Глава 1


— Я расскажу Белозерову о браслете, — сказал я.

Каша остывала. За окном кухни серело утро, набережная еще пустовала. Я крутил ложку в пальцах и думал о шкатулке.

— Правильно. Честно будет, — Сема кивнул, не отрываясь от тарелки.

Ася поставила кружку на стол.

— Подожди. Ты собираешься рассказать ему про второе дно? — нахмурилась она.

— Про все. Про браслет и про послание деда, — кивнул я.

Ася отодвинула тарелку.

— Нет.

— Нет? — вскинул я бровь.

— Нет. Петр, подумай. Браслет снимает привязку с предметов. Он узнает, заберет все, откроет тайник и все оттуда вынесет. Или брат его заберет, раз он говорил, что тот может так поступить. Ты сам слышал, как он про Алексея рассказывал.

— Это их наследство, Ася. Я просто скажу им троим вместе.

Она перехватила мой взгляд и не отвела. Локти на столе, подбородок чуть выдвинут, пальцы обхватили кружку плотнее.

— Наследство в основном отделении. А второе дно нашел ты. Дед сам сказал: решай, как поступить. И прямо добавил, что внуки не стали бы даже искать. Не рассказывай ни о чем, и если они облажаются, выкупи у них шкатулку и создай ключ сам, — сказала она.

— Ася, Белозеров оставил шкатулку мне на хранение. Он доверился. Если я утаю часть информации о его собственном наследстве…

— Он заплатил триста рублей за осмотр. Ты осмотрел, объяснил механику, предметы на месте. Работа выполнена. То, что ты нашел сверх заказа, он не оплачивал и не просил.

Сема доедал кашу, поглядывая то на меня, то на Асю, и мудро помалкивал.

— Ася, — начал я.

Голос я не повысил, наоборот, стал говорить тише.

— Неужели за все время, что мы работаем вместе, ты так и не поняла, что, поступая по совести, можно выиграть куда больше, чем кажется на первый взгляд? — напомнил я о самом главном.

Ася открыла рот. Закрыла. Посмотрела в кружку. Потом встала, забрала свою тарелку и ушла к раковине. Разговор был окончен.





***

Белозеров пришел через день, и не один.

Колокольчик звякнул, дверь открылась, в торговый зал вошли трое. Первым шагнул мужчина лет тридцати с небольшим, крупный и широкоплечий, коротко стриженный.

Костюм на нем сидел ладно, явно был новым и недешевым, и чувствовалось, что он привык занимать собой все пространство, которое ему давали, а иногда и то, которое не давали. Он оглядел зал, провел взглядом по полкам и прилавку и поджал губы.

За ним, чуть в стороне, шла женщина лет тридцати в темном платье с высоким воротником, с убранными в хвост волосами. Она бросила быстрый взгляд по сторонам, задержалась на картине Лизы и отвела глаза.

Последним вошел сам Игорь. Плечи у него были подняты и сведены, и по одному этому было ясно, что дорога сюда прошла не в тишине.

— Петр Алексеевич, — начал Белозеров. — Это мой брат Алексей. Сестра Наталья.

— Добрый день. Петр Воронов. Присаживайтесь, пожалуйста, — указал я.

Сема молча вынес два дополнительных стула, поставил рядом с клиентским и ушел наверх. Алексей сел первым, заняв средний стул. Наталья села справа, аккуратно расправив юбку. Игорь оказался слева и сразу чуть отодвинулся от брата.

Алексей еще раз оглядел полки.

— Мог бы найти что-нибудь получше, — сказал он, обращаясь к Белозерову.

Получше в каком смысле: лавку, специалиста, район, — я уточнять не стал.

— А тебе вообще что-нибудь нравится? — спросила Наталья, не повышая голоса.

Алексей повернулся к ней со словами:

— Помолчи.

— Молчу, молчу, — ответила Наталья и улыбнулась одними уголками губ.

— Мы здесь по делу, — сказал Игорь. Голос его был натянутым. — И Петра мне очень рекомендовали, как большого специалиста. То, что он нашел послание деда, когда никто до него не смог, уже говорит в его пользу.

— С посланием все ясно, могли бы решить все сами, — перебил Алексей. — Вместо того чтобы тащить нас через полгорода.

— Тебя никто не тащил. Ты сам согласился.

— Потому что ты час уговаривал!

— Мальчики, — вставила Наталья, — не ссорьтесь. Вы все равно оба неправы.

Оба повернулись к ней. Она пожала плечами.

Мне шестьдесят лет приходилось работать с непростыми клиентами. Но семейный скандал в торговом зале был, пожалуй, моей самой нелюбимой дисциплиной.

— Господа, прошу. Давайте к делу, — сказал я.

Тишина наступила мгновенно. Ненадолго, но этого было достаточно.

Я достал шкатулку из-под прилавка и поставил перед ними.

— Хочу кое-что добавить к тому, что вам, должно быть, уже сообщил Игорь. Я изучил ларец подробнее с момента нашей последней встречи, — сказал я. — Три предмета в нем являются защитными артефактами — это правда. Но помимо того, вместе они составляют ключ.

— Ключ от чего? — спросил Алексей.

— Этого ларец не сообщает. Ваш дед оставил артефакты, привязанные к каждому из вас. Условия вы уже слышали. Когда все три будут выполнены, предметы можно забрать окончательно, и вместе они откроют нечто, что ваш дед хранил.

— Что именно? — повторил Алексей.

— Не знаю.

Алексей откинулся на стуле и скрестил руки.

— И хочешь сказать, что это все?

Перехода на «ты» я решил не замечать.

— Да.

Наталья подалась вперед.

— А что может быть за ключом? Деньги? Документы? — поинтересовалась она.

— Дед был не бедный, — сказал Алексей.

— Дед был прижимистый, — возразил Игорь.

— Может, дом на побережье, — продолжил Алексей. — Он всегда говорил про дом на побережье.

— Он говорил, что хотел бы купить. Не что купил.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я с ним жил и был единственным, кто его навещал!

— О, началось… — протянула Наталья.

Через минуту они уже во всю делили наследство, которого не видели и которое еще предстояло заслужить. Алексей настаивал на недвижимости, Белозеров предполагал ценные бумаги, Наталья предлагала варианты, которые оба брата отвергали, не дослушав.

Лиза в раме наблюдала за происходящим, чуть наклонив голову.

Глядя на троицу, я думал о браслете в потайном отделении. Я собирался рассказать им и о том, что предметы можно достать с его помощью безо всяких испытаний. Сейчас, наблюдая за тем, как трое взрослых людей буквально делят шкуру неубитого медведя, более того, еще даже не зная, будет это медведь, волк, рысь или вообще никого, я начал понимать их деда куда лучше, чем вчера.

Задания были не прихотью. Они были нужны этим троим, возможно, больше, чем любое сокровище за любой дверью. Так что о браслете я решил промолчать.

— Так, — сказал я, когда пауза между выкриками оказалась достаточно длинной. — Условия вы знаете. Предметы забирайте, каждый свой.

Я открыл крышку.

Игорь потянулся к броши первым. Снял ее с бархата, приколол к лацкану. Наталья взяла кулон, повертела в пальцах и надела на шею, спрятав под воротник. Алексей подцепил перстень, надел на безымянный палец, поморщился и переодел на мизинец.

— Шкатулку я забираю, — сказал Алексей.

— Нет, — сказал Игорь. — Она останется здесь.

— С какой стати ей здесь оставаться?

— С такой, что здесь она на нейтральной территории. А у тебя дома окажется в твоем шкафу, и концов потом не найдешь. Тем более что предметы исчезают и возвращаются в шкатулку, если их снять.

— Ну хорошо, — голос Алексея стал громче. — А если этот лавочник решит, что шкатулка стоит больше, чем его совесть?

Под ногами едва заметно дрогнул пол.

— Шкатулка останется в лавке, — сказал я с нажимом. — Так решил Игорь, который является нашим основным заказчиком, и так будет справедливо для всех.

— Кто вас… — начал Алексей, но запнулся.

— Шкатулка останется в лавке, — повторил я тем же тоном. — Если что, вы всегда сможете вернуться сюда. Мы не собираемся сбегать и закрываться из-за вашего наследства.

Алексей посмотрел на меня. Потом на Игоря. Потом на Наталью: та разглядывала кулон и не подняла головы.

— Ладно, — сказал Алексей после паузы. — Временно.

— Временно, — согласился я.

Трое поднялись. У двери Игорь задержался.

— Мы вернемся, когда выполним условия, — сказал он.

— Когда хотя бы один из вас выполнит, приходите, чтобы я узнал и сообщил остальным, когда они придут.

Алексей уже стоял на пороге.

— Не затягивайте, — бросил он брату и сестре, и быстро вышел, не оборачиваясь.

Наталья молча кивнула мне и пошла следом. Игорь вышел последним. В торговом зале стало тихо.

Лиза в раме сделала медленный пируэт.





[Какое занятное семейство.]





— Да уж…





***

Белозеров пришел на следующий день, один, ближе к вечеру. Сел на стул, положил руки на колени и несколько секунд смотрел на прилавок.

— Я не смог, — сказал он.

— Что именно?

— Задание. Условие деда. Я знаю, кого мне нужно простить. И я не могу.

Я подождал. Он потер ладонью затылок и заговорил, не глядя на меня.

— Мне было четырнадцать, когда мать ушла от отца. Ушла к другому мужчине. Отец подал на развод. Потом начал пить. Через год его было не узнать.

Он помолчал.

— Когда мне исполнилось пятнадцать, дед забрал меня к себе. Алексей уже жил отдельно, Наталья к тому времени вышла замуж. А я остался с дедом. Я… я не видел ее с пятнадцати, когда был суд об опеке. Не хотел видеть. Я хотел пойти к ней вчера. Стоял на улице, где она живет, под ее окнами. И будто врос в землю. Так и не смог решиться.

Игорь поднял голову и посмотрел на меня. Глаза были красными.

— Петр Алексеевич. Я пришел просить вас пойти со мной.

Я выдержал паузу.

— К матери? — уточнил я.

— Да. Я понимаю, как это звучит. Взрослый мужчина просит незнакомого человека сходить с ним к маме. Но я правда не могу. Мне нужен кто-то рядом. Кто-то, кто не даст мне уйти.

Просьба была из тех, от которых легче отказаться, чем согласиться. Игорь был старше моего нынешнего тела на три года. Но он пришел не к возрасту, а к человеку, который один раз уже не отвернулся.

— Хорошо, — сказал я. — Когда?

— Сейчас. Если можно. Пока я не передумал.

Я вздохнул, помолчал немного, потом кивнул. И мы отправились в путь.

Кленовая улица, на которой жила мать троицы, оказалась тихой, с невысокими домами в два и три этажа, с палисадниками за чугунными оградами. Район был средний: не бедный, не богатый, тот, где живут люди, которым хватает на спокойную жизнь и не хватает на все остальное.

Белозеров остановился у подъезда четырехэтажного дома с желтой штукатуркой. Посмотрел вверх и я увидел, как он сглотнул.

— Третья квартира, — сказал он. — Второй этаж.

— Идемте.

Мы поднялись. Лестница была чистой, пахла мастикой и слегка капустой. Игорь встал перед дверью и замер. Рука была вытянута, но до звонка не дотягивалась.

— Игорь, — сказал я негромко.

Он вздрогнул и позвонил.

За дверью послышались шаги. Дверь открыла женщина чуть за пятьдесят, невысокая, полноватая, в домашнем платье и вязаной кофте. Лицо у нее было обычное, мягкое, с морщинами у глаз. Она увидела моего клиента и замерла, держась за дверную ручку.

— Игорь, — удивилась она.

Он молчал. Я видел, как у него дернулась скула.

— Добрый день, — сказал я. — Меня зовут Петр Воронов, я знакомый вашего сына. Игорь хотел вас навестить.

Женщина перевела взгляд на меня, потом снова на него.

— Проходите, — она отступила в сторону. Голос у нее дрогнул на втором слоге. — Проходите, пожалуйста.

Квартира была маленькой, но чистой. Прихожая с вешалкой, из которой виднелась кухня и дверь в комнату. На полке у входа стояла фотография в рамке: мальчик лет десяти, темноволосый, с поднятым подбородком. Игорь прошел мимо фотографии, не взглянув.

Мы сели в кухне. Мать суетилась у плиты, ставила чайник, доставала чашки. Руки у нее заметно тряслись. Игорь сидел прямой, как палка, смотрел в стол и молчал.

— Как ты? — спросила мать, поставив перед ним чашку.

— Нормально, — ответил он.

Тишина.

— Игорь, — начала она. — Я так рада, что ты…

— Не надо, — оборвал он. Голос вышел резким, он сам вздрогнул от собственного тона.

Мать села напротив и сложила руки на столе. Я сидел сбоку, у стены, и старался занимать как можно меньше пространства.

— Мне дед оставил кое-что, — сказал Игорь, глядя мимо нее. — С условием. Я должен… — он запнулся. — Мне нужно…

Фразу он не закончил. Сжал кулаки, положил их на стол и уставился на собственные костяшки.

— Игорь хочет сказать, — вмешался я, — что он приехал, потому что дед Николай считал важным, чтобы вы поговорили. И Игорь с ним согласен. Иначе его бы здесь не было.

Он коротко кивнул, не поднимая головы.

Мать посмотрела на меня, потом на сына. Подбородок у нее задрожал.

— Я знаю, что ты злишься, — сказала она тихо. — Я знаю, за что. И я не прошу, чтобы ты…

— Я не злюсь, — сказал Игорь, и было слышно, насколько он на самом деле зол. — Я просто не понимаю, как ты могла.

— Игорь…

— Отец из-за тебя спился. Из-за тебя. Из-за тебя наша семья окончательно развалилась. Он был нормальным человеком, пока ты не решила, что тебе мало.

Он говорил тихо, и от этого было хуже, чем если бы кричал.

Мать сидела и слушала. Не перебивала. Не оправдывалась. На щеках у нее были мокрые дорожки, но голову она держала прямо.

Игорь выговорился минут за пять. Замолчал. Дышал тяжело, руки на столе сжимались и разжимались. Я подождал.

— Я не буду объяснять, почему я ушла, — сказала мать. — Ты не хочешь этого слышать, и я понимаю. Но я хочу, чтобы ты знал одно: я ни одного дня не переставала жалеть о том, что случилось с отцом. И ни одного дня не переставала думать о тебе.

Белозеров поднял голову.

— Десять лет, — сказал он. — Ты могла прийти.

— Я приходила. И не раз. Николай Игнатьевич не пускал меня на порог.

Игорь моргнул. По лицу было видно, что об этом он не знал.

— Я не говорю, что прощаю, — сказал он наконец. Голос был хриплым. — Я не могу этого сказать. Но я пришел. И я больше не хочу делать вид, что тебя не существует.

Мать встала. Обошла стол и остановилась рядом с ним. Он не отодвинулся. Она обняла его. Он сначала сидел не шевелясь, потом медленно поднял руки и положил их ей на спину.

Я смотрел в окно.

На лацкане Игоря брошь в форме трости вспыхнула на секунду голубоватым светом, ярким и чистым, и погасла. Мать не заметила: она прижималась к сыну и плакала, беззвучно, только плечи вздрагивали. Игорь заметил, опустил взгляд на лацкан, потом посмотрел на меня. Я чуть кивнул.

Условие было выполнено.

Мы ушли через полчаса. Игорь сказал матери, что зайдет еще, и встал. У двери мать взяла его за руку и сжала.

— Спасибо, — сказала она, глядя на меня.

— Это его заслуга, — ответил я. — Я просто стоял рядом.

На улице Игорь остановился и потер лицо ладонями.

— Сейчас, — сказал он. — Минуту.

Я подождал. Вечер был теплый, пахло цветущими каштанами и жареной рыбой из соседнего двора. Мимо проехал извозчик, колеса простучали по мостовой.

— Спасибо, — сказал он, опуская руки.

— Я уже сказал, не за что. Вы все сделали сами.

Он криво усмехнулся, и я впервые увидел, что у него есть ямочка на левой щеке.

— Брошь светилась, — сказал он.

— Я заметил. Это значит, что ваше условие принято. Осталось двое.

Белозеров кивнул.

— Петр Алексеевич, если будет что-то известно про Алексея или Наташу, сообщите мне? Адрес я оставлю.

— Договорились, — ответил я.

Он записал адрес на клочке бумаги, протянул мне и пошел вдоль улицы, чуть сутулясь, но легче, чем час назад. Заплатка на его локте мелькнула в свете уличного фонаря и пропала за поворотом.





***

Наталья пришла через два дня.

Утром того дня шел мелкий дождь, и набережная блестела, как натертый паркет. Торговля шла вяло: два мелких клиента до обеда, оба ушли без покупок. Сема протирал витрины по второму заходу, Ася перебирала артефакты на нижних полках. Я занимался расшифровкой в кабинете, когда снизу звякнул колокольчик.

Наталья стояла у прилавка, держа в руках зонтик, с которого капало на пол. Темное платье было другим, попроще, но воротник по-прежнему был высоким. На шее под ним угадывался кулон.

— Добрый день, — сказала она. — Я пришла одна. Без братьев.

— Вижу. Присаживайтесь.

Она села и положила зонтик на колени. Помолчала, собираясь с мыслями. Ася вышла из-за стеллажа, окинула Наталью взглядом и без лишних слов ушла наверх.

— Мне нужна помощь, — сказала Наталья. — Свое задание я знаю. Дед говорил о нем абстрактно, но я поняла, что он имел в виду.

— Что именно? — уточнил я.

Наталья посмотрела на свои руки.

— Мне нужно уйти от мужа.

Я ждал. Она подняла правый рукав. На предплечье были два синяка, один свежий, второй желтоватый, сходящий. Опустила рукав и разгладила ткань привычным, отработанным движением.

— Он пьет, — сказала она ровно. — Почти каждый день. Когда пьет, становится злым. Когда трезвый, просит прощения. Потом пьет снова.

— Давно?

— Три года. Сначала редко. Потом чаще. Я говорила деду, просила помочь, он отвечал: «Решай сама, Наташа. Ты взрослая». А я не могла. Все время находила причину остаться: не готова, не время, некуда идти, может, изменится.

Она замолчала.

— Я хочу уйти, — сказала она. — Воспользоваться заданием деда, как поводом хотя бы для себя. Пока решимость не пропала. Но мне нужен кто-то с собой. На случай, если он полезет. Я… я его боюсь.

Я посмотрел на нее. Темное платье с высоким воротником, закрывающим шею. Привычка прятать руки. Голос ровный, потому что давно научилась скрывать истинные эмоции.

— Подождите минуту, — сказал я.

Затем поднялся по лестнице и нашел Сему на кухне.

— Надень что-нибудь приличное, — сказал я. — Пойдешь со мной. Можем встрять в небольшие неприятности.

Сема поставил кружку.

— Понял, — сказал он и пошел переодеваться.

Затем мы вышли и отправились вместе с девушкой.

Квартира Натальи находилась в доме через три квартала от нашего канала, на четвертом этаже.

Наталья поднималась по лестнице медленно, с каждой ступенькой все медленнее. На третьем этаже она остановилась и прислонилась к стене.

— Я не могу, — сказала она. — Мне плохо от одной мысли, что он там и что я собираюсь сделать.

— Может… — начал я.

— Что?

— Может, вам плохо. А может, вы через десять минут выйдете из этой квартиры свободным человеком. Оба варианта возможны. Но второй наступит только если вы поднимитесь на один этаж.

Наталья посмотрела на меня, потом на Сему. Сема стоял молча, сложив руки на груди.

— Ладно, — сказала она и пошла вверх.

Она открыла дверь. Квартира была двухкомнатной, маленькой, с низкими потолками. Пахло табаком и чем-то кислым. В углу прихожей стояли пустые бутылки, составленные в ряд.

Из комнаты раздался голос:

— Это ты? Где тебя носит?

— Это я, — ответила Наталья. Голос у нее стал другим: тоньше, тише.

Муж вышел в прихожую. Мужчина лет тридцати пяти, невысокий, но широкий, в расстегнутой рубашке, с покрасневшим лицом. Увидел меня и Сему и остановился, придерживаясь рукой за косяк.

— Это еще кто? — спросил он, и взгляд у него стал мутным от злости.

— Мои знакомые, — сказала Наталья. — Я пришла за вещами.

— За какими еще вещами? Ты никуда не пойдешь.

— Я ухожу, — сказала она, и я услышал, как ее голос дрогнул.

Муж шагнул вперед, и Наталья отступила к стене, вжавшись в обои. Привычное движение: она даже не задумалась, тело сработало само.

— Убирайтесь оба, — сказал муж мне и Семе. — Это мой дом.

— Мы подождем, пока Наталья соберет вещи, — сказал я.

— Какого…

Он двинулся ко мне. Сема сделал один шаг, перехватил его руку и развернул. Движение было быстрым и спокойным, почти будничным. Через секунду муж лежал лицом в пол, а Сема сидел у него на спине, придавив обе руки к полу. Лицо у Семы при этом было совершенно безмятежным.

Муж заорал. Скорее от злости, чем от боли. Ногами бил по полу, пытался извернуться, но под Семой, который был на голову выше и на двадцать килограммов тяжелее, это было бесполезно.

— Наталья, — сказал я. — Это, возможно, единственный момент, когда вы можете сказать ему все, что хотели.

Наталья стояла у стены, прижав ладони к груди. Смотрела на мужа, лежащего на полу, и на Сему, который держал его с такой же легкостью, с какой утром протирал витрины.

— Наталья, — повторил я мягче.

Она опустила руки. Выпрямилась. Подошла ближе на два шага, так, чтобы муж мог ее видеть.

— Я ухожу, — сказала она. — Я подам на развод. И я напишу заявление о побоях, потому что должна была сделать это три года назад.

Муж дернулся и выругался. Сема чуть усилил хватку.

— Мне плевать, что ты думаешь обо мне, — продолжила Наталья. Голос у нее окреп, как будто с каждым словом прибывало воздуху. — Мне плевать, что ты будешь говорить соседям. Мне плевать на твои извинения утром и на твои кулаки вечером. Я должна была уйти давно, и единственное, о чем я жалею, это что не ушла раньше.

Кулон на ее шее вспыхнул зеленым. Наталья вздрогнула, посмотрела вниз, потом на меня.

— Это нормально, — сказал я. — Условие выполнено.

Наталья стояла еще несколько секунд, глядя на затухающий свет кулона. Потом прошла мимо мужа в комнату. Я слышал, как она открывает шкаф, снимает вешалки, складывает вещи.

— Вы не имеете права! — орал муж с пола. — Я вызову стражу!

— Вызывайте, — сказал я. — Мы как раз объясним им про синяки на руках и шее вашей жены.

Он заткнулся.

Наталья вышла через десять минут с одной сумкой, пусть и большой. Немного вещей для целой жизни. Сема отпустил мужа, встал и отряхнул колени. Муж остался лежать, уткнувшись лбом в пол.

Мы вышли и закрыли дверь. На лестнице Наталья прислонилась к перилам и закрыла глаза.

— Я не верю, что я это сделала, — сказала она.

— Сделали, — кивнул я.

— Мне нужно написать заявление. Сегодня. Пока не передумала.

— Я провожу, — сказал я. — Сема, вернись в лавку, скажи Асе, что я задержусь.

Сема кивнул и ушел вниз по лестнице. Наталья выдохнула, подхватила сумку и пошла следом. У выхода из подъезда она обернулась.

— Спасибо, — сказала она.

— Это ваша заслуга, — ответил я. — Все, что я сделал, это поднялся на четвертый этаж. Даже Сема сделал больше меня.

Мы дошли до ближайшего участка стражи за три квартала. Наталья зашла внутрь, я подождал на лавочке. Вышла она через сорок минут, с заплаканными глазами и квитанцией в руке.

— Готово, — сказала она.

— Есть где ночевать?

— Поеду к подруге. Дальше разберусь.

Она протянула мне руку. Я пожал.

— Петр Алексеевич, — сказала она. — Если увидите Игоря, передайте, что я справилась.

— Передам, — пообещал я.

Она подняла зонтик, хотя дождь давно кончился, и пошла по мокрой мостовой. Я постоял минуту, глядя ей вслед, и отправился в лавку.





***

Прошло еще два дня. Спокойных, рабочих. Утром Сема готовил завтрак, потом мыл зал, потом слонялся, ища дело. Ася торговала, перебирала инвентарь и делала вид, что Семы не существует. Я занимался расшифровкой и принимал клиентов. Лиза в раме танцевала свои пируэты и следила за входной дверью. Обычная жизнь.

Я успел написать Игорю короткую записку о том, что два условия из трех выполнены. Его и Натальи. Осталось условие Алексея: проявить мягкость.

На третий день, ближе к полудню, колокольчик звякнул.

Алексей Белозеров вошел в торговый зал. Но он бы не один. С ним были двое мужчин.

Оба были крупные, плечистые, одетые без претензий: темные куртки, тяжелые ботинки. Один встал у двери, второй, чуть в стороне, у витрины. Встали так, что перекрыли выход.

Алексей подошел к прилавку, за которым я стоял, подсчитывая доходы и расходы за прошлую неделю. Перстень поблескивал на его мизинце.

— Добрый день, — сказал я.

— Здравствуйте, — ответил Алексей. Без улыбки, без предисловий.

— Чем могу помочь? — спросил я.

Алексей положил руки на прилавок.

— Я пробовал выполнить задание деда. Не вышло.

— Бывает. Эти вещи не всегда даются с первого раза.

— Я не закончил. Не вышло, и я подумал: а зачем? Зачем выполнять условия мертвеца, если можно решить все проще? Шкатулку можно вскрыть. Любой замок открывается, если знать, как подойти.

— Алексей, — сказал я. — Ваш брат и сестра выполнили свои условия. Осталось ваше. Я рекомендую вам попробовать еще раз.

— Я не собираюсь пробовать еще раз. Я пришел забрать шкатулку, — заявил он.

— Шкатулка остается в лавке. Мы об этом договорились.

— Договорились вы с Игорем. А Игорь, при всем уважении, не решает за всю семью.

Алексей выпрямился. Двое у двери одновременно сделали по шагу вперед.

— Ну что, — сказал Алексей. — Как решим вопрос?





Глава 2


Двое у двери стояли так, чтобы перекрывать выход. Алексей положил руки на прилавок. Лиза в раме на стене замерла, следя за происходящим.

Я внимательно посмотрел на Алексея.

— Вы понимаете, что если шкатулку просто разбить, артефакты, скорее всего, потеряют силу? — спросил я. — Арбитражные ларцы так устроены: повреждение корпуса обрывает контуры. Останется три мертвых украшения, и всё.

— Скорее всего, — повторил Алексей. — Значит, не наверняка.

— Не наверняка. Но я бы не стал рисковать тремя артефактами по триста тысяч каждый ради проверки.

Алексей чуть прищурился. Цифра его задела, я это видел по тому, как дернулись уголки рта. Девятьсот тысяч, суммарно, были деньгами даже для человека в хорошем костюме.

— Я не против вернуть шкатулку, — продолжил я. — Но она была оставлена мне на хранение вашим братом, Игорем. Если он подтвердит, что хочет ее забрать, я отдам без вопросов. Позовите его сюда, и мы решим.

— Я не собираюсь звать Игоря, — сказал Алексей. — Я пришел решить вопрос сам.

— Решить, — повторил я. — С двумя помощниками и без разговоров.

Один из мужчин у двери переступил с ноги на ногу. Второй, пониже, с мятым, тяжелым лицом, покосился на картину Лизы с нехорошим выражением.

— Да, решить, — подтвердил Алексей, и тон его мне не понравился.

Наверху скрипнула половица. Через пару секунд в лавку с улицы неторопливо вошел Сема. Он протирал окна снаружи и получил послание от Лавки, что трое вошедших мужчин пришли не чайник себе выбрать.

Прошел мимо мужчин и Алексея, не удостоив их взглядом, и встал рядом со мной перед прилавком, выпрямившись во весь рост. Руки скрещены на груди. Его макушка находилась вровень с верхней полкой.

Следом, не спеша, со второго этажа сошла Ася. Остановилась на середине лестницы. Протянула правую руку ладонью вверх. На ладони вспыхнуло синее колдовское пламя, ровное и яркое, отбросившее на стены и потолок пляшущие тени. Лицо у Аси при этом было нарочито скучающее.

Последней в движение пришла Лиза. Танцовщица в красном платье начала крутить пируэты, быстрее и ярче, чем когда-либо, рама мелко задрожала на стене, и из картины раздался тонкий женский крик, негромкий, но пронизывающий, от которого по спине бежали мурашки. Мужчина с мятым лицом отшатнулся от витрины, врезавшись плечом в дверной косяк.

Видимо, Лавка хорошо напитала Лизу энергией. Раньше она так не умела.

— Алексей, — сказал я. — Вы, конечно, можете попытаться забрать шкатулку. Но тогда мы будем вынуждены защищать свое имущество, и за последствия для вас и ваших спутников я не ручаюсь. А хуже всего то, что это почти наверняка будет расценено всего лишь самообороной.

Тишина, только пламя на ладони Аси едва потрескивало. Да эхо от женского крика звено в ушах.

Алексей стоял неподвижно. Я видел, как он считает: великан у прилавка, колдунья на лестнице, портрет, от которого один из его людей вжался в стену. Расчет был далеко не в его пользу, и Алексей, при всей своей жесткости, дураком не был.

— Проваливайте, — сказал он мужчинам, не оборачиваясь. — Попробуем решить вопрос по-другому.

Мятолицый не заставил себя просить дважды. Дверь за ним закрылась раньше, чем замолк колокольчик. Второй помедлил, посмотрел на Алексея, потом на Сему и тоже вышел.

— Разумно, — сказал я. — Сема, Ася, спасибо. Можете вернуться к делам.

Ася погасила пламя, повернулась и пошла обратно по лестнице. На середине обернулась, окинула Алексея взглядом, и в этом взгляде было ровно одна фраза: «Только попробуй еще раз».

Сема постоял еще пару секунд, после чего отошел к полкам, решив все-таки перестраховаться. Лиза в раме успокоилась, сделала медленный пируэт и замерла, чуть наклонив голову.

— Присядьте, — сказал я.

Алексей посмотрел на стул. Потом на меня. Сел всё-таки. Руки положил на колени, спина прямая, подбородок приподнят. Даже в проигрыше он держал осанку, и за это я мог его если не уважать, то хотя бы не списывать со счетов.

— Что за задание было у деда, — спросил я, — что вы предпочли ему грабеж?

Алексей молчал. Из-за стелажа раздался кашель: Сема ненавязчиво напоминал о том, что никуда не ушел.

— Мягкость, — сказал Алексей наконец. Слово прозвучало будто плевок. — Я должен проявить мягкость к тому, о ком не могу думать без злобы. Дед конкретно не сказал, к кому. Но я знаю.

— К кому? — меня интересовал именно этот вопрос, а про мягкость я и так знал.

Алексей потер переносицу. Жест был неожиданно уставшим для человека, который минуту назад был готов к драке.

— К отцу.

Я ждал.

— Отец — наследственный дворянин, точнее из разорившегося рода, если это еще кому-то интересно. Был им. Но от его знатной фамилии давно ничего не осталось, — Он замолчал, подбирая слова.

Я не торопил. За шестьдесят лет за прилавком я научился одной простой вещи: когда человек собирается рассказать о том, что его мучит, самое полезное, что можно сделать — это молчать и ждать.

— Когда мать ушла от него, отец сломался. За год из нормального человека превратился в то, что вы видите в канавах у вокзала. Пил. Потом пил больше. Потом потерял работу, потому что ни один человек не станет держать управляющего, который к полудню не может стоять. Дом продали за долги. Наследственный титул не кормит. Сейчас он откровенный бомж, по-другому не скажешь.

Алексей говорил ровно, без надрыва, перечисляя факты. Но пальцы на колене были сжаты.

— Наташа дает ему денег каждую неделю. Жалеет, хотя ей самой вряд ли хватает. Он приходит, она дает. Я знаю, потому что он приходит и ко мне, но я его всегда гоню взашей.

Алексей сжал кулак.

— Я презираю его за слабость. За то, что он сдался, — продолжал он. — У него были дети, была фамилия, было положение, и он все это выбросил, потому что жена изменила. Люди переживают и куда худшее и не превращаются в животных.

Он произнес последнее слово тихо, но с такой концентрацией отвращения, что по звуку можно было догадаться, сколько раз он повторял его про себя.

— Вы пробовали выполнить задание? — спросил я.

— Пробовал, — ответил Алексей. И по тому, как он это произнес, я понял, что продолжение будет скверным. — Нашел его в ночлежке на Портовой. Привел к себе домой. Хотел одеть, отмыть, посадить за стол, поговорить по-человечески. Ушел в другую комнату подобрать ему что-нибудь из одежды, не было меня минут пять.

Алексей замолчал. Скула у него ходила ходуном.

— За пять минут он нашел шкаф с бутылками, выломал дверцу, разбил две бутылки об пол, третьей кинул в мою собаку.

— В собаку? — вскинул я бровь.

— Да, Дужа. Ей уже девять. Ребро ей сломал. Четвертую бутылку влил в себя и полез на подоконник. Я вернулся на грохот, он уже наполовину висел на улице. Третий этаж. Я оттащил его от окна, а потом…

Он не закончил. Но было понятно.

— А потом вышвырнул, — сказал я.

— Вышвырнул, — кивнул Алексей. Ни тени раскаяния на его лице не было.

За окном по набережной проехала повозка, колеса простучали по мостовой.

— Понимаю, — сказал я. — Человек, который бьет бутылкой собаку, и у меня не вызывает нежных чувств. Но это не причина приходить ко мне с двумя головорезами.

— Я не собираюсь извиняться, — сказал Алексей.

— Я и не прошу. Я прошу подумать.

— О чем?

— А что если мягкость, о которой говорил ваш дед — это не помощь?

Он посмотрел на меня.

— Вы всю жизнь решаете проблемы силой, — продолжил я. — Когда отец вас разочаровал, вы его вышвырнули. Когда шкатулку не отдали, вы привели людей. Ваш инструмент — это кулак, голос, давление. Ваш дед это знал. И задание, которое он вам дал, как мне кажется, не в том, чтобы помочь отцу. Помочь вы могли бы ему в той же манере, просто впихнув денег, как подачку.

— Тогда в чем?

— Нужно поговорить с ним. Откровенно. Высказать все, что накопилось. Не кричать, не бить. Сесть напротив и сказать ему в лицо то, что вы носите в себе. Это и есть мягкость для человека, который привык решать все ударом.

Алексей смотрел на меня с выражением человека, которому предложили лечить разговором перелом.

— Поговорить, — повторил он и слегка скривился.

— Поговорить. Два условия из трех уже выполнены. Игорь простил мать, Наталья ушла от мужа. Осталось ваше. Я не обещаю, что разговор поможет. Но хуже, чем сейчас, уже не будет.

— Вы не знаете моего отца.

— Не знаю, — подтвердил я. — Но уже понял, что ваш дед не ставил невозможных условий. Он был жесткий, но справедливый. И если бы он считал вашего отца безнадежным, он не привязывал бы к нему ваше задание.

Алексей молчал. Барабанил пальцами по колену. Перстень тускло поблескивал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, я попробую. Но если вы думаете, что я пойду за ним в ночлежку, то вы ошибаетесь. Я его увижу и поколочу раньше, чем он откроет рот.

— Я найду его сам, — сказал я, решив увидеть конец этой истории уже чисто из любопытства. — Приведу сюда, приведу в порядок. Вам останется только прийти и поговорить.

Алексей посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Впервые без вызова, без привычки давить. Он пытался понять, есть ли подвох, и не находил.

— Зачем вам это? — спросил он.

— Потому что шкатулка стоит у меня на полке, занимает место, вы с братьями и сестрой постоянно наведываетесь. Но лишней платы я от вас не прошу. И мне хотелось бы, чтобы все три условия были выполнены, и дело наконец закончилось.

Ответ был достаточно прагматичным, чтобы Алексей ему поверил. Люди вроде него не доверяют альтруизму, но прагматику понимают.

— Он обитает в ночлежке на Портовой, — сказал Алексей. — Бывший дом Скрябиных, теперь там богадельня. Невысокий, худой, волосы седые, борода клочками, волосы он не стрижет, но завязывает в пучок. Обычно сидит у входа и просит мелочь. Его там все знают. Иван Белозеров.

— Завтра вечером приведу его, — пообещал я. — Приходите к семи.

Алексей кивнул и встал. Постоял, будто хотел что-то добавить. Потом кивнул и вышел. Колокольчик звякнул.





[Интересно, у них в семье вообще кто-нибудь умеет нормально прощаться?]





— Похоже, что нет. И это наследственное, — ответил я.





***

Утром я оставил Асю за главную и пошел на Портовую, снова с Семой.

Парень шагал рядом, засунув руки в карманы. День был облачный, но теплый, пахло горячим хлебом из пекарни Матвеевых. Мы перешли через горбатый мост, свернули на набережную и двинулись к порту.

Ночлежку мы нашли без труда. Двухэтажное здание из серого камня, с облупившейся штукатуркой и выбитым окном на втором этаже, затянутым рогожей. У крыльца на перевернутом ящике сидел мужчина и грел руки о жестяную кружку, хотя утро было совсем не холодным.

Невысокий, худой, в пальто, которое давно перестало быть таковым и превратилось в набор лоскутов. Волосы были серо-белыми, местами свалявшимися в колтуны, но связанными на голове в бесформенный пучок.

Похоже, нам даже не придется внутрь заходить, что меня, признаться, радовало.

Лицо у него было землистое, впалое, с красными прожилками на носу и щеках. Когда-то, возможно, это лицо было породистым: остатки прежней стати проглядывали в линии скул и переносицы, в высоком лбе и посадке глаз.

— Иван Николаевич? — спросил я.

Мужчина поднял голову. Глаза были мутными, с желтыми белками.

— А вы кто? — хрипло спросил он.

— Петр Воронов. У меня к вам дело.

— Дело, — повторил Иван. — Ко мне. Дело?

Он усмехнулся, обнажив неровные, пожелтевшие зубы, из которых отсутствовал каждый третий. Потом посмотрел на Сему, стоявшего за моей спиной, и усмешка погасла.

— Какое дело?

— Мне нужно, чтобы вы пошли со мной. Вымоетесь, переоденетесь и поговорите с одним человеком, — обозначил я.

— С кем?

— Узнаете на месте.

Иван почесал подбородок. Ногти у него были черными, обломанными до мяса.

— А мне за это что будет?

— Бутылка водки, — сказал я наобум.

Иван встал с ящика. Кружку поставил на крыльцо, аккуратно, двумя руками.

— Идемте, — сказал он.

За бутылку водки этот человек пошел бы, видимо, куда угодно и с кем угодно, и от этой мысли мне стало нехорошо. Но вариантов не было.

Мы пошли обратно. Иван шел рядом, мелко и часто перебирая ногами, шаркая подошвами по мостовой. Пах он так, что Сема, шагавший с другой стороны, незаметно дышал через рот. Прохожие обходили нас по широкой дуге. Одна женщина прижала платок к лицу и ускорила шаг.





***

В лавке пахло кашей и свежим хлебом. Ася, стоявшая за прилавком, при виде Ивана подняла бровь, посмотрела на его пальто, на его лицо и открыла рот. Потом закрыла, молча и быстро ушла наверх. Лиза в раме только лишь проводила Ивана взглядом.

— Сема, — начал я. — Бери его и в ванную.

— Куда это? — забеспокоился Иван. Покрутил головой, оценивая обстановку: прилавок, полки, лестницу. — Вы вообще-то обещали водку!

— Сначала помоетесь.

— Я не собираюсь…

Сема взял Ивана за шиворот одной рукой. Иван дернулся, попытался вырваться, но с тем же успехом мог бы вырываться из тисков. Сема повел его к двери в ванную комнату, придерживая на расстоянии вытянутой руки.

Я снял пиджак, жилет, повесил на крючок у прилавка и закатал рукава. Потом пошел следом.

Ванная в лавке была небольшой, но очень качественно сделанной. Душевая кабина с высокими бортами и отличным напором была нам сейчас как нельзя кстати. Сема запихнул Ивана внутрь кабины прямо в одежде, и я открутил кран.

Вода ударила ледяной струей из лейки в моих руках. Иван взвыл, попытался выбраться, вцепившись в края ванны, но Сема держал его за плечо одной рукой.

— Холодная! — заорал Иван. — Вы с ума сошли!

Лада, видимо, решила внести свой вклад: я почувствовал, как температура воды упала еще на несколько градусов, почти достигнув нуля. Иван задохнулся и замолчал, пытаясь справиться с обледенением. По дну ванны текла серо-бурая вода.

— Стой спокойно, — сказал Сема. Иван снова попытался вылезти. Сема отвесил ему звонкую пощечину: не сильную, но точную, такую, от которой звенит в ушах и пропадает желание спорить.

Иван осел в ванне, моргая.

— Еще раз? — спросил Сема.

Иван молча замотал головой.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Иван Николаевич. Вот мыло, вот мочалка. Раздевайтесь, одежду кидайте на пол. Ее мы выбросим. Мойтесь. Три раза с мылом. Так тщательно, как сможете. Когда закончите, постучите.

Иван открыл рот, снова закрыл. Посмотрел на мыло, на мочалку, на Сему, который стоял у ванны, скрестив руки, и всем своим видом показывал, что готов выдать еще одну пощечину при первой необходимости.

— А водка? — спросил Иван жалобно.

— После, — ответил я.

Сема вышел в коридор. Я за ним. Дверь оставили приоткрытой: Сема встал рядом, подпирая стену плечом. За дверью слышался плеск воды и невнятное бормотание.

На кухне я поставил чайник и сел за стол, вытирая руки полотенцем. Рукава были мокрые до локтей.

Ася заглянула через пару минут. Посмотрела на мои мокрые рукава и на чайник.

— Он помылся? — поинтересовалась она.

— Моется, — ответил я.

— Пахнет так, что у меня уже при открывании двери в зал глаза заслезились, — сообщила Ася. — Клиентов сегодня не будет — гарантирую.

— Представь, каково Семе, — усмехнулся я.

— Сема большой. Переживет.

Она налила себе чаю и села напротив.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я.

— Нет, — отрезала она.

— Ты еще не знаешь, о чем я попрошу.

— Я примерно догадываюсь. И ответ: нет.

— Его нужно постричь.

Ася поставила кружку.

— Я колдунья. Не парикмахер. И ты это знаешь.

— Ася, — мягко продолжил я.

— Я не буду стричь… этого. Нет, и всё тут!

— Ты будешь стричь человека, которому нужна помощь. Человека, у которого трое взрослых детей и ни одного, кто готов взять ножницы. Я не прошу фигурную стрижку. Просто приведи его в божеский вид. Пятнадцать минут работы.

Ася выдержала мой взгляд секунд пять. Потом фыркнула, встала, развернулась и пошла за ножницами. Я допил чай.

Снизу донесся голос Семы. И когда Иван вышел, завернутый в полотенце, он выглядел уже не так отталкивающе. Но без одежды стало куда более очевидно его физическое состояние. Кожа осталась землистого цвета даже после того, как была смыта вся грязь, ребра проступали под тонкой кожей, остро торчали ключицы.

Сема принес свою одежду: тренировочные штаны и льняную рубашку. На Иване, который был ниже на голову и вдвое уже в плечах, штаны болтались мешком, а рубашка висела до середины бедра. Впрочем, это уже были тонкости. Подвязали веревкой на поясе, подвернули на рукавах — пойдет.

Ася вошла с ножницами, расческой и тряпкой. Расстелила тряпку на полу, поставила табурет, окинула Ивана взглядом.

— Садитесь, — сказала она тоном, который приберегала для ОБЛИКа.

Иван смирно сел. Ася начала стричь. Резала быстро, коротко, без церемоний, отбрасывая пряди на тряпку. Ножницы щелкали ровно, прядь за прядью, и под слежавшимися колтунами обнаружились вполне нормальные, хоть и седые, волосы.

Лицо у Аси было каменным. Когда Иван попытался повернуть голову, она молча вернула ее на место двумя пальцами.

Закончив, она протянула ему бритву.

— А зеркало? — попросил он.

— В ванной

Иван побрился, порезавшись несколько раз, заклеил порезы клочками бумаги и посмотрел на свое отражение. Замер. Впервые за все время я увидел на его лице что-то, кроме тупого ожидания выпивки.

Он смотрел на себя так, будто пытался вспомнить, где видел этого человека раньше. Промелькнуло и пропало, но на секунду это был кто-то другой.

Сема отвел его на кухню и поставил перед ним тарелку каши с маслом и кусок хлеба с салом. Иван ел жадно, быстро работая ложкой и подбирая крошки со стола пальцем.

Сема стоял рядом, скрестив руки, и смотрел с недобрым выражением. Я знал, о чем он думает, Сема меня вчера после ухода Алексея раз пять, наверное, успел спросить: «Нет, ну как можно, собаку?!». Уверен, если бы Иван оказался более буйным, Сема отвесил бы ему еще несколько увесистых пощечин с максимальным удовольствием.

Наевшись, Иван откинулся на стуле и посмотрел на меня.

— Водку когда дадите? — со всей серьёзностью спросил он.

— Водки не будет, — сказал я.

Лицо Ивана изменилось. Мутные глаза сузились, рот приоткрылся.

— Вы обещали! — процедил он.

— Обещал. И соврал. Мне нужно было, чтобы вы пошли со мной, и я сказал то, что подействовало бы. Прошу прощения.

— Вы… вы… — он начинал злиться.

— Но, — продолжил я, — вы сейчас чистый, стриженый, бритый и сытый. Это больше, чем вы получили за последний месяц. И человек, с которым вам предстоит поговорить, заслуживает того, чтобы вы выглядели по-человечески.

Иван посмотрел на Сему. Видимо, прикинул свои шансы на скандал и решил, что шансов нет.

— Ладно, — сказал он. — Что это за человек?

— Скоро узнаете. Сидите здесь, ешьте, пейте чай. Никуда не уходите.

— А если уйду, то что?

— Тогда уйдете. Я вас не держу. Но тогда не будет ни еды, ни чистой одежды, ни крыши.

Иван посмотрел в окно. Потом на тарелку. Потом на чайник, из которого шел пар.

— Ладно, — повторил он.

Я вышел из кухни. В коридоре Ася ждала, привалившись к стене.

— Зачем ты все это делаешь? — спросила она негромко.

— Потому что кто-то должен.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Она посмотрела на меня, покачала головой и ушла к себе. Я спустился в торговый зал, сел за прилавок и стал ждать.





***

К семи вечера Иван сидел на стуле в торговом зале.

Остатки опьянения вернулись после сытной еды и долгого перерыва после холодного душа: глаза были чуть мутноваты, руки подрагивали. Но в целом перед нами сидел человек. Не тень, не призрак из подворотни, а худой, бледный, коротко стриженный мужчина в чужой одежде, подвязанной веревкой, который выглядел так, будто очень долго болел.

Сема стоял у стелажей. Ася сидела за прилавком.

Колокольчик звякнул.

Алексей вошел и остановился на пороге.

Он посмотрел на отца. Иван поднял голову и увидел сына. Узнал. Не сразу: сначала по глазам пробежало что-то неуверенное, потом он сглотнул и выпрямился на стуле.

Алексей сжал челюсть. Я видел, как у него ходят желваки.

Тишина стояла такая, что я будто бы услышал, как Лиза в раме чуть шевельнула ногой.

Я поставил второй стул напротив.

— Садитесь, — сказал я Алексею.

Он сел. Медленно, не отрывая взгляда от отца.

Я отошел к прилавку.

— А теперь поговорите, — сказал я. — Как отец с сыном.





Глава 3


Они сидели друг напротив друга и молчали.

Иван смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были чистые, ногти обрезанные. Но сидел Иван с таким видом, словно на скамье подсудтмых.

Алексей же смотрел на отца. За прилавком Ася перебирала склянки, стараясь не шуметь. Сема стоял в сторонке, скрестив руки.

Молчание длилось долго. Но наконец Иван кашлянул.

— Как собака? — спросил он.

Алексей не ответил. Иван повторил, чуть громче:

— Собака. Которой я… в прошлый раз. Как она?

Сема на протяжении дня несколько раз напоминал Ивану об этой истории. Негромко, без давления, просто вставлял между делом: «Собаке ребро сломали. Не по-человечески». Иван каждый раз вздрагивал и отводил глаза. Теперь, видимо, решился спросить.

— Жить будет, — сказал Алексей.

— Я хочу извиниться. За это. Я не помню толком, что произошло, но мне рассказали, и я… мне стыдно.

Алексей кивнул. Иван опустил голову.

Снова молчание. Минута, две. Часы в моем кармане тикали ровно, и в тишине торгового зала я слышал каждый щелчок. Ася у прилавка замерла с тряпкой в руке, глядя на двоих мужчин.

— Тебе ведь было не двадцать. Сорок три, — сказал Алексей.

Иван поднял голову.

— Сорок три года. Взрослый мужик. Работа, дети, обязательства. Почему ты после ее измены превратился в… это? — скривился Алексей и провел рукой в сторону отца.

Жест вышел резким, но в нем не было былого презрения, скорее усталость.

— И не надо мне говорить про то, как ты ее любил. Я знаю, что не было там никакой особой любви. И от того только хуже, — добавил он.

Иван молчал. Я подумал, что он не ответит. Прошло десять секунд, двадцать. Иван смотрел на свои руки и шевелил пальцами, будто перебирая слова, прежде чем произнести.

— Ты прав, — сказал он наконец. Голос у него был тихий, хриплый, совсем не похожий на голос человека, который полдня назад требовал водку. — Любви особой не было. Была привычка. Дом. Порядок. Утром завтрак, вечером ужин. Я знал, что завтра будет как вчера, и послезавтра тоже, и через год, и это меня устраивало. Я не был счастлив, но я был… на месте. Понимаешь? Стоял на месте и думал, что это и есть жизнь.

Он помолчал. Потер запястье.

— А потом оказалось, что все, во что я верил, было враньем, — продолжил Иван. — Не только она врала. Я сам себе врал, что у меня все хорошо. Что мне этого достаточно. Что если я каждый день делаю одно и то же, значит, все правильно. А когда вранье рухнуло, за ним ничего не оказалось.

Иван поднял голову и посмотрел на Алексея.

— Когда я узнал, что она с другим… во мне что-то кончилось, — признался он. — Вера, наверное. Вера в то, что мои усилия чего-то стоят. В то, что если я встану утром и пойду на работу, то это нужно. Я утром просыпался и лежал, и не мог вспомнить, зачем вставать. Ноги не слушались. И руки не слушались. И голова тоже.

Иван замолчал, потер колено, посмотрел в окно. Потом продолжил:

— Первую бутылку я выпил на третий день после того, как она ушла. Сказал себе: одну, чтобы заснуть. На следующий вечер еще одну. Через неделю я пил утром, чтобы дойти до работы. Через месяц мне стало все равно, дойду или нет. Управляющий терпел два месяца, потому что знал меня пятнадцать лет, а потом перестал терпеть.

Он говорил об этом ровно, без надрыва, перечисляя факты своего падения. И от этой ровности было хуже, чем было бы от слез.

— А мы? — спросил Алексей. Голос у него чуть дрогнул, но он сразу его выровнял. — Мы не были причиной?

— Вы все были уже взрослые. Ты жил отдельно, Наташа вышла замуж, Игорь… Игорю я никогда не был нужен, если говорить откровенно. Некому было мне тогда помочь. И не к кому мне было пойти. И не осталось ни одного человека, ради которого стоило бы встать утром и побриться.

— Мы были, — сказал Алексей.

— Вы были взрослые.

— Мы были, — повторил он с нажимом.

Иван посмотрел на сына. Потом отвел глаза.

— Да, — сказал он. — Вы были. Я знаю. Теперь знаю.

Я слушал и молчал. Слова Ивана зацепили что-то внутри, что я предпочитал не трогать. После смерти Кати я тоже долго просыпался по утрам и не мог вспомнить, зачем вставать.

Спасла привычка: шестьдесят лет за верстаком приучили руки работать, даже когда голова отказывалась. Но однажды, году на втором после похорон, я сел в кресло мастерской, посмотрел на разобранный механизм и подумал: «А для кого?».

Пересилил этот вопрос я тогда только часа через три, на протяжение которых просто тупо пялился в пустоту без единого движения. Собрал. Поставил на полку. Вопрос, впрочем, никуда не делся.

Алексей долго молчал после слов отца. Лиза в раме наблюдала, чуть склонив голову. За окном темнело, и свет магического фонаря у моста стал ярче, отбрасывая на стены мягкие тени.

Потом Алексей потер лицо ладонью и заговорил, и голос у него стал другим: тише, ровнее, без обычной командной жесткости.

— Мне тридцать два, — сказал он. — Я работал с восемнадцати. Сначала трудился, чтобы быть похожим на тебя, а потом начал впахивать еще вдвое больше, чтобы не повторить твою судьбу. Чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не оказаться на улице с единственной мыслью о чекушке. И я добился. У меня есть дело, деньги, положение. Люди, которые работают на меня, уважают, а кто не уважает, тот боится, и меня это устраивало. Я думал, что если я достаточно сильный, меня ничто не сломает. Выстроил вокруг себя стену и решил, что за ней безопасно.

Он помолчал. Провел большим пальцем по перстню на среднем пальце, не глядя.

— Но стена работает в обе стороны. Я не пускал к себе людей, потому что боялся, что они подведут. Как подвела мать. Как подвел ты. И теперь у меня нет жены. Нет детей. Нет друзей, не деловых знакомых, а настоящих, с которыми можно сесть за стол и поговорить не о деле, а просто так. Я даже не помню, когда в последний раз искренне смеялся.

Алексей замолчал. Посмотрел на свои руки. Они были крупные, с широкими ладонями и короткими крепкими пальцами.

— У меня есть собака, — сказал он. — Ей девять лет. Она встречает меня, когда я прихожу домой, и это единственный момент за день, когда кто-то рад меня видеть. Когда она умрет, а это случится уже скоро, как бы я не пытался отодвигать эти мысли, у меня не останется ничего, кроме работы. И я тоже иногда думаю: а зачем тогда все это было.

Перстень на его мизинце вспыхнул. Короткая, яркая вспышка красноватого света, которая погасла через секунду. Алексей не заметил: он смотрел на отца. Я заметил, Ася за прилавком тоже, но оба мы промолчали.

— Расскажи мне, — сказал Алексей. — Как ты жил эти годы. Все, с самого начала.

Иван посмотрел на сына. Потом на свои руки. Потом снова на сына, и в его глазах на секунду мелькнуло выражение, которое я видел на лице матери Игоря, когда тот позвонил в дверь: невозможность поверить, что это происходит.

— С самого начала? — переспросил он.

— Да, с самого начала.

Иван кивнул, помолчал еще секунду, собираясь, и начал говорить. Тихо, медленно, подбирая слова, иногда запинаясь, иногда замолкая и начиная заново.

Я посмотрел на Асю. Она стояла у прилавка, прижав ладонь к губам. Я кивнул ей в сторону лестницы. Она поняла. Сема тоже поймал мой взгляд и бесшумно отошел от стеллажа.

Мы поднялись на второй этаж втроем, стараясь не скрипеть ступеньками. Внизу голос Ивана продолжал негромко звучать в тишине торгового зала, и Алексей слушал.

На кухне я сел за стол. Ася поставила чайник. Сема прислонился к дверному косяку.

— Перстень вспыхнул, — сказала Ася.

— Я видел.

— Значит, все три условия выполнены?

— Да, — кивнул я.

Мы сидели на кухне и пили чай, и снизу, из торгового зала, поднимался тихий, неразборчивый гул двух голосов, отца и сына, которые впервые за десять лет разговаривали. Иногда голоса стихали, и тогда было слышно только тиканье часов. Потом один из голосов возобновлялся, и второй отвечал.

Мы просидели так около часа, в полной тишине. Ася дважды доливала чайник. Сема ушел к себе и вернулся с книгой, которую Ася когда-то ему подсунула, и читал, шевеля губами. Я сидел и думал о деде Белозеровых, который выстроил ловушку, из которой можно было выбраться только став лучше.

Ближе к десяти внизу хлопнула дверь. Колокольчик звякнул. Я подождал минуту и спустился. Торговый зал был пуст. На столе стояли две пустые чашки: Иван, видимо, нашел чайник. Стулья стояли рядом, развернутые друг к другу.





***

На следующий день, ближе к полудню, в лавку пришли трое.

Первым вошел Игорь. За ним Наталья. Последним, придержав дверь для сестры, Алексей. Колокольчик звякнул один раз: Алексей закрыл дверь плавно, без хлопка.

Никто не спорил. Никто не комментировал обстановку, не отпускал шпилек и не повышал голоса. Наталья кивнула мне, Игорь поздоровался за руку, Алексей молча сел и положил руки на колени.

Наталья, проходя мимо Алексея, коснулась его плеча, и он не отстранился. Игорь, садясь, посмотрел на брата и чуть кивнул, и Алексей кивнул в ответ. От первого визита, когда троица не могла перестать ссориться даже ради общей цели, осталось только внешнее сходство.

Я поставил шкатулку на прилавок.

— Все три условия выполнены, — сказал я. — Защита с предметов должна быть снята. Положите артефакты обратно в шкатулку, и мы проверим.

Игорь отстегнул брошь с лацкана и положил на бархат. Наталья сняла кулон с шеи и опустила рядом. Алексей стянул перстень с пальца и положил третьим.

Секунду ничего не происходило. Потом шкатулка вспыхнула: теплый золотистый свет поднялся от бархата и окутал все три предмета. Свет держался три или четыре секунды, потом медленно угас. Я надел монокль и закрыл свободный глаз.

В линзе картина изменилась полностью. Экранирующая сеть, которая раньше оплетала шкатулку снаружи и изнутри, исчезла. Контуры привязки, тянувшиеся от каждого предмета к стенкам ларца, растворились. Предметы лежали на бархате свободно, и впервые я видел их такими, какие они были на самом деле.

Брошь в форме трости излучала ровное, плотное голубое свечение, многослойное и тонко сплетенное, с переливами, которые я видел только у очень дорогой работы. Кулон в форме сердца горел зеленым, насыщенным и глубоким. Перстень с темным камнем пульсировал красным, мерным и тяжелым.

Каждый из этих артефактов был серьезной, штучной вещью, сделанной мастером, который знал свое дело до последней нити маны. Мощнее них была, пожалуй, только Лиза.

Я снял монокль.

— Защита снята, — сказал я. — Предметы свободны. Можете забрать их как есть: каждый является мощным защитным артефактом.

Троица переглянулась.

— Или, — продолжил я, — можете сложить ключ. Но предупрежу: процесс необратим. Три артефакта сольются в один предмет, и защитные свойства пропадут.

— То есть мы теряем девятьсот тысяч, — сказал Алексей.

— Минимум, — кивнул я.

— Ради неизвестно чего за неизвестно какой дверью.

— Именно так.

Алексей посмотрел на Игоря. Потом на Наталью. Я ожидал спора, торга, хотя бы минутного колебания. Но Игорь просто кивнул. Наталья кивнула. Алексей выдохнул, посмотрел на шкатулку и тоже кивнул.

— Складывайте, — сказал он.

Игорь взял брошь. Наталья подняла кулон. Алексей достал перстень. Они посмотрели друг на друга и одновременно поднесли предметы друг к другу над шкатулкой, которую я по-прежнему держал в руках.

Когда три артефакта оказались на расстоянии ладони друг от друга, воздух изменился. Теплый, медный привкус маны стал резче, и покалывание на коже усилилось. Лиза в раме подалась вперед, с любопытством глядя на происходящее.

Три предмета дрогнули в руках Белозеровых и плавно потянулись друг к другу. Игорь разжал пальцы. Наталья выпустила кулон. Алексей отпустил перстень, и три предмета сошлись в воздухе, зависнув в пустоте.

В линзе три свечения, голубое, зеленое и красное, сплелись в единый поток. Формы предметов начали меняться. Брошь вытянулась, утончилась и превратилась в длинный прямой штырь с тонкой насечкой по всей длине. Кулон сплющился и изогнулся, образовав замысловатую бороздку, идущую вдоль штыря. Перстень расплавился, обтек верхний конец и застыл кольцом с плоской перемычкой.

Три предмета стали одним. Ключ опустился на бархат шкатулки.

Он был длиной сантиметров десять, тяжелый на вид, из металла, который нельзя было назвать ни золотом, ни серебром, ни бронзой, а чем-то совсем иным, теплым и живым на ощупь.

В монокле ключ пылал. Мана, которую излучали три отдельных предмета, сложилась и усилилась многократно. Свечение было ярким, белым, ровным, и мне пришлось на секунду прищуриться.





[Защитные свойства пропали полностью. Но мана никуда не делась, она перестроилась. Этот ключ мощнее, чем все три артефакта вместе взятые.]





Я снял монокль.

— Готово, — сказал я. — Ключ собран. Как видите.

Троица смотрела на предмет в шкатулке. Игорь протянул руку и взял ключ. Повертел в пальцах, провел большим пальцем по бороздке.

— Теплый, — сказал он.

Наталья протянула руку, Игорь передал ей. Она подержала ключ на ладони, провела пальцем по кольцу и отдала Алексею. Тот взвесил в руке, повертел, вернул Игорю. Ни один из них не сказал ни слова, но по лицам я видел одно и то же выражение: понимание, что обратной дороги нет и что дед получил, что хотел.

— Теперь нужен замок, — сказал я. — Замок под этот ключ и дверь, в которую его врежут. Дверь может быть любой, насколько я понимаю.

— Вы можете сделать такой замок? — спросил Игорь.

Я помолчал. Лада отозвалась мгновенно, объяснив тонкости., но я выдержал паузу, чтобы это выглядело как раздумье, а не как разговор с невидимым собеседником.

— Могу, — сказал я. — Но есть ограничение. Дверь будет располагаться в моей лавке, на втором этаже.

— В вашей лавке, — повторил Алексей.

— Да. Это единственное, что я могу предложить прямо сейчас. Если вас не устраивает, вы можете найти мастера-артефактора на стороне, который сделает замок и врежет его в дверь где угодно. И, на самом деле, я рекомендую вам сделать именно так. Мне было бы неудобно таким образом, фактически, присваивать себе тайник вашего деда.

Троица переглянулась. Игорь смотрел на ключ. Наталья смотрела на Алексея. Алексей смотрел на меня.

— Нас интересует содержимое, — сказал Игорь. — Не сам тайник. Тайник на троих все равно не поделить.

— Согласна, — сказала Наталья.

Алексей помолчал.

— Делайте, — наконец кивнул он.

— Мне нужно несколько часов, — сказал я. — Приходите к семи, к закрытию.

Игорь положил ключ в шкатулку. Троица встала. На пороге Игорь обернулся.

— Петр Алексеевич, — сказал он. — Спасибо. За все. За мать, за Наташу, за Алексея. Если бы не вы, мы бы так и не выполнили ни одного условия.

— Условия вы выполнили сами, — ответил я.

Игорь усмехнулся и вышел. Наталья за ним. Алексей задержался, посмотрел на меня, коротко кивнул и тоже вышел, на этот раз тихо придержав дверь.

Когда она закрылась, я достал ключ из шкатулки и поднялся на второй этаж.

Коридор был тихим. Пять дверей и одна, шестая, закрытая, пока что.

План Лавки был прост. Использовать энергию ключа, чтобы открыть еще одну комнату, но не полноценную, а комнату-заглушку. За дверью ничего не будет, только пространство для самой двери и ее ручки. Сам тайник откроется в иное пространство, так что ему не нужно было дополнительное место.

Я остановился перед закрытой дверью.

— Лада. Сколько тебе нужно?





[Три часа, может чуть меньше. Все-таки это не полноценная комната.]





— Действуй.





[Положи ключ у двери.]





Я положил ключ на пол у порога закрытой двери. Через секунду он тускло засветился, и по коридору прошла теплая волна: Лавка начала работать.

Спустился вниз. Ася и Сема были уже в зале.

— Второй этаж закрыт на три часа, — сказал я. — Лавка делает новую дверь.

Ася кивнула. Сема тоже. Вопросов ни у кого не было.

Три часа прошли в обычной работе. Пришли два клиента: один купил латунный компас за четыреста рублей, второй долго разглядывал механическую птицу на верхней полке, потрогал перья, поцокал языком и ушел, ничего не купив.

Я сидел за прилавком и занимался расшифровкой записной книжки Виктора. Работа продвигалась медленно: предлоги и служебные слова я уже вычислил, но имена собственные и числа оставались загадкой.

Наверху, за закрытой дверью, что-то едва слышно гудело. Лавка работала. Стены чуть подрагивали, и если положить ладонь на прилавок, можно было почувствовать мягкую вибрацию. Ася время от времени поглядывала на потолок. Сема, протирая стекло, замер на секунду, прислушался и продолжил.

К пяти часам гудение стало тише. К половине шестого прекратилось совсем.

Ближе к шести наверху что-то мягко щелкнуло. Я поднял голову.





[Готово. Можешь подниматься.]





Я поднялся по винтовой лестнице. Коридор второго этажа удлиннился, в нем появилась новая дверь, а та, что была раньше закрыта, изменилась: в ней теперь виднелась замочная скважина. Небольшая, аккуратная, с формой, которую я узнал бы без монокля: она была сделана точно под бороздку ключа Белозеровых.

Ключ лежал на полу у порога, погасший и холодный.

Я поднял его. Металл был тяжелым и гладким.

— Все в порядке? — спросил я.





[В полном. Энергии ключа хватило с избытком.]





Я спустился вниз, положил ключ обратно в шкатулку и стал ждать.





***

Без пяти семь колокольчик звякнул.

Я запер входную дверь за троицей, перевернул табличку на «Закрыто» и взял шкатулку с прилавка.

— Пойдемте, — сказал я.

Мы поднялись по винтовой лестнице вшестером: я впереди, за мной Игорь, Наталья, Алексей, следом Ася и Сема. Ступеньки кованой лестницы тихо звенели под ногами.

Коридор второго этажа. Пять дверей в комнаты, подсобку и кухню, шестая запертая и седьмая, та, что была нам нужна. Свет из окна в конце коридора падал на дверь, высвечивая скважину: аккуратный, точный вырез в темном дереве. Я остановился перед ней и достал ключ из шкатулки. Металл лежал на ладони, теперь уже тяжелый и теплый.

Повернулся к Белозеровым.

— Право открыть принадлежит вам, — сказал я.

Протянул ключ Игорю. Тот посмотрел на брата, на сестру. Алексей чуть кивнул. Наталья тоже.

Игорь взял ключ. Подошел к двери. Вставил ключ в скважину: бороздка вошла точно, с мягким щелчком. Игорь повернул ключ. Механизм провернулся легко и беззвучно. Замок открылся.

Игорь потянул дверь на себя.





Глава 4


Дверь открылась, и в коридор хлынул свет. Теплый, рассеянный, похожий на свет пасмурного летнего дня, когда облака тонкие и солнце за ними угадывается, но не видно. Игорь стоял на пороге, держа дверь, и не двигался.

Я заглянул через его плечо. Интересно же.

За дверью была трава. Зеленая, густая, уходящая вдаль метров на пятьдесят. Слева и справа поле ограничивалось живой изгородью высотой в три метра, плотной и ровно подстриженной. Она же замыкала поле с дальней стороны. Над полем было небо, бледно-голубое, без единого облака и без солнца: свет шел отовсюду и ниоткуда.

Игорь шагнул через порог, я — следом. Трава под ногами была мягкой и прохладной. Воздух пах свежескошенной зеленью и чем-то цветочным, нежным, чего я не мог опознать. Было тепло, градусов двадцать пять, ни ветра, ни влажности.

Остальные вошли следом. Наталья тихо охнула. Алексей остановился, оглядывая поле. Сема сразу присел и потрогал траву ладонью. Ася стояла рядом со мной и молчала.

Я обернулся. В изгороди позади нас стояла дверь в деревянном косяке: та самая, через которую мы вошли. По ту сторону виднелся коридор второго этажа, тусклый и узкий по сравнению с этим полем.

Поле при этом было пустым. Ни строений, ни предметов, ни ящиков, ни указателей. Трава, изгородь, небо. Я прошел вдоль одной стороны изгороди, дотронулся до листьев: плотные, с мелкими шипами.

Попробовал раздвинуть ветви. Не поддались. Нажал сильнее. Изгородь была твердой, как стена. За ней, в просветах между листьями, виднелось то же небо, бледное и ровное.

Примерно двадцать на пятьдесят метров. Десять соток зеленой травы, огороженных непроходимой изгородью, под небом без солнца. Тайник деда Белозерова.

Я вернулся к группе. Все стояли посреди поля и смотрели по сторонам.

— Пусто, — сказал Игорь.

— Пусто, — подтвердил я.

— Это и есть тайник? — спросила Наталья.

— Похоже на то.

Тишина. Алексей наклонился, сорвал травинку и растер между пальцами. Понюхал. Пожал плечами.

— Дед, — сказал он, — был чудак.

Я чувствовал себя очень неловко. Трое людей отказались от девятисот тысяч рублей в артефактах, прошли через семейные драмы, которые откладывали годами, и получили в итоге пустое поле.

— Мне жаль, — сказал я. — Я, как и вы, ожидал другого. Если хотите, заберите ключ и найдите другого мастера, который сделает новую дверь в другом месте.

Игорь покачал головой.

— Нет.

— Игорь… — я попытался настоять. Так убедительнее.

— Петр Алексеевич. Вы помогли мне помириться с матерью. Помогли Наташе уйти от мужа. Помогли Алексею поговорить с отцом. Вы приложили к открытию этой шкатулки больше усилий, чем мы все. Оставьте все как есть.

Наталья кивнула.

— Мы договорились: тайник достается вам. Что в нем будет пусто, мы не обговаривали. — Она чуть улыбнулась.

Я посмотрел на Алексея. Тот оглядел поле, потом меня.

— При одном условии, — сказал он.

— Каком?

— Что вы не станете выставлять нам счет за все остальное. И позволите иногда приходить сюда просто полежать на травке.

Он посмотрел себе под ноги, потом лег, где стоял. Прямо в костюме, на зеленую траву, раскинув руки. Посмотрел в небо без солнца и закрыл глаза.

— Нормально, — сказал он.

Наталья фыркнула, потом аккуратно села на траву и через секунду тоже легла, подложив руку под голову. Игорь посмотрел на меня, пожал плечами и опустился рядом с сестрой.

Сема уже сидел на корточках в дальнем углу, ковыряя землю под травой пальцем, и бормотал что-то про почву.

Я посмотрел на Асю. Она стояла, скрестив руки, и наблюдала за происходящим с выражением человека, решающего, стоит ли терять достоинство.

— Не робей, — сказал я и тоже лег на траву.

Трава была мягкой, чуть прохладной и, что я заметил не сразу, почти не приминалась под весом. Я лежал на ней, и стебли под спиной пружинили ровно, не сгибаясь. Странное ощущение: тело утопало в зелени, но трава оставалась почти вертикальной.

Ася постояла еще секунд десять, потом вздохнула и села рядом.

Небо надо мной было бледно-голубым и пустым. Ни облаков, ни птиц, ни солнца. Свет шел равномерно со всех сторон, мягкий и теплый, и лежать в нем было так хорошо, что я на минуту забыл, где нахожусь.

— А вот здесь, — раздался голос Семы из дальнего угла, — можно огородик разбить. Метра два на три хватит для начала.

Наталья засмеялась. Игорь тоже. Алексей, не открывая глаз, сказал:

— Мне огурцов посадите.

Сема кивнул, потом, помолчав, ушел в лавку. Вернулся через пять минут с чайником, шестью чашками и мешочком сладостей, которые держал про запас на кухне.

Разлил чай, раздал. Мы пили, сидя и полулежа на траве, в поле без солнца, за дверью, которую открыл ключ из трех артефактов.

Наталья пила чай мелкими глотками, глядя в небо. Игорь сидел, скрестив ноги, и вертел в руках пустую чашку. Алексей лежал с закрытыми глазами и, кажется, задремал. На его лице было выражение полного умиротворения.

— Травка и правда хорошая, — сказала Наталья.

Я допил чай. Лавка молчала, но я чувствовал ее присутствие, мягкое и удивленное: она, похоже, осознавала сад внутри себя и явно наслаждалась ощущением.





***

Мы проводили троицу через час.

На пороге лавки Игорь пожал мне руку. Наталья кивнула и улыбнулась. Алексей помедлил, посмотрел на Сему, потом на меня, и протянул руку. Я пожал. Рукопожатие было крепким.

— Спасибо, — сказал он. Слово далось ему с заметным усилием, но он его произнес, и этого было достаточно.

Они ушли по набережной втроем. Я смотрел, как они дошли до горбатого моста, как Игорь что-то сказал и Наталья засмеялась, как Алексей, не оборачиваясь, поднял руку и махнул. Потом они скрылись за поворотом.

Колокольчик звякнул. Я запер дверь.

— Ну, — сказала Ася, — по крайней мере, мы с этим покончили.

— У них все будет хорошо, — сказал я.

— Ты так уверен?

— Конечно, — улыбнулся я.

— Оптимист, — констатировала Ася.

Она уже не назвала меня странным. Прогресс.

— Согласен с Петром, — сказал Сема из-за прилавка.

Ася фыркнула, но спорить не стала.





[Милый.]





— Да?





[Я просто в восторге! Сад. Он внутри меня. Я ощущаю каждую травинку, каждый лист на изгороди. Это… это совсем другое. Не стены и не полы. Живое. Теплое. Растет.]





Голос Лады звучал удивленно, почти по-детски.





[За изгородью просто продолжение неба, ни границы, ни стены, ничего. Но внутри, на поле, я вижу все. Каждый стебель. Каждый корешок. Раньше во мне была оранжерея, но даже это не то. Это совершенно невероятно!]





— Я рад, что тебе нравится.





[Не передать как! Но я должна сказать. Ключ оказался гораздо мощнее, чем я ожидала. Комната-заглушка забрала минимум энергии, основная часть осталась. Мне хватит еще на одну комнату.]





Я посмотрел на потолок, потом на Асю, потом снова на потолок.

— Библиотеку, — сказал я.





[Библиотеку. Хорошо. Но это будет серьезная работа, милый. Мне придется заснуть примерно на сорок часов. Библиотека большая, нужно вернуть книги и полки, воссоздать мебель, к тому же придется перестроить сам этаж. И он будет закрыт все это время.]





— Сорок часов, — повторил я. — Почти двое суток.





[Да. Я предупреждаю заранее, чтобы вы подготовились.]





— Тогда готовимся.

Следующий час мы потратили на обустройство. Сема перетащил с кухни запас продуктов в торговый зал: крупу, масло, хлеб, остатки мяса. Притащил плитку из подсобки и поставил у стены.

Ася спустила подушки, одеяла и разложила два спальника на полу за прилавком. Раскладушку поставили между стеллажом и витриной.

Я собрал с верхнего этажа то, что могло понадобиться: бритву, смену одежды, тетрадь с расшифровкой, пару книг, которые начал читать. Лиза наблюдала за суетой из рамы с любопытством.

— Мы готовы, — сообщил я.





[Начинаю. Спокойной ночи, милый.]





— Спокойной ночи, Лад.

Я почувствовал знакомый мягкий щелчок внутри, будто кто-то осторожно закрыл дверь. Лавка уснула. Теплое гудение стен стихло, и лавка стала просто зданием: деревянным, крепким, но молчаливым.





***

Вечер. Магические фонари за окном разгорались один за другим вдоль набережной. Сема приготовил ужин на плитке. Мы ели, сидя на спальниках и раскладушке, и лавка вокруг нас была тихой, без привычного живого присутствия.

Ася сидела, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Сема лежал на спальнике, закинув руки за голову. Я привалился спиной к прилавку и допивал чай.

— Семья Белозеровых, — сказал Сема, глядя в потолок. — Отец пьет. Мать изменила. Дети не разговаривают друг с другом. Дед пытается все починить с того света. Странная семья.

— Ну по сравнению с твоей — конечно, — усмехнулась Ася.

Сема повернул голову. Помолчал. Потом ответил:

— У меня правда обычная семья. Отец, мать, трактир. Отец молчаливый, работает с пяти утра до десяти вечера, за стойкой и на кухне. Мать ведет зал и бухгалтерию. Ругаются раз в месяц, мирятся в тот же день. По воскресеньям отец варит щи, мать садится читать, и до вечера в трактире тихо.

Он задумался и снова продолжил:

— Они хотели, чтобы я продолжил их дело. Когда я уехал за Асей, отец ничего не сказал, но мать плакала. После этих троих я даже не знаю…

Ася отвернулась к окну.

— А у вас, Петр Алексеевич? — спросил Сема, глядя на меня.

Я подумал. Правду, настоящую правду, я рассказать не мог. Но никто не говорил, что я не могу не договорить часть правды.

— Мои родители умерли, — сказал я. — Отец работал руками, мать вела домашнее хозяйство. Хорошие люди, оба. Я рано начал жить один и не так часто навещал, как стоило бы, о чем жалею. Но в целом мы были дружны.

Больше я не добавил. Сема кивнул, не расспрашивая.

— Ася? — спросил он.

— Что Ася?

— Расскажи.

Она молчала. Я видел, как ее пальцы сжали ткань на коленях.

— Я сирота, — сказала она. — Родителей не знаю. Не знаю даже, живы ли. Меня растил ковен, колдовской.

Она замолчала. Потом продолжила, быстрее и сбивчивее:

— Ковен был… нехороший. Не злой, не черный, просто жёсткий. А когда мне исполнилось шестнадцать, я ушла. Ночью, через окно, с одной сумкой и тридцатью рублями, в поисках Лавки.

Она замолчала. Я чувствовал, что за этими словами стояло намного больше, но граница была обозначена, и я не собирался ее пересекать.

— Понятно, — сказал я.

Ася посмотрела на меня. Быстро, проверяя, не будет ли вопросов. Вопросов не было.

— Ладно, — сказала она и легла, натянув одеяло до подбородка. — Спокойной ночи.

— Спокойной, — сказал Сема.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Фонари за окном мерцали. Лавка молчала, и в этой тишине, без привычного теплого гудения, было непривычно пусто.





***

Лавка проснулась через день около полудня.

Я сидел за прилавком, разбирая записную книжку Виктора, когда знакомое ощущение вернулось: мягкое прикосновение к затылку, теплое и ровное. Стены загудели, едва слышно.





[Доброе утро, милый.]





— Добрый день, — поправил я, улыбнувшись. — Как ты?





[Хорошо. Поднимайтесь. Хочу скорее вам все показать.]





Мы поднялись втроем. Коридор второго этажа изменился: теперь он загибался, образуя букву Г. Короткая часть начиналась от лестницы: справа подсобка, слева кухня, дальше поворот направо. Длинная часть уходила вглубь: три двери спален, новая запертая дверь, дверь сада, а в самом конце коридора стояла двустворчатая дверь темного дерева с бронзовыми ручками.

Я дошел до нее и открыл.

Библиотека была немного меньше торгового зала, что по сравнению с кухней и спальнями было очень внушительно. Стеллажи шли вдоль трех стен от пола до потолка, плюс несколько шкафов стояло посреди комнаты.

Книги заполняли полки примерно на две трети: кожаные переплеты, корешки с золотыми буквами, стопки потоньше и потолще. Пахло бумагой, кожей и чем-то сухим, древесным. В углу стоял небольшой столик с двумя креслами, обитыми темной тканью. На столике лампа, уже горящая.

Я подошел к ближайшей полке и провел пальцем по корешкам. «Основы маны: теория потоков», «Практическая артефакторика, том второй», «Структурный анализ защитных контуров», «Каталог стандартных заклятий Третьей гильдии», «Травник Полевого», «Минералогия маны».

Дальше шли тома потоньше, без названий на корешках, видимо, рукописные.

— Лада, — сказал я. — Спасибо тебе.





[Моя библиотека на самом деле куда больше, но этот размер пока максимум. По мере роста я смогу вернуть остальное.]





— На первое время этого более чем достаточно.

Ася уже стояла у противоположной стены и водила пальцем по полке, читая названия. Сема заглянул, кивнул и ушел обратно на кухню: книги были не по его части.

Я сел в кресло и снял с полки первый том, до которого смог дотянуться: «Теория преобразования маны: от потока к форме». Открыл, пролистал. Текст был плотным, с формулами и диаграммами, написанный мелким аккуратным почерком, который я не узнал. Первая страница: «Апостофин С. М., лекции, прочитанные в Имперской Академии, 1312–1315 гг.».

— Лада.





[Да?]





— Здесь лекции Апостофина.





[Конечно. Это же его библиотека. Он собирал ее всю жизнь. Я не могу точно контролировать, какие книги попадут в библиотеку, но я постаралась, чтобы как можно больше из них относились к интересующей тебя теме.]





Я закрыл книгу, положил на стол и посмотрел на полки. Около шестисот томов… Немалая часть из них, вероятно, принадлежала человеку, который создал эту лавку и дал ей жизнь. Рукописные лекции, учебники, справочники, рабочие заметки. Целая жизнь, спрессованная в бумагу и кожу.

Следующие два месяца моей жизни будут расписаны. Я не помнил, когда в последний раз чувствовал такое нетерпение перед стопкой книг. В прошлой жизни техническая литература была частью работы: справочники по механизмам, каталоги деталей, инструкции.

Здесь было другое. Здесь была целая наука, выстроенная людьми, которые умели делать невозможное, и я только начинал понимать, насколько она глубока.





***

Дни потекли.

Утром Сема готовил завтрак, потом мыл зал и уходил в сад. Огород в дальнем углу, начавшийся с двух грядок, через неделю превратился в полноценный участок: огурцы, помидоры, кабачки, лук, морковь. Сад делал с растениями что-то невероятное: первые ростки показались на второй день, а к концу первой недели помидоры уже наливались красным. Сема ходил с выражением удальца, который нашел золотую жилу, а главное — ему наконец-то было чем заняться.

Ася, увидев скорость роста овощей, задумалась. Для колдовства ей нужны были травы, которые в городе стоили дорого, а росли медленно. На третий день после открытия библиотеки она пришла ко мне с листком бумаги и списком из двенадцати названий.

— Семена колдовских трав, — сказала она. — Цветущий аконит, лунный шалфей, серебряная полынь. Если сад ускоряет рост, через пару недель у меня будет запас, на который обычно уходит полгода.

— Сколько стоят семена? — уточнил я.

— Четыреста рублей за набор. Я понимаю, что дорого…

— Покупай, — просто ответил я.

Сема по асиной просьбе посадил травы в другом углу сада, подальше от огорода. К концу второй недели Ася уже срезала первые пучки серебряной полыни и раскладывала их сушиться на подоконнике библиотеки.

Лавка работала штатно, и полки закономерно пустели. Два аукциона дали нам примерно триста наименований, из которых больше половины уже продались. Оставшиеся артефакты стояли на полках с заметными промежутками. Я начал покупать новые артефакты осторожнее, откладывая деньги на следующий крупный закуп, и все чаще думал о том, что нужен постоянный поставщик, а не разовые аукционы.

Вечерами и в перерывах между клиентами я сидел в библиотеке.

Записная книжка Виктора поддавалась медленно. Первую половину я расшифровал за десять дней: это были деловые записи, сделки, имена, суммы. Компромат на мелких чиновников и купцов, ничего такого, что могло бы серьезно пошатнуть позиции Виктора, но полезное для понимания его сети.

Вторая половина была зашифрована сложнее: другой ключ, другая система. Видимо, более серьезные записи Виктор прятал тщательнее.

Книги Апостофина я читал при любой удобной возможности. Лекции по теории маны были плотными, сложными и написанными для людей, которые знали основы на уровне, до которого мне было далеко. Но рядом на полке стояли базовые учебники, и я начал с них, выстраивая фундамент: что такое поток маны, как он структурируется, чем отличается колдовство от магии на уровне механики.

Понимание приходило медленно, но приходило. Шестьдесят лет работы с часовыми механизмами научили меня, что любая сложная система состоит из простых элементов, и если разбирать ее аккуратно, шестеренка за шестеренкой, рано или поздно станет ясно, как все устроено.

Магия не была исключением: за красивыми формулами и терминами скрывалась логика, строгая и последовательная, и мой старый мозг часовщика находил в ней больше знакомого, чем чужого.





***

В один из вечеров, к концу второй недели, я сидел в библиотеке с книгой по структурному анализу защитных контуров. За окном темнело. Было тихо: Ася ушла к себе, Сема, судя по звукам, что-то мыл на кухне.

Тут вода выключилась и в сторону библиотеки затопали тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату вошел Сема. Лицо раскрасневшееся, руки в земле до локтей, рубашка мокрая. В руках он нес небольшой деревянный сундучок, потемневший от влаги и грязи, с которого капала вода на пол.

Сема поставил сундучок на столик передо мной.

— Я копал землю в саду под новые грядки, — сказал он, переводя дыхание. — И вот что нашел. Посмотрите!





Глава 5


Сундучок оказался без замка. Простая латунная защёлка, позеленевшая от влаги, поддалась с третьей попытки.

На бархатной подложке, выцветшей до грязно-лилового, лежал мотылёк.

Механический. Размером с мою ладонь. Четыре прозрачных крыла с тонкими металлическими рёбрами жёсткости, расходившимися веером от основания к краям. Тельце, вытянутое и гранёное, было собрано из десятков крохотных пластин, пригнанных друг к другу так плотно, что швы едва угадывались. В брюшке, утопленная в гнездо из серебряной оплётки, сидела крупная жемчужина с матовым розоватым отливом. Накопитель маны.

Мотылька я взял осторожно, двумя пальцами, и поднёс к лампе.

Долгие годы я работал с часовыми механизмами, где точность измерялась сотыми долями миллиметра, а пружины бывали тоньше человеческого волоса. Отличать хорошую работу от мастерства за это время научился безошибочно.

Мотылёк был именно мастерством. Крылья крепились на микроскопических шарнирах, каждый из которых был меньше булавочной головки. Пластины тельца прилегали с зазором в десятую долю миллиметра, не больше: свет лампы едва проходил сквозь стыки. Даже в нерабочем состоянии конструкция выглядела завершённой, без лишних деталей и без компромиссных решений. Создатель этого мотылька заслуживал поклона. Мысленного, но искреннего.

На брюшке при ближайшем рассмотрении обнаружилась надпись и я в который раз поблагодарил молодое тело за то, что мне перестали быть нужны очки.

«Прохоров и партнеры».

Сема стоял рядом, вытирая руки о штаны. Земля из сада застряла у него под ногтями и в складках кожи на запястьях.

— Красивый, — сказал он.

— Очень, — согласился я. — Где именно нашёл?

— В дальнем углу, у самой изгороди. Лопата стукнула обо что-то. Думал, камень.





[Какая тонкая работа с маной. Контуры вплетены прямо в конструкцию, в рёбра крыльев и каркас тельца. Я давно не видела такого уровня. Но энергетическая структура сломана. Накопитель цел, жемчужина в порядке, однако внутренние маналинии нарушены серьёзно.]





Монокль лёг уже привычно, прижатый к глазнице.

Мотылёк на ладони преобразился. Сквозь металл и стекло крыльев проступила сеть маны: тонкие нити, переплетённые в сложный узор. Вернее, они должны были быть узором.

Вместо этого перед глазами был хаос. Контуры, которые по логике складывались в единую систему, шли вразнобой. Два были оборваны, и концы висели в пустоте, как перерезанные нити. Ещё несколько спутались и замкнулись друг на друга, образовав бесполезные петли. Жемчужина едва мерцала, отдавая энергию в сеть, которая не могла её принять. Профессионально обидное зрелище: тонкая работа, разрушенная изнутри.

Монокль вернулся в нагрудный карман.

Первым вопросом, пришедшим в голову, было: «Откуда мотылёк в саду?» Потом: «был ли он связан с дедом Белозёровых?».

Подумав, я решил, что вряд ли. Старик готовил наследство тщательно: арбитражный ларец, условия для каждого внука, ключ из трёх артефактов. Всё было выстроено с расчётом и педантичностью.

Зарывать сундучок со сломанным мотыльком в саду-тайнике, который и так открыли бы с минимальной вероятностью, было бы нелепо даже для человека с причудами. Скорее всего мотылёк лежал в этой земле задолго до того, как Белозёров-старший вообще узнал об этом месте.

Плюс эта подпись. В том, что мотылек не принадлежал Белозерову, у меня не было никаких сомнений. А раз это было так, то я мог со спокойной совестью использовать его как учебную тренировочную модель.

Сложная поломка, тонкая конструкция, необходимость работать одновременно с механикой и маной. За последние две недели я прочитал достаточно, чтобы начать понимать теорию, и теперь появился шанс перейти к практике.

Оставалась одна проблема. Книги были, знания накапливались, но для настоящего ремонта нужны были инструменты. Лавка многое умела делать через меня, плюс я за уже почти три месяца владения лавкой успел купить несколько инструментов вроде пинцета или отверток, однако этого было мало.

Артефакторика требовала ручной работы: точечной и аккуратной, с правильными материалами. К тому же я хотел научиться сам, а не оставаться навсегда проводником чужих умений. Руки помнили шестьдесят лет тонкой механики, пальцы просили привычного дела, и работать чужой волей, когда можно освоить собственную, было бы глупо.

В еще не открытой мастерской Лавки, по ее словам, стояло стационарное оборудование: насытитель маны для проверки накопителей, левитасфера для сборки тонких механизмов в невесомости и так далее. Но до мастерской было еще далеко, и ручного инструмента там не предполагалось.

До сих пор покупку набора таких инструментов я откладывал. Хороший комплект стоил серьёзных денег, а я копил на пополнение полок, которые пустели с каждой неделей. Но мотылёк на ладони с его потухшей жемчужиной и спутанными контурами менял расстановку. Похоже, судьба решила, что ждать хватит.

Мотылёк лёг обратно в сундучок. Крышка закрылась.

— Сема, спасибо. Отнеси его в кабинет, пожалуйста.

— Понял, — он забрал сундучок. На пороге обернулся: — Ценная вещь?

— Пока не знаю. Но очень любопытная.

Он кивнул и ушёл.





***

Внизу, в торговом зале, Ася сидела за прилавком с тетрадью. Лиза в раме наблюдала за пустым залом с задумчивым видом.

— Мне нужно в город, — сказал я. — Скоро вернусь.

— Куда? — спросила Ася, не отрываясь от записей.

— В магазин инструментов. Хочу посмотреть наборы для артефакторики.

На улице было тепло. Каштаны вдоль набережной зацвели, и белые свечи соцветий покачивались на ветру. Пахло зеленью и нагретым камнем. Воздух стоял густой и тёплый по-летнему, и вода в канале поблёскивала на солнце. Хороший день, чтобы потратить деньги.

Правда, пока что я ничего с собой не взял. Любой набор, какой бы я ни присмотрел, будет стоить очень немало, и я собирался просто прицениться, а потом уже вернуться с нужной суммой на конкретный комплект инструментов.

Через мост, на Ткацкую, дальше к центру. Торговцы расставляли лотки, кто-то тащил корзину с рыбой, двое мальчишек гнали обруч по мостовой. Из переулка выехала магическая повозка, негромко гудя и покачиваясь на брусчатке. Город жил обычной жизнью, и мне в ней было хорошо.

Вольский упоминал магазин Пироговых во время нашей последней встречи, когда речь зашла о профессиональном оборудовании. «Если понадобятся инструменты, лучше Пироговых в Грозове нет. Дорого, но качество стоит каждого рубля». Магазин располагался где-то в центре, за Парадной. Нашёл я его минут за двадцать, свернув в тихий переулок между двумя жилыми домами.

Фасад «Мастерской братьев Пироговых» не бросался в глаза. Тёмное дерево, матовое стекло. Латунная вывеска с негромкой гравировкой.

Внутри было тихо и даже уютно. Низкие потолки, тёплый свет. Деревянные витрины тянулись вдоль стен, и только двое покупателей у дальней полки негромко переговаривались.

Ближайшая витрина встретила набором гравировальных резцов в бархатном ложементе. Шесть штук: от широкого до игольчатого, каждый с кварцевой вставкой в рукоятке. Сталь отливала холодным голубоватым блеском, который бывает только у хирургических сплавов. Ценник: тридцать четыре тысячи. За шесть резцов.

Ко мне тут же подошёл консультант: молодой человек в чистой рубашке, с вежливой улыбкой и цепким взглядом.

— Добрый день. Могу помочь с выбором? — спросил он.

— Спасибо, пока осматриваюсь.

— Конечно. Если возникнут вопросы, я рядом.

Он отступил ровно на два шага. Достаточно далеко, чтобы не нависать, и достаточно близко, чтобы я чувствовал его присутствие. Золотая середина навязчивости.





[Резцы хорошие, но тебе они сейчас ни к чему. Ищи универсальный набор.]





Я двинулся вдоль витрин.

Пироговы торговали всем, что могло понадобиться практикующему мастеру артефактов. От латунных пинцетов за три сотни до стационарных анализаторов размером с письменный стол, ценники на которые я разглядывал с уважительной дистанции.

Некоторые даже единичные инструменты стоили по нескольку десятков тысяч. Наборы занимали отдельный ряд: деревянные ящики с откидными крышками, в которых инструменты лежали по пронумерованным гнёздам. Были и стеллажные комплекты, целые шкафы на несколько сотен наименований, похожие на арсеналы небольшого института.

Выглядело это внушительно, но я знал, чего хочу. Мастерской у меня не было, работать предстояло в кабинете на втором этаже, а значит, нужен был набор универсальных инструментов максимального качества. Соберу компактный ящик с тем, что действительно пригодится.

Другое дело, что ходить по магазину и разглядывать было приятно само по себе. Я знал, что хороший инструмент нужно взять в руку, чтобы понять, твой он или нет. Пироговы позволяли трогать, и я брал с полки, проверял вес и баланс, оценивал шлифовку. Клал обратно. Переходил дальше.

Не торопился, и торопиться не хотел. Катя говорила, что меня можно потерять в любой мастерской или лавке с инструментами на полдня, и была права.

Среди привычных приборов попадались вещи, которые я знал только по книгам. Манощупы занимали отдельную секцию: тонкие стержни длиной в палец, каждый с кварцевым наконечником, сужавшимся к точке тоньше швейной иглы. Прибор для точечного прощупывания потоков маны внутри артефакта без разборки корпуса.

Один из них я взял, повертел в руках. Кварц был отшлифован до безупречной гладкости, рукоятка ложилась в пальцы так, будто я держал её не впервые. Для мотылька с его спутанными контурами манощуп был бы первым инструментом, с которого стоило начать, если бы у меня не было Лавки и монокля.

— Прекрасный выбор, — сразу возник рядом консультант. — Манощупы серии «Полярная». Кварц бразильский, ручная шлифовка, сертификат подлинности…

— Спасибо, я знаю, что это.

— Разумеется. Если что-то понадобится…

— Позову, конечно.

Он отступил. Ненадолго, я был уверен.

В следующей витрине лежали десятки тонких игл с круглыми набалдашниками, чтобы было удобно держать в руке, от крошечных до похожих на спицы для вязания, разложенные на чёрном бархате. На каждой при свете лампы просматривалась гравировка, мелкая, почти невидимая глазу.





[Расшивочные иглы. Гравировка на них не для красоты: это микроконтур, который при контакте с маной аккуратно разъединяет спаянные маналинии.]





Кивнул, не отвечая вслух. В магазине было несколько человек, и разговаривать с карманными часами при посторонних было бы чудачеством, которого я предпочитал избегать.

Дальше шли стабилизирующие зажимы: парные, внешне похожие на хирургические. При разборке или пайке артефакта они фиксировали манапоток, не давая ему рассеяться. «Практическая артефакторика» Апостофина посвятила зажимам отдельную главу, и в теории я представлял, как они работают, но держал в руках впервые. Вес оказался больше, чем ожидал, а кварц на свету отливала бледно-голубым.

— Отличная линейка, — консультант снова оказался рядом. У него определённо было чутьё на клиентов, задерживавшихся у витрины дольше десяти секунд. — Зажимы «Корона», ручная сборка, калиброванное натяжение нити…

— Позову, — повторил я.

Он кивнул, ничуть не обидевшись, и отошёл. Профессионал: чувствовал границу, но не мог не подойти. Мне это даже нравилось в своём роде. Хороший продавец и раздражает, и вызывает уважение одновременно.

Снова витрина с тем, чего я не понимал. Стержни с медным жалом, по форме напоминавшие миниатюрные паяльники. Три калибра жал лежали рядом: от тонкого, с иголку, до широкого.

— Что это? — прошептал я.





[Это отжигатели. Они запаивают утечки в маналиниях. Кстати, у мотылька минимум две утечки, но скорее всего куда больше.]





Дальше окончательно началась территория, в которой мои две недели чтения помогали мало. Диагностическое оборудование, расходные материалы и приборы, назначение которых оставалось мне совершенно неясным. Лавка комментировала коротко, голосом эксперта, который ведёт ученика по выставке.

У одной из витрин я задержался, разглядывая массивный прибор на медной подставке с системой подвижных кварцевых линз.





[Лефтоскоп. Определяет остаточный магический след на предмете. Пока не он нам нужен.]





Двинулся дальше. Прибор в стеклянном колпаке, весь из тонких медных трубок и шестерёнок, похожий на механический цветок. При ближайшем рассмотрении стало видно, что лепестки трубок чуть подрагивают, хотя к прибору никто не прикасался.





[Калибратор потоков. Для настройки стационарного оборудования. У меня в мастерской есть свой, когда до неё дойдёт дело.]





Рядом, в отдельном застеклённом шкафу, стоял набор из двенадцати флаконов с жидкостями разных оттенков, от бледно-жёлтого до густо-синего. Ценник: 52 000. Под каждым флаконом была латунная табличка с названием, которое мне ничего не говорило.





[Эталонные растворы маны. Для калибровки чувствительности приборов. Тебе это ещё долго не понадобится.]





Было в этом что-то утешительное. Магия, при всей своей непостижимости, выстраивалась в систему. Были эталоны, калибровки, стандарты качества. Как в часовом деле, только вместо анкерных спусков и балансовых колёс здесь были потоки маны и кварцевые контуры. Другой язык, но та же логика.

Закончив свою мини-экскурсию, я, наконец, перешел к части магазина, где выставлялись наборы инструментов, и еще минут через пятнадцать нашел, что искал.

Набор из сорока восьми предметов лежал в плоском деревянном ящике с двумя откидными ярусами. Отвертки со сменными битами, пасатижи, молоточки, лезвия, пинцеты, расширители, монокуляры с разным увеличением в отдельным коробочках, штангенциркуль с поправкой на ману… это не считая специфичных для работы конкретно с артефактами штук. Хирургическая сталь и кварц по всей линейке.





[Кварц для короткой манапроводимости подходит лучше всего. Набор хороший. Бери.]





Ценник, однако, кусался. Семьдесят девять тысяч.

Сумма серьёзная. Но дешёвый инструмент обходится дороже хорошего, потому что портит работу, которую потом приходится переделывать. Этому правилу я следовал всю жизнь и менять привычку не собирался.

Оба яруса я осмотрел внимательно. Проверил каждое гнездо, подержал в руках пару манощупов. Баланс был точен, рукоятки удобны. Сталь не бликовала: матовое покрытие, антибликовое, для тонкой работы это было важно.

— Замечательный выбор! — консультант появился в третий раз. — Хирургическая сталь шведской ковки, кварц…

— Я знаю, — сказал я. — Вернусь позже.

Лёгкая тень пробежала по его лицу, но улыбка удержалась.

— Конечно. Мы работаем до семи.

Ящик я аккуратно закрыл и направился к выходу.

Но дойти до двери не успел.

Из подсобки за прилавком раздался грохот, потом звук опрокинутого стула. Дверь распахнулась, и в торговый зал ввалился человек.

Среднего роста, русоволосый, в расстёгнутой рубашке навыпуск. Лицо багровое, глаза плывут, ноги заплетаются. Пока он перелезал через прилавок, задев локтем стойку с расходниками, стало ясно, что это не вчерашний хмель, а сегодняшний, активно продолжающийся.

Консультант у стены замер. Чуть отступил к двери, руки сложил за спиной. Мужчина перевалился через прилавок, выпрямился, покачнувшись, и двинулся ко мне.

— Ты, — сказал он, ткнув пальцем. — Час уже ходишь. Трогаешь, разглядываешь. Достали вы ходить и ничего не покупать! Что это, по-вашему, музей?!

Перегар от него шёл тяжёлый. Глаза мутные, налитые, но злости в них было меньше, чем обиды. Он не лез в драку. Жаловался. На клиентов, на жизнь в целом.

Чувствовал я себя скорее неловко, чем напугано. Пьяный человек с претензиями к миру не был для меня новостью.

— Понимаю, — сказал я ровно. — Я собирался купить набор. Вернусь с деньгами сегодня.

— Все так говорят! — он взмахнул рукой и покачнулся. — «Вернусь!» А потом не возвращаются. А я сижу и делаю… делаю… для кого?!

Голос у него сорвался на последнем слове, и на секунду за пьяным раздражением проступило что-то больное.

Из подсобки выбежал второй мужчина. Похожий на первого: те же черты, тот же разворот плеч, но постарше, повыше и трезвый.

— Олег! — он откинул часть прилавка, чтобы пройти, подскочил, схватил брата за плечо. — Хватит.

— Да отпусти ты, Ром! — попытался отмахнуться первый.

— Пошли. Не здесь.

Олег дёрнулся, но брат держал крепко. Перехватил второй рукой за пояс, развернул и повёл к подсобке. Олег упирался, но без убеждённости, и через минуту дверь за ними закрылась. Щёлкнул замок. Из-за двери донеслось приглушённое бормотание, потом стихло.

Роман вернулся в зал. Одёрнул рубашку. Выпрямился.

— Прошу прощения, — сказал он. Голос был ровный, но он заметно нервничал и это было видно. — У брата сейчас… творческий кризис. Вы не должны были этого видеть, мне жаль.

— Ничего страшного, — ответил я.

— Олег создаёт все приборы, которые вы видите в магазине. Он мастер. Но в последнее время… — Роман замолчал, подбирая формулировку. — Не знаю, что с ним происходит.

Ему было важно, чтобы я понял: магазин не притон, а брат не дебошир. Мне объяснять не требовалось. У меня тоже была лавка.

— Меня зовут Пётр Воронов, — сказал я. — У меня лавка артефактов на Тихом канале. Я прекрасно понимаю, как бесят клиенты, которые час разглядывают товар и уходят без покупки.

— Вы тоже торгуете? — Роман чуть поднял брови.

— Тоже. Так что по существу ваш брат прав, хоть и выбрал способ донести мысль, который не каждому понравится.

Плечи его чуть опустились.

— Что вы присмотрели?

— Набор «Мастер», сорок восемь предметов. Кварц и хирургическая сталь. Пришёл без денег, хотел выбрать. Я правда вернусь сегодня. Придержите?

— Конечно, — сказал Роман. — И я сделаю скидку. После того, что произошло.

— Не стоит.

— Стоит, — сказал он, и по тону было понятно, что спорить бессмысленно. — Пожалуйста.

Спорить я не стал. Пожал ему руку и вышел.

На улице было тепло. Пахло каштанами и нагретым камнем. Я сделал десяток шагов от входа, завернул в тихий проулок между домами, где не было прохожих.

— Лада, — сказал я. — Ты заметила?





[Да, в его дыхании. Отчётливые следы грязной маны.]





— Я тоже заметил.

Пока Олег стоял передо мной, размахивал руками и жаловался на мир, за перегаром я чувствовал ещё кое-что. Не сразу разобрал, приглушённое, на самой границе восприятия, перебитое запахом спиртного и пота. Мана.

Только не нейтрально-человеческая и не рабочая, какая бывает рядом с артефактами или инструментами. Другая. Тёмная. С привкусом чего-то прогорклого, испорченного, от чего хотелось поморщиться. Ощущение было неприятным, вязким, и я запомнил его точно.

— Грязная, злая, — задумчиво протянул я. — Такой я ещё не видел.

Часы молчали секунду. Потом Лавка заговорила, и голос был другим, без обычной деловитости:





[Его с большой вероятностью прокляли. Но это не моя сфера знаний, к сожалению.]





— Значит идем к Асе.





Глава 6


Обратно я шёл быстрым шагом. Набор инструментов, ради которого выходил из дома, отодвинулся на второй план: в голове стоял привкус тёмной маны и серьёзный голос Лавки.

Ася подняла голову от тетради, когда я вошёл. Посмотрела на моё лицо. Отложила карандаш.

— Что-то случилось? — сразу поняла она.

Рассказал коротко о том, где был и что видел.

Ася слушала, не перебивая.

— Опиши ману, — попросила она после рассказа.

— Тёмная. С привкусом чего-то прогорклого, испорченного. Злая как будто.

— В дыхании?

— Отчётливее всего в дыхании. Но перегар был сильный, за ним трудно было разобрать тонкости.

Она встала, прошлась вдоль прилавка. Я видел, как работает её голова: глаза чуть сузились, пальцы постукивали по краю прилавка, губы шевелились беззвучно. Потом остановилась.

— На ум приходит три варианта, — начала она. — Первый: насланное проклятие. Колдун наложил на него проклятие беспробудного пьянства. Но работа так себе.

— Почему? — уточнил я.

— Потому что если бы это делала я, он бы не встал с кровати, не дошёл до торгового зала и не устроил скандал покупателю. Он бы лежал и пил. Точка.

Утешительная мысль.

— Второй?

— Проклятый предмет, — продолжила Ася. — Олег мог контактировать с чем-то проклятым, и его зацепило. Проблема в том, что проклятые предметы обычно не отпускают людей живыми. Значит, либо его зацепило по касательной, либо у него врождённый иммунитет к проклятиям. Редкость, но бывает.

— А третий?

— Остаточный эффект. Не сам предмет, а след от него. Олег побывал рядом с чем-то, на чём осталось проклятие, и надышался. — Ася поджала губы. — В любом случае надо проверять на месте. Разговорами тут не разберёшься.

Качество инструментов, которые я видел в магазине было безупречным. Репутацию Пироговы строили двадцать лет. У Романа пальцы сжимались от стыда за брата. И Олег, мастер, который сидит в подсобке и пьёт. Всё это не складывалось в картину обычного алкоголизма.

— Идём, — сказал я.

Ася уже шла к лестнице.

— Саквояж беру, — бросила она через плечо. — Подожди две минуты.

Сему я нашёл в саду. Он копал грядку, возможно, ту самую, где утром нашёл сундучок с мотыльком.

— Сема, бросай лопату. Идёшь с нами.

Он воткнул лопату в землю.

— Куда? — поинтересовался он.

— К одному мастеру в центре. Объясню по дороге.

— Понял.

Лопата встала у стены, Сема пошёл мыть руки. На вопрос «куда» ему хватало пары слов ответа, и это было ценнее, чем казалось.





[А меня?]





— Закрываем на день, Лад. Если кто-то придёт незваным, ты на месте, Лиза тоже. Если что-то серьёзное, свяжешься через часы.





[Хорошо. Будьте осторожны.]





Ася спустилась с саквояжем через минуту. Саквояж был тяжёлым: Ася несла его обеими руками, и содержимое тихо позвякивало при каждом шаге. Сема потянулся забрать, Ася мотнула головой. Он не стал настаивать.

Лиза проводила нас взглядом из рамы. Я закрыл дверь на ключ, и мы пошли к Пироговым.

Консультант узнал меня с порога.

— Добрый день! Вернулись за набором? — дежурно улыбнулся он.

— Не сегодня. Можете позвать Романа?

Улыбка на его лице чуть дрогнула, но он кивнул и ушёл. Через минуту вышел Роман. Одёрнул рубашку, провёл рукой по волосам. Посмотрел на меня, потом на Асю, потом на Сему, занявшего собой половину прохода.

— Пётр Воронов, верно? — спросил он.

— Верно. Роман, это Ася, специалист по проклятиям. Семён, мой помощник.

Роман чуть сощурился на слове «проклятия».

— Я заметил в дыхании вашего брата кое-что, что мне не понравилось, — сказал я. — Ася по описанию предположила, что это может быть серьёзнее, чем просто выпивка.

— Серьёзнее? — насторожился Роман.

— Магическая природа, — коротко ответила Ася. — Мне нужно осмотреть вашего брата.

Роман помолчал. Пальцы правой руки сжались, разжались.

— Я давно подозревал, что с Олегом что-то не так, — сказал он наконец. — Не просто пьянство. Он никогда так не пил. Двадцать лет работы, ни одного пропущенного дня, а тут…

Он не договорил. Кивнул.

— Идёмте, — позвал он.

Роман повёл нас через подсобку и короткий коридор во внутренние помещения. Квартира братьев располагалась за магазином: несколько комнат, кухня, общая гостиная. Посуда в раковине, пиджак на спинке стула, газета на столе. Обжитое пространство двух мужчин, живущих вместе и не особо заботящихся о порядке в быту.

На стене в коридоре висела фотография: двое молодых мужчин, один чуть выше другого, оба в рабочих фартуках, стоят за верстаком. Оба улыбаются. Фотографии было лет пять или шесть. Роман прошёл мимо, не глядя.

— Сюда, — Роман остановился у закрытой двери. — Он спит.

Комната была небольшой. Кровать у стены, рядом стол со стулом. Шкаф у двери, платяной, с приоткрытой створкой. На полу у кровати три пустые бутылки.

Олег лежал на спине, одетый, с закрытыми глазами. Храпел негромко, с присвистом. Воздух в комнате стоял тяжёлый и кислый.

Роман стоял в дверях.

— Я пытался запретить ему пить, — сказал он тихо. — Прятал бутылки. Но он начинал буянить, кричать, бить кулаками по стенам. Когда я запер его и не давал пить два дня, он начал биться головой об пол. — Роман провёл рукой по лицу. — Я испугался за него. Решил, что пока безопаснее не отбирать.

— Вы правильно сделали, — сказал я. — Роман, нам нужно его осмотреть. Для этого лучше, если в комнате будет тихо и спокойно. Подождите нас снаружи, хорошо?

Он кивнул и закрыл дверь за собой. Сема встал у окна, скрестив руки на груди. Ася поставила саквояж на стол, расстегнула и раскрыла. Запрошенные тишина и спокойствие ей не были особо нужны, но посторонних в комнате лучше было избегать, так как Ася колдовала без лицензии.

Первый ритуал.

Из саквояжа появилось медное блюдце с зеленоватой патиной по краям. Ася достала щепотку сушёной травы из холщового мешочка, положила на блюдце, подожгла. Я узнал запах: полынь. Трава сгорела быстро, за несколько секунд, оставив горстку серого пепла. Ася собрала его щепотью и склонилась над Олегом.

Дунула.

Пепел рассеялся в воздухе и осел на лицо спящего. Но не равномерно. Стоя рядом, я видел ясно: пепел собрался тёмными пятнами вокруг рта и носа, повторяя контур дыхания. На лбу и щеках его почти не было, будто кожа там была чистой. Вокруг губ и ноздрей он лёг плотной серой коркой, отчётливо обозначив границу.

— Пепельная проба, — сказала Ася. Голос её стал жёстче. — На чистом человеке пепел ложится ровно. Это действительно проклятье.

Она аккуратно смахнула пепел с лица Олега. Тот не проснулся, даже не дрогнул. Для человека, который час назад вываливался из подсобки и орал на покупателей, сон его был подозрительно глубок.

Второй ритуал.

Из саквояжа появился моток тонкой серебристой нити. Материал выглядел непривычно: не шёлк, не металл, а что-то среднее, мерцавшее на свету, тускло, едва заметно.

Ася отрезала кусок длиной в локоть, подошла к кровати и аккуратно положила нить на грудь спящего Олега, ровно по центру. Произнесла несколько слов, тихо, одними губами. Отступила на шаг.

Нить лежала неподвижно. Ася наклонилась, наблюдая. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать. Нить не шевельнулась, даже от дыхания Олега, поднимавшего грудную клетку, она оставалась на месте, прямая и неподвижная.

— Нить отклика, — сказала Ася, снимая нить с его груди и убирая обратно. — Если на человеке активное колдовское проклятие, наложенное колдуном, нить начинает двигаться. Тянется к источнику. Чем ближе колдун, тем сильнее. Здесь ничего. Не колдун.

Объясняла она не для Семы, а для меня. Сема в колдовстве не понимал и не претендовал. Мне же знание могло пригодиться: если учусь артефакторике, рано или поздно столкнусь с чужой магией.

Третий ритуал был самый длительный. Ася достала из саквояжа белый мелок и несколько пучков сушёных трав. Опустилась на колени и начала чертить на полу вокруг кровати символы.

Каждый знак она вела уверенным движением. Мне это напоминало работу гравёра: рука знает рисунок наизусть, и карандаш идёт по линиям, заученным до автоматизма. Расположила травы по углам комнаты, зажгла три свечи и расставила треугольником вокруг кровати.

Потом выпрямилась, подошла к кровати и приложила ладонь к виску Олега. Закрыла глаза.

Минута. Две. Сема стоял у окна и не двигался. Свечи горели ровно, без мерцания. Травы в углах пахли горько, с острым полынным оттенком.

Три минуты. Четыре. Я чувствовал движение маны, внутри нарисованных контуров и между расставленными свечами и пучками трав, но понять, что именно Ася делает, хотя бы примерно, не представлялось возможным.

Лицо её было сосредоточенным, и я впервые видел на нём выражение полной отрешённости: ни раздражения, ни нетерпения, только работа. Колдовство на её руках выглядело не мистикой, а ремеслом: точным, спокойным, выученным.

Ася убрала руку. Открыла глаза. Качнула головой.

— Иммунитета нет, — сделала вывод она.

Задула свечи, собрала травы и затёрла символы на полу. Работала быстро, и через минут пять комната выглядела так, будто ничего не происходило. Только слабый запах полыни ещё стоял в воздухе.

— Итог, — сказала она, закрывая саквояж. — Не колдун. Иммунитета нет. Значит, прямой контакт с проклятым предметом исключён: без иммунитета он бы уже скопытился. Вывод: Олег где-то побывал рядом с чем-то, на чём остался след проклятого предмета. Остаточный эффект.

Она говорила спокойно, по-деловому, и это спокойствие внушало доверие. Колдовство или нет, а профессионал есть профессионал.

— Снять можно? — спросил я.

— Можно. Но лучше будет разобраться напрямую с источником. Если снять проклятие, не убрав то, что его порождает, оно может срикошетить. Вернуться с новой силой или другим эффектом.

— Хорошо. Пойдем расспросим Романа, — кивнул я.

Брат Олега стоял в коридоре, привалившись плечом к стене. Выпрямился, когда мы вышли.

— Ну? — сразу спросил он.

— Его не проклинал колдун, — сказала Ася. — Но он побывал где-то, где на него подействовал остаточный эффект проклятого предмета. Не смертельно, но и не безобидно. Скажите, Олег в последнее время не бывал в необычных местах? Не контактировал с чем-то странным?

Роман нахмурился. Посмотрел в пол. Потом медленно поднял голову.

— Три недели назад, — сказал он. — Олег ездил в загородное поместье графа Вяземского.

— Зачем? — продолжила Ася.

— Младший сын графа, ему сейчас должно быть… двенадцать, кажется? У мальчика дар и он с десяти очень увлекается артефакторикой. Граф организовал ему мастерскую, всё оборудование закупал у нас. Олег каждые полгода ездил проверять и настраивать. Это обычная рабочая поездка, он ездил туда уже третий год, всегда возвращался довольный. Мальчик толковый, Олегу нравилось с ним работать.

— А в этот раз?

— В этот раз вернулся другим, — Роман сцепил пальцы. — Раздражённым. Злым. На вопросы не отвечал, закрылся в мастерской, проработал до ночи. Потом ушёл к себе и не выходил два дня. А через пару дней впервые за несколько лет приложился к бутылке. С тех пор не останавливается. Я спрашивал, что случилось у Вяземских. Олег сказал, что ничего.

Ася посмотрела на меня. Я кивнул.

— Роман, — сказал я. — Спасибо. Не пытайтесь лечить брата сами. Просто поддерживайте его в стабильном состоянии. Мы попробуем разобраться.

— Вы поедете к Вяземским?

— Поедем, — подтвердил я.

Он помолчал. Потом протянул руку.

— Спасибо, — сказал он. — И за то, что не отмахнулись.

Я пожал его руку.

— Мы вернёмся, — сказал я. — Или пришлём весточку. В любом случае Олега не оставим.

Роман кивнул.





***

В лавку мы заглянули всего на пять минут. Ася проверила свой саквояж, Сема переобулся в сапоги, загородная дорога заслуживала чего-нибудь прочнее городских туфель.





[Проклятые предметы непредсказуемы. Пётр, я серьёзно.]





— Я тоже серьёзно, Лада. Мы будем осторожны.





[Возвращайтесь до темноты.]





На набережной Сема поймал извозчика: крытая повозка на четырёх колёсах, бородатый возница в картузе. Назвал деревню Вяземских, возница кивнул, назвал цену. Сели, тронулись.

Повозка покачивалась на брусчатке. Город за окном медленно менялся: каменные дома уступали место деревянным, улицы становились шире, народу убывало.

По дороге я коротко пересказал Семе историю с Олегом Пироговым: магазин инструментов, пьяный мастер посреди рабочего дня, тёмная мана в дыхании.

— Поедем в поместье, — закончил я. — Посмотрим, что там.

— Понял, — сказал Сема. Помолчал. — А если предмет всё ещё там?

— Если ещё там, будем разбираться на месте. Будем слушаться Асю, она в этом спец.

— Понял, — повторил Сема.

Ася, сидевшая напротив, посмотрела на меня.

— Ты не против, что мы так сорвались? — спросил я.

— Ты за кого меня принимаешь? Проклятый предмет не должен творить гадости, пока мы сидим и раздумываем. К тому же это куда интереснее, чем стоять за прилавком, — ухмыльнулась она. Ей это приключение явно нравилось.

Сема чуть усмехнулся, но промолчал.

— Ну и репутация, о которой ты так печешься, — добавила Ася, чуть тише. — Помощь Пироговым и Вяземским не повредит.

Она была права. Но дело было не только в репутации. Проклятый предмет находится в поместье, где живут люди, где мальчик каждый день ходит в мастерскую.

Если эффект так подействовал на взрослого Олега за один визит, что может случиться с подростком, который находится рядом с источником постоянно? Мне не нужна была репутация, чтобы понять: с этим нельзя медлить.

Сема, судя по его лицу, думал примерно то же самое, но сформулировал проще. Проблема есть, значит, надо ехать.

Ася расстегнула саквояж, порылась внутри и достала два небольших предмета на тонких цепочках. Ловцы снов, я видел такие в прошлой жизни: плетёные колечки размером с медную монету, невероятно тонкой работы.





— Обереги от проклятий, — сказала она, протягивая один мне, второй Семе. — Не самые мощные. Продержатся несколько часов, но за это время мы либо разберёмся, либо уедем.

— Сама делала? — спросил Сема, разглядывая колечко на ладони.

— Нет, купила на рынке, — фыркнула Ася. — Конечно, сама!

— Красивая работа, — сказал Сема.

Ася не ответила, но щёки у неё чуть порозовели.

Ловец лёг мне на ладонь. От него шло лёгкое тепло, и я ощутил ману: знакомую, характерную. Ману Аси. Она явно подготовила обереги заранее, предполагая, что рано или поздно мы можем столкнуться с чем-то подобным. Предусмотрительность, которую я не мог не оценить.

Надел цепочку на шею, убрал ловец под рубашку. Сема сделал то же самое.

Город кончился. За окном потянулись поля и перелески, просёлочная дорога с колеями. Летнее солнце стояло высоко, тени от деревьев ложились поперёк дороги короткими чёрными полосами.

Повозку покачивало на ухабах, и если бы не повод, по которому мы ехали, поездка была бы даже приятной. Загородная дорога летом, открытые окна, запах полей.

Сема дремал, привалившись к стенке повозки. Ася сидела с закрытым саквояжем на коленях и смотрела в окно. Я достал часы, раскрыл крышку. Настолько вдалеке от Лавки связь слабела, так что она предпочитала молчать, но я чувствовал, что она наблюдает за всем через мои глаза.

Деревня Вяземских показалась где-то спустя минут сорок после того, как мы выехали из Грозова.

Небольшая, в несколько десятков домов. Заборы ровные, палисадники ухоженные. Крыши перекрыты недавно, свежая черепица блестела на солнце. Яблони за изгородями стояли подстриженные, дорожки посыпаны гравием. Всё говорило о хозяине, который следил за порядком и имел для этого средства. Вот только видимый быт деревни резко контрастировал с ее образом.

Первого пьяного мы увидели у околицы. Мужчина лежал в траве у обочины, руки раскинуты, лицо к небу. Рот открыт, рядом пустая бутылка. Повозка проехала мимо, и он даже не повернул головы.

Второй сидел у забора, привалившись спиной к столбу. Голова набок, глаза закрыты, руки безвольно лежали на коленях.

Женщина на лавке у колодца. Не сидела, а сползла, полулёжа, свесив руку до земли. Платье мятое, волосы распущены. Рядом стоял ребёнок лет пяти и тянул её за рукав. Она не шевелилась.

Сема подался к окну.

Повозка катилась дальше. Забор одного из домов был поломан, судя по всему, топором, причем явно недавно: свежая белая древесина светилась на изломе. Столб перекосился, и половина забора легла внутрь двора, прямо на грядки.

Крыша колодца через два двора сорвана и лежала на земле, покосившись. Из третьего двора доносились крики, глухие удары и звон стекла. Пьяная драка среди белого дня, не думавшая скрываться.

Мимо повозки, шатаясь, прошёл мужчина в рабочей одежде, с бутылкой в руке. Посмотрел на нас мутными глазами и пошёл дальше, не сказав ни слова.

Разруха выглядела свежей, наложенной поверх порядка, и от контраста было тревожнее, чем от самого хаоса. Ухоженный дом с выбитым окном напрягает больше, чем давно запущенная развалина.

— Если один человек привёз остаточный эффект и так спился за три недели, — сказал я, — а источник здесь, в поместье, рядом с деревней, то на тех, кто живёт здесь постоянно, он мог подействовать куда сильнее.

— Может быть, — сказала Ася. — А может быть, тут просто пили всегда, и мы нагнетаем.

Но голос у неё был таким, что она сама в это не верила. Сема молча покачал головой. Ребёнок у колодца остался за поворотом, и я поймал себя на том, что не хочу оборачиваться.

Повозка остановилась у ворот поместья. Я расплатился. Возница посмотрел на деревню, на мужчину у обочины. Потом на нас.

— Вас подождать? — спросил он.

— Нет. Возвращайтесь в город. И лучше побыстрее, — ответил я.

Он не стал спрашивать почему. Хлестнул лошадь. Повозка развернулась и укатила, трясясь. Стук копыт и скрип колёс затихли за поворотом, и мы остались одни.

Поместье Вяземских стояло за невысокой каменной оградой, скорее декоративной, по плечо взрослому человеку. Двухэтажный дом с мезонином, белёная штукатурка под зелёной крышей. Двор с круговым подъездом. Конюшня и каретный сарай у дальней стены. За домом угадывался парк с липовой аллеей, дальше, видимо, фруктовый сад. Чуть в стороне от дома, правее, стоял одноэтажный флигель с собственным крыльцом.

Всё было очень ухоженным. Подстриженные кусты, выметенная дорожка, начищенные фонари у входа. И от этой ухоженности рядом с пьяной деревней за спиной становилось совсем уж не по себе.

Ворота были не заперты. Одна створка приоткрыта. Тишина внутри стояла полная. При том, что усадьба с прислугой и конюшней не может быть такой тихой посреди дня. Только ветер чуть шевелил листья лип в аллее, и это единственное движение делало неподвижность всего остального ещё заметнее.

Сема встал впереди, закрывая Асю.

Я толкнул воротину. Та открылась с длинным, тягучим скрипом, который в этой тишине прозвучал оглушительно громко.

— Это, конечно, не привидения, — сказала Ася шепотом. — Но всё равно немного жутковато.

Я кивнул.

— Пойдём.





Глава 7


Ступеньки крыльца были каменные, чистые. Но у самой двери, привалившись к перилам, спал мужчина в ливрее. Рот приоткрыт, грудь залита вином. Мы переступили через его ноги.

Дверь была не заперта. Сема взялся за ручку и толкнул. Створка поддалась, но на полпути уткнулась во что-то. Сема толкнул чуть сильнее. С той стороны что-то зашаталось, раздался глухой удар, и следом грохот.

Мы замерли. Тишина вернулась.

Сема протиснулся в щель первым, я за ним, Ася последней.

За дверью на полу лежали осколки большой вазы, расписной, сине-белой, явно дорогой. Рядом валялся маленький стульчик, на котором ваза, очевидно, стояла.

Стульчик был придвинут к двери вплотную, с расчётом, чтобы ваза неизбежно упала, стоило кому-то войти. Кто-то подстроил это нарочно, и, судя по аккуратности расстановки, потратил на подготовку больше времени, чем следовало бы.

Парадный зал открылся за короткой прихожей, и первые несколько секунд я просто стоял, осматриваясь и поражаясь контрасту.

Зал был хорош. Это я отметил сразу, прежде чем увидел всё остальное. Высокие потолки с лепниной, правильные пропорции. Светлый камень стен, наборный паркет с геометрическим рисунком.

Мебель была подобрана со вкусом: ничего показного, ничего лишнего. Резной буфет у стены, кресла с тканевой обивкой, камин с мраморной полкой. Кто-то обустраивал этот зал не ради впечатления на гостей, а для себя, и делал это с пониманием.

И на фоне всего этого последствия пьянки, скорее всего не одной, выделялись еще отчетливее. Осколки стекла на полу, несколько кучек в разных концах зала. Дыры в стенах, две по левую сторону, одна по правую, пробиты чем-то тяжёлым, кочергой или каминными щипцами. Кочерга, кстати, нашлась тут же, на полу, погнутая буквой «Г».

Посреди зала стоял медный таз с жидкостью неопределённого цвета, заглядывать в которую я не стал. На люстре, массивной, хрустальной, висели шуба и двое мужских штанов. С одного рожка свешивалась женская туфля. Каким образом всё это оказалось на люстре, находившейся в четырёх метрах от пола, оставалось загадкой, которую я не был уверен, что хочу разгадывать.

Пол, когда-то натёртый до блеска, покрывали грязные следы во всех направлениях. В одном месте кто-то, судя по характерным разводам, разлил целую бутылку вина и размазал ногами. В углу, у самого камина, лежала аккуратная куча лошадиного навоза, будто кто-то принёс его сюда специально и выложил с заботой.

Ася остановилась в дверях.

— Это… — начала она и замолчала.

— Впечатляет, — согласился я.

Сема молча посмотрел на навоз, потом на люстру, потом снова на навоз. Ничего не сказал.

Из бокового коридора послышались шаги. Быстрые, шаркающие. В зал выбежал мужчина лет пятидесяти. В коротких подштанниках до колен и чёрном фраке на голое тело. Фрак был расстёгнут и сидел криво: правый рукав закатан до локтя, левый волочился по полу. В правой руке бутылка, левая пустая. Волосы всклокочены, пот на лбу, босые ноги шлёпали по грязному паркету.

Фрак выдавал в нем либо хозяина дома, либо слишком осмелевшего слугу, но, хотя по мужчине и было отчетливо видно, что он долго и беспробудно бухал, также была заметна дворянская порода. С учетом возраста это почти наверняка был граф Вяземский, но я пока что не стал делать поспешных выводов.

— О! — воскликнул он, увидев нас. Глаза загорелись, лицо расплылось в широкой, мутной улыбке. — Гости! Гости пришли! Наконец-то! — Он сделал несколько шагов к нам, покачнувшись, и обвёл зал бутылкой, выплеснув немного. — Пора веселиться, да? Пора?

Ася отступила на полшага. Сема не шевельнулся.

— Тут есть всё, что нужно! Всё! — мужчина ткнул бутылкой в сторону буфета, где на полке стояли ещё несколько бутылок. — Присоединяйтесь! Я угощаю!

Мы молчали. Мужчина замер, покачиваясь. Посмотрел на нас, по очереди: на Сему, на меня, на Асю. Глаза его потеряли фокус.

Веселье в его глазах мигнуло и погасло. Лицо стало рассеянным, потерянным, словно он забыл, зачем выбежал.

— Ну ладно, — сказал он тихо. — Ладно.

Развернулся и пошёл обратно, в боковой коридор, шлёпая босыми ногами. На пороге споткнулся, выругался негромко и скрылся за поворотом.

Ася повернулась ко мне. Лицо серьёзное, без следа прежнего любопытства.

— Он ходит, — сказала она. — Он стоит на ногах. Пётр, при такой мощности проклятья здесь все должны быть мертвецки пьяны. И это в лучшем, самом оптимистичном случае. А на самом деле за три недели в эпицентре люди уже должны были быть…

Она не договорила.

— Мертвы совсем, — закончил я.

— Да. Остаточный эффект свалил Олега Пирогова за один визит, и он до сих пор не может встать. Здесь, в источнике, где концентрация в десятки раз выше, за три недели у людей не должно было остаться шансов. Но этот мужчина ходит, разговаривает, приглашает гостей, и соображает даже что-то.

— Иммунитет?

— Возможно, — Ася нахмурилась. — Надо проверить.

Кроме мужчины во фраке, в зале не было ни одного живого человека. Тишина стояла полная. Но в любом случае, начинать нужно было с него.

— Надо его догнать, — сказал я.

Мы пошли в тот же коридор. Стены были увешаны картинами в золочёных рамах, ковровая дорожка на полу, потёртая и грязная. На одной из картин кто-то углём пририсовал усы и бороду портрету дамы в белом платье. На другой просто нарисовал кривое солнце с лучами. Под третьей картиной на полу валялись два яблочных огрызка и пустая бутылка.

Из комнаты в конце коридора раздался грохот. Мы ускорили шаг.

Этот же мужчина лежал на спине на полу перед рабочим столом. Стол был массивный, дубовый, заваленный бумагами. Часть бумаг рассыпалась по полу. Рядом валялся перевёрнутый стул, видимо использованный как ступенька. Мужчина стонал от боли и одновременно смеялся, глупо, тонко, прижимая руку к затылку. Похоже, он забрался на стол и свалился. Зачем забирался, знал только он.

Кабинет был обжитым. Здесь кто-то работал каждый день, и работал серьёзно. Ещё одно доказательство: недавно этот дом и эта деревня были нормальным, функционирующим хозяйством.

— Сема, — сказал я. — Держи его.

Сема подошёл, наклонился, скрутил ему руки, прижал к животу, сам сел ему на ноги. Тот дёрнулся, попытался вывернуться, но в таком состоянии сил у него было ненамного больше, чем у котёнка, пойманного за шкирку.

— Пустите! Это мое! — он забрыкался, попытался вывернуться. Сема перехватил его крепче, но без грубости. — Я буду… буду… жаловаться… — голос слабел с каждым словом. — В управу… к губерна…

Глаза закрылись. Голова откинулась набок. Раздался храп.

Переход от буйства к глубокому сну занял секунд пять. Не больше. Сема аккуратно отпустил его, потом поднялся. Немного подумав, взял с диванчика небольшую подушку и подложил ему под голову. Выпрямился, отряхнул руки.

Ася уже расстёгивала саквояж. Я закрыл дверь кабинета, чтобы никто не помешал, хотя мешать было некому: кроме нас и мужчины на полу, на первом этаже не было ни души.

Ритуалы она провела в том же порядке, что и у Олега, чтобы убедиться. Пепельная проба, потом нить отклика. Результаты были теми же.

Третий ритуал, проба на иммунитет, занял столько же времени. Ася работала молча и сосредоточенно, и мы с Семой стояли в сторонке, не мешая. Минута. Две. Три. Четыре.

Ася убрала руку от виска мужчины, открыла глаза и посмотрела на собственную ладонь. Потом на меня.

— Иммунитет есть, — сказала она.

Но, как оказалось, на этом еще ничего не закончилось.

Четвёртый ритуал был новым.

Ася достала из саквояжа холщовый мешочек с крупной серой солью. Опустилась на колени и начала высыпать тонкую дорожку вокруг лежащего мужчины, замкнутым кругом. Рука двигалась ровно, без рывков, и линия получилась аккуратной.

После чего Ася подожгла соль своим синим пламенем, та ярко вспыхнула, но потухла без какого-либо заметного эффекта уже через пару секунд. Но судя по лицу Аси, так и должно было быть.

Прошла минута. Соль начала менять цвет. Не вся сразу: зерно за зерном, медленно. Белая полоса на паркете темнела, становилась грязно-бурой. По внутренней стороне дорожки соль потемнела до почти чёрного.

Ася повернулась к нам.

— Этот человек является главной целью проклятого предмета, — сказала она. Голос вернулся к прежнему, рабочему тону. — Но у него врождённый иммунитет. Он не умирает, но перетягивает на себя основную часть эффекта. Проклятие расходится от него во все стороны уже ослабленным. Поэтому деревня пьёт, но не вымирает. За три недели в эпицентре никто не погиб только благодаря ему.

Мужчина на полу храпел. Босые ноги торчали из-под полы фрака, лицо было спокойным, почти безмятежным. Человек, который, сам того не зная, спасал от смерти целую деревню.

— Предмет? — спросил я.

— Не при нём. Нужно искать, — ответила колдунья.

— Можешь выследить?

Ася посмотрела на меня с лёгким раздражением.

— Я не собака, — сказала она.

— Ася.

— Да, могу. Но нужен постоянный контакт с объектом проклятия. С ним, — она кивнула на спящего мужчину. — Проклятый предмет тянет к нему ману, и если я подключусь к этому потоку, смогу определить направление.

— Сема, — сказал я. — Забирай его и пошли искать.

Сема кивнул. Подошёл к мужчине, легко поднял и закинул на правое плечо. Мужчина свесился головой назад, фрак задрался, босые ноги качнулись в воздухе. Храп не прервался ни на секунду. Сема поправил хватку и выпрямился. На его лице не было ни усмешки, ни недовольства, наоборот, виднелось максимальное сосредоточение. Он явно относился к происходящему очень серьезно и ответственно.

Ася положила левую руку на макушку мужчины. Правую подняла, раскрыла ладонь.

На ладони вспыхнуло синее пламя. Оно немного покачалось, потом вытянулось, сузилось в тонкую полосу и наклонилось вбок, чуть вверх. Указывало на стену. Вернее, на то, что было за ней и выше: второй этаж.

— Туда, — указала Ася.

Процессия получилась необычная. Сема шёл первым, с мужчиной во фраке на плече. Ася за ним, левая рука на макушке мужчины, правая с синим пламенем вытянута перед собой. Я замыкал. Если бы кто-то увидел нас со стороны, зрелище вызвало бы вопросы, на которые я вряд ли смог бы ответить без долгих объяснений.

Лестница на второй этаж была широкой, с резными перилами из тёмного дуба. На площадке между этажами сидел ещё один слуга, привалившись к стене, с пустой бутылкой в обнимку. Мы обошли его.

Сема двигался осторожно, стараясь не задеть спящего. Ася шла следом, не отнимая левой руки от макушки мужчины, и синее пламя на её правой ладони освещало лестничный пролёт холодным мерцающим светом.

На втором этаже стало яснее, почему в доме было так тихо: все были здесь.

Горничная лежала на ковре в коридоре, лицом вниз, в фартуке и чепце. Рядом ведро с, судя по цвету, вином на донышке, и тряпка. Дальше, у окна, сидел мужчина в ливрее, привалившись к подоконнику. За следующей дверью, в маленькой комнате, на полу спали двое: женщина в кухонном переднике и мужчина в рабочей одежде, свернувшиеся в углу. Бутылки стояли рядком у стены, пять штук, все пустые.

Ещё одна дверь была распахнута. Спальня, просторная. На незастеленной кровати лежал молодой человек лет тридцати. Темноволосый, с чертами, похожими на нашего мужчину во фраке. Старший сын, вероятно, так что теория о том, что Сема тащил графа, подтверждалась.

Лицо у молодого человека было бледным, глаза закрыты, но дышал он ровно. На тумбочке стояла початая бутылка и стакан. В отличие от остальных, он был в постели, а не на полу. То ли повезло оказаться рядом, то ли хватило сил дойти. Может быть иммунитет частично передался по наследству? Не знаю.

Все лежали вповалку, среди пустых бутылок, в случайных позах, в которых их застал сон. Коридор пропитался кислым запахом перегара и немытых тел. Тяжёлое зрелище.

Однако мальчика я не нашёл. Ни в коридоре, ни в комнатах, мимо которых мы проходили. Младший сын, тот самый, с даром мага, отсутствовал. Разбираться было не время, но забывать не следовало.

Пламя на ладони Аси вело уверенно: вдоль коридора, мимо закрытых дверей, к дальней комнате справа. Дверь была приоткрыта. Ася толкнула её ногой.

И перед нами предстала курительная комната с баром.

Стены обшиты тёмным деревом. Кожаные кресла, низкий столик с пепельницей, полки с бутылками, большей частью пустыми. Тяжёлые шторы на окне были задёрнуты наполовину, и в полумраке комнаты пахло табаком и спиртным. Ловец снов на моей груди, ощутимо нагревавшийся с самого второго этажа, теперь буквально жёг.

Посреди комнаты на подставке-колонне из тёмного дерева стояло серебряное ведро для шампанского. В ведре, на бархатной подушке тёмно-красного цвета, лежал позолоченный штопор. Подставка стояла на самом видном месте, в центре комнаты, как музейный экспонат.

Пламя на руке Аси вытянулось к штопору, натянулось и погасло. Ася убрала руку с макушки мужчины и опустила правую ладонь.

— Здесь, — сказала она тихо.

Сема осторожно опустил мужчину на широкий кожаный диван у стены. Тот всхрапнул, перевернулся на бок и затих. Фрак скомкался под ним, босые ноги свесились с края.

Мы подошли к подставке. Сема остановился в шаге, Ася подошла ближе.

Штопор выглядел красиво: позолота, гранёная рукоять, витая спираль. На бархатной подушке он смотрелся нарочито торжественно. Кто-то выставил его сюда с заботой, на почётное место. Плюс серебряное ведро, начищенное до блеска, подушка без единой складки.

И от него буквально несло. Мана била плотной, густой волной. Тёмная, тяжёлая, та самая, что я чувствовал от Олега Пирогова, от мужчины во фраке, от всего дома. Только здесь, рядом с источником, она была уже даже не в десятки, а в сотни раз сильнее.

Я отступил на полшага, прежде чем заставил себя остановиться. Две недели обучения чувствительности к мане имели свои недостатки: я ощущал то, что предпочёл бы не чувствовать.

Ася протянула руки к штопору, не касаясь. Провела несколько медленных пассов на расстоянии ладони от предмета. Потом тихо присвистнула.

— Если бы не иммунитет этого человека, — она кивнула на диван, — не только поместье, но и вся деревня давно бы вымерли.

— Настолько мощный? — спросил я.

— Один раз в жизни я видела подобное, — Ася опустила руки. Голос стал тише. — Мне было тринадцать, вроде. Для подавления такого предмета понадобились три колдуньи шестого ранга.

Она замолчала, и по тому, как она это сказала, стало ясно, что воспоминание было не из тех, к которым возвращаются по своей воле.

Сема стоял у двери, руки опущены вдоль тела.

— Может, тогда стоит вернуться в город? — спросил он. — Привезти кого-нибудь.

Ася помолчала.

— Ситуация уникальная, — сказала она. — Иммунитет этого человека оттягивает основные силы предмета. Штопор сейчас работает не в полную мощность, потому что значительная часть его энергии уходит на борьбу с тем, кого он не может сломить. Это окно. У меня есть шанс справиться самой.

Она замолчала. Посмотрела на штопор, потом на свои руки.

— Ты уверена? — спросил я.

— Нет, — сказала Ася. — Не уверена. Но если не попробую сейчас, другого такого момента может не быть. Черт его знает, что он успеет натворить, пока нас не будет. Вряд ли все те люди пролежали вповалку несколько недель, а значит эффект проклятья на них усиливается. К тому же… я хочу это сделать. Это невероятный шанс — поработать с таким могущественным проклятым предметом. Но если я не справлюсь…

Она не договорила. Но не удивительно, что она нервничала. Исход мог оказаться плачевным.

Но, с другой стороны, я прекрасно понимал ее желание справиться самостоятельно. И очень это в ней ценил.

— Я в тебя верю, — сказал я просто. — Ты справишься. Что тебе нужно?

Ася молчала. Губы сжаты, глаза на штопоре. Потом выдохнула, коротко, через нос, разжала пальцы на ремне и кивнула.

— Хорошо. Давайте сделаем это.





Глава 8


Ася осмотрела курительную, саквояж и нас.

— Мне нужно больше материалов, — сказала она. — Того, что в саквояже, не хватит. Нужна кухонная соль, крупная. Чёрный перец, мука, уксус, длинная бечёвка. Серебряные ножи, четыре штуки. Четыре куска бронзы. Подойдут светильники из коридора, вроде бы они из бронзы. И восемь деревянных палок, максимально одинаковых, так что просто ветки не подойдут. Можно отломать ножки от стульев или вроде того.

— Ножки, — повторил Сема.

— Ага, ножки, — подтвердила Ася. — Отломать или топором отрубить, но тогда аккуратно.

Пётр и Сема — теперь ассистенты колдуньи. Моя карьера развивалась в неожиданном направлении.

Мы с Семой разделились. Кухню я нашёл на первом этаже, за столовой.

Соль стояла на полке в большой жестяной банке, крупная, как и просила Ася. Перец в керамическом горшке, уксус в бутылке с пробкой, бечёвка нашлась в ящике с кухонной утварью.

Серебряные ножи обнаружились в буфете столовой: целый набор на двенадцать персон, в футляре, выстланном бархатом. Ножи были хорошие, тяжёлые, с вензелями на рукоятках.

Сема ушёл во двор и вернулся через двадцать минут с топором. А еще минут через десять у Аси уже были и светильники, с которых она сняла плафоны, и ножки стульев. Из-за того, что у найденных в гостинной стульев передние и задние ножки были разной формы, а Ася просила одинаковые деревяшки, Сема сломал не два стула, а четыре.

Спорить я не стал. Списать поломку на пьяных не составило бы труда: в этом доме любая порча мебели выглядела естественно. К тому же это все было ради спасения этих людей, так что не думаю, что они были бы против.

Курительную мы расчистили: кресла и диван сдвинули к стенам, низкий столик вынесли в коридор. Мужчину во фраке, соответственно, переложили туда же. Он по-прежнему спал. Посередине осталась подставка-колонна с ведром и штопором. Тёмная мана продолжала давить со всех сторон.

Вокруг подставки Ася начала выстраивать три концентрических круга.

Работала она сорок минут. Мы с Семой стояли у стены, наблюдая, и не мешали. Ася двигалась уверенно, и каждый предмет ложился на место с первого раза. Она не сверялась с записями, не считала шаги: всё было в голове, заучено, отработано. При том, что в чем-то она явно импровизировала.

Внешний круг, самый широкий, шёл в полутора метрах от штопора. Ася высыпала на пол дорожку кухонной соли, смешанной с чёрным перцем, замкнутым кольцом. На равном расстоянии друг от друга поставила четыре бронзовых светильника. Между светильниками протянула дорожки муки. Между каждой парой светильников поставила по две ножки от стульев и соединила их бечёвкой, предварительно вымоченной в уксусе.

Средний круг, в полуметре от штопора, целиком состоял из содержимого саквояжа. Двенадцать свечей из чёрного воска, расставленных по кругу. Между каждой парой свечей щепотка сушёных трав: Ася раскладывала их, даже не заглядывая внутрь, доставая на ощупь или по запаху. Поверх трав легли тонкие полоски берёсты с символами, нацарапанными ей с помощью иглы, которой она предварительно уколола себя в палец.

Три мешочка с порошками, красным, серым и белым, она рассыпала тонкими линиями, соединив свечи в замкнутую фигуру. Между свечами на пол легли серебряные ножи, лезвиями к штопору.

Внутренний круг, последний, примыкал к самому ведру. Ася опустилась на колени и начала чертить мелом замкнутый символ вокруг подставки. В четырёх точках символа поставила по маленькому стеклянному флакону с тёмной жидкостью из саквояжа. Рядом с каждым флаконом положила по гладкому чёрному камню, овальному, размером с голубиное яйцо. На край ведра повесила еще один ловец снов.

Выпрямилась. Осмотрела конструкцию. Поправила один камень. Поправила свечу. Кивнула.

— Не входите в круги, — сказала она. — Что бы ни происходило.





***

Ася начала с внешнего круга.

Пошла вдоль соляной дорожки медленным шагом, шепча слова, которых я не мог разобрать. Губы двигались быстро, и выходило почти беззвучно. Соль с перцем начала тлеть: тонкие струйки едкого дыма поднимались от дорожки, и запах забил ноздри, горький, щиплющий глаза. Мука между светильниками потемнела, из белой стала серой, потом бурой. Бечёвка на ножках натянулась и задрожала.

Она перешла к среднему кругу.

Щёлкнула пальцами. Первая чёрная свеча вспыхнула. Щелчок. Вторая. Третья. Одна за другой, по кругу, двенадцать свечей зажглись, и пламя на каждой было не жёлтым, а сизым, тусклым, почти холодным.

Полоски бересты между свечами занялись следом: вспыхнули разом, и на мгновение я увидел символы, нацарапанные на бересте, зависшие в воздухе тёмными буквами. Через секунду они исчезли.

Травы между свечами почернели и рассыпались. Линии из порошков засветились: красная, серая и белая полосы на полу мерцали ровным холодным светом. Серебряные ножи мелко задрожали, и дрожь от них пошла по половицам.

Ася перешла к внутреннему кругу. Встала рядом с ведром. Подняла руки. Начала водить ими в воздухе, медленно, плавно, и я почувствовал, как энергия в комнате сдвинулась.

Тёмная, тяжёлая мана, пропитавшая стены, пол, мебель, воздух, потянулась к штопору. Стягивалась отовсюду, со всех сторон, словно Ася собирала её невидимыми руками и вталкивала обратно в источник.

Жидкость во флаконах закипела. Тёмная, густая, она забурлила в стеклянных стенках, выпуская струйки пара. Один флакон опустел первым, за ним второй. Камни рядом с ними потрескались: сначала по одному, тонкими линиями, потом раскололись, и осколки рассыпались по мелу. Третий и четвёртый флаконы выкипели следом, и их камни тоже треснули с тихим сухим звуком.

Ася покрылась потом. Лоб блестел, волосы прилипли к вискам. Руки двигались медленнее, и я заметил, что её пальцы дрожат.

Вместе с тем я заметил и другое.

Тёмная мана стягивалась к штопору. Основная часть уходила в него, втягивалась внутрь, исчезала за позолоченной поверхностью. Но около пятой части потока шла мимо штопора. Она втягивалась в Асю.

— Лад, — прошептал я, стараясь сохранить спокойный голос. — Часть маны уходит в неё. Это нормально?

Лавка ответила не сразу, всё-таки здесь связь плохо работала.





[Нормально. Колдуны способны поглощать ману из проклятых предметов. Это древняя способность. Ася знает, что делает.]





Ася стояла в центре кругов, руки подняты, пот на лице, тёмная мана вливалась в неё и в штопор одновременно. Мне было не по себе, но я слушал.





[Колдовство старше магии. Намного старше. До того как маги научились использовать ману напрямую, через формулы и приборы, колдуны уже работали с ней веками. Только их метод другой: через природные феномены. Травы, камни, пламя, соль, металлы. Всё, что ты видишь в этих кругах, является проводниками и усилителями. Магии достаточно самой маны, артефакты вспомогательны. Колдовству нужна материальная основа. Когда-то колдовство значительно превосходило магию в мощности. Потом маги научились стандартизировать свои методы, углубили теорию, создали институты и школы. Колдовство же осталось ремеслом одиночек, передаваемым от учителя к ученику.]





— А проклятия?





[Проклятия — это, если упрощать, злоба природы. Магам они недоступны: магическая мана чиста и нейтральна, она не может стать проклятием. Только колдуны могут насылать проклятия, снимать их, создавать проклятые предметы и запечатывать чужие. Проклятые предметы иногда возникают сами, но это большая редкость, ещё реже, чем спонтанные артефакты. И самосозданные проклятые предметы всегда природные объекты: камни, ветви, кости. Штопор, золочёный, рукотворный, это чья-то осознанная работа. Кто-то вложил в него силу намеренно.]





Лада недолго помолчала. Затем продолжила.





[При этом для создания проклятого предмета колдун жертвует частью своей энергии навсегда. Это не делается ради шутки или эксперимента. Но также, как один колдун вкладывает свою ману в артефакт, другой может ее забрать. Ася это и делает: забирает часть энергии штопора и преобразует в собственную силу. Это быстрый способ стать сильнее. Рискованный, но быстрый.]





— Что если ее остановить? Ритуал, как я понимаю, и так рискованный.





[Нет. Прерывание ритуала на этом этапе опаснее, чем его продолжение. Ася сама решила поглотить ману. Дай ей закончить.]





Я стоял у стены рядом с Семой. Парень молчал, руки скрещены на груди, глаза на Асе. Лицо серьёзное, неподвижное. Ему было не легче, чем мне, но он не задавал вопросов, которые не помогли бы делу.





[Кстати, интересный факт, о котором почти никто не знает. Колдуны также способны создавать благословлённые предметы, противоположность проклятых. Милость природы, а не злоба. Ловцы снов, которые Ася вам дала, являются слабым примером. Мощный благословлённый предмет — это огромная редкость. За всю свою жизнь я видела три или четыре. Это тебе так, для общего развития.]





Минуты шли. Ритуал длился уже больше часа. Чёрные свечи оплыли на треть, и сизое пламя на них стало совсем низким. Дым от соли с перцем рассеялся, но запах остался: горький, въевшийся в стены. Мука на полу стала чёрной. Бечёвка на ножках обуглилась, но держалась. Серебряные ножи перестали дрожать и лежали неподвижно.

Мана уходила. Я чувствовал это: тяжесть, пропитавшая комнату и весь дом, медленно отступала. Воздух становился легче.

Наконец, Ася опустила руки. На секунду замерла, собираясь. Потом наклонилась и положила обе ладони на ведро, с двух сторон от штопора. Пальцы легли на край, побелели от нажима.

Последние остатки тёмной маны потянулись к ведру. Мана шла со всех сторон, стягиваясь к рукам Аси, и через неё уходила в штопор.

Ловец снов на краю ведра задрожал. Серебристая нить потемнела, бусина помутнела. С тихим хрустом колечко рассыпалось в мелкую серую пыль. Свечи погасли. Одна за другой, по кругу, сизое пламя мигнуло и исчезло. Последняя свечка погасла с тихим шипением.

Тишина.

Штопор лежал на подушке. Позолота, гранёная рукоятка, витая спираль. На вид ничего не изменилось. Но мана, давившая на грудь и жёгшая кожу через ловец снов, исчезла. Воздух в комнате был чистым, лёгким. Так ощущается дом после грозы: всё то же самое, но легче дышится.

На полу вокруг штопора осталась картина ритуала. Почерневшая мука, обугленная бечёвка, оплавленные свечи. Серая пыль от ловца снов на бархатной подушке. Треснувшие камни, пустые флаконы. Следы мела и порошков. Серебряные ножи лежали неподвижно, но вензеля на рукоятках потемнели.

Ася выпрямилась. Покачнулась. Сема метнулся к ней, подхватил за локоть. Ася упёрлась ему в плечо, постояла секунду.

— Как ты? — спросил Сема.

Ася подняла голову. Лицо мокрое от пота, волосы растрёпаны, круги под глазами. И улыбка. Усталая, но широкая и настоящая.

— Четвёртый ранг, — сказала она. — Я достигла четвертого ранга…

Она оттолкнулась от плеча Семы и встала прямо. Ноги чуть подрагивали, но держалась.

— Поздравляю, — сказал я. И добавил: — И больше так не делай.

— Что? — не поняла она.

— Поглощать тёмную ману посреди ритуала, который и без того мог пойти не так.

Ася посмотрела на меня. Подбородок подняла чуть вверх.

— Ты ведь сам сказал, что веришь в меня.

Я усмехнулся. Тут мне крыть было нечем.

— Ты уничтожила проклятье? — спросил я.

— Нет, — покачала головой Ася. — Только запечатала. Проклятие осталось внутри. Но ему понадобится несколько лет, прежде чем оно накопит достаточно энергии для повторного пробуждения. Времени более чем достаточно, чтобы решить, что делать дальше.

— Отлично. Тогда надо прибраться, чтобы вопросов было поменьше, и останется только дождаться, пока местные проснутся. Штопор запечатан, проклятие остановлено, но нам нужно понять, откуда он и кто его подарил.

— Я голодная, — сказала Ася.

Возражений не было. Полтора часа ритуала без еды, после утренних ритуалов над Олегом, после поездки за город.

И я уже знал, где кухня. Мы добрались туда, переступая через тела в коридоре второго этажа. Ни один из них не пошевелился. Проклятие было снято, но спиртное в крови осталось: люди придут в себя по мере того, как протрезвеют. Через несколько часов, самое позднее к утру.

Плита была остывшей, но в шкафу нашёлся хлеб, не первой свежести, но и не заплесневелый. В кладовой обнаружились масло, сыр, копчёная грудинка, банка солёных огурцов. Чайник стоял на плите, вода была в бочке у стены.

Я разжёг конфорку, поставил чайник и начал резать хлеб.

— Ты что, хозяйничаешь на чужой кухне, в чужом доме? — спросила Ася, опустившись на стул у маленького столика в углу, за которым, судя по протёртым подлокотникам и крошкам на столешнице, обедала прислуга.

Спросила не с претензией, а скорее с гордостью за меня, обычно максимально правильного.

— Во-первых, я тут уже пошарился, пока искал тебе соль и муку. Так что поздно о таком думать. А во-вторых, за такую помощь бутерброды с чаем, это минимум, что мы заслужили. В особенности ты, — ответил я.

Ася, разумеется, не стала спорить.

Сема сел рядом с ней. Бутерброды я нарезал толстые: хлеб, масло, грудинка, сыр. Чай заварил покрепче, с тремя ложками сахара на кружку. Ася съела два бутерброда молча, с закрытыми глазами, и было видно, что каждый кусок возвращает ей часть сил. Сема съел три. Я ограничился тоже двумя и чаем.

Через полчаса, когда бутерброды закончились и мы пили второй чайник с печеньем, найденным в жестяной коробке на верхней полке, на кухню вошёл мужчина.

Тот самый, во фраке. Стоял в проходе, босой, держась обеими руками за голову. Лицо серое, глаза красные, мутные. Похмелье было жестоким.

— Глаш, сделай мне чего-нибудь… — сказал он хрипло. Потом увидел нас. Моргнул. Сфокусировался. — Вы… не Глаша.

— Не Глаша, — согласился я.

— А кто?

— Меня зовут Пётр Воронов. Скажите, вы граф Вяземский?

Мужчина посмотрел на меня. Потом на Асю. Потом на Сему, занимавшего полкухни.

— Граф Евгений Павлович Вяземский, — сказал он. — А вы что делаете на моей кухне?

— Мы прибыли вам помочь, — сказал я. — Это Ася, специалист по проклятиям. Семён, мой помощник. Садитесь, пожалуйста. Сейчас Сема сделает вам бутерброд с крепким сладким чаем. Вам станет легче, и мы поговорим.

Граф постоял секунду, потом подошёл к столику для прислуги и сел. Подтянул стул привычным движением и положил локти на столешницу. Сема молча поставил перед ним кружку и тарелку с бутербродом. Граф взял кружку обеими руками, сделал глоток, зажмурился.

— Господи, — сказал он. — Как хорошо.

Он ел медленно, маленькими кусками, и было видно, что каждый глоток чая причиняет ему одновременно страдание и облегчение. Через десять минут тарелка опустела, и глаза его стали осмысленнее.

— Слушаю вас, — сказал он.

Я рассказал почти все. Коротко, по существу. Мастерская Пироговых, Олег, тёмная мана в дыхании, Асина диагностика. Дорога к поместью, пьяная деревня, разгромленный зал, поиск по дому. Штопор в курительной. Запечатывание.

Граф слушал молча. Лицо менялось: от непонимания к недоверию, от недоверия к ужасу. Когда я дошёл до описания зала с навозом у камина, он закрыл глаза и провёл ладонью по лицу. Когда закончил, он уже сидел неподвижно, с пустой кружкой в руках.

— Штопор, — сказал он наконец. Голос был хриплым. — Штопор…

— Я так понимаю, вы знаете, что это и откуда, — констатировал я.

Граф потёр лоб обеими руками.

— О, да, понимаю. — Он замолчал. — Подарок. Мне подарили его на пятидесятилетие. Месяц назад.

Сема, стоявший у плиты с полотенцем на плече, негромко хмыкнул.

— Кто же такие подарки дарит, — сказал он.

Граф повернулся к нему с болезненным недоумением.

— Она была высокая, — сказал он, не уловив иронии из-за туго ворочающихся мыслей. — Женщина. Незнакомая. В чёрном. Платье до пола, чёрное, закрытое. И совершенно седая, притом что лет ей было от силы тридцать пять. Молодое лицо и абсолютно белые волосы. Я запомнил, потому что это было… необычно. Пришла на праздник, я думал, кто-то из приглашённых привёл. Красивая. Вручила коробку, поздравила и ушла. Я решил, что просто щедрая гостья.

Ася, сидевшая рядом со мной, вздрогнула. Движение было коротким: плечи дёрнулись, пальцы сжались вокруг кружки. Через секунду она уже контролировала себя, но я заметил.

— У неё была родинка? — спросила Ася. Голос ровный, но тише обычного. — Над левой бровью?

Граф моргнул.

— Да. Была. Тёмная, заметная. Вы знакомы?

— Угадала, — сказала Ася. — По описанию.

Граф кивнул, приняв объяснение. В его состоянии удивляться чему-либо было выше сил.

Я посмотрел на Асю. Она не посмотрела на меня. Встала из-за стола. Подошла к окну, повернувшись к нам спиной. Плечи напряжены, руки сцеплены перед собой.

Я подошёл к ней.

— Ася.

Она повернулась. Лицо было спокойным, но в глазах я увидел то, чего за всё время нашего знакомства не видел ни разу.

Страх.

— Я знаю, кто эта женщина, — прошептала она.





Глава 9


Мы стояли у окна кухни, спинами к графу. Сема остался за столиком, между нами и Евгением Павловичем, и негромко расспрашивал его о самочувствии. Голос Семы создавал достаточно шума, чтобы наш разговор не было слышно.

— Это Аглая, — сказала Ася. Голос её был спокойным, и именно эта ровность настораживала. — Лидер моего ковена. Колдунья седьмого ранга. Это она подарила штопор.

— Твой ковен? — вскинул я бровь.

Раньше Ася старательно избегала этой темы.

— Мой бывший ковен. Тот, из которого я сбежала.

— Ты уверена?

— Высокая, в чёрном, совершенно седая. Молодое лицо. Родинка над левой бровью. — Ася посмотрела на меня. — Я видела это лицо почти каждый день с восьми до шестнадцати лет. Уверена на все сто процентов.

За спиной Сема спрашивал графа, давно ли он ел что-то. Граф честно пытался вспомнить и не мог.

— Они меня найдут, — сказала Ася дрожащими губами. — Аглая была здесь. Она в Грозове или рядом. Если ковен здесь, они рано или поздно выйдут на меня.

— Она была тут месяц назад, — напомнил я. — С тех пор Аглая на тебя не вышла. За месяц, будь она рядом и зная, где ты, уже пришла бы. Раз не пришла, значит, не знает.

Ася замолчала. Обдумала. Кивнула, будто бы успокоившись, но тут же задрожала снова:

— Она узнает. Проклятие снято, штопор запечатан. Аглая, я уверена, она быстро узнает, что её работа больше не действует. Она придёт разбираться, и когда выяснит, что кто-то запечатал штопор, начнёт искать. Других колдуний в Грозове, способных справиться с такой мощностью, нет. А я только что перешла на четвёртый ранг, забрав часть энергии её штопора. Она вычислит меня!

Аргумент был серьёзным. Придумать что-то против было сложно.

— Допустим, — сказал я, помолчав. — но сделанного не воротишь. Штопор запечатан, людей спасли, и я ни за что не скажу, что это было ошибкой. Но скажи мне: что будет, если ковен тебя найдёт?

— Заберут обратно.

Коротко. Без подробностей. Но по тому, как она это произнесла, подробности были не нужны. «Обратно» означало не семейное воссоединение.

— Ася, — сказал я. — Ты хочешь бежать?

Она подняла на меня взгляд.

— В смысле?

— Если ты считаешь, что оставаться в Грозове опасно, я попрошу Лавку разорвать клятву. Ты будешь свободна. Уедешь, куда хочешь, начнёшь заново. Без обязательств и без долгов.

— Ты… — она запнулась. — Ты готов меня отпустить?

— Да. Я заставил тебя поклясться работать в лавке. Это было необходимо тогда, но я не хотел тебе зла. И не хочу сейчас. Если, оставшись, ты рискуешь оказаться там, откуда сбежала, то клятва не стоит того. Ни для тебя, ни для меня.

Ася молчала. Смотрела на меня. На губах застыло слово, которое не могло определиться, быть ему или нет. Потом опустила глаза.

— У тебя есть время подумать, — сказал я. — Пока не вернёмся в лавку. Не торопись.

Она кивнула.

Мы вернулись к столику. Граф сидел, кажется, уже с третьей кружкой чая в руках, и лицо его уже было осмысленнее, хотя серый цвет кожи и мешки под глазами никуда не делись.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Расскажите подробнее про женщину и штопор.

— Праздник был большой, — граф потёр висок. — Пятьдесят лет, юбилей. Это событие. Отмечали всей деревней: столы на улице, музыка, угощения. Людей было много, часть незнакомых, друзья друзей. Я не проверял приглашения, праздник открытый, заходи кто хочешь. Она появилась ближе к концу. Подошла, поздравила, вручила коробку. Сказала: «Любая бутылка, вскрытая этим штопором, станет незабываемой». Я принял подарок, поблагодарил. Открыл бутылку вина, которое стояло на столе, обычное столовое, и вино стало… другим. Вкуснее, ярче, будто крестьянское превратилось в лучший урожай из графских погребов. Гости были в восторге, я тоже.

— А женщина? — продолжал я.

— Исчезла. В какой-то момент я обернулся, а её уже не было. Решил, что ушла. На празднике было за сто человек, легко затеряться.

Ася сидела неподвижно, глядя в кружку. Я продолжил:

— Что было потом?

Граф помолчал. Лицо его стало тяжёлым. Руки, обхватившие кружку, побелели в суставах.

— Через два дня после праздника я захотел выпить. Не просто «а может, по бокалу», а по-настоящему, до дрожи в руках. Жар в горле, сухость, мысли только об одном. Никогда раньше такого не было. Я не трезвенник, но и не любитель. Держался три дня. На четвёртый сдался. Открыл бутылку тем самым штопором, выпил, и стало легче. Но на следующий день захотелось снова, сильнее. Ещё через день я пил уже прямо с утра. Потом заметил, что пьют слуги: Глаша на кухне, Кирилл в конюшне. Потом деревенские. Поначалу выглядело терпимо: ну выпил человек лишнего, с кем не бывает. Но с каждым днём усугублялось. Люди переставали работать, ссорились, дрались. Последнюю неделю помню обрывками. Вспышки: зал, бутылки, кто-то кричит…

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Они ещё дрожали.

— Люди в доме повалились и заснули, скорее всего, день или два назад, — задумчиво проговорила Ася. — Если бы мы приехали на пару дней позже, первые смерти от обезвоживания были бы неизбежны.

— А ваш младший сын? — спросил я. — У вас есть идеи, где он может быть?

Граф побледнел.

— Миша! — Он вскочил и тут же схватился за голову, скривившись от боли.

Сема придержал его за плечо.

— Кажется… — граф говорил быстро, через боль. — Кажется на детей эта дрянь не действовала. По крайней мере в деревне я помню, что видел пару малышей, которые вели себя вполне нормально.

— Проклятье вполне может не действовать на тех, кто ни разу не пробовал спиртного, — кивнула Ася. — Проклятие привязано к алкоголю. Тот, кто ни разу не пил, не является его мишенью.

— Я помню… — проговорил граф. — Миша. Он пытался привести меня в чувство, — он побелел ещё сильнее. — Несколько дней назад. Тряс за плечо, что-то кричал. А я… — он сглотнул. — Я его оттолкнул. Сильно. С тех пор не видел его.

— Где он может быть? Он мог сбежать из поместья?

— Нет, вряд ли. Скорее всего он в мастерской. Флигель во дворе. Дверь прочная, решётки на окнах, от воров ставили, чтобы дорогостоящие приборы не поперли. И Миша любит это место больше всего на свете.

Узнав новую информацию, вчетвером мы вышли во двор. Солнце стояло ниже, чем когда мы приехали: прошло несколько часов, и тени лип удлинились, протянувшись через весь двор. Воздух стал прохладнее. Запах лип смешивался с запахом навоза из конюшни и пыли из сарая.

Флигель стоял справа от главного дома, одноэтажный, кирпичный, с крепкой деревянной дверью и зарешёченными окнами. Небольшое крыльцо в две ступеньки, над дверью фонарь. Постройка была явно новой, сложенной специально для мастерской, и стояла в стороне от хозяйственных зданий.

— Я мимо ходил, — сказал Сема. — Когда топор искал в сарае. Внутри ничего не слышал.

Мы подошли, граф резко дернул. Дверь была заперта. Пару секунд было тихо. Потом, из-за двери послышалось шебуршание. Осторожные шаги.

Тишина. Мальчик слушал и решал, открывать или нет.

Граф подошёл вплотную к двери.

— Миша! — позвал он. Голос его дрогнул. — Сынок, это я! Мне жаль. Я пришёл в себя. Это было… проклятие. Злое колдовство! Но теперь все в порядке, честное слово! Открой, пожалуйста.

Тишина. Потом, за дверью, шаги, ближе. В маленьком окошке рядом с дверью появилось лицо: мальчик двенадцати лет, темноволосый, с грязными разводами на щеках.

— Папа? — голос тонкий, осторожный. — С тобой правда всё в порядке?

— Правда, — сказал граф. — Всё в порядке. Открой.

Щёлкнул засов. Дверь открылась, скрипнув на петлях. Миша выскочил, бросился отцу на шею, повис, и граф обхватил его обеими руками, прижал к себе и стоял так, зажмурившись, а мальчик плакал, вцепившись в его фрак.

Мы стояли в трёх шагах. Ася отвернулась. Сема смотрел в сторону.

Через минуту граф разжал руки, опустился на колени, поставил сына на землю и взял за плечи.

— Миша, ты в порядке? — спросил он.

Мальчик кивнул. Вытер нос рукавом.

— Я испугался. Все стали пить, и слуги, и Коля, и ты, и я не мог ничего сделать. Тряс их, кричал, никто не слышал. Потом стало страшно, потому что они начали буянить. Я набрал еды и заперся в мастерской. Три дня назад.

— Три дня, — повторил граф.

— Я думал, вы все умрёте, — мальчик шмыгнул носом. — А выйти боялся.

Граф прижал его к себе снова. Ничего не сказал.

Я заглянул в мастерскую. Просторная, хорошо освещённая комната с верстаком у окна и несколькими полками, заставленными приборами. Работу Пироговых я узнал сразу: те же формы, та же сталь, тот же характерный голубоватый блеск хирургических сплавов. На стене висела схема какого-то механизма, нарисованная карандашом на большом листе бумаги, аккуратно и подробно.

На столе и под столом стояли коробки с едой: хлеб, сухари, яблоки, банка варенья, две бутылки воды. Рядом одеяло, скомканное, и подушка. Мальчик подготовился и рассчитал запасы. Двенадцать лет, один в запертом флигеле, пока взрослые вокруг сходят с ума от проклятия. Мне хотелось сказать ему, что он молодец, но при отце не стоило.

Граф выпрямился, придерживая Мишу за плечо.

— Чем я могу вас отблагодарить? — спросил он. — Вы спасли мой дом, мою деревню, моего сына.

Я повернулся к Асе. Она стояла чуть позади и едва заметно покачала головой. Потом шагнула ближе и зашептала на ухо:

— Не надо. Не хочу никак связывать его с собой. Даже через вознаграждение. Чем меньше следов, тем лучше. К тому же я свою награду уже получила. Четвертый ранг, помнишь?

Я кивнул. Ася была права: любая связь с графом могла стать ниточкой для Аглаи.

Тогда, что, мне просить? Я огляделся, снова увидел через дверь мастерской стенд с инструментами. Решение пришло быстро.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Если позволите, один из наборов инструментов для артефакторики.

— Из мастерской? — граф посмотрел на сына. — Я-то не против. Но хозяин мастерской у нас Миша. Сынок, этот человек спас нас. Он хочет набор инструментов. Ты ведь не против?

Миша посмотрел на меня. Глаза, минуту назад красные от слёз, загорелись.

— Пойдёмте! — он схватил меня за рукав и потянул к двери флигеля. — У меня есть много чего! Калибратор! И левитасфера, только маленькая, учебная! А вы тоже артефактор? Вам нужен анализатор? У меня есть анализатор, не самый новый, но рабочий, Олег Дмитриевич говорил, что для учёбы хватит…

Мальчик тащил меня по мастерской, показывая один прибор за другим, и восторг в его голосе был настолько искренним, что я невольно улыбнулся. Минуту назад плакал, вцепившись в отца. Сейчас рассказывал про калибратор потоков с горящими глазами.

— Мне нужен только набор базовых ручных инструментов, — сказал я.

Миша остановился на полуслове, задумался на секунду.

— Тогда вот! — он подбежал к шкафу у дальней стены и с усилием вытащил тяжёлый деревянный ящик с тремя откидными ярусами. Поднять его он не смог, просто выволок на центр комнаты. — Сто двадцать предметов!

Три яруса, каждый с пронумерованными гнёздами. Почти такой же набор я видел у Пироговых. По памяти, стоил он около двухсот тысяч.

Отказываться было бы и глупо, и невежливо. Мальчик отдавал от чистого сердца, а отец стоял рядом и кивал.

— Спасибо, Миша, — сказал я. — Очень щедро с твоей стороны.

— Ничего! — мальчик сиял. — У меня ещё два набора! И всё равно я больше с приборами работаю!

Вышел с ящиком. Тяжёлый, килограммов пятнадцать, но приятно тяжёлый. Сема забрал его у меня молча и взял под мышку, будто ящик весил не больше буханки хлеба.

Граф стоял у двери флигеля, обняв сына за плечи.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Представлюсь еще раз. Меня зовут Пётр Воронов. У меня лавка артефактов на Тихом канале, дом семь. Если понадобится помощь — заходите.

— Зайду, — сказал граф. — Обязательно зайду. Но, надеюсь, не по поводу помощи. Лучше будет, если я приду просто в гости. Вы ведь не будете против?

— По этому поводу… — я понизил голос. — Наш визит сюда должен остаться тайной. Штопор нужно передать в ОБЛИК, это их юрисдикция. И когда они начнут спрашивать, кто снял проклятие, скажите: пришёл старик, не назвался, сделал дело и ушёл. Подробностей не знаете. Внешность не запомнили.

— Почему?

— Женщина, которая подарила штопор, явно опасна. Она создала этот штопор намеренно, и цель была конкретной: вы. Вряд ли она знала, что у вас был иммунитет к проклятью, так что ее цель скорее всего была максимально недоброй. Если она узнает, кто именно запечатал её работу, будут проблемы. Для нас, да и для вас тоже. Чем меньше она знает, тем безопаснее. Образ неизвестного мастера-колдуна станет для нас всех своеобразным оберегом. И по этой же причине нам лучше сократить до минимума встречи, особенно в лавке. Если захотите встретиться просто так — лучше пошлите записку с местом, я приду. И я, если что, поступлю также.

Граф нахмурился. Посмотрел на Асю, стоявшую поодаль. Потом на Мишу. Потом на меня.

— Логично. Хорошо: старик, не назвался, ушёл. Понял. Не волнуйтесь, я умею отвечать на вопросы так, чтобы ответ ничего не значил, — ответил он.

Я хмыкнул.

Мы впятером прошлись до ворот, однако, когда уже собрались прощаться, всплыла проблема. Все в деревне ещё спали, а кто не спал, был в стельку пьян. Извозчика было не найти.

Но граф решил её просто:

— Берите одну из моих бричек. В конюшне лошадь, бричка в каретном сарае. Оставите в городской конюшне, я заберу, когда приеду.

Сема оставил ящик, ушёл в конюшню и вскоре вернулся с лошадью. Гнедая кобыла, немного запущенная: грива спутана, копыта давно не чищены, бока запылённые.

Но, к счастью, голодающей она не выглядела. Видимо, из конюшни для лошадей был свободный выход на пастбище. Лошадь не зависела от людей так же сильно, как люди зависели от алкоголя в последние недели, и это её спасло.

Сема осмотрел её, похлопал по шее, выругался себе под нос. Привязал к ограде, потом сходил за бричкой, которую притащил, тагая за оглобли и начал запрягать. Движения были уверенными, привычными: упряжь ложилась на место точно, ремни затягивались ровно, хомут сел с первого раза. В трактире родителей он явно не только готовил.

Ящик с инструментами лёг на пол брички. Ася села внутрь, откинулась на спинку и закрыла глаза. Лицо было серым от усталости. После прогулки ей снова поплохело. Сема на козлы. Я сел рядом с Асей.

Попрощались с графом и Мишей. Мальчик помахал рукой, потом спохватился и крикнул вслед:

— Приезжайте ещё!

Граф стоял рядом, придерживая сына за плечо, и на его сером от похмелья лице было выражение человека, который только начинает понимать, из чего его вытащили. Он тоже поднял руку.

Ворота усадьбы остались позади, граф начал их закрывать, и тот же скрип створок, оглушительный при входе, на выезде показался почти уютным.

Деревня проплыла за окном: те же ухоженные дома, те же крашеные заборы. Пьяных на обочинах стало меньше, некоторые уже сидели, а не лежали. Один мужчина, держась за забор, пытался встать. Женщина у колодца подняла голову, когда бричка проехала мимо. Ребёнка, которого я видел утром, рядом с ней не было. Хотелось надеяться, что с ним все в порядке.

Проклятие было снято, и люди медленно приходили в себя. К завтрашнему утру, может быть, деревня начнёт приходить в себя, а через неделю починят забор, вернут на место крышу колодца, заменят выбитые окна. Кто-то решит, что всё это было затянувшимся запоем. Кто-то задумается. Граф им расскажет, или не расскажет, это уже его дело.





***

Город после загородного поместья с его пьяной деревней, разгромленным залом и проклятым штопором выглядел нормальным до неправдоподобия. Люди шли по улицам, торговцы сворачивали лотки, мальчишки бежали куда-то с мячом. Обычный вечер. По Грозову мы доехали до Тихого канала за полчаса.

Лавка встретила тишиной и знакомым запахом дерева, пыли и лёгкой маны. Лиза в раме подняла глаза, когда мы вошли, и по её лицу прошло что-то, похожее на облегчение.

Ящик Сема поставил в прихожей, а потом сел обратно в бричку и поехал на городскую конюшню, пообещав вернуться через час. Ася поднялась наверх, молча, не оборачиваясь. На лестнице остановилась. Повернулась.

— Спасибо, — сказала она. Тихо, почти шёпотом. Не за что-то конкретное, а вообще.

— Подумай, — ответил я.

Мелькнула мысль сходить к Пироговым, рассказать Роману, что проклятие снято и Олег скоро придёт в себя. Новость была хорошей, и Роман заслужил услышать её как можно скорее.

Но Олег, по всей вероятности, ещё спал, и от моего визита Роману стало бы разве что тревожнее: а вдруг не проснется? Что тогда? Лучше завтра с утра. А сегодня меня ждало еще одно дело.

Ящик из прихожей я перетащил в кабинет на втором этаже. Поставил на пол у стола, раскрыл крышку. Шестьдесят лет я открывал ящики с инструментами, и каждый раз это ощущение было одинаковым: предвкушение работы, азарт, который не стареет.

Из сундучка, стоявшего на краю стола, я достал мотылька. Положил на стол перед собой. Надел монокль.

— Ну-с, приступим!





Глава 10


Ящик занял половину стола. Три яруса, сто двадцать предметов. Разложил инструменты вокруг мотылька в том порядке, который казался правильным: слева обычные, справа специализированные.

Отвёртки, пинцеты, плоскогубцы, зажимы, пассатижи. Манощупы шести калибров, расшивочные иглы, стабилизирующие зажимы, отжигатели с пятью жалами. Ещё два инструмента, которых не было в наборе из сорока восьми предметов, что я хотел купить: контурный щуп с раздвоённым кварцевым наконечником для одновременной работы с двумя маналиниями и тонкий серебряный стилус для нанесения временных меток на контуры.

Лампу подвинул ближе. Надел монокль.

Сеть маны проступила сквозь крылья мотылька: знакомая картина, которую я видел утром. Спутанные контуры, оборванные нити, замкнувшиеся петли. Жемчужина в серебряной оплётке едва мерцала, отдавая энергию в сеть, которая не могла её принять. Повреждений было больше, чем казалось при первом осмотре: минимум пять обрывов, три замыкания и несколько участков, где контуры истончились почти до невидимости.

Взял манощуп одного из тончайших калибров. Кварцевый наконечник коснулся первого контура, ближайшего к жемчужине.

Мана отозвалась, едва ощутимо. Поток шёл от жемчужины по контуру, упирался в обрыв и рассеивался. Манощуп зафиксировал точку обрыва: я ощутил её кончиками пальцев, лёгкое сопротивление, потом пустота.

Ощущение было знакомым, хотя я держал манощуп впервые: за шестьдесят лет работы с часовыми механизмами пальцы научились чувствовать места, где что-то идёт не так, задолго до того, как глаза это видят.

Поставил стилусом временную метку на обрыве. Серебряная точка засветилась бледно-голубым, отмечая место. Перешёл ко второму контуру. Третьему. Четвёртому. Манощупом прошёл каждый, от начала до конца, фиксируя повреждения.

Работа была кропотливой: контуров в мотыльке при тщательном рассмотрении оказалось восемнадцать, и каждый нужно было прощупать по всей длине. На некоторых участках они шли так близко друг к другу, что манощуп ловил отклик сразу от двух, и приходилось переключаться на более тонкий калибр, чтобы разделить сигнал.

На пятом контуре обнаружил замыкание: два канала спаялись, образовав петлю, в которой мана крутилась бессмысленно. Отложил манощуп, взял расшивочную иглу. Тонкую, третьего калибра. Подвёл к месту спайки, коснулся.

Микроконтур на игле, тот самый, о котором говорила Лавка в магазине Пироговых, при контакте с маной аккуратно разъединил каналы. Спайка разошлась. Два контура легли параллельно, и мана в петле замерла, потеряв направление. Игла сработала чисто, без повреждения соседних каналов.

Теперь нужно было зафиксировать оба контура. Стабилизирующий зажим лёг поперёк каналов, кварцевая нить натянулась и засветилась бледно-голубым. Мана в контурах замерла.





[Хорошо. Ты правильно выбрал калибр иглы. Более толстая повредила бы соседний контур.]





Кивнул, не отвечая вслух. Перешёл к следующему замыканию. Это оказалось сложнее: три канала сошлись в одной точке, и расшивать нужно было последовательно, сначала отделяя крайний от среднего, затем средний от внутреннего.

Два зажима, две иглы, десять минут сосредоточенной работы. Когда закончил, пальцы чуть дрожали, но не от усталости, а от напряжения, как бывает после особо тонкой операции. В прежней жизни так бывало после замены балансовой пружины, самой тонкой детали в часовом механизме.

Третье замыкание расшил за пять минут. Руки запомнили движение, и второй раз получилось увереннее.

Время исчезло. Лампа горела, мотылёк лежал на бархате, инструменты один за другим ложились в руку и возвращались в гнёзда. Мне очень не хватало этого.

Не конкретно мотылька или маны, а самого процесса: сидеть за столом, держать инструмент, чувствовать материал пальцами и знать, что каждое движение приближает к результату.

Обрывы требовали другого подхода. Оборванный контур нужно было спаять, и для этого существовал отжигатель: медное жало при активации запечатывало утечки, соединяя разорванные концы точечным импульсом маны. Теория была понятна из учебников Апостофина. Практика оказалась сложнее.

Первый обрыв я спаял с третьей попытки. Жало должно было коснуться обоих концов с минимальным промежутком по времени, а зазор между ними довольно большим — около миллиметра. Первые два раза жало ложилось чуть криво, и импульс уходил в стенку канала, не соединяя концов.

На третий раз руки нашли правильный угол, жало легло точно, и контур замкнулся. Мана потекла, ровно и без потерь. Ощущение было сродни тому, как в часах впервые тикает механизм после сборки: негромкий, правильный звук, означающий, что всё встало на место.

Второй обрыв спаял со второй попытки. Третий с первой. Четвёртый со второй. Пятый с первой. Пальцы слушались точнее с каждым следующим контуром, и не только пальцы: мана шла куда нужно без усилия, без того натужного сосредоточения, которое я помнил по тренировкам последних недель.

Между третьим и четвёртым обрывом я взял пинцет, чтобы поправить смещённую пластину на крыле, и заметил, что пинцет в руке ощущается иначе: мана к мотыльку, и я чувствовал каждую деталь, каждый шарнир, каждый зазор, почти не глядя. Работа руками делала то, чего не могли сделать часы медитации с закрытыми глазами: тело учило разум обращаться с маной, а не наоборот.





[Шестой обрыв уже сложнее. Контур проходит внутри каркаса тельца.]





Посмотрел. Контур уходил вглубь, под пластины тельца. Добраться отжигателем можно было только снизу, через щель между пластинами. Щель была шириной в десятую долю миллиметра, а разрыв и того меньше.

Поменял жало на самое тонкое, игольчатое. Отложил монокль, который не мог здесь показать нужно приближение, достал из коробочки монокуляр с шестикратным увеличением и тем же базовым функционалом, что у монокля — возможностью видеть потоки маны. Картинка смазалась и стала менее точной, ведь Лавка больше не могла показать мне то, что видела сама. Но лучше было видеть разрыв размыто, чем не видеть его вовсе, просто понимая, что он где-то там.

Взял пинцет, раздвинул пластины. Ввёл жало в щель. Рука двигалась медленно, контролируя каждый микрон. На кончике жала, через монокуляр, я видел оборванный контур: два конца, разошедшиеся на долю миллиметра.

Коснулся практически на ощупь, интуитивно выбрав угол и направление. Импульс. Контур сомкнулся.

Убрал жало, отпустил пинцет. Пластины встали на место. Разжал бровь, позволив монокуляру выпасть на ладонь. Мана текла от жемчужины по каналам, и впервые за всё время осмотра сеть выглядела не хаосом, а системой.

Оставались истончённые участки. Здесь отжигатель не помогал: контуры были целы, но ослаблены, и мана проходила по ним с потерями. Контурный щуп с раздвоённым наконечником оказался создан для этого: я зажал истончённый участок между двумя кварцевыми остриями и пропустил ману.

Контур уплотнился, стал ярче. Процесс был деликатным: слишком много маны, и контур мог перенасытиться и лопнуть, слишком мало, и уплотнение не держалось. Нужно было нащупать баланс, и нащупывал я его снова не головой, а пальцами, по вибрации щупа, по едва уловимому сопротивлению кварца.

Первый участок уплотнил с четвёртой попытки. Второй со второй. Третий с первой. К четвёртому пальцы знали дозировку настолько точно, что я мог бы работать с закрытыми глазами. На пятом и шестом участках так и сделал: закрыл глаза и позволил рукам вести. Мана пошла. Контуры уплотнились. Открыл глаза, проверил через монокль: всё чисто.

После контуров оставалась механическая часть. Два шарнира на левом переднем крыле были расшатаны: крыло сидело свободнее, чем нужно, и при полёте давало бы неровный взмах. Отложил магические инструменты, взял обычные: часовую отвёртку и плоскогубцы. Подтянул шарниры, проверил люфт. Ноль.

Потом осмотрел все оставшиеся крепления, пружинки, оси. Нашёл ещё одну ослабленную ось на правом заднем крыле, подтянул. Серебряная оплётка жемчужины слегка разошлась с одной стороны: поправил пинцетом, прижал. Осмотрел каждую пластину тельца. Зазоры в норме, деформаций нет.

Снял все стабилизирующие зажимы. Убрал временные метки. Осмотрел через монокль в последний раз.

Восемнадцать контуров. Все целы, все проводят ману. Жемчужина мерцала ровно, отдавая энергию в сеть, которая наконец-то могла её принять. Механика в порядке: шарниры затянуты, оси на месте, пластины пригнаны. Система работала.

Монокль вернулся в нагрудный карман. Я откинулся на спинку стула и понял, что у меня болит спина. Я сидел, не разгибаясь, несколько часов.

За окном была ночь. Глубокая, тёмная, городская тишина с редкими звуками. На столе вокруг мотылька лежали инструменты, разложенные в беспорядке, который выглядел хаосом, но был логичен: каждый предмет там, куда я его положил, и я мог бы взять нужный обратно с закрытыми глазами.

Ужин я пропустил, очевидно. Кажется, кто-то заглядывал, Ася или Сема, но я не помню, ответил ли. Когда работа забирает целиком, остальной мир отходит не на второй план, а на десятый, и возвращается только тогда, когда разгибаешь спину и чувствуешь, как ноют затёкшие мышцы.

Контроль маны после нескольких часов работы вырос больше, чем за полторы недели тренировок. Работа руками была моим настоящим языком. Шестьдесят лет пальцы учились чувствовать металл, зазоры, натяжение пружин, биение шестерёнок.

Мана просто оказалась ещё одним материалом, и пальцы приняли её без сопротивления. Где раньше приходилось сосредотачиваться, задерживать дыхание, мысленно направлять поток, теперь мана шла сама, туда, куда вели руки. Лавка, помогавшая советами в начале, к середине работы замолчала. Не потому, что устала, а потому, что помогать стало не с чем.

Оставалось проверить.

Спустился в торговый зал. На полке среди товаров нашёл небольшой мана-накопитель: стеклянную сферу размером с грецкий орех. Товар не из дорогих и не из емких, но для подзарядки мотылька хватит.

Вернулся в кабинет. Поднёс сферу к жемчужине в брюшке мотылька. Мана перетекла из сферы в жемчужину: несколько минут и жемчужина засветилась ровным розоватым светом. Накопитель был заряжен.

Положил мотылька на ладонь. Коснулся жемчужины маной, коротким, точным импульсом.

Крылья дрогнули. Шарниры щёлкнули, едва слышно. Четыре прозрачных крыла развернулись, поднялись, опустились. Ещё раз. Ещё. Мотылёк затрепетал, оттолкнулся от ладони и взлетел.

Порхал по комнате, хлопая крылышками. Почти бесшумно: только лёгкое шуршание шарниров при каждом взмахе. Свет от жемчужины мерцал в такт крыльям, и по стенам кабинета побежали тёплые розовые блики.

Мотылёк сделал круг вокруг лампы, пролетел над столом. Крылья ловили свет, и металлические рёбра жёсткости отбрасывали тонкие тени на потолок. Траектория была не случайной: мотылёк облетал препятствия, менял высоту, закладывал плавные повороты. Конструктор заложил в него не просто способность летать, а способность ориентироваться в пространстве, и это работало.

Я сидел и смотрел, широко улыбаясь. И от того, что удалось, и от того, как он летал: лёгкий, точный, красивый. Кто-то создал его с любовью и мастерством, и то, что мне удалось вернуть ему полёт, было наградой, которую ни один набор инструментов не мог заменить.

Через три минуты заряд кончился. Мотылёк замедлился, снизился, опустился на край стола и сложил крылышки. Жемчужина погасла. Он сидел неподвижно, и в этом было что-то трогательное: минуту назад летал, теперь замер, сложив крылья, дожидаясь следующей порции маны.





[Это настоящая красота.]





— Да, — сказал я тихо. — Это она.

Молчание. Потом Лавка заговорила, и голос был другим, задумчивым:





[Если хочешь, я могу запечатать в нём частичку своего сознания.]





Я поднял взгляд от мотылька.

— Это тебе не навредит? Как это будет работать?





[Мне понадобится несколько часов сна. Не закрытие комнат, просто сон. Заберёт часть накопленной энергии, но без последствий. Мотылёк не станет второй мной. Я не смогу его контролировать напрямую. Но он получит подобие примитивного сознания. Например, его можно будет научить садиться на накопитель для подзарядки. К тому же, так как он «отпочкуется» от меня, тебя он начнет автоматически считать хозяином.]





Мне нравилась идея. Очень. Но ответ должен был быть не моим.

— Лада, решай сама. Это твоя энергия и твоя частичка. Если хочешь, я буду рад. Если нет, я пойму.

Пауза. Потом:





[Сделаю. Оставь его на столе рядом с накопителем. Утром увидишь.]





Мотылёк остался на столе, крылья сложены. Сфера-накопитель рядом. Я задул лампу.

— Спокойной ночи, Лада.





[Спокойной ночи.]





***

Утром я первым делом пошёл в кабинет. Торопился, хотя старался этого не показывать.

Мотылёк, дожидаясь меня, уже летал. Порхал по комнате, от стеллажа к окну и обратно, мерцая жемчужиной. Утренний свет из окна ложился на прозрачные крылья, и рёбра жёсткости поблёскивали бронзой и серебром.

При моём появлении мотылёк изменил направление, развернулся и полетел ко мне. Сел на правое плечо. Слышалось шуршание шарниров, лёгкое, почти щекотное. Крылья сложились, жемчужина тихо светилась у самого уха.

Частичка сознания Лавки работала. Мотылёк узнал меня, прилетел, сел. И мне это нравилось явно больше, чем следовало бы. Я стоял неподвижно, и мне не хотелось шевелиться, чтобы его не спугнуть.

Взял накопитель со стола, спустился в торговый зал. Поставил сферу на верх стеллажа, у самой стены, где её не сдвинут и не уронят.

— Лада, научишь его садиться сюда для подзарядки?





[Уже учу. К вечеру освоит.]





Лиза в раме проснулась и смотрела на мотылька на моём плече.

— Лиза, это наш новый жилец. Не трогай его, пожалуйста, — предупредил я.

Лиза кивнула. Портрет, наблюдающий из рамы, где по залу летает механический мотылёк. Нормальный рабочий день.





***

После завтрака, на котором Сема молча посмотрел на мотылька, принял его существование и вернулся к каше, я вышел из лавки. Мотылёк остался в торговом зале, кружа под потолком.

«Мастерская братьев Пироговых» была открыта.

— Роман Дмитриевич! — Консультант узнал меня с порога, и на этот раз улыбка была не профессиональной, а искренней.

Роман вышел из подсобки. Увидел меня, и лицо его изменилось. Губы расплылись в улыбке, глаза покраснели, и он моргнул, быстро, справляясь.

— Пётр, — он протянул руку. — Я не знаю, как вас благодарить. Олег проспал вчера весь день, проснулся утром около семи. Сел на кровати, посмотрел по сторонам, и первое, что спросил: «Почему так воняет?»

Я хмыкнул. Он хмыкнул в ответ.

— Я ему рассказал. Он встал, выбросил все бутылки. Все до единой, включая дорогущий подарочный коньяк от клиента, которого он хранил два года и которым хвастался каждому посетителю. Собрал стекло, вымыл пол, принял ванну и ушёл в мастерскую. С тех пор не выходил.

Роман замолчал. Потёр глаза.

— Давайте позову его. Пусть сам поблагодарит, — предложил он.

— Не стоит, — сказал я. — Я сам ремесленник. И лучше многих понимаю, как ему сейчас не терпится работать. Потом познакомимся. Когда вы в гости зайдете.

Роман кивнул.

— Тогда хотя бы набор. Тот, который вы присмотрели, «Мастер», сорок восемь предметов. Забирайте его так.

— Спасибо, Роман. Не нужно. Я уже получил новый набор.

— Откуда?

— От другого клиента. Ваш же. Сто двадцать предметов.

Роман поднял брови. Потом нахмурился. Потом лицо его стало растерянным: человек, который хотел отблагодарить и не находил способа.

— Подождите, — сказал он. — Подождите здесь.

Ушёл в подсобку. Вернулся через минуту с коробкой в руках, явно очень тяжелой. Поставил на прилавок.

— Откройте, — сказал он.

И я открыл. Внутри, на войлочной подложке, лежал цилиндр из тёмного металла. Длиной в полметра, сантиметров десять в диаметре. Тяжёлый: килограммов двадцать пять, не меньше. Я тут же узнал этот зеленоватый отлив.

Ориалх.

По сути это была насыщенная маной бронза, но в отличие от большинства других материалов, после такого насыщения ее свойства полностью менялись. Она становилась прочнее и легче обычной, с высочайшей проводимостью маны.

Из такого же материала была сделана голова кота, которую я нашёл в лавке в свой первый день. Ориалх был большой ценностью. Конечно, он не стоил столько, сколько стоило золото, но все-таки.

— Клиент подарил два года назад, — сказал Роман. — Мастер из Южных рудников, мы ему делали набор на заказ. Но мы не используем ориалх. Наши инструменты не должны реагировать на ману: это сталь и кварц. Так что мы хранили в подсобке, не знали, что с ним делать. Возьмите. Вам он пригодится больше.





[Слиток такого размера стоит не меньше семидесяти тысяч. Бери, не раздумывай. И поблагодари как следует.]





— Спасибо, Роман, — сказал я. — Это очень щедро с вашей стороны. Когда Олег закончит с работой, приходите оба в лавку. Тихий канал, дом семь. Чай за мой счёт.

Роман улыбнулся.

— Придём.

Коробка легла мне в руки, действительно тяжелая. Я взвалил ее на плечо. Хороший день.

В который раз я подумал, что мне очень нравится эта новая жизнь.





***

Лавка встретила тишиной. Мотылёк кружил под потолком торгового зала: освоился, привык. При моём появлении спикировал вниз и сел на моё плечо.

Коробку с ориалхом я отнёс в кабинет. Поставил в угол, рядом с ящиком инструментов. Мастерская пока не открыта, но, как показал прошлый вечер, даже для довольно сложных задач мне она была не нужна. А до того, что без мастерской не сделать, мы еще доберемся.

Я вышел из кабинета. Ася стояла в коридоре.

Выглядела она плохо. Круги под глазами темнее, чем вчера, бледная, волосы собраны кое-как. С утра она не выходила из комнаты. Мы с Семой не трогали. Мотылёк на моём плече шевельнул крыльями.

— Нам нужно поговорить, — сказала Ася.

— Хорошо.

Прошли на кухню. Сели за стол, друг напротив друга. Чайник стоял на плите, но ни один из нас не встал его поставить. Мотылёк слетел с плеча, покружил над столом и сел на подоконник.

Молчание. Ася смотрела в стол. Пальцы сцеплены, губы сжаты. Слово не шло. За окном кухни был слышен плеск воды в Тихом канале и голоса прохожих.

Я ждал, пока мне не надоело.

— Так что ты решила? Уходишь? — прямо спросил я.





