1.1


— А как же теперь мои помидоры?

Это была последняя моя мысль. Не «господи, я умираю», не «прощай, жестокий мир», а именно она — про помидоры. Про рассаду на подоконнике, которую я так и не успела распикировать.

Семьдесят лет прожила, а мысли перед смертью, как у агронома в разгар посевной.

Но давайте по порядку.

Вечер был самый обычный. Я устроилась в любимом кресле, укуталась в плед и открыла на планшете новую книжку. Бытовое фэнтези, моя слабость. Про то, как молоденькая девица попадает в другой мир, получает в наследство домик, заводит хозяйство и, конечно же, крутит роман с каким-нибудь герцогом. Наивно, слащаво, предсказуемо.

Обожаю.

За окном стучал дождь, в кружке остывал чай с мелиссой, своей засушенной, с грядки, и жизнь казалась не такой уж и плохой для одинокой пенсионерки.

А потом на весь экран выскочила эта дрянь.

«ВТОРОЙ ШАНС! Начни жизнь мечты прямо сейчас!»

Реклама. Ненавижу рекламу. Вечно она лезет в самый неподходящий момент, вся такая мигающая, назойливая, с этими крестиками, которые нарочно делают меньше макового зернышка, чтоб ты ни в жизнь не попал.

— Да чтоб тебя, — проворчала я и ткнула пальцем в угол. Закрыть.

Промахнулась.

Не знаю, как так вышло. То ли палец соскользнул, то ли крестик, как всегда, оказался не там. Но вместо того, чтоб закрыть эту гадость, я, кажется, ткнула прямо в нее.

А заодно дернула зарядку.

Ту самую, старую, обмотанную синей изолентой, которую сын сто раз просил выбросить. «Мам, она же искрит, ну купи новую». А я все жалела. Работает же еще.

Доработалась.

Пальцы обожгло резкой, злой болью. Меня будто прошило насквозь, от кисти до самой макушки. Планшет выпал из рук. В глазах вспыхнуло белым, потом все поплыло, задергалось, и по краям начала наползать темнота.

Вот тут-то я и подумала про помидоры.

Ни страха, ни боли уже толком. Только глупая, цепкая мыслишка: рассаду поливать некому. Засохнет ведь. И герань засохнет. И кто котов во дворе кормить будет?

Темнота сомкнулась.

Тишина.

А потом в этой тишине кто-то бодро, до отвращения жизнерадостно произнес:

— Пожалуйста, не уходите! Идет загрузка…

Куда ж я денусь, мелькнуло у меня.

Я вообще-то только что, скорее всего, умерла.





1.2


Резко стало светло.

Так светло, что я, кажется, зажмурилась еще до того, как поняла, что у меня снова есть глаза, которыми можно зажмуриваться. Под веками поплыли рыжие круги.

А потом заиграла музыка.

Бодренькая, наивная, с переливами дудочек и звоном каких-то колокольчиков, такая обычно играет в этих дурацких игрушках про фермы, где надо сажать морковку и гладить овечек. Мне сноха как-то показывала на телефоне. Тьфу, липучая до чего, вот уже и в голове застряла.

Я осторожно приоткрыла один глаз.

Прямо передо мной, ни на чем висело деревянное окошко. Резное, с завитушками, с улыбчивой черепушкой наверху, все такое лубочно-миленькое.





[Поздравляем, вы умерли! Желаете получить второй шанс?]

И две кнопки, зеленая «Да» и красная «Нет».

— Это что же, — пробормотала я, — я взаправду померла, что ли?

Помидоры, значит, все-таки без меня остались.

Но горевать было некогда, да и, честно говоря, не особо хотелось. Раз спрашивают, надо отвечать. Я потыкала пальцем в «Да». Не сразу, конечно. Раза с третьего. Эти сенсорные штуки меня всегда терпеть не могли, а я их.

Окошко послушно сменилось.





[Вы выбрали Второй шанс! Поздравляем! Нажмите продолжить, чтобы продолжить.]

— Чтобы продолжить, — фыркнула я. — Кто ж это вам такое писал, а? Совсем оболтусы, ни складу, ни ладу.

Но кнопку нашла. Нажала.

Окошко мигнуло, и наверху вместо черепушки нарисовалась пузатая тыква. Ниже поползла зеленая полосочка.





[Добро пожаловать на «Гиблую Ферму», которая досталась Вам в Наследство!]

[Загрузка…]

— Ферма, — прочитала я вслух и даже причмокнула от удовольствия. — В наследство. Ну надо же.

Про «гиблую» я как-то сразу и не вдумалась. Ферма же! Наследство! Мне, агроному с сорокалетним стажем, у которого своя дача была лучшей на все товарищество!

Полоска доползла до конца. Окошко мигнуло в последний раз.





[Вы готовы продолжить? Или желаете транклюкироваться в ничто?]

И снова зеленая кнопка. Красной, отмечу, рядом не было. Выбор, называется.

— Транк… чего? — я нахмурилась. — Это что еще за слово такое басурманское? В ничто она меня, ишь. Да готова я, готова, чего запугивать-то старуху.

Я потянулась к «Готова».

А окошко возьми, да отодвинься. Чуть-чуть вперед. Будто дразнится.

Я за ним. Оно от меня.

— Ах ты ж…

Я наклонилась, дотянулась, всем корпусом подалась вперед и самым кончиком пальца все-таки ткнула в это проклятое «Готова».

Окно лопнуло.

Мир вздрогнул. В ушах зазвенело так, что зубы заныли. Свет померк, потом снова вспыхнул, но уже другой, живой, солнечный, и в ту же секунду я поняла, что стою... На косогоре. На самой макушке крутого холма.

А в следующую, что уже не стою.

— А-а-а, чтоб тебя перекочевряжило, зараза систе-е-емна-а-а-я-я-я-я!

Я покатилась вниз кубарем, пересчитывая боками каждую кочку, каждый камень, каждый корень, торчащий из земли. Мелькали небо, трава, снова небо. Косынка съехала на глаза, а я все летела и летела, поминая недобрым словом и ферму, и наследство, и того умельца, что писал «продолжить, чтобы продолжить».

Только бы шею не свернуть! Второй раз за один день помирать – это уж слишком даже для меня!

И с размаху, грузным мешком, рухнула в дорожную пыль.





Визуал героини





Она себя еще не видела, так что покажу вам по секрету!

Как думаете, удивится своему внешнему виду?

.

.

Так же, прошу вас добавить историю в библиотеку и поставить "мне нравится"

Я буду вам очень за это благодарна.

В новом дизайне выглядит примерно так.





1.3





Пыль набилась в нос, в рот, кажется, даже в уши. Я лежала, распластавшись на дороге, раскинув руки, будто меня переехало асфальтным катком, и первым делом от души расчихалась.

— Апчхи! Апчхи! Да, чтоб тебя… апчхи!

Прокашлялась, отплевалась, кое-как приподнялась, села, почесала нос.

И замерла.

Руки.

Мои руки были передо мной все в дорожной пыли… И это были не мои руки! Ну, всмысле я ими шевелехала, управляла… Но…

Пухленькие. Гладкие. С аккуратными кругленькими пальчиками, розовыми ноготками. Ни одной морщинки. Ни единого пигментного пятнышка, которых у меня к семидесяти годам высыпало столько, что впору карту звездного неба было чертить. И я согнула-разогнула пальцы, не веря, ни намека на артрит. Ни хруста, ни ломоты в суставах, ни той тупой ноющей боли, что стала мне за последние годы роднее некоторых родственников.

— Батюшки, — прошептала я чужим, молодым голосом. — Это ж чьи такие?

Ощупала лицо. Гладкое. Щеки мягонькие, сочные, приятные. Пощупала себя пониже и заулыбалась. Там все было… еще сочнее и обильнее. Прямо-таки с огромным запасом!

— Ну, хоть в теле, — порадовалась я вслух. — Ато обычно понапишут худющих барышень. Дунь – переломится.

Кряхтя по привычке, хотя кряхтеть было уже вроде и незачем, я поднялась на ноги. Отряхнула штаны, надо же, штаны, я лет пятнадцать в брюках не хаживала, оправила блузу и огляделась.

Красота-то какая.

Дорога вилась через пологие холмы в две стороны, хоть направо иди, хоть налево. Кругом трава-мурава по колено, кое-где деревья с уже чуть тронутой рыжиной листвой, вдалеке синели горы. Солнце палило совсем по-летнему, пахло разнотравьем, нагретой землей и чем-то сладким, медовым. Ни машин тебе, ни проводов, ни гула самолетов. Тишь, да благодать.

Только фермы моей нигде было не видать.

Я потянулась поправить сползшую на глаза косынку и застыла с поднятой рукой. Из-под желтого ситца на плечо мне свесилась прядь.

Голубая.

Ярко-голубая, как весеннее небо, как незабудка, как… как ничего натурального в природе не бывает.

— Вот те раз, — я намотала прядь на палец, разглядывая. — Это что ж за выкрутасы такие? Синька, что ли?

Но, покрутив, повертев, я только пожала плечами. Голубые, так голубые. Могло быть и хуже. Зеленые, к примеру. Или лысина! И сама посмеялась над собственной шуткой.

— А что, — хмыкнула я, оглядывая себя еще раз. — Сочно. Миленько даже!

И тут, конечно же, оно снова вылезло.

Знакомое деревянное окошко выскочило прямо перед носом, только текста в нем на сей раз было побольше.





[Дорогая наследница!

Спешим сообщить: волею судьбы и одного не слишком трезвого нотариуса вам отошло имущество вашей троюродной бабки – Ягаты.

В наследство входят: земельный надел, жилой дом, хозяйственные постройки, а также некоторое количество живых активов.

Бабка Ягата была женщиной суровой, хозяйство держала крепко, да только в последние годы дела на ферме, скажем прямо, не заладились.

Ваша задача принять наследство и вернуть ферме былую славу.

Удачи! Она вам ох как понадобится.]

[Далее]

— Живые активы, — я задумчиво почесала нос. — Куры, стало быть. Свинюшки. Коровы, может, какие. Это очень даже хорошо, что хозяйство какое никакое есть.

Про «дела не заладились» и про то, что удача мне «ох как понадобится», я решила пока не думать. Мало ли. Всякое хозяйство запустить недолго, а поднять, дело наживное. Уж мне ли, агроному, не знать.

Ткнула в «Далее».

Окошко сменилось последним.





[Отправляйтесь вниз по дороге. Она приведет вас к ферме.

P.S. В другую сторону идти бесполезно. Мы знаем, что вы уже подумали. Там болото и лес с очень голодными волками. Они вас съедят, вы же не хотите, чтобы бедные волки сдохли от переедания?]

— Тьфу на тебя! — злобно и обиженно ругнулась я, это что за хамство? — Все-то ты знаешь, зараза системная!

Окошко растаяло.

Я поправила косынку, подтянула штаны, сделала глубокий вдох нового, сладкого, чужого воздуха и, покачивая крутыми бедрами, зашагала вниз по дороге.

К ферме.

К своему, значит, наследству.





1.4


Дорога вела вниз, петляя меж холмов, и поначалу шагалось мне легко, даже весело.

Я приноровилась к новому телу, молодому, крепкому, хоть и грузному. Ноги несли сами, дыхание не сбивалось, поясница, вечно раньше ноющая к перемене погоды, молчала. Красота, а не тело. За такое и помереть было не жалко!

Я шла, глазела по сторонам и все примечала хозяйским взглядом.

И то что я видела мне все меньше и меньше нравилось.

Поначалу кругом стояло разнотравье, да разноцветье, сочное, густое, по пояс. А чем дальше я спускалась, тем все становилось… не таким. Пожухлым, реденьким. Трава пошла бурая, ломкая, будто ее посреди лета прихватило морозом. Деревья скрючились, повытягивали голые черные сучья, хотя на холмах их собратья стояли еще зелеными.

Потом потянулось поле, огромное, заброшенное, все в проплешинах, да бурьяне. Земля на нем лежала серая, спекшаяся, растрескавшаяся, как старая штукатурка. Я наклонилась, зачерпнула горсть, растерла между пальцами. Привычка, никуда не денешься.

Мертвая земля.

Не бедная, не запущенная, а именно мертвая. Без духа, без того теплого прелого запаха, что стоит над любой живой пашней. Сорок лет я землю нюхала да руками мяла, а вот такой пустой, мертвой, почитай, и не встречала.

— Это ж надо было так угробить, — пробормотала я, отряхивая ладони.





По краю поля, накренившись, торчали пугала. Три штуки. Драные, почерневшие, с мешками вместо голов. И висели они как-то… Не птиц пугать, а будто стеречь кого поставлены. Ближнее повернулось мешковатой мордой прямо ко мне, хотя ветра-то и не было.

Я поежилась и прибавила шагу.

— Не выдумывай, Зоя, — одернула я себя. — Пугало как пугало. Начиталась своих книжек!

Книжки, к слову, оказались кстати. Уж этих романов про попаданок я перечитала не одну сотню, и теперь старательно припоминала, как оно у них водилось, у книжных-то девиц? Припоминала, припоминала, и что-то как-то ничего не припомнилось. Головой чтоль сильно шендарахнулась, пока с холма летела? Вроде как что-то про принцев было…

Вот от принца бы я не отказалась. В новом-то теле! Чего добру пропадать?

Я хихикнула молодо, звонко, и тут же себя оборвала:

— Тьфу, дура старая.

Хотя какая я теперь старая-то…

За этими мыслями дорога сделала последний поворот, обогнула корявый дуб, и я вышла к ферме.

Остановилась.

И все во мне разом опустилось.

Забор – почерневший, поваленный, зубастый от дыр. Воротца держались на одной петле и глядели во двор обреченно. За ними бурьян в человеческий рост. Дом осел набок, крыша провалилась, окна чернели пустыми глазницами. Рядом горбились сараи, теплицы с выбитыми стеклами и что-то вовсе уж бесформенное.

Все серое. Все мертвое. Все гнилое насквозь.

Ни курочки, ни козочки. Только ворона сидела на коньке крыши и глядела на меня, склонив голову: ну и на кой ты сюда приперлась, тетка? Каркнула несколько раз, да улетела.

— Вот тебе и наследство, — выдохнула я.

Тишина.

— Вот тебе и хозяйство…





2.1


Постояла я так, поохала, а потом плюнула на все и пошла во двор. Чего стоять-то? Помирать второй раз, что ли? Наследство есть наследство, надо смотреть, с чем имею дело.

Ворота я толкать не рискнула — та единственная петля, на которой они держались, взвыла так жалобно, что я побоялась и вовсе их обрушить. Пролезла в дыру в заборе, благо дыр этих было считать не пересчитать.

И пошла осматривать хозяйство.

Хозяйство было – хоть плачь.

Двор зарос бурьяном выше моей новой, внушительной груди. Крапива, лопухи, чертополох, все вымахало в труднопроходимую чащу, сквозь которую едва виднелись тропки. Под ногами хлюпало, чавкало, что-то похрустывало, не приведи господи разглядеть, что именно.

Дом вблизи оказался еще страшнее, чем издали. Крыльцо просело, ступени сгнили и провалились. Одна стена отошла и держалась, кажется, на честном слове, да на плюще, что оплел ее сверху донизу. Я сунулась было внутрь, заглянула в дверной проем без двери, и тут же попятилась. Крыша в горнице провалилась, открывая доступ дождю, птицам и остальным природным условиям, которые раньше должна была останавливать. Пол вздулся, почернел, порос плесенью, да грибами. Пахло сыростью, гнилью и лучше даже не пытаться унюхать еще чем.

— Да-а-а, — протянула я. — Ну, спасибочки, Ягата, не знаю как вас по батюшке…

Вышла обратно на улицу, глотнуть свежего воздуха.

Обошла дом кругом.

За ним обнаружился покосившийся, полуобваленный колодец. Я заглянула: воды на дне не видать, темень да тиной тянет волотной. Дальше сараи. Один вовсе рухнул, сложился внутрь себя, как карточный домик. Другой еще стоял, но глядел на мир единственным целым боком, а прочие давно обвалились.

Ни живности, ни утвари, ни припасов. Пусто. Разграблено. Брошено.

Теплицы стояли в глубине двора, три штуки, длинные, костлявые, все с выбитыми да выпавшими стеклами. Внутри чернели засохшие плети чего-то, что когда-то, видно, росло, а теперь висело мертвыми лохмотьями. Я и туда сунула нос и снова отшатнулась. Уж больно нехорошо там было. Внутри все аж неприятненько так сжалось.

— Живые активы, — вспомнила я издевательское системное окошко и горько усмехнулась. — Ну где вы, активы? Отзовитесь.

Отозвалась только ворона. Каркнула с одной из теплиц, да так неожиданно, что я чуть в штаны свои кожаные не наделала.

Я обошла и осмотрела все.

Каждый уголок, каждую гнилую дощечку, каждый померший кустик. И чем дальше шла, тем тяжелее становилось на душе. Это ж не запустение. Запустение я знаю, оставь любую дачу на пару лет, зарастет. А тут будто саму жизнь из этого места выкачали. Досуха. До донышка.

Не просто запустенье.

Будто специально кто-то эту ферму погубил.

За теплицами, там, где угадывались бывшие грядки,длинные, ровные гряды, теперь заросшие и мертвые, я вдруг остановилась.

Взгляд зацепился за сверкнувшую на солнышке искорку.

Я сдвинула бровки и зашагала туда.

— Хоть бы золото! — размечталась я. — Булыжник, да побольше!

Увы, это было не золото.

Посреди ближней грядки, наполовину скрытое в засохшей грязи, торчало что-то темное. Я нагнулась, кряхтя по старой памяти, разгребла сорняки.

Я ухватилась за уголок, потянула, поругалась, снова потянула, поматерилась, и наконец, вытянула.

Книга.

Толстая, в кожаном переплете, вся заляпанная грязью, с коваными золотым металлом уголками. Обложка грязная, потемневшая, и на ней виднелось тисненое, почти стершееся слово. Я поскребла ногтем, счистила грязь.

— Жураналъ, — прочитала я. И ниже, помельче, уже от руки, выцарапано:

“Ягата”.

Сердце у меня отчего-то екнуло.

Бабкина книга. Троюродной уже теперь моей бабки, которой я и в глаза-то никогда не видела, а вот поди ж ты, стою теперь на ее земле, и держу в руках ее книгу.

Я обтерла обложку рукавом, села прямо на грядку, приминая сорняки своей внушительной попой, устроила журнал на коленях.

И открыла…





.

.

Дорогие читатели, книга выходит в рамках литмоба "Мужья в наследство"

Следите за новинками по ссылке:





2.2


Страницы отсырели, слиплись, пришлось их осторожненько, по одной, разлеплять. Бумага была старая, плотная, вся в бурых разводах, но написанное крупным, твердым, чуть с наклоном почерком бабки Ягаты, все еще читалось.

— Посадила тыкву по южной меже, взошли дружно, — разобрала и прочитала я на одной странице. И рядом, аккуратной галочкой: “урожай добрый”.

— Куры несутся плохо, лиса повадилась. Поставила на нее петлю, — я вела пальцем. — Помидоры в третьей теплице вызрели раньше срока. Запомнить: сорт хорош.

Хозяйственные записи. Обычные, дельные, я такие сама сорок лет вела, только в большой тетради в клеточку. Когда сажать, что взошло, с чем и почему не получилось. И от этого совпадения, я почувствовала с Ягатой еще большую близость. Через эти ровные строчки, чувствовалась в ней толковая хозяйка, мы бы с ней точно поладили.

Но, что же тогда произошло с фермой? Как вышло, что она так зачахла?

Я листала дальше, и записи бежали ровной чередой, год за годом, сезон за сезоном. А потом почерк вдруг сбился.

"Приходили опять…"

И следом, размытая клякса, будто чернила расплылись от воды, или от чего другого. Сколько я ни вглядывалась, ни поворачивала страницу к свету, не разобрать было. Одно слово, два и жирное темное пятно, съевшее все остальное.

Я нахмурилась.

Перевернула еще страницу.

— Земля стынет. Помидоры почернели за ночь, все разом…

И ниже, другими, торопливым почерком.

— Растения болеют. Не пойму чем. Ничего не помогает, ни зола, ни отвары, ни заговоры. Мрут на корню, и все.

У меня по спине потянуло холодком. Я-то знаю, как оно бывает, когда хозяйка пишет "не пойму чем". Это когда руки уже опустились, когда все перепробовано, и все впустую.

Дальше страниц с записями не осталось, пара вырванных клочьев да пустые, отсыревшие листы. Будто на этом Ягатина жизнь тут и кончилась.

— Что ж у тебя тут стряслось, Ягата? — тихо спросила я в пустоту.

Пустота не ответила.

Зато ответил журнал.

Он вздрогнул у меня на коленях. Бурые разводы поплыли, чернильные строки задергались, будто живые, и на чистом развороте сами собой начали проступать буквы. Аккуратные, ровные, светящиеся теплым золотистым светом.





[Ага! Наконец-то вы его нашли. Мы уж заждались.]

Я чуть журнал не выронила.

[Это ваш Журнал, дорогая наследница. Отныне – ваш лучший друг, советчик и незаменимый помощник. Здесь хранятся ваши знания, умения, задания и все, что понадобится вам, чтобы поднять ферму.]

— Знания, — повторила я недоверчиво. И тут же обрадовалась: — Так это ж хорошо! Я, чай, агроном! Сорок лет в земле! Уж я-то…





[О да. Были агрономом. В прошлой жизни.]

Что-то в этой золоченой вежливости мне не понравилось.

[Согласно правилам Второго Шанса, опыт прошлой жизни переносится не полностью. Иначе, согласитесь, где же справедливость? Вам оставлено десять процентов. Остальное – заперто здесь, в Журнале, и будет открываться по мере вашего роста.]

— Как это, десять процентов? — я аж привстала. — Десять процентов чего?!





[Знаний, дорогая. Попробуйте вспомните что-нибудь простенькое. Ну, к примеру: когда высаживать картофель?]

Я открыла рот.

И закрыла.

Картофель. Картошку. Да я ее сажала… сажала… когда земля прогреется, когда… когда…

Пусто.

Я помнила, что знаю это. Помнила ясно, всем нутром, что вот тут, в голове, лежал ответ, простой, как дважды два, который разбуди посреди ночи и я выпалила бы, даже не проснувшись. А теперь на его месте зияла дыра. Будто кто взял и аккуратно выскоблил ложечкой сорок лет моей жизни из моего мозга.

— Да как же так, — прошептала я, холодея. — Это ж… это ж все, что я умела…

[Не все. Десять процентов при вас. Что-нибудь, да всплывет в нужный момент.]





— Издеваешься?! Ты… ты…!





[Без истерик, пожалуйста. Второй шанс, нужно заслужить. Постепенно научитесь всему заново.А чтобы вам было с чего начать…]

Строчки погасли. Страница снова дрогнула.





[Чтобы иметь возможность использовать Журнал в любое удобное время, положите его в свою поясную сумку.]

— Как ты себе это представляешь? Он огромный.





[Размер не имеет значения! Закройте Журнал и положите в свою поясную сумку.]

— Вот же… идиотина противная.

Я закрыла книгу… Она тут же уменьшилась в размерах и скользнула прямиком мне в малипусечную кожаную сумочку, больше похожую на кармашек для часов, что была прикреплена к моему ремню.

— Ладно… размер не имеет значения… Поняла. Что дальше?





[Скажите “Журнал” и он появится перед вашими глазами.]

Я фыркнула.

— Журнал!

.

.

А в нашем литмобе — новый горячий старт! Встречайте новинку

"Проблемное наследство. Любовь по завещанию"

от Александры Король





2.3


Журнал послушненько возник прямо передо мной, раскрылся в воздухе сам собой, да повис, будто его держали невидимые руки. Я от неожиданности даже отпрянула немного, чтобы он не впечатался прямо мне в лицо.

— Ишь ты! Фокусник какой.

[Не фокусник, а удобный интерфейс!

Раз уж вы освоили вызов, извольте ознакомиться с содержимым.

Переверните страницу.]

Переверните страницу. Что, вот прям так взять и перевернуть?

Я протянула руку и коснулась парящего в воздухе журнала, ухватилась за уголок и, страница с шуршанием бодро перевернулась, а на ней проступило что-то вроде… Анкеты. На левой странице:





[НАСЛЕДНИЦА]

Имя: Зоя

Класс: Фермер (начальный)

Уровень: 0

Возраст: 25 лет

Стаж души: 70 лет

— Стаж души, — фыркнула я. — Это ж надо было такое удумать, трудовую книжку на меня завели чтоле?

[Характеристики:]

Сила: 0

Ловкость: 0

Выносливость: 0

Интеллект: 0

Свободные очки:5

А на правой странице, обнаружилась я сама. Ну, то есть не я, а нарисованная фигурка новой меня – пышненькая девица с голубыми длинными волосами, в косынке, руки в боки, да грабли. Кажется, похоже, я хмыкнула, только граблей нет. Вокруг фигурки шли пустые окошки-клеточки, помеченные значками: голова, рубаха, штаны, сапоги, а сбоку ожерелье, колечко, перчатки, пояс. Не иначе, для одежки, да снаряжения, чтобы, значит, наряжать меня. Но пока было пусто.

Внизу, под фигуркой, темнела сетка пустых ячеек, подписанная скромно:

Инвентарь.

— И тут пусто, — вздохнула я. — Ни лопаты, ни зернышка. Голь перекатная.

Я снова вернулась к левой странице. Посмотрела на характеристики.

— Нули-то почему?! — Разобиделась я. — Совсем за пустое место меня принимаешь? Я, между прочим, однажды мешок картошки на пятый этаж без лифта донесла! Одна!

[Мешок таскали не вы, а ваше прежнее тело.

А это – новенькое.

Не переживайте: вам выдается пять свободных очков для распределения.]

— Пять очков. Эт почему так мало, что за жадность в самом начале знакомства? — ехидно спросила я.

[Назовите характеристику вслух. Журнал услышит и зафиксирует.]

Мой выпад система просто пропустила мимо ушей. Никакого чувства юмора.

— Так, — я деловито уставилась на строчки. — Сила точно понадобиться, чтобы таскать, да копать. Точно понадобиться. Клади одно!

Цифра "0" напротив "Силы" послушно сменилась на "1". Я буквально почувствовала, как мои мышцы стали теплее и плотнее.

— Выносливость, тоже крайне полезная характеристика, чтобы к вечеру с ног не валиться. Тоже клади. Ловкость… — я задумалась. — Ловкость, это чтобы ловчее между грядок прыгать, рассаду высаживая? Или, чтобы как я давеча с горы кубарем не покатиться? Надо, пожалуй. Клади и туда.

Три единички загорелись в столбик.

— Интеллект… — я сдвинула брови, почесала затылок. — В работе с землей не шибко мозг нужен, но немного все равно пригодится. Ладно, для ровного счета – клади.

Осталось одно очко.

Вот тут я и застряла.

— Одно, значит, лишнее. Или не лишнее? — Я постучала пальцем по носу, как, бывало, стучала карандашом, когда сидела над очередным сканвордом. — В интеллект, без надобности, хватит с него единицы для начала, не в академики мечу. В ловкость, оно, конечно, чтоб не падать… Но с другой стороны, упаду так упаду, тело молодое, выдержит. А вот сила, да выносливость – это чтобы работать. А работать мне тут, ой как придется.

Я обвела глазами двор: бурьян, гниль, руины.

— Спину надо крепкую. Без сильной спины на земле делать нечего. Клади последнее в выносливость, чтобы я могла гнуться с утра до ночи и не переломиться.

[Мудрое решение. Настоящая хозяйка.]

Сила: 1

Ловкость: 1

Выносливость: 2

Интеллект: 1

— Небогато, — оценила я. — Ну, да с чего-то начинать надо.

[А теперь, ваш первый дар как Фермера.

Классовое умение.]

Страница вспыхнула ярче.





[Получено умение: "Фермерское око" (уровень 1).

Взгляните на любой предмет или растение и Журнал подскажет, что это такое. Осторожно: на первом уровне око еще подслеповато.]

— Око, значит, фермерское — Я огляделась, выбирая, на чем испробовать. Взгляд упал на здоровенный лопух. — Ну-ка, ты. Кто таков?

Над лопухом дрогнул воздух, и прямо сверху появилась светящаяся золотая надпись:

[Лопух обыкновенный. Съедобно.]

Я перевела глаза на почерневшие плети в теплице и там “око” задрожало:

[??? Недостаточно уровня для опознания.]

— Слепая курица, а не око, — проворчала я. — Ну ладно, дареному коню в зубы не смотрят.

[Все придет с уровнем развития, дорогая.

А чтобы его поднять, извольте задание выполнять.]

Страница перевернулась сама.





[ЗАДАНИЕ ДЛЯ НОВИЧКА: "Шишки-малышки"

Соберите в лесу 2000 сосновых шишек.

Награда: +100 опыта и сюрприз для начинающей хозяйки.]

Я перечитала. Раз. Другой.

— Сколько-сколько шишек?

[Две тысячи.]

— Да на кой тебе две тысячи шишек?! — взвыла я. — У меня дом разваленный, земля мертвая, а ты – шишки?! Я тебе кто, белка что ли?!

[Задание обязательно к выполнению. Считайте разминкой. И потом, чем прикажете топить очаг холодными ночами? Дровами вы пока не запаслись. А шишка горит жарко.]

Я осеклась. Крыть было нечем. Про очаг и холодные ночи, это она, зараза, в самую точку. Ночь совсем скоро, а у меня ни спичек, ни дров, ни угла теплого.

— А отказаться, — спросила я на всякий случай, — можно?

[Можно. Желаете транклюкироваться в ничто?]

— Да поняла я, поняла, не желаю — буркнула я, поднимаясь с грядки. — Дались тебе эти шишки. Ладно, где тут лес-то? Показывай.

За теплицами, к темной кромке деревьев, любезно подсветилась золотистая тонкая дорожка, будто нитку кто-пустил.

Я вздохнула, подтянула штанцы и побрела собирать шишки.

.

.

Спешу познакомить вас с новой историей нашего литмоба!

"Мужья в наследство. Альфы на перевоспитании"

от Дианы Линд





2.4


Лес начинался чуть поодаль от фермы, за теплицами, сперва редкими сосенками, потом все гуще, все темнее. Пахло хвоей, смолой, прелой листвой. Хорошо пахло, живо, не то что на мертвом поле, тут земля еще дышала, чтобы не погубило землю вокруг фермы, до сюда еще пока не добралось.

— Ну, шишки так шишки, — вздохнула я, озираясь. — Где вы, окаянные?

Окаянные валялись повсюду. Я нагнулась, подняла первую,крупную, смолистую, еще липкую. И только хотела сунуть в карман, как вспомнила про сумочку, в которую так ловко поместился огромный журнал Ягаты.

— А ну-ка…

Прижала шишку к кожаному кармашку на поясе. Шишка дрогнула и исчезла, просто растаяла в воздухе, будто ее и не было. Ага, значит одна есть. Тут же в воздухе, с левого бочка передо мной, засветилась золотая надпись:

[Сосновая шишка: 1/2000]

— Ишь ты, — восхитилась я. — Удобно-то как! Без мешка, без корзины.

Дело пошло веселее. Я ходила от сосны к сосне, хватала шишки одну за другой, прижимала к сумке, а они послушно исчезали. Раз, два, три… Поначалу я честно считала вслух, потом сбилась где-то после сотни, потом плюнула и просто собирала. Наклоняйся да собирай, ничего сложного, особенно, когда до прострелов в пояснице еще лет сорок.





По пути глаз мой цеплялся то за одно, то за другое, и око само собой подсвечивало.

[Мухомор красный. Ядовитый. Несъедобный.]

Мухомор-то я и так признала, без всякого эдакого ока, так что фыркнула и обошла мухомор.

А вот под старой березой обнаружилась целая семейка на тонких ножках, но крепеньких грибов, что облепили пенек.

[Опенок осенний. Съедобно.]

— О, милые мои! — обрадовалась я и живо обобрала пенек. Грибы послушно канули в сумку. — Вот и ужин нашелся. С голоду, стало быть, не помру.

Нашла еще сыроежек, потыкала оком в какой-то подозрительный бурый гриб, оно задрожало:

[??? Возможно, съедобно. Возможно, нет. Недостаточно уровня. Рискнете?]

— Вот еще. Я в ближайшие лет сто-двести снова помирать не планирую.

И побрела дальше.

Сколько я так проходила, не знаю, но спина все-таки заныла о постоянных наклонов, Солнце как-то уж очень быстро скатилось за верхушки сосен, тени вытянулись, полезли отовсюду, и лес потемнел, угрожающе притих.

Я разогнулась, охнула, и потерла поясницу. Ныла она словно я вернулась в свои семьдесят.

Посмотрела на золотистые цифры сбоку.

[Сосновая шишка: 537/2000]

Я моргнула.

— Сколько?!

[Пятьсот тридцать семь.]

— Да ты рехнулась! — задохнулась я от возмущения. — Я тут третий час горблюсь! У меня уже поясница отваливается! Пятьсот тридцать семь?! Да я одних наклонов тыщу сделала!

[Четыреста шестьдесят три наклона были холостыми. Вы много ворчали и отвлекались на грибы.]

— Мухлюешь ты, вот что! — прищурилась я. — Обсчитываешь старуху, знаю я вас, торгашей. Недовешиваете, а потом "пятьсот тридцать семь".

[Система не умеет мухлевать. Осталось всего 1463 шишки.]

— "Всего", — передразнила я. — Да мне ж тут неделю куковать, что ли?

И тут за спиной у меня, где-то в самой глубине леса, кто-то протяжно, пугающе завыл.

Точно не собака, не ветер, что-то большое, очень большое! Завыло низко, утробно, так, что у меня на спине разом вздыбились все волоски, а сердце ухнуло в новехонькие пятки.

Всю усталость как рукой сняло.

— Ой, мамочки-и-и! — завопила я.

Рванула к ферме так, что только штаны затрещали. Откуда только прыть взялась, сама не знаю. Выносливость, не иначе, сработала, все мои две единички. Я летела через кусты, через коряги, поминая всех святых и заодно Систему, и не оглянулась ни разу, ни на секундочку, потому что оглянешься и все, конец, это уж я по книжкам своим точно знала!

Кто выл, я так и не увидела.

И, честно скажу, расстроена этим не была.

.

.

Наш литмоб становится всё горячее — встречайте новинку!

"Три мужа - наследство с привилегиями"

от Татьяны Барматти





3.1


До фермы я долетела на одном дыхании, откуда только силы взялись. Проскочила дыру в заборе, взбежала на крыльцо, то есть на то, что от него осталось, и только там, вцепившись в косяк, позволила себе обернуться.

Лес за фермой был темным и… Тихим. Никто за мной не гнался, никто не выл, словно мне померещилось, или словно кто-то хотел погнать меня прочь из леса.

— Тьфу ты, — выдохнула я, держась за бешено колотящееся сердце. — Пуганая ворона куста боится. Начиталась своих книжек, старая… Молодая дура.

Стоит ли говорить, что в лес я больше не собиралась ни за какие шишки?

Отдышавшись, я огляделась на обстановку домика еще раз, уже по-хозяйски, по тому, как прикидывает человек, которому тут придется располагаться. Ночевать под открытым небом я не намеревалась, не на то мне молодое тело дали, чтобы его застудить в первую же ночь. Обошла дом и в самой дальней комнатенке, видать, бывшей кухне, нашла угол поприличнее. Крыша тут кое-как держалась, пол хоть и скрипел, но не проваливался, а в стене темнел старый очаг, сложенный из закопченного камня. Даже чугунок нашелся, грязнючий, но целый.

— Уже кое-что, — одобрила я. — Вычистим, отмоем, жить можно.

В животе требовательно заурчало. Опята лежали в моей волшебненской сумке, и мысль о них жареных заглушила все страхи.

— Так… Огонь, надо развести огонь.

Я похлопала себя по бокам, спичек, ясное дело, ни в одном кармане. Зажигалки тем более, на что я надеялась, не понятно. Ничего, чем в моем мире дите малое огонь добудет.

— И как прикажете костер разводить? — спросила я в пустоту. — Журнал!

Книга послушно развернулась в воздухе. И тут же услужливо мигнула:





[Новое задание: "Потерянное огниво".

Ваша бабушка Ягата обронила огниво где-то в огороде. Отыщите его, чтобы развести огонь и приготовить ужин.

Награда: огниво, + опыт в ветке "Поиск ресурсов".]

— В огороде, — я скисла. — Это ж мне опять на карачках ползать? По темноте?

[Поторопитесь, и успеете. Или предпочитаете грибы сырыми?]

Сырыми я не предпочитала. Я потащилась на бывший огород, те самые заросшие гряды за теплицами, где давеча нашла Журнал.

— И где ж ты его обронила, Ягата? — бормотала я, разгребая бурьян. — Хоть бы намекнула, бабуля…

Но бабуля, ясное дело, молчала. Молчал и журнал видать, за просто так подсказывать не собирался. Ищи, мол, сама, наследница.

Ну я и искала.

Ползала по грядкам на четвереньках, шарила в бурьяне, разгребала гнилую ботву. Крапива нажалила мне все руки, я ойкала, и поминала недобрым словом и крапиву, и Ягату, и огниво. Темнело быстро, глаза почти ничего не разбирали, и приходилось едва ли не носом землю пахать.

— Кис-кис, огнивушко, — бормотала я. — Ну где ты, железячка окаянная…

Огниво не отзывалось.

Зато отозвалась старая грабля, притаившаяся в лопухах, на которую я наступила. Черенок взметнулся и со всей дури хрястнул меня по лбу.

— Ах ты ж! — я схватилась за лоб, из глаз посыпались искры. — Вот спасибо, удружили! Хоть так огонь высекла!

Потирая наливающуюся шишку, свою, не сосновую, этих-то мне на сегодня хватило, я поползла дальше. И почти сразу ухнула ногой в какую-то яму, а затем рухнула прямо в грязюку.

— Тьфу, пропасть! — я встала, отряхивая мокрый зад. — Это что ж за огород такой, прямо полоса препятствий! Ягата, ты тут что, капканы на меня расставила?

Следом, для полного счастья, я запуталась в каких-то плетях, не то тыквенных, не то бог весть каких, и, распутываясь, чуть не своротила ту самую покосившуюся бочку. Бочка качнулась, охнула по-стариковски и осталась стоять. А я замерла, потому что прямо перед глазами засветились золотые буквы.

[Холодно.]

— Чего это холодно? — я завертела головой.

Я машинально шагнула вправо.

[Еще холоднее. Совсем замерзли.]

— Да ты никак в горячо-холодно со мной играешь?! — возмутилась я. — Я тут по колено в грязи, а тебе игрушки!

Ворча, я шагнула влево, к той самой покосившейся бочке.

[Теплее.]

Я сделала еще шаг ближе.

[Теплее… Горячо!]

— Ага! — я опустилась на колени у самого ее основания, где земля была особенно теплой в буквальном смысле…. Запустила пальцы в траву, пошарила и нащупала что-то твердое, металлическое.

.

.

Ещё одна история пополнила наш литмоб — и какая!

"Жена для пятерых Темных. Мужья возврату не подлежат"

от Наташи Фаолини





3.2


Огниво. Старенькое, потемневшее, с кремнем, точь-в-точь как в краеведческом музее, куда нас классом водили лет сто назад.

Стоило мне сжать его в ладони, как весело звякнул над ухом голос Системы:

[Огниво Ягаты получено! Открыта новая ветка: “Поиск ресурсов”, уровень первый. Теперь вы чуть лучше замечаете то, что плохо лежит]

— “Плохо лежит”, — фыркнула я, поднимаясь с колен и отряхивая грязные ладони. — Мое же наследство, где хочу, там и лежит. Но за подсказку спасибо.

Довольная собой, я потащилась обратно к очагу, сжимая находку в кулаке и прижимая к груди, как величайшую драгоценность.

А ведь и правда драгоценность. Огонь – это не абы что. Огонь – это и тепло, и еда, и свет. Без огня в этом гнилом царстве мне совсем пропасть сулит.

Приладила на растопку в очаге я все, что сумела найти в доме, и в чем не опознавалось ничего, что можно еще спасти и что может послужить. В расход пошел табурет, который и табуретом уже невозможно было назвать.

Я взялась за огниво.

И вот тут выяснилось, что смотреть на музейный экспонат и предполагать, как он работает – это одно, а высечь им огонь – совсем другое.

Я чиркала кремнем и так, и эдак. Искры прыгали, сыпались во все стороны, на пол, на мои штаны, благо они кожаные, куда угодно, только не на бывший табурет в очаге.

— Ну, давай же, — уговаривала я его, дуя на очередную зазря пропавшую искру. — Ну что тебе стоит пыхнуть. Тут же сухо все…

Чирк. Мимо. Чирк. Мимо. Одна искра тяпнула-таки меня по пальцу, и я зашипела.

— Да что ж ты будешь делать? В моем мире на кнопочку нажал и газ горит. А тут камнем об камень, как первобытная баба какая…

[Могу подсказать технику]

Любезненько предложил системный голос.

— Обойдусь! — огрызнулась я. — Сама справлюсь.

И, назло Системе, справилась. Приноровилась бить под углом, ближе к растопке, и на десятый, наверное, раз искра наконец запрыгнула куда надо. Затлела рыжая точка, поползла, я осторожно подула. Робкий огонек лизнул щепки.

— Есть! — возликовала я. — Есть, родимый! Горит!

Вот только для настоящего жара было маловато.

— Шишки! — осенило меня. — У меня ж их вон сколько. Смолистые, жаркие, самое то для растопки!

И, не подумав, вытрясла из сумки в очаг добрую горсть. Шишки вспыхнули дружно, весело, с треском, огонь загудел, взметнулся – красота-а-а!

А голос тут же кольнул:

[Израсходовано шишек на растопку: 87. Прогресс задания «Шишки-малышки»: 450/2000]

Я застыла.

— Это что, мне эти шишки использовать нельзя? Ты же говорила их для растопки собирать!

[Собирать. Вы сожгли восемьдесят семь штук. Пятьсот тридцать семь минус восемьдесят семь – четыреста пятьдесят. Арифметика, дорогая.]

— Так это что же выходит?! — я аж задохнулась. — Я их, значит, в лесу собираю, горблюсь, поясницу гроблю, а они ж потом в печку и уходят?! Те же самые?! Так я их вовек не соберу, одной рукой в костёр, другой из лесу таскать?!

[Примерно так.]

Согласился голос без тени смущения.

— Я думала собрала и они засчитались! Да я тебя… да я твой журнал сейчас в печку суну! — взвилась я. — Вот прям сейчас! Будет мне растопка получше всяких шишек, глядишь, и жарче горит, зараза золоченая!

[Желаете транклюкироваться в ничто?]

— …Не желаю, — процедила я сквозь зубы, и пошевелила шишки в очаге старой кривой кочергой.

Но злиться на голодный желудок долго не вышло. Огонь весело гудел, чугунок, наскоро протертый старым тряпьем, грелся над пламенем, и вскоре по всему моему закопченному закутку поплыл такой дух от жарящихся грибов, что я разом забыла и про шишки, и про Систему, и про давешний вой в лесу.

Грибы вышли – объедение. Простые опята, без масла, без сметаны, на одной воде да соли, которую я нашла тут же, в бабкином забытом туеске, а слаще их я, кажется, в обеих своих жизнях ничего не ела.





Наевшись, я подгребла к очагу какое-то тряпье, улеглась, подложив руку под щеку, и уставилась на догорающие угли. Огонь бросал теплые отсветы на закопченные стены, потрескивал уютно, по-домашнему.

— Ну, здравствуй, что ли, новая жизнь, — прошептала я. — Гиблая моя ферма.

.

.

В нашем литмобе новая история — страстная и интригующая!

"Мужья для невинной наследницы"

от Оксаны Рассветной и Татьяны Бэк





3.3


Грибы согрели, разморили, и меня потянуло в сон, я улеглась еще поближе к теплому очагу и закрыла глаза.

Но сон не шел.

Оно ведь как днем было? Некогда думать. То беги, то ползай, то шишки собирай, то от воя удирай. А тут… Тишина. Угли тихонько потрескивают, на улице сверчки завели свою песню, где-то ухнула ночная птица, и вся эта сумасшедшая круговерть разом на меня и навалилась.

Я умерла!

Вот лежу, дышу, сердце стучит, бок отлежала, а ведь померла же. По-настоящему, там, дома, в своем кресле, с планшетом в руках и недопитым чаем на подлокотнике. От зарядки! От дурацкой старой зарядки, обмотанной синей изолентой, которую сын сто раз просил выбросить.

Странное это чувство, знать, что тебя больше нет.

Не страшно даже. А как-то… обидно. Семьдесят лет прожила. Войну застала краешком, голодное детство помню, страну целую пережила, как ее не стало. Мужа схоронила, сына одна на ноги подняла, внуков понянчила. Столько всего вынесла на своем горбу, а померла-то глупее некуда. Не геройски, не в постели по-людски, а тыкнув пальцем в мигающую рекламу.

Смех да и только. Расскажи кому – не поверят. Хорошая была бы байка для подружек на лавочке.

Я вздохнула, глядя на подрагивающие угли. Как оно там все осталось, без меня? Кот Барсик, приблудный, драный, поди, второй день у подъезда сидит, мяучит, ждет, что выйду с миской. Не дождется. Соседка, Валентина, может, и покормит, добрая душа, да у нее своих три кошки. Рассада на подоконнике засохнет без полива. Герань. Огурчики, что я на рассаду посеяла, все пропадут.

А сынок… сынок и не узнает пока. Позвонит, как заведено, в воскресенье вечером, коротко, между делом: “Мам, ты как, жива-здорова?”, а я трубку-то не возьму. Он и подумает сперва, заснула, мол, или к соседке ушла. Потом заволнуется. Потом приедет. Потом…

Защипало в носу. Я крепко зажмурилась, прогоняя непрошеное.

— Ну будет, Зоя, будет, — прошептала я себе в темноту. — Слезами не помочь. Что было, то сплыло, назад не отмотаешь, все равно старая была, рано или поздно померла бы.

И, чтоб отвлечься от горького, стала думать о другом.

О чудном. О невозможном.

Я ж ведь… Самая настоящая попаданка!

Как в книгах, которых я перечитала столько, что и не припомнить и не сосчитать. Бывало лежала ночами под овечьим одеялом, страницу за страницей проглатывала о том, как девица молоденькая проваливается в магический мир, и завидовала ей, выдуманной дурехе, белой завистью.

Вот бы, думала, и мне так!

Скинуть годков полсотни, все заново начать, да зажить по-новому, чтоб спина не ныла и колени не щелкали, и чтобы приключения обязательно на каждом углу.

Накаркала, называется…

Намечтала на свою седую голову, Зоя Ильинишна-а-а.

Дура, стара-я-я-я.

Только в книжках-то оно все складно выходило, героиня красавица писаная, двадцати годочков, талия в осинушку. Попадает и непременно во дворец, или к герцогу в замок, а там балы, наряды, магия из ушей прет, и принцы штабелями падают.

А у меня? Ферма гиблая, дом набок, земля мертвая, шишки эти окаянные, да вой из темного леса. И ни принца тебе, ни балов, ни завалящего герцога на худой конец.

Одна морока, да мозоли.

Я тихонько хмыкнула в потолок, туда, где сквозь дыру в крыше проглядывали звездочки.

— Прочитала столько романов, — пробормотала я. — А к такому меня, чай, ни один не подготовил.

Хотя… кое-что мне все же перепало. Грех жаловаться!

Я подняла перед гаснущим огнем руку. Повертела так и эдак. Молодая. Гладкая. Провела по боку, по ляжке пышной. Тело было как новенькое, будто только что с прилавка, еще в фабричной обертке.

Чужое.

От этой мысли сделалось немного не по себе. Не мое ведь оно, тело-то. Чье-то молодое, справное, а не мое. А теперь, выходит, мое? Дали, как обновку с чужого плеча, носи не хочу. И душа моя, старая, семидесятилетняя, битая-перебитая, теперь вот в нем поселилась. Уживемся ли? Не тесно ли двоим-то, молодому телу да старой душе?

— Уживемся, — решила я вслух, твердо. — Куда денемся. Не привыкать притираться.

И, странное дело, от этого простого бабьего слова стало легче.

Ну умерла, с кем не бывает? Ну, попала, ну ферма гиблая, ну тело чужое, ну Система-язва над самым ухом зудит да “ничтом” пугает. А теперь что прикажете, лечь прям вот туточки, лапки сложить да и захиреть? Второй раз помереть, теперь уже насовсем? В это самое системное “ничто” транк… лю… тьфу, того самого?

Не дождетесь.

Не за тем я семьдесят лет землю пахала, сына растила, ковид пережила! Чтобы теперь, помолодев, раскиснуть перед первыми же трудностями? Нет уж. Дайте мне землю, я из нее, из мертвой, сад райский сотворю, вот увидите. Дайте развалину, отмою, обживу, занавесочки повешу. Все будет!

А там, глядишь, и принц какой сыщется, или герцог, или драконий генерал. Чтоб прям такой, волосы назад на ветру развеваются, взгляд грозный, мундир от мышц трещит. Чем черт не шутит?

Тело-то вон какое у меня теперь справное. Грех такому добру пропадать просто так!

Я улыбнулась в темноту собственным нахальным мыслям, поудобнее умостилась на тряпье. Веки наконец-то отяжелели, мысли поплыли, стали путаться.

— Ничего, — прошептала я, уже уплывая куда-то в теплое и темное. — Прорвемся, Зоя Ильинична. Не такое мы с тобой видали и не из такого выбирались.

.

.

Наш литмоб пополнился ещё одной прекрасной историей!

"Наследство для попаданки. Искушение драконов"

от Виктории Луцкой





4.1


Проснулась я от солнца.

Оно било в мутное треснутое оконце, дробилось, и ложилось теплой россыпью мне на лицо. Я полежала, поморгала, привыкая: нет, не приснилось. Все тот же очаг, тот же закуток. Но на душе после ночных дум было уже не так тяжко, а ясно, по-деловому.

Первым делом, рассудила я, надо оглядеть хозяйство еще раз, уже более прицельным хозяйским взглядом. Не может же быть, чтоб от Ягаты совсем ничего дельного не осталось. Припасы какие непортящиеся, крупа, утварь, инструмент, все в дело пойдет, все мне теперь пригодится. Не с пустыми же руками ферму поднимать.

— Так, — сказала я, поднимаясь и оглядывая свой угол при свете дня. — Поглядим, чем богаты.

Закуток мой, если по совести, был не бог весть что, краешек бывшей кухни, отгороженный от рухнувшей горницы уцелевшей стеной. Но краешек добротный: очаг цел, крыша над ним держится. Жить можно. Мне ли, дачнице со стажем, привыкать к спартанству? Я в своем щитовом домике на шести сотках и не так обживалась.

Засучив рукава, я взялась за дело.

Вымела мусор старой метлой, что нашлась, облезлой, но годной. Отскребла копоть с очага. Оттерла мутное оконце, что было целое, и в закуток хлынуло солнце. Сразу стало веселее.

А разбирая завалы в углу, я то и дело натыкалась на Ягатины следы.

То глиняная миска, треснутая, то деревянная ложка, то связка сухих трав под потолком, вся в паутине. Я потянулась на носочках, чтобы рассмотреть, а Око мое волшебное тут же услужливо мне подсказало:

[Зверобой. Мята. Чабрец. Сушеные. Годны для отвара.]

Бабка, стало быть, чаи травяные заваривала.



— Ну, — сказала я, оглядев прибранный закуток, чистый очаг, вымытое оконце, миска, ложка, туесок на полке. — Не хоромы, а все ж дом. Мой дом.

И почувствовала, как внутри крепнет то самое ночное упрямство.

— А раз дом, значит, и хозяйство при нем быть должно. Заживем, Ягата. Вот увидишь. Подниму я твою ферму. Не будь я Зоя Ильинична.

Пустота, как водится, промолчала. Но мне показалось одобрительно.

Вот только на том бабкино богатство и кончилось. Сколько я ни шарила по углам, ни разгребала завалы, ни заглядывала в сараи да чуланы, ничего съестного. Ни крупинки, ни сухарика годного. Мыши, да сырость все подчистую сожрали.

А есть хотелось все сильнее. Молодое тело свое требовало властно, с урчанием, не то что прежнее, которое я, бывало, и забывала покормить за хлопотами.

— Может, в огороде чего осталось, — с надеждой подумала я вслух. — Яблочко там, морковина забытая, кабачок какой одичавший…

Обошла и огород. И грядки, и одичавший сад за теплицами, и все, что могло хоть какой-то худенький одичавший урожай дать.

Пусто. Мертвая земля не родила ничего. Ни яблочка, ни ягодки, ни завалящей репк, все сгнило, вымерзло, изошло на нет еще, поди, при Ягате.

— Да что ж это за наказание, — простонала я, держась за бурчащий живот. — Хоть ложись да помирай. Второй раз.

Выходило, кормиться пока не с чего. А раз так, дорога одна. В лес. За грибами, за ягодой, чего бог пошлет. Заодно и шишки эти окаянные добью, раз уж все равно туда тащиться.

— Ладно, — вздохнула я, подпоясалась потуже, поправила косынку. — Пойду, что ли, натощак горбатиться. Белкин хлеб отбивать.

Знала бы я тогда, до чего пророческими окажутся эти слова.

Взяла бы палку побольше.

.

.

Пора познакомиться с ещё одной историей нашего литмоба!

"Наследство с мужским характером"

от Таруны Поддубной





4.2


В лесу я первым делом приступила к поиску еды.

Оно ведь как: покуда шла сюда по тропе да покуда была при деле, голод еще терпелся, отступал куда-то на задворки. А стоило зайти в прохладную тень под сосны, приостановиться да присесть на минутку передохнуть, живот тут же и завел свою жалобнуюпесню, да так требовательно, что хоть кору с дерева глодай.

Ну я и пошла искать, чем бы поживиться, покуда с голоду не одичала совсем.

Кусты с брусникой отыскались быстро, красным-красно, ягода спелая, тугая, сама в руку просится. И я, недолго думая, присела на корточки да и стала горстями отправлять ее в рот, не разбирая, не чинясь: кисло, вязко, аж зубы сводит, а вкусно-то как, батюшки, до слез, до оскомины, губы небось все побагровели. Наелась, малость отпустило. Потом набрела на трухлявую колоду, всю рябую от опят, и ее обобрала подчистую, вот эти уже не в рот, а в мою чудо-сумочку, грибы прибережем на вечер, на жареху. Под лещиной пошарила, натрясла орехов полную горсть.

Око мое фермерское за эти дни подсказывает теперь куда бойчее прежнего, это, мол, бери, хозяйка, смело, а вон то не трожь, уже не кряхтело беспомощно да растерянно над каждой веточкой, как в первый мой бестолковый заход. Растет в учении помаленьку мое око. Да и я вместе с ним расту, чего уж там.

Скоро живот угомонился, притих, сумка будто даже потяжелела, и на душе, как это всегда со мной бывает на сытый желудок, посветлело.

— Ну вот, — сказала я, утирая рот тыльной стороной ладони. — Теперь и поработать можно, на сытое-то брюхо оно веселей идет.

И взялась за окаянные эти шишки.

Собирать их к во второму дню я чуток лучше приноровилась, не чета себе первоначальной: приметила, что гуще всего они валяются под старыми соснами на южном пригорке, вот я и пошла по нему, ни дать ни взять как по картофельному полю, гряда за грядой, рядок за рядком, наклонилась-подняла-к сумке прижала, и нет ее, ушла шишка в мою бездонную кожаную сумочку, наклонилась-подняла, и снова нет. Дело заспорилось, я аж замурлыкала себе под нос что-то бестолковое, а голос Системы вторил мне сверху, отсчитывая бодренько:

[Пятьсот. Шестьсот…]

— Во, — приговаривала я в такт. — Идет помаленьку. Так, глядишь, и до двух тыщ доберемся,и не помрем.

И тут-то я и заметила неладное.

Шишек передо мной становилось меньше, не оттого, что я их собираю, а будто сами по себе. Гляжу, лежит крупная, смолистая, красавица, я к ней тянусь, нагибаюсь, а пока разогнусь да снова нагнусь, ее уж и след простыл, как корова языком слизнула.

Я замерла. Проморгалась, головой потрясла, думала, мерещится мне с усталости, солнечный удар хватила, что ли.

Не мерещилось.

На нижней ветке, прямехонько надо мной, сидела белка и преспокойно, среди бела дня, таскала у меня из-под носа мои же шишки.

Только белка эта была чудная, ох чудная, с нашими, лесными, какие у нас в парке шастали, ее и рядом не поставишь. Ростом чуть не с добрую кошку, рыжущая, пушистая, с кисточками на ушах торчком, а на брюхе у нее, вот не поверите, я и сама глазам своим не сразу поверила – сумка, мохнатая, чуть светлее основного меха, как у кенгуру. И в эту сумку зверюга ловко, обеими лапками, запихивала шишку за шишкой, мои, честно примеченные.

Я так и села.

— Это еще что за диво такое? — выдохнула я. — Слышь, подскажи-ка, кто это у нас?

Я прищурилась, глядя на белку. Око тут же подсветило:

[Сумчатая белка. Хитра непомерно. Вороватая. Осторожно: наглая.]

— Наглая, — повторила я. — Вот это ты, милок, в самую точку попал, вот это не соврал.

А белка, будто разобрав, что о ней речь пошла, повернула ко мне острую мордочку, склонила голову набок, стрельнула черными бусинами-глазенками и, глядя мне прямо в лицо, не таясь, нахально спрыгнула с ветки, подбежала и сцапнула еще одну шишку у самых моих ног, не спеша, с чувством, с толком сунула ее в сумку да и зацокала. Клянусь вам всем, чем хотите, это был смех, она надо мной, старой, потешалась, паршивка хвостатая.

— А ну кыш! — замахала я на нее обеими руками. — Кыш отсюда, ворюга, это мои шишки, слышишь ты, я их два дня горбом собираю, а ты!..

Куда там. Белка и ухом не повела, даже кисточками не дрогнула, попрыгала вбок, на трухлявый пенек, обобрала и его весь до единой шишечки, с эдакой хозяйской сноровкой, все в сумку, все в сумку, и снизу вверх глянула на меня с таким превосходством, будто это я тут у нее под ногами ворую, а она при законном деле, а я так, погулять вышла.

— Ах ты ж, зараза! — не выдержала я и кинулась на нее.

Да где мне, за ней угнаться: белка прыгнула в сторону, взлетела по стволу, с ветки на ветку, повыше, и уже оттуда, с безопасной своей вышины, снова зацокала-засмеялась, потряхивая набитым пузом, дескать, ну что, тетка, съела, побегай еще.





— Ну погоди, — прошипела я, отдуваясь и озираясь, чем бы в нее запустить. — Погоди у меня, хвостатая, ты меня еще не знаешь.

И началась война.

.

.

А мы продолжаем знакомиться с новинками нашего литмоба!

"Горячее наследство для попаданки"

от Виктории Рейнер





4.3


И началась война.

Я собирала – она таскала. Тут бы, кажется, и делить нам нечего, лес большой, шишек на всех хватит, так нет же, ей непременно подавай мои, те самые, за которыми я уже нагнулась. Я к одной сосне, а она уже там, наверху сидит, обчищает ветку, только шелуха сыплется. Я к другой и она за мной, будто привязанная. Нагнусь за шишкой, а эта паршивка мне прямо под руку юркает и утаскивает добычу из-под самых пальцев, я и охнуть не успеваю. Замахнусь на нее, а ее уже и нет, взлетела на ветку, сидит себе, в ус не дует, да еще и сверху в меня желудем – шварк!

Метко, зараза, прямо по темечку.

— Да что ж ты творишь, хвостатая!? — взвыла я, потирая ушибленную макушку. — Совести у тебя ни на грош!

Прямо перед носом у меня развернулось, замигало окошко, Система, стало быть, решила вставить свои пять копеек:

[Обнаружен конкурент. Эффективность вашего труда резко снижена.]

— Конкурент! — я аж руками всплеснула. — Ты гляди, слова-то какие знает! Да ты б лучше ее отпугнула, помощница, чем окошками своими передо мной мельтешить, да умные слова писать!

[Отпугивание грызунов в мои обязанности не входит. Могу лишь посочувствовать.]

— Сочувствует она, — проворчала я, отмахиваясь от окошка, как от назойливой мухи. — Мне от твоего сочувствия ни тепло, ни холодно.

А белка, видя, что дело идет бойко и никто ей не указ, совсем обнаглела. Уселась на нижнюю ветку, свесила хвост, поглядела на меня сверху этак оценивающе, и вдруг свистнула. Тонко, пронзительно, с переливом. Вот прям серьезно, засунула в пасть лапу и как свистнет!

И, батюшки! Из чащи ей на подмогу примчались еще три.

Такие же рыжие, такие же пушистые, с такими же сумками на пузе, все как на подбор, одна другой мордой наглее. Расселись по веткам вокруг меня, окружили, будто в кольцо взяли, и уставились сверху вниз, не мигая, серьезно так, оценивающе.

— Вы что это удумали, а? — я невольно попятилась, прижимая к себе свою сумочку обеими руками. — Совсем, что ли, стыд потеряли? Четверо на одну?

Беличий квартет ответил дружным, слаженным цоканьем, и разом, как по команде, ринулся в дело.

Вот тут и настал мне полный конец. Разгром. Сокрушительный, безоговорочный разгром, какого свет не видывал.

Пока я гоняюсь с палкой за одной, три другие деловито обчищают пригорок, метут все подчистую, шишку за шишкой, только рыжие спины мелькают. Пока я, спохватившись, разворачиваюсь к этим двум, размахивая своим орудием, первая, главная, преспокойно прячет в сумку шишки.

Белки сновали вокруг меня туда-сюда рыжими молниями, мельтешили, путались под ногами, взлетали, спрыгивали, набивали свои видать бездонные сумки, а сверху на меня сыпались то желуди, то шелуха, и, я готова была поклясться, самые отборные, самые обидные беличьи насмешки.

Я крутилась среди них волчком. Махала палкой на все четыре стороны разом, кричала, топала ногами, срывалась на визг, грозила, уговаривала, снова грозила, и не поймала ни одной. Ни единой, представьте себе! Ни разу даже кончиком пальца не задела рыжей шкуры.

А когда наконец выдохлась, красная, взмокшая, растрепанная, с прилипшими ко лбу голубыми прядями, со съехавшей косынкой, и остановилась посреди пригорка перевести дух, схватившись за колотящееся сердце, оказалось, что воевать уже не за что.

Пригорок был чист.

Ни шишечки. Ни единой завалящей шишечки на всем его боку, все, до последней, уволокли в свои прожорливые сумки эти хвостатые бандитки.

А сами, все четверо, расселись рядком на ветке, довольные, и глядели на меня сверху вниз победительницами. Одна даже лапкой умываться принялась, как кошка, до того была довольна собой.

— Ах вы… — я задохнулась от возмущения, никак не находя слов покрепче. — Ах вы разбойницы! Кровопийцы вы хвостатые! Да чтоб вам, окаянным, подавиться моими шишками, чтоб они вам поперек горла встали! Я вам это еще припомню, так и знайте! Ох, попадетесь вы мне! Я вас запомнила! Я злопамятная!

Главная белка, та, первая, зачинщица, выслушала мою тираду со всем вниманием, склонив голову набок, а после цокнула на прощание особенно ехидно, с оттяжкой, будто говоря: “Ну-ну, тЕтка, грози, грози, посмотрим ещЕ, кто кого”. Махнула мне на прощание пушистым хвостом да и умчалась прочь. За ней и вся честная компания снялась с ветки и растаяла в чаще, только листва колыхнулась.

И осталась я одна.

Одна-одинешенька посреди обобранного пригорка. Растрепанная, взопревшая, побитая желудями, с гудящими от беготни ногами и уязвленной до самого нельзя гордостью.

Окошко тихонько тренькнуло:

[Итог дня: собрано куда меньше, чем могло быть. Виной тому – грызуны-конкуренты. Рекомендуется наверстать.]

— Наверстать, — простонала я, без сил оседая на пенек. — Да я тут весь божий день, впроголодь, спину гнула в три погибели, а все эти хвостатые у меня из-под носа и растащили…

Я обвела печальным взглядом опустевший пригорок, потом свою тощую добычу, что светилась золотистыми цифрами, потом собственные исцарапанные руки. Прогресс по шишкам был провальным. Ягод, правда, да грибов набрать успела с утра полную сумку, так что хоть с голоду вечером не помру, и на том спасибо. А вот квест мой как стоял, так, почитай, и стоял на месте, сдвинулся за целый день всего на триста восемьдесят три шишек, что было даже меньше, чем в первый день сбора.

— Ну погодите, — процедила я сквозь зубы, погрозив кулаком в ту сторону, куда скрылись мои обидчицы. — Завтра я приду раньше вашего. И обхитрю. И обгоню. Не будь я Зоя Ильинична!

.

.

Наш литмоб пополнился замечательной новинкой!

"Лилия для драконов"

от Рии Косма





4.4


Третий день я начала злой и собранной, как полководец перед решительной битвой.

После вчерашнего позора собрано у меня было всего ничего, те хвостатые разбойницы весь божий день расхватывали шишки прямо из-под носа, и до заветных двух тысяч оставалось еще собирать да собирать, конца-краю не видать. Наверстать надо было ого-го сколько, а потому нежничать я нынче ни с собой, ни с белками не собиралась.

— Ну, сегодня, — пригрозила я притихшему с утра лесу, закатывая рукава, — сегодня я вас, ворюги, перехитрю. Не на ту напали.

И ведь перехитрила, чего уж там скромничать. Не сразу, само собой, с первого раза только блины пекутся, да и то комом, но приноровилась.

Собирать стала по-умному, с оглядкой: чуть заслышу знакомое цоканье в ветвях, тут же, не мешкая ни секундочки, прижимаю добычу к сумке, и поминай как звали. Хвать и в инвентарь. Хвать и в инвентарь. Не зевай, Зоя. Белки, ясное дело, объявились, куда ж без них: крутились рядом, зыркали черными бусинами глаз, примеривались, пару раз даже сунулись было, да только я теперь держала ухо востро и своего кровного больше ни шишечки не отдала.

Пусть поищут дурочку в другом лесу, а эта дурочка нынче ученая.

А еще, и вот это было чуднее всего, за душу брало, я росла.

Не в рост, и слава богу не в ширь.

Диковинное это ощущение, доложу я вам, ни с чем прежним не сравнить, ничему не уподобить. С каждой охапкой шишек, с каждым найденным грибком да орешком где-то на самой грани слуха будто тихонько позвякивало тонко, словно копеечка за копеечкой падала в невидимую копилку. И та полоска, что я давеча углядела внизу страницы в журнале да не поняла толком, к чему она, все ползла и ползла помаленьку, покуда к середине этого упрямого, злого моего дня не вспыхнула вдруг разом, целиком, до самого края.

Прямо перед носом развернулось, замигало торжественное окошко:

[Поздравляем! Достигнут 1-й уровень!

Получено 1 очко характеристик.]

— О! — я от неожиданности так и опустилась на ближайшее упавшее деревце. — Гляди-ка ты, а. Доросла-таки. Не зря, значит, спину гнула да поясницу гробила. И куда ж мне его теперь пристроить, очко-то это самое?

Задумалась. Прислушалась к себе, к телу своему новому. А ведь и правда, спина-то за эти дни, что оно и дивно, ни разу толком не отвалилась, не подвела: гнулась себе да гнулась с утра до ночи, будто так и надо, будто ей это в охотку да в радость. Работала моя выносливость, все мои кровные, нажитые два очка. Не подвели, родимые.

— А туда же его и клади, — решила я, кивнув сама себе. — В нее, в выносливость мою. Раз работает исправно, пущай работает еще лучше. Мне тут пахать и пахать, конца-краю работам не видать, так что силенок надо запасать впрок, покуда дают задаром.

[Выносливость: 3]

— Вот теперь ладно, — удовлетворенно оглядела я обновленную строчку, будто прибавку к пенсии. — Вот теперь я крепенькая. Такую с ног враз не свалишь, повозиться придется.

За этими хлопотами да нежданной радостью я и не приметила, как денек-то мой незаметно покатился к вечеру.

Солнце сползло за мохнатые верхушки сосен, тени по земле вытянулись длинные, кривые, а лес вокруг стал наливаться той самой недоброй тишиной, которую я уже успела выучить назубок и не любила всем нутром, всем своим бабьим чутьем. А мне все еще собирать да собирать. Бросить бы все, махнуть рукой, вернуться поутру на свежую голову, да как тут бросишь, когда до конца всего ничего осталось, рукой подать, вот они, последние шишульки. Не тащиться же сюда завтра снова, ни свет ни заря, из-за какой-то жалкой пары горстей.

— Нет уж. Дособираю, — решила я упрямо, сжав зубы до скрипа. — Хоть кровь из носу, а дособираю. Видеть их больше не могу, шишки эти окаянные, до конца дней теперь, поди, во сне мне сниться будут, проклятущие.

И осталась в темнеющем, глухом лесу.

Собирала уже впотьмах, считай на ощупь, шарила по холодному мху пальцами, кляня сквозь зубы и белок, и Систему, и упрямство свое бабье, из-за которого вечно влипаю. Спина все-таки слегка заныла, припомнила про себя, пальцы саднило от смолы да от царапин, но я закусила губу и знай себе собирала.

— Вот эту… и эту вот… и вон ту еще, окаянную, в мох забилась…

Покуда наконец темноту не разорвало золотом, вспыхнуло на весь черный лес торжествующее:





[Задание «Шишки-малышки» выполнено!

Собрано: 2000/2000.

Начислено: +100 опыта.]

Я разогнулась, охнув в голос, прижала кулаки к ноющей пояснице и выдохнула так, будто гору с плеч скинула, целый воз. Видать трех очков маловато, чтобы совсем забыть про боль в спине.

— Все! Все, слышите?! Нет больше ваших шишек, ни единой! Собрала! Свободна-а!

— Поздравляю, наследница, — раздался довольный голос Системы. — Вы честно заработали свою награду!

.

.

Дорогие мои, встречайте новинку нашего литмоба!

"Мужья с подвохом, или Попаданка-хирург меняет правила"

от Милы Морес





5.1


— Награду? — я вмиг оживилась, разом позабыв и про ноющую спину, и про исцарапанные руки. — Ну-ка, ну-ка, покажи. Где она, что за награда?

Страница журнала полыхнула теплым золотом, и прямо из нее, будто выткавшись из этого света нитка за ниткой, мне в подставленные ладони лег свернутый в трубочку лист — плотный, чуть шершавый, теплый на ощупь, как только что из печи.





[Ваша награда: Карта окрестностей.]

— Карта, — я развернула ее тут же, не сходя с места, поднеся поближе к светящейся странице. — Ну вот это дело. Это по-хозяйски, это я понимаю. А то хожу тут, будто слепой котенок, тыкаюсь носом, а куда, зачем сама не ведаю.





Карта оказалась чуднáя. Живая. Стоило мне вглядеться попристальнее, как линии на ней сами собой шевельнулись, поползли, подрисовываясь, а в самом ее сердце загорелась, повисла в воздухе над бумагой золотая металлическая стрелка, указывающая вниз, с подписью:

[Вы]

— Ишь ты, — я потыкала в стрелку пальцем, и та послушно мигнула, качнулась. — Вы. Ну здравствуйте, коли не шутите.

Рядышком проступил, прорисовался кривоватенький домик с покосившейся трубой — до того похоже вышло, до того узнаваемо и жалко, что я невольно хмыкнула.

[Гиблая Ферма (ваша)]

— Моя, — проворчала я, качая головой. — Уж спасибо, что напомнил, чье это добро горемычное.

Повела пальцем дальше, разглядывая свое новое хозяйство с высоты, стало быть, птичьего полета. От фермы моей во все стороны змеились дорожки: одна широкая, знакомая, петляла через холмы да рощу, та самая, которой я, дуреха, наматывала версту за верстой, таскаясь в лес и обратно. А вот рядышком с ней проступала, проявлялась другая тоненькая, прямая, куда как короче первой.

— Тропа! — обрадовалась я так, будто и впрямь клад отыскала. — Батюшки, да тут же короткая тропа есть, под самым носом моим! А я-то, дура старая, все вокруг да около, все кругами хожу! Вот что значит с картой-то ходить, по-людски, а не наобум да наугад.

Дальше синей прожилкой вилась река, а у самого краешка листа вздымались горы — суровые, острые, недобрые с виду, — и в каменных их боках чернели, темнели провалы, подписанные аккуратно, мелко:

[Шахты (заброшены)]

— Шахты, — я зябко повела плечами, сама не понимая толком, отчего вдруг холодком по спине потянуло. — Ну, это уж не по моей части, это пускай другие лазают, кому жизнь не дорога. Мне бы для начала с огородом, да с домом управиться, сдюжить бы.

Повела я пальцем дальше, за реку, и наткнулась там на местечко, от которого меня аж передернуло, до того нехорошим, гнилым от него повеяло даже сквозь бумагу: болотистая низина, вся в корягах, да в сухих облезлых пеньках, что торчали из черной, стоялой воды, будто гнилые зубы из старушечьего рта. И подписана она была коротко, без затей:

[Топь]

— Топь, — прочитала я вслух и поежилась пуще прежнего. — Ага. Уж не про эту ли самую топь мне давеча Система-то говорила, а? Про болото гиблое да про волков голодных, что спят и видят, как бы меня, сожрать? Ну уж нет, милые мои, дудки. Туда я под дулом не сунусь, за версту обходить стану.

А по самым краям карты, по всем ее уголкам, все тонуло, расплывалось в белесой дымке, в мутном тумане. И сквозь эту пелену кое-где нет-нет да и проступали, едва-едва угадывались смутные какие-то очертания: не то развалины древние, не то мельница брошенная с обломанными крыльями, не то башня островерхая. А разглядеть толком, хоть ты тресни, не выходило. И под каждым таким туманным пятном виднелась табличка, а на ней три вопросительных знака и только.

— Загадки значит, — проворчала я, потыкав в туман пальцем без всякого толку.

А вот у самой кромки леса, там, где я, выходило, сейчас и стояла, дымка расступалась, светлела. И совсем неподалеку, рукой подать, если верить карте, горел, покачивался, манил к себе большой золотой восклицательный знак.

Так и подмигивал, так и звал.

— А это еще что за диковина такая? — пробормотала я, поднося к нему палец. — Чего это ты светишься-то, прямо под самым боком у меня?

И, ясное дело, ткнула. Как не ткнуть.

Восклицательный знак лопнул, развернулся, раскрылся, и на весь лист полыхнули торжественные, золотые буквы:





[ОСНОВНОЙ КВЕСТ!

Ваш первый живой актив.

Следуйте указателю в глубине леса…]

Я застыла.

— Живой… актив?

Тот самый! Из наследства, из первого еще окошка! Который “некоторое количество живых активов”! Стало быть, не соврали, не обманули, есть, есть тут какая-то животина, и она где-то совсем близко, вот прямо тут, в этой самой темной глухой чаще, куда я по своему упрямству забралась на ночь глядя, дуреха бестолковая…

И, будто подслушав мои мысли, будто только их и дожидаясь, совсем рядом — ближе, чем прежде, — раздался вой.

Долгий. Утробный. Такой, что все нутро у меня привычно уже сжалось в тугой комок, а волоски на руках встали дыбом.

Вот только визжать да мчаться сломя голову, теряя косынку, я на сей раз не стала. Отвизжала свое, хватит. Что я, каждый божий вечер теперь заикаться буду от этого концерта?

— Да ухожу я, ухожу, — проворчала я в темноту, в ту сторону, откуда доносился вой, и погрозила ей на всякий случай кулаком. — Ишь, разорался, оглашенный. Иду, иду уже, не видишь, что ли? Нужен ты мне больно.

И, хоть коленки все ж таки подрагивали, а спина сама собой норовила поежиться, пошла к дому не бегом, а быстрым, уверенным шагом. Тропа, спасибо ей, родимой, короткая, вела прямиком, стелилась под ноги, и я шла по ней, бурча снова под нос на весь белый свет разом: и на вой этот окаянный, и на актив загадочный, и на Систему-язву, и на собственное упрямство, из-за которого я до самых потемок в лесу проторчала.

.

.

Встречайте прекрасную историю из нашего литмоба

"Наследство с подвохом. А мужей куда девать?"

от Ани Марики





5.2


Дома, в своем закутке, я первым делом взялась обустраиваться на ночь по-человечески. Хватит, належалась уже на голом тряпье, отлежала себе все бока, а тело хоть и молодое, а комфорт, чай, любит не хуже старого.

Наука-то впрок пошла. За эти дни я приметила, что от рухнувшего сарая на задах остались добрые доски, не гнилье, а крепкие, сухие, только гвозди повыдергивать. Вот я их и натаскала, целую охапку, покуда светло было: и на растопку сгодятся получше шишек, и на дело пойдут. Сложила у очага, чтоб под рукой.

Из досок этих я и соорудила себе лежанку. Не бог весть что, само собой, были бы гвозди нормальные да молоток, а так ржавые заколотила камнем, уложила ровнехонько, приподняв над сырым полом на паре чурбаков. Сверху набросала лапника елового, что нарвала давеча в лесу: он и пружинит мягонько, и духом смолистым, чистым тянет, не в пример прежней затхлой подстилке. А уж поверх лапника пристроила то самое тряпье, да не абы как, а разобрав, вытряхнув да проветрив загодя на ветерке.

Прилегла попробовать и чуть не замурлыкала, как кошка. Мягко. Сухо. Снизу не дует, красота, а не постель, царское ложе по здешним моим скромным меркам.

Очаг я тоже сложила с умом, шалашиком, как дед покойный на рыбалке учил: сунула вниз бересты, сверху щепы посуше, а после и досочек. Занялось с одной искры, весело, ровно, без всякой давешней мороки. Тепло разлилось по закутку, заплясали по стенам рыжие сполохи, и стало почти уютно, так, что и не скажешь, будто кругом развалины да гиблое место. Отмытое давеча оконце поблескивало, миска с ложкой стояли на полочке, туесок бабкин, все на своих местах, все чинно, по-хозяйски. Гнездышко.

Вот с огоньком да в тепле, отогревшись и поужинав новой партией грибочков, оно всегда сподручнее думается. Вой сюда, за стены, не доставал, а на душе, как поемши да пригревшись, отлегло.

“Живой актив, — завертелось в голове. — Это что ж за зверь такой, а?”

То окошко, что Система швырнула мне давеча в лесу, так и висело перед глазами, покачиваясь, не гасло, ждало. “Ваш первый живой актив”, как есть, никуда не делось.

— Ты мне толком-то скажи, не темни, — обратилась я к нему, к голосу этому бестелесному. — Актив-то этот, он ведь из наследства, так? Из тех самых “живых активов”, про которые ты с самого начала говорила?

— Первая часть задания: дойдите до отмеченной точки, — любезно, но непреклонно сообщил голос. — На месте разберетесь.

— Да что там разбираться-то, — проворчала я. — Ну да ладно, толку от тебя допытываться. — И сама себе принялась соображать вслух, как оно вернее выходит. — Актив, живой актив… Так это ж животина, стало быть! Ясно дело! Потерялась какая-нибудь бабкина коза, бродит теперь по лесу неприкаянная, бедолага. Или телочка. Ее-то мне и надобно сыскать, да домой на веревочке привести, в хозяйство.

Я даже приободрилась от этой мысли. Коза, оно дело понятное, знакомое, не страшное.

— Хоть козу-то я как-нибудь потяну, дело нехитрое. Веревку вот прихватить не забыть, чтоб было чем вести упрямицу.

Идти велено было к тому самому светящемуся восклицательному знаку в лесу, в самую чащу. Вот только соваться туда прямо сейчас, на ночь глядя, я и не стану, не такая уж я дура, какой иной раз кажусь. Коза до утра никуда не денется, не сбежит, а вот я, ежели опять на тот давешний вой в темноте нарвусь, могу и вовсе никуда уже не дойти.

С этой разумной мыслью, разморенная теплом да сытостью, я на своей новой мягкой лежанке и уснула, куда крепче и слаще, чем прежде.

А чуть рассвело, чуть небо посерело в дыре над крышей, я поднялась и собралась. Выудила из своей сумочки две горсти ягод, закинула в рот, то бишь позавтракала и, прихватив веревку, что накануне отыскалась среди хлама, вышла в зябкую, туманную рань.

Короткая тропа и впрямь оказалась короткой, чистая благодать. Не чета прежним моим кружениям через холмы да рощи! Нырнула прямиком в лес сразу за фермой, побежала стрелой меж сосен, и я только диву давалась да головой качала, сколько ж времени, сколько силушки я, темная, зря извела, таскаясь окольным-то путем.

Лес поутру и вовсе стоял другой, не тот угрюмый, что пугал меня по вечерам до икоты. Светлый, прохладный, весь пронизанный косыми солнечными полосами, с птичьим гомоном, с паутинками, унизанными росой, что вспыхивали на солнце, будто кто бисеру рассыпал по веткам. Красота, да и только, душа радуется. Я и шагать стала веселее, бодрее, глазея по сторонам да подмечая походя, где что растет, где чем разжиться можно.

И глаз мой, тот самый, наметанный за сорок лет, а теперь еще и “Ищейкой” подкрепленный, вдруг зацепился за что-то в траве, у корней замшелого старого пня. Блеснуло. По краю зрения знакомо потеплело, потянуло.

— Ага, — я тут же свернула с тропы, присела, разгребла руками палую листву. — А ну-ка, поглядим, что это тут у нас плохо лежит.

В траве, наполовину вросший в сырую землю, порыжелый от ржавчины, лежал серп.





[Серп железный. Ржавый, затуплен.

Бесполезен.]

— Тьфу на тебя! Бесполезен! Это ж инструмент! — обрадовалась я ему, будто и впрямь клад отрыла. — Пущай ржавый, пущай тупой, а все серп, все в хозяйстве сгодится! Наточить, ржу отбить, ручку новую приладить, и коси себе на здоровье. Вот это вещь!

Я прижала находку к сумке, и серп послушно канул внутрь, а голос довольно откликнулся:

— Сработала “Ищейка”. Опыт начислен, инвентарь пополнен.

Довольная собой донельзя, я зашагала дальше, приосанившись. Ишь ты, день только-только зачался, а я уж и серп сыскала, и до козы своей, глядишь, вот-вот доберусь. Заживем еще, ох заживем!

Тропа тем временем незаметно пошла в гору, сузилась, сосны обступили ее тесней, надвинулись, потемнело. Птицы разом примолкли, будто их кто спугнул. И стало вокруг как-то… тихо. Слишком тихо, неправильно тихо.

А потом деревья вдруг расступились, и я вышла на маленькую прогалину.

Прямо передо мной, в склоне поросшего мхом холма, чернел провал. Широкий, низкий, обложенный по краям вывороченными корнями огромного, невесть когда и какой бурей рухнувшего дерева. Из глубины его тянуло теплом, прелью и чем-то еще тяжелым, душным, звериным, таким густым и живым, что у меня враз пересохло во рту и язык присох к небу.

Никакой козой тут и не пахло. Ни капельки.

Я остановилась как вкопанная, и все мои веселые мысли про хозяйство да про “заживем” разом вылетели из головы, будто их и не бывало.





— Это чего ж это, — прошептала я непослушными губами, невольно пятясь. — Это ж… берлога?

.

.

В нашем литмобе есть горячая история!

"Мужья для Хозяйки Ягодной Усадьбы"

от Дианеллы Кавейк





