Глава 1. Вагон номер девять


Обустройство в поезде я начал с вещей: чемодан подровнял под полкой, сумку с харчами поставил к стенке, а дедов футляр с ручками переложил поближе к документам. Пригодится.

Кира на мою возню даже головы не подняла, потому что решала очередную задачу.

В дверь постучали, и в купе заглянула проводница в отглаженном кителе.

— Белье получаем сразу, молодые люди, — объявила она, выложив на полку два запечатанных пакета. — Зовут меня Валентина Егоровна, еду я с вами до самого Новосибирска. Кипяток в самоваре круглые сутки, чай со стаканами у меня. Мусор в коридор не выставлять, окно на перегоне не открывать.

— Валентина Егоровна, а с Новосибирском разница во времени большая? — спросил я.

— Три часа наберется, молодой человек, — ответила она. — Я местное время пишу мелом на доске у самовара, чтобы вы на станциях не путались. А кто отстанет, догоняет поезд за свой счет, имейте в виду.

— Мы запомнили, Валентина Егоровна, спасибо, — отозвалась Кира, не поднимая головы от сборника.

— И гитару свою наверху закрепи, молодой человек, — прибавила проводница уже от двери. — Тряхнет на стрелке, и будет тебе музыка раньше времени.

Гитару я уложил в нишу плашмя и закрепил ремнем чехла. Струны ослабил еще дома, так что ехать ей предстояло молча.

За окном стелилась степь с лесополосами, состав мягко покачивало. В обычном плацкартном вагоне к этому часу уже пахло бы вареной курицей, а пассажиры резались бы в карты, но тут было тихо: шелест страниц да перестук колес.

Вот только долго это умиротворение не продержалось.

Отправившись через полчаса заваривать чай, я застрял у самовара, потому что там уже стояла очередь из двух человек.

— Семечки будешь? — Девчонка с толстой русой косой протянула мне свернутый из газеты кулек. — Бери горсть, не стесняйся, у меня еще два таких. Я на кульки всю «Приазовскую правду» извела.

— Спасибо. — Я подставил ладонь. — Гончаров. Роман.

— Да знаем мы, кто ты, Гончаров, тебя же по телевизору показывали, — отмахнулась она. — Оксана Бондарь, поселок Береговой. А это Гриша из Камышеватской, у него дед рыбак, а сам он голубятник.

— Шульга Григорий, — солидно уточнил Гриша и пожал мне руку, вытерев ладонь о штанину. — Ты тарань уважаешь? У меня дедовой вялки полрюкзака.

— Уважаю, Гриша. Только как вы в Светлогорске оказались? Камышеватская вроде не по нашей ветке.

— Автобусом свезли, с шести утра, — объяснил он. — К вашему литерному собрали всех, кого удобнее было доставить через Светлогорск: меня, Оксану и Альфию из Степного. А остальных в Батайске подсадят, уполномоченный на перроне объявил.

Дверь дальнего купе откатилась, и оттуда выглянула аккуратная темноволосая девушка с заложенной пальцем книгой.

— Альфия, — вполголоса назвалась она. — Галиева. Вы тут надолго очередь заняли? Мне бы кипятку.

— Проходи вперед, мы тут все равно просто общаемся, — посторонился я.

В Староминской стояли четыре минуты, и за это время нас стало на одного больше. По перрону к вагону подбежал худой очкарик с чемоданчиком и плоским деревянным футляром под мышкой, а за ним, отставая, подтянулась целая процессия провожающих с авоськами.

— Яков Кац. Можно просто Яша, — представился он, отдышавшись в тамбуре и по очереди пожав руки всем, до кого дотянулся. — У меня при себе шахматы. Если кто играет, готов сесть в любое время суток.

— А это вся Староминская тебя провожала, Яша? — поинтересовалась Оксана, кивнув на перрон, где махали руками человек десять.

— Половина. Вторая половина работает, — серьезно ответил Кац. — У меня четыреста восемьдесят один, я в этот вагон на самом флажке проскочил. Добрал бы еще девятнадцать баллов — был бы героем станицы, как Гончаров. А так я просто Яша, сын аптекаря.

— Тогда тебе повезло, Яша, — обрадовалась Оксана. — У нас Альфия в шахматы играет, она утром в автобусе рассказывала.

Кац просиял и полез в футляр за доской.

В Кущевской картина повторилась, только вместо шахмат в дверях сначала показался перетянутый ремнем фанерный ящик, а уже за ним влез крепкий пацан с хитрым прищуром.

— Я Миша Гридин, — сообщил он, устроив ящик в нише. — Внутри приемник, сам паял. Не бойтесь, не рванет. Паяльник мать дома отобрала. Сказала, с паяльником в литерный не пустят. Соврала небось, ну и ладно, — махнул он рукой. А присмотревшись ко мне, прищурился еще хитрее: — Слушай, Рома, а по телевизору ты повыше был. Вас там подкручивают, что ли, для солидности?

— Там камера прибавляет, Миш, — развел я руками. — Жаль, что баллы считала не она.

— Ладно, сойдешь и такой, — великодушно разрешил Гридин.

— Ой, не могу, — прыснула Оксана. — А по радио ты, Гончаров, наверное, вообще басом говоришь, для солидности.

По вагону впервые прокатился общий смех. Ну и так вышло, что собрались мы в нашем с Кирой купе. Ясенева, если и была недовольна тем, что ей помешали учиться, никак этого не показала, отложив задачник и включившись в общую беседу.

К часу дня стало ясно, что мамину сумку пора разгружать: молнии на ней не сходились, а пахло изнутри так, что терпеть дальше было бессмысленно.

— Народ, выручайте, — объявил я, выставив на столик в нашем купе свертки. — Тут пирожки с картошкой и с яйцом, курица, огурцы и прочие помидоры. Мать собирала на роту солдат, боялась, что я с голоду умру. Так что, если сегодня не поможете, завтра курица потребует себе отдельный литерный талон, потому что в ней заведется жизнь.

— Вот это я понимаю — мама, — обрадовалась Оксана и высыпала рядом с пирожками полкулька семечек. — На весь вагон собрала. Сразу видно, как ты рекордсменом стал с такой-то мамой, Гончаров!

Гриша сходил за таранью и разложил ее веером поверх газеты. Кац сбегал за яблоками и вручил их мне чуть ли не под расписку.

— Просто так угощаться я не могу, у меня принцип, — объяснил он, поправив очки. — Считаем, что пирожки я у тебя выменял. Яблоки из своего сада, ранние, кисленькие… после жирного самое то. А еще лучше до еды, потому что клетчатка снизит всасывание холестерина.

— Яша, ты в поезде первый день, а уже лавку открыл, — восхитился Гридин, выбирая пирожок. — Гончаров, передай маме, что рота солдат сдалась без боя.

— Кому крылышко? — Я развернул курицу.

— Мне давай, — первым отозвался Гридин. — Гриша, а тарань дед сам вялит?

— Сам, — солидно кивнул Шульга. — Рецепт не скажу, Миша, не проси. Это есть великая дедова тайна.

Альфия молча принесла стопку салфеток, разложила их между свертками и только потом взяла себе пирожок с яйцом. Кира от курицы отказалась и придвинула к себе стакан.

— Мне пока чая хватит, Ром, — предупредила она мой вопрос. — В первый день дороги я почти не ем, потом наверстаю. А после обеда все садимся заниматься. До Батайска час, жалко его терять. Мы же не хотим опозорить наш край?

— Есть, товарищ командир, — вздохнул Гридин и сходил за задачником к себе в купе.

В Батайск мы вкатились в начале третьего. Вагон дернуло, потом тряхнуло еще жестче — наш литерный отцепили от местного пассажирского, и маневровый, посвистывая, потащил его вдоль пакгаузов. За окном проплыли составы, водокачка, столбы с проводами в шесть рядов.

— Так, граждане выпускники! — объявил сухой уполномоченный с папкой, проходя по коридору. — Из вагона на перецепке не выходить! Стоянка час, но вагон будут переставлять: нас ставят девятым, в хвост скорого поезда «Обь», и далее до Новосибирска мы следуем с ним. Меня зовут Корнеев Арсений Валентинович, если кто запамятовал. Посадка восточной группы через двадцать минут.

Пока нас тянули к хвосту «Оби», за окном проплыла маршрутная доска одного из ее вагонов: «Приазовск — Новосибирск». Потом сцепки лязгнули в последний раз, по перрону подошла группа с чемоданами, и началась посадка.

Первым поднялся высокий парень с аккуратной стрижкой. Он скользнул по мне взглядом, не поздоровавшись, и прошел в третье купе так, словно ездил в литерных с детского сада.

— Это Осокин Вадим, он из первого лицея, — вполголоса пояснил Гридин, отодвинувшись от окна. — Про него даже у нас в Кущевской знают. Три года подряд брал область по математике. До тебя, Гончаров, он тут главным умником области считался.

За Осокиным вошла девушка, на которую я обратил внимание еще на перроне, потому что не заметить ее было трудно: крепкая, полногрудая и фигуристая смуглянка с тяжелой черной косой через плечо. Поравнявшись с нашим купе, она оглядела меня с головы до ног и сообщила своим, не понижая голоса:

— Смотрите, тот самый. Из телевизора.

— А это Элени Пападаки, — снова шепнул Гридин. — Лена то есть. Про нее тоже слыхали. Она в уме семизнаки перемножает и делит, легенда математики. Язык у нее, говорят, тоже легендарный.

Следом прошел парень с гитарным чехлом за спиной: чехол был потерт на углах, вместо молнии шнуровка. Свой брат, значит.

— Ковальчук, — представился он, ни к кому отдельно не обращаясь. — Дима. Гитара не сдается в багаж, это я сразу говорю. Поедет со мной в купе, она есть не просит.

Дальше в дверях возник настоящий шкаф с перевязанной тесемкой коробкой, и в коридоре сразу стало тесно и уютно.

— Всем здравствуйте, меня зовут Мкртчян Арам, — пробасил он, аккуратно опустив коробку. — Тут пахлава, мама пекла. До Новосибирска она все равно не доживет, так что налетайте, кто смелый.

За Арамом шли две девушки. Первая представилась Аней Лемешко и тут же замахала кому-то на перроне. Вторая еще с подножки спросила, в каком купе едет врач, чтобы сразу сдать медицинскую карту. Последним брел парень, который, кажется, спал прямо на ходу.

— Соболевский! Марк! — окликнула его женщина, поднявшаяся в вагон следом за ним. — Спать будете после сдачи медкарты.

Она уже представилась всем, надев белый халат прямо поверх платья:

— Руденко Лариса Матвеевна, врач сопровождения. Так, молодые люди, кто не услышал с первого раза! Медицинские карты сдаем мне. Жалобы на здоровье тоже мне, и желательно до того, как станет поздно.

Медкарты Руденко принимала у восьмого купе строго по списку.

— Бондарь!.. Галиева!.. Кац, ваша очередь!.. Крамаренко Людмила! — неслось оттуда по всему вагону, так что фамилии я выучил раньше лиц.

— Я, — отозвалась та, что спрашивала про врача, и протянула карту.

Очередь у восьмого купе быстро рассосалась, а тут и «Обь» почти незаметно тронулась, и Батайск уплыл назад вместе с водокачкой и маневровыми. Теперь нас было четырнадцать лучших выпускников области, не считая проводников, и в вагоне номер девять свободным осталось только одно купе.

Минут через двадцать по вагону прошла Руденко со стопкой анкет, сверяясь на ходу с какой-то ведомостью. У нашего купе она остановилась.

— Ясенева, — зачитала она и подняла глаза от бумаг. — Кира Сергеевна?

— Да, — подтвердила Кира, отложив карандаш.

— Интересное кино. — Руденко перевернула лист. — А у меня вы, Кира Сергеевна, юношей числитесь. В посадочной ведомости в графе «пол» у вас стоит «М». Арсений Валентинович! Подойдите сюда, у нас находка.

Возникнув в проходе, Корнеев взял ведомость и поднял глаза на Киру.

— Так и есть, — нехотя признал он и поморщился. — Оператор в областном отделе, очевидно, ошибся.

Я покосился на Киру: та сидела очень прямо, молчала и слушала про себя-юношу, сцепив пальцы на сборнике.

— Вот вас по этой ведомости и расселили, — подытожила Руденко.

— По разнарядке вышло два светлогорских юноши, — подтвердил Корнеев. — Талоны напечатали по тем же данным, а проводник сверил фамилии и места.

А мы с Кирой думали, что нас намеренно поселили вместе, как одноклассников. Ну нет, до такой толерантности в этом мире еще не доросли.

— Порядок в таких случаях простой, — продолжил Корнеев, уже глядя на меня. — Девятое купе у нас резервное и пока свободное. Гончаров, вы переезжаете туда, и вопрос закрыт. Возражения?

— Никаких, Арсений Валентинович, — сразу согласился я. — Вещей у меня немного.

— Вот и хорошо. Выйдите пока в коридор, Гончаров. Ясенева, а вас я спрошу отдельно про размещение.

Я вышел, дверь за мной никто не закрывал, так что слышно было все до слова.

— Мне с Гончаровым нормально, Арсений Валентинович, — ровно ответила Кира. — Мы с первого класса знакомы, вместе готовимся, он мне не мешает. А переселяться из-за чужой ошибки мне будет неудобно. Если правила не запрещают, я останусь.

— Правила требуют, чтобы на такое размещение согласились оба соседа и сопровождающие в вагоне, — помедлив, проговорил Корнеев и повернулся к двери: — Гончаров, зайдите. Вы согласны остаться в этом купе?

Я шагнул обратно. Кира на меня не смотрела, но карандаш отложила. Первым порывом было все-таки уйти в девятое: для меня она оставалась школьницей, да и разговоров вокруг хватало. Но решать за нее после такого ответа я тоже не собирался.

— Согласен, Арсений Валентинович.

— Лариса Матвеевна?

— Медицинских возражений нет, — отозвалась из-за его плеча Руденко. — Ребята серьезные, вряд ли будут творить какие-то глупости. К тому же Ясенева уже совершеннолетняя, да и Гончаров на подходе.

— Тогда решение я вношу в журнал, — заключил Корнеев. — Дверь купе в дневное время не запирать, чтобы потом ни у кого не было ко мне вопросов. Все, инцидент исчерпан.

— И спать по графику, — прибавила Руденко, собрав анкеты. — Медицине с вашими нарушенными циркадными ритмами воевать некогда, тут четырнадцать растущих организмов на один вагон.

Зрителей в коридоре к тому времени набралось человек пять. Лена Пападаки, наклонившись к Ане Лемешко, произнесла вполголоса, но так, чтобы расслышали все:

— А что вы хотели, конечно, Гончарову можно больше всех.

Отвечать я не стал, да и не имело смысла, так что просто вернулся в купе и сел к задачнику. За окном уже тянулась чужая, не наша степь. Эта была суше, ровнее и без единого деревца до горизонта.

После Сальска солнце легло на эту степь плашмя, и вагон занялся вечерними делами: у самовара выстроилась очередь со стаканами, Оксана вполголоса напевала у окна что-то протяжное, Гридин в четвертом купе крутил свой приемник, вылавливая из треска далекие станции. Туда я и шел, когда меня окликнули.

— Гончаров, а расскажи, как это делается. — Лена Пападаки стояла в дверях третьего купе, скрестив руки, и зло улыбалась. — Мы все эти годы сидели над учебниками, занимались с репетиторами, зубрили, пока другие отдыхали на каникулах, а один человек учился спустя рукава, а потом за пару недель — бац! — и все выучил. Теперь его и по телевизору на всю страну крутят, и купе отдельное предлагают. Научи, а?

— Лена, подожди. — Осокин отложил задачник и, поднявшись с полки, спокойно вышел в коридор. — У меня вопрос проще и скучнее. Я с пятого класса езжу на областные олимпиады по математике, физике, химии и знаю всех, кто у нас действительно решает и чего-то стоит. Так вот, на областной я тебя ни разу не видел, не говоря уже о том, что в списках призеров твоей фамилии никогда не было. А на Едином ты взял максимум и по математике. Где ты был раньше, Роман?

— Вопрос-то законный, Гончаров, — поддержал от двери Ковальчук, пробегая пальцами по косяку, словно по грифу. — Ты не обижайся, я без наезда. Мне и самому интересно.

В коридоре стало тихо, только колеса стучали на стыках. Из четвертого купе высунулся Гридин с отверткой, у самовара замерла Оксана со стаканом, а из дальнего купе выглянул Арам. Под ребрами екнуло. Вопрос был хороший, и ответ у меня тоже имелся, только начинался он с того, что целую жизнь я прожил в другом мире, а для этих ребят такое объяснение не годилось.

Я поставил стакан на подоконник, но ответить я не успел. Дверь второго купе откатилась, и в коридор вышла Кира.

— Я отвечу за Ромку, — произнесла она, встав между мной и Осокиным. — Всем, кто не верит. Значит, так было. Когда пришла его карточка, я заставила его снова разобрать четырнадцатую задачу. У вас она, может, была другая, но у нас этот номер выпал капец сложным. И Ромка мне показал, как решил. Четко и ясно. Он показал весь ход от и до. Потом я спросила, как он начинал последнюю задачу, с обоснованием. Он назвал тот же заход, которым я сама после экзамена дошла до решения. Мне этого хватило. Я тоже считала его результат ошибкой, но больше так не думаю. А если кто сомневается, так для того мы и едем на подтверждение. И травить Ромку до этого с вашей стороны низко.

Кажется, я удивился сильнее Осокина. Одно дело услышать такое в разговоре наедине, как тогда, на Косе, где мы были вдвоем, и совсем другое — вот так, в вагонном коридоре, при чужих, которым она ничего не должна.

— Ты за него ручаешься, Ясенева? — уточнил Осокин, чуть наклонив голову.

— За то, что он умеет решать, — да. А остальное проверят в Новосибирске, — ответила Кира.

— А теперь отвечу я, раз уж спросили, — сказал я, взяв стакан с подоконника. — Сам бы хотел знать, где я был раньше, Осокин. Серьезно, без шуток… сам бы хотел. Но вышло как вышло, а вышло так, что в олимпиадах я не участвовал. Так что права Кира. В Новосибирске проверят, и если я пустой, то звенеть буду громко, на всю страну. Тебе тогда и спорить со мной не придется.

— Ответ принят, — хмыкнул из своего купе Гридин. — Хоть не юлит, и то хлеб.

— Результат покажет, — ровно проговорил Осокин и обернулся к Пападаки: — Лена, идем. В ресторане до девяти кормят.

Они прошли мимо меня по коридору, не оглядываясь. Потоптавшись, Ковальчук забрал из купе свой сборник и двинулся следом.

— Пахлавы хочешь? — Арам подошел с уже развязанной коробкой и протянул ее мне. — Ешь, Гончаров, не думай. Мама всегда говорит: поругался — съешь сладкого, и отпустит.

— Чай-то у тебя остыл, Гончаров, — подхватила от самовара Оксана. — Давай стакан, свежего налью.

— Спасибо, Оксана. Сейчас кстати.

Пахлава была липкая, ореховая, и с послевкусием у нее оказалось все в порядке. Потом мы слушали приемник Гридина: сквозь треск пробивалась музыка какой-то далекой станции.

— Тихо, не дышите, — скомандовал Гридин, подкручивая ручку. — Волна еле живая, я ее от самого Сальска веду… у-у, зараза, уплывает.

Про олимпиады больше никто не спрашивал…

О ночных правилах мы с Кирой договорились так: переодеваемся по очереди, второй ждет в коридоре, свет гасит тот, кто ложится позже. Свою очередь в коридоре я отстоял, изучая темную степь, где изредка проплывал одинокий огонек… и поди пойми, кто там живет и до какой станции ему добираться.

Когда я вернулся, Кира сидела на своей полке уже в домашнем и расплетала косу. Я отвел взгляд и занялся постелью.

— Подъем в семь, Ром, в восемь садимся за математику, я расписание составила, — предупредила Кира, щелкнув своим выключателем. — И не вздумай решать задачи под одеялом до трех. Мне невыспавшийся напарник с гудящей головой не нужен.

— Не буду, — улыбнулся я, потому что она напомнила мать Ромки. — Спокойной ночи, Кира.

— Спокойной ночи.

Уснула она чуть ли не мгновенно, с ее стороны доносилось тихое размеренное дыхание.

А ко мне сон не шел, а раз так, пришло время полной ревизии, а не пары вопросов перед сном. В компьютерных играх моего мира перед большим делом полагалось открыть рюкзак и посмотреть, что нажито и чем ты будешь платить. Вот нечто подобное я и решил сделать. Инвентаризацию, грубо говоря.

Повернувшись лицом к стене, вызвал систему.

Баланс показал уже известное: статус подтвержденного пользователя, лимит доверия, пустые графы списаний. Отложенные предложения лежали стопкой: пусть копятся. Каталог со времен последней ревизии не подешевел, цены остались прежними.

Дальше я вызвал главное.





История операций.

Режим: просмотр. Изменение записей недоступно.

07.06.2003. Стартовый взнос — списан.





Верхняя строка. Та самая, ради которой я и открыл журнал. В июне система на вопросы о взносе просто молчала, а в июле отказывала со ссылкой на мой уровень. Прижму и выясню, пообещал я себе тогда. Ну что, попробуем еще раз.

Состав и основание операции «Стартовый взнос»?





Отказано. Сведения об операции доступны со следующего уровня обслуживания.





Ага. В июле было «недоступны на текущем уровне», теперь «доступны со следующего». Растем.

Как повышается уровень обслуживания?





Уровень обслуживания пересматривается по итогам значимых событий профиля пользователя.





И это тоже было новостью, потому что в июле на тот же вопрос мне отвечали, что порядок повышения раскрывается только при достижении самого уровня. Значимые события, выходит. Одно такое у меня как раз начиналось в пятницу, в городе Новосибирске.

Перечень значимых событий?





Отказано. Перечень не раскрывается.





Ну еще бы. Было бы странно, если бы система вдруг выложила прайс на собственные тайны. Я свернул окно и полежал, глядя в темный потолок. Если успешное подтверждение поднимало уровень, наши интересы совпадали. Вот только значимым событием мог оказаться и провал. Пока это была только догадка, а ответ, похоже, лежал в верхней строке журнала.

В кармане висевшей на крючке рубашки хранилась Таськина «Аленка». Есть ее полагалось, когда читаешь что-то интересное, — такое было условие. Задачник Киры под условие не подходил, а журнал операций… пожалуй, да, но им сыт не будешь. Потерплю до настоящей интересной книжки.

За стенкой, в третьем купе, хохотнули раз, потом другой. Сквозь перестук колес долетело «телевизионный гений», и смех повторился уже в два голоса. Стенки в литерном вагоне оказались тонкими. А может, там и не старались говорить тихо.

Ну и пусть ржут на здоровье. Мне от их смеха ни холодно, ни жарко… ладно, вру. Немного жарко.

Поезд шел на восток, набирая по стране часы разницы. Первая работа у меня в пятницу. А доказывать, что я чего-то стою, придется, похоже, уже завтра, с самого утра.





Интерлюдия 1. Кира Ясенева


Свою лампу Кира выключила первой и легла, как привыкла дома — на правый бок лицом к стенке.

Поезд покачивало, колеса стучали ровно, с малым сбоем на стыках, и под этот звук хорошо думалось. Засыпала она всегда быстро, но перед сном полагалась проверка.

Кира уже и не помнила, когда у нее завелась эта привычка, но, не проанализировав события дня, уснуть не могла. Кажется, с первого класса, а может, и раньше — с садика.

В общем, каждый прожитый день Кира по пунктам проверяла и анализировала.

Последним стояло расписание. Подъем в семь утра, в восемь — математика, начать с геометрии. Все это расписано на бумаге. Час до Батайска она сегодня не потеряла и дальше терять время на учебу тоже не собиралась. Листок с расписанием предусмотрительно, чтобы не улетел, положила в сборник под обложкой, а рабочий карандаш остался на столике. Все, как и должно быть.

Следующим пунктом шел Гончаров. Вернее, то, как на него среагировали остальные, атаковав в коридоре.

Заступаться за него, понятно, она не собиралась, да и вопросы Осокина были вполне разумные. Она сама задавала их себе месяц назад, но ответить на них должен был Новосибирск, а не она. Так она себе и сказала, сидя над очередным сборником задач. Сиди, мол, Кира, решай свое, а по другим тебя не спрашивают.

А потом услышала, какая за дверью стоит нехорошая тишина, и откатила дверь раньше, чем додумала мысль, что хочет ответить за Ромку. И рассказала всем то, что видела своими глазами, и оценку ребятам дала тоже вслух:

— И травить Ромку до этого с вашей стороны низко.

Теперь, в темноте, она не могла понять, что на нее нашло. Да, она сказала правду и могла повторить каждое слово, правда от этого не изменилась бы. Ведь показал Ромка ей решение четырнадцатой задачи от и до, да и заход последней назвал тот же, которым она сама после экзамена дошла до ответа. Факты сходились.

Не сходилось другое: вышла-то она не из-за фактов, потому что те спокойно подождали бы до Новосибирска. Она вышла, потому что один раз уже промолчала.

Про последний звонок Кира думать не любила, но все равно думала часто. Ромка тогда встал перед всеми и запел, глядя на нее так, что деться было некуда. Пел, честно говоря, так себе. Неумело. Слова были слащавые, где-то подслушанные, и она ответила то, что думала, потому что врать не умела. Это была правда. Правда, сказанная при классе, и класс сделал с ней то, что делает всегда в таких ситуациях. Заржал. Громче всех хохотал Черкасов. Рома беззвучно заплакал и убежал, а она осталась сидеть, потому что не знала, что говорят в таких случаях, а говорить не то не хотела.

А через несколько дней Гончаров чуть не утонул. Говорили, что топился из-за нее. Бред, конечно, но чужие слова больно резали по сердцу.

Эту задачу она решала каждый вечер второй месяц и не могла найти ответ. Где была ее ошибка? В словах, в тоне, в том, что осталась сидеть, когда нужно было пойти за ним? Задача не решалась, потому что проверить было нельзя. Исходные данные остались в мае, и пути назад к ним не было.

С этим она и жила. Задача была без проверки, а вместо ответа — тихое дыхание Ромки в метре от нее.

С чего она вообще решила остаться с ним в одном купе?

Когда решали, где ей ехать и с кем, будто ее самой в купе не было, она промолчала, потому что злиться на ошибку в ведомости глупо, а на людей — точно не за что. Ведь Корнеев решал свою задачу по четким правилам.

Потом, когда ее наконец спросили, она ответила, что переселяться из-за чужой ошибки ей неудобно. Это была правда, но неполная.

Полная правда была короче — с Ромкой ей спокойно. Можно спокойно готовиться, спокойно молчать над задачей и спокойно пить чай, когда весь вагон ест курицу, и никто не пристает с уговорами.

Ребята, кстати, сходились лучше, чем она думала, а к вечеру вагон вообще стал похож на группу одноклассников. Оксана с кульками семечек, Яша со своим обменом яблок на другую еду, Альфия с вечными салфетками, Гридин со своей радиоволной, которую вел от самого Сальска. Здорово, что здесь все были как она — немного того. Никто у нее не спрашивал, почему она все время с задачником. Здесь у всех был свой своего рода задачник.

Когда Элени Пападаки сказала в коридоре, что Гончарову можно больше всех, Кира на это даже не среагировала, вот что странно. Пападаки перемножала в уме семизначные числа и при этом не знала главного условия задачи. Ведь Гончарову не «можно», ему надо! Ему одному из всего вагона придется доказывать то, что остальные доказывали много лет, и он это понимает. Она видела, как он собирается это делать, по тому, как он после всего этого спокойно сел и начал щелкать задачи. Прежний Рома, скорее всего, обиделся бы и ушел в тамбур.

Прежний…

Кира поймала себя на мысли, что четко разделяет Гончарова на двух разных Ром.

Прежний Рома спел один раз в жизни, и его растоптали.

Этот пел у костра так, что подхватила вся Коса, он уверен в себе, и рядом с ним Кире абсолютно спокойно. Ну вот, она снова об этом подумала. Новый Ромка и сам спокойный, и рядом с ним так же. Что же тогда с ним произошло?

Люди проще формул, так она считала всю жизнь, и люди пока ни разу ее не подвели. Не сходился у нее пока только один человек, и тот лежал сейчас на полке напротив и мерно дышал во сне. Хотя, может, и не спал. Наверняка решал или повторял что-то в уме, хотя обещал не решать. Ничего, утром по глазам будет видно.

Значит, так, подвела Кира итог, потому что без этого не засыпала.

Подъем в семь. В восемь — математика, а геометрия по расписанию. Задачу про то, что же случилось в конце мая, не решать, у нее нет ответа. Задачу про Ромку тоже не трогать, потому что у нее решение появится в Новосибирске, и она сделает все, чтобы оно сошлось.

Колеса стукнули на стыке, еще раз, еще. На третьем десятке Кира сбилась со счета и уснула, как засыпала всегда, закончив проверку дня.





Глава 2. Пять раундов


Ровно в семь меня разбудили, потолкав в плечо.

— Подъем, Ром. Иди умывайся, а я пока постели уберу, — распорядилась уже одетая Кира с полотенцем в руках.

Свежая и бодрая до отвращения. Ну разве так можно?

— Позавтракаем до Саратова, — объявила она, — а после стоянки садимся за математику. Я наше расписание скопировала.

Подавив зевок, я кивнул, протер глаза и побрел умываться.

У санузла уже стояла очередь из одного человека — Гридин с зубной щеткой за щекой и полотенцем через плечо.

— О, Гончаров, — обрадовался он, посторонившись. — А мы с Яшей поспорили, поднимет тебя Ясенева к завтраку или пожалеет. Она-то уже час как шуршит по всему вагону. Я на тебя ставил, между прочим. Точнее, на нее.

— Считай, выиграл, Миш. Кира подъем объявляет строже любого прапорщика.

— Это потому, что прапорщика ты не видел, — заметил из своего купе Яша Кац, протирая очки. — У нас в Староминской военрук был из прапорщиков. Вот у него, между прочим, подъем начинался с вечера.

От материнской сумки после вчерашнего общего стола осталось два пирожка и огурцы, так что завтракать мы пошли в вагон-ресторан, гуськом двигаясь по качающимся переходам. Талоны на дорожное питание Корнеев раздал еще в Батайске, по три отрывных на день: завтрак, обед и ужин. Все, что хотелось сверх того, — за свои.

— Кто талон потерял, тот питается воспоминаниями, — объявил он нам вслед из коридора. — Второй порции по одному талону не бывает, имейте в виду, молодежь.

За окнами шла уже саратовская сторона: меловые обрывы, лесополосы, элеватор у переезда. Я взял кашу, два яйца и булочку с чаем, Гридин — то же самое и сверху компот за свои, а Кира попросила у официантки стакан чая и к нему ничего.

— Ты со вчерашнего дня на одном чае, — не выдержал я, пододвигая ей свою булочку. — Возьми хоть кашу, до обеда далеко.

— Не надо, Ром, спасибо, — покачала головой Кира и отодвинула булочку обратно. — Я же говорила, что в дороге больше пью, чем ем. Приедем — наверстаю, а пока не уговаривай.

— Зря отказываешься, Ясенева, каша сегодня приличная, — сообщил Гридин с набитым ртом. — Не столовская какая-нибудь, а на молоке и с маслом, я даже удивился. Взял бы вторую, да талон один.

— Вот и не бери, Миш, дотерпишь до обеда, — улыбнулась Кира и сделала глоток чая.

Уговаривать я не стал, хотя это начало казаться странным. Фигура у Киры отличная, так что вряд ли девушка худеет. Может, со здоровьем что-то? Вчера — чай, сегодня — чай… Ладно, лезть в душу не буду. Захочет — сама расскажет.

Вернувшись из ресторана, мы сели за задачники. Дверь купе, по правилу Корнеева, днем не запиралась, и через коридор было слышно, как неподалеку Осокин с Ковальчуком тоже шуршат страницами. У самовара проводница Валентина Егоровна выводила мелом на доске: «Саратов — 08:00. Стоянка 35 мин».

Долго над задачником я не просидел, потому что в открытых дверях нашего купе встал Вадим Осокин. Я мысленно хмыкнул, потому что ждал этого и готовился. Правда, думал, что хотя бы до полудня продержатся, ан нет. Но и понять их было можно. Они годами зарабатывали право считаться лучшими — репетиторами, зубрежкой, каникулами над учебниками, — а тут по телевизору показывают троечника, у которого вышло лучше, чем у них. Согласиться с таким — все равно что признать, что все эти годы можно было не потеть. Я бы на их месте тоже не поверил.

Дождавшись, пока я подниму голову, Осокин сказал:

— Роман, разговор есть. Вчера в коридоре ты ушел от ответа, да и Ясенева за тебя ответила. Хорошо ответила, справедливо, не спорю. Только мне интересно, что же все-таки ты сам умеешь, без телевизора и защитников. Предлагаю решить что-нибудь прямо здесь. Ты и я, сборников нам хватит, время до Новосибирска тоже есть.

— Дуэль, значит, — протянул я, откладывая батину ручку.

— Можно и так сказать, — пожал плечами Осокин. — Уж очень хочется убедиться самому, что ты тот, за кого тебя принимают.

Кира оторвалась от задачника, сверкнула глазами, выпрямилась, набирая воздух, но ответить ни она, ни я не успели, потому что в дверях, отодвинув Вадима Осокина, возник Корнеев с папкой под мышкой.

— Так, молодые люди, дуэлей в литерном вагоне не будет, — объявил Арсений Валентинович, войдя и встав между нами. — Не для того я вас через полстраны везу, чтобы вы делились на победителей и побежденных попарно. А вот командную игру я поддержу, тем более что Госкомиссия для того дорожный практикум и выдавала. Карточки по пяти предметам у меня в папке, листы с ответами — там же. Предписано занимать вас в дороге с пользой, вот и займемся.

— Медицина командную игру тоже одобряет, — прибавила из-за его плеча врач Руденко. — А дуэли, напротив, запрещает категорически, потому у меня перевязочного материала на это не заложено.

— Тогда предлагаю так, — проговорил Вадим Осокин и повернулся ко мне. — Две команды по семь человек, а наберем по очереди, чтобы без обид. Согласен, Роман?

— Согласен, но только с одним условием, — сказал я, поднявшись. — Активно участвуют все, никто не отсиживается. Иначе это будет та же дуэль, только с болельщиками.

— Условие законное, и я его оформлю правилом, — кивнул Корнеев и раскрыл папку. — Порядок объявляю такой. Пять раундов по пяти предметам: русский язык, история, физика, химия, математика. В каждом раунде у команды семь личных карточек — по одной на участника. Комплекты у команд разные. За правильный ответ — один балл. Совещаться можно, но окончательный ответ дает владелец карточки. После личных карточек — общая задача на три балла. На нее у обеих команд одинаковое условие, поэтому двери купе прикрываете. Три балла получит каждая команда, которая сдаст правильное решение с обоснованием. Ответы находятся у меня. Судействую тоже я. Возражения?

— А уровень какой, Арсений Валентинович? — уточнил Осокин. — Если это школьные задачки на скорость, мы же с ними умрем со скуки.

— Уровень практикум держит сам, — не смутился Корнеев. — Личные карточки — на скорость и точность, вам такие в июне и попадались. Общие задачи составляла центральная ГКИ, они олимпиадные, посложнее. А в отдельном конверте лежит задача повышенной сложности, для безупречных медалистов, — на случай, если будет ничья.

— Есть дополнение, Арсений Валентинович! — воскликнул сияющий в предвкушении Миша Гридин. — Играть просто так неинтересно, давайте на интерес?

— Какой еще интерес? — прищурил глаза Корнеев.

— Да ничего такого, просто проигравшие накроют вечером чайный стол. Сгребем у кого что есть сладкого, ничего такого, вы не думайте.

— Сладости, как и чай вечером, не одобряю, но ставку санкционирую, — согласилась Руденко раньше Корнеева. — При условии, что в десять вечера все расходятся по купе и ложатся спать. И никаких мне ночных реваншей!

— Тогда математику я сдвигаю на завтра, раз так, — вздохнула Кира, закрывая сборник. — Но занятие не отменяется, Ром, а переносится.

— Как скажешь, — улыбнулся я. Вот же упертая.

Сверившись со служебным расписанием, Корнеев добавил последнее:

— После Саратова до моста через Волгу нам идти без малого пять часов. Значит, успеем провести все пять раундов, счет объявляю после каждого. К мосту управимся, а потом будем любоваться Волгой.

Саратов встретил нас ранней жарой, тополиным пухом и длинным перроном, по которому вдоль состава уже шли бабки с ведрами и связками рыбы.

Нашу вылазку возглавил Арам. Спустившись первым, он повел носом и двинулся вдоль ведер. Я сошел следом.

— Смотри и учись, Гончаров, — пробасил он, остановившись у третьей по счету бабки. — Копченого леща выбирают носом, а не на вид. Глаз у него должен быть ясный, спинка сухая, а пахнуть он должен дымом, а не черт знает чем, усек? Вот у этого хвост как веник — такого не бери. А вот этот… — Арам поднял леща за голову и повернул к солнцу, — этот золотой. Мать, почем золото?

— Молодой человек, рыбу с перрона — только после моего досмотра! — раздалось сверху. Руденко стояла на подножке, сложив руки. — Покупать я вам не запрещаю, но есть без проверки не дам.

— Лариса Матвеевна, так я же и выбираю так, чтобы вам работы не было, — не смутился Арам и поднял леща повыше. — Вы посмотрите, какая спинка. Сухая, как степь за окном.

— Берем двух, Арам, не скупись! — крикнула с подножки Оксана. — Распробуют, потом за уши не оттащишь!

Лещей в итоге купили трех. Руденко спустилась на перрон, понюхала у всех жабры и одного вернула хозяйке.

— Этот к употреблению не допускается, запах несвежий, — объявила она и вынесла вердикт: — Эти два годные. Держите их лучше в газете и на солнце не оставляйте. Слышал меня, Арам?

И сама завернула рыбин в свежую газету.

Когда тронулись, приступили к командной игре.

Набирали команды уже на ходу, в коридоре при всех. Корнеев подбросил монетку, и первый выбор достался Осокину.

— Пападаки, — назвал он не раздумывая.

— Ясенева, — ответил я так же коротко, и Кира молча встала рядом.

Осокин взял Диму Ковальчука, а я — Мишу Гридина.

— Кац, — сказал Осокин на следующем круге. — Шахматист в команде не помешает. Слышал, они дотошные, въедливые и внимательные. Нам такой нужен.

Яша расцвел.

— Беру занудство на себя, — пообещал он, переходя на сторону Осокина. — Буду проверять каждый ответ по два раза, у меня принцип такой.

Настала моя очередь, и я назвал Шульгу.

— Кого? — не поверил кто-то в глубине коридора. — Голубятника?

Все ждали, что я возьму Арама или сонного полиглота Соболевского. Гриша Шульга стоял красный и смотрел в пол.

— Гриша вчера у самовара рассказывал, за сколько его дед доходит на баркасе до дальней банки при трех разных ветрах, и ни разу не сбился в расчетах, — пояснил я, не дожидаясь вопросов. — Мне в команде нужен человек, который держит числа в голове и не дергается, когда все вокруг орут. Остальному научимся по ходу.

— Правильно мыслишь, Гончаров, — одобрил Гридин, перейдя на мою сторону коридора. — Гриша — человек очень терпеливый. Слышал, он и голубей с крыши часами сманивает. Знает толк в выдержке.

Дальше разобрали быстро: к Осокину ушли Соболевский, Крамаренко и Лемешко, ко мне — Альфия Галиева, Оксана Бондарь, а последним — Арам Мкртчян.

— Ладно, разбудите меня к раунду, — протяжно зевнул Соболевский и закрыл глаза. — Лучше за минуту, раньше бесполезно.

— Меня постоянно последним выбирали, что в футболе, что в казаках-разбойниках, — печально прогудел Арам, встав за моей спиной, как стена. — Так что я привык и не обижаюсь. — И зачем-то добавил: — Зато у меня пахлава есть.

Расположились посередине вагона: наша семерка в пятом купе, осокинская — в третьем, а Корнеев с папкой занял пост в коридоре между ними, у окна. Личные карточки обсуждали с открытыми дверьми, а на время общей задачи купе прикрывали, чтобы команды не слышали друг друга.

Пока Саратов со своими депо, пригородными составами и дальним заводским дымом оставался позади, я успел сделать главное: раздать своим роли. Оксане — читать карточки вслух, потому что голос у нее четкий и поставленный. Альфие — вести проверку и счет, Кире — сборку общих задач, Гридину с Арамом — черновики. Грише — слушать условия и держать в голове числа.

— Поехали, — объявил Корнеев. — Начинаем с русского.

Первый раунд начался весело, а кончился спором. Личные карточки мы закрыли все семь, даже Арам справился со своим «не» и «ни», но на общей задаче — разборе длиннющего предложения со всеми запятыми — команды сдали листы почти одновременно и разошлись в одной-единственной запятой перед «как».

— Здесь сравнительный оборот, наша запятая правильная! — вскинулась Оксана, заглянув Корнееву через плечо. — Арсений Валентинович, ну посмотрите же внимательно!

— В листе ответов допущены оба варианта, — признал Корнеев, изучив оборот. — Раз так, я готов засчитать три балла обеим командам.

— Тут «как» стоит в значении «в качестве», и запятая при нем не нужна, есть такое правило, — разобрал предложение зевающий Соболевский, которого растолкали как раз на этот раунд, и снова прикрыл глаза. — В следующем раунде будите, когда до моей карточки дойдет.

— Не надо обеим, Арсений Валентинович, — сказал я. — У них обоснование чище, они правило назвали, а мы угадали. Так что три балла их, если по справедливости.

— Ничего себе, — только и проговорила Оксана.

Осокин же смерил меня долгим взглядом, но промолчал.

— Что-то ты расщедрился почем зря, Гончаров, — покрутил головой Гридин. — Я бы за эти три балла до самой Волги торговался, а ты просто так отдал.

— Зато одну личную мы завалили, так что не завидуйте, — сообщил из третьего купе Яша Кац, сверив свои листки. — Дима Ковальчук перепутал паронимы. Счет сейчас такой — у нас девять очков, у вас семь.

Корнеев сверился со своим листом и подтвердил, что счет семь — девять, ведет команда Осокина.

Чай у всех давно остыл, но отвлекаться на самовар не хотелось никому, потому что второй раунд Корнеев объявил, едва убрал листы первого.

На истории я, как и ожидал, все же посыпался. Карточка мне выпала простая для любого из ребят… но не для меня: год учреждения Государственной комиссии Испытания.

— Девяносто второй, — уверенно сказал я, пока Корнеев дописывал предыдущий ответ.

— Девяносто четвертый, — поправила меня Альфия. — В девяносто втором приняли Уложение, а Комиссию и Испытание ввели через два года, вместе с законом о службе. Это во всех учебниках так, Рома.

Очевидно, за разговорами в нашем купе внимательно следили, потому что тут из третьего донесся радостный возглас Лены Пападаки:

— Скажите пожалуйста! А по телевизору говорили, что Гончаров знает все предметы безупречно! А он в простейших датах запутался. Может, и остальное у него так же?

— И правда облажался, — развел я руками. — Арсений Валентинович, мой окончательный ответ — девяносто четвертый, как у Альфии.

— Записываю ответ владельца карточки, — сухо уточнил Корнеев, дописав строку. — До сдачи вслух думайте сколько угодно, совещаться правила разрешают. Балл ваш.

— Не переживай, Рома, у каждого свой предмет провисает, — утешил Гридин, пододвигая мне черновик. — У меня вот химия хромает на обе ноги… и ничего, живу как-то.

— А у Миши еще и русский слабоват, — вставила Оксана. — Ну, ничего, до Новосибирска поставим на ноги вас обоих. — Глянула на меня и добавила: — Или троих.

Общую задачу — сопоставить три указа по датам и последствиям — мы в итоге взяли, а вот Арам на своей карточке засыпался, перепутав два съезда, и шесть личных плюс три общих дали нам девять очков против семи у команды Вадима Осокина.

Пока Оксана читала следующую карточку, я пил остывший чай и размышлял. Уложение я помнил, рубль помнил, а год Комиссии перепутал, потому что новейшую историю зубрил, как хронику фантастического мира, а эти ребята в ней просто выросли. Хорошо, если на подтверждении историю спрашивать будут все же по учебниковым знаниям, а не по детству, которого у меня здесь не было.

К концу второго раунда счет сравнялся: шестнадцать — шестнадцать.

Физику мы тоже взяли, причем красиво, хотя и не всухую. Вышло так, что Оксана на своей карточке перепутала, куда смещается точка опоры, и балл этот уплыл. Зато Гридин расщелкал свою задачку первым, а к общей задаче я успел только назвать первоисточник — она была перельмановская, из «Занимательной физики», только пароход в ней заменили на автомобиль, — и дальше команда справилась без меня.

Оставалась Гришина карточка, и вот тут все чуть не встало. Шульга взял ее, прочитал, побелел и начал играть желваками. Я заглянул в карточку через его плечо и увидел, что задача была про грозу, свет и звук.

— Гриша, — сказал я. — Вот скажи нам, ты голубей в грозу гоняешь?

— Сдурел, что ли… — удивился он. — В грозу нельзя, птицу побьет. Дед мой, кстати, грозу по секундам меряет. Сверкнуло — считай до грома. Три секунды — километр. Тут вон шесть секунд написано… выходит, два километра до нее, до грозы этой.

— Вот ты и ответил, — сказал я. — Теперь то же самое, только Арсению Валентиновичу и громко.

Гриша повторил сказанное, начав неуверенно, но потом все громче, а «побьет птицу» вышло у него так убедительно, что Корнеев, сверяясь с листом, крякнул и засчитал нам балл без лишних вопросов.

— Ну, Гриша! Ай да дед у тебя! — хлопнула ладонью по столику Оксана.

На Сенной, где состав постоял минуту и пропустил встречный, мы все еще вели, но счет шел впритирку. У нас двадцать пять, у команды Осокина — двадцать три.

Отыгрались они на химии. Осокин спокойно разобрал свою карточку, между делом поправил Крамаренко в валентностях, а общую задачу — цепочку превращений на полстраницы — решил, кажется, раньше, чем наша Оксана дочитала условие.

— Цепочка на кислоты, тут пугает только длина, — пояснил он, возвращая лист Корнееву. — На области такие простейшие задачки дают в первом туре, для разминки.

Мы свои семь карточек закрыли все, а вот на общей уперлись в предпоследнее звено и сдали цепочку недописанной, так что раунд ушел им целиком: десять очков против наших семи. Всегда считал, что химию знаю неплохо, но, в отличие от меня, Осокин в ней жил.

— Тридцать два — тридцать три в пользу команды Вадима Осокина, — объявил Корнеев после четвертого раунда, и вагон загудел.

— Один балл! Один несчастный балл, люди! — прижав ладони к щекам, загоревала Оксана.

— Ничего, Оксан, на математике у вас будет шанс, — пообещал из третьего купе Кац. — Царица наук все-таки!

К математике серьезно готовились обе команды. Лена Пападаки вышла в коридор, встала у окна против нашей двери и неторопливо размяла пальцы.

— Диктуйте условия целиком, — предложила она. — Я запомню.

Корнеев, разумеется, отказался и отправил ее к себе в купе.

— Задавака, — фыркнула Оксана.

Однако, выпендривалась Пападаки не просто так. Благодаря ей, их карточки закрывались одна за другой… все, кроме одной, так как Аня Лемешко потеряла на своей знак, а с ним и балл.

Зато нашу общую задачу я узнал с первых строк и тихо сказал своим:

— Это Сканави, часть для поступающих, только числа переставлены. Решается не сложно, но длинно. Погнали.

Далась задачка нам все же трудом и напрочь исписанными черновиками, зато принесла важнейший балл. По итогу раунда вышло, что мы набрали семь личных и три общих очка против их девяти. Причем Кира сдала наш лист за секунду до того, как Пападаки подняла руку со своим.

— Сорок два — сорок два, — потирая руки, объявил Корнеев. — Что ж, пять раундов отыграны, а победителя нет… Значит, пришло время того самого конверта с задачей повышенной сложности для медалистов. На кону пять баллов, решают обе команды, и побеждает не та, что быстрее напишет, а та, что первой объяснит верное… — он выделил это слово интонацией, — решение вслух и до конца. Времени у вас ровно до моста, молодые люди.





Дорогие читатели, не могу ответить сразу всем, да и не все из вас заходят в комментарии, поэтому отвечу здесь.

Главное, спасибо вам огромнейшее за теплые слова и поддержку! Не знаю, сколько продержусь, но пока ваши отзывы, лайки и награды вдохновляют меня писать в любую свободную минуту.

Также хочу ответить всем, кто убедительно мне доказал в личных сообщениях, что реконструкции монархии в России случиться не могло ни при каких обстоятельствах, потому что это невозможно.

Возможно, что невозможно, не спорю, но то же самое можно сказать и про перенос сознания в другой мир и про систему. Простите, что не отвечаю лично. Просто, если я начну вступать в дискуссии с каждым экспертом, на текст самой книги времени вообще не останется.





Глава 3. Состав длиной четыреста двадцать метров


Корнеев вскрыл конверт и заулыбался. А прежде чем заговорил, я понял, что этот человек здесь не просто так. Гляди ж ты, и задачки у него при себе, и замашки… скажем так, людей особого сорта. Неужто ради меня его приставили? Решили ненавязчиво проверить, не пустышка ли Гончаров?

— Ну надо же… — проговорил Корнеев. — И в задачке мост, и тут у нас мост впереди. Да. В общем, задачка про поезд и мост, ребята.

— Фу-у-ух… — вытер лоб рукавом Миша Гридин. — Пять раундов держались, а рассудит нас, похоже, мост. Чертовски красиво вышло, а, ребят?

— Но-но, Гридин, — донесся голос Руденко. — Поругайся мне тут!

Все еще улыбаясь, Корнеев зачитал условия задачи, чеканя каждое слово:

— Значит так. Состав длиной четыреста двадцать метров движется равноускоренно. Голова состава проходит мост за сорок секунд, а хвост — за тридцать. От въезда локомотива на мост до момента, когда хвост состава покидает мост, проходит шестьдесят секунд. Найти длину моста, скорость состава при въезде и ускорение.

На некоторое время в вагоне повисла тишина, а потом заговорили сразу все.

— Стоп, стоп, стоп! — замахал руками Ковальчук. — Как это: локомотив едет по мосту сорок секунд, а хвост — тридцать? Они же одним составом прицеплены, им положено одинаково!

— Опечатка в карточке, наверное, — предположила Аня Лемешко. — Так же не бывает.

— Условие противоречивое, я считаю! — поддержала Оксана уже из нашего лагеря. — Пусть Арсений Валентинович перечитает!

А за окном тем временем белые от полуденного солнца пакгаузы Сызрани ушли назад, полотно легло под уклон, и открылась широкая, слепящая Волга с далеким бакеном на стрежне. Вагон качнуло, потому что состав придержали, а потом меня мягко потянуло назад, и ферма Александровского моста, который, кстати, в свое время считался самым длинным в Европе, встала впереди.

— Никакого противоречия нет, — тихо сказал я, когда собрал команду в нашем купе. — Хвост просто отстает на четыреста двадцать метров. Поезд разгоняется — вот как наш сейчас, чувствуете? Перед мостом придержали, теперь набираем.

— Точно… — Кира подняла голову, и глаза у нее загорелись. — Хвост въезжает на мост позже, когда ход уже набран, потому и секунды у него другие. Ромка прав, это легко решается. Дайте мне листок или салфетку, любую.

— Дайте Кире салфетку, а от тебя, Гриша, нам нужны три момента времени, — распределил я. — Ты числа в уме держишь лучше всех в команде, сам сегодня показал.

— Угу, — сглотнув, кивнул и начал загибать пальцы Гриша Шульга. — Хвост сошел с моста на шестидесятой секунде, а пробыл на мосту тридцать. Значит, заехал на тридцатой. Локомотив сошел на сороковой. Вот и все моменты: тридцатая, сороковая, шестидесятая.

— Дальше объясняю на пальцах, без всякой алгебры, — продолжил я. — Пока хвост доехал до моста, локомотив прошел ровно длину состава: четыреста двадцать метров за тридцать секунд. А с сороковой по шестидесятую, пока хвост докатывался, локомотив снова прошел ровно состав: те же четыреста двадцать, но уже за двадцать секунд. Альфия, подели.

— Четыреста двадцать на тридцать — четырнадцать метров в секунду в среднем, — тут же отозвалась Галиева, не заглядывая в черновик. — Четыреста двадцать на двадцать — двадцать один. Один и тот же поезд, а средние разные. Значит, и правда разгоняется, и разгоняется ровно, раз в условии так написано.

— А раз разгон ровный, то средняя скорость — это скорость точно на середине времени, — подхватила Кира, уже черкая свои уравнения. — Четырнадцать метров в секунду поезд шел на пятнадцатой секунде, посередине первого куска. Двадцать один — на пятидесятой, посередине второго. Семь метров прибавки за тридцать пять секунд дают по двадцать сантиметров в секунду за каждую секунду. Теперь откатываем от пятнадцатой секунды к нулевой… минус пятнадцать раз по двадцать сантиметров… минус три метра. Одиннадцать метров в секунду на входе. Одиннадцать на три и шесть… тридцать девять и шесть километров в час.

— А мост, Ясенева? — не выдержал Гридин. — Мост-то сколько?

— А мост… — задумчиво сказала Кира, дописав на салфетке последнюю строчку. — Его сорок секунд… посередине, на двадцатой, он шел пятнадцать метров в секунду. А пятнадцать на сорок дают нам шестьсот метров ровно.

На последних словах Киры под колесами грохнул мост, после чего я громко объявил ответ на задачу.

Наша команда высыпала в коридор. Там Корнеев перевернул карточку, сверился и поднял глаза.

— Сходится, — раньше него нехотя сказала Пападаки, выглянув в коридор.

— Шестьсот метров, одиннадцать метров в секунду, ускорение ноль целых две десятых метра на секунду в квадрате, — сказал Осокин. — У них верно, Арсений Валентинович, подтверждаю. Мы отстали на два шага.

— Сорок семь — сорок два, — объявил Корнеев и закрыл папку. При этом он бросил на меня оценивающий взгляд и едва заметно одобрительно хмыкнул, кивнув. — Значит так, молодежь. Викторина окончена. Проигравшая команда Осокина накрывает стол и угощает выигравшую команду Гончарова. Ставка есть ставка.

— Да! — заорал Арам так, что Кира вздрогнула.

— Дурак! — сказала она.

Тут же все загомонили, а Корнеев громко откашлялся и добавил:

— И еще. Разговоры о незаслуженности рекорда Романа Гончарова на этом предлагаю прекратить. На мой взгляд, парень более чем достойно себя проявил.

— Точно! — сказал Гриша и заглянул мне в глаза. — Я в тебе ни разу не сомневался, Рома. Честно-честно!

И тут ко мне протиснулся Яша Кац и протянул руку.

— Поздравляю, Рома. — Ладонь у него оказалась неожиданно крепкая. — Это было как в хорошем этюде, у тебя все фигуры работали, даже пешки. — Он бросил лукавый взгляд на Арама. — Особенно пешки, я бы сказал.

Арам Мкртчян показал ему кулак:

— Я тебе такую пешку покажу, ты ее из своей… потом не достанешь!

— Мкртчян! — среагировала Руденко.

А Яша быстро закончил:

— В следующий раз, Ром, хочу в твою команду, у меня принцип играть там, где интереснее.

После моста мы пообедали в вагоне-ресторане и ненадолго завалились спать.

Около четырех поезд вошел в Самару с ее элеваторами и портовыми кранами, а к семи все собрались, разместившись вперемешку в коридоре у пятого купе. Девчонок усадили, а парни остались стоять.

Чайный стол проигравшие накрыли на совесть. Ковальчук натаскал стаканов на весь вагон.

— В другой раз рубимся на гитарах, Гончаров, — проворчал он, расставляя их на столике. — Вот там я вас всех и сделаю. Заранее предупреждаю.

Лемешко выставила домашнее печенье, Людмила Крамаренко нарезала аккуратными дольками лимон, а Пападаки принесла ароматную заварку. Валентина Егоровна добавила к разнообразию обещанные пряники из ресторана.

— Проиграли — накрываем, — сказал Осокин, выставив на стол банку абрикосового варенья.

Саратовские лещи, прошедшие досмотр Руденко, легли на газету между семечками Оксаны и яблоками Каца. Туда же ушли последние материнские пирожки: до Новосибирска им все равно было не дожить.

— А от победителей — пахлава, — провозгласил Арам, водрузив в центр стола мамину коробку.

Гриша взял пряник и сказал:

— А здорово с мостом получилось, ребята. Дед говорит, что рыба идет косяком, а ум — артелью. Я раньше не понимал, а теперь дошло.

Мы начали оживленно обсуждать прозвучавшие вопросы, а потом, когда все размякли, Оксана завела что-то протяжное, про степь и дорогу, и половина ребят, не сговариваясь, начала ей подпевать. Ковальчук слушал, склонив голову, и сам не замечал, что выстукивает ритм по столешнице.

— В десять — отбой, — напомнила нам Руденко.

В свое купе мы вернулись без четверти. Кира села на свою полку, вытащила из сумки расписание и решительно перечеркнула в нем что-то ручкой.

— Завтра подъем в семь, но математику сдвигаю на девять, — пояснила она, поймав мой взгляд. — Хоть позавтракаем без гонки. И победителям тоже надо иногда есть сидя, а не на ходу.

Я снял с крючка рубашку и достал из нагрудного кармана Таськину «Аленку» — ту самую, которую полагалось съесть, когда читаешь что-то интересное. Условие сестра поставила строгое, но сегодняшний день тянул на самую интересную книжку за последний месяц, и я решил, что Таська бы зачла.

— Держи. — Я разломил шоколадку пополам прямо в фольге. — Половина твоя. Без тебя мы бы не выиграли.

Кира потянулась за своей половиной, и пальцы наши встретились над фольгой. Она не отдернула руку, и я не отдернул, а потом «Аленка» все-таки перешла по назначению, и Кира спросила, разглаживая фольгу на колене:

— Ром, а зачем ты отдал им те три балла, на русском? Мы бы выиграли и без всякого конверта, и нервы были бы целее.

— Затем, что задача по справедливости была их, — ответил я, устраиваясь на своей полке. — А еще затем, что Осокину я мог доказывать, что чего-то стою, до самого Новосибирска, и все без толку. Видно же, что я ему не нравлюсь. Так зачем давать лишний повод прицепиться?

— Ну, то, что чего-то стоишь, ты сегодня всем доказал, — признала она наконец и щелкнула своим выключателем. — Съешь уже свою половину, стратег. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Кира.

Шоколад за день подтаял в кармане, но хуже от этого не стал. За стенкой, в третьем купе, было тихо — впервые за два вечера. Поезд шел на восток, перестукивая на стыках, и где-то впереди лежали Урал, Новосибирск и тысяча тех, кому я еще ничего не доказал. Причем доказывать придется как с мостом, то есть мало решить — надо объяснить вслух и до конца. Будем считать, сегодня я потренировался. Но со своим вагоном, кажется, разобрался. Почти со всем.

Разбудило меня то, что поезд сбавил ход и пошел в гору. Вагон кренило то вправо, то влево, колеса на поворотах поскрипывали, и сквозь сон я успел понять, что степь за окном кончилась. А потом по дверям купе пошел стук, только не колесный.

— Подъем, граждане европейцы! — загремел в коридоре Миша Гридин, приложившись ладонью, судя по звуку, к каждой двери по очереди. — Через пятнадцать минут столб «Европа — Азия»! Валентина Егоровна лично обещала! Кто Азию проспит, тому потом всю жизнь придется врать, что видел!

Кира на своей полке уже сидела и переплетала косу. За окном стояло раннее утро, по склонам тянулась тайга, в разрывах ее краснели скалы, а поезд шел медленно и все время поворачивал, так что время от времени из окна был виден чуть ли не весь наш состав.

— Урал, Ром, — сказала Кира вместо доброго утра. — Уфу ночью прошли, я слышала сквозь сон, как стояли.

А я, выходит, проспал Уфу вместе со всеми остатками Европы. Ну и ладно, невелика потеря, ночных перронов у меня за спиной было много, да и впереди еще, надеюсь, немало.

В коридоре набралось полвагона, и выглядело это войско живописно. Кто в спортивном, кто в рубашке навыпуск, Яша Кац в очках и с заспанным лицом. Арам Мкртчян занял собой сразу два окна.

— А я нарочно не ложился, — протерев очки, сказал Яша. — Ну сами подумайте, когда я еще раз из Европы в Азию поеду? Может, вообще никогда.

— Ты, Яша, главное, не моргни в нужный момент, — предупредил Гридин. — Моргнешь — и все, пропустил Азию, жди обратного поезда.

Проводница Валентина Егоровна прошла от самовара со своим мелом и постучала им по доске, где уже стояло написанное.

— По поездному двадцать минут седьмого, по местному девятый час, — объявила она. — Смотрите в правую сторону, молодые люди. И окна на перегоне не открывать, имейте в виду.

Столб вылетел из-за скалы — серый обелиск с двумя словами по бокам — и пропал раньше, чем Оксана дочитала вслух:

— «Евро»!.. Ну вот и все. Была Европа — и кончилась.

— Поздравляю, граждане азиаты, — торжественно произнес Гридин и пожал руку ближайшему попутчику, которым оказался Арам. — Часть света у нас теперь другая, а вот поезд тот же. Забавно, правда?

— Гриша, а голуби твои знают, что ты теперь азиат? — спросил Кац, водрузив очки на место.

— Голубям все равно, — солидно ответил Гриша Шульга. — Их хоть где выпусти, они домой полетят. Дом у них один — в Камышеватской.

Из третьего купе выглянул и Вадим Осокин. Посмотрел на пролетающие скалы, на нас, ничего не сказал и ушел обратно. Лена Пападаки выйти вышла, но встала поодаль и итог подвела за всех:

— Столб как столб. У нас на въезде в Приазовск и то виднее.

— Так то Приазовск, Лена, там и люди виднее, — не растерялся Гридин, и даже Пападаки хмыкнула.

Посмеялись и начали расходиться — кто досыпать, кто занимать умывальник. Кира от окна отошла первой, и мне не понравилось, как она это сделала. Слишком аккуратно, перехватывая рукой поручень, как будто пол под ней был ненадежный.

— Ты чего? — спросил я уже в купе.

— Ничего, Ром, — села к столику и закрыла глаза Кира. — Горы. На поворотах голову ведет. Сейчас пройдет.

Судя по тому, как она держала спину, проходить оно не собиралось…

К завтраку Кира со мной не пошла.

— Иди без меня, — сказала она, не открывая глаз. — Мне сегодня эти переходы между вагонами не по силам. И не смотри так, я не заболела. Меня укачало, это разные вещи.

Оставлять это так я не собирался, но и лезть в душу тоже. Если к Челябинску не пройдет, пойду за Руденко.

В ресторане меня определили за столик к Гридину и Кацу. Вагон мотало на поворотах так, что компот в стаканах ходил кругами, и Яша на всякий случай придерживал свой стакан двумя пальцами.

— А Ясенева где? — спросил Гридин, оглядев зал. — Заболела, что ли?

— Укачало ее, — объяснил я. — Осталась в купе, я ей потом чаю принесу.

— Слушай, а она у вас вообще ест? — Кац поправил очки и серьезно посмотрел на меня. — Я же вижу, вторые сутки на одном чае. Вчера за общим столом ни пирожка не взяла, сегодня завтрак пропускает.

— Говорит, в дороге не ест, приедет — наверстает, — ответил я.

— Бывает такое, — не стал спорить Кац. — А от укачивания средство простое, у нас его в аптеке весь курортный сезон спрашивают. Сухарь грызть и смотреть вдаль, на горизонт. Таблетки мятные еще, но где их тут взять.

— Вот и проверим, Яша. Сухари достану, а горизонта за окном на всех хватит.

В ресторане я управился быстро, а на обратном пути выпросил у Валентины Егоровны пару сухарей. Крепкий чай с двумя кусками сахара заварил сам, у самовара, и принес все это в купе, где Кира сидела над закрытым задачником, что само по себе говорило о многом.

— Так, — сказал я, выставив стакан. — Крепкий чай и сухарь. Грызи по чуть-чуть, помогает. И пересядь на мою сторону, по ходу поезда легче. А смотреть надо в окно, вдаль, а не в строчки.

— Откуда ты все это знаешь, Ром? — Кира подняла на меня глаза, но на мою сторону пересела.

— Сухарь — это Яшина аптечная наука, он за завтраком целую лекцию прочитал, — сознался я. — А про место по ходу… Таську у нас в детстве в автобусе укачивало, пока отец не догадался сажать ее вперед. С тех пор ездит как королева и еще других учит.

Про Таську я, положим, сочинил на ходу — откуда мне знать, как ее возили в чужом детстве. Но совет был верный, я его из своей прошлой жизни притащил.

Кира взяла сухарь, посмотрела на него с сомнением и вдруг усмехнулась.

— Ладно. Только не смотри на меня, как Лариса Матвеевна на перронную рыбу. Ты же со вчерашнего дня думаешь, почему я не ем, просто спросить стесняешься.

— Думаю, — не стал отпираться я. — И версий у меня нет.

— Со здоровьем у меня все в порядке, если ты об этом. — Она отпила чаю и стала грызть сухарь, аккуратно, с уголка. — Это лечебное голодание. Я про него читала прошлой зимой, там принцип простой: несколько дней на чае и воде — и голова работает яснее, а память цепче. Я перед Испытанием на себе попробовала, и это не сказки, Ром, я сама заметила. Задачи словно легче раскладываются. Вот и решила, что до Новосибирска голодаю, а на подтверждение выйду со свежей головой. Приедем — наверстаю, я же обещала.

— И как, работает? — спросил я, кивнув на закрытый задачник.

— Вчера видел же, — пожала плечами Кира. — Работает.

Крыть было нечем. В моей прошлой жизни врачи про голодание перед экзаменами сказали бы много разного, но отговаривать человека, который все проверил на себе и решил, — занятие пустое. Да и не за этим я пришел.

— Тогда одно условие, — сказал я. — Сухарь все-таки погрызи. Голодной тебя укачивает вдвое хуже, тут никакая свежая голова не поможет.

— Уговорил, но пока только один сухарь, — слабо улыбнулась Кира, отломив еще кусочек. — Только математику это не отменяет. В девять сядем, как я говорила.

В девять она, как и обещала, открыла сборник, придвинула черновик и минут пять просидела над первой же задачей, становясь зеленее на глазах. Поезд как раз вписывался в длинный поворот, и весь вагон вело широкой дугой.

— Все, — сама закрыла сборник Кира, раньше, чем я успел что-то сказать. — С горами не поспоришь. Математика не отменяется, Ром, а переносится — на после Челябинска, там, говорят, начнется равнина. И не радуйся.

— Я и не радуюсь, Кира, — отозвался я. — Сижу тихо, починяю примус, учу физику.

За стенкой тем временем Гридин гонял свой приемник. По уральским горам ловились какие-то новые станции, и аппарат трещал и свистел на весь коридор.

Я вышел и предложил:

— Миш, пошли к тебе. У твоего окна небось берет лучше.

— Одинаково там берет, я же антенну… — начал Гридин, поднял на меня глаза, покосился на нашу дверь и осекся. — А. Ну да. У меня лучше. Пошли, чего встал. И Яшу заберем, он все равно под ухом зудит про клетчатку.

Ушли к нему всем шумом — с приемником, Яшиными шахматами и Оксаниным кульком с семечками. Гридин крутил ручку, выдергивая из треска далекую станцию с музыкой, я пристроился с физикой у окна — и тут сквозь свист и перестук колес из третьего купе долетел другой звук. Струна, еще струна, подтяжка колка. Дима Ковальчук расчехлил гитару.

— Слыхал? — убавил приемник и мотнул головой в сторону звука Гридин. — Он же вчера за столом обещал: в другой раз рубимся на гитарах. Вот и готовится. Ты как, Гончаров, участвовать будешь?

— Я буду физику решать, Миш, — ответил я.

— Ну-ну. — Гридин вернул ручку на место, и музыка снова утонула в треске. — Только Дима, по-моему, уже все за тебя решил.





Глава 4. Не про тебя песня


Уговорить меня тоже сыграть что-нибудь, хотя бы «Я — свободен», которую ребята слышали по телевизору, им не удалось. Даже когда Пападаки сложила руки в молитвенном жесте и, сделав трогательное личико, проговорила: «Ромочка, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» — я все равно не поддался. Так и зубрил физику.

— Ну ты кремень, — одобрительно кивнул Гриша. — Перед такой дивчиной устоял!

Ленка Пападаки, жгучая фигуристая гречанка, как я заметил, прекрасно осознавала свою красоту, а потому крутила остальными парнями как хотела. Но вот со мной не вышло.

Горы кончились перед самым Челябинском. Дорога выпрямилась, вагон перестало раскачивать на поворотах, и Кира к стоянке вышла в коридор уже не такая бледная, поэтому к Руденко я решил пока не идти. Да и, может, это уже не имело смысла, раз дело было не в здоровье, а в «лечебном голодании».

Челябинск встретил нас длинным перроном, заводским дымом за путями и такой толпой, какой мы с самого Батайска не видели. На доске у самовара было написано: «Челябинск — 12:41. Стоянка 30 мин».

Из вагона высыпали все. Первые минуты просто ходили вдоль состава и озирались, потому что после двух суток в вагоне было на что посмотреть.

— Ничего себе, — остановилась посреди перрона Оксана Бондарь. — Да в один этот вокзал войдет весь наш поселок, и еще место останется. Тридцать минут стоим, чего зря топтаться. Пошли по киоскам, посмотрим, чем тут торгуют.

Торговали, как выяснилось, всем сразу. В первом киоске лежали газеты и открытки, во втором — минералка, печенье и мороженое в бумажных стаканчиках, а в третьем, у самого выхода в город, — изделия из зеленого камня с прожилками: бусы, шкатулки и пепельницы.

— У нас такого не продают, — сказала Пападаки, задержавшись у витрины дольше всех. — Взять, что ли, родным сувениры?

Яша Кац застрял у первого киоска — купил там открытку с челябинским вокзалом.

— Маме, — объяснил он, спрятав открытку в карман рубашки. — Я с каждой большой станции беру, эта уже третья. Приеду — она их на буфет поставит, по порядку, а я буду рассказывать, как ехал.

— Ты бы лучше отправил ей по почте, — посоветовал я. — Открытки придут, когда ты уже вернешься, наверное, со штампами и марками. Так интереснее.

— А это идея! — просиял Яша. — Отправлю на обратном пути, чтобы города и штампы совпадали.

Тут же, вдоль всего перрона, стояли торговки, у каждого вагона свои: вареная картошка с укропом, огурцы, пирожки, вобла на расстеленной газете…

А горячее было только у двух теток в платках, у которых дымились укутанные в одеяла кастрюли с пельменями. Возле них Оксана и оказалась раньше всех.

— Божечки, да тут пельмени! — радостно воскликнула она, наклонившись над кастрюлей так, что пар пошел в лицо. — Домашние! Беру, и не отговаривайте! У меня уже слюнки текут!

Она выпрямилась и обернулась к остальным.

— Кто еще будет?

— Меня считай, — отозвался Миша Гридин, и следом за ним откликнулись еще несколько голосов.

Тут к кастрюлям подошла Руденко, и Оксана выжидательно на нее посмотрела.

— Погодите, девушка, — наклонилась над паром Лариса Матвеевна. — Горячие, пахнут нормально. Если уж берете, то ешьте сразу. До вечера не оставляйте ни в коем случае, а то все подтверждение рискуете провести в инфекционном.

Потом погуляли еще, разминая ноги, а вскоре нам замахала Валентина Егоровна, и мы вернулись в вагон.

Когда тронулись, я пошел к самовару заварить Кире чаю покрепче и с сахаром, как вчера. Из третьего купе на весь коридор шел перебор, это Дима Ковальчук опять взялся за гитару и не отпускал ее до самого обеда.

После Челябинска, как Кира и обещала, мы с ней занялись математикой. За окном пошла зауральская равнина — степь, березовые колки, редкие озера с белыми от соли берегами.

Кира отработала свое расписание сполна и за час с лишним прогнала меня по такой подборке зубодробительных задач, что я взмок.

А потом в дверь заглянул Гриша Шульга со своей карточкой из дорожного практикума.

— Можно, Ром? — спросил он, красный уже на пороге. — Задачу-то я решил, а вот сказать вслух… Ты же говорил, тренироваться надо.

— Заходи, Гриша, садись, — сказал я и подвинулся. — И представь, что рассказываешь не нам, а кому-нибудь своему, кто тебя дома всегда слушал.

— Понял, расскажу как деду, — согласился Шульга, сел, длинно выдохнул и рассказал: сначала сбивчиво, потом ровнее, а на выводе даже голос поднял.

— С обоснованием, по шагам, ничего не пропустил, — подвела итог Кира, сверившись с карточкой. — Гриша, если так же расскажешь на защите, краснеть тебе будет не за что.

Тут к нам, постучав костяшкой по косяку, заглянул Вадим Осокин.

— Кира, есть предложение, — сказал он. — Вчерашняя задача из конверта Корнеева решалась и вторым способом, через график. Хочу сверить ход именно с тобой.

Кира посмотрела на меня, пожала плечами и кивнула Осокину.

— Через график? Интересно. Пошли к вам, у нас тут занято. Рома с Гришей занимаются.

Тем временем Ковальчук со своей гитарой уже успел перебраться к Араму, так что третье купе, куда ушли Осокин с Кирой, освободилось, и оттуда еще долго доносилось «а если по оси взять время…» пополам со смехом. Смеялась, между прочим, Кира.

Я уткнулся в физику и обнаружил, что задачи, которые только что легко решались, теперь почему-то даются со скрипом. Да ладно. Я аж не поверил ощущениям, прислушавшись к себе. Ты чего, Гончаров, ревнуешь?

Улыбнувшись своим мыслям, выкинул эмоции из головы и сосредоточился на задачах.

Курган мы прошли почти без остановки, и до самого ужина за окном не менялось ничего, кроме облаков…

После ужина ребята, не сговариваясь, собрались между нашим и пятым купе. Кто устроился у нас, кто у Арама, а кто остался в коридоре у окон. Проводница Валентина Егоровна принесла из ресторана сушек и угостила.

Оксана уселась в нашем с Кирой купе, высыпала на стол семечки из очередного кулька и, пока рассаживались, завела вчерашнюю протяжную казацкую песню про степь и дорогу.

А когда довела до припева, оборвала и повернулась ко мне.

— Слушай, Гончаров, а спой ты, — попросила она. — Мы же все по телику видели, как ты у себя в городе пел. Я тот сюжет раз пять посмотрела, песню ты тогда спел такую еще бодрую. Тот самый Гончаров, который поет, — это же про тебя говорили? Ну не просто же так ты с собой гитару взял?

— Точно! — обрадовалась Аня Лемешко. — Я тоже видела! Ну правда, Рома, спой, а?

— Ребята, давайте не будем, — подняв обе ладони перед собой, покачал я головой. — Не буду я сегодня петь, не обижайтесь.

Славы этой мне и дома хватило по самые уши. Последние недели из телевизора не вылезал и наелся этого с лихвой. Объяснять это я не стал, но Оксана, кажется, что-то поняла и тоже не стала настаивать.

— А может, он без телевизора не поет, — сказала Ленка Пападаки со своего места, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышали все. — Там, говорят, и не такое умеют. Споют за тебя, подрисуют.

— Монтаж, Лена, страшная сила, — согласился я, не оборачиваясь. — Спою на обратном пути, после подтверждения, тогда и проверишь, умею ли я без телевизора.

В коридоре откатилась дверь третьего купе.

— Да чего вы к человеку пристали? Не поет — и не надо, — сказал, выбравшись в коридор с гитарой наперевес, Дима Ковальчук. — А я ведь предлагал еще вчера, что зарубимся на гитарах в другой раз. Вот он, другой раз, Гончаров. Ты отказался — дело твое. Сиди теперь и слушай, как у нас во дворе играют.

Он заиграл… и оказался хорош. Три аккорда, зато какие уверенные, голос дворовый, с хрипотцой, а главное — кураж. Начал со старой станичной, про степь и атамана, и Шульга, к моему удивлению, знал ее всю и загудел снизу вторым голосом — дед, объяснил он потом, поет ее, когда сети чинит. Потом пошла портовая, про то, как уходят в море и не все возвращаются, и у Лемешко заблестели глаза.

— Не обращайте внимания, — всхлипнула Аня, отмахнувшись от Людмилы Крамаренко, которая штопала рядом воротник Гришиной парадной рубахи. — Я на песнях про дом всегда реву. Пойте дальше.

А на третьей, веселой, где припев подхватывается сам, пел уже весь вагон, даже сонный Марк Соболевский выводил что-то со своей полки, не просыпаясь до конца.

Я подпевал, где знал, а больше слушал. Перебор в запеве у Ковальчука оказался хитрый, с подцепом, — я бы такой с ходу не повторил. А еще я запоминал, что здесь поют и на каких словах слушатели включаются. У меня в голове лежала музыка на двадцать лет вперед, которые здесь уже никогда не случатся. Целый плейлист, как сказали бы у нас, и половины из того, что я слушал всю свою жизнь, в этом мире просто не было.

После веселой песни Ковальчук раскраснелся, перебрал струны и коротко покосился на дверь третьего купе, где стоял, прислонившись к косяку, Вадим Осокин.

— А теперь старая. Дворовая, — объявил Дима и посмотрел уже на меня. — А знаете, как ее у нас поют?

И завел вкрадчиво, с оттяжечкой:

— Чужой билет — счастливый путь, садись, пока не сняли. Чужим умом легко блеснуть, пока не проверяли…

На «чужом билете» я напрягся, догадываясь, о чем песня, и поставил стакан на столик, пока не дрогнула рука. Песня была, судя по всему, дворовая, а попала так, как Ковальчук при всем желании попасть не мог.

Я сидел с ровным лицом и слушал дальше, но Кира, я видел краем глаза, уже смотрела не на Диму, а на меня. А следом за ней и остальные начали бросать на меня взгляды, оценивая реакцию.

— Пускай горит твоя звезда, и все твердят о чести… — дерзко тянул Ковальчук, скалясь мне в глаза. — Но проводник спросил тогда: «А ты на чьем здесь месте?»

К концу второго куплета уже все все поняли. Лемешко перестала подпевать на середине строчки. Кира закрыла сборник, который держала на коленях, и щелчок обложки в наступившей тишине вышел громче, чем надо. Стало слышно колеса.

— Ты, Дима, сейчас этой песней сам и подавишься, — процедил и начал подниматься со своего места Миша Гридин. — Спой ее еще разок в Кущевской, у нас за такую…

— Да что вы все как на собрании?! — хохотнул Ковальчук и обвел взглядом коридор, но поддержки не нашел нигде, даже у Ленки Пападаки. — Песня такая, она вообще ни про кого! Дворовая, ей сто лет в обед. Не про тебя песня, Гончаров, ты не думай.

— А я и не думаю, — ухмыльнулся я. — Это ты решил, что я подумаю.

Осокин в дверях третьего купе молчал и не двигался, а я смотрел уже не на него, а на Ковальчука. Злобы в нем, похоже, никакой и не было, так что унижать его в ответ мне не хотелось.

Отставив стакан, я вышел в коридор, тронул Гридина за плечо, чтобы сел, и протянул руку.

— Дай-ка.

Хмыкнув, Ковальчук отдал гитару и отступил к окну. Гитара оказалась легче моей и старше, с потертым до дерева верхом, но строй держала. Я перехватил гриф и попробовал струны. Петь я сегодня не собирался, но вот стоял с чужой гитарой и не помнил, в какую секунду передумал.

Песня подвернулась сама, хотя была она совсем про другое. В прошлой жизни ее пели про армию: парня забирают из дома, стригут под ноль и ставят в строй, и вся его юность разом оказывается в сапогах. Мне было двадцать три, когда она загремела из каждого окна, и мы с ребятами разучили ее в тот же вечер.

Прикинув, что на что заменить, я начал играть. Переделывал на ходу, экспромтом, а потому вышло кривовато, но главным в песне было настроение, а не слова.

Гридин поднял голову. Оксана перестала щелкать семечки и подалась вперед, ловя мелодию, когда я дошел до припева:

— Здравствуй, утро в облаках! Здравствуй, юность на парах! Пропади, моя тоска, вот я и студент, ура!

— …студент, ура! — повторила за мной Оксана, примериваясь, и я кивнул ей, чтобы подхватывала.

— Кто со станции, кто с моря, кто из степи без огней, — заражаясь настроением песни, весело пропел я. — Всем нам ехать, всем нам спорить, вместе легче, веселей!

На втором припеве Оксана уже пела со мной в полный голос, а сбоку загудел Шульга. К концу подхватили остальные.

Осокин послушал еще немного и отступил в купе. Дверь за ним мягко откатилась и встала на место. А Пападаки поднялась со своего места, пересела на край нижней полки ближе к проходу и смотрела на меня уже без всякой насмешки.

Потом попросили, уже и не понять кто, потому что требовали хором, и я спел им и «Свежесть без сахара», и «Я — свободен», но больше петь ничего не стал. Решил, что пока не придумаю достоверно, что и откуда я услышал, новых песен петь не буду. Как и говорить, что я автор. Как-то претило мне присваивать чужое, пусть в этом мире от этого никто и не пострадает.

Разочарованно гудя, народ из протеста даже хлопать после последней песни не стал. Но и расходиться не спешили, пока Руденко не напомнила про десять часов. Оксана с Кацем успели записать слова к себе в тетрадки, а я вернул гитару Ковальчуку грифом вперед.

— Держи, Дима. Гитара у тебя хорошая, голосистая. Научишь перебору, который в запеве у станичной?

— Вторая струна у нее плывет… Дорога длинная. Может, и научу, — проворчал, принимая инструмент, Ковальчук.

Без пяти десять мы с Кирой наконец остались в купе одни.

— Заметил, кто чем занялся после вчерашней викторины, Ром? — спросила она, убирая расписание. — Пападаки весь день просидела с задачником. А Ковальчук взял гитару. В Новосибирске эта разница станет видна еще лучше.

— Пожалуй, — согласился я, забираясь на свою полку. — Только Ковальчука я бы не списывал, Кира. Мозгу нужно переключаться, и песни его станичные — способ подготовки.

— А я никого и не списываю. Просто смотрю, кто как готовится, и прикидываю, кто нам там будет соперник, а кто попутчик. — Кира щелкнула своим выключателем, и в купе остался только синий свет ночника. — Спокойной ночи, Ром… — И добавила уже из темноты, совсем другим голосом: — Ты же говорил, петь не будешь.

— Я и не пел. Просто ответил.

Под стук колес я уснул почти сразу.

Петропавловск мы миновали ночью, Омск я проспал тоже, а проснулся уже среди плоской Барабинской степи, в озерах и камышах до горизонта.

Вагон с утра жил по-новому. Гриша Шульга принес мне новую карточку сразу после завтрака, сел напротив и рассказал решение почти без запинок, а сбился всего раз, и то на середине.

— Дед говорит, что и язык мозоль набивает, — сказал он, краснея уже от удовольствия. — Кажется, до меня дошло, о чем он.

Осокин опять увел Киру в третье купе со своим графиком, и это, похоже, становилось у них привычкой, а я, к собственному удивлению, поймал себя на том, что прислушиваюсь к их разговору чаще, чем к своей физике. А Дима Ковальчук после завтрака все-таки показал мне станичный перебор, и полчаса мы по очереди мучили его гитару, пока в дверях не встала Руденко.

— Инструмент убрали, — распорядилась она. — У меня от вашей музыки дисциплина в вагоне падает.

В Барабинске Валентина Егоровна высунулась из тамбура и показала нам в дальний конец перрона.

— Рыбу берите у бабки с краю, — распорядилась она. — Пелядь копченая, другой такой до самого Тихого океана не будет. Остальных не слушайте, у них вчерашняя.

Пелядь у бабки с краю смели всю, и последний общий стол вышел рыбным и шумным.

— У нас такую не поймаешь, — вынес приговор Гриша Шульга, обгладывая хребет, и добавил что-то еще из дедовских прибауток про чужую рыбу, которая кажется вкуснее, чем своя.

До Новосибирска оставалось еще несколько часов, и вагон понемногу затихал, а степь за окнами только к вечеру начала густеть поселками и заводскими окраинами. Вот тогда все и полезли за чемоданами. Гридин уложил приемник в фанерный ящик и объявил на весь коридор:

— В Новосибирске я вам Японию поймаю. Оттуда до нее ближе, я по карте мерил.

А Кира сняла с крючка приготовленное платье и выставила меня в коридор.

В коридоре у окна стоял Вадим Осокин и смотрел на первые пригороды.

— Волнуешься? — спросил я, вставая рядом.

— Готовлюсь… — поправил Вадим, не поворачивая головы, после чего добавил: — А ты нормальный, Ром. Лучше, чем я думал.

— Не такой уж нормальный, — не согласился я и улыбнулся. — Моя сестра Таська с тобой бы тоже поспорила.

Осокин кивнул и ушел к себе, а я вернулся в купе, где Кира уже переоделась, достал оба чемодана и поставил их у двери, а чехол с гитарой закинул за плечо. За окном пошли заводы, мосты, пути в десять рядов…

Вскоре поезд, простояв минуту у красного входного светофора, тяжело подкатил к перрону. Новосибирск-Главный оказался огромным — зеленый вокзал с башней стоял над путями, как дом культуры размером с порт.

На перроне нас уже ждали. Вдоль вагонов шли люди с повязками ГКИ и табличками областей, которых я насчитал десятка два только в нашем конце состава. У соседнего вагона строилась делегация с Волги, а на другом пути разгружался еще один состав, и оттуда гортанно перекликались ребята с Кавказа, а за ними выходила целая толпа с одинаковыми спортивными сумками — эти, судя по табличке, приехали из самой Москвы. Тысяча лучших выпускников страны съезжалась сюда сегодня и завтра, и перрон был забит делегациями.

— Приазовская область, четырнадцать участников, двое сопровождающих! — доложил уполномоченный Корнеев человеку с папкой-планшетом и повязкой.

— Приазовская область, четырнадцать и двое, принято, — отметил что-то в списке тот. — Автобусы за вокзалом, посадка по табличке своей области. Медицинские карты примут в студенческом городке при регистрации. Заезд у нас сегодня и завтра, так что на перроне не задерживаемся, следующий состав уже на подходе.

Сверив свой список с перронным, Корнеев убрал папку и впервые за всю дорогу разрешил себе выдохнуть.

— Четырнадцать голов довез, — заулыбался он облегченно. — Теперь пусть страна за них отвечает.

— Медицинские карты все у меня, при регистрации и сдам, — прибавила Руденко. — Все четырнадцать на ногах, что при таком питании с перронов — отдельное достижение.

Валентина Егоровна вышла в тамбур провожать нас.

— Ну, вот и доехали, молодые люди, — проговорила она, придерживая дверь. — Три ночи — и ни один не отстал, у меня такое не каждый рейс бывает. Обратно поедете — просите девятый вагон, я до сентября на этой нитке.

Мы выгрузились на перрон со всеми чемоданами, ящиками и гитарами — моя собственная, в чехле, висела за спиной, и я только теперь сообразил, что так и не доставал ее за всю дорогу. Кира встала рядом, посмотрела на всю эту гудящую, съехавшуюся со всей страны толпу, и сказала:

— Приехали. Теперь можно и поесть нормально.

Я засмеялся, подхватил ее чемодан вместе со своим, и мы пошли за табличкой «Приазовская область» сквозь чужие делегации, не растягиваясь, всем своим вагоном.

— Приазовские пошли, — долетело от москвичей с одинаковыми сумками. — Вон тот, с гитарой, который пятьсот набрал.

— Этот, что ли? Обычный какой-то. По телевизору вроде повыше был.

— Слыхал, Рома? — толкнул меня локтем Гридин. — Обычный ты, оказывается. А мы-то тряслись, что звезду везем.

— Вот и я говорю, — согласился я. — Обычный я. Тебя, Гридин, по телику покажи, ты от этого что, необычным станешь?

— Так-то телик еще заслужить надо, — вздохнул он.

Автобус повез нас через вечерний город. Этот Новосибирск активно строился. Башенные краны торчали над кварталами в обе стороны, сколько хватало глаз, на правом берегу светился круглый стеклянный зал с бегущей строкой по фасаду, а потом под нами загудел мост, и Обь развернулась в низком вечернем свете такой шириной, что Волга из окна поезда показалась мне воспоминанием.

— Вот это река, — уважительно проговорил Гридин, прилипнув к стеклу. — Тут заземление и искать не надо — кидай провод прямо в воду.

Межвузовский студенческий городок раскинулся на левом берегу четырьмя одинаковыми корпусами, и окна в них были распахнуты чуть ли не на каждом этаже. У входа в наш корпус дежурили студенты с повязками, сверяли списки и выдавали ключи.

— Юноши — третий этаж, девушки — пятый, комнаты двухместные, — объявил старший из них, найдя нашу делегацию в списке. — Отбой в двадцать три ноль-ноль. Завтра с девяти регистрация и медосмотр, столовая номер два, талоны получите там же. С вопросами — к дежурному по этажу.

После трех суток на колесах пол под ногами у меня все еще покачивался.

— Отбой в одиннадцать, девочки, слышали? — приняв свой ключ, объявила Оксана. — Ром, а нас в вагоне Лариса Матвеевна в десять спать отправляла, блин. Целый час жизни, считай, отбирала у нас!

— Вот на медосмотре завтра этот час и потратите, — пообещала, пересчитывая стопку медицинских карт, Руденко. — И чтобы мне не ругаться, Бондарь!

Пока разбирали ключи, Кира уехала лифтом на свой пятый, успев сказать мне через плечо, что расписание на нашу завтрашнюю подготовку составит после регистрации.

Нас с Гридиным поселили в одну комнату. Войдя, Миша распахнул окно, высунулся по пояс и остался доволен.

— Третий этаж, окно открывается настежь, — доложил он, втянувшись обратно. — Считай, вся Сибирь как на ладони. Не против, Ром, если я с приемником побалуюсь?

— Балуйся, — махнул я рукой. — До одиннадцати. Потом я буду спать.

Потом мы с Мишей по очереди с наслаждением мылись в душевой, а там пришло время ложиться, хотя Гридин порывался спуститься в холл и начать знакомиться с девочками.

Перед сном я выключил свет и постоял у окна. В окнах трех таких же корпусов напротив горел свет. Там приехавшие сегодня выпускники раскладывали чемоданы, листали конспекты и не спали. Всем им я пока не доказал ничего, и с пятницы это предстояло исправлять.

Но засыпал я сегодня все равно одним из своих — из тех четырнадцати, что приехали одним вагоном.





Глава 5. Приазовские


Разбудил меня шорох эфира.

Продрав глаза, я сначала пытался понять, где нахожусь, и только потом увидел, что у окна, пристроив фанерный ящик на подоконнике, сидит Миша Гридин и осторожно крутит ручку настройки. Из динамика едва слышно шуршало.

— Ты спал вообще? — спросил я, садясь на кровати.

— Вздремнул, — не оборачиваясь, ответил Гридин. — Часа полтора в сумме. Рома, тут эфир не как у нас. Такой чистый, что станции сами в руки идут. Японию пока не поймал, врать не буду… Зато поймал Томск и одну бабку, которая прямо посреди служебной частоты рассказывала про огурцы.

— Ценный улов, Миш, — усмехнулся я.

— Смейся, смейся. Вот только бабка на служебной частоте — это, между прочим, нарушение регламента связи, — со значением поднял палец Миша и тут же зевнул так, что палец пришлось опустить.

По местному времени шел восьмой час утра, вот только дома это был пятый, и тело об этом помнило. Короче, вставал я нехотя.

В душевой в конце коридора никого еще не было. Я стоял под водой, пока не проснулся окончательно. А Гридин тем временем добровольно отправился поднимать наших, самовольно назначив себя дежурным по подъему.

Ну а потом, когда все наши собрались, мы отправились на завтрак.

Столовая номер два вместила бы, наверное, половину нашей школы вместе с двором. Кормили в три смены, на первый завтрак прибывших пускали по областным спискам — постоянные талоны обещали выдать на регистрации. Мы сдвинули два стола у окна.

За соседними столами сидела вся страна разом во всем ее многообразии, какого я не видел ни в одной из двух своих жизней. Кто-то окал, кто-то тянул слова, у дальнего окна перекликалась делегация с Кавказа, а через стол от них о чем-то своем тихо смеялись девочки из Бурятии. И одеты все были также по-разному. У одних — теннисные рубашки с вышитым крокодильчиком, знакомым мне еще по прошлой жизни. Надо же, а этот мир его тоже вырастил. У других — клетчатые рубахи, какие у нас полгорода носит, или пиджаки с чужого плеча с подвернутыми рукавами.

Соседние столы на нас тоже поглядывали, но не так, как вчера на перроне, и слово «рекордсмен» доносилось периодически вместе с уточнениями «типа», «вроде» или «посмотрим, что еще за рекордсмен».

Привыкай, Гончаров, подумал я. Похоже, теперь это твое второе имя.

Гридин, что характерно, уже успел разузнать больше, чем мы все, вместе взятые. Пока мы собирали подносы, он вполне по-свойски раскланялся с двумя столами, а усевшись, начал докладывать, пристроив хлеб на край тарелки:

— Значит, так. Вон те, у колонны, ярославские, у них девочка с косой вчера, пока ключи разбирали, в холле на пианино играла — я уже и познакомиться успел. Дальше уральские, эти злые, у них поезд опоздал на полдня, и заселялись они среди ночи. А вон те, в куртках, — Гридин повел бровью в сторону дальних столов, — москвичи. Из спецшкол, между прочим. У них с собой столичная газета с прогнозом — кто войдет в первую сотню. Я попросил посмотреть, так они так зыркнули… но глянуть дали.

— А наши в прогнозе есть? — спросил Гриша.

— Гончаров есть, а остальных, говорят, газета не знает. — Гридин пожал плечами и добил кашу. — Ничего, Гриш. Вывесят первые ведомости с результатами, вот и посмотрим, чего их прогноз стоил.

Кира сидела напротив и спокойно ела кашу с маслом, причем вторую тарелку подряд. После нескольких дней на чае и воде организм у нее, похоже, решил наверстать все и сразу.

— С девяти регистрация, — сказала она, отодвинув тарелку и оглядев наших. — Пойдем все вместе, Корнеев просил не разбредаться. И до завтра еще целый день, так что потратить его надо с толком.

— Ясенева, давай хоть сутки без твоего расписания, — простонал Гридин.

— Сутки без расписания у тебя были ночью, Миша. Судя по помятому лицу, ты их потратил на свой приемник. — Кира посмотрела на меня и вопросительно кивнула: — Поймал он свою Японию?

— Не-а, — улыбнулся я.

Регистрацию развернули на первом этаже нашего же корпуса — столы по алфавиту областей, таблички, очередь на лестницу.

Толпа гудела десятком говоров: где-то спорили, чья область раньше по алфавиту, где-то уже менялись адресами, а один парень из северных читал учебник, не поднимая головы, и очередь двигалась, обтекая его с двух сторон.

За столом с табличкой «П» сидели двое: барышня с ведомостями и парень-оператор за персоналкой. Машина была из здешних, «Вектор» — серый ящик с выпуклым цветным экраном и клавиатурой, гремевшей на весь этаж. С виду комп этот был — наш конец девяностых, а на дворе-то две тысячи третий. Странно, в общем.

Каждую фамилию парень вбивал в машину, а барышня следом искала ее в бумажной ведомости. В общем, по-моему, электронике здесь не особо доверяли.

— Гончаров Роман Петрович, — прочитала она вслух, сверив мой паспорт и пластиковую карточку результата с ведомостью, и ничем не выделила фамилию среди прочих. Мне это, пожалуй, даже понравилось.

Следом выдали каждому по ламинированному пропуску участника с фотографией и личным кодом, а также книжечку отрывных талонов на питание. Фотографии, объяснила барышня, области прислали заранее, из школьных личных дел, и с моего пропуска смотрел Ромка, которого я не знал, — коротко стриженый и испуганный, младше меня текущего на год-полтора точно.

— Не потеряйте, — предупредила сотрудница. — Пропуск предъявляется на входе в залы, в столовой и по первому требованию.

Потом Лариса Матвеевна Руденко сдала наши медицинские карты.

— Четырнадцать карт, принимайте, — сказала она врачу за соседним столом и вдруг улыбнулась совсем не по-служебному: — Хорошие ребята. Сами увидите.

Медосмотр шел тут же, в конце коридора, — четыре кабинета, сквозняк и очередь вдоль стены. Люда Крамаренко пристроилась у двери и расспрашивала медсестру про то, как та поступала в свое училище. Медсестра сначала отвечала нехотя, а потом разговорилась и даже усадила Люду рядом — записывать. Марк Соболевский уснул сидя, прислонившись к стенду «Профилактика гриппа», и Арам Мкртчян аккуратно переставлял его по очереди вперед.

Яша Кац прошел осмотр первым из наших и вышел довольный.

— Давление сто двадцать на восемьдесят, — доложил он всем желающим и нежелающим тоже. — Как у космонавта. Меня даже спросили, не в летное ли готовлюсь.

— Космонавт, — оценил Гридин. — Ты, главное, на первой же задаче в невесомость не уйди.

Меня осмотрели за пять минут. А вот Кира задержалась в кабинете и вышла с подписанным допуском, только радости на лице у нее не было.

— Годна, — ровно сказала она. — С пометкой. Давление низкое, врач вписала его в карту отдельной строкой и велела не пропускать приемы пищи.

— Велела — значит, не будешь пропускать, — отозвалась Руденко, забирая у нее допуск. — Это назначение, а не совет.

— Я хотела подойти к подтверждению с ясной головой, — сказала Кира уже во дворе. — Про остальное как-то не подумала.

— Так ведь допустили, — сказал я. — А давление — дело поправимое.

За обедом Оксана молча переложила Кире свою котлету, а та, благодарно кивнув, съела.

— Не смотрите на меня так, — сказала она наконец. — Я не больная, просто голодная.

После обеда нас возили в Дом Единого испытания — показывать залы и проводить то, что в программе называлось пробной рассадкой.

Дом оказался не домом, а целым кварталом за строгой оградой. Светлый камень, флаг с эмблемой ГКИ и указатели на двенадцать залов, подробно расписанные.

Внутри каждому нашли место по коду. Мое оказалось с краю в третьем ряду. Инструктор с повязкой объяснил, что к каждому предмету рассадка будет новой, а сумки и коммуникаторы придется сдавать в опечатанные ячейки.

Черновики здесь выдавали свои, со штампом, и сдавать их велели вместе с чистовиком до последнего листка. Отдельного сочинения, в отличие от июньского Испытания, не будет — вместо него в программу поставили химию.

— Предварительные ведомости, — объявил инструктор, — будут вывешивать после каждого экзаменационного дня на доске первого жилого корпуса, а итоговый рейтинг опубликуют пятого августа, после последней работы. Вопросы?

— Тут сказано сдавать коммуникаторы, — склочным голосом сказал Гридин. — У нас ни у кого нет. И что делать?

— У кого нет коммуникатора, — скучным голосом ответил инструктор, — сдает то, что есть.

По залу прокатился смешок. Коммуникатор большинство видели разве что на витрине магазина, а у половины зала, судя по лицам, и витрин таких в родных городах не было. Зато у кого-то в передних рядах, где сидели ребята в одинаковых спортивных куртках, эта строчка регламента смеха не вызвала вовсе. Один из них гордо поднял руку с зажатым кирпичом коммуникатора, напомнившего мне наши первые спутниковые телефоны, и покрутил на всеобщее обозрение:

— Вот как это чудо выглядит, деревня!

Сосед по ряду достался мне основательный — плечистый парень с обветренным лицом, который первым делом попробовал стол на устойчивость, а потом протянул руку и сказал, что он с Волги. Имени он не назвал, потому что инструктор уже начал объяснять порядок.

— А чего они на тебя все смотрят? — вполголоса спросил он, оглянувшись на зал.

— Не все, а только девчонки, потому что думают, что я привлекательный, — скромно ответил я.

— Фига се у тебя самомнение, — недоверчиво покачал тот головой.

После рассадки нас, не возвращая в жилой корпус, погрузили в автобусы. По программе дальше стояла обзорная экскурсия.

Город запоминался легко, потому что не походил ни на что из виденного мной в обеих жизнях. Он строился весь и сразу — краны стояли над кварталами, как мачты над портом, свежие фасады шли вперемешку с котлованами, и даже пыль здесь была строительная.

Экскурсоводом нам досталась бойкая женщина из городского бюро, которая гордилась Новосибирском так, будто построила его лично.

— Посмотрите направо! Мост Королева, две тысячи первый год, — объявила она, а мост уже гудел под колесами, и по обе стороны дороги над водой поднимались косые решетчатые фермы — чистая стартовая башня, если смотреть глазами инженера. — Третий автомобильный! А строится четвертый!

Тут у Гридина, прилипшего к стеклу, сделалось лицо человека, которому показали склад бесплатных радиодеталей.

На Площади Согласия автобус сделал круг почета. Посреди площади стоял бронзовый Ленин, а за его спиной поднимались флаги Союза и серая стела с выбитым словом «Уложение» и датой «1992». Ленин и Уложение на одной площади. В моем мире эти двое не ужились бы, а здесь стояли рядом и, похоже, друг другу не мешали. Судя по всему, в этой версии моей страны уважали любую историю, ибо из песни слов не выкинешь.

— Сизарь, — с уважением к месту определил Гриша Шульга, разглядев на бронзовом плече голубя. — Беспородный. Дед бы сказал: зато позиция у него государственная.

У Сибирской биржи автобус притормозил, и круглый стеклянный зал оказался совсем не таким, каким виделся вчера с моста. По фасаду бежала светящаяся строка — сплошные сокращения и числа, и Кац, вывернув шею, азартно и увлеченно прочитал ее до последнего знака, как приключенческий роман.

— Это же цены, — восхищенно объявил он. — Зерно, металл, что-то еще, не успел… Вот бы отцу показать. Он всю жизнь повторяет, что в торговле главное — вовремя узнать цену.

— Да тут одного стекла на весь наш Береговой хватит, — оценила Оксана здание по единственной знакомой ей мерке. — И еще на теплицы останется.

Правительственный городок нам показали издали — восемь строгих зданий из светлого камня и темного стекла вокруг широкой площади, причем без единого забора. Экскурсовод перечисляла министерства с такой скоростью, что Кац сбился со счета. А на обратном пути, уже перед мостом, она махнула рукой на юг, где за домами угадывались башни и купола чего-то огромного.

— Академгородок-два! Институт лунного строительства, полигон луноходов. Туда, ребятки, экскурсия отдельная — кто останется учиться в Новосибирске, тот там еще набегается.

— Луноходов, — завистливо повторил Гриша с заднего сиденья. — Везет же некоторым…

Обратно мы ехали через тот же мост Королева, и с его середины открылся наш студгородок — четыре белых корпуса на зеленом берегу, отсюда совсем игрушечные. Гридин смотрел не на корпуса, а на решетчатые фермы моста над головой и вслух прикидывал, какую антенну можно было бы растянуть между опорами, если бы не глупые взрослые правила.

Вернулись в студгородок в начале шестого. До выезда в театр оставалось полтора часа, и мы расселись во дворе на скамейках у волейбольной площадки.

Двор жил своей жизнью. На площадке рубились, судя по крикам, уральские с сибиряками. Альфия Галиева разложила на дальней скамейке Яшины дорожные шахматы, к ней подсел самоуверенный очкарик из чужой делегации, и партия шла молча — судя по лицу очкарика, не в его пользу. Аня Лемешко строчила письмо домой, пристроив тетрадь на коленке, и исписала уже второй лист. Красивая Ленка Пападаки сидела на краю скамейки с задачником, не замечая восхищенных взглядов уральских, и щелкала задачи одну за другой, беззвучно шевеля губами на счете. Арам Мкртчян сходил к площадке, предложил уральским сыграть в волейбол — он один против их троих — и вернулся довольный: договорились сыграть после экзаменов.

А Гриша рассказывал про голубей — как дед по осени выпускает молодых на станции за тридцать верст и как один голубь в позапрошлом году вернулся только через месяц, тощий, но гордый.

— Дед говорит, что дорогу домой забывает только тот, кому дома не рады, — закончил Гриша и сам смутился от того, как это прозвучало.

— Слыхали? Дома им рады, — раздалось от соседних скамеек.

Там расположилась компания человек в шесть, которую я приметил еще в столовой. Ребята как ребята, только все у них было немного лучше, чем у всех, — от приталенных теннисных рубашек до белоснежных ровных зубов.

Говорил длинный, со свежей спортивной стрижкой, лениво покачивая ракетку для бадминтона.

— У них в станице, наверное, и методист дед. И тренер дед, — продолжил длинный, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышал весь двор. — И учитель математики — тоже дед какой-нибудь.

— Тебе-то что? — насупился Гриша.

— А то, что ты своим дедом уже заколебал. Весь день про своего деда, а сам-то ты чего? Кто такой твой дед? Мой дед — заслуженный мастер спорта, между прочим, я же не бахвалюсь. И уж молчу про тренеров, которые готовили меня к Испытанию, там профессор на профессоре. А в вашем Приазовске дед — тренер один на всех? Ха-ха-ха!

Вмешиваться я не спешил. С моим-то знанием мира лезть на рожон не стоило. Да и Гриша чай не маленькая девочка, сам за себя в состоянии ответить.

— Погоди, — перебил его второй, скалясь, но не отрываясь от плоской японской коробочки, в которой что-то пищало и щелкало. Похоже, какой-то аналог «Геймбоя». — Это же приазовские? Это же у них тот самый, которого по телевизору показывали? Рекордсмен, что полтыщи ровно взял?

— Он самый, — усмехнулся длинный, кивнув на меня. — Не удивлюсь, если баллы ему там всей деревней приписывали.

Поддаваться на провокацию я не собирался, поэтому просто пожал плечами:

— Очень дешевая подначка. Подтверждение покажет, кто кому что приписывал.

— О да, покажет, Гончаров, ты даже не сомневайся, — ухмыльнулся длинный.

— А мне вот что интересно, — сказал третий с искренним любопытством. — Задачи решают они там, наверное, тоже хором? Всей станицей, на завалинке. Я думал, такое только в старых фильмах бывает.

— А ты подойди, послушай, — не полезла за словом в карман Оксана. — Споем тебе… всей станицей. На завалинке. А вы подпоете. Или у вас и по песням репетитор?

Длинный фальшиво посмеялся, свита поддержала.

— Да не связывайся ты, — лениво посоветовал ему приятель с приставкой, не поднимая головы. — Им за честь с тобой общаться, потом всей деревней будут всю жизнь рассказывать, как с тобой повезло разговаривать.

— А я вот вообще не понимаю, зачем нас в общую столовую посадили, — сказал еще один. — Мне тренер питание по граммам расписал, у меня режим. А тут каша на всех, как в лагере. Отец обещал, что для нас будет отдельный зал…

— К сожалению, отдельного зала не будет, господа, — сказал, подходя, еще один из их компании, невысокий парень в пиджаке без единой надписи. — Здесь всех кормят одинаково. Считается, что это честно.

Он оглядел нас и остановил взгляд на Вадиме.

— Осокин, а я тебя знаю. Три года подряд брал область по математике. Я тебя по Смоленску помню, по финалу. А ты, выходит, теперь с ними.

— Я приазовский, — поправил Осокин, не вставая. — Как и был. Тебя я тоже помню, Вяземский.

Вяземский. Фамилию я уже слышал на Косе, среди гостей Трубецкого. Выходит, у этой фамилии есть сын, внук или племянник, и этот наследник приехал сюда не зрителем.

— А вы, стало быть, тот самый Гончаров, — повернулся он ко мне. Вежливо повернулся, с легким наклоном головы, как учат на уроках, которых в светлогорской школе, уверен, не преподавали. — Ники Трубецкой о вас рассказывал. Все лето, представьте, только о вас и говорил. Я, признаться, думал, преувеличивает.

— Передавайте Трубецкому привет, — сказал я. — Светлогорск по нему скучает.

— Сами передадите, он обязательно приедет на награждение, — усмехнулся Вяземский и скучающе обвел взглядом наши скамейки, задержавшись на Гришиных ботинках и его подвернутых рукавах, после чего вернулся ко мне. — Знаете, что он говорил? Что чудес не бывает. Посмотрев на вашу делегацию, я, пожалуй… с ним соглашусь.

Его друзья дружно засмеялись. Длинный добавил что-то про сеновал и высшую математику, а потом громко, на весь двор, передразнил Гришино мягкое южнорусское «г». Вот тогда расхохотались еще громче. Гриша побелел и уставился на свои ботинки.

— Скажите пожалуйста! — звонко удивилась Ленка Пападаки, не поднимая головы от задачника, но так, что услышал весь двор. — Тогда и я вам скажу, господа столичные. Иди в ж…!

Тут уже расхохотались мы, а вместе с нами с интересом наблюдавшие за сценой уральские и сибиряки, но столичных хлыщей это не смутило.

— Залезь обратно туда, откуда вылезла, — брезгливо произнес длинный.

— Не будем опускаться до уровня этих колхозников, — сказал Вяземский.

Дежурный студент с повязкой прошел мимо как раз на передразнивании Гриши. Я заметил, что он явно все слышал, но посмотрел сквозь нас, как сквозь чистое стекло, и прибавил шагу.

Видимо, у этих ребят, сообразил я, все было самое лучшее с рождения: репетиторы из университета, мастера спорта, теннисные корты и отдельные залы. И дежурные, которые вовремя смотрят в другую сторону, у них тоже были всегда.

Такие, впрочем, были и в моем мире во все времена, хоть при социализме, хоть при капитализме. Вели они себя всегда по простому праву. По праву сильного, и неважно, деньги то были, власть или голубая кровь.

Но именно сейчас кулаки у меня зачесались так, как никогда раньше.





Интерлюдия 2. Константин Вяземский


С семи лет Костя Вяземский считал секунды всякий раз, когда ждал чужой ошибки.

Из корпуса они вышли вшестером и медленно двинулись к волейбольной площадке, потому что спешить было некуда. До автобуса на церемонию открытия оставалось еще часа полтора.

— В столовой сегодня опять этот запах, — пожаловался Платон Куракин. — Как на помойке.

— Ешь у себя в комнате, — посоветовал Лева Апраксин, не отрываясь от плоской коробочки с видеоигрой. — И откуда ты вообще знаешь, как пахнет на помойке?

— Так мне отец обещал, что нас будут кормить отдельно, — возразил Платон.

— Отец у тебя в министерстве, а не в комиссии, — сказал Боря Долгоруков и кивнул на скамейки. — Вон, полюбуйтесь. Девочка письмо строчит домой, второй лист уже исписала.

— А почему на бумаге? — с искренним интересом спросил Дима Юсупов. — Не проще написать по сети? Или отправить сообщение на коммуникатор? Да и вообще, разве у них дома нет телефона?

— У них дома нет дома, Дима, — усмехнулся Боря. — В нашем понимании, разумеется. Не нуди.

— Дома нет дома! Ха-ха-ха! — повторил Платон. — Деревня!

Впереди заржали. Хохотнул даже Лева над своей приставкой. Одна Нина Ланская шла с краю и не обернулась: в таких разговорах она никогда не участвовала. Костя тоже не засмеялся, хотя каламбур у длинного Бори вышел забавный.

— Нет, вы вот на что посмотрите, — продолжил Боря и ткнул ракеткой в сторону скамеек. — Они же сидят и всерьез готовятся, зубрят чего-то. Правда думают, что кто-то из них может выиграть.

Вот тут Боря попал.

У поворота к площадке Костя отстал, сел на низкий парапет и достал из кармана пропуск, чтобы было чем занять руки. Больше от него там ничего не требовалось.

Их шестерых тут окрестили столичными. Так их назвали вчера в холле кавказцы, так же сказал сегодня один из уральских. Вот только столицы у них были разные: Куракины перебрались за министерствами в Новосибирск, московские до сих пор дулись, что с девяносто седьмого у них забрали половину дела и оставили театры, а Вяземские как были петербургские, при дворе, так и остались.

Провинциалам все это было безразлично. Для них все они одинаково столичные, и объяснять им устройство страны Костя не собирался, предпочитая держать информацию при себе.

Он знал, что, к примеру, фамилию Долгоруковым выправили в девяносто четвертом, через архивную контору, что в Петербурге секретом не являлось. Дед у Бори был не князь, а заслуженный мастер спорта по фехтованию и не последний человек в спорткомитете. Внук унаследовал от него длинные руки и полное отсутствие страха, а больше ничего.

Куракины сидели в попечительских советах с того самого дня, как эти советы завели. Именно сидели: за ними не числилось ни одного своего дела, ни построенной лаборатории, ни громкого имени. Они подписывали чужие бумаги и хорошо знали, где за столом безопасное место. Платон это умение уже перенял.

Апраксины были настоящие и обедневшие, и Лева плевать на все хотел.

Юсуповы держали компанию спутниковой связи, три института, и поэтому Диме не требовалось никому ничего доказывать. Он и про отсутствие телефонов у провинциалов спрашивал безо всякой злости. Он правда не понимал, как эти люди живут.

Нина Ланская приехала работать, а не вести пустые разговоры, и Костя считал это единственно верным поведением и жалел, что он так не может.

Ему было нельзя, потому что пятого августа прилетит отец, для которого существуют только две крайности: результат и оправдания, почему результата нет. Второго от Кости он категорически не приемлет.

На Едином испытании Костя взял четыреста девяносто один балл. Отец выслушал его и спросил, где остальные девять.

Считать Костя умел хорошо — и считал в первую очередь свое. На эти четыреста девяносто один балл с детского сада с ним работали университетские репетиторы, летняя школа при новосибирском академгородке, тренер, врач, следивший за сном, и мать, расписавшая все по неделям. Костя знал, чего это стоило и от чего пришлось отказаться. Он никогда не жаловался, потому что так устроено везде и всегда: сколько вложено, столько и выйдет. Мир от этого получался понятный, и жить в нем было спокойно.

А в начале июля по телевизору показали мальчика из приморского городка, который набрал пятьсот из пятисот — первый раз за всю историю Испытания. Школа номер три, отец какой-то крановщик в порту.

Про этого мальчика Костя знал больше, чем показали по телевизору. Володя, старший брат, гостил в июле у Никиты Трубецкого и своими глазами видел рекордсмена — ночью на пряже, у костра с гитарой, а потом при городовых. Он рассказал Косте, что парень-то интересный, даже нахальный, вот только очень уж обычный. Ну не похож он на рекордсмена. Ники приехал следом и зло и долго говорил про Гончарова, который «хам и нахал». Костя слушал его внимательно, а выводы сделал свои.

И получались они неприятные. Если мальчик, за которым не стояло ничего, взял максимум, то Костины репетиторы и тренеры не значат ничего. Тогда вся его жизнь была лишней работой, а отец все эти годы платил за воздух. Такого не могло быть просто потому, что иначе рушилось все остальное.

Значит, где-то была подделка. Приписка. Как ни назови, а все одно обман.

В том же телевизионном разговоре мальчик спокойно рассказал, как его проверяли: комиссия подняла школьные работы, потом его вызывали в область и заново гоняли устно и письменно. Костя это послушал и отмахнулся. Если там сумели приписать баллы, то нетрудно было подстроить и это, а после подшить нужные бумаги. Проверка ничего не доказывала, она только называла тех, кто был в доле.

Оставался один способ узнать правду — дать мальчику написать самому.

Вот этого Костя и не собирался делать.

Регламент он прочитал целиком еще дома, потому что вникать в правила до конца его приучили раньше, чем решать задачи. Нужный пункт нашелся: участника, применившего силу к другому участнику, отстраняют от работ, а дальше слово за комиссией. Про то, что она станет разбираться, кто начал, в пункте не говорилось ничего. Костя решил, что это мелочь. Свидетели, конечно, увидят и Борю тоже, но он-то будет только говорить, а Гончаров ударит, и это разные вещи. Слова к делу не подошьешь.

А дальше начиналось то, чему в их домах учат без всяких правил.

Государь не выносит людей, работающих кулаками. Это знали так же твердо, как то, что руку подают правую. Отец рассказывал про человека, которому государь на приеме при всех не подал руки. Просто не подал и ни слова не сказал. Через полгода его не было уже нигде: ни в советах, ни в приглашениях. И никто не мог объяснить, кто именно его убрал, потому что убирать никому не пришлось.

Мальчику из телевизора хватило бы и десятой доли. Страна запомнила бы его не рекордсменом, а тем, кто вместо честного экзамена полез драться, и запомнила бы навсегда.

Оставалось довести Гончарова до удара. Хватит и одного, хоть в плечо, хоть в грудь, да и просто тычка будет достаточно.

Работать Костя отправил Борю. Про подтверждение тот не думал вовсе, ему казалось, что он просто развлекается, и объяснять Костя ничего не стал. Если дежурный все-таки не отвернется и дойдет до разбирательства… Лучшего расклада и не пожелать.

Гончаров мог и не полезть на рожон, Костя это допускал. Но никакой спешки не было, ведь до пятого августа оставалось достаточно времени.

Со стороны площадки стало шумно. Костя поднял голову.

Он убрал пропуск, поднялся с парапета и двинулся к скамейкам. Подошел он последним, послушал перепалку, убедился, что все идет как задумано, и спокойно, без нажима, будто называя давно известное, сказал то, ради чего шел.

Гончаров поднялся со скамейки, сжав кулаки. Костя посмотрел ему в лицо и начал считать.





Глава 6. Обычный


Больше всего на свете мне хотелось сейчас от души врезать по ближайшей белоснежной улыбке.

Уральские на площадке бросили играть, Гриша Шульга так и смотрел на свои ботинки, а длинный покачивал ракеткой и с довольным лицом ждал, полезем мы в драку или проглотим.

Только вот драться сейчас — глупее не придумаешь. Ровно этого от нас, судя по всему, и ждали: одна жалоба дежурному — и вместо подготовки будет разбирательство, а то и комиссия. Подставить всю делегацию накануне первой работы?

Ну уж нет. Так что кулаки я разжал. По одному пальцу, ломая себя, но разжал, медленно выдыхая. И потом так же медленно поднялся со скамейки.

Все вокруг притихли, ожидая бесплатного зрелища.

— Вяземский, вы ведь выигрывать сюда приехали, так? — поинтересовался я. — Вот и мы тоже. Завтра всем раздадут одинаковые задания, и решать их будет каждый сам, без дедов, репетиторов, тренеров и прочих мастеров спорта за спиной. Вот тогда и поговорим о том, чей уровень выше.

— Что ж… Ладно, по рукам, — разочарованно сказал Вяземский и обернулся к своим: — Идемте, господа. Корт освободился.

— И правда, чего на их воспитание зря время терять, — ухмыльнулся длинный. — Завтра сами опозорятся.

— Успехов, Гончаров, — сказал Вяземский. — Завтра вечером вывесят первые результаты. Надеюсь, вы хотя бы наполовину так хороши, как о вас в газетах писали. А то будет неинтересно.

И они ушли не оглядываясь.

— Вот же ж!.. — выдохнула Оксана Бондарь. — Ходят, ракетками машут! Да кто они такие вообще?

— Такие же, как мы! Тоже приехали сдавать экзамены, а не принимать! — вскочил со скамейки и заходил перед нами Миша Гридин, когда белые рубашки скрылись из виду. — Нет, вы слышали? Отдельный зал им подавай! Диета у них! Профессора у них! Тьфу! Да наш Рома без всяких профессоров взял столько, сколько им и не снилось!

— Стоп-стоп! — поднял я перед ним руки. Потом оглядел всех своих и сказал: — Ребята, вы не о том думаете.

— А о чем нам думать? — зло усмехнулся Арам Мкртчян. Глаза у него были налитые кровью, и я только сейчас понял, как тяжело ему было сдержать свой совсем не финский темперамент. — Нет, ты скажи нам, Рома, почему эти черти расфуфыренные считают себя лучше нас? Только потому, что их вонючие предки…

— Арам! — перебил я, заметив, как внимательно нас слушают.

— Тише ты, — одернула его Кира Ясенева. — Не хватало еще, чтобы дежурный прибежал.

— Говори, Ром, — требовательно кивнул Миша Гридин. — В чем мы неправы?

— В том, что слишком серьезно к ним относитесь, — улыбнулся я. — Арам, ты же сам дал им четкое определение. Богато одетые, с тренерами и гувернантками. Расфуфыренные. Павлины, понимаете? Пав-ли-ны. А мы — орлы. Знаете почему?

— Почему? — синхронно спросили Арам, Гриша и Оксана.

— Потому что мы все набрали баллов на Испытании не меньше, чем эти павлины со всеми их тренерами-профессорами. — Я перевел взгляд на Шульгу, сдерживая улыбку. — Разве что Грише дед помогал.

Ребята уже тоже начали улыбаться, когда я заговорил про орлов и павлинов, но на шутке про легендарного деда Гриши расхохотались так, что даже Арам вытирал слезы, Кира впервые на моей памяти широко, от уха до уха, улыбалась, а Оксана схватилась за животик, смеясь и приговаривая: «Ой, мамочки мои!»

Я же удовлетворенно кивнул. Слишком прикипел я к своим «землякам», чтобы спокойно смотреть на то, как их походя выбивают из колеи и лишают уверенности. Уже четверо суток провел с ними и успел увидеть, какие они по большей части еще наивные в своей вере в справедливость, в хорошее, во взаимовыручку. Именно они — будущее страны, а не вот эти «теннисисты» с тренерами. И ломать их я не позволю.

Тем временем от площадки подошли трое уральских. Старший, все еще с мячом под мышкой, протянул мне руку:

— Здорово! Я Степан.

— Витек, — представился плотный коренастый паренек.

— Леха, — назвал себя третий — вихрастый блондин.

Мы все обменялись рукопожатиями, назвали свои имена.

— Мы из соседнего корпуса, — сказал Степан. — Извините, что встреваем не в свое дело, но мы все слышали. Совсем столичные охренели — людей с ходу грязью поливать. Вы, если что, на нас рассчитывайте.

— Учтем, — пробасил Арам Мкртчян и пожал ему руку так, что Степан крякнул.

— А знаете, что хуже всего? — сказал Гриша. — Длинный этот — ладно, он просто ржал, таких дурачков и у нас в станице хватает. А тот, в пиджаке, Вяземский, даже не дразнился. Просто смотрел на нас как на… ну, не знаю, как на людей второго сорта. Вот это обидно по-настоящему.

— Он сильный, между прочим, — заметил Вадим Осокин. — В Смоленске взял диплом второй степени. С ним придется считаться.

— Сильный — это как? — прищурился Миша Гридин. — Сильнее тебя?

— Узнаем, — пожал плечами Вадим Осокин. — Сильный он или нет, а обыгрывать его я собираюсь в любом случае.

— Вот и правильно, — кивнул Гриша Шульга. — Завтра сядем и напишем. Поглядим тогда, сильно ли им профессора помогут.

— Именно, — согласился я.

Потом мы общались за жизнь с уральскими и сибиряками, а там подошло время ехать в театр.

У автобусов Корнеев занудно пересчитал нас по списку, хотя все четырнадцать приазовских стояли прямо перед ним.

— Значит так, молодые люди, — объявил он, убирая список в нагрудный карман. — В зале сидим своей областью, с мест не расходимся, во время церемонии ведем себя… — Корнеев запнулся, подбирая слово, — достойно торжественности момента. Вы его будете всю жизнь вспоминать!

Сам уполномоченный был в парадном костюме и при галстуке, который он поправлял всю дорогу до театра. Корнеев, похоже, волновался сильнее нас всех.

В автобусе Кира села рядом со мной и поделилась переживаниями:

— Так, Ром. С русским и математикой у нас неплохо. Слабее всего химия. Мы все к ней готовились меньше, чем к остальному, а спрашивать будут так же. Значит, с завтрашнего вечера каждый день по два часа химии.

— Химию можно со мной, Кира, — обернулся через проход Осокин. — У меня олимпиадные конспекты с собой, там весь школьный курс сжат до тридцати страниц.

— Хорошо, Вадик, с тебя конспекты, с меня порядок занятий, — тут же согласилась Кира, и они заспорили, с чего начинать.

За окном тянулся светлый вечер чужого города, и до заката здесь было еще далеко. На правом берегу по фасаду биржи бежала светящаяся строка, под мостом в низком вечернем солнце лежала Обь шириной в половину неба. Вдруг из-за поворота перед нами вырос театр с серебристым куполом.

Внутри он оказался еще больше, чем снаружи: роскошь, бархат, полудрагоценные камни, позолота, три яруса и люстра размером с нашу кухню.

В зале нас рассадили по областям. Кроме тысячи выпускников тут сидели сопровождающие и люди из вузов, а в проходах стояли камеры «Первого экрана» на штативах.

Потом свет померк, и оркестр сыграл союзный гимн. Слышал я его впервые, и звучал он на удивление хорошо. Создатели сумели сохранить торжественность советского гимна, вплетя в него новые, какие-то более благостные и миролюбивые нотки. В словах сочетались и народ, и царь, и звезды, к которым стремится страна. Мы слушали гимн стоя, и в паузе между куплетами я расслышал, как скрипят Гришины новые ботинки.

Затем на сцену вышел распорядитель.

— Торжественная встреча участников Всесоюзного подтверждения объявляется открытой, — произнес он и дождался полной тишины. — Вас приветствует ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна.

Чего я ждал, сам не знал. Если не короны, то хотя бы чего-нибудь из учебника. На деле под аплодисменты всего зала к трибуне вышла молодая женщина лет двадцати пяти в строгом синем костюме и качнула ладонью, мол, садитесь.

— Добрый вечер, — сказала она, причем говорила великая княжна Евгения Георгиевна как молодой преподаватель, которому и правда интересно, кто у него в аудитории. — Рада приветствовать вас в Новосибирске. От имени государя и от себя лично поздравляю! В этом зале сидят лучшие выпускники страны, и каждый из вас свое право присутствовать здесь уже доказал. Мне не нужно объяснять вам, сколько в жизни может дать фамилия, — я это знаю, поверьте, лучше многих. Но завтра, перед чистым листом, все фамилии будут равны. С вас спросят только то, что умеете вы сами. Так устроено подтверждение, и в этом его главное достоинство. Впереди пять дней работы. Желаю каждому из вас спокойной головы и удачи.

Ни одной бумажки у нее в руках не было.

Зал зааплодировал так, что, по-моему, качнулась люстра.

— Слово представителю Государственной комиссии Испытания, — объявил распорядитель, и к трибуне вышел сухой человек с толстой папкой.

Этот заговорил уже по-деловому:

— Порядок на все пять дней простой, прошу запомнить. Каждый день — одна работа, начало в девять утра. Завтра, первого августа, — русский язык, второго — история, третьего — физика, четвертого — математика, пятого — химия. То же расписание вывешено в ваших корпусах.

Математика и химия в конце. Значит, время подготовиться еще есть.

— В каждой работе максимум сто баллов, — продолжил представитель. — Шестьдесят подтверждающих, уровня июньского Испытания, и сорок конкурсных, посложнее. Считаются они отдельно: за пять дней можно набрать до трехсот подтверждающих и до двухсот конкурсных.

По рядам зашуршало — половина зала записывала услышанное прямо на программках.

— Теперь о главном, — представитель перевернул лист. — Чтобы подтвердить июньский результат, нужно выполнить два условия: набрать не меньше двухсот восьмидесяти пяти подтверждающих баллов из трехсот и не меньше сорока восьми — в каждой работе. Норма для всех единая. При выполнении обоих условий июньский результат считается подтвержденным: условное зачисление становится окончательным, и все права по июньскому результату вступают в силу.

Двести восемьдесят пять из трехсот. Пятнадцать баллов запаса на пять работ. Одного плохого дня хватит, чтобы вылететь.

— Если хотя бы одно условие не выполнено, июньский результат аннулируется, условное зачисление отменяется, и в итоговом рейтинге такой участник не значится. — Представитель обвел глазами зал, давая дописать. — Конкурсные баллы на подтверждение не влияют. Они дают итоговый рейтинг, а по нему выдаются пятьдесят государевых стипендий и определяются лауреаты государевой премии. Предварительные ведомости — после каждого дня, на доске первого жилого корпуса. Итоговый рейтинг — пятого августа, после последней работы. Вопросы по всему остальному задавайте уполномоченным ваших областей. Всем удачи.

На слове «аннулируется» шуршание стихло само собой. Правила простые, и ловушек в них нет. Вот только мне подтвердиться мало. После июньского абсолюта от меня будут ждать первого места, потому что любой другой результат страна поймет однозначно — рекорд был то ли случайностью, то ли, что еще хуже, припиской.

Вспомнилось, что июньскую математику я сдавал с помощью системы, арендовав у нее навык на четыре часа. Здесь, возможно, и помощи уже не будет. Решать буду сам — вот и проверим, на что я гожусь.

Когда представитель Государственной комиссии Испытания закрыл свою папку и ушел со сцены, к микрофону вернулся распорядитель.

— И последнее, — сказал он. — За всю историю Единого испытания абсолютный результат — пятьсот баллов из пятисот — был показан один раз. Этот человек находится сегодня в зале. Гончаров Роман Петрович, город Светлогорск, Приазовская область.

Вставать одному, на глазах у всех, оказалось куда труднее, чем на гимне со всей толпой разом. На меня направили прожекторы, свет бил по глазам, отчего сразу стало жарко. Хлопали мне по-разному: наши били во все ладони, сзади кто-то по-доброму свистнул, а слева аплодисменты вышли пожиже.

— Выходите на сцену, Роман, — попросила княжна.

Я пошел по проходу, спиной чувствуя каждый взгляд.

На сцене великая княжна Евгения Георгиевна, ростом оказавшаяся выше меня, улыбнулась и тихо сказала:

— Не смущайтесь, Роман, надолго я вас не задержу. — И, подняв глаза на зал, продолжила уже серьезно: — Перед вами обычный выпускник, который показал необычный результат. Одно другого не отменяет. Роман, я желаю вам подтвердить ваши пятьсот. А всем остальным… с ним побороться!

Зал разразился аплодисментами уже по-другому, весь разом. А меня почему-то отпустило. Наверное, от признания, что я обычный. Похоже, в этом мире мне нравится это слово.

— Дыши, Ром, — шепнула Кира, когда я вернулся на место. — Все уже кончилось.

— Я дышу.

— Вот и дыши дальше, — кивнула она и отвернулась к сцене, но улыбку убрать не успела.

— А вот это все — запомните, — велела Оксана нашим, никого в отдельности не выбрав. — Вот прямо как есть запомните. Внукам рассказывать будем.

— Ты сначала экзамены сдай, бабушка, — шепнул Гридин и получил локтем в бок.

У самых кулис стоял человек в штатском и, кажется, не хлопал вовсе — он смотрел не на сцену, а на зал. Охрана, сообразил я.

Церемония кончилась, и поток выпускников вынес нас в фойе. Там, в толпе у дверей, рядом со мной вдруг оказался Вяземский.

— Ну и как тебе великая княжна, Гончаров? — спросил он, ухмыляясь.

— Ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна уже все сказала про фамилии, Вяземский, — ответил я.

— В этом и отличие, Гончаров, — сказал он. — Для тебя она всегда будет Евгения Георгиевна. А я ее называю просто Женькой.

И отступил к своим, не дожидаясь ответа.

На обратном пути в сумерках мы увидели, как Новосибирск зажигался по-настоящему, огнями по обоим берегам.

— Завтра вся Кущевская увидит меня! — поклялся Гридин, потому что камера «Первого экрана», по его словам, взяла наш сектор крупно.

Гриша спросил у Яши Каца, во сколько могло обойтись строительство такого театра. Кац начал прикидывать вслух, на третьем миллионе сбился и пообещал досчитать к отбою.

— В таком зале и спеть не стыдно, — мечтательно сообщил Дима Ковальчук, который весь вечер задирал голову к ярусам. — Акустика, Гончаров, слышал какая? Эх, не для нас строили…

— Ну уж явно не для наших дворовых да станичных песен, — с сожалением сказала Оксана Бондарь.

Вернулись в корпус в начале десятого. В холле первого этажа стояли три телефонные кабины межгорода, и к ним уже тянулась очередь: не мы одни после театра сообразили, что дома ждут звонка. Наши заняли хвост чуть ли не полным составом. В прошлой жизни я позвонил бы домой прямо из зала, не вставая с кресла. Здесь пришлось ждать.

— Межгород, по три минуты, — на всякий случай напомнила дежурная, не отрываясь от журнала. — Вас много, а линии три.

За мной пристроился Гридин и, шевеля губами, репетировал рассказ про церемонию открытия.

Дома мне ответили после второго гудка.

— Квартира Гончаровых, — строго произнесла Таська.

— Тась, это я.

— Ромка! — завопила она так, что я отодвинул трубку от уха. — Мам! МАМ! Это Ромка! Из Новосибирска!

На том конце грохнуло, зашуршало, и вдруг быстро, словно боялась не успеть, заговорила мать:

— Ромочка, сыночка, доехал! А телеграмму чего не отбил? Отец уж в диспетчерской спрашивал, не пришло ли!

— Виноват, мам. Вчера заселились поздно, с утра регистрация, медосмотр, вечером театр… Я и прикинул, что лучше дождаться очереди к телефону и позвонить по-человечески, чем гнать две строчки на телеграфе.

— Ох, прикинул он… Ладно уж. Голос-то живой, не то что телеграмма… Вас там кормят хоть? В поезде не продуло?

— Кормят как на убой, мам. Живем в студгородке, столовая рядом, сегодня котлеты давали.

— Котлеты — это хорошо… — согласилась мать и вдруг спохватилась: — А голос чего уставший?

— Так день какой выдался, мам. Мы сегодня в театре были, на открытии. Нас ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна приветствовала.

Стало тихо.

— Настоящая?! — ахнула мать. — Вот прямо живая настоящая княжна? Господи… А какая она из себя? В короне?

— Без короны. Евгения Георгиевна была в синем костюме, как учительница. Пожелала нам удачи и спокойной головы.

— Это она правильно пожелала, — со знанием дела одобрила мать. — Спокойствие на экзамене — первое дело.

— Завтра церемонию по телевизору покажут, мам. И официальный список участников огласят на всю страну. Не пропустите.

— Да куда ж мы денемся, — отозвалась мать. — К нам и соседи попросились, у них кинескоп сел. Я пирогов напеку… Ой, Ромочка, а тетя Катя всем говорит, что ты теперь заважничаешь и звонить домой совсем перестанешь. Окрутят тебя там. А я ей отвечаю: мой не заважничает.

— Не дождется тетя Катя, мам.

— И один никуда не ходи, слышишь? Город чужой, миллионный…

— Не буду, мам. Не переживай.

— Вот и хорошо.

— А ты завтра в телевизоре будешь? — отвоевала трубку Таська. — Я всему двору сказала, что будешь.

— Буду, Тась. Если покажут.

— Покажут. Куда они денутся. Ром, а княжна — она красивее Киры?

— Тася! — ахнула мать где-то рядом.

— А что такого? Мне интересно.

— Она старше, Тась. Ей лет двадцать пять. Но да, она очень красивая.

Дежурная выразительно постучала ногтем по циферблату часов.

— Мам, тут очередь, у нас по три минуты. Дай отца, если рядом.

— Рядом, рядом… Петь! Петя! Рома звонит!.. — И уже в сторону, тише: — Спроси, тепло ли одевается!

Трубка перешла из рук в руки.

— Ну че там, Ром? — спросил отец так, словно я звонил с соседней улицы.

— Нормально, бать. Завтра первая работа.

Отец помолчал. Слышно было, как дома бубнит телевизор и как мать подсказывает ему вопросы.

— Не суетись там, Ром, — проговорил он. — Делай свое, как дома делал. Остальное приложится.

— Понял, бать.

— Ну и все. Ешь нормально, а то мать переживает.

Повесив трубку, я уступил кабину Гридину и поднялся к себе на третий этаж.

Довольный Гридин явился минут через десять и уселся к окну со своим приемником, убавив звук почти до нуля.

— А здорово тебя сегодня объявили, — сказал он, не оборачиваясь. — Отдельной строкой, как чемпиона. Я чуть не заорал на весь зал, Яша удержал.

— Лучше бы заорал, Миш. Было бы не так страшно вставать.

— Да понятное дело, — хмыкнул Гридин и покрутил ручку настройки. — Слышь, Ром, а если между нашим корпусом и соседним антенну растянуть? Там метров двадцать, я прикидывал. Дежурному, конечно, не понравится, но он же спит когда-нибудь, или… — На этом месте Гридин зевнул, лег и уснул на середине фразы.

Выключив его приемник, я погасил свет и постоял у окна. Где-то в этих корпусах наверняка не спал сейчас и Вяземский, которому завтрашний день был нужен не меньше, чем мне. Только совсем для другого.

И тут проснулась система.





Персональное задание.

Наименование: первое место.

Основная цель: первое место в сводном рейтинге Всесоюзного подтверждения.

Срок исполнения: 05.08.2003.

Награда: повышение уровня обслуживания (в связи с неоднократными запросами пользователя разблокируется: состав и основание операции от 07.06.2003).

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 00:01:00… 00:00:59…

[Принять] [Отклонить]





Вот, значит, как. Еще недавно, в поезде, она отбилась от меня уровнем обслуживания, а теперь сама предлагала ответ в награду за первое место. Седьмого июня с меня списали что-то, чего я не знаю до сих пор, и прижать систему в вагоне не вышло. Оставалось всего ничего: стать первым среди тысячи лучших в стране.

«Принять» я выбрал, не дожидаясь конца отсчета.





Задание принято. Срок исполнения: 05.08.2003.





Окно мигнуло и сменилось другим.





Персональные предложения: пересмотрены.





Прайс, стало быть, обновился.





1. Полное владение предметом (один из пяти, на выбор).

Уровень: выпускник школы с золотой медалью.

Оплата: острое заболевание тяжелого течения.

Начало: 06.08.2003.

Длительность: не менее четырнадцати суток.





Система била прицельно: к химии я сейчас был готов хуже всего, и она это прекрасно знала. Но валяться пластом две недели… Начало — шестого августа, сразу после подтверждения. То есть закончить все дела здесь и слечь на обратной дороге, прямо в вагоне. Почти заботливо с ее стороны.





2. Полное владение предметом (один из пяти, на выбор).

Уровень: выпускник высшего учебного заведения, диплом с отличием.

Оплата: полная двусторонняя потеря слуха.

Восстановление: не предусмотрено.





На второй строке я задержался. Это значило никогда больше не услышать, как Таська орет в трубку «Ромка!» на весь подъезд. И шум моря на Косе — тоже никогда. За один предмет из пяти. А не пошла бы ты?





3. Полное владение предметом (все пять).

Уровень: профессор.

Оплата: перенос списания на носителя из круга первой линии.

Вид списания: необратимая утрата массива автобиографической памяти.

Выбор носителя: за пользователем. Список: мать, отец, сестра.





Ах ты ж… Я сквозь зубы выругался, осознав, что предлагает система: платить буду не я. Кто-то из Ромкиной семьи забудет кусок собственной жизни, а какой именно, система не уточняла. Может, год. Может, всю жизнь. И выбрать, кто именно заплатит, она любезно предлагала мне.

Что значит платить памятью, я знал на себе: в июне система уже забрала у меня час детских воспоминаний. Но тогда я платил своим. Теперь — чужим.

Отведя взгляд от окна, я добрался до кровати и полежал в темноте, дыша размеренно, с длинным выдохом.

Мать, отец, Тася. Совсем недавно я слышал в трубке все три голоса.

А самое поганое случилось потом. Я поймал себя на том, что читаю эти три строки не как гадость, а как прайс. На какую-то долю секунды — не выбирая, упаси боже, а просто потому, что голова так устроена, — я начал прикидывать. И этого хватило, чтобы подскочить и сидеть на кровати, пока не прошло.

Отклонять сразу я не стал, но и принимать — тоже. Времени до восьми утра оставалось достаточно.

Система, сдается мне, и не ждала ответа прямо сейчас. Просто показывала, где именно проходит граница дозволенного моими же моральными ценностями и принципами.

Дешевый старый фокус. Знаю. И работает же.





Срок действия предложений: до 08:00 01.08.2003.





Окно погасло само, и остались только город за стеклом да ровное сопение Гридина.

Завтра утром комиссия огласит список участников на всю страну, и в нем будет моя фамилия. Дома сядут к телевизору всей семьей — мать, отец и Таська, которая уже пообещала меня всему двору.

А я в это время буду сидеть в экзаменационном зале, и передо мной лягут лист со штампом и задачи, которые я должен решить сам. Своей головой, за которую пока, слава богу, плачу один.





Дорогие читатели, большое спасибо за ваши лайки! Выложил бонусную интерлюдию, не дожидаясь полной тысячи, так как ухожу спать.





Глава 7. Список


Позывные ударили из телевизора на кронштейне под потолком столовой, когда мы только расставляли подносы за завтраком. Гвалт в зале мгновенно стих сам собой, без единого окрика.

— Передаем официальное сообщение Государственной комиссии Испытания, — торжественно произнес диктор. — Сегодня, первого августа, в Новосибирске начинается Всесоюзное подтверждение Единого испытания. Оглашаем официальный список участников по областям и республикам в алфавитном порядке.

И началось долгое однообразное чтение, конца которому не было видно.

На каждую фамилию реагировали. Где-то хлопали, где-то шикали друг на друга, а одна девочка у колонны заплакала, и ее кинулись утешать сразу с двух сторон.

— Скоро мы, — заерзал Гридин, когда диктор добрался до Пензенской области. — Приготовились, народ. Оксан, ты первая идешь.

— Приазовская область, — сказал диктор с экрана, и наш стол перестал звенеть ложками. — Бондарь Оксана. Галиева Альфия. Гончаров Роман. Гридин Михаил…

— Первой назвали! — толкнула меня в бок Оксана. — Хоть раз в жизни повезло с фамилией!

Меня назвали третьим, между Галиевой и Гридиным. Диктор произнес имя тем же голосом, что и остальные, и мне понравилось, как это прозвучало — в общем ряду, как у всех.

— …Соболевский Марк. Шульга Григорий. Ясенева Кира.

— Всех назвали, — шумно выдохнул Гриша, который, по-моему, до последней секунды боялся, что его пропустят. — Весь наш состав, всех до единого. Дед бы сказал…

— А меня точно назвали? — перебила его, растерявшись, Аня Лемешко. — Я себя прослушала!

— Назвали, Аня. Между Крамаренко и Мкртчяном, — не отрываясь от экрана, успокоил ее Гридин.

И вот когда я уже совсем успокоился, все тем же четким поставленным голосом диктор отчеканил:

— Отдельно сообщаем, что в подтверждении этого года принимает участие обладатель абсолютного результата Единого испытания — пятьсот баллов из пятисот. Гончаров Роман Петрович, город Светлогорск, Приазовская область.

И как ни в чем не бывало диктор вернулся к чтению: «Приморская область…»

Оборачивались на нас уже без удивления, потому что после вчерашней церемонии открытия в театре меня тут знали в лицо. Побыть таким же, как все, получилось меньше минуты.

Дома сейчас, наверное, только светало. Туда официальный список доедет с утренними новостями, вместе с записью церемонии. Ну, хоть у Таськи во дворе все будет подтверждено документально.

— Ну все, Ром, — с удовольствием сообщил Гридин. — Теперь уж точно тебя вся страна знает. Утром на всю страну объявили, вечером в новостях еще раз покажут.

— Пусть сначала посмотрят на него в деле, Миша, — рассудительно заметил Яша Кац, дожевывая кашу. — Объявляют-то всех подряд, а помнить будут тех, кто подтвердит.

Ровно в восемь утра, примерно на объявлении Свердловской области, истек срок ночных предложений системы. Все три, не дождавшись от меня ни «да», ни «нет», молча ушли в «Отложенные». Ну, туда им и дорога.

— Так, молодые люди, заканчиваем набивать брюхо, — поднялся от соседнего стола Корнеев и постучал пальцем по часам. — Автобусы в четверть девятого. Без меня не рассаживаться.

Когда мы выходили из столовой, диктор все еще читал фамилии.

В автобусе непривычно притихли даже наши. Вертя в пальцах запасную ручку, Гриша смотрел в окно.

— Чего примолк, Гриш? — спросила Оксана. — Утром вон как радовался.

— По телевизору — это одно, — вздохнул Гриша. — По телевизору я уже участник. Орел, как Рома вчера сказал. А сейчас приедем, сядем — и надо соответствовать.

— Ты уже один раз доказал, что не зря сюда приехал, Гриш, — обернулась с переднего сиденья Кира. — А подтверждающая часть — по сути, то же Испытание, разве что чуточку сложнее. В июне ты справился, справишься и сегодня.

— Орлы, между прочим, тоже волнуются, — сообщил я. — Просто по ним не видно. Так что убери ручку, Гриш, а то сгрызешь ее, пока доедем.

— И то верно, Ром, — убрал ручку в карман Гриша. — Она мне еще пригодится.

За время остального пути до Дома Единого испытания никто больше не сказал ни слова.

На входе у нас проверили пропуска, а сумки со всем, что в них было, ушли в опечатанные ячейки под расписку. Потом нас разводили по залам, каждого по своему коду. Всего залов было двенадцать, и в нашем набралось человек восемьдесят.

Столы в четыре ряда, широкие проходы, на каждый ряд по наблюдателю плюс инструктор с повязкой у доски. Списать при таком расчете было негде и не у кого, потому что между рядами пространство составляло метра два, а чужой лист с такого расстояния не разглядишь.

Знакомый плечистый парень с Волги нашел меня сам, пока разбирали места.

— Ну че, кажется, дожили до пятницы, — усмехнулся он, протянув мне руку. — Захар. Самарская область.

— Роман. Приазовская.

— Да я уж понял, — усмехнулся Захар и кивнул на мой пропуск. — А на рассадке решил, что ты шутишь. Ну, когда сказал, что девчонки на тебя смотрят, потому что ты красивый.

— Так я не шутил, — ухмыльнулся я.

— Ну ты даешь, — хохотнул он. — Веселый ты парень…

— Молодые люди, по местам, — велел инструктор, и договорить нам не дали.

Свой код Захар ушел искать в первый ряд, а мой вывел в четвертый, к стене.

— Работа по русскому языку, — объявил инструктор, когда зал расселся и затих. — Продолжительность — три часа, начало в девять. Сначала подтверждающая часть, шестьдесят баллов. Пакеты конкурсной части не вскрывать до отдельной команды. Работы и черновики сдаются до последнего листка. Выход из зала — по одному и с наблюдателем. Вопросы?

— А если ручка кончится? — основательно спросил кто-то из первого ряда.

— Поднимете руку, выдадут запасную, — скучливым голосом ответил инструктор. — Начали.

Подтверждающая часть неожиданностей не подкинула. Пунктуация в предложениях длиной в абзац, полный разбор, орфограммы, на которых спотыкаются дикторы, — все ровно на уровне Испытания, не сложнее. Зал дружно заскрипел ручками и зашелестел бумагой.

Я шел по заданиям спокойно и без рывков.

Наблюдательница, проходя вдоль ряда, задержалась у моего стола чуть дольше, чем у соседних. Что ж. К этому мне теперь надо привыкать.

Закончил подтверждающую часть я не первым, но и не последним. Думаю, на этом этапе все написали на максимум или около того.

Потом пришел черед конкурсной части. Она лежала на краю стола в запечатанном пакете.

По команде мы сорвали печати. Внутри был один плотно отпечатанный лист в две колонки. Сверху шло задание:

«Прочитайте фрагмент повести И. Г. Мезенцева “Затемно” (1987). Дайте развернутый анализ фрагмента. Как вы понимаете финал повести? Свой вывод обоснуйте текстом произведения».

По залу прошел шорох, только не бумаги, а реакции участников. Похоже, повесть эту тут читали все.

— Ух ты… — обрадовался за ближним столом худой парень в наглухо застегнутой рубашке и тут же заозирался и виновато пригнулся к листу.

Фрагмент был длинный, из самого финала. Мальчишка поднимался затемно, в нетопленом доме, слушал, как дышат за перегородкой мать и младшие, разводил печь и выходил во двор, а поселок вокруг оживал труба за трубой. Написано было простым языком, но просто так в школьную программу книги не попадают. Значит, дело не в языке.

Одна беда. Что это за повесть, я понятия не имел. Может, и была в моем мире такая, вот только прошла мимо меня.

Черт… Говорили же, что отдельного сочинения на подтверждении нет! Но, судя по всему, писать все равно придется. И задание было непростое, олимпиадное. Пересказом тут не отделаешься, потому что попросили вывод и доказательства по тексту.

Сам разбор фрагмента меня не пугал: такие работы, думаю, способен выполнить любой человек, закончивший вуз в нашей стране. К тому же я писал подобный разбор совсем недавно.

Вот только цитировать мне было нечего, кроме этого листа: мои доказательства кончались там же, где и фрагмент. Те, кто читал повесть целиком, могли брать доводы с любой ее страницы.

Значило это только одно. Хороших баллов по этому заданию мне не видать, а вместе с ними уплывало не только первое место, но и, с высокой вероятностью, вообще все мое подтверждение.

Система появилась, как всегда, вовремя.





Персональное предложение.

Наименование: содержание художественного произведения.

Состав: полный текст повести, сведения об авторе, принятые истолкования.

Оплата: искажение обоняния.

Срок: до 24:00 текущих суток.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 00:03:00…

[Принять] [Отклонить]





Искажение обоняния до полуночи. По меркам ее прайса — почти даром. Не слух и не память, просто до ночи мир будет пахнуть не тем… Черт, еще вчера ночью я думал, что решать буду сам, своей головой. Продержался, значит, до середины первой работы. Ну и самонадеянный же ты дурак, Гончаров.

Выбрал я, понятно, «Принять».

Тут же где-то между таблицей умножения и всем остальным в моей голове обнаружилась вся повесть «Затемно», от первой строки до последней, вместе с автором и с тем, как ее тут положено понимать.

Иван Григорьевич Мезенцев родился в тысяча девятьсот тридцать первом, умер в девяносто четвертом. Его произведение в школьной программе одиннадцатого класса — повесть о раннем взрослении. Мальчик стал мужчиной. Финал светлый — он остается и держит на себе дом.

Готовый ответ лежал в голове ровным чужим конспектом, те самые «принятые истолкования». По всей вероятности, именно то, от чего сегодня оттолкнется как минимум половина зала, а то и все.

Что ж, не буду откалываться от коллектива. Я уверенно вывел на черновике первую фразу, вторую… и на светлом финале застрял. Не видел я там ничего светлого, хоть убей.

По тексту выходило так. Примерно до середины книги мать зовет сына уменьшительно-ласкательным именем — Васенькой, Васяткой, Васей. А дальше ни разу, до самого конца. Я перепроверил по памяти — точно, Васенька исчезает где-то на сороковых страницах. Дальше мать зовет его только полным именем.

Дальше. Когда Василию приходит письмо из техникума, мать прячет его за зеркало, и потом ни о письме, ни о техникуме не заговаривает никто — ни мать, ни он сам.

И соседи. С какого-то места они перестают с умилением говорить о нем что-то вроде «мальчонка справляется». Зато начинают беседовать с ним про сено и цену на муку, как со взрослым.

Сложить это вместе — и получалось, что выбора в финале нет. Василия никто не спрашивал, остается он или уезжает в техникум. За него все решила мать, причем не словами, а вот этими мелочами, каждая из которых по отдельности не значит ничего.

Дальше начинался вопрос, на который прямого ответа в тексте не было. Понимает ли мать, что делает? Я написал, что понимает — и молчит. И тут же оговорился, что держится эта догадка на двух деталях, на имени и на письме, а причина может быть и другая. Ну мало ли, может, устала, не до того. Текст позволяет трактовать это и так, и так. Спокойно делясь своими выводами, я каждый свой довод прогонял по книге. Есть такое в тексте? Есть. Можно понять иначе? Можно, и это я тоже вписывал. Вот только дальше я вижу так.

Никаких открытий я за собой не чувствовал. Просто не понимал, почему этот мрачный финал принято считать светлым, и написал, как понял.

В общем, купленный у системы конспект так и остался лежать нетронутым. Всем прочим я воспользовался сполна.

В полдень в залах раздался звонок, и мы понесли работы с черновиками на сдачу. Подпускали нас строго по очереди по одному и пересчитывали при нас сдаваемые листы.

— Ну как тебе задание, Гончаров? — спросил Захар, оказавшись в очереди прямо за мной. — Я по «Затемно» в одиннадцатом классе устный сдавал. Повезло так повезло. Хоть бы завтра на истории так же подфартило.

— Повезло, — согласился я.

Обратно в студгородок нас отвезли теми же автобусами. Все изрядно проголодались, так что ехали с предвкушением того, чем же нас накормят в столовой.

Вот только для меня обед начался с того, что котлеты запахли ацетоном.

Именно ацетоном, как из открытой бутылки. Компот отдавал мылом. Дольше всех продержался хлеб, который пах вроде бы жженой бумагой, но и тот к концу трапезы потянул вонючими носками.

В общем, плату с меня сняли ровно такую, как договаривались с системой. Так бы везде.

Кстати, насчет обретенного до полуночи недуга, слово для такого имелось — паросмия. В моей прошлой жизни, после одной всемирной заразы, каждый второй жаловался, что у него неделями все пахнет не тем. Если вообще пахнет.

— Ром, ты почему не ешь? — отставив стакан, посмотрела на мой нетронутый обед Кира.

— Перенервничал, — соврал я и на всякий случай стал дышать ртом. — Бывает даже с рекордсменами, Кира.

— Возьми мою котлету, Гончаров, — тут же придвинула тарелку Оксана. — Ты же с утра на одном хлебе сидишь.

От придвинутой котлеты дохнуло ацетоном уже в упор, в глазах защипало, а горло свело рвотным позывом. Я отвернулся и сделал вид, что закашлялся.

— Не надо, Оксан. В меня сегодня не лезет.

— А я свою конкурсную, ребят, кажется, не про то написал, — пожаловался Гридин, которому, в отличие от меня, кусок в горло лез исправно. — Читал я эту повесть в прошлом году, а в голове от нее осталась одна печка. Про печку я и написал, что она главнее всех в этом доме, потому что вокруг нее и строится вся жизнь семьи Василия. Хоть бы балла три дали, за смелость.

— У меня принцип такой, Миша. Не знаешь, что писать, — пиши, что учитель говорил, — объяснил Яша Кац. — Учителя на конкурсной части не подведут, они эту повесть уже который год разбирают одинаково.

— За пересказ учебника много не дадут, Яш, — не согласилась Кира. — Там просили вывод обосновать. Своими словами, по тексту.

— А я написала, что мальчика жалко, — призналась Оксана. — Так и написала: молодец, а жалко. Пусть снижают, если хотят, я от чужого ума писать не буду.

— А у нас таких, как этот, из книжки, полстаницы, ребят, — добавил Гриша. — Встают затемно, топят, и никто про них книжек не пишет.

— Задание удобное, — подвела итог Кира. — По одному фрагменту половину книги вспомнишь. А ты что написал, Ром?

— Написал, как понял, — пожал я плечами. — Вечером ведомость повесят, вот и узнаем, что я понял не так.

После обеда Кира попыталась усадить нас за химию.

— История завтра, ее вечером повторим, — объяснила она. — А в химии мы плаваем все, ей одним вечером не поможешь.

Осокин выложил конспекты на скамейку и даже успел объяснить первую страницу, а читали они с Кирой по очереди, сидя плечом к плечу.

Ничего из занятия все равно не вышло. То один, то другой уходил якобы пройтись и возвращался от доски первого корпуса с одним и тем же словом: пусто.

К пяти там дежурила половина студгородка.

Наши сидели кучей и говорили обо всем, кроме ведомости. Уральские нарочно гоняли мяч, но стоило двери хлопнуть, как тот повисал у кого-нибудь в руках. Белые рубашки во двор не выходили вовсе, зато своего человека к доске в холле присылали исправно. Поговаривали, их старший уже дважды звонил в Москву с коммуникатора, но и там никто ничего не знал.

Подошли уральцы, Степан с Витьком, перекидывая мяч из руки в руку.

— Не вывесили? — спросил Степан. — Дежурный говорил, к шести.

— Раз к шести не вывесили, значит, повесят к семи, — мрачно предсказал Гридин. — Примета такая, парни. Проверенная.

— Наш Леха уже третий раз сбегал, — доложил плотный Витек. — Говорит, у служебной двери какой-то дядька с папками стоит и никого не пускает.

— Мы вчера с ребятами поспорили, кто выше встанет — ты или тот, в пиджаке, — добавил Степан. — Половина наших на тебя поставили.

— Надеюсь, играете не на деньги, — сказал я. — А то тут пять дней впереди, разоритесь.

— Не, на щелбаны, — ухмыльнулся Витек.

— Кстати, столичные самолетом сюда прилетели, — кивнул Степан на окна первого корпуса. — Не то, что мы, поездом.

— А ведомость ждут у доски, как все, — хохотнул Гриша Шульга.

К шести доска была пустая, и по холлу пошли версии, одна другой увереннее.

— Пересчитывают результаты, — объяснил кто-то у окна. — Первую сотню всегда пересчитывают, чтобы без обид.

— Да какое пересчитывают, печатают просто долго, у них на все двенадцать залов одна девушка за персоналкой, мне дежурный шепнул…

— А я слышал, в Дом испытания папки понесли. Целую стопку.

Верили во все сразу, а я вышел обратно во двор, к своим.

Гридин от нечего делать притащил туда приемник, но на городской волне про подтверждение не сказали ни слова, только про концерт какой-то девчачьей группы из Москвы «Сияющие», приехавшей на гастроли, да погоду.

Нос мой тем временем продолжал врать и убеждать, что мяч уральских пахнет жженым сахаром, а скамейка — уксусом. До полуночи было еще долго.

— Ладно, — сдалась наконец Кира и убрала конспекты. — Толку не будет. Вечером история, а химию сдавайте, как хотите.

К семи двор опустел. Гридин подхватил ящик, и мы вместе со всеми стянулись в холл, к доске. Там-то и хлопнула служебная дверь.

— Божечки, несут! — первой углядела Оксана, и толпа качнулась к доске, расступилась перед человеком со стопкой листов и сомкнулась за его спиной.

Меня внесло в самую середину.

В плотно набитом холле пахло то тухлыми яйцами, то мандаринами. Кто-то за спиной дышал ужином мне прямо в затылок, и к горлу опять подкатило. Я сглотнул и стал смотреть поверх голов — так хоть казалось, что воздух чище.

Вывесили:

«Русский язык. Предварительная ведомость».

И столбиком: фамилия, инициалы, подтверждающая часть, конкурсная, сумма баллов.

— Первый — Вяземский, — передали из передних рядов, и у стены, где стояли столичные, никто не удивился.

Я тоже. Про Вяземского даже Осокин говорил с уважением: с этим придется считаться. Интересно было другое — с каким отрывом. Из-за голов чисел было не разобрать.

— В полусотне! — не веря себе, повторил рядом конопатый парень из чужой делегации. — Я в первой полусотне, вы понимаете?!

— Десятый!.. Марк, ты десятый! — взвыл вдруг Гридин так, что на него оглянулся весь холл. — Соболевский! По русскому! Десятый по стране!

Соболевский протолкался к листам сам и нашел свою строку.

— Десятый, — подтвердил он и улыбнулся. — А кто девятый, Миша?

— Слыхали? Десятый! — гордо объявила Оксана куда-то в сторону белых рубашек. Там сделали вид, что не услышали, и она вернулась к листам, водя пальцем по фамилиям: — Так. Ясенева есть, Осокин есть… Гридин, и ты есть, не толкайся. А Гончаров где? Я Гончарова не вижу.

— Есть! — вырвалось где-то рядом у Гриши, отыскавшего свою строку, и он тут же осекся, покосившись на меня.

Я протолкался вперед и стал читать список сам, с первой строки. Читал спокойно, потому что за подтверждающую часть не переживал, а про разбор мне было даже любопытно — сколько дадут за «вижу так»?

Кира была. Осокин был. Даже Соболевский был, десятый сверху, — а я все шел по фамилиям и никак не мог дойти до своей. Последний лист кончился на чужой фамилии.

В списке меня не было. Ни с суммой набранных баллов, ни без. Никак.

Я стоял, смотрел на эти листы, и меня медленно, всерьез мутило — не то от странной новости, не то от ацетона.

— А рекордсмен-то где? — спросили где-то сзади. — Не вижу рекордсмена.

— Нету, — со знанием дела ответили сбоку. — Аннулировали, видать. Просто так строка не пропадает.

Вот же зараза. Я был готов к любому числу набранных баллов, кроме нуля.

— Ну наконец-то! — раскатилось от стены, и длинный вскинул руку, будто здоровался с целым холлом. — Я же вчера говорил: сами опозорятся!

— Уймись, Боря, — не оборачиваясь, обронил ему Вяземский. — Не уподобляйся им.

И увел своих, не поглядев в мою сторону.

— Тут нет твоей фамилии, Ром, — удивленно проговорила Кира, дочитав листы до конца. — Снизили бы — была бы строка с низким баллом. А ее нет совсем. Значит, дело не в баллах. Тебя просто потеряли где-то в бумагах.

— Да что бумаги, Ром, какие бумаги! Тьфу! — Гридин уже рвался куда-то сквозь толпу. — Пошли к дежурному, пусть звонит куда следует!

— Отставить дежурного. — Корнеев появился сбоку, уже без пиджака, зато со списком в руке. — Значит так, молодые люди. Я иду к коменданту и звоню в комиссию, на то я и уполномоченный. До моего возвращения — никаких депутаций и дежурных, уяснили? Гончаров — ждать здесь.

Ушел он быстрым шагом и сразу же растворился в толпе.

Наши стояли вокруг меня плотным кольцом и ждали, что я скажу. Оксана уже подобралась, Арам молча засучивал рукава, а Гриша шагнул ко мне, готовый идти на любую комиссию хоть сейчас.

Вот только идти было некуда, а завтра в девять утра им всем садиться за историю.

— Так, ребята, — начал я, оглядев всех. — Меня из списка не вычеркивали, меня в него не вписали. Это две разные вещи, и разбираться с этим будет Корнеев, а не мы с вами.

Знать бы еще самому, в чем эта разница.

— А если не разберется? — набычился Гридин.

— Тогда буду разбираться я, Миш. Завтра, на свежую голову и в рабочее время. — Я кивнул на дверь. — А вы идите ужинать и готовьтесь, у вас с утра история. А меня если и правда отовсюду вычеркнули — ну, значит, времени теперь навалом. Буду вас по датам гонять.

Смеяться никто не стал, но кольцо разжалось.

Оксана пошла первой, за ней потянулись остальные.

— Я с тобой постою, Ром, — сказала Кира.

— Ты иди со всеми, я на минутку на улицу выйду, — попросил я. — Продышаться хочу, а то тут нечем.

На улице стало легче. Восьмой час, а над Обью стоял еще совсем дневной свет. Трава, правда, отдавала йодом, но после холла и это было подарком.

Встав у крыльца, я задрал голову к небу. Ртом дышать я за этот день наловчился.

Смотрел в небо, так что пропустил момент, когда ко мне подошли двое. Серые неприметные костюмы, несуетливый шаг. Таких я уже видел вчера у кулис, где стоял человек, смотревший не на сцену, а на зал.

— Гончаров Роман Петрович? — спросил первый, раскрыв и тут же сложив удостоверение, так что разглядеть я успел только печать. Второй молчал и держался чуть в стороне, вполоборота, посматривая не на меня, а на двор.

— Я, — сказал я. — А вы, простите, откуда?

— Пройдемте с нами.

— Мне уполномоченный нашей области велел ждать в холле. Он как раз звонит в комиссию.

— Арсений Валентинович уведомлен, — ровно сказал первый.

Пока мы это выясняли, второй неторопливым движением оказался между мной и дверью корпуса. Просто встал и не двигался.

Ну да. Спрашивать дальше смысла не было, да мне ничего и не предлагали. Я оглянулся на освещенные окна холла. Кира стояла у самого стекла и смотрела прямо на нас. Ну, хотя бы свидетель у меня есть.

И я пошел, куда сказали.





