скользит вниз по его мускулистому торсу к блаженному обнажённому животу. На этот раз, когда я обхватываю его член ладонью, на моём пути нет джинсов, а с моих губ не срывается насмешка.

Только гладкая, горячая кожа. Его упругая длина и прерывистый вздох. Я наслаждаюсь ощущением, тяжестью, хриплым стоном, который он издает, когда я провожу рукой по его головке.

— Тэбби.

Чёрт, мне нравится, как моё имя звучит с его губ. В его голосе столько голода и отчаяния, как будто он ждал, что я догоню его и перестану отталкивать. Он хотел меня, но я всё равно его ненавидела.

Как же чертовски самоотверженно. Как же чертовски глупо.

При мысли об этом меня охватывает вспышка раздражения. Я тратила время и силы на то, чтобы злиться на него, хотя с самого начала всё было вне моего контроля.

Я сжимаю его крепче и отстраняюсь, чтобы посмотреть на него в тусклом свете.

— Рис, никогда больше ничего от меня не скрывай. Никаких секретов. Я это ненавижу.

Я даже не знаю, что имею в виду. Это звучит как нечто постоянное, но я понятия не имею, как у нас обстоят дела. Я знаю только, что хочу его. Боже, как же сильно я его хочу. И теперь ничто не мешает мне заполучить его.

Он смотрит на меня в ответ, уверенно кивая подбородком и поглаживая меня большим пальцем своими фирменными медленными, нежными круговыми движениями. Его голос звучит глухо, когда он отвечает:

— Прости.

Я отпускаю его член и кладу ладони ему на плечи, а затем перелезаю через него и сажусь сверху.

— Мне не нужно, чтобы ты извинялся. Мне нужно, чтобы ты меня трахнул.

— Боже, детка, — бормочет он, проводя широкими ладонями по моей заднице и поднимаясь к талии. Он прижимает меня к себе и скользит обратно, мой клитор трётся о его член, который лежит у него на животе.

Детка.

Я запрокидываю голову, наслаждаясь всеми ощущениями. Ласковое обращение. В последнее время мне было очень больно, но с Рисом я чувствую себя в тепле, безопасности и наслаждении.

С Рисом всё так правильно.

— Ещё. — Это слово звучит как мольба, и он не медлит. Его руки управляют мной, и мои бёдра двигаются сами по себе, следуя его примеру, пока моя киска раскрывается и скользит по его члену. Последний лёгкий толчок задевает мой клитор и посылает электрические разряды по всему телу.

— Чёрт, — шепчу я, когда одна из его рук скользит по моему животу и обхватывает грудь. Он стонет, и на его лице появляется выражение удовлетворения, когда он сжимает сосок, а затем переходит к другому.

Моя кожа горит, когда он исследует меня. Каждое движение кажется отчаянным, но в том, как Рис обращается со мной, нет ничего поспешного или неуклюжего. Он наслаждается мной. Каждым дюймом, каждой секундой. Его глаза обводят изгибы моего тела, как будто он запоминает каждый угол.

Мне чертовски нравится, как он смотрит на меня.

Моя рука обхватывает его предплечье, и я слежу за каждым его движением, желая быть частью того, что происходит в его голове. Он проводит рукой от моей груди вверх по ключицам к шее.

Его большой палец касается моих губ, и мы встречаемся взглядами, когда он прижимает его к моим губам. Я стону и не свожу с него глаз, снова скользя по его члену и оставляя на нём следы. В конце движения его толстая, тупая головка упирается в моё входное отверстие, и я сильнее сжимаю его большой палец.

Боже, какой он большой. Одно только предвкушение того, что он окажется внутри меня, вызывает трепет.

— Что ты собираешься делать, Тэбби? — Он просовывает большой палец мне между губ и снова вводит его. — Думаешь, ты справишься?

Этот чертов самодовольный изгиб его губ, который я слишком хорошо знаю, доводит меня до крайности. Я подстраиваюсь под выражение его лица, глаза загораются, когда я протягиваю руку между нами и сжимаю в кулаке его член.

А потом я опускаю бедра и принимаю его одним быстрым движением, хватая ртом воздух, когда он убирает большой палец, а моё тело пытается приспособиться к его ширине. Мои бедра дрожат, а спина выгибается.

— Тэбби. Тэбби. Чёрт. — Его руки скользят по моей талии и прижимают меня к себе.

Мой взгляд скользит по его лицу. Губы приоткрыты, тёмные ресницы опущены.

Он чертовски красив. И сводит меня с ума. И он мой.

Моё лоно пульсирует вокруг его твёрдого члена, и я ухмыляюсь, склоняясь над его телом и проводя пальцами по его коже. Я прижимаюсь губами к его грудине, и меня окутывает его пьянящий аромат.

— Это был вызов? — шепчу я, касаясь его золотистой кожи, медленно поднимая бёдра и опуская их снова. Удовольствие разливается по всему телу, приятная боль нарастает в каждом суставе. Я улыбаюсь, когда снова двигаюсь, лаская языком его шею.

— Потому что я люблю сложные задачи. — Я прикусываю его ухо и двигаюсь на нём, пока его пальцы сжимают меня всё сильнее. Достаточно сильно, чтобы оставить следы. Боже, надеюсь, он оставит следы.

Внезапно я становлюсь дикой от желания.

Я наваливаюсь на него всем телом и шиплю от легкого укола боли.

— Боже, — выдавливает он сквозь зубы и садится, одной рукой переводя нас в новое положение, где я по-прежнему сижу на нем верхом, но уже вертикально. Так даже интимнее, потому что теперь я не сверху и не контролирую ситуацию. Мы лицом к лицу, и между нами ничего нет.

Его горячее мятное дыхание обжигает мои губы, а когда я снова пытаюсь отстраниться, он прижимает меня к себе.

— Детка, подожди. Мне нужна секунда.

Я сжимаюсь от этого ласкового обращения и, положив руки ему на плечи, наблюдаю за ним. Кадык подпрыгивает, язык облизывает пухлую нижнюю губу.

Неудивительно, что мне было так трудно его ненавидеть. Особенно сейчас, когда он выглядит таким ранимым, таким уязвимым — и всё это ради меня. Как будто моё тело всё это время знало и просто ждало, когда разум догонит его.

Я провожу пальцами по его шее сзади и заглядываю ему в глаза. Радужка такая тёмная, но при этом так ярко сверкает.

Он тихо качает головой, на его лице мелькает недоверие, а затем он прижимается губами к моим. Его ладонь, плоская и твёрдая, скользит вверх по моему позвоночнику, а затем его пальцы запутываются в моих волосах.

А потом он целует меня. Обнимает меня. Входит в меня. То жжение, которое было раньше, превращается в самую восхитительную боль, когда мы соединяемся.

Мы не торопимся, и все защитные барьеры, которые мы возвели между собой, рушатся, когда мои бёдра двигаются, а его руки блуждают по моему телу. У меня в груди всё сжимается от нежности, от благоговейного исследования, которое во многом освобождает.

Его щетина на моей шее заставляет меня запрокинуть голову, и я даю ему возможность продолжать.

— Чёрт возьми, ты такая приятная на ощупь. Такая тугая. Такая влажная.

Я сильнее двигаю бёдрами, оседлав его.

— Такая чертовски нетерпеливая.

Внутри меня нарастает возбуждение. Его похвала слишком приятна, чтобы продолжать медлить. От этого я становлюсь ещё более ненасытной.

— Ещё, Рис. Дай мне ещё.

Он тихо и чувственно усмехается мне в ухо.

— Такая чертовски требовательная. Прямо-таки отчаянная…

— Я не…

Он прерывает меня, разворачивая нас так, чтобы сесть на край кровати. Затем он переворачивает меня, как куклу, и укладывает так, чтобы я по-прежнему сидела на нём верхом, но лицом в другую сторону.

Он стоит лицом к зеркалу, которое я с такой любовью прислонила к стене для него.

И я не могу отвести взгляд. Тусклый свет с лестницы освещает пространство достаточно хорошо, чтобы я могла ясно видеть, что он со мной делает. Положив обе руки мне на талию, он поднимает меня, выравнивает нас и медленно насаживает меня на свой член.

Он смотрит поверх моего плеча, мы оба тяжело дышим и не можем отвести взгляд, пока он наполняет меня. То, как его руки скользят по моему телу, как его татуировки кажутся ещё темнее в тени, — всё это делает меня ещё более влажной. Моя грудь пылает от жара, а соски так сильно покалывают, что я тянусь к ним и нежно сжимаю их большим и указательным пальцами.

— Видишь? Посмотри на себя. Ты ещё будешь говорить, что не жаждешь этого?

— Может, это ты жаждешь этого.

Наши взгляды встречаются в зеркале. Тёмное на тёмном.

Он поднимает меня и снова опускает. Я всхлипываю, отказываясь признаваться ему в этом вслух. Отказаться от этой последней крупицы власти чертовски сложно.

Он тихо посмеивается над моим молчанием и кусает меня за плечо, а затем смазывает укус восхитительным движением языка.

— Отчаянно хочу раз и навсегда заполнить тугую маленькую киску моей жены?

Я вдыхаю воздух, когда он снова движется. Выходит. Толкается.

— Зачем мне вообще это отрицать? Тем более, что я обещал тебе больше никаких секретов? — Темп между нами ускоряется. Его толчки становятся быстрее. Подушечки моих пальцев пощипывают сильнее. Его мягкие губы и колючая щетина на сгибе моей шеи заставляют меня извиваться у него на коленях, так что я практически подпрыгиваю на нём.

— Я мечтал о том, чтобы нагнуть тебя с того самого дня, как ты вошла в мой дом, Тэбби. Так что да, я бы сказал, что я отчаянно этого хочу.

— Чёрт. — От человека, который до этого вообще ничего мне не говорил, это признание звучит как удар кувалдой. По всему моему телу разливается тепло, а подколенные сухожилия напрягаются.

Его ладонь скользит по моей груди, пальцы с поразительной точностью находят мой клитор. Он водит ими по клитору, пока мы двигаемся в унисон.

— Но, думаю, больше всего я хочу увидеть, как ты кончаешь. Прямо здесь, на моём члене, где я могу наблюдать за тобой.

Один взгляд в зеркало — и его пронзительный взгляд пронзает меня. Я выгляжу совершенно распутной. Дикой в его объятиях. Его пальцы ласкают мой клитор. Его член наполняет меня. И его слова сводят меня с ума.

Я кончаю бурно и быстро, с хриплым криком, от которого меня бросает вперёд. Жар разливается по всем конечностям, и всё моё тело пульсирует. По коже пробегает дрожь, а сердце бьётся в такт его сердцу.

Я слишком обдолбана, чтобы держать глаза открытыми, и не смотрюсь в зеркало. Но он смотрит.

Я слышу его хриплое: «Чертовски красивая», — прямо перед тем, как его хватка становится жестче. Он трахает меня с безрассудной страстью, а моя киска продолжает сжиматься вокруг него.

Через несколько секунд он присоединяется ко мне. Его семя изливается в меня, и я принимаю его, наслаждаясь каждым толчком его члена.

Он поднимает меня, не выходя из меня, прижимает спиной к себе и упирается лбом мне в плечо, пока мы оба пытаемся отдышаться.

И я могу думать только о том, что отчаянно нуждаюсь в этом. Потому что я определённо хочу повторить.





Глава 35 РИС


Я просыпаюсь в том же подвале, где просыпался много раз за последние пару месяцев, но сегодня всё по-другому.

Меня окружают цвета, текстуры и продуманные детали.

Клео свернулась калачиком у моих ног.

А Табита прижимается ко мне — обнажённая — и кладёт руку мне на грудь.

Не уверен, что когда-либо открывал глаза и чувствовал себя таким счастливым. Итак, я дома. Как будто я мог бы просто лежать здесь весь день, впитывая это.

Даже после всей той грусти и правды, которыми мы поделились прошлой ночью, я чувствую, что с моих плеч как будто спало бремя. Тяжесть мира сегодня не такая тяжелая.

Я всегда держал себя в ежовых рукавицах. Но у меня никогда не было Табиты. На моей стороне была такая сильная и преданная женщина. Я наблюдал за ней с момента нашей первой встречи. Она была заботливой и всегда оберегала свою семью. Мне это казалось таким непривычным, как будто я наблюдал за этим со стороны, но сам никогда не испытывал ничего подобного.

Сегодня утром я уже не так уверен, что был прав. Сегодня утром мне кажется, что я, возможно, уже всё понял и просто осознаю это.

Я вижу, что моя неуклюжая попытка оградить её от правды могла обернуться катастрофой. Но этого не произошло, потому что она — это она. Когда дело касается людей, которых она любит, она не сдаётся.

Любовь.

Я смотрю на неё сверху вниз и задаюсь вопросом, так ли это на самом деле. Это теплое, радостное чувство, когда я смотрю на неё, сменяется холодным, подавленным страхом, когда мне приходится уходить.

Я чувствовала это с Майло, но не так, как сейчас. Не так, когда больно дышать и я не могу ни на чём сосредоточиться, потому что вижу только её.

Табите понравилось бы это шоу.

Табита приготовила бы блюдо получше.

Чёрт, я вижу другую женщину в красивом пальто и думаю, что мне стоит купить такое для Тэбби. В этом пальто она будет чертовски хороша.

Я не могу даже ступить на ринг, не задаваясь вопросом, смотрит ли она.

Начинается ли любовь с одержимости? Потому что я одержим.

Одержим своей женой.

Она шевелится, прижимаясь ко мне, и я смотрю на неё. Глаза всё ещё опухшие от слёз, но губы расслаблены и слегка приоткрыты, пока она отдыхает.

Я ничего не могу с собой поделать. Я вытягиваю шею и прижимаюсь губами к её волосам, покрывая поцелуями шелковистые пряди, и тут замечаю, что они спутаны. Доказательство того, что она вышла из холодного душа и сразу легла в мою постель. Ко мне.

Я медленно провожу пальцами по её волосам, аккуратно распутывая узелки, пока не могу свободно пропускать пряди сквозь пальцы. Затем я просто глажу её, наблюдая, как утренний свет подчёркивает все оттенки каштанового в её густых волосах.

В конце концов её губы изгибаются в мягкой улыбке, но она не открывает глаз. Она прижимается ко мне ещё теснее и довольно мычит.

— Ты меня ласкаешь, Дюприс?

В её голосе слышится юмор, и я улыбаюсь в ответ.

— Ты что, мурлычешь, Табита?

Она смеётся, и я чувствую, как она широко улыбается, прижавшись ко мне.

— Может быть. Это приятно. Неудивительно, что Клео так тебя любит. Ты так трогательно ухаживаешь за девушкой, что она не может устоять.

Моё сердце замирает, но она, кажется, этого не замечает. Нет, упоминание о любви ничуть не пугает Табиту. Для неё это естественно. Именно это и привлекло меня в ней в первую очередь.

Я не могу не заметить, как меняется её голос, когда она говорит дальше.

— Рис, я думаю… я думаю, тебе нужно прочитать дневники Эрики. Я не чувствую, что могу передать тебе всё это, и думаю, что на этих страницах написано то, что тебе нужно знать.

Я киваю, продолжая гладить её по волосам.

— Для меня это не имеет значения, Тэбби. Её мотивы, её сокровенные мысли. У меня много тёплых воспоминаний об Эрике и… — Я с трудом сглатываю. — Знаешь, я тоже по-своему скорблю по ней. Я часто думаю о ней. Невозможно не думать о ней, когда рядом Майло.

Она опирается на мою грудь, уютно устроившись на мне. Мне хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что я здесь и всё это по-настоящему.

Её большие оленьи глаза встречаются с моими.

— Прости. Я никогда не думала об этом в таком ключе. Знаешь, она с теплотой отзывается о тебе.

Я снова сглатываю.

— Да?

— Да. Но я... мне кажется, что только я узнала то, что нам обоим нужно знать. Это как... если мы не собираемся хранить секреты, нам нужно двигаться дальше, зная одно и то же. Я понимаю, что она выставила меня перед тобой не в лучшем свете, и я...

— Я уже понял, что это неправда. Думаю, я всегда это подсознательно знал.

Табита моргает, и её глаза снова становятся пустыми. И я, чёрт возьми, не могу с этим справиться. Мне не особо хочется читать эти дневники, но ещё меньше мне хочется видеть, как плачет моя жена.

— Я их прочитаю, — уточняю я. — Давай сварим кофе, а потом я их прочитаю.

И мы так и делаем. Мы устраиваемся поудобнее на террасе, и холодный воздух пробирает нас до костей, пока я не включаю обогреватель. Табита устраивается в той же позе — у меня под мышкой, — а я сижу и просматриваю дневники.

Несколько часов мы пьём кофе и сидим близко друг к другу, постоянно соприкасаясь. Я читаю о взлётах и падениях Эрики. С каждой страницей я всё больше чувствую себя зевакой, наблюдающим за крушением поезда, которое вот-вот произойдёт. Но остановить это невозможно. Мне остаётся только сидеть и терпеть.

Ярость охватывает меня, когда я дохожу до того момента, когда Эрика просит меня стать опекуном Майло. Ради моих денег. Чтобы насолить сестре.

Должно быть, я тяжело дышу, потому что Табита обнимает меня, продолжая читать через моё плечо.

— Не забывай обо всех записях, где она говорит, какой ты хороший человек. Не позволяй этой записи всё перечеркнуть. В этой записи она злится, но если убрать это…

Я поворачиваю голову и смотрю на неё сверху вниз. Она грустно улыбается.

— Если убрать это, я всё равно буду считать, что она сделала правильный выбор.

Кивнув, я снова опускаю взгляд на страницу. Я вижу размазанное пятно от чернил, куда вчера вечером упала одна из слезинок Табиты. Я провожу по нему большим пальцем, и в горле у меня встает ком от эмоций, когда я признаюсь:

— Думаю, если бы она сделала другой выбор, мы бы вообще не сидели здесь вместе.

Мне хочется сказать ей спасибо за то, что она подарила мне Табиту.





Глава 37 ТАБИТА


Энергия между нами... странная. Как будто мы не знаем, как вести себя друг с другом, когда вся эта чушь отброшена в сторону. Это смесь шока, нежности, грусти, неловкости и возбуждения. Всё усугубляется тем, что Рис всегда так погружён в свои мысли, что я не могу понять, о чём он думает. Я знаю только, что он очень погружён в себя.

Как будто мы поженились, ничего не зная друг о друге.

Я сдерживаю улыбку, глядя на свою пустую тарелку. Может быть, между нами повисла тишина, потому что Рису было трудно говорить, пока он зачерпывал карбонару ложкой.

— Знаешь, что, по-моему, нам нужно сделать?

Он отрывается от тарелки, проводя вилкой по дну, чтобы собрать остатки соуса. Иногда, когда я смотрю, как он ест, я радуюсь, а иногда у меня щемит сердце. Мысль о том, что он голоден и одинок, убивает меня.

Я киваю ему подбородком.

— Знаешь, я могу сделать для тебя больше.

Он откидывается назад, с виноватой ухмылкой, словно я поймала его за облизыванием тарелки.

— Как думаешь, что нам стоит сделать?

— Пойти на йогу. Я планировала пойти на занятие к Гвен сегодня.

Он скрещивает руки и смотрит на меня.

— Вместе?

Я взъерошиваюсь, выпрямляясь выше.

— Ты можешь притвориться, что не знаешь меня, когда мы придём, если хочешь. Не то чтобы нам нужно было сцеплять пальцы в позе собаки мордой вниз или что-то вроде…

— Тэбби, я не это имел в виду. Я просто не знал, хочешь ли ты побыть одна и приглашаешь меня только потому, что я появился без предупреждения.

Я скрещиваю руки, зеркаля его позу, и морщу нос, глядя на него. Побыть одной. То, как я практически вздрогнула от этих слов, застаёт меня врасплох.

Обычно я наслаждаюсь одиночеством. Я никогда не была той девушкой, которая делает всё со своим парнем. Как правило, я всегда чувствовала разделение на «моё» и «твоё», так что меня поражает, пока я сижу здесь, глядя на своего большого, могучего мужа, что с Рисом я так не чувствую.

И я не думаю, что дело в обручальном кольце, которое приятно согревает мой безымянный палец. Дело в нём.

Впервые в жизни я не хочу ничего делать без него.

— Я не хочу быть одна, — просто говорю я ему.

Он несколько раз моргает и сглатывает, словно переваривая эти слова. Затем он решительно опускает подбородок, и я улыбаюсь.

Мой немногословный и чувственный мужчина.

Бросив быстрый взгляд на часы, я понимаю, что у нас мало времени, чтобы выйти за дверь.

— Встретимся здесь через полчаса? — Спрашиваю я, поднимаясь.

— Договорились.

Я ожидаю, что он пойдёт переодеваться, убираться или делать что-то ещё, но он остаётся и молча помогает мне наводить порядок на кухне.

Я прикусываю губу, когда он проводит рукой по моей пояснице, направляясь к раковине. Я сдерживаю стон, когда он прижимает руку к моему бедру, чтобы отодвинуть меня подальше от дверцы посудомоечной машины. И я ловлю себя на том, что зацикливаюсь на его близости и на том, что всё это значит — куда всё это ведёт.

Как будто у нас из-под ног выдернули ковёр, и мы оба удивляемся, что нам нравится пол под ним. А может, это только у меня так. Девушка, которой грустно наблюдать за тем, как Рис спускается в подвал, чтобы переодеться, вместо того чтобы подняться в комнату, где я живу.

Тридцать минут спустя мы выходим за дверь и идём по улице, держась за руки. На мне пуховик, а через плечо перекинут коврик для йоги. Я жалею, что не уделила больше внимания тому, как одеться потеплее, вместо того чтобы думать о Рисе, его огромном члене и ещё более огромном сердце.

Я дую в сложенные лодочкой ладони и растираю их, чтобы согреться, и тут слышу раздражённое ворчание рядом с собой. Рис берёт меня за руку.

— Положи второй в карман, — ворчит он, оглядываясь по сторонам, прежде чем перевести меня через дорогу с влюблённым блеском в глазах.

Я прочищаю горло и пытаюсь привести в порядок мысли, затуманенные оргазмом.

— Ты много занимаешься йогой? — невозмутимо спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Да. В сочетании со всем остальным. Помогает мне оставаться в форме. Мне также нравится, как это влияет на мой мозг.

— То есть ты можешь делать свои безумные сальто и сохранять некое подобие внутреннего спокойствия?

— В общем, да. Терапевт сказал, что мне это пойдёт на пользу, и он был прав.

— Погоди. У тебя есть терапевт?

Он кивает.

— Хорошо.

Он громко смеётся и проводит свободной рукой по лицу.

— Я не имела в виду...

— Ты меня рассмешила. Иногда я думаю, каково было бы говорить то, что у меня на уме, так свободно, не мучаясь над каждым словом и не сомневаясь в каждом чувстве, прежде чем его выразить.

Я улыбаюсь. По крайней мере, он достаточно самокритичен, чтобы понимать, что он такой.

— Что ж, могу сказать, что иногда первое, что приходит в голову, приводит к неожиданным последствиям.

Мы заходим в студию йоги, держась за руки, и ни один из нас не отпускает ладонь другого. Когда Гвен видит нас, её глаза загораются, и она прижимает руки к своей пышной груди. Кажется, она искренне рада нас видеть.

Иногда она кажется… до боли жизнерадостной и счастливой. Это заставляет меня задуматься о том, каково это. Будучи женщиной с постоянно меняющимся настроением, она кажется мне чем-то вроде единорога.

— Ах, вы только посмотрите на себя! Вы сияете, как молодожёны. Сакральные чакры открыты.

Я вопросительно наклоняю голову, и Рис стонет. Мне кажется, что я что-то упустила, но он крепко держит меня и тащит в комнату в задней части дома.

— Что это за сакральная чакра? — Я шепчу-кричу ему в спину.

— По словам Гвен, это энергетический центр, отвечающий за эмоциональное благополучие и сексуальность. Очевидно, мой был заблокирован.

Я фыркаю, снимая ботинки.

— Только не говори, что я никогда не делала для тебя ничего хорошего.

— Что? — Он тянется к моему пальто и снимает его с меня, как будто я ребёнок. Но он делает это без колебаний, даже не спрашивая. Затем я вижу, как он снимает своё пальто и вешает его рядом с моим. От того, что наши пальто висят рядом друг с другом, у меня замирает сердце.

— Не за что, — говорю я, чтобы внести ясность.

Он в замешательстве следует за мной в залитую солнцем комнату.

— За что?

— Разблокировка вашей сакральной чакры. — Я стряхиваю воображаемую грязь с плеча, оглядываюсь и подмигиваю ему.

Он подходит ближе, его горячее тело прижимается к моей спине, он перекидывает мой хвост с одной стороны на другое плечо и наклоняется к моему уху.

— Не стоит так меня дразнить, Тэбби. Я уже признался, что был в отчаянии. Это значит, что я не прочь вытащить тебя отсюда, лишь бы снова оказаться в твоей прелестной маленькой киске.

Чёрт. По моей спине пробегает дрожь, и я прикусываю нижнюю губу. Внезапно йога становится для меня гораздо менее важной, чем возвращение домой.

Но Рис не теряет самообладания. Вместо этого он шлёпает меня по заднице так громко, что на нас оборачиваются другие люди, уже занявшие свои места на матах.

Я краснею и направляюсь к свободному месту, поглядывая на Риса, пока раскладываю коврик на полу. Его губы приподнимаются в улыбке, и когда он наконец смотрит в мою сторону, то подмигивает.

У меня слегка отвисает челюсть, и я смотрю на него, слегка опешив от его игривости. Такой я его ещё не видела.

Может, это дерьмо с чакрами реально работает, и я исцелила его магией своей киски.

— Детка, ты в порядке? — спрашивает он с невинным видом, демонстрируя актёрское мастерство, которое он обычно скрывает. — Ты пялишься.

Я фыркаю от смеха и качаю головой, представляя, как отомщу ему за этот образ доктора Джекила и мистера Хайда.

Входит Гвен, и мы начинаем, но я ловлю себя на том, что мой взгляд блуждает. Его руки. Его плечи. То, как его спортивные штаны обтягивают его задницу в позе воина. С таким же успехом он мог бы быть голым, потому что в моей голове я вижу только то, как он трахает меня в этом зеркале. То, как он сгибает ноги и как у него дергается кадык.

По ходу занятия становится ясно, что не только я на него пялюсь. Рис не поднимает головы и сосредоточенно работает, выпуская на волю своего внутреннего спортсмена.

Я сосредоточена, как комар. Я продолжаю наблюдать за тем, как блуждают взгляды окружающих. Женщины здесь — а это почти все — позволяют своим взглядам задерживаться на мне слишком долго. Или то, как одна женщина строит глазки своей подруге, прежде чем незаметно склонить голову в его сторону.

Может быть, это должно вызывать у меня ревность, но я нахожу это... волнующим? Это пробуждает во мне чувство соперничества. Я испытываю тайное удовлетворение от осознания того, что у меня есть то, чего они хотят.

Вроде того. Формально. Чёрт. Я не знаю. Мы с Рисом женаты, но я не знаю, что это значит для нас.

Всё сложно. Мы с Рисом — сложная история.

Но это не мешает мне наброситься на него, как только мы вернёмся домой.





Глава 37 РИС


Мы выходим из студии, и разговор между нами практически не завязывается. Мы идём уже как минимум четыре минуты, не обменявшись ни словом. Я бы сказал, что Табита ушла в себя, но я замечаю, как она прикусывает щеку изнутри, а её лицо всё ещё окрашено в тот же розовый цвет, что и перед уроком.

— Это было здорово, — наконец говорит она, явно отчаянно пытаясь заполнить тишину.

Я продолжаю идти и украдкой поглядываю на неё, подбирая нужные слова. Наши отношения перешли от «всё плохо» к… «всё запутанно».

Единственное, в чём я не сомневаюсь, так это в том, что эти обтягивающие леггинсы долго не продержатся, когда мы вернёмся домой.

Я также знаю, что светские беседы — не моя сильная сторона, поэтому бросаю на неё равнодушный взгляд, который выражает всё моё недоумение.

Она фыркает, когда мы сворачиваем к дому, и я прекрасно понимаю, что она имеет в виду.

— Ладно, никаких неловких светских бесед. Поняла. — Она открывает дверь и добавляет: — Тогда давай поговорим о чём-нибудь более интересном.

— Зная тебя, могу сказать, что это должно быть что-то стоящее. — Я говорю, но думаю только о том, что наброшусь на неё, как только закроется дверь.

Я смотрю, как она стягивает сапог с меховой оторочкой, и слышу в её голосе дразнящие нотки, которые я так люблю.

— Знаешь, сколько женщин пялились на тебя? — Она тянется за вторым сапогом, всё ещё держа ключи на пальце. — Тебе не надоело быть таким сексуальным?

Она оборачивается, и я набрасываюсь на неё.

Я стираю эту насмешливую ухмылку с её милого ротика, хватаю её за затылок и прижимаю спиной к двери.

— Единственное, что меня утомляло, — это необходимость терпеть этот урок и мечтать о том, как я стягиваю с тебя эти узкие грёбаные леггинсы.

Её ответный хриплый смех только распаляет меня. Я прикусываю её за подбородок, расстёгиваю пальто и сбрасываю его на пол.

— Думаешь, это смешно?

— Уморительно, — выдыхает она, прижимаясь ко мне грудью. И это всё, что мне нужно, чтобы опуститься перед ней на колени. Мои руки скользят к поясу её леггинсов, и я стягиваю их, обнажая прекрасную кожу.

Я стону и прижимаюсь лбом к её бедру.

— Тэбби, ты что, пытаешься меня убить?

Ещё один смешок.

— В трусиках неудобно заниматься йогой. Они задираются.

— Чёрт. —На этот раз я прикусываю её бедро, прежде чем стянуть эластичную ткань вниз. Затем я пробую её на вкус прямо у входной двери, провожу языком по её клитору и наслаждаюсь ощущением её ногтей, впивающихся в мой затылок.

Я обвожу чувствительный бугорок, раздвигая его большим пальцем, чтобы попробовать на вкус.

Она стонет, произнося моё имя, и я повторяю это снова, попеременно проводя большим пальцем и посасывая её, наблюдая за тем, как она становится влажной, пока я ласкаю её половые губы.

Её дыхание становится более прерывистым, она сжимает мои волосы и тянет их, пока я ласкаю её.

Я смеюсь, уткнувшись в её промежность, когда её бёдра начинают двигаться, а ноги переступают.

— Эти хлипкие штанишки мешают тебе раздвинуть ноги для меня, Тэбби? Ты как будто отчаянно этого хочешь.

Она бросает на меня быстрый взгляд, уголки её губ приподнимаются, но она не сдается.

— Нет.

Я чертовски люблю эту игру.

Я облизываю губы, а она заворожённо смотрит на меня, и на её щеках появляется румянец. Я снова раздвигаю её ноги.

— Хорошо. Я просто оставлю их у тебя на лодыжках, пока буду наслаждаться.

Она собирается съязвить в ответ, но слова застревают у неё на языке, когда я ввожу в неё палец.

— Ты хотела что-то сказать, Тэбби?

— Да, это было...

Я добавляю второй палец и проникаю в неё, задевая большим пальцем её чувствительный клитор. Я не могу отвести взгляд, пока она извивается надо мной. Прошлая ночь лишь доказала, что мне нравится смотреть на неё, и сейчас ничего не изменилось.

— Дай угадаю, ты меня ненавидишь? И поэтому ты вся мокрая от меня. — Я улыбаюсь, когда говорю это, но искренность в её голосе стирает эту улыбку.

— Нет, я совсем тебя не ненавижу. И именно поэтому я чертовски возбуждена из-за тебя.

Я поднимаю голову, и на её лице нет ни тени насмешки. Она говорит серьёзно. И это что-то пробуждает во мне. Осознание того, что она видит меня. Осознание того, что она не держит на меня зла.

Способность этой женщины прощать поражает. Это то, что впервые затронуло струны моей души, и то, из-за чего я теперь попался на крючок.

Вот почему я опускаю голову и возвращаюсь к тому, чтобы боготворить её прямо здесь и сейчас. Мои пальцы сжимаются, пока я ласкаю её ртом.

— Рис. Рис. Рис, — повторяет она, а её ноги напрягаются и дрожат. И тут я чувствую это. Всё её тело напрягается, и она сдавленно вскрикивает. Она сильно тянет меня за волосы, но кончает ещё сильнее.

Она прислоняется к двери, её тело сотрясается от дрожи, но я не останавливаюсь. Я продолжаю двигаться, размеренно и плавно, чтобы это длилось как можно дольше.

Только когда я слышу её вздох и тихое «Боже правый», я отстраняюсь. Но лишь на мгновение. Я вскакиваю на ноги, подхватываю её на руки и несу в гостиную, которая находится всего в нескольких шагах.

— Я с тобой ещё не закончил, детка, — бормочу я, поднимая её на ноги и наклоняя над спинкой дивана, крепко прижав ладонь к её лопаткам. — Держись крепче. У меня сейчас нет терпения действовать медленно.

Её пальцы впиваются в мягкую кожу, а я развязываю пояс своих спортивных штанов, и она оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на меня. Глаза затуманены, губы влажные, хвост растрепан, киска выставлена напоказ. Она выглядит совершенно дикой, когда смотрит на меня снизу вверх и, затаив дыхание, отвечает:

— Я жду.

— Чёрт, — бормочу я, стягивая штаны, моё терпение на исходе. — Ты хоть представляешь, насколько ты чертовски сексуальна? Насколько чертовски идеально ты выглядишь? Насколько чертовски сильно ты меня отвлекаешь? Я должен работать, а могу думать только о тебе. — Она высовывает язык, пока я быстро стягиваю с себя боксеры. Мой член высвобождается, и она тут же устремляет на него свой взгляд. Я обхватываю его рукой и делаю одно движение.

— И это. Я уже несколько месяцев представляю себе этот вид, пока дрочу. — Я провожу кончиком по её влажному лону и ухмыляюсь, видя, как она сжимается и дрожит от этого прикосновения.

И, как я и обещал, я не заставляю её ждать. Удерживая её за поясницу свободной рукой, я ввожу свой член в её истекающую соками киску. Она стонет, уткнувшись лбом в кожаную подушку, и я теряю рассудок от ощущения того, как тесно и горячо она обхватывает мой член.

— Да, вот так, детка. — Полностью войдя в неё, я сжимаю её ягодицы и раздвигаю их, наблюдая, как она сжимает мой член, оставляя за собой влажный след. — Вся напряжённая, влажная, наклонившаяся, стонущая для меня. Вот она, мечта, прямо здесь.

В ответ я слышу лишь хриплое «ещё» и то, как она приподнимает попку. И поскольку я готов дать ей всё, что она хочет, прямо сейчас, я двигаю бёдрами и с глубоким стоном возвращаюсь в неё.

Она тяжело дышит, пока я наполняю её, а её пальцы сжимаются и скользят по коже.

— Эта поза... — Она качает головой, и её мышцы сжимаются вокруг меня.

— Это слишком? — Я выхожу из неё и снова вхожу, на этот раз сильнее, и она издаёт самые сексуальные звуки.

— Нет, просто глубоко. Я могу это выдержать.

— Конечно, можешь. Ты только посмотри на себя. Ты ведёшь себя так, будто создана для меня. — Я снова вхожу в неё, и она протяжно стонет и снова качает головой. — Дай мне услышать, как ты стараешься, Тэбби.

— Святое дерьмо, — ругается она, когда я ускоряюсь и кладу руки ей на бёдра, чтобы не упасть.

Как будто это было тем самым разрешением, которого ей не хватало, чтобы начать громко стонать, она стала ругаться быстрее и тяжелее дышать. Её всхлипывания переходят в крики. Её «Чёрт» превращается в «Трахни меня сильнее, Рис!» Звук шлепков моих бёдер о её задницу задает темп, и мы двигаемся в унисон.

Когда она кончает, я чувствую это. Я слышу это. Это сильнее и громче, чем первый оргазм, и у меня перед глазами всё плывёт, когда я следую за ней, пульсируя в тисках, которые она сжимает вокруг меня. Даже когда я отстраняюсь, из моего члена брызжет сперма. Она вытекает из её киски, и я не упускаю возможности подрочить, смахнуть белую жидкость с её пухлых губ и медленно ввести её обратно.

— Чёрт, Тэбби. Чёрт. — Моя ладонь скользит вверх по её позвоночнику, я закрываю глаза и опускаю голову.

— Да, — вот и всё, что она говорит, прежде чем откинуться на спинку дивана. — Расскажи мне и моей сакральной чакре всё об этом.

Я усмехаюсь и наклоняюсь к ней, чтобы поцеловать в затылок. От неё пахнет стиральным мылом, которым она постирала майку, и эфирным маслом лаванды, которым Гвен сбрызнула нас всех в конце занятия.

Когда я встаю и отстраняюсь, я вижу, как по внутренней стороне её бедра стекает моя сперма, и мне это нравится гораздо больше, чем должно.

Она поворачивается и смотрит на меня, приподняв бровь.

— Наслаждаешься видом беспорядка, который сам же и устроил?

— Я обещал, что больше не буду ничего от тебя скрывать, так что… — Я пожимаю плечами. — Да, так и есть.

На её губах появляется застенчивая улыбка, и она качает головой.

Но её взгляд снова становится голодным, когда я добавляю:

— Думаю, я перекину тебя через плечо и буду наслаждаться видом в душе.

Так я и делаю.





Глава 38 ТАБИТА


Я почти уверена, что вхожу в дом Форда и Рози с кривыми ногами. Как будто кто-то щёлкнул выключателем между мной и Рисом, и теперь мы трахаемся как кролики.

Или как молодожёны, наверное.

Мне достаточно взглянуть на него, и он уже на мне. Ему достаточно сделать этот жест, когда он прикусывает язык, и я уже на нём. Кажется, я не спала, но почему-то чувствую себя невероятно.

Должно быть, дело в энергии в моих чакрах.

— Заходите! Форд на барбекю. — Рози машет нам рукой, и я тянусь к Рису, не желая расставаться с ним, даже если он разрушил мою вагину своим огромным членом. Дорис всегда говорит, что большой член её мужа делает её счастливой, и я должна признаться, что понимаю почему.

Когда Рози пригласила нас на ужин, я не хотела идти, но я была голодна, и мы оба решили, что готовить не будем.

Рис кладёт свою тёплую руку на мою, и я веду его в их дом. Это старый фермерский дом в округе, который Форд разобрал до основания. Здесь повсюду открытые деревянные балки и окна от пола до потолка. Открытая планировка, современный дизайн, но при этом чертовски уютно.

Уэст и Скайлар уже сидят за кухонным островом и оборачиваются, чтобы поприветствовать нас.

— Привет, Дюприсы! — говорит Уэст со своей фирменной нахальной ухмылкой. — Или подожди. Мы что, Гаррисоны? Я современный парень. Я вижу плюсы в обоих вариантах.

Рис крепче сжимает моё бедро. От этого по моему телу пробегает волна возбуждения. Мне нравится, когда он крепко меня обнимает, но в этот раз мне кажется, что он задевает больное место. Поэтому я вмешиваюсь.

— На самом деле...

Но Уэст продолжает говорить, и ничто не может остановить этот поток сознания.

— О-о-о! Можно поставить дефис. Гаррисон-Дюприс — звучит неплохо.

— Мы ещё не решили, — говорит Рис с лёгкой улыбкой, но его выдают напряжённые морщинки вокруг глаз. — Все варианты хороши.

Я прижимаюсь к нему, засовываю руку ему в задний карман и крепко сжимаю его задницу. Услышав смешок, я оборачиваюсь через плечо и смотрю на огромный диван у камина. Там сидит дочь Форда, Кора, с блокнотом для рисования в руке и ухмыляется мне.

Когда Рис видит, что ребёнок застукал меня за тем, как я его лапаю, он стонет и направляется к стойке, чтобы сесть. В душе он застенчивый парень. Это часть его обаяния. Это часть того, что делает его пошлые разговоры в постели чертовски горячими.

Я поворачиваюсь и показываю на Кору.

— Отвали, малышка, — дразню я её, подмигивая, а она лишь качает головой и возвращается к рисованию с широкой улыбкой на лице.

Сделав всего несколько шагов вперёд, я обнимаю Скайлар, а затем беру её за плечи и осматриваю.

— Ты хорошо выглядишь. Очень хорошо.

И это правда. Она выглядит отдохнувшей, счастливой, здоровой и совсем не похожей на ту женщину, которая появилась в городе в начале этого года.

— Полосатик, ты приударяешь за моей женщиной? — поддразнивает Уэст, делая глоток пива.

Скайлар закатывает на него глаза, прежде чем снова взглянуть на меня.

— Ты тоже. — Она касается области под глазом. — Похоже, ты наконец-то высыпаешься.

И ладно, я выглядела довольно измождённой те несколько раз, когда мы проводили время вместе. Уставшей, грустной и слишком худой. Но горевать тяжело, и некоторые дни ощущаются хуже других.

Сегодняшний день ощущается хорошим, хотя комментарий про сон почти заставляет меня фыркнуть. Я определённо не спала. Но то, чем я занималась, было довольно восстановительным.

— Или просто получаешь его! — дразнит Уэст, как абсолютный проказник, которым он и является.

Я закатываю глаза и снова переключаю внимание на Скайлар.

— Спасибо, — говорю я и сажусь на табурет рядом с Рисом. Он придвигает его ближе к себе и собственнически кладёт руку мне на бедро.

— Мы просто тестируем разные приложения, ничего особенного, — говорит Рози и пододвигает нам обоим по бокалу красного вина.

— Идеально, — говорю я, но мой голос звучит мечтательно и рассеянно, потому что я наблюдаю за тем, как Рис дегустирует вино. Сухожилия на его руке напрягаются, когда он вертит бутылку, его квадратная челюсть напрягается, когда он подносит бутылку к носу и нюхает.

— Боже правый, — смеётся Рози, глядя на меня.

— Что? — Я чувствую, как мои щёки мгновенно краснеют, когда Уэст и Скайлар смотрят в мою сторону. Рис поворачивается, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему профилю.

— Вы двое как… — Рози взмахивает обеими руками, указывая на нас, с растерянным выражением лица. — Я не знаю. Какая-то энергия.

Уэст хихикает, и краем глаза я замечаю, как Скайлар незаметно толкает его локтем. Полные губы Риса подергиваются, и я бросаю на него сердитый взгляд, прежде чем снова повернуться к Рози.

— Что со всеми сейчас происходит?

— Гвен, — говорит она, поднимая свой бокал и указывая в мою сторону.

Конечно.

Я перевожу разговор на другое:

— Она придет сегодня вечером?

— Я пригласила её, но, судя по всему, она помогает Клайду в его хижине?

Входит Форд, нахмурив брови и держа в руках тарелку с шашлыком на шпажках.

— Привет всем. Поднимите руки, если считаете, что после ужина нам стоит пойти спасать Гвен.

Рука Уэста взлетает вверх, а Рис просто смеётся, но Скайлар любопытно.

— Что она там делает? Разве это не слишком далеко?

Рози пожимает плечами.

— Я не знаю. Похоже, у него проблемы со здоровьем, и она помогает ему по дому. Баш мог бы знать больше.

Я поджимаю губы. Судя по недавней реакции Баша на неё, я в этом сомневаюсь. Но, эй, что я вообще знаю?

Дальше разговор течёт непринуждённо, и я расслабляюсь. Рис всегда рядом, и даже когда он ест, мы соприкасаемся. То ли колени под столом соприкасаются, то ли его большая рука массирует моё плечо.

Это должно быть приятно, но от этого я чувствую себя неловко возбуждённой.

Еда вкусная, обстановка домашняя, а компания просто замечательная. И впервые после смерти Эрики я счастлива.

Парни обсуждают боулинг, и я погружаюсь в радостное, расслабленное состояние. Только когда Рис говорит, что не сможет встретиться с ними на дополнительной тренировке в выходные, я обращаю на это внимание.

Отчасти потому, что в глубине души я не хочу, чтобы он снова уезжал. А ещё потому, что Уэст спрашивает:

— Ты когда-нибудь расскажешь нам, чем ты занимаешься? Из-за этого я не сплю по ночам.

Я вмешиваюсь, готовая рассказать ту же историю, что и родителям. Она кажется простой.

— Он каскадёр…

— Я профессиональный рестлер.

Я резко поворачиваю голову в сторону мужа, и у меня отвисает челюсть.

— Ого. Ого. Ого. — Уэст поднимает обе руки с выражением изумлённого восторга на лице. — Что-то вроде WPW?

Рис делает глоток вина и бросает на меня быстрый взгляд.

— Да, вообще-то WPW.

— Чёрт возьми, это так круто.

Скайлар кивает, широко раскрыв глаза.

— Согласна. И я это прекрасно вижу!

Я всё ещё в шоке от того, что он сказал это вслух, когда Уэст добавляет:

— Как зовут твоего рестлера? Я сейчас посмотрю. Кора, ты ведь смотришь, да?

Я бросаю взгляд на Форда и вижу, что он уставился на диван позади нас. Рис оборачивается как раз в тот момент, когда Кора становится цвета самой спелой вишни в мире.

Она смотрит на Риза, опустив взгляд на рукав с чёрными татуировками, покрывающими одну руку. Затем она бормочет: «К чёрту мою жизнь» — и выходит из гостиной, не поднимая глаз от пола.

— С ней всё в порядке? — Рис говорит с искренним беспокойством.

— Ты ведь не Дикая Сторона, верно? — спрашивает Форд, прислонившись к стойке и скрестив руки на груди.

— Я... — во взгляде Риса, когда он смотрит на меня, читается нервозность. — Да?

Рози морщится и прикрывает рот ладонью, её плечи трясутся от смеха, когда она оглядывается на Форда.

— Каковы, блин, шансы?

Форд запрокидывает голову и стонет.

— К чёрту мою жизнь.

И я уже начинаю складывать всё воедино. Я даже не вспоминала о той ночи, когда Кора показала мне его вход. Или о том, что она, казалось, была так рада его возвращению.

— Кто-нибудь скажет мне, что происходит? — Рис всё ещё в недоумении.

— Кора — огромная фанатка WPW, — осторожно говорит Рози.

— Ладно, и? — спрашивает Уэст, тоже сбитый с толку. Потому что… мужчины.

Его сестра смотрит на него с укором.

— Если точнее, огромная фанатка Дикой Стороны.

— И?

Скайлар тихо фыркает, прежде чем повернуться к нему.

— Серьёзно? Ты, из всех людей? Мой фанат номер один не узнаёт человека, у которого влюблённость в кого-то известного?

Рот Уэста округляется, когда до него доходит осознание, а Рис выпрямляется, глядя на наших друзей и выглядя так, словно он в беде.

— Но я… старый?

— Ты же носишь маску, так что сложно сказать, — с лёгким смехом говорит Рози. — Честно, у кого в жизни не было влюблённости в мужчину постарше, а? Совершенно нормально. И это пройдёт. Я найду своё маленькое грозовое облачко и покажу ей другие хорошие варианты для влюблённостей, чтобы это не касалось мужа нашего друга.

— Розали. — Форд вздыхает.

Но она уже уходит.

— Не надо мне «Розали», босс. Мы не на работе.

Она уже на лестнице, когда он кричит:

— Можешь хотя бы предложить ей варианты, подходящие по возрасту?

Это бросает Скайлар и меня в приступ смеха.

— В любом случае. — Форд протягивает руку, чтобы чокнуться с Рисом. — Грёбаный рестлер, чувак — это довольно круто.

Уэст поднимает свой бокал, но затем замирает.

— Погоди, так ты просто кошачий папа?

Рис пожимает плечами с почти застенчивым видом.

— Я кошачий папа. Я дружил с Эрикой, поэтому делал всё возможное, чтобы заменить Майло маму. Там, где это возможно. Я люблю его как родного. Хотя я знаю, что это не одно и то же…

— Не-а, — Уэст отмахивается от него. — Не уточняй. Родительство — это не чёрное и не белое. Оно подкрадывается к нам, когда мы меньше всего этого ожидаем. Если оно ходит, как утка, и всё такое.

Рис благодарно улыбается ему. И, как будто поняв, что задел его за живое, Уэст пытается разрядить обстановку.

— Я имею в виду, посмотрите на Рози. Кто бы мог подумать, что однажды она станет мамой-мышкой?

Скайлар смеётся.

— Эй, не придирайся, Скотти. Он — всеми любимый и сытый мышонок!

Уэст усмехается и снова поднимает свой бокал.

— За отцовство во всех его проявлениях.

С этими словами мы все произносим тост. И я наблюдаю, как мой муж улыбается, чувствуя, как с его плеч словно свалился груз, прежде чем устроиться поудобнее, чтобы провести вечер с друзьями. Одним секретом для него стало меньше, но у меня появился совершенно новый.

Мой самый новый секрет в том, что я счастлива.

То, что я замужем за Рисом, делает меня счастливой. По-настоящему, по-настоящему счастливой.

Поэтому, когда мы приходим домой и он собирается спуститься в подвал, я останавливаю его.

Я беру его за руку и веду в свою комнату.





Глава 39 РИС


Я встаю рано, чтобы выпустить пар. И я решаю сделать это с помощью скакалки на заднем дворе, несмотря на то, что там чертовски холодно.

Но это меня не останавливает. Бетонная площадка на заднем дворе — идеальное место для быстрой тренировки.

И размышлений. Потому что из-за надвигающейся перспективы засветиться на национальном телевидении и из-за всего, что происходит с Табитой, я чувствую знакомую тяжесть тревоги в груди. Она затягивается всё туже и туже по мере того, как мой разум погружается в пучину.

Я натягиваю капюшон на уши, зная, что согреюсь, как только начну. Вставляю наушники и начинаю медленно раскачивать верёвку, чтобы разогреться. Сначала мои мысли блуждают, но со временем я сосредотачиваюсь. Я закатываю рукава рубашки и опускаю капюшон. Моё дыхание вырывается белыми облачками, а по спине стекают капли пота.

Я делаю перерывы, но они короткие, потому что мне нравится доводить себя до предела. Двойные прыжки и скип-степы вплетаются в ритм песни.

И только когда я останавливаюсь, чтобы посмотреть на часы, я вижу Табиту, закутанную в своё любимое одеяло, которая сидит на ступеньках заднего крыльца и наблюдает за мной. Она улыбается, когда я оборачиваюсь, и моё сердце замирает в груди.

Мне хочется ущипнуть себя, когда она так на меня смотрит.

Сначала наши отношения развивались медленно, как улитка. Потом мы оба сдались, и всё произошло так быстро — так легко. Но когда я спал рядом с ней, в её постели, как настоящая супружеская пара, я ощутил новый уровень близости, которого не ожидал. Это было по-настоящему, а не как секрет, который мы прячем в подвале.

— Почему ты смотришь на меня так, будто я тебя пугаю? Разве женщине не нравится смотреть, как её красавчик-муж прыгает на скакалке по утрам?

— Потому что тебе это нравится, — честно отвечаю я.

— Справедливо. Но это часть моего обаяния.

Я упираюсь руками в бока и опускаю глаза, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя.

— Что мы делаем, Табита? Я нервничаю из-за того, что не знаю.

Она делает глоток дымящегося кофе и прищуривается, глядя на меня.

— Это расплывчато. Можешь пояснить?

— Мы. — Я показываю пальцем на нас с ней. — Это. Спать вместе в твоей комнате.

Я понимаю, что она играет со мной, по тому, как драматично она хмурит брови.

— Подожди. Что не так с моей комнатой?

Я запрокидываю голову, пытаясь подобрать слова. Общение и отношения — не самая сильная моя сторона, но ради Табиты я хочу стать лучше. Никаких секретов.

— Я не привык спать с другим человеком. В подвале всё было по-другому, но наверху, в твоей комнате, всё иначе.

— Прости. Подожди. Я всё ещё не могу понять, почему ты не привык спать с другим человеком. Вообще никогда? Или только в последнее время?

— Вообще никогда.

У неё отвисает челюсть.

— Почему?

Я вздыхаю и провожу рукой по щетине.

— Я не знаю. Это слишком личное. Я вырос, пряча свои любимые вещи между стеной и кроватью и гадая, не зайдёт ли кто-нибудь из чужих ночью в мою комнату, чтобы забрать их. Я никогда не хотел, чтобы кто-то вторгался в моё личное пространство, мне казалось, что его нужно оберегать и защищать. Я уверен, что это стало причиной того, что у меня никогда не было длительных отношений. Или что-то в этом роде — так сказал бы мой психотерапевт, и, скорее всего, он был бы прав.

Я вижу, как у неё в горле что-то булькает, когда она слегка кивает мне.

— Значит, ты спал со мной в одной комнате, потому что…

Ответ лежит на поверхности — он приходит мне в голову сам собой.

— Потому что я этого хотел.

Она резко моргает, а потом ещё несколько раз, не отрывая от меня взгляда своих больших сияющих глаз.

— Ну, я думаю, мы... — Она прочищает горло и отводит взгляд, размышляя. — Я думаю, мы заключаем брак.

— На какой срок?

— Я не знаю, обычно ли люди планируют такие вещи.

Я сглатываю.

— Верно. Но этот брак… он фальшивый.

Она наклоняет голову и смотрит на меня с натянутой улыбкой и прищуром.

— Забавно. Мне он не кажется фальшивым.

Воздух вырывается из моих лёгких. Я даже не осознавал, как сильно мне нужно было услышать это от неё. Но в её глазах мелькает боль, и я чувствую себя виноватым за то, что назвал наши отношения фальшивыми. Потому что я знаю, что это не так.

Поэтому я смотрю ей прямо в глаза и рассказываю секрет, который хранил несколько недель.

— Мне это тоже не кажется фальшивым.

•••

— Что ж, мы так рады, что вы все здесь. — Мама Табиты хлопает в ладоши и смотрит на нас поверх стола.

Они с Полом вернулись из похода и, узнав, что я в городе, настояли на том, чтобы мы пришли к ним. В их доме уютно и комфортно, хоть и довольно стандартно.

Они заказали китайскую еду, открыли по банке пива и так рады нашему приходу, что мне становится почти неловко.

Мне становится легче, когда я вижу Майло с одной стороны от себя — его стул придвинут вплотную к моему, — а с другой — Табиту.

— Как здорово, что вы двое провели несколько дней вместе. Как романтично с твоей стороны, Рис, вот так удивить Табиту. Я просто в восторге от того, что вы счастливы.

Мы с Табитой одновременно поворачиваемся и смотрим друг на друга. Она подмигивает мне, и, клянусь, я краснею. С тех пор как мы прояснили ситуацию, между нами установилось полное взаимопонимание. Мне хочется рассказать ей ещё кое-что, обсудить это, решить проблему и почувствовать удовлетворение и близость с другой стороны.

Я никогда не чувствовал себя таким вознаграждённым за то, что был откровенен с другим человеком.

— Спасибо, мам.

— Как вы снова встретились? Арендодатель, верно? — спрашивает её отец, накладывая себе на тарелку порцию курицы с чёрной фасолью.

Я прочищаю горло, готовясь продолжить свою политику абсолютной честности.

— На самом деле я был не просто арендодателем Эрики. Мы были хорошими друзьями.

Они оба резко поднимают головы и смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Как будто в своём горе они были так рады, что Табита вычеркнула замужество из списка, что забыли спросить о нас что-то ещё.

— Серьёзно? — уточняет Пол.

— Да, я жил по соседству с ней. Мы познакомились и быстро подружились. Она была замечательной, а Майло был вишенкой на торте.

Оба её родителя, похоже, в шоке от такого развития событий.

— Ри — моя няня, — упрощённо объясняет Майло, набив рот густой лапшой.

Я наклоняюсь к нему и толкаю его локтем.

— Дружище, я не нянчусь с тобой. Мы просто тусуемся.

Мы ударяемся кулаками, и он запрокидывает голову, безудержно смеясь. Судя по тому, что я о нём знаю, смех у него усталый.

— Лучшие друзья навеки! — кричит он, прежде чем снова начать заталкивать еду в рот.

Когда я поднимаю глаза, все за столом по-прежнему в шоке.

— Мы познакомились, когда я помогала Эрике с переездом, и… — Табита смотрит на меня, словно решая, как много ей стоит рассказать. — Остальное уже история.

Её мама выглядит растроганной, как и Пол, но не настолько, чтобы не суметь подобрать слова.

— Это чертовски романтичная история, если я когда-либо слышал что-то подобное. Я знаю, что твоя фамилия Дюприс, но я, конечно, горжусь тем, что могу считать тебя своим сыном. Почетный Гаррисон. У тебя доброе сердце.

Табита кладет руку мне на ногу, как будто она знала, что эти слова поразят меня в самое сердце. И это действительно так. Я сглатываю и поджимаю губы, прежде чем улыбнуться этому мужчине.

— Знаешь, — я прочищаю горло, прежде чем продолжить. — Раз уж об этом зашла речь, я должен кое-что вам рассказать.

Табита бросает на меня вопросительный взгляд, как будто не уверена, что я скажу дальше. Но сейчас я в ударе, и мне нужно выговориться. Рассказ о том, что я рассказал нашим друзьям, освободил меня, и это было огромным облегчением — больше не скрывать огромную часть того, кто я есть. И я не хочу, чтобы это повлияло на мои отношения с семьей Табиты.

— Я знаю, Табита, и я говорил тебе, что я каскадёр. — Я потираю затылок. — То, чем я занимаюсь, на самом деле связано с каскадёрами?

Табита фыркает, и я краем глаза вижу, как она ухмыляется.

— Я профессиональный рестлер, поэтому так часто бываю в разъездах.

Её мама кивает и улыбается, оправившись от последней шокирующей новости, которую я ей сообщил.

— Ну, это объясняет наличие всех этих мышц, не так ли, полосатик?

Табита откидывается на спинку стула и смеётся.

— Да, мам. Наверное, так и есть.

Пол хмурится.

— Как в телевизоре?

Я киваю.

— На каком канале?

Теперь моя очередь смеяться.

— Почему? Ты собираешься это смотреть?

Он усмехается и качает головой, как будто я идиот.

— Ты же член семьи. Конечно, я собираюсь это посмотреть.

И вот так я чувствую себя частью семьи — ни один из нас не идеален, но всё равно поддерживаем друг друга.

Когда мы уходим, я несу спящего Майло на плече, а Табита шутит:

— Ты пережил свой первый семейный ужин! Поздравляю!

Я улыбаюсь ей сверху вниз. Она выглядит чертовски счастливой по сравнению с тем, с чего начинала. А потом я пожимаю плечами, потому что мне совсем не было тяжело. Мне понравилось. Поэтому я лишь спрашиваю:

— Когда мы сможем повторить?





Глава 40 ТАБИТА


Шум на кухне в пятницу вечером бодрит меня. Я пришла на работу в немного подавленном настроении, но не из-за чего-то привычного. Дело в том, что Рис уезжает утром. Я хотела отпроситься и провести ночь дома с ним и Майло, но ответственность взрослого человека и владельца бизнеса взяла верх.

И теперь, когда я вышла за дверь, я рада, что нахожусь здесь и занимаюсь тем, что делает меня, ну, мной. Было бы легко поддаться эйфории, которую я испытываю рядом с Рисом, но какая-то часть меня всё ещё знает, что мне нужно защитить себя и всё, что я построила.

Эта часть меня знает, что всё происходит быстро и по-новому и что нам предстоит долгий путь. Я знаю, что отношения — это непросто. Я видела, как мои родители преодолевали самые сложные препятствия, с которыми могут столкнуться двое. И я не хочу относиться к этому легкомысленно и ходить с затуманенным взором.

Я хочу сделать всё правильно. Ради Майло. Ради Риса. Но больше всего ради себя. Я должна справиться с этим, а значит, нужно продолжать работать и не превращаться в влюблённого нытика.

— Кев! — я отодвигаю тарелку обратно к линии раздачи. Одного взгляда на гольца достаточно, чтобы понять, что он пережарен. — Быстро приготовь нового гольца, и на этот раз не передержи его.

— Уже в пути, шеф, — отвечает он. — Извините.

Я пожимаю плечами. Неважно. На загруженной кухне всякое случается. Но именно поэтому хорошо, что я здесь: раскладываю блюда по тарелкам, проверяю качество, присматриваю за своим малышом. Мой малыш всё ещё занят, хотя туристический сезон уже закончился. Моя грудь раздувается от гордости.

А затем в зале становится теплее, когда мой взгляд падает на высокую фигуру у входной двери. Высокий смуглый мужчина, которого я узнаю из тысячи, держит на руках маленького мальчика, которого я люблю всю его жизнь. Он вежливо разговаривает с администратором, но указывает на барную стойку и встречает мой взгляд через весь зал.

Он привлекает к себе внимание, когда проходит мимо, но мне всё равно. Золотое обручальное кольцо в тон его кольцу на пальце сверкает на свету, и я испытываю глубокое удовлетворение от осознания того, что он никуда не ходила без него с того дня, как мы дали друг другу клятвы.

— Полосатик! — зовёт Майло, протягивая ко мне руки с другого конца комнаты.

— Я сейчас вернусь! — кричу я кухонному персоналу, прежде чем завернуть за угол и выйти в столовую. Я направляюсь прямо к ним и беру Майло на руки, хотя он кажется тяжелее обычного.

— Сэр, вы не выросли за время похода? Вам нужно сбавить вес. Мне это не нравится.

Он смеётся, как будто я веду себя нелепо, и наклоняется, чтобы потереться носом о мой нос — наше фирменное приветствие.

— Привет, детка, — шепчет Рис, обнимая нас и целуя меня в макушку.

Я прижимаюсь к нему, позволяя ему обнять нас обоих, и с улыбкой смотрю на него.

— Что вы здесь делаете?

Он смотрит на меня сверху вниз, вглядываясь в моё лицо, а потом пожимает плечами.

— Майло сказал, что скучал по тебе. Мы решили зайти поужинать.

Майло обвинительно тычет пухлым пальцем в Риса.

— Ты сказал, что тоже по ней скучаешь.

— Да неужели? — спрашиваю я.

Майло торжественно кивает, а Рис закатывает глаза, пытаясь сохранить невозмутимый вид.

И моё сердце замирает от этой нежности.

Мои мальчики.

Я скучала по нему, хотя он ещё даже не уехал из города, и думала, что веду себя странно, но он чувствовал то же самое.

Я встаю на цыпочки и быстро целую его в губы, не обращая ни малейшего внимания на зрителей. Рис проводит языком по моим губам, и у меня по спине пробегают мурашки. Он всегда оказывал на меня такое влияние, и оно нисколько не ослабло. На самом деле, чем лучше я его узнаю, тем сильнее оно становится.

Я отстраняюсь и бросаю на него укоризненный взгляд, одновременно облизывая губы. Он ухмыляется, как будто знает, что со мной делает.

Качая головой, я подхожу к барной стойке.

— Садитесь, мальчики. Что будешь сегодня заказывать, Ми?

— Крем-брюле, — восклицает он, хотя из-за его детского произношения это звучит скорее как «крам булей».

— Сначала полезная еда, малыш, — смеётся Рис. Рис, который с тех пор, как вернулся, ест только курицу и рис. Клянусь, он ест без остановки.

— Я вас удивлю, — решаю я, прежде чем поцеловать Майло в макушку и игриво потрепать Риса по волосам.

Затем я возвращаюсь на кухню. Вхожу в ритм. Но не свожу с них глаз. Рис всё время общается с Майло, и я вижу, как он учит Майло играть в крестики-нолики. Он наклоняется к мальчику, а его огромная рука так аккуратно держит карандаш. Когда он нарезает курицу для Майло и дует на неё, чтобы охладить, я едва сдерживаюсь.

Они — подарок. И Эрика, по-своему, сложным путём, подарила их мне. И я люблю её за это. Я люблю её во всей её многогранной красоте.

Я всегда буду ей благодарна. На самом деле, мне кажется, я понимаю её лучше, чем когда-либо. И своих родителей тоже. С ними было непросто, но, кажется, я нашла свой путь. Я смирилась с их выбором.

И я примирилась со своим. Я выбрала Майло и Риса. И теперь не могу налюбоваться на них. На то, как Рис читает ему сказку на ночь. На то, как сияет лицо Майло, когда Рис входит в комнату.

Даже сейчас я могла бы смотреть на них всю ночь.

Майло говорит как маленький, и Рис, слушая его, смотрит ему прямо в глаза. На самом деле малыш не умолкает, и Рис едва успевает вставить хоть слово. Кажется, что он оживает рядом с Рисом и наслаждается его вниманием.

А когда я отправляю их за крем-брюле на двоих, клянусь, Рис съедает только один кусочек, а остальное оставляет Майло. Он бросает на меня виноватый взгляд, и я приподнимаю бровь. Это заставляет его снова обратить внимание на Майло, но он продолжает улыбаться.

Улыбается.

Это заставляет меня задуматься о том, как много всего он сделал. Хотя никто не поверил бы нашей истории, он почему-то был этому рад.

Думаю, он этого жаждал. Друзей. Семью. Дом. Но он никогда не знал, как этого добиться, и каким-то образом всё получилось само собой.

И в тот вечер, когда мы возвращаемся домой с уставшим, перекормленным Майло, который вот-вот расплачется, мы делаем то, чего Рис никогда раньше не делал.

Мы все вместе забираемся в мою огромную кровать.

В тёмной, тихой комнате Рис шепчет:

— Спокойной ночи, Ми. Люблю тебя, дружище.

Майло зевает, и я слышу улыбку в его словах, когда он легко отвечает:

— Я тоже тебя люблю, Ри.

Я смахиваю влагу с ресниц, пока мои глаза привыкают к темноте, и передо мной вырисовывается их силуэт, прижавшийся друг к другу. Клянусь, я чувствую, как между ними искрит любовь.

Затем мой взгляд встречается со взглядом Риса, и он просто… остаётся таким.

Я не знаю, как долго мы лежали, глядя друг на друга в темноте, а между нами спал Майло. Я знаю только, что засыпаю под его тёплым взглядом... и просыпаюсь под тем же любящим взглядом.

А когда я спрашиваю его, спал ли он вообще, он пожимает плечами и говорит:

— Это был лучший сон в моей жизни.

•••

Когда раздается звонок в дверь, я думаю, что это Уэст, поэтому распахиваю дверь и оказываюсь лицом к лицу со своими родителями.

— Я принес пиво и хочу сесть на свой стул, — говорит папа.

— Что вы здесь делаете?

Мама привстает на цыпочки и поправляет сумку на плече, словно не может сдержать волнения.

— Мы столкнулись с Уэстом, и он сказал, что ты собираешь гостей, чтобы посмотреть на Риса по телевизору.

— О. — Да. Сегодня утром Уэст написал мне, что я должна устроить вечеринку с просмотром, так как по понедельникам я не работаю. Он сам себя пригласил, и, видимо, моих родителей тоже.

— Серьёзно, Тэбби? — Папа закатывает глаза. — Ты не подумала пригласить нас?

Я фыркаю и распахиваю дверь шире, приглашая их войти.

— Вы же знаете Уэста. Он как возбуждённый бордер-колли, который собирает нас всех вместе. Я до сегодняшнего дня даже не знала, что буду здесь принимать гостей.

Мои родители радостно болтают, пока приходят новые гости.

Баш приходит первым. Гвен приходит второй. И они как одинаковые полюса магнита — держатся друг от друга как можно дальше. Каждый занимает одного из моих родителей и явно усердно старается вовлечь их в разговор, чтобы избежать друг друга. Если бы я не была такой чертовски любопытной, это могло бы быть смешно. Но всё, что это делает, — заставляет меня хотеть спросить, какого чёрта между ними произошло.

Скайлар, Уэст и его двое детей, Олли и Эмми, прибывают, и Уэст приветствует меня своим обычным восторженным «Тэбби-Кэт!»

У меня дёргается губа. Его невозможно не любить, и я обожаю видеть его таким счастливым со Скайлар. Я обнимаю их обоих и жестом указываю на гостиную, где собираются люди.

— Я так рад, что ты это организовала. — Он толкает меня плечом и игриво ухмыляется.

— О, так это я? Я это организовала? Ты словно глава городского социального комитета или что-то вроде того.

— Уэст. — Скайлар бросает на него взгляд. — Чья это была идея?

Он пожимает плечами.

— Что? Эмми всегда говорит, что «нет» означает «старайся сильнее», и, кажется, это работает для неё. Плюс, мы говорим о нашем парне. Он плох в боулинге, но, похоже, он может быть хорош в этом. Наша работа — поддерживать его.

Моё раздражение испаряется, и меня поражает, как сильно я люблю это для Риса. Я бы хотела, чтобы он видел это.

— Не беспокойся об этом. Будет весело.

Гостиная продолжает заполняться, и Майло расцветает от всего внимания и восторга от присутствия других детей. Клео устраивается на коленях у Скайлар, а затем присоединяются другие люди. Форд, Рози и смущённо выглядящая Кора стоят у двери.

— Привет! — ярко говорит Рози, поднимая бутылку вина. — Я принесла выпивку! Знаю, сегодня понедельник, но, как говорят, где-то сейчас пятница.

Форд закатывает глаза, но я не пропускаю, как у него дёргается губа.

— Это невозможно, Роузи. Поговорка гласит…

— Неважно. Давай, вечно недовольный. Это будет как спорт с долей драмы. Почти литературно по своей природе. Тебе понравится. — Она тянет его за руку, подмигивая мне на ходу, и я не могу не рассмеяться.

Форд сделает всё для Рози и — как я узнала со Скайлар и тем, как он помог ей пережить карьерный кошмар — для своих друзей. Он может казаться колючим, но внутри он большой мягкотелый, и мне доставляет удовольствие наблюдать, как моя подруга не даёт ему расслабиться.

Я остаюсь смотреть на Кору, и мы обе говорим: «Извини…», прежде чем остановиться и рассмеяться.

Её щёки пылают, когда она говорит:

— Слушай, извини, что влюбилась в твоего мужа. Я уже пережила это, теперь, когда знаю, что он такой старый.

Я сдерживаю выражение лица, чтобы не расхохотаться. Тридцать пять — это не старо, но я не говорю ей этого.

— Но я всё ещё фанатка его как рестлера, окей? Типа, я не могу просто выбрать нового фаворита. Так что я всё ещё буду носить эту футболку и всё такое. — Она одета с головы до ног в чёрное, с розовой резинкой для волос, но на её футболке красуется логотип Дикаря лаймового цвета.

— Это милая футболка, и Дикарь довольно крут, так что для меня это абсолютно логично. Но тебе не нужно извиняться. Извини, что я не сказала тебе, что это он. Он… — я замолкаю, снова анализируя, сколько мне следует или не следует говорить. — Он очень скрытен насчёт своей личности, и я пыталась уважать это. — Это не ложь, но она ничего не раскрывает.

Кора твёрдо кивает.

— Хорошо. Я рада, что он с тобой, а не с той цыпочкой, которую выставляют его девушкой. Я, блять, ненавижу этот сюжет.

Я сдерживаю гримасу. В глубине души я тоже, блять, ненавижу этот сюжет, и стараюсь не позволять ему действовать на меня. Но я доверяю Рису, и знаю, что это просто часть работы. Однако я серьёзно надеюсь, что он не зайдёт слишком далеко при всех собравшихся здесь.

— Ну, заходи. — Я показываю большим пальцем через плечо. — Скоро начнётся, а у меня полно закусок и горячих блюд.

Кора запрокидывает голову и стонет.

— О, чёрт, да. Я обожаю твою стряпню. — Она широко распахивает глаза, как будто ей не следовало ругаться при мне. — Только не говори моему отцу. — С этими словами она бросается на кухню и набрасывается на тарелки с едой, расставленные на столе.

Я опираюсь плечом о стену рядом с входом и наблюдаю за всеми. Смеются, едят, разговаривают.

Это. Это то, что я люблю. Именно поэтому я открыла бистро. Именно поэтому у меня в морозилке полно еды для Риса и Майло.

Рис.

При одной мысли о нём у меня в груди всё сжимается. Я знаю, что он сейчас далеко и занимается тем, что любит, и это делает меня счастливой. Но я знаю, что это поразило бы его до глубины души. Зал, полный людей, которые ждут, когда он сделает то, что так долго скрывал.

Поэтому я достаю свой телефон и отправляю ему сообщение.

Тэбби: Ты уже в режиме показа?

Рис: Ещё нет. Что не так?

Я усмехаюсь, глядя в экран. Такой беспокойный.

Затем я делаю снимок гостиной и отправляю его ему.

Тэбби: Наблюдаю за вечеринкой.

Рис: Забавно.

Тэбби: Что? Я серьёзно. Все так взволнованы.

Рис: Это что, происходит прямо сейчас?

Ага. Он в шоке. Я решаюсь и отправляю ему запрос на видеозвонок. Когда на экране появляется его лицо, я вздыхаю.

— Дикая сторона. Рада тебя видеть.

Он закатывает глаза, но это не мешает ему ответить:

— Я тоже рад тебя видеть, миссис Дикая сторона.

Я ухмыляюсь, поворачиваю камеру и показываю ему гостиную прямо за моей спиной.

— Видишь? Это происходит прямо сейчас.

Он обводит взглядом всех, кто набился в мой маленький дом, и спрашивает:

— Твои родители здесь?

— О да. Думаю, папа немного злится, что я не пригласила его. Он заявился без предупреждения, потому что услышал об этом от Уэста.

Его кадык подпрыгивает.

— Ого.

— В Канаде за тебя болеет целая группа поддержки. Кора даже сказала, что ты уже слишком взрослый для неё, но она всё равно твоя фанатка, так что это было мило.

— Скажи ей, что я куплю ей билеты. Но все остальные… они знают, что это обычный вечер понедельника? Что это не какое-то особенное событие?

Он звучит так растерянно.

— Не думаю, что им не всё равно. Они просто хотят посмотреть на тебя. Так что выиграй сегодня. Или мне нужно поговорить со сценаристами?

Это вызывает у него хриплый смешок.

— Ну, я не могу ничего сказать официально, но не думаю, что они будут разочарованы.

— Отлично. Ладно, иди и набей кому-нибудь морду. Я просто хотела показать тебе, что происходит дома.

Его плечи вздымаются, он тяжело вздыхает и искренне благодарит меня:

— Спасибо, Тэбби.

Я улыбаюсь, стараясь не расплакаться.

— Всегда. — Он сказал мне, что может вернуться только через несколько недель, в зависимости от своего графика, и, конечно, я была не против. Ему нужна его работа так же, как и мне — моя. То, что у него есть страсть к чему-то — этот драйв, эта сосредоточенность, — одна из самых привлекательных его черт.

— Мы скучаем по тебе. Пожалуйста, передай Малышу Уилли, что я его ненавижу.

Теперь Рис смеётся.

— Он точно будет в восторге.

— Ладно, пока.

— Пока.

Я уже собираюсь повесить трубку, но через несколько секунд его голос останавливает меня.

— О, и ещё, Табита? Я...

Он замолкает, и у меня сжимается сердце. Я думаю, не собирается ли он сказать что-то, что изменит наши отношения. Не думаю, что я бы колебалась, прежде чем ответить тем же.

От этого молчания я начинаю нервничать, но он выбирает другой путь.

— Я тоже по вам скучаю, ребята.





Глава 41 РИС


Рис: Я должен признаться. Это меня очень беспокоит, и я был бы рад твоему совету.

Тэбби: Нет. Я не притворялась, что испытываю оргазм.

Рис: Забавно.

Тэбби: Если ты отправляешь такое зловещее сообщение, то можешь быть уверен, что я поведу себя странно.

Рис: Ладно, но это не из-за тебя. Ну, по крайней мере, не напрямую из-за тебя. Энтони хочет разоблачить меня в «Чистом Пандемониуме». Он уже поднимал этот вопрос и не оставляет его. Теперь он хочет, чтобы Эль сняла маску.

Тэбби: К чёрту Энтони.

Рис: Я всегда знал, что эта сюжетная линия может появиться. Такое уже было. Это всегда немного волнительно.

Тэбби: И всё же к чёрту Энтони.

Рис: Меня больше беспокоит, в какой цирк это превратится с фанатами. Сейчас кажется, что это разделение защищает тебя и Майло.

Тэбби: Подожди. Ты *хочешь* снять маску?

Рис: Я не знаю.

Тэбби: Послушай, я ценю твою заботу о нас, но с нами всё будет в порядке. Дело в тебе. В твоей конфиденциальности. В твоей личности. В твоей карьере. Если ты хочешь это сделать, то делай. Но делай на своих условиях. Не позволяй этому придурку контролировать тебя. Ты можешь снять маску и одновременно трахнуть Энтони.

Рис: Мне не нравится этот мысленный образ.

Тэбби: ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО Я ИМЕЮ В ВИДУ.

•••

Я поднимаю Уилла за загривок после того, как сбрасываю его с ринга.

— Ты в порядке? — шепчу я ему на ухо, надеясь, что он услышит меня сквозь громкие возгласы толпы.

— Да, — выдавливает он из себя. Но я не сомневаюсь, что приземление было жёстким. Так всегда бывает.

Я должен был сразиться с одним из его приспешников, но затем сюжетная линия изменилась — как это часто бывает — и продюсеры решили, что Уилл и другой член их группы выбегут, чтобы спасти своего друга после боя. Я жестоко избил своего противника, удерживал его на земле целых три секунды, и теперь его парни хотят отомстить.

Или так гласит история.

Эль выбежала, чтобы поддержать меня. В таком случае она была бы не против, потому что никто из мужчин не стал бы её бить, так что они просто позволили ей выговориться. И несмотря на всё, что мне не нравится в Эль, я не могу отрицать, что эта женщина хорошо борется.

— Моя жена говорит, что ненавидит тебя до глубины души, — шепчу я Уиллу на ухо, захватывая его голову.

— Она такая же милая, как и ты, — шепчет он в ответ, ухмыляясь, как дерзкий маленький маньяк, которым он и является, прежде чем я швыряю его через стол, который он поставил для меня рядом с рингом.

Мы уже должны были закончить. Рефери отсчитывал нам время, но я был слишком занят, ублажая публику. Я знаю, что я любимец фанатов, и я слишком долго был в тени. Они готовы увидеть, как я снова на вершине.

Энергия бьёт ключом. Они снова и снова повторяют классическое «это потрясающе», пока мы с Уиллом выбиваем друг из друга всё дерьмо. А младший борец — фантастический шоумен. Это была его идея, по крайней мере, я думаю, что он имел в виду именно это, когда в начале нашей схватки прошептал:

— Папочка, давай я пролечу через стол. Им это понравится. Давай принесём это домой.

Я бы прибил его к столу только за то, что он называл меня «папочкой». Тупой мелкий засранец.

Я стою над ним и смотрю, всё ещё желая убедиться, что с ним всё в порядке. Он двигает средним пальцем и незаметно показывает мне средний палец — сигнал, который мы придумали, чтобы сообщать друг другу, что всё в порядке.

А если мы трижды постучим мизинцем, это будет означать «тревога», и мы завершим этот матч. Но такого никогда не случалось, потому что ни один из нас не собирается завершать матч. Если только тебя не нокаутировали, шоу должно продолжаться, а адреналин всё равно заставляет тебя двигаться дальше. Когда я получил травму в прошлый раз, я даже не понял, что порвал переднюю крестообразную связку, пока не почувствовал боль в ноге за кулисами.

В любом случае мы с Уиллом заботимся друг о друге. Может, на экране мы и соперничаем, но за кадром мы в хороших отношениях. Он отличный работник. Он продаёт историю, и, хотя он новичок, он достаточно перфекционист, чтобы я мог доверить ему свою безопасность.

Поэтому я отступаю, а оператор следует за мной. Я смотрю на своего поверженного врага, который стонет и держится за рёбра, лежа на полу у разбитого стола.

Я запрыгиваю на ринг, на ходу хватаю микрофон и, направляясь к центру, бросаю долгий взгляд на пояс, который он небрежно бросил в углу перед тем, как напасть на меня. Я слышу, как люди кричат мне, чтобы я поднял его.

Но я качаю головой.

— Не-а, — рычу я в микрофон. — Не повезло. Я выиграю в Pure Pandemonium. — Я бросаю микрофон и поворачиваюсь, чтобы уйти, но не успеваю: Эль проскальзывает у меня под мышкой и обвивает руками мою талию.

Она смотрит на меня снизу вверх, ухмыляясь, как будто мы счастливая пара, празднующая победу, и я это чертовски ненавижу.

— Сделай это. Продай это. — Я читаю по её губам, потому что из-за шума толпы её трудно расслышать.

Но я не могу.

Поэтому я делаю то, за что Энтони потом выскажет мне всё, что думает, — отчасти потому, что я не целую её, а отчасти потому, что я чертовски неловко это делаю.

Перед тысячами кричащих фанатов… Я глажу её по голове.

•••

— Как собака, Рис! Твоя сценическая жена смотрела на тебя так, будто хотела наброситься на тебя, а ты, чёрт возьми, погладил её по голове! О чём ты вообще думал?

Энтони уже как минимум три минуты подряд изливает на меня свой гнев, но я уже почти добрался до Роуз-Хилл. Солнце садится, и мне плевать, что он злится. Его слова скатываются с меня, как капли дождя по стеклу.

— Ну, я не хочу её целовать. В сюжете это не нужно, и я не думаю, что по контракту обязан это делать.

— Это всё для шоу! И в Пандемониуме ты доиграешь до конца, и тебя разоблачат, потому что этого требует сюжетная линия, и в основе всего этого — Ты. Актёр. Так что, чёрт возьми, смирись и играй.

— Нет. — Одно-единственное слово звучит ровно и спокойно, как будто это моя вторая натура. Без чувства вины. Как будто я понял, кто я и кем хочу быть. И это не тот человек, который идёт на компромисс со своей моралью. Конечно, я актёр, но это всё равно моя жизнь. И хотя я подписал контракт, мой адвокат, с которым я проконсультировался по дороге, заверил меня, что это не значит, что я должен выполнять все их требования.

— Другого варианта нет! Продолжай. Ты победишь — и будешь за это вознаграждён — и Эль подарит тебе пояс. Ты поцелуешь её, а потом позволишь ей снять с тебя маску.

— Я не хочу этого делать.

— Мне всё равно, чего ты хочешь! Дело не в...

Я опускаю взгляд на телефон, и мои губы дергаются, когда я вижу, что сеть полностью отсутствует. Я представляю, как Энтони сейчас бесится, думая, что я сбросил вызов. На самом деле это даже приятно.

Я прокручиваю в голове этот матч до конца поездки, пытаясь понять, сделал бы я что-нибудь по-другому. Пытаюсь решить, не веду ли я себя непрофессионально. Может, я и не многословен, но я держу слово, и я сказал Энтони, что сделаю всё, что он захочет, когда попросил дополнительный выходной.

Я просто не думал, что он согласится на это. И не то чтобы я не выражал свою обеспокоенность перед выходом на ринг. Он прекрасно знал, что я чувствую, но всё равно попытался навязать это.

Нет, я доволен своим выбором. Эль и Энтони могут делать всё, что хотят, и я их поддержу.

Я подъезжаю к дому Табиты примерно через час после того, как закончился мой разговор с Энтони. В окнах горит свет. Я знаю, что она работала сегодня вечером, а Майло остался у её родителей. Мысль о том, чтобы забрать его отсюда сейчас, после стольких месяцев, вызывает у меня глубокую внутреннюю боль. Его семья, все, кто его поддерживал, — я бы никогда не смог.

Нет, Майло принадлежит Роуз-Хиллу.

И я тоже.

Вот почему я вернулся. Без предупреждения. Снова.

Я не мог остаться в стороне. Путешествие долгое и изнурительное, и оно стоит каждой секунды. Я никогда не был влюблен, но и никогда не испытывал ничего подобного. Так что вполне разумно предположить, что я, возможно, влюблён в свою жену.

С сумкой через плечо я подхожу к уютному ремесленному домику и вхожу через незапертую входную дверь. Я запираю её за собой.

— Тэбби? — Зову я, не желая тратить время на то, чтобы оглядываться по сторонам.

Наверху раздаются шаги, и она высовывает голову с верхней площадки.

— Рис? — Она спешит ко мне, глаза блестят, волосы влажные.

На ней те же крошечные шортики и пижамный топик, что и в тот день, когда я лечил её ожог. Мне стоило титанических усилий не заглянуть ей под шорты. Сегодня я об этом не беспокоюсь. Они не продлятся долго.

— Что ты здесь делаешь?

— Сюрприз? — Отвечаю я, наблюдая, как она сбегает по лестнице, прежде чем броситься на меня.

Я приподнимаю её, кладу руки ей на попку, а она обвивает руками мою шею.

— Это самый лучший сюрприз, — говорит она. — Осторожно. Я буду ожидать, что ты будешь приходить домой каждую неделю.

— Я постараюсь.

Она ухмыляется и приближает свои губы к моим.

— В те недели, когда ты не сможешь прийти, я буду смотреть на тебя по телевизору и засовывать руку себе под шорты. Буду притворяться, что ты здесь.

— Чёрт, Тэбби, — рычу я, прежде чем она прижимается губами к моим. Я сжимаю её крепче, чувствуя пульсацию в ягодицах.

— Именно это я и сделала прошлой ночью, когда все разошлись. — Она проводит губами по моей щеке и покусывает ухо. — Я легла в постель. Открыла в телефоне твою страницу и мастурбировала пальцами, пока не кончила. Думала о том, как оседлаю твой член.

Я уже возбужден, член поднимается навстречу ей. Я даже не снимаю туфли, прежде чем проношу свою жену прямо по коридору, как пещерный человек, и плюхаю её на кухонный стол. Я снимаю с плеч свою спортивную сумку и ставлю её на ровное место рядом с ней.

Она наблюдает за мной, удивленная тем, как внезапно иссякло моё терпение. Её губы изгибаются, и она хлопает ресницами, поддразнивая меня. Это напоминает мне о той улыбке, которой она меня одарила в первый день нашей встречи. Тогда она использовала свою внешность как оружие, и сегодня ничего не изменилось. Она точно знает, что со мной делает.

— Ты в порядке? Ты выглядишь очень расстроенным.

— Табита, убери эту ухмылку с лица, или я тебя трахну.

Она улыбается ещё шире и проводит пальцем по поясу моих джинсов.

— Может, ты просто устал?

Я мягко отталкиваю её, и она опирается на локти. Кажется, ей нравится такое развитие событий.

— Надоело слушать, как ты болтаешь, когда я бы предпочёл, чтобы ты давилась моим членом. — Я запускаю пальцы в её шорты и грубо стягиваю их, постанывая, когда вижу гладкую кожу на её животе и идеальную маленькую киску.

Она пахнет жасмином и выглядит как ужин. Я перекидываю её хлипкие шорты через плечо.

— Может, тебе нужно перекусить? — Боже, её это совсем не смущает. Она просто продолжает сопротивляться, и мне это чертовски нравится.

— Табита, на что, чёрт возьми, это похоже? А теперь заткнись и ложись на спину.

Она понимающе хихикает и скрещивает ноги, чтобы я не подобрался к ней.

— Хм. У меня есть условия. — Она отводит взгляд. — Надень маску, Дикая Сторона.

— Что?

Она протягивает руку и засовывает палец в сетчатый боковой карман моей сумки, куда я в спешке засунул маску, торопясь в ближайший аэропорт. Я моргаю. Это было чертовски опрометчиво с моей стороны. Любой мог это заметить. Мог бы и узнать меня. Я всегда надеваю толстовку с капюшоном, чтобы скрыть татуировки, но маска бы меня точно выдала. Хотя мне это даже в голову не пришло. Я мог думать только о том, как вернусь домой к Табите.

Она вытаскивает его и проводит большим пальцем по коже.

— Ты когда-нибудь трахал кого-то в этом?

Я сглатываю. Я никогда не совмещал две свои жизни. До неё.

— Нет.

Её улыбка — это чистый секс, она чувственно проводит языком по нижней губе. Это одна из самых возбуждающих вещей в отношениях с Табитой. Она любит секс и не стесняется его хотеть.

— Хорошо. Я могу быть первой. — Она протягивает её мне, в её темных глазах пляшет предвкушение.

— Ты тебя всегда был фетиш на масках, Тэбби?

Она облизывает нижнюю губу.

— Только после тебя.

Я рассматриваю маску, ту часть себя, которую я всегда прятал. Резко покачав головой, я беру её и натягиваю на лицо. Я облизываю губы и смотрю на Табиту, которая прикусывает свою пухлую нижнюю губу.

— Первый и последний раз, детка, — хриплю я. — Потому что я не собираюсь трахать никого, кроме своей жены, до конца своих дней.

Она сглатывает, и вид у неё уже не такой дерзкий, как мгновение назад. Сжав её майку в кулаке, я притягиваю её к себе, сажаю на кухонный стол и опускаюсь к ней лицом.

Наши взгляды встретились, её дыхание обжигает мою челюсть.

— На колени, Тэбби. Я передумал. Сначала я оттрахаю тебя в рот. А потом вылижу твою киску.

— Чёрт, — бормочет она, соскальзывая со стола и нетерпеливо опускаясь на пол, пока я срываю с себя рубашку и отбрасываю её в сторону.

Она хватается за пояс моих джинсов, расстёгивает пуговицу и с силой тянет, чтобы убрать ткань с дороги. Она делает это лихорадочно и неуклюже, потому что не может перестать смотреть на меня. Её взгляд скользит по моей маске, пока я стою над ней, позволяя ей самой стянуть с меня штаны.

Когда они оказываются у меня на коленях, она бросает их и быстро стягивает с меня боксеры. Мой член стоит по стойке смирно, покачиваясь у её губ, которые она облизывает, наконец переключив внимание на него.

Её пальцы впиваются в мои бёдра.

— Чёрт. Прошла уже целую неделя, а я и забыла, какой ты большой.

Я прижимаюсь ближе, чувствуя, как моя головка упирается ей в рот.

— Ты справишься.

Она высовывает язык и слизывает жемчужину предэякулята, выступающую на головке. Я сжимаю челюсти, наблюдая, как она смакует её и прикусывает нижнюю губу.

Одна сторона её рта приподнимается, когда она бросает на меня страстный взгляд и снова дразнит меня.

— Слишком большой. Я подавлюсь.

Я мрачно усмехаюсь, чувствуя, как мой член твердеет от этой игры. Я сжимаю её волосы в кулаке.

— Тогда подавись им, Тэбби.

Её рот приоткрывается, когда я делаю толчок. Она заглатывает всего на несколько сантиметров, но это божественно. При следующем толчке я проникаю глубже, наслаждаясь тем, как она заглатывает мой член, и тем, как она постанывает. От этого по моей спине пробегает волна жара.

— Да, детка. — Я провожу рукой по её голове, привлекая её взгляд. Чёрная маска закрывает мне обзор. — Вот так.

Её щёки впадают, когда она заглатывает меня ещё глубже. Её язык извивается, а губы сжимаются так сильно, что у меня перед глазами всё плывёт. Она выглядит растрёпанной, голодной и чертовски сексуальной. Я стягиваю с её плеч тонкие бретельки и смотрю, как майка падает на талию. Она не останавливается, с каждым разом заглатывая меня всё глубже, даже несмотря на то, что у неё слезятся глаза.

Мои пальцы снова скользят по её шелковистым волосам, и я хвалю её.

— Ты такая чертовски красивая. Соси мой член так, будто от этого зависит твоя жизнь.

Её ресницы трепещут, взгляд становится жарче, она отстраняется с влажным звуком и шепчет: «Да», — прежде чем поднять мой член и взять мои яйца в рот. Я смотрю, как она сжимает ноги, пытаясь расслабиться. Потому что, если я хоть немного знаю Табиту, ей это тоже нравится. Так же, как мне нравится проводить время, уткнувшись головой ей между ног.

Я задыхаюсь, когда она втягивает меня в себя, обхватив рукой.

— Боже правый, Тэбби. — Я сжимаю кулаки в её волосах, притягивая её голову ближе, ощущая вибрацию от её стонов каждой клеточкой тела.

Она обрабатывает меня, и я стону, когда она отстраняется и проводит языком по основанию моего члена. Она смотрит на меня своими огромными оленьими глазами, прежде чем снова втянуть меня в себя.

И это меня добивает.

— Детка, поиграй со своими сиськами и подожди, — цежу я сквозь зубы, удерживая её голову на месте. — Постучи меня по ноге, если будет слишком.

Я вхожу в неё, наблюдая за любыми признаками дискомфорта, но вижу только стеклянные глаза, румяные щёки и одурманенное выражение лица, которое появляется у неё перед оргазмом.

Мои бёдра погружаются в жар её рта, и я упираюсь в заднюю стенку её горла. Она издаёт сдавленный звук, но вытягивает подбородок вперёд, ожидая моего следующего толчка, пока её пальцы сжимают и тянут её соски.

— Да, чёрт возьми, детка. Ты так хорошо это принимаешь. — Я снова толкаюсь в неё, наблюдая за тем, как она изо всех сил старается принять всё, но каждый раз просит ещё.

Меня заводит то, как её взгляд устремляется на мою маску. А её отчаянный всхлип, когда я выхожу из неё, доводит меня до предела. Я кончаю бурно и быстро, наполняя её рот и наблюдая, как она жадно глотает.

Я запрокидываю голову и нежно сжимаю её волосы, пока она переходит от минета к облизыванию, вылизывая меня так, словно я её любимый десерт. Когда я снова смотрю на неё, её тушь слегка размазалась, а губы покраснели и распухли.

— Спасибо, Дикая Сторона, — скромно говорит она и подмигивает мне.

Не говоря ни слова, я поднимаю её и укладываю на стол. Она растрёпана и тяжело дышит, её рубашка сбилась в кучу на талии.

— Раздвинь ноги, Табита. Я хочу увидеть, насколько ты намокла, когда давилась моим членом.

Её губы приподнимаются, но она не двигается.

— Заставь меня.

Трахни. Меня.

Из моего горла вырывается рычание, и я не сдерживаюсь. Если она этого хочет, я могу это сделать.

Положив ладони ей на колени, я раздвигаю её ноги и укладываю её на обеденный стол, как и хотел несколько недель назад.

Её розовая киска блестит, и мой член снова наполняется при виде моей жены, лежащей на столе.

— Посмотри на это. — Я провожу пальцами по её влажному лобку, а затем подхожу ближе и прижимаю их к её израненному рту. — Полный бардак.

Она мычит и посасывает мои пальцы, ни на дюйм не отступая.

— Тебе это нужно здесь. — Я прижимаюсь членом к её входу и провожу им по ней.

Она кивает, облизывая мои пальцы, и я думаю, как далеко мне стоит зайти в этой игре, которую она начала. Я наклоняюсь и шепчу:

— Ты смотрела на меня по телевизору и мечтала взять мой член, как голодная маленькая шлюшка, которой ты и являешься. Так ведь?

Её глаза закрываются, и мои пальцы выскальзывают из её рта, когда она со стоном запрокидывает голову. Да, моей девочке это нравится.

Я прижимаюсь на дюйм и наблюдаю, как она извивается, голова мотается взад-вперед, киска крепко сжимает меня. Я вытаскиваю член и сжимаю его в кулаке, вводя в неё на один дюйм. Дразня её кончиком.

— Говори словами, Тэбби. Ты этого хочешь? Мой член?

Она облизывает губы и тяжело дышит, не сводя с меня глаз.

— Да. Мне нужен твой член.

Теперь моя очередь ухмыльнуться.

— Как жаль. Я же говорил, что голоден.

Я отстраняюсь и опускаюсь на колени между её раздвинутыми бёдрами, прижимаю ладони к внутренней стороне её ног и впиваюсь губами в её киску.

Она выкрикивает моё имя, отчасти от удовольствия, отчасти от разочарования, и дёргает меня за волосы.

Это лишь заставляет меня удвоить усилия, чередуя проникновение языком с интенсивными ласками клитора. Она близка к оргазму. Я знаю это по тому, как она извивается и выкрикивает моё имя. По тому, как она сжимает мой язык.

Поэтому я не останавливаюсь. Я задаю устойчивый ритм и позволяю ей кончить с моим именем на губах.

— Рис! — Она выгибается на столе, обхватывает меня ногами за плечи и взрывается.

Это чертовски приятно. Я позволяю ей оседлать волну и замедляюсь, только когда она расслабляется. Она тяжело дышит, прикрыв грудь ладонью, и я отстраняюсь, чтобы полюбоваться ею.

Румянец на её груди. Влажные следы между ног.

Дело моих рук.

Готовый снова войти в неё и нуждающийся в ней ещё больше, я скольжу по её влажной киске.

— Тебе всё ещё нужно, чтобы я наполнил тебя, детка?

Она смотрит на меня из-под тяжёлых, напитавшихся наслаждением век. В её глазах вспыхивают вызов и страстное желание.

— Не знаю. Наверное, мне и так хорошо...

Я хватаю её за бедро и одним длинным движением вхожу в неё. Её голова запрокидывается, обнажая изящную шею, и на её губах появляется улыбка, когда я даю ей то, чего, как мы оба знаем, она хотела.

— Ты, наверное, хороша в этом, Тэбби? Принимаешь это как чемпион? Раздвигаешь для меня ноги?

— Да. Да. Мне нравится быть хорошей для тебя в этом.

Насаживаясь на неё, я облизываю губы, наслаждаясь тихими стонами, слетающими с её губ. Я закидываю её левую ногу себе на плечо, в то время как другая остается у меня на локте, и притягиваю её ближе к краю стола. Врезаясь в неё, я погружаюсь ещё глубже, чем раньше.

Я не могу удержаться и опускаю взгляд, дыхание вырывается резкими толчками, когда я наблюдаю, как её киска растягивается вокруг моего члена. Она течет на меня и доводит нас обоих до белого каления.

— Поиграй со своей киской, Тэбби. Я хочу посмотреть, как ты кончаешь на мой член вот так.

Одна её рука тянется к клитору, а другая ложится на стол, широко растопырив пальцы в отчаянной попытке за что-нибудь ухватиться. Это не имеет значения. Я трахаю её так жёстко, что стол скрипит каждый раз, когда я вхожу в неё.

Её пальцы быстро скользят по набухшему клитору, а прерывистое бормотание сменяется бессвязными возгласами «да» и «вот так». Её довольные стоны сводят меня с ума и приближают к разрядке во второй раз.

— Тэбби, Тэбби, — дышу я. — Кончи для меня, детка. Дай мне это увидеть.

Мгновение спустя она так и делает: её взгляд встречается с моим, когда я вхожу в неё, её рот приоткрывается в беззвучном крике, а тело выгибается над столом, ноги дрожат.

Мне достаточно увидеть её экстаз. Всё напрягается, и я срываюсь с той же скалы, что и она. Кончаю бурно. Заполняю её, как и обещал, и шепчу её имя, как молитву.

Когда ощущения стихают, я отпускаю её ноги и срываю маску. Пока она лежит, насытившись, на столе, я прижимаюсь к её влажному телу, опускаю лицо к изгибу её шеи и вдыхаю её запах. Один поцелуй в плечо — и её ногти скользят по моей спине, пока мы лежим вместе.

— Эй, Табита? — Её руки не перестают двигаться, пока я говорю.

— Да?

— Возможно, я в тебя влюблён.

Я слышу улыбку в её голосе, когда она отвечает.

— Ого. Возможно? Как необычно. Дай мне знать, когда решишь.

Ох уж этот её умный рот. Я улыбаюсь, прижавшись к её коже, и меня окутывает тёплое чувство восхищения.

— Нет, не возможно. Я такой. Уже давно.

Табита довольно вздыхает.

— Это хорошо. Потому что я тоже уже давно влюблена в тебя.

Она любит меня.

Такое чувство, будто кусочек моего пазла наконец встал на место, и удовлетворение от завершения этого процесса заставляет меня чувствовать себя более цельным, чем я мог себе представить.





Глава 42 ТАБИТА


Мы превращаем Pure Pandemonium в девичник, несмотря на нытьё и жалобы Уэста и моего отца — оба они практически за одну ночь превратились в фанатов Дикой Стороны. Но работа и очень активный внук не позволили им поехать, хотя я уверена, что они планируют посмотреть концерт вместе.

Итак, я, Скайлар, Гвен, Рози и даже Кора отправляемся в Лос-Анджелес на мероприятие. Мы приезжаем накануне вечером, чтобы успеть поужинать. Рис занят подготовкой, но это не мешает ему прийти поздно и провести ночь со мной в отеле. Он так устал, что просто забирается в постель и обнимает меня. В кои-то веки он засыпает раньше меня, и я могу наблюдать за тем, как он спит, наслаждаясь ощущением его объятий.

Утром Рози угощает нас всех спа-процедурами и записывает это на визитной карточке Форда. Она со смешком уверяет нас, что это «списание», но, как владелец бизнеса, я не совсем уверена, что это правда.

Тем не менее, учитывая, что Форд попал в список Forbes, где его назвали самым сексуальным миллиардером в мире, я не слишком беспокоюсь по этому поводу.

Я с благодарностью принимаю подарок и наслаждаюсь горячим массажем камнями, холодным душем и гидромассажной ванной, а затем делаю маску для лица и педикюр. После многих лет, в течение которых я из кожи вон лезла, заботясь обо всех остальных, мне кажется странным и в то же время очень приятным, что я могу уделить несколько часов себе.

В туманной дымке парной я думаю об Эрике и жалею, что её здесь нет. Она бы вела себя слишком сдержанно для девичника в спа-салоне, но в глубине души ей бы это понравилось. В чём я не уверена, так это в том, как бы она отнеслась к тому, что увидит нас с Рисом вместе. Я подозреваю, что это было связано с тем, что у меня было всё самое лучшее, а она осталась ни с чем.

Особенно теперь, когда я знаю, что она чувствовала к Рису. Я боролась с этим чувством с тех пор, как прочитала её дневниковые записи, но я не чувствую себя обязанной его уважать. Она запала на Риса из-за его внешности, потом из-за того, что он мог для неё сделать, а в конце концов он понравился ей из-за его банковского счёта. Всё это мне неприятно.

Возможно, ей нравилось, как он ведёт себя с Майло. Но там нет ни слова о его голосе, или руках, или о том, какой он на самом деле ранимый, несмотря на суровый внешний вид. Там нет ни слова о том, что она любила его как Риса Дюприса и как Дикую сторону.

Нет, Эрика не любила Риса. Не так, как я. Я избавилась от чувства вины и решила, что не возьму ничего, что принадлежало ей или могло принадлежать. После долгих лет, когда я отдавала всё без остатка, я хочу получить что-то для себя. И я не отпущу его.

Я выхожу из парной с ясной головой и готовая нарядиться, чтобы пойти посмотреть, как мой муж вернёт себе пояс.

•••

Я остановилась на кожаных брюках и футболке «Дикая Сторона», которую заказала на сайте WPW. Правда, Кора настояла на том, чтобы я укоротила её так, чтобы был виден намек на оголённый живот. Образ дополняют неоново-зелёные туфли в тон маске Риса. Скайлар творит чудеса с моими волосами, создавая крупные завитки, которых я никогда бы не добилась сама. А когда я наношу чуть больше макияжа, чем обычно, то чувствую себя настоящей гламурной соблазнительницей.

Мы идём на арену и берём напитки за столиком на возвышении, чтобы передохнуть, потому что очередь за мерчем, в которой хотела постоять Кора, была до абсурда длинной. К тому же наблюдать за людьми — это просто нечто. Здесь люди всех возрастов и национальностей. Некоторые полностью перевоплотились в своих персонажей, другие одеты в повседневную уличную одежду и пришли с детьми, на которых надеты крошечные пластиковые копии различных чемпионских поясов.

Количество товаров с символикой Дикой Стороны, которые мы видим, поражает.

Рози толкает меня локтем.

— Чувак. Раньше я думала, что Скайлар знаменита, но теперь мне кажется, что мы прошли через портал в мир, где Рис — король или что-то в этом роде.

Кора фыркает.

— Так и есть.

Гвен оглядывается по сторонам с выражением восхищенного трепета на лице.

— Энергетика в этом месте просто дикая.

Это заставляет меня рассмеяться, и я качаю головой, делая глоток своего пива «Арена» по криминальной цене.

Скайлар кивает, оглядываясь по сторонам широко раскрытыми глазами.

— Согласна. — Прямо сейчас видно, что она выросла в уединении и модных штанах. Она выглядит растерянной из-за того, что её окружает. Это очаровательно. — Обычно меня узнают и подходят ко мне, а я просто... Ну, на меня иногда смотрят или машут, но это так приятно, понимаете? Я волновалась.

Она прошла через многое, связанное со СМИ и фанатами, поэтому не решалась пойти с нами. Но идея Уэста немного инкогнито в окружении друзей, похоже, развеяла её страхи.

Я протягиваю руку и глажу её по плечу.

— Это из-за той кепки «Дикая Сторона», что на тебе. Скайлар Стоун, которую все считают знатоком моды, ни за что бы не надела такое.

Она закатывает глаза и кивает в мою сторону.

— Что ж, новая Скайлар — большая поклонница этой кепки. Я буду носить её чаще. Зелёный сейчас в моде.

— Скай, — начинает Рози, оглядываясь по сторонам с лёгкой ухмылкой на губах и поднимая обе руки. — Я думаю, что дело в том, что диаграмма Венна, на которой изображены люди, слушающие Скайлар Стоун, — она трясёт левой рукой, — и фанаты рестлинга, которые любят его настолько, что ходят на живые выступления, — она трясёт правой рукой, — пересекаются нечасто.

Мы все смеёмся, потому что, возможно, Рози права.

Кора поднимает свой стакан с газировкой, и мы все следуем её примеру, когда она произносит тост. Я улыбаюсь, радуясь, что она здесь и присоединилась к нам.

— За то, чтобы Скайлар нашла своих новых друзей, а Рис — э-э, Дикая Сторона — вернул себе чемпионский титул!

— Слушайте, слушайте! — говорит Скайлар громче, чем я ожидала. Мы все аплодируем, а затем расходимся в поисках своих мест.

•••

Рис: Ожидай неожиданного.

Тэбби: Что это значит?!

•••

Он так и не отвечает мне, отчего ожидание матча Риса становится грёбаной пыткой. Арена заряжена энергией. Только лучшие рестлеры выходят на сегодняшнее событие, но ничто не удерживает моего внимания. В животе вспыхивают нервные бабочки, и я кручу обручальное кольцо по мере развития каждого матча.

В конце концов, Миллионер Билл выходит на арену, расхаживая, словно он здесь хозяин — светлые кудри и рельефные мускулы в сочетании с дерзкими ухмылками и пальцевыми пушками. Я знаю, что Рис говорил мне, что он не так уж плох, но я этого не вижу.

Должно быть, он чертовски хороший актёр, потому что для меня он воплощение придурка. На нём чёрные трико и ботинки с золотой отделкой, и один из тех свободных халатов, что носят боксёры, тоже с кричащим золотым узором.

Полагаю, это часть образа, но за этим интересно наблюдать. Толпа освистывает его, но это почти что одобрение. Словно все они в курсе шутки. Они обожают ненавидеть его, а он процветает на их реакции. Он запрыгивает на канаты и прикладывает руку к уху, что усиливает свист.

В ответ он ухмыляется. Затем он прикладывает пальцы к губам, изображая поцелуй, и протягивает руку к зрителям, соединяя пальцы с большим в жесте, обозначающем поцелуй шеф-повара.

По сути, это театр, и находиться здесь лично — совсем не то же самое, что смотреть его по телевизору. Я чувствую, что меня затягивает, и, глядя на ряд стульев рядом со мной, вижу, что девушек это тоже затягивает. Все они прикрывают рты ладонями и свистят, кроме Коры. Она угрюмо смотрит на него, словно взглядом можно убить, и показывает два больших пальца вниз.

Когда музыка меняется, на арене начинается настоящее безумие. Все, включая меня, вскакивают на ноги. Мой стул в первом ряду трясётся от шума, и я подозреваю, что после этого у меня будет звенеть в ушах как минимум сутки, но мне всё равно. Я поглощена происходящим. Я полностью вовлечена. Мне так весело.

У меня внутри всё переворачивается, когда на вершине пандуса появляется массивная фигура Риса. Вспыхивают стробоскопы, и вход заполняет дым, а из всех динамиков раздаются первые аккорды «Killjoy» Роба Соника и Aesop Rock. Когда музыка затихает, взрывается фейерверк, отмечая момент, когда он спускается по пандусу. Позади него появляется Эль в качестве своего рода сопровождения, но он не обращает на неё внимания, даже когда она поднимает руки, призывая толпу шуметь громче.

Он не торопится, и это такой мощный ход. Как будто он знает, что все будут его ждать. Как будто люди будут довольны уже от одного его появления. Он настолько значим, что ожидание его выхода на ринг усиливает предвкушение, пока воздух не начинает вибрировать от него.

Или, может быть, это я вибрирую. В груди тяжело стучит сердце, а руки дрожат от пьянящей смеси волнения и нервозности.

Он оборачивается на звонок и направляется в нашу сторону. Хотя он бесчисленное количество раз проходил мимо меня — в доме, на заднем дворике, рука об руку с Майло, — я никогда не чувствовала, что могу упасть в обморок.

Должно быть, это распространённый психоз, от которого я не застрахована. И женщины, и мужчины тянут руки через ограждение, пытаясь дотронуться до него. Он проводит пальцами по их рукам, не удостаивая их взглядом, как великодушный король.

Я? Я крепко сжимаю край стола, не желая выделяться или привлекать к себе внимание, пока он в образе.

Я знаю, что позже он будет ласкать меня, поэтому позволяю его фанатам насладиться моментом. Но это не мешает мне облизывать губы, когда он приближается. Мне кажется, он смотрит на меня — нет, пялится на меня, — но сложно сказать наверняка, ведь на нём маска, а его мокрые волосы спадают на щёки.

И всё же от одной мысли о том, что он обращает на меня внимание, у меня пересыхает во рту.

Кора, сидящая первой в нашем ряду, протягивает руку, когда он приближается. И это приносит свои плоды. Он небрежно дает ей пять и подмигивает глазом в маске.

Остальные девочки следуют его примеру.

И я замираю, как влюблённый подросток. Я просто смотрю на него, слегка приоткрыв губы и стиснув кулаки. Но, слава богу, он не устраивает шоу из того, что я закрываюсь. Вместо этого он одаривает меня такой улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги, и проводит пальцем по моим костяшкам, инициируя контакт так, что окружающие не могут этого не заметить.

Взгляд Эль устремляется на меня, в нём мелькает злоба, на которую я не обращаю внимания.

Я уже победила, и мы обе это знаем, поэтому я снова перевожу взгляд на человека, который управляет толпой в семьдесят тысяч человек, как кукловод. Мне требуется минута, чтобы отдышаться, и к тому времени, как я это делаю, он уже почти закончил подниматься на каждый угол ринга, вызывая восторженные возгласы с каждой стороны.

Не успеваю я опомниться, как ведущий представляет его и Уилла, поднимает над головой пояс, который сегодня будет разыгран, и отправляет их в соответствующие углы ринга.

Раздаётся гонг, и все ставки отменяются.

Оба мужчины бросаются друг на друга, мелькая в воздухе конечностями. Наносятся удары руками и ногами, и это напоминает мне о том, что Рис сказал мне сегодня утром. Да, многое из этого ненастоящее, но когда ты в образе, об этом трудно помнить. Даже если потеря пояса — часть плана, это всё равно может быть болезненно. А победа может казаться более реальной, чем она есть на самом деле.

Бой продолжается, и я вижу, что мужчины всё больше устают. Пот. Тяжёлое дыхание. Это изнурительно, но они идут вперёд. Я смотрю, как он владеет рингом, и испытываю новое чувство — тревогу. Внезапно всё, что он делает, кажется гораздо более опасным. Когда он прыгает с верхних канатов, все ликуют, но я прижимаю ладонь к груди и смотрю, затаив дыхание. Когда он падает под удары своего противника, я сжимаю зубы.

И снова толпа начинает скандировать, что это потрясающе, пока оба мужчины демонстрируют все трюки, которые у них есть. Сила, ловкость и выносливость сердечно-сосудистой системы — всё это вместе создаёт адское шоу.

Я понимаю, почему он не прыгает через скакалку. Я понимаю, почему он занимается йогой. Потому что он не просто мускулистый. Он двигается как дикая кошка. Он может встать на мостик, лёжа на спине, и ударить ногой выше головы.

Они несколько раз бьют друг друга, всегда начиная с двух ударов.

Всё это абсурдно и невероятно забавно.

Когда Рис сбрасывает Уилла с ринга, я вздрагиваю и отступаю назад. Уилл отползает в сторону и хватается за ограждение, перегибаясь через него прямо передо мной.

— О боже, — вздыхает он. Сначала я беспокоюсь, что он ранен, но потом он поднимает на меня взгляд. — Рис сказал мне, что ты меня ненавидишь. — Он говорит тихо, но я всё равно слышу. Он делает паузу, драматично прислоняется лбом к чёрной обивке стены и стучит кулаком, словно преодолевая боль, а потом выдавливает: — Но всё равно приятно познакомиться.

Я смеюсь, но веселье сходит на нет, когда над нами нависает тень Риса. Он наклоняется к Уиллу, хватает его за волосы и прижимает к себе, а затем с безумной ухмылкой шепчет ему на ухо:

— Я говорил, что ты можешь разговаривать с моей женой?

— О, горячо, — восклицает Рози, и я истерически хихикаю.

Не могу поверить, что это моя жизнь.

Во что я могу поверить, так это в то, как толпа сходит с ума, когда Рис одним мощным ударом отправляет Уилла в нокаут и поднимает своё грузное тело, готовясь к завершающему приёму. Над горой.

По арене разносятся скандирования Дикая Сторона, Дикая Сторона, Дикая Сторона, когда он поднимает Уилла в стартовом удушающем захвате. Затем Уилл отталкивается и эффектно перелетает через Рис, рост которой составляет шесть футов пять дюймов. Его тело обмякает, и он приземляется на ринг. Рис, вспотевший и запыхавшийся, падает на мат и ложится на него сверху, просунув одну ногу под руку Уилла.

Рефери тоже падает, высоко подняв кулак, прежде чем ударить им по земле.

Раз.

Два.

Три.

Ад кромешный.

Только так это можно объяснить. Абсолютный хаос, от которого у меня кружится голова и я теряю самообладание. Я кричу во всё горло, наблюдая за тем, как Рис победно вскидывает руки и медленно поворачивается, наслаждаясь безудержным весельем своей победы.

Он выглядит таким счастливым. На глаза наворачиваются слёзы, и я подпрыгиваю на месте, крича ещё громче.

Эль выскакивает на ринг с чемпионским поясом, протягивая его ему с широкой улыбкой. Рис останавливается всего на секунду, прежде чем взять оружие.

Она говорит ему что-то, чего я не могу разобрать, прежде чем протянуть к нему руки, одна подтянутая нога делает страстный шаг вперед — покачивание бедер, дерзость, и всё это достаточно преувеличенно медленно.

Слишком медленно.

Потому что Рис повернулся и выскользнул с ринга в мою сторону.

С массивным золотым поясом на плече он направляется ко мне, и от этого у меня внутри всё сжимается, а сердце бешено колотится. От тяжести всех взглядов на арене и от того, что каждая камера в первом ряду поворачивается в мою сторону, я замираю.

— Что ты делаешь? — шепчу я, переходя на крик, когда он приближается к нашим местам у ринга.

Но он не отвечает. Вместо этого он просто протягивает ко мне руку. Одной сильной рукой он обхватывает меня за шею, притягивает к себе и крепко целует на глазах у всех. Мои руки ложатся на его гладкие бицепсы и скользят вверх к плечам, а вокруг нас раздаются свист и одобрительные возгласы. Я чувствую его щетину у себя на губах и гладкую поверхность маски у себя на щеке. Он дразняще просовывает язык мне в рот, и я прижимаюсь к нему, совершенно не заботясь о том, где мы находимся.

Только когда он отстраняется, он отвечает на мой вопрос.

— Очевидно, целую свою жену.

Его глаза блестят, в них горит жизнь. Он тяжело дышит, и, поскольку он поцеловал меня так, что у меня перехватило дыхание, я тоже задыхаюсь.

Люди разговаривают и ходят вокруг нас, но всё это исчезает, когда я слышу его следующие слова.

— Сними с меня маску, детка.

— Что?

— Ты меня слышала.

— Но, Рис... — Я перевожу взгляд с одного на другого, и сердце внезапно подступает к горлу. — Ты...

— Тэбби, я устал прятаться. Благодаря тебе мне больше не нужно этого делать. Это мой выбор. Ты и я. Вместе.

На глаза наворачиваются слёзы, и для девушки, которая не могла плакать месяцами, я чувствую, что вот-вот расплачусь.

— Ты уверен?

Он кивает, обхватив мой подбородок руками.

— Совершенно уверен.

Я поднимаю дрожащую руку к его затылку и вожусь с застёжками на двух ремешках, пока на арене воцаряется пугающая тишина. Я даже не заметила, что левой рукой придерживаю маску, чтобы она не упала.

Я снова встречаюсь с ним взглядом в поисках последнего подтверждения того, что он этого хочет. У меня перехватывает дыхание, и кажется, что весь кислород на арене испарился.

Его губы изгибаются в ухмылке, которая раньше приводила меня в бешенство. Теперь это заставляет мое сердце трепетать от возбуждения.

— Чего вы ждете, миссис Дикая сторона?

Хихикая со слезами на глазах, я качаю головой и срываю маску под невероятный шквал восторженных криков.

Он снова целует меня, прежде чем прижаться своим лбом к моему и прошептать:

— Я люблю тебя, Табита.

Затем он уходит.

Он поворачивается к камерам, поднимает пояс над головой и выглядит чертовски самодовольным.

Он возвращается на ринг, чтобы обратиться к зрителям.

Все взгляды на стадионе прикованы к нему.

Но он всё это время не сводит глаз с меня.





Глава 43 РИС


— Я даже смотреть на тебя не могу, — усмехается Энтони, проносясь мимо меня, когда я выхожу со стадиона. Эль тоже была в ярости. Она пробормотала что-то об уважении к бизнесу и пошла в противоположном направлении.

Но я потратил больше десяти лет на то, чтобы уважать этот бизнес. Сегодня вечером я уважал свой брак.

Дверь за Энтони захлопывается, и я ухмыляюсь, потому что знаю, что он не может позволить себе избавиться от меня. Ни у кого нет такой аудитории, как у меня. Никто не продаёт мерч так, как я.

Перекинув сумку через плечо, я направляюсь прямиком в отель Табиты.

После единственного стука она распахивает дверь, на ней только чёртово нижнее бельё, и она набрасывается на меня: руки на моей шее, ноги на моей талии, губы на моих губах. Однажды она сказала мне, что залезет на меня, как на дерево, и она это сделала. Я захожу в комнату, захлопываю за собой дверь, бросаю сумку и несу её к кровати.

— Я так чертовски горжусь тобой, — шепчет она между поцелуями. — Я сейчас лопну от гордости. — Она снова целует меня. В губы. В щёки. В шею. — Как ты?

Я укладываю нас на кровать и отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Я не только измотан, но и чертовски возбуждён, потому что моя чертовски сексуальная жена открыла дверь в одних стрингах.

— Чего ещё ждать от чемпиона мира, — дразнит она меня, проводя пальцами по моим свежевымытым волосам.

— Спасибо, Табита.

— За что?

Я вглядываюсь в её лицо, надеясь запомнить каждую деталь. Изгиб её носа, угол наклона бровей, изгиб верхней губы. Как мне выразить словами всю ту благодарность, которую она мне оказывает? Особенно когда в моей голове всё ещё звучит тихий голос, который говорит мне, что я её не заслуживаю. Или этого счастья.

Беспокойный мальчишка во мне время от времени поднимает голову, заставляя меня сомневаться во всём, чего я добился. Он напоминает мне, что хорошее обычно не длится долго. Но с Табитой мне стало немного легче не обращать внимания на этот голос.

— За то, что превратила мою жизнь из чёрно-белой в полноцветную.

Она моргает в ответ, и её губы изгибаются в грустной улыбке.

— Ты сделал то же самое для меня. Я помогаю тебе найти твой цвет, а ты помогаешь мне найти мой.

Я сглатываю, позволяя её словам проникнуть в меня. Я не знаю, что ответить, поэтому просто опускаю голову и целую её.

А потом я целую ночь занимаюсь любовью со своей женой.

•••

Тэбби: Скажи Уиллу, что он очарователен, но я всё равно его ненавижу. Увидимся завтра. Я люблю тебя.

Рис: Я тоже тебя люблю.

•••

Я усмехаюсь и бросаю телефон в шкафчик в раздевалке. Сегодня мы в Анахайме, на новом рынке, но дорога из Лос-Анджелеса была несложной, а с субботы по понедельник у нас не так много времени на восстановление.

— Эй, Малыш Уилли, моя жена говорит, что ты очарователен, но она всё равно тебя ненавидит.

Он просто смеётся. Уилл стоит ко мне спиной, и я вижу, что синяки от нашего матча слегка пожелтели.

— Я ещё завоюю её сердце.

Я скрещиваю руки на груди и вопросительно поднимаю бровь, почему-то сомневаясь, что это так. Я как никто другой знаю, что если Табита тебя недолюбливает, то переубедить её будет непросто.

— Что ты ей сказал в субботу?

Он поворачивается и ухмыляется мне, слегка подмигивая.

— А что? Ты волнуешься?

Я продолжаю сверлить его взглядом. Я знаю, что могу выглядеть внушительно, когда захочу, и часто этим пользуюсь.

Он бросает в меня полотенце.

— Чувак. Ты пугаешь, когда так делаешь. Я всего лишь сказал, что рад с ней познакомиться, хоть она меня и ненавидит.

Я вздыхаю и закатываю глаза. Этот чёртов ребёнок.

— Только ты мог подумать, что сейчас подходящий момент для этого разговора.

В гримёрку заглядывает техник.

— Дикая сторона, ты готов? Шоу начнётся через два часа. Уилл, тебе тоже не помешает выйти.

— Спасибо. — Я киваю Уиллу. — Ты готов?

— Чтобы устроить тебе засаду и снова публично надрать мне задницу? Да, мне это очень нравится.

Я хлопаю его по плечу, проходя мимо.

— Ты его вернёшь. Или получишь другой ремень. Ты не сиюминутная прихоть, парень. Вверх и вниз, мы переживём это. Просто продолжай усердно работать, и я знаю, что тебя ждёт блестящая карьера.

Он смотрит на меня с непроницаемым лицом.

— Боже мой, женитьба сделала тебя таким сентиментальным.

На этот раз я бью его по плечу, и он смеётся, пока я ухожу и направляюсь к рингу.

Мой выход более эффектный, чем обычно, с новым блестящим поясом, перекинутым через плечо. Я надел маску, потому что с ней я чувствую себя увереннее. Больше похоже на «Дикую сторону», чем на Риса Дюприс. В каком-то смысле это было захватывающе, но я всё равно чувствую себя лучше всего на ринге в маске.

Обычно я не тороплюсь выходить на ринг, но сегодня я по-настоящему наслаждаюсь зрелищем. На мне свежая фирменная футболка, и всё, что мне нужно сделать, это немного поболтать, а затем отбиться от озлобленного экс-чемпиона, который просто не может перестать быть в центре внимания.

В целом, вечер прошёл легко.

С микрофоном в руке я нажимаю на средний канат, чтобы выйти на ринг.

Когда толпа наконец затихает, я подношу микрофон ко рту.

— Анахайм! Добро пожаловать! За Дикую природу!

Раздаются несколько криков «Сними это», но я отмахиваюсь, и золото на моём безымянном пальце левой руки сверкает в свете прожекторов.

— Приятно вернуться сюда, особенно с тем, что всегда было и будет… моим. — Я указываю на пояс. — Всё верно. Я знаю это. Ты знаешь это. Санта-Клаус знает это. Чёрт, даже мама Маленького Уилли знает это.

Я ухмыляюсь, прикусывая язык, пока толпа смеётся и аплодирует. Шутки про мам никогда не устареют.

— Этот пояс вернулся на своё место. Уилли сегодня здесь нет, чтобы увидеть меня в нём, но когда он закончит зализывать раны в той дыре, в которую заполз обратно… — толпа кричит, и я знаю, что он подкрадывается ко мне сзади, — …можете мне поверить, я надеру его самодовольную маленькую рожу...

Стул ударяется о мою спину, и я, пошатываясь, делаю шаг вперёд, роняю микрофон и хватаюсь за поясницу с выражением мучительной боли на лице. Шум толпы доносится до меня с задержкой, но я слышу их крики. Это всегда подстёгивает меня.

— Вернулся за добавкой, да? — кричу я Уиллу прямо перед тем, как он наносит мне ответный удар.

Этот нетерпеливый ублюдок тренировался.

Я провожу рукой по щеке, прежде чем упасть и перекатиться под нижнюю верёвку, ища спасения у края ринга. Я сгибаюсь пополам, и фанаты в толпе кричат мне, чтобы я этого не делал. Но таков план. Это то, через что мы прошли.

Я встаю как раз вовремя, чтобы увидеть, что Уилл покинул ринг и стоит на перилах рядом с комментаторской будкой. Не сходя с места, он делает сальто назад в мою сторону. Он должен перевернуться в воздухе, чтобы оказаться в горизонтальном положении, а я собираюсь поймать его и выполнить трюк с ним.

В воздухе я понимаю, что он неправильно рассчитал прыжок и оттолкнулся слишком рано. Я отступаю, пытаясь исправить ситуацию и дать ему больше времени. Но мы сталкиваемся сильнее, чем нужно, и когда я отступаю, то ударяюсь о край металлической лестницы под неудобным углом. Его вес в двести двадцать фунтов приходится на мою поясницу.

Меня пронзает острая боль, а затем она исчезает. В глазах вспыхивают искры, когда моя голова следует за телом и ударяется об уступ.

Я падаю, а он оказывается сверху. Я пытаюсь откатиться... но мои ноги, кажется, не слушаются.

Уилл шепчет:

— Черт, прости. Ты в порядке? — и встает.

Страх сковывает меня, и я не могу выдавить ни слова.

Но мне всё же удается пошевелить мизинцем.





Глава 44 ТАБИТА


По телевизору начинается рекламный блок — слишком длинный, — и я остаюсь стоять, разинув рот. Невидимый кулак сжимается у меня на горле и не отпускает. Для обычного зрителя это обычный рекламный блок.

Но то, как Уилл опустился на колени перед Рисом и низко склонил голову, чтобы поговорить с ним, было… не для показухи.

Я беру телефон и открываю наши сообщения. Его «Я тоже тебя люблю» обрушивается на меня, как тонна кирпичей, и я заставляю себя сделать глубокий вдох. С ним всё в порядке. Наверное, у него сотрясение или что-то в этом роде. Я чувствую, как погружаюсь в знакомый режим — режим выживания, — в котором убеждаю себя, что всё не так плохо, как кажется.

Звонок от Эрики посреди ночи? Скорее всего, она набрала мой номер с чужого телефона. Но я всё равно встану с кровати и буду искать её по всему городу.

Меня охватывает жутковатое чувство спокойствия. Это защитный механизм, но он меня ещё ни разу не подводил. Разве что превратил меня в совершенно безэмоционального робота, который делает своё дело.

Я отправляю сообщение.

Тэбби: Проверяю, как у тебя дела.

Затем я жду. Проходит десять минут, и всё это время я смотрю на свой телефон. Я говорю себе, что прошло не так уж много времени. Он, возможно, принимает душ. Кто-то из их медицинского персонала, возможно, осматривает его. И тут я поддаюсь нарастающей панике.

Тэбби: Можешь черкнуть мне пару слов, когда у тебя будет свободная минутка? Я бы предпочла смайлик с закатыванием глаз.

Десять минут превращаются в двадцать, и я встаю. Двадцать превращаются в тридцать, и я расхаживаю взад-вперед. А потом наступает сорокаминутная отметка, и меня начинает тошнить. Я сжимаю телефон в одной руке, а другой зажимаю рот.

Наконец раздаётся звонок, и на экране появляется фотография, на которой он запечатлён в одном полотенце. Он наклонил голову и выглядит раздражённым, но едва заметная улыбка на его губах говорит о другом.

Я тяжело вздыхаю и отвечаю.

— Ты меня до чёртиков напугал.

В трубке тишина, и я отвожу её от уха, чтобы проверить, есть ли связь.

— Рис?

Затем я слышу голос. Но это не Рис.

— Табита? Это Уилл.

Внутри меня всё холодеет. Я нутром чую, что что-то не так, но всё равно спрашиваю.

— Уилл? Почему?

— Рис... — его голос срывается, и вся самоуверенность, которую я вижу в его голосе, сейчас исчезает. Он звучит молодо и испуганно. — Думаю, тебе стоит поехать в Анахайм. Он едет в больницу. Я поеду за ним. Я оставлю его телефон у себя.

Всё тело словно онемело, но я всё равно двигаюсь.

— Что случилось? — просто спрашиваю я, поднимаясь по лестнице.

— Я... — Он вздыхает, и его голос дрожит. — Я не знаю. Он... он сказал, что не может пошевелить ногами.

Я замираю на ступеньках, чувствуя себя так, словно меня ударили под дых. Задыхаюсь.

— Я не знаю. Они сразу же привязали его. Он только и повторял: «Позвони Тэбби».

Чёрт возьми. Кажется, этот бедняга плачет. Я бросаюсь в бой, взбегаю по лестнице и роюсь в шкафу.

— Ладно, Уилл. Ты молодец. — Я бросаю одежду в рюкзак, раздумывая, стоит ли собрать вещи для Майло и разбудить его. — Я буду там. Можешь написать мне, в какой больнице он?

— Да. Ладно… — он замолкает, явно расстроенный.

— Эй! Уилл! — рявкаю я на него. — Входи в зону. Хорошо? Я не могу быть там прямо сейчас, поэтому мне нужно, чтобы ты был там. Ты нравишься Рису…

— Не похоже, что он…

— Уилл, заткнись. Я говорю тебе, что ты ему нравишься. Он тебе доверяет. — Я продолжаю запихивать в сумку случайную одежду. — Для человека, у которого нет друзей, ты, возможно, самый близкий ему человек. Так что приезжай и не уезжай. Будь назойливым. Спрашивай, как дела. Я не знаю, настоящее ли твоё имя Уилл, но излучай эту дерзкую, несносную энергию на миллион долларов, ладно?

— Но я не член семьи.

— Тогда соври! — Мой голос звучит пронзительно.

— Ладно. Ладно.

— Ладно, напиши мне. Пока. — Я вешаю трубку, понимая, что Уилл явно не в себе, и открываю браузер, чтобы проверить наличие свободных мест, и ругаюсь, просматривая их. Все они на завтра, а мне нужно будет ехать три с лишним часа, чтобы добраться до аэропорта Калгари, — и это прямо сейчас, потому что я точно не буду спать. Всё это просто… слишком чертовски медленно. Я хочу быть там сейчас.

Я вздыхаю, но это больше похоже на всхлип. Жить в маленьком городке — это прекрасно, пока тебе не нужно куда-то быстро добраться. Что мне действительно нужно, так это Рози.

Я звоню ей, и она отвечает нараспев: «Аллоо» — на третьем гудке.

— Рози, мне нужна помощь.

— Что случилось?

— Рис серьёзно ранен, и мне нужно вернуться в Калифорнию. Ты единственный человек из моих знакомых, который замужем за…

— За миллиардером с частным самолётом? Не говори. Форд! — кричит она, и я слышу, как она бежит по дому. Сквозь телефонную трубку доносится бормотание, и я понимаю, что она пересказывает эту историю.

— Я позвоню своему парню. Ещё не так поздно. Скажи Табите, что я заеду за ней. — Я выдохнула, задержав дыхание, когда услышала голос Форда. Он говорит так непринуждённо, и его властный тон в этот момент только успокаивает меня.

— Хорошо, Тэбби. Форд уже в пути. Чем я могу помочь? Скажи, что тебе нужно.

Я оглядываюсь по сторонам и всхлипываю, думая о Майло, который мирно спит в соседней комнате. Всё это кажется таким несправедливым. Разве мы не прошли через достаточно испытаний?

Но я отгоняю эти мысли и с ещё большей силой верю в то, что всё будет хорошо.

— Майло здесь. И наша кошка Клео. Есть ли хоть какой-нибудь…

— Я сейчас подойду.

Затем она бросает трубку, а я заканчиваю собираться, изо всех сил стараясь не обращать внимания на слёзы, которые наворачиваются на глаза.

•••

Я врываюсь в больницу, а Форд следует за мной по пятам. Возможно, он оказал мне самую ненавязчивую моральную поддержку, какую я когда-либо получала. Он просто рядом. Делает своё дело. Не спрашивает меня о моих чувствах. Он нашёл для нас пилота на пенсии, который живёт в Роуз-Хилл. Он заказал нам машину на стороне посадки. Он заранее позвонил в больницу, чтобы убедиться, что Рис находится в лучшей палате, какую только можно купить за деньги.

Когда-нибудь я расплачусь от его неизменной, поддерживающей доброты. Но сейчас я просто наслаждаюсь его энергией и хладнокровным, собранным поведением.

С ним легко держать себя в руках.

Я нажимаю пальцем на кнопку лифта и притопываю ногой, пока он поднимается. Мои глаза не отрываются от цифр над дверью.

— Знаешь, тебе не обязательно здесь находиться. — Я не смотрю на Форда, когда говорю это, но краем глаза вижу, как он пожимает плечами.

— Я знаю.

— Ты можешь вернуться домой.

Кивок.

— Я могу.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Честно, Форд. Ты уже достаточно сделал.

Он внимательно смотрит на меня.

— Знаешь, что у нас с тобой общего, Табита?

Я наклоняю голову.

— Кроме привлекательной внешности?

Форд закатывает глаза.

— Прости, я начинаю шутить невпопад, когда нервничаю.

Он не обращает внимания на неловкость.

— Мы оба готовы на всё ради людей, которых любим. Ради семьи.

Я с трудом сглатываю.

— Ты любишь Риса?

Он усмехается и одной рукой ерошит волосы, взъерошивая их.

— Я имею в виду, что мы в одной команде по боулингу. — Он говорит это так, будто это очевидно. — Нас объединяло унижение от необходимости носить эти рубашки, которые придумал Уэст, и взаимная ненависть к этому ублюдку Стретчу.

Из моего горла вырывается хриплый смешок.

— И ты. Рози любит тебя, а я люблю Рози.

— Значит, ты любишь меня на расстоянии одной степени родства? Полагаю, это значит, что я тоже тебя люблю.

Мы оба усмехаемся, потому что, чёрт возьми, а что ещё нам остаётся делать в этой ситуации? И когда двери лифта открываются, мы начинаем действовать. Я выхожу в приёмную отделения интенсивной терапии, чувствуя поддержку Форда.

Уилл сидит в зелёном виниловом кресле, которое лишь немного темнее стен мятного цвета. Стены лишь немного темнее цвета лица Уилла.

Он сидит, ссутулившись, подперев подбородок руками и упираясь локтями в колени. Его водянистые, покрасневшие глаза встречаются с моими.

— О, хорошо, что ты здесь. — Слова с облегчением слетают с губ Уилла.

Но мужчина средних лет, сидящий рядом с ним, встаёт. На нём бейдж с надписью «тренерский состав», и он начинает говорить со мной так, будто я какой-то нарушитель или фанат, проникший на чужую территорию. Я вижу, как шевелятся его губы, но не могу разобрать слов, пока он не пытается сказать мне, что в WPW не пускают посетителей.

Я перебиваю его, прежде чем он успевает договорить.

— Я не спрашиваю разрешения! Где, чёрт возьми, мой муж?

Тренер останавливается и отступает, явно обиженный моим резким тоном, но Уилл отвлекает моё внимание. Он говорит, поднимаясь на ноги.

— Мне очень жаль, Тэбби. Это всё моя вина. Я недооценил...

— Уилл, сейчас меня это не волнует. Где он? Просто скажи мне, где он.

— Проходит сканирование. За мной придут, когда он вернётся. Они думают, что я его брат.

Я иду вперёд, фактически блокируя мужчину, который думает, что сможет удержать меня от Риса, и сжимаю плечо Уилла. Он выглядит таким охрененно потрясённым, что я едва могу с этим справиться.

— Ты молодец.

Он опустил голову, прижав ладони ко лбу.

— Я не такой. Это сделал я. Если бы я был точнее, он бы не стал менять позу, чтобы всё получилось, и… и я…

Я приседаю, сжимая его предплечья.

— Эй, эй. Стой. — Я трясу его. — Прекрати, чёрт возьми. Не делай этого. — Его большие детские глаза, залитые слезами, подпрыгивают к моим. — Хочешь верь, хочешь нет, но я знаю кое-что о том, как винить себя за чужое здоровье. И знаешь что? Это сожрёт тебя заживо и ничего не изменит. Миллион мелочей случились прошлой ночью, которые могли бы иметь миллион других последствий. Может, если бы он не пошевелился, он бы ударился головой. Может, приземлись ты по-другому, это была бы твоя спина.

Я ещё раз встряхиваю его для убедительности.

— Ни при каких обстоятельствах не делай этого с собой. Это ничего не решит. А теперь подтягивайся за ниточки. Ему понадобится его друг. Иди поспи. Я останусь.

Он кивает мне, прерывисто выдыхая.

— Хорошо. Но я не уйду.

В этот момент открывается дверь, и в палату заглядывает медсестра.

— Дюприс?

Уилл вытирает лицо, кивает в мою сторону и делает мне одолжение, объявляя:

— Да, его жена уже здесь.

Женщина добродушно улыбается мне.

— Хорошо, миссис Дюприс, вы можете пойти со мной.

Я оборачиваюсь и бросаю на Форда многозначительный взгляд. Он не из эмоциональных людей, но я хочу, чтобы он остался с Уиллом и не подпускал ко мне полицию WPW. Он сразу понимает, что я имею в виду, и садится на стул подальше от другого рестлера.

Затем я поворачиваюсь и иду за женщиной обратно в зловеще тихую палату. Единственным звуком, кроме моих шагов, является настойчивое пиканье мониторов.

Когда она поворачивается, я ускоряю шаг, и невидимое притяжение, которое я всегда чувствовала к Рису, становится сильнее, чем когда-либо. Возможно, у меня нет ответов на все вопросы, но в одном я уверена: если я смогу быть с ним, у нас всё будет хорошо. Вместе мы сможем всё. Это всё, что я о нас знаю.

Если всё, что жизнь нам преподнесла, не смогло нас разлучить, то и это не сможет.

Я всхлипываю, увидев его, и бросаюсь к кровати. Его загорелая кожа кажется бледной на фоне стерильно белых больничных простыней. Его высокая фигура не помещается на кровати, ему бы подошло что-то побольше, что-то более мягкое — что-то, куда я могла бы приносить ему домашнюю еду.

— Осторожно, милая. — От предупреждения женщины я вздрагиваю. — Нам нужно, чтобы он лежал неподвижно. Доктор сейчас придёт.

Рис избегает смотреть мне в глаза, когда медсестра выходит. Его губы плотно сжаты.

Я медленно делаю последние пару шагов и обхватываю обеими дрожащими руками его большую руку.

— Привет, малыш, — я обращаюсь к нему с ласковым прозвищем, и он оборачивается, чтобы посмотреть на меня. — Я примчалась так быстро, как только могла.

Я наклоняюсь и целую его поднятое запястье.

— Боже, как же я рада тебя видеть. — Я осматриваю его с ног до головы. Сжимает челюсти, сглатывает.

— Как... — он запинается и прикрывает эмоции кашлем. — Как ты так быстро сюда добралась?

Я небрежно пожимаю плечом.

— Форд и его игрушки.

Его губы дёргаются, но я бы не назвала это выражение лица улыбкой.

В этот момент дверь открывается, и входит врач с планшетом в руках. Она объявляет:

— Что ж, мистер Дюприс, у нас есть хорошие и плохие новости.





Глава 45 РИС


Хорошие новости и плохие новости.

Вот в чём дело. Они всегда идут рука об руку.

Когда врач наконец поднимает глаза, её взгляд падает на Табиту, которая держит меня за руку. Она поглаживает меня большим пальцем, словно это может волшебным образом вернуть мне чувствительность ног.

Положительным моментом является то, что я почти уверен, что чувствую, как к моему члену приливает кровь.

— Вы, должно быть, миссис Дюприс.

Это имя режет слух. Я бы никогда не дал это имя Табите, особенно теперь, когда я знаю, как важно быть Гаррисоном. Она заслуживает такого наследия.

Но она не поправляет доктора. Она улыбается и тихо отвечает:

— Привет.

— Я доктор Осей, нейрохирург из этой больницы. Рис, ещё раз привет. Я сразу перейду к делу. Хорошая новость в том, что с помощью визуализации я могу чётко определить, что у вас было повреждение Т10. — Она включает компьютер в углу и поворачивает его к нам, указывая на нужное место.

— Есть несколько небольших отколовшихся кусочков кости, но в остальном спинной мозг не повреждён. Я думаю, что вы испытываете спинальный шок — так ваш организм заставляет вас оставаться неподвижным, пока он направляет энергию на восстановление. Чувствительность должна вернуться в течение от нескольких дней до нескольких недель. Для восстановления потребуется реабилитация.

Я вижу, как Табита глубоко вздыхает и с облегчением опускает плечи. Что касается меня, то мне всё ещё плохо.

— Какие плохие новости? — ворчу я, и женщина поднимает бровь.

Она поворачивается на маленьком табурете лицом к нам.

— У тебя сотрясение мозга, и я не сторонница того, чтобы оставлять эти осколки там, где они могут повредить твой спинной мозг. Ты молод, в хорошей форме и подходишь для операции по их удалению.

Табита прикусывает губу, продолжая крутить большой палец.

— А какие риски с этим связаны?

Я не могу отвести взгляд от жены, которая внимательно слушает, впитывая каждое слово врача. Я слышу только голос в своей голове, который твердит мне, что я её не заслуживаю. Эта преданность и самоотверженность кажутся… какими-то неудобными. Очень личными.

Когда мне делали операцию на передней крестообразной связке, рядом со мной никого не было. Почему-то я не ожидал, что она действительно приедет сюда. Не ради меня. Не с учётом всего, что происходит у неё дома. Бизнес, ребёнок, жизнь.

В конце концов я вмешиваюсь:

— А если это не спинальный шок? Тогда что?

Врач выглядит почти оскорблённой тем, что я ставлю под сомнение её диагноз.

— То есть если я не смогу снова двигать ногами, что тогда? — Я веду себя резко, но я почти не спал, и за моей стоической внешностью скрывается то, что я чертовски подавлен.

Я могу думать только о том, что, возможно, больше никогда не буду бороться. Возможно, я больше никогда не буду гоняться за Майло в парке. Возможно, я больше никогда не смогу выпрямиться во весь рост, пока моя жена карабкается на меня, как по дереву.

Всё, что я вижу, — это то, как ускользает всё, что мне подарили за последние несколько месяцев.

— Что ж, мистер Дюприс, если вы так и не восстановите подвижность, то станете парализованным ниже пояса. — Я хмурюсь. Эта женщина чертовски прямолинейна. Если бы я и так не был угрюмым, то оценил бы это по достоинству. — Но это не то, что показывает томография. И если я извлеку эти костные осколки, то ничего не будет травмировать спинной мозг.

— Мы не будем так думать, хорошо? — Табита сжимает мою руку и смотрит на меня сверху вниз с сочувствием в глазах.

От этого мне становится не по себе.

— Послушай свою жену. Позитивный настрой не повредит ни тебе, ни твоему выздоровлению.

Я прикусываю щеку изнутри и стараюсь не смотреть на них обоих. Когда ты ранен и лежишь без движения, чувствуешь себя беспомощным. Если я чувствую себя уязвимым, то обычно выбираю реакцию «бей или беги», но в этот раз я выбираю «бей».

— Тогда давай сделаем это.

Женщина кивает с уверенным и довольным видом. Её настрой немного успокаивает меня.

— Я пришлю кого-нибудь, чтобы он проверил документы и посмотрел, как быстро я смогу забронировать операционную. — С этими словами она разворачивается на одном каблуке и выходит из комнаты.

Табита сжимает мою руку.

— Эй, ты справишься. Мы справимся.

Я отвожу взгляд и смотрю в окно, выходящее на воду. Если в этом замешан Форд, то это объясняет, почему мне повысили категорию номера.

— Знаешь, тебе не обязательно здесь находиться. — Я ненавижу себя в ту же секунду, как эти слова слетают с моих губ, поэтому я не могу посмотреть ей в глаза.

Она раздражающе улыбается.

— Я знаю.

— У тебя есть своя жизнь, Тэбби. Майло. Твой ресторан. Твоя семья. Ты должна пойти к ним. Тебе не нужно видеть меня в таком состоянии. — Я пытаюсь отдёрнуть руку, но она сжимает её ещё сильнее.

— Я со своей семьёй, Рис. Если бы я не хотела быть здесь с тобой, меня бы здесь не было.

Я вздыхаю.

— Ты не хочешь быть Дюприс, Тэбби. Я даже не хочу быть Дюприс. Восстановление займёт несколько недель. Ты на это не подписывалась.

Она выпрямляется, и я замечаю, как она расправляет плечи и по-королевски держит голову.

— Я на это подписалась. И сделала бы это снова.

Я усмехаюсь, чувствуя, как каждая разрушительная черта моего характера поднимает свою уродливую голову. Нежеланный ребёнок, подросток-одиночка, замкнутый мужчина, который никому не доверяет. Все они садятся за руль, а я сейчас слишком слаб, чтобы их остановить.

— Мы оба знаем, что ты вышла за меня по необходимости. Иди домой.

Она отшатывается и быстро моргает, как будто я её ударил. С тех пор как я получил эту травму, я был близок к тому, чтобы расплакаться. Даже от краткого взгляда на её искажённое болью лицо меня начинает тошнить.

В её голосе слышится сталь, когда она отвечает.

— Нет.

Меня охватывает разочарование. Мне никогда не требовалась помощь, и мне никогда её не предлагали. Она чертовски упряма, и это заставляет меня сорваться.

— Я не хочу тебя здесь видеть!

Она убирает руки от моих, и я тут же хочу, чтобы она снова прижалась ко мне. Её глаза наполняются слезами, а губы беззвучно открываются и закрываются. Один раз. Два раза. Затем она качает головой, и выражение поражения на её лице говорит мне всё, что я должен знать.

И когда она встаёт и уходит, не оглядываясь, у меня внутри всё переворачивается, а ненависть к себе достигает небывалых высот. Из уголка глаза скатывается слеза.

Плакать из-за травмы казалось бессмысленным. Но плакать из-за того, что я прогнал лучшее, что когда-либо случалось со мной, кажется достойным поводом.





Глава 46 ТАБИТА


Я выхожу за дверь, поворачиваю направо, прохожу двадцать футов, чувствуя, что меня вот-вот стошнит на пол, и тут же прижимаюсь спиной к стене, а ладони — к бурлящему желудку. Я делаю быстрые, глубокие вдохи, пытаясь восстановить самообладание, потому что смотреть, как Рису так больно, чертовски невыносимо.

Я чувствую себя беспомощной. Я чувствую себя бесполезной. Я больше всего на свете хочу забраться в ту кровать и держать его, пока ему не станет лучше.

Но он не хочет, чтобы я была там.

По крайней мере, так он говорит.

Грёбаный придурок.

— С тобой всё в порядке, милая? — спрашивает меня та самая медсестра.

Я слабо киваю и улыбаюсь сквозь слёзы.

— Просто нужно было секунду, чтобы прийти в себя, вот и всё.

Она кивает в ответ, смотря на меня так, словно просто знает.

— Лежать в больничной кровати — это очень уязвимое состояние. Заставляет людей делать и говорить то, чего они обычно бы не сделали и не сказали. Я вижу это постоянно.

— А как насчёт людей не в больничной кровати, которые отчаянно хотят поколотить своего мужа за то, что он глуп и чертовски упрям? Это вы тоже часто видите?

Она усмехается.

— Вообще-то, да.

Я быстро киваю и отвожу взгляд, чувствуя лёгкое смущение, пока поднимаю руку, чтобы смахнуть слезу со щеки.

— Отлично, значит, в тюрьме у меня будет компания.

— Ну, если тебе понадобится алиби, просто дай мне знать. — Женщина подмигивает мне, и это напоминает мне о Рисе.

Это напоминает мне о том, через что мы прошли. От этого у меня сжимается горло от того, как сильно я люблю его. И это даёт мне необходимый толчок, чтобы вернуться туда с полностью восстановленным самообладанием.





Глава 47 РИС


Я катаюсь в собственной луже жалости к себе, когда Табита снова появляется в дверях. Облегчение накрывает меня как приливная волна.

Она вернулась.

И она выглядит чертовски яростной.

Она подходит ко мне, сжав кулаки, топая ногами по линолеумному полу. Она подходит прямо к кровати, с выражением чистейшей решимости на её прекрасном лице, пока она смотрит на меня.

— Рис, я знаю, что ты хочешь, чтобы я ушла, но это, чёрт возьми, слишком плохо. Потому что я отказываюсь. Но я пойду за кофе, чтобы дать тебе минутку для осмысления, а потом я вернусь и сяду в том углу. Можешь притворяться, что меня здесь нет, если тебе нужно. Мне всё равно.

Она указывает через комнату.

— И когда ты закончишь вариться в тех чувствах, которые испытываешь сейчас, я буду там. Так же, как ты был там для меня. Это то, кто мы теперь. — Её глаза так яростны, что она пронзает меня ими. — Это то, что ты делаешь, когда любишь кого-то. И я полностью намерена любить тебя так же безоговорочно, как, я знаю, ты любишь меня. Тебе просто нужно позволить мне. — Её голос дрогнул, и моя грудь разбилась.

Слёзы наворачиваются на мои глаза, и одна выскальзывает, скатываясь к линии волос.

Она протягивает руку и стирает её нежным пальцем.

— Потому что, даже когда ты ведёшь себя хуже некуда, я всё равно люблю тебя, Рис. Просто постарайся не вести себя как придурок, когда я вернусь, ладно? Потому что я возвращаюсь, и эта твоя истерика меня раздражает.

Она поворачивается и выходит из комнаты, заставляя меня лежать здесь с моей виной и смятением. Десять минут, которые требуются ей, чтобы взять кофе и вернуться, настолько мучительны, что кажутся часами. Она действительно задела больное место, когда упомянула, что вернётся.

Но даже её уверенность не убеждает меня полностью. Никто никогда не возвращался за мной.

Но она возвращается.

Я издаю грубый вздох и закрываю глаза, когда её силуэт появляется в дверном проёме. Она не обращается ко мне. Она просто направляется в угол комнаты, плюхается в кресло и начинает листать телефон, лишь изредка поднимая глаза от экрана, чтобы сверлить меня взглядом.

Наконец я прерываю молчание.

— Почему ты смотришь на меня с таким неодобрением?

Она сжимает губы, но не поднимает глаз.

— Извини, я постараюсь смотреть на тебя с любовью из места моей ссылки.

Я прижимаю язык к щеке. Ладно, я это заслужил.

Она лишь хмыкает, затем улыбается, когда её глаза приковываются к телефону.

Я пытаюсь снова.

— Что смотришь?

— Видео с енотами, которые мне прислала Гвен.

— Енотами?

— Ага. Мой следующий питомец, думаю. Надеюсь, у тебя на них аллергия.

У меня дёргается губа, потому что это кажется… знакомым. Нормальным в ненормальной ситуации.

— Нельзя быть злой на человека со сломанной спиной.

Она закатывает глаза.

— У тебя не сломана спина. На данный момент меня больше беспокоит сотрясение, потому что ты ведёшь себя как дурак.

Я почти смеюсь. Это так на неё похоже — одновременно злиться на меня и поддерживать меня в одном дыхании.

Кто-то заходит и оставляет мне контракт на процедуру, что отвлекает моё внимание на некоторое время, пока я внимательно его изучаю.

Я прочищаю горло и поворачиваю голову, чтобы взглянуть на неё.

— Можно я укажу тебя как контактное лицо для экстренных случаев?

— А сломанная спина так путает человека?

— У меня не сломана спина.

— О, хорошо. Может, сотрясение всё-таки проходит.

Боже, как же она меня бесит — в лучшем смысле. То и дело тычет меня носом в моё же дерьмо.

— Тэбби, можешь просто ответить на вопрос?

— А как ты думаешь?

Я сглатываю, выпуская ниточку моего внутреннего смятения.

— Я не знаю. Кажется очевидным, что моя жена должна быть моим контактным лицом для экстренных случаев, но сейчас я просто не знаю.

Она кладёт телефон на колено, выпуская тяжёлый, измученный вздох. Эта женщина, которая свернула горы и проехала всю ночь, чтобы добраться до меня, даже не будучи об этом попрошена. Правда в том, что я хотел, чтобы она знала, что я в порядке, но я никогда не ожидал, что она приедет.

Старые привычки умирают с трудом, полагаю.

Она качает головой, направляясь через пол ко мне. Затем она опускается на колени у моей кровати, опуская поручень, чтобы ничто не загораживало наш взгляд друг на друга.

— Рис. — Она опирается локтём на мой матрас и поднимает мизинец. — Я обещаю на мизинце, что всегда буду возвращаться.

У меня сжимается горло. Больно глотать. Проходят секунды, пока я разглядываю её. Затем я обвиваю её мизинец своим и сжимаю, твёрдо кивая.

— Я обещаю на мизинце, что всегда буду возвращаться.

— Чёрт возьми, лучше бы тебе. — Она смеётся, возвращая мой кивок.

И затем она наклоняется к моему торсу, обнимая меня так нежно, как только возможно.

Сдавленный смех вырывается из меня, когда я обнимаю её за тонкую спину. И, черт возьми, держать её в объятиях, наверное, самое лучшее чувство в мире.

Если подумать, то это почти забавно. Это напоминает мне о том, как много лет назад она ворвалась в мой дом и заставила меня поклясться на своем мизинце.

Я помню, как думал, что она была жестокой, преданной и чертовски невероятной. Помню, как задавался вопросом, каково это, когда кто-то вроде Табиты любит тебя.

И теперь я знаю.

•••

Операция прошла успешно, и через пять дней после неё я уже могу шевелить пальцами на ногах.

Табита прилипла ко мне, как ракушка, и расспрашивает каждого врача и терапевта. Она отказывается покидать больницу, и мы снова ссоримся из-за того, что она спит, развалившись в кресле. Мне это не нравится, а ей хоть бы хны. К счастью, она находит общий язык с одной из медсестёр, которая сжаливается над ней и прячет в палате дополнительную раскладушку.

Одну она ставит рядом с моей. И, как и раньше, я провожу много ночей, наблюдая за тем, как она спит, наслаждаясь её близостью.

А когда меня выписывают из реанимации, она берёт на себя миссию приносить мне еду. Она строга, когда нужно, и добра, когда хочет. Я почти уверен, что она сводит с ума моих психотерапевтов.

Единственный, с кем она меняется местами, — это Уилл. Он почти не разговаривает, разве что извиняется. Он выглядит уставшим и растрёпанным, но никогда не пропускает работу.

Сегодня он со мной на физиотерапии, потому что Табита пошла в местный тренажерный зал, чтобы размяться и принять душ. Мне неприятно думать, что у неё нет времени на отдых, что она живет впроголодь и спит на дерьмовой кровати из-за меня. Но она никогда не жалуется, поэтому я решил просто сдаться и позволить ей позаботиться обо мне.

Она отвлеклась от работы в ресторане, но все пришли на помощь. О Клео и Майло заботятся. Дорожки расчищают от снега, который наконец выпал. Это командная работа. Семейная работа. Это непривычно. Но Табита показала мне, что можно положиться на людей. Что я не обуза. Что они действительно вернутся, даже если это будет неудобно.

Ребята из боулинга даже прилетели в гости на шикарном частном самолете Форда Гранта. Это был сюрприз, которого я никак не ожидал. Друзья.

К тому же, Безумный Клайд был тем абсурдным развлечением, в котором я никогда не нуждался. Сам мужчина появился в инвалидном кресле, выглядя ещё более болезненным, чем я, и при этом разглагольствовал о том, что он знает парня, у которого есть медицинский блог, который мог бы поделиться со мной своим мнением. Всё, что мне нужно сделать, это отправить ему свои снимки.

Уэст рассмеялся, а Баш и Форд застонали. Всё это показалось мне... каким-то знакомым. Хорошее напоминание о том, что у меня так много общего с Роуз-Хиллом. Даже если одна из этих вещей — старик, который верит во все теории заговора, когда-либо существовавшие.

Схватившись за перекладину, я повторяю упражнения сидя и стоя, всё ещё ощущая лёгкое онемение, но уже чувствуя себя значительно лучше. Какое-то время я не был в этом уверен. Но с каждым днём мне становится всё лучше.

— Малыш, разве ты не должен быть уже в пути? — спрашиваю я Уилла.

Он опирается на стену.

— Нет.

— Мне не нужно, чтобы ты нянчился со мной.

— У меня перерыв.

Я поднимаю на него взгляд, пока терапевт говорит мне что-то о том, что нужно сосредоточиться на том, чтобы продавить пятку. Я не обращаю на него внимания и вместо этого смотрю на Уилла.

— Перерыв?

Он пожимает плечами.

— Мне нужно привести мысли в порядок, прежде чем я вернусь на ринг. Может, мне нужно больше практики.

— Уилл, ты на пути к тому, чтобы стать суперзвездой компании. Не делай этого. Не вини себя. В этом бизнесе иногда случается всякое. Мы должны собраться и двигаться дальше. Я твердо намерен вернуться на ринг и надрать тебе задницу.

Он улыбается, но улыбка вымученная.

— Хорошо.

— Дорогой, я дома! — Табита зовет от двери, ее волосы все еще влажные, как будто она спешила вернуться сюда.

— Хорошо. — Уилл опускает голову, как будто не может смотреть Табите в лицо. — Я ухожу.

Он проходит мимо неё, но она следует за ним в коридор, где я вижу, как она крепко обнимает его, а он едва отвечает на её объятия. Мне немного больно видеть, как он страдает, и я не знаю, что сказать ему, чтобы ему стало легче.

Я надеюсь, что Табита так и сделает. Я смотрю, как шевелятся её губы, пока она держит его за плечи. Крошечная маленькая задира справляется с огромным профессиональным борцом. Она слегка встряхивает его, без сомнения, проявляя свою особую жёсткую любовь.

Он сказал, что собирается завоевать её, но я сомневаюсь, что он понимает, что уже это сделал.

Когда она возвращается, кажется, что она чем-то отвлечена. Я вижу, как в её голове крутятся шестерёнки, пока она прикусывает нижнюю губу, но этот отсутствующий взгляд исчезает, когда мой физиотерапевт говорит:

— Честно говоря, я думаю, что ты можешь идти домой.





Глава 48 РИС


— Думаю, из-за того, что ты сломал себе спину, ты стал лучше подавать, — восклицает Уэст, когда я делаю свой первый страйк.

Хотя я всё ещё чувствую лёгкую неустойчивость, я официально здоров и могу подавать — и это меня неожиданно радует.

Баш стонет и проводит рукой по лицу.

— Ты вообще думаешь, прежде чем открыть рот?

Сухое «Нет» Форда заставляет меня рассмеяться.

Уэст лишь усмехается, не принимая это близко к сердцу.

— Разве это было бы весело? Ты так мило улыбаешься, когда я говорю такое дерьмо.

Мы с Фордом смеёмся, но не Баш. Он смотрит на Уэста своим фирменным недовольным взглядом. Он всегда был достаточно дружелюбен со мной. Я не могу сказать, то ли у него такой сухой юмор, то ли он действительно постоянно в таком плохом настроении.

— Ого. Ты меня прямо зажигаешь этой Гвенской искрой. Мне нравится!

Теперь настала наша с Фордом очередь стонать. Мы все знаем, что между ними что-то странное, но обычно мы ходим на цыпочках. Баш не очень-то откровенен.

— Нет никакой Гвенской искры.

Форд усмехается.

— Она определенно есть.

Баш поворачивается ко мне, явно ища поддержки, ведь между нами возникла шаткая дружба.

Я делаю большой глоток пива и склоняю голову набок, как будто размышляю.

— Прости, чувак. Должен сказать, между вами что-то есть.

— Видишь? Все знают. Просто… Есть какая-то энергетика. — Уэст дразнится, но Башу не до смеха.

— Не смей над ней издеваться. Можешь издеваться надо мной, но не над ней. — Слова звучат резко, и я вопросительно поднимаю бровь. — Не смотри на меня так. Она бывшая девушка моего сына. Не нужно так многозначительно поднимать бровь.

Я всё ещё. Мы говорили о системах безопасности. Мы говорили о боулинге. Но ни разу не говорили о его семье.

— Подожди, а сколько лет твоему сыну? — Мне нравится в Баше то, что он не лезет не в своё дело. Поэтому я никогда не лез к нему с расспросами.

— Двадцать четыре.

— Хм. — Я этого не ожидал. — Сколько тебе лет?

Уэст хихикает, а Баш закатывает глаза.

— Сорок. Достаточно молод, чтобы подарить Клайду почку.

Мы все замираем, и я поражаюсь тому, как ему удалось шокировать всех нас и завести совершенно новый разговор.

— Сумасшедший Клайд? — Спрашивает Форд, нахмурив брови.

— Да.

— Клайд знает об этом? — спрашивает Уэст, и мы все киваем, потому что никто не распространяет теории заговора так, как Клайд. — Кажется, он... неподходящий кандидат?

Баш снова пожимает плечами.

— Он смирился с тем, что ему пересадят новую почку вместе с правительственным устройством слежения.

— Дикость, — бормочет Форд, качая головой.

Баш пожимает плечами.

— У меня их две. Мы подходим друг другу. И я могу взять отпуск на зиму, чтобы восстановиться, а к пожароопасному сезону вернуться в строй.

— Ты намного приятнее, чем кажешься, Баш. — Уэст одобрительно хлопает старшего по плечу, за что получает такой взгляд, что кажется, будто он может убить.

Вечер проходит в хорошем настроении. Подшучивания, дух товарищества и взаимная неприязнь к Стретчу, который закатывает настоящую истерику, когда мы наконец побеждаем его.

Ощущения на удивление похожи на те, что испытываешь, когда становишься абсолютным чемпионом.

Когда Стретч подходит и начинает болтать, я бросаю на него свой лучший взгляд в стиле «Дикой стороны», поднимаю руки и изображаю движение, будто выжимаю тряпку для посуды.

Как и ожидалось, он отступает и избегает зрительного контакта, когда я прохожу мимо него на выходе. Слухи о моей профессии распространились по всему городу, и я не могу не задаваться вопросом, не боится ли он меня.

Надеюсь, что так.

Я еду по шоссе и чувствую себя счастливее, чем когда-либо. Я направляюсь домой. В дом, где живёт женщина, которую я люблю. Где живёт маленький мальчик, которого я люблю. Иногда я ловлю себя на мысли, как же мне повезло.

Каждый день, который я провожу с Табитой Гаррисон, я чувствую себя более цельным и осознаю, что это реальность, а не какой-то лихорадочный сон. Каждую ночь я засыпаю рядом с ней, а каждое утро просыпаюсь, обнимая её.

Мне не терпится вернуться на ринг — у некоторых людей на этот счёт своё мнение. Но не у Табиты. Она знает, как важно иметь цель. Она знает, что такое упорный труд. Она знает, что я буду счастливее всего, когда буду заниматься тем, что мне по душе.

То же самое можно сказать и о ней. Её ресторан процветает — особенно с тех пор, как я выплатил кредиты, которые она взяла, чтобы отправить Эрику на реабилитацию. Она была недовольна этим, но в конце концов смягчилась, когда я напомнил ей о её чувствах.

Мы команда. Позволь мне помочь тебе.

Чем больше времени мы проводим вместе, тем сильнее стираются границы между нами. То, что было её и моим, стало нашим. И впервые в жизни я не чувствую необходимости копить, прятать и защищать.

Я впустил её в свою жизнь, и, думаю, это меня исцелило. Мой психотерапевт тоже так считает.

Когда я вхожу в дом, я знаю, что она не спит, потому что через окна пробивается свет от фонарей на террасе. Наступила весна, и она снова сидит на улице при любой возможности.

Я пробираюсь через весь дом и направляюсь прямо к ней. Но не успеваю я дойти, как Клео преграждает мне путь своим фирменным «мур-мур-мур», появившись из ниоткуда.

— Привет, милая девочка, — шепчу я, поднимая её и держа на руках, как младенца. Она тут же начинает мурлыкать, прижимаясь ко мне. И я даже не притворяюсь, что мне это не нравится. Я выношу её на задний дворик. Табита ждёт меня под обогревателем, который я ей купил.

— Я думала, я твоя милая девочка? — спрашивает Табита, скрестив руки на груди и приподняв одну бровь.

Я усмехаюсь и кладу Клео на один из стульев, а затем подхожу к диванчику и сажаю Табиту к себе на колени. Мои руки опускаются на её бёдра, когда она садится на меня верхом и хватает меня за рубашку. Я крепко целую её и вздыхаю, когда её язык сплетается с моим.

Дом.

Я отстраняюсь только для того, чтобы подразнить её.

— Нет. Моя полосатая кошечка не милая. Она острая на язычок. Иногда даже солёная.

Она обвивает руками мою шею и демонстративно выпячивает нижнюю губу.

— Единственное, что меня огорчает, — это то, что Клео любит тебя гораздо больше, чем меня, в то время как ты… — она поднимает пальцы, изображая кавычки, — «ненавидишь кошек».

Я оборачиваюсь и смотрю через плечо Табиты.

— Не слушай её, Клео. Я люблю кошек.

Я слышу, как Табита издает смешок, но тут моё внимание привлекает что-то на столе. Монитор Майло стоит ровно посередине, рядом с ним лежит конверт из плотной бумаги.

— Что в конверте? — Спрашиваю я, откидываясь назад, чтобы встретиться с ней взглядом.

Она вертит головой, как будто ищет объяснение.

— Идея.

Я хмурюсь, крепко обнимаю её и тянусь к конверту, не в силах сдержать любопытство.

Она не останавливает меня, когда я открываю конверт прямо между нами и заглядываю внутрь.

— Если тебе не нравится эта идея, ничего страшного.

Я чувствую только бумагу.

— Я не хочу тебя обидеть. Я просто…

Она продолжает говорить, пока я вытаскиваю листы. Её голос затихает, пока я вчитываюсь в слова на странице. В глаза бросаются такие термины, как смена официального имени и имени супруга.

— Что это? — У меня трясутся руки.

— Я подумала, что, возможно, ты захочешь стать Гаррисоном. Ты, я и Майло? Какая я самонадеянная. Мне просто ненавистно осознавать, что тебе не нравится твоя фамилия. Чувство, что мы все вместе, могло бы быть приятным? Я не знаю. Может, я совсем спятила. Если ты не хочешь…

Рис Гаррисон.

Я не даю ей больше ничего сказать. Скомкав бумаги, лежащие между нами, я наклоняюсь и целую её, положив руку ей на затылок. Поцелуй получается страстным и отчаянным. В конце мы упираемся лбами друг в друга, а мои шёпотом произнесённые слова повисают между нами.

— Да, пожалуйста.





Глава 49 ТАБИТА


На розовых кустах в моём любимом месте распускаются почки, и от этого летнего настроения в горах всё кажется теплым и туманным. Солнце ласкает мою кожу, а смех Майло, когда они с Рисом сбегают с холма, звучит музыкой для моих ушей.

Я наблюдаю, как Рис подхватывает его на руки и крутит, потираясь бородой о его шею, пока малыш не начинает визжать. Его движения уверенные и сильные, его выздоровление — настоящее чудо.

Он вернулся на ринг и занимается тем, что любит. Он часто приезжает домой, чтобы тоже заниматься тем, что любит. А именно — быть с нами.

Всё между нами так... легко. После подъёма в гору прогулка по равнине кажется просто мечтой. Мы идём рука об руку, зная, что в жизни мало что может случиться такого, с чем мы не смогли бы справиться вместе.

Я никогда в жизни не чувствовала себя в большей безопасности, чем сейчас, когда знаю, что Рис рядом и что, даже если его не будет, он всегда вернётся.

Я опираюсь на руки, вытянув ноги перед собой, и любуюсь ими, лежа на старом спальном мешке.

Рядом со мной стоит урна с прахом моей сестры.

— Знаешь, чему я научилась за всё это время, сестрёнка?

Она не отвечает, да и с чего бы ей отвечать?

— Жизнь — это всего лишь оттенки серого. Люди — это оттенки серого. Ты. Я. Рис. Мама и папа. Никто не идеален. Я думаю, что Майло может быть воплощением чистого света. По крайней мере, сейчас. Но я уверена, что однажды он меня разочарует. — Я фыркаю. — В конце концов, он наш родственник. И бог свидетель, мы с тобой не идеальны. Но знаешь что? Это нормально. Это просто... быть человеком. Не думаю, что я когда-либо встречала кого-то более человечного, чем ты. Ты совершала плохие поступки, но и хорошие тоже. Ты бросила меня...

Я поворачиваюсь и поднимаю латунный контейнер, наблюдая, как солнечные лучи отражаются от металлической поверхности.

— Но посмотри, с чем ты меня оставила. — Майло набрасывается на Риса. Теперь, когда он лучше понимает, чем Рис занимается на работе, ему нравится бороться с ним, когда тот дома. В его атаках нет ни капли изящества, но радость сквозит в каждом его движении. — Посмотри на них. — Мой голос дрожит. — Хотела бы ты их увидеть. А может, и увидишь. Я надеюсь, что ты сможешь. Я знаю, что, несмотря на все наши сложные чувства друг к другу... Я знаю, что ты была бы счастлива увидеть это. Я всегда хотела, чтобы ты была счастлива.

Я смахиваю слезу со щеки. Тоска по сестре не стала меньше, но теперь я могу плакать о ней счастливыми слезами, а не только грустными.

— Не думаю, что тебе понравилось бы сидеть на моей полке в банке. Это как-то не очень… по-твоему. Думаю, тебе самое место здесь — на дикой стороне горы.

Я откручиваю крышку и сглатываю, когда она поддается. Я протягиваю руку и чувствую, как мелкий пепел проскальзывает сквозь пальцы. Я улыбаюсь, наблюдая за тем, как прах моей сестры развевается на ветру.

Когда я вдыхаю, мне кажется, что мои лёгкие наполняются воздухом, которого я не вдыхала уже много лет. Мне кажется, что здесь Эрика может быть в безопасности, на свободе и со всеми нами одновременно. Я делаю это в одиночку, потому что чувствую, что мне это нужно. А когда урна пустеет, я хочу только одного — чтобы мои мальчики были рядом.

Когда я смотрю на них, Рис уже наблюдает за мной. Потому что, конечно же, он наблюдает. Он всегда смотрит на меня. Он всегда меня поддерживает — тихо, нежно. Это так похоже на то, как будто меня укутывают тёплым одеялом в холодный день.

Когда я улыбаюсь ему сквозь слёзы, он наклоняет голову. В его глазах читается вопрос. Он знает, что мне нужен был этот момент с сестрой. Мне нужно было это завершение. Мне не нужна была публика, но он всё равно пришёл ради меня. Как и всегда.

Но теперь я хочу, чтобы они оба были ближе. Я хочу обнять их. Я хочу, чтобы мы были все вместе. И, как будто они всё понимают, они оба поднимаются ко мне на холм. Рука об руку.

— Я хочу разглядеть фигуры в облаках, — заявляет Майло с розовыми щёчками и широкой улыбкой.

Всё, что я могу сделать, — это кивнуть и посмотреть на него в ответ, удивляясь тому, как сильно я его люблю. Думаю, я бы сделала всё что угодно ради этого маленького мальчика.

Рис, должно быть, замечает эмоции на моём лице, потому что он отводит Майло в сторону, а сам встаёт с другой стороны от меня. Мои мальчики окружают меня, и мы вместе смотрим на небо, различая очертания облаков, пока не погружаемся в дружеское молчание. Их тепло согревает меня до самых костей. Никогда ещё я не чувствовала себя такой счастливой. Я закрываю глаза, чтобы насладиться моментом, и его сладость только усиливается от тихого голоса Майло, нарушающего тишину горы.

— Этот вид похож на пальцы. Сцепленные вместе.

Я улыбаюсь и поворачиваюсь на бок, притягивая Майло к себе. Прижимаю его к себе. От него немного пахнет Эрикой, и я чувствую себя как дома. Как и мужчина, который прижимается ко мне сзади. Он обнимает меня так же, как я обнимаю Майло.

Когда он обнимает нас, его мизинец соприкасается с моим.

И вот так мы плывём по течению под голубым небом, а над нами плывут большие пушистые облака.

Вместе.





Эпилог РИС


Четыре года спустя

Веревки хлещут меня по спине, когда я лечу прямо на Уилла, сильно сбивая его с ног вытянутой рукой. Он отлетает назад по идеальной дуге, прежде чем перекатиться на бок, драматично схватившись за поясницу.

Я стараюсь не улыбаться, но это мой последний поединок. И я отлично провожу время.

Толпа разразилась своим обычным кричанием «Это круто!», которое почти всегда звучит, когда Дикая Сторона и Миллионер Билл выходят на ринг. После многих лет тренировок мы с ним можем делать это с закрытыми глазами. Я отказался бороться с кем-то, кроме Уилла. Ему потребовалось много времени, чтобы оправиться после моего несчастного случая. Но он один из моих самых давних друзей и рестлер, которого я безмерно уважаю.

Я бы не хотел уходить по-другому.

Отвернувшись, я ставлю ногу на канаты и смотрю на толпу, любуясь зелёными товарами, насколько хватает глаз.

Прошло четыре года с тех пор, как я думал, что, возможно, никогда больше не выйду на ринг и не увижу эту картину. И вот я снова в «Чистом Пандемониуме» ради последнего матча.

Это последний раз, когда я смотрю на море людей с этой точки. Последний раз, когда я поднимаюсь по канатам и слышу, как люди скандируют моё имя.

И, как ни странно, мне совсем не грустно. Я готов.

Я опускаю взгляд на первый ряд сидячих мест, где сидит моя жена.

Майло, которому сейчас семь лет, сидит сбоку от неё и размахивает плакатом, на котором неряшливыми каракулями маленького ребенка написано «Дикая сторона — мой папа».

Наша дочь, Минка Гаррисон, прижата к груди с помощью пары лимонно-зеленых наушников, прикрывающих копну её темных волос.

Мои родственники со стороны жены, Лиза и Пол, тоже здесь — они одеты во всё самое крутое из Дикой Стороны, что можно купить за деньги.

На мгновение я теряюсь, глядя на них всех. Моя семья. Мой дом. При виде всех этих людей, которые поддерживали меня на протяжении многих лет, меня переполняет чувство благодарности.

За эту жизнь. За это приключение. За всю эту любовь.

Я качаю головой и улыбаюсь, глядя на результат всего, через что мне пришлось пройти.

Мне потребовалось много времени, чтобы добраться до этого места, но я наконец смирился с тем, что заслуживаю всего своего счастья. Я упорно трудился ради этого и теперь планирую провести остаток своих дней, наслаждаясь всем, что мне дано.

Табита подмигивает мне и кивает в мою сторону, выводя меня из ступора.

Бедняга Уилл. Я едва сдерживаю смех. Он меня убьёт за то, что я так долго заставлял его притворяться, будто у него болит спина.

Я подмигиваю жене и продолжаю подниматься по верёвке. От криков толпы у меня мурашки по коже, и я перестаю слышать все остальные звуки и мысли.

Только когда я смотрю на своего друга, который всё ещё корчится от «боли», я делаю последний символический жест. Медленно и намеренно я стягиваю маску с лица. Шум на арене становится оглушительным, и я наконец улыбаюсь.

Затем я поворачиваюсь и бросаю маску своей девочке. Она ловит её и, не раздумывая, надевает на лицо, а затем встаёт, хлопает в ладоши и присоединяется к толпе, которая ликует.

Я смеюсь, потому что внезапно оказываюсь в том недостроенном подвале и гоняюсь за Табитой. Она смеётся, на ней моя маска и моё кольцо. И это так же волнительно. Сейчас я одержим ею ещё больше, чем тогда.

Когда я совершаю последний прыжок с верхней верёвки, перед моими глазами проносится вся моя жизнь, полная приключений.

В своей жизни я многое повидал. Много где побывал.

Но теперь я не просто рестлер. Я отец, друг и муж Табиты Гаррисон, мегасексуальной брюнетки, которая готовит лучшую карбонару в мире.

И меня поражает, что это моя самая любимая работа за всю жизнь.

КОНЕЦ





