Глава 1


Клиента звали Андрей Лыков. Под глазами залегли тени, и руки всё время двигались, то сцеплялись, то расцеплялись.

— Рябов сказал, что вы занимаетесь необычными вещами, — пробормотал он. — У меня именно такая. Необычная.

— Рассказывайте.

Андрей сел на гостевой стул и посмотрел мне в глаза. Взгляд был прямой, но усталый. Он явно долго решался прийти, и теперь, придя, не знал, с чего начать.

— Моя жена Софья умерла два месяца назад. — Он произнёс это спокойно, без надрыва: давно затвердевшее, уже привычное. — У неё на крыше дома был палисадник. Маленький, с цветами, со скамейкой. Она проводила там вечера. Я не поднимался, не любил высоту, и она не настаивала.

Он вздохнул.

— В общем, я решил привести палисадник в порядок. Но мне нужно было что-то делать руками. А через несколько дней начали расти цветы.

— Не те, что сажала Софья? — уточнил я.

— Нет. Другие. Которых в природе не бывает. Яркие, странные. Некоторые светятся ночью. И когда их трогаешь… — Андрей потёр переносицу. — Когда касаешься, видишь чужие воспоминания. Будто ты другой человек и проживаешь его момент.

Я посмотрел на Асю. Она стояла и слушала, оперевшись о колонну ящиков, чуть подавшись вперёд.

— Я сначала испугался, — продолжил Андрей. — Потом стало интересно. Начал трогать, смотреть. Каждый цветок привязан к одному воспоминанию. И, как я понял, все они о чём-то, что кто-то хотел забыть. Не обязательно плохом, но скрытом. Те, что уже посмотрел, я подписывал. Они появляются каждую ночь по несколько штук, и это довольно быстро стало моим… хобби, что-то вроде. Возвращался к тем, что мне понравились, гадал, что появится дальше. Некоторые воспоминания складывались в целые истории конкретных людей. Обрывочные, но чем дальше — тем больше кусочков пазла вставали на места, и это было очень занимательно, а иногда и забавно, не стану скрывать… — Голос стал тише. — И я не знаю, что со всем этим делать. Поэтому пришёл к вам.

Мы с Асей переглянулись. Она пожала плечами, потом кивнула. Дело действительно выглядело интересным.

Мы поехали втроём: я, Ася и Андрей. Дом был трёхэтажный, с узкой внутренней лестницей. Андрей поднимался по ней медленно, придерживаясь за перила, и я шёл за ним, слушая скрип ступеней и его дыхание.

Крыша была плоской, огороженной низким каменным парапетом. С неё открывался вид на крыши соседних домов, на шпили за каналом и на небо, большое и ровное, летнее. Палисадник занимал углок крыши, огороженный ящиками.

Обычные цветы давно увяли без ухода. Но среди них уже росли другие. Стебели толстые, мясистые, бледно-зелёные, с голубоватым отливом, которого я не встречал ни у одного растения.

На верхушках сидели цветки размером с ладонь: лепестки тонкие, почти прозрачные, с прожилками, светившимися изнутри едва заметным золотистым светом, но при этом сами лепестки могли быть самых разных оттенков, даже черными. Всего я насчитал около сорока.

— Вот эти я смотрел, — сказал Андрей, показывая на цветы с бумажными петельками. — Там, где бирки — это мои любимые. А эти, с верёвочками, не трогал.

Ася присела рядом с ящиком и провела ладонью над цветком, не касаясь.

— Маной тянет, — сказала она. — Из-под земли.

— Лад, чувствуешь? — прошептал я.





[Да, милый. Под землёй и правда что-то есть. Мана просачивается наверх и питает растения.]





Я посмотрел на цветы.

— Можно потрогать? — спросил я.

— Трогайте, — сказал Андрей. — Конечно.

Я коснулся первого цветка. Пальцы легли на лепесток.

Мир исчез.

Я стою на краю обрыва. Камень под босыми ногами горячий от солнца, шершавый, и пальцы цепляются за выступы, чтобы не соскользнуть. Внизу, метрах в десяти, тёмная вода с зеленоватым отливом.

По плечам и по спине скатываются капли: я уже мокрый, значит, прыгал раньше или облили.

С берега кричат. Голоса молодые, мужские и девичьи, весёлые.

— Давай! Давай! Не тормози!

Что-то внутри меня, что-то сильнее страха, глупое и весёлое, толкает вперёд. Я разбегаюсь. Два шага, три. Камень кончается под ногами, и дальше ничего нет, только воздух.

Полёт. Секунда, а может, и того меньше. Ветер в ушах, живот поднимается к рёбрам, и всё тело становится невесомым, и мир вокруг замедляется: небо наверху, вода внизу, берег сбоку, и крики растягиваются в одну длинную ноту.

Удар. Вода бьёт в подошвы, потом в бёдра, потом в грудь, и меня накрывает целиком. Холод, пузыри перед глазами. Я тону: инерция тянет вниз, и темнота вокруг становится гуще.

Потом разворачиваюсь и иду вверх, отталкиваюсь руками, ногами, через толщу воды, к свету, который наливается яркостью с каждым гребком.

Голова пробивает поверхность. Вдыхаю воздух. Солнце ударяет в глаза. С берега кричат, восторженно и одобрительно. И я улыбаюсь.

Я отдёрнул руку. Лепесток качнулся. Палисадник вернулся: камень парапета, небо, Ася и Андрей.

— Ты уже все? — удивилась Ася.

— Сколько меня не было? — уточнил я, только заметив что улыбка осталась на лице.

— Секунды две.

Внутри ещё звенело. Послевкусие прыжка: эйфория и привкус чужого адреналина, который медленно рассасывался.

Я подумал и коснулся второго цветка.

Перед глазами раннее утро, ещё серое, над водой стелется туман. Я бреду домой и держу курс примерно на свою парадную, хотя парадная плывёт и норовит уйти куда-то влево. В голове муть, во рту дрянь, ноги переставляются сами и не всегда туда, куда я их посылаю.

И тут из-за поленницы мне наперерез выходит здоровенный белый гусь с оранжевым клювом и круглым глазом без капли милосердия. Он вытягивает шею, разводит крылья во всю ширь и шипит так, что у меня разом холодеет в животе и хмель будто слетает наполовину.

— Тихо, тихо, — я выставляю перед собой ладони. — Свой я. Мимо иду.

Гусю безразлично, свой я или чужой. Гусь идёт в наступление.

Разворачиваюсь и бегу. Точнее, пытаюсь: ноги после бурной ночи слушаются скверно, мостовая скользкая от росы, и первые же шаги едва не валят меня наземь.

Гусь сзади, я слышу хлопанье крыльев и это его шипение, от которого хочется на стену лезть. На стену я и лезу, вернее, на дощатый забор: подпрыгиваю, цепляюсь за верхний край, подтягиваюсь, и в этот самый миг клюв смыкается на штанине пониже колена. Дёргаю ногой, ткань с треском расходится, я переваливаюсь через забор и шлёпаюсь по ту сторону прямиком в лужу.

Сижу в луже, мокрый насквозь. Через щель в досках на меня глядит круглый злой глаз, а потом гусь, очень собой довольный, разворачивается и уходит обратно к поленнице с таким видом, будто только что отстоял от захватчиков родную землю.

Я отдёрнул руку и засмеялся. Не сдержался: громкий смех вырвался сам собой, так что Ася с Андреем разом ко мне обернулись.

— Гусь, — выдавил я и снова рассмеялся. — Человек удирал по улице от гуся. И гусь, что характерно, победил.

Андрей улыбнулся уголком рта. Ася тоже рассмеялась, протягивая руку к другому бутону.

Третий цветок. Я помедлил, потом коснулся.

Полдень, и людная улица ведет к рынку. Я иду по самой её середине, и на мне женское платье. Хотя в этом воспоминании я мужчина.

Чужое платье, ясное дело. Тесное в груди, широкое в бёдрах, и подол путается в ногах при каждом шаге. Корсет затянут чьей-то безжалостной рукой, так что воздух я тяну мелкими глотками, полной грудью не вдохнуть. На голове шляпка, перо с неё лезет прямо в глаз. Туфли малы размера на два, и большого пальца на правой ноге я давно не чувствую.

Сзади бредут трое моих дружков и гогочут так, что чайки срываются с крыш.

— Спинку, спинку держи, барышня! — орёт один. — Кавалеры заглядываются!

Кавалеры и впрямь заглядываются. Толстый лавочник застыл в дверях с кульком в руке, забыв отдать его покупателю. Две тётки у лотка с зеленью переглядываются и крестятся разом. Мальчишка лет шести тычет в меня пальцем и что-то верещит матери, дёргая её за рукав. Откуда-то сбоку заходится лаем пёс, которому моё платье, надо думать, нанесло личное оскорбление.

Внутри всё горит от стыда, и больше всего на свете охота сорвать эту шляпку, скинуть проклятые туфли и нырнуть в первый попавшийся переулок, чтоб никто и никогда.

Но спор я проиграл честно. По-дурацки, поставив последние деньги на чужую клячу, которая возьми да и приди последней.

Так что я расправляю плечи, насколько позволяет корсет, подбираю подол, чтоб не растянуться носом в брусчатку, и шагаю дальше с высоко поднятой головой. Уж позориться, так с достоинством.

Я отнял руку, и крыша вернулась вместе с парапетом и встревоженным лицом Андрея рядом.

— Ну что там? — Ася приподняла бровь.

— Мужик проспорил и шёл через весь город в дамском платье, — я не сдержал усмешки. — С пером на шляпе. И, главное, с достоинством шёл. Понимаю его, я бы тоже хотел избавиться от такого воспоминания.

Андрей, видимо, «вдохновившись» нами, тоже подошел, протянул руку к одному из помеченных бирками цветков.

Мы с Асей посмотрели ещё некоторые воспоминания. Они были разные: и печальные, и трагические, и стыдливые. Такие, от которых люди обычно хотят избавиться. Больше всего воспоминаний было связано с болью, которую им причинили другие люди. Такие цветы Андрей любимыми не помечал.

После мы с Асей вернулись к палисаднику и осмотрели его внимательнее.

— Здесь, — сказала она, проверив всю землю. — Глубоко. Полметра, или чуть больше.

Лопата нашлась за дверью на крышу. Я снял пиджак и через несколько минут раскопал и вытащил на поверхность большие настольные часы.

Дерево подгнило, стекло треснуло, внутри все было забито землей. Но, достав их, я уже куда более отчетливо ощутил ману. И если этот артефакт в таком состоянии фонил ТАК, в рабочем состоянии он был чем-то, не далеко ушедшим от Лизы.





[Теперь понятно, что это. Артефакт для хранения воспоминаний. Старый, добротный. Человек приходит, отдаёт воспоминание, артефакт забирает. Похоже, когда Андрей попытался воскресить палисадник, он залил землю слишком сильно, вода повредила корпус, затекла внутрь и нарушила структуру.]





Я пересказал выводы лавки.

— У вас есть идеи, откуда ваша жена могла достать нечто подобное? — спросил я.

Андрей задумался.

— Дядя. Двоюродный, со стороны матери. Странный был человек, и тихий. Он всегда был при деньгах, при том что вроде как нигде особо не работал и часто уходил в запои. Умер давным-давно, еще до того, как мы поженились, от горячки. Детей у него не было, так что его квартира досталась Софье. Мы продали ее и мою старую квартиру и купили новую, в этом доме. Это единственное, что приходит на ум.

Скорее всего он угадал правильно. Дядя оказывал услуги «Лакуны» за немаленькие деньги с помощью этих часов, что не совсем законно. Предположу, что просматривал воспоминания, которые артефакт забирал, потому столько пил.

А когда он погиб, артефакт перешел Софье вместе с квартирой. И она зарыла в саду на долгие годы, чтобы никто не нашёл. Или чтобы самой не поддаться соблазну забыть что-нибудь ещё или, наоборот, вспомнить.

Я поставил часы на скамейку. Цветы в палисаднике, лишившись подпитки, почти сразу начали вянуть: лепестки теряли свечение, стебли обмякали. Через несколько минут от ярких, светящихся растений остались тусклые стебельки, клонившиеся к земле.

Андрей смотрел на них. Потом на часы. Потом на меня.

— Вы можете их починить?

— Сложно сказать, — подумав, ответил я. — Вода и земля за долгие годы слишком повредили корпус. Но я постараюсь. В крайнем случае попытаюсь перенести механизм в похожие часы.





***

Часы я правда засел чинить. Но довольно быстро стало понятно, что это — дело далеко не пары минут и, к сожалению, даже не пары дней. Как я и думал, когда мы доделывали «Якорь верности», далеко не все можно было решить Лунной Чернильницей и моноклем.

Корпус настолько прогнил, что чинить там, по сути, уже было нечего. А это цепляло столько проблем с внутренним устройством, что, по сути, все нужно было пересобирать заново. А устройство артефактной части часов оказалось настолько сложным, что шансы найти запчасти хоть где-то стремились к нулю.

Чтобы исправлять такие поломки мне нужна была мастерская. Чтобы иметь возможность воссоздавать: вытачивать, выстругивать, выплавлять детали на замену тем, что уже нельзя было восстановить.

Я сидел и смотрел на полуразобранный артефакт. Он уже даже близко не работал и, скорее всего, те воспоминания, что были внутри, рассеялись. Чужие жизни, чужие секреты, чужие ночные слёзы и утренние решения, всё уместилось в настольных часах с потрескавшимся корпусом, а теперь все это просто исчезло.

Я подумал о том, стала бы Катя им пользоваться. И сразу понял, что нет. Катя была из тех людей, которые несут всё, даже самое сложное, вперед по жизни, и жалуются только на сквозняки и на то, что я не ем суп.

За окном темнело. Набережная пустела. Сема на кухне гремел посудой, готовя ужин. Ася, судя по тишине на втором этаже, читала или спала.





***

Андрей пришёл через два дня. Я был в торговом зале, расставлял товар. Сема мыл витрину. Андрей вошёл, огляделся, нашёл меня взглядом. Выглядел иначе, чем в прошлый раз: тише, собраннее, и тени под глазами стали глубже.

— Петр, здравствуйте.

— Добрый день. Сразу скажу, у меня не получилось починить ваши часы. По крайней мере пока, — обозначил я.

— Это не важно, я не за тем. Но мне нужно, чтобы вы поехали со мной.

— Что случилось?

— На крыше. Все цветы завяли. Но вырос новый, один. Сегодня ночью. Другой, не такой, как те. Больше, ярче. Я проснулся в три часа от странного ощущения! Поднялся — и правда. растет. — Андрей помолчал. — Я… я боюсь его трогать. Вы могли бы проверить? Пожалуйста.

Я оставил Сему за прилавком и поехал с Андреем, взял Асю.

На крыше палисадник выглядел иначе. Магические цветы окончательно увяли: тусклые стебли лежали на земле, лепестки рассыпались в серую пыль. Но в дальнем углу, у самого парапета, стоял один цветок.

Он был крупнее прежних, раза в полтора. Стебель прямой, толстый, с тёмно-зелёным отливом. Лепестки широкие, плотные, золотисто-розовые, с прожилками, которые мерцали ровным тёплым светом.

Он был другим: не болезненно-ярким, как те, что росли из сломанного артефакта, а живым, устойчивым. Здоровым, если это слово применимо к цветку, которого не должно было существовать.

— Лад, ты понимаешь, что происходит?





[Очевидно, это не утечка из артефакта. Этот цветок растёт сам.]





— Откуда?





[Вероятно, из земли. Из того, что в ней осталось. Остаточная мана от артефакта, смешанная с чем-то ещё.]





Я присел рядом с цветком. Осмотрел стебель, не касаясь лепестков. Запаха не было, но от цветка шло тепло. Мягкое, ровное, ощутимое ладонью на расстоянии нескольких сантиметров.

Я коснулся лепестка.

Та же крыша, тот же палисадник, только живой и ухоженный. Тёплый розоватый вечер, солнце оседает за дальними кровлями, и небо тянется персиковыми полосами по серому. Я стою с лейкой и поливаю герань вдоль парапета.

Я чужой в этом теле, но изнутри я и есть она. Софья. День выдался долгий, спина ноет, ноги гудят, и больше всего на свете мне сейчас хочется добраться до подушки.

За спиной открывается дверь, скрипят ступени под знакомым неторопливым шагом. Андрей. Я не оборачиваюсь, поливаю дальше.

— С годовщиной, Сонечка.

Лейка замирает у меня в руке. Годовщина, и я начисто про это забыла, закрутилась с самого утра и не вспомнила ни разу за весь день. У меня обрывается внутри: ни стола не накрыто, ни слова доброго не припасено, ничего…

— Андрюш, я… — поворачиваюсь к нему, и слова застревают. — Я забыла. Совсем забыла, представляешь? Вот же я растяпа.

— Да я заметил, — улыбается он. — Ты с утра летала, как угорелая. Потому и не напоминал.

Он держит руку за спиной, а теперь протягивает мне ладонь. На ней лежит маленькая шкатулка, обтянутая потёртым синим бархатом. Я ставлю лейку прямо на парапет, вытираю мокрые руки о фартук и беру её.

Внутри, на подкладке, лежит брошь. Виноградная лоза из золота, тонкая, с прожилками на крошечных листьях, а вместо ягод гроздь янтаря, и в каждой капле, если поднести к закатному свету, плывут золотые искры.

— Андрей, — выдыхаю я. — Это же… сколько это стоит? Ты с ума сошёл.

— Стоит того, чтоб ты на меня вот так смотрела, — говорит он. — Это, пожалуй, дороже всего.

Я прикалываю брошь к платью, прямо тут, на крыше, без зеркала, наугад, и всё равно знаю, что сидит криво. Андрей подходит, неуклюже поправляет её своими большими пальцами, чуть не колет меня застёжкой, бормочет «погоди, погоди» и наконец прилаживает ровно.

— Где ты только такую отыскал?

— У ювелира на Литейном. Стою, значит, у витрины битый час, приказчик уж косится, а я всё думаю: лоза или нет, лоза или нет. — Он садится на скамейку, и я опускаюсь рядом, привалившись к его плечу. — А потом вспомнил, как ты тут со своим виноградом носишься, который второй год не родит, даже с алхимическими удобрениями, а ты всё равно его холишь. Ну и решил: пусть хоть один виноград у тебя уродится золотой.

Я смеюсь, и усталость куда-то отступает. Мы сидим, болтаем о всякой ерунде. Солнце опускается ниже, фонари на улице зажигаются один за другим, и снизу долетает чья-то музыка и стук колёс по мостовой.

И где-то посреди этой пустяковой болтовни, под тяжестью его руки на плече, с янтарной лозой на груди, оно поднимается во мне само собой, тихо и без спроса. Вот мой дом. Не квартира внизу, не крыша, не скамейка. Этот худой человек, который час топтался у витрины, выбирая мне виноград. Вот он, мой дом.

Я убрал руку. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вернуться: палисадник, увядшие цветы, каменный парапет. Андрей стоял у парапета и смотрел на меня.

— Вас долго не было, — сказал он. — Минуты две.

— Попробуйте, — сказал я, вставая. — Всё в порядке.

Андрей подошёл к цветку. Помедлил. Потом коснулся лепестка.

Его лицо изменилось, как меняется поверхность воды, когда в неё бросают камень: сначала рябь, потом волны, потом тишина. Глаза закрылись. Тело расслабилось. Он стоял, касаясь цветка, и через какое-то время я увидел, как по его щекам текут слёзы, тихие, и губы чуть улыбаются.

Я отошёл и сел на лавку.

— Лад, — прошептал я. — Ты видела?





[Нет, милый. Но я примерно почувствовала, что ты испытал, через нашу связь. Как я и думала, цветок вырос из того, что осталось в земле: остаточной мана от часов. А еще эмоций Софьи, переживавшей все свои самые грустные и прекрасные моменты в этом палисаднике.]





— Спонтанный артефакт? — догадался я.





[Да. Как Лиза. Сознания в нём нет и, вероятно, не будет, но воспоминание внутри не исчезнет и не рассыпется. Этот цветок будет жить, пока его поливают, разумеется.]





Андрей, наконец, убрал руку. Открыл глаза. Но на лице у него сияла искренняя улыбка.

Мы молчали до самого спуска с крыши. Здесь не нужны были слова, разве что Ася посоветовала Андрею пересадить цветок и не забывать поливать.

У входной двери Андрей протянул мне руку. Пожатие было крепким и коротким.

— Спасибо.

Я помолчал немного.

— Вам спасибо.

— За что? — не понял он.

— За воспоминания, — улыбнулся я.

Ася решила забежать на рынок, а я шёл по набережной к лавке, и вечернее солнце стояло низко, и по воде канала плыли длинные тени от домов. Часы в кармане тикали. Лавка молчала. Где-то впереди, за мостом, мерцали магические фонари, и от воды пахло летом.

На мосту стояла женщина с ребёнком и кормила уток. Ребёнок кидал хлеб обеими руками, утки дрались, а ребёнок смеялся. Я прошёл мимо, не останавливаясь.

Я дошагал до Лавки, но, протянув руку к дверной ручке, замер.

Все эти воспоминания, все эти мысли…

Судьба повернула все так, что мне был дан даже не просто второй шанс, а буквально вторая жизнь. И что я делал?

Продолжал то, что делал в последние годы перед смертью. Управлял лавкой, чинил всякое, справлялся с трудностями. Просто сейчас здоровье и специфика мира оказались такими, что подчас для починки нужны были не верстак и инструменты, а лопата и просмотр чужих воспоминаний.

Использовал ли я на полную данную мне жизнь? Нет. Определенно нет. И Катю в последнее время я, на самом деле, вспоминал все чаще. Может быть это был знак? Ее послание мне, что я что-то делаю неправильно?

Я убрал руку. Постоял несколько секунд, а потом развернулся и зашагал прочь.

Ворота особняка Ростовцевых выросли передо мной будто бы сами собой. Я остановился, глядя на кованую решетку. Замялся. Все было так странно, так быстро, резко и спонтанно.

С одной стороны моему внутреннему семидесятивосьмилетнему деду это не нравилось. С другой, я не мог не улыбаться: если ему это не нравилось, значит, я все делал правильно? Так, получается?

Но все равно что-то удерживало меня на улице, не давало сдвинуться с места.

Во дворе Ростовцевых стояли старые клены. Их никто не подрезал, так что ветви давно вылезли за ограду и нависали над дорогой, но на достаточной высоте, чтобы это никому не мешало.

И вот, пока я так стоял, не зная, что делать дальше, порыв ветра, поднявший полы моего пиджака, видимо, сорвал с одного из кленов большой разлапистый лист, и, покрутив его в воздухе, опустил на брусчатку прямо у меня под ногами.

Я наклонился и поднял его, покрутил в пальцах.

— Правильно, — улыбнулся я. — Они, молодые, пускай любуются цветами. Мы с тобой давно это переросли. Наши воспоминания не вместит ни один цветок, нужно хотя бы дерево. Я не забуду ни минуты, сколько бы лет я не получил на этот раз. Но пришла пора двигаться дальше. Правда?

Новый порыв ветра показался чуть теплее предыдущего.

— Я тоже тебя люблю, моя хорошая.

Кленовый листок я спрятал в нагрудный карман. А потом подошел к воротам и позвонил в колокольчик. Вскоре из дома вышел Игнат. При виде меня он весь как-то подобрался, поджался.

— Дмитрия Андреевича нет, он уехал по делам, — отчеканил он.

— А я не к нему, — улыбнулся я. — Скажите, Варвара дома?





Глава 2


Игнат моргнул. Левое веко дрогнуло чуть раньше правого, на секунду придав ему очень странное выражение.

— Варвара Дмитриевна… да, дома. Минуту, я доложу, — ответил он.

Затем развернулся и ушёл внутрь, оставив калитку приоткрытой. Стоя на дорожке из посеревшего гравия, среди старых клёнов, я слушал, как в глубине дома захлопнулась дверь. Вечернее солнце било сквозь кроны, укладывая на гравий ажурные пятна.

Как я и помнил с прошлых визитов, поместье выглядело не ахти. Краска на колоннах шелушилась, на крыше не хватало нескольких черепиц, ставня на втором этаже висела криво. Но сейчас, стоя у дома без необходимости торопиться и имея возможность спокойно осмотреться, я заметил, что дорожка была подметена, клумба у крыльца ухожена, а на подоконниках стояли цветы в глиняных горшках. Кто-то за этим домом явно следил.

Калитка скрипнула. Игнат вернулся, чуть расправив плечи.

— Прошу, Пётр Алексеевич. Варвара Дмитриевна ждёт вас на веранде, — обозначил он.

Поднялся по ступенькам за ним. В прихожей было прохладно. На полу у лестницы стояло ведро с мыльной водой, и молодая служанка, стоя на коленях, протирала паркет тряпкой.

Сверху по лестнице спустилась Анна, жена графа. Она шла не спеша, глядя перед собой, и, дойдя до служанки, просто переступила через её руки и пошла дальше, не замедлив шага. Служанка молча убрала руки, подождала и продолжила.

Анна прошла мимо, едва кивнув Игнату, и скрылась за дверью гостиной. Откуда-то со второго этажа доносился капризный детский голос: Алёша снова требовал чего-то. Где-то наверху гулко стукнуло, видимо, упал стул или табурет, и плач на мгновение затих, а потом возобновился с удвоенной силой.

Игнат провёл меня через коридор к застеклённой веранде в глубине дома. Коридор был длинный, с выцветшими обоями и парой тусклых пейзажей в тяжёлых рамах. Паркет поскрипывал, но был чистым.

Варя стояла у перил и поворачивалась уже мне навстречу. Простое летнее платье, рукава чуть закатаны. Я заметил небольшие следы земли на пальцах, которые она не успела отмыть. Похоже, копалась в клумбах или в цветочных горшках. Возилась долго, а такие следы за раз не отмоешь. Тёмные волосы, убранные назад, открывали лоб и тонкую линию шеи. Она увидела меня, и на мгновение замерла: удивление, потом улыбка.

— Добрый вечер. Я не ожидала, что вы вот так придете. Еще и не к отцу, а ко мне…

— Добрый вечер, Варвара Дмитриевна. Оказался неподалёку, решил зайти.

Это было неубедительно. Поместье Ростовцевых находилось в таком районе, куда было сложно попасть без повода. Варя тоже это поняла, судя по тому, как чуть дрогнули уголки её губ. Но не стала уточнять, и я был ей за это благодарен.

— Проходите. Я как раз собиралась пить чай.

Веранда выходила в сад. Через стекло был виден слегка запущенный розарий. Стёкла были протёрты, а на подоконнике стояла ваза с полевыми цветами, уже чуть подвявшими. На столе, на белой скатерти, стояли чайник и две чашки. После сообщения от Игната она, похоже, подготовилась, насколько успела.

Варя налила чай сама: чайник в левой, правой придержала крышку. Поставила передо мной чашку с тонким фарфоровым краем, подвинула сахарницу.

— Вам положить?

— Без, спасибо, — чуть улыбнулся я.

Чай оказался горячим, с лёгкой горчинкой, непохожий на магазинные сборы, которые я покупал в городе.

— Как ваши дела? — спросила Варя, устроившись в плетёном кресле напротив. — Чем вы вообще занимаетесь? Я только что поняла, что не в курсе.

— У меня лавка магических артефактов. Покупаю и продаю. Иногда чиню, если вещь того стоит. А иногда помогаю людям, у которых с артефактами возникают проблемы.

— Что значит «проблемы»?

— По-разному. Артефакт может сломаться и начать вести себя непредсказуемо. Может активироваться, когда не нужно. Может оказаться не тем, за что его принимали.

— Например?

— Был у меня один клиент не так давно. Пришёл с портретом своей бабушки.

Варя подняла чашку, слушая.

— Один клиент решил продать портрет, — рассказал я. — Семейная реликвия, висела в доме десятилетиями, и вдруг клиент объявил, что отнесёт его на аукцион. А портрет оказался живым. Бабушка Елизавета, давно покойная, каким-то образом оставила в краске часть себя, и когда внук заговорил о продаже, эта часть проснулась.

— Проснулась? — Варя чуть опустила чашку.

— Портрет стал двигаться. Глаза следили за ним, лицо менялось, когда кто-то подходил слишком близко. Клиент решил, что сходит с ума, и пришёл ко мне.

— И чем закончилось?

— Выяснилось, что бабушка не хотела, чтобы её продавали. По сути, портрет был спонтанным артефактом: не создан намеренно, а возник сам. Там, на самом деле, была очень печальная история. Елизавета, бабушка клиента, и художник, были влюблены, но ее насильно выдали замуж и художник, написав прощальный портрет любимой, подарил его им на свадьбу, а потом уехал. И картина впитала его тоску, став артефактом.

Варя как-то посмурнела.

— Да, действительно печальная история…

Я поспешил закончить историю.

— Моя знакомая провела ритуал переселения. Перенесла то, что осталось от Елизаветы, в новый холст. Теперь бабушка живёт у меня в лавке.

— Живёт. Портрет. У вас в лавке? — Варя, приподняв бровь, проговорила это медленно, проверяя каждое слово.

— Да. Двигается, смотрит, иногда пугает клиентов. Характер у неё, мягко говоря, непростой. Может уставиться в упор, и от этого взгляда не по себе становится даже людям, которых сложно чем-то удивить. Однажды она даже поймала вора.

— А что клиент?

— Клиент был счастлив. Портрет стал обычным, он его продал, решил свои проблемы и сейчас, насколько я знаю, у него все вернулось в норму.

Варя рассмеялась, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Жест, от которого у меня перехватило дыхание, потому что точно так же смеялась Катя. Не черты лица. Движение: ладонь ко рту, чуть повёрнутая, пальцы вместе.

Взял чашку и сделал глоток, давая себе секунду.

— Занятная у вас работа, Пётр Алексеевич, — сказала Варя, отсмеявшись. — И много таких клиентов? С портретами, которые не хотят, чтобы их продавали?

— С портретами пока один. Но каждая вещь рассказывает свою историю, если уметь слушать. Артефакт, по сути, это кристаллизованное намерение: кто-то когда-то очень хотел, чтобы вещь делала что-то конкретное, и вложил в неё достаточно умения, чтобы это получилось. Иногда намерение красивое. Иногда нет.

Варя слушала внимательно, чуть наклонив голову. Печали, что я заметил, в ней уже не было заметно.

— А вы? — спросил я. — Как поживает поместье?

Варя поставила чашку. Улыбка не ушла, но стала чуть суше. Да что же такое…

— Поместье поживает. Крыша течёт в двух местах и повар уволился на прошлой неделе. А вчера Алёша разбил окно в гостиной мячом для крикета. В остальном всё хорошо.

Она явно уже была привычна к списку дел, который никогда не кончается.

— Всё на вас? — догадался я.

— На мне. Николай помогает, когда приезжает, но он постоянно в разъездах, то конюшни, то стоянки, то ещё что-нибудь на маршрутах. Отец занят делами. Анна… — она не закончила, просто шевельнула рукой, и жест сказал всё, что нужно.

— Расскажите о себе что-нибудь не связанное с протекающей крышей, — попросил я. — Чем вы увлекаетесь?

Варя помолчала. Покрутила чашку на блюдце, выравнивая ручку.

— Вы знаете Марциала?

Я, разумеется, не знал. Она объяснила: скульптор прошлого века, работавший с мрамором, известный тем, что отказывался от заказных работ и всю жизнь вырезал одну и ту же женщину в разных позах. Никто не знал, кто она была: жена, любовница, или выдуманный образ.

— Пятьдесят три скульптуры, — сказала Варя. — Одна и та же женщина, и каждый раз другая. В последней, которую он закончил за неделю до смерти, она улыбается. Единственный раз из пятидесяти трёх.

Она говорила об этом так, как мастер говорит о своём ремесле: с теплом и точностью, которые приходят только от долгого знакомства с предметом. Я ее не останавливал и ее понесло. Называла имена, описывала школы, сравнивала приёмы, и по тому, как она жестикулировала, было видно, что знания эти не из книг.

— Есть ещё Лемешев, — продолжала она, и голос стал чуть живее. — Он работает с бронзой. Его лошадь стоит в фойе Грозовского театра, знаете где это?

Я знал. Проходил мимо несколько раз.

— Так вот, общепризнанно, что это лучшая его работа. Но они поставили её в угол, за колонну, где на неё падает свет только пару часов в день, утром, когда театр закрыт. Никто её толком не видит. А между тем, если встать правильно, видно, что у лошади одно копыто чуть приподнято. Не как на парадных памятниках, где конь рвётся вперёд. Чуть-чуть. Она готовится сделать шаг, но ещё не сделала. Лемешев поймал это мгновение, и его засунули за колонну.

Варя произнесла последние слова с такой искренней обидой, что я едва не рассмеялся. По её щекам выступил лёгкий румянец.

— Простите, — сказала она, — вам, наверное, это совсем неинтересно.

— Наоборот. Продолжайте.

Она посмотрела, проверяя. Не отвёл взгляда. Варя помедлила, потом продолжила, уже чуть тише, про выставку работ Лемешева в Белоречье, на которой была пять лет назад с отцом. Там стояли двенадцать бронзовых фигур, и она обошла каждую по три раза, пока отец не сказал, что ноги уже не держат.

Я слушал, не перебивая. Вечер стоял тёплый, чай давно остыл, и за розарием садилось солнце. Варя замолчала, заправила прядь за ухо и посмотрела в сад.

— А вы? — спросила она. — Вы всю жизнь в Грозове?

— Да, но еще полгода назад вы бы меня не узнали. Я был совершенно другим человеком. Вел совершенно другую жизнь. Кстати, был знаком с парочкой скульпторов из молодых дарований.

— Да? С кем?

Я напряг память. Лара представляла мне гостей, когда я пришел расспрашивать о Викторе и, благо, память на имена и лица у меня была отменной.

— Сталеваров, к примеру. Или Кириленко.

— О! Сталеварова я знаю! У него в начале лета была крупная выставка, кстати, в том же театре, где лошадь Лемешева. Я ходила. Вы тоже?

— Нет, я был занят. Как я и говорил, пришлось кардинально поменять жизнь и сейчас у меня не так много времени на искусство.

— И что же вас так поменяло?

— Лавка досталась от предыдущего владельца, и я решил, что лучше заняться ей, чем продолжать тратить жизнь непонятно на что.

Она кивнула. Не стала расспрашивать дальше, и я оценил это.

— Скучаете по прошлому?

Понятно, что она имела в виду, но я не мог не подумать о другом. О мастерской на Невском, о запахе канифоли и старого дерева, о звуке, с которым открывается крышка карманных часов, когда подносишь инструмент к механизму, о том, как утреннее солнце ложилось на верстак через окно, забитое паутиной.

По всему этому я, вне всяких сомнений, скучал.

— Иногда, — ответил я.

Несколько секунд мы молчали. Где-то в саду запела птица. Варя слушала, чуть повернув голову.

— Малиновка, — сказала она.

Мне было спокойно. Когда мы только сели, я попытался снова уловить то ощущение, что испытал при первой встрече. Ощущение того, что передо мной та, кого я слишком хорошо помнил, просто в другом теле.

Но очень быстро понял, что это и правда была секундная иллюзия. Варя не была Катей, разумеется. Они были похожи разве что характерами. Но это и не было плохо, на самом деле. Я бы вряд ли выдержал, продолжая снова и снова видеть фантомы.

Вдалеке скрипнула входная дверь.

Раздались шаги в коридоре, быстрые. Игнат сказал что-то, коротко и неразборчиво. Дверь веранды открылась, и вошёл граф.

Дмитрий Андреевич Ростовцев выглядел так, словно ехал верхом и не успел переодеться. Сапоги с налипшей землёй, пиджак распахнут. Он увидел меня, и скулы обозначились чуть резче.

— Пётр Алексеевич. Не ожидал вас, — сказал он.

— Добрый вечер, Дмитрий Андреевич. Был неподалёку, зашёл поприветствовать, но вас не было дома.

Граф перевёл взгляд на дочь. Варя спокойно его выдержала. Между ними прошло что-то, чего я не мог считать до конца, но общий смысл был ясен даже без контекста.

— Мы пили чай, — сказала Варя.

— Вижу, — граф повернулся ко мне. — Как ваши дела, Пётр Алексеевич? Лавка работает?

— Благодарю, всё в порядке. Как ваша поездка?

— Терпимо.

Короткие фразы, вежливые, пустые. Граф был со мной корректен, помня о том, что мы работали вместе, я помог ему с Черновым и Игнатом. Он знал, что мне можно доверять по делу, и это доверие стоило ему немало.

Но одно дело, когда полезный человек приходит по делу, и совсем другое, когда этот человек сидит на веранде с его двадцатилетней дочерью. Я бы на его месте, пожалуй, тоже был бы не слишком приветлив.

Допил чашку и поднялся.

— Спасибо за чай, Варвара Дмитриевна. Мне пора.

— Заходите ещё, — сказала Варя, и в её голосе не было стеснения.

Граф промолчал. Проводил взглядом до двери. Где-то наверху Алёша снова принялся плакать.

Обратная дорога промелькнула почти незаметно. Вечер был длинным, небо над городом оставалось светлым, и набережная Тихого канала встретила меня запахом воды и негромким плеском.

У двери Лавки, на нижней ступеньке, лежал сложенный вдвое листок бумаги, придавленный камешком. Поднял, развернул. Почерк был знакомым, но, пока не прочел, я не смог вспомнить, откуда.

«Вы воспользовались моим советом. Вскоре я потребую свою оплату.»

Ни подписи, ни даты. Впрочем, это и не было нужно. Автор был очевиден. Тот же, кто навёл на Лунную Чернильницу. Покровитель, которого я никогда не видел и о котором не знал ничего, кроме одного: он знал обо мне больше, чем мне было удобно.

Перечитал, сложил и убрал во внутренний карман. Рядом с кленовым листом.





***

Колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошёл человек, при виде которого у меня сработало сразу несколько внутренних сигналов.

Высокий, худощавый, коротко стриженный. Двигался так, как будто привык к строю: прямая спина, экономные движения, ни одного лишнего жеста.

На поясе, под расстёгнутой курткой, явно слишком тяжелой и плотной для +25 градусов на улице, висел кожаный ремень с несколькими футлярами и петлями, в которых угадывались не инструменты мастера, а что-то другое. Кобура на правом бедре, ещё одна, поменьше, под левой рукой. Лицо молодое, не больше тридцати, но взгляд был старше лет на десять.

Ася, сидевшая за прилавком рядом со мной с накладной, подняла голову. Заметила пояс, кобуру. Выпрямилась, напряглась. Пальцы левой руки чуть сжались.

Человек подошёл к прилавку, не оглядываясь по сторонам. Достал из внутреннего кармана документ в кожаной обложке, раскрыл, положил передо мной.

— Марк Жаров. Детектив Межведомственного Отдела Ликвидации Опасных Товаров, — представился он.

МОЛОТ. Не ОБЛИК, занимающийся колдовством и колдунами. Ася это тоже заметила и чуть расслабила пальцы. МОЛОТ означал артефакты, а не колдунов. Можно дышать.

Взял документ. Печать, подпись начальника отдела, номер жетона. Всё как положено. Вернул.

— Пётр Воронов, владелец. Чем могу помочь? — спросил я.

Жаров убрал документ и положил на прилавок конверт из плотной бумаги, а рядом свёрнутый в трубку лист с сургучной печатью.

— Вознаграждение от МОЛОТа за сданный вами артефакт. Зеркало Памяти, регистрационный номер… не важно, классификация «запрещённый». Пять тысяч рублей и почётная грамота ведомства.

Взял конверт, заглянул. Пять тысяч, действительно. Убрал под прилавок. Вспомнилось, как контрабандист просил за это самое зеркало пятьдесят тысяч, и я едва не заплатил.

— Благодарю. И за грамоту тоже. Повешу в рамку, — кивнул я.

— Это не всё, — сказал Жаров.

Я подождал.

Жаров не сел, хотя стул для клиентов стоял в шаге от него. Остался стоять, сцепив руки за спиной.

— Я пришёл вас проверить, Пётр Алексеевич.

— Проверить на что? — уточнил я.

— На компетентность. МОЛОТу нужны внешние консультанты по артефакторике. Не штатные, а привлекаемые по делу. У нас есть свои эксперты, но их мало, и они загружены. Ваше имя последние месяцы всплывает в разных местах. Ольга Старостина из Палаты Учёта отзывается о вас особенно положительно. Дело с Зеркалом тоже попало в поле зрения. Есть и другие источники.

— И если проверка пройдёт успешно?

— Вы получите приоритетное право выкупа артефактов на ведомственных аукционах. Плюс доступ к сводкам Палаты Учёта перед торгами. Лишь около десяти процентов специалистов имеют такую привилегию.

Сводки перед аукционами означали возможность заранее знать, что будет выставлено, и подготовить ставку. Приоритетный выкуп означал право забрать лот по стартовой цене, если не перебьёт никто из таких же, имеющих право, но в любом случае конкуренция будет ниже. Для лавки, торгующей артефактами, это было серьёзно.

— И как вы собрались проверять? — спросил я.

Жаров достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. Развернул, положил на прилавок. Краткая сводка, напечатанная мелким шрифтом.

— Серия подмен. В трёх частных коллекциях Грозова за последние два месяца обнаружены подделки. Оригинальные артефакты заменены копиями. Все подделанные предметы принадлежат одному автору.

— Какому?

— Маттиас Хорн. Иностранный мастер, умер сорок два года назад. При жизни специализировался на женских аксессуарах: броши, заколки, браслеты, медальоны, из которых делал артефакты, повышающие, скажем так, женскую привлекательность. Использовал нестандартные техники. Работ сохранилось немного, каждая стоит от двухсот тысяч до миллиона.

Я слышал это имя. Попадалось в каталогах. Хорн был из тех мастеров, чьи вещи покупали не для использования, а для коллекции: красивые, штучные, с характером. Ценились именно за почерк автора. Подделать такое было бы крайне сложно.

— Копии качественные? — уточнил я.

— Идеальные. На момент обнаружения даже опытные оценщики не отличали. Проблема в другом: через несколько недель копии превращаются в пустышки. Маноконтуры пустеют, и вместо артефакта остаётся кусок металла. Именно так подмены и обнаруживали: владелец коллекции брал условную брошь и чувствовал, что она мёртвая.

На секунду стало смешно. Мои подделки, которые Сема подбрасывал в магазин Савельева, работали по тому же принципу: держали форму какое-то время, а потом рассыпались. Кто бы ни стоял за этими подменами, он знал тот же фокус. Возможно, тоже использовал лунное серебро.

— Замки, барьеры, охранные системы? — спросил я.

— Целы. Не взломаны. Датчики не сработали. Мы не понимаем, как подмены были произведены.

— Сколько подделок у вас в наличии?

— В общем счете семь.

— Можно посмотреть?

— Конечно. Для этого придётся поехать в отделение. Улики хранятся там.

Повернулся к Асе.

— Побудешь одна? — спросил я.

Ася кивнула. Посмотрела на Жарова, потом на меня. Во взгляде читалось: «Осторожнее с этим.» Кивнул ей в ответ.

— Поехали.





Глава 3


Ехали мы в извозчичьей пролётке. Жаров сел напротив. Молчал. Явно не из неловкости, а по привычке.

Следственный отдел МОЛОТа располагался на третьем этаже каменного здания в Старом городе, в квартале от управы стражи. Ничего общего с бюрократическими коридорами ОБЛИКа, где я бывал несколько раз. Впрочем, оно и не удивительно.

Кабинеты были маленькие, за каждой дверью слышались голоса. На стене в коридоре висела доска с пришпиленными листами, на некоторых были нарисованы манаконтуры каких-то артефактов.

Несколько человек прошли мимо, кивнув Жарову, и в каждом из них чувствовалось то же, что в нём самом: выучка, экономность, внимание. Ни один не посмотрел на меня дольше секунды, но я был уверен, что каждый запомнил моё лицо.

По дороге к хранилищу прошли мимо открытого кабинета, и я успел увидеть стену, сплошь увешанную схемами и светописями. На одной из них красным были обведены светописи семи разных предметов из женских сумочек, очевидно, те самые подделки. Кто-то работал над этим делом параллельно, составлял карту, искал связи. МОЛОТ не шутил.

Жаров провёл меня в хранилище улик: комната с металлическими стеллажами, каждая полка пронумерована. Попросил подождать перед столом, ушел в ряды стеллажей, вернулся, держа в руках три коробочки, поставил. Открыл.

Брошь. Заколка для волос. Браслет.

Все три вещи были небольшими и красивыми. Брошь в виде стилизованного листа с тонкими прожилками, заколка для волос с орнаментом из переплетённых линий, браслет с мелкими звеньями, каждое чуть отличающееся от соседнего.

Даже мёртвые, без действующих контуров, они выглядели дорого. Мастер, делавший подделки, обладал безупречным вкусом: ни одна деталь не была грубой, ни одна линия не фальшивила. Если бы увидел их на витрине, не зная историю, купил бы не раздумывая хотя бы как очень красивый подарок той же Варе.

— Можно взять? — спросил я.

Жаров кивнул. Я поднял брошь, повертел в пальцах. Вещь была лёгкой, металл прохладным. Ни вибрации, ни тепла. Пустышка. Контуры были пусты, как Жаров и сказал. Положил, взял заколку. То же самое: тишина внутри. Мёртвый металл, раньше прикидывавшийся живым.

— Мне нужно изучить их в лавке, — сказал я. — У меня там инструменты, которых здесь нет.

Жаров помолчал. Посмотрел на подделки, потом на меня.

— Это улики.

— Понимаю. Можете присутствовать. Ничего не пропадёт.

Ещё одна пауза. Потом кивок.

В лавке Ася принесла чай (Жаров отказался) и ушла к себе. Я разложил три предмета на рабочем столе в кабинете. Зажёг лампу, хотя за окном было ещё светло: для работы моноклем нужен был ровный свет без бликов. Надел монокль, подождал, пока глаз привыкнет.

Первой взял брошь.

Контуры были мертвы и пусты, так что обычным магическим восприятием я не мог увидеть ману внутри, но сами контуры еще находились внутри материала. И монокль отлично показывал остаточную структуру: тончайшие линии, проложенные с хирургической точностью. Повернул брошь, рассматривая каждый слой.

— Три уровня контуров, — сказал я вслух. — Несущий, рабочий, стабилизирующий. Стандартная архитектура для аксессуарных артефактов. Но способ нанесения нестандартный.

Жаров стоял у стены, скрестив руки. Слушал.

— Не гравировка. Гравировщик оставляет характерные заусенцы на поворотах, микросколы в местах, где резец меняет направление. Здесь ничего подобного. Линии чистые, как нарисованные. — Повернул брошь ребром. — Не штамповка: штамп даёт одинаковую глубину по всей длине, а эти линии плавают, становятся то глубже, то мельче. Подстраиваются под рельеф металла. Не травление тоже.

На рисунок жидкой маной это похоже тоже не было. Однако, пожалуй, о том, что я владел Лунной Чернильницей, Жарову знать было не обязательно. Это не был запрещенный артефакт или что-то подобное, но тем не менее.

— То есть? — спросил Жаров.

— Контуры нанесены вручную, но не резцом. Инструмент другой, что-то очень тонкое и гибкое. Переменная глубина, которая подстраивается под структуру основы. Одинаковый почерк на всех трёх уровнях. Такая работа занимает часы, возможно, даже дни, на одну вещь.

При этом очень характерный почерк в том, как линии меняют толщину. Предположу, что тот, кто создавал эти подделки, использовал что-то вроде упора для локтя, чтобы у него не дрожала рука, и в моменты пауз, когда менял положение кисти, как раз и появлялась эта плавающая толщина.

«Запланированное устаревание» было организовано не тем способом, что я использовал для подделок Савельева. Я просто не создавал питающий контур, а фальсификатор Хорна делал стабилизирующий контур, тот, что отвечал за сохранение формы, заведомо слабым. Перемычки на этом уровне были тоньше, чем на двух других, и расставлены реже.

Мастер мог сделать идеальную с точки зрения качества копию, но специально испортил работу, чтобы подделка в итоге вскрылась. Скорее всего для того, чтобы после распространения слухов иметь возможность продать оригиналы дороже.

Положил брошь. Перешёл к заколке. Тот же почерк. Те же приёмы: переменная глубина, отсутствие заусенцев, индивидуальная обработка каждого участка.

Но также заметил и кое-что новое: на стыках между уровнями контуров мастер использовал микроперемычки, крошечные соединения, которые связывали несущий слой с рабочим. Обычно перемычки ставят через равные промежутки. Здесь они стояли неравномерно, сгущаясь в местах наибольшего напряжения. Мастер знал, где металл будет сопротивляться, и укреплял именно там.

Это, кстати, была отличная идея. Надо будет запомнить. Хотя в целом эти подделки вызывали у меня только негативные ощущения. И не из-за самого факта преступления.

Талант, потраченный на воровство. Мастер, прячущийся за подделками. Что-то в этом было неправильным, и дело было не в законе, а в самом ремесле. Человек, способный работать на таком уровне, мог бы зарабатывать открыто, честно, и очень неплохо зарабатывать. Вместо этого он прятался.

Это удручало.

— Все три вещи сделал один человек, — продолжил я. — Почерк идентичный. Способ нанесения нестандартный: ни один из известных мне методов не даёт такой результат. Либо это собственная разработка, либо техника, которой я раньше не встречал. Также, очевидно, он намеренно заложил в артефакт дефект — слишком тонкие перемычки стабилизирующего контура.

Жаров помолчал.

— Наши эксперты определили, что подделки идентичны по стилю и насчет тонких перемычек тоже у меня есть информация. Но то, что вы сказали про толщину линий и теорию про упор для руки я слышу впервые.

— На всякий случай подчеркну, что это лишь теория. Хотя я почти уверен, что нечто подобное имело место.

Жаров вытащил из кармана блокнот, записал что-то коротким движением. Убрал. Посмотрел на меня, и в его взгляде, ровном и внимательном, мелькнула готовность допустить, что он не зря пришёл.

— Вы определили больше, чем наши эксперты за две недели, — сказал он. Без комплимента в голосе, просто факт.

— Ну, вы ведь не просто так ко мне обратились, верно?

Жаров чуть помедлил.

— Верно. Хорошо. Подделки нужно вернуть в хранилище.

— Разумеется, — кивнул я.

Собрал вещи обратно в коробки, аккуратно, каждую в свой войлочный мешочек. Отдал Жарову. Тот принял, убрал в сумку.

— Вам надо будет проехать со мной и зафиксировать на бумаге все, что вы обнаружили. Отчетность.

Я немного поморщился. Мне хватало и собственной бухгалтерии. Но ради приоритетного права выкупа можно было и потерпеть.

— Хорошо, поехали.

Кабинет Жарова оказался маленьким, на одного человека, и обставленным с той же экономностью, с какой его хозяин двигался и говорил. Стол, два стула, металлический шкаф с замком. На стене карта Грозова. На столе стопка папок, стакан с карандашами, книга. Ничего лишнего.

Жаров забрал коробки с подделками и ушёл в хранилище, оставив меня с бланком экспертного заключения, отпечатанным типографским шрифтом, с пустыми графами.

Имя консультанта, дата, предмет экспертизы, выводы, подпись. Бюрократия.

Заполнил. Почерк у меня был аккуратный, строчки ложились ровно. Через часы Лавка подсказывала формулировки. Жаров вернулся через пятнадцать минут, дождался, когда я закончу, взял бланк, пробежал глазами, кивнул, убрал в папку. Сел за стол напротив.

— Следующий шаг: я отправлю ваше заключение на подтверждение нашему штатному эксперту, — обозначил он.

— Разумеется.

В этот момент в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, заглянул мужчина в штатском, лет сорока, с усталым лицом и чернильным пятном на манжете.

— Марк, слышал? Раевский умер, — сказал он.

Жаров поднял голову.

— Какой Раевский?

— А ты много Раевских знаешь? Виктор. Коллекционер. Нашли утром в хранилище. Слуги забеспокоились, что не вышел к завтраку. Проверили датчик хранилища, увидели, что система защиты активна, но дверь закрыта изнутри. Открыли экстренным ключом. Он внутри, мёртвый. Защита цела, ни один барьер не сработал, замки не взломаны.

— Причина смерти?

— Пока не установлена. Его забрали в морг. Капитан забрал дело у стражи. Сходи, если хочешь подробности.

Коллега кивнул и ушёл. Жаров некоторое время смотрел в стену. Потом повернулся ко мне.

— Виктор Семёнович Раевский. Крупнейший частный собиратель работ Маттиаса Хорна в Грозове. Двадцать с лишним предметов в коллекции.

— И он найден мёртвым в собственном хранилище. С нетронутой защитой, — добавил я.

— Да.

Повисла пауза. Совпадение было слишком очевидным, чтобы его игнорировать: подделывали именно Хорна, и крупнейший коллекционер Хорна оказался мёртвым в запертой комнате.

— Подождите здесь, — сказал Жаров. Встал и вышел.

За стеной разговаривали, где-то хлопнула дверь, в коридоре простучали быстрые шаги. Через приоткрытое окно доносился шум улицы. В карту на стене были воткнуты булавки: три красных (места подмен?), несколько синих (подозреваемые? свидетели?), жёлтые нитки между ними.

Рядом с картой была приколота светопись: женщина в вечернем платье, на шее ожерелье. Подпись внизу, неразборчивая. Возможно, одна из владелиц подменённых вещей.

От нечего делать я повернул к себе книгу: «Каталог работ М. Хорна. Издание Белоречской академии». Страницы были заложены тонкими полосками бумаги, некоторые абзацы подчёркнуты карандашом. Жаров явно не просто расследовал: он внимательно изучал предмет. Закрыл книгу, положил обратно.

Жаров вернулся через полчаса. Вошёл, сел, положил руки на стол. Лицо было таким же ровным, но в плечах чувствовалось напряжение: разговор с начальством дался не просто так.

— Дело Раевского моё. Выбил у Лосева.

— Ну, — я немного не понял посыл. — Поздравляю?

— Спасибо. Поедете со мной?

— На место?

— На место. Тело уже увезли, но хранилище опечатано. Наши эксперты осмотрели, ничего не нашли. Хочу, чтобы вы посмотрели тоже. Может быть снова найдете что-то, что наши упустили.

Я поднялся.

И мы снова пахали в пролётке. Жаров молчал, перечитывая какие-то записи из блокнота. На полпути сказал, не поднимая глаз:

— Раевский жил один. Вдовец. Дети в другом городе. Прислуга приходящая: кухарка, садовник, горничная. По вечерам в доме никого, кроме него.

— Удобно для того, кто хочет проникнуть незамеченным, — прокомментировал я.

— Удобно, — согласился Жаров и снова замолчал.

Дом Раевского стоял на Кленовой улице, в тихом квартале, где деревья были старше домов. Двухэтажный особняк, ухоженный, с кованой оградой и садом, в котором работал садовник. Или, вернее, работал до сегодняшнего утра: сейчас он стоял у калитки, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на входящих с выражением недоумения на лице.

У входа дежурил человек МОЛОТа в форме. Жаров предъявил документ, кивнул на меня: «Консультант.» Пропустили.

Внутри все было вполне на уровне: паркет, ковры, тяжёлые шторы. Пахло воском и чем-то цветочным. На стенах висели картины, на полках стояли вазы. Богатый дом, обжитой, с тем особым порядком, который создаётся годами, а не слугами. Хозяин любил свои вещи и знал им место.

Хранилище располагалось в подвале. Лестница вниз, тяжёлая дверь (бронированная сталь, три замка, артефактный барьер на косяке). Дверь была открыта: экстренный ключ торчал в верхнем замке.

Внутри оказалось просторнее, чем ожидал. Не кладовка, а полноценная комната: метров десять в длину и чуть меньше в ширину, потолок высокий, по периметру стояли застеклённые витрины из тёмного дерева, в каждой на бархатных подложках лежали артефакты.

Десятки вещей: украшения, механизмы, инструменты, предметы, назначение которых с первого взгляда определить я не мог. В дальнем углу стояло кресло и маленький столик с лупой и пинцетом. Раевский приходил сюда не только хранить, но и рассматривать.

И по всему периметру, от пола до потолка, через равные промежутки к стенам и потолку были приклеены одинаковые серебристые кубики. Маленькие, с ноготь большого пальца. Несколько десятков.

Что это такое, я понял почти сразу. Система защиты и оповещения: каждый кубик содержал фрагмент общего контура, и вместе они образовывали непрерывную сеть.

Если кто-то входил без ключа, сеть срабатывала. Если кто-то пытался взломать барьер, сеть тоже срабатывала. Если кто-то выносил предмет без деактивации, сеть, опять же, срабатывала.

Эксперты МОЛОТа уже здесь побывали: на полу мелом были обведены контуры (видимо, где лежало тело), на витринах висели бирки с номерами. Кто-то методично проверил каждый экспонат.

— Ваши люди нашли что-нибудь? — спросил я.

— Нет. Все барьеры целы. Все замки исправны, — сухо отвечал Жаров. — Сеть защиты не фиксировала срабатываний. По данным системы, последний, кто входил, был сам Раевский, вчера вечером в девять. Больше никто. И преступник, если что, не мог войти вместе с ним. Система фиксирует каждого входящего и помечает незнакомцев.

— А причина смерти?

— Предварительно: остановка сердца. Врач говорит, что визуальных повреждений нет. Вскрытие покажет.

Остановка сердца в запертом хранилище, куда никто не входил. Версии: естественная смерть (совпадение), артефактное воздействие (через один из предметов коллекции), или кто-то всё-таки входил, но система этого не зафиксировала.

Третья версия была самой неприятной и самой вероятной: если подмены в трёх других коллекциях были произведены при нетронутой защите, значит, у кого-то был способ обходить такие системы.

Прошёлся вдоль витрин. Большинство вещей были мне незнакомы, но некоторые узнавал по каталогам: навигационный компас Гельмана (редкий, не меньше восьмидесяти тысяч), набор для каллиграфии периода Реставрации, пара боевых перчаток с выгоревшими контурами (музейный экспонат, не рабочий).

В отдельной большой витрине лежали работы Хорна. Двадцать с лишним предметов, как и сказал Жаров. Каждый на отдельной подложке, с рукописной биркой. Раевский знал свою коллекцию поимённо.

Меловой контур на полу располагался рядом с этой витриной. Раевский пришёл сюда вечером, открыл хранилище, подошёл к работам Хорна. И не вышел.

Осмотрелся ещё раз. Кубики на стенах. Монокль лежал в кармане, и рука потянулась к нему по привычке, но я остановился. Вне стен Лавки монокль не работал: ему нужна была её энергия, её восприятие.





[Камертон. Попробуй камертон.]





Тихий голос Лавки раздался через связь, которая работала на любом расстоянии. Камертон Апостофина лежал во внутреннем кармане пиджака: забрал его с каравана и с тех пор носил при себе, хотя даже не начинал еще полноценно тренироваться его использовать.

Достал. Камертон был размером с указательный палец, тёмный металл, два зубца, шарик на обратном конце. Держал его в руке и не знал, с чего начать. В хранилище мёртвого коллекционера, под взглядом детектива МОЛОТа, обстановка для экспериментов была не лучшей.





[Простукивай. Слегка стукни по точке и затем приставь к ней же шариком. Остальное сделаю я.]





Жаров смотрел.

— Что это? — нахмурился он.

— Диагностический инструмент. Работает на другом принципе, чем-то, что используют ваши эксперты. Позвольте попробовать.

Жаров не возразил. И я подошёл к ближайшей стене. Приложил камертон к первому кубику. Металл зубцов коснулся серебристой поверхности, и я почувствовал лёгкую вибрацию в пальцах, почти неуловимую.

Ощущение было странным: не звук, не температура, а что-то промежуточное, на границе восприятия. Убрал камертон. Следующий кубик. Та же вибрация, тот же отклик. Ровный, чистый. Следующий. То же.

Методично, медленно, по одному. Между кубиками прикладывал камертон к стене: голый камень, штукатурка, иногда дерево витрин. Стена отвечала иначе, глуше, без той мерной пульсации, которую давали кубики, и не потому что была каменной, а потому что в ней не было маны.

Жаров стоял у двери, скрестив руки, наблюдал. Терпение у него было профессиональное: ни недовольного вздоха, ни переступания с ноги на ногу.

Работа заняла минут двадцать. Обошёл весь периметр, включая потолок (пришлось встать на кресло Раевского, мысленно извинившись перед покойным). На восемнадцатом или девятнадцатом кубике начал как будто чувствовать ритм: каждый давал одинаковый отклик, и пальцы привыкли к нему, запомнили. Стало понятно, что искать: не конкретный дефект, а отклонение от этого ровного ритма.





[Восемь штук в итоге. Что-то с ними не так.]





Я почувствовал и сам, хотя не смог бы объяснить, что именно: вибрация от некоторых кубиков была чуть другой. Не слабее, не сильнее, а с другим оттенком. Если бы кубики были нотами, остальные звучали бы в унисон, а эти восемь еле заметно фальшивили.





[К сожалению это максимум, что я могу. Даже понимая принцип работы ключа-резонатора, я не могу использовать его также, как люди. Хозяин, сделав ровно то же, что сделал ты, по одному только резонансу смог бы сразу сказать, в чем именно проблема, иногда с точностью до конкретного места в конкретном контуре.]





— Ничего, — прошептал я одними губами. — Ты уже молодец.

— Здесь, здесь, здесь… — сказал я, поворачиваясь к Жарову, указывая на конкретные кубики. — В общем счете восемь кубиков из сорока восьми.

Жаров подошёл. Посмотрел на первый кубик, потом провёл пальцем по его поверхности.

— Что именно не так? — спросил он.

— Не могу сказать точно. Инструмент фиксирует отклонение от остальных кубиков сети, но определить характер отклонения на месте не получится. Для этого нужно снять их и изучить в лавке.

— Наши эксперты, судя по отчетам, проверяли каждый кубик. Ничего не нашли.

— Ваши эксперты использовали стандартные методы. Этот инструмент работает иначе.

Жаров некоторое время смотрел на кубик у двери. Потом на меня. В его лице ничего не изменилось, но я видел, как работает мысль: новый консультант, непроверенный метод, но результаты с подделками были точны.

— Хорошо, — сказал он.

Подошёл к стене и аккуратно снял первый кубик, слегка провернув его на креплении. Осмотрел обратную сторону: чистая, без следов вскрытия. Убрал в карман. Потом проделал то же самое с остальными. Положил все на ладони, осмотрел.

Снаружи кубики были одинаковыми. Восемь серебристых квадратиков, ничем не отличимых от остальных десятков на стенах. Если бы не камертон и не Лавка, они так и остались бы на своих местах, храня свой секрет.

— И еще один нормальный для сравнения, — Жаров снял девятый.

— Едем, — сказал я.

В лавке разложил кубики на рабочем столе, рядом с лупой и пинцетом. Надел монокль. Жаров сел в кресло у стены, вытянул ноги, скрестил руки. Не мешал.

Сначала изучил нормальный, потом перешел к первому «не такому».

Снаружи кубик выглядел цельным, но внутри скрывалась тонкая структура: маноконтуры, проложенные аж в пять слоев. Стабилизирующий контур был изменён.

Часть линий была снята и проложена заново, с минимальными отклонениями от оригинала. Перемычки на трёх участках стояли чуть иначе, и от этого весь контур чуть по-другому резонировал с остальной сетью. Разница была настолько мала, что стандартные диагностические приборы её не ловили. Но монокль видел.

— Стабилизирующий контур перенастроен, — сказал я. — Кто-то снял часть линий и проложил их заново. Аккуратно, почти идеально, но не совсем. Осталась разница в резонансе.

Перешёл ко второму, третьему, четвертому… То же самое: стабилизирующий контур изменён, те же участки, та же техника. Все кубики были перенастроены одинаковым способом, одним и тем же мастером.

Что-то в его технике работы выглядело знакомым, но я не мог понять, что именно, так что пока решил отложить этот вопрос.

— Тут везде то же самое, — закончил я.

Жаров помолчал. Потом указал на стопку чистых бумаг для черчения на столе.

— Можно?

— Конечно, — кивнул я.

Он нарисовал параллелепипед.

— Хранилище, — сказал он. — Вот дверь. Вот дальняя стена. Вот потолок. Восемь перенастроенных кубиков стояли вот в этих местах.

Он быстро поставил восемь точек по памяти и, похоже, максимально точно, после чего соединил их линиями и получился еще один параллелепипед, меньшего размера, с трапецией в основании, от двери до дальней стены. У этой самой стены внутри хранилища как раз стоял стенд с артефактами Хорна.

— Каждый кубик в сети связан с соседними. Вместе они создают непрерывное поле обнаружения. Но если он перекодировал эти восемь, то внутри вот этого пространства мог двигаться, не попадая в фиксирующее поле. Защита формально работает, барьеры активны, но датчики в этой области не замечают ничего. Входите через дверь, двигаетесь внутри этой зоны, делаете что нужно, выходите. Система записывает: последний посетитель был хозяин, вчера в девять. Всё чисто.

— У преступника явно были высочайшие навыки, — задумчиво произнес я, глядя на схему. — Он ведь должен был перепрограммировать все кубы снаружи, еще до входа в хранилище.

— К тому же войти к Раевскому в дом, не оставив следов. Надо будет проверить другие хранилища на предмет взломов. Теперь, когда мы знаем, что примерно искать…

Он задумался. Некоторое время стоял, глядя на девять серебристых кубиков.

— Не в обиду вам, Петр Алексеевич, но ваши данные надо проверить и подтвердить, — закончил он.

— Пожалуйста, — поднял я руки. — Делайте свою работу. Повезете их в МОЛОТ?

— В итоге — конечно. Но мне нужен быстрый ответ. Так что поедем к одному моему знакомому мастеру, он уже давно нас консультирует, в его навыках нет сомнений.

Мастерская Захара Осиповича Грачёва располагалась на окраине Старого города, в полуподвальном этаже каменного дома с облупившимся фасадом. Дорога от лавки заняла около двадцати пяти минут на извозчике. Жаров всю дорогу молчал, но молчание было другим: не наблюдательным, а сосредоточенным. Обдумывал.

Спустились по узкой лестнице. Дверь была обита железом, без вывески. Жаров постучал.

— Кто? — голос из-за двери был хриплым и недовольным.

— Жаров. МОЛОТ.

Загремел замок. Дверь открыл маленький старик с седой бородой, в кожаном фартуке, забрызганном чем-то маслянистым. Глаза были маленькие, острые, глубоко посаженные. Он посмотрел на Жарова, потом на меня, потом снова на Жарова.

— Опять. Что на этот раз? — недовольно спросил он.

— Захар Осипович, это Пётр Воронов, владелец лавки артефактов на Тихой набережной. Консультант. Нашёл кое-что, что упустили наши спецы. Хотел бы, чтобы вы подтвердили.

Грачёв хмыкнул и пропустил нас внутрь.

Мастерская была тесной, заставленной верстаками и стеллажами, на которых в кажущемся беспорядке лежали инструменты, заготовки, незаконченные работы.

Но беспорядок был обманчив: каждый инструмент лежал на своём месте, каждая заготовка была помечена биркой. Грачёв работал здесь десятилетиями, и мастерская была продолжением его рук.

Жаров выложил кубики на верстак. Грачёв сел на табурет, надел очки с толстыми линзами (не простые, в оправе поблёскивали маноконтуры), и принялся рассматривать. Долго. Молча. Один раз цокнул языком. Потом ещё раз.

Потом достал из ящика тонкий щуп, похожий на иглу, и начал водить им вдоль поверхности кубика. Движения были медленными, аккуратными: старик знал своё ремесло. Щуп замирал в определённых точках, и Грачёв чуть поворачивал кубик, проверяя под другим углом. Через минуту поднял голову, посмотрел на меня.

— Что ты там нашел? — прямо спросил он.

Я сел рядом. Объяснил: стабилизирующий контур, перенастройка, перемычки. Нарисовал на клочке бумаги, как примерно выглядит оригинальный контур и как изменённый.

Грачёв слушал, кивая. Когда закончил, старик взял мой рисунок, посмотрел, хмыкнул и вернулся к щупу. Ещё минуты три. Проверил все кубики, каждый раз задерживаясь именно в тех точках, на которые я указал.

Снял очки. Положил на верстак. Потёр переносицу. Посмотрел на меня.

— Ну, хоть кто-то тут не дурак. — Из уст Грачёва это звучало примерно как орден.

Жаров чуть качнул головой, и в его взгляде мелькнуло удовлетворение.

Грачёв встал, прошёлся по мастерской (три шага в одну сторону, три обратно, больше не позволяло пространство), и заговорил, уже не ворча, а серьёзно. Перенастройка есть, техника нестандартная, штатные методы диагностики её не ловят. Почерк перенастройки отличается от почерка подделок (похоже, Жаров показывал ему их тоже): другая рука, другая школа.

— Если этот парень, — Грачёв кивнул на кубики, — действительно умеет перенастраивать защитные сети таким образом, это серьёзная проблема.

— Понимаю, — сказал Жаров.

Грачёв повернулся ко мне.

— Сколько лет тебе?

— Двадцать три, — по паспорту у Петра день рождения был в начале июня, и официально я придерживался этих данных, но отмечать, если вообще буду это делать, собирался в октябре, как и семьдесят восемь раз до этого.

Грачёв посмотрел на меня с выражением, которое ясно говорило, что он мне не поверил. Впрочем, очевидно, тут ему спорить было не с чем.

— Если понадобится помощь по артефактам, обращайся. И если захочешь что-нибудь продать из того, что через тебя проходит, дай знать. Возможно, куплю.

Рукопожатие было жёсткое, сухое, короткое. Ладонь у Грачёва была маленькой, но пальцы были сильными.

Когда мы вышли, Жаров сказал:

— Теперь вижу, что вам можно доверять, Петр. Свое право выкупа вы уже заработали. Но если вам интересно, буду держать в курсе расследования.

— Интересно, — кивнул я. — Начав, хотелось бы узнать, чем все закончится.





***

Два дня прошли в обычной работе. Лавка торговала: пришёл Нечаев за порошком для чистки серебра, заглянула женщина с вопросом про настольные часы (не артефакт, просто часы, Сема отправил её к часовщику на Мельничной). Илья помогал перекладывать витрину, уронил шкатулку (не разбил, но Ася посмотрела так, что он побледнел). Обычные дни, и в их обычности было что-то успокаивающее.

На второй день, ближе к вечеру, Жаров приехал в лавку с двумя коробками.

В первой лежали три артефакта Аркадия Львовича Перова: браслет с геометрическим орнаментом, кулон в форме капли и гребень для волос с мелкой насечкой. Работы зрелого мастера: чистые контуры, уверенная рука, классическая техника. Всё по учебнику, всё правильно. Вещи хорошие, добротные, без блеска, но и без даже малейших изъянов.

Во второй: три артефакта Дениса Куликова. Брошь с цветочным мотивом, подвеска на тонкой цепочке, браслет-цепочка. Работы попроще, контуры грубее, глубина неровная. На первый взгляд, уровнем ниже. Начинающий мастер, который ещё учится. По крайней мере, так должно было выглядеть.

Жаров также достал из портфеля одну из подделок (забрал из хранилища для сравнения) и положил отдельно.

— Начальство требует арестовать Перова, — сказал Жаров, ставя коробки на стол. — Улики указывают на него: доступ к коллекциям, навыки, мотив не установлен, но возможности достаточно. Лосев, наш капитан, поддерживает. Мне приказано действовать.

— Но вы сомневаетесь, — догадался я.

— Сомневаюсь. Перов работает сорок лет. Безупречная репутация. Ни одного нарекания, ни одного скандала. Человек, который строил карьеру четыре десятилетия, не станет рисковать всем ради схемы, которая рано или поздно раскроется. Не вяжется у меня. И, раз уж вы уже дважды утерли нос нашим спецам, я решил попросить вас еще об одной консультации.

— Я не против, — кивнул я.

— Только действуйте осторожно, — хмыкнул Жаров. — От результата вашей диагностики будет зависеть, кто отправится за решетку.





Глава 4


Я начал с Перова. Браслет: классическая гравировка, ровная глубина, характерные заусенцы на поворотах (именно те, которых не было на подделках). Перов работал резцом, традиционным, хорошо заточенным.

Контуры у него ложились уверенно, без колебаний: рука мастера, который повторял эти движения тысячи раз. Кулон: тот же инструмент, тот же почерк. Гребень: то же. Стабильный, узнаваемый стиль, отличный от подделок.

Перешёл к Куликову. Брошь: контуры проще, глубина гуляет, перемычки расставлены через равные промежутки (лениво, по стандарту). Работа выглядела если не ученической, все-таки Куликов уже был признанным мастером, то по крайней мере не особо качественной.

Но по мере изучения замечал отдельные участки, где рука мастера проявлялась ярче: на одном из поворотов несущего контура линия пошла чуть глубже и чуть точнее, чем везде, повороты были чище, чем ожидалось, стыки аккуратнее.

Это означало одно. Человек расслабился на долю секунды, перестал притворяться и сделал так, как умел на самом деле. Куликов мог больше, чем показывал и намеренно занижал уровень.

Подвеска подтвердила: тот же эффект. Официальные работы Куликова были средними. Но в деталях, в тех местах, где мастер переставал следить за собой, проступал настоящий уровень.

Высокий. Очень высокий. Скрывать талант на самом деле сложнее, чем его показывать: тело помнит, как делать правильно, и время от времени делает это само, без разрешения головы.

Положил подвеску. Взял подделку. Приложил рядом с работой Куликова. Инструмент, разумеется, был другим. Но была та же переменная глубина, те же микроперемычки, сгущающиеся в местах напряжения.

Почерк почти наверняка совпадал. В подделке Куликов не сдерживался: работал на пределе своих возможностей, и результат был впечатляющим.

— Подделки, — сказал я, снимая монокль, — сделал Куликов. Не Перов. Уверен процентов на восемьдесят. В официальных работах Куликов намеренно занижает качество: работает грубее, чем умеет. В подделках не сдерживается. Перов не имеет к этому отношения.

— А перенастройка кубиков? — спросил Жаров.

— Ни Перов, ни Куликов. Третий человек. Другая рука, другая школа. Подделки и перенастройка сделаны разными людьми. Тот, кто перенастраивал кубики, обладает навыками, которых нет ни у одного из них. Это не ремесленник. Это инженер. Он понимает, как работает система целиком, а не отдельные элементы.

Жаров достал блокнот. Записал. Перевернул страницу, записал ещё. Убрал. Сел напротив, сложил руки на столе. Несколько секунд молчал, выстраивая картину.

— Это сговор, — сказал он. — Куликов делает подделки. Второй обезвреживает защиту, производит саму подмену на месте. И, вероятно, еще кто-то организует подмену и сбыт: находит коллекции, определяет цели, координирует.

— Организатор, — повторил Жаров. — Скорее всего это Лазарь Блюм. Посредник. Он тоже был подозреваемым, но его не рассматривали всерьез, так как было непонятно, как он, не обладающий никаким профильным образованием, мог создавать такие подделки.

— Перова не арестовываем, я так понимаю? — спросил я у Жарова.

Жаров кивнул. Это было не вопросом. Он решил. Начальство и Лосев останутся недовольны, но Жаров имел теперь экспертное заключение, и этого хватало, чтобы обосновать отказ. При этом он сильно рисковал: если бы оказался неправ, пострадала бы как минимум карьера, а то и должность. Но он был прав, и знал это, и готов был отвечать.

Жаров собрал артефакты обратно в коробки. Аккуратно, каждый в свой мешочек. Подделку убрал отдельно. Поднялся, застегнул пиджак.

— Я не хочу тянуть. Прямо сейчас поеду и допрошу Куликова. Поедете со мной? — предложил он.

— Поеду.

Мастерская Куликова находилась в длинном кирпичном доме, разделённом на несколько помещений с отдельными входами. Вывеска над дверью гласила: «Д. Куликов. Артефакты. Ремонт и изготовление на заказ.» Буквы были свежие, краска ещё не успела выгореть.

Жаров остановился у двери, прислушался. Изнутри доносилось тихое гудение: кто-то работал.

— Как будете действовать? — спросил я.

— Жёстко, — сказал Жаров. — Он не должен успеть сообразить, что у нас на руках не так много. Вы молчите.

Я кивнул. Жаров толкнул дверь.

Мастерская была небольшой, чистой и аккуратной. Один верстак, один стеллаж с инструментами, лампа на гибкой ножке. На стене висели полки с готовыми изделиями.

За верстаком сидел молодой мужчина лет двадцати пяти, русоволосый, с тонкими пальцами и внимательными глазами. Он поднял голову, увидел Жарова с документом в руке и замер. Инструмент в его пальцах дрогнул.

— Денис Куликов? — спросил Жаров.

— Да. Что…

Жаров вошёл, не дожидаясь приглашения. Положил документ на верстак.

— Марк Жаров, МОЛОТ. Это Пётр Воронов, эксперт-консультант. Мы здесь по делу о подмене артефактов Маттиаса Хорна.

Куликов побледнел. Не сильно, но заметно: кровь отхлынула от щёк, и веснушки, которых раньше не было видно, проступили на переносице.

— Я не понимаю, о чём вы… — тихо начал он.

— Понимаете, — сказал Жаров. Открыл папку, которую принёс с собой, и положил перед Куликовым лист с моим заключением. — Экспертиза установила, что подделки работ Хорна, обнаруженные в трёх частных коллекциях Грозова, изготовлены вами. Почерк контуров идентичен вашим работам. Вы намеренно занижаете уровень в легальных заказах, чтобы скрыть свои реальные навыки. В подделках вы этого не делали.

Куликов смотрел на лист.

— Это… это ваш эксперт написал? Один человек? Это не доказательство. Это мнение.

— Подтверждённое вторым экспертом. Захар Осипович Грачёв. Знаете такого? Официального подтверждения экспертов МОЛОТа я еще жду, но мне уже сообщили, что оно совпадает с мнением наших независимых экспертов.

По тому, как дёрнулся кадык Куликова, было ясно: знает.

— У вас нет права… Вы не можете просто прийти и обвинять. У меня есть связи. Я буду жаловаться!

Голос у него дрожал, но подбородок был выставлен вперёд. Мальчишка, который привык, что угрозы работают на уровне рынка: там, где все друг друга знают и где репутация решает больше, чем закон. Здесь был не рынок.

Жаров не изменился в лице. Сел на единственный свободный табурет, положил папку на колени и заговорил тем ровным, негромким голосом, полным скрытой стали, который у военных людей означает, что шутки кончились.

— Денис, послушайте меня внимательно. Три коллекции ограблены — это ладно. Но теперь мертв коллекционер, Виктор Раевский. Это больше не дело о краже и фальсификации, это дело об убийстве. МОЛОТ ведёт расследование по статьям, которые предусматривают от десяти до двадцати лет. Если вы не будете сотрудничать, вас признают соучастником. А это вплоть до десяти лет. И если вы, Денис Витальевич, продолжите молчать, я сделаю, так, что вы получите все эти десять лет, причем колонию вам подберут самую строгую из возможных. Связи, на которые вы рассчитываете, в этой ситуации не помогут. Единственное, что вам поможет, это сотрудничество. Прямо сейчас.

Куликов открыл рот, закрыл. Посмотрел на дверь за моей спиной. Прикидывал расстояние, и я видел, как эта мысль прошла по его лицу и ушла: бежать было некуда, а Жаров его бы сто процентов схватил еще до того, как он поднялся со стула.

Снова открыл рот. Посмотрел на меня, стоявшего у двери. До этого момента я не произнёс ни слова.

— Всё уже кончено, Денис, — сказал я спокойно. — Можете не пытаться.

Контраст сработал. После давления Жарова мой негромкий голос прозвучал окончательным приговором. Куликов посидел ещё несколько секунд, глядя на свои руки на верстаке, на тонкие пальцы, которыми он делал вещи, за которые платили тысячами. На стеллаже слева стоял незаконченный браслет, зажатый в тисках: работа, к которой он уже не вернётся. Потом плечи опустились.

— Что вы хотите знать? — тихо спросил он.

Жаров достал блокнот. Достал из кармана небольшой цилиндрический предмет, щёлкнул рычажком и поставил рядом. Это было хорошо знакомое мне «Эхо» — артефакт-диктофон.

— Всё. С самого начала.

Куликов рассказывал сбивчиво, но связно. Подделки начались два месяца назад. За месяц до этого к нему обратился Блюм, посредник, торговец артефактами. Куликов знал его по рынку: Блюм покупал и продавал, имел связи, крутился среди коллекционеров.

Невысокий, полноватый, с мягкими манерами и цепким взглядом, по описанию Куликова. Из тех людей, которые умеют становиться незаметными и незаменимыми одновременно. Блюм выяснил о финансовых сложностях Куликова.

Тот был действительно талантливым мастером, но очень непоследовательным и, занимаясь простыми заказами, часто халтурил, считая такие вещи недостойными своего таланта. А в итоге на него несколько раз подавали в суд за неработающие или работающие неправильно артефакты, а один раз брошь его работы буквально взорвалась на голове у женщины, спалив ей прическу и оставив трещину в черепе.

В результате, несмотря на свою одаренность, Куликов был вынужден набрать кредитов, чтобы расплатиться с клиентами, и, фактически, работал в долг, от платежа до платежа. Блюм предложил работу: копировать изделия Маттиаса Хорна. Один к одному.

Куликов отказался (знал, что это незаконно). Блюм не настаивал, ушёл. А через месяц на Куликова снова подали в суд. И он уже сам нашел Блюма, потому что еще одного долга он бы не потянул.

Блюм предоставлял точные схемы оригиналов Хорна (откуда брал, не говорил), а также откуда-то достал мана-резец — крайне редкий и дорогой инструмент, причем, по его словам, это был тот самый резец, который использовал сам Хорн.

Работы Хорна были верхом изящества и, работая над ними, Куликов показывал все, на что реально был способен, полностью погружаясь в невероятные творения. Всего он сделал пятнадцать штук.

Блюм забирал, платил наличными. Когда заказов не было, забирал также и резец. Куда уходили копии, Куликов не спрашивал.

— Как производилась подмена? — спросил Жаров.

— Не знаю. Я не подменял. Я только делал копии. Блюм говорил, что у него есть человек, специалист по защите. Кто-то, кто умеет обходить охранные системы. Я его никогда не видел. Не знаю имени. Блюм говорил о нём мало и неохотно. Один раз обмолвился, что этот человек «с другим опытом», не городской. Больше ничего.

Специалист по защите?

— А убийство? Раевский? — продолжал Жаров.

Куликов поднял голову. В его глазах был страх, настоящий. Не тот, с которым он встретил Жарова, а другой, глубже: страх человека, который понял, что влез в историю, из которой нет хорошего выхода.

— Я не знал. Клянусь. Блюм мне не говорил. Я узнал из газеты, как и все. Когда прочитал фамилию, у меня руки тряслись три дня. Я был в курсе, что Раевский коллекционировал Хорна, и сразу понял, что последний самый крупный заказ на восемь копий Блюм сделал мне именно для коллекции Раевского… — Куликов запнулся. — Я делал копии. Только копии. Больше ничего. Клянусь!

Жаров молча смотрел на него. Десять секунд, пятнадцать. Куликов не отвёл взгляда, хотя руки на верстаке мелко тряслись. Страх был настоящий. Либо Куликов не врал, либо он был великолепным актёром, а великолепные актёры не бледнеют при виде документа МОЛОТа и не трясутся при упоминании убитого.

— Хорошо, — сказал Жаров и записал что-то в блокнот.





***

На улице, пока Куликов оставался внутри под присмотром вызванного сотрудника МОЛОТа, мы стояли у стены дома и разговаривали.

— Специалист по защите, — сказал я. — Тот, кто перенастраивал кубики. Эта формулировка помогла мне вспомнить. Стиль работы с контурами: я его видел раньше. В старых военных чертежах.

Жаров повернулся.

— Военных?

— Старых, — ответил я ему в тон. — Стиль перенастройки кубиков совпадает с почерком инженеров, работавших над этими чертежами. Не точная копия, но та же школа. Военная артефакторика.

Жаров стоял неподвижно. Потом медленно кивнул.

— Кирилл Рогов.

— Кто?

Жаров мне не ответил сразу. Достал из кармана пачку папирос, посмотрел на неё, убрал обратно. Привычка курильщика, который бросил, но ещё не забыл.

— Мой бывший сослуживец. Мы служили в одном подразделении, Четвёртая отдельная рота. Рогов был артефактором: обслуживал технику, ремонтировал, настраивал защитные системы в полевых условиях. Талантливый. Очень. Честно, даже сложно сказать, насколько. Командование его ценило. Он мог починить то, что, по мнению остальных, было безнадёжно сломано.

Жаров помолчал. Лицо было ровным, но голос чуть изменился: стал суше.

— После службы он устроился на оборонный завод. Проработал два года. Потом его взяли за хищение: выносил с производства готовые артефакты и компоненты. Не для продажи, как выяснилось на суде, а для собственных экспериментов. Его это не спасло. Получил восемь лет. Пять месяцев назад сбежал из этапа.

— И с тех пор о нём ничего не известно? — спросил я.

— Ничего. Ориентировки разосланы, но Рогов всю жизнь работал с маскировочными системами. Знает, как стать невидимым для стандартных средств поиска. Если Блюм его нашёл и нанял, значит, у Блюма серьёзные связи в определённых кругах. Ну, либо Рогов нашел Блюма, я бы и такому не удивился.

Схема выстраивалась: Куликов делал подделки, Блюм организовывал, Рогов, с его военными навыками и опытом работы с защитными системами, обезвреживал охрану и производил подмену на месте.

«Специалист по защите» с «другим опытом». Военная служба, оборонный завод, тюрьма, побег. Биография, которая готовила его именно к такой работе.

— Убийство Раевского, — сказал Жаров. — Блюм мог приказать. Раевский обнаружил подмену, начал копать, стал опасен.

— Возможно. А возможно, проще: Раевский застал Рогова в хранилище. Пришёл вечером, как обычно, а там кто-то. Рогов, думаю, не побрезгует убийством, с таким прошлым.

— Обе версии рабочие, — согласился Жаров. — Установим при допросе. Рогова ещё нужно поймать.

Он посмотрел на дверь мастерской Куликова. За стеклом виднелся силуэт сотрудника МОЛОТа, стоявшего у верстака.

— Хочу предложить план, если вы будете не против, — сказал Жаров. — Куликова не арестовываем. Пока. Он остаётся под наблюдением. Он связывается с Блюмом и сообщает, что узнал от своих знакомых: оригинальный артефакт Хорна будет временно храниться у вас в лавке. Перевалочный пункт для другого коллекционера. Без огласки. Я успел познакомиться с парой человек, у кого в коллекциях есть Хорн, можно будет попросить кого-нибудь из них пустить слух, что они продают Хорна после смерти Раевского от греха подальше.

— Думаете, Блюм клюнет?

— Сейчас есть два варианта. Либо они с Роговым после убийства решили залечь на дно, и тогда мы Рогова не найдем еще год минимум, что бы ни делали, либо они попытаются выдоить из этой аферы максимум, пока МОЛОТ еще не сел им на хвост. И тогда клюнет почти наверняка. Надо будет сказать капитану, чтобы Перова все-таки арестовали, чтобы Блюм выдохнул и расслабился.

— Значит, выманиваем Рогова?

— Да. Если Блюм придет к нему с чертежами, чтобы тот сделал подделку — скорее всего можно будет ожидать появления Рогова. Он придёт в вашу лавку. Мы его возьмём.

— Группа захвата в моей лавке?

— У вас есть возражения? — он спросил не с претензией, скорее с беспокойством. Было видно, что он понимал, что для гражданского вроде меня такая идея может быть чересчур.

Подумал. Лавку использовали как ловушку. Чужие люди внутри, ночью, возможен бой. Рогов, судя по описанию, был не тем человеком, который сдаётся тихо. Но Лавка будет в курсе и сможет контролировать ситуацию. А дружба с детективом МОЛОТа стоили неудобств. Вот только…

— Одним приоритетным правом выкупа вы за такое уже не отделаетесь.

— Чего вы хотите?

— Во-первых, я не позволю вашим бойцам устраивать в моей лавке погром. В засаде будете участвовать вы, а также я, мои работники — и все. И я буду рассчитывать, что вы закроете глаза на некоторые вещи, которые можете увидеть в процессе задержания.

— Допустим… — протянул Жаров.

— А во-вторых… — я задумался. — Вы же устраиваете иногда аукционы на артефакты из закрытых дел? Не запрещенные, разумеется.

— Бывает, — кивнул Жаров. — Где-то раз в полгода.

— Я хочу такое же приоритетное право выкупа на них. Наверняка среди артефактов, замешанных в таких делах, найдется много чего интересного.

— Это интересное желание, — хмыкнул детектив. — На самом деле такое право действительно существует в качестве жеста большого уважения к нашим гражданским консультантам и помощникам. Но чтобы кто-то получал его после первого же дела…

— Сколько до следующего такого аукциона?

— Последний был полтора месяца назад, так что еще не скоро.

— Предлагаю так: вы закрепите за мной это право заочно, и до этого аукциона сможете провести еще несколько проверок того, насколько я этого достоин. Только учтите, что за следующие обращения я буду просить отдельные компенсации.

Жаров впервые с момента нашего знакомства хохотнул. Коротко, но искренне.

— Хорошо, Петр Алексеевич. Я поговорю с начальством. Уверен, за четыре-пять месяцев вы более чем заслужите это право.

— Тогда договорились. Сообщите мне, в какой день в мою лавку должен будет прийти оригинальный Хорн.





***

Пять дней в итоге заняло ожидание.

Куликов связался с Блюмом (Жаров прислал записку: «Информация передана»). Блюм уже через день пришел к Куликову с чертежем нужного артефакта и резцом (Жаров прислал вторую записку: «Блюм клюнул»). Куликов закончил подделку и отдал ее Блюму вместе с резцом (Жаров прислал записку: «Копия готова»). Дата была назначена: четверг. Артефакт Хорна якобы будет в лавке с вечера среды до утра пятницы.

Среда. Вечер. Жаров пришёл за два часа до заката. Пояс с артефактами был на месте, но под длинным пальто, застёгнутым на все пуговицы. С собой принёс небольшую сумку, из которой достал четыре маленьких шара матового стекла и расставил по углам торгового зала.

— Сигнальные, — объяснил он. — Если кто-то пересечёт порог, я буду знать, даже если он будет использовать маскировку.

Кивнул. Лавка тоже будет знать, но говорить об этом Жарову я, разумеется, не стал.

Ася спустилась со второго этажа. Волосы собраны, рукава закатаны, на поясе несколько мешочков с порошками. Она смотрела на Жарова с тем выражением, которое я уже научился читать: интерес пополам с настороженностью.

Засада была чем-то новым для неё. Не страшным, но волнующим, хотя она старалась этого не показывать. Встала за стеллажом у дальней стены. Жаров проводил ее немного удивленным взглядом. Ему явно было непонятно, что на задержании делает девушка.

Сема устроился за прилавком. Для него всё было проще: сидеть тихо, ждать, а когда понадобится, встать и сделать то, что он умел лучше всего. Физически Сема был самым сильным из нас, возможно, сильнее, чем мы втроем вместе взятые, хотя, конечно, Жаров тоже был очень тренированным мужчиной.

Я в данном случае был скорее для координации и поддержки. Взял в руку уже показавший свою эффективность фонарь-ослепитель, вставил в глаз монокль, чтобы засечь Рогова даже под маскировкой, встал за углом второго зала.

Сам Жаров занял позицию у стены справа от входа, в тени между двумя витринами. Оттуда он видел дверь, но с порога его было не разглядеть. Достал из кобуры два предмета: плоский диск и короткий цилиндр. Положил на пол у ног, в пределах досягаемости.

Лавка ослабила защиту на входной двери. Замок по-прежнему был заперт, барьер формально активен, но изнутри структура была надломлена: достаточно, чтобы опытный артефактор смог вскрыть.

Погасили свет. Лавка притихла. Через витрину торгового зала проникал слабый свет уличного фонаря, и полки с артефактами отбрасывали длинные тени на стены.

Мы принялись ждать.





Глава 5


Время в засаде идёт иначе. Первый час проходит быстро: тело напряжено, слух обострён, каждый шорох за окном заставляет подбираться. Пьяная компания прошла по набережной, громко споря о чём-то. Проехал извозчик, колёса простучали по мостовой и затихли. Где-то залаяла собака.

Второй час тянется медленнее. К третьему привыкаешь к тишине, и она перестаёт быть пустой: слышишь, как дышит Ася за стеллажом, как поскрипывает пол под Семой, как Жаров время от времени чуть сдвигает ногу, меняя опорную. Фонарь за окном мерцал: магический элемент выдыхался, и свет то разгорался, то тускнел, и от этого тени на стенах медленно шевелились.

Около двух часов Лавка шевельнулась. Не физически, разумеется. Внутри, через связь.





[Один. У двери. Стоит. Ждёт.]





Поднял руку, показал Жарову готовность. Жаров кивнул. Положил ладонь на цилиндр у ног.

Тишина. Секунда, две, пять. Потом тихий щелчок замка. Металлический, сухой. Ещё один: второй замок. Мягкое шипение: барьер поддался, и я почувствовал, как Лавка чуть вздрогнула через связь, пропуская чужого. Контролируемое вторжение, но всё равно неприятное: впускать кого-то, кто пришёл красть, противоречило каждому её инстинкту.

Дверь медленно открылась, впустив полоску уличного света и запах ночной набережной. Потом так же медленно закрылась. Щёлкнул замок: Рогов запер за собой.

Силуэт в дверном проёме: среднего роста, плотный, в тёмной одежде. Капюшон надвинут. Руки опущены вдоль тела, но не расслаблены: пальцы чуть согнуты, готовы к движению.

Рогов не шагнул вперёд. Остановился на пороге и замер. Голова медленно повернулась влево, потом вправо. Осматривался. Принюхивался к пространству, как зверь, входящий в чужую нору.

Десять секунд. Пятнадцать. Рогов стоял неподвижно. Профессионал: не торопился, давал глазам привыкнуть к темноте, ушам привыкнуть к тишине. Искал ловушку. Чувствовал, что что-то не так, или просто действовал по протоколу, не имело значения. Он ждал.

Лиза ждать не стала.

Портрет висел на стене справа от двери, в тени, и Рогов его не заметил. Лиза ударила телекинезом: невидимая сила рванула Рогова за плечи, пытаясь опрокинуть на пол и прижать. Мгновенный, яростный рывок, в котором было больше характера Лизы, чем тактического расчёта.

Рогов среагировал за долю секунды. Левая рука метнулась к поясу, что-то щёлкнуло, и по залу прокатилась волна маны, от которой у меня заложило уши.

Телекинетический захват распался. Лиза замерла на стене: холст дрогнул и застыл. Нейтрализатор.





[Лиза!]





В тот же момент Ася ударила из-за стеллажа своим пламенем. Жаров одновременно активировал диск, и тот выстрелил паутиной тонких светящихся нитей, рванувшихся к Рогову. Двойная атака, колдовство и артефакторика, с двух сторон.

Рогов, уже развернувшийся к Асе, успел выхватить из-под куртки второй предмет. Короткая вспышка. Нити Жарова обмякли в воздухе и осыпались пеплом. Пламя Аси при этом ударило в пустоту: Рогов сместился на полшага, и заклинание прошло мимо.

Боевой артефактор. Не преступник с краденым оборудованием, а человек, который провёл годы, работая с этими вещами, и знал каждую их возможность.

Он двигался экономно, точно, без паники. Каждое движение рук активировало что-то: из карманов, с пояса, из рукавов доставались предметы, и каждый из них делал своё дело.

Ася попыталась ударить снова, Рогов перехватил заклинание каким-то поглотителем. Жаров потянулся к цилиндру, и Рогов швырнул в его сторону мелкий шарик, который лопнул с резким хлопком и ослепил вспышкой.

Я попытался включить фонарь-ослепитель, но свет, будто испугавшись Рогова, обогнул его и ударил в окно, оставив его фигуру во тьме.

Всё это заняло секунды. Рогов нейтрализовал Лизу, Асю, меня и Жарова, и уже разворачивался к выходу. Руки снова были заняты: в левой что-то мерцало, в правой поблёскивал предмет, похожий на короткий стержень.

И тут через прилавок перелетел Сема, и в пару шагов нагнал Рогова. Артефактор увидел его, и правая рука дёрнулась, направляя стержень.

Однако Сема не дал ему закончить движение. Перехватил руку со стержнем, вывернул, и Рогов согнулся пополам. Стержень упал на пол, покатился к стене.

Левой рукой Сема взял Рогова за шиворот и прижал к полу, коленом уперевшись в лопатку. Просто, без затей, без оружия, без магии. Артефакты Рогова были настроены на заклинания, на энергетические поля, на контрзаклинания.

Против ста с лишним килограммов живого веса и рабочих рук, выросших в трактире в Новограде, у них не было протокола. Рогов попытался активировать что-то в левой руке: мерцающий предмет вспыхнул. Сема перехватил и эту руку, прижав к полу вторым коленом. Мерцание погасло.

Рогов дёрнулся. Сема надавил коленом так, что я даже со своей позиции услышал хруст позвонков. Рогов перестал дёргаться.





[Уберите его. Пожалуйста. Он мне неприятен.]





Жаров, проморгавшись после вспышки, подошёл. Достал наручники: тяжёлые, с маноконтурами на дужках. Звел руки Рогова за спину, защёлкнул на запястьях. Потом поблагодарил Сему, присел и методично обыскал артефактора: с пояса, из карманов, из-за пазухи, из рукавов, из голенищ сапог, из подкладки куртки извлёк четырнадцать предметов.

Некоторые Жаров узнавал (кивал, убирая в сумку), некоторые рассматривал с мрачным интересом. Один отложил отдельно, завернув в ткань.

— Ублюдок, — процедил он сквозь зубы, не поясняя.

Впрочем, мне пояснила Лавка, опознав мое недоумение.





[То, что он убрал — это запретный артефакт. Не запрещенный, а именно запретный. Первые имеют опасные свойства, способные даже при аккуратном обращении навредить человеку, но по сути это вполне обычные артефакты, которые делаются также, как и любые другие. А вот запретные артефакты для создания требуют под час крайне мерзких и жутких вещей и действий, из которых использование собственной крови — это самое безобидное, что только можно придумать. Конкретно эта штука называется «Тихий сон». Скорее всего именно ей Рогов убил Раевского.]





После того как Лавка объяснила мне метод создания «Тихого сна», меня передернуло. Характеристики Жарова явно было даже близко недостаточно.

Рогов лежал на полу, лицом вниз, и молчал. Капюшон сбился, и в свете фонаря, который Жаров зажёг на поясе, было видно лицо: широкое, обветренное, с короткой щетиной. Глаза смотрели в пол.

Жаров вызвал людей, которые ожидали наготове неподалеку. Пока ждали, он присел на корточки рядом с Роговым. Некоторое время смотрел на бывшего сослуживца. Рогов не поднимал головы.

Жаров ничего не сказал, но по тому, как он медленно встал и отошёл к окну, было видно, что для него это был не просто арест. Общая служба, общие люди. Один стал детективом, другой оказался на полу в наручниках. С учетом того, что у этого другого навыки были даже выше, чем у Куликова, это было втройне печально.

Через пятнадцать минут приехали двое в форме МОЛОТа. Рогова подняли, вывели. На пороге он обернулся, и на секунду наши глаза встретились. Ничего в его взгляде не было, кроме злобы.





[Фу. Мне нужно проветриться.]





Окна открылись сами по себе. Зал опустел. На полу остались мёртвые нити от диска, серебристая пыль от сработавших артефактов и подпалина от огня Аси.

Один из стеклянных шаров Жарова треснул во время боя, и мелкие осколки поблёскивали в свете фонаря, который кто-то наконец зажёг. Лиза в раме пошевелилась, моргнула: нейтрализатор выдохся. Она посмотрела на разгром в зале с выражением оскорблённого достоинства.

Ася сидела на ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, и растирала руки. Пальцы побелели: поглотитель Рогова забрал не только заклинание, но и, похоже, часть ее маны.

Сема, после того, как задержал опасного преступника, выглядевший совершенно спокойным, принёс ей плед и чашку чая. Она взяла и то, и другое, не глядя на него, но пальцы чуть задержались на его руке.

Сема сел рядом на ступеньку, не говоря ни слова. Так и сидели, пока Ася не допила чай и цвет не вернулся в её пальцы.

Убирали до трёх ночи. Сема подмёл осколки и пыль. Ася оттёрла копоть. Лизу протёрли влажной тряпкой, от чего она возмутилась ещё сильнее. Артефакты на полках, к счастью, почти не пострадали: бой шёл в центре зала, и ни одна витрина не была задета. Повезло.

На следующий день, ближе к полудню, Жаров пришёл в лавку. Выглядел так же, как всегда: прямая спина, ровный шаг. Только под глазами залегли тени, и движения были чуть медленнее обычного. Он явно не спал всю ночь.

Сел за прилавок, принял чай. Сделал глоток, кивнул. И начал говорить:

— Рогов в изоляторе МОЛОТа. Пока молчит, но это не важно: у нас более чем достаточно вещественных доказательств, чтобы обойтись без признания. Он сядет, и на этот раз пожизненно. За убийство, подделки, а также создание и использование запретных артефактов. Блюм арестован сегодня утром у себя дома. При задержании пытался уничтожить документы: жёг бумаги в камине. Не успел, мои люди вошли через заднюю дверь. Среди бумаг нашли расписки Куликова и записи о продажах, которые Блюм вёл для себя. Куликов оформлен как свидетель обвинения, даёт показания. Если будет подтверждено, что он не был в курсе убийства, скорее всего его ждет условный срок за сотрудничество, но нормальная работа ему уже не светит. Возможно, МОЛОТ сам предложит ему работу.

— Дело закрыто?

— По подделкам и убийству Раевского: фактически да. Осталась процедура: допросы, очные ставки, экспертизы, суд. Но основная работа сделана. Мотив убийства установим в ходе допросов Рогова и Блюма.

Жаров поставил чашку на блюдце. Аккуратно, точно в центр. Посмотрел на меня.

— Пётр. Спасибо. Ничего же, что на ты?

Коротко, сухо, без украшений. Протянул руку. Я пожал.

— Ничего, — кивнул я.

— Приоритетное право выкупа подтверждено. Сводки Палаты Учёта будут приходить перед каждым аукционом. Если понадобится помощь по линии МОЛОТа, обращайтесь. И если у вас возникнет дело, в котором может пригодиться детектив, я к вашим услугам.

Последнюю фразу он произнёс чуть тише, и это было не формальностью. Жаров предлагал не услугу, а отношения. Равные, рабочие, с перспективой. Люди с военным прошлым не разбрасываются такими предложениями.

— Взаимно, — сказал я.

Жаров допил чай. Поставил чашку, провёл пальцем по краю. Встал, застегнул куртку. Кивнул Асе. Ночью он не мог не понять, что она — колдунья, и понял, что я имел в виду, когда говорил, что ему придется закрыть глаза кое на что. Но он явно был не против.

Ася кивнула в ответ, уже без настороженности, которая была при первой встрече. Кивнул Семе: он широко улыбнулся и протянул руку. Жаров пожал, с немного другим уважением, чем мою: не к разуму и навыкам, а к силе. Ушёл. Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.





***

Колокольчик снова звякнул в середине дня. Я поднял голову от записной книжки Виктора и увидел Варю.

Она стояла в дверях, щурясь после уличного солнца. Простое платье, волосы убраны, на плече холщовая сумка. Пришла, похоже, пешком: щёки чуть раскраснелись, на лбу мелкие капельки пота. От поместья до набережной Тихого канала было около часа ходьбы, и Варя, судя по всему, прошла их все по летней жаре.

— Здравствуйте, Пётр. Можно? — поинтересовалась она.





[Она пришла, милый! Варя пришла!]





— Заходите, конечно, Варвара, — я не сдержал улыбки.

Она вошла. Остановилась посреди торгового зала и медленно огляделась. Взгляд прошёлся по полкам, по витринам, по потолку, по полу. Хозяйственный взгляд, почти профессиональный.

— Я думала, тут будет как-то темнее, — произнесла она. — И теснее. Лавка на набережной, маленькая вывеска, я представляла себе что-то вроде лавки старьёвщика. А тут… просторно.

Просторно: это было слово, которое Лавка заслуживала. Варю она впустила явно очень охотно. Через связь пришло ощущение: тёплое, одобрительное, с лёгким любопытством. Лавка рассматривала гостью и находила её приятной. А вскоре пришел и формальный вердикт.





[Когда я видела ее через часы, она уже показалась мне хорошей. Но сейчас, когда она во мне, я понимаю, что она просто прелестна! Ты сделал хороший выбор, милый.]





Я хмыкнул. Не сказать, что я уже что-то сделал, но да ладно.

— И пахнет хорошо, — добавила Варя. — Дерево и что-то ещё. Травы?

— Это Ася, моя помощница. Она варит отвары наверху.

Как раз в этот момент дверь второго этажа открылась и показалась сама Ася. Вряд ли она бы так отреагировала на открывшуюся дверь, скорее Лавка сообщила ей, что пришла необычная гостья. Увидела Варю и на мгновение замерла на ступеньке: оценивала. Потом сошла, подошла.

— Ася, — представил ее я.

— Варвара, — сказала Варя и протянула руку.

Ася посмотрела на протянутую руку (в ковене не здоровались за руку, и этот жест каждый раз заставал её врасплох). Потом пожала. Коротко, сдержанно.

— Вы та, кто провела ритуал переселения? — спросила Варя. — С портретом бабушки?

Ася бросила на меня быстрый взгляд: рассказал, значит.

— Да, — сказала она. — Это была я.

— Должно быть, сложная работа.

— Не самая сложная, — ответила Ася, и по её тону было ясно, что на этом разговор о ритуалах окончен. Но враждебности не было. Скорее привычная осторожность: чужой человек в доме, нужно время, чтобы решить, можно ли ему доверять.

— Чаю? — предложил Сема, появившийся следом за Асей с подносом. На подносе уже стояли четыре чашки. Сема был прост и предсказуем в своём гостеприимстве. — У нас есть мятный. И с чабрецом. И обычный чёрный. И сушки, если хотите. И варенье вишнёвое, Ася вчера…

— Сема, — перебила Ася. — Ты перебарщиваешь.

Сема замолчал, поставил поднос на прилавок, кивнул и отошёл с видом человека, выполнившего свой долг.

Варя взяла чашку с мятным. Отпила, кивнула: хорошо. Осмотрелась ещё раз, медленнее. Полки с артефактами: здесь стояли вещи на продажу, и каждая имела свою бирку с описанием и ценой. Варя прочитала несколько, беззвучно шевеля губами. Остановилась у витрины с мелочами: перстни, запонки, портсигар с магическим замком.

— А это всё работает? — спросила она.

— Всё. Каждая вещь проверена, — ответил я.

— И люди покупают?

— Покупают, конечно.

Варя кивнула.

Потом повернулась к стене, где висел портрет, и замерла.

Лиза смотрела на неё.

Портрет был на своём обычном месте: справа от двери, на уровне глаз. Обычно Лиза вела себя тихо при посторонних, но сегодня что-то в ней сработало иначе. Может быть, любопытство или характер.

Лиза вдруг резко дернулась и как бы приблизилась к зрителю, создав характерный «БУ! -эффект»

Варя вздрогнула. Чай плеснул на блюдце.





[Лиза! Я же просила! Ну зачем!]





Лиза почти сразу вернулась на прежнюю позицию, наклонила голову, улыбнулась, довольная своим розыгрышем.

— Это… — начала Варя.

— Это Лиза, — сказал я. — Собственно, тот самый портрет.

Варя перевела взгляд на меня, потом обратно на Лизу. Та продолжала смотреть. Потом чуть подняла подбородок, сделала пируэт и снова встала в свою изящную позу на одной ножке.

— Я, признаться, не поверила, когда вы сказали, что она… Она… живая?

— В каком-то смысле, да. Двигается, реагирует. Характер непростой. Сейчас она вас рассматривает, — ответил я.

Варя сделала шаг к портрету. Лиза проследила за движением взглядом. Варя остановилась и сказала:

— Здравствуйте, Лиза.





[О. Вежливая. Лиза довольна, я чувствую.]





Лиза, помолчав пару секунд, сделала сразу пару пируэтов подряд. Это был лучший вариант приветствия, которого от неё можно было ожидать.

— Она вас приняла, — сказал я. — Это не со всеми бывает.

Варя улыбнулась, и улыбка была чуть неуверенной, но настоящей. Ася, наблюдавшая за сценой, чуть расслабила плечи. Маленький тест, и Варя его прошла: не испугалась, не отшатнулась, поздоровалась.

Я показал Варе лавку. Не открывал кабинет, так как на столе лежали документы, которые лучше было не показывать. Но торговый зал, кухню, сад — все это Варе продемонстрировал.

На кухне Варя задержалась дольше, чем в остальных комнатах, хотя я думал, что куда больше ее заинтересует сад и небо внутри дома. Провела рукой по столешнице, открыла один шкафчик (машинально, привычка), заглянула. Банки с крупами, чай, сахар. Всё расставлено по росту.

— Кто у вас готовит? — спросила Варя.

— В основном Сема. Я, когда он занят. Ася умеет только чай заваривать.

— А что вы готовите?

— Да много чего, — пожал я плечами. — Я неплохо готовлю, хотя и без изысков. Впрочем, с семиной стряпней не сравнюсь при всем желании.

Варя чуть улыбнулась, и в этой улыбке было узнавание: она тоже готовила не потому, что любила, а потому, что кто-то должен.

Остановилась у окна, из которого был виден кусочек набережной и краешек канала.

— Красивый вид, — сказала она. — В поместье из окон виден только сад. А тут вода.

— Лавка магическая, — сказал я, когда мы вернулись в торговый зал. — Она расширяется. Растёт. Когда я сюда пришёл, здесь был только первый этаж и пара комнат на втором. Всё остальное появилось позже.

— Расширяется? Сама? — удивилась Варя.

— Сама. Когда для этого достаточно энергии. Лавка вбирает и растёт.

Варя обвела взглядом стены. Потолок. Провела пальцами по дверному косяку.

— Живой дом, — сказала она тихо.

Не спросила, как именно живой. Не стала уточнять детали. Возможно, догадалась о чем-то. Возможно, решила, что если захочу рассказать, расскажу. В любом случае, я был ей благодарен за то, что она не стала копать. Есть вещи, которые лучше было узнавать постепенно.

Ася принесла ещё чаю, на этот раз без подноса, просто две чашки в руках, одну мне, одну Варе. Села рядом, на край прилавка, и они заговорили. Быстро нашли общие темы. Варя выращивала мяту в саду при поместье, но та вечно болела мучнистой росой. Ася посоветовала сажать подальше от стены, где влажность ниже. Варя кивнула, обещав попробовать.

Разговор был негромким, ровным, о мелочах. Но по тому, как Ася постепенно разворачивалась корпусом к Варе, было видно, что осторожность уходит. Не подружились, но нашли общий язык, чего для первой встречи было больше, чем достаточно.

Сема, проходя мимо, услышал разговор про варенье и предложил достать с полки банку. Ася сказала «не надо» таким тоном, что Сема сходил, достал, организовал хлеб, на который это варенье можно было намазать, и маслице, затем поставил на прилавок. Варя рассмеялась. Ася не рассмеялась, но уголок рта дрогнул.

К вечеру мы вышли вдвоём. Набережная Тихого канала лежала в тёплом закатном свете. Фонари ещё не горели, но вода в канале уже потемнела и отражала небо, ставшее персиковым у горизонта.

Шли молча. Молчание было лёгким: не нужно было заполнять его словами. Прошли мимо моста, мимо лодочной станции, мимо старика с удочкой, который сидел на каменных ступенях у воды и, кажется, не ловил ничего, а просто сидел. Варя шла рядом, сумка на плече, и время от времени поглядывала на воду. В какой-то момент остановилась у парапета.

— Там рыба, — сказала она с почти что восторгом, наклонившись. — Видите? У камня.

Посмотрел. Тёмная спинка мелькнула в глубине и пропала.

— Вижу.

Постояли. Рыба больше не появилась, но Варя ещё с полминуты смотрела в воду, и по её лицу было видно, что она думает о чём-то своём. Потом выпрямилась, и пошли дальше.

— Мне понравилась ваша лавка, — сказала Варя. — И Ася. И Сема. И Лиза.

— Вы им тоже понравились… Варя.

Она повернулась на меня. Помолчала немного. Улыбнулась.

— И как мне быть? Вы уж точно на Петю не тянете.

— Ну, — хмыкнул я, — как минимум можно сказать: «Ты уж точно на Петю не тянешь».





[Ох, Ловелас! Высший уровень флирта!]





Пожалуй, ее смех был оправдан. Но я последний раз флиртовал шестьдесят лет назад, так что мне было простительно.

И Варю это, кажется, нисколько не смутило. Она хихикнула, а затем кивнула.

— Хорошо, Петр, будем с тобой на ты.

— Хорошо, Варя, — улыбнулся я.

Проводил ее до поместья. Неспешным прогулочным шагом Дорога заняла почти час, и мы говорили обо всем подряд: о Грозове, который в некоторых местах я успел изучить лучше Вари, которая редко выбиралась из поместья, о набережной и рыбе в реке, о Лизе вспоминали дважды.

У ворот она остановилась, повернулась. За её спиной, в глубине сада, светились окна второго этажа.

— Спасибо, Пётр Алексеевич. Мне было хорошо, — улыбнулась она, уже в шутку называя меня полным именем.

— Мне тоже, Варвара Дмитриевна, — ответил я в том же тоне.

Она открыла воротину ключом и ушла внутрь. Не оглянулась, но в том, как она шла по дорожке из посеревшего гравия, чуть расправив плечи, читалась лёгкость.





***

Колокольчик звякнул в половине третьего на следующий день после визита Вари. И на этот раз гость был уже далеко не приятным.

День выдался тихий. После обеда Ася поднялась к себе разбирать расходники, Сема гремел посудой на кухне, и в торговом зале было пусто, спокойно, только Лиза на стене лениво следила за мухой, которая кружила под потолком рядом с зонтом.

За окном по набережной прошла женщина с корзиной, остановилась у парапета, посмотрела на воду и пошла дальше. Обычный август в Грозове: жара отпустила, но тепло ещё держалось.

Я поднял голову на звонок колокольчика.

Граф Ростовцев стоял в дверях и встречал меня грозным взглядом.





Глава 6


За Графом, на полшага сзади, встал его сын Николай. Оба в парадном, оба при галстуках, и по этому было понятно, что визит не случайный. В последний раз я видел графа в расстёгнутом воротнике и с засученными рукавами, когда мы допрашивали Чернова. Сегодня на нём был тёмный костюм с жилетом и часы в кармане. Выбрит чисто. Приехал не со стройки и не с конюшни.





[Милый, осторожнее. Граф не в деловом настроении. Вон как челюсть сжал.]





Николай прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. Лицо закрытое. Не враждебное, но и не дружелюбное. Взгляд скользнул по полкам, задержался на Лизе в раме, вернулся ко мне. Он знал, зачем отец его сюда привёз, и, судя по сжатым губам, не был в восторге.

Граф прошёл внутрь. Три шага до прилавка. Остановился. Не сел на клиентский стул, хотя я молча указал на него взглядом. Стоять было принципиально: сесть означало разговор, а он пришёл не разговаривать.

— Пётр, — начал он.

— Дмитрий Андреевич. Здравствуйте. Николай, добрый день.

Николай кивнул от двери.

Пауза. Граф посмотрел на артефактный компас, который я ещё держал в руке, потом на меня. Собирался с мыслями, хотя наверняка репетировал по дороге.

— Мне стало известно, что моя дочь приходила к вам, — сказал он. — Сюда, в лавку.

Я положил компас на прилавок. Аккуратно, стрелкой от себя.

— Да, — не было смысла отрицать.

— Варвара мне рассказала. После того, как я спросил.

Уточнять, что именно значило «спросил» в устах человека, который на допросе Чернова перешёл на крик за полторы секунды, не стал.

— Пётр Алексеевич, — граф чуть повысил голос. Не крик, даже не резкость, скорее командный тон, который, вероятно, работал на подчинённых и на Чернове. — Я ценю то, что вы для меня сделали. Не забыл и не забуду. Но Варвара вам не ровня.





[Какая самоуверенность. Пришёл в мои стены и командует моим хозяином.]





Он произнёс это так, словно озвучивал факт. Земля круглая, вода мокрая, моя дочь вам не ровня.

— Она дочь графа. Вы, при всём уважении к вашей работе и вашим способностям, владелец лавки. У людей и без того достаточно поводов для разговоров. Я прошу вас прекратить общение с ней.

Странное дело. Злости не было. Обиды тоже. Граф говорил ровно то, что я ожидал услышать с того момента, как увидел его в дверях. Может быть, даже раньше, с того дня, когда впервые пришёл к Ростовцевым и увидел, как он смотрит на меня рядом с Варей. Тогда он сжал челюсть и промолчал. Сейчас перестал молчать.

Меня занимало другое. Графу было под пятьдесят. Характер прямой, властный, привыкший командовать. При этом Варе двадцать и она не замужем. Николаю двадцать пять и он не женат.

Человек, который только что без колебаний потребовал от меня прекратить общение с его дочерью, почему-то за все эти годы не устроил судьбу собственных детей. При том что явно мог бы.

С его характером и титулом нашёл бы и жениха Варе, и невесту Николаю за неделю. Но не стал. Почему?

— Я понимаю, что это может показаться несправедливым, — продолжил граф. Голос стал чуть мягче, на полтона. — Вы мне помогли, и я это помню. Но одно дело деловые отношения, и совсем другое, когда…

— Отец, — сказал Николай от двери.

Граф обернулся.

— Что? — спросил он.

— Может, хватит? — нахмурился сын графа.

— Николай, я разговариваю.

— Я вижу. — Николай не двинулся с места, но голос у него стал жёстче. — Скольких твоих «отличных вариантов» Варя отвергла? Может хватит? Отстань от сестры, раз ты не можешь ее заставить!





[А мальчик с характером. Не боится отца.]





Граф побелел в скулах.

— Это не твоё дело. И вообще, кто бы говорил! Здоровый мужик, тридцатник не за горами, а все то же! Роду нужен наследник! Что, если с тобой что-то случится? Мне ждать, пока Леша подрастет? А если я не доживу? На кого мне дела оставлять? На баб?!

Николай едва ли не почернел, но на этот раз ничего не сказал. Не потому что испугался отца, а потому что, похоже, все, что он мог сказать, уже было сказано и, в отличие от отца, для него это было причиной для молчания.

Тишина. Граф стоял неподвижно, и я видел, как у него на виске проступила жилка. Николай смотрел на отца прямо, буравя его взглядом. Двое упрямых людей, между которыми пролегал один и тот же спор, затёртый уже до дыр.

— Подожди на улице, — сказал граф тихо.

Николай посмотрел на отца. Потом на меня. Секунду казалось, что он скажет что-то ещё, но передумал. Оттолкнулся от косяка и вышел. Колокольчик звякнул.

Мы остались вдвоём.

Граф помолчал. Провёл ладонью по лицу, коротким жестом, сверху вниз. Повернулся обратно ко мне.

— Я жду вашего ответа, Пётр Алексеевич.

Я посмотрел на него. Усталое лицо, жёсткие складки у рта, коротко стриженные седеющие волосы. Человек, который тащил на себе разваливающееся поместье, нищающий бизнес, шантаж Виктора и двоих взрослых детей, ни одного из которых не мог заставить делать то, что считал правильным.

Было ли мне его жаль? Ни капли.

— Дмитрий Андреевич, я вас услышал, — сказал я.

Граф ждал.

Молчал.

— И? — спросил он.

— И всё. Я вас услышал.

Ему этого было мало. Он хотел обещания, чтобы я сказал «конечно, Дмитрий Андреевич, больше не повторится». Я видел это по его глазам, по тому, как он чуть подался вперёд. Но я не собирался врать, а правду он не хотел слышать.

— Вы понимаете, что я не шучу? — спросил он, и голос стал глуше.

— Понимаю. Я вас услышал, Дмитрий Андреевич.

Третий раз. Одна и та же фраза. Граф наконец понял, что ничего другого не будет. Лицо у него стало почти каменным. Кивнул он коротко, почти механически. Развернулся. Дошёл до двери. На пороге остановился, но не обернулся.

Ушёл.

За окном мелькнули две спины: тёмная графская и широкая николаевская. Повернули направо, к набережной, где, видимо, ждал экипаж.

Тишина. Тёплое гудение стен, которое я за месяцы уже перестал замечать, вернулось на край слуха. Лиза на стене перевела взгляд с двери на меня.





[Неприятный разговор, милый.]





— Ожидаемый.





[Он переживает за дочь. Это я понимаю. Но манера у него отвратительная. Пришёл, наговорил гадостей и ушёл, а ты даже голоса не повысил.]





— Потому что повышать голос было бы глупо.

Я взял со стола компас и повертел в пальцах. Двойная стрелка дрожала, не определившись с направлением.





[Ты расстроился?]





— Нет. Думаю.





[О чём?]





— О том, почему человек, который командует всеми вокруг, за двадцать лет не нашёл дочери мужа.

Лавка помолчала.





[Может, не хотел.]





— Сама-то веришь?





[Не особо.]





— Угу.

На лестнице послышались шаги. Ася спустилась, ничего не спросила. Молча поставила передо мной чашку чая, который, судя по запаху, был заварен пять минут назад. Значит, поставила чайник, пока наверху слушала разговор.





[Я ей пересказала. Извини.]





— Ничего.

Кивнул Асе. Она кивнула в ответ и ушла обратно.

Убрал компас на полку к остальным, взял следующий амулет.





***

Спустя еще несколько дней лавку посетил еще один неожиданный гость. На этот раз приятный, к счастью. Представился Фомой Кузьмичом, управляющим делами маркиза Боброва в Грозове. Пришёл без предупреждения, в середине рабочего дня, и от этого визит выглядел не официальным, а доверительным: так приходят люди, которые хотят поговорить, а не отчитаться.

— Маркиз просил передать благодарность, — сказал Фома Кузьмич, усаживаясь на клиентский стул. — За содействие в возврате артефактов. Подробности мне неизвестны и знать их мне не положено, но маркиз доволен. Весьма.

— Рад слышать, — ответил я.

— Маркиз также просил узнать, чем он может быть вам полезен.

Вопрос был задан мягко, но за ним стояло конкретное намерение: Бобров хотел выстроить отношения. Возврат артефактов на семь миллионов оставлял долг, который маркиз предпочитал закрыть не деньгами, а услугой. Услуга привязывает крепче.

Подумал. Я успел изучить маркиза Боброва, и его главным источником дохода был как раз импорт и экспорт артефактов. Так что у лавки было два канала поставок: аукционы (нерегулярные, дорогие) и случайные покупки (непредсказуемые). Ни тот ни другой не давал стабильности. Белоречье, поместье Боброва, было одним из крупнейших хранилищ артефактов в регионе. Прямой канал оттуда изменил бы всё.

— Возможны ли регулярные поставки артефактов из Белоречья? — спросил я. — Не разовые, а постоянные. Раз в месяц, раз в два месяца. Вещи для перепродажи, средний и высокий сегмент.

Фома Кузьмич кивнул. Достал из портфеля блокнот, записал.

— Вполне возможно. Собственно, примерно на это и был расчет и я рад, что вы сами это предложили. У меня уже даже приготовлено предложение, — он порылся в портфеле, достал папку, открыл. — Маркиз готов предоставлять вам артефакты по закупочным ценам, плюс вы оплачиваете доставку в Грозов. Также в качестве жеста доброй воли вам будет предоставляться скидка. При закупках до трехсот тысяч — десять процентов, до полумиллиона — семь, до миллиона — пять, до двух миллионов — два. Вас такое устроит?





[Постоянные поставки! Милый, это же замечательно!]





Десять процентов скидки, причем не от рыночной цены, а от закупочной. Очень щедрое предложение.

— Вполне устроит, — кивнул я. — Благодарю маркиза за оперативность и щедрость. Но есть ещё одна просьба.

— Да?

— Я бы хотел заказать крупную закупку. Около трёхсот тысяч. Оплата сразу, наличными. Но оформить хотел бы как дарственную от маркиза.

Фома Кузьмич поднял взгляд от блокнота. Посмотрел на меня. Не удивился (управляющий маркиза точно видел и не такое), но взгляд стал чуть внимательнее.

— Дарственную? — уточнил он.

— Именно. Маркиз, лучше через партнеров, чтобы его имя не упоминалось, дарит лавке партию артефактов.

Пауза. Фома Кузьмич провёл пальцем по краю блокнота.

— Передам маркизу. Полагаю, возражений не будет. Когда ожидать оплату? — спросил он.

— Как только будет составлен список. Бюджет, как я и сказал, триста тысяч. Мне не нужны какие-то крайне дорогостоящие артефакты, лучше будет множество относительно более дешевых. Надо пополнять полки.

Фома Кузьмич кивнул, убрал блокнот, допил чай (который Сема принёс без спроса, как обычно) и ушёл, пообещав прислать каталог в течение двух дней.

Триста пятьдесят тысяч от операции с Савельевым. Деньги, полученные через подделки и блеф. Часть я потратил на отправку посылки с Семой в Новоград, часть уже успел аккуратно вписать в систему закупок и продаж. Но оставалось еще немало, и теперь они превратятся в артефакты, оформленные как подарок маркиза, и осядут на полках лавки, чистые и легальные. Не самая красивая схема, но работающая.

К Тимофею я пошёл в тот же день, после обеда. Давно хотел, и появление Фомы Кузьмича напомнило мне об этом вынужденном должнике Виктора, к тому же теперь у меня был способ ему помочь.

Мастерская Штерна, в которой Тимофей работал и жил, встретила меня, как и в прошлый раз, маленькая, тесная, с низким потолком и единственным окном, выходящим в глухую стену соседнего дома. На верстаке лежали заготовки, в углу стоял горн, на полках были расставлены инструменты, многие из которых были старше самого Тимофея: наследие учителя.

Тимофей открыл дверь, увидел меня и несколько секунд молча стоял в проёме. Худое лицо, тёмные круги под глазами, руки в мозолях. Он выглядел старше своих лет и очень сильно уставшим.

— Пётр Алексеевич?

— Можно войти? — спросил я.

Он пустил, я вошёл. Сел на табурет у верстака. Тимофей остался стоять, привалившись к стене. Ждал чего-то.

На верстаке перед ним лежала незаконченная работа: серебряная заколка, наполовину проложенная контурами. Тонкая, изящная. Даже незаконченная, она стоила бы тысяч пять, если не больше.

— У меня есть предложение, — начал я. — Вы делаете артефакты. Не мастерские, как ваш учитель, но очень качественные. — Кивнул на заколку. — Вашу мастерскую знают клиенты. Проблема в том, что тридцать процентов выручки уходит Морозову.

Тимофей чуть опустил голову. Не спорил. На полке за его спиной стояла старая светопись в деревянной рамке: пожилой мужчина с густыми бровями и добрыми глазами. Штерн. Учитель, который оставил Тимофею мастерскую, инструменты и долг перед Виктором Морозовым.

— Предлагаю: вы делаете артефакты, я покупаю у вас по справедливой цене и продаю через лавку. Без посредников. Тридцать процентов Морозову с этих продаж не идут, потому что покупать их у вас я буду неофициально. Вы получаете дополнительный доход, я получаю товар.

Тимофей поднял голову. В его глазах что-то изменилось: не надежда (он был слишком осторожен для этого), но расчёт. Прикидывал. Губы шевельнулись, беззвучно: считал.

— Какие именно артефакты? — уточнил он.

— Любые, которые вы умеете делать и которые можно продать. Бытовые, декоративные, защитные. Начнём с того, что у вас есть в запасе, а дальше будем договариваться по заказам.

— Цена?

— Обсудим по каждому предмету. Не обижу, на этот счет можете не переживать.

— А если Морозов узнает? — а вот насчет Виктора он беспокоился.

Вопрос, которого ждал. Тимофей жил в тени Виктора, и каждый шаг в сторону был риском.

Я пожал плечами.

— Понимаю этот риск и, к сожалению, не могу ничего с этим сделать. Единственное, что могу пообещать — мы постараемся делать все максимально аккуратно. За заказами буду посылать к вам парня, который работает у меня в лавке, забирать можно будет ночью или еще что-нибудь придумаем. И, прошу прощения за прямоту, но после прошлой встречи у меня сложилось впечатление, что вам самому глубоко наплевать на то, узнает ли Виктор.

Тимофей хмыкнул. Покосился на светопись Штерна. Потом кивнул, коротко, без лишних слов.

Мы пожали руки. С учетом того, что я буду закупать артефакты у Боброва оптовыми заказами, примешать к ним несколько предметов от Тимофея будет несложно. А больше чем несколько он все равно не сможет производить, так как у него еще были свои заказы.

Тридцать процентов, которые Тимофей платил Виктору за мастерскую, были не просто арендой. Они были поводком. Виктор владел мастерской Штерна, и через неё владел Тимофеем. Партнёрство с лавкой этот поводок не снимало, но давало слабину.





***

Поставка в рамках дарственной прибыла через неделю.

Фома Кузьмич привёз каталог, мы согласовали список за вечер, и вскоре к дверям лавки подъехала телега с двадцатью шестью деревянными ящиками, обитыми железными полосами.

Внутри было больше полутора сотен наименований артефактов, от мелких бытовых (самозатачивающийся нож, компас-указатель, зеркальце с подсветкой) до серьёзных вещей (охранный периметр для дома, диагностический браслет, пара боевых перчаток среднего класса). Общая стоимость по каталогу: триста две тысячи, но по документам это был подарок от анонимного спонсора.





[Ох, милый. Сколько! Сколько всего!]





Разгружали мы вчетвером: Сема таскал ящики сразу по два, от чего Илья каждый раз округлял глаза, а сам Илья подавал из них предметы, Ася проверяла каждый предмет по списку, вычёркивая карандашом, я контролировал и расставлял по полкам.

Работа заняла всю вторую половину дня. Каждый артефакт нужно было осмотреть, проверить целостность контуров и определить на правильное место.Но вчетвером было куда быстрее, чем в начале, когда мы работали только вдвоем с Асей и уже к закату всё было разложено по полкам и витринам.

Лавка ощутимо наполнилась: энергия артефактов, собранных вместе в одном месте, создавала ощутимый фон, тёплый и плотный. Воздух в торговом зале стал гуще, и если закрыть глаза, казалось, что стоишь в комнате, где только что потушили десяток свечей: ощущалось это как остаток тепла, невидимого, но осязаемого.

И такой объем энергии, разумеется, повлек за собой закономерное предложение.





[Милый! Пришла пора расширяться!]





Правда, ни на что полезное вроде мастерской или увеличения библиотеки мы пока что не накопили. Но вместо этого Лавка предложила полную перестройку второго этажа. Спальни просторнее, кухня больше, потолки выше.

Это предложение было принято единогласно, особенно насчет расширения кухни. Вчетвером разместиться за маленьким столиком было совершенно невозможно, и кому-то, обычно Семе, чаще всего приходилось есть стоя.





[Три дня наверх будет нельзя заходить.]





Три дня без второго этажа. Спальни, кухня, кабинет, всё наверху, всё недоступно. Ну, это нас не особо пугало.





[Не волнуйся, милый. Будет красиво. Обещаю.]





— Я знаю. Увидимся, Лад.

Мы просто сняли три комнаты в гостинице на соседней улице. Недорогой, чистой, с завтраком. Хозяйка, крупная женщина с громким голосом, узнала Сему (он покупал у неё яйца для лавки) и дала скидку.

Утром мы приходили в лавку, работали в торговом зале, вечером уходили. Три дня жизни на два дома. Странное ощущение: спать в чужой кровати, зная, что твой дом в полукилометре отсюда перестраивает сам себя.

Со второго этажа доносились звуки: не стук и не скрежет, а что-то промежуточное, глухое и ритмичное. Стены двигались. Появлялись новые детали, новая мебель.

На четвёртое утро Лавка проснулась.

Я почувствовал это ещё в гостинице, через связь: мягкий толчок, довольный, сытый. Оделся, разбудил Сему, Ася уже не спала. Мы собрались и поспешили обратно.

Поднялся по лестнице первым. Третья ступенька, кстати, больше не скрипела. Наверху было светло: потолки стали выше где-то сантиметров на тридцать, и свет из окон (которые тоже стали шире) заливал коридор. На стенах появились обои: светлые, с едва заметным рисунком. На полу образовалась ковровая дорожка, такой же Г-образной формы как сам коридор.

Спальни стали просторнее, кровати — шире, на окнах появились занавески, на полах по бокам кровати, чтобы спускать ноги в теплое — мягкие ковры.

У Аси в комнате появился маленький столик под окном, которого она не просила, но о котором, как девушка, не могла не думать и большой платяной шкаф для одежды, которой Ася постепенно обрастала.

У Семы кровать стала заметно длиннее и шире обычной, и это, учитывая его габариты, было разумно.

У меня, видимо, как у хозяина, изменений было больше всего. Сама спальня, во-первых, стала заметно больше, в углу появилась гладильная доска для брюк, ниша с полками для книг, прикроватная тумбочка, рабочий стол для каких-то небольших записей, стал больше шкаф.

Кухня тоже стала в два раза больше, с дополнительной столешницей, увеличившимся холодильным шкафом и раковиной, двумя шкафами и полками, о которых Ася мечтала вслух ещё месяц назад. Лавка слушала. Всегда нас слушала.

Кабинет тоже вырос, обзавелся множеством полок разной высоты и ширины, стол превратился в почти полноценный рабочий, за которым теперь будет куда удобнее работать над артефактами.

В саду, прямо посередине, появилась небольшая беседка без крыши, но со столом в центре, чтобы можно было пить чай не просто на траве.





[Ну? Нравится? Полки видели? А кухню? А окна? Ася! Посмотри полки!]





Ася стояла в дверях кухни и молчала. Провела рукой по новой столешнице. Открыла шкаф: пустой, ждал. Потом сказала:

— Полки.

Одно слово, но в нём было столько, сколько Ася редко позволяла себе вкладывать в слова.





[Заметила! Милый, она заметила!]





Сема заглянул в свою комнату, вышел и молча обнял ближайшую стену. Прижался щекой к обоям и простоял так секунды три.





[Ой…]





Лавка, кажется, была очень довольна.





***

Девушка пришла ближе к вечеру, в четверг.

Лет тридцати, невысокая, тёмное платье с закрытым воротом. Волосы убраны гладко, без украшений. Лицо спокойное, собранное, и только тени под глазами выдавали, что спала она в последние недели мало и плохо. В руках держала свёрток из мягкой ткани, прижимая к себе обеими ладонями.

— Здравствуйте. Мне вас рекомендовали. Сказали, вы разбираетесь в необычных вещах, — тихо начала она.

— Здравствуйте. Проходите, садитесь.

Она проигнорировала стул, подошла, положила свёрток на прилавок, но руки не убрала. Пальцы лежали на ткани, чуть вдавливая. Не нервозность, скорее привычка: этот свёрток она, похоже, носила с собой давно.

— Марина Сорокина. У меня тут зеркало мужа. Бритвенное. Он им пользовался каждое утро. Фёдор погиб четыре месяца назад, упал с лесов на стройке.

Она произнесла это ровно, без дрожи. Слова давно перестали причинять боль при произнесении.

— С тех пор каждое утро, примерно в то же время, когда Фёдор обычно брился, в зеркале на секунду появляется его лицо в момент, ну, понимаете, когда он бреется. Его лицо. Вместо моего…





Глава 7


— Оно появляется каждое утро? — спросил я у Марины.

— Каждое. Без исключений. Я пробовала не смотреть, уходить из комнаты. Возвращаюсь, и понимаю, что пропустила. Он появляется, есть я рядом или нет.

Она развернула ткань. Бритвенное зеркало в деревянной раме, небольшое, на складной подставке. Дерево потемнело от времени, петли были потёрты, одна чуть погнута. Вещь старая, пользовались ей долго. На обратной стороне рамы, в углу, кто-то когда-то нацарапал букву «Ф».

— Я не знаю, настоящее ли оно. Но если да, я хочу, чтобы вы сделали это постоянным, — сказала она.

Я взял зеркало, повернул к свету. Обычное стекло с амальгамой, ничего особенного на первый взгляд, даже маной не фонило. Надел монокль.

Контуры проступили сразу. Слабый, едва заметный магический отпечаток на внутренней стороне стекла. Не контур в привычном смысле, не структура, скорее след: тысячи касаний, тысячи утренних взглядов, и в каждом из них крохотная капля маны, которую Фёдор Сорокин отдавал зеркалу, не подозревая об этом.

Отпечаток был плотнее в центре, там, где отражалось лицо, и постепенно истончался к краям. По самому контуру уже шла рябь, почти незаметная. Распад. Энергия уходила.





[Муж был магом. Очень слабым, на уровне фона. Таких не регистрируют, потому что определить можно только при целенаправленном обследовании. Он, скорее всего, и не знал. Отпечаток уже распадается, милый. Месяц, от силы два, и больше его отражение в зеркале появляться не будет.]





Я снял монокль.

— Марина Дмитриевна, ваш муж обладал магическим потенциалом. Минимальным, незаметным без специальных приборов. Он, скорее всего, сам об этом не догадывался. Но за годы использования зеркало впитало его энергию. То, что вы видите по утрам, это остаточный магический отпечаток.

Она моргнула.

— Фёдор? Маг? — ей было сложно поверить.

— В самом слабом смысле этого слова. Такое бывает чаще, чем думают. У большинства людей потенциал настолько мал, что никак не проявляется. Но предметы, которыми пользуются каждый день, годами, иногда накапливают достаточно.

Марина посмотрела на зеркало. Потрогала раму кончиками пальцев. Задержалась на нацарапанной букве.

— Он вечно что-нибудь царапал, — сказала она тихо. — На дереве, на стенах. Когда задумывался.

Я промолчал. Дал ей секунду.

— Можете сделать, чтобы это не исчезало? — снова спросила она.

— Сделать постоянным, к сожалению, нет. Отпечаток угасает. Через месяц, может два, энергии не останется, и лицо перестанет появляться. Удержать этот процесс невозможно, слишком слабый источник.

Пальцы на раме замерли.

— Но, — продолжил я, — есть другой путь. У вас сохранилась светопись мужа?

— Да. Дома.

— Зеркало помнит его лицо. Если мы дадим ему образец, на который можно опереться, внешний, не зависящий от угасающего отпечатка, контур замкнётся. Зеркало будет показывать Фёдора при активации. Не фантом, не призрак, просто изображение. Сохранённая память.

— При активации?

— Организуем способ активации. Появится и будет держаться несколько секунд. Сколько захотите, столько раз он и будет появляться.

Марина молчала. Смотрела на зеркало. Потом подняла глаза.

— Это будет он? Или просто картинка?

Вопрос был правильный. И тяжёлый.

— Картинка, — сказал я. — Честная, точная, но картинка. Не он.

Она кивнула. Встала.

— Я принесу светопись. Я недалеко живу, минут двадцать, и вернусь. .

— Мы подождём.

Она ушла, оставив зеркало на прилавке. Колокольчик за ней звякнул тихо.





[Бедная женщина. Она его очень любила.]





Пока Марина ходила за светописью, я поднялся на второй этаж. Илья сидел в кабинете за столом, книга была раскрыта на главе о привязках. Увидев меня, он выпрямился.

— У нас клиент, — сказал я. — Несложная работа. Замыкание контура на зеркальце с привязкой к внешнему изображению. Хочу, чтобы ты сделал.

Илья закрыл книгу. Глаза загорелись.

— Весь контур? — спросил он.

— Весь контур. Я буду рядом. Если что-то пойдёт не так, подстрахую. Но вести операцию будешь ты.

Он кивнул. Быстро, стараясь не выдать, насколько рад. Получилось не очень: уголки губ дёрнулись вверх, и он отвернулся к шкафу с инструментами, чтобы это скрыть.

— Что за зеркало? — спросил он, доставая футляр с манощупами.

— Бритвенное. Муж клиентки пользовался им каждый день. Оставил магический отпечаток, сам того не зная, — объяснил я.

Илья перестал перебирать инструменты. Помолчал.

— Понял, — сказал он, уже без улыбки.

Мы спустились вниз, и я объяснил ему суть подробнее. Илья слушал внимательно, не перебивая.

Марина вернулась через полчаса. Достала из картонного конверта светопись, положила на прилавок рядом с зеркалом.

Мужчина на снимке был моложе, чем я ожидал. Лет тридцати, широкоскулый, с короткой бородкой. Смотрел чуть мимо объектива, улыбался одним уголком рта. Рабочая рубашка с закатанными рукавами. За ним угадывалась стройка: леса, кирпичная кладка.

— Мы поработаем в кабинете, — сказал я. — Это займёт некоторое время.

Она кивнула и осталась в торговом зале. Ася, спустившаяся к этому моменту, молча поставила перед ней чашку чая. Марина обхватила чашку обеими руками, хотя в зале было тепло.

Наверху Илья разложил инструменты на столе. Зеркало легло на мягкую подкладку, светопись рядом, лицом вверх. Монокль я передал Илье.

— Надевай. Найди отпечаток на стекле. Он слабый, но увидишь.

Илья надел монокль, наклонился над зеркалом. Несколько секунд всматривался.

— Вижу. Тонкий слой, почти прозрачный. Структура неравномерная. По краям рябь, — сказал он.

— Хорошо. Рябь означает распад. Работай с центром, где плотность ещё достаточная. Теперь посмотри на светопись. Видишь разницу в плотности маны между лицом и фоном?

— Да. Лицо чуть ярче. Борода и скулы, самые яркие участки.

— Это твои точка привязки. Клади светопись на зеркало. Тебе нужно замкнуть контур зеркала на эту область светописи. Манощупом, аккуратно. Контур полукруглый, от левого нижнего угла рамы через центр стекла к правому нижнему. Один проход. Не торопись.

Илья взял манощуп. Пальцы чуть подрагивали. Он это заметил, остановился, выдохнул. Положил манощуп обратно на стол, сжал и разжал кулак дважды. Снова взял. Пальцы успокоились. Начал.

Наблюдать за ним было занятно. Движения медленные, осторожные, с той чрезмерной аккуратностью, которая выдаёт новичка, ещё не нашедшего свой рабочий ритм. Но рука шла ровно, без рывков, и контур явно ложился чисто.

Кончик щупа оставлял за собой тонкую полоску, невидимую мне без монокля, но я чувствовал, как мана перетекает из отпечатка на зеркале к привязке на светописи. Мост между двумя предметами, которые до этого момента не были связаны ничем, кроме одного человека.





[Ровно идёт, милый. Чисто.]





На середине дуги Илья замедлился.





[Угол ушёл на пару градусов вправо. Поправь его.]





Я положил свою руку поверх его ладони. Мягко, без давления. Скорректировал угол. Илья почувствовал и перехватил, не останавливая движения, продолжил. Довёл дугу до правого нижнего угла. Замкнул.

Контур вспыхнул на мгновение и погас. Зеркало впитало.

Илья снял монокль. Посмотрел на меня.

— Хорошо. Теперь давай создадим активатор. Бери Перо.

Когда прокладывание новых контуров было закончено, Илья, чтобы проверить работу, провёл пальцем по раме зеркала, снизу вверх. Стекло мигнуло, и на поверхности проступило лицо Фёдора Сорокина.

Не резкое, не фотографическое. Мягкое, чуть размытое по краям. Живое в том смысле, в каком бывают живыми вещи, к которым прикасались с любовью и привычкой. Секунда. Две. Три. Лицо держалось. Потом медленно растворилось.

— Получилось, — сказал Илья тихо.

— Получилось, — подтвердил я.





***

Внизу Марина ждала меня. Чашка чая была пуста, стояла ровно посередине блюдца. Ася сидела за прилавком с книгой, но не читала.

Я протянул зеркало.

— Проведите пальцем по раме. Снизу вверх, — объяснил я.

Марина взяла зеркало обеими руками. Провела пальцем. Увидела.

Несколько секунд она сидела неподвижно. Лицо не изменилось. Не дрогнуло, не смягчилось. Просто смотрела.





[Она плачет внутри, милый. Я чувствую.]





Потом убрала зеркало обратно в ткань, аккуратно, не торопясь. Завернула. Прижала к себе так же, как принесла.

— Спасибо, — сказала она. –Сколько с меня?

— Сто рублей.

Она недоуменно подняла бровь, но молча достала деньги, положила на прилавок. Забрала светопись.

— Это мой помощник сделал, — сказал я. — Илья.

Илья уже стоял у лестницы. Марина посмотрела на него, кивнула.

— Спасибо, Илья. У тебя хорошие руки.

Он покраснел и кивнул в ответ. Марина вышла.

Ася посмотрела вслед, потом на меня. Ничего не сказала. Вернулась к книге.





[Сто рублей за такую работу? Ты совсем уж занижаешь. Но сегодня это правильно.]





***

В кабинете Илья собирал инструменты. Руки двигались быстрее, чем нужно, и он дважды уронил манощуп в футляр мимо гнезда.

— Илья, — начал я.

Он обернулся.

— Чисто сделано. Ошибка была одна, в середине дуги, ты сам её почувствовал. В следующий раз, когда рука начнёт уходить, остановись на секунду. Лучше пауза, чем сбитый угол. Но в целом, руки у тебя правильные. Молодец, — похвалил я.

Он замер с манощупом в руке. Потом сглотнул.

— Спасибо, Пётр Алексеевич! Я знал, что получится! Скажите еще раз, что я — молодец!

— Молодец, молодец, — улыбнулся я. Как иногда мало нужно было для счастья человеку.

— Да! Я — молодец! — теперь и он улыбнулся.

Он убрал инструменты, закрыл футляр, ушёл вниз. Шаги по коридору были быстрыми и четкими.

Я остался в кабинете. За окном набережная темнела, фонари начали разгораться. Сто рублей за зеркало, в котором вдова может увидеть мужа, когда захочет.

Мотылёк, сидевший на краю стола весь вечер, расправил крылья и перелетел мне на плечо. Жемчужина в брюшке мерцала розовым. Не стал его сгонять.





***

Леонид Сергеевич, дядя Ильи, пришёл без предупреждения, рано утром, до открытия.

Я варил кофе на кухне, когда колокольчик внизу звякнул. Нахмурился, спустился. Леонид Сергеевич стоял у прилавка, лицо растерянное. Пальто застёгнуто не на те пуговицы. Одевался он явно в спешке.





[У него руки трясутся, милый. Что-то случилось. Я его впустила.]





— Пётр Алексеевич, я извиняюсь за ранний визит. Тут такое дело.

— Проходите. Чай? — предложил я.

— Нет, спасибо, не до того. Илья тут натворил делов.

Я указал на стул. Леонид Сергеевич сел, покрутил шапку в руках.

Позавчера. Каникулы, лето, дети на улице. Илья встретился с двумя приятелями из училища. Сидели во дворе, разговаривали. Подошли четверо старшекурсников из того же училища. Слово за слово. Сначала обычное: мелкие, катитесь. Потом кто-то из старших узнал Илью.

— Сказали что-то про родителей, — Леонид Сергеевич сжал шапку в кулаке. — Что именно, Илья не говорит. Но я примерно представляю. В районе знают, от чего Боря и Женя умерли. Для мальчишек это повод позубоскалить.

Илья не выдержал. Активировал пластину. Маг второго ранга, даже слабый, против четверых подростков без дара. Одного ударило маной, откинуло к стене. Остальные разбежались.

— Мальчик, которого ударил, Денис Комаров. Сотрясение лёгкое, к вечеру пришёл в себя, но родители уже написали жалобу в училище. Директор вызвал меня вчера. При осмотре у Ильи обнаружили вживлённый артефакт. Теперь у них вопросы.

— Как Илья сейчас? — спросил я.

Леонид Сергеевич потёр лоб.

— Закрылся у себя. Не выходит, не разговаривает. Я пытался поговорить, он только сказал «я всё испортил» и замолчал. С позавчерашнего дня почти не ел.

Я молчал. Пластина. Несколько месяцев назад я решил не отключать её, а починить. Решение было правильным.

Но у правильных решений тоже бывают последствия.

— Пластина цела? Без сбоев? Илья нормально себя чувствует? — поинтересовался я.

— Илья говорит, что всё работает. Никаких проблем.

— Хорошо. Я разберусь, Леонид Сергеевич. Дайте адрес училища и скажите Илье, чтобы пришёл ко мне вечером.

Он посмотрел на меня с выражением человека, который привык решать проблемы сам, но на этот раз не знал, за что браться.

— Спасибо, Пётр Алексеевич.





***

Училище располагалось на Литейной, за продуктовыми рядами. Двухэтажное кирпичное здание, побитый фасад, узкий двор. Вывеска: «Городское ремесленное училище № 4». Крыльцо со стёртыми ступенями, дверь со скрипом.

В коридоре пахло мелом и старой краской. Каникулы, но здание не пустовало: из-за закрытой двери доносилось бормотание, кто-то из преподавателей готовился к осеннему семестру, до которого оставалось уже не так много времени.

Директор Антон Седов принял меня в кабинете на втором этаже. Комната была маленькой, стол завален бумагами, на стене висело расписание и портрет императрицы в дешёвой раме.

Седов сидел за столом, в очках, худой, с аккуратно подстриженной бородкой. Папка с бумагами перед ним. Рядом с папкой стояла кружка чая, к которой он, судя по полному уровню, не притрагивался.

Я представился, сказал, что по просьбе дяди Ильи буду разговаривать от имени парня. Седов кивнул, указал мне на стул напротив. Я сел.

— Ситуация непростая, — произнес он после пары секунд молчания.

— Слушаю.

Седов открыл папку.

— Ваш подопечный Илья Федотов, во время конфликта с учащимся старшей группы, применил магическое воздействие. Денис Комаров получил лёгкое сотрясение. При последующем осмотре выявлен вживлённый артефакт. Родители Комарова написали жалобу. Я обязан реагировать.

Говорил ровно, без эмоций. Чиновник, выполняющий процедуру. Но под процедурой угадывался человек, которому процедура не нравилась.

— Антон… — вопросительно начал я.

— Павлович.

— Антон Павлович, артефакт не боевой. Это медицинское устройство, необходимое для поддержания Ильи в стабильном физическом состоянии. Так что я не вижу, какие могут быть претензии в этом плане, — я приврал, конечно, но это было не так важно. К тому же технически я даже был прав. Если артефакт изъять сейчас, когда Илья с ним уже сжился, его состояние определенно ухудшится, и, возможно, значительно. — К тому же инцидент произошёл в ответ на провокацию. Старшие ученики задирали его.

— Я в курсе, что была провокация, — Седов снял очки, протёр стёкла, надел обратно. — Комаров и его компания не в первый раз задирают младших, и у меня на них своя папка, и, на самом деле, я жду не дождусь, когда они станут совершеннолетними и эту папку можно будет передать в отделение стражи. Но это не отменяет жалобы. Отец Комарова, — он заглянул в бумаги, — мелкий чиновник из земельной управы. Настроен серьёзно. Если я не предприму мер, он пойдёт в Палату Учёта, а оттуда информация попадёт к тем, кто начнёт задавать вопросы о происхождении артефакта. И вам придется объяснять назначение артефакта уже тем, кто в этом понимает.

Я нахмурился. Вот это было уже серьёзнее. Вопросы о происхождении пластины вели к краденым материалам, к военному складу, к методу резонансного погружения из секретного архива. Дорожка, по которой лучше никому не ходить.

— Что вы предлагаете? — спросил я.

— Перевод. Пока каникулы, это пройдет для Ильи безболезненно. Тем более последний год он числился на домашнем обучении, в классе про него особо спрашивать не станут. Должен был выйти в начале учебного года вместе с остальными, но сами видите, как выходит. Официальная формулировка у нас такая: несовместимость с программой обучения. Жалобу Комарова я закрою как инцидент, улаженный отчислением виновного. Но мне нужно ваше содействие, чтобы это прошло тихо.

— Понял. Я найду место. Тем более что таланты мальчика это училище вряд ли смогло бы раскрыть до конца.

Я не ерничал, просто констатировал факт, и Седов это понял. Кивнул. Без обиды. Он и сам это знал.

Мы пожали руки. Седов проводил меня до двери.

— Илья — мальчик не плохой, и действительно очень талантливый, — сказал он негромко. — Может, так всем правда будет лучше.

Я кивнул и вышел.

Из училища я поехал в МОЛОТ к Жарову.

Дежурному при входе я предъявил присланную мне вскоре после завершения инцидента с Роговым карточку вневедомственного консультанта и паспорт, тот кивнул, пропустил без вопросов.

По лестнице спускался кто-то в форменной куртке, с папкой под мышкой, бросил на меня беглый взгляд и прошёл мимо.

Жаров сидел за столом, что-то писал. Поднял голову. Военная выправка читалась даже в том, как он держал ручку.

— Петр.

— Здравствуй, Марк. Есть минута? — спросил я.

— Садись.

Я сел. Объяснил коротко ситуацию: подросток, подопечный, вживлённый артефакт, драка, жалоба. Жарову я не стал говорить про медицинское назначение, рассказал правду про расширение магического потенциала, после чего с некоторым внутренним напряжение раскрыл и часть про военные наработки, что Илья использовал, добавив, что больше такого не повторялось и не повторится.

Жаров уже показал себя как человека, способного идти на компромиссы. Про Асю он умолчал без всяких дополнительных упоминаний. Но артефакт Ильи был буквально в его ведомстве, так что тут я не мог гарантировать, что Жаров отнесется спокойно.

Тем не менее врать или умалчивать в данном случае было хуже. Жаров был профессионалом и, если бы захотел осмотреть артефакт Ильи, без труда узнал бы технологию, с помощью которой артефакт попал в грудь парня. И, если бы я скрыл от него этот факт, доверию между нами пришел бы конец.

Детектив, разумеется, не был в восторге. Но сказал, что решит, что делать со мной и Ильей после того, как встретится с парнем, то есть, фактически, уже пообещал на нас не доносить. Так что я продолжил рассказ.

— Директор идёт навстречу с переводом, но жалоба родителей может раскрутиться. Если кто-то начнёт копать происхождение артефакта, будут проблемы.

Жаров помолчал. Посмотрел на меня прямо, без выражения.

— Посмотрю, что можно сделать. Но сначала, как уже сказал, встречусь с парнем.

Ни обещаний, ни уточнений.

— И ещё, — добавил я. — Мне нужно перевести его в училище с профилем по артефакторике. Посерьёзнее того, где он сейчас. Что-нибудь порекомендуете?

— Институт Веденеева, — тут же ответил он. — На Мельничной. Не элитарное, но крепкое. Выпускников берут во многие мастерские без дополнительных экзаменов, да и многие наши спецы оттуда.

— Рекомендацию напишешь?

Жаров хмыкнул. Он уже понял, что я понял, что его «сначала встречусь» было лишь формальностью, чтобы не соглашаться на укрывание преступников сходу. Достал чистый лист, написал три строчки, подписал, приложил штамп МОЛОТа.

— Этого хватит? — спросил он.

— Более чем. Спасибо, Марк. Сможешь прийти сегодня часам к восьми?

— Не за что. Смогу, да. — Он взял ручку и вернулся к бумагам.

Я встал, вышел. Разговор занял всего минут семь.





***

Илья пришёл в Лавку вечером, понурый и грустный. Знал, что я ездил к директору и к Жарову. Леонид Сергеевич, видимо, рассказал.





[Он ждёт наказания, милый. Не наказывай. Объясни.]





В кабинет он вошёл тихо. Сел на стул у стены, руки на коленях. Смотрел в пол. Пиджак чистый, волосы причёсаны: готовился к разговору, пытался выглядеть собранным. Но плечи были втянуты, и спина согнута так, что пятнадцатилетний мальчик казался тринадцатилетним.

— Институт имени Веденеева. С сентября. Профиль по артефакторике. Программа серьёзная и там будут ребята старше тебя, так как технически туда нужно поступать после базового училища. Я организую тебе обучение и оплачу первый год. Твоей задачей будет там удержаться и ко второму курсу получить стипендию. Уверен, ты справишься.

Илья посмотрел на меня.

— Пётр Алексеевич, я… — осторожно начал он.

— Подожди. Сначала я скажу.

Он замолчал. Руки на коленях сжались в кулаки.

— Ты понимаешь, что произошло? — спросил он.

— Понимаю.

— Расскажи.

Илья сглотнул.

— Они говорили про родителей. Что отец сам виноват. Что мать тоже. Что таким не место среди нормальных людей. — Голос был ровный, тихий. Выговаривал каждое слово отдельно, как будто каждое было отдельной занозой, которую нужно было вытащить. — Я разозлился. Активировал пластину и ударил. Не думал. Просто ударил.

— Парень мог серьёзно пострадать.

— Я знаю. Я потом стоял и смотрел, как он лежит у стены, и не мог пошевелиться. Остальные убежали. Приятели тоже. Потом Денис сел, потрогал затылок. Кровь была на пальцах. Немного. Но была.

— Если бы дело дошло до МОЛОТа, они бы начали проверять пластину. Выяснили бы, откуда материалы. Военный склад, секретный архив. Тебя бы лишили артефакта, а Леонида Сергеевича привлекли бы за халатность и скорее всего посадили бы. Ты об этом подумал?

Молчание. Потом, тихо:

— Нет.

— Нет, — повторил я. — Потому что в тот момент ты думал о другом. Думаю, это не первый раз, когда тебя задирают? Сомневаюсь, что к тебе и друзьям просто подошли незнакомые парни и начали поливать грязью твоих родителей.

— Не первый…

— Что изменилось на этот раз? — спросил я.

— Я…

— Дай я угадаю. Тебе было хорошо после работы с зеркалом. Ты почувствовал, что можешь, что умеешь. И когда тебя задели, ты ударил. Потому что мог. Я прав?

Илья смотрел в пол. Костяшки на коленях побелели. Потом он кратко кивнул.

— Я не виню тебя за злость, — продолжил я. — Злость понятна. То, что они сказали про твоих родителей, заслуживало ответа. Но ответ и удар маной по человеку без дара это разные вещи. У каждого действия есть последствия. Для тебя, для дяди, для того парня, которого ты ударил, для меня. Сила без контроля это не сила. Это проблема.

Тишина. За окном по набережной медленно проехала повозка. Скрипнули колёса, цокнули копыта и затихли.





[Он понял. Не добивай.]





Илья поднял голову.

— Я подвёл вас, — сказал он.

— Ты подвёл себя. Меня подвести сложнее, чем ты думаешь.

Он посмотрел на меня. В глазах стояло что-то, с чем пятнадцатилетние мальчики обычно не знают, что делать. Не слёзы. Что-то глубже.

Я достал из ящика стола браслет. Серебряный, без украшений, с пустым гнездом под треугольный камень. Присел перед Ильей, протянул ему.

— Это артефакт. Расширяет манаёмкость. Наденешь, сам поймёшь, как работает. Для меня это важная вещь. Я хочу, чтобы ты её хранил.

Илья посмотрел на браслет. Потом на меня. Потом снова на браслет.

— Вы уверены?

— Уверен.

Он взял. Повертел. Надел на левое запястье.

Секунда. Две. Глаза расширились. Пальцы левой руки чуть дрогнули, словно почувствовали ток.

— Внутри стало… шире, — сказал он. — Просторнее. Резервуар. Он увеличился.

— Хорошо. — Я помолчал. — Постарайся, чтобы ничего подобного не повторилось, Илья.

Он посмотрел на меня. Кивнул.

— Обещаю, Пётр Алексеевич.

— Хорошо. Я тебе верю. Пока что не уходи. К восьми должен подойти мой знакомый детектив из МОЛОТа. Он пообещал замять жалобу родителей того парня, но хочет посмотреть на тебя и на пластину. Я рассказал ему обо всем, пришлось. Так что, если ты покажешь себя не с лучшей стороны, арестуют уже не только твоего дядю, но и меня. Ты понял?

Илья задрожал.

— Из МОЛОТа? — переспросил он.

— Ага. И он будет разговаривать с тобой совсем не так, как я. Будет твоим наказанием. Ты ведь не думал, что обойдешься без наказания?

— Хо… хорошо… я тогда… внизу посижу…

— Посиди.

Он встал. У двери остановился.

— Спасибо, Петр Алексеевич. За всё.

Илья вышел. Шаги по коридору были быстрыми, но не торопливыми. Не убегал. Уходил.

Я откинулся на спинку стула. Посмотрел на пустое гнездо в ящике, где лежал браслет. Связь с часами и перстнем. Связь, в которой я до сих пор не разобрался. Браслет не сработал на поисковый ритуал, и с часами и перстнем он никак не резонировал.

Более того, на нем была наложена такая маскировочная магия, что даже Лавка не могла разобраться. И было совершенно непонятно, почему он обладает какими-то свойствами, а часы и перстень, в которых были камни — нет.

Но Илье браслет был нужнее. Объем маны в моей работе играл минимальную роль, а мальчику это было постоянным напоминанием о его обещании.





[Ты правильно сделал, милый.]





— Надеюсь.





[Он сильный, но молодой. Молодые ошибаются. Главное, что он учится.]





— Я знаю. Я тоже когда-то был молодым. Правда, давно.





[Не так уж и давно. Тебе двадцать два.]





— Снаружи. По факту пятнадцать мне было шестьдесят три года назад.





***

Колокольчик звякнул, и в Лавку вошёл мужчина лет сорока пяти, широкий в плечах, с загорелым лицом и мозолистыми ладонями. Фартук не снял, видимо, пришёл прямо с работы. В правой руке он держал… пустоту. Вернее, на вид — просто воздух, но пространство в форме невысокого человека было заполнено маной.

— Здравствуйте. Мне сказали, вы разбираетесь в артефактах.

— Здравствуйте. Пётр Воронов. Разбираюсь, — сразу ответил я.

— Егор Жуков. С верфи. Мне нужна помощь. Мой сын нашёл шляпу. Теперь снять не может.

Из воздуха справа от его кулака раздался жалобный голос:

— Пап, ну не надо! Ну пап!

Ася за прилавком подняла бровь. Сема, раскладывавший товар на дальней полке, обернулся.





[Невидимость! Но контур чисто визуальный, не скрывающий не звук, ни ману. Дешёвая работа, милый. И ее явно замкнуло. Хотя разобраться — дело на пять минут.]





Лиза на стене наклонила голову, пытаясь рассмотреть то, чего не было видно.

— Шляпу-невидимку, так понимаю, — констатировал я.

— Да. На развале, — Егор Тарасович встряхнул невидимое, и голос из пустоты жалобно пискнул. — Барахолка на Портовой. Нашёл, надел. Снять не может. Уже второй день невидимый. Я его уже выпорол, но шляпу снять не могу, он орет, что я ему сейчас волосы все оторву. А без этого он так и будет бегать и хулиганить.

— Что нахулиганил?

— Да что там… За три дня этот обормот успел наворовать фруктов на Духтовом рынке, подсмотреть за женщинами в городских банях и покидаться орехами в патрульных стражников. Вчера вечером пришёл ко мне сам, признаваться. Перепугался, видите ли.

— Я не перепугался! — возразил голос из воздуха. — Просто решил, что хватит.

Егор Тарасович посмотрел на пустоту рядом с собой.

— Гришка, ты ревел полночи и просил маму.

Пустота замолчала.

— Что делать, не знаю, — закончил Егор Тарасович. — Может, вы поможете.





[Воровал, подглядывал, хулиганил. Я люблю детей, но этому нужен урок, милый.]





— Гришка, подойди к прилавку, — сказал я.

— А вы меня видите? — голос ребенка был настороженный.

— Вижу ману, которая тебя прячет, — ответил я.

Шаги. Половица скрипнула в двух местах. Потом тишина. Чуть пахнуло чем-то сладковатым: яблоки? Видимо, не все украденные фрукты были съедены. Часть осталась в карманах.

Надел монокль. Контур проявился сразу: один замыкающий, по периметру шляпы. Снял монокль.

— Егор Тарасович, можно вас на два слова? — попросил я.

— Да, конечно. Стой на месте, где бы ты ни был! Слышишь меня?!

— Да… — ответила пустота.

Я отвёл отца к дальней витрине, подальше от того места, где скрипнули половицы.

— Шляпа обычная, дешёвый артефакт, контур простой. Сниму без проблем. Но парню нужен урок. Если вы не против, я его немного попугаю.

Егор Тарасович посмотрел на меня, потом в сторону, где стоял невидимый сын. Кивнул.

— Делайте что считаете нужным. Я ему уже двадцать раз говорил, но до него не дошло.

Я вернулся к прилавку и озвучил:

— Гришка. Шляпа, которую ты надел, проклята.





Глава 8


Тишина. Потом ребенок сдавленно ответил:

— Ч-что?

— Проклята, — повторил я. — Мой монокль это показал. Чтобы снять проклятие, нужно извиниться перед всеми, кому ты навредил за эти дни. Лично, вслух, при свидетелях. Иначе шляпа не снимется. Останешься невидимым.

— Навсегда?!

— Навсегда.





[Милый, ты ужасный человек. Замечательно!]





— А…, а если я просто очень сильно попрошу прощения у Бога? Мысленно? Без свидетелей?

— Нет. Лично. Перед каждым. В лицо.

Пауза. Потом из воздуха раздалось прерывистое дыхание. Не плач, но близко.

— Пойдём, — сказал я. — Ася, ты со мной?

Ася уже застёгивала верхнюю пуговицу на жакете.

— Разумеется, — ответила она с выражением лица, не предвещавшим ничего, кроме удовольствия от предстоящего зрелища.

— Сема? — позвал я.

Сема посмотрел на нас, потом на то место, где предположительно стоял Гришка. Покачал головой.

— Нет, спасибо. У меня дела, — ответил он.

Затем поставил артефакт на полку и вернулся к работе.





[Правильно, Сема. Присмотри за залом, пока они гуляют.]





***

Духтовый рынок начинался за мостом через Тихий канал: два ряда лотков под полосатыми навесами, ящики с яблоками, грушами, сливами. Запах спелых фруктов и нагретого дерева. Торговцы, покупатели, мальчишка с тележкой. На мосту Ася поравнялась со мной и негромко спросила:

— Она правда проклята?

— Нет. Один замыкающий контур, снимается за минуту, — тихо ответил я.

— И ты собираешься протащить его по всему городу?

— Он целый день воровал, подглядывал и кидался в людей. Минута с расшивочной иглой этого не исправит.

Ася хмыкнула. Но не возразила.

Егор Тарасович шёл первым, держа Гришку за невидимый воротник. Ася и я двигались следом. Со стороны, вероятно, мы выглядели странно: трое взрослых и мужчина, который ведёт за руку воздух.

— Ну, — сказал я. — Где ты воровал?

— Вон у того дядьки, — голос раздался из пустоты, совсем тихий. — С красными яблоками. И у тётки с грушами. И ещё вон там, где сливы.

Три лотка. Подошли к первому. Торговец, крепкий мужик в кожаном фартуке, раскладывал яблоки горкой.

— Здравствуйте, — сказал я. — Мой знакомый хочет вам кое-что сказать.

Торговец поднял голову. Посмотрел на меня, на Егора Тарасовича, на Асю. Больше никого не увидел.

— Я… — голос Гришки раздался из воздуха примерно на уровне груди торговца. — Я у вас яблоки вчера украл. Четыре штуки. Извините.

Торговец уставился на пустое место, откуда шёл голос. Медленно перекрестился.

— Матерь Сумерек…

— Он невидимый, — объяснил Егор Тарасович устало. — Шляпу нашёл. Длинная история.

Женщина с соседнего лотка вытянула шею, прислушиваясь. Покупатель, выбиравший груши, замер с грушей в руке.

— Он готов отработать, — добавил я. — Придёт в субботу, поможет с ящиками.

Торговец перевёл взгляд на Егора Тарасовича. Потом снова на пустоту. Почесал затылок.

— Четыре яблока, говоришь?

— Четыре, — подтвердил Гришка из воздуха.

— Ладно. В субботу к шести утра. Не придёшь, найду. — Помолчал, потом добавил: — И видимым приходи.

Второй лоток. Женщина с грушами оказалась сговорчивее: выслушала, покачала головой, погрозила пальцем в пустоту. «Мальчишки, чтоб вас…» На отработку не настаивала, взяла с Егора Тарасовича пять копеек за украденное и успокоилась.

При прощании, впрочем, поинтересовалась у Аси: «А он правда невидимый? Или это вы все сговорились меня разыграть?» Ася заверила, что невидимый. Женщина покачала головой и вернулась к грушам.

Третий лоток: старик со сливами. Выслушал, сплюнул, сказал «Бог простит» и вернулся к сортировке. Ася за моей спиной прикрыла рот ладонью.

— Первая точка, ещё две остались, — сказал я.

Из воздуха послышалось тихое страдание.





***

Общественные бани стояли, логично, на Банной улице, за прачечными. Здание каменное, с облупившимся фасадом и широким крыльцом. У входа на лавке сидели двое мужчин с полотенцами на плечах, пили квас из глиняных кружек.

— Здесь? — спросил я.

Из воздуха раздалось невнятное мычание. Что-то утвердительное, но крайне нежелающее уточнять.

— В женское отделение подглядывал? — на всякий случай переспросил я.

Мычание стало ещё невнятнее.

— Гришка, — дернул его отец.

— Да, — сказал он наконец. Еле слышно.

— Пошли.

Управляющая оказалась женщиной дородной, с красным лицом и руками, способными, вероятно, согнуть кочергу. Стояла за стойкой, считала выручку.

— Здравствуйте. Мой юный знакомый хочет перед вами извиниться за инцидент в женском отделении несколько дней назад, — начал я.

Управляющая нахмурилась. Отложила монеты. Потом её глаза расширились.

— Так это он?! Это из-за него девки визжали, что их кто-то трогает?!

— Я не трогал! — взвился голос из воздуха. — Я только смотрел!

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы управляющая побагровела от шеи до корней волос.

То, что последовало, я не берусь воспроизводить дословно, но по содержанию это был подробный перечень того, что она сделает с Гришкой, когда увидит. Вернее, перечень того, что она сделала бы, если бы увидела, потому что увидеть она его не могла, и этот факт злил её ещё больше.

В перечне фигурировали мочалка, ведро с холодной водой, кочерга и отдельно городская стража. Двое мужчин на лавке перестали пить квас и слушали с нескрываемым интересом.

Гришка были невидим, и слава Богу, потому что сейчас уши у него наверняка горели. Знал это не потому, что видел, а потому, что слышал, как он переминается с ноги на ногу и тяжело дышит. В какой-то момент раздался звук, похожий на подавленный всхлип.

Егор Тарасович стоял рядом, опустив голову, с видом человека, которому не впервой извиняться за сына, но в банях ещё не приходилось.

Ася отошла на два шага, повернулась спиной и, судя по подрагивающим плечам, беззвучно давилась смехом. Периодически она вынимала из кармана платок и прикладывала к лицу, делая вид, что промокает пот.

Управляющая выдохлась минуты через три.

— Извините, — сказал Гришка из воздуха. Голос у него был совсем маленький. — Правда извините. Я больше никогда.

— Ещё раз увижу… то есть… если ещё раз… тьфу! — управляющая махнула рукой и ушла внутрь, хлопнув дверью. Потом дверь открылась снова: — И передайте ему, что если он ещё раз появится в радиусе ста шагов от моих бань, я его достану, даже невидимого!

Один из мужчин на лавке поднял кружку с квасом, словно произнося тост.

Ася повернулась ко мне. Лицо было красным. Глаза блестели.

— Ни слова, — предупредил я.

— Ни слова, — подтвердила она, кусая губу.

По дороге к стражникам Гришка шёл заметно тише, шаги его стали короче, осторожнее. Воздух рядом с Егором Тарасовичем, казалось, съёжился.

— Последняя остановка, — сказал я.

Из пустоты не ответили.





***

Стражников нашли на Литейной, двух, в форменных куртках, у будки на углу. Благо, как подтвердил парень, это были те же, что вчера. Один молодой, усатый, второй постарше, с сержантскими нашивками.

Подошёл к ним первым, пока Егор Тарасович с невидимым Гришкой ждали в десяти шагах.

— Добрый день, — сказал я. — Сержант, у меня к вам просьба. Вчера, насколько мне известно, в вас кидались орехами. Так вот, это был мальчишка четырнадцати лет. Надел артефакт-шляпу, стал невидимым, снять не может. Я ему сказал, что это проклятье, чтобы проучить, и теперь веду по маршруту извинений. Пожалуйста, не наказывайте его, он уже получил сполна, но, будьте любезны, попугайте его немного, чтобы запомнил.

Сержант посмотрел на меня. На молодого. На пустое место, где предположительно стоял Гришка. Усмехнулся.

— Так вот что это было. Ладно, забирать не будем, раз вы его так. Ведите, — кивнул он.

Я махнул рукой и Егор Тарасович подвёл Гришку. Сержант скрестил руки на груди. Молодой стражник встал рядом, нахмурившись.

— Гришка, — сказал я. — Рассказывай.

Тишина. Потом проскулил голосом мыши, попавшей в мышеловку:

— Простите за то, что кидался в вас орехами!

Сержант наклонился к пустоте. Голос стал казённым и тяжёлым.

— Нападение на представителей городской стражи при исполнении. Статья сорок два. До трёх месяцев заключения. Или штраф в три тысячи рублей. — Повернулся к Егору Тарасовичу: — Отец? Документы при себе?

Егор Тарасович, подхватив игру, побледнел. Впрочем, может, и не подхватил: побледнел он по-настоящему.

— Ребята, ну пожалуйста. Он же мальчишка. Дурак, не спорю, но мальчишка. Не губите, — взмолился он.

Молодой стражник, войдя в роль, добавил:

— Невидимый, без документов, нападает на стражу. Протокол однозначный, сержант.

— Протокол однозначный, — кивнул сержант. — Придётся составлять рапорт. — Достал из кармана блокнот, полистал. Нашёл чистую страницу. Послюнявил карандаш. — Имя, фамилия, возраст?

Из воздуха послышался звук, похожий на всхлип. Потом второй. Потом Гришкин голос, срывающийся:

— Пожалуйста, не надо. Я больше не буду. Честное слово. Пожалуйста!

Сержант выдержал паузу. Длинную, профессиональную. Посмотрел на Егора Тарасовича. Потом в пустоту.

— Ладно. Раз сам пришёл и извинился, на первый раз прощаем. Но если ещё раз…

— Никогда! — выпалил Гришка. — Клянусь! Никогда! Больше!

— Смотри у меня, — сержант поднял палец.

Мы отошли. Сержант подмигнул мне за спиной Егора Тарасовича. Молодой стражник, отвернувшись, беззвучно смеялся.





***

Вернулись в Лавку. Сема за прилавком поднял голову от тетради.

— Ну как прошло? — поинтересовался он.

— Познавательно, — сказала Ася.

— Воспитательно, — добавил я.

Подвёл Гришку к прилавку. Надел монокль. Нашёл точку замыкания контура, взял из футляра расшивочную иглу, коснулся. Контур разомкнулся. Шляпа отошла от головы.

Передо мной стоял рыжий конопатый парень лет четырнадцати, с красными ушами и мокрыми глазами. Худой, в мятой рубашке, штаны на коленях испачканы.

Волосы под шляпой слиплись, на лбу красная полоса от края. Он стоял и моргал, глядя на собственные руки, словно не верил, что видит их.

— Спасибо! — выдохнул он. — Никогда больше! Ничего! Клянусь!

— Клятв не нужно, — сказал я. — Просто подумай перед тем, как в следующий раз захочется надеть на себя что-нибудь с барахолки.

Гришка судорожно кивнул. Потом вдруг посмотрел на шляпу в моих руках.

— А она правда проклята? — спросил он.

Егор Тарасович за его спиной покачал головой: не говорите.

— Правда, — сказал я.

Гришка побледнел и отодвинулся от шляпы на шаг.

Егор Тарасович положил руку сыну на плечо. Посмотрел на меня.

— Сколько я должен?

— Ничего. Урок бесплатный. Шляпу оставлю у себя, с вашего позволения. Такие вещи не должны гулять по барахолкам, — ответил я.

Егор Тарасович пожал мне руку. Увёл сына. Колокольчик звякнул. Через стекло витрины было видно, как они идут по набережной: Егор Тарасович впереди, широкий, в фартуке, Гришка за ним, сутулый и притихший.

Ася, дождавшись, пока они скроются за мостом, села на клиентский стул и наконец засмеялась. В полный голос, без попытки сдержаться. Зонт под потолком хлопнул.

— Бани, — сказала она сквозь смех. — Бани были лучше всего!

— Бани были поучительнее всего, — поправил я.

— Нет. Лучше!





[Ася, дорогая, ты так зонт с петель снимешь. Хотя, тоже признаю, бани были великолепны.]





Шляпу я убрал на нижнюю полку за прилавком. Обычный барахольный артефакт, ничего ценного. Но пусть лежит. На всякий случай.





***

Колокольчик снова звякнул в половине одиннадцатого.

Вошла высокая, выше меня, полная женщина в дорожном платье, с корзиной в обеих руках. Корзина была явно тяжёлая: женщина несла её чуть наклонившись вправо, компенсируя вес.

За ней, заполнив собой дверной проём, мужчина под два метра ростом, широкоплечий, с тяжёлым лицом и коротко стриженными волосами с проседью. Ему пришлось пригнуть голову при входе. Оба загорелые, обветренные, с дороги.

Сема стоял, выкладывая из ящика артефакты Тимофея. Увидел. Руки замерли. Латунный амулет, который он держал, выскользнул из пальцев и звякнул об пол.

— Мама?!

— Семён! — женщина поставила корзину прямо на пол, в двух шагах от двери, и бросилась к сыну. Обхватила и сразу начала ощупывать плечи, руки, лицо. — Ты похудел! Я же говорила! Говорила ему, что ты тут голодаешь!

— Мам, я не голодаю, — Сема стоял, опустив руки, и на его лице медленно расплывалась улыбка, которую он, кажется, даже не пытался контролировать.

— Не голодает он! А рёбра? Раньше не торчали!

— Мам…

— Не «мам»-кай мне! Я вижу!

Мужчина в дверях оглядел Лавку. Прилавок, полки, зонт под потолком, картину на стене. Взгляд был медленным, основательным. Остановился на мне. Кивнул.





[Милый, это его родители. Посмотри на маму. А папа! Теперь видно, в кого Сема такой большой.]





Марфа Ильинична и Григорий Петрович. Приехали без предупреждения.

— Пётр, — я протянул руку.

Григорий Петрович пожал. Хватка была крепкая, я бы даже сказал железная. Другой рукой он придерживал лямку дорожной сумки на плече.

— Григорий. Спасибо, что за парнем смотрите. — Голос у него был низкий, ровный.

Он посмотрел мне в глаза, оценил и, похоже, сделал выводы. Какие именно, по лицу прочитать не удалось.

Марфа Ильинична уже отпустила Сему и переключилась на корзину. Достала свёртки: пироги в промасленной бумаге, банку варенья, что-то копчёное, завёрнутое в ткань, мешочек с сушёными травами. Выкладывала на прилавок, не спрашивая разрешения, расставляя с хозяйской привычкой женщины, которая кормила людей всю жизнь.





[Пироги! Настоящие домашние пироги! Милый, ты чувствуешь? Давно так не пахло в моих стенах.]





— Это вот с яблоком, это с капустой, а это с мясом, на дорогу пекла, половина осталась. Варенье сливовое, прошлогоднее, но хорошее. Травки сушёные, для чая, у нас в Новограде все пьют. А вот это, — она развернула ткань, — домашняя буженина. Григорий сам коптил. Трое суток!

Григорий Петрович стоял у двери и молчал. На лице не дрогнул ни один мускул. Но когда жена упомянула буженину, чуть выпрямился.

Ася спустилась по лестнице. Остановилась на последней ступеньке. Она слышала голоса и, вероятно, поняла, кто пришёл, до того как увидела. Жакет был застёгнут на все пуговицы, волосы убраны аккуратнее обычного. Подготовилась.

Марфа Ильинична замерла с банкой варенья в руке. Посмотрела на Асю долгим, внимательным взглядом. Сверху вниз, снизу вверх.

Потом улыбнулась, широко и тепло.

— Асенька! — поприветствовала она.

Ася сделала шаг назад. Инстинктивно. Потом поняла, что отступать некуда, и спустилась.

— Здравствуйте, Марфа Ильинична.

Марфа Ильинична поставила банку на прилавок, подошла к Асе, нависла над ней, взяла за руки. Руки у Аси были тонкие, у Марфы Ильиничны большие, мягкие и широкие, и контраст был разительный.

— Похорошела за эти годы. Правда, Гриша?

Григорий Петрович кивнул. Не потому что оценивал Асину внешность, а потому что за годы привык соглашаться с женой во всех вопросах, не касающихся бухгалтерии.

Мотылёк, до этого дремавший на подоконнике, расправил крылья и перелетел ближе. Розовые блики от жемчужины легли на прилавок.

— Ой, — Марфа Ильинична проследила за полётом. — Это что такое прелестное?

— Мотылёк, — сказал я. — Механический. Починил недавно.

— Красота какая! — она протянула палец, мотылёк сел на него и сложил крылья. Марфа Ильинична засияла.

Григорий Петрович посмотрел на мотылька. Потом на меня. Одобрительно хмыкнул.





***

Чай мы пили на кухне. Сема накрыл стол, достал всё лучшее, что было, но мамины пироги всё равно затмили все остальное. Марфа Ильинична сидела во главе стола и командовала раздачей: кому пирог с яблоком, кому с мясом, кому добавку. Возражения не принимались.

Асе достался самый большой кусок буженины, от которого та попыталась отказаться и не смогла.

Григорий Петрович сидел рядом с женой, ел молча и много. Сема напротив, рядом с Асей. В какой-то момент пришел Илья.

— А это кто? — Марфа Ильинична заметила парня.

— Илья. Мой ученик, — сказал я.

— Мальчик! Ты ел? Иди сюда, вот пирог с капустой. Два пирога. Тебе сколько лет?

— Пятнадцать, — сказал Илья, получив пирог раньше, чем успел ответить.

— Пятнадцать! Растущий организм! Гриша, передай ему буженину.

Григорий Петрович передал.

Разговор за столом шёл легко. Марфа Ильинична рассказывала новости из Новограда: трактир отремонтировали, крышу перекрыли, соседка завела козу, которая ест бельё с верёвки. Сема слушал, кивал, иногда поправлял.

— Мам, козу Маргарита завела ещё до моего отъезда.

— Ну так она ещё тогда ела бельё! А сейчас ещё и шляпы!

Григорий Петрович иногда вставлял слово. Коротко, по делу: «Крышу перекрыли за две недели. Мастера были толковые.» Или: «Козу надо было продать. Ещё в прошлом году.»

В середине чаепития Марфа Ильинична полезла в корзину, на самое дно, и достала небольшую шкатулку тёмного дерева. За столом стало тише. Сема перестал жевать.

Марфа Ильинична повернулась к Асе.

— Асенька. У нас в Новограде есть обычай. Называется «первый мостик». — Она открыла шкатулку. — Вот, прими.

Внутри лежала серебряная брошь с маленьким речным жемчугом. Не новая, не блестящая. Тусклое серебро, жемчужина чуть неровная. Вещь, которую носили, а не хранили.

Тишина. Даже Лавка, казалось, затаила дыхание.

Ася смотрела на брошь. Потом на Марфу Ильиничну. Потом на Сему. Сема сидел с выражением «я тут ни при чём», но уши у него пылали.

Традиция мне была незнакома. Красивый жест, но подтекста я не уловил.





[Милый. «Первый мостик» это новоградский обычай. Мать жениха дарит семейную вещь невесте сына. Марфа Ильинична только что благословила Асю.]





Ах вот оно что.

Ася, судя по лицу, всё прекрасно поняла и без подсказок. Щёки горели. Открыла рот, закрыла. Пальцы над шкатулкой замерли, не решаясь взять. Марфа Ильинична ждала. Терпеливо, без нажима.

— Спасибо, — сказала Ася наконец. Тихо, хрипло. Взяла шкатулку, закрыла. Встала. — Спасибо, Марфа Ильинична. Извините, я… мне нужно… я сейчас.

Ушла к себе. Быстро, не оглядываясь. Торопливые шаги, щелчок двери.

Марфа Ильинична посмотрела на Сему. Сема посмотрел на мать. Между ними прошёл взгляд, в котором не нужны были слова: мать знала, сын знал, что мать знала, и оба знали, что слова тут лишние. Потом Марфа Ильинична повернулась к мужу.

— Видишь, Гриша, — сказала она.

Григорий Петрович жевал буженину. Кивнул. Что он видел и какие выводы делал, осталось за тяжёлым спокойным лицом.





***

Позже, когда Сема повёл родителей смотреть сад и его огород, я спустился вниз закончить дела. Минут через десять Марфа Ильинична спустилась одна. Подошла ко мне. Голос стал другим: не звонкий, хозяйский, а тихий, материнский.

— Пётр Алексеевич, вы уж простите, что я вот так, без предупреждения. Но я не могла больше ждать. Письма письмами, а мне нужно было своими глазами увидеть, где мой мальчик живёт и с кем работает.

— Понимаю, Марфа Ильинична. Вы правильно приехали, — чуть улыбнулся я.

— Скажите мне прямо. Как он тут? Не шалит? Кушает нормально? Не обижают его?

Позади неё появился Григорий Петрович. Молчал. Слушал. Руки скрестил на груди. Со стороны казался просто мужчиной, ожидающим жену. Но глаза были внимательные.

— Сема лучший работник, какого можно пожелать, — сказал я. — Честный, надёжный, трудолюбивый. Готовит так, что клиенты приходят на запах. С людьми ладит. За себя постоять умеет. Невероятно мне помогает. Вы можете не переживать.

Марфа Ильинична кивала, и с каждым словом лицо у неё расслаблялось: разглаживались морщинки на лбу, отпускали плечи.

— А Ася? — спросила она, понизив голос.

— Ася хороший человек. Сильная, самостоятельная, с характером. Между ними пока ничего не решено, Марфа Ильинична. Так что, если позволите, вы немного поторопились. Но Сему она не обижает. И он при ней не несчастен, это я вам точно могу сказать.

Она посмотрела на меня. Потом кивнула, медленно.

— Я видела, как она взяла шкатулку. Крепко, двумя руками. Это хороший знак, Пётр Алексеевич. Если бы ей было всё равно, она бы просто поблагодарила и отложила в сторону. Я такие вещи замечаю.

Возможно, она была права.

Марфа Ильинична полезла в карман фартука.

— Вот, это вам. С дороги не успела отдать, — она протянула мне свёрток.

Внутри оказался шерстяной шарф, связанный вручную. Тёмно-синий, плотный, с ровными петлями.

— Марфа Ильинична…

— Я в прошлый раз платок с Семой передала. Вижу, вы носите. Но уже осень скоро, — сказала она. — Вы же тут в Грозове мёрзнете, у моря. А свитер я вам к зиме довяжу.

Григорий Петрович в дверях кухни смотрел на меня. Потом коротко выдал вердикт:

— Добро.

Одно слово. Но по тому, как он его произнёс, стало понятно: принят. Проверка пройдена. Родители Семы решили, что их сын попал в правильное место.





***

Вечером мы ужинали снова все вместе. Марфа Ильинична захватила кухню, отодвинув Сему от плиты с мягкой неумолимостью. Сема, обычно не уступавший кухню никому, подчинился молча и без сопротивления.

Вместо этого он резал хлеб. Носил тарелки. Иногда тянулся к сковороде, получал по руке полотенцем и отступал.

Григорий Петрович сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Ел молча и основательно. Иногда поднимал глаза и смотрел на сына, который носился между столом и плитой, и уголок рта у него чуть дёргался. Большего он себе, видимо, не позволял.

Один раз поймал мой взгляд, и мы несколько секунд смотрели друг на друга. Двое мужчин, которым не нужно было говорить вслух, чтобы понять, о чём думает другой. Его сын был в порядке. Этого было достаточно.

Ася подошла не сразу. Шкатулку, очевидно, оставила у себя, и булавку не надела, но лицо всё ещё было порозовевшим. С Семой она не встречалась глазами. Марфа Ильинична подложила ей на тарелку двойную и чуть не тройную порцию, не спрашивая. Ася посмотрела на тарелку, потом на Марфу Ильиничну, и промолчала. Съела всё.





***

На ночь родители Семы ушли в гостиницу за углом. Прощание заняло пятнадцать минут, не меньше, даже при том, что они собирались гостить еще три дня. Марфа Ильинична расцеловала Сему в обе щёки, потом ещё раз, потом поправила ему воротник, потом нашла пятно на рукаве и попыталась его оттереть.

Ася получила объятие, от которого чуть не задохнулась, и тихое «Береги брошку, Асенька». Мне достались рукопожатие от Григория Петровича и обещание от Марфы Ильиничны: «Мы завтра ещё заглянем!»

Дверь закрылась.

Сема стоял у прилавка и смотрел на закрытую дверь. Потом он повернулся, прошёл к стулу за прилавком и сел. Большой, широкоплечий парень на маленьком стуле, который скрипнул под его весом. Положил руки на колени. Посидел так секунд десять.





[Хорошая семья, милый. Крепкая. Теперь я точно знаю, что с Семой всё будет в порядке.]





— У тебя прекрасные родители, Сем, — сказал я.

— Знаю, — ответил он. Без улыбки, но с чем-то в голосе, что улыбки не требовало.

На кухне осталась немытая посуда, крошки от пирогов и запах маминой стряпни. Убирать не стали. Не хотелось.





***

Дождь начался к вечеру. Мелкий, затяжной, из тех, что в Грозове означают: лето кончилось.

Ася ушла за расходниками к Пироговым, Сема на рынок. Его родители уехали позавчера. Илья был у дяди. Лавка была пуста.

Торговый зал в дождливые вечера выглядел иначе: свет из окна серый, приглушённый, полки в полумраке, и только латунная фурнитура прилавка чуть поблёскивала. Дождь стучал по карнизу ровно, без пауз. Тёплое гудение стен звучало глуше обычного. Первый настоящий осенний вечер, хотя календарь ещё показывал конец августа. Лето ушло тихо, не попрощавшись.

Я перебирал записи в клиентской книге. Доходы за последние недели были стабильные: поставки шли, клиенты возвращались. Всё налаживалось. По бумагам, по крайней мере.

Колокольчик.

Граф Ростовцев снова стоял на пороге. Вот только на этот раз по его виду сразу было понятно. Он пришел не угрожать.





Глава 9


Он пришел один. Без Николая. Пальто было мокрое на плечах, капли стекали по лбу. Либо он этого не замечал, либо было не до того. Под глазами залегли тени, которых в прошлый раз не было, и вертикальная складка между бровей стала глубже.

Последний раз мы разговаривали здесь, когда он требовал, чтобы я прекратил общение с Варей. Тогда он был в парадном, при галстуке, с жёстким лицом человека, пришедшего объявить решение.

Сегодня на нём был обычный сюртук, воротник расстёгнут. Тогда он стоял. Сегодня сел, даже не дожидаясь приглашения. Два совершенно разных человека.

— Пётр, — начал он.

— Дмитрий Андреевич. Конечно, проходите. Чай? — предложил я.

— Нет.

Между нами висело очевидное напряжение. Запрет. Варя. Слова, которые он сказал, и молчание, которым я ответил. Ни один из двоих не упомянул об этом, но воздух в Лавке стал чуть плотнее. Граф смотрел на прилавок, не на меня. Собирался с мыслями.

— Морозов вспомнил про второй уровень шантажа, — сказал он.

Голос ровный, но под этой ровностью слышалось давление, как в котле, который ещё держит, но крышка уже дрожит.

— Расскажите, — кивнул я.

Граф положил руки на прилавок. Пальцы сцепились. Костяшки побелели.

— Несколько лет назад у меня были серьёзные финансовые трудности. «Чёрный Лев» был в кризисе, как-то навалилась сразу куча проблем со всем подряд. — Он замолчал на секунду. Пальцы сжались сильнее. — Аня к тому же хотела новые украшения, и мебель новую в дом, и… В общем денег не хватало. Катастрофически.

Я ждал. Не торопил.

— У меня был доступ к двум источникам. Первый: семейный фонд. Деньги младших ветвей рода и нескольких сторонних инвесторов. Купеческие семьи, в основном, доверившие мне накопления под управление. Второй: государственный подряд на логистику, выделенный на развитие транспортной сети «Чёрного Льва».

Он говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Часть средств из обоих источников я перевёл на личные нужды. Содержание поместья, долги, текущие расходы. Часть ушла напрямую Морозову.

— Выплаты по первому шантажу, — кивнул я.

Первый шантаж, насколько я помнил, заключался в том, что Виктор знал о причастности графа к смерти Елены, его первой жены. На самом деле это было не совсем правдой, Ростовцев «всего лишь» затягивал с лечением, но в случае агрессивной публикации этой информации в газетах разбираться уже никто бы не стал и репутация графа была бы испорчена безвозвратно. Однако, кажется, это было бы лучше, чем-то, что случилось на самом деле.





[Значит, Виктор держит его за горло двумя руками. Первый шантаж и теперь это.]





— Да. Когда он только начал давить, я решил, что проще заплатить, чем рисковать. Что рано или поздно он отстанет. Это была ошибка. Он не отстал. Выяснил, откуда я взял те деньги, что ему отдал. Потребовал больше. Потом ещё больше. К тому моменту, когда я понял, что это не прекратится, я уже увяз по горло.

Всё ошибка. Весь этот разговор состоял из ошибок, наслоившихся одна на другую. Анна, Морозов, деньги, молчание. Каждое решение казалось разумным в момент принятия и оказывалось катастрофой в перспективе.

— Деньги я вернул, — продолжил граф. — Полностью. Когда «Чёрный Лев» снова начал приносить стабильный доход, я закрыл все дыры. Но это заняло время, и пока средства были заморожены, пострадали люди.

— Кто именно? — уточнил я.

— Огарёвы, купеческая семья. Они занимаются торговлей тканями. Вложили в мой фонд значительную часть состояния. Когда я заморозил средства, они не смогли покрыть текущие обязательства. Потеряли оба магазина. Едва не потеряли дом. И на фоне стресса, как утверждали врачи, Игорь Семенович, глава семьи, уже в тот момент далеко не молодой человек, получил инсульт, и с тех пор сам ходить не может.

Граф произнёс это почти без выражения, но я заметил как едва заметно дрогнул его голос на последних словах. .

— Потом были ещё некоторые. Без таких инцидентов, но тем не менее.

— Деньги вернули всем? — уточнил я.

— Всем, и даже с процентами. Огарёвы восстановили один магазин из двух. Остальные тоже восстановились, по крайней мере частично. Но документы существуют. Следы можно найти. И они у Морозова.

Я молчал. Обдумывал не то, что услышал, а то, что чувствовал. Граф обокрал людей, которые ему доверились. Людей, которые понесли деньги графу, потому что графский титул означал надёжность. Потому что человек с гербом и поместьем не может обмануть.

Деньги он вернул. Но семья Огарёвых потеряла магазин, и это даже было не самым важным, потому что куда важнее потери собственности была инвалидность главы семьи.

И этот же человек две недели назад пришёл ко мне и сказал, что я недостоин его дочери.

— Вы понимаете, Дмитрий Андреевич, что вы мне сейчас рассказали, — констатировал я.

Граф посмотрел на меня. Впервые за весь разговор, прямо.

— Понимаю.

— Хищение из государственного подряда. Это тюрьма, конфискация, лишение титула, — продолжил я.

— Да.

— Сколько именно Виктору известно об этом?

— Раньше я думал, что он знает только про хищение из государственной казны, так как это проходило через его банк — логично. Это уже было почти смертельно для меня, но три дня назад он пришел и помимо этих документов предъявил те, что связаны со второй стороной, Огаревыми и остальными. Причем у него были даже заключения врачей, осматривавших Игоря Огарева, и он заявил, что сможет подстроить все так, чтобы меня обвинили в его инвалидности.

— И были бы далеко не неправы.

На это он промолчал.

— Вероятно, он заподозрил, что прикрытие, которое мы придумали для Чернова про министерство транспорта — это ложь, хотя, как я и говорил, Чернов действительно организовал официальное расследование. Или взбесился из-за той поставки, что вы перехватили. Или все это вместе — не знаю. Но он поставил новые условия. Жёстче прежних. Значительно, — сказал граф.

Вот она, ловушка. Простая и безупречная. Граф не мог разоблачить Виктора, не утонув сам. Любое публичное обвинение означало суд, и на суде всплыло бы всё: бывшая жена, фонд, подряд, Огарёвы.

Это было бы куда серьезнее, чем участие Виктора в афере Чернова по хищению средств из «Черного Льва». Виктор после такого обвинения понес бы в худшем случае репутационные потери. Графа ждала тюрьма и общественное осуждение рода. Николай, переняв позицию управляющего компании после того, как графа посадили бы, скорее всего ничего не смог бы сделать и просто вынужден бы был наблюдать, как от «Черного Льва» отворачиваются клиенты и инвесторы один за другим.

Идеальная клетка. Жертва, которая не может позвать на помощь, потому что крик привлечёт тех, кто сделает ей еще хуже.

— Зачем вы пришли ко мне? — прямо спросил я.

— Затем… — он замялся. — Потому что вы помогли мне в прошлый раз, потому что Морозов и ваш враг и…

— И потому что даже при том, что вы живете в Грозове всю жизнь, у вас бизнес, клиенты, партнеры, знакомые в высших кругах, вы ни к кому из них не можете пойти, понимая, что вам никто не поможет, потому что не захочет влезать в ваше дерьмо. И единственный, кого вы сочли достойным того, чтобы обратиться за помощью, это я, лавочник и простолюдин.





[Правильно, милый. Он должен это услышать.]





Он промолчал и на этот раз.

— Дмитрий Андреевич, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы понимали одну вещь. Если я решу помочь вам, я подчеркиваю, ЕСЛИ решу, это не будет значить, что я хотя бы на секунду принимаю то, что вы сделали. Но вы правы в том, что Виктор — и мой противник тоже. И если из-за ваших дурных решений в прошлом он заполучит еще один мощный ресурс в свое безраздельное пользование, для меня это будет проблемой.

Граф молчал. Желваки двигались под кожей.

— Я знаю, что сделал, — сказал он тихо. — Не прошу прощения. Прошу помощи.





[Он пришёл к тебе. К человеку, которого оскорбил две недели назад. Это или отчаяние, или уважение. Или и то, и другое.]





Граф не смотрел мне в глаза. Смотрел на свои руки на прилавке. По тому, как он держал плечи, чуть ссутулившись, было видно, что приходить сюда ему стоило дорого.

— В том как раз и проблема, что вы не просите прощения, — вздохнул я. — Виктор поставил вам какие-то сроки?

— Да. Я должен официально сделать его младшим партнером фирмы с правами, уступающими лишь мне самому, до нового года. Иначе все будет вскрыто.

— Значит время еще есть.

— Впритык, на самом деле. Сбор всех документов, необходимых для оформления такого решения, получение одобрения всех инвесторов, переделывание всех официальных бумаг, печатей и прочего во всех городах, связанных сетью «Черного Льва»… Он хочет не чтобы я согласился к новому году, а чтобы к новому году уже все было сделано. И мне нужно начинать если не сейчас, то в ближайшее время, если я хочу успеть.

— Пока ничего не делайте, — произнес я, помолчав. — Я подумаю, что с этим можно сделать.

Граф поднял голову. В глазах мелькнуло облегчение от того, что не отказали сразу.

— Спасибо, Пётр Алексеевич.

Он встал. Застегнул пальто. У двери остановился. Повернулся вполоборота, но не до конца. Хотел что-то сказать. Но так и не сказал. Повернулся обратно к двери и вышел.

На прилавке остались мокрые следы от его пальцев.





[Тяжёлый был разговор, милый.]





— Да.





[Ты поможешь ему?]





Я посмотрел в окно. Набережная в дожде. Фонари ещё не зажглись, и всё было серым: вода, камень, небо.

Помогать человеку, который ладно еще государство ограбил — допустим, раз вернул, то еще куда ни шло. Но он своими действиями довел старика до инсульта. Помогать, зная, что тот же человек считает тебя недостойным своей дочери?

— Не знаю пока. Надо думать.

Лавка помолчала. Стены тихо гудели, и в этот раз гудение это было не тёплым и уютным, а скорее задумчивым. Лавка тоже обдумывала. А дождь всё не кончался.





***

Барон Юрий Константинович Дорохов пришёл в Лавку в среду, ближе к полудню, и с первой секунды стало ясно, что человек он… своеобразный.

На груди, поверх жилета, висели четыре амулета на цепочках. Два латунных и серебряный были магическими, хотя серебряный еле фонил. Четвёртый, деревянный, был простым резным кругляшом, из тех, что бабушки вешают внукам «от сглаза».

Перстни на обеих руках, по два на каждой. При входе в Лавку барон остановился на пороге, трижды коснулся косяка костяшкой среднего пальца и что-то прошептал. Жест был привычным, заученным до автоматизма.

Лет пятидесяти на вид, крепкий, с короткой стрижкой и проседью. Одет дорого, но без вкуса: огромные кричащие золотые запонки, рубашка, которая не сочеталась с пиджаком. Человек, привыкший покупать лучшее и не понимающий, почему лучшее на нём выглядит так себе.

— Здравствуйте. Вы Воронов? — обратился он ко мне.

— Он самый. Проходите, садитесь, — предложил я.

Барон сел. Положил руки на прилавок, сцепил пальцы. Под правым глазом подёргивался мелкий мускул. Осмотрел Лавку быстрым взглядом: полки, витрины, зонт под потолком. Задержался на Лизе в раме, моргнул, сплюнул через плечо и отвернулся.

— Мне вас рекомендовал Вяземский. Сказал, что вы занимаетесь вещами, которыми другие не занимаются.

— Зависит от того, что за вещи, — уклончиво ответил я.

— У меня рудник в полутора днях пути от города. Две недели назад обрушился тоннель. После этого в штольнях появилась неизвестная тварь. Четверо ранены, трое серьёзно. Рудник закрыт, потому что рабочие отказываются спускаться. Мой маг не справился.

Он говорил быстро, без лишних подробностей. Но каждые несколько секунд его правая рука непроизвольно тянулась к деревянному амулету на груди и касалась его большим пальцем.

— Мне нужен специалист. Не расследование. Правительственные службы вызывать не собираюсь: пока будут разбираться, рудник простоит три месяца, а то и полгода. Мне нужен кто-то, кто спустится, разберётся с тварью и уедет. Тихо, быстро, без протоколов. Я готов заплатить сто пятьдесят тысяч. Но торговаться не намерен. Либо вы соглашаетесь, либо я ухожу.

Произнёс он это с ощутимым нажимом, будто ожидал, что я сразу начнут пытаться набить цену. Сто пятьдесят тысяч за одну работу. Серьёзные деньги. Барон сразу заявил такую сумму, потому что, похоже, ситуация была хуже, чем он описывал.

— Расскажите про тварь подробнее, — попросил я.

— Длинная, похожа на змею, но с лапами. Метра три, а может и все четыре. Больше не знаю. Мой маг пытался подступиться, она его чуть не подрала.





[Ты можешь не беспокоиться, милый. В этом мире, хотя есть магия, никаких особенных монстров не существует. Есть, правда, несколько полумифических мистических существ, но с ними в руднике под Грозовым точно не встретиться. То, что он описывает, не может быть живым, проведя, вероятно, многие годы запечатанным в горе. Так что скорее это будет боевой артефакт. Если активировался при обрушении, значит, был замурован в породе. Защитный, территориальный. Это и правда по нашей части.]





— Мне нужно будет взять с собой двух помощников, — сказал я. — И осмотреться на месте, прежде чем обещать результат.

— Берите хоть пятерых. Повозку, лошадей, ночлег организую. Когда можете выехать?

— Завтра.

Барон кивнул. Встал. При выходе снова коснулся косяка и снова сплюнул через левое плечо. Тихо, почти незаметно, но я увидел.

Дверь закрылась.





[Давно не видела настолько суеверных людей.]





— Ну, я тоже, но я думаю, что в мире магии это более чем нормально.





[Магия у нас — это еще одна наука. И потому суеверия вполне логично что даже менее распространены, чем если бы магии не было. Суеверные люди верят в мистику, существование которой много раз опровергалось, но некоторых, похоже, не убедить никакими доводами и научными статьями.]





— Ага, — кивнул я. — Прекрасно представляю.





***

Выехали мы на следующее утро.

Лавку закрыли: Илья был ещё слишком мал, чтобы оставлять лавку на него одного, к тому же у него началась учеба. Табличку «Закрыто» повесил Сема, проверив замок дважды. Барон прислал повозку с кучером.

Ася села слева, я справа, Сема напротив. Кучер тронул.

Город остался за спиной через полчаса. За ним пошли поля и перелески, просёлочные дороги между невысокими холмами.

Начало сентября было мягким: воздух прохладный, но солнце ещё грело, и деревья на обочинах только начинали желтеть.

Ася читала какой-то колдовской справочник, закладывая страницы сухими травинками. Сема смотрел в окно. Через час Сема достал из сумки хлеб с бужениной, и молча раздал нам. Ася взяла, не отрываясь от книги.

Часы в кармане тикали ровно. Генератор маны, закреплённый на цепочке рядом, чтобы часы не разряжались, чуть гудел.





[Красиво. Поля, деревья. Я редко вижу загород.]





— Наслаждайся.





[Наслаждалась до какого-то момента, но теперь слишком трясет.]





Дорога действительно пошла тряская. После моста через речку повозку подбросило на ухабе так, что Сема врезался головой в потолок. Он зашипел и начал тереть макушку, но при этом чудом умудрился не пролить ни капли чая из термоса, что держал в руках.

К вечеру остановились на постоялом дворе. Бревенчатый дом на развилке, конюшня за углом. Внутри пахло жареным луком и дровами. Хозяин, лысый мужчина с красным лицом, встретил нас за стойкой.

На стойке сидел кот. Рыжий, крупный, с надменной мордой. Занимал ровно центр, и хозяин был вынужден работать вокруг него, передавая кружки и тарелки по дуге.





— Извините за скотину, — сказал хозяин, заметив мой взгляд. — Согнать не могу, царапается. Клиенты часто жалуются.

Кот посмотрел на меня с видом существа, которому нет дела до жалоб. Хвост медленно качнулся влево и замер.

Накланяясь вперед, чтобы взять ключи, я вдруг почувствовал идущий от столешницы запах маны. Немного подумал о том, стоит ли просить Сему, он вместе с кучером был занят лошадьми, и звать его ради такого пустяка не стоило.

Так что я, просто действуя быстро, схватил кота за шкирку и приподнял, и пока рыжий бандит сначала несколько секунд ошалело смотрел на творяющуюся с ним наглость, а потом еще несколько секунд пытался достать меня когтями или вывернуться из хватки, я успел запустить руку под его пузо.

В щели между досками торчал осколок чего-то стеклянного с остаточным зарядом. Разбитый амулет, видимо, упал и застрял. Осколок фонил слабым теплом, и кот, чувствуя это, не уходил. Обычное животное, обычный инстинкт: где тепло, там и сидеть.

Я быстро вытащил осколок двумя пальцами, а потом отпустил кота. Недовольно на меня пошипев, он решил не раздувать конфликт и, поняв, что тепленькое место перестало быть таковым, спрыгнул со стойки и ушёл в угол, где лёг на тряпку и немедленно уснул.

Хозяин смотрел на пустую стойку, потом на меня. Потом на кота в углу. Потом снова на меня. Я протянул ему осколок. Он его аккуратно принял.

— Угощу вас завтраком, — чуть улыбнулся он.

Завтрак на следующее утро оказался отличным. Яичница с салом, свежий хлеб, горячий кисель. Ася съела две порции, Сема — все четыре. И куда в него влезало… Хозяин при прощании насовал нам в дорогу ещё хлеба и вяленого мяса.

К руднику мы добрались к полудню.

Холмистая местность, рыжая земля. Редкий лес по склонам. Рудник открывался постепенно: сначала забор из жердей, потом бараки и контора управляющего, одноэтажная, с флагом на крыше. Вход в штольню темнел в склоне холма, укреплённый деревянными балками. Часть балок была свежей, светлой, остальные потемнели от времени.

Рабочие сидели вокруг погасшего костра. Человек двадцать, в робах и сапогах. Мрачные лица, тяжёлые плечи. Не бастовали, не шумели. Просто чего-то ждали.

При нашем появлении несколько голов повернулось, но без интереса. Ещё одна повозка из города. Для них это ничего не меняло. Один из рабочих, молодой, с перевязанной рукой, проследил взглядом, как мы выгружаемся, и отвернулся.

Барон встретил нас у конторы. Рядом с ним стоял мужчина лет тридцати пяти, невысокий, русоволосый, в потёртой куртке. Тот самый маг рудника, о котором говорил барон. Лицо спокойное, без суеты. Он пожал мне руку.

— Фёдор. Рад, что приехали, — представился он.

— Пётр. Это Ася, это Сема. Расскажите, что внизу.

— Внизу нехорошо, — сказал он просто, после чего тяжело вздохнул.

На левом виске у него был свежий шрам, тонкий, розовый. Судя по расположению, от осколка камня. Но по его лицу не было видно, что он боится. Скорее он выглядел человеком, который столкнулся с задачей не по силам и не знал, что с этим делать.

Барон махнул рукой: идите, разбирайтесь. Сам остался у конторы. И вот тут, по тому, как он отвернулся и пошёл прочь, уже было очевидно: он боится, причем очень сильно. Амулеты на груди он прижимал ладонью на протяжение всего разговора.

Фёдор проводил барона взглядом. Ничего не сказал, но по тому, как он сжал губы на секунду, было видно: мнение о начальстве у него имелось.

Штольня начиналась широким коридором, укреплённым балками. Пол был каменный, стены влажные, потолок заставлял Сему пригибать голову. Фонари через каждые десять шагов, но где-то половина не горела. Пахло влажной породой и чем-то металлическим.

Ася шла за мной, Сема замыкал.

Чем глубже мы спускались, тем холоднее становился воздух. Стены блестели от влаги. Где-то далеко впереди капала вода, и звук этот, размеренный и пустой, был единственным, что нарушало тишину.

— Обрушение здесь, — Фёдор указал вперёд. — Ещё метров сорок.

Шли мы молча. Штольня сужалась, потолок становился ниже. Балки здесь стояли реже, и я заметил, что некоторые из них были тоньше остальных. Экономия чистой воды. Кажется, я понимал, из-за чего произошел обвал.

Наконец, мы добрались и до самого этого места. Брёвна и камни, засыпанные серой пылью. Проход был частично расчищен: кто-то вручную убрал завал настолько, чтобы можно было протиснуться, и там, дальше, открывался явно не пробитый рабочими участок тоннеля. То есть обрушилось в том месте, где шахта наткнулась на что-то, что тут было раньше.

Коридор в этом более раннем участке расширялся, стены становились ровнее и выше. И на них при свете магического огня Федора были отчетливо заметны отметины: длинные параллельные борозды, глубокие даже на камне.

Мы протиснулись в этот новый коридор, Ася подошла, потрогала одну борозду пальцем. Посмотрела на меня.

— Когти? — спросила она.

— Или хвост.

— Эти коридоры идут довольно далеко дальше, — сказал Фёдор тихо. — Ветвятся, расходятся и сходятся, настоящий лабиринт. И где-то там ждет эта тварь.

Пошли дальше медленнее. Тени от единственного источника света ложились длинными полосами по стенам. Капли воды откуда-то сверху падали в невидимую лужу с мерным стуком. Минут через пять в полумраке впереди что-то блеснуло.

Фёдор поднял руку. Мы остановились, пригляделись.

Вот и наш монстр.





Глава 10


Занимаясь часами многие годы, в том числе и коллекционными, и даже такими, на которых были нанесены совершенно реальные гербы дворянских фамилий, пусть и давно исчезнувших, я волей-неволей начал разбираться в очень многих не всегда очевидных сферах.

Геральдика, геммология, история и, да, мифология. Так что в лежащем посреди коридора, свернувшемся в полукольцо существе я без особых проблем узнал татцельвурма — существо из преданий жителей европейских Альп, ну или кого-то очень похожего.

Но, как и сказала Лавка, он не был живым.

Четыре метра латунных чешуек и шарнирных сочленений. Голова треугольная, плоская, с двумя линзами вместо глаз. Линзы не горели, но отражали свет фонаря двумя тусклыми точками.

Татцельвурм не двигался, но и не спал: кончик хвоста чуть подёргивался, постукивая по камню.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Ася рядом со мной вдохнула, но промолчала. Сема за моей спиной сделал полшага в сторону, освобождая себе пространство. На всякий случай.





[Старая работа, милый. Очень старая. Лет сто пятьдесят, может и того больше. Кто-то спрятал его в породе и ушёл. Интересно, что он охраняет?]





Татцельвурм поднял голову. Резко, без предупреждения.

Линзы вспыхнули жёлтым. Низкое скрежещущее шипение заполнило коридор, и воздух завибрировал. Звук отразился от стен и вернулся, усиленный, и на секунду показалось, что шипит весь тоннель.

— Назад, — сказал я спокойно.

Все отступили. Тварь приподнялась на передней части тела, развернула голову в нашу сторону. Хвост ударил по стене, и от камня отлетел кусок. Осколок прокатился по полу, остановился у моего ботинка.

Ещё шаг назад. Ещё. Татцельвурм проводил нас линзами, подождал, пока мы отошли к повороту, и медленно улёгся обратно. Линзы погасли. Хвост возобновил мерный стук.

Щёлк. Щёлк.

— Территориальный страж, — сказал я. — Не преследует, охраняет периметр.

Фёдор кивнул.

— Где-то тут по словам рабочих есть дверь. Большая, каменная. Спорю, он тут сторожит именно ее, — добавил он.

— Что внутри? — решил узнать я.

— Не знаю. Никто не добирался. Только видели издалека. Там перед ней видели большой зал.

Я посмотрел на Асю. Она осматривала стены, пол, потолок. Оценивала пространство. Пальцы правой руки чуть шевелились.

— Здесь можно поставить ловушку, — сказала она. — Коридор достаточно широкий. Потолок крепкий. Стержни воткну в щели между камнями… должно сработать. Но мне нужно будет несколько часов на установку.

— Насколько я понимаю, он не особо склонен разгуливать по лабиринту, — задумчиво протянул я.

— Как я замечал, он начинает патрулировать, когда на кого-то нападает. Еще пару часов ходит, скрипит, щелкает, а потом успокаивается и ложится. Если не подходить близко — он сам не трогает, потому я и повел вас без особой подготовки. Однако если подойти к той двери, он это как-то чует и бросается на перехват, — объяснил Федор.

— А почему нельзя этот участок забаррикадировать и просто продолжить разработку рудника в таком случае? — задал Сема вполне резонный вопрос.

— Потому что Юрий Константинович, узнав про зал и дверь, заявил, что мы обязательно должны ее вскрыть и узнать, что внутри, — на этом моменте Федор снова вздохнул. — А после того, как монстр подрал двоих рабочих, они объявили забастовку и сказали, что не будут работать, пока с тварью не справятся.

Я потер нос.

— На всякий случай. Вы ведь понимаете, что это не монстр, а боевой артефакт? — спросил я.

— Конечно, — хмыкнул Федор. — Я ведь не слепой. Но, опять же, барон не хочет ничего слышать. По его мнению это древний монстр или вообще дух, страж сокровищ. Собственно, поэтому он и так стремится проникнуть за ту дверь. Думает что там клад или вроде того.

— Да, неприятная ситуация. Ась, что тебе нужно для твоего ритуала? — обернулся я к девушке.

— Много чего, — ответила она, подумав. — Тут такое не достать, надо ехать обратно в город. Но с другой стороны тут будет проще, чем со штопором. Мне ведь нужно будет его просто поймать и сковать, а это совсем не то же самое, что подавлять проклятье.

— Хорошо. Поднимаемся, возвращаемся, готовим, и снова едем ловить этого горного духа, — на последних словах я чуть усмехнулся.

Наверху, пока Федор отчитывался барону о результатах нашей небольшой экспедиции (я попросил его перестать убеждать начальство в том, что татцельвурм механический, сказав, что такой упертый человек все равно не поверит, если не увидит своими глазами), я отошёл от конторы к костру рабочих.

Их поубавилось, часть ушла в бараки, но все равно осталось около десятка. Один из них, немолодой и жилистый, с руками, похожими на корни дерева, курил трубку в стороне от остальных. Сидел на перевёрнутом ведре и смотрел на вход в штольню, откуда мы только что вышли.

Я подошёл. Сел рядом, на камень. Который был холодный, и сентябрьский ветер с холмов забирался под пиджак.

— Здравствуйте. Я Пётр, — представился я.

— Михалыч, — он не обернулся. Затянулся. — Вы из города? За тварью?

— За ней.

— Барон платит?

— Платит.

Михалыч кивнул. Помолчал. Дым от трубки уходил вверх и быстро растворялся в сером воздухе.

— Барон вам скажет, что этот обвал из-за твари произошел. Вы ему не верьте, — сказал он.

Я ждал.

— Барон сократил расходы на крепления год назад. Брёвна ставили реже, чем положено, тоньше, чем нужно. Все знали. Фёдор предупреждал, наш управляющий Григорий Палыч тоже предупреждал, но барон отмахнулся. И вот, обвал. Чудом никого не убило, на самом-то деле, — продолжил он.

Трубка погасла. Михалыч выбил пепел о камень.

— Барону проще на тварь всё списать, чем признать, что он на брёвнах сэкономил, — вздохнул он.

— А рабочие что? — спросил я.

Михалыч усмехнулся. Без веселья.

— А рабочим деваться некуда. Рудник единственный заработок в округе. Когда он во второй раз послал ребят в тот лабиринт к твари, мы уже хотели откровенно бунтовать и через Григория Палыча в Грозов жаловаться. Но барон пригрозил закрыть рудник и уехать. Так что мы просто заявили, что не будем работать, пока этого монстра не прикончат.

Он посмотрел на меня. Глаза усталые, внимательные. Не злые.

— Вы тварь уберёте. А потом уедете, барон откроет рудник, и всё будет как раньше. Те же гнилые брёвна, те же тонкие стойки. Пока кто-нибудь не погибнет в итоге, — он помолчал, а потом видимо понял, как прозвучали эти его слова и аж дернулся. — Не подумайте, я не обвиняю! Вы хорошее дело сделаете, для нас тоже. С рисками работы тут все свыклись, не хотим просто лезть непонятной твари в пасть, тем более что за простой нам никто не платит, а семьи кормить нам надо. Просто… ну. Просто мысли вслух.





[Грустно это, конечно.]





Я молчал. Пока непонятно было, что с этим делать. Но Михалыч не просил меня что-то делать. Просто сказал, как есть. Для этого тоже нужна была смелость.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул. Набил трубку заново. Чиркнул спичкой, прикрыл огонёк ладонью от ветра. Лицо на секунду осветилось ярче: морщины, обветренная кожа. Потом спичка погасла.

Я вернулся к повозке. Ася и Сема уже ждали. Ехали обратно молча. Ася закрыла справочник и смотрела в окно. Сема тоже молчал, но по тому, как он сидел, скрестив руки на груди и нахмурившись, было видно, что он понимал происходящее, возможно, даже лучше меня, никогда в жизни не занимавшегося тяжелым ручным трудом.





***

Посылка пришла на второй день после возвращения с рудника.

Утро, Лавка открыта, торговля идёт. Ася за прилавком отпускала клиентке бытовой нагреватель, Сема наверху готовил обед. Колокольчик звякнул и в дверь влетел мальчишка лет десяти, в рваных ботинках и в рубахе не по размеру. Пробежал мимо клиентки, та отшатнулась, мальчишка не заметил. Подлетел к прилавку и сунул мне в руки деревянный ящик.

— Вам! Дяденька велел передать! — протараторил он.

— Какой дяденька? — сразу спросил я.

— Не знаю. На набережной стоял. В пальто. Дал монету и сказал: отнеси в лавку на набережной, отдай хозяину.

— Как выглядел?

Мальчишка наморщил лоб. Честно пытался вспомнить.

— Ну… такой. Обычный. Не старый, не молодой. В пальто. Пальто серое. Не помню.





[Понятно, что ничего не понятно.]





— Понятно, что смысла искать отправителя уже нет, — вздохнул я.

Я дал мальчишке ещё монету. Он сверкнул пятками и исчез. Клиентка у прилавка проводила его взглядом и повернулась к Асе:

— Это у вас всегда так?

— Только по четвергам, — улыбнулась колдунья.

Ящик был деревянный, некрашеный, без маркировки. Замок простой, даже не запертый, по сути просто для того, чтобы крышка не отскочила сама. Внутри находились письмо и свёрток.

Письмо было написано на плотной бумаге, тот же, уже знакомый мне каллиграфический почерк, без подписи. Чернила тёмно-синие, строчки ровные, ни одного исправления.

«Стабилизатор пространства. Болванка и чертежи прилагаются. Срок: до конца месяца. Обратный адрес на ящике. Надеюсь, вы, как я и почувствовал при встрече, окажетесь достаточно порядочным, чтобы не проигнорировать эту посылку и выполните свою часть нашей неофициальной сделки.»

Ни «пожалуйста», ни «буду благодарен», хотя он явно был человеком интеллигентным. И, похоже, мы с ним встречались? Он заходил в лавку в какой-то момент?

Развернул свёрток. Металлическая сфера размером с два кулака, полая, тяжёлая. Матовая поверхность без единого шва. Качество литья было отличным: ни рытвин, ни неровностей. Кто-то заказывал болванку у хорошего мастера. Рядом лежал сложенный лист, явно с чертежами.

Я поднялся в библиотеку, развернул чертёж на столе. Стола не хватило. Я посчитал: сто двенадцать контуров.

Каждый требовал точности, ошибка в любом из них означала пересборку всей сферы. Работа серьёзная, выше уровнем, чем всё, что я делал до этого, включая подделки для Савельева и «Якорь верности».





[Стабилизатор пространства. Редкий артефакт, милый. Сфера внутри не сплошная, там в вакууме размещен сложнейший механизм из золота, ориалха, чистейшего железа, очищенного от примесей маной и так далее, который запечатывают в полностью герметичный шар. Уже создание такой болванки требует не только высочайших навыков, но и инструментов и приборов на сотни и сотни тысяч. А полностью готовый стабилизатор может стоить в худшем случае миллионов пятнадцать. Но без него невозможно создание некоторых особо тонко настраиваемых артефактов. У моего первого хозяина был такой, только поменьше. Без стабилизатора поле таких артефактов «плывёт», и измерения невозможны.]





— Кому бы это могло понадобиться?





[Тому, кто работает с точнейшими устройствами. Или исследует что-то старое и опасное. Таких людей немного.]





Вопросов становилось больше, ответов не прибавлялось. Но артефакт нужно было сделать, и сделать хорошо. Покровитель пока помогал, и его помощь стоила куда больше, чем несколько дней моей работы.





***

Работал я три дня, и сразу же стало понятно, что все действия таинственного покровителя были не просто так. Чертеж, что он приложил к сфере, было невозможно воспроизвести обычными методами. Справиться тут могла только Лунная Чернильница или нечто настолько же «нечестное».

И так как сфера снаружи была абсолютно гладкой, понять, что и куда наносить, без Лавки, которая через монокль показывала мне всю структуру, стало бы настоящей пыткой. По сути, проделать такую работу быстро и чисто, не смогло бы подавляющее большинство даже куда более опытных, чем я, артефакторов.

И уже это давало четкое понимание: покровитель знает про Лавку и ее свойства куда больше, чем должен посторонний.

Первый день: кабинет, стол, Лунная Чернильница, монокль. Лавка проецировала схему, я сверялся и наносил контуры на сферу. Стеклянное перо ложилась в руку привычно, кончик скользил по металлу, оставляя линии тоньше волоса.

Первые десять контуров были разминочными: простые, линейные, соединительные. Дальше пошли сложнее: двойные петли, узлы переключения, контуры обратной связи. Каждый следующий цеплялся за предыдущие, и ошибка в одном потянула бы за собой весь каскад.

К обеду я сделал двадцать. К вечеру тридцать с лишним. Рука устала: пальцы начали чуть подрагивать, и я заметил, что последние два контура легли где-то на двадцатую долю миллиметра левее нужного. Допустимо, но на грани. Следующий мог лечь ещё левее, и тогда пришлось бы стирать и переделывать последние четырнадцать.

Остановился. Размял пальцы. Убрал Чернильницу в футляр. Когда рука начинает врать, нужно остановиться.

Ася заглянула в кабинет с тарелкой. Жареная картошка с луком и кусок хлеба.

— Ешь. Ты пропустил обед и ужин, — сказала она.

— Спасибо.

— Сложный артефакт?

Посмотрел на сферу. Треть контуров нанесена, две трети впереди, и это будут более сложные две трети. Сфера лежала на мягкой подкладке, и в свете настольной лампы нанесённые контуры чуть поблёскивали, как паутина после дождя.

— Очень сложный, — кивнул я.

Ася поставила тарелку на край стола, подальше от чертежей, и ушла. Не стала спрашивать, для кого и зачем. Знала, что расскажу, если сочту нужным.

Второй день: основная масса. Пятьдесят с лишним контуров, один за другим. Каждый занимал от десяти до двадцати минут. Перерывы каждые два часа: встать, пройтись по коридору, размять кисть.

Также в эти паузы, чтобы отвлечься, я доставал камертон Апостофина, и пытался понять принцип его работы. Лавка объяснить не могла, так как сама не особо понимала.

Я брал с полки артефакт, любой. Подносил камертон. Пытался уловить разницу: звучит ли камертон иначе рядом с заряженным амулетом, чем рядом с пустым? Менялся ли тон у повреждённого контура? Чувствовал ли я что-то, чего не чувствовал через монокль?

Не чувствовал. Камертон вибрировал неодинаково на разных артефактах, но в этой разницы не было на первый взгляд ровно никакой системы. Если верить Лавке, а не верить причин не было, это был невероятно мощный инструмент. Но путь к нему был столь же невероятно длинным, и пока я стоял в самом его начале, если вообще можно было сказать, что я на него вступил.

Монокль я снимал и надевал десятки раз, проверяя, ложатся ли линии на нужные точки. К середине дня вошёл в ритм, и рука пошла увереннее. Знакомое ощущение, когда работа перестаёт быть задачей и становится процессом, и пальцы знают, что делать, раньше, чем голова успевает подумать. Так было с часами в прошлой жизни. Так теперь было с артефактами.

В одном месте перо чуть дрогнуло, и линия начала отклоняться.





[Стой. Правее на градус.]





Замер. Скорректировал. Довёл. Лавка видела каждый контур одновременно со мной, и её восприятие было точнее моего. Не впервые, но каждый раз заново удивляло, насколько это облегчало работу.

К ночи я был измотан. Ася снова принесла еду, на этот раз уже молча, просто поставила тарелку и ушла.

Лёг, уснул мгновенно.

Третий день: нанёс оставшиеся контуры, потом была калибровка. Последние двадцать, однако, дались они вообще не легче. Это были самые чувствительные, самые тонкие линии, где допускалось отклонение не толще волоса, и я буквально обливался потом на каждом повороте и движении руки.

Финальную калибровку, занявшую два часа: проверку каждого контура через монокль, подгонку неточностей, общую настройку, — я делал уже далеко за полночь.

Лавка всё проверила.





[Чисто. Все сто двенадцать держат. Хорошая работа, милый.]





Взял сферу в руки. Тёплая, она чуть гудела и создавала странное ощущение, что ее не существует и в моей ладони была пустота. Вибрация была ровной, устойчивой.

Положил обратно на подкладку и несколько секунд просто смотрел. Самый сложный артефакт, который я сделал в этом мире. Стоило бы порадоваться, но радоваться было некогда: послезавтра рудник.

Отправил сферу по обратному адресу из письма через почтовую контору на Литейной, не став даже пытаться узнать, куда. Все равно это со стопроцентной вероятностью ни к чему бы не привело.





***

Параллельно со мной работала Ася.

Список того, чего ей не хватало для ловушки, растянулся на три страницы блокнота довольно убористым почерком: дополнительные медные стержни, чернобыльник сушёный, серебристая нить, дополнительные чёрные свечи, особый мел обязательно из речных ракушек, порошок железной руды и так далее, и так далее, и так далее.

Барону я потом собирался за все это выставить счет поверх тех ста пятидесяти тысяч, что он обещал, потому что на одни расходники Ася уже потратила больше тридцати. Ходила по лавкам, возвращалась по нескольку раз на дню с полными сумками, недовольством и воодушевлением одновременно.

— Чернобыльник у Щегловых был прошлогодний. Высохший до состояния пыли! Пришлось ехать на Портовую! — возмущалась она.

— Нашла? — поинтересовался я.

— Нашла! Но продавец пытался всучить мне полынь вместо чернобыльника. Думал, не отличу! — Ася фыркнула. — Я ему подробно объяснила разницу.

Представил себе этот разговор. Искренне посочувствовал продавцу.

Наконец, когда все было закуплено, она разложила всё на столе, проверила, пересчитала. Каждый стержень осмотрела, каждую свечу понюхала (зачем, я спрашивать не стал). Начала раскладывать по саквояжам и заматывать в тряпки, но я ее остановил и отправил вместе с Семой за подходящей… тарой.

Вернулись они с кожаным сундуком, в которой не то что Илья или сама Ася, но, кажется, даже Сема смог бы поместиться без особых сложностей, в который все ее прибамбасы и поместились уже без особых проблем. Сема попытался его поднять и я, кажется, впервые увидел на его лице недовольство.

— Мне это всё нести до того лабиринта? — спросил парень.

— Тебе, — кивнула Ася.

Он посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Хорошо, — сказал Сема, помолчав несколько секунд.

К Грачеву, которого я знал по делу Жарова о подделках, я поехал, потому что в лавке не нашлось ничего подходящего для ловли татцельвурмов. Захар Осипович впустил меня в мастерскую, скупо поздоровался и поинтересовался, что мне нужно.

— Сети с подавляющим ману контуром. Две штуки. И сигнальные маркеры. Найдется у вас такое? — узнал я.

Грачёв подумал, потом кивнул, ушёл в подсобку. Вернулся только минут через пять, но принес почти идеально то, что я просил.

— Сети армированные, ячейка мелкая, контур стандартный. Маркеры настроены на движение, радиус три метра. Устроит? — показал он.

— Устроит, — обрадовался я.

Расплатился. Грачёв протянул сумку.

— Что ловите? — поинтересовался он.

— Боевого механического змея с лапами, клыкастого и когтистого.

— Большого? — его глаза чуть округлились.

— Метра четыре.

Грачёв снял очки, посмотрел на меня.

— Одних сетей тогда не хватит.

— У нас есть еще кое-что свое, не все же у вас заказывать.

Он хмыкнул.

— Это правильный подход. Удачи в поимке.

Я кивнул и мы распрощались.





***

Вернулись на рудник мы через четыре дня.

Повозка та же, кучер тот же. Сундук с ингредиентами нас, правда, заметно замедлил и к постоялому двору мы подъехали уже затемно.

Сема стащил сундук с грузовой подставки, тяжело опустил на землю. Ася посмотрела на него сочувственно, но помогать не стала: что-что, а таскать тяжести было его работой, и они оба это знали.

Ася всю дорогу перечитывала свои записи, губы шевелились, она проговаривала последовательность ритуала. Иногда останавливалась, возвращалась на страницу назад и перечитывала заново.

На руднике, куда мы тоже опоздали против прошлого раза больше чем на час, на первый взгляд было пусто. Рабочих видно не было нигде.

Федор вышел из конторы нас встречать. Кивнул мне и Асе. Посмотрел на сундук, который Сема нёс на плече.

— Спускаемся? — спросил он.

— Да, — кивнул я.





