Глава 1. Пепел и искра


На кухне «Норы» стоял густой, удушливый запах жареного свиного сала, который намертво въедался в занавески и старую деревянную мебель. Этот кухонный чад смешивался с резким ароматом дешевой мастичной полироли, образуя тяжелую завесу над длинным обеденным столом, от которой с непривычки першило в горле. Волшебные настенные часы монотонно тикали в углу, их тяжелые металлические стрелки с выгравированными именами постоянно скрежетали по медному ободу циферблата, переползая от отметки «В пути» к графе «Дома». Этот сухой механический стук оставался единственным нормальным звуком в доме, поскольку все остальные предметы непрерывно кряхтели, вздыхали, подрагивали и переругивались между собой.





Гарри сидел на шатком деревянном табурете у самого края стола, стараясь поджать ноги как можно ближе к животу и занимать минимум пространства. С той безумной ночи, когда Фред и Джордж выломали решетку на его окне и втащили его в салон летающего автомобиля под дикие вопли дяди Вернона, прошло около двух недель. Дядя тогда брызгал слюной с лестницы, угрожал вызовом наряда полиции и обещал заморить племянника голодом в запертом чулане до конца его дней. Несмотря на полную безопасность пребывания в доме семейства Уизли, Гарри по привычке просыпался в четыре часа утра от малейшего скрипа половиц. Его натренированный слух продолжал отчаянно искать лязг внешнего навесного замка на дверях чулана, хотя на двери спальни Рона болтался лишь кривой ржавый крючок от сквозняков.





Молли Уизли хлопотала у раскаленной пузатой плиты, крепко сжимая широкую деревянную лопатку покрасневшими от жара пальцами. Она с громким шипением переворачивала толстые куски бекона на тяжелой чугунной сковородке, раскаленные брызги жира летели во все стороны и шипели на металле. Каждый раз, когда лопатка в руке женщины резко взмывала вверх для очередного замаха, у Гарри болезненно сводило мышцы между лопатками и перехватывало дыхание. Его тело рефлекторно сжималось в ожидании болезненного удара, натренированное долгими годами жизни под одной крышей с Дурслями. Разум прекрасно понимал безопасность происходящего, однако въевшиеся животные рефлексы заставляли спину покрываться липким холодным потом, заставляя мальчика вжимать голову в плечи.





Здесь, среди этих громких рыжих людей и огромных тарелок с теплой едой, можно было дышать полной грудью. Кожа на лопатках всё равно продолжала помнить тяжелый кожаный ремень дяди Вернона с массивной металлической пряжкой. Тот самый ремень постоянно висел на латунном крючке в прихожей на Тисовой улице, снимаясь оттуда за любую малейшую оплошность, вроде пролитого на чистую скатерть молока или слишком громкого кашля.





— Так, мальчишки, быстро доедаем порции и собираемся, время поджимает! — громко скомандовала Молли, с такой силой хлопнув крышкой от деревянной хлебницы, что Джинни испуганно подскочила на своем стуле. — Время совершенно не ждет, нам предстоит торчать в Косом переулке до самого позднего вечера, нужно успеть купить целую гору учебников!





Рон уплетал свой завтрак с такой нечеловеческой скоростью, что куски непрожеванного тоста летели прямо на вычищенную цветастую скатерть. Мальчишка размахивал измазанной в масле вилкой перед самым носом Гарри, едва не выкалывая тому глаз при каждом эмоциональном взмахе рукой.





— С-слушай, Гарри, там такое дело... — забормотал Рон, давясь сухим хлебом и судорожно сглатывая слюну прямо на полуслове. — Фред утром болтал про магазин «Завитуш и Клякц», там на главной витрине выставили совершенно новую модель метел. Представляешь, они привезли «Нимбус-2001», это просто отвал башки, клянусь мерлиновой бородой! У моего старого «Чистомета» уже прутья отваливаются на лету, он едва тянет. Этот новый «Нимбус» запросто разгоняется до сотни миль в час за пару секунд, у него даже тормозные чары встроены прямо в отполированное древко.





Гарри вежливо закивал, изо всех сил стараясь изображать живой интерес к квиддичу, хотя его собственные мысли постоянно возвращались к той ночи. Перед глазами снова и снова вставала картина появления на подоконнике в спальне странного домового эльфа ростом не больше обычного заварочного чайника.





Огромные выпуклые глаза эльфа напоминали две переспелые сливы, они постоянно наполнялись крупными слезами, которые существо размазывало по лицу грязным уголком наволочки. Сама наволочка ужасно воняла сыростью, черной плесенью и гнилой картошкой из старого подвала. Писклявый, дрожащий голосок Добби срывался на сдавленный панический шепот каждый раз, когда на первом этаже раздавались тяжелые шаги тети Петуньи. Эльф бормотал про какой-то страшный заговор, про жуткую опасность для Гарри Поттера в этом учебном году, умоляя мальчика навсегда забыть дорогу в школу. Под самый конец разговора разгоряченное существо захлебнулось рыданиями, принялось лупить себя по длинным ушам и заговорило о неминуемой гибели на холодных каменных ступенях замка.





Раньше волшебство казалось Гарри надежным физическим щитом. Оно служило единственным реальным спасением от сырого чулана под лестницей, доказывая его право на существование в этом мире. Теперь выходило, что древний замок с огромными залами и привидениями готовит для него смертельную ловушку. Домовой эльф совершенно точно не стал бы так сильно рисковать собственной жизнью ради пустой глупой лжи. Существо колотило себя кулаками от ужаса собственной дерзости, дрожало всем своим тщедушным телом, продолжая умолять Гарри остаться у магглов.





— Эй, Гарри, прием! — Рон энергично помахал широкой ладонью перед его остановившимся взглядом, едва не задев очки. — Ты чего завис с открытым ртом? Я говорю, тебе же тоже надо взглянуть на новые метлы, у тебя собственной пока вообще нет, будешь летать на школьном бревне.





— Да, обязательно, — пробормотал Гарри, заставляя мышцы лица растянуться в слабой, неуверенной улыбке. — Обязательно посмотрим все витрины.





Молли торопливо подошла к каменному камину, сняла с высокой деревянной полки пузатый глиняный горшок, покрытый густой сеткой мелких трещин, и глубоко запустила туда свои пальцы. Внутри горшка лежал сухой серый порошок, тускло отсвечивающий при свете свечей мелкой серебристой пылью.





— Летучий порох, Гарри, замечательная вещь! — тут же подал голос Артур Уизли, с громким шорохом сминая в руках свежий номер «Ежедневного пророка». — Самый надежный, невероятно быстрый и абсолютно безопасный способ перемещения между всеми зарегистрированными волшебными домами нашей страны. Конечно, в нем полностью отсутствует та инженерная строгость, присущая вашему маггловскому метрополитену. Ах, эти замечательные поезда глубоко под землей, эти тяжелые железные вагоны, турникеты, бумажные билетики...





— Артур, будь так добр, — Молли сохранила совершенно ровный тон, сурово посмотрев на мужа поверх своих круглых очков. — Давай мы обсудим прелести маггловских турникетов в другой раз, когда у нас будет больше свободного времени. Мальчик первый раз в своей жизни стоит перед каминной сетью, он совершенно не понимает порядка действий.





Она резко обернулась к сыновьям, продолжая держать тяжелый глиняный горшок перед собой на весу.





— Перси, Фред, Джордж, давайте по очереди. Покажите гостю, как правильно шагнуть в очаг. Четко, без лишней суеты, проговаривая каждый свой шаг.





Перси выступил вперед с крайне важным видом, зачерпнул большую горсть серого порошка отработанным движением и аккуратно встал в тесный кирпичный очаг. Внутренности камина были покрыты густой черной копотью, пахнущей застарелым дымом. Перси бросил порошок под ноги, громко и невероятно четко произнеся:





— Косой переулок!





Серый порошок коснулся камней, под ногами Перси тут же с гудением вспыхнуло высокое пламя изумрудного цвета. Огонь выглядел ослепляюще ярким, обдавая стоящих рядом людей ощутимой волной холода. Через секунду Перси испарился в зеленой вспышке, из камина пахнуло горелой плотной бумагой и пережженным деревом. Следом за ним в очаг шагнул Фред, затем настала очередь Джорджа. Каждый из братьев в точности повторял одинаковую последовательность действий: быстрый бросок пороха на угли, громкий выкрик названия нужной улицы, изумрудный всполох холодного огня, мгновенное исчезновение без единого стона.





Гарри стоял у края вязаного ковра, судорожно сглатывая вязкую слюну, зажмурившись от ярких вспышек. Три раза подряд густое пламя проглатывало живого человека вместе с одеждой и обувью. Никто из них даже не попытался отскочить в сторону, никто не кричал от невыносимой боли сгорающей заживо плоти.





Разум одиннадцатилетнего мальчишки наотрез отказывался верить в безвредность этого жуткого процесса. Узкое кирпичное нутро камина, насквозь пропитанное многолетней сажей, давило на грудь своим мрачным видом. Гарри моментально вспомнил свой тесный чулан под лестницей в доме Дурслей. Ровно четыре фута в длину, два в ширину, скрипучая полка со старыми вонючими ботинками прямо над головой. В углу жил жирный мохнатый паук, с которым Гарри в итоге пришлось подружиться от тотального одиночества. В камине семейства Уизли было значительно светлее, кирпичи пахли сухими сосновыми дровами. Сама теснота каменного мешка заставляла сердце мальчика биться в горле, ладони мгновенно покрылись липкой испариной.





— Ну давай, Гарри, теперь твой черед, — Артур ободряюще положил свою широкую тяжелую ладонь ему на напряженное плечо. — Здесь совершенно нет ничего сложного, уверяю тебя, это абсолютно рутинный процесс.





Рон встал рядом, принявшись энергично кивать головой и тыкать длинным пальцем в сторону черной чугунной решетки.





— Да брось ты трястись, это реально проще простого! Я сам в первый раз шагнул в это пламя, когда мне едва исполнилось пять лет. Орал тогда от страха на весь дом, чуть легкие не выплюнул, зато сейчас вообще ничего не боюсь.





Гарри переложил в левую руку свою волшебную палочку из остролиста, сжав прочное гладкое древко до побеления костяшек пальцев. Правой трясущейся рукой он потянулся к открытому горшку, набрав крошечную щепотку серого летучего порошка. Мелкая магическая пыль оказалась удивительно легкой, просыпаясь сквозь сжатые пальцы от малейшего дрожания кисти.





В эту самую секунду перед глазами Гарри вспыхнуло воспоминание о кухне на Тисовой улице. Ему тогда едва исполнилось шесть лет, он с трудом дотягивался до плиты. Дядя Вернон пришел в невероятное бешенство из-за слишком медленного переворачивания подгорающей яичницы. Огромный мужчина цапнул ребенка за тонкое запястье своей толстой волосатой рукой, насильно подтащив маленькую детскую ладонь к открытой конфорке. Дядя с силой крутанул пластиковый вентиль подачи газа до упора. Синие языки пламени со свистом вырвались вверх, огненный жар моментально лизнул нежную кожу возле большого пальца. Мерзкий запах паленых волос и горящей плоти въелся в детскую память навсегда, перекрывая саму физическую боль от ожога. Дадли стоял за спиной отца, тихо хихикая и прикрывая свой жирный рот пухлой ладошкой. Гарри тогда научился терпеть пытки молча, поскольку у Дурслей за громкие слезы наказывали вдвое сильнее. Горячие капли просто катились по грязным щекам, впитываясь в воротник старой растянутой футболки.





Теперь эти добрые рыжие люди искренне предлагали ему добровольно шагнуть в темную каменную трубу. Ему нужно было собственными руками разжечь под своими ногами огромный костер.





— Не бойся, милый, — Молли ласково улыбнулась ему, перехватив край своего застиранного передника пальцами. — Мы шагнем следом за тобой прямо в ту же секунду, ты не останешься один. Главное правило — выговори адрес очень четко, предельно громко, стараясь не заикаться. «Косой переулок». Если запнешься хотя бы на один единственный слог, тебя может вышвырнуть в совершенно чужой камин на другом конце страны, прямо в лапы к незнакомцам.





Она произнесла эти слова невероятно спокойным тоном, словно предупреждала ребенка о возможности случайно пролить горячий чай на штаны. В воспаленном сознании Гарри эта фраза прозвучала смертельным приговором. Заблудиться в магическом мире. Оказаться в абсолютно неизвестном месте совершенно одному, без Рона, без этой шумной доброй семьи. Поверх этого свежего страха моментально наложилось ночное предупреждение безумного эльфа про гибель и заговор. Оба страха сплелись в тугой болезненный узел под ребрами, напрочь перекрывая доступ кислорода в легкие.





— Х-хорошо, — с огромным трудом вытолкнул из себя Гарри, почувствовав мерзкий привкус желчи на языке. Голос получился писклявым, сорванным, невероятно жалким.





Он заставил себя сделать шаг вперед, ступив на холодный потрескавшийся камень очага. Застарелая жирная сажа мягко просела под резиновыми подошвами его поношенных кед. Гарри поднял правую руку с зажатым в потном кулаке порошком. Он набрал в грудь побольше воздуха для громкого выкрика, случайно вдохнув густое облако сухой летучей копоти. Эта едкая пыль поднялась в воздух от прыжков трех братьев, она еще не успела полностью осесть на кирпичные стены узкого дымохода.





Горло Гарри мгновенно перехватило сухим, режущим спазмом.





Пальцы мальчика сами разжались от неожиданного приступа удушья. Серый порошок бесконтрольно посыпался вниз на остывшие угли. Вокруг его ног с оглушительным воем тут же взметнулся высоченный столб зеленого огня. Этот выжигающий сетчатку свет моментально отозвался в памяти самым страшным кошмаром. Точно такой же ядовито-зеленый свет когда-то давно осветил его детскую, сопровождая предсмертный крик матери. Память тела сработала молниеносно: легкие сжались в крошечный комок, горло окончательно перекрыло от панической атаки.





Вместо понятного, чистого выкрика из его пересохшего рта вырвался лишь рваный, булькающий кашель:





— К-к'сой... крхр... а-ка... лю... хкх-рр...





Древняя дымоходная сеть Британии не смогла распознать эти изувеченные, сдавленные звуки. Магическая навигация приняла этот бессвязный хрип за пустой фоновый шум, расценив действие как запуск команды без указания конкретной точки назначения.





Уютная кухня семейства Уизли мгновенно размылась перед широко распахнутыми глазами. Белые лица Молли и Артура превратились в нечеткие бледные пятна, словно кто-то грубо размазал краски мокрой грязной тряпкой. Всё пространство вокруг Гарри сильно дернулось, накренилось набок, с тошнотворным свистом закрутившись вокруг его собственной оси.





Мир сорвался с креплений.





Мимо лица мальчика с бешеной, неестественной скоростью понеслись темные чугунные решетки. Их были десятки, сотни штук. Они мелькали так невыносимо быстро, что глаза физически не успевали зацепиться за малейшую деталь. Воздух вокруг оглушительно визжал, прорезаемый диким безостановочным вращением. Этот высокий свист заложил уши плотнее любой ваты, вызывая острую боль в барабанных перепонках. Гарри летел, падал, крутился волчком одновременно, полностью потеряв представление о законах гравитации. Каменная труба оказалась бесконечным, запутанным переплетением сотен каминов по всей территории волшебной Британии.





Перед слезящимися глазами на доли секунды вспыхивали обрывки чужих жизней. Грязные медные кастрюли на обшарпанной желтой стене. Портрет хмурой морщинистой старухи в белом чепце, сурово взирающей в пустоту. Темный пыльный коридор с единственным сломанным табуретом у оборванных обоев. Каждая картинка врезалась в мозг на краткий миг, тут же исчезая в зеленом круговороте.





Дикое, первобытное одиночество с размаху ударило Гарри прямо в сердце. Он летел в этой гудящей темноте абсолютно один. Сила камина оторвала его от Рона, от доброй суетливой Молли, от чудаковатого Артура. Первые люди в его жизни проявили к нему искреннее тепло, теперь он потерял их навсегда. Перспектива вывалиться из камина прямо в гостиную каких-то злых незнакомых колдунов пугала его до дрожи в коленях, заставляя желудок сжиматься от ужаса. В чулане под лестницей хотя бы висели знакомые дырявые носки, скрипели привычные деревянные ступеньки. В этой зеленой трубе не существовало вообще ничего спасительного.





Тело одиннадцатилетнего ребенка моментально вспомнило старый въевшийся страх. Гарри вспомнил свои ощущения во время трехдневного заточения в чулане на вонючем полосатом матрасе. Дядя Вернон запер его там за случайную покраску парика школьной учительницы в синий цвет. Мальчик совершенно не умел управлять этой странной пугающей силой в детстве, он продолжал бояться ее и сейчас. Он вспомнил мерзких жирных пауков, ползающих по его шее в полной темноте. Он вспомнил суровый приказ дяди Вернона не сметь издавать ни единого звука под страхом жестокой порки.





Дыхание окончательно сбилось в судорожных всхлипах. Черная вонючая копоть намертво забила рот и нос. Гарри снова зашелся тяжелым надрывным кашлем, бесполезно ловя ртом ядовитый воздух. Дикая паника полностью захлестнула детское сознание. Разум перестал справляться с этим невыносимым ужасом, заставив организм включить глубинные защитные механизмы.





Из самой груди, из того места, где пряталась древняя стихийная магия, вырвался мощный сгусток сырой силы. Эта энергия не требовала волшебных палочек или заученных латинских слов. Неконтролируемый выброс чистой магии со всего размаха ударил в аккуратные, выверенные веками навигационные чары дымоходной сети, рассчитанные на упорядоченное перемещение взрослых волшебников.





В это самое мгновение Гарри сорвал голос, отчаянно позвав маму.





Мальчик совершенно не планировал этого делать. Из его забитого мерзкой сажей горла вырвалось самое простое детское слово. Последний раз он произносил его вслух в возрасте четырех лет, окончательно осознав свое полное одиночество.





— Ма... мам...





Писклявый голос полностью потонул в грохоте и свисте вращающегося потока. Сажа толстым слоем залепила пересохшие губы, мальчик заставил их шевельнуться еще один раз, выдавив из себя едва слышный сипящий шепот:





— Мама... пожалуйста...





Гарри прекрасно знал правду о ее смерти. Тетя Петунья миллион раз повторяла ему лживую историю про пьяную автомобильную аварию. Звать на помощь мертвого человека было абсолютно бесполезным занятием. Потерянный, до смерти напуганный одиннадцатилетний ребенок, летящий внутри темного каменного вихря, перестал рассуждать логически. Его дрожащее тело просто вспомнило инстинктивное правило выживания: в момент смертельного ужаса нужно звать маму.





Предел допустимого психологического напряжения был окончательно пройден. Накопившаяся внутри дикая магия вырвалась наружу всей своей плотной массой, опустошая внутренние резервы ребенка до самого дна.





Навигационные чары каминной сети Британии держались столетиями без единой ошибки. Система состояла из сложнейших древних рун. Выброс дикой, спрессованной животным страхом силы врезался в гладкие стены этой упорядоченной системы изнутри, разрывая тонкую магическую ткань на куски.





Зубы Гарри заныли от омерзительной резкой боли, словно он прикусил оголенный электрический провод. Пространство вокруг него издало чудовищный скрежещущий звук, от которого из ушей едва не пошла кровь.





Каминный коридор лопнул.





Стенки волшебного тоннеля разорвались с оглушительным сухим треском. За рваными краями разрушенной магической трубы открылась бесконечная пустота.





Вокруг выросла стерильная, слепящая белизна. В этом месте напрочь отсутствовали понятия верха, низа, запаха или звука. Гарри вывалился из каминной сети целиком, пробив рунный фундамент, свалившись в глубокую щель между мирами.





Сила гравитации отключилась в одно мгновение. Воздух больше не поступал в легкие мальчика по причине полного отсутствия кислорода в этом пространстве. Тело Гарри плавно зависло в белой пустоте, став невероятно легким. Застиранная серая рубашка на его плечах перестала давить на кожу.





Пальцы его левой руки, насмерть сжимавшие волшебную палочку из остролиста все эти страшные секунды, начали медленно разжиматься. Сведенные судорогой мышцы окончательно перестали слушаться разума. Палочка с пером феникса выскользнула из потных пальцев. Кусок дерева плавно перевернулся в воздухе, окончательно растворившись в молочном фоне.





Рот Гарри снова широко открылся для судорожного вдоха. Звук полностью исчез. Перед самым отключением сознания Гарри успел вспомнить старую скрипучую раскладушку в спальне Рона, пестрые бумажные фантики от шоколадных лягушек на неровном деревянном полу и запах жареного бекона на кухне.





Пламя в камине «Норы» схлопнулось с невероятно резким, хлестким звуком. Зеленый огонь погас мгновенно, не оставив после себя даже кучки тлеющих красных углей.





Очаг остался абсолютно пустым.





Мерзкий запах перегретого металла и озона, обычно висевший у камина пару минут после прыжка человека, исчез за несколько секунд. Старые кирпичи, секунду назад излучавшие мощный жар, покрылись ледяной испариной. Молли машинально протянула трясущуюся руку к кладке, сдавленно вскрикнув от болезненного соприкосновения с ледяным камнем.





Волшебные часы на стене издали противный сухой треск. Металлическая стрелка с выгравированным именем Гарри дернулась в сторону. Молли лично вырезала эту надпись неделю назад ради комфорта сироты в их доме. Стрелка соскочила с привычного круга, с громким металлическим скрежетом процарапала циферблат, намертво замерев на самом краю диска. Кусок металла остановился вплотную к красному сектору «Смертельная опасность». Стрелка застряла за пределами всех девяти размеченных секторов прямо на пустом деревянном поле.





Она указывала в никуда.





Рон, застывший в шаге от очага с зажатой в кулаке порцией серого порошка, удивленно захлопал ресницами. Он перевел взгляд на пустую чугунную решетку. Посмотрел на серую пыль в своей грязной ладони. Снова уставился на черные кирпичи.





Мальчишка совершенно не понимал масштаба катастрофы. Перси шагнул в огонь, исчезнув без следа. Фред проделал то же самое. Джордж последовал за братьями. Гарри шагнул в камин, запнулся, и, судя по всему, просто вывалился из соседнего дымохода или зацепился мантией за выступ кирпича.





Рон беззаботно пожал плечами, сделав уверенный шаг к очагу.





— Ну ладно, теперь моя очередь лететь в этот Косой переулок.





— Рон! Назад, быстро!





Пальцы Молли с безумной силой впились в ткань его куртки на плече. Женщина рванула сына назад к столу. Рон споткнулся о собственную ногу, едва не рухнув на спину. Серый порошок высыпался из его раскрытой ладони прямо на ворс вязаного коврика.





— Мам, ты чего творишь? — возмущенно завопил он, торопливо вытирая испачканные сажей пальцы о старые штаны. — Нас же Гарри там ждет! Он уже сто процентов пялится на витрину с метлами, я его знаю!





Молли не смогла выдавить из себя ни единого слова в ответ. Кожа на ее лице приобрела пепельно-серый оттенок, лямка грязного передника сползла с плеча, обнажая ключицу.





— Рон, — невероятно тихо и хрипло выговорила она, глядя стеклянными глазами в стену. — Гарри пропал.





— В смысле пропал? Куда пропал? — Рон быстро-быстро замигал, открывая и закрывая рот. — Он же только что стоял прямо на этом самом коврике, я клянусь...





Артур Уизли продолжал неподвижно сидеть у обеденного стола. Его любимая курительная трубка выпала из ослабевших пальцев, звонко стукнулась о деревянный край столешницы, укатившись под стул. Мужчина даже не шелохнулся. Его министерский мозг судорожно перебирал все известные инструкции по работе каминной сети Британии. За долгие пятнадцать лет унылой службы в Министерстве он читал сотни докладных записок о сбоях в дымоходных сетях. Остывание кирпичей, резкий обрыв теплового следа, банальное застревание толстых волшебников между станциями распределения.





Все эти проблемы всегда объяснялись простейшей механической поломкой внутри кирпичной трубы.





— Он застрял где-то в самой сети, — деревянным голосом произнес Артур, медленно опираясь руками о стол и поднимаясь со стула. Его тон звучал преувеличенно спокойно, словно он зачитывал скучный параграф из толстой служебной инструкции. — В буферной зоне распределения потоков. Где-то на территории Англии. Он совершенно точно жив. Нам нужно немедленно выяснить, в каком именно дымоходе его зажало.





Это логичное объяснение оставалось единственным спасительным вариантом, укладывающимся в его картину мира. Мысль о межпространственном прорыве не имела ни единого шанса зародиться в голове чиновника. Одиннадцатилетний тощий ребенок не обладал достаточным магическим потенциалом для пробивания ткани реальности. Подобных прецедентов не происходило ни разу за всю долгую историю волшебного мира.





— Где именно, Артур?! — голос Молли сорвался на оглушительный визг, она вцепилась руками в собственные волосы. — В каком именно проклятом камине он застрял?!





Артур продолжал молчать. Он неотрывно смотрел на ледяной, покрытый серой сажей очаг. Он твердо верил в нахождение Гарри в пределах Британских островов. В границах знакомой им сети.





А в это самое время волшебная палочка из остролиста продолжала бесшумно кружиться в абсолютной слепящей белизне между мирами. Она медленно отдалялась от разрушенного энергетического прохода. Ее хозяин падал сквозь глубокую щель в самом основании реальности, стремительно удаляясь от знакомой Вселенной. В этом месте не существовало карт, знакомых заклинаний и привычных законов физики. В этом месте никто из стоявших у остывшего камина не смог бы его отыскать, сколько бы они ни рвали голосовые связки, выкрикивая его имя в пустоту.





Глава 2. Чужое пламя


Стекло медленно отдавало холод в ладонь, пока Реджина Миллс сидела в темной гостиной дома на Миффлин-стрит. Желтый свет уличного фонаря отражался на дне стакана с яблочным сидром. Она сделала один глоток около восьми вечера. Ей нужно было почувствовать кислятину на языке ради стимуляции рецепторов. После этого женщина просто держала толстый граненый стакан в пальцах. Тяжесть посуды занимала руки, помогая скрыть мелкую мышечную дрожь от сильного нервного перенапряжения.





На верхнем этаже молчал телевизор, никто не скрипел ступенями на лестнице. За пределами газона с ровно подстриженной травой жители Сторибрука заканчивали ужинать и готовились ко сну. Внутри грудной клетки Реджины растекалась тупая физическая боль из-за фантомного привкуса железа во рту (очень четкий физиологический симптом острого предательства). Эмма Свон прыгнула во временную воронку, забрала из прошлого Мэриан и притащила ее в этот год. Жена Робина Гуда сейчас сидела в местной закусочной и снова дышала общим воздухом. Взгляд Робина в момент встречи с женой отпечатался на внутренней стороне век Королевы намертво. Стоило закрыть глаза хотя бы на миллиметр, расширенные зрачки стрелка стояли перед лицом.





Организм требовал немедленно снести защитные барьеры города. Ей хотелось швырнуть заклятие прямо в лицо Эммы и спалить пару ближайших кварталов до кирпичного основания. Реджина сжала бокал так сильно, что грани впились в подушечки пальцев до микроскопических кровоподтеков. Вчера Генри смотрел на нее покрасневшими глазами и слезно просил поверить в хороший конец (он фанатично верил в концепцию счастливых сказок). Из-за этих просьб она рискнула довериться людям и в итоге осталась одна. Женщина сглотнула сухой воздух, откинув голову на спинку дорогого кресла из натуральной кожи. Ей придется ходить на работу каждое утро на голом упрямстве. Она перетерпит всё ради сохранения нормального пульса сына.





Замурованная еще в восьмидесятых годах каминная ниша взорвалась с грохотом падающего подъемного крана. Комната тут же наполнилась белой пылью от лопнувшей декоративной штукатурки. Свет от магического удара залил антикварный стол, стены и персиковый ковер на полу. Оттенок свечения оказался химическим, кислотно-зеленым. В воздухе запахло расплавленной проводкой и озоном после грозы. В локальной магии Сторибрука такого цветового спектра исторически не существовало. На ворс ковра шлепнулось что-то весом в килограммов тридцать. Посыпались куски грязных кирпичей, поднимая серое облако.





Реджина отреагировала до первичного осмысления фактов. Въевшаяся привычка из прошлых боевых действий заставляла тело действовать в миллисекунды. Сидр испачкал обивку кресла, бокал покатился под низкий стол со звонким стуком. Через мгновение женщина стояла на расставленных ногах, выставив правую руку на уровень ключиц. В центре ее ладони зашуршал заряд багрового огня размером с бейсбольный мяч. Температура в комнате взлетела до отметки засушливого лета, стягивая кожу на щеках. Реджина прищурилась, сканируя запыленный кусок пола возле камина в ожидании вооруженного противника.





Свет зеленого портала погас окончательно. На ковре среди черной сажи и камней лежал тощий ребенок в гигантских серых вещах. Его свитер казался грязным мешком из-под картошки. Огонь в руке Реджины сразу сменил ритм пульсации. Края воротника мальчика воняли горелой дешевой синтетикой и сыростью. Он приподнял голову, машинально поправив на измазанном носу треснутые круглые очки. Он задыхался, широко открывая рот. При этом его взгляд зафиксировался прямо на пульсирующем шаре в ладони хозяйки дома.





Пацан проигнорировал открытый коридор. Он не стал бежать к выходу, потому что явно успел усвоить абсолютную бесполезность любых попыток бегства перед кем-то превосходящим в габаритах. Мальчик вжался грудью в испорченный ковер. Опираясь на расцарапанные грязные ладони, он спиной вперед дополз до стены. После глухого удара затылком о деревянную панель его худые ноги подкосились. Он прижал колени к груди, плотно обхватив голову руками. Между предплечьями оказались зажаты уши, лицо полностью спряталось в рукава огромной толстовки. Дыхание превратилось в поверхностные, очень тихие вздохи. Ребенок завис в фазе ожидания сильного физического удара и последующего наказания.





В этом уродливом клубке конечностей напрочь отсутствовала показушность. Сработала стандартная нейробиология — мышцы автоматически принимали защитную позу от ударов по почкам и лицу. Суть заключалась в простом выживании за счет максимального сокращения площади тела. В горле Реджины пересохло. На фоне запаха сажи всплыли каменные сквозняки замка её отца из Зачарованного Леса. Женщина вспомнила мертвенно-бледное лицо Коры перед тем, как звонкая пощечина матери отбросила ее собственное молодое тело к стене. От спазма страха в таких случаях всегда перехватывает кислород в легких. Реджина много лет назад точно так же спала в позе эмбриона под тяжелым бархатным одеялом, мечтая исчезнуть с радаров родительницы. Тысячи сложных заклятий так и не стерли эту информацию из ее мышечной памяти. Возле разоренного камина на полу сидел человек со стопроцентно аналогичным диагнозом покалеченной психики.





Багровый заряд над ладонью с шипением исчез. Резкий перепад температуры спровоцировал слабый сквозняк в гостиной. Реджина разжала вспотевшие пальцы, сняв полную боевую готовность, и шагнула вперед на полметра.





Мальчик сразу вздрогнул. Лопатки еще плотнее вдавились в жесткую деревянную обшивку стены.





— Стой на месте, — тихо произнесла Реджина самым низким, глухим тоном, на который была способна ее гортань в тот момент.





Она очень медленно опустилась коленями на испорченный грязью ворс, игнорируя намокающую дорогую ткань брюк. Между ней и ребенком оставалось около полутора метров. Если сократить это расстояние, сработает триггер вторжения, обеспеченный гипервентиляцией легких и паникой.





— Тебя здесь никто пальцем не тронет.





Она озвучила этот факт вслух. Произнесла фразу сугубо ради соблюдения протокола работы с травмированным объектом. Мальчик приподнял локти. Из-под сальной челки на нее уставились глаза цвета обычной весенней травы (никакого ядовитого подтекста портальной магии в них не было). Зверский ужас первых секунд понемногу отступал, уступая место осторожной оценке рисков.





Под слоем сажи на худых руках мальчика проступали зарубцевавшиеся белые шрамы. Нити повреждений пересекались между собой сеткой по всем запястьям. Женщине хватило пары секунд для определения диагноза. Полосы указывали на систематические повреждения тупыми и острыми предметами на протяжении нескольких лет. Задавать вопросы про имена и способы перемещения по мирам сейчас было нельзя. Давление на сломанный детский разум обычно дает эффект плохой истерики. Реджина демонстративно вытянула правую руку с раскрытой пустой ладонью вперед. Она звонко щелкнула пальцами. Сразу после этого фиолетовый дым соскользнул с ее ногтей к полу.





На ковре появилась тяжелая керамическая кружка. Горячий напиток генерировал обильный пар, источая плотный запах растопленного молочного шоколада и жареного маршмэллоу. Реджина специально оставила угощение на нейтральной территории между своими ногами и его кроссовками. Мальчик сам должен был принять решение — остаться сидеть у плинтуса или выпить жидкость. Пацан уставился на какао, его зрачки расширились от напряжения, в повисшей тишине послышался влажный звук проглоченной слюны. Спустя пару минут худая ладонь вытянулась вперед. Грязные пальцы со следами запекшейся крови коснулись горячей керамики, проверяя уровень температуры. В следующее мгновение пацан рывком прижал кружку к груди двумя руками. Локти уперлись в живот для безопасности, он начал быстро и глубоко вдыхать исходящее тепло.





Процесс контакта установился. В ту же секунду сработал звонок у входной двери, наполнив тишину неприятным электронным визгом. Гарри подскочил на месте, плеснув часть какао себе на колени серых брюк.





Реджина поднялась на ноги. Сигнализация защитного купола отправила шерифу Свон координаты пробитой барьерной границы города. Следовательно, Эмма примчалась по протоколу.

— Сиди здесь с кружкой. Я проверю дверь и вернусь, — монотонно распорядилась брюнетка, сделав несколько шагов спиной назад ради расширения его безопасной зоны.





В прихожей веяло холодом с улицы. Реджина выровняла осанку, поправив лацканы испорченного костюма. После открытия позолоченного замка в проеме показался силуэт в потертой красной кожанке. Эмма тут же уперла подошву тяжелого ботинка в стык порога. Блокировка двери была очевидной полицейской привычкой. Вокруг Свон слегка искрило магией (классическая защитная реакция Светлой на аномальные колебания энергии). Брови Эммы сошлись на переносице. Уличный свет резкими тенями выделил две носогубные складки тревоги на ее уставшем лице.





— Чего тебе, Свон? Закусочная У Бабушки закрылась по техническим причинам? — Реджина заблокировала видимость коридора всем своим корпусом.





Эмма попыталась заглянуть ей за правое плечо, водя глазами по темным углам прихожей.

— Кончай юлить. На центральной улице взрыв шандарахнул так, что в участке телефонные линии отвалились. Барьер порван в этой зоне. Я захожу внутрь и провожу проверку.





Рука блондинки в красном рукаве потянулась к плечу Реджины с намерением физически убрать помеху с прохода. Миллс сжала чужое запястье с хрустом костей на грани перелома. Эмма шумно выдохнула и отшатнулась от боли. Реджина смотрела прямо перед собой ледяным взглядом профессионального убийцы (весь гнев из-за Мэриан временно испарился, уступив место голому, машинному расчету).





— Очень внимательно следи за артикуляцией, шериф Свон. Документы на этот земельный участок лежат в моем сейфе. Лицо за дверью находится в статусе моего гостя. Ты прямо сейчас убираешь свой ботинок с моего порога. Потом ты возвращаешься к своей уродливой желтой колымаге и катишься обратно в участок жевать пончики.





Эмма попыталась вырвать свою руку, упершись в стальную хватку на предплечье. Спасительница прекрасно помнила этот пустой взгляд. Миллс точно так же смотрела на своих жертв до походов к Арчибальду и до всяких идей о всепрощении. Это была проекция власти, способная легко оторвать человеку голову без капли сомнений.

— Энергетика у пробоя нездешняя! Моя должностная инструкция требует зафиксировать нарушение периметра и обеспечить безопасность гражданским лицам.

— Даю ровно шестьдесят минут, — чеканя звуки, сказала Реджина и убрала руку от чужой куртки. — Через один час делай любые свои дурацкие тесты. Сейчас твое присутствие сломает психику живому существу.





Шериф растерла ноющий сустав. Вступать в рукопашную драку с Королевой на ее территории обычно заканчивается сгоревшим фасадом особняка и кучей раненых вокруг.

— Один час. Запускаю таймер на часах, — процедила Эмма и спустилась на влажный цемент уличных ступеней. — В случае затягивания сроков приеду выносить окна.





Толстая дубовая дверь закрылась. Замок герметизировал помещения, отрезая уличный шум ночных улиц. Миллс сделала глубокий вдох, сбрасывая состояние холодной машины для убийств, и быстро зашагала обратно по паркету в сторону камина.





В комнате кое-что изменилось. Пацан сменил позицию и сел прямо на ковре, удерживая наполовину опустошенную кружку двумя ладонями на уровне груди. Над верхней губой засохла светлая полоса от шоколадной пены. Это странно контрастировало со слоями серой грязи на его скулах. При появлении женщины мальчик сфокусировал зрение на ее обуви. Он анализировал темп и амплитуду чужих шагов (типичная тактика просчета угрозы со стороны агрессора). Реджина не пошла к дорогим диванам. Она пригладила края брюк ладонями и села прямо на ковер со скрещенными ногами прямо перед ним. Визуальная высота глаз сравнялась. Признаки физического доминирования пропали. Теплое какао продолжало издавать аромат ванили и сахара. Ребенок зафиксировал отсутствие у Королевы претензий к мебели и на пару миллиметров опустил напряженные, угловатые плечи.





— Имя у тебя есть? — спросила она будничным голосом, констатируя сам факт потребности в паспортизации без дешевых родительских интонаций.

Ее тон больше подходил для запроса в картотеке больницы. Гарри шевельнул пересохшими, обветренными губами. Он потратил несколько секунд на мышечные усилия для выдавливания звука. Ему явно нужно было вспомнить о самом наличии у него права говорить в присутствии нового взрослого лица.

— Гарри.





Прозвучало хрипло, с характерным сухим скрежетом связок. Реджина просто и плавно кивнула головой в ответ. Лишние расспросы об имени родителей, городе и фамилии моментально перекрыли бы кислород для зарождающегося диалога (лишние переменные сбивают нейронные реакции ребенка).





Она положила ладони на влажные от грязного ковра колени брюк.

— Меня зовут Реджина. В глубине этого коридора находится свободная ванная комната, чистые полотенца и кровать со свежим бельем. Я могу прямо сейчас показать тебе направление к душевой кабине, если ты согласен туда пойти.





Фраза повисла в комнате вместе с въевшимся запахом расплавленных микросхем от развороченного портала. Королева убрала из разговора любые эмоциональные гарантии безопасности и обещания крепкой дружбы на годы вперед. Гарри предсказуемо промолчал из-за отсутствия ресурса связок. Он молча разогнул худые, дрожащие колени в гигантских серых штанах. Тяжелые кроссовки со сбитыми носками скрежетнули по испачканному полу. Пацан с заметным физическим усилием вытянулся в свой полноватый одиннадцатилетний рост. Заношенная хлопковая толстовка сразу провисла ниже пояса мешком из-под строительного мусора. Левой рукой он судорожно прижимал к ребрам недопитый стакан с шоколадом, а правой пальцами потер шов на воротнике. Согласие поднять спину в присутствии неизвестного мага с огнем доказывало установку самого базового биологического доверия.





Женщина в испорченном деловом костюме тоже встала на ноги.





Она двинулась по длинному освещенному коридору с прямым позвоночником. Хозяйка намеренно не поворачивала шею в сторону гостя. Мальчик стал мелко шагать сзади, выдерживая стабильную дистанцию около двух метров (так жертва контролирует палача впереди себя во избежание внезапных атак). Подошвы обуви шлепали по дорогому дубовому паркету. Они прошли мимо широкого дверного проема темной кухни и оставили позади высокий арочный свод входного холла. Реджина смотрела строго прямо перед собой. Паническая атака обычно купируется быстрее, если травмированный человек перестает ощущать зрительный контроль макушки со стороны взрослых.





В самом конце восточного крыла она с нажимом хлопнула по клавише выключателя на стене. В спальне загорелись настенные бра с желтоватым теплым светом. Из сумрака выступила двуспальная кровать с идеальными складками на ткани, в приоткрытую дверь ванной виднелся хромированный крючок с мотком банных полотенец. Гарри медленно перешагнул металлический порожек. Он плотно прижал худые локти к бокам, осматривая блестящую чистоту гостевой комнаты. Грязная подошва пацана оставила серый отпечаток на пушистом прикроватном ворсе (мальчик съежился в ожидании закономерной пощечины за порчу дорогой мебели).





Королева проигнорировала грязь на полу, оставшись стоять на краю коридора с ладонью на наличнике.





Ее мозговой центр обработки информации складывал фрагменты поведения подростка в общий диагноз. Условный рефлекс прикрытия черепа ладонями при криках или любых громких звуках прямо указывал на многолетний опыт выживания в условиях жестоких физических наказаний со стороны опекунов. Пацан панически боялся нарушить пространственные границы, ожидая неминуемого удара кулаком или ремнем за случайно испачканный ворс на полу. Реджина слишком хорошо помнила аналогичную ненависть к матери Коре из-за применения пыточных методов для выработки идеальной семейной дисциплины. Женщина моментально разглядела в заляпанных толстых линзах очков стопроцентную проекцию собственной разрушенной психики. Систематическое избиение превращает слабость живого существа в твердый и холодный кусок стали, требующий защиты от окружающего пространства. Скулы Миллс сильно свело от напряжения челюстных мышц из-за резкого выброса адреналина в кровеносную систему.





Прямо сейчас брюнетка хладнокровно перешагнула через выпрошенные слезами клятвы сыну оставаться милосердной, не применяющей темную магию гражданкой. Резкая злоба мгновенно преобразовалась в структурированный план действий с наличием одной приоритетной мишени на радаре. Неизвестный ублюдок переломал этот растущий скелет, а затем спокойно продолжил дышать воздухом, покупать продукты и спать в мягкой кровати где-то на другом конце мультивселенной. Королева пообещала себе пробить энергетические кордоны любых параллельных измерений ради вычисления точных географических координат агрессора. После перемещения она швырнет виновника в стену заклятием кинетического удара. Она доставит неизвестному садисту удовольствие пережить термические ожоги внутренних органов четвертой степени вместе с химической парализацией голосовых связок ради сохранения идеальной тишины при пытках.





Гарри еще сильнее прижал подбородок к впалой грудной клетке, скользнув боком вдоль гладких обоев прямо в предоставленную комнату. Зрачки неподвижно стоящей в дверях хозяйки дома полностью затопило насыщенным красным светом из-за массивного притока магии к окончаниям глазных нервов. Реджина умышленно отказалась блокировать разрушительный всплеск энергии в организме ради закрепления поставленной боевой задачи на жестком диске собственной памяти. Через десять секунд за тонкой перегородкой глухо звякнул металлический вентиль крана. Шум падающей горячей воды на акриловый поддон душевой кабины ознаменовал запуск физиологического и морального восстановления самой мисс Миллс, полностью вычеркивая ее недавнюю тоску из-за потери Робина Гуда





Глава 3. Дом Мэра


Утренний свет настойчиво и лениво пробивался сквозь еле заметные зазоры в плотных, тяжелых занавесках глубокого изумрудного оттенка, полосуя золотистыми, теплыми лучами прохладную, сухую кожу на бледной детской щеке. Гарри резко распахнул глаза от непривычно громкого шороха за окном и в ту же долю секунды инстинктивно подтянул худые, дрожащие колени к самому подбородку в животном, доведенном до полного автоматизма стремлении защитить голову, затылок и лицо от неминуемого, жестокого удара кулаком или тяжелым предметом. В первые доли секунды испуганный, сжатый в комок мозг отчаянно и судорожно цеплялся за привычные, въевшиеся в подкорку кошмары: макушка вот-вот должна была со страшным, глухим хрустом впиться в низкую, покрытую глубокими трещинами и липкой паутиной фанеру ненавистного чулана под лестницей, нос задохнуться от въевшегося, удушливого смрада старых армейских сапог дяди Вернона, а тонкие пальцы в слепой панике шарить по грязному, пыльному полу в поисках случайно оброненной канцелярской скрепки или завалявшейся сухой крошки хлеба. Организмом управлял чистый страх, заставлявший каждую мышцу каменеть и сжиматься в тугой узел при малейшем изменении звуков вокруг.

Но вместо привычного, удушающего, давящего на плечи тесного мрака над ним возвышалось огромное, безупречно чистое, наполненное воздухом пространство комнаты с высокими ровными потолками. Высокий потолок вовсе не отягощало ни единое серое пятнышко сырости, черной плесени или облупившейся от времени краски, пугающие тени не прятались по углам. Никакого оглушительного, перекрывающего кислород топота тяжелых, разъяренных ног Дадли прямо над самым ухом, от которого с потолка неизменно сыпалась мелкими едкими крошками белая побелка, забивая глаза и дыхательные пути, не раздавалось. Мальчик замер статуей на кровати, боясь издать хоть малейший, тихий шорох, опасаясь даже полной грудью вдохнуть этот незнакомый, чужой, но удивительно легкий, прозрачный и чистый воздух, напоенный тончайшей утренней свежестью. Тонкие пальцы судорожно впились в ткань постели, комкая ее до боли в суставах и побелевших костяшек. Простыня под ними оказалась поразительно сухой, шелковистой на ощупь и источающей едва уловимый, успокаивающий, глубокий аромат свежей лаванды, а вовсе не могильный смрад сырого заброшенного подвала или затхлого, нестиранного белья. Спина провалилась в пугающе мягкий, упругий, пружинящий матрас, и эта невесомая, обволакивающая мягкость пугала сильнее всего остального, к чему он привык за долгие годы унизительного, бесправного существования в доме номер четыре на Тисовой улице.

На продавленной, провисающей сетке старой кровати детские ребра вечно ныли от постоянного, болезненного соприкосновения с голым железом; здесь же измученное, привыкшее к боли тело словно парило в невесомости, не встречая никакого сопротивления со стороны твердых поверхностей. Вокруг стояла абсолютная, звенящая, почти осязаемая тишина, от которой на сердце становилось только тревожнее, а дыхание сбивалось чаще. Годами выработанный суровый инстинкт выживания шептал страшные вещи: если в доме установилась такая жуткая, мертвая тишина, значит, дядя Вернон уже притаился за углом, сжимая в толстой руке тяжелый кожаный ремень, терпеливо выжидая малейшего неосторожного шороха, чтобы показательно и жестоко наказать за дерзость самого факта его существования, за один лишний вздох, за случайно скрипнувшую половицу под ногами. Сдерживая дыхание, контролируя каждый удар бешено колотившегося сердца и замирая от малейшего скрипа собственных уставших суставов, Гарри миллиметр за миллиметром стал выбираться из спасительной, но пугающей постели. Голые ступни неприятно кольнуло прохладой от безупречно гладкого, идеального отполированного до зеркального блеска паркета, покрывающего всю комнату.

На простом деревянном стуле в самом темном углу комнаты аккуратной стопкой была сложена чужая, совершенно незнакомая одежда, явно предназначенная для него. Гарри замер на полшага, напряженно прислушиваясь к любому звуку за закрытой межкомнатной дверью, ведущей в коридор. Это были вовсе не растянутые, воняющие чужим едким потом обноски старшего кузена, в которых он вечно тонул, словно в мешке из-под картошки, спотыкаясь на каждом шагу и вызывая новую волну насмешек со стороны взрослых. На сиденье стула лежали аккуратно свернутые темно-синие джинсы с крепкими, ровными двойными строчками и мягкий, приятный на вид серый свитер из чистейшего натурального хлопка. На материале не было ни единого пятна грязи, мазута, краски или застарелой сажи. Гарри начал одеваться с предельной, почти звериной сосредоточенностью, выработанной годами одиночества и перманентного страха перед любым резким движением. Он в совершенстве знал, как нужно натягивать штанину так, чтобы плотная ткань не издала ни малейшего шероха, и как опускать стопу на деревянный пол абсолютно бесшумно, распределяя вес тела с ювелирной точностью.

Джинсы сели идеально по его узким бедрам, не требуя больше поддерживающего старого ремня с массивной железной пряжкой, а мягкий ворот свитера плотно и тепло обнял худую шею мальчика. Пальцы по давней, въевшейся в самую плоть привычке мгновенно метнулись к правой стороне груди в поисках кармана, но ткань оказалась пуста, обнажая страшную уязвимость. В груди мгновенно образовался тяжелый, ледяной ком, дыхание перехватило от нахлынувшей паники. Без привычного предмета он снова чувствовал себя абсолютно беспомощным, маленьким, выброшенным на произвол судьбы котенком, которого в любой момент могут схватить за шиворот и запереть навечно в кромешной темноте, лишив последней надежды на спасение. Ухватившись за холодную латунную ручку, Гарри потянул ее на себя с невероятной осторожностью, контролируя каждый микрометр движения механизма. Язычок замка щелкнул тихо, но для его натянутых до предельного звона нервов этот звук прозвучал подобно удару молотка в пустой комнате, заставив вздрогнуть всем телом.

Он выскользнул в просторный коридор и начал медленное движение вниз по широкой лакированной лестнице, стараясь слиться с темными тенистыми углами, прижимаясь плечом к прохладной стене. Стопы помнили железное правило, выстраданное годами: ступать исключительно на самый край ступенек у самой стены, где толстое дерево надежно опирается на капитальную балку и гарантированно не издает скрипа под весом тела. Глаза лихорадочно шарили по темным углам, выискивая скрытые угрозы и следы чужого присутствия. Все вокруг выглядело непривычно дорогим, ухоженным, сияющим чистотой, отчего становилось еще страшнее. Оставь он здесь хоть малейший грязный след, неприятности последовали бы незамедлительно, в этом он не сомневался ни секунды.

Из глубины просторного коридора вдруг донесся густой, манящий, сладковатый запах, заставивший все внутри мгновенно сжаться от резкого голодного спазма в желудке. Пахло свежей выпечкой, корицей, ванилью, теплым кипяченым молоком и хрустящими кукурузными хлопьями. Голодный желудок Гарри отозвался на этот роскошный аромат громким, требовательным урчанием, от которого мальчик в ужасе прижал ладони к животу, вжавшись спиной в холодную стенку, отчаянно молясь, чтобы этот звук никто не услышал. Переждав несколько томительных секунд в полном оцепенении и убедившись, что на шум никто не идет с упреками, он бочком, крадучись, двинулся на источник запаха и замер на пороге большой, залитой утренним солнцем светлой кухни. За массивным мраморным столом сидел темноволосый парень в темной толстовке с глубоким капюшоном, опустив голову. В руке он держал тяжелую столовую ложку, сосредоточенно вылавливая сладкие хлопья из глубокой керамической миски с молоком. Это был Генри, сын хозяйки дома. Услышав легкое движение и заметив гостя в дверях, подросток не вскочил в испуге и не попытался схватить что-то для защиты или нападения. Он лишь остановил ложку на полпути ко рту, легко качнул темной головой и посмотрел на Гарри спокойным, изучающим, совершенно незлобным взглядом, в котором не было и тени издевки.

— О, проснулся? — произнес Генри ровным, лишенным всякой агрессии или издевки голосом, глядя на замершего в дверях ребенка. — А я думал, ты до самого вечера проспишь после вчерашнего потрясения. Проходи к столу, садись давай, мама все равно уехала по делам в ратушу, так что на кухне мы абсолютно одни, никто мешать не будет и вопросов лишних задавать тоже не станет.

Гарри вжался плечами в деревянный косяк, чувствуя, как у него мгновенно пересохло во рту от страха перед чужим пространством. Голос сорвался на испуганный, дрожащий шепот, выдавая панику: — Я... я случайно спустился. Я не хотел мешать. Мне нельзя попадаться на глаза... Честно, я сейчас уйду обратно в комнату, только не сердитесь...

Генри недоверчиво нахмурил брови, явно озадаченный такой дикой реакцией на простое приглашение, и лениво отставил ногу, отодвигая соседний тяжелый стул от стола. — Брось ты эту дикую чушь говорить, — произнес он, возвращаясь к своей еде и помешивая хлопья в миске металлической ложкой. — Мама, конечно, любит жесткий порядок в доме и железную дисциплину, но за то, что ты пришел просто выпить молока, никто тебя на улицу не выбросит и пальцем не тронет. Коробка с хлопьями стоит прямо перед тобой на столе, а пакет с холодным молоком найдешь на полке в холодильнике. Бери тарелку и садись поудобнее, не стой столбом, ты же не привидение какое-то.

Гарри на дрожащих, ватных ногах сделал пару неуверенных шагов вперед и робко опустился на самый краешек стула, продолжая испуганно коситься по сторонам в ожидании скрытого подвоха. Через треснутые линзы очков он украдкой разглядывал сына владелицы этого странного дома. Генри был старше всего на несколько лет, но в его жестах и интонациях полностью отсутствовала та удушающая, садистская уверенность, с которой на него неизменно налетал Дадли со своими дружшками-хулиганами. — Ты ведь Гарри, верно? — Генри зачерпнул еще одну порцию хлопьев, не сводя с него внимательных глаз. — Мама немного рассказывала мне вчера вечером, когда ты вырубился от полного истощения. Говорила, тебя нашли прямо у камина в гостиной, когда там эта странная зеленая вспышка полыхнула на весь дом. Ты вообще откуда взялся? Местный из наших краев или приехал откуда-то издалека?

— Я... я не знаю, — тихо выдавил из себя Гарри, уставившись в пустой мраморный стол и судорожно вцепляясь пальцами в мягкую ткань рукава свитера. — Там была вспышка. Зеленый ослепительный свет. А потом сразу этот дом. Больше ничего не помню, в голове стоит сплошной густой туман.

Генри серьезно кивнул, аккуратно отложив ложку на край тарелки и переведя дыхание. — Понимаю. После того как темное проклятие окончательно рухнуло, здесь постоянно творится какая-то мистика, к которой мы уже давно привыкли. Раньше наш город вообще был полностью отрезан от остального мира густым непроглядным туманом, а теперь сюда можно спокойно доехать по шоссе, и сотовая связь с интернетом работают отлично. Ты можешь в любой момент позвонить кому нужно или выйти в город, никто больше не держит людей запертыми за границами округа. Хотя тем, кто попадает сюда с помощью магии, адаптироваться к обычной жизни бывает тяжело.

Гарри удивленно моргал за стеклами очков, силясь осмыслить услышанное и цепляясь за незнакомые слова, звучавшие для него дико: — Позвонить? А это как? Через стационарный аппарат с круглым диском?

Генри на мгновение замер с приоткрытым ртом, опешив от такого наивного вопроса, но, заметив абсолютную, неподдельную растерянность на детском лице, смягчил тон своего голоса: — Через обычный мобильный телефон. Ты что, никогда в жизни не пользовался смартфонами? Ладно, неважно, со временем во всем разберешься. Здесь вообще все устроено совсем не так, как в тех глухих закоулках старой Англии, откуда тебя, судя по всему, занесло неведомой силой магии.

Гарри слушал его слова, и ледяные тиски тревоги в груди стали постепенно разжиматься, уступая место робкому, живому интересу к окружающему миру. — Мне вообще никогда не разрешали даже выходить за калитку во двор, — едва слышно признался он, поднимая глаза на собеседника. — Тетя Петуния и дядя Вернон всегда запирали меня на недели в чулане под лестницей. Говорили, что таким, как я, нет места среди нормальных людей, что я сплошное наказание и урод.

Генри нахмурился еще сильнее, и в его глазах вспыхнуло детское, но сильное возмущение от услышанного: — Запирали в чулане? Да это же настоящее преступление! Моя приемная мама бывает очень строгой, заставляет меня читать книги, делать уроки и держать комнату в чистоте, но запирать ребенка под лестницей... Так поступают только законченные монстры. Твои опекуны были просто чудовищами, а не родственниками.

В этот самый момент в просторной прихожей раздался громкий, металлический щелчок поворотного замка входной двери. Гарри мгновенно перестал дышать, лицо его побелело как чистый лист бумаги, а сердце пропустило удар, рухнув куда-то в желудок. По гладкому паркету застучали быстрые, уверенные женские шаги на высоких каблуках, и на пороге кухни появилась Реджина Миллс. На ней был безупречный, сшитый на заказ деловой костюм, а во всем облике читалась неизменная, холодная собранность властной женщины.

Гарри вжался в жесткую спинку стула, инстинктивно ожидая криков, обвинений в наглом воровстве еды или требования немедленно убираться прочь за то, что он посмел занять чужое место за столом без разрешения. Но Реджина молча прошла к кухонному шкафу, достала чистую глубокую тарелку и быстро наложила в нее щедрую порцию горячей каши. Она поставила тарелку прямо перед застывшим от ужаса мальчиком, не сказав ни слова осуждения. — Ешь, Гарри, — произнесла она ровным, совершенно лишенным агрессии голосом. — Тебе нужно как следует восстановить силы после всего пережитого вчера.

От резкого контраста с привычным жестоким обращением у Гарри свело мышцы на руках. Его дрожащий локоть случайно задел тяжелую металлическую вилку, лежавшую на краю стола. Столовый прибор с громким, звенящим грохотом рухнул на керамическую плитку и отлетел прямо к туфлям Реджины. Внутри у Гарри все оборвалось окончательно. Он зажмурился до боли в глаза, ожидая неизбежного физического удара, и выдавил из себя отчаянный, срывающийся шепот:

— Простите! Я случайно, честно! Я сейчас сам все соберу, только, пожалуйста, не бейте меня! Я не хотел!

Реджина замерла на месте. На ее лице не было и следа гнева — лишь легкое, мимолетное удивление и глубокая тень понимания. Она плавно наклонилась, подняла вилку с пола, аккуратно бросила ее в мойку, а затем достала из ящика чистый прибор и бережно положила его обратно перед мальчиком. — Ничего страшного не произошло, Гарри, — тихо и мягко сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Просто будь немного аккуратнее в следующий раз. Здесь никто и никогда не собирается бить тебя за упавшую вилку. Ты находишься в полной безопасности.

Гарри медленно приоткрыл глаза, недоверчиво уставившись на блестящий прибор. Его разум отчаянно отказывался верить происходящему, но страх постепенно растворялся в утренней тишине этого странного дома. — Ладно, нам пора на свежий воздух, пока ты окончательно не засиделся в четырех стенах, — Генри быстро поднялся из-за стола, подхватил легкую куртку и легонько дернул Гарри за рукав свитера. — Пойдем на улицу, пока мама не придумала для нас какую-нибудь внеплановую генеральную уборку по всему дому.

Реджина строго посмотрела на сына, но возражать не стала, молча вернувшись к своим бумагам на столе. Генри вывел Гарри через парадное крыльцо наружу. В лицо мальчику пахнул теплый, живой ветер, смешанный с запахом раскаленного асфальта и выхлопных газов проезжающих мимо машин. Они зашагали по ухоженному тротуару мирного городка, где жизнь шла своим чередом после всех перенесенных потрясений, и впервые в своей короткой жизни Гарри почувствовал себя по-настоящему в безопасности.





Глава 4. За пределами логики


Главная улица штата Мэн вибрирует невидимыми частотами, от которых у Гарри заходилось сердце. Подросток шел по пыльному тротуару, судорожно вжимая голову в плечи при каждом резком звуке проезжающих машин. Потертые кеды цеплялись за трещины в асфальте. Солнечный свет казался мальчику слишком ярким и чужим после полутьмы чулана под лестницей, из которого его вытащили совсем недавно. Проходя мимо полицейского участка, подросток спинным мозгом чувствует скрытые сгустки огромной силы, исходящие от неприметных местных жителей без единого клочка древесины в карманах. Шею 11-летнего мальчика пронзило резкое покалывание, отчего он замер на месте и судорожно схватился за воротник.





Гарри тяжело задышал, шмыгая носом и утирая рукавом выступающий пот. В чулане дяди Вернона всегда пахло пылью и старыми сапогами, а здесь воздух был полон чужих и непонятных запахов. Возле двухэтажного кирпичного здания участка стояли блестящие автомобили с мигалками. Внутри за открытыми окнами виднелись люди в синих формах с блестящими значками на груди. Дядя Вернон всегда говорил Гарри, что если полицейские только взглянут на него, то сразу запрут в темную камеру за плохoе поведение. Мальчик сжался в комок, ожидания удара или громкого крика. Однако люди в форме просто пили кофе из бумажных стаканчиков и перекладывали бумаги. Они казались совершенно обычными, но воздух вокруг них щекотал кожу Гарри, словно мелкие искры от шерстяного одеяла. У них не было волшебных палочек, но сила внутри них гудела тихо и угрожающе.





Генри зашагал чуть быстрее, но сразу обернулся, натягивая капюшон своей плотной толстовки. Он посмотрел на спутника с искренним непониманием, засунув руки в глубокие карманы.

— Ты чего так плечи сжал? — спросил Генри, разглядывая побледневшее лицо Гарри. — Тут безопасно, честно. Это обычная улица нашего города.

— Я... я просто не понимаю, — сдавленным шепотом отозвался Гарри, резко остановившись и хватая ртом воздух, словно ему не хватало кислорода. — Они все... они смотрят так, будто ничего не чувствуют. Но тут же штормит вокруг. Как перед самой страшной грозой, только намного сильнее.

— Кто смотрит? — Генри обернулся к зданию участка и нахмурился. — Шериф Дэвид? Он нормальный мужик, не бойся его.

— Нет, ты не понимаешь, — пролепетал Гарри, и его тонкий голос сгустился до визгливого сипа. — В них есть... что-то очень опасное. Без всяких палочек. У них в карманах вообще ничего нет, а оно гудит в ушах.





Генри на мгновение замер, почесав кончик носа. Он выглядел как обычный подросток, которому надоело возиться с испуганным младшим мальчиком, но бросать его одного на улице было нельзя. Генри сделал шаг назад, подошел ближе к Гарри и слегка подтолкнул его локтем в бок.

— Слушай, у нас тут у половины народа в голове свои странности, — сказал Генри, недовольно бурча под нос. — Ты просто сам себе все придумываешь. Пошли дальше, не надо торчать перед полицией. Если будешь так озираться, они подумают, что ты стянул что-нибудь в лавке.

— Я ничего не тащил! — испуганно пискнул Гарри, моментально втягивая голову в плечи и ускоряя шаг. — Я честно ничего не брал, дядя Вернон всегда меня за это лупил ремнем!





Они продвинулись дальше по улице, но с каждым шагом обстановка становилась все более угнетающей для пришельца из Англии. При приближении к темной витрине антикварной лавки Румпельштильцхена температура воздуха физически падает. Гарри судорожно вздохнул, ощутив, как его собственное дыхание превращается в мелкие клубы серого пара. Тяжелая магия этого прямоугольного здания вызывает во рту брюнета металлический привкус, до тошноты напоминая атмосферу подземелий Снейпа. Мальчик схватился за тощую шею, кашляя и пытаясь сглотнуть накопившуюся слюну. Колени 11-летнего сироты подкосились, и он чуть не упал прямо на шершавые плитки тротуара.





Оконные стекла антикварного магазина были покрыты толстым слоем пыли и темными разводами. Внутри висели старинные настенные часы, стояли сломанные деревянные стулья и грязные фарфоровые чашки. От деревянной двери веяло таким холодом, от которого у Гарри сразу заболели уши и закололо в кончиках пальцев. В подземельях уроков зельеварения у профессора Снейпа всегда было сыро и пахло сушеными жабами. Но от этого магазина пахло старым железом, прокисшим молоком и чем-то очень злым. Гарри согнулся пополам, упершись ладонями в собственные колени, и громко захалтурил от подступившей к горлу тошноты.





— Эй, ты чего, замерз совсем? — Генри мгновенно подскочил к нему и схватил за локоть, помогая удержать равновесие. — На улице же тепло! Ты весь белый стал, чувак, тебя аж трясет.

— Там... там внутри... — выдохнул Гарри, указывая дрожащим пальцем на запыленное стекло лавки, за которым угадывались силуэты старинных часов. — Там прямо как у профессора Снейпа под замком. В самом темном подземелье. Во рту пахнет железом и плесенью. Меня сейчас вырвет, Генри.

— Это просто лавка мистера Голда, — ответил Генри, почесав затылок и осторожно оттягивая Гарри подальше от входа. — Он странный тип, конечно. Но это просто старье, чучела всякие, посуда и часовые механизмы. Пошли отсюда быстрее, если тебе плохо рядом с этим домом.





Гарри позволил утянуть себя дальше по улице, но горький вкус на языке никак не исчезал. Сердце 11-летнего сироты громко колотилось о ребра, причиняя физическую боль в грудной клетке. Он привык, что волшебство всегда связано с резкими взмахами полированного дерева, громкими латинскими заклинаниями или яркими вспышками света. Здесь же непонятная сила казалась разлитой прямо в воздухе, застрявшей в стенах из обычного кирпича и в телах людей. Это пугало его куда сильнее, чем суровый крик дяди Вернона перед запертой дверью чулана. Гарри судорожно вытер пот со лба рукавом чужой кофты и постарался дышать как можно глубже.





Мимо них прошла пожилая женщина с пакетом яблок в руках, и Гарри опять сжался, ожидая, что она превратит его во что-то ужасное. Он крепко зажмурил глаза и поджал губы, чтобы не заплакать от страха на виду у прохожих. Пожилая женщина даже не взглянула на мальчиков и спокойно пошагала дальше. Маленький городок жил своей обычной жизнью, ехали редкие машины, где-то за углом загремел мусорный бак, но Гарри казалось, что земля под его ногами может в любой момент провалиться.





Желание отправиться к почтовому ящику и послать вести профессору Дамблдору становилось для испуганного мальчика единственным способом спастись. Гонимый желанием отправить почту Дамблдору, Гарри просит товарища показать работу компьютера для установления связи с британским Министерством. Он шмыгнул носом и пошел вслед за Генри, держась от него на расстоянии полушага, чтобы не потеряться среди редких прохожих. Ему казалось, что только директор Хогвартса сможет объяснить, в какую ужасную ловушку он попал. В голове 11-летнего волшебника крутились воспоминания о почтовых совах, но в этом городке не было видно ни одной птицы. Только пару раз над крышами домов пролетели серые чайки.





— Генри, ... — запинаясь и глотая окончания слов, проговорил Гарри и нервно сжал лямку своего потертого рюкзака. — А у вас тут есть... ну, совы? Или хотя бы камин с летучим порохом?

— Чего? Каким еще порохом? — Генри усмехнулся и покачал головой, разглядывая спутника. — Чувак, ты о чем вообще говоришь? Совы в лесу летают, наверное. Но письма так никто не отправляет. У нас есть обычная почта, а еще лучше — интернет.

— Ин-тер-нет? — по слогам переспросил Гарри, моргая от глубокого замешательства и наморщив лоб. — Это как заклинание такое?

— Да нет же! Это компьютеры, — пояснил Генри, активно маша руками в воздухе. — Набираешь текст на кнопках, жмешь отправку, и сообщение летит на другой конец света за одну секунду. Ты что, вообще никогда за компом не сидел?

— Дядя Вернон... он не разрешал мне трогать вещи Дадли, — тихим шепотом признался Гарри, полностью опуская глаза в землю. — Дадли подарили такой большой серый телевизор с кнопками, но меня к нему даже не подпускали. Ты можешь показать, как через него написать в Лондон? В британское Министерство магии?

— В Министерство? — Генри на мгновение задумался, наморщив лоб и почесав висок. — Ну, давай попробуем найти их сайт. Пошли в городской архив, там есть свободные компы для всех посетителей.





Гарри шагал за Генри и настороженно оглядывался по сторонам. Он помнил, что у Дадли в комнате стоял большой серый монитор, на котором тот постоянно играл в шумные игры и громко стучал кулаком по столу, когда проигрывал. Гарри всегда казалось, что эта серая коробка нужна только для того, чтобы делать глупости. Идея о том, что через нее можно написать письмо великому волшебнику Альбусу Дамблдору, казалась 11-летнему сироте очень странной и ненадежной. Но волшебной палочки в руках не было, совы не прилетали, а в кармане не нашлось даже мелкой монетки.





Они своротили с шумной улицы и подошли к старому зданию городского архива. Это был двухэтажный дом с массивными деревянными дверями и выцветшей табличкой. Внутри было тихо и прохладно, пахло старыми книгами, сухой бумагой и мылом, которым мыли пол. В глубине зала за большим столом сидела пожилая женщина в очках и перелистывала какую-то большую тетрадь. Она строгим взглядом посмотрела на мальчиков, и Гарри сразу же сжался, пытаясь спрятаться за широкую спину Генри.





Генри смело пошагал вперед и провел Гарри в самый дальний угол помещения, скрытый за высокими дубовыми стеллажами. Там на столе стоял большой серый монитор с выпуклым экраном, а рядом лежала прямоугольная пластиковая доска с кучей мелких кнопок.





— Садись давай, — Генри выдвинул тяжелый деревянный стул и похлопал по его кожаному сиденью. — Сейчас я его включу.

Прибор тихо и угрюмо загудел, когда Генри нажал тугую пластмассовую клавишу питания на системном блоке. Экран замерцал и залился блеклым голубоватым светом, отражаясь в круглых стеклах очков Гарри. Подросток с испугом уставился на мерцающий прямоугольник, словно ожидал непосредственной атаки от неизвестного устройства. Он отшатнулся назад и судорожно выставил перед собой согнутые локти, закрывая лицо.





— Не бойся, он не кусается, — Генри выдвинул тяжелый деревянный стул и похлопал ладонью по его спинке. — Садись давай. Вот это мышка, ей двигаешь стрелочку по экрану. А вот клавиатура, тут разные буквы. Пиши, что тебе надо найти.

— Я... я не умею быстро, — Гарри боязливо опустился на самый край стула, вытянув дрожащий указательный палец. — Как правильно писать?

— Просто нажимай на клавиши по очереди, — Генри встал рядом, опираясь руками о край стола. — Набери "Министерство магии Великобритании" или что там тебе нужно найти.





Они занимают отдаленный стол со старым монитором в городском архиве, отгороженном от остального зала высокими книжными шкафами. Подросток неровными нажатиями по пластиковой клавиатуре вбивает запросы с названиями волшебных лондонских кварталов. Каждое движение давалось ему с большим трудом, пальцы цеплялись за соседние кнопки. Мальчик искал каждую букву по несколько секунд, низко наклоняясь к клавишам и тяжело дыша через нос.





Мальчик вбивал словосочетание "Косой переулок", затем путающимися руками набрал "Больница святого Мунго", а после — "Платформа девять и три четверти". Руки 11-летнего сироты сильно дрожали, а дыхание перехватывало от ужаса и надежды. Он так сильно давил на пластмассовые кнопки, что они громко трещали на весь тихий архив. На носу Гарри выступили мелкие капли пота, очки сползли вниз, но он даже не вытирал лицо. Он судорожно ждал, что на сером экране появится настоящее письмо с печатью или домашний адрес профессора Макгонагалл.





Экран загорается тысячами гипнотических гиперссылок, ведущих исключительно на форумы киноманов, энциклопедии фантастики и витрины китайского мерчандайза. Гарри замер на месте, уставившись на яркие цветные картинки, где были изображены обложки книг с его собственным именем. Мальчик с нарастающей паникой переходит по открытым страницам, беспорядочно щелкая пластиковой мышкой.





На экране выскакивали яркие картинки, рекламные значки и длинные списки текста. На одном из сайтов красовался рисунок мальчика в круглых очках, с растрепанными черными волосами и красным шрамом на лбу. Гарри испуганно поднес дрожащие пальцы к собственной челке и отдернул ее в сторону. Рисунок на экране точь-в-точь повторял его собственную голову.





Устройство выскальзывало из его вспотевшей ладони, а дыхание превратилось в частые сдавленные всхлипы. Гарри судорожно тыкал пальцем по кнопкам мышки, пытаясь закрыть дурацкие картинки и найти хоть один настоящий адрес волшебного мира. Но вместо этого открывались интернет-магазины, где продавались пластмассовые палочки, игрушечные совы и картонные шляпы для детей.





— Что это... Генри, что это такое вообще? — голос Гарри сорвался на высокий детский писк, он ткнул пальцем в стекло. — Почему тут... почему тут написано "Серия романов Джоан Роулинг"?

— Погоди, дай посмотреть ближе, — Генри наклонился к монитору, сильно жмурясь от резкого света. — Ого! Ничего себе! Тут про книги какие-то написано. "Гарри Поттер и философский камень". Чувак, про тебя что, книжку кто-то написал?

— Нет! Это все правда! Это моя жизнь! — закричал Гарри, судорожно вжимаясь в жесткую спинку стула и хватаясь пальцами за волосы. — Я там был сам! Я ездил на том красном поезде! Я покупал палочку в магазине Олливандера!





Холодный липкий пот мгновенно покрывает его шею при виде текстов, детально описывающих каждый коридор замка Шотландии с позиции литературного вымысла. На экране открылась подробная схема Хогвартса с описанием движущихся лестниц, кабинета трансфигурации и подземелий. Каждая строчка на английском языке утверждала, что замок, древние профессора, заклинания и сам Гарри — это всего лишь выдумка известной писательницы. Там были написаны все его тайные мысли, его точный возраст, имя его злого дяди и даже цвет его старого матраса в чулане.





Иррациональный ледяной страх собственного клинического безумия сдавливает диафрагму. Гарри почувствовал, как горло полностью сжалось, а в глазах поплыли темные пятна. Вся его жизнь рушилась прямо у него на глазах. Все волшебство, спасительное письмо от великого Дамблдора и добрый великан Хагрид превращались в страшную глупость. В голове 11-летнего сироты вспыхнули воспоминания о том, как он неделями сидел в темном чулане без еды и воды. Дядя Вернон всегда твердил ему, что он никчемный урод и псих. Гарри вспомнил, как лежал на грязной подушке и от голода выдумывал себе сказки о том, что за ним приедут волшебники и заберут в красивый замок.





Желудок делает кульбит от перспективы, что магические силы были лишь масштабной галлюцинацией изувеченного сироты из Суррея. Мальчик сжался в комок прямо на стуле, обхватив руками животик и уткнувшись носом в свои грязные колени.





— Я сумасшедший... — зарыдал Гарри, и из его глаз брызнули слезы, капая прямо на запыленные клавиши. — Дядя Вернон был прав всегда... Я просто псих из темного чулана. Я все это придумал сам, потому что постоянно голодал в темноте. У меня нет никакой силы. Я просто выдумал себе великий замок и друзей.





Слезы капали на сероватые кнопки клавиатуры, оставляя на них темные мокрые круги. Гарри громко хлюпал носом, вытирая лицо грязным рукавом чужой кофты, и не мог остановить дрожь. Ему казалось, что прямо сейчас за ним приедут врачи в белых халатах и упекут его в больницу для умалишенных на всю оставшуюся жизнь.





— Эй, Гарри, очнись сейчас же! — Генри непонимающе дергает побледневшего гостя за край рукава, настойчиво увлекая его подальше от мерцающего монитора в отдел печатной периодики. — Перестань, слышишь меня? Ты не сумасшедший! У нас тут в городе вообще сказки оживают на каждом шагу, забыл? Пошли отсюда быстрее, тебе надо просто подышать свежим воздухом!

— Пусти меня! — Гарри попытался вырваться, его голос перешел на истерический сдавленный шепот. — Генри, там расписана вся моя жизнь до мелочей! Каждая деталь! Как я мог выдумать то, что написано в компьютерах по всему миру? Я сдурел окончательно, Генри, я нахожусь в психушке!

— Да перестань орать и иди за мной! — Генри с неожиданной силой потянул Гарри за собой между высокими деревянными стеллажами с подшивками старых газет. — Книги — это просто книги! В Сторибруке все книжки оказываются правдой или маскировкой. Нам нужно успокоиться и нормально подумать, а не шуметь на весь архив!





Генри насильно потащил упирающегося мальчика глубже в проход между шкафами, где их не могла видеть строгая женщина-архивариус. Гарри позволил увлечь себя в глубину архивных стеллажей, где пахло сухой бумажной пылью. Колени 11-летнего мальчика подгибались при каждом шаге, а в голове стучала только одна мысль о собственном безумии. Генри усадил его на низкую деревянную скамейку между рядами подшивок и стал судорожно махать на него какой-то старой газетой, пытаясь привести испуганного спутника в чувство.





— Да послушай ты меня, глупый! — выдохнул Генри, садясь перед ним на корточки и хватая его за трясущиеся плечи. — Моя мамка — Злая Королева! Мой дедушка — Прекрасный Принц из сказки! Я сам нашел большую сказочную книгу и узнал, что все люди вокруг — это персонажи! Ты меня слышишь вообще или нет?

— Ты... ты просто придумываешь, чтобы я не плакал, — пролепетал Гарри, вытирая мокрое от слез и соплей лицо грязным кулаком. — Я выдумал и тебя, и этот город, и всё вокруг.

— Ничего ты не выдумывал, дурачок! — Генри слегка встряхнул его за плечи и нахмурился, как старший брат. — Ты настоящий, я настоящий, и этот город настоящий! Хватит реветь, давай вытирай сопли! Нам надо найти мою сказочную книгу и посмотреть, есть ты там или нет. Понял меня?





Гарри сидел на низкой деревянной скамейке, судорожно вжавшись в уголок и поджав колени к груди. Он все еще тяжело вздыхал и всхлипывал, вытирая нос рукавом растянутой куртки Дадли. Однако простые, сердитые и уверенные слова Генри постепенно успокаивали 11-летнего сироту. Гарри уткнулся подбородком в свои колени и уставился в деревянный пол, пытаясь справиться с бешеным стуком собственного сердца.





Глава 5. Мальчик на обложке





В самых дальних углах архивного хранилища Сторибрука висел плотный, почти ощутимый на язык запах пересушенной бумаги, старого столярного клея и въевшейся в деревянные полки пыли. Высокие стеллажи из темно-вишневого дуба стояли настолько близко друг к другу, что пробираться между ними приходилось боком, осторожно прижимая локти к туловищу. На каждом шагу одежда задевала шершавые картонные папки, перевязанные истлевшими тесемками, и подшивки давнишних городских газет, от которых поднималась тонкая серая взвесь. Естественного света в этом крыле не было вовсе. Под высоким потолком, в ржавой проволочной сетке, едва теплилась одна-единственная тусклая лампочка. От любого движения мальчиков по неровному дощатому полу ползли длинные, ломаные тени, искажавшие стены.

Генри уверенно шагал впереди, на ходу отводя рукой свисающие завязки и внимательно вглядываясь в темные корешки. Гарри плелся следом, сильно сутулясь и изо всех сил натягивая длинные рукава огромной, засаленной куртки Дадли на самые кончики пальцев. Старые поношенные кеды были ему велики как минимум на два размера: пятки без конца выскакивали из них при каждом шаге, носки цеплялись за выпирающие шляпки гвоздей, и мальчик постоянно спотыкался. Дыхание у него никак не могло выровняться. После недавнего приступа у компьютера в груди осталась тупая, жгучая ссадина, а в горле стоял сухой колючий ком, мешавший сделать полноценный вдох. Гарри казалось, что если он остановится хотя бы на секунду, то ноги просто подогнутся, и он упадет прямо на эти грязные доски.

Генри резко затормозил возле самого дальнего стеллажа, у глухой кирпичной стены, и закинул голову вверх. На верхних ярусах стояли ровные ряды абсолютно новых книг в плотных переплетах, резко выделявшихся на фоне запыленных архивных дел. Подросток на мгновение прищурился, быстро пробежал указательным пальцем по корешкам, нашел нужный том и с сухим треском вытащил его из тесного ряда.

— На, держи, — Генри развернулся и протянул тяжелый том Гарри, глядя на него снизу вверх серьезным, сфокусированным взглядом. — Сам посмотри. Это настоящая вещь из типографии, напечатанная на бумаге. Ее нельзя просто так взять и стереть с экрана нажатием кнопки, как ту статью в интернете.

Гарри с опаской вытянул вперед руки. Тяжелый переплет с глухим стуком опустился в его ладони. Пальцы мгновенно занемели от непривычного веса, и мальчик судорожно сглотнул, пытась сдержать дрожь в локтях. Обложка оказалась абсолютно гладкой, лакированной и слегка пахла свежей типографской краской. В верхней части горели объемные, выпуклые золотые буквы, складывавшиеся в его собственное имя и фамилию. В тусклом желтоватом свете одинокой лампочки они переливались мягким блеском. А прямо под ними находился детально прорисованный портрет.

С картинки на него смотрел худой, заморенный мальчишка с растрепанными черными вихрами и в больших круглых очках, дужка которых была неаккуратно перетянута пожелтевшей липкой лентой. На лбу у нарисованного ребенка четко краснел шрам — тонкая, изогнутая молния. Гарри медленно поднял дрожащую левую руку и кончиками пальцев прикоснулся к собственному лбу под спутанной челкой. Кожа там была горячей и липкой от холодного пота. Старый шрам отозвался легким, привычным зудом, какой всегда бывал перед резкой переменой погоды.

— Это же... я, — едва слышно прошептал Гарри. Голос окончательно отказался служить и сорвался на тихий, жалобный хрип. — Генри, откуда у них это? Я никому в жизни не показывал этот шрам. Дядя Вернон всегда заставлял меня зачесывать волосы наперед. Он говорил, что если соседи или учителя увидят его, то подумают, будто я драчун, хулиган и постоянно ввязываюсь в уличные драки...

— Да говорю же тебе, — Генри вздохнул, сделал шаг ближе и аккуратно положил ладонь ему на плечо. — В нашем городке всё работает совсем не так, как в обычном мире. Твою историю кто-то узнал там, за пределами Сторибрука, и записал слово в слово на бумаге. Ты не сошел с ума. Ты не придумал ни магию, ни тот огромный замок, ни поезда. Просто твою жизнь взяли и напечатали на станке, как сказку для других детей.

Гарри поднес тяжелый том к самым глазам. Его сухие пальцы медленно скользили по шершавым краям золотых букв. Ему на мгновение показалось: сожми он картонную обложку чуть сильнее, и плотные белые страницы тут же рассыплются в серую труху и осядут на пол. Но книга оставалась твердой, тяжелой и незыблемо настоящей. Внутри у одиннадцатилетнего сироты всё сжалось от злого, отчаянного и жгучего стыда. Кто-то абсолютно посторонний — человек, которого он знать не знал и никогда в жизни не видел, — бесцеремонно залез к нему в чулан под лестницей. Взял его голодные ночи, его старые, вечно драные обноски с плеча Дадли, его страх перед темнотой и задвижкой и аккуратно переписал всё это на красивую белую бумагу, чтобы порадовать и развлечь чужих, сытых детей.

— Пошли отсюда, — Генри осторожно потянул застывшего, смертельно побледневшего мальчика за рукав. — Поедем ко мне домой. У мамы в гостиной есть нормальный большой телевизор и диски. Я тебе покажу кое-что получше этой книжки. Чтобы ты сам всё увидел и окончательно убедился.

Гарри не стал спорить, задавать вопросы или упрямиться. Он крепко прижал тяжелый том к животу, еще раз подвернул сползающие рукава огромной куртки и побрел за Генри к выходу из архива. Ноги казались деревянными, кеды хлопали по полу, но в глубине души затеплилась сухая, робкая надежда: может быть, Генри действительно понимает происходящее кругом хоть немного лучше него самого.

Спустя три часа они оказались в просторной, залитой мягким светом гостиной дома Реджины Миллс. В помещении стоял густой, благородный запах дорогого паркетного воска, свежих роз из сада и чистой ковровой шерсти. За высокими стрельчатыми окнами догорал городской день, но Генри сразу же задернул тяжелые бежевые портьеры, погружая всю комнату в глубокий, спокойный полумрак. Гарри несмело присел на самый край большого кожаного дивана, не рискуя откинуться на мягкую подушку. На его лбу снова выступили мелкие капли испарины. Мальчик без остановки сжимал и разжимал кулаки на коленях, чувствуя, как за висками начинает ритмично, тупо и больно ковать острая боль. В ушах стоял тихий гул.

Генри быстро подошел к темной деревянной стойке под большая плазменной панелью, достал из прозрачной пластиковой коробки блестящий оптический диск и с сухим металлическим щелчком задвинул его в лоток проигрывателя. Экран мгновенно вспыхнул ярко-синим светом, заливая стены и потолок холодными электрическими бликами.

— Сейчас сам всё поймешь, — сказал Генри, усаживаясь на широкую подложку соседнего кресла и поворачиваясь к экрану. — Это кино сняли по твоей первой книжке.

На экране сменились первые кадры. Из динамиков зазвучала тихая, тягучая, слегка тревожная музыка. Из темноты медленно выплыла знакомая до последнего фонарного столба, до последней трещины на асфальте Тисовая улица. Камера без торопливости поплыла к двухэтажному кирпичному дому номер четыре. Гарри вытянулся на диване, выпрямив спину и абсолютно забыв, как делать вдох. Актеры на экране играли невероятно достоверно и оттого страшно. Вот кряжистый, усатый мужчина с багровым лицом и диким криком толкает тощего мальчика в сторону лестницы. Вот маленькая деревянная дверца с железным задвижным шпингалетом хлопает с сухим, мерзким звуком.

К самому горлу Гарри подступил тяжелый комок тошноты. На большом ярком экране во всех подробностях открылась внутренность чулана под ступенями. Грязный, продавленный матрас, серая паутина по углам, облупившаяся от сырости штукатурка на потолке. Маленький актер на экране сжался в комок, прижав колени к подбородку, пока сверху с грохотом и топотом пробегал жирный Дадли, и с потолка прямо на волосы ребенку сыпалась серая пыль.

— Не надо... — выдохнул Гарри. Голос был совсем слабый, сухо пересохший, едва различимый за звуками из динамиков. — Пожалуйста, выключи... Зачем они это снимали? Кто лазил ко мне в чулан?..

Он попытался закрыть лицо ладонями, но пальцы дрожали и бессильно соскальзывали с кожи. Глаза против воли прилипли к свечению плазменной панели. Кадры сменялись один за другим: вот пачки писем, забившие почтовый ящик и вылетающие из камина, вот промокшая избушка на скале посреди ревущего ночного моря, вот огромный Хагрид с треском ломает дверные петли. И следом — шумное, высокое здание вокзала Кингс-Кросс. Камера показывала суету на платформе, старые паровозы, клубы белого пара и глухую кирпичную стену между путями номер девять и десять.

В этот момент грудную клетку одиннадцатилетнего волшебника словно сдавили тяжелым железным обручем. Воздух застрял в горле колючей костью. Мальчику показалось, что светлые стены гостиной Реджины Миллс начали со скрипом сдвигаться, превращаясь в тот самый узкий, темный и душный чулан, из которого его никогда больше не выпустят на свободу. Воспоминания о реальной физической боли, о постоянном страхе перед дядей Верноном и голодных вечерах смешались с цветной динамичной картинкой на панели. Паника захлестнула его полностью.

Он резко соскочил с дивана, изо всех сил сжал голову руками, закрывая уши, и закричал так, что в комнатном воздухе зазвенело:

— Выключи! Выключи это сейчас же! Хватит! Пожалуйста, хватит!

Гарри рухнул коленями прямо на мягкий ковер, сгибаясь пополам и судорожно, со свистом и хрипом ловя ртом воздух. От крика в горле стала сильно саднить свежая ссадина, а перед глазами поплыли темные, красные пятна.

То неуправляемое, дикое давление, что скопилось внутри одиннадцатилетнего ребенка за годы полной тишины, одиночества и панического страха перед наказаниями дяди Вернона, требовало немедленного выхода. И оно вырвалось наружу.

Воздух в гостиной мгновенно стал тяжелым, сухим и зазвенел, как перед прямым ударом молнии. Стеклянные плафоны на центральной люстре и настенных бра лопнули одновременно — с сухим, оглушительным звоном. На ковер, кожаные кресла и полированный паркет дождем посыпалась мелкая прозрачная крошка. Поверхность большой плазменной панели треснула наискосок, прямо по центру, и экран мгновенно покрылся густой сетью белых трещин. Изображение зашипело, превратилось в сизые полосы, и из корпуса телевизора потянуло тонкой струйкой жженой пластмассы и озона.

В ту же секунду тяжелые деревянные двери гостиной с грохотом распахнулись, ударившись о стены. На пороге стояла Реджина Миллс.

Ее лицо было бледным, строгим, а в темных глазах вспыхнул сухой, опасный и холодный огонь. Ей хватило доли секунды, чтобы оценить всю обстановку: разбитые вдребезги лампы, дымящийся телевизор и одиннадцатилетний мальчишка, который корчился на ковре в углу возле дивана, закрыв голову руками и всхлипывая во весь голос.

Реджина не стала задавать никаких вопросов и тратить время на расспросы. Она коротко, властно вскинула правую руку — и её собственная магия без единого звука мгновенно перерезала подачу электрического тока во всем доме. Опасное гудение и шипение поврежденной техники сразу же заглохло.

Быстрыми, точными и собранными шагами Миллс пересекла комнату, не обращая внимания на громкий хруст стеклянной крошки под каблуками. Она опустилась на колени прямо на ковер, перед сжавшимся в судорожный комок ребенком. Реджина обняла его за худые, дрожащие плечи и с неожиданной, глубокой материнской уверенностью и силой прижала к себе.

Гарри дернулся, попытался вырваться — по многолетней привычке забитого сироты ожидая немедленного подзатыльника или удара за сломанные и испорченные вещи, — но руки женщины держали его крепко, надежно и бережно, не давая наткнуться на стеклянные осколки на полу.

— Тише, — ее голос прозвучал у самого его уха — твердый, спокойный и глубокий. — Тихо. Слышишь меня? Всё кончено. Я здесь.

Мальчик немного затих, хотя его всё еще била мелкая, судорожная дрожь, а нос закладывало от слез и затрудненного дыхания. Реджина подняла строгий взгляд на Генри, застывшего у стены с бледным лицом, а затем снова опустила глаза на Гарри. Ее голос изменился — в нем прорезался тот самый ледяной, чеканный и властный тон, от которого когда-то в трепете замирали подданные целого королевства:

— Я обещаю тебе, Гарри... Я лично уничтожу любого в этом или в том мире, кто попробует сделать из твоей боли сценарный черновик или разглядывать твои шрамы на страницах своих мерзких книшонок. Никто больше не закроет тебя в чулане. Никто и никогда.

Гарри замер в ее руках. Этот ледяной, угрожающий и непреклонный тон почему-то вовсе его не напугал. Наоборот — от него веяло такой монументальной защитной силой, против которой никакой дядя Вернон не простоял бы и пары секунд. Впервые за всю его жизнь кто-то взрослый, невероятно сильный и безжалостный к обидчикам встал глухой стеной между ним и его страхом. Гарри уткнулся лицом в отворот ее строгого темного пиджака. Горячие слезы мгновенно впитались в плотную ткань. Мальчик изо всех сил обхватил Реджину за талию своими тонкими руками и наконец-то сумел сделать первый, полноценный и глубокий вдох.





Глава 6. Право дышать


Ночное время медленно и неумолимо окутало просторную гостевую комнату на втором этаже величественного особняка Реджины Миллс мертвой, тяжелой, давящей тишиной, от которой закладывало уши. Лишь где-то далеко внизу, в глубоких каменных недрах подвала, едва слышно, монотонно и тоскливо попискивали остывающие чугунные батареи центрального отопления, да за высокими окнами изредка шелестела темная, влажная листва от ледяных, пронзительных порывов океанского ветра, приносящего с темного побережья резкий запах соли, водорослей и прелой земли. В высокое стрельчатое окно, лишенное привычных плотных портьер, беззвучно заливался плоский, ослепительно-серебристый прямоугольник холодного, равнодушного лунного света. Он резко преломлялся о жесткие, потрескавшиеся края старых лакированных паркетных досок, вытягивал по полу длинные, угловатые, пугающие тени и до неузнаваемости искажал строгие очертания антикварной мебели. Огромный темный платяной шкаф из мореного дуба казался из полумрака застывшим в нерешительности горбатым монстром, а острый, отполированный край резного письменного стола напоминал ощерившуюся в темноте клыкастую пасть неведомого хищника.

На широкой двуспальной кровати, глубоко погребенный под двумя тяжелыми, теплыми пуховыми одеялами, лежал британский волшебник. Одиннадцатилетний мальчик лежал абсолютно неподвижно, раскинувшись плашмя на спине, вытянув тонкие, исцарапанные руки вдоль туловища, словно в запечатанном гробу. Его худое, заморенное хроническим недоеданием тело было сковано мелкой, непрекращающейся, бьющей изнутри лихорадочной дрожью, которую никак не удавалось согреть даже плотным, многослойным переплетом тяжелой шерстяной ткани. Огромные, ярко-зеленые глаза Гарри были широко раскрыты и остекленевшим, невидящим взглядом уставились в высокий темный потолок, где призрачно и зловеще переливались отблески далеких, холодных звезд. Внутри его головы стоял сплошной, гудящий, оглушающий звон, похожий на непрерывный рев трансформаторной будки. Навязчивая, отравляющая, разъедающая саму душу идея абсолютного, непреложного детерминизма методично и хладнокровно травила каждую живую клетку его измученной нервной системы. Перед внутренним взором до сих пор со страшной, выжигающей сетчатку четкостью вспыхивали яркие, кинематографические кадры из того чудовищного фильма, который ему несколько часов назад показал Генри на мерцающем экране плазмы: безупречно ровные и холодные линии тесного чулана под лестницей, продавленный, смердящий пылью и чужой мочой матрас, криво нарисованный тупым детским ножом шрам на лбу и золотые, тисненые буквы на глянцевой обложке тяжелого тома.

Все эти разрозненные, причиняющие физическую боль воспоминания сливались в единую, дикую, удушающую мысль, от которой сводило челюсти: у него никогда, ни единой секунды за всю его короткую и несчастную жизнь не было собственного, подлинного выбора. Каждая пролитая им в темноте слеза, каждый синяк на ребрах, полученный от тяжелой руки озлобленного Дадли, каждая бесконечная ночь в сыром застенке под лестницей с дико урчащим от голода животом и даже этот проклятый, молниеносный шрам на лбу не принадлежали ему. Мальчик судорожно сглотнул густую, вязкую сухость, намертво скопившуюся в саднящей гортани. Глубоко в груди все еще неприятно, тупо жгло и ныло после недавнего неконтролируемого магического выброса, расколотившего стекла в гостиной. Гарри казался самому себе крошечной, жалвинной деревянной игрушкой с шарнирами, которую чьи-то невидимые, чудовищно сильные пальцы дергают за тонкие, почти неразличимые в темноте нити, спущенные откуда-то из недосягаемых космических высей. Они сидели там, в своем бесконечно далеком, сытом, безопасном и бессмертном мире, держали в руках шуршащие исписанные листы бумаги и со злорадным смехом придумывали, как еще сильнее изгадить жизнь маленькому бесправному сироте, запертому под лестницей.

Все его детские ошибки, все его наивные, глупые надежды однажды вырваться на свободу, найти преданных друзей, пойти в нормальную школу или просто поесть досыта были всего лишь заранее прописанными бессердечными алгоритмами, созданными исключительно ради того, чтобы удерживать внимание, сочувствие и высокие рейтинги незримых, безликих читателей по ту сторону реальности. От этого страшного, парализующего волю осознания воздуха в легких становилось катастрофически мало, он словно превратился в колючую стеклянную крошку. Гарри попытался сделать глубокий, спасительный вдох, но грудную клетку мгновенно сдавило тугим, болезненным спазмом, а в висках застучал такой яростный, пульсирующий молоточек, что в глазах заплясали черные мушки. Ему казалось, что если он прямо сейчас, не выдержав этого напряжения, закроет глаза и попытается провалиться в сон, то он просто физически растворится, исчезнет, навсегда превратится в серое, размытое чернильное пятно на пожелтевшей, истлевшей от времени странице чужого толстого романа. Худые, дрожащие пальцы ребенка судорожно впились в край прохладной шелковистой простыни, сжимая ткань с такой безумной силой, пока суставы на руках не побелели до прозрачности. В зловещей тишине пустой гостевой комнаты отчетливо прозвучал его собственный, прерывистый, срывающийся на визг и едва слышный всхлип, который он тут же попытался заглушить, глубоко и жестко зажав зубами собственную нижнюю губу до появления резкого, соленого металлического вкуса свежей крови.

Дверные петли старой дубовой двери издали сухой, едва различимый, но оттого еще более резкий щелчок. Тяжелая филенчатая створка мягко и бесшумно подалась внутрь, пропуская в темное помещение широкую, теплую полосу янтарного коридорного света. На пороге гостевой комнаты беззвучно возникла высокая, властная фигура Реджины Миллс. На ней уже не было ее привычного строгого делового пиджака и офисных брюк — бывшая Королева переоделась в свободный, струящийся, но по-прежнему безупречно элегантный домашний халат глубокого, насыщенного темно-бордового оттенка из тяжелого натурального шелка. В изящных руках она осторожно, с абсолютной аккуратностью держала небольшой полированный деревянный поднос, на котором стояли две широкие дымящиеся керамические кружки ручной работы. От глиняной посуды во все стороны распространялся густой, обволакивающий, сладковатый аромат запеченных в печи спелых яблок, искусно смешанный с пряной, согревающей, слегка островатой нотой свежеразломанной палочки цейлонской корицы. Реджина переступила порог уверенными, выверенными, абсолютно бесшумными шагами истинной хозяйки положения. Она демонстративно не стала включать верхнюю люстру, давая расширенным зрачкам мальчика возможность постепенно привыкнуть к мягкому, уютному полумраку. Осторожно поставив поднос на полированную крышку деревянной прикроватной тумбочки, она без малейших колебаний, грациозно и тяжело одновременно, опустилась прямо на край мягкого, промявшегося под ее весом матраса — вплотную к замершему в испуге ребенку. От нее отчетливо пахло дорогим парфюмом, терпким кремом, сладким яблочным соком и едва уловимым, сухим, озоновым дымком настоящей, первородной магии.

Гарри мгновенно сжался в тугой, беспомощный комок под одеялом, инстинктивно подтянув острые колени к самой груди и испуганно, снизу вверх уставившись на хозяйку этого огромного дома сквозь съехавшие на самый кончик носа круглые очки. В этот момент он ожидал абсолютно чего угодно: холодного, брезгливого выговора за то, что он посмел не спать в столь поздний час и разводить сырость, сурового приказа немедленно закрыть глаза или дежурных, фальшивых, приторно-сладких утешений о том, что все увиденное внизу на экране было лишь глупым кошмарным сном и надуманной детской фантазией больного воображения. Но ничего подобного, ни единого стандартного штампа со стороны Реджины Миллс не последовало. Она сидела идеально ровно, с прямой, гордой королевской осанкой, и пристально смотрела на него глубокими, темными, непроницаемыми глазами, в которых не было ни грамма дешевой жалости или раздражения — лишь спокойная, непоколебимая, монументальная сила.

— Не спишь, — это прозвучало не как мягкий вопрос сочувствующего взрослого, а как сухой, констатирующий медицинский факт.

Реджина протянула руку, взяла с деревянного подноса одну из керамических кружек и молча протянула ее Гарри.

— Пей. Это горячий яблочный сок с корицей. Он отлично помогает быстро снять спазмы в горле после истерик.

Гарри испуганно и несмело выпростал дрожащие, тонкие руки из-под теплого одеяла и неуверенно принял из ее рук тяжелую керамику, обхватив посуду обеими ладонями. Обжигающее тепло от нагретой глины мгновенно пробилось сквозь онемевшую кожу, согревая ледяные пальцы и постепенно прогоняя тупую, противную дрожь из мелких суставов. Он поднес край кружки к пересохшим губам и сделал маленький, робкий, опасающийся обжечься глоток. Густой, натуральный, сладковатый напиток мягким, целительным теплом пролился по саднящему пищеводу, мгновенно ослабляя жгучую, неприятную ссадину в самой глубине грудины.

— Они... они всё-все написали, — всхлипнув, прошептал Гарри, и его хрупкий голос тут же сорвался на тихий, жалобный, надломленный хрип.

Мальчик судорожно зажмурил глаза, изо всех сил пытаясь удержать новые горячие слезы, и сжал кружку в пальцах так сильно, что гладкие глиняные стенки посуды издали тихий, тревожный звон.

— Вы же видела тот фильм, мэм? Они знали абсолютно всё. Каждую долбанную секунду. Они знали, как именно дядя Вернон запирал меня в чулане, как заставлял неделями сидеть на черством хлебе, как Дадли колотил меня тяжелым кулаком по затылку, когда я не успевал увернуться... Они записали каждый мой шаг, каждый вздох, каждый синяк. Если всё это дерьмо уже было подробно расписано до моего рождения на свет, то меня вообще не существует? Я просто... просто нарисованный тупым карандашом человечек на белой бумаге? Меня в любой момент могут взять, перечеркнуть чернилами, выбросить в корзину, а я даже рта не смогу раскрыть, чтобы защитить себя!

Гарри резко перехватил воздух ртом, задыхаясь от собственной сбивчивой, лихорадочной речи, и его худые плечи затряслись в новом приступе паники.

Реджина выждала паузу, дожидаясь, пока его истерический поток слов полностью иссякнет в ночной тишине. Она демонстративно не стала перебивать ребенка, успокаивающе гладить по взъерошенным волосам или сюсюкать, как это обычно делают беспомощные перед лицом настоящей травмы взрослые. Вместо этого бывшая Королева заговорила сама — ее низкий, грудной голос звучал твердо, чеканно, властно и обладал таким колоссальным весом, что каждое произнесенное слово казалось вылитым из чистого, тяжелого свинца.

— Посмотри на меня, Гарри, — резко и безапелляционно приказала она.

Мальчик судорожно вздрогнул от неожиданности и поднял на нее заплаканные, испуганные зеленые глаза сквозь заляпанные и запотевшие стекла очков.

— Ты внимательно слушаешь меня? — Реджина подалась корпусом чуть вперед, не отводя от него своего гипнотического, проникающего в самую душу взгляда.

— Забудь раз и навсегда эту бредовую идею про бумажную тюрьму. Настоящие вселенные никогда не создаются дешевой бумагой и паршивыми типографскими чернилами. Бумага — это всего лишь ущербное, кривое, дефективное зеркало, отражающее искаженную реальность. В том уродливом мире, откуда пришла эта паршивая книжонка, живешь вовсе не ты. Там обитает какая-то жадная, ничтожная тварь с перьевой ручкой в зубах, которая случайно, краем уха уловила эхо подлинных, реальных событий сквозь тонкие пробои межпространственной ткани. Она просто подсмотрела твои чужие страдания, неуклюже переписала их на дешевые листки целлюлозы и продала зевакам ради наживы. Перо вообще ничего не создает само по себе, Гарри. Оно лишь механически фиксирует то, что уже объективно существует или неизбежно должно произойти в смежных физических измерениях пространства.

Она резким движением поставила свою пустую кружку обратно на прикроватную тумбочку и неожиданно решительно протянула правую руку вперед. Ее ухоженные пальцы с безупречным темным маникюром и массивным серебряным перстнем с глубоким темным амулетом крепко, жестко и без малейших колебаний обхватили влажную, ледяную и дрожащую детскую ладонь Гарри. Реджина не просто символически взяла его за руку — она с нарастающей, непреклонной, стальной силой сдавила его тонкие пальцы и мелкие хрупкие кости фаланг. Гарри от неожиданной физической боли испуганно ойкнул, попытался инстинктивно выдернуть руку из ловушки, но хватка Миллс держала его запястье мертвой хваткой, словно тиски из литого корабельного железа.

Он со стоном почувствовал резкую, настоящую, пульсирующую боль в суставах, от которой пальцы на мгновение полностью онемели.

— Боль, — чеканно, словно приговор на суде, произнесла Реджина, еще сильнее дожимая его кисть в своих пальцах. — Четко чувствуешь? Это самая настоящая, тупая, физическая боль в твоих собственных костях. Ты чувствуешь, как прямо сейчас под кожей бешено, на пределе пульсирует твоя собственная горячая кровь? Ты ощущаешь реальную температуру воздуха в этой комнате, тяжесть этого шерстяного одеяла на плечах и плотность кислорода, который ты с таким трудом сейчас вдыхаешь через нос?

Гарри часто-часто, судорожно закивал мокрой от слез головой, выпятив детскую нижнюю губу и сильно закусив ее от резкой боли в сжатых пальцах.

— Ни одна чернильная капля на самой лучшей бумаге в мире физически не способна чувствовать кровотечение, мышечные спазмы от усталости или обжигающее тепло пряного сока, — продолжала чеканить слова Миллс, и в ее красивом голосе отчетливо звенел тяжелый, бескомпромиссный аристократический металл. — Ни один книжный автор не сидит сейчас в этой темной комнате и не ломает твои кости так, чтобы ты задохнулся от крика. Твой подлинный, независимый статус живого разумного организма железно определяется именно этим фактом — твоей уникальной способностью чувствовать боль, дышать полной грудью и сопротивляться любому насилию здесь и сейчас. Ты физически плотен. Ты абсолютно реален. И этот простой факт полностью стирает и нивелирует влияние любого бумажного графомана на твои будущие поступки.

— Они могли записать твое прошлое только потому, что ты его уже прожил до дна. Но у них нет и никогда не будет ни малейшей власти над тем, что именно ты сделаешь через следующую минуту, завтра утром или через десять долгих лет.

Эти резкие, чеканные, прибивающие к полу своей железобетонной, осязаемой конкретикой факты начали медленно, но неотвратимо разрушать и останавливать дикий, неуправляемый хаос внутри воспаленного мозга Гарри. Панический, звенящий гул в его ушах стал стремительно затихать, уступая место глубокому, чистому и звенящему тону реального физического присутствия в пространстве. Он больше не летел в черную, бездонную пропасть небытия. Его надежно удерживала эта жесткая, болезненная, но спасительная, абсолютно реальная хватка чужих пальцев на его руке.

Реджина чуть ослабила давление на его кисть, но ладонь не отпустила, продолжая уверенно и ровно передавать ребенку свое живое, сильное тепло.

— Запомни это раз и навсегда, Гарри Поттер, — произнесла хозяйка поместья, глядя на него с той же грозной, безжалостной и победоносной уверенностью, с какой она привыкла смотреть в глаза своим злейшим врагам. — Я слишком долго жила в ловушке мира, где тупые сказочники пытались навязать мне чужую роль презренной злодейки, обреченной на вечное поражение. Я прекрасно знаю все их грязные методы. Я знаю досконально, как они пытаются сломать человеческую волю, подсовывая нам готовый, фатальный нарратив. Но я лично сожгла их гребаный сценарий дотла. И я официально гарантирую тебе свое личное, абсолютное физическое вмешательство. Если хоть одна мерзкая тварь из того или этого гребаного мира посмеет снова сунуться к тебе, попытается диктовать правила, запереть в чулан или сломать твой характер — я разорву ее на куски голыми руками. Я вырву их проклятое перо вместе с их жилами. Ты меня понял, мальчик?

Гарри сфокусировал взгляд и посмотрел на нее прямо сквозь чистые от слез стекла очков. Напряженные до предела, побелевшие от злости и страха челюсти одиннадцатилетнего ребенка медленно, с тяжелым, облегченным выдохом расслабились. Впервые за весь этот бесконечный, кошмарный день до него дошел истинный, глубокий смысл сказанных слов. Он больше не был одинок в этой вселенной. Прямо перед ним сидела женщина, которая не боялась ни мерзких Дурслей, ни тесных чуланов, ни даже всемогущих создателей книжек. Она стояла перед ним несокрушимой, глухой, абсолютно неприступной каменной стеной.

— Я понял, — тихо, но твердо, уже без малейшего намека на жалобный хрип выговорил Гарри.

— Вот и прекрасно, — Реджина наконец разжала пальцы, отпустила его руку и легко подтолкнула к нему оставшуюся на подносе кружку.

— А теперь допивай свой сок до конца. Завтра утром нам предстоит огромная работа, и мне совершенно не нужен в доме расклеенный, больной ребенок, который падает в обморок от вида старой бумаги.

Гарри послушно обхватил теплую керамику обеими руками и сделал сразу несколько больших, жадных, уверенных глотков. Пряное яблочное тепло мгновенно разлилось по всему телу, окончательно выжигая остатки липкого ночного страха и холодного пота. Впервые за долгие годы судорожная дрожь в его коленях полностью утихла. Тяжело переведя дыхание, мальчик осторожно откинулся затылком на мягкие пуховые подушки и глубоко, наполнив грудь до отказа, вдохнул прохладный ночной воздух комнаты. Жестокое напряжение, сковывавшее его мускулы последние несколько часов, испарилось, уступая место здоровой, тяжелой детской усталости.

Реджина плавно поднялась с края матраса, аккуратно поправила тяжелое одеяло, тщательно подворачивая края под худые плечи ребенка, чтобы защитить его от сквозняков, и забрала пустой поднос.

— Спи, Гарри, — тихо, почти ласково произнесла она уже от двери, на мгновение замерши в полосе мягкого света. — Завтра начинается твоя настоящая, неподдельная жизнь. И писать ее чернилами будешь только ты сам, и никто другой.

Тяжелая дверь бесшумно защелкнулась, погрузив комнату в уютный, глубокий полумрак. Гарри тяжело закрыл глаза. В его голове больше не осталось назойливых мыслей о марионетках и бумажных клетках. Под успокаивающий шум океанского ветра за окном маленький волшебник наконец погрузился в крепкий, исцеляющий сон без единого кошмара.





Глава 7. Инстинкт вместо формул


Резкий скрежет тяжелой отодвигаемой дверцы камина в гостиной мэра отозвался болезненным спазмом по всей нервной системе гостя. Тело школьника совершило абсолютно рефлекторное движение, моментально среагировав на внезапный источник громкого звука в замкнутом помещении. Правая кисть Гарри сорвалась с деревянного подлокотника дивана, судорожно ударив по пустому внутреннему карману куртки. Его испачканные сажей, исцарапанные пальцы лихорадочно вцепились в ткань одежды. Обыкновенный вельвет подминался под дрожащими ногтями, однако привычного гладкого тепла полированного куска древесины там совершенно ожидаемо отсутствовало. Ребенок зажмурился до выступающих белых пятен под веками. Невидимый пресс начал беспощадно давить грудную клетку, стремительно сокращая доступ кислорода к сдавленным легким.

Потеря собственного инструмента из полированного остролиста ощущалась чудовищной, катастрофической по масштабам травмой. Прошло уже несколько полных суток пребывания в чужой американской реальности. Отчаянный, сковывающий желудок панический страх от факта застревания на неизвестном континенте понемногу отступал благодаря абсолютной внешней безопасности дома на Миффлин-стрит. Однако нарастающее чувство магической ампутации уничтожало остатки рассудка намного быстрее любых фантазий о гибели. Четыре предшествующих года жизнь в чулане под скрипучей лестницей являлась пределом нормы. Жесткая порка кузена Дадли во дворе начальной школы казалась просто неприятной рутиной для жалкого сироты. Получение первого магического инструмента мгновенно, радикально и навсегда изменило весь биологический цикл мальчика. Волшебная палочка стала реальным продолжением его правой руки, источником тепла, личной гарантией защиты против огромных взрослых людей. Без древесины с сердцевиной из пера феникса юный маг мгновенно возвращался в самое начало жизненного пути. Подросток снова становился никчемным мальчиком на побегушках из Литтл-Уингинга с нулевыми шансами выжить в дикой среде.

Реджина Миллс стояла возле массивного журнального столика. Ее безупречная осанка и тяжелый взгляд карих глаз моментально зафиксировали очередную вспышку тихой детской пастельной истерики на старом ковре. Вся ее биография, весь многолетний стаж работы с травмами собственных жертв в Зачарованном лесу выдавали диагноз британца абсолютно безошибочно. Хозяйка дома мастерски распознавала симптомы жесточайшего слома человеческой воли. Эти далекие заносчивые европейцы системно убивали независимость собственных потомков. Малолетних детей намеренно привязывали к кускам отшлифованных веток. Без них юные обладатели магии неминуемо превращались в дерганых неврастеников, неспособных банально обогреть себя ночью. Слепая преданность предмету инвентаря всегда становится роковой. Женщина четко понимала базовые риски потери такого рода рефлексов на поле будущей битвы, где сломанный деревянный прут мгновенно приговаривал солдата к показательной смерти через обезглавливание.

— Немедленно прекрати протирать дыры в своих собственных штанах, Поттер, вставай с дивана и натягивай самое теплое уличное пальто. Мы прямо сейчас выходим из дома в лесополосу. Возражения категорически не принимаются.

Голос Миллс прозвучал без единой повышенной ноты, разрезая затхлый, пропитанный отчаянием воздух старой гостиной. Она намеренно произнесла команду предельно властным тоном диктатора. Именно так быстрее всего удается пробить защитные психологические блоки паникующего подопечного, заставляя застывший рассудок включиться в обычную физическую деятельность ради сохранения пульса.

Подросток дернулся от испуга при первых словах. Мышцы голеней замерли, ожидая стандартного для его прошлого приступа агрессии со стороны взрослого человека в черном брючном костюме. Однако через мгновение устоявшаяся годами послушность победила страх. Мальчик торопливо подхватил тяжелую болоньевую куртку с высокого крючка в коридоре, с силой вогнав ослабевшие руки в жесткие рукава. Хозяйка уже ждала возле раскрытой входной двери. Тяжелая створка скрипнула петлями. Холодный северный ветер немедленно швырнул горсть колючего сухого снега прямо в испуганное веснушчатое лицо пацана.

Они преодолели чистые тротуары сонных улочек Сторибрука очень быстро, пересекли невидимую, пульсирующую тихим фоном границу проклятого города. Асфальтированная дорога сразу сменилась подмороженной грязью старых пешеходных маршрутов штата Мэн. Древние, покрытые коркой колючего льда огромные хвойные деревья смыкались тяжелыми кронами высоко над макушкой. Свет с трудом проникал сквозь игольчатые наслоения ветвей. Под подошвами изношенных кроссовок ломались подгнившие шишки, перемерзлая почва отдавала глухим скрипом при каждом шаге. Воздух в глубине лесного массива кардинально отличался от уютных домашних запахов стряпни миссис Уизли. Здесь висел тяжелый, невероятно плотный эфир первородной магии. Британский школьник почти физически осязал эти густые энергетические волны. Школьные чары Хогвартса всегда представлялись парню выверенными струнами механического инструмента. Палочковая магия требовала кристально правильного латинского произношения. Строго зависела от угла наклона кисти. Здешнее волшебство пульсировало огромным источником жара прямо в корнях гигантских сосен.

Они вышли на широкую поляну, полностью скрытую за стеной почерневшего колючего кустарника. Ветер внезапно стих, оставив после себя исключительно морозное колкое безмолвие. Реджина остановилась в самом центре заледеневшего земляного круга. Женщина решительным движением расстегнула крупные пуговицы своего элегантного шерстяного пальто. Темная дорогая ткань соскользнула с ее плеч прямиком на покрытый седым инеем мох. Мэр Сторибрука осталась стоять перед сжавшимся ребенком в одном тонком кашемировом свитере. Полное игнорирование нулевой температуры воздуха демонстрировало подавляющий контроль колдуньи над собственным кровообращением.

Гарри инстинктивно втянул голову в плечи. Он еще сильнее запахнул воротник гигантской чужой куртки. Его суставы потряхивало. Северный холод проникал сквозь слои одежды длинными ледяными иглами, успешно парализуя остатки логического мышления в юной голове.

— Ваша прославленная образовательная система является превосходным способом выращивания покорных рабов, Поттер, — ледяной тембр Королевы ударил по натянутым нервам мальчика сокрушительной силой. — Привязанность к древесным инструментам заставляет человека добровольно отказываться от врожденного могущества. Зазубривание древних формул калечит боевые инстинкты. Регламентированные взмахи служат удобным костылем для инфантильных трусов. Они панически боятся заглянуть вглубь своей подлинной натуры.

Женщина крайне медленно обошла застывшего подопечного по периметру. Ее высокие кожаные сапоги беззвучно сминали заледенелую грязь. Пальцы мальчика продолжали судорожно терзать пустой карман вельветовой куртки. Британскому обществу десятилетиями навязывали глубочайшую зависимость от мертвой деревянной ветви в руке. Вынь у взрослого мракоборца палочку из пальцев — получишь растерянную мишень.

— Я хочу твоего полного осознания сегодняшнего процесса. Моя задача состоит в формировании твоего абсолютного суверенитета, — голос Миллс зазвучал на тон ниже, проникая прямо в подкорку британского беглеца. — Ты обязан уметь защитить свое тело голыми руками. Способность убить обидчика взглядом нужна исключительно ради выживания. Завтра может прийти превосходящий по габаритам противник. У тебя гарантированно отберут все артефакты, тебя снова попытаются загнать в подземелья. Никто и никогда больше не сможет сделать тебя послушной управляемой куклой. Истинное, разрушительное волшебство генерируется глубоко в твоем характере.

Королева остановилась в полуметре от лица Гарри. Ее черные глаза всверливались в сужающиеся зрачки подростка.

— Оно прячется в самых грязных углах сознания, — произнесла Реджина с холодным достоинством. — Твоя магия спит ровно в том месте, где многие годы гнила подавленная ярость на окружающую несправедливость. Перестань искать то, чего здесь давно нет, Поттер. Оставь эту фантомную ветку в покое. Вспомни всех опекунов, запиравших тебя сутками во тьме тесного помещения. Восстанови в памяти свою кипящую ненависть на унизительное бессилие перед кузеном. Зачерпни весь этот отвратительный осадок со дна. Заставь данный проклятый холод внутри груди закипеть прямо сейчас.

Заданный тон бил жестоко. Хлестал сознание ребенка открытой правдой. Миллс досконально понимала механизмы инициации энергетического ядра травмированного человека.

Мальчик судорожно сглотнул. Веки захлопнулись с огромной силой, отрезая картинку пристального взгляда Королевы. Привычная попытка мозга подсунуть спасительную латинскую формулу заклинания обогрева провалилась полностью. Отсутствие палочки блокировало этот старый академический путь. Взамен нейронные связи стремительно активировали воспоминания из дома Дурслей. Темное замкнутое пространство под маршем ступеней. Лязгающий снаружи металлический засов тети Петунии. Тотальная, разъедающая душу обреченность худенького тела в огромных вещах.

Глухой, болезненный ком сконцентрированной старой обиды начал шевелиться где-то глубоко в животе. Сперва ощущения походили на проглатывание битого стекла. Очень быстро эта колющая боль переформатировалась в нарастающее раздражение. Почему именно сирота Гарри вынужден годами переваривать издевательства? За какие прегрешения его вырвало портальной сетью на чужой далекий материк? Возмущение набирало плотность. Внутренняя температура диафрагмы росла с каждым сокращением сердечной мышцы. Жгучая ярость вытесняла кислород из легких, заливая венозное русло тяжелым горящим свинцом.

Мальчик издал сиплый гортанный звук. Его правая рука дернулась. Сжатый на пустом кармане кулак с трудом оторвался от ткани одежды. Школьник с силой выбросил раскрытую грязную ладонь вперед. Юный колдун всеми фибрами напряженной души попытался протолкнуть раскаленный эпицентр ярости через кровеносные сосуды прямо к кончикам обветренных пальцев. Подушечки сильно покраснели от чудовищного прилива крови.

Воздух над лесной поляной громко щелкнул. Пространство порвалось от грубого скачка атмосферного давления. Прямо над перепачканной ладонью подростка моментально материализовался густой багровый столб концентрированной плазмы. Неоформленный кусок ярости выстрелил на высоту нескольких дюймов, окатив замерзшие щеки создателя плотной волной иссушающего жара. Едкий химический запах перекаленной стальной проводки перекрыл ароматы ледяной хвои. Языки чистого рубинового пламени танцевали между костяшками пальцев пацана с угрожающим басовитым гудением.

Зачарованный триумф продлился какие-то жалкие доли секунды. Врожденные детские инстинкты взяли верх над эйфорией. Гарри резко распахнул глаза. Зрачки зафиксировали пожирающий человеческую плоть кусок огня, и первобытный ужас немедленно затопил нейронные центры. Дядя Вернон годами закреплял страх перед горящей газовой плитой. Ребенок дернулся всем корпусом назад. Спазм испуга перекрыл артерию ярости наглухо. Массивный багровый заряд дрогнул, распался на миллионы крошечных искр. Магия потухла, всосалась в атмосферу бесследно. Поляна погрузилась в прежний скрипучий мороз. Гарри тяжело дышал открытым ртом, испуганно таращась на собственные абсолютно чистые, лишенные малейших признаков ожога руки.

Реджина смотрела на британца сверху вниз. Тяжелое статичное напряжение внутри ее спины плавно исчезло. Темноглазая женщина позволила себе мимолетное ослабление контроля над мимическими мышцами. Едва заметная полуулыбка облегчения тронула ее строгие губы. Взрослый, опасный наставник медленно сделал шаг вперед. Кашемировый рукав потянулся к подростку. Пальцы Миллс с легким нажимом коснулись худенького плеча Гарри, заставив мальчика вздрогнуть.

Это было твердое касание командира. Оно транслировало непоколебимую уверенность без лишней сладковатой заботы.

— Твое личное, неотчуждаемое оружие, — Королева констатировала завершение эксперимента строгим деловым тоном. — Теперь сила принадлежит тебе. Зависит напрямую от твоего упрямства. Отныне никто не способен обнулить этот арсенал посредством глупого обезоруживающего луча из куска лакированного дуба.

Подросток стоял совершенно молча, ощущая тепло женской ладони через слои болоньевой ткани. Окружающий северный климат почему-то прекратил вызывать спазмы мышечных волокон. Взамен проникающего вглубь позвоночника ледяного страха по всему организму мальчика начало расходиться стойкое чувство защиты. Чудовищная красная плазма исчезла. Зато прямо сейчас рядом присутствовал сильный человек со своими непонятными правилами игры. Данный темный правитель предпочитал ломать систему во спасение подопечного без лицемерия и успокоительных таблеток иллюзий. Реджина готова была выступать бронебойным щитом для запуганного лондонского беглеца, предъявляя крайне практичные требования взамен. Тягостный многолетний вакуум абсолютного сиротского одиночества давал серьезную, фундаментальную трещину. Странный уют расцветал прямо посреди промозглой мерзлой американской пустоши. Гарри медленно опустил руки вдоль туловища, внимательно глядя в темные глаза своей суровой наставницы.





План Главы 8. Время тишины


Золотой жердочный насест слабо качнулся под тяжестью крупной птицы. Феникс Фоукс опустил царственную голову почти до самых когтей, издав надрывный, наполненный абсолютной скорбью вибрирующий звук. Эта виолончельная, бесконечно печальная трель растворилась в душном воздухе массивного круглого кабинета на вершине башни Хогвартса. Тяжелые портьеры скрывали узкие стрельчатые окна. Сотни серебряных механизмов на длинных стеллажах мерно поскрипывали шестеренками. Плотная тишина помещения взрывалась лишь сдавленным женским дыханием. Прошло ровно десять чудовищно долгих суток с того проклятого рассвета, когда двенадцатилетний брюнет шагнул в каминный портал гостиной дома семейства Уизли навстречу своему исчезновению.





Изумрудное пламя внутри директорского камина взревело столбом ослепительной плазмы. Зеленое свечение безжалостно обнажило лица троих измученных бессонницей посетителей. Делегация переступала порог этого помещения каждый божий день ради получения спасительных новостей. Молли Уизли первой рухнула в старинное кресло с высокой спинкой. Женщина тяжело прижала к побелевшим губам скомканный сырой носовой платок. Темные фиолетовые тени пролегли под ее воспаленными, покрасневшими от непрерывных рыданий глазами. Привычный уютный облик заботливой многодетной матери сейчас стерся безвозвратно. Лицо женщины приобрело болезненный серый оттенок, волосы выбились из тугого пучка на затылке. Рядом с супругой остановился абсолютно раздавленный глава семейства. Плечи Артура поникли под тяжестью собственной огромной вины. Немного правее нервно переминалась с ноги на ногу спешно отозванная из европейского турне юная колдунья. Всклокоченные каштановые пряди Гермионы Грейнджер едва заметно трещали от статического напряжения неконтролируемых стихийных выбросов.





— Профессор, мы требуем правды прямо сейчас! — сорвавшийся на истеричный сип голос Молли эхом ударил в сводчатый каменный потолок кабинета. — Почему ваше прославленное Министерство до сих пор не способно отыскать бедного ребенка? Он растворился в портальной трубе на моих собственных глазах!





Женщина впилась короткими ногтями в мягкую обивку кремового подлокотника с такой первобытной яростью, что плотная ткань затрещала по шву. Паника матери достигла критической отметки, грозя выплеснуться неконтролируемым разрушительным скандалом на страницах завтрашней газеты. Артур Уизли сделал тяжелый шаг вперед, машинально комкая края потертой рабочей мантии вспотевшими ладонями. Глава сектора злоупотреблений замерзшими пальцами перебирал металлические пуговицы собственной одежды.





— Дамблдор, мы виноваты в случившемся, — хрипло выдавил Артур. Его кадык нервно дернулся под тугим воротом рубашки. — Преступная служебная халатность с моей стороны. Я был обязан лично проверить свежесть этой банки летучего пороха до предоставления мальчику права перемещения. Взрыв маршрута означает смерть. Очевидную, мучительную гибель пассажира где-то между транспортными слоями старой Британии.





— Никакой гибели нет, мистер Уизли! Базовые законы пространственной аппарации исключают расщепление при использовании официальной дымоходной сети!





Резкий, поставленный тон юной отличницы разрубил вязкую депрессивную атмосферу у стола. Гермиона шагнула вперед. Подросток задрала подбородок с твердой решимостью академического исследователя на публичном выступлении. Двенадцатилетняя девочка спасалась от зверского стресса единственным доступным ей методом тотальной рационализации. Она оперировала сухой, проверенной фактологией.





— Согласно восемнадцатому тому законов магической инженерии, системный сбой порошка во время начала перемещения физически вышвыривает человека в самую ближайшую открытую каминную точку маршрута, — отчеканила девочка звонко. — Вылет из сети обязан сопровождаться грохотом и оседанием пепла. Абсолютное отсутствие Гарри Поттера на известных конечных точках совершенно нелогично с технической точки зрения. Профессор, вы обязаны немедленно передать открытое заявление в центральный департамент Аврората!





Альбус Дамблдор возвышался за дубовым столом неподвижным монолитом. Старый маг безошибочно считал напряжение в позах стоящих напротив людей. Очаг бунта стремительно выходил из-под контроля. Логические доводы гриффиндорской школьницы накладывались на родительскую панику Молли. Смешивались в опасный, взрывоопасный коктейль министерского расследования. Такое публичное вскрытие факта пропажи Избранного мгновенно запустит механизмы падения Светлой фракции внутри политической арены страны.





Директор опустил узкие очки-половинки чуть ниже на переносицу. Мудрые льдисто-голубые глаза посмотрели на гостей с мягкой, подавляющей любую агрессию снисходительностью старшего по званию. Непоколебимый, многовековой авторитет Победителя Грин-де-Вальда транслировался в само пространство комнаты, физически придавливая бунтующих волшебников к полу.





— Молли, Артур. Мисс Грейнджер, — голос Дамблдора прозвучал бархатистым рокочущим басом. В его тембре плескались забота, вселенское понимание человеческих слабостей и строгий укор. — Ваша усталость туманит здравый смысл. Присаживайтесь немедленно. Я прошу вас всех глубоко выдохнуть прямо сейчас. Нам жизненно необходимо выпить немного горячего ромашкового отвара для возвращения контроля над собственными эмоциями.





Взмах сухой, унизанной перстнями руки вызвал материализацию изящного серебряного подноса на краю дубовой столешницы. Тончайшие фарфоровые чашки звякнули блюдцами. Густой сладковатый аромат травяного сбора мгновенно заполнил часть комнаты, заглушив тревожный запах горелой печной пыли. Три порции крутого кипятка содержали выверенную микроскопическую дозу запрещенного Министерством препарата. Девять прозрачных капель сложнейшего алхимического Зелья Убеждения надежно растворились внутри фарфоровой посуды долгие минуты назад. Разум Дамблдора функционировал кристально чисто. Директор точно знал: данный эликсир намертво выжигает любое критическое мышление жертвы. Он парализует внутренние центры тревоги и одновременно генерирует стопроцентное доверие к словам подателя напитка. Это был циничный, однако единственно возможный способ быстро заткнуть лишних свидетелей ради высшего блага британского социума.





Чашки поплыли по воздуху в дрожащие руки гостей. Молли сделала первый глубокий глоток обжигающей жидкости. Артур осушил половину фарфоровой емкости залпом, тяжело сглатывая травяной сбор пересохшим горлом. Гермиона пригубила горячий чай машинально. Старый полководец молчаливо наблюдал поверх стекол своих очков за быстрыми физиологическими изменениями оппонентов. Мышцы на напряженных лицах родителей рыжего семейства разгладились. Ужас пропал из сузившихся карих глаз школьницы-отличницы. Плечи женщины в помятом фартуке медленно опустились, ее рваное поверхностное дыхание сменилось ровным, безмятежным пульсом полностью расслабленного человека. Критическая масса адреналина исчезла из крови гостей всего за четыре минуты ожидания. Эликсир подействовал безупречно. Пора было разворачивать главную шахматную фигуру обмана.





Альбус сцепил длинные пальцы в жесткий замок поверх пергаментов на своем рабочем столе. Старик склонился ближе к посетителям. Лицо приобрело выражение скорбной, доверительной откровенности посвящения в величайшую тайну ордена.





— Я прошу вашего самого пристального внимания. Мое молчание обуславливалось беспрецедентными мерами защиты вокруг персоны юного Поттера, — заговорил директор медленно, чеканя слоги с тяжестью камнепада. — Около одного месяца назад на глубоких ярусах Хогвартса случилось страшное столкновение. Мисс Грейнджер частично знакома с фактом уничтожения преподавателя Защиты от Темных Искусств на полосе препятствий. Гарри лишил блуждающий дух Тома Реддла его временного физического сосуда. Данный героический поступок запустил механизм немедленного возмездия. Последователи жестокого врага немедленно подняли головы. Они жаждут немедленной показательной расправы.





Альбус выдержал мастерскую театральную паузу. Зрачки Молли слегка расширились от шокирующих деталей происходящего. Зелье заставляло ее ловить каждую реплику старого колдуна с фанатичным трепетом послушника храма.





— Два дня назад профессор Снейп принес мне весьма неприятные новости после ночной прогулки по извилистым подворотням Лютного переулка, — продолжил свою спасительную ложь директор мягким шепотом. — Темные наемники подкупили дежурного распределителя магистрали Министерства. Злоумышленники ухитрились наложить запрещенное многосоставное проклятие прямо на связующие узлы хогвартских каминов. Они планировали перехватить нашего героя в процессе обычной переброски из вашего теплого дома до Косой аллеи. Если бы транспортная система сработала корректно, мальчик приземлился бы прямо на гранитные плиты допросной камеры беглых Пожирателей смерти.





Гермиона шумно втянула воздух раскрытым ртом, прижав худую ладошку к груди. Ее блестящий острый ум был искусственно усыплен химическим воздействием эликсира в желудке. Поэтому откровенный абсурд факта пробивания государственных защитных контуров Лютного переулка через один подкуп легко лег в основу ее новых логических выводов. Дамблдор мягко кивнул школьнице, закрепляя внушение.





— Ради сохранения его юной жизни мне пришлось грубо оборвать сигнал перемещения собственными руками прямо во время формирования зеленого маршрута внутри камина, — голос мага окреп, наполняясь сталью победителя. — Я насильно перестроил конечные координаты пространства в самую последнюю секунду перед возможной трагедией. Прямо в тот миг, милая Молли, когда он якобы растворился перед вашим взором. Сейчас юноша полностью цел, плотно накормлен. В данный момент он проходит интенсивную терапию испуга под непроницаемым куполом моего личного Фиделиуса в защищенной точке северных скал.





Плотная тишина вновь сомкнулась вокруг собеседников. На этот раз она искрилась совершенно другим спектром ощущений. Чувство окрыляющего избавления окатило родителей мощной теплой волной. Сгорбленная спина Молли мгновенно распрямилась, румянец начал проступать сквозь бледность дряблых щек. Сюжет звучал феноменально правдоподобно с позиции утомленных людей, желающих скинуть личную ответственность за катастрофу.





Однако легкая скомканная тень сомнения всё же пересекла бледное лицо Артура Уизли. Борьба подавленного зельем здравого смысла продолжалась на глубинных подкорковых уровнях его уставшего мозга. Мужчина отставил пустую чашку с резким керамическим звоном.





— Господин директор. Допустим, ваш план перехвата прошел успешно. Утром вы спрятали Гарри за надежной стеной сложных формул маскировки, — хрипло начал министерский служащий. — Вчера ночью мое внутреннее бессилие победило остатки самоконтроля. Я тайком завел магловский механизм своего старого Форда. Вылетел из ангара прямиком по координатам района Суррей. Прошел низко над облаками и опустился во двор семьи маглов на Прайвет-Драйв. Надежда увидеть мальчика живым внутри его детской спальни гнала меня вперед. Дом пустовал полностью. Совершенно мертвый, лишенный человеческого тепла бетонный короб. На пороге копилась кипа выброшенной курьером почты за целую неделю. Ни одного горящего окна за всю ночь ожидания возле гаражей.





Гермиона стремительно подхватила спасительную мысль взрослого волшебника. Интеллект девочки пытался сложить кусочки пазла сквозь плотную дурманящую пелену настоя на ромашке.





— Я звонила мистеру Дурслю при помощи магловской линии связи с почты во Франции, профессор. Десятки гудков завершались стандартным электронным женским голосом из коробки автоответчика. Система регулярно просила оставить сообщение после короткого гудка по причине длительного отсутствия хозяев на жилой площади. Там действительно вымер весь район.





Дамблдор позволил себе коротко вздохнуть, формируя лик мудрого учителя. Старик легко скрестил пальцы рук перед самым подбородком. Он закрыл ловушку безупречным, отшлифованным заранее объяснением сложившейся географической дилеммы маглов.





— Мои искренние извинения за вашу тревогу. Поскольку охота была объявлена именно на голову наследника Поттеров, факт дальнейшего пребывания его ближайших родственников внутри британских границ гарантировал им жуткие пытки со стороны агрессивной фракции магов. Магия родной крови мгновенно потеряла бы свой якорь защиты ввиду постоянного отсутствия Гарри на территории Литтл-Уингинга. Дом перестал являться крепостью. Злоумышленники растерзали бы опекунов просто от досады, — спокойно констатировал полководец, опираясь на выдуманные факты угрозы. — Поэтому сотрудники моего доверенного отряда экстренно эвакуировали Петунию, Вернона вместе с малолетним кузеном глубокой ночью на секретный зарубежный курорт у моря. Соседям же оперативно внедрили массированный ложный блок памяти в мозговые оболочки. Жители целого квартала искренне верят, будто асоциального подростка в лице племянника навсегда закрыли в закрытую исправительную колонию Святого Брутуса. Сама семья срочно укатила отдыхать ради сокрытия огромного публичного позора. Если наемники придут убивать опекунов по старому адресу, то они увидят лишь мертвые комнаты. Услышат именно эту идеальную грязную сплетню магловских кумушек. План защиты сформирован многоуровнево, дорогие гости.





Одурманенная мощной дозой Убеждения делегация испытала коллективный глубокий катарсис. Искусно заплетенная цепь объяснений легла на благодарную почву. Последние ниточки недоверия лопнули, полностью развеявшись вместе с остатками аромата теплого настоя. Слезы панического ужаса окончательно высохли на лице Молли, сменившись безмятежным выражением искреннего благоговения перед прозорливостью Дамблдора. Мужская грудь Артура выдала глубокий, избавленный от бетонной вины выдох. Служащий активно закивал головой, клянясь собственным значком в стопроцентном хранении данного секрета перемещений. Юная гриффиндорка умиротворенно опустилась на спинку мягкого стула. Вселенная девочки снова вернулась к знакомой предсказуемой форме: могучий и справедливый ментор держал бразды правления под крепким ручным контролем. Одинокая вспышка зеленых огней камина один за другим поглотила покинувших помещение визитеров.





Рев портала стих. Яркое пламя перегорело до привычного оттенка теплых красных углей на решетке дымохода. Лишь когда гул последнего переданного пассажира оборвался где-то глубоко внутри каменных стен, осанка Верховного Чародея мгновенно рассыпалась прахом. Непогрешимый монолит превратился в столетнего старика со ссутуленными больными плечами. Дамблдор тяжело опустился в собственное обтянутое дорогой парчой кресло. Он судорожно потер ладонью лоб, стирая мелкий холодный пот вдоль кромки роста седых волос. Ужасная, ломающая кости усталость сковала его позвоночник ледяными тисками.





Все без исключения факты прошедшей светской беседы являлись чистой ложью. Колоссальная по объемам выдумка служила одним-единственным отчаянным маскировочным щитом для прикрытия тотального личного провала стратегии войны.





Барьеры на Прайвет-драйв рассыпались серым дымом десять дней назад совершенно самопроизвольно. Якорь магии был сорван фактом чудовищного физического отдаления объекта. Контуры древней жертвенной крови высохли на асфальте пригорода без вмешательства внешних агрессивных факторов врага. Стирающие память ментальные закладки и эвакуацию маглов произвел сам Дамблдор глубокой ночью ради сокрытия от Министерства факта полной пропажи спасителя магической Англии на своей территории.





Главная проблема заключалась в абсолютной неизвестности текущего местонахождения школьника на огромной земной тверди. Никто никогда специально не ломал узлы летучей смеси в Норе. Просто во время фатального приступа страха мощнейшая стихийная выбросовая магия травмированного Поттера вошла в прямую резонансную сцепку со старым техническим порохом. Неподчиненная ярость малолетнего колдуна разорвала геопозицию точки назначения в лохмотья. Систему вырвало парнем за грань знакомых британских навигационных шлюзов куда-то в вакуумную темноту бесконечности. Это событие знаменовало катастрофу апокалиптических масштабов для Ордена Феникса. Старик слишком хорошо помнил горькое содержание Пророчества провидца Северуса в грязной таверне: один будет обречен умирать за жизнь другого без вариантов сторонних компромиссов. Дух Реддла терпеливо ползал по подземельям и гарантированно попытается вернуть себе могучее физическое тело при первой же грубой ошибке министра. Отсутствие Поттера перед лицом неминуемо возрождающегося Темного Лорда означало мгновенное падение британского света. Вооруженная палочками английская бюрократия потерпит абсолютное фиаско, проиграет жестокую кровавую бойню даже без начала генерального сражения армий на открытой местности. Избранный ребенок обязан присутствовать на финальной доске живым в час расплаты любой ценой.





Глухое отчаяние требовало немедленного использования весьма специфических методов поиска на краю законности Министерства магии. Директор тяжело поднялся с обивки кресла, опираясь подагрическими руками на твердый резной подлокотник. Старик медленно прошагал в левый угол обширного помещения, вплотную подойдя к забитому огромными фолиантами шкафу черного дуба. Серия коротких шипящих команд на мертвом змеином наречии разблокировала спрятанный вглубь каменной кладки потайной сейф замка. Кованная железная панель отошла вбок без малейшего скрипа. Руки волшебника бережно извлекли наружу запрещенные сводом кодексов Аврората инструменты поиска, караемые немедленной отправкой преступника в Азкабан на длительный срок содержания под стражей дементоров.





Холодный древний гоблинский пеленг в виде толстого латунного диска обладал ужасающей металлической тяжестью. Острые металлические грани с глубоко выбитыми защитными рунами кровавого спектра впились в нежную кожу старика сквозь бархат рукава. Следом был извлечен стазис-фиал тончайшего горного хрусталя. На стеклянном дне покоилась крохотная, густая капля артериальной крови несовершеннолетнего ребенка. Эту субстанцию Дамблдор тайно скопировал магией соляного экстракта пару коротких месяцев назад. Забрал из стерильной банки Помфри прямо возле больничной кровати выжившего мальчишки сразу после развязки истории с осколками философского камня Квиррелла. Продуманный стратегический резерв на случай экстренных обстоятельств требовал активации сейчас.





Подготовка черного ритуала Кровного Резонанса началась мгновенно. Дамблдор опустил пеленгатор прямо в центр свободной от бумаг дубовой поверхности. Старик одним выверенным щелчком распечатал стеклянную пробку маленькой пробирки, наклонив хрустальное горлышко ровно над рубиновой точкой приема магического аппарата. Багровая вязкая жидкость ударилась в металл корпуса с громким электрическим треском прорванного эфира. Запах горелого животного жира заполнил ноздри. Проводя инициализацию темного спектра древней магии, волшебник с силой вдавил острие старой волшебной палочки прямо в выпирающие на панели заклепки из вороненой стали. Он начал пропускать весь свой грандиозный внутренний магический резерв через переплетения жестоких рун-указателей ради единого отклика жизни на другом конце материка. Воздух мгновенно пересушился, температура кабинета упала до отрицательной минусовой отметки за жалкие доли секунды.





На металле ярко полыхнула слепящая бордовая искра сканирования пульса человека на дистанции. Жидкость внутри углубления корпуса пеленгатора не приобрела черного трупного окраса смерти. Мальчишка на другом конце магической привязи точно оставался жив! Глухой стон долгожданного облегчения вырвался из впалой груди Дамблдора, когда он посмотрел на показания. Сердце двенадцатилетнего мальчугана стучало где-то в неизвестном пространстве прямо сейчас. Темные законы мироздания сохраняли живым сосуд Избранного сквозь преграды физических препятствий мира магов.





Однако последующий жесткий механический результат отклика потряс старика с жестокостью обрушившегося монолита. Внутренние шестеренки сложнейшего устройства завопили скрипом скрежета ломающихся медных осей вперемешку с громким запахом нагревающейся от бешеного трения старинной смазки артефакта. Компасное перекрестие стрелок в центре циферблата сорвалось со стартовой позиции северных ориентиров в круговое неистовое вращение радиуса поиска с сумасшедшей, стирающей разметку скоростью волчка на плоскости компаса пеленгатора. Навигационные координаты в принципе отказывались указывать угол направления физического тела Избранного на какой-либо известной картографам точке шара. Контрольный магический сигнал уходил прямо сквозь границы слоев текущего времени глубоко во тьму никуда за орбитами известных земных констант пространства. Тяжелый едкий серый дым струйкой вырвался из заклинивших боковых пазов впаянной механики латуни компаса гоблинов с шипящим потрескиванием горячего песка в пустыне раскаленного воздуха на столе мастера чар Ордена света и тени Англии. Директор попятился назад, ощущая огромный по своей разрушительной мощности силовой откат от остановленного сканирования ритуала темноты. Альбус мешком повалился назад на обивку старого трона в центре кабинета-управления с потерей четкости фокуса помутневших глаз за оправой на лице старика среди тишины своей собственной комнаты изоляции и покоя Хогвартса на долгое время поиска вслепую во всех пространствах. Ледяная реальность окончательно задавила горло командующего Ордена фактами пропажи подростка за стенами измерений без наличия прямого доступа к нитям его жизни сегодня ночью в кресле Англии навсегда до воскрешения Темного. Сирота застрял в недосягаемых координатах для помощи союзника Британии. Старик вынужден будет отправить магов в бездну тьмы с закрытыми глазами прямо завтра во спасение будущего королевства противников смерти и возвращения Тома на доску с начала конца света над Лондоном. Слепая борьба официально началась наперекор физике и стрелкам хронометров мира волшебства магов по всем известным законам пространства миров бесконечных вероятностей впереди пути Избранного воителя.





План Главы 9. Рутина Сторибрука (Год первый)


Огромная кухня особняка была до краев наполнена густым, тяжелым ароматом запекающихся яблок с корицей. Этот сладковатый запах плотно перемешивался с резкими, горькими нотами свежесваренного черного кофе. За прошедшие двенадцать месяцев подобные утренние ароматы стали для маленького Гарри настоящим, незыблемым гарантом безопасности. Мальчик твердо знал одну простую истину. Присутствие этих запахов в воздухе означало наступление законной субботы. В такие дни можно было абсолютно не торопиться за обеденный стол из страха остаться голодным.





Гарри сидел на высоком деревянном табурете возле массивного кухонного острова, плотно прижимая худые локти к бокам. Одиннадцатилетний подросток старательно вытягивал спину, постоянно контролируя напряженные мышцы позвоночника. Он делал это совершенно осознанно. За первые же три месяца совместной жизни Реджина хирургически точно выжгла из него въевшуюся привычку постоянно сутулиться и сжиматься в комок при любом резком звуке. Острые ключицы ребенка больше не торчали из-под воротника старой футболки. Теперь кости скрывались под нормальным слоем плоти. Кожа лица приобрела здоровый человеческий оттенок взамен пугающей сероватой бледности, свойственной хронически недоедающим узникам тесных чуланов.





Генри сидел по правую руку, активно работая металлической вилкой. Четырнадцатилетний подросток постоянно вертелся на крутящемся сиденье. Он раз за разом ощутимо пихал младшего брата острым локтем в бок в моменты особо напряженных перепалок взрослых. Внезапно входная дверь громко хлопнула. Гарри инстинктивно вздрогнул всем телом, мертвой хваткой вцепившись пальцами в край холодной столешницы. Эмма уверенным, размашистым шагом вошла в помещение. Шериф с громким стуком опустила огромную керамическую кружку на полированную поверхность кухонного острова, привычно привалившись к нему поясницей.





— Слушай, бекон можно просто швырнуть на горячую сковородку. Совершенно не обязательно маниакально высчитывать идеальный угол прожарки с транспортиром в руках, — женщина скрестила руки на груди, оглядывая помещение. — Обычные подростки по утрам вообще-то трескают сухие хлопья из картонной коробки. Желательно покупать те цветные дурацкие колечки с максимальным содержанием чистого сахара.





— В моем доме дети питаются исключительно нормальной пищей, Свон. Здесь никто никогда не будет употреблять дешевые уличные суррогаты из консервантов и пальмового масла, — голос Реджины прозвучал ледяным, безупречно ровным и спокойным тоном. Женщина сделала абсолютно небрежное, хирургически выверенное движение тонкой металлической лопаткой. Безупречный французский омлет плавно соскользнул со сковороды прямо на разогретую фарфоровую тарелку.





— Уж коль ты соизволила почтить нас своим внезапным присутствием в этот немыслимо ранний час, будь добра убрать свою спину от моей мебели, — Королева бросила на блондинку долгий снисходительный взгляд из-под полуопущенных ресниц. — Перед тобой находится дорогой итальянский мрамор. Барная стойка твоей обожаемой Бабушки располагается на соседней улице.





Эмма громко фыркнула, демонстративно закатив глаза к белоснежному потолку. Она сделала огромный глоток обжигающе горячего кофе, недовольно морщась от сильной горечи. Шериф все-таки послушно отлипла от кухонного острова, переминаясь с ноги на ногу в своих тяжелых ботинках.

— Кто-то же в этом городе должен разбавлять твой тотальный, маниакальный контроль за каждой пылинкой, — тихо пробормотала спасительница, пряча нижнюю половину лица за краем кружки.

— Кто-то должен компенсировать твою отвратительную привычку пихать в растущий организм разогретую в микроволновке вчерашнюю пиццу, — парировала мачеха. Женщина аккуратно поставила дымящиеся тарелки перед сидящими мальчиками. — Генри, немедленно убери локти со стола и перестань чавкать. Гарри, разверни плечи шире, подними подбородок.

Гарри улыбнулся, продолжая есть. Утренние перепалки двух матерей Генри давно перестали пугать его — год назад любой повышенный тон заставлял его напрягаться всем телом, вжимать голову в плечи, ждать, что сейчас за словами последует рука. Сейчас он слушал их сражение с почти домашним спокойствием, как слушают дождь по крыше. Голоса поднимались и опускались, руки взлетали в жестах, а удара всё равно не следовало — и тело за год выучило это достаточно твёрдо, чтобы больше не проверять рефлекс на каждой громкой фразе.

Реджина повернулась от доски, вытирая руки о полотенце, и посмотрела на Гарри тем самым взглядом, который он научился различать среди десятка её выражений лица — быстрым, внимательным, проверяющим осанку.

— Спина, — произнесла она одним словом, скорее напоминанием, чем выговором.

Гарри машинально расправил плечи чуть сильнее, хотя и без того сидел ровно.

— Осанка — знак самоуважения, — начала Реджина, откладывая полотенце в сторону. — Если себя не уважаешь...

— ...от других уважения не жди, — закончили Гарри и Генри хором, без единой запинки, с одинаковой обречённой интонацией людей, слышавших эту фразу по меньшей мере тысячу раз.

— Мам, мы знаем, — добавил Генри, уткнувшись в тарелку.

— Раз знаете, — Реджина смерила обоих взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на скрытое удовольствие, — потрудитесь наконец применять хотя бы половину того, что знаете.

Гарри фыркнул в чашку с чаем, пряча улыбку.

Он доел яичницу молча, слушая, как Эмма выторговывает у Реджины лишний час на выходных для похода с Генри на пирс, и думал о том, что год назад ни за одним столом на свете он не позволил бы себе доесть тарелку до конца — привычка оставлять кусок недоеденным, на случай, если этот кусок отберут раньше, чем он потянется за добавкой, держалась в нём почти до Рождества. Здесь добавка всегда была на плите.

Вспоминая прошедший год, Гарри невольно возвращался мыслями к тяжелому, изматывающему процессу своей легализации в этом закрытом американском городке. Реджине Миллс пришлось пойти на крайние меры ради получения настоящих документов для двенадцатилетнего ребенка. Она обратилась к единственному существу, обладавшему достаточной властью для переписывания самой бюрократической реальности штата. Мальчик до мельчайших деталей помнил тот день, когда мачеха в общих чертах рассказала ему о своем визите в мрачную антикварную лавку мистера Голда.





Тогда Королева решительно переступила порог пыльного магазина, моментально столкнувшись с непробиваемым, каменным упрямством Темного мага. Голд медленно поправлял свой дорогой шелковый жилет. Мужчина тяжело опирался на массивную деревянную трость. Набалдашник в виде головы ворона тускло поблескивал в полумраке душного помещения. Ростовщик с откровенно ядовитой, издевательской ухмылкой разглядывал стоящую перед ним женщину. Маг выставил совершенно абсурдные, заоблачные требования за фабрикацию прошлого. Он потребовал колоссальную сумму из городского бюджета, хитро оформленную под видом статьи расходов на ремонт канализации. Вдобавок Румпельштильцхен запросил тайную политическую услугу при грядущем голосовании в совете по вопросу передачи прав на западный пирс.





Взамен его обширные криминальные связи в Бостоне обеспечили создание безупречного, кристально чистого досье. В пухлой картонной папке чудесным образом появились старые медицинские карты. Эти бумаги научно объясняли сильную дистрофию мальчика перенесенной в раннем детстве тяжелой кишечной инфекцией. Там же лежали фиктивные справки с государственными печатями о недавнем переводе из закрытой частной лондонской школы.





Кульминацией того сумасшедшего дня стало триумфальное возвращение Реджины в особняк. Женщина стремительным шагом вошла на кухню, звонко цокая каблуками по паркету. Она достала из дорогой кожаной папки плотный, слегка желтоватый лист бумаги с выпуклой гербовой печатью штата Мэн. Королева молча положила этот документ на деревянный стол прямо перед испуганным мальчиком. Это было настоящее, официально заверенное судьей свидетельство об усыновлении. Гарри судорожно вчитался в строгий казенный шрифт, почувствовав внезапную нехватку кислорода в легких. Его глаза широко распахнулись. В длинной строке с полным именем чернилами было четко выбито: Гарри Джеймс Поттер-Миллс. Впервые за одиннадцать лет жалкой, полной унижений жизни у него появилась настоящая, законная семья. Новая фамилия навсегда связывала его с этой пугающе властной, невероятно сильной защитницей.





— Эти бумаги станут железобетонным подтверждением для любого дотошного инспектора или полицейского за границами нашего города, — тихо произнесла тогда Реджина. Женщина положила свою прохладную, сухую ладонь ему на затылок, слегка сжав тонкие детские волосы пальцами. — Ты мой родной сын. Ни одна живая душа в этом проклятом мире никогда не посмеет оспорить данный факт. Британские колдуны тоже утрутся.





Каждый будний день подростки усердно осваивали стандартную школьную программу под максимально жестким, непрерывным контролем Реджины. Мэр города лично, вооружившись красным карандашом, проверяла решения сложных алгебраических уравнений. Она заставляла Гарри заучивать наизусть десятки дат из истории США и рисовать огромные контурные карты по географии. Женщина требовала от приемного сына точно такой же пугающей, маниакальной идеальности во всем, какую всегда требовала от самой себя.





Ближе к поздней ночи характер их занятий кардинально менялся. Они тихо покидали особняк и спускались по холодным каменным ступеням в семейный склеп под старым городским кладбищем для проведения магических тренировок. Практическая магия Сторибрука катастрофически сильно отличалась от привычных хогвартских догм. В британской школе крошечный профессор Флитвик заставлял первокурсников часами выписывать деревянной палочкой ровные полукруги в воздухе. Дети монотонно зубрили длинные латинские заклинания по старым засаленным учебникам. Здесь методы преподавания были совершенно иными. Реджина заставляла напряженного мальчика чувствовать сырую, первозданную энергию всем своим нутром. Она учила направлять магическую силу с помощью пульсирующей в венах ярости и ледяного мысленного контроля.





— Немедленно выброси из своей головы мысли об этих дурацких британских деревянных палочках, — резко скомандовала Реджина во время очередной изматывающей вечерней тренировки. Влажные каменные стены древнего склепа многократно отразили гулкое эхо ее сорвавшегося голоса. Массивные факелы в железных держателях на стенах вспыхнули в два раза интенсивнее, реагируя на сильное раздражение хозяйки помещения. — Твоя магия всегда живет прямо здесь, в твоем солнечном сплетении. Она прячется в твоей крови. Ты обязан заставить эту огромную силу полностью подчиняться твоему мысленному приказу. Хватит жалобно выпрашивать искры у пустого воздуха на мертвой латыни!





Гарри судорожно сжал кулаки, с силой впиваясь короткими ногтями в ладони до появления болезненных красных полумесяцев. Мальчик сделал глубокий, отчаянно дрожащий вдох. Ребенок закрыл глаза, пытаясь вызвать огонь исключительно силой мысли. В самом центре его грудной клетки внезапно закипела горячая, почти обжигающая волна плотного тепла. Спустя одну мучительную секунду на его раскрытой правой ладони с громким треском вспыхнул тугой, ревущий пучок интенсивного фиолетового пламени. В этот самый момент Реджина решила проверить его боевые рефлексы. Женщина резко сымитировала атаку. Она направила в сторону ребенка сильный кинетический удар сгустком спрессованного воздуха. Вместо создания защитного барьера вокруг себя, подросток инстинктивно дернулся вперед. Гарри широко раскинул руки, отчаянно закрывая своим худым телом стоящего немного позади Генри.





— Немедленно прекрати это! — оглушительно рявкнула Реджина. Голос Королевы сорвался на хриплый, болезненный крик. Женщина мгновенным движением руки рассеяла опасное заклинание буквально в одном миллиметре от бледного лица Гарри. Она стремительно сократила дистанцию между ними, больно схватила мальчика за хрупкие плечи и яростно встряхнула. — Какого черта ты сейчас сотворил?! Зачем ты подставился под прямой удар?!





— Я... я просто хотел закрыть Генри! — громко ответил Гарри, отчаянно заикаясь. Голос ребенка предательски дрожал. Он срывался на высокие, истеричные ноты от пережитого испуга и колоссального нервного напряжения. По вискам подростка скатились крупные капли холодного пота. — Я ведь должен был принять весь урон на себя! У него же совсем нет магии!





— Твой выживший из ума бывший директор в Англии вбил тебе в голову отвратительную, гнилую чушь о великом самопожертвовании! — Глаза женщины буквально пылали настоящим, неистовым ядом, пока она сверлила перепуганного мальчика тяжелым взглядом. Ее пальцы с пугающей силой сжались на его плечах. — Заруби себе на носу прямо сейчас. Ты никогда не будешь выступать живым щитом для чужих заклинаний. Ты совершенно точно не кусок дешевого пушечного мяса в чужой войне стариков! Запомни навсегда одно простое правило. Твоя главная и единственная цель заключается в личном выживании. Ты должен выжить сам и безжалостно уничтожить любого врага. Да, ты обязан преодолеть любую угрозу ради защиты своей семьи. При этом ты никогда не отдашь свою жизнь добровольно, изображая из себя святого мученика. Выбор твоего жизненного пути всегда принадлежит исключительно тебе одному.





Эта странная, порой пугающе жестокая и совершенно безжалостная материнская забота шаг за шагом вытравливала из сознания мальчика токсичные установки Альбуса Дамблдора. Мальчик учился ценить собственную жизнь превыше всего. Впрочем, оставленная далеко позади британская магия продолжала представлять огромную, скрытую опасность для его новой семьи. Из-за брошенной в спальне Гриффиндора волшебной палочки и жуткой ментальной связи через шрам в виде молнии, магическое ядро Гарри постоянно фонило. Этот странный энергетический сигнал постоянно просачивался сквозь мельчайшие прорехи в границах пространства.





— Я хочу быть с тобой предельно честной, мой мальчик, — очень тихо проговорила Реджина несколькими часами позже. Они предельно устало сидели рядом на холодных каменных ступенях фамильного склепа. Женщина крайне осторожно, почти нежно стирала черную сажу со лба ребенка влажным шелковым платком. — Мне так и не удалось установить абсолютно глухой, стопроцентно непроницаемый барьер между нашими мирами. Твой магический сигнал имеет слишком специфическую, редкую частоту. Я накрыла этот фон очень плотным защитным саваном из темной магии. Если хоть один паршивый британский колдун сумеет прорваться в Сторибрук с целью забрать тебя обратно, я лично испепелю ублюдка на месте. Я сожгу его заживо намного раньше, чем он успеет вытащить свою дурацкую деревяшку из кармана дурацкой мантии.





Обширная, бесконечно шумная и невероятно пестрая сказочная семья Сторибрука достаточно быстро приняла тихого, зашуганного юношу в свой тесный внутренний круг. На еженедельных пятничных ужинах в пропахшем жареным картофелем кафе у Бабули всегда царила невообразимая суета. За огромным, специально сдвинутым из трех частей столом сидели все главные герои городка. Там постоянно громко смеялся Прекрасный Принц, мило улыбалась Белоснежка, вечно спорила о пустяках Эмма и травил грязные байки Капитан Крюк.





Дэвид Нолан в свои свободные часы часто выводил Гарри на задний двор мэрии. Мужчина терпеливо показывал мальчику базовые приемы фехтования на тяжелых деревянных мечах. Однорукий пират Крюк с огромным удовольствием обучал внимательного подростка вязать сложные морские узлы одной левой рукой. Несмотря на абсолютную безопасность недавно обретенного дома, внутри подростка постоянно пульсировала тяжелая, удушающая тоска по прошлому. Гарри почти до физической боли скучал по нелепому Рону Уизли и вечно читающей Гермионе Грейнджер. Долгими темными ночами мальчик лежал без сна в своей огромной светлой спальне на втором этаже мэрского особняка. Он смотрел воспаленными глазами в белый потолок, заново переживая леденящие душу ужасы первого курса.





Перед лицом вставали мрачные, сырые подземелья замка. Тело вспоминало пробирающий до костей сильный холод перед гигантской каменной шахматной доской. Мальчик до мельчайших деталей помнил искусанные в кровь губы плачущей Гермионы. Он снова и снова видел окровавленного, бледного Рона, с глухим стуком падающего с разбитой каменной фигуры коня. Гарри отчаянно, до сильной дрожи в руках переживал за судьбы своих первых в жизни друзей. Они остались совершенно одни в страшном мире в его отсутствие. В той реальности успешно возродился сумасшедший профессор Квиррелл с жутким, полностью безносым лицом Волдеморта на затылке.





Генри прекрасно видел ежедневные терзания своего новоиспеченного названого брата. Старший подросток замечал его постоянную бессонницу и красные от тотального недосыпа глаза. Одним дождливым пятничным вечером Генри решительно вошел в комнату Гарри. В руках он с колоссальным трудом удерживал огромную охапку пестрых иллюстрированных комиксов Marvel и толстых научно-популярных журналов по сложной теоретической физике.





— Эй, чувак, смотри сюда, — Генри сбросил свою тяжелую ношу прямо на расправленную кровать. Он начал быстро раскладывать пестрые глянцевые страницы, полностью испещренные непонятными графиками, цветными схемами черных дыр и рисунками пространственных воронок. — Я тут перелопатил целую кучу выпусков про квантовые смещения и мультивселенные. Послушай меня внимательно. Твой летучий порошок из камина явно закинул тебя в совершенно другую галактику. Это был совершенно иной тип перемещения, в отличие от обычной телепортации в другую страну на Земле. Мощнейший всплеск твоей стихийной магии в момент смертельной опасности буквально пробил дыру в параллельную вселенную. Есть еще второй, более дерьмовый вариант. Магия случайно забросила тебя в замкнутую временную петлю бесконечно далекого прошлого или будущего.





Гарри медленно сел на кровати, крепко обхватив колени руками. Мальчик тупо уставился на разноцветные картинки с детальным изображением сталкивающихся параллельных миров. Его нижняя губа мелко, бесконтрольно задрожала.

— Блин, Генри... ты реально думаешь, они все еще остались там? — предельно тихо спросил Гарри, шмыгая носом. Его пальцы нервно, до побелевших костяшек сжимали мягкий край теплого пухового одеяла. — Что будет, если они погибли? Вдруг их зверски убьет этот жуткий человек с уродливым лицом на затылке? Что, если мой друг Рон так и не пришел в себя после удара каменным мечом по голове? Вдруг он умер прямо на той доске, истекая кровью?

— Чувак, мы вообще не можем знать наверняка, — абсолютно честно ответил Генри, со вздохом садясь рядом на скрипнувший матрас. Он по-дружески толкнул брата плечом. — Зато они совершенно точно находятся в абсолютно другом физическом пространстве. Их время может течь иначе. Держись.





Реджина в этот самый момент совершенно бесшумно проходила по коридору мимо приоткрытой двери детской спальни. Чувствительный слух Королевы прекрасно уловил весь этот напряженный разговор. Женщина заглянула в узкую щель, увидев мертвенно-бледное лицо младшего пасынка и глубокие фиолетовые тени под его воспаленными глазами. Она решительно толкнула деревянную дверь, входя в комнату. Ее план действий созрел за одну миллисекунду.





— Немедленно одевайтесь, живо, — твердо скомандовала мачеха, с силой распахивая дверцы огромного шкафа и доставая оттуда теплые осенние куртки. — Мы прямо сейчас идем к Голду. Я совершенно не намерена больше терпеть эти издевательства над твоей хрупкой психикой. Хватит изводить себя догадками.





Спустя ровно пятнадцать минут их троица уже стояла под проливным дождем перед обшарпанной дверью мрачной антикварной лавки. Реджина с силой толкнула тяжелую створку. Старый позеленевший бронзовый колокольчик над входом издал резкий, противный дребезжащий звук, похожий на визг раненой птицы. Мистер Голд в полном одиночестве стоял за своей массивной полированной стойкой. Хозяин магазина бережно, круговыми движениями протирал куском желтого шелка старинный хрустальный кубок. Заметив столь поздних и насквозь промокших гостей, маг медленно поднял голову. Лицо Румпельштильцхена моментально исказилось от концентрированного, ядовитого сарказма. Его темные глаза радостно блеснули в полумраке помещения.





— Ба, надо же, какие важные птицы залетели в мой скромный магазин в столь неприличный час! — Голд театрально всплеснул свободными руками. Его скрипучий голос зазвучал максимально наигранно и откровенно издевательски. — Подумать только! Целых двенадцать долгих месяцев поедания сладких домашних пирогов понадобилось нашему великому Мэру, чтобы ее гениальные отпрыски додумались почитать детские комиксы по основам космологии! Какой невероятный, поистине потрясающий интеллектуальный прорыв!

— Закрой свой рот, Голд, — резко оборвала словесный понос Королева. Она сделала два быстрых шага вперед, тяжело опершись обеими руками на полированную деревянную стойку. Вода с ее плаща капала на пол. — Нам срочно требуются твои специфические знания и твои пыльные артефакты. Мы обязаны немедленно проверить пространственный магический след мальчишки.





— О, ну разумеется! Ради чего еще благородным господам врываться к старому больному ростовщику посреди ночной бури? — Голд с громким стуком отставил хрустальный кубок в сторону. Мужчина сунул руку глубоко за пазуху своего пиджака. Он извлек оттуда длинную, пугающе острую серебряную иглу на тонкой металлической цепочке. — Подойди немного ближе, маленький потерянный принц. Дай мне свою руку.

Гарри с огромной опаской приблизился к высокой стойке, постоянно оглядываясь на мачеху. Голд молниеносно выкинул руку вперед, мертвой хваткой вцепившись в тонкое запястье подростка. Пальцы Темного мага оказались сухими, жесткими и могильно холодными. Мужчина плавно поднес кончик серебряной иглы к нежной коже ребенка и без предупреждения резко надавил.





Гарри тихо вскрикнул от укола, дернувшись назад. На подушечке указательного пальца мгновенно набухла крупная капля густой темной крови. Ростовщик ловко подставил крошечную стеклянную колбу, поймал красную каплю и плотно закрутил корковую крышку. Затем он начал медленно раскачивать серебряный маятник прямо над сосудом. Губы мага безостановочно шептали жуткие гортанные заклинания на совершенно неизвестном, шипящем древнем наречии. Длинная игла внезапно закрутилась вокруг своей оси с бешеной, неестественной скоростью. Раздался громкий хлопок. Металл вспыхнул ослепительно ярким, токсично-зеленым светом. Через долю секунды артефакт взорвался, разлетевшись по всей стойке миллионом мельчайших крошек.





— Твой старший брат абсолютно прав в своих догадках, — пугающе хладнокровным тоном резюмировал Голд. Маг брезгливо смахнул остатки уничтоженного прибора в мусорный ящик под столом. — Этот мальчишка пережил мощнейший межпространственный временной сдвиг. Координаты его родного мира находятся далеко за физическими пределами нашей известной вселенной. Вернуть его обратно прямо сейчас абсолютно, физически невозможно. Любая сумасшедшая попытка принудительно пробить столь колоссальный энергетический канал мгновенно уничтожит оба наших измерения. Пространство просто схлопнется, превратив всех нас в жалкую космическую пыль.





— Нам совершенно не требуется возвращать его обратно прямо сейчас, — грубо вмешалась в разговор Реджина. Голос Королевы звучал лязгающе жестко, словно удар металла о камень. — Мне жизненно необходимо, чтобы ребенок своими глазами увидел оставленных друзей. Нам нужен исключительно визуальный, безопасный контакт сквозь Завесу миров. Меньше пустых слов, немедленно наложи свое лучшее заклинание истинного поиска.

Голд на секунду замер в задумчивости. Маг слегка склонил голову набок, ритмично постукивая длинными костлявыми пальцами по столешнице.

— Этот фокус потребует совершенно колоссального, запредельного количества магической энергии, — задумчиво протянул Румпельштильцхен, облизнув сухие губы. — Потребуется слить воедино всю мою магию плюс весь твой резерв. Никто в здравом уме не сможет гарантировать вам успешный результат. Стекло может просто лопнуть от напряжения.

— Начинай ритуал! — рявкнула Реджина, гневно сверкнув темными глазами.





Голд тяжело вздохнул, взял свою трость и медленно захромал в самую темную глубь заставленной хламом лавки. Вскоре послышался скрип деревянных колесиков. Маг с огромным трудом выкатил на центр зала массивное, пугающе старинное зеркало. Тяжелая бронзовая рама артефакта была полностью покрыта вязью жутких темных рун. Зеркало возвышалось над полом значительно выше человеческого роста. Сама поверхность стекла казалась невероятно мутной, грязной, словно плотно затянутой толстым слоем застывшего речного льда.





— Встаньте вплотную к раме, — сухо приказал Голд, занимая позицию слева от зеркала. Реджина молча подошла к артефакту справа, крепко положив обе руки на худые плечи дрожащего Гарри.

Темный маг резко вытянул обе руки далеко вперед, широко растопырив пальцы. Из его раскрытых ладоней с громким шипением вырвались густые клубы черного дыма, сильно пахнущего серой. Реджина с силой поджала накрашенные губы. Женщина напряглась всем телом и направила прямо в центр бронзовой рамы ревущий поток интенсивного пурпурного пламени. Две совершенно противоположные, древние магические силы одновременно с грохотом ударили в раму зеркала. Заклинания начали быстро сливаться в единый, оглушительно гудящий энергетический вихрь. Воздух в магазине нагрелся до предела.





Поверхность мутного стекла начала стремительно меняться. Старая амальгама размягчалась, на глазах превращаясь в текучее жидкое серебро. Сперва на глади зеркала хаотично мелькали лишь слепящие цветные вспышки. Постепенно безумный калейдоскоп начал складываться в отчетливое изображение.

Гарри непроизвольно подался всем телом вперед, полностью затаив дыхание. Сквозь плотную серебристую дымку медленно проступили грандиозные очертания высоких каменных сводов. Мальчик мгновенно узнал величественную архитектуру Большого зала родного Хогвартса. Он увидел сотни толстых восковых свечей, ровно парящих высоко в воздухе под заколдованным потолком. Внизу длинными рядами стояли массивные дубовые столы четырех факультетов. Зеркало медленно фокусировалось на крайнем столе Гриффиндора.





— Смотри внимательно, Гарри, — горячо шепнула Реджина прямо в ухо ребенку. Ладонь мачехи на его плече слегка дрогнула от чудовищного магического напряжения.

Из серого тумана медленно выплыли две знакомые детские фигуры. За деревянным столом сидел лохматый рыжеволосый мальчик. Его правая рука была плотно замотана толстым слоем белых медицинских бинтов. Рон активно размахивал здоровой левой рукой, живо объясняя что-то своей соседке. Рядом сидела невероятно худая девочка с огромной копной пышных, спутанных каштановых волос. Гермиона постоянно кусала губы, нервно перелистывая страницы невероятно толстого, потрепанного кожаного фолианта. Девочка выглядела крайне измученной, бледной, с огромными синяками под глазами. Главное заключалось совершенно в другом. Они оба были абсолютно живы.





Сердце Гарри заколотилось в грудной клетке с такой страшной силой, словно собиралось проломить ребра. Мальчик сделал неуверенный шаг к зеркалу, отчаянно протягивая трясущуюся руку к холодному жидкому стеклу. По его впалым щекам покатились горячие слезы.

— Рон! Гермиона! Я здесь! — отчаянно закричал подросток в пустоту. Его детский голос моментально сорвался на глухой, болезненный хрип от невероятного переизбытка эмоций.

Ровно в ту самую секунду, когда размытые силуэты друзей должны были наконец обрести максимальную четкость, древнее зеркало издало жуткий, пронзительный звук. Этот вой больше всего напоминал скрежет ржавого гвоздя по стеклу.





Текучая серебряная амальгама внезапно вспыхнула ослепительным, режущим глаза алым светом. По тесному помещению антикварной лавки ударила мощнейшая, сокрушительная волна обратной магической отдачи. Реджину и Темного мага с огромной силой отбросило на несколько метров назад. Взрослые с грохотом врезались в деревянные стеллажи с антикварными товарами. Самого Гарри просто швырнуло лицом вниз. Мальчик больно ударился о жесткие доски пола, рефлекторно закрыв голову руками в защитном жесте.





По лавке разнесся оглушительный, пугающий треск рвущегося пространства. Огромное старинное зеркало с громким звоном лопнуло ровно посередине. Секундой позже вся его гладкая стеклянная поверхность со страшным грохотом осыпалась на пол настоящим градом острых серебряных осколков. В разрушенном магазине моментально воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Ее нарушало лишь сбитое, хриплое дыхание пострадавших людей и монотонное тиканье многочисленных старинных часов на стенах.





Мистер Голд с тихим кряхтением медленно поднялся на ноги. Ростовщик нашарил в темноте свою отлетевшую трость. Затем он начал брезгливо, предельно хладнокровно стряхивать белую пыль и мелкую стеклянную крошку с лацканов своего испорченного дорогого костюма. На его морщинистом лице не осталось абсолютно ни единого следа от прежнего язвительного веселья.

— Межпространственный канал полностью сгорел, — произнес Голд сухим, лишенным всяких эмоций голосом. Мужчина брезгливо оттолкнул носком лакированного ботинка крупный, невероятно острый осколок бронзовой рамы. — Варианта ровно два. Либо сама физическая ткань между этими двумя конкретными мирами агрессивно сопротивляется любому внешнему воздействию вплоть до полного разрыва матрицы. Либо в вашей хваленой магической Англии некий могущественный, параноидальный колдун установил глухую, смертельно опасную защиту от любого межпространственного слежения.





Гарри медленно, сильно шатаясь, поднялся с грязного пола. Из носа мальчика тонкой струйкой текла кровь. Подросток пустым, остекленевшим взглядом смотрел на груду совершенно бесполезных, мертвых осколков у своих ног. Его худые руки непрерывно тряслись крупной дрожью. Жуткое осознание новой реальности накрыло ребенка с головой, выбивая весь воздух из легких. Он оказался намертво заперт в Сторибруке, не имея шанса на скорое спасение. Его старый британский дом оказался искусственно изолирован от любого внешнего вмешательства. Мальчик больше никогда не сможет связаться с Роном и Гермионой. Он не сможет вернуться назад прямо сейчас.





Реджина быстро подошла к оцепеневшему подростку со спины. Женщина крепко, до хруста в костях обняла мальчика, отчаянно прижимая его к своей груди. Мачеха чувствовала щекой, как мелкая паническая дрожь в теле ребенка постепенно утихает. Детская истерика медленно сменялась совершенно новой, незнакомой эмоцией. Внутри Гарри зарождалась глухая, тяжелая, пугающе взрослая решимость.

— Мы прямо сейчас пойдем домой, Гарри, — очень тихо, но пугающе твердо сказала Королева. Женщина смотрела на помятого Голда поверх взъерошенной головы своего сына ледяным взглядом, обещающим скорую расправу. — Это совершенно точно еще не конец нашей истории.





Реджина молча увела полностью подавленного, притихшего подростка из разрушенной лавки. Темный маг остался стоять в полном одиночестве посреди огромной горы разбитого стекла. Уже стоя на пороге роскошного особняка, когда зевающий Генри послушно ушел наверх в свою спальню, Королева остановила младшего сына в прихожей. Женщина властно взяла бледное лицо мальчика в свои теплые ладони. Она заставила подростка посмотреть ей прямо в глаза.

— Слушай меня предельно внимательно и запоминай каждое сказанное слово, — голос мачехи вибрировал от колоссальной сдерживаемой силы и скрытой ярости. — Мы обязательно расколем любые магические стены. Мы перероем все библиотеки миров. Мы сто процентов найдем рабочий способ связаться с твоими друзьями. Мы вытащим их оттуда силой при малейшей необходимости. Сделаем мы это ровно тогда, когда ты накопишь достаточно собственной боевой магии. Ты должен вырасти и разнести любую вражескую Завесу в мелкие клочья одним щелчком пальцев. Ты больше никогда не будешь жалкой жертвой обстоятельств, Гарри. Ты носишь мою фамилию. Ты мой родной сын. Миллсы всегда получают желаемое, стирая всех своих врагов в пыль.





Гарри медленно кивнул, не отрывая взгляда от черных глаз мачехи. Мальчик физически чувствовал удивительные, необратимые изменения внутри своего разума. Там, на месте огромной черной пустоты и сосущей тоски, начало разгораться сильное, обжигающее чувство настоящей ненависти к своим врагам. Это было именно то состояние, которое Реджина так старательно взращивала в нем весь этот бесконечный год. Теперь у подростка появилась предельно ясная цель. Он обязательно вернется в Англию. Туда придет совершенно другой человек. Он вернется туда в статусе опасного мага, обученного сражаться и выживать самой Злой Королевой.

Обязательно напишите как вам история)))





Глава 10. Ящик Пандоры


Тяжелые потоки ледяной осенней воды с оглушительным грохотом обрушивались на покатую крышу роскошного особняка на Миффлин-стрит. Взбесившийся ночной ветер с пугающей силой ломал сухие ветви старых раскидистых яблонь во внутреннем дворе. Древесина громко трещала под напором стихии, и оторванные ветки со стуком швыряло прямо в затемненные стекла окон второго этажа. Настенные старинные часы с массивным медным маятником отбили девять вечера глубоким, медленно затухающим звоном. Мальчики напряженно сидели на огромном кожаном диване в гостиной. Они ждали развязки этого странного вечера с колоссальным нетерпением. Мэр Сторибрука надолго застряла на экстренном ночном заседании городского совета в здании местной ратуши. Возникла реальная угроза масштабного затопления нижних улиц талыми водами предстоящей зимой, поэтому Реджина Миллс обещала вернуться очень поздно.

Гарри сидел на самом краю диванной подушки, методично и нервно комкая край своего серого шерстяного свитера побелевшими от напряжения пальцами. Взгляд двенадцатилетнего британского волшебника постоянно, пугливо метался между выключенным черным экраном плазменного телевизора и плотно закрытыми массивными дверями рабочего кабинета приемной матери. Внутри ребенка стремительно разрасталась леденящая, удушливая паника перед собственной неизвестностью. Ему жизненно необходимо было узнать финал этой жуткой, запутанной истории со странными фильмами.

—Генри, послушай... она точно спрятала эти пластиковые коробки в своем самом нижнем ящике стола, — голос Поттера ощутимо дрогнул, сорвавшись на высокий болезненный сип. Подобная реакция выдавала крайнюю степень истощения хрупкой детской нервной системы. — Я же своими глазами четко видел голограммы на обложках в ее руках во вторник. Металлический замок щелкнул ровно три раза перед ее уходом в ванную комнату. Нам нужно вытащить эти диски оттуда прямо сейчас.

Сын Реджины нервно потер переносицу указательным пальцем левой руки, тяжело вздохнув. Четырнадцатилетний подросток прекрасно помнил ледяные, режущие слух интонации в голосе матери, когда она строго приказала ему забыть о существовании магической кинофраншизы. Мальчик сделал глубокий вдох, наполняя легкие спертым, тяжелым воздухом закрытого из-за урагана помещения.

— Блин, Гарри, ты вообще понимаешь масштаб проблемы? — Генри попытался придать своему громкому шепоту максимальную убедительность. Старший подросток постоянно пугливо оглядывался на темную деревянную лестницу в пустом доме. — У моей мамы есть суперспособность вычислять наши косяки через секунду после их совершения. Если мы туда полезем, нас обоих ждет такой жесткий домашний арест, что мы до самого колледжа на улицу не выйдем. Давай просто дождемся ее возвращения. Мы попробуем нормально, честно поговорить.

— Никакие разговоры со взрослыми никогда не вернут мне украденные годы моей собственной жизни! — Гарри резко подался вперед. Ребенок с силой впился короткими ногтями в мягкую кожаную обивку диванной подушки. — Люди на этом чертовом экране носят мое лицо. Они пользуются моей личной волшебной палочкой. Они страдают от моих ночных кошмаров! Взрослые постоянно скрывают от меня правду о моем собственном мире, строят какие-то тайные планы за моей спиной. У меня уже в висках стучит от этой бесконечной секретности. Пошли в кабинет.

В просторной комнате с темными дубовыми панелями устойчиво пахло старыми чернилами, пчелиным воском и легким яблочным ароматом дорогих духов хозяйки дома. Выдвижной нижний ящик массивного письменного стола из красного дерева оказался защищен невероятно сложной магической системой. Стоило британцу слегка потянуть за фигурную бронзовую ручку, как его тонкие пальцы тут же обожгло мощным энергетическим барьером. Древняя магия Злой Королевы ощущалась пугающе тяжелой, инстинктивной и густой. Эта сила давила на барабанные перепонки ребенка плотным ватным колпаком, вызывая мгновенный приступ сильной тошноты и головокружения. Магия ученика Хогвартса отреагировала инстинктивным, очень резким сопротивлением чужой давящей воле.

Мальчик судорожно вытянул правую руку, сжав пальцы в полусогнутый замок. Узкий луч пробивающего заклинания сорвался прямо с кончиков его пальцев и ударил точно в центр темной замочной скважины. Короткая кислотно-желтая вспышка на секунду осветила полумрак кабинета. Две совершенно разные системы мироздания с грохотом столкнулись вокруг стальной фурнитуры. Раздался громкий пугающий электрический треск. Упорядоченная, четко структурированная энергия британского школьного колдовства агрессивно врезалась в защитный барьер сказочного персонажа.

Кабинет мгновенно наполнился едким запахом горелого металла и свежего грозового озона. Бронзовый язычок замка неохотно, с громким скрежетом скользнул внутрь сложного механизма. Раздался сухой металлический щелчок. Гарри шумно выдохнул, утирая выступивший на лбу холодный пот тыльной стороной дрожащей ладони. Мальчик сделал шаг назад, уступая место другу.

Генри быстро подошел к столу и вытащил из открытого ящика увесистую стопку тонких пластиковых коробочек. Картинки на глянцевом картоне отталкивали обилием темных тонов, жуткими красными глазами чудовищ и искаженными гримасами главных героев. Старший подросток судорожно прижал опасную находку к груди обеими руками. Мальчики на цыпочках, стараясь не шуметь, вышли из кабинета. Генри очень осторожно вернул тяжелые деревянные двери в исходное закрытое положение.

Огромная плоская панель телевизора осветила густой сумрак гостиной мертвенно-синим сиянием заставки киностудии. Ползунок громкости на экране замер на минимальной отметке. Звуковая дорожка второй части эпопеи едва пробивалась сквозь непрекращающийся монотонный шум проливного дождя за окнами. Искаженные тени от высокой спинки кожаного кресла медленно ползли по пушистому ворсу светлого ковра. Двенадцатилетний британский маг застыл на самом краю мягкой диванной подушки в позе абсолютного ледяного оцепенения.

Жуткое шипение гигантского василиска ядовитой жижей сочилось из круглых динамиков телевизора. Этот звук заставлял внутренние органы ребенка болезненно сжиматься от инстинктивного ужаса. Мальчик совершенно отчетливо понимал этот хриплый, скользящий змеиный язык. Зрачки Гарри расширились от страха. Чернота затопила почти всю изумрудную радужку его глаз. Дыхание ребенка стало частым, прерывистым, похожим на тяжелый приступ астмы. Он вцепился пальцами в колени, не в силах отвести взгляд от светящегося экрана.

В следующее мгновение чудовищный ядовитый клык пробил плоть руки его киношного двойника прямо сквозь толстую ткань черной школьной мантии. Настоящий Гарри судорожно хватал ртом воздух. Он глотал кислород урывками, словно выброшенная на берег рыба. Мальчик схватился обеими руками за правое предплечье, болезненно сжавшись в комок. В худом детском теле внезапно вспыхнула дикая, невыносимая фантомная боль от разорванных мышц и горящей от смертельного яда крови. Перегруженная нервная система во всех подробностях вспомнила каждую деталь того ранения в сыром темном подземелье под женским туалетом. Поттер глухо застонал, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Гарри, чувак, смотри на меня, давай, дыши глубже, — быстро зашептал насмерть перепуганный Генри. Он придвинулся вплотную и положил свою горячую ладонь на ледяное, дрожащее плечо младшего друга. — Мы сидим на нашем безопасном диване в штате Мэн. Здесь нет никакой огромной змеи. Сделай глоток холодной воды, просто успокой свое сердцебиение. Держи стакан, пей маленькими глотками.

Пальцы британца выбивали быструю, звонкую дробь по стеклу высокого стакана с минеральной водой во время торопливых, судорожных глотков. Вода стекала по его подбородку, капая на воротник серого свитера. Жуткое осознание того, что на двенадцатом году жизни его собственный труп может сгнить в сырой канализационной трубе, методично выжигало остатки детской непосредственности из разума мальчика. Замедлив дыхание, он нащупал черный пластиковый пульт от телевизора. Подросток уверенно нажал на кнопку, запустив процесс замены диска в проигрывателе.

События фильма о узнике Азкабана принялись безжалостно терзать и без того хрупкую психику сироты. На экране появились высокие парящие фигуры в рваных черных балахонах. Приближение экранных дементоров вызвало обильное холодное потоотделение по всему позвоночнику гриффиндорца. Затылок ребенка обдало жутким потоком морозного воздуха. Мальчик начал мелко дрожать от холода прямо в хорошо отапливаемой, теплой комнате. Генри пришлось сбегать наверх за толстым шерстяным пледом.

Возникший в кадре изможденный, безумный образ Сириуса Блэка нанес сокрушительный удар по эмоциональной стабильности подростка. Из груди юного волшебника вырвался скулящий, очень протяжный звук, полный отчаяния. Этот стон больше походил на плач раненого животного. Ребенок увидел своего родного крестного отца. Мужчина в грязной полосатой мантии медленно терял рассудок среди живых мертвецов, наказанных за чужие страшные преступления. Все это бесконечно долгое время, пока Гарри жил у садистов Дурслей, у него могла быть настоящая любящая семья. Его родная кровь прямо сейчас сидела в гнилых казематах в ожидании смертельного поцелуя дементора ради торжества бюрократической машины министерства.

Британский мальчик резко согнулся в пояснице, низко опустив голову к самым коленям. Он уткнулся мокрым от слез лицом в собственные худые ладони. Его плечи отчаянно затряслись от беззвучных рыданий из-за осознания чудовищной несправедливости магического мира. Горячие слезы текли сквозь сомкнутые пальцы, оставляя темные влажные пятна на джинсах. Генри сидел рядом, растерянно похлопывая друга по спине. Старший подросток совершенно не знал, как поддержать друга в такой жуткой ситуации. Он просто молча находился рядом, деля эту боль на двоих.

К полуночи четвертый пластиковый носитель развернул перед притихшими подростками картину мрачного, заросшего сорняками старого кладбища Литтл-Хэнглтона. Мерцание телевизионного экрана окрасило бледные щеки мальчиков в землистый оттенок. Короткая зеленая вспышка смертельного заклинания ударила точно в грудь Седрика Диггори под аккомпанемент грозового разряда, разорвавшего ночное небо над крышей особняка на Миффлин-стрит. Жуткий звук падающего на каменное надгробие мертвого человеческого тела заставил обоих зрителей сильно вздрогнуть.

На экране сутулый, невероятно жалкий, похожий на крысу мужчина с резким криком опустил кривое лезвие кинжала на собственное запястье. Он сделал это прямо над огромным каменным котлом с кипящей, бурлящей темной жидкостью. Отвратительный влажный хруст перерубленной человеческой кости скрутил желудок Поттера тугим жгутом. Мальчик почувствовал мощный спазм рвотного рефлекса. Британец мешком сполз с кожаного дивана прямо на ворсистый ковер. Он сел на пол, крепко прижав острые колени к груди в отчаянной попытке подавить подступающую тошноту. Генри поспешно пододвинул к нему пластиковое мусорное ведро.

Безносое уродливое существо с кроваво-красными щелевидными зрачками медленно поднялось из густого белого дыма в свой идеальный, пугающий рост. Тонкие, невероятно длинные белые пальцы возрожденного монстра коснулись шрама в виде молнии на лбу мальчика по ту сторону экрана. Лицевая кость реального Гарри моментально отозвалась резким болевым прострелом. Эта вспышка боли выжгла сетчатку глаз абсолютной белой слепотой на несколько долгих секунд. Ребенок вцепился дрожащими пальцами в свои непослушные волосы, тихо скуля сквозь крепко стиснутые зубы.

Его самый страшный враг обрел физическую оболочку. Волдеморт получил огромную магическую мощь и навязчивую, параноидальную идею унизительного убийства единственного выжившего подростка ради укрепления собственной безграничной власти. Уровень жестокости, увиденной за эти несколько часов на экране, окончательно разрушил защитные барьеры разума двенадцатилетнего ребенка. Сияющая, сказочная картина Хогвартса с громким треском раскололась по всему периметру его сознания. Прекрасный образ самого безопасного места во всей магической Англии осыпался грязными кусками отвалившейся штукатурки. Знаменитая школа магии оказалась огромной, искусно замаскированной смертельной ловушкой для наивных детей.

Привод плеера с тихим шелестом раскрутил диск с фильмом об Ордене Феникса. Крупные красные цифры электронных часов над каминной полкой засветились, показывая половину третьего ночи. Грохот осеннего дождя на улице постепенно перестал иметь какое-либо значение для обострившегося, лихорадочно работающего мозга Поттера. Разрозненные факты всей его недолгой, полной боли жизни впервые начали складываться в строгую математическую модель поведения взрослых опекунов. Детская вера в безусловный альтруизм преподавателей быстро рушилась под неумолимым натиском логических нестыковок. Яркие зеленые глаза ребенка, не мигая, сверлили морщинистое лицо седовласого директора Хогвартса на экране. Старик с длинной белой бородой расхаживал по кабинету, постоянно отводя взгляд от своего главного ученика, и произносил сложные философские двусмысленности.

Сложный логический пазл окончательно сложился в единое целое, когда я наблюдал за событиями в Министерстве магии. Сформировавшийся вывод вызвал ледяной приступ шока. Первый курс в школе включал в себя длинную полосу искусственно созданных препятствий исключительно для проверки смекалки одиннадцатилетнего мальчишки. Ключ на метле предназначался ловкому искателю. Огромные каменные шахматы проверяли тактический гений Рона Уизли. Величайший маг Британии намеренно позволил совсем маленьким детям самостоятельно решать проблемы с гигантским змеем и беглым маньяком Блэком. Директор всегда удачно исчезал из замка за мгновение до начала смертельной опасности. Старик намеренно расчищал дорогу юному герою для совершения очередных подвигов. Он неизменно появлялся в Большом зале в конце учебного года, чтобы вручить утешительные награды. Взрослый мудрый лидер долгие годы подвергал сироту смертельной опасности. Альбус Дамблдор целенаправленно растил Избранного в полном неведении относительно истинного положения вещей. Директор мастерски изолировал мальчика от знаний и жестко контролировал каждый этап формирования привязанностей своей жертвы.

Слепая щенячья гриффиндорская преданность мальчика-героя с громким ментальным треском рухнула в сознании Поттера. Последний спасительный канат доверия к наставнику мгновенно превратился в труху. Ребенок застыл на полу перед экраном, полностью выпрямив напряженную до предела спину. Частое сбивчивое дыхание выровнялось. Крупная дрожь навсегда покинула его истощенное тело. Заострившиеся в мерцающем свете телевизора черты детского лица утратили все следы испуга и растерянности. Они сменились суровыми, ледяными чертами взрослого человека. Этот человек полностью смирился с неизбежностью скорого тяжелого боя насмерть.

Тысячелетний основатель факультета Слизерин десятилетиями отбирал под свою зеленую сень студентов, способных выжить любой ценой. Распределяющая шляпа настойчиво предлагала этот путь в самый первый день в школе. Сейчас заглушенная ранее часть личности безраздельно взяла под контроль паникующий рассудок британца. На смену иррациональной подростковой ярости и слезам отчаяния пришел холодный аналитический расчет.

Генри очень осторожно скосил глаза на профиль своего британского друга и испуганно замер. Выражение лица юного мага казалось высеченным из куска блестящего холодного металла. Атмосфера огромной гостиной претерпела качественные, пугающие изменения. Свежий запах озона полностью исчез. На смену сырым искрам детских стихийных выбросов пришла абсолютно глухая, невероятно тяжелая магическая волна. Она сдавила воздух в помещении с пугающей силой. Генри почувствовал ярко выраженный медный привкус на корне языка и неприятное покалывающее оцепенение в кончиках пальцев.

— Они режиссировали каждый чертов шаг на этой огромной шахматной доске с первой секунды моего появления в Литтл-Уингинге, — произнес Гарри абсолютно ровным, безжизненным голосом. Детский, постоянно срывающийся от страха тембр исчез безвозвратно. Слова падали в темноту комнаты увесистыми свинцовыми блоками. — Огромный полувеликан собственноручно доставил меня на порог настоящих садистов Дурслей. Директор лично утвердил мое проживание в грязном чулане под лестницей в режиме полного изолятора от внешнего мира. Эта стратегия являлась идеальным фундаментом для манипуляций. Отрежь узнику свет на десять долгих лет, лиши его нормальной еды и общения. Человек бросится целовать руки первому, кто откроет перед ним дверь в волшебный мир с горячим вкусным обедом.

Память услужливо подбросила Гарри строгий образ Реджины Миллс из их многочисленных диалогов в этом самом доме. Мэр Сторибрука всегда сидела в кресле с абсолютно прямой спиной и требовала от своего подопечного исключительно взвешенных поступков. Женщина наотрез отказывалась принимать жалкие оправдания о том, что у него не было выбора. Она запрещала ссылаться на принуждение высших сил. Мачеха последовательно заставляла британского мальчишку выстраивать собственные нерушимые границы, управлять энергией заклинаний и формировать личные цели, совершенно не оглядываясь на моральные установки светлой или темной стороны силы. Сцена за сценой, решение за решением гриффиндорец приходил к пониманию простейшей истины.

Обретенное болезненное знание собственной истории теперь служило лучшим щитом от врагов всех мастей. Ядовитый дурман красивых речей великих магов окончательно перестал воздействовать на окрепший в недавних страданиях рассудок Поттера. Отравленную многолетней ложью доктрину благородного самопожертвования следовало немедленно отсечь острым скальпелем суровой правды. Отсутствие любых жалоб или бессмысленного самокопания оказалось важнейшим фактором сохранения рассудка. Война началась очень давно, правила игры кардинально менялись прямо на ходу. Теперь вся полученная информация работала исключительно на него одного.

— Вставь в проигрыватель следующий диск, — сухо приказал Гарри, даже не повернув головы в сторону друга. Двенадцатилетний мальчик сидел на ковре совершенно неподвижно. Его сияющие в полумраке зеленые глаза неотрывно гипнотизировали черный квадрат остывающего телевизора в ожидании продолжения ленты. — Эта грязная чужая партия должна закончиться перед самым рассветом прямо у меня на глазах. Шестой курс ждет своего подготовленного героя.





Глава 11. Башня летит вниз


Ритмичный стук маятника тяжелых антикварных часов из потемневшего дуба настойчиво отмерял последние минуты перед наступлением четырех часов утра. Внешнее пространство вокруг закрытого особняка на Миффлин-стрит агрессивно подавлял удушающе густой океанский туман. Застоявшийся воздух просторной гостиной впитывал резкий запах растопленной карамели попкорна вкупе с остывающей травяной мятой на дне чайной кружки. Дополнительной нотой в этом тяжелом шлейфе выступала едкая химическая отдушка сильно нагретой пластмассы. Широкоформатная плазменная панель работающего телевизора служила абсолютно единственным источником освещения масштабного помещения. Жесткие вспышки изумрудно-зеленых спектров безжалостно рассекали дорогие тканевые обои агрессивными полосами чужого выдуманного мира.

Четырнадцатилетний Генри лениво развалился поперек длинного кожаного дивана. Старший подросток пребывал в полусонном, максимально отрешенном состоянии. Его рука машинально закидывала пригоршни соленой кукурузы прямо в рот под грохот напряженного голливудского саундтрека. Для сына мэра разворачивающиеся на цифровом экране события выступали исключительно удачным набором студийных спецэффектов, щедро сдобренных изрядной долей фальшивого британского драматизма.

Двенадцатилетний Гарри жестко зафиксировал свое тело на колючем персидском ковре прямо напротив мерцающего монитора. Худенькую фигуру младшего брата парализовало сильнейшим мышечным спазмом от увиденного кадра. Ребенок с силой притянул костлявые колени вплотную к груди, мертвой хваткой вцепившись пальцами в грубую джинсовую ткань собственных брюк. Побелевшие суставы болезненно выступали под натянутой кожей от колоссального напряжения. Дыхательный процесс английского школьника дал серьезный сбой. Высушенная стрессом гортань пропускала кислород урывками, провоцируя частые хриплые вдохи.

Техника настойчиво воспроизводила финальные сцены шестого фильма известной магической франшизы. Цифровая трансляция демонстрировала каменную кладку древней Астрономической башни под серебристым плоским освещением. Студийный искусственный ветер шевелил седую бороду киношного директора школы. Экранный Альбус Дамблдор транслировал зрителю отвратительную, пугающе неестественную степень покорности собственному убийце. Старик абсолютно ровно смотрел на искаженное чистой паникой лицо юного блондина. Драко Малфой судорожно сжимал кусок отполированного дерева дрожащими руками, отчаянно пытаясь заставить себя совершить непоправимый поступок ради выживания собственной семьи.

Поттер четко уловил истерические нотки в срывающемся голосе экранного слизеринца. Камера режиссера резко сменила угол обзора, фокусируясь на укрытом мантией невидимости персонаже-двойнике. Магическое проклятие директора насильно лишило спрятавшегося мальчика малейшей физической подвижности. Заклинание паралича начисто отобрало у британца право закричать, попытаться защитить старика или просто сбить траекторию направленной чужой палочки. Пожилой мудрец осознанно заставил подростка выступать в роли немого зрителя жестокой казни.

Затем видеоряд явил фигуру шагнувшего из темноты профессора зельеварения. Северус Снейп выставил вперед предплечье с отточенностью профессионального палача. Черный пластик напольных динамиков резко выплюнул оглушительно плотный звук убивающего луча. Вспышка кислотного зеленого света выбросила Альбуса Дамблдора за каменный парапет. Замедленная кинематографическая съемка детально зафиксировала развевающуюся ткань профессорской одежды в пустом ночном небе ради максимальной драматизации момента гибели сильнейшего мага Британии.

Гарри резко отшатнулся на ворс ковра. Его затылок больно впечатался в выступающий край журнального стола, отдавшись пульсирующей болью в шейных позвонках. Изображение сменило ракурс на секунду, погрузив помещение в плотную темноту. Именно в этот минутный момент зрительного провала защитные ментальные барьеры двенадцатилетнего ребенка окончательно разрушились. Разрозненные факты чудовищной биографии сомкнулись воедино со скрежетом деформирующегося под огромным давлением металла.

Туманные фразы из школьного пророчества слились с тайными беседами взрослых членов Ордена Феникса. Пугающие сны об укусах огромной змеи мгновенно объяснили холодную отстраненность директора во время серьезных разговоров. Загадочные смертельные испытания на первом курсе перестали казаться следствием ужасного невезения или ошибкой безопасности Хогвартса. Ловушки подземного уровня теперь четко идентифицировались в сознании ребенка как жесткий лабораторный экзамен на профпригодность маленькой лабораторной мыши. Система спасения целой страны строилась исключительно на фундаменте из сломанных костей этого конкретного мальчика.

Альбус Дамблдор с самого начала выращивал его на убой ради победы в чужой войне.

На пару томительных секунд нервную систему англичанина затопил парализующий холод выверенной логики. Восхваляемые герои магической школы моментально превратились в команду расчетливых кабинетных стратегов, осознанно посылающих школьника на смерть. Обучающая программа Гриффиндора целенаправленно уничтожала в детях инстинкты самосохранения ради культивации фанатичного героизма. Вечная враждебность зельевара искусственно поддерживала необходимый градус психологической изоляции, заставляя ребенка искать эмоциональную опору только у директора. Британские преподаватели хладнокровно посадили подростка в несущийся прямиком в бездну железнодорожный состав, отрезав все до единого пути к спасению.

Самым чудовищным элементом раскрытой многоходовочки выступали обязательные летние каникулы в Суррее. Дамблдор систематически запирал героя магического мира под контролем садистов для постоянного угнетения неокрепшей психики. Если бы приемная мать в обход всех британских законов не усыновила его формально, силой вырвав из-под опеки Дурслей, Поттер продолжал бы покорно двигаться в подготовленный старым магом капкан. Реджина сломала этот отлаженный десятилетиями механизм идеального мученичества.

— Гарри, ты чего там завис? — гнусавый тембр Генри разорвал угнетающую тишину помещения с типично подростковым раздражением. Старший сын сбросил ноги с кожаной обивки прямо на паркет, начав активно трясти пустой пластиковой коробкой от фильма. — Нажми пульт на паузу. Сгоняй до холодильника за банками газировки, у меня все горло сушит от этой чертовой соли.

Замершее тело юного волшебника проигнорировало вибрации человеческого голоса сводного брата. Губы школьника мучительно приоткрылись. Сухое горло издало рваный хрипящий звук тонущего человека на грани полного кислородного голодания. Удушающее чувство всепоглощающей обиды преданного всеми ребенка продлилось ровно четыре удара пульса. Токсичная слабость сменилась принципиально иной формой существования. Где-то в глубине солнечного сплетения резко детонировал огромный сгусток концентрированной силы. Этот колоссальный пульсирующий очаг начал стремительно накачивать густую, обжигающую ненависть по расширенным венозным магистралям прямиком к коре головного мозга. Впервые за годы бесконечных попыток спрятаться от агрессии лондонских магов мальчик ощутил абсолютное, уничтожающее страх превосходство личной агрессии над навязанной ему покорностью.

Реджина долгими вечерами жестко обучала приемного сына купировать спонтанные энергетические выбросы. Мать требовала мысленно возводить непробиваемые бастионы из тяжелого камня, опускать внутренние железные задвижки, гасить тахикардию ровным вдохом на счет пять. Сказочная магия работала в фундаментальном конфликте с британской методологией палочковых искусств. Шотландская школа настаивала на тупой зубрежке мертвых языков, оттачивании углов поворота запястья, подавлении эмоциональной привязки на уроках профессора Флитвика. Сторибрукское волшебство всегда являлось инстинктивным, звериным проявлением сущности носителя. Эта магия жадно питалась самыми темными потрясениями, распахивая каналы сверхъестественного воздействия настежь при малейшем подозрении на угрозу жизни мага.

Ментальные предохранители разлетелись мелкой пылью под невероятным давлением внутренней ярости. Английский подросток категорически отказывался маршировать в разожженный ради чужого спокойствия погребальный костер. Спонтанный гнев физически выдавил кислород из кровотока. Худые пальцы мальчика скрючились в откровенно напряженные формы, внешне напоминая приготовившуюся к нападению рысь. Бледная кожа на тонких предплечьях начала излучать плотный рубиновый свет, обильно испуская осязаемые волны экстремального жара в радиусе фута. Чужеродное поле силы вокруг ребенка выкрутило комнатную температуру на десятки градусов за пару секунд, раскалив воздух в элитном особняке до состояния тропического пекла. Поттер заторможенно поднял пылающие ладони на уровень оптических стекол своих круглых очков. Разум переключился на единственный доступный вариант спасения собственной жизни — разрушение враждебной структуры до полного фундамента.

Дорогая мэровская недвижимость содрогнулась от вакуумного расширения дикой мощи без участия деревянных палочек, громких приказов на латыни или сложных взмахов кисти.

Невидимый фронт магического удара по мощности многократно превзошел силу артиллерийского разрыва. Колоссальный перепад статического давления сокрушительно ударил в панорамные окна лицевого фасада дома. Укрепленные пластиковые рамы с протяжным пластиковым визгом выгнулись дугой под гнетом раздираемых металлических петель. Однородный массив стекол одновременно лопнул. Миллионы острых прозрачных лезвий выплеснулись на деревянную террасу со звуком рушащейся скалы. Шквальный порыв ледяного атлантического шторма агрессивно ворвался внутрь перегретой комнаты. Сильный воздушный поток яростно сорвал тяжелые портьеры с потолка вместе с массивной латунной трубой декоративного карниза. Увесистые керамические вазоны с посажеными декоративными пальмами покатились по ламинату, рассыпая мокрую черную землю вдоль стен гостиной.

Верхний хрустальный ярус антикварной люстры мелко завибрировал от попадания термальной восходящей волны. Стальные потолочные пластины деформировались с отвратительным протяжным скрежетом согнутого профиля. Толстые крепежные болты одновременно вылетели из бетонного перекрытия, щедро обдавая напольный ворс сухой белой штукатуркой. Пятидесятикилограммовый источник центрального освещения отвесно рухнул прямиком на покрытую дорогим глянцевым лаком поверхность журнального столика. Хруст переломанного цельного дерева начисто перекрыл грохот уничтоженных плафонов. Острые стеклянные элементы брызнули беспощадным веером по всему периметру, агрессивно вспарывая тканевую обшивку дизайнерских кресел. Толстая древесина стола треснула ровно на три фрагмента, выставив напоказ иззубренные волокна расколотых несущих ножек.

Ударный эпицентр магии сместил основной вектор расширения к поверхности длинного американского дивана. Многотонный мебельный гарнитур лишился трения с ковровым покрытием, зависнув в воздухе на высоте десяти дюймов от паркета. Генри громко захлебнулся собственной слюной от совершенно аномальной перегрузки вестибулярного аппарата. Застигнутого врасплох зрителя с силой вдавило лопатками глубоко в пружинные блоки подушек. Огромный предмет интерьера скользнул через гостиную с разгоном полноценного легкового автомобиля, закончив движение сокрушительным тараном массивного книжного стеллажа из темного дерева. Крепкие дубовые полки треснули в щепки под физическим давлением врезавшейся в шкаф спинки дивана. Град увесистых коллекционных энциклопедий в жестком переплете, большие картины в багетах, острые керамические осколки и тяжелые бронзовые фигурки часов хаотичным ливнем обрушились прямиком на туловище мэровского наследника. Четырнадцатилетний юноша моментально съежился крохотным дрожащим клубком среди смятой кожи дивана, укрываясь локтями от падающего мусора. Удар толстого корешка словаря по ребрам надолго лишил его способности сделать ровный спасительный вдох. Упавшее картонное ведро с закуской размазало огромное маслянисто-желтое пятно перетертой соленой кукурузы по элитной поверхности стены.

Линии проводки высокого напряжения окончательно закоротило перекрестным наложением стихийной радиации волшебства. Пластиковый контур работающего телевизора разошелся зигзагообразной рваной щелью поперек выведенной на пиксели трансляции старческого лица профессора. Изоляция силовых шлейфов взорвалась внутри прибора с раздражающим высокочастотным писком выгорающего оборудования. Микропроцессоры воспламенились столбом едкого бело-оранжевого синтетического пламени. Токсичный смрад плавящейся китайской изоляции надежно перебил запах холодной сырости разбитого оконного проема. Химический огонь стремительно начал сжирать элементы телевизора, обильно выплевывая плотные хлопья жирной черной копоти на идеально светлый побеленный потолок особняка.

Сквозь сплошную какофонию падающих на пол предметов британский школьник осознанным усилием заставил собственные детские суставы полностью разогнуться. Юный волшебник выпрямился в самом центре оседающего облака белой пыли, развороченных щепок лакированного дуба и россыпи коротких замыканий искрящих настенных розеток. Лицевые скулы ребенка приобрели ледяную резкость хищного оскала под мельтешащим отблеском загоревшегося электронного мусора.

Ментальная перестройка матрицы личности завершилась быстрее оседания битого хрусталя на ковер. Запуганный очкарик в изношенной одежде с пропиской под деревянной лестницей канул в лету окончательно. Загнанный в бесконечный комплекс ложной вины спаситель британского общества прекратил свое бесславное существование. В эпицентре мэрского дома возвышалась выживающая под сильной угрозой боевая единица, полностью подготовленная физически вгрызаться в шеи манипуляторам ради сохранения дыхания. Пульсация кровотока в его барабанных перепонках звучно заглушала вой морского ветра. Обжигающе густое багровое сияние продолжало струиться по предплечьям худеньких рук вплоть до самих локтевых сгибов. Отсветы сгоревшей комнаты отбрасывали на кожу ребенка глубокие пугающие тени, выделяя проклятый шрам кроваво-красным резким пятном агрессии. Дыхание двенадцатилетнего мальчика обрело тяжелую, методичную стабильность частых глубоких вдохов. Детская грудная клетка болезненно расширялась под натиском проталкиваемого артериями колоссального выброса концентрированного адреналина.

Гарри тотально утратил всякое парализующее волнение за причиненный недвижимости ущерб. В голове отсутствовали малейшие следы паники за наказание. Англичанин впитывал только одну единственную одержимую цель: стереть многовековые крепостные стены закрытого учебного заведения до состояния обугленных фундаментов. Ребенок хотел выпотрошить саму систему обучения, уничтожив всех взрослых свидетелей своего планируемого забоя за скормленные тонны хладнокровной расчетливой лжи. Необузданная магия из чужого измерения выступила прямым инструментом этой глобальной физиологической потребности отомстить. Качественно срежиссированная лондонскими директорами сказка про избранного сироту выгорела до кристального пепла, навсегда закрыв мальчика в жестокой парадигме тотального выживания среди пылающих обломков.





Глава 12. Выжженная история


Пронизывающий ветер Сторибрука мгновенно проник под тонкую шерстяную ткань элегантного пальто. Реджина Миллс заглушила двигатель своего черного автомобиля. Женщина устало прижалась горячим лбом к холодному кожаному рулю. Она просидела в таком положении несколько долгих минут в полной тишине салона. Мышцы спины и шеи болезненно ныли после многочасового сидения на жестком стуле в зале городской ратуши. Затянувшееся заседание городского совета вымотало все нервы. Местные чиновники три долгих часа подряд громко обсуждали проблему прорванных из-за сильных морозов уличных теплотрасс. Они размахивали сметами на ремонт, перебивали друг друга и полностью игнорировали любые разумные аргументы. В темные волосы мэра въелся неприятный кислый запах остывшего кофе из дешевых бумажных стаканчиков. Реджина с огромным трудом заставила себя поднять голову. Она медленно потянулась к ручке дверцы автомобиля. Холодный металл неприятно обжег голые пальцы.

Женщина с силой толкнула тяжелую дверцу. Прохладный вечерний воздух безжалостно ударил в лицо, заставив кожу мгновенно покрыться мурашками. Она с трудом выбралась из теплого салона на морозную улицу. Обледеневший гравий подъездной дорожки громко хрустел под подошвами ее высоких кожаных сапог при каждом шаге. Реджина захлопнула машину. Громкий щелчок центрального замка эхом разнесся по пустой вечерней улице. Ей оставалось пройти ровно три метра до деревянных ступеней крыльца собственного дома. Женщина мечтала только о горячем душе. Ей очень хотелось провести этот вечер в кругу семьи, вдали от городских проблем.

Внезапно уличную тишину разорвал резкий, пронзительный звон бьющегося стекла. Громкий звук заставил стаю ворон испуганно сорваться с голых ветвей деревьев. Сердце Реджины пропустило один очень болезненный удар. Животный материнский ужас мгновенно парализовал дыхание. Мощный выброс адреналина в кровь заставил ее полностью забыть о недавней физической усталости. Она бросилась бегом к ступеням. Она инстинктивно сжала правую руку в кулак. Женщина мгновенно призвала пульсирующую боевую магию, чтобы защитить своих детей.

Схватившись за медную дверную ручку, Реджина с огромным усилием потянула на себя тяжелую дубовую створку. Дерево с мерзким скрежетом просело на погнутых нижних петлях. Металлические крепления были сильно повреждены мощной внутренней взрывной волной. Темная энергия мгновенно собралась на кончиках ее пальцев, засияв фиолетовым. Мать приготовилась убить любого нарушителя спокойствия ради безопасности сыновей. Плотный тошнотворный дым от плавящейся пластиковой изоляции сильно резал глаза. Запах гари заставлял женщину постоянно моргать и щуриться. Она переступила порог.

В центре элегантной гостиной царил абсолютный, необратимый хаос. Массивный платяной шкаф лежал на полу. Дорогая мебель превратилась в груду искореженного дерева и острых щепок. Дорогие обои с цветочным узором сильно почернели от копоти. Роскошный светлый ковер был густо усыпан мелкими осколками от разбитых окон и ваз. Картины криво висели на стенах. Журнальный столик раскололся на две неровные половины.





Из-под сломанных дверец поваленного шкафа доносились сдавленные, задыхающиеся всхлипы насмерть перепуганного Генри. Четырнадцатилетний подросток отчаянно пытался отодвинуть от себя тяжелые деревянные обломки. Он сильно кашлял от едкого серого дыма. Возле расколотого пополам экрана телевизора застыл Гарри. Он судорожно втягивал в себя отравленный воздух. Колени двенадцатилетнего мальчишки откровенно тряслись. Он едва держался на ногах в центре комнаты. Воротник рубашки, порванной на левом плече, безнадежно сбился в сторону. Ткань покрылась серыми пятнами сажи. Подросток неотрывно смотрел на дымящиеся остатки расплавленного DVD-плеера. Рядом с разбитой техникой валялись пустые прямоугольные пластиковые коробки. Это были упаковки от дисков с глянцевыми обложками. На картоне крупным желтым шрифтом было написано его собственное имя.

Воздух вокруг гриффиндорца угрожающе вибрировал. Мелкие осколки битого хрусталя самопроизвольно взлетали с грязного ковра до самого потолка. Их удерживал плотный слой дикой магической энергии. Волшебная сила Хогвартса при колоссальной эмоциональной перегрузке трансформировалась в дикий стихийный выброс. Глаза мальчика за стеклами очков, разбитых пополам, потемнели от ужаса и жуткой паники. Он дышал со свистом. Грудь парня тяжело вздымалась и опускалась.

Реджина сделала быстрый шаг вперед. Она бросилась к своему старшему сыну. Короткий взмах левой руки сопровождался характерным низким гулом. Врожденная сказочная магия легко подхватила остатки раздавленного шкафа. Она с громким грохотом отбросила тяжелые дубовые доски в дальний угол разрушенной комнаты. Освобожденный Генри испуганно прижал исцарапанные колени к груди. Он мелко дрожал всем телом. Женщина с размаху упала на колени прямо на битое стекло. Острые края впились в плотную ткань ее брюк. Она судорожно начала ощупывать плечи, шею и лицо родного сына в поисках открытых ран. Убедившись, что крови нет, она резко поднялась на ноги. Пережитый страх мгновенно сменился гневом.

— Генри Дэниэл Миллс! — Голос Реджины сорвался на пронзительный, звенящий крик. Звук перекрыл гудение нестабильной магии в комнате. — Немедленно объясни мне, что вы здесь устроили?!

Генри крупно вздрогнул. Он вжался лопатками в изодранные обои. Подросток превосходно уловил смертельную серьезность обстановки. Он видел крайнюю степень материнского бешенства в ее черных глазах.

— Мам, клянусь, мы ничего такого не хотели! — Подросток отчаянно замахал руками. Он случайно размазал грязную сажу по своим бледным щекам. — Мы просто зашли в твой закрытый кабинет за запасными ручками для школы. Там на самой нижней полке стеллажа стояла эта черная коробка с дисками. Я правда думал, что это обычное кино из нашего мира. Мы принесли их сюда. Мы включили телевизор. Первые фильмы шли абсолютно нормально. Там была школа, уроки. Потом на экране убили того взрослого парня на кладбище.

Генри судорожно сглотнул скопившуюся слюну. Он указал трясущимся пальцем на застывшего посреди комнаты брата.

— Гарри начал сильно задыхаться и плакать. Я очень хотел выключить, правда хотел! Потом этот старик с бородой упал с башни, Гарри закричал, и телевизор просто взорвался у нас перед носом! Экран лопнул!

— Ты старший брат! — Реджина резко бросилась на него. Она сжала кулаки до побелевших костяшек. — Тебе четырнадцать лет! Ты должен был выдернуть вилку из розетки при первых признаках паники у ребенка! Немедленно иди в свою комнату. Жди меня там. Мы еще точно не закончили этот разговор.

Старший сын торопливо закивал. Он поднялся на ватных ногах. Подросток побежал вверх по деревянной лестнице прочь из разрушенного помещения. Он старался держаться как можно дальше от парящих в воздухе осколков.

Проводив его тяжелым взглядом, Реджина щелкнула пальцами правой руки. Сухие поленья в камине мгновенно вспыхнули ослепительным пламенем. Огонь высветил совершенно белое, искаженное глубоким потрясением лицо Гарри. Подросток испуганно отпрянул. Его пальцы судорожно сжались вдоль бедер. Мальчишка отчаянно пытался осмыслить то, что увидел за несколько часов. То, что он увидел на экране телевизора, превратило его собственную жизнь в трагическую кровавую бойню с гибелью дорогих ему людей. Он задыхался. При каждом вдохе парень издавал тихие свистящие звуки.

Женщина повернулась к Гарри. Гриффиндорец продолжал стоять посреди разгромленной гостиной. Его дыхание стало совсем поверхностным и очень частым. Грудная клетка ходила ходуном. Мальчик смотрел на разбросанные пластиковые кейсы. Он непрерывно плакал. Из его горла не вырывалось ни звука. Крупные слезы оставляли грязные влажные дорожки на его бледных щеках. Реджина подошла к уцелевшему деревянному стеллажу в самом углу комнаты. Там хранился последний нераспечатанный бокс с финальной частью видеозаписи. Это был финал истории о поисках крестражей и битве за Хогвартс. Она специально спрятала этот диск под сложными защитными чарами. Ей очень хотелось оградить травмированного ребенка от жестокой правды о финале его судьбы. Схватив плотную черную коробку с диском, она широко размахнулась. Реджина швырнула ее прямо в пылающий кирпичный камин.

Пластик мгновенно загорелся едким черным пламенем. Комната быстро наполнилась удушливым химическим запахом плавящейся синтетики. Запах резины резал обоняние. Гарри издал жуткий, срывающийся на визг крик. Он сорвался с места. Ребенок бросился к железной решетке. Он явно пытался голыми руками достать горящий бокс из огня.

— Что вы наделали?! — его голос сорвался на пронзительный визг. Подросток вцепился трясущимися пальцами в рукав ее шерстяного пальто. Он изо всех сил пытался оттолкнуть взрослую женщину с дороги. — Там же финал! Там показано, как уничтожить крестражи! Там вся развязка войны! Вы своими руками сожгли единственный способ узнать слабые места Волдеморта!

Воздух снова угрожающе заискрил синеватыми разрядами. Магия Гарри ударила по ближайшей тумбочке волной невидимой силы. Удар опрокинул массивную антикварную лампу на пол с громким треском. Реджина железной хваткой перехватила тонкие запястья разъяренного ребенка. Она крепко прижала его к себе. Женщина физически нейтрализовала хаотичное сопротивление переутомленного школьника. Подросток бился в ее руках. Он царапал плотную ткань пальто короткими ногтями.

— Пустите меня, пожалуйста! — Он отчаянно извивался в крепком захвате. Гарри глотал злые слезы от полного бессилия. Адреналин гнал кровь по сузившимся венам. Травмированная психика вызывала физические симптомы приступа удушья. В голове двенадцатилетнего мальчика бесконтрольно прокручивались страшные кадры из выдуманного фильма. Он снова и снова видел зеленую вспышку заклинания. Он заново переживал падение Сириуса в темную каменную арку. Сознание просто отказывалось воспринимать колоссальный объем отложенной во времени смерти. — Они ведь собираются меня убить! Вы заставляете меня идти на убой абсолютно слепым! Вы лишили меня спасительного оружия!





Реджина больше не могла смотреть на его физические мучения. Злость на бездумных создателей этих записей смешалась с дикой болью за собственного ребенка. Она притянула к себе бьющегося в панике мальчика. Женщина крепко обхватила его худые плечи обеими руками. Она опустилась вместе с ним на грязный ковер. Мэр не обращала внимания на валяющиеся вокруг осколки хрусталя. Она прижала его голову к своей груди. Реджина запустила длинные пальцы в его спутанные черные волосы.

— Тише, маленький мой, тише, — со слезами на глазах зашептала она ему прямо в макушку. Она старалась перекричать гул в комнате. Ее руки излучали мягкое, согревающее тепло. Оно медленно проникало под холодную кожу дрожащего подростка. — Я здесь. Я рядом с тобой. Никто тебя не тронет, слышишь меня? Я собственными руками разорву на куски любого, кто посмеет приблизиться к тебе с волшебной палочкой. Дыши вместе со мной, Гарри. Просто дыши, родной.

Магия Реджины плавно окутала сознание бьющегося в истерике ребенка. Она действовала предельно осторожно. Бывшая королева успокаивала его перегруженную нервную систему. Она постепенно замедляла его бешеное сердцебиение ровными импульсами. Она аккуратно снимала болезненный мышечный спазм в его горле. Женщина мягко приглушала острую физическую боль и первобытный панический страх. В его голове остались только общие факты о грядущих событиях без разрушительного эмоционального надрыва. Мальчик обмяк в ее крепких объятиях. Он тяжело дышал ей прямо в шею. Осколки хрусталя со звоном осыпались на деревянный паркет. Воздух в гостиной перестал искрить от неконтролируемых магических выбросов. Наступила относительная тишина.

Гарри обеими руками вцепился в лацканы ее испачканного сажей пальто. Он мелко дрожал всем телом. Подросток прижимался к ней очень крепко. Он цеплялся за нее так, словно она была единственной надежной опорой в его рушащемся мире. Реджина бережно укачивала его на руках. Она равномерно поглаживала его напряженную спину ладонью. Мать тихо шептала ему на ухо успокаивающие слова. В тот момент она искренне ненавидела Альбуса Дамблдора и всех британских магов больше всего на свете. Эти взрослые люди взвалили на плечи обычного ребенка непосильную ношу.

— У меня внутри все онемело, — прошептал Гарри хриплым, усталым голосом. Он громко шмыгнул носом. Парень вытер мокрое лицо о ее плотную шерстяную одежду. — Я помню все сцены. Я помню, что там происходило на экране. Я знаю про крестражи. Я помню про будущую войну. Мне больше не хочется кричать от страха. Зачем вы стерли мои чувства, оставив только сухую информацию?

Реджина тяжело вздохнула. Она еще крепче прижала к себе худое тело подростка. Ее собственные мышцы сильно болели от пережитого нервного напряжения.

— Я просто хотела уберечь тебя от нервного срыва, — ответила она предельно мягким материнским голосом. Она коснулась губами его взъерошенной макушки. — Если бы ты досмотрел этот проклятый диск до конца, ты бы сломался прямо здесь, на ковре. Твоя психика не выдержала бы напряжения. Я убрала панику. Я сделала это для того, чтобы твое сердце выдержало. Теперь мы знаем планы врагов. С этими знаниями мы будем действовать по-другому. Тебе больше не нужно бояться одиночества.

Мальчик окончательно затих. Он прислушивался к ровному стуку сердца взрослой женщины. Поттер закрыл глаза. Рядом с ней он чувствовал себя в полной безопасности. Ему больше не нужно было играть в храброго героя в полном одиночестве. У него появилась настоящая мама. Она была готова защищать его любой ценой.

— Вы хотите, чтобы я стал бесчувственным солдатом? — тихо спросил Гарри. Он снова громко шмыгнул носом. — Чтобы я пошел туда и уничтожил их всех по вашему приказу?

Реджина немного отстранилась от него. Она посмотрела прямо в его красные, заплаканные зеленые глаза. Женщина аккуратно стерла большим пальцем грязную дорожку от слезы на его щеке.

— Глупыш мой, — ласково произнесла Реджина. Она мягко улыбнулась, преодолев остатки пережитого страха. — Я хочу, чтобы ты просто рос моим сыном. Ты ребенок, Гарри. Ты должен ходить в школу. Ты должен играть с Генри в приставку. Ты имеешь право забывать делать домашние задания. В нашей семье дети никогда не идут на войну вместо взрослых. Они не умирают ради чужих грандиозных планов. Я сама лично разберусь со всеми твоими врагами, когда придет время. А ты будешь просто жить.





Глава 13. Зима близко


Первый по-настоящему плотный слой льда покрыл ровный асфальт на Мэйн-стрит в четверг ранним утром. Местные жители торопливо шли по своим делам, совершенно не понимая причину появления этой странной замерзшей лужи. Гарри лично обратил внимание на пугающую аномалию во время поездки в школу на пассажирском сиденье черного автомобиля. Тонкая блестящая поверхность растянулась прямо перед большой стеклянной витриной старой аптеки мистера Голда. Замерзшая вода выглядела подозрительно гладкой, хотя электронный термометр на приборной панели машины упрямо показывал девять градусов тепла. В просторном салоне приятно пахло дорогим женским парфюмом и крепким черным кофе из бумажного стаканчика. Реджина резко ударила ногой по педали тормоза, заставив широкие шины неприятно скрипнуть по мерзлой земле. Женщина пристально рассматривала ледяную корку около трех секунд, её грудная клетка начала тяжело и прерывисто вздыматься. Затем мэр торопливо вытащила свой смартфон из кармана пальто и набрала номер местного полицейского участка.

— Эмма... Ты видела утренние улицы? — Реджина до боли стиснула кожаную оплетку руля, её дыхание на секунду прервалось, а голос сорвался на тихий шепот.

Из хрипящего динамика мобильного телефона донесся прерывистый голос шерифа Свон, сопровождаемый статическим треском.

— Еду осматривать территорию прямо сейчас. Около моего полицейского участка образовалась точно такая же замерзшая поверхность. — Эмма шумно выдохнула прямо в трубку, звук получился очень надломленным и сиплым. — Возле частного дома семьи Гриффитов тоже появилось огромное обледенение.

— Три разные точки за одну короткую ночь. Метеорологические условия совершенно исключают подобные природные явления. — Реджина говорила очень быстро, её длинные пальцы нервно барабанили по пластиковой панели.

— Я прекрасно осознаю масштаб проблемы. — Эмма замолчала на долгие десять секунд, позволяя тишине заполнить салон автомобиля.

В этой внезапной паузе Гарри отчетливо уловил запах чужого сильного страха. Взрослые люди часто пытаются спрятать панику от детей, сидящих на заднем сиденье, сжимая челюсти и отводя взгляды в сторону окна. Остаток пути до высоких школьных ворот прошел в гнетущем, липком молчании, прерываемом только шумом автомобильного обогревателя. У самого входа в учебное заведение Реджина резко повернулась к мальчику всем корпусом, заставив кожаное сиденье скрипнуть.

— После окончания уроков отправляйся прямиком в наш дом. Запрещаю любые прогулки по городскому парку и визиты к друзьям. — Её ноздри хищно расширились, а зрачки сузились от внутреннего напряжения.

— Что именно произошло сегодня ночью? — Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок, а его ладони мгновенно покрылись липким потом.

— Подробный разговор состоится сегодня вечером за ужином. — Женщина попыталась выровнять тон, её горло судорожно дернулось при глотании слюны.

В её словах звучала абсолютная жесткость, прекрасно знакомая мальчику по прошлым месяцам совместной жизни. Такое звучание означало окончательно принятое решение, совершенно не подлежащее дальнейшим обсуждениям со стороны подростка.

Вечером того же дня они сидели за широким кухонным столом в просторном особняке. В теплом помещении витал насыщенный аромат запеченного мяса, смешанный с запахом цитрусового чистящего средства для мебели. Реджина начала свой рассказ очень медленно и осторожно, внимательно следя за выражением лица мальчика. Она рассказывала факты по очереди. Мэру хотелось проверить реакцию подростка на каждую новую пугающую деталь этой истории.

— Эту женщину зовут Ингрид. В моем родном мире местные жители называли её Снежной Королевой из-за специфических способностей. — Реджина сцепила руки в замок так сильно, что костяшки её пальцев моментально побелели от давления. — У неё есть особая магия, реагирующая на самых одиноких и сломленных людей в городе. Эта сила проникает прямо в чужие мысли, заставляя человека сомневаться в любви близких родственников. Окружающая среда моментально отзывается на перепады её настроения. Температура воздуха стремительно падает ровно в тех местах, где эта женщина испытывает сильную злость или разочарование.

— Получается, сегодня утром она очень сильно разозлилась. — Гарри уставился на кусок льда за толстым стеклом окна, который совершенно отказывался таять весь долгий день.

— Сейчас она всеми силами пытается пробиться к разуму шерифа. — Женщина тяжело задышала, её плечи напряглись под тонкой тканью блузки. — Эмма провела целых двадцать восемь лет в полном одиночестве, скитаясь по государственным детским приютам. Она представляет собой идеальную мишень для подобного психологического воздействия.

Гарри перестал говорить примерно на целую минуту, медленно перекатывая металлическую чайную ложку по гладкой деревянной столешнице. Металл холодил подушечки пальцев, вызывая легкую дрожь в правом запястье.

— Ты делишься со мной этими подробностями ради моей осведомленности. Тебе просто хочется держать меня в курсе происходящих событий. — Мальчик посмотрел прямо в лицо своей собеседнице.

Реджина медленно подняла глаза, её правая щека едва заметно дернулась. Это скупое движение напоминало попытку улыбнуться сквозь сильную физическую боль.

— Ты сделал совершенно правильный вывод из моих слов.

— Дамблдор предпочел бы скрыть подобные факты, — прошептал Гарри, его голос сорвался на глухой сип, заставив мальчика прочистить горло. — Старый директор принял бы решение держать меня в полном неведении ради мифической безопасности.

Подросток просто констатировал исторический факт, сохраненный в его памяти многочисленными часами болезненных размышлений о прошлых событиях.

— Старик чудовищно ошибался в своих суждениях. — Реджина с силой ударила открытой ладонью по столу, её глаза гневно вспыхнули. — Неосведомленный ребенок постоянно подвергается колоссальному риску. Он столкнется с угрозой в самый неподходящий момент и получит серьезные физические травмы.

Гарри непроизвольно вздрогнул от столь резкой и буквальной формулировки. В его сознании тут же всплыли пугающие воспоминания о прошлогодних событиях на сыром кладбище Литтл-Хэнглтона. Мальчик почувствовал фантомную боль в старых шрамах, запах гниющей земли ударил в его нос. Подросток предпочел промолчать, сжав зубы до скрипа. Реджина вовремя заметила его напряжение и решила сменить тему разговора.

— Какой у нас дальнейший план действий? — Гарри с огромным трудом протолкнул слова через внезапно пересохшее горло.

— С завтрашнего дня начинаются твои настоящие физические тренировки. — Реджина перевела дыхание, её грудь медленно опустилась вниз.

Подробное расписание занятий появилось на дверце белого холодильника следующим ранним утром. Листок плотной бумаги удерживался на месте с помощью тяжелого металлического магнита в форме красного яблока. Реджина написала текст от руки очень крупным и размашистым почерком. Синие чернила слегка размазались на острых краях букв.

06:00 — утренний подъём

06:15–07:00 — бег с шерифом Свон

07:00–07:30 — утренний душ, завтрак

15:30–17:00 — занятия магией со мной

17:00–18:00 — рукопашный бой с Крюком по вторникам и четвергам

Мальчик перечитал исписанный лист ровно три раза до полного осознания реальности происходящего. В носу неприятно защипало от запаха свежесваренного кофе.

— Шесть часов утра? — Гарри подавился воздухом, его голос неожиданно сорвался на высокий писк прямо на середине фразы. — Собираетесь гонять меня в такую рань каждый божий день?

Он густо покраснел от стыда за свой писклявый тон, лихорадочно потирая потную шею левой рукой.

— Мы будем заниматься каждый день. Исключением является только воскресенье. — Реджина продолжила методично размешивать сахар в своей фарфоровой чашке, полностью игнорируя панику подростка.

— Я совершенно не подхожу для солдатской службы.

— Это очень точное замечание. — Женщина наконец подняла взгляд, её тонкие губы слегка подрагивали. — В твоем теле сокрыто огромное количество дикой силы. Любая попытка применить эту энергию в бою без физической подготовки приведет к мгновенному обмороку. Твои мышцы просто откажут от колоссального перенапряжения. Я лично наблюдала разрушительные последствия магических выбросов у слабых людей. Тебя может буквально стошнить от сильнейшего болевого шока прямо на месте.

Гарри широко открыл рот для озвучивания возмущенного ответа. В горле внезапно пересохло, слова застряли на кончике языка. Он медленно сомкнул пересохшие губы, признавая полное поражение в этом споре.

Эмма уже ожидала его у деревянного крыльца ровно в шесть пятнадцать утра. Воздух был пропитан сыростью и колючим морозом, проникающим под самую кожу. На шерифе была надета старая спортивная куртка с выцветшей надписью на спине. Ткань на локтях протерлась почти до образования дыр, источая легкий запах машинного масла и дешевого земляничного мыла.

— Готов выдвигаться на маршрут? — Эмма критически осмотрела его тонкую домашнюю футболку и короткие летние шорты.

— Я совершенно не готов. — Гарри сильно поежился от порыва ледяного ветра, покрываясь крупными мурашками с ног до головы.

— Это очень честное признание. — Она вытащила из салона патрульной машины тяжелый сверток одежды и бросила его прямо в руки мальчику.

Внутри оказалась огромная темная толстовка, пахнущая резким химическим стиральным порошком. Гарри поспешно натянул плотную ткань на дрожащие от холода плечи.

— Надевай эту вещь немедленно. Мы побежим в полной экипировке ради усложнения нашей сегодняшней задачи.

— Для чего нужны эти утренние мучения? — Гарри громко стучал зубами, пытаясь согреть озябшие пальцы в глубоких карманах толстовки.

— Настоящая уличная драка всегда происходит в самый неудобный момент. — Эмма пожала плечами, её лицо исказилось от крайней серьезности. — Тело обязано уметь функционировать в грязной одежде, под проливным дождем и на скользкой грязи. Хватит болтать, начинаем движение прямо сейчас.

Они трусцой направились по узкой извилистой тропинке за домом. Маршрут пролегал через густой хвойный лес прямо к старому заброшенному карьеру. Под подошвами кроссовок громко хрустели сухие ветки и промерзшие дубовые листья. Первые пятьсот метров показались Гарри довольно легкой утренней прогулкой. К отметке в один километр его легкие начали невыносимо болеть от нехватки кислорода. На полутора километрах он резко остановился посреди дороги. Мальчик упёрся трясущимися руками в колени, его желудок спазматически сжался. Следующие несколько секунд его мучительно рвало горькой желчью прямо в придорожные кусты ежевики. Во рту остался отвратительный кислый привкус.

Эмма плавно затормозила рядом с ним. Она тяжело дышала, её голос оставался ровным и пугающе спокойным.

— Вдыхай кислород только через нос. — Женщина дважды похлопала его по дрожащей спине. — Делай три счета на вдох, три счета на выдох. Попытка дышать ртом приведет к полному удушью на следующем километре.

Гарри послушно попытался втянуть морозный воздух замерзшим носом. Горло саднило так сильно, будто он повредил слизистую оболочку острыми предметами. Слёзы выступили на покрасневших глазах от физической боли.

— Сколько нам еще бежать по этому лесу? — Он сплюнул вязкую слюну на промерзшую землю.

— Мы прошли ровно половину пути. — Эмма сверилась с электронными часами на левом запястье. — Завтра тебе будет так же плохо. Послезавтра ситуация повторится снова. Примерно через две долгие недели организм начнет понемногу адаптироваться к нагрузкам.

— Откуда у тебя такая стопроцентная уверенность? — Гарри вытер мокрый лоб грязным рукавом чужой толстовки.

— Я лично прошла через этот тяжелый период. В государственных приёмных семьях и тюремных камерах существует только два варианта развития событий. Ты тренируешь свои мышцы каждый день, либо превращаешься в постоянную мишень для чужих кулаков. — Шериф говорила об этом совершенно будничным тоном, глядя прямо перед собой.

У Гарри по спине пробежали новые холодные мурашки от её пугающей откровенности. Мальчик попытался выровнять сбившееся дыхание.

— Двигаемся дальше. Снижаем темп, запрещаю любые остановки до самого дома.

Они добрались до каменного карьера и вернулись обратно за сорок минут непрерывного бега. Дома Гарри буквально рухнул на жесткий кухонный стул. Мышцы ног невыносимо болели, руки отказывались подниматься даже на несколько сантиметров. Реджина молча поставила перед ним прозрачный стакан воды с щепоткой соли и глубокую тарелку горячей овсянки. В комнате приятно пахло вареной крупой и топленым сливочным маслом.

— Как прошло первое занятие? — Она внимательно изучала его покрасневшее и потное лицо.

— Меня стошнило на обочине. — Голос Гарри дрогнул от невыносимого жгучего стыда, он опустил глаза в белую тарелку.

— Это совершенно нормальная реакция организма на стресс. — Реджина плавно опустилась на соседний деревянный стул. — Подобное происходит со всеми новичками в первую неделю интенсивных нагрузок. Хочешь отказаться от продолжения тренировок?

Этот вопрос тяжело повис в воздухе тихой кухни. Гарри внезапно осознал полное отсутствие скрытых проверок или манипуляций в словах взрослой женщины. Она всерьез готова была принять его отрицательный ответ прямо сейчас. В голове мальчика мгновенно всплыли воспоминания о сыром подземелье Тайной Комнаты. Он вспомнил ледяной холод каменного пола и жгучую боль от яда огромного змея в своих венах. В тот день у него совершенно не было выбора или сил для малейшего сопротивления.

— Я категорически отказываюсь бросать занятия. — Гарри с трудом поднял тяжелую голову и посмотрел ей в глаза.

Реджина сделала один короткий кивок головой. В этом скупом движении читалось невероятное количество уважения к его твердому решению.

Магические тренировки стартовали ровно в половине четвёртого пополудни. Гарри успевал быстро смыть школьную пыль под горячим душем и проглотить сухой бутерброд с сыром. Занятия проходили в огромном подвале старинного особняка. Реджина заранее расчистила помещение от старой мебели и установила мощные звукоизолирующие заклинания на стены. В воздухе стоял густой запах мела, сырой штукатурки и многолетней пыли.

— Классические заклинатели применяют деревянную палочку в качестве ограничителя. — Женщина методично чертила ровный круг на холодном бетонном полу. — Этот инструмент работает как обычный механизм. Человек делает заученный жест, произносит слово, и магическая энергия течет по заранее проложенному маршруту. Это очень предсказуемая и совершенно негибкая система контроля.

— Как функционируют твои способности в таком случае? — Гарри переминался с ноги на ногу, чувствуя холод, исходящий от бетонного пола.

— Моя сила подчиняется исключительно моим эмоциям и желаниям. Мне достаточно мысленно указать направление, и энергия послушно устремляется к выбранной цели. — Реджина плавно подняла правую руку вверх.

На её раскрытой ладони мгновенно возник пульсирующий шар темно-фиолетового пламени. Она не произнесла ни единого звука и не использовала никаких дополнительных предметов. Жар от огня моментально согрел сырой воздух подвала.

— Твои врожденные таланты работают по схожему принципу. Энергия вырывается наружу в моменты сильного страха или неконтролируемого гнева. Тебе необходимо перестать использовать её в качестве внешнего инструмента контроля.

Гарри растерянно уставился на свои мозолистые пальцы.

— Что мне следует предпринять прямо сейчас?

— Перестань пытаться командовать своей силой. — Реджина крепко перехватила его запястье, заставляя раскрыть ладонь. Её пальцы были очень прохладными и сухими. — Закрой глаза. Опиши свои физические ощущения во время приступа злости.

— Я чувствую сильный жар. — Мальчик ответил моментально, зажмурившись до появления цветных пятен перед глазами. — Внутри грудной клетки возникает колоссальное давление. Мышцы наливаются сильной тяжестью.

— Отличный старт. Теперь прекрати сопротивляться этому давлению. Просто позволь ему выйти наружу через твои руки. Представь процесс открывания тяжелой входной двери.

Первые три изматывающие недели не приносили никаких видимых результатов. Гарри совершенно не ощущал отклика собственной силы. Иногда происходили спонтанные неконтролируемые выбросы энергии из-за сильного переутомления. В один из таких моментов огромный сноп яркого пламени сорвался с его правой ладони. Огонь мгновенно прожег огромную дыру в старом пружинном матрасе. Реджина предусмотрительно притащила эту вещь в подвал именно для поглощения случайных магических ударов. Комната наполнилась едким дымом и запахом паленой хлопковой ткани.

— Я дико извиняюсь за этот инцидент. — Гарри виновато сгорбился, разглядывая тлеющие остатки ткани на полу.

— Тебе совершенно не за что просить прощения. — Реджина вопросительно изогнула левую бровь, её дыхание оставалось ровным. — Этот матрас куплен специально для уничтожения. Случайный взрыв в толпе невинных людей принес бы значительно больше проблем нам обоим.

Мальчик часто заморгал, пытаясь прогнать едкий дым из слезящихся глаз.

— Ты совершенно не сердишься на меня из-за испорченной вещи?

— Я испытываю огромную ярость по отношению к тем идиотам, которые внушили тебе животный страх перед ошибками. — Голос женщины внезапно сорвался на тихое шипение, её ноздри раздулись от гнева. — В этом помещении разрешается ошибаться бесконечное количество раз. Подвал оборудован исключительно для твоих тренировочных провалов.

Гарри не нашел подходящих слов для продолжения диалога. Он просто молча кивнул, судорожно сглатывая образовавшийся в горле горячий ком.

Тренировки с Крюком оказались невероятно изматывающими и откровенно грязными во всех смыслах этого слова. Капитан материализовался на сырых досках старого причала во вторник вечером. В воздухе густо пахло гниющей рыбой, морской солью и влажным деревом. Пират решил проводить занятия подальше от чужих любопытных глаз ради сохранения тайны. Он постоянно разминал свой металлический протез, издающий противный скрипящий звук при каждом движении. В левой руке мужчина держал толстую деревянную палку. Издалека она напоминала обычную трость, но Гарри быстро осознал её истинное предназначение.

— Лови снаряд. — Джонс резко бросил ему второй деревянный шест. — Сегодня мы будем долго и больно падать на эти доски. Умение правильно приземляться гарантирует целостность твоей шеи в реальном бою.

— Разве обучение не должно начинаться с отработки ударов? — Мальчик неуклюже поймал палку двумя руками, едва не выронив её в темную воду залива.

— Умеющий падать боец всегда поднимается на ноги и убегает. Слишком самоуверенный глупец получает один хороший удар в челюсть и остается лежать на земле до конца своих дней. — Пират оскалился, демонстрируя ряд желтых зубов. Его дыхание сильно пахло дешевым ромом и табачным дымом. — Падай на эти сырые доски прямо сейчас.

Весь оставшийся вечер Гарри методично отбивал себе внутренние органы. Он валился на бок, падал на спину, кувыркался через ноющее плечо. Холодная вода пропитала его одежду насквозь. Крюк терпеливо демонстрировал каждое движение снова и снова. Его лицо оставалось совершенно непроницаемым, несмотря на известные слухи о его вспыльчивом характере.

— Твои рефлексы работают значительно лучше моих начальных ожиданий. — Капитан сплюнул в воду, когда Гарри в очередной раз уклонился от учебного замаха. Подросток тяжело откатился по скользким доскам причала, тяжело дыша. — Кто именно проводил твои тренировки в прошлом?

— У меня никогда не было учителей. — Гарри растерянно заморгал, стирая грязную воду со лба. — Мое тело просто среагировало самостоятельно на твое движение.

— Обычный инстинкт выживания. — Джонс задумчиво почесал небритый подбородок левой рукой. — Я прекрасно знаком с этим физиологическим явлением. Годы тяжелой морской службы заставляют мышцы реагировать быстрее мыслительного процесса. Разум только начинает анализировать угрозу, а ноги уже уносят тебя в сторону от опасности.

Спустя две изматывающие недели они перешли к отработке настоящих ударов. Капитан демонстрировал приемы, полностью отсутствующие в школьной программе физической культуры.

— Всегда целься противнику прямо в кадык при любой удобной возможности. Бей коленом в пах при сокращении дистанции. Со всей силы топчи стопу врага тяжелым ботинком во время захвата. — Пират перечислял эти инструкции невероятно скучным, монотонным голосом. — Навсегда забудь про благородство и красивые спортивные стойки. Честные поединки существуют исключительно на страницах дурацких книг для малышей. Авторы этих текстов никогда в жизни не получали кулаком по лицу.

— Что делать в ситуации, когда я захочу подождать атаки врага? — Гарри запнулся на словах, его голос дрогнул от неуверенности.

— Подобное решение гарантирует тебе мгновенное поражение. — Крюк с силой ударил металлическим протезом по деревянной свае. Громкий гулкий звук эхом разнесся над темной водой. — Первое правило выживания требует бить первым и целить в самые уязвимые точки на теле. Второе правило призывает избегать любых столкновений. Всегда пытайся убежать, громко зови на помощь, кричи во всю мощь своих легких. Глупое геройство обычно заканчивается проломленным черепом в темной подворотне.

Гарри внимательно слушал пирата. Его сердце гулко стучало о ребра от переутомления. Часть его сознания продолжала отчаянно протестовать против подобной циничной жестокости.

— Реджина в курсе твоих специфических методов обучения? — Подросток подозрительно прищурился, вытирая кровь с разбитой губы.

— Она лично потребовала научить тебя самым грязным приемам уличной драки. — Крюк весело подмигнул здоровым глазом. — Женщина прямым текстом заявила о своем полном безразличии к вопросам чести. Ей нужен живой и целый подросток в конце дня.

Спустя шесть тяжелых недель изнурительных тренировок физическая форма Гарри претерпела колоссальные изменения. Генри обратил внимание на перемены во время школьной перемены. Они стояли на продуваемом ветром школьном дворе.

— Ч-чувак... — Генри запнулся, шумно втягивая воздух соплями, его голос сорвался на сиплый писк. Он нервно теребил лямку своего рюкзака дрожащими пальцами. — Ты типа... блин, капец раскачался! Я реально офигеваю с тебя. У тебя там мышцы прям огромные стали!

— Наверное, есть немного. — Гарри пожал широкими плечами, ощущая приятное тепло в разогретом теле.

Мальчик навсегда избавился от своей привычной сутулости. Его грудная клетка расправилась, а постоянное нервное напряжение покинуло область шеи и лопаток. Утренние пробежки с шерифом продолжали выматывать его до седьмого пота, но желудок больше не реагировал приступами тошноты. Дыхание оставалось глубоким и ровным даже после длительных забегов по лесу.

— Блин, ты как будто вытянулся, отвечаю! — Генри возбужденно замахал руками, его глаза округлились от сильного удивления. Он переминался с ноги на ногу, совершенно не в силах скрыть бурные эмоции. — Прям высокий стал, жесть!

— Мой рост остался прежним. — Гарри тихо усмехнулся, глядя на суетящегося друга. — Я просто научился держать спину прямо.

Поздно вечером того же дня Гарри вернулся в особняк после очередной болезненной тренировки на холодных доках. Он обнаружил Реджину на просторной кухне за приготовлением позднего ужина. Женщина методично кромсала свежие овощи острым поварским ножом. Металлическое лезвие сверкало в свете ламп с пугающей скоростью. В воздухе витал густой аромат свежего болгарского перца и оливкового масла.

— Мне нужно спросить тебя кое о чем. — Мальчик тяжело опустился на деревянный стул, потирая ноющие от ушибов предплечья.

— Я внимательно слушаю. — Она продолжила нарезать красные помидоры на разделочной доске.

— Вы тратите столько времени на мою подготовку ради создания личного бойца? Собираетесь выставить меня против Ингрид или других местных психопатов? — Гарри с трудом подбирал правильные слова, его голос слегка дрожал от внутреннего напряжения.

Нож резко замер в миллиметре от деревянной поверхности. Реджина медленно отложила инструмент в сторону. Она тщательно вытерла влажные руки льняным полотенцем и полностью развернулась к подростку. Женщина смотрела прямо ему в глаза, её зрачки были сильно расширены.

— Твое участие в любом бою произойдет исключительно по твоему личному желанию. — Реджина произносила слова очень медленно и тяжело. Её грудь вздымалась от глубоких вдохов. — Я категорически отказываюсь отправлять своих детей на верную смерть ради спасения чужих жизней.

Слово «детей» тяжело повисло в напряженной тишине кухни. Гарри почувствовал сильный спазм в области сердца. Его ладони внезапно вспотели, а к горлу подступил горячий ком. Это чувство было совершенно незнакомым, пугающим и невероятно согревающим одновременно.

— Зачем тогда нужны все эти ежедневные пытки? — Мальчик перешел на прерывистый шепот, глядя в пол.

Он сделал широкий жест рукой, обозначая ранние подъемы, вонючий подвал с горелым матрасом и огромные синяки от ударов деревянной тростью. Реджина плавно опустилась на стул напротив него. Она положила раскрытые ладони на поверхность стола. Мальчик прекрасно знал значение этого жеста. Женщина готовилась озвучить нечто невероятно важное.

— Твои тренировки нужны для получения свободы выбора. — Реджина подалась вперед, её дыхание участилось. — Я хочу навсегда исключить ситуацию принудительного пожертвования твоей жизнью ради дурацких пророчеств. Никто больше не сможет загнать тебя в угол без права на сопротивление. — Она замолчала на несколько секунд, её голос стал совсем тихим и хриплым от подступающих эмоций. — Взрослые постоянно бросали тебя в смертельные ловушки. Они заставляли тебя спускаться в подземелья и сражаться на кладбищах против твоей воли. В следующий раз у тебя будет три полноценных варианта действий. Ты сможешь быстро убежать. Ты сможешь громко позвать на помощь. В самом крайнем случае ты сможешь успешно защитить свою жизнь.

Гарри сидел совершенно неподвижно, сверля взглядом её тонкие пальцы на деревянной столешнице. В носу предательски защипало от подступающих слёз.

— Предположим, я захочу вступить в настоящий бой? По собственной воле, без чужого принуждения? — Мальчик сглотнул вязкую слюну, ожидая ответа.

— Тогда я встану прямо рядом с тобой. — Реджина ответила моментально, отбрасывая малейшие сомнения. — Я не собираюсь отсиживаться в безопасном укрытии и раздавать приказы. Мы будем стоять плечом к плечу до самого конца.

Подросток резко вскинул голову. Его лицо исказила гримаса сдерживаемых рыданий. Губы предательски задрожали. Реджина внезапно протянула руку через весь стол и крепко накрыла его холодную ладонь своими теплыми пальцами. Это было очень неловкое, короткое, совершенно искреннее движение.

— Ты полноправный член этой семьи, Гарри. — Женщина прошептала это с невероятной нежностью в голосе. — Члены семьи всегда защищают друг друга до последней капли крови. Мы будем справляться с любыми трудностями только вместе.

За толстым стеклом окна завывал ледяной ветер, швыряя в раму горсти колючего снега. Мальчик живо представил ползущую по улицам корку льда, возникающую из-за чужой боли и отчаяния. Внутри просторной кухни было невероятно тепло. Это тепло исходило от крепкого пожатия руки женщины напротив. Горячие радиаторы отопления были здесь совершенно ни при чем. Впервые с момента пробуждения в этом странном мире Гарри почувствовал себя в полной безопасности.





Глава 14. Новая кожа


Старые круглые очки покрылись паутиной глубоких трещин в третий раз за текущий суровый месяц. Неприятный инцидент произошел ранним утром среды. Гарри неуклюже уронил хрупкую оправу на жесткие доски деревянного крыльца прямо во время завязывания шнурков на кроссовках перед утренней пробежкой с шерифом. Засаленный кусок прозрачного скотча на переносице окончательно перестал удерживать шаткую конструкцию вместе. Уродливая полоса расползлась по всей поверхности правой линзы. Испорченное стекло грубо раскололо привычную картину двора на две искаженные, мутные половины. Мальчик честно попытался доносить сломанную вещь до конца учебного дня. Подросток постоянно щурился, до боли напрягая левый глаз на уроках. Сил терпеть эту физическую пытку хватило только до наступления большой перемены. Глазные яблоки начали невыносимо болеть, пульсируя в такт учащенному сердцебиению.





— Мисс Блэнчард долго расспрашивала про мое странное моргание на уроке математики. Записи на школьной доске превратились для меня в сплошное серое пятно, — тихо произнес Гарри вечером того же дня. Он нервно вертел изуродованную оправу вспотевшими пальцами, переминаясь с ноги на ногу посреди гостиной. Тонкая металлическая дужка болталась на крошечном куске синей изоленты, грозя отвалиться в любую секунду.





Реджина молча забрала сломанные очки из его трясущихся рук. Женщина медленно покрутила хрупкий предмет, поднося треснувшие линзы поближе к свету яркой настольной лампы. Черты её лица остались совершенно неподвижными. Возле уголков губ залегла глубокая жесткая складка. Гарри успел отлично изучить эту специфическую физиогномику за прошедшие месяцы совместной жизни. Подобное выражение предвещало появление холодного, расчетливого гнева.





— Сколько лет этой убогой проволочной конструкции? — Голос мэра прозвучал пугающе ровно, заставив мальчика инстинктивно втянуть голову в плечи.





— Точно сказать затрудняюсь. Тетя Петунья терпеть не могла тратить деньги на мои нужды. Наверное, прошло около трех лет с момента покупки. — Гарри судорожно сглотнул, чувствуя неприятную сухость в пересохшем горле.





— Три года использования одного рецепта на растущем детском организме. — Реджина произнесла фразу очень медленно, тщательно выговаривая каждый слог. Гарри покрылся холодным потом от этих интонаций. Женщина говорила таким тоном перед принятием жестких решений, требующих немедленного силового вмешательства в чужие судьбы. — Завтра утром мы отправляемся в городскую больницу к офтальмологу. Затем предстоит долгий разговор о подборе правильных контактных линз.





Доктор Уэйл принимал пациентов в светлом кабинете на втором этаже больницы. Местные жители часто издавали странные смешки при упоминании имени этого врача. Гарри совершенно отказывался понимать причину такого веселья, поеживаясь от резкого запаха медицинского спирта и хлорки. Доктор усадил подростка в глубокое кожаное кресло перед массивным металлическим прибором. Аппарат крепился на толстой железной ножке. Врач начал быстро щелкать переключателями, меняя толстые стекляшки прямо перед лицом испуганного пациента.





— Первый вариант смотрится лучше? Пробуем второй вариант. Разница ощутима? — Уэйл монотонно бубнил себе под нос, переключая тумблеры потными пальцами.





— Второй вариант показывает буквы намного четче, — выдохнул Гарри. Впервые за несколько долгих лет он сумел разобрать крошечные черные символы в самом нижнем ряду проверочной таблицы на белой стене.





— Минус пять диоптрий на правом глазу. Левый глаз показывает минус четыре и три четверти. Присутствует выраженный астигматизм с правой стороны. — Доктор отодвинул тяжелый прибор в сторону, делая быстрые пометки в медицинской карте. — Ты серьезно носил старые стекла три года подряд с полным игнорированием проверок зрения?





— Тетя постоянно повторяла фразу про полное отсутствие разницы между старыми и новыми очками. — Мальчик опустил голову, принявшись пристально разглядывать геометрические узоры на линолеуме. Щёки залил густой румянец жгучего стыда.





Уэйл громко хмыкнул, продолжая скрипеть шариковой ручкой по бумаге. Врач решил воздержаться от устных комментариев. Сидящая в углу кабинета Реджина издала очень тихий, шипящий звук сквозь плотно сжатые зубы. Её руки были скрещены на груди так сильно, что ткань дорогого пиджака натянулась до предела. Петунья Дурсль могла бы лишиться жизни при гипотетической встрече с разъяренным мэром Сторибрука в этот самый момент.





— Контактные линзы подойдут пациенту при наличии подобных нарушений зрения? — Женщина подалась вперед, сверля врача тяжелым взглядом темных глаз.





— Мягкие силиконовые линзы дневного ношения справятся с проблемой идеально. Привыкание займет около одной недели. — Доктор развернулся на крутящемся стуле лицом к подростку. — Первые несколько дней придется потерпеть легкое жжение при надевании. Слизистая оболочка скоро адаптируется. Чужеродный предмет полностью перестанет ощущаться на глазном яблоке.





Вечером Гарри заперся в просторной светлой ванной комнате. Подросток провел перед большим зеркалом сорок мучительных минут. Он отчаянно пытался заставить трясущиеся пальцы поднести крошечный кусочек прозрачного силикона к открытому глазу. Веки судорожно смыкались на половине пути от животного страха перед инородным предметом. Глазное яблоко невыносимо чесалось от постоянных прикосновений влажных рук.





— У меня совершенно ничего не получается! — Гарри жалобно застонал, когда тонкая прозрачная пленка в очередной раз соскользнула по мокрой щеке прямо в раковину. Он тяжело дышал, опираясь ладонями о холодный фаянс. — Рефлексы заставляют веки закрываться самостоятельно. Я физически не могу контролировать этот процесс.





Реджина бесшумно возникла в дверном проеме. Она прислонилась плечом к косяку, внимательно наблюдая за страданиями мальчика. Её поза выражала абсолютное спокойствие.





— Попробуй сильно оттянуть нижнее веко указательным пальцем свободной левой руки. Смотри строго вверх на потолок. Перестань фокусировать взгляд на приближающемся силиконе. — Голос прозвучал ровно, раздавая четкие инструкции к действию.





Мальчик послушно выполнил приказ. Четвертая попытка увенчалась относительным успехом. Линза прилипла к влажной поверхности с легким, холодящим толчком. Гарри часто заморгал, чувствуя неприятное царапающее присутствие под веком. Из правого глаза покатилась крупная слеза, оставляя мокрую дорожку на коже.





— Ощущения крайне странные и непривычные. Глаз немного режет от сухости, — прошептал подросток, вытирая лицо тыльной стороной ладони.





— Переходи к надеванию на второй глаз немедленно, — скомандовала Реджина, подходя немного ближе к белой раковине. От нее слабо пахло сладким парфюмом и дорогим шампунем.





Процедура с левой стороной прошла значительно быстрее. Хватило всего двух коротких попыток. Гарри медленно поднял опущенную голову. Мальчик осторожно посмотрел в огромное кристально чистое зеркало. Подросток совершенно не узнал собственное отражение в стекле. Форма лица осталась прежней. Острые скулы продолжали ярко выделяться под бледной кожей благодаря интенсивным тренировкам. Изменения крылись в деталях. Изумрудно-зеленые глаза навсегда избавились от толстых искажающих стекляшек. Теперь они смотрели на мир прямо, поражая своей невероятной четкостью.





— Мои глаза кажутся просто огромными. — Гарри растерянно приоткрыл рот, касаясь холодного стекла кончиками пальцев.





— Твои глаза всегда имели такой размер. — Реджина смотрела на него через плечо в отражении зеркала. — Уродливая оправа постоянно искажала пропорции твоего лица.





Гарри медленно поднял правую руку. Он осторожно дотронулся до собственной брови, проверяя реальность происходящих событий. Дыхание перехватило от избытка эмоций.





— Я отчетливо вижу твое лицо позади себя. Каждая мельчайшая морщинка возле уголков губ стала заметной. Раньше люди казались мне сплошными размытыми розовыми пятнами. — Голос Гарри дрогнул, сорвавшись на восторженный шепот.





— Расскажи про свои текущие телесные ощущения.





Мальчик погрузился в долгое молчание. Он принялся судорожно осматривать помещение ванной комнаты. Взгляд цеплялся за ровные стыки кафельной плитки, хромированные краны, брошенные темные кеды возле порога. Мозг жадно впитывал невероятную четкость каждой линии.





— Мир приобрел невероятную остроту и глубину. — Он сглотнул подступивший к горлу ком. — Мне дико страшно моргнуть. Вдруг идеальная картинка снова превратится в серую кашу.





— Четкость останется с тобой навсегда, — произнесла Реджина с явным удовлетворением в голосе. — Спускайся на первый этаж прямо сейчас. Генри обещал картинно упасть в обморок от восторга при виде твоего нового образа.





Генри действительно едва не совершил падение. Подросток чудом удержался на ногах, резко вскочив со скрипучего кухонного стула. Глубокая тарелка с кукурузными хлопьями опасно накренилась, пролив немного холодного молока на чистую скатерть.





— Офигеть! Ты реально видишь меня в эту самую секунду? Вообще без старых очков? — Генри начал быстро размахивать руками прямо перед носом опешившего друга. Его глаза расширились от искреннего удивления. Он говорил очень громко, проглатывая окончания слов от переизбытка энергии. — Блин, это же просто чума какая-то!





— Прекрасно тебя вижу. На твоей левой щеке отпечатался глубокий красный след от наволочки. — Гарри тихо рассмеялся, уворачиваясь от мельтешащих рук.





— Жесть! — Генри с громким стуком плюхнулся обратно на жесткое сиденье. Он принялся разглядывать друга с удвоенным интересом, подперев подбородок кулаком. — Ты теперь выглядишь совсем по-другому, чувак. Я даже не могу нормально объяснить это словами. Круто смотришься, отвечаю.





— Мальчик наконец приобрел свой естественный вид. — Реджина плавно зашла на кухню, наливая горячий кофе в любимую фарфоровую кружку. Густой аромат жареных зерен мгновенно заполнил комнату. — Слой грязного стекла перестал отгораживать его лицо от окружающего мира.





Волосы Гарри сильно отрасли за прошедшие осенние месяцы. Реджина категорически запрещала посещать дешевые городские парикмахерские. Густые темные пряди тяжелой волной падали на высокий лоб, полностью скрывая знаменитый шрам в виде молнии. В прошлом мальчик предпочитал короткие стрижки ради экономии времени. Растрепанный внешний вид казался ему абсолютно нормальным состоянием. Подобный подход помогал избегать лишнего внимания со стороны агрессивного семейства Дурслей.





Несколько дней назад Гарри стал свидетелем интересной сцены в кабинете мэра. Мистер Голд пришел обсуждать кипу важных бумаг по зимним поставкам продовольствия. Мальчик тихо дожидался Реджину около приоткрытой двери. Его взгляд невольно зацепился за идеальную прическу владельца ломбарда. Волосы мужчины были зачесаны назад с пугающей аккуратностью. Ни единая волосинка не смела выбиваться из общей гладкой массы.





— Тебе нравится моя укладка, юноша? — Голд внезапно повернул голову, поймав чужой пристальный взгляд. В его скрипучем голосе скользила ядовитая насмешка пополам с холодным, оценивающим расчетом. Темные глаза сузились.





Гарри сильно вздрогнул, пойманный с поличным за неприличным разглядыванием взрослого человека. Сердце забилось быстрее, отдаваясь глухими ударами в ушах.





— Прическа выглядит очень аккуратно, сэр, — пробормотал подросток, переминаясь с ноги на ногу. Он спрятал потные ладони в карманы потертых джинсов.





— Соблюдение идеальной аккуратности является единственной допустимой роскошью в моей жизни, — сухо произнес Голд.





Фраза зацепила сознание Гарри невероятно крепко. Мальчика поразили пугающая сдержанность и мертвый расчет в каждом движении этого странного человека. Голд никогда не совершал суетливых жестов. Его дыхание всегда оставалось совершенно ровным.





Тем же вечером Гарри встал перед зеркалом в ванной комнате, крепко сжимая пластиковую расческу побледневшими пальцами. Впервые в жизни он попытался уложить непослушные вихры ровно назад. Раньше мальчик просто приглаживал торчащие клочья ладонью в слепой надежде на чудо. Густые пряди упрямо возвращались на лоб. Позаимствованный с полки Реджины дорогой гель оставлял противное липкое ощущение на коже. Пришлось потратить уйму времени на поиск правильной дозировки средства. Запах химического зеленого яблока заполнил тесное помещение.





— Какова цель твоих манипуляций с волосами? — Реджина бесшумно подошла к открытой двери. Она скрестила руки на груди, опираясь спиной о косяк.





— Пытаюсь сменить имидж. Провожу эксперименты с укладкой, — отрывисто бросил Гарри. Он отказался оборачиваться, гипнотизируя собственное отражение. Шея горела от стыда.





— Пытаешься копировать Голда? — Женщина произнесла это утвердительно, полностью убрав вопросительную интонацию. Уши мальчика моментально приобрели пунцовый оттенок.





— Этот человек выглядит абсолютно неуязвимым. Никакие события не способны застать его врасплох. — Гарри судорожно вздохнул, выдавливая из себя правду по каплям. — Мне хочется достичь подобного состояния.





Реджина подошла вплотную. Она мягко забрала пластиковую расческу из побелевших пальцев подростка. Женщина плавно развернула мальчика лицом к себе, положив прохладную ладонь на его напряженное плечо.





— Мистер Голд пережил множество столетий страшных предательств и кровавых потерь. Эта вылизанная прическа служит ему прочной защитой. Идеальный внешний вид помогает скрывать глубокие душевные травмы. — Реджина провела зубьями расчески по темным волосам Гарри. Её движения были очень аккуратными и уверенными. Вязкий гель распределился по прядям равномерно. — Ты имеешь полное право носить подобную защиту. Ответь мне честно на один единственный вопрос.





— Я готов слушать, — прошептал Гарри, чувствуя сильную дрожь в коленях.





— Ты хочешь действительно обладать подобной силой? Решил банально спрятаться за красивой выдумкой?





Подросток замер, вглядываясь в отражение темных глаз мэра рядом со своим бледным лицом. Эти слова ударили по натянутым нервам сильнее физического удара. Мозг мгновенно подкинул воспоминания о жизни у Дурслей. Долгие годы он использовал незаметность в качестве единственного способа выживания. Мальчик старался сидеть тихо, избегать зрительных контактов ради спасения от тяжелых кулаков дяди Вернона. Затем всплыли воспоминания о Хогвартсе. Разбитые очки и вечно растрепанные вихры стали неотъемлемой частью образа Избранного героя. Взрослые маги постоянно спасали школьника от гибели, полностью лишая его возможности защищаться самостоятельно.





— Я смертельно устал играть роль слабой жертвы. Мне надоело постоянно ждать чудесного спасения от посторонних людей, — произнес Гарри. На середине фразы голос предательски сорвался, превратившись в сиплый шепот. Воздуха в легких катастрофически не хватало. — У меня появилось желание защищать свою жизнь. Мои близкие тоже нуждаются в надежной защите. Я хочу оберегать тебя и Генри.





— Твое решение делает этот образ настоящим, — тихо ответила Реджина. — Ты сам выбираешь свой дальнейший путь. — Она пригладила последнюю выбившуюся прядь. — Будь собой. Всегда помни одну важную истину. Обладание колоссальной силой без четкой моральной цели превращает человека в безумного монстра. Твоя цель вполне ясна.





Гарри снова уставился на стеклянную поверхность зеркала. Волосы были идеально гладко зачесаны назад. Яркие зеленые глаза смотрели прямо вперед. Он совершенно не узнавал забитого ребенка со старых фотографий из альбома Петуньи. Мальчик не испытывал ни малейшего сожаления по поводу смерти своего старого образа. Грудь наполнилась горячим чувством абсолютной правильности происходящего.





Смена гардероба происходила очень медленно, растянувшись на несколько долгих недель. Сначала в мусорный бак отправились безразмерные растянутые свитера Дадли. Реджина молча заменила старые тряпки на качественные темные водолазки идеального размера. Мягкая ткань приятно облегала торс, сохраняя тепло тела. Вскоре дело дошло до покупки новой верхней одежды. Они отправились в маленький магазин на самой окраине Сторибрука. В помещении густо пахло дешевой краской и жженой резиной. Владелец лавки подозрительно косился на мэра города, пока женщина молча указывала пальцем на черную кожаную куртку подходящего размера. Она полностью проигнорировала бумажный ценник.





— Эта вещь выглядит слишком по-взрослому для моего возраста. — Гарри разглядывал себя в узком зеркале тесной примерочной кабинки. Натуральная кожа пахла резко и специфически. Куртка оказалась невероятно тяжелой. Плечи под этим весом распрямились совершенно рефлекторно.





— Тебе исполнилось двенадцать лет. Период раннего детства давно закончился, — донесся ровный голос Реджины из-за плотной тканевой шторы. — Никто не вправе заставлять тебя носить убогие детские вещи в угоду чужим ожиданиям.





Спустя неделю они подобрали подходящую обувь. Мальчик получил пару плотных черных ботинок на толстой тракторной подошве. Жесткая кожа отлично фиксировала голеностоп во время долгих утренних пробежек по пересеченной местности. Капитан Крюк одобрительно хмыкнул, заметив обновку на очередной грязной тренировке в доках.





— Отличные башмаки для уличной драки. Тяжелый носок способен легко сломать лодыжку любому противнику, — пират скалился, обнажая пожелтевшие зубы.





К середине снежного декабря Гарри перестал шарахаться от собственных отражений в стеклянных витринах продуктовых магазинов. Спина стала идеально ровной. Грудная клетка расширилась от постоянных физических нагрузок. Походка утратила робкую, извиняющуюся сутулость затравленного человека.





Программа тренировок в сыром подвале значительно расширилась. Реджина добавила сложный магический раздел, посвященный построению ментальных барьеров.





— Ты научился искусно прятать настоящие эмоции за фальшивой вежливой улыбкой, — произнесла женщина, усаживая подростка напротив себя на холодный бетонный пол. В помещении пахло плесенью и сухой пылью. — Улыбка служит отличной преградой для обычных людей. В нашем мире существуют личности вроде проклятой Ингрид. Многие волшебники умеют ковыряться в чужих мозгах, полностью игнорируя внешнюю мимику. В вашей школе этот процесс называли легилименцией.





— Да. Все верно. — Гарри судорожно передернул плечами от резкого приступа фантомной тошноты. Воспоминания о дополнительных уроках с профессором Снейпом вызывали желание забиться в темный угол. Унизительные и безумно болезненные сеансы пыток не принесли никакой пользы. Занятия оставили после себя лишь липкий животный страх. — Зельевар пытался обучить меня защите разума. Результат оказался нулевым. Преподаватель грубо ломал мои барьеры, причиняя дикую физическую боль. Потом он долго орал из-за моего неумения сопротивляться атакам.





— Этот болван заставлял тебя складывать хрупкую кирпичную кладку, — Реджина презрительно скривила губы, её глаза сверкнули гневом. — Правильная ментальная преграда создается из монолитного бетона. Отсутствие швов лишает противника возможности зацепиться за слабину. — Мэр плавно подняла правую руку вверх. В воздухе между ними моментально соткалась плотная завеса из непроницаемого серого тумана. Воздух в подвале резко остыл. — Закрой глаза прямо сейчас. Представь абсолютную пустоту. Вообрази ровное серое пространство. Удали все мысли из этой зоны. Атакующий маг должен столкнуться с мертвым вакуумом при попытке проникновения.





Первые недели тренировок оборачивались сокрушительными провалами. Гарри до крови кусал губы, отчаянно пытаясь удержать в голове образ серой комнаты. Шумные мысли просачивались сквозь барьеры подобно воде сквозь дырявое сито. Обрывки старых травмирующих воспоминаний сплетались с липким страхом перед будущим. Злость на несправедливость усиливала панику в центре черепа.





— У меня ничего не выходит! — Мальчик громко прошипел сквозь плотно сжатые зубы после десятой неудачной попытки подряд. Крупные капли горячего пота стекали по его вискам, пропитывая воротник черной водолазки. Дыхание сбилось на хрип.





— Пытаться остановить панические атаки голыми руками — заведомо проигрышная затея, — спокойно констатировала Реджина. — Прекрати агрессивно бороться с собственными воспоминаниями. Попробуй мягко отодвинуть их в дальний угол. Вообрази процесс закрывания тяжелой двери в комнату с кричащей толпой. Ты остаешься стоять в пустом, беззвучном, абсолютно равнодушном коридоре.





На исходе третьей недели изнурительных медитаций в сознании Гарри произошел резкий сдвиг. Мальчик зажмурился, чувствуя привычный подползающий страх. Он отказался вступать в прямую борьбу со своими страхами и подавленным гневом. Подросток мысленно собрал бурлящие эмоции в тяжелый блок и аккуратно задвинул их в самый дальний ящик подсознания. Перед внутренним взором раскинулась идеальная бетонная плоскость. Поверхность была залита ровным матовым светом. Дыхание успокоилось, пульс замедлился до редкого ритма.





— Открой глаза немедленно, — тихо скомандовала Реджина спустя долгую минуту напряженной тишины. В её голосе отчетливо читалось искреннее удивление, густо смешанное с нескрываемым уважением.





Гарри медленно разомкнул отяжелевшие веки. Женщина смотрела на него очень пристально, слегка нахмурив темные брови. Её зрачки были сильно расширены от попыток пробить выстроенную преграду.





— Что удалось разглядеть в моей голове? — Гарри шумно выдохнул, разминая затекшие ноги.





— Абсолютную пустоту, — ответила мэр, откидываясь спиной на пыльные картонные коробки. — Идеально ровная монолитная плита. Подобный уровень контроля потребовал от меня нескольких лет ежедневных медитаций. Ты справился за три жалкие недели.





— Быстрый результат означает наличие скрытой проблемы? — Подросток настороженно подобрался, готовясь к плохим новостям.





— Твой успех означает способность сохранять внутреннее спокойствие в экстремальных ситуациях. Ты перестал ограничиваться внешней показухой. Настоящее хладнокровие ценится очень высоко, — Реджина медленно подбирала слова, внимательно отслеживая реакцию мальчика.





Гарри погрузился в глубокие раздумья, перекатывая услышанные фразы на языке. Мозг анализировал недавние изменения в поведении.





— В прошлом году малейший стресс приводил к нервным срывам, — признался мальчик очень тихим, надломленным голосом. Он принялся теребить край черной водолазки. — Я часто срывался на истеричные крики, позорные слезы. Магия вырывалась наружу неконтролируемыми болезненными волнами. Сейчас бурные реакции полностью исчезли. Даже во время сильных приступов злости тело остается расслабленным.





— Подобное подавление таит в себе колоссальную угрозу при неправильном использовании, — жестко предупредила Реджина, подавшись вперед. — Заблокированные эмоции отказываются исчезать бесследно. Они продолжают копиться внутри организма. Тебе необходимо регулярно сбрасывать напряжение в этом подвале рядом со мной. Превращать защитную стену в пожизненную тюрьму для собственного разума категорически запрещено.





Мальчик серьезно кивнул, навсегда выжигая это важное правило на подкорке своего сознания.





Мистер Голд первым из горожан обратил внимание на кардинальные перемены в поведении юного мага. Владелец ломбарда обладал феноменальной наблюдательностью и пугающей проницательностью. Их знаменательная встреча произошла в самом конце холодного декабря. Гарри зашел в антикварную лавку по поручению мэра ради получения важного заказа. Внутри помещения стоял тяжелый запах старой древесины, пыли и полироля для мебели.





Голд стоял за массивным стеклянным прилавком, скрупулезно изучая детали старинных карманных часов через ювелирную лупу. Мужчина медленно поднял голову при звуке звенящего колокольчика над входной дверью. Антиквар замер на несколько долгих секунд, пристально сканируя зашедшего посетителя. Цепкий взгляд отметил тяжелую черную куртку, идеально уложенные назад волосы и абсолютно спокойные зеленые глаза.





— Какая неожиданность, — Голд растянул тонкие губы в жутковатой, расчетливой улыбке, откладывая лупу на бархатную подушечку. — Жалкий гадкий утенок наконец осознал свою истинную жесткую натуру.





— Прошу прощения, сэр? — Гарри моргнул, почувствовав легкий холодок вдоль позвоночника от двусмысленного тона владельца лавки.





— Полгода назад ты заваливался в этот магазин, постоянно спотыкаясь о собственные трясущиеся ноги. Твой взгляд буравил половые доски, словно ты умолял окружающих простить тебя за факт твоего рождения, — Голд начал медленно обходить деревянный прилавок. Мужчина ритмично постукивал тяжелой деревянной тростью по полу. Звук отдавался гулким эхом в тишине магазина. — Сейчас ты стоишь ровно, сохраняя идеальную осанку. Твои глаза смотрят прямо в мои зрачки. Самое интересное кроется в другом. На твоем лице полностью отсутствуют эмоции, доступные для чтения посторонними.





Гарри крепко стиснул челюсти. Кожа на затылке покрылась колючими мурашками от тяжелого, гипнотизирующего взгляда антиквара. Подросток отказался отводить глаза в сторону. Он продолжал сверлить взрослого мага ровным, безразличным взглядом.





— Реджина оказалась превосходным наставником для твоего сломанного разума, — Голд хрипло рассмеялся. В его голосе скользнуло неожиданное уважение к проделанной работе. — В твоем родном мире распределяющая шляпа засунула тебя в обитель слабоумных львов. Здесь я наблюдаю совершенно иную картину. — Мужчина постучал длинным ногтем по стеклу прилавка. — Передо мной стоит опасный противник. Ты планируешь выживать за счет холодного расчета и безграничного терпения. Дурацкая храбрость осталась в прошлом.





— У меня нет планов обманывать окружающих людей, — произнес Гарри. Сердце предательски стукнуло о ребра, голос слегка дрогнул от колоссального нервного напряжения. Врать в лицо этому монстру было физически больно.





— Момент для масштабных интриг еще не настал, — Голд снисходительно кивнул головой. — В твоих жилах течет огромный потенциал для великих свершений. Мои слова являются огромным комплиментом, юноша. Глупые гриффиндорские учителя могут подавиться своей ненавистью к слизеринскому факультету.





Антиквар протянул плотный бумажный сверток трясущемуся подростку. На прощание мужчина сделал короткий, уважительный кивок головой. Подобным образом равные партнеры приветствуют друг друга.





Гарри быстро вышел на морозную улицу. Ледяной ветер ударил в лицо, грудная клетка наполнилась странным горячим чувством. Похвала жуткого владельца ломбарда имела огромный вес. Голд разглядел истинную суть подростка под слоями новой одежды. Мальчик перестал быть невинной жертвой. Роль наивного спасителя из чужих сказок тоже осталась в прошлом. Он превратился в личность, самостоятельно прокладывающую свой жизненный путь.





Вечером Гарри подробно пересказал Реджине странный разговор в антикварной лавке. Они сидели за широким обеденным столом. Женщина молча слушала рассказ, медленно перекатывая металлическую вилку между длинными пальцами. В кухне вкусно пахло жареным мясом и специями.





— Владелец ломбарда сравнил мой характер с поведением расчетливой змеи. — Мальчик нервно усмехнулся, ковыряясь в остывшей еде. — В британской школе магии подобные сравнения считались самым грязным ругательством.





— В реалиях нашего города умение смотреть в будущее и сохранять непроницаемое лицо гарантирует выживание, — произнесла мэр, откладывая столовый прибор на керамическую тарелку со звонким стуком. — Полностью копировать поведение Голда категорически запрещено. Тебе разрешается перенять его полезные тактические навыки. Его психологическую травму оставь старику.





— О какой травме идет речь? — Подросток нахмурился, подаваясь вперед.





— Этот трус панически боялся продемонстрировать малейшую слабость окружающему миру, — голос женщины понизился до глухого шепота. — Животный страх превратил его в бесчеловечного, жестокого дельца. Я приложу все усилия для предотвращения подобного сценария в твоей судьбе.





Гарри медленно кивнул, тщательно анализируя услышанную информацию. Мозг сверлила одна навязчивая мысль с самого раннего утра. Момент примерки черной кожаной куртки перед зеркалом стал своеобразным триггером.





— Мой внешний вид окончательно перестал напоминать забитую жертву, — Гарри произносил слова очень тяжело, делая длинные паузы для вдоха. Грудь болезненно вздымалась. — Мои привычки и реакции тоже изменились. Значат ли эти трансформации мое превращение в агрессивного бойца? Человека, постоянно ищущего повод для кровавой драки?





Реджина устремила на него очень долгий, пронизывающий насквозь взгляд. Тишина на кухне стала почти осязаемой.





— Отрицаю подобную вероятность, — Женщина выдохнула воздух сквозь сжатые губы. — Изменения означают потерю статуса удобной мишени для чужих амбиций. Существует колоссальная разница между готовностью защищать свою жизнь и желанием нападать первым. Твой путь соответствует первому варианту. Мой долг — не позволить тебе скатиться во вторую категорию.





За толстым стеклом кухонного окна бушевала метель. Тяжелый, мокрый снег падал на промерзшую землю Сторибрука, укрывая улицы плотным белым слоем. Где-то на самой окраине города сумасшедшая Ингрид смотрела на эти падающие хлопья, испытывая невыносимую душевную боль и тотальное одиночество.





Гарри смотрел на сугробы за стеклом расслабленным, ясным взглядом зеленых глаз. Впервые за долгие годы он видел перед собой исключительно летящий с неба снег.





Глава 15. Первые битвы


Тяжелый, неестественно плотный иней начал покрывать старинные резные дубовые панели мэрии Сторибрука задолго до того момента, когда на верхних этажах с громким, пугающим треском лопнули первые оконные стекла. Смертоносный мороз Ингрид стремительно разъедал саму природу деревянных перекрытий. Он буквально за секунды превращал мягкую осеннюю влагу в острые, способные проткнуть кожу ледяные иглы. В самом глубоком подвале ратуши, скрытом от посторонних глаз, находилось тайное хранилище Реджины Миллс. Там прямо за массивной чугунной дверью с потускневшим от времени королевским гербом мерно пульсировали сотни забранных человеческих сердец. Смертоносный магический холод неумолимо и страшно полз по влажным каменным ступеням вниз. Если дикая магия снежной королевы доберется до стеклянных сосудов, резкое падение температуры гарантированно убьет каждого жителя городка, чья хрупкая жизнь была запечатана в тонком хрустале.





Реджина стояла у длинного полированного стола в своем рабочем кабинете. Она быстрыми, непривычно дергаными движениями затягивала широкие кожаные ремни на манжетах своего строгого утепленного пальто. Ее тонкие пальцы заметно дрожали от сумасшедшего внутреннего напряжения, постоянно путаясь в мелких металлических застежках. Лицо бывшей королевы сохраняло выражение абсолютного, пугающего контроля. Двенадцатилетний Гарри Поттер наблюдал за ней из самого темного угла комнаты. Худой подросток судорожно сжимал и разжимал пальцы, пытаясь унять крупную дрожь в острых коленях. Его ладони все еще хранили багровые, воспаленные следы сбитых в кровь костяшек после вчерашней изматывающей тренировки. В груди мальчика глухо, тяжело и очень быстро билось сердце. Липкая, удушающая паника мешалась с острой, колющей физической тревогой за собственную жизнь.





В кабинет торопливо вбежал четырнадцатилетний Генри Миллс. Подросток тяжело, со свистом дышал, сжимая в правой руке громоздкую черную полицейскую рацию. Из динамика устройства доносились громкие трескучие помехи и обрывки панических команд Дэвида Нолана. Мальчик был одет в безразмерную серую толстовку и потертые синие джинсы, его темные волосы сильно растрепались от быстрого бега по темным коридорам.





— Мам, там просто полный капец на улице начинается! — выпалил Генри, с трудом переводя дух и тяжело опираясь рукой о дверной косяк. — Эти жуткие ледяные штуки уже разносят нижний пролет ратуши в щепки. Дэвид сейчас орет по рации, говорит, проход к склепу завален здоровенными глыбами. Если эти отморозки прорвутся к подвалу, тебе придется отбиваться сразу с двух сторон, у них там целая толпа!





— Ты и Гарри остаетесь в этом кабинете до моего личного возвращения, — чеканным, звенящим от крайнего напряжения тоном произнесла Реджина. Она даже не повернула головы в сторону сыновей, продолжая ожесточенно проверять стальные крепления на верхней одежде. — Дверной проем надежно защищен мощными чарами базового круга. Ингрид ищет именно меня. Вы двое ей совершенно не нужны для завершения ритуала.





Гарри сделал неуверенный, шаткий шаг вперед, чувствуя сильную пульсацию крови в висках. Внутри его живота все сжалось от первобытного животного страха. Он судорожно сглотнул вставший в пересохшем горле жесткий ком.





— Но они же огромные, Генри прав, — проговорил Гарри. Его голос на мгновение сорвался на высокий девчачий дискант, заставив мальчика густо покраснеть и закашляться в кулак. — Реджина, ты... ты просто физически не справишься там одна. Их слишком много для одного человека.





Женщина резко обернулась. В ее темных глазах на секунду вспыхнуло привычное властное раздражение, смешанное с тщательно скрываемым испугом за детей. Она стремительно шагнула к мальчику, обдав его густым шлейфом аромата дорогих духов и горьковатого сигаретного дыма. Бывшая королева положила свои ледяные ладони на хрупкие плечи Гарри, ощутимо сдавив тонкую ткань его старого серого свитера.





— Тебе всего двенадцать лет, Гарри Поттер, — с жестким, почти болезненным нажимом произнесла она, заглядывая прямо в его расширенные от ужаса зеленые глаза. — Ты едва научился удерживать внутренний огонь и постоянно обжигаешь собственные вены до волдырей. Там на улице происходит самая настоящая кровавая бойня. Добрая школьная медсестра не прибежит лечить твои сломанные кости. Магия Ингрид убивает человека изнутри за три секунды. Она превращает горячую кровь в сплошной мертвый лед.





Гарри изо всех сил постарался выдержать ее тяжелый, давящий взгляд. Мальчик отчетливо вспомнил тесный, пропахший пылью и мышами чулан под лестницей в доме Дурслей. Он вспомнил лицемерную, мягкую улыбку Дамблдора. Старый директор постоянно уверял мальчика в необходимости терпеть эти кошмарные испытания ради всеобщего блага магического мира. Здесь, в чужом американском городке, Реджина впервые учила его давать предельно жесткий отпор своим обидчикам. Она учила защищать собственную жизнь любой доступной ценой.





— Вы сами научили меня защищаться, — сбивчиво, постоянно запинаясь на каждом слове, прошептал подросток. Его нижняя губа предательски задрожала, выдавая крайнюю степень нервного истощения. — Вы дали мне нормальную теплую кровать и еду. Я просто хочу... я очень хочу помочь защитить вас. Я до одури боюсь сидеть здесь в темноте и просто слушать, как этот дом рушится нам на головы.





Реджина замерла, плотно сжав накрашенные губы в тонкую бескровную линию. В кабинете повисла звенящая тишина. Молчание нарушалось исключительно громким треском радиопомех из рации Генри. Бывшая Злая Королева смотрела на этого испуганного, переломанного жестокой жизнью британского ребенка. Она тяжело, со свистом выдохнула воздух, прикрыв уставшие глаза рукой на одну долгую секунду.





— Мам, он реально прав, мы вдвоем тут просто чокнемся от страха сидеть в четырех стенах, — быстро вставил Генри, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Давай мы хотя бы на стреме постоим возле дверей? Мы спрячемся за толстыми каменными колоннами, честное слово. Мы даже дышать громко не будем.





— Будете держаться строго за моей спиной и не высовываться под перекрестный огонь, — чеканно выговорила Реджина. Она достала из верхнего ящика стола два небольших кожаных кисета с вышитыми защитными рунами. Женщина грубо сунула мешочки в руки мальчикам. — Попытаетесь сыграть в бесстрашных героев и вылезти вперед, я лично прикую вас обоих к чугунной батарее до конца следующей недели. Вы очень хорошо меня поняли?





Гарри судорожно закивал, вцепившись окоченевшими пальцами в теплый кожаный мешочек. Они втроем вышли из теплого безопасного кабинета в промерзший насквозь коридор ратуши. Температура здесь упала настолько стремительно, что изо рта при каждом выдохе вырывались густые белые облачка пара. Каменные ступени широкой главной лестницы покрылись невероятно скользкой прозрачной коркой льда. Генри сильно поскользнулся на первой же ступеньке. Он едва успел ухватиться свободной рукой за кованые перила. Промерзший металл перил обжег его голую ладонь лютым холодом, заставив подростка громко выругаться сквозь стиснутые зубы.





Гарри спускался следом за братом. Мальчик судорожно цеплялся пальцами за шершавую кирпичную стену. Его старые изношенные кроссовки совершенно не подходили для ходьбы по гладкому льду. Подросток физически чувствовал пробирающийся сквозь тонкую ткань джинсов мороз. Холод больно кусал его колени и лодыжки, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Центральный холл ратуши выглядел абсолютно разгромленным. Двухстворчатые входные двери оказались с мясом сорваны с массивных петель. Они валялись на разбитом мраморном полу, присыпанные толстым слоем принесенного ветром снега. Снаружи доносился непрерывный, закладывающий уши гул ледяного бурана.





Реджина шла впереди, высоко подняв голову и расправив плечи. В ее правой руке уже формировался пульсирующий сгусток багрового пламени. Магический огонь отбрасывал на обледенелые стены причудливые, дерганые тени. Центральная улица Сторибрука напоминала сейчас мертвый ледяной пик из дешевых фильмов ужасов. Двухэтажные кирпичные здания полностью скрылись под толстым слоем непрозрачного мерзлого панциря. С черепичных карнизов свисали гигантские, смертоносные сосульки. Из разбитых оконных проемов валил густой синеватый дым. Воздух нес мерзкий тошнотворный запах застоявшейся могильной мерзлоты и гнилой сырости.





У подножия широкой каменной лестницы ратуши стояла Эмма Свон. Шериф Сторибрука выглядела предельно измотанной и сильно растрепанной. Ее фирменная красная кожаная куртка побелела от обильно налипшего инея. Эмма сжимала обеими руками стандартный полицейский пистолет. Она непрерывно целилась в густую пелену белого тумана. Тяжелое огнестрельное оружие в ее руках мелко тряслось от мышечного напряжения и жуткого холода. Вокруг окоченевших пальцев Спасительницы то и дело вспыхивали неконтролируемые искры белой светлой магии.





— Какого черта так долго, Миллс! — проорала Эмма, пытаясь перекричать оглушительный вой ветра. Она резко нажала на курок. Пуля полетела прямо в приближающийся из тумана огромный расплывчатый силуэт. Раздался громкий хлопок выстрела, от которого Гарри инстинктивно вжал голову в худые плечи. — Их тут целая толпа лезет без остановки! Они просто прут из замерзшей канализации один за другим. Мой свинец их только слегка тормозит на пару жалких секунд!





Из плотной белой пелены медленно выступило гигантское создание из мутно-голубого льда. Монстр достигал почти трех метров в высоту. Он громко зарычал, издавая жуткий, скрежещущий звук трещегося стекла. Выпущенная Эммой пуля лишь выбила небольшой сноп мелкой ледяной крошки из его массивного плечевого сустава. Голем совершенно не пошатнулся. Он продолжал тяжело и неотвратимо шагать к обледенелым каменным ступеням ратуши. Его огромные ступни оставляли глубокие круглые вмятины на промерзшем асфальте.





— Используй магию разрушения, Свон, хватит впустую палить из этой бесполезной железки! — крикнула Реджина. Она резко взмахнула правой рукой. С ее раскрытой ладони сорвался массивный огненный шар. Пламя с громким гулом врезалось прямо в широкую грудную клетку ледяного существа. Раздалось оглушительное шипение пара. Монстр мгновенно испарился. На мостовой осталась лишь огромная лужа бурлящего кипятка. — Генри, Гарри, живо встаньте между нами! Внимательно следите за крайними колоннами!





Эмма резко обернулась на громкие звуки шагов. Шериф заметила подростков. От полной неожиданности она опустила пистолет стволом вниз. На ее уставшем грязном лице отразилась смесь дикого изумления, паники и острого гнева. Она тяжело дышала, выпуская изо рта клубы густого пара.





— Реджина, у тебя совсем крыша поехала?! — завопила Эмма, отчаянно жестикулируя свободной левой рукой. — Зачем ты притащила сюда детей? Здесь убить могут за одну секунду! Генри, живо марш обратно в безопасное здание!





— Мам, я ни за что не брошу вас тут одних! — огрызнулся Генри, упрямо скрестив руки на груди. — Мы из подвала все равно ничем не поможем, если эти здоровые глыбы прорвутся внутрь. Мы будем прятаться за колоннами, обещаю!





— Этот британский ребенок умеет защищаться куда лучше половины твоих взрослых помощников с блестящими полицейскими значками, — резко ответила Реджина. Она встала в низкую боевую стойку, формируя новый ослепительный заряд огня. — Эмма, перестань истерить. Просто смотри прямо перед собой!





Из тумана вывалилась группа из трех новых ледяных големов. Их массивные полупрозрачные тела были густо усажены длинными, бритвенно-острыми шипами. На руках чудовищ торчали толстые ледяные пики. Эти наросты могли легко проткнуть взрослого человека насквозь. Гарри почувствовал подступающую к горлу едкую тошноту. Эта странная магия пугала его до чертиков. Британское волшебство всегда казалось ему аккуратным, привязанным к строгим словесным формулам. Местная сила ощущалась совершенно дикой. Она базировалась на чистых природных стихиях и первобытной ярости.





Голем слева сделал невероятно быстрый, рваный выпад в сторону Эммы. Шериф едва успела выбросить вперед левую руку. Она выстрелила мощным потоком чистой светлой энергии. Вспышка света раздробила левое плечо монстра с громким сухим хрустом. Третий гигант уже заносил свою смертоносную ледяную пику прямо над ее совершенно беззащитной спиной.





Гарри действовал исключительно на животных рефлексах. Вся долгая школьная зубрежка латинских заклинаний полностью вылетела из его перепуганного детского разума. Нудные правила о правильном угле поворота кисти оказались совершенно бесполезными в реальном бою. Внутри мальчика мгновенно вспыхнула жаркая, невыносимо обжигающая волна чистой энергии. В этом пульсирующем огне смешалась вся его накопленная за долгие годы боль. Там кипела жгучая обида на жестокие манипуляции старого директора Хогвартса. Там бушевало дикое, неконтролируемое желание защитить этих странных людей от неминуемой смерти.





Двенадцатилетний подросток шагнул вперед. Он вытянул перед собой обе трясущиеся ладони. Мальчик проигнорировал спрятанную в кармане деревянную палочку. Он отказался произносить длинные латинские фразы.





— Пошел назад! — истошно закричал мальчик, срываясь на оглушительный визг.





Из его раскрытых ладоней с пугающим громовым хлопком вырвалась широкая багровая волна спрессованного пламени. Ударная волна с колоссальной кинетической силой врезалась в надвигающегося на Эмму голема. Массивное ледяное тело буквально впечаталось в кирпичную стену ратуши. Острый лед разлетелся на мириады мелких влажных брызг. Мокрый снег обрушился на мостовую с громким чавкающим звуком, окатив ботинки Эммы грязной водой.





Шериф резко развернулась на звук чудовищного удара. Она тяжело втягивала носом морозный воздух. Ее глаза расширились до предела при виде маленького, щуплого мальчика в съехавших набок очках. Вокруг дрожащей фигуры Гарри воздух ощутимо вибрировал. Пространство гудело от колоссального магического напряжения. Его худые ладони продолжали слабо светиться багровым пугающим светом.





— Твою ж мать... — только и смогла сипло выговорить Спасительница, опуская дымящийся пистолет.





— Соберись, Свон! — рявкнула Реджина. Она отправила длинную огненную плеть в следующую группу монстров. — Не глазей по сторонам, у нас еще куча работы на правом фланге!





Гарри тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. Животный ужас никуда не ушел. Ледяные когти страха продолжали больно скрестись в его животе. Мальчик физически чувствовал давление чужой сказочной магии. Тонкие холодные импульсы тянулись к его разуму, пытаясь посеять там абсолютную панику. Подросток сильно зажмурился на секунду. Он выстроил в голове прочную кирпичную стену ментальной защиты. Уроки Реджины приносили свои реальные плоды. Он успешно замуровывал детский кошмар глубоко внутри, оставляя на поверхности только ледяную концентрацию.





Сверху, с обледенелого балкона второго этажа, внезапно сорвалась целая туча острых ледяных игл. Смертоносные снаряды летели вниз с тихим, угрожающим свистом.





Гарри среагировал мгновенно. Мальчик вскинул правую руку высоко вверх. Он крепко сжал пальцы в плотный кулак, а затем резко расправил ладонь над своей головой. Вокруг него, Генри и стоящей рядом Эммы мгновенно возник полупрозрачный защитный купол. Барьер пульсировал теплым красным светом. Ледяные иглы натыкались на эту энергетическую преграду с оглушительным, непрерывным звоном. Они разлетались в мелкую пыль. На видимой поверхности щита не оставалось абсолютно никаких следов от ударов.





Эмма продолжала вести частый огонь из пистолета по мелким ползающим созданиям. Монстры состояли из грязного снега и мусора. Она мельком взглянула на красный купол над их головами.





— Чувак, ты где вообще таким мощным фокусам научился? — спросила Эмма. Она задыхалась от тяжелой физической нагрузки. Женщина с силой пнула тяжелым ботинком подкравшегося слишком близко мелкого голема. — Реджина явно сказки тебе на ночь не читала.





— Она учила меня выживать! — крикнул в ответ Гарри, стараясь перекричать шум усиливающегося бурана. Мальчик почувствовал сильную, пульсирующую боль в затылке от невероятного магического напряжения.





— Мам, слева еще двое лезут! — заорал Генри, указывая рукой на разбитую витрину аптеки. Оттуда выбирались новые полупрозрачные гиганты. Подросток вытащил из кармана тяжелый полицейский фонарик. Он швырнул металлический предмет прямо в голову ближайшего монстра, пытаясь хоть как-то отвлечь его внимание.





Безпалочковая магия вытягивала из Гарри колоссальное количество физических сил. Соленый пот застилал ему глаза. Капли пота смешивались на грязных щеках с падающим мокрым снегом. Каждая новая багровая вспышка отзывалась тянущей, ноющей болью в мышцах плеч и спины. Подросток категорически отказывался отступать от ступеней ратуши. Он прекрасно видел крайнюю степень усталости Реджины. Женщина в одиночку удерживала центральный проход. Она из последних сил расшвыривала огромных монстров ревущими огненными смерчами.





Гарри снова сосредоточился на глубоком чувстве предательства. Мальчик выкинул левую руку вперед. Он создал мощнейший кинетический толчок. Ударная волна сбила с ног сразу трех ледяных големов на левом фланге. Монстры с ужасающим грохотом врезались в чугунный фонарный столб. Они мгновенно превратились в груду бесполезного битого льда.





Изматывающая, тяжелая битва продолжалась еще долгих сорок минут. Последний крупный голем рассыпался грязной мокрой кашей на каменных ступенях ратуши. На городок уже окончательно опустилась глубокая, черная ночь. Воздух все еще был пропитан сырым пронизывающим холодом. Основная атака была успешно отбита. Проход в хранилище сердец остался цел и полностью невредим.





Эмма тяжело оперлась обеими руками о свои колени. Она жадно глотала ртом морозный воздух. На ее правой щеке алела длинная, кровоточащая царапина от ледяного осколка. Шериф посмотрела на Гарри с нескрываемым, глубоким уважением.





— Ты просто чертовски силен, мелкий, — хрипло выдохнула Эмма. Она вытерла грязный пот со лба тыльной стороной ладони. — Я тут видела кучу всякой дичи в этом проклятом городе. Твои сегодняшние трюки без всяких волшебных палочек... Это было жестко. Реально круто и жестко.





— Ага, чувак, ты вообще красавчик! — восторженно добавил Генри. Он подбежал к Гарри и хлопнул его по здоровому плечу. — Ты их просто в порошок стер! Я думал, нам сто процентов конец пришел, когда этот здоровяк на Эмму попер с копьем.





Гарри промолчал в ответ. Уровень адреналина в его слабом детском теле резко упал. На смену возбуждению пришла дикая, парализующая усталость. Его худые руки крупно дрожали. Пальцы совершенно не слушались. Костяшки были содраны в кровь о жесткие края собственных магических импульсов. Мальчик едва удержался на ногах. Резкая слабость внезапно подкосила его колени.





Реджина оказалась рядом с ним совершенно мгновенно. Она подхватила оседающего ребенка под локти. Женщина не позволила ему упасть на замерзший, покрытый грязными лужами асфальт. На бледном лице бывшей королевы полностью отсутствовала гордость за выигранный бой. Там читалась исключительно затаенная, глубокая тревога. Она испытывала сумасшедшее облегчение от того факта, что мальчик остался цел.





— Домой, — приказала Реджина тоном, не терпящим никаких возражений. — Немедленно в машину.





Спустя два часа в огромном особняке Миллс царила успокаивающая тишина. Камин в просторной гостиной горел ярким, трескучим огнем. Жар от пламени выгонял из темных углов последние остатки ледяного проклятия Ингрид. На низком журнальном столике стоял пустой хрустальный стакан. Воздух в комнате густо пах смесью сушеного чабреца, горькой полыни и резким аптечным спиртом.





Гарри сидел на мягком бархатном диване. Он был плотно укутан в толстый шерстяной плед. Подросток выглядел совсем крошечным и сильно осунувшимся в лучах тусклого света. Его недавний боевой пыл полностью исчез. Мальчик испытывал тянущую физическую боль и глубокое нервное истощение. Каждое малейшее движение отзывалось тупым, пульсирующим гулом в суставах. Голова невыносимо трещала от магического перенапряжения.





Рядом на пушистом ковре сидел Генри. Подросток пил горячий чай из большой керамической кружки. Он листал цветастый комикс, периодически бросая обеспокоенные взгляды на брата.





— Тебе принести еще печенья? — тихо спросил Генри. Он отложил журнал в сторону. — У нас там на кухне остались шоколадные. Ты вообще нормально себя чувствуешь? Выглядишь как оживший зомби из того старого фильма, который мы на прошлой неделе смотрели.





— Нормально, — еле слышно прошептал Гарри. Он натянул край колючего пледа до самого подбородка. — Просто руки очень болят. И холодно немного.





Реджина опустилась на колени прямо перед диваном. Она аккуратно расправила полы своей мягкой домашней одежды. В руках женщина держала небольшую стеклянную баночку с густой темно-зеленой мазью. Рядом стоял маленький пузырек с обезболивающим зельем собственного приготовления. Бывшая Злая Королева крайне бережно взяла дрожащую, покрытую запекшейся кровью ладонь мальчика в свои теплые руки.





— Будет сильно щипать, потерпи немного, — тихим шепотом предупредила она.





Она начала медленно, круговыми движениями втирать лечебную мазь в его разорванные костяшки. Гарри судорожно втянул воздух сквозь зубы. Он тихо зашипел от резкой, режущей боли, категорически отказываясь отдергивать руку. Мальчик внимательно наблюдал за процессом лечения. В ее плавных движениях полностью отсутствовала привычная королевская надменность или холодность. Осталась только чистая, невероятно глубокая материнская забота.





— Я думал, ты начнешь сильно ругаться, — тихо проговорил Гарри. Он нарушил уютную тишину комнаты. Его голос звучал глухо и очень по-детски, периодически срываясь на сиплый хрип. — Я нарушил твой прямой приказ. Я полез в самое пекло. Выпускники Хогвартса точно сбежали бы от этих жутких тварей. А я смог удержать этот огромный щит. Я использовал твою темную магию.





Реджина на мгновение замерла. Она прекратила втирать мазь. Женщина медленно подняла на него свой темный, непроницаемый взгляд. В ее глазах полностью отсутствовала жесткая гордость строгих наставников. Там плескалось огромное, всепоглощающее облегчение уставшего человека. Сегодня она едва не потеряла самое дорогое существо на свете.





— Ты остался жив, — мягко, предельно твердо произнесла Реджина. Она протянула ему открытый пузырек с дымящимся зельем. — Только это имеет реальное значение, Гарри Поттер. Твоя жизнь важнее любых приказов.





Гарри дрожащими пальцами обхватил холодное стекло пузырька. Он сделал большой глоток. Горькая, обжигающе терпкая жидкость мгновенно прокатилась приятным теплом по пищеводу. Боль в уставших мышцах и ломящих суставах начала постепенно стихать.





— Но ведь на войне нужно убивать без раздумий, — заикаясь, прошептал мальчик. Он опустил покрасневшие глаза на свои туго забинтованные пальцы. — Ты сама мне постоянно повторяла эти слова. Любая слабость убивает человека. Чтобы защитить Генри и тебя, я должен стать намного сильнее. Я должен убивать врагов без всяких сомнений.





Он замолчал. Подросток судорожно сглотнул скопившуюся слюну. Страшная истина этого вечера тяжелым грузом легла на его детские плечи. Война совершенно не оставляла шансов выжить белоручкам. Ради спасения близких людей приходилось нырять в самую кромешную темноту. Приходилось использовать слепую ярость и страшную разрушительную силу. Океан паники захлестнул его с головой от осознания собственной жестокости.





Реджина тяжело, надрывно вздохнула. Она отставила стеклянную баночку с мазью на ворсистый ковер. Женщина резко подалась вперед. Она крепко обхватила мальчика руками. Бывшая королева прижала его к себе очень крепко, защищающе, зарываясь лицом в его растрепанные черные волосы. Гарри слабо уткнулся холодным носом в мягкую ткань ее свитера. Он чувствовал окончательное отступление липких остатков ледяного страха Ингрид.





— Тебе абсолютно противопоказано превращаться в жестокого монстра ради нашей защиты, — тихим, дрожащим от переполняющих эмоций голосом проговорила Реджина прямо ему на ухо. Она продолжала непрерывно гладить его по спине. — Моя самая страшная жизненная ошибка заключалась в одной единственной мысли. Я почему-то решила искать настоящую силу исключительно в жестокости и страхе. Я добровольно убила все доброе в своем сердце. Я надеялась защититься от боли. В итоге я потеряла абсолютно всё. Я просто не позволю тебе повторить мой ублюдский путь.





Она нехотя отстранилась. Женщина заглянула в его заплаканное грязное лицо. Ее теплые ладони продолжали крепко сжимать его худые плечи. Она передавала ребенку чувство абсолютной, безоговорочной безопасности. Гарри был лишен этого тепла все долгие годы жизни в грязном чулане под лестницей.





— Ты должен всегда оставаться самим собой, Гарри, — с пронзительной, пугающей искренностью произнесла бывшая Злая Королева. Она стерла большим пальцем скатившуюся слезу с его щеки. — С твоей поразительной способностью сочувствовать чужой боли. С твоей верностью друзьям и твоим невероятно живым, добрым сердцем. А со всем остальным дерьмом в виде тьмы и британских врагов я помогу тебе разобраться. Мы пройдем через это вместе.





Гарри судорожно шмыгнул носом и кивнул. Тяжелый, удушливый ком в горле наконец-то рассосался. Подросток смог нормально дышать. Он больше не стоял один против целого вооруженного мира. Впереди его ждали новые страшные испытания. Теперь за его спиной стояла настоящая, любящая семья.





Глава 16. Тринадцатый день рождения


Тридцать первое июля ворвалось в спальню на втором этаже особняка Миллс вместе с душным, прогретым утренним воздухом и навязчивым треском газонокосилки с соседнего участка. Гарри проснулся за пару секунд до того, как яркий солнечный луч пробился сквозь щель между тяжелыми бархатными портьерами и упал прямо на подушку. Ему исполнилось тринадцать лет. Мальчик сел на край широкой кровати и провел прохладной ладонью по гладкой, свежей простыне из плотного хлопка. Он до сих пор иногда ловил себя на странном ощущении от мягкости настоящего матраса. После десяти лет на тонком засаленном тюфяке в чулане под лестницей эта кровать казалась огромной и непривычно мягкой.

Возле босых ног на дубовом паркете лежала аккуратно сложенная приготовленная с вечера одежда. Там были темно-синие джинсы, сшитые точно по его нынешнему росту, и серая футболка из мягкого хлопка. От ткани приятно пахло стиральным порошком с легким оттенком лаванды и сухим солнцем. Это утро вообще ничем не напоминало его прошлые дни рождения. В чулане на Тисовой улице праздник сводился к тому, чтобы считать пауков на пыльном потолке и стараться не дышать, когда дядя Вернон тяжело топал по ступеням прямо над его головой. На одиннадцатом году жизни высшей точкой торжества стал помятый пирог, который Хагрид притащил вместе с выбитой дверью хижины на скале во время шторма. На двенадцатом году жизни дядя Вернон в наказание за выходку эльфа Добби заколотил его окно железными прутьями и выдал на обед половину банки холодной фасоли. Сейчас же в доме на Миффлин-стрит стояла умиротворяющая тишина, сквозь которую из кухни доносился густой запах ванили, сливочного масла, корицы и запекающегося теста.

В коридоре раздался быстрый стук босых пяток по деревянному полу. Дверная ручка дернулась один раз, потом второй, и на пороге появился запыхавшийся Генри. Волосы четырнадцатилетнего парня торчали во все стороны взъерошенными вихрами. На лбу и переносице после пробежки к почтовому ящику у дороги блестели капли пота, а сам он переминался с ноги на ногу. В руках он крепко сжимал плотный конверт из прозрачного пластика.

— Ты чего разлегся, Гарри? — громким, срывающимся от возбуждения шепотом выпалил Генри, опершись плечом о дверную раму и тяжело дыша. — Давай, блин, поднимайся! Внизу народ собрался. Мама моей маме два раза звонила, представляешь? Они с Крюком опять повздорили на улице возле машины! Я из открытого окна слышал, как Киллиан ругался на ее старую колымагу, потому что у нее опять отвалился глушитель. Мама сказала, что, если ты не спустишься через пять минут, она запустит в них обоих огненным шаром прямо с крыльца, чтобы они не орали под окнами!

Гарри торопливо натянул футболку через голову, ощущая непривычную теплоту в груди. Он провел пятерней по своим жестким черным вихрам, но они по привычке тут же вздыбились на затылке. Вместо липкого страха, который всегда охватывал его перед криками тети Петунии или поджатыми губами профессора МакГонагалл, в груди шевелилось лишь сильное, дрожащее нетерпение.

Мальчики сбежали по широкой деревянной лестнице, громыхая пятками по полированным ступеням и перепрыгивая через них. На первом этаже никто не стал развешивать дешевые гирлянды или включать радио на полную громкость. Реджина помнила о привычке своего подопечного вздрагивать от резких звуков, поэтому украсила столовую с редкой сдержанностью. Под самым потолком плавно покачивались три темно-бордовых шара, удерживаемые тончайшими нитями уплотненного воздуха. В центре массивного обеденного стола возвышался гигантский шоколадный торт, густо залитый блестящей помадкой и украшенный розоватыми марципановыми узорами.

Входная дверь с громким сухим стуком захлопнулась, впустив в прихожую уличный зной и запах сухого асфальта. В дом быстрой, размашистой походкой вошла Эмма Свон. Она на ходу сдула челку со лба и раздраженно смахнула сухую пыль с потертого рукава своей красной кожаной куртки. Следом за ней, цокая тяжелыми сапогами с металлической окантовкой по натертым половицам, проскользнул Киллиан Джонс. Пират улыбался во весь рот, демонстрируя ровные зубы, и с довольным видом поправлял кожаные ремни и пряжки у себя на груди.

— Свон, твоя развалюха заглохнет прямо посреди глухого леса, — низким прокуренным басом проворчал Крюк, оглядывая стены прихожей и стряхивая с пальцев какую-то соринку. — И я с большим удовольствием посмотрю, как ты будешь тащить этот кусок железа на собственном горбу до ближайшего гаража.

Увидев Гарри на нижней ступеньке лестницы, пират мгновенно сменил тон на более громкий и задорный. Он подмигнул мальчику и широко развел руками:

— О, а вот и наш именинник! Ты выглядишь так, будто готов прямо сейчас взять на абордаж купеческий галеон, парень!

— В следующий раз попросишь подвезти тебя до порта — поедешь в багажнике рядом с замасленным домкратом и запасным колесом, Джонс, — огрызнулась Эмма, даже не повернув головы.

Она шагнула к Гарри, и ее жесткое лицо сразу смягчилось. Глаза потеплели, выдавая искреннюю привязанность к подростку. Шериф тяжело похлопала его по плечу своей сухой ладонью и чуть наклонилась:

— С днем рождения, малявка. Тринадцать лет — серьезная цифра. Самый нормальный возраст, чтобы официально начать мотать нервы всем взрослым в этом доме и сваливать все на переходный возраст.

Из кухни через высокую арку вошла Реджина Миллс. На ней был темно-сливовый брючный костюм строгого кроя с идеальными стрелками. Женщина осторожно несла в руках высокую стопку тонких фарфоровых тарелок с синей каймой. Ее темные глаза сразу сузились, когда она заметила серые пыльные следы от сапог Джонса на свежевымытом полу. Голос Реджины мгновенно обрел привычную стальную жесткость, от которой у любого постороннего человека побежали бы мурашки по коже:

— Мистер Джонс, будьте любезны, оставьте свои матросские привычки за пределами моего дома. Я не позволю портить старинный дубовый паркет вашими подкованными сапогами. Гарри, Генри, быстро садитесь за стол, пока глазурь на бабушкином торте не потекла от сквозняка.

Гарри опустился на указанный стул, чувствуя, как от смущения слегка пересохло в горле. На торте горели тринадцать маленьких желтых свечек. Мальчик завороженно смотрел на огоньки, невольно сравнивая местную магию с британской. В Хогвартсе все было строго и регламентировано. Профессор Флитвик заставлял их часами вырисовывать палочкой правильные зигзаги, чеканить латинские слова с идеальным ударением, и только тогда из куска полированного дерева вылетала ровная искра. В Сторибруке же волшебство исходило прямо из жил. Оно откликалось на самые глубокие эмоции — страх, гнев, желание защитить близких. Когда у Гарри случались первые дикие выбросы силы, он физически ощущал, как эта магия высасывает из организма соки, требует полной отдачи и выжигает все посторонние мысли. После этого английские заклинания казались простыми упражнениями из школьного учебника.

Гости расселись вокруг стола под приглушенный звон вилок, ложек и шуршание упаковочной бумаги. Эмма первой пододвинула к Гарри пухлый сверток, завернутый в плотную коричневую бумагу без бантиков и ярких лент.

— Держи. Вещь практичная, без лишних соплей, — коротко сказала Свон, отпивая глоток черного кофе из своей чашки. Говорила она быстро, привычно заботясь только об удобстве. — В наших лесах скоро начнется осенняя слякоть, так что пригодится.

Внутри оказалась темно-оливковая охотничья куртка из плотного непромокаемого материала с мембраной. На ней блестели десятки укрепленных карманов, молний и виднелся широкий капюшон. Ткань приятно зашуршала под пальцами. Куртка была сшита точно по его мерке, с учетом того, что за лето парень немного раздался в плечах из-за постоянных прогулок по лесу и тренировок. Гарри погладил прохладный рукав, не зная, куда деть взгляд от нахлынувшего смущения.

— Спасибо, Эмма... — проговорил он, но на середине фразы его голос внезапно сорвался на смешной мальчишеский писк. Подросток поспешно откашлялся, спрятал краснеющие уши за волосами и уже ровнее добавил: — Она очень удобная. В ней здорово ходить к старой шахте.

Крюк тихо хмыкнул, откинулся на спинку стула и толкнул по полированной столешнице узкий деревянный пенал, обтянутый изнутри красным бархатом. Внутри лежал старинный испанский кинжал с граненым лезвием длиной с человеческую ладонь. Рукоять из потемневшей кости идеально ложилась в руку, а металл мерцал матовым серебристым светом в лучах свечей. У самого основания клинка была вырезана мелкая вязь морских рун, защищавших сталь от ржавчины и соленой воды.

— Настоящему парню нужен нормальный клинок, приятель, — произнес Киллиан, хитро подмигнув. — Деревянные палки легко ломаются в драке от одного хорошего удара, а хорошая сталь никогда не подведет в ближнем бою. Бей всегда от плеча, запомни.

Воздух в столовой мгновенно стал тяжелым и густым. Гарри почувствовал, как кожу на руках коснулся знакомый холодок от всплеска силы Реджины. Она выпрямилась, положив длинные пальцы на край стола. Женщина медленно повернула голову к пирату, и ее голос понизился до леденящего шепота, в котором отчетливо слышалась прямая угроза:

— Ты принес боевое оружие тринадцатилетнему ребенку и подарил его прямо у меня за столом, Киллиан. Объясни мне причину этой глупости, пока я не приплавила этот кусок железа к твоей единственной руке.

— Пацан должен уметь за себя постоять, Ваше Величество, — ничуть не испугавшись, ответил Джонс и спокойно встретил ее тяжелый взгляд. — Скоро этот город снова обнажит клыки, и вам не хватит никаких огненных шаров, чтобы прикрыть его спину. Клинок под рукой еще никому не мешал.

Гарри торопливо сгреб со стола деревянный пенал и спрятал его себе на колени под скатерть, чтобы избежать ссоры. В двенадцать лет ему уже приходилось таскать огромный древний меч Гриффиндора в Тайной комнате, от тяжести которого ломило запястья. По сравнению с тем тяжёлым монстром небольшой удобный кинжал казался ему отличным и очень разумным подарком.

Генри, пытаясь разрядить возникшее напряжение, быстро сунул Гарри свой пластиковый конверт.

— На, скорее открывай! — выпалил Генри, подавшись вперёд и едва не задев локтем тарелку. — Это третий выпуск оригинальной серии про Бэтмена и Лигу Теней! Я его выменивал на аукционе месяца четыре, не меньше! Страницы по углам немного потёрты, но продавец божился, что это первое издание 1973 года. Ты же сам говорил, что хочешь почитать о людях, которые справляются вообще без всякого волшебства!

Гарри осторожно достал плотный бумажный журнал, разглядывая яркие рисунки на пожелтевшей от времени обложке. От страниц отчетливо пахло старой типографской краской, сухой бумагой и пылью. Этот простой мир Генри с его комиксами, приставками, глупыми фильмами и горячей пиццей по пятницам казался Гарри удивительно понятным, надежным и живым. Здесь не было бесконечной лжи, старых тайн и темных коридоров Хогвартса, где за каждым углом тебя подстерегала опасность.

Реджина поднялась с кресла. Ее туфли бесшумно ступали по ковру. В руках она держала плоский, довольно тяжелый предмет. Женщина подошла к Гарри сзади и тихо положила подарок на стол прямо перед ним. Это был большой альбом, обтянутый темно-зеленой кожей с красивыми металлическими уголками. От него приятно пахло дорогой выделкой и качественной кожей. Мальчик осторожно поддел пальцем плотную обложку, чувствуя, как в подушечках пальцев начинается мелкая нервная дрожь.

На толстых бежевых страницах ровными рядами висели фотографии. Но это были не колдовские снимки из Англии, где люди бегали по раме и постоянно выходили из кадра. На этих карточках все застыло навсегда. На первой странице был сам Гарри в свой второй день в Сторибруке: испуганный худенький мальчишка с диким взглядом сидит за стойкой у Бабули, сжимая обеими руками кружку с горячим какао, а Генри что-то усердно тычет ему в экран телефона. На следующем снимке они были в лесу. Гарри пытался разжечь костер без волшебной палочки, его нос был вымазан черной сажей, но сам он впервые улыбался во весь рот. Дальше шла фотография из кабинета: Реджина стоит у него за спиной, наклонившись над открытой книгой, и указывает пальцем на строчку.

Внизу первой страницы чернели две ровные строчки, написанные знакомым резким почерком с наклоном вправо. Гарри наклонился ниже, потому что перед глазами внезапно все поплыло от слез, а дыхание перехватило.

«Ты — мой сын по моему собственному выбору». И где бы ты ни был, твой дом здесь».

Горло Гарри сжалось так сильно, что стало больно дышать. Все его детство у Дурслей состояло из постоянных напоминаний о том, что он обуза, что его кормят из жалости и терпят только потому, что деваться некуда. Старая магия крови Лили Поттер привязала его к дому на Тисовой улице, создав защиту, которая держалась исключительно на злости тети Петунии и вечных криках дяди Вернона. Эта связь тяжким грузом давила на него все десять лет. Дамблдор при каждой встрече твердил о важности кровных уз так часто, что само слово «семья» давно вызывало у Гарри тошноту.

Но сейчас, читая эти простые слова, написанные чернилами бывшей Королевы, мальчик впервые понял главное. Защита Реджины не требовала никаких жертв или древних заклинаний. Она держалась только на ее собственном решении быть рядом и защищать его. Рука Реджины на его плече в этот момент была для него настоящим якорем, удерживавшим от падения в прошлое.

Он попытался повернуть голову и сказать хотя бы «спасибо», но из сдавленного горла вырвалось лишь глухое невнятное сипение. Щеки мгновенно обожгло стыдом за собственную беспомощность.

В этот же момент на его правое плечо опустилась ладонь Реджины. Рука была прохладной, тяжелой и очень уверенной. Через тонкую ткань футболки Гарри ощутил прикосновение ее гладких золотых колец и тепло пальцев. В этом простом движении было столько спокойной силы, сколько он не ощущал ни в одном защитном заклинании в Хогвартсе. Женщина не стала произносить громких слов или смущать его перед остальными. Она просто слегка сжала его плечо, давая понять, что никуда не уйдет.

— Задувай давай, шкет, а то весь воск растает прямо на шоколаде, — громко крикнула Эмма со своего края стола.

Она нарочно постучала ложкой по чашке, привлекая к себе внимание и давая Гарри пару секунд, чтобы незаметно вытереть глаза рукавом.

Мальчик придвинулся ближе к торту. Раньше он загадывал только одно: чтобы его кто-нибудь забрал из чулана или чтобы дядя Вернон задержался на работе и не пришел домой. Теперь все было иначе. За стеклом большого окна летний день вдруг начал быстро менять цвет. Небо затянула тусклая серая пелена, похожая на свинцовую пластину. Июльская жара на улице начала быстро сменяться странным сухим холодом. Термометр, висевший снаружи на раме, показывал, что столбик ртути стремительно падает. Воздух в комнате стал тяжёлым, в нём отчётливо запахло замёрзшей водой и снегом. По нижним углам оконного стекла расползлись первые тонкие ледяные узоры.

Снежная королева набирала силу где-то в лесах за городом, разрушая летнее тепло и натягивая на Сторибрук зиму. Гарри открыл глаза и посмотрел на белеющие стёкла. Старый британский мир с его замками, тёмными подземельями, шепотками за спиной и бесконечными играми Дамблдора в спасителя окончательно превратился для него в далёкий призрачный черновик.

Сторибрук был настоящим. Здесь у него была своя комната без щеколды снаружи, удобная куртка, друзья и рука матери на плече. Если эти уродливые твари Ингрид попытаются прорваться на эти улицы, если они заморозят все дороги и погасят свет в домах, он будет жечь их собственной магией до тех пор, пока у него хватит сил держать руки поднятыми. Англия со своими проблемами подождет. Рано или поздно он вернется туда, но только для того, чтобы навсегда закрыть старые долги.

Мальчик набрал в грудь как можно больше воздуха. У него было одно четкое, непреклонное желание: выстоять в любой драке и сохранить этих людей в живых, чего бы ему это ни стоило.

Он сильно дунул. Все тринадцать огоньков погасли одновременно, выпустив в воздух тонкие струйки темно-серого дыма с запахом жженого хлопкового фитиля. В столовой на секунду стало совсем тихо, но потом Реджина убрала руку с его плеча, взяла с подноса серебряный нож и абсолютно спокойным голосом спросила:

— Итак. Кому отрезать кусок с марципановой розой?

Так начался первый в жизни Гарри Поттера день рождения, когда он точно знал, что находится дома. За окнами быстро темнело и крепчал мороз, стеклянная рама тихо постреливала от резкой смены температуры, а в доме Миллс было тепло, пахло горячим чаем и шоколадом. Гарри ел торт огромными кусками, слушал байки Крюка о том, как тот дрался с карликами в Зачарованном лесу, и держал на коленях зеленый кожаный альбом. Он больше не был один. У него была семья, и ради нее он был готов сжечь весь мир.





Глава 17. Осколки Зеркала


Густой багровый туман начал опускаться со стороны северных холмов ровно в шестнадцать часов три минуты. Красная дымка ползла по асфальту Мэйн-стрит тяжелым одеялом, пахла ржавым железом и забивала легкие пронизывающим холодом. Давление воздуха упало настолько резко, что у тринадцатилетнего Гарри Поттера мгновенно заложило уши и судорожно сжалось горло. Снежная Королева выпустила свое проклятие без выверенных формул британских колдунов, обрушив на город чистую природную магию.

Улицы Сторибрука начали погружаться в хаос за считаные секунды. Из дверей небольшого кафе с диким криком выскочил Лерой, сжимая в обеих руках тяжелый шахтерский топор на деревянной рукояти. Гном со всего размаху опустил стальное лезвие на капот припаркованного пикапа, высекая сноп оранжевых искр и оставляя на металле глубокую вмятину. Он хрипло выкрикивал ругательства в адрес своих братьев, которые пытались схватить его за локти. Лерой, полностью потеряв контроль над собой, выкрикивал старые обиды о нечестном распределении смен в шахте и спрятанных самоцветах. В это же время из динамика полицейской рации на поясе бегущей Реджины Миллс доносились трескучие голоса Дэвида Нолана и Мэри Маргарет.

— Твоя трусость стоила нам целого королевства, жалкий слабак! — визжала школьная учительница сквозь сильный шум радиопомех. Голос Мэри Маргарет сейчас сочился такой желчью, что от ее слов бросало в дрожь. — Ты всегда был готов прятаться за моей спиной и ждать, пока другие решат твои проблемы!

— Ты каждый день упивалась своей ролью несчастной жертвы! — заорал в ответ Дэвид, и звук глухого удара его кулака по металлическому боку машины эхом разнесся из динамика. — Я устал терпеть твои бесконечные упреки!

Гарри споткнулся о высокий каменный бордюр и едва не упал лицом на пыльный асфальт.Мальчик выставил перед собой дрожащие ладони, испуганно хватая ртом морозный воздух.В ушах стоял сплошной гул. Мальчик, который еще вчера радовался своему первому настоящему празднику, сжался от страха перед дикой ненавистью, вспыхнувшей между взрослыми. Ему казалось, что прямо сейчас на него обрушится знакомый крик дяди Вернона, от которого всегда хотелось забиться в самый дальний угол чулана под лестницей.

Реджина резко затормозила и оглянулась. Женщина с силой схватила Гарри за рукав его новой оливковой куртки, буквально дернув его вверх и не дав упасть на дорогу. Ее пальцы сжимали ткань с такой силой, что мальчик почувствовал боль в плече. Реджина подхватила оцепеневшего Генри под локоть и потащила обоих подростков вверх по высоким гранитным ступеням ратуши Сторибрука. Лицо женщины было совсем белым, а губы судорожно подрагивали. Бывшая Злая Королева оглядывалась вокруг с ошеломляющим испугом, страшась собственной темной сущности.

Они шумной стайкой скатились вниз по тускло освещенному подвальному коридору, где пахло сырой штукатуркой, ржавыми трубами и старой бумагой. Поттер тяжело дышал, его ноги в слишком больших кроссовках цеплялись за края каменных ступеней. Реджина подскочила к массивной стальной двери магического хранилища, обшитой свинцом и толстыми железными полосами. Ее связка ключей звякнула с оглушительным металлическим звоном. Руки женщины дрожали так сильно, что она дважды промахнулась мимо глубокой замочной скважины и уронила ключи на бетонный пол.

— Черт, черт, черт! — судорожно прошептала Реджина, опускаясь на одно колено и подбирая связку.

— Мама, что ты делаешь?! — закричал Генри, и его голос сорвался на высокий петушиный фальцет. Парнишка подбежал к ней и схватил за руку. — Зачем мы вообще сюда спустились?! Нам надо бежать домой!

— Сейчас же беги на Миффлин-стрит, запри все задвижки и не подходи к окнам! — выкрикнула Реджина, наконец вставив ключ в замочную скважину и с силой провернув его три раза. Замки сдвинулись с тяжелым механическим лязгом. — Заклятие Разбитого Зрения заставляет человека видеть в окружающих только худшее. Оно выпускает наружу всю накопившуюся дрянь и злобу. Если эта багровая дрянь попадет в мои легкие, я не смогу сдержаться. Я вспомню все обиды на Чармингов, на этот город, на всех его жителей и просто сожгу Сторибрук дотла!

Страх холодными пальцами сжал горло Гарри. Мальчик подался вперед и судорожно вцепился пальцами в подкладку ее пальто. Его глаза наполнились слезами, а голос превратился в тонкий, сбивчивый писк.

— Пойдем с нами в дом, пожалуйста! — умоляюще пропищал Гарри, заглядывая ей в лицо и глотая сопли. — Не оставайся здесь! Пожалуйста! Ты же обещала научить меня контролировать себя! Ты говорила, что мы справимся вместе! Не запирайся!

— Ты совершенно не понимаешь, насколько велика моя тьма, Гарри! — громко и отчаянно выкрикнула Реджина, хватая его за плечи и слегка встряхивая. На ее глазах выступили слезы, размазав тушь на веках. — Я правила целым королевством с помощью страха и казней! Внутри меня спит чудовище, которое только и ждет повода вырваться наружу! Я запрусь в этой свинцовой камере, потому что сквозь толстый металл проклятие Ингрид не пройдет. Я делаю это ради вас с Генри! Я не хочу стать монстром для своих детей!

Женщина резко оттолкнула мальчиков и шагнула в темную глубину хранилища. Она с силой ударила ладонью по внутренней панели управления. Огромная стальная створка весом в несколько сотен килограммов медленно поехала по направляющим рельсам с противным железным скрежетом. Гарри бросился к проему, но Генри обхватил его сзади за талию, удерживая изо всех сил.

— Реджина! Нет! — закричал Гарри, пытаясь вырваться из рук старшего брата.

Тяжелый засов с глухим стуком встал на место. Механические ригели зафиксировали замок, наглухо отрезав бывшую Королеву от внешнего мира. Гарри подскочил к холодной металлической поверхности и изо всех сил заколотил по ней кулаками, сбивая кожу на костяшках.

— Реджина! Открой! Пожалуйста! — рыдал двенадцатилетний маг, прижимаясь лбом к ледяной стали.

— Гарри, пошли! Нам нужно уходить! — тяжело дыша, кричал ему на ухо Генри. Подросток едва сдерживал слезы, его губы дрожали, но он упорно тянул младшего за рукав куртки к выходу из подвала. — Она сказала бежать домой! Пошли быстрее, пока туман не накрыл весь город!

Мальчишки выскочили из здания ратуши через запасной выход и помчались по задним дворам и узким переулкам. Багровый туман становился все гуще, он оседал на траве и заборах влажными каплями, от которых пахло мокрой медью и тухлой водой. Гарри бежал, спотыкаясь о корни деревьев и деревянный штакетник, слезы застилали ему глаза, а в боку отчаянно кололо. Вокруг раздавались жуткие звуки: где-то неподалеку с грохотом разбилось оконное стекло, зарычала собака, раздался истошный женский крик, переходящий в визг. Люди выбегали из своих домов, размахивая лопатами, граблями и кухонными ножами, выкрикивая ругательства в адрес соседей.

Они влетели на Миффлин-стрит и запрыгнули на деревянное крыльцо особняка Миллсов. Генри захлопнул тяжелую дубовую дверь и тут же запер ее на оба верхних замка, а затем с грохотом опустил нижний металлический засов. Гарри прислонился спиной к дверному косяку и сполз на полированный паркет. Он тяжело и прерывисто дышал, его воротник промок от холодного пота, а грудная клетка ходила ходуном.

— Ладно, хватит... Ладно, надо все забаррикадировать, — проговорил Генри, вытирая лоб мокрым рукавом кофты. Голос у него дрожал, а сам он бегал глазами по прихожей, не зная, за что взяться в первую очередь. — Мама говорила, надо закрыть окна. Давай отодвинем стол!

Гарри вскочил с пола, вытирая рукавом слезы и сопли со щек. Вдвоем они ухватились за край массивного дубового стола в столовой и с треском и скрипом потащили его к двустворчатой стеклянной двери, ведущей на заднюю террасу. Ножки стола с противным скрежетом царапали покрытие, оставляя на дубовых досках длинные белые полосы. Генри сбегал в коридор и принес из кладовой две большие коробки с серым строительным скотчем. Руки старшего брата так сильно тряслись, что он никак не мог найти край липкой ленты.

— Да блин, где этот край?! — ругался Генри, сжимая рулон в руках и пытаясь поддеть пленку ногтем. — Гарри, помоги! Давай заклеим окна в гостиной, пока эта дрянь не просочилась!

Они принялись наклеивать широкие полосы скотча крест-накрест на оконные стекла, заклеивая каждую щель вдоль рамы. Проклятие Снежной Королевы проникало через малейшие микроскопические отверстия. Красноватый газ начал медленно просачиваться сквозь щели под деревянным подоконником. Крошечные багровые капли испарялись на стекле изнутри, наполняя комнату резким душным запахом ржавчины и старой крови.

Гарри, который как раз наклеивал полоску скотча возле плинтуса, случайно сделал глубокий вдох.

Едкий химический запах мгновенно обжег носоглотку. В глазах мальчика вспыхнуло сильное жжение, а из горла вырвался сухой спазматический кашель. Гарри потерял равновесие и тяжело опустился на пушистый ковер возле дивана. Голова закружилась, перед глазами все поплыло, и сознание мага заполнили чужие, отравленные образы.

Перед ним отчетливо возникло бледное лицо Драко Малфоя. Слизеринец кривил губы в мерзкой усмешке, а его скрипучий голос звучал прямо в голове, повторяя оскорбления. Затем картинка сменилась, и Гарри увидел директора Дамблдора. Старый волшебник смотрел сквозь него с холодным отчуждением, спокойно отправляя сироту обратно в чулан к Дурслям на весь учебный год. Затем появилось лицо профессора Снейпа, полное неприкрытого презрения и злобы.

Сердце Гарри заколотилось с бешеной скоростью, ударяясь о ребра. Внутри мальчика вспыхнула дикая, слепая ярость. Британская магия всегда требовала строгих правил и волшебной палочки, но здесь, в Сторибруке, волшебство подчинялось чистым эмоциям. Ладони Поттера мгновенно стали горячими, как раскаленные угли. Из кончиков его пальцев с треском вырвались яркие оранжевые искры, а вокруг него закружился мощный кинетический поток воздуха. Мальчику захотелось выхватить из кармана кинжал, выбежать на улицу и начать крушить все подряд, ломать мебель, кричать и мстить всем, кто когда-либо причинял ему боль.

— Гарри?! — в страхе закричал Генри, выронив на паркет рулон скотча. Подросток отскочил к камину, глядя на брата расширившимися от ужаса глазами. — Гарри, блин, ты чего?! Отойди от окна! Перестань! Ты меня пугаешь!

Магический всплеск грозил разнести всю гостиную. Заклятие Разбитого Зрения толкало ребенка к безумию, требуя дать волю злобе. Но Гарри заставил себя вспомнить вечерние уроки с Реджиной. Вспомнил, как она учила его дышать и находить точку опоры, когда стихия внутри начинает выходить из-под контроля.

Мальчик крепко зажмурил глаза. Он сделал медленный, тяжелый вдох через нос, пытаясь отвлечься от картинок в голове. Гарри изо всех сил сжал пальцами шершавый ворс ковра, ощущая каждую жесткую нитку под подушечками пальцев. Он сосредоточился на этом физическом ощущении. Он не стал подавлять свою боль или отталкивать воспоминания о чулане и Снейпе. Мальчик просто принял их, заставив бушующий внутри огонь успокоиться и превратиться в ровное, тлеющее защитное кольцо.

Постепенно искры на пальцах погасли. Кинетический вихрь утих, опустив поднятые в воздух шторы обратно на подоконник. Дыхание Гарри выровнялось, хотя он весь дрожал от пережитого напряжения.

Гарри медленно открыл глаза и вытер мокрый от пота лоб рукавом куртки. Его лицо оставалось бледным, на щеках подсыхали пыльные слезы, но в зеленых глазах больше не было красной пелены безумия. Он смог взять себя в руки и не поддаться проклятию.

— Ты... ты как? — заикаясь, спросил Генри, стоя у камина. Он все еще боялся подойти ближе и судорожно сжимал кулаки.

— Я в порядке, — тихо ответил Гарри. Его голос сорвался, но парень откашлялся и заговорил снова, стараясь звучать увереннее, чтобы не напугать брата. — Я справился. Магия спала.

За окном раздался звон разбитого стекла и чей-то дикий визг, а затем раздался тяжелый удар по металлу. Город охватило безумие, жители Сторибрука калечили друг друга из-за старых обид.

Гарри поднялся с ковра на трясущихся ногах и подошел к Генри. Он поднял с пола упавший рулон скотча и протянул его брату.

— Нам нужно закончить, — проговорил Гарри, стараясь, чтобы его руки не так сильно дрожали. — Подними скотч и заклей вентиляционную решетку на кухне. А потом принеси из холодильника всю воду в бутылках, какую найдешь.

— А ты что будешь делать? — спросил Генри, забирая ленту и немного успокаиваясь.

— Я обойду второй этаж и закрою все двери в комнатах, — ответил Гарри, доставая из кармана подаренный кинжал в ножнах и сжимая его в кулаке. — И попробую укрепить задвижки на дверях заклинанием. Нам нужно продержаться до утра и не впустить сюда никого с улицы. Я обещал Реджине защитить дом.

Генри кивнул, торопливо вытер нос рукавом и побежал на кухню. Гарри слышал, как брат гремит пластиковыми бутылками и шуршит изолентой, наклеивая ее на вентиляционную решетку под потолком. Сам Гарри медленно поднялся по деревянной лестнице на второй этаж. Каждая ступенька под его ногами издавала знакомый тихий скрип. В коридоре было темно, только сквозь небольшое круглое окно под крышей пробивался тусклый багровый свет уличного тумана.

Мальчик заходил в каждую комнату — сначала в свою спальню, потом в комнату Генри и, наконец, в спальню Реджины. Он плотно закрывал оконные рамы, защелкивал металлические шпингалеты и дергал деревянные створки, проверяя их прочность. В комнате Реджины пахло ее духами с нотками яблока и жасмина. На туалетном столике стояли аккуратные флаконы и лежала расческа. Гарри на секунду остановился у ее кровати, сжимая в кулаке рукоять испанского кинжала. Ему было страшно думать о том, что сейчас происходит там, в подвале ратуши, за толстой свинцовой дверью. Но он помнил ее слова. Она верила, что он сможет сохранить контроль и защитить Генри.

Поттер-Миллс направил кончик кинжала на дверной замок и сосредоточился, как учила его Реджина на тренировках. На этот раз он не стал вызывать ярость. Он вспомнил теплый шоколадный торт, зеленый кожаный альбом с фотографиями и прохладную руку Реджины на своем плече. От этого воспоминания в его груди разлилось мягкое, ровное тепло. На кончике стального лезвия вспыхнула крошечная голубоватая искорка. Заклинание легким толчком легло на деревянный косяк, и железный язычок замка с глухим сухим щелчком плотно вошел в паз.

Гарри запер все двери второго этажа и спустился обратно в гостиную. Генри уже сидел на верхней ступеньке лестницы, прижав к себе две большие пятилитровые бутыли с водой. Подросток подтянул колени к подбородку и испуганно прислушивался к шуму с улицы. На Миффлин-стрит кто-то прокричал что-то невнятное, после чего раздался громкий треск ломающегося деревянного забора и сухой выстрел из охотничьего ружья.

— Как думаешь, они там выживут? — тихо спросил Генри, глядя на Гарри снизу вверх. Его глаза в темноте коридора казались огромными. — Ну... мама, шериф Свон, дедушка Дэвид?

— Выживут, — ответил Гарри, садясь на ступеньку рядом с ним и кладя обнаженный кинжал себе на колени. Металлический клинок матово блестел в полумраке. — Реджина заперлась в надежном месте. А остальные... они сильные. Они справятся.

— А если кто-то попытается выломать нашу дверь? — прошептал Генри, сглатывая слюну и прижимаясь к брату.

— Я их не пущу, — проговорил Гарри. Голос у него все еще был детским и немного сбивчивым, но в нем слышалась твердая решимость. — Я научился сдерживать магию. И у меня есть кинжал Крюка. Мы просидим здесь до утра, Генри. Все будет хорошо.

Они остались сидеть на лестнице, обнявшись с бутылками воды, слушая, как за плотно заклеенными окнами бушует холодный багровый туман и воет ветер. За окнами темнело, но в доме Миллс было тепло, пахло лавандой от выстиранной одежды и корицей от праздничного торта. Гарри крепче сжал костяную рукоять ножа, внимательно следя за каждым звуком у парадной двери и твердо зная, что ни за что не отступит.





Глава 18. Операция по живому


Деревянный ставень на третьем окне второго этажа дернулся с очень громким, пугающе сухим трескучим звуком. Яростный порыв сквозняка ударил в рассохшуюся сосновую раму с такой невероятной силой, что старое оконное стекло жалобно зазвенело в деревянных пазах. Этот холодный поток воздуха успел набрать огромную скорость над замерзающей акваторией залива Сторибрука. Небольшая извилистая щель у правого петлевого сустава пропустила внутрь теплой гостиной узкую струю абсолютно ледяного ветра. Генри стоял прямо возле подоконника и пытался запечатать этот сквозняк толстым мотком серой клейкой ленты. Мальчик сильно замерз за время работы. Пальцы старшего подростка слегка покраснели от низкой температуры. Вместе с холодным ветром в запертую гостиную старого особняка Миллс влетела микроскопическая, почти невидимая человеческому глазу взвесь. Крошечный гравированный осколок заклятого зеркала Ингрид светился тусклым багровым светом в вечернем полумраке комнаты. Этот кусок льда размером с мелкую песчинку нес в себе концентрированную темную магию.

Магический кристалл миновал паркетный пол и плавно описал дугу в воздухе, нарушая все законы гравитации. Светящаяся точка устремилась прямо к затылку ничего не подозревающего подростка. Осколок с тихим влажным звуком впился в кожу Генри. Мелкий кристалл мгновенно проник под густой волосяной покров. Ледяной яд растворился в кровеносной системе мальчика, моментально смешиваясь с его эмоциональным фоном. Парень резко замер на месте, перестав дышать. Его худые плечи судорожно вздернулись вверх до самых ушей. Мышцы шеи каменно напряглись под воздействием проклятия. Пальцы Генри скрючились в неестественной судороге, роняя тяжелый рулон пластиковой ленты на ворс дорогого персидского ковра. Серый цилиндр глухо стукнулся о пол, медленно покатившись в сторону кожаного дивана.

Тринадцатилетний Гарри в этот момент находился на другом конце просторной гостиной. Британский волшебник стоял возле массивной террасной двери и внимательно проверял металлическую задвижку. Звук падающего предмета заставил юного мага сильно вздрогнуть. Тело мальчика инстинктивно втянуло голову в плечи от застарелого рефлекса, выработанного жестокими годами жизни в доме семьи Дурслей. Сердце Гарри пропустило тяжелый удар. Ладони подростка мгновенно покрылись холодной липкой испариной. Младший мальчик резко обернулся, ожидая увидеть надвигающуюся физическую угрозу от взрослого человека.

— Эй, Генри? Ты там в порядке? — неуверенно спросил Гарри, делая осторожный шаг к названному брату.

Голос юного волшебника заметно дрожал от испуга, выдавая его нарастающую внутреннюю панику. Тринадцатилетний мальчик перенял эту тревожную, заботливую интонацию от Реджины за прошедшие недели их совместных тренировок. Руки британского мага рефлекторно сжались в кулаки, готовясь защищать свою жизнь.

Генри очень медленно, пугающе механическим движением повернул голову в сторону младшего мальчика. Лицо старшего подростка полностью лишилось привычной человеческой мягкости. Радужка его глаз утратила свой теплый карий оттенок. Глазные яблоки полностью заплыли густой мутной краснотой. Вектора восприятия зараженного мальчика исказились до абсолютной неузнаваемости за одну короткую секунду. Парень смотрел на тринадцатилетнего подростка диким звериным взглядом. Зрачки Генри расширились до невероятных размеров. Лицо старшего брата исказилось в жутком нечеловеческом оскале. Нижняя челюсть пятнадцатилетнего мальчика мелко задрожала от сдерживаемой ярости. Из пересохшего горла Генри вырвалось низкое хрипящее рычание животного.

— Ты пришел сюда забрать мою маму! — истошно закричал Генри, активно брызгая слюной во все стороны.

Голос старшего подростка сорвался на визгливый петушиный фальцет, отдаваясь звонким эхом в ушах оцепеневшего Гарри.

— Ты вор! Она теперь смотрит только на тебя! Ты тупо забрал мое законное место в этом доме!

На полированном дубовом столе возле дивана лежал массивный стальной нож для вскрытия писем. Это тяжелое канцелярское оружие имело литой латунный набалдашник. Конец лезвия был очень остро заточен для разрезания плотной бумаги. Генри совершил резкий рывок вперед. Старший парень случайно смахнул на пол антикварную фарфоровую вазу. Осколки белой керамики с громким хрустом разлетелись по всей комнате. Металлическое лезвие тускло блеснуло в полумраке, когда одержимый подросток высоко занес руку для удара. Пятнадцатилетний мальчик целился острием прямо в незащищенную шею насмерть перепуганного Гарри. Злоба полностью отключила инстинкт самосохранения Генри, заставляя его двигаться с неестественной скоростью.

Ужас парализовал тело тринадцатилетнего сироты тяжелой душной волной. Мозг Гарри мгновенно воскресил в памяти жестокие побои разъяренного дяди Вернона в тесном чулане. Шериф Свон во время совместных дежурств заставляла юного мага многократно отрабатывать базовые приемы самообороны. Мышечная память подростка сработала значительно быстрее парализованного страхом детского сознания. Гарри неуклюже споткнулся о собственную ногу. Мальчик резко отшатнулся влево, едва уходя с линии смертельной атаки. Британский волшебник мертвой хваткой вцепился обеими руками в запястье Генри. Тринадцатилетний сирота сжал чужую руку до полного побеления своих костяшек. Младший подросток изо всех сил потянул нападающего на себя. Гарри случайно задел стопой лодыжку старшего брата.

Оба мальчика с громким стуком рухнули на плотный ворс персидского ковра. Канцелярский нож выскользнул из ослабевших влажных пальцев Генри. Стальное лезвие с тихим звоном улетело под массивное кожаное кресло. Сильный удар о пол выбил весь воздух из легких Гарри. Британский волшебник начал судорожно хватать ртом кислород, задыхаясь от боли в ушибленной спине. Юный маг в панике навалился сверху на взбесившегося парня. Гарри придавил левое колено старшего брата своим дрожащим телом. Подросток пытался надежно зафиксировать брыкающегося противника на полу.

— Генри, пожалуйста, приди в себя! Это магия Ингрид! — задыхаясь, кричал Гарри прямо в перекошенное злобой лицо старшего брата.

Тринадцатилетний мальчик до синяков сжимал чужие предплечья. Британский волшебник стирал кожу на своих ладонях от невероятного напряжения. Под дрожащими пальцами младшего подростка дико сокращались мышцы Генри. Тело старшего брата свело противоестественной сильной судорогой.

— Отвали от меня, придурок! Возвращайся в свой чулан! — орал Генри, громко щелкая зубами в миллиметре от лица Гарри.





Глаза старшего подростка безумно вращались в глазницах. Густая тягучая слюна стекала по его трясущемуся подбородку. Эта липкая жидкость сильно пачкала воротник светлой футболки Генри. Парень извивался на полу всем телом. Одержимый подросток пытался ударить младшего брата головой в переносицу.

В этот самый момент Гарри заметил пугающие изменения под кожей старшего брата. Юный маг широко распахнул свое магическое восприятие. Подросток полностью убрал привычные ментальные заслоны в своем сознании. Под кожей на шее Генри часто пульсировала иссиня-черная сетка очень тонких нитей. Эти темные капилляры стремительно расползались по всему телу. Вредоносная зараза активно питалась жизненной энергией подростка. Заклятие сфокусировалось вокруг бьющегося сердца. Темное плетение сжималось все сильнее при каждом ударе пульса. Черная магия буквально выжигала естественную нервную систему обычного человека. Смертельное проклятие заменяло настоящую личность парня искусственной ядовитой яростью. Спустя пару минут такого мощного воздействия мозг Генри полностью разрушится. Пятнадцатилетний мальчик навсегда превратится в пустую вегетативную оболочку.

Гарри охватил липкий леденящий ужас при виде надвигающейся смерти брата. В британской школе Хогвартс преподаватели учили студентов только простейшим бытовым заклинаниям. Мальчик совершенно не знал исцеляющих формул из программы старших курсов. Лечебные зелья Реджины надежно хранились под тяжелым навесным замком в подвале особняка. Сама Королева находилась в свинцовой камере городской ратуши. Приемная мать оставалась полностью недосягаемой для любых криков о помощи.

— Я совершенно никого не умею лечить... Я забыл все нужные слова... — пролепетал Гарри.

Младший подросток начал задыхаться от подступающих горячих слез растерянности. Дыхание тринадцатилетнего мальчика прервалось от острой боли в груди. Паника сжала горло юного волшебника невидимыми ледяными тисками. Гарри почувствовал сильный привкус крови во рту от прикушенной щеки.

Генри снизу сделал невероятно мощный рывок всем телом. Старший парень едва не сбросил младшего подростка на пол. Черные нити под кожей зараженного мальчика стали заметно толще. Темные линии приобрели пугающую яркость. Смертельная магия проникала очень глубоко в грудную клетку. Иссиня-черная паутина плотно оплетала сердечную мышцу пятнадцатилетнего парня. Мозг Гарри отчаянно искал выход из этой невыносимой ситуации. В памяти подростка всплыли жестокие уроки Реджины. Королева часто говорила о прямом подчинении магии воле сильного хозяина. Волшебство всегда должно слушаться грубой силы при отсутствии готовых словесных формул. Спонтанная гриффиндорская смелость смешалась с холодной жестокостью в сознании юного мага.

— Пожалуйста, просто держись, чувак, — прошептал Гарри.

Волшебник жестко зафиксировал подбородок Генри своей левой рукой. Подросток поднял правую ладонь прямо над грудью вырывающегося друга. Внутри тела Гарри вспыхнул мощный багровый огонь кинетической энергии. Британский маг сфокусировал огромную силу на самых кончиках своих пальцев. Мальчик превратил свою магическую энергию в подобие жестких осязаемых лучей. Юный волшебник решил применить агрессивную беспалочковую магию разума для спасения чужой жизни. Реджина часто демонстрировала этот метод ментального прорыва на их тайных вечерних тренировках.

С громким отчаянным хрипом Гарри протолкнул свою магию сквозь одежду Генри. Энергетические лучи прошли сквозь кожу и ребра. Магический поток достиг чужой воспаленной ауры. Старший подросток выгнулся дугой. Генри издал страшный задыхающийся вопль боли. Глаза парня широко раскрылись. Зрачки одержимого подростка сузились до размеров крошечной точки. Гарри нащупал внутри грудной клетки чужеродный пульсирующий паразит. Это был разросшийся кусок ледяной магии Ингрид. Первоначальная мелкая песчинка превратилась в огромный ядовитый комок черной энергии.

Гарри невероятно крепко сжал магические пальцы вокруг этого пульсирующего комка. Проклятие мгновенно нанесло мощный ответный удар по плоти юного волшебника. Острый кусок зеркала Ингрид пробил ментальную защиту тринадцатилетнего мага. Ледяной осколок физически материализовался прямо в правой ладони Гарри. Раздался громкий тошнотворный хруст разрываемой человеческой плоти. Острый кристалл разрезал кожу на внутренней стороне ладони. Волшебный лед прошил мышцы насквозь. Чужеродный предмет глубоко вонзился в натянутые сухожилия британского подростка.

Густая настоящая кровь фонтаном брызнула на светлую одежду бьющегося в судорогах Генри. Физическая жидкость мгновенно смешалась с черной магией разрушенного проклятия. Гарри почувствовал сильнейшую дурноту от невероятной боли в правой руке. Спина младшего мальчика мгновенно покрылась липким холодным потом. Одежда юного мага противно прилипла к телу. Кровь застучала в ушах громким пульсирующим шумом. Этот телесный гул полностью заглушил истошные крики старшего брата. Ледяной яд попытался проникнуть по открытой ране прямо в вены юного спасителя. Чужеродная магия стремилась отравить разум тринадцатилетнего британского волшебника.

— Хрен ты его получишь... — сквозь сжатые зубы прохрипел Гарри.

Подросток сорвался на уличный сленг от колоссального напряжения. Младший мальчик с громким стоном выдернул окровавленную руку из груди Генри. Юный маг потянул за собой всю иссиня-черную паутину смертельного проклятия. Исковерканная сказочная магия перетекла из тела пострадавшего прямо в ладонь тринадцатилетнего волшебника. Чужеродная сила громко зашипела при контакте с воздухом. Темная энергия попыталась вырваться наружу для нового сокрушительного удара.

Гарри мгновенно сжал израненную правую руку в очень плотный дрожащий кулак. Мальчик надежно заблокировал черную магию внутри собственной поврежденной плоти.

— Сдохни! Гори! — истошно выкрикнул подросток.

Юный маг призвал из глубин своего организма всю доступную стихийную температуру. Тринадцатилетний волшебник раскалил свое внутреннее пламя до абсолютного предела физических возможностей. Мальчик превратил свою сжатую кисть в настоящий эпицентр плавильной печи. Температура внутри закрытого кулака стремительно превысила пятьсот градусов по шкале Цельсия. Черный осколок Ингрид начал громко трещать. Темный кристалл стал быстро испаряться под воздействием стихийной силы. Британский маг методично выжигал источник заражения своей собственной концентрированной магией.

Отвратительный едкий запах горелой человеческой кожи моментально заполнил гостиную старого особняка. Ткань на правом рукаве оливковой куртки Гарри полностью обуглилась. Материал быстро почернел. Плотная куртка сморщилась от чудовищного жара. Кожа на ладони подростка покрылась страшными вздувшимися пузырями. Мягкие ткани кисти спекались до самых глубоких слоев. Плавящаяся плоть обнажила поврежденные края обгоревших сухожилий. Желтый подкожный жир плавился под воздействием экстремально высокой температуры.

Подобная чудовищная травма могла заставить взрослого обученного солдата биться в судорогах. Здоровый мужчина обязательно начал бы визжать от невыносимых мучений. Тринадцатилетний Гарри Поттер продолжал стоять на коленях над приходящим в себя старшим братом. Юный волшебник сохранял абсолютное, пугающее молчание. Мальчик сокрушительным усилием воли стиснул челюсти до жалобного треска зубной эмали. Из прокушенной нижней губы по его грязному подбородку потекла тонкая струйка свежей крови. Подросток панически боялся издать хоть один громкий звук. Гарри прекрасно понимал последствия своего крика для хрупкой психики пятнадцатилетнего брата. Громкий животный вопль боли окончательно напугал бы выходящего из-под влияния темного морока Генри. Чудесное спасение превратилось бы для старшего парня в тяжелейший ночной кошмар до конца его жизни.

Горячие обжигающие слезы непрерывным потоком катились из широко раскрытых зеленых глаз Гарри. Соленая влага выжигала мокрые дорожки на перемазанных золой и пылью щеках подростка. Внутренний огонь методично и безжалостно уничтожал последние остатки зеркального проклятия. Процесс очищения происходил прямо внутри кровоточащей открытой раны. Спустя пятнадцать долгих секунд плотный едкий дым перестал сочиться сквозь сжатые пальцы юного волшебника. Чужеродный паразитический сгусток был полностью уничтожен. Темная магия превратилась в безвредную горстку серого пепла. Остатки проклятия смешались со спекшейся человеческой плотью.

Гарри очень медленно разжал свой сильно дрожащий кулак. Его правая ладонь представляла собой ужасающий сплошной ожог. Изуродованная рука навсегда останется жутким визуальным знаком его первого самостоятельного магического исцеления. Обожженная кожа покрылась глубокими трещинами. Из этих страшных ран медленно сочилась прозрачная сукровица.

Генри судорожно дернулся на полу. Подросток сделал глубокий чистый вдох полной грудью. Мутная пугающая краснота полностью исчезла из его глаз. Радужка уступила место привычному теплому карему цвету. Парень часто заморгал. Генри начал оглядывать разгромленную комнату невероятно испуганным взглядом обычного подростка. Генри увидел перевернутое кресло. Валяющийся канцелярский нож привлек его внимание. Куча разбитого фарфора громко хрустела под ногами. Мальчик почувствовал сильный запах гари в воздухе. Затем блуждающий взгляд старшего подростка сфокусировался на стоящем рядом младшем брате.

Генри уставился на опущенную правую руку Гарри. Онзамер от леденящего кровь ужаса. Спекшаяся черная кожа бросилась ему в глаза. Капающая на ковер кровь усилила подступающую панику. Полностью обугленный рукав куртки дополнил эту жуткую картину. Эти страшные детали красноречивее любых слов рассказали пятнадцатилетнему подростку правду о произошедших здесь событиях.

— Твою мать, Гарри... Какого хрена я вообще натворил? — громко зарыдал Генри.

Голос мальчика сильно задрожал от первобытного подросткового страха. Генри закрыл лицо обеими трясущимися руками. Его худые плечи начали сотрясаться в истерическом приступе острой вины.

— Это был я... Я реально напал на тебя, чувак! Я чуть не убил тебя собственными руками!

Старший подросток резко подался вперед. Генри изо всех сил вцепился в шею младшего брата мертвой хваткой. Парень уткнулся мокрым носом в левое плечо мага. Подросток рыдал навзрыд. Старший брат размазывал горячие слезы и сопли по воротнику оливковой куртки Гарри. Мальчик совершенно не мог самостоятельно справиться с осознанием своего чудовищного поступка.

Гарри с громким свистом втянул воздух сквозь плотно сжатые окровавленные зубы. Его правая рука висела вдоль туловища абсолютно безвольной плетью. Обожженная конечность отзывалась на каждый удар сердца мощными вспышками ослепительной боли. У парня сильно кружилась голова от потери крови и сильного болевого шока. Левой здоровой рукой маг крепко прижал к себе плачущего старшего брата. Юный волшебник крайне осторожно погладил взъерошенные волосы Генри. Гарри обнимал брата с невероятной нежностью. Младший сирота сам отчаянно мечтал получить такое утешение в холодном доме семьи Дурслей.

— Все норм, Генри... Слышишь, все уже кончилось, — тихо прохрипел Гарри сорванным от невыносимой боли голосом.





— Эта ледяная магия Ингрид во всем виновата. Ты здесь вообще ни при чем.

Генри продолжал очень громко всхлипывать. Старший подросток намертво вцепился в куртку младшего брата.

— Ты сжег свою руку из-за меня... Нафига ты вообще это сделал?

Гарри мутным взглядом посмотрел на свою обугленную кровоточащую ладонь. Затем \подросток перевел абсолютно ясный осознанный взгляд на рыдающего пятнадцатилетнего парня. В зеленых глазах британского волшебника полностью исчезла привычная растерянность забитого сироты из тесного чулана.

— Ты мой брат, придурок, — произнес Гарри с железной, непоколебимой твердостью взрослеющего человека. — Я не дам тебе сдохнуть. Маму тоже в обиду не дам. Никогда.





Глава 19. Признание Королевы


Конец августа принес в Сторибрук влажную, тяжелую духоту. Густой воздух оседал на коже липкой пленкой, заставляя дышать часто и поверхностно. Ледяное проклятие Снежной Королевы Ингрид полностью исчезло с городских улиц. Три долгие недели назад толстый панцирь зачарованного льда намертво сковывал потрескавшийся асфальт Главной улицы. Сейчас от магической зимы остались только глубокие, заполненные грязной водой выбоины на проезжей части. Резкий перепад температур заставил листву в городских парках почернеть и покрыться склизкой, мокрой гнилью. Сильная буря окончательно улеглась, оставив после себя густой запах сырой земли. Просторный особняк на Миффлин-стрит погрузился в совершенно особую, звенящую от напряжения тишину. В коридорах дома стояло плотное молчание измотанных людей, переживших тяжелую битву и пытающихся привыкнуть к изменившейся реальности.

Около девяти часов вечера на кухне горела только одна настольная лампа с абажуром из матового зеленого стекла. Свет падал исключительно на центральную часть полированного дубового стола. Желтоватый луч выхватывал из темноты помещения стеклянную баночку с густой, темной мазью из личных лечебных запасов Реджины. В замкнутом пространстве стойко пахло горькой перетертой полынью, сушеной корой старого ясеня и терпким аптечным спиртом. Этот тяжелый растительный аромат полностью перебивал привычные кухонные запахи.

Гарри сидел на жестком деревянном стуле, положив правую руку на развернутое белое льняное полотенце. Рука подростка выглядела по-настоящему пугающе. Кожа от тонкого запястья до самых подушечек пальцев покрылась багровыми, непрерывно пульсирующими ожогами. Эти свежие раны местами уже начали переходить в плотные, стягивающие мышцы неровные рубцы. В нескольких местах ткань эпидермиса лопнула с выделением прозрачной сукровицы. Подросток получил эти травмы при попытке голыми руками перехватить разрушительный поток сказочного ледяного проклятия. Он осознанно бросился под удар ради спасения Генри из-под каменного завала возле здания городской библиотеки. Эти новые страшные следы переплетались со старыми, давно огрубевшими мозолями на костяшках. Прошлые повреждения остались на руках со времен бесконечных тренировок на квиддичном поле в Хогвартсе, где его жизнь зависела исключительно от прочности древневой рукояти гоночной метлы и слепого везения.

Реджина сидела на стуле прямо напротив приемного сына. Бывшая Злая Королева успела сменить свой привычный строгий деловой костюм на мягкий домашний кардиган темно-сердоликового цвета. При этой смене одежды ее уверенные движения полностью сохраняли привычную, бритвенно-острую точность. Гладким костяным шпателем она предельно аккуратно наносила зеленую мазь на обожженные мышечные ткани. Всякий раз при касании холодного снадобья открытых ран Гарри инстинктивно поджимал пальцы ног в потертых кедах. Дыхание сбивалось на короткий, очень рваный сип от пронзающих кисть болевых импульсов.

— Сиди ровно, — тихо, твердо произнесла Реджина, продолжая внимательно смотреть на поврежденную кисть. — Мне необходимо втереть мазь в глубокие слои дермы для предотвращения сжатия сухожилий. Без этого глубокого проникновения лекарства ты лишишься возможности нормально сжать кулак до самого Покрова.

— Я сижу ровно, мам, — тихо пробормотал Гарри, крепко сжимая зубы от очередного приступа боли. Голос подростка неожиданно дал сильный сбой, перескочив с низкого тона на звенящий фальцет. Он густо покраснел от собственной физической слабости, сильно сжал челюсти и договорил слова уже гораздо глуше. — Лекарство очень сильно жжется при касании кожи. Врач в городской больнице сказал про проникновение магии Ингрид прямо в мои суставы.

— Человеческие врачи абсолютно ничего не смыслят в термических поражениях от стихийного волшебства, — резко отрезала Реджина. Она продолжала методично втирать снадобье, делая медленные круговые движения подушечками своих пальцев. Женщина молчала несколько долгих минут, предельно внимательно изучая его поврежденную руку. Мэр рассматривала эти багровые рубцы с въедливостью опытного картографа, изучающего маршрут пройденного тяжелого пути. В этих рваных шрамах открыто проявлялась негибкая сталь характера. Реджина видела в парне ту самую готовность идти до самого конца, какую сама носила в себе на протяжении многих темных и невероятно опасных лет жизни.

— Британской волшебной палочкой такие раны залечить невозможно, — неожиданно произнес Гарри. Он неотрывно смотрел на процесс впитывания зеленой растительной пасты в его воспаленную кожу. — Помню уроки в Хогвартсе, когда мадам Помфри давала покалеченным студентам Костерост. Эта лечебная микстура на вкус напоминает протухшую тушеную капусту с черным перцем, при этом она сращивает любые сломанные кости за одну короткую ночь. Здешняя магия отзывается в организме совершенно иначе. Боль обжигает мышцы прямо изнутри, заставляя меня самого становиться этой разрушительной температурой.

— В своей британской школе ты привык пользоваться деревянными костылями, — Реджина наконец закончила втирать мазь и отложила испачканный костяной шпатель на чистое фаянсовое блюдце. Ткань голоса женщины стала гораздо более плотной, наполнившись привычными повелительными интонациями. — Деревянная палочка постоянно фокусирует энергию за волшебника, сглаживая острые углы и забирая на себя огромную часть отдачи. При попытке перехватить чужое проклятие голыми руками твое собственное тело мгновенно становится единственным доступным проводником. Твои вены выдерживают сейчас такой огромный объем силы, способный убить взрослого обученного мага из твоего Министерства.

Женщина взяла со стола запечатанный рулон свежего марлевого бинта. В ее плавных движениях полностью отсутствовала нарочитая жалость или неуместное снисхождение. Она туго, очень мастерски запенесла его покалеченную ладонь, надежно закрепив свободный конец бинта серебряной булавкой с мелким камнем граната. Закончив сложную перевязку, Реджина не стала гладить парня по голове или улыбаться с мягкой заботой. Вместо этих пустых жестов она собранно подняла правую руку и указала указательным пальцем вверх.

— Встань, — чеканно приказала Реджина.

Гарри торопливо поднялся со стула, едва не опрокинув его на деревянный пол. За время жизни в Сторибруке он немного вытянулся, продолжая при этом оставаться худощавым подростком. Макушка парня сейчас доставала приемной матери едва до уровня плеча. Он послушно выпрямил спину, отвел плечи назад и высоко поднял подбородок, встретив ее прямой, пронзительный взгляд. Темные глаза Реджины обычно оставались холодными, насмешливыми и надежно закрытыми от всего внешнего мира несколькими слоями ментальной защиты. Сейчас женщина смотрела на сына с пугающей и одновременно оглушительной гордостью. В глубине ее расширенных зрачков не осталось ни единой капли сомнения в правильности его действий.

— Ты вытащил моего сына, — произнесла она, чеканя каждый слог. Слова Реджины звучали предельно весомо, заполняя собой все свободное пространство полутемной кухни. — Ты вытащил своего старшего брата из-под обвала в тот момент, когда взрослые вроде Чармингов паниковали на открытой улице. Твоя истинная внутренняя сила проявилась в минуты готовности закрыть собой дорогих тебе людей ради предотвращения бессмысленного крушения всего вокруг.

Гарри сильно замлел, чувствуя сжатие мышц в груди от непривычного психологического напряжения. В Англии школьные учителя хвалили его за удачно пойманный золотой снитч или за сам факт выживания. Никто и никогда не разговаривал с ним в подобном тоне, признавая за подростком право на осознанный, поистине взрослый поступок.

— Слепая магия спасает исключительно полных дураков, Гарри, — продолжила Реджина, сделав к нему один короткий шаг. Ее лицо теперь находилось всего в нескольких дюймах от его лица. — Настоящая цена платится в секунды абсолютной готовности тянуть смертельное проклятие голыми руками ради защиты своей семьи. Ты мой сын. Я произношу эти слова абсолютно сознательно, полностью исключая стремление к красивым театральным жестам. Я искренне горжусь тобой.

У Гарри мгновенно перехватило дыхание в легких. В горле встал тяжелый, очень сухой ком, физически мешающий вытолкнуть наружу слова ответной благодарности. Он лишь намного сильнее сжал забинтованный кулак. Сквозь слои белой ткани пробивалась пульсирующая острая боль, смешанная с глубоким, доселе незнакомым чувством полного принятия.

Реджина развернулась к массивным настенным шкафам из темного полированного дерева. Она достала из кармана своего красного кардигана небольшой бронзовый ключ с резной головкой в форме птицы. Мэр отперла нижнюю секцию кухонного серванта. За все время проживания в этом большом доме Гарри строжайше запрещалось даже близко подходить к этим дверцам. С тихим, протяжным поскрипыванием тяжелая створка открылась. Женщина извлекла оттуда пухлый, очень тяжелый фолиант в переплете из потемневшей от времени свиной кожи. Обложка старинного артефакта была стянута двумя массивными серебряными застежками в виде переплетенных змей.

Она вернулась к освещенному столу и с глухим стуком положила книгу прямо перед подростком. Запах старого высушенного пергамента, змеиных желез и тяжелой маслянистой тьмы моментально перебил аптечный аромат растительной мази.

— С этого самого дня наше домашнее обучение меняется, — чеканно выговорила Реджина. Она оперлась обеими руками о край деревянного стола, слегка наклоняясь к лицу парня. — Я снимаю с тебя статус простого ученика для отработки базовых щитов и слабых кинетических толчков. Ты на практике показал способность удерживать волю под колоссальным внешним давлением. По этой причине я открываю тебе полный доступ к личным гримуарам моей матери, Коры.

Гарри с огромной опаской посмотрел на темную кожаную обложку. Даже на расстоянии в полметра он физически чувствовал исходящее от пожелтевших страниц мелкое вибрационное излучение. От этого воздействия короткие волоски на его предплечьях вставали дыбом. Эта магия принадлежала к совершенно иному порядку. Она была древней, невероятно въедливой, смертельно опасной и требующей абсолютного самоконтроля от читателя.

— В Хогвартсе, — крайне осторожно заговорил Гарри, гипнотизируя взглядом серебряные застежки замков. — Профессор МакГонагалл постоянно говорила о хранении подобных книг исключительно в Запретной секции замка. Нам строго запрещали подходить к дверям этого хранилища. Учителя твердили о развращении разума темными заклинаниями и неизбежном превращении мага в кровожадного монстра.

Реджина издала короткий, очень сухой смешок. В этом резком звуке открыто проскользнула ее фирменная ядовитая насмешка над британскими волшебными устоями.

— Твоя МакГонагалл вместе с престарелым директором предпочитают годами держать детей в абсолютном неведении для последующего использования студентов в роли слепых котят, — резко ответила женщина, сильно сузив темные глаза. — Невежество совершенно не защищает от реального зла, Гарри. Невежество делает человека абсолютно безоружным перед первой серьезной дрянью за пределами безопасного школьного замка.

Женщина положила ладонь на холодную обложку старинного гримуара. Серебряные застежки громко щелкнули и разошлись в разные стороны, открывая доступ к страницам.

— Ты будешь зубрить эти страницы для глубокого понимания природы любой угрозы при полном отказе от бездумного применения этих знаний в бою, — сформулировала Реджина жесткое, совершенно нетерпящее возражений условие. — Тебе предстоит узнать механизмы ментального разложения, способы извлечения сердец, методы плетения проклятий крови и варианты надежной защиты от них. Ты узнаешь все эти тайны ради предотвращения возможности стать чужой жертвой. Ты ясно меня понял?

— Понял, — моментально ответил Гарри, медленно кивнув головой.

Подбородок парня оставался высоко поднят. В этом плавном движении головы невольно проскользнул слегка надменный, просчитанный прищур. Именно этим взглядом славилась сама Королева во время сложных переговоров с городским советом. Юный маг внимательно впитывал в себя саму философию контроля, холодного расчета и абсолютной готовности защищать свой дом любыми доступными методами. Гарри протянул левую, совершенно неповрежденную руку вперед. Он коснулся подушечками пальцев шершавого пергамента первой страницы. Древняя книга отозвалась легким, очень тихим шелестом бумаги.

Картинка его обозримого будущего окончательно изменилась. Образ случайного героя и мальчика со шрамом рассыпался на мелкие куски. Перед кухонным зеркалом стоял решительный подросток. Он осознанно брал на себя тяжесть древней силы для предотвращения оплаты чужих долгов жизнями своих близких. За открытым окном кухни громко стрекотали августовские цикады. Со стороны невидимого в темноте океана дул свежий, прохладный ветер. Потоки воздуха выдували из узких переулков Сторибрука последние воспоминания о разрушительном шторме Снежной Королевы. Гарри стоял перед Реджиной Миллс, физически ощущая установление новой, абсолютно нерушимой связи между ними. Мать признала в нем равного наследника своей магии. Сын добровольно принял бремя тяжелого выбора, полностью осознавая нахождение собственной судьбы исключительно в своих руках.

— Иди к себе в комнату, — произнесла Реджина более мягким, спокойным тоном, закрывая гримуар. — Генри ждет тебя наверху, он принес из магазина какую-то новую настольную игру. Завтра ровно в восемь утра мы начнем разбирать первые формулы защиты разума по сложной системе Коры. Строго запрещаю опаздывать.

— Я буду вовремя, — ответил Гарри. Он забрал с льняного полотенца свои вещи и направился к лестнице на второй этаж. Забинтованная ладонь постепенно наливалась ровным, спасительным исцеляющим теплом.





Глава 20. Анатомия Манипулятора


Настольная лампа в комнате Гарри горела уже пятую ночь подряд до рассвета, и Реджина об этом знала — под дверью оставалась жёлтая полоса, которую видно с лестницы. Он перестал притворяться, что спит. В два часа ночи тридцатого июля на письменном столе лежали четырнадцать блокнотов, пронумерованных чёрным маркером по корешкам, и пятнадцатый — раскрытый, с загнутым уголком на сорок первой странице.

Почерк у него испортился за эти два года. Раньше буквы были круглые, послушные, как у любого мальчишки, которого дрессировала маггловская начальная школа в Литтл-Уингинге. Теперь строчки шли под наклоном, царапая бумагу, а на полях громоздились стрелки, вопросительные знаки и приписки в три слоя.

«Дьявольские силки, — писал он, — второй курс травологии. Спраут проходит их с второкурсниками в теплице номер три. Гермиона узнала растение с первого взгляда. Ей было двенадцать».

Он остановился, покрутил ручку между пальцами и дописал ниже, уже мельче:

«Волдеморт учился в Хогвартсе семь лет и получил превосходно по травологии. Он бы прошёл силки, даже не вспотев».

Ручка щёлкнула. Гарри откинулся на спинку стула, и стул скрипнул под ним по-новому — за последний год он вытянулся на одиннадцать сантиметров, Реджина отмечала карандашом на дверном косяке в кладовке, как делала с Генри. Плечи раздались, футболки стали жать в спине, и голос его теперь то падал в хрипоту, то срывался вверх, что бесило его до зубовного скрежета.

Он потянулся к пульту. На маленьком телевизоре, который мама разрешила поставить в комнате при условии, что тот не будет работать во время уроков, стояла на паузе картинка: шахматная доска размером с зал, каменные фигуры, мальчик в чёрном свитере на месте коня.

Найти это в Сторибруке было отдельной историей. Два года назад Генри притащил из видеопроката коробку с диском, на обложке которого стоял одиннадцатилетний мальчик в круглых очках со шрамом на лбу, и сказал: «Слушай, не хочу тебя пугать, но, кажется, ты знаменитость». Гарри тогда сидел на полу гостиной три с половиной часа, не двигаясь, и на середине фильма его вырвало.

Сейчас он смотрел на эту сцену в двадцать шестой раз. И считал.

Дверь открылась без стука — мама никогда не стучала, если видела свет.

— Половина третьего, — сказала Реджина. В руках у неё была кружка, от которой пахло какао и корицей. — Ты обещал, что ляжешь до полуночи.

— Я обещал, что попробую, — Гарри не обернулся. Голос дал петуха на слове «попробую», и он поморщился. — Мам, посмотри сюда. Вот на это.

Она подошла, поставила кружку на стопку блокнотов и наклонилась к экрану. В её халате не было ничего от королевы — тёмно-синий, махровый, с ниткой, торчащей на манжете. Но взгляд, которым она изучила застывший кадр, был именно тот, каким она когда-то смотрела на карту Зачарованного леса.

— Шахматы, — сказала она.

— Шахматы Макгонагалл. Заколдованные, чтобы играть насмерть. Ты знаешь, кто выиграл?

— Судя по твоему лицу — ты.

— Рон, — Гарри повернулся к ней вместе со стулом. — Рон Уизли, одиннадцать лет, лучший игрок на курсе. Он пожертвовал собой, и ему проломили голову каменной рукой. Он лежал без сознания на полу подземелья, пока мы шли дальше.

Реджина села на край кровати. Она не перебивала — этому она научилась за два года, и Гарри был ей за это благодарен больше, чем за особняк, за одежду, за фамилию в документах.

— Теперь смотри, — он ткнул пальцем в экран. — Кто такой Волдеморт? Ему шестьдесят с чем-то лет, он лучший студент своего поколения, он изобрёл заклинания, которых нет в учебниках. И вот его хотят остановить... шахматной партией. — Гарри выдохнул через нос. — Он бы не стал играть. Он бы взорвал доску. Или прошёл мимо. Это же камни, мам. Обычные камни, зачарованные на игру.

— Продолжай.

— Летающие ключи. — Он схватил девятый блокнот, открыл на закладке. — Комната с сотней ключей, они летают под потолком, и внизу стоят три метлы. Три. Чтобы взять нужный ключ, надо быть хорошим летуном. — Он поднял на неё глаза, и в них было что-то злое, взрослое, чего Реджина у него раньше не видела. — Я самый молодой ловец за сто лет. Все в замке об этом знали с ноября.

— То есть барьер поставили под тебя.

— Под меня, — он кивнул. — Силки — под Гермиону, она проглотила учебник по травологии до первого сентября. Шахматы — под Рона. Тролль — которого, кстати, уже вырубили на Хэллоуин, тем же составом, все видели, все знали. Зелья Снейпа — логическая задачка с загадкой в стихах, которую Гермиона решила за минуту. Мам, это не барьеры.

Он замолчал, подбирая слово. Ему было четырнадцать, и слов иногда не хватало, и это его бесило отдельно.

— Это... экзамен, — сказал он наконец. — Полоса препятствий. Как в лагере, где нас заставляли лазить по канату. Только с драконьими шахматами и трёхголовым псом.

Реджина медленно провела пальцем по ободку кружки.

— Кто расставлял защиту?

— Учителя. Каждый по одному заданию. — Гарри перелистнул страницу. — Хагрид дал Пушка. Спраут — силки. Флитвик — ключи. Макгонагалл — шахматы. Квиррелл — тролля, ага, очень надёжно, барьер от Волдеморта, поставленный Волдемортом. Снейп — зелья. И Дамблдор — зеркало.

— И директор всё это утвердил.

— Директор всё это придумал, — голос у Гарри упал до сипа. — Он же руководит школой. Ни один преподаватель не поставил бы там ловушку без его разрешения.

За окном по Мейн-стрит проехала машина — одна за всю ночь, наверное, шериф Свон возвращалась с патруля. Свет фар прошёл по потолку и исчез.

— И зеркало, — сказала Реджина.

Гарри уставился в стол.

Про зеркало он думал дольше всего. Полгода — с прошлого Рождества, когда сидел в столовой у бабушки Лукас, ковырял вилкой блины и вдруг понял такое, от чего пришлось выйти на улицу и подышать снегом.

— Зеркало Еиналеж стояло в пустом классе, — сказал он. — На третьем этаже, в коридоре, куда всем запрещено ходить под страхом мучительной смерти. Слушай дальше: у меня в руках была мантия-невидимка. Она пришла на Рождество, анонимно, с запиской. «Твой отец оставил её мне перед смертью. Пришло время вернуть её тебе. Используй с умом». Без подписи.

— И ты пошёл её проверять.

— Конечно, я пошёл её проверять, мне было одиннадцать! — он всплеснул руками, и в этом жесте вдруг проступил мальчишка, каким он был два года назад. — Мне дали игрушку, которая делает невидимым, и запретный этаж под боком. Я бы туда пошёл, даже если бы меня привязали к кровати.

— Значит, тебя направили.

— Он меня направил. — Гарри выпрямился. — И три ночи подряд я сидел перед этим зеркалом и смотрел на своих родителей. Живых. Мама махала мне рукой. Папа стоял сзади, положив руку ей на плечо. — Он замолчал, глотнул воздуха. — А на третью ночь пришёл Дамблдор. Он сидел в темноте и ждал меня. Он знал, где я. Он всё это время знал, где я, и не мешал.

Реджина не двинулась с места, но что-то в её лице стало жёстче.

— Он позволил ребёнку три ночи смотреть на мёртвых родителей, — сказала она ровно.

— Он сказал, что зеркало сводит людей с ума, и назавтра его перенесут. — Гарри усмехнулся, и усмешка у него вышла кривая, слизеринская. — Перенесли. В подземелье. Последним барьером. Тем самым, который я должен был найти в конце.

Он закрыл блокнот и прижал его ладонью к столу, будто тот мог улететь.

— Понимаешь, что это значит? Он натаскивал меня на зеркало. Показал, дал наиграться, объяснил принцип работы — «счастливейший человек увидит в нём просто себя». А потом спрятал в него камень с условием: получит тот, кто захочет камень найти, но не использовать. И я его достал. Одиннадцатилетний пацан достал из зеркала камень, который не смогли достать ни Квиррелл, ни Волдеморт, ни Снейп, ни, я подозреваю, сам Фламель.

Реджина поставила кружку на подоконник и встала. Она прошлась по комнате — три шага туда, три обратно, — остановилась у книжной полки, где рядком стояли учебники Сторибрукской средней школы и три тома по практической магии в кожаных переплётах, которых в этой школе никогда не видели.

— Гарри. Скажи мне про Квиррелла.

— Что именно?

— Как он попал в замок.

Вот тут его и накрыло по-настоящему — так же, как накрывало каждый раз, когда он до этого доходил.

— Дамблдор его нанял, — сказал он тихо. — Летом. Квиррелл уехал в отпуск на Балканы, вернулся в тюрбане, заикающийся, шарахающийся от собственной тени. Все смеялись. Все, мам. Весь замок ржал над профессором, который боится вампиров и пахнет чесноком. И директор — величайший волшебник века, человек, который победил Гриндевальда, который умеет читать мысли...

— Легилименция, — подсказала Реджина.

— Она самая. Он не заметил Волдеморта на затылке своего преподавателя. Целый год. Они сидели за одним столом каждый завтрак. — Гарри поднял руки и уронил их на колени. — Я не верю. Я год пытался в это поверить, и не могу.

— Тогда какой вариант остаётся?

— Он знал. — Слово вышло сухим и коротким. — Он знал и пустил его в школу. Потому что ему нужно было проверить какую-то теорию. Про меня. Про мою защиту, про кровь, про то, что случится, если Волдеморт до меня дотронется.

Реджина повернулась к нему, и в темноте её глаза блеснули.

— И как ты его убил?

— Руками, — Гарри посмотрел на свои ладони. Они стали больше, с широкими костяшками, с мозолями от тренировок. — Я схватил его за лицо, и он начал рассыпаться. Обжёгся о меня. Как о кислоту. Одиннадцатилетний мальчик держал взрослого мужчину, пока тот не превратился в пепел, а потом упал в обморок и очнулся в больничном крыле, где на тумбочке лежали конфеты.

Он засмеялся. Смех был некрасивый, ломкий.

— Конфеты, мам! Полтумбочки сладостей и открытки от поклонников. Никакого целителя разума. Никаких вопросов вроде «Гарри, как ты себя чувствуешь после того, как убил человека». Просто «ты молодец, мой мальчик, съешь шоколадную лягушку».

Реджина подошла и села перед ним на корточки, взяв его за запястья. Руки у него дрожали, и он это ненавидел.

— Дыши, — сказала она. — Медленно.

— Я нормально.

— Ты не нормально. Дыши.

Он подчинился. Три вдоха, четыре. На четвёртом лампа на столе мигнула и лопнула — стекло звякнуло внутри абажура, и комната провалилась в темноту, оставшись только с синим свечением поставленного на паузу телевизора.

— Прости, — буркнул он.

— Третья за месяц, — Реджина щёлкнула пальцами, и над её ладонью вспыхнул мягкий шар света, повиснув под потолком. — Я вычту из твоих карманных.

— Ты не вычтешь.

— Не вычту, — согласилась она. — Но я говорила тебе про горло.

— Про горло, — послушно повторил Гарри. — Держать выброс здесь, — он ткнул себя пальцем под кадык, — а не выпускать через кожу.

Вот в чём была главная разница, и он понял её не сразу, а месяца через четыре после первого урока в склепе.

В Хогвартсе всё шло через палочку. Взмах, поворот, чёткое ударение — Ви-ин-гар-диум Леви-о-са, «лева» долгое, а не «левиоСА». Перо поднимается ровно на метр, потому что так написано в учебнике Миранды Гуссокл, страница одиннадцать. Магия там жила снаружи, в деревяшке с сердечной жилой дракона, и человек был вроде рукоятки насоса. Флитвик хвалил за точность движения кисти. Никого не интересовало, что ты при этом чувствуешь.

Здесь всё было наоборот, и первые полгода Гарри проваливал каждое занятие. Реджина ставила перед ним свечу и говорила: «Зажги». Он произносил все известные ему формулы, рисовал в воздухе восьмёрки, шептал «Инсендио» до хрипоты — фитиль не шевелился. А потом однажды Генри случайно уронил с крыльца ящик с ёлочными игрушками, которые Гарри полдня разбирал, и все двенадцать свечей в столовой вспыхнули одновременно, чуть не подпалив штору.

— Вот, — сказала тогда Реджина совершенно спокойно, гася шторы взмахом руки. — Ты злишься. Держи это чувство и заставь его слушаться. Магия здесь идёт изнутри, и платить за неё придётся тем, что у тебя внутри есть.

Год спустя он умел зажигать свечи, не роняя ящиков. Умел двигать предметы, если удерживал в груди нужную злость или нужную тоску. Огненный шар пока получался через раз и вываливался из ладони, как мокрое мыло, — это Реджина называла «первым уровнем», говоря, что она сама к четырнадцати уже сжигала яблони. Зато выбросы стали реже. Лампочки, правда, всё ещё горели.

— Мам, — сказал Гарри в темноте. — Я хочу сказать тебе вещь, которую ты не захочешь слушать.

— Скажи.

— Я думаю, он меня растил. — Он говорил медленно, подбирая каждое слово, потому что формулировал это в голове три недели. — Как Хагрид растил Пушка. Дамблдор оставил меня Дурслям — он сам туда пришёл в ту ночь, я видел, там была профессор Макгонагалл, и она возражала, она называла их худшими магглами на свете, а он ответил, что так надо, и ушёл. Одиннадцать лет. Чулан под лестницей, замок на двери, кормёжка через кошачью дверцу летом.

Реджина медленно опустилась на кровать. Свет её шара качнулся под потолком.

— Он знал про чулан?

— Письмо, — сказал Гарри. — Письмо из Хогвартса, самое первое. Адрес: «Мистеру Г. Поттеру, чулан под лестницей, дом четыре по Тисовой улице, Литтл-Уингинг, графство Суррей». Перо само пишет адрес. Значит, школа знала, где именно я сплю. Одиннадцать лет знала. И никто не приехал.

Он услышал, как она выдохнула.

— А потом появился Хагрид с тортом, и он был первым человеком за всю мою жизнь, который сказал мне «с днём рождения». Первым. — Гарри потёр глаза кулаком, злясь на себя. — И я пошёл бы за ним куда угодно. За тортом и словом «Гарри» вместо «эй, ты». Кто послал Хагрида? Дамблдор. Кто дал Хагриду ключ от моего сейфа? Дамблдор. Кто сделал так, что первый человек, встретивший меня в новом мире, был безоговорочно предан лично директору?

— Он, — сказала Реджина.

— И знаешь, что самое мерзкое? — Голос опять сорвался, ушёл в фальцет, и Гарри с досадой стукнул кулаком по столу. — Хагрид хороший. Он правда хороший, он не притворялся, он мне пёк эти каменные кексы и плакал, когда рассказывал про моих родителей. Его использовали втёмную, и он до сих пор этого не понял. И Рон, наверное, тоже — он же случайно оказался на вокзале, где миссис Уизли громко спрашивала на весь перрон, какой там номер платформы, хотя её старшие дети ездят в Хогвартс двенадцать лет подряд.

— Возможно, случайность.

— Возможно, — согласился Гарри. — Одна случайность — да. Их слишком много, мам. Я выписал двадцать три.

Он на ощупь нашёл двенадцатый блокнот и вслепую погладил обложку.

— И баллы, — добавил он глухо. — В конце года. Слизерин выиграл кубок школы, семь лет подряд выигрывал, они уже развесили зелёные знамёна в Большом зале. А на пиру Дамблдор встал и раздал нам сто семьдесят баллов из воздуха. Прямо там, при всех, при Слизерине, который сидел под своими флагами. Он перевернул знамёна на зелёное — и потом обратно на красное, одним движением. Мам, это было унижение. Он публично унизил четверть школы, детей, чтобы наградить меня за то, что я полез туда, куда он сам меня направил.

Реджина некоторое время молчала.

— Он делал из тебя символ, — сказала она наконец. — И одновременно делал из тех детей врагов.

— Драко Малфой полез ко мне в первый же день, потому что я его послал. — Гарри пожал плечами. — Он был противный, но он был одиннадцатилетним противным. А

Он развернулся к ней в полутьме.

— Он не злодей. Я не могу его назвать злодеем, и от этого только хуже. Он ведёт войну. И у него есть фигура, которую он растит с года. Я даже понимаю логику: пусть мальчишка привыкнет к опасности, пусть научится драться, пусть у него сформируется правильная преданность. Проверим на Квиррелле. Проверим на василиске. Проверим на дементорах.

— Ты повторяешь мои слова, — тихо сказала Реджина. — Я говорила почти это же, когда объясняла себе, зачем прокляла целое королевство. У меня была логика. Очень стройная.

Гарри посмотрел на неё.

— И как?

— Двадцать восемь лет в городе, где никто не старел и все меня ненавидели. — Она усмехнулась без всякого веселья. — Логика — самая опасная вещь на свете, когда ты уверен, что твоя цель того стоит.

Свет шара под потолком стал ниже и мягче.

— Ты знаешь, чего я боюсь? — спросил Гарри.

— Скажи.

— Что однажды я вернусь туда и стану как он. — Он говорил в стол, не поднимая глаз. — Буду двигать людей. Просчитывать, кого куда поставить. Мне это... — он сглотнул, — мне это легко даётся, мам. Мне нравится это делать. Когда я в марте развёл мистера Кларка на скидку в аптеке, я потом полночи не спал, потому что мне было хорошо. Не стыдно. Хорошо.

Реджина встала, обошла стол и положила ладонь ему на затылок — тяжело, тепло, как делала, когда ему снились кошмары про зелёный свет.

— Послушай меня внимательно, — сказала она, и голос у неё стал ниже, тот самый, королевский, от которого в городе до сих пор замолкали взрослые мужчины. — Ты имеешь полное право на гнев. Тебе четырнадцать, и тебе есть за что злиться, и я не собираюсь уговаривать тебя простить человека, который держал тебя в чулане ради стратегии. Но злость без плана — это способ красиво покончить с собой. Ты сгоришь на первом же шаге, а он даже не заметит.

— Я знаю.

— Не перебивай. — Она чуть сжала пальцы. — Если ты хочешь вернуться и разобрать эту систему по кирпичику, ты сделаешь это на холодную голову. Медленно. Дольше, чем тебе захочется. И ещё одно, самое важное, и я хочу, чтобы ты запомнил это лучше всех своих двадцати трёх пунктов. — Она наклонилась и посмотрела ему в лицо. — У тебя есть дом. Что бы ты там ни делал, куда бы ни зашёл — есть место, куда ты вернёшься, и здесь тебя не будут спрашивать, что ты натворил, прежде чем накормить. Люди ломаются, когда возвращаться некуда. Я это знаю по себе.

Гарри сидел, глядя на неё снизу вверх, и вдруг обнял её за талию, ткнувшись лбом ей в бок, как делал в двенадцать, когда только приехал и боялся спать без света. Реджина замерла на секунду и погладила его по волосам, которые торчали ровно так же безнадёжно, как на обложке того диска.

— Я испортил твой халат, — сказал он в конце концов сдавленно.

— Переживу.

— Мам.

— Что?

— Мне завтра четырнадцать.

— Уже сегодня, — она посмотрела на часы у кровати. — Три сорок. С днём рождения.

Он засмеялся, и на этот раз смех вышел человеческий.

Утром на кухне пахло корицей и яблоками. Генри сидел за столом с двумя вилками наперевес и караулил, пока Реджина вынет из духовки пирог, — тот самый, который он в прошлом году обозвал «пирогом с ядом», за что был лишён телевизора на неделю.

— Ты выглядишь как труп, — сообщил он, когда Гарри спустился. — Причём труп, который вырос за ночь. Тебе снова нужны новые джинсы.

— Спасибо, ты очень поддерживаешь.

— Я констатирую. — Генри подпихнул к нему через стол блокнот. — Я тут подумал про твои шахматы. Хочешь дырку в теории?

Гарри сел, налил себе сока и посмотрел на него с интересом. Генри был младше на год и мельче на голову, но соображал так, что иногда становилось не по себе.

— Валяй.

— Ты говоришь: барьеры сделаны под вас троих. Хорошо. Но Дамблдор не мог знать, что вы полезете именно втроём и именно в тот вечер.

— Мог, — Гарри отхлебнул сок. — Он уехал в Министерство по срочному вызову. Сова с вызовом оказалась подделкой — так все потом говорили. Он вернулся с полдороги, потому что «понял, что нужен в школе». То есть он развернулся ровно вовремя, чтобы успеть к концу и не успеть к началу. Слишком точно для случайности.

Генри задумчиво постучал вилкой по столу.

— Ладно. А Снейп?

— А что Снейп?

— Он же тебя ненавидел. Но он тебя спасал на матче по квиддичу, ты сам рассказывал — контрзаклятие бормотал, пока Квиррелл сглаз держал. — Генри прищурился. — Значит, у Дамблдора там сидел человек, который присматривал за тобой круглосуточно. И, вообще-то, это работало.

Гарри поставил стакан.

— Вот это меня и бесит, — сказал он медленно. — Всё почти работало. Меня почти уберегли. Меня почти всегда вытаскивали в последнюю секунду. И если бы Снейп в тот вечер чуть опоздал, или Рону чуть сильнее прилетело каменной рукой, никто бы не отвечал, потому что дети сами полезли. Понимаешь? Он выстроил всё так, чтобы при любом исходе он был ни при чём.

— Ага, — Генри кивнул. — Он оставил себе выход.

— Оставил.

Реджина поставила пирог на подставку и молча выложила на стол коробку, перевязанную бечёвкой. Гарри развязал — внутри лежал нож в потёртых кожаных ножнах, с чёрной рукоятью и клеймом в виде трёх линий у основания клинка.

— Это из склепа, — сказала она. — Он не убивает и не режет живое. Он рассекает чары. Одно прикосновение — и любое следящее заклятие, любой поводок, любой маячок на тебе распадается.

Гарри взял нож. Тот оказался легче, чем выглядел, и от рукояти шло слабое тепло.

— Мам, ты понимаешь, что ты только что подарила четырнадцатилетнему подростку оружие?

— Я подарила своему сыну инструмент, — она села напротив и отрезала первый кусок пирога. — Оружие ты уже носишь в собственных руках, и мы оба знаем, чем это заканчивается для лампочек. Ешь.

К вечеру он снова сидел за столом. Заменённая лампочка светила ровно, окно было открыто, и с улицы тянуло сыростью залива и травой, которую днём стриг Лерой на площади.

Гарри открыл пятнадцатый блокнот на чистой странице и долго смотрел на неё, катая ручку между пальцами.

Ему было четырнадцать, и он хорошо помнил себя одиннадцатилетнего — тощего, в очках на скотче, с восторгом от движущихся лестниц и от того, что незнакомые люди в поезде улыбаются ему просто так. Того мальчика было жалко до тошноты. Он с ним ничего не мог сделать, кроме одного: не позволить сделать из него дурака второй раз.

«Я всё понял про зеркало и про ключи, — написал он. — Я знаю, что меня вели. Знаю, кто. Знаю, зачем. Первым делом хотелось прийти туда и сказать это ему в лицо при всём Большом зале — пусть подавится своими лимонными дольками.

Это была бы самая тупая вещь из всех возможных. Он старый, он хитрый, у него за спиной Орден, Визенгамот и репутация святого. Мне никто не поверит. Мне четырнадцать, и меня объявят помешавшимся от славы мальчишкой.

Значит, когда я вернусь — а я вернусь, потому что там остался человек, который убил мою мать, и он не умер, — я не буду ничего разоблачать. Я приеду в сентябре, надену красно-золотой галстук и буду улыбаться. Буду задавать глупые вопросы на уроках. Буду лезть в неприятности ровно там, где мне их подсунут, и вылезать из них с удивлённым лицом. Пусть он видит послушную куклу на своих ниточках — тогда он не станет смотреть, что кукла делает свободной рукой.

Кукловода уничтожают только так: он должен до последнего дня верить, что нити у него в руках.

И ещё одно, чтобы потом не забыть. Мстить я не собираюсь, месть — это когда ты работаешь на человека, которого ненавидишь, и живёшь его жизнью вместо своей. Я делаю это, чтобы Волдеморт перестал быть проблемой. Чтобы никто больше не мог поставить меня на доску. Чтобы у мамы и Генри не сгорел дом из-за войны, о которой они даже не слышали.

У меня есть дом. Вот с этого места и начнём считать.»

Он поставил точку, закрыл блокнот и щёлкнул выключателем.

В темноте, уже засыпая, Гарри поймал себя на мысли, что впервые за два года не боится увидеть во сне зелёный свет. Ему снились шахматы. Он играл белыми, и партия шла долго, и он никуда не спешил.





Глава 21. Ломбард Тёмного Крокодила


Гарри стоял на противоположной стороне Мейн-стрит и разглядывал вывеску, которую видел за два года раз четыреста: «MR. GOLD — PAWNBROKER ANTIQUITIES DEALER». Золотые буквы облупились на «Q». В витрине лежала кукольная колыбель, медный секстант, три обручальных кольца на бархате и стеклянный колокол с чучелом сойки.

Первые полгода в Сторибруке он обходил эту лавку по другой стороне улицы. Не из-за чего-то конкретного — просто когда мистер Голд шёл навстречу, постукивая тростью по асфальту, у Гарри в животе появлялся тот самый холод, который раньше означал, что дядя Вернон вернулся с работы в плохом настроении. Тело помнило раньше головы.

Сейчас холода не было. Была папка под мышкой — обычная канцелярская, на резинке, с надписью маркером «П.» — и три вопроса, которые он переписывал одиннадцать раз, пока формулировка не перестала оставлять лазеек в самом себе.

Колокольчик над дверью звякнул дважды, потому что дверь у Голда была тяжёлая и всегда доходила до конца хода с запозданием. Внутри пахло нафталином, лаком для дерева, чуть-чуть машинным маслом от часов и ещё чем-то сладковато-старым, чего Гарри не мог опознать. Свет шёл от двух лампочек под зелёными абажурами; половина зала оставалась в полутьме, где угадывались швейная машинка, детская лошадка-качалка и рыцарский нагрудник на стойке.

Мистер Голд стоял за прилавком и тёр набалдашник трости замшевым лоскутом. Голова ворона, отлитая в серебре, блестела уже так, что в клюве отражалась лампочка, но Голд продолжал полировать её мелкими, аккуратными движениями.

— Мы закрыты до полудня, — сказал он, не поднимая глаз.

— На двери написано «открыто с десяти».

— На двери написано много интересного. — Голд повернул трость к свету, проверяя блик, и только тогда посмотрел на посетителя.

Смотрел он долго, секунд пять, и по лицу его прошло что-то похожее на удовольствие человека, который открыл ящик с описью и нашёл там лишний предмет.

— Ну надо же, — протянул он. — Мистер Поттер-Миллс. Вы вошли, и я вас не услышал. Половицу у второй витрины скрипит любой, кто весит больше сорока килограммов, — я специально её не подбиваю четвёртый год.

— Она скрипит, если наступать серединой стопы. — Гарри пожал плечами. — Крюк научил ходить по внешнему краю. Говорит, на «Веселом Роджере» так обходили спящую вахту.

— Разумеется, он так говорит. — Голд отложил замшу, аккуратно расправив её на прилавке, уголок к уголку. — А зачёс назад — это уже моё влияние, я полагаю? Гель, судя по блеску, дешёвый. У Кларка на витрине стоит какая-то дрянь за четыре доллара, не берите её, она сушит.

Гарри дёрнул уголком губ. Про волосы он не собирался объясняться ни с кем — просто в один день ему надоело, что вихры лезут в глаза на тренировках, и он вспомнил фразу, которую Голд бросил Реджине в мэрии год назад: аккуратность как единственная допустимая роскошь. Фраза застряла.

— Я пришёл по делу, — сказал он, положил папку на прилавок и раскрыл её. — Мне нужна консультация. Час, может, два. Про пророчества.





Голд склонил голову набок.





— Прелестно. И что же вам предложить в оплату, мальчик? Ваши карманные? Первенца у вас пока нет, судя по возрасту и, простите, по вашему социальному успеху.





— Я не заключаю с вами сделок, — Гарри произнёс это ровно, без вызова, как читают вслух пункт из инструкции. — Я знаю, как они у вас устроены. Я месяц сидел в архиве мэрии, у мамы там подшивки городских контрактов с семьдесят третьего года, и я прочёл двадцать девять ваших договоров. В двадцати шести из них есть пункт, который выглядит технической формальностью и на деле переносит всю нагрузку на вторую сторону. У Мо Френча это была фраза про «поддержание торгового помещения в состоянии, приемлемом для арендодателя». Приемлемом для вас. Определения нет. Значит, приемлемо то, что вы скажете.





Тишина стояла несколько секунд. Где-то в глубине лавки щёлкнули часы, готовясь отбить.





Голд засмеялся — тихо, на выдохе, вздрагивая плечами, и звук был неприятный, тонкий.





— Двадцать девять договоров, — повторил он с наслаждением. — Реджина знает, что вы копались в её архиве?





— Она мне сама выдала ключ. Сказала, что если я собираюсь воевать с человеком, который тридцать лет ворочает Визенгамотом, мне надо сначала научиться читать бумаги. — Гарри чуть повернул папку к нему. — Я не прошу сделку. Я прошу консультацию за деньги. Триста двадцать долларов, накопил с прошлого августа, стриг газоны у Ноланов и таскал ящики у Бабули. Наличными, вперёд, без условий и без формулировок.





Голд смотрел на него ещё мгновение, а потом взял трость, вышел из-за прилавка и, хромая, направился в глубину зала, к занавеси из бордового плюша.





— Триста двадцать долларов, — бросил он через плечо. — За такие деньги я обычно вскрываю замки. Уберите свои деньги, мистер Поттер-Миллс, и пройдите за мной. Чай пьёте? Не отвечайте, всё равно налью. И снимите куртку, у меня тут не пристань.





За занавесью оказалась мастерская: верстак, лупа на штативе, разобранные каминные часы с вынутым механизмом, коробочки с шурупами, подписанные от руки. Голд поставил на спиртовку медный чайник, достал две чашки из тонкого фарфора — с трещиной на одной, — и всыпал в заварочник чёрный чай из жестянки без этикетки.





— Ассам, — сказал он. — Терпкий, отвратительно крепкий. Реджина от него морщится и делает вид, что это из вежливости.





Гарри сел на табурет, положил папку на колени и стал ждать. Он специально не начинал первым. Крюк объяснял ему на причале, между двумя падениями на мокрые доски: тот, кто первым заполняет молчание, отдаёт инициативу.





Голд заметил. Разлил чай, поставил чашку с трещиной перед мальчишкой и сел напротив, вытянув больную ногу.





— Хорошо, — сказал он. — Пророчества. Начните с того, откуда у вас интерес. И не рассказывайте мне про абстрактную любознательность, я торгую людскими мотивами четыре столетия.





Гарри вынул из папки лист, исписанный сверху донизу, и положил на верстак между лупой и часами.





— Осенью восьмидесятого года в Хогсмиде, в трактире «Кабанья голова», Альбус Дамблдор проводил собеседование с кандидаткой на должность преподавателя предсказаний. Сивилла Трелони. Пра-правнучка какой-то знаменитой провидицы, сама, судя по всему, пустышка. И во время разговора она вошла в состояние, которое там называют истинным провидением. — Он повёл пальцем по строчкам. — Я записал текст по памяти. Возможно, с одной-двумя ошибками в порядке слов.





— Читайте.





— «Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда. Рождённый на исходе седьмого месяца теми, кто трижды бросал ему вызов. И Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но тот будет обладать силой, неведомой Тёмному Лорду. И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой». — Гарри поднял глаза. — Меня зовут Гарри Джеймс Поттер-Миллс, я родился тридцать первого июля. У меня на лбу шрам, который мне поставил человек, услышавший половину этой фразы через дверь.





Голд обхватил чашку обеими руками, и его блестящие глаза сузились.





— Половину, — сказал он с интересом.





— Половину. Подслушивавшего вышвырнул хозяин трактира, тот успел услышать текст до слов про равного себе. Дальше он не слышал.





— Прелестно. — Голд отпил чаю. — И вы, значит, пришли спросить у меня, обязаны ли вы умереть.





Гарри промолчал. Пальцы у него сжались на фарфоре крепче, чем нужно, — правая ладонь легла на чашку той стороной, где кожа стянута рубцом от большого пальца до основания мизинца, и горячее там почти не чувствовалось. Он заметил, что Голд смотрит на этот рубец.





— Осколок Ингрид, — сказал Голд. — Вы вынули его из моего внука ладонью. Голыми руками. Доктор Вэйл говорил, что видел мышцу через ожог.





— Сухожилие, — поправил Гарри. — Мама зашила магией, но чувствительность вернулась процентов на шестьдесят.





— Знаете, почему я согласен разговаривать с вами два часа за ваши смешные триста двадцать долларов, которые вы, между прочим, так и не убрали в карман? — Голд поставил чашку. — Потому что вы сунули руку в чужое проклятие ради мальчика, который вам не родной по крови. Я четыреста лет искал сына, вырезал полмира и создал проклятие на целое королевство, чтобы найти его. И проиграл. А вы в тринадцать лет просто взяли и сожгли себе руку. За это я вам должен.





Он щёлкнул пальцами, и лупа на штативе развернулась сама, будто её толкнули.





— Итак. Урок первый, и он бесплатный. Скажите мне: что такое пророчество?





— Предсказание будущего.





— Неправильно. — Голд подался вперёд. — Это описание. Кто-то заглянул в мутную воду и описал словами то, что увидел. Слова придумал человек. Порядок слов придумал человек. Формулировку — тоже. Ваша Сивилла Трелони, пустышка с наследственным даром, выдала пятьдесят слов, и в этих пятидесяти словах нет ни одной даты, ни одного имени, ни одного места. Что она вам сказала конкретно?





Гарри посмотрел на лист.





— Седьмой месяц. Родители, трижды бросавшие вызов.





— И сколько было детей, подходящих под это описание?





— Двое, — Гарри выпрямился. — Я и Невилл Лонгботтом. Он родился тридцатого июля. Его родители тоже трижды выходили против Волдеморта, они были в том же Ордене.





— Вот. — Голд поднял палец, и на этом пальце блеснуло кольцо. — Пророчество имело двух кандидатов, и оно не выбирало. Выбор сделал человек. Тёмный Лорд выбрал вас — почему?





— Не знаю. — Гарри нахмурился. — Из фильма непонятно. Возможно, потому что Лонгботтомы чистокровные, а моя мать была из магглов, и он увидел в этом отражение себя. Он полукровка. Он ненавидит это в себе.





— Значит, он выбрал по своему страху, — сказал Голд с явным удовольствием. — Прекрасно. Дальше: «Тёмный Лорд отметит его как равного себе». Пророчество говорит, кто именно поставит метку?





— Он. Он сам.





— Оно велело ему это сделать?





Гарри открыл рот и закрыл. Потом медленно проговорил:





— Оно описало, что он это сделает. А сделал он это, потому что услышал первую половину и испугался. Если бы он не пошёл в Годрикову Впадину — не было бы ни шрама, ни силы, которой он не знает. — Голос дал трещину на середине фразы, ушёл вверх, и Гарри разозлился на собственное горло. — Он сам сконструировал себе противника.





— Он сам себя высек, — Голд откинулся на спинку стула. — Тридцать лет назад один рыцарь в Приграничье услышал, что умрёт от руки собственного оруженосца. Он выгнал оруженосца в снег, мальчишка выжил, вырос в разбойника и через шестнадцать лет въехал ему копьём в горло на дороге. Если бы рыцарь оставил его чистить сапоги, парень так и умер бы конюхом. Пророчество показало ему следствие его собственного испуга, и он побежал исполнять предсказание с таким усердием, что мне даже помогать не пришлось.





— То есть оно исполняется через того, кто в него верит.





— Оно исполняется через того, кто начинает действовать. — Голд встал, доковылял до шкафа и вернулся, положив на верстак что-то маленькое, завёрнутое в чёрную ткань. — А теперь я расскажу вам историю, за которую вы бы платили не деньгами. И заранее говорю: я в ней выгляжу идиотом.





Он развернул ткань. Внутри лежал стеклянный шарик мутно-зелёного цвета, размером с виноградину, с мелкой сеткой трещин внутри.





— Триста лет назад я нашёл Провидицу. Девочку, которая видела всё — прошлое, будущее, все ветки. Она сказала мне три вещи и умерла, передав мне последнее видение. Второе из сказанного было: «Мальчик будет твоей погибелью». — Голд смотрел на шарик, не поднимая глаз. — Я триста лет носил в себе эту фразу. Понимаете, три слова, и ни одного уточнения. Какой мальчик? Мой сын? Чужой?





— И что вы сделали?





— Я узнал, что мой внук Генри — тот самый мальчик из видения. — Голд поднял глаза, и в них не было ни хихиканья, ни блеска. — И я начал рассматривать варианты. Всерьёз, мистер Поттер-Миллс. Я сидел вот в этой самой комнате и считал, сколько лет мне даст его смерть. Я почти это сделал.





Гарри поставил чашку. Пальцы у него онемели.





— Он же ваш внук.





— Он был единственной строчкой в пророчестве, — сказал Голд ровно. — Вот что делает с человеком абсолютная вера в текст. Я знаю о лазейках больше всех живущих, я построил на них целую карьеру, и всё равно чуть не убил родного ребёнка, потому что мне сказали три слова, и я решил, что понял их правильно. Я не понял. Я до сих пор не уверен, что понял.





Он снова завернул шарик в ткань, аккуратно, подтыкая уголки.





— Так вот, урок второй, и слушайте меня внимательно, потому что дальше вы будете жить с этим. — Голд снова сел. — Любое пророчество — глина. Не стальная клетка, дорогой мальчик, а сырая глина. Она принимает форму того сосуда, который сожмёт её сильнее. Лазейка есть всегда. Вопрос только в том, какую цену ты готов заплатить за то, чтобы её открыть, и хватит ли у тебя ума не заплатить лишнего.





Гарри сидел, вцепившись в собственные колени. Он два месяца ждал этой фразы, не зная, что именно ждёт, и теперь она легла ему в голову с щелчком, как гильза в патронник.





— Разберите мою, — сказал он. — Пожалуйста. Вслух, по словам.





— Читайте последнее предложение.





— «И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой».





Голд поднял два пальца.





— Первое. Слово «должен» здесь ваше, английское, из перевода вашей же памяти. Оно означает и обязанность, и предположение, и следствие. Второе: «от руки другого» — чьей руки? Вы уверены, что это буквально рука?





— Я... не уверен.





— Третье, и это лучшее. — Голд улыбнулся, показав зубы. — «Ни один не может жить спокойно, пока жив другой». Скажите мне: этот ваш Тёмный Лорд — он жив?





Гарри замер.





Он вспомнил тошнотворную, лысую, безносую голову, растущую из затылка Квиррелла, лицо со щелями вместо носа, которое разговаривало с ним в подземелье. Вспомнил дым, вылетевший из тюрбана, когда тело профессора рассыпалось.





— Он не умер, — сказал Гарри медленно. — Он не умирает. У него нет тела, но он есть, он ел зайцев в албанском лесу, он вселялся в змей. Дамблдор в конце года прямо сказал: «Пока есть желающие вернуться, он вернётся». — Гарри вдруг поднял голову. — Стоп. Он не жив.





— Продолжайте, — тихо велел Голд.





— Он не жив и не мёртв. Он что-то третье. — Гарри заговорил быстрее, глотая слова. — Он себя как-то привязал к этому миру, я не знаю чем, но он привязан, потому что смертельное проклятие отскочило от меня и должно было его убить — и не убило. Значит, у него что-то есть снаружи. Якорь. И если пророчество говорит про «жив», а он строго говоря не жив...





— То условие уже нарушено, — закончил Голд. — И оно нарушено не вами. Мальчик, у вас есть привычка искать решение внутри той системы, которая вас держит. Отучайтесь. Найдите его якорь, разберите якорь на части, и последняя строчка вашего пророчества перестанет иметь предмет. Вам не придётся никого убивать своими руками. Вам придётся выполнить очень скучную, очень грязную инвентаризацию.





— Инвентаризацию, — повторил Гарри.





— Именно. — Голд отхлебнул чаю. — Знаете, чем на самом деле занимается тёмный маг, если он живёт долго? Он ведёт учёт. Кто кому что должен, где лежит какая вещь, у кого какая слабость. Кровь и вопли — это для дилетантов и для впечатления.





Часы в дальнем углу мастерской отбили четверть. Гарри записывал, сгорбившись над блокнотом, царапая ручкой; он ставил на полях крестики там, где надо будет вернуться.





— Теперь второй вопрос, — сказал он, не поднимая головы. — Кто, кроме Дамблдора, знает полный текст?





— А это уже вопрос практика. — Голд одобрительно шевельнул бровью. — Отвечайте сами.





— Трелони не помнит своих провидений, она мне сама говорила... то есть в фильме говорила. Хозяин трактира не дослушал. Тёмный Лорд знает половину. Значит, полностью — Дамблдор. — Гарри поднял ручку. — И ещё копия. Там был шар в Министерстве, в Отделе Тайн, стеллаж с пророчествами. Волдеморт из-за него положил кучу людей и убил моего крёстного, потому что хотел услышать вторую половину. Он два года выманивал меня туда, лишь бы получить пятьдесят слов.





— Вот, — Голд щёлкнул языком. — Величайший тёмный волшебник вашего мира год планировал операцию, чтобы узнать текст, который он мог бы просто проигнорировать. Он верит в пророчество сильнее, чем в собственную силу. Это его слабое место, и оно у него не защищено. Он даже не понимает, что оно у него есть.





— А Дамблдор?





Голд поставил чашку и промолчал секунды три, что для него было редкостью.





— Ваш директор, — сказал он затем, — принял решение о вашей судьбе в тот вечер, когда услышал эти пятьдесят слов. Всё, что он делал дальше, он делал внутри выбранной трактовки. Он поверил, что мальчику придётся умереть — или, по меньшей мере, что мальчику придётся выйти на середину поля. И он воспитывал именно такого мальчика. — Он посмотрел на Гарри в упор. — Тот человек не злодей, мальчик, я узнаю породу. Он верит. Верующие в тексты страшнее любого злодея, потому что злодей может передумать, а верующий передумать не может.





Гарри ощутил, как в правой ладони, в самом рубце, стало горячо и колко — так бывало перед выбросом. Он сжал кулак и медленно, как учила мама, потащил жар внутрь, к горлу, придавливая ту тяжёлую бетонную плиту, которую поднимал в голове три недели, пока не получилось. Лампочка под зелёным абажуром мигнула один раз и осталась гореть.





Голд следил за этим внимательно.





— Ого, — сказал он. — Барьер держите. Она вас неплохо выучила.





— Он ставил меня в очередь на смерть с полутора лет, — проговорил Гарри сквозь зубы. — Он держал меня в чулане, чтобы я вырос человеком, у которого нет ничего, кроме школы. Он не спросил меня.





— Разумеется, не спросил. Пророчество ему заменило разрешение. — Голд встал, обошёл верстак и достал из-под него плоский деревянный ящик. — Ну а теперь, если вы закончили злиться, я покажу вам, за что действительно стоило заплатить триста двадцать долларов.





Он выложил на верстак пергамент — старый, желтоватый, с восковой печатью, срезанной наполовину.





— Договор тысяча шестьсот сорок девятого года. Женщина по имени Хельга обменяла у меня своё отражение на возможность видеть мужа во сне. Читайте вслух четвёртый пункт.





Гарри придвинулся. Буквы были ужасные, с завитушками.





— «Сторона первая передаёт стороне второй своё отражение целиком и полностью, во всех зеркалах, водах и полированных металлах, начиная с полуночи следующего дня». — Он поднял глаза. — Где здесь?





— Ищите.





Гарри читал полторы минуты. Потом ткнул пальцем.





— «Начиная с полуночи следующего дня». Следующего от чего? От подписания или от дня, когда она передаст?





Голд молчал.





— И «во всех зеркалах, водах и полированных металлах», — Гарри повёл пальцем дальше. — Здесь перечисление закрытое. Стекло без амальгамы не упомянуто. Витринное стекло, оконное. Она сохранила отражение в окнах.





— Она этого не заметила, — сказал Голд. — Я сам заметил через восемьдесят лет. Продолжайте, там есть третья.





Гарри перечитал ещё раз, шевеля губами. Ручка стучала по краю верстака.





— «Сторона первая передаёт», — сказал он наконец. — Она передаёт. Она — субъект действия. Если она умерла до полуночи, передавать некому, и отражение остаётся при трупе. То есть весь пункт держится на том, что она будет жива и в состоянии передать. Вы поставили себе условие, которое зависит от чужого здоровья.





Голд издал короткий, довольный звук.





— Вот вы и нашли ту, из-за которой я триста лет назад проиграл сделку и потерял два дня жизни на разбирательство. Двое из моих учеников её не видели. — Он собрал пергамент, свернул неторопливо. — Мальчик, у вас редкая голова. Вы читаете документ как враг, а не как подписант. Так вот, теперь примените это к тому, что вам показывали в вашей школе. Всё, что там называют законами магии, — договор. Кровная защита, оставленная вашей матерью, — договор с ценой и условиями. Клятвы. Метки на руках слуг. Учебная программа, где детей учат размахивать деревянной палкой в строго заданном ритме, — тоже договор, только вам не показали вторую сторону листа.





— Их магия вся снаружи, — сказал Гарри. — Через палочку. У меня был остролист с пером феникса, я держал его четыре месяца. Пока я держал палочку, я мог поднять перо ровно на метр, потому что так написано в учебнике на одиннадцатой странице. — Он посмотрел на свою обожжённую руку. — Когда я вытаскивал из Генри осколок, у меня не было ни палочки, ни формулы. Была только злость и то, что я не собирался его отдавать. И оно сработало.





— Разница в источнике, — кивнул Голд. — В вашем мире силу выдают напрокат под инвентарный номер, здесь её берут из себя и потом за это платят. Оба способа работают. Только человека с палочкой можно обезоружить, а человека вроде вас надо ломать целиком. Реджина знает это лучше всех. Спросите её, что она чувствовала, когда доставала первое сердце.





— Она рассказывала. — Гарри опустил взгляд. — Сказала, что ей стало легко. И что легко — это и было самое страшное.





Голд помолчал, потом произнёс уже без всякой театральности:





— Хотите настоящий совет, за который я обычно беру дорого? Не берите у меня силу. Я вам её предложу, знаете ли, обязательно предложу, месяца через два-три, когда вам будет очень нужно, и предложение будет выглядеть очень разумным. Откажитесь.





Гарри посмотрел ему в глаза.





— Я и пришёл не за силой. У меня своя есть, и мама говорит, что через год я перестану жечь лампочки. Мне нужно было понять устройство. Устройство я получил.





Он собрал листы, выровнял папку об колено, встал. Голд остался сидеть, вытянув больную ногу.





— Мистер Поттер-Миллс. Один вопрос напоследок, для моего удовольствия. — Он покрутил в пальцах чайную ложку. — Когда вы вернётесь туда и разберёте эту симпатичную конструкцию по кусочкам — что вы будете делать потом?





— Приеду домой, — сказал Гарри. — У меня в сентябре зачёт по алгебре, я его и так завалю.





Голд захохотал — от души, откинув голову, и смех у него всё равно вышел неприятный, но живой.





— Идите, — махнул он ложкой. — И заберите свои деньги с прилавка, они мне физически противны.





Колокольчик звякнул дважды. На улице было плюс двадцать шесть, пахло разогретым асфальтом и жареным луком из закусочной Бабули, где Руби вытряхивала половик на крыльцо. Гарри остановился на тротуаре и постоял, поворачивая в голове одну простую мысль, которая наконец улеглась целиком.





Пророчество не имело над ним никакой власти. Оно было пятьюдесятью словами, произнесёнными пьяноватой женщиной в комнате над трактиром. Власть у него была только над двумя людьми — над стариком в фиолетовой мантии, который поверил, что мальчик должен умереть, и над безносым существом в албанском лесу, которое поверило, что мальчик его убьёт. Оба построили всю свою стратегию на этой вере, оба держали её в самом центре, и ни один из них не догадывался, что это можно просто взять и использовать. Он улыбнулся — коротко, одними губами, — и пошёл вверх по Мейн-стрит к Миффлин-стрит, перекладывая папку под другую руку.





Реджина сидела в кабинете с городскими бумагами и читала смету на ремонт водопровода в северном квартале, помечая красным всё, что ей не нравилось. Не поднимая головы, она сказала:





— Ты был у Голда. От тебя пахнет его нафталином.





— Был. — Гарри сел в кресло напротив, положив папку на подлокотник. — Два часа и десять минут. Он поил меня ассамом и объяснял механику пророчеств.





Красная ручка остановилась.





— Что он с тебя взял? — спросила Реджина. Голос стал ниже и очень спокойным, тем самым, от которого в мэрии люди начинали смотреть в пол.





— Ничего. Я предложил ему триста двадцать долларов наличными, он отказался и велел убрать. — Гарри поднял ладони. — Мам, я не подписывал ничего. Я не говорил «согласен», «обещаю», «клянусь», «в обмен» и «даю слово». Я вообще следил за формулировками, я к этому месяц готовился.





Она встала, обошла стол и взяла его правую руку — ту, с рубцом, — повернула к свету, осмотрела, потом провела большим пальцем по линии ожога. Он знал, что она проверяет не ожог.





— Чисто, — сказала она наконец, отпуская. — Ни следа, ни привязки. Он действительно ничего не взял.





— Он сказал, что должен мне за Генри.





Реджина медленно опустилась в кресло рядом.





— Он так сказал?





— Он сказал, что искал сына четыреста лет и вырезал полмира, а я в тринадцать просто сунул руку в проклятие и вытащил его внука. — Гарри пожал плечами. — И ещё он рассказал, что чуть не убил Генри из-за трёх слов пророчества, которые истолковал неправильно. Сидел вот прямо в той мастерской и считал варианты. Он сам мне это выдал, я не спрашивал.





Она отвернулась к окну и несколько секунд разглядывала яблоню на газоне.





— Я знаю, — сказала она. — Знала. Он держал руку на кинжале, а я стояла в двух шагах и была готова сжечь его вместе с лавкой.





— Почему ты мне не говорила?





— Потому что тебе было двенадцать, ты просыпался от собственного крика три раза в неделю, и тебе хватало своих чудовищ. — Она перевела взгляд на него. — Ладно. Рассказывай всё, что услышал. Целиком, без сокращений и без своих выводов вначале — сначала факты, потом что ты из них собрал.





Он говорил минут двадцать. Про глину и сосуд, про закрытое перечисление в четвёртом пункте договора Хельги, про рыцаря и его оруженосца, про двух кандидатов на пророчество и про то, что выбор сделал Волдеморт. Про якорь. Про то, что «жив» — слово с определением, и что определение можно оспорить.





Реджина слушала, не перебивая ни разу, только один раз подняла палец, когда он перескочил через звено, и заставила вернуться.





— Значит, — сказала она в конце, — весь их расклад держится на том, что двое взрослых мужчин боятся одной и той же фразы.





— И оба уверены, что понимают её правильно, — Гарри кивнул. — Мам, я всю дорогу домой об этом думал. Мне не надо ломать пророчество. Мне надо просто перестать в него играть, а им обоим позволить играть дальше. Дамблдор будет вести меня к красивой смерти, потому что он уверен, что иначе нельзя. Волдеморт будет охотиться за пятьюдесятью словами, потому что он уверен, что в них его приговор. Оба будут заняты. — Он посмотрел на неё. — А я в это время буду искать, к чему он привязан. Тихо и по описи, как Голд говорит.





Реджина некоторое время молчала. Потом протянула руку и убрала ему со лба прядь, которая всё-таки выбилась из зачёса, — открыв шрам, который он теперь не прятал.





— Ты сделал правильный выбор, — сказала она. — Пошёл за знанием, а от силы отказался. Мало кто в четырнадцать лет делает это осознанно. — Голос у неё стал жёстче. — И слушай меня внимательно, потому что дальше начинается моя часть. Знание — сила, но только пока ты не становишься его рабом. Я видела людей, которые собрали в себе всё, что можно узнать, и перестали быть способными на простые вещи — обнять, промолчать, отпустить. Голд один из них. Он знает про лазейки больше всех живущих и до сих пор сидит в лавке один, полирует ворона на трости и держит в тряпочке стеклянный шарик мёртвой девочки.





— Я понял.





— Не понял. — Она усмехнулась. — Поймёшь года через три, когда тебе первый раз станет удобнее просчитать человека, чем поговорить с ним. Тогда вспомнишь этот разговор и приди ко мне.





Из коридора донёсся грохот — Генри уронил рюкзак у лестницы, — и его голос:





— Мама, у нас есть что-нибудь, кроме твоего салата? Чувак, ты чего такой довольный?





— Твой дед объяснил мне, как читать договоры, — отозвался Гарри.





— Так, — сказал Генри, появляясь в дверях с яблоком в руке. — Это худшая фраза, которую я слышал за лето. Мама, скажи что-нибудь.





— Ужин в семь, — ответила Реджина, снова взяв красную ручку. — И оба вымойте руки, вы оба сегодня где-то шлялись.





Ночью Гарри открыл шестнадцатый блокнот и на первой странице написал только два слова — «якорь» и «инвентаризация», — а под ними, ниже, отдельной строкой поставил дату и добавил: «Пророчество работает только на тех, кто в него верит. Значит, у меня из троих участников веры нет ровно у одного».





Глава 22. Наследие Тьмы


Шесть недель — это сорок два дня, и Гарри считал их по банкам консервированной фасоли в кладовке особняка на Миффлин-стрит. Реджина закупилась под завязку в тот вечер, когда Белль вывела Голда за городскую черту: двадцать восемь банок, шесть упаковок макарон, вода в канистрах. Она ничего не объясняла, просто расставляла всё на нижней полке, а потом сказала, что человек, у которого забрали дом, всегда возвращается к дому. Фасоль стояла нетронутой. Город потихоньку начал делать вид, что ничего не случилось: у Бабули опять по вторникам жарили вафли, Лерой ругался с городским советом из-за смет на ремонт водопровода, а на витрине ломбарда висела бумажка «Закрыто» с загнувшимся от сырости уголком.





В библиотеке пахло пылью и остывшим кофе. Белль разложила на длинном столе четыре книги, два блокнота и распечатку, и придавила края чугунным прессом для бумаги, потому что от лестницы тянуло сквозняком. Шляпа Волшебника стояла в центре, на подставке из-под глобуса. Обычный чёрный цилиндр с потёртой лентой, ничего особенного, если не смотреть слишком долго — а если смотреть, начинало ломить в переносице.





— Тридцать шесть, — сказала Белль, не поднимая головы. — Тридцать шесть живых существ внутри. Феи, две монахини, которые вообще не феи, и кто-то, кого я не могу опознать по контуру.





Крюк сидал на подоконнике, вытянув ногу, и крутил в живой руке карандаш. Протез он положил рядом, металл тускло отсвечивал.





— Ты это по звуку определила? — спросил он.





— По весу. Шляпа тяжелеет на девять граммов с каждой поглощённой сущностью. — Белль сдвинула распечатку к нему. — Я взвешивала её на аптечных весах восемь раз за месяц. Разброс маленький, значит, счёт верный.





— Восемь раз, — повторил Крюк, и в его голосе появилась та ленивая теплота, которую он никогда не признавал вслух. — Ты знаешь, что нормальные люди в такие вечера смотрят телевизор?





— Я пробовала. — Она перевернула страницу. — На третьей серии я поняла, что думаю про его трость. Как он ставил её у двери, справа, всегда справа, и как я по звуку знала, в каком он настроении. Телевизор в этом не помогает.





Гарри стоял у стеллажа с географией и придерживал корешок раскрытой книги обожжённой ладонью — правая рука до сих пор плохо сгибалась в мороз, кожа на ней шла бугристым рубцом от основания большого пальца к мизинцу. Он слушал молча уже полтора часа. Пятнадцать ему исполнилось в июле, вытянулся он за последний год ещё на четыре сантиметра, и взрослые всё чаще забывали, что он в комнате, — это его вполне устраивало.





— Мне тоже, — сказал Крюк. — Я тридцать лет вставал каждое утро с одной мыслью: как я его убью. Потом эта мысль просто закончилась. Оказалось, под ней ничего нет. Пустой трюм.





— И что ты сделал?





— Начал ходить к причалу и красить «Веселого Роджера». Уже четвёртый слой. — Он щёлкнул карандашом по подоконнику. — Не помогает, но руки заняты.





Белль коротко засмеялась, и смех оборвался, будто она сама себя одёрнула. Гарри аккуратно закрыл книгу и подошёл к столу.





— Белль, а откуда у тебя перевод формулы?





Она подняла глаза. Под ними лежали тени, и она не пыталась их замазать.





— От профессора Хопкинса. Университет в Бостоне, кафедра сравнительной семитологии. Я нашла его в каталоге, отправила фотографии страниц, он позвонил через два дня.





— Он звонил тебе. — Гарри повторил это без выражения. — Не ты ему.





— Он сказал, что заинтересовался. — Белль пожала плечами. — Гарри, эти строки на арамейском с вставками, которых нет ни в одном словаре. Я бы ковырялась год. Он разложил всё за три разговора.





— Голос какой?





— Что?





— Голос у него какой был? — Гарри придвинул распечатку к себе, посмотрел на пометки карандашом. Почерк Белль, ровный, но в двух местах она подчеркнула фразу дважды — там, где просили не менять порядок слов. — Хриплый? Сухой? Он паузы делал перед именами?





Белль медленно откинулась на спинку стула.





— Ты сейчас говоришь, как твоя мать.





— Я жил с человеком, который одиннадцать лет посылал мне письма на адрес чулана и при этом считался самым добрым волшебником Британии, — сказал Гарри. Он произнёс это ровно, и только шрам на лбу на секунду потянуло, как всегда, когда всплывал Дамблдор. — Я просто спрашиваю про голос.





— Он был вежливый, — сказала Белль после паузы. — Очень терпеливый. Объяснял дважды, если я не понимала.





Крюк перестал крутить карандаш. Он посмотрел на Гарри, потом на шляпу, потом опять на Гарри, и его челюсть напряглась.





— Малец, у тебя есть что-то, кроме предчувствия?





— Нет.





— Тогда мы всё равно вытащим фей, — сказал Крюк, вставая. — Потому что тридцать шесть живых существ в шляпе — это тридцать шесть живых существ в шляпе. Даже если нам подсунули отравленное яблоко, тридцать шесть я в цилиндре не оставлю.





Гарри не стал спорить. Он свернул распечатку и запомнил фамилию — Хопкинс, кафедра сравнительной семитологии, — потому что фамилии полезно запоминать.





***





Реджина пришла в библиотеку в шерстяном пальто с кожаными ремешками на манжетах и с кинжалом Тёмного, завёрнутым в бордовый шёлк. Она положила свёрток на стол и развернула его двумя пальцами, брезгливо, будто в шёлке лежала дохлая птица. Клинок был грязно-серого цвета, с волной по кромке, и на нём проступало имя. Не проявленное, а как бы вросшее в металл.





— Эмма, стой справа от меня, — сказала Реджина. — Мисс Блэнчард, Дэвид, отойдите к стеллажам и не дышите мне в затылок.





— Мы просто хотим посмотреть, — сказала Мэри Маргарет.





— Посмотрите оттуда. — Реджина не обернулась. — Генри, ты вообще стоишь на лестнице и держишься за перила.





— Мам, я на лестнице, — отозвался Генри сверху. Он и правда сидел на четвёртой ступеньке, худой, в толстовке с растянутыми рукавами, с телефоном в руке. — Я записываю. Если мы это когда-нибудь захотим повторить, нам понадобится запись.





— Он прав, — сказал Гарри.





— Двое на одну — нечестно, — пробормотала Реджина и взяла кинжал в правую руку.





Дальше стало тихо так, что слышно было, как в трубе радиатора двигается вода. Реджина стала читать. Гарри следил не за словами, а за её руками, потому что мама учила его именно этому: слова в заклинании — только рамка, вся работа идёт в кистях и в дыхании. Её пальцы держали рукоять свободно, без сжатия, и на третьей строке воздух над шляпой начал искажаться, как над раскалённым асфальтом.





Хогвартс так не работал. Гарри помнил формулу: чёткий взмах, чёткое слово, отдача в предплечье, результат. Как нажать выключатель. То, что делала Реджина, походило скорее на распутывание узла на мокрой верёвке в темноте, кончиками пальцев, наугад, с постоянной поправкой.





Из шляпы пошёл свет.





Первой вышла синяя искра размером с ноготь, выросла до человеческого силуэта и стала Синей Феей — босой, растрёпанной, с прилипшими к вискам волосами. Она упала на четвереньки и вдохнула так глубоко, что закашлялась. За ней пошли остальные: жёлтая, зелёная, две почти белые, монахини в мятых серых платьях, кто-то в мужском камзоле. Библиотека заполнилась людьми, гулом, чьим-то плачем; кто-то сел прямо на пол и стал ощупывать своё лицо. Гарри отступил к стеллажу, чтобы никого не задеть, и машинально считал. Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шесть.





— Всё, — сказала Белль, и голос у неё сорвался на середине слова. — Все вышли. Все, Реджина, опусти кинжал.





Реджина опустила руку. Шляпа осела на подставке, будто из неё выпустили воздух.





А потом из неё пошёл дым.





Он был не серый и не сизый, а плотный, как разлитая нефть, и поднимался вопреки сквозняку — прямо вверх, тугим жгутом. Столб ударил в потолок, растёкся по перекрытию и стал выдавливаться в вентиляционную решётку с сухим шелестом, от которого у Гарри свело зубы. Тридцать шесть спасённых заорали разом. Крюк схватил ближайшую монахиню за плечо и швырнул её себе за спину.





Гарри ударил не думая. Кинетическая волна вырвалась из левой руки, воздух в библиотеке дёрнулся, с полок посыпались книги — и прошла сквозь дым, не задев ничего. Кожа на предплечьях у него засветилась изнутри рубиновым, тускло, как под ней зажгли лампу, и тут же погасла.





— Не трогай его! — рявкнула Реджина, поймав его за плечо. — Оно нематериально, ты только напитаешь его страхом!





Дым выдавился наружу через крышу. Через стеклянную часть купола Гарри увидел, как над Мэйн-стрит собирается фигура: крылья с кожаными перепонками, рога, вытянутая морда, лапы с длинными пальцами. Метров шесть в размахе, может, семь. Оно висело над улицей три секунды, повернуло голову — Гарри мог поклясться, что оно повернуло голову именно к библиотеке, — и ушло на север, к границе города, набирая высоту.





Синяя Фея поднялась с пола. Её трясло.





— Чернобог, — сказала она. — Он был заперт в шляпе задолго до нас. Не спрашивайте меня, кто его туда посадил, я не знаю. Он находит человека с самым тёмным потенциалом, вырывает его сердце и пожирает.





— Самым тёмным, — повторила Реджина. Она аккуратно завернула кинжал в шёлк, и Гарри заметил, что у неё побелели костяшки. — Прекрасно. Значит, у меня примерно двадцать минут, чтобы попрощаться с детьми.





— Мам, — сказал Генри с лестницы.





— Я шучу, — сказала она, не глядя на него. — Я почти шучу.





***





В Нью-Йорке шёл дождь, и он был другой, чем в Мэне: тёплый, грязный, с запахом асфальтовой пыли. Голд поднялся на четвёртый этаж дома в Тремонте по лестнице, потому что лифт грохотал и застревал, и на третьей площадке остановился, положив ладонь на перила. Сердце в груди повело себя как чужая деталь в механизме — стукнуло не в такт, потом ещё раз. Он подождал, пока пройдёт, и пошёл дальше, аккуратно ставя трость.





Урсула открыла ему сама. Плечи у неё были обёрнуты пёстрым платком, на кухне работало радио.





— Она согласилась поговорить, — сказала Урсула. — Но предупреждаю: она согласилась поговорить, потому что ей скучно, а не потому что она тебя уважает.





— Меня давно устраивает скука как двигатель, — сказал Голд.





Круэлла Де Виль сидела в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и курила через длинный мундштук. Волосы у неё делились по вертикали: слева белые, справа чёрные, и пробор был вычерчен с точностью до миллиметра. На спинке кресла лежала шуба, от которой пахло старым мехом и духами.





— Боже, — сказала она, разглядывая Голда сверху вниз. — Дорогуша, ты выглядишь как человек, которого уже похоронили, но он опоздал на собственные похороны и решил не расстраивать родню.





— У меня двенадцать недель, — сказал Голд, садясь напротив без приглашения. — Может, четырнадцать. Тьма в сердце Тёмного не даёт умереть от старости, зато прекрасно убивает изнутри, когда её нечем кормить. Меня выставили за черту города, где нет магии. Я гнию, дорогуша, вежливо и по расписанию.





— И зачем мне мертвец?





— Затем, что у мертвеца есть карта, а у вас — тридцать лет в квартире с видом на вентиляционную шахту. — Голд поставил трость между колен. — Сторибрук. Магия. Тело, которое перестаёт болеть. И самое главное — то, чего вам всем недодали.





Круэлла выпустила дым в сторону.





— Мне недодали Бентли.





— Вам недодали счастливый конец, — сказал Голд, и в его голосе не осталось ни капли иронии. — Автор пишет свои сказки в одну сторону. Герои получают дом, детей и рассвет, а мы получаем обрыв, костёр или тридцать лет в квартире на четвёртом этаже. Я собираюсь встретиться с ним лично и объяснить, что перо можно держать и с другой стороны.





Урсула прислонилась к дверному косяку и сложила руки.





— А если он откажется?





— Тогда я его перепишу, — сказал Голд.





Круэлла долго молчала, стряхивая пепел в блюдце.





— Мне нужно, чтобы там был кто-то, кого можно ненавидеть, — сказала она наконец. — Иначе будет невыносимо мило.





— Там мэром служит Злая Королева, которая теперь печёт своим двум сыновьям яблочные пироги, — сказал Голд. — Скучно вам не будет.





— Двум? — Круэлла подняла бровь. — Она размножается?





— Она усыновляет. — Голд слегка улыбнулся, и улыбка вышла настоящей. — Второй мальчик из другого мира. Пятнадцать лет, рубцы на правой ладони, отвратительно быстро думает. Я советую вам никогда не поворачиваться к нему спиной, а если придётся — не поворачиваться к нему лицом тоже.





***





Урсула вымыла три чашки и села к столу, вытирая руки о полотенце.





— Румпель, а откуда демон? Только не говори, что совпадение. Ты не веришь в совпадения даже в лотерее.





Голд достал из внутреннего кармана дешёвый мобильный телефон с кнопками. Он положил его на скатерть и подвинул к ней, как козырь в карточной игре.





— Профессор Джереми Хопкинс, кафедра сравнительной семитологии, — сказал он. — Существует в каталоге университета, потому что я оплатил одну очень скромную правку в базе данных. Три телефонных разговора. В первом я установил доверие, во втором дал правильный перевод трёх абзацев из четырёх, а в третьем — четвёртый абзац. С одной перестановкой в порядке призывных имён.





Урсула медленно опустила полотенце.





— Ты заставил Белль выпустить эту дрянь.





— Я дал ей то, что она искала. — Голд провёл пальцем по краю чашки. — Она хотела спасти тридцать шесть невинных. Она их спасла. Все живы, все дышат, все получили обратно свои крылья. И ни один суд в двух мирах не докажет, что она сделала что-то плохое.





— Кроме того, что она разбудила Чернобога.





— Который не тронет её, — сказал Голд. — Он идёт за самым тёмным потенциалом в городе. Не за самым тёмным человеком, дорогуша, это разные вещи. Реджина уже сделала всё, что могла, её потолок известен и посчитан. А вот Спасительница...





Урсула замерла.





— Эмма Свон.





— Дочь Белоснежки и Прекрасного Принца, зачатая в чистой любви, рождённая на белом полу и вымоченная в свете. — Голд аккуратно поставил чашку. — И при этом двадцать восемь лет приютов, воровства и одиночества. В ней столько нерастраченного потенциала, что демон почует её через пять миль. Он выберет её и попытается вырвать ей сердце.





— И ты этого хочешь?





— Я хочу, чтобы вы двое её спасли, — сказал Голд. — Публично. Громко. Желательно на глазах у её родителей. После этого никто в Сторибруке не сможет сказать, что вы приехали не с добрыми намерениями.





Круэлла из комнаты крикнула, что если её заставят кого-нибудь спасать, она хочет за это письменное извинение от вселенной.





***





Реджина сидела в кабинете мэрии, когда зазвонил телефон. Половина одиннадцатого вечера, за окном мокрый ноябрь, на столе — раскрытая карта города, на которой она красным маркером отметила девять точек, где за последние часы видели тень.





Номер был незнакомый, с кодом 212.





— Миллс.





— Реджина, милая! — Голос был высокий, ленивый, с растянутыми гласными. — Ты меня не знаешь, но я тебя обожаю. Мне рассказывали про твоё платье с воротником. То, красное. Убийственная вещь.





— У вас двадцать секунд.





— Круэлла Де Виль. Со мной Урсула, ты её знаешь, она отвратительно поёт по утрам. Мы стоим на дороге у вашей границы, тут воняет елками и, кажется, мы наступили в кого-то мёртвого. — Пауза, шорох. — Мы хотим войти в город, дорогуша. Мы хотим начать всё сначала. Стать хорошими. Ты же в это веришь, ты сама из этих, из перекрасившихся.





Реджина откинулась в кресле и посмотрела в потолок.





— Вы стоите на дороге у границы Сторибрука в одиннадцатом часу вечера и заявляете, что хотите записаться в добрые. Вы понимаете, как это звучит?





— Как чушь, — согласилась Круэлла. — Но у нас есть аргумент.





В трубке что-то грохнуло. Далеко, а потом — совсем близко, и Реджина услышала звук, от которого у неё встали дыбом волосы на предплечьях: сухой, гортанный рёв, будто кто-то ломал сразу двадцать веток и одновременно тянул низкую ноту на органе. Урсула на заднем плане выругалась по-португальски. Круэлла заговорила снова, и в её голосе появилось нетерпение.





— Слышала? Оно летает тут кругами уже двадцать минут. Мы знаем, кто это. Мы знаем, что он ищет и как его прикончить, потому что нас с этой дрянью запирали в одном подвале ещё в Зачарованном Лесу. Мы помогаем вам с демоном — ты пускаешь нас в город. Простая сделка, дорогуша, даже без бумаг.





Реджина закрыла глаза на две секунды. В голове у неё сложилось всё сразу: шляпа, перевод, профессор с вежливым голосом, дым, вылетевший через вентиляцию, и две злодейки, оказавшиеся у границы через сутки после этого. Совпадений столько не бывает. Значит, за этим стоит Голд, значит, у Голда есть план, а у неё нет ни одного человека внутри этого плана.





— Реджина? Ты там сознание не потеряла?





— Стойте, где стоите, — сказала Реджина. — И не двигайтесь, если хотите остаться с руками.





Она отключила телефон, открыла нижний ящик стола и вынула из бархатного мешочка свиток размером с сигару, перевязанный жилой. Заклинание Раскрытия — Кора хранила его для гостей, которых официально не приглашала. Через двадцать минут «мерседес» стоял у щита с надписью «Добро пожаловать в Сторибрук», и Реджина стояла у самой линии, там, где асфальт менял оттенок.





Гарри ждал в машине. Она приказала ему остаться, он остался, и это ей нравилось: он умел подчиняться, когда понимал причину.





— Мам, — сказал он через приоткрытое окно, — если они войдут, их уже не выгнать.





— Знаю.





— И ты всё равно бросаешь свиток.





Реджина повернула голову. В свете фар её лицо казалось вырезанным из чего-то твёрдого.





— Голд вернётся, — сказала она. — Он всегда возвращается, и он вернётся не один. Я могу либо ждать, пока меня поставят перед фактом, либо оказаться внутри их компании раньше, чем они соберутся. У меня для этого есть подходящая биография.





— Ты собираешься играть Злую Королеву.





— Мне не придётся играть, — сказала она, и это прозвучало устало. — Мне придётся вспомнить.





Свиток пролетел через границу, ударился о гравий и распустился в воздухе облаком серебристой пыли. За чертой из ниоткуда возник силуэт машины — длинный, белый, с хромированной решёткой, — и, разрезая фарами дождь, дальний свет двинулся вперёд.





***





С Чернобогом справились в шахте номер пять, на следующую ночь.





План принадлежал Круэлле, и в нём было одно приличное зерно: демон охотится на сердце, значит, его можно тянуть за сердце. Урсула объяснила остальное — Чернобог обязан завершить охоту, иначе рассыпается; загони его в замкнутое пространство с одним выходом, обвали выход, и он сожрёт сам себя изнутри за считанные минуты.





Эмму загримировали под приманку, что вызвало у неё истерический смех.





— То есть я иду в дырку в земле, а вы обваливаете за мной потолок? — сказала она, проверяя фонарь. — Прекрасно. Просто чудесно. Я всю жизнь мечтала, чтобы моя работа звучала так глупо.





— Ты выходишь через боковой сброс, — сказала Реджина. — Он в четырнадцати метрах от главной галереи, я его расчистила утром лично, руками, между двумя совещаниями по канализации.





— А если оно быстрее меня?





— Тогда я буду очень много кричать, — сказала Реджина, — и всё равно тебя вытащу. Не потому, что ты мне нравишься.





— Взаимно.





Гарри стоял на выходе из третьего штрека с двумя ржавыми вагонетками и держал их в воздухе на пятнадцати сантиметрах над рельсами. Это было тяжело. Не как заклинание — заклинание либо получается, либо нет, — а как держать на вытянутых руках два мешка цемента, чувствуя каждую секунду. По вискам текло, левое плечо начало дёргаться. Он дышал, как учила Эмма на пробежках: четыре шага вдох, четыре выдох.





Демон прошёл в двух метрах от него. Гарри увидел вблизи, что тело у Чернобога не сплошное — сквозь дым внутри проступало что-то вроде рёбер, и от него шёл холод, сухой, без инея. Крылья задели опорную стойку, стойка треснула.





— Сейчас! — заорала Эмма из галереи.





Гарри швырнул вагонетки. Они вошли в узкий проём, встали поперёк и заклинили породу, а через полсекунды Реджина ударила багровым пламенем в свод. Грохот пошёл по всей шахте, пыль выдавило в лица, Крюк рванул Гарри за капюшон назад так, что тот приложился спиной о стену. Из-под завала полминуты доносился рёв — сухой, злой, — потом что-то щёлкнуло, как раскушенный орех, и стало тихо.





Эмма выбралась через боковой сброс с ободранными ладонями, села на землю и долго не могла отдышаться.





— Оно на меня смотрело, — сказала она. — Оно на меня смотрело и было довольно. Понимаете? Оно выбрало меня и было довольно.





Круэлла, стоявшая в стороне под зонтом, который держала Урсула, лениво захлопала в ладоши.





— Дорогуша, я бы на твоём месте не принимала это как оскорбление. Это комплимент от специалиста.





***





Голд перешёл границу через двое суток, ночью, пешком, со стороны старой лесовозной дороги. Урсула ждала его в двадцати метрах внутри с термосом. Он сделал первый шаг за черту — и остановился, потому что боль в груди отпустила разом, как отпускает зубная, когда врач ставит укол. Он постоял так с полминуты, положив ладонь на грудину, и вдохнул полной грудью, глубоко, до самого низа.





— Работает? — спросила Урсула.





— Работает, — сказал Голд. — Дорогуша, я хочу, чтобы вы обе понимали одну вещь. Пока никто в этом городе не знает, что я вернулся, у нас есть свобода. С того дня, как узнают, у нас будет только скорость.





Он пошёл вперёд, и трость впервые за шесть недель постукивала по земле не как костыль, а как деталь костюма.





***





Правда вылезла в среду, в кухне у Мэри Маргарет и Дэвида, между вымытой посудой и остывшим чаем.





Гарри оказался там случайно: Реджина отправила его отдать Дэвиду ключ от гаража мэрии, где хранились генераторы, а Генри увязался за компанию и залез в холодильник за йогуртом. Эмма вошла через минуту после них — без куртки, с мокрыми волосами, с тем лицом, по которому Гарри давно научился читать: человек уже всё знает и пришёл только за подтверждением.





— Круэлла сегодня утром спросила меня одну вещь, — сказала Эмма. Голос у неё был ровный и очень тихий. — Она спросила: «Милочка, а тебе родители рассказывали, откуда взялась твоя чистая душа?» И потом извинилась и сказала, что перепутала, что у неё всегда так с датами.





Мэри Маргарет поставила чашку. Она поставила её слишком аккуратно, и вот эта аккуратность выдала всё раньше слов.





— Эмма...





— Мам. Что вы сделали?





Дэвид сел. Он вытер ладони о джинсы, потом сцепил их между колен, и Гарри увидел, как у взрослого мужчины дрожит подбородок.





— Нам сказали, — начал Дэвид, — что ты родишься с потенциалом к великому свету и к великой тьме. Тьму можно было изъять. Мы... — он запнулся, — мы нашли способ вынуть тьму из тебя до рождения и вложить её в другого ребёнка.





Кухня стала очень маленькой. Генри с йогуртом в руке замер у открытого холодильника, и холодильник пиликал, потому что дверца была нараспашку, и никто его не закрывал.





— В какого ребёнка, — сказала Эмма.





— В яйцо Малефисенты, — сказала Мэри Маргарет. — Она была беременна. Мы... мы влили твою тьму в её дитя и отправили это дитя в другой мир, чтобы оно не осталось здесь. — Она произнесла это на одном дыхании, как заученную фразу, которую повторяла себе много лет, чтобы фраза перестала болеть. — Мы не убивали его. Мы просто отправили его.





— Вы обменяли чужого ребёнка на мою чистоту, — сказала Эмма.





— Мы спасали тебя!





— Меня тогда не существовало! — Эмма ударила ладонью по столешнице, и чашка подпрыгнула. — Меня ещё не было, мама! Вы сделали это до меня! Вы решили, кем я буду, ещё до того, как я вообще родилась, и заплатили за это чужим младенцем!





Дэвид открыл рот, но у него ничего не вышло.





Гарри стоял у двери и держал в кулаке ключ от гаража так, что зубчики впились в мякоть. Он смотрел на Мэри Маргарет — на женщину, которая проверяла у него тетради по математике, приносила ему на переменах яблоки, потому что решила, что он слишком худой, и один раз всерьёз расстроилась, узнав, что он спит по пять часов. И у него в голове очень спокойно, очень чётко сложилось: они сделали то же самое.





Не похожее. То же самое.





Дамблдор посмотрел на годовалого ребёнка, посчитал варианты и положил его на десять лет в чулан четыре фута на два, потому что кровная защита работала только по адресу Петуньи. Он написал письмо с точным адресом чулана и всё равно ничего не изменил. Он нанял в школу человека с Волдемортом под тюрбаном и разложил на пути к камню испытания ровно по силам первокурсника. Всё логично. Всё во имя света, всё во имя того, чтобы потом было хорошо, и все, кто это делал, спали ночами, потому что взвесили цену и решили, что она разумная.





— Гарри, — тихо сказал Генри, — ты чего.





Гарри понял, что у него светятся предплечья. Тускло, рубиновым, сквозь рукав водолазки. Он выдохнул через нос, поставил внутри ту самую серую плиту, которую освоил в тринадцать за три недели, и свет ушёл.





— Ключ на столе, — сказал он Дэвиду. Голос у него дрогнул на втором слове, и это его взбесило сильнее всего. — Генри, закрой холодильник, он пищит.





Он вышел на крыльцо и сел на верхнюю ступеньку. Дождь кончился, с водостока капало. Через полминуты рядом сел Генри, поставив йогурт на перила.





— Ты сейчас думал про своего старика, — сказал Генри.





— Я думал, что мне пятнадцать и я до сих пор не могу сформулировать одну простую вещь. — Гарри потёр обожжённую ладонь другой рукой; в сырость её всегда тянуло. — Все они уверены, что стоят на светлой стороне. И вот эта уверенность разрешает им абсолютно всё. Мэри Маргарет двадцать восемь лет проверяла тетради и учила детей делиться, и она реально не считает себя виноватой. Она считает, что заплатила приемлемую цену.





— Это страшнее, чем если бы она врала, — сказал Генри.





— Да. — Гарри посмотрел на свои ботинки. — Знаешь, что самое тошное? Я их понимаю. Я сижу тут и понимаю логику. Если бы кто-то сказал мне, что маму или тебя можно спасти таким способом, я бы... — он замолчал. — Я бы хотя бы спросил, сколько это стоит.





Генри повернулся к нему.





— И?





— И это единственная разница между мной и Дамблдором, — сказал Гарри. — Я хотя бы знаю, что торгуюсь.





***





Пещеру под библиотекой Урсула нашла за три дня. Ход шёл от нижнего уровня, где стоял старый лифт, через трещину в кладке — Голд когда-то водил здесь Белль, и Урсула помнила его описание. Внизу, на глубине девяти метров, была сухая каменная камера с плоским выступом посередине.





Круэлла принесла на выступ всё по списку.





Пепел от сожжённого драконьего когтя — тёмно-серый, с крупицами, которые не растирались в пальцах. Чёрная соль в холщовом мешочке. Флакон с кровью морских существ, за которую Урсула не отчитывалась и о которой не говорила. И три личных вещи Малефисенты: сколотый обломок посоха длиной в ладонь, засушенный лист чёрного вьюнка из её сада и погремушка. Плетёная детская погремушка с высохшей внутри горошиной, потемневшая от времени.





— Она сделала это своими руками, — сказала Урсула, глядя на погремушку. — За два месяца до срока.





— Дорогуша, если ты сейчас заплачешь, я уйду, — сказала Круэлла, раскладывая соль по кругу.





Дэвида и Мэри Маргарет вытащили просто. В четверг вечером Круэлла позвонила в участок и сообщила, что видела, как у библиотеки кто-то залез в подвал через люк, и что она, как новая законопослушная жительница, обязана сообщить. Голос у неё при этом был так изысканно скучающий, что Дэвид ей поверил.





Они спустились по железной лестнице с фонарями и без подозрений.





— Здесь, — сказала Круэлла из темноты. — Простите, что я в темноте, тут отвратительно с электричеством.





Урсула взяла Мэри Маргарет со спины — щупальце обхватило её поперёк туловища и подняло от земли раньше, чем та успела вдохнуть. Дэвид развернулся, выхватил пистолет, и Круэлла шагнула в свет фонаря, подняв руки.





— Стреляй, дорогуша, — сказала она. — Только имей в виду: она задохнётся до того, как я упаду.





— Что вам нужно?





— Немного вас. — Круэлла достала из шубы охотничий нож. — Буквально пару капель. Считай это донорством.





Кровь брали с ладони, поперёк, и Дэвид не издал ни звука. Мэри Маргарет вскрикнула, когда лезвие прошло по её руке, — коротко, скорее от неожиданности. Круэлла провела кровью по внутреннему обводу солевого круга, слева направо, замыкая линию.





— Кровь тех, кто отнял ребёнка, — сказала Урсула. Она держала Мэри Маргарет на весу и говорила ровно, почти уважительно. — Ритуал работает только так. Это не жестокость, это симметрия долга. Вы взяли, вы отдаёте.





— Не делайте этого, — сказала Мэри Маргарет. — Она сожжёт весь город.





— Возможно, — согласилась Круэлла. — Но ты первой сожгла её, милочка, а мы всего лишь бухгалтеры.





Она бросила в пепел щепоть чёрной соли и вылила флакон. Потом заговорила — и Гарри, который лежал наверху на бетонном полу подвала, у самой трещины, и слушал через камень, отметил, что формула построена совсем иначе, чем всё, что он слышал от мамы. Никаких длинных фраз. Короткие рубленые слова с задержкой между ними, и на каждой задержке — вдох.





— Кровь взявших. Пепел рождённого. Соль долга. То, что было отнято, вернись цельным. То, что было послано, вернись званым. Малефисента.





Пепел поднялся.





Он поднялся не облаком, а винтом, серым, плотным винтом высотой в человеческий рост, и стал раскручиваться. Пыль внутри круга пошла против часовой стрелки, температура в пещере упала настолько, что дыхание стало видно, и вихрь начал набирать очертания. Сначала — только объём, бесформенный. Потом внутри вихря на секунду встал драконий силуэт: гребень, вытянутая шея, крыло, сложенное по хребту; он оказался слишком большим для пещеры и продавливал стены, оставаясь при этом бесплотным. Дэвид сел на камень, потому что ноги не держали.





Дракон опал. Вместо него на стене выросла тень с двумя рогами — чётко очерченная, при том что света в пещере почти не было, — и тень медленно поворачивала голову, будто впервые за много лет разминала шею. Мэри Маргарет плакала, не издавая звуков.





Тень оторвалась от стены и встала на пол.





Женщина. Высокая, в тёмном платье с высоким воротом, бледная до синевы, с зачёсанными назад белыми волосами. Она пошевелила пальцами, посмотрела на них, потом провела ладонью по своему предплечью, будто проверяя, есть ли кожа. Заметила на выступе плетёную погремушку — и её лицо на секунду перестало быть лицом взрослого человека.





Потом она подняла глаза на Мэри Маргарет.





— Приятно вернуться, — сказала Малефисента.





***





Гарри пришёл домой в половине первого. Он снял ботинки в прихожей, потому что мама узнавала его шаги по звуку тракторной подошвы, и всё равно нашёл её в гостиной: она сидела в тёмно-синем махровом халате, с торчащей ниткой на манжете, и держала стакан сидра, к которому не притронулась.





— Она вернулась, — сказал он.





— Я знаю. Я почувствовала это через полгорода. — Реджина поставила стакан. — Ты был там.





— Я лежал наверху, в подвале, за трещиной. Меня не заметили.





— Гарри.





— Мам, я не полез вниз, — сказал он быстро. — Я взвесил. Двое из них с магией плюс новорождённый дракон, а внизу один выход и девять метров вертикали. Я бы там сдох, и от этого никто ничего не выиграл бы.





Реджина медленно кивнула, и напряжение в её плечах чуть отпустило.





— Хорошо. Садись.





Он сел на пол, спиной к ножке кресла, как сидел последние четыре года, потому что в кресле сидеть было слишком открыто. Некоторые привычки не уходят.





— Я хочу тебе сказать одну вещь, — сказал он в темноту. — До сегодняшнего дня я делил всё на две стороны. Я знал, что Дамблдор дрянь, но у меня внутри всё равно было: где-то есть настоящий свет, где-то есть люди, которые правда честные, просто мне не повезло. А сегодня Мэри Маргарет объясняла своей дочери, зачем она отдала чужого младенца в другой мир, и объясняла ласково. У неё голос был точно такой, как когда она мне на контрольной подсказывала.





— И теперь ты решил, что честных не существует, — сказала Реджина.





— Нет. — Гарри поднял голову. — Теперь я решил, что слово «добро» ничего не гарантирует. Оно ничего не значит само по себе. Значат конкретные поступки конкретных людей в конкретный вечер. Ты в четырнадцать раз мне не соврала ни в одной мелочи. Крюк подарил мне нож, зная, что ты за это выпотрошишь его на причале. Эмма два года будила меня в шесть утра и бежала рядом, когда меня рвало на обочине. Вот это я могу проверить руками. А «сторона света» — это просто вывеска, под которой можно вынести всё.





Реджина долго молчала. Потом наклонилась вперёд и убрала ему со лба прядь, отросшую и упавшую на шрам.





— Я боялась именно этого разговора, — призналась она. — Не того, что ты станешь злым. Того, что ты станешь пустым. Что решишь, будто раз все врут, то и стараться незачем.





— Я так не решил. — Он усмехнулся углом рта. — Я решил, что мне нужен свой список. Короткий. Я не трогаю людей, которые меня не трогают. Я не трогаю тех, у кого нет магии, если они не полезли первыми. Я никогда не сделаю того, что сделал он: не построю чужую жизнь как расходную. И если кто-то придёт за тобой, за Генри или за Эммой, я не буду взвешивать светло это или нет, я просто сделаю то, что нужно сделать.





— Это опасный список.





— Это мой список, — сказал Гарри. — Я его написал сам. Всё, что мне до сих пор давали, писали за меня другие.





Реджина забрала со стола стакан и наконец выпила, залпом, до половины.





— Раньше тебя удерживала наивность, — сказала она. — Она удобная, но её ломают в первый год. Теперь тебя удерживает выбор, который ты сделал с открытыми глазами, зная цену. Такое держится крепче, милый. Мой единственный совет: перечитывай свой список раз в год. Я свой в двадцать три перестала перечитывать, и через десять лет у меня в подвале стояло хранилище с чужими сердцами.





Гарри прислонился головой к её колену.





— Мам.





— Что?





— Я не превращусь в тебя.





— Я знаю, — сказала Реджина. — Я слишком хорошо это организовала.





Глава 23. Ментальная крепость


Свинцовую камеру в подвале особняка Реджина строила для себя. Три метра на четыре, стены обшиты листами свинца в шесть миллиметров, поверх — фанера, крашеная серой краской, чтобы не было видно швов. Лампочка на шнуре без абажура. Один стул, привинченный к полу четырьмя болтами, потому что в первый год Реджина этот стул несколько раз швыряла. Зимой здесь держалось около двенадцати градусов, и Гарри приходил в двух водолазках.





С марта по июль они спускались сюда четыре раза в неделю: вторник, среда, пятница, суббота, всегда после восьми вечера, когда Генри садился за уроки и включал наверху музыку так, что через перекрытие доносился только ритм. Реджина ставила на бетонный пол кухонный таймер с механическим циферблатом — сорок минут, ни минутой больше, потому что после сорока у Гарри начинала идти кровь из носа, а она однажды видела, как у человека от перегрузки в ментальной работе лопнул капилляр в глазу, и человек этот три месяца ходил с красным белком.





Гарри завёл под это дело отдельный блокнот, семнадцатый. Разлиновал таблицу в четыре колонки: дата, количество атак, время удержания, результат. В графе примечаний он писал коротко и без прикрас — «пробой на девятой», «дрогнул на запахе», «держал, но потерял счёт времени».





К концу мая в блокноте было двести четырнадцать записей и одиннадцать пробоев. Все одиннадцать — за первые шесть недель.





***





— Садись, — сказала Реджина, повесив пальто на гвоздь у двери. — Руки на колени, ладони вверх. Не сжимай.





— Ты каждый раз это говоришь.





— И буду говорить, пока ты не перестанешь сжимать кулаки. — Она щёлкнула таймером. — Ты выдаёшь себя за секунду до того, как я вхожу. Мышцы работают быстрее твоего барьера.





Гарри разжал пальцы. Обожжённая ладонь легла на колено рубцом наружу, и в холоде подвала рубец начинало тянуть.





— Готов?





— Да.





Она не касалась его. Британская школа, насколько Гарри понял из фильмов и из собственного опыта на первом курсе, шла через глаза: Снейп смотрел в упор, и это было похоже на то, как кто-то влезает через входную дверь, звеня связкой ключей. Реджина работала иначе. Она заходила через воздух между ними, через температуру кожи, через то, как человек дышит. Ни взгляда, ни слова, ни жеста — просто в какой-то момент в голове появлялось то, чего ты не звал.





Первым всегда шёл чулан.





Щелчок наружного засова — не громкий, тихий, металл о металл. Запах пыли и стирального порошка «Ариэль», потому что коробка стояла на верхней полке над его матрасом. Полоска света под дверью, шириной чуть больше сантиметра, и по ней ходят тени, когда Дурсли идут ужинать. Паук в углу, до которого он однажды дотронулся в темноте.





Гарри сидел с открытыми глазами и держал перед этим серую плиту.





Он придумал её в тринадцать, за три недели, и первое время это была именно плита — кусок бетона, который он ставил в проходе и упирался в него весом. Плита работала, но требовала усилия, а усилие само по себе было информацией: если человек напрягается, значит, за плитой есть что-то, ради чего он напрягается. К пятнадцати Гарри переделал всю конструкцию. Теперь на месте прохода не стояло ничего. Там была ровная сухая поверхность, отражающая всё, что в неё бросали, и на этой поверхности не находилось ни одной зацепки — ни страха, ни интереса, ни даже скуки.





Чулан ударился в поверхность и вернулся обратно.





Реджина, сидевшая на корточках у стены, коротко дёрнула бровью, потому что запах порошка «Ариэль» она получила в собственную голову.





Дальше она пошла жёстче. Лестница, вид снизу вверх, ботинок Вернона на второй ступени. Дадли, который наваливается всем весом и держит его лицом в ковёр, и ворс лезет в нос. Плита газовой печки, синие кольца пламени, шесть лет, ожог на внутренней стороне предплечья, который потом три дня никто не смотрел.





Ничего.





Потом она вытащила то, чего в его жизни не происходило — фильмы. Каменный зал, арка с колышущейся тканью, человек с длинными тёмными волосами падает в неё спиной, и ткань чуть смещается, и всё. Сириус Блэк, которого Гарри никогда не видел живым, которого он знает по трём часам экранного времени и по одной строчке в справке из Азкабана.





Плита не понадобилась вообще.





— Этого не было, — сказал Гарри вслух, спокойно. — Ему сейчас тридцать шесть, и он в камере на третьем ярусе. Ты показываешь мне сцену, которая ещё не написана.





— Я показываю тебе то, чего ты боишься.





— Я боюсь, что не успею до него добраться. Это другое чувство, мам, и оно у меня в другом месте.





Реджина выпрямилась и потёрла переносицу.





— Хорошо. Восьмая.





Восьмым пошёл смех.





Он был высокий, на выдохе, с придыханием, и обрывался слишком резко для человеческого горла. В фильме Гарри слышал его четыре раза и один раз останавливал плёнку, отматывал и слушал заново, чтобы разобрать, из чего он сделан. Реджина умела воспроизводить звук в чужой голове точнее любых колонок — со всеми обертонами, с шумом воздуха.





Гарри выдержал двенадцать секунд, а на тринадцатой у него дёрнулась левая кисть.





Реджина сразу вышла.





— Что случилось?





— Ничего не случилось. Ставь ещё раз.





— Гарри.





— Ставь ещё раз, — сказал он ровно. — Он смеётся так же, как смеялась Мардж. У неё в горле хрипело на выдохе, когда она рассказывала про породы собак. Мне нужно, чтобы эти два звука перестали лежать рядом.





Реджина посмотрела на него секунды три. Потом села на пол, прислонившись к свинцовой стене, и включила смех снова. И ещё раз. И ещё. На шестом повторе Гарри перестал реагировать кистью, на девятом перестал считать повторы, на четырнадцатом сказал: «Достаточно, оно уже как звук стула по полу».





***





Пробой номер одиннадцать случился в середине апреля, в пятницу, и это была её лучшая работа за все пять месяцев.





Реджина двенадцать минут швыряла в него боль, и всё отскакивало. А потом она сменила регистр целиком.





Гарри увидел кухню на Миффлин-стрит. Утро, окно за спиной, солнце, у мойки стоит она — в тёмно-бордовом халате, том самом шёлковом, — и говорит с ним, не оборачиваясь. Голос ровный, чуть усталый.





«Я подумала и решила, что была неправа. Ты чужой ребёнок из чужой истории. У меня уже есть сын. Собери вещи до вечера, Голд найдёт тебе место».





Поверхность треснула. Гарри почувствовал это физически — как будто в груди резко опустилась вода, — и не успел ничего сделать: изнутри в трещину пошло всё сразу, комом. Слепой ужас, восьмилетний, без слов. Готовность встать и уйти, чтобы не мешать. Мысль, которую он держал заперто с первого года: она передумает, все передумывают, у него не бывает иначе.





Реджина вышла так быстро, что таймер продолжал тикать в тишине.





— Гарри.





Он сидел прямой, руки на коленях, ладони вверх, как приказано. Дыхание нормальное. Только на левом виске у него билась вена, и он это чувствовал, и знал, что она это видит.





— Отработали, — сказал он. — Записываю: пробой на двенадцатой минуте, вектор нестандартный, атака доброжелательным содержанием.





— Прекрати писать в блокноте, посмотри на меня.





— Я смотрю.





— Ты сейчас на меня не смотришь, ты смотришь на точку у меня над плечом. — Реджина подошла и села на пол перед стулом, задрав голову, чтобы он оказался выше. Так она делала, когда ему было одиннадцать и он не выносил, чтобы над ним стояли. — Я не буду больше это использовать.





— Будешь. — Гарри наконец опустил взгляд ей в глаза. — Мам, это единственная дыра, которую нашли за пять месяцев. Если её нашла ты за двенадцать минут, значит, старик найдёт её за десять. У него сто лет практики и очень тёплый голос.





Реджина молчала. У неё дёрнулся мускул на щеке.





— Он не будет говорить, что выгоняет меня, — продолжил Гарри. — Он скажет иначе. Он скажет что-нибудь такое: «мальчик мой, я всегда считал тебя своим», и посмотрит поверх очков, и вот на этом я поплыву, потому что у меня всё держится на одной точке. На тебе. Если ко мне заходят через тебя — я открыт.





— И что ты предлагаешь? — тихо спросила Реджина. — Разлюбить меня, чтобы стать неуязвимым? Такой вариант я уже проходила. Он работает. Он отлично работает, я двадцать восемь лет была абсолютно неуязвимой, а потом сидела в тёмной гостиной с бокалом сидра и думала, поджечь мне город или сначала выпить второй.





— Не разлюбить, — сказал Гарри. — Разделить. Я не могу убрать любовь. Я могу убрать её из зоны, куда лезут.





— Объясни.





Он объяснял двадцать минут, и объяснял плохо, потому что для этого не было готовых слов ни в её гримуарах, ни в тех трёх британских учебниках по окклюменции, которые он помнил наизусть. Смысл был примерно такой: раньше он держал одну поверхность на всё сознание. Теперь он хотел вынести то, что дороже всего, за пределы того помещения, в которое входят. Не спрятать глубже — вообще увести из системы. Оставить в доступной части рабочую копию: сведения, факты, «моя приёмная мать Реджина Миллс, мэр города, у нас нормальные отношения». Проверяемо, скучно, ни к чему не привязано.





— Ты понимаешь, что это значит на практике? — спросила Реджина. — Ты будешь по несколько часов в день держать самое живое, что у тебя есть, отдельно от себя. Люди от такого ломаются.





— У Крюка тридцать лет была одна мысль — как он убьёт Голда. Он мне сам сказал, что под ней ничего не было, пустой трюм. — Гарри пожал плечами. — Значит, человек может годами держать в себе одну вещь и не сойти с ума. Я держу три. Тебя, Генри и то, что я вернусь.





Реджина встала, отряхнула брюки от бетонной пыли и выключила таймер, на котором оставалось девять минут.





— На сегодня хватит. Иди наверх, поешь, у тебя за неделю ключицы опять полезли.





***





Второй навык они начали в мае, и он выяснился случайно.





Гарри пришёл на тренировку с рассечённой бровью — на школьной парковке двое одиннадцатиклассников решили проверить, почему приёмыш мэра ходит с таким лицом. Ничего серьёзного, ссадина и пятно крови на воротнике. Реджина увидела кровь, и в подвале сразу стало теплее градусов на пять, потому что у неё в кистях само собой пошло багровое.





— Имена.





— Мам, я их уложил, — сказал Гарри. — Один сидит с растянутым плечом, второй хромает. Не надо мэрских мер, иначе я в школе стану ябедой.





— Имена, Гарри.





— Не скажу. — Он сел на стул. — Работаем?





Она работала злая, а злая она заходила сильнее и грубее, и в тот вечер Гарри сделал то, чего раньше не пробовал: он не стал держать пустоту. Он выпустил наружу истерику.





Реджина увидела, как её пятнадцатилетний сын складывается. Плечи внутрь, голова вжимается, дыхание рвётся на всхлипы, руки трясутся так, что колотятся об колени. Он начал говорить — быстро, глотая слоги, — что-то про чулан, про то, что не надо кричать, что он всё уберёт, что он больше не будет. Голос сорвался в тонкий детский сип, которого она не слышала от него с двенадцати лет.





Она вылетела из его головы, упала на колени рядом со стулом и схватила его за лицо обеими руками.





— Гарри! Гарри, смотри на меня, ты в подвале на Миффлин-стрит, тебе пятнадцать, я здесь, слышишь...





— Двенадцать сантиметров ниже левого уха, — сказал Гарри её тоном, абсолютно ровно. — Ты наклонилась, у тебя открылась шея, и ты обеими руками занята моим лицом. Если бы у меня в правом рукаве был кинжал Крюка, ты бы уже не говорила.





Тишина держалась секунд шесть.





Потом Реджина отпустила его лицо, села на пятки и очень медленно выдохнула.





— Повтори.





— Что повторить?





— Всё. С начала. — Она смотрела на него так, как смотрела в гримуары Коры, когда находила там незнакомую схему. — Ты сейчас плакал по-настоящему. У тебя были мокрые глаза, у тебя тряслись руки, у тебя был подскок пульса на шее, я видела. И одновременно ты считал расстояние до моей артерии.





— Слёзы настоящие, — сказал Гарри. — Я их не изображал, я их достал. У меня этого добра запасено на десять лет вперёд, мне надо только открыть нужную полку и не мешать. А считает другая часть. Они не связаны, мам. Это как... — он поискал слово и не нашёл, — как когда ты в одной руке держишь чашку, а другой пишешь. Рука с чашкой ничего не пишет, но она же твоя.





Реджина потёрла лицо ладонями.





— Ты понимаешь, что ты сейчас изобрёл?





— Понимаю. Способ соврать человеку, который читает мысли. — Гарри вытер щёку рукавом, и от этого движения ссадина на брови снова открылась. — Мам, они там все построены на одном допущении. Они уверены, что если человек не может закрыться, значит, он открыт. Про третий вариант никто не думает: что человек откроется добровольно и покажет ровно то, что подготовил заранее.





***





В июне это отшлифовали на живых людях, потому что на матери оно уже не работало — она знала, чего ждать.





Эмму позвали в четверг, к Бабуле, к тому времени как раз завезли пирог с бузиной. Она пришла в красной куртке, с рацией на поясе, села напротив и первые двадцать минут ела и рассказывала, как Лерой опять разбил витрину.





Потом Гарри поставил чашку и уронил её.





Не всерьёз уронил — задел, и она поехала по столу, и кофе пошёл на скатерть. Он потянулся ловить, промахнулся, и на этом моменте у него побелело лицо. Он отшатнулся от лужи, сшиб стул и заговорил, не глядя ни на кого:





— Я вытру. Я сейчас вытру, у меня есть салфетки, я не хотел, я правда не хотел... — голос сел, — не надо в чулан. Пожалуйста, я всё вытер.





Эмма перевернула стол. Именно так: она встала, схватила столешницу и толкнула её в сторону, чтобы освободить проход, оказалась рядом с ним за полторы секунды, села перед ним на корточки и заорала на весь зал, чтобы Руби принесла воды и убрала посуду.





— Малявка. Малявка, дыши. Ты со мной, тут нет никакого чулана, я тебе клянусь. Сколько пальцев? Гарри, сколько пальцев?





Гарри выпрямился, поправил свою водолазку и сказал нормальным голосом:





— Три. Извини. Это тренировка.





Зал у Бабули замолчал целиком. У Эммы уходило и приходило лицо: сначала непонимание, потом облегчение, а потом такая ярость, что Гарри инстинктивно отступил на полшага.





— Тренировка, — повторила она.





— Мама сказала проверить на человеке, который меня хорошо знает и любит. Ты знаешь меня четыре года, ты видела, как это выглядит настоящим. Если тебя не удалось обмануть, значит, работа сырая. — Он посмотрел на перевёрнутый стол. — Тебя удалось.





Эмма села на ближайший стул, положила локти на колени и уставилась в пол. Руби подошла со шваброй, посмотрела на них двоих и молча ушла обратно.





— Ты меня сейчас чуть до сердечного не довёл, — сказала Эмма наконец. — Я реально была готова везти тебя в больницу. Я уже прикидывала, куда звонить.





— Знаю. Прости.





— Не извиняйся, у тебя это плохо получается, я слышу разницу. — Она подняла голову. — Мелкий, а ты сам-то как? Вот сейчас, когда ты это делаешь, ты внутри где находишься?





Гарри задумался на несколько секунд, и это была честная пауза.





— Рядом, — сказал он. — Я вижу себя со стороны, слышу свой голос, отмечаю, что он поднялся слишком высоко, поправляю. Как на пробежке, когда ты меня учила считать шаги, а не думать про то, что тошнит.





— Я тебя учила считать шаги, чтобы ты не сдохнул на седьмом километре. — Эмма поднялась и поставила стол на место, с грохотом. — А не для того, чтобы ты научился смотреть со стороны, как ты плачешь. Ты это своей матери сказал?





— Она первая это увидела.





— Тогда я скажу ей отдельно, — мрачно пообещала Эмма. — Потому что вы двое иногда переходите черту, и я, чёрт возьми, знаю, где эта черта, у меня двадцать восемь лет опыта по этой части.





***





С Генри вышло хуже всего, и Гарри сам виноват, потому что не подумал.





Они сидели в комнате Генри, среди разложенных на полу карточек к настольной игре, которую тот собирал уже третий месяц. Генри слушал про тренировки с интересом — он всегда слушал с интересом, задавал точные вопросы и один раз нашёл в схеме барьера логическую дырку, что было обидно и полезно.





А потом он замолчал, повертел в пальцах карточку и спросил, не поднимая головы:





— Чувак, а со мной ты так делал?





— Что?





— Вот это. — Генри положил карточку. — Симулировал. Плакал, когда не хотел. Смеялся, когда тебе было никак. Мы четыре года живём в одном доме, у меня в дневнике за седьмой класс написано, что ты мой брат. — Он всё-таки поднял глаза, и они были красные. — Я сейчас сижу и понимаю, что не смогу проверить. Никогда. Ты научился так, что даже Эмма не поняла.





Гарри открыл рот и обнаружил, что у него нет заготовленного ответа. Он ответил медленно, подбирая:





— Один раз делал. В марте прошлого года, когда я вернулся с причала с разбитым ртом, а ты спросил, больно ли. Я сказал, что нормально, и сделал лицо, что нормально. Было больно, у меня зуб шатался четыре дня. — Он потёр обожжённую ладонь. — Больше не делал.





— А сейчас?





— Сейчас — нет.





— Докажи.





— Я не могу доказать, — сказал Гарри. — У меня нет способа. Могу только сказать, как это устроено у меня внутри, а ты решишь, верить или нет. Я держу тебя за пределами той части, куда лезут. Тебя, маму и одну мысль про Хогвартс. Если я начну использовать против тебя то, что я тренирую в подвале, мне придётся втащить тебя внутрь, в рабочую зону. Тогда через тебя ко мне зайдут. — Он посмотрел на разложенные карточки. — Мне это невыгодно, чувак. Я тебя не трогаю не потому, что я хороший. Мне просто дорого.





Генри рассмеялся, как-то криво, вытер глаза тыльной стороной ладони и сказал, что это самое отвратительное и самое убедительное объяснение любви, какое он слышал в жизни.





— И вот такое я приму, — добавил он. — Если бы ты сейчас сказал что-нибудь красивое, я бы решил, что ты меня обрабатываешь.





***





Разговор о том, зачем всё это, случился в июне, в подвале, между девятой и десятой атакой.





Гарри сам его начал. Он спросил напрямую:





— Мам, ты готовишь из меня шпиона?





Реджина как раз пила воду из бутылки. Она опустила бутылку и вытерла губы большим пальцем.





— С чего ты взял?





— Потому что всё, что мы делаем, ложится в один профиль. Симуляция эмоций, ложные слои, контроль пульса, умение выглядеть слабым. Ты сама сейчас работаешь под прикрытием у Круэллы и Малефисенты, ты ходишь к ним пить и делать вид, что тебе с ними интересно. Я вижу, как ты возвращаешься. У тебя после каждого такого вечера правое веко дёргается.





Реджина села на пол, вытянув ноги, и это уже было ответом: она садилась так только когда собиралась говорить долго и не сверху.





— Слушай меня внимательно, потому что я повторю это один раз и потом буду ссылаться. — Она подняла на него глаза. — Я не делаю из тебя шпиона. Я не собираюсь никуда тебя внедрять, ни к Голду, ни к феям, ни к твоему старику. У меня для этого есть я сама, и мне тридцать восемь по документам и намного больше по календарю.





— Тогда зачем?





— Ты должен уметь защищать свой разум, потому что есть люди, которые будут пытаться прочитать тебя, манипулировать тобой, ломать тебя, — сказала Реджина. — Я не хочу, чтобы ты стал марионеткой. Я хочу, чтобы ты всегда оставался собой.





Она сказала это без нажима, обычным голосом, и от этого фраза села тяжелее, чем если бы она её выкрикнула.





— Мою мать читали дважды, — продолжила она после паузы. — В первый раз это сделала колдунья на границе королевства Мидаса, во второй — сама Кора не поняла, кто. И после каждого раза она менялась, Гарри. Не сильно, на два-три градуса. Через двадцать лет из этих градусов вырос человек, который вынул себе сердце и положил в шкатулку, потому что решил, что так удобнее. — Она постучала костяшкой по свинцовому листу за спиной, и звук получился глухой. — Чужая рука в голове никогда не уходит просто так. Она всегда что-то переставляет.





Гарри посмотрел на свои ладони.





— Дамблдор смотрел мне в глаза одиннадцать раз за учебный год. Я считал по фильмам и по своей памяти. Одиннадцать раз, каждый по несколько секунд, и один раз в больничном крыле — долго, я тогда только очнулся, и у меня всё плыло.





— И ты не знаешь, что он там переставил.





— Не знаю, — сказал Гарри. — Вот это самое поганое чувство из всех, какие у меня были, включая чулан. Я не могу проверить, какие мои желания мои. Я хочу вернуться в ту школу — это я хочу или он положил? Я жалел Квиррелла на первом курсе — это моё?





Реджина встала, подошла и положила ладонь ему на затылок. Она делала это, когда хотела успокоить его нервную систему через контакт, но сейчас никакой магии в ладони не было, просто тёплая рука.





— Проверить нельзя, — сказала она. — Зато можно сделать так, чтобы после тебя больше никто не переставлял. Начиная с этого года — никто. Включая меня.





— Ты в моей голове по четыре раза в неделю.





— По твоему приглашению, в помещении, куда мы оба спускаемся добровольно, с таймером на сорок минут, — сказала она. — И я ни разу ничего не двинула. Проверяй меня, кстати. Это тоже часть работы: ты обязан подозревать своего учителя. Я в своё время не подозревала, и мне для урока понадобилась мёртвая лошадь и четырнадцать лет.





***





Вино она открыла двадцать шестого июня, в четверг, без повода.





Гарри спустился на кухню в половине десятого, потому что услышал характерный звук — Реджина достала из буфета бокал на длинной ножке, а такие бокалы в этом доме появлялись раз в полгода. На столе стояла бутылка с потемневшей этикеткой, «Château» и год, который Гарри не разобрал.





— Садись, — сказала Реджина. — Сидр в холодильнике, налей себе сам, у нас праздник.





— Какой?





— Двести четырнадцать подходов и ноль пробоев за три месяца. — Она вытащила пробку, и пробка вышла с мягким звуком. — Я сегодня пять раз входила в тебя, включая ту дрянь с кухней и халатом. Ты держал. Ты держал так, что я увидела собственную мать в собственных воспоминаниях, потому что твоя поверхность вернула мне мою же атаку.





Гарри достал бутылку сидра, налил себе почти до края и сел напротив.





— Я знаю, я почувствовал отдачу.





— Ты не почувствовал, — сказала Реджина. — Ты её сделал. Прекрати скромничать, это тебе не идёт и звучит фальшиво. — Она отпила и на секунду закрыла глаза. — Такого в Британии нет. Я читала три их учебника, которые ты пересказал, там всё построено на волевом подавлении: очисти разум, отгороди эмоции, повторяй, пока не сдохнешь. Взрослые люди годами добиваются того, чтобы просто закрыться. Ни один из них не догадался сделать зеркало.





— Может, догадался, но не написал.





— Может. — Она поставила бокал. — Хочешь послушать историю? Настоящую, не ту, что рассказывают в этом городе.





— Про кого?





— Про мою мать и короля Леопольда, — сказала Реджина. — Про то, как за одиннадцать месяцев женщина из мукомольного дома села за королевский стол, никого не убив.





Гарри поставил стакан и подобрался. Реджина заметила это и усмехнулась.





— Итак. Леопольд был вдовец, у него была дочь одиннадцати лет, вдовье горе и очень плохо устроенное казначейство. — Она говорила негромко и ровно, как рассказывают о деле, а не о былом. — В королевстве все считали его добрым. Он действительно был добрый: он отменил порку за долги, кормил сирот два раза в неделю на дворцовой площади и лично разбирал жалобы по вторникам. И при этом он тринадцать лет не подписывал бумагу о наследовании земель для младших сыновей, потому что не хотел ссориться с двумя герцогами. Из-за этой неподписанной бумаги в год умирало людей больше, чем от порки, которую он отменил.





— Он знал?





— Ему сказали трижды. — Реджина покрутила бокал за ножку. — Первый советник сказал ему это на совете, и Леопольд ответил, что вопрос слишком сложный и нужно подождать более удобного времени. Запомни эту формулировку, Гарри, ты её ещё услышишь в кабинете с фениксом.





Гарри коротко кивнул. Он не притронулся к сидру.





— Кора вошла к нему не через дверь, — продолжила Реджина. — Она вошла через кухню и через долг. У Леопольда был распорядитель двора, человек по фамилии Хеверли, у которого имелась одна страсть — карты. Он проиграл в двух домах сумму, равную трёхлетнему содержанию. Кора выкупила его расписки — не все, три из пяти, — и явилась к нему с ними в руках. Она не потребовала ничего. Она положила расписки на стол и сказала: «Возьмите. Мне нужно только, чтобы вы иногда рассказывали мне, чем расстроен король». Через месяц он уже приходил сам.





— И это всё?





— Это девять десятых. — Реджина откинулась на спинку стула. — Дальше проще: она знала, чем он расстроен, раньше самого короля. Знала, что дочь плохо спит и просит няньку рассказывать про мать. Знала, что у Леопольда болит правое колено на погоду и он не признаётся лекарям. Знала, кто из герцогов на охоте назвал его слабым и при каких свидетелях. — Она щёлкнула ногтем по бокалу. — Через одиннадцать месяцев Леопольд был уверен, что моя мать — единственный человек при дворе, который понимает его. Он сам это сказал ей за столом при сорока гостях. Понимаешь механизм?





— Она не убеждала его, — медленно сказал Гарри. — Она просто оказывалась рядом ровно в тот момент, когда ему было хуже всего, и всё. Он сам достроил остальное.





— Именно. — Реджина посмотрела на него с тем выражением, которое пыталась спрятать все пять месяцев и которое всё равно пробивалось: восхищение, смешанное со страхом. — Дворцовые перевороты не делаются на мечах, милый. Мечи нужны последние двадцать минут, когда всё уже решено. Всё остальное — это кто чей долг держит, кто кому наливает, кто первым узнаёт плохую новость и в какой формулировке. Я взяла престол в двадцать один год, и за три первых месяца моего правления погиб один человек — начальник дворцовой стражи, и то он был пьян и упал с лестницы сам, без всякого моего участия. Остальных я просто пересадила. У четверых поменяла помещения так, чтобы они не могли встретиться без свидетелей. Двоих отправила решать очень важный и очень длинный вопрос с границей.





Гарри слушал, и в голове у него сама собой чертилась схема, знакомая до тошноты: большой зал, четыре стола, преподавательский помост, кабинет на седьмом этаже, ключи, письма, право переписки, право доступа в архив, три человека, которые ставят подписи на всех бумагах школы.





— В Хогвартсе двадцать восемь взрослых, — сказал он вслух. — Считая привратника, целителя, библиотекаря и всех деканов. Двенадцать советов попечителей в год. И один человек, который совмещает директорство, место в Визенгамоте и главенство в Ордене.





Реджина медленно поставила бокал.





— И вот теперь я начинаю понимать, зачем на самом деле мы сидим в подвале, — сказала она. — Ты не барьер отрабатывал. Ты готовился к вторникам.





— К вторникам?





— К дню, когда он лично разбирает жалобы, — сказала Реджина. — У добрых правителей всегда есть один день, когда их можно застать за стойкой собственных принципов. И знаешь, что интересно? Люди вроде Леопольда и вроде твоего старика ломаются не от нападения. Они ломаются, когда кто-то приносит им их собственную бумагу с их собственной подписью.





Гарри допил сидр в три глотка и поставил стакан вниз донышком, аккуратно.





— У меня есть его собственная бумага, — сказал он. — Письмо. «Мистеру Г. Поттеру, чулан под лестницей, дом четыре, Тисовая улица». Оно у меня в сейфе, во втором конверте, с оригинальной печатью. Перо самопишущее выводит адрес автоматически по факту проживания ребёнка, я это проверил по «Истории Хогвартса», глава про приёмную книгу. Значит, книга писала «чулан» одиннадцать лет подряд, каждый год, с моего дня рождения. Кто-то это читал. Кто-то ставил галочку.





Реджина долго молчала. Потом налила себе второй бокал и, помедлив, плеснула Гарри в его стакан немного вина — на два пальца, не больше.





— Один раз, — сказала она. — За то, что ты хранишь конверт, а не жжёшь его.





***





За неделю до его дня рождения тренировки прекратились сами.





Реджина попробовала войти в четверг и в субботу и оба раза вышла через полминуты, потому что делать там было нечего. Она сказала это прямо: пробить он теперь может кто-то с ресурсом, который ей не под силу, и оттачивать дальше в подвале бессмысленно, дальше только практика на настоящих противниках.





В пятницу вечером Гарри стоял в ванной на втором этаже и вынимал линзы.





Он проделывал это по одному и тому же порядку четыре года: сначала правый, минус пять, потом левый, минус четыре и три четверти, с цилиндром на астигматизм; жидкость в контейнер, крышки затянуть до щелчка. После этого мир превращался в набор пятен, и человек в зеркале терял границы.





Гарри наклонился к самому стеклу, до сорока сантиметров, чтобы что-то разглядеть.





Ему смотрели в лицо. Метр восемьдесят два — он измерялся в мае, у стены на кухне, карандашом; на этой стене остались шесть отметок с датами, первая из них на двадцать три сантиметра ниже. Плечи в тёмной водолазке, прямая спина, привычка стоять прямо, которую четыре года ставила Реджина, шлёпая его между лопатками каждый раз, когда он сутулился. Волосы отросли и зачёсаны назад, и шрам открыт полностью, тонкий, побелевший, с расщеплением на конце. Брови сдвинуты, и взгляд из-под них тяжёлый, оценивающий; так смотрит человек, который заходит в помещение и первым делом считает выходы.





Он подумал, что этот парень в зеркале точно смог бы. Управлять — вести людей, распределять, ставить условия. Он умел держать чужую голову, умел просчитывать по девять шагов вперёд, знал по именам все двадцать три манипуляции старика и написал их в блокнотах от руки. Полгода назад в лесу у седьмой мили он остановил сердце человеку взглядом и потом двадцать минут блевал у сосны — и всё равно остановил.





Гарри стоял и ждал, что ему станет страшно от себя. Этого не произошло.





Он вспомнил, как в тринадцать сжёг проклятый осколок в своей правой ладони и как через неделю Генри пришёл к нему в комнату в три часа ночи, сел на пол и просто сидел там, не говоря ни слова, до утра. Вспомнил надпись, которую Реджина сделала на первой странице альбома, где не было ни одной его детской фотографии, потому что их не существовало: «Ты — мой сын по моему собственному выбору. И где бы ты ни был, твой дом здесь». Вспомнил старую куртку Эммы, пахнущую машинным маслом, и то, как она бежала рядом с ним по обочине в четыре утра под дождём, дыша так же тяжело, как он.





Из отражения на него смотрел человек, прошедший через десять лет чулана, через межпространственную пустоту, через ледяных големов и через две смерти в хвое у седьмой мили. И этот человек всё ещё разговаривал по вечерам с братом про настольную игру, всё ещё носил в кармане список из четырёх пунктов, написанный собственной рукой, и всё ещё вставал в шесть утра, потому что обещал.





— Ты не монстр, — сказал он отражению вслух, негромко, и услышал, как глупо это звучит в кафельной ванной. — Ты просто больше не удобный.





За стеной Генри включил музыку и тут же сделал тише, потому что мама уже дважды за вечер стучала в дверь. На первом этаже щёлкнул выключатель. Реджина обходила дом перед сном, как всегда, проверяя окна на первом этаже, все семь, включая то, которое не открывалось с восемьдесят девятого года.





Гарри выключил свет в ванной и пошёл к себе, шагая по памяти, потому что без линз лестницу он всё равно видел плохо, зато знал, что восьмая ступенька скрипит у левого края.





В комнате он вытащил из-под матраса семнадцатый блокнот, открыл на чистой странице и записал столбиком, крупно, чтобы читалось и без линз:





Что я привезу с собой в первый же день. Первое — конверт с адресом чулана, оригинал, печать целая. Второе — двенадцать листов с датами и суммами по трём попечительским советам, где решался вопрос о моём опекунстве, копии добыты через маму, канал не раскрывать. Третье — расписание сорок первого года, где стоит фамилия человека, которого взяли на должность после того, как он год провёл там, где его никто не мог найти. Четвёртое — имена тех, кому наливали чай.





Он подчеркнул последний пункт дважды.





Разрушать в этой школе он ничего не собирался. Ему хватило бы, чтобы двадцать восемь взрослых прочитали то, что написано на его бумагах, своими глазами, при свидетелях, в четырёх экземплярах, и не смогли потом сказать, что вопрос слишком сложный и нужно подождать более удобного времени.





Гарри убрал блокнот, лёг и лежал минут пять с открытыми глазами.





Внизу Реджина проверила последнее окно и погасила свет в холле. Стало тихо, только за окном на Миффлин-стрит проехала машина шерифа — Эмма делала объезд в одиннадцать, потому что после возвращения Малефисенты она перестала спать нормально.





Город, который тридцать лет стоял под проклятием и в котором не сработал ни один счастливый конец, сделал из него человека, за которым можно встать спиной. И через год с небольшим этот человек собирался вернуться в замок с четырьмя факультетами, привезти туда четыре пункта из блокнота и посмотреть, что останется от великой педагогической системы, когда с неё снимут доброе освещение.





Он повернулся на бок и уснул быстро, за четыре минуты, как приучил себя ещё в тринадцать.

p.s Напишите как вам глава.





Глава 24. Игла протыкает небо


Четырнадцатое августа тысяча девятьсот девяносто второго года, четверть двенадцатого вечера. В круглом кабинете на седьмом этаже западной башни горело шестнадцать свечей из восемнадцати — две прогорели ещё в сумерках, и никто их не заменил, потому что человек за дубовым столом не любил, когда в кабинет входят без вызова.





Альбус Дамблдор сидел неподвижно уже сорок минут. Перед ним лежал развёрнутый лист пергамента шириной в две ладони, расчерченный на клетки по числу прошедших суток. В каждой клетке стояла дата и рядом — короткая пометка чернилами. «16.07 — обрыв. Нора, камин, 19:42». «17.07 — сеть чиста, следов нет». «19.07 — Кровный Резонанс, отриц.». «22.07 — Тисовая». В двадцать седьмой клетке было написано одно слово: «Гринготтс». Двадцать восьмая и двадцать девятая пустовали, и двадцать девятая была сегодняшней.





Тот, кто видел директора Хогвартса на пирах, в лиловой мантии с вышитыми звёздами, с пакетиком лимонных долек в рукаве, не узнал бы его сейчас. Свечи стояли низко, и свет шёл снизу вверх, вытягивая на лице каждую морщину. Кожа под глазами обвисла и потемнела. Борода была расчёсана, потому что он расчёсывал её из привычки, а вот левый рукав мантии носил на себе три пятна от чернил и одно жирное — от воска. Губы он держал сжатыми, и от этого рот превратился в прямую линию.





Слева от стола, на трёх приставных столиках с точёными ножками, работали четырнадцать серебряных приборов. Их собирали и настраивали в течение одиннадцати лет, начиная с ноября восемьдесят первого, и каждый был настроен на один и тот же резонанс — тот, что снимался с бурого пятна на осколке стекла.





Осколок хранился в пробирке, заткнутой пробкой из бука, и лежал в третьем ящике стола. Кусок линзы размером с ноготь большого пальца, минус пять диоптрий, с той стороны, где линзу держал скотч. Мадам Помфри вынула его из брови мальчика девятого ноября прошлого года, после того как метла сбросила его на трибуну. Кровь она вытерла, но не всю — под самой кромкой излома осталось около четырёх миллиграммов. Этого хватило, чтобы настроить резонанс с точностью до седьмого знака.





Одиннадцать лет все четырнадцать приборов работали безупречно. Стрелки держались, дым шёл вверх ровным столбиком, серебряная чашка на весах показывала стабильный вес, и три раза в год Дамблдор сверял их между собой и записывал показания в тетрадь с зелёной обложкой. Тетрадь была исписана на сто девяносто страниц.





Сейчас три прибора стояли мёртвыми, восемь бились в мелкой ровной дрожи и не давали никаких показаний, а два вращались против часовой стрелки. Четырнадцатый, самый старый — тот, что он собрал первым, — выдавал ровный тонкий звон на одной ноте с семнадцатого июля и не замолкал ни на минуту. Двадцать восемь суток. Дамблдор перестал слышать этот звон дней десять назад и вспоминал о нём только тогда, когда переставал слышать вообще всё.





Он взял перо, обмакнул и вписал в двадцать девятую клетку: «Резонанс есть. Направления нет. Профиль изменён».





Вот это последнее пугало его сильнее всего.





Раньше магия мальчика читалась просто. Одиннадцатилетний волшебник, работающий палочкой из остролиста с сердечной жилой дракона, оставляет за собой характерный рисунок: короткие точные толчки с ясным началом и ясным концом, между толчками — ровная линия, потому что палочка удерживает выброс в границах. Так работали все ученики Хогвартса, все выпускники, все члены Визенгамота. Так работал он сам.





С двадцатого июля приборы начали ловить другое. Толчки без начала и конца, длинные, идущие волной, с провалами и всплесками, привязанными к чему-то, чего металл прочесть не мог. Дважды за десять дней амплитуда подскакивала так, что у второго прибора лопнула ось, и его пришлось отставить к камину. Дамблдор сидел и смотрел на эти всплески трое суток подряд, пока не понял.





Мальчик колдовал без палочки. Много, регулярно и на растущей мощности.





Он отложил перо, снял очки-половинки и потёр глаза костяшками. За полстолетия он видел трёх волшебников, работавших без палочки на серьёзных величинах, и всем трём было больше семидесяти. Ребёнок, которого он одиннадцать лет держал в трёх состояниях — недокормленным, необученным и одиноким, — сейчас где-то за границей его собственной вселенной делал то, что в Британии считается работой мастера.





Значит, его там учили. Значит, кто-то нашёл его первым.





***





Двадцать второго июля он побывал на Тисовой улице последний раз.





День выдался тёплый, двадцать четыре градуса, на газоне у четвёртого дома работал разбрызгиватель. Дамблдор стоял у калитки восемь минут, прежде чем позвонить, и всё это время держал левую ладонь на кирпичной кладке столбика — там, где в ноябре восемьдесят первого он закрепил внешний контур.





Контур был мёртв. Не ослаблен, не подтёрт временем — оборван по всей длине, и обрывки чар свисали, как перерезанные жилы. Он проверил трижды, потому что не поверил в первый раз.





Открыла Петунья. Худая женщина в фартуке с утятами, с резиновыми перчатками до локтя, из-за спины у неё пахло чем-то хлорным.





— Вы, — сказала она. Не «здравствуйте», не «кто там». — Я вас узнала по бороде.





— Миссис Дурсль, я войду.





— Не войдёте.





— Войду, — сказал Дамблдор, и голос у него не поднялся ни на полтона, но женщина отступила на два шага, потому что тело поняло раньше рассудка.





Он сел на её кухне на белый стул с плетёной спинкой, положил ладони на столешницу и посмотрел на дверь чулана под лестницей. Дверь была закрыта, и на ней висел латунный крючок, а на крючке — синий поводок, хотя собаки в этом доме не держали.





— Двадцать второе июля, — сказал он. — Шесть суток назад ваш племянник пропал. Я приехал спросить, не появлялся ли он здесь.





— Не появлялся. — Петунья сдёрнула перчатки и швырнула их в раковину. — И не появится. И вот что я вам скажу: если он появится, я не открою. Вернон снимет засов и поставит новый замок, а этот... — она мотнула головой в сторону чулана, — этот я вообще заколочу.





— Вы понимаете, что вы говорите?





— Прекрасно понимаю. — Голос у неё пошёл вверх, сорвался на визг, и на последних словах она уже стояла, вцепившись в спинку стула. — Одиннадцать лет! Одиннадцать лет он жрал за моим столом, ходил в одежде Дадли, ломал мне цветы, и каждый год приходило ваше проклятое письмо! Я не хочу знать, где он. Я не хочу, чтобы его искали. Я отказываюсь. Слышите? Я от него отрекаюсь, забирайте его себе, он ваш, он всегда был ваш!





В этот момент Дамблдор физически почувствовал, как оседает последний внутренний слой защиты. Тонкий звук в стенах, будто где-то в перекрытии лопнула струна. Магия, которую Лили Поттер оплатила своей жизнью и которая держалась только на согласии кровной родственницы принимать ребёнка под свой кров, кончилась в тот момент, когда женщина проговорила это вслух и всерьёз.





Он сидел на белом плетёном стуле в чужой кухне и молчал секунд двадцать.





— Вы только что уничтожили единственную вещь на свете, которая могла бы его защитить, — сказал он наконец.





— И слава богу, — ответила Петунья Дурсль.





Через два дня в доме номер четыре жили другие люди. Мебель осталась, разбрызгиватель работал по расписанию, а Вернон, Петунья и Дадли переехали в Кокуорт, в дом на две спальни, оформленный на подставное имя, под тремя слоями отвлекающих чар. Вернон получил перевод с повышением в двести фунтов, счёл это удачей и не задавал вопросов. Так у Дамблдора появились три недели тишины: пока никто в магической Британии не мог заглянуть на Тисовую и не найти там мальчика, никто не знал, что мальчика нет.





***





Портреты в кабинете дремали, кроме двух. Армандо Диппет в раме над сейфом делал вид, что читает, и переворачивал одну и ту же страницу уже час. Финеас Найджелус Блэк стоял в полный рост, скрестив руки, и смотрел вниз с откровенным удовольствием.





— Двадцать восемь дней, — сказал Финеас. — Или двадцать девять? Я сбился, потому что вы, Дамблдор, перестали разговаривать вслух, а это единственное моё развлечение.





— Двадцать девять, Финеас.





— Двадцать девять. — Портрет качнулся на пятках. — И за двадцать девять дней вы не сделали ровно ничего из очевидного. Не подняли Аврорат. Не заявили в министерство. Не сказали Августе Долгопупс, у которой в Визенгамоте четыре голоса. Даже своей заместительнице не сказали. Директор Хогвартса потерял ученика, и во всей стране об этом знают четыре человека.





— Пять.





— Тем более. — Финеас улыбнулся тонкими нарисованными губами. — Мне это нравится. В моё время так и работали. Скажите честно, вы боитесь позора?





Дамблдор поднял на портрет глаза, и Финеас перестал улыбаться.





— Я боюсь того, что в Албании сидит нечто, у чего осталось меньше веса, чем у мысли, и оно ждёт, — сказал Дамблдор. Голос у него был сухой, ровный, и он не повышал его. — Оно уцелело в восемьдесят первом ровно потому, что заклятие ударило по нему рикошетом от годовалого ребёнка. Пока оно верит, что этот ребёнок жив, растёт и учится, оно сидит тихо и копит силы, потому что не хочет второй раз повторять ту же ошибку. Если оно узнает, что мальчик исчез из этого мира, у него не останется ни одной причины ждать. Ни одной, Финеас. Оно выйдет в ту же неделю.





— И вы полагаете, что двое пророчества — это цепь, а не фигуры на доске?





— Я полагаю, что у меня есть одна связка, которая держит равновесие, и половина этой связки пропала в неизвестном направлении. — Дамблдор постучал ногтем по расчерченному пергаменту. — Всё остальное второстепенно.





Диппет наконец перестал притворяться, что читает.





— Альбус, а мальчик? — спросил он тихо. — Простите старика, я тридцать лет управлял этой школой и всё же спрошу. Вам его жаль?





Дамблдор долго молчал. За окном по стеклу прошёл сквозной ветер, и одна из шестнадцати свечей качнулась и погасла, оставив тонкую нить дыма.





— Мне его жаль с тридцать первого октября восемьдесят первого года, — сказал он. — Это ничего не меняет в расчётах, Армандо. Жалость — плохая арифметика. Я проверял.





***





В без двадцати двенадцать в дверь постучали три раза — коротко, твёрдо, без паузы между вторым и третьим ударом. Так стучала только одна женщина в замке.





— Входите, Минерва.





Минерва МакГонагалл вошла с двумя тяжёлыми папками, прижатыми к груди, в клетчатом халате поверх ночной сорочки и в тартановых тапках, потому что августовской ночью в западной башне держалось четырнадцать градусов. Она положила папки на угол стола, чуть подвинув расчерченный лист, и Дамблдор мягко, но очень быстро вернул лист на место, перевернув его чистой стороной вверх.





— Сорок один, — сказала она. — Сорок один первокурсник на первое сентября. Письма разошлись двенадцатого июля, ответов получено тридцать девять. Двое молчат: девочка из Абергавенни, чьи родители, судя по всему, вообще не поверили сове, и мальчик из Клэпхема. Я поеду к обоим на этой неделе, если вы подпишете разъездную.





— Подпишу. — Он взял перо. — Что-то ещё?





Минерва не ответила сразу. Она открыла вторую папку, повернула её к нему и положила палец на строку.





Это была ведомость второго курса — список тех, кто переходит, с росписью факультетов и старост. Сорок шесть имён. Одна строка была затянута серым: буквы читались, но выглядели так, будто по ним прошлись мокрой тряпкой и не дали высохнуть.





— Поттер, Гарри Джеймс, — прочитала МакГонагалл. — Гриффиндор. Ведомость печатает Книга Приёма, Альбус, она не ошибается с восемнадцатого века. Пятьсот с лишним лет она пишет каждое имя чётко. А тут я третий раз переношу список и третий раз получаю вот это. — Она подняла на него глаза, и в них было очень мало сна и очень много железа. — Что с мальчиком?





— Гарри проводит лето под наблюдением, — сказал Дамблдор.





— Под чьим?





— Под моим.





— Где?





— Минерва.





— Не «Минерва», — отчеканила она, и голос у неё пошёл ниже, а не выше, что было гораздо хуже. — Я тащила его из-под обломков дома его матери. Я одиннадцать лет говорила вам, что эти люди — худшее, что можно было выбрать, и вы одиннадцать лет говорили мне, что так надо. Хорошо. Теперь его имя стирается из книги, которая не стирает имён даже у мёртвых. Мёртвые в ней остаются, Альбус, они просто перестают обновляться, я это видела в тридцать восьмом с Ридом и в семьдесят девятом с двумя Пруэттами. У Поттера имя размывается. Значит, он не мёртв и не жив в том смысле, в каком книга умеет считать. Что произошло?





Дамблдор поднялся из-за стола. Он сделал это медленно, и левое колено, которое ныло с апреля, отозвалось. Подошёл к столику с приборами, положил ладонь на кожух того самого, который звенел, и звон под ладонью на секунду стал глуше.





— Шестнадцатого июля в Норе он вошёл в камин с летучим порохом и не вышел ни в одной точке сети, — сказал он. Каждое слово ложилось отдельно. — Сеть я проверил всю, до последнего частного очага в Хогсмиде, за девятнадцать часов. Его нет в Британии. Его нет на континенте. Артур, по моей просьбе, проверил по министерским журналам сто девять несанкционированных перемещений за ту неделю — ни одно не совпадает по времени. Он вне пределов доступного нам пространства, и это не смерть, и не портключ, и не похищение из известных мне видов.





Минерва села в кресло для посетителей, не глядя, куда садится. Она села жёстко, всем весом.





— Двадцать девять дней, — сказала она. — Вы молчали двадцать девять дней.





— Двадцать восемь из них я работал.





— Вы молчали! — Она хлопнула ладонью по подлокотнику, и это был единственный резкий звук за весь разговор. — Молли Уизли приходила к вам двадцать шестого июля, я видела её на лестнице, у неё было лицо человека, которого уронили в воду. Вы её напоили чем-то, Альбус? Она вышла спокойная. Она вышла улыбающаяся!





— Я дал ей успокоительное.





— Какое?





— Минерва, — сказал он, и в первый раз за вечер в его голосе появилось то, отчего в Большом зале при обращении к нему замолкали четыре сотни детей. — Женщина не спала девять суток. У неё семь своих детей, младшая девочка идёт на первый курс, и она искренне считала, что мальчик исчез из её кухни по её вине. Я убрал у неё вину. Через две недели она сама поймёт, что происходит, и я не буду ей мешать.





МакГонагалл смотрела на него не меньше десяти секунд.





— Вы сейчас говорите со мной так же, как говорили с ней, — тихо сказала она. — Я вас двадцать лет слушаю и знаю эти интонации. Не смейте применять их ко мне.





— Не буду, — сказал Дамблдор. — Идите спать, Минерва. Разъездную я подпишу утром. И перепишите ведомость в четвёртый раз, а если буквы опять поплывут — принесите мне лист, я хочу видеть каждый.





Она встала, забрала одну папку и оставила вторую. У двери задержалась, держась за железное кольцо.





— Он вернётся к первому сентября?





— Я делаю всё, чтобы он вернулся к первому сентября.





— Это не ответ.





— Другого у меня нет.





Дверь за ней закрылась, и лестница проскрежетала, поворачиваясь.





***





На столе, под ведомостью, лежали три письма, которые он за вечер прочитал по два раза каждое.





Первое — из Гринготтса, за подписью управляющего родовыми счетами по фамилии Ранрок. Сухие семь строк: в связи с отсутствием подтверждённых сведений о наследнике рода Поттер в течение месяца банк уведомляет магического опекуна о начале процедуры «Опись и Заморозка», первая ревизия сейфа шестьсот восемьдесят семь — двадцать девятого августа. Тон вежливый до отвращения. Гоблины не ищут детей, они закрывают ведомости, и по их правилам через шесть месяцев тишины наследник считается выбывшим, а имущество идёт по линии ближайшей магической родни. Ближайшая магическая родня по мужской линии сидела в Азкабане, в камере на третьем ярусе, и звалась Сириус Блэк, и никто во всей Британии за одиннадцать лет не поднял вопроса о том, что суда над ним не было.





Второе письмо было от Люциуса Малфоя, на плотной бумаге с водяным знаком, с той приторной формулировкой, которую он отработал за годы: попечительский совет выражает надежду, что вопрос о преподавателе Защиты решён, и полагает уместным обсудить меры по укреплению дисциплины в школе. Ни слова напрямую, а между строк — всё: мы знаем, что у вас проблема, и мы будем ковыряться в ней при первой возможности.





Третье, самое короткое, было от Гилдероя Локхарта, с автографом на обороте и с уточнением, поставят ли в его кабинете зеркало в полный рост.





Дамблдор отодвинул все три. Взглянул на часы над камином — без семи двенадцать — и достал из внутреннего ящика деревянную шкатулку с медной окантовкой.





***





Камин полыхнул зелёным в полночь ровно, и оттуда шагнул человек в чёрной мантии.





Северус Снейп вышел бесшумно, как выходил всегда: сначала перенёс вес на правую ногу, потом отряхнул рукава двумя короткими движениями, потом захлопнул за собой решётку. От него пахло дымом и полынной вытяжкой — той, которую он ставил на медленный огонь в подвале и которую нельзя было оставлять больше сорока минут.





— Вы вызывали.





— Садись, Северус.





Снейп не сел. Он подошёл к столику с приборами, наклонился, посмотрел на восемь дрожащих кожухов и на тот, что вращался против часовой, и его лицо стало ещё более неподвижным.





— Профиль изменился, — сказал он. Голос был низкий, сухой, без всякого вопроса. — Волновая структура. Он колдует без палочки.





— Двадцать пять дней.





— Двадцать пять. — Снейп выпрямился. — Ребёнок, который в июне не мог удержать простое парящее без трёх попыток, теперь работает волной. Вы понимаете, что это означает?





— Что он получил учителя, — сказал Дамблдор. — Я понимаю это шестые сутки.





— Что он получил учителя, у которого система работает без палочек, — уточнил Снейп. — В Британии таких нет. На континенте я знаю два места, где стихийную магию не глушат, — Балканы и одна школа под Кордовой, и обе не смогли бы вытащить мальчишку из камина в Норе. Это не наша география, Альбус. Это вообще не география.





Он всё-таки сел, положив руки на подлокотники — узкие ладони, коричневые пятна от реагентов на подушечках пальцев.





— Что вы узнали за месяц?





— Тринадцать проверенных версий, все закрыты. — Дамблдор перевернул расчерченный лист лицом вверх и придвинул. — Тёмных ритуалов такого рода семь, все требуют физического присутствия и оставляют пепел, пепла в Норе нет. Порталы фиксируются, ни один не совпал. Похищение через камин требует перехвата в узле, узлов на маршруте Нора — Косой переулок четыре, все четыре целы, я лично снимал слепки. Мальчик не переместился в пределах нашего мира. Его выдавило наружу.





— Куда «наружу»?





— В карман, — сказал Дамблдор. — Я склоняюсь к тому, что это устойчивое пространство со своим временем и своими законами. Резонанс идёт постоянно, значит, он там жив, ест, спит и колдует. Направления нет, потому что все наши координатные системы там не работают.





Снейп потёр большим пальцем висок.





— Уизли?





— Молли не помнит вечера отчётливо, Артур помнит только вспышку и то, что решётка камина оплавилась изнутри. Я снял слепок с решётки. Стенка узла проломлена наружу, Северус. Изнутри, в сторону от сети.





— То есть его никто не вытягивал. — Снейп поднял голову. — Он сам проломил.





— Скорее всего, у него был выброс в момент перехода. — Дамблдор снял очки и снова надел, чего не делал никогда прежде при подчинённых. — Одиннадцать лет ребёнок жил в чулане площадью восемь квадратных футов у людей, которые его ненавидели. Всё, что копилось, копилось без единого выхода, потому что ни один взрослый его не учил и не разряжал. И вот в кухне многодетного дома, где хлопают крышками и машут лопатками, у него в один момент вышло всё сразу и пробило пространство. — Он помолчал. — Я это допустил. Я знаю.





Снейп очень медленно повернул голову.





— Вы это допустили, — повторил он. — Одиннадцать лет.





— Северус.





— Я двенадцать лет варю вам зелья и ношу метку на левой руке, и я, чёрт возьми, ни разу не сказал вслух того, что скажу сейчас. — Голос Снейпа не поднялся, он только стал жёстче на согласных. — Письма из этой школы адресуются по факту проживания. Перо выводит адрес автоматически, без участия человека. Я видел приёмную книгу дважды: один раз, когда искал в ней своё собственное имя, второй — в июле восемьдесят первого, когда вы посылали меня за списком.





Дамблдор молчал.





— Одиннадцать раз в год, каждый год, эта книга писала: «Чулан под лестницей», — сказал Снейп. — Вы это читали. Я не спрашиваю, знали ли вы. Я спрашиваю, во что вы это записывали в своих расчётах.





— В допустимую цену кровной защиты, — сказал Дамблдор.





— И как она сработала?





— Она лопнула двадцать второго июля, когда Петунья Дурсль сказала мне вслух, что отрекается от него. — Он выговорил это без выражения. — Одиннадцать лет цены и ноль результата, Северус. Ты услышал ровно то, что хотел, можешь идти пересказывать это моему портрету, когда я его повешу.





В кабинете стало слышно, как в приборах гудит металл. Снейп сидел с прямой спиной, и на его лице ходил один мускул у левого угла рта.





— Она была права, — сказал он наконец, тише. — Лили её терпеть не могла, но она была права в одном: вы всегда выбираете счёт, а не человека. Я тоже так делаю, поэтому имею право заметить.





— Заметил, — сказал Дамблдор. — Теперь работай.





***





Он открыл шкатулку с медной окантовкой и поставил её на середину стола, повернув к Снейпу.





Внутри на подложке из чёрного бархата лежало кольцо. Медное, потемневшее почти до бурого, с широким плоским ободом, размером под мужской указательный палец. По всей внешней поверхности шла гравировка — не украшение, а плотная строка мелких рун, идущих двумя параллельными полосами, и по внутренней стороне тоже.





Снейп наклонился и смотрел на него, не касаясь, около минуты.





— Возврат, — сказал он, читая. — Возврат, привязка, снова возврат... Двойной ход. Что здесь третьим слоем, я не разберу, вы писали не британской школой.





— Пространственная арифметика Гриндевальда, в моей переработке. — Дамблдор чуть развернул шкатулку. — Я сел за это семнадцатого июля вечером и закончил три дня назад. Работа заняла двадцать пять суток, я переливал обод трижды, потому что первые две отливки прогорели на пробном импульсе.





— Портключ?





— Портключ работает по координатам. — Дамблдор положил палец рядом с кольцом, не задевая металл. — Координат у нас нет и не будет. Здесь другой принцип: привязка идёт не к месту, а к ядру мальчика. К его магии. Вот сюда, — он показал на утолщение внутри обода, — впаян осколок его очков с кровью, четыре миллиграмма, тот самый, на который настроены все четырнадцать приборов. Кольцо не ищет точку в пространстве. Оно ищет человека и укладывает носителя туда, где этот человек находится, каким бы миром это ни было.





Снейп выпрямился, и в его глазах впервые за разговор появилось что-то живое — профессиональное, злое любопытство.





— Двухтактный.





— Именно. Первый импульс — переход к нему. Второй импульс — возврат вас обоих сюда, в этот кабинет, в очерченный на полу круг. — Дамблдор указал носком башмака на еле заметную линию перед камином, выложенную серебряной проволокой, вбитой в стык каменных плит. — Я положил её вчера, и она держит выход. Второй импульс уходит только по кодовому слову и только при одном условии: вы должны в момент произнесения держать его за руку либо иметь прямой контакт с его магией. Если вы произнесёте слово, стоя в двух шагах от него, кольцо утащит вас одного, а он останется там же, где был, и уже без всякой возможности вернуться.





Снейп надел кольцо на указательный палец правой руки. Медь села плотно.





— Кодовое слово.





— «Ноктюрн», — сказал Дамблдор. — Одно слово, разборчиво, вслух. Ни в письме, ни в мыслях — вслух.





— Сколько срабатываний?





— Два.





Снейп замер.





— Два всего?





— Два, — сказал Дамблдор. — Осколок один, и крови на нём четыре миллиграмма, больше нигде в этом мире её не осталось. Один импульс сжигает половину привязки. После второго медь рассыпается, и я не смогу повторить работу, потому что материала для настройки не будет. — Он положил обе ладони на стол. — Северус, слушай очень внимательно. У тебя будет ровно одна попытка найти его и ровно одна — вернуться. Ошибка исключена.





Снейп смотрел на кольцо на своём пальце. Он повернул кисть к свету, и руны на ободе поймали пламя свечи.





— Хорошо, — сказал он. — Теперь вопросы, и я задам их все, потому что живым туда идти мне, а не вам.





— Задавай.





— Первое. Куда меня выкинет? В какую точку относительно него?





— Приблизительно на шаг-два от него, — сказал Дамблдор. — Может выйти рядом, может — на расстоянии в несколько ярдов, если между вами будет камень или вода. Я не могу это уточнить, потому что не знаю ни местности, ни законов той реальности.





— То есть я могу появиться посреди улицы, посреди дома или посреди чьей-то спальни. При свидетелях.





— Да.





— Второе. Магия там работает?





Дамблдор ответил не сразу.





— Резонанс идёт устойчиво, значит, магия там есть и она не подавлена. Как будет чувствовать себя наша палочковая система в чужом поле — я не знаю. Возможно, всё пойдёт нормально. Возможно, палочка будет давать откат.





— Прелестно. — Снейп встал, прошёл три шага к камину и обратно. — Третье, и оно главное. Что делать, если он не захочет возвращаться?





— С какой стати ему не захотеть?





Снейп остановился.





— Альбус, вы двадцать пять суток паяли медь и не потратили ни минуты на этот вопрос? — Он произнёс это медленно. — Одиннадцать лет чулан. Одиннадцать лет ваши письма с адресом чулана. Один год школы, где на него сначала охотилось нечто в тюрбане, а потом он в одиннадцать лет вышел один против него в подземелье. Двадцать девять дней он живёт в месте, где кто-то, судя по показаниям вашей же аппаратуры, поставил ему стихийную магию на уровень, которого он тут не достиг бы и к семнадцати. Кто-то его кормит. Кто-то его учит. — Он вернулся к столу. — Я предположу, что этот кто-то с ним разговаривает. И что он ему рассказал за месяц, я не знаю, а вы не знаете тем более.





— Он ребёнок, — сказал Дамблдор. — Ему двенадцать лет. Дети хотят домой.





— У него нет дома, — ровно сказал Снейп. — Вы лично проследили, чтобы его не было.





Дамблдор поднялся. Он поднялся во весь рост, и свечи качнулись все сразу, и в кабинете стало на два градуса холоднее, и портрет Финеаса Найджелуса отступил на шаг вглубь собственной рамы.





— Тогда ты возьмёшь его за руку и скажешь слово, — произнёс он. — Хочет он этого или не хочет. Мне нужен живой Гарри Поттер в этом кабинете до первого сентября. Дальше я разберусь с его желаниями, с его учителями и со всем остальным. Мы не в том положении, чтобы спрашивать согласия у двенадцатилетнего.





Снейп смотрел на него снизу, и лицо у него было такое, будто он взвешивает на аптечных весах что-то очень мелкое.





— Знаете, что самое любопытное? — сказал он. — Вы двенадцать лет учите меня, что человека нельзя ломать через колено, потому что он потом ненавидит того, кто ломал. И вы совершенно правы, я это проверял на себе. А сейчас вы велите мне взять его за руку и утащить силой, и вам даже в голову не приходит, что через пять лет он будет вспоминать не Албанию, а мою ладонь на своём запястье.





— Приходит, — сказал Дамблдор. — Именно поэтому я посылаю тебя, а не Хагрида и не Блэка, будь он на свободе. Тебя он уже не любит, и терять здесь нечего.





Снейп коротко, беззвучно усмехнулся.





— Наконец-то честно. — Он застегнул верхнюю пуговицу мантии. — Четвёртое. Сроки. Когда я иду?





— Не сегодня. — Дамблдор указал на приборы. — Мне нужен момент, когда его резонанс пойдёт на пик. На пике привязка держится втрое надёжнее, и вероятность выйти рядом с ним, а не в трёх милях от него, поднимается до приемлемой. За последние десять дней я насчитал два таких всплеска: двадцать девятого июля в четыре утра по нашему времени и восьмого августа в двадцать три десять. Промежуток десять суток. Если ритм сохранится, следующий будет между семнадцатым и девятнадцатым.





— И я должен сидеть в подвале с надетым кольцом и ждать, пока мальчишка разозлится настолько, чтобы взорвать чью-то мебель.





— Ты должен спать в мантии и держать при себе всё, что понадобится. — Дамблдор пододвинул к нему второй, маленький мешочек. — Здесь три флакона: восстанавливающее, кроветворное и антидот широкого спектра. Флакон в чёрном стекле выпей сам, если поймёшь, что тебя читают. И вот ещё что, Северус. Твоя окклюменция — единственная причина, по которой я вообще спокоен насчёт этой миссии. Ты не должен позволить никому там узнать ни про пророчество, ни про Албанию, ни про метку на твоей руке. Если тебя вскроют — я не хочу, чтобы кто-то в чужом мире получил инструкцию по нашему.





Снейп взял мешочек и убрал во внутренний карман.





— А если он мёртв к моменту перехода?





— Тогда кольцо выбросит тебя в пустое пространство рядом с его телом, и ты вернёшься один, — сказал Дамблдор. — И тогда я тридцать первого августа сяду за этот стол и начну писать письмо в Визенгамот, а восьмого сентября весь мир узнает, что Гарри Поттера больше нет. Что произойдёт после этого, я расписывать не буду, ты сам сообразишь за минуту.





Снейп кивнул. Он шёл к камину и на середине комнаты остановился.





— Одна просьба, — сказал он, не оборачиваясь. — Когда я его приведу, не начинайте с лимонных долек. Он будет злой, испуганный и, судя по вашим приборам, довольно опасный. Ваш добрый дедушка на нём уже не сработает.





— Почему?





— Потому что месяц с людьми, которые его кормят, обычно чему-то учит. — Снейп взялся за банку с порохом. — Даже двенадцатилетних.





Зелёное пламя вспыхнуло и осело, и в кабинете снова стало тихо, только гудел металл.





***





Дамблдор остался стоять посреди комнаты. Он постоял так минут пять, потом подошёл к жёрдочке у окна, где спал Фоукс с головой под крылом, и провёл ладонью по красным перьям на груди. Птица приоткрыла один глаз, посмотрела на него и снова закрыла, ничего не спев.





Он вернулся к столу, взял перо и дописал в двадцать девятой клетке, под первой строкой: «Кольцо передано. Ждать пика 17–19.08».





Часы над камином показывали двадцать пять минут первого — уже пятнадцатое августа. До первого сентября оставалось семнадцать дней. Ведомость МакГонагалл лежала раскрытой, и серая размытая строка на середине листа была отчётливо видна даже при четырнадцати свечах.





В три часа четырнадцать минут ночи Дамблдор, задремавший в кресле, не переодевшись, проснулся от звука.





Звенел не тот прибор, который звенел двадцать восемь суток. Замолчал как раз он — резко, на середине ноты, и от этой внезапной тишины старик и открыл глаза. Зато поднялась игла на четвёртом приборе, том самом плоском, с чашей и натянутым над ней пергаментным кругом, размеченным на триста шестьдесят делений. Одиннадцать лет игла лежала в чаше плашмя и слегка водила вправо-влево.





Сейчас она стояла вертикально. Она поднялась в полный рост, проткнула пергаментный круг ровно в центре и продолжала идти вверх, вытягивая за собой прореху в бумаге, и на её кончике собиралась и никак не срывалась одна серебряная капля.





Дамблдор поднялся из кресла так быстро, как не поднимался лет двадцать. Он взял чашу в обе руки, поднёс к свече и посмотрел на пергаментный круг снизу, потом сверху, потом на четыре других прибора, которые все вдруг замолчали одновременно.





По всем расчётам ближайший пик должен был прийти между семнадцатым и девятнадцатым.





— Раньше, — сказал он вслух, в пустой кабинет, и голос у него сел. — Ты дал мне его на трое суток раньше.





Он поставил чашу, шагнул к камину, схватил горсть пороха — и остановился с полной горстью в руке.





За окном над Чёрным озером стояла плоская августовская темнота. Что именно происходило в этот момент восемь тысяч миль к западу, в маленьком городе штата Мэн, где стояла тёплая июльская ночь и где в белом доме с колоннами по фасаду все давно спали, Дамблдор не знал и узнать не мог. Он видел только серебряную каплю на кончике иглы, которая всё не срывалась.





Дамблдор бросил порох в огонь.





— Северус. Собирайся.





Глава 25. Идеальный выходной


Тридцать первого июля Гарри проснулся в шесть сорок без будильника, потому что уже четвёртый год просыпался в шесть сорок независимо от того, ставил он что-нибудь на телефоне или нет. Полежал минуты две, слушая дом. Внизу гудел холодильник, в трубе на втором этаже перещёлкнул нагреватель, по Миффлин-стрит проехала машина Арчи Хоппера — у неё стучал левый подшипник ещё с зимы, и звук был опознаваемый за квартал.





Он встал, подошёл к окну и открыл его настежь, обеими руками, чтобы рама пошла целиком.





В комнату вошёл воздух. От леса за Тобиас-стрит тянуло разогретой смолой и хвоей, от гавани — солью и чуть-чуть мазутом, потому что у третьего причала со среды стоял катер Смита с открытым моторным отсеком. Тридцать первое июля в Мэне выдалось редким для этого побережья: без тумана, без низких облаков, с чистым небом до самого горизонта, и в семь утра было уже градусов двадцать.





Гарри постоял так минуты три, положив ладони на подоконник. Правая ладонь легла рубцом вниз, и он этого даже не отследил — раньше отслеживал всегда, а последние месяцев восемь перестал.





Комната у него была большая, семнадцать квадратных метров, с двумя окнами. Реджина отдала её ему на второй год, когда он перестал спать в бывшей кладовой рядом с её спальней и перестал вздрагивать, если ночью хлопала дверь. Он тогда полторы недели не мог заснуть от простора и стелил себе на полу, у стены, потому что кровать стояла посреди комнаты. Реджина не сказала ни слова, просто через десять дней передвинула кровать в угол, к стене, и с той ночи всё наладилось.





Сейчас на стене висели три вещи: карта Восточного побережья с булавками там, где они с Эммой бегали маршруты; расписание тренировок, распечатанное и исчёрканное; и снимок с прошлого лета, где Генри с идиотским лицом держит выловленную им треску в тридцать сантиметров, а сам Гарри стоит рядом с очень серьёзным видом. На нижней полке стеллажа лежали семнадцать блокнотов, все пронумерованные, восемнадцатый — начатый, с загнутым уголком.





Он размял плечи, крутанул кистями, три раза присел, чтобы разошлись колени, и пошёл вниз, как был — в свободных чёрных спортивных штанах и тёмной майке. Волосы после сна упали на лоб, и шрам был открыт полностью, тонкий, побелевший. Гарри давно перестал его прятать; в этом городе на него смотрели два раза за пять лет, и оба раза это был приезжий.





На восьмой ступеньке он машинально шагнул к правому краю, потому что левый скрипел. И вот тут, на середине лестницы, с кухни ударил запах — яблоки, корица и разогретое масло, — и Гарри поймал себя на том, что улыбается. Не специально, не для кого-то. Просто лицо само сделало это раньше, чем он успел решить.





***





На кухне работало радио, тихо, на волне из Портленда, где по субботам ставили старый блюз и раз в полчаса читали прогноз для рыбаков.





Реджина стояла у разделочной доски в тёмно-бордовом шёлковом халате, с забранными наверх волосами, и работала с яблоками. Нож лежал в её правой руке, но она к нему почти не прикасалась: держала двумя пальцами за рукоять и вела, а сила шла по кисти вниз, и лезвие само проходило через плод — быстро, ровно, восемь долек с одного яблока, без нажима и почти без звука. Кожуру она снимала иначе: подцепляла край ногтем, и дальше лента сходила сама, целиком, одним витком, и падала в миску, свернувшись пружиной.





Гарри остановился в дверях, чтобы посмотреть. Он умел разбирать чужую работу на составляющие, и здесь было что разбирать. Никаких формул, никаких жестов, никакого произнесённого слова. Всё уходило в запястье и в дыхание: она вдыхала на подъёме ножа и выдыхала, когда лезвие шло вниз, и вот на этих выдохах и работала магия.





В Хогвартсе, чтобы порезать яблоко, полагалось достать палочку, чётко произнести «Диффиндо», сделать взмах на две трети дуги и получить в предплечье короткий толчок отдачи. Гарри помнил, как Флитвик поправлял ему кисть: «Мистер Поттер, вы рубите, а нужно вести». Тогда он не понимал, что имеется в виду. Теперь понимал и видел, что весь этот аппарат из палочек, слов и взмахов существует для того, чтобы человек мог колдовать, не имея никакого отношения к тому, что он делает. Реджина имела отношение. У неё магия шла из того же места, откуда шло раздражение, когда Генри бросал носки у дивана.





— Ты стоишь в дверях уже сорок секунд, — сказала Реджина, не оборачиваясь. — Либо садись, либо иди мыть руки, ты трогал подоконник.





— Доброе утро.





— Доброе. — Она всё-таки повернула голову, и на секунду её лицо стало другим: та самая короткая, спрятанная теплота, которую она никому не показывала дольше секунды. — С днём рождения.





— Спасибо.





— Иди мой руки.





За барной стойкой на высоком стуле сидела Эмма Свон и держала перед лицом развёрнутую «Сторибрук Миррор». Из-за газеты торчала только макушка со светлыми волосами, стянутыми в хвост наспех, и локти в рукавах серой футболки. Красная кожаная куртка висела на спинке стула, рация лежала на столешнице рядом с кружкой, из которой шёл пар.





— С днюхой, малявка, — сказала газета.





— Спасибо, Эмма.





— Не за что. — Страница перевернулась. — Тут пишут, что муниципалитет за полугодие потратил четыре тысячи двести долларов на ремонт одного и того же участка водопровода на Мэйн. Мэр, ты в курсе, что твой город чинит одну трубу третий раз за год?





— Я в курсе, что твой шериф третий год не может найти того, кто гоняет на пикапе по газонам у школы, — ровно ответила Реджина. — Убери локти со столешницы, я вчера её отмывала.





— Она деревянная, ей четыреста лет.





— Ей одиннадцать, и я знаю чек.





Эмма приспустила газету ровно настолько, чтобы посмотреть поверх, и снова подняла. Гарри вымыл руки, вытер их полотенцем и сел на второй стул, немного сбоку, так, чтобы видеть обе двери, — привычка, от которой он не собирался избавляться.





— Вода в заливе шестнадцать, — сказала Эмма из-за газеты. — Прогноз на день двадцать шесть, ветер северо-западный, слабый. Идеальная погода для того, чтобы кого-нибудь утопить.





— Эмма.





— Я про рыбалку, Реджина. Господи.





***





Генри влетел на кухню в восемь минут восьмого — босиком, в растянутой футболке, с приставкой в одной руке и двумя джойстиками во второй. Провода тащились за ним по полу. Восемнадцать ему исполнилось в марте, и за последний год он вытянулся, но всё равно оставался на полголовы ниже брата, чего Гарри в глаза не говорил и в чём Генри никогда не признавался.





— Так, — сказал он с порога. — Реванш. Сейчас. Пока ты не проснулся окончательно.





— Я проснулся сорок минут назад.





— Значит, ты уже устал. — Генри плюхнул приставку на угол стойки и стал распутывать провода. — Мама, где удлинитель?





— В нижнем ящике справа, и не тяни его через проход, я туда хожу.





— У нас праздник, я могу протянуть провод где хочу.





— Праздник у твоего брата, — сказала Реджина, ссыпая дольки в форму. — А сломанная лодыжка будет у меня.





Генри всё-таки пустил кабель вдоль плинтуса, чем заслужил одобрительный кивок, воткнул приставку в старый телевизор, стоявший на кухне для новостей, и сунул Гарри джойстик.





— Правила прежние. Три раунда. Я беру Кена.





— Ты берёшь Кена восемь дней подряд и восемь дней подряд получаешь.





— Потому что я развиваю персонажа, — сказал Генри с достоинством. — У меня концепция.





Первый раунд длился сорок одну секунду. Гарри не двигал плечами, не подавался вперёд к экрану, не издавал ни звука; он сидел ровно, локти на стойке, и его большой палец лежал на кнопке блока. Он не бил первым ни разу. Он ждал, пока Генри начнёт комбинацию, и на второй анимации входил в неё контратакой, потому что за неделю выучил все шесть привычек брата и знал, что после подсечки тот всегда пытается прыжковый удар.





— Да ладно! — заорал Генри. — Ты меня прочитал! Ты снова меня прочитал!





— Ты делаешь подсечку, когда у тебя падает полоса. Всегда. Каждый раз.





— Не каждый!





— Одиннадцать из тринадцати за вчера, — сказал Гарри. — Я считал.





— Ты считал?!





— Малявка, — подала голос Эмма, не отрываясь от газеты, — если ты опять обдуришь моего сына, я лично арестую тебя за мошенничество.





— Это не мошенничество, это статистика.





— Вот с этой формулировкой в участке сидят все, кого я привозила за карточные игры у Бабули.





Второй раунд Генри почти вытянул. Он сменил тактику, зажался в углу, стал отбиваться и трижды подряд пробил там, где раньше не пробивал, и полоса у Гарри просела до четверти. На последних секундах Гарри перехватил его в воздухе, и всё закончилось.





Генри бросил джойстик на стойку и с грохотом откинулся на спинку стула.





— Это нечестно, — сказал он в потолок. — Он не человек. У него рефлексы как у проклятого ниндзя. Мама, ты в курсе, что ты воспитала проклятого ниндзя?





— Генри, — сказала Реджина, ровным голосом, не оборачиваясь от разделочной доски, — в этом доме слово «проклятый» не используется за завтраком. — Она отложила нож и вытерла руки о полотенце. — И передай брату, что его подарок лежит в кабинете, на нижней полке.





Наступила пауза секунды на три.





— Стоп, — сказал Генри, садясь прямо. — Почему «передай»? Он сидит в двух метрах от тебя.





— Потому что мне так удобнее, — сказала Реджина. — Иди уже, я не собираюсь весь день делать вид, что ничего там не лежит.





***





Кабинет находился в дальнем конце первого этажа, за двойными дверями. Там пахло бумагой, старым деревом и слабо — тем яблочным, что Реджина держала в закрытой шкатулке на подоконнике с самого первого года. Книжные полки шли от пола до потолка по трём стенам. На нижней, той, где обычно стояли подшивки муниципальных постановлений за девяностые, сейчас лежал плоский деревянный ящик размером с чемодан для документов, из светлого дуба, с медными уголками.





Гарри опустился на корточки и вытянул его на середину ковра. Генри пристроился рядом, скрестив ноги.





— Открывай.





— Я открываю.





— Ты не открываешь, ты смотришь на него, как на бомбу.





— Я смотрю, есть ли на нём чары, — сказал Гарри. — Мама один раз положила мне в коробку сигнальное плетение, чтобы проверить, замечу ли я.





— И?





— Не заметил. Мне было тринадцать, и я весь день ходил с меткой на затылке, а она мне сказала об этом вечером, за ужином, при Крюке.





Он провёл над крышкой ладонью, левой, чувствуя изменения температуры на коже. Ничего. Тогда откинул медную защёлку и поднял крышку.





Внутри лежали три вещи.





Первая — ключи на кольце, с брелоком в виде куска кожи, потёртого до белизны, с выдавленной цифрой семь.





Вторая — картонная папка на завязках, толстая, сантиметра три.





Третья — конверт, подписанный её почерком: «Гарри».





— Так, ключи! — Генри выхватил кольцо и потряс им. — Чувак. Чувак! Она правда это сделала. Я думал, она передумает, она две недели ворчала, что тебе рано.





— Что это?





— Пикап Майкла Тиллмана, — сказал Генри. — Тот, зелёный, семьдесят восьмого года, который стоял у него в боксе с прошлой осени. Мама выкупила его в мае и заплатила Майклу ещё четыреста сверху, чтобы он перебрал двигатель и поменял тормозные шланги. Я знаю, потому что подслушал, как она с ним торговалась по телефону, и она меня чуть не убила.





Гарри взял ключи. Металл был холодный и тяжёлый, и брелок пах машинным маслом, как куртка Эммы.





Он открыл папку.





Внутри лежали копии документов, подшитые в хронологическом порядке, каждая с оглавлением, написанным её рукой на отдельном листе. Свидетельство об усыновлении с гербовой печатью штата Мэн, дата пятилетней давности. Свидетельство о рождении, оформленное на имя Гарри Джеймса Поттера-Миллса, с настоящей датой — тридцать первое июля. Карточка социального страхования. Медицинская карта на восемнадцать листов, с записями окулиста и с рентгеном правой кисти, который делали после ожога. Табели за пять учебных лет. Ученические водительские права, выданные девятого июня, с его фотографией, где он вышел с непривычно смягчённым лицом, потому что за камерой в этот момент стоял Генри и корчил рожи.





А в самом низу — плотный лист с двумя подписями и нотариальной печатью. Гарри пробежал глазами по строкам и остановился на третьем абзаце.





— Что там? — спросил Генри.





— Завещание, — сказал Гарри. — Её. Переписано в апреле. Особняк, участок и половина её счетов делятся между нами двумя поровну. Тут расписан порядок на случай, если она умрёт или... — он нашёл строчку глазами, — «или окажется вне физической досягаемости на срок более шести месяцев».





Генри перестал вертеть ключи.





— Это она про твоих написала, — сказал он тихо. — Про то, что если её сдёрнут куда-нибудь.





— Или если сдёрнут меня, и она пойдёт следом. — Гарри аккуратно закрыл папку и завязал тесёмки. — Она думает вперёд на два хода дальше меня, и меня это последнее время бесит.





Конверт он открыл, отвернувшись к окну. Внутри был один лист, исписанный до половины. Он прочитал, сложил обратно и убрал во внутренний карман, а карман застегнул.





— Не покажешь? — спросил Генри без особой надежды.





— Нет.





— Ну и ладно, — сказал Генри, вставая и отряхивая колени. — Я всё равно знаю, что там. Она такое пишет всем. Мне на шестнадцать написала на трёх страницах, и я плакал прямо в кабинете, и не говори ей, что я это тебе рассказал.





Гарри посмотрел на брата и понял, что у него самого горят уши.





— Не скажу.





— Отлично. Пошли смотреть машину?





— Пошли.





***





Пикап стоял на подъездной дорожке позади «мерседеса», прикрытый брезентом, который Генри стянул одним рывком. Chevrolet C10, семьдесят восьмого года, тёмно-зелёный, с квадратной решёткой и хромированным бампером в мелких точках ржавчины. Кузов покрасили заново, но не идеально: на левом крыле краска легла чуть темнее. Резина новая, все четыре. Внутри пахло нагретым винилом и тем ароматизатором в виде ёлочки, который Майкл вешал во все машины, что выходили из его бокса.





Гарри сел за руль, положил обе ладони на баранку и посидел так секунд десять. Руль был толстый, обтянутый оплёткой, и правая ладонь легла на него без всякой боли, потому что оплётку кто-то предусмотрительно поставил мягкую.





— Заводи, — сказал Генри с пассажирского сиденья.





— Погоди.





— Чего годить-то?





— Я в первый раз в жизни сижу в машине, которая принадлежит мне, — сказал Гарри. — Дай минуту.





Генри замолчал. Он умел это делать вовремя — редкое качество, за которое Гарри прощал ему и подсечки в файтинге, и вечно валяющиеся у дивана носки.





Двигатель схватился со второго раза, гулко, и весь кузов чуть дрогнул. Стрелка на приборной панели поползла вверх. Из бокового окна дома на них смотрела Реджина, стоя со сложенными на груди руками, и делала вид, что просто проверяет, закрыты ли ворота.





— Гарри, — сказал Генри, — она вчера ночью выходила и сидела в нём.





— Что?





— В два часа. Я вставал за водой и увидел из окна. Она открыла дверь, села на водительское, посидела минут пятнадцать и ушла обратно. Свет не включала.





Гарри заглушил двигатель, и стало очень тихо, только где-то в квартале включилась поливалка.





— Она проверяла, есть ли на нём следящие чары, — сказал он наконец. — Из леса, с той стороны, откуда любят заходить, к дорожке ближе всего.





— Может, и так, — согласился Генри. — А может, она просто сидела в машине своего сына.





***





Кексы Эмма вытащила из своей сумки в половине десятого, и они были в пластиковом контейнере с треснувшей крышкой.





— Так, — объявила она, отодвигая газету и сгружая контейнер на стойку. — Хватит сопливой семейной идиллии. Именинник, дуй за стол, я испекла тебе эти дурацкие кексы, которые ты любишь. — Она щёлкнула крышкой. — И нет, Реджина, они не «суррогат из консервантов», они сделаны из настоящей муки и настоящего масла.





Реджина медленно повернулась от духовки, вытирая руки.





— Ты пекла?





— Я пекла.





— Сама?





— Я стояла у плиты в четыре утра, у меня ожог на запястье, вот, смотри. — Эмма задрала рукав и продемонстрировала розовую полоску сантиметра в три. — Я угробила первую партию, потому что забыла, что духовка у Бабули жарит справа сильнее. Вторая вышла нормальной. Восемнадцать штук.





Реджина подняла одну бровь. Она подняла её медленно и молча, и этого хватило, чтобы Генри заржал в голос и полез в контейнер обеими руками.





— Что? — сказала Эмма. — Что вот это значит?





— Ничего. — Реджина взяла кекс, отломила краешек и попробовала. Жевала она демонстративно долго. — Мука, масло, сахар, разрыхлитель. Ванильный экстракт из бутылки, и, судя по всему, не очень свежий.





— Он у Бабули с рождества.





— Я так и поняла.





— И?





— И вполне съедобно, — сказала Реджина, и вот это в её исполнении означало примерно то же, что у нормального человека — три восклицательных знака.





Эмма села обратно на стул с довольным видом и вытянула ноги.





— Свечи в куртке, — сказала она. — Шестнадцать штук, я считала два раза. Реджина, у тебя есть зажигалка, или мы поджигаем их твоим фирменным способом?





Реджина посмотрела на Гарри.





Он поймал этот взгляд. Она спрашивала не про зажигалку и не про магию, а про огонь вообще, потому что до тринадцати лет он вставал и выходил из комнаты, когда кто-то чиркал спичкой, и потому что первый его нормальный день рождения в этом доме закончился тем, что он ушёл в ванную и просидел там двадцать минут, а свечи потушила Реджина, сказав, что ей самой надоел этот воск.





— Спичками, — сказал Гарри. — Обычными. Я подожгу сам.





***





Пока Эмма расставляла кексы на блюде, а Генри спорил, надо ли ставить все шестнадцать свечей на один кекс, чтобы получилось «эпично», Гарри подошёл к раковине, где Реджина мыла нож и доску.





Он встал рядом, взял полотенце и начал вытирать то, что она ставила на сушилку. Они делали так лет пять, каждый второй вечер, без всяких договорённостей, и в этом молчаливом распределении у него была своя работа: он вытирал и убирал в шкаф, потому что верхняя полка была ей неудобна, а ему — нет.





Из-за спины доносился голос Генри, который доказывал Эмме, что шестнадцать свечей на одном кексе — это вопрос физики, а не эстетики.





— Мам, — сказал Гарри вполголоса.





— М-м.





— Я тут думал. Всё утро, если честно, с шести сорока.





Реджина выключила воду и повернулась к нему, вытирая руки. Она смотрела снизу вверх, потому что он давно перерос её, и от этого у неё в лице всегда появлялась смесь гордости и чего-то похожего на досаду.





— Говори.





— Пять лет назад я думал только про то, как вернуться. — Он поставил вытертую тарелку на стойку и не отпустил её, придерживая пальцами за край. — Я лежал в кладовке рядом с твоей комнатой и составлял в голове списки: кто мне поможет, куда я приду, что скажу директору. Я был уверен, что моё место там, потому что мне так сказали. Мне сказали, что есть пророчество и что я в нём главный, и я это принял, потому что мне было одиннадцать и никто в жизни не говорил мне, что я хоть в чём-то главный.





— И?





— И вот сегодня утром я стоял у окна, — сказал Гарри. — Смотрел на лес. И до меня наконец дошло с той стороны, с какой раньше не доходило. Мне ничего не должны, и я никому ничего не должен. Тот титул, который мне выдали в год и три месяца, ничего не значит. Он значил только для тех, кому нужно было объяснить публике, почему война кончилась. Никто не спрашивал у младенца согласия. Я не подписывался умирать за страну, где я одиннадцать лет спал под лестницей и где ни один взрослый ни разу не приехал проверить, чем меня кормят.





Реджина слушала не перебивая. У неё чуть подрагивала жилка на шее.





— Я не собираюсь спасать Британию, — продолжил он ровно. — Я не собираюсь ложиться под чужое заклятие, чтобы двум старикам было удобнее доигрывать свою партию. Один растит меня с года, второй сидит без тела где-то в лесу и ждёт, и оба уверены, что я — их вещь. Мне на них плевать, мам. Мне правда, по-настоящему на них плевать, и это первый год, когда я говорю это без злости.





— А с чем?





— Со спокойствием, — сказал Гарри. Он поставил тарелку и наконец посмотрел ей в глаза. — У меня в голове стоит стена, которую никто из них не пробьёт, ты сама её проверяла двести четырнадцать раз. У меня в руках магия, которой у них нет в принципе. У меня есть дом, брат, ты, Эмма и человек, который научил меня бить в кадык. Я свободен. Я впервые понимаю, что означает это слово, и оказалось, что оно означает вот эту кухню и запах твоего пирога.





Реджина ничего не сказала. Она стояла, держа полотенце обеими руками, и смотрела на него так, как смотрят, когда боятся моргнуть.





— Но я не идиот, — добавил Гарри тише. — Я знаю, что они не отстанут. Пять лет прошло по нашему счёту, и я не знаю, сколько прошло по их. Возможно, там сейчас август девяносто второго. Возможно, там уже нет никого, кто меня помнит. Но если кто-то из них найдёт способ и придёт сюда — я хочу, чтобы ты знала одну вещь заранее.





— Какую?





— Я не хочу уходить, — сказал он. — Совсем не хочу. Но если они придут — я буду бороться за нас. И я вернусь.





Реджина сделала полшага и обняла его. Обняла крепко, обеими руками, положив ладонь ему на затылок, как делала, когда ему было двенадцать и он не мог заснуть. Он был выше её на голову, и ей пришлось привстать, и она не постеснялась привстать.





— Ты всегда будешь моим сыном, — сказала она ему в плечо, очень тихо, так, чтобы за спиной не услышали. — И я всегда буду ждать тебя дома.





— Мам.





— Молчи две секунды, я не закончила. — Она отстранилась, взяла его лицо в ладони и заставила смотреть на себя. Глаза у неё были сухие, но говорила она с усилием. — Если тебя вытащат, я разберу этот мир на части. Я найду того, кто это сделает, я найду канал, я найду способ, и мне безразлично, сколько это займёт и что от меня останется. Ты это знаешь?





— Знаю.





— Хорошо. — Она отпустила его и снова взяла полотенце. — Тогда иди зажигать свои шестнадцать свечей, потому что Эмма уже третий раз пересчитывает их и один раз сбилась.





— Я не сбилась! — крикнула Эмма от стойки. — Я не сбилась, я просто одну уронила!





***





Свечи ставили на четыре кекса, по четыре на каждый, потому что Реджина наотрез отказалась от плана Генри с одним кексом и шестнадцатью свечами, объяснив, что расплавленный воск в тесте не является ни физикой, ни эстетикой.





Гарри чиркнул спичкой сам.





Он сделал это ровно, с первого раза, и держал пламя, пока оно не дошло до пальцев, и только тогда встряхнул. Шестнадцать маленьких огоньков стояли на четырёх кексах, и от них шёл слабый дымок к потолку, и запах горелого фитиля смешивался с запахом пирога в духовке.





Пять лет назад в этой же кухне ему поставили одиннадцать свечей, и он тогда смотрел на них и думал только о том, что это шутка, что сейчас кто-нибудь засмеётся и всё закончится, потому что дней рождения у него не бывало никогда, а бывало другое: тридцать первого июля Дадли получал подарки за то, что накануне сдал тест по чтению, и Гарри мыл после праздника посуду.





Сейчас он смотрел на огонь и не находил в себе ничего, кроме тепла в груди и лёгкого желания сначала пересчитать свечи и только потом задувать.





— Загадывай, — сказал Генри.





— Я не верю в это.





— Никто не верит. Загадывай.





Гарри вдохнул и задул все шестнадцать одним выдохом, и Эмма зааплодировала так, что рация на стойке подпрыгнула, а Реджина сказала, что если кто-нибудь сейчас уронит воск на её столешницу, праздник закончится досрочно.





Кексы были неровные, с проваленной серединой у трёх из них, слишком сладкие и с крупинками неразмешанного разрыхлителя в одном месте.





Гарри съел четыре.





***





В час дня он поехал на причал.





Ехал сам, впервые, на второй передаче почти всю дорогу, потому что старая коробка требовала привыкания и на переходе с первой на вторую слегка хрустела. Генри сидел рядом и комментировал, Реджина настояла на том, чтобы он взял телефон, а Эмма — на том, чтобы он не выезжал на Мэйн, пока не почувствует тормоза.





Киллиан Джонс, сорока с чем-то лет, ждал их на третьем причале, сидя на перевёрнутом ящике и ковыряя протезом какую-то верёвку. От него, как обычно, пахло ромом, табаком и морской солью в той пропорции, в которой это уже перестало быть тремя разными запахами.





— Ну наконец-то, — сказал он, поднимаясь. — Я тут с одиннадцати. Смотри-ка, приехал на своих колёсах. Твоя мать разрешила тебе руль в шестнадцать? Она бы мне не разрешила и в сорок.





— Она купила его в мае.





— Значит, она думала об этом с зимы. — Крюк сплюнул в воду. — Всё, хватит болтать. Разминка десять минут, потом работаем. У меня для тебя новая гадость.





Разминались на сырых досках, где Гарри отбегал первые круги ещё пять лет назад, спотыкаясь и глотая воздух ртом. Сейчас он прошёл десять минут, не сбив дыхания, и стоял, разводя плечи, пока Крюк объяснял, в чём смысл.





— Смотри сюда. — Мужчина встал в стойку, чуть боком, левую руку опустил. — Ты стал слишком хорош, и это тебя убьёт. Ты слишком быстро читаешь противника, поэтому ты привык, что успеваешь. А теперь допусти, что перед тобой человек, который старше тебя лет на тридцать, дерётся так же грязно, как я, и ещё умеет то, чего ты не понимаешь. Что ты сделаешь?





— Разорву дистанцию и ударю магией.





— И он тебя достанет, пока ты рвёшь дистанцию. — Крюк шагнул вперёд и без предупреждения врезал протезом по касательной, куда-то в плечо, и Гарри увёл корпус на четверть секунды позже, чем следовало. — Видишь? Тебе нужен один приём на случай, когда всё пошло не так. Один. Тупой, короткий и такой, чтобы работал, даже если ты ослеп и оглох.





Следующие полтора часа они отрабатывали именно его: вход в клинч, захват, удар лбом в переносицу и разрыв через бок. Гарри трижды приложился спиной о доски, один раз получил протезом по рёбрам так, что дыхание вылетело целиком, и потом сидел на краю причала, свесив ноги, и восстанавливался, пока Крюк курил рядом.





— Держишь бок?





— Держу.





— Правильно держишь. — Крюк выдохнул дым в сторону. — Слушай, парень. Я тебе кое-что скажу один раз и повторять не буду, потому что терпеть не могу такие разговоры.





— Говори.





— Я знаю, чего ты ждёшь. — Пират смотрел на воду, а не на него. — Ты пять лет живёшь с оглядкой на дверь. Я вижу, как ты садишься за стол, я вижу, где ты ставишь ноги. И я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Когда они за тобой придут — а они придут, я в жизни не встречал никого, кто бы не пришёл, — ты не будешь один. Твоя мать разнесёт полконтинента. Свон возьмёт дробовик и поедет за тобой в любую дыру. Я подниму паруса.





— У тебя нет корабля на плаву.





— Значит, я украду чей-нибудь, — спокойно сказал Крюк. — Мне не впервой.





Гарри посмотрел на воду. По заливу шёл катер, и от него расходились две волны, доходившие до свай через полминуты.





— Спасибо, — сказал он.





— Не за что. С днём рождения, кстати. — Крюк вытащил из внутреннего кармана и бросил ему на колени плоский свёрток в промасленной тряпке. — Держи. Твоя мать это одобрит, что для меня очень непривычно.





Внутри оказался точильный камень — двусторонний, серый с одной стороны и почти чёрный с другой, размером с ладонь, в деревянной колодке.





— Арканзасский, — сказал Крюк. — Мне его продали в Бостоне за сорок долларов, и я торговался восемь минут. Твой испанский клинок ты за три года ни разу нормально не точил, я смотрел, у него на кромке два завала. Хороший нож надо содержать, иначе он тебя подведёт ровно в тот момент, когда ты на него понадеешься.





***





Вечером ели у Бабули, за большим столом у окна, и было их семеро: Реджина, Гарри, Генри, Эмма, Крюк, Дэвид и Мэри Маргарет, которая пришла с домашним пирогом и с очень осторожным лицом.





За полтора года после истории с Малефисентой отношения выправились ровно настолько, чтобы за одним столом сидеть было можно. Гарри с ней разговаривал вежливо и по делу. Он не простил и не собирался; он просто перестал считать это своей проблемой, что оказалось намного удобнее.





Руби принесла лазанью на всех и жаркое отдельно для Крюка, потому что он ел лазанью только под угрозой. Дэвид рассказывал, как утром вытаскивал из канавы на восьмой миле чей-то мотоцикл, и как хозяин мотоцикла клялся, что канава появилась внезапно. Генри спорил с Эммой о том, сколько стоит страховка на пикап семьдесят восьмого года. Реджина дважды поправила Гарри, чтобы он не сидел вполоборота к залу.





В половине девятого Мэри Маргарет пододвинула к нему свёрток в оберточной бумаге и сказала совсем тихо:





— С днём рождения. Это глупость, но я подумала...





Внутри был ежедневник в тёмной обложке, толстый, с плотной бумагой и ляссе.





— Ты всё время пишешь в блокнотах, — сказала она, глядя куда-то ему в плечо. — У тебя они разваливаются, я видела. Этот сшит нитками, он выдержит.





— Спасибо, мисс Блэнчард.





— Мэри Маргарет.





— Спасибо, — повторил Гарри, и назвал её по имени, и она заметно выдохнула.





Он положил ежедневник на колени и подумал, что вот эта женщина отдала чужого младенца в другой мир и при этом искренне переживает, что у него разваливаются блокноты. Люди устроены так, что в них помещается и то, и другое одновременно, и ничего с этим сделать нельзя, кроме как учитывать в расчётах.





***





Домой вернулись около одиннадцати.





Генри уснул на диване перед вторым фильмом, не досмотрев и первого. Реджина накрыла его пледом и пошла проверять окна на первом этаже, все семь, включая то, которое не открывалось с восемьдесят девятого. Эмма и Крюк ушли пешком, споря о том, кто из них в прошлый вторник поцарапал дверцу жёлтой машины.





Гарри поднялся к себе, закрыл дверь и сел на подоконник, спустив ноги внутрь комнаты.





Ночь стояла тихая. Из леса тянуло остывающей смолой, где-то у Тобиас-стрит лаяла собака Марко, коротко и лениво, по три раза с паузами. Он вытащил из кармана конверт, который весь день пролежал застёгнутым, развернул лист и перечитал ещё раз, при свете лампы. Там было девять строк её почерком. Последние две он знал теперь наизусть:





«Тебе шестнадцать. В шестнадцать я поверила чужому плану вместо своего, и мне понадобилось тридцать лет, чтобы это исправить. У тебя есть свой план и своя голова. Не отдавай ни то, ни другое. Дом остаётся домом, даже если тебя в нём временно нет».





Гарри сложил письмо, убрал в ящик стола под блокноты, снял линзы, промыл, закрутил крышки контейнера до щелчка. Мир превратился в набор пятен, и это было привычно и почти уютно.





Он лёг, закинул руки за голову и минуту смотрел в потолок. Пересчитал в уме итоги дня: пикап, папка, точильный камень, ежедневник, восемнадцать кексов, из которых он съел шесть, три падения на доски причала и один пропущенный удар в рёбра, которые к утру нальются синим. Отличный день. Пожалуй, лучший за все пять лет, и он честно позволил себе это признать. Он уснул за четыре минуты, как приучил себя ещё в тринадцать.





Внизу Реджина погасила свет в холле и поднялась к себе. В доме стало тихо, только холодильник вышел на второй цикл и загудел ровнее. За окном над Сторибруком стояла обычная июльская ночь, и ни одна сигнальная нить, натянутая по границе города, не дрогнула.





Глава 26. Треск меж мирами


Подземелья держали температуру одиннадцать градусов круглый год, и в августе это ощущалось острее, чем в феврале, потому что снаружи стояло двадцать четыре и человек входил в кабинет с разогретой кожей.

Северус Снейп спустился от директорской башни за девять минут — по западной лестнице, через галерею, где статуи спали, мимо коридора четвёртого этажа, где на стене сохло свежее пятно от неудачно поставленного заклинания уборки, и вниз, в главный подземный ход. Он шёл быстро и ровно. Внутри правого кулака лежало медное кольцо, снятое с пальца ещё на лестнице, потому что носить его надетым дольше пяти минут оказалось физически неприятно.

Он запер дубовую дверь кабинета на два оборота, потом наложил четыре чары подряд, без слов, одними взмахами. Заглушающее на дверь. Заглушающее на камин. Запирающее на люк в кладовую, которым он никогда не пользовался, но который существовал. И четвёртое, самое важное — «Импертурбабиле» на весь периметр, чтобы ни одна сова, ни один эльф, ни один любопытный портрет не смогли влезть в помещение в течение следующего часа.





Только после этого он положил кольцо на столешницу и разжал пальцы.На меди остался влажный отпечаток его ладони. Кольцо лежало неподвижно, но воздух вокруг него вёл себя неправильно: пыль в двух дюймах над ободом не оседала, а держалась на месте, слегка перебирая, как перебирает над горячей плитой. Снейп положил рядом чайную ложку и подождал. Через минуту ложка сдвинулась на четверть дюйма к кольцу, сама, по гладкому дереву.





— Прелестно, — сказал он вслух, в пустой кабинет.





Он снял мантию, повесил на спинку стула, остался в чёрном сюртуке и закатал левый рукав до локтя. Метка была на своём месте — выцветший до бледно-серого череп со змеёй, плоский, безжизненный уже одиннадцать лет. Снейп смотрел на неё секунд десять и потом опустил рукав обратно, застегнув все три пуговицы на манжете. Если пойдёт конфликт полей, начнётся именно здесь.





***





На подготовку он отвёл себе сорок минут и уложился в тридцать четыре.





Из внутреннего шкафа с двойным замком он вынул шесть флаконов и разложил их на столе в один ряд. Три получены от Дамблдора: восстанавливающее в круглом стекле, кроветворное в квадратном и антидот широкого спектра в чёрном. К ним он добавил свои: два бодрящих на сорок восемь часов и «Костерост» в маленькой плоской фляжке, потому что при выходе из пространственной трубы, судя по всей литературе, чаще всего ломаются рёбра и кости кисти.





Всё шесть он рассортировал по внутренним карманам сюртука, каждый в отдельное гнездо из плотной кожи, которые он вшил ещё в семьдесят девятом, когда впервые понадобилось носить зелья так, чтобы они не звенели при ходьбе. Тогда это делалось для другого нанимателя.





Дальше — палочка. Он проверил её тем способом, каким проверял перед каждым выходом за пределы школы: девять пробных заклинаний, от простейшего до сложного, в строгой последовательности, отслеживая время отклика. Люмос — мгновенно. Левиоса на чернильницу — мгновенно. Щитовые чары — задержка на полторы десятых, что было нормой для его палочки. Невербальный режущий по деревянной чушке в углу — чушка развалилась на два ровных куска. Палочка работала.





Потом Снейп сел, положил обе ладони на стол и минут пять просто дышал.





Раздражение поднималось в нём всё это время, ровное, тупое, и он давал ему подняться до конца, потому что подавленное раздражение вылезает в самый неудобный момент, а прожитое до дна ложится и лежит тихо.





Поттер. Опять Поттер.





За одиннадцать месяцев этот мальчишка успел: нарушить запрет на посещение третьего этажа, выйти ночью в коридор четыре раза из четырёх зафиксированных, влезть в дуэльную ситуацию с Малфоем, свалиться с метлы на матче, разбить очки, залезть в запретную секцию, обнаружить трёхголового пса, спуститься под люк и остаться живым в подземелье, куда взрослый волшебник вошёл бы с двумя резервными портключами. Каждый раз это заканчивалось тем, что Снейп либо бормотал контрзаклятие под трибуной, обжигая мантию, либо стоял у больничной койки и слушал, как Дамблдор объясняет, что риск был приемлемым.





Теперь мальчишка проломил пространство и оказался в неизвестном мире, и вытаскивать его снова полагалось декану Слизерина.





Точно как его отец. Джеймс Поттер тоже влезал везде, тоже выходил невредимым, и вокруг него тоже всегда обнаруживался кто-то, кто расплачивался за последствия. Снейп на четвёртом курсе три недели ходил с наростом на ключице после одной их шутки, и никто из четырёх не получил ничего, кроме отработок у Филча.





Он поймал себя на этой мысли и остановил её.





Ход рассуждения был неверным, и он это отлично знал уже месяц, с того дня, как впервые увидел в кабинете директора запись из приёмной книги. Джеймс Поттер вырос в поместье с восемью комнатами, с матерью, которая варила ему бодроперцовое сама. Мальчик, за которым он сейчас собирался идти, одиннадцать лет спал в помещении восемь квадратных футов, где на двери снаружи висел латунный крючок.





— Это ничего не меняет, — сказал Снейп вслух, и звук собственного голоса в закрытом кабинете прозвучал неубедительно даже для него.





Он встал, отодвинул от середины комнаты низкий стол с ретортами, задвинул его к стене и очистил на каменном полу площадку примерно шесть на шесть футов. Мелом провёл круг, потом второй внутри первого. Между окружностями вписал восемь стабилизирующих знаков — не для того, чтобы усилить кольцо, а чтобы при разрыве пространства воронка не поползла в стороны и не съела половину его лаборатории вместе с полугодовым запасом реагентов.





В центр круга он поставил себя.





***





Кольцо село на указательный палец правой руки плотно, и в первые три секунды ничего не происходило. Потом медь начала теплеть, и от неё пошла вибрация — низкая, на пределе слышимости, отдающаяся в кость пальца, потом в кисть, потом в плечо. К десятой секунде у Снейпа заныл коренной зуб слева, тот самый, где стояла пломба из немагического материала.





Он поднял левую руку, взял правое запястье и подержал, унимая мелкую дрожь. Пульс шёл сто четырнадцать — он посчитал по внутренней привычке, отработанной за годы, когда любое повышение пульса при определённом собеседнике могло стоить жизни.





Дальше пошла работа с сознанием, и здесь он был мастером.





Окклюменцию Снейп ставил себе сам, с семнадцати лет, без учителя, по трём книгам и по методу, до которого дошёл в двадцать три и который на всех известных ему собраниях считался невозможным. Он не строил стен и не создавал ложных слоёв, как делали Малфой и Кэрроу. Он убирал.





Сначала он отложил в сторону боль в зубе. Она осталась, но перестала иметь к нему отношение. Потом убрал ощущение холода в подземелье, потом запах полынной вытяжки, которую пришлось снять с огня недоваренной и которая теперь безнадёжно испортилась в котле у стены. Затем взял раздражение на Поттера — то самое, прожитое до дна, — и положил его в отдельное место, откуда оно не могло влиять на решения. Затем страх.





Страх был большой и честный, и Снейп его не отрицал. Он состоял из четырёх частей: не выйти из трубы вообще; выйти с разорванной грудной клеткой; выйти и обнаружить труп; выйти и обнаружить, что мальчишка живёт в чужом мире со взрослыми, которые его учат, кормят и, судя по всему, любят. Четвёртая часть была самой скверной, потому что от неё не спасала ни палочка, ни зелья.





Он рассмотрел все четыре по очереди, признал каждую, а потом перестал их чувствовать.





К концу подготовки в голове у него было пусто и очень тихо. Он мог считать, наблюдать, оценивать и действовать, и не имел при этом ни одной эмоции, за которую его смогли бы зацепить. Именно за это Дамблдор и посылал его, а не Хагрида и не кого-либо из Уизли.





Снейп поднял правую руку, поднёс к ней палочку и опустил её кончик на медный ободок.





Кольцо отозвалось сразу. Оно потянуло палочку к себе, и Снейпу пришлось приложить усилие, чтобы удержать её на месте, а не позволить прижаться к меди вплотную. По стенам кабинета прошёл сквозняк, которого там взяться было негде: все окна отсутствовали, дверь заперта, камин закрыт. Пламя в четырёх настенных лампах вытянулось в тонкие языки и легло горизонтально, все четыре — в сторону круга.





Он глубоко вдохнул, задержал воздух на две секунды и заговорил.





Формула привязки была длинной, сорок семь слов, и Дамблдор передал её на пергаменте, который Снейп сжёг сразу после того, как выучил. Латынь была не классическая: с германскими вставками, с шестью словами, которых нет ни в одном словаре, и с тремя местами, где требовалось изменить дыхание на середине слога. Снейп читал ровно, не торопясь, следя за собственным ритмом.





На девятнадцатом слове воздух в круге загустел, и стало трудно двигать рукой. На тридцать первом от кольца пошёл свет — не наружу, а внутрь меди, будто под слоем окисла зажглась нить. На сорок втором сквозняк усилился настолько, что с полки сорвались и посыпались три пергаментных свитка, а стеклянная банка с сушёными златоглазками поехала по столешнице и остановилась у самого края.





Он дочитал сорок седьмое слово и коротко, чётко, отделив от остального одной паузой, произнёс активационное:





— Ноктюрн.





***





Дальше начался звук.





Он был отвратительный. Не грохот и не гул, а именно треск — плотный, влажный, с продирающимися сквозь него нотами, будто в закрытом помещении медленно разрывают надвое кусок сырого мяса вместе с сухожилиями. Звук шёл секунды две с половиной, и за это время пространство перед Снейпом раскрылось.





Оно раскрылось не аккуратной дверью и не воронкой правильной формы. Сначала на уровне груди появилась вертикальная линия длиной в фут, чёрная, толщиной с волос. Потом линия разошлась, и её края завернулись наружу, как заворачиваются края разрезанной пленки, и за ними встал свет.





Ультрамарин. Плотный, слепящий, без источника — светилось само пространство за разрывом, вся его глубина сразу, и от этого невозможно было понять расстояние. Снейп зажмурился на десятую долю секунды и заставил себя открыть глаза, потому что смотреть было необходимо: он единственный человек в Британии, который увидит это своими глазами и сможет потом описать.





В следующий момент его затянуло.





Тяга пришла не спереди, а изнутри — из грудины, из точки чуть выше солнечного сплетения, там, где, по всем известным ему теориям, у волшебника расположено ядро. Кольцо на пальце потянуло вперёд, а грудина потянула следом за кольцом, и он влетел в разрыв, не успев переставить ноги. Мелованный круг остался позади. Каменный пол ушёл.





Внутри трубы не было ни верха, ни низа, ни воздуха.





Первое, что он отметил — вакуум. Легкие сработали на вдох рефлекторно и втянули ничего. Диафрагма сжалась во второй раз, потом в третий, всё быстрее, впустую, и на пятой попытке Снейп волевым усилием остановил рефлекс. Он знал, что человек держится без вдоха около минуты, и знал, что паническое дыхание расходует резерв в три раза быстрее.





Второе — растяжение. Его тянуло одновременно во все стороны, и это не походило ни на одно ощущение, которое можно было описать словами из его языка. Правая рука уходила вперёд вместе с кольцом. Левая нога уходила назад. Голова уходила куда-то в третьем направлении, которого он не мог назвать. Позвоночник вытягивался, и между третьим и четвёртым позвонками пошёл сухой скрип, отчётливо слышный внутри собственного тела при полном отсутствии внешних звуков. Рёбра прогибались наружу. В левом плече что-то щёлкнуло с такой ясностью, что он успел подумать: вывих, придётся вставлять на месте, а вставлять некому.





Третье — время. Оно шло неправильно. По внутреннему счёту прошло около сорока секунд, но эти сорок секунд включали в себя больше событий, чем в них могло поместиться, и Снейп поймал себя на том, что успел детально вспомнить два эпизода из семьдесят шестого года, чего делать в такой ситуации не следовало категорически.





Он вернул счёт. Раз. Два. Три.





На счёт «одиннадцать» вспыхнула метка.





Это оказалось хуже всего остального вместе. Левое предплечье под тремя застёгнутыми пуговицами манжеты разогрелось за долю секунды до состояния, при котором кожа обычно идёт пузырями. Метка, одиннадцать лет лежавшая плоской серой татуировкой, налилась и стала выпуклой, и по её линиям пошло жжение — не наружу, а вглубь, к кости. Снейп почувствовал, как рисунок пытается двигаться под кожей, и понял, в чём дело, потому что мозг в состоянии окклюменции продолжал работать даже под болью.





Метка была привязкой. Она держала его к магии совершенно определённого человека, находящегося в совершенно определённом мире, и построена была на законах этого мира — на крови, на согласии, на договоре. Сейчас его тело тащило сквозь пространство, которое таких законов не признавало. Привязка натянулась и упёрлась.





Он стиснул зубы. Сжал так, что услышал скрежет эмали, тот металлический звук, который бывает, когда двое зубов проходят друг по другу под нагрузкой, и почувствовал вкус — солёный, потому что где-то в углу рта лопнула слизистая.





Держать. Не открывать рта. Не звать. Не думать ни о чём, что можно прочитать.





Кольцо на указательном пальце стало нестерпимо горячим, и Снейп ощутил, как медь просаживается — она не плавилась, а именно теряла массу, отдавая себя на переход. Одна из двух привязок сгорала прямо сейчас, у него на пальце, и он это чувствовал так же ясно, как чувствовал вывернутое плечо.





Труба сузилась.





Он понял это по нарастающему давлению с боков: то, что тянуло его во все стороны, начало сжимать в одном направлении, и Снейп сообразил, что портал ищет выход. Кольцо было настроено на ядро мальчишки, а не на координаты, и сейчас, следуя закону наименьшего сопротивления, оно шло не прямо к самому Поттеру, а туда, где чужая реальность имела наименьшее сопротивление для входа — в самую насыщенную магией точку той местности, где мальчишка находился.





Через одиннадцать лет практики Снейп знал одно: спорить с законом наименьшего сопротивления бесполезно.





Ультрамарин впереди начал темнеть. Синева сгустилась до почти чёрного, потом в этой черноте появилась неровная светлая прореха, и оттуда пошёл воздух — первый воздух за минуту с чем-то, и он был тёплый, пыльный и совершенно не похожий на августовскую сырость Хогвартса. Пахло старым деревом, лаком, серой и нафталином.





Труба выплюнула его.





***





Дамблдор стоял в круглом кабинете и смотрел на серебряную проволоку, вбитую в стык каменных плит перед камином.





Он ждал ровно двадцать минут, потому что двадцать минут отвёл себе на то, чтобы убедиться в успешности первого импульса. Приборы на трёх приставных столиках вели себя странно: четвёртый, тот, что с проткнутым пергаментным кругом, вернул иглу в горизонтальное положение и замер. Восемь дрожащих замолчали разом в тот момент, когда в подземельях сработал разрыв — старик почувствовал это через камень, как чувствуют дальний взрыв в шахте. Один прибор из четырнадцати теперь давал новый сигнал: короткие двойные щелчки с интервалом в четыре секунды.





Двойные щелчки означали, что в чужом пространстве находятся два известных ему магических объекта. Мальчик и человек с меткой.





Дамблдор опустился в кресло, положил руки на подлокотники и закрыл глаза.





Финеас Найджелус в раме над сейфом наблюдал за ним, впервые за месяц молча.





— Ну? — не выдержал он через минуту. — Ушёл?





— Ушёл.





— И теперь вы будете сидеть и слушать щёлканье вашей железной посуды?





— Именно, — сказал Дамблдор, не открывая глаз. — Я буду сидеть здесь и слушать, потому что больше мне сделать нечего. У меня нет способа вмешаться. Я не могу передать сообщение, не могу дать подсказку и не могу отозвать его назад. Кольцо сработало один раз, второй раз оно сработает по его слову, и до этого мгновения я нахожусь в положении человека, который выстрелил и ждёт, попал ли.





Он всё-таки открыл глаза и посмотрел на прибор с двойными щелчками.





— Северус вышел не рядом с ним, — сказал он. — Интервал между щелчками четыре секунды. Если бы они стояли в двух шагах друг от друга, интервал был бы меньше секунды.





— Насколько «не рядом»?





— Не знаю. — Дамблдор потёр левое колено. — Мили. Может, десятки миль. Может, они вообще на разных берегах.





***





Северус Снейп вылетел из разрыва спиной вперёд, головой вниз и с полностью потерянной ориентацией.





Он успел одно — сгруппироваться. Прижал подбородок к груди, подобрал колени, свёл локти. Этому его научили не в Хогвартсе и не в Ордене, а в семьдесят восьмом году один очень неприятный человек, объяснив, что при неудачном переходе выживает тот, кто уменьшает площадь.





Приземление вышло на левое плечо, то самое, которое уже щёлкнуло в трубе. Он прошёл по полу боком, ударился спиной обо что-то тяжёлое и деревянное, услышал сухой треск, потом дробный стук, потом лязг металла о доски. Что-то мягкое и пыльное свалилось сверху и накрыло голову.





Воздух наконец вошёл в легкие — весь сразу, целиком, и он был полон пыли настолько, что Снейп на первом же вдохе закашлялся до слёз.





— Чёрт, — сказал он сдавленно, в подкладку того, что упало ему на лицо. Он не выругался ни разу за весь переход и позволил себе только это единственное слово.





Он сорвал с головы тряпку — это оказалась бархатная накидка бордового цвета, набитая молью, — и приподнялся на локте.





Помещение вокруг было тесным, длинным и полутёмным. Дощатый пол, потемневший от времени, стеллажи до потолка по обеим стенам, забитые вещами без всякой системы: медные приборы, часы без стрелок, свёрнутые ковры, чучело какой-то птицы, три подсвечника, детская коляска с погнутым колесом, две шпаги в углу, ящик с надписью на языке, которого Снейп не узнал. С потолка на витом шнуре свисала одна лампа, включённая на четверть накала, и света от неё хватало ровно на то, чтобы видеть силуэты. Пахло серой, лаком, нафталином и той специфической пылью, которая набирается за десятилетия и уже не выветривается.





Он сломал при падении манекен — портновский, деревянный, на треноге. Тренога лежала отдельно, торс раскололся по шву, и из него сыпалась какая-то соломенная набивка. Снейп сел, оперся правой рукой о пол и произвёл быструю ревизию.





Левое плечо: вывих, головка кости стоит неправильно, рука работает на треть. Ребро справа, шестое или седьмое: трещина, дыхание отдаёт болью на полном вдохе. Позвоночник: цел, ноги слушаются. Кровь во рту: из лопнувшей слизистой, не из легких. Флаконы: он ощупал грудь — все шесть на месте, стекло не хрустит, значит, целы. Палочка: в правой руке, он не выпустил её ни на секунду за весь переход, и это была единственная вещь, которой он мог сейчас гордиться.





Он посмотрел на левый указательный палец, потом сообразил и посмотрел на правый. Кольцо было на месте, но оно отличалось. Медь потемнела почти до черноты, две полосы рун из четырёх стёрлись до нечитаемости, и обод стал заметно тоньше. Половина работы сгорела, ровно как обещал Дамблдор. Осталось одно срабатывание. Снейп поднялся, придерживая левую руку у корпуса, и в этот момент за стеллажами, в глубине помещения, раздался звук.





Стук. Дерево о дерево, размеренно, с одинаковыми интервалами. Кто-то шёл сюда, не торопясь, опираясь на трость, и не делал ни малейшей попытки скрыть своё приближение. Профессор зельеварения выпрямился насколько мог, развернулся лицом к темноте, поднял палочку и на выдохе, ничего не произнося вслух, окончательно погасил внутри себя всё, кроме расчёта.





Глава 27. Зельевар в Логове Зверя


Стук приближался с одинаковыми интервалами — примерно раз в секунду, — и по звуку Снейп определил три вещи. Трость с металлическим наконечником, потому что дерево о дерево не даёт такого сухого щелчка на завершении удара. Идущий не хромает по-настоящему: при настоящей хромоте ритм ломается, одна нога всегда ставится тяжелее. И этот человек прекрасно знает, где именно сейчас стоит гость, потому что шёл он не наугад, а по прямой, между стеллажами, ни на что не натыкаясь в полутьме.





Пыль ещё висела в воздухе. Она набилась Снейпу в нос и в горло, оседала на плечах сюртука серым, и от каждого второго вдоха под шестым ребром справа простреливало так, что приходилось задерживать выдох. Левая рука висела у корпуса, и он придерживал её локтем, прижав к боку. Палочку он держал в правой на уровне груди, чуть отведя предплечье назад — стойка, которую ему поставили не в дуэльном клубе, а в декабре семьдесят девятого, в подвале дома на Спиннерс-Энд, и которая позволяла бить из положения, не похожего на боевое.





Из темноты между двумя стеллажами вышел человек.





Первое, что Снейп отметил — костюм. Тёмно-серый, шерстяной, сшитый по фигуре, с жилетом, и это была работа портного, а не фабрики; такие вещи носили двое или трое из тех, кого профессор встречал на приёмах у Малфоев. Второе — трость. Чёрное дерево, серебряный набалдашник в форме вороньей головы, и человек опирался на неё чисто декоративно, потому что вес его тела шёл ровно на обе ноги. Третье, и вот на этом Снейп перестал дышать на две секунды, — кожа.





Она была неправильной. В скудном свете единственной лампы лицо казалось смуглым, но при повороте головы по щеке и по виску прошёл отблеск, какого человеческая кожа не даёт: сухой, чуть зеленоватый, будто под верхним слоем лежала мельчайшая чешуя. Глаза посадились глубоко и отражали свет как у ночного зверя. Волосы, длинные, седеющие, были зачёсаны назад и лежали идеально, ни одной выбившейся пряди.





Человек остановился в семи или восьми футах, оперся на трость обеими руками и наклонил голову к правому плечу.





— Так-так, — сказал он. Голос был высокий, чуть надтреснутый, с растянутыми гласными, и в нём слышалось абсолютно неподдельное удовольствие. — Двадцать восемь лет ко мне ходят через дверь. Дверь, дорогуша, вон там, у неё колокольчик, я его лично подвешивал. А вы предпочли потолок.





Снейп молчал. Он смотрел, считал и оценивал.





Ошейника нет. Медальона нет. Кольца — одно, на левом мизинце, простое. Ни следа палочки: ни в руке, ни в рукаве, ни в кармане, куда обычно её кладут, и в правом кармане сюртука у этого человека вообще ничего не было, потому что ткань там лежала плоско. Значит, либо у него нет инструмента, либо он ему не нужен, и второе много хуже.





— Молчите, — с одобрением сказал незнакомец. — Разумно. Хотя бесполезно.





Он повёл носом. Именно так — приподнял лицо и втянул воздух, коротко, дважды, как ищейка, потерявшая след и снова его нашедшая. Улыбка у него после этого стала шире, и Снейп увидел зубы: желтоватые, неровные, слишком мелкие для взрослого мужчины.





— Ох, — сказал незнакомец. — Ох, какая любопытная дрянь от вас идёт, дорогуша. Позвольте я угадаю по запаху, я это очень люблю.





Он сделал два шага в сторону, обходя Снейпа по кругу, и остановился так, чтобы лампа оказалась у него за спиной.





— Формулы, — сказал он, будто читал этикетку. — Ужасно много формул. Всё разложено по коробочкам, всё пронумеровано, у каждого движения — своё название и свой правильный угол. Вы учились по книгам, и вас за ошибки били по рукам, и вы теперь бьёте по рукам других. От вас пахнет школой, профессор. Мелом, чернилами и сушёными жабами. — Он поморщился, почти изящно. — Отвратительный запах. Стерильный. Магия у вас проходит через палку, как вода через кран, и без крана вы, полагаю, не в состоянии зажечь свечу.





Снейп не двинул ни одним мускулом, но внутри у него аккуратно щёлкнуло: этот человек за полминуты, по одному запаху аурного следа, описал британскую школу точнее, чем некоторые авторы теоретических трактатов.





— И ещё кое-что, — добавил незнакомец, и голос его снизился на полтона. — Под всей вашей меловой стерильностью лежит очень старая грязь. Тёмные искусства, дорогуша, и не в теории. Вы делали вещи, за которые в моём мире вешали на площади, и вы делали их не один раз, и, что самое интересное, — он подался вперёд, — вы до сих пор носите на себе чью-то печать. Левое предплечье, я прав? У меня чешется левая ладонь, когда рядом чужая привязка.





Он говорил вежливо, и в этой вежливости не оставалось ни зазора, ни воздуха, и Снейп понял главное: перед ним не лавочник, не местный колдун и не любопытствующий. Перед ним существо, которое читает его насквозь, стоя на месте и не тратя на это усилий, и которое ровно сейчас развлекается, вслух проговаривая содержимое чужого досье.





Расчёт занял примерно секунду с четвертью.





Плечо вывихнуто, ребро треснуло, воздуха в легких на треть, кольцо на пальце — одноразовое, и второй импульс уходит только на мальчишку. Позади дощатая стена, справа стеллаж с медными приборами, слева расстояние в четыре фута до угла. Отступать некуда, объяснять нечего, а собеседник знает про метку.





Допрос будет потом. Сначала — угроза.





Снейп ударил.





Он не произнёс ни слова и не изменил положения корпуса, только кисть провела короткую дугу — снизу вверх и влево, тот самый рез, который он придумал в шестнадцать лет на полях учебника и который за шестнадцать лет ни разу не подвёл. Заклинание пошло невидимым. Его вообще нельзя было увидеть: у «Сектумсемпры» нет ни луча, ни свечения, есть только результат — рассечение по той траектории, которую задала кисть, от левого бедра противника до правой ключицы, глубиной до кости.





Воздух между ними коротко свистнул.





Незнакомец наклонил голову ещё чуть сильнее, к правому плечу, и поднял правую ладонь.





Он не выхватил ничего. Не отпрыгнул, не поставил щит, не сказал ни звука. Левая рука так и осталась в кармане брюк, и он даже опираться на трость не перестал: трость просто повисла на сгибе левого локтя. Правая ладонь встала перед грудью открытой, пальцы чуть разведены, и это было настолько небрежное движение, что напоминало жест человека, отмахивающегося от табачного дыма.





Заклинание остановилось.





Снейп увидел, где именно оно остановилось: в дюйме от серой шерстяной ткани жилета, потому что ровно там воздух вдруг стал видимым. На линии удара, длиной фута в три, вспыхнула тонкая полоса серебристых искр — мелких, злых, они посыпались вниз с сухим шипением и погасли, не долетев до пола. Пыль под этой линией расшвыряло в стороны. Одна искра упала на подставку часов без стрелок, и лак там мгновенно вздулся коричневым пузырём.





И всё.





Профессор зельеварения простоял неподвижно примерно две секунды, и это были самые дорогие две секунды за весь его переход.





В голове у него шла не паника, а нечто гораздо хуже — сбой логики. «Сектумсемпру» невозможно остановить пассивно. Её нельзя погасить щитовыми чарами: «Протего» её пропускает, потому что заклинание работает по границе физического и магического и режет само пространство между. Её нельзя отбить, поскольку отбивать нечего. За шестнадцать лет три человека уцелели после неё, и все трое уцелели потому, что успели уйти с траектории. Единственный известный способ — движение.





Этот человек не двинулся. Он поднял ладонь и остановил рез своей волей, как останавливают ладонью катящуюся по столу монету.





Мысль пришла холодная и очень ясная: значит, здешняя магия работает не по тем законам, которые я изучал. Значит, вся моя подготовка стоит примерно столько же, сколько школьное сочинение.





— Ай-яй-яй, — сказал незнакомец, разглядывая свои ногти. Он говорил задумчиво, будто и правда огорчился. — Резать. Вы вошли в чужой дом через потолок, сломали мне манекен работы тысяча восемьсот девяностого года — за него, кстати, вы заплатите, — и первое, что вы сделали, увидев хозяина, — попытались вскрыть его от бедра до горла. Даже не поздоровавшись.





Он поднял глаза, и вот теперь в них не осталось никакого удовольствия.





— Знаете, дорогуша, что меня в этом задело? Не попытка. Меня задела ваша уверенность, что она сработает.





Он шевельнул указательным пальцем правой руки — вверх, на дюйм, коротко.





Снейпа сорвало с места.





Он не почувствовал ни удара, ни толчка. Просто в одно мгновение исчез пол под ногами, и его понесло назад со скоростью, которую он не смог бы дать себе сам. Спина влетела в дощатую стену подсобки, и удар пришёлся на весь корпус сразу; треснувшее ребро отозвалось таким прострелом, что перед глазами стало серо. Затылок приложился о доску секундой позже. Вывихнутое плечо вошло в стену первым и в этот момент, кажется, встало обратно, сопроводив это тошнотворным глухим щелчком, — Снейп даже не смог решить, стало ли легче.





Потом невидимое сжалось на его горле.





Хватка была не рукой. Он ощущал её именно как стальной жгут — плотный, шириной дюйма в два, обхватывающий шею со всех сторон одинаково, без пальцев и без ладони. Жгут вдавил его в стену и потянул вверх, и Снейп понял, что его ноги оторвались от пола, когда носки сапог перестали задевать доски. Он висел примерно на трёх футах, прижатый к деревянной стене между двумя стеллажами, и левый стеллаж стоял в шести дюймах от его лица.





Дыхание отключилось.





Трахея пережалась целиком, наглухо, и он не смог втянуть даже той малости, которую втягивает человек с перерезанным горлом. Он попробовал напрячь шею и не смог: мышцы работали, но давление не поддавалось ни на волос. Он попробовал дёрнуть ногой — нога поднялась на два дюйма и упёрлась. Правая рука с палочкой была прижата к стене выше головы, и кисть он ещё чувствовал, но развернуть её в сторону противника не мог: локоть держало.





В глазах пошли красные точки. Гортань дважды рефлекторно рванулась вверх, пытаясь протолкнуть невозможный вдох, и оба раза упёрлась в жгут. Снейп ощутил, как под кожей на левом виске начинает частить артерия, всё быстрее, и понял, что у него, по самой оптимистичной оценке, секунд сорок до потери сознания и минуты две до конца всего.





Он не стал тратить их на борьбу.





Через двадцать три года практики окклюменции он умел одну вещь получше многих в Британии: не паниковать в теле, которое умирает. Он остановил рефлекс дыхания усилием, тем самым, которое применял в трубе. Отпустил все мышцы, кроме тех, что держали палочку. Убрал в сторону боль в ребре, в затылке и в плече — они остались, но перестали занимать место в голове. И начал считать вниз с сорока, потому что счёт не даёт сознанию уплывать.





Пыль над сломанным манекеном как раз начала оседать.





Существо в сером шерстяном костюме подошло ближе — не торопясь, тремя шагами, — и остановилось прямо под ним. Трость вернулась в правую руку, левая по-прежнему лежала в кармане. Оно смотрело на пришпиленного к стене человека снизу вверх, чуть склонив голову к плечу, и на его лице было ровно то выражение, с каким взрослый рассматривает пойманное в банку насекомое: без злобы, с исследовательским интересом и с полным пониманием, что банку можно и не открывать.





— Вот теперь мы можем поговорить, — сказал Румпельштильцхен. — Не сразу, разумеется. Сначала я подожду, пока вы перестанете думать, что у вас есть варианты.





Он приподнял набалдашник трости и ткнул им Снейпа в предплечье, туда, где под тремя застёгнутыми пуговицами лежала метка. Серебряная воронья голова коснулась ткани — и профессор, лишённый воздуха и голоса, всё-таки дёрнулся, потому что рисунок под кожей отозвался на прикосновение жаром.





— Ага, — сказал Голд с удовлетворением человека, чья догадка подтвердилась. — Здесь. Значит, у вас есть хозяин, дорогуша, и хозяин ваш остался там, откуда вас выкинуло. Это делает вас крысой с чужого корабля. — Он опустил трость и постучал ею по доскам два раза, задумчиво. — А ко мне в город крысы не заходят. Я двадцать восемь лет держу здесь очень аккуратный порядок, и мне, знаете ли, есть чем его держать.





Снейп смотрел на него сверху, не мигая, и на счёте «тридцать один» принял решение.





Он не мог говорить и не мог двигаться. Оставалось одно, и он терпеть не мог применять это без крайней нужды, потому что при глубоком входе в чужое сознание оператор всегда открывает часть своего. Но человеку, который висит в метре над полом с пережатой трахеей, выбирать не приходится.





Профессор Северус Снейп собрал то, что оставалось от его воли, посмотрел прямо в глубоко посаженные глаза существа в шерстяном костюме — и потянулся вперёд.





Он вошёл ровно на дюйм, на самый верхний слой, туда, где у любого живого лежат непроизвольные образы текущей минуты. И то, что он там увидел за одну восьмую секунды, заставило его немедленно, судорожно отпрянуть обратно, потому что в верхнем слое сознания этого лавочника лежала не минута.





Там лежали века.





Снейп успел зацепить три обрывка. Прялку в тёмной комнате и золотую нить, которая идёт из-под пальцев ровно и бесконечно. Ребёнка на руках, и такую боль, что даже касание к ней ожгло профессору собственную грудь изнутри. И кинжал с волной по кромке, на котором проступало имя, вросшее в металл.





И ещё он успел заметить то, чего не должен был: существо это почувствовало. Оно почувствовало вход мгновенно, и не стало выбрасывать его наружу, и не поставило никакой защиты. Оно просто повернуло к нему свой интерес, как поворачивают лампу.





Хватка на горле ослабла — на треть, ровно настолько, чтобы человек мог сделать один тонкий, свистящий вдох.





Румпельштильцхен улыбался, и от его улыбки Снейпу стало холоднее, чем от вакуума в трубе.





— Вот это, — сказал он с искренним восхищением, — уже интересно, профессор. Резать вы умеете плохо. А вот в голову вы ходите неплохо, и очень аккуратно, для чужого. — Он снова наклонил голову к плечу. — Стало быть, торговаться с вами можно. Прекрасно. Я обожаю торговаться.





Он отступил на полшага и оперся на трость.





— Тогда начнём с самого простого вопроса, дорогуша, — сказал Голд, и весь елей из его голоса ушёл, оставив ровную, сухую угрозу. — И советую отвечать честно, потому что второй раз я спрашивать не стану.





— Кто. Позволил. Вам. Войти. В мой. Город.





Глава 28. Услуга Темного Крокодила


Первый вдох вошёл на четверть, свистом, через щель в пережатой трахее, и Снейп не стал тратить его на слова.





Он потратил его на легилименцию.





Не на вход — на защиту. То, что давило его к дощатой стене, давило не только физически: от существа в шерстяном костюме шло поле, которое лезло внутрь черепа само, без всякого умысла и намерения, просто по факту близкого присутствия. Профессор ощущал это как нарастающий гул в основании затылка, и гул сбивал ему счёт, а без счёта он терял контроль над рефлексом дыхания. За двадцать три года практики Снейп научился разворачивать собственный ум внутрь себя — не запирать, а именно разворачивать, оставляя снаружи ровную поверхность без содержимого. Он сделал это сейчас, наглухо, и гул отступил на полшага. Голова прояснилась настолько, что он смог удержать мысль дольше секунды.





Пальцы правой руки, прижатой к стене над головой, он с усилием сомкнул на палочке заново. Кисть онемела и слушалась плохо; дерево едва не выскользнуло, и он поймал его двумя последними фалангами и подтянул обратно в ладонь. Толку от палочки не было никакого, и Снейп это понимал, и всё равно держал, потому что человек, выпустивший оружие, перестаёт быть противником и становится вещью.





Румпельштильцхен подошёл вплотную.





Он встал под висящим человеком так близко, что Снейп сверху видел ровный пробор в седеющих волосах и мельчайшую пыль на плечах серого шерстяного пиджака. Голова у существа была наклонена к правому плечу, а губы разошлись в улыбке — медленно, будто он растягивал её нарочно, следя за впечатлением. Зубы вблизи оказались хуже, чем издали: мелкие, желтоватые, с тёмными промежутками, и от этой улыбки ощутимо пахло чем-то приторно-сладким.





— Итак, — сказал он вежливо. — Я задал вопрос. Кто позволил вам войти в мой город.





Снейп попробовал ответить. Из горла вышел один хриплый звук без гласной, оборвавшийся тут же, и от усилия перед глазами снова пошли красные точки.





— Ах да. — Голд поднял левую руку из кармана, брезгливо развернул кисть и сделал ею движение, каким приоткрывают форточку. — Держите. Это ровно столько воздуха, сколько нужно на короткие фразы. Начнёте юлить — я закрою обратно, и в следующий раз воздуха не будет вообще. Мне пятьсот лет, дорогуша, я могу простоять здесь до утра.





Жгут разошёлся ещё немного. Снейп втянул воздух — жадно, до самого низа, и на полном вдохе треснувшее шестое ребро прострелило так, что он на секунду ослеп. Пыль пошла в глотку вместе с воздухом, и он закашлялся, и кашель в подвешенном состоянии, с пережатой шеей, оказался отдельной пыткой.





— Никто, — выговорил он наконец. Голос вышел раздавленным, на две трети шёпотом, с металлическим призвуком. — Я. Не выбирал. Место.





— Не выбирали?





— Портал. Привязан. Не к точке.





Голд перестал улыбаться, и это, как ни странно, оказалось хуже улыбки. Он поднял брови, и в его лице проступило искреннее, профессиональное внимание.





— Привязан не к точке, — повторил он медленно. — А к чему же тогда, дорогуша? У пространственной магии всего три опоры: место, предмет и живое ядро. Место вы отвергли. Предмет вы бы назвали сразу, потому что предмет — это не стыдно. — Он подался вперёд, и его глаза оказались в футе от лица Снейпа. — Значит, ядро. Вы нанизаны на чью-то магию. Как рыба на леску.





Снейп молчал, потому что подтверждение стоило дороже, чем отказ.





— И где эта леска? — вкрадчиво спросил Голд. — На вашем пальце? Медь, я угадал? Я слышу медь и я слышу кровь в медном ободе, у меня очень хороший слух на такие вещи, потому что я сам сделал восемь подобных штук и семь из них потом сжёг.





Профессор не пошевелился, и, разумеется, это ничего не изменило.





— Хорошо, — сказал Голд, выпрямляясь. — Тогда следующий вопрос, и он последний из вежливых. Что вам нужно в моём городе?





Расчёт занял у Снейпа примерно две секунды, и это были очень длинные две секунды, потому что каждая тратилась на воздух, которого не было.





Он мог продолжать молчать. Молчание вело либо к смерти в этой подсобке, либо к тому, что существо в шерстяном костюме залезет внутрь силой и вытащит оттуда всё сразу — Албанию, пророчество, метку, Дамблдора, состав Ордена и семнадцать имён, за которые в его собственном мире умирали люди. Снейп на своей окклюменции держал допрос Тёмного Лорда девять раз и знал предел собственных возможностей с точностью до минуты. Против этого предела здесь не работало.





Значит, оставалось второе: отдать одну вещь добровольно, самую безобидную, и посмотреть на реакцию.





— Мальчишка, — сказал он. — Я пришёл. За мальчишкой.





Голд наклонил голову к плечу.





— За мальчишкой, — повторил он. — В моём городе триста сорок два человека, из них мальчишек в возрасте от двенадцати до восемнадцати ровно одиннадцать. Я их всех знаю по именам, дорогуша, включая двоих, которые считают, что я не знаю.





Снейп прикрыл глаза на долю секунды и выговорил, вытолкнув через пережатую трахею:





— Гарри. Поттер.





***





Хватка исчезла.





Она не ослабла постепенно — её просто выключили, целиком, в одно мгновение, и Снейп рухнул вниз с трёх футов. Он попытался принять на ноги, но левое колено подвернулось, и он ударился о доски сначала одним, потом другим, и упал на четвереньки, уперевшись правой ладонью в пол. Палочку он не выпустил.





Дальше минуты полторы он просто дышал.





Воздух шёл со свистом и хрипом, входил и выходил рывками, и вместе с ним внутрь набивалась пыль. Он кашлял, отплёвывался, снова втягивал воздух, и грудная клетка отзывалась на каждый вдох так, что перед глазами плавали пятна. Пот от разогретой кожи потёк по вискам, смешался с пылью и оставил на лице серые дорожки. На дощатом полу под его лицом лежала соломенная набивка из разбитого манекена, и Снейп смотрел прямо на неё, потому что поднять голову пока не мог.





Румпельштильцхен над ним не двигался.





Он стоял, опершись на трость двумя руками, и очень внимательно смотрел на человека у своих ног. В его глубоко посаженных глазах поочерёдно проходило несколько вещей, и последняя из них была нехорошей: узкий, мстительный, почти детский восторг.





— Поттер, — произнёс он наконец, будто пробуя слово на вкус. — Поттер, Поттер. Скажите-ка мне, профессор, — а вы, полагаю, всё-таки профессор, у вас манера человека, которого двенадцать лет никто не смеет перебивать, — вы говорите о мальчике с рубцом на правой ладони? Ожог до сухожилий, от основания большого пальца к мизинцу?





Снейп поднял голову.





Он поднял её медленно, и посмотрел на существо снизу, и в этом взгляде впервые за весь разговор появилось что-то кроме расчёта.





— Ожог, — повторил он. — Какой ожог?





— Прекрасно, — с наслаждением сказал Голд. — Вы не знаете. Вы вообще ничего не знаете, дорогуша, вы явились сюда с картинкой пятилетней давности в голове. — Он выпрямился и постучал наконечником трости по доскам, дважды, размеренно. — Тогда, прежде чем я вам что-нибудь скажу, ответьте мне на одну простую вещь, и я даже не буду вас за это душить. Сколько лет вашему мальчишке?





— Двенадцать. — Снейп встал на одно колено, потом поднялся, придерживая левый бок. — Ему двенадцать. Он исчез тридцать дней назад.





Голд засмеялся.





Смех у него был высокий, дробный, совершенно не подходящий человеку в шерстяном костюме от портного, и он смеялся секунд пять, откинув голову назад. Потом оборвал так же резко, как начал, и вытер уголок глаза мизинцем.





— Тридцать дней, — сказал он. — Восхитительно. Вы даже не проверили, как у нас идёт время. Вы просто взяли своё медное колечко и прыгнули, и вам никто не сказал, что миры не сверяют часы. — Он шагнул к Снейпу, и профессор невольно отступил на полшага, что не осталось незамеченным. — Пять лет, дорогуша. Пять с небольшим. Здесь прошло пять лет.





Снейп стоял очень тихо.





Он услышал это, разложил на составляющие и почувствовал, как под грудиной ощутимо холодеет. Пять лет. Мальчику не двенадцать, а шестнадцать или семнадцать. Показания приборов, стихийная магия без палочки на растущей мощности, изменённый профиль — всё это перестало быть загадкой и стало арифметикой. Ребёнок пять лет прожил в чужом мире со взрослыми, которые его чему-то учили, и приборы в круглом кабинете фиксировали не месяц обучения, а годы.





Тот четвёртый страх, который он аккуратно отложил в сторону перед прыжком, поднялся и встал в полный рост.





— Пять лет, — сказал он.





— Пять лет, и я вам скажу больше. — Голд обошёл его по кругу, разглядывая с ног до головы. — Ваш мальчик не сидел здесь в чулане, ожидая, когда прекрасный принц в чёрном платье выломает дверь. Его подобрали в первую же ночь. Его накормили, вылечили ему зубы, поставили линзы на минус пять, и это я знаю точно, потому что оплату у окулиста проводили через мою бухгалтерию. Его выучили. Он теперь довольно... — существо подобрало слово с явным удовольствием, — довольно опасный молодой человек. Я сам оформлял ему документы, профессор. Свидетельство об усыновлении с гербовой печатью штата Мэн, всё по закону. Он теперь Поттер-Миллс.





— Миллс, — повторил Снейп.





— Реджина Миллс. — Голд произнёс это имя мягко, растягивая, как редкий деликатес. — Мэр этого города. В прошлой жизни — Злая Королева Зачарованного Леса, которая тридцать лет назад проклятием выдрала целое королевство из его мира и притащила сюда, и вот эта самая лавка, в которой вы стоите, попала в число трофеев. Женщина с очень интересной биографией и очень плохими привычками.





Снейп молчал, потому что слушал.





— И вот пять лет назад, — продолжил Голд, — эта женщина, у которой был отобран возлюбленный и которая сидела в тёмной гостиной с бокалом сидра, всерьёз соображая, поджечь ей город целиком или сначала выпить второй, — обнаружила у себя на газоне полумёртвого ребёнка из другой вселенной. — Он развёл руками. — Знаете, что она сделала, дорогуша? Она села рядом с ним на траву и сидела там до утра. Я это видел, я как раз проходил мимо по своим делам.





— Мне не нужна её биография, — сказал Снейп.





— Она вам понадобится, — почти нежно возразил Голд. — И очень скоро.





***





Снейп отступил ещё на шаг, к стеллажу, и опёрся о край полки правой рукой. Левое плечо после встречи со стеной вернулось на место само, но работало на две трети и отзывалось при каждом движении. Он проверил внутренние карманы одной ладонью: шесть флаконов, все шесть на месте, стекло целое. Кольцо на правом указательном — потемневшее, тонкое, с двумя стёртыми полосами рун.





Разум работал.





Ситуация выглядела так. Хозяин лавки был сильнее его настолько, что сравнение не имело смысла: он остановил «Сектумсемпру» ладонью, не вынимая второй руки из кармана, и пришпилил взрослого волшебника к стене движением одного пальца. Он же располагал сведениями, которые Снейпу были нужны немедленно. И он же по какой-то причине перестал душить и начал разговаривать, а это означало, что у него появился интерес, и интерес этот лежал где-то в стороне от самого Снейпа.





Значит, торговаться.





— Что вы хотите за адрес? — спросил профессор прямо.





Голд, стоявший к нему полубоком, обернулся, и его лицо стало почти умилённым.





— Ох, — сказал он. — Вот теперь мне нравится. Вот теперь я вижу человека, а не школьного учителя. Вы совершенно правы, дорогуша: в этом мире ничего не даётся просто так, и всякая сделка имеет цену.





— Назовите.





— В данном случае — ничего. — Голд смахнул с рукава пылинку. — Совершенно ничего, профессор. Я отдам вам адрес бесплатно, и, поверьте, за пять веков я делал такие подарки раз восемь.





Снейп прищурился. Он терпеть не мог бесплатное, потому что за бесплатным всегда стояла цена, которую он не мог просчитать.





— Почему?





Голд молчал секунды три, и в эти три секунды он перестал играть.





Он подошёл к небольшому столику у стены, где стояла лампа, и повернул рычажок; накал поднялся, и в подсобке стало светлее. Снейп впервые увидел помещение целиком: стеллажи по обеим сторонам, забитые до потолка, сломанный манекен на полу, часы без стрелок с вздувшимся от искры лаком, детскую коляску с погнутым колесом, две шпаги, ящик с надписью на неизвестном языке.





— Я расскажу вам маленькую вещь про себя, — сказал Голд, не оборачиваясь. — Я учил эту женщину магии. Двадцать с лишним лет назад, в другом мире. Она пришла ко мне девчонкой, у которой мать вырвала из груди всё живое, и я нашёл в этом... — он повёл кистью, — плодородную почву. Я объяснил ей, что любовь есть слабость. Что привязанность — это дверь, в которую тебе войдут. Что человека, который кого-то любит, всегда можно взять за это и провернуть. Я объяснял ей это двадцать лет, дорогуша, очень терпеливо, с примерами. И она выучила урок так хорошо, что вырвала сердце собственному отцу и раздавила его в кулаке, чтобы наложить своё проклятие.





Он повернулся.





— А теперь она печёт яблочный пирог. Двум мальчикам, ни один из которых не рождён ею. Она купила старшему настольные игры, а младшему — грузовик семьдесят восьмого года и перебрала на него двигатель за свои деньги. Она сидела с ним на газоне до утра. — Голд улыбнулся, и улыбка была очень нехорошая. — Мой единственный настоящий ученик за пятьсот лет полностью опроверг всё, чему я её учил, и, что самое обидное, она при этом стала сильнее, а не слабее.





— Мне безразличны ваши педагогические огорчения, — сказал Снейп.





— Я знаю. Мне безразличны ваши. — Голд оперся на трость. — Но вот в чём штука, дорогуша. Пять лет я смотрю на неё и не могу понять одну вещь: где у этой её новой любви предел. Насколько далеко она пойдёт. Она бросила ради этого мальчика вещи, за которые прежде убивала. Она отдала ему гримуары своей матери — я узнал об этом случайно и, признаться, полдня не мог поверить. Она заперлась в свинцовой камере на трое суток, потому что боялась стать для него монстром. — Он наклонил голову. — И мне до крайности интересно, что она сделает, когда за её ребёнком придёт человек из его прежней жизни. С палочкой. И с приказом забрать.





Снейп очень медленно вдохнул. Ребро отозвалось, и он вдохнул до конца всё равно.





— Вы хотите посмотреть.





— Именно, — сказал Голд с удовольствием. — Я не собираюсь ни помогать вам, ни мешать. Я не собираюсь ничего забирать себе, использовать вашего мальчика в своих делах или пугать вас. Я просто хочу увидеть своими глазами, до какой черты дойдёт Реджина Миллс, защищая то, что она называет своей семьёй. — Он развёл руками, почти извиняясь. — За такое зрелище, дорогуша, я заплатил бы сам. А мне его предлагают бесплатно, да ещё и с доставкой.





— Вы совершенно ненормальны, — сказал Снейп.





— Мне пятьсот лет, я держу в кармане имя целого мира и меня шесть недель назад выставили за черту города, как приблудную собаку. — Голд ласково постучал тростью по доскам. — Разумеется, я ненормален, профессор. Ненормальность — единственное развлечение, которое остаётся, когда всё остальное ты уже пробовал.





***





Он прошёл через подсобку и толкнул дверь в основное помещение лавки. Снейп двинулся за ним, отставая на два шага, и палочку не убрал.





Лавка была большой, битком набитой и очень чистой, что не сочеталось с количеством хлама. За стеклом витрин лежали часы, монеты, кольца, что-то похожее на театральные маски, кукольный домик, свадебная фата под стеклянным колпаком. Пахло полиролью. Над входной дверью висел латунный колокольчик на витой пружине.





Голд дошёл до двери, отдёрнул занавеску и повернул ключ. Потом взялся за ручку и распахнул её широким, почти театральным движением, придержав створку рукой, как придерживает лакей.





Внутрь ударил свет и тёплый воздух.





Снейп невольно замер на пороге и щурился секунды три, потому что глаза после подсобки не справлялись. Перед ним лежала улица — широкая, с двухэтажными домами, с полосатыми тентами над витринами и высаженными вдоль тротуара клёнами. Прямо напротив работала закусочная с вывеской, слева виднелась башня с часами. По тротуару шла женщина с детской коляской, и в тридцати ярдах кто-то стриг газон бензиновой косилкой.





Было около половины первого дня. Небо стояло безоблачное, и тепла было градусов двадцать шесть.





— Главная улица, — сказал Голд ему в ухо, тихо и вкрадчиво. — Идите вон туда, до конца, до перекрёстка со светофором. Потом направо, два квартала. Потом опять направо. Улица называется Миффлин-стрит. Вам нужен последний дом слева, белый, с колоннами по фасаду, чёрный кованый забор, самшитовые кусты подстрижены как по линейке. Номер сто восемь. — Он выдержал коротенькую паузу. — На подъездной дорожке будет стоять чёрный «мерседес» и зелёный пикап. Пикап — мальчика.





Снейп смотрел на улицу и молчал.





— Идти вам минут двенадцать, — добавил Голд. — Погода прекрасная.





Профессор переступил порог и остановился на тротуаре. Он отряхнул сюртук — правой рукой, короткими брезгливыми хлопками по левому плечу и по бедру, — и с ткани пошла серая пыль, оседая на чистые каменные плиты. Он поправил манжеты, застегнув верхнюю пуговицу на левом рукаве обратно. Провёл ладонью по волосам, приглаживая. Палочку он убрал в правый рукав, в вшитое гнездо, из которого она выходила в кисть за четверть секунды.





Потом сунул руку в карман и сжал в кулаке медное кольцо, проверяя, что оно там.





Одно срабатывание. Слово «Ноктюрн», произнесённое вслух, разборчиво, при прямом контакте с мальчишкой либо с его магией.





Технически всё выглядело просто. Дойти. Войти. Взять за руку. Сказать слово. Двенадцать минут туда, три минуты на месте, и он окажется в круглом кабинете на седьмом этаже западной башни с семнадцатилетним, по-видимому, гриффиндорцем, который будет орать, дёргаться и требовать объяснений. Пусть орёт. Пусть требует. Дамблдор объяснит ему всё сам, у него это получается лучше, чем у кого-либо в Британии, а Снейп к тому времени спустится в подземелья, выпьет костерост, вправит окончательно плечо и уснёт на четырнадцать часов.





Что мальчишка мог за пять лет привязаться к какой-то женщине — эту мысль он рассмотрел и отложил. Дети привязываются ко всем, кто их кормит. Через месяц в Хогвартсе он про неё забудет.





— Профессор.





Снейп обернулся. Голд стоял в проёме своей лавки, опершись на трость, и в дневном свете его кожа выглядела ещё хуже: сухая, с тем зеленоватым отливом, который не даёт человеческий эпидермис.





— Один совет напоследок, — сказал он елейно, почти шёпотом, и наклонился вперёд. — Совершенно бесплатно, как и адрес. Будьте осторожнее. Женщина, приютившая вашего пропавшего щенка, имеет дурную привычку вырывать сердца без анестезии у тех, кто стучится к ней без приглашения. Особенно если это касается её детей.





Снейп посмотрел на него ровно.





— Вырывать сердца, — повторил он бесцветно.





— Из груди, — подтвердил Голд с готовностью. — Рукой. Сквозь ребра, они у неё проходят как вода. Сердце остаётся живым, дорогуша, и вполне бьётся у неё в ладони, и если она сожмёт кулак, вы рассыпаетесь в пепел ровно там, где стоите. У неё в подвале ратуши хранилище на четыре стены, и я вам не советую туда попадать, потому что оттуда очень плохой обзор.





Наступила пауза. По улице проехал пикап, притормозил у светофора и поехал дальше.





— Благодарю за сведения, — сказал Снейп сухо.





Он повернулся и пошёл вниз по Главной улице, и через шесть шагов уже перестал думать об этой фразе. Пятьсот лет, вырванные сердца, пепел на месте — всё это укладывалось в известную ему категорию: провинциальный колдун с завышенной самооценкой, начитавшийся собственных мифов. В Британии таких хватало, и в Лютном переулке любой торговец за галлеон рассказывал, что держит в подсобке душу собственной бабки. Тот факт, что этот конкретный лавочник действительно погасил «Сектумсемпру» ладонью, Снейп занёс в отдельную графу как аномалию местного магического поля, требующую изучения, и на этом закрыл вопрос.





Он шёл ровно, придерживая левый бок и стараясь дышать вполовину, чтобы не тревожить ребро. Прохожие оглядывались: длинное чёрное платье, как это здесь выглядело, посреди июльского дня привлекало внимание. Женщина с коляской посмотрела на него дважды. Двое подростков у витрины булочной замолчали и проводили взглядами.





Двенадцать минут пешком, дом номер сто восемь, белый, с колоннами.





Он собирался вытащить мальчишку за шкирку и вернуться до вечера.





***





Голд стоял в проёме своей лавки и смотрел ему в спину, пока чёрная фигура не свернула направо у светофора.





Потом он вернулся внутрь, запер дверь, задёрнул занавеску, прошёл в подсобку и остановился над сломанным манекеном. Постоял, разглядывая расколотый по шву торс и рассыпанную по доскам соломенную набивку.





— Тысяча восемьсот девяностый, — сказал он с сожалением. — И даже никакой компенсации.





После этого он подошёл к стене, снял с гвоздя чехол, вытащил оттуда небольшое зеркало в раме из чёрного дерева — не то, что разбилось пять лет назад, а другое, попроще, — и поставил его на прилавок. Провёл над стеклом ладонью.





Поверхность потемнела, потом посветлела, и в ней встало изображение: белый дом с колоннами по фасаду, чёрный кованый забор, самшитовые кусты, подстриженные по линейке. На подъездной дорожке стояли чёрный седан и зелёный пикап.





Румпельштильцхен придвинул к прилавку табурет, сел, сложил руки на набалдашнике трости и приготовился смотреть.





Глава 29. Призрак из прошлого


Суббота, первое августа, двадцать минут первого. В гостиной особняка на Миффлин-стрит было прохладнее, чем на улице, градусов двадцать два, потому что Реджина с утра опустила жалюзи на южных окнах и в комнату шёл только рассеянный свет.





Гарри сидел на диване у левого окна, спиной к стене, лицом к арке, ведущей в холл, — место, которое он выбрал себе пять лет назад и с тех пор не менял. Одну ногу в чёрном ботинке на тракторной подошве он подтянул под себя, вторую упёр в пол. На колене лежал раскрытый фолиант в переплёте из телячьей кожи, весом фунтов в семь, с медными угольниками и разбухшим от влаги корешком: третий том гримуара Коры, тот, который Реджина отдала ему после битвы с ледяными големами и который до неё двадцать лет пролежал в склепе.





Латынь у Коры была скверная. Она писала на смеси школьной латыни, старофранцузских вставок и собственных сокращений, и разбирать её приходилось со словарём, который Гарри выписал из Бостона по каталогу. Он подпирал подбородок кулаком правой руки — той, с рубцом через всю ладонь, — и левой методично выписывал на поля заметки простым карандашом, потому что чернилами по этой бумаге писать было нельзя, расплывалось.





Раздел, который он ковырял третью неделю, назывался «De oblivione» — о забвении.





Кора описывала четыре разных способа стереть человеку память, и ни один из них не работал так, как работал британский «Обливиэйт». Гарри помнил школьный вариант из третьего курса по фильмам: волшебник направляет палочку, произносит слово, и у объекта выпадает кусок последних минут, часов или дней — грубо, целым блоком, с оборванными краями. Кора работала иначе. Она не вырезала блок, она перепрошивала связи: находила в чужой голове то воспоминание, которое человек считал важным, и постепенно, за несколько подходов, отсоединяла его от эмоций, оставляя факты. Человек продолжал помнить, что у него был брат. Он просто перестал по нему тосковать.





«Крепление идёт по трём точкам, — писала Кора в четвёртом абзаце, — и первая всегда телесная. Найди, где у него сжимается, и оттуда начинай».





Гарри остановился на этой строчке и минуты две сидел, глядя в стену.





Потом вывел на поле карандашом: «Точно так же работал он. Не стёр мне ничего. Просто присоединил чулан к слову "необходимость". Вопрос: сколько раз это надо повторить, чтобы легло? Кора пишет — от девяти до сорока. У него было одиннадцать лет».





Он подчеркнул это дважды, перевернул страницу и в этот момент сообразил, что во всём доме очень тихо.





Тишина в особняке на Миффлин-стрит была штука узнаваемая, у неё имелись слои. Холодильник на кухне шёл первым циклом, ровно и низко. В трубе на втором этаже щёлкал нагреватель раз в четыре-пять минут. Из открытого окна тянуло горячим асфальтом и подстриженной травой — Реджина косила газон в девять утра, до жары, и трава ещё лежала на дорожке. Где-то на Тобиас-стрит третий час не унимался пёс Марко, и лай доносился с задержкой, отражаясь от стены соседнего дома.





Реджина уехала в ратушу в одиннадцать: у неё в двенадцать была назначена встреча с представителем округа по вопросу водопровода, и она уходила из дома в бешенстве, потому что представитель округа переносил встречу трижды. Генри спал наверху — он до трёх ночи собирал с приятелями какую-то башню в игре по сети, и на кухне до сих пор стояла его недопитая кола.





Гарри сидел в пустом доме, читал гримуар и никуда не спешил, и это было, если разложить по фактам, лучшее состояние из всех ему известных.





Он перевернул ещё две страницы, вписал в поле дату и сноску на пятнадцатый блокнот, где у него лежал разбор одиннадцати случаев, когда Дамблдор смотрел ему в глаза, и потянулся за стаканом с водой, который стоял на журнальном столике.





Дом ударило.





Удар пришёл снаружи и снизу, глухой, вибрирующий, и Гарри почувствовал его сначала не ушами, а спиной через стену и через диван. Стёкла в двух южных окнах задребезжали в рамах разом, коротко, как дребезжат при близком грузовике. Стакан с водой сдвинулся по столешнице на дюйм. С люстры посыпалась мелкая пыль.





Он сработал раньше, чем додумал.





Фолиант ушёл с колена на диван корешком вниз — не бросил, положил, потому что книге пятьсот лет. Ноги встали на пол. Правая рука сама пошла к правому голенищу, где под штаниной, в кожаном чехле, лежал нож из склепа, тот, что рассекает чары и маячки. Левая осталась свободной и раскрытой, потому что через левую у него шла кинетика.





Он не побежал в холл. Он сдвинулся на два шага влево, к простенку между окнами, где его не видно ни с улицы, ни из проёма, и замер, отсчитывая.





Раз. Два.





На «три» рвануло по-настоящему.





Звук был двойной: сначала резкий хлопок, будто лопнула гигантская лампа, потом — треск ломающегося дуба, низкий, продолжительный, с визгом выходящих из дерева шурупов. Входная дверь особняка держалась на трёх кованых петлях, весила около семидесяти фунтов, была из массива и имела внутри стальную вставку, которую Реджина заказала после истории с осколками Ингрид. Кроме замка, на ней с той же зимы лежали три её плетения: сигнальное, отталкивающее и то, третье, которое она называла «узлом» и которое просто не давало створке открыться, если тянувший её не был вписан в список.





Всё это вылетело наружу целиком, вместе с косяком.





Обломки пошли в холл. Гарри услышал, как что-то тяжёлое и плоское — верхняя треть двери, судя по весу — прошло через прихожую и врезалось в стену напротив, снеся с неё вешалку и рамку с фотографией, где Генри держал треску. Стекло в рамке лопнуло. Дверная ручка отскочила от плинтуса, прокатилась по паркету и остановилась у арки. По персиковому ковру в холле — Реджина выбирала его четыре месяца и сдавала обратно два раза — поплыла известковая пыль из разбитой кладки. Пахнуло горелым лаком и той сухой, острой гарью, которой у здешней магии не бывало никогда.





В доме сработала сигналка мэрии: короткий двойной писк из панели у лестницы, повторяющийся с интервалом в две секунды. Значит, у Реджины на телефоне уже мигает вызов, а у Эммы в участке загорелась вторая линия.





Наверху хлопнула дверь спальни Генри.





— Что за... — донеслось сверху, ещё сонное, ломкое.





— Стой на месте! — крикнул Гарри, и собственный голос ушёл вверх и сорвался, как срывался последние месяцев восемь, когда он повышал его резко. — Генри! Не выходи на лестницу! Заперся, лёг на пол, к стене!





Дверь наверху хлопнула во второй раз, и щёлкнул замок. Умный мальчик. Спорил бы кто другой, но не тот, кого в четырнадцать лет три недели носил в себе осколок зеркала.





В холле сквозь пыль встала фигура.





Гарри увидел её из простенка, боком, под углом, и первое, что зафиксировал, — чёрное. Не куртка, не пальто, не костюм: длинное, до пола, с высоким воротом, застёгнутое наглухо на мелкие пуговицы, и сверху — второй слой, шире, с широкими рукавами. Мантия. Он не видел мантий пять лет и успел забыть, насколько абсурдно эта вещь смотрится в помещении с обоями и торшером.





Фигура перешагнула через исковерканный косяк, поставив ногу аккуратно, и вошла в холл.





Мужчина. Худой до жилистости, среднего роста, с прямой спиной. Волосы чёрные, длинные, до плеч, влажные от пота у виска и прилипшие. Кожа желтоватая, тусклая. Крупный нос с горбинкой. Правая рука выставлена вперёд на уровне груди, и в ней — палочка, тёмная, длиной дюймов в четырнадцать, направленная в глубину дома. Левая рука прижата к боку, и по тому, как он её держит, было понятно: ребро либо трещина, либо перелом.





По его левому плечу и по бедру шла серая пыль, которую он безуспешно пытался отряхнуть — Гарри разглядел смазанные следы ладони на ткани.





Он узнал его за полторы секунды.





Северус Снейп, декан Слизерина, профессор зельеварения, двенадцатое место в списке из блокнота номер девять, где Гарри выписывал людей и их функции. Против его фамилии там стояло: «инструмент надзора и контроля. Единственный, кто действительно спас меня на матче девятого ноября. Мотив неизвестен. Отношение ко мне — личная неприязнь по линии отца. Опасен: окклюмент, легилимент, изобретатель заклятий, бывший Пожиратель Смерти».





И под этим — приписка, сделанная позже, другим карандашом: «Дамблдор пошлёт его. Больше некого».





Гарри почувствовал, как у него в груди становится очень холодно и очень чётко.





Не страх. Страх он знал в подробностях, страх работал иначе: он поднимался от копчика, забивал горло и заставлял искать, куда сжаться. Здесь пришло другое — то самое состояние, которое случалось у него раз в год, когда время растягивалось, звуки садились и он с абсолютной точностью знал, что будет делать в следующие четыре секунды.





За стеной, в двенадцати футах от него, стоял человек, посланный забрать его домой, где домом называлась восьмифутовая клетка под лестницей.





***





Снейп остановился на середине холла, у самой арки, и осмотрелся.





Он делал это профессионально, за две секунды: слева лестница на второй этаж, справа проход на кухню, впереди широкая арка в большую комнату, где стоит диван, два кресла и низкий столик. Никакого движения. Никаких голосов, кроме крика подростка тридцать секунд назад — крик шёл сверху и, судя по интонации, был приказом, а не паникой, что уже не сходилось с расчётами.





Профессор не собирался сносить дверь. Он подошёл к дому номер сто восемь в двадцать один минуту первого, задержался у кованого забора на девять секунд, оценивая фасад, и попробовал сначала калитку. Калитка не открылась. Он положил на неё ладонь и почувствовал плетение — плотное, живое, без единого шва, и оно было настолько чужим по структуре, что «Финита» скатилась с него, как вода с промасленной ткани.





Тогда Снейп перелез. Это заняло у него сорок секунд и стоило второго прострела в треснувшем ребре, и он совершенно точно уверился, что мальчишку держат здесь силой, потому что нормальные люди не запечатывают вход в собственный дом чарами, которые не снимаются стандартной отменой.





Дальше была парадная дверь. Он потратил на неё минуты три: пробовал отпирающее, пробовал разрывающее, пробовал точечное на замок. Всё уходило в дерево и глохло, а на третьей попытке дверь ощутимо толкнула его назад, будто в неё вложили пружину.





После этого профессор Северус Снейп сделал два шага назад, поднял палочку и произнёс единственное слово вслух, отчётливо, потому что «Бомбарда» невербально у него никогда толком не выходила.





И вот теперь он стоял в чужом холле, в известковой пыли, и слушал.





В доме находился кто-то ещё, помимо крикнувшего наверху. Снейп это знал так же точно, как знал, что в подземельях стоит недоваренная полынная вытяжка: он тридцать лет жил в состоянии, когда чужое присутствие в комнате ощущается кожей затылка. Присутствие было слева от арки, в простенке, за границей его зрения.





Он поднял палочку на два дюйма выше и сказал в глубину дома, ровно, тем голосом, которым за двенадцать лет приучил замолкать четыре сотни детей одновременно:





— Поттер.





Тишина.





— Я знаю, что вы здесь. — Снейп сделал шаг вперёд, к арке. — Мне нет нужды ни ломать здесь что-то ещё, ни причинять вам вред. Я пришёл забрать вас домой. Выйдите оттуда, встаньте так, чтобы я вас видел, и держите руки на виду.





Ответом ему было движение воздуха.





В гостиной кто-то поднялся. Снейп услышал, как чуть скрипнула пружина в диване, освобождённая от веса, и как подошва — толстая, литая, определённо не школьная — один раз коснулась паркета.





Он шагнул в арку, разворачивая палочку по дуге, и остановился.





***





Из полутьмы гостиной, где жалюзи разбивали свет на узкие полосы, поднимался человек.





Первым, что Снейп зафиксировал, был рост. Мальчишка стоял в четырнадцати футах, у простенка между окнами, и он был высокий — шесть футов, может, чуть больше, выше самого Снейпа дюйма на два. В Хогвартсе такой рост встречался у семикурсников, и то не у всех, и то у тех, кто играл в квиддич загонщиком.





Второе — плечи. Плечи под тёмной футболкой лежали широко и ровно, с той развитой мускулатурой в дельтах, которая берётся исключительно от многолетней физической работы. Руки жилистые, вены на предплечьях выступают. На костяшках левой — старые мозоли, коричневые, наросшие слоями.





Третье — осанка. Он стоял абсолютно прямо, чуть развернув корпус, и вес держал на передней части ступней, готовый сместиться в любую сторону. Так не стоят подростки. Так стояли двое или трое из тех, кого Снейп знал по семьдесят девятому году, и один из них потом три года ходил в Аврорате в отделе особых операций.





Четвёртое — лицо, и вот на лице у профессора зельеварения впервые за одиннадцать лет остановилась мысль.





Очков не было. Тех круглых, склеенных на переносице скотчем очков, которые Снейп ненавидел двенадцать месяцев подряд, потому что они были в точности как у Джеймса, — не было. Голые глаза оказались огромными и совершенно зелёными, и в узкой полосе света от жалюзи цвет у них вышел ледяной, нефритовый, без всякой примеси карего. Волосы, отросшие и зачёсанные назад чем-то фиксирующим, открывали лоб целиком, и шрам-молния лежал на нём открыто — тонкий, побелевший, с расщеплением на конце.





И этот шрам сейчас медленно наливался красным. Не воспалением, а изнутри, будто под кожей зажгли нить.





Мальчишка смотрел на него. Смотрел молча, оценивающе, и его взгляд шёл строго по определённому маршруту: сначала палочка в правой руке, потом левая рука у бока, потом ноги и распределение веса, потом лицо, потом снова палочка. Он проверял противника по контрольным точкам, в правильном порядке, автоматически.





В нём не было ни страха, ни радости, ни удивления. Ни следа той пятилетней тоски по дому, которую Снейп планировал использовать первой.





Профессор ощутил, как внутри у него разъезжаются две картинки, и разъезжаются они настолько, что от этого ощутимо мутит.





Он пришёл сюда за двенадцатилетним ребёнком.





Он готовился к трём вариантам, и все три расписал у себя в голове ещё в подземелье. Первый: мальчишка забит, зашуган и вцепится в него с рыданиями, и придётся терпеть эти рыдания минуты полторы. Второй: мальчишка избалован здешней сытой жизнью, начнёт капризничать, топать и требовать, чтобы ему дали собрать вещи, — тогда пришлось бы взять за плечо и сказать слово, невзирая на визг. Третий, худший: мальчишка под чарами подчинения и не узнаёт его вообще.





Ни один из трёх вариантов не имел ничего общего с тем, что стояло перед ним в четырнадцати футах.





Мальчишка выпрямил левую руку и раскрыл ладонь.





Дальше произошло то, чего Снейп в своей жизни не видел ни разу и о чём читал ровно в двух источниках, оба — в закрытой части библиотеки Малфоев.





На открытой ладони, в трёх дюймах над кожей, возник огонь.





Он не вспыхнул из палочки, потому что палочки не было. Он не шёл от предмета, потому что в руке ничего не лежало. Он собрался прямо в воздухе над раскрытой кистью — сначала как искрение, потом как сгусток, и за долю секунды развернулся в шар размером с крупное яблоко. Цвет был багровый, глубокий, к центру уходящий в чёрное, и внутри шара шло движение: он пульсировал, сжимаясь и расширяясь, в такт чему-то, и Снейп через две секунды сообразил, в такт чему именно. В такт дыханию мальчишки.





Шар потрескивал. Воздух вокруг него шёл рябью, и от этой ряби картина на стене за спиной подростка выглядела искривлённой. Ковёр под его ногами на площади примерно в квадратный фут медленно темнел от жара. По коже на предплечьях, от локтя до кисти, у мальчишки проступало рубиновое свечение — изнутри, сквозь кожу, отчётливо видимое даже в полутьме гостиной.





Никакой формулы. Никакого взмаха. Никакой отдачи в предплечье, которую Снейп ощущал двадцать девять лет при каждом заклинании и по которой определял силу коллеги.





Профессор зельеварения стоял с поднятой палочкой и с абсолютной ясностью понимал одну вещь: у этой магии нет обязательного промежутка между решением и результатом. Он привык, что от намерения до удара проходит время на слово и на жест, и все дуэли, которые он вёл, все девять, строились на этом промежутке. Здесь промежутка не было. Существо, стоявшее перед ним, могло выпустить этот шар в момент, когда захочет, и Снейп не успел бы даже начать «Протего».





Шрам на лбу подростка стал ярко-красным.





Он свёл брови — медленно, одним движением, чуть опустив внешние края и прищурив глаза, — и Снейп на этом прищуре ощутил, как у него холодеет между лопатками, потому что видел точно такое же лицо сорок минут назад. У существа с кожей рептилии, стоявшего в проёме антикварной лавки, была та же школа. Ту же гримасу профессор Снейп предположил бы у женщины, о которой ему рассказывали в подсобке: тот самый прищур, каким смотрят на человека, вошедшего в дом без приглашения, из положения абсолютной уверенности в собственном праве этот дом защищать.





Мальчишка заговорил.





Голос у него был хриплый, низкий, и на середине фразы ломнулся вверх, как ломается у подростка, который ещё не дорос до своего окончательного тембра, — и от этой единственной подростковой трещины в голосе всё сказанное прозвучало страшнее, чем прозвучало бы у взрослого.





— Вы выбрали очень скверный день для вторжения в мой дом, профессор.





Глава 30. Свои правила


Реакция Снейпа опередила его мысль примерно на треть секунды.





Аналитическая часть — та, которая двенадцать лет вела двойную игру, взвешивала каждое слово перед произнесением и умела за минуту разложить нового человека на мотивы, — эта часть ещё стояла в ступоре и продолжала сличать две несовместимые картинки: двенадцатилетнего замухрышку в круглых очках и высокого широкоплечего человека с огнём над раскрытой ладонью. Она требовала времени. Ей нужно было хотя бы три секунды, чтобы принять новые данные и пересобрать план.





Тело времени не дало.





Инстинкт, вбитый в мышцы в семьдесят девятом на подвальных дуэлях у Малфоев и отшлифованный на девяти настоящих допросах, работал по одному правилу: если перед тобой стоит незнакомая опасная сила и она уже собрана — бей первым. Разбираться будешь потом, если останешься.





Правая рука Снейпа пошла вперёд. Он выбросил её от локтя, разворачивая кисть, чтобы кончик палочки лёг на грудную клетку противника, и одновременно начал набирать в себе форму невербального связывающего — того, которым он гасил в коридорах драки семикурсников, не поднимая шума. Заклинание требовало короткой дуги: сверху вниз и на дюйм влево. Полторы десятых секунды на движение, ещё столько же на отклик палочки.





Он не успел закончить дугу.





Гарри двинулся раньше, и двинулся так, как в Британии не двигался никто, потому что британскому волшебнику это не нужно.





Пять лет Эмма Свон гоняла его по обочине шоссе в шесть утра, зимой и летом, и на второй год начала заставлять бегать после спарингов, когда ноги уже не держат. Пять лет Крюк на сырых досках третьего причала бил его протезом по касательной и объяснял, что человек, который сначала думает, а потом уходит с линии удара, лежит на досках с разбитым лицом. Тело у Гарри давно перестало ждать разрешения от головы.





Он перенёс вес на переднюю ступню, ушёл корпусом вниз и вправо на восемь дюймов — ровно настолько, чтобы кончик палочки перестал смотреть в грудину, — и на выходе из этого смещения выбросил вперёд левую ладонь.





Ни слова. Ни жеста, который можно было бы назвать взмахом. Ни малейшей паузы между решением и результатом.





Кинетика пошла из середины ладони.





Воздух перед ней сжался в плотный слой, и этот слой сорвался с руки с глухим хлопком — тем самым коротким сухим звуком, который бывает, когда над головой лопается натянутая парусина. По полосам света от жалюзи прошла рябь. Пыль в гостиной швырнуло от Гарри в стороны двумя расходящимися валами. Стакан с водой, стоявший на журнальном столике, слетел с него и разбился о плинтус.





Удар пришёл Снейпу в грудь, чуть выше солнечного сплетения.





Он не почувствовал ни жара, ни щипка, ни того характерного покалывания, по которому опознаются проклятия, — просто в его грудную клетку с размаху вошло что-то тяжёлое, широкое и абсолютно бесформенное, и вошло всей площадью сразу. Воздух вышел из легких целиком, до последней капли, вместе с половиной непроизнесённого заклинания. Треснувшее шестое ребро справа отозвалось так, что зрение на мгновение выключилось.





Профессора зельеварения оторвало от паркета и понесло назад.





Он прошёл через половину гостиной, не касаясь пола, — футов десять, может, одиннадцать, — и врезался спиной в антикварный книжный шкаф у дальней стены. Шкаф был из красного дерева, восьмидесятого года постройки, привезённый Реджиной из аукционного дома в Портленде, с четырьмя полками и остеклённой верхней частью. Две нижние полки Снейп проломил сразу, лопатками и затылком. Стойка треснула вдоль, боковина вылетела наружу, стекло в верхней створке пошло звёздами от угла и посыпалось внутрь.





Сверху на него обрушились книги. Штук тридцать или сорок, тяжёлые, в переплётах, вперемешку с фотографией в рамке, шкатулкой и медным пресс-папье, которое приложило его по левой кисти.





Снейп осел в эту груду и остался сидеть, вжатый спиной в остатки задней стенки шкафа, полусогнув ноги.





Дышать он не мог секунд восемь.





Диафрагма судорожно дёргалась, пытаясь втянуть воздух, и упиралась в собственный спазм. Он знал этот механизм: удар в солнечное сплетение выключает дыхание на несколько секунд, и с этим нельзя ничего сделать, кроме как переждать, не паникуя. Он переждал. На девятой секунде воздух вошёл — с хрипом, наполовину, — и вместе с ним внутрь набилась пыль от штукатурки и книжной бумаги. Он закашлялся, и от кашля треснувшее ребро прострелило заново, и в правом боку появилось новое, отдельное, тупое, которого раньше не было.





Палочку он не выпустил. Она осталась в правой руке, прижатая к бедру, и это было единственное, что Снейп сумел проконтролировать за все эти восемь секунд.





Он поднял голову.





Гарри стоял в шести футах от шкафа. Он подошёл двумя шагами, спокойными, без спешки, и остановился на расстоянии, с которого его нельзя было достать ни ногой, ни рукой, ни падающим телом. Шар багрового огня над его левой ладонью погас: сжался, ушёл внутрь кожи, и вместо него на кисти и по предплечью осталась искрящаяся аура — тонкая, рубиновая, с мелкими разрядами, которые перескакивали с костяшки на костяшку и с сухим щёлканьем гасли в воздухе.





Осанка у него была абсолютно прямая. Ноги на ширине плеч, вес распределён, левая рука чуть впереди, правая опущена и свободна.





— Не вставайте, — сказал Гарри.





Голос у него был ровный и хриплый после недавнего крика, и вверх он на этой фразе не сорвался.





— Оставьте палочку в руке, я не собираюсь её у вас забирать, — продолжил он. — Но если вы поднимете её выше колена, я ударю второй раз, и вторым разом я сломаю вам обе руки. Не потому, что мне это приятно. Просто у меня наверху в спальне брат, у которого нет вообще никакой магии, и я не могу позволить себе рисковать.





Снейп сплюнул кровь на персиковый ковёр — она пошла из лопнувшей в трубе слизистой, и во рту стоял металлический вкус, — и посмотрел на него исподлобья.





Он смотрел, и его аналитическая часть, наконец получив свои три секунды, работала на полных оборотах и выдавала неприятные результаты.





Мальчишка не воспользовался преимуществом. Он не добил лежащего, хотя мог сделать это за долю секунды и без всяких усилий. Он не начал орать, требовать объяснений или задавать вопросы, которые задал бы всякий подросток на его месте. Он поставил дистанцию, обозначил условия, назвал цену их нарушения и назвал причину.





Причина была самая рациональная из возможных.





— Впечатляет, — выговорил Снейп сипло. — Позвольте узнать, кто вас этому научил.





— Позже.





— Я предпочёл бы...





— Я сказал: позже. — Гарри чуть склонил голову к плечу, и Снейп во второй раз ощутил холод между лопатками, потому что жест был тот же, что у существа в антикварной лавке. — Профессор, вы вломились в дом, выбив дверь заклинанием, стоимость которой я знаю с точностью до трёхсот долларов, потому что сам ездил с мамой в Портленд за фурнитурой. Вы направили на меня палочку и попытались ударить первым. Сейчас вы находитесь в положении, из которого не задают вопросов.





— А в каком положении находитесь вы?





— В своей гостиной, — сказал Гарри.





***





Он не отвёл от Снейпа взгляда, но краем сознания слушал дом, и дом за последние двадцать секунд изменился.





Сигнальная панель у лестницы перестала пищать — значит, кто-то отключил её удалённо, и удалённо это умела делать одна женщина в городе. Наверху за запертой дверью Генри перестал двигаться: он либо лёг на пол, как ему сказали, либо смотрел в щель. И воздух в гостиной пошёл вниз по температуре.





Гарри почувствовал это сначала кожей на предплечьях, потом лицом. За четыре секунды в комнате упало градусов на двадцать, и упало не постепенно, а рывками, тремя волнами. Осколки входной двери в холле подёрнулись изморозью — по излому дуба пошёл белый узор, тонкий, кристаллический, и потянулся вверх по вырванному косяку. На разбитом стекле фотографии, где Генри держал треску, налип матовый налёт. Из ноздрей у Снейпа при выдохе пошёл пар.





Запахло озоном — резко, остро, как пахнет в подвале мэрии после того, как Реджина работает с хранилищем.





— Отойдите от него, Поттер, — сказал Снейп, и в его голосе впервые проступило что-то помимо расчёта. — Немедленно. Вы не понимаете, с чем...





— Тише, — сказал Гарри.





На втором этаже открылась дверь. Не хлопнула, а именно открылась — тяжело, медленно, и в проёме на верхней площадке лестницы света не было вообще, хотя минуту назад там стояло дневное окно.





Реджина Миллс сошла вниз по семи ступеням, и никто не услышал ни одного её шага.





Она приехала из ратуши четыре минуты назад — панель дала сигнал в двенадцать двадцать три, и мэр Сторибрука вышла из-за стола посреди фразы представителя округа, оставив на столешнице раскрытую папку с расчётами по водопроводу. Она перенеслась сразу в спальню на втором этаже, потому что первый этаж мог быть занят, и провела четырнадцать секунд у двери Генри, убеждаясь, что он там, за замком, живой и на полу.





Теперь она вошла в собственную гостиную.





На ней был серый деловой костюм с узкой юбкой и белая блузка, и всё это выглядело безупречно, если не считать того, что вокруг её фигуры воздух шёл вертикальными искажениями, а на паркете под её каблуками лак темнел и вздувался. Волосы лежали ровно. Помада была на месте.





Зрачки залило красным. Целиком, до края радужки, без зазора.





Гарри видел её такой три раза за пять лет, и один из этих трёх был в подвале, когда она заперла себя в свинцовой камере, чтобы не выйти к детям в таком состоянии.





Снейп в остатках книжного шкафа перестал дышать сам, без всякого удара.





Он смотрел на женщину, вошедшую в комнату, и его окклюментный аппарат, отработанный за двадцать три года, впервые за долгое время дал сбой не от внешнего давления, а от простого узнавания. Он видел раньше ровно одно существо с таким набором признаков в комплекте: полное отсутствие звука при движении, температура, падающая от присутствия, и абсолютное спокойствие лица при абсолютно нечеловеческих глазах. То существо звали иначе и оно жило в другой стране.





Реджина не посмотрела ни на разбитую дверь, ни на проломленный шкаф, ни на осколки стакана у плинтуса, ни на выброшенные из полок книги, среди которых лежало первое издание, купленное ею на аукционе за девятьсот долларов.





Она посмотрела на сына.





Осмотрела его быстро и целиком, за секунду с небольшим, тем самым материнским взглядом, который проверяет по контрольным точкам: стоит, дышит, кровь не идёт, руки целы, глаза чистые, зрачки в норме. Потом опустила взгляд на его левое предплечье, где ещё щёлкала рубиновая аура, и по её лицу прошло что-то очень короткое.





— Ты цел, — сказала она. Голос был ровный, низкий и тихий.





— Цел. Ребро у него треснуло не от меня, оно уже было.





— Меня не интересуют его рёбра. Генри?





— За замком, лежит у стены, я велел ему не выходить.





— Хорошо. — Реджина сделала шаг вперёд.





И вот здесь она сделала то, чего Снейп, лежавший в обломках красного дерева и просчитывавший свои шансы, никак не предполагал в первую очередь.





Она не подняла руку. Не швырнула огонь. Не сказала ни одного слова угрозы.





Она обошла Гарри слева, вышла вперёд и встала между ним и профессором зельеварения — вплотную, спиной к сыну, развернув плечи так, чтобы полностью перекрыть Снейпу линию до подростка. Она была на голову ниже Гарри и на шаг ближе к человеку с палочкой, и это положение выбрала сознательно, за одно движение.





Потом она чуть отвела правую руку назад и назад же сказала, не обернувшись:





— Два шага к окну. К простенку, где ты стоял.





— Мам, я...





— Гарри. — В голосе не поднялось ни полутона. — Два шага к окну. Сейчас.





Он посмотрел ей в затылок, помолчал полторы секунды и отступил к простенку.





Не потому, что испугался. Потому что за пять лет он выучил простую вещь: когда мать ставит себя между ним и угрозой, спорить с этим бессмысленно, а вот занять правильную позицию — полезно, потому что из простенка он видел и Снейпа, и арку в холл, и лестницу наверх.





Реджина осталась стоять одна в шести футах от разломанного шкафа.





Изморозь по осколкам двери в холле поползла дальше, забралась на плинтус и пошла по нему белой полосой. Где-то в глубине дома лопнула с сухим щелчком лампочка. Пар от дыхания Снейпа теперь шёл отчётливо, как на морозе, и профессор осознал, что его пальцы на палочке начинают немецть.





Он поднял на женщину глаза и попытался вдохнуть поглубже, чтобы получить возможность заговорить.





Реджина Миллс смотрела на него сверху вниз, и в её залитых красным зрачках не было ни любопытства, ни ярости в обычном человеческом смысле. Было другое: спокойная, полностью сформированная готовность прекратить его существование в течение следующих нескольких секунд, если он даст ей хотя бы формальный повод.





— Итак, — сказала она очень тихо, и от этой тихости у Снейпа заныли зубы. — Вы вошли в мой дом.





Глава 31. Хватка Королевы


Реджина не сдвинула ни одного предмета в комнате и не посмотрела ни на что, кроме человека в обломках красного дерева.





Позади неё, у плинтуса, растекалась вода из разбитого стакана и уже подёргивалась льдом по краям лужи. Слева, в холле, лежала на боку створка входной двери, за которую она в апреле восемьдесят девятого заплатила две тысячи двести долларов и потом ещё триста за подгонку фурнитуры. Книжный шкаф из красного дерева, купленный на аукционе в Портленде, стоял с проломленными полками и вывалившейся боковиной, и из его развалин на ковёр сползло первое издание Гюго, за которое она торговалась двадцать минут.





Всё это она отметила периферическим зрением и целиком отложила в сторону, потому что вещи в её жизни занимали одну строку, а сын — все остальные.





— Итак, — сказала она очень тихо. — Вы вошли в мой дом.





Снейп попытался ответить и не успел даже набрать воздуха.





Реджина подняла правую руку до уровня своей груди, развернула кисть ладонью к нему и медленно сжала пальцы в кулак. Жест выглядел бы нелепым в исполнении кого угодно другого — так сжимают в горсти воображаемое яблоко. В Зачарованном Лесу это движение узнавал каждый: от кухарки в трактире на Приграничном тракте до герцога, у которого имелись собственные ворожеи, потому что после этого жеста людям обычно нечем становилось дышать.





Профессора зельеварения оторвало от груды книг.





Он ощутил хватку сразу целиком — плотную петлю на горле, шириной дюйма в три, обхватившую шею одинаково со всех сторон. Она пошла вверх, и его повело за ней: сначала выпрямило из полусогнутого положения, потом подняло на два фута, потом на три, и приложило спиной о стену над разбитым шкафом. Штукатурка под лопатками треснула, от места удара по обоям разошлись четыре трещины, и сверху посыпалась мелкая крошка.





Ноги повисли. Носки сапог оказались примерно на уровне верхней уцелевшей полки. Снейп попробовал упереться пятками в стену и не смог: петля держала его строго по центру, отжав от поверхности на дюйм, и любое усилие мышц уходило в пустоту.





Дышать он мог. Ему оставили узкую щель — тонкую, свистящую, ровно на четверть вдоха, — и он немедленно понял, что это сделано намеренно, потому что второй раз за час его душили с точно рассчитанной подачей воздуха. Люди в этом городе, по-видимому, все умели дозировать.





За вторую петлю пошёл его правый локоть. Она обхватила предплечье и вывернула кисть наружу, к стене, разгибая пальцы силой, и Снейп держался за палочку последними двумя фалангами примерно полторы секунды. Потом дерево выскользнуло.





Палочка пролетела через гостиную, ударилась о ножку кресла, отскочила и остановилась на паркете в шести футах от камина, в белом налёте изморози.





— Так, — сказала Реджина. — Игрушку убрали.





Снейп сделал единственное, что ему оставалось.





Он ударил её ментально.





Легилименцию он применял без палочки с двадцати шести лет и умел входить без зрительного контакта, на одном направлении внимания, если объект находился в пределах десяти футов. За двадцать три года практики он ломал защиту у четырнадцати человек, из которых семь считали себя окклюментами, а двое действительно ими были. Метод у него был простой: не пробивать в лоб, а искать шов — место, где чужая конструкция стыкуется сама с собой, потому что швы есть у всего, что построено человеком.





Он вошёл коротким жёстким толчком, целясь в её сосредоточенность, чтобы сбить контроль над петлёй хотя бы на секунду.





И налетел на нечто, у чего швов не было вообще.





Это оказалось непохоже ни на одну защиту, какую он встречал. Малфой ставил лабиринт с ложными коридорами. Беллатриса ставила ярость — сплошную стену эмоции, за которую невозможно было заглянуть, потому что там ничего больше и не лежало. Дамблдор ставил вежливую пустую приёмную с одним стулом. У этой женщины стояло другое: спрессованный, старый, чудовищно плотный слой, набранный десятками лет и уложенный так давно, что перестал быть конструкцией и стал породой. Ни одного стыка. Ни одной поверхности, за которую можно зацепить внимание.





Снейпа отбросило обратно с физической силой.





Удар вернулся ему в собственный череп, в оба виска сразу, и там начало пульсировать — часто, в такт сердцу, с нарастающей амплитудой. Из левой ноздри пошла кровь. Он почувствовал её на верхней губе, тёплую, и не смог поднять руку, чтобы вытереть.





Реджина чуть наклонила голову.





— Вы залезли мне в голову, — сказала она.





Она произнесла это без всякого выражения, и Снейп по этому отсутствию выражения понял, что дела его стали существенно хуже.





— Профессор, я тридцать лет держала под замком воспоминания целого королевства. Двадцать восемь из них я держала их у тысячи человек одновременно, включая двух ведьм и одного колдуна, который в своём мире считался неплохим. — Кулак сжался ещё на волос, и щель в горле Снейпа сузилась. — Вы решили, что этого можно не учитывать?





***





— Мам, — сказал Гарри из простенка.





Он произнёс это ровно, не повышая голоса, и не двинулся с места.





— Стой, где стоишь, — ответила она, не обернувшись.





— Стою. Я только хочу заметить одну вещь. Если ты его убьёшь, мы не узнаем, как он сюда попал, и не узнаем, придёт ли следующий.





Реджина ничего не сказала, но кулак больше не сжимала.





Она сделала три шага вперёд, встав почти под висящим человеком, и посмотрела на него снизу. Расстояние между её лицом и его сапогами составляло фута полтора. Изморозь на паркете под её каблуками уже пошла в обратную сторону — лак темнел и вздувался мелкими пузырями, и от этого в комнате появился отчётливый запах горелого.





— Вы смеете вламываться в мой дом и угрожать моему сыну своими деревянными игрушками? — прошипела она, и на каждом слове невидимые пальцы сжимались туже.





К четвёртому слову у Снейпа перед глазами поплыли тёмные пятна. К седьмому щель в горле закрылась совсем, и он в третий раз за этот день перешёл в состояние человека, у которого больше нет воздуха.





Он не стал биться. Он снова остановил рефлекс дыхания усилием, как в трубе и как в подсобке, и начал считать вниз с сорока, и на счёте «тридцать восемь» кашель прорвался сам, помимо воли, потому что кровь из носа затекла в горло. Кашель без воздуха выглядел как судорога. Изо рта у него на персиковый ковёр пошли красные брызги — мелкие, разбросанные веером, и часть их осела на белой блузке Реджины.





Она даже не посмотрела на пятна.





— Ещё раз, — сказала она. — Кто вас послал.





Снейп поднял голову. Мысль у него работала — он специально не позволял ей отключаться, — и мысль эта выдала простой расклад: женщина убьёт его в течение полутора минут, и убьёт независимо от того, что он скажет ей самой. Единственный человек в этой комнате, у которого имелась причина оставить его живым, стоял в простенке между окнами.





Профессор перевёл взгляд с Реджины на мальчишку и обратился к нему.





— Мальчишка... — вышло сипло, с провалом посередине. — Глупец... слушай меня внимательно...





Он выдавливал слова по два и по три, отчаянно цепляясь пальцами за собственное горло — там, где под кожей ощущалась петля и где ничего нельзя было ухватить.





— Ты здесь пять лет. В Англии прошло тридцать дней. Тридцать. Сегодня там пятнадцатое августа. — Он остановился, втянул четверть вдоха и продолжил. — До первого сентября две недели. Дамблдор послал меня не для того, чтобы спасать твою душу, не льсти себе. Если ты не вернёшься, разрыв уничтожит всё. И твою Британию, и это место.





Реджина повела кистью, и Снейпа приложило о стену второй раз, затылком.





— Ещё одно слово к моему сыну, — сказала она, — и я...





— Мам, стой.





Гарри вскинул правую руку — коротко, ладонью в сторону, тем самым жестом, который она сама делала на совещаниях, когда обрывала выступающего.





Реджина остановила движение. Она не расслабила хватку и не обернулась, но рывок, который уже пошёл у неё в кисти, ушёл в пустоту.





Гарри отделился от простенка и сделал четыре шага вперёд — вбок, по дуге, так, чтобы не заходить между матерью и висящим человеком. Он остановился в пяти футах от стены, чуть развернувшись, и теперь видел лица обоих.





— Профессор, — сказал он. — Я даю вам минуту и хочу, чтобы вы уложились. Без предисловий. Не тратьте секунды на театр, у вас их очень мало, потому что моя мать сжимает пальцы примерно каждые двадцать секунд, и я не всегда буду успевать.





Снейп посмотрел на него, и в его пульсирующем от боли черепе оформилась ещё одна неприятная мысль: мальчишка не торговался и не просил. Он выдавал регламент.





— Воздуха, — прохрипел профессор.





Гарри посмотрел на мать.





Реджина разжала пальцы на четверть. Петля разошлась, Снейп втянул воздух — полный, впервые за минуту, — и от полного вдоха треснувшее ребро прострелило так, что он на секунду закрыл глаза.





Потом заговорил, сплёвывая красную слюну на ковёр между фразами, и говорил уже без всякой манеры, короткими рублеными блоками, потому что длинных фраз горло не давало.





— Пространственный разрыв. Тот, через который тебя выбросило пять лет назад. Он не затянулся. Он расширяется. — Снейп перевёл дух. — Директор снимал показания с четырнадцати приборов одиннадцать лет. Три недели назад восемь из них перестали давать данные, два пошли в обратную сторону. Один звенел на одной ноте двадцать девять суток подряд.





— Это ни о чём не говорит, — сказала Реджина.





— Это говорит о том, что канал держится на живом ядре, — выговорил Снейп. — Пробой сделан магией этого мальчишки, изнутри, в сторону от нашей сети, и с тех пор он им и заперт. Его ядро — единственная пробка в этой дыре. Пока он находится с одной стороны, а его магический след с другой, оно натягивается. По расчётам директора, через две недели натяжение станет необратимым, и тогда закрыть канал не сумеет никто. Ни он. Ни ваша королева.





— И что произойдёт? — спросил Гарри.





— Два мира с открытым каналом между ними и без пробки. — Снейп посмотрел ему в глаза. — Никто не знает, что произойдёт, Поттер, потому что этого не случалось ни разу за всю письменную историю магии. Директор полагает, что начнётся выравнивание давления. Магия пойдёт из места, где её больше, в место, где её меньше, и пойдёт лавиной. Что при этом станет с людьми, которые окажутся в зоне, он предположить не может, и я тоже.





В комнате стало очень тихо. Слышно было, как в холле капает с изморози на осколки двери.





— Кольцо, — сказал Снейп. — У меня есть портальный артефакт. Двухтактный. Первый импульс уже сгорел, он перенёс меня сюда. Второй возвращает нас двоих обратно, и работает он только на прямом контакте с ним. — Он мотнул головой в сторону Гарри. — Одно срабатывание. Больше не будет, потому что материала для настройки в нашем мире не осталось.





***





Реджина фыркнула.





Это вышло у неё коротко и абсолютно презрительно, и всё напряжение в комнате на секунду качнулось.





— Прекрасно, — сказала она. — Значит, я должна отдать своего ребёнка человеку, который выбил мне дверь и швырнул в него заклятием, потому что старик из Англии посмотрел на четырнадцать железных чайников и решил, что миру конец.





— Я передаю расчёты, а не свои впечатления.





— Мне безразличны его расчёты. — Реджина сделала шаг вперёд, и лак под её каблуком вздулся пузырём с отчётливым щелчком. — Профессор, вы вообще понимаете, кому вы это рассказываете? Я наложила проклятие, которое выдрало королевство из его собственного мира, протащило через ничто и поставило здесь. Я двадцать восемь лет держала это место запертым: без времени, без старения, без единой трещины в границе, и никто извне не сумел ни войти, ни выйти, пока я сама не позволила. Я знаю, как выглядят межмировые каналы. Я знаю, как их запирают и как их рвут.





— Тогда вы понимаете, что...





— Я понимаю, что мне не станут читать лекцию о разрывах реальности люди, которые колдуют палками. — Она сжала кулак чуть плотнее, и Снейп захрипел. — Ваш директор одиннадцать лет держал ребёнка в чулане площадью восемь квадратных футов у людей, которые кормили его объедками. Одиннадцать лет, профессор, и школа знала адрес, потому что писала его на конвертах своей собственной рукой. И теперь этот человек присылает мне ультиматум про судьбу двух миров. Я не приму от него ни одного слова.





— Мам.





— Помолчи. — Реджина всё-таки обернулась к сыну, и в её залитых красным глазах впервые проступила не ярость. — Помолчи, Гарри. Я знаю, что ты сейчас скажешь. Я знаю тебя пять лет и слышала, как ты работаешь головой, и я примерно догадываюсь, к чему ты уже пришёл, пока он тут хрипел.





— Тогда ты понимаешь...





— Я понимаю, что мне пять лет назад отдали умирающего ребёнка, который весил восемьдесят два фунта в одиннадцать лет и не умел есть за столом, потому что боялся стучать вилкой, — сказала Реджина, и голос у неё дрогнул на слове «фунтов». — Я его выкормила. Я его вылечила. Я научила его читать без света в ушах от страха и спать в комнате с открытой дверью. И теперь я должна отдать его человеку, у которого через две недели начинается учебный год.





Она повернулась обратно к стене.





И подняла левую руку.





Гарри увидел, как она изменилась. Пальцы вытянулись и свелись плотно, кисть чуть выгнулась, и вокруг ладони воздух пошёл рябью — той самой, узкой, плотной рябью, которую он видел трижды и от которой у него всегда холодела кожа на затылке. Она делала руку проходимой. Реджина Миллс собиралась войти этой ладонью в грудную клетку профессора зельеварения, сквозь ребра, как сквозь воду, и вынуть оттуда сердце.





Снейп понял тоже.





Он не мог понять этого рационально — в его картине мира такой операции не существовало, и никакая литература по проклятиям её не описывала. Он понял иначе: тело, двенадцать лет прожившее рядом с Тёмным Лордом, опознало приближение конца по каким-то признакам, названия которым Снейп дать не мог. Он рванулся в петле, всерьёз, первый раз за всё время, и петля не поддалась ни на волос.





Реджина шагнула вперёд и отвела ладонь назад для удара.





Гарри перехватил её руку.





Он сделал это за полторы десятых секунды — сместился с места и положил правую ладонь ей на предплечье, чуть выше локтя. Ладонь легла рубцом вниз, всей изуродованной поверхностью на серую ткань пиджака: тот самый ожог до сухожилий, который он получил в тринадцать лет, сжав в кулаке осколок ледяного зеркала, вынутый из шеи Генри.





Он не выкрутил ей руку и не давил. Просто держал, мягко и очень определённо.





Реджина остановилась.





Она замерла с отведённой назад ладонью, и рябь вокруг её кисти держалась ещё секунды две, а потом начала спадать. Женщина медленно повернула голову и посмотрела на его руку у себя на предплечье, и в этот момент у неё в лице что-то поехало.





— Убери руку, — сказала она.





— Нет.





— Гарри. Убери. Руку.





— Мам, послушай меня минуту, — сказал он. — Одну минуту, а потом решай.





***





Он говорил тихо, и Снейп, висевший в трёх футах над полом с петлёй на горле, слышал каждое слово, и слушал очень внимательно, потому что в его положении оставалось только это.





— Он правду говорит, мам, — сказал Гарри. — Или, по меньшей мере, эта старая летучая мышь искренне верит в бред Дамблдора про пророчество и про то, что реальности держатся у него в заложниках. Проверь его, если хочешь. Ты умеешь смотреть, лжёт ли человек, ты меня этому учила.





Он произнёс «мам» просто, без заминки, тем ровным домашним тоном, каким говорил на кухне. За пять лет он делал это, наверное, тысячу раз. Сейчас, посреди развороченной гостиной, при постороннем, у которого от неё на блузке была кровь, — это прозвучало иначе, и Реджина почувствовала, как у неё в груди пропускает удар, физически, с провалом под грудиной.





— Я его проверила, — сказала она хрипло. — Он верит. Это ничего не меняет. Верящие люди опаснее лжецов, ты сам это записал в блокноте на прошлой неделе.





— Записал. — Гарри не убрал руку. — Поэтому я говорю не о нём. Я говорю о себе.





Он повернулся к Снейпу — и вот с этого момента у профессора зельеварения окончательно перестала сходиться картина мира.





— Профессор, я пойду с вами, — сказал Гарри четким ровным тоном, из которого выветрилось всё, кроме расчёта. — Я хочу, чтобы вы услышали причину прямо сейчас, потому что вы её потом перескажете Дамблдору, а мне удобно, чтобы он услышал её от вас, а не от меня.





Снейп молчал. Говорить он всё равно почти не мог.





— Мне безразличны светлые волшебники Британии, — сказал Гарри. — Всё население вашей страны, все ваши десять или сколько там тысяч человек. Я не испытываю к ним ничего. Они одиннадцать лет прекрасно жили, зная, что где-то у магглов растёт ребёнок, которому они обязаны своим спокойствием, и ни один из них не приехал проверить, чем этого ребёнка кормят и есть ли у него кровать. Я не собираюсь их спасать. Я не боюсь директора и не собираюсь оправдываться перед ним за пять лет.





Он чуть повернул голову.





— Я иду по единственной причине, — сказал он. — Пока сосуды души этого ублюдка Риддла разбросаны по Англии, я остаюсь живой мишенью. Не в переносном смысле. Он вернётся, потому что он уже возвращался — я видел это в фильмах и знаю по годам, — и первое, что он сделает, это пойдёт за мной. А я живу здесь. С матерью, с братом, у которого нет ни капли магии, с женщиной, которая учила меня бегать, и с пиратом, который научил меня бить в кадык. — Голос у него на этом месте сел, и он не стал этого прятать. — Если он придёт за мной сюда, он придёт в дом на Миффлин-стрит. И пока он существует, угроза для моей семьи не исчезнет никогда, куда бы я ни спрятался.





Реджина стояла очень тихо.





— Значит, я должен закончить это там, — сказал Гарри. — На их поле, при их правилах, потому что там лежат все его якоря и там их можно уничтожить.





Он снова посмотрел на неё и провёл большим пальцем по её запястью — коротко, дважды, по внутренней стороне, где под кожей билась жилка и где сейчас у неё дрожало.





— Директор думает, что забирает обратно послушного двенадцатилетнего гриффиндорца, — сказал он тише. — Мальчика-для-битья, которого можно доводить до нужной кондиции и в правильный момент положить под заклятие ради общего блага. У него в голове до сих пор картинка пятилетней давности: тощий, в очках на скотче, благодарный за любое доброе слово. Он даже не знает, что мне шестнадцать. — Гарри чуть усмехнулся углом рта, и усмешка вышла нехорошая. — Он получит это. Ровно это, мам, до последней детали: испуг, сбитую речь, дрожь в руках, растерянные глаза. Я умею. Ты сама проверяла двести четырнадцать раз, и Эмма чуть не увезла меня в больницу.





— Гарри...





— Я должен пойти и отыграть эту партию на их доске по своим правилам, — сказал он. — Чтобы один раз и до конца убрать с доски кукловода и вынуть из своей головы всё, что он туда положил, пока я был маленький. Мне нужно понять, какие мои желания мои. Я тебе про это говорил в подвале в июне, и с тех пор ничего не изменилось, только теперь у меня появился способ.





Он отпустил её предплечье и опустил руку.





— Две недели до Хогвартса, — сказал Гарри. — Этого достаточно, чтобы я вошёл в роль.





Глава 32. Горький выбор


Реджина стиснула зубы так, что на скулах отчётливо выступили желваки.





Она стояла в двух шагах от сына, с опущенной левой рукой, и рябь вокруг её кисти уже совсем спала — только на кончиках пальцев ещё держалось лёгкое подрагивание воздуха, которое она сама не замечала. Хватку на висящем у стены человеке она не отпустила: петля продолжала работать, Снейп продолжал получать свою четверть вдоха, и в комнате никто, включая её саму, не заметил бы, если бы этот человек тихо перестал дышать в следующие пять минут.





Она смотрела на Гарри.





Пять лет тому назад в её камин вывалилось нечто, весившее восемьдесят два фунта. Она помнила эту цифру наизусть, потому что взвешивала его сама на аптечных весах в подвале больницы, в четыре часа утра, при докторе Вэйле, который тогда не задавал вопросов, а только очень аккуратно опустил глаза. Ребёнок не мог стоять прямо. Он сидел на кушетке, вжав голову в плечи, и каждые несколько секунд коротко проверял взглядом, где находится дверь. На запястьях у него были белые полосы, старые, и он прятал их, натягивая рукава на пальцы.





Она помнила, как в первую неделю он вставал ночью, стелил себе на полу у стены и засыпал только там, потому что кровать стояла посреди комнаты, а посреди комнаты было слишком открыто.





Теперь перед ней стоял человек ростом шесть футов с небольшим, с прямой спиной и с абсолютно спокойными глазами, и он только что изложил ей план по устранению столетнего манипулятора, изложил ровно, по пунктам, без единой театральной ноты в голосе.





И она видела не то, чего боялась.





Она пять лет боялась, что вырастит из него оружие. Это была её личная, отдельная, ни с кем не обсуждённая тревога, и она приходила чаще всего в феврале, когда в подвале было холоднее всего и когда мальчишка держал зеркальную поверхность двенадцатую минуту без единого сбоя. Реджина смотрела на его лицо в такие минуты — гладкое, пустое, без страха и без интереса — и думала: вот так же выглядело моё собственное лицо в двадцать три года, и через десять лет у меня в подвале стояло хранилище с чужими сердцами, четыре стены, шестьсот двенадцать штук.





Сейчас, глядя на него в развороченной гостиной, она поняла с очень неприятной ясностью, что оружия не вышло.





Оружие не останавливает руку матери, готовой убить. Оружие не объясняет причин, потому что ему не нужны причины. Оружие не говорит «мам» тем же тоном, каким просит передать соль.





Перед ней стоял её сын, который вырос и принял взрослое, очень тяжёлое решение, и она не могла найти в этом решении ни одной ошибки, кроме той, что оно уводило его из дома.





— Ты понимаешь, что они сделают с тобой? — спросила она.





Голос вышел тихим и почти без воздуха, и злости в нём не осталось совсем. Осталась одна боль, и это оказалось хуже для всех присутствующих, потому что злую Реджину Гарри умел выдерживать, а вот такую — нет.





— Понимаю.





— Ничего ты не понимаешь. — Она чуть качнула головой. — Дамблдор будет кормить тебя ложью, и делать это будет так тепло, что ты будешь просить добавки. Не потому, что ты слабый, а потому, что тебе шестнадцать и потому, что это его основная профессия. У него сто с чем-то лет практики, Гарри, а у тебя пять. — Она мотнула головой в сторону стены. — Этот будет ходить за тобой по коридорам и записывать каждое твоё движение, и докладывать по вечерам, и не потому, что он тебя ненавидит, а потому, что он получает приказ и выполняет его двенадцать лет подряд. А третий попытается тебя убить при первой же возможности, и он не станет ждать удобного случая, ему сойдёт любой.





Она сделала полшага к нему.





— И ты пойдёшь туда один, — сказала Реджина. — Один, слышишь? Я не смогу к тебе прийти. Я не смогу узнать, живой ты или нет. У меня даже способа спросить не будет — этот идиот сам сказал, что кольцо одноразовое.





Гарри подошёл к ней.





Он преодолел эти два шага медленно, взял её руки в свои — обе, за кисти, — и сжал. Ладони у неё были горячие, почти обжигающие, потому что магия ещё не осела, и подрагивали в его пальцах.





— Я иду туда не один, — сказал он. — Мам, посмотри на меня и послушай. Я иду туда с тобой.





Она подняла на него глаза.





— Я иду туда с твоими уроками, — сказал Гарри. — С той стеной, которую ты долбила четыре месяца по вторникам, средам, пятницам и субботам, и которую ты в итоге не смогла пробить. С твоей защитой на моей голове. С твоей магией в руках, потому что то, что у меня в ладонях, — это твоя школа, а не британская. Я пять лет учился у тебя, у Эммы и у Крюка, и там нет ни одной вещи, которую бы я придумал сам. Ты вложила в меня всё, что у тебя было, включая гримуары своей матери, которые ты, честно говоря, могла и не отдавать.





— Могла, — сказала она хрипло.





— Отдала. — Он чуть сжал её кисти. — Теперь моя очередь это использовать. Не для того, чтобы кого-то спасти, я тебе уже объяснил свою причину. Чтобы защитить нас. Тебя, Генри, этот дом, этот идиотский город, где Лерой третий год бьёт витрины и где Бабуля жарит вафли по вторникам.





Он помолчал секунду.





— Я вернусь. Я обещаю.





***





Реджина смотрела на него долго.





Очень долго — Снейп у стены успел за это время дважды поймать свою четверть вдоха и один раз подавить кашель. В гостиной висела тишина, и в этой тишине было слышно только капанье с изморози в холле и слабое потрескивание вздувшегося лака под её каблуками.





Она смотрела на его лицо и отмечала мелочи, потому что мелочи было легче выносить, чем целое.





Шрам на лбу побледнел обратно и снова стал тонким. Слева на подбородке — короткая красная полоска, свежая, он поцарапался утром, когда впервые в жизни брился по-настоящему, а не для вида, и потом полчаса ходил с бумажкой на подбородке, а она сделала вид, что не заметила. Правая ладонь, которой он держал её сейчас, лежала рубцом вниз, и рубец этот он получил, когда сжал кулаком ледяной осколок, вынутый из шеи Генри, — и потом три недели не мог держать ложку и учился писать левой.





Он был выше её на голову. Он говорил ей ровным, взрослым, продуманным голосом. Он был совершенно уверен в своём решении, и это было её собственное выражение лица — она видела его в зеркалах тридцать лет.





И тогда Реджина Миллс сделала то, чего не делала никогда: ни при Генри, ни при Эмме, ни при Робине, ни в те трое суток, которые она провела запертой в свинцовой камере, ни в ту ночь, когда раздавила сердце собственного отца.





Она разрыдалась.





Это вышло безобразно и совершенно неуправляемо. Сначала у неё дёрнулся угол рта, потом перекосило всё лицо, и звук пошёл откуда-то из живота — низкий, сорванный, ничем не похожий на женский плач в кино. Она успела отпустить его руки и поднять свои к лицу, но остановить уже не смогла.





Хватка на стене исчезла на пару секунд, и Снейп ощутимо просел вниз, прежде чем петля вернулась — автоматически, без её участия.





Гарри поймал её.





Он шагнул вперёд и обнял её, а она вцепилась в него так, как хватаются за что-то на воде: обеими руками, пальцами в ткань футболки на его спине, и потянула к себе с такой силой, будто пыталась вплавить его себе в грудную клетку. Ей приходилось привставать, потому что он был высокий, и она привставала, уткнувшись лицом ему в плечо, и от её плача у него на футболке мгновенно стало мокро.





— Ты — мой сын, Гарри, — сказала она ему в плечо. Слова шли рвано, с провалами, и разобрать их можно было только вблизи. — Не по крови. По выбору. По моему собственному выбору, и я это написала тебе в альбоме, и я ни разу за пять лет не пожалела ни на минуту, слышишь?





— Слышу.





— И если ты уйдёшь — ты должен вернуться. — Она подняла голову и посмотрела ему в лицо снизу, с размазанной по щекам тушью, которую она в жизни никому не показывала. — Это не просьба. Это приказ. Ты понял меня? Приказ, Гарри. Я тебе за пять лет отдала три приказа, и все три ты выполнил.





— Понял.





— Скажи вслух.





— Я вернусь, — сказал он. — Потому что ты научила меня бороться. За себя. За тех, кто мне дорог. За дом.





У него сжало горло на середине фразы, и он это почувствовал, и не стал прятать, и от этого голос ушёл вниз и осип. Он не отпустил её и стоял, придерживая ладонью между лопаток, и чувствовал, как её трясёт.





***





Она отстранилась через минуту с чем-то.





Отстранилась резко, отвернувшись, и вытерла лицо тыльной стороной кисти — сначала одну сторону, потом другую, — и снова стала собранной, как будто закрыла ящик. Тушь всё равно осталась размазанной, и она об этом знала, и решила, что ей всё равно.





— Хорошо, — сказала она. — Теперь по существу.





— Мам.





— Я сказала: по существу. — Она глубоко вдохнула через нос. — Времени у нас нет, потому что этот, — она мотнула головой в сторону стены, — будет дёргаться, и я не собираюсь держать его до вечера. Слушай меня и запоминай, я повторять не буду.





Она подняла руку и загнула первый палец.





— Первое. Никакой еды и никакого питья из чужих рук. Ничего, что ты не видел, как готовят. Ни чая в его кабинете, ни сока за общим столом, ни конфет. Твоя летучая мышь подмешивала зелье убеждения матери семерых детей в собственной кухне — ты сам мне это рассказывал по фильму. Он сделает это с тобой, не задумываясь, и назовёт это заботой.





— Знаю.





— Знаешь, но выполнять будешь через неделю кое-как, потому что там кормят три раза в день и потому что тебе шестнадцать, а голодным ты не думаешь. — Она загнула второй палец. — Поэтому второе. В первую же неделю найди себе источник воды, до которого никто, кроме тебя, не дотягивается. Не колодец, не общий кувшин. Что-нибудь, что запирается.





— Понял.





— Третье. Он будет смотреть тебе в глаза. Часто, коротко, по несколько секунд, и всегда в такие моменты, когда ты будешь измучен или обрадован. Ты знаешь, зачем.





— Одиннадцать раз за первый год, — сказал Гарри. — Я считал.





— Считай и дальше. И вот что: не держи перед ним пустую поверхность.





Гарри поднял брови.





— Мам, ты четыре месяца...





— Я четыре месяца учила тебя держать поверхность против атаки, — сказала Реджина. — Против человека, который бьёт. Он бить не будет. Он зайдёт мягко, тёплой рукой, и наткнётся на идеальное зеркало, и через две секунды поймёт, что двенадцатилетний гриффиндорец так не умеет. Ты сам мне это объяснял в июне, помнишь?





— Помню, — медленно сказал Гарри.





— Поэтому ты дашь ему то, что он ждёт. — Реджина смотрела ему прямо в глаза. — Открытую голову. Растрёпанную, испуганную, с обрывками — как у любого ребёнка, который пять лет непонятно где болтался и рад увидеть знакомое лицо. И вот там, в этой открытой части, будет лежать ровно то, что ты сам туда положишь. Ты умеешь. У тебя это вышло на Эмме так, что она перевернула стол у Бабули.





Гарри молчал секунды три.





— Я тебя понял, — сказал он. — Я держу поверхность за пределами, а внутрь пускаю подготовленное.





— Именно.





Она загнула четвёртый палец, и рука у неё опять начала подрагивать, и она сжала кулак, чтобы это скрыть.





— Четвёртое, — сказала она. — И это единственное, что я скажу тебе не как учитель. Если в какой-то момент ты поймёшь, что тебя ломают и что ты не выдерживаешь — брось всё и прячься. Не доигрывай партию. Не думай про меня и не думай, что я скажу. Ты не обязан выиграть, ты обязан выжить, и это два разных дела.





— Мам.





— Скажи, что понял.





— Понял.





— Не понял, — сказала Реджина. — Но запомнил, и это пока сойдёт.





***





Она отошла к камину, подняла с паркета его палочку — ту, что улетела туда и лежала в изморози, — брезгливо, двумя пальцами, за середину.





Осмотрела. Тёмное дерево, дюймов четырнадцать, без резьбы, с потёртостью у рукояти от многолетнего хвата.





— Кусок дерева, — сказала она с искренним недоумением. — Ты серьёзно первые одиннадцать лет своей жизни считал, что магия живёт вот здесь?





— Первые одиннадцать лет я вообще не знал, что у меня есть магия. Одиннадцать месяцев я думал, что она в палочке.





— Ужасно, — сказала Реджина. — Ужасная система. Я, если честно, до сих пор не могу поверить, что она вообще работает.





Она подошла к стене, встала под висящим человеком и подняла палочку так, чтобы Снейп её видел.





— Профессор, — сказала она. — Смотрите внимательно. Я сейчас не убью вас, и вы должны понимать, почему именно.





Снейп смотрел на неё сверху вниз, с окровавленной верхней губой и с пульсирующими висками, и молчал.





— Я не убью вас, потому что мой сын принял решение, и я приняла его решение, — сказала Реджина. — Вот и вся причина. Ни малейшего отношения к вам она не имеет. Вы для меня — переносное средство, ничего больше, и я в вашей жизни не заинтересована ни на минуту дольше, чем нужно ему.





Она сделала паузу и продолжила ещё тише.





— Но послушайте меня и запомните каждое слово, потому что второй раз мы не встретимся. — Кулак её левой руки чуть повернулся, и петля дала Снейпу полноценный вдох. — Я не знаю, чем ваш директор занимает свои сто с чем-то лет. Мне безразличны его войны, его пророчества и его великое благо. Меня интересует один единственный вопрос, и я задам его вам сейчас, а вы передадите ему дословно.





Она сделала шаг вперёд.





— Знает ли он, что бывает с людьми, которые причиняют вред моим детям? — спросила Реджина. — Профессор, я тридцать лет держала в подвале ратуши хранилище на шестьсот двенадцать сердец. Я вырывала их своей рукой и складывала в шкатулки, и подписывала имена на крышках, и знала, где чьё, наизусть. Половину я потом вернула владельцам. Половину раздавила.





— Мам, — сказал Гарри.





— Я почти закончила. — Она не обернулась. — Если с ним что-нибудь случится по вине вашего директора, вашего второго психопата без тела или вашей школы — я приду. Я найду способ. Мне понадобится время, может быть, годы, но у меня было двадцать восемь лет остановленного времени и я умею ждать. И когда я приду, ваша Англия будет очень удивлена.





Снейп молчал долго. Потом выговорил, сипло:





— Я передам.





— Дословно.





— Дословно.





— Прекрасно. — Реджина повернулась к сыну. — Он вернётся вместе с тобой на второй импульс. Значит, пятнадцать минут у нас есть. Иди наверх, собери сумку и поговори с братом, он сидит за замком и, я полагаю, уже разобрал по звукам всю нашу беседу.





Глава 33. Внезапный финал


Реджина не отпустила его сразу.





Она постояла ещё секунд десять, глядя на сына и продолжая держать петлю на висящем у стены человеке автоматически, как держат дверь ногой, пока разговаривают. За эти десять секунд у неё в голове прошло всё: пять лет, восемьдесят два фунта на аптечных весах, матрас на полу у стены, двести четырнадцать записей в блокноте, ключи от зелёного пикапа на кольце с потёртым брелоком.





Она всё это разложила и убрала, и приняла факт, который отказывалась принимать последние двадцать минут.





Перед ней стоял не потерянный ребёнок, которого можно закрыть собой и увести за спину. Перед ней стоял человек, который за одну минуту составил план на две недели вперёд, назвал причину, по которой этот план необходим, и не оставил в нём ни одной сентиментальной прорехи. Наследник её собственной школы, отработавший все её приёмы и добавивший к ним свои.





Спорить с этим не имело смысла, потому что она сама его таким сделала.





Реджина вздохнула — коротко, почти неслышно, и вздох этот поймал бы разве что человек, знавший её двадцать лет, — и разжала кулак.





Петля исчезла.





Северус Снейп упал с трёх с половиной футов и упал плохо: сначала на левое бедро, потом боком, потом окончательно завалился на персиковый ковёр среди рассыпанных книг. Он не смог даже смягчить удар руками, потому что вывернутый петлёй правый локоть не слушался. От падения треснувшее ребро отозвалось так, что он на несколько секунд полностью выключился из происходящего.





Потом воздух вошёл в него — весь сразу, огромным судорожным вдохом, и следующие полминуты профессор зельеварения лежал, свернувшись в клубок на боку, прижав колени к груди, и жадно, взахлёб глотал воздух вперемешку с пылью от разбитой штукатурки и бумажной трухой от лопнувших переплётов. Из носа у него текло, из угла рта тоже, и на ковре под его лицом расплылось тёмное пятно, в котором смешалась кровь и растаявшая изморозь.





Он кашлял, отплёвывался и втягивал воздух заново. Пыль царапала горло. Каждый вдох отдавался в правом боку так, что перед глазами вставали пятна.





Реджина на него не смотрела.





Она сделала шаг к Гарри, подняла обе руки и обхватила его лицо ладонями.





Ладони были горячие — магия ещё не отступила, — и она это почувствовала и чуть ослабила прикосновение, чтобы не жечь ему кожу. Пальцы легли ему на виски, большие — на скулы. Она держала его лицо так, как держала в двенадцать, когда он лежал в постели с температурой после первых своих тренировок в дождь и не мог заснуть, и как держала в тринадцать, в подвале больницы, пока Вэйл обрабатывал ему разрубленную ожогом ладонь.





Он был выше её на голову, и ей приходилось стоять очень близко, почти вплотную, чтобы дотянуться.





Лицо у него было холодное и совершенно спокойное: сдвинутые темные брови, ровный взгляд, ни капли влаги в глазах, и от этого спокойствия у неё в груди снова стиснуло. Он держался лучше, чем она.





— Ты должен знать, Гарри... — начала она.





Она собиралась сказать ему три вещи.





Первая — про кровную защиту. У Коры в четвёртом гримуаре, на восемьдесят девятой странице, был описан способ надеть на ментальный щит второй, скрытый слой, работающий на крови того, кто ставит. Слой не выдерживал прямого удара, зато делал одну очень полезную вещь: он показывал вошедшему то, что вошедший ожидал увидеть. Реджина проверила это плетение на себе в июле и знала, что оно ляжет на его зеркальную поверхность за четыре минуты, если ей дадут эти четыре минуты и её собственную кровь.





Вторая — пятнадцать минут. Сумка, две смены одежды, нож из склепа в правое голенище, испанский кинжал Крюка, восемнадцатый блокнот, конверт с адресом чулана из сейфа, точильный камень. И — обязательно — подняться наверх, отпереть дверь и поговорить с братом, который сидел за замком на втором этаже, слышал через пол каждое слово и наверняка уже стоял с той стороны, прижавшись лбом к дереву.





Третья была не про дело. Она хотела сказать, что альбом с надписью на первой странице останется лежать в кабинете на второй полке, что она не станет там ничего переставлять и что она в этом доме ничего не тронет до его возвращения, включая зелёный пикап на подъездной дорожке, у которого она будет раз в две недели гонять двигатель, чтобы не сел аккумулятор.





Она не сказала ничего из этого.





***





Северус Снейп лежал на ковре в шести футах от них и думал.





Он думал, несмотря на кровь в горле, на пульсацию в висках после отбитой легилименции и на треснувшее ребро, потому что за двенадцать лет двойной игры выучил одну вещь: мысль работает всегда, даже когда тело перестало.





И то, что выдавала эта мысль, ему совершенно не нравилось.





Он лежал и раскладывал по полкам всё, что услышал за последние двадцать минут, и раскладывалось это в картину, от которой у него между рёбрами становилось липко.





Мальчишка выбил из него дух одним движением раскрытой ладони, без слова и без паузы, и отбросил взрослого волшебника через комнату в книжный шкаф. Дальше он не стал добивать, потому что рассчитал, что добивать невыгодно. Он поставил дистанцию, обозначил цену нарушения и назвал причину — брата без магии наверху. Потом он остановил руку женщины, которая собиралась вынуть сердце из живой груди, и остановил не криком, а прикосновением, и женщина эта послушалась.





А потом он произнёс речь.





Снейп прокручивал её у себя в голове дословно, потому что запоминать дословно входило в его профессию. «Мне безразличны светлые волшебники Британии». «Я не собираюсь их спасать». «Пока сосуды души этого ублюдка Риддла разбросаны по Англии, я остаюсь живой мишенью». «Я должен пойти и отыграть эту партию на их доске по своим правилам, чтобы один раз и до конца убрать с доски кукловода».





Кукловод. Он употребил именно это слово, и употребил без всякого нажима, как термин, которым пользуются давно.





Профессор Северус Снейп прекрасно знал, о кого именно шестнадцатилетний Поттер собирается зачищать доску, и знал, что этот шестнадцатилетний Поттер за пять лет обзавёлся способностями, которых нет ни у одного взрослого в Британии: он колдует без палочки, без слов, без промежутка между решением и результатом, и его удар останавливает взрослого мужчину, как останавливает лошадь.





Мальчишка знает про хоркруксы. Он употребил слово «сосуды», а про сосуды в британской литературе написано в трёх книгах, из которых две изъяты, а третья лежит в запретной секции под замком, и Снейп сам её туда сдавал.





Мальчишка знает про пророчество. Он назвал его «бредом Дамблдора о пророчестве», и он назвал имя Риддла, а имя Риддла в Британии знают одиннадцать человек, включая директора.





И мальчишка совершенно спокойно, при своей ведьме, изложил план проникновения в школу под видом послушного ребёнка.





Снейп поднял голову на дюйм от ковра и посмотрел на них — на женщину, которая держала лицо сына в обеих ладонях, и на подростка, стоявшего перед ней ровно и терпеливо.





И произвёл единственный расчёт, который смог произвести в своём состоянии.





Пятнадцать минут. Она сказала: пятнадцать минут. Она собиралась дать ему пятнадцать минут, и в эти пятнадцать минут она собиралась что-то на него надеть — Снейп видел, как её пальцы легли ему на виски, и понимал, для чего люди кладут пальцы на виски.





Если этой женщине дать хотя бы час, она вооружит его так, что в Хогвартс первого сентября приедет не ученик. Приедет боевая единица, которой нечего противопоставить: без палочки, значит, без «Экспеллиармуса»; без слов, значит, без предупреждения; с окклюменцией, которую не пробил ни он сам, ни, судя по всему, она; и с полным знанием обеих сторон конфликта. Такая единица уложит на землю Орден Феникса и Пожирателей одинаково, и ей будет безразлично, кто из них считался светлым.





А главное, у неё будет собственная цель.





Двенадцать лет Снейп существовал внутри плана. План был мерзкий, план требовал вещей, за которые он ненавидел себя каждое утро при бритье, но план держал равновесие, и в этом плане была одна ключевая деталь: мальчик Поттер должен оставаться управляемым до нужного момента.





Мальчик Поттер только что вслух объявил, что собирается снять с доски того, кто планом управляет.





Липкий, тяжёлый ужас поднялся у Снейпа от диафрагмы к горлу, и это был не страх за собственную жизнь — за свою жизнь он давно перестал бояться. Это был ужас человека, увидевшего, что конструкция, которую он двенадцать лет удерживал на плечах, начинает съезжать вбок.





Он больше не имел права ждать ни секунды.





***





Правая рука не работала, и он полез левой.





Медленно, стараясь не двигать корпусом, чтобы никто не заметил движения, Снейп запустил левую кисть за пазуху разорванной мантии, во внутренний карман, где лежали шесть флаконов, и рядом с ними, в отдельном кожаном гнезде, — медное кольцо.





Пальцы наткнулись на стекло, скользнули, нашли металл.





Кольцо было тонкое, потемневшее почти до черноты, с двумя стёртыми полосами рун. Он не стал его надевать: на надевание требовалось время и требовалась вторая рука. Он просто сжал его в кулаке — плотно, в горсть, вдавив обод в ладонь.





Артефакт отозвался сразу. Медь потеплела, и от неё пошла та же вибрация, что двадцать четыре часа назад в подземельях: низкая, отдающаяся в кость, поднимающаяся по руке в плечо. Заныл коренной зуб слева.





Снейп подтянул колени, оперся о ковёр локтем и приподнялся на дюйм.





Реджина стояла к нему в три четверти, держа лицо сына в ладонях, и говорила.





— Ты должен знать, Гарри... — сказала она.





И в этот момент профессор зельеварения закричал.





Он заорал активационное слово с такой силой, что порвал себе горло, и заорал его вместе с формулой отдачи, которую Дамблдор велел проговаривать при обратном ходе, — восемь слов латыни, которые он выучил в подземелье двадцать четыре часа назад. В его голосе не осталось ничего от преподавателя, привыкшего к тому, что четыреста детей замолкают при его появлении. Это был крик человека, который выбегает из горящего дома.





— Reverte ad limen, per sanguinem, per nomen — NOCTURNE!





Слово прошло по комнате.





Реджина обернулась на первом слоге. Она обернулась мгновенно, и её левая рука уже пошла вверх, к кулаку, — но между первым слогом и последним прошло меньше двух секунд, и этих двух секунд не хватило.





Кольцо в кулаке Снейпа вспыхнуло насквозь, просветив его сжатые пальцы изнутри жёлтым, и раскрылось.





Пространство над персиковым ковром лопнуло со звоном.





Звук был чудовищный: высокий, металлический, с ударной волной, от которой в двух южных окнах разом вылетели стёкла, и осколки ушли наружу, на газон. Люстра в гостиной сорвалась с крюка и рухнула на журнальный столик. Часть изморози в холле мгновенно испарилась, и по осколкам входной двери прошла волна пара.





Из разрыва вылетел крюк.





Он был золотистый и совершенно не походил ни на что материальное: тонкая, ослепительно яркая линия толщиной с палец, вытянувшаяся из воздуха и заканчивающаяся утолщением с зазубринами. Он прошёл по гостиной около семи футов за одну десятую долю секунды и вошёл Гарри в солнечное сплетение — точно, чуть выше диафрагмы, ровно в ту точку, к которой был привязан по крови на осколке стекла.





Мальчишка не успел ничего.





Он даже не успел развернуться в сторону звука. Его согнуло вперёд, будто ударили под дых снизу; воздух вышел из него целиком, коротким хрипом. Правая рука рефлекторно пошла к груди, попыталась ухватить золотистую линию и прошла сквозь неё, не встретив ничего.





Реджина закричала.





Крик получился нечеловеческий. Он вышел у неё из живота — низкий, рваный, полный такого ужаса, какого не бывает у людей, привыкших контролировать голос, и на середине сорвался вверх. Она рванулась вперёд, к сыну, обеими руками, и попыталась сделать единственное, что пришло ей в голову: физически отодрать от него пространственную цепь, вцепиться в неё и разорвать своими руками.





Она успела сделать полтора шага.





Разрыв уже тянул. Крюк начал сматываться обратно, и Гарри поехал по паркету вперёд, к воронке, скользя подошвами по лаку; он попытался упереться и не смог — упереться было не во что. Снейпа тащило туда же, по ковру, и профессор в последнюю секунду успел выбросить руку и ухватить мальчишку за левое предплечье, чтобы контакт держался.





Гарри повернул голову.





Он повернул её через плечо и нашёл её глазами, и в его лице впервые за весь этот час не осталось ничего расчётливого — только шестнадцать лет, растерянность и очень простой, очень детский испуг человека, у которого из-под ног вынимают всё сразу.





Он потянул к ней правую руку. Ту, с рубцом через ладонь.





Реджина протянула свою.





Их пальцы коснулись кончиками — на долю секунды, самыми подушечками, у неё указательный и средний, у него безымянный, — и она даже успела ощутить, какая у него холодная кожа.





Потом вспыхнуло.





Свет ударил такой, что в комнате исчезли все предметы: остатки шкафа, вылетевшая люстра, вздувшийся лак, книги на ковре. Реджина ослепла на полторы секунды, и в эти полторы секунды сила переноса выдернула из-под её пальцев руку сына.





Она рванулась в свет всем телом, вслепую, и закричала:





— НЕТ, ГАРРИ! НЕ-ЕТ!





Голос у неё сорвался на визг, оборвался и не дошёл.





Пространство схлопнулось.





Звон прекратился разом, будто выключили. Свет втянулся внутрь самого себя и исчез, и на месте разрыва секунду держался тонкий жёлтый след, а потом и он погас.





В гостиной особняка на Миффлин-стрит стало абсолютно тихо.





Реджина Миллс стояла на четвереньках на персиковом ковре, посреди рассыпанных книг, битого стекла и лопнувшей штукатурки, и протягивала обе руки вперёд, в пустое место в двух футах от себя, где секунду назад стоял её сын. Воздух в этом месте был ещё чуть теплее, чем в остальной комнате, и она держала там ладони, растопыренные, дрожащие, и не убирала.





Потом воздух остыл.





С разбитого окна на пол упал последний осколок и звякнул. Из холла потекла тонкая струйка воды от растаявшей изморози, добралась до края ковра и остановилась. Наверху, на втором этаже, кто-то с силой ударил в запертую дверь плечом — раз, потом второй, — и мальчишеский голос за деревом закричал:





— Мама! МАМА! Что случилось?! Открой, я не могу, замок заело!





Реджина не ответила.





Она сидела на полу с протянутыми в пустоту руками и смотрела туда, где ничего уже не было, и первое, что она произнесла вслух через полминуты, было настолько тихо, что этого не услышал бы никто, даже если бы в комнате кто-то находился.





— Я не успела ему сказать.





Глава 34. Мясорубка времени


Гарри знал, что такое переход между мирами. Он видел это трижды и один раз проходил сам.





Первый его собственный переход, пять лет назад, ощущался как срыв в воду с большой высоты: он тогда влетел в камин в Норе, и его вышибло куда-то вбок, и всё закончилось за неполные две секунды, после которых он лежал на газоне у чужого дома, не понимая, где верх. Реджина перемещалась иначе — она уходила в фиолетовый дым, и это происходило без звука, без давления и без всякого разрыва: пространство просто соглашалось с её желанием оказаться в другом месте. Голд делал похоже, только его дым был темнее и от него потом полторы минуты пахло серой. Однажды Гарри видел, как Эмма прошла через портал, открытый шляпой, — там был свет и воронка, и её слегка мотнуло, но она приземлилась на ноги.





Всё это работало по одному принципу: местная магия договаривалась с пространством.





То, во что его втянуло сейчас, ни о чём ни с кем не договаривалось.





Первые полторы секунды он ещё держал ориентацию: чувствовал левое предплечье, за которое вцепился Снейп, чувствовал, как золотистая линия тянет его от солнечного сплетения вперёд, и успел зафиксировать в сознании последнее, что видел — вспышку и в ней растопыренную дрожащую ладонь матери в двух футах от своей руки.





Потом ориентации не стало.





Воздух исчез первым. Не разрядился, не стал тонким — просто прекратился, целиком, и Гарри рефлекторно попытался вдохнуть, и легкие сработали в пустоту. Он знал этот эффект, Крюк выбивал из него дыхание на причале не меньше сорока раз, и знал правило: не паниковать, переждать, счёт вести молча. Он начал считать.





На счёте «четыре» пришло давление.





Оно пришло сразу со всех сторон и оказалось не похоже на прижимание — скорее на то, как если бы объём вокруг тела сократился и потребовал от тела занять меньше места. Кожу вдавило. Грудную клетку сжало снаружи, ребра пошли внутрь, и Гарри почувствовал, как его собственная грудина отходит назад, к позвоночнику, на дюйм, на два, вопреки всякой анатомии.





Он попробовал закричать.





Крик не вышел. Гортань сплющило раньше, чем через неё прошёл звук: горло сдавило поперёк, связки прижало одну к другой, и вместо крика получился спазм в глотке, от которого потемнело в голове. Он открыл рот, и в этом открытом рту не было ничего, ни звука, ни воздуха.





Дальше начался ад, и он начался с бёдер.





***





Гарри позже не сумеет описать это словами, хотя попробует восемь раз в восемнадцатом блокноте и все восемь черновиков зачеркнёт.





Ближе всего оказалось вот что: его кости начали складываться внутрь самих себя.





Первое пошло по правой бедренной. Он ощутил, как в ней, где-то посередине, вещество ломается и одновременно спрессовывается, и как вся кость становится короче — не сгибается, а уменьшается в длину, сохраняя форму. Звук был внутренний, и он его именно услышал, через собственное тело: скрип, потом сухой отвратительный треск, потом ещё один, ниже, у колена. Боль пришла с задержкой в четверть секунды и оказалась такой, какой у него в жизни не было.





За правым бедром пошло левое. Потом обе голени. Потом позвоночник, и вот позвоночник был хуже всего, потому что он складывался постепенно, позвонок за позвонком, от копчика вверх, и каждый следующий отзывался отдельно. Гарри почувствовал, как его собственный рост сокращается — физически, ощутимо, как сокращается сложенная линейка.





За пять лет он вытянулся на одиннадцать дюймов. На стене кухни, у холодильника, простым карандашом стояли шесть отметок с датами, и самая нижняя была ниже последней на двадцать восемь сантиметров. Реджина каждый год ставила новую и каждый год говорила одно и то же: «Стой ровно, не поднимайся на носках, я вижу».





Сейчас все шесть отметок отменялись подряд, снизу вверх, за считанные секунды.





Потом взялись за мышцы.





Это оказалось иначе — без треска, зато с жжением. Гарри ощутил, как масса под кожей начинает исчезать, и исчезала она не сдуваясь, а сгорая: в дельтах, в широчайших, в бёдрах, в предплечьях одновременно поднялась та резь, которая бывает на пятнадцатой минуте бега в горку, только умноженная в десятки раз и не прекращающаяся ни на выдохе, ни на вдохе.





Пять лет ушли за десять секунд.





Пять лет Эмма Свон будила его в шесть утра, пять лет он бегал по обочине шоссе номер один, зимой по мёрзлому гравию и летом в двадцать восемь градусов, и первые четыре месяца его рвало на каждом третьем километре, и она садилась на корточки рядом и говорила: «Малявка, дыши через нос, четыре шага вдох. Никто не помер от того, что его вывернуло». Пять лет он подтягивался на перекладине, которую Крюк приколотил к балке в старом эллинге у третьего причала, и первые полгода не мог сделать ни одного, и однажды в четырнадцать лет сделал первый и не сказал никому, а вечером сделал ещё три.





Всё это выгорело у него под кожей за время, которого не хватило бы, чтобы досчитать до двенадцати.





Плечи сузились. Он ощутил, как ключицы съезжаются друг к другу, и как кожа на них натягивается, потому что под ней больше нечего покрывать. Мозоли на костяшках левой руки — коричневые, наросшие слоями за четыре года работы по мешку, — сошли, и он почувствовал этот момент отдельно: как загрубевшая кожа делается тонкой и мягкой, будто у ребёнка.





Грудная клетка сжалась последней. Она сузилась настолько, что Гарри мысленным, каким-то отстранённым краем сознания успел сравнить эти размеры с теми, которые видел на рентгене в одиннадцать лет, когда доктор Вэйл держал снимок против света и очень долго молчал, а потом сказал Реджине, что при такой межрёберной картине ребёнок жил в состоянии хронического недоедания минимум восемь лет.





Гарри понял с полной ясностью: его вминают обратно в то тело.





***





Зрение сдало на середине.





Оно помутнело не постепенно, а рывком: сначала всё расплылось, потом собралось, потом расплылось окончательно и осталось так. Гарри почувствовал, как его глазные яблоки меняют форму — как в них увеличивается передне-задняя ось, ровно те четыре с половиной диоптрии на правом и четыре и три четверти на левом, которые в Сторибруке лечили линзами.





Пять лет он видел мир четко. Пять лет он вставал утром, промывал линзы, ставил их по одной — правый, потом левый, с цилиндром на астигматизм, — и первые полгода не мог привыкнуть, что листья на клёнах у мэрии разделяются на отдельные листья.





Теперь всё вернулось в состояние набора пятен, и в этом состоянии он останется без всякой возможности что-то с ним сделать, потому что контейнер с линзами и раствором лежал в ящике его стола на втором этаже дома номер сто восемь по Миффлин-стрит, в мире, из которого его вынули.





И последним ушёл ожог.





Правая ладонь у него горела и до этого — от неё вообще всё началось три года назад, — но сейчас в ней пошло обратное движение. Гарри ощутил, как рубец, который тянулся от основания большого пальца к мизинцу и уходил в глубину до сухожилий, начинает разглаживаться. Загрубевшая ткань смягчалась, стягивание в центре расходилось, и кожа делалась ровной и целой.





Вот на этом месте он впервые за весь переход почувствовал не боль.





Он почувствовал ярость.





Этот ожог он получил в тринадцать лет, в подвале особняка, когда Генри лежал на боку с осколком ледяного зеркала под кожей на шее и уже перестал узнавать людей. Гарри тогда сунул руку и взял осколок в кулак, и держал, пока проклятие не сгорело, и держал двадцать две секунды, и потом три недели не мог держать ложку. Реджина сидела с ним обе первые ночи. Генри пришёл к нему в комнату на восьмой день, в три часа ночи, сел на пол у кровати и молчал до утра.





Этот рубец был единственной вещью на его теле, которую он получил не как жертва.





И британская магия сейчас стирала его, потому что для британской магии его не существовало: в августе тысяча девятьсот девяносто второго года у Гарри Поттера не было никакого ожога и не было никакого брата, которого он спас.





Ладонь стала чистой.





Гарри в этот момент попытался сжать её в кулак — и обнаружил, что кулак получается детский, маленький, без единой мозоли, и что сжимается он слабо.





***





Он не сошёл с ума по одной причине, и причина эта не имела отношения к телу.





Портал Дамблдора умел много. Он мог протащить человека сквозь ничто, найти чужое ядро в чужой вселенной, вывернуть пространство и вернуть его на место. Он мог загнать биологию обратно в разрешённые параметры, спрессовать кости, выжечь мышцы, испортить зрение и убрать шрам.





Опыт он загнать обратно не мог.





Такой функции в него не заложили, потому что человек, который его собирал, двадцать пять суток паял медь в круглом кабинете, исходя из простого расчёта: тело нужно вернуть к состоянию, зафиксированному в британской реальности, и тогда всё сойдётся. Про содержимое головы этого тела он не подумал. У него в расчётах вообще не оказалось графы под то, чем именно двенадцатилетний ребёнок занимался те пять лет, которых в Британии не было.





Разум Гарри остался цел.





Он оставался цел, пока в теле складывался позвоночник, и когда сгорала мышечная масса, и когда менялась форма глазных яблок. Он работал ровно, и Гарри отдал себе в этом отчёт где-то на середине, и от этого отчёта у него внутри стало очень холодно и очень ясно.





Он поставил зеркальную поверхность.





Ту самую, отработанную четыре месяца по вторникам, средам, пятницам и субботам в свинцовой камере при температуре двенадцать градусов, под кухонным таймером на сорок минут. Двести четырнадцать подходов, одиннадцать пробоев, все одиннадцать — в первые шесть недель. Поверхность встала за полторы секунды, и боль ударилась в неё, и не прошла.





Боль осталась. Она никуда не делась, и он её чувствовал целиком, каждую кость и каждое волокно. Она просто перестала иметь к нему прямое отношение, потому что он вынес себя из зоны, куда она била. Это было в точности то, что он делал с воспоминаниями о чулане, и то, что он делал с записанным смехом Волдеморта, когда Реджина ставила его четырнадцать раз подряд, пока звук не стал похож на скрип стула по полу.





Он начал считать вниз, потому что счёт держит сознание на месте.





На счёте «двадцать девять» он сообразил, что именно с ним делают, и с этого момента стал наблюдать.





Мозг работал холодно и раскладывал по пунктам. Регрессия идёт снизу вверх, значит, привязка портала считает точкой отсчёта нижние конечности. Кости складываются с сохранением формы, значит, работает не разрушение, а обратная проекция — то же, что описывала Кора в главе про возвратные плетения, только грубее в разы. Ожог исчез последним, значит, артефакт снимал слои по времени возникновения, от старых к новым, и это означает, что у него есть хронологический маркер и что этот маркер настроен на пятнадцатое августа тысяча девятьсот девяносто второго года.





И — вот это он отметил особо — память не тронули.





Значит, у них нет инструмента для памяти. Значит, старик будет вынужден работать со мной вручную, разговорами и глазами, а не механикой. Значит, у меня остаётся всё: пять лет, семнадцать блокнотов, наизусть выученные двадцать три манипуляции, зеркальная поверхность, знание про сосуды его души, лицо матери, скрип восьмой ступеньки, четыре пункта из списка.





Тело у меня отобрали.





Голову — нет.





***





Труба сузилась, и Гарри понял это по тому, как давление сместилось: то, что рвало его во все стороны, начало сжимать в одном направлении.





Боль к этому моменту вышла на уровень, который он мог сравнить только с одной вещью — с тем, что он видел в фильмах и что называлось Круциатусом. Он не проверял на себе, и надеялся не проверить, но по описанию совпадало: боль без источника, идущая изнутри всех тканей одновременно, при полном сознании и без возможности потерять его.





Он держал.





И держал он не за счёт тренировки, потому что тренировка кончилась примерно на счёте «сорок». Дальше пошло другое.





Гарри повторял про себя три фразы, и повторял их по кругу, как считают шаги на седьмом километре, когда ноги уже не свои.





Ты дышишь.





Ты жив.





Ты выбираешь свой путь.





Она сказала это ему в первую зиму, в феврале, в четыре утра, когда он проснулся от собственного крика и не мог понять, где находится, и сидел на полу у стены, вцепившись в собственные плечи. Реджина села рядом с ним прямо на паркет, в тёмно-синем махровом халате с торчащей ниткой на манжете, и не стала его обнимать, потому что он тогда не выносил прикосновений. Она положила ладонь на пол рядом с его ладонью и сказала эти три вещи, медленно, по одной, и потом заставила его повторить, и потом повторила снова.





Он тогда не понял, зачем.





Он понял это сейчас, в безвоздушном коридоре между двумя вселенными, когда у него внутри складывался позвоночник, а с ладони сходил единственный шрам, которым он гордился.





Ты дышишь — потому что даже когда нет воздуха, ты продолжаешь пытаться, и это и есть дыхание.





Ты жив — потому что сознание работает, и раз оно работает, никто ещё ничего не выиграл.





Ты выбираешь свой путь — потому что тело можно вывернуть, сжать и уменьшить, а решение, принятое двадцать минут назад в разгромленной гостиной, находится не в теле.





Он прогонял эти три фразы, и они держали.





Где-то в этой мясорубке — Гарри не смог бы сказать, когда именно, — он ощутил, что его одежда тоже изменилась. Тёмная футболка и чёрные спортивные штаны, купленные Реджиной в мае в Портленде, стали чем-то другим: широким, обвисшим, чужим, с растянутой горловиной и с рукавами, свисающими на пальцы. Он не видел, потому что не видел вообще ничего, зато почувствовал ткань — тонкую, застиранную, знакомую до тошноты. Серая толстовка Дадли. Штаны, которые держались только на верёвке. Кеды не по размеру, в которых пятка ходила свободно.





Пять лет назад он выбросил всё это в мусорный контейнер за особняком собственными руками, на второй неделе, и Реджина стояла рядом и смотрела, как он это делает.





Всё вернулось. Британская реальность настаивала на комплекте.





***





Впереди, там, где раньше была плотная чернота, появилась прореха.





Через неё пошёл воздух — первый воздух за минуту с чем-то, и он был холодный, каменный, с примесью воска и старой бумаги. Гарри втянул его, и вдох получился короткий, поверхностный, на треть той глубины, к которой он привык, потому что новая грудная клетка больше не давала.





Давление отпустило.





Кости замолчали. Боль осела вниз, до уровня, при котором можно думать словами, и Гарри мгновенно, без всякой паузы, сделал три вещи.





Первое — проверил зеркальную поверхность. Она стояла. Он проверил её изнутри, на прочность, и обнаружил ни единой трещины, и это было самое важное известие за последние две минуты.





Второе — убрал её.





Он снял поверхность и вместо неё выставил вперёд, в доступную часть, приготовленное: растерянность, обрывки, испуг, слёзы, десятилетний мальчишеский страх и очень сильную, очень наивную радость от того, что кто-то за ним всё-таки пришёл. Всё это лежало у него на полке уже давно, аккуратно сложенное, с проверенным качеством: на этом Эмма Свон перевернула стол в закусочной у Бабули и полторы минуты держала его за плечи, пока не поняла.





Третье — он собрал в себе тело.





Сжал то, что от него осталось. Вжал голову в плечи. Свёл лопатки внутрь и опустил их, чтобы фигура казалась ещё меньше. Расслабил кисти и дал пальцам чуть подрагивать. Дыхание перевёл в частое и поверхностное. Всё это он умел с рождения, потому что первые одиннадцать лет жизни только этим и занимался, и мышечная память нашла нужное положение мгновенно, безо всякого усилия, и это было противнее всего.





Прореха стала шире, и труба выплюнула их.





Гарри вышел спиной, головой вниз, весом фунтов в восемьдесят с чем-то, в серой толстовке с растянутой горловиной, с чистой правой ладонью без ожога, с ростом четыре фута десять дюймов и с абсолютно нетронутой памятью человека, которому шестнадцать.





Последнее, о чём он успел подумать до удара о каменный пол, было очень коротким и очень практичным: слёзы должны пойти сразу, в первые две секунды, иначе он не поверит.





Глава 35. Тупик Прядильщика


Переход закончился звуком, который Гарри потом не сможет ни описать, ни забыть: влажный хлопок сомкнувшегося вакуума, будто над самым ухом сложилась вдвое огромная мокрая тряпка. Давление в трубе исчезло разом, воздух ворвался внутрь коридора извне, и вместе с этим воздухом их обоих вышвырнуло наружу.





Он вылетел первым и упал плашмя.





Между ним и полом ничего не было — ни попытки перевернуться, ни того короткого сгруппированного переката, который Крюк вбивал в него на сырых досках третьего причала три года подряд. Тело просто рухнуло, всей плоскостью сразу, грудью и левой стороной лица, на выцветший ковёр, под которым лежали жёсткие доски, и доски эти отозвались глухо и болезненно.





Первое, что дошло до сознания, был запах.





Спирт — резкий, медицинский, идущий откуда-то снизу, от щелей в половицах, будто его тут разливали годами. Старый пергамент, много, целыми стопами. И гниль: та особая сладковатая гниль сырой древесины, которая появляется в домах с плохой вентиляцией и протекающей крышей, где вода десятилетиями идёт по стене за обоями.





В Сторибруке так не пахло ни в одном помещении.





Там даже в подвале мэрии пахло камнем и озоном, а на Миффлин-стрит воздух был хвойный, солёный от гавани, а летом ещё и подстриженной травой, потому что Реджина косила газон сама в девять утра, пока не встало солнце. Гарри пять лет открывал утром окно обеими руками и стоял у него минуты три.





Здесь воздух был мёртвый, тёплый и не двигался вообще.





Он попытался встать.





Именно попытался — потому что тело выполнило команду примерно на четверть. Гарри упёрся ладонями в ковёр, чтобы подняться так, как поднимался последние три года: толчком, через прямые руки, за полсекунды. Руки подогнулись под ним сразу, на первом же усилии, и он ткнулся лбом в пыльные доски, приложившись достаточно сильно, чтобы в глазах поплыло.





И вот в эту секунду его накрыло по-настоящему.





***





Дело было не в боли, хотя боль стояла везде. Кости после регрессии ныли изнутри, сплошным гудением, от копчика до ключиц; каждый мускул колотило крупной судорожной дрожью, которую он не мог унять никаким усилием, потому что усилие требовало тех самых мышц, которых у него больше не было.





Дело было в размере.





Гарри лежал на чужом ковре и с животной отчётливостью чувствовал, что находится внутри оболочки, которая ему тесна.





Руки оканчивались не там, где должны были. Он послал команду правой кисти — и кисть отозвалась на четыре дюйма ближе, чем ожидалось, и оказалась маленькой, тонкой, с проступающими костяшками и без единой мозоли. Плечи не занимали того места, к которому он привык за пять лет; вместо них было что-то узкое, сведённое внутрь, с торчащими ключицами, которые он ощущал через ткань. Грудная клетка при вдохе набирала треть привычного объёма и упиралась, как будто её обхватили ремнём и застегнули на четыре дырки туже.





Он попробовал вдохнуть глубоко, до низа, — и легкие остановились на середине. Их некуда стало расширять.





Паника пришла из ниоткуда и мгновенно. Не страх перед Дамблдором, не страх перед происходящим — чистая физическая клаустрофобия человека, запертого внутри собственного тела, как в скафандре не по размеру, с закрученными шлемными болтами. У Гарри пошло горячо в затылке и колюче в кончиках пальцев, и он поймал себя на том, что хочет разодрать себе грудную клетку изнутри, чтобы стало больше места.





Он лежал так три или четыре секунды, а потом сделал единственное, что умел делать в таких случаях.





Поставил поверхность.





Он завёл её на паникующую часть сознания сверху — той самой ровной, отражающей плоскостью, отработанной за четыре месяца в свинцовой камере при двенадцати градусах, — и надавил. Паника ударилась в неё изнутри, скользнула и осела. Осталась дрожь в мышцах, осталось гудение в костях, осталась удушающая теснота грудной клетки, но всё это теперь лежало отдельно от того, кто наблюдал.





«Ты дышишь», — проговорил он про себя.





Вдох вышел на треть.





«Ты жив».





Второй вдох вышел таким же, и это оказалось достаточно, чтобы понять: организм работает, кислород поступает, и от нехватки места он не умрёт.





«Ты выбираешь свой путь».





Он начал считать вниз с двадцати, и на счёте «четырнадцать» нервная агония в костях перешла из категории невыносимого в категорию терпимого.





***





Зрение было хуже всего остального.





Гарри поднял голову с ковра и увидел мир, который вернулся к состоянию набора цветовых пятен. Тёмное сверху и слева — вероятно, стеллаж. Мутный жёлтый прямоугольник — источник света, скорее всего, лампа или свеча. Крупное серое пятно прямо перед ним, расплывающееся к краям, в котором смутно угадывалась фигура.





Он пять лет забыл, что так бывает. Пять лет он вставал утром, ставил линзы по одной — правую минус пять, левую минус четыре и три четверти с цилиндром, — и первые полгода не переставал удивляться, что листья на клёнах у мэрии разделяются на отдельные листья, а не сливаются в зелёное.





Гарри пошарил ладонями по ковру справа от себя.





Ворс был жёсткий, местами проеденный до основы, и под пальцами попадались катышки, крошка и что-то, похожее на осколок стекла. На третьем движении рука наткнулась на дугу металла.





Он нащупал оправу, подтянул к себе и понял по форме прежде, чем разглядел.





Круглые. Тонкая проволочная дуга. И посередине, на переносице, шершавый прямоугольник скотча, обмотанного в три слоя, с задубевшим от времени краем.





Пять лет назад он выбросил эти очки в мусорный контейнер за особняком собственными руками, на второй неделе, вместе с толстовкой Дадли и кедами не по размеру. Реджина стояла рядом на дорожке, в пальто, со сложенными на груди руками, и молча смотрела, как он это делает, и не сказала ни слова, пока он не закрыл крышку.





Гарри криво нацепил их на нос — переносица стала уже, и оправа села не так, съехав влево, — и мир собрался.





Собрался плохо. Правое стекло было треснуто снизу, от угла, и через трещину шло двоение. Диоптрии не совпадали с его нынешним зрением полностью: очки давали фокус, но с искажением по краям, и через них всё выглядело чуть выгнутым внутрь.





Зато теперь он видел, где находится.





***





Это не было больничное крыло.





Он ожидал больничное крыло, потому что расчёт был очевидным: Дамблдор велел Снейпу произнести слово в круглом кабинете, значит, выход должен был лечь либо в кабинете, либо в лазарете, где наготове стоит Помфри с шестью зельями. Гарри просчитал этот вариант ещё в трубе, между складыванием позвоночника и выгоранием мышц, и подготовил под него первые четыре реплики.





Он находился в жилой комнате площадью примерно двенадцать на четырнадцать футов.





Стены от пола до потолка занимали книги. Не полки с книгами — именно книги, набитые в самодельные стеллажи из неструганых досок, стоящие в два ряда, лежащие сверху горизонтально, засунутые в промежутки. Корешки были в основном тёмные, кожаные, потёртые до белизны на углах. Пахло от них тем самым старым пергаментом.





Обои когда-то имели рисунок, сейчас превратившийся в жёлто-бурые пятна. Над камином, в котором лежал холодный пепел, темнело прямоугольное место, где раньше висело что-то в рамке. Одно окно было наглухо задёрнуто плотной шторой без просвета. Мебели стояло мало: продавленный диван с торчащей из подлокотника пружиной, два деревянных стула, низкий стол, заваленный стопками пергамента, и в дальнем конце — потёртое кресло, обитое тканью в мелкую полоску, явно магловское, из тех, которые продавались в универмагах в шестидесятые.





Свет шёл от трёх свечей на столе и от лампы под потолком, которая горела вполсилы.





Дом, в котором человек живёт один и живёт давно, и который никогда никому не показывает.





Гарри понял, где он, и понял мгновенно.





В восьмом блокноте, на четырнадцатой странице, у него было выписано всё, что удалось собрать про профессора зельеварения из фильмов, из обмолвок и из логики: манера, привычки, вероятный адрес. Про адрес он там написал предположение — маленький дом в маггловском промышленном городе, вероятно, в Мидлендсе, потому что человек, ненавидящий своё происхождение, никогда не переезжает от него далеко.





Значит, они в его собственном доме.





Значит, Дамблдор не повёл меня в школу.





Значит, я нахожусь в частном помещении, о котором в Британии не знают, вероятно, восемь человек, и никто не сможет засвидетельствовать, что здесь произошло.





Гарри тихо застонал.





Стон получился хороший, правильный: сдавленный, детский, с оборванным концом. Половина его была настоящей, потому что кости действительно гудели, а вторая половина шла на публику, потому что он уже начал работать.





Он перевернулся на бок и подтянулся спиной к ножке дивана, и это движение вышло у него неловким и слабым, и он специально не стал его исправлять.





***





Слева от него, футах в шести, тяжело осел на деревянный стул Северус Снейп.





Профессор зельеварения выглядел скверно. Мантия на нём была разорвана в двух местах: по левому плечу, где прошёл шкаф, и снизу, по подолу. Ткань спереди покрывала известковая пыль из выбитой двери, а поверх пыли шли темные пятна — на груди, на левом рукаве и у горла. Волосы прилипли ко лбу и вискам. Под левой ноздрёй тянулась подсохшая коричневая дорожка, и на подбородке было ещё одно пятно, размазанное ладонью.





Он сидел, наклонившись вперёд, прижимая правую руку к грудине — ровно к той точке, куда полтора часа назад в чужой гостиной пришёлся кинетический удар, — и дышал с присвистом. При каждом втором вдохе он останавливался на середине, потому что треснувшее ребро не давало пройти дальше.





Палочка была у него в левой руке. Он держал её опущенной, к бедру, и не поднимал.





Смотрел он на Гарри.





Смотрел не отрываясь, и в его чёрных, глубоко посаженных глазах происходило нечто, чего Гарри в этом человеке не видел ни разу за одиннадцать месяцев в Хогвартсе и ни разу в фильмах.





Снейп смотрел на тщедушного двенадцатилетнего ребёнка в серой безразмерной толстовке, лежащего у ножки дивана, — ребёнка весом фунтов в восемьдесят, с торчащими из растянутой горловины ключицами, в круглых очках на скотче, с трясущимися худыми руками, — и его сознание отказывалось соединить это с тем, что он видел сорок минут назад.





Сорок минут назад существо, стоявшее в развороченной гостиной, было выше его на два дюйма. Оно раскрыло левую ладонь, и над ладонью собрался огонь без палочки, без слова и без промежутка. Оно ударило воздухом и отшвырнуло взрослого волшебника через комнату в книжный шкаф из красного дерева. Оно спокойным ровным голосом обещало сломать ему обе руки при определённом условии и назвало это условие. Оно остановило руку женщины, которая собиралась вынуть у него сердце, — остановило прикосновением, и женщина послушалась. Оно произнесло речь про сосуды души Риддла и про зачистку кукловода с доски, и произнесло её как человек, который занимался этим вопросом не первый год.





Теперь на полу в его собственной гостиной лежал ребёнок.





Ребёнок с той же самой памятью.





Профессор Снейп двадцать три года держал окклюменцию, из которой не вытекало ничего, и почти всё это время был уверен, что его личный предел находится далеко. Сейчас он сидел на своём стуле, прижимая руку к грудине, и с полной ясностью осознавал, что у него дрожат пальцы левой руки, и что дрожат они не от боли.





Он видел одно тело и знал про другое, и знал, что второе может вернуться, потому что оно не денется никуда — оно сидит внутри этой головы целиком.





Гарри поймал его взгляд снизу и очень аккуратно, на две десятых секунды, дал ему ровно то, что нужно: круглые беспомощные глаза за треснувшим стеклом, дрожащую нижнюю губу и абсолютное непонимание, где он находится.





Снейп отвёл взгляд первым.





***





И тогда в глубине комнаты, из потёртого кресла в мелкую полоску, раздался звук.





Кто-то шевельнулся, и под этим кем-то мягко просела старая обивка.





Гарри почувствовал, как у него холодеет вся кожа целиком — от затылка до пяток, — и это была первая по-настоящему непроизвольная реакция за всё время после перехода.





Он повернул голову.





В кресле сидел человек, и в полумраке за пределами свечного круга его силуэт читался только контуром: высокая фигура, сложенные на подлокотниках руки, длинная борода, спускающаяся на грудь и тонущая в темноте. Свет от трёх свечей доставал до него плохо и брал только два фрагмента — кисти рук, лежащие спокойно, ладонями вниз, и стёкла очков.





Очки были узкие, половинками, и в них дважды отразилось пламя.





Гарри лежал на боку, опираясь спиной о ножку дивана, в чужой обвисшей толстовке, весом восемьдесят с чем-то фунтов, и смотрел через треснувшее стекло на человека, который одиннадцать лет посылал ему письма с адресом чулана под лестницей.





Тот сидел абсолютно неподвижно, и от его фигуры в этой убогой комнате шло то, что Гарри отметил про себя одним словом: вес. Помещение было маленьким, тесным и принадлежало другому человеку, но пространство внутри него выстраивалось вокруг кресла, а не вокруг стола, стеллажей или хозяина.





Лицо разглядеть было нельзя целиком, зато то, что попадало в свет, читалось хорошо. Морщины у глаз лежали в положении, которое всякий гриффиндорец опознал бы как доброжелательное — приподнятые внешние края, следы привычной улыбки. И одновременно с этим взгляд поверх очков шёл вниз, на пол, и шёл не сверху вниз по вертикали, а под тем углом, под которым осматривают предмет.





Гарри знал этот угол. Он смотрел так на пикап семьдесят восьмого года, когда садился в него первый раз и проверял, что там с оплёткой руля и с тормозными шлангами.





Человек в кресле проверял сохранность.





Он выдержал ещё две секунды, а потом чуть наклонил голову, и в его голосе — тихом, тёплом, с той самой лёгкой хрипотцой, которую Гарри сотни раз слышал с экрана и от которой у него всегда сводило зубы, — прозвучало:





— Северус. Он в сознании.





Глава 36. В паутине Директора


Кресло скрипнуло, и человек в нём поднялся.





Он поднимался медленно, помогая себе левой рукой от подлокотника, и Гарри с пола отметил это движение отдельно: у старика болело левое колено, и он берёг его при переносе веса. Мелочь, которой не было ни в одном фильме и ни в одной книге, и которую он записал в память сразу, потому что за пять лет привык собирать мелочи о людях, с которыми предстояло иметь дело.





Дамблдор вышел из тени в свечной круг, и стало видно его целиком.





Мантия на нём была тёмно-синяя, простая, без всякой вышивки — рабочая, дорожная. Борода лежала на груди двумя прядями и была расчёсана, но у самого низа сбилась. Волосы отросли и держались за ушами. Лицо, которое Гарри помнил по экрану румяным и мягким, оказалось иссохшим: кожа под глазами обвисла и потемнела до фиолетового, щёки провалились, у крыльев носа залегли две резкие складки. На левом рукаве темнели три чернильных пятна, поверх них — потёк воска.





Человек не спал нормально несколько недель.





Он сложил руки перед грудью — ладонь к ладони, пальцы вверх, домиком, — тот самый жест, который в Хогвартсе означал, что директор говорит от чистого сердца, и который семь поколений гриффиндорцев считали признаком доброты. Гарри видел его на экране одиннадцать раз и все одиннадцать выписал в блокнот номер девять с пометкой «жест закрытой позы, выдаваемый за открытую».





Дамблдор подошёл мягко, почти неслышно, и опустился рядом на корточки.





Он сделал это без всякого труда, несмотря на колено, и сделал так, чтобы его лицо оказалось на уровне лица лежащего ребёнка — приём, которым пользуются с детьми и с испуганными животными. Гарри мысленно поставил галочку: он даже с полу заходит правильно.





— Мальчик мой, — сказал Дамблдор. — Гарри.





Голос был именно такой, каким Гарри его помнил, и услышать его вживую оказалось хуже, чем он рассчитывал. Тёплый, чуть шершавый, с той усталостью, которая вызывает у слушателя желание помочь. В нём не было ни капли требования. Он не спрашивал и не приказывал, он просто произносил имя, и от этого произнесения у нормального двенадцатилетнего ребёнка внутри должно было что-то отпустить.





— Какое невероятное облегчение видеть тебя живым, — сказал старик. — После стольких недель ужасающего неведения.





Он поднял правую руку, и в ней оказалась палочка — длинная, узловатая, с наростами по всей длине. Гарри опознал её мгновенно и постарался, чтобы на лице не изменилось ничего.





Дамблдор повёл кистью, и из кончика палочки пошёл свет.





Он был мягкий, золотисто-белый, и разошёлся широким лучом, накрыв мальчика от макушки до колен. Тепло пришло сразу — приятное, ровное, будто на плечи легло нагретое одеяло. Дрожь в мышцах стала слабее. Гудение в костях ушло на полтона вниз. Даже воздух вокруг перестал казаться таким мёртвым.





Гарри лежал под этим лучом и работал.





Первое, что он отметил: у заклинания есть жест, есть направление и есть чёткий момент начала. Дамблдор повёл кистью, свет пошёл, и между этими двумя событиями прошло около четверти секунды. Реджина грела его иначе — она просто клала ладонь ему между лопаток, и через десять секунд у него отпускало нервную систему, и никакого промежутка там не было вообще, потому что ей не требовалось переводить намерение во внешнюю форму.





Второе: тепло шло сверху и снаружи. Оно грело кожу и мышцы и не трогало кость. То, что делала мать, шло изнутри, от точки касания, и расходилось по нервам.





Третье, и вот это было важнее всего: заклинание не лечило. Оно снимало симптом. Кости продолжали ныть под приятной корочкой тепла, и Гарри отчётливо это чувствовал, потому что научился разделять источник ощущения и его поверхность.





Значит, старик не диагностирует. Он утешает.





Значит, ему сейчас нужно не моё состояние, а моя реакция на его доброту.





Гарри позволил своему лицу немного разгладиться и сделал слабый, судорожный вдох.





***





— Не пытайся вставать, — сказал Дамблдор. — Ты через многое прошёл, мальчик мой. Полежи.





Он опустился с корточек на пол окончательно и сел рядом, прямо на потёртый ковёр, подобрав полы мантии. Взрослый человек ста с лишним лет, глава Визенгамота и директор школы, сел на грязный пол в чужом доме, чтобы не возвышаться над ребёнком.





Гарри отметил и это.





— Ты знаешь, сколько тебя не было? — тихо спросил старик.





Мальчик на полу помотал головой — коротко, испуганно.





— Тридцать дней. — Дамблдор помолчал. — Тридцать дней, Гарри. Шестнадцатого июля ты вошёл в камин в доме Уизли и не вышел ни в одном очаге Британии. Сегодня пятнадцатое августа.





Он произнёс это так, будто цифра сама по себе была раной.





— Я не буду тебе лгать, — сказал Дамблдор, и Гарри внутри своей поверхности отметил эту формулировку как первую по-настоящему интересную за вечер. — Эти тридцать дней были тяжёлыми для очень многих людей. Молли Уизли не спала девять суток подряд. Она приходила ко мне двадцать шестого июля, и я не сумел сказать ей ничего утешительного. Она винит себя, мальчик мой. Она считает, что если бы она в тот вечер не хлопотала у плиты и обратила больше внимания, ничего бы не случилось.





Молчание. Гарри лежал и слушал, как в углу комнаты капает откуда-то вода.





— Артур взял отпуск за свой счёт и проверил по министерским журналам сто девять несанкционированных перемещений за ту неделю, каждое, вручную. Он потратил на это одиннадцать дней. Рон писал мне четыре раза, и последнее письмо было в две строки: «Сэр, скажите правду, он умер?». Джинни перестала есть за столом со всеми, она берёт тарелку и уходит во двор. — Старик вздохнул. — Гермиона Грейнджер отправила в Хогвартс девять сов подряд, и ни одна из них не вернулась с ответом, потому что мне нечего было ответить.





Гарри почувствовал, как у него внутри поднимается что-то горячее.





И одновременно, отстранённо и очень холодно, зафиксировал: он назвал шесть человек, и каждый из них мне дорог или считался дорогим. Он выложил их подряд, за сорок секунд, в порядке возрастания близости. Молли, Артур, Рон, Джинни, Гермиона. Всё это, вероятно, правда — и именно поэтому работает.





Он не просит меня ни о чём. Он просто вешает мне на шею шестерых человек и даёт понять, что я причина их страданий.





Через полторы минуты я должен буду захотеть искупить.





— И Орден, — продолжал Дамблдор. — Люди, которых ты не знаешь и которые не знают тебя. Они искали тебя все тридцать дней, посменно, в четырёх странах. Аластор Грюм за эти недели постарел на пять лет. — Он усмехнулся мягко. — Он мне этого не простит, но я всё равно скажу: старый аврор трижды за месяц приходил ко мне ночью и спрашивал одно и то же — есть ли хоть одна новая нить.





Он повернул голову к столу, где среди пергаментов стояли свечи.





— А я, — сказал он тише, — я сидел у своих приборов. Их четырнадцать, Гарри. Я собирал их одиннадцать лет и настраивал на тебя. Три недели назад восемь из них перестали давать данные, и я не отходил от них по восемнадцать часов в сутки. Один из них, самый старый, звенел на одной ноте двадцать девять суток подряд, и, признаться, к десятому дню я перестал слышать этот звон и вспоминал о нём, только когда переставал слышать всё остальное.





Он снова повернулся к мальчику, и в его глазах за половинками очков стояла настоящая, ничем не разбавленная усталость.





Гарри смотрел на него снизу вверх и с абсолютной ясностью понимал две вещи одновременно.





Первое: всё сказанное — правда. Этот человек действительно не спал, действительно сидел у приборов и действительно потратил двадцать пять суток на медное кольцо.





Второе: это ничего не меняет.





Потому что одиннадцать лет назад тот же самый человек, точно так же взвесив все обстоятельства и всё просчитав, положил годовалого ребёнка на порог дома, где ребёнка потом одиннадцать лет держали в чулане площадью восемь квадратных футов. И школа, которой он руководит, все эти одиннадцать лет писала на конвертах точный адрес: «Мистеру Г. Поттеру, чулан под лестницей, дом четыре, Тисовая улица».





Он не спал тридцать дней из-за меня.





И одиннадцать лет прекрасно спал, зная про чулан.





Разница между этими двумя фактами объясняется одним: тогда я лежал в его расчётах на своём месте, а теперь выпал.





***





Внутри Гарри в этот момент бушевало.





Ярость поднималась ровными, тяжёлыми волнами и била в поверхность изнутри, и поверхность держала, потому что была рассчитана на удары посильнее. Он не глушил эту ярость и не подавлял её — он давал ей идти, отдельно, в стороне, наблюдая за ней, как наблюдают за кипящей кастрюлей на дальней конфорке.





Пять лет назад он бы уже плакал по-настоящему, и плакал бы от благодарности.





Три года назад он бы разнёс комнату.





Сейчас он лежал на боку, дышал на треть груди, отсчитывал секунды и разбирал старика на части.





Мистер Голд в своей лавке однажды сказал ему фразу, которую Гарри записал дословно в тринадцатый блокнот: «Дорогуша, самая дорогая ложь всегда состоит из правды. Врать целиком дорого и опасно. Умный человек берёт девять правдивых фактов, ставит их в нужном порядке и получает вывод, которого в этих фактах не было».





Дамблдор проделывал это сейчас, и проделывал безупречно.





Девять правдивых фактов. Молли не спала, Артур проверял журналы, Рон писал, Джинни ушла с тарелкой во двор, Грюм приходил ночью, приборы звенели. Ни одного вымысла. И вывод, которого во всех этих фактах нет: «мы твоя семья, ты нам дорог, и всё, что произошло, было бедой, а не следствием чьих-то решений».





Гарри пробежал вывод и отбросил его.





Потом он поймал себя на другом, и вот это оказалось неприятно.





Внутри, где-то глубоко под поверхностью, в той части, куда он давно никого не пускал, что-то отозвалось на слова про Рона. «Сэр, скажите правду, он умер?» — две строки, и Гарри увидел этот пергамент так отчётливо, будто держал его в руках, и увидел лицо рыжего мальчишки, с которым он делил купе первого сентября девяносто первого года и который отдал ему половину своих шоколадных лягушек.





Ему стало больно, и больно по-настоящему.





Он позволил себе полторы секунды, а потом взял это и убрал за поверхность, туда, где лежали мать, брат и обещание вернуться.





Вот на что он бьёт, подумал Гарри. Вот единственное настоящее место, куда он может попасть. Не на страх и не на славу. На людей, которые обо мне беспокоились.





Учтено.





***





Дамблдор чуть наклонил голову к плечу — участливо, мягко.





— Гарри, — сказал он, и голос стал ещё тише. — Я не стал бы спрашивать сегодня. Тебе нужен отдых, тебе нужно зелье и постель. Но я обязан задать один вопрос, и лучше задать его сейчас, пока всё свежо.





Он выдержал ровно ту паузу, которая нужна.





— Куда тебя забросило?





Гарри почувствовал, как под этим вопросом всё в комнате слегка сдвинулось.





— Что это было за место? — продолжал старик, и в его голосе не появилось ни единой жёсткой ноты. — И, самое главное, мальчик мой, — кто там был? Северус говорит, что нашёл тебя в чужом доме. Кто-то тебя удерживал?





Он положил ладонь на ковёр рядом с рукой мальчика, не касаясь.





— Я должен знать, что за существа посмели забрать ребёнка из моего мира, — сказал Дамблдор. — Какие лишения тебе пришлось вынести. Что они с тобой делали. Ты можешь не рассказывать всё сразу, но назови мне хотя бы одно — я больше ничего не прошу.





И вот здесь Гарри увидел то, ради чего весь разговор и затевался.





Потому что старик, задавая этот вопрос, посмотрел ему в глаза.





Он посмотрел точно, прямо, поверх половинок очков, и держал взгляд около двух секунд. Гарри ощутил прикосновение — очень лёгкое, вежливое, почти незаметное, скользнувшее по самой поверхности его сознания, как проводят пальцем по столу, проверяя пыль.





Он не стал ставить зеркало.





Ставить зеркало было бы катастрофой: гладкая, идеально пустая поверхность у двенадцатилетнего ребёнка означала бы конец всей игры за одну секунду. Вместо этого Гарри сделал ровно то, что они разработали с матерью в подвале в июне: он открыл верхний слой и выложил туда подготовленное.





Обрывки. Холод. Что-то белое и очень большое. Женский крик. Собственное падение на что-то твёрдое. Страх без формы, детский, тот, из которого не получается связного рассказа.





Всё это лежало у него на полке готовым и было сделано из настоящего материала — он собрал его из битвы с ледяными големами Ингрид три года назад, обрезав всё, по чему можно было бы определить место, время и участников.





Прикосновение прошло по верхнему слою, забрало предложенное и ушло.





Дамблдор чуть выпрямился, и Гарри увидел, как в его лице что-то устроилось.





Он получил то, чего ждал. Испуганный ребёнок, у которого в голове каша.





Проверка на устойчивость сосуда пройдена.





***





Слева от них скрипнул стул.





Гарри повёл глазами в сторону, не поворачивая головы, и через треснувшее стекло увидел, как Северус Снейп поднимается со своего места.





Профессор встал тяжело, оперевшись левой рукой о столешницу, и по тому, как он выпрямился, было ясно, что он принял решение. Он сделал шаг вперёд, в свечной круг. Правая рука по-прежнему лежала на грудине. Он набрал воздуха — насколько позволяло треснувшее ребро, — и открыл рот.





Гарри просчитал, что он скажет, за одну восьмую секунды, потому что просчитывал это ещё в трубе.





Дом мэра. Женщина, которая держала его в воздухе на невидимой петле и говорила про шестьсот двенадцать сердец. Мальчишка ростом шесть футов. Огонь над раскрытой ладонью без палочки и без слова. Удар, отбросивший взрослого волшебника через комнату. Речь про сосуды души Риддла. Слово «кукловод».





И если старик услышит хотя бы половину, дальше всё будет очень просто.





Он не станет злиться. Он расстроится. Он скажет что-нибудь вроде «мальчик мой, тебе внушили ужасные вещи, и это не твоя вина», и в тот же вечер приложит его «Обливиэйтом» — аккуратно, слоями, убрав пять лет и оставив кашу. Или не станет стирать, а посадит рядом человека с приказом смотреть ему в глаза каждый день. Или сделает и то, и другое.





Пять лет свинцовой камеры, двести четырнадцать подходов, семнадцать блокнотов, четыре пункта из списка, лицо матери в двух футах и её пальцы, коснувшиеся его пальцев в последнюю секунду, — всё это исчезнет за один вечер, и он даже не узнает, что оно у него было.





Страха не пришло.





Гарри лежал на грязном ковре в чужом доме, в теле, которое весило восемьдесят с чем-то фунтов, с треснувшим стеклом перед правым глазом, между двумя взрослыми волшебниками, и не испытывал ни малейшего страха — и это удивило его самого больше всего остального за сегодняшний день.





Он вспомнил февральскую ночь, паркет, свою ладонь на полу и её ладонь рядом.





«Ты сам выбираешь, кем быть».





Она сказала ему это в четыре утра и заставила повторить дважды.





Гарри выбрал.





Он выбрал быть тем, кто переиграет этого старика на его собственной доске, и на подготовку у него оставалось ровно столько времени, сколько понадобится Снейпу, чтобы произнести первое слово.





Мальчик на ковре втянул воздух коротким рваным всхлипом и опустил глаза в пол.





Дорогие друзья. у нас осталось 2 главы. Я вот думаю, выкладывать их и ставит точку на 1 томе сейчас? Напишите в комментариях





Глава 37. Лучшая роль гриффиндорца


Времени у него было ровно столько, сколько нужно взрослому человеку с треснувшим ребром, чтобы набрать воздуха и произнести первое слово. Полторы секунды, максимум две.





Гарри их использовал.





Он опустил глаза в ковёр — не отвёл в сторону, а именно вниз, к вытертому до основы ворсу перед собственным лицом, потому что взгляд в пол читается как стыд, а взгляд в сторону читается как ложь. Пять лет назад он делал это тысячу раз в день безо всякого умысла, и мышцы шеи нашли нужный угол мгновенно.





Дальше он сломал дыхание.





Это была отдельная работа, и он отрабатывал её у Бабули на Эмме Свон, и Эмма тогда перевернула стол. Схема простая: вдох делается коротким и высоким, только верхом легких, потом задерживается на неровный счёт, потом выходит толчками, по три-четыре. Тело от такого дыхания начинает трясти само, без всякого усилия, потому что кислорода становится больше, чем нужно, и мышцы отвечают дрожью. Плечи пошли ходить вверх-вниз. Позвоночник свело.





Сейчас это далось ему легче, чем когда-либо, потому что новая грудная клетка и без всяких трюков брала треть от прежнего объёма.





Он собрал себя в комок: подтянул колени, свёл лопатки внутрь, вжал голову в плечи и обхватил ноги руками. Это была не поза из репертуара — это была та самая поза, в которой он одиннадцать лет засыпал на матрасе четыре на два фута, и в которой его тело складывалось само при громком звуке или замахе. Организм узнал её и лёг в неё с отвратительной готовностью, как в старую разношенную обувь.





И — слёзы.





Их подделывать не пришлось.





Регрессия оставила после себя всё, что бывает после перегрузки такого масштаба: слизистые горели, глаза жгло от пыли, а слёзные каналы работали сами по себе, безостановочно, потому что глазные яблоки за две минуты изменили форму. Гарри просто перестал их сдерживать, и они пошли — крупные, настоящие, мгновенно затопившие оба глаза, так что треснувшее правое стекло смазалось и мир опять поплыл.





Он вскинул голову.





Мокрое лицо, круглые беспомощные глаза за заклеенными скотчем стёклами, разбитая нижняя губа, дрожащий подбородок. Восемьдесят с чем-то фунтов веса. Растянутая горловина серой толстовки, из которой торчали ключицы.





И он заговорил, перебивая Снейпа на самом вдохе — тонким, срывающимся, ломающимся до писка голосом.





— П-профессор... Директор Дамблдор...





Слова шли рвано, с провалами, и он специально не давал себе закончить ни одну фразу целиком.





— Там... там было ужасно. Я так испугался, я... — Он всхлипнул и втянул воздух через нос, и звук получился мокрый и жалкий. — Злая ведьма... она пыталась колдовать, она... у неё руки светились, и я не понимал, что она говорит...





Он вцепился пальцами в собственные колени, и худые кисти при этом видимо трясло.





— Там был лёд. Везде был лёд, на стенах, на полу, и оно было живое, оно двигалось, — выговорил он, и голос сорвался окончательно. — И они кричали. Они все кричали, я не понимал, кто кричит и почему, а потом... потом мне было холодно, и я...





Он согнулся ещё сильнее и уткнулся лбом в собственные колени.





— Я думал, что умру, — сказал он в колени, глухо. — Я думал, что я умру там и никогда больше не вернусь домой.





Наступила тишина.





Гарри держал голову опущенной и считал внутри: раз, два, три. На «три» он всхлипнул ещё раз, коротко, и добавил тем самым тоном, из которого делают одеяла и горячее какао:





— С-спасибо, что нашли меня. Я не думал, что кто-нибудь придёт. Правда не думал.





***





Внутри своей поверхности он в это время работал абсолютно ровно.





Он выбрал именно лёд, и выбор был просчитан ещё в трубе, пока у него складывался позвоночник.





Про Ингрид он мог говорить сколько угодно, потому что этот материал был настоящим и потому что в нём отсутствовали любые следы, по которым можно опознать место. Ледяные големы высотой в три метра с пиками по хребту, иней на стенах ратуши в конце июня, замороженные улицы, багровый туман, крики людей, потерявших контроль над собственной злобой, — всё это Гарри пережил в четырнадцать лет и помнил в подробностях, включая то, как у него тогда сгорела до сухожилий правая ладонь.





Ни одного имени. Ни одного названия. Ни одного описания дома, машины, улицы или человеческого лица. Ни слова про женщину, которая пять лет учила его дышать и держать поверхность. Только погода, чудовища и детский страх.





И сверху — «злая ведьма», потому что старик сам подсказал ему формулировку: «те жестокие, тёмные сущности».





Гарри отдал ему обратно его собственную гипотезу, слегка украсив.





Одиннадцать месяцев в Хогвартсе он видел, как это работает: если человеку возвращают его версию, он перестаёт проверять и начинает подтверждать. Голд объяснял это в лавке иначе и жёстче: «Дорогуша, никогда не спорьте с человеком, у которого власть. Согласитесь с ним чуть-чуть неточно, и он потратит весь свой ум на то, чтобы поправить деталь, и не заметит, что вы поменяли ему всю картину».





Он также отметил, что ни разу не сказал неправды.





Ведьма действительно колдовала — в подвале особняка, тренируя его четыре раза в неделю. Лёд действительно был. Люди действительно кричали. Он действительно думал, что умрёт, — в трубе, двадцать минут назад, когда у него складывались бедренные кости.





Ложь целиком дорога и опасна. Он взял правдивые факты, поставил их в нужном порядке и получил вывод, которого в них не было.





Именно так делал старик, сидящий перед ним на полу.





***





Дамблдор выпрямился.





Гарри увидел это через мокрое стекло: тёмно-синяя мантия качнулась, и старик поднялся с ковра на колени, потом привстал, помогая себе левой рукой, потому что колено болело.





В его лице что-то произошло, и Гарри поймал это движение, несмотря на слёзы.





Морщины у глаз разошлись. Стёкла половинок дважды блеснули отражённым пламенем свечей, когда он наклонился. И самое главное — плечи опустились: у человека, простоявшего тридцать дней в напряжении, ушло напряжение, ушло целиком, за одну секунду.





Он получил подтверждение.





Ребёнок был испуган, ребёнок ничего не понимал, ребёнок благодарил за спасение и хотел домой. В нём ничего не сломалось необратимо, ничего не переменилось, никто его не перевербовал. Сосуд оказался цел, содержимое на месте, и после тридцати дней ужасающего неведения выяснилось, что тяжёлое испытание сработало в нужную сторону: мальчик стал ещё сильнее держаться за тех, кого считает своими.





Дамблдор протянул руку и потрепал его по волосам.





Прикосновение вышло тёплым и по-настоящему ласковым — широкая старая ладонь легла на макушку и провела по вихрам два раза, задев край шрама.





Гарри выдержал это, не двинувшись.





Внутри у него от этого прикосновения поднялось такое, что поверхность прогнулась. Не страх и не ярость — отвращение, физическое, идущее по позвоночнику вниз, до самого копчика, потому что рука, лежавшая сейчас у него на голове, одиннадцать лет подписывала конверты с адресом чулана.





Он держал полторы секунды, потом позволил себе судорожно всхлипнуть ещё раз, и всхлип сработал как отдушина.





— Ну-ну, — тихо сказал Дамблдор. — Всё позади, мальчик мой. Ты дома.





Ты не дома, подумал Гарри, глядя в ковёр. Мой дом — белый дом с колоннами по фасаду, номер сто восемь, самшитовые кусты подстрижены по линейке, восьмая ступенька скрипит у левого края, и там сейчас у моей матери разбито окно и валяется на полу люстра.





— Спасибо, сэр, — прошептал он.





***





Северус Снейп в этот момент стоял с открытым ртом.





Он успел набрать воздуха и произнести первый звук — короткое, глухое «Аль...», начало имени, — и на этом осёкся, потому что мальчишка на полу заговорил первым и заговорил так, что перебивать его было бы противоестественно.





Профессор остался стоять в свечном круге, с рукой на грудине, и слушал.





Он слушал полторы минуты, и за эти полторы минуты у него внутри произошло то, чего не происходило много лет.





Он знал, что это ложь. Он знал это абсолютно точно, потому что сорок минут назад находился в той самой гостиной. Там не было ни грамма льда. Температура упала на двадцать градусов и изморозь пошла по осколкам двери — да, было, — только шло это от женщины, у которой зрачки залило красным, и шло на его собственное горло. Никто там не кричал, кроме самой женщины в последние секунды. И мальчишка, который сейчас всхлипывал в свои колени про то, что не думал, будто кто-нибудь придёт, — этот самый мальчишка час назад стоял выше его на два дюйма и ровным голосом объяснял, что не собирается спасать светлых волшебников Британии, потому что они одиннадцать лет прекрасно жили, зная про чулан.





Снейп смотрел на дрожащий комок в серой толстовке и понимал, что смотрит на работу, которой сам занимался двенадцать лет.





И работа была лучше его собственной.





Он сам умел лгать в лицо человеку, читающему мысли, и делал это девять раз. Но он делал это иначе: он закрывался, ставил гладкую поверхность и выдавал ровно то, что требовалось, сухо, скупо, без единой лишней краски, потому что лишние краски проверяются. То, что происходило сейчас на ковре в его гостиной, было противоположным методом — открытая настежь голова, полная искренних, настоящих, живых обрывков, из которых собрана картинка, не соответствующая действительности ни в одном существенном пункте.





Такому нельзя научиться в двенадцать лет.





Такому нельзя научиться и в двадцать пять.





Профессор Северус Снейп прижимал руку к грудине, дышал через треснувшее ребро и с полной ясностью осознавал: за пять лет этого ребёнка учил кто-то, у кого его собственная школа выглядит любительской.





Он должен был сказать. Он обязан был сказать — сейчас, в эту минуту, пока Дамблдор ещё не ушёл, пока мальчишку не устроили в этом доме и пока в его расчёты не вошли неверные данные. Он должен был выложить всё: дом мэра, женщину с петлёй, шестьсот двенадцать сердец в подвале ратуши, огонь над раскрытой ладонью, удар, отбросивший взрослого волшебника в книжный шкаф, слово «сосуды», слово «кукловод».





Он открыл рот второй раз.





***





И встретился глазами с Гарри.





Это случилось случайно и заняло примерно полторы секунды.





Дамблдор в этот момент стоял к профессору левым боком, наклонившись над мальчиком, и его плечо и борода закрывали ребёнка от него почти полностью. Гарри поднял голову — за плечом старика, в узкий просвет, — и посмотрел прямо на Снейпа.





Через треснувшее правое стекло. С мокрым лицом. С дрожащим подбородком и красными пятнами на скулах.





И в глазах не было ничего из того, что было на лице.





Слёзы шли по-прежнему, и щёки были мокрые, и нижняя губа продолжала подрагивать — а под всем этим, в зелёном, стоял ровный, абсолютно спокойный, холодный взгляд, в котором не находилось ни капли страха. Он смотрел на профессора зельеварения так, как час назад смотрело на него шестифутовое существо с рубиновой аурой на предплечьях: по контрольным точкам, спокойно, оценивая.





Ни угрозы в лице. Ни жеста. Ни звука.





Снейп прочитал послание целиком, за одну секунду, потому что оно было передано на языке, который он знал профессионально, и потому что мальчишка не потрудился ничего смягчить.





Скажешь слово о правде — и я убью тебя раньше, чем ты успеешь достать палочку. Ты видел, что я могу. Не испытывай судьбу.





И то, что послание передавал ребёнок весом восемьдесят фунтов, лежащий на полу и не способный самостоятельно встать, ничего не меняло. Снейпу для этого хватило одного простого рассуждения, которое он произвёл мгновенно.





Тело регрессировало. Магия — нет.





Мальчишка колдовал без палочки, без формулы и без промежутка между решением и результатом. Промежуток был единственной вещью, на которой держались все девять дуэлей, которые Снейп провёл в своей жизни. У этого ребёнка промежутка не имелось. Значит, физическая слабость не значила ничего: чтобы раскрыть ладонь и сжать волю, не нужны ни мышцы, ни рост, ни вес.





Он вспомнил, как воздух вошёл ему в грудь широкой бесформенной плоскостью и вышиб дух целиком.





Он вспомнил ощущение петли на горле — плотной, шириной в три дюйма, отжавшей его от стены на дюйм, — и то, как за спиной трещала штукатурка, и как женщина внизу сказала «шестьсот двенадцать», и как палочка вылетела из его пальцев и легла на паркет в изморози.





Он вспомнил, что эта женщина отпустила его живым по одной причине: потому что мальчишка так решил.





И понял, что мальчишка может решить иначе в любую секунду.





Снейп закрыл рот.





Он сглотнул — сухо, с усилием, потому что горло после петли болело изнутри, — и повернул голову к директору.





Дамблдор, не оборачиваясь, спросил:





— Северус, ты что-то хотел сказать?





Профессор зельеварения выдержал полторы секунды.





— Ничего срочного, — сказал он ровно, тем сухим бесцветным голосом, который двенадцать лет служил ему рабочим инструментом. — Обстоятельства перехода я изложу вам письменно. Мальчишке требуется костерост и восстанавливающее, и требуется немедленно: у него шок и, судя по всему, общее истощение. Разговоры лучше отложить.





— Разумеется. — Дамблдор наконец обернулся, и в его усталом лице проступило одобрение. — Ты как всегда практичен.





Снейп чуть склонил голову и не стал смотреть в сторону ковра.





***





Гарри опустил лицо обратно в колени и позволил себе один настоящий, глубокий выдох.





Он выиграл.





Он произвёл подсчёт трезво, без всякого торжества, потому что торжество мешает работать. Первая битва оказалась выиграна начисто: старик получил испуганного ребёнка, старик получил объяснение произошедшего, старик получил подтверждение, что фигура на доске цела и в порядке. Единственный человек, который знал правду и мог её выложить, только что добровольно проглотил доклад и предложил отложить разговоры.





Это заняло около двух минут.





И выиграл он это не магией. Он вообще не применил ни капли магии — ни кинетики, ни огня, ни ментального удара. У него сейчас, в этом теле, вероятно, не хватило бы сил даже на слабую волну; он проверит это позже, ночью, когда останется один.





Он выиграл контролем.





Он выиграл терпением, потому что не позволил себе ни разу перебить, ни разу возразить, ни разу дать выход тому, что бушевало у него внутри, пока чужая ладонь лежала у него на макушке.





Четыре месяца в свинцовой камере при двенадцати градусах, кухонный таймер на сорок минут, двести четырнадцать записей в семнадцатом блокноте, одиннадцать пробоев — все в первые шесть недель. Шёпот Реджины у раковины: «Тогда ты дашь ему то, что он ждёт». Её пальцы на его висках в разгромленной гостиной. Три фразы, которые она заставила его повторить дважды в четыре часа утра в феврале.





Всё это отработало.





Гарри лежал на грязном ковре в доме Северуса Снейпа, в Паучьем тупике, в теле двенадцатилетнего, с мокрым лицом и с дрожащими плечами, и внутри у него было очень тихо и очень ясно.





Мам, подумал он, глядя в вытертый ворс. Первый раунд.





Он всхлипнул — негромко, для тех, кто в комнате, — и стал ждать зелий.





Глава 38. Шах и мат


Зелья принесли через четыре минуты.





Снейп ушёл в дальнюю часть дома и вернулся с тремя флаконами, поставив их на низкий стол среди пергаментов. Он не подавал их в руки — сдвинул к краю столешницы и отступил.





— Костерост, половину. Восстанавливающее, всё. Обезболивающее по необходимости, — сказал он сухо, обращаясь к стене над головой мальчика. — Пить в этом порядке. Костерост будет ломить в трубчатых костях примерно шесть часов, это нормально.





Гарри дотянулся до флаконов, сидя на полу, и выпил, послушно и молча, и на костеросте закашлялся, потому что вкус у него оказался как у прокисшего мела. Восстанавливающее пошло легче. Через минуту дрожь в мышцах ослабла, а гудение в костях сменилось на глухое ноющее давление, которое было терпимее.





Дамблдор наблюдал за этим стоя, с руками, сложенными перед грудью.





Потом он обошёл продавленный диван и опустился на его край, придерживая полы мантии, — так, чтобы оказаться близко, но не нависать. Пружина в подлокотнике под его весом скрипнула.





— Гарри, — сказал он. — Теперь давай поговорим о простых вещах. О тех, которые тебе сейчас нужнее всего.





Он положил руку мальчику на плечо.





Ладонь легла на худое плечо через ткань серой толстовки, и Гарри почувствовал, как сквозь растянутое трико выступающая ключица упирается старику в основание пальцев. Он не отдёрнулся. Только чуть вздрогнул — ровно настолько, насколько вздрогнул бы ребёнок, отвыкший от того, что до него дотрагиваются без злого умысла.





— Ты останешься здесь, — сказал Дамблдор мягко. — До первого сентября.





Гарри поднял на него мокрые глаза за треснувшим стеклом.





— Здесь? — переспросил он тонким голосом. — В... в этом доме?





— В этом доме. — Директор чуть улыбнулся. — Я понимаю, мальчик мой, что тебе бы хотелось иначе. Ты бы хотел в Хогвартс, или к Уизли, или, может быть, к Гермионе Грейнджер. Всё это невозможно, и я объясню почему, потому что ты имеешь право знать причины.





Он поднял левую руку и загнул палец, и Гарри отметил про себя, что жест точно такой же, каким мать перечисляла ему пункты у раковины.





— Первое. Твоя защита на Тисовой улице больше не работает. — Голос старика стал жёстче на два тона. — Она держалась на согласии твоей тёти принимать тебя под свой кров. Двадцать второго июля она отказалась от тебя вслух, при мне, и охранные чары оборвались по всей длине. Я стоял у их калитки и почувствовал, как это произошло. Дурсли увезены в безопасное место, и туда тебе ехать бессмысленно.





Гарри опустил глаза, изображая, что ему больно, и внутри у него отметилось: он сообщил мне это первым делом. Не про Уизли, не про друзей. Про то, что кровная защита сгорела. Значит, это самая большая пробоина в его расчётах и он о ней думает круглосуточно.





— Второе. — Второй палец. — О твоём исчезновении знают пять человек, включая тебя и Северуса. Ни министерство, ни Аврорат, ни попечительский совет школы не осведомлены. Если ты сейчас появишься в Норе или в Косом переулке, к вечеру об этом будет знать вся страна, а к утру — люди, которым знать этого не следует ни в каком случае.





— А... а Рон? — прошептал Гарри. — Он же писал вам...





— Рон узнает первого сентября, в поезде, и обнимет тебя так, что переломает ребра, — сказал Дамблдор с настоящей теплотой. — Две недели, мальчик мой. Я прошу у тебя две недели терпения.





Он загнул третий палец.





— Третье, и главное. Этот дом защищён так, как не защищён ни один частный дом в Британии, за исключением, возможно, двух. — Он повёл глазами по стенам с самодельными стеллажами. — Северус — мастер защитных чар, и он живёт здесь двадцать с лишним лет, и он ставил их для себя, а не для гостей. Кроме того, этого адреса не знает практически никто. Тебя будут искать где угодно, но не в маггловском доме в Мидлендсе.





Он снова похлопал мальчика по плечу.





— Тебе нужно восстановиться после тяжёлого путешествия, Гарри. Северус позаботится о тебе. У нас есть две недели до первого сентября, чтобы ты пришёл в себя и привык к мысли, что ты снова дома. — Он выдержал короткую пауз. — А первого сентября я лично провожу тебя на Кингс-Кросс. Твои школьные принадлежности уже куплены, не волнуйся. Всё будет хорошо.





Гарри слушал и складывал в голове.





Он говорит «уже куплены». Значит, он купил их до того, как отправил Снейпа, то есть до того, как узнал, жив ли я. Значит, он с самого начала планировал, что я поеду первого сентября, при любом исходе.





Значит, никакой альтернативы у меня нет и не рассматривалось.





Значит, всё, что он сейчас говорит, изложено в порядке, при котором я должен согласиться сам и почувствовать, что со мной посоветовались.





— Хорошо, сэр, — сказал он вслух, кивая. — Спасибо, сэр. Я... я не буду выходить. Правда не буду.





***





Дамблдор ушёл через полчаса.





Полчаса эти прошли в мелочах. Он проверил у мальчика зрачки, велел ему пошевелить пальцами на обеих руках, задал восемь вопросов про самочувствие и на трёх из них посмотрел ему в глаза — коротко, вежливо, скользя по верхнему слою. Гарри каждый раз держал верхний слой открытым, и каждый раз старик получал оттуда усталость, обрывки холода и очень сильную сонливость, которую даже не пришлось подделывать, потому что восстанавливающее зелье клонило в сон по-настоящему.





Один раз он спросил про кузена — «Дадли не обижал тебя перед отъездом?» — и Гарри моргнул и покачал головой, а внутри у него встало: он проверяет, помню ли я, как выглядит моя обычная жизнь. Он ищет несоответствия в бытовых деталях, потому что понимает, что за месяц человека можно перевербовать, но нельзя переписать привычки.





В дверях старик обернулся.





— Северус, — сказал он. — На два слова.





Они вышли в коридор, и там разговаривали негромко, минуты полторы. Гарри лежал у ножки дивана и слышал только отдельные куски: «...письменно, до воскресенья», «...никаких сов, ни одной», «...если что-то изменится в его поведении — немедленно».





Потом дверь стукнула, и в доме стало тише на одного человека.





Снейп вернулся в гостиную и остановился у стола. Он смотрел на флаконы, потом на пергаменты, потом на камин с холодным пеплом — на всё, кроме мальчика.





— Наверху вторая дверь справа, — сказал он. — Там кровать и таз. Постельное в комоде.





Гарри завозился, подтягиваясь к дивану, попытался встать и осел обратно, потому что кости после костероста ломило по-настоящему.





— П-простите, — прошептал он. — Простите, сэр. Я сейчас. Я... я не хотел вам мешать.





Он поднялся со второй попытки, держась за подлокотник и за стену, и пошёл к выходу из комнаты мелкими шагами, прижимаясь плечом к обоям.





— Извините, — бормотал он на каждом втором шаге. — Извините, что я тут... я всё уберу, если что-то...





Снейп молчал.





У самого проёма Гарри остановился и обернулся, не поднимая глаз выше уровня чужой мантии.





— Сэр... можно спросить?





— Спрашивайте.





— Можно мне... — Мальчик сглотнул. — Можно мне помыться? Я весь в пыли, и там ещё этот пепел, от перехода, у меня всё в волосах... Я не хочу ложиться в вашу постель такой грязный.





Снейп посмотрел на него — на секунду, скользнув, — и брезгливо повёл углом рта.





Он избегал прямого зрительного контакта с абсолютной, почти суеверной тщательностью, и Гарри отметил это с полным удовлетворением. Профессор зельеварения, двенадцать лет державший окклюменцию, не хотел смотреть в глаза двенадцатилетнему ребёнку.





— В конце коридора, — сказал Снейп и неопределённо махнул рукой в сторону тёмного прохода. — Дверь скрипит. Горячей воды нет с июня.





— Спасибо, сэр.





***





Коридор был узкий, футов четыре в ширину, и тускло освещённый одной лампочкой без абажура. Пахло сыростью, и на обоях у пола шли тёмные разводы там, где стена тянула воду из фундамента. Половицы прогибались.





Гарри прошёл его до конца, толкнул дверь — она действительно скрипнула, длинно и жалобно, — и вошёл внутрь.





Ванная была крошечная: раковина на кронштейнах, чугунная ванна с облезшей эмалью, окошко под потолком, замазанное краской. Плитка на полу местами отсутствовала, и под ней виднелся цемент. Лампочка висела на витом шнуре и давала жёлтый неровный свет.





Он повернулся, взялся за задвижку и закрыл её.





Замок был проржавевший, и щёлкнул он с усилием, с сухим металлическим стуком.





И в ту же секунду с Гарри Джеймса Поттера-Миллса сошло всё.





Это произошло за одно движение. Плечи развернулись назад и вниз. Позвоночник выпрямился, насколько позволяло тело. Голова поднялась. Дрожь в кистях прекратилась — он просто перестал её поддерживать, и она исчезла, потому что три четверти её были работой. Дыхание выровнялось и стало ровным, глубоким на всю доступную треть груди.





Лицо разгладилось.





Мокрая испуганная маска — растерянные брови, приподнятые уголки рта, круглые беспомощные глаза — сползла, как сползает липкая плёнка, и под ней осталось совершенно спокойное лицо человека, который только что закончил работу и остался ею доволен.





Он постоял так секунды три, вслушиваясь.





В доме было тихо. Внизу, под полом, скрипнул стул — Снейп сел обратно за свой стол. Больше ничего.





Гарри подошёл к раковине и открыл кран.





Труба загудела, потом плюнула воздухом, потом пошла вода — с бурым осадком в первые полсекунды, а дальше чистая и ледяная, потому что горячей в этом доме не было с июня. Он подставил обе ладони, набрал и плеснул себе в лицо. Потом ещё раз, и ещё, и ещё, растирая пальцами кожу и виски.





Вода была настолько холодной, что от неё сводило зубы.





С лица сходило серое: известковая пыль от выбитой двери в особняке, пепел от перехода, ворс с чужого ковра. Гарри драил лицо горстями, наклонившись над раковиной, и смывал с себя весь этот вечер.





И вместе с этим смывалось нечто ещё.





Он одиннадцать лет — не пять, а именно одиннадцать — держал в себе последний тонкий слой уважения к этому миру. Не к Дурслям, конечно, и не к министерству, о котором ничего не знал. К самой идее: где-то существует настоящая магия, настоящие волшебники, настоящий Хогвартс с четырьмя факультетами и с потолком в виде неба, и там всё правильно, и там взрослые знают, что делают.





Пять лет в Сторибруке он этот слой методично разбирал. Пятнадцать блокнотов, двадцать три манипуляции, разложенные по пунктам, фильмы, которые он смотрел по три раза, останавливая плёнку. Он думал, что закончил ещё в четырнадцать.





Оказалось, что оставалось.





Оставшееся ушло за последние полтора часа, и ушло не от гнева, а от одной простой картинки: столетний старик, глава Визенгамота и директор школы, сел на грязный пол чужого дома, чтобы не возвышаться над ребёнком, и с этого пола, глядя ребёнку в лицо, тепло и ласково рассказал ему шесть правдивых фактов, из которых собрал вывод, нужный себе. И потом положил ему руку на плечо и сказал: «Всё будет хорошо».





Гарри выпрямился над раковиной и откинул с лица мокрые пряди.





Шрам вспыхнул сразу.





Он пошёл зудом — резким, колючим, идущим изнутри лобной кости, — и это был не тот жар, который бывал при ярости, а другое, тонкое и неприятное, будто под кожей провели иголкой. Гарри отметил это спокойно и сделал в памяти пометку: реакция на близость. Значит, он где-то в этой стране и что-то делает.





Он не стал трогать лоб. Просто поднял голову и посмотрел в зеркало.





***





Зеркало над раковиной было старым и очень грязным. Амальгама на нём отслоилась по нижнему краю тёмными пятнами, а через верхний правый угол шла трещина, разделявшая отражение на две неровные части. Пыль на стекле лежала слоем, кроме тех мест, куда попадали брызги.





Из этого стекла на Гарри смотрел двенадцатилетний ребёнок.





Мокрые чёрные вихры прилипли ко лбу. Лицо худое, с провалившимися щеками и с торчащими скулами. Круглые очки на скотче съехали влево. Растянутая горловина серой толстовки открывала обе ключицы. Шея тонкая. Плечи узкие. Всё это было ему знакомо до последней детали, потому что он видел это отражение одиннадцать лет в мутном зеркале ванной на Тисовой улице.





И только глаза не совпадали ни с чем.





Они принадлежали другому человеку. Огромные, зелёные, спокойные — и абсолютно взрослые. Гарри смотрел в них и видел то, что за ними стояло: ледяных големов трёх метров в высоту с пиками по хребту; собственную ладонь, сжимающую осколок зеркала двадцать две секунды; лицо Генри, к которому вернулось узнавание; свинцовую камеру при двенадцати градусах и кухонный таймер на сорок минут; двух наёмников в мёрзлой хвое у седьмой мили, которые перестали дышать от одного его взгляда, и собственную рвоту у сосны после этого; экран телевизора в гостиной на Миффлин-стрит, на котором седобородый старик падал с астрономической башни, и себя, четырнадцатилетнего, останавливающего плёнку и отматывающего назад, чтобы посмотреть ещё раз.





Он знал, чем закончится этот человек. Он видел это в записи о будущем, которого здесь пока не случилось.





И он знал про себя ещё одну вещь, окончательно и без всяких иллюзий: между жизнью его матери и брата и жизнью любого человека в этой стране он выберет своих, и выберет мгновенно, и не будет потом спрашивать себя, правильно ли поступил. Он уже проверил это в лесу, и его тогда вырвало, но выбрал он всё равно так, и выбрал бы снова.





Детское лицо в треснувшем зеркале дрогнуло.





Уголки рта пошли вверх — медленно, плавно, без единого рывка, и остановились ровно в том положении, в котором должны были остановиться. Верхняя губа чуть приподнялась. Брови остались неподвижными, а глаза сузились на пару миллиметров.





Улыбка получилась холодная, полная спокойного превосходства и совершенно осознанного предвкушения.





Гарри посмотрел на неё в зеркале и узнал.





Это была её улыбка. В точности, до последней мышцы: та самая, с которой Реджина Миллс входила в помещение, где её ждали неприятные новости, и с которой Злая Королева тридцать лет назад проезжала по деревням Зачарованного Леса, и при виде которой люди становились на колени раньше, чем она произносила первое слово.





На детском лице она выглядела так, что Гарри сам на секунду задержал дыхание.





Он опустил взгляд на свои руки, лежавшие на бортике раковины — тонкие, слабые, без единой мозоли, с обкусанным ногтем на левом указательном.





Кончики пальцев светились.





Свет шёл изнутри, ровно, багровым, из-под кожи всех десяти пальцев сразу. Он был слабый — гораздо слабее, чем в том теле, — но он был, и он держался, и он не требовал ни палочки, ни слова, ни жеста, ни разрешения.





Гарри проверил его, чуть усилив: свечение поднялось до костяшек и осталось там ровным, без дрожи. Значит, канал цел. Значит, регрессия достала до костей, до мышц, до глаз и до шрама на ладони, а до этого — нет.





Значит, у меня всё на месте.





Он погасил свет, сжав кулаки, и снова поднял голову к зеркалу.





— Я дома, Англия, — сказал он.





Он сказал это едва слышно, одним выдохом, и голос вышел тонкий и детский, и от этого прозвучало страшнее, чем прозвучало бы у взрослого.





— У меня есть две недели, чтобы подготовиться, — продолжил он, глядя в свои собственные глаза через трещину в амальгаме. — Я сыграю вашу партию. Всю, от начала до конца, по вашим правилам, с поездом, с распределением по факультетам и с добрым дедушкой в кабинете. Только выжить в ней суждено мне одному.





Он помолчал две секунды.





— И я вернусь домой, — сказал он тише. — К маме. К брату. Я обещал.





Вода в раковине продолжала идти, и он потянулся и закрутил кран. Труба гулко стукнула где-то в стене, и стало очень тихо.





Гарри опустил руки в раковину, сполоснул их последний раз, вытер о свою же толстовку. Поправил очки, сдвинув их на переносицу ровно. Наклонил голову и посмотрел в стекло ещё один раз, проверяя.





Потом он вернул маску на место.





Это заняло у него примерно две секунды. Плечи ушли внутрь и опустились. Голова вжалась. Позвоночник ссутулился. Кисти расслабились, и в них снова появилась мелкая дрожь. Веки припухли, глаза стали больше и беспомощнее, а лицо — растерянным и очень уставшим.





Из зеркала на него смотрел двенадцатилетний забитый ребёнок, который только что плакал и которого нужно немедленно завернуть в одеяло.





Гарри отодвинул задвижку — она снова скрипнула ржавчиной — и толкнул дверь.





В тусклом сыром коридоре он остановился, придержался ладонью за стену и пошёл вперёд, к лестнице, мелкими неуверенными шагами, прижимаясь плечом к обоям.





Внизу, в гостиной, скрипнул стул, и Северус Снейп поднял голову от своих пергаментов.





