Глава 1


Из Грозова мы выехали на крытом возке. Дорога была разбитая, и первый день мы тряслись по сырой грязи под мелким дождём, мешавшимся со снегом.

Воздух с моря шёл влажный, и мороз едва кусал щёки. Лошадей меняли на станциях, дни стояли короткие и тёмные, на ночь приходилось вставать на постоялых дворах.

Дни потекли однообразно. Выезжали затемно, пока возница менял свежих лошадей, тащились по разбитым трактам весь короткий день, а едва начинало смеркаться, вставали на ночлег: горячие щи, угол на лавке или на полатях, а к утру снова в путь.

Чем дальше уходили от моря, тем крепче забирал холод. Дождь сменился сухой снежной крупой, по утрам лужи и колеи прихватывало ледком, который к полудню оттаивал, и дорога снова расползалась в кашу.

Пути до Белоречья было пять дней, но мы в итоге добрались за все семь. Дорога оказалась нелёгкой. На одном перегоне возок засел: колёса ушли по самую ступицу в раскисшую, перемешанную с мокрым снегом колею и встали намертво, лошади били копытами, а с места не сходили.

Возница с Сёмой вылезли, налегли с двух сторон, толкали и раскачивали, лошади рвали упряжки, и так, выдрали возок обратно на твёрдое. Сёма потом долго отряхивался, обивал с сапог налипшую грязь и хлопал руками, разгоняя кровь, но был доволен, даже весел: сидеть сиднем пять дней кряду ему было тошнее всякой слякоти, а тут размялся, нашёл, куда деть силу.

В другой раз нас застала снежная буря. Налетела она к полудню: повалил мокрый снег пополам с дождём, и в трёх шагах ничего было не разобрать. Ехать дальше стало нельзя, и мы свернули к ближней станции, отсиделись в натопленной избе полдня.

Сёма продремал у печи, привалившись к её тёплому боку и мерно посапывая, а мы с Асей коротали время за неспешным разговором ни о чём, под ровный шум ветра за стенами. К вечеру снег прошёл так же внезапно, как налетел, оставив на дворе мокрое снежное месиво, и наутро мы тронулись дальше.

Но на седьмой день возок, наконец, въехал в Белоречье. Город был меньше Грозова, тут жило около ста тысяч человек. Раскинулся он на реке Белой.

По берегу тянулись пристани и длинные склады, дальше дымили закопчённые трубы текстильных мануфактур. На улицах стоял слегка чужой говор и людская толчея, сновали извозчики, гомонил торг. Тут жили, работали и наживали.

После стольких дней грязи и заморозков за окошком возка людность эта и шум были даже приятны.

У гостиницы нас встретил гид, человек от Гущина, расторопный и услужливый малый, который был приставлен опекать приезжих. Он принял заботу о расселении на себя, повёл нас внутрь, в тёплый, пахнущий воском и щами холл, и пошёл к стойке распорядиться о комнатах.

А в холле, у той же стойки, шла своя суматоха. Молодая дама в очках металась подле конторки, явно что-то перепутав или потеряв, и шарила по карманам пальто и по сумке, оглядывала конторку, разыскивая, как я скоро понял, собственные очки, которые всё это время были сдвинуты у неё на лоб.

Она бормотала что-то себе под нос, перебирала какие-то бумаги, и на оклики портье отзывалась не сразу, всякий раз будто выныривая откуда-то издалека, из глубины собственных мыслей.

— А вот и наш историк, — кивнул на неё гид и подвёл нас знакомиться.

Звали её Азалия, и выписал её Гущин аж из Новограда. Была она высокая, почти с меня ростом, в толстых, сильных очках, с растрёпанным пучком, из которого во все стороны выбивались пряди. Одета наспех и небрежно, будто собиралась впопыхах и думала при этом о чём-то совсем другом.

И при всём том, при этой её растрёпанности, как мы поняли, подойдя познакомиться поближе, была она поразительно, как-то даже непрошено красива, так, что это бросилось в глаза даже моим спутникам. Ася на миг приподняла бровь и оглядела её с головы до ног, а Сёма, здоровяк, вдруг забыл, что держит в руках дорожный сундук, и спохватился, лишь когда тот накренился.

Я представился, как старший, назвал спутников и спросил, не нужно ли чем помочь, объяснил, кто мы и для чего приехали в Белоречье. Она подняла на меня глаза, наконец нащупала очки на лбу и стянула их на место, на нос, и тут же выронила из-под локтя стопку бумаг: половину подхватила на лету, а другую рассыпала веером по полу.

Сёма молча присел и собрал листы, выровнял стопку о колено и подал ей. Она поблагодарила рассеянно, после чего, не глядя, сдвинула очки обратно на лоб, так что искать их ей предстояло ещё не раз, и снова ушла в свои мысли.

Из короткого разговора выяснилось, что работать нам предстоит не просто вместе, а бок о бок. По крайней мере Гущин просил нас явиться к нему всем вместе.

Переглянувшись, мы с Асей и Семой без слов сговорились приглядывать за ней по дороге и на месте. В своём учёном деле она, судя по всему, была толкова и крепка, а вот в простом быту беспомощна, как дитя, и оставлять её одну надолго с багажом и расписанием явно не стоило.

Остаток короткого дня ушел на размещение и ужин, а наутро гид повёз нас вместе с Азалией на стройплощадку. Лежала она за городом, на необжитых ещё, голых землях.

Будущий станкостроительный завод раскинулся широко: развороченная мёрзлая земля, изрытая котлованами и щетинящаяся вбитыми сваями, под снегом штабеля кирпича и леса, бараки для рабочих, а посреди всего этого кипела работа, сновали люди, дымили костры. Видно было хозяйство крепкое, заведённое с размахом и с расчётом, и так же видно было, что расчёт этот дал трещину.

Встретил нас сам Гущин. Был он кряжист, лет пятидесяти, с тяжёлыми, как кувалды, руками и обветренным, грубым лицом. Поднялся он, по всему видать, сам, с самого низа, своим горбом, и за каждый нажитый рубль дрался зубами, а теперь так же зубами держался за эту вот стройку.

Говорил он прямо, напористо, чуть исподлобья, без обиняков и без поклонов; с нами, приезжими, держался настороженно, но уважительно. В курс он ввёл нас на ходу, шагая впереди и показывая хозяйство.

— Недели две уже как пошла чертовщина, — сказал он, кивая на застывшую работу. — По ночам стал замерзать раствор. Инструмент к утру в инее, даже тот, что стоял в помещениях, железо колом, не ухватишь голой рукой. Рабочие мёрзнут и ропщут, бормочут про нечистое место, работа считай встала. А морозы-то, заметь, не лютей обычного, ноябрь как ноябрь. Не должно так быть, а вот оно есть.

Потом дошёл он и до находки, и тут голос его стал ещё угрюмее.

— А началось всё с того, что вон там, копая котлован под главный фундамент, мои наткнулись на это. — Он повёл рукой в сторону развороченного, провалившегося края площадки, огороженного кое-как жердями. — Старьё какое-то под землёй. Засыпанный целый комплекс, стены, подвалы, ходы. На вид ему не одна сотня лет.

Остановился он, обернулся ко мне и изложил свою просьбу так же прямо, не виляя и не торгуясь.

— В управу я не пойду, по крайней мере сразу, — сказал он, глядя мне в глаза тяжёлым взглядом. — Сунусь туда с такой находкой, признают руины важными, набегут учёные мужи, заморозят мне стройку на годы под свои раскопки, а я в эту стройку всё вложил, до последней копейки, и ещё в долг влез. Заморозят, значит, разорят дочиста, по миру пущу и себя, и людей своих. Потому и позвал тебя, Пётр Алексеевич, по-тихому, через верного человека. Проверь мне: настоящие ли это руины и впрямь ли такие важные, или так, хлам подземный. И главное, разберись, что за чертовщина со стужей, отчего стройка стынет. А её, — он кивнул на Азалию, — я нанял отдельно, за честное стороннее слово по учёной части, чтоб не мне одному решать. Заплачу щедро, не обижу никого. Только прошу: не тяните. Каждый день простоя меня режет без ножа.

Он замолчал, тяжело переводя дух.

К вскрытому участку мы спустились все вместе: я, Ася, Сёма и Азалия, при нас двое рабочих с фонарями. Никакого аккуратного раскопа тут не было, а был грубо пробитый стройкой бок старого комплекса: осыпавшаяся мёрзлая земля, торчащая из неё тёмная древняя кладка, за которой открывалось несколько занесённых землёй и снегом помещений, в которые можно было пролезть, согнувшись.

Пробравшись по камням, мы двинулись по ближним помещениям, осторожно, ощупывая дорогу под фонарями. Ничего особенного глазу не открылось: пустые старые подвалы, бывшие склады, вероятно.

Голые стены, земляные да каменные полы, кое-где остатки сгнивших в труху деревянных полок и черепки битой утвари. Холодно тут было — да, и холоднее, чем снаружи, но не было в этом холоде ничего сверхестественного.

Азалия под землёй переменилась так, что её было не узнать. Всю её рассеянность как рукой сняло: она сделалась собранной, быстрой. Поднеся фонарь к стене, она водила пальцами по швам кладки, по следам тёски на камне, разглядывала, наклонившись и щурясь даже сквозь свои очки, простукивала костяшкой, и говорила теперь коротко, по делу, без всякой растерянности.

— Тут смотреть особо не на что, — сказала она наконец, выпрямившись и по привычке сдвинув очки на лоб. — Кладка простая, грубая, хозяйственная, никакого изыска, ни резьбы, ни клейма, ни следа чьей-то руки или имени. Это склады, погреба да подсобные ходы при чём-то большем. Старо, спору нет, очень старо, но исторической ценности тут никакой: таких безымянных подвалов под любым старым местом без счёта. Ничего примечательного, обычная подземная хозяйственная утроба.

Своя мерка у меня была другая, но, как и она, я не видел в этих стенах ничего особенного. Лавка через часы тоже рассматривала комплекс, но прибавить к моему глазу ничего не могла, только разделить со мной увиденное.





[Пусто, милый. Голый камень, старый, пустой. Ни ниточки, ни искры. Не тут.]





— По моей части тоже пусто, — сказал я вслух, для Азалии и рабочих. — Стены тут ничего не несут. Артефактного здесь нет. Голый камень.

— Значит, можно спокойно это все сносить, — удовлетворенно кивнул один из рабочих.

— Легко, — кивнула Азалия.

Про себя я отметил, как по-разному мерят старину тут и там, откуда я когда-то пришёл. В моём прежнем мире эти подвалы уже обнесли бы оградой и приставили к ним сторожа по одному только их возрасту: что ни откопали бы настолько древнее, всё немедля становилось бы стариной под охраной государства.

А здесь глядели не на возраст, а на значимость самой находки, на то, чьё это и стоит ли памяти. Окажись тут, скажем, дом древнего вельможи, с его именем, гербом и историей, его наверняка признали бы наследием, нагнали бы тех самых учёных мужей, и Гущину со своим заводом пришлось бы убираться подобру-поздорову.

А простой старый склад, как бы стар он ни был, не значил тут ровно ничего.

Главное же было в другом, и об этом я думал, выбираясь обратно после обхода нескольких десятков помещений, для чего нам приходилось иногда по полчаса или дольше дожидаться, пока рабочие прорубят проходы в стенах или разберут завалы. Того мёртвого, стылого холода, ради которого нас сюда и звали, в этом краю комплекса почти не чувствовалось.

А значит, то, что студило стройку и гнало в дрожь рабочих, сидело не здесь, не у вскрытого бока, а где-то дальше и глубже, в неведомой ещё, нетронутой утробе под нами.

Осмотрели мы далеко не всё, да и смеркалось уже, короткий осенний день угасал. Лезть дальше, когда на улице уже стояла ночь, в незнакомые, заваленные подземные ходы было ни к чему, да и устали все. Мы выбрались наверх, на стылый ветреный воздух, и уговорились вернуться утром, и идти на этот раз вглубь.

Вечер первого полноценного дня в Белоречье мы коротали в общем зале гостиницы. Зал был большой, низкий, с длинными столами и лавками, гудела печь, от мисок поднимался пар, пахло щами, печёным хлебом и мокрой одеждой, развешанной у огня сушиться.

Народу было порядочно: проезжие, приказчики, возчики, все говорили разом, и стоял ровный сытый гомон. После целого дня в стылом подземном комплексе это тепло казалось нам едва ли не роскошью, и мы оттаивали понемногу, отогревая руки.

Сёма мёл всё подряд, миску за миской, и нахваливал стряпню вслух, от души, как умел только он: и щи у него выходили царские, и хлеб такой, что в Грозове не сыщешь, и у хозяйки руки золотые.

Хозяйка, дородная румяная женщина, что сама обходила столы с черпаком, от этих похвал расцвела, подложила ему добавки без спроса, потом ещё, задержалась у нашего стола, заведя неспешный разговор: откуда, мол, едете, далеко ли, надолго ли в наши края.

Я отвечал ей коротко: по торговому делу, погостить, без подробностей. Выдавать истинные обстоятельства Гущина было нельзя. Но она и не допытывалась, ей было довольно. Сёма от добавки не отказывался ни разу, и хозяйка прямо светилась над ним.

Мы с Асей, склонившись над своими мисками, вполголоса договаривались о завтрашнем. Значит, надо было лезть в комплекс глубже, ниже, и идти на холод, как на след.

Ася кивала, прикидывала, возможно ли тут как-то использовать колдовство, а я думал о своем. Холод этот был не природный, я уже понимал. Но по таким скудным данным ни я, ни даже Лавка не могли сказать, в чем на самом деле причина.

Азалия сидела с нами за тем же столом, ковыряла ложкой остывающую еду и витала где-то далеко в своих мыслях. Потом вдруг, ни к селу ни к городу, посреди общего разговора обронила, что кладка в нижнем ярусе показалась ей старше верхней и надо бы непременно поглядеть слои на свету. Сказала, ни к кому, в сущности, не обращаясь, и опять умолкла, забыв и про нас, и про ложку.

На следующий день снова был комплекс. Мы спускались с рабочими Гущина, уже не с двумя, а с почти десятком, всё глубже, ярус за ярусом, по тёмным ходам, при свете фонарей.

Тяжёлую работу делали рабочие. Они разбирали кирками и лопатами завалы, пробивали заложенные века назад проходы, выгребали землю и битый камень, выносили наверх корзинами. Однако Сёме не сиделось без дела и он то и дело брал у рабочих кирку и помогал ворочать самые тяжёлые камни.

По всему комплексу с какого-то момента, куда ни ступи, начали попадаться раскиданные винные бутылки. Битые и целые, но все либо пустые, лишь скисшие, выдохшиеся за века. Их было столько, что место это начало смахивать на огромный заброшенный погреб. Сёма, поднимая очередной валун, чертыхнулся, наступив на целую бутыль, и та со звоном укатилась в темноту прохода.

Чем глубже мы спускались, тем холоднее становилось, и холод этот с какого-то момента начал ложиться неровно, выборочно. У одного рабочего на середине прохода вдруг деревенела и подкашивалась нога, и он, охая, отступал назад, тёр её, отогревал.

У другого индевели брови и волосы, изо рта валил густой пар, а коллега его рядом стоял и с ним все было в порядке. Стужа выхватывала то одного, то другого и обходила при этом третьего. Ясно было, что мы приближаемся к источнику и притом он был совсем непростым.

Под землёй Азалия делалась другим человеком. Сосредоточенным, собранным, внимательным и вдумчивым. Правда, только когда речь заходила про изучение исторической составляющей. Очки свои она все еще активно теряла раз в час минимум.

По ходу осмотра она объявила, что это наследие Дивногорского княжества, исчезнувшего лет шестьсот назад, и что для своего века работа тут добротная, хоть и не богатая.

Завидев очередной тёмный лаз, она первой ныряла в него, на четвереньках, приговаривая, что вот там-то наверняка и самое интересное, и Сёме то и дело приходилось придерживать её за локоть, а то и за пятки. И вытягивать обратно, чтоб не полезла в неверный, осыпающийся ход и не обрушила его на себя. Из каждого такого лаза она выбиралась перепачканная и в паутине, но сияющая, с новым выводом про слои и кладку.

Наконец, и этот день подошел к концу. Мы изучили еще около сорока помещений, и явно продвинулись ближе к источнику холода, но нужно было закругляться.

На второй вечер хозяйка уже откровенно вилась вокруг Сёмы. Подсаживалась к нему, искала всякий повод заговорить, смеялась его нехитрым шуткам громче, чем те того стоили, не в обиду Семе и, разнося по столу питьё, подливала ему первому и больше прочих.

За ужином она раза три находила повод тронуть его за плечо да спросить, не подложить ли ещё. Сёма добродушно принимал и угощение, и внимание, не видя в том ничего, кроме гостеприимства, и хвалил пироги дальше.

Особенное во всём этом увидела Ася. Она помрачнела, отставила кружку, и в лице её проступило что-то такое, чего она, должно быть, и сама за собой не ждала. Не сказав ни слова поперёк, ни хозяйке, ни Сёме, она отыскала хозяйке неотложное дело на кухне, будто там что-то подгорает и убегает, и выпроводила её от стола.

А когда та вернулась, Сема уже сидел между мной и Асей, причем колдунья специально подвинула его поближе ко мне, чтобы нельзя было сесть ни в один промежуток. Хозяйка потопталась с черпаком рядом, но в итоге Ася зыркнула на нее уже откровенно недобро, и та, поняв без единого слова, отошла к другим столам, поджав губы.

Сёма посмотрел ей вслед, потом на Асю, ничего не сказал, но подвинул Асе блюдо с пирогами поближе. Я на протяжение всего процесса не прекращал улыбаться.

Сёма понял тоже, я видел. Он замечал всё: и хозяйкины заигрывания, и то, как Ася без всякой просьбы за него вступилась и отгородила. Я не уставал повторять, что парнем он был далеко не глупым и совсем не наивным.

Но виду он не подал ни малейшего, ни тенью, держался как ни в чём не бывало, нахваливал пироги по-прежнему и ни словом, ни взглядом не отозвался на Асину выходку, будто и не заметил. Лишь когда мы с ним переглянулись, он позволил себе показать мне широкую и невероятно радостную улыбку. Я подмигнул ему в ответ.

Спустя где-то полчаса произошел еще один эпизод. К Азалии, сидевшей напротив нашей троицы, подсел кто-то из приезжих по торговым делам, сражённый её лицом наповал.

Он рассыпался комплиментами, один цветистее другого, звал её пройтись по вечернему городу и поглядеть на реку под луной, уверял, что отродясь не встречал такой красоты, и, кажется, готов был свататься тут же, не сходя с лавки.

Вот только Азалия его попросту не слышала. На все его медовые речи она отвечала глухо и невпопад, думая о своём, рассуждая, что черепки из нижнего яруса по обжигу не вяжутся с верхней кладкой и спросила в пространство, не могло ли в Новоградской библиотеке сохраниться каких-то планов застройки со времен Дивногорского княжества.

Ухажёр сбился, не зная, что и отвечать про планы и обжиг, и попробовал зайти снова, про луну да про реку. Но в середине его новой тирады Азалия вдруг поднялась, пробормотала, что ей надо кое-что записать, пока мысль не ушла, и удалилась к себе, оставив его с открытым ртом и недопитой кружкой.

Сёма проводил беднягу долгим взглядом и одобрительно хмыкнул вслед Азалии: вот, мол, человек при деле. Ася глядела на всё это уже без мрачности: тут ей соперницы не виделось.

Еще через два дня узкий лаз, в который Сёме пришлось протискиваться боком, развернув плечи, вывел нас в отдельное помещение в самой глубине комплекса.

Здесь холод уже бил стеной, разом, от самого порога: дыхание стыло, ресницы слипались от инея, ломило виски. Фонари будто потускнели в этой стуже.

У дальней стены, в седой изморози, стоял массивный древний механизм, тёмная глыба металла и камня, опутанная по корпусу тонким, чётким узором, и стужа шла именно от него, ровными волнами, как жар от печи, только наоборот.

Азалия, дрожа и обхватив себя руками, всё же не утерпела: обошла механизм кругом, оглядела облицовку, пустые ниши в стенах, остатки рассыпавшихся стеллажей вдоль них, и заговорила, постукивая зубами, но не в силах умолкнуть.

— Теперь все сходится. Это было хранилище. Винное. — Она обвела рукой ниши вдоль стен. — А этот артефакт, возможно, — холодильная установка.

Я подошёл ближе, всмотрелся в тёмный механизм, в его обводы и в плетение узора, и протянул ладонь к идущему от него холоду. Пальцы даже через плотную перчатку с меховой подбивкой начало буквально жечь.





[Вот оно, милый. Сердце всему. Контур старый, а живой, дышит. Гонит холод, как ему велели полтысячи лет назад.]





Скорее всего, когда наверху началась стройка, вибрации и удары рабочих и техники запустили установку и она снова пошла в ход, проснулась, вот только без нормальной настройки работала она хаотично, морозя то чьи-то усы, то лопаты на складе, то раствор в формах.

Вот вам и вся чертовщина. Поражало лишь то, что спустя столько лет этот артефакт продолжал шпарить таким лютым холодом.

Азалия меж тем вгляделась в самую конструкцию, в плетение узора по корпусу, в то, как сходились линии, и вдруг ахнула, прижала ладони к щекам, забыв и про холод, и про дрожь.

— Не может быть. — Голос её зазвенел и сорвался. — Это же Радомир. Почерк Радомира, его рука, я бы её где угодно узнала, из тысячи. — Она заговорила взахлёб, тыча пальцем то в один узел, то в другой. — Видите, как сведён контур, одной линией, без единого разрыва и узла? Так умел только он, больше никто. Радомир, придворный артефактор Дивногорского княжества, величайший мастер своего века! Подумать только, его работа, целая, рабочая, спустя шесть веков! Да за одну такую находку любой учёный полжизни отдаст!

— Вы, я гляжу, хорошо знаете старых мастеров, — заметил я. — Об этом Радомире с куда большим энтузиазмом отзываетесь, чем о самом княжестве.

— Это моя страсть, моя радость, — выпалила она, сияя, разом забыв и про ухажёров, и про быт. — Я их всех знаю наперечёт, по почерку, по тому, как кто сводит контур. Радомира очень уважаю, великий был мастер. Но, конечно, и ему далеко до Апостофина Сергея Михайловича. — Она вскинула на меня глаза поверх очков. — Знаете, кто это такой?

Вот так так.

— Знаю, — сказал я, усмехнувшись. — Моя Лавка в Грозове и есть та самая Лавка Апостофина. Я её нынешний владелец.

Азалия застыла. С полминуты она смотрела на меня молча, во все глаза, будто не веря ушам, потом всплеснула руками так, что чуть не сбила с носа очки.

— Лавка Апостофина… настоящая, его собственная… Да я теперь к вам в Грозов обязательно приеду, непременно, сто процентов приеду, и не думайте отговаривать! Под дверями дежурить буду! Своими глазами поглядеть, своими руками потрогать стены, которые он поднял! Боже мой, и я тут с вами щи ела и не знала! Какой ужас, какой ужас…





***

Гущин, кряхтя и отдуваясь, протиснулся в холодную комнату. Оглядел заиндевелый механизм, потрогал изморозь на стене, поёжился и помрачнел.

— Стало быть, вот она, заноза. — Он насупился, переводя взгляд с машины на меня. — Это от неё у меня вся стройка стынет и работа стоит, от этой железяки? Хорошо. Я уже понял, что сам этот комплекс можно спокойно ломать, а что насчет этого дерьма? Можно его снести?

Договорить он не успел. Азалия вдруг разом переменилась: метнулась и встала между ним и установкой, заслонив её собой, раскинув руки, будто Гущин собирался прямо сейчас стрелять по ней из пушки, и в голосе её не осталось и следа рассеянности.

— Только через мой труп! — отрезала она. — Слышите? Это Радомир. Может статься, один из последних уцелевших рабочих образцов его руки на всём белом свете. Сломать его, переплавить, выкинуть ради вашего котлована? Да ни за что на свете. Только суньтесь!

— Да что вы, Азалия, я ведь не спорю! — Гущин поднял руки. — Просто из-за него у меня стройка не продвигается. Может быть его просто куда-нибудь перевезти?

Я покачал головой.

— К сожалению не получится, — объяснил я. — То, что вы видите — только небольшая часть артефакта, его основная часть вмурована в пол, и, если попытаться ее достать, велик шанс повредить ее. А если такое наследие угробить, а потом про это прознают, вам же за уничтожение древностей и прилетит, да так, что нынешняя ваша заморозка покажется детской забавой.

Гущин почесал в затылке, переступил с ноги на ногу, пожевал губами. Доводы он понимал хорошо, считать умел и видел, что я не пугаю зря. Ломать сгоряча он передумал, отступил на шаг от машины. Но и не успокоился ничуть.

— Так ведь и оставить её нельзя, — пробурчал он угрюмо, разводя тяжёлыми руками. — А деньги мои горят день за днём, час за часом. Что ж мне теперь, молиться на эту вашу железяку прикажете, стройку бросить, да разориться? Отключите ее хотя бы!

— Ну почему же, — хмыкнул я, — не обязательно ведь ее убирать или отключать.





Глава 2


— Подумайте сами, что вы тут строите, — пояснил я в ответ на недоуменный взгляд Гущина. — Завод. А что он из себя представляет? Станки, металл. А машина эта даёт вам ровный, сильный холод, и даёт его даром, сколько ни возьми. Так пустите его в дело.

Гущин остановился. Задумался.

— Это, кстати, хорошая идея. Холодом металл закаливают и остужают. Калёную сталь надо разом охлаждать, чем резче и ровнее, тем крепче выходит. Заготовки доводить, инструмент. С таким холодом под боком, бесплатным и постоянным, моя сталь будет крепче соседской, а станки точнее.

— Вот-вот. А холод у этой машины ровный, мощный, и шансов для того, что она сломается, нет почти, если обращаться с ней нормально. Нужно только организовать к ней доступ для ученых, и договориться с городскими службами, но не думаю, что это будет большой проблемой. То, что вы посчитали бедой, на поверку выходит редким преимуществом, какого ни у кого нет.

Он постоял, переваривая. Хмурость с лица сползала, сменяясь цепким и хозяйским выражением. Он будто уже прикидывал, куда от установки протянуть морозные жилы, в какой цех, к каким горнам.

Азалия выдохнула с явным облегчением: её Радомир оставался цел и при деле. Она встала нормально и поглядела на меня с благодарностью.

Я сказал Гущину, что берусь подправить установку, чтобы холод от неё можно было направлять куда надо и убавлять по нужде, и попросил людей в помощь и заводской инструмент. Гущин махнул рукой: бери, мол, кого надо и что надо, только сделай поскорей.





***

Налаживал я установку несколько дней, в самом её зале, и работа эта шла не только моими карманными инструментами, а заводским железом: своего у меня на этакую махину недостало бы.

Заводские артефакторы, народ толковый, были недостаточно квалифицированы для нанесения гравировок, это был высший уровень, но гравер у них на стройке был, и достаточно неплохой. К тому же сами они были людьми понятливыми и ответственными, так что вместе мы постепенно и планомерно изучили всю структуру установки.

Сначала отключили ее, чтобы не мерзнуть при минимум минус тридцати, а потом, работая под постоянным контролем Азалии, чтобы не дай бог не перестараться и не нарушить историческую ценность творения Радомира, начали поправлять и восстанавливать многочисленные контуры, чтобы артефакт работал правильно и именно так, как его настроил бы оператор.

Дело было тонкое и небыстрое: контур Радомира был чужой, незнакомый, и подбирался я к нему осторожно, на ощупь, боясь сорвать то, что простояло шесть веков. Не по разу мы пробовали, замеряли, отступали и заходили снова.

Но к концу холод стал слушаться. Теперь можно было как распределить его равномерно по всему пространству, а можно было сосредоточить в одной области диаметром до метра, в которой холодило сильнее, чем в Антарктике.

Работа на площадке ожила, и Гущин повеселел окончательно.

Когда все было закончено, мы с Гущином и Азалией сели решать, что делать с самими руинами.

Большую часть довольно быстро было решено снести, и это было единогласное решение. А вот помещение с установкой мы в итоге решили оставить как есть, просто прорубить пару дополнительных проходов и укрепить стены.

Решено было сделать из этого помещения отдельный большой зал, прямо внутри будущего завода: так, чтобы машина Радомира стояла на виду и в деле, гнала свой холод в цеха, и чтобы к ней могли подходить учёные и всякие исследователи, изучить работу старого мастера.

Гущин уже видел в ней не обузу, а украшение своего завода, диковину, какой нет ни у кого вокруг, а потому в какой-то момент настолько расщедрился, что решил, что и завод свой назовёт в честь находки: завод имени Радомира, раз уж она теперь его гордость и его удача.

Азалия от этого едва не прослезилась. О таком она, по её словам, и мечтать не смела, когда ехала сюда из Новограда оценивать чьи-то развалины. Она тут же, не сходя с места, принялась выпытывать у Гущина, нельзя ли ей будет приезжать сюда и после, изучать машину. И Гущин рассудил, что для неё двери завода всегда будут открыты. При этом он посмеивался в бороду: дотошность и энтузиазм учёной барышни его забавляли, но и льстили при этом.

На этом наши дела в Белоречье были окончены. Гущин заплатил за нашу командировку более чем достойно, столько, сколько мы наторговали бы за то же время лишь при огромной удаче, так что и финансово мы остались в плюсе.

И так как разговор этот произошел уже в середине дня, а выезжать было решено на утро, мне в Белоречье выпал свободный день. Впрочем, на что его потратить, я уже знал.

Пару дней назад в гостиницу на мое имя пришло приглашение от маркиза Якова Павловича Боброва, который видимо как-то прознал, что мы приехали в город по делам. Конкретных дат он не называл, так что я решил, что торопиться к нему не буду и сначала закончу работу с установкой, но теперь, когда она закончилась, было бы невежливо не прийти в гости.

В огромном поместье, куда меня провел дворецкий, на входе встретил человек лет сорока, который с порога взял меня за плечо и заговорил на «ты», будто мы знакомы сто лет.

— Ну наконец-то, Петя. Дай хоть погляжу на тебя живого. А то всё через письма, а ведь ты меня так спас в начале лета! Ты, проходи, проходи, осматривайся.

Я поначалу даже немного выпал от такого панибратства, но потом понял, что это не пренебрежение и не издевка. Это была просто его манера общения, свойская до предела.

Но глаза у него были внимательные, всё подмечающие, и я сразу ни на секунду не допустил мысли, что лёгкость эта настоящая и что за ней нет невероятно острого ума, читающего людей словно открытые книги.

Поместье у маркиза было действительно огромным, просторным изнутри и очень светлым, но без выставленной напоказ роскоши, как, например, было в поместье Ростовцевых. Видно было, что у него есть и вкус, и чувство стиля.

И, разумеется, почти сразу стало очевидно, что он еще и коллекционер. Он повёл меня по комнатам, показывая собрание, вещь за вещью, и видно было, что показывает с удовольствием, прекрасно понимая истинные ценности своих экспонатов, и для понимающего гостя.

Собрание было большое и со вкусом подобранное. Мы шли из комнаты в комнату, и почти у каждой вещи маркиз приостанавливался и ронял пару слов, чья работа и чем хороша. Попадались старое оружие и часы хитрого боя, были шкатулки с секретом, была всякая всячина, которой я и названия не знал; иные вещи ещё работали, иные давно умолкли, но маркиз и в умолкших видел красоту. Среди прочего задержались мы у двух.

Первой была жемчужина коллекции: целиковый старинный доспех со шлемом, работы какого-то прославленного мастера, стоявший прямо посреди зала во весь рост.

— Гордость моя, — сказал маркиз, обходя его. — Укреплён маной, сам подгоняется под того, кто наденет, хоть на толстого, хоть на худого. И держит такой удар, какого простая сталь нипочём не выдержит, развалится. Целое состояние стоит, да я и не продал бы.

Я обошёл доспех кругом, приглядываясь к сочленениям и к тому, как мана была вплавлена в самый металл, а не наведена поверх на виду. Работа была вековая, честная, и стоила, я не сомневался, целого состояния.





[Поразительная работа, милый, он прав. Миллионы и миллионы, но это, конечно, уже та категория, где просто деньгами ценность не измерить. Любо поглядеть.]





Я простоял у доспеха дольше всего: такую работу нечасто встретишь. Лавка через часы любовалась вместе со мной, просто как ценитель.

А вторую вещь маркиз показал с особой охотой, и была она прямой противоположностью доспеху: простой потёртый напёрсток, медный, неказистый, какому красная цена десять рублей. Причем взял он его не с какого-то стенда, а достал у себя из кармана.

— А вот это мой любимец, — сказал маркиз, бережно показывая мне на ладони. — Знаешь, чем хорош? Он не теряется. Никогда. Сколько ни брось, ни оброни, а он отыщется у тебя же в кармане. И история за ним славная. Жила-была молодая швея, и заказали ей однажды бальное платье в одну ночь, к утру кровь из носу. Невозможный заказ. А она сшила, успела. Знатная заказчица в благодарность одарила её этим напёрстком, заговорённым, чтоб не терялся в ворохе тканей и ниток. Швея проносила его всю жизнь, до старости, а под старость, обеднев, продала за бесценок. Я на него случайно и наткнулся, выкупил. Теперь вот ношу как талисман, не расстаюсь.

Видно было, что эта грошовая вещица с её историей дорога ему едва ли не больше золочёного доспеха. Маркиз прибавил, что после выкупа сам разыскивал по перекупщикам ту швею, чтоб узнать историю до самого конца, но опоздал: старуха к тому времени уже померла, и концы оборвались.

Так мы и ходили по дому, переговариваясь вполголоса, я расспрашивал, он с охотой рассказывал, и время бежало незаметно. Простились тепло, уже как знакомцы, и маркиз взял с меня слово заглядывать, если ещё буду в его краях.





***

На следующий день мы собрались в обратный путь. У возка нас провожал Гущин: он крепко пожал мне руку и долго ещё тряс мою ладонь, повторяя, что я его, считай, спас и чтоб, если что понадобится, только свистнул.

Теплее всего вышло прощание с Азалией. Я позвал её к нам в Грозов, в гости, в Лавку. Она, всё ещё не остывшая от того, что Лавка эта принадлежала самому Апостофину, обещала приехать непременно.

Крепко, почти по-мужски, пожала всем нам руки, отдельно Сёме, который всю дорогу выуживал её из тёмных лазов, и сказала, что, как только разделается с описанием Радомировой машины для научной статьи, так сразу и нагрянет.

Я ей верил: не из вежливости обещала, а всерьёз. Мы погрузились в возок и тронулись. Обратная дорога была уже попроще, потому что все начало схватываться льдом и колеса больше не вязли в жиже.





***

Через несколько дней после возвращения, шел обычный день, и торговля шла своим чередом. Я стоял за прилавком, Ася наверху отдыхала, Лиза из своей рамы лениво поглядывала на зал. Звякнул колокольчик, и вошёл граф Дмитрий Андреевич Ростовцев.

Я нахмурился. И не только потому, что прошлая наша встреча кончилась скверно, но и потому, что выглядел он странно для себя самого. Держался прямо, но властная лёгкость в нём надломилась: челюсть сжата, желваки ходят, слова выталкивал натугой.

— Воронов. Мне нужна ваша помощь. Дело в моей жене, — заявил он.

Я ждал.

— Анна занемогла. Кожа пошла зеленью, вся, ровным дурным цветом, и не сходит который день. Ни мазью, ни мытьём, ничем, — продолжил он.

— Зелень от чего? — решил уточнить я.

— От кольца. Купила по случаю у перекупщика, польстилась на красоту и дешевизну. А кольцо оказалось краденое и позеленение это было вшито в него создателем как мера пресечения. Я бы обратился к кому-то другому, но шанс, что вы разболтаете, после всего, что я знаю про вас и про Морозова, минимальный.

Я слушал и отмечал про себя, что вся эта зелень скорее всего была пустяком. Один срам да испуг. Но для Анны, я понимал, срам был хуже всякой хвори.

— Кольцо у вас? — спросил я.

— Нет, осталось в поместье. Снимите с неё эту напасть. И с кольцом разберитесь. Я заплачу сколько нужно.

Просьбой это назвать было трудно. И ни словом, ни взглядом не помянул того, что было между нами в галерее. А я игнорировать это не собирался.

Я выслушал его до конца, не перебивая, и спокойно отказал.

— Не возьмусь, Дмитрий Андреевич, — сказал я. — Вспомните, чем кончился наш с вами разговор в галерее. Я тогда предложил вам определиться: просите вы помощи или унижаете. Одно из двух, потому что вместе они не ходят. Вы выбрали унижать. Что ж, ваше право было, дело хозяйское. Так теперь и ступайте за помощью к кому-нибудь другому.

Говорил я ровно, не повышая голоса, без злорадства и без нажима. Я не сводил счёты, а просто называл вещи своими именами. И удовольствия я от этого не получал, вопреки тому, что мог бы.

Добивать человека, пришедшего с протянутой рукой, пусть и спесивого, мне было не по нутру. Я просто не мог взяться: взявшись, я перечеркнул бы собственные слова, а слова я свои привык держать.

Он потемнел лицом. Он не привык, чтобы ему отказывали, тем более вот так, в лицо. Открыл было рот для возражения, набрал воздуху, но возразить ему было нечего.

Минуту он боролся с собой, с привычкой настоять, продавить, приказать. Потом челюсть его сжалась ещё крепче, он молча натянул шляпу и вышел, кипя, но проглотив этот кипяток.

Когда дверь за ним закрылась, из-за полки донесся голос Аси.

— Ишь, барин. Пришёл, как к лакею. Снимите ему, разберитесь ему. А «пожалуйста» где?





[И поделом ему. Гонору-то, гонору на троих. А прижало, так сразу к нам, к лакеям.]





Я пожал плечами и вернулся к делам. Дело графа меня больше не касалось.

Но прошло несколько дней, колокольчик звякнул снова, и снова это был граф. Но теперь он словно стал другим человеком.

Усталый, помятый, под глазами тени, будто не спал ночами. Он остановился у прилавка, потоптался, не сразу находя слова, и это давалось ему явно тяжелее, чем прошлый тон свысока. Прямой человек, привыкший приказывать, как будто сломался всего за трое суток.

— Петр… — он помолчал. — Простите меня.





Глава 3


Я поднял бровь, но не ответил, позволяя графу продолжить.

— Анна всё ходит зелёная и пилит меня без передышки. И ей теперь мало снять напасть, она требует, чтобы я вдобавок купил ей такое же кольцо, точь-в-точь, только настоящее, не порченое. Из-за этого мы крупно разругались…

Он замолчал.

— Если вам есть что ещё сказать — то говорите, — я не собирался его жалеть. — У меня есть свои дела.

— Когда я вечером сидел в кабинете, отходил от этой свары, то вдруг осознал: я ведь сам до этого довел. Исключительно сам. Лену, с которой в молодости мы не могли оторваться друг от друга, я свел в могилу. Давлю на сына с женитьбой, сведя этим наше общение к чисто-деловому, при том что я так ни разу и не поговорил нормально с ним о том, что ему изменила невеста накануне смерти его матери. Наверное, после такого мало кому захочется снова искать себе невесту.

А, вот почему Николай был таким убежденным холостяком. Не удивительно.

— С Варей у нас черти что творится. Если бы не обещание Лене перед ее смертью, я бы давно обоих насильно заставил жениться и замуж выйти, и до сих пор я думал, что это огромная проблема, но теперь начинаю думать, что, возможно, это возможность для меня. Я помню, какими глазами Варя смотрела на меня в той галерее, когда с вами уходила. Она, кажется, уже давно не считает меня своим отцом. Ну… в смысле считает отцом, а не папой. Я в принципе никогда не был близок с детьми, ими занималась Лена, но настолько… я ведь не законченная сволочь. Жертвую деньги на благотворительность, даю рабочие места, прислушиваюсь к рабочим своей компании. Просто не умею иначе, слишком привык. Так я думал всегда и этим оправдывался. Но этим отвратил от себя детей, а жена, как я вдруг понял, любит не меня, а мои деньги. И вдруг я подумал: а что если я все-таки та самая сволочь и все мои оправдания — это лишь слова? — закончил он свою речь.

Я смотрел на него и видел, что извинение настоящее, не для виду и не чтобы добиться своего. Человеку и впрямь было стыдно.





[Это было… неожиданно.]





И правда.

— Знаете, я скажу две вещи. Во-первых, вы — сволочь, по многим критериям. Но, и это во-вторых, раз у вас в принципе появились такие мысли или сомнения, то точно не законченная, — ответил я.

Граф невесело усмехнулся.

— Послушайте, может, прозвучит цинично после всего, что я наговорил, но, пожалуйста, помогите мне на этот раз с Анной. Не могу уже смотреть на ее зеленое лицо. Оно будто напоминание для меня о том, что я выбрал себе жадную и капризную девчонку в пару. О помощи с Морозовым уже ничего не говорю. Вы в своем праве отказаться, к тому же, с учетом всех его проблем, вряд ли он вспомнит про меня в ближайшее время, — быстро проговорил он, словно уже отчаявшись.

Я задумался. Вдобавок к явно искреннему извинению граф был отцом Вари и Николая, которые мне были не безразличны, а рвать с ним вконец, под корень, мне было ни к чему: ни ради них, ни вообще.

Да и сейчас он стоял передо мной скорее жалкий, чем противный, а держать зло на жалкого было бы мелко и недостойно. Да и, по правде, копить вражду там, где можно её распустить, мне самому не хотелось.

— Хорошо, Дмитрий Андреевич, — сказал я коротко. — Помогу. Берусь помочь вам авансом, с расчетом на то, что нынешние ваши слова — это не пустое и вы и правда сделаете выводы и изменитесь.

Граф поднял на меня взгляд не сразу поверив, что вышло так легко. Поблагодарил.

Видно было, что шёл он сюда, готовясь к худшему: к новому отказу, к упрекам и торгу. А вышло коротко и просто, и эта простота ему была явно некомфортна. Возможно, он поставил себя на мое место и прикинул, стал бы он сам вот так просто прощать человека, столько ему наговорившего, и пришел к неутешительным выводам.

В особняк Ростовцевых мы добрались на бричке самого графа. Прошли в гостиную.

В кресле у окна сидела Анна, прямая, с кожей дурного болотно-зелёного цвета, ровного, как покраска. Едва я вошёл, она протянула мне кольцо.

— Посмотрите, в чём там дело, — сказала она без «здравствуйте» и тут же прибавила, не сдержавшись: — Только поскорее, ради бога. Я уже который день хожу зелёная, как утопленница, ни в гости, ни на люди. Дальше некуда.

Граф стоял поодаль, у холодного камина, и молчал, не вмешиваясь.

Я сел, повернул кольцо к свету, ощупал ободок, оправу, оборотную сторону. Работа была действительно мастерская. Стоило кольцо явно несколько десятков тысяч, а то и под сотню.





[Вот тут, милый, под камнем. Наговор простенький.]





Я уже и сам увидел. Дело было нехитрое. Достал из набора иглу-расшивку и тонкий щуп, поддел узел и распустил наговор прямо на кольце, аккуратно, чтоб не задеть лишнего. После чего осталось лишь снова надеть его Анне на палец, завязать узелочек еще раз, и зелень с ее кожи начала сходить на глазах.

Анна выхватила из сумочки зеркальце, придирчиво оглядела себя со всех сторон, повертела руками так и эдак и удовлетворённо выдохнула. Раздражение сошло с неё вместе с зеленью; на меня она глянула уже благосклоннее, но поблагодарить не подумала.

Кольцо я с нее снял и ей обратно не отдал. Поднялся и протянул кольцо графу со словами:

— Держите, Дмитрий Андреевич. Оно краденое, я с ним дела иметь не стану. А вы уж сами разбирайтесь, кому оно по правде принадлежит и как вернуть.

Граф молча взял кольцо и зажал в кулаке. По лицу его прошла тень: вещь была памятью о чужой беде и о собственной невнимательности, и держать её было ему неприятно.

Вернув себе человеческий вид, Анна тут же завела новое, будто только того и ждала.

— Ну вот и хорошо. — Она повернулась к графу, пряча зеркальце. — Купишь мне другое. Настоящее, такое же красивое.

Граф ответил коротко и твёрдо:

— Не куплю.

Анна вспыхнула, подалась вперёд, начала напирать, не веря, что ей отказывают.

— В смысле?! Ты, что, не хочешь, чтобы я была красивой?! Я уже всем подругам похвасталась! Купи!

— Нет, — отрезал он.

— Издеваешься? Испытываешь меня? Что ты хочешь за него? Что мне сделать? На колени встать? Купи мне кольцо!

В этот самый миг в гостиную вбежал их сын, румяный, в измятой рубашонке, с деревянной лошадкой в руке. Услышав материн голос на знакомой требовательной ноте, он тут же подхватил за ней, тыча пальцем то в часы на стене, то в кольцо в отцовском кулаке, и затянул на одной ноте, капризно и упрямо:

— Купи, купи, купи!

Граф посмотрел на сына, потом на жену, и сказал негромко, ни к кому в особенности, скорее самому себе, и в голосе его была горечь:

— Один в один с матерью.

— Нечего на меня сваливать, — огрызнулась Анна и дёрнула мальчишку за руку, унимая, отчего тот заканючил еще пуще.

Ссора их продолжила разгораться. Я стоял в сторонке, потому что с одной стороны было немного неловко просто уйти, а с другой мне очень хотелось увидеть, сможет ли граф отстоять свою точку зрения.

И вот, после очередного «Не куплю», Анна решила использовать тяжелую артиллерию.

— Праведника он строит. — Она усмехнулась графу в лицо, кивая на меня, будто я был свидетелем её правоты. — Благодетеля-филантропа! Ты-то? Святой выискался! Забыл, как со своими инвесторами в своё время обошёлся? Как делишки свои обделывал? Тебе ли теперь нос воротить да честность изображать после того как человека до инвалидности довел!

Граф дёрнулся осадить её, шагнул, но опоздал: слово вылетело. В гостиной разом стало тихо, сказанного было не вернуть.

В дверях гостиной стояла Варя. Она вошла на шум.

Переспрашивать «правда ли это» Варя не стала: по лицу отца было видно, что правда.

— Объясни, — только и сказала она, негромко.

И граф под этим её взглядом не стал отпираться, не посмел. Глядя в пол, тяжело, через силу, он рассказал про то, как из-за его финансовых махинаций в один момент глава рода Огаревых, перенервничав, схлопотал инсульт.

Деньги граф после того, когда дела поправились, вернул, и сейчас Огаревы не бедствовали. Но человек так и не встал на ноги, и скорее всего не встанет уже никогда.

Варя слушала, бледнея всё больше, руки у неё сжались в кулаки. Я стоял в стороне и не вмешивался, было не время.

Когда граф закончил, Варя просто развернулась и пошагала к выходу из дома. Прежде чем выйти из гостиной, остановилась, повернулась к графу и зло проговорила:

— Если хочешь со мной еще хоть словом обменяться, ты сделаешь все, чтобы тому человеку помочь и искупить свою вину.

После чего, не дождавшись ответа, двинулась дальше. Вот теперь я шагнул следом. За спиной остался растерянный, разом постаревший граф, окаменевшая Анна и канючащий, ничего не понявший мальчик. Хлопнула дверь.

Варю я догнал уже на улице, у крыльца. Она стояла на холодном ветру в одном домашнем платье, обхватив себя руками за плечи, и её колотило крупной дрожью, не то от стужи, не то от всего разом, что обрушилось на неё за эти полчаса.

Я снял с себя и накинул ей на плечи теплое пальто.

— Если хочешь, мы можем поехать к Ларе. Вы, вроде, неплохо подружились в галерее. Думаю, она не будет против дать тебе комнату на пару дней, пока не решишь, что дальше.

Она подняла на меня красные, готовые вот-вот излиться слезами глаза, и просто кивнула. Приобняв ее за плечи, я повел ее к воротам.





***

Зимний день начала декабря выдался серый и вялый, торговля была под стать ему. За окном по набережной мело, мутный свет едва пробивался сквозь стекло, и редкий прохожий проходил мимо, не заглядывая.

Колокольчик звякнул, и вошёл старик. Лет восьмидесяти, в добротном тёмном пальто, седой, чисто выбритый. Держался прямо, ступал твёрдо. Он притопнул на пороге, сбивая снег, снял шапку, огляделся без любопытства, по-деловому, и подошёл к прилавку. Назвался Борисом Саввичем.

Я отложил пинцет и предложил ему стул.

— С чем пожаловали? — спросил я.

Он сел, положил шапку на колени, помолчал, собираясь с мыслями.





[Опрятный какой. И не суетится. Из хорошей породы старик, милый. Прямо как ты.]





— Дело у меня странное, Пётр Алексеевич, — начал он. — Боюсь, решите, что выжил старик из ума. — Он разгладил шапку на коленях. — Последние недели накатывает на меня ни с того ни с сего. То в жар бросит, как в горячке, то в холод, до костей, а то будто током продёрнет всего, насквозь. И без всякой причины. Сижу, читаю или иду по улице, и вдруг начинается.

— Часто?

— Раз в несколько дней. Накатит, помучает с четверть часа, а то и дольше, и так же само отпустит. А в промежутках я здоров, как видите. — Он развёл руками. — Ну, насколько можно быть здоровым в восемьдесят один год. Сегодня вот отпустило, я и собрался, пока в силах.

— С чем-нибудь это связано? С едой, с погодой, с временем дня?

— В том и беда, что ни с чем. — Он качнул головой. — Я уж и так и сяк прикидывал, записывать пробовал. Ни порядка, ни причины. В любой час, на сытый желудок, на голодный, всё едино. Разве что ночью не случается, всегда днем.

— У докторов были?

— У всех, кого знаю. — Он усмехнулся невесело. — Слушают, щупают, стучат молоточком. Сердце, говорят, для лет моих исправное, лёгкие чистые. Разводят руками. А оно идёт своим чередом, и с каждым разом будто крепче берёт. — Он опустил взгляд на свои руки. — Боюсь, не выдержит тело. В мои годы такое не шутка, тут и от меньшего сходят в могилу. Кто-то на улице обмолвился, что с эдакой чертовщиной, может, к вам податься. Вот я и решился, хоть и совестно вас тревожить.

— За тем и работаем, — сказал я.





[На нём артефактный отзвук, милый. Слабый, едва теплится.]





Я обвёл Бориса Саввича взглядом ещё раз, медленнее. Одет добротно, без лишнего; ничего при нём не звенело магией, кроме одной малости. На мизинце левой руки сидело кольцо. Простое, старое, потёртое, вросшее в палец вровень с кожей.

— Это кольцо у вас давно?

Он накрыл мизинец ладонью, будто прятал.

— Давно, — сказал он наконец и убрал руку. — С молодости ношу.

Помолчал, словно решая, стоит ли говорить, и всё-таки решился.

— Их было два, одинаковых. Одно у меня, другое у жены.

— Парная вещь?

— Знаете такое? Да. — Он кивнул. — Через неё двое чувствуют друг друга на расстоянии. Тепло чужое. Если другой замёрз, и тебе зябко. Если занедужил, и тебе неможется. Прикоснулся к чему горячему, и у тебя ладонь печёт. Будто всё время в одной комнате сидите, как далеко ни разойдись. — Он повертел кольцо, оно не поддалось. — Молодыми были, дурными. Казалось, навек хотим знать друг про друга всё, до последнего. Память это теперь, больше ничего.

— Снимите, я посмотрю поближе.

— Не снимется. — Он качнул головой и потянул кольцо, показывая. Оно не сдвинулось ни на волос. — Вросло давно. Я и не упомню, когда снимал в последний раз. Палец без него уже и не палец.

Я обошёл прилавок, наклонился и взял его руку. Повернул ладонью к свету, что падал из окна, согнул и разогнул мизинец. Кольцо сидело намертво, кожа частично наросла на ободок, тонкая старая насечка стёрлась почти дочиста. Я провёл по ней пальцем.





[Парный контур, связанный с чем-то вдалеке. И сейчас по нему идёт чужое. Толчками, со стороны.]





Я выпрямился и сложил услышанное с тем, что Лавка чувствовала на госте.

— Тогда дело вот в чём, Борис Саввич. Вещь и впрямь парная, и сейчас её колотит чужими жаром да холодом. А это значит, что второе кольцо цело. Оно у кого-то на руке и в ходу. Вы через связь ловите чужое тело, чужие ощущения, оттого ваши приступы. Они и не ваши вовсе. — Я дал ему время понять. — Чтобы их прекратить, надо его найти. Где теперь ваша жена и что сталось с её половиной?

Он помрачнел, отнял руку, спрятал в карман.

— Этого я не знаю. Мы расстались давно, в браке не прожили и пары лет. Развелись, разошлись в разные стороны, и как она жила потом, где, с кем, мне неведомо. Не хорошо было бы следить за чужой жизнью. — Он поднялся со стула, опираясь на прилавок. — Но узнать могу. Адрес ее помню до сих пор и вроде как ту квартиру она не продавала. Схожу, разведаю про неё и про кольцо, а после вернусь к вам.

— Так и сделайте, — кивнул я.





***

Прошло несколько дней. Колокольчик звякнул снова, и вошёл Борис Саввич, поникший, ссутулившийся, разом постаревший против прежнего. Шёл медленно, даже как будто хромать начал. Я вышел ему навстречу и усадил на тот же стул.

Он заговорил, глядя в пол, и голос у него сел.

— Узнал я всё.

— Рассказывайте.

— Она умерла. — Он перевёл дыхание. — Года полтора назад примерно. В старости, тихо. — Он сжал шапку в руках. — Я ведь, грешным делом, шёл к родне с тайной мыслишкой повидать её напоследок. А её и нет уже на свете.

Я молчал, не торопил.

— Как же её кольцо ушло к чужому? — спросил я погодя.

— Через сына. — Он поднял на меня глаза. — Не моего, я бездетный. От той жизни, что у неё после меня сложилась. После её смерти всё, что осталось, перешло к нему. И этот сын недавно, не разобрав, что за вещь, решив, что с виду в ней проку нет, снёс кольцо в ломбард. А из ломбарда его выкупил кто-то чужой.

— И этот чужой теперь его носит, — я нахмурился.

— Носит и живёт своей жизнью. То в баню сходит, то на мороз выйдет, то захворает, а оно всё через связь бьёт по мне. — Он развёл руками. — Оттого, видимо, приступы и начались. Но в ломбарде мне отказываются говорить, кому продали, коммерческая тайна.

Я кивнул.

— Ну, тогда выход самый простой, Борис Саввич. Снимем ваше кольцо, и связь оборвётся сама собой. Чужого вы больше не почувствуете, и дело с концом.

Он тут же снова накрыл мизинец ладонью и помотал головой.

— Не сниму. И не дам снять. — Сказал он это тихо, но так, что спорить было не о чем. — Оно не идёт, вы сами видели. А и шло бы, не отдал бы. — Он погладил кольцо большим пальцем. — Мы развелись, верно. Но новой семьи я так и не завёл, никого после неё не встретил, весь век один. Эта вещь — всё, что осталось от той поры и от неё самой. Теперь, когда её и вовсе не стало, тем более с ней не расстанусь. Пускай хоть это при мне будет, до конца.

Он помолчал, потом добавил твёрже:

— Не отрезайте меня от кольца, Пётр Алексеевич. Найдите второе. Чтобы и приступы кончились, и моё при мне осталось. Заплачу, сколько назначите, не поскуплюсь.

Я смотрел на старика, на его ладонь поверх мизинца, на то, как он держал этот обломок прежней жизни, будто его и впрямь могли отнять.

Лавка уже подсказала, что это кольцо настолько приросло, что снять его можно только с пальцем. Так что можно и не пытаться разомкнуть контуры.

— Хорошо, — сказал я. — О деньгах после. Будем искать то, проданное, к кому оно теперь ушло. Объясню, как будем это делать, — за ночь я уже обсудил с Лавкой этот вопрос. — Пока чужой человек живёт спокойно, связь между кольцами молчит. Взять её не за что, не нащупаешь. Но в миг его приступа она вспыхивает, ненадолго. Вот тогда я и пущу по ней вот его. — Я кивнул на полку. Мотылёк шевельнул крыльями. — Он успеет поймать направление, в какую сторону тянет.

— Это что же, живой он у вас? — Борис покосился на мотылька с опаской.

— По-своему живой. Это артефакт, но особенный. Долго объяснять. Главное, дело своё знает. — Я подался ближе. — Но для этого вы должны быть здесь, при Лавке. Накатит на вас, мы тут же его и пустим, по горячему следу. Будете дома, упустим миг, и придётся ждать нового приступа.

Борис кивнул, что понял.

— Тогда хорошо, что меня только днем схватывает.

Я кивнул.

— Да, — сказал я. — Днём приходите и сидите тут. А на ночь спокойно идёте к себе, отсыпаетесь в своей постели.

На том и порешили.

Потянулись дни ожидания. Борис приходил с утра, садился у прилавка и ждал, когда его прихватит. Сёма сразу взял над стариком опеку: то кружку горячего чаю подвинет, то миску каши с маслом, то хлеба с салом, и поглядывает постоянно, не нужно ли чего. Борис понемногу разговорился, как это бывает у одиноких, дорвавшихся до слушателя.

— Сами-то женаты, Пётр Алексеевич? — спросил он на второй день.

— Нет, ‐ ответил я.

— Ну, у вас все впереди. А я вот по молодости всё профукал, — сказал он без надрыва, привычно. — Разошлись мы с ней по глупости, по горячности, оба были хороши. Думал, найду ещё. А оно вон как: ни жены, ни детей, один как перст. И спохватился, да поздно.

Лавка слушала вместе со мной, своими стенами, и обронила тихо, словно Борис мог услышать:





[Жалко его, милый. Один и один, и вещь эту бережёт пуще себя. Найди ему второе кольцо. Очень тебя прошу.]





Я слушал, отвечал, где надо. Сёма к концу второго дня уже знал, что старик любит чай покрепче и почти не ест сладкого, и подавал без напоминаний. За эти три дня мы притёрлись друг к другу, и в Лавке к Борису привыкли, как к своему.

И на третий день, среди дня, Бориса прихватило.

Он сидел с кружкой, и вдруг его повело. Руки затряслись, кружка звякнула о блюдце и выпала, разбившись об пол, плечи свело, лицо посерело. Зуб на зуб не попадал, хотя в Лавке было натоплено.

— Холодно, — выдавил он сквозь дрожь. — Господи, как холодно, до нутра!

— Началось, — сказал я и поднялся.

Мотылёк сорвался с полки сам, словно почуял. Я подставил руку, он сел, и я поднёс его к мизинцу Бориса, к вросшему кольцу. Мотылёк замер, повёл крыльями, будто принюхиваясь, поймал в воздухе что-то невидимое, ожившую нить связи, и метнулся к двери.

— Сёма, останься с ним, — бросил я, хватая пальто. — Грей, всеми способами грей!

— Понял. — Сёма уже накинул на старика свою куртку и придвинулся вплотную, заслоняя от двери.

Мы с Асей выскочили следом за мотыльком. На улице мело, снег лип к лицу. Мотылёк шёл низко над мостовой, ровно, не петляя, и вёл нас прочь от набережной, в город. Я держал его розовый огонёк в виду и не отставал.

Через мост, в малознакомые кварталы, мимо лавок и подворотен, и шли мы за ним добрых полчаса, не меньше, проваливаясь в снег, теряя дыхание.





[Держится нить, милый. Ведёт уверенно, не петляет. Пока цел приступ, он её чует.]





— Далеко же его занесло, этого чужого, — выдохнула Ася, поспевая рядом и придерживая платок. — Хоть бы он в Грозове еще был…





Глава 4


Мотылёк привёл нас к большому приземистому зданию. Изнутри тянуло гарью и горячим металлом, доносился ровный гул работы.

Над дверью висела вывеска: «цех измерительных артефактов Власова». Внутри что-то стучало, и, судя по звукам, десятка три рабочих стояли у станков и верстаков, они что-то точили, выверяли по приборам, собирали.

И тут мотылёк сбился. Он влетел внутрь, заметался под высоким потолком, покружил без толку над головами рабочих и сел мне на плечо, погаснув.





[Связь оборвалась, милый. У того, другого человека, приступ, видимо, прошёл, пока мы бежали. Нить остыла. Но мотылёк довёл нас до места, что уже неплохо.]





Я принял к сведению. Мы вошли в дверь, оказавшуюся даже не запертой. Внутри, среди трёх десятков рабочих и сотен железок, искать наугад было нечего. Кольцо могло быть на ком угодно из них. Нужен был тот, кто скажет, что тут к чему.

К нам подошел охранник и спросил, что нам нужно. Я спросил, кто у них главный и сказал, что у меня к нему дело. Тот мотнул головой в сторону застеклённой конторки в углу. Мы с Асей пошли туда, лавируя между верстаками; на нас косились, но не останавливали.

В конторке, склонившись над разложенными бумагами, стоял управляющий, и его в две руки дёргали двое мастеров: один тыкал в накладную, требуя подписи, второй ждал решения по какому-то заупрямившемуся станку.

Немолодой, дёрганый, замотанный сверх меры, он отвечал то одному, то другому, ставил закорючки, не поднимая толком головы от бумаг.

Кажется, он был даже рад нашему появлению, потому что это был легальный повод отложить дела и остановить поток слов от мастеров. Назвался он Терентием. Я заговорил осторожно.

— Терентий Власович, прошу минуту. Я артефактор и ищу одно кольцо. Простое с виду, старое, потёртое, ничего особенного на взгляд. Думаю, оно могло попасть к вам, к кому-нибудь из ваших людей, недавно. Хотел бы расспросить, не носит ли кто такое, и оглядеться у вас, если позволите.

Он наконец глянул на меня, поверх бумаг.

— Кольцо? — Он отмахнулся ладонью, явно разочаровавшись в гостях. — Какое кольцо, помилуйте. У меня смена идёт, дела, вон, эти пристают. Кто там что носит на пальцах, я не знаю.

— Это важно. Второе такое же кольцо находится на руке пожилого мужчины и из-за связи двух артефактов ему может стать очень плохо. Позвольте просто пройтись по цеху и посмотреть, есть ли на ком-то такое же кольцо.

— Не-не-не, какой? В рабочий процесс вмешиваться? Не позволю!

— Плохо вплоть до летального исхода… — обозначил я.

Он помолчал.

— Всё настолько плохо?.. — зачем-то уточнил он.

— Да, — ответил я, хотя сам наверняка не был уверен.

Но в данном случае риск был оправдан. Эта связь старика легко может погубить. Сердце запросто не выдержит. Не хотелось бы.

— Ладно. Сейчас недосуг, видите сами, и самодеятельности я не потерплю. Но приходите-ка к вечеру, как смену распущу и освобожусь. Тогда и людей поспрашиваю, и с вами потолкую по-человечески. А теперь не обессудьте, — обозначил управляющий.

Его тут же снова потянул за рукав один из мастеров. Спорить и настаивать было уже незачем.

Мы с Асей вышли на улицу. Вернулись в Лавку уже на извозчике. Борис сидел у прилавка, кутаясь в Сёмину куртку: после дневного холода его всё ещё познабливало, плечи нет-нет да и подрагивали.

Сёма пристроился рядом, держа кружку горячего чаю наготове. Лиза следила за всеми из рамы.

Старик поднялся нам навстречу, и по лицу было видно, что он ждал этой минуты с самого приступа.

— Ну что? Нашли? — Он шагнул ближе. — Кончилось?

— Садитесь, Борис Саввич. — Я отряхнул снег с плеч, сел напротив и рассказал по порядку, ничего не приукрашивая. — Нашли, где искать. Мотылёк взял след от вашего кольца и повёл нас через весь город. Привёл к цеху измерительных артефактов. Там ваше второе кольцо, я уверен.

— Так это же хорошо! — Он подался вперёд.

— Хорошо, но не до конца. Пока мы туда добирались, у того, чужого, приступ затих, и связь оборвалась. А без живой связи мотылёк среди десятков рабочих точную вещь уже не указал. Довёл до здания, а внутри потерялся.

Борис помрачнел, опустился обратно на стул, ссутулился.

— А управляющий, — продолжил я, — был занят, у них смена шла, заказ горит. Толком поговорить не вышло. Велел зайти к вечеру, когда освободится, тогда и людей поспрашивает.

— Стало быть, не сегодня. — Он вздохнул, потёр ладонями колени. — А я-то, дурак, уже понадеялся, что нынче всё и кончится.

— Понимаю. Но главное уже сделано, и это немало. — Я говорил ровно, не давая ему раскиснуть. — Ещё утром мы знать не знали, в какой стороне искать, а теперь знаем здание и людей, что там работают. Дальше дело за расспросами. Это распутаем, Борис Саввич, никуда не денемся.

Он покивал, постепенно успокаиваясь.

— А вы вот что, — добавил я. — Поезжайте-ка домой ночевать. Приступы у вас только днём, значит, до утра вам ничего не грозит, можно спать спокойно. Да и с учетом того, что случается раз в несколько дней, скорее всего сегодня уже все будет в порядке. А на производство я наведаюсь сам, сегодня же вечером, как у них смена кончится.

— И то правда. — Борис подумал, кивнул увереннее. — Ночью-то меня не трогает, верно говоришь. Чего я тут просижу без толку. — Он допил чай, поставил кружку, поблагодарил Сёму за заботу и тяжело поднялся. — Тогда поеду, отлежусь. А завтра приду с утра, как условились.

Он надел шапку, запахнул пальто и ушёл в метель.





[Доброго ему пути. Поскорее бы распутать это дело, чтоб отмучился старичок. Сил нет смотреть, как он за палец свой держится.]





Я переоделся в сухое, выждал, пока к вечеру, пока у них там кончится смена, и снова собрался на тот конец города. Асю взял с собой.

К цеху мы подошли, когда оттуда уже тянулся поток расходящихся рабочих: смена кончилась, и люди валили на улицу, на ходу закуривая, переговариваясь.

Внутри гасили часть ламп, станки стихали один за другим, и шум, что стоял тут днём, оседал в тишину. В дальнем углу Терентий отпускал последних, отмечая что-то в засаленном журнале.

Дождавшись, пока цех почти опустеет, он заметил нас и подошёл сам, на ходу вытирая руки ветошью.

— А, это вы. — Он сунул ветошь в карман фартука. — Помню, помню. Кольцо.

— Спрашивали людей? — сказал я.

— Спросил, как обещал. Всех разом, на вечерней планёрке, перед тем как распустить. — Он покачал головой. — Описал, как вы давеча говорили: старое, простое, потёртое, ничего особого. Стоял, глядел на них. Ни один и бровью не повёл. Никто такого не носит, не приносил, не находил, не видел. Для верности я попросил всех руки показать, но ничего такого. — Он развёл руками. — Пусто у вас с кольцом, любезный. Нету его тут, по крайней мере, чтоб кто-то открыто на пальце таскал.

Я кивнул, нахмурившись.

— Жаль, — тихо сказала Ася рядом.

Уходить я, однако, не спешил.

— Раз кольца ни на ком нет, спрошу о другом, Терентий Власович, — сказал я. — Кто у вас работает по холодной части? На приборах, что меряют или держат холод, низкую температуру?

Терентий кивнул.

— Конечно. Цех-то измерительный, мы тут и для холодильных камер делаем датчики, и просто термометры артефактные, и другие, более специфичные приборы вроде охладителей для лабораторий. — Он почесал в затылке. — Работает четверо, сидят на этом постоянно, да подмастерье при них.

— Мне бы их расспросить, — сказал я.

— Так разошлись все, я последних при тебе отпустил.

— Я и не говорил про прямо сейчас, — сказал я. — Завтра можно будет прийти пообщаться?

— Хорошо, — кивнул Терентий, запирая журнал в стол. — Приходи к часу, у нас в это время обед. Я тебя с ними и сведу. Сам поспрашиваешь, поглядишь, что у них там и как.

— Так и сделаем. До завтра.

Мы с Асей вышли на тёмную, выстуженную улицу. Кольца в руках по-прежнему не было, но круг сузился ощутимо, что, опять же, было хоть какой-то новостью.





***

К часу, как условились накануне, я снова пришел на производство. Терентий Власович встретил нас, кивнул, как старым знакомым, и повёл к пятерым мужчинам, что сидели вокруг стола в обеденной зоне.

— Вот, — сказал он им, перекрывая гул, — те самые люди с расспросами, про которых я на планёрке говорил. Рассказывайте, что знаете, там вроде дело серьезное.

Мастера перевели на меня взгляды. Я спросил, над чем они работали в последние недели, что собирали, что налаживали.

— Да всё одно и то же, — пожал плечами самый старший, уже закончивший обед. — Термометры точные, охладители вот заканчиваем. Вчера новый станок ставили.

— Новый? — тут же зацепился я.

— Да. Гляньте, коли интересно.

Он провел нас в ту часть рабочей зоны, где они работали и показал недавно собранную установку для травления. Я обошёл ее, потрогал, прислушался своим чутьём к мане. Прибор был чист, обычная исправная вещь, ни отзвука, ни чужого следа, ни малейшего сбоя. Не он. Я понял это сразу и отступил.

Но зацепка была где-то рядом, я её чувствовал кожей. Я зашёл с другой стороны.

— А как вы его выверяете, такой прибор? Что для этого нужно? — уточнил я.

— Известно что, по эталону, — ответил старший мастер. — Мерный образец. Без него и не возьмёшься: сверяешь по нему, покуда показания не сойдутся в точность.

— Эталон используется только вами?

— Нет, он на все производство и на все виды воздействия один.

— И часто им пользуетесь? — спросил я, взвешивая болванку на ладони.

— Ну перенастройка станков периодически требуется, плюс установка новых… — он задумался. — Ну, думаю, раз в три-четыре дня достаем.

Вот оно.

— А сможете мне его показать.

— Конечно.

Он ушел и вернулся со сферой, сотканной будто бы из толстой проволоки, внутри которой виднелись несколько связанных с внешней оболочкой грузиков разных цветов.

— Без него никак: прибор сам по себе врёт, пока его по образцу не выставишь. Греем, студим, электричеством бьем, давлению подвергаем, сверяем показания, покуда в точность не сойдётся. Кропотливое дело, но, сами понимаете, точность нужна высочайшая.

Я взял эталон, присмотрелся. И на нём вскоре проступило то самое, что я держал в памяти с тех пор, как осматривал кольцо Бориса. Сомнений не было.





[Половина того кольца, милый. Переплавили в золотой отвес эталона, а рисунок маны не пропал, так как въелся в металл.]





— Давно он у вас? — спросил я.

— Эталоны нам сторонний мастер льёт, не из цеха, — пожал плечами мастер. — Привозит готовый. Вроде как пару недель назад или около того Терентий Палыч новый заказал, потому что старый уже из строя начал выходить.

Я кивнул, вернул эталон в руки мастера и отступил, складывая про себя картину. Кольцо жены Бориса снесли в ломбард, оттуда оно ушло к стороннему мастеру, и тот, пустил старое золото в переплавку, в мерный образец.

И когда его подвергают экстремальным воздействиям, это сказывается на Борисе. Никто здесь и не догадывался, что держит в руках.

Я пошел в каморку Терентия.

— Мне нужен ваш эталон, Терентий Павлович. Хочу его у вас выкупить, — заявил я.

Он посмотрел на меня как на чудака, даже усмехнулся.

— Эталон? Помилуйте, он же рабочий, в деле через день. На что он вам сдался.

— Кольцо, что я искал, было переплавлено в один из грузиков эталона. Так что использовать его нельзя. Сколько вы за него хотите? — прямо спросил я.

Терентий прикинул, поскрёб подбородок, и в глазах у него зашевелился расчёт.

— Цена-то… Вещь, по правде, не уникальная, чего там, — заговорил он, думая вслух. — Так что продать могу, отчего не продать. — Он поднял палец. — Только сразу из рук не отдам. Сначала куплю новый. А то вдруг проверка, а у меня производство без эталона измерения. На это дня два уйдёт, пока мастер отольёт да привезёт. С вас сто тысяч.

— Два дня меня устроят, — кивнул я, не став даже пытаться торговаться. — Через два дня я забираю этот, когда у вас будет новый. По рукам?

— По рукам. — Он уже довольно кивал: сделка вышла выгодная, лишних денег не бывает. — Мастеру нынче же отпишу, чтоб лил новый, не мешкая. К послезавтрашнему дню поспеет.

Я придержал его, когда он уже отворачивался, и сказал так, чтобы он услышал не только слова, но и вес за ними.

— И вот что, Терентий Павлович. Это главное, потому слушайте внимательно. Пока я его не забрал, в работу его не пускайте. Совсем. Пусть лежит на полке и не идёт в дело ни на минуту.

Он хмыкнул на причуду.

— Да чего ему сделается, болванке? Лежит и лежит.

— Не болванке. — Я посмотрел ему прямо в глаза, чтобы дошло до конца. — От этого эталона зависит жизнь человека. Вещь связана с живым человеком напрямую, через неё ему передаётся всё, что с ней делают. Пустите её в дело, нагрейте, выстудите при выверке, и тому человеку снова станет плохо. А в его годы и вовсе до беды может дойти, как я уже говорил. Поэтому два дня она лежит и не работает. Это твёрдо?

Терентий поглядел на меня, на мою серьёзность, посерьёзнел и сам.

— Ну, коли так оборачивается… Понял, не тронем. Полежит ваша болванка два дня в сторонке, не убудет с неё. — Он развёл руками. — Чудной вы человек, Пётр Алексеевич, право слово. Но деньги ваши, дело хозяйское.

Я ушел.

В Лавке меня уже дожидался Борис. Ему была нужна развязка истории. Я рассказал ему всё как есть, без утайки.

— Нашлось ваше кольцо, Борис Саввич. Вернее, то, во что переплавили его. Кольцо, попав через ломбард к стороннему мастеру, пошло в переплавку, и металл из него ушёл в мерный образец, в эталон. Им на производстве пользуются изо дня в день, греют и охлаждают, оттого по вам и бьёт то жаром, то холодом. Я этот эталон выкупаю. Через два дня заберу к себе, и приступы кончатся.

Борис слушал, кивал, переваривал, потом решительно поднялся со стула.

— За сколько выкупаете? — решительно спросил он.

— За сто тысяч.

Он присвистнул, потом весь как-то съежился.

— Так я тогда… это… пойду деньги собирать? — он поднялся со стула. — Соберу, накоплено у меня кое-что, на старость берёг…

— Сядьте, Борис Саввич. Не надо денег.

— Это как же не надо? — Он нахмурился, не садясь. — Я вам не нахлебник какой, чтоб задаром на шее висеть. За работу платить положено.

— Часть мне вернётся самим эталоном и металлом. — Я говорил спокойно, не давая ему распаляться. — А остальное — моё желание помочь, и платить за это не за что. Считайте за подарок, мне так хочется.

— Не дело это, чужими подарками жить на старости лет, — упёрся он. — Совестно мне.

Мы попрепирались у прилавка, он не уступал, я тоже, и в конце концов он сдался первым: вздохнул, хмыкнул, развёл руками.

— Ну и упрямый же вы, Пётр Алексеевич, упрямее меня. — Он покачал головой и сел. — Ладно. Не стану отказываться от такого подарка, грех гордыню тешить, да и не в том я положении, чтобы дальше настаивать на том, чтобы сто тысяч отдавать. Спасибо вам. От души, по гроб жизни.

Назавтра Борис, как уже повелось, сидел в Лавке. Уже просто потому что ему было приятно внимание Семы и разговоры со мной, а не с какой-то конкретной целью. Они о чём-то негромко толковали с Семой, тот что-то рассказывал, и старик посмеивался. День уже клонился к вечеру.

И вдруг Бориса скрутило.

Лицо побагровело, налилось кровью, по лбу разом покатил пот. Он рванул ворот, будто ему перехватило горло, захрипел, задышал тяжело и часто, и стал оседать на стуле набок. Это был жар, и жар такой, какого с ним прежде не бывало: его трясло, корёжило, выгибало.

Сёма подхватил его, не дал свалиться.

Я понял в ту же секунду, всё разом. Эталон опять в работе, греется под выверкой. Терентий нарушил слово, не утерпел, пустил болванку в дело.

— Ася, займись Борисом, — бросил я, уже срываясь с места и хватая пальто. — Не отходи от него ни на шаг. Сёма, со мной, бегом!

Ася метнулась к старику, перехватила его у Сёмы. А мы с парнем выбежали из Лавки и кинулись через город на производство.

В цех мы влетели прямо с улицы, не отдышавшись. Я пробежал мимо охранника у дверей, не задерживаясь и не отвечая на оклик, и, окинув взглядом цех, нашел, на каком из станков сейчас работали с эталоном и рванулся туда.

— Прекратите! Выключайте, немедленно! — крикнул я им еще на подходе.

Мастера, занятые тонкой выверкой, на меня даже не оглянулись. Чужак, ворвавшийся с улицы, был им никто, а работа требовала рук и внимания.

Тогда я сам сунул руки прямо в настройку, между эталоном и станком, сбивая всё, что они выставляли. Точная работа полетела насмарку, и продолжать при мне они уже не могли при всём желании

Один выругался, второй замахал на меня кулаками. На шум из конторки выскочил Терентий, увидел меня и побагровел не хуже Бориса.

— Что вы?..

Я не позволил ему закончить.

— Сёма, — сказал я, не повышая голоса. — Если этот человек сейчас же не велит прекратить настройку, на счёт десять разбей ему лицо.

— Понял вас, Петр Алексеевич, — отчеканил Сема.

— Вы кем себя?.. — попытался возмутиться Терентий, но я его перебил.

— Раз.





Глава 5


Сёма пошёл на Терентия. На пути у него сразу встали двое охранников. Сёма, не сбавляя шага, просто раздвинул их в стороны, как раздвигают створки, и пошёл дальше.

Ближние рабочие побросали инструмент, обернулись на нас, но вступиться не торопились: лезть под Сёмину руку охотников не нашлось. В цеху стало тише, гул откатился, будто все разом прислушались.

— Два. Три, — продолжал считать я.

— Да вы что, белены объелись? — зачастил Терентий, пятясь от Сёмы и тыча в меня пальцем. — Станок с выверки слетел, понимаете вы или нет? Заказ горит, сроки на носу, мне сдавать через три дня! Один разок только и нужно было выправить, чтоб новый успели отлить, я ж не думал, что вы из-за этого…

— Четыре. Пять. Шесть.

— Послушайте же, это производство, дело, тут люди, заказы! Что мне теперь, весь цех под простой ставить из-за вашей болванки?

— Семь.

Охранники, которых Сёма отодвинул со своего пути, будто детей, держались поодаль, переглядывались, но соваться обратно не спешили.

— Я буду жаловаться в конце концов! — воскликнул Терентий.

— Восемь.

Сёма уже навис над Терентием, заслонив собой свет лампы, и тот, задрав голову, понял наконец, что считаные мгновения отделяют его лицо от кулака, и что это всё не шутка.

— Девять, — мой голос оставался ровным.

— Нет! Нет, всё, понял, понял, не надо! — заорал он рабочим, шарахнувшись назад и прикрываясь локтем. — Прекращайте! Выключайте, вынимайте его, живо, кому говорю!

Рабочие, теперь уже по слову своего управляющего, тут же прекратили настройку и вынули эталон из зажимов.

Я взял эталон себе, в руки.

— Это я изымаю. И о деньгах теперь забудьте, — заявил я.

Терентий, переведя дух и сообразив, что бить его не станут, пришёл в себя и вскинулся:

— Э, нет, постойте. С какой это стати? Это моя собственность, моё имущество. Вы обещали за неё заплатить, а не отнимать силой!

— А вы обещали её не использовать, — ответил я.

Это был вопрос про человечность. И как оказалось, деньги и сметы здесь гораздо дороже человеческой жизни. Даже несмотря на то, что старик воспринимает воздействие жара или холода в разы меньше, его сердце могло банально не выдержать. А кольцо можно было снять только с пальцем. Так что я не мог просто его снять, даже если бы захотел.

И всё это я объяснял стоявшему предо мной. И не раз.

— Мало ли кто что кому обещал! Обещания вилами по воде писаны. А вот то, что вы тут устроили, с кулаками да угрозами — это воровство среди бела дня, при свидетелях, и я на вас управу найду!

Я посмотрел на него спокойно, и от этого он осёкся.

— Хотите подать в суд — подавайте, попробуйте. Только тогда я пущу в ход все связи и все средства, какие у меня есть, а есть их немало, и устрою так, что вы понесёте убытков куда больше ста тысяч. Разоритесь на одних тяжбах. А если, вернувшись к себе, я узнаю, что от того, что вы сейчас сделали, с тем человеком случилась беда, то прослежу, чтобы вас привлекли к ответственности по всей строгости, и тут уж деньгами не отделаетесь.

Терентий глядел то на меня, то на Сёму. Сглотнул. Видимо, оценил масштаб последствий. И не слишком был подкован в юридическом плане. Не скажу, что я очень хорошо понимал, но большой опыт работы с клиентами помогал составлять такие формулировки, с которыми никому не хотелось связываться.

— Ладно, ладно, — выдавил он, наконец, отступая и махнув рукой. — Забирайте, чёрт с вами. И чтоб глаза мои вас тут больше не видели, ни вас, ни вашего детину.

Я развернулся, и мы с Сёмой вышли, унося эталон. Всё-таки лицо Терентий оценил дороже, и хорошо.

В Лавку потом спешили как могли. И зашли с облегчением.

Успели. Борису было уже легче: Ася просидела с ним всё это время, не отходя, держала, отпаивала водой, и приступ отпустил, ничего непоправимого не случилось. Старик сидел выжатый, бледный, мокрый, но живой и дышал уже ровно.

Я не стал вываливать на него историю с цехом, с настройкой, с угрозами и отсчётом. Ни к чему ему было это знать, незачем.

— Вышла ошибка, Борис Саввич, — сказал я, ставя эталон на прилавок. — Недосмотр на производстве. Но теперь всё позади, окончательно. Эту вещь я забрал к себе и трогать не буду, пусть лежит в покое, никто её больше не нагреет и не выстудит. А раз она в покое, то и приступов у вас больше не будет. — Я кивнул на его руку. — И кольцо ваше останется при вас.

Борис посмотрел на свой мизинец, накрыл его ладонью по привычке, потом поднял на меня глаза, и в них стояли слёзы, которым он не давал пролиться.

— Спасибо вам, Пётр Алексеевич. — Голос у него подрагивал. — И тебе, дочка, — повернулся он к Асе. — Век не забуду вашей доброты.





[Вот и хорошо, милый. Пусть посидит, отойдёт.]





Ему ещё было нехорошо, и он остался в Лавке прийти в себя. Сёма принёс ему свежего чаю. А когда отпустило совсем, мы тепло простились, и Борис ушёл домой. С кольцом на пальце и без своих приступов.





***

Прошло несколько дней после истории с Борисом. И этим зимним утром я собирался на торги: в тот день в частном аукционном доме Лагутина шла распродажа, и в присланном загодя перечне лотов мне ещё накануне попалась нужная вещь. Компактный генератор, по мощности несоразмерный своему виду.

Сёму я взял с собой, грузить покупки: дело предстояло не на одну вещь, и кому-то надо было таскать коробки. Ася оставалась приглядеть за залом. Денег у меня теперь было с запасом, какого прежде не водилось: месяцы бойкой торговли, оплата от барона за тварь на руднике, щедрый расчёт Гущина за дело в Белоречье, да по мелочи сверху.

Хватало на всё и ещё оставалось, так что на торги я ехал спокойно, рассчитывая неплохо затариться. Взяли извозчика и мы поехали через выстуженный город. Сёма помалкивал, глядел в окошко на заснеженные улицы, на лотки и вывески.

Аукционный дом Лагутина оказался солидным частным заведением. Зал со стульями в ряд, перед ними помост и конторка аукциониста, вдоль стен длинные столы предпросмотра самых ценных предметов, на них лоты под табличками с оценкой.

Публика собиралась чинная: перекупщики, мастеровые при деньгах, два-три господина из тех, что ходят на торги от скуки — всего человек семьдесят. До начала еще было немало времени оглядеться, и я пошёл вдоль столов, Сёма за мной.

На одном из столов стоял большой накопитель маны: гранёный короб в латунной обвязке, с парой клемм и циферблатом. Вещь на вид довольно заурядная, хотя все равно очень дорогая и высококлассная просто из-за своей огромной емкости. Я пригляделся, ничего особенного не заметил, но тут Лавка тихо обронила:





[Этот накопитель не так он прост, милый. У него два уровня набора, а в оценке учли только первый. Видишь вторую обмотку под обвязкой? Если задействовать ее, он возьмёт в несколько раз больше. Так что его можно будет забрать тысяч за семьдесят, хотя он стоит не меньше двухсот.]





Я кивнул, лицом ничего не выдавая, и отметил про себя этот лот как обязательный к покупке.

У того же стола, по другую сторону, стояла женщина, и я не сразу её заметил, банально потому что короб накопителя ее от меня закрыл. Крошечная, хрупкая, едва доставала мне до груди, в толпе такую и не разглядишь.

Она молча, внимательно осматривала накопитель, обошла его кругом, наклонилась к клеммам, что-то прикинула, тронула обвязку пальцем. Видно было, что смотрит со знанием дела. Я отметил про себя, что вещью она заинтересовалась всерьёз.

Но друг другу мы ничего не сказали. Только коротко смерили друг друга взглядами и разошлись каждый в свою сторону.

Дальше я отошёл к своей цели, к генератору. Под стеклянным колпаком на бархате лежала небольшая латунная сфера, оплетённая патрубками и кольцами, с виду игрушка, а по табличке мощности целый зверь. Я обошёл стол, наклонился к колпаку, прикинул, как она ляжет в дело и хватит ли её на то, что я задумал. Хватало с избытком.

Вскоре к тому же колпаку подошла та же крошечная женщина. Генераторы, видно, тоже были по её части. Снова мы оказались над одним лотом, снова смерили друг друга взглядами, теперь уже с пониманием: становилось ясно, что на торгах мы сойдёмся, и не раз.

Подошло время начала, зал заполнился, аукционист поднялся к конторке, начались торги. Дело пошло бойко: лоты уходили один за другим, аукционист частил, публика лениво поднимала таблички. Дошло до накопителя.

Женщина заявила ставку первой, и я едва не вздрогнул: голос у этой крохи оказался резкий, командный, перекрыл гул зала, под стать кому-нибудь вдвое крупнее. И набавляла она напористо, жёстко, не давая другим вклиниться, и видно было, что отступать не намерена.

Я поднял табличку раз, другой, цена поползла вверх, перевалила за названные Лавкой семьдесят тысяч. Кто-то из публики, удивлённый, что за невзрачный короб дерутся двое, тоже сунулся было, но быстро отстал.

И по тому, как она набавляла, упрямо, выше всякой разумной цены для простого накопителя, я понял окончательно: она тоже разглядела второй уровень. Единственная во всём зале, кто увидел в этом коробе то же, что и я.

Я опустил руку и вышел из торга. Во-первых, мог бы навариться еще много на чем. Пока с Лавкой ходили, пометили не меньше тридцати предметов, что можно было бы продать в итоге раза в три-четыре дороже ожидаемой для продажи на аукционе цены. А денег, хотя и было достаточно, все-таки не было бесконечное количество.

Но была и еще одна причина. Эта вещь по праву принадлежала ей. Раз она одна сумела прочесть в накопителе то, что прозевали и оценщики, и весь зал, и я бы прозевал, не будь со мной Лавки, пусть ей и достанется честно. Перебивать её было бы мелочно.

Молоток упал, накопитель ушёл женщине. Она коротко, с прищуром, оглянулась на меня через плечо, и я понял, что она заметила: отступил я не от нехватки средств, а нарочно.

Еще где-то через час дошло до генератора, и тут я уже держался твёрдо: за ним я и приехал. Аукционист назвал начальную, и таблички пошли вверх. Желающих на мощную вещь нашлось больше, чем на недооцененный накопитель, но отваливались они один за другим, как только цена перевалила за серьёзную, и под конец против меня осталась она одна. Вдвоём мы погнали цену дальше.

Но в какой-то момент женщина, поймав мой взгляд через зал, опустила табличку. Отказалась сама, хотя могла бы тянуть ещё, и я видел, что могла. Опять же, явно специально.

Генератор достался мне дешевле, чем я готов был отдать. Объяснять тут было нечего: я уступил ей накопитель и сберёг её деньги, она тем же ответила на генераторе. Молчаливый расчёт двух умных людей, понимающих друг друга без слов.

Между делом я добрал и то, за чем заодно приехал: расходные материалы да недорогие артефакты на полки Лавки, обычную закупку, без разбора по штукам.

У конторки выдачи мы с женщиной сошлись уже не соперниками. Она подошла первой, окинула меня взглядом снизу вверх и заговорила без всяких церемоний, тем же резким голосом.

— А вы недурно разбираетесь. — Она кивнула в ту сторону, где раньше стоял накопитель. — Я уж думала, одна такая зрячая на всю эту распродажу.

— Грех было упускать, — сказал я. — Но вы её разглядели первой, и взяли по справедливости.

— Зоя Грозова. — Она протянула руку, и пожатие у неё оказалось крепкое, не под стать сложению. — Держу лавку «Грозовая сила» в центре. Накопители, генераторы, трансформаторы, — всё по этой части. Если что по моему делу понадобится, спрашивайте, не стесняйтесь.

Я назвал себя и сказал, где меня найти.

Сошлись мы быстро, как два честных мастера своего дела. В отличие от того же Савельева, с ней было очень приятно общаться и конкурировать. И мы оба, кажется, понимали, что увидимся ещё не раз, всё-таки торговый Грозов невелик.

Сёма вынес и погрузил все закупленное. Я поехал домой с тем, ради чего приезжал.

Добрались до Лавки и началась разгрузка. Я потратил больше шестисот тысяч, и хотя сто семнадцать из них ушло на генератор, это все еще оставалась крупнейшая из закупок с дня открытия Лавки.

Так что процесс затянулся и серьезно. Втроём с Асей разбирали привезённое: Сёма таскал ящики и расставлял что потяжелее, Ася раскладывала дешёвые артефакты по полкам, придирчиво поворачивая их лицом к залу, я прикидывал, что куда определить.

На время разгрузки я повесил на дверь табличку «Закрыто», однако в какой-то момент колокольчик над ней все-таки звякнул. Я вышел из второго зала, чтобы сказать, что пока что мы не торгуем, но остановился, увидев на пороге Николая.

Он поздоровался, оглядел разгром на прилавке.

— Не вовремя я, вижу.

— В самый раз. — Я отложил то, что держал в руках. — Что привело вас?

Он не сел, остался стоять у прилавка.

— Только сегодня вернулся из командировки и сразу заехал к отцу, в поместье. А там… — Он помолчал, подбирая слова. — Отец сам мне всё рассказал. Или нет, не совсем все. Что они крупно повздорили с Варей. Та в сердцах убежала из дома, потом вернулась за вещами и ушла насовсем. — Николай нахмурился. — А из-за чего весь сыр-бор, толком не объяснил. Темнит, отводит глаза. Сказал только, что где Варя теперь, скорее всего знаете вы, и отослал ко мне.





[С дороги, а сразу к сестре кинулся. Хороший он, милый.]





Я выложил всё по порядку: про зеленую Анну, ее ссору с мужем и брошенные в сердца слова про Огарева.

— Огарёв. — Николай произнёс это ровно, без удивления.

— Вы, вижу, в курсе, — кивнул я. — Ну вот Варя это услышала, заставила отца рассказать всё до конца. И ушла.

— А, ну понятно. — Он потёр переносицу. — Этого следовало ждать. Варя такого не спустит. — Помолчав, поднял на меня глаза. — Я отца не оправдываю, что бы он там ни наворотил. Дел его я в фирме насмотрелся, иной раз тошно становилось. Но и Варю одну бросать не дело. Где она сейчас?

— Не волнуйтесь, я ее не бросил. Отвёз к своей знакомой, у неё и живёт. Все в порядке, не тревожьтесь. Хотите, провожу прямо сейчас.

— Проводите. — Он уже застёгивал пальто.

Мы поехали к Ларе. И её дом встретил теплом и запахом печёного, как всегда у неё, но на этот раз не сладкого, а мясного. Лара открыла сама, в ярком платье, с лентой в волосах, узнала меня и всплеснула руками.

— Петя! Заходи, заходи, чего на пороге-то. И вы заходите, молодой человек, не май месяц на улице.

Из комнаты вышла Варя и, увидев брата, кинулась к нему. Николай обнял сестру, неловко, но крепко, и что-то отпустило в его резком лице. Лара тут же захлопотала, погнала всех к столу, на чай со свежим пирогом, расставляя чашки и тарелки с той хлопотливой радостью, с какой принимают дорогих гостей.

Я сел поодаль, с чашкой. В разговор брата с сестрой лезть было незачем, а остался я затем, чтобы после самому перекинуться с Варей словом.

Николай с Варей отошли к окну, говорили вполголоса, но мы все равно все слышали. Стороны чьей-либо Николай не принимал, ни её, ни отцовой, но было видно, что в целом сестру он готов поддержать чем только сможет.

— Понадобится своё жильё — только скажи. Устрою тебе квартиру, не пропадёшь. На отца в этом не оглядывайся, — говорил он.

Варя что-то отвечала тихо, мотала головой: жильё ей пока не надобно, у Лары хорошо. По лицу её было видно, что брату она рада, что от его приезда ей легче, как ни храбрилась она всё это время одна.

Потом Николай повернулся к хозяйке, поблагодарить.

— Я прошу прощения, что в дом к вам пришел, но с вами даже не познакомился нормально. Я — брат Варин, Николай. — Он чуть склонил голову. — Спасибо вам, что приютили её. Если в тягость, вы только скажите, я ее заберу, найду куда.

— Да что вы, какая тягость! — Лара отмахнулась, румяная от печи. — Мы с ней уже подружились, водой не разольёшь. Да и веселее мне вдвоем в такой большой квартире. Пусть живёт сколько хочет. Давайте, садитесь, пейте чай. Я, кстати — Лара.

Она подвинула Николаю кусок пирога побольше прочих, подлила ему чаю, и захлопотала вокруг него заметно живее, чем вокруг всех остальных за столом.

Николай, обычно собранный, на это чуть растерялся. Поблагодарил, неловко улыбнулся, чего я за ним прежде не видел, сказал, что пирог отменный, потом почему-то спросил рецепт и явно даже сам не понял, зачем.

Лара зарделась пуще прежнего и отрезала ему второй кусок, не спрашивая. Между ними с первой минуты проскочило что-то, и оба, кажется, сами слегка тому удивились. Мы с Варей поймали это разом и переглянулись с улыбками.





[Ох, милый. Видишь? Сначала Ася с Семой, теперь эти двое. Ты, может быть, не Ловелас, но точно Купидон!]





Чай допили, пирог тоже подошёл к концу. Я улучил минуту перекинуться с Варей наедине, у дверей.

— Ну как ты тут? — спросил я.

— Хорошо. — Она поглядела через плечо на Лару с братом. — Правда хорошо, Пётр. Я и не думала, что отвыкну от поместья так быстро.

— Вот и ладно. Надо будет что — знаешь, где меня найти. Помнишь, что у нас в субботу поход в театр?

— Ага. В пять, правильно?

— Да. А сейчас я пойду, у меня приемка товаров в лавке.

— Конечно, иди.

— Приглядишь тут за братом?.. — я сделал многозначительную паузу.

— Пригляжу… — хитро улыбнулась Варя в ответ.

Я оставил Николая на девушек и поспешил обратно. Все ящики с улицы Сема уже перетаскал внутрь и сейчас они с Асей занимались инвентаризацией.





[С возвращением, милый! А я тебя ждала с новостью. Ты принёс мне столько добра, что я снова потяну расширение. Не комнатку, как в прошлый раз, а целую новую комнату, большую. Я уже всё в себе посчитала. Ну, какую тебе сделать? Говори, не томи!]





Долго раздумывать, впрочем, было не нужно. Мастерскую я хотел давно, не раз о ней мечтал по вечерам: своё место для тонкой работы, с настоящим оснащением, где можно и плавить, и точить, и наносить контуры, не теснясь за прилавком или в маленьком кабинете.

— Мастерскую, — сказал я. — Давно пора.





Глава 6


[Мастерскую так мастерскую! Я знала, что ты её попросишь. Только вот что, милый: если мастерская, то спать придётся всему дому, целиком. Обычно я отращиваю комнату наверху и закрываю один второй этаж, а ты себе торгуешь внизу как ни в чём не бывало. Но мастерская у меня встанет здесь, на первом этаже, бок о бок с залом. Значит, и зал на время запрётся. Дня на два, не дольше.]





Пара дней без Лавки. Ну, ничего, переживём. Поселимся пока в гостинице, не впервой.

Сёма поглядел на стены.

— Хозяюшка, ты как, справишься одна? — участливо спросил он.





[Справлюсь, Сёмушка, не впервой. Посплю да и все.]





Мы закончили инвентаризацию, как раз успели к вечеру, собрали нужное, заперли Лавку и ушли.

Два дня в гостинице на этот раз прошли спокойно, без приключений и хлопот. А через пару дней мы вернулись. Лавка снова бодрствовала, и встретила нас радостно.





[Доброе утро, милые! С возвращением! Ну, идёмте же скорее смотреть, я так старалась. Сама не дождусь, понравится ли тебе.]





Зал был на месте, прежний, но у стены, рядом с дверью ванной, появилась новая дверь. Вход в мастерскую.

Илья как раз пришёл помогать, и я позвал его с собой: пойдём вдвоём, как два артефактора, поглядим, что вышло. Толкнул дверь.

За ней открылось просторное помещение, оснащённое и для тонкой магической работы, и для грубой ручной. Я остановился на пороге, оглядывая.

Вдоль стен и посреди стояли стационарные магические приборы: большой гравёр, питающийся от отдельного аппарата, стабилизирующие установки, прочая тяжёлая снасть, какую в руках не поносишь, крупная или работающая прямо от энергии самой Лавки.

Но не только это. Тут же было всё, чтобы делать артефакты руками, по-старому: небольшая, но добротная печь с горном для плавки и литья, крепкие столярные верстаки, отдельный ювелирный стол с тонкой оснасткой, пара механических станков.

Ничего новомодного, всё привычное, основательное, как я люблю. Вдоль стены тянулись стойки и застеклённые шкафы со множеством пустых ячеек, под инструмент, которого пока не было.

Илья прошёлся по мастерской, разглядывая приборы и станки, потрогал оснастку печи, заглянул под гравёр, и присвистнул.

— Это же… Пётр Алексеевич, да тут на любое дело хватит. И горн настоящий, и гравёр такой, какой я только в книжках видел. — Он провёл ладонью по ювелирному столу. — А это под тонкую работу?

— Под неё. — Я прошёл следом.

— А это?..

В итоге оба мы остались довольны: место вышло на загляденье, хоть сейчас берись за дело. Собственно, так я и собирался поступить.

Когда Илья ушёл по своим делам, я остался в мастерской один. Я принёс и разложил на верстаке то, что копил под одно давнее, личное дело.

Помятую кошачью голову из ориалха, найденную в самый первый день, когда я ещё только переступил порог Лавки и ничего о ней не знал. Тяжёлый слиток того же ориалха, что взял у Пирогова. Остатки змея из рудника барона Дорохова. Ящерица-шпион работы Штерна. Эталон с завода Власова, разумеется, с изъятой золотой гирькой. И новенький генератор, добытый на аукционе.

Я оглядел разложенное, прикидывая, с чего начать. У меня не было ни полноценных чертежей, ни плана: делать предстояло с нуля, как почувствую руками. И пользоваться помощью Лавки я не собирался тоже.

Это должна была быть моя первая по-настоящему своя вещь как артефактора, собственное творение от первого штриха до последнего.

Я давно задумал оживить этого механического кота, которого мысленно достроил ещё тогда, в первый день, разглядывая помятую голову.

Мелькнула мысль, что с Лунной Чернильницей тонкая работа далась бы куда легче. Но Чернильницы давно не было, и горевать о ней теперь поздно: буду работать тем, что есть, и тем, что в руках. К тому же без нее было как будто бы честнее.

Я выбрал из оснастки нужное, придвинул кошачью голову ближе к свету и приступил к работе.





***

Несколько дней спустя выдался обычный, ничем не примечательный день. Я был в зале, разбирал расписки, Сёма подметал у порога. И тут дверь распахнулась так, что колокольчик едва не сорвался с пружины, и в Лавку влетел Вольский.

Обычно собранный, до последней пуговицы аккуратный оценщик, сейчас был взъерошенным, без шляпы, в пальто нараспашку, шарф съехал набок. И дышал он загнанно, будто бежал всю дорогу. Он ухватился за прилавок обеими руками, переводя дух.

— Пётр Алексеевич! Спасите! Не знаю, к кому и кинуться, к вам первому подумал. — Слова посыпались вперемешку, без порядка. — Дома творится несусветное. Вся уборочная утварь будто взбесилась, ожила и гоняет по квартире домашних. Швабры скачут, тряпки летают, совок, представьте, совок за кошкой гоняется! Я оценщик с многолетним стажем, всякого навидался, а тут стою посреди этого и понять причины не могу, голова кругом!

Дело явно было по моей части. Я отложил расписки.

— Сёма, поедешь со мной. Ася, останься в Лавке, приглядишь, — распорядился я.

— Поняла, — отозвалась Ася из-за стеллажа.

Сёма уже отставил метлу. Втроём с Вольским мы вышли, сели в повозку, на которой он приехал и поспешили к нему. Вольский всю дорогу не мог усидеть, ёрзал, поминутно поминал то вазы покойной матушки, то новый сервиз, и всё спрашивал, долго ли ещё ехать.

Квартира Вольского встретила нас форменным светопреставлением.

По комнатам носилась вся уборочная снасть, какая нашлась в доме. Швабры скакали на черенках, как на ходулях, тряпки летали под потолком, губки и скребки шныряли по полу, вёдра громыхали, перекатываясь с боку на бок.

Совок и правда с азартом гонялся за обезумевшей кошкой, а та металась по шкафам, опрокидывая всё на пути. Мочалка наседала на жену Вольского, а та, забившись в угол, отбивалась от неё полотенцем и кляла утварь на чём свет стоит. Восьмилетний сын, не разобрав толком, пугаться ему или веселиться, с визгом улепётывал от половой щётки, которая гналась за ним по пятам и норовила обмести.

Сёма с ходу включился. Поймал самую ретивую швабру, прижал, выхватил из воздуха пару тряпок, отбил мочалку от хозяйки, заслонил собой мальчишку. Половая щётка тут же зашла ему за спину и принялась деловито обметать сапоги; Сёма отбросил её ногой, не глядя, и она укатилась обметать ножку стола.

Я меж тем замер посреди этого бедлама и прислушался к своему чутью на ману. И ясно поймал: тянуло не отсюда, не из этих комнат. Источник был где-то наверху, прямо над квартирой Вольского.

— Алексей Кириллович! — перекричал я грохот. — Кто живёт этажом выше? Прямо над вами?

— Над нами? — Вольский, уворачиваясь от ведра, наморщил лоб. — Семейство одно, при деньгах, недавно въехали!

— Нам туда!

— Давайте!

Поднялись на верхний этаж. Соседская дверь оказалась заперта, и на стук с грохотом никто не отозвался: дома никого не было.

— Источник там, за дверью, — сказал я Вольскому.

Он, которому весь этот бедлам теперь нужно было расхлёбывать, махнул рукой, не раздумывая.

— Ломайте! Что хотите делайте! Если что, я заплачу за дверь, я перед ними сам объяснюсь. Хотя еще кому перед кем придется разбираться. Только уймите вы эту нечисть, пока она мне весь дом не разнесла!

Сёма налёг плечом, дверь хрустнула и поддалась.

Внутри было то же, что у Вольского, только еще хуже. Тут утварь никто не унимал всё это время, да и до источника рукой подать, оттого бесилась она вдвое злее.

Полквартиры было уже перебито: осколки по полу, опрокинутые вазы, сломанный стул с отлетевшей ножкой. И вся эта орда тряпок, щёток и совков деловито сгребала обломки в кучу, сметала «мусор», добивая заодно и то, что ещё уцелело.

Посреди комнаты, на самом видном месте, на резной подставке стоял артефакт, дорогой даже на вид. Судя по всему, он и был источником всех этих проблем. К счастью для дома, радиус воздействия у нее явно не мог быть большим, так что зацепило лишь квартиру Вольского этажом ниже.

И теперь артефакт почему-то закоротил и гнал свою команду без всякой меры.

Я двинулся к нему сквозь летающую снасть. Сёма шёл впереди, прикрывал, отбивал то швабру, нацелившуюся мне в голову, то ведро, катившееся под ноги, расчищал дорогу плечом.

Над самой подставкой кружила тряпка, норовя накрыть прибор и «прибрать» заодно и его; Сёма сбил её на пол. Я добрался до подставки, отвёл ручку щётки, тянувшейся смахнуть с корпуса пыль, нашёл настройку и одним резким импульсом маны перегрузил прибор и заставил его вырубиться.

Можно было, конечно, и чуть более аккуратно. Но, во-первых, я впопыхах не взял с собой инструментов, а во-вторых, меня слишком напрягала подкрадывавшаяся со спины швабра.

В квартире разом всё замерло. Утварь попадала где стояла, тряпки осели на пол, вёдра встали. Грохот стих, и в наступившей тишине стало слышно, как капает вода из опрокинутого кувшина.





***

Чуть позже мы сидели у Вольского за чаем, всё ещё немного ошарашенные, и понемногу отходили от пережитого.

Вокруг открывалась неожиданная картина. Пока утварь бесновалась, она ведь всё это время, в сущности, «убиралась», делала своё прямое дело, только без меры и разбора.

Вымыла и выскоблила всё, до чего дотянулась, надраила полы до блеска, а потом принялась наводить чистоту и там, где не следовало: посбивала со шкафов вазы, перебила половину посуды, пока усердно её «мыла», и всё, что переломала, тут же приняла за мусор и аккуратно вымела вон.

Квартира в итоге сияла стерильной чистотой, какой в ней отродясь не бывало. Только многих вещей в ней попросту не хватало: где стоял сервиз, где вазы, где разные мелочи с полок, там теперь блестела пустота.

Вольский медленно обвёл взглядом сверкающие чистые полки, где ещё утром стояло его добро, отхлебнул чаю и помолчал.

— Знаете, Пётр Алексеевич, — сказал он наконец задумчиво, — а ведь бывает, оказывается, слишком чисто.

Жена его только горестно вздохнула.





***

Было раннее утро, я только встал и даже не успел позавтракать. До открытия лавки оставалось еще полтора часа. Когда вдруг:





[Милый, внизу Илья. Выглядит обеспокоенным, так что я его впущу. Спустись, выясни, в чем дело.]





— Надеюсь, он ничего не натворил, — вздохнул я и пошел вниз, затягивая пояс халата.

Илья и правда выглядел странно. Напряжённый, бледный, он мялся у порога. Вполголоса попросил переговорить об одном важном деле.

Мы отошли в мастерскую. Он заговорил, понизив голос.

— Ночью ко мне домой, к дяде в смысле, тайком пробрался Олег. Через окно почти, тихо, чтоб никто не видел.

Имя я вспомнил быстро.

— Тот самый Олег? Друг твоего покойного отца, что носил тебе из части сломанные детали артефактов?

— Да, тот самый, — кивнул Илья, удивившись, что я помню.

— Помню. Что ему было нужно?

— В том и дело. — Илья сжал руки. — Пришёл сам не свой, говорит, что его подставили, что попал в беду и податься больше некуда. Просился перекантоваться у меня, пока всё не уляжется. А я… — Он замялся. — После той истории с Комаровым я зарёкся что-либо делать за вашей спиной. Но он отцу другом был, не мог его просто на улицу выставить.

— И что ты сделал?

— Я сказал ему, что позволю остаться, только если с утра я к вам приду и обо всем расскажу. Он согласился, когда я его убедил, что вы не из официальных служб и даже поможете, если его правда подставили.

Я ответил прямо, не раздумывая долго.

— Ты все правильно сделал, молодец. Сделаем так: если этот человек и впрямь не виноват, пусть приходит сюда и всё расскажет. Тогда помогу. Но прятать его вслепую я не стану. Ни сам в соучастники не пойду, ни тебя не пущу, если за этим тёмное дело или если он водит тебя за нос. Так что, если он откажется приходить, я заявлю о нем куда следует, так и передай.

Илья кивнул, заметно успокоившись от того, что решение теперь не на нём одном, и пошёл за Олегом.

Через час он привел немолодого человека в штатском, но подобранного, с военной выправкой, какую не спрячешь под гражданским платьем, невыспавшегося, с тенями под глазами и серым лицом. Я усадил его, предложил чаю, от которого он отказался, сразу перейдя к сути.

Служит он штабным офицером в части под Грозовом. На днях оттуда пропал секретный опытный образец, вещь под особым счётом, сама по себе небольшая, но стратегической важности.

Что это за вещь и какова она с виду, Олег не сказал, а я не стал допытываться: военная тайна есть военная тайна, мне она была ни к чему.

— Кражу повесили на меня, — продолжил он глухо. — Я, как назло, явился в часть той самой ночью, забрать оставленный рапорт. А когда понял, что вокруг стягивается обвинение, что на меня уже смотрят косо, не выдержал и сбежал. Чем, конечно, только всё себе испортил, укрепил подозрения. Но, боюсь, если бы меня все-таки взяли, доказать свою невиновность я бы уже не смог, потому что виновный бы нашел, как меня обвинить.

— А кто, по-вашему, взял на самом деле? — спросил я.

— Я почти уверен, что это был майор Гаврилов, мой начальник. — Олег потёр лицо ладонью. — По части давно ползут слухи, что туго у него с деньгами, что неладно что-то в семье. С год назад он переменился, замкнулся, отдалился от всех, ходит вечно загруженный, сам не свой. Но я доказать ничего не могу, оттого и в бегах.





[Не врёт он, милый. Боится по-настоящему, не наигрывает. Я бы фальшь услышала, а тут одна правда да усталость.]





— Отчего к Илье пошли? — спросил я.

— Мне больше не к кому, — Олег усмехнулся невесело. — Я человек военный, знакомств вне службы у меня раз-два и обчёлся. И из всех них Илья мне ближе всех, потому как с его отцом, Борей, мы были друзьями еще с того времени, когда оба в пеленках лежали. И кто станет искать беглого офицера у мальчишки?

Я слушал, потом прикинул вслух.

— Допустим. А есть у вас мысли, где образец может быть сейчас? — спросил я.

Олег оживился: над этим он, видно, и сам ломал голову.

— Есть. У Гаврилова присказка была, любил повторять, что часть — самое безопасное место на свете. Значит, рассудил я, пока он образец не продал и не придумал, кому сбыть, держит его где-то в самой части, наружу не вынося, под носом у всех.

Я снова кивнул.

— Хорошо, я вам помогу. Но действовать втихую мы не будем. Все, что рассказали мне, вы расскажете моему знакомому детективу из МОЛОТа.

Олег упёрся, подался назад.

— Это же отдать себя следствию с руками и ногами! Меня тут же и возьмут!

— Возьмут, наверное. Но Жарову можно верить, я его знаю не первый день: он разберётся честно, а не спишет всё на первого, кто под руку попался. — Я говорил твёрдо. — Иначе я за дело не возьмусь, и прятать вас тут не буду. Сами подумайте: в бегах вы всё равно пропадёте, а так есть шанс, что правду найдут.

Олег долго молчал, потом, глянув на меня, сдался и кивнул.

Жарова я привез уже через пару часов, и не одного, а вместе с нарядом оперативников МОЛОТа, которые, однако, остались ждать снаружи, у дверей. Мы же с ним вошли и я провел его в мастерскую, где все это время Олег сидел с Ильей.

В отличие от меня, Жаров с Олегом особо не церемонился и на месте устроил ему полноценный допрос. Но и ему Олег повторил всё по порядку: про образец, про ночной рапорт и бегство, про Гаврилова и слухи, про «самое безопасное место».

— И ещё догадка, — добавил он под конец. — Крыша здания столовой. Мы там когда-то вместе курили, когда у него еще нормально было все, и он любил повторять, что крыша — его место силы, его угол. Вид оттуда на лес открывался и правда красивый. Туда бы я и полез искать в первую очередь.

Жаров кивнул, записал еще одно замечание в блокнотик. Когда все закончилось, он кивнул, убрал записную книжку и сурово посмотрел на Олега.

— Задержать тебя я обязан, иначе никак, сам понимаешь, — сказал он Олегу по итогу, ровно, без нажима. — Но слово даю: версию про Гаврилова и часть мы проверим по-настоящему, не для галочки.

Уже у дверей Жаров обронил мне вполголоса, кивнув на Олега:

— Этот не врёт, я таких за версту чую.

Олег снова глянул на меня, я кивнул. Жаров вывел его и передал ожидавшему снаружи наряду. Дальше я уже не участвовал: моё дело было свести их и поручиться, а не вести следствие.





***

Спустя время дверь Лавки открылась, и вошли двое: Жаров и Олег, уже не арестант под конвоем, а свободный человек.

Его версия подтвердилась полностью. В части, в укромном тайнике, нашли тот самый пропавший образец, а на крыше, в условленном месте, был спрятан ключ от этого тайника, так что крыша оказалась неспроста, как Олег и думал. Олега оправдали и восстановили в должности.

Олег благодарил от души: Илью, что не отвернулся и не побоялся, и меня, что не дал замять дело и направил его по-честному, а не спрятал, как он сперва просил.

Жаров на прощание просто пожал мне руку со словами:

— Ты всё сделал правильно.

Больше ничего не сказал. Да и не нужно было.





***

Прошло около двух недель, и на пороге лавки уже, вроде бы, в пятый раз появился граф Ростовцев, но на этот раз не один и не с Николаем, а с немолодым мужчиной, которого я прежде не видел.

Выглядел он странно и в каком-то смысле даже футуристично: вся левая половина его тела была покрыта тонким, плотно подогнанным каркасом, латунно-кожанным, надетым поверх одежды. Каркас тихо поскрипывал на сгибах.

Сам граф был не тот, что прежде. Куда девалась командная твёрдость, с какой он когда-то бросил мне в галерее «лавочник»? Однако он не выглядел подавленным, скорее наоборот, будто бы он сбросил с плеч тяжелый груз.

Поздоровавшись, он представил своего спутника.

— Игорь Семёнович Огарёв. — Граф не отвёл глаз, говоря это. — Тот самый, кого из-за моей давней махинации хватил удар.

Он сделал то, что обещал Варе: через своих людей разыскал врачей и мастеров и оплатил лучшее лечение для Игоря, что только можно было организовать. Каркас, что держит и водит ослабевшее тело, и речевой артефакт, вернувший Огарёву внятную речь.

— Теперь я хочу поговорить с дочерью, — сказал граф, и в голосе его не слышно было прежней силы, одна тяжесть. — Но идти к ней одному мне стыдно. После всего, что было. Прошу вас, Пётр Алексеевич, пойти со мной.





Глава 7


Я усадил гостей, предложил чаю. Огарёв опустился на стул осторожно, давая каркасу время сменить конфигурацию. Я попросил его рассказать свою версию этой истории, чтобы быть уверенным, что граф ничего не темнит. А то зная его, можно всякого ожидать.

Речь давалась ему тяжело. Аппарат, пристёгнутый у челюсти и у виска, вытягивал её до разборчивой, но дефект убирал не до конца, и слова выходили смазанными, с проглоченными звуками, как, на самом деле, и ожидалось от человека с наполовину отнявшимся телом.

— Мы с гра’ом вели де’а, давно, — начал он, выговаривая через силу, с расстановкой. — Его махи’ация подко’ила мою торго’лю. Разо’ила вчис’ую. От уда’а по делу, по чести, по не’вам меня и хва’ил уда'. Я слёг. И долго не вста’ал.

Он перевёл дух и продолжил. Деньги граф потом вернул всем, с процентами, так что семья не обнищала, дело удержали сыновья. Но сам он так и остался прикованным, до недавнего времени.

— А по’ом он при’ёл к нам сам, — сказал Огарёв, и в смазанных словах его не было злобы. — В дом. Пред’ожил опла’ить лечение, э’и вот ш’уки на меня. Семья встре’ила его в ш’ыки, ясное дело, после всего-то иначе и нель’я. Сыно’ья гнать хо’ели. А я погля’ел ему в глаза и уви’ел: не отку’ается. Помочь хочет, по-нас’оящему, вину загла’ить. По’ому и со’ласился принять.

Я слушал и расспрашивал, не из праздного любопытства. Мне важно было понять, насколько граф искренен в раскаянии, не откупается ли он одними дорогими артефактами, и судить я хотел не по графу, а по самому Огарёву.

— И вы на него зла не держите? — спросил я. — После того, что он вам сделал?

Огарёв подумал, прежде чем ответить.

— Дер’ал. Долго. — Он качнул головой. — А тепе’ь нет. Виж’у: его само’о что-то пере’омило, по-нас’оящему. Не тот он стал чело’ек.

— И помог он один раз, артефактами, и забыл? — спросил я.

— Нет. — Огарёв качнул головой. — На’ещал. Не раз. Спра’лялся, как я, как се’мья. Сам, без посы’ьных. Отку’щик так не дела’т. А этот при’одит и сиди’т рядом.





[Правду говорит, милый. И про графа, и про себя. Переменился твой граф, видать, крепко его прихватило в тот раз.]





— Встречу с Варей я устрою сам, у себя в особняке. Соберу всех, кого нужно. — Граф, когда я закончил с Игорем, заговорил уже сам. — От вас нужно одно: сходить к ней и попросить прийти. Сам я к ней идти не решаюсь. А вам она поверит. Вы были рядом во всех поворотах этой истории, увели её тогда из галереи и из поместья, она вам верит.

Я обдумал и согласился стать посредником. Условие своё Варя поставила ясно: не желала знать отца, пока он не поможет Огарёву. А отец условие выполнил, и не на словах, Огарёву и впрямь помогли, поставили на ноги, вернули речь.

Значит, по-честному, отца ей теперь стоит хотя бы выслушать. А как поступить дальше, мириться или нет, решать было только ей. Уговорились, что я съезжу к Варе сегодня же, не откладывая.

Дверь квартиры Лары мне открыла сама Варя. Между нами с ней всё это время теплело, и она встретила меня уже совсем по-свойски, обрадовалась, обняла. Лара, узнав, кто пришел, захлопотала с чаем, выставила что-то к столу и, поняв, что разговор нас с Варей ожидал не обычный, ушла на кухню, оставив нас вдвоём.

Я рассказал, с чем пришёл.

— Отец выполнил твоё условие, Варя. Нашёл Огарёва, оплатил ему поддерживающий каркас и речевой артефакт. Тот снова ходит и говорит, сам, я его видел: граф приводил его ко мне в Лавку. И отец просит тебя прийти в особняк, выслушать его.

Варя нахмурилась, отставила чашку. В ней боролись недоверие и что-то ещё, чего она сама, видно, до конца не понимала. Прощать с ходу она не собиралась.

— Выслушать, — повторила она негромко. — После всего, что он натворил. После Огарёва, после матери.

— Условие своё он исполнил, — сказал я то, что думал, не нажимая.

Варя долго молчала, глядя в чашку, водила пальцем по ободку. Потом подняла на меня глаза.

— Ладно. Приду и посмотрю, чего отец от меня хочет. Но решать буду сама.

— Сама, — согласился я.

В тот же вечер я привёз Варю от Лары к особняку Ростовцевых. Шла она неохотно, всю дорогу молчала, кутаясь в пальто, и у самых дверей помедлила, прежде чем войти в дом, который на самом деле не так давно покинула в гневе.

В доме уже собрались все, кого созвал граф. Сам он, Анна, державшаяся в стороне с поджатыми губами, Николай и Огарёв в своём каркасе. Чувствовалось, что собрались к чему-то решительному и важному. Граф встретил дочь сдержанно, без напора, просто поздоровался и представил ей Игоря.

— Зд’аствуйте, Ва’вара Дми’риевна, — выговорил Огарёв через свой аппарат, медленно, склонив голову. — Ра’д на’онец увиде’ь.

И сам, не дожидаясь расспросов, рассказал ей свою историю: как граф вёл с ним дела, как махинации подкосили его и свалили ударом, как потом граф пришёл к ним в дом сам и как он, Огарёв, разглядел в нём раскаяние.

Варя слушала того самого человека, из-за беды которого ушла из дома: живого, на ногах, говорящего, не держащего на её отца зла. И на глазах оттаивала.

Плечи её опустились, складка меж бровей разгладилась. Выслушать отца она теперь была готова куда больше, чем когда переступала порог.

Когда все расселись, граф взял слово.

— Я решил, как распорядиться, и хочу объявить при всех вас, сразу. — Он говорил тяжело, без прежней командной позы. — Дело и свою фирму передаю Николаю. Он и так в ней работает куда больше меня, потянет. Сам останусь при нём советником, помогу если что, но от управления отхожу.

Николай принял спокойно, лишь кивнул. Похоже, этот момент они уже обсудили заранее. Граф понимал, что отчасти просто перекладывает ношу на сына, что в решении есть доля его собственного эгоизма, но Николай был молод, ему по силам, а самому графу пора было заняться другим.

— Дальше. Поместье. — Граф помедлил и повернулся к сыну. — Николай, ты мой наследник, и в таком деле я обязан спросить тебя прежде всех. Я хочу отдать поместье Огарёвым. Что скажешь? Откажешь, и я не стану.





[Ничего себе подарок!]





Николай подумал, посмотрел на Огарёва, на отца.

— Не против. Пусть будет так. У меня с ним все равно связаны в основном неприятные воспоминания.

Получив согласие сына, граф объявил твёрдо:

— Поместье отходит семье Огарёвых. — Он посмотрел на Игоря Семёновича прямо. — Как компенсация того, чего одними деньгами не вернёшь.

Огарёв оторопел от такого дара, замахал руками, насколько позволял каркас, забормотал, что это слишком, что он не примет.

— Что вы, гра', поми’уйте, э’о чересч’ур, не на’о…

Однако его перебили.

— Это как же понимать? — Голос Анны, заметно красневшей на протяжение последней минуты, зазвенел на весь зал. — Ты, не спросив меня, ни словом не обмолвившись, отдаёшь наше поместье каким-то купцам? А мы где будем жить?

— Куплю квартиру, — просто ответил граф. — Большую, комнат четыре-пять. На всех и на всё хватит.

— Это тебе на всё хватит! А мне нужно пространство! — снова взвилась Анна. — Нет, ты серьезно?! Перевозишь меня невесть куда, в какую-то квартиру, как мещанку? Распоряжаешься всем через мою голову, будто меня и нет?

— Поместье моё, Анна, — ответил граф ровно, не повышая голоса. — И так я решил.

Эта ровность задела её сильнее всякого крика. Она выпрямилась и бросила то, что прежде наверняка всегда срабатывало, как последний козырь:

— Отдашь поместье Огарёвым, и я уйду. От тебя. Совсем.

— Ну и уходи, — сказал граф так же спокойно.

Анна остолбенела. Такого она от него не ожидала. А графа будто прорвало, и он выложил ей в лицо всё, что копил и молчал.

— Я устал, Анна. Устал тянуть твои капризы и хотелки без конца, им же нет края. Устал за всё это платить, и деньгами, и своим именем, которое ты не раз уже подпортила. Устал убирать за тобой. Если та жизнь, что я теперь предлагаю, тебе не по нраву, ты вольна идти на все четыре стороны, держать не стану. А я займусь сыном. И выращу из него достойного человека, не такого, каким мы с тобой растили его до сих пор, балуя без меры. Таким, какими Лена вырастила Николая и Варю. Мне было приятно, что ты была рядом, молодая, красивая. Но в какой-то момент я понял, что вся твоя красота не стоит и минуты той любви и нежности, что Лена давала нашим детям и мне, когда я еще не начал воспринимать ее как должное. Я позвал тебя замуж, и не собираюсь тебя выгонять, это был мой выбор. Но как раньше ничего не будет. Поняла меня?





[Ух ты. Я его даже немного зауважала. Немалой смелости слова. А Анна эта — явно та еще фифа.]





— Я отдала тебе лучшие годы! — выкрикнула она. — Привыкла к этому дому, к положению, а ты меня в квартиру, как прислугу!

— Положение и дом я тебе давал, — сказал граф. — А ты к ним только и была привязана. Не ко мне. Вот теперь и посмотрим, стоили ли чего-то твои лучшие годы.

Анна, задохнувшись от ярости и не найдя, что возразить, развернулась и выбежала вон. Чем кончится их брак, осталось висеть в воздухе нерешённым.

Когда буря стихла и в гостиной стало тихо, граф повернулся к детям и ко мне.

— Спасибо вам, Пётр Алексеевич. За всё, что вы сделали. И за то, чего не сделали.

Я улыбнулся и кивнул ему.

Потом граф повернулся к Николаю и Варе, и голос его дрогнул.

— Простите меня. Оба. За то, каким я был и что натворил за эти годы. Я всё исправлю, сколько успею.

И сказал Варе негромко, глядя на неё:

— А ты живи как знаешь. И встречайся с кем хочешь, я тебе больше не указчик.

По тому, как он при этом глянул в мою сторону, ясно было, кого он имеет в виду. Он не мог не понимать, что между нами с Варей что-то есть, и теперь давал на это своё молчаливое согласие.

И я, почувствовав, что лучшего момента может не представиться, прямо здесь, при графе, повернулся к Варе и спросил:

— Варя. Будешь моей девушкой?

Для меня это значило куда больше, чем виделось со стороны. Впервые после смерти Кати, с которой я прожил когда-то целую жизнь, я снова подпускал кого-то так близко, и слова дались мне непросто.

Варя посмотрела на меня, и лицо её просветлело.

— Да. Буду, — ответила она.





***

В Лавку вошёл молодой человек, представился Григорием. Держался смущённо, мял шапку в руках, но с надеждой. Про меня, сказал, что наслышан был от знакомых, и решил попытать удачу, обратившись по необычному, как он сам выразился, делу.

— Дело у нас с женой вышло чудное, Пётр Алексеевич, — начал он. — Поженились мы недавно. Денег нам на свадьбу подарили немало, так что мы продали старую квартиру и стали искать побольше, чтоб семьёй жить. Нашли хороший вариант, приехали смотреть. Глядим: посреди одной из комнат стоит здоровенный окованный сундук. Агент рукой махнул: остался, говорит, от прежнего жильца, не вывез, хотите — забирайте с квартирой даром. Мы и забрали, — Гриша вздохнул. — На радостях от того, какой был выгодный вариант, ничего не заподозрили, мало ли, сундук и сундук, вещь в хозяйстве не лишняя. Договорились, все оформили, начали въезжать. Попытались этот сундук к стене сдвинуть. А он не сдвигается! Стоит как вкопанный, крышка не поддаётся. При этом он к полу вроде как не прибит, не прикручен и не приклеен. Я и так, и сяк, рабочих звал, те ломами бились-бились, да плюнули, говорят, не иначе бесовщина. Громадина посреди комнаты, ни кровать не поставить, ни шкаф нормально не занести. Помогите, пожалуйста.

Дело было явно по моей части. Я согласился посмотреть и кликнул Асю.

— Поедешь со мной, поглядишь. Мало ли в чем там дело.

Ася кивнула, бросила тряпку, накинула пальто. Сёма остался держать Лавку. Мы поехали с Гришей.

Квартира оказалась средней руки, пока что пустоватая, при этом в гостиной явно было теснее, чем должно было быть: у стены стояла кровать, у другой стояло два шкафа, причем не вдоль, а один перед другим. Это явно была та мебель, что не удалось впихнуть в комнату с сундуком.

Пошли туда. И действительно, посреди комнаты громоздился сундук, почти нелепо большой для такого жилья, тем более для главного места в комнате. У сундука нас встретила Настя, молодая жена Григория, приветливая, с любопытными глазами.

Парень, войдя, первым делом подошел, обнял, поцеловал, представил ее нам с легко читающейся нежностью. Парой они были симпатичной, и видно было, что жили душа в душу. Таким хотелось помочь вдвойне.

К сожалению, а может и к счастью, Ася тут не пригодилась. Никаких следов колдовства она не заметила, так что просто встала в сторонке с Гришей и Настей и завела тихий разговор. А я тем временем осмотрел сундук, обошёл кругом, попробовал качнуть.

Он действительно стоял как влитой, будто весил не меньше тонны, хотя по виду столько весить не мог. Чутьё подсказывало: дело в артефакте, причем маной тянуло не от самого сундука, а будто бы изнутри него.





[Ты прав. Тяжесть не от него самого. Внутри что-то лежит и тянет вниз.]





— Внутри что-то артефактное, — сказал я молодожёнам. — Оно и держит. Надо заглянуть, что там, только не разнося сундук. А для этого мне нужно съездить за инструментом, тут руками не управишься.

— Так он не злой, сундук-то? — осторожно спросила Настя.

— Не злой, — улыбнулся я. — Сейчас разберёмся.

Мы с Асей вернулись в Лавку, где я оставил ее заниматься своими делами, а сам зашел в мастерскую за ручной дрелью, что недавно купил у Пироговых вместе с прочим инструментом для мастерской, и поехал обратно.

Пилить весь сундук смысла не было, оковка не дала бы, да и вещь было жалко. Я приставил дрель к боковой доске, там, где дерево было чистым, без железа, и аккуратно высверлил небольшое окошко. Заглянул внутрь, посветив себе маной (недавно этот трюк освоил и теперь постоянно баловался).

Внутри было почти пусто. Лишь на дне лежала самая обыкновенная с виду чугунная гиря.

— И всё? — я был искренне удивлен. — Из-за неё столько шуму?





[Знаю эту штуку, милый, видела похожую. Это очень старый ярмарочный аттракцион, из тех, что зазывают зевак: подними гирю и забери приз. А поднять её никто не мог как раз из-за вшитого артефакта тяжести, в том вся и потеха. Но артефакт сломался, и его сила расползлась с гири на весь сундук, в котором она пролежала годы, оттого он и стал неподъёмным. Сам собой эффект уже не отключится, скорее всего.]





— А снять его как-то можно? — спросил я.





[В аттракцион вшито условие. Тяжесть спадёт, если гирю всё-таки поднять. Но поднять её должен один человек, без подмоги. Не факт, что это свойство осталось, но попробовать можно.]





Я прикинул. Высверлить окошко побольше, а потом просверлить и саму гирю я, в принципе, мог. Добраться до её нутра и заглушить, но это возни на полдня, а то и больше.

И раз был способ снять эффект простым подъёмом, отчего не попробовать сперва его, выйдет куда быстрее. И я поехал за Сёмой.

Выслушав, что нужно сделать, он подошел к сундуку, примерился, обхватил его с двух сторон, схватившись за ушки, упёрся ногами понадёжнее и потянул, всем весом, в одиночку, без рывка.

В первый раз не сработало. Сундук сам по себе весил килограммов пятьдесят, плюс гиря в пуд. Я бы уже это ни в жизнь не поднял так просто, а ведь на все это еще и воздействовала магия тяжести.

Сема отступил, хмыкнул, примерился чуть по-другому, рванул. Снова нет, хотя я заметил, как сундук дернулся. На третий раз он снял рубаху, от чего Настя охнула и отвернулась, упершись мужу в плечо, плюнул на ладони (что, как известно, срабатывало лучше любой магнезии), вцепился так, что на предплечьях проступили вены, зарычал низким голосом…

И оторвал сундук на несколько сантиметров от пола.

Условие тут же сработало. Тяжесть разом ушла, я почувствовал, как она схлынула. Сундук сделался обычным, и Сема, только что тянувший вес в несколько раз больше реального, подбросил сундук почти к потолку, лишь в последний момент успев отскочить, чтобы этот короб не ухнул ему на ногу.

Сундук в итоге мы оставили ребятам. Он, конечно, был огромным, но, если его поставить в угол, уже не так бросался в глаза, к тому же был очень качественно сделан, а теперь еще и с интересной историей.

Гирю же с её аттракционной начинкой и плату за работу забрал я. Гриша с Настей благодарили нас с Семой наперебой, причем Настя теперь каждый раз при взгляде на парня слегка смущенно краснела.

Мы с Семой в отличном настроении добрались обратно до Лавки. Но там нас ждал неожиданный гость.

И судя по лицу Жарова, он пришел не просто так и не с хорошими вестями. Понизив голос, он рассказал, зачем пришёл.

— Знакомый у меня есть в ОБЛИКе, — сказал он. — Обмолвился мне на днях, по секрету: затеяли они там расследование, прочёсывают город. Ищут незарегистрированных колдунов и колдуний, кто практикует без лицензии. — Он посмотрел на меня в упор, сделав многозначительную паузу. — Ты человек толковый, сам сообрази, кому это знать не помешает.





Глава 8


Намёк я понял сразу. Проводив Жарова, я завёл разговор с Асей, отозвав её от витрины.

— До сих пор тебя прикрывало то, что официально ты не практикуешь, — сказал я. — Но если ОБЛИК взялся искать всерьёз, рано или поздно нащупает.

Ася помрачнела, обхватила себя руками. За отсутствие лицензии ей грозил не штраф, а тюрьма.





[Так сделай ей бумаги, милый. Не отдадим её ни в какую тюрьму, ни ОБЛИКу, никому. Защитим нашу девочку!]





— А если подам на лицензию, всплывёт, кто я и откуда, — тихо сказала она. — Полезут в бумаги.

— Полезут. Но это всё равно лучше тюрьмы. Сделаем чисто, насколько выйдет.

Она помолчала, потом кивнула.

— Лучше уж сейчас, по своей воле, чем ждать, пока придут и возьмут. Делай, что нужно, — согласилась Ася.

Разбираться с нуля мне не пришлось. Как делается такая лицензия, я выяснил давно, ещё когда понял, в каком Ася положении и почему её нельзя просто взять и оформить.

Лицензию выдаёт ОБЛИК, и для неё нужен поручитель из колдунов не ниже пятого ранга, кто словом своим подтвердит благонадёжность. В Грозове таких было всего трое, но и это количество по сути было неправдой.

Один из них принципиально не ручался ни за кого и никогда, к нему и соваться не стоило. Вторая бралась поручиться только в обмен на годы службы на себя, то есть за кабалу, которая Асе не годилась тоже.

Оставался третий, Аркадий Силыч Вешний, колдун-растениевод. Про него говорили, что человек он насквозь прагматичный и циничный, а потому ради своей выгоды возьмётся за что угодно, в том числе и поручиться за незнакомую колдунью. На него вся надежда и была.

К нему я и поехал, не тратя времени. Один: показывать Асю раньше времени было незачем.

Владения его оказались большой тёплой оранжереей, душной от влажной зелени и сырой земли, под стеклянной крышей, с рядами диковинных растений, каких я прежде и не видывал, цветущих и плодоносящих не по сезону.

Сам хозяин расхаживал среди них как у себя дома. Немолодой, сухой, жилистый, с цепким недоверчивым взглядом. Говорил он ровно, по-деловому, без капли тепла или любезности.





Я представился владельцем лавки артефактов и изложил дело: нужно поручительство для лицензии одному знакомому колдуну. Вешний не стал ломаться и стоить комедию. Он сразу прикинул свою выгоду и назвал встречную цену.

— Услуга за услугу. Есть у меня артефакт, ускоритель роста растений, главный мой рабочий инструмент, без него вся эта красота теряет две трети пользы. Но летом, посреди ритуала, он сломался, и с тех пор лежит мертвым грузом. Починить никто не берётся. Мало высокого мастерства артефактора, нужна ещё и помощь колдуна. Причем не меня самого, так что своими руками я не выкручусь. А колдуны этого города мне помогать не станут, у нас с ними старые счёты, да и нрав мой им не по душе. — Он усмехнулся сухо, одними губами. — Но раз вам, любезный, понадобилось регистрировать колдуна, стало быть, колдун у вас под рукой уже имеется. Вот вы вдвоём мне эту штуку и почините. Выйдет, тогда и поручусь, слово даю.





[Хитёр старик, милый. Сразу смекнул, что к чему, и своего не упустит. Но дело предлагает по-честному: услуга за услугу, без подвоха.]





Это да, и такие деловые отношения я понимал и ценил по-своему.

Я осмотрел артефакт, который он мне вынес. Покрутил, прикинул, что внутри и что с ним сталось при поломке. Работа была не из простых, но с помощью Лавки и Аси она мне точно была по силам, тем более что у меня теперь была мастерская. Так что я пообещал разобраться и забрал артефакт с собой.

Когда я вернулся, мы тут же, не откладывая, взялись за дело. Я вёл ручную и контурную часть, восстанавливал то, что испортилось внутри при поломке: выправлял погнутые контуры, заново сводил разорванные связи, чистил выгоревшие узлы.

Колдовскую долю Ася делала ритуалом. Расчертила на полу мастерской концентрические круги, расставила по ним свечи, разложила между ними сухие травы и нацарапанные на пластинах символы.

Свечи занялись низким сизым пламенем, потянуло горьким дымом. Ася встала в центр, на ее ладонях и над головой тоже вспыхнуло пламя, и я увидел, как дымок от свечей сгущается, объединяется в общий поток и, изогнувшись под потолком, устремляется в артефакт, позволяя мне работать дальше и разблокировывая некоторые места, где раньше инструменты будто наталкивались на невидимый барьер.





[Левый контур веди, милый, сейчас, пока сила идёт. Лови её. Чуть выше бери. Вот так, держи ровно.]





Через монокль я видел то, что подсказывала Лавка, но пока что у меня не было ее скорости реакции, так что помощь была действительно кстати. Так что я ловил момент и сводил контуры под Асиной силой, слой за слоем.

Работа заняла пару дней, с перерывами на сон и еду, и к исходу второго дня артефакт ожил. Ускоритель роста снова был в строю. Мы легли спать пораньше, а наутро я послал весть Вешнему, что заказ готов.

Он приехал уже через пару часов. Ася уже была наверху. Пока мы не договоримся, ей все еще не стоило показываться колдуну. Внизу остались только я да Лавка в своих стенах.

Я выложил перед Вешним на прилавок его артефакт. Живой, исправный, рост-ускоритель снова работал как новенький, ровно гудел внутри силой. Вешний оглядел его цепко, явно изучил ауру, потянулся было взять, но я придержал вещь рукой.

— Отдам, когда вы исполните свою часть, Аркадий Силыч. Поручитесь за регистрацию, как договаривались. Тогда и заберёте.

Недоверия я не выказывал, не в том было дело, просто держал порядок. Вешний хмыкнул, нисколько не обидевшись, такой подход был ему, как дельцу, понятен и близок.

— Справедливо. Услуга за услугу, не наоборот. — Он убрал руку. — Что ж, поедем в ОБЛИК хоть сейчас, чего тянуть. Где ваш колдун?

Я сходил и позвал Асю вниз. Она спустилась в зал.

И в этот момент я заметил, как Вешний переменился. Цепкий взгляд колдуна задержался на Асе, по сухому лицу его на миг скользнуло что-то неопределенное. Узнавание ли, расчёт ли, не разобрать, и он тут же убрал это вглубь, под обычную свою бесстрастность. Он что-то в ней приметил, это было ясно как день.

Я поймал и само это, и то, что он не желает ничего показывать. А потому и сам виду не подал, смолчал. Вешний ровно, по-деловому представился Асе, перекинулся с ней парой ничего не значащих слов, будто ничего и не было. Ни он, ни я не сказали об этом ни слова, не задали вопроса. Так оно и повисло между нами.

Перед их отъездом мы втроём сговорились, что Ася будет говорить в ОБЛИКе, чтоб не сбиться. История вышла простая и складная, без лишних узлов.

Будто новые её документы потерялись в дороге, и на руках остались одни старые, давно просроченные; а лицензия, мол, и нужна затем, чтобы потом уже по ней восстановить все бумаги в городской управе. Для колдунов, у которых, в отличие от магов, лицензия была почти буквально как второй паспорт, это была вполне нормальная версия.

Вешний на это поручится за неё своей лицензией колдуна пятого ранга, а если кто станет упираться, надавит и авторитетом.

Весь расчёт строился на простом: ОБЛИК ведает только колдунами, их рангами, практикой и благонадёжностью, а не учётом паспортов и прописок, это не их епархия. Стало быть, при таком поручителе, как Вешний, придираться к просроченной бумажке там не станут, не их забота.

На этом Вешний с Асей уехали в ОБЛИК, откуда они вернулись уже под вечер, уставшие, но явно с триумфом.

— Прошло как надо, — подтвердил мое впечатление Вешний. — Сразу лицензию на руки там не выдают, разумеется, но дело пущено в ход, прошение принято, поручительство моё записано. Через какое-то время ваша колдунья лицензию получит, никуда не денется. А уж с нею пускай идёт в городскую управу и выправляет себе новый паспорт. Тогда и заживёт спокойно, без оглядки.

Я поблагодарил его и отдал артефакт. Вешний принял его, проверил мельком, остался доволен. На том мы и разошлись.





***

На следующий день, когда хлопоты с лицензией остались позади, мы по обыкновению собрались на завтрак в кафе через два квартала от Лавки. С улицы тянуло стылым, снег на сапогах таял у порога мутными лужицами, а внутри стояло тепло и тесная толкотня голосов. Хозяйка принесла наше обычное, не спрашивая: чашки горького и пироги.

Ася отодвинула чашку, не пригубив.

— Бумагу приняли, поручительство записали, прошение в ход пустили. А лицензию скоро получу на руки, ждём. Сколько правда ждать, не сказали, — она явно нервничала.

— Столько, сколько у них заведено, — сказал я. — Работу конторы ты не ускоришь, прекрати дергаться, мы сделали все что могли.

— Ага, прямо вот так сразу прекратила дергаться после того как ты сказал! — огрызнулась она.

— Ну сама мне тогда скажи, насколько по-твоему поручительство Вешнего сработало на ОБЛИКовцев?

— Ну… — протянула она. — Сработало. Колдунов в империи, конечно, не любят, но при этом тех, кто готов работать на государство, ценят и уважают заметно больше магов того же ранга, так что перед ним все прямо стелились.

Сёма кивнул, не отрываясь от тарелки.

— Значит все в порядке. К тому же я по нему сразу увидел, что надёжный, — сказал парень.

— По нему он видел, — Ася фыркнула, но уже без злости, и придвинула к себе капустный пирог. — Знаток.





[Ворчит, а сама рада. Когда она уже перестанет хотя бы себе врать?]





— Кто ее знает? — прошептал я.

— Чего сказал? — буркнула Ася.

— Ничего.

— Вот то-то.

Я смолчал, чтобы не сглазить ей хорошее утро, и взялся за кофе.

Хозяйка между тем вернулась за стойку и принялась перетирать и без того сухие кружки. И, откинувшись на спинку с чашкой горького, я зацепился за нее взглядом и заметил, что красные руки её двигались медленно, без обычной сноровки, а лицо было потухшим.

Кстати, прежде она встречала нас от порога, как постоянных клиентов, успевала и про погоду спросить, и пошутить, пока несла пироги. Нынче поставила тарелки молча и ушла к стойке, будто ей разом стало не до гостей.

Допив кофе, я поднялся и подошёл к ней.

— Глашенька. Что у тебя стряслось? — спросил я.

Ей было уже за сорок, но мы так хорошо общались, что уже давно обращались друг к другу на ты.

Она отложила полотенце, помолчала, словно решая, стоит ли изливать свое горе.

— Да птичка моя, Петя. Канарейка. — Голос у неё сел. — Я её третий год держу. Бывало, с рассвета до вечера пела и по клетке металась, на пальце сидела. А теперь забилась в угол комочком, перья нахохлила, головы не поднимает. Не поёт, не летает. Корм и тот клюёт нехотя. Уж я её к лекарю снесла на другой конец города. Он её осмотрел со всех сторон, и крылья щупал, и в горлышко глядел. Здоровая, говорит, всё при ней. А отчего сидит сиднем, того и сам в толк не возьмёт. Вот и я не возьму. Сердце изболелось на неё глядеть.

— Раз по лекарской части у неё чисто, дай, может, я зайду с другой стороны. По нашей. — Я говорил негромко, чтобы за соседними столами не было слышно. — Без платы, по-соседски. Мы у вас не первый месяц кормимся, сочтёмся потом как-нибудь.

Она глянула недоверчиво, потом потеплела.

— Да неужто ты и по птичьей хвори разумеешь? — поинтересовалась она.

— По всякой случается. Давай поднимемся к ней, погляжу, что за беда.

— Так пойдём, чего уж тянуть. — Она кликнула девчонку, что мыла посуду в углу, велела приглядеть за залом, развязала фартук и кинула его на стойку.

Я обернулся к своим.

— Открывайте Лавку, держите торговлю. Я задержусь, — предупредил я.

— Понял, Пётр Алексеевич. — Сёма поднялся во весь рост, пригнул голову под притолокой. — Ась, я тебя внутри буду ждать.

— Ага, — кивнула Ася, чуть быстрее начав двигать челюстями.

Следом за хозяйкой я двинулся к узкой лесенке за стойкой, что вела на второй этаж.

Квартирка наверху была в одну комнату с закутком под кухню, тёплая от плиты, что грела снизу через пол, обжитая до последнего угла. На окне в горшках стояла герань, по стенам в рамках висели выцветшие светописи.

Пахло чем-то печёным и сухими травами от занавесок. Клетка с птицей висела на крючке в простенке между окном и шкафом. Канарейка сидела на нижней жёрдочке, втянув голову в плечи, и не повела ею, когда мы вошли, только медленно моргнула, будто ей и на гостей сил было жаль.

Я подошёл вплотную, всмотрелся в птицу своим чутьём, сверху донизу, от хохолка до лапок. Ровно и пусто. Ни чужого следа на ней, ни порчи. Прошёлся ещё раз, медленнее, придирчивее, выискивая хоть тончайший зацеп. То же самое. Птица была чиста.

— По моей части она тоже здоровая, Глаш, — вынес я вердикт.

— Так где ж она тогда, хворь-то? — Хозяйка прижала руки к груди.

Ответил я не сразу. Птица чиста, стало быть, причина не в птице. А вянут обе разом, и канарейка, и хозяйка. Когда двое под одной крышей теряют силы в одну и ту же пору, разумнее искать одну общую беду на двоих, чем верить, что птица заболела сама по себе, а женщина просто загоревала ей вслед.

— А сама ты как? Как себя чувствуешь в последнее время?

— Я-то? — Она удивилась, что спрашивают про неё. — Да ничего особенного со мной. Устаю только быстро, к вечеру ног под собой не чую, валюсь как подкошенная, а прежде до ночи на ногах выстаивала. Так это я за неё, за глупую, извелась. Сердце не на месте, оттого и сил нет.

— А может, — я смотрел на клетку. — Может, у вас с ней одна беда на двоих, общая. Наверное пока не скажу, просто думаю вслух. Но чтобы вы обе разом сникли, это неспроста.

Она опустилась на табурет и поглядела на канарейку уже по-другому, с испугом.

— Скажи, Глаш, не появилось ли у тебя чего нового? В доме, в жизни. Незадолго до того, как птица начала сдавать. Вещь какая, человек?

Хозяйка порозовела, поправила платок на плечах.

— Да что у меня нового заведётся, в мои-то лета… — Она махнула рукой, смутясь. — Разве вот человек один объявился. Познакомились по осени, недавно совсем. Хороший, степенный. Работящий, своё дело держит, мастерскую сапожную. Заходит ко мне вечерами, посидим, чаю попьём, поговорим о том о сём… ну и… всякое прочее, — она слегка покраснела. — Без серьёзного пока что, но все-таки взрослые люди. А ты к чему про это?

— А что, если я с вашим знакомым повидаюсь? — Я сказал это легко, чтобы её не встревожить. — По-соседски, без всякой задней мысли. Гляну заодно, нет ли при нём какой вещи, что вам с птицей во вред идёт. Бывает ведь, человек хорош, а носит при себе что-нибудь недоброе, и сам про это не знает.

Она прыснула, и от смеха ей будто отлегло.

— Да отчего же не познакомить, познакомлю с превеликой радостью. Он завтра как раз придет. Сперва мы в кафе ужинаем с ним, часов в семь, а после ко мне поднимемся. Вот к тому часу и загляни, я вас и сведу.

Пообещав не опаздывать, я простился с хозяйкой, спустился вниз и пошёл в Лавку.





***

Назавтра я пришёл в кафе к назначенному времени. Сел в дальний угол, подальше от стойки, чтобы до поры не маячить на виду. За окном валил мокрый снег и тут же оплывал по стеклу, на улице уже было темно, день в декабре короток. Глаша кивнула мне от стойки, я кивнул в ответ. Взял горький и стал ждать.

Долго ждать не пришлось. Дверь стукнула, впустив с улицы клуб холода, и вошёл мужчина, на которого Глаша мне многозначительно показала глазами. С виду самый обыкновенный, чуть постарше хозяйки, с проседью в волосах, спокойный и неторопливый.

Снял шапку, обмёл снег с плеч. Глафира встретила его у стойки, и лицо у неё засветилось, помолодело враз. Они о чём-то заговорили вполголоса, она засмеялась.

Он снял теплые варежки и я заметил на безымянном пальце у него сидело кольцо, тёмного дерева, с тонким резным узором, что вился по всему ободку, необычным, каким-то геометрическим, тут чувствовалась рука неплохого мастера. От кольца ощутимо тянуло магией. Я ловил это своим чутьём, ровный негромкий фон.

Но само по себе это ничего не значило. Мало ли кто что носит на руке. Оберег на удачу в ремесле, памятная вещица, просто сувенир.

Но в эту самую минуту Лавка тихо подала голос.





[Это кольцо — не оберег. Это запретный артефакт, милый.]





