Глава 1


— О как! — Я чуть не схватился за голову. Ну и новости!

Нет, я, конечно, помнил по рассказам Наиля и тети Нины, что после Нового года сюда собирается приехать Диана Шарипова, операционная сестра хирургического отделения Казанской городской больницы, с которой у меня зарождались отношения до тех пор, пока она не пошла в гости к моему недоброжелателю Рамилю Зарипову… Но чтобы прям сегодня? Сейчас?

Признаться, я был в замешательстве.

Затем, слегка переварив такую новость, посмотрел на всю шеренгу дамочек, которые с проницательным видом рассматривали меня, чутко отслеживая малейшую эмоцию.

Лицо я сделал кирпичом, так, на всякий случай.

Передо мной выстроилась вся моя личная служба безопасности: тетя Нина, Алена Петровна, Тайра Терентьевна и добровольно присоединившиеся к ним, пусть и временно, Вера Андреевна, Танюха и Элен. И все они умирали от любопытства.

— И где она? — спросил я. — Вы ее на этом этаже заселили?

— Да она же только приехала, из Морков позвонила, чтобы ее встретили.

— Угу, — задумчиво сказал я. — И кого вы послали встречать?

— Прохора Евграфовича, — с готовностью доложила тетя Нина, которая считала себя здесь главной.

— Почему его? — удивился я. — Что, Наиля нельзя было отправить?

— Наиль с Япаром уехали куда-то еще часа два назад, — снова ответила тетя Нина, — и до сих пор так и не вернулись. И даже не сказали куда. Я спрашивала, но Япар отмахнулся, вы же сами знаете, какой он.

Она неодобрительно поджала губы. Да, Япар имел свое собственное мнение по каждому поводу, особенно насчет таких, как тетя Нина, Алена Петровна, Тайра Терентьевна, Вера Андреевна, Танюха и Элен. И даже Ева. Жаловал он женщин лишь до определенных пределов. Тетя Нина боролась с ним по-всякому: от прямых стычек до совсем уж партизанских методов, а когда не получалось, в ход шел подкуп в виде пирогов и булочек и даже шантаж (Япар, как оказалось, очень любил вареники с картошкой и мясом, и тетя Нина пыталась приручить его хоть так), — но все было тщетно. Поэтому я не удивился.

— А давно Прохор Евграфович за ней уехал?

— Да вот буквально минут пять назад, — пожала плечами Элен.

— Ну хорошо, время у нас еще есть.

— Что, душа трепещет? — хитро прищурилась тетя Нина, помнившая наши с Дианой отношения по казанской больнице номер девять.

— Да нет, все нормально.

Я не успел до конца ответить, как тетя Нина ехидно сказала:

— Вот сейчас начнется.

— Что начнется?

— Да как вспомню, что Дианка вытворяла и как… это… вы разошлись. Думаю, Джимми, она сюда неспроста приехала. Как там народная мудрость гласит: «все равно Диану брошу, потому что я хороший», да?

Я с демонстративно равнодушным видом пожал плечами, а потом сказал, глядя в упор на дам:

— Как бы там ни было, из санатория я скоро уеду. Причин тому три. Первая — аспирантура, Москва, дела: здесь меня ничто не держит. Вторая — что бы Диана себе ни нафантазировала, между нами все кончено, и кончено давно. И третья: какой бы у нее ни был характер, операционная сестра она первоклассная. Если уж решила променять Казань на Морки, такого специалиста надо держать обеими руками — и в санатории, и в больнице. Здесь она не пропадет. А женихов у нас хватает, взять хоть того же Япара, — улыбнулся я.

— Да нет, гусь и… гагарочка — это хреновая парочка, так что не получится, — хмыкнула тетя Нина. — Вот стала бы она Дианой Епиходовой — совсем другое дело.

— В общем, я у себя, — отрезал я, потому что от их подозрений у меня вконец испортилось настроение. — Диана приедет — накормить, напоить, разместить на проживание. Показать санаторий, развлекать. Я поработаю. Самарцев появится — пусть срочно дует ко мне. И когда Терновский вернется — передайте ему тоже. Меня не отвлекать, если ничего серьезного. Серьезное — это цунами, пожар или землетрясение. Остальное подождет. Мне нужно срочно сделать для Райки лекарство.

Дамы заахали, но я уже их не слушал и отправился к себе.

Разложив на столе справочники по аналитической химии и фармакологии, я придвинул к себе пузырек с остатками порошка — того самого, что завтра к вечеру предстояло дать Райке, — и всмотрелся в него, представив в голове Райку Богачеву.

Сработает?

Талант «Природа веществ», добравшийся до второго уровня, теперь считывал не только природу вещества, но и дозу под конкретного человека.

Над пузырьком развернулась плашка. Сработало!





«Вазорелаксин-Икс»: расчет индивидуальной дозы.

Объект: масса тела 52 кг, сниженный печеночный клиренс, биологический возраст 52 года, длительный алкогольный анамнез.

Безопасная курсовая доза: до 350 мг.

Верхний разовый предел: 120 мг; сверх него вероятны гепатотоксическая и вазомоторная реакции.

Дробление курса и график наблюдения — вне текущего уровня таланта.





Я переписал цифры на чистый лист. Предел Система обозначила, а вот как размазать его по дням, чтобы непроверенный препарат не подкосил живого человека, одной арифметикой не решить. Тут нужна была вторая голова, причем толковая; и я рассчитывал на Самарцева.

Только-только я закончил, как кто-то поскребся в дверь.

— Открыто! — сдерживая недовольство, крикнул я, потому что новые двери прилегали плотно и слышимость была плохая.

В комнату вошел Елисей. Вид у него был одновременно торжественный и таинственный. Не успел я удивиться, как он придержал дверь, и за его спиной показалась… Венера.

— Что случилось? — спросил я Елисея и приветливо кивнул девушке. — Ну, присаживайтесь, раз пришли. Только у меня времени мало, так что учитывайте это.

Я махнул рукой на кровать, потому что в комнате стоял пока один-единственный стул, занятый мной самим. Елисей и Венера сели рядышком, и, к моему удивлению, Венера взяла его за руку.

— О как! — во второй раз за последние пару минут удивленно сказал я. Нет, я, конечно, видел, что у них появилась симпатия, но что все развивается так быстро — даже не думал.

Венера смущенно улыбнулась, а вот Елисей вспыхнул до самых корней волос.

— О чем же вы хотели поговорить? — спросил я и, видя, что Елисей мнется, решил чуть помочь: — Ну как тебе тут, Елисей?

— Замечательно! — чуть заикаясь, ответил он, и глаза его пылали энтузиазмом.

— Не жалеешь, что приехал? — спросил я, зная ответ, но мне хотелось услышать это от него самого.

— Да ты что! Ты что! — воскликнул он, чуть не подпрыгивая на кровати. — Ты понимаешь, я же думал, что у меня уже все, что жизнь закончена и впереди ничего нет, — а здесь, оказывается, столько всего интересного! Один только дом престарелых чего стоит!

Глаза его подернулись поволокой, и он, мотнув головой, сказал:

— А ты видел, как они вокруг меня кружили, когда объявили елочкой? Какие у них были лица!

Он задумался, замечтался, и я понял, что та сцена произвела на бывшего аспиранта огромное впечатление.

Повисла пауза.

— Сережа, — вдруг прервал молчание Елисей, — во-первых, я хотел тебя поблагодарить. А во-вторых, ты говорил, что хочешь, чтобы я работал в райбольнице. Праздники закончатся — и мне надо будет идти устраиваться. Правильно?

— Правильно, — кивнул я. — Только не помню, чтобы говорил тебе про сроки.

Елисей и Венера переглянулись. Она кивнула, и Ротонос вздохнул:

— Ты вскользь упоминал, но подробнее мне объяснила Александра Ивановна, — сказал он.

— Ага, понятно. И что не так?

— Все так, но…

Он опять замялся, посмотрел на Венеру, которая снова ободряюще ему кивнула.

— В общем, слушай… А можно ли попросить тебя или Бориса Альбертовича… — Он опять густо покраснел. — Я знаю, что это неудобно. Знаю, что и Мария Сергеевна берет меня к себе соискателем, и я уже и так им должен, и тебе должен, но… вот, спросить только…

— Да спрашивай уже! — не выдержал я. — Что ты, как испуганная пятиклассница, ходишь вокруг да около, говори уже!

Елисей опять посмотрел на Венеру, и она тепло ему улыбнулась.

— Ну, это… — Он запнулся и окончательно умолк.

— Сергей Николаевич, — сказала Венера, решив, видимо, взять бразды правления в свои руки, раз от Елисея толку мало, — мы так подумали, что Елисей мог бы работать в доме престарелых.

Она немного помолчала и твердо, решительно добавила:

— И я тоже. Нет, амбулаторию в Чукше мы бросать не будем. К тому же сейчас заканчивает курсы Райка, через неделю у нее экзамен, и она будет там постоянно работать санитаркой. Но вот очень бы хотелось остаться работать в доме престарелых. Помогите нам, пожалуйста, туда устроиться. Мы знаем, что вы все можете!

— Ничего себе заявочки, — удивился я. — А как же Ротозеев? Вдруг он вас не возьмет?

— Может, там есть хоть какое-то место, хотя бы санитара, — вздохнул Елисей. А Венера кивнула:

— Я тоже готова идти хоть санитаркой, хоть уборщицей. Знаю, что зарплаты там маленькие, но мы все равно туда хотим…

И тут у меня в голове созрел план. Ротозеева менять надо — это давно решено. А что, если на его место поставить Елисея? Хозяйственник из него, мягко говоря, никакой — как и из всех идеалистов его склада. Зато рядом будет Венера, она в Чукше одна тянула всю амбулаторию: и закупки препаратов, и оборудование, и отчетность. С такой хозяйкой за дом престарелых можно не тревожиться. Оставалось придумать, как все это провернуть.

— А почему же ты в больницу не хочешь? — на всякий случай спросил я.

— Да я хочу и в больницу, может, даже на полставки потом устроюсь, но там же хирургов и так полно, — пояснил Елисей.

— Полно-то полно, а операцию сделать некому, — сказал я.

— Я это понимаю. — Елисей нахмурился и немного нервно потеребил руками край пиджака. — Но вот понимаешь, Серега… когда мы тогда там были… на Новый год… и такое на меня все это произвело впечатление, что я вдруг понял: раз судьба дала мне шанс, вторую жизнь, и я сюда приехал, — значит, неспроста! И теперь моя миссия — помочь этим старикам. Потому что больше им никто не поможет.

Венера согласно кивнула.

Я пораженно охнул. Что Елисей — возвышенный идеалист, понятно и ежу. Но чтобы вот так, ради стариков поставить крест на собственной карьере, на будущем, — это меня и шокировало, и порадовало разом. Значит, не все еще в этой жизни потеряно.

— Хорошо, Елисей, — решительно сказал я. — Я и сам думал, что Ротозеева пора убирать. Поговорю с Юрием Дмитриевичем, главой местной администрации, — попробуем решить этот вопрос на месте. Думаю, и Александра Ивановна будет не против, что-нибудь дельное подскажет. Да и Наиль тут, если что. Только вот, конечно, я расстроен, надеялся, что главврачом станешь ты.

— Так, а почему бы самой Александре Ивановне не вернуться? — пожал плечами Елисей и посмотрел на Венеру. — Венерочка говорила, что она была хорошим руководителем. Строгим, но хорошим.

«О как! — в третий раз за эти полчаса подумал я. — Уже и Венерочка. И когда они только успели?»

И я чуть не хлопнул себя ладонью по лбу. А ведь Елисей прав! До пенсии Сашуле еще далеко, а что уходила когда-то — так мало ли что бывает. Пусть возвращается и руководит больницей: до обеда отрабатывает там, а к вечеру или по выходным заглядывает сюда, в санаторий, — заодно и на свои процедуры. И дело в надежных руках, и человек при деле.

Я глубоко задумался, и ребята, видя это, потихоньку, бочком-бочком выбрались из комнаты, оставив меня одного.

Но тут снова постучали. Не успел я рассердиться, как в дверь заглянул Самарцев:

— Вы просили зайти, Сергей Николаевич, — сказал он. — Вот я и зашел.

— Отлично, Николай Борисович, — обрадовался я. — Очень нужна ваша помощь.

Я кивнул на раскрытые справочники и листы:

— Пытаюсь пересчитать дозу «Вазорелаксина-икс» для Райки. Препарат непроверенный, пациент живой — тут нужен ваш аналитический ум и опыт.

— Ну, тогда чего тянуть, давайте приступим, — сказал Самарцев, сразу подошел к столу и начал просматривать мои записи. — Так, первый вопрос: какой у нее вес?

Вспомнив цифру из системной таблички и ответил:

— Пятьдесят два килограмма.

— Так, дальше… Какова концентрация активного вещества «Вазорелаксина»?

Я прикинул и написал.

— Так. Значит, если прикинуть… эм-м-м… давайте рассчитаем разовую. Хотя лучше, наверное, суточную? Кстати, у нас будет разовая или суточная доза?

Я задумался и предложил:

— Смотрите, Николай Борисович. Те трое: Ерофей, Колян и Федька — сожрали большую порцию порошка разом, без всякой дозы, и получили тяжелую побочку. Райке я предлагаю иначе: давать малыми порциями в течение суток.

Самарцев задумался, потом посмотрел на меня и сказал:

— А я предлагаю так: первые сутки — четыре приема, а через сутки еще добавим. По моим расчетам, суммарно выходит примерно триста — триста пятьдесят миллиграммов, — задумчиво проговорил он, разглядывая формулу. — Доза должна быть такая.

Триста — триста пятьдесят. Ровно столько, сколько полчаса назад высветила мне Система. Я невольно проникся к Самарцеву уважением: он вышел на нее голым расчетом, без всякой подсказки, — и на душе у меня сразу стало спокойнее.

Самарцев сел на уступленный мной стул и быстро, красиво расписал учет суточного лимита:

— Причем я предлагаю сначала ввести немного, процентов тридцать, в обед сделать максимальную дозу, а вечером — оставшиеся проценты. Как вам такое, Сергей Николаевич? Мне кажется, так на почки придется самое малое давление. — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Знаете, коллега, — сказал я, заглядывая в его записи, и задумчиво почесал затылок, — я бы на вечер оставил еще меньше, процентов десять, а то и пять. Потому что, сами понимаете…

Договорить я не успел: дверь открылась без стука, и вошел Терновский, хмурый и недобрый.

— Чем это вы здесь занимаетесь?! — рявкнул он, увидев, как мы с Самарцевым выписываем формулы.

— Да вот рассчитываем «Вазорелаксин» для Райки, — начал объяснять я, но был бесцеремонно перебит:

— Мне уже ваша тетя Нина доложила, — поджал губы Терновский. — Епиходов! — вызверился он, глядя на меня свирепо. — Ты что творишь? Ты что себе позволяешь?

— А что? — не понял я.

— У тебя три человека чуть на тот свет не отправились, а ты решил еще и бабу следом спровадить?! Тебе повезло, что они алкашня и реакции у них сбиты. А если бы они умерли — что бы ты делал? Что бы мы все делали? Ты понимаешь, что на твоем будущем стоял бы крест? Про людские жизни я уже молчу.

— Погодите, Борис Альбертович, — возмущенно вскинулся я. — У этого «Вазорелаксина» обнаружилась побочка: те трое после него совсем перестали пить. А у Райки выбор простой. Либо она срывается — и за пару недель превращается в овощ: белая горячка, а дальше вы и сами знаете. Вы же видели ее состояние.

Терновский медленно кивнул. Тут ему крыть было нечем.

— Либо пробует препарат — и избавляется от тяги совсем. Вы вообще представляете, каково это — каждую ночь привязывать руку ремнем к батарее, лишь бы не пойти за бутылкой? — сказал я и, глядя в ошарашенные глаза Терновского, безжалостно добавил: — Сегодня ночью Александра Ивановна по ее же просьбе заперла Райку в холодной комнате, потому что иначе она сорвалась бы и ушла искать спиртное. Сколько она еще так продержится, как вы думаете? А ведь она хочет стать нормальной матерью, забрать ребенка, учится на курсах санитарок, хочет жить по-человечески. Она прекрасно знает, чем рискует. Но другого выхода у нее нет.

— Дозу мы с Николаем Борисовичем ставим минимальную. И потом: Ерофей, Колян и Федька, когда нажрались порошка, были пьяны в дым, да и пили до того не один день. А Райка почти месяц капли в рот не берет — здесь и эффект будет совсем другой.

И, не дав Терновскому возразить, я тут же добавил:

— И в конце концов, это же прекрасный материал для изучения! Вы сами понимаете: если удастся доказать, что «Вазорелаксин» дает побочку в виде отвращения к спиртному, — это будет мировая сенсация. Прорыв.

— Да, — проворчал Терновский, сдаваясь под напором моих аргументов, — патентовать надо. А ну-ка, покажите расчеты.

Глаза у него загорелись энтузиазмом, и он тут же отбросил вякающую совесть, нашептывавшую, что для Райки это может быть опасно.

— Знаете что, — сказал он возбужденно, — вот это вы написали правильно. Но вы что, за один день ее вылечить хотите? Нет, давайте иначе. Выделим два-три дня, лучше три, и разобьем эти дозы на еще более мелкие — чтобы отслеживать реакцию организма на «Вазорелаксин». И чтобы она не загнулась.

Самарцев обрадованно хекнул, а Терновский продолжил, горя энтузиазмом:

— Причем в первый день я предлагаю дать ей буквально десять процентов от общей дозы.

— Но он же не подействует! — возразил Самарцев. — Сколько там того действующего вещества!

— Абсолютно правильно! Не подействует, но зато запустит определенные реакции, — с важным видом пояснил Терновский, и я порадовался, что мой ученик такой толковый. — Вы будете наблюдать, точнее, ты будешь наблюдать. — Он ткнул в меня корявым пальцем и недовольно поджал губы. — И увидите, нет ли побочек, нет ли рисков, чтобы она не окочурилась. Если все пойдет нормально — на следующий день дозу увеличите, но не больше чем вдвое.

— Так это мы с ней до морковкина заговенья тут просидим, — возмутился Николай Борисович.

— Если надо — просидите. А кормить человека непроверенным препаратом, который не прошел комиссию, — это, ребятишки, понимаете, статья.

Мы понимали. И все равно Райке хотелось помочь. Стоило вспомнить ее молящие глаза и слезы, так прямо за душу брало.

— Так что давайте займемся расчетами. Вот как я предлагаю сделать. — И Терновский, согнав Самарцева со стула, как тот до этого меня, уселся за стол и принялся самолично выписывать формулы. А мы с Самарцевым, как два примерных пятиклассника, стоя у него за спиной, подсказывали, что за чем. И так увлеклись, что час пролетел незаметно.

Когда закончили, Терновский с Самарцевым, обсуждая дозировку, ушли в столовую. Я же вышел в коридор — надо было срочно найти Райку и уточнить, нет ли у нее аллергии.

Но не успел я пройти и пары шагов, как меня поймали.

— Сережа-а-а-а! — радостно закричала Диана. — А вот и я! Ты рад меня видеть?

Она была чудо как хороша: в новом костюме, с новой прической — коротким каре, которое ей необычайно шло.

— Эм-м-м… очень рад, — ответил я, и возникла пауза.

Понятия не имел, что говорить дальше. Расстались мы с ней, мягко говоря, не друзьями. Но тут, к моей радости, из бокового коридора донесся возглас:

— Сергей Николаевич! — Ко мне бежала Александра Ивановна, и вид у нее был донельзя смущенный и взволнованный. — Простите, я же совсем забыла вам передать: в актовом зале собрались пациенты из «Клуба здоровья»! Все начнется через пять минут! Давайте поторопимся, ждут только вас!





Глава 2


Я готов был расцеловать Александру Ивановну за такое спасение, потому что ни сил, ни желания выяснять отношения с Дианой у меня не было. «Клуб здоровья», перерасчет Райкиной дозы или хоть внеплановая проверка из Росздравнадзора — сгодилось бы что угодно, лишь бы не стоять посреди коридора под сияющим взглядом Дианы, натужно подбирая слова.

Я торопливо покивал: мол, иду, иду — и, извинившись и оставив за спиной Диану, торопливо зашагал за Александрой Ивановной в актовый зал санатория.

В общем, подумать о том, что еще за, черт подери, внеплановое собрание «Клуба здоровья», да еще и в актовом зале, да второго января, я не успел. А стоило. Потому что в прошлый раз это отняло у меня почти весь день, пациенты шли косяком, один за другим. А тут вдруг актовый зал.

— Александра Ивановна, погодите-ка… — осторожно проговорил я, притормозив. — А что, собственно говоря, происходит?

Она тоже остановилась и покраснела:

— Так вы же сами…

— Что я сам? — неприятно удивился я, а оттого, что за нами увязалась Диана, разозлился еще больше. — Можете конкретнее?

— После первого «Клуба здоровья» вы сказали, что в следующий раз лучше бы собрать всех скопом, а то на одни и те же вопросы отвечать приходится по сто раз.

— Это я так сказал? — упавшим голосом сказал я.

— Да, да, вы! — закивала Сашуля. — А тут еще слух прошел, что Ероха, Колян и Федька от алкоголизма излечились благодаря вам, так что все начали на меня давить, чтобы поскорее следующий «Клуб здоровья» провести. Ну, я и подумала, что на праздники самое лучшее время, как раз все свободны.

Я вспомнил, как какой-то моркинец поймал меня у забора санатория и долго расспрашивал о давлении, а какой-то незнакомый дедок прямо посреди улицы завел обстоятельный разговор о своей грыже.

— Это ты ловко придумал, Джимми, — ворчливо одобрила проходившая мимо тетя Нина, как обычно, приписавшая все заслуги только мне. — А то ходют и ходют, скоро тропу к воротам протопчут. А так один раз отстреляешься, и пусть ждут следующего заседания.

— Вот и я так говорю! — обрадовалась Сашуля, нетерпеливо притопывая. — Идемте скорее, Сергей Николаевич, там уже скоро бунтовать начнут.

И я поплелся за ней, уже не так сильно радуясь. Разговор с Дианой занял бы от силы десять минут. А тут… все, считай, день насмарку.

На входе в актовый зал я немного ошалел. Ладно, местные, про моркинское сарафанное радио я уже знал не понаслышке, но там еще и наши все собрались почти в полном составе.

В общем, зал набился так, что даже из столовой пришлось все стулья перенести сюда. Народ рассаживался основательно: распаренные с мороза моркинцы, шапки на коленях, и каждый второй, усевшись, первым делом оглядывался, изучая, кто еще пришел.

Сашуля устроилась сбоку от меня за столиком, Самарцев занял место в первом ряду, а ехидно посмеивающийся Борька Терновский пристроился в заднем ряду на Камчатке. У стены, чуть в стороне от всех, села Капитолина Леопольдовна, которой я завтра обещал дать ответ, а пока она, судя по всему, собиралась послушать вживую, чего я стою.

— Здравствуйте! — просто сказал я, выйдя не на сцену, а к первому ряду.

Мое появление вызвало бешеное оживление и крики:

— С Новым годом, Сергей Николаевич!

— …до сих пор башка раскалывается, что…

— Помогите, доктор…

— Наконец-то!

— Явился не запылился! — гоготнул какой-то забулдыга, но на него зашикали и даже дали подзатыльник.

Пока они перекрикивали друг друга и взволнованно шумели, я продумал, как буду вести это собрание, прошелся по системкам первых рядов и поднял руку.

Когда все стихли, я объявил:

— В общем так. Регламента у нас нет. Поэтому поступим просто. У кого болит, тот и спрашивает. Руку поднимать необязательно, а вот перекрикивать соседа — нежелательно. Годится?

— Годится! — нестройным хором откликнулся зал.

И тут всех перекричал Генка, водитель молоковоза и бывший зять Тайры Терентьевны.

— Николаич, вот скажи мне! — заорал он, приподнявшись и одернув свитер. — Пью я эти таблетки от давления с осени! Честно пью, каждое утро. И давление у меня теперь — хоть в космонавты записывай. Так вот я чего думаю: раз оно хорошее, может, и хватит уже? Чего химию зря жрать и печень садить?

— Гена, а хорошее оно у тебя почему? — спросил я.

— Ну… выровнялось, — моргнув, протянул он.

— Оно выровнялось, потому что таблетка каждое утро его выравнивает, — сказал я. — Бросишь, и оно, скорее всего, снова поползет вверх. А главное, некоторые таблетки резко отменять попросту опасно, так что дозу меняет врач, и не с потолка, а четко по твоим записям.

— Ой, да ладно! — махнул рукой Генка.

— Прохладно! Когда по мосту через реку идешь, ты же не рассуждаешь на середине, мол, раз уже почти перешел реку, значит, дальше можно и без моста обойтись? А?

В зале засмеялись, а Генка почесал затылок, прикидывая, и недоверчиво спросил:

— И что, всю жизнь теперь пить?

— Может, и всю жизнь, ничего страшного в этом нет, — ответил я. — А может, и меньше, потому что, как я уже не раз говорил, медицина развивается семимильными шагами. К примеру, уже ведутся испытания принципиально новых методов лечения гипертонии, и результаты очень обнадеживающие.

— Да на хрена вообще эти таблетки пить, доктор? — выкрикнул кто-то из зала. — Можно же и так понизить.

— Можно, — согласился я. — Само давление без всяких таблеток, если говорить упрощенно, можно снизить, сделав четыре самые главные вещи: сбросив вес, убрав лишнюю соль, потребляя поменьше спиртного и выходя на прогулки каждый день. Сделаешь это, и врач сам тебе дозу уменьшит. Только сделает он это, заметь, Геннадий, по цифрам тонометра, а не потому, что ему так в голову взбрело. Так что, если у тебя его нет, купи тонометр и измеряй утром и вечером, но с умом: сперва посиди спокойно минут пять, потом смеряй два раза подряд и оба числа запиши в тетрадку. С этой тетрадкой через месяц и приходи к доктору. И курить бросайте, мужики, и не ради давления даже, а чтобы вас однажды не свалил инфаркт или инсульт.

— А помнится, говорили вы, что специальным дыханием сбить можно? — крикнули из задних рядов.

— Немного можно. Показать? — Я оглядел зал. — Анатолий, иди-ка сюда.

Анатолий, сидевший рядом с женой Оксаной, заозирался было в надежде, что найдется другой Анатолий, но супруга уже подтолкнула его в проход. Сашуля затянула на нем манжету и запустила тонометр.

— Сто пятьдесят два на девяносто четыре, — объявила она.

— Ого, — пробормотал Толян. — Переволновался я.

— Не пугайся, у половины зала сейчас столько же, — сказал я. — Обстановка такая. А теперь давай-ка, Анатолий, дыши вместе со мной. Вдох на четыре счета, выдох на шесть. Выдох длиннее вдоха, это главное. Плечи опусти.

Минуты три весь зал дышал вместе с Толяном, и краем глаза я видел, что присоединился к толпе даже Борька Терновский на своей Камчатке. Потом Сашуля смерила давление Анатолия еще раз.

— Сто сорок на восемьдесят восемь, — сказала она.

Зал охнул, как будто им показали крышесносящий фокус, а я подытожил:

— Как мы все убедились, благодаря простейшему дыхательному упражнению цифры давления Анатолия пошли вниз. Только не обольщайтесь: один повторный замер ничего не доказывает. Половину результата тут дал просто покой — посидел человек, отдышался. В общем, само по себе дыхание не лечит и скорую не заменит. Это лишь способ успокоиться, сесть и по-человечески перемерить давление. Разволновался, подскочило… вот тогда и подыши. А лечит по-прежнему другое — прежде всего здоровый образ жизни и, при необходимости, таблетки.

Анатолий вернулся на место притихший и задумчивый. Оксана тут же отобрала у него шапку и зашептала что-то на ухо — судя по выражению лица, это было: «А я тебе говорила!»

— Сергей Николаевич, а у меня голова! — поднялась какая-то женщина, прижимая к груди сумочку.

Я не сразу ее узнал, но, присмотревшись, вспомнил бывшую соседку по дому Анатолия, маму интеллигентного алкоголика Игорька.

— Вот сяду перед телевизором, пару серий посмотрю… и все, полголовы отваливается, — пожаловалась она. — Прямо хоть не смотри.

— Так и есть, — подтвердил Игорек рядом с ней, и немедленно получил от матери сумочкой по колену.

— Мигрень у вас давняя, я помню, Людмила Степановна, — сказал я. — А мигрень включается чаще всего из-за конкретных триггеров, строго индивидуальных. Самые частые причины — это недосып, голод, кофе, когда воды мало пьете и экран без перерыва. Серия, вторая, третья, потом чай с печеньками вместо ужина… вот вам и причина мигрени.

— И что делать? — растерялась Людмила Степановна.

— Для начала заведите тетрадку приступов: заболело — запишите, что было за сутки до того. Спали сколько, ели что. Через месяц-два сами поймете, из-за чего мигрени, определите те самые триггеры. А потом просто старайтесь не допускать их.

— Так я же говорю, когда сериалы смотрю…

— В таком случае делайте перерывы между сериями хоть по десять минут. Встаньте, пройдитесь, в окно посмотрите…

— Корову подои! — хохотнул Генка.

— А я цитрамончик пью, — сообщила Людмила Степановна, бросив на Геннадия испепеляющий взгляд.

— Часто? — спросил я.

— Ну… — замялась она, перебирая ремешок сумочки. — Почитай, каждый день.

— Вот это бросайте, — строго сказал я. — Потому что обезболивающее в таком случае само начинает подкармливать головную боль: чем чаще пьешь, тем чаще она приходит. Получается замкнутый круг — болит, потому что пьете таблетки, а пьете, потому что болит. Выбраться из него можно, я вам распишу как.

— Да как же без цитрамончика… — совсем расстроилась Людмила Степановна и села.

А я продолжил:

— И последнее, это уже всем: если голова резко заболит так, будто вот-вот взорвется, или онемеет рука, или речь поплывет, то это уже не цитрамончик вам нужен, а скорая. Причем сразу, без раздумий и мыслей, мол, пережду, авось само пройдет. Может, и пройдет, а может, будет слишком поздно.

Народ посерьезнел, а Сашуля пристально обвела зал тяжелым взглядом, словно хотела сказать: я вас, товарищи, запомнила всех до одного, мотайте на ус, прослежу за каждым!

— А мне, Сергей Николаич, выходит, сладенькое теперь совсем нельзя? — спросила Клавдия, Генкина жена, и показала начатую конфету. — Мне соседка сказала, мол, дура ты, Клавдия, конфеты жрать, потому что после пятидесяти сахар — белая смерть.

— Соседке вашей физкульт-привет, — скептически усмехнулся я, и зал взволнованно зашумел. — Про «совсем нельзя» она, конечно, сгустила краски, но вот что я вам скажу, а вы уж сами решайте. Важно ведь вот что: сколько того сахара, и что вы едите вообще, и в каком порядке. Съешьте конфету на пустой желудок — сахар подскочит высоко. Съешьте ту же конфету после супа и котлеты — подъем будет мягче. А если после обеда прогуляться хотя бы десять минут — мышцы, как губка, втянут этот сахар из крови в себя и потратят на работу.

— Значит, можно сладкое все-таки? — с облегчением спросила Клавдия.

— Кто ж я такой, чтобы вам сладкое запрещать? — улыбнулся я. — Хотите — ешьте. Главное, чтобы сладкое было не вместо еды, а после, и уж точно не на ночь глядя. Но тут признаюсь: сам я стараюсь ничего сладкого не употреблять. Ничего хорошего сахар организму не дает, только вредит.

— А я мороженое люблю, когда тревожусь или нервничаю, — призналась соседка Клавдии.

— А вот от этой привычки лучше избавляться как можно скорее, — посерьезнел я. — Привычка заедать стресс не просто откладывается на боках. Это билет в один конец — к диабету, атеросклерозу, хроническому воспалению… Впрочем, это отдельная тема для разговора, не буду сейчас углубляться.

Следом солидно поднялся Чепайкин.

— У меня вопрос про колени, — торжественным голосом объявил всему залу он, откашлявшись и огладив пиджак. — На лестнице скрипят и стреляют. Помню, я в район ездил, там врач даже анализы не брал, просто сказал: артроз, дед, беречься надо. Я-то, конечно, берегу: лишний раз не хожу, все больше сижу.

— Ой, бестолочь, — громко сказала тетя Нина, и все рассмеялись. — Забыл, что ли, как Сергей Николаевич тебе говорил, что чем не пользуешься, то и ржавеет?

— Ничего я не забыл, только он не про это говорил, — отмахнулся Чепайкин и резко покраснел.

— И как, помогает вам, что вы больше сидите, Арсений Лукич? — спросил я.

— Хуже стало, — с достоинством признал Чепайкин.

— Потому что хрящ не мышца, — сказал я. — Права Нина Илларионовна, хрящ от покоя не отдыхает, а сохнет. У хряща своих сосудов нет, кормит его движение. Когда сустав работает, выделяется питательная смазка. А если лежать на диване, хрящ останется голодным.

— А я слышал, беречь колени нужно, — воинственно сказал Чепайкин.

— Беречь колено нужно от удара, а не от движения, — ответил я. — Это значит, не прыгать и не бегать по асфальту, не таскать тяжести. А ходить, плавать, кататься на велосипеде… — Я улыбнулся, увидев, как за задними рядами начали бегать Степка, Андрюшка и Борька Богачев, — Это все равно что подпитывать и укреплять колени. И мышцы хорошо качать теми же приседаниями, потому что чем крепче нога вокруг сустава, тем меньше ему самому достается.

— А хренопротекторы… или как там его? — Он обернулся на подсказку из зала и послушно повторил под добрые смешки односельчан: — Да, я же и говорю, хондропротекторы почему бы не пить? — старательно выговаривая мудреное слово, спросил Чепайкин. — Мне в аптеке присоветовали, второй курс уже допиваю.

— Честно? — переспросил я. — Наука их толком не подтвердила. Кому-то от них легче, спорить не буду, но за те же деньги куда больше толку, если походить к толковому инструктору по лечебной физкультуре и как следует укрепить ногу. Повторяю! Колено лечит движение и сильная мышца, а не хондропротекторы. И про вес не забываем. Вы знаете, что каждый лишний килограмм сверху давит на колено несколькими? Сбросите пять — колени почувствуют, будто вы с них все двадцать сняли.

— Как это? — удивился Чепайкин.

— А вот так, — сказал я. — Когда идете, вы же не просто ставите ногу на землю, нет. Сначала вы наваливаетесь на нее всем телом, потом мышцы вас тормозят, амортизируют… и снова отталкивают от земли. Поэтому каждый лишний килограмм веса давит на колено примерно четырьмя.

— Ох ты ж… — удивился Чепайкин и озадаченно почесал затылок. — Это сколько же я на них таскаю?

— Много, Арсений Лукич. Причем это не то что вы разок ногу подняли и поставили, а при каждом шаге. За день таких шагов тысячи набираются, вот и считайте. Пять килограммов сбросили, а коленям будто целый пуд с плеч… то есть с ног сняли.

— Так мне, значит, и ходить надо, и худеть желательно?

— Ага. Только без подвигов. Потому что, если вы завтра с дивана встанете и сразу десять километров пройдете, колени ваши, мягко говоря, охренеют. Начните понемногу. Походили, отдохнули, снова походили. И ноги укрепляйте. Тогда и вес пойдет вниз, и суставам полегче станет.

— Слыхал, Арсюнюшка? — громко спросила тетя Нина и зал грохнул. — А то расселся тут у меня. Все, с завтрева гуляем до озера, вокруг него и обратно, оба конца пешком!

— Нинюшка, так я разве против, — покладисто согласился Чепайкин, и зал аж задохнулся от смеха, припомнив небезызвестного персонажа с фильма «Любовь и голуби».

А громче всех хохотал дед Элай.

Когда смех улегся, я заметил, что Игорек ерзает и поглядывает куда-то назад. Я сначала подумал, что он из-за Венеры, севшей рядом с Елисеем, но потом понял, что дело в другом.

— Игорь, у тебя вопрос? — спросил я.

— Да не, я так… — Он покосился на мать, но все-таки решился: — Ну, короче, это. У меня же эти, как их… капли в нос. Короче, без них не дышу совсем. Уже год, наверно. Флакон в кармане, флакон у кровати. Это чего теперь, операция нужна?

— Год?! — ахнула Людмила Степановна. — Ты же говорил, насморк у тебя, Игоречек!

— Мам! — взмолился Игорек.

— Не нужна операция, — сказал я, сверившись с показаниями диагностического модуля. — И не насморк это давно, если уж на то пошло. Капли твои сужают сосуды в носу. Вот и прикинь сам. Год подряд ты сужаешь их химией, вот они и разучились делать это сами. Получается, ты, когда капли убираешь, сосуды разбухают, нос закладывает, и ты закапываешься снова. Замкнутый круг.

— И чего делать? — с надеждой спросил Игорек.

— Слезать с капель, что же еще, — ответил я. — Только сперва мне надо в этот нос заглянуть и понять, отчего его у тебя закладывало с самого начала, — от этого и способ зависит. Кого-то снимают разом, кого-то потихоньку, часто на время подключают лечебный спрей, чтоб не так мучиться. Зайди ко мне, посмотрю и распишу под тебя. Одно скажу заранее: недели две-три будет противно, так что готовься.

— Потерпит, — мрачно пообещала Людмила Степановна и так зыркнула на сына, что Игорек заметно приуныл.

Тут со стула у прохода поднялся сухощавый мужчина лет пятидесяти с чем-то в спортивном костюме.

— Позвольте и мне, доктор, — зычно проговорил он. — Вячеслав Тюльпанов я. Значит, бегаю я много лет и хочу подготовиться к марафону. А на снимке мне написали, что, мол, хрящ истончен. И жена возмущается, что, мол, добегаешься, Славик, до коляски. Кто из нас прав?

— Оба по-своему, — ответил я. — Само по себе истончение на снимке бега не запрещает, так что ваша жена преувеличивает. Но на самом деле решать лучше не по снимку, а по колену. Прислушайтесь, болит ли оно, проверьте, не отекает ли и как отвечает на нагрузку на следующий день. Если все нормально, то бегайте на здоровье, только с умом. Объем наращивайте плавно, без резких скачков, а не так, что обычно бегали двадцать километров, а потом начали сразу по тридцать. И дам вам тот же совет, что и Арсению Лукичу. Пару раза в неделю давайте ногам силовые нагрузки, потому что крепкие ноги поглотят импульс удара раньше, чем он дойдет до суставов. А марафон себе поставьте целью на год, не на весну, тут спешить нельзя. Иначе есть риск, что он для вас станет первым и последним.

— А говорят, бег вообще убивает колени, — скандальным голосом вставил кто-то, сидевший сбоку от Вячеслава.

— Скажу так. У сидячих колени болят чаще, чем у бегунов. Так что не бег убивает колени, а чрезмерные нагрузки на неподготовленные суставы, неудобная обувь, плохая техника бега и неудачная поверхность.

Поблагодарив за ответ, повеселевший Вячеслав сел и тут же начал что-то писать в телефоне.

Я хотел было сделать паузу, чтобы выпить воды, но тут не утерпела какая-то девушка. Поднявшись, она затрясла вскинутой над головой рукой, как в школе, и спросила:

— Сергей Николаевич, а про голодание что скажете? В интернете пишут, типа, посиди сутки без еды, и организм сам себя починит, сожжет все лишнее. Правда полезно?

— И правда, и не совсем, а главное, разговор о голодании долгий, на целую лекцию, — ответил я. — Коротко так: здоровому человеку день без еды ничего страшного не сделает, только оздоровит, но вот чудес, которые в интернете обещают… В общем, кому интересно всерьез, останьтесь после собрания, расскажу. А сейчас давайте про то, что у людей болит.

В этот момент Борька оторвался от блокнота и посмотрел на меня так, что сомнений не осталось — этот обязательно останется и послушает, а где надо и покритикует.

— Доктор, а мне про камень скажите, — попросила сухонькая старушка в белом платке из второго ряда. — На УЗИ нашли, в желчном. А он не болит. Дочка пугает: режь, мама, пока не поздно. А я боюсь.

— Молчит камень? — уточнил я. — Не болело ни разу?

— Ни разочка, — сказала она.

— Тогда и не трогайте, — сказал я, — пусть себе лежит. Раз камень нашли случайно, а желчный и протоки при этом в порядке и ни разу вас не беспокоили — обычно его не трогают, живут годами. И на УЗИ каждый год бегать не надо. Но вот когда камень даст о себе знать… К примеру, почувствуете колики, боль под правым ребром — тогда пора к хирургу. Ну а если боль сильная и не отпускает, да еще температура поднялась да желтизна пошла… Вот тогда уж точно нельзя откладывать — бегом в больницу.

— Откуда вообще эти камни берутся? — выкрикнула полная соседка старушки.

— Они появляются, когда желчь становится слишком концентрированной, — ответил я. — Тогда она кристаллизуется. Обычно такое происходит, когда в желчи, к примеру, слишком много холестерина, и его избыток выпадает в осадок в виде мелких кристаллов, которые затем слипаются и растут. Еще бывает, что желчный пузырь плохо сокращается, и тогда желчь застаивается, густеет, и кристаллы, опять же, растут. Но, как я уже сказал, сам камень может годами не беспокоить. Боль возникает, когда он перекрывает выход из пузыря или желчный проток…

В этот момент я осознал две вещи: что опять сбился на лекцию, оседлав любимого конька, и что зал слушает, затаив дыхание, как будто я рассказываю им что-то остросюжетное.

— Тут девушка спрашивала про голодание. Так вот, при быстром похудении и длительных голоданиях печень выбрасывает больше холестерина в желчь, а пузырь из-за редких приемов пищи сокращается слабее. Это тоже может стать причиной возникновения камней. Так что, если соберетесь худеть, не вздумайте морить себя резким голодом. Тогда желчь застаивается, и ваш молчавший годами камень может проснуться.

Убедившись, что я закончил, старушка закивала:

— Спасибо, милок! Вот и я дочке толкую: не болит — не трожь.

Я уже собирался закругляться, когда с заднего ряда поднялась еще одна немолодая женщина в темном платке. В Морках я ее видел, но по имени не знал. Она комкала в руках варежки.

— Доктор, а можно не про болезнь? — спросила она. — Вот вы все говорите: берегите себя, берегите. А я одна живу. Муж мой помер, дети разъехались, звонят на Новый год да на день рождения. Для кого мне беречься-то?

В зале стало тихо, потому что на такой вопрос ни у кого ответа не было. У меня, честно говоря, тоже.

— А вы к нам ходите, — ответил я. — Вот прямо сюда, в санаторий. Клуб этот мы теперь будем собирать постоянно, у тети Нины на кухне всегда есть чай, а весной нам понадобятся руки на огород, на клумбы и в сад — я как раз ищу, кому это дело доверить. Беречься для кого-то конкретного вовсе не обязательно. Приходите и увидите, сколько тут таких же, у кого дети разлетелись из гнезда. Вместе здоровье беречь легче.

— А вот и приду, — обрадовалась женщина и села. Тетя Нина тут же начала ей что-то говорить.

Потом было еще несколько вопросов, после которых Александра Ивановна встала рядом со мной и сказала:

— На сегодня все, дорогие гости. Пора и честь знать.

Спорить никто не стал, на том и закончили.

Расходились, впрочем, долго, потому что народ обступил Сашулю записываться в «Клуб здоровья», дед Элай стал агитировать за то, чтобы собирать со всех членские взносы, а кому-то Венера уже замеряла давление. Даже Диане нашлось дело: она раздавала всем заготовленные Сашулей листки со списком простых полезных привычек вроде дыхания 4-7-8 или вставания на цыпочки.

Кто-то в дверях пошутил, что после такого клуба, мол, не грех и принять для здоровья, но его застыдили бабы.

Стоило мне подумать, что наконец-то можно заняться своими делами, как я обнаружил перед собой человек двадцать во главе с той девушкой, спрашивавшей о голодании. За ними ухмылялся Борька Терновский, а рядом с ним с лицом человека, который своего не упустит, стоял Самарцев. Танюха тоже присутствовала и пожирала меня глазами. Понятно, ей тоже безумно интересно.

— Ну-с, коллега, про голодание вы обещали нам лекцию прочитать, — сказал Терновский. — Причем, как я понимаю, науке не противоречащую. Что ж, просим. Каникулы, торопиться некуда. Извольте.

И я тяжело вздохнул. Вот же зараза.





Глава 3


Я окончательно осознал, что шуточками отвертеться не выйдет, когда люди, не сговариваясь, начали подтягивать стулья и рассаживаться передо мной.

И тут кто-то из ушедших вернулся за чем-то, увидев, что еще все продолжается, и побежал за остальными. Кто-то кому-то перезвонил. И вот люди начали снова собираться, но уже спонтанно у входа в актовый зал.

Впереди устроилась та самая девушка, что и заварила всю эту кашу. Пока народ рассаживался, я перевел на нее взгляд и сфокусировался.





Елизавета Игоревна Ромашкина, 27 лет

6-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Надежда.

Биологический возраст: 36.





Присмотревшись, я ее вспомнил — видел в районной администрации. Тридцать шесть при паспортных двадцати семи, полновата, лицо усталое… Оттого, стало быть, и столь явный интерес насчет голодания.

— Ну что ж, раз такой вопрос… — начал я, всматриваясь в лица слушателей. — Только уговор. Рассказываю, как есть, но только то, что наука смогла доказать. И хорошее, и то, о чем сторонники голодания помалкивают.

— Вот и славно, — с довольным видом отозвался Терновский, но при этом съехидничал. — Жги, Епиходов.

— Тогда слушайте. О голодании во все времена говорили много, а в последнее время заинтересовались еще сильнее из-за аутофагии, за открытие механизма которой японский ученый Есинори Осуми получил Нобелевскую премию. Если говорить просто, это процесс, при котором клетки организма обновляются, причем для этого они перерабатывают и утилизируют свои поврежденные компоненты.

Терновский кивал, соглашаясь со сказанным, а Елизавета, не выдержав, подняла руку и спросила:

— И голодание включает эту аутофагию? Ведь так?

— Простите, как вас зовут?

— Лиза.

— Так вот, Лиза, — кивнул я, пока не став усложнять. — Голодание не включает, а усиливает аутофагию. Аутофагия у здорового человека идет постоянно.

— То есть голодание полезно? — продолжала давить Елизавета.

— Вы слишком спешите с выводами, — сказал я. — Сами посудите, Лиза, мы только что обсуждали бег. Бег тоже полезен. Но если деда Элая без подготовки отправить на марафон, пользы он не почувствует. Согласны?

Все закивали, а Танюха не выдержала:

— Точняк! Мы когда с Серегой бегать начинали, вообще пешком ходили поначалу! А один раз так ваще типа ползли.

— Ну вот, — улыбнулся я. — С голоданием то же самое. Важно ведь не только, какие процессы оно меняет, но и кто голодает, как долго и часто, и зачем. Да, нехватка питательных веществ может ее усилить, но точного часа, когда она якобы включается у человека, наука пока не установила. Есть только ориентиры. Так что, честно говоря, ответ такой: голодание может быть полезным, но не для всех.

— Но ведь все говорят, что оно полезно! — не сдавалась Лиза.

— Это потому, что людям свойственно искать легкие пути, — авторитетно вставил Терновский. — Ну а что, поголодал — и снова здоров как бык. Или разом сбросил двадцать кило. Так ведь, Епиходов?

Кивнув, я сменил тему:

— Давайте-ка пройдемся по тому, что вообще происходит с вашим организмом во время голодания. Прямо сразу после последнего приема пищи, чтобы было понимание процессов. По часам. Только имейте в виду, что все это примерно, сроки у каждого свои.

— Да это понятно, — закивала Лиза. — Я вон поем что, а через час опять жрать хочу. А муж может спокойно весь день без еды ходить и хоть бы хны.

— Об этом отдельно поговорим, а пока давайте возьмем здорового человека, который поел и лег спать, — начал объяснять я. — Первые четыре часа съеденное переваривается, кишечник всасывает питательные вещества, инсулин поднимается, печень и мышцы запасают глюкозу в виде гликогена, а свой жир не трогается.

— А потом? — спросила Танюха.

— А потом суп с котом, — остроумно пошутил профессор Терновский, но я с ним не согласился:

— Никакого супа на ночь глядя, ведь мы говорим о голодании. Так что идем дальше. Примерно через шесть-восемь часов ужин переварен. Инсулин снижается, и тело начинает тратить гликоген и понемногу доставать жир из запасов.

— Красота! — восхитилась Танюха. — Ты спишь, а жир сжигается! Поэтому ты говорил, что лучше ужинать часа за четыре до сна, Серега?

Какая-то бабуля на нее шикнула:

— Какой он тебе Серега, шаболда? Сергей Николаевич!

И мне пришлось вмешаться:

— Татьяна — моя лучшая подруга, поэтому ей простительно. Но вообще, Танюха, прошу не перебивать, а то лекция затянется до утра. И это касается всех. — Она кивнула, а я продолжил: — В общем, к утру инсулин уже низкий, и сахар в крови держится уже не из-за еды, а благодаря печени. Часть она выдает из запасов, а часть делает сама…

— Ты им объясни, почему ты все время на инсулин напираешь! — выкрикнул Борька.

Хмыкнув, я кивнул:

— Хорошо, сделаю небольшое отступление. Почему так важно, чтобы натощак у нас был низкий инсулин? Видите ли, из-за того, как многие из нас питаются, ткани хуже воспринимают инсулин, оттого и поджелудочная вынуждена выделять его больше, чтобы удерживать сахар нормальным. И это самый настоящий предвестник больших проблем. Ведь чем это грозит? Преддиабетом и диабетом 2-го типа, увеличением талии, повышенным давлением и холестерином, жировой болезнью печени… и все это ведет к многократно повышенному риску инфаркта и инсульта.

— И что делать? — испуганно спросила Лиза.

— Снижать инсулинорезистентность. И как раз в этом может помочь интервальное голодание. Не надо пугаться, все мы так или иначе голодаем, особенно ночью. Неслучайно breakfast, то есть, «завтрак» с английского, переводится как «прервать пост». Если не есть, как положено, часа три-четыре до еды, то как раз и получается двенадцатичасовое интервальное голодание, которое действительно помогает справиться и с лишним весом, и с повышенным инсулином. Есть более усиленные версии, когда человек питается в течение только десяти часов в день, скажем, с девяти утра до семи вечера, или шестнадцатичасовое…

— К делу переходи! — требовательно воскликнул Борька скандальным голосом. — Что ты сиськи мнешь, Епиходов?!

В общем, вел себя как настоящий профессор, так что мне пришлось немного ускориться:

— Ладно, вернемся к тому, что происходит с телом. После двенадцати-шестнадцати часов голодания многие ощущают ясность ума, а тело переходит в режим исцеления и обновления. Спустя примерно сутки запас гликогена тает, жир идет в дело бодрее, и печень делает из него кетоны. Это тоже топливо для организма, только, в отличие от жира, кетонами хорошо питается и мозг. Начинается исцеление внутренней поверхности кишечника, который наконец может заняться с собой.

— Что значит «наконец-то»? — спросил какой-то мужик. — А так что?

— А так он у вас все время занят перевариванием и усвоением пищи, — ответил я. — Мы же все время что-то едим. Максимум часов восемь-девять ночью обходимся без еды, и то многие сейчас и по ночам любят вкусно поесть. Справедливо?

Многие угрюмо закивали, а я продолжил:

— Вот то-то и оно. А ведь миллионы лет эволюции наши предки ели не по расписанию. Сегодня славно поохотились — наелись от пуза, а завтра не повезло, и могли надолго остаться без еды. Короче говоря, никакого трехразового питания, в лучшем случае обходились насекомыми, травками да корешками. И эволюционно наши организмы научились, что заниматься восстановлением и самоисцелением лучше всего в самый большой промежуток между едой, то есть ночью. А что сейчас? Все это нарушено! Завтрак, потом полдник, потом бутылку газировки выпил и на ланч, а там и до обеда рукой подать, потом опять перекусы, а дома уже нормальный полноценный ужин, после которого под сериальчик сам бог велел пивка с чипсами или мороженого перед сном. А то и сдобную булочку с изюмом. Ну и когда тогда телу заняться собой, если сахар и инсулин все время высокие?

Толстая женщина, шумно жевавшая шоколадный батончик и бесконечно шуршащая фантиком, смутилась и торопливо спрятала его.

— Но не будем о грустном, — сказал я. — Продолжим. Через сутки голодания резко снижаются многие неприятные симптомы ЖКТ вроде вздутия или синдрома раздраженного кишечника. Одновременно бешено возрастает уровень гормона роста, призванный защитить наши мышцы. К тридцати часам голодания идет всплеск BDNF, нейротрофического фактора мозга, благодаря которому улучшаются внимание, память и даже воображение, а также создаются новые нейроны.

От моих слов Лиза становилась все счастливее, словно я открывал ей секрет вечной молодости.

— К тридцати шести часам голодания все более-менее устаканивается. В этом режиме сахар и инсулин ниже, чем после обычной ночи, а жирных кислот в крови больше. Примерно тогда же клетки активнее обновляются и снижается воспаление. Верно, Борис Альбертович?

Терновский кивнул:

— В общих чертах.

— Ты, Сереж, главное скажи: похудеть-то на этом можно? — спросила Танюха.

— Точно! — подняла руку Лиза. — А то я после каждой диеты все назад набираю!

— Похудеть можно, — ответил я. — И вот тут самое интересное. Ведь почему после любой диеты, хоть кето, хоть какой другой, спустя максимум год все возвращается назад, а то и с прибытком? Потому что у нашего тела свое понимание о нормальном весе. Если ты годами весил сто кило, то эта сотка и считается твоим организмом правильной.

— Ты им объясни проще, как это работает, Епиходов, — встрял Терновский, ехидно улыбаясь.

— Объясняю. Вот вы, Лиза, почему вес назад набираете? Не потому, что вы слабая, а потому, что диета ваша — недоедание, причем каждый день. А когда такое происходит, организм решает, что настал голод, не путайте с голоданием, и начинает на всем экономить. Снижается обмен веществ, тепла тратится меньше, при этом усиливается чувство голода. Так наши гормоны устроены. И выходит, что на диете вы воюете не с лишней котлетой, а с собственным организмом. Оттого все диеты откатом и кончаются.

— А голодание, стало быть, не воюет? — спросила Танюха.

— В том-то и дело, что нет, — ответил я. — Если, к примеру, голодать по тридцать шесть часов в неделю… это, грубо говоря, с вечера воскресенья до утра вторника, зато потом есть нормально, тело только спасибо скажет. Ведь в сытые дни обмен веществ держится на уровне, и мышцам есть из чего строиться. А в голодный день организм спокойно тратит запасы. Кроме того, поголодать денек куда проще для многих, чем каждый день недоедать и стрессовать из-за этого. От жестких диет растет кортизол, а от него жир набирается еще быстрее. Проще говоря, один трудный день перетерпел — и снова живешь по-человечески. Впрочем, там и терпеть особо не обязательно. Тело быстро привыкает, и люди, которые регулярно голодают, вообще не страдают, наоборот, ждут с нетерпением этих дней, настолько хорошо они себя чувствуют.

Покосившись на Терновского, чтоб не придрался, я добавил:

— И это не мои рассуждения. Были исследования. Много. К примеру, изучали людей, голодавших по тридцатишестичасовой схеме. Через несколько недель у них снизился вес, но самое главное — ушел висцеральный жир, тот самый, что копится вокруг органов и вреднее всего. Также улучшилось соотношение жира к мышцам, полегчало и с сахаром, и с воспалением, и по сердечной части.

— Говорят, мышцы быстро тают на голодании, — спросил кто-то из заднего ряда.

— Верно, потому что уборка идет во всех клетках подряд, и в мышцах тоже. Организм не умеет сжигать только ненужное. Что попроще и поближе достать, то и берет. Но мышц организм подъедает немного. Да, часть аминокислот тело забирает, это точно, но, во-первых, не все идет из мышц, многое из поврежденных тканей, а, во-вторых, за такой срок потеря невелика, особенно если между такими днями ешь достаточно белка и даешь мышцам достаточную силовую нагрузку. Потому я и говорю: голодать надо с умом, а не просто поголодал, а в остальное время ешь пирожные и лежишь на диване.

Терновский хмыкнул, но спорить не стал. Однако внимание привлек, все посмотрели на него, и ему пришлось что-то сказать.

— Что ж, Епиходов, — проговорил он профессорским голосом, — на удивление трезво и грамотно ты рассказал. Я все ждал, когда ты скажешь, что голодание, мол, шлаки из организма выводит, но ты молодец, не пошел на поводу у всяких там интернет-экспертов.

— За шлаками — в металлургию, — хмыкнул я. — А я вернусь к теме. Итак, польза от голодания есть. Но важно помнить, что это не какое-то там чудо или, наоборот, наказание, а рабочий инструмент. И для многих он удобнее вечной диеты хотя бы тем, что все остальное время можно есть как обычно. Но! Есть важное «но»! Прежде чем кто-то из вас с завтрашнего дня бросит есть, запомните, кому голодать без врача нельзя. Диабетикам, особенно если на инсулине или на таблетках. Беременным и кормящим мамам. Тем, кто и без того худой. При больных почках, печени, при подагре. Всем остальным еженедельный разгрузочный день будет только на пользу. Главное, если почувствуете себя плохо, например, обморок случился, помутнение, сильный упадок сил или сердце вдруг заколотится, тут же прекращайте и ешьте. Ничего страшного, через недельку попробуйте снова.

— А выходить-то как из голодания? — спросил Самарцев. — Народ ведь после суток-полутора с голодухи на еду набрасывается и жрет!

— Вот набрасываться и жрать не надо, — ответил я. — Иначе все насмарку. Сел и поел спокойно, по-человечески, как обычно. Тем этот способ и хорош, что мудрить не надо.

Елизавета что-то быстро записывала в телефон, и азарта в ней только прибавилось. А вот Танюха смотрела с сомнением.

— Мне-то, Серега, с чего начать? — спросила она. — Может, мне типа прям завтра не есть? А то ты тут столько интересного понарассказывал, я аж загорелась.

— Почему бы и нет? — улыбнулся я. — Разве что начинать я советую с шестнадцати часов. То есть поели в шесть-семь вечера и все, до девяти-десяти утра ничего, кроме воды. На этом, наверное, закончим.

Народ загалдел, задвигал стульями; кто-то уже вслух прикидывал, дотянет ли до утра если уже не поужинает.

Уже в дверях я придержал Елизавету и сказал вполголоса, чтоб не при всех:

— А вы, Лиза, загляните ко мне отдельно как-нибудь, запишитесь у Александры Ивановны. Поговорим о вашем самочувствии, как его улучшить помимо голодания.

Она насторожилась, но все же кивнула и ушла.

Распаренный после душного актового зала, я накинул куртку и пошел на улицу немного проветриться.

А там на крыльце обнаружился еще один человек, которого я за всей этой лекцией и не приметил. Очень крупный мужчина лет сорока на вид мял в руках шапку.

— Сергей Николаевич, уделите минуточку, а? — взмолился он при виде меня.

— Вы что-то хотели спросить? — спросил я.

— Хотел. Только не при всех, если можно, — смущенно ответил он.

— Хорошо, пройдемся.

Мы прошли в мой импровизированный кабинет приема «Клуба здоровья». Пока он усаживался, я сфокусировал на нем взгляд.





Ведерников Павел Андреевич, 35 лет

6-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Настороженность.

Биологический возраст: 53.





— Павел, — представился он и протянул руку.

— Сергей, — сказал я, пожав ее. — Слушаю вас, Павел.

— Я, наверно, глупость спрошу… — пробормотал он. — Вы вот рассказывали про порядок еды, про ходьбу после обеда… А если человеку это все как мертвому припарка? Если он с детства толстый и всю жизнь толстый?

— Расскажите, — сказал я.

И он рассказал. Выяснилось, что полнота у них семейная, по материнской линии: мужики тяжелеют смолоду и до старости, женщины — после родов.

В двадцать четыре года Павел весил уже за сто тридцать. Чего только не пробовал, но вес не уходил.

Дошло до того, что он записался в проект похудения, где у него был тренер, а за победу вручали кубок. Три месяца он ел гречку с кефиром и зеленые овощи, тренировался через день до темноты в глазах, его давление прыгало, а под конец у него напрочь пропал вкус, потому что еда, по его словам, стала картонной.

Из всей группы проекта он стал единственным, кто не сорвался ни разу.

— Я почти тридцать кэгэ сбросил, — сказал Ведерников без всякой гордости. — Кубок дали, он у матери в серванте стоял. А потом…

— Все вернулось? — спросил я.

— Угу. За следующие полгода я набрал тридцать три. Причем ел-то уже по-человечески, без переедания, и в зал ходил, Сергей Николаевич, но все равно набрал! Все вернулось, еще и с добавкой! И вот тогда я понял штуку, с которой до сих пор живу: похудел я тогда не от здорового образа жизни, мать его так, а от обычного истощения. Ну, как в концлагерях. Думаю, ни черта мой организм не оздоравливался, а наоборот, подыхал. Потому и вес тогда уходил.

— Очень точная формулировка, — сказал я. — Врачи вам что говорят?

— Что говорят… Резекцию желудка, говорят, нужно делать. А я почитал про осложнения и решил: да ну ее. Живу как живу.

— Живете как живете, ну-ну… А живется-то вам как?

Ответил он не сразу. Лишь глянул с удивлением, потом опустил глаза и долго размышлял.

— Да как вам сказать… — выговорил Ведерников наконец. — Уставший какой-то я все время. Уж и не помню, Сергей Николаевич, когда с утра вставал бодрым. К вечеру совсем никакой делаюсь. Сперва на вес грешил. Потом решил, что в железе дело пониженном, находили у меня раньше. Только вот кровь сдать собираюсь уже год. Год, представляете? И ведь знаю все наперед: и какой анализ нужен, и врача какого спросить… А толку-то? Сесть да сделать — хоть тресни, не могу. Будто батарейка села, и все, так и живу с севшей.

Все эти его симптомы я уже видел в диагнозе Системы, но человеку важно, чтобы его выслушали, а уже потом давали советы.

— В общем, живу по кругу, — невесело усмехнулся он, и эта усмешка была кривой, словно он лимон съел. — Работаю, чтобы семью прокормить, ем и сплю, чтобы работать, терплю, пока дети не подрастут. Как робот. А ведь я, знаете, Сергей Николаевич, книжки писать хотел. Мечтал игры придумывать для компьютера, причем, знаете, такие… настоящие, в общем, чтобы с живым миром внутри, а не какие-то пострелушки.

— Книжки… — задумчиво проговорил я. — Попробовали хоть?

— Ну да, — кивнул он. — Одну книгу почти дописал… но не закончил.

— Почему? — спросил я.

— Да просто вот такое ощущение… что вот пока не дописал и никому не показал — книжка у меня получилась вроде хорошая. А если допишу, выложу, и окажется, что она на фиг никому не нужна? Тогда все, понимаете? Прощай, мечта. А так… получается, есть еще надежда.

— Глупости, — покачал головой я. — Ну, не понравится, ничего страшного, новую напишете. Мало кто первой же книгой в маститые писатели выбивается, Павел. Напишете другую…

Сказав это, я запустил эмпатический модуль и увидел, что главного он мне пока не сказал. Так и оказалось.

— Я, собственно, не за этим остался, — чуть помолчав, тихо сказал Ведерников. — У меня мать умерла. Три месяца назад.

— Соболезную, — сказал я.

— Она тоже полная была, всю жизнь. А под конец… Под конец стала набирать вес очень быстро, прямо на глазах. При этом почти не ела. Я же видел: не ела она! А весы каждую неделю — плюс два, плюс три. Ноги отекли — во, — показал он руками. — Врачиха районная сказала: ожирение, мол, садитесь на диету. А через месяц ее не стало… И я теперь сижу и думаю: это что же, и меня так? Это у нас наследственное такое, что ли, набирать и помирать?

Вот теперь все встало на свои места, потому что про мать — это была важная информация, которая дополнила показания Системы.

— Павел, — сказал я. — Давайте по порядку, потому что вы навалили на себя сразу три вины, и ни одна из них не ваша. Во-первых, то ваше резкое похудение в проекте. Вы же понимаете, что не слабак и не сорвались? Наоборот! Вы единственный из группы дотерпели до конца. А что вес потом вернулся, да еще с лишком, я же как раз на лекции объяснял, про голодание…

— На какой лекции? — удивился он, и я понял, что он не оставался.

— Ничего страшного, что пропустили, мне несложно повторить. В общем, при урезании калорий, при жестких диетах тело включает режим выживания — начинает беречь энергию на всех процессах и активно запасает жир. Вот такой вот парадокс. Страдает обмен веществ, гормоны голода сводят все мысли только на еду… У всех людей так, хотя у каждого по-своему. Так что то, что после диеты вы снова вес набрали, — это вполне нормальная картина: тело просто вернуло то, что считало нормой.

— А что начать ни одно дело не могу — это что? — спросил Ведерников.

— Отчасти это как раз из-за того неудачного опыта с похудением. Вы один раз в жизни поднатужились по-настоящему, и это вас чуть не убило. По крайней мере, тело ваше это так запомнило, причем накрепко. С тех пор вы и не стараетесь подсознательно, потому что вбили себе в голову, что все эти страдания и усилия тщетны, ничего не получится. Но открою вам секрет, Павел, это легко исправить. Это привычка, и ее просто нужно изменить. Начните с маленьких дел, которые легко довести до конца, как с теми же анализами на железо, и постепенно настроитесь на более позитивный лад. Помните, как в школе мы полы мыли в классе, когда на дежурство оставались? Сначала мыли первый ряд, потом второй, потом третий, а потом перед доской. То есть делили на небольшие участки. И дело двигалось. Так вам нужно к любому делу относиться: боишься большого объема работы — раздели на первый-второй-третий ряд и потихоньку делай.

Он кивнул, потом тяжело вздохнул и дрожащим голосом спросил:

— А вот то, что у мамы было?

— А вот про маму слушайте отдельно и внимательно, это самое важное, — сказал я. — Когда человек почти не ест, но быстро тяжелеет, да еще ноги отекают, — это очень редко из-за жира, потому что жир так не наращивается, он физически не успевает. Куда больше это похоже на воду, на отеки. А отеки — это никакое не ожирение. Скорее, так подают голос сердце или почки, случается, что и печень.

— То есть ее можно было… — И запнулся, сглотнул ком в горле.

— Не знаю, — честно ответил я. — Заочно, спустя три месяца, по одному только рассказу я ни диагноза не поставлю, ни причину смерти не назову, а врать не буду. И вы себя этим не казните: вы поверили врачу, так и положено. А вывод для вас другой. Да, наследственная полнота у вас и правда есть, с ней придется считаться всю жизнь. А вот то, что случилось с мамой, на простую полноту не похоже совсем — похоже на невыявленную болезнь. А такое сейчас лечится. Сердце и почки смотрят обычными вещами — осмотр, давление, кровь, моча, а дальше, к примеру, УЗИ. Понимаете?

— И что делать?

— Ну, вы же умный человек, Павел, — улыбнулся я. — Писатель. Попробуйте сами ответить на свой вопрос.

— Пойти в больницу и сдать анализы?

— Верно. А с результатами можете и к нам зайти, если доверия другим врачам нет, это объяснимо в вашей ситуации. Кстати, сдавайте не только на железо. Я заметил, что вы спину бережете и плечо — правую руку не поднимаете.

— Плечо я в январе потянул, так и не прошло толком, — нервно сказал он, чуть удивившись. — И спина, да, две грыжи находили. И изжога еще: чуть понервничаю или нагружусь, в глотке печет.

— Вот и разберем все по очереди, спокойно, — сказал я. — И изжогу уймем, дело нехитрое.

— А потом? — спросил он. — Опять гречка с кефиром?

— Ни в коем случае, — возразил я. — Никаких больше жестких диет и постоянного чувства голода, свое вы уже отголодали. Еда обычная, только белка побольше, а всякого мучного и сладкого поменьше. Сон. Тренировки силовые пару раз в неделю. Мышцы у вас, кстати, хорошие, база от того проекта осталась. Вес будет снижаться медленно, по килограмму-два в месяц, и это правильно: быстро вы уже пробовали, знаете цену.

— То есть можно обойтись без резекции? — просветлел лицом Ведерников.

— Про резекцию поговорим отдельно, когда будут анализы. Но помните, что это не капитуляция, в тяжелых случаях она работает лучше всего прочего, только делать ее надо с умом и наблюдаться потом всю жизнь. Есть и новые лекарства, серьезные, вроде той же «Тирзетты» на базе тирзепатида — это более современное поколение после «Оземпика», но о них поговорим тоже отдельно после анализов. В общем, рано вы нос повесили, Павел. В чудесные времена мы живем, вы уж поверьте.

— А я ведь смирился уже, — удрученно проговорил он. — Думал, дотяну лет до пятидесяти, как отец, и то ладно.

— До пятидесяти? — переспросил я. — Нет уж, планы придется пересматривать. И книгу свою, Павел, дописать не забудьте — запишусь к вам в первые читатели.

Павел улыбнулся просто, совсем по-мальчишески, и это для меня стало, пожалуй, лучшей наградой за весь проведенный «Клуб здоровья».





