Глава 1


- Александра Николаевна, это что за такое?.. - округлив глаза, выдохнул Васька. - Это мне?!

Мальчонка замер у моего письменного стола, склонившись над небольшим ящичком, обтянутым чёрной шершавой кожей. Гладкая коробочка с кирпич размером так и манила: прикоснись, со мной можно остановить время. С передней стенки на Васю глядел глубоко утопленный круглый стеклянный глаз, сбоку виднелась кнопка, сверху торчали латунный ключ и короткий шнурок с кисточкой.

Палец мальчишки потянулся к ключу.

- Не трогай.

- Да я только поглядеть хотел, - он немедленно спрятал руки за спину, но вина на остреньком личике быстро сменилась всё тем же жадным любопытством.

- Именно с этого начинается всякая поломка, - фыркнула Мотя, скрестив руки на груди.

Васька, не обратив внимания на её слова, медленно обошёл стол по кругу и в итоге присел на корточки, чтобы рассмотреть диковину с другого ракурса.

- На коробку чайную похожа. Только с глазом.

- Это «Кодак», американский аппарат. Внутри у него лента на сотню снимков, ключ её перематывает, потому и трогать нельзя: провернёшь и испортишь кадры, - пояснила я.

- Снимков? - поднял на меня глаза Васька. - Это как у фотографа на Невском, где под чёрной тряпкой сидят и велят не дышать?

- Почти, только без лишних предметов. Дёрнул шнурок, нажал кнопку и готово. Американцы так и пишут в рекламе: вы жмёте кнопку, остальное за нами. Нужно отщёлкать всю ленту, а после отвезти аппарат в магазин, там плёнку вынут, карточки отпечатают, а в аппарат зарядят свежую ленту.

- И что, не хуже снимает, чем настоящий фотограф?

Я достала из конверта небольшую, круглую карточку. На ней улыбающийся мальчик в матроске застыл возле фонтана, а собака поймала на лету брошенную палку.

Васька осторожно взял карточку и поднёс её к свету.

- Это вот этой коробкой снято?

- Ею.

Он прищурился, разглядывая изображение.

- Собака-то прыгала. А у фотографа всем сидеть велят да не шевелиться.

- «Кодак» ловит мгновение. Собака давно приземлилась и где-то бегает дальше, а миг остался.

Мальчик снова посмотрел на чёрную коробку.

- И треноги не надо?

- Не надо.

- Стало быть, можно человека снять, а он и не приметит?

Вот теперь он добрался до главного, умный ребёнок.

- Можно, если не полезешь к нему с аппаратом под самый нос. Но прежде придётся научиться. Завтра придёт фотограф, которого я наняла. Он покажет тебе, как держать «Кодак», целиться по рискам, взводить затвор и протягивать ленту. А после научит её проявлять и печатать снимки.

- Меня, стало быть, в фотографы определили? - Вася отёр нос рукавом и хитро на меня покосился.

- А ты против? - отзеркалила я.

- Думать надо, - почесал он в затылке.

- Тогда я найду кого-то другого, - пожала плечами я и протянула руку за снимком. Васька сделал стремительный шаг назад и быстро-быстро замотал головой.

- Я же не сказал нет, Александра Николаевна, ну что вы сразу-то? Я хочу попробовать. Всегда хотел, если честно…

- Вот и ладно, - стараясь скрыть улыбку, я вернулась к столу. - Будешь предлагать гуляющим карточки на память. И заработок получишь, и никто не станет гадать, отчего ты изо дня в день крутишься на Миллионной с аппаратом.

Васька кивнул, личико мигом посерьёзнело, бровки сосредоточенно насупились:

- А кого снимать не для памяти?

Какой же он всё-таки сообразительный ребёнок!

- Ты докладывал, что к французу на Миллионную по вечерам приезжают гости, так? Всё больше в каретах без гербов.

- Было дело.

- Полагаю, ты без проблем сможешь рассказать, как они одеты, какого роста и цвета у них бороды. Но по одним твоим словам человека найти сложно. Мне нужны их лица.

- Значица, опять у ворот торчать? - погрустнел малец.

- Нет, нигде ты больше торчать не будешь. Ты будешь работать.

- Кем?

- Учеником фотографа. Я договорилась с владельцем фотографического заведения на Большой Морской.

- А французское посольство как недалеко, - покивал он.

- Как раз. Этот человек покажет тебе, как обращаться с аппаратом, будет проявлять плёнку и печатать карточки. Через него же выправим положенную бумагу на съёмку вне заведения. В ясные дни станешь работать на Гагаринской набережной, возле Летнего сада. Предлагать гуляющим господам и дамам сняться на память. Выдашь квитанцию, через несколько дней они получат карточки в ателье, - продолжила я деловито. - Сенька проследит за воротами. Увидит Вернье с незнакомым человеком и подаст тебе знак. Через всю набережную снимать бесполезно, лица не разберём. Подойдёшь ближе, найдёшь подходящее место. Но к самим воротам не лезть, охрану не дразни и за дипломатами по пятам не бегай. Если тебя заметят, сделай вид, что фотографируешь Гришку, либо быстро уходи.

- Уяснил, чай не впервой, - солидно заметил Васька.

- Хорошо, что мы поняли друг друга, Василий, - серьёзно посмотрела я в его лицо. - Мне особенно нужны те, кто ходят туда часто.

- А что по деньгам? - приподнял брови пацан.

- Вот ты в кого такой хваткий, а? - хмыкнула Мотя.

Я не выдержала и рассмеялась. Успокоившись, покачала головой и ответила:

- За каждый настоящий заказ получишь свою долю. За наблюдение всё остаётся, как прежде. Плёнку и печать оплачиваю я. Справишься со всеми задачами, я подарю тебе этот фотоаппарат, - решила расщедриться я и тут же почувствовала осуждающий взгляд рачительной нянюшки, которая тем не менее не стала высказываться.

Вася снова посмотрел на «Кодак». На этот раз иначе - уже как хозяин на будущую собственность.

Испытывать аппарат вышли во двор. Солнце светило ярко, настолько, что я невольно сощурилась. Из кухни тянуло сдобой: Прасковья с утра что-то затевала, и Васька уже дважды заинтересованно косился на распахнутое окно.

Я встала возле крыльца, Васька отошёл на несколько шагов, поднял «Кодак» и, высунув от усердия кончик языка, долго примерялся.

- Не шевелитесь, Александра Николаевна. И не хмурьтесь, а то на вечную память сердитой останетесь.

Я невольно улыбнулась, и тут затвор негромко щёлкнул. Всё. Миг моей жизни остался навсегда запечатлён на плёнке Кодака номер один…

Павел Карлович Реймерс снимал портреты, городские виды и имел официальное разрешение работать вне ателье. За уроки запросил немало, зато согласился не просто показать мальчишке, куда нажимать, а обучить всему делу, начиная со съёмки и заканчивая печатью карточек.

В назначенный день он появился ровно в десять утра: худой мужчина лет сорока, с коротко подстриженной русой бородой и въевшимися в пальцы буроватыми пятнами. Васька ждал его в моём кабинете, сидя на краешке стула. «Кодак» лежал на столе. Павел Карлович поздоровался со мной и посмотрел на ученика.

- Этот?

- Я не «этот», - немедленно вскинулся мальчик, приподняв подбородок. - Васькой меня зовут.

- Отныне ты Василий, - невозмутимо сообщил фотограф. - Васька может уронить аппарат, разбить стекло и залить проявитель водой. Василий станет слушать, что ему говорят, и делать в точности.

- А ежели Василий тоже зальёт? - мальчишка прищурился, оценивая противника.

- Получит по рукам. Больно.

- Павел Карлович, - предостерегла я.

- В переносном смысле, Александра Николаевна, - всё так же невозмутимо продолжил он и повернулся к мальцу: - вы утверждаете, что уже умеете пользоваться аппаратом?

- Шнурок дёрнуть, кнопку нажать, ключ повернуть. Чего там уметь?

- Замечательно. Тогда покажите.

Васька схватил «Кодак», навёл на окно и потянулся к кнопке. Павел Карлович молча закрыл объектив ладонью.

- Первый испорченный снимок. Свет бьёт вам прямо навстречу. Вместо улицы получите белое пятно, - и забрал аппарат, после чего повёл нас во двор.

День выдался чудесным. Возле каретного сарая конюх чистил сбрую, Прокофий о чём-то спорил с дворником, а Ангара грызла деревянный обрубок, придерживая его толстыми лапами.

- Фотография начинается не с аппарата, - объявил Павел Карлович. - Она начинается со света. Солнце должно находиться у вас за плечом либо сбоку, а снимаемый человек - стоять на открытом месте. В густой тени ваш «Кодак» практически слеп.

- Человек тоже в темноте плохо видит, - заметил Васька.

- Аппарат ещё хуже. Теперь встаньте сюда, - и поставил мальчика спиной к солнцу, поправил его локоть и заставил поднять «Кодак» на уровень груди.

- Держать обеими руками. Ровно. Не задирать вверх и не клонить вниз, да, вот так. Человек не должен подходить ближе трёх аршин, иначе лицо получится нечётким. А теперь взведите затвор.

Васька потянул шнурок.

- Наведите на Александру Николаевну. Кнопку нажимайте пальцем, не толкайте всей рукой. Дёрнете аппарат, и изображение смажется.

- Я вчера уже снимал Александру Николаевну.

- И, полагаю, дёрнул, - приподнял брови Павел Карлович.

- Ничего я не дёргал! - возмутился Вася.

- Вот когда проявим плёнку, тогда и узнаем, - пожал плечами учитель и закрыл объектив, затем велел Ваське повторить все движения без съёмки. Потом ещё раз. И ещё. На шестом повторении мальчишка начал раздражаться.

- Да чего ж одно и то же?

- Чтобы руки запомнили. После каждого снимка поворачиваете ключ на полный оборот указателя, затем снова взводите затвор. Всегда в одном порядке. Иначе либо дважды снимете на одно место, либо пропустите снимок.

- Не пропущу.

- Все так говорят по первости. С виду легко, а после проявления оказывается, что половина ленты загублена.

На десятом повторении Павел Карлович убрал крышку с объектива и кивнул на Ангару.

- Теперь снимите собаку.

Щенок как раз оставил деревяшку и направился к нам, переваливаясь на больших лапах. Васька опустил аппарат ниже.

- Правильно, - впервые похвалил фотограф. - Снимать надобно на высоте середины предмета. Ждите… Сейчас.

Ангара остановилась, заметив кошку, выходящую из-за угла дома. Подняла голову и навострилась всем телом.

Щёлкнул затвор. Васька тотчас повернул ключ, протянул плёнку и снова потянул шнурок.

- Так?

- Уже лучше.

Следующие несколько дней Васька снимал всех, кто попадался под руку. Прасковью у кухонной двери, Макара возле ворот, Мотю с корзиной белья, лошадей, дворовых ребят, Ангару со всех сторон и даже Прокофия, который сперва ругался, а потом потребовал карточку, чтобы послать дочери.

Павел Карлович учил его выбирать место, примечать тени и не суетиться. Заставлял вести счёт снимкам и сразу отмечать в тетради, кого, где и в котором часу он фотографировал. Последнее мне особенно понравилось. Когда плёнка закончилась, мы отправились в заведение Реймерса.

Ателье занимало второй этаж дома на Большой Морской. В передней висели образцы портретов: нарядные дамы возле расписных колонн, офицеры с руками на эфесах, дети на игрушечных лошадках. За стеклянной дверью находился съёмочный павильон с наклонным окном, занавесями и нарисованными задниками. Тёмная комната пряталась в самом конце коридора. Окна в ней не было. Дверь обили войлоком, а снизу к порогу прижимался тяжёлый валик, не пропускающий свет. На длинном столе стояли фарфоровые ванночки, бутыли с притёртыми пробками и кувшины с водой. Под потолком протянули шнур с деревянными зажимами.

Я выкроила время в своём плотном графике не только ради Васьки. Мне и самой было любопытно, как фотография рождается в темноте, среди растворов и запахов химии. Я всё это видела лишь в фильмах или в журналах, сама лично никогда не присутствовала.

Когда дверь закрылась, Павел Карлович зажёг фонарь с красно-оранжевым стеклом. Комната погрузилась в тусклый багровый полумрак.

- Отныне белый свет - ваш главный враг, - заметил он. - Через объектив он создаёт изображение за долю секунды. Здесь за ту же долю секунды способен его уничтожить. Прежде чем открыть аппарат, проверяем дверь и фонарь.

Васька оглянулся. Его лицо в красном свете казалось непривычно взрослым.

- А ежели щёлка есть?

- Вся плёнка пропадёт.

- Вся?!

- Именно. Поэтому сначала ищем щели, потом тянем руки к аппарату. Никогда наоборот.

Павел Карлович вынул ключ, открыл «Кодак» и осторожно извлёк катушку. На ней темнела плотно свёрнутая лента.

- Руками касаемся только краёв, - продолжал он. - Посередине находится светочувствительный слой. Оставите палец и получите его отпечаток вместо лица.

Фотограф отрезал первые несколько участков плёнки и положил их в чистую воду.

- Сначала размачиваем. Затем проявляем. Эта ванночка с чистой водой, следующая с проявителем. Вон та - с гипосульфитом, закрепителем. Не перепутайте их и никогда не переставляйте местами.

Он открыл одну из бутылей. По комнате поплыл резкий химический запах. Васька потянул носом и тут же поморщился.

- Не наклоняйся, чтобы понюхать, не суй пальцы, и не вздумай пробовать на вкус, - резко предупредил Павел Карлович. - В проявителе пирогалловая кислота, она может повредить вам кожу.

- А у вас вон пальцы уже крашеные, - приподнял брови Васька, многозначительно глянув на руки учителя.

- Потому и предупреждаю, - скрыл улыбку в усах фотограф и переложил первый кусок плёнки в проявитель и слегка качнул ванночку, чтобы жидкость омыла её равномерно.

Сначала ничего не происходило, потом на бледной поверхности проступило тёмное пятнышко, за ним - второе. Медленно обозначились ступени крыльца, дверной косяк, складки моего платья.

И моё лицо. Только волосы были светлыми, кожа тёмной, а глаза казались чёрными провалами.

- Александра Николаевна почернела! - шокировано ахнул Вася. - Я всё же испортил снимок, - и досадливо шмыгнул носом.

- Это негатив, как ни удивительно, но ты ничего не испортил, - поспешил его успокоить Павел Карлович. - Светлое на нём выходит тёмным, тёмное светлым. Настоящей карточкой он станет после печати.

Я слегка склонилась над ванночкой. На плёнке застыло то самое мгновение во дворе: я возле крыльца, чуть прищурилась от солнца и улыбаюсь Васиным словам. Странное чувство. Я знала, как работает фотография, видела за свою жизнь тысячи снимков, но сейчас и в самом деле казалось, будто изображение возникло из ничего, буквально из воздуха. Магия, честное слово!

- Хватит, - решил Павел Карлович. - Передержим, и всё уйдёт в черноту, - мужчина переложил негатив в воду, промыл, а затем опустил в закрепитель.

- Проявитель делает невидимое изображение зримым. Закрепитель удаляет то, чего не коснулся свет. После него плёнку уже можно вынести из тёмной комнаты.

- А без него?

- На свету снимок постепенно почернеет и погибнет.

- Значица, мало поймать мгновение, - задумчиво протянул Васька. - Его ещё удержать надобно.

- Верно, - Павел Карлович посмотрел на него с неожиданным одобрением.

Он позволил мальчику проявить следующий снимок самому. Васька взял плёнку за края, медленно погрузил в раствор и принялся осторожно покачивать ванночку. И вот на поверхности проступила Ангара: чёрная спина стала светлой. Собака смотрела на кошку, напряжённая и готовая к прыжку.

- Получилось! - выдохнул Васька.

- Не кричите, - хмыкнул учитель.

- А вы сами-то в первый раз не радовались?

В этот раз Павел Карлович прятать улыбку не стал.

Негативы тщательно промыли и развесили на шнуре. К нижнему краю каждого прикрепили маленький груз, чтобы высыхающая плёнка не свернулась.

Через несколько часов он показал Ваське печать. Уложил высохший негатив на светочувствительную бумагу, прижал стеклом и дал свету пройти сквозь плёнку. Затем бумага отправилась в другую ванночку. Теперь из белизны медленно выступило нормальное изображение. Сначала крыльцо, потом платье, руки и, наконец, моё лицо.

Мы с Василием не дышали.

- Вот и всё. Негатив можно использовать много раз и получить сколько угодно одинаковых карточек, - подвёл итог Павел Карлович.

Мальчик взял мокрый отпечаток за уголок.

- Как живая… Волшебство, однако.

И я была с ним полностью согласна.

_____________________

Дорогие друзья!

Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять. Буду рада вашим лайкам и комментариям - они моё топливо!

А ещё у меня небольшое объявление: я ухожу в отпуск до 1 сентября. Силы потрачены на третий том, пришла пора пополнить запасы для четвёртого.

Спасибо за понимание и терпение!)

Всегда ваша,

Айлин Лин.





Глава 2


К концу июня угловая чертёжная на Тринадцатой линии жила осадным лагерем. Тарасов с Веретенниковым третью неделю воевали с распором и ветром, исписывая лист за листом. Лидваль пропадал на набережных, проверяя старые устои и наблюдая за бурением скважин. Разумовский перечерчивал общие виды, Фомин обмерял будущие въезды, а Щусев менял наружность порталов чаще, чем иная барышня ленты на шляпке.

Я моталась между заводом, бюро, мебельной мастерской и домом, спала по шесть часов и была, признаться, счастлива. Работа шла по всем фронтам. Мы старались успеть и с частными заказами и с документацией для конкурса.

В ту субботу собралась вся команда, чтобы проверить уже сделанное. Не хватало только Лидваля: Фёдор Иванович досматривал последние скважины на охтинской стороне и обещал быть к вечеру.

Листы лежали по всему длинному столу, на подоконнике остывал чей-то чай, за открытыми окнами шумела Тринадцатая линия. Ангара дремала в углу на своей подстилке, положив морду на передние лапы, но время от времени приоткрывала один глаз: вдруг эти странные люди всё-таки займутся чем-нибудь достойным внимания? Например, принесут мясные пироги и непременно поделятся с ней.

Алексей Викторович стоял у большого чертежа с эскизами порталов и ждал, пока Веретенников освободит ему место у доски. От нечего делать он рассматривал разводные крылья в середине пролёта. Сначала издали, потом подошёл ближе, прищурил левый глаз и провёл пальцем от одного шарнира к другому.

- Александра Николаевна, - спросил он вдруг, нахмурив брови, - а зимой щель между крыльями станет больше или меньше?

- Какая щель? - я обернулась к нему, недоумённо вскинув брови. Тарасов как раз подавал мне сводку по ветровым связям, и мыслями я всё ещё была в колонках цифр.

- Вот эта, где концы сходятся, - Щусев ткнул ногтем в середину настила и сосредоточенно поджал губы. - Сталь ведь на морозе садится. Зимой рельсы стучат громче, потому что стыки расходятся. А у нас вся арка стальная. Она же тоже сядет?

- Сядет, - ответил за меня Тарасов и, сдвинув очки на кончик носа, посмотрел на чертёж поверх оправы. - На всю длину наберётся несколько вершков. Для того существуют подвижные опоры и температурные стыки. Шотландцы на Фортском мосту справились, и уж мы как-нибудь не опозоримся.

Алексей Викторович кивнул, но с места не ушёл. На его лице по-прежнему читалось сомнение.

- Рельсовый стык я понимаю, - проговорил он медленно и снова коснулся середины рисунка. - Одна железка скользит вдоль другой. А замки Огнеслава Степановича тоже будут скользить? И вот эти оси, на которых крылья поднимаются? Они ведь к самой арке крепятся?

Костович на мгновение замер, затем вынул мундштук изо рта, поднялся и тоже подошёл к доске.

- Повторите-ка, молодой человек, - попросил он, сощурив светлые глаза.

Щусев отступил на полшага и заметно смутился.

- Я только спросил, Огнеслав Степанович, - торопливо произнёс он, и кончики его ушей заалели. - Если арка движется, то и оси крыльев вместе с нею. А когда одно место скользит, как к нему можно приладить точный замок?

Карандаш в руке Тарасова остановился над бумагой. Глеб Андреевич медленно поднял голову, посмотрел на Щусева, потом на Костовича, и по тому, как сошлись на его переносице густые брови, я поняла: в голове у него уже закрутились те же мысли, что и у нас всех.

- Пяты в устоях мы закрепили, - пробормотал он, скорее себе, чем нам. - Температурный ход отдали шарнирам и стыкам. В мороз дуга немного осядет, в жару поднимется. Настилу назначили температурные зазоры…

Он резко придвинул к себе общий лист, взял линейку и начал искать в расчётах отметки опор разводных крыльев. Веретенников молча подал ему свою тетрадь. Разумовский, почувствовав неладное, снял со стеллажа справочник и тоже подсел к столу.

- Сам механизм может двигаться вместе с мостом, - договорил Тарасов через несколько секунд и побледнел. - Но обе оси, замки и упоры должны сохранять взаимное положение. А у нас середина дуги от температуры, ветра и нагрузки каждый раз меняет форму.

- Вот оно как! - глухо выдохнул Костович и постучал черенком трубки по нарисованному шарниру. В уголках его рта залегли жёсткие складки. - А я который день сижу над клиньями и понять не могу, отчего они у меня не складываются. Уже два листа изорвал, думал, совсем голова отказывает, а, оказывается, я замок ладил к месту, которое пляшет.

- На сколько пляшет? - спросила я, нахмурившись, и крепче сжала карандаш холодеющими пальцами.

И мы начали считать: проверили температурный ход, прогиб от собственного веса, действие ветра, неравномерный нагрев двух рёбер. Цифры были не страшными: никакой щели в пол-аршина, никакого провала, куда могло бы свалиться колесо. Несколько линий здесь, полвершка там. Для огромной арки почти ничего. Но для точного механизма - слишком много.

- Рельсы переживут, - наконец произнёс Тарасов, потирая пальцами переносицу. - Скользящий стык примет продольный ход. Но оси двух крыльев должны оставаться на одной отметке, а замковые клинья обязаны каждый раз попадать в свои гнёзда. Не так, что сегодня попали, завтра почти попали, а через десять лет вовсе мимо. Каждый раз хоть в мороз, хоть в жару и при боковом ветре.

Разумовский насупился и осторожно возразил:

- А если сделать клинья подвижными? С винтовой подачей, чтобы перед запиранием подгонять?

Костович повернулся к нему всем корпусом и посмотрел так, что Савелий Викентьевич невольно втянул голову в плечи.

- Один клин подгонишь, - терпеливо начал изобретатель, но в его прищуренных глазах уже вспыхнуло раздражение. - Второй тоже. А шесть главных балок? А рельсовые замки? А упоры, которые примут на себя гружёный вагон? При каждой разводке слесарей с молотками вызывать станете? Гидравлика крылья поднимет, за неё я ручаюсь. А вот после не обещаю, что концы друг друга найдут.

Он снова ткнул трубкой в шарнир.

- И куда противовес пойдёт, когда крыло поднимется? - продолжил Огнеслав Степанович, недовольно поджав губы. - Ему колодец нужен, камера. Место сухое, тёплое, доступное для осмотра. А у нас под шарниром что? Арка, вода и судовой ход. Я всё пытался устроить машинное помещение на весу. Оно потому и не устраивается, что домов в воздухе не бывает.

- Бывают, - машинально заметил Разумовский, криво улыбнувшись. - На чертеже.

- Вот пусть там и остаются, - огрызнулся Костович, но уголок его рта дрогнул в усмешке.

Молчавший до этого Веретенников тяжело поднялся и подошёл к доске.

- Здесь с ветром западня вышла, - сообщил он, мрачно сведя брови. - Над серединой нужен жёсткий портал и связи между рёбрами. Чем шире оставим чистое отверстие для рангоута, тем слабее свяжем арку в самом высоком месте. Можно навесить ещё железа, можно поднять портал выше. Только вес поползёт вверх.

- Выходит, ради того, чтобы замки не гуляли, мы должны одеть арку в железный корсет, а корсет весит как ещё одна арка, - подытожил Тарасов. - Прекрасное решение, если у города найдётся лишних несколько миллионов.

Я стояла у стола и глядела на свой красивый мост. На единую дугу, легко перешагнувшую синюю полосу Невы. На тонкие тяжи, на прямой настил, на два крыла в середине.

Вот ведь как бывает. Смотришь на рисунок и видишь мост. А потом кто-то задаёт один простой вопрос, и вместо моста перед тобой уже набор линий, которым нет места в этой реальности.

- Есть и второе, - негромко произнёс Фомин от окна.

Я повернула к нему голову. Иван Александрович стоял, заложив руки за спину. Его обычно невозмутимое лицо выглядело виноватым.

- Говорите, - попросила я спокойно, заранее зная, что от его слов легче не станет.

Фомин подошёл к столу, положил передо мной длинный лист продольного профиля и разгладил его ладонью.

- Я сегодня утром закончил последний вариант въездов, - начал он, озабоченно нахмурив лоб. - Трижды пытался укоротить. Если оставить отметку настила такой, как на общем виде, чтобы под закрытым мостом проходил обычный невский ход, а камеры противовесов не оказались в воде и во льду, к этой высоте ещё надо подняться. - И провёл ногтем по длинной наклонной линии. - Для постоянного грузового движения, да ещё зимой, я не решился брать уклон круче одной сороковой. Выходит почти по полверсты с каждого берега. На нашей стороне эстакада уйдёт в кварталы, на охтинской придётся выкупать и сносить дома. Я пробовал одну тридцать пятую и даже одну тридцатую. Короче, конечно. Только лошади на наледи нас за это не поблагодарят, да и трамвай на спуске придётся удерживать тормозами до самого берега.

- И сколько? - спросила я, нахмурившись, глядя на сметную цифру внизу листа.

- Только въезды, без самого моста, - Фомин помедлил и тяжело выдохнул: - Вот столько, - он перевернул лист, и я, увидев число, ошеломлённо села на стоявший рядом стул.

Никто не произнёс ни слова. Ангара в углу подняла голову, обвела нас внимательным взглядом и снова улеглась, накрыв нос хвостом. Людские беды её пока не касались.

Вот теперь всё сошлось в одну картину, и картина была простая. Река слишком широка. Не для самой арки - дуга, может быть, и встала бы, если дать нам время, лучшую сталь и бездонную казну. Река оказалась слишком широка для арки, на середину которой я взгромоздила разводной мост со всем машинным хозяйством, а к настилу велела ежедневно взбираться лошадям и будущим трамваям.

Я хотела всё сразу: чистое русло, единую дугу, разводку, короткие въезды и трамвай. Но, увы, всё сразу сделать так, как я планировала, не получится.

Я перебрала в памяти знакомые мне двукрылые мосты. Везде оси опирались на отдельные жёсткие быки, а механизмы прятались в сухих камерах. Не потому, что подвесить крылья к арке было совершенно невозможно. Просто середина огромной дуги была худшим местом для тяжёлых машин и точных замков.

Я размечталась.

- Варианты. - Я посмотрела на мужчин, выпрямившись на стуле и заставив голос звучать ровно. - Прежде чем хоронить проект, переберём всё. Первый: перенести разводной пролёт к берегу, как на Николаевском. Арка останется целой.

Веретенников мрачно покачал головой:

- Судовой ход прижмётся к набережной. На течении барку в береговой пролёт вписать трудно, а во время ледохода и вовсе опасно. Лоцманы взвоют и будут правы.

- И один въезд придётся ломать ради поворотного или раскрывающегося крыла, - добавил Фомин, прищурившись на профиль. - Сделать можно. Красиво и удобно не выйдет.

- Второй: не разводить вовсе, - продолжила я, поджав губы. - Поднять и настил, и арку со связями так, чтобы рангоут проходил под мостом.

Тарасов откинулся на спинку стула и посмотрел на меня поверх очков с таким выражением, будто я предложила поставить мост на облака.

- Тогда полувёрстные въезды Ивана Александровича вытянутся ещё дальше, эстакады станут выше и дороже, а устои придётся надстраивать, - напомнил он. - И всё равно может найтись мачта, которая окажется выше. Морской город такого ограничения не примет.

- Третий, - произнесла я и потянула к себе чистый лист.

Поперёк синей ленты Невы я провела две дуги поменьше, разместив каждую из них над своим пролётом. Посередине реки поставила два быка, а между ними нарисовала короткий двукрылый разводной пролёт.

Карандаш замер в пальцах. Силуэт получился до неприятного знакомым: Большеохтинский мост. В моём времени он стоял практически на этом же самом месте. Его заложат в 1909 году, а откроют в 1911-м по проекту инженера Григория Кривошеина и военного инженера Владимира Апышкова. Тогда мост будет носить имя Императора Петра Великого: две могучие арочные фермы, башни-маяки на быках, а между ними разводные крылья. Впрочем, при заданных условиях решение напрашивалось само: два боковых пролёта и короткий разводной - в фарватере. Но повторять будущий мост до последней фермы я не собиралась. Общей останется только схема. И пропорции, и устройство арок, и механизм разводки, и трамвайное полотно я разработаю заново.

Присваивать чужую работу не хотелось. И неважно, что самого проекта Кривошеина и Апышкова пока не существовало в природе, в моей истории конкурс объявят только в 1901 году. Здесь же конкурс начался на семь лет раньше. История уже свернула с известного мне пути. Мои ли действия на это повлияли? Я не знаю…

В чертёжной молчали. Щусев смотрел на лист во все глаза. Костович наклонился так низко, что едва не коснулся бумаги кончиком носа.

Я провела прямую линию настила ниже, чем прежде.

- Разводной пролёт встанет на каменных опорах, - продолжила пояснять я, всматриваясь в только что родившуюся схему. - У каждого крыла будет собственная неподвижная ось. Хвосты крыльев с противовесами уйдут в камеры внутри быков, там же разместим цилиндры, насосы и гидравлические аккумуляторы. Значит, полотно можно опустить, а въезды укоротить. Судовой ход останется посередине, и сделаем его шире, чем принято: лоцманы нам ещё спасибо скажут.

- А боковые пролёты? - спросил Разумовский, недоверчиво сощурившись. - Две уменьшенные копии прежней арки?

- Нет, - резко ответил Тарасов и придвинул к себе мой лист. Глаза его засияли азартом. - Если поставить две распорные арки на речные быки, каждая начнёт толкать свою опору к середине. Быки выйдут размером с крепость. Распор надо замкнуть здесь.

Он провёл чёткую линию между пятами первой дуги, по нижнему поясу будущей фермы.

- Затяжкой? - уточнила я.

- Затяжкой, - подтвердил Глеб Андреевич и, смягчившись, посмотрел на меня поверх очков. - Дуга останется, но раздвигать берега уже не будет. Нижний пояс стянет её пяты и примет распор на себя. На опоры передадим главным образом вес.

В итоге от моста Леонардо остались лишь смелость, чистые линии и желание перешагнуть воду большими пролётами. Сам принцип поменялся. Сдаётся мне, именно это и называется компромиссом: когда сохраняешь не всё задуманное и уже бесконечно любимое, а только самое важное.

- Езда понизу, - проговорил Фомин, и виноватое выражение исчезло с его лица. Он взял карандаш и быстро добавил на моём наброске прямой настил по нижнему поясу арок. - Полотно можно опустить до разумной отметки. Смотрите, Александра Николаевна, подходы больше не уйдут далеко в жилые кварталы. Без полувёрстных эстакад и без сноса половины Охты.

- Здесь сделаем полную систему ветровых связей для каждого бокового пролёта, - оживился Веретенников, проведя ладонью над обеими дугами, будто уже видел их в объёме. - А над судовым ходом вообще не будет арки. Подняли крылья и небо открыто до самых звёзд, ни портал, ни раскос мачте не помешает.

Костович оттёр Щусева плечом и постучал трубкой по левому быку. На лице изобретателя проступило неприкрытое довольство.

- Вот! - воскликнул он, широко улыбнувшись. - Вот дом для моих машин! Здесь цилиндры, здесь аккумулятор, сюда насос; противовес вниз, в каменный колодец, трубы в тепле, осмотр с лестницы. Теперь всё сошлось, госпожа инженер!

- Размеры, - напомнил Тарасов, но и у него уголки губ приподнялись в несмелой улыбке. Он взял масштабную линейку и склонился над планом створа. Веретенников называл расстояния, Разумовский записывал. Через несколько минут Глеб Андреевич выпрямился, поправил очки и подвёл первый итог:

- Боковые пролёты выйдут по шестьдесят две сажени, средний разводной - двадцать пять саженей и один аршин. Каждое крыло - двенадцать саженей и два аршина от оси вращения до стыка. Не игрушка, конечно, но и не половина Невы, поднятая на дыбы.

Сто тридцать два метра и пятьдесят четыре, перевела я про себя. Створ тот же, а мост уже мой: фарватер шире, арки короче, крылья длиннее, чем решится сделать Кривошеин. Гидравлике Костовича достанется работа потяжелее, зато барки пойдут вольнее.

- Такое подымем, - задумчиво пожевав мундштук, кивнул Огнеслав Степанович. - Крылья длинные, тяжёлые, стало быть, аккумулятор побольше и цилиндров пара на каждое. Только вес мне дайте и время разводки.

Я перевела взгляд с одного лица на другое. Щусев выглядел расстроенным и счастливым одновременно. Разумовский покусывал губу, уже прикидывая, сколько листов придётся перечертить. Фомин смотрел на новый профиль с явным облегчением. Только Тарасов не сводил глаз с меня.

- Это всё моя ошибка, господа, - негромко произнесла я. - Прошу прощения за то, что столько времени гоняла вас за мостом, который невозможно построить в заявленном виде, - и отошла к окну, чтобы взять небольшую передышку. Мечта, конечно, штука живучая, но с арифметикой спорить даже ей трудно.

За стеклом по Тринадцатой линии, поскрипывая, тащился водовоз, орали чайки над Смоленкой, из булочной напротив вышла женщина с корзиной, прикрытой светлой холщовой тряпицей.

- Александра Николаевна, - раздался голос Тарасова. - А теперь извольте выслушать расчётчика.

Я удивлённо к нему повернулась. Глеб Андреевич стоял у стола, сдвинув очки на лоб. Вид у него был непривычный: сердитый и торжественный разом.

- Да что вы свой мост заранее хороните? - нахмурился он. - Проект всяко передовой! У вас всего две опоры в реке. У Николаевского моста их семь, у Литейного ажно пять. И большинство инженеров принесут проекты с пятью, шестью, а то и восемью опорами, и никого это не удивит, потому что так строили всегда. Две ваши опоры, поверьте мне, весьма смелое решение.

Тарасов, поправив очки, указал на мой набросок.

- Судовой ход посередине, и какой широкий! Боковые пролёты по шестьдесят с лишком саженей - таких на Неве ещё не видывали. Для нас всех это дерзость на самой грани безумия, но это безумие ведь вполне реально построить! - он азартно пристукнул ладонью по столу. - Я, собственно, к чему: плакать над этим чертежом будем вовсе не мы, а наши конкуренты от зависти, когда его увидят, - переведя дыхание и лукаво прищурившись, спросил: - Разрешите пересчитать?

Я посмотрела на оживившиеся лица своей команды и почувствовала, как тревога понемногу отступает. На самом деле ничего страшного не произошло, просто придётся внести в проект несколько изменений.

- Разрешаю, Глеб Андреевич.

И работа закипела с удвоенной силой.





Глава 3


Ангара ткнула меня мокрым носом в щёку, и я проснулась.

- Ара, уйди, - пробормотала я, не открывая глаз, и натянула одеяло до самого подбородка.

Щенок шумно вздохнул мне в ухо. Меня качнуло, когда он переступил через меня, потоптался на месте и улёгся рядом, придавив боком.

За шторами было светло. Даже как-то слишком.

Я распахнула глаза и резко села. Ангара съехала с одеяла и возмущённо гавкнула.

- Который час?!

Собака, разумеется, не ответила.

Часы на камине показывали половину девятого. Я уставилась на циферблат, несколько секунд соображая, что успела проспать. Совещание? Нет, вчера закончили новый эскиз и разошлись почти в полночь. Смету по мосту Лидваль тоже пока не доделал. Завод и Костович? Нет, там у него всё на мази. Стройка Морозовской лечебницы шла по графику, Звонарёв обещал сам проверить перекрытия.

До подачи проекта осталось чуть меньше месяца, и мы вполне успевали всё переделать и оформить все необходимые бумаги для участия.

А ещё на ближайшие три дня команда выгнала меня из расчётной части, поскольку после изменения схемы каждый занимался своим участком и мои советы только отвлекали людей от работы. Глеб Андреевич прямо попросил не стоять над душой и не заглядывать в тетради хотя бы до вторника.

Мне впервые за месяц некуда было бежать.

Я осторожно легла обратно. Ангара немедленно положила голову мне на живот и прикрыла глаза. За окном стучали колёса, в глубине дома хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору мимо моей комнаты.

Полежав с минуту, я поняла, что спать больше не хочу. В голове сами собой всплыли боковые пролёты. Если Тарасов уменьшит высоту арки, собственный вес снизится, зато усилия в затяжке возрастут. Надо будет проверить соединение нижнего пояса у опор. И гидравлика… Костович просил окончательно решить, за сколько минут мост обязан разводиться. Пять минут? Семь? Для Невы каждая лишняя минута остановленного движения…

Качнув головой, откинула одеяло, и тут дверь в спальню открылась. На пороге появилась Мотя с подносом. Увидев меня сидящей на краю кровати, она подозрительно прищурилась.

- Ты куда это собралась?

- Сначала умоюсь, - невинно ответила я и сунула ноги в туфли.

- А потом?

- Позавтракаю.

- А потом? - не отступала няня, поставив поднос на столик.

- Посмотрю почту.

- Уже посмотрели без тебя. Срочного вроде как ничего нет, - отрезала она и сдёрнула салфетку с чашки. - Пей, пока молоко тёплое.

Я послушно взяла чашку. Мотя осталась стоять напротив, сложив руки на груди. Вид у неё был такой, словно она перехватила опасного преступника при попытке бегства.

- После почты я могла бы ненадолго заехать в бюро, - осторожно продолжила я и отпила молока. - Просто узнать, всё ли у них хорошо.

- Плохо им от тебя, - фыркнула няня. - Вчера Глеб Андреевич сам просил, чтобы я тебя туда не пускала хотя бы пару дней.

- В бюро я могу заняться и другими делами…

- Займёшься, но не в бюро, - неожиданно улыбнулась Мотя и посмотрела на часы. - В десять придёт Пелагея Семёновна.

Чашка остановилась возле моих губ.

- Зачем?

- Платья мерить.

- Какие ещё платья? У меня их полный шкаф.

Няня подошла к гардеробу, распахнула дверцы и достала первое попавшееся платье тёмно-синего цвета и молча протянула мне.

- И что? - не поняла я.

- Надень.

- Сейчас?

- Сейчас, Сашенька.

Спорить не имело смысла. Я допила молоко, скрылась за ширмой и переоделась. Платье легко застегнулось, в талии между тканью и телом свободно проходила ладонь. Лиф топорщился возле груди, рукава морщили, а ворот оказался широковат.

Я посмотрела на себя в зеркало: за последний месяц лицо будто вытянулось, под глазами легли тени, скулы обозначились резче. На правой щеке темнела тонкая чернильная полоска - умудрилась испачкаться ещё вчера и не заметила, кожа на локте была содрана: два дня назад я налетела на угол чертёжного стола, но вспомнила об этом только сейчас, увидев синяк.

- М-да, - протянула я, повернувшись другим боком.

- Вот тебе и «полный шкаф», - сердито поджала губы Мотя и потянула ткань на спине. - Здесь два пальца убрать можно. А юбка висит, будто с чужого плеча сняла.

- Не с плеча, а с талии.

- Не умничай мне тут. Ну и как вам ваш облик, ваше сиятельство?

На «вы» она переходила, когда особенно сердилась.

- Ничего страшного, - я поправила ворот, - за неделю отъемся.

- За какую неделю? Через неделю снова забудешь, где столовая находится. Я вчера прислала тебе пироги. Сколько съела?

- Кусочек.

- Уверена?

- Возможно, даже два, - неуверенно предположила я.

- Ни одного! - припечатала Мотя. - Макар мне обо всём доложил!

- Зато архитекторы поели.

- Мне до них особо дела нет, у них жёны есть, пусть они о них и пекутся. Я же забочусь только о твоём здоровье, голубка моя.

Я сняла платье и вернулась к кровати в сорочке. Ангара тут же ухватилась за подол. Пришлось разжать ей пасть и отобрать ткань.

- Нянюшка, заказывать новый гардероб сейчас бессмысленно. Как только проект моста подадим, я начну нормально есть и всё вернётся на место.

- Пелагея Семёновна сошьёт два платья с запасом в швах. И бельё закажем, - будто не слыша меня, отчеканила Мотя.

- Бельё-то чем провинилось?

- А ты глянь, в чём ходишь, - проворчала няня, рассматривая мою сорочку. - Вон на рукаве чернила, манжета нитками пошла.

- Это рабочая сорочка, - я быстро спрятала руку за спину.

- Даже ночная? - приподняла брови женщина и поджала губы, после чего решительно подошла к туалетному столику и выдвинула ящик, где лежали перчатки. Верхняя пара когда-то была светло-серой, но после поездок на стройку приобрела неопределённый бурый оттенок. На указательном пальце правой перчатки темнело пятно от туши.

- Это что? - Мотя подняла их двумя пальцами.

- Перчатки.

- Это половая тряпка с пуговицами.

- Очень удобная половая тряпка, - не согласилась я и попыталась забрать несчастную пару.

Няня отвела руку.

- Сегодня купим новые.

- У меня есть ещё.

- Три пары. Одни порваны, вторые ты прожгла на заводе, а третьи вот.

- Там всего-то маленькая дырочка, - возмутилась я.

- Через неё палец видно.

- Естественное проветривание поможет в жару, - не выдержала я и рассмеялась.

Мотя уставилась на меня, стараясь сохранить суровое выражение, но губы всё же дрогнули.

- Бесстыжая, - буркнула она и положила испорченные перчатки на край комода. - Одевайся. Пелагея скоро придёт, а тебя ещё покормить надо.

Портниха явилась ровно в десять и привела с собой двух помощниц, нагруженных коробками, рулонами ткани и альбомами. Следующие полтора часа меня ставили на маленькую подставку, крутили во все стороны, прикладывали к лицу отрезы и втыкали булавки в будущий лиф.

Пелагея Семёновна была женщиной решительной. Моё мнение она выслушивала, однако исполнять не торопилась.

- Серое вам нельзя, Александра Николаевна, - объявила она, отложив подальше выбранную мной ткань. - Вы и без него нынче бледны. Возьмём зелёное.

- У меня есть зелёное платье.

- Оно суконное, не годится для тёплого лета. Я предлагаю пошить из шёлка, получится совсем другая вещь.

- И синее из фуляра, - распорядилась Мотя, одобрительно кивая на каждое слово портнихи. - Ещё жёлтое в цветочек можно.

- Нянюшка, мы договорились всего на два платья! - обернулась я к ней, насупившись.

- Где два, там и три, - улыбнулась Пелагея Семёновна и велела помощнице приложить к моей юбке очередной отрез.

К полудню я устала так, будто все эти часы вагоны разгружала. К этому времени мне успели заказать два прогулочных платья, один летний костюм для поездок, шляпку, бельё и четыре пары перчаток. Спас меня дядя Михаил. Он заглянул в малую гостиную, оглядел разложенные ткани и сразу понял моё положение.

- Сашенька, ты мне нужна, - торжественно сообщил он, пряча улыбку в бороде. - Дело не терпит.

- Какое? - я так стремительно шагнула с подставки, что едва не наступила на подол приколотой юбки.

- Поедем лавку смотреть.

- Она ещё не закончила, - мигом подскочила няня.

- Государственные интересы, Матрёна Ильинична, - дядя развёл руками. - Чайная торговля ждать не может.

- Можно подумать, без Сашеньки прилавок не поставят.

- Поставят. Только потом окажется, что не там.

Я бросила на дядю благодарный взгляд. Через четверть часа мы уже ехали к Сенной площади.

Помещение Оболенский снял на углу, на первом этаже доходного дома. Прежний торговец держал здесь бакалейную лавку и оставил после себя тёмные полки, длинный прилавок с потёртой столешницей и запах селёдки, въевшийся, кажется, даже в кирпичные стены.

У двери нас встретил старший приказчик Семён Архипович, корпулентный мужчина с аккуратными рыжими бакенбардами. Он поклонился дяде, затем мне и начал перечислять, что уже успели сделать: стены вымыли щёлоком, пол перестрогали, старые доски на складе заменили. Через два дня обещали привезти жестяные чайницы.

- А запах никак не убрать? - спросила я, осматриваясь.

- Со временем выветрится, ваше сиятельство, - Семён Архипович заметно смутился.

- Что-то я сомневаюсь, - дядя принюхался. - Я уже сколько дней велю искать, откуда тянет, а вы всё никак не найдёте.

Я прошла вдоль стены, заглянула под полки, затем открыла дверь в заднюю комнату. В углу стоял старый ларь, поверх него рабочие сложили доски. Здесь пахло сильнее.

- Это выносили? - спросила я, кивнув на ларь.

- Тяжёлый, - Семён Архипович переступил с ноги на ногу. - Думали после ремонта убрать.

- Вынесите сейчас же, - покачала головой я.

Приказчик позвал двоих рабочих. Ларь сдвинули, и под ним обнаружился узкий люк. Мужчины с трудом подняли крышку, и в нас мощно пахнуло сыростью и прогорклым рыбьим жиром. Дядя, зажав нос, осторожно заглянул вниз и выругался.

- Там бочка, - сообщил рабочий, посветив фонарём. - И ящик какой-то.

- Вот и причина вони, - Михаил повернулся к приказчику. - Вычистить всё до кирпича, побелить известью, люк оставить открытым на несколько дней, потом там ещё раз всё помыть.

Семён Архипович поспешно закивал и записал распоряжение в книжку.

Я вернулась в торговый зал. Свет падал из двух широких окон. Прилавок стоял вдоль дальней стены, отчего покупателю приходилось проходить через всё помещение, а продавец оказывался заперт между бочками и стеллажом.

- Его надо развернуть, - решила я, обойдя прилавок. - Поставьте одним концом к окну, другим сюда. Получится проход к складу, и приказчик сможет видеть весь зал.

- Я так сперва и хотел, - дядя прищурился, - но Семён Архипович говорит, покупатель должен пройти поглубже и разглядеть весь товар.

- В прежней лавке у нас всегда так стояло, - кивнул тот, внимательно нас слушая.

- И что продавали? - поинтересовалась я.

- Крупу, свечи, мыло, сельдь.

- За сельдью человек и в подвал спустится, если приспичит. Чай же выбирают не так. - Я подошла к окну и посмотрела, что увидит прохожий с улицы. - Здесь поставьте низкий стол. На нём три открытые чайницы с лучшими сортами, совки и весы. Не возле самой двери: сквозняк будет гонять пыль. Остальные образцы разместите на полках за приказчиком. Коробки светлые, названия крупные.

- А прилавок? - уточнил Михаил, уже примеряя новое расположение.

- Развернуть. Кассу поставить ближе к выходу, но так, чтобы до неё не дотянулись с улицы. Дорогие сорта держать за спиной у старшего приказчика, дешёвые ближе к складу. И уберите половину этих полок.

Семён Архипович посмотрел на стену с явным сожалением.

- Товару много будет.

- Давайте не захламлять пространство, - я провела пальцем по краю стеллажа. - Лучше чаще пополнять полки со склада, чем набить зал ящиками до потолка.

- А я говорил, воздуха здесь не хватает, - дядя довольно хлопнул приказчика по плечу. - Записывай.

- Пишу-пишу, ваше сиятельство, - вздохнул тот и снова раскрыл книжку.

У двери появился рабочий, державший в руках картонный рисунок будущей вывески. На зелёном фоне золотыми буквами значилось: «Чайная торговля графа М. К. Оболенского».

- Слово «граф» убрать, - попросила я, рассмотрев надпись.

Дядя удивлённо на меня обернулся:

- Это ещё почему?

- Потому что половина покупателей решит: у графа всё втридорога.

- А вторая половина подумает, что дворянин дрянью торговать не станет.

- Дешёвый сорт у тебя тоже будет.

- Дешёвый не значит дрянной, - возмутился Михаил и забрал картон у рабочего. - Тут имя отвечает за качество.

- Тогда напиши просто и ёмко: «Чаи Оболенского».

Дядя отошёл к окну, поднял рисунок и прищурился.

- «Чаи Оболенского», - повторил он, пробуя сочетание на вкус. - Нет, мне не нравится.

Мы спорили минут десять. Семён Архипович молчал и переводил взгляд с меня на Михаила, благоразумно не вмешиваясь. В итоге сошлись на «Чайной торговле М. К. Оболенского». Слово «граф» убрали, фамилию увеличили, а дядя выторговал маленький герб в углу вывески.

Перед отъездом дядя ещё раз прошёлся по залу, распорядился насчёт освещения и назначил открытие через две недели. Уже в экипаже он вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

- Чуть не забыл, вот, от Черемныха письмо пришло, - и протянул мне.

Я сразу перестала улыбаться.

- Адрес есть?

- Есть. Аркадий пишет, Коул по-прежнему в Сан-Франциско. Контора на Монтгомери-стрит. Землёй торгует, комиссионные дела ведёт, связан с пароходчиками.

Внизу письма стояли имя и адрес. Всего несколько строчек, но при виде них моё сердце забилось чуточку быстрее.

- Что дальше? - дядя внимательно наблюдал за мной из-под густых бровей.

- Напишем ему письмо.

- Сегодня?

Я задумчиво посмотрела в окно. Наш экипаж как раз огибал телегу, доверху гружённую пустыми ящиками.

- Сегодня, - решила я и сложила лист.

Дома мы заперлись в кабинете. Михаил сел в кресло возле окна, а я устроилась за столом. Первые два варианта я скомкала: из них следовало, что я готова выкупить чуть ли не половину Аляски. Третье письмо вышло лаконичнее. Не растекаясь мыслью по древу, я перечислила лишь необходимое: участки у Ситки, на побережье Кеная и возле бухты Линн, цены, документы на землю, долги по налогам, глубину у берега, лес и ближайшие поселения. Отдельно попросила указать владельцев, готовых продать большие участки целиком, не дожидаясь раздела на мелкие.

Письмо подписал Михаил.

Я заклеила конверт и написала адрес.

- Значит, ты всё же решила в это дело ввязаться? - дядя взвесил письмо на ладони и остро на меня посмотрел.

- Однозначно, - серьёзно кивнула я.

- Ну, тогда с Богом! - он перекрестился и убрал конверт во внутренний карман.

До Сан-Франциско конверт будет добираться несколько недель. Ответ придёт ближе к осени, если Коул вообще захочет связываться с русскими чудаками. Затем начнутся проверки, адвокаты, банки, бумаги и долгие торги. В лучшем случае первые сделки мы заключим через год. До начала клондайкской золотой лихорадки оставалось около трёх лет. Я знала, что случится с теми землями, но не имела ни малейшего представления, что за это время случится со мной.

- Страшно? - негромко спросил дядя, заметив, как я нахмурилась.

- Немного, - призналась я и закрыла чернильницу.

- Денег жалко?

- Вовсе нет. Меня страшит будущее, - честно ответила я.

Он помолчал, затем поднялся, подошёл ко мне и положил ладонь на моё плечо.

- Доживём, - уверенно произнёс Михаил. - А потом ещё будем радоваться твоей прозорливости.

- Обязательно будем, - я накрыла его руку своей.

Затем с визитом ко мне приехала Зина.

Замужняя жизнь была ей к лицу. Щёки порозовели, глаза счастливо сияли, движения стали размереннее. На ней было светлое летнее платье и кокетливая шляпка. Она подошла ко мне и мягко обняла, а затем оглядела меня с головы до ног и нахмурилась.

- Ты похудела.

- Сегодня все решили мне об этом сообщить, - вздохнула я и позвонила, чтобы принесли чай. - Мотя с утра уже вызвала портниху и, как сама понимаешь, знатно меня разорила.

- Правильно сделала, - Зина сняла перчатки и шляпку, села на диван. - У тебя лицо стало острое, а под глазами синева.

- Спасибо, дорогая. После таких слов я почувствовала себя значительно лучше.

Она рассмеялась, но почти сразу отвела взгляд. Пальцы начали теребить край перчатки.

Я заметила это движение и села рядом.

- Что случилось?

- Ничего, - слишком поспешно отозвалась Зина и разгладила перчатку на коленях.

Я молча пристально рассматривала её точёный профиль. Она, чувствуя мой взгляд, опустила глаза. В гостиную вошла Настя с подносом, расставила чашки, вазочку с печеньем и молочник. Мы дождались, пока за ней закроется дверь.

- Саша, ты никому не скажешь? - спросила Зина, наклонившись ко мне.

- Если это не угрожает тебе или другому человеку, не скажу, - пообещала я.

- Василию тоже?

- Тоже.

Подруга глубоко вдохнула и положила обе ладони на живот. Жест получился весьма красноречивым.

- У меня второй месяц нет этих э-эм… Матушке, точнее, обеим матушкам сказать боюсь, заставят меня в кровати лежать, - выговорила она и покраснела до корней волос. - Сначала думала, после свадьбы всё сбилось. Потом по утрам стало мутить. Вчера позвала бабку, она маменьку принимала и тётушку мою. Та посмотрела, пощупала и сказала, что наверняка ребёнок.

- Ты хочешь этого ребёнка? - осторожно уточнила я.

- Очень, - Зина быстро кивнула. - Мы с Васей хотим. Он ещё не знает, я боялась обрадовать раньше времени. А потом эта бабка спросила про мою грудь.

- Про бронхит?

- Я рассказала, что зимой мне ставили чахотку, а потом доктор сказал, что её нет. Она всё равно нахмурилась. Послушала, как я дышу, и велела молиться, потому что женщина со слабой грудью может не вынести родов.

Последние слова она произнесла шёпотом. Я взяла её холодную ладонь в свою и мягко сжала.

- Бабка не врач.

- Она приняла больше сотни детей…

- Возможно, но откуда ей знать, как беременность влияет на лёгкие?

- А если права? - Зина подняла на меня испуганные глаза. - Мне иногда до сих пор трудно дышать, особенно по утрам. И кашель бывает. Реже, чем зимой, но бывает. Саша, если я умру, Вася один останется с ребёнком. Или ребёнок тоже… - она осеклась и прижала пальцы к губам.

- Сначала надо точно выяснить, беременна ли ты, - спокойно заговорила я после короткой паузы. - Я сегодня же напишу Верещагину. Вообще, тебе надо было сразу пойти к нему на приём, чего стесняться? Уверена, он посоветует хорошего акушера.

- Снова будет мужчина? - Зина смутилась ещё сильнее и высвободила руку, чтобы поправить и без того идеально лежащую юбку.

- Если ты не хочешь, найдём женщину-врача, - успокоила я её. - Но беременность должен подтвердить настоящий специалист, с образованием и опытом. Верещагин плохого врача не посоветует.

- А маменька узнает? - встревоженно уточнила она, сцепив пальцы на коленях.

- Только если ты сама ей скажешь, - заверила я и снова накрыла её руку своей. - Ни Верещагин, ни тот, к кому он тебя направит, болтать не станут.

Зина взяла чашку, но лишь согрела о неё пальцы.

- Как думаешь, я не умру? - спросила она едва слышно, не поднимая глаз.

Я медленно выдохнула. Хотелось тотчас пообещать, что всё закончится хорошо, она родит крепкого младенца, а через неделю будет выбирать ленты для чепчика. Только права на такое обещание у меня не было.

- Я думаю, слова бабки ничего не значат, - ответила я, глядя ей в глаза. - Хронический бронхит сам по себе не означает, что женщина не перенесёт беременность. Но делать вид, будто риска вовсе нет, я тоже не стану. Тебе нужен доктор, наблюдение и нормальное питание. Никаких тугих корсетов, душных комнат и поездок в дождь.

- Ты сейчас говоришь совсем как Мотя, - слабо улыбнулась подруга.

- Не вздумай ей рассказать, не то возгордится, - улыбнулась я в ответ.

Зина всё же положила в чай сахару, и ложечка в её дрожащей руке тихо звякнула о край чашки.

- Я хотела осенью заняться домом, - проговорила она и сделала глоток. - Василий нашёл особняк на Петроградской стороне. Небольшой, с садом. Там детская будет возле нашей спальни. Я вчера выбирала обои и вдруг подумала: а если меня в этом доме не будет?

- Будешь. Просто делай всё, что скажет врач. А если врач вдруг нам не понравится, найдём другого. Деньги, связи и возможность выбрать у нас есть. Вот ими и воспользуемся.

- «У нас», - повторила Зина, и её губы задрожали.

Я обняла её. Подруга прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо и несколько минут молчала. Потом отстранилась, промокнула глаза платком и сердито осмотрела влажное пятно на моём платье.

- Я тебя испачкала.

- Переживу.

- Переживёшь точно, - слегка прищурившись, она придирчиво осмотрела мой наряд. - Твоё платье, уж прости, не выдерживает никакой критики, - и тихо рассмеялась.

- И ты туда же, - простонала я, откидываясь на спинку дивана.

- Сашка, слушай, а Пётр Ильич как долго готов тебя ждать? - вдруг спросила Зина, задумчиво покрутив обручальное кольцо.

- Чего ждать? - опешила я.

- Он смотрит на тебя так, будто в комнате больше никого нет. Мужчина влюблён до невозможности, а ты… как ты там говоришь? Морозишься? Ты каждый раз делаешь вид, что рассматриваешь потолок.

- Ты как скажешь… Я не рассматриваю потолок, - вздохнула я.

- Конечно. Иногда ещё глядишь на шторы.

Я бросила в неё диванной подушкой. Зина засмеялась, успев прикрыться руками, и тут же вернула подушку мне.

- Скажи ему прямо, сколько ещё ждать, - посерьёзнев, посоветовала подруга, - так будет проще вам обоим.

Она уехала около шести. Я проводила её до кареты, заставила пообещать не звать всяких непонятных бабок и непременно наведаться к Верещагину, после чего вернулась в дом, думая, что Зина права и с Петром надо непременно серьёзно поговорить.

К ужину прибежал Васька. Мальчонку усадили на кухне.

Он, сидя на краешке стула, ел пирог с капустой и болтал ногой. Перед ним лежал плотный конверт. Увидев меня, Вася торопливо проглотил кусок и вскочил.

- Александра Николаевна, карточки готовы! - сообщил он и вытер пальцы о штаны.

- Салфетка для кого лежит? - нахмурилась Мотя, входя следом за мной.

Васька посмотрел на белую салфетку возле тарелки, затем на собственные штаны.

- Не заметил, - признался он и быстро вытер руки уже как положено.

Я села за стол напротив него. Мотя налила мне суп и поставила тарелку передо мной.

- Сначала поешьте, потом все разговоры, - вздохнула она.

- Так я быстро расскажу, - Васька подвинул ко мне конверт. - Всего двенадцать штук. Остальные Павел Карлович ещё печатает.

Первые снимки оказались обычными. Пожилая пара на набережной, семейство с двумя детьми, офицер рядом с экипажем. На четвёртой карточке виднелись ворота дома на Миллионной и спина мужчины в светлом сюртуке. Пятая вышла смазанной. На шестой я узнала Мореля. Французский инженер стоял возле кареты, разговаривая с неизвестным.

- Этот там часто бывает? - спросила я и положила карточку отдельно.

- Дважды видел, - Васька доел пирог и потянулся за вторым куском. - Позавчера вечером был до обеда. Каждый раз надолго заходил.

Я просмотрела ещё несколько снимков. На предпоследней карточке перед воротами стоял высокий мужчина. Фотограф поймал его вполоборота. Свет падал сбоку, лицо получилось чётким. Я придвинула снимок к лампе.

Полные щёки, короткие бакенбарды, маленькие водянистые глаза. Этого человека я пять часов рассматривала во время экзамена. Виктор Иванович Хомутов.

- Когда снято? - уточнила я, не отрывая взгляда от карточки.

- Вчера без четверти семь, - Васька перестал жевать, заметив выражение моего лица. - Он приехал один в карете без герба. Пробыл с час, вошёл и вышел через другую дверь, со двора.

- Ты хорошо его снял, - похвалила я и снова посмотрела на лицо Хомутова.

- Значит, аппарат мой? - осторожно уточнил Васька, но радоваться пока не решился.

- Скоро будет твоим.

Я положила снимок возле своей тарелки и посмотрела на Мотю.

- Няня, будь добра, кликни Макара и дядю Михаила тоже.

Мотя кивнула и быстро вышла. Я же посмотрела прямо перед собой невидящим взором.

Надо же, как интересно получается…





Глава 4


Я в который раз за утро открыла футляр. На тёмно-синем бархате лежали золотые карманные часы, рядом свернулась тонкая золотая цепочка, пристёгнутая к дужке. Белый эмалевый циферблат, чёрные римские цифры, тонкая секундная стрелка в маленьком круге у шестёрки. Часы едва слышно тикали. Я вынула их, поддела ногтем заднюю крышку и прочитала выгравированные внутри слова, улыбнулась и уложила аксессуар обратно.

- Ещё раз откроешь, петлю расшатаешь, - проворчала Мотя у меня за спиной. - Подарок не тебе же, чего налюбоваться не можешь? - и хитро на меня покосилась.

- Я проверяла, не остановились ли, чтобы, если что, быстро съездить к продавцу с претензией, - пояснила я, убирая коробочку.

- Пф-ф, - Мотя ещё раз выразительно на меня посмотрела и, вручив мне кружку с травяным укрепляющим взваром, вышла из кабинета.

Я сделала глоток терпкого напитка и зацепилась взглядом за лежащую на столе карточку с Хомутовым, наполовину прикрытую газетой. Четыре дня люди Макара ходили за Виктором Ивановичем от института до дома и обратно. За это время он дважды побывал в Английском клубе, раз заехал к портному, провёл вечер у приятеля на Песках и больше ничем нас не порадовал, как и на Миллионной больше не появлялся, с Морелем открыто не встречался.

Слежку за ним я решила пока прекратить, если явится к французу снова, Васька нам непременно доложит. С этими мыслями прошла к себе и сменила рабочее платье на визитное нежно-зелёного цвета с золотой вышивкой по вороту.

На Знаменскую приехали к трём часам. Надежда Павловна сидела в экипаже напротив меня и дяди Миши, невозмутимая, как всегда, с небольшой сумочкой на коленях. Макар устроился рядом с кучером. За последние месяцы моя компаньонка перестала удивляться внезапным поездкам на завод и часовым ожиданиям возле чертёжной. Охрана, периодически возникавшая из подворотен, её тоже больше не смущала.

Глаша открыла дверь сразу после звонка. Мы вошли в прихожую. Из глубины квартиры доносились голоса и смех, звенела посуда. На столике в передней лежало всего несколько шляп, возле вешалки стояли трость и дамский зонтик. После сердечного приступа Анна Васильевна не позволяла мужу собирать многолюдные застолья, и сегодняшний праздник не стал исключением.

Илья Петрович встретил нас в гостиной. На нём красовался канареечный пиджак с тёмно-коричневыми обшлагами, подаренный мной на Новый год. Именинник выглядел бодро, хотя трость из руки не выпускал.

- Наконец-то! - обрадовался он, протягивая мне руку. - Я уже решил, что твой мост рухнул и придавил тебя прямо в чертёжной.

- Мост пока существует преимущественно на бумаге, поэтому шансов выжить у меня значительно больше, - отозвалась я и поцеловала его в морщинистую щёку. - С днём рождения, Илья Петрович!

- Спасибо, Сашенька. Михаил Константинович, и вы прибыли! - Громов крепко пожал дяде руку и тут же покосился на корзину, которую Макар внёс следом за нами. - А там, смею надеяться, не чертежи?

- Кулебяка от Матрёны Ильиничны, - улыбнулась я.

- Сразу видно, как меня уважают в твоём доме, Сашенька! - одобрительно крякнул именинник, предвкушающе потёр ладони и попросил Макара отнести корзину в столовую.

Анна Васильевна поднялась нам навстречу с дивана. За зиму и весну её лицо заметно посвежело, болезненная прозрачность кожи исчезла. Она обняла меня, поприветствовала Надежду Павловну и принялась благодарить за кулебяку, заранее обещая проследить, чтобы супруг не съел всё в одиночку.

- Душенька, в собственный день рождения человек вправе сам решать, сколько ему есть, - услышав её, возмутился Илья Петрович и потянулся к табакерке на столике.

Анна Васильевна молча накрыла табакерку ладонью и отодвинула подальше от старика.

- Вот видите, как я здесь живу, почитай на птичьих правах, - пожаловался нам Громов-старший, но звучал неубедительно.

Пётр стоял у окна. Он был в светлом летнем сюртуке, тёмные волосы гладко зачёсаны назад. Дождавшись, когда отец отойдёт в сторонку, подошёл ко мне и поклонился.

- Рад вас видеть, Александра Николаевна, - проговорил он, легко коснувшись губами моей перчатки.

- И я вас, Пётр Ильич, - улыбнулась в ответ и невольно сжала его руку сильнее.

Чёрные глаза Громова-младшего смотрели на меня испытующе, будто пытаясь заглянуть в самую душу. Тут же вспомнились слова Зины. Если сегодня выдастся удобный случай, я просто обязана прямо поговорить с Петей, чтобы расставить все точки на i.

Михаил передал имениннику небольшой ларец с несколькими сортами иркутского чая. Илья Петрович осмотрел каждую баночку, понюхал, одобрил байховый, предвкушающе зажмурился.

- Теперь мой черёд, - объявила я и протянула Илье Петровичу футляр, он осторожно его взял и, сняв бумагу, открыл крышку. Изумлённо замер, глаза его округлились.

- Ох ты ж! - пробормотал он и бережно вынул часы из футляра. Они легли на раскрытую ладонь, золото ярко блеснуло в полосе солнечного света. Старик полюбовался циферблатом, поднёс часы к уху и улыбнулся, услышав тиканье. - Сашенька, да ведь они поди целое состояние стоят! - покачал он головой и укоризненно на меня посмотрел. - Балуешь старика.

- И ничего я не балую, - отозвалась я и, придвинувшись ближе, добавила с волнением: - Откройте заднюю крышку.

Илья Петрович вынул из кармана очки, надел их, поддел ногтем крышку и повернул часы к свету. Я видела, как его взгляд медленно движется по строчкам. Большой палец несколько раз прошёлся по выгравированным буквам, задержался на словах «От Саши».

- Человеку, на которого всегда можно положиться, - негромко прочитал он вслух и поднял на меня повлажневшие глаза. - Когда тебя упекли в лечебницу Штейна, я пил на Болотной и ждал смерти, - с трудом проговорил Илья Петрович, но взгляда не отвёл. - Николай доверял мне, часть бумаг своих оставил. А я даже не пришёл проверить, как ты там, жива ли. В тот момент я оплакивал младшего сына, и всё остальное меня не волновало… Хорош же человек, на которого можно положиться…

- Зато когда я до вас добралась, вы единственный, кто безоговорочно поверил мне, - возразила я, сильнее сжав его руку. - Я явилась в мужской одежде, с поддельным паспортом и рассказом, от которого любой здравомыслящий поверенный вызвал бы городового. Вы нашли в себе силы протрезветь, выслушать меня и написать нужные письма. А затем представляли мои интересы в суде. Да ещё как! - Вспомнив, как он выступал в зале суда, я восхищённо улыбнулась: - Вы были великолепны!

- А в конце подвёл тебя, чуть ли не замертво свалившись посреди заседания… - хрипло выдохнул старик, стараясь незаметно вытереть слёзы.

- Это всё в прошлом, главное, что благодаря вам, Илья Петрович, я вернула себе имя и свободу.

Он осторожно положил раскрытые часы на столик, снял очки и принялся тщательно протирать их платком, хотя стёкла были чистыми. Нижняя губа у старика дрожала, Анна Васильевна отвернулась к окну. Пётр замер возле кресла отца и стиснул пальцы на спинке.

- Я ведь тогда на Болотной решил, что всё для меня закончилось, - Илья Петрович снова посмотрел на гравировку. - Алёши нет, Петя меня видеть не желает, Анна Васильевна давно вычеркнула из своей жизни. Николая я не уберёг… Но потом в мою такую убогую жизнь ворвалась Саша Оболенская и перевернула всё с ног на голову. Я не знал, как реагировать, особенно после того ледяного душа, - усмехнулся он вдруг. - Так опешил, так удивился, что решил тебе поверить и помочь, лишь бы отстала.

- Воды было-то всего полкружки, - фыркнула я, глаза защипало.

- Полкружки, ври больше! Целое ведро! - возразил он и наконец рассмеялся. - И вот куда наше дело меня завело, ты вернула себе свободу, а я Анечку и Петю. Это я тебя благодарить должен, что тогда не спасовала, растормошила, вернула мне жажду к жизни. И вот мой очередной день рождения, и ты даришь мне часы. Стало быть, считаешь, они мне ещё пригодятся.

- Обязательно пригодятся, - твёрдо заверила я и смахнула выступившую слезу. - Только берегите себя, вы нам очень нужны.

- Постараюсь, Сашенька, - Илья Петрович накрыл мою руку своей. - Спасибо тебе. Вообще за всё…

В столовую перешли вскоре после трёх. Илью Петровича посадили во главе стола, Анна Васильевна устроилась справа от него, а меня усадили рядом с Петром. Кроме нас были ещё приглашённые: давний товарищ именинника по университету Павел Семёнович Кудрявцев и супруги Лавровы - Виктор Сергеевич и его жена, Елизавета Андреевна. Лавров служил присяжным поверенным и знал Громовых едва ли не всю жизнь. Его супруга была маленькой подвижной дамой с внимательными глазами: стоило мужу увлечься очередной судебной историей, как она касалась двумя пальцами его рукава, и тот безропотно закруглялся. Павел Семёнович, отставной член окружного суда, был худ, сед и единственный из присутствующих позволял себе называть хозяина Илюшей, не опасаясь получить тростью. Надежда Павловна оказалась напротив меня и сразу нашла общий язык с Анной Васильевной: выяснилось, что обе они знакомы с некой Варварой Платоновной из Москвы, о которой у каждой накопилось немало новостей.

Обед вышел вкусным и оживлённым. Глаша подала холодную осетрину, затем телятину с молодым картофелем. Мотина кулебяка появилась последней и сорвала больше похвал, чем всё остальное вместе взятое. Именинник получил самый большой кусок, съел его с величайшим удовольствием и попытался незаметно придвинуть к себе блюдо с остатками.

Анна Васильевна отвела тарелку с кулебякой в сторону, прежде чем он успел дотянуться.

- Я сегодня родился, душенька, - тоскливо напомнил Илья Петрович.

- Один раз, много лет назад, - мягко сказала она. - Тебе на сегодня вполне достаточно.

Дядя Михаил расхохотался, видя погрустневшее лицо именинника. Впрочем, Громов-старший дулся недолго, ведь настало время десерта. За сладким разговор всё-таки свернул к делам. Михаил рассказал о первой чайной лавке и о споре со мной из-за вывески. Илья Петрович немедленно поддержал маленький герб в углу, поскольку, по его мнению, дворянское имя обязано приносить хоть какую-то пользу.

Когда подали шампанское, Пётр встал.

- Я не стану желать отцу спокойной жизни, - произнёс он наконец, посмотрев на Илью Петровича. - Он всё равно найдёт дело, в котором требуется спорить, рисковать здоровьем и доводить противную сторону до дрожи. Пожелаю другого: пусть таких дней рождения будет ещё много, и пусть каждый следующий день рождения мы снова встретим за одним столом.

Илья Петрович сжал губы и несколько раз моргнул.

- Спасибо, сын, - отозвался он глухо и поднял бокал навстречу Петру.

Они выпили, не отводя друг от друга глаз. Пётр сел. Илья Петрович ещё несколько секунд смотрел на сына, перевёл взор на меня, затем спрятал улыбку в усы и с нежностью погладил новую часовую цепочку.

После обеда мужчины перешли в кабинет. Михаил обнаружил там шахматы и вызвал именинника на бой. Анна Васильевна попыталась возразить, что супругу пора отдохнуть, но Илья Петрович поклялся не волноваться и не ругаться. Последнее обещание вызвало сомнения у всех присутствующих.

Я посидела с женщинами в гостиной ещё около получаса, и ближе к шести начала собираться. Надежда Павловна уже надевала перчатки, а Глаша принесла мою накидку, когда из кабинета показался Илья Петрович.

- Не убегай, Сашенька. Есть к тебе разговор, - остановил он меня и указал тростью на дальнее окно гостиной.

Я передала накидку Глаше и подошла к старику.

- Что-то случилось? - спросила настороженно, заметив, каким серьёзным стало его лицо.

- Напротив, одну твою просьбу я наконец выполнил, - Илья Петрович понизил голос. - Человека нужного да ещё свободного от обязательств найти оказалось непросто. Пришлось ждать почти полгода, как сама видишь. Но теперь Степан Герасимович Руднев окончательно вышел в отставку и готов поступить к тебе на службу.

За последние полгода я успела обратиться к Громову с таким количеством просьб, что не сразу поняла, о какой именно идёт речь.

- Напомните, пожалуйста, для какого из моих бесчисленных предприятий он понадобился? - попросила я, виновато улыбнувшись.

- Вот ведь деловая какая стала, собственные просьбы забывать начала, - по-доброму проворчал старик. - Ты просила найти человека, который возьмёт под начало всю твою охрану. Не просто крепкого молодца у двери поставить, а людей проверить, наблюдение наладить, заводы уберечь и вовремя понять, откуда беды ждать.

Я вспомнила тот разговор, состоявшийся после нападения на Ольгу. Тогда просьба была высказана между делом, и я решила, что Илья Петрович о ней давно забыл.

- И этот Руднев действительно всё это умеет? - жадно уточнила я, подавшись к нему.

- Двадцать четыре года прослужил в Петербургской сыскной полиции, - Громов загнул палец. - Начинал полицейским надзирателем, после стал чиновником для поручений. Знает уголовный мир, умеет вести наружное наблюдение, искать пропавших людей и может заставить молчать кого угодно. Главное же, способен управляться с такими головорезами, каких ты возле себя собрала.

- У меня приличные люди, - возразила я.

- Разумеется. Один приличнее другого, - весело фыркнул Илья Петрович и покосился на дверь. - Макар Еникеев и Антон Орлов когда-то служили под началом Степана Герасимовича.

Вот теперь предложение выглядело по-настоящему заманчиво. Моя стихийно разросшаяся служба безопасности до сих пор держалась на Макаре и Антоне. Пока враг был один, система ещё справлялась. Теперь у меня имелись заводы, несколько бюро, мастерская, чайная торговля дяди и планы, о которых посторонним лучше было вовсе не знать.

- Он надёжен? - прищурилась я.

- Ещё как, даже не сомневайся, - отрезал Громов и сильнее опёрся на трость. - Но предупреждаю сразу: Степан Герасимович не станет кланяться и соглашаться с каждой твоей затеей. Если сочтёт приказ глупым, так и скажет. И выполнять его не станет.

- Значит, сработаемся, - заключила я.

- Не торопись радоваться, - многозначительно усмехнулся старик.

Я пожала плечами, мол, посмотрим, и спросила:

- Когда я могу с ним встретиться?

- Завтра в одиннадцать он придёт к тебе домой.

- Благодарю вас, Илья Петрович, - кивнула я, заботливо взяв его под руку.

- Через месяц поблагодаришь, если вы с Рудневым друг друга не поубиваете, - проворчал он, позволив отвести себя к креслу. - А теперь ступай. Петя вон едва не прожёг мне спину взглядом.

Я обернулась. Пётр действительно ждал возле двери с моей накидкой в руках.

- Михаил Константинович может остаться, а я провожу вас домой, - предложил Громов-младший, внимательно посмотрев на меня. - Разумеется, вместе с Надеждой Павловной.

- Поезжай, Сашенька, - разрешил дядя, выйдя к нам из кабинета. - Я всё-таки должен обыграть именинника хотя бы раз, а потом отправлюсь домой.

- Мечтайте, Михаил Константинович, это полезно для здоровья, - фыркнул Илья Петрович. - Петя, доставь Александру Николаевну в целости. И не торопись обратно, - хитро прищурившись, добавил он, - мы и без тебя сладим.

В экипаже Надежда Павловна села напротив нас и всю дорогу глядела в окно. Пётр молчал. Я дважды попыталась начать разговор, но, получив странно-короткие ответы, в итоге оставила попытки.

Вскоре карета остановилась у нашего подъезда. Было около семи, но июльский вечер и не думал темнеть. После дневной жары посвежело, от Невы тянуло приятной прохладой, ветер шевелил листья на липах. Макар спрыгнул с козел и открыл дверцу.

- Александра Николаевна, вы не устали? - Пётр помог мне выйти.

- Самую малость, - призналась я, посмотрев в его серьёзное лицо.

- Тогда, может быть, пройдёмся? Хотя бы четверть часа, - предложил он, выпуская мои пальцы.

Я перевела взгляд на Надежду Павловну. Она стояла рядом со мной и спокойно ждала моего решения. Макар закрыл дверцу, отошёл к калитке и остановился там.

- Пройдёмся, - согласилась я и положила ладонь на предложенный сгиб локтя.

Надежда Павловна пристроилась позади нас, в итоге отстав на пару-тройку метров. На набережной было людно. Проехала пролётка, возле парапета спорили двое гимназистов, мороженщик звонил в колокольчик, подзывая гуляющих. По воде медленно двигалась гружённая дровами баржа.

- Отец сегодня необычайно счастлив, - заговорил Пётр через пару минут. - Давно не видел его таким.

- День рождения обязывает, - улыбнулась я. - К тому же рядом вся семья.

- И всё благодаря вам, - Пётр накрыл мою руку своей, остановился и пристально посмотрел мне в глаза.

- Вы сами решили приехать к отцу, Петя, я всего лишь написала письмо, - негромко возразила я.

- Вы всегда говорите «всего лишь», когда речь идёт о сделанном вами, - покачал он головой. - Не умаляйте своей заслуги.

Мы дошли до спуска к воде, обогнули женщину с двумя детьми и встали у парапета. Надежда Павловна тоже остановилась, сразу отвернулась к реке и принялась рассматривать проходивший пароходик.

- Вы хотели поговорить со мной, - напомнила я, поворачиваясь к Петру.

Он снял шляпу и провёл ладонью по волосам. Это движение выдало его полную растерянность, такую нехарактерную для всегда собранного Громова-младшего.

- Весной я спросил, есть ли в ваших планах место для семьи, - начал он, хмурясь. - Вы ответили, что сперва должны сдать экзамен, затем закончить проект моста.

- Я помню, - подтвердила я.

- Экзамен вы сдали. До подачи проекта осталось меньше месяца, а сам мост, если всё сложится, будут строить годы, - Пётр провёл большим пальцем по полям шляпы. - Потом появится новый заказ, другая машина или очередной человек, которого потребуется немедленно спасти. Ждать окончания всех ваших дел бессмысленно, Александра.

- Вы считаете, я придумываю отговорки? - спросила я, убрав руку с его локтя.

- Нет, - Пётр повернулся ко мне всем корпусом. - Ваши дела настоящие… Стоящие. Именно поэтому они никогда не закончатся. Я не прошу бросить бюро, отказаться от моста или сидеть дома в ожидании моего прихода. Такая жена мне и самому не нужна.

- Какая же нужна? - выдохнула я.

- Мне нужны вы и никто больше.

Наши взгляды встретились, у меня сбилось дыхание. Пётр не улыбался и не отводил глаз. Звуки, которыми полнилась набережная, отошли куда-то далеко-далеко. Осталась лишь я и этот замечательный мужчина.

- Я не требую назначить свадьбу завтра, - Пётр перехватил шляпу другой рукой и понизил голос. - Скажите только, есть ли мне место рядом с вами? Саша… вы хотите стать моей женой?

От его слов сердце на секунду сладко замерло, и затем забилось быстрее.

Я любила этого сдержанного мужчину, рядом с ним мне было спокойно. Он не пытался загнать меня в гостиную, не смеялся над моей работой, не требовал стать удобнее. Видел во мне равную и принимал вместе с бюро, заводом, мостом и всеми проблемами, которые я таскала за собой.

Только Пётр не знал, что я вовсе не Саша Оболенская, я Елена Соболева. Женщина старше него, дважды бывавшая замужем, вырастившая сыновей и умершая где-то на подземной парковке от рук какого-то бандита в другом веке и даже мире. Можно было обмануть свет, суд и газетчиков, но Петру мне придётся лгать каждый день… За завтраком, в спальне, в каждом разговоре о детстве и будущем. С ним такая ложь казалась особенно подлой.

Я с трудом прервала зрительный контакт и отвела взгляд к воде. На ряби ломалось отражение противоположных домов.

- Пётр… Петя… - с трудом заговорила я, - ответьте сначала на один вопрос. Представьте такую ситуацию: если вдруг жизнь вынудит меня покинуть Родину, вы будете готовы уехать вместе со мной?

Его брови удивлённо приподнялись.

- Уехать из России? - переспросил он.

- Да.

- Куда? - Пётр отступил на полшага, словно хотел рассмотреть меня целиком.

- Не знаю. В Европу, Америку. Куда получится, - ответила я.

- Вы собрались уехать? - Пётр ошеломлённо подался ко мне, цепко вглядываясь в лицо. - Это как-то связано с французами? Они вам угрожают?

- Нет. Сейчас я никуда не собираюсь, - поспешила заверить его я. - Но хочу знать, сможете ли вы сделать такой выбор, если оставаться здесь станет опасно.

- Для вас?

- Пусть только для меня, - кивнула я.

Пётр нахмурился, затем повернулся к Фонтанке, положил ладони на тёплый гранит парапета и опустил голову, глубоко задумавшись. Я терпеливо ждала его ответа.

До смерти Александра Третьего осталось меньше четырёх месяцев. Двадцатого октября по здешнему календарю император умрёт в Ливадии, и на престол взойдёт его старший сын, двадцатишестилетний Николай Александрович, названный в учебниках последним русским императором.

Каким он окажется, я знала только по книгам, а книги писали люди пристрастные, кто с любовью, кто с ненавистью. Но одно бесспорно - он решится на перемены слишком поздно. Уступит, когда уступать будет поздно, и упрётся там, где уступить ничего не стоило.

Дальше по моей памяти шли война с Японией, Девятое января у Зимнего, Цусима и всё, что покатилось следом. Только память эта про другой мир. Каждый мой поступок понемногу менял здешнюю историю, и опираться на известные мне даты со стопроцентной уверенностью я уже не могла. Смерть государя, положим, стройку моста не отменит, а вот дальше всё вилами по воде писано…

- Мне будет тяжело, - наконец произнёс Пётр, не поворачивая головы. - Тут мои родители, служба, люди, за чьи дела я отвечаю. Здесь похоронены жена и сын. Я не смогу однажды утром сесть на пароход и сделать вид, что за кормой ничего не осталось.

Я сжала ладони так, что ногти больно впились в кожу. Иного ответа от Петра я и не ждала.

- Понимаю, - отозвалась я и отвернулась.

- Я не закончил, Саша, - остановил он меня и шагнул ближе. - Если тебе действительно будет грозить опасность и другого выхода не останется, я уеду. Сначала позабочусь о родителях, передам дела и поеду с тобой, куда бы ни пришлось. Хоть на край света.

- Даже если я не смогу толком объяснить причину? - спросила я, вскинув голову.

- Нет, - жёстко отрезал Пётр и взял меня за руку. - Я должен буду знать причину. Муж имеет право понимать, от чего увозит жену и как её защитить, но я тебе поверю, даже если доказательств не окажется… Таков мой ответ, теперь дай свой.

- Я хочу, чтобы ты был рядом, - призналась я и подняла на него глаза.

- В качестве поверенного? - разочарованно выдохнул Пётр.

- Нет, - я отрицательно качнула головой.

- В качестве друга семьи? - продолжил он, не отпуская моих рук.

- Петя… - я беспомощно оглянулась на реку.

- Саша, не трепли душу, мне не двадцать лет, чтобы угадывать смысл каждого твоего взгляда. Я люблю тебя и хочу сделать тебя своей женой.

Я смотрела на наши соединённые руки. Его пальцы были тёплыми и сильными…

Как там говорила героиня одного популярного фильма? Сердце женщины - океан, полный тайн? Что ж пусть моя тайна пока останется при мне. Я не могла посвятить его в своё прошлое, всё во мне сопротивлялось этому шагу, но вполне могла доверить будущее.

И я решилась.

- Петя, мой ответ да. Я стану твоей женой.





Глава 5


Пакет из Института инженеров путей сообщения привезли за завтраком. Вообще, все важные новости я практически всегда получала именно утром. Дядя Михаил сидел напротив, листал «Новое время» и время от времени прихлёбывал чай, который давно остыл, но он этого, похоже, не замечал.

Посыльный дожидался меня в передней, поэтому я оставила недоеденную кашу и прошла к нему сама. На плотном конверте красовались институтская печать и моё имя. Я расписалась в книжке и вернулась в столовую.

- Из института? - спросил Михаил, отложив газету и подняв очки на лоб.

- Оттуда, - подтвердила я, усаживаясь на прежнее место.

Дядя вернул очки на нос и замер в ожидании. Я осторожно разрезала конверт ножом.

Совет Института инженеров путей сообщения Императора Александра Первого просил графиню Александру Николаевну Оболенскую прибыть в четверг к часу дня для получения диплома на звание инженера путей сообщения.

Я перечитала приглашение дважды и остановилась на одном слове. Диплома. Не представления министру, не выписки из протокола, не очередной справки, удостоверяющей существование другой справки. Настоящего диплома.

- Ну? - Дядя не выдержал и жадно подался ко мне через стол.

- Готов, - я передала ему приглашение. - В четверг велено явиться и получить.

- Слава богу! - Михаил с облегчением хлопнул ладонью по газете и забрал у меня бумагу, чтобы прочитать самому. - Почти три месяца возили то один листочек, то другой, то кабинет не тот, явитесь снова и перенесите в другой кабинет, распишитесь. Тьфу на них, помотали нам нервы, ироды.

В столовую вошла Мотя с подносом в руках, увидев наши улыбающиеся лица, вопрошающе на меня посмотрела.

- В четверг заберу свой диплом, - ответила я на её невысказанный вопрос.

- Дали?! Неужели?! Ну слава богу! - просияла Мотя и, поспешно поставив поднос на стол, перекрестилась.

- Дали, Матрёна Ильинична, - подтвердил дядя, снимая очки. - За одним столом с настоящим инженером завтракаем.

- Давно уж инженер, Михаил Константинович, но только сейчас и государство соизволило это признать, - няня продолжала улыбаться, но тут же, прочистив горло, добавила: - В голубом фуляровом поедете, Сашенька.

- Я диплом получать еду, а не на смотрины, - возразила я, возвращаясь к каше.

- И что же, у господ профессоров глаз нет? - упёрла кулачки в бока Мотя. - Платье только вчера доставили, вот и обновите по достойному случаю.

- Матрёна Ильинична права, - Михаил невозмутимо намазал масло на ломтик хлеба. - Такой диплом раз в жизни вручают, посему лучше нарядиться.

- Прекрасно, вы уже объединились против меня, - проворчала я, переводя хмурый взгляд с няни на дядю, но не сдержала хитрой улыбки: - Я ведь первый инженер империи женского пола, так?

Собеседники кивнули, с подозрением на меня уставившись.

- Значит, могу задать моду и носить брюки, не так ли? Шокировать общество, так по полной!

Мотя так и ахнула, прижав ладонь к груди.

- В брюках?! Срамота-то какая! Чтоб благородная барышня, да в мужицкие портки влезла?! - возмутилась она, широко раскрыв глаза и прижимая ладони к щекам. - Да про твой диплом никто и не вспомнит, вся столица одни штаны обсуждать станет! Ещё в газетах напечатают, карикатуру нарисуют…

Дядя Михаил поспешно опустил голову, однако дрогнувшие уголки губ выдали его.

- Вам смешно, Михаил Константинович?! - няня тут же переключилась на него. - Если у Сашеньки такие мысли в голове бродят, что дальше-то будет, охо-хо… - поджала губы она.

- Я всеми силами стараюсь сохранить серьёзность, Матрёна Ильинична, - заверил Михаил, прикрыв рот салфеткой. - Однако появление первой женщины-инженера следует отметить чем-нибудь запоминающимся. Брюки с этой задачей справятся превосходно.

- Вот ещё! - Мотя махнула рукой. - Один другого стоит! В голубом платье поедешь, Сашенька, в шляпке и перчатках. Никаких брюк, нет в них необходимости, забудь!

- Сдаюсь-сдаюсь! Это была всего лишь шутка, Мотя. - рассмеялась я.

- Ох и доведёшь ты меня своими идеями… - продолжая хмуриться, сердито буркнула няня и решительно взялась за поднос, так и не выложив на стол стоявшие на нём вазочки с вареньем и мёдом.

Михаил тоже рассмеялся, глядя вслед обиженной Матрёне Ильиничне.

- Предлагаю в четверг после института пригласить гостей домой на праздничный обед, - отсмеявшись, повернулся ко мне дядя. - Громовых, Ратманова со Звонарёвым, Машеньку и Зину с Василием. Откроем шампанское.

- Я не против, - кивнула я, потянувшись за румяной булочкой.

В четверг дядя Михаил и Пётр поехали со мной. В приглашении имени Оболенского не упоминалось, однако дядя объявил это канцелярским упущением и заверил, что хотя бы до дверей меня проводить обязан. Пётр же просто приехал к назначенному часу и занял место в экипаже напротив нас.

Голубое платье оказалось удобным, лёгким и, к немалому удовольствию Моти, прекрасно на мне сидело. Всю дорогу я, сколько себя ни одёргивала, всё равно теребила перчатку, едва не оторвав пуговицу.

- Ты волнуешься сильнее, чем перед экзаменом, - заметил Пётр.

- Да, понимаю, что это глупо, но ничего не могу с собой поделать, отчего-то переживаю, хотя вроде всё должно пройти спокойно, - призналась я.

- Бумаги уже оформлены, Саша, - дядя ободряюще мне улыбнулся. - Иначе тебя не позвали бы.

В институте нас встретил секретарь Совета. Михаила и Петра попросили подождать в директорской приёмной, а меня проводили дальше.

За длинным столом собрались все, кто принимал у меня экзамен. Герсеванов занимал председательское место. Рядом устроился Ратманов; поодаль сидели Белелюбский, Хомутов и другие профессора. Для Станислава Валериановича Кербедза поставили удобное кресло возле окна.

Ни музыки, ни цветов здесь не предполагалось. Несколько человек пришли в ведомственных мундирах, секретарь приготовил бумаги, возле его локтя лежала раскрытая книга. Я остановилась перед столом. Герсеванов поприветствовал меня поклоном и указал секретарю на лежавший сверху лист. Тот поднялся и огласил предписание министра путей сообщения, поступившее на имя директора Института:

- «Вследствие заключения Совета Института, удостоверившего выдержание графиней Александрой Николаевной Оболенской полного испытания по установленной программе, высочайше повелено присвоить ей звание инженера путей сообщения и выдать диплом установленного образца».

В груди у меня сладко сжалось - вот он такой долгожданный, можно сказать, выстраданный момент!

Секретарь перевернул страницу и продолжил:

- «Разрешение сие дано графине Оболенской в виде изъятия из действующих правил и не влечёт изменения порядка приёма и прохождения курса в Институте».

Вот и обязательная оговорка. Одну женщину пропустили, для остальных правила оставили прежними. Открывать женский факультет не станут.

- Александра Николаевна, последнее положение относится исключительно к вашему допущению на испытание, - Герсеванов положил ладонь на большую папку перед собой. - Сам диплом составлен по установленной форме. Вы получаете все права инженера путей сообщения, включая право составления проектов и производства всякого рода строительных работ.

- Благодарю, Михаил Николаевич, - отозвалась я и коротко поклонилась.

Герсеванов раскрыл папку и взял диплом в руки.

- Поздравляю вас, Александра Николаевна.

Я приняла лист, стараясь не помять. В носу предательски защекотало и пришлось сосредоточиться на сургучной печати. Расплакаться перед Хомутовым я себе не позволю.

- Спасибо, - справившись с голосом, произнесла я. - Для меня это очень много значит.

- Полагаю, не только для вас, - Герсеванов кивнул и занял своё место.

Первым ко мне подошёл Ратманов.

- Ну что, коллега, теперь под каждым проектом будете расписываться сами, - Андрей Львович протянул мне руку для пожатия.

- И отвечать тоже будете сами, - к нам шагнул Кербедз, трость звонко стукнула по натёртому полу. - Ошибётесь и понесёте заслуженное наказание.

- Не дадите мне спокойно порадоваться хотя бы пять минут? - шутливо возмутилась я, поворачиваясь к нему.

- Никаких пять минут, Александра Николаевна, - Станислав Валерианович огладил свою седую бородку. - Пора работать. У вас впереди очень много работы. Не подведите.

Секретарь придвинул ко мне раскрытую книгу выдачи дипломов и указал строку. В графе «основание» значилось Высочайшее повеление, рядом стояли номер и сегодняшняя дата. Я обмакнула перо в чернильницу и расписалась. Секретарь посыпал запись песком, стряхнул его в лоток и закрыл книгу.

В приёмной меня ждали дядя Миша и Пётр, в руках которого я заметила небольшой букет. Чайные розы цвета слоновой кости, розовые по краям, перемежались с душистой резедой и ажурной зеленью адиантума. Стебли были перевязаны белой шёлковой лентой. И когда только успел?

Я молча раскрыла перед ними папку.

- Дали со всеми правами? - Михаил быстро надел очки и приблизил лист к лицу.

- Со всеми, - подтвердила я. - Могу составлять проекты, руководить строительством и подписывать чертежи.

Дядя бережно вернул диплом в папку и обнял меня.

- Поздравляю, Сашенька. Я так тобой горжусь! Вот бы этот момент увидели твои родители… - голос Оболенского сел, в глазах блеснула влага, но он быстро взял себя в руки и посторонился, давая дорогу Громову.

Я приняла цветы и Петя взял мою свободную руку, чтобы коснуться губами моих пальцев.

- Поздравляю! - прошептал он, не выпуская моей ладони и глядя мне в глаза, мурашки против воли побежали вдоль позвоночника. Я и без того с трудом держала себя в узде, но чем ближе был этот мужчина, тем сильнее я хотела большего…

К трём часам в нашем доме собрались гости: Громовы, Ратманов со Звонарёвым, Маша и молодая чета Долгоруковых. Кербедз отказался, сославшись на неважное самочувствие.

На стол подали холодную ботвинью, стерлядь и телятину, а в завершение Прасковья вынесла клубничное мороженое. Михаил поднял бокал за инженера Александру Оболенскую, Илья Петрович потребовал выпить ещё и за государя, сумевшего разглядеть умную женщину и дать ей дорогу, Андрей Львович провозгласил, что теперь ждёт от меня мост, достойный нового звания. Пётр сидел рядом и время от времени касался моей руки под столом. Он терпеливо ждал, когда я выберу дату нашего бракосочетания, после чего мы объявим об этом событии всему свету.

Я склонялась к восемнадцатому сентября. К этому времени Успенский пост закончится, мостовой проект будет подан, и у меня останется около трёх недель, чтобы прийти в себя после августовской гонки.

- Восемнадцатое сентября, - шепнула я ему.

Пётр вскинул голову, глаза его засияли.

- Так скоро? - он крепче сжал мои пальцы, будто боялся, что я передумаю.

- Хочешь позже? - я лукаво улыбнулась.

- Нет! - Пётр поспешно качнул головой. - Да я готов хоть завтра.

Но торопилась я не только из-за моста. Если всё произойдёт так, как я помнила, Александр Третий умрёт двадцатого октября. После смерти государя наше венчание пришлось бы отложить из-за траура. Конечно, я могла перенести всё на следующий год, но заставлять Петра ждать так долго было бы нечестно.

Когда Прасковья унесла последние креманки, Пётр вопросительно приподнял брови. Я кивнула. Он поднялся, отодвинул мой стул и подал мне руку. Я встала рядом с ним, и гости один за другим умолкли.

- Михаил Константинович, отец, господа, - Пётр бережно держал мою ладонь в своей. - Александра Николаевна оказала мне честь и согласилась стать моей женой. Мы назначили венчание на восемнадцатое сентября и просим благословения наших родных.

Дядя моргнул удивлённо, затем широко заулыбался и первым поднялся из-за стола. Осенил нас крестным знамением, обнял меня и крепко пожал Петру руку.

- Благослови вас Бог, дети, - произнёс Михаил и повернулся к гостям. - Господа, имею честь объявить о помолвке моей племянницы, графини Александры Николаевны Оболенской, с Петром Ильичом Громовым! Венчание состоится восемнадцатого сентября.

Пётр вынул из внутреннего кармана узкий сафьяновый футляр. Внутри лежало золотое кольцо с бриллиантом. Он надел кольцо на безымянный палец моей правой руки и поцеловал мне пальцы.

Тут уже Илья Петрович приблизился к нам, обнял сына, затем меня и перекрестил нас обоих.

- Берегите друг друга, дети, - его подвёл голос, и он взял паузу, чтобы совладать с эмоциями, никто его не торопил. - Всё остальное наживёте, - растроганно смахнув слезу с морщинистой щеки, договорил он и ещё раз нас обнял.

Затем меня обняла Анна Васильевна и шепнула на ухо:

- Теперь у меня будет дочь. И какая дочь! Господи, как же я счастлива.

- Спасибо… - только и сумела вымолвить я, слова застряли где-то на полпути, и я просто прижалась щекой к её щеке.

Гости поднялись из-за стола и окружили нас. Петру пожимали руку, меня целовали, Прасковья вновь разливала шампанское, теперь уже за жениха и невесту.

Гости разъехались лишь поздним вечером.

Через два дня после помолвки я пригласила Петра в бюро и протянула лист, озаглавленный: «Брачный договор». Ниже были перечислены завод, мастерские, дома, патенты и банковские счета. Пётр прочёл всё до конца, взял карандаш и зачеркнул заголовок. Над ним он написал: «Имущественное соглашение».

- Так будет точнее, - пояснил он, возвращая лист. - По закону брак не создаёт общего владения. Завод, бюро и недвижимость останутся твоими, а по долгам каждый из нас будет отвечать лишь собственным имуществом.

- Значит, соглашение не нужно? - уточнила я, удерживая бумагу перед собой.

- Пусть будет, ты ведь хочешь заранее определить порядок управления, расходы на общий дом и наши обязательства друг перед другом, не так ли? Я не против, - Пётр постучал карандашом возле второго пункта. - Однако составлять документ буду не я.

- Почему? - удивилась я.

- Потому что я жених и заинтересованная сторона, - улыбнулся он и отложил карандаш. - Выбери другого поверенного, желательно не связанного с семьёй Громовых. Пусть он изучит твои дела и защитит именно твои интересы.

Такого ответа я не ожидала.

- Ты даже не обиделся? - спросила я, внимательно всматриваясь в его мужественное и спокойное лицо.

- На предусмотрительность? - хмыкнул Петя. - Я много лет разбираю последствия устных договорённостей. В собственный дом такую путаницу приносить не планирую.

- Я боялась, ты решишь, что я тебе не доверяю, - призналась я, чувствуя, как заливаюсь краской стыда.

- Даже если до конца не доверяешь - это тоже вполне объяснимо. Тебе нужно время, чтобы всякие сомнения отпали. Я давно уяснил, что, несмотря на твой юный возраст, рассудительности в тебе не по годам много, - Пётр накрыл мою руку своей, нежно провёл большим пальцем по коже, я невольно задрожала от этой невинной ласки. - Содержание соглашения моего решения не изменит. Если возникнут разногласия, мы разрешим их до венчания.

Он действительно не обиделся. Не потребовал ни доли, ни права подписи. Сам предложил независимого поверенного. После этого мне стало ещё совестнее.

Проводив Петра, убрала соглашение в папку и раскрыла ежедневник. Завтра с утра предстояло ехать в мастерскую Костовича: Огнеслав Степанович обещал показать, как устроил привод насоса от мотора. После обеда я хотела хотя бы четверть часа понаблюдать, как Савватеев занимается с Ангарой. Ефим Прохорович работал с ней понемногу, зато почти каждый день, а к занятиям с рукавом собирался перейти ближе к году. Ара уже уверенно выполняла команды «ко мне», «рядом» и «место», не брала лакомство без разрешения и не бросалась на чужих без команды. Дальше я собиралась заехать во второй петербургский филиал бюро, разобрать отчёты Степаниды и, на закуску, встретиться с Николаем Васильевичем Склифосовским. Для клиники требовалась ещё одна партия столиков, а вдобавок - особый операционный стол, конструкцию которого он непременно хотел обсудить лично со мной. А ещё лечебница Морозовой, но это уже послезавтра…

Вот тебе и «можно чуток расслабиться». Никаких выходных в моём графике снова не предвиделось.





Глава 6


К Клиническому институту на Кирочной я добралась без четверти три. К этому часу успела проверить второй филиал бюро и выслушать отчёт Степаниды, заглянуть на занятия Ангары. Даже пообедала, правда, стоя возле чертёжного стола и одновременно подписывая счета. После встречи со Склифосовским планировала рвануть к Костовичу.

Ничего, вот выйду замуж - и в сутках непременно появится двадцать пятый час. Иначе зачем вообще люди женятся? От этой глупой мысли улыбнулась.

Надежда Павловна поднялась по ступеням следом за мной, обмахиваясь веером. Июльская жара забралась даже в просторный институтский вестибюль, хотя окна держали открытыми с самого утра, чтобы создать хоть какой-то сквознячок.

- Вы надолго, Александра Николаевна? - поинтересовалась компаньонка, присматривая свободный стул.

- Николай Васильевич назначил мне деловую встречу. Полагаю, на полчаса.

- Значит, часа на два, - рассудила Надежда Павловна и устроилась возле окна. - Я захватила вышивание.

Из левого коридора торопливо вышла Дуняша. Белый передник был без единой складки, волосы убраны под косынку.

- Александра Николаевна, профессор вас ждут, - обрадовалась она, увидев меня. - Велели проводить прямо в кабинет.

- Как практика? - я стянула перчатки и отдала их Надежде Павловне.

- Очень нравится! Вчера ассистировала на операции. И ни разу мне дурно не стало, - похвасталась Дуняша, будто отсутствие обморока являлось главным доказательством её профессиональной пригодности. - Пойдёмте, Николай Васильевич нынче сердитый, два раза присылал узнать, приехали ли вы.

В кабинете Склифосовского последний раз я была весной, с тех пор здесь мало что изменилось, лишь герань на подоконнике разрослась и выбросила несколько красных соцветий. Стол Николая Васильевича занимали бумаги и раскрытые книги. В центре красовалась деревянная коробка с хирургическими иглами.

Склифосовский поднялся мне навстречу.

- Инженер Оболенская, - поприветствовал он меня и крепко пожал руку. - Теперь уже официально. Поздравляю, Александра Николаевна.

- Благодарю, Николай Васильевич.

- Не стану спрашивать, намерены ли вы после получения диплома отдыхать. Судя по вашему лицу, такой мысли у вас даже не возникло, - усмехнулся профессор, освобождая для меня кресло от кипы журналов.

- Возникла. Я её обдумала и признала непрактичной.

- Тогда не стану мучиться угрызениями совести из-за того, что пригласил вас к себе, чтобы обсудить новый заказ.

Он извлёк из-под бумаг сложенный лист и передал мне. В верхней части стояло название моей мебельной фабрики, ниже шёл перечень изделий.

- Ещё двенадцать? - приподняла брови я. - Решили обставить ими весь институт?

- Пока только хирургическое отделение. За восемь штук из первой партии у нас началась настоящая война. Один забрала большая операционная, два ушли в перевязочные, остальные врачи растаскивают по палатам. Сёстры прозвали их чудо-столиками и теперь требуют новых.

- Из-за колёс? - хитро прищурилась я, зная, что не только из-за них, ведь мрамор давно сменили на другой материал.

- Из-за всего сразу. Подкатил столик куда требуется, разложил инструменты, закончил работу - вынул стекло, вымыл, протёр карболкой и вернул на место. За четыре месяца ваше полированное стекло не помутнело, никель не пошёл пятнами. Нет ничего, откуда приходилось бы выковыривать засохшую кровь или грязь. Кто хоть раз поработал за вашим столиком после обычного деревянного, тот его уже не отдаёт.

Похвала звучала приятно, но я заставила себя вернуться к заказу. На обороте листа сестра-хозяйка оставила несколько замечаний аккуратным почерком.

- Колёса просят увеличить.

- При переезде через пороги столики подпрыгивают, инструменты гремят, - подтвердил Николай Васильевич, постучав ногтем возле пометки. - И два желательно сделать пониже. Не всем хирургам удобно работать стоя.

- Передам на фабрику. Колёса поставим большего диаметра, с цельными резиновыми ободами. Оси закроем, чтобы туда не попадала грязь. У двух низких столиков укоротим рамы, а столешницы оставим прежнего размера.

- Срок?

- Мастер сверит все размеры и передаст заказ стекольщику. Через три дня получите смету и точный срок.

- Хорошо, - одобрил он и сразу вытащил другую папку. - Однако вызвал я вас не ради столиков. С ними мы могли бы договориться письмами.

На первом листе обнаружился рисунок операционного стола. Художника во враче природа явно не предусмотрела. Человеческая фигура напоминала колбасу с четырьмя палочками, зато размеры были проставлены обстоятельно.

- Мне нужен новый стол, - Николай Васильевич придвинул рисунок ближе ко мне. - Такой, чтобы положение больного можно было менять во время операции. Без танцев с бубнами и кирпичей.

- Кирпичей? - приподняла брови я, решив, что ослышалась.

- Сейчас увидите, - усмехнулся доктор и, захватив папку, пригласил следовать за ним.

Мы пошли по коридору налево, миновали две палаты, лестницу и перевязочную, откуда тянуло карболовой кислотой. За распахнутой дверью мелькнул мой столик со стеклянной столешницей, заставленный блестящими инструментами. Заметив нас, сестра собственнически положила ладонь на край, словно опасалась, что профессор вздумает унести ценное имущество.

В операционной было пусто. Через высокие окна проникало достаточно солнца, и медные краны над умывальниками ярко блестели. Посреди комнаты стоял узкий деревянный стол, покрытый клеёнчатой подушкой. Возле стены громоздились две керосиновые лампы на высоких стойках. Там же я увидела несколько деревянных колодок.

Склифосовский поддел одну носком ботинка.

- Вот наши приспособления. Если во время операции требуется опустить голову больного и приподнять таз, санитары поднимают стол, а кто-нибудь подкладывает эти чурбаки. А убирать их ещё веселее. Одно неверное движение - и пациент окажется на полу.

- Вы используете положение Тренделенбурга? - догадалась я, ещё раз изучив рисунок.

Николай Васильевич замер с приподнятой рукой, которой показывал на «кирпич», и изумлённо уставился на меня.

- Вы и Тренделенбурга читали?

- Когда занималась лечебницей Морозовой, читала всё, что смогла найти об устройстве операционных, - пояснила я. - Нельзя проектировать помещение, не понимая, как в нём работают.

- Как всё-таки приятно иметь дело с людьми умными и начитанными! - рассмеялся профессор. - Иному фабриканту я бы четверть часа объяснял, для чего больного требуется наклонять, а с вами можно сразу приступить к делу.

- Значит, вам нужен стол, который можно наклонить без санитаров и чурбаков, - подвела я итог.

- Да. За границей уже делают специальные столы. Однако у нас такого нет, а таскать этот вместе с больным дальше невозможно.

- Наклонять надо всю верхнюю раму, - я положила свою папку на подоконник и достала карандаш. - Здесь поставим ось, под ней винтовой подъёмник с рукоятью. Помощник вращает её, один край поднимается, другой опускается.

- Во время операции? - профессор приблизился ко мне, чтобы посмотреть на рисунок.

- Именно. Больного трогать не придётся. Но одного винта мало, нужен независимый стопор. Если механизм сорвётся, рама задержится на зубчатой дуге и не упадёт.

Я перечеркнула нарисованную врачом столешницу и разделила её на три части.

- Нижнюю секцию сделаем съёмной. Среднюю можно будет заменить более короткой, если вам потребуется подвести больного ближе к краю. Спинку тоже посадим на шарниры.

- Опору для ног, - потребовал Николай Васильевич, водя пальцем по рисунку. - Съёмную и без ремней, которые невозможно толком промыть.

- Плечевые упоры вам потребуются? Иначе при сильном наклоне человек поползёт вниз.

- Потребуются. Обтянуть резиной, чтобы не давили. И никаких углублений вокруг винтов.

- Все соединения закроем гладкими накладками. Каркас сделаем из углового железа и никелируем.

- А верх? Мрамор?

- Нет, - я отрицательно покачала головой. - Мрамор слишком массивен для подъёмного механизма, а возле шарниров может треснуть. Секции изготовим из листового железа, покроем белой стекловидной эмалью, а винт, шарниры и зубчатую дугу никелируем. Сверху положим съёмные подушки в клеёнчатых чехлах.

Николай Васильевич упёрся ладонями в край старого стола, изображая положение хирурга.

- Его ещё на два вершка сузить. Когда приходится тянуться через больного, спина через час перестаёт разгибаться.

Я внесла исправление и отошла, чтобы оценить конструкцию целиком. Склифосовский снова склонился над рисунком, и тут я впервые внимательно разглядела его лицо. Под глазами проступила синева, белки пересекали красные жилки. Веки тоже покраснели, будто он несколько ночей не смыкал глаз.

- Вы не захворали ли, Николай Васильевич? - я указала карандашом на собственные глаза. - Глаза воспалены и в целом вид у вас нездоровый.

- Пустяки, - отмахнулся он и потёр переносицу. - Вчера ночью поступили двое. Один с ущемлённой грыжей, другого привезли после драки с ножевой раной живота. Закончили к рассвету.

- Оба живы?

- Пока живы, - хмуро уточнил врач. - Об остальном поговорим через несколько дней. А то, что глаза припухли, так это ожидаемо. При ночных операциях освещение никуда не годится. Керосиновые лампы коптят, фитили приходится поправлять, свечи горят неровно. Стоит ассистенту податься вперёд, как он заслоняет половину света плечом или рукой. К утру в глазах режет, будто песку насыпали.

Он вновь склонился над чертежом стола, явно считая вопрос закрытым.

Я же посмотрела на лампы: на каждой имелся жестяной отражатель, но пользы от него было немного. Один источник света всегда создаёт одну глубокую тень. Чем ярче источник, тем сильнее контраст между светом и тенью.

- Электрический свет пробовали? - уточнила я, трогая пальцем край рефлектора.

- Небольшой фонарь с аккумулятором. Для глубокой раны вещь полезная, спору нет, но его должен держать ассистент. Рука у человека устаёт, лампа начинает дрожать, да и аккумулятор разряжается. К тому же стекло нагревается возле самого лица. Повесить электрическую лампу над столом тоже не выход. Я сам закрою её головой.

В памяти возникла белая круглая громадина под потолком операционной. В моём времени на неё никто не обращал внимания. Бестеневая лампа. Её точного устройства я не знала. И никогда не интересовалась, кто её придумал. Но главный принцип мне был понятен. Источников света должно быть несколько, и каждый освещает одно место под своим углом.

- Хм-м, - я вернулась к подоконнику и вынула из папки чистый лист бумаги. Начертила большой круг, разместила по краю шесть точек и провела от каждой линию к середине операционного стола.

- Что это? - доктор навис над моим плечом, позабыв об усталости.

- Электрические лампы. Шесть штук, каждая в собственном рефлекторе. Отражатели сделаем из полированной или посеребрённой меди и наклоним так, чтобы все лучи сходились на операционном поле.

- Шесть ламп создадут шесть теней, - возразил профессор, скептически хмыкнув.

- Но ни одна не получится глубокой. - Я положила ладонь поперёк первой линии. - Допустим, вашу руку освещает одна лампа, и за ней возникает тень. С противоположной стороны сюда попадает второй луч и освещает то же место. Головою вы закроете ещё два направления, остальные сохранят видимость.

Он перехватил у меня карандаш и сам закрыл им несколько линий.

- А если хирург склонится ниже?

- Круг должен быть шире его плеч. Лампы направим внутрь под разными углами. Полностью уничтожить тени я вам не обещаю, законы физики, увы, никому не подчиняются. Но руки и инструменты больше не закроют рану чёрным пятном.

Склифосовский помолчал немного, размышляя.

- Свет будет сосредоточен здесь? - ткнул он в центр нарисованного круга.

- Да. Не нужно освещать всю комнату, словно бальный зал. Нам требуется ярко и равномерно осветить операционное поле с разных сторон. - Я дорисовала две изогнутые опоры. - Кольцо подвесим над столом на подвижной раме. Высоту можно менять при помощи противовеса, а шарниры позволят немного смещать его вправо или влево. До начала операции служитель выставит свет, во время работы трогать конструкцию не понадобится.

- Шесть ламп дадут много жара, - напомнил профессор, уже не споря, а проверяя идею на прочность.

- Поэтому их нельзя помещать близко к больному. Отражатели направят свет вниз, а нагретый воздух должен свободно уходить вверх. Сначала повесим устройство над пустым столом, включим на два часа и измерим температуру. Если станет жарко, увеличим диаметр круга либо уменьшим силу ламп.

- Если одна погаснет, остальные продолжат работать, - прищурился Николай Васильевич, устремив взгляд вдаль.

- Верно. Разделим их на три пары, для каждой сделаем отдельный выключатель. При неисправности одной цепи две другие сохранят свет. Да и керосиновые лампы не спешите выбрасывать, мало ли, будут страховкой, как и переносной электрический фонарь с аккумулятором.

- Значит, электричество сюда всё же придётся подвести, - погладил бороду Николай Васильевич.

- Придётся. А разве поблизости нет линии Общества электрического освещения? - я отложила карандаш и оглядела стены операционной, прикидывая длину будущей проводки.

- Поблизости - понятие растяжимое, особенно для электротехников. Я ещё весной наводил справки. Ближайший кабель проходит в нескольких кварталах отсюда. Общество готово прислать инженера и составить смету. Если мы осветим всё хирургическое отделение, линию и ввод они, возможно, возьмут на себя. Если нет, потребуют от института участия в расходах. И тем не менее распределительную доску, внутреннюю проводку и арматуру нам придётся оплатить самим. Счётчик обещали предоставить внаём.

- Цена вопроса?

- По предварительному подсчёту от полутора до двух тысяч рублей. И это без вашего венца. Ради шести ламп они даже разговаривать не станут, поэтому придётся проводить свет во всё хирургическое отделение: операционную, перевязочную, коридор и палаты. Сам ток обойдётся в несколько раз дороже керосина.

- Чудесно, - пробормотала я, потерев переносицу. - Предложила один светильник, а получила переустройство половины здания.

- Мы ещё не добрались до самого интересного, - криво усмехнулся Склифосовский. - Двадцать седьмого июня институт передали Министерству народного просвещения. Годовую смету к тому времени уже утвердили, и электричества в ней, разумеется, нет.

- Значит, понадобится дополнительное ассигнование, - расстроенно протянула я.

- Сначала я созову попечительный комитет, - Николай Васильевич начал загибать пальцы. - Затем добьюсь подписи герцога Георгия Георгиевича. После этого смету рассмотрит Департамент народного просвещения. Если министерство отпустит деньги, Общество составит исполнительный проект и обратится в городскую управу за дозволением вскрыть мостовую. Лишь тогда рабочие смогут проложить кабель. До электрической лампы для моей операционной, Александра Николаевна, пять инстанций и толстая пачка бумаги.

- Сколько времени займёт этот крестный ход?

Профессор разгладил мой чертёж.

- В обычном порядке - до конца зимы. Но обычный порядок меня не устраивает. На следующей же неделе соберу комитет, к герцогу отправлюсь лично, а в министерстве буду появляться через день, пока им не надоест видеть мою физиономию. К первому сентября разрешение получу.

- Общество запросит не меньше месяца на прокладку кабеля и устройство проводки, - предупредила я, прикинув про себя сроки. - Даже если инженера пришлют немедленно, электричество появится здесь лишь в начале октября.

- Пусть так, во всяком случае это куда лучше, чем ждать следующего года.

Мы помолчали, каждый в этот момент думая об одном и том же.

- Значит так, - первой прервала тишину я, - столики запустим после утверждения сметы. Опытный стол изготовим недели за две. Венец постараемся смастерить за три. Первые испытания проведём от аккумуляторной батареи в моей мастерской.

- Две недели на венец, - потребовал профессор, весело сверкая глазами.

- Три, Николай Васильевич, - я сложила чертёж в свою папку. – Мне нужно не меньше трёх недель на светильник, а вы поспешите с проведением электричества.

- Пусть так, - уступил он. - Но на первом опыте я хочу присутствовать лично!

- Хорошо, - улыбнулась я и мы пожали друг другу руки, скрепляя договор.

Судя по решимости профессора, чиновникам Департамента народного просвещения предстоял весьма беспокойный период.

* * *

Интерлюдия

Петергоф

За несколько часов до того, как Александр Александрович прочёл письмо, запечатанный конверт несколько раз передали из рук в руки. Никто из тех, кто держал его, не знал имени отправителя.

Первым оказался газетчик с Балтийского вокзала, мальчишка лет тринадцати. Он торговал утренними выпусками у входа на платформу, сновал между пассажирами и уже дважды получил подзатыльники от городового за излишнюю назойливость. В толчее возле касс кто-то крепко задел его плечом. Мальчишка выругался, удержал пачку газет и побежал следом за господином, забывшим сдачу. Лишь спустя четверть часа он нащупал в кармане передника серебряную полтину, сложенную вчетверо записку и запечатанный конверт.

«Передай конверт в железнодорожную почту на Балтийском вокзале. Не раскрывай. Полтина твоя».

Почтовые марки уже были наклеены. На лицевой стороне печатными буквами вывели:

«Петергоф. Императорская Главная квартира.

Его Превосходительству

Господину Дежурному при Его Императорском Величестве Генералу,

Генерал-Адъютанту Петру Александровичу Черевину.

Собственноручно».

Пятьдесят копеек за столь пустяковое поручение показались газетчику подозрительно щедрой платой. Однако полтину он попробовал на зуб, убедился, что серебро настоящее, и спрятал за пазуху.

Приёмщик железнодорожной почты знал мальчишку в лицо: тот не раз продавал ему свежие газеты.

- С ближайшей почтой в Петергоф передадите? - газетчик просунул конверт в окошко.

- Передадим, - чиновник проверил марки, поставил на них календарный штемпель и положил конверт к корреспонденции, предназначенной для Нового Петергофа. Вскоре другой служащий уложил письма в почтовую сумку, опечатал её и передал чиновнику, сопровождавшему почту на ближайшем поезде.

В почтово-телеграфной конторе Нового Петергофа сумку принял сортировщик. Прочитав адрес, он отложил конверт к корреспонденции Императорской Главной квартиры. В назначенный час за придворной почтой явился дворцовый посыльный. Он доставил перевязанную пачку к служебному входу, где дежурный офицер охраны распределил письма по канцеляриям. Конверт с фамилией Черевина передали младшему писарю канцелярии дежурного генерала.

Писарь внёс получение в журнал, приложил записку: «Доставлено с утренней почтой. Имя и адрес отправителя не обозначены», - и положил конверт на тёмный лакированный поднос.

Пётр Александрович просмотрел корреспонденцию около десяти, прочёл записку писаря, перевернул конверт, проверяя, не указал ли отправитель своё имя на обороте, и надрезал край бумаги. Внутри лежали четыре листа, исписанные крупным почерком. Прочитав первые строки, Черевин отложил остальные бумаги и приказал позвать дежурного офицера.

- Проследите весь путь в обратном порядке, - распорядился он, указывая на вокзальный штемпель. - Кто принял письмо, кто передал, кто принёс его на Балтийский вокзал. Действуйте без шума.

Офицер козырнул и поспешил исполнить приказание.

К государю Черевин отправился вечером, уже получив предварительный доклад. Александр Александрович собирался убрать бумаги и присоединиться к семье, когда Пётр Александрович вошёл без доклада. Это право имели немногие, и государь сразу понял: случилось нечто важное, требующее его внимания.

- Ещё одно донесение? - Александр откинулся на спинку кресла и насупился.

- Не донесение, Ваше Величество, - Черевин положил перед ним конверт. - Анонимное письмо.

- Подобную дрянь следовало отправить в печь.

- Обычно я так и поступаю, - признал Пётр Александрович, - но здесь названы имена, которые нельзя оставить без внимания.

Император не притронулся к конверту.

- Откуда оно взялось?

- Утром его передал в железнодорожную почту на Балтийском вокзале газетчик. Приёмщик знает мальчишку в лицо. В Новом Петергофе конверт забрал дворцовый посыльный вместе с остальной придворной корреспонденцией и доставил в мою канцелярию.

- Дальше след нашли?

- Пока всё остановилось на газетчике. Мальчишка обнаружил у себя в кармане полтину, записку и конверт. Кто их подбросил, не заметил. Возле касс его толкнули, но там в ту минуту была толчея.

Александр взял конверт и прочёл надпись.

- Выбрали сразу тебя.

- Отправителю известно, что письмо с моей фамилией и пометой «Собственноручно» передадут непосредственно в канцелярию дежурного генерала, - подтвердил Черевин, нахмурив лоб. - И что я имею доступ к Вашему Величеству без доклада, он тоже знает.

- Значит, человек не случайный.

- Либо получил весьма хорошие наставления.

Государь вынул из уже вскрытого конверта несколько исписанных листов. Почерк был разборчивым, но нарочито безликим: крупные буквы, без наклона.

«Ваше Императорское Величество!

Осмеливаюсь обратиться к Вам, поскольку речь идёт не только о здоровье будущих детей Государя Наследника Цесаревича, но и о продолжении царствующего дома.

Принцесса Алиса Гессенская может быть передатчицей наследственной кровоточивости, известной врачам под названием гемофилии. При этой болезни кровь не свёртывается должным образом, и глубокий порез, удаление зуба или внутреннее кровотечение после ушиба способны привести больного к смерти.

Сами женщины нередко остаются здоровыми, однако передают болезнь сыновьям. Именно поэтому отсутствие кровоточивости у принцессы ничего не доказывает».

Александр Александрович оторвался от чтения и поднял удивлённые глаза на Черевина.

- Ты это читал, не так ли?

- Да, Ваше Величество. Потому письмо не отправилось в камин. Содержание послания настораживает.

Государь вновь склонился над листами.

«Проверьте следующие обстоятельства.

Родной брат покойной великой герцогини Алисы, матери принцессы, принц Леопольд, герцог Олбанский, с детства страдал гемофилией и умер после падения.

Брат самой принцессы Алисы, Фридрих Гессенский, также имел кровоточивость и скончался ребёнком от кровоизлияния после падения из окна.

Сестра принцессы, Ирена, родила принца Вальдемара Прусского. Мальчик страдает той же болезнью.

Три случая в одной семье не могут быть простым совпадением. Они показывают, что кровоточивость передаётся по женской линии через внешне здоровых дочерей. Если мать была передатчицей, каждая её дочь получает приблизительно один шанс из двух унаследовать это свойство. У каждого сына такой женщины также будет один шанс из двух родиться больным.

Нынешняя медицина не умеет отличать здоровую женщину от скрытой передатчицы. Можно лишь тщательно исследовать заболевания её кровных родственников и оценить опасность до заключения брака. После рождения больного наследника исправить что-либо уже будет невозможно.

Проверьте названные имена и обстоятельства смертей. После вы всё поймёте сами».

Подписи не было.

Император перечитал последние строки ещё раз, перевернул лист и осмотрел его на свет. Обычная бумага, какую продавали в десятках петербургских лавок. Ни герба, ни водяного знака, способного указать на владельца. Даже чернила выбрали самые распространённые.

Ловко.

Александр Александрович не любил анонимных писем. Человек, не пожелавший назвать себя, заранее признавал, что словам его недостаёт веса. В таких посланиях обычно доносили на соседа. Только этот автор не просил ничего. Напротив, он подошёл к вопросу обстоятельно, назвал имена.

О болезни принца Леопольда Александр знал. При английском дворе она не была тайной. О маленьком Фридрихе Гессенском ему когда-то сообщали: мальчик умер после падения из окна, однако о его кровоточивости Александр не слышал. Про Вальдемара он не слышал вовсе.

Либо автор искусно смешал правду с вымыслом, либо в семействе его будущей невестки имелась тайна, о которой предпочитали не распространяться.

Александр отложил листы и поднялся из-за стола. Несколько шагов до окна неожиданно утомили его. Он опёрся ладонью о подоконник, переждал слабость и только тогда расправил плечи. Противная дрожь накатывала всё чаще. Врачи говорили отдыхать больше, но какой уж тут отдых?

Минни он не признавался, насколько ему тяжело, детей тем более не тревожил, но самого себя обманывать становилось всё труднее. Александр чувствовал, отведённого ему земного времени оставалось всё меньше. Насколько меньше - одному Господу известно.

Ники придётся принять Россию раньше, чем сын ожидает. Он добр, честен, умеет держать слово, но слишком мягок и до сих пор охотнее уступает, нежели повелевает. Александр надеялся, что годы и власть придадут ему необходимую твёрдость. Однако для продолжения династии требовался не только государь. Нужны были сыновья - здоровые, крепкие, способные вырасти и принять престол. В семье и без английской болезни хватало ранних могил. Его старший брат не дожил до двадцати двух. Собственный сын Александр умер младенцем. Георгия чахотка загнала в Абастуман, и никто не мог обещать, что горный воздух спасёт мальчику лёгкие.

А теперь ещё это.

Плохая кровь - выражение грубое, но иного Александр не нашёл. Девица могла быть ни в чём не виновата, могла прожить долгую жизнь, не испытав проблем со здоровьем. А её сын, будущий русский император, рисковал погибнуть от простого пореза или внутреннего кровотечения после ушиба.

Весной Александр уступил Ники. Видел, как сын любит свою гессенскую принцессу, понимал, что новое возражение способно отдалить их окончательно. Сам он помнил, каково это - выбирать между волей родителей и женщиной, без которой не представляешь жизни.

Но государю позволено оставаться отцом лишь до тех пор, пока это не противоречит интересам страны.

Он вернулся к столу и спросил Черевина:

- Что думаешь?

- Может оказаться попыткой расстроить брак наследника.

- Не может, это так и есть. Вопрос лишь в том, солгал автор или нет.

- Тогда следует проверить, Ваше Величество.

- Вот и проверь, только без шума. Ники ни слова, императрице тоже. Если при дворе узнают, через сутки об этом будет судачить вся Европа.

- Кого привлечь?

- Прежде всего Вельяминова. Не показывай ему родословную, пусть изложит, что известно врачам о семейной кровоточивости и действительно ли здоровая женщина способна передать её сыну. Получите заключение и лишь тогда назовёте гессенские имена.

- Слушаюсь, Ваше Величество.

- Отдельно пошлите неофициальные запросы нашим людям в Берлине, Дармштадте и Лондоне. Мне нужны сведения врачей: как болел Леопольд, отчего умер Фридрих, что происходит с мальчиком Ирены. Поднимите всё, вплоть до счетов за лекарства и фамилий докторов.

- Будет исполнено.

- И найди того мальчишку газетчика, - голос императора стал жёстче. - Узнай, кто дал ему деньги, доберись до отправителя.

- Понял, Ваше Величество, - поклонился Черевин.

К полуночи в Берлин, Дармштадт и Лондон ушли три шифрованные телеграммы. Вельяминов получил приглашение прибыть в Петергоф на следующее утро. Двое офицеров охраны вернулись на Балтийский вокзал и ещё раз расспросили газетчика. Мальчишка уверенно помнил полтину, печатные буквы и толчок возле касс, но человека, положившего конверт ему в карман, он не видел.





Глава 7


Едва мы вышли из операционной, из дальнего конца коридора появился Макар. Он шёл так быстро, что едва не столкнулся с санитаром, нёсшим таз с перевязочным материалом. Впервые видела, чтобы Еникеев настолько потерял самообладание. Надежда Павловна уже убрала вышивание и держала наготове мои перчатки.

- Александра Николаевна, Степан Герасимович нашёлся, - выпалил Еникеев, остановившись передо мной. - Он здесь, в институте.

Я взяла у компаньонки перчатки и не сразу попала пальцами куда следует.

- Что значит - здесь?

Руднев должен был явиться ко мне ещё четыре дня назад, в одиннадцать, как сообщил мне Илья Петрович. Незадолго до назначенного часа от него принесли записку. Степан Герасимович просил дать ему несколько дней: последнее частное поручение оказалось сложнее, чем он рассчитывал, а бросать начатое на середине он не привык. Я согласилась. Человек, который не оставляет прежнего нанимателя ради нового, достоин всяческого уважения и дополнительных очков в моих глазах.

- Как ты его нашёл? - Я натянула первую перчатку, но застёгивать не стала.

- Случайно, - признался Макар, понизив голос. - В квартире никто не открыл. Дворник видел, как Степан Герасимович вчера ушёл, а обратно не вернулся. У прежних сослуживцев его тоже не было. Я приехал сюда доложить вам и ждал возле лестницы. Тут одна из сестёр спросила другую, сменила ли та повязку Рудневу.

- Фамилия могла совпасть, - возразила я.

- Я тоже так подумал, - Еникеев провёл ладонью по подбородку. - Расспросил сестру, она заглянула в приёмный журнал. Степан Герасимович Руднев, пятьдесят лет, седой, шрам возле левого виска. Доставлен ночью с ножевой раной живота.

Надежда Павловна в ужасе прижала пальцы к губам. А у меня вдруг пуговица выскользнула из пальцев.

- Ножевая рана живота… - я обернулась к двери операционной, где остался Склифосовский. - Николай Васильевич только что рассказывал о таком больном. Он сам его оперировал.

Мы помолчали. Я наконец застегнула дурацкую пуговицу.

- Я Руднева ещё не видел, - прервал молчание Еникеев. - Сестра без разрешения профессора к нему не пустила.

- Надежда Павловна, подождите здесь. Макар, иди со мной, - распорядилась я и вернулась в операционную. Склифосовский уже склонился над какими-то другими бумагами из своей бездонной папки, но при моём появлении выпрямился.

- Что-то ещё придумали? - поинтересовался он, предвкушающе сверкнув глазами.

- Пока больше ничего, - я подошла к его столу. - Николай Васильевич, вы обмолвились, что ночью делали операцию. Тот человек с ножевой раной - Степан Герасимович Руднев. Он должен был поступить ко мне на службу в ближайшее время.

- Седой, со шрамом у левого виска? - улыбка исчезла с лица профессора.

- Это он, - подтвердил Макар с порога.

- Нож вошёл сбоку и повредил тонкую кишку в двух местах. - Склифосовский поднялся и положил чертёж на стол. - Подобрали его неподалёку, до нас оказалось ближе, чем до Обуховской, а я в ту ночь задержался в клинике. Лезвие, к счастью, не задело крупных сосудов. Повреждения кишки я ушил, брюшную полость промыл. Привезли его достаточно быстро, но крови он потерял много.

- Он выживет? - спросила я. Я не знала этого человека, но то, как переживал Макар, о многом мне сказало.

Николай Васильевич убрал очки в футляр и несколько мгновений не отвечал.

- Если в ближайшие дни не разовьётся воспаление брюшины, надежда есть, - предупредил профессор. - Сейчас он в сознании, но утомлять его нельзя. Покажетесь на две минуты и уйдёте. Никаких расспросов о нападении.

- Хорошо, - отозвалась я, пропуская доктора вперёд.

В палате стояли четыре койки, две были заняты. Возле дальней опустили белые занавески, у кровати Руднева сидела сестра. Одеяло доходило до груди, поверх него лежали крупные руки с разбитыми костяшками. Лицо оказалось широким, волевым, седые волосы прилипли к влажному лбу. Возле левого виска белел старый шрам.

Макар приблизился первым.

- Степан Герасимович, - негромко позвал он и остановился возле кровати.

Веки больного дрогнули. Руднев открыл глаза не сразу, а когда узнал бывшего подчинённого, то едва заметно удивлённо приподнял брови.

- Еникеев… - голос прозвучал слабо, но недовольство в нём угадывалось прекрасно. - Чего тут забыл? - тут он увидел меня, и губы дрогнули в слабой усмешке. - Полагаю, это твоё начальство?

- Александра Николаевна Оболенская, - представил меня Макар, почтительно выпрямившись.

Я подошла ближе. Руднев несколько секунд пристально меня изучал, буквально просветил насквозь. Должна сказать, весьма неприятные ощущения. Даже лёжа после операции, этот человек продолжал работать.

- Рад знакомству, Александра Николаевна. Вы уж не серчайте: встать и встретить вас по всей форме я сейчас не могу, - договорив, устало прикрыл глаза. На лбу выступила мелкая испарина.

- Ничего, как-нибудь переживу, - ответила я в тон и получила от него улыбку куда более тёплую. - Для первого знакомства вы выбрали весьма экстравагантный способ.

- Первый раз… за двадцать четыре года меня вот так ранили, - выдохнул Руднев и перевёл дух.



- Надеюсь, последний, - кивнула я. - Буду ждать вас у себя, чтобы обсудить условия службы.

- Не нанимайте… не расспросив, - прошептал он, не открывая глаз.

- Илья Петрович рассказал о вас достаточно. Мои ребята служили под вашим началом, вон как Макар переживает за вас, а ведь он обычно чрезвычайно скуп на эмоции. Сочту это прекрасной рекомендацией.

Еникеев кашлянул в кулак, а Руднев слабо улыбнулся.

- Коли выживу, приду, Александра Николаевна. Задание прошлого нанимателя выполнено, я полностью свободен.

- Вот и славно. Теперь ваша единственная работа - поправиться. Остальное подождёт, - заверила его я.

- Две минуты истекли, - напомнил Склифосовский, уже державший перед нами раскрытую дверь. - Если хотите сохранить жизнь будущему работнику, не мешайте ему спать.

Мы вышли в коридор. Надежда Павловна перекрестилась, услышав, что раненый жив, и тут же принялась выяснять у сестры, не нужны ли ему чистое бельё и ночная сиделка.

- Что за поручение? - спросила я у Макара, когда мы отошли к окну.

- Я не знаю. Руднев последние полгода работал один. Но если нужно, выясню.

- Выясни, - распорядилась я, надевая вторую перчатку. - Пусть Артём останется у палаты и не подпускает посторонних. А ты договорись с врачами и найди хорошую сиделку. Все расходы на лечение я возьму на себя.

- Степан Герасимович обидится, - возразил Еникеев, поджав губы. - Думаю, у него достаточно средств, чтобы всё оплатить.

- Прекрасно, пусть так, но Артёма приставь.

- Понял! - отозвался Еникеев и поклонился.

В мастерскую товарищества за Невской заставой я прибыла на час позже обещанного. У ворот караульный сверил наши лица с карточками в журнале и лишь после этого отодвинул засов. Макар одобрительно хмыкнул: новый порядок ему нравился.

Из цеха доносился частый металлический стук. Пахло… специфически. Надежда Павловна, заглянув внутрь, без колебаний выбрала маленькую конторку у окна и вынула из сумочки платочек, который вышивала. Мы с Макаром прошли дальше.

Костович ожидал возле испытательного стенда. Сюртук висел на гвозде, рукава рубахи изобретатель закатал выше локтей. На щеке темнела полоса копоти.

- Ещё четверть часа - и послал бы человека проверять, не заказал ли Склифосовский у вас заодно новый госпиталь, - проворчал он, вытирая ладони ветошью.

- Считайте, что вы близки к правде. - Я рассмеялась. - Ну и ещё… Человек, которого я ждала на службу, оказался у него на операционном столе, надо было его навестить, - объяснила я и положила папку на верстак. - Простите за опоздание.

Огнеслав Степанович перестал ворчать и перекрестился.

- Жив?

- Да. Доктор надеется, что выкарабкается.

- Стало быть, будем надеяться вместе, - кивнул Костович и отбросил ветошь. - А работу откладывать не станем. Идите сюда, я ради вас с утра насос не запускаю.

На железной раме стоял новый четырёхцилиндровый двигатель. Две пары чугунных цилиндров крепились по сторонам серебристо-серого картера, к ним подходили медные трубки системы охлаждения. Маховик соединялся широким кожаным ремнём с большим шкивом двухплунжерного насоса. Рядом находился второй шкив, свободный, а над ним - переводная вилка. От насоса труба шла к невысокому аккумулятору, на плунжер которого нагрузили чугунные плиты. Вдоль колонны тянулась рейка указателя, и верхнее положение плунжера отмечала красная черта. Ещё одна труба вела к цилиндру под испытательной площадкой.

- Картер всё-таки отлили из алюминия, - заметила я, проведя пальцем по прохладному металлу.

- Отлили с третьего раза, - отозвался Костович, укоризненно поджав губы. - Потому, ежели ваша Степанида Кузьминична пожелает меня отругать, с вопросом куда делись деньги, скажите ей про эти две первые отливки. Они треснули не из-за моей вредности.

- Уверена, это её утешит, - фыркнула я, широко улыбаясь.

Огнеслав Степанович не сдержался и коротко хохотнул, затем подозвал Тимофея и велел запускать. Механик прогрел испаритель паяльной лампой, открыл кран подачи и налёг на пусковую рукоять. Мотор дважды дёрнулся, выпустил сизое облачко и заработал. В цехе стало невозможно разговаривать, медные трубки задрожали. Костович подождал, пока ход станет устойчивее, и перевёл ремень со свободного шкива на рабочий.

Штанги насоса заходили вперёд и назад. Стрелка манометра быстро поднялась до рабочей отметки и замерла. Насос продолжал нагнетать воду, и плунжер с чугунными плитами медленно пошёл вверх.

- Большой шкив снижает число ходов насоса, - прокричал изобретатель, указывая на ремень. - Мотору нужны обороты, насосу они без надобности. Передвинул вилку сюда - насос работает. Вернул ремень на свободный шкив - мотор работает вхолостую, а насос стоит.

Указатель хода подобрался к красной черте. Костович перевёл вилку, ремень сошёл на свободный шкив, и штанги насоса замерли. Изобретатель перекрыл напорный кран. Двигатель продолжал грохотать, аккумулятор же сохранял давление.

- Теперь глядите! - изобретатель ухватился за длинную рукоять распределителя и приоткрыл клапан.



Цилиндр под площадкой выдвинул шток. Чугунные чушки, уложенные в три ряда, поднялись на пол-аршина. Костович закрыл клапан, и груз остался висеть над полом.

- После остановки насоса поднимал дважды, - похвастался он, любовно похлопав ладонью по аккумулятору. - Сделаем плунжер шире и навесим больше груза, тогда воды под давлением хватит на оба крыла. Ну что, подымет ваши крылья?

- Подымет, - признала я, следя за манометром. Стрелка осталась у рабочей отметки. - Однако основными двигателями насосов будут паровые машины.

Улыбка на лице Костовича увяла.

- Тогда зачем я четыре месяца снимал с младшего мотора каждый лишний пуд и добивался каждой дополнительной лошадиной силы? - он сердито ударил ветошью по верстаку. - Чтобы он стоял возле паровика для красоты?

- Чтобы в нужную минуту спасти мост, - возразила я, придвигая к себе чистый лист. - Послушайте, прежде чем сердиться. Комиссии мы предлагаем две независимые паровые насосные установки. Каждая сможет наполнить аккумулятор без помощи второй. Паровая машина знакома любому инженеру, её починят в каждой железнодорожной мастерской.

- А мой мотор, стало быть, починит один Костович, - обиженно подхватил собеседник и скрестил руки на груди.

- Пока да, - признала я, примирительно улыбнувшись. - Не забывайте и об анонимности конкурса. Стоит подробно нарисовать испаритель, и знающий человек сразу всё поймёт. А без испарителя комиссия не сможет оценить надёжность двигателя.

Огнеслав Степанович коснулся медной коробки, устройство которой охранял, как дракон свою сокровищницу, и недовольно засопел.

- Продолжайте, - разрешил он уже спокойнее.

- Ваш двигатель соединим с третьим, запасным насосом, - я начертила ещё один прямоугольник. - На конкурсном листе обозначим его просто: «нефтяной двигатель», без разреза и устройства испарителя. Если одна паровая машина остановится, останется вторая. Если откажут обе или не успеют поднять пар в котлах, запустят нефтяной мотор.

- На холодном испарителе он не заведётся по щелчку пальцев, - напомнил Костович, подёргав себя за бороду. - Пять минут на прогрев в тёплую погоду, зимой все десять.

- Суда предупреждают о проходе заранее, - напомнила я, проведя линию от насоса к аккумулятору. - К тому же мотор не станет крутить крылья напрямую. Его дело простое - наполнить аккумулятор. Насос может работать десять минут или полчаса, а во время разводки цилиндры получат воду под давлением из уже наполненного аккумулятора.

Изобретатель взял карандаш и пририсовал к моей схеме ещё один трубопровод.

- Тогда запасной насос подключим к той же напорной сети через отдельный обратный клапан. Насосные клапаны есть, однако давление аккумулятора не должно держаться только на них. На всасывающей и напорной линиях каждого насоса поставим по крану. Неисправный отсечём, остальные продолжат работать.

- Именно это мне и нужно, - кивнула я и вписала обратные клапаны в схему. - Запаса в аккумуляторе должно хватать на полное открытие и закрытие обоих крыльев с приличным остатком.

- Хватит, если не пожалеете места в быках, - предупредил Костович и постучал карандашом по схеме. - Ход плунжера сделаем большим, сам плунжер нагрузим несколькими тысячами пудов. Давление почти не изменится ни при верхнем, ни при нижнем его положении.

- Ещё нужен ручной насос, - добавила я, вписывая его внизу листа.

- Этак вы к мосту и водовоза с вёдрами приставьте, - фыркнул Огнеслав Степанович. - Руками оба крыла до конца века качать будут.

- Не для ежедневной разводки, - возразила я и ткнула пальцем рядом с помпой. - Она нужна, чтобы при общей аварии медленно вернуть крыло и посадить его на замок. Пусть люди проклянут нас за рукояти, зато мост не останется раскрытым посреди Невы.

- Десять человек будет в самый раз, - смилостивился мужчина и обозначил ручной насос рядом с резервным. - А здесь поставим предохранительный клапан, чтобы при чрезмерном давлении он сбросил воду в бак.

- И отдельный механический тормоз на каждое крыло. Если лопнет трубопровод, гидравлика его не удержит, - ткнула я в ось крыла.

Костович начертил тормозной барабан и прижимную колодку.

- Тормоз с грузом, - рассудил он, усиливая линию. - Пока машинист держит рычаг, колодка свободна. Стоит машинисту отпустить рычаг или тяге оборваться, груз прижмёт её к барабану. Если машинист ошибётся, крыло остановится, а не рухнет.

- Вот теперь мне нравится, - одобрила я, проверив соединение тормозной тяги.

- Ещё бы! - изобретатель довольно усмехнулся, но сразу напомнил: - О зиме не забыли? Обычная вода в трубе превратит весь ваш прекрасный мост в ледяную статую.

- Машинные камеры будем отапливать, трубы укроем, - перечислила я, загибая пальцы. - Воду смешаем с глицерином, а разные пропорции испытаем в леднике, не дожидаясь зимы.

- Цену глицерина видели? - Костович выразительно потёр большой палец об указательный.

- Степаниду Кузьминичну вместе с Аграфеной Тихоновной удар хватит, или они нас тут всех покусают, - вздохнула я, вспомнив, во сколько уже обошёлся нам алюминиевый картер.

Костович расхохотался и перевёл рукоять распределителя на спуск. Испытательная площадка опустилась, чушки мягко коснулись деревянных брусьев.



- Катер комиссии всё равно покажем, - потребовал он, перекрывая подачу керосина. - Пусть видят, что мотор не только на бумаге существует.

- Покажем, но по работе катера комиссия убедится лишь в пригодности двигателя. - Я придвинула к нам лист со стендом. - Для моста соберём отдельную установку: насос, аккумулятор и цилиндр. Вместо крыла поставим рычаг с противовесом и нагрузим его так, чтобы усилие совпало с расчётным.

- Сколько подъёмов потребуете? - Огнеслав Степанович потянул к себе конторскую книгу.

- Не меньше сотни подряд, - отозвалась я, вписывая число в книгу. - Запишем давление перед каждым ходом, время подъёма и утечки. Для испытания на морозе соберём несколько малых контуров: в каждом отрезок трубы с клапаном и цилиндр с кожаной манжетой. Заполним их смесями разного состава, поднимем рабочее давление и поместим в лёд с солью. После проверим текучесть, герметичность соединений и гибкость манжет.

- Сотню она захотела, - пробурчал он, однако число записал. - Механики вас возненавидят.

- Зато комиссия оценит журнал испытаний, - возразила я и захлопнула книгу.

Пока мотор остывал, Костович вынул из шкафа ещё два листа. На первом я узнала раму будущего трактора, второй изображал разрез небольшого катера.

- Раз уж приехали, судите, - предложил он и прижал углы чертежей болтами. - На тягаче прямой передачи от мотора к колёсам не будет. Заведёшь двигатель, и машина сразу полезет вперёд. В грязи нагрузка ударит разом, и мотор заглохнет, - мужчина указал на узел за маховиком. - Здесь фрикционная муфта. Двигатель запустили отдельно, дали ему набрать ход, муфту прижали, и тягач тронулся. За нею две пары шестерён для движения вперёд и отдельная для заднего хода. С промежуточного вала через дифференциальный механизм вращение передадим двумя цепями на задние колёса. На повороте одно колесо сможет идти быстрее другого.

- Две скорости? - я проследила карандашную линию до большой ведомой шестерни.

- На первой ползёт, зато тянет плуг, - пояснил Костович. - На второй едет без плуга по дороге. Большего первому образцу не требуется.

- Выходит, большая шестерня прибавит вашему мотору лошадиных сил? - я намеренно допустила ошибку, стараясь не рассмеяться.

Костович бросил на меня возмущённый взгляд.

- Вы ведь прекрасно знаете, что нет, Александра Николаевна! Мощности передача не прибавит, часть её мы ещё потеряем в шестернях. Зато снизим скорость вращения колёс и увеличим тяговое усилие на ободе.

- Хорошо-хорошо, - шутливо вскинула руки я, будто сдаваясь. - Просто хотела вас подразнить. Передачу одобряю.

- Вот ведь характер! - он с укоризной покачал головой и передвинул ко мне рисунок катера. - Здесь муфта тоже нужна, чтобы мотор работал при неподвижном винте. Дальше понижающая передача и реверс. Сам двигатель вращается в одну сторону, задний ход получим шестернями. На гребной вал поставим упорный подшипник, иначе винт передаст весь нажим куда не следует.

- Охлаждение забортной водой? - я указала на две трубы вдоль борта.

- Насос будет забирать воду из Невы, прогонять её через охлаждающие рубашки и выводить за корму, - подтвердил изобретатель, проведя указательным пальцем вдоль трубопровода. - Только старый паровой катер переделать сложнее, чем вы думали. Придётся подогнать длину гребного вала и соединить его с реверсивной передачей, изготовить новые фундаменты для двигателя и редуктора, заново распределить вес по корпусу. Нельзя просто вынуть котёл и поставить на его место наш двигатель.

- Главное, что вообще возможно, - скрестила руки на груди я.

- Возможно всё, пока платит графиня Оболенская, - добродушно поддел меня Костович.

- А если не передавать движение механически? - я схватила карандаш и нарисовала рядом с двигателем кружок. - Пусть он вращает динамо. От него ток идёт к электрическому мотору, а тот уже приводит колёса или винт.

Огнеслав Степанович дёрнул бороду и склонился над листом.

- Двигатель тогда сможет всё время идти на выгодном ходу, - пробормотал он, дорисовывая батарею. - Пока машина стоит, динамо будет заряжать аккумуляторы… И задний ход получить легче.

Несколько минут мы молча считали. Требовались динамо, электромотор, аккумуляторы, медные провода. Вдобавок пришлось бы нанять отдельного электротехника для обслуживания установки и устранения неисправностей.

Получался уже не трактор, а передвижная выставка достижений промышленности.

- Дорого, - заключила я.

- И меди столько, что Степанида Кузьминична и Аграфена Тихоновна нас обоих повесят на этом же проводе, - поддержал Костович и перечеркнул батарею. - Для тягача оставим шестерни и цепи. А вот для опытной дрезины мысль запишу. По рельсам вес аккумуляторов не так страшен.

Он перевернул страницу конторской книги и вывел сверху: «Электрическая передача. На будущее». Я тем временем снова подошла к двигателю. Серебристый картер выглядел невесомым рядом с чугунными цилиндрами, хотя на деле это было вовсе не так.

- Как держатся вкладыши? - уточнила я, касаясь крышки подшипника.

- Бронзовые вкладыши не перегреваются, шейки стального вала чистые, без задиров, - перечислил Костович, отворачивая барашек маслёнки. - Цилиндры отлили раздельно: испортится один, заменим только его. Кольца приработались. Нефтяное машинное масло подаётся исправно, но для зимы придётся выбрать пожиже.



Мы ещё раз проверили схему мостового привода. В конкурсные чертежи решили внести две паровые насосные установки, аккумулятор, отдельный запасной насос с нефтяным двигателем, ручную помпу и механические тормоза. Внутреннее устройство мотора на листах не станем показывать. Для комиссии подготовим журнал стендовых испытаний, а катер станет дополнительным доказательством, что новый двигатель способен работать под длительной нагрузкой.

Уже у двери Костович догнал меня и протянул лист с окончательной схемой.

- Паровые машины, стало быть, успокоят комиссию, а мой двигатель пригодится на случай беды, - подвёл он итог. - Обидно, конечно, но разумно.

- Пусть ваш мотор хотя бы год отработает без поломок, и заказчики сами выстроятся в очередь, Огнеслав Степанович. Впрочем, полагаю, ждать придётся куда меньше.

С механизмами всё оказалось относительно просто. Жаль, что с людьми так бывает редко.





Глава 8


После завтрака я закрылась в кабинете с намерением до полудня закончить смету для клиники. Электрический венец Склифосовского пока существовал в виде нескольких окружностей, проводов и вопросительных знаков. Я прикидывала вес рефлекторов и составляла список сведений о потолочной балке, когда дверь распахнулась и в проёме появилась Мотя. За её спиной смущённо замерла Пелагея Семёновна. Две помощницы портнихи держали коробки и длинные свёртки, перевязанные тесьмой.

Я положила карандаш и отчеканила:

- Нет.

- Сашенька, до восемнадцатого сентября время быстро пролетит. Платье само себя не сошьёт. И я тебя вчера предупредила, что сегодня придут портнихи, - возмутилась Мотя и пропустила женщин вперёд.

- Я что-то не помню, чтобы ты меня предупреждала. И вообще, у меня работа, - напомнила я, накрывая ладонью чертёж, на который одна из девушек едва не поставила коробку. В груди заворочалось глухое раздражение, и я едва сдержалась, чтобы не повысить голос.

- У нас тоже, ваше сиятельство, - прочистив горло, постаралась невозмутимо отозваться Пелагея Семёновна. - Подвенечный наряд за неделю не шьют. Материю надобно выбрать нынче, фасон утвердить до воскресенья. Иначе к сентябрю получите то, что успеем, а не то, чего желаете.

- Я желаю простое белое платье, прямого кроя, чуть расклёшенное книзу, - объяснила я, придвигая к себе расчёты. - Мерки мои у вас есть. Можете идти.

Портниха сняла перчатки, уложила их на край стола и повернулась к Моте.

- Матрёна Ильинична, вы были правы. Александра Николаевна именно так и ответила.

- Ну вот, а вы не верили! Сашенька предпочтёт копаться в своих чертежах, нежели обсуждать наряды, - няня победно вскинула подбородок.

- Очень необычно для барышни ваших лет, Александра Николаевна, - с любопытством вновь посмотрела на меня портниха.

Сговорились. Более того, заранее обсудили мои возражения и, судя по количеству коробок, подготовились к длительной осаде. Ангара выбралась из-под стола и сунула нос в свёрнутую материю. Одна из помощниц испуганно отступила.

- Ара, место, - велела я.

Собака облизнулась, но сразу же отошла к кушетке, одним коротким прыжком забралась на неё и растянулась на мягком ложе, положив голову на подлокотник. Савватеев приучил её выполнять команду с первого раза. Жаль, с Мотей такое не прокатит.

Пелагея Семёновна распорядилась освободить второй диван. Девушки развернули на нём атлас, фай и муар нескольких оттенков. При дневном свете один отрез отливал синевой, второй казался сливочным, третий напоминал благородного оттенка слоновую кость.

- Вот этот, - Мотя без колебаний коснулась белого атласа.

- Он сделает Александру Николаевну бледнее, - возразила портниха и поднесла край ткани к моему лицу. - В церкви при свечах выйдет ещё хуже. Прошу взглянуть на тёплый оттенок.

- Не хочу венчаться в жёлтом, - предупредила я, рассматривая своё отражение в стекле книжного шкафа.

- Здесь нет жёлтого, - Пелагея Семёновна терпеливо поменяла отрез. - Цвет слоновой кости. Атлас лионский, плотный, для широких мягких складок подходит превосходно. Из него сделаем юбку и лиф. Для отделки возьмём кружево либо вышивку жемчугом.

- Без жемчуга, пожалуйста, и уж тем более без стекляруса.

- Почему? - не выдержала Мотя и всплеснула руками. - Невеста должна сиять!

- Я собираюсь венчаться, а не подавать сигналы судам на Неве.

Одна из помощниц хихикнула и сразу опустила голову. Пелагея Семёновна сохранила невозмутимость, хотя возле губ появилась ямочка.

- Хорошо, тогда оставим отделку кружевом. Рукава нынче носят широкими у плеч, к локтю они сужаются…

- Насколько широкими? - насторожилась я, откидываясь на спинку кресла.

- Примерно так, - портниха развела ладони.

- Я в дверь-то пройду? - уточнила я, оценив расстояние между её ладонями.

- Боком, - охотно подсказала Мотя.

Я хмуро на неё поглядела, отчего няня не выдержала и рассмеялась.

В дверь постучали, Варя просунула голову в кабинет и сообщила, что приехали Степанида Кузьминична с Аграфеной Тихоновной. Я искренне им обрадовалась. Вскоре обе помощницы вошли с папками в руках. Степанида остановилась возле дивана, занятого тканями, оценила коробки и повернула ко мне раскрасневшееся от быстрой ходьбы лицо.

- Не вовремя мы?

- Вовремя, - заверила я и указала на свободные стулья. - Спасайте. Сколько фабрика запросила за операционный стол?

Аграфена Тихоновна раскрыла ведомость, однако Мотя уже подвинула ей сливочный отрез.

- Ты женщина разумная, погляди, какой цвет Сашеньке лучше?

Куницына взяла материю, подняла на уровень моего лица, прищурилась.

- Этот явно богаче. А почём аршин?

Пелагея Семёновна назвала цену, Аграфена тут же удивлённо присвистнула.

- За такие деньги он обязан сам обернуться вокруг невесты и застегнуться.

- Лионский атлас дешевле не станет от вашего неудовольствия, - парировала портниха и забрала ткань. - Можно взять московский. Он уступает по блеску, зато прочнее.

- Московский покажите, - потребовала Куницына, придвинув стул к дивану.

Я прикрыла глаза. Аграфена так и не назвала сумму из ведомости. Теперь в обсуждении участвовали пятеро, считая помощниц Пелагеи Семёновны.

- Степанида Кузьминична, - обратилась я к последнему здравомыслящему человеку в комнате, - прошу вас, вернёмся к смете.

- Вернёмся, - пообещала она, но провела пальцами по муару. - Этот красивее, только шуршит сильно.

- И вы туда же? - я встала и отняла у неё ведомость. Степанида усмехнулась и потянулась за другим отрезом.

Варя снова появилась в дверях.

- Анна Васильевна Громова приехали. С нею княжна Мария Романовна и княгиня Зинаида Модестовна.

Теперь я поняла, почему с утра Мотя то и дело поглядывала на часы.

- Ты пригласила их всех? - поджала губы я.

- А кто ещё поможет выбрать как следует? - нянюшка нисколько не смутилась и направилась встречать гостей. - Жениху платье показывать нельзя, Михаил Константинович в дамских нарядах понимает ещё меньше тебя. Вот я и позвала тех, от кого польза будет.

В моём кабинете имелись три стула, два кресла, диван и небольшая кушетка, сейчас занятая Ангарой. Обычно этого хватало для самых многолюдных совещаний. Сегодня места закончились сразу. Анну Васильевну усадили в кресло у окна. Зина попросила Ангару подвинуться и устроилась на кушетке, а Маша осталась возле дивана с тканями. Степанида заняла стул у письменного стола. Аграфена уже торговалась с Пелагеей Семёновной за московский атлас.

- Саша, ты решила обвенчаться в рабочем платье? - Маша перебрала образцы и приложила к себе белый муар. - Матрёна Ильинична написала, что дело идёт именно к этому.

- Я всего лишь хочу закончить конкурсный проект до обозначенного срока, - поправила я и потянулась к ведомости. - Кроме того, у нас заказ из клиники.

- Клиника до сентября никуда не денется, - Зина протянула руку к Ангаре и почесала её за ухом. Собака, не вставая, придвинулась к ней ближе, и в итоге положила свою крупную голову на колени девушке. - А портниха может отказаться, если ты будешь испытывать её терпение так же, как наше.

- Не откажусь, - заверила Пелагея Семёновна, вынимая альбом с рисунками. - Однако за срочность придётся доплатить.

Степанида Кузьминична тут же недовольно поджала губы.

- Вот видишь, Саша. Не тяни, лучше всё сделать сейчас, не откладывая.

Я отодвинула смету, решив быстрее со всем этим покончить. Потому что не отстанут.

- Хорошо. У вас два часа. За это время выбираем материю, рукава и всё остальное. После, пожалуйста, прошу вас всех покинуть мой кабинет. Кроме Степаниды Кузьминичны и Аграфены Тихоновны.

- Отлично! До обеда управимся, - обрадовалась Мотя.

На часах не было и девяти. До обеда оставалось больше четырёх часов. Я подняла глаза к потолку, прося у высших сил терпения.

Пелагея Семёновна открыла альбом на рисунке подвенечного платья. Высокий лиф облегал фигуру, рукава вздувались у плеч, а художник пририсовал к юбке шлейф такой длины, что на нём могла разместиться небольшая семья.

- Нет, - отрицательно покачала головой я.

- Что именно вам не угодно? - портниха вооружилась карандашом.

- Шлейф и рукава. Вышивка по всему подолу, как и бант на затылке. В сущности, оставьте женщину, остальное нарисуйте заново.

Маша расхохоталась и опустилась на подлокотник возле Анны Васильевны. Пелагея Семёновна на мгновение задумалась, затем нарисовала приталенный закрытый лиф с высоким воротником-стойкой.

- Вырез для церкви не нужен. Здесь положим кружево поверх шёлка, по вороту пустим мелкий жемчуг. Не россыпью, а одной нитью.

- Одной можно, - согласилась я. - Рукава сделайте такими, чтобы я могла поднять руки.

- Во время венчания руки поднимать не придётся, - напомнила Мотя.

- После венчания я хочу это платье носить снова.

Женщины дружно уставились на меня.

- Подвенечное? - обескураженно переспросила Анна Васильевна.

- А что с ним делать? Убрать в сундук и двадцать лет перекладывать нафталином? Шлейф снимем, кружево отпорем, ткань можно будет перекрасить.

- Подвенечное платье перекрасить! - схватилась Мотя за грудь и покачнулась.

- Оно от этого не пострадает, возможно, даже станет лучше, - лукаво улыбнулась я.

- Ты ещё на свой завод из него занавески сшей, - простонала няня и повернулась к Анне Васильевне. - Полюбуйтесь, матушка, какую невесту ваш сын выбрал!

- Пётр выбрал женщину, способную пустить в дело всё что угодно. Практично, дальновидно, - будущая свекровь прикрыла улыбку платком.

- Хоть вы её не поддерживайте! - укорила Мотя.

- Я не поддерживаю. Я заранее смиряюсь.

Пелагея Семёновна постучала карандашом по рисунку, возвращая наше внимание.

- Шлейф можно пристегнуть под верхним полотнищем юбки. После венчания горничная снимет его и прикроет застёжки кружевной драпировкой. Рукава оставим умеренно пышными у плеч и сузим ниже локтя. Пройму поднимем ближе к подмышке, а подкладку рукава выкроим с достаточным припуском. Руки поднимать сможете.

- И карман, - добавила я.

- Нет! - подскочила няня.

- Один карман, - не уступала я. - Платочек положить, например.

- Платок можно держать в руке, - возразила Маша, разглядывая новый рисунок.

Я открыла было рот, чтобы поспорить, но тут Анна Васильевна встала и, подойдя ко мне, улыбнулась.

- Сделаем, как скажешь, Сашенька. Это твоя свадьба, твой день. Пелагея Семёновна, нарисуйте карман, но так, чтобы он был незаметен.

Портниха вздохнула, однако пометку поставила. Зина тем временем подняла край муара и нахмурилась.

- Только не этот. Красивый, но стоит наступить на подол, и останется безобразная складка, да не одна. На моём платье Васина двоюродная тётка простояла половину венчания. Отчего ткань вся пошла заломами. Я промолчала. Узнай об этом маменька, она тут же отправилась бы извиняться перед Серафимой Павловной за то, что моя юбка подвернулась ей под ноги.

- Серафима Павловна наступила, а извинялась бы маменька? - Маша обдумала услышанное и кивнула. - Да, так бы и случилось.

От муара отказались. Белый атлас отложили из-за холодного оттенка, московский оказался слишком тонким. Для платья выбрали лионский цвета слоновой кости. Аграфена записала цену и тут же заставила Пелагею Семёновну уступить, поскольку я была постоянной клиенткой и всегда заказывала много.

- Я вас к себе на службу переманю, - пообещала портниха, убирая образцы.

- Даже не мечтайте, моя Аграфена никуда от меня не уйдёт, - нахмурилась Степанида. - Мне самой такая нужна.

Когда с тканью разобрались, Мотя вышла и вскоре вернулась с плоским футляром, обтянутым потемневшим сафьяном. Няня положила его на свободный угол стола и откинула застёжки. Под тонкой бумагой хранилась кружевная фата. По краю тянулись цветы и мелкие листья, середину покрывала редкая сетка.

- Это принадлежало твоей матушке, - пояснила Мотя, хотя я и так знала. - После свадьбы её вычистили и убрали. Кружево брюссельское, настоящее. Я вчера её проветрила и проверила, ни одной дырочки не нашла.

Пелагея Семёновна вымыла руки в принесённой Варей чаше, вытерла их полотенцем и только тогда прикоснулась к фате. Осмотрела край, проверила несколько нитей у сгиба.

- Сохранилась превосходно. Сетку возле гребня укрепим, кружево трогать не станем.

Я коснулась подушечкой пальца к маленькому цветку. В памяти всплыла спальня с голубыми обоями. Молодая женщина сидела перед зеркалом, а девочка лет пяти стояла рядом и просила примерить фату, чтобы загадать желание. Мать засмеялась, накрыла дочке голову кружевом и велела не двигаться, иначе волшебства не случится.

Воспоминание оборвалось. Я отняла руку.

- Сашенька? - Мотя нахмурилась и придвинулась ближе.

- Всё хорошо. Вспомнила, как матушка давала мне её примерить.

Няня часто заморгала и отвернулась к окну, быстро промокнув глаза платком, снова посмотрела на портниху:

- Ну всё, распустила сырость, прошу прощения… Пелагея Семёновна, покажите, как будете укладывать фату.

- Сначала уложим волосы и примерим гребень, тогда наметим крепление фаты, - женщина жестом подозвала помощницу.

Меня усадили перед небольшим зеркалом. Пелагея Семёновна собрала волосы выше затылка, закрепила шпильками, накинула фату поверх причёски и расправила кружево по моим плечам. В зеркале я увидела себя, нарядную и взволнованную. Серые глаза казались темнее, чем обычно.

- Цвет подходит, - одобрила Маша, заглянув мне через плечо. - К атласу слоновой кости будет прекрасно. Ещё венок из померанцевых цветов…

- Небольшой, - предупредила я.

- Разумеется, - поспешила согласиться Пелагея Семёновна и развела пальцы на добрых пол-аршина.

- Вдвое меньше.

- Тогда небольшой венок из воскового флердоранжа и мирта, без высоких веточек, - решила она, делая запись. - Жемчужные шпильки у вас имеются?

Мотя начала перечислять содержимое моей шкатулки. Я прислушивалась вполуха, продолжая изучать своё отражение. Надо же, через полтора месяца я стану женой Петра. От этой мысли сердце предательски чаще забилось, в груди сладко заныло.

- Саша, ты нас слышишь? - Зина коснулась моего плеча.

- Слышу. Жемчужные шпильки есть.

- Пелагея Семёновна про монограммы на белье и платках спрашивает, - пояснила подруга. - Какие ставить буквы: «А. О.» или «А. Г.»?

- «А. Г.», разумеется, - отозвалась Мотя, укладывая жемчужные шпильки обратно в шкатулку. - После венчания Сашенька станет Громовой.

Несмотря на то что Пётр получил личное дворянство по чину, однако графского титула не имел, а жена в Российской империи именовалась по мужу. Моё происхождение никуда не исчезнет: в родословных и официальных бумагах я останусь «урождённой графиней Оболенской». Только графиней Громовой меня никто не назовёт, как и исчезнет ставшее уже привычным «ваше сиятельство». Вот так всё просто. Вышла замуж и стала другим человеком даже на визитных карточках.

Я осторожно сняла фату и положила её на спинку кресла.

К полудню фасон утвердили. Платье сошьют из лионского атласа цвета слоновой кости. Высокий лиф украсят брюссельским кружевом, ворот и манжеты расшьют мелким жемчугом в один ряд. Рукава останутся умеренно широкими у плеч. Шлейф пристегнём сзади к поясу юбки, крючки прикроем складками, а в правом боковом шве сделаем незаметный карман. Матушкину фату укрепят на невысоком гребне с померанцевыми цветами и миртом.

Пелагея Семёновна назначила первую примерку через две недели. Мотя потребовала добавить к заказу утреннее платье и дорожный костюм.

- Дорожный? - я наконец сошла с подставки и потянулась за чашкой давно остывшего чая.

- Молодые после свадьбы уезжают, - напомнила Маша. - Вы куда отправитесь?

Я замерла с чашкой в руке.

- Пока не решили.

- А жить где будете? - Мотя упёрла ладони в бока. - Здесь или на Знаменской?

Ответа у меня не имелось. Мы с Петром успели обсудить брачный договор, возможный отъезд из России и даже долги, но ни разу не поговорили о том, где будет наша общая спальня. В моём представлении он почему-то сразу оказывался здесь, в моей квартире на Литейном, хотя Петя мог думать совершенно иначе.

- В этом доме ему будет удобнее, - осторожно предположила Анна Васильевна. - Кабинет можно устроить рядом с твоим. На Знаменской тесно, да и охрана у тебя налажена. Только пусть Пётр решит сам. Мужчине нелегко войти в дом жены и при этом не чувствовать себя гостем.

- Сегодня поговорю с ним, - пообещала я и поставила чашку на блюдце.

- Значит, дорожный костюм пока не шьём, - заключила Пелагея Семёновна. - Сначала выберете, куда ехать. Для Крыма нужен один, для Финляндии другой.

Когда дверь за гостьями закрылась и их шаги стихли в коридоре, мы со Степанидой Кузьминичной и Аграфеной Тихоновной молча переглянулись. Я, устало вздохнув, придвинула к себе смету, чтобы вернуться к расчётам.





Глава 9


Интерлюдия

На пятый день после операции Руднев добился, чтобы его перевели в отдельную палату. Сестра, провожавшая Макара к больному, ворчливо сообщила, что Степан Герасимович успел переговорить и с доктором, и с заведующим хозяйственной частью, сам внёс плату за лечение и содержание, но это ещё ладно, он потребовал стол и письменные принадлежности!

- Стол ему не дали, - добавила она, открывая дверь. - И вы, пожалуйста, не задерживайтесь. Профессор велел больного не утомлять.

Руднев лежал на кровати возле окна. На тумбочке стояли стакан воды и пузырёк с лекарством. Лицо больного осунулось, седая щетина проступила на щеках, однако взгляд был ясен и всё так же проницателен.

- Уговорил-таки, - заметил Макар, осмотрев палату. - Или запугал?

- Заплатил, - поправил Руднев. - Запугивать людей, которые приносят тебе судно, неразумно. Садись. Сестра через четверть часа войдёт и выставит тебя вон.

Макар снял котелок, опустился на стул и поставил возле ног небольшую корзину. Матрёна Ильинична передала бульон, рыбный пирог, чистое бельё и велела проследить, чтобы больной всё это непременно получил.

- Александра Николаевна велела узнать, как вы себя чувствуете.

- Передай, что жить буду, - Степан едва заметно поморщился, осторожно меняя положение на подушке.

- Склифосовский доволен тем, как проходит восстановление?

- Склифосовский будет доволен, когда я перестану требовать стол и письменные принадлежности, и начну целыми днями спать. Вот только не дождётся.

Говорил он негромко, после каждой длинной фразы переводил дыхание, но упрямства в голосе хватило бы на троих здоровых. Макар невольно усмехнулся. Таким он и помнил бывшего начальника: упрямым и немного сварливым.

- Александра Николаевна просила не расспрашивать вас о нападении, пока сами не пожелаете рассказать, - осторожно начал Макар, - но точно ли дело, из-за которого вы не явились к ней, закончено?

- Точно закончено. Имени прежнего нанимателя я не назову, как и торговый дом. Но тебе и Оболенской следует знать, из-за чего меня едва не зарезали. Конторщик похитил у хозяина небольшой пакет процентных бумаг на предъявителя и собирался скрыться. Я его нашёл, бумаги отобрал и вернул владельцу.

Руднев прикрыл глаза, даже этот короткий рассказ отнял у него силы.

- А ножом как вышло? Неужели конторщик так вас отделал? - недоверчиво хмыкнул Еникеев.

- Хах! Конторщик хиляк хиляком, лежал на полу и считал выбитые зубы… Позже меня встретили двое его сообщников. Один полез с дубинкой, второй оказался умнее и проворнее. Бумаги уже находились у владельца, поэтому забрать они смогли только мою кровь… Но я их всё же одолел и сдал полиции. Ладно, давай о новом деле. Итак, службы у меня ещё нет, а ты уже приставил Артёма к моей двери, - насмешливо изогнул губы Руднев.

- Он вам мешает?

- Не то чтобы мешает. Скорее раздражает тем, что плохо стоит. Из палаты видно его отражение в стекле шкафа. Часто переносит вес с одной ноги на другую, а когда подходит сестра, заранее поворачивает голову. И в этот момент к нему легко подобраться сзади.

- Четыре дня без смены караулит, - заступился за подчинённого Макар.

- Тогда пошли другого человека, дай Артёму отдых, а не оправдывай.

Макар сдержал улыбку.

- Ладно, всё это лирика, - посерьёзнел Руднев. - В следующий раз жду тебя не только с пирогами. Принеси мне правила допуска на завод и в мастерские. Книги посетителей, образцы дозволений. Всё, что есть. Я хочу понять, кто и на каком основании может приблизиться к предприятиям Оболенской.

- Вам напрягаться пока запрещено, - нахмурился посетитель.

- Мне распороли живот, Еникеев, - Руднев недовольно повёл бровью. - А не голову.

Тут в дверь постучали. Вошла сестра и сказала:

- Посетителю пора уходить.

- С позволения Александры Николаевны принесу завтра, - Макар поднялся.

- Добро. И ещё выясни, куда девают испорченные чертежи и кальки.

- А это к допуску каким боком?

- Узнаешь, - многообещающе усмехнулся Руднев и устало откинулся на подушки.

На следующий день Еникеев вернулся с кожаным саквояжем, набитым книгами. Разрешение Оболенской он получил без труда. Александра Николаевна велела передать, что Степан Герасимович может знакомиться с порядками сколько пожелает, однако исполнять предписания Склифосовского обязан в первую очередь.

Руднев начал с чистого дозволения. Положил его перед собой, надел очки и несколько мгновений изучал бумагу.

- Номера нет.

- До сих пор не требовался, - развёл руками Макар.

- Срока тоже нет. Вот здесь написано: «Допустить предъявителя в механическую мастерскую». Сегодня допустить или через полгода?

- Пока дозволение не отменят.

- Кто отмечает отмену?

Макар промолчал, задумчиво пожевал губами.

- Стало быть, никто, - Руднев отложил лист и раскрыл книгу мебельной фабрики. - Время входа записано. Выхода нет.

- Караульный забирает карточку, когда человек уходит.

- И где она?

Еникеев порылся в саквояже, вынул перевязанный тесёмкой пакет погашенных карточек.

- Здесь.

- Какая из них принадлежит человеку, вошедшему пятнадцатого июля в одиннадцать двадцать?

На этот вопрос Еникеев тоже не ответил. Карточки складывали по мере возвращения, часть была без даты, на нескольких расплылись чернила. Степан Герасимович принялся медленно перебирать бумаги. Порой останавливался, прижимал ладонь к боку и ждал, пока боль отпустит. Макар дважды предлагал закончить, но всякий раз получал один и тот же взгляд.

- Отдельная книга на заводе, отдельная на фабрике, ещё одна в бюро Костовича, - Руднев положил их рядом. - Кто сверяет фамилии?

- Никто. В каждом месте свой караул.

- Значит, один человек может в понедельник назваться приказчиком и пройти на фабрику, в среду стать механиком на заводе, а в пятницу явиться заказчиком в бюро. Пока он не перепутает собственные имена, никто ничего не заметит.

Макар хмурился всё сильнее. Он не отвечал за эту часть работы, он нёс ответственность лишь за безопасность Александры Николаевны, но сейчас, слушая шефа, ощущал, как тревожно заколотилось сердце. Если час назад новый порядок с фотокарточками казался ему надёжным, то сейчас он увидел, сколько в нём дыр.

- Дальше, - Руднев постучал ногтем по двум дозволениям. - Это подписала Степанида Кузьминична, это Аграфена Тихоновна. Кто их просил впустить этих людей?

- Здесь приписано: «по поручению Александры Николаевны».

- Я не это спрашиваю. Кто передал поручение?

- Надо выяснить.

- На каждом дозволении должна стоять фамилия человека, от которого ожидается посетитель. Для закрытых помещений разрешение надлежит подписывать либо самому главному по охране, либо мне, когда поступлю на службу, или самой Оболенской. Остальным выдаётся билет только в контору, дальше их ВСЕГДА сопровождает кто-то из работников. - Мужчина взял карандаш и на обороте чистого листа вывел несколько строк. Почерк оставался твёрдым, несмотря на немного подрагивающие пальцы. - Дозволения нумеровать. На корешке и на самом билете один номер. Срок - один день, если особо не оговорено иное. Указать цель прихода, к кому явился, в какие помещения допущен. У ворот записать вход и выход, при выходе билет забрать и погасить. Постоянные карточки служащих хранить отдельно от временных.

- А книги?

- Первые две недели сводить каждый вечер в одну общую ведомость. Потом, если порядок удержится, раз в неделю. Фамилии располагать по азбуке. Рядом возраст, рост, цвет волос, особые приметы.

- Фотографии для того и сделали, чтобы приметы не переписывать.

- Усы можно сбрить, волосы выкрасить или натянуть парик, шрам замазать. Ищи старые повреждения и асимметрию: излом переносицы, одно веко ниже другого, перекос челюсти, надорванный край уха. И никогда не решай по одной примете. Теперь про чертежи, - Руднев собрал снимки. - Что делают с испорченными копиями?

- Рвут и выбрасывают. Кому нужны листы с ошибками?

- Не поверишь, друг мой, много кому, - криво усмехнулся начальник. - По обрывкам можно узнать размеры, устройство узла, название поставщика. Передай Оболенской, пусть закажет железный ящик с замком. Черновики, кальки, ошибочные копии складывать туда и раз в неделю сжигать при двух свидетелях. В книге отмечать, кто присутствовал.

- Вы так для каждой бумажки книгу заведёте, - проворчал Макар, однако записал и это.

Степан Герасимович, ничего не ответив, снял очки и прикрыл веки. На висках выступил пот, губы побелели. Еникеев поднялся, собираясь позвать сестру, но больной удержал его за рукав.

- Начни с карточек. Разложи всё по предприятиям и сравни. Ищи не одинаковые фамилии, а одинаковых людей.

- Сегодня же займусь.

- Впредь посетителей снимайте без головного убора и не только в анфас, но и в профиль. Иначе от этих карточек одна видимость порядка.

Дверь распахнулась. Сестра подошла к кровати, одним движением отняла карандаш у больного и закрыла книгу.

- Всё. Посетитель на выход, а вам, Степан Герасимович, пора поспать.

- Мы не закончили, - попытался возразить Руднев.

- Закончите, когда швы снимут. Или профессор даст разрешение.

Макар спрятал улыбку, сложил бумаги в саквояж и вышел.

***

Пётр приехал на Литейный после семи. Весь день он разъезжал между духовной консисторией, приходским храмом и собственной конторой. Матрёна Ильинична встретила его в передней, велела отдать ей шляпу и сообщила:

- Сашенька ожидает вас в кабинете.

Дверь кабинета оказалась приоткрыта. Александра сидела за письменным столом и что-то читала. Рядом лежала закрытая папка со сметой, карандаши были убраны в стакан, чертёжный прибор, как ни удивительно, заперт в футляре.

- Пётр! - заметив его, она улыбнулась и отложила книгу. - Наконец-то.

Она встала, обошла стол и протянула к нему руки. Он, положив папку на угол стола, бережно взял её ладони в свои, сжал и заглянул в любимое лицо. Бездонные серые глаза смотрели на него доверчиво и ласково. Сердце от этого взора сжалось и забилось быстрее.

- Петя, - девушка понизила голос до заговорщического шёпота, - ты же не будешь против, если после свадьбы мы поживём тут, на Литейном?

- Я думал об этом, но всё удобного случая не представлялось, чтобы обсудить. Я не против, если мы поживём у тебя. Охрана налажена, комнат больше, чем у меня.

- Я боялась, что ты откажешься, - облегчённо выдохнула она.

- Почему?

- Потому что это мой дом. Твоя матушка заметила: мужчине нелегко поселиться у жены и не чувствовать себя гостем.

- Гостем я себя чувствовать не намерен, - он переплёл свои пальцы с её. - Поселимся здесь, а позже, не спеша, подыщем небольшой дом, который выберем вместе. Не твой и не мой, а наш. На Литейном пусть живёт Михаил Константинович, если захочет.

- Мне такой вариант нравится, - ответила Александра так быстро, что он невольно улыбнулся. - Только новое жильё должно быть неподалёку. Мне отсюда удобно ездить и на Васильевский, и за Невскую заставу.

- Я и не надеялся увезти тебя от заводов дальше, чем на две улицы.

- Спасибо… Ты даже не представляешь, как для меня ценно то, что ты делаешь.

Пётр кивнул и, перехватив её руку, поднёс к губам. Поцеловал тонкие пальцы, каждый, один за другим, при этом следя, как невеста всё сильнее заливается румянцем, то ли смущения, то ли желания… Кто бы знал, какого труда ему стоило остановиться. Прочистив горло, чуть севшим голосом, заговорил:

- Но прежде позволь показать тебе бумаги, которые дадут нашему браку необходимую основательность.

- Если для женитьбы на мне нужно столько бумаг, ещё не поздно передумать, - Саша посмотрела на пухлую папку, которую он принёс с собой.

Громов лишь многозначительно приподнял брови, на что Саша тихо рассмеялась. Мужчина провёл её к дивану, усадил и сам устроился рядом.

- Венчаться будем в приходской церкви этого дома, - начал он, открывая папку и вынимая листы. - Священник подтвердил восемнадцатое сентября и составит брачный обыск: проверит возраст, вероисповедание, отсутствие родства и иных препятствий. От нас нужны метрические выписи о рождении и крещении. Твоя почти готова. Мою пришлось искать в московской книге.

- Ты родился в Москве?

- Отец тогда служил там. Через год его перевели в Петербург.

Следующий лист Пётр замешкался и не сразу вынул. Александра заметила его движение и перестала улыбаться.

- А это что?

- Выписка о смерти первой жены. Без неё священник не удостоверит, что я вдов и имею право вступить в новый брак.

Её пальцы легли поверх его руки. Александра не произнесла ни слова и не попыталась утешить привычными фразами. Пётр накрыл её ладонь своей. Помолчали.

- Нужны ещё два или три поручителя, - продолжил он спустя несколько мгновений. - Они подтвердят, что препятствий к браку не знают. Со стороны твоей семьи может выступить Михаил Константинович. Я попрошу отца.

- И всё?

- Ещё оглашения в церкви, исповедь, причастие и несколько подписей. После чего государство и церковь признают, что мы не совершаем ничего предосудительного.

- Список гостей, видимо, проверять будут не менее строго, - покачала головой Александра.

- Отнюдь, - улыбнулся Громов. - Но мне всё же интересно, сколько человек ты собралась позвать?

Александра принялась загибать пальцы: Михаил Константинович, чета Громовых, Мотя, Степанида, Аграфена Тихоновна, Маша с родителями и Зина с мужем, Ратманов, Звонарёв, Кербедз. На секунду остановилась, задумалась и прибавила всю команду архитекторов.

- Получается, что немало, - виновато покосилась на него она.

- Если добавить моих сослуживцев, знакомых отца и всех, кто считает себя нашими друзьями, придётся снимать зал Дворянского собрания.

- Нет, давай всё же не раздувать список гостей, - замахала руками Саша. - После венчания устроим праздничный обед здесь или у твоих родителей?

- Проведём здесь, комнаты просторнее. - Пётр вынул из папки следующую бумагу. - Теперь о путешествии. До Парижа добираться больше двух суток, до Рима не меньше трёх. Слишком много времени уйдёт на дорогу. Я предлагаю Берлин и Дрезден. До Берлина около сорока часов, а оттуда до Дрездена ещё три. Посмотрим Дрезденскую галерею, погуляем вдоль Эльбы, а если погода позволит, съездим в Саксонскую Швейцарию.

- Когда?

- Уедем на следующий день после свадьбы, вернёмся через две недели.

Пётр приготовился торговаться. Александра не оставляла бюро даже во время болезни, а за пределы столицы выезжала лишь на свои производства и то ненадолго.

- Хорошо, - легко согласилась она. А он, набрав воздуха в грудь побольше, с шумом выдохнул. Невеста проницательно на него покосилась и, всё поняв, звонко рассмеялась.

Пётр смотрел на неё, не веря, что не ослышался. Та ли это Александра, которая не привыкла, да и не умела отдыхать? И вот она прямо сейчас без колебаний решила отказаться от работы… Невероятно!

- Остаётся фамилия, - продолжая улыбаться, она потянулась к лежавшей на журнальном столике карточке с образцами свадебных монограмм. - Мотя велела вышить «А. Г.». После венчания я стану Громовой.

- По общему правилу – да.

- А Громовой-Оболенской стать нельзя?

Пётр не ответил сразу. Вопрос вовсе его не удивил.

- Самовольно соединять фамилии нельзя, - начал объяснять он. - На это требуется Высочайшее соизволение. Я могу составить всеподданнейшее прошение о дозволении тебе именоваться Громовой-Оболенской. Его надлежит подать через Канцелярию прошений, на Высочайшее имя приносимых, при Императорской Главной квартире. Затем дело поступит в Департамент герольдии Сената.

- Сколько это займёт?

- Не знаю. Несколько месяцев, возможно, год. К венчанию ответа наверняка не будет. И обещать, что прошение удовлетворят, я не стану. Обычно двойную фамилию дозволяют, когда род пресекается и некому сохранить его имя. У тебя есть дядя, да и род Оболенских не угасает.

- Значит, откажут?

- Такой вариант вполне возможен, но просить закон ведь не запрещает.

Девушка встала, прошлась к окну и вернулась.

- Составляй, - решилась Александра. - Попытка не пытка.

- Хорошо. После свадьбы в церковных книгах тебя запишут Громовой, урождённой графиней Оболенской. Если получим соизволение, документы переменят. Только имей в виду, что двойная фамилия не передаст мне твой титул и не создаст нового. Официально именоваться графиней Громовой-Оболенской ты не сможешь.

- Переживу, - она вернулась на диван.

В дверь постучали. Мотя вошла, держа поднос с чашками и розетками с вареньем и мёдом.

- Сашенька, там Макар вернулся. Говорит, дело не терпит.

- Пусть войдёт.

Еникеев вошёл следом за няней, поздоровался с Петром и положил на стол две книги и плоский конверт.

- Степан Герасимович велел сверить всех посетителей не по фамилиям, а по лицам и особым приметам, - начал Макар. - Мы с Васей и двумя людьми Савватеева просидели над карточками до вечера. Нашли вот это.

Он вынул две фотографии и положил рядом. На первой был мужчина лет сорока с пышными усами, в приказчичьей тужурке. На второй - гладко выбритый механик в рабочей куртке. Волосы он зачесал иначе, голову на одном снимке держал прямо, на другом слегка повернул.

Макар, видя вопрос на лицах присутствующих, коснулся ногтем левого уха мужика на карточке. Верхний край был стянут белым рубцом и образовывал маленькую зазубрину. Одинаковую на обеих карточках.

- Один человек, - заключил Пётр и придвинул снимки к лампе.

- Да, - подтвердил Макар. - В мае прошёл на мебельную фабрику как приказчик поставщика пружин и набивки. В июле явился на завод механиком из Риги, будто бы по делу Костовича. Назвался разными именами.

- Дозволения были? - Александра, поджав губы и нахмурившись, опёрлась ладонями о стол.

- Оба раза. Первое подписала Степанида Кузьминична, второе Аграфена Тихоновна.

- А моего поручения не было, - задумчиво протянула Александра.

- Не было, - отрицательно покачал головой Еникеев. - Каждая считала, что другая всё проверила.

- Значит, мы сами дважды впустили его к себе, - зябко повела плечами Оболенская.

- Подобного более не повторится, - мрачно пообещал Макар. - Завтра утром съезжу к Савватееву, вместе пронумеруем новые дозволения, старые объявим недействительными, а ещё выставим дополнительные посты.

- Не дополнительные, а незаметные, - поправила Александра. - Савватееву передай: усилить двор, крыши и соседние переулки. Без суеты у ворот.

- Сделаю.

- Найди этого типа и как следует допроси: кто передал просьбы, откуда узнал имена поставщиков и устройство наших контор.

- Понял, Александра Николаевна, всё будет сделано.

***

К полуночи фабричный двор опустел. В окнах конторы погас свет, обходчик запер склад, проверил засов на воротах и прошёл вдоль забора, постукивая палкой по доскам. Буран и Гром проводили его до середины двора, затем свернули к мастерским.

Днём собак держали у ворот на длинных цепях. Ночью Савватеев выпускал их. Чужого, остановившегося снаружи в дневное время, они встречали лаем; того, кто решался приблизиться к заводу ночью, брали без голоса.

Ерёма по обыкновению схоронился на крыше склада, примыкавшего к задней стене завода. За кирпичной трубой его не было видно ни из соседнего переулка, ни с дворовых крыш. Зато он видел фабричный двор, глухую стену мастерской Костовича и два соседних участка как на ладони.

Ночь выдалась безветренной. В верхнем окне механической мастерской оставили узкую щель для воздуха. За забором изредка стучали колёса поздних экипажей, далеко свистел паровоз. Ерёма сидел возле трубы, положив берданку поперёк колен, и считал удары часов на ближайшей колокольне.

После двенадцатого удара Буран вдруг замер. До того пёс неторопливо обходил стену, обнюхивая углы. Теперь же поднял морду, втянул воздух и повернулся к дальнему забору. Гром, шедший следом, тоже остановился. Шерсть на его загривке приподнялась.

Собаки не залаяли.

Ерёма взял берданку с колен и тоже прислушался. За досками что-то царапнуло. Потом над забором показались пальцы. Человек подтянулся, высунул голову и осмотрел двор. Двигался он неловко, сапог дважды задел доску.

Буран и Гром исчезли в тени.

Человек не стал лезть через забор дальше, зато замахнулся и бросил далеко вперёд какой-то свёрток. Посылка глухо шлёпнулась оземь, а незваный гость, ещё немного пошумев, исчез по ту сторону ограды.

Псы прошли мимо свёртка, даже не обратив на неё внимания.

Тот, кто так шумно дал о себе знать, точно хотел, чтобы его заметили. Отвлекающий манёвр?

Охотник быстро перевёл взгляд на соседние крыши.

Слева чернел пустой сарай, дальше высился ветхий двухэтажный доходный дом, где снимали комнаты рабочие окрестных заводов. Справа, за узким проездом, стояла одноэтажная мастерская с пологой железной кровлей. У печной трубы темнела полоса, часть которой вдруг шевельнулась.

Ерёма упёр приклад в плечо, прицелился.

Тень чиркнула спичкой, огонёк на мгновение осветил пальцы, рукав и нижнюю половину лица врага, который поднёс пламя к шнуру. Ерёма выстрелил раньше, чем фитиль успел загореться.

Бабах!

Ночь содрогнулась от грохота.

Тень дёрнулась, повалилась на кровлю и больше не шевельнулась. Спичка вылетела из пальцев, прокатилась по железу и погасла. Возле трупа остались лежать четыре динамитных патрона, стянутые бечёвкой. Из одного торчал короткий бикфордов шнур.

Выстрел поднял весь караул. Дверь сторожки распахнулась, на крыльцо выскочили двое охранников, один с ружьём, другой с фонарём. Савватеев, заканчивавший обход возле конторы, вскинул голову к крыше склада. Буран и Гром остановились посреди двора и одновременно повернулись на звук.

Пока все смотрели туда, откуда грянул выстрел, над забором с противоположной стороны взметнулась рука. Она сразу исчезла, но вторая связка уже летела во двор.

Ерёма заметил движение краем глаза.

- У мастерской! Динамит! - закричал он.

Савватеев резко обернулся. Псы сорвались к забору, охранник с ружьём бросился следом.

Связка ударилась о камни возле стены механической мастерской.

Фитиль продолжал гореть, съедая последние вершки.





Глава 10


Интерлюдия

Фитиль догорал.

Савватеев добежал до связки в три шага, подхватил её за бечёвку и швырнул на середину двора, подальше от стены.

- Ложись!

Динамит ударился о булыжник, подскочил и замер посреди двора. Савватеев рванул прочь, но не успел укрыться. Взрыв вырвал булыжники из мощения, взметнул песок и щебень. Камни застучали по крыше, посыпались стёкла. Воздушная волна ударила Савватеева в спину и вдавила в стену. Некоторое время он не слышал ничего, кроме звона в ушах.

Потом вернулись остальные звуки. Орали сторожа, заходились лаем собаки с соседних дворов, где-то истошно ревел ребёнок. Ерёма что-то кричал с крыши склада, но слов было не разобрать.

Савватеев поднялся на колени и провёл ладонью по лицу. Пальцы оказались в крови, осколок стекла рассёк кожу возле виска. Он чувствовал боль на спине и боку. Впрочем, руки-ноги слушались, значит, остальное могло и подождать.

Посреди двора зияла выбоина. Несколько булыжников вырвало из мощения, в конторе и ближайшей мастерской не осталось целых окон, но стены устояли.

Буран и Гром лежали возле ворот, прижавшись к земле. Буран поднялся первым, мотнул головой и повернулся к дальнему забору, где перед взрывом шумел первый человек.

- Ко мне!

Псы подбежали. У Грома подгибались лапы. Савватеев присел и провёл ладонями по их шеям и бокам, проверяя, нет ли ран.

- Фёдор, останешься во дворе. Никого не впускать и не выпускать, к выбоине не подходить, в мастерскую не соваться. Семён, бери револьвер и за мной.

- А тот, на крыше?

- Думаю, Ерёма его обезвредил.

Фёдор побежал к воротам. Семён, оглушённый не меньше собак, двинулся следом. За калиткой Савватеев подвёл псов к тому месту, где стоял человек, бросивший во двор первый свёрток. Земля под забором была смята сапогами, на верхней доске темнела свежая царапина, а на расщеплённом краю застрял клочок тёмной ткани, вырванный, должно быть, из штанины.

Обследовали и место, откуда прилетела связка динамитных патронов. Буран опустил морду к камням, шумно втянул воздух и зачихал. Гром сунулся следом, но Савватеев успел ухватить его за ошейник. В щелях мощёного проезда темнел рассыпанный порошок. Савватеев растёр щепоть между пальцами, поднёс к лицу и почувствовал, как защипало в носу. Это был перец. Значит, тот, кто бросил динамит, заранее подумал о собаках. Первый положился на приманку: рассчитывал, что псы остановятся возле свёртка и за ним не пойдут. Второй чужой уловке не доверился и позаботился о себе сам. Предусмотрительный ирод.

Перец не уничтожал запах, но совать в него собачьи носы Савватеев не собирался, особенно после взрыва. К тому же беглец не оставил ни одной вещи, по которой можно было бы выделить его запах среди множества других. Поэтому он отвёл собак обратно к дальнему забору. Оба пса обнюхали примятую землю и обрывок ткани.

- Ищи!

Псы рванули вперёд.

Савватеев и Семён едва поспевали. След вёл узким переулком, огибал заводскую стену и пересекал пустую улицу. На мостовой Буран сбавил ход, несколько раз вернулся назад, описывая дугу. Гром отошёл к канаве, втянул воздух и свернул за угол доходного дома. У водосточной трубы нашёлся отпечаток ботинка, возле поленницы валялась сбитая щепка. Перед аркой Савватеев придержал Семёна за плечо.

- Стрелять, если пойдёт на нас. Не раньше.

За аркой открылся тесный двор, заставленный телегами и дровяными ящиками. Слева темнел проход на соседнюю улицу. Буран пересёк двор и вдруг повернул к сараям, а Гром пригнулся и исчез между штабелями досок.

Крак!

Смачно хрустнуло дерево и из-за сарая пулей выскочил мужчина, бросился к арке, но успел пробежать всего несколько шагов. Буран протаранил его в бок, сбил и тут же отскочил. Мужик перекатился и выхватил нож.

Гром подобрался к нему со спины и взял его за рукав, ткань затрещала, нож звякнул о камни.

- Держать! Не рвать!

Мужчина попытался встать, но Буран навалился ему на грудь и оскалился перед самым лицом. Беглец испуганно замер, прекратив сопротивление. Савватеев наступил на нож и отшвырнул его в сторону, затем ухватил задержанного за ворот и перевернул на живот. Семён стянул пленнику запястья ремнём.

- Кто послал?

- Не понимаю, о чём толкуете, - прохрипел в ответ тот.

Лицо у задержанного оказалось молодым, простоватым, с редкой светлой бородой. Савватеев обшарил его карманы. Деньги, спички, мятый носовой платок и более ничего. Поднял руки задержанного к свету, льющемуся из окна дворницкой. На правом обшлаге белел мелкий порошок, от пальцев пахло сырым мясом.

- Чем собак угощал?

Тот поглядел на пленителя исподлобья и промолчал. Издалека донёсся полицейский свисток. Взрыв поднял на ноги всю округу.

Обратно шли минут десять. Возле ворот уже толпились городовые и разбуженные жильцы соседних домов. Фёдор никого во двор не пустил и теперь спорил с околоточным надзирателем.

Ерёма спустился с крыши склада. Берданку он держал в правой руке, стволом вниз.

- Живы?

- Как видишь.

- Я про собак, - хмыкнул Ерёма, - ты как кошка, девять жизней, - добавил он, фыркнув в усы.

Гром подошёл к охотнику и ткнулся носом в ладонь.

- Псы целы. И смогли взять одного, - отозвался Ефим Прохорович.

Ерёма оглядел связанного.

- Интересно, однако.

- Весьма.

Пока Савватеев объяснялся с околоточным, один из сторожей принёс холстину, переброшенную во двор первым человеком. Свёрток развернули на камнях. Внутри лежали куски сырой говядины, обсыпанные белым порошком.

- Для собак приготовили, - Савватеев присел рядом, не касаясь мяса.

- Отчего же не взяли? - удивился городовой.

- Мои псы чужого без команды не берут.

Городовой уважительно и с опаской покосился на собак, лежавших возле задержанного и не спускавших с него жёлтых жутких в свете луны и фонарей глаз.

Мастерская уцелела, один нападавший лежал мёртвым на соседней крыше, второго связали. А вот третий смог уйти.

Савватеев поднял голову, осмотрел крыши, оконные проёмы и тут взглядом зацепился за несоответствие: верхнее окно механической, в которой каждый вечер оставляли щель в два пальца для воздуха, сейчас было распахнуто настежь.

Резко повернувшись к своим людям, отправил двоих за Александрой Николаевной и Костовичем.

***

Я проснулась от стука в дверь.

- Александра Николаевна!

В голосе Моти было столько тревоги, что сон как рукой сняло. Я быстро села в кровати и откликнулась:

- Входи.

Няня появилась со свечой в руке, на халат накинут широкий платок.

- Охранник с завода приехал, говорит, срочно.

- Сказал, что случилось?

- Мне не сказал, но Макару вроде как уже докладывает, - отозвалась она. - Они оба ждут тебя в кабинете.

- Помоги одеться, - попросила я, вставая.

Мы управились за несколько минут. Я выбрала первое попавшееся платье, волосы собрала и заколола шпильками. Мотя затянула на мне ботинки и накинула сверху пальто.

Макар и Фёдор ждали в кабинете, по лицу Еникеева стало ясно - новости неприятные.

- Динамит бросили к стене мастерской, но Савватеев успел откинуть его в сторону, - сообщил Макар, не дожидаясь вопроса.

- С ним всё в порядке? - стараясь не показать, как мне поплохело, спросила я.

- Да. Рассекло висок. Собаки целы.

- Остальные?

- Ерёма застрелил человека, который собирался поджечь другую связку на соседней крыше. Второго взяли живым. Был и третий, но он ушёл.

- Фёдор, расскажи всё с самого начала, - посмотрела я на охранника и села на ближайший стул.

Через десять минут мужчина смолк. В воцарившейся тишине я пыталась сложить услышанное в общую картину, но пока получалось плохо, мысли разбегались, руки предательски подрагивали.

- Костовичу сообщили?

- Послали за ним. И на Знаменскую тоже.

- Едем, - решительно подскочила я и шагнула к двери.

Мотя тут же загородила дорогу.

- Ночью, на завод, где динамит взрывали?

- Да, няня, именно туда.

- Тогда возьмите и меня.

- Нет, следи за домом. Сходи, пожалуйста, и разбуди Михаила Константиновича, он поедет со мной.

Ей мой ответ не понравился, но спорить она не стала.

Дядя вышел к нам через семь минут, в жилете поверх ночной рубашки и с сюртуком в руке. Галстук он завязывал уже на лестнице.

- Кого убили? - спросил он вместо приветствия.

- Из наших никого.

- Уже неплохо, - Михаил остановился на нижней ступени и посмотрел на Макара. - Еникеев, оружие при тебе?

- При мне.

- Тогда поехали.

Ангару с собой я брать не стала.

Улицы были пустынны. Экипаж выехал на Невский, у Знаменской площади свернул на Лиговскую и покатил к Обводному каналу. На востоке появилась серая полоса, фонари ещё горели. Макар сидел напротив и упирался ладонями в колени. Фёдор устроился рядом с возницей. Дядя отобрал у меня перчатки, которые я успела скрутить в жгут, положил их подле себя, и, посмотрев на Еникеева, спросил:

- Теперь по порядку. Что сгорело?

- Ничего не сгорело, бросили динамит во двор, Савватеев успел отшвырнуть его в центр двора. Стёкла выбило, землю разворотило.

- Стёкла вставим, яму закроем, - дядя помолчал, глядя на проносящиеся мимо тёмные витрины Лиговки.

Возле Обводного нас обогнал пожарный обоз, который вскоре свернул в другую сторону. Дядя проводил его задумчивым взглядом.

- Задержанный что-нибудь сказал? - снова посмотрев на Макара, уточнил он.

- Назвался Иваном Петровым.

- Изобретательно.

- Бумаг при нём нет, мелочь в карманах, да нож со спичками.

- На человека с рубцом с той карточки похож?

- Савватеев говорит, что сходства нет.

Возле завода стояли полицейские экипажи. За воротами собрались городовые, сторожа и рабочие из ближних домов, поднятые грохотом. Домой никто не расходился. Пахло сырой землёй и гарью. Посреди двора темнела внушительная выбоина, камни знатно разбросало.

Савватеев сидел на перевёрнутом ящике, пока фельдшер перевязывал ему висок. Буран и Гром лежали у его ног и подняли головы, едва я вошла.

- Хотел бы сказать, доброй ночи, Александра Николаевна, Михаил Константинович, но, увы, оно не совсем такое, - проворчал он вместо приветствия.

- Как вы? – спросила я, подходя ближе.

- Терпимо, - криво улыбнулся он. - Рассечение и синяки на спине, ерунда.

Я присела перед собаками. Буран позволил погладить себя по шее, Гром обнюхал подол моего платья.

- След подрывника не нашли?

- Нет. Он обсыпал мостовую перцем. Зато взяли другого. Догнали его, куртку ему порвали и руку прикусили.

Савватеев поднялся с ящика, придержавшись за стену, и кивнул на механическую мастерскую:

- Огнеслав Степанович уже там, - не успел он договорить, как из дверей показался взлохмаченный Костович.

- Александра Николаевна, мотор не тронут. Камни выбили окно, посекли верстак. Пойдёмте, покажу, - махнул он мне рукой.

Я вошла внутрь. Под ногами хрустело стекло. Один обломок пробил наружную обшивку и застрял в деревянной стойке, ещё несколько помельче изрубили дверь. Если бы Савватеев не отбросил динамит, боюсь представить, что стало бы с мастерской. Чертёжный шкаф выглядел относительно целым.

- Гляньте, - Костович кивком указал на скважину в дверце шкафа. Возле неё, на лаке, остались две короткие явно свежие царапины. - Давайте проверим, все ли бумаги на месте, - добавил он, снял с жилетной цепочки ключ, вставил в скважину и повернул. Замок щёлкнул и дверца открылась.

Костович вынул документы и начал перебирать свёрнутые листы. Каждый был перевязан лентой и снабжён номером. Мужчина дошёл до конца, вернулся к началу и пересчитал заново. Лицо у него слегка побледнело.

- Семнадцатого нет.

- Что на нём было?

- Испаритель. Сечения, размеры каналов, перегородки. - Он положил ладонь на край ящика и замолчал.

В воцарившейся тишине было слышно, как во дворе околоточный диктует что-то писарю. А потом Огнеслав Степанович вдруг с облегчением выдохнул и коротко, зло рассмеялся.

- Это нехорошо, конечно, но всё же им сегодня не повезло.

- Объяснитесь, - я подняла упавший стул и села на него.

- Семнадцатый - это мартовский вариант. Я его чертил, когда пробовал вести пары через две перегородки. На тёплом воздухе испарение шло, а в мороз проваливалось, мотор глох на третьей минуте. Я тот вариант бросил и переделал всё заново.

- А новый где?

- Дома, Александра Николаевна. Финальный чертёж я в этом шкафу не держу. Да и никогда не держал. Тут рабочие варианты и отвергнутые, а чистовик у меня в квартире, в комоде под бельём.

Вор знал номер листа. Знал, в каком шкафу тот лежит и как открыть замок. Не знал он единственного - привычек старого изобретателя прятать ценное под матрас. От этой мысли я не сдержала смешок. А после вовсе рассмеялась, аж слёзы из глаз брызнули.

- Ох, Огнеслав Степанович! А как же сейф в конторе? Там кодовый замок, туда почему не сложили? Зачем под матрас? – отсмеявшись укоризненно поглядела я на него.

Костович не улыбнулся.

- А кто шифр знает?

Я открыла рот и закрыла.

- Степанида Кузьминична, - начал он загибать пальцы, - Аграфена Тихоновна, старший конторщик, вы и я. Пятеро. Сейф стоит в комнате, куда за день заходит человек двадцать. Ко мне домой не заходит никто, я двадцать три года живу бобылём и сам ставлю самовар. Считайте меня сумасшедшим, Александра Николаевна, но я лучше перестрахуюсь. Впрочем, моя паранойя уже дала неплохой результат.

Смеяться мне уже не хотелось.

Через порог к нам шагнул Пётр. Первым делом, он убедился, что я цела, потом оглядел выбитые окна и стену. Затем молча подошёл к шкафу, проверил замок, посмотрел на царапины и попросил Костовича составить список людей, входивших в мастерскую за последние две недели.

- Ерёму собираются увезти, - заметила я.

- Знаю, я говорил с приставом. Он даст показания и поедет в участок, но с назначенным мной поверенным. Возле убитого лежат четыре динамитных патрона и незажжённый фитиль. До протокола Ерёма свидетель, а не обвиняемый.

- Он стрелял, чтобы не дать взорвать мастерскую, - вздохнула я, вставая со стула.

- Именно так и будет записано, - Пётр снял перчатки и провёл пальцем вдоль скважины. - Дверцу не ломали. С оригинала был снят слепок.

- Могли и отмычкой, - возразил Костович.

- Могли, но тогда пришлось бы стоять здесь и перебирать варианты под фонарём. Проще заранее приготовить ключ.

- Посетитель со шрамом на ухе, - вспомнила я. - Он был здесь.

- И ему хватило времени, чтобы осмотреться. Но, полагаю, он действовал не один.

Мы вышли во двор. Ерёма стоял возле конторы под присмотром двух городовых.

- А я ведь так и думал, говорил Савватееву, что в столице скучать не придётся, - усмехнулся он, увидев нас.

- Вы видели лицо человека, бросившего вторую связку?

- Нет, лицо закрывал надвинутый башлык. Он знал, куда кидать, динамит лёг у самой стены.

- Почему вы не выстрелили в него?

- Просто не успел.

Ерёму отвели к экипажу. Я смотрела, как он забирается внутрь и негромко сказала Петру:

- Сделай, пожалуйста, так, чтобы на него ничего не навесили.

Мужчина кивнул и сжал мою ладонь в успокаивающем жесте:

- Всё будет хорошо.

Я посмотрела на часы. Начало шестого. За воротами уже стояли первые рабочие, их разворачивали по домам, но слух о взрыве летел по заставе быстрее ветра. К полудню о нём напишут газетчики.

- Нужно навестить Руднева, посоветоваться, - решила я, глядя на зевак.

Прежде чем уехать с завода, я по очереди выслушала всех очевидцев: Савватеева, Ерёму, Фёдора и Семёна. Их рассказы расходились в мелочах, но общая последовательность событий была ясна.

К восьми мастерскую опечатали. Двигатель разрешили накрыть, но не трогать. Костович остался составлять перечень бумаг и проверять остальные ящики, Савватеева фельдшер загнал в комнату при конторе, Буран с Громом улеглись возле двери, за которой скрылся хозяин, до этого получив воду и завтрак с заводской кухни.

Задержанного «Ивана Петрова» увезли. На вид ему было под тридцать, лицо обыкновенное, из тех, что забываешь через минуту.

В клинику мы приехали в десятом часу. В коридоре нас встретила Дуняша, в белом переднике поверх тёмного платья.

- Николай Васильевич велел больного не утомлять, - сообщила она. - Ему сегодня хуже.

Я тут же встревожилась, но настояла:

- Я на минуту, обещаю.

- Александра Николаевна, только вы войдёте к нему одна, Михаил Константинович, вам придётся обождать тут, - виновато посмотрела она на дядю и тот понимающе кивнул.

Руднев лежал на кровати и, казалось, спал. Лицо его осунулось ещё сильнее, щёки ввалились. Но стоило мне приблизиться к нему, как он тут же открыл глаза.

- Что случилось? - без приветствия, тут же спросил он, всё прекрасно поняв по выражению моего лица.

- Ночью пытались взорвать мастерскую Костовича, - быстро ответила я.

Руднев приподнялся, охнул от боли и снова опустился на подушки.

- Что уцелело? Люди не пострадали?

- В целом здание не повреждено, Савватеев легко ранен. Ерёма застрелил подрывника, второго взяли собаки. Третий ушёл.

- Порядок событий. С самого начала.

Я пересказала Рудневу всё, что узнала от очевидцев на заводе: от появления над забором первого человека до задержания его в проходном дворе. Руднев иногда меня останавливал и задавал уточняющие вопросы. Стоило мне закончить, он помолчал немного и резюмировал:

- Их было трое, и работали они по порядку. Первый поднял шум у дальнего забора и бросил отравленное мясо. Собаки и наблюдатель повернулись туда, и в эту минуту третий перелез с противоположной стороны и влез в окно. Он и был вором. Человек на крыше ждал, когда тот выйдет, чтобы взорвать мастерскую и таким образом скрыть кражу. Подрывник полез за спичками слишком рано, видно, неопытный. И поплатился за это жизнью… Вор под шум выстрела ловко покинул мастерскую и спрыгнул за забор. Он же и бросил вторую связку.

- Да, всё так. Собаки взяли того, который бросил мясо, а третий благополучно смылся, - вздохнула я.

- Говорите вынесли чертёж испарителя? - Руднев, поморщившись, потёр бок.

- Да. Вот только Костович держал там черновик.

- Кто-то ещё, кроме вас, знает, что чистовик хранится в его квартире?

- Пётр теперь тоже в курсе.

- Заберите у Костовича чертёж и спрячьте, Александра Николаевна, в банковской ячейке. Договор оформите на себя, доступ по подписи и ключу. Это важно и следует сделать немедля. К Огнеславу Степановичу приставлена охрана, я надеюсь?

- Обижаете, - улыбнулась я, - приставлена и давно.

- Кто главный.

- Антон.

- Добро, - удовлетворённо кивнул сбшник. - Есть и другая сторона, - переведя дыхание, вновь заговорил Руднев. - Тот, кто получил черновик, построит по нему испаритель. Полгода он будет занят этим прожектом, рано или поздно его инженеры поймут, что в чертеже есть ошибка. Но то только будет… Посему в эти шесть месяцев, Александра Николаевна, вы обязаны успеть получить привилегию на изобретение, а дальше хоть потоп.

- Главное, чтобы он раньше не догадался, что ему подсунули брак, - усмехнулась я.

- Ему не подсунули, он украл сам. Люди верят краденому больше, чем даденному на блюдечке, - Руднев поморщился, меняя положение на подушке. - Отсюда и наше поведение. Никаких опровержений, ни слова газетам. Полиции указать номер пропавшего листа без объяснений. Рабочим сказать, что после взрыва идёт проверка. Костовичу запретить упоминать мартовский вариант вслух, даже в кругу близких. Если на заводе сидит человек, который передал вору номер листа, он донесёт и об этом.

- То есть я должна молчать и позволить им думать, что их сегодняшняя диверсия удалась?

- Именно. Молчание сейчас на вес золота. Дальше. Установить всех, кто знал о ночном выпуске собак: служащих, поставщиков, бывших рабочих, жильцов соседних домов. Выяснить, откуда динамит. На крыше остались четыре патрона, на них бывает маркировка партии. Погибшего опознать прежде газетчиков, по сапогам и меткам прачечной. И найти человека с рубцом на ухе. Он единственный, кто может назвать человека, который помог ему получить настоящие дозволения.

Я посмотрела на тумбочку рядом с кроватью больного, увидела на ней фотографию человека без усов, и тут же взяла её в руки.

Незнакомец безразлично смотрел в объектив, белый рубец пересекал край левого уха. Дважды он вошёл на мои предприятия через ворота, при караульных. Кто-то рассказал ему о собаках на заводе и расположении постов. Оба дозволения, по которым он прошёл, были настоящими, с подписями моих служащих. Кто-то снял слепок с ключа Костовича, и вручил его ему. И я должна выяснить, кто та крыса, что ему помогла.





Глава 11


Костович привёз чистовик испарителя тем же днём, сразу после обеда, и я отправилась в банк, не откладывая.

Чертёж запечатали при банковском служащем. Пакет приняли на хранение, расписку вместе с ключиком я убрала во внутренний карман. Надежда Павловна всё это время ожидала меня на диванчике у стены и поднялась, едва служащий вручил мне бумаги.

После банка поехали на завод. Выбитые окна временно забили досками, двор подмели, возле ямы выставили ограждение. Рабочие, столпившиеся у проходной, замолчали, когда мой экипаж остановился у ворот. Всех уже опросила полиция и отбыла восвояси. Народ ждал, чтобы пустили к станкам, и хотел знать, заплатят ли за пропущенные часы.

- Заплатят, но для начала вы должны ответить на вопросы господина Еникеева. Можете пройти в столовую и там дождаться своей очереди, - объявила я, войдя во двор.

Люди загудели, кто недовольно, кто обрадованно, что деньги они всё же получат. Костович, шагавший следом за мной, открыл было рот, но я успела первой:

- Мастерская опечатана, и пока к мотору вы подойти не сможете. Вам бы поспать, поезжайте домой или прилягте на диван в конторе, Огнеслав Степанович.

- Вы тоже полночи не спали, Александра Николаевна, но всё равно работаете, - насупившись, пробурчал он.

Савватеев, устроившийся возле сторожки с перевязанной головой, одобрительно кашлянул. Костович повернулся к нему:

- А ты чего расселся?

- Фельдшер пригрозил, что привяжет меня к лавке, если вздумаю ходить.

- Двоих бы вас связать, - проворчал изобретатель и ушёл в контору.

Для опроса нам освободили комнату заведующего складом. У стены стояли счёты, на подоконнике рядом с жестяной кружкой лежал надкусанный огурец. Надежда Павловна скромно села на табурет в углу, а Макар пододвинул ко мне стул и разложил на столе книги допуска, две фотографии человека с рубцом, список работников и карандаши.

Список принёс старший конторщик Гаврила Матвеевич Зорин. Невысокий мужчина лет пятидесяти служил на заводе ещё при прежнем хозяине. Костович хвалил его за точные счета, Степанида Кузьминична не находила в его книгах ни одного пропавшего рубля. Зорин помнил даты поставок без записей, знал семьи рабочих и никогда не повышал голоса. Он нравился всем.

- Люди разделены по мастерским, - объяснял он, помогая Макару раскладывать документы. - Сначала механическая, после литейная, склад и двор. Ночную смену я отметил крестом.

- Все работники знают, что собак ночью выпускают, не так ли? - уточнил Макар.

- Все заводские. Ефим Прохорович из этого тайны никогда не делал. Наоборот, предупреждал, чтобы после запирания ворот никто через забор не лазил.

- А про верхнее окно механической?

Зорин поправил манжету, на секунду задумавшись.

- Тоже многие. Летом его оставляют приоткрытым каждый вечер.

- Кто имеет доступ к дозволениям?

- Чистые бланки хранятся у меня, и заводские, и фабричные. Степанида Кузьминична с Аграфеной Тихоновной по вторникам подписывают бумаги здесь, так удобней. Я заполняю бланки по их поручению и приношу на подпись.

- Где именно хранятся? - Макар поднял голову.

- В нижнем ящике моего стола.

- Под замком?

- Днём нет. Ящик запираю на ночь, - помедлив, отозвался Зорин.



- Понятно… Вы заполняли дозволения на этого человека? - Еникеев подвинул фотографии через стол.

Зорин взял верхнюю, приблизил к глазам, затем посмотрел вторую. Лицо его осталось спокойным.

- Не припомню. Через меня проходят десятки бумаг, - он пожал плечами, возвращая карточки.

Мы отпустили его. Гаврила Матвеевич поклонился и вышел. В коридоре он распорядился звать первого человека из механической.

За два часа мы узнали, что собаки внушают рабочим большое уважение, Савватеев ругается без повторов, Костович способен искать очки, держа их в руке, а братья Ложкины по средам приносят караулу домашний квас. О чертеже номер семнадцать никто не слышал. Кто-то примечал висящий на шее у изобретателя какой-то ключ. И да, Огнеслав Степанович любит в обед поспать на диване в конторе.

Дозволения приносили посыльный из бюро, конторский мальчишка, сам Зорин или мастер, ожидавший посетителя. Это всё ни на шаг не приблизило нас к человеку, подготовившему кражу.

Макар ставил в списке короткие пометки. Я пила чай и старалась не зевать. Следующим вошёл Кондрат Рябов, слесарь из механической. Он снял картуз и остался у двери. На лбу темнела полоса машинного масла, хотя завод сегодня не работал.

- Подойдите, Кондрат Петрович, - предложила я. - Мы спрашиваем всех об одном и том же. Когда вы узнали, что собак выпускают ночью?

Рябов приблизился, но садиться не стал. Картуз он держал перед собой обеими руками и то расправлял, то снова сминал его край.

- Да почитай сразу, как сюда пришёл, - ответил Кондрат и пожал плечами. - Ефим Прохорович сам предупредил, чтобы после запирания ворот никто через забор не лазил.

- Кто обычно закрывал верхнее окно механической мастерской? - уточнил Еникеев, пристально рассматривая мужика.

- Кто последним уходил, тот и закрывал, - Рябов перестал теребить картуз. - Чаще я или Мишка Краснов.

- О семнадцатом чертеже вы слышали? - спросил Макар.

Кондрат ответил не сразу. Пальцы судорожно стиснули сукно.

- Огнеслав Степанович сам про него рассказал, - произнёс он после короткой заминки и отвёл взгляд.

- Когда? - я подалась вперёд. - Не стоит от нас что-то скрывать, если ничего плохого вы не сделали, то и наказания не будет, наоборот, за помощь я вас награжу.

Мужчина мигом воспрял и, наморщив лоб, глотая слова, зачастил:

- Недели три назад, после удачного испытания. Мы тогда втроём в трактир ходили: я, Огнеслав Степанович и Митька.

- Какой Митька? - я напряглась, почувствовав, что сейчас услышу что-то важное.

- Подсобный из механической, - пояснил Кондрат. - Беляев. Он к тому времени с неделю у нас работал.

Макар нашёл нужную фамилию и поставил напротив точку.

- Дмитрий Иванович Беляев, двадцати двух лет, - прочёл он. - Принят в конце июня. Сегодня должен быть в дневной смене.

- Я что-то не видел его сегодня, - отозвался Рябов, неуверенно оглянувшись на дверь.

- И среди опрошенных его нет, - заметила я, проверив фамилии.

Макар поднялся и распахнул дверь.

- Фёдор, разыщи Беляева. Сначала проверь столовую и мастерские, после отправь человека по этому адресу, - распорядился он, передав охраннику листок.

- Сделаю, Макар Фомич, - кивнул Фёдор и торопливо направился к лестнице.

Еникеев вернулся к столу, но садиться не стал.

- Кто предложил пойти в трактир? - спросил он, сложив руки на груди.

- Митька, - ответил Кондрат. - Испытание удачно прошло, мотор больше часа под нагрузкой выдержал. Огнеслав Степанович довольный был, вот Беляев и пристал: такое дело обмыть надобно.

- Костович сразу согласился? - уточнила я, взяв карандаш.

- Сначала отмахивался, - сообщил Рябов с невольной улыбкой. - Сказал, что шпильку заменить нужно и не время по трактирам ходить. Митька не отстал, расхваливал «Якорь» и тамошнюю селёдку.

- Кто платил? - Макар внимательно следил за лицом и руками рабочего.

- Первую бутылку Митька поставил, - Кондрат пристыженно потёр шею. - После Огнеслав Степанович ещё заказал, а я за закуску добавил.

- Однако ж, - хмыкнул Еникеев, - целую бутылку купил. При этом неделю как на работу устроился.

- Может, у него заначка была? - предположил Рябов, потупившись. - Я не спрашивал.

- О моторе кто заговорил? - спросила я.

- Дык Огнеслав Степанович только о нём и говорил, - развёл руками Кондрат. - Рисовал пальцем по столу каналы испарителя, объяснял, сколько машина сил даст. Я половины не понял, уж больно мудрёно оно.

- А Беляев понял? - Макар подошёл к Рябову и замер рядом с ним буквально нос к носу.

- Вопросы задавал толковые, - признал мужик и сделал полшага назад. - Спросил, можно ли готовый мотор разобрать, снять размеры и такой же построить.

- Что ему ответил Костович?

- Засмеялся и сказал, что снаружи можно хоть каждую заклёпку перемерить, а без испарителя всё равно получится железный сундук.

- Тогда он и назвал семнадцатый лист?

- Тогда. - Рябов кивнул. - Сказал, что все размеры там, до последней линии.

А я мысленно восхитилась Костовичем: хоть он и был пьян, но назвал номер неверного чертежа. Спьяну перепутал или по старой привычке уводил любопытных в сторону - не знаю, спрошу у него самого, хотя вряд ли он помнит детали того вечера.

- Беляев спрашивал, где хранится чертёж?

- Вроде нет, не спрашивал. Только заметил, что за такую бумагу любой иностранный завод большие деньги даст.

- Как отреагировал Костович? - Макар наконец вернулся за стол, и Рябов с облегчением выдохнул.

- Вспылил. Митька сразу извинился и тему сменил. Посидели ещё немного и начали собираться. Огнеслав Степанович на ногах еле держался, Митька набивался проводить его до дома.

- И? - поторопил Еникеев.

- Я хоть тоже много выпил, а отпускать старика с юнцом отчего-то не захотел. Сам отвёз его на завод, он там на диване в конторе и заночевал.

- Что Беляев делал на заводе? - уточнила я, вернувшись к записям.

- Подметал, детали носил, помогал станки чистить, - перечислил Рябов, загибая пальцы. - Его к разной работе приставляли. То в механической, то на складе, то во дворе, то в конторе полы мыл, а порой и в столовой картошку чистил.

Я подняла голову.

- В конторе тоже мыл?

- И в конторе. Каждый день после обеда, пока Гаврила Матвеевич в банк ходит.

Макар коротко глянул на меня и сделал пометку.

- Говоришь, сегодня утром ты его не видел?

- Нет. Но после взрыва такая суматоха поднялась, я за всеми не следил.

- К началу смены он обычно не опаздывал?

- Ни разу, - Кондрат растерянно почесал затылок. - Всегда раньше гудка приходил, возле ворот ждал.

- С кем из рабочих Беляев был ближе всего?

- Со всеми понемногу. Мог с литейщиками пообедать, после к столярам пристать. Обо всех расспрашивал, но и про себя рассказывал охотно. Мы думали, общительный паренёк.

- Что рассказывал? - Макар вновь взял карандаш.

- Будто из Тверской губернии, отец умер, мать в деревне осталась. В Петербурге прежде на лесопилке работал, после на складе.

- На какой лесопилке? - уточнила я.

- Не говорил, - признался Рябов и развёл руками. - А я и не спрашивал.

- Особые приметы у него были? - Еникеев приготовился записывать.

- Мизинец на правой руке плохо сгибался. Говорил, на лесопилке повредил. Ещё табаком не курил, а нюхал его из жестяной коробочки.

- Хорошо подумайте, - потребовал Макар, сделав две пометки. - Шрамы, хромота, сломанный нос, а может, непривычный говор?

- Ничего такого, - Рябов досадливо поморщился. - Молодой, безусый. Ростом с меня, только худее. Волосы русые, нос прямой.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открыл Фёдор.

- На заводе Беляева нет, - сообщил охранник. - В столовой его не видели, в мастерских тоже. У ворот, говорят, сегодня не появлялся.

- По месту жительства послали? - Макар поднялся со стула.

- Семён поехал.

- Проверьте, не получал ли Беляев расчёт и не отпрашивался ли у мастера, - распорядилась я, ощущая нарастающее беспокойство.

- Уже проверили, Александра Николаевна. Расчёта не брал, не отпрашивался.

Рябова отпустили, оставшихся рабочих опросили за полтора часа. Несколько человек подтвердили, что Беляев интересовался всей жизнью завода, но вопросы задавал безобидные.

Семён вернулся после пяти. По его лицу я поняла, что хороших новостей не будет.

- Беляев снимал угол у вдовы на Шлиссельбургском тракте, - доложил он. - Платил всегда вперёд. Вчера вечером пришёл позже обычного, собрал вещи и ушёл. Хозяйке сказал, мать заболела и надо срочно ехать домой.

- Вчера вечером, - повторила я. - До взрыва.

- Выходит, так.

Макар послал за Зориным.

- Паспорт Беляева у вас? - спросила я Гаврилу Матвеевича.

- Копия сведений есть, подлинник вернули после записи, - ответил Гаврила Матвеевич. - Паспорт выдан в Тверской губернии. Принят двадцать шестого июня.

- Проверь через полицию, настоящий ли он, - распорядилась я, посмотрев на Макара.

- Сделаю, -поклонился Еникеев.

Дмитрий Беляев поступил на завод по всем правилам. Около месяца исправно приходил на работу, выполнял поручения и втирался в доверие к людям. Вечером накануне нападения он забрал вещи и исчез.

Слишком своевременно, чтобы считать это случайностью.

Домой мы с Надеждой Павловной вернулись к ужину. Компаньонка пару раз обеспокоенно взглянула на меня, но ни о чём не спросила. Я вяло поела и сразу отправилась спать.

***

Проснулась я по обыкновению рано, но с тяжёлой головой и ломотой во всём теле.

Умывшись, присоединилась к дяде Михаилу за завтраком. Ела, с трудом запихивая в себя сладкую кашу.

Насытившись, рассказала ему о вчерашнем допросе. Дядя выслушал, задал несколько уточняющих вопросов и пришёл к тем же выводам, что и я.

- Уверен, Беляев мыл полы в конторе, когда Зорин в банк ходил. Костович в обед спит там же на диване. Ключ при нём. Слепок снять - дело нехитрое, была бы коробочка с воском.

- И бланки в незапертом ящике, - я отодвинула тарелку. - Выходит, Беляев всё и сделал.

Дядя кивнул, намазывая масло на хлеб. Я потянулась было за булочкой, и вдруг меня озарило. Замерев с протянутой к выпечке рукой, я перебрала в голове вчерашний день: список Зорина, пометки Макара, книгу с датами.

Двадцать шестое июня.

- Что с тобой, Сашенька? - встревожился дядя Михаил.

- Нет, дядя, даты не сходятся, - отмерла я. - Беляев поступил на завод в конце июня. А человек с рубцом первый раз прошёл на фабрику в мае. Приказчиком от поставщика пружин.

От моих слов дядя опешил:

- Тогда кто ему выписал майское дозволение?

- Не Беляев. Его тогда здесь не было. Крыса, вероятно, всё ещё спокойно разгуливает по территории завода.

Я резко встала, ножки стула противно вжикнули по лакированному полу.

Выходило, что меченый работал с весны. Тихо, аккуратно: поддельный бланк, пробный проход на фабрику, где охраны меньше, затем проник на завод, осмотрел мастерскую. Кто-то в конторе дал ему бумагу ещё до появления Беляева.

- Если предположить, что это французы, то им шум ни к чему, - произнесла я вслух, развивая мысль. - Они бы украли тихо, так, что никто бы и не заметил. Взрыв на заводе, на окраине столицы - это лишняя шумиха, совершенно ненужная посольству.

- Согласен, - кивнул дядя, потерев подбородок.

- Как знать, может, Беляев и меченый в одной упряжке, а, может статься, у обоих совершенно разные хозяева. И чертёж Беляеву нужен не меньше, чем пожар на моём заводе.

- Сашенька, откуда у тебя столько врагов? - всё сильнее хмурился Оболенский.

- Вестимо откуда, - криво улыбнулась я. - Конкурентов и среди своих наберётся с десяток.

Тут доложили, что ко мне приехали Степанида Кузьминична и Аграфена Тихоновна.

Мы устроились в малой гостиной. Еникеев разложил на столе два подозрительных дозволения, рядом фотографии одного и того же мужчины, но в разных образах.

Я взяла майское дозволение. Внизу, над подписью Степаниды, стояла приписка: «по поручению Александры Николаевны».

- Вот этого я не поручала, - я протянула ей лист.

Степанида Кузьминична надела очки и придвинула к себе бланк.

- Вроде как моя рука, - нахмурилась она. - А этого я никогда не видела. - Она ткнула пальцем в карточку. - Вот только я подписываю десятки дозволений и не каждого посетителя вижу. Раз написано, что по твоему поручению, я и не переспросила.

- Подпись ваша? - уточнил Макар, не сводя с неё взгляда.

- Моя, - после недолгого колебания согласилась она.

Аграфена Тихоновна свой бланк рассматривала чуточку дольше.

- Вроде как я подписала, - наконец произнесла она и постучала ногтем по нижней части. - Только механика Бурова не припомню. И приписку эту тоже.

- Распишитесь здесь, пожалуйста. Несколько раз, - Еникеев выдал им по чистому листу.

Степанида первой взяла перо и поставила четыре подписи одну под другой. Вышли они разными: один росчерк длиннее, другой выше, в третьем слиплись две буквы. Аграфена Тихоновна повторила следом. Её подписи тоже различались, хотя наклон у всех был один и тот же.

Макар поочерёдно сравнил их с дозволениями.

- Вроде похоже, - пробормотал он. - И всё-таки что-то не так.

Подпись на бланке выглядела уверенной. Ни дрожащих линий, ни исправлений. Я уже решила, что подозрение так подозрением и останется, когда дядя Михаил, тихо сидевший в сторонке, предложил:

- А зачем гадать? Передайте бумаги сведущим людям. Пусть сравнят чернила, нажим и сами подписи.

Я с благодарностью улыбнулась ему. Голова раскалывалась, и сама я не сообразила, хотя мысль лежала на поверхности. Тут же вспомнилось имя эксперта, к которому когда-то обращался Илья Петрович.

- Фёдор Осипович Бабичев, - произнесла я. - Он исследовал мой почерк и составлял заключение.

- Попрошу Илью Петровича связаться с ним, - решил Макар, складывая документы. - Пусть сравнит подписи с подлинными образцами. И ещё одно, Александра Николаевна.

- Слушаю.

- Я вот что подумал… Первое дозволение Беляев оформить не мог. Значит, либо у Меченого был другой помощник на заводе, либо они вообще действовали независимо.

- Я пришла к тому же выводу, - кивнула я.

- Но разводить их по разным хозяевам пока рано, - продолжил рассуждать Макар. - Беляева могли прислать позже, когда простой разведки оказалось недостаточно.

- Могли. Узнаем правду, когда поймаем их всех. Но первым делом надо отыскать крысу, пока она не сбежала, - ответила я, поглядев в окно на голубое небо с лениво плывущими по нему перистыми облаками.





Глава 12


Артём поднялся со стула, едва мы свернули в коридор третьего этажа. Теперь у него был сменщик, и молодой человек выглядел куда бодрее.

- Всё тихо. Никто не приходил, - отчитался он перед Еникеевым.

Надежда Павловна оглядела скамью у окна и, сев на неё, вынула из сумочки вышивание.

- Я здесь подожду, Александра Николаевна, - предупредила она и расправила платочек на коленях.

Сестра пустила нас не сразу. Сначала заглянула к больному сама, затем вернулась и, придерживая дверь, строго предупредила:

- Четверть часа, не дольше. У него со вчерашнего вечера жар не сбивается.

- Постараемся не утомить, - пообещала я и первой вошла в палату.

Руднев лежал высоко на подушках. Седая щетина отросла, ворот рубахи промок, на скулах горели два красных пятна. На тумбочке стояли пустой стакан и пузырёк с лекарством.

- Доброго дня, Степан Герасимович, - поздоровалась я, поставив рядом со стаканом корзинку от Моти.

- Доброго, - Руднев приподнял голову и тотчас опустил её обратно, болезненно сморщившись. - Еникеев, докладывай. По вашим лицам вижу, что не с одними пирогами пришли.

Макар придвинул для меня стул к кровати и, пока я устраивалась, приступил к докладу:

- Беляев исчез вечером накануне взрыва, расчёта не взял. Хозяйке сказал, будто мать в Тверской губернии при смерти. В комнате, в которой жил, ничего не нашли. Сведения о нём сейчас проверяют через полицию, ответ придёт не раньше чем через неделю.

- Если паспорт настоящий, - заметил Руднев и прикрыл глаза.

- Если настоящий, - согласился Макар. - На заводе Беляев проработал около месяца, принят двадцать шестого июня. В день взрыва на работу не явился.

- А тот, кого взяли собаки? - спросил Руднев.

- Держат в участке, молчит. Пётр Ильич добивается, чтобы нас допустили к сведениям с допросов. Как будет что-то, сразу вам доложу.

Руднев шевельнул пальцами, предлагая продолжать.

- Чистые бланки дозволений Зорин держал в нижнем ящике стола, - хмуро сообщил Макар. - Днём ящик не запирался. Спорные дозволения отправили Бабичеву вместе с подлинными подписями Степаниды Кузьминичны и Аграфены Тихоновны. Обе признали, что почерк похож на их, отличий не заметили.

- Беляев вполне мог вынести бланки и снять слепок с ключа, - Руднев открыл глаза и посмотрел на Макара. - Но первого дозволения он изготовить не мог. В мае его у вас и в помине не было.

- Не мог, - подтвердила я. - Значит, кто-то помогал Меченому ещё до появления Беляева. В мае он прошёл на мебельную фабрику, а в июле уже на завод.

Руднев помолчал, затем повернул голову ко мне:

- Александра Николаевна, получается, вы присутствовали на опросах рабочих, верно?

- Да, - удивилась я вопросу.

- Но зачем оно вам? - приподнял брови он. - У вас ведь и без того хлопот хватает. Или Еникееву не доверяете?

- Доверяю во всём, - спокойно ответила я, выдержав пристальный взгляд Руднева. - В том числе доверила и свою жизнь… Но это мои люди, и я в ответе за каждого. Остаться дома и ждать, когда мне принесут результаты расследования, я не имею права.

Руднев удивлённо моргнул. Его пальцы сжались на одеяле и разжались, словно слова приходилось подбирать на ощупь.

- Не стоит вам всем этим заниматься, - выговорил он наконец, устало вздохнув.

- Почему? - я внимательно следила за его лицом.

- Потому что хозяину при опросе работников находиться вредно для дела, - пояснил Руднев и на мгновение прикрыл глаза. - Кто-то при вас побоится сказать лишнее, другой, если рыльце в пушку, станет следить, на какие слова вы реагируете сильнее всего, ответы на какие вопросы вас заботят особенно… А усердный болван может приврать, чтобы вам понравиться или угодить.

Я посмотрела на Макара. Тот отошёл к окну и принялся изучать двор, однако по напряжённой спине было понятно, что он не пропустил ни слова.

- Мне важно было самой услышать, что произошло, - возразила я и сцепила руки в замок. - И я старалась не сильно вмешиваться в работу Макара.

- Вы сидели рядом, и этого довольно, - Руднев перевёл дыхание и поморщился. - Ваше дело - не каждую лужу грязи мерить собственной юбкой. Для того вы нас и наняли. Впрочем, после договорим.

Он облизнул пересохшие губы и покосился на пустой стакан. Я налила воды из графина, поддержала больного под плечи и поднесла стакан к его губам. Руднев сделал несколько глотков, отстранился и снова лёг.

- Вернёмся к нашим делам, - глухо заговорил он, отдышавшись, после чего осторожно прижал ладонь к перевязанному боку. - Скажу одну вещь, но это всего лишь моё предположение… После взрыва тому, кто выдал бланки, оставаться на заводе опасно. Если он знал о готовящемся нападении, мог заранее отойти в сторону. Ищите его среди рассчитанных и уволившихся.

- Я думала, он до сих пор у меня служит, - призналась я, нахмурившись.

- Почему нет? Вполне может служить, - кивнул Руднев и посмотрел на меня из-под тяжёлых полуопущенных век. - Только не обязательно там, где вы ищете. Скажите, Александра Николаевна, с завода на вашу мебельную фабрику перевестись легко?

- В целом просто, - признала я. - Мастер подаёт записку Зорину, тот переводит человека в другую книгу. И объяснить переход нетрудно: на фабрике чище, она в городе, а не за заставой. У хорошего столяра и жалованье выше заводского.

- А прошлое такого работника проверяют заново? - уточнил собеседник.

- Нет, - отозвалась я, досадливо поджав губы. - Считается, что проверки при найме на завод достаточно.

- Удобно устроено, - Руднев криво усмехнулся, но усмешка тут же превратилась в гримасу боли.

- Проверю все переводы с завода на фабрику, - пообещал Макар, отвернувшись от окна.

- И увольнения не забудь, - добавил Степан Герасимович, ткнув указательным пальцем в потолок. - Подними списки тех, кто работал у вас ещё в мае, и выясни, куда они потом делись.

- В мае Меченый был на фабрике, а на завод пришёл двенадцатого июля, - уточнил Макар. - Обе записи в книгах посетителей сохранились.

- Вот и проверь, кто ушёл или перевёлся после каждого из этих посещений, - распорядился Руднев. - Кто просился сам, за кого хлопотал мастер, кто поручился, что человек годится для фабрики. Майский помощник мог уволиться ещё до прихода Беляева. Но я всё же думаю, что он просто перешёл в другое ваше предприятие, чтобы сохранить жалованье, и самое главное - возможность следить за вами, Александра Николаевна. Тот, кто охотится за вашими изобретениями, так просто от вас не отступится…

Договорить он не успел, его лицо вдруг скривилось и будто стало ещё бледнее, красные пятна на скулах проступили ярче. Он застонал сквозь зубы, судорожно схватился за бок и подтянул колени.

- Степан Герасимович! - я вскочила со стула и потянулась к нему, но не решилась коснуться.

Руднев меня не услышал. На лбу у него выступил пот, пальцы плотнее прижались к ране.

- Сестра! - крикнул Макар.

Дверь тут же распахнулась. Дежурная сестра вбежала в палату.

- За Николаем Васильевичем! Бегом! - приказала она служителю, замершему на пороге, а сама склонилась над больным.

Макар шагнул к Рудневу и придержал его за плечо, не позволяя повернуться на бок. Сестра коснулась ладонью лба больного, отогнула край одеяла и начала расстёгивать рубаху.

Склифосовский появился через несколько минут, а мне показалось, что прошло полчаса. Он вошёл без сюртука, с закатанными рукавами, на ходу завязывая белый передник. Следом спешила Дуняша с эмалированным тазом, в котором лежали ножницы и марля.

- Александра Николаевна, прошу вас удалиться, - распорядился Николай Васильевич, полностью откинув одеяло, и даже не поднял на нас глаз. - Евдокия, снимайте повязку. Осторожнее, не тяните.

Мы быстро вышли вон, плотно прикрыв за собой дверь.

Коридор продолжал жить своей жизнью. Мимо прошёл служитель с ведром, у противоположной стены ждала приёма женщина в чёрном платке, прижимая к коленям узелок. Надежда Павловна, увидев моё лицо, отложила пяльцы и подвинулась, освобождая мне место.

- Присядьте, Александра Николаевна, - тихо позвала она. - Вы что-то побелели.

- Я в порядке, - солгала я, опускаясь рядом с ней.

- Конечно, - компаньонка не стала спорить.

Макар остался стоять напротив нас, привалившись спиной к стене. Артём поднялся со своего места и вопросительно посмотрел на него.

- Сиди, - негромко велел Еникеев, качнув головой. - Степану Герасимовичу поплохело.

Ждали мы долго. Из-за двери доносились приглушённые голоса, что-то несколько раз звякнуло, затем послышался короткий, полный боли вскрик, за которым последовала жуткая тишина. Я сидела, сцепив пальцы, напрягая слух, чтобы уловить хоть что-то по ту сторону двери. Надежда Павловна перекрестилась и, взяв мою ладонь в свою, легонько сжала.

Я мысленно винила себя, зачем беспокоила больного человека? Сами бы справились… Тут послышались шаги, и в коридор вышел Николай Васильевич. Рукава рубахи были влажными до локтей. Он вытирал руки полотенцем и выглядел недовольным, однако тревоги на его лице я не заметила.

- Как он? - быстро встала я.

- Нагноение брюшной стенки по ходу раневого канала, - сообщил доктор, прикрывая за собой дверь. - Гной скопился под сросшимися краями и выхода не имел. Отсюда жар, озноб и усилившаяся боль.

- Он выживет?

- Должен. Я снял часть швов, развёл края, выпустил гной, обмыл раствором борной кислоты и рыхло заложил йодоформную марлю, - объяснил Склифосовский и перебросил полотенце через плечо. - Теперь рана останется открытой и будет заживать вторичным натяжением.

- А воспаление? - я не сводила с него глаз.

- Брюшина спокойна, признаков разлитого воспаления нет, - ответил Николай Васильевич. - Это главное. Но обещать, что через два дня он поправится, я не стану.

Он помолчал и перевёл строгий взгляд с меня на Макара.

- Будем следить за Степаном Герасимовичем. Никаких посетителей, его нельзя тревожить. Несколько дней к нему никого не допустят. Вас, Александра Николаевна, в первую очередь.

Я понимающе кивнула и снова посмотрела на дверь палаты, чувствуя острую вину. И чтобы отвлечься, подумала, что в моём мире Рудневу давно бы назначили курс антибиотиков.

Например, пенициллин.

Когда занималась лечебницей, Морозовой, ради любопытства поискала в здешних медицинских журналах, что уже известно учёным о плесени. Так и наткнулась на работы Манассеина и Полотебнова, а заодно прочла о фарфоровых фильтрах. Всё собиралась расспросить Склифосовского, но то экзамен, то мост… Сейчас же откладывать разговор не имело смысла.

- Николай Васильевич, как-то я наткнулась на одно сочинение… - произнесла я, тщательно подбирая слова: - Сочинение фантастическое, но там упоминались имена учёных и их открытия. Наверное, автор хотел показать, что в своих мыслях опирался на некие научные труды. Впрочем, мне всё равно большая часть написанного показалась сказочной, но одна мысль не идёт из головы.

- Что за сочинение? - спросил Склифосовский. - Название помните?

- Ни названия, ни автора, к сожалению. Но имена учёных потом нашла в медицинских журналах и проверила, что они действительно занимались такими опытами.

- Жаль, что запамятовали, я бы хотел прочесть сам. Что ж, излагайте, - разрешил Склифосовский и, подойдя к окну, опёрся плечом о стену.

- Микробы живут не поодиночке, - начала я, стараясь говорить так, будто вспоминаю, - в воде, в земле, в гниющей материи их разом обитает несколько видов, и все делят между собой пищу. Тот, кто способен выделить вещество, подавляющее соседа, получает преимущество. Пастер с Жубером наблюдали, что посторонние бактерии мешают размножаться сибиреязвенной палочке. Значит, одни микробы действительно умеют давить других.

- Дальше, - потребовал профессор, не меняясь в лице, но глядя мимо меня, куда-то вдаль поверх правого плеча.

- Манассеин вырастил зелёную плесень в чистой среде и видел, что бактерии рядом с ней не живут, - продолжила я, внимательно следя за лицом врача. - Полотебнов применял её при язвах и получил уменьшение нагноения.

- Не саму плесень, - уточнил Склифосовский. - Мочил корпию в жидкости из-под неё и прикладывал к язвам.

Я выдержала его взгляд и продолжила:

- Так вот, он ведь прикладывал наугад. Не знал, что именно действует, сколько этого вещества в жидкости и почему одному больному помогает, а другому нет. И вот автор того сочинения поставил вопрос: а если измерить?

- Каким же образом? - в голосе профессора впервые проступило любопытство.

- Вырастить чистую культуру плесени на питательном бульоне, выдержать и пропустить жидкость через фарфоровый фильтр Шамберлана, - объяснила я, напрягая память. - Споры и нити останутся в фильтре, растворённое вещество пройдёт сквозь него. Затем взять две одинаковые культуры стафилококка. В одну прибавить чистый бульон, в другую фильтрат. Если в первой микроб растёт, а во второй перестаёт, дело не в самой плесени, а в том, что она выделяет…

Николай Васильевич молчал. Тут приоткрылась дверь палаты Руднева, вышла Дуняша, неся таз, прикрытый полотенцем.

- Допустим, рост прекратится, - Склифосовский проводил её взглядом и снова повернулся ко мне, - что дальше?

- Повторить с разными плесневыми грибками и микробами, - ответила я, загибая пальцы. - Найти наименьшее количество, при котором стафилококк и стрептококк перестают размножаться. И сравнить его с тем количеством, которое переносит живая ткань. Карболка ведь убивает микробов заодно с живой тканью, в этом вся беда антисептики. А тут вещество может оказаться ядом для микроба и практически безвредным для человека. И это стоит проверить в первую очередь. После испытать полученный фильтрат на животных и убедиться, что он не ядовит.

- А потом влить больному? - уголок рта хирурга скептически дёрнулся.

- Не сразу, - я отрицательно покачала головой. - Сначала наружно, на заражённую рану животного. Вводить такое вещество в кровь, не зная ни свойств его, ни дозы - безумие!

- Вы понимаете, что чтобы создать подобное лекарство, нужны годы исследований? - Склифосовский выпрямился и задумчиво провёл ладонью по бороде. - Вещество может оказаться нестойким, разложиться от нагревания, выдохнуться на воздухе, подействовать на один вид микроба и не тронуть другой. Наконец, убить кролика.

- Понимаю, - я подавила вздох разочарования. Но попробовать всё же стоило. - Поэтому и говорю о фантастичности рассуждений неизвестного мне автора.

В конце коридора появилась сестра.

- Николай Васильевич, вас ждут в перевязочной, - позвала она.

- Иду, - он поднял руку, веля ей не торопить его, и снова посмотрел на меня. - Запишите всё, что помните из того сочинения. Я снесу эти мысли в Институт экспериментальной медицины, там есть люди, которым за такие забавы платят жалованье. И Полотебнова спрошу, отчего он двадцать лет назад свои опыты забросил.

- Сегодня же запишу, - пообещала я, сердце взволнованно заколотилось. Надежда, вот что я почувствовала.

- А теперь поезжайте домой, Александра Николаевна, - хирург кивнул мне на прощание и направился в перевязочную.

Надежда Павловна убрала вышивание в сумочку. Мы спустились во двор, где служитель катил мимо крыльца тележку с бельём. Макар подал мне руку, помогая забраться в карету.

- В бюро, - велела я, устраиваясь на сиденье.

***

Интерлюдия

С Невы донёсся протяжный гудок парохода. В приоткрытое окно тянуло сырой вечерней прохладой, сквозняк едва заметно шевелил край тяжёлой портьеры.

В глубине кабинета темнели книжные шкафы. Между ними стоял кожаный диван с продавленным подлокотником, ближе к окну, у холодного камина, стояло два кресла. Свет лампы под зелёным абажуром ложился на сукно письменного стола, поблёскивал на серебряной чернильнице и желтил бумаги в раскрытой папке. Сидевший за столом седовласый мужчина неторопливо перевернул страницу.

Часы на каминной полке пробили десять.

Гость, тихо пристроившийся на самом краешке стула, покосился на циферблат, но встать и не подумал - отсюда уходили лишь тогда, когда отпускали.

- Задерживаю вас, - заметил хозяин кабинета.

- Ничуть. Хотелось бы ещё выяснить насчёт моста.

- Через Неву?

Посетитель быстро кивнул.

- Условия конкурса останутся прежними?

- Менять их сейчас незачем. Люди уже работают, готовят проекты. Любая перемена вызовет вопросы.

- А с комиссией?

Хозяин кабинета наконец поднял глаза.

- С кем следует, я поговорю. Пока достаточно знать, кто намерен участвовать и что собирается предложить.

Гость нервно провёл ладонью по колену.

- Ещё и об этом я хотел спросить. А что, если эта выскочка Оболенская тоже представит проект?

- Полагаете, представит?

- Судя по тому, что у неё творится в бюро, вполне может. И ведь непременно выдумает что-нибудь этакое… - и неопределённо повертел ладонью в воздухе. Резко нагнувшись вперёд, понизил голос до заговорщического шёпота: - Потопить её? Проекты, конечно, подаются анонимно, но выяснить, какой принадлежит графине, можно. А уж повод отклонить работу…

- Ни в коем случае! - резко остановил гостя седовласый.

Посетитель осёкся, опешив от неожиданности. Хозяин кабинета, громко захлопнув папку, отодвинул её в сторону.

- Никаких препятствий Оболенской не чинить.

- То есть пусть участвует? - осторожно уточнил собеседник, ничего не понимая.

- Более того, необходимо, чтобы она этот конкурс выиграла.





