Глава 1. Вторая шоколадка


Умирал я глупо. Впрочем, жил тоже не особенно умно, так что одно к одному.

Февраль стоял мерзкий: то мороз, то оттепель, — и лед на прудах лежал серый, рыхлый. По дороге я свернул в парк, срезал дорогу мимо лодочной станции. Шел по важному делу — настолько важному, что с утра даже побрился.

Пацана я сначала услышал и только потом увидел.

Визг был такой, что мне сперва показалось, будто это собаку прищемили дверью. Потом у берега страшно закричала женщина, и я увидел метрах в тридцати от берега темную дыру во льду. Посередине моталась рыжая шапка. Она то уходила под воду, то выныривала и орала.

Как действуют в таких случаях правильные люди, я знал из телевизора: вызывают спасателей, находят доску, ложатся на лед и ползут. Спасателей уже вызывала женщина — она бегала по берегу и тыкала в телефон. Доски поблизости не нашлось. Оставалось третье.

Скажу честно: героев в нашей семье не водилось. Я всю жизнь проработал инженером, и из подвигов за мной числилось разве что спасение служебного ноутбука, пойманного на лету у самого пола.

Но тут я никакого решения не принимал. Опомнился уже на льду, на четвереньках, на полпути к дыре, и пока полз, соображение пришло лишь одно, что надо снять куртку, потому что она намокнет и утянет меня на дно. Я стащил ее, бросил рядом и пополз дальше. Лед подо мной хрустел, как вафельный стаканчик.

Рыжая шапка к тому времени орать перестала. Вот это было хуже всего.

Полз я, наверное, секунд двадцать, а по ощущениям — год. Пацан лет восьми держался за кромку одними побелевшими пальцами. Взяв за капюшон, я дернул его и выволок на твердое. И тут лед подо мной решил, что двоих ему много, и треснул.

Вода была не холодной, а обжигающей, как кипяток, только наоборот: опалила меня всего сразу, от ботинок до затылка, и выдавила из груди весь воздух.

Я еще успел толкнуть пацана подальше от края. Он пополз, скуля, а от лодочной станции уже бежали двое мужиков с лестницей.

Сам я зацепился локтями за кромку. Пальцы уже не сжимались, из ног пропала чувствительность, а сердце стучало через раз. Через раз, а потом еще реже.

— Мужик, держись! — кричали с берега.

Я держался… сколько мог, а потом кромка выскользнула из-под локтей, надо мной сомкнулась серая вода, и стало тихо и почти тепло.

И вот там, в этой тишине, поверх темноты зажглось простое серое окошко, как на старом рабочем компьютере с древней виндой:





Продолжить жизнь?

[Да] [Нет]





Ниже мелко серело что-то еще, вроде «условия обслуживания», подчеркнутое, как ссылка. Читать мне было уже нечем.

Чем нажал «Да», не знаю — руки к тому времени уже не слушались. Наверное, просто очень захотел.





***





Разбудил меня будильник, орущий так, будто его резали.

Я хлопнул рукой вправо — там у меня всю жизнь стояла тумбочка, но ее не оказалось. Ладонь ушла в пустоту, я чуть не съехал следом, перевернулся на бок и открыл глаза.

Надо мной был беленый потолок с трещиной над самой головой. Выщерблину в своей спальне я знал как родную, она у меня походила на штопор, а эта была чужая.

Будильник отыскался на стуле возле кровати. Был он механический, с двумя блестящими чашками. Я такие последний раз видел в детстве у бабушки. Прихлопнул его ладонью, и в комнате стало тихо.

Сердце колотилось. Вот это, кстати, была новость: оно бодро и молодо стучало без перебоев, а ведь я в последнее время и на третий этаж поднимался со скрипом. И что-то про свое сердце знал — что-то совсем свежее и очень плохое, с темной водой в главной роли.

Я лежал, слушал этот молодой стук и решительно ничего не понимал.

Первая рабочая гипотеза была такая: откачали. Вытащили, завели сердце, а это больничная палата. Гипотеза продержалась ровно до того, как я рассмотрел комнату.

Она была маленькая, квадратов десять. Письменный стол у окна, на нем стопка учебников. На стене висели синие вымпелы с якорями, а между ними плакат: футболист в незнакомой бело-голубой форме бьет по мячу. За окном шумел тополь. Пахло пылью и чуть-чуть морем.

Ни на реанимацию, ни на тот свет это похоже не было. На мою съемную однушку — тем более.

— Ромка! — крикнул из-за двери женский голос. — Вставай, консультацию проспишь! Сколько тебя будить?

Звали меня. Всю жизнь я был Романом, Ромой, Ромкой. Вот только голоса этого никогда не слышал. И женщину не знал.

— Встаю, — буркнул я.

Сказал… и замер. Голос тоже оказался не мой. Какой-то тонкий, ломкий. Так разговаривают пацаны, у которых усы еще в проекте.

Я сел на кровати… и как-то очень легко это получилось, без кряхтения и ноющей поясницы. А я и забыл, что такое бывает. Руки на одеяле тоже явно были не мои — какие-то худые и длинные, с обгрызенным ногтем на большом пальце и без единой мозоли от отвертки. На левом запястье белела полоска от часов, которых у меня с роду не водилось.

В НИИ, где я оттрубил до самого сокращения, имелась примета: если прибор показывает невозможное, не верь прибору, проверь питание. Я закрыл глаза, посчитал до десяти и открыл. Питание было в порядке. Невозможное осталось на месте. Это не мой дом и не мое тело.

Дальше я перебрал варианты. Сон — вряд ли: слишком уж настойчиво хотелось в туалет и чесался нос. Кома с галлюцинацией — может быть, только галлюцинация вышла подозрительно скучная: где-то варится каша, шумит за окном тополь, а поднял меня будильник. Умирающий мозг, насколько я знал из кино, рисует что-нибудь повеселее. Ну, не знаю, поярче, что ли.

Розыгрыш? Это кем же надо быть, чтобы ради розыгрыша вырастить мне новые руки? Оставался последний вариант, который не лез ни в какие ворота, и я решил пока называть его рабочим.

Отдельно вспомнил про пацана в рыжей шапке. Мужики с лестницей были уже близко — значит, вытащили.

Потом прикинул, кто хватится меня самого. Выходило, что только соседка по площадке, и та не сразу. Искать меня, по совести, было некому. Мысль эта не вызвала удивления, я уже смирился с одиночеством, но сейчас почему-то царапнуло.

Ладно, сказал я себе. Работаем с тем, что есть.

На спинке стула висели темные брюки и клетчатая рубашка. Я оделся. Чужие штаны сели как родные.

На столе, поверх учебников, лежала тетрадь. На обложке синей ручкой было с нажимом выведено: «Гончаров Роман, 11 „Б“».

Гончаров Роман? Моя фамилия и имя, вот только почерк незнакомый. Совпадение добило меня окончательно, и я, как ни странно, почти успокоился. Когда непонятного накапливается столько, что паниковать уже не имеет смысла, остается собирать данные.

За дверью оказался короткий коридор: обои в полосочку, вешалка, ряд фотографий в рамках на стене. К фотографиям я не пошел. Струсил, чего уж там.

По дороге сунулся в ванную, щелкнул выключателем — лампочка не зажглась, а света из коридора дотягивалось ровно столько, что хватило найти раковину. Я плеснул в лицо холодной водой, на выходе вернул выключатель в исходную позицию и на этом закончил знакомство с санузлом.

Из кухни пахло кашей, звякала посуда — там накрывали на стол.

За стеной, у соседей, глухо залаяла собака.

— Полкана опять ни свет ни заря выгуливают, — сказали из кухни. — Рома, ну где ты там?

Полкан. Запомним: за стеной живет Полкан. Первый факт о здешних соседях — и тот собачий.

Кухня была маленькая, метров шесть, и вся какая-то солнечная: клеенка в подсолнухах, белый холодильник с магнитом-ракетой, на подоконнике банки с рассадой. У плиты стояла невысокая женщина в халате, лет сорока на вид.

— Садись, — сказала она и поставила на стол тарелку каши. — Опять до двух за учебниками сидел? Глаза вон красные.

— Угу, — сказал я и сел.

За столом уже ерзала девчонка лет четырнадцати. Худая, густые сердитые брови, хвост на затылке, за ухом карандаш. Перед ней стояла книга, прислоненная к сахарнице, и девчонка читала, зачерпывая кашу вслепую. На меня она посмотрела поверх страницы, одним глазом, как снайпер, и вернулась к чтению.

Каша была пшенная, с маслом. Я ел и осматривался, стараясь не вертеть головой.

На стене между окном и шкафчиком висел отрывной календарь. Первым делом я поискал глазами число — с датой хотелось определиться раньше всего остального, — но листок был мелкий, через кухню не прочитать, а вставать и разглядывать календарь в упор я при девчонке не рискнул.

Впрочем, дата подождет, потому что выше листка с картинки уходила в черное небо белая станция, а понизу шла надпись: «МИР-2. СЕМЬ ЛЕТ НА ОРБИТЕ».

Название было знакомое, но ощущалось как-то неправильно. Кино, наверное, рекламируют, решил я, так и не успев до конца осознать, в чем именно неправильность.

На холодильнике бубнило радио: кто-то бодро пел про чаек и про «не жди меня к обеду». Песню я не знал, хотя за свою жизнь наслушался всякого. Певицу тоже не вспомнил. Непонятного за одно утро набралось с избытком.

— Голова не болит? — спросила женщина, не оборачиваясь от плиты.

— Нет, — сказал я.

— Точно? Ты после того случая смурной ходишь. Врач что сказал: закружится голова, затошнит — сразу к нему.

«После того случая». Какого?

— Все нормально, — сказал я. — Правда.

— «Правда», — передразнила она и вздохнула. — Ох, Ромка. Ладно. Отец до вечера в порту, у них разгрузка. Просил, чтобы после консультации ты сразу домой. Без моря, слышишь? Даже близко не подходи.

— Слышу, — сказал я.

Про море она сказала спокойно, но с заминкой. Значит, город прибрежный, а у меня с морем… что-то случилось.

— Мам, он все утро молчит, — сказала девчонка, не отрываясь от книги.

— И пусть молчит, лишь бы ел, — отрезала мать. — Тася, не задирай брата. Неделя до Испытания, у него голова другим занята.

Тася. Сестру зовут Тася. Мать зовут «мама», а имя выясню позже. До какого-то Испытания — неделя, и по тону выходило, что это не обычная контрольная, а что-то вроде «через неделю война». Консультация — сегодня. Куда нужно идти, я понятия не имел, но у пацана в комнате наверняка есть дневник, а во дворе, слава богу, во все времена ходят одноклассники, за которыми можно пристроиться.

— Во сколько у вас там сегодня? — спросила мать.

— Как обычно, — сказал я ровно.

— К девяти, значит. Успеваешь.

Работать с ней было одно удовольствие: она сама задавала вопрос и сама на него отвечала, мне оставалось не мешать.

— И сегодня чтоб не до ночи над тетрадями. Толку на Испытании от сонного… — Она вдруг замерла с половником в руке и посмотрела на меня внимательно: — Волнуешься?

— Есть немного, — сказал я чистую правду.

— Все волнуются, — успокоила она то ли меня, то ли себя. — Пятьсот баллов никому не нужны. Ты свое набери, сколько сможешь, и хватит. Отец говорит: как сдашь, так и сдашь, в порту людей всегда берут.

Пятьсот баллов? Испытание, стало быть, мерили баллами, и пятьсот, если я правильно понял интонацию, были чем-то вроде недосягаемого максимума.

Я доскреб кашу, потянулся за хлебом через весь стол и зацепил локтем стакан. Тот качнулся к краю, и я рефлекторно поймал его у самого обрыва.

Тася подняла голову от книги и посмотрела на меня уже двумя глазами.

— Ловкий стал, — сказала она. Было непонятно, похвала это или обвинение.

— Стараюсь, — сказал я.

Она хмыкнула и ушла обратно в книгу. Карандаш из-за уха переехал в пальцы, и она что-то коротко черкнула на полях. Надо же. Серьезный ребенок.

После завтрака мать выдала мне спортивную сумку с тетрадями, две монеты «на буфет» и указание не опаздывать. В сумке между тетрадями обнаружился дневник с расписанием, расчерченным аккуратными столбиками до самого лета.

В сегодняшней клетке значилось: «конс. матем., 9:00, каб. 12». Выходило — начало июня. Тонул я в феврале; где-то по дороге потерялись минимум три месяца. Еще одна странность.

Год я поискал отдельно: на обложке, на первой странице, в расписании — и не нашел. Дорогу к школе знать не знал, но одиннадцатиклассники в начале июня ходят косяками, как корюшка, так что я рассчитывал пристроиться к любому.

Окно у Ромы выходило во двор. Пока я собирался, внизу хлопнула подъездная дверь и два голоса заспорили о своем. Слов было не разобрать, кроме одного — «утопленник». На нем оба заржали, дружно, как по команде. Я постоял и послушал. Смеялись люди, которых я не знал. Слово мне не понравилось — и само по себе, и тем, что двор, похоже, знал про меня больше, чем я сам.

Я стоял в прихожей, держал сумку и старательно изображал человека, который понимает, куда идет.

На тумбочке у двери лежали две шоколадки. С оберток смотрела девочка в платке — «Аленка». Хоть что-то в этом доме было мне знакомо.

— Возьми одну, — сказала мать. — Вам с Таськой купила, к чаю. На переменке съешь, а то ты бледный.

Я взял, а потом зачем-то взял вторую.

— Обе-то куда? — удивилась мать.

Я и сам не знал куда, просто потянулся за второй раньше, чем успел подумать, и опомнился уже на полпути к карману.

— Таське отдам, — соврал я. — После консультации.

— Смотри-ка, — сказала мать в пространство. — С каких это пор он с сестрой делится? Доживем, он и посуду помоет.

Соврал я складно, но осадок остался. Для кого я взял шоколадку? Потянулся-то по привычке из той жизни, но вот для кого всегда носил вторую шоколадку, вспомнить не смог. Вообще. На месте ответа было гладко и пусто, как на заштукатуренной стене. Из всего утреннего списка непонятного этот пункт понравился мне меньше всего.

В прихожей висело старое зеркало, наполовину загороженное коробками с обувью. В нем мелькнуло что-то длинное и лохматое, но присматриваться я не стал. Струсил второй раз за утро, а ведь еще девяти не было.

Но выйти из дома, не узнав, в чьем теле нахожусь, я не мог. Есть вещи, которые надо знать до выхода на люди: имя, адрес и лицо. Имя у меня было. Адрес подсказала квитанция за свет на тумбочке: улица Космонавтов, двенадцать. Оставалось лицо.

— Умоюсь еще раз, — сказал я и свернул к ванной.

— Лампочка там перегорела! — крикнула мать из кухни. — Отец придет — вкрутит. Ты утром-то как умывался, на ощупь?

Про свет я уже знал — проверено на себе полчаса назад. И, пожалуй, слава богу, что там было темно: с такими новостями лучше знакомиться постепенно.

Лампочки в этой квартире, как и в моей, жили на антресолях, в жестяной коробке из-под печенья. Я принес с кухни табуретку, вывернул мертвую, вкрутил новую.

Щелкнул выключателем. Загорелся свет.

Над раковиной висело зеркало. Я подошел, открыл кран, умылся, не поднимая головы. Вода пахла хлоркой и была ледяной, некстати вспомнился февральский пруд. Голову я держал опущенной еще секунды три, уже не из хитрости.

Потом поднял.

Из зеркала на меня смотрел долговязый, лохматый, загорелый парень лет семнадцати, с прыщом на подбородке и белым шрамом на левой брови. Я видел его впервые в жизни.

Парень поднял руку и потрогал шрам. Я почувствовал его под пальцами.

— Ром! — донеслось из кухни. — Ну что ты там застрял? Опоздаешь!

— Иду, — ответил я.

Парень в зеркале сказал это вместе со мной.





Глава 2. Не мой мир


Из ванной я вышел с новым лицом и старыми вопросами. Лицо было еще ничего себе, вполне смазливый паренек оказался, а вот вопросы — так себе.

В прихожей меня перехватила мать. Она прошлась по мне взглядом: поправила воротник, сняла с плеча нитку и перевесила сумку с одного моего плеча на другое, хотя мне было все равно.

— Седьмое июня, с моря дует, как в марте, — сказала она. — А он в одной рубашке. Продует, и здравствуй, ангина, перед самым Испытанием.

— Не продует, — сказал я.

— Все так говорят, а потом я им банки ставлю. — Она отступила на шаг, оглядела меня целиком и махнула рукой: — Иди уже. После консультации сразу домой. И к морю не подходи, я тебя прошу.

— Ладно, — сказал я.

Седьмое июня. Первая твердая единица информации за все утро. Оставалось выяснить сущие пустяки: год, город и почему я во всем этом участвую.

Дверь за мной закрылась, и я остался на лестничной клетке один: в чужом подъезде, в чужом теле и в чужих кедах. Кеды, кстати, сидели отлично.

Тем временем за соседской дверью вздохнул и брякнул цепью Полкан. Я мысленно пожелал ему доброго утра. С кем-то в этом доме надо было налаживать отношения, и пес подходил лучше всего, потому что он единственный не заметил бы, что я не тот Рома.

Во дворе пахло теплой пылью. У подъезда на лавке со спинкой сидели две старушки: одна с семечками, вторая с газетой, — и обе посмотрели на меня без всякой пощады.

— Гончаров, — сказала та, что с семечками, — экзамены-то скоро?

— Скоро, — сказал я.

— Худой какой. Ольга тебя не кормит, что ли?

— Кормит, — заступился я за мать, которую знал полтора часа. — Кашей.

— Кашей, — повторила старушка с таким осуждением, будто я сознался в чем-то нехорошем, и обе закивали.

Я пошел через двор, мимо тополя, по которому, если верить шрамам на коленках из чужого детства, кто-то когда-то лазил. Двор как двор: турник, перекладина для ковров, гаражи-«ракушки» вдоль забора. Если бы меня разбудили здесь и сказали, что это тысяча девятьсот восемьдесят пятый, я бы поверил не глядя.

И тут из соседнего подъезда вышли двое парней с тетрадями под мышкой, заспанные, в одинаковых спортивных штанах. Косяк, вспомнил я собственный план. Одиннадцатиклассники в начале июня ходят косяками — пристраивайся и плыви. Я занял позицию метрах в десяти позади и поплыл.

Шли мы длинной улицей, вдоль акаций и панелек. Пацаны впереди обсуждали, застукает их физичка со шпорами или нет, и сходились на том, что Севу в том году не застукала, а Сева готовился хуже.

Слушая их как радио, я запоминал фамилии и изучал город вокруг. Он явно был южный, с невысокими зданиями, весь в белых стенах и зеленых заборах, и с каждым кварталом мне становилось спокойнее и тревожнее одновременно.

Спокойнее потому, что я такие города знал и любил: у нас в таких жили бабушки, к ним ездили на поездах с вафельными полотенцами. Тревожнее потому, что этот город притворялся знакомым, а вблизи все было чуть-чуть не то.

Аккуратные вывески, уж очень чистые урны. На балконах сушилось белье, а на стенах не висело ни одной спутниковой тарелки или кондиционера. У гастронома гладко выбритый грузчик в чистой униформе носил ящики с бутылками, и никто не курил у него над душой…

Я не сразу сообразил, чего мне не хватает, а когда понял, остановился. Тут не было рекламы. Совсем. Ни щита с кредитом, ни распродажи, ни телефона с отрывными хвостиками на столбе. Как в кино про старое время.

Школа открылась за поворотом, я увидел белую сталинку с колоннами, у ворот которой кучковался народ моего нового возраста, человек тридцать: с тетрадями, с сумками, кто-то жевал, кто-то повторял вслух. Обычная толпа перед обычным экзаменом, во все времена одинаковая.

— Гончар! — крикнули от ворот. — Ты идешь?

Спросил это рыжий крепкий парень, махнул рукой и, не дожидаясь ответа, полез в толпу дальше. Я на всякий случай кивнул… и вот тут притормозил.

Расклад был простой. За воротами — тридцать человек, и все они знают Рому Гончарова с первого класса: как он пишет, как отвечает, над чем смеется и что у него спрашивать нельзя. Я не знал, даже за какой партой он сидит. Консультация по математике, с которой я в последний раз имел дело в прошлой жизни, мне бы не помогла, а вот засыпаться на «привет, а чего ты вчера не позвонил?» я мог за первые же пять минут.

Экзаменов я сдал порядочно, и не только в институте: всю жизнь то аттестация, то переаттестация, то комиссия по технике безопасности, — ничего сложного, потому что билет можно выучить. А вот неслучившийся разговор с человеком, который знает тебя лучше, чем ты его, выучить нельзя.

Любой прибор перед включением проверяют на стенде, а не в бою. Мне нужен был стенд: город, люди, цены, газеты. Данные. С данными я умел работать, а без них никак.

До ворот я все-таки дошел — посмотреть издали, с другой стороны улицы. У ворот стояли трое. Старший, рослый, в белой рубашке с закатанными рукавами, что-то рассказывал, а двое смеялись. Меня он заметил через улицу — и голоса не понизил:

— Оба-на! Всплыл, глядите!

Сказано было не мне, но про меня, причем для публики. Его собеседники расхохотались.

Парня в белой рубашке я видел впервые, а он меня, судя по всему, знал хорошо. Наверное, стоило пойти на рожон и подраться, но у меня на сегодня были дела поважнее.

— Не сегодня, — сказал я школе.

И, развернувшись, пошел вниз по улице, туда, где позванивал трамвай. Совесть попробовала что-то вякнуть про прогул, но я ей напомнил, что вообще-то мне сорок пять и справка от родителей мне не положена по возрасту. Совесть заткнулась. С ней вообще стало проще договариваться, с тех пор как все остальное усложнилось.

Подошел красно-желтый трамвай. Я поднялся, и он, деловито гремя, тронулся.

— Проходим, не стоим в дверях, — сказала кондукторша, тетка в форменной жилетке и с сумкой на ремне через плечо. — Оплачиваем проезд.

Я протянул ей монету из своих буфетных капиталов. Она отсчитала сдачу — пять копеек, — оторвала билет и повернулась к следующему пассажиру. Проезд стоил десять.

Убрав билет в нагрудный карман, я попытался вспомнить, сколько стоил трамвай в моем детстве. Выходило похоже. Пока все сходилось: прошлое как прошлое, южный город, лето близко.

Одно не билось. В моей молодости у каждого второго пацана уже была труба — какой-нибудь кирпичик «Сименс» в чехле на ремне, гордость и разорение семьи. Здесь трубы не было ни у кого. У аптеки стоял таксофон, у булочной второй, и к ним тянулись очереди. Получается, люди тут жили без мобильных? Странно.

Народу в вагоне ехало немного. Впереди сидел дед с пацаном, у которого поперек коленей лежали удочки и на поворотах норовили съездить старику по уху.

— А за удочки тоже платить? — спросил мальчик у кондукторши, очевидно надеясь, что платить не надо.

— За удочки — если места занимают, — сказала кондукторша.

— Они у деда на коленях.

— Значит, дед занимает, — подвела итог тетка, и по вагону прошел смешок.

Дед крякнул, но спорить не стал.

Через пару минут с передней площадки зашел мужчина в рабочей куртке и спросил:

— С пятерки будет сдача?

— А мельче нету? — спросила кондукторша.

— Мельче жена забрала.

— Все вы так говорите, — выдала кондукторша загадочную фразу и полезла в сумку.

Мужчина держал в руке зелено-серую, новенькую купюру. Я посмотрел на нее и охренел.

Потому что из овальной рамки смотрел немолодой человек в очках с широким умным лицом, и под портретом шла подпись. Я эту фамилию знал со школы. Королев. Сергей Павлович Королев, главный конструктор на пятирублевой купюре.

Сердце у меня ухнуло — буднично так, по-рабочему, оно за это утро уже наухалось.

Черт… Деньги — это не какой-то там календарь на кухне, потому что там может быть что угодно, хоть котята, хоть орбитальная станция. А деньги — документ. Деньги государство рисует всерьез, а на банкнотах моей страны Королева не было никогда. Уж я-то это помнил хорошо, потому что считал каждый месяц с большим вниманием.

Напротив меня две старушки обсуждали рассаду.

— А я ему говорю: не сажай в новолуние, энергия падает, корни и побеги плохо защищены… — говорила одна. — А он сажает.

— Зять? — спросила вторая.

— Зять. Инженером работает, а в лунный календарь не верит.

Я сидел, смотрел на пробегающие акации и чувствовал себя этим зятем. Я тоже был инженер и тоже переставал верить, только не в лунный календарь, а в собственную рабочую гипотезу. Которая говорила, что я в прошлом, и еще час назад выглядела убедительно.

На остановке в центре я вышел. У киоска «Печать» стоял стенд со свежими газетами за стеклом, и я подошел вплотную.

«Светлогорский вестник». Суббота, 7 июня 2003 года.

Попутно выяснился город: Светлогорск. Название мне не говорило ровным счетом ничего, а вот число — очень даже.

Две тысячи третий. Капец… В две тысячи третьем мне было двадцать два, я заканчивал институт и играл в группе, у которой было большое будущее. Это нам так казалось, а будущее оказалось занято. Никаким семнадцатилетним Ромой я в две тысячи третьем не был, значит, это не мое «раньше».

Начал читать заголовки, и чем больше читал, тем сильнее вытягивалось мое лицо: порт принял рекордную путину, в парке открывают летнюю эстраду, городская доска почета пополнилась…

Я поискал хоть одну негативную статью… и не нашел. Либо жаловаться тут было не принято, либо… в стране ничего не болело, а я такого не помнил ни в каком году своей жизни.

Дальше пошел пешком, обращая внимание на все большие несоответствия.

К примеру, гастроном на углу. Здание с высокими витринами и вкусным запахом, который не спутаешь: молоко, бумага и что-то копченое. Я зашел.

Хлеб стоил двадцать пять копеек. Молоко разливали в бидоны. Продавщица в накрахмаленной наколке щелкала на счетах так, что любой калькулятор сгорел бы со стыда. Очередь не толпилась, никто никого не давил.

Я вышел, ничего не купив, и у входа взял из автомата стакан газировки с сиропом за три копейки. Брызги от лопающихся пузырьков ударили в нос, как в детстве.

Из открытого окна кафе через улицу играла музыка. Хорошо поставленный мужской голос пел что-то про белый теплоход и про то, что осень еще нескоро. Я поймал себя на том, что пальцами по стакану подбираю аккорды, песня была простая, складная и незнакомая. Мог бы сыграть, но никогда ее не слышал.

Допив газировку, я поставил стакан обратно на решетку автомата донышком вверх, как полагается.

У кинотеатра «Чайка» висела афиша на весь щит: оранжевые облака, серебристый корабль входит в них носом, и огромными буквами выведено: «УТРО ВЕНЕРЫ». Ниже помельче: «сеансы 12:00, 15:00, 18:00». У афиши спорили двое пацанов лет двенадцати.

— А батя говорит, на Венере жарища и кислотные облака, — заявил один.

— Так это ж кино-о-о… — протянул второй. — Я третий раз пойду.

В моем две тысячи третьем снимали кино про другое, и Венерой там не пахло. Все больше про бандитов, зэков и ментов.

Постояв у афиши, я достал из кармана шоколадку и съел ее, глядя на серебристый корабль. «Аленка» была на вкус точно такая, как в детстве. Вторая шоколадка осталась в кармане. Я ее не тронул. Почему — объяснить не мог, но даже разворачивать не стал.

Возле рынка, у длинного ряда с черешней и зеленью, стояла желтая «Волга» с шашечками на борту. Таксист, дядька в кепке, протирал тряпкой боковое зеркало. У лобового стекла болталась картонная елочка.

Меня накрыло без предупреждения.

В феврале я точно так же протирал зеркало — только не на «Волге», а на битой корейской машинке, на стоянке у вокзала в конце смены. Салон я всегда прибирал сам: пассажир может простить водителю что угодно, кроме чужих крошек на сиденье.

В такси я пошел после сокращения, когда выяснилось, что инженер моих лет рынку интересен примерно как ламповый телевизор: работает, но куда его ставить? Рация хрипела. На том конце сидела диспетчер Люда, женщина монументальная и добрая, которая между заказами вязала что-то бесконечное, всех водителей звала «золотко», а слушалась ее вся смена, включая начальство, беспрекословно.

— Гончаров, золотко, до конца смены час, — сказала Люда. — Возьмешь еще заказ? Заречье, недалеко.

— Не возьму, — сказал я. — У меня сегодня дело.

— Дело у него, — сказала Люда в эфир, ни к кому не обращаясь. — Слыхали? Побрился небось?

— Побрился, — сказал я.

— Ну, с богом, золотко.

Я выключил рацию, бросил тряпку в багажник, и на этом обрывок кончался. Что за дело, куда я собрался таким парадным — непонятно. Там, где у людей лежит ответ, у меня была ровная заштукатуренная стена, та же самая, что утром с шоколадкой. Я поскребся в нее и ничего не нашел.

— Парень, ты едешь или стоишь? — спросил таксист. Оказалось, я застыл в двух шагах от его машины и смотрел сквозь зеркало куда-то в февраль.

— Стою, — честно сказал я.

— Ну, стой-стой, — согласился он миролюбиво и вернулся к зеркалу. — Стоять у нас не запрещено.

Я пошел вниз, к морю. Улица шла под уклон, и море появлялось в просветах между домами, сначала полоской, потом все шире, серо-синее, в мелкой чешуе. Мать просила к морю не подходить. Я честно не собирался приближаться, хотел только посмотреть на него с высокого берега, а это, как известно любому школьнику, совсем другое дело.

Наверху, в сквере над спуском, стояли лавочки. Я сел на крайнюю. Справа, за деревьями, открывался порт: пирсы, склады и над ними длинношеие портальные краны, штук шесть.

Один из хоботов медленно волочил груз, и я невольно оценил работу: чисто, без рывков, крановщик знал свое дело. Где-то там, на одном из них, сидел сейчас человек, который считал меня своим сыном и просил передать, чтобы после консультации я шел сразу домой. Разгрузка у них.

Я смотрел на краны и пытался угадать, который из них его. Зачем — неясно: узнать я все равно не мог. Над пирсами деловито и склочно орали чайки.

Ладно, сказал я себе. Подобьем итоги сбора данных.

Календарь на кухне: станция «Мир-2», семь лет на орбите. Наш «Мир» — один, без номера — в две тысячи первом свели с орбиты в океан, я тогда сильно расстроился, помню. Деньги с Королевым, которых никогда не было. Кино про Венеру, второй месяц аншлага. Песня про белый теплоход, которую я могу сыграть и не могу узнать. Газета без единой плохой новости. И семнадцатилетний Рома Гончаров две тысячи третьего года выпуска, у которого мои имя, фамилия и чужая жизнь.

В общем, с такими доводами не поспоришь. По отдельности каждый пункт еще можно было притянуть за уши, но вместе они складывались в ответ, который я оттягивал с самого утра.

Это не мое прошлое. Это вообще не прошлое. Это не мой мир.

Кто-то взял страну моего детства и дочертил ее дальше другим карандашом. Заодно закрылся и пункт о потерянных трех месяцах: ничего не терялось — просто мой февраль остался в другом календаре.

Внутри у меня похолодело, хотя с моря дул теплый ветер.

Я сидел на лавке, смотрел на чужое море и понимал, что до дома отсюда не добраться ни на каком трамвае. Семнадцать копеек лежали в кармане, а ехать было некуда: мой адрес остался в другом мире, вместе с моей страной, группой и человеком, которому я всю жизнь покупал вторую шоколадку.

И тогда воздух передо мной сгустился.

Он собрался в прямоугольник, серый, ровный, со скругленными углами, как окно на старом рабочем компьютере. Такое я уже видел, когда тонул…





Добро пожаловать, пользователь.

Перенос завершен.

Стартовый взнос списан. Хорошего дня!





Окно висело в воздухе, не мешая чайкам, и терпеливо ждало.

— Какой еще взнос? — спросил я вслух.

Окно мигнуло и добавило:





Спасибо, что выбираете нас.





Глава 3. Пользовательское соглашение


Окно висело передо мной и деваться никуда не собиралось. Я посмотрел сквозь него на серые буквы. Они держались уверенно, по-хозяйски, мол, висим по праву, снимать не сметь.

— Выбираю вас, значит, — вполголоса сказал я. — Кого именно? И из чего я выбирал, можно узнать?

Окно промолчало.

По аллее прошла тетка с бидоном, посмотрела на меня с сомнением и на всякий случай прибавила шагу. Понять ее было можно: сидит на лавке лохматый парень и беседует с воздухом. Для города, где меня, судя по утру, каждый второй знал в лицо как Ольгиного сына, слава дурачка была лишней.

Я попробовал иначе: молча, про себя. «Ты меня слышишь?»

Окно мигнуло и перестроилось.





Запрос принят.

Доступные разделы:

«Магазин» — «Задания» — «Баланс» — «Профиль»





Значит, вслух не обязательно. Уже легче, раз беседовать с этой непонятной системой можно молча.

«Кто ты?» — спросил я.

Окно даже не шелохнулось.

«Почему я здесь?»

Тот же результат. На «кто» и «почему» система принципиально не отвечала. Зато на слово «Магазин» окно сразу отозвалось.





Раздел «Магазин»

Категории:

«Информация» — «Навыки» — «Вмешательства»

Оплата: эквивалент неудобств.

Стоимость определяется при выборе позиции.





Я хмыкнул. Всю жизнь я читал техзадания, сметы и договоры поставки и по первым строчкам обычно понимал, кто передо мной: солидный поставщик или шарашкина контора. Эти строчки были написаны грамотно. Ни одного лишнего слова.

Была у нас в НИИ юрисконсульт Роза Наумовна, строгая дама. Она учила молодых: договор читают с конца, потому что все интересное прячут в приложениях, мелким шрифтом. Я мысленно извинился перед Розой Наумовной: конца у этого договора не показывали. Пришлось читать с того места, которое открывалось, — с каталога.

Он оказался длинным и подробным. Информация: справки, сводки, подборки — все, что уже где-то записано и опубликовано. Навыки: от стенографии до вождения грузовика, с примечанием «устанавливается единовременно». Вмешательства: без расшифровки, «условия уточняются индивидуально» — и вот эта строчка понравилась мне меньше всего, потому что в прайсах так пишут про самое дорогое.

Цены меня окончательно добили. Напротив позиции «Каталог эстрады Союза, 1991–2003, полный» значилось: «3 дня без обоняния». Напротив какой-то справочной подборки — «6 часов мигрени». Ни рублей, ни копеек. Система продавала услуги за неудобства, как за твердую валюту, и, судя по уверенности формулировок, курс у нее не плавал.

«А деньгами можно?» — без особой надежды спросил я.

Окно даже не мигнуло. Понятно. Мои семнадцать копеек здесь не котировались.

«Результаты Единого испытания этого года», — мысленно набрал я, уже понимая, что наглею.





Сведения о будущих событиях не предоставляются.





И на том спасибо. Система, у которой можно купить завтрашнюю газету, была бы совсем скучной. Эта хотя бы играла по правилам, и правила у нее имелись: будущее не продается, «почему» не обсуждается, оплата неудобствами, сдачи не ждите.

Раздел «Задания» был короткий:





Активных заданий нет.

Рекомендуем проверять раздел регулярно.





Рекомендуем? Ну-ну. «Магазин»-то еще ладно. Но задания? Кто кому здесь собирался давать задания и, главное, зачем?

«Баланс» был еще короче:





Стартовый взнос: списан.

Активные списания: отсутствуют.





«Что было списано взносом?» — спросил я.

Тишина стояла такая же ровная, как на «почему». Я спросил иначе: чем списан, в каком размере. С тем же успехом можно было допрашивать холодильник «Полюс». Единственное, чего я добился, — окно аккуратно свернуло «Баланс» и вернуло меня в главное меню.

Вот тут стало по-настоящему неуютно, потому что от меня явно что-то скрывали.

Оставался «Профиль».





Профиль пользователя

Роман Гончаров. Возраст: 17.

Совместимость профилей: 99,2%.

Договор: недоступно.





«Договор: недоступно» — это было даже смешно. Договор, стало быть, существует, вам его не покажут, но вы по нему живете. Знакомая музыка: у нас так подключали интернет и оформляли кредиты, только там хотя бы выдавали ксерокопию с нечитаемой печатью.

«Совместимость профилей: 99,2%». Очевидно, что речь шла о теле Ромки и обо мне, но гадать на эту тему было как-то неуютно.

А вот дальше я задал вопрос, который крутился у меня с самого утра, с той минуты, когда я увидел в зеркале чужого парня со шрамом.

«Где Рома?»

Окно мгновенно ответило, будто ждало:





Информация о предыдущем владельце профиля тарифом не предусмотрена.





— Жмоты, — вслух сказал я, забыв про конспирацию.

Чайка на парапете посмотрела на меня с пониманием. Тариф у них, видите ли. Про мертвый каталог эстрады — пожалуйста, за три дня без обоняния. Про живого мальчишку, в чьем теле я сегодня проснулся, — не предусмотрено.

Но я не первый год работал с системами, которые не хотят отвечать. Приборы, бухгалтерия, отдел кадров — все они устроены одинаково: на человеческий вопрос молчат, на правильно составленный запрос отвечают, потому что обязаны. Значит, надо было перестать спрашивать как человек и начать спрашивать как машина.

«Основание передачи профиля пользователю», — сформулировал я, как в служебной записке.

Окно помедлило — в первый раз за весь разговор — и выдало:





Профиль передан в порядке освобождения.

Жилплощадь освобождена 31.05.2003.





Числа я умею быстро читать, работа такая. А тут глянул… и после этого сидел не двигаясь, наверное, с минуту.

Тридцать первое мая. Неделю назад. «Тот случай», после которого Рома ходил сам не свой. Маленькая пауза перед «без моря», с полвздоха, которую я утром заметил. Все аккуратно и страшно сходилось.

Романа Гончарова, выпускника семнадцати лет, неделю назад вытащили из моря. Врачи его откачали, мать теперь слушает по ночам его дыхание, отец просит «без моря». Семья считает, что мальчик выжил.

А система решила иначе. У нее жилплощадь была освобождена тридцать первого числа, о чем имелась запись.

— Жилплощадь, — вслух повторил я.

Я решил считать, что у системы просто казенный словарь, где покойник называется «выбывшим». Решил… и не смог. Потому что если это не словарь, а точность, то выходило вот что: мальчика не стало еще тогда, на воде, тридцать первого. А то, что последние дни ело кашу, молчало и бродило по квартире, то, на что мать говорила «после того случая», — было пустой квартирой с включенным светом. До сегодняшнего утра, когда в нее вселили меня.

Я свернул все разделы одним усилием, как смахивают со стола. Окно сразу погасло без возражений.

— Хватит на сегодня, — сказал я системе, чайке и морю.

Сидеть на месте я больше не мог. Пошел вниз, к набережной, по широкой лестнице со стертыми ступенями. Тело у Ромы было молодое, сбежал я играючи, не запыхавшись, и за эту легкость мне тоже стало неловко, как за чужую вещь, которую взял поносить.

Набережная тянулась вдоль моря дугой: бетонный парапет, фонари на чугунных ногах, внизу узкий пляж с перевернутыми лодками. Народу в этот час гуляло немного. У парапета стоял мужчина с газетой, дальше две мамаши катали коляски и мальчишки пускали по воде камни, соревнуясь, чей дальше проскачет. Дойдя до свободного куска парапета, я оперся на него локтями и стал смотреть.

Справа открывался порт. Краны стояли над пирсами, все шесть, и один из них медленно, без рывков вел груз. Я уже смотрел на них сегодня и тогда еще поймал себя на мысли, что ищу среди шести кабин одну, а которую — сам не знаю. Там работал человек, сегодня стоявший на разгрузке и просивший передать, чтобы после консультации я шел сразу домой. Человек, у которого неделю назад чуть не утонул сын.

Не «чуть».

Вот в чем было дело, и вот от чего я не мог отвернуться, сколько ни разглядывай краны. Для всех — «чуть не утонул», обошлось, скоро экзамены. А на самом деле не обошлось. Мальчишка семнадцати лет, у которого над кроватью висели вымпелы с якорями, а на тетради было выведено с нажимом «Гончаров Роман, 11 „Б“», тридцать первого мая утонул в этом самом море. Насовсем. И никто на свете об этом не знал, кроме меня и серого окна.

Стоя, я смотрел на воду и пытался понять, что по этому поводу чувствую. Получалось плохо, потому что чувств было множество.

Я его не убивал. И даже не знал. Не просился в его комнату, не выбирал его тело по каталогу, я вообще, если разбираться, нажал одну-единственную кнопку, и то не рукой. Формально ко мне претензий быть не могло. Я это ясно понимал, но легче мне не становилось. Потому что квартира, в которую меня вселили, не была свободной. Она была освобождена. Между этими словами лежала целая чужая жизнь, и разницу я чувствовал кожей.

Он ведь чего-то ждал от этого лета. Не бывает семнадцати лет без планов на лето, это я помнил еще по себе. О чем он мечтал, я не знал: комната его о хозяине рассказывала скупо — вымпелы да учебники. Ну так у меня и времени было — одно утро. Разберусь. Теперь это, выходит, моя обязанность: я один на всем белом свете мог еще выяснить, о чем мечтал Рома Гончаров, потому что всем остальным он теперь будет отвечать моими словами.

Мать грела ему кашу. Тася читала свою книгу с карандашом за столом напротив него — сколько лет они так просидели, за одной клеенкой в подсолнухах? Отец, может, ходил с ним на рыбалку и на футбол. У них у всех был Рома. А достался им я — дядька сорока пяти лет, который влез в чужую жизнь.

Признаваться было нельзя, это я понимал даже в своем нынешнем разобранном состоянии. Моя искренность тут никому бы не помогла, а мать просто убила бы. Значит, и вопрос стоял другой.

Как мне теперь жить.

Меня уже вселили в это тело, вот в чем штука, и кнопки отмены я в сером окне не нашел, хотя честно искал, по всем разделам. Оставалось сформулировать одно правило.

Прожить эту жизнь так, чтобы за нее не было стыдно ни мне… ни ему, Ромке Гончарову.

И сразу после этого что-то во мне впервые за это бесконечное утро встало на место. Вот оно, мое пользовательское соглашение.

Оттолкнувшись от парапета, хотел купить газировки, но автомат остался далеко, и я просто пошел домой. У мальчишек за спиной камень допрыгнул до четвертого гребня, и они заорали так, будто выиграли кубок города. Я им позавидовал и заторопился.

Обратная дорога в гору далась тяжелее. Солнце вылезло в зенит и по-настоящему, по-южному пекло, рубашка прилипла к спине.

У гастронома все так же таскали ящики, афиша «Утра Венеры» обещала три сеанса, а во дворе на Космонавтов было пусто и сонно: белье на веревках, кошка в тени гаражей-«ракушек».

На обратном пути я задержался у почтамта перед стендом с тарифами. Мобильная связь в этом мире все-таки была: стандарт «Волна», аппараты «Вега» и «Сокол», подключение по записи… Вот только цены на связь были конские. Явно не для семьи Ромки.

Зато к окошкам переговорного сидела очередь. Получалось, что тут развивали космос вместо смартфонов и, скорее всего, интернета.

И мне это было на руку. Дома человека с моими странностями вычислили бы за вечер: у каждого за спиной тянется цифровой след: фотографии, комментарии, кто с кем и когда. Поисковик здесь, может, и существовал, но искать ему было нечего: про людей эта сеть ничего не знала. Слухи здесь ходили пешком, с авоськой, через очередь на почтамте…

И тут меня окликнули:

— Гончар! Стоять!

Меня догнал рыжий — тот самый, которого я утром встретил у школьных ворот. Велосипед у него был взрослый, со звонком и багажником, а сам он из тех парней, у которых веснушки не сходят даже зимой. Он затормозил подошвами по асфальту и уставился на меня с живым интересом.

— Ты чего слился? — спросил он. — Я тебе машу, а ты развернулся и потопал.

— Голова разболелась, — сказал я. Совести моей это почти не противоречило: голова сегодня действительно работала на пределе паспортных характеристик.

— Ясно. — Рыжий покивал с полным пониманием. — А я Клавдии сказал, что у тебя живот. Так что ты до понедельника определись, что у тебя.

— Почему живот-то?

— А что еще бывает? — искренне удивился он и полез в багажную сумку. — Держи, кстати. Раздавали, велели тебе занести, мы ж в одном дворе. Только не потеряй, у Клавдии на тебя и так глаз дергается.

Он сунул мне вчетверо сложенный серый листок, и я убрал его в карман, к шоколадке.

— Спасибо, — сказал я.

— Да не за что. — Он уже разворачивал велосипед, потом притормозил и оглянулся: — Ты это. Готовишься вообще?

— Готовлюсь.

— Ну и зря, — с чувством сказал он. — Все равно спишем… И вот еще, Ром, какое дело… — Он оглянулся, хотя улица была пустая. — Черкаса утром у ворот видел?

Я вспомнил парня в белой рубашке и кивнул.

— Ну. Он что-то там про меня говорил, надо бы подойти уточнить, что имел в виду.

— Ты это… лучше к нему не подходи. Он вчера всем сказал, что тебе после купания одна дорога — в порт, грузчиком. И то по блату, через батю. Идиоты эти там ржали, как ненормальные.

— Пусть болтает, — сказал я.

Рыжий поглядел на меня с большим сомнением.

— Ты когда тонул, головой не приложился? Черкасов-старший твоему бате наряды подписывает. Игорек потому и смелый, знает, что ваша семья от его отца зависит. Так что лучше не лезь. Себе дороже.

— Понял, — сказал я.

— То-то, — сказал рыжий с отеческой интонацией.

И довольный укатил, вихляя передним колесом между бельевых веревок. Посмотрев ему вслед, я подумал, что имени его так и не знаю, а спросить теперь нельзя будет уже никогда. Такая у меня начиналась жизнь: половину людей в ней я помнил в лицо, но не знал по имени.

Про Игоря Черкасова я тоже подумал. Дурачок он, конечно, малолетний, но Рыжий был убедителен. Что-то в этом мире все-таки не так радужно, раз мне искренне советуют не связываться с Черкасом ради своего отца.

Дома уже пахло обедом. Мать выглянула из кухни с половником, оглядела меня, убедилась, что целый, и кивнула на стол.

— Явился. Ромка! Я же просила, чтобы сразу домой!

— Просто прогулялся, мам, — сказал я. — Голову хотел проветрить.

— Проветрил? Садись, борщ горячий еще. — Она наполнила тарелку, поставила и села напротив с недочищенной картофелиной. — Ну, как консультация?

— Нормально, — сказал я.

Слово легко прошло, а осадок остался, второй за день. Врать этой женщине было все равно что обсчитывать слепого. Я пообещал себе, что это временно, по производственной необходимости, и налег на борщ. Суп был густой, с фасолью. В той жизни я такой варил сам, по кастрюле на неделю, и по вкусу мой не стоял даже рядом.

— «Нормально», — повторила мать и вздохнула. — Поел бы по-человечески с утра, а то умчался голодный… Таська! Иди борщ есть, сколько звать!

Девчонка неохотно притащилась, села на свое место и пристроила книгу к сахарнице. На меня посмотрела поверх страницы, и мне на секунду показалось, что сейчас она что-нибудь спросит — про консультацию, например, или про то, где ходил. Но она не спросила.

После борща я вручил Таське вторую шоколадку, немного подтаявшую, после чего ушел к себе, в комнату с вымпелами, закрыл дверь и достал из кармана серый листок. Печать была допотопная: буквы прыгали, но читались: «ЕДИНОЕ ИСПЫТАНИЕ. Расписание для выпускников 11 классов. Школа № 3».

Ниже шла таблица на пять строк: сочинение, история, математика, физика, русский язык. Напротив первой строки стояло: «14 июня, суббота, 9:00».

Разгладив листок на столе поверх учебников Ромы, я сел на его кровать и задумался.

Так… Значит, у меня есть семь дней, чтобы выучить пять предметов.

Интересно, если завалить Испытание, хотя бы в дворники меня возьмут?





Глава 4. Троечник


Воскресенье я просидел за столом Ромы, обложившись его учебниками, и к вечеру у меня было готово заключение по объекту — которое, к сожалению, не радовало. Я надеялся, что школьная программа как велосипед: раз научился, дальше само поедет. Выяснилось, что велосипед за эти годы у меня угнали.

Ночь ничего не решила. В понедельник мать подняла меня в семь, накормила той же пшенной кашей и на пороге сунула мне в карман пятнадцать копеек.

— На буфет. И после консультации сразу домой, слышишь? Нечего шататься.

— Слышу, — сказал я.

— Он слышит. — Она поправила мне воротник, потому что не поправить не могла. — Иди уже, слышащий.

Тася выскользнула из квартиры раньше меня, я только и увидел хвост и портфель.

До школы я дошел сам, дорогу уже знал.

У ворот толпился народ, а я до них так и не добрался: меня притормозила доска объявлений перед крыльцом. Там, за стеклом, между графиком дежурств и приказом о летней практике, висел отпечатанный на машинке лист: «Результаты пробного испытания. 11-е классы».

Я стал читать сверху: «Ясенева К. — 471». Дальше шли неизвестные мне фамилии с четыреста двадцатью и четыреста десятью баллами, а ближе к тремстам пятидесяти фамилии уже стояли плотно, впритык друг другу. Примерно там же, насколько я понял, кончались люди, которых в этой школе воспринимали всерьез.

Свою фамилию я отыскал в нижней трети: «Гончаров Р. — 306», сразу после «Савченко В. — 309».

Так-так… Бывший Ромка набрал триста шесть из пятисот. Я прикинул, что к чему. По-нашему выходила тройка, да и та с натяжкой. Теперь я понимал, почему мать Ромки ничего особенного от сына не ждала в этом Испытании.

— Чего застыл, Гончар? Не можешь свою фамилию найти? Внизу ищи!

Рыжий с портфелем через плечо как из-под земли вырос. Велосипеда при нем сегодня не было, и оттого он казался ниже и спокойнее.

— Да нашел уже… — хмыкнул я. — Стою перевариваю.

— Ну-ну. — Он заглянул в список, нашел там что-то свое, крякнул и потерял к доске интерес. — Пошли, а то у Клавдии опять глаз дергаться будет.

У крыльца нас перехватили двое. Одного, длинного и сутулого, с челкой на глазах, я видел впервые. Второго, коренастого, с косым чубом и глазами человека, который всегда что-то продает, тоже, но он на этот счет имел другое мнение.

— Гончаров, — вполголоса сказал коренастый, оттеснив меня плечом от потока. — Ну чего? Как договаривались, да?

Я внимательно посмотрел на него. В той жизни ко мне так подходили снабженцы, когда хотели получить подпись задним числом. О чем договаривался с ним Рома, я понятия не имел и узнать не мог, зато прекрасно понимал этот жанр: сейчас главное было не сказать ни «да», ни «нет».

— Все в силе, — сказал я. — Детали потом.

— Детали потом, — со значением повторил коренастый и сделал длинному какой-то знак бровями. — Ну, ты понял. Витек своих не забывает.

И они втянулись в толпу. Я остался с ценным знанием, что коренастого зовут Витек, что я ему что-то обещал и своих он не забывает. С учетом того, что «своим» у него числился теперь я, звучало это как угроза.

В двенадцатом кабинете пахло мелом и мастикой, а народу набилось полторы нормы: консультацию по математике давали общую для всех, кто шел на Испытание.

Свой класс я вычислял по косвенным признакам: кто кивнул, кто подвинулся. Рыжий уверенно упал за последнюю парту у окна и хлопнул ладонью по соседнему стулу, из чего следовало, что место Ромы — здесь. Задняя парта. Я не удивился.

Клавдия Петровна оказалась сухонькой, седой и подвижной женщиной с очками на цепочке. Меня она отыскала взглядом сразу, как только вошла, и очки при этом опустила.

— Пришел, Гончаров? Живот прошел?

— Прошел, Клавдия Петровна.

— Быстро он у тебя… — фыркнула она, после чего подержала меня на прицеле еще секунду. — В субботу разбирали планиметрию. Возьмешь конспект у Савченко, раз здоровье у тебя такое… подвижное. Садись.

Я сел. Рыжий рядом делал вид, что его тут нет, и получалось у него, надо сказать, мастерски: годы тренировок.

— Пробник разобрали не все, — сказала Клавдия Петровна классу. — Ясенева, к доске. Четырнадцатое, с параметром.

Из-за первой парты у стены поднялась девушка, которую я до этого не заметил. Темная коса, простое лицо, никаких бантиков. Она уверенно прошла к доске и по-хозяйски взяла мел.

Решала Ясенева молча, а Клавдия Петровна так же молча кивала.

— Видел? — с уважением шепнул рыжий и наклонился ко мне. — Она четыреста семьдесят один балл набрала на пробнике! Ее уже в Новосибирск зовут, в Политех. А мне бы триста набрать, я в мореходку хочу, там выше не спрашивают.

— Наберешь, — сказал я.

— Если списать дадут, — поправил он и с чистой совестью вернулся к своему занятию. Он выводил на последней странице тетради якорь.

Класс переписывал решение с доски. Я тоже смотрел туда, и мне становилось нехорошо.

Да, задачу с параметром я понимал. Но в том и беда, что понимал я ее, как пенсионер — футбол по телевизору: вижу, что игра хорошая, а сам на поле выйду — упаду на первом же рывке. Производные я помнил через два на третье. Тригонометрию — обрывками: «синус на косинус», дальше туман. В той жизни я считал всерьез и много, но уже давно за меня это делали программы, а руками я проверял порядок величин. Здесь такой способ не годился, потому что требовалось взять и решить, на бланке, ручкой, по шагам, и оформить все как положено, а в этом я тоже ничего не смыслил.

Ясенева дописала, положила мел и пошла на место. По дороге окинула взглядом класс, мазнув равнодушным взглядом по задней парте.

Меня это, к собственному удивлению, задело. Не за себя, мне-то что, я в этой школе без году неделя. За Рому. Парень просидел тут одиннадцать лет, но оставался для всех, кроме Рыжего, пустым местом.

После перемены Клавдия Петровна объявила классный час, и вот он оказался полезнее консультации.

— Порядок Испытания, — сказала она и постучала указкой по доске, где висел плакат с гербом. — Слушаем все, включая тех, кто уже все знает. Испытание проводится по пяти предметам, по каждому максимальное число баллов равняется ста. То, сколько вы наберете, определит в вашей жизни все: вузы, распределение, стипендию. В конкурс идут только баллы Испытания. Аттестат подтверждает, что школу вы окончили, но оценки в нем на поступление не влияют. Апелляция — в трехдневный срок. Теперь то, о чем спрашивают родители. Результаты Испытания публикуются под индивидуальными кодами — фамилий, школ и классов в списках нет. Код знаете вы, школа и комиссия. Пробники — наше внутреннее дело. Захотите кричать о себе на весь город — кричите, закон вам это разрешает. Но вот СМИ на это права не имеют.

— А почему так? — спросили с первых парт.

— Потому что вам всего по семнадцать лет, — сказала Клавдия Петровна с интонацией человека, который объясняет это каждый год. — Чтобы никакая контора не выкупила вас на корню, пока не поумнели. Испытание выявляет умных, а государство бережет дураков, понятно? Это называется заботой.

Класс посмеялся, но мне было не смешно, потому что не все сказанное оказалось понятно.

Из школы мы выходили втроем — я, Рыжий и Витек, который по дороге успел взять с меня еще одно неопределенное обещание. У ворот нас ждали.

Парень в белой рубашке стоял, привалившись к столбу, и двое его вчерашних корешей скучали рядом.

— Гончаров! — Черкасов оттолкнулся от столба и загородил дорогу. Говорил он явно не мне, а на публику, и народ начал подтягиваться: человек десять из нашего и параллельного. — Слушай, тут слух ходит, что ты в институт собрался, да? Или врут?

— А если и собрался, тебе-то что? — спокойно поинтересовался я.

— Слыхали? — Черкасов обвел зрителей широким жестом. — Гончар собрался в институт! Ну точно кретин! Ты свои баллы на пробнике видел, чучело? Ставлю сотню, что больше трехсот двадцати не наберет! Тимур, зафиксируй.

Крепкий парень рядом с ним — Тимур, стало быть, — достал записную книжку и деловито спросил:

— Кто против? Гончар, поставишь?

Народ вокруг рассмеялся. Витек рядом со мной мучился, я видел: сотня есть сотня, где такие деньги взять, но и дружба есть дружба.

А вот Рыжий не мучился. Просто засопел и с кулаками полез вперед, но я придержал его за плечо.

— Ну? — Черкасов ждал, наклонив голову. По всей вероятности, ему нужно было, чтобы я испугался или полез в бутылку, годился любой вариант.

— Побереги сотню, — сказал я. — Пригодится. А я на деньги не спорю.

И пошел через ворота.

За спиной помолчали, потом кто-то хихикнул. Витек догнал меня и горячо зашептал, что против Черкаса ставить было нельзя, но если по-тихому, то он бы помог, вошел бы в долю, и Пашка вот свидетель. Рыжий шел с другой стороны и молча сопел.

Когда мы расстались на перекрестке, дальше я пошел, считая в уме. И выходило вот что.

Триста шесть баллов — Ромкин потолок, и никто в этой школе, включая Клавдию Петровну, не ждал от него ничего другого. Мне же нужно было… сколько? Для института хватило бы четырехсот, думаю. Значит, к тому и надо стремиться.

Удивительно, но желание такое возникло не из стремления к лучшему будущему, я пока еще не настолько освоился в этом теле и мире, а из-за Черкасова. Хотелось поставить его на место.

Что касается его сотки…

Я мог бы поставить пятнадцать буфетных копеек, выданных матерью, которые так и пролежали в кармане без дела, потому что вспомнил про еду уже за воротами. Есть не хотелось. Хотелось, чтобы поскорее наступило завтра и можно было начать работать.

Ну ладно, сказал я себе. Поиграем.

С тем и дошел. Дома я пообедал, отчитался матери, что консультация прошла нормально — это даже не было враньем, — и заперся в комнате. На стол легло все хозяйство Ромы: учебники, задачники, тетради за два года. Разложив их по предметам, я пошел по порядку.

Математика. Тут все стало ясно еще в кабинете номер двенадцать: пять лет школьной программы, из которых у меня в голове осталось от силы полтора. За пять ночей поднять это честным трудом нельзя. Просто физически невозможно.

Физика. Тут я полистал задачник и повеселел: это была сфера моей работы. Законы никуда не делись, они и в этом мире держали мосты и краны. Требовалось только вспомнить школьный язык, на котором про них положено писать.

Сочинение и русский… Так, ну это терпимо, потому что писать я умел, все-таки полжизни строчил отчеты, докладные и объяснительные. Да и начитанность у меня была своя, взрослая.

История. Это я оставил напоследок, как самое сомнительное, и не зря. Первая половина учебника читалась как родная — все те же войны, те же даты. Тут все сходилось.

Вот только потом даты начинали плыть: году в восемьдесят третьем страна сворачивала на дорогу, которой я не помнил. Сворачивала сначала полегоньку, проселками, а в девяносто первом уходила в поля совсем. Референдум. Еще референдум. Какая-то коронация в девяносто третьем, фонд, программа, «восточный сдвиг» — страница за страницей шла история страны, в которой я не жил ни дня. Любой местный знал все это как само собой разумеющееся. Я же смотрел в эти страницы, как в чужой разговорник: вроде буквы наши, а жизнь не моя. Учить это предстояло не как историю, а как легенду — слово из шпионских романов подвернулось само.

Отодвинув учебник, я подвел итог. Пять предметов. Ночей до субботы — по пальцам пересчитать. Один предмет я вытяну сам, полтора — с натяжкой, а математика и история лежали за пределами любых «постараемся». Без чуда объект в срок не сдавался.

За ужином я старался быть Ромой. Мать подкладывала мне котлеты и рассказывала про свое отделение: у них лежал дед, который сбежал курить через окно — с первого этажа, но все равно герой. Отец пришел с разгрузки, поел молча, послушал про деда, сказал «дожили» и ушел к телевизору. Тася сидела со своей книгой, но читалось ей сегодня, по-моему, плоховато: карандаш так и проторчал весь ужин за ухом без дела.

— Ты чего смурной? — спросила мать, собирая тарелки. — Устал? Не сиди сегодня допоздна.

— Не буду, — пообещал я.

Это было первое обещание за день, которое я беззастенчиво собирался нарушить, причем с размахом.

Дождавшись, пока в квартире стихнет, и закрыв за собой дверь, я сел перед разложенным на столе бедствием. Чудо у меня было.

Впрочем, я посидел еще немного, честно оттягивая решение. Сопротивлялось во мне что-то простое, из детства: списывать — западло.

Забавно, что сорокапятилетний мужик, торговавшийся с поставщиками без всякого стыда, уперся в правило с последней парты. Но тут была и иная сторона. Если я провалюсь, расплачиваться будут не абстрактные баллы, а конкретная женщина, которая верит, что сын у нее живой.

— Работаем с тем, что есть, — сказал я вслух.

После чего сформулировал запрос системе: «Средства подготовки к Единому испытанию».

Серое окно сразу развернулось, будто дежурило под дверью.





По запросу доступна позиция: Карта Испытания.

Состав: перечень тем, статистическая модель вариантов, эталоны оформления решений.





«Готовые ответы», — уточнил я на всякий случай.





Готовые решения и ответы не предоставляются.

Предоставляется инструмент.

Результат обеспечивает пользователь.





Вот так. Инструмент, а не результат. Я поймал себя на неожиданном чувстве: формулировка мне понравилась. С системой, которая продает лопату, а копать заставляет самостоятельно, у меня было о чем разговаривать.

«Стоимость», — спросил я.





Доступные формы оплаты:

1. Кома, 20 часов.

2. Блокировка инженерных навыков, 38 часов, и утрата вкуса, 7 суток.

3. Сокращение срока жизни, 8 часов.





Я прочитал этот странный прайс и сразу представил картину: выпускник Гончаров двадцать часов лежит бревном, мать звонит в скорую, вся легенда летит в мусор. Первый вариант не годился. Третья позиция была короче всех и совершенно мне не нравилась. Восемь часов жизни — это звучало почти безобидно, подумаешь, одна ночь. Но крался в этом какой-то подвох, а рисковать не хотелось.

«А в рассрочку? — спросил я, торгуясь скорее по привычке. — Блокировку частями, по десять часов».





Не допускается амортизация носителя.





Я хмыкнул. Носителя. Переводили этот прайс, судя по всему, с какого-то очень канцелярского языка, и местами перевод хромал: слово «носитель» явно приехало из инструкции к магнитофону. Система вообще любила слова, которые сидели во фразе как пиджак с чужого плеча, — «жилплощадь освобождена» я ей тоже пока не забыл. И вернулся к делу.

Оставалась вторая позиция. Тридцать восемь часов без профессии и неделя без вкуса. Вкус — ладно: есть в такую неделю мне все равно было некогда. Над первой половиной я просидел дольше, чем над всем прайсом. Тело мне выдали чужое, город чужой, даже семья пока шла по документам. Целиком через перерождение я перенес только свою профессию. И система ткнула пальцем ровно в нее: сдайте в залог единственное свое, гражданин, получите ссуду.

Так… На этой неделе инженерка нужна мне для одной физики, а физика по расписанию стояла четвертой, за математикой. Надеюсь, тридцать восемь часов можно прожить на школьной арифметике.

«Форма оплаты два», — сказал я.





Позиция: Карта Испытания.

Оплата: блокировка инженерных навыков, 38 часов; утрата вкуса, 7 суток.

Списание начнется немедленно.

Подтвердите.





Я посмотрел на слово «немедленно» и подтвердил — тем же способом, каким когда-то нажал «Да» под водой: не рукой, а всем собой.





Покупка совершена.

Материалы предоставлены.

Благодарим за использование сервиса.





Окно свернулось. Я сидел и прислушивался к себе, ожидая чего-нибудь: звона в ушах, горечи во рту, тоски. Ничего не происходило. Только за окном возился в тополе воробей, а на кухне мать готовила на завтра, и еще минуту назад оттуда тянуло жареным луком. Сейчас с таким же успехом могло пахнуть газетой.

Вторую часть цены я проверил на холодильнике. Он завелся за стеной и загудел. Еще утром я слышал в этом звуке и подсевший пускатель, и люфт, и усталость железа. Теперь холодильник просто гудел. Там в памяти и знаниях, где всю жизнь лежала моя профессия, было теперь ровно, гладко. Заштукатурено.

Потом я вспомнил про слово «предоставлены» и стал искать. В комнате ничего не прибавилось: стол, учебники, кровать, вымпелы. Я заглянул под расписание, поднял задачник, а потом потянул на себя ящик стола — тот самый, где у Ромы жили сломанные ручки и старые батарейки.

Поверх этого хлама лежала стопка серых листов, точь-в-точь как расписание, с теми же прыгающими буквами, и на верхнем в правом углу стояло: «Для служебного пользования».

Похоже, просто материализовалась из ниоткуда.

Вынув увесистую стопку, листов на сто, я разложил ее на столе и начал изучать.

Итак, что мы имеем? Перечень тем по математике, с пометками, какие берут в каждом варианте. Частоты. Разборы типовых ошибок. Эталон оформления. И отдельно — нормы выставления баллов: за что проверяющему положено снимать их, за что прощать, где коридор от и до.

История шла отдельной пачкой, на первом листе которой было написано: «Период 1991–2003. Опорные факты».

Глядя на это богатство, я азартно потер руки. Так-так-так…

Лопату мне выдали, да, но копать предстояло самому.

Осталось всего ничего: выучить… и не спалиться.





Глава 5. Спектакль


Разбирать покупку я сел сразу, не откладывая, потому что времени на раскачку, к сожалению, система не продавала.

Листы делились на четыре пачки. Математика — самая толстая. История — потоньше, но с подвохом, я в нее уже заглядывал. Сочинение и русский шли вместе. Физике досталось листов десять, и ладно, ее я собирался сдавать своими силами.

Первым делом проверил товар, так как любую поставку нужно принимать по акту, даже если поставщик клянется здоровьем. Это я усвоил крепко с тех времен, когда мне под видом немецких подшипников привезли ящик неизвестно чего.

В тетради Ромы сохранился пробный вариант, который был переписан с доски, начат да брошен на середине. Я положил его рядом с «моделью вариантов» и стал сверять.

Пробник совпадал с тем, что продала система. Каждая задача сидела в своей теме, которые давались в тех же пропорциях. Даже четырнадцатый номер с примером, который Ясенева утром решала у доски, значился в перечне отдельной строкой с пометкой «встречается в каждом варианте».

Товар был настоящий.

— Принято, — вполголоса сказал я.

И начал прикидывать, что к чему. Тем по математике набегало за тридцать, и «Карта» честно показывала, какие из них берут в каждый вариант, а какие через раз. Тригонометрия шла в каждом, производная — в каждом, планиметрия — через вариант, зато жирная. Тем, которые можно было выкинуть совсем, набралось штуки четыре. Я их вычеркнул с большим удовольствием.

История лежала отдельной пачкой толщиной в палец: опорные факты о стране, в которой я не жил. Сочинение же требовало одного — просто набить руку на местных образцах.

Я расчертил лист: оставшиеся ночи напротив тем, а темы напротив частот. Получалось жестко, но выполнимо, если работать ночами.

К слову о цене. Подступила она не так, как я ждал. Я готовился к дыре в голове — а вышло тише и хуже. За полночь я поймал себя на том, что смотрю на мигающую настольную лампу — значит, контакт дрянь. Но это я просто знал, а раньше бы чувствовал душой. Профессию из меня не вырезали окончательно, ее просто выключили, как свет в цехе на ночь: стены на месте, станки на месте, работать нельзя. Короче, я запретил себе дергать выключатель до среды и вернулся к датам. Спать при этом хотелось зверски, но против сна у меня были свои методы: чай и холодная вода из-под крана.

К двум ночи первая тема была разобрана. Я отложил ручку, потянулся — и вот тут меня догнала вторая проблема. Не задача. Собственная подпись под ней.

Я представил себе эту картину со стороны, и она мне не понравилась. Вот сидит проверяющий, а перед ним лежит работа выпускника Гончарова Р., у которого за плечами триста шесть баллов пробника и одиннадцать лет жизни троечника на задней парте. И в этой работе решено все до последней запятой. Я бы на месте проверяющего такую работу отложил и позвал коллегу, чтобы уже вместе убедиться, что ему не показалось.

У нас в НИИ был случай, когда прибор после ремонта выдал характеристики лучше паспортных, причем не на какие-то проценты, а чуть ли не вдвое. Я наивно обрадовался, а начальник лаборатории посмотрел на мои графики и ухмыльнулся: «Красиво врет, зараза». После чего прибор унесли на проверку, и выяснилось, что он действительно врал, потому что барахлил датчик. Так что с тех пор я усвоил, что резкий скачок показателей является не поводом для премии, а причиной разобраться, что за фигня происходит.

Так что троечник, который вдруг решил все, вряд ли станет сенсацией. Скорее, ЧП. Такому никто не поверит. Пересчитают баллы, поднимут черновики, а под конец позовут побеседовать. И разговаривать будут уже не мама с Клавдией Петровной. Другие люди, из тех, чья работа — слушать и делать выводы. На второй такой беседе сказка про «взялся за ум» закончится и начнется допрос с пристрастием. Может, я просто параноил, но, как говорил мой кореш Сергеич, лучше перебздеть, чем недобздеть.

В общем, выходило, что готовился я не к тому. Мне срочно требовалось организовать спектакль. Поэтому, убрав математику в сторону, я взял чистый лист. Легенда — такая же конструкция, как все остальное, а конструкции я привык рассчитывать письменно.

Пункт первый: причина рывка. Она уже была, и вполне легальная. Несчастный случай, когда Ромка Гончаров (чуть не) утонул в море. Утонул троечником, вынырнул отличником — звучало как анекдот, но чудо и горе люди проверять постесняются.

Пункт второй: траектория. Рывок не бывает гладким, гладко растут только цифры в липовых отчетах. Черновики должны показывать борьбу: ложный ход, тупик, возврат, верное решение со второго захода. Скажем, уравнение сперва беру подстановкой, вязну на третьей строке, зачеркиваю и только потом захожу как надо. Черновики сдаются вместе с работой — вот пусть в них и останется вся моя «борьба», размеченная заранее, по науке. Где надо — зачеркнуто. Где надо — жирно, с нажимом человека, который наконец понял. Я в молодости насмотрелся, как студенты гонят липу в лабораторных журналах, и знал главную их ошибку: подделка всегда слишком чистая. Настоящая работа грязная. Именно это я и собирался спроектировать отдельно.

Пункт третий: потолок. Одну задачу по математике я решил оставить недорешенной: довести до предпоследнего шага и бросить, сделав вид, что не хватило времени. По истории — ни слова сверх учебника: вызубрил да отбарабанил. В сочинении — пара шероховатостей, которые сами просятся под красную пасту. Проверяющему нужно что-нибудь подчеркивать, такая у него работа, и лучше я сам выберу, что именно он у меня найдет.

Пункт четвертый, последний: никаких письменных планов. Убедившись, что ничего не забыл, я порвал лист на шестнадцать частей, а обрывки ссыпал в карман — выкину завтра по дороге, подальше от нашего мусорного ведра. Смешно, конечно. Может, и зря я переживал, но в квартире жила четырнадцатилетняя особа с карандашом за ухом, и что она там надумает о старшем брате, пока непонятно. Младшим сестрам свойственно чрезмерное любопытство.

Для разминки я полистал образцы сочинений. Читались они как отчеты о проделанной работе, только про чувства: «автор широкими мазками рисует», «мы видим духовный рост героя», «нельзя не отметить». Я в той жизни сдал столько докладных, что жанр опознал с первой страницы: главное — не сказать ничего своего, но выдать все уверенно и с цитатой. Тут я был дома.

Беспокоило другое: местных книг, из которых полагалось брать цитаты, я не читал. До начала восьмидесятых наши библиотеки совпадали, и я прикинул, что выезжать буду на классике — благо ее здесь, судя по учебнику, проходили ту же самую. Лев Николаевич в обоих мирах писал одинаково, и на том спасибо.

С этим планом оставалась одна загвоздка.

Почерк. Причем дело было не в том, что мой почерк оказался иным, нет.

Все оказалось куда хуже. Почерк был ужасен.

В общем, вытащив с этажерки чистую тетрадь из Роминых запасов — двенадцать листов, фабрика «Заря», по обложке летела ракета и тянула за собой пунктирную петлю, — я открыл и вывел на первой строке: «Дано».

Посмотрел на результат. М-да.

Буквы вышли пьяные. Каждая заваливалась в свою сторону, «н» цеплялась за «о», хвост у «д» торчал вверх. Писал-то я, а почерк оставался Роминым, и в нем отражались одиннадцать школьных лет, прожитых кое-как, на отвяжись.

Я сбавил ход и медленно, с нажимом попробовал еще раз: стало сносно, на тройку с плюсом. Но медленно мне не годилось, потому что экзамен длится четыре часа, писать придется много и в темпе, а с увеличением скорости моя писанина шла вразнос.

Так что решил действовать так, как поступал с любым разболтанным механизмом: поставил на обкатку. Строчка «а», строчка «о», строчка «дано», строчка «решение». Прописи. Чистые прописи, первый класс, вторая четверть. Вы когда-нибудь видели, как немолодой инженер ночью выводит в тетрадке палочки с крючочками? Вот и я надеялся, что никто не увидит.

За этим занятием было время подумать, и мысли в моей голове крутились невеселые. Почерк за оставшиеся ночи не поставишь. Тут работы было на месяцы, а у меня и часы шли по смете. Вопрос так и оставался нерешенным, а я продолжал выводить строчки, потому что делать хоть что-то всегда лучше, чем не делать ничего.

Сглазил я, конечно, со своим «никто не увидит».

Дверь скрипнула. Я обернулся: на пороге стояла Тася. Девчушка пришла босиком, в старой футболке до колен и с кружкой в руке.

— Воды шла попить, — сказала она, хотя я не спрашивал, и с претензией добавила: — А у тебя, Ром, свет.

— Занимаюсь, — сказал я.

Она не ушла. Сделала два шага и посмотрела на стол. Учебники я держал сверху, стопкой прикрытия, но тетрадь с ракетой лежала открытая, и на развороте во всю ширину стояли мои строчки: а-а-а, о-о-о, дано-дано-дано.

Тася молчала, наверное, секунд пять, и я успел прикинуть объяснения и выбрать самое простое.

— Почерк ставлю, — сказал я. — На Испытании за грязь снимают баллы. А у меня ужас.

— Ага, — сказала Тася. Смотрела она при этом не в тетрадь, а на меня, и взгляд у нее был не сонный. Совсем не сонный. — Раньше ты не парился.

— Так то раньше, а теперь парюсь. Иди спи.

— Ага, — повторила она.

Постояла еще секунду, повернулась и ушла, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Я посидел, глядя на «дано-дано-дано». Потом дописал строчку до конца, потому что бросать на середине не приучен. И задумался: еще одна проблема появилась. Как я убедился, за мной наблюдали. Не система с ее серыми окнами — та как раз помалкивала, получив свое. Наблюдатель у меня появился свой, домашний, четырнадцати лет, босой. И у этого наблюдателя, в отличие от системы, имелись глаза, память и какая-то своя система распознавания «свой-чужой».

Врать ей складно я мог долго, вопрос в другом: поверит ли? Зуб даю, что не поверит. Уж в чем в чем, а в старших братьях сестры разбираются отлично.

До рассвета я добил еще две темы по математике и перешел на историю. Опорные факты глотались один за другим: год, событие, следствие и опять год, событие, следствие.

Я зубрил историю чужой страны с прилежанием шпиона. У местных за каждой такой строчкой стояли детство, радио на кухне, споры взрослых за столом. А у меня — только частота встречаемости в билетах.

Выглядела эта история просто: до восьмидесятых — моя, дальше развивалась все более чужая, а с девяносто первого пошла совсем другая, чужая совсем.

Девяносто первый: референдум, Союз пересобрали договором, республики разошлись без крови. «Мягкий транзит» — так это называлось в учебнике. Девяносто второй: еще референдум, и страна проголосовала за царя. «Символ непрерывности», пояснял учебник. Девяносто третий: коронация. Николай Третий, дом Романовых. Царствует, но не правит: законы пишет Дума, хозяйством ведает премьер, а государь подписывает, награждает и раз в год записывает для страны новогоднее поздравление. В моем девяносто третьем тоже выясняли, кому править, только другими средствами.

Дальше шло интереснее.

Девяносто четвертый: Единое испытание — то самое, на которое я собирался.

Девяносто седьмой: «восточный сдвиг» — биржу и министерства увезли за Урал, в Новосибирск, а Москве оставили театры, радио и звание культурной столицы. Армию после девяносто первого ужали до контрактной, ни одной войны за все двенадцать лет, а сэкономленное — в космос и в науку. Отсюда и «Утро Венеры» на афише, и станция в каждом выпуске новостей, и Луна в темах сочинений. На монетах — профиль государя, на купюрах — ученые и космонавты.

Оторвавшись от листов, я посидел с закрытыми глазами. Страна за окном получалась из тех, какие у нас рисовали в курилках да на кухнях: чтобы и завод работал, и очередей не было, и наверху сидел кто-то, за кого не совестно. Верить учебникам я не привык — ни тамошним, ни здешним: бумага, на которой печатают историю, всегда чья-то. Но спорить с билетами в мои планы не входило.

Чтобы даты держались в голове, я привязывал их к своим. Их девяносто третий год — к нашему девяносто третьему, и лучше было не сравнивать. Их девяносто седьмой — к году, когда я сам поступал в институт, потому что у нас тогда тоже все переезжало, только в другую сторону.

На этом месте я себя одернул: сравнительный анализ двух миров на экзамене вряд ли будет, мне полагалось знать одну историю — эту. Как будто другой у меня никогда и не было. Так что и забивать память лишним не стоило.

Тем временем за окном посерело, потом порозовело. В тополе завозились воробьи, снизу простучал первый трамвай.

Отложив листы, я прислушался к себе. Без сна я был почти сутки, и организм высказывался об этом прямо. Ничего, сказал я организму. Потерпим до субботы, а счет выставишь потом — разом, я подпишу.

За стеной встали родители: матери на смену к восьми. Я услышал шаги на кухне, звяканье посуды — и вспомнил про главное.

Постель.

Кровать стояла нетронутая, гладко застеленная со вчерашнего утра. Для человека, который «не сидел допоздна», улика была убойная. Я метнулся, откинул одеяло, смял простыню, продавил подушку и для верности сам полежал минуту, глядя в потолок с чужой трещиной. Спектакль, как выяснилось, начинался не с экзамена и даже не с черновиков, а с подушки.

«Карту» я убрал на дно ящика, под сломанные ручки и батарейки, сверху завалил тетрадями и учебником астрономии, которого, по моим наблюдениям, в этом доме не открывал никто и никогда. Тайник был так себе, на троечку. Я сделал пометку в памяти найти получше и пошел умываться, а обрывки ночного плана переложил из кармана в брюки, чтобы не забыть выбросить.

На кухне пахло разогретыми котлетами. Есть не хотелось совершенно, но завтрак входил в обязательную программу, и я сел за стол как миленький.

Отца дома уже не было: он ушел к шести на разгрузку, и котлеты мать завернула ему с собой еще затемно. За окном по двору тянулись первые люди с сумками, у гаражей опять сидела вчерашняя кошка. Обычное утро обычного вторника — для всех, кроме меня. У меня по расписанию шла премьера.

Мать была уже собранная — до смены она еще успевала на рынок, я слышал ее переговоры с соседкой через окно.

Поставив передо мной тарелку, на которой румянились две котлеты и хлеб, и кружку чая, она сказала:

— Ешь давай, Ромка, а то смурной какой-то. Сидел допоздна?

— Лег вовремя, — сказал я и почти не соврал: полежал же.

— Знаю я твое «вовремя», — вздохнула она и села напротив со своей чашкой. — Под глазами вон круги синие. Ты смотри у меня.

Я хмыкнул и откусил котлету. По ощущениям, это была теплая, очень старательно приготовленная бумага. Хотя нет, бумага и то вкуснее.

В общем, я жевал котлету и кивал матери в нужных местах, пока она рассказывала, что у Клавы с третьего этажа опять отключали воду и что с рынка она принесет вишню, если не разберут.

Еще мать передала дворовую сводку: тетя Катя с лавочки интересовалась, правда ли наш Рома в институт нацелился. Двор обсуждал новость со вчерашнего дня, с подробностями — и про пробник, и про то, что Черкасов-младший обещает выиграть на мне сотню.

— А я ей так и сказала! — рассержено сказала она. — Да, готовится! И пусть языками не мелют!

На столе, между хлебницей и сахарницей, стояла открытая банка горчицы, с ложечкой, к котлетам. Мать перехватила мой взгляд и усмехнулась:

— Горчицу будешь?

Спросила она это тоном старой семейной шутки. Я в нее не был посвящен, а горчицу в той жизни уважал.

— Давай, — сказал я и подвинул банку к себе.

Мать моргнула, но ничего не сказала: у нее нынешний Рома проходил по общей статье «взялся за ум», и по ней же, вероятно, списывалось все, вплоть до горчицы. Она допила чай, глянула на часы и пошла в прихожую собираться.

Я намазал горчицу на котлету толстым слоем, как на бутерброд. Откусил.

И — ожило. Не вкус, нет. Вкуса не было и у горчицы, система списала его весь, без остатка. Но горчица жгла. Жар продрал язык, дошел до носа, глаза налились слезами — и это было единственное живое ощущение за весь завтрак и доказательство того, что рот у меня еще подключен к остальному хозяйству. Жжение — это ведь не вкус. Это боль. Ее мне, выходит, оставили.

Намазав второй кусок гуще первого, я ел почти с удовольствием теплую бумагу с огнем, размышляя о том, что к субботе надо будет прихватить горчицы с собой, в баночке.

Шучу. Наверное.

И чуть не поперхнулся, когда сквозь слезы разглядел, что в дверях кухни стояла Тася.

Уже одетая, с портфелем на плече, она смотрела, как я мажу горчицу на хлеб. Лицо у нее было спокойное, вот только очень неподвижное.

— Ты с каких пор горчицу ешь? — спросила она.





Глава 6. Почерк


— Горчицу? — хмыкнул я, заливаясь слезами. — С сегодняшнего. Считай, распробовал.

Тася постояла в дверях еще секунду, потом кивнула, поправила портфель и ушла.

Дверь хлопнула сначала за ней, через десять минут — за матерью. Я остался в квартире один, с недоеденной горчицей и полным списком дел.

Начал с мелочи. Вчерашние ошметки ночного плана так и лежали в кармане брюк, а с таким надзирателем под боком, как Тася, улики лучше уничтожать до конца. Так что, собрав ведро, я вынес мусор и по дороге ссыпал бумажные клочки в бак у гаражей.

У бака сидела кошка и смотрела на меня без всякого одобрения.

— Служебная необходимость, — объяснил я.

Кошка зевнула. Ей до моих секретов дела не было.

Дальше шел дурацкий Ромкин почерк, и с я решил дать ему последний шанс.

Вернувшись, сел за стол, открыл тетрадь и устроил полноценные испытания. Страница медленного письма — засек время по будильнику. Страница в рабочем темпе — засек снова. Потом отошел к окну, выждал и перечитал написанное свежим глазом, как чужой человек. По медленной странице выходило сносно. По быстрой — фигня какая-то, как курица лапой.

К обеду картина была ясная. Либо разборчиво, либо быстро — и то и другое сразу у Роминой руки не получалось, и за три дня тренировок этого не выправить. А мне требовалось именно и то и другое, да еще на четырехчасовом экзамене, где рука к третьему часу устает и начинает выдавать правду.

Честный шанс почерк получил, но так и не воспользовался им. Так что, вздохнув и закрыв тетрадь, я сформулировал запрос: «Навыки письма».

Серое окно охотно развернулось.





По запросу доступна позиция: Скоропись, установка.

Состав: моторный навык письма. Скорость, разборчивость, устойчивость.





Устойчивость? Слово звучало убедительно. «Стоимость?» — спросил я.





Оформление новых списаний приостановлено.

Активное списание: блокировка инженерных навыков.

Не допускается амортизация носителя.





Опять носитель. Выходило, что система мне отказала — в первый раз за все наше знакомство. Тяжелые дебафы она, стало быть, вешала строго по одному; фоновые, вроде вкуса, шли параллельно, мелким вычетом.

«Когда будет доступно?» — спросил я, уже догадываясь.





Завершение активного списания: 11.06, 11:40.





Завтра к полудню… Побарабанив пальцами по столу, я признал, что торговаться тут не с кем. Ладно. Полдня я терял, но полдня не неделя.

Окно закрылось, а я вернул на стол историю и математику: раз уж до полудня ходил в школьниках без профессии, пусть ученик отрабатывает каждый час…

Ночь со вторника на среду прошла как предыдущая, только без незваных проверяльщиков типа Таси.

К утру я разобрал и законспектировал две темы по математике, а также добил опорные факты по истории до конца девяностых.

Даты держались в голове крепко, да и к местной коронации (цирк какой-то, ей-богу, они по всему свету ближайшего кровного Романова искали по ДНК) я уже относился без содрогания: год как год, событие как событие, частота встречаемости в билетах высокая.

С сочинением я поступил хитрее. Писать образцовые фразы в нужном темпе я пока не мог, поэтому заготовки составлял устно: три ходовые темы, к каждой — план и цитата из классики, общая для обоих миров. Толстой выручал, Чехов подстраховывал. К четырем утра у меня имелись все три заготовки, а глаза сделались сухими, как наждак. Я тер их, они не отмокали, и я работал дальше.

Утром мать перед сменой заглянула ко мне, увидела заправленную кровать и человека за учебником — картина ее устроила.

— Совсем заучился, лица на тебе нет. Щей горячих поешь и ляг сегодня пораньше, слышишь?

— Ладно, мам, — пообещал я.

Это обещание я, между прочим, собирался сдержать.





***





Списание закрылось, как и было обещано, около полудня.

Я как раз переписывал эталон оформления, когда вдруг услышал тарахтение, издаваемое холодильником. Старенький аппарат гудел за стеной, как и все эти дни, только теперь я в нем слышал и подсевший пускатель, и люфт, и усталость железа. Инженерная выучка вернулась.

Вот только следом организм устроил протест. Я потянулся, зевая до слез и слыша хруст где-то за ушами, потому что зверски хотелось спать.

Умывшись холодной водой, я заварил чаю покрепче. Спать было нельзя, потому что с возвращением профы снялся дебаф, и теперь можно было купить то, что нужно.

«Скоропись», — сформулировал я хотелку, подумав.





Позиция доступна.

Доступные формы оплаты:

1. Немота, 24 часа.

2. Заикание, 5 суток.

3. Тремор рук, 5 суток.





Я прочитал прайс и сначала даже не разозлился. Восхитился скорее. Тремор рук, серьезно? Навык письма с трясущимися руками, лол.

Поискав в сером окне хоть тень издевки, я, понятно, ни черта не нашел. Похоже, система не шутила, просто у нее был такой вот ассортимент дебафов. Ну, то есть того, что она была готова получить от меня взамен.

Один вопрос я все-таки задал, но не о цене. «Возможно ли сохранение исходного почерка с повышением качества?» — спросил я. Мне не хотелось, чтобы почерк Ромки, который в этой школе знали и помнили по старым тетрадям, вдруг изменился.





Позиция настройки не предусматривает.

Предоставляется стандартный навык.





Стандартный так стандартный. Не в моем положении было привередничать, а насчет старых тетрадей я решил принять меры отдельно.

Немота выглядела заманчиво, ибо ну что такое какие-то сутки? Но целый день с немым сыном в этом доме означал скорую, врачей и мать с валерьянкой, а легенда «после того случая» такой нагрузки могла не выдержать.

Оставалось заикание. Пять суток — зато его хотя бы можно объяснить: волнуется человек, Испытание на носу. Повезло еще, что все пять экзаменов письменные, — с устными при таком раскладе я бы погорел на первом же билете.

Из трех зол я выбрал то, которое мог объяснить.

— Работаем с тем, что есть, — сказал я вслух. Пока еще мог говорить чисто.





Позиция: Скоропись, установка.

Оплата: заикание, 5 суток.

Списание начнется немедленно.

Подтвердите.





Я подтвердил. Система поблагодарила, и окошко свернулось.

Ничего не звякнуло и не щелкнуло. Вообще ничего не случилось.

Выждав минуту, я пожал плечами, пододвинул тетрадь и вывел: «Дано».

И увидел чужое слово.

Черт… Буквы стояли ровно, одна к одной, с одинаковым наклоном и чистыми соединениями. Никакой пьяной «н», никакого хвоста трубой. Я написал строку, вторую, разогнался — письмо шло легко, и на скорости строчки не разваливались, а только делались тверже.

Писал я. Голова диктовала моя, и слова были мои. А почерк… почерк был не мой и не Ромкин. Такую красоту я видел только у чертежников старой школы и у одной паспортистки, которая заполняла бланки со скоростью пулемета.

Удовольствие, честно скажу, было странное. Наполовину восторг — как будто в старый прибор поставили другой блок, и он заработал лучше нового. Наполовину мурашки — потому что блок поставили не в прибор, а в меня, и я даже не почувствовал резьбы.

Отмахав полстраницы эталона, я сверился с образцом — ложилось тютелька в тютельку. Открыл вчерашнюю страницу с прописями, положил рядом. Вчера человек писал как курица лапой, сегодня — как чертежник.

Старые тетради Ромы с этой минуты сделались уликой, и хорошо бы им лежать подальше от новых.

Откладывать я не стал. Выдрав из тетради вчерашние прописи и утренние пробы, я порвал их на клочки — дорога им была одна, в тот же бак, к ночному плану. Ромины тетради собрал в стопку и уже собрался припрятать, когда из общей кучи выскользнул и упал на пол сложенный листок.

Подняв его, я развернул. Лист был оборван по сгибу, нижней половины не хватало. По верхней столбиком шли строчки — не формулы и не конспект. Короткие слова, половина зачеркнута и надписана сверху, одно и то же место переправлено трижды. Рука Ромина, только старательнее обычного, каждая буква выведена по отдельности. В правом углу мелко и твердо стояло: «К. Я.».

Стихи. Вернее, судя по правкам, песня: стихи не переписывают по десять раз ради одного слова. Кто такой или такая «К. Я.» и почему лист оборван, спрашивать было не у кого, и я вложил его обратно в стопку.

Потом убрал старые школьные тетради Ромы на антресоли, за коробку из-под печенья. Там ревизий не проводили годами.

До вечера я тренировался писать. Рука не уставала… то есть уставала, конечно, но разборчивость не падала. А на какой-то строчке в голове вдруг мигнуло. Будто кто-то показал мне картинку и сразу убрал.

Длилось это полсекунды, не больше. Белый уголок бумаги, то ли открытка, то ли просто лист, и маленькая рука: карандаш по-детски зажат в кулаке всеми пальцами сразу. На бумаге выведены большие кривые буквы: «ПАПЕ». И все… ни лица, ни комнаты, ни звука — картинка погасла раньше, чем мне удалось ее рассмотреть.

Я посидел, глядя в свою тетрадь. Внутри екнуло. Недосып, решил я. После двух суток без сна мозг и не такое дорисует. Допив холодный чай, я вернулся к тренировке. Непонятный осадок, правда, остался и до самого вечера не рассасывался.

Ближе к шести я решил провести последнее испытание. То есть проверить речь. После покупки я не сказал вслух ни слова — не с кем было.

Откашлявшись, я произнес:

— Проверка. Раз, два, три. Дано: треугольник.

Вышло вот что: «П-проверка. Раз, д-два, т-т-три. Д-дано: т-треугольник».

М-да. На гласных речь шла гладко, а вот на «п», «т», «д» и «к» в начале слова я сбивался. Погоняв разные фразы, я вывел закономерность, от которой легче не стало: запинка приходилась на первую согласную. «Мама», допустим, шло чисто. Зато «привет», «да», «тормоз» и «конечно» выговаривались через два раза на третий.

До ужина оставался час. Я потратил его с пользой: составил себе разговорный минимум. Кивать. Пожимать плечами. «Угу» — вот великое слово, ни одной опасной буквы, работает и как «да», и как «слышу», и как «отстаньте». «Не-а» — как повезет. Числительные — беда, дни недели — беда наполовину. Главное, не строить длинных фраз. Молчаливый сын накануне экзаменов — это даже правдоподобно.

План был хороший. Вот только продержался он четыре минуты. Или около того.

За ужином мать выставила целую сковороду свежих жареных бычков с рынка. Рыба была для меня ватой с костями, но я прилежно хвалил кивками и жевал с выражением. Отец пришел с разгрузки, вымылся, сел и ел молча, устав после двенадцати часов на работе. Тася сидела со своей книгой у сахарницы.

Мать рассказывала про отделение: деда-беглеца наконец выписали, и на прощание он перецеловал руки всей смене по очереди, включая санитарку бабу Шуру. Та от подобного обращения чуть не села мимо стула.

Я слушал и в нужных местах хмыкал — это получалось без запинки, годная замена половине разговора. Все шло по плану: кивки работали, «угу» отбивало подачи.

— Завтра консультация у вас во сколько? — спросила мать. — Клавдия Петровна говорила, вроде последняя перед экзаменом.

— В д-д… — выдавил я, разозлился и уже не останавливался, пока не выговорил все слово: — В д-д-д-десять.

За столом стало тихо. Даже вилка отца остановилась на полдороге.

— Ромочка, — сказала мать совсем другим голосом. — Ты чего это?

— Н-ничего. — Я пожал плечами как можно небрежнее. — Волнуюсь. П-перед Испытанием.

— Ты у меня сроду не заикался. — Она отложила ложку, которой раскладывала бычков, и смотрела на меня во все глаза. — Погоди… Погоди-погоди. Это после того случая, да? Вот оно, выходит… Я же говорила — обследоваться надо было по-человечески, а не три дня — и домой! Голова — это не шутки, это…

— Мам. Все н-нормально.

— «Нормально»! — Она всплеснула руками, и я увидел, что у нее дрожат губы. — Заикается он — и нормально! Завтра же с утра в поликлинику зайду, возьму талончик к неврологу. Пять копеек талончик, не обеднеем. В городской как раз по средам… нет, завтра четверг… ну, значит, запишу на когда есть!

Она уже строила маршрут — по своей медицинской части мать соображала быстро. Я сидел, слушал, и мне было погано. Не от заикания, ведь эту дрянь я купил сам. Неприятно было смотреть, как эта женщина, которой я никто, по-настоящему за меня испугалась. Система списывала плату с меня, а платила почему-то она.

— К врачу не н-надо, — как мог мягко сказал я. — Это от усталости. Высплюсь — п-пройдет.

— А если не пройдет?

— П-пройдет.

— Вот когда пройдет, тогда и поговорим, — отрезала мать.

Отец за все это время не сказал ни слова. Он доел, отодвинул тарелку, посидел, глядя на клеенку. Потом встал, вынул из ящика брусок, снял с полки хозяйственный нож и начал точить. Ширк, ширк.

Нож был наточен еще с воскресенья. Но отец размеренно и тщательно водил лезвием по бруску, и по этому «ширк-ширк» было понятно все, что он не собирался говорить вслух. Кто-то курит, кто-то ходит по комнате. Отец точил ножи.

— Может, Ромка это нарочно, — подала голос Тася, не поднимая головы от книги. — Для солидности. В институт же собрался. Уже все говорят про это. Смеются!

— Тася! — Мать хлопнула ладонью по столу.

Девчонка подняла голову — огрызнуться, судя по всему, но не огрызнулась. Вместо этого просто посмотрела на меня и сказала совсем другим тоном:

— Мамуль, ты же Ромке хотела чаю с медом сделать. Ну вот, попьет, выспится — и пройдет, чего ты сразу.

— Чаю с медом, да… — перевела мать панику в практическое русло и загремела банками в шкафчике. — И спать! Никаких учебников сегодня, Ромка, понял? Совсем себя загнал перед этим Испытанием, будь оно неладно!

На кухне сразу стало легче дышать. На сердце у меня потеплело, и я терпеливо ждал свой чай с медом, вкуса которого все равно не почувствую. Тася сидела над книгой, но страницу до конца ужина так и не перевернула.

Потом мать пошла стелить мне постель — сегодня это дело она никому бы не доверила. Отец доточил нож, попробовал лезвие подушечкой большого пальца и отложил брусок.

— В школе как, Ром? — спросил он, не поворачиваясь. — Игореша Черкасов тебя не трогает?

— Н-неа, — сказал я.

— Смотри, — сказал отец, вешая нож на место. — Там видишь какая загогулина, его отец мне наряды подписывает. Мне и еще полусотне мужиков. Если у вас с Игорем что начнется, а тот отцу нажалуется, оно и по мне ударит. Он в своем оболтусе души не чает.

— Н-н-не лезу я к н-нему, бать, — выдавил я возмущенно. — Сам он.

— Да я не к тому, что молчи и терпи, Ром. Просто предупреди меня, если вдруг что.

Я кивнул. Спорить с человеком, который знал этот расклад лучше меня, не имело смысла.

— И вот что, — проговорил отец, сев напротив и положив руки на клеенку. — Ты скажи только. Репетитора возьмем, если надо. По математике, по чему там еще… В общем, Ром, у нас в порту подмены идут, доплата хорошая. Потяну если что.

Подмены — это выходные и редкие свободные часы. Я посмотрел на его обветренные руки на клеенке и сказал:

— Не н-надо. Сам.

— Ну, сам так сам, — кивнул он, будто другого ответа и не ждал. — Тогда не трать время.

Он поднялся и пошел мыть руки, а я остался сидеть. Чайник уже засвистел, когда Тася закрыла книгу, сунула руку в портфель и достала сложенный вчетверо листок.

— Ой, забыла совсем, — сказала она, и по голосу было слышно: правда забыла. — Тебе передали. Из учительской.

Мать вернулась на свист чайника, взяла листок и развернула. Читала она долго для четырех строчек. Потом подняла на меня глаза.

— «Уважаемая Ольга Николаевна, — прочла она вслух, — прошу вас завтра, двенадцатого июня, к четырнадцати часам зайти в школу. Вместе с Романом. По поводу Романа». И подпись: директор.

На кухне стало тихо, только чайник свистел на одной ноте.

— «По поводу Романа», — повторила мать и положила записку на клеенку, текстом вверх, как повестку. — Это еще что за поводы у нас такие, а, Ром?

Хороший вопрос. Поводов у меня набралось предостаточно, и я сам хотел бы знать, который из них дошел до директора первым.

— П-понятия не имею, — сказал я.

И даже почти не соврал.





Глава 7. Не опозорь школу


Утро четверга началось с меда.

Мать выставила банку на стол еще до того, как я сел, и по выражению ее лица сразу все стало понятно: это не еда, а назначение врача. Спорить не полагалось.

Я намазал мед на хлеб и съел. По ощущениям выходило что-то вроде глины на картоне, но я кивал и жевал с благодарным лицом — этот навык у меня уже прокачался.

— К неврологу я тебя записала, — сообщила мать. — На вторник, семнадцатого. Раньше талончиков нет, очередь у них до осени. Спасибо, Люба из регистратуры своя, а то бы и вторника не было.

Заикание у меня было куплено до полудня понедельника. Ко вторнику я подходил здоровым, как космонавт перед стартом. Система выписывала неудобства аккуратно, впритык к расписанию поликлиники. Отхлебнув чаю, я решил считать это совпадением, потому что думать иначе было неуютно.

— Угу, — буркнул я.

— К двум я подойду к школе. Отпросилась у старшей на два часа, потом досижу до конца. — Мать вытерла руки о фартук и посмотрела на меня. — Ром. Ты мне честно скажи. Натворил чего?

— Н-нет.

— Точно?

— Т-точно.

Получилось не очень убедительно. Мать вздохнула и пошла собираться. Допив свой чай, Тася сказала в пространство «ага» и ушла первой. К чему относилось это «ага», я выяснять не стал. Дешевле было не знать.





***





Последняя консультация шла в двенадцатом кабинете при полном сборе. Даже те, кто одиннадцать лет ходил в школу как на наказание, сегодня смирно сидели и писали: до субботы оставалось два дня, и это чувствовалось в воздухе, как гроза.

Черкасов явился со звонком, в белой рубашке, с Тимуром на полшага сзади. Проходя мимо моей парты, он притормозил.

— О, зубрила! — воскликнул Игорь. — Народ, все в курсе, что Гончар в институт собрался?

Я посмотрел на него, не понимая, чего он так привязался. Завидовать нечему, ученики есть и похуже меня, тогда что? Ревновал к кому-то? Да ладно… К Кире Ясеневой?

В классе загоготали.

Усмехнувшись, я пошел к своему месту, но Черкасов не угомонился:

— Стоять, Гончар, оглох? Я с тобой разговаривал!

Обернувшись, я кивнул:

— Что?

— Короче, давай так, — ухмыльнулся он. — Триста двадцать баллов — твой потолок, такому ничтожеству, как ты, больше не светит. Ставлю на это сто рублей.

— С-ставь, — пожал я плечами. — А если наберу?

— Сотня твоя! — хохотнул Черкасов. — Только куда тебе. Но вот если не наберешь, перед всем классом признаешь, что ты ничтожество.

— Ладно, — сказал я. — Фиксируй, Т-т-тимур. П-пиши в свой б-блокнотик.

Тимур посмотрел на Черкасова, тот кивнул и записал. При свидетелях, при всем классе. Своих денег я не ставил, так что слова, данного у ворот, не нарушил.

— Ты, главное, потом не плачь, — продолжал Черкасов, усаживаясь через проход. — А то проходили уже. Опять решил Ясеневу удивить? В прошлый раз вся школа слушала, как ты унижался.

Снова посмеялись, но это уже была история, которой я не знал, и, судя по лицам, громкая. Кира Ясенева. К. Я. Понятно теперь, чьи инициалы были на оборванном листке.

Все это время Кира сидела у окна, никак не реагируя, но тут не выдержала:

— Черкасов, отстань от человека, — сказала она. И добавила: — А ты, Гончаров, совсем дурачок, раз поддался на этот развод.

Класс грохнул.

Я кивнул, потому что спорить с Кирой было глупо.

Ну а дальше Клавдия Петровна гоняла нас по типовому варианту. Очки на цепочке взлетали и падали, мел стучал, записи на доске появлялись и стирались. Я сидел на своей последней парте у окна, слушал и записывал.

— Оформление! — Клавдия Петровна постучала костяшкой по доске. — Половина из вас потеряет баллы не на задачах, а на грязи. Пишите так, чтобы прочитал чужой человек. Проверять вас буду не я. Я ваши иероглифы за семь лет читать научилась, а комиссия не обязана.

Совет опоздал ко мне ровно на сутки, но об этом Клавдия Петровна знать не могла. Так что я просто писал, сосредоточенный на этом, пока меня не окликнули:

— Гончаров!

Я поднял голову.

— Тихий ты сегодня какой-то, — сказала Клавдия Петровна. — Здоровье как?

— Учу, — выдавил я. — Н-нормально.

— Учи, учи, — глянула она поверх очков. — Раньше бы так старался.

Кто-то хмыкнул.

Когда учительница отвлеклась на кого-то еще, Рыжий рядом со мной шепотом доложил, что ему бы триста набрать и что вся надежда на рассадку. А у Савченко, мол, почерк как у врача, с него станется и нечитаемую шпору написать. Витек с задней парты поймал мой взгляд и показал большой палец. Я кивнул. Чему — не знал, но у нас с Витьком было «все в силе», и выяснять, что имелось в виду, мне совершенно не хотелось. Еще подумает, что я пошел на попятную.

Ближе к окончанию консультации Клавдия Петровна выдала задачу «на подумать». К доске вышла Ясенева и начала ее быстро решать. Я следил за выкладками и на третьей строке увидел, как в преобразовании потерялся минус. Мелочь, но итог будет неверный.

Дальше она гнала уже с этим минусом. Класс молча списывал: проверять Ясеневу у доски здесь было не принято.

— В т-третьей строке, — не удержался я. — Т-там знак п-пропущен.

Класс развернулся ко мне. Ясенева остановилась, а Клавдия Петровна поднялась, подошла к доске и прошлась по выкладке.

— Верно, Гончаров, — удивленно сказала она. — И правда минус потерян. Ясенева, поправь.

Кира молча поправила — в тишине было слышно, как скрипит мел.

— Это как? — услышал я чей-то голос. — Гончар?

— П-похожую з-задачку в сборнике в-видел, — пояснил я.

— Наугад ляпнул, — громко бросил Черкасов со своего места. — Ясенева, дожили! Гончар лучше тебя шарит!

Раздались отрывистые смешки, но без энтузиазма.

— Тихо! — призвала к порядку Клавдия Петровна.

Под конец учительница продиктовала регламент: явка за полчаса, при себе паспорт, две ручки, вторая — обязательно, потому что первая подводит именно тогда, когда нельзя. Черновики подписать и сдать вместе с работой.

— Черновики тоже смотрят, — добавила она. — Имейте в виду: по черновику видно, как человек думал.

Вот на этом и строился мой расчет. Спектакль, который я буду ставить на Испытании, еще с первой ночи учитывал сдачу черновиков.

А после уроков мы отправились к директору. Мать пришла в выходной кофте и с прической. Волновалась она сильнее меня: не знала, куда деть руки, и занимала их делом — поправляла то воротник мне, то сумку себе. По дороге она дважды спросила, точно ли я ничего не натворил, и дважды получила дежурное «н-нет».

— Говорить буду я, — прошептала она. — Слышь, Ромка? А ты молчи и кивай! А то с твоим-то языком говорить сейчас… только хуже сделаешь! Понял?

— Угу, — сказал я.

План был разумный. Я и сам не собирался выступать, потому что ничто не радует учителей больше, чем молчаливо кающийся школьник.

Напротив кабинета висела стенгазета «НАШ КЛАСС — ЛУНЕ». Космическая база на рисунке смахивала на консервную банку с антеннами. Из заметки под ней я вычитал, что наш одиннадцатый «Б» отстает от одиннадцатого «А» на сорок килограммов макулатуры в фонд программы «Циолковский».

Я еще успел подумать, что с такими темпами Луна подождет, и тут дверь открылась. Из нее выглянула завуч, высокая женщина в сером костюме. Папку она прижимала к груди, как щит.

— Гончаровы? Заходите. Семен Аркадьевич ждет.

Кабинет директора я оценил с порога. На стенах висели не портреты классиков, а графики успеваемости по параллелям да план ремонта на лето, весь в красных пометках. В шкафу за стеклом я разглядел начищенные кубки за сбор металлолома и смотр строя и песни. Хозяйство содержалось в порядке.

Сам Семен Аркадьевич меня удивил. Я почему-то ждал сухаря в застегнутом пиджаке, а навстречу нам из-за стола поднялся плотный лысоватый дядька с лицом доброго кладовщика. Мать он усадил на стул для посетителей, мне кивнул на второй.

— Ольга Николаевна, вы, главное, не волнуйтесь, ничего у нас не стряслось, — заговорил он. По голосу было слышно, что таких бесед у него за плечами не одна сотня. — Даже наоборот. Мы тут посоветовались и хотим, как бы это сказать, о Романе вашем позаботиться.

Я подобрался, пытаясь понять, о какой заботе пойдет речь.

— Ситуация вот какая, — проговорил он, вернувшись за стол и развернув к нам лист с таблицей. — Ваш класс в субботу проходит Испытание отдельно, в профильном зале. У таких классов своя программа, и результаты по ним комиссия смотрит отдельно. А это, между нами, очень сильный поток: Ясенева там, весь актив там. А у Романа-то пробник — триста шесть…

Он поднял ладонь, хотя с ним никто и не думал спорить.

— Нет-нет, я разве что говорю? Пробник есть пробник. Но сами посудите, Ольга Николаевна, зачем мальчику лишнее давление? Ведь будет и общий поток, в спортзале. Там поспокойнее, наблюдателей поменьше, никто над душой не стоит. Сдаст Роман потихоньку на свои триста с чем-то, и слава богу. И все довольны.

Он говорил еще и про нервы, и про «после того случая, мы же все понимаем», и про заботу коллектива, а я спокойно читал все его мысли.

Средний балл профильного потока, сводка школы в гороно… Гончаров Р. со своим результатом испортит ему отчет, и сейчас меня из этого отчета аккуратно выпиливали. Забота в этом тоже была, не спорю, только не обо мне, а о себе.

Окончательно я понял, что прав, когда он как бы мимоходом упомянул:

— Да и в гороно того же мнения, Инесса Павловна мне лично звонила, чтобы посоветовать…

Имя Инессы Павловны не говорило мне ничего, зато я прекрасно знал, что просто так подобные звонки с ценными советами не случаются.

— И потом, — директор понизил голос и со значением глянул на мать, — здоровье. Мальчик консультацию пропустил, животом болел. Теперь, Клавдия Петровна докладывает, с речью нелады. Волнение! А в общем зале можно будет так сильно не переживать.

Мать посмотрела на меня, и я понял, что вопрос о пропуске консультации она еще поднимет, просто уже не здесь. И так опозорился.

— Так что Романа мы переведем в общий зал, — бодро подытожил директор, как о решенном деле. — Бумагу я подготовил, нужна только ваша подпись, Ольга Николаевна. Чистая формальность.

— Если школе так удобнее… — кивнула мать, соглашаясь. — Вам, конечно, виднее…

Куда ей было деваться, раз сам директор так говорит? И не мне было ее за это судить. Я выждал, чтобы не заговорить раньше времени, и сказал:

— Извините. Н-нет.

Вышло громче, чем я рассчитывал. Директор и мать обернулись ко мне разом.

— Что «нет»? — спросил директор.

— Я б-буду сдавать со своим к-классом.

На заикании лицо его смягчилось, и это было хуже всего. Он смотрел на меня с искренней жалостью, и я видел, как в нем дозревает «ну куда тебе, милый». Длинно говорить я сегодня не мог: речь разваливалась на второй фразе, а оконфузиться перед этим столом было нельзя. И я поступил так, как всегда делал на совещаниях, где меня пытались заболтать.

— Разрешите. — Я показал на стопку бумаги у него на столе. — Я н-напишу. Выйдет скорее.

Директор, не понимая, подвинул мне лист. Достав ручку, я написал по пунктам:





«1. Прошу оставить меня в профильном зале, с моим классом.

2. Обязуюсь набрать на Испытании более 450 баллов.

3. Если наберу — школа ходатайствует о золотой медали и о представлении на городскую премию.

4. Если не наберу — приношу публичные извинения педагогическому совету за самонадеянность. Форма извинений — на усмотрение дирекции.

Гончаров Р.»





Где-то на третьем пункте меня кольнуло. Черт… Почерк. Новый, канцелярский, поставленный. Директор Роминых тетрадей отродясь не читал, ему можно. А вот Клавдии Петровне такую бумагу показывать не стоило: еще одна улика в списке, который рос не по дням, а по часам.

Я подвинул лист через стол. Директор начал читать со скучающим лицом, но очень быстро оживился.

— Четыреста пятьдесят баллов? — Положив лист, он посмотрел на меня поверх очков и ехидно спросил: — Молодой человек, вы же пробник писали? Сколько вы там набрали? Триста шесть, если не ошибаюсь?

— П-писал, — ответил я, выдержав его взгляд. — Но был не в форме. После т-того с-с-с-случая…

Мать при этих словах выпрямилась и протараторила:

— Семен Аркадьевич, он правда занимается! Ночами сидит, я сама вижу. Он после того случая очень… очень изменился. Клавдия Петровна подтвердит, спросите!

Директор побарабанил пальцами по столу. Потом встал, отошел к окну и стал смотреть во двор, сцепив руки за спиной. Я почти слышал, как внутри у него щелкают костяшки счетов.

Если я исполню обещание, отчет только улучшится. Если же мальчишка провалится — что ж, публично извинится, и это тоже неплохо смотрится в годовом отчете: воспитательная работа проведена. Куда ни плюнь, везде выигрыш.

— А не боишься? — спросил директор. — Перед всем педсоветом извиняться — это, брат, не в тетрадке помарку сделать.

— Б-боюсь, — сказал я честно. — Страшно б-боюсь. П-поэтому и сдам.

Директор обернулся, внимательно посмотрел на меня, и в его глазах зажегся огонек, который я хорошо знал по гаражам, рыбалкам и купейным вагонам. Азарт. Обыкновенный мужской азарт — страшная сила: из-за нее проигрывают зарплаты и вытягивают безнадежные пари.

— Так, — сказал он совсем другим голосом и вернулся за стол. — Так-так-так.

Он выдвинул ящик, достал чистый бланк с уголком школы, положил рядом мой листок и принялся переписывать своей рукой. Вставлял обороты, от которых на меня повеяло родным: «настоящим соглашением», «стороны пришли к нижеследующему», «при недостижении указанного результата». Хозяйственник в нем развернулся во всю мощь и работал с ощутимым наслаждением.

Внизу он вывел «Директор школы № 3» и расписался с хвостиком, после чего повернул бланк ко мне. Я расписался тоже. Рука не дрогнула: такой вот навык.

— Ольга Николаевна, вы свидетель, — почти весело объявил директор.

Мать кивнула, ничего не понимая. За обменом бумагами она следила, как за фокусом: внимательно и без надежды разобраться.

Директор с видимым удовольствием перечитал документ, запихнул в папку-уголок. Потом, поднявшись, открыл стеклянную дверцу шкафа и сунул договор между кубками за металлолом и смотр строя и песни, пристроив лицевой стороной наружу, чтобы читалось.

— Документ, — объяснил он с уважением и прикрыл дверцу. — Пусть стоит. Для твоей мотивации, Роман.

Прощался он с нами уже у двери и мать заверил, что школа в Романа верит и всегда верила. А мне на самом пороге, вполголоса и без всякой канцелярии, сказал отдельно:

— Смотри у меня, Гончаров. Пари — это пари, дело святое. Но ты, главное, не опозорь школу.

— П-постараюсь, — пообещал я.

Он хмыкнул и закрыл за нами дверь.

В приемной завуч перекладывала папки с таким грохотом, что стало понятно: дверь в кабинет тонкая, а слух у нее профессиональный. Когда мы проходили мимо, она головы не подняла. Но уже в спину отчетливо буркнула:

— Наглец.

Я не обернулся, а мать сделала вид, что не расслышала. Получилось у нее хуже, чем у меня: уши покраснели.

Потом мать поехала на автобусе до больницы, и я с ней, чтобы проводить.

Два часа, выпрошенные у начальства, кончались, впереди у нее был хвост смены до самого вечера. Автобус попался полупустой. Мать бросила в автомат монетки за двоих, оторвала два билета, и мы сели у окна.

— Ты когда таким взрослым стал, Ром? — вдруг спросила она.

При этом смотрела не на меня, а в окно. И я вдруг увидел нас со стороны. Усталая женщина в выходной кофте, а рядом — сын, который за одну неделю разучился быть ее сыном.

Раньше она знала про него все, до последней мелочи. А теперь рядом с ней сидел кто-то чужой, и этот кто-то спорил с директором на равных, ел горчицу и не спал ночами, готовясь к экзаменам. Она же все видела и замечала — просто список подозрений у нее, по всей вероятности, пока был короче Тасиного. Вот и объясняла себе как умела: «после того случая». Только что-то все равно не сходилось.

— Н-не знаю. — Пожалуй, ничего честнее я сегодня не говорил. — Т-так вышло, мам.

Она кивнула, не отворачиваясь от окна. Потом нашла мою ладонь, коротко сжала — как в детстве, когда переводят через дорогу, — и сразу отпустила, застеснявшись: большой уже.

Вышла она у больницы. Я посмотрел через стекло на ее маленькую фигурку у проходной и доехал до следующей остановки, потому что вставать сразу не хотелось.

Обратно я шел пешком и подводил итоги. В профильном зале я остался. Мать напугал и, кажется, задел чем-то, но это ладно. Завуч записала меня в наглецы… ничего, переживу, список таких нахалов у нее наверняка длинный.

Вечером, вернувшись с работы, отец вымылся, сел ужинать и за чаем спросил:

— Зачем, кстати, вызывали, Ром?

Я рассказал как есть, стараясь не произносить числительные, где мог, но «ч-четыреста п-пятьдесят» пришлось брать штурмом.

Отец слушал не перебивая, а потом пожал плечами:

— Ну, раз пообещал — сделай.

— Угу.

— Я, знаешь, к директору с тобой сам собирался пойти, — сказал он. — Отпрашивался, просил Черкасова с кем-нибудь сменой поменять, но тот не дал. Сказал, мол, некем заменить. Хотя было кем, просто поленился, наверное.

Больше он ничего не добавил. Допив чай, отец сполоснул кружку и ушел к телевизору.

А в шкафу директора, между кубками, остался договор с двумя подписями. Что ж, теперь мне точно отступать некуда.





Глава 8. Мамины пирожки


Пятница перед Испытанием оказалась самым тихим днем за всю мою здешнюю жизнь.

С утра квартира стояла пустая, потому что отец был где-то на кране, мать на смене, Тася в школе, на отработке — у восьмиклассников свои июньские радости.

Оставшись один на один с конспектами, я, честно говоря, растерялся. Все было готово. Темы разложены, эталоны отработаны, план завтрашнего спектакля расписан. Короче говоря, готовиться дальше было некуда, а сидеть без дела я не умел — ни в той жизни, ни в этой.

Для успокоения выложил на стол паспорт и две ручки. Вторая обязательно, как сказала Клавдия Петровна. Проверил, пишут ли обе. Писали. Развесил рубашку на стуле, как перед командировкой. Постоял над этим натюрмортом и убрал одну ручку, а потом положил обратно. В общем, начал страдать ерундой.

В другое время я бы от нечего делать поел, но вкуса не было четвертый день. Впрочем, к этому я тоже почти привык: чай был горячей водой, хлеб — мягкой бумагой, и только по горчице я иногда скучал. Та хоть жгла. Система же молчала всю неделю, и я ее тоже не тревожил.

Тася явилась из школы после двух, прошла мимо моей двери со своей книгой и на мое «К-как д-дела?» ответила «Норм».

Потом из ее комнаты донеслись шорохи и снова стало тихо. Видимо, взялась за свою книгу. Что она там изучала все это время, я понятия не имел, но толстая книга была одной и той же. Спрашивать не лез, мало ли что у нее там за дела.

А в пятом часу пришла мать, и тихий день закончился.

Она внесла на кухню две сумки, из которых торчал кулек, свернутый из «Светлогорского вестника», и объявила с порога, что сегодня печем. Впрочем, относилось это ко всем присутствующим по-разному: матери полагалось печь, Тасе — вынимать косточки, а мне, судя по всему, просто не путаться под ногами и готовиться к Испытанию.

— Вишня какая, ты глянь! — развернула мать кулек с темной отборной вишней. — С рынка. Присмотрела еще на той неделе у бабки одной, та сказала, что к пятнице привезет. Не соврала. Пирожков напеку. На удачу.

— Угу, — отозвался я и на всякий случай кивнул.

— Любимые же твои, с вишней…

Любимые, ну да. О себе я так и узнавал все — между делом. Рома любил пирожки с вишней.

Кивнув еще раз, я убрался из кухни, пока меня не разоблачили на какой-нибудь пирожковой мелочи, и услышал вслед:

— Завтра с утра с собой возьмешь. Голодный экзамен — плохой экзамен, упадет сахар, и думать будет нечем.

Хмыкнув, я сел перечитывать историю, но учеба на этом, понятно, кончилась. Через стенку гудела кухня: стучал нож, лилась вода, мать с Тасей переговаривались вполголоса, а потом по квартире потек теплый ароматный дух теста, который не спутаешь ни с чем. Его-то я чуял отлично, ведь нос система не трогала. Организм под этот запах по привычке обещал вкус… а во рту заранее стояла знакомая пустота. И от этого делалось тоскливо, хоть вой.

Сдавшись, я отложил конспект и пошел на кухню посмотреть.

На кухне у них было все по уму. Мать раскатывала тесто и лепила, Тася сидела над миской с вишней и выковыривала косточки шпилькой, пальцы у нее были по вторую фалангу в темно-красном.

Мне выдали табуретку в углу и велели сидеть смирно. Я сидел и смотрел, как толстенькие, защипанные косичкой пирожки один за другим ложатся на противень ровными рядами. У нас в семье — в той семье — пироги не пеклись. Некому было.

— Чего тебе, Ромка? — спросила мать, не оборачиваясь. — Шел бы зубрил лучше. Или уже прям все выучил?

— Выучил, мам, — сказал я.

— Ишь ты, — не поверила она. — Весь в деда. Тот тоже, бывало, скажет «сделано», а там хоть проверяй, хоть не проверяй…

Про деда я не знал ничего, поэтому просто неопределенно хмыкнул. Пусть будет дед. Чем больше у человека родни, тем лучше.

— Между прочим, из-за Ромкиного Испытания у нас все на цыпочках ходят, — сообщила Тася миске с вишней. — Телевизор без звука, говорить шепотом, дверьми не хлопать. И хлеб кончился, если кому интересно. Экзамен у Ромки, а без хлеба сидеть всем.

— Давайте схожу, — вызвался я.

— Ты учи давай, — фыркнула Таська, выковыривая очередную косточку. — Я сама схожу. Только, мам, пусть после Испытания хлеб всегда на нем будет, а? А то сдаст и совсем загордится. А я не нанималась ему все время за хлебом бегать!

Мать махнула на нее полотенцем, но Тася увернулась.

Отец пришел, когда первый противень уже стоял в духовке. Вымылся, сменил рубаху, сел на свое место у окна. По дому плыл пирожковый дух, на плите доходил борщ, а у отца после двенадцати часов на кране было каменное лицо, но в такой уютной обстановке он вскоре оттаял и начал рассказывать про какого-то Семеныча, который совсем оборзел, но его можно понять, четверо по лавкам.

Ужинали борщом, а горячие, блестящие пирожки мать выставила после него горой на большом блюде. Верхний она сразу положила мне на тарелку, сказав:

— На удачу. — И осталась стоять, сложив руки под фартуком.

Я откусил. Тесто было мягкое и горячее, вишня — скользкая и теплая, и все это вместе не имело никакого вкуса. Совсем. Картон, вата и компот из ничего с бумажными шариками. Да когда это уже закончится?!

— Вкусно, — сказал я и чуть не заплакал.

Я не чувствовал ровным счетом ничего, но видел, как мать стоит у стола и смотрит, как я ем, и лицо у нее разглаживается. Так что «вкусно» было чистой правдой. Просто убедиться в этом я пока не мог.

Съев один, я взял второй, потом третий. Жевал я их как положено горячими, перекидывая из ладони в ладонь, обжигаясь и дуя.

— Не всухомятку же, запей! — поднялась Тася, налила кружку молока и поставила передо мной. — Ты же с молоком их всегда ел!

— Угу, — сказал я и выпил половину разом, как, надо полагать, делал Рома.

Молоко было белой водой. Тася вернулась на место и уткнулась в книгу.

Отец ел молча. Сначала борщ, потом пирожки, а под конец, когда мать села наконец сама и на блюде осталась половина горы, отодвинул тарелку и сказал:

— Тут это, Ромка… В порту набор осенью в крановое училище.

Мать замерла с пирожком на весу и хмуро спросила:

— К чему это ты?

— К тому, Оля, что сдаст, не сдаст — жизнь-то на этом не кончается. Крановщики нужны, стропальщики нужны. Работа мужская, надежная. Порт стоял и стоять будет.

— Петя, он в университет собрался! Он вон как занимается, ночами сидит…

— Я разве против, — пожал плечами отец. — Я же говорю, жизнь не кончается. И так ее повернуть можно, и этак. Пусть знает.

Мать открыла рот возразить, но отец вдруг продолжил:

— Меня после армии в мореходку звали. На штурманское. А я в порт пошел, потому что там общежитие давали и деньги пошли сразу… Вот только… спасло меня это тогда или сломало, до сих пор не знаю. Так что пусть Ромка сам выбирает. Я только хочу, чтоб знал.

Мать возражать не стала, но по ее лицу я понял, что историю про мореходку она, вполне вероятно, слышала впервые. Или впервые целиком.

И я его услышал и понял. Никто от Ромки в этой семье не ждал ничего особенного, но, увидев, как он готовится, подумали, что парень витает в облаках, а потому решили немного… ну, не то чтобы приземлить… просто предупредить, что при любом раскладе без работы не останется.

— Угу, — сказал я. И добавил, потому что «угу» тут явно было мало: — Хорошо, п-пап.

Мать всплеснула руками — мол, сговорились, — и разговор про училище на этом кончился. Отец допил чай, немного поболтал с матерью о всяком, в основном они обсуждали светские сплетни о царской семье и новой аристократии, после чего поднялся и задвинул табурет, чтобы пойти отдыхать.

У двери отец остановился, будто вспомнил что.

— Ты это, Ром, — сказал он. — Все-таки сдай нормально, раз уж директору пообещал.

— Сдам, — кивнул я.

Отец, вместо того чтобы уйти, вернулся к столу и положил передо мной старую конторскую ручку с колпачком и исцарапанным корпусом.

— Возьми завтра на удачу, третьей будет. Я ее на смене проверил. Разобрал, почистил, заправил. Пишет ровно.

Я взял. Ручка была теплая после его кармана.

— Помни, сынок, что инструмент подводить не должен, — добавил отец уже от двери и ушел к телевизору.

Спать меня с боем отправили в одиннадцатом часу, потому что я порывался еще раз пройтись по датам, но мать отобрала конспект и погасила мне свет.

В дверях обернулась и потребовала:

— Пирожки я завтра в полотенце заверну, с собой возьмешь. И смотри мне, чтобы позавтракал как человек! Экзамен на голодный желудок…

— …п-плохой экзамен, — подхватил я. — Угу.

— Вот весь ведь в деда! — непонятно заключила мать и прикрыла дверь.

Я лежал в темноте и не спал.

Бессонница на этот раз была нервная, как перед первым рабочим днем или защитой диплома, в общем, перед любой чертой, за которой все изменится. Я думал, что разучился так волноваться еще в той жизни, но оказалось… нет.

В час ночи я сдался, встал попить воды и в темноте смахнул со стола ручку. Она стукнула, покатилась и с издевательским щелчком ушла под кровать, в самый дальний угол. Вторая ручка, между прочим. Оставлять ее там до утра примета не позволяла.

Я опустился на четвереньки и полез.

Под кроватью у Ромы стоял фанерный ящик — я знал про него, но не лазил: сверху лежали зимние ботинки, а мне пока хватало верхних ярусов. Ручка откатилась за ящик, к самой стене. Я потянул короб на себя, сунул руку в щель… и нашарил ткань.

За ящиком во всю длину кровати вытянулся увесистый сверток, укутанный в брезент. Вытянув его на середину комнаты, к окну, где от уличного фонаря лежала полоса света, я развернул свою находку.

Это был чехол, вручную пошитый из плащ-палатки — швы шли неровно, стежок туда, стежок сюда, но крепко и на совесть. Сбоку был карман с клапаном на пуговице, а в чехле лежала гитара.

Обычная гитара, фабричная шестиструнка с желтой декой и темным грифом. На нижнем ободе красовалась наполовину стершаяся переводная картинка с якорем. Струны стояли живые, значит инструмент явно держали в работе. В душе что-то екнуло.

В кармане чехла нашлась общая тетрадь в клетку и сложенный вчетверо чек. Я развернул его первым. «Гитара шестиструнная, ф-ка „Аккорд“. Цена: 40 руб. 00 коп.». Штамп магазина, дата — две тысячи первый год.

Я дотянулся до настольной лампы и щелкнул выключателем, а то читать при фонаре — глаза сломаешь.

К чеку был подколот тетрадный листок, расчерченный в столбик: «ящики у магазина — 2 р.», «починка велосипеда — 1 р. 50 к.», «бутылки — 80 к.» — и так, с датами, почти на год вглубь. Внизу подведена черта: «40 р. — есть». Сумма для школьника космическая, и Ромка собрал ее сам. И чек потом не выбросил, а сложил вчетверо и носил в кармане чехла. Наверное, как доказательство, что, мол, моя. Никакая не подаренная или выпрошенная, а честно заработанная.

Отложив чек с листком, я открыл тетрадь. Ее первые страницы были исписаны аккордными сетками: шесть струн, лады, точки-пальцы. Возле каждой сетки стояло название аккорда, поначалу с зачеркнутыми и исправленными ошибками.

Дальше пошли песни: столбиком слова, над словами буквы аккордов. Почерк я узнал — та самая пьяная «н», хвосты трубой. Песен было десятка полтора, и я не знал ни одной. «Прибой» — это, судя по всему, была группа: ее название повторялось над несколькими. Прочие имена мне не говорили ничего. Чужая эстрада, чужой мир — я тут был иностранцем.

А на полях стояли пометки. «Здесь тише», «не гнать», «второй куплет — не орать, шепотом лучше». Кто-то учился не просто играть, он надеялся петь для слушателя. Для какого слушателя, спрашивается, если гитара живет под кроватью, за ящиком у стены, и о ней не знает никто в доме?

На предпоследней исписанной странице я нашел знакомое. Столбик коротких строк, перечерканных и надписанных, — та самая песня с оборванного листа, что лежал в алгебре. Здесь она была целиком, до последнего куплета, и над последним стояло: «шепотом». Заголовка не было. Вместо заголовка в правом углу те же две буквы: «К. Я.».

Кира Ясенева. «Опять решил Ясеневу удивить?» — вспомнились слова Черкасова.

Я отложил тетрадь и посидел, глядя в стену. Три обрывка легли рядом. Песня, написанная для первой ученицы школы. Школа, которая посмеялась над чувствами троечника-романтика. И гитара, уехавшая после этого под кровать, за ящик, к самой стене, короче, так далеко, как только можно спрятать вещь, не выбрасывая. Что там случилось, знали, судя по лицам на консультации, все, кроме меня.

Последние страниц десять были пустые.

Я сел на пол, привалившись к кровати, и начал листать под лампой чужую тетрадь.

Парень долго копил на гитару. Прятал заначку так, что родная мать за столько времени не нашла, а в этом доме мать находила все. Играть дома не мог — услышат. Значит, уносил куда-то и, стало быть, врал о том, куда идет, и это у него получалось.

Потом я взял гитару на колено, и она привычно села. В той жизни я лабал на ритме в институтской группе — назывались мы «Гончие» и гремели на два общежития. Эта наука не забывается, что бы там ни говорили. Я поставил пальцы на ля-минор и, приглушив струны ладонью, беззвучно тронул их.

И тут меня накрыло — на полсекунды, как тогда над прописями.

Я увидел рассвет и серую воду до самого горизонта. Я сидел на холодном песке, а на колене лежала вот эта самая гитара. И еще рядом со мной кто-то был. Я не видел ни лица, ни фигуры, даже шагов его не слышал, но он стоял рядом и терпеливо ждал. Он что-то предлагал. Слов я не разобрал, просто знал, что мне что-то предлагают, но навстречу откуда-то изнутри поднималось короткое и упрямое мальчишеское «нет».

Потом все погасло, и остались свет лампы, моя комната да тетрадь на полу. Сердце стучало где-то в горле. Под ладонью были холодные струны.

Черт… Перенервничал, сказал я себе. Канун экзамена, час ночи, гора картонных пирожков… В общем, вот мозг и крутит кино.

Аккуратно уложив гитару в чехол и застегнув карман с тетрадью и чеком, я замотал брезент, как было, и задвинул сверток на место. Ручку, кстати, нашел.

Потом лег и долго смотрел в потолок, пытаясь понять, чье прошлое увидел. В тот раз с детским рисунком было иначе, я тогда чувствовал, что это моя память.

Только ничего не складывалось. Потому что кино было не мое.

Рассвет над водой выглядел иначе, да и не водилось у меня в той жизни таких рассветов.

Это был голос из памяти Ромки. Голос предлагал.

А Ромка ответил… нет.





***





— Давай, Ромка, просыпайся! — звонко воскликнула мать, распахивая занавески и открывая окно нараспашку.

— Встаю, — ответил я, зевнув.

Разбудили меня в семь, хотя будильник я ставил на семь пятнадцать. Видимо, мать не доверяла технике в такие ответственные дни.

Завтрак она приготовила на славу, меня дожидались манная каша, сдобренная сливочным маслом, два яйца да чай с медом. Жаль только, что вкуса я так и не чувствовал.

— Пирожки с вишней еще приготовила, — сказала мать и показала сверток в вафельном полотенце. —Ты, Ромка, в перерыве съешь, даже если аппетита не будет, понял? И смотри мне, не спеши там. Перечитай все два раза, перепроверь. А лучше три, понял?

— Угу.

— И ручку проверь.

Обе ручки (отцовскую я взял основной, свою — запасной) я проверил еще с вечера, но спорить не стал. Матерям лучше не возражать, потому что часто им и правда виднее.

Отец ушел в порт к шести. Как я понял, нормальных выходных то ли в порту, то ли у него лично не было.

Когда я собирался уходить, в прихожую из своей каморки выглянула Тася. Сонно зевая, почесала ногой щиколотку, постояла, посмотрела, как я вожусь со свертком, потом пожелала:

— Ни пуха ни пера, Ром.

— К-к ч-черту, — честно попытался я.

Тася хмыкнула, и дверь ее комнаты закрылась.

Мать вышла вместе со мной, проводила до угла, хотя и боялась опоздать: смена у нее начиналась в девять. Замешкалась, еще раз суетливо поправила мне воротник.

— М-мам… Иди уже.

— Ну все, все, — сказала она и пошла к остановке, оглядываясь через каждые десять шагов.

Я помахал, и она помахала в ответ.

А у гаражей меня нагнал рыжий Пашка. Он был причесанный, весь какой-то торжественный и от волнения говорил, не закрывая рта: про рассадку, про то, что Савченко всю ночь писал шпоры и уснул на последней, про то, что если в сочинении дадут «образ лишнего человека», то лишним человеком будет он, рыжий, лично, потому что понятия не имеет, что это за фигня.

Я шел рядом и угукал в нужных местах. Разговаривать с ним было легко, потому что моего участия не требовалось совсем. Пашка был сам себе радио.

Но вот когда дошло дело и до меня, включиться пришлось, потому что, как оказалось, мой договор с директором стал достоянием общественности. Не удивлюсь, если благодаря завучу. Знали не дословно, но близко к тексту: Гончар подписался на четыреста пятьдесят, а коли не наберет, будет извиняться перед всем педсоветом, как последний клоун.

— Четыреста пятьдесят, Ромыч, ты сбрендил? — Пашка посмотрел на меня с восторгом и ужасом, как на человека, обещавшего на спор прыгнуть с моста. — Ты хоть понимаешь, сколько это? Даже Кира Ясенева на пробнике четыреста семьдесят один взяла. Ясенева! А ты что? Ты Гончаров! Ты хоть сам понимаешь, во что вляпался?

— Угу, — сказал я. — П-п-прорвемся, не с-с-сы.

Спорить я не собирался. Теперь этот вопрос решался не разговорами.

Возле школы я притормозил.

Народу во дворе было как на первомайской демонстрации. Выпускники, родители, бабушки с валидолом, кто-то уже плакал, кто-то ел бутерброд. Над крыльцом висел ярко-красный баннер с золотыми буквами:





«ЕДИНОЕ ИСПЫТАНИЕ. ЖЕЛАЕМ УСПЕХА!»





А у дверей поставили столы с табличками «А—К» и «Л—Я», за которыми сидели незнакомые женщины со списками.

Учитывая, какое огромное значение все придавали Единому испытанию, я ожидал более строгого контроля: каких-то металлодетекторов, рамок, охраны, да хотя бы людей в форме, которые просвечивают сумки и отбирают воду. Черта с два. Здесь имелся лишь один физрук с красной повязкой «ДЕЖУРНЫЙ», и главной его заботой было, чтобы толпа не топтала клумбу. Мой сверток с пирожками никого не заинтересовал, да и паспорт спросили только у стола со списками.

Мир, в котором главную государственную проверку страны сторожит один физрук. Капец…

Совсем тут народ непуганый, что ли? Или я тупо чего-то не понимаю?

У крыльца в кружке одноклассников стоял Игорь Черкасов, весь лощенный и отглаженный.

— О, глядите-ка! — объявил он своим, завидев меня. — Впервые на арене цирка! С прыжком из-под купола! Без страховки! Клоун Гончаров!

Все заржали.

— Давай, Гончар, выжимай четыреста пятьдесят! — покровительственно похлопал меня по плечу Черкасов. — Будем за тебя болеть!

— Ты дебил, Гончаров? — покрутил пальцем у виска Тимур. — Какие четыреста? Ты триста набери!

— Да он просто выделывается, — фыркнула какая-то девочка. — Внимание привлекает!

Вокруг еще долго смеялись, обсуждая меня. Я пошел дальше, к столам со списками — мимо дверей, где стояла Ясенева. Одна из девочек заговорила с ней — негромко, но с двух шагов я расслышал:

— Кир, а вдруг он правда наберет?

— А пробник он специально плохо сдал, — насмешливо сказала Кира, не глядя в мою сторону. — И все эти годы притворялся, что тупой, так по-твоему?

И, гордо задрав голову, вошла в школу первой.

За столом «А—К» женщина в очках долго вела пальцем по списку.

— Гончаров, Гончаров… Так. Вот ты где. — Она остановилась и нахмурилась. — А что это у тебя, голубчик, вместо фотографии прочерк? И пометка: «Дело на сверке в облоно».

Понятно почему. Когда вся школа фотографировалась, Ромка, видимо, уже утонул, а потом существовала «опустевшая жилплощадь». Или в гороно долго решали, допускать ли его к Испытанию.

— П-по болезни не явился, а потом… — начал говорить я, не зная, сфоткался все-таки Ромка или нет. — Потом, может, не успели добавить.

— Это да, — вздохнула женщина не мне, а соседке по столу. — В прошлом году у меня мальчик был без отчества. Мороки с ним вышло, мама не горюй! Полгода его дело туда-сюда ходило. — Потом он посмотрела на меня. — Держи номерок, Гончаров-без-фотографии. Твой номер двадцать седьмой.





Глава 9. День первый


Взяв картонный квадратик с числом «27», я вошел в здание.

Профильный зал устроили в актовом. Столы там располагались в шахматном порядке, и на каждом белела бумажка с номером. Двадцать седьмой оказался в третьем ряду у прохода.

Впереди, через два стола, села Ясенева, разложив две ручки параллельно друг другу. На задних рядах обнаружился Витек, который поймал мой взгляд и издали показал большой палец. Я кивнул. У нас с ним по-прежнему было «все в силе», и я по-прежнему не знал, что именно.

Наблюдающих оказалось трое, все чужие: двое мужчин и женщина из гороно с хорошо поставленным голосом диктора. Видимо, специализировалась на массовых мероприятиях. Ровно в девять она этим голосом зачитала регламент, практически слово в слово повторив то, что нам уже говорила Клавдия Петровна.

— Господа выпускники, прошу внимания. Меня зовут Инесса Павловна, я инспектор городского отдела народного образования и уполномоченная попечителя учебного округа…

Все замерли, старательно слушая, словно от того, как хорошо ты выслушаешь ее, зависели результаты Испытания.

— В старых русских гимназиях выпускные экзамены называли испытаниями зрелости, — продолжала она. — За прошедший век изменились задания, правила и сама школа, но название сохранилось не случайно. Сегодня от вас требуется показать не только то, что вы запомнили, но и то, способны ли вы самостоятельно рассуждать, принимать решения и отвечать за свою работу. Результаты Единого испытания станут основанием для выдачи аттестата зрелости и поступления в высшие учебные заведения. Наша страна готовит новые лунные экспедиции, расширяет научные и инженерные программы. Возможно, кто-то из присутствующих однажды будет рассчитывать орбиты, проектировать станции или работать там, куда сегодня долетают только автоматические аппараты. Но всякая большая работа начинается с малого — со способности спокойно прочитать условие и честно решить поставленную задачу…

Я готов был спорить, что вижу ту самую Инессу Павловну, которая звонила насчет меня директору, и тут меня осенило, что, может, прицепилась она еще и потому, что в деле моем имелась помарка, связанная со здоровьем. Но как бы я из-за этого к ней ни относился, речь женщины вдохновила даже меня.

А она уже перешла к требованиям:

— Ваш зал относится к профильному потоку, и результаты ваши заносятся в отдельную окружную ведомость, однако задания, время и порядок проверки для всех выпускников едины. Пакет с заданиями, скрепленный государственной печатью, будет вскрыт в вашем присутствии. После сигнала проверьте количество листов и внесите в работу шестизначный код. Фамилию и название школы указывать не следует. Разговоры, обмен записями и использование посторонней помощи ведут к прекращению испытания. Если потребуется дополнительный лист, медицинский работник или разрешенный выход из зала, поднимите руку. Наблюдатель подойдет к вам сам. Разъяснять смысл заданий комиссия не вправе. Если формулировка покажется вам спорной, письменно укажите, как именно вы ее поняли, и обоснуйте решение. Такое замечание будет рассмотрено предметной комиссией вместе с работой.

Пока она говорила, я с интересом слушал собственное сердце, которое гулко стучало быстрее обычного. Вот уж чего не ждал. Сколько у меня за плечами было таких процедур, а поди ж ты. Организму было семнадцать, и он всерьез боялся первого в своей жизни настоящего боя.

Тем временем Инесса Павловна сделала паузу, внимательно изучая наши лица, после чего дала пару советов:

— Не торопитесь, ребята, не смотрите на соседей. Прочитайте весь вариант, распределите время и начинайте с того, в чем уверены. Сегодня здесь нет учеников сильных и слабых, любимых и неудобных. Перед комиссией будут только ваши работы. Желаю каждому выдержать испытание с честью и получить тот результат, которого он достоин. С Богом, господа выпускники… — Она посмотрела назад и торжественно сказала: — Председатель комиссии, вскрывайте пакет.

Единое испытание началось, когда один из мужчин раздал бланки со штампами, а второй вышел к доске и открыл ее.

Там значились три темы.

Первая называлась «Духовный рост героя в русской классической литературе», и я мысленно порадовался, потому что тема была отработана вдоль и поперек. Образцы из серой стопки были написаны ровно про такое.

Вторая тема шла по военной прозе.

А третья была свободная, и звучала она так: «Человек на Луне — зачем?» И вот ее-то я и решил взять. Ну не про духовный рост героя же писать инженеру?

По залу прошел шумок, кто-то сзади азартно зашептал «беру, беру». Я сидел, смотрел на доску, и мне стало одновременно горько и смешно. В прошлой жизни о таких темах вспоминали только по особым случаям вроде Дня космонавтики, и при обсуждении в сети побеждал обычно ответ, что, мол, незачем, сдался вам этот космос, лучше дороги почините.

А здесь ее выносили на главный экзамен страны, и семнадцатилетние подростки, судя по всему, отвечать собирались всерьез.

Я подтянул к себе черновик. План у меня был готов давно, еще с ночей над «Картой»: писать хорошо, но по-человечески. Хотелось показать крепкого середнячка, который после того случая, когда едва выжил после утопления, взялся за ум и которому есть что сказать.

К тому же потолок тут был встроен в сам предмет: сотню за сочинение, если верить «Карте», не ставили никому и никогда, жанр не позволял. Так что я рассчитывал взять девяносто пять или около того.

А сказать мне было что. Вот тут никакого спектакля не понадобилось.

Я писал про то, что на Луне нет ничего: ни воздуха, ни воды, ни нефти, ради которой стоило бы гонять ракеты. И что лететь туда кажется глупостью… пока не вспомнишь, что человек вообще все главное в истории человечества делал без особой причины. Незачем было рисовать на стенах пещеры, ставить парус, когда есть весла. Каждый раз находились серьезные люди, объяснявшие, что дороги важнее. И вообще, лучше учителям зарплаты повысить.

Дороги и учителя и правда важнее. Вот только почему-то страны, которые перестают смотреть в небо, вскоре начинают экономить и на дорогах. Освоение Луны — это не ради чего-то конкретного, скорее, это то, каким народ видит себя: обществом, у которого все позади, или социумом, перед которым открыты все пути, а значит, и лунные базы тоже обязательно нужны.

Про то, откуда это знаю, я писать не стал. Про страну, которая свела свою станцию с орбиты и забросила амбициозные программы освоения космоса… здесь не слышали — и слава богу.

Писал я на вдохновении, не отвлекаясь, пока мое внимание не привлекло какое-то движение.

Игорь Черкасов поднял руку, дождался наблюдающую и зашептал ей что-то, кося в мою сторону. До меня долетело «шпаргалки» и «под партой».

Инесса Павловна, женщина с голосом диктора, подошла ко мне уже с одним из мужчин.

— Встаньте, пожалуйста, — без выражения сказала она. — Карманы выверните. И бумаги на столе к досмотру предъявите.

Я встал и показал. Вывернул карманы, показав паспорт, платок и запасную ручку. Достал из-под парты сверток с пирожками в вафельном полотенце. Продемонстрировал на столе бланки и черновик со штампом. Наблюдающая просмотрела черновик на просвет, заглянула под столешницу и под стул, велела отогнуть манжеты.

Зал внимательно наблюдал, прямо-таки затаив дыхание. Кира Ясенева тоже обернулась и смотрела не на женщину, а на меня. Не знаю, чего она ждала, но осталась разочарована. Я спокойно стоял и ждал, когда можно будет продолжить сочинение. Кира задержалась взглядом на моих бумагах, где не было ничего, кроме моего же почерка, и отвернулась к своей работе.

Ничего интереснее маминых пирожков с вишней, которые вытащили из свертка на всеобщее обозрение, вызвав смешки, у меня не нашлось.

Инесса Павловна выпрямилась, поджала губы и пошла обратно. Возле Черкасова она задержалась.

— А вы займитесь работой, молодой человек, — сухо сказала она. — Еще один сигнал без оснований — и пересядете в общий зал. Порядок один для всех.

Уши у Черкасова цветом сравнялись с ярко-красным баннером над крыльцом.

А я сел и вернулся к сочинению.

Вот только вышла загвоздка. Изначально в двух местах я собирался работу аккуратно испортить, но не вышло ни в одном.

Чуть перевранную цитату из классика я набросал в черновике по памяти, а при переписывании на автомате поставил слово на место. Исправлять было поздно, да и душа противилась корежить вечное.

Вторым номером шел звонкий юношеский перехлест, этакий максимализм, где я говорил, что пусть лучше граждане голодают, потерпят ради блага Родины, зато всему миру покажем, кто есть кто в космосе. Я написал это на вдохновляющем подъеме и собирался продырявить этим логику, ведь такие дыры очень нравятся проверяющим, сразу видно живого человека. Перечитал — и пожалел. Слова были наивные, но когда-то вся страна жила этой идеей. Убрать их все равно что предать тех, кто жертвовал своим комфортом и удобством ради великих побед великой страны. Так что портить ничего не стал.

Так что вся грязь ушла туда, где ей и место, в черновик. Он у меня к тому времени был правильный, рабочий. Имелись там и два зачеркнутых начала, и стрелки, перестановки абзацев, и вообще, по черновику четко прослеживалось, как человек мучился.

Чистовик я переписал за сорок минут. Почерк теперь был ровный, буква к букве, купленная у системы выучка нигде не спотыкалась, и, сдавая работу, я испытал чувство глубокого удовлетворения. Листы вышли чистые — без единой помарки и исправления. Красота, залюбуешься.

Ясенева сдала обе стопки за полчаса до срока и, не оглядываясь, спокойно вышла из зала — будто отсидела очередную контрольную.

Чуть выждав, следом за еще парочкой учеников сдал свою работу и я.

На перерыв всех выпустили во двор. Найдя свободный край скамейки под акацией, я развернул полотенце и стал есть пирожки. Они были мягкие, но такие же безвкусные. Я жевал и вспоминал, как мать с любовью заворачивала их утром, каждый отдельно.

И тут рядом воздвигся рыжий Пашка. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел на пирожки, глотая слюни.

— Б-бери, — сказал я и подвинул полотенце к нему.

Рыжий взял. Потом взял еще. Вдумчиво и с уважением съел, жмурясь на солнце.

— У твоей мамки руки золотые, — сообщил он с набитым ртом. — С вишней! Слушай, а чего ты сам-то? Ты ешь, ешь. Вкусно же!

— Вкусно, — согласился я, давясь вторым пирожком.

Врать я уже наловчился так, что и сам почти верил. Вишня, судя по лицу пацана, была на месте, тесто тоже. Просто досталось все это сегодня рыжему, а мне… ни хрена. Ну и ладно… Почерк того стоил.

— Какую тему взял, Ром? — спросил Пашка, дожевывая. — Я «лишнего человека». Пишу и чувствую, что будто про себя, до того складно идет. Может, хоть тут повезет.

— А я про Луну, — сказал я.

— Во ты смелый! — удивился он и покачал головой. — Про Луну пусть космонавты пишут. То ли дело лишний человек: вот он я, весь тут, изучай — не хочу…

История началась в час.

Тот же зал, только солнце переехало на другие окна, и номерки на входе тянули заново. Мне выпал одиннадцатый, во втором ряду. А через проход слева усаживался Витек — везло мне сегодня на соседей. Задания шли, как я и ждал по «Карте»: даты, соответствия, два развернутых вопроса.

Выдохнув, я включил зубрилу.

Даты из моей памяти шли идеально, потому что их я и правда знал, вбил бессонными ночами намертво. Развернутые вопросы — строго по учебнику, абзац за абзацем, с оборотами составителей: «объективные предпосылки», «взвешенный курс», «преемственность». Ни одной своей мысли, хотя они у меня имелись, но лучше бы их никто не читал. Все-таки человек, который смотрит на страну снаружи, видит не то, что пишут в учебниках для ее школьников.

Короче, половину я сделал за час. И тут слева кто-то едва слышно прошипел.

— Гончар… — Витек лежал грудью на столе и делал вид, что думает. Шипеть уголком рта он, похоже, умел виртуозно, годы тренировок. — Слышь, Гончар, гибну капец как. Дай даты скатать, как договаривались. Век не забуду.

Вот оно, значит, что у нас было «в силе»…

Наблюдающая шла спиной ко мне вдоль дальнего ряда. До ее разворота оставалось секунд сорок, и соображать надо было быстро. Давать ему даты подчистую я боялся. Витек, спалится с бумажкой сам и потянет меня. А не спалится, так сдаст лучший в своей жизни экзамен, и кто-нибудь въедливый спросит, с чего это вдруг.

Нет, меня оба варианта не устраивали. Но и не дать совсем ничего было нельзя. Пашка уже рассказывал, что Витек обидчив. К тому же, что важнее всего, он о чем-то там договаривался с покойным Ромкой, а долги я всегда платил исправно.

Решение пришло, стоило взглянуть на черновик. Там, где я писал даты, был и мусор — мои ложные ходы, хронология, которую я по плану спектакля выстроил, перепутал и аккуратно, одной линией, зачеркнул. Читалось все прекрасно.

Подвинув черновик на край стола, мусорным углом к проходу, я отвернулся к окну — типа, чтобы думать.

Через полминуты слева зашуршал Витек. Бросив туда взгляд, я увидел, как он строчит, одновременно глядя и на черновик, и на свой листок. Как бы косоглазие у него так не развилось, думал я, а сам мучился угрызениями совести. Парень попросил помощи, а я подсунул ему брак, причем сделал это расчетливо, для собственной безопасности. А потом плюнул. Даже черновые даты уже дадут ему больше, чем он сделал бы сам.

Работу я сдал по всем правилам, вместе с подписанным черновиком.

А потом, мысленно насвистывая, пошел на воздух.

На крыльце ударило в глаза солнце, а у ворот меня догнал Витек.

— Ну ты голова! — просиял он и хлопнул меня по плечу. — С меня причитается, Гончар. Весь третий блок! Ну ты красавец! Спасибо!

— К-который весь? — спросил я, и что-то у меня внутри поехало вниз. — Т-там же зачеркнутое было, Витек. Много.

— Ну, было. — Витек безмятежно пожал плечами. — Так я ж не дурной, зачеркнутое катать. Зачеркнул — значит, ошибка была. Я то взял, что чистое стояло. Ну, половину. Вторую и сам знал, ты чего. Я ж не совсем.

Выходило, что подсунул я ему брак, а скатал он только годное. Жулик из меня получился неважный, и я, пожалуй, был доволен, что все так обернулось. По крайней мере, совесть успокоилась.

Но кое-что Витьку с меня все-таки причиталось. Оглядев двор — толпа расходилась, физрук отвоевывал клумбу у последних бабушек, — я потянул Витька за рукав в сторону, к забору.

— Б-бери ручку, — сказал я. — Записывай.

— Чего записывать-то?

— Математика. В п-понедельник. Что учить. Т-точно б-будет.

И надиктовал ему, спотыкаясь на каждом втором слове, суженный список: уравнение с параметром, прогрессии, планиметрия с вписанной окружностью, преобразования с корнями — самое ходовое из статистики «Карты», то, что ложилось в каждый вариант.

Витек писал на обороте какой-то квитанции обгрызенной ручкой, все быстрее и быстрее, потом поднял на меня глаза. В его голове явно шла работа.

— Гончар, это не мое дело, конечно… А ты откуда знаешь, чего будет?

— Статистика, — сказал я чистую правду. — П-пробники. За д-десять лет. Все п-повторяется.

— Стати-истика, — повторил Витек с уважением и спрятал квитанцию куда-то за пазуху, к самому сердцу. — Слушай, ну ты голова. Я говорил, что ты голова?

— Угу. И вот еще. Не скатывай в п-понедельник. Реши сам. Целее б-будешь.

— Да я и не собирался, — соврал Витек не задумываясь.

На крыльце было тесно от выпускников и родителей, и через эту толпу шел Черкасов со свитой. Поравнявшись, он выдал:

— Видали, народ, как Гончар строчил? Когда в голове пусто, остается только брать объемом, ха-ха-ха!

Несколько родителей повернули головы. Кто-то хмыкнул, кто-то шикнул. Я пожал плечами. Тупая шутка, это даже свита Черкасова поняла.

— Игорь, тебя во дворе не учили, что сдавать западло? — угрожающе протянул Витек. — Все видели, как ты Ромку сдал. Еще и ни за что.

Больше он ничего не сказал, и мне подумалось, что его отец тоже работает в порту.

Мы вышли за ворота вместе, и там он свернул к своим, к какому-то длинному сутулому парню с челкой, а я пошел прямо.

И шагов через десять почувствовал спиной взгляд.

У ворот, чуть в стороне от последних родителей, стоял немолодой, незаметный человек в сером костюме. На юге, в июньскую жару, он был на весь двор один такой — в костюме и при галстуке, — но его это, похоже, нисколько не занимало. В руках был блокнот.

Мужчина без интереса посмотрел на меня, потом опустил глаза и что-то записал.

Я прошел мимо, не сбавляя шага. Мало ли в городе людей с блокнотами, сказал я себе. Инспектор какой-нибудь. Учет посещаемости. Озеленение.

Только записывал он, глядя на меня.





Глава 10. Ротация


Все воскресенье я честно просидел над конспектами, хотя учить было особо нечего, ибо все уже отложилось и ждало своего часа. Видимо, память подростка намного пластичнее, я уже и отвык от того, что можно вот так просто прочесть и запомнить.

В общем, я просто погонял темы по кругу больше для спокойствия матери, которой было важно видеть, что сын занимается.

Так закончилась первая полноценная неделя в новой жизни.

Следующим утром, пока я умывался, мама выгладила рубашку и повесила ее на спинку стула. Отец же, как обычно, ушел в порт затемно, и я его не застал.

Завтрак я еле доел. По прайсу выходило, что к вечеру вкус мне вернут, и я поймал себя на мысли, что считаю до этого момента часы. Все-таки скучно жить, не чувствуя вкуса еды. А вот заикание должно закончиться еще раньше, к полудню.

Денег на сегодняшнее мероприятие не требовалось, к тому же тридцать две копейки так и лежали нетронутыми. Все, что могло мне сегодня понадобиться, так это голова и ручка. Ну и паспорт, наверное.

— Не спеши там, — сказала мать и поставила передо мной кашу. — Перечитай все…

— …д-два раза. А лучше т-три, — закончил я. — Угу, мам. Н-не в-в-в-волнуйся.

— Да ну тебя, заика! — совсем расстроилась она, после чего села напротив и подперла щеку ладонью. — Ладно… С богом. Вроде бы математика у тебя всегда более-менее была.

Она говорила про Рому, у которого математика «более-менее» была на твердую тройку, но, как говорил один дворник, кому и корова невеста.

Таська на кухне не появилась, но, когда я возился в прихожей со шнурками, из-за ее двери донеслось:

— Ни пуха, Ромка!

— К ч-черту, — ответил я.

Когда вышел из дома, у гаражей уже ждал Пашка, а за углом к нам пристроился Витек. Он явился причесанный и подозрительно бодрый. Будь это в моем мире, я бы решил, что парень напился энергетиков.

— Блин, пацаны, я всю ночь просидел, — доложил он с гордостью и подмигнул мне. — Спасибо, Ромка, если эти твои вероятности сработают… Но ты это… смотри, Гончар. Если не сработают, если прогрессии и корней не будет, я тебе эту твою статистику знаешь куда засуну?

— Угу, — сказал я.

А Пашка поинтересовался:

— Куда засунешь, Витек? Вы про че ваще?

— В очень темное и вонючее место, — объяснил Витек. — Ни про че, иди молча.

Пашка пожал плечами:

— А че ты меня затыкаешь? У вас секреты, а я виноват? — И обиделся.

Витек тоже почему-то насупился, так что до школы дошли молча.

А там двор гудел почти как в субботу, только без бабушек с валидолом. К третьему экзамену родня, по всей вероятности, пообвыклась.

За столом «А—К» сидела знакомая женщина в очках, которая меня узнала.

— З-здравствуйте, — сказал я.

— А, Гончаров-без-фотографии, — повеселела она и повела пальцем по списку. — Не пришло твое дело еще, ходит где-то в облоно, видимо. Держи номерок.

Номер мне выпал восьмой — второй ряд, у окна. Кира Ясенева села наискосок впереди. Сам не понимаю, почему я все время выцеплял ее взглядом. Для меня, инженера, она была, конечно, еще ребенком. Так что дело не в ее довольно привлекательной внешности, а, скорее, в высоком росте, отчего Кира выделялась даже сидя.

Витька определили на место далеко сзади, но он не расстроился и, когда поймал мой взгляд, показал большой палец.

Ровно в девять к доске вышла Инесса Павловна из гороно, но регламент повторять не стала.

Дождавшись, когда второй наблюдающий вскроет большой конверт, она сверилась с бумагой и объявила хорошо поставленным голосом:

— Внимание! В соответствии с регламентом Госкомиссии в вашем зале применяется резервный вариант заданий. Плановая ротация. Порядок работы прежний. Приступайте.

По залу прошел взволнованный шелест. Кто-то сзади спросил: «А это как?»

— Так же, молодой человек, — ехидно ответила Инесса Павловна. — Только вариант другой.

Только вариант другой. Ну-ну.

Сзади зашептались, что резервный вариант, мол, просто так не возят, значит, сигнал был, что ответы у кого-то на руках.

— У меня брат в позапрошлом году сдавал, так же было…

Шепот затих, но главное я уяснил. Поступил сигнал. Вопрос только один: из-за чего? Или кого?

Неужели из-за того, как я написал первые два теста? Или дело вообще не во мне?

Додумать не успел, передо мной положили бланк со штампом Госкомиссии, красной полосой по углу и крупным словом «РЕЗЕРВ». Развернув лист, я пробежался глазами по номерам, сверяя структуру.

Ее не было. Тьфу ты, то есть структура была, но не та, к которой я готовился.

Задания стояли не в том порядке, не тех типов и наполовину не из тех тем. Я снова медленно прошелся по ним, выискивая что-то знакомое. Фух… Прогрессия есть, так что Витек спасен. Корни — тоже есть. Но вот дальше шло то, к чему я не готовился: тригонометрическое уравнение с отбором корней, стереометрия с сечением, геометрия на доказательство, и еще, и еще…

Капец…

От осознания сердце вдруг понеслось вскачь, в ушах поднялся тонкий звон, буквы на бланке поплыли и сделались просто значками, а ладони разом взмокли.

Длилось это… долго, и паникующий организм успокаиваться не собирался.

Так что, положив ручку, я сцепил пальцы и подышал так, как научился в той жизни: вдох на четыре счета, потом выдох на шесть. Дышал, пока не отступил звон в ушах.

Значки собрались обратно в задачи.

Тогда я снова взял ручку и занялся тем, что умел делать лучше всего на свете, — дефектовкой.

Через десять минут картина была такая. Из двадцати заданий восемь я мог решить сам, не сильно напрягаясь: уравнения, текстовые задачи, прогрессия, производная. Это все была логика, а логика у меня имелась при себе, проверенная всей прежней жизнью.

Еще штуки четыре я вытягивал кривыми инженерными путями — не по-школьному, но до ответа бы дополз.

А вот оставшиеся восемь… Это были геометрия и тригонометрия в разных сочетаниях, и там у меня зияла черная дыра: теоремы, которых я не видел с прошлой юности, приемы, которые мне всю взрослую жизнь заменял справочник… Да е-мое, с тех времен, когда я все это учил сам, прошло лет тридцать!

Самое обидное, что я знал, откуда это все взялось — из тех самых тем, которые я в первую ночь сам вычеркнул из перечня «Карты Испытания» как редкие. Статистика говорила: в вариантах почти не встречаются. Статистика не соврала. Она просто ни черта не догадывалась про резервный вариант госкомиссии. Вот же я дурак, мог бы вчера подучить и их на всякий случай!

В той жизни про такого попаданца, как я, только книжного, читатели обязательно бы написали автору, что главный герой дебил безмозглый. Да что далеко ходить, я сам и писал, видя нелогичности в действиях книжных героев. Но тут… Да, Роман Петрович, ступил ты как последний дегенерат.

Так, ладно. Подумаем.

Я прикинул свой потолок, и без этих восьми задач выходило баллов шестьдесят из ста, ну, шестьдесят пять, если кривые пути нигде не подведут. Для победы в пари с Семеном Аркадьевичем, директором школы, этого не хватало, потому что балл был нужен выше девяноста.

Тем временем Инесса Павловна шла вдоль окон, заложив руки за спину.

Впереди меня Ясенева уже вовсю писала, но медленнее обычного, с остановками. Видимо, резервный вариант был сложен и для нее. Часы над доской показывали двадцать минут десятого.

Что ж… Придется читерить.

Сфокусировав взгляд поверх бланка, я вызвал «Магазин».

«Требуется компетенция, — сформулировал я. — Математика, уровень выше школьного, срок — до конца экзамена. Экстренно».





Оформление новых списаний приостановлено.

Активное списание: заикание (до 12:00).

Доступен экстренный тариф.

Лимит доверия: 1 из 1.





Значит, и на этот случай у системы было что предложить? Смущал только какой-то «Лимит доверия» — такого пункта мне раньше не показывали. Впрочем, мне вообще ничего не показывали: договор в этой системе был недоступен, а полочки с новым товаром в магазине, похоже, прибавлялись сами по себе рандомно или по ситуации.

В общем, что такое этот лимит доверия и почему он у меня один, я выяснять не стал, время поджимало.





Аренда: экспертная компетенция математик.

Срок: 4 часа.

Списание: цветовое зрение — на срок аренды и далее, до завершения последнего экзамена Испытания.

Комиссия за срочность: 1 час памяти. Период: детство. Необратимо.

Подтвердите.





Необратимо? Слово напрягло, но по большому счету, час памяти из сорока пяти-то лет? Копейки. У меня целые годы лежали такие, что я сам бы приплатил, лишь бы забыть.

Правда, вспомнилась незабвенная Роза Наумовна с ее предостережениями о том, что если договор кажется хорошим, это повод перечитать его снова, часы показывали девять двадцать восемь, а на кону стояло будущее Ромки. Да, именно его, ну не мог я пока относится к этому телу, как к себе.

— Ладно, работаем, — мысленно сказал я и согласился.

Мир выключили.

Нет, свет остался, и зал остался, и солнце в окнах никуда не делось. Просто из мира разом вынули цвет. Красная полоса на конверте стала темно-серой. Зеленая доска тоже. И июньское небо в окне. Черт… Я как будто оказался внутри старой фотографии, и жить в ней мне предстояло двое суток.

Первым делом я зачем-то проверил ручку — черкнул в углу черновика. Чернила легли темно-серым. Умом я понимал, что они фиолетовые, бланк кремовый, а полоса на конверте красная, но ум тут ничего не решал. Ладно. Разберемся с этим позже, в порядке общей очереди.

А потом пришел математик.

Как это выглядит изнутри, рассказать трудно, я и сам готовился к чему угодно, только не к тому, что получилось. Никто не водил моей рукой и не диктовал ответов. Просто я смотрел на тригонометрическое уравнение и видел его насквозь: где оно ломается, за какой конец его брать, что получится через четыре строки. Во мне словно появился равнодушный командированный специалист уровня как минимум преподавателя с физмата.

Я подносил ему задачи, он возвращал решения. Фирма гарантировала качество.

Первый час я молча и жадно работал. Инесса Павловна остановилась у моего стола и постояла над бланком, но я не поднял головы, только сбавил ход и добавил в строку пару лишних выкладок — пусть человек видит процесс. Она пошла дальше, к окнам.

Тригонометрию я сделал чисто. Стереометрию тоже — с сечением и выносным чертежом, любо-дорого поглядеть.

Задачу №17, планиметрию с вписанной окружностью, я изящно решил в пять строк одной подстановкой.

Доказательство в девятнадцатой выстроилось в шесть строчек. Половину этого варианта я бы вытянул и сам, но теперь уже не проверишь. Все решения в этом зале были мои и не мои одновременно, и разбираться, где чье, времени не оставалось. Да и незачем.

А вот на четырнадцатой задаче специалист во мне впервые споткнулся, так что пришлось к ней возвращаться позже.

Я перечитал условие. Задача с параметром, та самая, что в обычных вариантах шла у «Карты» первым номером программы. Только здесь в условии сидела дырка. При тех данных, что были напечатаны, того, что требовалось найти, не существовало. Числа спорили друг с другом. То ли ошибка составителя, то ли опечатка на месте знака в резервном варианте, который, похоже, вычитывали не так усердно, как основной.

В той жизни я навидался таких вещей в чертежах. По опыту получалось, что заказчик всегда прав, пока письменно не зафиксировано обратное.

Так что я поступил как на приемке. Внизу бланка ровным канцелярским почерком написал:

«В условии противоречие — данные несовместны, выкладка прилагается.

Привожу решение для обоих допустимых прочтений условия».

И решил оба варианта, разгородив их чертой.

Про свой задуманный спектакль я вспомнил только в середине третьего часа и аж вспотел, потому что передо мной лежал ровный чистовик без единой помарки, решенный от корки до корки. У троечника Гончарова таких работ быть не могло. Такие вообще бывают у полутора человек на город. А то и область.

Поэтому, вернувшись к началу, я стал уродовать работу. В двух задачах переписал короткие ходы на школьные, сделав длинно и сложно. В черновике развел положенную борьбу: ложный заход, стрелки, пометка «не то» на полях. Красивое шестистрочное доказательство в девятнадцатом превратил в тупик: верное начало, лобовая атака, обрыв на середине, а в черновике рядом с таким же обрывом появилась пометка «не помню теорему». В чистовике после обрыва я оставил пустое место, будто надеялся вспомнить.

Это была та самая задача, которую я по плану оставлял нерешенной, и бросать ее, уже готовую, стало до того жалко, что я повторял себе, как заклинание: план правильный. Троечник имеет право на подвиг, да, но на совершенство он права не имеет.

Семнадцатую я тоже перечитал… и оставил как есть. Решение как решение, изящное или нет, главное, что придраться не к чему.

В девятнадцатой я в итоге проиграл самому себе. Сидел над этим… Черт, да, вроде все как полагается, а глядеть было тошно. Я за всю ту жизнь не подписал ни одного чертежа с ошибкой, о которой знал.

В общем, за пять минут до звонка выяснилось, что не подпишу и этот. Вписал решение в оставленное пустое место в темпе, от которого заныли пальцы. План летел ко всем чертям.

В черновике осталось «не помню теорему», и пусть читают как хотят: вспомнил в последнюю минуту, такое случается.

И пошло оно все к черту ради маминых пирожков и заботы.

Сдавал я последним. Зал к тому времени вытек по одному; Ясенева закончила минут за двадцать до конца и пошла к столу с недовольным лицом, как у человека, которому сбили привычную настройку. Наблюдающая приняла у меня обе стопки, сверила номерок и сказала: «Свободны».

На крыльце меня ждали Витек с Пашкой.

— Гончар, прикинь! — заорал Витек, сияя, как самовар. — Ну ты же видел? Была прогрессия! И корни! Корни я сам сделал, понял, сам! Ну, почти сам. Стати-истика твоя сработала, мать ее так!

Он произнес это свое «стати-истика» с таким смаком, что я невольно улыбнулся.

— Причитается с тебя, — сказал я ему без заикания и без единой запинки, потому что полдень давно прошел, и система закрыла мой долг.

— А то! — усмехнулся Витек. — А ты как?

— Нормально. Вроде.

— А смурной чего тогда? — спросил рыжий Пашка. — Устал, что ли? Слушай, айда в четверг на Косу. Все сдадим — и купаться. Вода уже — во!

Он показал мне большой палец, и я сказал «угу» раньше, чем успел подумать: привычка. Потом они вдвоем ушли к трамваю, наперебой пересказывая друг другу задачи.

А у ворот меня окликнули.

— Гончаров!

Это была Ясенева, которая стояла у столба с расписанием консультаций. Вид у нее был недовольный, но не мной, думаю, а тем, как сдала.

— Четырнадцатая задача, вспоминай, — бросила она без предисловий. — Та, что с параметром. Ты до нее дошел?

— Дошел.

— И что у тебя вышло? Там условие… — она поискала слово, — кривое какое-то.

— В этой задаче данные несовместны, — ответил я. — Опечатка в знаке, скорее всего. Я написал обоснование и решил оба прочтения на всякий случай. С ошибкой, и без.

Ясенева удивленно посмотрела на меня, а потом рассмеялась в голос. Как выяснилось, смеялась она легко и заразительно, и я бы, пожалуй, полюбовался, если бы веселилась девчонка не надо мной.

— Оба прочтения, ну-ну, — сказала она, успокоившись. — За четыре часа, да еще и с обоснованием. Гончаров, ты хоть меру знай, когда заливаешь.

— Врет он все, — сказал сзади Черкасов. Он шел мимо с Тимуром, но, понятно, мимо такого пройти не мог. — Забыла, что ли, как у него в субботу шпоры искали? А теперь у него, ха-ха, оба прочтения. Пойдем, Кир, чего ты с ним стоишь? Еще зазнается.

Ясенева хмыкнула, задрала носик и гордо направилась к трамваю. Черкасов ухмыльнулся и бросился догонять. Тимур постоял и побрел за ними.

А я, понятно, доказывать никому ничего не стал. Что тут доказывать? Все, бланк сдан, решения записаны. Изящные и неизящные.

Двор понемногу пустел, и физрук с повязкой уже снимал со столба баннер, сворачивая его в тугой рулон. Кумач в моих глазах был цвета мокрого асфальта. Город за воротами стоял такой же: серые акации, трамваи, платья на женщинах у остановки. Смотреть на это было можно. Жить в этом, я подозревал, будет скучнее, но двое суток не срок, я в командировках больше выдерживал.

Высокое белое солнце стояло на сером небе, как в плохом кино. Щурясь на него, я пытался понять, что ощущаю при слове «купаться». Плавать я умел, это знание было при мне, как умение ходить. А вот как научился… вспомнить не мог. Где это было? Речка, пруд, море? Кто учил — отец, дед, пацаны со двора? У каждого человека есть эта картинка: чьи-то ладони под животом, вода в носу, первый самостоятельный метр и берег, который вдруг далеко. У всех есть. У меня на этом месте было гладко и пусто.

Комиссия за срочность. Один час памяти, период — детство. Вот его, видимо, и списали, не потревожив соседних. Просто в моей памяти о прошлой жизни стало на одну картинку меньше, и я теперь даже знал, на какую.

А может я просто забыл? Ну бывает же?

— Перегрелся, — сказал я себе.

Неделя такая, тут забудешь не только речку. Вернется вкус, вернется цвет, высплюсь как человек… и вспомню! А забыл я какую-то ерунду, сто пудов.

Я говорил себе это всю дорогу до дома и почти поверил сам себе.

Свое изящное решение задачи №17 я вспомнил уже на крыльце дома и выругался.

А и ладно. Будь что будет.





Глава 11. На своих


Помня, как чуть не обломался со всеми своими планами из-за резервного варианта, остаток дня я просидел за физикой, пока не вернулась мать. Она пришла со смены только в восьмом часу.

Вся запыхавшаяся, с порога спросила:

— Ну что, Ромка, сдал?

— Сдал, — кивнул я. — Все нормально, мам.

— Ну и хорошо, — успокоившись, сказала она и начала разуваться, но ей этого хватило на пять секунд. — Погоди, Ромка, что значит «нормально»? Задачи решил? Все?

— Все решил, — сказал я и на всякий случай разбавил правду: — Ну, почти. Одну не добил.

— Ну, хоть так… — вздохнула мать и пошла на кухню. — Мой руки, Ромка. Отец сейчас придет… Минутку! — Она пристально посмотрела на меня и потребовала: — Ну-ка скажи быстро скороговорку какую-нибудь!

— Э… — удивился я сначала, но почти сразу понял: мать заметила, что заикание прошло. — Все прошло, мам. На дворе трава, на траве дрова!

Из своей комнаты вылезла Тася и тоже потребовала:

— А теперь про Сашу по шоссе!

— Шла Саша по шоссе и сосала сушки! — проговорил я и рассмеялся.

— Норм, — кивнула Таська и исчезла в своей комнате.

А мама чуть не расплакалась, но взяла себя в руки — просто обняла и прижала к себе крепко, поглаживая по затылку.

Отец пришел через полчаса, вымыл руки и, усаживаясь за стол, спросил то же самое, только короче:

— Ну че там, Ром?

— Сдал.

Он кивнул, и больше мы к теме не возвращались.

Когда мать накрыла на стол, я некоторое время сидел, глядя в тарелку. Картошка передо мной лежала серая, селедка серая, лук кольцами тоже был серый.

— Ешь! — потрепала меня по вихрам мать.

Я начал есть и… почувствовал соль. Замер, не донеся вилку до рта. Соль была настоящая, а не какой-то песок с привкусом лука! А следом вернулся вкус горячей картошки, с маслом и укропом. Вкусовой дебаф закончился день в день, минута в минуту. Фух, ну хоть что-то. А то без цвета и вкуса я бы вообще приуныл.

Праздновать приходилось молча, потому что напротив сидела Тася, которая наблюдала за мной одним глазом, как заправский шпион.

Не выдавая своих эмоций, я спокойно нанизал на вилку второй кусок селедки.

— Ты чего такой довольный, Ромка? — спросила Тася, не отрываясь от книги.

Вот же зараза! Ну вот как она заметила?

— Так математику сдал, Таська, имею право.

— Ты в субботу тоже сдал, — хмыкнула сестренка, — вот только сидел как на поминках.

— Расту над собой, — сказал я. — И тебе советую, а то только и знаешь, что следить за братом!

— Дурак, — фыркнула она, потом посмотрела на меня поверх книги долгим взглядом, хмыкнула и вернулась к чтению.

— Добавки положить, Ромка? — спросила мать.

— Угу, — сказал я. Безопасное слово осталось при мне и после заикания, но ужин требовал лучшей реакции, так что я добавил: — Очень все вкусно, мам!

Ночью, уже в кровати, я снова вспомнил семнадцатую задачу, не давала она мне покоя. Уж слишком изящное решение, вряд ли кто поверит, что это дело рук троечника. И что делать?

А ничего. Сделать все равно было уже ничего нельзя: работа сдана, из папки гороно ее обратно не выпросишь. Спалось после этого не сказать чтобы крепко, и сны потому получились серые вдвойне.

А на следующий день, во вторник, мать к обеду вернулась домой и огорошила:

— Собирайся, Ром, едем к неврологу.

— Зачем? Все же прошло, мам!

— Не пропадать же талончику, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Любка из регистратуры больше не поможет!

Так что мы с ней поехали сдаваться неврологу.

Прием назначили на два часа дня, так что мать опять отпросилась у старшей и осталась должна вторую половину смены. Я предлагал сходить один, но она даже слушать не стала.

В городской поликлинике у кабинета невролога сидела очередь из бабушек. Нас пропустили «по талончику», но не сразу.

— Молодежь теперь нервная, — успела сообщить одна бабушка всей очереди. — От магнитофонов это все дисковых, через них вся зараза из космоса им мозги выедает!

Неврологом оказалась немолодая женщина с добрыми глазами.

— Ну, рассказывай, Роман, что у тебя случилось? — сказала она мне.

— Да нечего рассказывать, — пожал я плечами. — Из-за экзаменов переволновался, начал заикаться. Уже все прошло.

— Нет есть чего! — строго сказала мать и изложила все по порядку: и про «тот случай» на море, и внезапное заикание, и про то, как оно прошло.

Врач слушала и писала, не поднимая головы.

— Значит, само прошло? — спросила она, повернувшись уже ко мне.

— Само. Позавчера прямо во время экзамена. А может, после, я на экзамене особо не разговаривал.

— Даже так? Ну-ка, почитай вслух.

Невролог подала мне картонку с отпечатанным текстом про уход за зубами. Я без единой запинки прочитал его и вернул картонку.

Чему-то покивав, она попросила:

— А теперь посчитай от двадцати до нуля.

Я посчитал. Она постучала молоточком по моим коленям, посветила фонариком в глаза — я успел испугаться, что мое черно-белое зрение будет видно снаружи, но обошлось — и повернулась к матери:

— Функциональное. На нервной почве. У выпускников в июне — явление сезонное, у меня их в очереди сегодня трое таких. Доучится, отоспится, и забудете, что вообще такое было.

— А если вернется? — спросила мать.

— Тогда придете снова, — ответила врач и, глянув на меня поверх очков, добавила: — Но ты уж постарайся, чтобы не вернулось, Роман. Попробуй спать по ночам, например. Слышал про такой способ?

— Слышал, — сказал я. — Говорят, помогает.

— Врут, наверное, — улыбнулась она, и мы с ней друг друга поняли.

Из поликлиники мать вышла повеселевшая. До остановки она молчала, потом поправила мне воротник и сказала:

— Досдашь завтра, Ромка, и все. Отоспишься вволю, и заживем как люди.

— Заживем, мам, — пообещал я. — Осталось-то всего ничего.

Она уехала досиживать смену, а я пошел домой пешком по серым улицам и по дороге прикидывал план на завтрашний день.

Выходило так. Меня ждали физика и русский. Вроде бы предметы коварные, к тому же последний рубеж, который нужно одолеть… но я не переживал. Вообще. По физике так и вовсе смотрел на экзамен с интересом.

Вечером я в последний раз разложил на столе хозяйство из ящика. Листы «Карты Испытания» по физике я добросовестно пролистал в среду, как только система вернула мне профессию, и заскучал: темы как темы, формулы как формулы, ничего такого, чего мне не вбили бы в башку в институте и не добавила бы потом работа. Хоть один предмет я сдам своим, а не купленным умом.

С русским выходило проще и хуже одновременно. Правил я не знал уже в своей жизни, потому что грамотность у меня была автоматическая, как у любого заядлого читателя: вижу, что криво, а почему — вопрос не ко мне. На этой грамотности и эталонах оформления из «Карты» весь расчет и строился.

Будильник я завел на семь и поставил, как всегда, на стул.





***





В среду утром мать выгладила рубашку, собрала мне бутерброды и начала было:

— Ромка! Ты меня слышишь? Перечитай все ответы два… — В этот момент она сама махнула рукой, не договорив. — Да что я тебе рассказываю. Иди уже. Отстреляешься и… даст бог, в институт. А нет, продышишься, а потом вперед во взрослую жизнь.

Из-за Тасиной двери донеслось шумное протяжное зевание, после чего появилась она сама, в одной футболке по колено.

— Последние у тебя сегодня, Ромка? — протирая глаза, спросила она.

— Последние. Физика и русский.

— Ну, тогда ни пуха.

— К черту, — ответил я.

У гаражей меня ждал торжественный и весь прилизанный Пашка.

— Мне бы физику не завалить, — сказал он вместо «здравствуй». — В мореходку физика идет первой строкой. Ну и русский. Но русский я как-нибудь сдам. Че там такого, жи-ши пиши через и все такое.

— Довод убедительный, ничего там такого нет, — согласился я. — Ты, главное, комиссии его не приводи.

Смурной Витек догнал нас у самой школы. Шел он молча и только у ворот выдал:

— Живы будем не помрем! Сегодня отстреляемся — и заживем, мужики!

Возражений не нашлось ни у кого.

За столом «А—К» моя знакомая в очках выдала номерок, снова прокомментировав мое личное дело:

— Гончаров, и все еще без фотографии. Бардак! Твой номер шестнадцатый. Проходи, не задерживай.

В зале все стояло по-прежнему: столы в шахматном порядке, бумажки с номерами, Кира Ясенева опять в первом ряду.

Ну и так же, ровно в девять, Инесса Павловна дождалась, пока вскроют конверт, сверилась и объявила обычный порядок работы. К моему счастью, слово «резервный» не прозвучало.

Я выдохнул так, да и не только я. Даже Кира, заметил это по движению ее плеч.

Первым делом я полностью прочитал все задания по физике, от первого до последнего, а когда закончил, поймал себя на том, что улыбаюсь.

Это был мой вариант. Не в смысле легкий, а в смысле — про мою жизнь. Брусок съезжал по наклонной плоскости, ток в цепи делился по ветвям, газ в баллоне грелся и давил на стенки. Всю взрослую жизнь я занимался ровно этим, только бруски у меня назывались грузами, цепи прятались в щитах управления, а за ошибку в расчете платили не баллами и даже не премией, а чужими жизнями. Поэтому все это было словно моей частью, кровью и плотью.

В девятой задаче подъемный кран поднимал контейнер с ускорением, и требовалось найти натяжение троса. Такие примеры я мог бы считать во сне, а с недавних пор у меня и персональный консультант появился, который вставал в шесть и уходил к своему крану, пока город спал. Я решил задачу, а в черновике по привычке отдельно прикинул запас по тросу.

Работал я в охотку, как еще ни разу за всю неделю. Никто не сидел во мне командированным специалистом, никто не возвращал готовых решений. Я все делал сам, своей головой, пусть даже где-то не школьными, а кривыми инженерными путями, но пути эти выводили куда надо.

Один раз Инесса Павловна из гороно задержалась у моего стола и постояла над черновиком, вычитывая место, где рядом с решением про кран стоял прикинутый запас по тросу, которого никто не спрашивал. Я просто понадеялся, что она не физичка по образования. Возможно, так и было, потому что она не заинтересовалась и просто пошла дальше вдоль окон. Дождавшись, пока она отойдет, я вычеркнул расчеты по запасу к чертовой матери.

А вот когда дошло до моего спектакля с черновиками, вышло смешно: уродовать оказалось почти нечего. Решения мои и так шли не по-учебничьи, а это уже минус. Эксперт увидит в них не хорошего ученика, а какого-то самоучку с нестандартным мышлением.

Для порядка я развел борьбу вокруг оптики, которую и вправду вспоминал со скрипом: зачеркнул в черновике верный ход, поплутал и вернулся к нему со второй попытки. Троечник, который вдруг одумался и нормально подготовился к экзаменам, все еще оставался в спектакле, просто… Не знаю, пожив в шкуре Ромки, я уже не думал, что оставаться серым бездарем хорошая идея. Почему бы и не блеснуть?

В общем, чистовик я переписал, с удовольствием полюбовался им и сдал за двадцать минут до звонка. Приятно, черт возьми, хоть раз уйти не в последнюю секунду, а по-людски.

Ясенева к тому времени тоже уже сдала и вышла обычным своим быстрым шагом. У дверей она на секунду задержалась и посмотрела в мою сторону. Удивление если и было, то очень короткое, вскользь.

Перерыв между экзаменами я просидел под акацией во дворе. Солнце жарило вовсю, но для меня оно стояло белое, и тень под кустом лежала серая.

Ничего. Жить можно. Я развернул бутерброды и некоторое время потупил, глядя на серые хлеб и колбасу, потом с удовольствием съел. Было вкусно, особенно колбаса.

Тут ко мне подошел Пашка. Он сел рядом и, крутя в пальцах ручку, завел траурную речь о том, что «поплыл на цепях». Он запутался в схеме и не понял, как ток распределяется между ветвями.

Вспомнив, о какой задаче идет речь, я хмыкнул, после чего, взяв у него ручку, нарисовал на обороте номерка цепь.

— Смотри. Представь, что ток — это вода в трубах. Развилка — это два русла. Где труба уже, туда воды идет меньше. Вот твое сопротивление, вот развилка. Где ток будет сильнее?

— Э… Где сопротивление меньше, туда тока пойдет больше, значит… тут… — ткнул Пашка пальцем в бумажку, шевеля губами. — Так это ж… Это ж просто!

— Это и есть просто, Паш. Такие задачи так и решаются, сначала голову включи, реши, куда потечет вода, а формулы — потом.

Рыжий проследил всю цепь до конца и взвыл:

— Е-мое! Сказал бы ты мне это вчера, Ромыч, я бы уже был почти моряк! Ты заранее не мог? — спросил он с укором.

— Не мог, — «сознался» я. — Сам это только на экзамене понял.

Он кивнул с пониманием, после чего убежал искать Витька.

Тут я заметил Ясеневу. Она стояла в нескольких шагах, в тени у забора, причем, судя по всему, давно, а потому слышала все. Поймав мой взгляд, она вздернула носик и, не сказав ни слова, пошла к дверям.

Потом начался финальный экзамен. По русскому, и вот на нем я чуть не вырубился.

Не сразу, а примерно на втором часу. Организм мой, похоже, всю эту неделю работал в долг, и посреди изложения силы внезапно кончились. Как-то разом навалилась усталость, строчки поплыли, текст стал казаться то знакомым, то чужим, и вместо мозгов появилась вата.

Грамматику я к тому времени, слава богу, добил, а вот изложение висело переписанным наполовину.

Дальше работал на морально-волевых.

Я разбил остаток работы на перегоны. Пять минут на то, чтобы перечитать абзац. Пять минут — на переписывание. Главное было не съезжать со строки, а буквы я ровно и канцелярски выводил уже купленной выучкой. За неделю я успел много чего передумать про эту систему и ее прайс, но сейчас ее товар работал честно. И на том спасибо.

Сдал я уже после звонка. Раньше просто не получилось.

Инесса Павловна приняла обе стопки, сверила номерок… и не опустила мою работу в общую стопу. Отложила ее отдельно на угол стола, поверх серой картонной папки с завязками.

— Ваша работа направлена на дополнительную сверку, Гончаров, — сказала она. Голос ее, за три экзамена почти ставший человеческим, снова сделался сухим и официальным, как у диктора новостей. — Результат по вашему индивидуальному коду будет задержан. Известят через школу. Таков порядок процедуры, молодой человек. Хорошего лета.

На крыльце я постоял, держась за перила. Двор пустел, у ворот последние родители разбирали своих.

Все.

Сочинение, история, математика, физика, русский. Больше мне в этом мире сдавать нечего. Разве что экзамен на брата и сына.

А у самых ворот развернулось обычное вежливое окно системы:





Списание завершено: отсутствие цветового зрения.

Активные списания: отсутствуют.

Благодарим за аккуратность расчетов.





И тут мне вернули мир: город проявили разом, как фотокарточку в ванночке. Акация над забором вспыхнула зеленым, немного пыльным и очень южным. Баннер над крыльцом ударил по глазам ярко-красным так, что я моргнул. Небо налилось синим до самого порта, и по нему потекли пушистые белые облака. На кругу стоял красно-желтый трамвай.

Глаза защипало. Стоя у школьного забора, я смотрел на облезлый городской трамвай и ревел. Спасибо, двор к тому времени почти опустел, а единственная бабушка у ворот смотрела на меня с полным пониманием — мол, выпускник, экзамены, нервы, пусть поплачет, милок, заслужил.

Домой я шел через сквер и всю дорогу глазел по сторонам, как приезжий. Желтые бочки с квасом. Синие почтовые ящики. Красные флажки на столбах, оставшиеся с какого-то праздника. Женщина у остановки была в зеленом платье в белый горошек, и я мог бы, наверное, объяснить ей, какое это счастье — видеть, что платье зеленое в белый горошек.

С горки за сквером открывался порт. Над синей водой стояли черные, прямые краны, и какой-то из них был отцовский. Я постоял, посмотрел на них в цвете, как ни разу до этого, и подумал, что натяжение троса — это, в сущности, очень простая вещь. Оно либо держит, либо… нет.

Дома стояла тишина: мать еще была на смене, а Таська, о чем я узнал из ее записки на трюмо, гостила у своей подруги Али.

Сняв кеды в прихожей, я дошел до своей комнаты, увидел подушку… и дальше уже ничего не помнил.





Глава 12. Та самая Коса


Разбудило меня жаркое послеобеденное солнце, которое нагло накрыло голову так, что я еще с закрытыми глазами понял, что продрых все, что только можно.

Будильник, поставленный на стул, почему-то промолчал. Взяв его, я поднес к уху: он работал, вот только стрелки показывали начало пятого. Судя по солнцу — дня. Проблема была в том, что рычажок звонка стоял в выключенном положении. Сам он туда переехать не мог, если только я его спросонья не вырубил. Но ничего такого не припоминалось.

Сев на кровати, я прислушался к себе. Чувствовал себя странно. Голова вроде была ясная, только какая-то… не знаю, как объяснить. Звонкая? Да и тело, от шеи до пяток, я, похоже, отлежал. Есть хотелось так, будто всю эту неделю я не экзамены сдавал, а вагоны разгружал на хлебе и воде.

На кухне за столом сидела Тася со своей вечной книгой, правда, уже другой. Присмотревшись, я одобрительно хмыкнул: «Миллион приключений» Кира Булычева. Рад, что любимый фантаст моей молодости творил и в этом мире.

Сестренка подняла голову, кивнула:

— Проснулся?

— Угу. Слушай, а какое сегодня число? — спросил я скрипучим со сна голосом.

— Девятнадцатое, — отозвалась Тася. — Пока еще. Но если бы ты поспал еще, было бы двадцатое. Июня, если тебя это интересует.

Вот же язва.

— А день какой?

— Четверг, — вздохнула она, переворачивая страницу. — Слушай, Ромка, ты вчера как вернулся с Испытания, так сразу вырубился, а потом проспал всю среду и почти весь четверг. Мама перепугалась, заходила слушать, дышишь ты там вообще или как. Даже скорую чуть не вызвала.

— А будильник кто выключил?

— Я, кто же еще, — пожала она плечами. — А то он звенит, блин, а ты валяешься. Жалко же будильник. Да и достал он меня. Читать мешал.

— Спасибо, Тась, — сказал я.

— Да пожалуйста. Из-за тебя я, между прочим, вчера у Альки ночевала. У нас тут все на цыпочках ходят, слова громко не скажи. У Альки дома хоть разговаривают по-человечески.

На удивление словоохотливая Таська продолжала разглагольствовать о том, как некоторые слишком важничают и не дают житья остальным со своими экзаменами, а им, между прочим, тоже хочется нормально каникулы проводить, а не читать все время.

Пока она нудела, я бахнул кастрюлю со вчерашним супом на плиту, но не дождался, пока он согреется толком, и съел половину того, что мать наготовила, зажевывая хлебом. Суп был обыкновенный, гороховый, но после недели на вате казался праздником. Прямо пища богов какая-то.

— Кстати, твой Пашка приходил, — сообщила Тася, не отрываясь от книги. — Два раза. Звал на море, они всей компанией пошли. Я сказала, что ты спишь. Он не поверил и пришел проверить. Постоял под дверью, послушал, как ты храпишь, и ушел довольный.

— Чем это довольный? — спросил я.

— Сказал: храпит — значит, живой. И ушел. Дурачок какой-то этот рыжий.

Возразить было нечего.

Потом я пошел умываться и застрял у зеркала. С него на меня смотрел заспанный лохматый пацан с отпечатком подушки во всю щеку, зато совершенно счастливый на вид. Я умылся холодной водой, пригладил вихры, и тип в зеркале сделался чуть приличнее. За две недели я к нему притерпелся.

В комнате я по привычке выдвинул ящик стола. Хозяйство лежало на месте: расписание, сложенное вчетверо, и тридцать две копейки столбиком. Весь мой капитал в этом мире. Хмыкнув, я задвинул ящик обратно.

Вернувшись со смены, мать первым делом, даже не сняв косынки, потрогала мне лоб. Температура ее устроила, но ненадолго. Она метнулась за стеклянным ртутным градусником и замерила. Градусник показал 36,7 °C. Эта доля десятых выше нормы ее смутила, но она махнула рукой, а потом и вовсе оттаяла и обрадованно сказала:

— Ожил Ромка! Ну и слава богу. Я уж думала, что, если ты и сегодня будешь дрыхнуть, вызову врача.

— Маме лишь бы врача вызвать, — сдала ее Таська. — А папа сказал, чтобы она тебя не трогала. Типа, ты свое отработал, теперь нужно отдохнуть.

Отец, стало быть, отстоял мой сон. Что ж, этот мужик, который был моложе меня в прошлой жизни и куда серьезнее, нравился мне все больше. Повезло Ромке.

— Садись, сынок, за стол, — велела мать. — Худой стал, аж смотреть страшно! Я пирожков напекла, пока ты спал. С вишней, как ты любишь. Сейчас погрею.

Пирожки она грела на сковородке, под крышкой, и по кухне пошел дух теплого теста. Вспомнилось, как на прошлой неделе я ел ее выпечку, как солому, нахваливал и следил, чтобы лицо не подвело и достоверно отобразило энтузиазм.

Теперь все вышло наоборот. Лицо и подвело, потому что стоило откусить пирожок, как я пропал. Вишня была горячая, кислая и сладкая разом. Тесто легкое, снизу чуть прихваченное, с корочкой, где сковородка. И все это вместе оказалось до того настоящим и безумно вкусным, что в глазах всерьез защипало.

Я уткнулся в кружку с молоком и переждал, пока щипать перестанет. Все-таки плакать, поедая пирожки, — это подозрительно для любого, не говоря уж о чрезмерно тревожной матери. Короче, я выпил полкружки, прежде чем рискнул поднять глаза.

Но мать, конечно, заметила.

— Ты чего? — спросила она, приглядываясь.

— Горячие, — сказал я. — Вишней обжегся.

— Врешь, — с удовольствием постановила она. — Просто у тебя, Ромка, весь месяц столько переживаний было! Думаешь, мы не видели? А теперь вот отстрелялся, отоспался — отпускает. Это хорошо, Ромка. Ты ешь, ешь…

Я ел. Ел пирожки один за другим и думал, что за такую еду этому миру можно простить многое. И серую неделю, заикание, вату во рту. Кое-что покрупнее — тоже.

— Прошелся бы хоть по набережной, — сказала мать, убирая со стола. — Погода какая стоит. Экзамены сдал, все лето твое, а ты бледный, как из подвала вылез. Только к воде не лезь. Хочешь, конечно, сходи к морю, но в воду лучше не суйся. Не надо.

— Да, мам, пройдусь, — сказал я. — Просто не сегодня.

Чуть позже пришел отец и, как обычно, помыв руки, сел ужинать.

— Ожил наш выпускник, — доложила ему мать, выставляя тарелку. — Отоспался, поел. Вон и румянец вернулся.

Отец выслушал сводку и посмотрел на меня испытующе:

— Ну че, Ром? Живой?

— Живой.

— Результаты когда объявят?

— Сказали, недели через две.

Он кивнул и больше ни о чем не спрашивал.

Вечером я собирался устроить всей этой неделе разбор, потому что накопилось инфы, которую требовалось обработать, но только прилег на минуточку, как очнулся уже утром от умопомрачительного запаха жареных гренок с кухни. Система, к слову, до сих пор молчала — ни окна, ни строчки. Ну и пусть, я по ней не скучал.

О нет, исследовательский интерес во мне кипел, чего скрывать. А у кого бы не кипел? Но был в ее использовании какой-то подвох, сам не пойму какой. Словно на той стороне торговал умениями какой-то садист, а потакать ему не хотелось. Хотелось продумать стратегию на жизнь, провести инвентаризацию умений самого Ромки, оценить перспективы, после чего уже подступаться к торговле с кем бы то ни было.





***





На следующее утро родители ушли рано, и завтракали мы с Таськой вдвоем. А потом она встала в дверях моей комнаты, и книги при ней не было. Это само по себе настораживало.

— Ром, пошли проветримся, — сказала Тася. — Ты на человека пока не похож, и мне мама велела тебя выгуливать. И проветривать, а то завшивеешь.

— Так уж прямо и велела? — усомнился я.

— Ну… почти. Ты же ей сам вчера обещал, так что собирайся!

Гулять так гулять.

— Ну, тогда мой посуду и идем, — сказал я, коварно ухмыляясь.

— Все бы тебе бедную сестричку запрячь, — вздохнула Таська и пошла мыть посуду.

Собираясь, я взял с собой все накопления — вдруг пригодится — и прихватил мусор, чтобы выбросить по дороге.

Гуляли мы долго. Сначала прошли знакомыми улицами, а потом мимо рынка.

— Картошечка молодая! — кричали нам вслед из рядов.

— Клубника сладкая! Самая сладкая, подходи, не пожалеешь!

— Черешня! Черешня!

Потом потянулся бесконечный бетонный портовый забор с воротами через каждые двести метров. За ним лязгало и гудело, а над ним нависали стрелы кранов.

— Папка вон на том, наверное, — указала Таська на крайний.

Акации стояли по-летнему пыльные. Город после моей черно-белой недели все еще казался чересчур ярким, так что я шел и жадно глазел по сторонам. Таська шагала рядом, как конвоир, и рот у нее не закрывался. Впервые за все время я наконец-то увидел в ней не шпиона, а обычную четырнадцатилетнюю девчонку, больше похожую на олененка с ее длинными тощими ногами и выпирающими коленками.

Я не спрашивал, куда мы идем. Во-первых, из принципа, решив, что раз мать поручила ей меня «выгуливать и проветривать», то пусть и решает сама, где именно. А во-вторых, на полдороги я начал догадываться, куда мы идем. Догадка мне не понравилась, потому что, если я прав, Таська снова превращалась в шпиона.

Когда дома и забор кончились, под нашими ногами вместо асфальта пошел песок с сухой колючей травой, а впереди открылась вода — много, до самого горизонта — и длинная песчаная стрелка, уходившая к небу. Справа на мелководье торчали черные сваи старого пирса. Над ними орали чайки. Пахло тиной, солью и горячим песком. Место было тихое и просторное.

Тася замолчала еще у забора, и по этому молчанию я понял, куда меня привели.

Коса. Та самая.

Тридцать первого мая случилась трагедия, про которую мать говорила «тот случай». Ромка тогда утонул и умер, но по какой-то мистической причине тело осталось жить. Как выразилась система, «освободилась жилплощадь», или как там было. Где именно это произошло, я пока не знал, но спрашивать не стал. Какая разница?

Народу на Косе было немного. Далеко у пирса плескались пацаны, в траве лежал чей-то велосипед со спущенной шиной. На отшибе стояла облупленная, когда-то голубая фанерная спасательная будка. По ее бочине шли большие белые буквы «ОСВОД СОЮЗА», рядом висел плакат, выцветший почти добела: пловец в шапочке, буйки, а от надписи осталось только «…ЗА БУЙКИ». Дежурного не наблюдалось.

Таська дошла до сухого теплого песка, разулась и села, обхватив коленки. Я опустился рядом, с наслаждением вдыхая полной грудью соленый мокрый воздух. Море перед нами было мелкое, а оттого светлое и тихое. Вода у берега была такой прозрачной, что по дну ходили солнечные пятна.

— Купаться будешь, Ром? — спросила Тася, глядя перед собой.

Вопрос был простой. Июнь, жара, вода как парное молоко, о чем тут спрашивать? Да любой семнадцатилетний пацан уже поднял бы тучу брызг. Но вопрос был с подвохом.

— Попробую… — сказал я.

Разувшись и закатав штаны до колен, я пошел к воде.

Песок был горячий сверху и прохладный в глубине, у самой кромки — мокрый, плотный, гладкий. Мелкая волна доползала до моих следов и слизывала их. Вода начиналась в шаге, теплая даже на вид.

Я сказал себе: шагни.

И не шагнул.

Я постоял, набрал воздуху, как перед нырком. Скомандовал себе по-хорошему. Потом по-плохому. Не вышло ни так ни эдак. Тело как парализовало.

Тогда я попробовал схитрить. Отошел вдоль берега шагов на десять и приблизился к воде с другого места, между делом, не глядя. Хитрость не сработала. У самой границы мокрого песка я остановился так же намертво, как в первый раз.

Шаг не делался.

Да что за фигня?

Голова у меня при этом была в полном порядке, и это оказалось самым поганым. Я все понимал: вода теплая, дно ровное, глубины никакой, до пацанов у пирса докричаться можно шепотом. А я стоял у кромки столбом, и что-то внутри не пускало дальше. Страх точно был не мой, потому что свои страхи я знал наперечет, и море, начальство и темнота в их число не входили.

Нет, этот ужас был чужой, и достался он мне вместе с «жилплощадью».

И тут меня накрыло.

Мир мигнул, и я оказался… нет, там же, но в другое время.

Рассвет. Ровная серая вода до горизонта. Холодный мокрый песок. Желтый бок гитары со стертым якорем. И кто-то рядом.

Я его не вижу — в этой памяти, как в видеозаписи, вообще нет опции «посмотреть по сторонам», — но этот кто-то есть, ждет и что-то говорит. Вернее, предлагает Ромке. Что предлагает — не разобрать: на этом месте глухо. А потом я (он) отвечаю. Одно слово, сказанное вслух, ломким мальчишеским голосом. Единственное слово во всем обрывке, у которого есть звук:

— Нет.

Отпустило так же разом, как накрыло.

Мир снова мигнул, и прежняя картинка вернулась. Солнце, чайки, теплая вода в шаге от моих ног. Я стоял на месте, дышал размеренно, с длинным выдохом, и ждал, пока успокоится сердце.

Тася оказалась рядом. Я не слышал, как она подошла, — девчонка вообще умела двигаться беззвучно, как ниндзя. Смотрела она при этом не на море.

На меня.

Я мог бы соврать. Про холодную воду, про стекляшку на дне, про то, что расхотелось. Вранье за эти две недели было у меня отработано до автоматизма. Но Таське врать было бесполезно.

Она стояла в трех шагах и ждала.

— Ты после того утра другой, Ромка, — сказала Тася.

Это был не вопрос, и я просто кивнул:

— Знаю.

Больше ничего. Она посмотрела на меня еще секунду, кивнула и пошла на сухой песок. Я постоял у воды еще немного и направился следом за ней.

Просидели мы на Косе еще, наверное, час. Пацаны у пирса орали и прыгали со свай, над ними ругались чайки. Ровный теплый ветер шел с воды, пах тиной и почему-то арбузом. Тася кидала в воду камешки — без замаха, по-девчоночьи, но они все равно прыгали по два-три раза. Я тоже кинул пару штук. Мои тонули сразу. Это тело было не очень спортивным, и я отметил в голове еще одно направление развития. Для начала зарядка, пробежки, отжимания и турник во дворе.

— Я после того утра ночью вставала, Ром, — сказала вдруг Тася. Очередной камешек она держала в кулаке и сжала его так, что побелели костяшки. — Помнишь, как тебя из больницы привезли? А, нет, не помнишь, чего это я… Я тогда, помню, подходила к твоей двери и слушала, дышишь или нет.

Я промолчал, потому что перебивать было нельзя.

— А в ту ночь слышала, как ты уходил… — И ее голос сделался тонким и злым разом. — Слышала, понимаешь? Подумала, что на рыбалку с пацанами собрался. Повернулась на другой бок и заснула. Взяла и заснула!.. — Она задохнулась и договорила уже шепотом: — А надо было маму разбудить.

Она с силой кинула камешек. Он не запрыгал, просто ушел в воду, как мои. Тася быстро, зло вытерла глаза запястьем.

— Ты не могла знать, Тась, — сказал я.

— Я не за этим рассказываю, чтобы ты меня успокаивал! Просто чтоб знал, что я слышала и могла остановить. Дура!

Я приобнял ее за плечи, и она готовно прильнула.

Мы постояли так, помолчали. У пирса вопили пацаны.

— Папа тогда, как хватились, сразу на Косу побежал, — сказала она уже спокойнее. — Ему кто-то с проходной крикнул, что тебя у воды видели. Он весь берег прошел, от пирса до стрелки и обратно, у свай прямо по воде лазил. Пришел, когда тебя уже в больницу увезли. У него ботинки рабочие насквозь промокли. Поставил их у двери и потом три дня молчал, почернел весь. Совсем. Мама с ним говорит, а он сквозь нее смотрит. Ты в больнице лежал, не видел.

Я смотрел на черные сваи старого пирса и молчал. Стало понятно, почему Ромкиной фотографии нет в досье гороно.

— Ром… — прошептала Таська. — А помнишь, как мы на этом пирсе крабов ловили? Ты еще ведро упустил.

Вопрос прозвучал легко, как про погоду, только я эту ее легкость уже научился распознавать. Так Тася задавала свои проверочные вопросы.

— Смутно… — сказал я. — Ведро помню.

— Угу, — сказала она, отвернувшись к воде. — А кличку, которую ты мне в третьем классе придумал, тоже смутно?

— Тась…

— Ладно. — Она поднялась и отряхнула песок с подола. — Пошли. А то мама придет, а нас нет.

Никакого ведра не было. Я понял это по ее лицу, которое даже не дрогнуло. Проверку я провалил, а Таська, похоже, поставила у себя в голове еще одну галочку. И черт его знает, на что мне это все потом списывать. Что мозг без кислорода повредился и память о многих вещах просто стерлась?

Можно, конечно, уехать просто учиться или работать в другой город, оборвать связи и не переживать, что расколет меня Таська. Но поступить так… Не знаю, это как предать их всех, а быть частью такой дружной и любящей семьи дорогого стоит.

К дороге мы пошли вдоль воды. Таська держала меня за руку, как будто боялась, что я сбегу.

Навстречу со стороны города шла компания из четырех подростков. Все были по пояс голые, с полотенцами через плечо, а у переднего хрипел кассетник. Или дисковый магнитофон, я пока не вникал в местные технологии. Передний был рослый, почти с меня, с облезшим от загара носом.

Тася увидела их первой и напряглась, сжала мне руку.

— О! — обрадовался рослый, сворачивая нам наперерез. — Гончарова! Ты чего тут забыла? А, ну да. На нормальный пляж — это ж на трамвае ехать, а у вас на трамвай денег нет!

— Она пешком, ей бесплатно! — крикнули из-за его плеча.

— А чего без книжки, Гончарова? Почитала бы нам вслух!

Тася остановилась и стала смотреть мимо них. При этом лицо у нее стало какое-то… никакое, как маска. Поджав губы, она потянула меня в обход компании, к траве.

— Тась? — чуть приостановился я, потому что слышать оскорбления в адрес такой чудесной девочки и промолчать было как-то противно.

— Пошли, Ром. Придурки из параллельного. Ну их.

Я не пошел. Честно говоря, набегался я за эти две недели — от вопросов, от врачей, от воды и всего остального. Хватит.

— Орлы, — сказал я пока еще мирно. — Вас четверо, а цепляетесь к одной девчонке. Не стыдно?

Секунду они смотрели на меня молча, а потом заржали все разом.

— Ой, воспитатель нашелся! — обрадовался рослый. — Слышь, воспитатель, а мы тебя знаем. Ты ж братец ее… тот самый, который в мае булькнул!

— Буль-буль! — поддержал второй, и все покатились.

— Вы к воде вообще не подходите, Гончаровы, — посоветовал рослый. — Вам нельзя. Вы в ней тонете! А-ха-ха!

Ударить его хотелось нестерпимо. Я аккуратно высвободил руку, сделал шаг им навстречу, ощущая, как сами сжимаются кулаки.

— Не надо, Ром, — повисла на руке Таська. — Дураки они, не связывайся!

— Не связывайся! — спаясничал рослый. — Мы дураки, а-ха-ха! А ты типа умная? Щас мы твоему брату так наваляем, пожалеешь, что что-то вякнула!

И тут поверх его довольной рожи развернулось окно:





Зафиксирована угроза физического воздействия.

Доступна позиция: Спринтерский бег, аренда, 24 часа.

Оплата: метеоризм, 72 часа. Тариф льготный.

Оформить заказ?





Вежливая система предлагала мне сутки удирать от восьмиклассников — и трое суток после этого палить за собой воздух. Причем по льготному тарифу. Прямо акция дня.

«Отказ, — подумал я. — Для драки есть что-нибудь?»





По запросу доступна позиция: Рукопашный бой, любительский уровень, аренда, 1 час.

Оплата: безудержная икота, 24 часа.

Оформить заказ?





Я посмотрел на рослого. Цыпки на руках да пух над губой. Любительский уровень здесь не требовался.

«Не надо», — подумал я и шагнул вперед.

В нос я ему дал коротко, без замаха, всем корпусом. Рослый сел в песок и зажал нос обеими ладонями. Между пальцев закапало. Кассетник улетел в траву и захрипел оттуда. Я развернулся ко второму и успел сделать полшага — пацан отскочил сам, за ним попятились остальные.

— Псих! — гундося, заорал рослый из песка. — Псих конченый! Мы жаловаться будем! Тебе конец, Гончаров, понял?!

— Жалуйтесь, — сказал я. — Фамилию не перепутайте. Только не забудьте рассказать, как приставали к моей сестренке. — Я повернулся к ошеломленной Таське и спросил: — Они же к тебе приставали, Тась?

Та коварно заулыбалась и закивала:

— Да! Кошмар какой, я еле вырвалась! А больше всех руки распускал Руслан Неверов, вон тот, здоровый, которому ты в нос дал.

Поднялся рослый, Руслан Неверов, сам — никто из компании ему руки не подал, потому что его пристяжь отскочила подальше, выронив полотенца.

Уходили они быстро, полотенца подбирали на бегу, и уже от травы рослый еще раз крикнул про то, что конец мне, только орал теперь с безопасного расстояния. Ну, это он так думал, потому что я мог и «Спринтерский бег» взять в аренду.

Окно мигнуло напоследок:





Запрос закрыт по инициативе пользователя.





Кулак почему-то саднило, может, как-то зацепил зуб Неверова. Драться я за две жизни так толком и не научился, но нос ведь мишень нехитрая, особенно если цель не ждет подвоха.

— Блин, Ромка, зачем? — спросила Таська, глядя на меня во все глаза. — Они же теперь жаловаться пойдут. Ты их не знаешь, Ром: они всегда жалуются и виноватыми других выставляют.

— Пусть жалуются, Тась, — сказал я. — Переживем как-нибудь.

Возвращались мы той же дорогой. Таська шла вся задумчивая и руку мою не отпускала, как маленькая. Впрочем, она и была маленькая.

У рынка она вдруг свернула к бабке с мешком, купила на свои два кулька семечек и один не глядя сунула мне. Я взял. Дальше шли, задумчиво лузгая семечки. Крупные, солёные и очень вкусные.

Про главное я подумал уже на полпути к дому: а ведь Таська тоже не купалась. Привела, спросила, посмотрела, но сама к воде так и не подошла.

Дома сестра ушла к себе, не сказав ни слова, и до вечера из-за ее двери не доносилось ничего, даже шелеста страниц. Я не лез. За ужином мать рассказывала про санитарку бабу Шуру и про то, что абрикосы на рынке пошли дешеветь, отец кивал в нужных местах, а я сидел, ел и старался не думать про Косу. Получалось наполовину.

После ужина, дождавшись, пока в квартире станет тихо, я вытащил из-под кровати чехол. Развязывать не стал, просто посидел с ним на полу, держа руку на брезенте. Плащ-палатка была шершавая, швы кривые и крепкие. Пацан купил эту гитару два года назад, судя по чеку, и таскал куда-то, где его игру никто не услышит. Куда носят гитару в городе, где нет ни сцены, ни компании? Туда, где пусто. На рассвете пусто там, где пляж. На Косу?

Я задвинул чехол обратно к стене за фанерный ящик.

Потом я лежал у себя в темноте, слушал, как за стеной лениво, для порядка, бурчит соседский Полкан, и разбирал день. Голые факты, без соплей.

Факт первый. Под кроватью у Ромы лежит гитара, о которой в этом доме не говорят, и тетрадка с аккордами, исписанная до середины.

Факт второй. В чужой памяти, доставшейся мне вместе со всем остальным хозяйством, есть майский, судя по всему, рассвет, холодная вода, гитара… и кто-то рядом. Этот кто-то Ромке что-то предлагал, но что именно — стерто наглухо.

Факт третий. Ответ Ромки в памяти сохранился: «Нет».

И факт четвертый. Тридцать первого мая жилплощадь была освобождена.

Я не любил совпадения. В прежней моей работе этим словом чаще всего прикрывали недоделанную дефектовку. Копни любое «совпадение» и найдешь либо усталость металла, либо переутомление человека.

Копать здесь было страшновато. Потому что пацан свое предложение выслушал до конца и сказал «нет». А я свое даже не прочел. Просто мигнуло табличкой в темной воде, и я, вроде бы умный взрослый человек, нажал «Да».

И еще одно. Сегодня у пирса система пришла сама, без вызова. Как будто учуяла угрозу для жилплощади и сразу предложила товар.

Может ли такое быть, что тот голос и система как-то связаны?





Всем привет, это автор. Спасибо за вашу поддержку! Если вам нравится, поставьте лайк или напишите отзыв, пожалуйста. Это очень вдохновляет писать каждый день.





Глава 13. Ругательный язык


Следующий день был обычным и скучным примерно до вечера, когда под окнами протяжно свистнули.

Выглянув во двор, я увидел под нашим тополем целую делегацию: тот самый давешний рослый Руслан Неверов с заклеенным крест-накрест носом, двое его вчерашних приятелей, а чуть в стороне стояли двое парней постарше, лет по восемнадцать. Один был худой и лузгал семечки. Второй — квадратный, стриженный почти под ноль, он лениво зевал, держа руки в карманах спортивных штанов.

— Гончаров, епта! — крикнул худой, сплюнув шелуху. — Сюда иди, разговор есть.

— Не ходи, Ром! — звонко воскликнула Таська, оказавшись рядом у окна, хотя вроде бы сидела с книгой у себя. — Не связывайся! Это же Жила с Кабаном, с гаражей! Кабан — вон тот, квадратный. Их даже взрослые обходят!

— Посиди дома, я схожу.

— Не надо! — взвизгнула она. — Я маме расскажу!

— Да я не драться иду, Тась, угомонись, — сказал я. — Поговорю. Вежливо.

Хотя легко сказать. Внизу ждали два конкретных гопника, и вежливостью от таких можно было дождаться разве что кулака в нос. Тут и без Таськи понятно, что моего словаря на этот разговор не хватит. Да и поди пойми, какой жаргон в ходу у местного хулиганья.

«Мне бы язык подвешенный уличный, — подумал я. — Такой, чтобы вот с этими разговаривать».

Честно, это была просто мысль, но система отозвалась незамедлительно.





По запросу доступна позиция: Подвешенный язык, дворовый вариант, аренда, 2 часа.

Оплата: утрата навыка чтения, 72 часа.

Оформить заказ?





Серьезно? Неграмотность, да еще и на трое суток? Нет, все-таки на той стороне точно сидел садист, и чувство юмора у него было своеобразное. Вот тебе, Рома, и вся твоя стратегия с инвентаризацией. Только выбирать не приходилось, потому что не к родителям же бежать жаловаться?

«Оформить», — подумал я, и что-то во мне изменилось, хотя осознание пришло лишь через несколько минут. А именно, когда я спустился во двор, причем так, как требовалось конкретно в этой ситуации, не торопясь и не пряча рук.

Подошел, протянул гопникам руку и громко поздоровался. Потом сказал:

— Ну, я Гончаров. Кто спрашивает?

Слова нашлись сами, и прозвучали они как-то лениво, с оттяжечкой.

— Люди спрашивают, — цыкнул зубом Жила, оглядывая меня с ног до головы. — Ты, Рома, вчера на Косе пацану нос разбил ни за что. Он к нам пришел. Некрасиво выходит, Рома.

— Некрасиво, — согласился я. — Только давай по порядку. Их было четверо, а со мной маленькая сестра. Восьмиклассница она, и они ей при мне такое говорили, что повторять западло. Я попросил по-хорошему извиниться — они заржали. А этот вот Русланчик решил, что надо отпинать меня вчетвером на одного. Ну и у кого из нас теперь некрасиво получается? Так что ты, Жила, сначала у него спроси, по-пацански ли он поступил.

Жила перестал лузгать, а Кабан медленно, как танк башню, повернул голову к Руслану.

— Так, Русик… Ты говорил, Гончар на тебя сам кинулся.

— Он и кинулся! Как дал в нос! — Голос у Руслана дал петуха. — Псих потому что!

— А про девчонку чего молчал? — ласково спросил Жила.

— Да она… Таська эта… — замямлил тот. — Она… Не говорили мы ниче, сама она…

— Му-му-му, ты че мычишь, Руся?

Руслан покраснел и не нашелся, что ответить.

— Сестра, значит… — Жила снова посмотрел на меня, и взгляд у него сделался оценивающим. — Только нос ломать с фига?

— А ты спроси у себя, — сказал я. — У тебя сестра есть? Вот подкатили бы к ней четверо с таким базаром, и че? Ты бы им что, мораль прочитал?

Жила хмыкнул и долго молчал. Потом Кабан вынул руку из кармана и отвесил Руслану несильный, но до крайности обидный подзатыльник.

— Ты за каким болтом нас сюда таскал? — спросил он скучливым голосом. — За сестру вписаться — святое. Скажи спасибо, Руся, что одним носом отделался.

— Бывай, Гончаров, — почти уважительно сказал Жила. — Ты вроде нормальный пацан, правильный.

И они пошли со двора, все пятеро, только Руслан задержался на полшага. По его перекошенному лицу было видно, что парень затаил обиду. Ну да ладно.

Дома Таська потребовала подробностей, и я в более приличной версии пересказал ей разговор.

— Ну ты совсем блин… — выругалась Таська, и черт его знает, что это значило.

А через два часа аренда кончилась, и пришел счет. Перед сном я хотел дочитать Тасиного Булычева, открыл… и завис. Буквы никуда не делись, каждую по отдельности я узнавал, но в слова они складываться отказывались наотрез и расползались по строчке, как жуки.

Трое суток, напомнил я себе. Ладно. Переживем.





***





Через день, в воскресенье, в дверь протяжно позвонили. Я пошел открывать.

На площадке стояли крупная женщина в нарядном крепдешиновом платье, с прической как у диктора областного телевидения, и щуплый муж с портфелем на полшага позади.

Неверовы, понял я. Сходство с Русланом было налицо. В смысле, на лице: нос.

— Это ваш сын моему ребенку лицо изуродовал?! — начала женщина прямо с порога, без всякого здравствуйте. — У нас справка есть! Мы заявление городовому подадим, будет ваш уголовник на учете стоять! Вы вообще знаете, кто у Руслана дядя?!

Мать за моей спиной охнула и стиснула полотенце. Отец мягко отодвинул меня от двери и встал в проеме, как был, в майке и с газетой в опущенной руке. Родители, понятно, уже все знали от Таськи — все-таки нажаловалась на меня.

— Подавайте, — спокойно сказал отец. — Городовой у нас человек обстоятельный, он все запишет. И про справку запишет, и про то, как ваш сын, подонок, с друзьями к моей дочери приставал на пляже. Вот и разберутся пусть, кто на самом деле уголовник и кого на учет ставить нужно.

— Да как вы… — начала женщина уже на полтона ниже.

— А лучше вот как, — продолжил отец тем же ровным голосом. — Пацаны сцепились — пацаны и разберутся. Они уже и разобрались, как я слыхал. А взрослым в это лезть — только позориться. Всего доброго.

И он закрыл дверь. Не хлопнул, а именно закрыл, аккуратно.

— Петь, а если правда напишут? — тихо спросила мать.

— Не напишут, — буркнул отец, возвращаясь обратно к газете. — Им же хуже будет.

Прав он оказался кругом, потому что заявления никто не подал.

Дальше неделя пошла тихо и скучно, потому что работы не стало никакой, а я всегда жил от задачи до задачи. Экзамены сданы, результатов нет, лето на дворе.

Спасала программа, которую я наметил себе еще на Косе: подъем пораньше, зарядка, пробежка вдоль портового забора и турник во дворе. В первое утро я подтянулся четыре раза с половиной, повисел и признал, что хозяйство мне досталось запущенное. Ничего, это дело поправимое, было бы упорство. Пока ходил неграмотным, я переделал все, что просилось в руки: перебрал велосипед и выправил матери дверцу кухонного шкафа, которая висела на одном шурупе с прошлой зимы.

Один раз я чуть не спалился.

— Ромка, глянь, что тут написано, — попросила мать, выставляя на стол банку, заклеенную бумажкой с чернильной надписью. — Бабка на рынке божилась, что варенье вишневое, а сама подмигивала.

Надпись поплыла у меня перед глазами, как все буквы в эти дни. Открутив крышку, я понюхал.

— Уксус, мам.

— Тьфу ты. — Мать забрала банку и вздохнула. — А говорила, вишневое.

Обошлось. А когда буквы собрались обратно в слова, я на радостях дочитал Булычева и проглотил заодно Тасин учебник истории за девятый класс.

— Русик Неверов, между прочим, всем рассказывает, что под водой налетел носом на сваю, — сообщила Таська, не отрываясь от книги. — На сваю! Носом! Он ее что, не видел?

Оно и понятно. Признаваться, что тебе навалял тот самый утопленник, а потом старшие, которых позвал на помощь, отвесили подзатыльник, для репутации хуже любой сваи.

— Наверное, насвистел, что вода была мутная, — усмехнулся я.

Рыжий Пашка с компанией пропадали на море и исправно звали меня с собой. Один раз я даже сходил с ними, посидел на песке, но до воды так и не дошел. Понятливый рыжий больше эту тему не поднимал.





***





А в среду город загудел.

Для меня все началось с гастронома, куда мать с утра отправила за хлебом. Впереди в очереди стояли две тетки с бидонами, и одна другой говорила, не понижая голоса:

— …в третьей школе, говорят. Все сдал. Все до балла, понимаешь? Такого вообще не бывает, чтобы все.

— Врут, — с удовольствием ответила вторая. — Половину приврали, а половину сами придумали.

— Вот тебе и врут. У Симоновны сноха в облоно бумаги носит, ей видней. Все, говорит, на ушах стоят, из области начальство понаехало…

— А, так это ж Ясенева, — уверенно сказала вторая. — Отличница ихняя. Про нее еще в «Светлогорском вестнике» писали. Мать в родительском комитете, а сама на доске почета висит. Кому ж еще.

— Ну, если Ясенева, тогда понятно, — согласилась первая, и обе успокоились. Тайна была раскрыта.

Хлеб я нес домой не торопясь и по дороге ловил разговоры. За эти дни я уже убедился, что город у нас маленький, сплетни быстро расходятся. У аптеки обсуждали «вундеркинда из третьей школы». У парикмахерской уже уверенно называли Ясеневу. Ну а кто еще? Единственная круглая отличница, на кого тут еще думать? Моя фамилия нигде не звучала, и на том спасибо.

У автоматов с газировкой возле рынка меня перехватил Витек. Вид у него был такой, словно он выиграл в лотерею.

— Гончар! — заорал он через улицу. — Стой, где стоишь!

Подлетев и гремя мелочью в кармане, он снял с решетки общий граненый стакан, сполоснул, подставил и сунул в автомат трехкопеечную монету. Сироп в автомате стоял грушевый, «Дюшес», и пена полезла через край.

— С меня причитается! — сказал Витек и торжественно вручил мне стакан. — Пей.

— По какому случаю гуляем, Витек? — спросил я, принимая стакан.

— Сдал я, Ромыч! — Он понизил голос до такого шепота, что бабка у соседнего автомата насторожилась и обернулась. — У меня ж сеструха двоюродная в гороно. Вчера позвонила, порядок, говорит, все пять сдал нормально. Не завалил ни одного, прикинь! Мамка вчера полвечера плакала, потом тесто на пироги поставила и успокоилась. Понял, Гончар? Отстрелялись! Вот теперь заживем!

— Поздравляю, — от души сказал я.

Ну а что, парень всю ночь перед математикой зубрил прогрессии по моему списку и сделал корни сам. Ну, почти сам.

— А главное слыхал? — заговорщицки заговорил Витек. — По городу звон пошел, мол, у нас в школе кто-то сдал ВСЕ.

— Ну и? — равнодушно пожал плечами я.

— Не, ты не понял! — оскорбился он. — Там пятьсот баллов из пятисот!

— Да ладно? — сделал вид, что не поверил, я.

— Ну да! А я тебе о чем! В облоно переполох, из области комиссия прикатила, работы изъяли и увезли. Сроду такого не было, чтобы все баллы кто-то взял.

— И кто, говорят? — спросил я.

— Ясенева, кто ж еще. — Витек даже удивился вопросу. — Больше некому. Она, правда, молчит. Ну так гордая, это все знают.

— Мало ли что говорят, Витек… — закинул удочку. — Может, это и не она вовсе?

— О, я тоже говорю, что врут! — радостно согласился Витек и тут же прищурился, готовясь выдать шутку века: — Слышь, Гончар, а это не ты часом?

— Я, конечно.

Витек секунду смотрел на меня в упор, а потом заржал так, что с навеса над рынком снялись голуби.

— Скажешь тоже. Все баллы вытащить на Испытание никто не может, для этого надо быть, ну, не знаю, роботом. Пей давай, Ромка, а то весь газ выйдет.

Газировка была ледяная, колола в носу и отдавала грушей, так что выпил я с удовольствием.

Витек рванул по своим делам, а я направился домой.

Возле нашего подъезда караулила соседка с первого этажа, та самая, что дежурила на лавочке в любую погоду. Я уже знал ее имя — тетя Катя.

Она издали замахала рукой:

— Ром! Тебя из школы обыскались! Техничка ихняя забегала к вам домой, а тебя нет! В общем, велено к трем быть у директора. Лично, говорит, и без опозданий. — Соседка выдержала паузу и с уважением поинтересовалась: — Натворил чего?

— Выясню — доложу, теть Кать, — пообещал я.

Закивала она так охотно, что я понял: к вечеру ей доложат и без меня.

К трем я был на месте. Школа в июне стояла пустая, в коридорах пахло свежей краской, у входа все так же висела стенгазета, и шаги мои гулко раскатывались по первому этажу.

В приемной никого не оказалось, а дверь директорского кабинета была приоткрыта. Я постучал.

— Гончаров? Заходи. Закрой за собой.

Семен Аркадьевич сидел не за столом, а у окна, на стуле для посетителей. Галстук у него был ослаблен, а на столе стояли два стакана с недопитым чаем, причем оба с его стороны.

— Садись, — сказал он и кивнул на второй стул. — Чаю не предлагаю, сам видишь, какой у меня сегодня кавардак.

Я сел. За стеклом шкафа между кубками лежала наша с ним бумага. Пари. Директор перехватил мой взгляд и страдальчески поморщился.

— Вчера в облоно приехали трое из Госкомиссии, — начал он без преамбул. — А это тебе не из области даже, бери выше. Так вот, сегодня с утра они явились ко мне. Три часа сидели! Личное дело твое еще там, в облоно, а здесь они подняли журналы за три года и из Клавдии Петровны душу вынули. Меня расспрашивали, как ты учился да что ты за человек. Я отвечал им как есть. Что учился ты, Гончаров, средне, но взялся за ум. — Он покосился на шкаф со своей распиской и вздохнул. — Теперь слушай главное, только не подпрыгивай.

— Сижу ровно.

— Работы твои они смотрели еще там, в области. Мне показали акт с описью. В пяти твоих чистовиках, Гончаров, ноль исправлений. Ноль! Ни помарки, ни зачеркнутой буквы, ни кляксы. Пять работ подряд — как на машинке отпечатаны. А черновики при этом все исписаны так, что живого места нет. Видно, что думал, зачеркивал, ошибался и исправлял. Они мне этот акт под нос сунули и спрашивают: как это понимать? Живой человек, говорят, так не пишет. Либо он не человек, либо писал не он.

В кабинете стало тихо, только за окном во дворе кричали воробьи.

Вот же я дурак. Столько сил положил на черновики: ложные ходы, помарки… А про чистовики даже не подумал. Не там я спектакль ставил, короче. Постановка шла в черновиках, а спалился на слишком безупречных чистовиках.

— И что они думают? — спросил я.

— А я почем знаю, что они думают?! — Директор вскочил и прошелся до шкафа и обратно. — Они же комиссия, вслух не рассуждают. Один мне сказал, что аномалия. Второй говорит: прецедентов, мол, нет. А третий всю дорогу молчал и писал себе что-то в папочку. Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?

Я думал, что знаю, чем это пахнет. В худшем раскладе меня отправят на опыты. В лучшем — дисквалифицируют. Но директор, оказывается, говорил вообще о другом.

— Если они решат, что писал не ты, Гончаров… — страдальчески заламывая руки, сказал Семен Аркадьевич. — Знаешь, что они тогда сделают?

— Что?

— Что-что? Аннулируют к чертовой матери все пять работ, и никто там разбираться не станет. Первый в истории результат — и псу под хвост. А школа? Ты про школу подумал? Такое же знамя из рук уплывает!

Остановившись у окна, он уже тише договорил:

— А если подтвердят… Гончаров, ты только вникни: первый абсолют страны, и где? У нас в Светлогорске! В третьей школе! Тут тебе и медаль, и премия, и доска почета в области… — Он махнул рукой и сел. — В общем так. Мечусь я, чего уж скрывать. Между ужасом и, прямо скажем, арифметикой.

— Вижу, — сказал я. — Арифметика пока ведет.

— Не остри. — Он открыл ящик стола и достал серый бланк. — Это тебе. Велено вручить под роспись, вот здесь черкни, в уголке… Побеседовать с тобой желают.

Я расписался и взял бланк с угловой печатью. Там было написано:

«Гончарову Р. П. Надлежит явиться 1 июля 2003 г. к 10:00 в областное управление Госкомиссии Единого испытания, кабинет 214, в связи с проверкой по протоколу № 061203. При себе иметь документ, удостоверяющий личность, и письменные принадлежности».

— Первого июля, — прикинул я. — Вторник.

— Отец пусть отгул берет, — распорядился директор. — Или мать. Несовершеннолетний, имеют право сопровождать… — Он вдруг замолчал, посмотрел на меня и спросил почти жалобно: — Гончаров. Ты мне вот что… Нет. Ничего мне не говори. Я уже старый, мне лишнее знание вредно для желудка. Я тебе одно скажу, а ты запомни. — Он поднял палец. — Говори им правду. Но не всю. Понял? Правду — но не всю. Так все приличные люди отчитываются.

— Запомню, — пообещал я.

— Иди, — слабым голосом сказал он, обмяк на стуле и потянулся к холодному чаю. — И это… Не опозорь школу, Роман. У меня на тебя, между прочим, письменный документ, как ты помнишь. Пари! Все, иди.

И я пошел.

Уже на крыльце прислушался к себе… Нет, никаких переживаний. Проверка меня никак не беспокоила, а того, что она будет, стоило ожидать.

Надо будет — пересдам. Школу, в общем, не опозорю.





Глава 14. Дядя Толя


Вот только дома вышло хуже, чем у директора. Семен Аркадьевич хотя бы видел в происходящем что-то хорошее, а вот мама…

Она прочитала повестку несколько раз, и с каждым разом лицо у нее делалось все белее. Весь вид матери говорил о том, что ничего хорошего от слова «комиссия» она не ждет.

— Чего они от тебя хотят, Ромка?! Признавайся! — потребовала она. — Списывал, что ли? Или еще как-то накосячил?

Говорить ей, что дело в том, что я набрал максимум, точно не стоило. Не потому что она не поверила бы, в глубине души каждая мать считает, что ее чадо — лучшее. Но… Да нет, кого я обманываю, Ромкина мать с ее подозрительностью и тревожностью точно не поверит. И, конечно, сейчас она думает о худшем.

— Ничего я не списывал, мам. Сдал сам, своей головой. Обычная проверка. Ну, поговорят да отпустят.

— Ага, щас, держи карман шире… — покачала головой она. — Я с тобой поеду.

— Пусть лучше папа, мам, — сказал я. — Тебе отпрашиваться уже некуда, столько отгулов брала.

Мать еще долго спорила сама с собой, приводя всевозможные доводы, а потом вернулся отец.

Он пришел с разгрузки позже и темнее обычного. Пожалуй, я впервые видел его таким мрачным. Все в семье знали, что ему в порту третий день подряд переигрывали наряды: ночные, где платят, уходили другим, а ему доставались простои. Сам он об этом не рассказывал, но мать с нами делилась переживаниями.

Пробежав глазами по повестке, отец повертел ее, потом аккуратно положил на стол и разгладил ладонью.

— Съездим, Ром, — сказал он. — Подменюсь. Сменщику потом две отдам… Расскажешь им как есть. Сдал сам — значит, сам. Пусть проверяют хоть до китайской Пасхи, без работы не останешься.

Сказал как отрезал.

Ужин прошел в молчании. Таська читала книгу, мать вздыхала, отец думал о своем, а я… Я просто ощущал, как сильны в этом доме семейные узы.

Уже позже, когда отец пошел к телевизору, мать, стоя у плиты, рассказала нам с Таськой, что у него стряслось:

— Отца сегодня Черкасов-старший к себе вызывал.

— Это который начальник грузового района? — уточнил я. — Папаша нашего Игоря?

— Он самый. Отец-то молчит, ты же его знаешь, но это уже по порту гуляет, люди рассказали. — Бросив быстрый взгляд на дверь, мать понизила голос. — Неверова эта, мамаша горластая, у Черкасова в конторе сидит, табельщицей. И дружат они домами сто лет: дачи рядом, жены подруги. Вот она ему и нажаловалась: гончаровское отродье, мол, сына ее изувечило, а как люди пришли по-хорошему поговорить, их за дверь выставили. Черкасов отца вызвал и велел «унять своего хулигана», а еще чтоб сходили к Неверовым извиниться. Люди, мол, уважаемые.

— А отец что?

— А что отец… — вздохнула она. — Отказался, конечно. Сказал: пацаны сцепились, пацаны и разобрались, а извиняться Гончаровым не за что. Ну и вот… С завтрашнего дня его на старый кран переводят, к дальнему пирсу. Там работы вполовину и наряды копеечные.

Вспомнилось, как мать Руслана грозила нам его дядей. До дяди, я так понимаю, мы еще не дошли, зато у мамаши Неверовой нашелся друг-начальник. И заявление городовому они, выходит, писать передумали: зачем бумага, когда есть телефон? Городовой стал бы разбираться, кто прав, а наряды вопросов не задают. На то Черкасов и начальник.

Получалось, что мой удар на Косе оплачивал теперь отец. Своими сменами. И ведь молчал, ни словом меня не попрекнул.

С Черкасовым-старшим надо будет что-то решать, понял я. Не сейчас, так после вторника.

— Тебя, между прочим, сегодня спрашивали, — сказала Тася. — Какая-то девочка из твоего класса. Высокая такая, с темной косой. На молодую училку похожа, строгая-я-я! Подловила меня у подъезда, когда я в магазин бегала, сказала, что вы вместе учитесь.

— И что сказала?

— Спросила: «Ты же сестра Гончарова? Правда, что его в область вызывают?» Я сказала: не знаю. Она кивнула и ушла… Так кивают, когда им говорят то, что они уже знают. Красивая, кстати. Для училки.

Кира Ясенева, больше некому. Выходит, весь город назначил чемпионкой ее, а она уже откуда-то знала и про меня, и про вызов в область. Причем ко мне не подошла, а подловила у подъезда сестренку. Не захотела показывать интерес? Похоже на нее. Только вот откуда она узнала про вызов, я не представлял.

Забрав повестку со стола, я ушел к себе и, обдумав, чего хочу, сделал запрос системе.





По запросу доступно:

— Досье: состав комиссии (зафиксированные факты). Стоимость: 6 часов мигрени.

— Аренда компетенции: переговоры высокого уровня, 4 часа. Стоимость: 3 суток заикания.

Оформить заказ?





Заикание. Опять? Да еще и кому? Переговорщику! Перед самым собеседованием! Либо стоимость определялась совершенно рандомно, либо с той стороны сидел реально какой-то приколист. Ну и садист заодно.

Я прикинул. Досье — вещь полезная, потому что знать, кто будет сидеть напротив, — половина дела. Переговоры — тем более. И оба товара были мне не нужны.

Все, что у комиссии на меня есть, основывается, помимо абсолютного результата, на излишне идеальных чистовиках. И если я приеду туда, обычный троечник провинциальной школы, и начну перед ними красноречиво петь… Нет, в этом случае потопит меня не то, чего я не умею, а то, что умею слишком хорошо. Проблема в том, что навык будет заемный, а потому при последующих беседах я посыплюсь, да и те, кто знал меня раньше, сильно удивятся складности речи.

Нет, им нужен живой человек с привычкой отвечать за свои расчеты и умением сознаваться в ошибках. Этого добра в «Магазине» не продавали.

— Нет, — сказал я вслух. — Целее буду.

Окно мигнуло и свернулось:





Запрос закрыт.

Предложения перемещены в раздел «Отложенные».





А я задумался. Цены система назначает пока нелепые, но что будет, когда я перестану надеяться на себя? Четыре часа переговорщика — на этом ведь карьеру не построить. Значит, нужен постоянный навык, а такой система может и не продать. Просто будет раз от раза поднимать цену, когда я окончательно подсяду на ее помощь.

Короче, вопросы у меня к системе были, и много, но после Косы я себе твердо пообещал, что сначала инвентаризация, потом стратегия на жизнь в целом и ближайшее будущее в частности, и только после этого торговля с безумной лавочкой. Задавать вопросы надо, когда готов услышать ответ, а я готов не был. Сначала вторник. По одной проблеме за раз.

Стоило так подумать, как в дверь позвонили: три коротких звонка, один длинный.

— Кого там черти носят? — удивился отец.

— Толик! — обрадовалась мать и пошла открывать.

Про Толика я уже слышал, это был ее брат, а нам с Таськой, стало быть, дядя.

В дверь дядя Толик вошел боком, потому что иначе не пролезал его толстый, распухший портфель, для верности перетянутый бечевкой. Сам он был легкий, быстрый, с чубом на манер Витькиного.

— Оль, я на минуту, — сказал он с порога. — По делу.

— Садись есть, — сказала мать. — Знаю я твое «на минуту», до полуночи заболтаешь.

За чаем Толик выдержал ровно полторы минуты светской беседы: про здоровье, про экзамены, «слышал, слышал, весь город гудит, не про тебя ли часом, ха-ха!» — и придвинулся ко мне вместе со стулом.

— Ромка, тут темка есть, — сказал он, покосившись на мать. — Мини-диски. Знаешь, что это? Ну вот. Есть человек в Новосибе, отдает партию. Диски с записью, эстрада, все как положено, в магазине такой семь рублей стоит. Семь! А он отдает по три пятьдесят. В два раза дешевле, Ромка! Я беру пятьсот штук, продаю хоть по пять — и это же почти сто процентов навара!

— Толик, — сказала мать от раковины не оборачиваясь. — Я тебя умоляю.

— Оль, я не с тобой разговариваю, а с молодежью! Молодежь понимает! — Он повернулся ко мне за поддержкой. — Ну, голова? Скажи ей!

Отец допил свой чай, сказал Толику «ну-ну» и ушел к телевизору. Как я понял, эти двое друг друга не переваривали.

— А почему он отдает по три пятьдесят то, что стоит семь? — спросил я.

— Затоварился он оптом! Расширяется! Ему обороты нужны!

— Что на дисках?

— Эстрада, я же говорю! Сборники! Наши, союзные, все официально!

— Сборники, которые не продались в Новосибирске, дядь Толь. Ну и кому ты их продашь здесь и где? С рук, без магазина, без гарантии. Деньги чьи?

— Свои плюс Севины, — чуть тише сказал Толик. — Сева с рынка дает под небольшой процент…

Дальше можно было не спрашивать, но я спросил про процент. Толик его назвал, и мать у раковины выразительно загремела кастрюлей. Я прикинул цену закупки, Севин процент, торговое место и сезон. Летом у моря торговля идет, но к осени отпускники разъезжаются, а сборники, на которые никто не польстился в большом городе, у нас не возьмут тем более.

— К октябрю прогоришь, дядь Толик, — сказал я. — К середине. Числу так к пятнадцатому будешь должен Севе больше, чем вложил.

За столом стало тихо. Таська, которая ради приличия перед дядей пришла на кухню читать свою книжку, «Сто лет тому вперед» того же Булычева, на кухню, удивленно подняла глаза.

— Вот так прямо к пятнадцатому? — восхитился Толик, готовясь взорваться хохотом.

— Плюс-минус неделя, — уточнил я.

Толик секунду смотрел на меня, а потом все-таки захохотал и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.

— Слыхала, Оль? Ну голова-а! По числам расписал! Не, Ромка, тут ты не в теме. Дело верное, человек надежный, я его почти лично знаю… О! Чуть не забыл.

Развязав бечевку, он покопался в портфеле и выложил на стол плоскую коробочку. Мини-диск. Обложка глянцевая, море, чайки и золотые буквы: «Звезды юга. Выпуск 3».

— Племяннице, — торжественно сказал он Тасе. — Первой из всего города! Слушай на здоровье.

— У нас плеера нет, — сказала Тася.

— Будет! — не смутился Толик. — Занесу по себестоимости. Ты, главное, диск не потеряй, он теперь редкость… Оль, а чай еще есть? И чего-нибудь к чаю сообрази.

Ушел он, как мать и предсказывала, ближе к полуночи, все с тем же портфелем и с верой в человека из Новосибирска.

Мать закрыла за ним дверь, постояла и сказала:

— Не вздумай давать ему денег, Ромка. Ни копейки.

Я твердо пообещал не вкладываться. Вряд ли ему помогут мои сбережения.

А ночью мне не спалось, никак не отпускала одна мысль, сколько я ее ни гнал.

Встав, я зажег лампу и снова взял повестку, в которой было написано: «При себе иметь письменные принадлежности».

Работы мои они уже видели, черновики щупали. Очевидно, теперь им хотелось посмотреть на руку, которая все это написала. Ну а что, посадят за стол, дадут задачу и скажут: «Решайте, Гончаров, не стесняйтесь, мы тут постоим».

Что ж, решим, раз так. Благо время на повторную подготовку дали до вторника.





***





Все пять дней до вторника я готовился к собеседованию единственным способом, который у меня еще оставался: собственным умом.

Логика у меня была простая. Купленный математик съехал из моей головы еще шестнадцатого июня, после экзамена, вместе с окончанием аренды, а покупать его по новой было нельзя. Лучше выучить то, что в резервном варианте.

Я достал учебники, Ромины и библиотечные, и все эти дни гонял себя по кругу: синусы, окружности, подобие треугольников. Гонял, чтобы во вторник за столом сидел человек, который умеет думать над задачей, а не вспоминает, с какой стороны у нее начало.

Утренние зарядки с пробежками я, кстати, не бросил, потому что голова после этого работала заметно веселее. Дело шло туго, со скрипом, зато каждая решенная задача была моя, от первой строчки до последней. Отвык я от этого ощущения.

Мать за дни до комиссии окончательно уговорила себя, что со мной просто поговорят и отпустят, но гладила мою рубашку так остервенело, словно от стрелок на рукавах зависел приговор. Отец о своей подмене на работе доложил одним словом: «Договорился».

А Таська, заглянув ко мне накануне комиссии и увидев на столе библиотечный задачник, только хмыкнула:

— Нормальные люди, Ромка, после экзаменов конспекты сжигают. А ты новые в дом тащишь.

— Так я и не претендую на нормальность, Тась, — сказал я. — Мы с тобой оба как с Луны свалились, тебе не говорили?

— Хоть не отпираешься, — одобрила она и ушла к себе.

Во вторник мы встали затемно. Автобус в область уходил в шесть сорок, а мать подняла нас в пять.

— Мало ли что, — сказала она, пресекая мое сонное ворчание.

Сборы отец взял на себя еще с вечера: выписал на бумажку оба рейса, наш и запасной девятичасовой, и сложил в старую полевую сумку хлеб, сало, два яблока, бутылку воды, а сверху сверток с материными пирожками. Мои документы он проверил по одному, паспорт и повестку, и вернул мне.

— В нагрудный лучше положи, — сказал он. — Не в брюки, а то выпадут.

Мать напоследок сунула мне носовой платок, и я не сопротивлялся, потому что ей так было легче. У двери она быстро и стеснительно меня перекрестила. Я и не знал, что она это умеет.

— Расскажешь все как есть, Ромка, — сказала она. — Сдал сам, пусть хоть запроверяются.

До областного центра ехали мы часа три. Отец сидел у окна, смотрел на степь и молчал, а где-то на полпути вдруг сказал:

— Ты там начальства не бойся, Ром. Они тоже люди. Говори как есть.

— Угу, — сказал я.

Весь отцовский совет уместился в два слова: не бояться и не врать.

Областной центр встретил нас жарой и троллейбусами. Управление Госкомиссии размещалось в сером здании с колоннами. В вестибюле дежурная тетка в синем халате сверила мою повестку с журналом и выписала бумажный пропуск.

— Сопровождающим наверх нельзя, — отрезала она отцу. — Ожидайте здесь.

Он спорить с порядком не стал. Взял у меня повестку, разгладил и вернул обратно. Пока я расписывался за пропуск, успел выяснить у дежурной все, что считал нужным: где кабинет двести четырнадцать, долго ли у них обычно беседуют, работает ли тут буфет и во сколько уходит последний автобус на Светлогорск.

— Иди, Ром, — сказал он мне. — Я тут посижу.

И он основательно, надолго уселся на скамью у окна.

Кабинет двести четырнадцать нашелся в самом конце коридора, за дверью, обитой коричневым дерматином, и я постучал в нее ровно в десять.

В кабинете сидели трое. Старший — седой, в очках с толстыми стеклами — посередине. Слева от него устроился второй, плотный и круглолицый, с портфелем на коленях. А третий, самый молодой, ерзал с краю над раскрытой папкой и писал, не поднимая головы.

Начал не старший, а второй. Не поздоровавшись, он поставил портфель на стол, щелкнул замками и буднично предложил:

— Давайте упростим друг другу утро, молодой человек. Вы говорите, у кого приобрели материалы, и мы расходимся по-хорошему. Область большая, вы у нас не первый такой «вундеркинд». А уж по всей стране сколько их ловили… Пока ни один не смог подтвердить результат.

— Ну, с таким абсолютом на моей памяти Гончаров первый в области, — сказал старший, не поднимая глаз от бумаг. — И не постеснялся же, а? Хоть бы помарочку допустил ради приличия, нет! Совсем стыд потеряли! Ладно, начнем по порядку.

На пиджаках у всех троих были одинаковые значки: синяя эмаль, белая книжка и буквы ГКИ, Госкомиссия Испытания. Ни погон, ни петлиц. Похоже, контора гражданская, но с полномочиями.

— Гончаров Роман Петрович? — спросил старший, заглянув в бумагу. — Проходите, садитесь. Разговор у нас с вами будет долгий, но, надеюсь, мирный.

Начали они действительно почти доброжелательно. Спрашивали про школу, про подготовку: когда начал заниматься, по каким пособиям, сколько часов в день. Говорил я правду, но не всю, как учил один опытный завхоз. Готовился ночами? Правда. Составил себе план по темам и шел по плану? Тоже правда. А про то, у кого этот план куплен и чем оплачен, вопросов мне не задавали, и сам я навстречу не шел.

— После травмы… — прошелестел круглолицый, листая папку. — В мае вы пережили… э-э… несчастный случай на воде. После этого, по словам ваших педагогов, ваше отношение к учебе резко изменилось. Чем объясните?

— Времени свободного стало много, — сказал я. — Пока в больнице лежал, много думал о будущем, о себе. Решил, что пора браться за ум.

— И тем не менее на пробнике взяли всего триста шесть баллов. Как же так?

— Так пробник я писал до того, как все решил. Вы сверьте даты.

— Так там до Испытания оставалось всего ничего. Хотите сказать, за неделю изучили всю школьную программу?

— Не всю, — мотнул я головой. — Только те темы, где были пробелы.

Круглолицый недоверчиво хмыкнул и что-то пометил у себя. Претензий к моим словам у него не было, у него были претензии ко всей моей биографии, к слову, абсолютно чистой. Уверен, что личное дело, журналы и прочие характеристики они уже перечитали до дыр.

Сняв очки, старший протер их платком и посмотрел на меня.

— Роман Петрович. Давайте я вам скажу прямо, а вы уж не обижайтесь. Результат ваш — первый в истории Испытания. Около пяти сотен баллов набирали, конечно, многие, Родина наша щедра талантами. Но так или иначе где-то балл-другой терялся, и абсолюта не получалось. В общем, таких результатов, как у вас, пока не было. И когда чего-то не было никогда, а потом оно вдруг появляется, наша обязанность — проверить. Потому что в том же Новосибирске в такие чудеса не верят. Скажут, что чиновники просто решили область свою прославить, и вытащат вас уже на Всесоюзное Испытание. А это вам еще предстоит, вы уж поверьте. Туда всех с результатом выше четырехсот восьмидесяти баллов отправляют на подтверждение.

— Пусть вытаскивают, — сказал я. — Подтвердим.

— А вот здесь я бы не забегал вперед. В ваших работах нас смущает одно обстоятельство… — он выложил на стол лист, — вернее, его отсутствие. В пяти чистовых работах ни одного исправления. Мы показывали графологам: почерк ровный, темп ровный, нажим ровный. Так пишут очень уверенные люди. Или… А вот тут слушайте внимательно, Роман. Так пишут, когда переписывают с готового.

— Или те, кто черновик доводят до конца, а чистовик просто переписывают, — сказал я. — С собственного черновика. Он у вас тоже есть, и исправлений там хватает.

— Есть, — согласился старший. — И черновики ваши мы читали внимательно. Живые черновики, правдоподобные. В том и загадка, Роман Петрович: черновик пишет один человек, ищущий и ошибающийся, а чистовик будто другой. Машина, а не человек. Вот мы и хотим посмотреть на третьего: который сядет сейчас перед нами и будет решать. Вы не против? Мы можем предоставить вам время на подготовку… — Он переглянулся с круглолицым, и тот кивнул. — Или вы можете отказаться, но тогда мы будем вынуждены аннулировать ваш результат с пересдачей через год.

— Давайте задачи, — сказал я.





Глава 15. Семью восемь


— Так, к делу… — сказал старший и вдруг спохватился: — Хотя погодите, Роман.

Двое других удивленно на него посмотрели, а он продолжил, глядя на меня:

— Мы ведь вам не представились, непорядок. Столяров, Ефим Борисович, председатель выездной комиссии. — Он кивнул на круглолицего. — А это эксперт Гладышев Алексей Алексеевич. Протокол ведет секретарь комиссии Берштейн Натан Давидович. Теперь к делу.

Столяров раскрыл папку и с полчаса гонял меня по всем пяти предметам вразнобой: даты по истории, определения по физике, о чем писал сочинение и почему об этом. Отвечал я как умел, где твердо, где со скрипом, и их это, похоже, устраивало.

— С устной частью понятно, — подвел черту Столяров. — Письменно гонять вас по всем пяти — только время терять, да и сочинение второй раз не пишут. А вот математика — разговор отдельный. По ней у вас самая невозможная из пяти работ. Ее и посмотрим.

Мне выдали десяток листов чистой бумаги и три задачи, отпечатанные на машинке: одна по алгебре, с параметром, одна тригонометрическая, а третья — по планиметрии, окружность с касательными. Похоже, составляли специально к сегодняшнему числу.

— Во времени не ограничиваем, Роман, — сказал Столяров, усаживаясь поудобнее. — Черновик, чистовик — как привыкли. Мы посидим.

— Мы никуда не торопимся, — подтвердил Гладышев и сложил руки на портфеле.

Достав отцовскую ручку, я снял колпачок и придвинул первый лист.

Решал я вслух, как было задумано еще дома: пусть слышат весь ход рассуждений, а не только видят результат. Я проговаривал условие, крутил его так и сяк, комментировал:

— Здесь напрашивается замена. Посмотрим, куда она нас выведет… Нет, не туда. Откатываемся.

— Вы всегда вслух решаете, Роман? — поинтересовался старший.

— Дома — про себя, — сказал я, не отрываясь от листа. — А тут подумал, что вы же на меня в процессе хода мысли посмотреть, наверное, хотите. Ну так смотрите.

— Резонно, — согласился старший и, повернувшись к молодому, добавил: — Натан Давидович, вы пишите, пишите. Такие вещи протокол не испортят.

С параметром я уперся в тупик, посидел в нем, поскреб ручкой ухо и выбрался на глазах у комиссии.

— Заблудились, Роман Петрович? — не без удовольствия спросил Гладышев.

— Заблудился, — согласился я, зачеркивая полстраницы. — Бывает. Сейчас исправлю.

Он хмыкнул и ничего не сказал, но наблюдал так, словно болел за меня, а когда я нащупал верное решение, облегченно выдохнул. Меня это приятно удивило. Значит, кто-то здесь на моей стороне и все-таки есть шанс прославить область на весь Союз.

Тригонометрию я ковырял дольше всего. Формулы после зубрежки в голове держались, вот только каждую приходилось вытаскивать с усилием, а не ловить на лету, как тот арендованный.

— Приведение… — проговорил я. — Так, знак смотрим по четверти. Минус.

На середине я замолчал, потому что на разговоры перестало хватать головы, и в кабинете стало по-настоящему тихо, лишь скрипели моя ручка да берштейновская.

— Может, чаю, Ром? — вдруг спросил старший. — Буфет у нас тут приличный.

— Потом, Ефим Борисович, — сказал я. — Спасибо. Я сейчас формулу приведения держу в голове. Отвлекусь — расплескаю.

— Держите, держите, — покивал старший.

Старший с круглолицым вполголоса завели непротокольный разговор. Обрывки долетали сами:

— …глядите, опять зачеркнул…

— …и пусть себе зачеркивает…

Оба ждали, пока я справлюсь со своими знаками.

Круглолицый Гладышев тем временем томился, потому что ловить меня было не на чем.

— А почему замена именно эта? — зашел он с одного бока. — Есть же короче.

— Короче — это когда знаешь дорогу. А я, Алексей Алексеевич, не знаю, а ищу. Вон, полстраницы зачеркнул, видите?

— Это мы видим, — сухо сказал он и что-то пометил у себя.

Его пометок я уже не боялся: чем гуще у меня выходило зачеркнутое, тем меньше оставалось от версии про переписанное с готового.

— А в каком пособии вы такое видели? — зашел он с другой стороны.

— Ни в каком.

— Черновик у вас неопрятный, Роман Петрович, — упрекнул Гладышев. — Комиссии ведь сдавать.

— Так на то он и черновик. Перепишу начисто, когда пойму, что переписывать.

И почерк — писал я, разумеется, скорописью. Строчка шла ровно, и на середине первой задачи я поймал взгляд круглолицего. Он смотрел не на решение, а на то, КАК я пишу.

Планиметрия осталась на сладкое. У окружности с касательными половина решения сидит в чертеже. Нарисуешь криво, потом будешь час доказывать то, чего нет. Линейки мне не выдали, так что окружность я выводил от руки.

— Кривовато вышло, — повинился я. — Но… я же вам не черчение сдаю.

— Ну, у нас здесь и не чертежная, — заметил Столяров.

Гладышев на этот раз промолчал.

Дальше пошло по накатанной, и я вел решение вслух, будто экскурсию:

— Касательная перпендикулярна радиусу — значит, вот здесь прямой угол… Отрезки касательных из одной точки равны, вот они… А вот и подобные треугольники, они нам остальное сами отдадут.

На середине экскурсии я поймал себя на том, что мне нравится. Соскучился. Формулы я зубрил до одури, а тут наконец была работа почти по профилю: смотришь на фигуру, и она помаленьку начинает отвечать.

На этом самом месте Гладышев спросил меня под руку:

— А на экзамене у вас задача семнадцать была решена в пять строк. Изящно и нестандартно. Как вы к этому пришли?

Врать было нельзя, а правду говорить — тем более. Я выбрал третий путь: просто показал.

— Смотрите. — Развернув их же чертеж, я стал рассуждать вслух: — Фигура симметричная, а симметрию грех не использовать: в моей… да в любой инженерной задаче первым делом ищут ось.

— Инженерной? — удивился Гладышев.

— А я не говорил, что хочу стать инженером?

Они переглянулись, Столяров покачал головой, а я продолжил:

— Ну вот, говорю. В общем, на экзамене я сразу увидел подстановку, повезло. А сейчас вот вожусь при вас четверть часа, и никакого изящества. Сплошная пахота.

Они переглянулись, но кивнули, ведь и правда ход моих мыслей был понятный и родился при них.

А на последнем шаге последней задачи я ошибся.

Не нарочно и без всякой хитрости. Наверное, просто устал, из-за чего ошибся в умножении и получил в ответе ерунду.

— Тьфу ты… — Зачеркнув строку, я пересчитал. — Семью восемь — пятьдесят шесть, а не сорок восемь. Облажался. Прошу прощения.

И тут они снова переглянулись, а старший вдруг улыбнулся самым уголком рта, но я заметил.

Листы у меня забрали, и молодой не глядя подшил их к делу. Старший посмотрел на часы:

— Что ж, Роман Петрович…

— У меня вопрос, — сказал я. — Можно? Не о себе.

Он кивнул.

— У меня в варианте по математике было задание четырнадцать, с параметром. Так вот, в условии там ошибка: данные противоречат друг другу. Если читать одним способом — задача решается, если другим — не решается вовсе. Я на бланке написал обоснование и решил оба прочтения. Хотел спросить: мое примечание кто-нибудь прочел? Или его тоже посчитали аномалией?

Стало тихо. Круглолицый перестал листать, а молодой впервые за утро поднял голову от папки.

— Задание четырнадцать проверено комиссией, — осторожно сказал старший. — Составители…

— Составители ошиблись, — сказал я. — И я не жаловаться пришел. Задачу я решил, баллы мне выставили, спасибо. Но условие с браком ушло в тираж, и в других залах сидели ребята, у которых не было привычки перепроверять условие. Они ломали голову над задачей, у которой нет ответа. Это стоит проверить не ради меня.

Старший молча протянул руку, и круглолицый так же молча подал ему из портфеля нужные листы. Дальше в кабинете было слышно, только как скрипит ручка: старший сам считал на уголке листа.

— Так, — сказал он себе под нос. — А если отсюда… тогда так…

Я сидел и не мешал.

Ручка остановилась.

— М-да, — сказал Столяров и снял очки.

Гладышев потянулся к листу, пересчитал за ним и сделался даже не бледным, а серым.

— Почему вы не заявили об этом сразу? — спросил он, отодвигая лист. — На экзамене, наблюдателю?

— Я заявил письменно, — ответил я. — Устно на экзамене заявлять смысла не было. Наблюдатели вряд ли бы поняли проблему и поверили мне. Да и регламент.

— Регламент… — Гладышев выровнял стопку листов, хотя она и так лежала ровно. — Регламент есть, да.

Старший долго смотрел на меня поверх очков.

И тут за дверью зашумело, голоса в коридоре пошли по нарастающей.

— Мужчина! — закричал женский голос. — Туда нельзя! Мужчина, вы куда?!

— Я не мужчина, — ответил кто-то, — я директор школы!

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел потный Семен Аркадьевич в костюме. Под мышкой он держал толстенную папку. Из-за его плеча выглянула дежурная, развела руками и скрылась.

— Мне тут телефонограмма пришла! — выдохнул он с порога, потрясая зажатой в свободной руке бумажкой. — Вызван! Цитирую: «Явиться представителям школы для дачи пояснений»! Явка, правда, на завтра… но я не смог усидеть, ведь Романа-то вы вызвали на сегодня! Прыгнул в машину и к вам! Я по существу дела!

— А вы, собственно… — начал Гладышев, принимая телефонограмму и сверяя ее с чем-то у себя в папке.

— Директор третьей школы города Светлогорска! — воскликнул Семен Аркадьевич, уже открывая папку. — Вот! Журналы, копии, заверено! Вот пробник Гончарова, да, там всего триста шесть, но свои! А вот Испытание его же: пятьсот! Видите подъем, уважаемые?! Я вам как хозяйственник говорю, что такой подъем на пустом месте не бывает, под него нужна база! А базу, — он постучал по папке, — обеспечила школа! И лично я! Я в мальчика верил! Я его, можно сказать, мотивировал материально!

С этими словами он торжественно выложил на стол нашу расписку.

Комиссия читала документ по очереди, и лица у всех троих делались все интереснее. Круглолицый читал дольше всех и под конец даже заглянул на оборот, вот только оборот был чистый. Закончив, Столяров вернул расписку директору, и тот уложил ее обратно в папку.

— То есть вы… — поискал старший слово, — заключили с учащимся пари на результат государственного Испытания?

— Я создал стимул! — гордо сказал директор.

Берштейн записал и это.

Понять Семена Аркадьевича было можно, потому что спасал он разом свою премию, медаль и знамя, а заодно, так уж выходило по бумагам, и меня.

Столяров обвел взглядом директора, меня, круглолицего Гладышева с папкой брака, и я увидел, как он принимает решение.

В итоге протокол подписали все трое. Гладышев оставил росчерк первым и на меня при этом не посмотрел.

— Хорошо, — сказал Столяров, складывая очки в футляр. — Авторство всех пяти работ подтверждено. Оснований для пересмотра результата комиссия не находит. Проверка закрыта. Теперь слушайте внимательно, Роман Петрович. Материалы нашей проверки направляются в Новосибирск, в центральную комиссию Испытания. Там их рассмотрят и примут решение о допуске. Если допустят — первого августа вас вызовут на подтверждение результата вместе с остальными ребятами со всего Союза, кто набрал выше четырехсот восьмидесяти баллов. Повестка придет тем же порядком, через школу. Билеты и проживание, разумеется, будут предоставлены.

— Допустят! — встрял директор. — Как это не допустят?

— А с поступлением в вуз как? — спросил я. — Ждать августа?

— Ждать не нужно, — покачал головой Столяров, убирая футляр в карман. — Документы можете подавать в любой вуз страны. По действующему положению вас могут зачислить условно, до подтверждения. Подтвердите результат — зачисление станет окончательным.

Он протянул руку директору, потом мне:

— Все, не смею больше задерживать, оба свободны. Документы вам вернут в установленном порядке.

У двери директор пропустил меня вперед, и уже в спину, когда я перешагивал порог, Столяров сказал:

— Ром, я тебя поздравляю. Таких результатов Испытание еще не видело. Надеюсь, ты не посрамишь честь области.

— Спасибо, — сказал я, обернувшись, после чего вышел и закрыл за собой дверь.

Внизу отец поднялся со скамьи нам навстречу.

— Закончили, Ром? — спросил он.

— Закончили, пап. Разобрались и отпустили.

— Ну. А я что говорил, — только и сказал отец.

Директор соскучился по слушателям и тут же, в вестибюле, начал заново про базу и про мотивацию.

— А главное, Петр, школа в Гончарова всегда верила!

Отец выслушал ровно до этого места.

— Верила, — негромко, без выражения повторил он. — А в общий зал кто его убирал, Семен Аркадьич? И извинение перед педсоветом кто ему готовил?

Директор открыл рот, закрыл, покосился на меня и занялся тем, что начал укладывать бумаги в папку ровнее, чем было.

На выходе дежурная забрала у меня пропуск, а директору строго сказала:

— А вам, мужчина, все равно завтра к десяти. Раз уж вызваны.

— Приду! — легко согласился Семен Аркадьевич. — Теперь-то чего ж не прийти.

Обратно мы ехали втроем на машине директора, который вызвался нас подвезти. Первый час он без остановки рассказывал отцу, как еще с пятого класса разглядел во мне это самое.

— Он же у вас, Петр, всегда был парень с головой! Я говорил Клавдии Петровне, мол, дайте срок Ромке, он себя еще покажет! Помню, на смотре строя и песни…

— На смотре он в третьем ряду стоял, — сказал отец. — Мы приходили.

— Вот! — ничуть не смутился директор. — В третьем! А почему? А потому что скромность! Скромность и база!

Отец кивал в нужных местах и думал о своем, а на середине дороги, развязав полевую сумку, пустил по кругу материны пирожки. Директор взял два и на некоторое время замолчал, азартно жуя.

— Хороши, — с уважением сказал он потом. — Передайте супруге, Петр: с такой базой в тылу мальчик и не мог не сдать.

Отец повернулся к окну, но я успел заметить, что он улыбается.

Ближе к дому отец задремал, привалившись к стеклу, а директор вполголоса заговорил со мной без своего обычного напора:

— Ты вот что, Ром… Ты, поди, думал тогда, в кабинете: что ж это Аркадьич даже не ахнул? Помнишь? Я тебе акт показываю, там пятьсот из пятисот, первый результат в истории, а я сижу, будто мне сочинение двоечника показали.

— Помню, — сказал я. — Но ничего такого не думал. Скорее всего, вы просто не поверили, что результат честный.

— Нет! — возмутился он. — Удивился я! Просто ахать — это что значит? Ахать — значит не верить. Мол, быть не может, чтобы Гончаров — и сам. А я тебя недоверием оскорблять не захотел. Решил: на то и комиссия, у нее полномочия, пусть разбирается. Разобрались вот… — Он кивнул куда-то назад, в сторону области. — Так что теперь скажу, один раз, и ты запомни. Удивлен я, Гончаров. По-настоящему удивлен. И горжусь.

Я посмотрел на него. Семен Аркадьевич глядел прямо перед собой, и уши у него были красные.

— Спасибо, Семен Аркадьевич.

— Но ты про это в школе не рассказывай, — спохватился он. — Злые языки потом приплетут, что я тебе помогал, а оно нам надо? Оно нам не надо. Не надо же, Ром?

— Не надо, — улыбнулся я.

Дома мать открыла нам раньше, чем отец достал ключи. Похоже, дежурила у окна.

— Ну?! Чем кончилось?! — спросила она с порога, комкая полотенце.

— Разобрались и отпустили, мам, — сказал я. — Все, кончилась проверка.

— Господи… — Мать прижала полотенце к лицу, постояла так секунду и тут же засуетилась: — Мойте руки, я борщ грела два раза. Отпустили они его, видали… А чего тогда столько промурыжили?!

— Порядок у них такой, Оль, — сказал отец, разуваясь. — Пока каждая бумага не подписана, никто не уйдет.

— А спрашивали-то чего, Ромка? — спохватилась мать.

— Задачи решал, мам. Три штуки.

— Полдня на три задачи… — покачала мать головой. — Ироды.

Стол она накрыла, как на большой праздник: оливье, курицу в духовке, неизменные пирожки. Усадила нас всех, а потом разревелась. Таська бросилась ее утешать, ну и я тоже в стороне не остался. Отец просто хмыкнул, потом встал, достал из морозилки бутылку, налил себе и выпил.

— Мам, ну что ты, — сказал я. — Все же кончилось.

— Вот я и реву, что кончилось, — объяснила мать и махнула на меня полотенцем: ешь давай.

Борщ я ел под допрос.

— А какие они из себя? — спросила мать, подперев щеку кулаком. — Старые небось? Сердитые?

— Обыкновенные, мам. В костюмах, с портфелями. Один спрашивал, второй писал.

— Им лишь бы писать! — возмутилась мать. — А кормили вас там, Ромка? Или так, всухомятку?

— Чаю предлагали. У них буфет внизу.

— Чаю! — всплеснула мать руками. — Полдня человека на одном чае держать!

— Оль, его туда не обедать приглашали, — сказал отец. — Проверять вызывали.

— Вот и проверяли бы по-людски, с обедом, — отрезала мать и подвинула мне хлеб. — Хорошо хоть пирожки собрала. Или не дошли пирожки-то?

— Дошли, мам. Директор школы, Семен Аркадьевич, кстати, два съел и похвалил.

— Директор… — Мать выпрямилась. — А этот-то там откуда взялся?

— По своим делам ездил, — сказал отец раньше меня. — По школьным.

Мать посмотрела на него, на меня, вздохнула и не стала допытываться.

— Ром, а чего они вообще хотели? — спросила Таська. — Мучали тебя, мучали. У тебя же каникулы!

— Проверить, сам ли я сдавал экзамены.

— И как, Ромка, намучили что-нибудь?

— Намучили, что я — это я.

— Долго же до них доходило, — фыркнула она и ушла к себе.





Глава 16. Результаты


В общем, так получалось, что про мои пятьсот баллов знали только мы с директором. Для всех остальных — кроме тех, кому по службе полагалось быть в курсе таких вещей, — имена выпускников оставались скрытыми за безликими кодами. Родителям я, понятно, ничего про свой результат говорить не стал. Если Новосибирск подтвердит, тогда и узнают вместе со всеми, а говорить им о таком смысла нет, не поверят.

Со вторника, с самой комиссии, я ждал вестей из Новосибирска, а город ждал списков с результатами Единого испытания.

Город дождался первым.

О том, что результаты вывесят в четверг, третьего июля, все знали еще накануне. Вечером у подъезда соседка с лавочки, тетя Катя, остановила мать и сообщила ей доверительным шепотом, слышным до гаражей:

— Сноха Симоновны сказала, что бумаги из области пришли! С утра будут клеить, представляешь? Такое творится, Оль, такое творится…

Что именно творится, соседка не уточнила.

Разбудил меня грохот в дверь. Не звонок, а именно грохот, словно кто-то ломился всем телом. Пока я искал штаны, мать уже открыла, и из прихожей раскатилось на весь этаж:

— Теть Оль, здрасьте! А Ромка дома? Вывесили! Списки на школе, с семи утра висят! Там та-ако-о-ое!

Спотыкаясь, я рванул к двери. За порогом стоял потный, взмыленный и сияющий Витек. Ждать, пока я умоюсь, он отказался наотрез, так что бутерброд я дожевывал на лестнице, прыгая через две ступеньки.

— Ты пойми, Гончар, — зачастил он по дороге, — там не просто баллы! Там в начале в самом верху стоит пятьсот! Первой строкой, сразу под гербом! Сеструха еще вчера шепнула, да я не поверил. Нарочно не читал… вру, читал, конечно, но ты сам глянь!

У школы было как на пожаре, только веселее. Толпа собралась огромная: выпускники, родители, бабки с бидонами, посторонние дядьки с портфелями и чумазая малышня с мороженым и сладкой ватой. Вся эта масса накатывала на школьные двери, где за стеклом, под фанерным козырьком, белели машинописные листы. Задние давили, передние упирались и читали вслух для общества.

Список занял несколько десятков листов. Ну, понятно, там были выпускники всего пусть и небольшого, но города, без фамилий и школ, одни коды с баллами по убыванию. Свой код Витек нашел с третьего захода и завис над ним.

— Вот он, — сказал он мне шепотом и постучал пальцем по стеклу. — Мой, родимый. Триста девяносто семь!

Я порадовался за него, а потом посмотрел выше.

Шапка над списками была одна на весь город: герб, номер исходящего и строка «В соответствии с антивербовочным регламентом персональные данные не разглашаются». А в самом верху, первой строкой, стояло:

«К-817426 — 500 (пятьсот) баллов».

Пятьсот напечатали прописью, в скобках. Второй строкой шло: «М-306195 — 486».

Вокруг этих двух строк все и кипело.

— Пять-сот! — по слогам прочитала тетка в цветастом платье. — Это что ж, ни единой ошибочки нигде?

— А что за ка-черточка-восемь чего-то там? — спросила какая-то девочка.

— Так это ж код, — важно объяснил дядька с портфелем. — Фамилий не пишут, регламент. Чтоб дите на корню не скупили всякие конторы.

— Да кто ж это?! — ахнули в толпе.

— Директор знает, — понизил голос дядька. — С него подписку взяли.

— Врут все, — отрезал дед с газетой под мышкой. — Пятьсот не бывает. Машинка счетная у них сломалась, вот и вся недолга.

— А комиссия из области зачем приезжала? — тут же напомнили деду. — По сломанным машинкам комиссии не ездят.

— Машинка не машинка, — не сдался дед, — а четыреста восемьдесят шесть тоже подозрительно.

— А с чего вообще взяли, что из третьей школы кто-то? — спросил кто-то из задних рядов. — В списке школа не написана, он на весь город один.

— А комиссия куда приезжала? — обернулся дядька с портфелем. — В третью. Полдня директора наизнанку выворачивали, это все знают. И сегодня его же с утра на машине в гороно повезли. За двойки, гражданин, на машинах не катают.

— За сочинение сотню сроду не ставили, — сказал знающий мужчина в соломенной шляпе. — Всегда найдется, к чему придраться. Чтобы столько получить, нужно быть Толстым или Достоевским, и то не факт.

— А тут, выходит, поставили, — вздохнула тетка в цветастом.

— Не поставили, а утвердили, — поправил обоих дядька с портфелем. — Порядок такой: двое проверяют порознь, сошлось — отдают третьему, и Госкомиссия потом заверяет отдельным протоколом. У меня зять в облоно бумаги возит, врать не станет.

Спор зашел в тупик, и две строки с зашифрованными именами за стеклом сделались для общества только загадочнее. Говорили и про премию, мол, управа за рекорд обещает три тысячи. Сумму произносили вполголоса, и я их понимал. По сути, годовой доход всей нашей семьи, и то в лучшие времена.

Список я изучал через чужие плечи. Меня оттерли, и женщина в белой панаме сказала с укором:

— Молодой человек, что вы тут толчетесь, вы же не выпускник.

— С чего вы взяли? — опешил я.

— Спокойный уж больно.

Я извинился и подвинулся. Рекордсмен, тоже мне — к своей строчке протолкаться не могу, еще и извиняюсь.

У края толпы стояла Кира Ясенева, которую все поздравляли с невероятным достижением, а она упорно отвечала:

— Поздравлять надо кого-то другого, мой результат ниже.

— Да ладно тебе скромничать, — говорили ей. — Ясенева, ты же лучшая ученица города, про тебя даже в газете писали!

Увидев меня, она нахмурилась и отвернулась. Вряд ли она меня подозревала, конечно, но связать рекорд с моим вызовом в область как-то сумела.

— Слышь, Гончар, — заговорил Витек, придвигаясь ко мне и понижая голос. — Ясеневу видал? К ней поздравлять подходят, а она каждому повторяет, что типа результат не мой, не поздравляйте. Соображаешь, что выходит? Значит, эти пятьсот набрала не она, а кто-то другой!

— Логично у тебя выходит, — согласился я. — Но, может, она просто скромничает?

— Да какое там скромничает! — чуть не подпрыгнул Витек. — Если не она, то кто, Гончар?! Выше нее в школе сроду никого не было! Директора с утра в гороно возили, на машине. Не просто так же? Наверное, узнавали все про Киру, что она там да как.

— Наверное.

Я зевнул. Мы поболтали еще, дождались Пашку, а потом я почувствовал, что пора бы мне чем-то позавтракать, и отправился домой.

Обратно я шел через центр и слушал город. Неделю назад он гудел вполголоса, а теперь в полную силу и с подробностями. У аптеки очередь обсуждала не лекарства. У парикмахерской мужичок, который еще вчера доказывал, что «в третьей всегда были одни хулиганы», теперь объяснял всем желающим, что третья школа — это старая закалка и традиции. И что сам он в нее чуть было не поступил. Трамвай прозвенел мимо, и даже из его открытых окон, честное слово, до меня долетело «рекорд».

Ну, чего еще ожидать от маленького городка? Или я просто недооцениваю важность события? Я не о своем рекорде, а об Испытании в целом. Может, оно действительно определяет всю дальнейшую судьбу каждого отдельно взятого выпускника, а потому так волнуются и переживают их близкие? Тогда да, ажиотаж понятен.

У подъезда меня, само собой, караулила тетя Катя и издали замахала:

— Ромка! Слыхал?! У вас в школе кто-то все сдал! Все до единого балла собрал! По телевизору вечером говорить будут!.. — Тут она спохватилась и оглядела меня с сочувствием: — А ты-то сам сколько набрал? А то у всех праздник, а про тебя и не спросил никто.

— Нормально набрал, теть Кать. На жизнь хватит.

— Ну и слава богу, — великодушно сказала соседка. — Не всем же грызть гранит науки, кому-то и работать надо.

Я согласился и пошел наверх.

Дома пахло борщом. Мать сегодня была «выходная», а потому с утра пораньше чистила картошку над миской, но не сидела, как обычно, а стояла. Очевидно, с такими новостями присесть ей было некогда.

— Ромка, это правда? — начала она с порога, даже не поинтересовавшись моим результатом. — Тетя Катя прибегала, чуть дверь не снесла. У вас в школе кто-то все пятьсот набрал! Вечером по телевизору говорить будут!

— Слышал, мам, — сказал я, разуваясь. — Я же как раз оттуда, от списков.

— А, ну да… — опомнилась мать и отложила нож. — А сам сколько набрал?

— Нормально набрал, — ответил я.

— Что это за ответ такой? Сколько, Ромка?

Ответ нужен был такой, чтобы не расстроить и не насторожить, так что число я взял у Витька.

— Триста девяносто семь, — выговорил я.

— Триста девяносто семь, — повторила она, присев на табуретку. — Ромка, да это же на девяносто один больше, чем на пробнике! Там триста шесть было, я тот листок с доски своими глазами читала.

— Триста шесть и было, — подтвердил я.

— Господи… — выдохнула она, прижала ладонь к щеке и засмеялась. Глаза у нее были совершенно мокрые. — Петь, ты слышишь?

Отец был дома и сидел тут же, потому что на дальнем пирсе оказалось вдвое меньше работы, чем на его прежнем кране, и в наряд его в этот день не поставили вовсе. Он посмотрел на меня поверх чашки и кивнул, как будто никогда в сыне и не сомневался. Типа, ну взял почти четыре сотни и взял, молодец.

Мать вскочила с табуретки и обняла меня, как будто мне снова было лет семь, — крепко и не собираясь отпускать.

— Умница ты моя, — сказала она, не разжимая рук. — Значит, недаром ты перед экзаменами ночами сидел. А я, глупая, еще переживала. Ой! Так это ж, может, и на институт хватит. Не на техникум даже. Сноха Симоновны говорила, что в педагогический с триста пятьюдесятью берут, а тут почти четыреста…

Она осеклась на середине.

— Погоди-ка, — насторожилась она. — А зачем тогда тебя в область вызывали?

— Так проверяли работы, мам. Если кто сильно скакнул после пробника, того и проверяли. Да и чистовики у меня вышли слишком аккуратные, без помарок, вот комиссия и засомневалась, сам ли писал. Посадили решать задачи при них, я решил. Претензий нет, проверка закрыта.

— Из-за помарок? — недоверчиво переспросила она. — Аж людей из области к нам гоняли, потому что ты чисто пишешь?

— У них порядок такой, Оль, — сказал отец. — Бумага главнее человека. Съездили, отбились, и хватит об этом.

— Хватит так хватит, — согласилась мать, но по лицу было видно, что разговор она отложила, а не закончила. — А документы куда подавать будешь?

— Еще не думал, мам, — ответил я. — Кто ж знал, что так хорошо сдать получится.

А ведь я действительно не думал. И как тут без интернета нормального выяснить, какие есть вузы и где? Документы, если по уму, надо отправлять уже сейчас: Столяров сказал прямо, что зачислят условно, до подтверждения. В общем, надо бы заняться вопросом. Нет, не подачей документов, а пока зондированием. На кого поступать, вопрос не стоит, а вот куда…

Отец между тем отставил чашку, поднялся и сказал:

— Пойду покурю, что ли.

— Петь, ты чего? — вскинулась мать. — Ты ж с двухтысячного не куришь! Сам сказал, что в новом веке травиться не станешь, забыл, что ли?

— А я и не буду курить, Оль, — сказал отец и вышел.

Я подошел к окну. Внизу отец встал возле лавочки, сунул руки в карманы и принялся смотреть на тополь. Ни сигареты при нем не было, ни спичек, ни собеседника. Большой, в старой клетчатой рубахе, он смотрел на дерево, по которому, вероятно, его сын лазил в детстве. Постоял, покачался с пяток на носки и пошел обратно.

В прихожей он придержал меня за плечо.

— Ром, ты мне одно скажи, остального не надо. Тебе за это ничего не будет?

— Не будет, пап, — сказал я.

— Ну ладно, — сказал отец и отпустил плечо.

Уточнять, за что именно «за это», я не стал. Он ведь тоже полдня сидел в том вестибюле и слышал, как Семен Аркадьевич распинался, что школа всегда в меня верила. Отец Ромки человек неглупый, наверняка уже соединил кусочки паззла в одно целое и как минимум заподозрил что-то.

Проспавшая до полудня Таська объявилась на кухне ближе к обеду, с очередной книгой, заложенной пальцем: Булычева она прикончила, теперь шли «Приключения Электроника». Везет Электронику: его сходство с живым школьником проверяли без выездной комиссии.

Сестренка села напротив и положила книгу на клеенку, накрыв ее ладонью.

— Ромка, я так рада! — сказала она и широко улыбнулась. — Триста девяносто семь баллов! Это же почти четыреста! Я слышала, как ты маме говорил. Здорово. Я правда рада.

— Спасибо, Тась, — ответил я.

— Ром, можно спросить? Только ответь мне не как маме.

— Спрашивай, — разрешил я.

— Почему из всей школы в область вызвали одного тебя? — спросила она, при этом смотрела на меня спокойно, без обычной колючести. — Я узнавала, больше никого, говорят.

— Работы мои проверяли, — сказал я. — Слишком чисто написал, вот и проверяли.

— Понятно, — протянула Тася так, что мне стало неуютно. — Маме можешь про помарки рассказывать сколько хочешь, она поверит. А я тебя каждый день вижу.

— И что же ты видишь? — спросил я.

— Пока не знаю. — Она встала, взяв книгу со стола. — Только ты, когда врешь, смотришь прямо в глаза. А раньше не смотрел. Где это ты так научился, Ром? Но я тебя все равно поздравляю! Ты большой молодец!

А вечером мы, как и весь город, смотрели новости.

«Первый экран» приберег сюжет про нас напоследок, после космоса и видов на урожай.

Седой строгий диктор поднял глаза от листов и сообщил, что впервые за историю Единого испытания достигнут абсолютный результат: пятьсот баллов из пятисот возможных. Показал его выпускник из города Светлогорска-на-Азове, Приазовская область.

— Рубеж в четыреста восемьдесят баллов, — добавил диктор, — в этом году преодолели всего около тысячи выпускников на всю страну, и первого августа всех их соберут на всесоюзное подтверждение. Любопытно, что маленький Светлогорск-на-Азове дал стране сразу двоих: еще один выпускник из того же города набрал четыреста восемьдесят шесть баллов и тоже приглашен на подтверждение.

— Петь, это же про нас! — воскликнула мать, пихнув отца в плечо.

— Да помолчи ты, Оля! — сказал тот. — Дай послушать.

— Разглашать имя выпускника-рекордсмена, — сказал диктор с расстановкой, — в соответствии с антивербовочным регламентом защищено законом. К тому же его результат требуется еще подтвердить.

— И правильно, что защищено, — одобрила мать. — А то налетят, замучают ребенка. Рекордсменка — это Ясенева, конечно, кто ж еще. Тихая такая девочка, а мать ее на всех собраниях в первом ряду сидела. Но кто второй?

Отец на этих словах повернул голову и посмотрел на меня, хмыкнул и снова уставился в телевизор.

А я тоже насчет второго из нашего города почти не сомневался: четыреста восемьдесят шесть — это Ясенева и есть, просто мама поменяла нас местами. Выходило, что первого августа в Новосибирске мы, скорее всего, увидимся. Надо бы выяснить, как там будет проходить подтверждение.

Потом ученый дядечка в галстуке объяснял, что результат «феноменальный, однако методически возможный», и по лицу его было видно, что сам он верит в это не совсем. Потом показали приазовское управление ГКИ, а следом наш Светлогорск: набережную и колонны с толпой у дверей. Школу не назвали, но эти колонны я узнал бы и без подписи. В толпе обнаружился Витек, машущий в камеру обеими руками.

Потом перешли к футболу, и отец впервые за вечер подался к экрану: во второй лиге наш «Портовик» в субботу принимал московский «Космос» и вытянул ничью.

— Ноль-ноль с «Космосом», — сказал отец с уважением. — В том году они нам четыре положили.

Таська весь выпуск просидела в углу дивана с книгой, только уже другой: Электроника она добила к вечеру, и теперь у нее были «Два капитана». Две книги за день, надо же. В телевизор она не смотрела.

Система отозвалась, когда я ушел к себе и закрыл дверь. Весь день она молчала, при родителях не показываясь вовсе, а тут окна пошли одно за другим:





Достижение подтверждено.

Наименование: абсолютный результат Единого испытания, 500/500.

Основание: независимая проверка авторства работ пройдена, результат оглашен официально.

Использование приобретенных компетенций при проверке: 0.

Клиентский статус повышен с нового до подтвержденного.

Разблокировано:

— расширенный каталог;

— персональные задания;

— история операций;

— лимит доверия: 2.

Поздравления условиями обслуживания не предусмотрены.





Первое окно, постояв, свернулось само, и на его месте открылось второе:





Персональное задание.

Наименование: Публичное выступление.

Основная цель: интервью представителям прессы, длительность не менее 10 минут.

Награда: компенсация недосыпа — 19 часов.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 72:00:00.

[Принять] [Отклонить]





Выходит, достижением система считала не сами баллы: они лежали в ведомости с восемнадцатого июня, а окно открылось сегодня, когда бумагу вывесили под гербом. Ей нужно было, не чтобы я решил задачи, а чтобы это признали публично.

Потом я кое-что осознал и присвистнул: награда! За все наше знакомство система умела только брать, а тут предлагала вернуть. Девятнадцать часов того самого сна — весь долг, который я досыпал по выходным. Считай, предлагали снять дебаф.

«Порядок применения?» — спросил я. Система ответила одной строкой, что резерв погасит последствия недосыпа для организма, но спать все равно надо.

А просила за это мелочь: выйти к газетчикам, назваться и прикрутить к цифре имя и лицо.

Зачем системе моя известность, я так и не понял. Самое удобное объяснение — реклама: довольный клиент на виду полезен любой лавке. Только светиться мне предлагали перед людьми, которые про эту лавку не знают и не узнают. Реклама без вывески — такой не бывает…

Ладно, у системы свои резоны, разберусь потом. К тому же первого августа в Новосибе меня ждали люди, которые профессионально не верят в чудеса. К ним приезжать готовой телезвездой не стоило. Представив, какое внимание привлечет это ко мне, я поежился. Не-не, пока ну его на фиг. Особенно если я облажаюсь и провалю подтверждение.

— Отказываюсь, — тихо сказал я вслух.





Задание отклонено.

Персональные предложения: пересмотрены.

Благодарим за обратную связь.





Слово «пересмотрены» я понял так, что в следующий раз мне выкатят цену подороже. Или предложат что-то другое.

Ну и пусть. Торговаться с лавкой, которая берет плату памятью и недугами, мне хотелось меньше всего.





Глава 17. Огласка


Погасив свет, я подошел к окну. Двор не спал: у гаражей горел фонарь, кто-то перебирал гитарные струны, у второго подъезда смеялись. Город праздновал победу своей школы.

А у меня зачесались руки вытащить гитару и попробовать сыграть что-то из своего прошлого мира.

И тут меня накрыло воспоминанием. Я его не заказывал… хотя вру, потому что понятно, откуда оно взялось.

Последней моей осенью там, в НИИ, мне исполнилось сорок пять. На доске объявлений у проходной тогда повесили машинописный листок «Поздравляем с юбилеем!», а снизу напечатали мою фамилию с инициалами — между графиком отпусков и приказом об экономии электроэнергии.

Торт тогда я купил сам, в кулинарии напротив, потому что у нас так было принято. Коллеги съели его за пятнадцать минут, расписались по кругу в открытке и разошлись по своим совещаниям, а вечером я сидел дома с доставленным суши и бутылкой хорошего вискаря и объяснял себе, что люди просто заняты: ноябрь, квартальный отчет, у всех семьи. И неважно, почему я праздновал день рождения в одиночестве. Сейчас неважно.

Дело в другом. Имя у меня там было, висело на доске, черным по белому, с инициалами, а вот людей рядом как-то не нашлось.

Теперь все вышло наоборот. Город гулял в мою честь, за стенкой мать пересказывала отцу новости про чужую девочку-рекордсменку, и не хватало празднику только одного — меня.

Я слушал чужую гитару и прикидывал, какой из двух вариантов честнее. Выходило, что этот: тут хотя бы радовались по-настоящему, вон как смеются у подъезда.

Лег я рано, но поспать мне не дали: в начале одиннадцатого со двора свистнули раз, потом, уже настойчивее, второй.

Выглянув, увидел двоих. Внизу, в свете фонаря, приплясывал Пашка, за его спиной отсвечивал Витек.

— Ромыч! — громко зашипел Пашка. — Спишь?! Айда к первой школе! Там прессы понаехало — твоего тезку осаждают!

— Какого еще тезку? — не понял я.

— Тезку! Гончарова! — давясь смехом, воскликнул Пашка. — Журналистам кто-то шепнул, что рекордсмен — какой-то Гончаров. Они по адресному столу искать кинулись, а Гончаров из выпускных на весь город один… вернее, два! Но ты не в счет, Ромыч, не обижайся: ну кто на тебя подумает? Вот они и накрыли того, из первой школы. Хорошиста, е-мое! Он к окнам не подходит, мамка его городовым грозится, соседи ведрами с водой пугают… Идем, там же кино натуральное!

Мы пошли. Идти было два квартала, к двухэтажным домам за Портовой. Толпу мы услышали раньше, чем увидели: у крайнего подъезда под фонарем стояли две редакционные «Волги» с картонками «Пресса» за стеклом и фургон с антенной.

Человек десять с блокнотами и фотоаппаратами топтались под окнами второго этажа, а вокруг кольцом устроились зеваки: с семечками и колясками, кое-кто в тапках на босу ногу.

Свет на втором этаже был погашен, окна закрыты, только одна занавеска изредка вздрагивала.

— Роман! — закричал снизу бойкий парень с микрофоном. — Два слова для области! Страна должна знать своих героев!

— Ро-ома! — протянула женщина с фотоаппаратом. — Ну что же ты прячешься?! Страна тобой гордится!

Занавеска вздрагивала и замирала. Зеваки давали советы.

— Да выйди ты, сынок, не съедят! — крикнули от колясок.

— Сиди, Ромочка, не высовывайся! — возразили с лавочки. — Завтра сами уедут!

Витек рядом со мной помирал со смеху, а Пашка предрек, что журналистов вот-вот окатят водой из ведра.

А я стоял в заднем ряду, в темноте, среди чужих плеч и лузганья семечек, и смотрел на темные окна незнакомого хорошиста.

Пресса стояла под окнами и выкрикивала не мое имя.

Вернее, мое, но другого человека.

Зевак тем временем прибывало. Подтянулись двое с раскладными стульями, устроившись с краю, как на рыбалке. Бабка в первом этаже приоткрыла свое окно и молча поставила на подоконник ведро так, чтобы все видели.

В толпе между тем шел свой разговор.

— Я его знаю, — сообщила тетка с бигудями под косынкой. — Тихий мальчик, воспитанный. Мама его в регистратуре работает. Сразу видно было, что далеко пойдет.

— Чего ж тогда прячется, раз далеко пойдет?

— А ты бы не прятался? Пятьсот баллов взял парнишка! Сам небось в шоке! Это ж теперь вся страна на него смотрит. Тут спрячешься, как же!

— Не похож он на рекордсмена, — усомнился мужик с велосипедом, который так и стоял посреди толпы, не решаясь ни уйти, ни остаться. — Я этого Гончарова с детского сада знаю. Обыкновенный пацан.

— А какой тебе нужен? С двумя головами? Гении, они всегда обыкновенные, — подняв указательный палец, назидательно сказал дед в кепке. — Это дураки заметные.

Мужик с велосипедом подумал и спорить не стал.

К толпе тем временем подошла старушка с палочкой, огляделась и по старой советской привычке деловито спросила у тетки с бигуди:

— А чего дают-то?

— Да ничего не дают, баб Нюр. Рекордсмена показывают.

— А-а, — разочарованно протянула старушка, но осталась. Раз уж дошла, чего теперь уходить.

У фургона с антенной, привалившись к дверце, курил шофер. Единственный человек на всей улице, которому происходящее было до лампочки: он свое уже отработал, а сверхурочные, судя по недовольному лицу, ему никто не обещал.

— Роман! — не сдавался парень с микрофоном. — Одну минуту, и мы уезжаем! Слово даю!

— Врет, — определил Витек со знанием дела. — Кто ж после одной минуты уедет.

И тут в окне на втором этаже зажегся свет. Толпа разом выдохнула. Занавеска дернулась в последний раз и уехала в сторону, за стеклом мелькнула белая майка, а через полминуты щелкнул замок подъезда.

На крыльцо вышел парень. В майке, трениках и тапках на босу ногу, с заспанным лицом и примятым затылком. Постояв под вспышками, он поморгал и сказал:

— Ну, раз уж вы мне не верите и не даете поспать… Спрашивайте, чего вам надо. Только тихо, у нас тут люди спят. Пытаются, по крайней мере.

Вспышки захлопали со всех сторон. Толпа подалась вперед, и меня потянуло вместе с ней.

— Роман, как вам удалось?! — первым успел парень с микрофоном. На кубике микрофона белели буквы «Приазовск ТВ».

— Что удалось? — не понял тезка.

— Он еще спрашивает! — восхитилась женщина с фотоаппаратом. — Скромный какой!

— Да послушайте вы. — Тезка поднял ладонь, призывая к тишине. — Я вам уже говорил и еще раз скажу. Я другой Гончаров. Нас в городе два выпускника Гончарова, понимаете? Я из первой школы. А комиссия, между прочим, в третью приезжала. Вот и считайте.

— Конечно, другой, — согласилась женщина с фотоаппаратом, щелкнув затвором. — Таких, как вы, Рома, больше и нет!

Толпа засмеялась, довольная. Логика у нее была своя и непробиваемая.

— А второй Гончаров тогда кто?! — крикнули из задних рядов.

— Не знаю я его! Троечник какой-то!

— Ну вот, — подытожил дядька в пижамной куртке, — сам все и сказал. Троечник у нас, выходит, отпадает. Остаешься ты, Рома, как ни крути.

Я хмыкнул. Стоило признать, аргументация у пижамного дядьки была железная — против нее и комиссия бы не устояла.

— Роман, сколько часов в день вы занимались? — спросила девушка с блокнотом, пробившись вперед.

Тезка почесал примятый затылок.

— Ну… занимался. Как все занимаются, так и я.

— «Как все»! — повторил парень с микрофоном в микрофон, со значением подняв палец. — Слышали? Как все! А результат какой получился?

— Обыкновенный у меня результат! — Тезка повысил голос и тут же его понизил, оглянувшись на окна. — Обыкновенный. Хороший, но обыкновенный, ясно вам?

— То есть пятьсот баллов вы подтверждаете?

— Да ничего я не подтверждаю!

— А правда, что первого августа вас ждут в Новосибирске? — перекрыл общий гул парень с микрофоном. — На всесоюзном подтверждении?

— Где меня ждут?! — Тезка посмотрел на него, как на говорящий шкаф. — Каком подтверждении?

— Все слышали?! — Парень с микрофоном развернулся к камере, сияя. — Комментировать отказывается!

— Да я не отказываюсь, а не знаю, о чем вы!

— Конспирация, — с уважением произнес дядька в пижамной куртке. — Государственное дело, тут не забалуешь.

— А куда поступать собираетесь? — спросили от «Волги».

— На экономический я собираюсь! — с вызовом ответил тезка, но конец фразы смазал: — Собирался…

— А теперь, значит, планы изменились? — понимающе уточнил парень с микрофоном. — После таких-то баллов?

— Да не мои это баллы! Сколько можно?!

— Ну не скромничайте. С такими баллами — и на обычный экономический? — удивился парень с микрофоном и покачал головой, приглашая толпу оценить.

Толпа оценила и поддержала гулом.

— И все-таки, Роман, можете назвать свой результат? — прищурилась девушка с блокнотом.

Тезка открыл рот… и закрыл.

— Не могу, — выдавил он наконец. — Не положено по регламенту.

Что тут началось! Вспышки захлопали со всех сторон, зеваки загудели, дядька в пижамной куртке торжествующе хлопнул себя по колену: «А я что говорил!» Слово «регламент» сработало лучше любого признания: раз молчит по закону — значит, есть что утаивать.

Я стоял в задних рядах и понимал этого парня, как никто в этой толпе. Он говорил чистую правду, и она не работала. Совсем недавно я сам сидел перед тремя серьезными людьми, которые смотрели на мои чистовики и не верили. Мне тогда хоть дали задачи порешать. Ему и этого не светило.

Дверь подъезда открылась второй раз, и на крыльцо вышла женщина в халате и накинутом на плечи платке — мать, судя по тому, как тезка сразу ссутулился.

— Ромочка, иди домой, — велела она, а сама подвинулась к микрофону и встала поудобнее. — Товарищи, ну что же вы ночью-то. Приходите завтра, по-человечески… Сына мне только не захвалите: он у меня с детства к знаниям тянулся, все сам да сам, бывало, сидит до ночи…

— Мама!

— А баллы, товарищи, мы не разглашаем, — закончила она с достоинством. — Не положено нам.

Вот это школа, восхитился я. Ни слова вранья, между прочим: не разглашает и не положено. А лицо при этом такое, что хоть сейчас на плакат про счастливую семью рекордсмена. Ну а чего бы не погреться в лучах славы?

— Понимаем! — с уважением загудели журналисты. — Все понимаем!

— Женщина правильно говорит! — поддержала тетка с бигуди. — Ишь, налетели на ребенка. Ему отдыхать надо, ему всю нашу область защищать!

— Кого защищать?.. — начал тезка и махнул рукой. — Ничего вы не понимаете…

Но его уже никто не слушал, потому что женщина с фотоаппаратом уже снимала мать, парень с микрофоном наговаривал в свой кубик что-то бодрое про «скромную семью героя», а девушка с блокнотом строчила, не поднимая головы.

— Все, товарищи, все! — Мать тезки замахала руками, как на кур. — Утром приходите! Рома, домой!

— Да иду я, мам…

У самой двери он обернулся. Постоял, поискал глазами по толпе, словно надеялся высмотреть в ней кого-то, и сказал уже без всякой надежды, в пространство:

— Я другой Гончаров. Другой. Запишите хоть кто-нибудь.

Записывать не стал никто.

Зато бабка в первом этаже сочла программу вечера исчерпанной. Окно распахнулось шире, и ведро выплеснулось точно под ноги переднему ряду. Народ с визгом прыснул в стороны, парень с микрофоном спас свой кубик, вскинув его над головой, а дядька в пижамной куртке засеменил к соседнему подъезду, бросив раскладной стул.

— Расходимся, граждане! — крикнула бабка в образовавшуюся пустоту. — А то второе ведро принесу, уже с холодной!

Пресса намек поняла. Захлопали дверцы, «Волги» одна за другой развернулись через газон, а парень с микрофоном, отступая к фургону, успел наговорить финал репортажа. Что-то вроде город, мол, спит, но городу есть чем гордиться.

Сказано было красиво, придраться не к чему, но насчет «спит» я бы поспорил, потому что зеваки расходились неохотно, вполголоса доспаривая. Двое с раскладными стульями уходили последними, унося инвентарь под мышками, а брошенный пижамным дядькой стул так и остался стоять посреди двора, как единственный свидетель, готовый дать показания.

Обратно мы шли через спящие дворы, и Пашка захлебывался от впечатлений, размахивая руками за всех троих:

— Не, ну ты видал, а?! «Второе ведро принесу»! Ну бабка, ну дает! Это ж надо, а! А мамаша-то, мамаша! — И передразнил ее: — «Не разглашаем»! Да у этого другого Гончара сто пудов больше четырехсот с роду не было, у хорошиста этого, мне пацаны с первой говорили!

— Тише ты, — попросил Витек, оглянувшись на темные окна. — Люди спят.

Некоторое время шли молча. Потом Витек, до этого о чем-то думавший, проговорил, растягивая слова:

— Допустим, это не тот Гончаров. Но и то, что это Ромыч, тоже вряд ли. Тогда что? Получается, что не Гончаров это никакой, а та же Ясенева. Вот и вся разгадка, кто-то там напортачил или неправильно понял. А другой Гончар этот… Ведь если он так и будет молчать про баллы, то все и поверят, что он. Регламент этот всех устраивает, соображаете? Журналистов устраивает, мамашу его тоже… Всех, короче, кроме него самого. Ну, тут он молодец, конечно, не стал важничать.

— Побереги голову, Витек, — посоветовал я. — Она тебе на экзаменах пригодилась, пригодится и еще, когда в универ будешь поступать.

— Не, ну а чего… — сказал он и продолжил развивать идею про ошибку.

Пашка тем временем додумал какую-то свою мысль и толкнул меня локтем:

— Ромыч, а прикинь, они бы к тебе так приперлись и начали под окнами орать, а? Ты бы чего делал?

— Спал бы, — ответил я. — У меня совесть чиста, а у бати смена в семь.

— Не, ну а если серьезно?

— А если серьезно, вышел бы и спел им что-нибудь.

— Чего-о? — Пашка аж остановился. — Ты и петь умеешь, что ли? Ты извини, братец, но как ты поешь, мы всем классом…

— Рот закрой, — пихнул его под ребро Витек. Потом похлопал меня по плечу: — Нормально ты поешь, Гончар.

Дальше шли молча, но у нашего подъезда Пашка вспомнил главное и придержал меня за рукав:

— Ромыч, слушай, чуть не забыл! У меня ж послезавтра день рождения, в субботу! Придешь? Наши все будут, я полкласса позвал. Витек вон будет.

— Буду, — солидно подтвердил Витек.

— Приду, — пообещал я. — Подарка только не обещаю, не успею.

— Да какой подарок, ты сам приходи! — Пашка заржал и тут же зашипел сам на себя, покосившись на окна. — Все, разбежались. Спим.

Наш двор к возвращению уже отгулял свое. Фонарь у гаражей горел впустую, гитара, которую я слушал из окна, давно замолчала, и только у второго подъезда еще сидели двое и говорили о чем-то тихо и мирно, по-ночному. Праздник кончился, город наконец засыпал.

Дома было тихо. Родители спали, у Таськи под дверью света не было. Я разулся в темноте и прошел к себе, стараясь не скрипеть половицами.

Сна не было ни в одном глазу. Перед глазами стояло чужое крыльцо, на котором заспанный парень в майке говорил чистую правду, и чем честнее он был, тем меньше ему верили. В ММОРПГ-играх, в которых я частенько зависал, оставшись один, это называлось «перетянуть агро»: вся толпа, которая должна была гоняться за мной, дружно бросилась за другим. Вот так и тезка перетянул агро на себя.

По всем правилам мне полагалось радоваться. До первого августа меня никто не тронет, ведь пресса нашла своего Гончарова, город получил своего героя, все заняты, при деле и счастливы.

Вот только радости никакой я не испытывал, как и облегчения. Было чувство, что я его подставил. Вот только… ну реально, кто бы мне поверил, если бы я вышел и признался? Сказали бы, что пытаюсь на чужом успехе привлечь к себе внимание. Так что прости, тезка, придется тебе пока поотдуваться за меня.

А я… Схожу на день рождения Пашки, а потом засяду за учебники.

С этой мыслью я, немного успокоив совесть, пошел спать.

Вот только перед сном, наклонившись, вытащил из-под кровати сверток с гитарой и поставил его к стене, чтобы утром не искать.





Глава 18. Играй, Ромка


С утра я первым делом посмотрел на сверток с гитарой у стены. Он стоял там же, куда я вчера его поставил, а вот хлебница оказалась пустой, так что музыка откладывалась до завтрака.

Вышел я за хлебом, а вернулся не только с буханкой, но и со свежим «Светлогорским вестником».

У киоска «Союзпечати» на углу стояла очередь, а толпа у газетного киоска в маленьком городке часто означает одно — что напечатали что-то важное. Тезке моему, интересно, этой ночью дали поспать?

Было так любопытно, что сразу я домой не пошел, и читал газету на лавочке у подъезда, придавив хлеб, завернутый в бумагу, локтем.

Рекорду Единого испытания отвели всю вторую полосу, где по большей части пересказывалось то, что вчера сообщили в новостях.

Слева, под шапкой покрупнее, стояло:





«ТОГО ЛИ МЫ ПОЗДРАВЛЯЕМ?

Пятьсот баллов из пятисот — такого Единое испытание не видело за всю свою историю.

Со вчерашнего вечера город поздравляет с рекордом выпускника первой школы, которого областные коллеги уже окрестили скромным гением. Мы не можем огласить его имя, но не только из-за законодательства, запрещающего нам это делать без подтверждения самого выпускника.

Дело не только в этом. Видите ли, мы разделяем радость города, но не разделяем уверенности коллег.

Во-первых, кто тот таинственный источник, озвучивший якобы имя рекордсмена?

В-вторых, выездная комиссия, о которой знает весь Светлогорск, работала в школе №3, а поздравляем мы выпускника школы №1. Который к тому же повторяет каждому, кто готов слушать: вы ошиблись, я не тот. Мы привыкли, что от славы не отказываются. Возможно, привыкли зря.

Редакция не утверждает, а спрашивает: того ли человека мы поздравляем? И где тогда тот?

Мы будем рады ошибиться. Но куда важнее узнать правду. В любом случае нам всем остается только дождаться дня подтверждения, когда имена собравшихся в Новосибирске лучших их лучших выпускников официально будут оглашены на всю страну.

В. Радаева»





Справа, в рамке поскромнее, разместили короткий разговор с обладательницей второго результата города Кирой Ясеневой, которая предоставила журналистам выданный ей личный код, который подтвердил, что она набрала вторую сумму баллов.





«— Кира, давай уточним для всех наших читателей. Ваш результат действительно четыреста восемьдесят шесть баллов?

— Да. Еще раз скажу, что это второй результат по городу, а не первый, как считали некоторые. Свой результат я знаю.

— Тогда кто, по-вашему, набрал пятьсот?

— Не знаю. Гадать не буду.

— Что вы думаете о том, что сейчас поздравляют выпускника первой школы?

— Думаю, что он большой молодец и очень скромный парень.

— Какие у вас теперь планы на лето?

— Первого августа — всесоюзное подтверждение. Туда приглашают всех, кто набрал выше четырехсот восьмидесяти баллов, и это огромное достижение для меня. Ведь все знают, какие невероятные возможности откроются перед теми, кто там заявит о себе. Ну а так как задания там будут совсем другого уровня, готовиться я собираюсь начать уже сейчас. Вернее, я уже начала».





Я сложил газету, подумав, что неплохая журналистка эта самая В. Радаева. Уже сегодня ажиотаж вокруг тезки схлынет, начнут копать и рано или поздно придут ко мне. Ну мало ли, а вдруг все же другой Гончаров. А кто-то, конечно, подумает, что фамилия рекордсмена вообще не Гончаров и будет копать в другом направлении.

Ладно, как события ни повернутся, разверну их в свою пользу. И тишина хороша, и огласка тоже. В общем, разберемся.

Дома Таська с ходу отобрала у меня прочитанную газету, утащила на диван и надолго залипла. Потом объявила оттуда:

— А она ничего, эта Ясенева. Говорит как есть и идет заниматься, пока остальные будут веселиться.

— Учеба — страшная сила, Таська. Вырастешь — поймешь.

— Вот и я говорю, что страшная, — фыркнула она и перевернула страницу. — Хорошо, что я так не умею. Учебники читать скучно, то ли дело книги!

Пока Таська мурыжила газету, я поставил чайник и наконец позавтракал.

Родители с утра ушли на смены, Таська вскоре убежала к подруге Альке, и к полудню я остался в квартире один.

Долго не продержался. Посидел над черновиком письма про вузы и составил на листке список того, что надо разузнать: какие вообще есть институты по моей части, где какой конкурс, что дают своим студентам и чем Москва отличается от Новосибирска, кроме местоположения.

В той жизни такой список закрывался лежа на диване: набрал вопрос в поисковике, получил ответ, сравнил, выбрал. Здесь ответы нужно добывать ногами: библиотека, справочник для поступающих позапрошлого года, письма в приемные комиссии, и все это со скоростью наземной почты, туда и обратно. Я дописал сверху «узнать, где можно выяснить» и отложил листок до понедельника. Все равно библиотека откроется не раньше. А потом понял, что смотрю уже не в листок, а на сверток у стены.

Ладно.

Я развязал брезент и вытащил гитару из чехла. Потом подтянул строй и взял первый аккорд вполсилы, заглушив струны ладонью. По подушечкам стрельнуло — мозоли у пацана имелись, но без практики успели размякнуть. Ничего, вернутся.

Перебрав вполголоса отрывок из Чижа, потом кусок из «Кино», я проверил, как рука ходит по грифу на баррэ. Хуже, чем в моем мире в общаге на третьем курсе, но лучше, чем я думал.

За стенкой у соседей завозился и коротко, вопросительно взвыл Полкан. Я приглушил струны: спокойно, брат, это не тебе.

В дверь постучали. Я пошел открывать прямо так — с гитарой в руке.

На пороге стояли Пашка с Витьком. Пашка посмотрел на гитару, на меня… и расплылся в улыбке:

— Ого, Ромыч! Снова играешь? А мы уж думали, ты ее насовсем забросил, ты ж зарекся после… ну, ты ж давно не бренчал. Мы даже думали, что гитару выкинул.

Витек тоже посмотрел на инструмент в моих руках, но ничего не сказал.

— Настраивал вот, — сказал я. — Все равно делать нечего.

— Потом донастроишь, — сказал Пашка и потянулся к гитаре, но я успел отставить ее к стене. — Ты это, давай собирайся, идем. Погода — во! А ты дома киснешь. С гитарой.

— Ща, — сказал я и быстро обулся.

По пути мы болтали о всякой ерунде, но по большей части о девчонках. Выяснилось, что на меня, то есть на Ромку, давно положила глаз некая Лерка и на моем месте Пашка дал бы ей шанс. Витек же авторитетно заметил:

— Кто бы тебе самому дал шанс, рыжий!

Пашка обиженно фыркнул.

За экзаменационными хлопотами я и не заметил, что город давно живет летом: у воды визжала малышня, с лодочной станции тянуло смолой, и все, у кого не было смены, никуда не спешили. С моря поддувал свежий бриз, у парапета торговали семечками, воблой, пивом и квасом.

Витек взял три кружки кваса и махнул мне, чтоб не лез за мелочью. Мол, свои люди, сочтемся.

Тоже мне рекордсмен страны, подумал я, отхлебывая чужой квас. Своих денег — на три поездки в трамвае. И это в семнадцать лет! Ну ничего, и это поправим.

Пашка тем временем говорил не умолкая.

— Слышь, Ромыч, а тезку твоего сегодня опять снимали, — вспомнил Пашка. — С утра приезжали, как мамка его и звала. Тот Гончаров им из окна помахал и не вышел.

— Правильно, — сказал Витек. — Чего ему выходить. Вчера вечером все сказал уже.

— Так интересно же! — Пашка подумал и сдался: — Ладно, ну его. Давай про днюху мою поговорим завтрашнюю. Собираемся на Косе, я ж говорил, полкласса будет. Напоследок, можно сказать, потом ведь разъедемся кто куда — и все.

— И Черкасова позвал?

— А чего Черкасов? — пожал плечами без всякого смущения Пашка. — Класс есть класс. Ну и это… у него магнитофон мини-дисковый. Без музона какой день рождения.

— То есть ты его ради магнитофона позвал, — ухмыльнулся Витек.

— Я его ради класса позвал! — оскорбился Пашка и тут же сдался: — Ну и магнитофон, да. У нас во дворе такая техника только у него. Он еще кассеты свои таскает и всем рассказывает, какие они фирменные.

— Фирменные и есть, — подтвердил Витек. — У него батя из области возит. И магнитофон у него японский, это тебе не хухры-мухры, и мини-диски с крутыми сборниками.

А ведь Черкасов поставил при всем классе сотню, что больше трехсот двадцати балов мне не набрать. Сто пудов напомнит, и что ему ответить? Скажу, что больше, и он потребует доказать. Признать поражение… Хрена с два ему! Ладно, завтра решу.

— А девчонки-то будут? — спросил Витек.

— Обижаешь. — Пашка принялся загибать пальцы: — Ирка Мавриди придет, торт обещала испечь. Лерка тоже. Она, кстати, спрашивала, придешь ли ты, Ромыч. Гурьева будет: куда все, туда и она. И Ясеневу я звал.

— И чего Ясенева? — спросил он.

— Сказала: зайдет, но ненадолго, — развел руками Пашка. — У нее ж подготовка к подтверждению. Читали, с ней интервью седня было в «Вестнике»?

— Читал, — сказал я.

— Я вообще-то тоже готовлюсь, — объявил Пашка. — Заявление в мореходку написал, в понедельник отнесу. Примут — только вы меня и видели.

— Примут, — успокоил Витек и чокнулся с ним кружкой. — Туда с твоими баллами с запасом берут.

— Вот и я говорю! — обрадовался Пашка. — Там главное что? Чтобы здоровье и чтоб не укачивало. А меня знаешь, как не укачивает? Меня вообще не укачивает. Я на катере вдоль Косы полдня катался — и хоть бы что, еще и чужие бутерброды доел…

— Это когда тебя дед брал? Ты ж потом зеленый ходил.

— Это я от бутербродов зеленый ходил! Качка тут ни при чем!

Про качку спорили долго и ничем не кончили.

Досидели у парапета до вечера, выпив еще по две кружки. Потом деньги кончились, а вместе с ними и квас, и семечки.

Расходясь, Пашка загнул два пальца:

— Значит так, Ромыч. К двенадцати приходи — раз. Гитару не забудь — два. Споешь что-нибудь, только не это… Ну, ты понял, не про Киру.

— Угу.

— Смотри мне, — сказал он и утащил Витька за собой. Жили они в одном доме.

Вечером я засел репетировать. И ради удовольствия, ну и ради того, чтобы завтра сыграть на людях. Почему бы и нет?

Репертуар я отбирал строго. Эту — можно, она простая и веселая, а вот эту не надо, эту поймут не так… Расхождения в эстрадном репертуаре были между мирами кардинальные, особенно это касалось нашего периода после развала Союза. Ничего подобного здесь не появлялось. Все больше торжественно-космическое во славу царя и возвращения к истокам.

К сумеркам на обороте вузовского листка выстроился список песен, слова и музыку которых я хорошо помнил и признал годными для этого мира. Ну и этого двора, разумеется. Ну и с нужными переделками, понятно, на это много ума не надо.

Потом начал репетировать. Дверь я прикрыл, но что толку в наших стенах от этого?

Сначала я разыгрывался и распевался вполголоса, а потом втянулся и про вполголоса забыл.

На «Наутилусе» створка приоткрылась обратно. В щели обнаружилась Таська, а над ней мать: вернулась со смены, а я и не услышал.

— У Пашки завтра день рождения, — объяснил я зачем-то, чувствуя себя пойманным. — Просил прийти с гитарой. Вот, готовлюсь.

— Играй, — быстро сказала мать. — Играй, Ромка, чего ты. Мы тихонько.

Тихонько не получилось. К концу песни обе сидели у меня: Таська на полу, обняв коленки, мать на краю кровати, так и не сняв с головы платок. Она смотрела на гитару, как на вернувшуюся из долгой поездки, и ничего не спрашивала — ни где была, ни почему вернулась.

Выходит, знали они все про гитару. Все это время знали и молчали, раз молчал сам Ромка.

Пришлось начинать сначала.

— А мокрый снег падал, а я шел домой … — спел я уже для них в полный голос, и комната, честное слово, стала просторнее.

На повторе Таська начала подпевать — на тех словах, которые успела ухватить, то есть через два на третье, зато уверенно.

Где-то на середине песни хлопнула входная дверь и в ванной зашумела вода — отец вернулся с работы.

— А на Косе завтра это будет бомба, — выдохнула Таська, когда я доиграл.

Здесь эту вещь, похоже, не слышал никто: у нас ее написали в две тысячи третьем, а местный две тысячи третий шел без нее.

Отец, умывшись, встал с полотенцем через плечо в дверях рядом с матерью и кивнул: продолжай, мол. Я и продолжил — той, под которую в моей молодости танцевало все, что могло стоять. В оригинале звучала марка жвачки, которой здесь не водилось, и я на ходу подставил нашу, из ларька у школы:

— Она жует свою «Свежесть» без сахара…

— Погоди. — Таська подняла руку, как на уроке. — Как это жвачка без сахара? А смысл ее тогда жевать? Сахар — это же самое вкусное и есть.

— Ну это песня такая, Тась, — сказала мать. — Отстань, пусть поет.

— Дурная какая-то песня. Ладно, пой. — И тут же, без перехода добавила: — А откуда ты все-таки эти песни знаешь? Их же нигде не поют.

— Услышал где-то, Тась. Привязалось.

— Ага, — сказала она и на этом успокоилась: у нее в жизни тоже половина песен была услышала где-то, а где — черт его знает.

Учитывая, какой допрос устроила мне Таська, я импровизировал на ходу, смягчая или вовсе заменяя отсылки на реалии того мира. Местами выходило коряво, но в целом — хорошо.

Мать покачивала головой в такт.

Отец дослушал до конца и спросил, глядя на гитару:

— И все-таки, сынок... Где песни-то такие берешь? По радио с роду не было.

— Не было, — поддержала мать. — А у нас в процедурной приемник весь день работает.

— Так я и не говорю, что по нашему радио. Услышал где-то, привязалось. Слова, может, сам путаю, пою, как запомнил.

— Складно путаешь, — сказал отец и наконец посмотрел на меня. — Я в твои годы тоже вот так побренчал с полгода и бросил. А ты не бросай.

— Не брошу, бать, — пообещал я.

— Ромка, — попросила мать, — а нашу можешь какую-нибудь? Которую по радио крутят. Про рябину или про море.

— Не выучил еще, мам. Я и эти-то еле запомнил.

— Ничего, выучишь. — Она поднялась. — Я к завтрашнему пирог испеку, отнесешь. Куда ж это на день рождения с пустыми руками.

Таська еще посидела с нами, потом забрала свои «Алые паруса» и ушла к себе.

Отец поднялся следом и взял с кровати чехол, повертел его и зацепил пальцем расходящийся шов на боку.

— Прошью, — сказал он и унес чехол в коридор. — Раз завтра на люди понесешь, пусть будет не стыдно.

Ужинали поздно, всей семьей, и разговор за столом шел обычный: про смену, про то, что огурцы на рынке подешевели, про Альку, у которой тоже скоро день рождения.

После ужина мать поставила тесто, и на кухне до самой ночи пахло завтрашним пирогом.

Я посидел с завтрашним репертуаром, переписывая то, что здесь вряд ли поймут. Да, это был не тот Союз, в котором я вырос, но и не та Россия, которую я помнил.

А потом, ночью, погасив свет, я лежал и слушал, как за стенкой бубнит родительский разговор: слов было не разобрать, но тон теплый, мирный, с материнскими всплесками и отцовскими паузами. Про гитару говорили, про что же еще.

И вот что странно. Перед комиссией, где решалась вся моя здешняя судьба, я держался спокойнее, чем сейчас. Там я знал, что умею решать задачи. А завтра соберутся и Черкасов с мини-дисками, и Ясенева, и пол класса, который умеет смеяться очень дружно, — а я сам, добровольно, принесу им гитару. Умный поступок, ничего не скажешь. Под ребрами у меня от этого екало, но, что удивительно, приятно.

Завтра, значит, играем. Начну с простого и веселого, «Наутилус» придержу на третью, а дальше — по обстановке. Припевы у этих песен такие, что подхватывают почти сразу.

Проверено на Таське.





Глава 19. День рождения Пашки


Празднование я услышал раньше, чем увидел.

День рождения Пашка устроил на Косе — на той самой, — и черный японский магнитофон Черкасова орал на весь берег. Я шел на звук с гитарой за спиной и с материнским пирогом в руках. Он лежал на блюде под чистым полотенцем, и мать наказала держать его ровно и не трясти, поэтому я при звуках музыки лишь едва ускорился.

Прямо на песке, в тени под обрывчиком, расстелили скатерть, или даже две, которую уже заставили едой. Судя по размаху, Пашкина мать готовила не один час. Чуть в стороне, в ямке, прогорал костер. Там Дима Кравец — добродушный шкаф из школьной волейбольной сборной — шевелил палкой картошку в углях, а сам Пашка нанизывал на прутики сосиски.

Народу собралось и правда с полкласса. Пришла даже Кира Ясенева, которая устроилась с краю, где садятся те, кто ненадолго.

— Ромыч! — закричал Пашка, углядев меня, и просиял. — С гитарой! Все сюда, он с гитарой!

— С днем рождения, Паш. Это от мамы, — сказал я, протянув пирог. — А от меня песни. Ты, как именинник, закажешь первым.

— Заказываю, чтоб громко!

Пирог у меня отобрали и передали по рукам Мавриди. Ирка Мавриди была нашей старостой, и за экзаменационный июнь я твердо усвоил, что где она — там организация и порядок, и спорить с этим себе дороже.

— Ух, как пахнет! — объявила она, принимая блюдо. Выставив его, оглядела нас и громко сказала: — Значит так, народ. Порядок такой: сперва подарки, потом едим, а гитара после. Все слышали или кому повторить? А то я вас знаю, вся еда остынет.

Подарков Пашке принесли немало. Каждый сверток он разворачивал с треском и комментариями. Из них вышли перочинный ножик, леска с крючками, от Гурьевой — открытка с кораблем и что-то, что она велела не читать вслух.

Кира отдала свой сверток без очереди:

— С днем рождения, Паш. Ты извини, что вперед всех и что я ненадолго: у меня сегодня еще занятия, а я и так уже с них отпросилась.

— Да ладно, Кир, спасибо, что вообще пришла, — отмахнулся Пашка. — Занятия — дело святое, все понимают. Мы тобой все гордимся!

А Витек дождался конца и вытащил из-за пазухи настоящий морской компас в латунном корпусе. Где достал — не сказал.

— Это чтоб ты из своей мореходки дорогу домой находил, — пояснил он. — А то я тебя знаю, уйдешь в море и забудешь, в какой стороне Светлогорск.

Пашка онемел. Стоял, держал компас на ладони и, не отрываясь, смотрел на стрелку, а та качнулась и уверенно легла на север, мимо всех наших скатертей.

— Офигеть, — выговорил он наконец. — Ты где такой взял, Вить? Такие в магазине не продают.

— Где взял, там больше нету, — важно сказал Витек. — Пользуйся.

— Восемнадцать лет человеку, а радуется как первоклашка, — сказала Мавриди. — Разливайте уже, мальчики, а то картошка остынет.

Разлили по кружкам квас — из бидона, который выдала Пашкина мать. Черкасов, не спрашивая именинника, под радостные вопли парней выставил из сумки несколько больших бутылок пива. Разлили и его. Я ограничился квасом.

Витек поднял кружку:

— За Пашку! Чтоб взяли в мореходку и чтоб не укачивало!

— Меня не укачивает! — возразил тот.

— Вот за это и выпьем!

Заржали, чокнулись, выпили. Пашка сиял.

— Садись сюда, — сказала Лера, подвинувшись на скатерти. — А то потом не влезешь, тут всегда все почему-то в один угол сбиваются.

Лера была девчонкой из тихих. За весь июнь я не услышал от нее и десяти слов, но, выходит, вот про кого вчера трепался Пашка. Я сел, а гитару пристроил позади себя, к ящику с магнитофоном, подальше от песка и кружек.

Выяснилось, что пристроил рано.

— А пусть Гончаров споет! — на весь берег предложила Гурьева. — В честь именинника! Он же не просто так гитару через полгорода тащил.

— Правильно, — поддержала Мавриди. — Пашка, командуй, ты у нас сегодня главный. А музыку эту консервную пусть выключат, ее все равно никто не слушает.

— Э, але! — возмутился Черкасов. — «Сияющие» — это щас самый хит!

— Да послушаем потом, — отмахнулась Мавриди. — Гончаров, давай!

— Спой, а? — тихо попросила Лера.

— Ромыч, ты обещал! — обрадовался Пашка. — Игорь, выключай свою шарманку, у нас тут живой певец с гитарой сидит!

Магнитофон Черкасов выключил не сразу, сначала выдержал паузу, одолжение, мол, делает.

— Ну, сейчас начнется, — громко пообещал он. — Мы же все помним, как Гончаров поет. Держитесь, у кого уши слабые, а то я в прошлый раз три дня отходил.

— Ой, точно! — рассмеялся Стас Зайченко, который, как я уже знал, смеялся шуткам Черкасова первым и громче всех. — Как на последнем звонке! Ясенева, ты далеко не отсаживайся, вдруг он опять тебе споет!

Свита заржала. Какая-то из девчонок прыснула и тут же зажала рот ладонью.

— Чайки-то, гляньте, уже снялись с берега, — добавил Черкасов, кивнув на воду. — Помнят. У птицы память знаете какая? Один раз услышала Гончарова — и на всю жизнь хватило. Летят щас и думают: «Ну его на фиг!»

— Жаль, я тот концерт на кассету не записал, — сокрушился Стас. — Всю жизнь теперь жалеть буду, такое ведь раз в сто лет случается. Я бы на месте кое-кого под землю прямо там провалился.

— Зайченко, ты Ясеневу-то не трогай, — негромко сказал Арсен Григорян. — У человека второй результат города, а ты у доски валентность до сих пор путаешь.

— А я чего? — не понял Стас. — Я про Гончарова говорю!

— Ты про нее говоришь. Все слышали, про кого ты.

Кира покраснела так, что видно было даже с моего места, поднялась и пошла вдоль воды, ни на кого не оглянувшись.

— Ну чего вы, а? — расстроился Пашка. — Кира! Кир, да он не про… — И осекся, сообразив, что делает только хуже.

— Рты закройте, — тяжело сказал Витек, ни к кому отдельно не обращаясь. — У человека день рождения, а вы концерты вспомнили. Нашли время, блин, честное слово, идиоты.

— Да ладно тебе, мы ж любя, — хмыкнул Черкасов, ничуть не смутившись. — Правда, Гончаров? Ну, спой, спой, чего ты. Просто я бы на твоем месте после того раза к гитаре ближе, чем на километр, не подходил.

— Не слушай их, Ром, — шепнула сбоку Аня Черненко, так тихо, чтобы свита не услышала. — Они всегда так, а потом сами же первые и подпевают. Ты играй, у тебя же хорошо получается. Просто…

И запнулась.

«Только не про Киру», — вспомнилось Пашкино. Мог бы и не просить. А позор тут помнили все до единого, вот только что там случилось не так? Стихи были трогательные, да и играл Ромка, судя по «просим-просим» неплохо. Не понимаю. Позор был не мой, но отвечать за него теперь мне.

Взглядом при этом я провожал высокую прямую девичью фигурку — Кира уходила по кромке воды прочь.

Я вытер ладони о штаны и подтянул на гитаре вторую струну, которая с утра поплыла от жары. Над углями сизо дрожало, от воды тянуло холодком, а на скатерти рядом со мной остывала в горке соли картошка Кравцова, до которой пока никто так и не дошел. Не удивлюсь, если берегут как закуску.

Поднявшись с кружкой кваса в руке, я дождался тишины и сказал:

— Сначала тост за именинника. Восемнадцать человеку, взрослый мужик уже. Мы тут все из школы уходим, кто куда, а ты, Пашка, гляди, как уходишь: море впереди, компас в кармане, весь берег своих. Красиво уходишь.

— Красиво! — крякнул Кравец и первым стукнул своей кружкой о Пашкину.

— Во! — только и выговорил Пашка и почему-то покраснел.

Выпили. Я поставил кружку, вытащил гитару из чехла и уселся поудобнее.

Врать не буду, трусил. Класс ждал — кто с интересом, а кто с готовой ухмылкой, а я еще и первые такты смазал.

А дальше пошло.

Куплет слушали, присматриваясь: слова там были простые, дворовые — про то, что пора выбираться из дома. Пашка радостно разевал рот, Лера подпевала, не зная слов, Витек сидел, сложив руки, и смотрел на меня, отвесив челюсть.

Зато на припеве все сделалось само:

— Районы, кварталы, жилые массивы! Я ухожу, ухожу красиво!

К концу песни подпевал Пашка, за ним Кравец, а за Кравцом Гурьева, безбожно перевирая слова.

— Еще! — заорал Пашка, не дав дозвучать последнему аккорду. — Давай сначала, только теперь все вместе! Кравец, ты первый начинай, у тебя голос как у буксира!

Второй раз припев орала уже вся Коса. Кравец гудел глубоким басом, Гурьева верещала выше всех, Пашка размахивал кружкой и расплескал половину на скатерть. Даже Тимур подпевал — одними губами, но все же. Ветром звук стаскивало с берега в воду, и от этого казалось, что орем мы громче, чем на самом деле. Каждый вопил про свое, а выходило про одно: мы все уходили из школы — кто в мореходку, кто куда, — и уйти хотелось вот так. Красиво.

Киру я увидел на втором припеве. Она неторопливо шла обратно вдоль воды, будто просто гуляла и повернула назад, а к последнему аккорду уже стояла у края скатертей. Потом невозмутимо села на прежнее место, и я перестал на нее смотреть, чтобы не испортить дело.

Черкасов глядел не на меня, а на нее, и нервно теребил коробочку мини-диска в руках.

Здесь этой песни не было и быть не могло: у нас ее напишут только через год по местному летоисчислению, если вообще напишут. Впрочем, вряд ли.

Ну а тут ее спел я. Пусть живет.

— А что это вообще? — спросила Гурьева, которая уже сидела ближе всех. — Почему я не знаю? Я все песни знаю, у меня и тетрадка есть, я в нее с радио слова списываю.

— Услышал где-то. Привязалось.

— Где услышал?!

— Где услышал, там уже нету, Наташ. — Я посмотрел в лица одноклассников и кивнул: — Ну что, еще одну?

— Да-а-а! — отозвались они.

Второй я взял домашнюю, обкатанную на Таське — про жвачку:

— Она жует свою «Свежесть» без сахара и вспоминает тех, о ком плакала…

Тут развеселились уже все: «Свежесть» брали в ларьке у школы, и оттого песня выходила как будто про нашу улицу, про Светку из третьего подъезда, про всех сразу. Кравец дирижировал прутиком. Подпевала даже Мавриди, следя между делом, чтобы никто не сбивался.

— Слова! — потребовала Гурьева, едва я доиграл. — Диктуй с начала, Гончаров! Я записываю!

— Наташ, отстань от человека, потом спишешь! — замахал руками Пашка. — Ромыч, давай еще одну, а после уже к столу сядем!

А третьей я отдал им песню Бутусова:

— Я шел к себе домой. Я шел по мокрым лужам. По скользкой мостовой. Ногами снег утюжил…

На этой песне стало тихо по-другому. Даже семечки лузгать прекратили. Лера слушала, подперев щеку, Пашка застыл, не донеся кружку до рта, и даже Стас сидел как нормальный человек и просто слушал. Кира съежилась с краю, обхватив локти, и уходить, похоже, больше не думала.

Пальцы к третьему разу загудели, и подушечки на левой уже саднило.

Когда я закончил, народ начал хлопать, а Пашка смотрел на меня влюбленными глазами — видимо, был горд, что у него такой друг и что гости его дня рождения получили такой эксклюзив.

А мне было не по себе, потому что песни чужие. И дело не только в совести, авторство я присваивать не собирался, но вот что делать, когда попросят спеть что-то из местного?

Дохлопать не успели.

Вдруг взревел на весь берег магнитофон — Черкасов врубил музыку на полную и встал над ящиком, скрестив руки.

— Все, хватит! — перекрикивая музыку, объявил он. — Хватит слушать эту херню! Я магнитофон зачем сюда пер? Батя за него в области бешеные деньги отдал, а вы сидите и слушаете, как этот на трех струнах пилит!

— Выключай! — закричал Пашка. — У меня день рождения, и я сказал, что гитара!

— Выключи, слов же не слышно! — поддержала Гурьева. — Мне записать надо, а он орет!

— Выключай, Черкасов, — проговорила Мавриди тем голосом, каким наводила порядок в очереди за документами. — Никто твой сборник не отменяет, поставишь потом.

— Ну убери, а, — попросил и Кравец. — Дай человеку доиграть, он же никому не мешал.

Загалдели все разом, и даже из свиты Игоря никто за магнитофон не вступился. Черкасов постоял над ящиком, не снимая палец с кнопки, и оглядел берег, пересчитывая своих. Поддерживающих не набиралось, а друзья молча отводили глаза, не желая идти против мнения остальных. А может, и им понравились песни.

Сплюнув, Черкасов ткнул в кнопку, и музыка оборвалась.

Стало тихо, только вода шлепала о песок. И в этой тишине Черкасов проговорил:

— Ну конечно. Гончаров у нас теперь артист. Гончарову хлопаем, Гончарова по второму разу просим. — Он повернулся ко мне. — А ничего, что артист ваш при всем классе спор продул и про это молчит? Пари помнишь, Гончаров? Продул, а теперь отмалчиваешься. — Он повернулся к Тимуру. — Зачитай, у тебя записано.

Тимур Бариев — правая рука Черкасова и, как мне пояснил Витек, бессменный бухгалтер всех классных споров — книжечку всегда носил с собой. Он раскрыл ее без спешки, нашел страницу и зачитал ровным голосом:

— Двенадцатое июня, консультация. Ставка Черкасова — сто рублей. Если Гончаров набирает триста двадцать или меньше, он перед всем классом признает, что он ничтожество. Если набирает больше — Черкасов платит ему сто рублей. Гончаров своих денег не ставил. Записано при всем классе двенадцатого июня.

Все затихли. Лера рядом со мной сжала в кулаке уголок скатерти, а Кравец так и остался с прутиком в руке, забыв, что собирался переворачивать картошку. Я положил гитару на чехол, плашмя, чтобы не гудела, и остался сидеть как сидел.

— А чего было-то? — не понял Кравец. — Я в июне на сборах пропадал, мне никто не рассказывал.

— Спорили, что Гончаров больше трехсот двадцати не наберет, — объяснила ему Мавриди. — Игорь ставил сотню против, а Гончаров без денег. Просто, если проиграет, должен признать, что он ничтожество.

— Ну? — спросил Черкасов. — Сколько там у тебя, рекордсмен?

— Триста девяносто семь.

Стас присвистнул, а Гурьева ойкнула и зашептала что-то соседкам.

— О, у меня столько же, — обрадовался Витек. — Надо же, совпало, Гончар! Офигеть!

— Врешь, — спокойно сказал Черкасов. — С твоих троек? Врешь. Чем докажешь?

Оно и понятно: одно дело — выпалить про сотню на публику, и совсем другое — отдать ее. Интересно, откуда у него самого такие деньги? Одновременно пришло понимание и причины спора: Черкасов просто бахвалился, какой богатый, форсил перед девчонками.

— Ничем не докажу, — так же ровно ответил я. — Код свой я потерял, а карточки с результатом еще никому не пришли, насколько я знаю. Так что отложим. Придут бумаги — тогда и поговорим.

— Да сто пудов Гончар набрал не меньше меня, — вставил Витек. — Я у него списывал!

— Ты его кореш, сговорились, — отмахнулся Черкасов. — Да мошенник ваш Гончаров, поглядите на него! Набрал с горем пополам свои три сотни, а треплется про четыре! Свистеть — не мешки ворочать!

— Сто процентов, что выкручивается! — с готовностью подхватил Стас. — Условие-то помнишь, Гончаров? Перед всем классом вслух скажешь, что чмошник.

— Условие было, что если триста двадцать наберет или меньше, — заметила Мавриди. — А он говорит, что больше. Ты, Стас, хоть слушай, что кричишь, а потом ори.

— Игорь, а сам-то сколько взял? — спросил Григорян. — Назови свое, и сравним по-честному, кто позорится.

— Мой-то результат тут при чем?! — вскинулся Черкасов. — Не переводи стрелки! Карточки эти когда еще придут! Он к тому времени свалит куда-нибудь, да мы разъедемся, и тогда перед кем он будет обещание выполнять?

— Да и черт с ним, — махнул рукой Кравец. — Никому этот спор на фиг не сдался, кроме тебя, Черкас.

— И все-таки, Игорь, — невинно протянула Гурьева, — ты-то сам сколько набрал? Ты же нам так и не сказал ни разу.

— Да не обо мне речь! — завопил тот.

— Ой, а чего это не о тебе… — подхватил кто-то с дальнего края, и там заржали.

Черкасов повернулся на смех, но пойди найди в куче голов того, кто первым заржал.

— Игорь, да успокойся ты, — попробовал Кравец. — Придут карточки, тогда и посчитаетесь.

— Мне сейчас надо, а не потом!

Он побагровел, и дальше его понесло уже всерьез.

— Пари было при всех, Гончаров, и продул ты при всех! — заорал он. — Имей совесть признать, как мужик! А то сидит, поет, красиво уходит! Трус ты, Гончаров. Трус и мошенник, вот и вся твоя музыка!

— Думаю, если бы Гончар выиграл, он бы сразу признался, — сказал Тимур, не поднимая глаз от книжечки. — Сотня — это деньги.

Спорить с этим никто не стал. У матери Ромки в процедурной зарплата была восемьдесят. И логика Тимура простая и понятная, а оттого атмосфера сразу сменилась.

— Слушай, Игорь, — сказал я. — Даю слово пацана, что набрал больше, чем нужно для победы в споре. Готов поклясться. Доказать не могу, но, как придут карточки с результатом, обещаю показать.

— Да ниче твои клятвы не значат! — не отступал Черкасов. — Просто признайся уже и все, проехали!

Компания разделилась: половина глядела на меня, половина на него, и никто уже не смеялся. Пашка открыл было рот, но Витек придержал его за плечо: не лезь, мол, сам разберется. Кира не ушла и теперь — сидела с краю и молчала.

Я уже набрал воздуха ответить, но не успел.

— Ромка-а-а!

Со стороны города долетел тонкий, отчаянный крик. По косе, увязая в песке и размахивая чем-то белым, бежала Таська. Сандалии она несла в другой руке, а бежала по самой кромке, где песок плотнее, — сообразила все-таки.

Обернулись все разом, даже Черкасов.

Под ребрами у меня екнуло. Вряд ли Таська бежала сюда через полгорода просто так. Случилось чего?

— Ромка! Пришло заказное письмо с твоим результатом Испытаний! — прокричала она на бегу, на всю Косу.

Добежав, согнулась, уперлась ладонью в колено и сунула мне измятый с угла конверт.

— Почтальонша принесла… — выдохнула она. — Заказное, мама за тебя расписалась и велела сразу нести. Ну, чтобы уже точно знать сколько. А то проверяли же… Фух… Я через весь город бегом, Ром, я его чуть на набережной не выронила…

На конверте стояли герб и лиловый штамп Госкомиссии. Бумага была плотная, дорогая, совсем не почтовая, и уголок, который Таська всю дорогу стискивала, потемнел от ладони.

Стало так тихо, что слышно было, как дышит Таська. Магнитофон молчал, вода шлепала о песок, и полкласса смотрело на конверт в моей руке. Кравец за спиной осторожно опустил прутик на песок, чтобы не стукнуть.

Черкасов усмехнулся и кивнул на конверт:

— Ну, давай, открывай, Гончаров. Чего ты? Все свои.





