Глава 1


Мотылек рванулся вверх, пошел вдоль стены круто вверх, к ряду зарешеченных окон третьего этажа, забирая влево, к третьему окну от угла, и было ясно, что через секунду он найдет щель между прутьями и уйдет внутрь.

— Ко мне, — сказал я негромко и поднял руку.

Мотылек завис, дрожа крыльями, борясь между следом и хозяином, потом нехотя, по дуге, вернулся и сел на ладонь. Крылья он складывал долго, в несколько приемов.

За воротами, в глубине двора, размеренно чавкали по раскисшей земле шаги часового: туда, поворот, обратно. Мы стояли в тени последнего забора, через улицу от ворот, и я смотрел на черный корпус с его тремя рядами решеток.

Где-то далеко, в стороне центра, колокол уронил три удара, и они дошли сюда обмякшие, стертые сырым ночным воздухом.

— Тюрьма, — сказал Сема тихо и передернул плечами, не от холода. — Петр Алексеевич, это что же выходит. Сны ей шлют отсюда?

— Отсюда. — Я убрал мотылька за пазуху, к теплу. — И вот теперь, Сема, ее сны сходятся. Все до единого сна кончались тюрьмой: лес, эшафот, вода, а в конце всегда каменный пол и решетка. Я думал, это угроза. А отправитель каждую ночь ставил под своим письмом обратный адрес.





[Милый, я не вижу какого-то особенного магического фона, однако чтобы дотянуться отсюда через полгорода, нужна вещь редкой силы. В камере. За решеткой. Подумай, откуда у арестанта такая вещь, потому что мне уже сейчас не по себе от ответа.]





— Подумаю, — сказал я. — По дороге. Идем, Сема. Источник найден, а остальное мы сейчас не узнаем никак.

Мы повернули назад.

— А кто ж он ей? — спросил Сема, когда тюрьма скрылась за первым поворотом. — Ну, рыжий этот. Чтобы так, из-за решетки, пять недель подряд. Это явно что-то личное.

— Утром спросим у нее самой. — Я поднял воротник: предутренний холод на обратной дороге пробирал уже до костей. — Сдается мне, Сема, она знает ответ. Даже если сама об этом пока не догадывается.





[Милый, она проснулась. Минуту назад, с криком, села в кровати. Артем подал воду, стакан о зубы стучит, но пьет. Кошмар кончился, нить высохла на моих глазах: опять волосок волоском. Поторопитесь, она спрашивает про тебя.]





— Слышал? — сказал я Семе. — Прибавим шагу. Разговор не будет ждать утра.

Обратная дорога всегда короче, а с такой новостью она показалась и вовсе быстрой.

Хоня проводил нас взглядом с прилавка. Сема пошел ставить чайник, а я поднялся наверх, на свет из приоткрытой двери.

— Чай будет через пять минут, — сказал он. — Ей тоже нести?

— Неси. И хлеба с маслом.

В комнате баронесса сидела в кровати, закутанная в одеяло по самые плечи, и я не сразу узнал ее: волосы, распущенные на ночь, оказались всклокочены, лицо было серым, измятым, и от дневной осанки осталась одна привычка держать подбородок. Перед ней на одеяле лежал пустой стакан, Артем с кувшином наготове занимал свой угол.

— Нашли? — спросила она вместо приветствия. Голос сел, но не дрожал.

— Нашел. — Я взял стул, на котором дежурил полночи, поставил его напротив кровати и сел. — Нить ведет через весь город, на юго-восточную окраину. Она кончается за стеной городской тюрьмы.

— Тюрьмы. — Она повторила слово одними губами, и рука ее поверх одеяла сжалась. — Вот почему… каждый сон…

— Вот почему каждый сон кончается камерой. Да. Окно третье от угла, верхний этаж, крайний ряд решеток. Утром это сверят по спискам за час. Но это не все, баронесса. Давайте я скажу вам то, что сложилось у меня по дороге назад, а вы меня поправите, если я ошибусь. — Я выдержал паузу, давая ей приготовиться. — Вспомните вашего рыжего. Рубаха без ворота, серая, в пятнах. Штаны с чужой ноги. Зарос, грязен, ссадины на костяшках, ногти обломаны до мяса. Вы описали мне его вчера как оборванца. А я вам скажу, что это не оборванец. В тюрьмах, насколько я знаю, арестанту одежды не выдают, по крайней мере поначалу: в чем взяли, в том и сидит. Волосы и бороду могут не стричь неделями. Руки сбиваются на работах. Вы пятую неделю видите во сне не бродягу, баронесса. Вы видите заключенного. И шлет он вам сны из той самой тюрьмы, где сидит.

Она смотрела на меня, и я видел, как за ее глазами идет работа: она была измучена, но соображала быстро, этого у нее было не отнять.

— Он мне мстит, — сказала она медленно. — Кто-то сидит там и мстит мне. Но за что?

— Вы ведь деловая женщина. Три фабрики, сотни работников. Вспомните: не случалось ли за последние месяцы, чтобы по вашему делу, по вашей жалобе или вашим свидетельством человек отправился за решетку?

Она вспыхнула ровно так, как я и ждал.

— Как вы смеете. — Одеяло сползло с плеча, она рванула его обратно. — Вы намекаете, что я… что этот… что я сама виновата в том, что меня пятую неделю топят и водят на эшафот?!

— Я не намекаю и не говорю, что вы в чем-то виноваты. Я просто спрашиваю.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но затем я увидел, как кровь отливает у нее от лица. Артем в углу подался вперед с кувшином, но она остановила его коротким движением руки.

— Было, — сказала она совсем другим голосом, тихим и ровным. — Осенью. У меня на второй фабрике вскрылась недостача: из бюджета на закупку сукна утекали деньги, не месяц и не два. Счетная проверка указала на одного человека из конторы, из административных. Улики были железные: бумаги с его подписью, накладные. Я не стала разбираться, передала дело адвокатам и велела наказать так, чтобы другим было неповадно. Был суд. Его осудили. Кажется… кажется, шесть лет.

— Как его звали?

— Фокин. — Она выговорила фамилию с усилием, как поднимают тяжелое. — Имени не помню. Я его и в лицо не видела. Может, максимум мельком на производстве, когда обходила контору.

— Тогда вот ваше первое дело, — сказал я. — Узнайте, как выглядит Фокин. Запросите его дело, там должны быть приметы, или спросите тех, кто работал с ним рядом. Если он окажется рыжим и на голову выше прочих, мы будем знать имя того, кто шлет вам сны.

— Я узнаю. — Она спустила ноги с кровати, и Артем уже стоял рядом с ее платьем через руку. — Сегодня же утром. Артем, собери вещи, мы едем домой, я хочу… — Она усмехнулась криво, без всякого веселья. — Я хотела сказать, что хочу выспаться. Смешно. Досыпать я поеду в собственную кровать, господин Воронов, не обижайтесь: свою казнь я предпочитаю встречать на своей подушке.

Через четверть часа сундук был собран, и я проводил их до крыльца. Уже из экипажа, опустив стекло, баронесса сказала:

— Вы нашли его за одну ночь. Все, кого я нанимала до вас, месяц разводили руками. — Она помолчала. — Я приеду с вознаграждением, как только узнаю про Фокина.

Экипаж тронулся. Я стоял на крыльце, пока он не свернул с набережной, потом вернулся в тепло.





[Знаешь, что самое скверное, милый? Не то, что она его посадила. Самое скверное, что она его не помнит. Человек шесть лет получил, а у нее вообще ни единой мысли не было о нем даже после того как она снова и снова видела во снах тюрьму.]





— Согласен, Лад. Полностью согласен. Иногда безразличие куда хуже жестокости.





***

Баронесса вернулась на следующий день, за час до полудня. Я перебирал на верстаке заказ Терентия Павловича, Сема натирал витринное стекло, а Ася, забежавшая с утра за книгой по плетениям, застряла у прилавка и спорила с Хоней о том, положено ли коту лежать на кассовой книге. Хоня держался мнения, что положено.

Экипаж встал у крыльца, Артем распахнул дверь, и по тому, как баронесса взошла на ступени, я понял еще через витрину: с новостями. Пудра и осанка были на месте, но под глазами лежали тени, которые пудра уже не брала.

— Фокин, — сказала она с порога, не садясь. — Леонид Фокин, двадцать шесть лет. Я запросила приметы из дела. Рост без малого два метра, волосы рыжие, худощав. — Она выговорила это, как оглашают приговор. — Это он, господин Воронов. Тот самый.

— Присядьте, баронесса.

Она села на стул для посетителей, не касаясь спинки. Ася с книгой под мышкой отступила к лестнице, но уходить не стала: встала у перил. Артем занял место за плечом хозяйки.

— Значит, все сходится, — продолжала она. — Он сидит в этой вашей тюрьме и каждую ночь топит меня, сжигает заживо и скидывает со скал. Осужденный вор мстит той, кто его осудила. Прелестно. — Она стянула перчатку, палец за пальцем. — Я уже приняла меры.

— Какие меры? — спросил я, уже догадываясь.

— Утром, до того как ехать к вам, я подала жалобу начальнику тюрьмы. Изложила все: что заключенный Фокин располагает неким магическим предметом и с его помощью пятую неделю истязает меня по ночам. Потребовала обыска и строгости. Начальник был чрезвычайно любезен. — Она положила перчатку на колено и разгладила ее ладонью. — Камеру перетряхнут сегодня же, а самого его, как мне обещали, переведут в карцер до выяснения.

— Вы сделали это до того, как приехали ко мне.

— Разумеется. Зачем тянуть? Имя есть, приметы сошлись. — Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на вызов. — Вы находите, что я поспешила?

Хоня на прилавке повернул голову и посмотрел на нее, потом на меня. Я помолчал.

— Я бы не был так уверен, баронесса.

— В чем именно?

— Во всем. В том, что обыск что-то найдет. В том, что карцер что-то прекратит. И в том, что жалоба была хорошей мыслью. — Я выдержал ее взгляд. — К тому же мы пока что не знаем до конца его мотивов.

— Помилуйте. — Она усмехнулась, коротко и холодно. — Вор мстит хозяйке. Вся загадка.

— Вчера утром вы не помнили его в лицо. Сегодня вы знаете всю его душу.

Брови ее поднялись.

— Шесть лет тюрьмы, которые я ему устроила — более чем достаточная причина для мести.

— Сколько он взял?

— Сто тридцать одну тысячу с копейками за полгода, по накладным.

— Деньги нашли?

— Часть. Четырнадцать тысяч у него на квартире. Остальное он не вернул и не признался, что для суда было даже удобнее. Теперь мои кошмары прекратятся и я смогу спать спокойно. Наконец-то.

— Пока не уверен. — Я убрал монокль в карман, поглядев на все еще привязанную к ней нить. — Расплатимся по уговору. Но попрошу вас об одном: если этой ночью что-то переменится в снах, в любую сторону, приезжайте сразу и расскажите как есть, не додумывая.

— Переменится к лучшему, вы хотите сказать.

— В любую сторону, баронесса.

Она уехала недовольная: деньги отдала не торгуясь, но прощание вышло сухим, на пол-оборота головы. Ася спустилась от перил, когда экипаж отъехал, и посмотрела ему вслед.





[Она заплатила за работу и тут же все испортила. Хорошо, что мы ее больше не увидим.]





«Посмотрим. Если я прав насчет карцера, она вернется».





***

Она вернулась через день, в сумерках, когда фонарь над крыльцом уже горел, а Сема собирался закрывать ставни. Экипаж подлетел к дому так, что кучер осадил лошадей с руганью, и на этот раз в баронессе не осталось ни пудры, ни выдержки.

Она вошла быстро, почти вбежала, Артем едва поспевал следом, и остановилась посреди торгового зала, вцепившись в собственную шаль.

— Стало хуже, — сказала она вместо приветствия. Голос был чужой, тонкий. — Господин Воронов, стало настолько хуже, что я боюсь темноты, как пятилетняя. Этой ночью медведь меня достал. Вы понимаете? Пять недель он гнал меня и не догонял, а этой ночью догнал и рвал, и я чувствовала… — Она задохнулась. — В комнате с водой теперь твари. Они грызут. А палач… палач раньше просто стоял у столба, а теперь он улыбается мне, пока затягивает петлю, и я узнаю в нем себя. Себя, понимаете?! И хуже всего то, что я не могла проснуться, даже когда уже пошел пятый по счету кошмар!

— Сядьте. Сема, воды.

Сема уже нес стакан. Она выпила половину, стуча зубами о стекло, и Артем встал у нее за плечом, ближе обычного. Впервые за все визиты он позволил себе жест: положил ладонь на спинку ее стула, но все-таки не на ее плечо.

— Обыск, — сказал я. — Что нашли?

— Ничего! — Она почти выкрикнула это. — Перетряхнули камеру до кирпича, простукали пол, распороли тюфяк. Ничего. Сейчас он в карцере, а мне продолжают сниться ужасы! Начальник тюрьмы разводит руками: предмета нет, заключенный смирный, жалоб на него не имеется. Смирный! — Она поставила стакан так, что он звякнул. — Я хочу, чтобы вы поехали туда. Найдите эту вещь, чем бы она ни была, вы же по этой части. Я заплачу сколько скажете. А его… — Лицо ее пошло пятнами. — Я подниму дело заново. Будут отягчающие. Магическое нападение на дворянку. Я добьюсь, чтобы его… чтобы по всей строгости, до конца.

— До петли, — сказал я.

— Если понадобится!

— Как в вашем сне. Где палач улыбается вашим лицом.

Она осеклась. В зале стало слышно, как Хоня переступил лапами по дереву.

— Теперь послушайте меня, — сказал я. — Сядьте ровно, дышите, и послушайте, потому что я эти два дня думал о вашем деле куда больше, чем вы. Вы говорите: месть. Хорошо. Но, предмет, который дотягивается до вас через полгорода и пять недель держит вас на крючке, это сильная вещь. Очень сильная. Собственно, вы сегодня в этом убедились. Такой вещью вас можно было не гонять вас от медведя, а творить вещи и похуже, чем сегодня. Каждую ночь, с первого дня, до крови и до крика. Вас можно было свести с ума за неделю, и ни один доктор не понял бы в чем дело. — Я говорил ровно, не повышая голоса, и она слушала, бледнея. — А вам пять недель показывали кошмар, которого, по сути, так и не происходит. Погоню, которая не догоняет. Эшафот, где петлю не затягивают. Воду, которая поднимается и не топит. Вам делали страшно, баронесса, и ни разу не сделали больно, по крайней мере, опять же, до сего дня. Тот, у кого в руках эта вещь, сохранял грань и ни разу ее не переходил. Это первое.

— Щадил… — пробормотала она.

— Второе. Каждый сон, какой бы он ни был, кончался одинаково: камерой. Пять недель, каждую ночь. Если бы он хотел вас мучить, зачем не только настолько не кошмарное, уж простите, завершение, так еще и намек на его собственное положение? Ведь, будь вы чуть внимательнее, вполне могли бы вспомнить про этого Фокина и без меня. С другой стороны, что если он хочет вам что-то сказать? В таком случае, на что может намекать человек, который каждую ночь показывает вам тюрьму изнутри? — Я подался вперед. — Он говорит: посмотри, где я. Посмотри, каково здесь. Посмотри, что ты со мной сделала. И третье, самое главное. Вы подали жалобу, его бросили в карцер, и сны в ту же ночь озверели. Не раньше. Ровно в ответ на вашу строгость. Так не отвечает вор, которого прижали. Вор, у которого нашлась бы такая вещь, затих бы и спрятал ее глубже, ему лишний шум не нужен, ему сидеть еще пять с лишним лет. Так кричит человек, с которым поступили несправедливо во второй раз.

— Вы хотите сказать… — Она смотрела на меня во все глаза. — Вы хотите сказать, что он не…

— Я хочу сказать, что все пять недель вам снилась не месть. Вам снилось прошение о пересмотре дела, поданное единственным способом, который у него остался. И пока вы отвечаете на него карцером, оно будет становиться громче.

— Но улики. — Она ухватилась за это, как хватаются за перила. — Накладные с его подписью, бумаги. Мне говорили, дело верное, там нечего было…

— Кто говорил?

— Адвокаты. И… — Она запнулась. — И его непосредственная начальница, заведующая конторой. Она и обнаружила недостачу, она подняла тревогу, она передала бумаги проверке, она же на суде свидетельствовала: рассказала, как давно замечала за ним неаккуратность в отчетах. Очень толковая женщина, десять лет в конторе, я ей потом премию за бдительность…

Она замолчала сама. Мысль доходила до нее медленно, я видел это по лицу.

— Фокин сидит пятый месяц. Если крал он, недостача остановилась в день его ареста. Если недостача продолжается, значит, вор до сих пор ходит по вашей фабрике, получает у вас жалованье и премии, а за него отдувается невиновный. И наймите сыскного, пусть посмотрит на вашу толковую заведующую со стороны: как живет, на что тратит, не пакует ли чемоданы, — сказал я.

Баронесса сидела очень прямо и очень неподвижно. За окнами совсем стемнело, фонарь на крыльце бросал в витрину желтое пятно, и в этом свете было видно, как у нее подрагивает уголок рта. Потом она сказала, тихо и зло, и злость эта была уже не на меня:

— Если вы правы, господин Воронов, то настоящий вор всё это время смеется надо мной.

— Неплохая мотивация, чтобы проверить все более тщательно, как думаете?

Она встала. Артем подал ей шаль, она взяла ее не глядя.

— Счетную проверку я закажу сегодня. Сыскного найму завтра же. И жалобу… — Она выговорила это с усилием. — Жалобу я отзову утром. Пусть его вернут из карцера в камеру. Если вы правы, я и так должна ему больше, чем смогу отдать. — У двери она обернулась. — А если вы ошибаетесь и это все-таки месть?

— Тогда сны не изменятся от вашей проверки, и вы ничего не потеряете, кроме платы сыскному. Если же я прав, вы перестанете видеть эшафот.

Дверь за ними закрылась. Сема забрал пустой стакан, посмотрел на меня и сказал:

— А ведь она на этот раз вас реально слушала.





[Страх, Семушка, лучший учитель хороших манер. Жаль только, уроки дорогие.]





***

Развязку истории баронесса привезла через четыре дня, ближе к вечеру. Она вошла спокойным шагом, и я еще от верстака увидел, что она, наконец-то, смогла выспаться: лицо разгладилось, тени под глазами сошли.

— Шумова, — сказала она, садясь на уже привычный стул. — Раиса Карповна Шумова, заведующая конторой второй фабрики. Вы были правы во всем, господин Воронов, до последнего слова, и мне до сих пор дурно от того, насколько правы.

— Рассказывайте.

— Счетная проверка заняла два дня. Недостача не остановилась с арестом Фокина. Она даже ускорилась: за четыре месяца утекло больше, чем за предыдущие полгода. Вор осмелел, «виновного» же поймали. — Она усмехнулась одними губами. — Проверяющий нашел вторые книги. Шумова вела двойной учет: одни накладные для конторы, другие для себя. Подписи Фокина на тех бумагах, что пошли в суд, она собирала загодя, подсовывала ему на подпись в общей пачке, он и не глядел, он ей верил, она десять лет в конторе. А сыскной за те же два дня выяснил, что госпожа Шумова продала свой дом на Мельничной, перевела деньги в банковские билеты и справлялась в конторе дилижансов о местах до границы. Она собиралась уехать из Грозова до полугодовой ревизии.

— Ее взяли? — спросил я.

— Позавчера, прямо в конторе. Она отпиралась час, а потом стала топить всех вокруг: и кассира, и проверяющего, и меня, вообразите. Дело перевернули за сутки. Фокину объявили о пересмотре вчера в полдень, при мне. Я поехала туда сама. — Она помолчала. — Хотела посмотреть ему в лицо, раз уж не удосужилась раньше.

— И как он принял?

— Стоял и молчал. Начальник читал бумагу, а он смотрел на меня, и я ждала чего угодно: злобы, торжества. А он поклонился. Понимаете, поклонился мне, как кланяются в конторе хозяйке, по всей форме. Мне захотелось провалиться сквозь пол. Сегодня утром его выпустили под залог, я сама внесла, и бумаги ускорили: начальник тюрьмы, как выяснилось, умеет быть любезным в обе стороны.

— А сны?

— Позавчера, в ночь после ареста Шумовой, снилась ерунда: контора, бумаги, что-то серое. Без медведя, без воды. А вчера, после объявления о пересмотре, не снилось ничего. Ни-че-го, господин Воронов. Я легла в одиннадцать и открыла глаза в девять. Я забыла, что так бывает.

Хоня на прилавке зевнул во всю пасть, показав механическое нутро, и уложил морду на лапы.

— На работу вы его вернете?

— Нет. — Она ответила сразу, твердо. — И не смотрите так. Не потому, что брезгую. Он после моей конторы отсидел четыре месяца за чужое, побывал по моей милости в карцере, и вы полагаете, ему будет хорошо ходить каждый день на мою фабрику? Я распорядилась иначе: жалованье за все месяцы заключения в тройном размере и рекомендательное письмо. С таким письмом его возьмут в любую контору Грозова, только не в мою. Так лучше нам обоим.

Она встала, открыла бювар и отсчитала на прилавок еще стопку ассигнаций.

— Это за совет, который вы дали мне сверх уговора. — Она защелкнула бювар. — Вы избавили меня не только от кошмарных снов, господин Воронов. Вы избавили меня от казни невиновного, которой я добивалась бы со всем усердием, и от вора в моей конторе. Спасибо.

— Пожалуйста, — кивнул я.

Она кивнула в ответ, Артем распахнул перед ней дверь, и уже с порога она обернулась в последний раз:

— Если мне когда-нибудь снова понадобится человек, который скажет мне в лицо, что я дура, буду знать адрес.

Дверь закрылась. Экипаж прошуршал по мостовой и стих.





[Такие деньги за совет «проверьте свою бухгалтерию». Милый, я начинаю понимать, почему все хотят тебя в консультанты.]





***

Он пришел через неделю, под вечер, когда я уже прикидывал закрываться. Колокольчик звякнул, и в дверь вошел человек, которому пришлось пригнуться под притолокой: очень высокий, выше Семы, худой, в приличном темном костюме под пальто, рыжие волосы подстрижены коротко и аккуратно.

Ссадины на костяшках еще не сошли до конца, но ногти были обрезаны ровно. Я узнал его раньше, чем он открыл рот, и, судя по глазам, он это понял.

— Господин Воронов? Фокин. Леонид Фокин. — Голос у него оказался тихий, ровный, конторский. — Вы меня, вероятно…

— Не видел, но знаю. Проходите, Леонид.

Он прошел к прилавку, покосился на Хоню, который развернул к нему голову всем корпусом, и остановился, держа шапку в руках.

— Я к вам за двумя делами. Первое короткое: спасибо. Баронесса рассказала мне, кто и как перевернул дело. Она приезжала третьего дня, привезла мои отпускные, скажем так, и рассказала все, не щадя себя, надо отдать ей должное. Если бы не вы, я бы… — Он повел плечом. — Пять с лишним лет — долгий срок. Спасибо.

— А второе дело?

— Второе вот. — Он полез во внутренний карман, достал сверток из чистого платка и положил на прилавок, развернув. — Я думаю, это должно быть у вас, а не у меня.

На платке лежала овальная вещь размером с крупный медальон, темного металла. По ободу шла вязь, мелкая и текучая, и я узнал этот стиль раньше, чем даже осознал. Артефакт Серебряного Века, уже третий на моей памяти.

Я взял и взвесил его на ладони.

— Расскажите, откуда она у вас, — попросил я.

— На второй день заключения нас выводили на общественные работы, снег убирать у присутственных мест. Конвой скучал, публика обходила нас по другой стороне. И тут подходит человек. Не таясь, среди улицы, подошел прямо ко мне, как к знакомому. Высокий, представительный, в летах…

— Полноватый, — сказал я. — Длинное темное пальто, трость. Седые волосы зачесаны назад, нос с горбинкой. И глаза, если вы успели рассмотреть: один чуть темнее другого.

Леонид замолчал и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Успел рассмотреть, — сказал он наконец. — Правый темнее. Вы его знаете?

— Старый знакомый. Продолжайте.

— Он спросил, за что я сижу. Я ответил, что ни за что. А он посмотрел на меня, как… не знаю, как проверяют монету на зуб. И говорит: знаю, что ни за что. Потом вложил мне в рукавицу вот это, и сказал слово в слово, я запомнил: «Держите при себе и думайте о том, кто поступил с вами несправедливо. Остальное она сделает сама. Но это только для восстановления справедливости, молодой человек, других применений у нее нет». Меня окликнули, я обернулся на секунду, а когда снова повернулся к этому человеку, его уже не было: улица прямая, снег, до угла саженей сто, и никого. Конвойный потом божился, что никто ко мне не подходил.





[Это как будто было понятно и раньше, но теперь очевидно, что это не просто обычный торговец артефактами.]





«Ага…»

— В первую ночь я про нее забыл, — сказал Леонид. — Сунул за пазуху и забыл, потому что не поверил ни одному его слову. А наутро проснулся с ясной головой и с мыслью, что мне снилась баронесса. Решил, что это от голода.

— Сколько прошло, пока вы поняли, что не от голода?

— Дней десять.

— И вы стали держать ее при себе и думать.

— О баронессе. — Он сказал это без вызова, спокойно. — Каждый вечер, засыпая. Я не знал, что она делает, вещь эта. Я месяц спустя понял, по слухам с воли, что баронессе… нехорошо спится. — Он посмотрел мне в глаза. — Скажу честно, господин Воронов, я не остановился.

— А обыски? Камеру перетрясли до кирпича. Карцер тем более. Где вы ее держали?

Леонид неловко улыбнулся, потер затылок.

— Это позвольте оставить при себе.

— Как угодно, — развел я руками. — А почему вы ее не оставите себе? Вещь редкая. Продать ее можно за такие деньги, что вам не понадобится рекомендательное письмо.

— Потому и не оставлю. — Он аккуратно завернул было платок, потом передумал и подвинул сверток ко мне. — Я человек небольшой. Мне такая сила ни к чему в обычной жизни. Тот седой сказал: для восстановления справедливости. Мою восстановили. Пусть лежит у того, кто разберет, как она устроена.

— Тогда давайте я вам за нее заплачу…

Он поднял руки.

— Возьмите даром.

Он поклонился, тем же конторским поклоном по всей форме, пригнулся под притолокой и вышел.

Я положил овальную вещь на прилавок под лампу. Хоня подошел, обнюхал ее и сел рядом, мордой к прилавку.





[Третья вещь Серебряного Века проходит через наши руки, и все тот же человек.]





«Знаю. Вопрос, для чего ему это?»





[Вот об этом и подумай перед сном. Только, чур, без обид на кого-нибудь.]





***

Четверг выдался торговым. С утра холодный дождь согнал народ с улиц в лавки, а в обед, наоборот, распогодилось и к нам начали заглядывать гуляющие. К вечеру поток иссяк, за витриной посинело, и по стеклам снова поползли дождевые дорожки.

Я подводил кассу за прилавком, Сема затаскивал с улицы последний ящик дневной поставки, топая на пороге, чтобы не нести грязь в дом. Колокольчик сорвался в частый звон, дверь впустила запах дождя, и на пороге обнаружилась Варя.

— Всем привет! У меня новость и поручение, — объявила она с порога, стягивая перчатки. — Новость: у Лары в субботу день рождения. Поручение: велено привести вас всех. Тебя, Асю и Сему. Праздник будет большой, на весь дом.





Глава 2


Сема, как раз опускавший ящик у стеллажа, замер с ним на весу. Постоял так и поставил ящик на пол медленнее, чем требовалось.

— Большой это сколько? — спросил он, не оборачиваясь.

— Человек сорок, я думаю. Вся Ларина братия, какая есть в городе, но только близкие друзья, просто случайных художников она звать не хочет.

Сема выпрямился и посмотрел на меня.

Из-за дальнего стеллажа выглянула Ася. Она с обеда перебирала там коробки с остатками зимнего запаса трав.

— В субботу у меня… — начала она, запнулась, обвела глазами полки в поисках чего-нибудь срочного, ничего не нашла и закончила честно: — В субботу у меня ничего нет.

— Вот и чудесно! — просияла Варя. — Лара сказала, чтобы без вас не возвращаться. Она вас всех любит, между прочим. Сема, тебя особенно.

— А говорить там про что надо? — немного смущенно спросил Сема.

— Ни про что не надо. Там каждый говорит про свое, и всем хорошо.

Сема покивал. Вышло у него и вежливо, и с сомнением разом.

— Придем, — сказал я. — Все трое. Что Лара любит, кроме гостей? Я в том смысле, что ей дарить?

— Кухню свою любит. Дом. Только не вздумайте разоряться, она этого не выносит. — Варя оглянулась на дверь, за которой пофыркивала лошадь извозчика. — Все, я убегаю, у меня еще список от Лары на полверсты. В субботу к семи! Я за вами заеду, вместе поедем. Ладушка, пока-пока!





[Пока, моя хорошая!]





Она чмокнула меня в щеку, чуть холодными еще губами, махнула Асе с Семой и вылетела за дверь. Колокольчик отзвенел, и в Лавке стало тихо, только Хоня на прилавке повернул голову вслед двери и с щелчком вернул ее обратно.

— Интересно, а какие-нибудь известные писатели будут? — сказала Ася из-за стеллажа.

— Кто знает, — сказал я, улыбнувшись.





***

Вечером, за ужином, мы держали совет насчет подарков. Сема высказался первым, и высказался твердо, отложив ложку:

— Пирог испеку. Мамин, с вязигой. И рецепт перепишу, подарю вместе с пирогом.

— Лара тебя расцелует, — ответил я. — Но этого маловато.

Ася доела, потом отодвинула тарелку.

— Ловца снов сплету, — сказала она. — Нормального, на год работы, не базарную побрякушку. Дом у нее проходной, народу толчется прорва, пусть хоть спит спокойно.

— А вы, Петр Алексеевич? — спросил Сема.

— А я подумаю до завтра.

Думал я недолго. Лара любила свою кухню, а там у нее, я это запомнил еще с чаепитий, по ее собственным рассказам, стояла очень старая печь: один край у нее всегда брал жарче другого, и пироги Лара приноровилась разворачивать на полпути, по наитию, которое она называла чутьем.

Чутье чутьем, а ровный жар всяко был получше. К утру у меня был готов расчет: латунная пластина по размеру противня, с контуром распределения жара. Полностью переделывать печь или дарить новую не стоило, я лучше многих понимал, как важно порой было хозяйке пользоваться уже привычными инструментами, но поправить устройство, чтобы оно работало без нареканий, было несложно. Задача на два вечера в мастерской, а служить будет годами.

Утром за завтраком Сема сидел над листом бумаги, торжественный, как писарь при присяге. Перед ним лежал мамин рецепт, весь в мучных отпечатках, а он переносил его на чистый лист печатными буквами, выводя каждую по отдельности. Не потому, разумеется, что плохо писал, а потому что старался, чтобы это вышло аккуратно и презентабельно. К обеду он одолел половину.

Тем же вечером, когда я уже собирался в мастерскую, Сема поймал Асю на лестнице. Я слышал их из коридора.

— Ась. А ты в субботу платье наденешь?

Пауза была длинная. Я успел представить себе лицо Аси во всех подробностях.

— Что? — спросила она.

— Платье, — повторил Сема с упорством человека, который решил утонуть, но договорить. — Ты в нем красивая. Ну, ты и так… Я к тому, что там все нарядные будут. И чтобы ты…

— Так. — По звуку было слышно, как Ася развернулась на ступеньке. — Значит, в брюках и кофте я тебе не гожусь.

— Годишься. Ты мне во всем годишься. — Сема сказал это без запинки, и запнулась в итоге Ася: ответа у нее не нашлось. — Просто я подумал. Праздник же.

Снова пауза, короче первой.

— Ладно, — сказала Ася совсем другим голосом, будто соглашалась на невыгодную сделку. — Но раз наряжаться, то наряжаться по полной. В старом платье я туда не пойду. Понял?

— Понял, — сказал Сема, осознав намек. По голосу было слышно, что он улыбается во весь рот.

— И нечего лыбиться!

Утром Сема вошел в кабинет деловым шагом, но тут же смутился и потупил взгляд.

— Петр Алексеевич, мне нужны деньги, — сказал он. — За следующий месяц авансом можно?

— Не переживай, мой друг, — Я открыл ящик и отсчитал ему сумму, от которой у него дрогнула бровь. — Считай это премией за уже почти год безупречной работы. И Асе скажи, чтобы в следующий раз сама приходила. То, что она не получает зарплату, не значит, что я ей не дам, если попросит.

— Нет, Петр Алексеевич, неправильно это, — прогудел Сема. — Одно дело, если она чисто для себя что-то захочет, а тут я даже сам ее попросил в платье быть, так что и покупать его мне.

— Справедливо, — немного подумав, кивнул я. — Претензия снимается. Иди, говори моднице, что у нее появился бюджет.

Вернулись они к вечеру с большой коробкой, перевязанной лентой, и с маленьким свертком поверх нее.





***

Суббота выдалась ясная и звонкая. Торговлю мы свернули к полудню, повесив на дверь табличку, и с этого часа Лавка жила предпраздничной жизнью. Из кухни тянуло тестом и рыбным духом.

Сема поставил опару еще затемно, до завтрака, и теперь колдовал над начинкой: вязигу он перебрал, замочил по всем маминым правилам и то и дело пробовал ее на зуб с лицом дегустатора при императорском дворе. Тесто он месил голыми руками до локтя в муке, и месил так, что стол под ним поскрипывал.

— Ты его месишь или допрашиваешь? — спросила Ася, заглянув на кухню за кипятком.

— Тесто ленивых рук не прощает, — отозвался Сема, не сбиваясь с ритма.

Хоня сидел на пороге кухни и вел учет каждому его проходу от стола к печи, поворачивая голову с ровным тихим стрекотом. Когда пирог встал в печь и по дому пополз дух, от которого хотелось отложить любые дела, Хоня перебрался к печной дверце и застыл возле нее караульным: горячее его латунные бока не пугало.

Ася сидела в библиотеке у окна с ловцом снов. Колечко из ивовой лозы было уже сплетено и оплетено, оставалась сердцевина, и пальцы ее ходили в ниточной паутине так быстро, что за ними было не уследить. Нить она взяла серебристую почти незаметную, и время от времени подносила плетение к глазам, проверяя узлы на просвет. В середину, в последний перекрест, она вплела сушеный лист лунного шалфея из своего сада и затянула так, что лист замер в нитях, как в раме.

— Минимум на год хватит, — сказала она, поймав мой взгляд. — Если дом не сгорит.

— Типун тебе, — крикнул Сема из кухни.

Пообедав, я заперся в мастерской. Пластина была почти готова: латунь легла в размер с первого раза, контур распределения я развел накануне, оставалась гравировка питающей дорожки по кромке.

Дорожку я вел гравером по разметке. Можно было и пером Чернильницы, но я дал себе обещание не пользоваться ей, если можно обойтись без нее или не было особых обстоятельств. Лунная Чернильница была невероятным инструментом, в разы упрощавшим работу, но такое упрощение было чревато потерей навыка в других техниках.

Не то, чтобы я был каким-то консервативным дедом, отметающим инновации. Скорее я просто хотел охватить артефакторику, настолько чудесное творение этого мира, максимально полно. И в будущем хотел, когда появиться место и ресурсы, попробовать освоить и штамповку, и травление, и любые другие техники, о каких узнаю, так что сосредотачиваться на использовании Чернильницы мне не хотелось просто потому что тогда терялось огромное число не менее интересных, хотя и не таких эффективных, методов.

Работа была приятная: латунь шла под гравером податливо, и контур на глазах смыкался в кольцо. Замысел был простой: пластина забирает жар там, где его лишку, и отдает там, где недостает. Пирогам у Лары больше не гореть с одного края.

Снизу, ближе к углу, я выгравировал мелко уже без вплетения магических контуров: «Ларе. Мастерская на Тихом канале. С днем рождения». Надписи почти не будет видно, но суть была и не в том, чтобы на нее все пялились.

К шести дом стоял на ушах. Сема, в новой рубахе, в третий раз перекладывал пирог в корзине и в третий раз оставался недоволен.

— Не наклоняй, — сказал он Асе, потянувшейся помочь, неожиданно сурово и резко для него, что уже многое говорило о том, насколько он нервничал. — Он помнется.

Рецепт, переписанный печатными буквами на плотном листе, он свернул трубкой и перевязал бечевкой, а потом, подумав, переложил из корзины во внутренний карман: так надежнее.

Я стоял перед зеркалом в прихожей и поправлял галстук. Костюм я взял темно-серый, галстук в честь праздника взял поярче, светло-синий, в желтую полоску, на носу сидели идеально подошедкие в цвет недавно купленные очки в синей оправе.

Наверху стукнула дверь. По лестнице простучали каблуки, непривычно легко для нашего дома, и в зал спустилась Ася.

Платье было темно-зеленое, глубокого елового тона, короче тех, что она носила, и спина в нем была открыта до лопаток. Волосы она подняла и заколола, шею оставила свободной, и на вороте, у самого плеча, я разглядел знакомый кругляш маячка, приколотый так, что он сходил за украшение. Ася прошла до середины зала, остановилась и посмотрела на нас с вызовом, как на комиссию.

Сема в этот момент наливал воду из графина. Он не пролил ни капли, он просто перестал наливать. Стоял с графином, наклоненным над стаканом, вода в горлышке замерла у самого края, и сам он замер весь, от сапог до бровей.

— Ну? — сказала Ася.

— Ага, — сказал Сема.

— Что «ага»?

— Все, — честно сказал Сема.

Ася довольно фыркнула и поправила заколку, которая не нуждалась в поправке, а потом сказала, глядя на меня, а не на Сему:

— Рот закрой. Простудишься.

— У нас дома тепло, — сказал Сема, наконец выпрямившись.

— Вот и… — Ася начала бойко, повернулась, встретилась с ним глазами и закончила куда тише, чем начинала: — Вот и хорошо.

Она порозовела от собственной же подколки, не доведенной до конца, и ушла к окну смотреть на улицу, где смотреть было не на что.





[Я и так вынуждена почти каждую ночь выключать свое восприятие в их комнате, а сегодня, даже не знаю, весь второй этаж отключать, что ли, придется?]





«В следующем расширении не забудь сделать звукоизоляцию стен».





[Ага. И видеоизоляцию, пожалуйста. Но вообще, ты ведь понимаешь, что я просто шучу? Конечно, я за них невероятно рада. Не могу дождаться уже, когда по моим полам застучат маленькие ножки!]





«Ты как-то далековато заглядываешь, нет? — мысленно хмыкнул я, после чего сразу посерьезнел. — К тому же, как бы это ни звучало прискорбно, я читал, что у колдуний и колдунов с этим не все так просто».





[Тут, к сожалению, ты прав. Не у всех, правда, но у тех, кто уже освоил колдовской огонь, почти никогда не бывает детей. Из-за того, что тело используется в качестве ритуального материала для призыва пламени, на подобное уже просто не остается ресурсов. Но вроде как я помню о паре прецедентов, так что это сто процентов не аксиома. Так что я не буду отчаиваться ни в коем случае.]





«А вот это правильный подход. Полностью присоединяюсь».

Хоня подошел к Асе и потерся о подол, аккуратно, самым краем головы: он давно усвоил, что к нарядной Асе прикасаться можно только по касательной. Ася глянула вниз, буркнула «шерсти у тебя нет, а все туда же» и почесала его между ушей, где под пластинами проходил шов.

Варя приехала без четверти семь: колокольчик сорвался в свой частый звон, и с порога потянуло духами. Вошла она тоже очень нарядная: волосы убраны выше обычного, серьги с зелеными камушками, платье более консервативное, чем у Аси, но при этом и более элегантное. Оглядела Асю и всплеснула руками совершенно по-Лариному:

— Ася! Все, рядом с тобой я сегодня не встану. Сема, ты видел, кто у вас в доме живет?

— Видел, — сказал Сема со смесью гордости и искреннего восторга.

Я притянул Варю к себе, пока она не начала раздавать указания, приобнял за талию и поцеловал. Первую секунду она хотела вырваться, но потом разомлела и, когда я ее отпустил, желание командовать уже куда-то ушло.

В дверях второго этажа возникла Азалия с книгой, заложенной пальцем, и в очках, сдвинутых на лоб, отчего она щурилась на нас, как на мелкий шрифт.

— Вы все уходите? — уточнила она. — Хорошо. Передавайте от меня имениннице привет.

— Передадим, — кивнул я.

Мы предлагали ей поехать тоже, но она уперлась: «раз меня не приглашали, то и ехать не стоит». Я был уверен, что Лара будет ей очень рада, но спорить, затягивая Азалию на чужой день рождения, тоже было неправильно, так что настаивать мы не стали.

— Передадим, — тоже пообещал Сема.

Экипаж ждал у крыльца, четырехместный, с теплой полостью. Мы погрузились со всеми корзинами и коробками, Сема сел спиной к вознице, держа пирог на коленях, Ася устроилась рядом с ним, подобрав подол от грязи, а Варя взяла меня под руку и спрятала обе ладони в мою, после чего уже сама потянулась за поцелуем и я, разумеется, не стал ей отказывать.

Колеса тронулись, и набережная поплыла назад: фонари вдоль парапета, а дальше теплые окна Лавки. В крайнем окне сидел Хоня и провожал нас, поворачивая голову ровно со скоростью экипажа. Латунь его лба поймала фонарь и мигнула нам вслед.

Город к вечеру слегка подмерз, не сильно, но без куртки или теплого пиджака было бы не слишком комфортно, тем более у реки. Правда, ветра не было никакого, что заметно улучшало ситуацию.

Над крышами стояли прямые столбы дыма, у театра зажигали большие фонари, и мостовая под ними отливала желтым. На мосту через канал экипаж встряхнуло на стыке, Сема прикрыл пирог локтем, а Варя теснее прижалась к моему плечу и стала показывать перчаткой знакомые окна: тут живет виолончелист, который будет сегодня играть, а вон там, в угловом доме, галерея, где она будет работать в конце мая, организовывая художественную выставку.





***

Дом на Парковой было слышно раньше, чем видно. Из-за угла, сквозь холодный вечерний воздух, долетала музыка: граммофон и поверх него живая скрипка, не в лад друг другу и ничуть этим не смущенные.

Потом открылись и окна: оба этажа горели все до единого, в стеклах двигались силуэты, а у подъезда стояло с полдюжины частных экипажей и извозчики топтались кружком, пыхая махоркой.

На лестнице пахло табаком и чем-то сладким, из квартиры на площадку через приоткрытую дверь выкатывался ровный гул из голосов и смеха. Сема на последнем пролете подтянул корзину с пирогом повыше и расправил плечи.

Дверь распахнулась раньше, чем мы дотянулись до звонка.

— Приехали! — Лара стояла на пороге в новом платье, красном с золотой нитью, с лентой в кучерявых волосах, румяная и сияющая. — Петя! Варька, привезла всех, умница моя! Ася, батюшки, какая ты! Заходите, заходите!

Она перецеловала всех подряд, включая Сему, которому для этого пришлось пригнуться чуть не вдвое, и повлекла нас в прихожую, заваленную пальто и накидками до самого потолка.

— Лара, — сказал я, когда с верхней одеждой было покончено. — С днем рождения. Долгих лет этому дому и его хозяйке.

— Спасибо, Петя. — Она прижала руку к груди. — Что пришли, вот подарок. Остальное баловство.

— Баловство мы тоже привезли, — сказал Сема и шагнул вперед с корзиной. — Вот. Пирог. С вязигой, по маминому рецепту. И еще… — он полез во внутренний карман и извлек свернутый трубкой лист, — рецепт. Мамка говорит: пирог съедят и забудут, а с рецептом он навсегда. Так что дарю оба.

Лара откинула полотенце, наклонилась над корзиной и повела носом.

— Та-ак, — сказала она тоном, каким оценщики признают подлинник. — Пирог шикарен, уже чую. Семен, ты его сам пек? От и до?

— Сам.

— Кроме рецепта мне обязательно нужна будет твоя консультация! — Лара развернула лист, пробежала глазами печатные буквы, каждая из которых стоила Семе отдельного труда, и вдруг рассмеялась, тепло и громко. — Это не рецепт, это грамота. В рамку и на кухню.

Сема смущенно улыбнулся.

— А это от меня. — Я подал сверток. — Для печи, чтобы жар равномерно шел. Я потом установлю, когда ты закончишь со своими пирогами. Кстати, прекрасный запах чую уже отсюда.

Лара надорвала бумагу, глянула на латунь с гравировкой и застыла.

— Ой, Петя, не стоило, я ведь уже привыкла и даже был в этом какой-то шарм… — она замялась, поняв, что звучит это совершенно неубедительно. — Спасибо большое. За такое кормлю тебя пирогами до конца дней. Не спорь, это уже решено.

— Я и не спорю, — улыбнулся я.

Ася протянула ловца снов, вкратце объяснила, что к чему. Лара приняла колечко на ладонь, качнула, посмотрела сквозь плетение на свет, на лист шалфея в сердцевине.

— Обязательно повешу над кроватью. Спасибо, милая, — они еще раз поцеловались. — Так, все, хватит меня задабривать, идемте, я вас людям покажу!

Людей было много. Больше, чем я помнил по прошлым визитам, а значит куда больше сорока. Впрочем, оно было понятно уже по количеству вещей в прихожей.

Обе гостиные стояли полные, в проемах между комнатами тоже стояли и разговаривали, у граммофона шло какое-то свое отдельное собрание, а из кухни доносился стук ножей. Там, судя по голосам, тоже были гости, причем при деле. Мимо проплыла дама с веером, за ней два студента несли из кухни блюдо с заливным, торжественно, как знамя. Кто-то у окна читал вслух книгу, и вокруг ахали.

Лара вела нас сквозь это море, роняя направо и налево:

— Это Петя Воронов, тот самый, с Тихого канала. А это Ася и Семен, мои дорогие гости, кто обидит, тому не наливать!

Возле большого окна нас притерло к кружку, где спорили о живописи. Спорили горячо: бородатый живописец в бархатной блузе наседал на тонкого юношу, тыча в него мундштуком.

— …а я говорю: воздушники кончились! Выдохлись! Пять лет назад это было откровение, а теперь ремесло: туману напустил, и готово!

— Туман туману рознь, — защищался юноша.

Бородатый обернулся в поисках союзников и уперся взглядом в Сему, возвышавшегося над кружком на голову.

— Вот! Свежий человек! Скажите, молодой человек, вы за кого: за линейцев или за воздушников?

Сема поглядел на него сверху вниз, уже явно внутренне паникуя.

— Я больше по книгам, — сказал он честно. — А из этих двоих не знаю никого. Они здесь?

Секунды две кружок молчал, а потом бородатый захохотал первым, хлопнув себя по колену.

— «Они здесь»! Нет, каково! Молодой человек, вы сейчас сказали о современной живописи больше, чем все критики города за год. Никого из них здесь нет, вот в чем беда!

Сема, не вполне поняв, чем заслужил успех, на всякий случай кивнул. Его хлопали по плечу, до плеча дотягивались не все.

Ася в это время стояла чуть в стороне и смотрела через комнату уже немного знакомым мне взглядом. Правда, по сравнению с Поветским тот, на кого она смотрела сейчас, все-таки очень и очень проигрывал. У книжного шкафа, в кресле, сидел маленький круглый человек в клетчатом жилете, с блестящей лысиной и добрейшим лицом, и чистил мандарин.

— Это же… — Ася сглотнула. — Это Кречет. Валерьян Кречет. «Полуночную заставу» написал. И «Дом за оврагом». Я «Дом за оврагом» четыре раза читала.

— Так подойди.

— Куда я подойду. Что я ему скажу.

— Скажи, что читала четыре раза. Авторам это говорить можно, проверено.

Ася набрала воздуху, одернула платье и пошла через комнату чуть деревянной походкой. Я двинулся следом на полшага, на всякий случай, и Сема, мгновенно оставив живописный кружок, тоже.

— Господин Кречет. — Ася остановилась перед креслом. — Простите. Я ваша… я читала «Дом за оврагом». Четыре раза.

Кречет поднял на нее глаза, отложил мандарин и просиял так, будто ему только что подарили вторую лысину.

— Четыре! Голубушка, садитесь немедленно, вот сюда. Редко когда выпадает шанс поговорить с таким большим фанатом! Четыре раза! А скажите, в третьей части, когда Глафира спускается в погреб со свечой, вам было страшно? Только честно. Жена говорит, что там затянуто.

— Страшно, — сказала Ася, садясь на пуф. — Хотя я… я вообще-то в привидения не верю.

— И правильно не верите! — обрадовался Кречет. — Я тоже не верю. Потому и пишу: о том, во что веришь, писать скучно, там все известно.

— А можно… — Ася запнулась, покрутила в пальцах несуществующую нитку. — У меня с собой ничего вашего нет. Но если бы вы… подписали что-нибудь. Мне.

— Голубушка, да я вам книжку подарю! У меня с собой есть, я всегда парочку ношу, каюсь, тщеславие…

Он полез в стоявший у кресла портфель. Сема топтался в двух шагах, глядя, как Ася, подавшись вперед, слушает про Глафиру и погреб.

— Вспомни чем кончился наш визит к Родиону, — шепнул ему я, — и прекрати маяться.

Он помолчал секунду, а потом весь как-то подобрался, кивнул. Потом взял с ближайшего подноса два бокала, подошел, протянул один Асе, поздоровался с Кречетом и завел неловкий диалог.

Варя тронула меня за рукав.

— Забавно на них смотреть, — шепнула она. — Видно, что обоим неловко в такой обстановке, но они держатся.

— Они молодцы, — кивнул я.

— А ты? — Варя развернулась ко мне, поймала обе моих ладони и заглянула снизу вверх. — Не скучаешь?

— С тобой не скучаю. — Я поднес ее руку к губам. — Пойдем, покажешь мне, что тут переменилось. Я в этом доме с Новограда не был.

— Ой, что ты! Все переменилось! Лара ремонт косметический затеяла, закончили только неделю назад, как всегда бывает. Сейчас все тебе покажу… — Варя потянула меня за руку в сторону столовой, на ходу здороваясь с кем-то, и я пошел за ней.

Столовая у Лары соединялась с большой гостиной широким проемом, и через этот проем весь вечер пересыпались гости. Мы с Варей встали неподалеку, и следующий час разговоры находили меня сами.

Первым нашел молодой человек с прилизанным пробором. Он подкрался сбоку, дождался паузы и заговорил вполголоса, наклонившись:

— Господин Воронов? Я вас узнал. Я служу при коллекции его сиятельства, состою при хранителе. Та самая починка, голограф. Скажу вам по секрету, его брались починить семь мастеров, и ни у кого не вышло. Так что это поразительная работа, без шуток.

— Спасибо, — кивнул я.

— А скажите, Фома Лукич…

— Молодой человек, — прервал его я. — Вы посплетничать подошли?

Молодой человек посмотрел на меня долгим взглядом и перестал улыбаться.

— Прошу… прошу прощения. Позвольте пожать вашу руку и откланяться.

Руку пожать я позволил.

Варя рядом делала строгое лицо, и получалось у нее плохо.

— Какой ты серьезный, — повторила она шепотом. — Суровый, я бы даже сказала.

— По нему было видно, что он далеко не из чистого любопытства интересуется, — вздохнул я.

Потом была барышня в очках, из совсем молодых. Она долго кружила поодаль, собиралась с духом и наконец решилась:

— Простите. Вы ведь тот самый Воронов? Я слышала от верных людей, что когда у Эдуарда Цаплина случилась… ну, вы понимаете, та история… что это вы ему помогли. Это правда? Я на всех его концертах была, я должна знать, кому…

— Верные люди любят приписывать. Эдуарда я знаю, но не в курсе, чтобы у него были какие-то проблемы. Он сильный человек, сильнее, чем кажется со сцены.

— Но говорят, что вы…

— Говорят разное. Вот что скажу вам точно: если хотите его поддержать, ходите на концерты и хлопайте. Артисту это дороже любых верных сведений.

Барышня посмотрела на меня так, что стало ясно: теперь в ее картине мира я помогал Эдуарду уже совершенно точно, и спорить с этим было бесполезно. Она отошла на цыпочках, несколько раз вежливо мне кивнув. Ну, уже ее дело. Чужую тайну я не отдал, а с остальным пусть Цаплин сам разбирается.

Не успел я взять бокал, как передо мной вырос плотный господин с сигарой в одной руке и с чем-то, зажатым в кулаке, в другой. На пальце у него сидела тяжелая печатка.

— Воронов? Очень кстати. — Он раскрыл кулак: на ладони лежала табакерка, эмаль с трещинкой. — Фамильная вещь. Глянь-ка одним глазом, подделка или нет. Мне тут один знаток наговорил, а я думаю: вот же случай, настоящий человек рядом.

— Случай замечательный, — согласился я. — Только сегодня праздник. Приносите во вторник на Тихий канал, посмотрю как следует.

— Так я же не за деньги прошу, по-соседски…

— По-соседски тем более во вторник. За здоровье именинницы!

Я поднял бокал, и господину с печаткой ничего не осталось, как поднять свой. Он отошел, оглядываясь на меня с недовольным нахмуренным лицом. А потом толпа у проема расступилась, и я увидел Еву.

Она стояла у стены с бокалом, вполоборота, и смотрела на меня уже, судя по всему, не первую минуту. Я узнал ее сразу, но вспоминал на секунду дольше: не виделись мы уже, наверное, с полгода, просто не совпадая по посещениям квартиры Лары, и с тех пор утекло много воды. Она подошла сама.

— Воронов. — Она оглядела меня с ног до головы. — Живой, нарядный. Про тебя теперь такое рассказывают, что я половине не верю.

— Здравствуй, Ева. Правильно делаешь. Верь в лучшем случае трети.

— Ну-ну. Но в любом случае, ты, кажется, процветаешь.

— Не могу жаловаться. У тебя как дела?

Она вздохнула.

— Да как тебе сказать. Была выставка в прошлом году, я уже думала, что сейчас-то попрет, но у меня купили лишь несколько работ и все снова пошло на спад. За февраль ни одного полотна не продала. И у родителей денег уже просить неудобно совсем. Не скажу, что бедствую, но бывало и лучше.

— Давай мы с Варей заедем к тебе в гости, я с удовольствием куплю у тебя картину для свободной стены в своей лавке. Лучший способ поддержать друга — это вложиться в его дело.

— Знаешь, не буду отказываться, — улыбнулась она. — Спасибо. В принципе можете даже без предупреждений, я в последнее время почти никуда не выхожу, сижу дома и пишу. С одной стороны может быть поэтому нет каких-то глобально новых идей, но как будто не могу остановиться, понимаешь?

— Не думаю, что до конца, но в целом — да. Не отчаивайся, Ев. У тебя еще все будет.

— Обещаешь? — хмыкнула она.

— Ищи и обрящешь, — пожал я плечами.

Она отсалютовала бокалом и отошла, не оборачиваясь, легкая и быстрая, и через минуту уже смеялась в кружке у граммофона.

Варя вернулась от столовой с тарелкой, на которой было наложено на троих.

— Держи. Лара сказала: кто не ест, тот ее не уважает… Ты чего?

— Старую знакомую встретил. Говорит, что сложности в жизни. Не против как-нибудь к ней в гости съездить?

— Да, конечно, вообще без вопросов.

Дальше вечер понес нас по своему течению. Хозяйка то и дело пропадала на кухне, и мы с Варей сами не заметили, как переняли часть ее забот: Варя показывала новоприбывшим, где и что, знакомила незнакомцев, поддерживала «движуху». Я разливал вино тем, до кого не дотягивались подносы, и оба мы говорили «проходите, вам тут рады» так, будто имели на это право. Никто не возражал.

Примерно через полтора часа после нашего прихода в дверь постучали в очередной раз. Молоток у Лары был знатный, бронзовый, но за общим гулом его было слышно все равно с трудом.

Я пошел открывать. На площадке стоял Николай.





Глава 3


Он стоял в парадном пальто, со свертком под мышкой и с большим букетом оранжерейных роз, которые он держал перед собой обеими руками, как держат вещь хрупкую и не вполне понятную.

— Петр. — Он коротко кивнул. — Добрый вечер. Я не поздно?

— В этом доме не бывает поздно. Проходите, Николай, вам обрадуются.

Он шагнул через порог и остановился в прихожей, оглядывая гудящие комнаты с видом человека, попавшего с плаца на ярмарку. Варя вынырнула из гостиной, увидела брата и просияла:

— Пришел! А говорил, что дела до ночи.

— Дела подвинулись. — Николай переложил букет из руки в руку. — Неудобно было не прийти. Лариса Аркадьевна меня приглашала лично, еще на прошлой неделе.

— «Лариса Аркадьевна», — повторила Варя с удовольствием. — Коля, ее так даже податной инспектор не зовет.

На шум из кухни выплыла сама именинница, с полотенцем через плечо поверх красного платья, увидела Николая и остановилась на полушаге. Полотенце она сдернула и спрятала за спину движением быстрым и совершенно девичьим.

— Николай Дмитриевич. Пришли.

— С днем рождения. — Николай протянул ей букет несколько более торжественно, чем требовалось, и следом сверток. — Это вам. Там чайный сервиз. Мне сказали, у вас в доме чашки не задерживаются, гости бьют. Я подумал, что практично. Извините, если что не так, я в подарках не силен.

— Кто это вам сказал про чашки? — Лара приняла розы, утопила в них лицо и глянула поверх цветов.

— Варя писала. В письме, еще осенью. Я запомнил.

— Запомнил он. — Лара сказала это тихо, себе под нос, и щеки у нее пошли тем же цветом, что и платье. — Проходите, Николай Дмитриевич. Раздевайтесь. Я сейчас, я только это… в воду поставлю.

Она унеслась с букетом на кухню, задев по дороге дверной косяк плечом. Николай остался стоять посреди прихожей, глядя ей вслед, и пальто расстегивал так долго, будто пуговиц на нем было штук тридцать.

Когда он, наконец, закончил, Варя взяла брата под локоть и увела его к окну в малой гостиной, где было относительно потише. Я подошел следом с двумя рюмками, отдал одну Николаю и остался: при мне они не таились, а Николаю, судя по его виду, был нужен не только разговор, но и свидетель, при котором отступать неловко.

— Коля, — сказала Варя негромко. — Ты зачем пришел?

— Поздравить хозяйку дома, которая приютила мою сестру уже почти на полгода. Это долг вежливости.

— Долг вежливости шлют с посыльным. А ты три недели держал этот сервиз в конторе под столом, мне твой секретарь проговорился. Коля. Я тебя люблю, но ты иногда такой тугой, честное слово.

Николай посмотрел в рюмку, потом в окно, где на Парковой горели фонари.

— Просто… я хочу убедиться, — сказал он наконец. — Проверить. Ты знаешь, что. Я один раз уже не проверил.

— Знаю. — Варя положила ладонь ему на рукав. — Только Лара не она. Лара вообще ни на кого не похожа, ты сам видел. И вот что я тебе скажу, братец: она про тебя спрашивает. Каждый раз, как ты в отъезде, между делом, как бы к слову: а что Николай Дмитриевич, все в разъездах? Думаешь, ей твой сервиз нужен?

— А что ей нужно?

— Чтобы ты с ней поговорил дольше пяти минут. Сумеешь?

Николай выпил рюмку одним ровным движением, поставил ее на подоконник и повел плечами, как перед погрузкой.

— Сумею.

— Вот и молодец. — Варя привстала на цыпочки и поцеловала брата в щеку. — Иди пока к гостям, я все устрою.

Устраивала она недолго. Выждала, пока Лара вернется из кухни с вазой, перехватила ее в дверях столовой и заговорила так, чтобы слышали только Лара и, по случайности расположения, я:

— Лара, все, снимай кухню с себя. Мы с Петей за всем присмотрим: за гостями, за подачей, за кухней. Ты именинница или кто? Иди к гостям. Вон, между прочим, Николай стоит один у окна и скучает. Он в этом доме, кроме нас, никого не знает, неловко же.

— Да зачем… — Лара махнула рукой, но как-то не до конца, на половине взмаха. — Что я с ним… Он человек серьезный, деловой, а я что?..

— А ты про пироги. Деловые пироги получатся, будем есть и становиться серьезными, — я не выдержал и улыбнулся, благо, девушки на меня не смотрели. — Все, ничего слышать не хочу. Иди давай!

Лара помолчала недолго, потом кивнула и пошла через гостиную, на ходу сделавшись преувеличенно неторопливой. Николай увидел ее издали и выпрямился так, что стал выше еще на вершок.

Мы с Варей наблюдали это с должного расстояния, из-за проема, деля один бокал на двоих.

— Смотри-ка, — шепнула Варя. — Пошла. А отнекивалась… Знаешь, что мне Лара как-то сказала? Что у нее сроду никого не было. Вообще никого, представляешь? Все вокруг влюбляются, ссорятся, сходятся, вся богема через ее кухню со своими сердечными делами прошла, она всех мирила и всем сочувствовала. А сама ни разу. Грустно это.

— Ну, тем крепче надо держать за них кулачки, — отозвался я.

У окна тем временем Лара что-то спросила, Николай ответил, потом ответил еще, длиннее, и вдруг оба разом рассмеялись: он коротко и удивленно, будто заново узнавая этот звук у себя, она свободно, во весь голос.

Потом Лара повела рукой в сторону дальних комнат, Николай кивнул, подставил ей локоть, и они пошли вперед вдвоем.





[Ты, может, и не ловелас, но точно Купидон.]





«Стреляла Варя. Я подносил стрелы».

Дверь закрылась за ними, приглушив праздник, и больше часа этих двоих никто не видел.

А тем временем дом и праздник требовали рук. Варя приняла на себя прихожую и новых гостей, я взял на себя столовую. А Сему праздник пристроил к делу сам, и лучшего применения ему было не найти.

Началось с того, что у буфета кончилось вино, а ящики стояли в холодной кладовой на черной лестнице. Я поймал Сему у стены, где он честно скучал, и сказал только:

— Сема. Вино кончается, ящики притащишь?

— Конечно! — Сема подскочил с немного чрезмерным энтузиазмом.

Через пять минут он внес два ящика разом, по одному под каждой рукой, и толпа перед ним расступалась с уважительным гулом.

У Вари тоже шло бойко. Прибыла запоздавшая пара, потом целый выводок студентов консерватории с футлярами, и Варя встречала всех так, будто прожила в этом доме десять лет: этому «пальто вон туда», тем «инструменты в кабинет, но играть после торта, Лара просила».

Меня она перехватывала взглядом через комнаты, и мы сговаривались бровями: я показывал на пустеющий стол, она кивала и посылала кого-нибудь из студентов на подмогу. К девяти часам дом слушался нас двоих, как слушался Лару, и гости, кажется, разницы не замечали.

Дамы у окна пожаловались на духоту, и выяснилось, что раму заклинило намертво еще с осени. Сема осмотрел раму, уперся и нажал. Что-то хрустнуло, и окно пошло.

К нему тут же выстроилась очередь просьб: подвинуть комод, достать с верхней полки коробку с пластинками. Потом понадобилось поднять на стену картину, которую хозяйка полгода собиралась перевесить. Сема ходил по дому и лицо у него разглаживалось с каждым делом.

А потом его нашел пирог. Вернее, пирог нашли гости: Лара еще до кухонного затворничества выставила Семин рыбник на общий стол, разрезанным, с запиской «от мастера», и возле него собрался кружок. Плотный лысоватый гость, обосновавшийся ближе всех к столу, держал кусок на весу и вещал:

— Нет, господа, вы попробуйте, попробуйте. Это просто феноменально! Я ни в одном ресторане, в том числе и в столичных, такого не пробовал! Кто пек? Я желаю знать, кто пек!

— Я пек, — сказал Сема, как раз проносивший мимо стопку тарелок.

Кружок обернулся. Гость-гурман оглядел Сему снизу вверх, что заняло некоторое время.

— Вы? Молодой человек, да вы понимаете, что у вас талант? Откуда рецепт?

— Мамин. Трактир «У Петровых» в Новограде, на Базарной. — Сема поставил тарелки и подошел. — Только рецепт я не расскажу. Я его имениннице подарил, но в качестве исключения.

— Хотите сказать, что скоро Лара сможет готовить такие же?! — Гурман просиял. — Феноменально!

Вскоре вокруг Семы сформировался небольшой, но явно очень заинтересованный круг почитателей мучного.

Ася тем временем перебралась от книжного шкафа за малый стол, и вокруг нее тоже случился кружок и теперь за столом шел спор, из которого я, проходя, выхватывал куски:

— …а я говорю, что в «Полуночной заставе» финал слабее! — Ася наступала, глаза у нее горели. — У вас там солдат спасается, потому что рассвело. Это нечестно. Рассвет не заслуга. Вот в «Семи воителях» Гарфа главный герой сам стреляет из пушки, чтобы зажечь огни. Это ведь совершенно другое дело!

— Голубушка. — Кречет держался за сердце. — Голубушка, ну не рубите с плеча! Дело ведь в том, что солдат дотянул до рассвета! Это ведь тоже не хухры-мухры!

— Все равно это не тот уровень накала! — Ася уже не робела совершенно. — А еще у вас в «Заставе» колдунья зелье варит на болотной воде. Так вот, на болотной нельзя. Осадок собьет всю… — она запнулась на полслове, покосилась на издателя и закончила дипломатично: — В общем нельзя. Поверьте.

Через минут двадцать у прохода в малую гостиную меня остановил чужой разговор. Говорили двое: юноша в чуть перепачканном глиной сюртуке, который он, судя по всему, считал парадным, и тот самый тонкий защитник воздушников. Юноша жаловался:

— …по всему выходит, к лету. Мастер уже и задаток за новое место внес, на Литейной, там зала вдвое и свет северный, ему для большой бронзы как раз. А старую студию, стало быть, освобождаем. Жалко до слез: я в ней четыре года оттарабанил, каждый угол знаю! Теперь хозяин дома будет искать, кому сдать, а кому она нужна, там же ни жить, ни лавку держать, под крышей ведь…

Я долил ему вина и спросил аккуратно:

— Простите, что вмешиваюсь. О чьей студии речь?

— Самойлова. — Юноша выговорил фамилию с нажимом. — Я при нем ассистентом, Костя меня зовут. А вы интересуетесь скульптурой?

— Не лично, но в целом да. Есть один человек, которому такая зала со светом может пригодиться. Скажите, Костя, а с хозяином дома вы знакомы?

— Знаком, конечно, я же ему плату ношу каждый месяц. Вообще, если вам интересно, это было бы идеально. Старик покладистый, ему бы жильца тихого и надежного, но он объявлений давать не хочет: набегут, говорит, не пойми кто… А что, у вас правда есть человек?

— Есть. Тихий, надежный. Расскажите про место: где, какая площадь?

— За Березовой аллеей, десять минут пешком отсюда, если знать проходной двор. Дом старый, крепкий, студия во флигеле: одна зала в два света, потолки такие, что мастер макет «Кормчего» один к четырем в полный рост лепил и еще воздух над головой оставался. Зимой топить надо посильнее, правда, зато летом прохлада.

Я уговорил Варю начать заняться хотя бы рисованием, но ее страстью до сих пор была скульптура, и я уже некоторое время вынашивал идею снять для нее небольшую студию, чтобы она могла заниматься любимым делом. Так что было бы глупо не воспользоваться таким шансом.

Я достал карточку:

— Воронов, лавка на Тихом канале. Если после того, как сами съедете, сведете меня с хозяином до того, как он начнет искать сам, буду обязан. Задаток внесу сразу, бумаги оформлю без волокиты и без торга, если цена честная.

Костя взял карточку, прочел и поднял на меня округлившиеся глаза.

— Так это вы Воронов? Который… — он оглянулся на гостей и понизил голос, — который, как говорят, государственный кризис в отношениях с Британией порешал? Да я для вас не то что с хозяином, я вас с самим Самойловым сведу!

— Это не обязательно, — покачал я головой. — Владельца помещения будет вполне достаточно.

Мы ударили по рукам: ладонь у Кости была сухая, в несмываемой глине, хорошая рабочая ладонь. Он спрятал карточку во внутренний карман и застегнул его на пуговицу.

Я отошел к проему и нашел глазами Варю. Она стояла в другом конце гостиной, показывала пожилой паре картины на стене и смеялась, запрокинув голову. Постоял так с полминуты, глядя на нее через весь зал поверх чужих голов, потом убрал записанный Костин адрес во внутренний карман, к часам, и пошел разливать дальше.

К одиннадцати часам праздник дозрел до торта. Из кухни, распахнув обе створки, вышла процессия: впереди Лара, раскрасневшаяся и торжественная, за ней Николай, который нес на вытянутых руках блюдо с тортом в три яруса, белым, с сахарными яблоками по кромке. Гости грянули, кто-то бросился гасить верхний свет, виолончелист ударил туш, и граммофон, оставшись без присмотра, доигрывал свое в общем шуме.

Сема, стоявший рядом со мной, проводил торт взглядом.

Торт водрузили на большой стол. Лара встала возле, Николай отступил было в тень, но она, не глядя, поймала его за рукав, и он остался стоять рядом.

Пошли тосты. Бородатый живописец говорил долго и красиво, про дом, в котором отогрелась половина присутствующих. Барышня в очках подняла бокал молча и села, покраснев до ушей. Гурман предложил выпить за кухню, был поддержан единогласно.

Ася с Семой чокнулись через стол так осторожно, будто боялись разбить не бокалы, а вечер. Кречет поднялся с бокалом, дождался тишины, полной и общей, и начал:

— Лариса, душа моя. Все уже выпили за твой дом, за твой стол и за твое сердце, в котором мы все квартируем без всякой платы. Я предложу последнее, чего тебе недостает, потому что все прочее у тебя есть. Выпьем за удачу в личной жизни! Чтобы в этом доме, где счастливы все, стала наконец счастлива и хозяйка. И чтобы за это счастье кто-нибудь отвечал лично!

Стол грохнул одобрением, зазвенели бокалы. Лара засмеялась вместе со всеми, начала отвечать: «Типун тебе, Валерьян, какая еще личная…», и на середине фразы глаза ее сами, помимо всякой воли, ушли вбок, туда, где стоял Николай.

Николай смотрел на нее. Не в бокал, не поверх голов, как весь вечер до кухни, а прямо на нее, и не отвел глаз, когда их взгляды встретились. Секунду или две они смотрели друг на друга посреди общего шума, после чего Николай медленно, серьезно наклонил голову, будто бы соглашался стать тем самым человеком из слов Кречета.

Потом Лара моргнула, махнула рукой на хохочущего писателя, и все покатилось дальше: торт с чаем, тосты, а потом кто-то запел под виолончель.

Но мы с Варей видели то, что видели. Варя стиснула мой локоть обеими руками.

— Ты заметил? — прошептала она. — Нет, ты заметил?!

— Я заметил. Дыши.

— Два часа они были наедине! Я умру, пока узнаю, о чем они там…

— Не узнаешь. И не надо. — Я накрыл ее руки ладонью. — Такие вещи не для пересказа.

Торт оказался ровно таким, каким грозился с виду. Мне достался кусок с сахарным яблоком, и я успел съесть половину, когда рядом деликатно откашлялись. Господин с печаткой стоял передо мной, держа табакерку в одной руке, а другую уже запуская во внутренний карман.

— Воронов. Я вот что подумал: вторник вторником, а вещица-то при мне. Чего ей ждать? Вы бы одним глазком, между тортом и чаем…

— Я ем, — отрезал я, возможно, более резко, чем было бы вежливо, но совершенно не собираясь раскаиваться в таком тоне. — Во вторник. В полдень.

— К полудню, — повторил он, чуть вздоргнув и отвернувшись.

Разъезжаться начали за полночь. Прихожая наполнилась пальто и прощаниями, кто-то долго искал вторую калошу, студенты консерватории, так и не сыгравшие после торта, обещали Ларе отдельный концерт к лету.

Внизу просыпались извозчики и разбирали седоков. На лестнице кто-то из студентов уронил футляр, футляр раскрылся, и по ступеням запрыгала канифоль. Ловили ее втроем, со смехом, до самого парадного.

Кречет уходил одним из последних. У подзеркальника он остановился, вынул из портфеля книгу, положил ее на левую ладонь и надписал стоя, не ища опоры.

— В среду, к четырем, — буднично сказал он Асе, отдавая. — Издательство на Соборной, второй этаж. Скажете, что от меня, и не робейте.

Лара стояла в дверях и обнимала всех подряд, а дойдя до нас, обняла каждого отдельно и по-настоящему.

— Ася, ловец уже над кроватью, я повесила. Сема, я не шутила, во вторник же и закажу рамку. Петя… — она отстранила меня на вытянутые руки и посмотрела не по-праздничному внимательно. — Спасибо тебе. Ты понял, за что.

— Понятия не имею, о чем ты, — сказал я. — Пластину я тебе в духовку под шумок установил уже, пользуйся на здоровье.

Она засмеялась и повернулась к Варе.

— А ты, моя дорогая, учти: я теперь до утра не усну, и ты со мной, у нас разговоров накопилось.

Николай вышел на улицу с нами. Прощаясь, он пожал мне руку крепче обычного.

— Петр. Хороший вечер.

— Очень хороший, Николай. Заходите в лавку почаще, и не по делу, а просто так.

Экипаж тронулся. Ночной город был тих, и колеса ровно стучали по пустой мостовой. Ася, согревшись, задремала на плече у Семы, и парень сидел не шевелясь, боясь спугнуть, только глаза у него слипались тоже. Я смотрел назад, где над Парковой еще горели два этажа окон. Достал часы: половина первого.





[Хорошо съездили. Наверху, сейчас Лара сидит на кровати с ногами и рассказывает шепотом про их с Николем разговор, а Варя ахает. Не скажу, про что.]





«Подслушивать нехорошо, Лада».





[Я не подслушиваю. Я приглядываю, ты сам просил. К тому же это женские темы, а я все-таки дама, так что мне можно.]





***

Из оперы мы вышли в двенадцатом часу, и Варя на лестнице продолжила спорить сама с собой о втором акте.

— Нет, ты пойми, я не говорю, что он пел плохо, — она взяла меня под руку, не прерывая мысли. — Он пел прекрасно. Но он стоял. Просто стоял, понимаешь? Человеку сообщают, что его брат жив, а он стоит, как памятник самому себе, и поет в зал.

— Согласен. Надо было не тянуть и идти до того, как Цаплин укатил в столицу на гастроли.

— Ага… кто же знал, что его замена будет такой…

— Но вечер ведь не испорчен? — улыбнулся я.

— Испорчен?! — взвилась Варя. — После того, что за подарок ты мне сделал?! Смеешься?! — она подскочила и я едва успел подставить руки, когда она буквально запрыгнула на меня, даром что была на каблуках и в платье. — Петенька, да ты!..

Не найдя, видимо, что сказать еще по поводу презентованной мной ей сегодня студии для занятия скульптурой, она издала восторженный писк, изо всех обхватила мою голову руками, позволяя мне насладиться приятной мягкостью, и не отпускала, пока я не начал задыхаться.





[Готова спорить, ты был бы рад умереть вот так.]





«Подглядываешь? Ай-яй-яй! Но, если хочешь знать, я бы предпочел две другие мягкости…»





[Пошляк! Я все Варе прямо сейчас расскажу!]





«Валяй».

После небольшой паузы глаза Вари, уже стоявшей снова на двух ногах и смотревшей куда-то в даль на ночной грозовский пейзаж, округлились и она глянула на меня так, что я понял: Лавка исполнила свою угрозу. Вот только эффект был такой, какого Лавка явно не ожидала.

Из удивленно-круглых глаза Вари постепенно стали заинтересованно-прищуренными, на щечках выступил румянец, дыхание участилось…

— Я надеюсь, Петр Алексеевич, вы не из тех людей, что отказываются от настолько громких заявлений? — проговорила она голосом на полтона ниже обычного.

Такой момент упускать было нельзя.

— Ни в коем случае, Варвара Дмитриевна.

— Тогда…

Она не успела договорить. Ее живот предательски забурчал на всю улицу. И я не успел даже хмыкнуть: мой живот вторил этой руладе. Собственно, оно и не удивительно, мы не ели с обеда, а это было около двух.

— Можно заказать что-то в номер? — немного неуверенно проговорила Варя, явно смутившись.

— К чему торопиться? — улыбнулся я, протягивая ей руку. — У тебя завтра выходной, мои без меня тоже прекрасно справятся. Так что давай нормально поужинаем. И потом, полные сил…

Договаривать я не стал, притянув ее к себе и поцеловав.

— Тогда давай сходим в одном место. Тут как раз всего два квартала. Мне на работе про это место все уши прожужжали. Соня, знаешь же Соню, которая у Лары бывает по четвергам, с косой? Так вот Соня водила туда жениха знакомиться с матерью, и та сказала, что так утку готовила только ее бабушка. Я просто должна это попробовать, раз уж ты меня лишаешь моментального удовольствия.

— Не лишаю, а откладываю, чтобы ожиданием оно успело настояться, — улыбнулся я. — Но против утки ничего не имею, разумеется.

Место оказалось в переулке, в стороне от больших витрин. Одноэтажный каменный дом, крыльцо в три ступени, чищенное до камня, над дверью кованый кронштейн и вывеска: «Семь ложек». Буквы старые, глубоко резанные, недавно подновленные золотом по дереву. В окнах, за короткими занавесками, горел теплый желтый свет.

Внутри было маленькое, уютное тепло, накрывшее нас с порога. У входа стояла вешалка темного дерева, отполированная локтями и воротниками до блеска, и мы еще возились с Вариным пальто, когда из глубины зала нам навстречу вышли.

Зал был на восемь столов, беленые стены, низкий потолок с темной балкой посередине. В углу дышала жаром изразцовая печь, у печи дремал черный кот, свернувшись бубликом на специально положенной подушке.





Пахло сдобой, топленым маслом и еще чем-то яблочным, из глубины кухни. Скатерти были простые, льняные, но крахмальные до хруста, и на каждом столе стояла лампа под матовым колпаком, отчего свет в зале лежал островками.

У буфетной стойки, между счетами и вазой с сушками, висела в рамке старая светопись: усатый человек в фартуке стоял на крыльце этого самого дома, положив ладонь на плечо мальчику, и щурился на солнце.

Час был поздний, зал почти пуст. У окна доедала десерт пожилая пара, судя по неспешности, здешние завсегдатаи. Больше никого.

К нам вышла девушка лет восемнадцати, в переднике поверх темного платья, с гладко убранными волосами. Держалась она непринужденно, и по тому, как она поправила скатерть на соседнем столе мимоходом, было ясно, что зал этот ей знаком едва ли не больше, чем мне — лавка.

— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста, куда понравится. У печки теплее всего, но кот храпит.

— Кот храпит? — заинтересовалась Варя.

— Как городовой, — серьезно подтвердила девушка. — Мы привыкли, но гостей иногда смущает.

Мы сели через стол от печки, в компромиссном отдалении от кота. Варя стянула перчатки, огляделась, и я увидел, как у нее теплеют глаза. Она любила такие места.

Карточка меню была написана от руки, крупным круглым почерком, и коротка: всего с десяток блюд, не считая гарниров и напитков.

— Утку, — сказала Варя раньше, чем я открыл рот. — Ту самую, с яблоками. И расстегай. А тебе?

— Щей, — сказал я. — Со сметаной. И тоже пирог.

— Щи у нас суточные, вчерашние, — предупредила девушка. — Это лучше, чем свежие, но некоторые не верят.

— Я верю. Несите.

— И морсу, — добавила Варя. — Есть морс?

— Брусничный. Дедовский рецепт, на меду.

— Значит, брусничный.

Девушка улыбнулась, впервые за разговор, коротко и светло, записала и ушла за перегородку, откуда тут же зазвучал приглушенный стук ножа.

Кот у печки приоткрыл один глаз, оценил нас на предмет утки, которой еще не было, и глаз закрыл.





[Хороший кот. Ленивый только. Хоня бы у меня так не разлегся, у него служба. Хотя, если по совести, подушку я бы ему тоже положила. Даром что механический. Да и дом правильный. Хотела бы я так пахнуть яблоками.]





«Ты пахнешь воском и латунью. Тоже неплохо».





[Воском и латунью пахнет мастерская. А я вся разная. Ладно, не отвлекайся. Ты все-таки на свидании.]





Варя тем временем пристроила ладони вокруг лампы, грея пальцы.

— Смотри, какая балка, — сказала она вполголоса. — Ей лет сто, не меньше. Видишь затесы?

— Следят, — одобрительно кивнул я.

— Следят с любовью, — уточнила Варя. — Это разные вещи.

Щи оказались такими, что я ел, не в силах сказать ни слова. Темные и наваристые, с глубиной вкуса, какая нарастает со временем и не подделывается никакими приправами. Сметана стояла отдельно, в глиняном горшочке. Расстегаи принесли горячими, с надрезом сверху, и в надрез был долит ложкой бульон, по всем правилам.

— Дай попробовать, — потребовала Варя, дотянулась своей ложкой до моей тарелки и замерла с ложкой во рту. — Так. Беру свои слова обратно.

— Какие слова?

— Все, которые я когда-либо говорила о щах. Я, оказывается, до сегодняшнего дня щей не ела. Ела что-то другое под этим названием.

Утка, впрочем, была еще лучше щей. Кожа была зажарена до тонкого хруста, а мясо сходило с кости просто от прикосновения вилки. Яблоки внутри дошли до прозрачности и отдали кислоту жиру, а жир им сладость. Варя после первого куска закрыла глаза.

— Все, — сказала она. — Передам Соне, что ее сведения подтвердились полностью. Петя, мы будем сюда ходить. Это не обсуждается.

— Я и не спорю.

Она смеялась глазами, и в желтом свете лампы, с растрепавшейся от ветра прядью у виска, была до того хороша, что я на секунду забыл вообще про все. Пожилая пара у окна расплатилась и ушла, звякнув дверным колокольчиком. Девушка убрала за ними, задернула на входной двери занавеску и убавила лампы у пустых столов. Зал стал еще меньше и еще теплее.

Мы не спешили. Спешить было некуда. Девушка унесла тарелки и вернулась спросить про сладкое.

— Есть яблоки печеные, с медом и орехом. Мама сегодня делала.

— Две порции, — безапелляционно сказала Варя.

Яблоки принесли в глиняных плошках, распаренные до того, что кожица собралась гармошкой, с озерцом темного меда в вырезанной серединке. Я ел и думал, что вечер удался целиком, от увертюры до этого меда.

А потом услышал тихий плач.





Глава 4


Плач доносился из-за перегородки, из глубины, там где кухня, сдавленный, задушенный в платок или в ладони: человек очень старался, чтобы не услышали, но уже не мог перестать. Женский, немолодой. Звук держался секунды три, потом оборвался, будто человек зажал себе рот, потом прорвался снова.

Варя замолчала на полуслове. Ложечка в ее руке остановилась над плошкой, повисла и легла на скатерть без звука. Мы переглянулись.

Девушка стояла у перегородки со стопкой тарелок и не двигалась. Слышала она это явно не в первый раз. Она поймала мой взгляд, быстро отвернулась, и щеки у нее пошли пятнами.





[Плачет давно. Голос сорванный. Там явно что-то очень тяжелое.]





Я положил салфетку и встал. Варя не спросила куда, только кивнула. Наши планы на вечер шли по одному месту, но ни я, ни она об этом ни за что бы не пожалели.

За перегородкой оказался короткий коридор: справа жар и свет кухни, слева простая дверь в подсобную комнату. Девушка меня так и не остановила.

На кухне на плите тихо ворчали кастрюли, оставленные на ночь на слабом жару, над разделочным столом висели медные ковши, начищенные так, что в каждом плавал огонек лампы.

Хозяйство содержалось образцово, и от этого плач за левой дверью звучал еще неуместнее. Плач шел из-за нее. Я постучал, негромко, костяшками двух пальцев.

— Простите. У вас все в порядке? — спросил я.

За дверью резко стихло. Слышно было, как двинули стул, как плеснула вода в тазу или кувшине. Потом дверь открылась.

На пороге стояла невысокая полная женщина лет пятидесяти, в поварском переднике, с сильными крупными руками, кожа на кистях была красная от горячей воды. Лицо у нее было хорошее, круглое, такому бы улыбаться без остановки. Сейчас оно было мокрое, наспех вытертое, с распухшими веками, и глаза смотрели с испугом человека, пойманного на слабости.

— Ох батюшки, — выдохнула она, — простите ради всего… Неужели слышно было?

— Слышно, — сказал я. — Совсем немного, но слышно.

— Простите, — повторила она и попыталась улыбнуться, отчего стало только хуже. — Вы не думайте, у нас все хорошо, кухня работает. Утка не пересохла? Люба говорила, вы утку взяли. Вы идите, идите к даме, у вас вечер такой славный, а я тут… это я так, по-бабьи. Не обращайте внимания.

— Уже не выйдет, — сказал я мягко. — Не обращать внимания можно на то, чего не заметил. А мы заметили. Так уж получилось, что мы теперь невольные свидетели вашей беды. И раз так, то может статься, что сумеем помочь. А не сумеем, так хоть выслушаем. Выговориться легче, чем плакать одной в углу.

Она смотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее шла быстрая работа: неловкость боролась с усталостью, и усталость явно была старше и сильнее.

За моей спиной прошуршало платье. Варя подошла и встала рядом.

— Пойдемте к нам за стол, — сказала она просто. — Люба принесет чаю. Правда, Люба?

Девушка, оказывается, стояла тут же, в начале коридора, прижав к груди тарелки.

— Мама, — сказала она тихо. — Сядь с людьми. Они вроде бы хорошие…

— И правда, посидите с нами, — сказала Варя. — Мы никуда не торопимся. Утка у вас такая, что торопиться отсюда вообще грех.

При слове «утка» женщина на мгновение стала прежней: плечи расправились, подбородок поднялся, в глазах мелькнула законная гордость мастера. Потом вспомнила, о чем шла речь, и гордость погасла. Она обвела нас взглядом, всех троих, дернула завязку передника, будто он ее душил, и сдалась.

— Простите великодушно, — сказала она. — Сейчас, лицо только ополосну. Люба, поставь самовар. И варенье достань, яблочное, из тех, дедовых банок.

Она скрылась за дверью, а мы вернулись за стол. Кот у печки поднял голову, посмотрел на нас желтым глазом, зевнул и улегся обратно.

Люба сняла с буфета самовар, небольшой, домашний, с медалями на боку, и понесла заправлять. Проходя мимо, она приостановилась.

— Спасибо вам, — сказала она вполголоса. — Она третий вечер так. Днем держится, при гостях держится, а как зал пустеет… Я уже не знаю, с какой стороны к ней подойти. И простите еще раз, у вас явно был свой вечер…

— Ничего, — сказала Варя. — Всякое бывает. Лучше чтобы хороший вечер был и у вас тоже.

Люба ушла, и через минуту за перегородкой засопела вода и стукнула о жесть первая горсть углей. Варя придвинула свой стул ближе к моему.

— Ты ведь уже думаешь, как помочь? — сказала она тихо. — Я по лицу вижу.

— Пока я знаю только то, что в хорошем доме плачет женщина, — вздохнул я. — Этого мало, чтобы понять, как помогать. Но помочь надо. Ты точно не против?

— Была бы против — в тебя бы не влюбилась, — улыбнулась она, пододвинувшись и чмокнув меня в щеку.

Женщина вышла через пять минут, с умытым лицом и гладко подобранными волосами, неся перед собой блюдце с вареньем, как оправдание. Люба уже ставила на наш стол самовар и три чашки: себе она чашки не взяла, встала у буфета, откуда был виден и зал, и мать.

— Маргарита Захаровна я, — сказала женщина, присаживаясь на край стула. — Ложкина. Хозяйка тут, повариха тоже я.

— Петр Алексеевич Воронов. Это Варвара.

— Воронов… — она наморщила лоб. — Это не у вас лавка на Тихом канале? Часы, артефакты?

— У меня.

— Надо же. Слышала про вас. — Она разлила чай, руки у нее двигались сами, без участия головы. — Варенье берите обязательно. Яблочное, еще по дедову рецепту, с лимонной корочкой.

— Дед это который на светописи? — спросила Варя, кивнув на рамку у буфета.

— Он самый. Кузьма Ложкин. Это он дом купил и дело начал, еще при старом городском голове. А мальчик рядом это Игнат Кузьмич, свекор мой покойный. От него уже нам со Степаном перешло.

— А почему «Семь ложек»? — не удержалась Варя.

— А это дедова шутка. — Маргарита Захаровна улыбнулась одной стороной рта, коротко и больно. — Фамилия Ложкины, детей семеро. Он говорил: вывеску сочинять нечего, она за столом сидит и кашу просит. Так и повелось. Шестьдесят лет уже вывеске. Мы только позолоту обновляем. Только не знаю, сколько еще…

Она замолчала, глядя в чашку и часто дыша, пытаясь проглотить снова подступившие слезы. Пар от чая поднимался ровной струйкой и растворялся под лампой. За буфетом Люба перетирала полотенцем сухую посуду, только чтобы занять руки.

— Вы уж простите, что я так, — сказала Маргарита Захаровна наконец. — Обычно я умею держаться. Днем гости, плита, все идет своим чередом, и я забываю. А вечером зал пустеет, и тут оно меня и находит.

— Что случилось все-таки? — спросил я.

— Мужа моего посадили. — Она сказала это ровно, голосом, отрепетированным бессонницей. — Степана. Два месяца назад взяли, сидит в следственной, и вот-вот суд, и на суде его… — гладкость кончилась, она сглотнула и договорила шепотом: — Его осудят. Все так говорят. И адвокат говорит, только другими словами.

— В чем его обвиняют?

— В том, что он запрещенным артефактом людей дурманил. Гребень какой-то такой, который на голову действует. Будто бы он его в кармане носил и гостям нашим… — она поискала слово, — внушал. Чтобы заказывали больше и платили не считая. Следователь так и сказал: делал клиентов сговорчивее. У нас, видите ли, долг перед банком, мы в позапрошлом году крышу перекрывали и кухню перестраивали, вот вам и умысел. Долг есть, врать не буду. Только Степа его выплачивал честно, по росписи, ни одного взноса не пропустил.

— Расскажите, как его взяли. С самого начала и по порядку.

Она кивнула, собралась.

— Утром это было, мы еще не открылись. Приходят четверо из стражи, старший с бумагой: поступил донос, что в заведении обсчитывают посетителей, предписан обыск. Я сперва даже не испугалась, честное слово. Думаю: ищите, у нас каждая копейка посчитана, Степа книги ведет так, что хоть в казначейство неси в качестве образцов. Они и в книги смотрели, и в кассу, и по кухне ходили — ничего, как я и думала. А потом старший берет Степаново пальто с вешалки, вот с этой самой, и из внутреннего кармана достает гребень. Деревянный, женский, с цветочками резаными. И все, и переменились они в лице. Оказалось, вещь запрещенная, из тех, что на сознание действуют. Степу увели в тот же час. Он когда пальто свое увидел у стражника в руках, у него такое лицо было… Он не испугался даже, он не понял.

— Донос был на обсчет, а нашли артефакт, — сказал я. — Кто донес, известно?

— Без подписи донос. Аноним. Адвокат запрашивал, ему так и ответили: заявление без имени, но проверке подлежит. — Она стиснула чашку обеими руками. — Петр Алексеевич, я вам как на духу скажу. Степа этот гребень не покупал и в руках не держал. Я это знаю, как знаю, что у меня тесто подошло, не заглядывая под полотенце. Но кому это интересно, что жена знает. Жена, сказали мне, лицо заинтересованное.

— А что говорит он сам?

— Что видит эту вещь первый раз в жизни. С первого дня одно и то же, слово в слово. Адвокат говорит: плохо, что слово в слово, суд решит, что заучил и не хочет идти на сотрудничество. Вот до чего дошло: правду говорить плохо. — Голос у нее опять пополз вверх, и она его силой вернула на место. — Деньги уходят, как вода в песок. Адвокат, прошения, передачи. Я одна за плитой и за конторкой, Любаша зал держит. Сын у нас есть еще, старший, но в столице, у него своя жизнь, своя семья, он присылает, сколько может, только что там пришлешь. Мне уже намекали добрые люди: продавай дело, пока дают цену. Но дед его в голод не продал, свекор в холеру не продал, а я, выходит, продам.

Люба у буфета отвернулась к полкам и стояла к нам спиной, очень прямо. Я дал тишине улечься, потом сказал:

— Маргарита Захаровна, теперь один вопрос, и мне нужен на него честный ответ, а не тот, который вам хочется дать. У меня есть возможность попробовать разобраться в этом деле. Есть знакомства, есть опыт по части артефактов, побольше, чем у вашего адвоката. Но прежде чем я пальцем шевельну, я должен знать, что помогаю невиновному. Не жене невиновного, а невиновному. Мужья, случается, скрывают от жен многое, причем как раз ради семьи. Подумайте, прежде чем ответить. Вы уверены в нем? Не верите, а уверены?

Она не отвела глаз. Смотрела на меня долго, и в этом взгляде не было ни обиды на вопрос, ни поспешности.

— Я вам не клясться буду, — сказала она. — Я вам расскажу, какой он, а вы сами решайте. Степа у меня честный до убытка. Это не похвала, это диагноз, я с этим тридцать лет живу. В прошлом годе привезли нам осетрину, и ему запах не глянулся. Всем глянулся, мне глянулся, а ему нет. Так он не только партию завернул, он вечером обошел столы и вернул деньги троим гостям, которые накануне уху ели. Никто не жаловался! Ни один! А он вернул: вдруг, говорит, вчерашняя была из той же бочки. Мы на этом выручку потеряли. Или счета возьмите: если гость спорит, Степа всегда решает в пользу гостя, даже когда гость передергивает, и оба это знают. Я ругаюсь, а он мне: Рита, копейка спорная дом не построит, а худая слава его разберет. И вот мне теперь рассказывают, что этот человек купил дурман, чтобы вытягивать из людей лишний рубль! — Она развела руками, тяжелыми, красными от кухни. — Уверена ли я? Я в себе так не уверена, как в нем.





[Не врет, уверена.]





Я и сам это видел. Женщина, сочиняющая мужу оправдание, рассказывала бы о его благородстве. Эта рассказывала о потерянной выручке и о том, как ругалась с ним из-за этого.

— Хорошо, — сказал я. — Я попробую. Обещать ничего не обещаю: может оказаться, что сделать ничего нельзя, а может оказаться и такое, чего вы знать не хотели бы. На это надо согласиться заранее.

— Согласна, — сказала она сразу. — Хуже правды уже придумали, дальше некуда.

— Тогда мне нужно полное имя, где он содержится и как зовут следователя, если помните.

— Ложкин Степан Игнатьевич. Сидит в губернской следственной, на Валу. Следователь… фамилия у него птичья, сейчас… Люба! Как следователя-то?

— Скворцов, — сказала Люба от буфета, не оборачиваясь. — Скворцов, надворный советник.

— Записал. — Я действительно записал, в книжечку. — Теперь о деньгах, чтобы к этому не возвращаться. Денег я с вас не возьму.

— Как это? — она растерялась. — Так не годится, вы же время свое…

— Я еще ничего не сделал. Появится результат, тогда и поговорим, и то не о деньгах. А пока считайте, что я расплачиваюсь за утку. Она того стоила.

Уходили мы очень поздно. Маргарита Захаровна вышла проводить нас на крыльцо как была, в переднике, обхватив себя за локти, и стояла в желтом прямоугольнике света, пока Люба не увела ее в тепло.

В экипаже Варя сидела тихо до самого моста, потом взяла меня за руку, повернула к себе и сказала без всякой улыбки:

— Петя. Помоги им. Я знаю, ты и так решил. Но я хочу отдельно попросить, от себя. У них дом. Настоящий, с котом и вареньем. Нельзя, чтобы такое погибло из-за чьей-то подлости.

— Помогу, если там есть чем помочь. Завтра же и начну.

— С чего? — поинтересовалась она.

— С человека, который умеет читать бумаги, которых мне не покажут.

Варя подумала и кивнула:

— Жаров.

— Верно, Жаров.





[Гребень с резаными цветочками, действует на сознание. Что-то оно мне напоминает, милый, только не пойму пока что. Ты добудь мне описание получше, а я поищу у себя в памяти. Может найду что-то.]





***

Жарова я нашел утром в управлении, в его каморке на третьем этаже. Он выслушал меня, не перебивая, глядя в стол, и по мере рассказа придвигал к себе лист бумаги, пока тот не лег точно под правую руку.

— Ложкин, — повторил он. — Следственная на Валу, следователь Скворцов. Дело не наше, стражи, но раз там запрещенный артефакт, копия должна была уйти к нам. Подниму.

— Что скажешь навскидку? — спросил я.

— Навскидку скажу, что ты второй раз приходишь ко мне просить за постороннего человека, и в первый раз ты оказался прав. — Он записал фамилию, дату ареста, название ресторана, все моими словами и вдвое короче. — Но статистика из двух случаев не статистика. Дай мне два дня.

— Скворцова знаешь этого?

— Знаю. Не дурак и не мздоимец, что по нашим временам сочетание редкое. Только у него на столе таких дел под полсотни, а это выглядит как одно из тех, где все сошлось само. — Жаров отодвинул лист. — Такие дела следователь любит и трогать не станет, пока ему не покажут дырку. Так что, если хочешь этому Ложкину помочь, придется дырку найти.

Через два дня, под вечер, колокольчик в Лавке звякнул особым, экономным движением: Жаров всегда придерживал дверь, чтобы не хлопала. Он прошел к прилавку, положил на него тонкую папку и сел на табурет для посетителей, вытянув ноги.

— Чаю? — спросил я.

— Наливай. Новости у меня такие, что всухую их рассказывать скучно. — Он дождался чашки, отпил, начал: — Дело я прочел. Целиком. Излагаю по порядку. Донос анонимный, письменный, подан в участок за день до обыска. Содержание: в заведении «Семь ложек» управляющий Ложкин систематически обсчитывает посетителей. Про артефакт в доносе ни слова. Стража идет проверять кассу и книги, находит книги в образцовом порядке, а в кармане пальто гребень. Гребень уходит на экспертизу к нашим. Заключение: запрещенный артефакт воздействия на сознание, класс внушения. Дальше дело переквалифицируют, и версия у следствия складывается сама: долг перед банком, доступ к счетам гостей, инструмент в кармане. Обсчитывал не на бумаге, а гребнем, потому и книги чистые. Красиво. Скворцов человек не злой и не продажный, я справился. Но он просто верит доказательствам, которые, на самом деле, куда серьезнее, чем в том деле с военным, забыл фамилию.

— Долг перед банком какой?

— Двести тысяч с небольшим, взносы шли без просрочек, но Скворцову это без разницы: долг есть, значит, мотив есть. Что человек его исправно гасил, в обвинительное заключение не попадает, там для таких подробностей граф не предусмотрено.

— Свидетели воздействия есть? Хоть один гость, который заявил бы, что платил не в себе?

— Ни одного. Но и это следствие развернуло к обвинению: воздействие тонкое, жертва не помнит, что по заверению прокурора даже хуже.

— А происхождение гребня? Где куплен, у кого?

— Не установлено. И не будет скорее всего, к сожалению, по крайней мере до завершения дела. Каналы сбыта таких вещей ищут годами. Суду хватит владения. Нашли при обыске, в его пальто, при понятых, протокол чистый. — Жаров допил чай и посмотрел на меня поверх кружки. — Теперь мое мнение, раз ты за ним пришел ко мне. Мотив есть, улика железная, процедура соблюдена. Зацепок на невиновность в деле нет. Вообще ни одной, по сути, кроме его репутации, которая, к сожалению, в суде мало что стоит. Помочь тут нечем.

— Нечем, — согласился я. — Пока нечем. Мне нужно с ним увидеться.

— Зачем? В деле три его допроса, все одинаковые: не покупал, не видел, не знаю.

— Именно поэтому. Бумага не передает, как человек говорит «не знаю».

Жаров потер переносицу.

— Свидание постороннему до суда не положено. Но у нашей конторы есть право опроса по артефактной части, а у тебя до сих пор действует статус консультанта, так что устрою. Дай день-два.

— Спасибо, Марк.

— Не спеши со спасибо. — Он поднялся, взял папку. — Я тебе скажу неприятную вещь, по дружбе. Я таких дел видел немало и в девяти случаях жена искренне уверена, а муж виноват. Искренность жены не улика.

— Знаю. Потому и хочу посмотреть на мужа.

Записка от него пришла через день, с посыльным, короткая: «Завтра, десять утра, пропуск заказан. Не опаздывай. М».





***

Утро выдалось ясное, с тем розовым утренним светом, который красит даже казенные заборы. Извозчик довез меня до Вала за четверть часа и, узнав, куда именно мне надо, посмотрел с новым интересом, но спрашивать не стал: у его ремесла были свои правила приличия.

Губернская следственная оказалась зданием, построенным с единственной мыслью: чтобы всякий входящий сразу понимал, куда пришел. Серый камень и окна в два кулака шириной, забранные решеткой не только снаружи, но еще и изнутри. Пахло внутри карболкой и сырой шинелью.

Дежурный сверил мой пропуск с журналом, потом меня с пропуском, забрал трость и попросил вывернуть карманы. Часы и записную книжку разрешил оставить, перстень в жилетном кармане посмотрел, хмыкнул и вернул: украшения к проносу не запрещались. Надзиратель, пожилой, с сивыми усами, повел меня коридором.

Комната опроса была маленькая: стол, привинченный к полу, два табурета, лампа под потолком в проволочной сетке. Я сел лицом к двери и стал ждать.

Степана Ложкина ввели через несколько минут. Надзиратель с сивыми усами пропустил его в дверь, сказал мне: «Полчаса, господин консультант, дольше не положено», встал снаружи и прикрыл дверь, оставив щель в ладонь.

Я узнал бы его и без представления, по светописи у буфета: та же порода, что у деда, широкая кость и крупные руки, но за два месяца он похудел на два размера минимум. Серое арестантское лицо, отросшая седоватая щетина, и глаза, которые прежде всего искали, куда себя деть.

Тюрьма перемалывает всех, но людей такого склада она перемалывает быстрее прочих: у них нет ни озлобления, чтобы держаться, ни хитрости, чтобы приспособиться.

Пока его подводили к столу, я успел рассмотреть руки. Правая ладонь в старых, заглаженных временем ожогах от плиты, у которой он, видно, начинал мальчишкой при отце, на среднем пальце вмятина от пера, какая нарастает за десятилетия ежедневной конторской писанины. Руки работника и счетовода. Рабочие руки. Но это все еще не было доказательством невиновности.

— Садитесь, Степан Игнатьевич, — сказал я.

Он вздрогнул на имени-отчестве. Здесь его, надо думать, давно звали короче.

— Вы от адвоката? — спросил он, садясь на край табурета. Голос был глуховатый и аккуратный, вполтона.

— Нет. Моя фамилия Воронов, я артефактор, держу лавку на Тихом канале. Формально я здесь как консультант. А по существу вот как: четыре дня назад мы с моей спутницей ужинали в «Семи ложках», а после ужина слушали, как ваша жена плачет в подсобной и не сумели пройти мимо.

Он закрыл глаза. Кадык у него дернулся, руки на столе сжались, и я увидел то, что хотел увидеть в первую очередь: реакцию не на свое положение, а на чужую боль.

— Рита, — сказал он тихо. — Она при мне ни разу… На свиданиях она мне рассказывает, что все хорошо, гостей много, Люба умница. Мне хочется верить. Удобно верить, когда сидишь тут и сделать ничего не можешь. Но умом я понимаю, что не может быть все так хорошо. Как минимум потому что адвокат у меня не бесплатный.

— Гостей действительно много, кухня действительно превосходная, и Люба действительно умница. Врет она вам только про себя. — Я выдержал паузу. — Степан Игнатьевич, я пришел разобраться, можно ли вам помочь. У меня есть опыт в делах, где замешаны артефакты, есть знакомства и есть время. Но у меня нет главного, и за этим я приехал. Вашей жене я на слово поверить не могу, как бы она ни была убедительна: жены, случается, знают о мужьях меньше всех, именно потому, что мужья их берегут. Поэтому я спрошу вас самого, один раз. Посмотрите на меня и ответьте: вы видели этот гребень до того, как его нашли? Носили его? Применяли к людям?

Он поднял глаза. Взгляд был измученный, с красными прожилками от бессонницы, но он не ушел в сторону, не остекленел заученным ответом.

— Нет, — сказал он. — Не покупал. Не носил. В руках не держал ни разу в жизни. Я его первый раз увидел, когда стражник вынул его из моего пальто, и я, дурак, еще подумал: Любашин, наверно, обронила, а я подобрал и забыл. Секунды две так думал, пока не вспомнил, что ничего я не подбирал. Вот эти две секунды меня, говорят, и утопили: следователь в протокол записал, что я замешкался с ответом.

Я слушал его и одновременно читал. Он не строил фраз. Он спотыкался, возвращался, называл себя дураком без расчета на жалость. Руки его жили отдельно от речи: когда он говорил про пальто, пальцы машинально показали внутренний карман на арестантской куртке, где никакого кармана не было, и он сам этого не заметил.

Так не играют. Такое не отрепетируешь даже за два месяца, это можно только прожить.

Ну, как. Можно, конечно, было сыграть все что угодно. Но для этого нужно было учиться врать годами. А передо мной сидел человек, у которого не было не то что криминального опыта, а даже той бытовой гибкости, которая позволяет приличным людям опаздывать на службу по выдуманным причинам.

— Я вам верю, — сказал я.

Он моргнул. Потом еще раз. Потом отвернулся к стене с решеткой и сидел так, наверно, с полминуты, а когда повернулся обратно, глаза у него были мокрые, и он не стал этого прятать.

— Простите, — сказал он. — Вы первый. За два месяца. Адвокат говорит «будем работать с тем, что есть». Следователь говорит «облегчите душу». Рита верит, но Рита жена, ей положено. А вы чужой человек.

— Можно я спрошу сперва? — Он подался вперед. — Скажите мне правду. Как они? Не то, что Рита рассказывает, а как есть.

— Держатся. Кухня на прежней высоте, я свидетель. Люба ведет зал так, что иная хозяйка позавидует. Деньги уходят на ваше дело, это правда, и жена ваша устает за двоих, это тоже правда. Вечерами, когда никто не видит, она плачет от безысходности. Но они держатся.

Он выслушал, кивая на каждой фразе.

— Спасибо, — сказал он. — Что обратили внимание на всё это и пришли.

— Мне положено верить тому, что я вижу, а вижу я неплохо. Но моя вера, Степан Игнатьевич, для суда не стоит и полушки, поэтому давайте работать. Разберем все по порядку. Начнем с гребня. Опишите, как его нашли.

— Утром, при обыске. Пальто мое висело на вешалке у входа, где всегда. Стражник охлопал карманы, полез во внутренний и вынул его. Деревянный гребень, женский. Я стоял в трех шагах и видел все от начала до конца: он не подкладывал, я бы заметил, у него обе руки на виду были. Гребень лежал там до него, это правда. Только я его туда не клал.

— Пальто висело у входа. Кто мог до него дотянуться?

— Да кто угодно, в том и беда. Вешалка общая, для гостей и наша. Зал проходной. Адвокат по этой дорожке ходил: мол, подбросить мог всякий. Следователь отвечает: мог всякий, а мотив у одного. И крыть нечем.

— Брали вас стражники? Не люди из МОЛОТ?

— Стражники, из третьего участка. Эти, из отдела по артефактам, появились после, когда гребень на проверку забирали. Меня они не допрашивали, только бумаги оформили.

— Теперь подумайте вот о чем. Кому вы перешли дорогу? Конкурент, обиженный поставщик, гость, которому вы отказали. Уволенный работник. Кто-нибудь, кому выгодно или сладко видеть вас здесь.

И тут он в первый раз за разговор посмотрел на меня почти с досадой, устало, как на доктора, который в двадцатый раз спрашивает, не болит ли.

— Петр Алексеевич, голубчик. Этот вопрос мне адвокаты задавали раз двадцать, на разные лады, и следователь задавал, и Рита. Я два месяца на нарах перебираю всех, кого в жизни встретил, по кругу, как четки. Нет у меня врагов. Поставщиков мы не обижаем, платим в срок. Работников у нас просто нет, повар молодой разве что ушел прошлой весной, так он с поклоном ушел, его в столицу переманили как раз потому что он у нас научился, он нам открытки шлет чуть ли не каждый месяц. Конкуренты… какие мы кому конкуренты, у нас восемь столов. Я уже говорить об этом не могу, простите. Если вам нужны эти двадцать ответов, у адвоката все записано, а лучше через вашего знакомого в отделе прочтите, там мои допросы подшиты, я в них то же самое говорю, теми же словами. Сэкономите час себе и мне душу не вымотаете.

— Справедливо, — сказал я без всякой обиды. — Прочту готовое. Вы правы, что бережете силы: они вам еще понадобятся.

Он ссутулился на табурете, разглядывая свои руки, а я тем временем позвал:

«Лада. Ты все слышала. Есть мысли?»





[Есть!]





Глава 5


[Смотри, милый, что получается. Гребень в кармане, а он не помнит, чтобы его туда клал. Все вы, люди, думаете в одну сторону: подбросили. А есть вторая сторона, похуже. Вещь могли применить против него самого.]





«Поясни».





[Артефакты внушения не всесильны, у них есть предел, и предел этот проходит по человеческому «я». Заставить честного человека украсть нельзя: нутро воспротивится, внушение сломается. А вот нейтральное действие, которое само по себе ничего не значит, внушить можно кому угодно. Взять предмет. Положить в карман. Забыть об этом. Для совести тут нет зацепки, совесть молчит, и внушение проходит, как нож в масло. Понимаешь? Ему не подбрасывали. Ему, возможно, дали в руки, и он сам положил гребень себе в пальто, а миг этот у него был стерт.]





«Значит, не докажешь».





[Наоборот, докажешь. Воздействие на сознание оставляет след в энергетике человека. Грубый или тонкий, смотря по силе, но след. И вот что важно: если воспоминание заблокировано, блок этот держит след живым месяцами, потому что блок работает до сих пор, каждый день. Вернуть ему память не обещаю, это как склеить разбитое, не всегда выходит. Но установить сам факт влияния можно. Надень перстень, милый. Ты его не зря сегодня взял.]





Перстень лежал в жилетном кармане, где утром его ощупал дежурный. Я достал его и надел на палец. Степан поднял голову на движение.

Мир сдвинулся привычно и как всегда по-новому: поверх обычного зрения проступило второе, более тонкое, то, что перстень давал мне в любом месте, без монокля и без стен Лавки. Комната опроса в этом зрении все еще была мертва: голый камень без единого контура.

Зато Степан засветился. Всякий живой человек, даже не маг, в этом зрении светится, ровно и негромко. Потоки энергии шли по телу, как вода по руслам.

— Степан Игнатьевич, — сказал я, — посидите минуту неподвижно и позвольте мне на вас посмотреть. Не пугайтесь, это не больно. Я проверяю одну догадку.

— Смотрите, — сказал он покорно. — На меня тут два месяца все смотрят.

Я посмотрел, настолько пристально, насколько смог, и довольно быстро увидел. У головы, чуть выше правого виска, потоки шли неправильно.

Здоровое течение огибало этот участок, а в середине держалось туго стянутое, чужое по рисунку уплотнение. Передо мной была аккуратная, почти инженерная перетяжка.

Нитей в ней было немного, пять или шесть, но каждая уходила концами в здоровую ткань потока. Я видел такие швы на артефактах, когда один мастер грубо правит работу другого. На живом человеке я видел такое впервые, и от этого зрелища у меня по спине прошел холод, не имевший отношения к казенным стенам.

«Вижу. Узел у правого виска».





[Если он не подвергался каким-то еще воздействиям, это то самое. Блок на воспоминании. Милый, это уже не догадка. На этого человека воздействовали. Запомни рисунок как следует.]





«Запомнил. Это можно предъявить?»





[Вполне. След объективен: его увидит любой маг приличного ранга, их для судебных освидетельствований вполне могут привлечь. Пусть адвокат требует экспертизы энергетики. Найдут то же, что нашел ты.]





Я снял перстень и посмотрел на Степана обычными глазами. Он сидел смирно, сложив руки.

— Степан Игнатьевич, у меня две новости. Первая: на вас было совершено воздействие. Магическое, на сознание. След до сих пор при вас, вот здесь, — я коснулся своего виска. — Ваш адвокат сможет заказать экспертизу и когда узел найдут, будет по крайней мере подтверждено, что имело место внушение.

Он смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Воздействие… На меня? Когда?

— Этого вы и не можете помнить. Вам, по всей видимости, внушили одно простое действие: взять гребень и положить в карман. А сам этот миг заперли в памяти.

Он медленно поднес ладонь к правому виску, не касаясь, подержал ее так и опустил.

— Так вот почему я не помню, — сказал он тихо. — А я думал, с ума схожу. Я ведь, знаете, ночами перебирал тот день по минутам, весь, от подъема. И в одном месте у меня как бельмо: помню, что шел по Скорняжной, помню, что пришел в ресторан, а серединка смазана. Помню, как из банка вышел, квитанцию в бумажник убирал, помню даже, что у скорняка в витрине лисьи шкурки перевешивали. Помню, как к себе пришел и Любе сказал про поставку. А между банком и шкурками кусок смазанный, минут на пять. Я это следователю не говорил. Побоялся: скажет, придумываю.

— Без экспертизы это звучало бы как выдумка или незначительный момент, но вместе с ней может качнуть чаши весов в вашу пользу. Но теперь вторая новость, и она хуже. Сам по себе след вашей невиновности все еще не доказывает. Следствие скажет: воздействие было, а гребень все равно ваш; или скажет: сообщник поработал. Тут нужно что-то еще.





[Спроси про гребень. Пусть опишет подробно, до последнего цветочка. Есть у меня одна мысль, хочу ее проверить.]





«Зачем?»





[Обычные артефакты могут иметь множество вариаций внешнего вида, но запрещенные, особенно те, что воздействуют на разум или жизнь — другое дело. Из-за сложности контуров их внешний вид часто очень конкретен и его нельзя менять, чтобы не испортить свойства. Так что есть немаленький шанс, что я смогу узнать этот гребень просто по описанию.]





— Гребень, — сказал я. — Вы говорили, что видели его, когда стражник вынул его из пальто. И следователь, полагаю, предъявлял вам его на допросах.

— Предъявлял. Четыре раза. Клал на стол и спрашивал: узнаете? Первые два раза в опечатанном мешочке показывал, сквозь стекло, а потом уже так, на столе, в перчатке брал. Я его теперь до смерти не забуду, во сне вижу.

— Опишите. Подробно, как для художника.

Степан прикрыл глаза.

— Деревянный. Дерево темное, вишневое, что ли, от времени почти коричневое, отполированное, как бывает у вещей, которые долго носили при себе. Женский, небольшой, в ладонь. Ручки отдельной нет: цельная пластина, за нее и держат, верх широкий, книзу зубья. Зубьев… — он пошевелил пальцами, считая по памяти, — семнадцать. Я считал, на четвертом допросе, от тоски. И по верху, по хребту, резьба: цветочки мелкие, вроде незабудок, пять лепестков каждый, идут цепочкой, один за другим, семь штук. А посередине цепочки, между четвертым и пятым цветком, зернышко янтаря, маленькое, с просяное зерно. Все вроде.

Лавка молчала секунды три. Для нее это была долгая пауза.





[Семнадцать зубьев, семь незабудок, янтарное зерно посередине. Милый, я знаю эту вещь. Называется «Фатальное обаяние». Работа старая, таких гребней было сделано немного, и слава у них была дурная всегда. Внушение, подталкивание, гипноз, все как в экспертизе. Но есть у этой породы одно свойство, которое в экспертизу не попало и попасть не могло, потому что по контурам его не прочтешь. «Фатальное обаяние» действует только на противоположный пол. В руках мужчины оно берет женщин. В руках женщины мужчин.]





Я сидел очень ровно, чтобы лицом не выдать, что внутри у меня все пришло в движение.

«Уверена?»





[Уверена. Свойство редкое и почти никому не ведомое: эксперты из отдела МОЛОТа читают контуры, честь им и хвала, но испытывать запрещенный артефакт на живых людях они не станут, а по структуре половая избирательность не видна. Знают об этом единицы. Возможно, даже тот, кто этим гребнем пользовался, не знал.]





«Тогда… — я задумался. — Выходит два вывода. Первый: Степану этот гребень без пользы. Расплачивается за столом куда чаще мужчина. Управляющему, который якобы дурманит гостей ради выручки, нужен инструмент против мужчин, а не против женщин. Держать его Степану не просто рискованно, а бессмысленно».





[Первый вывод принят. Косвенный, но присяжным вполне может зайти, если адвокат правильно все обернет. Говори второй.]





«Второй: воздействие на самого Степана. Гребнем на него могла подействовать только женщина».





[Только женщина, милый. И заметь: не издали. Такие вещи работают вблизи, на разговоре, глаза в глаза.]





Я открыл глаза на Степана. Он ждал, не торопя меня.

— Степан Игнатьевич. Вернемся в тот день, к смазанной серединке. Вы шли по Скорняжной. Куда и откуда?

— Из банка. Утром я взнос отнес, по ссуде, у нас пятнадцатого числа платеж. Пятнадцатое и было, я потому день так твердо помню. Из банка вышел и пошел к себе, пешком, там ходу двадцать минут.

— По дороге вы с кем-нибудь говорили? Остановился ли кто-нибудь рядом? Меня интересуют женщины. Любая женщина, которая в то утро подошла к вам близко. Знакомая, незнакомая, нищенка, торговка, барыня, все равно.

Он думал, наморщив лоб и шевеля губами, и проходил свою Скорняжную шаг за шагом. Потом лицо его переменилось.

— Была, — сказал он. — Как же я… Да нет, глупость, не может быть. Знакомую я встретил. Школьную еще, Катю Моденскую. Идет навстречу, я ее сто лет не видел, а узнал сразу, она мало переменилась. Постояли минуты три, ну как постояли: здравствуй, сколько лет, как жизнь. Она спросила, все ли я при ресторане, я спросил, как она. Замужем, говорит, поздно вышла, муж по антикварной части. Руки мы друг другу не подавали, на улице мороз был, у нее обе руки в муфте были… — он говорил все медленнее, и я видел, как за его лбом идет работа. — Постойте. Постойте-ка. А ведь это оно и есть. Смазанный кусок. Я помню, как мы поздоровались, помню про мужа-антиквара…, а как разошлись, не помню. Хоть режьте. Не помню, как мы попрощались. Дальше сразу шкурки эти лисьи, а потом я уже у себя. — Он поднял на меня глаза, и в них стоял испуг задним числом: он понял, где именно с ним это сделали. — Петр Алексеевич. Вы же не думаете, что Катя…

— Я пока вообще не думаю. А вы, прошу вас, не начинайте ее ни винить, ни выгораживать: и то и другое сейчас помешает вам вспоминать точно. Фамилия ее по мужу?

— Не знаю. Не назвала, а я не спросил, к чему мне. Моденская она для меня, как в классе была.

— Какая школа, какой год выпуска?

— Третье городское училище, что на Покровской. Выпуск… — он посчитал. — Семидесятого года.

Дверь приоткрылась на ширину сивого уса.

— Время, господин консультант.

— Иду. — Я встал, убрал книжечку, куда легли училище, год и девичья фамилия. — Степан Игнатьевич, последнее. Адвокату скажите про экспертизу энергетики, слово в слово: след стороннего воздействия на сознание, освидетельствование лицензированным магом. Про наш с вами разговор о гребне и о знакомой не говорите пока никому, включая адвоката и Маргариту Захаровну.

— Понял. — Он тоже поднялся, и впервые за встречу спина у него разогнулась почти до прежней, дагерротипной стати. — Петр Алексеевич. Я не буду обольщаться, вы не думайте. Но я сегодня первый раз за два месяца буду спать. Спасибо вам за это.

Уличный воздух после карболки показался мне чистым. Я стоял на крыльце следственной и смотрел, как по Валу тянутся ломовые подводы с дровами.

«Женщина встречает одноклассника на улице в то самое утро, когда у него в пальто находят гребень».





[Совпадение? Не думаю!]





«Запомнила? Я на тебя плохо влияю…»





***

К Жарову я поехал прямо с Вала, пока след разговора был свеж. Изложил ему все по порядку: смазанный кусок памяти, след воздействия у виска, приметы гребня и то, что гребень этой породы зовется «Фатальное обаяние» и работает только при воздействии на противоположный пол. Про Катю Моденскую, третье городское училище на Покровской и выпуск семидесятого года он записал отдельной строкой и подчеркнул.

— Откуда сведения про избирательность? — спросил он, не поднимая головы. — В нашем экспертном заключении этого нет.

— Из источника, которому я верю больше, чем экспертному заключению. Старые артефакты это его ремесло. Проверить просто: пусть твои спецы возьмут гребень и подействуют им на мужчину. Хоть друг на друга. Результат скажет сам за себя.

— На людях мы запрещенные вещи не испытываем, таков порядок. — Он подумал. — Но для суда сгодится и обратное испытание, на замерах: подать через гребень импульс на мужской образец ауры и на женский, сравнить отклик. Это наши умеют. Ладно. След воздействия, избирательность, одноклассница. Дай мне пару дней.

Пришел он через три, вечером, к закрытию, и по тому, как он снял шапку еще на пороге и пригладил ладонью стриженый затылок, я понял, что улов есть.

— Значит, докладываю. Первое: ты прав насчет гребня. Замеры сделали вчера, отклик на мужской образец нулевой, на женский полный. Эксперт наш, старик Пахомов, ходит потрясенный: о половой настройке не слышал ни разу в жизни. Заключение уже подшито к делу, копия у адвоката Ложкина, и адвокат твоего Ложкина с утра подал прошение об изменении меры: улика, которой обвиняемый не мог пользоваться нормально по назначению, плюс требование экспертизы энергетики. Скворцов кряхтит, но крыть ему нечем, думаю, через неделю твой ресторанщик выйдет под залог. Это хорошая новость. Дальше интереснее.

— Екатерина, — догадался я.

— Екатерина. Нашли по училищу, там архив в порядке. Моденская Екатерина Андреевна, выпуск тысяча триста семидесятого, все сходится. Замуж вышла восемь лет назад. Фамилия по мужу Стрелецкая. А теперь держись за прилавок: муж ее, Владимир Стрелецкий, антиквар с лавкой на Гончарной, у нашей конторы старый знакомый. Двенадцать лет назад проходил по делу о сбыте запрещенных артефактов. До суда не дошло, свидетель уехал, товар не нашли, но из наших списков он с тех пор не выходил. По таким спискам мы ходим с плановыми проверками: поисковые артефакты, обыск, все чин чином. Мощную запрещенку они чуют хорошо, она энергии жрет больше бытовой, не спрячешь.

— И проверка была в тот день, когда Екатерина встретила Ложкина.

— Ты схватываешь на лету. В тот самый день. Плановый обход по старому списку, четыре адреса, Стрелецкий в том числе. У него не нашли ничего. Чисто, как в аптеке.

— Адреса проверок держатся в тайне?

— До последнего часа. Чтобы не готовились. Но Стрелецкий вполне мог заручиться связями, в МОЛОТе все-таки тоже люди служат. Кто-то вполне мог шепнуть. — Он побарабанил пальцами по прилавку. — Теперь смотри, как складывается. Утром пятнадцатого Стрелецкому сообщают: сегодня придут. Дома у него гребень, за один этот гребень ему при его прошлом обвинении впаяют по верхней планке. Вынести надо немедленно, самому нельзя: за ним могут уже смотреть. Он дает вещь жене. Унеси, спрячь, выброси, что угодно, только чтобы духу в доме не было. Жена идет с гребнем, ни жива ни мертва. И навстречу ей выходит Степан Ложкин.

— Одноклассник.

— Не просто одноклассник. Мой человек разыскал их классную даму, она жива, на покое, но память ясная. Говорит: Катенька Моденская все семь лет по Ложкину сохла. А Ложкин, добрая душа, не замечал в упор, а после училища почти сразу посватался к Маргарите, нынешней жене. На свадьбу он звал всех одноклассников, но Моденская на свадьбу не пришла, и из города потом почти сразу уехала. Вернулась восемь лет назад и почти сразу вышла за Стрельцова, вроде как они в Белоречье познакомились, когда он там по своим делам был.

Лавка у меня над головой еле слышно скрипнула балкой.





[Обиду затаила, похоже, и, получив возможность, решила отомстить.]





— Итого, — Жаров загнул палец, — вещь, влияющая на разум, оказывается у женщины. Навстречу человек, из-за которого у нее полжизни наперекосяк, и который улыбается ей, как ни в чем не бывало. Порыв. Пять минут, стертых у него из памяти. У нее дома пусто, проверка проходит гладко, муж чист. А по совпадению на ресторан в этот день бытовая кляуза, таких по трактирам десяток в месяц пишут, к Ложкину приходит стража и находит гребень. Этого она предвидеть не могла. Никто не мог.

— Теория закрывает все, — сказал я. — Каждую деталь. Вот только…

— Ага. Стоит ноль. — Жаров откинулся на стуле и азарт в его лице потух до рабочей злости. — На гребне чужих следов нет, два месяца прошло, он через десяток рук и хранилище прошел. Классная дама дает мотив тридцатилетней давности, суд на такое пожмет плечами. Свидетелей встречи на Скорняжной не найдешь, разумеется. Стрелецкий на допросе будет улыбаться и сочувствовать: какой гребень, господа? Остается одно.

— Признание.

— Признание Екатерины Стрелецкой. Добровольное, запротоколированное. Нам нужна реальная улика. — Он посмотрел на меня. — И вот тут, Петя, кончается моя епархия и начинается наша общая. Давить на нее по-казенному бесполезно: вызову на допрос, она замкнется, муж наймет адвоката, и все. Думать надо иначе.

Мы перебрались в кабинет. Я зажег вторую лампу, поставил чайник на плитку, и Жаров, оглядев верстак, устроился напротив, положив перед собой чистый лист и карандаш.

— Стрелецкого отставляем сразу, — сказал он. — Я его допросный лист двенадцатилетней давности перечитал. Тертый калач. Такого не расколешь, такого можно только поймать за руку. Идти надо через нее.

— И начинать с простого вопроса: что она сейчас знает? — Я налил ему чаю, себе тоже. — Дело Ложкина в газеты не попало, мелкое для них. Круги общения у них разные, общих знакомых, скорее всего, нет. Она отдала гребень и, я почти уверен, в тот же вечер постаралась об этом забыть. Для нее это выглядит так: избавилась от опасной вещи, всучила старому знакомому, тот повертит, выбросит, делу конец. Даже если она предполагает у него какие-то проблемы, раз уж артефакт запрещенный, о том, что его из-за него могли посадить, она вряд ли задумывалась. И тем более не знает о том, что он два месяца в камере и что семья его идет ко дну.

— Согласен. И что нам это дает?

— Дает рычаг давления. Либо она узнает и, тем не менее, останется спокойной, тогда перед нами дрянь, и работать с ней надо как с дрянью, в долгую, через мужа и улики. Либо она узнает, и ее возьмет стыд. Месть-местью, но порыв это не расчет. Человек, способный на злой порыв, вполне может быть способен и на раскаяние, это две стороны одной монеты. Она не готовилась, не выбирала жертву, не заметала следы. Она сделала гадость за три минуты и убежала от нее.

— Значит, совесть. — Жаров повертел карандаш. — Но совесть — материя не процессуальная. К протоколу ее не подошьешь. Чтобы совесть заговорила, ей мало узнать. Ей надо увидеть. Живого человека, которому она сломала жизнь…

— …надо посадить напротив, — договорил я, и мы посмотрели друг на друга. — Ресторан.

— Ресторан, — кивнул он. — Ее привести туда. Хозяйку усадить за стол. Это жестоко, конечно…

— Жестоко. Но жестокость сама по себе тоже ничего не даст. Загнанный в угол человек не кается, а огрызается. — Ей нужен выход. Дверь, в которую можно выйти, признавшись.

— Это я могу обеспечить. Артефакт принадлежал Стрелецкому, если все-таки принадлежал. Она вещь не покупала, не хранила в понимании закона, она ее переносила по приказу мужа. Если она дает добровольное признание до того, как ей будет предъявлено хоть что-нибудь, я вправе провести ее по делу как невольную участницу и свидетельницу. Обвинение будет мужу, ей нет.

— А если она признается, а ты потом не сможешь удержать это обещание?

— Смогу, — сказал он лениво. — Это моя епархия, и я в ней хозяин.

— Тогда собираем сцену. — Я отодвинул чашку. — Первое: как она там окажется…





Глава 6


К Стрелецким я пошел на следующий день, к трем часам, когда антикварная торговля в самом разгаре и хозяин гарантированно стоит за прилавком своей лавки. Жили они там же, этажом выше, вход со двора.

Екатерина Андреевна Стрелецкая оказалась женщиной ухоженной и усталой одновременно. Тонкая и прямая, в темном платье хорошего сукна, с гладкой прической и первой сединой, которую не спешила закрашивать. Когда-то она была очень хороша собой, и это еще читалось, но жизнь скрасила эту красоту, а не подчеркнула.

Она держала мою визитку двумя пальцами и смотрела вопросительно и чуть настороженно.

— Господин Воронов. Чем обязана? Муж внизу, в торговле, если вы к нему…

— Я именно что не к нему, Екатерина Андреевна, и в этом вся суть моего визита. — Я поклонился. — Дело у меня правда к Владимиру Осиповичу, и дело крупное: подумываю о постоянном сотрудничестве по антикварной части, мне нужен поставщик с глазом и связями. Но у меня правило, старомодное, не спорю: прежде чем подавать человеку руку на годы вперед, я стараюсь узнать, что он за человек. Не от конкурентов и не от досужих языков, а от тех, кто знает его лучше всех на свете. Такой человек у всякого из нас один. Я прошу вас уделить мне час разговора. Без мужа: при нем вы будете говорить то, что положено жене, а мне нужно то, что знаете лично вы.

Она колебалась ровно столько, сколько требуют приличия. Ее годами держали скорее украшением, решать крупное дело ей не предлагал никто. И была в ее согласии еще одна нота, которую я скорее угадал, чем увидел: надежда. Большой честный контракт с приличным домом это как раз то, что уведет мужа от старых троп.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра я могла бы. Только час, не больше.

— Часа мне довольно. Есть славное тихое место, я там обедаю, когда дела приводят в ваши края. «Семь ложек», за Роковой, в переулке. В два часа?

— В два часа, — повторила она.

Название ей явно не сказало ничего. Я смотрел на это внимательно.

Назавтра к часу дня я был на месте. Маргариту Захаровну я предупредил накануне, не рассказав о том, кто на самом деле такая Екатерина, и попросив просто рассказать женщине, с которой я приду, их историю.

Она вскинулась было с вопросами, но я попросил довериться и она вопросы убрала. «Что же, расскажу, мне не привыкать».

Клиентов в два часа мы специально попросили не принимать, Люба накрыла стол у окна, дальний от печки. У самой печки, за газетой и остывающим обедом, расположился Жаров: серый партикулярный сюртук, вид командированного чиновника средней руки, скука на лице. Кот попробовал устроиться у него на коленях, и был вежливо, но твердо переставлен на подушку, но кот всё равно смертельно оскорбился.

Я подошел к нему.

— Слышно тебе отсюда?

— Слышно. — Жаров перевернул страницу. — Иди, не топчись.

Она пришла ровно в два, минута в минуту. Отдала Любе накидку, огляделась с вежливым одобрением гостьи, села напротив меня, положив ридикюль на соседний стул. Мы заказали обед, и первые полчаса все шло, как было обещано: я спрашивал о Владимире Осиповиче, она отвечала.

Отвечала она хорошо, тепло и без слащавости.

— Володя вещи чувствует руками, — говорила она, вертя в пальцах чайную ложечку. — Ему подделку подай, он ее по весу узнает. И покупателя он не обманет, можете справиться у кого угодно: он именем дорожит больше выручки, я иной раз даже сержусь.

— Завидное качество. А скажите, откуда у него такой глаз? Школа, учитель?

Она помолчала, и я увидел, как она подходит к этому сама.

— Буду с вами честной, господин Воронов, раз вы за честностью и пришли. В молодости Володя водился с людьми, о которых теперь жалеет. Товар через его руки шел… разный. Но это давно кончено. Теперь все чисто. Если вам кто-то станет рассказывать старое, вы знайте: старое оно старое и есть.

Она говорила «все чисто» с нажимом, выдававшим, до чего сильно ей самой нужно в это верить. Люба переменила блюда. Пора было начинать спектакль.

— Екатерина Андреевна, — сказал я, — благодарю вас. Вы рассказали мне о муже все, что я хотел знать, и даже больше. Теперь я обязан быть честным в ответ. Дело, которое привело меня к вам, действительно важное и действительно крупное. Но оно не о вашем муже. Оно о вас.

Она подняла глаза от тарелки. Пока еще только с удивлением.

— Обо мне?

— О пятнадцатом числе минувшего февраля. О деревянном гребне с семью резными незабудками и янтарным зернышком, который в то утро был у вас, потому что мужу шепнули о проверке и держать эту вещь дома было нельзя. И о вашем однокласснике, который встретился вам.

Она сидела очень прямо и очень неподвижно. Кровь ушла у нее от лица, лишь на скулах остались два красных пятна. Пальцы правой руки нашли ридикюль на соседнем стуле и вцепились в него.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — произнесла она ровно. Слишком ровно. — Это какая-то нелепость. Гребень… Вы заманили меня сюда обманом, господин Воронов. Разговор окончен.

Она стала подниматься.

— У Степана Ложкина из памяти стерты пять минут того утра, — сказал я, не двигаясь с места. — Ровно те, в которые вы прощались. Сядьте. Уйти вы успеете: дверь не заперта и не будет заперта. Но сначала я хочу познакомить вас с одним человеком, вы у него, в некотором смысле, в гостях.

Она не села, но и не ушла: осталась стоять у стула, держась за спинку. Я повернулся к буфету.

— Маргарита Захаровна. Подойдите к нам, будьте добры.

Она вышла из-за буфета, вытирая руки полотенцем, села на край стула, как садилась при нас в первый вечер, и посмотрела на гостью без всякой подозрительности, простым открытым взглядом хозяйки. Она не знала. Пока что.

— Расскажите, — попросил я. — Как мне тогда рассказывали.

— Что ж рассказывать, история короткая. — Маргарита Захаровна сложила руки на столе. — Заведение наше семейное, шестьдесят лет вывеске. Дед мужа начинал, Кузьма Ложкин. Потом свекор держал, теперь мы: муж, Степан, управляющим, я при плите. В марте, пятнадцатого числа, Степа мой с утра в банк ходил. А потом, мы еще не открылись, приходят четверо из стражи. Донос на нас поступил, будто мы гостей обсчитываем. Они смотрели книги, и кассу, все чисто. А потом старший снимает с вешалки Степино пальто и вынимает из внутреннего кармана гребень. Деревянный, женский, с цветочками. Вещь, оказалось, запрещенная, дурманная. Степа ее в глаза не видел, сударыня, я это знаю. Но его все равно увели. Два месяца в следственной на Валу он уже отсидел. Адвокат, прошения, а деньги на это знаете какие уходят. Любаша моя, дочка, рисовальные классы бросила, зал держит, я за плитой и по бухгалтерии пытаюсь разбираться, что там у Степы было. Добрые люди уже советуют: продавай дело. Но шестьдесят лет вывеске, а я, выходит, продам.

Екатерина опустилась на стул на середине рассказа. Только что стояла, и вот уже сидела, сжимая ридикюль на коленях обеими руками, и смотрела на Маргариту Захаровну, не отрываясь, как на пожар собственного дома.

— А на той неделе сказали: будет суд, — добавила Маргарита Захаровна после молчания. — Вот и вся наша история, сударыня. Вы уж извините, если за обедом такое, кусок теперь, поди, в горло не пойдет. Это Петр Алексеевич попросил рассказать, а ему я отказать не могу, он один за нас заступился.

В зале стало очень тихо. Кот на подушке вылизывал лапу, и было слышно.

— Я не знала, — сказала Екатерина. Голос у нее сел до шепота. — Я не знала, я думала…

Она осеклась, поняв, что уже ответила. Пятна на скулах стали еще ярче. Маргарита Захаровна переводила взгляд с нее на меня, и я видел, как в ней медленно, страшно начинает проступать догадка.

От печки, сложив газету, поднялся Жаров. Он подошел неспешно, встал у нашего стола и заговорил тем голосом, которого я у него прежде не слышал: без нажима, почти мягко.

— Екатерина Андреевна Стрелецкая? Марк Жаров, детектив Межведомственного Отдела Ликвидации Опасных Товаров. — Он положил на скатерть служебную бляху, а рядом гладкий темный цилиндрик. — Это «Эхо», протокольный артефакт. Я включаю его открыто и при вас, с этой секунды разговор пишется. Вы можете молчать, это ваше право, и можете уйти, дверь, как верно сказано, не заперта. Но прежде чем вы решите, я обязан изложить вам ваше положение, и я прошу выслушать меня внимательно, потому что говорить это дважды закон мне не позволит. Артефакт, найденный у Степана Ложкина, по моему предположению, принадлежал вашему мужу. При его прошлом деле его осудят по всей строгости, но он это заслужил, в отличие от Степана Ложкина. Если вы сейчас, добровольно, до предъявления вам чего бы то ни было, расскажете, как вещь попала от вашего мужа к Ложкину, закон позволит мне провести вас как невольную участницу, действовавшую по принуждению обстоятельств. Обвинение вам предъявлено не будет. Если же вы промолчите… — он сделал паузу ровно той длины, какая нужна, чтобы услышать тишину, — невиновный человек, вполне возможно, сядет. А его дом, в котором вы обедаете, пойдет с молотка. И все это будет держаться на пяти минутах вашей минутной слабости и желания отомстить за юношескую обиду. Решайте.

Она сидела, глядя на цилиндрик «Эха», и ридикюль у нее на коленях мелко дрожал. Потом она заговорила:

— Володя разбудил меня в седьмом часу. Белый был весь. Сказал: сегодня придут с проверкой, верные люди шепнули. Сунул мне его в руки, гребень этот, я его и раньше видела, он в шкатулке лежал, в кабинете, я думала, памятная вещь. Сказал: унеси из дома, куда хочешь, в прорубь, в печь, только чтобы духу не было. Я оделась и пошла. Несла в муфте и всю дорогу думала, что сейчас меня остановят. Дошла до Скорняжной, там прорубь на канале была я помнила, к ней и шла…

Она запнулась.

— И тут вы встретили Степана, — помог ей Жаров.

— Да. Он. Степа. — Она произнесла имя, и что-то в ней сдвинулось. — Идет, красивый, довольный. Узнал сразу. Заулыбался: Катя, сколько лет! И стоит, и говорит со мной так легко, так ласково, как будто ничего не было. Как будто не было семи лет, когда я в классе на него смотрела с обожанием, а он сквозь меня. Как будто не было их свадьбы, на которую меня звали, как ни в чем не бывало. Тридцать лет прошло, я взрослая женщина, я жена, я забыла все давно, честное слово, забыла. А тут стоит, улыбается, а у меня эта гадость, и мне страшно, и… — она поискала слово и нашла самое честное: — …и обидно стало так. За всю жизнь разом. За то, что у него все хорошо, а мне приходится заниматься вот таким…

— Опишите в подробностях, что именно вы сделали.

— Володя мне когда-то показывал, как она работает, еще когда я не знала, что это запрещенная вещь. Держишь при себе, слегка перебираешь зубцы, смотришь человеку в глаза и говоришь, что сделать. Я даже будто не решала ничего. Оно само сказалось. Я вынула руку с гребнем, подала ему, посмотрела в глаза и говорю: возьми, Степа, положи во внутренний карман и забудь. Он взял. Положил. Лицо на секунду стало пустое, потом опять заулыбался, попрощался и пошел. А я стояла и думала: вот и все, пусть теперь он поносит, пусть найдет, пусть ему будет хоть какая-то сложность, а не мне… — Она подняла глаза на Маргариту Захаровну и договорила уже ей, только ей: — Я думала, он ее выбросит. Богом клянусь, я про обыск у вас знать не знала, я про все это только сейчас услышала. Я хотела просто доставить ему немного проблем. Просто сделать неудобно, понимаете? А сделала… вот это.

Маргарита Захаровна сидела неподвижно, стиснув полотенце. Она задышала чаще, пальцы смяли полотенце в жгут, и на шее у нее проступило красное пятно:

— Из-за того, что он вам улыбнулся. Два месяца в тюрьме сидит.

— Да, — сказала Екатерина Андреевна. Она не заплакала, хотя была в шаге, я видел. Она сделала то, что труднее слез: выпрямилась и осталась сидеть прямо. — Мне не будет прощения, я знаю. Господин детектив, я подтверждаю, что все, что сказала, чистая правда, сказанная в трезвом уме и памяти без малейшего принуждения. Едемте, куда положено. Только можно я сперва… — она повернулась к Маргарите Захаровне и медленно, трудно, наклонила голову. — Простите меня.

Маргарита Захаровна смотрела на нее долго. Полотенце в ее руках разгладилось.

— Сейчас не прощу, — сказала она наконец. — Мне сперва мужа домой вернуть надо. Вот вернется, за один стол вас не посажу, перед ним извинитесь, и если он согласится, то и я зла держать не стану.

Жаров убрал «Эхо» и бляху, подал Екатерине накидку. Я остался сидеть за столом, напротив пустого стула, на котором лежал забытый ридикюль. Люба молча взяла его, подумала и вынесла на крыльцо, вслед.





[Ты как, милый?]





«Не знаю, Лада. Мы выиграли, очевидно, но на душе паршиво».





***

Жаров явился ко мне на следующий день.

— Оформили, — сказал он. — Признание запротоколировали, она все еще раз подтвердила. Держится, между прочим, достойно, без истерик. По Стрелецкому сегодня же выйдет постановление, возьмем к вечеру. С его прошлым и с ее показаниями срок он получит серьезный. Ложкина, думаю, освободят на этой неделе: с признанием дело против него рассыпается. Твоя работа закончена, Петр. Дальше моя канцелярия, тебе там делать нечего.

— Я и не лезу, свои дела есть. — Я подал ему руку. — Спасибо, Марк.

— Тебе спасибо, за наводку и участливость. — Он пожал руку крепко и коротко.





***

Степан Игнатьевич пришел в Лавку через две недели, ближе к вечеру. Я не сразу узнал его в вошедшем: колокольчик звякнул, и от двери шагнул прямой, гладко выбритый и аккуратно постриженный человек в свежей рубахе и уже без мешков под глазами, хотя худоба еще не ушла до конца. В руках он держал большую корзину, накрытую полотенцем, из-под которого пахло так, что у меня сами собой выступили слюнки.

— Освободили, — сказал он с порога вместо приветствия, первым и главным докладом. — Третьего дня. Дело прекращено, Петр Алексеевич.

— С возвращением, Степан Игнатьевич. — Я вышел из-за прилавка. — Как дома дела?

— Дома… — он поставил корзину на прилавок и постоял секунду. — Дома хорошо. Насколько я понял, тот детектив, Марк Жаров, подсуетился и нам выплатили компенсацию за судебную ошибку. Полностью всех затрат она не покрыла, но ресторан больше не под угрозой закрытия, что уже счастье. Рита третий день печет, как перед последним праздником в жизни, остановиться не может. Люба в свои рисовальные классы вернулась. Кот меня, стервец, два дня обнюхивал, признавать не хотел, тюрьмой, видно, пахло. Вчера признал, спал на мне. — Он широко улыбнулся, а потом сдернул с корзины полотенце. — Вот. Это не плата, не думайте, как отплатить вам я даже не знаю. Это Рита собрала: расстегаи, варенье то самое, утка. Она уже холодная, конечно, но с ней ничего не сделается, только вкуснее становится. И вот еще что. Мы с Ритой решили, и это не обсуждается: кормить вас с Варварой Дмитриевной мы будем бесплатно. Всю жизнь. Хоть каждый день ходите.

— Вот это отменяем сразу, — сказал я. — Бесплатно не надо, Степан Игнатьевич, и слушать не стану. Зачем нам вас объедать? Да и мне неловко будет есть шикарные блюда вашей супруги за бесплатно. Ну а если совесть требует непременно что-то с этим сделать… — я подумал, — хорошо. Пускай будет скидка.

— Девяносто процентов!

— Двадцать.

— Восемьдесят!

— Давайте в таком случае сразу сойдемся на пятидесяти и закроем вопрос.

— Идет, — он улыбнулся.

Мы ударили по рукам. Еще пару минут шел просто разговор на бытовые темы, а потом он начал собираться. Дел в ресторане явно еще было немало. У двери он обернулся:

— Рита велела передать: в четверг будут самые вкусные щи. Приходите.

Я кивнул.





***

Дожди свалились на Грозов на третьей неделе мая и зарядили без передышки. Набережная потемнела, вода в Тихом канале поднялась и шла у горбатого моста бурая, с крутящимся сором. Сема с утра сгонял скребком воду со ступенек, но к полудню махнул рукой: сверху лило быстрее, и всякий входящий все равно нес лужу в дом на сапогах.

Николай пришел ближе к вечеру. Колокольчик звякнул, он вошел, придержав дверь плечом, в дорожном пальто, забрызганном грязью до колен, и первым делом долго, тщательно вытирал сапоги о половик.

— Петр. Найдется полчаса?

— Для тебя найдется и час. Проходи, — ответил я.

Николай повесил пальто у двери, сел напротив меня, но не откинулся, а остался на краю стула.

— Дело такое. «Черный Лев» сливается с новогорадскими «Перевозками Кирова». Барон Роман Данилович Киров, слышали, может быть: возит товары на юг и в столицу. По обороту его фирма схожа с нашей, маршруты почти не пересекаются, так что от слияния все выиграют очень значительно и он первый предложил объединиться.

— Разумно. В чем тогда вопрос?

— В том, кто первый. Две конторы, два хозяина, а голова у дела должна быть одна. Я предлагал делить по направлениям, но Киров ответил, что двухголовой лошади им не нужно. — Николай помолчал. — Он азартный человек. Игрок. Он предложил пари. Кто победил — тот и у руля.





[Пари? На перевозочную империю. Широко живет барон.]





— Какое пари?

— Две недели сроку. Кто за это время приведет в общее дело контракт выгоднее, тот и первый. Второй входит младшим партнером, без обид и без пересмотра. Я согласился, потому что, если честно, даже младшим партнером быть куда выгоднее, но, разумеется, я тоже хочу быть главным.

— Еще раз, в чем вопрос?

— У тебя круг знакомств уже побольше моего будет. Может, знаешь, кому сейчас нужен перевозчик? Я не милостыню прошу, не подумай. Мне нужен заказчик, все по-честному.

Я думал недолго.

— Есть человек, — сказал я. — Маркиз Бобров, из Белоречья. Я у него закупаю артефакты для Лавки, но он и в целом занимается покупкой и продажей артефактов, в том числе импортом-экспортом, так что контракт с ним, даже частичный, скорее всего даст тебе победу.

Николай подался вперед.

— Ты сможешь меня представить?

— Могу даже больше. Сегодня же отпишу ему: отрекомендую и поручусь. Но учти: хотя Бобров человек свойский, обнимет и на «ты» перейдет через минуту, в деле у него нет друзей, и полагаться он будет не на мои теплые слова. Так что с тебя деловое предложение и его исполнение в лучшем виде.

— Предложение будет завтра. — Он поднялся, одернул сюртук и коротко наклонил голову. — Спасибо, Петр. Я такого не забуду.

— Ну, не чужие люди, — я улыбнулся. — К тому же пока что ничего не решено.

— Я верю в успех, — улыбнулся Николай в ответ. — Иначе бы просто позволил Кирову выиграть. Доброго дня. Пойду наводить справки и заниматься договором.

— Удачи, — кивнул я.

Колокольчик отзвенел. За окном Николай отвязал коня, заскочил в седло и пошел рысью по мокрой набережной, разбрызгивая лужи.





[Думаешь, у него все получится?]





«В Николае я не сомневаюсь, — ответил я. — Но я не могу не думать о том, что азартный игрок, ставящий на кон дело своей жизни, может оказаться не готовым к тому, чтобы играть честно».





Глава 7


Дождь к ночи не унялся, но пошел ровнее, и стук по крыше сделался таким, что через четверть часа его переставали слышать. Я достал из ящика конторки телеграфный бланк и написал набело, без черновика.

«Белоречье, маркизу Боброву. Яков Павлович, к тебе придет предложение от Николая Ростовцева, фирма „Перевозки Черного Льва“. Знаю его, ручаюсь за него как за себя. Смотри бумаги, подвоха не ищи. Воронов.»

Сема отнес бланк на телеграф, вернулся весь мокрый. Квитанцию он положил на прилавок и придавил чернильницей.

Ответ пришел через день к полудню. Посыльный вручил мне под расписку депешу на трех бланках: Бобров не экономил ни в разговоре, ни в телеграфе.

«Петя, читал предложение дважды. Мальчик сделал хорошее предложение, мне выходит дешевле Гурьянова на сто девяносто тысяч в год при той же охране. Соблазн большой. Тем не менее Гурьянов возит мне девятый год, а твоего Ростовцева я не знаю. Сделаем так. Пробная поставка пойдет через него, с полной страховкой и с моим человеком на приемке. Сорвется, я возвращаюсь к Гурьянову. При этом Гурьянов за разрыв эксклюзивного договора возьмет с меня комиссию, и она будет немаленькой. Если твой парень провалится, эту комиссию мне покроешь ты. Не в обиду тебе, но бизнес есть бизнес. Если согласен, жду ответ».

Я написал тут же, на обороте квитанции, и снова послал Сему, благо, сегодня уже распогодилось.

«Согласен на любую сумму, уверен, что Николай не подведет.»

Он отбил через час, уже на одном бланке.

«На приемку пришлю Фому Кузьмича, детали дела отправлю уже твоему Николаю. Надеюсь, ты его не переоцениваешь».

Ася дочитала последний бланк у меня из-за плеча.

— А ты говорил, что он дружелюбный.

— Дружелюбие и деловая хватка — это разные вещи, — хмыкнул я, складывая бланк и убирая его к предыдущим.





***

Николай пришел через три дня, ближе к закрытию, и на этот раз никуда не спешил. Пальто он повесил сам, сапоги вытирал дольше обычного, а на прилавок положил сложенный лист и разгладил его ладонью.

— Бобров прислал условия. Все, что есть, включая то, что ты можешь потерять из-за меня. Я ему отбил, что готов внести залог на любую сумму сам. Он отказал. — Николай посмотрел на лист, потом на меня. — Ответил слово в слово так: «Условие поставлено не тебе, а Петру».

— Он серьезный человек, — пожал я плечами.

Николай помолчал.

— Петр, я не мастер говорить…

— И не надо. — Я закрыл кассовую книгу. — Сема! Ставь чай на четверых.

Сема принес чайник с чашками и половину вчерашнего пирога с капустой, поставил все на прилавок. Хоня спрыгнул с верхней полки, прошелся по прилавку, обнюхал сложенный лист бланка и сел на него всем весом.

— Сойди, — сказал я строго.

Кот подчинился, но смерив меня недовольным взглядом.

— Обоз уже вышел? — спросил я.

— Вчера утром, — кивнул Николай, отпивая чай. — Груз приняли по описи в хранилище маркиза, восемьдесят два ящика, все опечатано его управляющим. Идут первым трактом на Ольховку и дальше через Заречье. По такой грязи дней семь будет идти, если ничего не встанет. Проклятые дожди. Приедет в притык к двухнедельному сроку пари с Кировым.

— Ну, зато, если справишься, Боброву это будет дополнительный повод тебе довериться.

— Тоже верно.

Николай допил чай залпом и поднялся. Ася уже сняла его пальто с крючка и держала перед собой.

— Вы вечером к Ларе не собираетесь? — спросила она невиннейшим голосом. Ей, как я знал уже, насплетничала Варя.

Николай взял пальто.

— Собираюсь, — сказал он ровно. — Ставню поправить.

— Вы уже третью неделю постоянно что-то у них чините.

— Дом старый, — бросил Николай чуть смущенно, попрощался и вышел. Ася вернулась к прилавку, доела свой кусок пирога и посмотрела на меня.

— Когда он признается, как думаешь?

— Не торопи его. Ты прекрасно знаешь, в чем там дело. Такое бесследно не проходит.





[Дай ему еще две недели, милая, и он сдастся, я уверена.]





Депешу принесли на четвертый день, в восьмом часу утра, когда я еще не открывал.

«Петр, новости. Ночью на обоз напали у брода через Ольховку. Двенадцать человек, конные, лица закрыты. Клим, старший обороны, успел сориентироваться, так что они отбились. Из моих двое раненых, один тяжело, останется в Заречье. Груз цел. Идем дальше с опозданием в сутки. Времени максимально впритык, но мы справимся. Ростовцев.»





[Двенадцать конных на обоз с восемью охранниками. Многовато.]





— Согласен, — кивнул я.





[Считаешь, что это то самое, что ты думал? Киров пытается мухлевать?]





— Считаю. Но Николай и его люди молодцы. Второе нападение уже будет слишком подозрительным, так что теперь можно расслабиться.





***

Прошло еще три дня. Назавтра с утра, если я посчитал все правильно, обоз Николая должен был прибыть в Грозов, и завтра же к полудню кончался срок пари с Кировым.

Вечером я сидел за верстаком в мастерской, занимаясь крупным, но в целом довольно скучным заказом, мыслями витая где-то в далеких далях.





[Милый.]





Я поднял голову. У Лавки редко когда был такой голос.

— Что такое?





[Варя.]





— Что?





[К ним только что вошел Николай. Или, я бы сказала, ввалился. Дверь закрыл на два оборота, подпер стулом. Мокрый насквозь, и не от дождя, очевидно, дышит тяжело. Лара его пытается расспросить, но он явно шокирован. Варя просит передать, что произошло что-то очень серьезное.]





Я положил пинцет и снял очки.

— Скажи, когда он заговорит.

Понадобилось минуты три.





[Сейчас передам как есть.]





Она заговорила чужим ритмом, коротко, с паузами на его дыхание.





[«Извини, Лара. Мне некуда было больше. Ко мне на хвост сели трое от самой конторы. Я думал, показалось, свернул на Кузнецкую в обход, они за мной. Взял извозчика, сошел у Березовой, они за мной. Я их сбросил во дворах, кажется, сбросил, но я не могу быть уверен. Надо послать кого-нибудь в контору, а еще в стражу сообщить. Только сами не ходите, может быть кого-нибудь из соседей, кого со мной не свяжут.]

[Лара говорит: «Садись немедленно. Я тебе сейчас налью, а ты объяснишь по-человечески, кто такие». Он отказывается, продолжает настаивать.]





В двери мастерской появились Ася с Семой, которым Лавка, очевидно, тоже все это транслировала. Я кивнул и мы молча вышли в зал.

— Думаешь, это серьезно? — спросила Ася.

— Думаю, что это не совпадение, что недавно напали на его обоз, — вздохнул я. — Лад. Скажи Варе: никого посылать за мной не надо, я уже еду. Пусть сидят тихо, поглядывают в окна на предмет чего подозрительного и до меня не открывают никому. Стражу вызывать только если увидят тех людей. Они их распугают, а сейчас у нас есть шанс поймать одного из этих преследователей, чтобы выяснить, кто их нанял. Если это Киров, у Николая появится на него настолько мощный источник давления, что это невозможно переоценить.





[Сказала основное. Варя ответила, что поняла.]





— Сема, извозчика, — сказал я. — Первого, какой попадется.

— А я? — спросила Ася.

— Ты остаешься. — Она открыла рот, и я поднял ладонь. — Собери все, что нужно для круга связывания, его нужно будет поставить на подходе к лавке, на набережной у Бочарного.

Она закрыла рот. Потом кивнула и пошла к лестнице, на ходу вытирая руки о передник. На четвертой ступеньке остановилась и обернулась.

— Петр. Круг я поставлю, только учти: сил у меня хватит только на двоих человек. Если попадутся трое, я их смогу только задержать.

— Как надолго?

— Хочется надеяться, на столько, сколько понадобится тебе, чтобы придумать, что делать с третьим.

Я кивнул и вышел вслед за Семой на улицу.

Извозчик попался у самого горбатого моста, старик с клеенчатым верхом на пролетке и с фонарем, в котором билось живое пламя вместо магического. Пока мы ехали через Березовую, Сема сидел, придерживая колено, и молчал, а я смотрел в окно.

Дом на Парковой встретил нас молчанием. В окрестностях ни я, ни Сема не заметили никого подозрительного. Вошли в парадное, поднялись. Я постучал.

За дверью помолчали.

— Кто? — спросила Лара.

— Петр.

Щелкнул замок. Лара впустила нас, тут же закрыла обратно и повернула ключ дважды. На ней был передник поверх домашнего платья, и в руке она держала кухонное полотенце, скрученное жгутом.

Варя стояла в дверях гостиной. Николай стоял у стены между окон, там, где его не было видно с улицы.

— Рассказывай, — сказал я.

Николай рассказал примерно то, что говорил Ларе с Варей, добавив лишь несколько деталей.

— Слышал, о чем говорили?

— Одно слово разобрал. Один сказал другому: «Сивый велел до дому». — Николай повел плечом. — Сивый, наверное, кличка старшего.

— Дальше.

— Дальше я пришел сюда. К себе нельзя, к отцу нельзя тем более, у вас в Лавке меня тоже могут ждать, как и дома у всех моих старших управляющих. Ларин дом со мной связан меньше всего, то, что Варя тут живет, официально нигде не значится.

— Что им от тебя надо? — возмущенно-напугано пробурчала Лара. — Денег ты при себе больших не носишь, контора под замком, бумаги дома в несгораемом шкафу.

— Им нужен мой последний день, — спокойно ответил Николай, подтверждая мою собственную теорию.

— Обоз придет завтра к вечеру, — пояснил я вместо Николая Ларе. — Приемка и подпись из рук в руки, человек Боброва будет фиксировать лично. Николая не будет на приемке, значит, не будет сделки в срок, чтобы выиграть пари с Кировым. А когда срок бы вышел, его бы скорее всего отпустили. По крайней мере хочется в это верить.

— Варя высказала идею, что с вашей помощью мы сможем поймать одного из них и выйти на заказчика, — вздохнул Николай. — Но это все-таки слишком рискованно. Я не хочу подвергать девушек такой опасности. Лучше будет вызвать стражу. Я объясню ситуацию, уверен, за вознаграждение мне пойдут навстречу. Переночую в участке, а с утра меня проводят до точки встречи. Выигранное пари — это уже победа.

— Ты правда ограничишься просто победой против человека, который заказал твое в лучшем случае похищение? — спросил я, понадеявшись, что Николая возьмет праведный гнев.

Не то, чтобы я был особо рисковым человеком, но с Семой и Асей на подхвате я был более чем уверен в том, что мы справимся не то, что с тремя, а то и со всеми десятью преследователями. Все-таки и я сам что-то да мог с помощью магии.

— Разумеется, я не хочу спускать это на тормозах, — нахмурился Николай, — но сохранность Вари и Лары важнее!

— Мы не будем подвергать их опасности, — покачал я головой. — Ты выйдешь через час. Дальше пойдешь пешком до набережной Тихого канала, не торопясь, к Лавке. Постарайся, чтобы тебя заметили. Когда дойдешь до пересечения Тихого канала и Бочарного переулка, побежишь в сторону Лавки. В том переулке мы поставим ловушку, и скрутим их до того, как они что-либо поймут.





[Ася уже собирается и выходит, просит передать, что ей понадобится около сорока минут.]





«Идеально, даже с запасом. Скажи, пусть не торопится, все должно пройти без сучка и задоринки».





[Сказала.]





— Ты уверен в этом? — Николай все еще сомневался, и я никак не мог его винить. — Их может быть больше, чем трое.

— Мы справимся, — кивнул я. — И даже если не поймаем никого из них, тебе, когда ты добежишь до Лавки, уже ничего не будет угрожать, будь их хоть тридцать. А если на тебя попытаются напасть раньше, мы с Семой будем караулить поблизости.





[Ты точно уверен, милый? План выглядит куда более рискованным и спонтанным, чем-то, что ты обычно делаешь.]





«Не на сто процентов, конечно, — я мысленно вздохнул. — Но, если все выгорит, Николай получит не только контракт с Бобровым, но и контроль над зародышем логистической империи. Упустить возможность заполучить такого человека в роли шурина было бы крайне расточительно с учетом того, что у нас куча того, с чем нужно будет разбираться в ближайшие годы. Если не рисковать и просто плыть по течению, то я очень сильно сомневаюсь, что через три года у меня будет достаточно связей для признания меня официальным наследником Смарагдовых, и далеко не факт, что через два года мы успеем накопить достаточно артефактов, чтобы открыть комнату с якорем. Так что, как говорится, кто не рискует…»





[Я поняла тебя. Что же, ладно. В таком случае давай сделаем все, чтобы этот план сработал!]





«Конечно».

— Что это? — к Николаю, уже начавшему одеваться, хотя я и сказал, что ему предстоит выйти только через час, тем временем подошла Лара с тарелкой.

— Пирог. Ты на нервах, нужно подкрепиться, чтобы не упасть в обморок и выдержать бегство от преследователей.

— Лара, спасибо большое, конечно, но я сейчас ни куска не проглочу.

— Давай, — настойчиво произнесла Лара. — Ради меня!

— Ну, если только ради тебя, — чуть устало улыбнулся Николай, беря кусок пирога.

Я обернулся к Варе.

— Все в порядке? Извини, я не спросил сразу.

— Смеешься? Я бы очень удивилась, спроси ты сначала как мои дела, учитывая обстоятельства. У меня все в порядке, разумеется, это брату нужна помощь. Ты уверен, что это сработает?

— Уверен, — кивнул я. — Но вы не теряйте бдительность, пока я не передам, что все в порядке, и, разумеется, обе сидите дома.

— Мы и не собирались, — сказала Варя. — Только, Петя. Если что-то пойдет не так, ты мне скажешь через Ладу сразу.

— Скажу.

Мы с Семой вышли первыми и не вместе: он через парадное, я через двор. Он должен был остаться неподалеку и следовать за Николаем, когда тот выйдет, для подстраховки.

Пролетку я взял только на Березовой и до Лавки ехал молча. Ася ждала в торговом зале, сидя прямо на прилавке, с черными по локоть от угля руками.

— Готово? — переспросил я, хотя уже знал от Лавки, что да.

— Готово. — Она соскочила на пол. — Ты уверен, что это необходимо?

— Один Сема меня об этом не спросил, — хмыкнул я. — То ли вы там сомневаетесь во мне, то ли так сильно верите в этого Кирова.

— Ты знаешь, что дело не в этом.

— Знаю. Но и ты поняла, что я имел ввиду.

— Поняла.

— Ну вот и славно.

Мы с Асей остались в зале. Я не стал зажигать верхние огни, только оставил лампу на прилавке и прикрутил фитиль. У пекарни Матвеевых напротив погасили последнее окно. Часы на полках тикали вразнобой.





[Николай вышел. Сема идет впереди него на расстоянии, чтобы не спугнуть преследователей. Если все будет в порядке, мы уговорились, что он свернет в Бочарный и останется ждать там.]





— Молодцы, — кивнул я, даже зная, что ни Сема, ни тем более Николай меня не видят. — Говори мне, как у них дела, если что-то изменится.





[Конечно. Но пока что все в порядке.]





Минут через двадцать:





[Кажется, есть контакт. Сема заметил пару человек, преследующих Николая от переулка до переулка. Большего сказать не может, так как идет впереди, но вроде как это наши ребята.]





— Отлично. Передай, чтобы немного оторвался от Николая. Вернуться, если на того нападут, он успеет, зная Семины физические данные, а спугнуть этих преследователей нам ни в коем случае нельзя.





[Хорошо.]





Еще через пятнадцать минут:





[Сема на месте. Стоит в Бочарном переулке, смотрит на набережную. Отсюда я вижу то место, где Ася нарисовала круг.]





— Хорошо. Максимальная готовность. Ась, как только Лада тебе скажет, активируй круг.

Ася села на пол у прилавка, скрестив ноги, и положила ладони на колени.

— Как будто это и так непонятно, — фыркнула она.

Я сел на табурет и стал ждать.





[Идет. Милый, он идет. Показался из-за угла, посмотрел в переулок… бросился бежать!]





Хотя я не видел, что там происходит, и находился в полной безопасности внутри Лавки, сердце все равно пустилось в галоп. Но поддаваться было нельзя, я должен был оставаться в трезвом уме, чтобы в случае чего быстро сориентироваться и дать нужную команду.

«Хвост?»





[Нет… нет… нет… Вот они! Один в коротком пальто, второй в рабочей куртке и с длинным свертком под мышкой… милый, есть третий! И четвертый!]





А вот это уже было плохо.





Глава 8


Я встал, слишком были напряжены нервы.

— Ася, готовься.

Она кивнула.





[Они бегут за Николаем. На знаке будут двое, потом с отставанием в полсекунды третий, четвертый запоздает секунды на две.]





«Значит ориентируемся на первых двоих, и Семе передай, чтобы он спешил к ним».

Через буквально секунду прозвучала команда:





[Ася, сейчас!]





Ася свела ладони.

С улицы не донеслось ни звука, ни вспышки, ничего такого, что услышал бы человек за стеной. Только лампа на прилавке качнула огнем, и сама Ася шумно выдохнула сквозь зубы.





[Двое замерли, будто статуи. Третий на ногах, сопротивляется. Последний остановился, не понимает в чем дело. Семе передала, он бежит к набережной.]





Я не видел, что там происходит, но Лавка вела мне картину без пауз.





[Он у нас, конечно, силач. Взял четвертого сзади за шиворот и за пояс. Поднял. Размахнулся и швырнул в реку! Третий вывернулся из круга, начинает выходить. Сема подскочил и дал ему в нос! Вытащил из круга, чтобы не мешался. Тот лежит.]





Мои нервы были на пределе. Начал ходить по залу, смотря в пол.





[Двое в круге зафиксированы окончательно. Колдовство сомкнулось. Ася, милая, молодец.]





После упоминания Аси я остановился и посмотрел на неё. Судя по всему, ей стало немного проще держать двоих.





[Николай остановился и смотрит. Идет обратно, милый.]





Через минут десять Николай с Семой уже затаскивали в лавку всех троих. Николай вел третьего, с разбитым носом, держа его руку за спиной полицейским захватом, а Сема тащил двух парализованных Асиным кругом на плечах.

Я запер дверь и опустил штору.

Их положили на пол между двумя стеллажами. Николай связал им руки за спиной шнуром. Я обыскал и выложил на прилавок все опасное. Вышло: два ножа, лом, обмотанный мешковиной, чтобы удар был помягче, кастет, пара удавок, мешок, который, вероятно, они собирались накинуть Николаю на голову. Плюс пятьсот рублей мелкими купюрами. Все это я сложил на поднос и отставил на прилавок, не касаясь руками больше нужного.

— Вот теперь можно позвать стражу, — сказал я. — Сема, сбегай. Скажи, что у нас трое задержанных за преследование и нападение, и что заявляет дворянин.

Сема ушел. Я присел на корточки перед самым молодым из троих. Ему было лет двадцать пять, лицо мокрое, и он смотрел на Асю, а не на меня, потому что Ася подошла и зажгла на ладони огонь и присела рядом.

— Пожалуйста, не надо, — сказал он, как только Ася сняла паралич.

— Тогда быстро говори, — сказал я. — Кто нанял?

— Не знаю. Я правда не знаю, нас Сивый собирал. Он и деньги давал. Сказал: господина взять и подержать до пятницы, а после отпустить, и никакой мокроты.

— Кто такой Сивый?

— Артель у него. По организации… всякого. — Он сглотнул. — Я правда не знаю многого. С заказчиком говорил он один. Я слышал раз, как он сказал нашим: «Деньги из Новограда».

Ася закрыла ладонь. Стало темнее.

— Все? — спросила она.

— Все.

Двое других либо были посмелее, либо, что вероятнее, были такими же исполнителями, так что нового ничего особо не сказали. Стража пришла через четверть часа.

— Кто заявляет? — спросил старший, доставая книжку.

— Ростовцев Николай Дмитриевич. — Николай встал так, чтобы свет падал ему на лицо. — Эти трое шли за мной от моей конторы на Мельничной через полгорода. Благо, мой товарищ Петр Воронов оказался в нужном месте в нужное время и со своими работниками организовал для преследователей ловушку.

Старший посмотрел на поднос, взял лом за конец мешковины и положил обратно.

— Почему не пошли в отделение стражи?

— Вылетело из головы, признаться, — очень натурально соврал Николай. — Про стражу вспомнил Петр, уже когда все было кончено.

Протокол писали на прилавке, долго, с переспросами. Задержанных увели уже в третьем часу ночи.

Ася к тому времени уже ушла спать, Сема проводил ее и вернулся с кастрюлей. Каша выстыла и стала как глина, но поели все, хотя и без особого удовольствия, просто чтобы подкрепить тела.





***

Обоз пришел на следующий день точно в назначенные девять утра. Принимать его мы приехали все вчетвером. Двор отделения «Черного Льва» был большой, мощеный, с длинным дощатым навесом вдоль стены.

Обоз втянулся в ворота. Двенадцать повозок. Возчики спешивались и стояли, разминая спины. Впереди шел старший, невысокий мужик лет пятидесяти, в брезенте до пят, с ремешком от шляпы под подбородком.

— Клим, доброе утро, — сказал Николай. — Все в порядке?

— Все идеально, Николай Дмитриевич, доброе утро. — Клим достал из-за пазухи опись в клеенке. — Все ящики целы. Ящик номер сорок один с угла зашибли во время нападения, доска треснула по краю, но внутри все совершенно не повреждено. Кирилла оставили в Заречье в больнице, плечо ему разворотили. Второй, Мишка, едет с нами, ему руку зашили.

— Кирилл будет на полном содержании, пока не встанет на ноги. Михаилу двойную выплату за этот рейс, — не раздумывая произнёс Николай.

— Я ему скажу, — кивнул Клим.

Фома Кузьмич, представитель Боброва, появился под навесом, когда обоз уже начали разгружать, в котелке и с портфелем под мышкой. Он подошел, поздоровался со мной за руку.

— Петр Алексеевич. Как здоровье, как торговля?

— Торговля идет, на здоровье не жалуюсь.

— Ну и отлично. Маркиз велел спросить обязательно и передать ответ дословно. — Он приподнял котелок и только после этого повернулся к повозкам.

— Начнем, — сказал он.

Он считал ящики, идя вдоль борта и трогая пальцем каждую сургучную нашлепку. Николай шел рядом. Ася отошла к грузовым весам и села на них, болтая ногами. Сема остался у ворот, потому что оттуда было видно улицу.

На сорок первом Фома Кузьмич задержался, повернул ящик, осмотрел трещину и записал в блокнот.

— Вскрою этот, — сказал он. — И к нему еще три по своему выбору.

Он выбрал одиннадцатый, пятьдесят восьмой и последний, восемьдесят второй. Гвоздодер ему подал Клим. В сорок первом лежали накопители, переложенные соломой в два слоя, каждый в отдельном гнезде; Фома Кузьмич вынул один, повернул к свету и подал мне.

— Петр Алексеевич, вас не затруднит?

Я взял накопитель, надел перстень: контур ровный, заряд на две трети, ни просадки, ни утечки по шву.

— Полный порядок. Заряд ушел на треть, но это дорога, исправляется часом подключения к генератору.

— Так и запишем.

Остальные три он вскрыл, проверил и потом велел заколотить обратно. Потом достал из портфеля два экземпляра договора.

— Условия те, что в предложении. Вы отлично справились с доставкой, даже несмотря на инцидент в пути, поэтому у маркиза нет причин вам отказывать, Николай Дмитриевич. Если вы сами не передумали, пройдемте в контору, все подпишем.

— Согласен, конечно, — кивнул Николай, стараясь не подавать виду, что до истечения срока пари с Кировым осталось меньше двух часов.

Вернулись они минут через пятнадцать.

— Поздравляю с заключением контракта, — отсалютовал Фома Кузьмич Николаю напоследок котелком, после чего повернулся ко мне. — Петр Алексеевич.

— Фома Кузьмич.

Он кивнул и пошел к своему экипажу.

Николай чуть скомканно поблагодарил меня, а потом побежал в контору связываться с Кировым.





***

Пришел он через два дня, к закрытию, дождался, пока выйдет последний покупатель, сел.

— По порядку. Тех преследователей раскололи насчет этого Сивого, артель его накрыли, Сивого поймали и допросили. Доказательства причастности Кирова к нападению у Ольховки теперь есть железные. Но тут же есть нюанс. Насчет Ольховки Киров, собственно, и не отпирался особо, когда я завел про это разговор. Подтвердил, что заказал то нападение на обоз, долго извинялся, божился, что это в последний раз. И в обмен на отказ от обвинений я выбил новые условия слияния фирм, такие, на которые мог бы только слюнки пускать.

— А в чем тогда нюанс?

— Хотя попытка похищения меня оплачена с того же счета, что нападение на обоз, Киров клянется, что так далеко ни за что бы не зашел. С одной стороны ему есть смысл врать, все-таки похищение дворянина — это куда более серьезное обвинение, чем заказ грабежа. Но с другой стороны, он настолько легко признался в первом преступлении, что мне показалось очень странным то, что от второго он настолько активно и даже яростно открещивается. Так что я попросил его рассказать подробнее о том, с чего вдруг его вообще потянуло на такие махинации.

— И?

— Он рассказал, что к нему за неделю до заключения пари пришел человек. Сам, без письма и без рекомендации. Он знал про слияние и именно он предложил идею с пари, а когда узнал, что я собираюсь заключить договор с Бобровым, пришел к Кирову снова с очередной идеей: сорвать поставку в обмен на помощь Кирова в его личных проектах. Киров клянется, что это все и что больше он ничего у того человека не спрашивал.

Я нахмурился.

— Я так понимаю, судя по твоему лицу, этот человек нам не незнаком?

— Ну, мне лично незнаком, — Николай развел руками. — Но вот вам — уже другое дело. Варя мне пересказывала вашу с ним историю, так что я запомнил фамилию. Савельев.





[Милый.]





«Ага».

Савельев держал артефактную лавку и пытался вставлять мне палки в колеса, вероятно, решив, что «Лавка Чудес» угрожает его бизнесу, и кое-что у него даже получилось. Но он торговал подделками и запрещенкой, и я его на этом поймал. Его посадили на несколько лет.

А теперь, выходит, он живет в Новограде и продает далеко не самые легальные услуги. Вот тебе и карьерный рост.

— Я еще не подписал контракт с Кировым, — произнес Николай. — Если хочешь, я могу все-таки выдвинуть против него обвинения, в том числе и за попытку похищения. Савельев этот явно пытался тебя достать через меня, поэтому я считаю, что будет правильнее оставить решение за тобой.

— Слияние ты этим похоронишь, — покачал я головой.

Он пожал плечами.

— Это не конец света. К тому же, как у пострадавшей стороны, у меня будет возможность выкупить по дешевке часть его бизнеса.

— Нет, не надо таким жертвовать ради меня и Савельева. Тем более что он вряд ли найдется в каких-то бумагах и останется только в показаниях Кирова. Если он представляется своим именем, то его должны были выпустить законно, а значит и предъявить ему будет нечего.

— Тогда что?

— Ничего. Подписывай контракт и радуйся. Но присматривай за Кировым повнимательнее. Раз он сыграл нечестно однажды, второй раз будет легче.

— Разумеется, — Николай встал, кивнул. — А Савельев?

— А что «Савельев»? Не поеду же я в Новоград его ловить. Того, что я теперь знаю, что он на свободе, достаточно. Все-таки не у него одного есть связи.

Я проводил Николая до двери, потом вернулся к прилавку.





[А если в следующий раз он решит атаковать более серьезно?]





— Очень может быть. Но к тому времени мы будем готовы.





***

Проснулся я от того, что дом наполнился маной.

Просто плотное, ровное движение силы, от которого воздух в спальне отяжелел, как перед грозой. Я сел на кровати.





[Не пугайся, милый. Это Ася.]





«Что с ней?»





[Пятый ранг. Она пошла на прорыв. Сама, по всем правилам. Я слежу.]





Часы показывали второй час ночи. Я накинул халат и вышел в коридор. Дверь Семиной комнаты приоткрылась раньше, чем я успел до нее дойти.

— Петр Алексеевич. — Сема стоял одетый, похоже, и не ложился. — Она предупредила, все в порядке. Я сижу ее сторожу.

— Правильно делаешь.

Мы сели на пол по обе стороны от ее двери. Из комнаты не доносилось ни звука, только мана шла волнами: подъем, потом долгое ровное плато. Каждая новая волна поднималась выше прежней. На особенно крутой, которую почувствовал, похоже, даже Сема, не обладавший ни граммом магии, повернул ко мне голову. Я качнул ладонью: ждем.

Через полчаса Сема не выдержал, наклонился ко мне и спросил одними губами:

— А если что не так пойдет?

— Лада следит, — так же тихо ответил я. — Если что, она успеет сообщить. Сиди.

Он кивнул и больше не спрашивал, только при каждой новой волне упирался ладонями в пол, будто готовился вставать.

Так прошел час, а может, и больше. Потом волны пошли на убыль и стихли. Еще минут десять за дверью стояла тишина. Наконец щелкнул замок.

Ася вышла в наброшенном на плечи платке, бледная, с прилипшими у висков волосами. Но аура ее стала другой: плотнее прежней и глубже.





[Пятый, милый. Чистый, ровный пятый ранг!]





— Ну? — Сема поднялся первым.

— Прорвалась. — Голос у нее был сорванный, но ровный. — Все хорошо. Хотя устала как собака.

— Поздравляю, — сказал я.

Она посмотрела на нас, сидевших под ее дверью, и уголок рта у нее дрогнул.

— Караульные. Идите спать.

— Чаю поставить? — спросил Сема.

— Поставь. И спать.

— Там пирог с капустой остался, — сказал Сема уже из кухни. — Со вчера.

— Неси весь. И потом спать.

А через три дня в дверь Лавки вошла «долгожданная» гостья.

Ася с Семой с утра уехали на склады, пополнять месячный запас: Ася со списком, Сема при подводе. Я стоял за прилавком один, когда звякнул колокольчик. Ману вошедшей я ощутил раньше, чем поднял глаза.

Высокая женщина в черном закрытом платье до пола. Совершенно белые волосы при молодом лице, лет тридцати пяти на вид, красивом и спокойном. Над левой бровью темная родинка. Фонило от нее настолько плотно, что я на секунду забыл как дышать.

Описание я слышал от Аси не раз. Но узнал бы и без описания, по одной этой ауре.





[Милый. Это она.]





«Вижу».

Бежать было некуда и незачем: раз она стояла на моем пороге, значит, знала и адрес, и, вероятно, то, что сегодня я один. Я вышел из-за прилавка.

— Здравствуйте, Аглая.





