Глава 1





[Дорогой, прости, нет времени на знакомство. Ты должен мне помочь, иначе будет поздно!]





Какой странный сон…





[Когда ты очнешься, пожалуйста, помешай этой несносной девчонке завершить ритуал моей привязки, иначе я исчезну. Без тебя мне не справиться. Приготовься, ты придешь в себя…]





А можно мне сначала объяснить, кто ты?





[Сейчас!]





Я очнулся от удара чашкой по лбу.

Тело сработало раньше, чем я понял, что произошло. Резким рывком сел, поднял руки к голове, прижимая место ушиба. Чашка, тонкий фарфор, пахнущий ещё остатками мятного чая, отскочила куда-то в сторону и разбилась о ножку прилавка.

Через секунду боль отступила и я смог оглядеться.

Я сидел на полу. Помещение напоминало какую-то антикварную лавку, только обычно там предметы не летают.

В двух шагах от меня, посреди комнаты, на половицах был выведен мелом круг — не совсем ровно, линии подрагивали.

В центре круга спиной ко мне стояла девушка. Что-то мне подсказывало, что это и есть «несносная девчонка» из сна. Тёмные волосы собраны в небрежный узел, из которого уже выпали пряди. Руки подняты. С пальцев срывалось голубоватое свечение и стекало в мел, в пол.

Вокруг неё, по шести точкам круга, стояли черепа. Благо, принадлежали они животным.

Я полминуты смотрел на происходящее, совсем не понимая сон это или нет… Слишком реалистично всё выглядело.

Два черепа были поставлены криво. Один, без половины челюсти, подпёрт снизу мелкой косточкой, чтобы не заваливался. Мел на половицах кто-то подтирал и переначертывал — остались серые разводы. Это была не та работа, за которую человек был готов отвечать.

А вокруг летали предметы.

Со стеллажей сыпалось всё подряд — книги, склянки, деревянные коробочки, свёртки. При этом часть летала как попало, врезаясь в стены и балки, а часть будто кто-то швырял, причем прицельно в девушку. И думаю, что швырялась именно та, кто обращался ко мне во сне.

Хрустальный шар сорвался с верхней полки и просвистел над её плечом. Другой такой же нацелился прямо в голову девушки, но она, не оборачиваясь, взмахнула рукой, и шар отлетел в стену.

— Чтоб тебя семью дверями прихлопнуло! — процедила она, не отрываясь от работы. — Чтоб тебя…

У неё от запястий разошлась голубая сетка энергии, и вещи начали отскакивать, даже не долетая.





[Милый. Помоги. Пожалуйста!]





Снова тот же женский усталый голос.





[У меня мало времени. Ещё минута — и она меня добьёт. Разорви её круг. Ногой, рукой — как получится!]





Я замер. Но не от страха, а от того, что звук был внутри моей головы, не где-то снаружи. Я такое слышал один раз в жизни: в молодости, в больнице, с жаром под сорок, когда мне мерещилось, что сосед по палате поёт колыбельную, хотя тот лежал без сознания третьи сутки.

Но сейчас я не бредил.

Я стоял посреди незнакомой комнаты, среди летающих вещей. У ног девушки горел мел. Черепа смотрели пустыми глазницами на нее, и из каждой тянуло сизым — не совсем дымом, но очень похоже. Что-то выходило из них и собиралось у неё над макушкой в тёмное, неоформленное облачко, которое ей никак принадлежать не могло.





[Я — лавка, которую она пытается подчинить! Если промедлишь, то от моего Я ничего не останется. Я — живая! Пожалуйста, дорогой!]





Шагнул вперёд. Не то, чтобы я был готов сразу довериться голосу в голове, но проведение ритуалов с черепами вряд ли могло привести к чему-нибудь хорошему.

Ближний ко мне череп я, не наклоняясь, пнул носком сапога — оказывается, я был в сапогах (какая безвкусица). Мои привычные тапочки куда-то делись, впрочем, как и халат. Череп покатился, прочертил широкую белую дугу и замер у стены.

Круг дрогнул.

Девушка охнула.

Голубая сетка энергии на её ладонях мигнула, потом ещё раз, и погасла.

— Не-не-не, — выдохнула она, повернувшись ко мне. — Ты чего наделал?! Ты чего?!

В следующую секунду она выскочила из круга, сама сбив ногой еще один череп, вскинула руки, на которых снова зажглось синее пламя, и швырнула один из огней в меня.

Я, сам не ожидая от себя подобной прыти, шагнул в сторону, уходя с траектории движения пламени.

Но еще до того, как стало понятно, увернулся я или нет, с верхней полки ближайшего стеллажа сорвался пузатый глиняный чайник, врезался в огненный шар и упал на пол, разбившись на сотню полыхающих холодным синим пламенем черепков.

Ну, теперь я по крайней мере выяснил, что хозяйка голоса в моей голове и, по ее уверению, лавка, где мы находились, была за меня. А несносная девчонка-колдунья — против. Вопрос только был в том, что у нее была магия, и она уже готовила новый залп.

— Как с ней справиться? — произнес я, надеясь, что эта Лавка меня услышит.





[Возьми книгу с полки справа и направь на нее!]





Я перевел взгляд направо и тут же заметил подпрыгивающую на полке толстую книгу. Подскочил к ней, краем глаза заметив, как очередной огненный заряд вспыхнул яркой вспышкой, столкнувшись с чучелом белки, я схватил книгу, которая сама открылась примерно посередине.

Понадеявшись, что правильно понял Лавку, я направил разворот книги на колдунью. Тут же все тело будто онемело, я ощутил слабость и сонливость, но заставил себя держать глаза открытыми, и посмотреть было на что.

Из книги ударил пучок золотых нитей, похожих на щупальца, устремился к колдунье. Он бесследно поглотил очередной огненный шар, и за пару секунд туго оплел девушку по рукам и ногам, поставив ее в довольно неудобное положение.

— Ах ты предатель! — закричала колдунья, сверля меня яростным взглядом.

Я только пожал плечами. Чтобы предать ее, я хотя бы должен был знать, кто она такая.





[Дорогой, продержишься еще несколько секунд?]





Я хотел спросить, о чем она, но вопрос почти сразу отпал, потому что я ощутил, как усталость становится сильнее, а веки — тяжелее. Похоже, эти золотые нити питались моими силами.

— Продержусь, но совсем недолго, — ответил я, борясь с желанием лечь прямо тут.





[Я постараюсь.]





С полок, уже не так стремительно, но зато куда более плавно, слетело сразу шесть предметов. Две свечи в кованых подставках, медная ступка, маленькое круглое зеркало, каменная чаша и что-то вроде морского секстанта.

Они опустились на начерченный колдуньей круг, сбив собой и заняв место черепов. Фитили свечей вспыхнули сами собой ровным белым пламенем. Зеркало крутнулось раз, другой, остановилось и отразило не комнату, а что-то золотое, тёплое, движущееся, словно за его краями жил свой отдельный свет.

Нити, идущие из книги, изогнулись так, что каждая прошла через один из предметов, а затем та их часть, что шла к книге, просто исчезла, а я перестал ощущать усиливающуюся усталость. Судя по всему, Лавка переключила питание нитей на эти предметы.

Затем нити начали аккуратно переползать по телу колдуньи, связывая ее плотнее и надежнее. Одна обвила её запястья. Другая — локти. Третья скользнула по шее, заметно сдавив. Ещё две обвили щиколотки и колени. Шестая прошлась по талии и вдоль плеч, как перевязь.

В результате она осталась стоять. Прямая, как свеча, не в силах шевельнуться.

— Ты, — прохрипела она. — Ты кто такой? Что ты сделал?

Я открыл рот. Закрыл. Пока не знал, что сам сделал.

Я посмотрел на свою руку.

Она была молодая. Широкая ладонь. Длинные пальцы, ровные, без пятен, без той предательской дрожи, что мучила меня последние десять лет. Я поднёс её к глазам, потер лицо. Ни морщин. Ни бороды.

Хотел привычным жестом поправить очки на носу, но неожиданно понял, что, во-первых, очков я больше не носил, и во-вторых, в правой руке у меня все это время было что-то зажато.

Я разжал кулак.

В ладони лежали часы. Карманные, серебряный корпус, знакомая тяжесть. Сомнений не было: это были МОИ часы, хотя весь мир вокруг МОИМ явно не был.

Правда, кое в чем эти часы все-таки отличались. Я перевернул их тыльной стороной и увидел в гнезде, которое помнил пустым, крупный рубин. Тёмно-красный, гранёный ромбом, идеально утопленный в четыре зажима.

А ещё эти часы шли.

Тик. Так. Тик. Так.

Ровно, спокойно, как сердце в чужой ладони.

Я медленно сжал пальцы вокруг них.

— Я тебе вопрос задала, — крикнула девушка, явно не имея ни капли терпения. — Ты кто такой?

Поднял на нее глаза, нахмурился. Теперь, когда ситуация успокоилась, осознание произошедшего начало до меня постепенно доходить.

— Не думаешь, что после попытки меня сжечь, ты потеряла свое право задавать вопросы? — хмыкнул я.

— Ой, да пошел ты! — фыркнула она.

— Я хотя бы могу пойти, — развел я руками, после чего произнес погромче, обращаясь уже не к колдунье, а к Лавке. — Слушай, ты можешь объяснить, что тут происходит?

— С какой стати мне тебе что-то объяснять?

— Завяжи ей рот, будь добра.

Золотая лента протянулась от шеи и замотала колдунье губы в несколько оборотов.





[Что ты хочешь знать?]





Голос в голове был спокоен. Почти ласков. Я вдруг поймал себя на том, что он меня не пугает — а должен был бы. В голове у нормального человека не должно звучать чужих голосов. Вообще у нормального человека не происходит ничего из того, что сейчас происходило.

Но руки — молодые, сильные — подсказывали, что нормальность закончилась.

Я посмотрел на колдунью. Потом — на часы в ладони. Медленно огляделся.

Помещение было небольшим и каким-то полузаброшенным, что ли. Но сейчас, когда швыряние предметами, магические ритуалы и крики колдуньи прекратились и первый, самый острый шок сошел, я вдруг увидел его иначе.

Шаг за шагом: вот прилавок — тёмное дерево, старое, исцарапанное, но ухоженное. Бронзовая фурнитура — патинированная, но без зелени. Стеллажи — разные, собирались явно не в один день и не одной рукой, но подогнаны так, что казались одним целым. На полках стояли вещи, которых я не мог разобрать: свёртки, флаконы, коробочки, связки чего-то сушёного, странные металлические штуки с гравировкой.

Пахло деревом, старой бумагой, нагретой медью. И чем-то ещё — чем-то совсем домашним, как в бабушкиной квартире, в которой я не был лет пятьдесят.

Это был Дом, Дом с большой буквы.

И он смотрел на меня.

Я не мог объяснить, откуда шло это ощущение. В помещении не было ничего неестественного, вроде глаз под потолком. Стены были стенами, доски — досками, полки — полками.

Но когда я медленно обвёл взглядом комнату, я отчётливо почувствовал, что меня разглядывают. С интересом.

— Лавка, — сказал я вслух. Но негромко. — Тебя так зовут?





[Имени у меня нет, милый. Никто никогда не давал. Если захочешь — придумаешь, и я буду откликаться. А пока — пусть будет Лавка.]





— Ты… — я подбирал слова. — Ты дом? Или вещь в доме? Или…





[Я — всё это сразу. Стены, полки, половицы, окна. Всё, что ты видишь. И ещё немножко того, чего пока не видишь.]





— Немножко?





[Ну, побольше, чем немножко. Но это ты увидишь потом, пока не получится.]





Я медленно кивнул. Голос в моей голове согласно вздохнул. Именно так — вздохнул, тёплым, уютным выдохом, как старшая сестра, которая наконец-то дождалась, что младший брат понял очевидное.

Колдунья до этого следила за мной молча, не моргая, но вдруг замычала и задергалась так, что я даже начал беспокоиться, как бы она себе чего не повредила.

— Дай ей сказать, — велел я.

Золотой кляп исчез.

— Она с тобой разговаривает? — с яростью и претензией воскликнула колдунья.

— Ага.

Она закрыла глаза. Открыла. Выдохнула сквозь зубы.

— Замечательно, — сказала она. — Просто прекрасно. Я. Три месяца. Пыталась. Её. Вскрыть!

В последних словах прорвалось что-то, что она явно хотела удержать. Обида. Я бы, может, даже посочувствовал, если бы не помнил, что минуту назад она пыталась меня спалить.





[Три месяца она меня вскрывала. Сначала снаружи. Потом изнутри. Ритуалы тут проводила. Привязки, подчинения, снятия защиты. Я не могла ничего сделать без хозяина. Просто держала оборону. Но потом появился ты.]





— Ей не нравилось, что ты ее вскрывала, — передал я колдунье сообщение Лавки.

— Я не знала, что ты живая, — прошипела ведьмочка в пустоту. — Я клянусь!

— В любом случае, — ответил я, чувствуя непонятную ответственность за Лавку и недовольство тем, что ее кто-то пытался присвоить себе. — Даже если она не была живой, то, что ты делала, называется воровством.

— Да кому она была нужна?! — вдруг воскликнула ведьмочка. — Стояла годами пустая и закрытая! Я хотя бы тут немного порядок навела, пыль повытерала, даже торговать начала!





[Это правда. Правда, торговать она начала просто чтобы скрыть, что она тут незаконно, но все-таки стоит признать. До нее у меня внутри было куда менее уютно, чем сейчас.]





— Ладно, — пробормотала колдунья. — Ладно. Допустим, я облажалась. Допустим. Но ты… — она снова посмотрела на меня, и глаза у неё сузились. — Ты-то как вдруг разговаривать с ней стал? Ты знал что-то? Колись, знал ведь! Иначе не пошел бы прямо к этим часам! Что это? Какой-то ключ? Активатор связи? Я их помню, брала, проверяла, но ничего не почувствовала. Почему у тебя сработало?

Я посмотрел на часы в своей ладони. Они тикали.

Тик. Так. Тик. Так.

Ровно. Спокойно. Как будто где-то очень далеко, в моей старой мастерской, старик всё ещё сидел в кресле с закрытыми глазами, и его сердце продолжало биться в том же ритме, что и этот механизм.

Может быть, и продолжало…

Вдруг я с полной, абсолютно беспощадной ясностью понял, что — нет, не продолжало. Старик в кресле уже не дышал. И я знал это с того самого момента, как открыл глаза здесь, только не давал себе это произнести.

Входную дверь, к которой спускались три ступеньки, вдруг резко дернули, я услышал, как механизм брякнул. Я вздрогнул от неожиданности. Потом толкнули. Когда это тоже не помогло, постучали. Тяжелые удары, судя по всему, дверным молотком.

В этом, наверное, не было ничего странного, раз колдунья открыла лавку для посетителей. И для меня, слышавшего звук открываемой клиентами входной двери тысячи раз, в этом тем более не должно было быть хоть чего-то непривычного.

Но какое-то внутреннее беспокойство тут же родилось в груди и на дверь я посмотрел так, как смотрит оставшийся в одиночестве ребенок на дверь квартиры, в которую неожиданно начали звонить.





[Милый. К нам пришли. Я бы на твоём месте пока не открывала. Сперва тебе нужно окончательно закрепиться в этом теле. Иначе моим хозяином ты пробудешь недолго.]





Глава 2


Тяжелый стук в дверь повторился.





[Милый. Пожалуйста. Не открывай!]





— Подожди немного, — сказал я. Причём говорил скорее самому себе.

Мне нужна была минута. Не для того, чтобы принять решение, а чтобы понять, кто вообще его принимает.

Я посмотрел на свою руку. На указательный палец правой — тот самый, последней фаланги которого у меня не было последние тридцать восемь лет. Ещё с тех пор как его забрала циркулярная пила в мастерской Кузнецова.

Шевельнул им. Палец послушался. Странное это было ощущение, как будто вернулся старый знакомый, с которым ты давно попрощался.

Шестьдесят лет я провел у верстака. Жена умерла. Дочь живёт в Москве, со своей семьёй. Зятю я не нравился за то, что считал его слишком ветреным, со всеми его бесконечными новыми проектами и молодежными стартапами. Так что он постепенно вытеснил меня из ее круга общения.

Катя за такое дала бы дочери хороший втык. Но я не настаивал. Марина была уже взрослой девочкой и, если позволяла такое с собой творить, то это был ее выбор. Так что звонили они мне только по праздникам, а приезжали хорошо, если раз в год.

Маленькая квартирка, в которой пахло канифолью и кофе. Даже при том что средств на счету в банке у меня было более чем достаточно для покупки даже трешки, но мне это было просто не нужно.

Ещё у меня была мастерская по ремонту часов, полная тиканья, так въевшегося в мозг, что без него становилось неуютно. Список того, что надо купить завтра, на обрывке бумаги — я писал его вчера вечером, перед тем как сесть за часы. Хлеб. Чай. Лекарство от давления.

Всё это — было. И всё это — закончилось. Через тепло в пальцах и тихое «Тик. Так. Тик. Так» часов в моей руке.

— Эй, — голос колдуньи долетел до меня будто издалека. — Ты чего? Тебе плохо?

Я открыл глаза. Оказывается, я их закрыл.

— Меня зовут Пётр, — сказал я. Медленно. Не ей — себе. Проверяя, работает ли ещё моё имя. — И я — часовщик.

Помолчал.

— Нет. Я был часовщиком. Что произошло?

Последний вопрос я задал Лавке, и она, похоже, это поняла.





[Молодой человек, в чьём теле ты сейчас находишься, пришёл ко мне, взял эти часы, что-то с ними сделал — и упал. Его тело не умерло, но душа исчезла. Тело начало искать для себя новую душу, а из этого обычно не выходит ничего хорошего. Я уже хотела использовать остаток сил, чтобы запустить режим осады — чтобы то, что вселится, не смогло вырваться наружу. Но затем вдруг ощутила твою душу через эти часы. Ты идеально подходил на место моего хозяина. К тому же, притянув тебя, я могла избежать огромного числа рисков. Так что я позволила себе это сделать. Но клянусь: это первый и последний раз, когда я сделала что-то, что тебе навредило. Теперь ты — мой хозяин! И это тело тоже теперь твоё. Целиком и полностью. Не бойся.]





Я кивнул. А колдунья медленно выдохнула.

— Ну, допустим, будем знакомы. Наверное. Я — Ася, колдунья третьего ранга.

— Пётр, — машинально повторил я.

— Может, отпустишь меня, Пётр? — со смесью просьбы и претензии проговорила Ася.





[Настоятельно не советую.]





— Почему?





[Судя по тому, что она знала обо мне, пусть и частично, происхождение у неё ой какое непростое. Если она сейчас сбежит, то вполне может махнуть рукой на желание присвоить меня себе и доложит о произошедшем своим старшим. И тогда я уже не смогу защитить ни тебя, ни себя. К тому же, хотя переселение душ в нашем мире — не что-то прямо уникальное. И ты — в лучшем случае пятый или шестой такой человек. Если выяснится, что ты не местный, это почти гарантированно прямая дорога на разделочный стол.]





«Наш мир». Два слова, которые ударили сильнее, чем упоминание разделочного стола.

Понятно, что магия, колдуньи и живые лавки вряд ли могли существовать в моём привычном Питере. И переселение душ — не самое обычное явление. Однако одно дело — осознавать это подсознательно, и совсем другое — получить подтверждение напрямую.





[Пожалуйста, скажи, что ты не злишься на то, что я забрала тебя из твоего мира и теперь подвергаю опасности…]





Похоже, Лавка восприняла моё молчание превратно.

— Не злюсь, — ответил я. — Не переживай.

И это была правда. Конечно, было неприятно терять ту жизнь, лишаться привычного быта. Понимать, что никогда уже не увижу дочь и внука. Но, откровенно говоря, после смерти жены, с которой мы были вместе больше пятидесяти лет, я как будто и не жил вовсе.

К тому же той жизни оставалось всего ничего, да и была она не самой комфортной. Язва, зрение плюс шесть, сколиоз, артрит пальцев, гипертония, постоянные мигрени. Всё таки шестьдесят лет работы в маленькой непроветриваемой мастерской, согнувшись над столом — не лучший рецепт для здоровой жизни.

Сейчас, находясь в совершенно здоровом теле, я пока не мог до конца осмыслить, насколько это было хорошо. Одно только отсутствие привычной тупой боли в пояснице стоило всех будущих неудобств.

Так что нет, я не злился.

Стук в дверь раздался снова. На этот раз ещё громче. К молотку добавился громкий мужской голос:

— Оперативная группа ОБЛИКа! Откройте! Мы знаем, что в лавке кто-то есть!

Ася побелела разом, как полотно.





[Не открывай! Я чувствую двоих за дверью. Оба сильные маги! Я не знаю, что такое ОБЛИК, но тебе в любом случае нельзя с ними разговаривать, пока ты не закрепился в теле! Любое воздействие на тебя магией может выбить твою душу в небытие!]





— А что будет, если не открою? — уточнил я.





[Ничего. Они не смогут войти. Мои стены крепче, чем они думают.]





Я помедлил. Посмотрел на Асю. Она стояла в золотых нитях, закусив губу, и смотрела на дверь так, как кролик смотрит на лисью нору — с тем отчаянным пониманием, что бежать некуда, но стоять на месте ещё хуже.

— Что такое ОБЛИК? — спросил я у неё.

— Отдел по Боевому Ликвидированию Инцидентов Колдовства, — выдавила она. — Это… это как полиция. Только для магии. Если они меня тут найдут…

Она не договорила, но и не нужно было. Черепа животных, нелегальный ритуал привязки, в принципе то, что она тут находилась явно без официальных прав — мне не требовалось знать местное законодательство, чтобы предположить, что всё это тянуло на серьёзные неприятности.

— У тебя есть права на магическую практику? — спросил я, повинуясь какому-то внутреннему чутью.

— Нет.

Разумеется, нет.

— Оперативная группа ОБЛИКа! — повторил голос за дверью. Терпения в нём стало заметно меньше. — Зафиксирована аномальная магическая активность по данному адресу. Откройте дверь, или мы будем вынуждены применить протокол принудительного доступа!





[Милый, пусть применяют. Я выдержу.]





— Нет. Мы откроем, — покачал головой я.





[Но…]





— Игнорировать тех, кто стучит в дверь в рабочее время — невежливо. А игнорировать тех, кто стучит и представляется полицией — глупо. Если мы не откроем сейчас, они вернутся с подкреплением, и тогда разговор будет совсем другой. Даже если ты их сдержишь, о спокойной жизни можно будет забыть, — объяснил я.

За столько лет работы я усвоил одну вещь: с проверяющими нужно разговаривать. Тот, кто прячется, — виноват по умолчанию. Тот, кто открывает дверь и предлагает чаю, — в худшем случае получает штраф. А штрафы сейчас меня волновали в последнюю очередь.





[Ты уверен?]





— Уверен. Но мне нужна будет твоя помощь. — Я повернулся к Асе. — А еще мне нужно твоё слово. Если я скажу Лавке тебя отпустить, ты будешь вести себя тихо и делать то, что я говорю. Не ради меня — ради себя. Потому что если они увидят тебя в золотых нитях посреди ритуального круга, я не думаю, что кому-то из нас станет легче.

Ася уставилась на меня. В глазах читалось сразу несколько вещей — недоверие, расчёт, страх — и, где-то под всем этим, проблеск чего-то, отдалённо похожего на надежду.

— Ты… ты серьёзно? Ты меня не сдашь?

— Я серьёзно. Но учти: одно лишнее слово или движение — и это обещание аннулируется. Мы понимаем друг друга?

— Понимаем, — быстро кивнула она. — Да. Клянусь Матерью Сумерек, буду тише воды.

Я понятия не имел, кто такая Мать Сумерек, но клятва прозвучала достаточно серьёзно.

— Отпусти её, пожалуйста, — сказал я.





[Если что, я против]





Золотые нити втянулись обратно в предметы, расставленные по кругу, и погасли. Предметы начали потихоньку расползаться по сторонам. Ася покачнулась, но устояла.

Тут же, не дожидаясь команды, она опустилась на колени и начала лихорадочно стирать мел. Черепа она похватала и запихала куда-то под прилавок с такой скоростью, что я даже не успел возразить.

— Выдохни, — сказал я, когда она подскочила. — Встань за прилавок. Спокойно. Ты — работница. Я тебя нанял. Ты тут продаёшь… — я обвёл глазами полки, — …что бы тут ни продавалось.

— Магические компоненты, амулеты, расходники для ритуалов, бытовые зачарования, — на одном дыхании перечислила Ася, занимая место за прилавком.

Руки у неё дрожали, но спину она выпрямила, и лицо приняло выражение усталой продавщицы, которую оторвали от важного дела. Надо признать — перевоплотилась она убедительно.

— Хорошо. — Я провёл ладонью по волосам, машинально пригладив их, и пошёл к двери.

На пороге стояли двое. Мужчина и женщина, оба в одинаковых тёмно-серых мундирах с гербом на левом плече — стилизованный глаз в треугольнике, под ним молния.

Мужчина — крупный, лет сорока на вид, с тяжёлой челюстью и короткой стрижкой. Женщина выглядела помоложе, поменьше, с собранными в хвост русыми волосами и цепким, быстрым взглядом, который за секунду обежал меня с головы до ног, потом скользнул через моё плечо в глубь лавки.

— Добрый день, — сказал я. — Прошу прощения за задержку. Был на складе, не сразу услышал.

Мужчина чуть приподнял бровь. На его лице ясно читалось: «За десять минут не услышал?». Но вслух он сказал другое:

— Старший оперуполномоченный Грибов, младший оперуполномоченный Лескова. Отдел по Боевому Ликвидированию Инцидентов Колдовства. — Он достал из нагрудного кармана жетон — тусклое серебро с тем же глазом-молнией. — Час и сорок минут назад наши датчики зафиксировали аномальный всплеск магической активности по данному адресу. Категория три. Не возражаете, если мы зайдём?

За шестьдесят лет ко мне в мастерскую приходили пожарные инспекторы, налоговая, санэпидемстанция, участковый и однажды — двое в штатском, которые интересовались, не чиню ли я часы для одного человека, фамилию которого лучше не вспоминать. Манера была одна и та же: официальное представление, профессиональная вежливость и глаза, которые уже всё для себя решили. То, что сейчас я находился в мире магии, похоже, человеческую психологию ни капли не меняло.

— Конечно, проходите. — Я отступил в сторону.





[Не любезничай с ними! Поговори и выстави за дверь!]





Они вошли. Лескова остановилась посреди комнаты и медленно повела рукой. От её пальцев пошло бледное зеленоватое свечение — слегка мерцающее, как у светлячка. Она водила рукой так, как водят детектором по стенам: слева направо, сверху вниз.

— Остаточный фон, — сказала она Грибову. — Высокий.

Грибов посмотрел на меня.

— Вы кто вообще? — нахмурился он.

— Хозяин лавки, — сказал я.

— Имя, документы.

А кстати. Как меня тут зовут? Опустил руки к кожаной куртке с кучей каких-то бляшек (Господи, этот парень совершенно не умеет нормально одеваться…), начал шарить по карманам.

В правом обнаружился потёртый кожаный бумажник, в правом нижнем — документ в тёмно-зелёной обложке. Я раскрыл его.

С крохотного, чуть размытого портрета на меня смотрело незнакомое, но, похоже, мое новое лицо — молодое, с чуть нахмуренными бровями. Рядом значилось:

«Воронов Пётр Алексеевич. Год рождения — 1382-й от Первого Рассвета».

Его тоже звали Пётр.

Я хмыкнул. Совпадение это было или нет — разбираться предстояло позже. Сейчас главное — что документ у меня был и имя в нём совпадало с тем, которым я назвался Асе.

Я протянул паспорт Грибову. Он раскрыл, посмотрел на фотографию, на меня, снова на фотографию.

— Воронов Пётр Алексеевич. — Он перевёл взгляд на Асю. — А это?

— Ефросинья, — сказала Ася, и я с некоторым удивлением отметил, что голос у неё вдруг стал совершенно ровным и спокойным. — Работаю тут.

Полное имя тоже было новостью. Ефросинья. Что-то из женских сериалов, которые так любила Катя, совершенно не подходящее взбалмошной колдунье, едва не прибившей меня огненным шаром.

— Документы? — Грибов повернулся к ней.

— В подсобке, — не моргнув, ответила Ася. — Принести?

— Позже. — Он вернул мне паспорт и обвёл комнату тяжёлым взглядом. — Пётр Алексеевич, у вас есть лицензия на содержание торговой точки с магическим ассортиментом?





[Скажи, что ты недавно вступил в права владения. Лицензия подана на рассмотрение в Реестровую палату. Надеюсь, за двадцать пять лет, что я пропустила, она не пропала. А то мало ли. Про ОБЛИК я ничего не слышала.]





— Лицензия подана на рассмотрение в Реестровую палату, — повторил я, стараясь, чтобы фраза звучала так, будто я произносил её не первый раз. — Я только недавно вступил во владение.

— Смена владельца? — переспросила Лескова. — Кто был предыдущим?





[Игнатьева Маргарита Егоровна. Умерла в 1379. С тех пор я стояла закрытой.]





Я повторил. Грибов кивнул.





[Скажи, что вступил во владение по закону Мильтона-Егорова.]





Я повторил и это. На этот раз на лице оперативника отразилось искреннее удивление.

— Не думал, что хоть когда-то об этом услышу. Получается, это не просто магазин?

— Не просто, — кивнул я.

Оперативники переглянулись. Взгляд был короткий, профессиональный: «Проверим». На этом допрос временно закончился и они пошли в обход небольшого пространства лавки, внимательно изучая все стеллажи и кивая друг другу на валяющиеся по полу предметы.

Лавка решила воспользоваться паузой.





[Рита была хорошей. Она заботилась обо мне много лет. Фактически, всю свою жизнь. Но она не была моей настоящей хозяйкой. Скорее управляющей. Мой настоящий хозяин и создатель был ее двоюродным дедом и взял ее к себе, когда умерли родители Риты. Он умер, когда Рите было двадцать пять, завещав меня ей. Но без связи душ все, что она могла — это просто следить за моим состоянием, которое без хозяина постепенно ухудшалось. Когда хозяин умер, я была одной из лучших лавок артефактов в империи. А к моменту, когда умерла Рита, я сжалась до того размера, что ты сейчас видишь. Она не стала передавать свои права управляющей кому-либо, так как в этом было мало смысла. И мы договорились, что я просто законсервирую себя, пока не почувствую душу, подходящую для того, чтобы стать моим хозяином. Но потом в меня вломилась эта колдунья, разбудив меня, и, вероятно, тогда же тот молодой человек, тело которого ты занял, как-то узнал о часах, что притянули тебя в этот мир. Но это еще надо будет выяснить.]





— Раз уж теперь я — твой новый хозяин, я постараюсь вернуть тебя к былой славе, — прошептал я с улыбкой.





[Спасибо! Я тоже на это надеюсь!]





— Что вы сказали? — покосился на меня проверяющий.

— Ничего.

— Ладно. А что насчёт ритуального фона, Петр Алексеевич? Что тут происходило?





[Скажи: при осмотре лавки ты обнаружил остаточные контуры от предыдущего владельца. Пришлось проводить нейтрализацию.]





Я повторил.

— Понятно… — задумчиво повторил Грибов и повернулся к Лесковой.

Та достала из-за пазухи плоский, тускло поблёскивающий предмет — что-то среднее между компасом и карманным зеркалом. Повела им вдоль стен. Предмет тихо загудел, мигнул зелёным, потом жёлтым.





[Вот! Я предупреждала! Она этим артефактом вокруг тебя поводит, и твоя душа улетит в пустоту!]





Я понимал, что она волнуется, но поделать ничего не мог, да и не собирался. Любое волнение или нетерпение вызвало бы только больше подозрений и вопросов.

— Фон снижается, — сказала она. — Динамика идёт на затухание. Если бы это был колдовской ритуал, подобного бы не было видно. Действительно похоже на нейтрализацию контуров прошлой привязки. Хотя с такой мощностью это должны были быть ОЧЕНЬ плотные контуры.

— Судя по всему, Маргарита Егоровна была очень плотной барышней, — пробормотала себе под нос Ася, у которой, похоже, все-таки сдавали нервы в присутствии ОБЛИКа.

Я недовольно покачал головой. Это было как минимум неуважительно к покойной. Но эта шутка, похоже, подействовала на Лескову, частично снизив ее скепсис.

Только вот вопрос…





[Мои стены поглощают остатки Асиного ритуала.]





Какая умничка. Объяснила еще до того, как я спросил.

Грибов помолчал. Он смотрел на меня — не враждебно, но и без доверия. Будто он привык к тому, что ему врут часто и складно. Потом перевёл взгляд на Асю.

— Давно тут работаете, Ефросинья? — спросил он.

— Три месяца, — ответила Ася. Это, по крайней мере, было правдой. — Пётр Алексеевич меня нанял, когда принимал лавку.

— Три месяца, — повторил Грибов. — А лицензия ещё на рассмотрении. Небыстро.

— Бюрократия, — сказал я, и чуть развёл руками. — Документы сохранились не полностью, поэтому пришлось дважды все переделывать и переподаваться.

По лицу Грибова скользнула тень узнавания. Это, похоже, была головная боль любого мира.

— Ладно, — сказал он, убирая жетон обратно в карман. — Пётр Алексеевич, я вам вот что скажу. Фон мы зафиксировали, визуальных нарушений не обнаружили. Но. — Он поднял палец. — До конца этой недели — рабочей, я имею в виду — вы приносите в нашу контору документы на лавку. Лицензию, заявку на рассмотрение, документы прошлой владелицы, подтверждение о реальности права Мильтона-Егорова. Всё, что есть. Если к пятнице документов не будет — мы вернёмся. И тогда разговор будет другой. Это понятно?

— Вполне, — кивнул я. — Всё соберу и принесу.

— По какому адресу вашу контору найти? — добавила Ася из-за прилавка, и я невольно отметил, что вопрос был ровно тем, который задала бы настоящая работница — практичным и необязательным одновременно.

Лескова продиктовала адрес. Ася кивнула. Ничего, конечно, она не записала.

— Всего доброго, — сказал Грибов. Это прозвучало не как пожелание, а как предупреждение.

Они вышли. Дверь закрылась. Я спустился проводить и шепотом сказал Лавке:

— Верни те вещи, которыми ты ее связала, на места, только осторожно.





[Хорошо! И, кстати, приготовься. Сейчас в любую секунду может произойти первая фиксация души. Это не решит проблему полностью, но хотя бы я перестану волноваться, что тебя убьет любой случайный след маны рядом.]





Я кивнул, защелкнул замок, поднялся обратно.





— Ну, — выдохнула Ася и вышла из-за прилавка. — Ты… спасибо. Правда. Ты мог меня сдать.

— Мог, — согласился я.

— Почему не сдал?

Я помедлил. Честных ответов у меня было два.

Во-первых, потому что в новом мире, где я не знал ни одного закона, ни одного правила и ни одного человека, единственным знакомым лицом было её.

А во-вторых, потому что ее, как мою большую должницу за попытку убить, мне будет не жалко впоследствии гонять по всем тем делам, на которые у меня нет времени или желания.

Но первое было слишком сентиментально, а второе — наоборот, слишком цинично.

— Потому что мне ещё понадобится кто-то, кто объяснит, где тут можно купить хлеб, — сказал я.

Ася моргнула. Открыла рот. Закрыла. На мгновение в её глазах мелькнуло кое-что настоящее — благодарность, разбавленная удивлением.

А потом золотые нити выскользнули из предметов на полу, вернувшихся в круг, и в три оборота обвились вокруг неё.

— Эй! — взвизгнула она, дёрнувшись. — Мы же договорились!

— Мы договорились, что ты будешь вести себя хорошо, пока здесь гости, — спокойно ответил я. — Гости ушли. Мы не договаривались о том, что будет после.





[Так ее!]





Лавка явно обрадовалась такому повороту.

— Да ты… ты… — Ася задохнулась от возмущения. Благодарность, мелькнувшая в её глазах секунду назад, испарилась так быстро, будто её и не было. — Ты!.. Я только что на тебя целую клятву Матерью Сумерек потратила!

Я хотел ответить, но в этот момент перед глазами вдруг потемнело, ноги подогнулись и я рухнул на пол, не в силах вдохнуть. Похоже, это и была обещанная Лавкой фиксация души.





Глава 3


Ощущение было такое, будто на меня разом накатили все негативные мысли, что хоть раз возникали в голове. Отчаяние после смерти жены, разлад с дочерью, горечь от смерти родителей и бабушки, немощь тела и куча болячек, из-за которых иногда было трудно даже с постели встать, даже банальное недовольство всеми теми часами, что отказывались нормально работать, что бы я с ними ни делал.

Все это нахлынуло на меня, затопило на миг, в фигуральном смысле выбивая начисто землю из-под ног. А затем также быстро исчезло. Я снова был собой и в себе, если, конечно, так можно сказать с учетом чужого тела.

— Ты… — аккуратно спросила Ася. — Ты в порядке?

— Жить буду, — охнул я, поднимаясь на ноги. — Вернемся к твоей клятве. Не подумай, я её оценил, — сказал я. — Но дело в том, что я не знаю, кто такая Мать Сумерек, и не знаю, что значит твоя клятва. Так что ты уж прости, но мне пока спокойнее, когда ты стоишь на месте.

Ася злобно фыркнула и демонстративно закрыла глаза, так как отвернуться не могла из-за нитей. Всё её беспокойство за меня вмиг испарилось.

Я медленно огляделся.

Лавка была вокруг меня — стены, полки, половицы, запах дерева и меди. И смотрела на меня. Я это чувствовал всем своим нутром.

— Ну что ж, — сказал я негромко. — А теперь давай-ка ты расскажешь мне, куда я всё-таки попал!

И как мне выживать в этом мире…





[Ты находишься в Российской Магической Империи. Город называется Грозов. Он стоит на берегу Холодного моря, на северо-западе империи. Это портовый город, торговый, довольно крупный — около трёхсот тысяч жителей. Магия здесь — часть повседневной жизни, но далеко не все ею владеют. Большинство людей — обычные, без дара. Те, у кого дар есть, обязаны пройти регистрацию и получить лицензию на практику. Без лицензии любая магия кроме бытовой — уголовное преступление. Ася — колдунья, и колдовство регулируется даже жестче. Легальных колдунов совсем немного и, видимо, за то время, что я спала, стало еще меньше, раз правительство создало специальный отдел для борьбы конкретно с колдовством.]





— Империя, — повторил я вполголоса. — Значит, есть император?





[Когда я засыпала, была императрица. Елизавета Четвёртая. Если она еще не умерла, то правит, получается, сорок третий год. Больше я, к сожалению, не знаю — я проспала двадцать пять лет и совершенно не в курсе, что изменилось за это время.]





— Ладно, — сказал я. — Спасибо. Остальное разберём по ходу.

Я повернулся к колдунье. Она стояла в золотых нитях с закрытыми глазами и выражением оскорблённого достоинства на лице. Демонстративно молчала. Получалось у неё, впрочем, не очень — левое веко подрагивало, выдавая нетерпение.

— Ася, — обратился я.

— Ефросинья, — поправила она, не открывая глаз. — Раз уж ты решил обращаться со мной как с пленницей, будь добр использовать полное имя.

— Ефросинья, — спокойно согласился я. — Нам нужно поговорить.

— О чём? О том, как ты меня обманул? Или о том, как ты опять заставил свою ручную лавку меня связать?!

— О том, что будет дальше.

Она открыла один глаз.

— Дальше?

— Дальше, — повторил я и сел на край прилавка. Тело легко приняло это положение — ни скрипа в коленях, ни привычного нытья в пояснице. Странно, как быстро начинаешь воспринимать здоровье как норму. — Вот смотри. Ты пыталась украсть лавку. Попутно швырнула в меня огненным шаром. Дважды. У тебя нет лицензии на магическую практику, и где-то под прилавком лежат шесть черепов, которые тоже, подозреваю, не из аптеки.

— Я никого не убивала! И их не шесть, а пять, — машинально поправила она. — Шестой раскололся, когда ты его пнул. А он не дешевый, кстати.

— Так вот, при всём при этом я тебя не сдал ОБЛИКу. Вопрос: почему, как ты думаешь?

Ася открыла второй глаз. Посмотрела на меня с подозрением.

— Потому что тебе нужен кто-то, кто покажет, где тут хлеб. Ты сам сказал.

— Это была шутка. Хлеб я и сам найду. — Я помолчал. — Раз уж я стал хозяином лавки, мне нужны работники. Не буду же я сам стоять за прилавком и пыль подметать. Нет, мог бы, конечно. Но когда прямо передо мной такой отличный кандидат, какой смысл от него отказываться?

— Я, что ли?! — взвилась она. — Да никогда!

— А кто сказал, что я даю тебе выбор?

Ася фыркнула, но я заметил, что злость на её лице чуть отступила, уступив место расчёту. Она думала. Это было хорошо — думающий человек предсказуемее испуганного.

— Допустим, — медленно сказала она. — Допустим, я соглашусь. Что взамен?

— Взамен я тебя не сдаю, не выгоняю и не рассказываю ОБЛИКу о тебе. Ты получаешь крышу над головой, еду и какой-никакой легальный статус. Работаешь в лавке — продавцом, помощницей, уборщицей, да кем потребуется. Я буду помогать, конечно, но не обольщайся. Сесть мне на шею у тебя не получится при всем желании. Нос не дорос.

— Мне вообще-то двадцать три!

Хм. Она старше нового меня, получается? Забавно.

— Остальных моих слов это не отменяет, — ответил я.

— Я вообще-то и так тут всем занималась.

— Значит не надо будет привыкать. И занималась ты тут не работой, а незаконной попыткой присвоить лавку себе. Разница существенная. Думаю, и предметы продавала тоже не из чувства долга, а потому что денег не было.

Ася дёрнулась в нитях, но те держали крепко.

— Я прав? — нахмурился я.

— Ладно. Хорошо. Пусть. Я могу поклясться чем хочешь. Матерью Сумерек, Тройным Кругом, собственной кровью. Назови чем, и я поклянусь. Только отпусти!

— Клятвы — это красиво, — сказал я. — Но я не знаю ваших клятв и не знаю, чего они стоят.





[Она может провести ритуал колдовской клятвы. Для нее, как для колдуньи это не просто слова — это магическая привязка. Нарушение такой клятвы вызывает потерю магических способностей навечно. Ритуал можно провести даже мысленно, без внешних компонентов.]





Я посмотрел на Асю.

— Лавка говорит, что существует ритуал клятвы. С последствиями за нарушение, — обозначил я.

Ася побледнела. Не так, как при появлении ОБЛИКа, а скорее как человек, которому предложили нечто неприятное, но ожидаемое.

— Знаю я этот ритуал, — тихо сказала она. — Это серьёзная вещь. Если нарушу — потеряю дар. Навсегда.

— Вот и хорошо.

— «Хорошо»?! — она чуть не задохнулась. — Ты вообще понимаешь, что это значит — потерять дар?!

Я помолчал. Подумал о своих руках — о тех, прежних, с артритом и дрожью. О том, как в последние годы на простейший механизм приходилось тратить часы. О том, как однажды утром я проснулся и не смог разогнуть пальцы.

— Понимаю, — сказал я. — Но если ты не собираешься его нарушать — значит, ничем не рискуешь.

Ася посмотрела на меня долгим, пристальным взглядом. Потом медленно выдохнула.

— Ладно. Условия?

— Три года ты работаешь в лавке. Проживание и питание за мой счёт. Взамен ты работаешь тут, старательно и ответственно, выполняешь разумные поручения. В общем трудишься. Это — компенсация за попытку кражи и за два огненных шара в мою сторону.

— Два с половиной, — пробормотала Ася. — Один шар промазал!

— Тем более.

Она закрыла глаза. Я видел, как на её лице сменилось несколько выражений — от злости до смирения, от смирения до чего-то, отдалённо похожего на облегчение.

Три года — это много. Но три года с крышей над головой, едой и работой — это сильно лучше, чем-то, что предложил бы ей ОБЛИК.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Принимаю. Как тебя зовут еще раз?

— Если ты спрашиваешь, чтобы связать себя клятвой со мной, то не надо. Свяжи себя с Лавкой, — сказал я.

Ася уставилась на меня. Лавка тоже — я почувствовал это как внезапный укол удивления где-то за грудиной.





[Что?! Нет! Если она свяжет клятву со мной, а не с тобой, то ей ничто не запретит причинить тебе вред! Я не смогу тебя защитить от неё!]





— Пускай, — сказал я.





[Но…]





— Я не хочу, чтобы человек был привязан ко мне магической цепью. Клятва Лавке — это клятва месту, делу, работе. Клятва мне — это рабство. А рабов мне не надо, — ответил я.

— Ты… — Ася моргнула. — Ты серьёзно? Ты понимаешь, что я могу…

— Можешь, — согласился я. — Но не станешь.

— Откуда ты знаешь?

Я посмотрел на неё.

Совсем юная девчонка. Вспыльчивая, нетерпеливая, с чужими черепами под прилавком. Но когда стучал ОБЛИК, она искренне испугалась. А когда я сказал «встань за прилавок», то она встала.

Да, она кидалась в меня пламенем. Но состояние аффекта и злость от сорванных планов можно было понять. Если бы она была злодейкой, то вполне могла бы напасть на меня, когда ОБЛИКовцы ушли, но она просто встала и завела разговор.

К тому же, пока она будет в лавке, та всегда сможет предупредить меня, если Ася решит сделать что-то не то. И вот тогда разговор уже будет другой. А пока что я вполне был готов дать ей еще один шанс.

— Потому что ты три месяца мыла тут полы и протирала пыль с полок, — сказал я.

Ася открыла рот. Закрыла. На её лице мелькнула растерянность.

— Ты странный, — тихо сказала она.

— Мне такое часто говорили.





[Я против. Но ты — хозяин, и тебе решать.]





— Спасибо, — сказал я. И почему-то был уверен, что это «спасибо» Лавка поняла правильно.

Ася закрыла глаза. Губы шевельнулись беззвучно и быстро, словно она читала про себя. Я ничего не увидел и не почувствовал, но что-то в воздухе изменилось — стало чуть плотнее, как перед грозой, и тут же отпустило.

— Готово, — сказала она, открыв глаза. Голос был ровный, уставший. — На три года я привязана к Лавке. Довольны?





[Клятва принята. Контур стабильный. Всё сделано правильно.]





— Развяжи её, — велел я.

Нити втянулись. Ася покачнулась — на этот раз сильнее, схватилась за прилавок. Постояла, переводя дыхание. Потом выпрямилась, посмотрела на меня, посмотрела на потолок, на стены — на Лавку, и вдруг усмехнулась. Криво, одним уголком рта.

— Три года буду уборщицей, — сказала она. — Мать Сумерек, за что мне это.

— За шесть черепов, — напомнил я.

— Пять с половиной!





***

Лестницу на второй этаж я приметил почти сразу после пробуждения: узкая, винтовая, из кованого металла, в самом углу лавки.

— Сюда? — я посмотрел наверх.

— Там же было закрыто наглухо! — Ася, шедшая за мной, остановилась. — Три месяца я тут жила, ночуя на матрасе!





[Это я её ей не открывала. После того, как она меня разбудила, я заперла все двери. Внешнюю уже не смогла, ее она вскрыла магией, но вот внутри все от нее закрыла.]





— Лавка говорит, что держала второй этаж запертым от тебя, — передал я.

— Конечно, — закатила глаза Ася. — Конечно, держала. А я, значит, спала на полу за прилавком, как бродяжка!

— Технически ты и была бродяжкой, — заметил я, поднимаясь по ступенькам.

— Технически я была единственным человеком, который хоть что-то тут делал!

Наверху оказался коридор — короткий, с четырьмя дверями. Первая дверь — спальня. Небольшая, но с высоким потолком и окном, выходившим, судя по свету, на юг.

Здесь стояла широкая деревянная кровать с резной спинкой. Матрас, подушки, стёганое одеяло — всё целое, но с тем особым запахом, который бывает у вещей, пролежавших без движения очень долго. На тумбочке стоял подсвечник с огарком. В углу находился маленький платяной шкаф, пустой.

С учетом того, что все это простояло без дела двадцать пять лет, даже удивительно, что так хорошо сохранилось. Правда, пыли тут было очень немало.

Я провёл ладонью по спинке кровати. Резьба была тонкая, аккуратная — листья, переплетённые с чем-то, похожим на часовые шестерни. Мастер знал своё дело.

— Неплохо, — сказал я.





[Рада, что тебе нравится!]





Вторая дверь — подсобка. Небольшое помещение без окон. Полки вдоль стен, на них располагались вёдра, щётки, какие-то склянки, стопки тряпок, мётлы, совки. Всё добротное, всё на своих местах. Пахло мылом и чем-то травяным.

Ася остановилась на пороге.

— Три. Месяца, — сказала она с расстановкой. — Три месяца я мыла полы тряпкой, которую купила на рынке за свои деньги. А тут всё это время была целая подсобка. С вёдрами. И швабрами. И мылом!





[Она не заслуживала моих швабр.]





— Лавка сочувствует, — сказал я.

Ася посмотрела вверх.

— Ненавижу тебя, — сказала она потолку.

Третья дверь не открылась. Я подёргал ручку, надавил плечом — без результата. Дерево было твёрдым и холодным на ощупь, не таким, как всё остальное.

— Что за ней? — спросил я у Лавки.





[Пока — ничего. Точнее, то, что за ней, ещё не готово. Мне нужно объяснить тебе кое-что, милый.]





— Слушаю.





[Моя сила, мой размер, моё… ну, скажем так, моё здоровье — всё это зависит от магических предметов, которые во мне находятся. Чем больше артефактов, зачарованных вещей, магических компонентов хранится на моих полках, тем больше магии я могу усваивать. А чем больше магии я усваиваю, тем я становлюсь больше и лучше.]





— Больше в каком смысле?





[В прямом. Комнаты расширяются. Появляются новые помещения. Возвращаются функции, которые я потеряла за годы без хозяина. Самоуборка, например.]





Все, что говорила Лавка, я повторял для Аси, так как это была важная информация.

— Самоуборка? — переспросила девушка тут же. — Она умеет убираться сама? — Она посмотрела на потолок с таким выражением, что я почти физически ощутил, как между нею и Лавкой проскочила невидимая искра взаимной неприязни. — Конечно, она умеет!

— Умела, — поправил я. — Сейчас — не может. Для этого ей нужно больше магии.

— Буду работать как минимум ради самоуборки, — мрачно отозвалась Ася.





[Но самое важное не это. Для того чтобы я могла усваивать магию из предметов, мне нужен хозяин. Без хозяина я — просто здание. Хозяин — это ключевой элемент. Через него магия входит в мои стены, через него я расту.]





Я помолчал, переваривая услышанное.

— То есть, пока меня не было, ты не могла расти, даже если бы кто-то набил тебя артефактами? — подытожил я.





[Именно. Рита поддерживала то, что осталось после смерти моего создателя, но без полноценной связи душ я только теряла силы. Медленно, по капле. Комната за комнатой.]





Что-то в её голосе изменилось. Осталась та же теплота, тот же уют, но под ними угадывалась долгая усталость.

Я подумал о своей прошлой мастерской — маленькой, тесной, с вечно заедающим замком и трещиной в потолке. О том, как я возвращался в неё каждое утро и каждое утро она встречала меня тиканьем.

Она тоже была живая — по-своему, без магии. Просто место, которое всегда меня ждало.

— Ясно, — сказал я. — Значит, наполняем полки, и ты растёшь.





[Да. И ещё кое-что. По мере моего роста ты тоже будешь меняться.]





Я вопросительно поднял бровь.





[Связь между хозяином и лавкой — двусторонняя. Чем сильнее я становлюсь, тем больше магии проходит через тебя. Со временем ты начнёшь чувствовать вещи, которые сейчас тебе недоступны. Видеть структуру заклинаний. Ощущать магические потоки. Возможно — использовать магию сам.]





Я замер.

Шестьдесят лет я прожил в мире, где чудес не было. Где единственной магией была точность рук, терпение и хороший инструмент.

И вот теперь мне говорили, что я смогу колдовать. Не благодаря сделке с условным Дьяволом, не в теории, а по мере того, как буду делать свою работу. Наполнять полки, торговать, жить.

Я поймал себя на том, что улыбаясь, уголком рта. Но впервые с момента пробуждения в этом теле это была настоящая улыбка, не вежливая и не ироничная.

— Ну, — сказал я, — это меняет дело.





[Я знала, что тебе понравится!]





— Подожди, — встряла Ася, которая слышала только мою половину разговора, но, судя по лицу, догадывалась о второй. — Что она тебе сказала? Что за «меняет дело»?

— Ничего, — ухмыльнулся я.

Наконец, последняя дверь. Я подошел, положил ладонь на ручку.





[Это был кабинет Риты. Она любила работать поздно вечером, при свечах. Говорила, что электрический свет режет глаза.]





Лавка говорила тихо, словно с придыханием.

Я кивнул. Нажал, толкнул дверь вовнутрь.

Действительно, кабинет. Совсем маленький. Стол стоял под узким окном, стул, полки вдоль стен. На столе виднелась чернильница, пенал с письменными принадлежностями, стопка чистой бумаги.

А еще смотрящее на меня ярко-зелеными глазами нечто.





Глава 4


Первым инстинктом было захлопнуть дверь, но Лавка вряд ли позволила бы мне так просто зайти в комнату, где находилось что-то опасное. Так что я пересилил порыв дернуть ручку на себя и внимательнее всмотрелся в непонятную штуку.

После пары секунд рассматривания у меня в голове щелкнуло. То, что я принял за непонятный кривой шарик с огромными пастью и сияющими глазами, оказалось деформированной несколькими сильными ударами металлической кошачьей головой: уши, нос, шерсть, выполненная мельчайшими штрихами, усы, правда, сохранившиеся только с одной стороны.

Пасть кота была широко раскрыта, челюсть уехала на бок, во лбу зияла глубокая трещина. Туловище в принципе отсутствовало. Но все равно, глядя на эту голову, я не мог не представлять, насколько аккуратным и изящным был этот железный котик «при жизни».

Я отпустил ручку, которую продолжал сжимать, подошел, осторожно взял голову, поднес к лицу, посмотрел в изумрудные глаза.





[Так не интересно. Я думала, ты испугаешься.]





— Чего же его пугаться, — улыбнулся я. — Смотри, какой хороший.

Надо бы изучить его подробнее. Вдруг эта статуэтка тоже окажется артефактом, и я смогу его продать.





***

Мы спустились обратно. Ася шла впереди, а я — за ней, обдумывая то, что узнал. Потом я остановился у прилавка и достал паспорт еще раз.

«Воронов Пётр Алексеевич. Год рождения — 1382-й от Первого Рассвета».

Под основными данными, мелким шрифтом, был указан адрес: «Грозов, улица Весенняя, дом 14, квартира 3».

— Ася, — позвал я.

— М?

— Ты знаешь, где улица Весенняя?

Она подошла, заглянула через плечо.

— Знаю. Это в Заречье, минут двадцать отсюда пешком. А что? — поинтересовалась она.

— Мне нужно сходить на этот адрес.

Ася странно посмотрела на меня.

— Сейчас?

— Да. — Я убрал паспорт в карман. — И надо, чтобы ты меня туда отвела.

— Ты не знаешь, где живешь? — хмыкнула она.

— У меня имеются некоторые пробелы в памяти.

Она фыркнула. Но сняла легкую куртку, висевшую у двери, и начала надевать её без лишних слов.

Я посмотрел на Лавку, то есть на стены, на потолок, на тёплый свет, падавший из окна.

— Мы ненадолго, — предупредил я. — Приглядывай тут за всем.





[Буду ждать. И будь осторожен, милый. Процесс закрепления твоей души полностью завершится только через несколько дней. Самый критичный момент уже прошел, но слишком сильного воздействия все равно следует избегать.]





Первое, что я увидел, выйдя за порог, был мост. Горбатый, каменный, с чугунными перилами, перекинутый через узкий канал в двадцати шагах от двери.

Вода в канале была тёмная, с маслянистым блеском. По набережной шла женщина с корзиной, на мосту стоял мальчишка и смотрел вниз.

Я остановился. Тело вышло на улицу впервые, но глаза увидели то, что помнили шестьдесят лет. Гранит набережных. Чугунные решётки. Дома в три-четыре этажа, со скошенными крышами и высокими окнами. Влажный ветер с запахом воды и камня.

Питер. Но не мой Питер, а другой, чуть иной, с вывесками на незнакомых магазинах и фонарями, в которых вместо лампочек мерцало что-то живое. Но ритм города, его дыхание, его манера стоять на воде — были теми же. Как будто кто-то взял мой родной город, стряхнул с него двадцать первый век и наложил поверх что-то совсем другое, но оставил кости прежними.

Всё вокруг выглядело словно на начало двадцатого века, если ассоциировать с моим прошлым. Только без войны на горизонте, а вместо большинства технологий была магия.

— Идём? — Ася уже спустилась по ступенькам и стояла на мостовой, щурясь от неяркого солнца.

— Идём, — ответил я, догнав её.

Мы пошли вдоль канала. Ася шагала быстро, привычно огибая прохожих. Я — чуть медленнее, не потому что не успевал, а потому что смотрел. Молодые ноги несли легко, без одышки, без привычного покалывания в коленях — и это давало возможность не следить за телом, а следить за миром.

Город жил. Жил по-своему, непривычно. Мимо нас прокатила повозка. Деревянная, с латунными накладками, но без лошади, двигавшаяся сама по себе, негромко гудя.

Из булочной через дорогу выплыл поднос с горячими булками и сам поплыл к столику на веранде, где сидел толстяк с газетой. Женщина у входа в аптеку протирала витрину тряпкой, которая выжималась сама, стоило отпустить.

Всё это было странно. Магия здесь выглядела не как чудо, а как привычный инструмент, уже встроенный в быт. Так выглядит электричество в мире, где к нему привыкли: никто не оборачивается на включённый свет.

Это мне нравилось. С инструментами я умел обращаться.

— Слушай, — сказала Ася, не оборачиваясь. — Можно вопрос?

— Можно.

— Ты правда не знаешь, где живёшь? Или ты просто проверяешь, поведу ли я тебя куда надо?

— Правда не знаю.

— И что продаёт лавка, тоже не знаешь?

— Нет.

— И по сторонам глазеешь так, будто все это видишь впервые?

— Ася, — сказал я. — Это допрос?

— Это здравый смысл. Мне не нужно быть гением, чтобы понять, что ты какой-то странный.

— И ты решила выяснить, чем именно.

— Я решила понять, с кем связалась.

Разумная девочка. Я бы на её месте спрашивал то же самое.

— Как я и сказал, у меня имеются некоторые пробелы в памяти. Временные. Надеюсь.

— Пробелы в памяти, — повторила она с таким выражением, с каким повторяют слово «бесплатно» на рынке. — Ага. Ладно.

Она замолчала, но я видел, что не поверила. Впрочем, давить не стала. Уже хорошо.

Мы свернули за угол, прошли через маленькую площадь с фонтаном, пересекли ещё один мост — этот был деревянный, с резными перилами и фонарями на столбах. Под мостом тихо шумела вода.

Я считал мосты. Три за десять минут. Город стоял на реках, как мой Питер — на Неве и её рукавах. Даже воздух пах похоже: сыростью, камнем и чем-то железным.

— Заречье, — сказала Ася, кивнув на ряд домов за каналом. — Район тихий, в основном здесь расположены жилые дома. Весенняя — вон та улица, направо.

Улица Весенняя оказалась узкой, но очень зелёной. Каштаны росли по обеим сторонам, дальше шли каменные тротуары, а за ними — невысокие жилые дома. Настоящий Петр жил очень неплохо.

Дом четырнадцать — трёхэтажный, с фасадом цвета тёмного песка и железными балкончиками.

Парадная была открыта. Пахло сыростью и кошками — некоторые вещи, видимо, не менялись ни в каком мире.

Третья квартира оказалась на втором этаже. Ключи нашлись в нижнем кармане куртки. Верхний замок открылся легко. Нижний заело, и пришлось подёргать — привычным жестом, который руки выполнили сами, раньше, чем я успел подумать.

Дверь открылась.

За ней было темно и тихо. Пахло пылью и закрытыми окнами.

Я нащупал на стене что-то, похожее на выключатель — небольшой латунный рычажок. Щёлкнул. Под потолком в коридоре зажёгся светильник, причём магический: матовый шар, внутри которого плавало тёплое свечение. Свет был мягкий, рассеянный, почти уютный, если бы уют не портила пустота.

Квартира была трёхкомнатной, хотя комнатки были настолько небольшими, что на ум тут же пришла мысль о перегородках и перепланировке. Комнаты, кухня, коридор — и ощущение, что тут никто не жил.

В прихожей висели крючки для одежды, но на них ничего не было. Обувная полка — пустая. На кухне — плита, раковина, стол, два стула. Ни чайника, ни кружки, ни хотя бы солонки. Кухонные шкафы тоже были пустые. Только в одном нашлась распечатанная пачка чая и жестяная банка с сахаром, наполовину полная.

— Тут не живут, так ночуют, — вынесла свой вердикт Ася. — И то нечасто. Странно, если ты тут прописан. Где тогда ты обычно живешь?

Она читала помещение правильно: я видел то же самое.

Первая комната — один только платяной шкаф в углу. Подоконник был широкий и пыльный. На нём лежала одинокая монета.

Вторая комната — спальня. Опять же, ничего кроме кровати и тумбочки. Кровать застелена, но подушка без наволочки. В тумбочке ничего не было.

Только третья комната оказалась плюс-минус «обитаемой», и то не за счет мебели. Стол — большой, дубовый, стоявший у окна. На нём царил хаос из разных книг, записных книжек, блокнотов, просто исписанных листов, а еще на нем стояло несколько предметов, которые я не смог опознать, видимо, какие-то особые приборы.

Записные книжки были в кожаных обложках, разного размера. Самая толстая — тёмно-коричневая, с застёжкой-ремешком. Я раскрыл её.

Почерк был мелкий, с наклоном влево. Записи шли на русском, но среди слов то и дело попадались символы — геометрические, угловатые, не похожие ни на что из моего прежнего опыта. Между записями встречались схемы, формулы, зарисовки каких-то устройств.

Я перелистал несколько страниц. Понять содержание с ходу не удалось — всё было слишком специальным, контекстным, касающимся сложной, явно не бытовой магии и чего-то, связанного с «преемственностью» — это слово встречалось в записях неестественно часто, а в некоторых местах автор заметок его дополнительно подчеркивал резкими, эмоциональными линиями.

— Что-то вспоминается? — спросила Ася с очевидной подколкой, заглянув через плечо.

— Пока нет.

Она взяла вторую книжку, пролистала.

— Тут формулы. Ритуалистика, кажется, но я таких обозначений не встречала. Может, шифр, — предположила она.

Третья книжка была тоньше и содержала, судя по всему, что-то вроде дневника — короткие записи с датами. Я открыл последнюю страницу с текстом.

«14-е протальника. Контур стабилен. Завтра будет первая попытка. Если расчёт верен, часы станут мостом. Если нет — пустая трата трёх месяцев. Но я почти уверен. Связь есть. Я её чувствую».

Я закрыл книжку и посмотрел на предметы на столе.

Их было четыре. Первый — что-то вроде латунного цилиндра с линзой на одном конце и гнездом с лапками-зажимами на другом.

Второй — плоская коробочка из тёмного металла с откидной крышкой, внутри лежал ряд крохотных стеклянных трубочек, наполненных жидкостями разных цветов.

Третий — прибор, напоминавший астролябию, только с дополнительными шкалами и символами на дисках.

Четвёртый — небольшое устройство из дерева и меди, похожее на настольные часы без циферблата: шестерни, рычажки, пружины, но назначение непонятное.

Последний предмет я задержал в руках дольше прочих. Повертел. Пальцы привычно ощупали механизм. Работа была тонкая. Не фабричная, а ручная. Кто бы это ни собирал, он знал, что делает. Хотя назначение устройства мне пока было неведомо, качество я оценить мог, и оно было высоким.

— Ася, ты знаешь, что это? — спросил я.

Она подошла, посмотрела на предметы, взяла цилиндр, повертела. Нахмурилась.

— Вот это, — она кивнула на астролябию, — похоже на спектральный определитель. Но модификация странная, я таких не видела. Остальное… — Она покачала головой. — Без понятия. Это не стандартное оборудование. Либо заказное, либо очень старое, либо…

— Либо?

— Либо самодельное. Но тогда тот, кто это делал, очень хорошо разбирался в зачаровании конструкций. Это не бытовые поделки.

Я осмотрел комнату ещё раз.

— Забираем все, — сказал я. — Книжки и приборы. Лавка возможно сможет их опознать.

— Во что складывать?

Хороший вопрос. Я огляделся ещё раз.

— Посмотри в прихожей, там был встроенный шкаф, может найдется что-то подходящее, — сказал я.

Ася вышла. Сам я отправился в первую комнату, к платяному шкафу.

Открыл дверцы и замер. На перекладине, в пыльных полотняных чехлах, висели костюмы. Я не видел чехлы насквозь разумеется, но понял, что внутри, безошибочно. Четыре штуки, один за другим. Я потянул за край ближайшего чехла, расстегнул, и ткань открылась.

Тёмно-синяя тройка. Шерсть, плотная, с едва заметной текстурой — не гладкая, а живая, как ткут вручную. Жилет — тот же тон, чуть светлее, с шёлковой спиной. Брюки были с правильной стрелкой, которая, судя по всему, пережила годы в чехле. Пуговицы — костяные. На внутренней стороне пиджака, в том месте, где обычно бывает бирка, была вышита монограмма: «В. И. Б.»

В — это, вероятно, Воронов. Но настоящий Петр был Алексеевич, так что пиджак не мог быть ни его, ни его отца.

— Может, тогда дед? — пробормотал я, проведя пальцем по вышивке.

— Ты о чём? — спросила Ася из-за плеча.

— Нашла что-нибудь? — сразу перевел я тему.

— Саквояжик. Небольшой, все не впихнется, но что-то можно и в руках понести.

— Хорошо, — кивнул я, продолжая изучать костюм.

Снял чехол со второго. Тёмно-серый, в тонкую полоску более легкий, летний. Третий — чёрный, строгий, с атласными лацканами, почти парадный. Четвёртый — коричневый, чуть более свободного кроя.

Все четыре были сшиты одной рукой, из хорошей ткани, с вниманием к деталям. Кто бы ни был этот В. И. Б. — он знал толк в одежде.

На нижней полке лежали галстуки — несколько штук, свёрнутых аккуратными валиками. Рядом — две пары туфель, классических, кожаных, с потёртыми, но ещё живыми подошвами.

Я посмотрел на всё это, и что-то внутри меня расправлялось. Всё-таки шестьдесят лет я одевался подобным образом. Не потому что требовал этикет — потому что так было правильно. Костюм-тройка, галстук, карманные часы на цепочке, начищенные туфли.

Катя всегда смеялась: «Петенька, ты в мастерскую идёшь, не в театр». А я отвечал: «Мастерская — это и есть мой театр». Она качала головой, но сама же каждое утро поправляла мне галстук.

Я снял эту нелепую кожаную куртку с бляшками и кучей карманов. Стянул сапоги и штаны.

— Эй, — Ася отвернулась. — Предупреждать надо!

— Отвернулась — значит, предупреждать не обязательно, — сказал я, уже стягивая что-то вроде тонкого блейзера.

Взял чехол, достал костюм, временно положил на полку рядом с галстуками, повесил на вешалку блейзер, штаны и куртку.

Рубашка нашлась там же, в шкафу, — белая, хлопковая, чуть пожелтевшая от времени, но целая. Размер был близкий: прежний владелец, этот В. И. Б., был, судя по всему, почти одного телосложения с нынешним мной, только чуть уже в плечах. Наверное, правда дедушка.

Застегнул рубашку. Надел брюки, они сели чуть свободные в поясе, но вполне терпимо, тем более что можно было потом купить подтяжки. Жилет. Пиджак. Рукава были правильной длины — манжеты рубашки выглядывали ровно на сантиметр.

Потом надел галстук. Тёмно-бордовый, шёлковый, с мелким рисунком. Руки завязали виндзор сами.

Последнее: часы. Я достал их из кармана куртки. Серебряный корпус, рубин на крышке, тихое «тик-так». Пропустил цепочку через петлю жилета и спрятал часы в специальный кармашек.

— Можно поворачиваться? — спросила Ася.

— Можно.

Она повернулась. Я стоял перед ней — двадцатидвухлетний парень в костюме-тройке с чужого плеча, с карманными часами на цепочке и галстуком, завязанным идеальным узлом. Ботинки, к сожалению, были чуть великоваты, и это было не решить подтяжками, но носить было можно, и это точно было куда лучше сапог.

— Ну? — спросил я.

— Ты выглядишь как дед.

— Спасибо, — ответил я совершенно серьёзно.

— Это не комплимент!

— Для меня — комплимент.

Она фыркнула еще раз, но отвела взгляд. Я заметил, что щёки у неё чуть порозовели, и решил не комментировать.

Мы аккуратно уложили приборы в саквояж, и туда же отправились галстуки. Я перекинул через руку три оставшихся чехла, в саму ее взял вторую пару туфель. Записные книжки положил сверху. Застегнул саквояж. Место не нашлось только для самого большого прибора — «астролябии».

— Готово. Идём обратно, — скомандовал я.

Однако, когда мы подошли к двери, внезапно раздался звонок. Кто-то пришёл.





Глава 5


Это было какое-то не самое приятное дежавю. Я повернулся на Асю. Она выглядела немного напуганной, но, поймав мой взгляд, пожала плечами, предоставляя право решать, что делать, мне.

Глазка на двери не было, заранее проверить, кто был снаружи, не представлялось возможным. Но, наверное, вряд ли найдется кто-то, кого на пороге захочется видеть меньше сотрудников спецслужб.

А если это какие-то неприятные типы, у которых были дела с прошлым владельцем тела, разобраться с проблемой мне бы в любом случае пришлось рано или поздно, чтобы спокойно продолжать тут жить.

Так что я, не дожидаясь повторного звонка, повернул крутилку замка и распахнул дверь.

На пороге стоял крупный краснолицый мужчина в одежде клерка и с кожаным портфелем в руках. При виде меня он сначала приветливо улыбнулся, из чего я сделал вывод, что пришел он не с дурными намерениями.

Но, когда его взгляд опустился ниже и уперся в костюм, улыбка резко исчезла с его лица.

— Это что за дела? — с претензией выдал он.

— А что такое? — переспросил я.

— Мы ведь вчера договорились, что я куплю у тебя эти костюмы для сына, и ты клялся, что они не надеванные! Я вернулся с деньгами, и выясняется, что ты тут сам в них рассекаешь?!

А, понятно.

— Вы шли слишком долго, — пожал я плечами. — Я передумал их продавать. Мне жаль, но ничего не поделаешь.

— Ах ты! — человеком он явно был темпераментным, потому что сразу после моих слов он протянул руку через порог и схватил меня, что называется, за грудки. — Обманщик!

Ася за моей спиной охнула, отступила на шаг и краем глаза я увидел синий отсвет готовящегося колдовства.

— У вас есть документально заверенное подтверждение того, что я пообещал продать вам эти костюмы? — спросил я, уже больше беспокоясь за его здоровье, нежели за свое.

— Не-е-ет… — от такого неожиданного поворота ситуации он даже будто бы в ступор впал.

— Если нет, то последнее слово в любом случае останется за мной. К тому же, если вы порвете пиджак и сорочку, то их уже нельзя будет ни купить, ни носить, и мы оба останемся в минусе.

Его пальцы разжались, а рука отдернулась, как от огня.

— Но ты ведь обещал… — он весь как-то сдулся. Вспышка ярости прошла, и теперь он походил скорее на обиженного ребенка, а не на взрослого мужчину, у которого сын уже вырос достаточно, чтобы носить такие костюмы.

Я вздохнул. Конечно, отдавать такую красоту я не собирался, тем более что был уверен почти на сто процентов, что оригинальный Петр оценил их сильно ниже их реальной стоимости.

Но и оставлять человека, которого я в каком-то смысле подставил своим перерождением, пускай даже в этом не было ни капли моей вины, не хотелось.

— Давайте сделаем вот как. Приходите в «Лавку Чудес» — это мой магазин, по адресу…

Я продиктовал.

— Приходите сами или с сыном. Я продаю и покупаю магические артефакты. Сделаю вам скидку, — продолжил я.

— Скидку? — насторожился мужчина.

— Конечно. Для чего вашему сыну костюм?

— Хочу устроить его в свою контору, чтобы он бездельем не маялся, но надо одеть поприличнее парня, тем более для первого дня. А то ходит как ты… — он запнулся. — Ну в смысле как ты ходил.

— На всякий случай скажу, что носить такой костюм тому, кто раньше к подобному даже не прикасался, будет скорее наказанием, — улыбнулся я. — Лучше купите ему то же, что носите сами. И дешевле выйдет, и мороки куда меньше. А если вы за него поручитесь на собеседовании, уверен, его примут и без костюма-тройки.

— Думаете? — задумчиво спросил он.

— Уверен. А на сэкономленные деньги лучше купите какой-нибудь полезный бытовой артефакт.

— Со скидкой?

— Со скидкой, — кивнул я.

— Хорошо, — его лицо прояснилось. — Тогда я пойду.

— Доброго вам дня.

— И вам, да…





***

Обратный путь занял те же двадцать минут. Ася молчала, что было для неё, как я уже начинал понимать, признаком интенсивной мыслительной работы. Я тоже молчал — думал о записях в дневнике, о часах-мосте, о человеке, который что-то рассчитывал за единственным столом в пустой квартире.

Он знал о часах. Три месяца готовился. А потом пришёл в лавку, сделал что-то с ними, и его душа исчезла. Вряд ли это было частью плана. Тогда что пошло не так?

На эти вопросы пока ответов не было. Но записные книжки лежали в саквояже, и я умел быть терпеливым. Шестьдесят лет за верстаком учат не торопить результат.

Лавку мы увидели издалека — маленькую, с тёмной витриной и вывеской, буквы на которой я только сейчас разглядел: «Лавка чудес». Просто и без затей.

У двери, переминаясь с ноги на ногу, стоял человек. Невысокий, сутулый, в мятом сером пальто. Он заглядывал в витрину, прикрывая глаза ладонью от блика, потом оборачивался, потом снова заглядывал. Нервничал.

Я подошёл.

— Добрый день. Вы ко мне? — спросил я.

Человек обернулся. Лицо у него было бледное, худое, с тёмными кругами под глазами. Возраст на вид — под сорок.

— Вы хозяин? — спросил он быстро. — Тут открыто? Мне сказали, что тут работает лавка, принимают вещи…

— Работает, — подтвердил я, доставая ключи и отпирая дверь. — Проходите.

Он вошёл быстро. Ася прошла за ним, бросив на меня взгляд, который говорил: «Ты уверен?». Я чуть кивнул.

Внутри было тепло. Лавка встретила нас — я почувствовал это как мягкое прикосновение к затылку, привычное и ровное.





[С возвращением, милый. Как прошло?]





— Потом расскажу, — шепнул я, проходя за прилавок. — Сначала — клиент.

Встал за прилавок. Положил ладони на дерево, чуть потёртое, чуть шершавое.

— Слушаю вас, — сказал я.

Человек помялся. Потом достал из внутреннего кармана пальто свёрток — небольшой, из мятой холстины.

— Мне сказали… то есть, я сам уверен… в общем, это артефакт. Магический. — Он положил свёрток на прилавок и развернул дрожащими руками. — Я уже ходил в три места. В «Совиный глаз» на Медной, в ломбард Циммермана и к старику на Мостовой. Все завернули. Сказали, что это ерунда, бытовой предмет, ничего особенного. Но я уверен, он магический. Мне просто… мне очень нужны деньги. Срочно!

На прилавке лежала вещь. Небольшая, размером с два кулака, что-то вроде шкатулки, но неправильной формы, с гранями, которые не складывались ни в куб, ни в призму. Материал — тёмное дерево, покрытое мелкой, почти невидимой резьбой. Металлические уголки — не латунь и не медь, что-то другое, серебристо-серое.

Я посмотрел на шкатулку. Потом — на клиента.

— Присядьте, — сказал я. — Ася, принеси, пожалуйста, стул для мужчины. И если где-нибудь найдётся чай — завари.

Ася посмотрела на меня с выражением, в котором ясно читалось: «Я — колдунья, а не официантка». Но промолчала и пошла за стулом.

Я взял шкатулку в руки. Повернул. Провёл пальцем по граням. Резьба была мелкая, плотная, не декоративная — скорее функциональная, как насечка на инструменте. Металлические уголки были подогнаны идеально, без зазоров, с той точностью, которая говорит о ручной подгонке.

Кто бы это ни сделал, сделал он хорошо.

— Расскажите, откуда она у вас. Не торопитесь. Даже если деньги нужны срочно, думаю, пятнадцать минут погоды не сделают, а история может дать подсказку относительно истинной ценности предмета, — попросил я.

Я поставил шкатулку обратно и поднял взгляде на мужчину. И поймал себя на странном, неожиданно сильном чувстве.

«Словно ничего и не поменялось».

Только в этот раз мне придётся осваивать ремесло по ходу дела. А это задача не из лёгких, ведь клиенту нужен ответ прямо здесь и сейчас.

Мужчину звали Тимофей Савельевич. Это я узнал не сразу, ведь сначала он минуту молчал, глядя на стул, который принесла Ася, как будто не мог поверить, что ему предложили сесть. Потом всё-таки сел — осторожно, на самый край, готовый вскочить в любой момент.

Ася принесла чай. Точнее, принесла две кружки: одну поставила перед клиентом, вторую — передо мной. Себе не налила — то ли из принципа, то ли из вредности. На кружках были мелкие сколы и пятна от старой заварки, но чай пах мятой, и это было уже неплохо.

— Тимофей Савельевич, — повторил я, когда он наконец представился. — Рассказывайте. Откуда у вас эта вещь?

Он обхватил кружку обеими руками, скорее для того чтобы чем-то занять пальцы.

— От бабушки Зины. Она умерла в прошлом году, оставила мне квартиру и кое-какие вещи. Большую часть я продал сразу. Эту, — он кивнул на шкатулку, — нашёл потом, когда перебирал антресоли. Она стояла в коробке из-под обуви, завёрнутая в газету.

— Бабушка говорила вам что-нибудь об этой вещи?

— Нет. То есть… — он замялся. — Бабушка вообще мало что рассказывала. Она была… странная. Не в плохом смысле. Просто тихая и закрытая. Всю жизнь проработала в библиотеке. Но иногда у неё проскальзывало. Один раз, когда мне было лет двенадцать, она сказала: «У меня есть вещи, которые продавать нельзя, потому что они не поймут, зачем». Я тогда решил, что она немного с ума сошла.

Шкатулка лежала на прилавке между нами. Я положил на неё ладонь и почувствовал тёплое дерево. Резьба под пальцами казалась не вырезанной, а выросшей — настолько органично линии переходили одна в другую.





[Милый. Это интересная вещица.]





Я чуть наклонил голову, давая Лавке понять, что слушаю.





[Шкатулка — это накопитель. Не простой, а с резонансным контуром. Такие делали лет сто пятьдесят назад. Принцип — медленное накопление магической энергии из окружающей среды. Как губка, которая впитывает воду, только вместо воды — магия. Полностью заряженный накопитель такого типа стоит очень прилично. Но этот — пустой. И не потому что разрядился.]





— А почему? — шепнул я.





[Потому что в нём не хватает элемента. Фокусировочного. Без него контур разомкнут — шкатулка не может ни накапливать, ни отдавать. Как часы без балансира.]





Сравнение было удачным. Я повернул шкатулку, рассматривая грани. Провёл пальцем по каждой. На третьей — нашёл углубление. Маленькое, круглое, диаметром с четверть ногтя мизинца. Идеально ровное, с мельчайшей резьбой по краю. Внутри было пусто.

Здесь когда-то что-то стояло. Что-то небольшое и круглое.

— Тимофей Савельевич, — сказал я, не отрывая глаз от шкатулки. — Вот тут, на боковой грани, есть гнездо. Вы видите?

Он наклонился, посмотрел. Лицо дёрнулось.

— Вижу, — кивнул он.

— В этом гнезде раньше что-то было. Что?

— Я… не знаю.

Он врал. Я видел это так же ясно, как видел мелкую резьбу на шкатулке: по тому, как дёрнулся кадык, как пальцы сжали кружку чуть сильнее, как глаза на мгновение метнулись влево. Шестьдесят лет за прилавком — достаточно, чтобы отличить человека, который не знает, от того, который не хочет говорить.

Я открыл рот, чтобы мягко задать вопрос ещё раз, но Ася меня опередила.

— Послушайте, — сказала она жестко, скрестив руки на груди. — Если вы нам врёте, мы ничего не купим. И тогда можете идти обратно в свой ломбард Циммермана.

Тимофей Савельевич побледнел. Я посмотрел на Асю — коротко, одним взглядом, в котором была ровно одна фраза: «потом мы к этому вернемся». Она поймала его и чуть вздёрнула подбородок, но промолчала.

— Тимофей Савельевич, — спокойно сказал я. — Моя помощница выразилась несколько резче, чем следовало. Но суть верна: если в гнезде был элемент, который вы извлекли, мне нужно об этом знать. Без него эта вещь — просто красивая коробочка. С ним — совсем другое дело.

Мужчина смотрел на меня. Пальцы на кружке побелели.

— Жемчужина, — сказал он наконец. Тихо, почти шёпотом. — Чёрная. Маленькая. Она сидела в этом гнезде, но я… она красивая была, я думал, что это просто украшение…

— Где она?

— Продал уже…

— Кому продали?

— Скупщику на Ткацком рынке. Борщову. Он три тысячи дал!

Три тысячи. Но это местными. Я пока не знал, много это или мало, хотя по лицу Тимофея Савельевича было понятно, что для него — много.

— Вот что мы сделаем, — сказал я. — Вы сейчас пойдёте к этому Борщову и выкупите жемчужину обратно. Принесёте её сюда, я вставлю её на место и оценю вещь целиком. Если всё так, как я думаю, вы получите куда больше, чем три тысячи. Деньги на выкуп — ваши, это ваш риск. Но я вам говорю прямо: с жемчужиной эта шкатулка стоит куда дороже, чем без неё.

Тимофей Савельевич помедлил. Потом кивнул, поставил кружку и вышел — быстро, всё так же бочком, придерживая полу пальто, но, разумеется, не забыв забрать шкатулку с собой.

Дверь закрылась. Я повернулся к Асе.

— Никогда, — сказал я, — не разговаривай так с клиентами.

— Он врал!

— Да, врал. И я это видел. И собирался разобраться. Спокойно, без давления, через доверие. А ты ткнула его носом, как щенка в лужу.

— Зато быстро, — огрызнулась Ася, но я заметил, что плечи у неё чуть опустились.

— Быстро — не значит правильно. Этот человек пришёл сюда после трёх отказов. Он на взводе, ему нужны деньги, он напуган. В таком состоянии люди склонны делать ошибки, пугаться. Если бы после твоих слов он развернулся и убежал, мы бы потеряли и клиента, и артефакт, и репутацию, которую еще даже не начали строить.

Ася молчала. Смотрела в сторону. Потом буркнула:

— Ладно. Учту.

— Ладно, а теперь давай посмотрим, чем мы располагаем.

Я осмотрел прилавок и нащупал под ним выдвижную полку. Потянул — полка вышла с тихим скрипом. Внутри лежали деньги. Не в каком-то кассовом аппарате — просто стопки купюр, разложенные по номиналу, и горсть монет. Я пересчитал.

— Тридцать семь тысяч четыреста двадцать рублей, — сказал я вслух. — И мелочь.





[Должно быть больше. Гораздо больше!]





— Лавка говорит, что должно быть больше, — передал я.

Ася фыркнула.

— Конечно, она говорит. Ей не нравится, что бы я ни делала! А вообще-то, когда я сюда пришла, там было пусто!





[Дело не в том, что она ворует или что-то такое. Она продавала вещи за абсурдно низкую стоимость!]





— Ты продавала наугад, — не столько спросил, сколько подытожил я.

— Я продавала за столько, за сколько готовы были купить.





[Из того, что я успела понять за последние три месяца, цены за двадцать лет, что я спала, выросли, но не слишком сильно. Да и каких-то невероятных достижений в магической инженерии я тоже не вижу снаружи. Так что, хотя я и могу где-то ошибаться, но цены представляю плюс-минус правильно. Она продала маятник Гершеля за три тысячи. Он стоит не меньше семи. Набор ритуальных свечей ушёл за пятьсот, хотя был изготовлен из редкого воска черных пчел и стоил полторы тысячи. А фильтрующую линзу второго порядка она отдала за восемьсот рублей! Восемьсот!]





— Сколько стоит фильтрующая линза второго порядка? — спросил я у Аси.

— Понятия не имею. Что это?





[Вот! Даже в мое время она стоила двенадцать тысяч! И за три месяца она распродала больше половины того, что тут еще оставалось после Риты!]





Лавка уже кричала от возмущения.

Я помолчал. Потом медленно выдохнул.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Но с этого момента ни одна вещь не продаётся без моего одобрения или без согласования с Лавкой. Понятно?

— Понятно, — буркнула Ася. — Хотя мне было бы куда проще, если бы я тоже слышала эту твою подругу.

— Она не моя подруга. И пока что я — единственный, кто её слышит. Так что будем работать через посредника.

— Через тебя, значит.

— Через меня.

Ася посмотрела на меня, потом на потолок, потом снова на меня.

— Ладно, — вздохнула она.

Так, с этим решили. Теперь вопрос: сколько это было реальных денег? Вряд ли тут цены были один в один как в моем мире. Тридцать семь тысяч. Мне нужно было понять масштаб.

— Сколько стоит буханка хлеба? — спросил я.

— Пять рублей. Может быть десять, если прямо из пекарни.

— Чашка кофе?

— Пятнадцать-двадцать, — пожала плечами Ася.

— Снять комнату на месяц?

— Зависит от района. Если подешевле — тысячи три-четыре. В Заречье — семь-восемь. В центре может быть и пятнадцать, и двадцать.

Я прикинул. Понятно, что невозможно было оценить прямо точно, но для удобства можно было считать, что местный рубль — примерно десять моих прежних. Значит, тридцать семь тысяч — это триста семьдесят тысяч на старые деньги.

Не бедность, но и не богатство.

— Негусто, — сказал я.

— Деньги были нужны срочно, — почти устало сказала Ася. — Мне нечем было платить за еду. За компоненты для… — она осеклась. — Ну, ты понял. За те же швабры, в конце концов!

Я кивнул. Не было смысла добивать — она и так это понимала.

— Ладно, пока ждем, — перевел я тему, — у Маргариты сохранились какие-то документы собственности?





[В кабинете, в верхнем ящике стола, должны были остаться копии.]





— Подожди тут, — сказал я Асе и поднялся наверх.

Кабинет Маргариты Егоровны встретил меня тишиной. Верхний ящик стола открылся с тихим скрипом. Внутри лежала папка — кожаная, потемневшая от времени, с тиснёным гербом на обложке.

Я раскрыл. Документы были старые, на плотной желтоватой бумаге с водяными знаками. Я разобрал основное: «Свидетельство о праве собственности… „Лавка чудес“, Набережная Тихого канала, дом 7… владелица — Игнатьева Маргарита Егоровна… на основании завещания Апостофина Сергея Михайловича…»

Я закрыл папку и вернулся вниз.

— Нашёл, — сказал я, положив папку на прилавок. — Документы Маргариты на право собственности. Это хорошо. Но для ОБЛИКа этого мало.

— Что ещё нужно? — спросила Ася.

Я посмотрел на неё. Потом — на Лавку, то есть на стены.

— Расскажи, что такое закон Мильтона-Егорова, — попросил я.





[Закон Мильтона-Егорова — это правовая норма, касающаяся предметов с душевной привязкой. Такие предметы — редкость, но они существуют. Оружие, инструменты, украшения и иногда, да, здания. Суть: если предмет с душевной привязкой остаётся без владельца и без наследников, его новым хозяином автоматически становится тот, кого предмет признал. Это не сделка и не покупка — это акт признания, подтверждаемый самим артефактом.]





— То есть, раз ты меня признала, я теперь законный владелец?





[По закону — да. Но чтобы это оформить, нужно подтверждение. Документы прежнего владельца — есть. Свидетельство о том, что наследников нет — нужно запрашивать в Палате наследств. Но акт признания — это, по сути, магическая экспертиза, которую проводит лицензированный оценщик, и вот с этим может быть сложно, потому что я совершенно не в курсе, где такого искать. Плюс заявка на вступление в право владения, со всеми этими данными, которую ты якобы уже подал в Реестровую палату.]





Что-то я сильно сомневался, что это осуществимо. Даже в моем мире, когда все стало цифровизировано и автоматизировано, я мог дожидаться одобрения заявки на продление лицензии месяц. А тут…

Я посмотрел на часы. Они лежали в кармане жилета, и я достал их за цепочку. Три часа.

— Надо будет заняться этим уже сегодня. Хотя бы чем-то. Наверное, самым правильным будет найти квалифицированного и лицензированного оценщика. С подтверждением этого Мильтона ОБЛИКовцам хотя бы будет что предъявить по поводу законности владения. А то, что подали поздно — это вряд ли наказуемо чем-то кроме штрафа, — рассудил я.

Однако уходить прямо сейчас было нельзя — мы ждали Тимофея. Так что мы вместе с Асей занялись приведением в порядок лавки, пострадавшей после ее ритуала. Поставили на места вещи, доотирали мел с пола, еще раз прошлись по полкам и товарам тряпкой.

В своей часовой мастерской я работал один, так что к уборке мне было не привыкать. И я не был ханжой или тираном, чтобы заставлять Асю делать всё, а самому — просто сидеть, попивая чай.

Лавке тоже было дано задание. Внимательно изучить артефакты, что настоящий Петр держал у себя на столе, и выдать мне потом отчет. Так, в относительной тишине и спокойствии мы были заняты делом, пока не звякнул дверной молоток.

Тимофей вернулся — красный, запыхавшийся, с растрёпанными волосами. В руке он сжимал маленький бархатный мешочек.

— Вот, — выдохнул он, положив мешочек на прилавок. — Борщов, старый жулик… он потребовал четыре тысячи. Четыре! Я ему отдал за три, а он — четыре! Пришлось… — он сглотнул. — Пришлось добавить последнее, что было. Теперь я совсем на мели.

Я развязал мешочек. На ладонь выкатилась жемчужина — чёрная, маленькая, размером с крупную горошину. Но «чёрная» — это было неточно. Она была тёмной, как глубокая вода ночью, с переливом, который менялся от угла: то синий, то зелёный, то что-то такое, чему я не мог подобрать названия. На ощупь — гладкая, тёплая, как и шкатулка. Не удивительно, что он решил продать ее отдельно.

Я поднёс её к гнезду. Повернул, примеряя. Жемчужина легла точно по гнезду.





[Подержи так несколько секунд, я сплавлю жемчужину обратно с артефактом, восстановлю контуры.]





Я снова ощутил, как теряю силы. Лавка тратила мою выносливость, чтобы творить чудеса.

— И зачем мне самому учиться магии, когда ты так отлично справляешься? — прошептал я с улыбкой.





[Не говорит так, милый. Я, может быть, и могу чинить то, что сломано, или использовать магию, заключенную в артефактах, как в тот раз с книгой, но даже в лучшие времена мои возможности были очень ограничены. А уж создать что-то новое я в принципе не смогу.]





— Это был просто комплимент, — еще шире улыбнулся я.





[А! Спасибо! И, кстати, готово. Теперь ее надо только активировать…]





Шкатулка ожила. Резьба на гранях налилась светом, едва заметным, золотистым. Дерево под пальцами стало чуть теплее.

И я почувствовал, как внутри шкатулки что-то шевельнулось, повернулось, и контур замкнулся.





[Накопитель активен. Контур стабилен. Резонансная ёмкость — ниже средней, но качество работы высокое. Вещь качественная, сделана с пониманием. Правда, за декор обычно не платят, когда дело касается таких прикладных артефактов. Скорее всего это было что-то вроде сувенира, вроде украшенного драгоценными камнями кинжала. Так что рыночная стоимость не будет больше двадцати или двадцати пяти тысяч, в зависимости от покупателя. Это, если что, я уже с поправкой на нынешние цены говорю.]





Я поднял взгляд на Тимофея Савельевича. Тот стоял, вцепившись в край прилавка, и смотрел на светящуюся шкатулку с неверием и жадностью.

— Она… работает? — прошептал он.

— Работает, — подтвердил я. — Сколько бы вы за него хотели?

— Три… сорок тысяч! — выдыхнул он, видимо, сам удивившись своей наглости.

Я кивнул.

— Тимофей Савельевич, — сказал я. — Эта вещь, конечно, дорогая, но даже близко не настолько, сколько вы просите. Я не возьму с вас денег за ремонт и восстановление энергетических контуров, которые вы нарушили, варварски выковыривая жемчужину из шкатулки, а также готов заплатить вам пятнадцать тысяч рублей. Но это — максимум.

Он моргнул.

— Пятнадцать?..

— Пятнадцать, — повторил я. — Это честная цена для быстрой сделки. Если хотите больше — можете поискать специализированного покупателя, но это займёт время, а вы говорили, что деньги нужны срочно.





[Можно было бы и десять. Он согласился бы и на десять.]





Мог бы. Но не хотел. Человек пришёл после трёх отказов, потратил последнее на выкуп жемчужины и стоял передо мной с дрожащими руками. Десять тысяч — это разовая экономия для лавки. Пятнадцать — это клиент, который вернётся и приведёт других.

— Пятнадцать, — выдохнул Тимофей Савельевич. Глаза у него блестели. — Да. Конечно. Да.

Я отсчитал купюры из кассы. Пятнадцать тысяч. Положил на прилавок. Он взял их, быстро пересчитал и убрал во внутренний карман.

— Спасибо, — сказал он. И я услышал в этом слове больше, чем благодарность за деньги. — Спасибо вам. Правда.

— Приходите ещё, — сказал я. — Если среди бабушкиных вещей найдётся что-то ещё, что кажется вам необычным, — несите. Не выбрасывайте.

Он кивнул, кивнул ещё раз и вышел — уже не бочком, а прямо, расправив плечи. Дверь за ним тихо закрылась.

Я взял шкатулку и отнёс её на ближайшую полку. Поставил аккуратно, чуть развернув, чтобы грань с жемчужиной смотрела в комнату. Резьба всё ещё едва заметно светилась.





[Спасибо, милый. Я уже чувствую, как она отдаёт мне силы. Совсем немного, но — чувствую.]





— На здоровье, — сказал я.

В кассе осталось двадцать две тысячи четыреста двадцать рублей.

Документы Маргариты лежали на прилавке. Сегодня надо будет найти оценщика, и скорее всего на это мы потратим время до вечера. Завтра Палата наследств и Реестровая палата. Послезавтра — визит в ОБЛИК.

Но прежде всего этого надо было решить другой вопрос. Не менее важный.

Я посмотрел на Асю. Она сидела на стуле, который принесла для клиента, и задумчиво разглядывала потолок.

— Что? — спросила она, поймав мой взгляд.

— Ты не голодная?

— Голодная, — призналась Ася с таким видом, будто это признание стоило ей физических усилий. — С утра ничего не ела.

— С утра — это когда?

— С позавчера.

Я посмотрел на нее. Она точно не шутила.

— Идем, — сказал я. — Покормлю.

— На деньги, которые я заработала?

— Продавая то, что принадлежит мне.

Ася открыла рот — видимо, для очередного колкого замечания, но передумала отвечать. Молча встала и пошла к двери.

Я задержался у прилавка.

— Мы уходим на обед, — сказал я Лавке. — Присмотри за всем.





[Подожди. Прежде чем уйдешь — положи часы на шкатулку! Это важно!]





Глава 6


— Зачем тебе часы?





[Когда ты уходишь, я не вижу и не слышу, что с тобой происходит. Я чувствую тебя, пока ты внутри, но за стенами — слепа и глуха. Это… неприятно. И опасно. Если я напитаю часы от накопителя, они станут чем-то вроде моих глаз и ушей. Через них я смогу видеть и слышать то, что видишь и слышишь ты. Не все время — только когда они при тебе, и их надо будет подзаряжать, но все-таки это лучше, чем ничего.]





Я достал часы из кармана жилета. Положил их на шкатулку — крышкой вниз, рубином к дереву. Жемчужина в гнезде мигнула.

У меня не было причин не доверять Лавке, всё-таки она подарила мне вторую молодость и новое, интересное ремесло.

— Сколько это займет?





[Час-полтора. К тому времени, как вы вернетесь, будет готово.]





— Хорошо. Ася, пошли.





***

Кафе нашлось через два квартала — маленькое, угловое, с деревянной вывеской «Мельник готовит» и запахом жареного лука, который тянулся от двери через всю улицу.

Внутри — пять столов, стойка, за которой стояла женщина средних лет с красными руками и добрым лицом. На стене висело меню, написанное мелом на черной доске.

Я изучил доску. Щи — двадцать семь рублей. Каша с мясом — пятнадцать. Пирог с капустой — семнадцать. Чай — восемь. Кофе — десять.

Цены были понятные — примерно как столовая в моем Питере, если помножить на десять. Место честное, без претензий.

— Что будешь? — спросил я у колдуньи.

— Щи. И пирог. И чай, — сказала Ася тоном человека, который заказывал бы и четвертое, если бы не стеснялся.

— Два раза щи, два пирога, чай и кофе, — сказал я женщине за стойкой.

Мы сели у окна. Ася молчала, пока не принесли еду. Потом молча ела — быстро, жадно, стараясь не показывать, насколько она голодна, и не преуспевая в этом ни капли.

Я не торопил. Сам ел медленно, разглядывая улицу. Повозки, прохожие, фонари с живым мерцанием внутри. Молодое тело принимало еду с какой-то почти звериной благодарностью, я даже чувствовал, как тепло от щей разливается по животу, как пальцы перестают подрагивать.

Оказывается, я тоже был голоден. Просто не замечал, ибо привык не замечать за шестьдесят лет, когда обед регулярно откладывался на «потом», а «потом» превращалось в «завтра».

Катя в такие моменты всегда ругалась. «Петенька, ты опять не обедал». «Петенька, ты дождешься, что я приду к тебе в мастерскую и буду кормить с ложечки». Она бы сейчас посмотрела на меня и сказала: «Ну вот, видишь, и в другом мире ничего не изменилось».

— Слушай, — сказала Ася, отодвинув пустую тарелку. — Я не буду делать вид, что не замечаю.

— Чего именно?

— Ты спрашивал, сколько стоит хлеб. Ты не знаешь, где живешь. Ты назвал кофе «кофе», а не «горький», как его называют все нормальные люди. — Она загибала пальцы. — И ты завязал галстук так, будто делал это каждый день всю жизнь, хотя галстуки в Грозове носят только похоронные агенты.

Я отпил кофе. Он был, кстати, неплох — крепкий, чуть горьковатый, без молока. «Горький», значит. Ладно, запомню.

— К чему ты ведешь?

— К тому, что «пробелы в памяти» — это вранье. Ты не помнишь мелочей, но при этом прекрасно умеешь торговаться, разбираешься в людях, знаешь, как вести себя с полицией, и читаешь клиентов как открытую книгу. Так не бывает. — Она помолчала. — Мне не нужна вся правда. Но мне нужно хоть что-то настоящее. Потому что я связала себя с лавкой на три года, и мне хотелось бы знать, что человек, который мне приказывает, хотя бы понимает, куда идет.

Я помолчал. Посмотрел на нее. Девчонка, но не дура. И опасения у нее были справедливыми.

— Хорошо, — сказал я. — Кое-что я помню. Даже больше, чем должен.

Она выпрямилась. Глаза стали внимательными, цепкими.

— У меня есть… скажем так, чужие воспоминания. О другой жизни, другом городе, другом быте. Мне просто нужен контекст.

— Ты их получил из тех часов? — подумав, спросила она.

— Вроде того.

— Что-то ты все-таки темнишь, — погрозила она мне вилкой.

— Ты тоже не открытая книга, но я же не докапываюсь, например, откуда ты узнала про лавку.

— Ладно… — протянула она. — Справедливо.

Ася посмотрела на меня. Потом — в окно.

— Ты странный, — сказала она. Во второй раз за день.

— Ты повторяешься, — заметил я.

— Потому что ты не перестаешь быть странным. — Она помолчала. — Спасибо за обед. Серьезно.

Я кивнул. Оставил на столе деньги за двоих, с небольшими чаевыми, и мы вышли.





***

Лавка встретила нас тишиной. Я подошел к полке, на которой стояла шкатулка-накопитель. Часы лежали сверху, на крышке — теплые, тяжелые, с каким-то новым ощущением, которого раньше не было. Как будто внутри, помимо механизма, появилось что-то еще.

Я взял их в руку. Прикрепил цепочку к жилету, спрятал в карман.





[Слышишь меня?]





— Слышу, — отозвался я.





[А теперь выйди за дверь.]





Хм, интересно, что она задумала.

Я спустился по ступенькам, открыл дверь, шагнул на мостовую. Сделал три шага и остановился.





[Вижу! Вижу канал, мост, мальчишку на набережной. Слышу воду и повозку. Милый, это работает!]





В голосе Лавки звучал восторг ребенка, впервые выглянувшего в окно. Впрочем, она двадцать пять лет ничего не видела, кроме собственных стен. Так что не удивительно.

— Рад, что помог, — улыбнулся я.

В этом было что-то настолько простое и человечное — радость от солнца, от воды, от чужих голосов, что на мгновение я забыл, что разговариваю с магическим зданием.





[Спасибо. Ты даже не представляешь, как это… как это много.]





Голос Лавки дрогнул. Я не стал отвечать, просто постоял еще секунду, давая ей посмотреть.

— Ася, пошли. Где тут можно узнать чей-то адрес? — спросил я у колдуньи.

— Справочное бюро, — вздохнула она, делая вид, что делает мне одолжение и не замечает того, что я не знаю еще одного очевидного факта.

Справочное бюро нашлось на ближайшем перекрестке — маленькая контора с вывеской «Городской справочный центр» и окошком, за которым сидел сонный клерк.

За десять рублей он выписал мне список оценщиков магических артефактов с адресами — семь контор, разбросанных по городу.

— Три в центре, — Ася заглянула в список. — Два в Заречье. Один на Портовой, это далеко. И один за Медным мостом, минут десять топать на своих двоих.

— Начнем с ближних.

Мы пошли. Лавка молчала, но я чувствовал ее присутствие.

— Расскажи мне про город, — попросил я негромко, когда мы свернули на широкий бульвар с каштанами. — Ты помнишь его?





[Помню. Когда я была в лучшей форме, то могла видеть на сотни метров во все стороны. Потом, по мере того, как из меня уходила магия, радиус уменьшался. Сейчас я не вижу дальше края тротуара перед входом. Мой город был другим. Тише. Меньше. Повозки были все с лошадьми, а магических фонарей на улицах не было — только масляные. Зато река пахла рыбой, а не маслом. И на этом бульваре по вечерам играл оркестр.]





— Оркестр? — удивился я.





[Духовой. Каждую пятницу, с весны до осени. Рита ходила слушать, когда была молодой, и мы слушали вместе. Все время просила устроить ей балкон на втором этаже, чтобы самой слышать музыку. Я пыталась — но создание чего-то нового без хозяина невозможно.]





— А что еще было на этом бульваре?





[Книжная лавка. Рита ходила туда и возвращалась с такой стопкой, что еле несла. У нее вся спальня была в книгах. Когда она состарилась и перестала ходить, я каждый вечер переворачивала ей страницы.]





— Ты переворачивала ей страницы? — я не совсем понимал, как такое возможно.





[А что такого? Я же могу двигать предметы!]





Я представил это: старая женщина в кресле, на коленях — книга, а страницы переворачиваются сами. Уютная картинка. И грустная, потому что после Риты никого не осталось.

— Мне жаль, что тебе пришлось так долго быть одной, — сказал я.





[Спасибо. Но это не было так, как если бы я сидела взаперти. Я спала. Почти все время. Это было… как зима. Длинная, темная. Но я знала, что когда-нибудь весна будет. И она пришла.]





Ася шла рядом, молча. Она, разумеется, слышала только мою половину разговора, но научилась не перебивать.

— Лавка вспоминает старый Грозов, — сказал я ей. — Духовой оркестр на бульваре, книжную лавку.

— Духовой оркестр? — Ася приподняла брови. — Это когда было?

— Не уверен, около ста лет назад?

— Ого. Она прямо хорошо помнит.





[Я помню всё. Каждого человека, который ко мне заходил. Каждую вещь, которая стояла на полках.]





— Она помнит всё.

Ася задумчиво посмотрела на меня.

— А тот город, что помнишь ты, — сказала она вдруг, тихо, чтобы прохожие не слышали. — Он похож на этот?

Я не ожидал такого вопроса. Помолчал, подбирая слова.

— Похож и не похож. Город, в котором я жил, тоже стоял на воде. Реки, мосты, ветер с воды. Это все мне знакомо. Но магии там совсем нет.

— Без магии? — Ася нахмурилась. — Как это вообще работает?

— Работает. Просто по-другому.

— И ты… сколько у тебя таких воспоминаний?

Я покосился на нее. Она шла, засунув руки в карманы куртки, и смотрела под ноги.

— Много, — сказал я. — Достаточно, чтобы научиться завязывать галстук.

Она чуть усмехнулась.

— И чтобы научиться уходить от вопросов?

— И это тоже.





***

Первая контора оценщиков располагалась на Парадной улице — название говорило само за себя. Фасад отделан мрамором, двери из полированного дуба, латунная табличка с гравировкой: «Артемьев и партнеры. Магическая оценка и экспертиза. С 1298 года от Первого Рассвета».

Я даже не стал заходить. Через витрину было видно приемную: ковры, кожаные кресла, секретарь в безупречном костюме. Очередь из трех человек, каждый из которых выглядел так, будто мог купить нашу лавку вместе с содержимым и сдачу не попросить.

— Не наш уровень, — сказал я.

— Согласна, — кивнула Ася. — Цены там, наверное, как моя годовая зарплата.

— У тебя нет зарплаты.

— Вот именно!





[Красивая контора. В мое время тут была кондитерская.]





Вторая контора — «Магическая палата оценки Грозова» — занимала этаж в казенном здании. Серые стены, серые двери, серые лица в очереди. Я зашел, увидел двадцать человек, талоны с номерами и табличку «Среднее время ожидания — 4 часа». Вышел.

По пути к третьей конторе мы шли через Кузнечный переулок — узкий, мощеный, с мастерскими по обеим сторонам. Из одной доносился стук молотка, из другой — шипение чего-то горячего, опущенного в воду. Пахло горелым металлом и углем.





[Кузнечный! Он совсем не изменился. Вон та мастерская — на ее месте работал Дормидонт. Старый кузнец, руки были как лопаты, но мастер каких поискать. Делал мне кочерги для камина и всякую такую утварь. Предлагал моему хозяину сделать мне решетки на окна, но смысла в этом не было — мои стекла также прочны, как и стены, к тому же я не люблю ограничения.]





— А что ты любишь? — спросил я.





[Свет. Людей. Когда по утрам открывается дверь и заходит первый покупатель — и с ним врывается ветер, и уличный шум, и запах свежего хлеба из пекарни через дорогу. Вот это я люблю.]





— Через дорогу от тебя есть пекарня?





[Была. Не знаю, есть ли сейчас. Посмотришь, когда вернемся?]





— Посмотрю.

— Ты так разговариваешь с ней, — вдруг сказала Ася, — как будто она — человек.

Я обернулся. Она смотрела на меня, чуть наклонив голову.

— А она — не человек? — спросил я.

— Она — здание.

— Здание, которое помнит каждого, кто в него входил. Которое переворачивало страницы старой женщине, потому что та уже не могла сама. Которое двадцать пять лет ждало в темноте, веря, что когда-нибудь все начнется заново. — Я помолчал. — Знаешь, я помню очень много людей, которые были куда менее живыми, чем она.

Ася промолчала. Но я заметил, что когда мы проходили мимо следующего дома, она бросила короткий взгляд на стену. Словно посмотрела на это здание уже иначе.

Третья контора оказалась на первом этаже жилого дома. Вывеска от руки: «Оценка всего. Дешево. Быстро». Дверь была приоткрыта, внутри пахло кошками и дешевым табаком. На стене висел сертификат, но рамка была треснута, а текст — выцветший до нечитаемости.

— Нет, — сказал я.

— Откуда ты вообще знаешь, что искать? — спросила она, когда мы пошли дальше. — Ты же ни разу в жизни не нанимал магического оценщика.

— Не нанимал, — согласился я. — Но конторы везде одинаковые. Принцип не меняется, это в природе людей. Если контора слишком шикарная — ты платишь за шик, а не за работу. Если слишком бедная — значит, клиенты не возвращаются, а это плохой знак. Нужна середина. Чистая, рабочая, без ковров и без кошек.

— А кошки при чем?

— Кошки — это запах. А запах — это отношение к пространству. Человек, который не замечает, что его контора пахнет кошачьей мочой, не заметит и ошибку в экспертном заключении.

Ася помолчала.

— Странная логика, — сказала она наконец. — Но, кажется, рабочая.

Четвертая контора была закрыта. На двери висела записка: «Ушел на обед. Буду во вторник». Сегодня была среда.

— У меня ощущение, что он ушел не на обед, а в запой, — хмыкнула Ася.





[Согласна.]





— Лавка того же мнения, — перевел я.

Ася усмехнулась.

— Остался один неподалеку, за Медным мостом, — сказала она, сверившись со списком. — «А. К. Вольский. Оценка магических конструкций и артефактов». Знакомая фамилия, кажется, слышала на рынке. Вроде бы нормальный.

— Пойдем.

По дороге мы пересекли площадь с памятником — кто-то верхом на чем-то, я не стал разглядывать. Потом спустились к набережной. Вода была темная, густая, с радужной пленкой у берега.





[Знаешь, что мне нравится в тебе, милый?]





— Что? — шепнул я.





[Ты не торопишься. Другой на твоем месте бегал бы по городу, хватаясь за голову. А ты идешь, смотришь, слушаешь. Как будто у тебя впереди сто лет.]





— Может быть и сто, — сказал я, улыбнувшись. — Мне ведь двадцать два.





[Это правда. Надо же. Я как-то не подумала об этом. У нас впереди годы и десятилетия!]





— Раньше этой мысли не было?





[Мой первый хозяин уже был старым, когда меня построил. Я никогда не видела его юным. А Рита была скорее подругой. Сколько бы она ни прожила во мне, я не могла, да и не хотела относиться к ней, как к хозяйке. Так что я правда рада, что нас еще столько ждет впереди.]





Мы перешли через Медный мост — красивый, кованый, с чугунными грифонами на перилах.





[Этот мост я помню! Только грифоны были другие — старые, с позеленевшей бронзой, и у одного не хватало крыла. Рита рассказывала, что крыло отбил пьяный извозчик, и потом весь город спорил, надо ли его чинить или оставить так, потому что однокрылый грифон стал чем-то вроде местной достопримечательности. В итоге, видимо, заменили всех.]





— Грифоны тут раньше были другие, — сказал я Асе. — У одного не хватало крыла. Пьяный извозчик отбил.

— Откуда ты… — она осеклась. — А, Лавка. — Она посмотрела на мой карман, где тикали часы. — Она прямо через них видит?

— Через меня, скорее.

— Жутковато. Такое ощущение, что у тебя все время кто-то стоит за плечом.





[Передай ей, что стоять за плечом — это грубо, а вот сидеть в кармане — очень даже ничего.]





— Лавка говорит, что сидеть в кармане — вполне достойно.

Ася закатила глаза, но уголок рта дрогнул.

Улица за мостом была тихая, почти пустая. Деревья, низкие дома, мастерские.

Контора Вольского занимала первый этаж углового здания. Аккуратная дверь, чистая вывеска, матовое стекло в окне. Именно то, что я искал: середина, которая означает компетентность без жадности.

Я уже протянул руку к двери, когда изнутри донесся грохот. Что-то тяжелое упало, зазвенело стекло. Потом — второй удар, глуше, и звук, с которым что-то деревянное врезается в стену.

Ася отшатнулась.

— Уходим, — сказала она быстро. — Это не наше дело.





[Милый. Я чувствую магию. Довольно мощную.]





Изнутри донесся крик человека, едва увернувшийся от чего-то тяжелого. И сразу за ним — металлический лязг, как будто кто-то стучал медным молотком по кастрюле.

— Ты что, не слышал? — Ася схватила меня за рукав. — Там драка!

— Слышал, — сказал я. — И слышу. Там драка. А еще отличный способ получить услуги оценщика без очереди.

Я открыл дверь.

Контора Вольского была небольшой. Стулья опрокинуты, со стола сметены бумаги, на полу валялись осколки стеклянной колбы и лужа чего-то фиолетового.

За стойкой, прикрывая голову папкой с документами, сидел на корточках мужчина лет пятидесяти — лысеющий, в очках, в жилете поверх рубашки с засученными рукавами.

Рядом с ним, прижавшись к стене, скорчился молодой парень — видимо, ассистент, — бледный до зелени. Оба смотрели вверх.

Я тоже посмотрел туда.

Под потолком, описывая злые, стремительные круги, летала птица. Причём какого-то неизвестного в природе вида. Видимо, потому что она была механическая.

Латунная, размером с крупного голубя, по виду что-то среднее между орлом и ласточкой, с распахнутыми крыльями, на каждом из которых было по полсотни отдельных чешуйчатых перышек, двигавшихся независимо друг от друга. Глаза — два красных камня, горящих яростным, нехорошим светом.

Птица описала круг, сложила крылья и спикировала.

Мужчина в очках вскрикнул и нырнул глубже за стойку. Птица врезалась когтями в папку, которую он держал над головой, продрала картон насквозь, взмыла обратно к потолку и заложила новый вираж. Крылья щелкали. Каждый взмах был как отдельный механический аккорд.

— Закройте дверь! — заорал мужчина из-за стойки, заметив меня. — Ради всего святого, закройте дверь, она не должна вылететь на улицу!

Я закрыл дверь у Аси перед носом. Ей все равно нельзя было колдовать на людях, а без магии она мало чем могла бы мне помочь. Так что она осталась на улице.

Птица заметила меня. Она зависла под потолком, чуть покачиваясь на латунных крыльях, и смотрела на меня с тем выражением, которое, будь она живой, я бы назвал оценивающим.

Я смотрел на нее. Тонкая работа.

Каждое перо — отдельная деталь, соединенная с рамкой крыла на микроскопическом шарнире. Корпус — литой, но с ручной доводкой, я видел следы напильника на стыках.

Шестерни внутри были маленькие, работающие с тем едва слышным, ровным гулом, который говорит о правильно подобранных передаточных числах.

Голова крепилась на шарнирном подвесе, позволяющем крутить ей на триста шестьдесят. А ведь она еще была магической и летала.

Кто бы это ни сделал — сделал великолепно. Даже если эта штука собиралась в ближайшие секунды вцепиться мне в лицо, я не мог не оценить качество.

Птица щелкнула клювом. Качнулась. Сложила крылья на пол-оборота — готовясь к пике.

— Что будем делать? — спросил я.





[Не смей! Не подходи к ней!]





Глава 7


Птица секунду висела под потолком, покачиваясь на латунных крыльях, и смотрела на меня красными глазами. Я смотрел на неё. Между нами было метров пять и тишина, если не считать мерного щёлканья шестерёнок в её грудной клетке.

Потом она резко спикировала, и я с большим трудом увернулся, благо, новое молодое тело слушало мозг куда лучше старого старого.

— Можешь её проанализировать? — шепнул я.





[Нет. Я вижу и слышу через часы только то, что видишь и слышишь ты. Анализировать магию на расстоянии я могу только внутри собственных стен. Здесь — я слепа. Пожалуйста, выйди уже отсюда!]





Выходить я не собирался. Но и стоять столбом тоже не стоило — сова явно решала, атаковать ли нового гостя.

— Тихо, — сказал я. Не птице, хотя и ей тоже. — Все тихо. Никто никуда не бежит.

Мужчина за стойкой — Вольский, надо полагать — осторожно выглянул поверх обломков папки.

— Вы с ума сошли, — прошипел он. — Она когтями обшитый кожей картон рвёт, как бумагу. Она вам руку вскроет до кости!

— Расскажите мне, что произошло, — спокойно сказал я, не отрывая глаз от птицы, после виража в мою сторону начавшей хаотично летать по комнате, то и дело нападая на случайные предметы интерьера. — Откуда она у вас?

— Принесли вчера на экспертизу. Хозяин сказал, что это семейная реликвия, хочет узнать стоимость. Она стояла на насесте, — он кивнул на опрокинутую деревянную подставку в углу, — совершенно спокойная. Выключенная. Я ушёл на два часа к клиенту, вернулся — а она крушит мне контору!

Птица дёрнула головой на его голос. Вольский тут же нырнул обратно под стол.

— Два часа, — повторил я. — То есть она активировалась, пока вас не было. Кто оставался?

— Игнат! Игнат, расскажи господину, что случилось.

Парень — молодой, веснушчатый, с прилипшей ко лбу чёлкой — сглотнул.

— Ничего, — быстро сказал он. — Я ничего не делал. Она сама включилась!

Врал. Тут понятно было еще проще, чем с Тимофеем. Но прямо сейчас был не момент для допроса — птица снова начала снижаться и опасно зыркать глазами в мою сторону.

Я медленно, не делая резких движений, отступил к стене и поднял с пола толстый каталог в кожаном переплёте. Держал перед собой, как щит.

Птица спикировала.

Я шагнул вправо. Когти прочертили по корешку каталога несколько глубоких борозд, после чего птица снова взмыла, ударившись крылом о стеллаж. С полки посыпались какие-то маленькие коробочки.

Но за ту секунду, пока она была рядом — так близко, что я почувствовал, как от неё пахнет нагретой латунью и машинным маслом, — я успел увидеть то, что в этом совершенном механизме было несовершенно.

Правое крыло — полный набор перьев, каждое на своём шарнире, плавно двигались при каждом взмахе. Я видел, как шарниры держат нагрузку: ни одно перо не болталось, ни одно не люфтило. Работа была чистая, с той степенью ответственности мастера, которая исключает случайные поломки.

Но на левом крыле было пятьдесят два пера. Третье от конца в самом нижнем ряду — отсутствовало. Шарнирное гнездо было пустым.

— Игнат, — сказал я, не отрывая глаз от птицы, которая закладывала новый вираж. — У неё не хватает пера в левом крыле. Где оно?

Тишина.

— Игнат, — сказал я настойчивее.

— Я не… — начал он.

— Перо, — повторил я. — Если ты его выломал, тебя привлекут к ответственности за порчу имущества и хозяин птицы, и твой начальник. Плюс создание угрозы жизни. А это, думаю, не то, чем хочет заниматься молодой ассистент в начале карьеры.

Парень позеленел.

— Я просто хотел погладить, — выдавил он. — Она была такая красивая. Я потрогал крыло, а перо… оно вроде как поддалось и выскочило. А она сразу включилась и начала…

Поддалось. Шарниры такой конструкции и качества не «поддаются». Парень либо тянул со всей дури, либо использовал инструмент. Но вдаваться в это сейчас я не стал.

— Перо, — повторил я в третий раз.

Он сунул руку в карман фартука и вытащил маленькое латунное пёрышко — тонкое, чешуйчатое, с крохотным штифтом на конце. Кинул мне через весь зал, причем птица, снова бесцельно кружившая, будто почуяла свой кусочек и ринулась на перехват, но не успела и перо упало в метре от меня на пол.

Я подскочил, прикрываясь папкой, поднял. Повертел в пальцах.

Штифт был слегка согнут, но не сломан. Я выпрямил его пальцами. Это было непросто, металл был жестким, но от того получилось достаточно аккуратно.





[Милый, ты гений! Я не уверена на сто процентов, но очень большая вероятность, что в птице стоит механизм реагирования на угрозы. Судя по тому, насколько она сильная, это не простой голем, а полноценный боевой артефакт. Так что, если вернуть перо на место, она вполне может успокоиться. Но, пожалуйста, будь осторожен!]





— Это я и собирался сделать, — шепнул я.

Теперь нужно было поймать птицу. Затем удержать и вставить перо. Для этого требовались две вещи: приманка и точность.

Птица атаковала движением. Каждый раз, когда кто-то шевелился, она фиксировала цель и пикировала. Значит, нужно было дать ей цель, в которую она вцепится, и использовать этот момент.

Я присмотрел место. Стена справа от стойки — глухая, без полок. Если встать спиной к ней, птица будет атаковать в лоб, предсказуемо.

Медленно, шаг за шагом, я переместился к стене. Птица следила — голова поворачивалась плавно, с тихим жужжанием. Но пока не атаковала.

Потом поднял каталог над головой и начал резко им размахивать из стороны в сторону.

Птица среагировала мгновенно. Красные глаза вспыхнули ярче, крылья сложились — и она рухнула вниз.

Когти впились в кожаный переплёт. На этот раз я не стал уворачиваться, приняв прямой удар. Он оказался достаточно сильным, даже руки дрогнули, но я ждал его и держал крепко.

Птица рванулась, пытаясь взлететь, но ее когти застряли в бумаге. Крылья забили — яростно, звонко, латунные перья засвистели в воздухе. Одно чиркнуло по костяшкам моих пальцев, кожа чуть разошлась, но неглубоко.

Я отпустил каталог, чтобы птицу потянуло вниз, потом одной рукой обхватил ее тело, схватив за край поврежденного крыла, оттянул, чтобы было лучше видно.

Правая рука — свободная, с пером между указательным и большим — потянулась к левому крылу. Крыло дёргалось, билось, но я держал достаточно крепко.

Безымянным и мизинцем я нащупал пустой паз, уткнул средний в опору рядом, чтобы не потерять место, а потом резко вставил штифт прямо в гнездо и почувствовал, как он сел на место с тихим, едва слышным щелчком.

Тишина.

Крылья замерли. Когти разжались. Красные глаза мигнули и погасли. Вместо них зажглись другие: янтарные, спокойные.

Птица повернула голову, посмотрела на меня — и щёлкнула клювом. Не агрессивно. Скорее вопросительно.

Я медленно опустил каталог на пол. Птица осталась сидеть на нём, и крутила головой, разглядывая разгромленную ей же контору.

— Ну вот, — сказал я. — И всех делов.

За стойкой раздался стон, это Вольский поднялся на ноги, держась за поясницу. Очки съехали на кончик носа, жилет порван, на щеке — свежая царапина.

— Она… остановилась? — пробормотал он.

— Остановилась. Перо выпало из крыла, контур разомкнулся, птица вошла в аварийный режим. Перо теперь на месте — контур замкнут, птица спокойна.

— Перо? — Вольский моргнул. Посмотрел на Игната. Игнат смотрел в пол. — Игнат…

— Я случайно, — прошептал ассистент.

Вольский посмотрел на него тем взглядом, после которого в любой мастерской следует серьёзный разговор за закрытыми дверями. Но при посторонних сдержался.

— Мы поговорим, — сказал он. — Потом.

Я промолчал. Мог бы сказать, что думал: случайно такие шарниры не ломаются. Но не стал. Игнат уже был наказан двумя часами ада и взглядом начальника. Дальнейшее — дело Вольского.

А человек, который лезет в чужие дела без приглашения, как правило, уходит без благодарности.

Дверь за моей спиной скрипнула. Ася заглянула к нам осторожно, одним глазом.

— Живой? — спросила она.

— Живой.

Она вошла, огляделась. Увидела птицу — мирно сидящую на каталоге и чистящую перья — увидела разгром, увидела мою руку с царапиной.

— У тебя кровь.

— Всего лишь царапина.

— И правда, — хмыкнула она. — Жить будешь.

Вольский тем временем кое-как привёл себя в порядок — выпрямил очки, застегнул, что осталось от жилета — и подошёл ко мне. Протянул руку.

— Вольский, Алексей Кириллович. Вы только что спасли мне контору. И, вероятно, шею. Чем я могу вам помочь?

— Пётр, — представился я. — Это Ефросинья, моя помощница. Мне нужна экспертная оценка. На связь с магическим артефактом-зданием. По закону Мильтона-Егорова. Сегодня, если возможно.

Вольский приподнял брови.

— Мильтона-Егорова? Это серьёзная процедура.

— Потому и прошу это в качестве вознаграждения. Мне нужно подтверждение как можно скорее. Официальное, с печатью.

Он пристально посмотрел на меня.

— Знаете, другому я бы сказал: записывайтесь через ассистента. Но даже не учитывая то, что вы для меня сделали, сегодня я уже явно никого не приму. — Он снял очки и протёр их полой жилета. — Ваш адрес?

— Набережная Тихого канала, дом семь. «Лавка чудес».

— Знаю это место. Оно было закрыто, сколько себя помню. Хорошо, через час буду у вас, надо собрать аппаратуру. Как хорошо, что склад у нас не здесь…





***

[Ты. Рисковал. Жизнью.]





Голос Лавки зазвучал в голове, как только мы вышли из конторы Вольского. Холодный, звенящий, как натянутая струна.

— Я не рисковал жизнью, — ответил я. — Это была механическая птица, а не дракон.





[Механическая птица боевого назначения! Ты слышал, что сказал оценщик? До кости! Она могла вскрыть тебе руку до кости!]





— Но не вскрыла.





[Потому что тебе повезло! А если бы перо не встало? А если бы она вцепилась тебе в лицо?]





Ася шла рядом и молчала, слыша только мои ответы. Но по её лицу я видел, что она догадывается о содержании второй половины разговора.

— Тебя ругают? — спросила она.

— Отчитывают.

— Заслуженно между прочим.

— Не помогай ей.





[Я серьёзно, Пётр. Я не могу тебя защитить за пределами своих стен. Единственное, что могу — видеть и слышать. Смотреть, как тебя калечат, и не иметь возможности пошевелить ни одной половицей. Ты понимаешь, каково это?]





Я помолчал. Понимал лучше, чем ей казалось. Катя умирала долго, ужасно и мучительно, и я каждый день сидел рядом, и всё, что мог, — держать ее за руку.

— Понимаю, — серьезно ответил я. — Я буду осторожнее. Но если бы мы не вмешались, Вольский скорее всего в итоге вызвал бы каких-нибудь дуболомов, которые эту птицу бы просто сбили. А ты видела какая это работа? Ломать такое — преступление. Я не мог уйти.





[Ты вступился за механическую птицу, потому что у неё красивые перышки?]





— Да.

Лавка замолчала. Надолго — шагов на двадцать. Потом голос вернулся. И он был уже мягче.





[Ты — невозможный человек. Но я рада, что такой невозможный человек — мой хозяин.]





— Спасибо, — отозвался я.





[И ещё: пекарня через дорогу. Посмотри.]





Когда подходили, через дорогу от лавки, наискосок, я действительно заметил маленькую лавочку с полосатым навесом: «Пекарня Матвеевых».





[Они ещё работают! Или это их потомки. Матвеевы пекли лучший хлеб в квартале. Рита покупала у них калачи. Милый, ты купишь мне калач?]





— Ты же не ешь.





[Но пахнуть он будет. Запахи я чувствую.]





— Куплю, — пообещал я.

И мы направились в указанное место.





***

В моей лавке было тепло и тихо. Я разложил на прилавке документы Маргариты, паспорт, приготовил стул для гостя.

Вольский пришёл ровно через час. Сменил порванный жилет на целый, пригладил остатки волос, принёс с собой потёртый кожаный саквояж с инструментами.

Переступив порог, он остановился. Огляделся. Я наблюдал, как меняется его лицо — от вежливого профессионального интереса к чему-то другому, более глубокому. Так человек входит в старый храм, словно ожидает увидеть там что-то потусторонее.

— Лавка чудес, — сказал он негромко. — Всегда думал, что она закрытая, заброшенная. А она, оказывается…





[Он меня чувствует. Это особый дар. Не как ты, конечно. Но он чувствует, что я — не просто дом. Это хороший знак. Значит, он действительно поймет.]





— Хорошо. Давайте начнём. — Он достал из саквояжа прибор — плоский диск на цепочке, с несколькими концентрическими кольцами, которые могли вращаться независимо.

Я внимательно наблюдал.

— Резонансный маятник, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Фиксирует магическую связь между артефактом и владельцем. Встаньте, пожалуйста, посередине помещения и положите ладонь на пол.

Я опустился на корточки. Положил. Дерево под пальцами было теплее, чем обычно, и я почувствовал, как где-то глубоко внутри, за досками и балками, что-то отозвалось.





[Я тут. Я тебя чувствую. Не волнуйся, просто стой.]





Вольский поднял маятник, протянул в пространство около меня. Кольца начали вращаться — медленно, потом быстрее, каждое в свою сторону. Диск засветился — мягко, золотисто, тем же цветом, которым светились нити из книги в первый день.

— Связь есть, — сказал он. — Сильная. Стабильная. Глубина привязки… — он прищурился, наблюдая за кольцами. — Необычно глубокая. Когда вы установили контакт?

— Сегодня утром.

Вольский поднял брови.

— Сегодня? — он снова посмотрел на маятник. — Такие показатели обычно бывают у связей, которым несколько лет. Интересно. — Он записал что-то в блокнот. — Ну что ж. Привязку я подтверждаю. С точки зрения закона Мильтона-Егорова, если нет наследников, то всё чисто. Я сейчас вернусь в контору, оформлю все, напишу официальный документ, и пошлю его вам с ассистентом. У него в ближайшие дни будет очень много переработок… — с каким-то кровожадным тоном произнес Вольский.

Впрочем, Игнат явно заслужил.

— Сколько я вам должен? — спросил я.

— Нисколько, — Вольский встал и начал складывать инструменты обратно в саквояж. — Вы починили мне птицу, разобрались с ситуацией и, вероятно, спасли контору от визита ОБЛИКа — потому что если бы она вылетела на улицу… — он не договорил, но покачал головой. — Считайте, мы квиты.

Я протянул ему руку. Он крепко пожал ее.

— Приходите, если будут вопросы, — сказал он. — Или если попадётся что-нибудь интересное.

— Обязательно, — кивнул я.

Он вышел. Дверь закрылась.

— Одну проблему решили, — сказал я.





[Осталось ещё немало. Но на сегодня — хватит. Ты устал, хотя сам этого не замечаешь.]





— Замечаю, — возразил я. — Просто привык не обращать внимания.





[Привыкай обращать. Новое тело заслуживает лучшего обращения, чем предыдущее. Как минимум потому, что ты уже знаешь, к чему тебя привело плохое обращение со своим телом.]





Я усмехнулся. Положил документ в папку Маргариты, сходил убрал папку в ящик стола наверху. Спустился обратно.

Ася сидела на стуле за прилавком и задумчиво разглядывала шкатулку-накопитель на полке. Свечение в её гранях стало чуть ярче — или мне показалось. Посмотрела на меня. Потом тихо сказала — без ехидства, без подколки, совсем не тем голосом, к которому я успел привыкнуть:

— Ты хорошо все сделал. С птицей. Я бы не смогла.

Я не нашёл, что ответить. Комплименты от Аси были настолько непривычны, что мозг по инерции искал подвох.

— Спасибо, — чуть улыбнулся я.

Она кивнула и отвернулась. Потом встала, поднялась по лестнице — видимо, за ведром и тряпкой, завершать уборку, прерванную визитом оценщика. Я остался внизу.

Было тихо.На полке мерцала шкатулка. В кармане тикали часы. В папке наверху лежал документ с печатью. Завтра мне предстоит поход в Палату наследств и в Реестровую палату. Послезавтра — в ОБЛИК.

Звякнул дверной колокольчик, прерывая мои мысли.

Ася остановилась на полпути — видимо, услышала с лестницы. Я услышал быстрые шаги. Она спустилась, прошла мимо меня, встала за прилавок, выпрямила спину.

Дверь открылась. Вошёл мужчина средних лет в хорошем пальто, с портфелем. Огляделся с тем лёгким удивлением, как будто не ожидал здесь кого-то застать.

Ася улыбнулась и сказала спокойным, приветливым голосом, в котором не было ни капли от взбалмошной колдуньи:

— Добрый день. Добро пожаловать в «Лавку чудес». Чем я могу вам помочь?





***

Неделя — это много или мало?

В прежней жизни я бы сказал: ерунда. Семь дней — семь рабочих смен за верстаком, семь вечеров с книгой и чаем, семь раз уснуть и проснуться. Ничего особенного.

Но здесь, в Грозове, в чужом молодом теле, за прилавком магической лавки, первая неделя показалась длиной в целую жизнь.

Документы мы собрали и это заслуживало отдельного упоминания. Палата наследств потребовала свидетельство о привязке, справку о происхождении артефакта-здания, выписку из реестра магических объектов и почему-то — подтверждение отсутствия задолженности по земельному сбору за последние двадцать пять лет. За те двадцать пять лет, что Лавка спала.

Реестровая палата, в свою очередь, потребовала свидетельство из Палаты наследств, которое я ещё не получил, потому что Палата наследств требовала выписку из Реестровой палаты. Классика. В любом мире бюрократия была устроена одинаково — два ведомства указывают друг на друга, а проситель бегает между ними, пока не поседеет.

Я не поседел — волосы молодого тела пока держались — но к вечеру пятницы знал по именам всех клерков, секретарей и даже сторожа, который впускал посетителей через заднее крыльцо, когда парадная дверь была закрыта на обед.

И в пятницу, ровно в срок, мы сдали полный пакет в ОБЛИК, лично Грибову на руки, я настоял, чтобы всё происходило в приемной. Он принял папку, хотя, судя по виду, явно ожидал, что мы опоздаем.

В итоге отделались просто штафом за нарушение спокойствия. Восемьсот рублей — немало, но и немного, с учетом того, что за эти деньги мы купили свое спокойствие и дальше уже могли жить, как сами решим.

В лавке была одна спальня, а спать на полу торгового зала не хотелось никому. Но решение напрашивалось, и все эти дни Ася ночевала в квартире на Весенней, я — в лавке.

По утрам мы завтракали в том же кафе, где обедали в первый день. Хозяйка, полная женщина с добродушным круглым лицом и руками, которые умели одновременно разливать кофе, нарезать хлеб и ловить падающую сахарницу, запомнила нас уже после третьего визита. К пятому — уже не спрашивала, что мы будем: две чашки горького, два пирога с яблоком, один с капустой. Ася ела пирог с капустой. Я — оба яблочных.

Обедали и ужинали мы у меня, то есть в квартире Воронова. Это было экономнее ресторанов и кафе, даже при том что пришлось купить некоторый инвентарь вроде кухонных ножей и сковороды.

Со смерти Кати я поднаторел в искусстве готовки и, хотя никогда не заморачивался насчет каких-то особенных блюд, самую базу: картошку, гречку, мясо, зеленый салат — мог приготовить очень даже неплохо.

Ася первое время смотрела на меня с выражением человека, который впервые видит мужчину у плиты, но быстро привыкла — и даже начала мыть посуду без напоминания, что само по себе было маленьким чудом.

Торговля шла медленно и это было ожидаемо. Ася за три месяца распродала изрядную часть того, что стояло на полках.

Результат был перед глазами: полки зияли пустотой. Не то, чтобы не было совсем уж ничего. Но большая часть товара была так называемыми «артефактами нулевого класса» — то есть, по сути, просто обычными бытовыми предметами с какой-нибудь фишечкой вроде вечных чернил в ручке или тарелки, в которой еда вечно оставалась теплой.

Это все было, конечно, полезно. Но, во-первых, это было дешево, а во-вторых, на каждый такой нулевой класс нужно было найти заинтересованного покупателя. В отличие от полноценных артефактов, которые могли заинтересовать кого угодно, в мире, полном магии, где далеко не каждого привлекла бы небьющаяся ваза или чемодан, самостоятельно катающийся за владельцем.

Для полноценной торговли нужен был товар. Для товара нужны были деньги — либо на закупку готовых артефактов у мастеров и перепродажу, либо на выкуп интересных вещей у клиентов, которые несли бы их в лавку. А денег было немного.

Впрочем, я никуда не торопился. Семьдесят восемь предыдущих лет жизни научили меня одной простой вещи: спешка — враг дела. Успех выстраивается не рывками, а последовательными шагами. Шаг за шагом, кирпич за кирпичом.

Сначала — порядок и стабильность. Потом — репутация. Потом — клиенты. Потом — деньги. Потом — больше клиентов. Круг, который начинает крутиться сам, если дать ему правильный первый толчок.

Лавка, кажется, разделяла этот подход. Или, по крайней мере, не возражала.





[Мне нравится, что ты не суетишься и не пытаешься подгонять события. Как и любая женщина, я бы хотела выстраивать отношения с уверенностью в партнере.]





— Время у нас есть, — улыбнулся я.

Ася в этот момент протирала прилавок и покосилась на меня с привычным подозрением. Разговоры с потолком — точнее, с Лавкой через меня — до сих пор действовали ей на нервы. Она слышала только мою половину диалога и, судя по выражению лица, каждый раз мысленно дорисовывала вторую в самых нелестных для себя красках.

— Она опять про меня? — спросила Ася, не поднимая глаз.

— Нет, — ответил я. — Про терпение.

— Это намёк?

— Это наблюдение.

Она хмыкнула и продолжила тереть прилавок с удвоенной энергией. Прилавок уже блестел — ему, пожалуй, грозило протирание до дыр.

Дни шли. Клиенты появлялись человек по двадцать — двадцать пять за день. И несмотря на всю нашу с Асей обходительность (а она действительно старалась), в лучшем случае треть уходила, что-то купив или продав.

Денег это приносило немного, но приносило. И главное — приносило людей. Каждый ушедший довольным клиент — это рассказ знакомому, сослуживцу, соседке. Я знал эту механику наизусть. Она работала одинаково что в Петербурге двадцать первого века, что в Грозове четырнадцатого столетия от Первого Рассвета.

Потихоньку я изучал записные книжки Воронова. По вечерам, когда Ася уходила, я садился за стол в спальне, раскладывал перед собой блокноты с мелким, аккуратным почерком прежнего владельца тела и пытался разобраться.

Артефакты, что он хранил, по словам лавки оказались инструментами для каких-то расчетов и вычисления положения цели. Очевидно, он искал часы, но, возможно, что-то еще, и про это, казалось, должно было быть написано в его блокнотах.

Но большая часть записей касалась ритуалистики — формулы, схемы контуров, расчёты потоков. Многое было мне непонятно — не хватало базовых знаний, которых у человека из немагического мира попросту не было.

Благо, знания были у Лавки, куда более обширные, чем даже можно представить, и с ее помощью я потихоньку продирался через все эти магические термины, постепенно формируя картину того, как работала эта чудесная штука — магия.





***

На восьмой день после моего перерождения случилось то, что изменило темп нашей неторопливо-размеренной жизни.

Утро было обычным. Горький в кафе, пирожки, хозяйка привычно подливала добавку. Ася рассказывала про какую-то травницу на Кузнечном, у которой можно было дёшево купить засушенные лунные стебли — «очень полезная штука, только не спрашивай зачем». Я не спросил.

Мы вернулись в лавку, открыли ставни, перевернули табличку на «Открыто». Ася встала за прилавок. Я сел на стул в углу с очередным блокнотом Воронова.

День тянулся как обычно. Зашел парень, купил ручку с вечными чернилами и попросил скидку, сказав что я обещал его папе. Женщина продала пресс-папье, которое становилось тяжелым, только когда его клали на бумаги.

Около полудня звякнул колокольчик.

Я поднял голову. Ася выпрямилась, натянула своё «рабочее» выражение лица.

Дверь распахнулась и в лавку влетел мужчина, озираясь с видом человека, которого преследуют.

Лет сорока пяти, высокий, жилистый, с лицом, которое в спокойном состоянии наверняка было вполне приятным, но которое сейчас было красным, потным и перекошенным тревогой. Одет хорошо — сюртук из дорогой ткани, начищенные ботинки — но галстук сбился набок, а полу сюртука он зачем-то сжимал в кулаке.

Ася открыла рот для приветствия, но мужчина её опередил.

— Воронов? — выдохнул он, глядя прямо на меня. — Вы Воронов? Пётр Воронов?

Я отложил блокнот. Медленно встал.

— Он самый, — сказал я. — Чем могу помочь?

Мужчина выдохнул с таким облегчением, что у него тряслись плечи.

— Слава Рассвету. Я думал, что адрес неправильный, или лавка закрыта, или… — Он проглотил остаток фразы. — Меня зовут Дмитрий Котов. Я от Вольского. Он дал мне ваш адрес, сказал, что я могу обратиться по… деликатному вопросу.

Я посмотрел на него внимательнее. Руки дрожали. Зрачки расширены. Пот на висках. Этот человек был по-настоящему напуган.

— Присядьте, — сказал я, показав на стул для клиентов возле прилавка.

— Нет, вы не понимаете, у меня дома… — он дёрнулся к двери, потом обратно ко мне. — Оно… там… Вольский сказал, вы с птицей справились, с той, механической, которая разнесла ему контору…

— Присядьте, — повторил я.

Котов посмотрел на стул, на меня, потом на Асю — та уже протягивала ему стакан воды — и действительно сел. Взял стакан двумя руками. Отпил. Руки по-прежнему подрагивали, но плечи опустились на полвершка.

— Хорошо, — сказал я и сел напротив. — Теперь рассказывайте. С самого начала. Что у вас случилось?

Котов поставил стакан на прилавок. Облизнул пересохшие губы.

— У меня в кабинете много лет висела картина моей бабушки. Я ее даже не замечал особо, но тут на моем предприятии возникли кое-какие накладки, понадобились деньги. И жена напомнила мне про картину, мол, это ведь Курилин! Я в искусстве не разбираюсь, но поспрашивал и оказалось, что этот Курилин — очень известный в узких кругах портретист, и за определенными его картинами прямо-таки охотятся коллекционеры. Я пригласил оценщика, и тот подтвердил, что это оригинал, до сих пор неизвестный, судя по всему, из самых поздних работ. Сказал, что картина может стоить пятьдесят тысяч минимум. Это было позавчера. Я, радостный, лег спать, чтобы наутро организовать продажу, а то и какой-нибудь аукцион для ценителей…

Он замолчал. Посмотрел на свои руки.

— И?

— Сколько я себя помню, бабушка на картине всегда смотрела чуть вбок, вроде как это называется в три четверти. А вчера утром, когда я зашел в кабинет… она смотрела с картины, — он гулко сглотнул. — Прямо на меня.





Глава 8


Ася подалась вперёд, явно заинтересованная.

— Вы хотите сказать, что глаза на портрете стали следить за вами? — уточнил я.

— Нет, просто фигура повернулась лицом к зрителю. Но точно повернулась! — Котов сглотнул.

— Что было дальше?

— Я попятился к двери. Когда я вышел и закрыл дверь, из кабинета донёсся грохот. Я заглянул — со стола упала чернильница. Сама!





[Спонтанный артефакт. Почти наверняка.]





Я отметил слова Лавки, но пока промолчал. Котов ещё не закончил рассказывать.

— Больше в кабинет я не заходил. Жену и детей вчера же перевёз в отель. Сам там и ночевал. — Он помолчал. — Понимаете, я к этой картине привязан. Бабушку я не застал, она умерла до моего рождения, но картина — это часть семьи. Однако деньги нужны, и коллекционер ждать не будет.

— Почему не обратились в ОБЛИК? — спросила Ася.

Котов поморщился.

— А что они сделают? Заберут картину на экспертизу, а потом — либо уничтожат, либо конфискуют. Знаю, как у них это работает. А я… — Он развёл руками. — Я всё ещё надеюсь её продать. Но проклятую картину впарить кому-то — совесть не позволит.

Я одобрительно кивнул. Такая честность встречалась не так уж часто — ни в этом мире, ни в прежнем.

— Если я соглашусь помочь, — сказал я, — мне нужно будет увидеть картину.

— Я могу вас отвести. Квартира рядом, двадцать минут на извозчике. Только… — Он замялся. — Только я бы предпочёл сам туда не входить, если можно.

— Можно. Но сначала мне нужно кое-что обсудить с моей сотрудницей. Подождите нас в кафе дальше по улице. Пирожки у них достойные, а горький вполне приличный.

Котов кивнул, с заметным облегчением поднялся и вышел.

Колокольчик звякнул за ним, и в лавке стало тихо.

— Ну? — Ася повернулась ко мне.





[Спонтанный артефакт. Я уже говорила. Милый, это по части Аси — скажи ей.]





— Лавка считает, что это спонтанный артефакт, — передал я. — И что это по твоей части.

Ася прищурилась.

— Спонтанный? Хм. — Она побарабанила пальцами по прилавку. — Это бы многое объяснило. Картину писали с живого человека, в ситуации, которая была для художника важна. Если Курилин вложил в неё достаточно…

— Достаточно чего?

— Чувства. Намерения. Привязанности. Спонтанные артефакты появляются не от заклинаний, а от крайне важных для создателя событий. Он мог и не знать, что делает. Просто рисовал, а магия сцепилась с краской.





[Именно так. У таких предметов нет заранее заданных правил, нет встроенных ограничений. Они работают на том, что вложил создатель. И ещё — у них бывает частичка его Эго. Обрывок воли.]





Я пересказал Асе слова Лавки. Колдунья кивнула.

— Поэтому обыватели и принимают такие вещи за проклятые. Потому что они ведут себя как живые, — задумчиво проговорила она.

— Но это не проклятие?

— Нет. — Ася уверенно покачала головой. — Проклятый предмет ни за что не стал бы спокойно висеть в кабинете столько лет. Они действуют сразу на первого, кто к ним прикоснётся. А даже если допустить, что он дремал и активировался только вчера, проклятый артефакт ни за что не выпустил бы Котова из квартиры живым. Он бы его заблокировал, отравил, задушил шторами, да что угодно. Но Котов вышел невредимым. Значит, это не проклятие.

Меня в этом рассуждении устраивало всё, кроме упоминания удушения шторами. Асе явно нравилось нагнетать.

— Хорошо. Тогда вопрос: что её запустило? — проговорил я.

— Ты же сам слышал, — пожала плечами Ася. — Котов пригласил оценщика, говорил, что продаёт картину. Если она несёт в себе частичку Эго создателя или модели — ей это не понравилось.





[Согласна. Триггер — известие о продаже. Картине это пришлось не по нраву.]





Картине не по нраву. Я поймал себя на том, что мне эта формулировка не кажется странной. Хотя неделю назад показалась бы. Но после разговоров с живым зданием планка абсурда поднялась очень высоко.

По сути, самым простым вариантом было оставить все как есть. Если картина не хотела, чтобы ее продавали, можно было сказать Котову этого не делать. Но тогда ни он, ни мы бы ничего не получили.

К тому же…

— А если ее не трогать, она вернется в спячку? — спросил я.

— Вряд ли, — сразу ответила Ася. — Если сознание в картине пробудилось и получило стимул, оно будет развиваться. Сегодня она двигает глазами и роняет чернильницы. Через неделю может начать швырять мебель. Или еще что похуже.





[Силу спонтанных артефактов невозможно предсказать. Она может ограничиться чернильницами, а может в итоге начать крутить головы.]





— Лавка говорит, что в теории она может начать напрямую убивать, — объяснил я колдунье.

— Именно, — кивнула Ася. — И мораль у таких сущностей условная. Картина может продолжать считать его семьей, а может решить, что раз он хотел её продать — он предатель. И наказать его.

— Надо идти смотреть, — сказал я.

— Согласна.

— Идём.

Втроем: Я, Ася и Лавка, наблюдающая через часы, вышли на улицу.

Котов ждал нас в знакомом кафе за столиком у окна. Перед ним стояла чашка горького, к которому он, судя по уровню жидкости, даже не притронулся.

— Вы согласны? — спросил он, когда мы подошли.

— Мы посмотрим на картину. Дальше будем действовать по обстоятельствам. — Я не стал обещать того, чего пока не мог гарантировать. — Расскажите мне про вашу бабушку, пока мы едем.

Мы вышли и поймали извозчика — повозку без лошади, из тех, что двигались сами, негромко гудя. Водитель — плотный усатый мужик в кожаном фартуке — выслушал адрес, дёрнул рычаг, и повозка тронулась.

Котов сидел напротив, комкая в руках свою шляпу.

— Бабушку звали Елизавета, — начал он. — Она была… ну, красивая женщина. Я видел портреты, помимо картины. Дед женился на ней, когда ей было двадцать два. Картину заказал ещё до свадьбы.

— Хорошо, а тот художник, про которого вы рассказывали, Курилин. Он был магом? — уточнил я.

— Нет, обычный человек. Художник. Талантливый, говорят. Рисовал портреты на заказ, потом уехал из Грозова. Больше я о нём ничего не знаю.

Обычный человек, который вложил в портрет достаточно чувства, чтобы создать спонтанный артефакт. Это говорило либо об исключительном таланте, либо об исключительной привязанности к модели.

Повозка свернула на широкую улицу, мощёную серым камнем. Фонари здесь были начищенные, медные, дома — четырёхэтажные, с лепниной. Район побогаче нашего.

— Вот, — сказал Котов, когда повозка остановилась у дома с белым фасадом и чугунным балконом на третьем этаже. — Нам сюда.

Он вышел, поднялся по ступеням к парадной, достал ключи. Открыл. Но на пороге остановился.

— Я… подожду у консьержа, если не возражаете. Вот ключи от квартиры, третий этаж, номер восемь. Кабинет — по коридору до конца, последняя дверь налево. Вы там сразу поймёте.

— Не возражаю, — сказал я. — Ася?

— Готова, — кивнула она.

Мы поднялись по ступенькам, я открыл прекрасно смазанный замок, мы вошли.

Квартира Котова пахла хорошим деревом, мастикой и застоявшимся ужасом. Не буквально, поскольку запах был нормальный, обжитой, тёплый. Но ощущение было то самое, когда входишь в помещение, из которого люди ушли в спешке. Стул у вешалки стоял криво, на полу у порога валялась перчатка, зеркало в прихожей слегка перекосилось.

— Атмосферно, — шёпотом сказала Ася.

— Не нагнетай.

Мы прошли по коридору. Паркет скрипел под ногами. На стенах висели гравюры в тонких рамах: виды Грозова, пара пейзажей, карта чего-то морского. Ничего необычного.





[Я не смогу помочь через часы. Будьте осторожны.]





— Лавка просит быть осторожнее, — тихо сказал я Асе.

— А я и так осторожна, — фыркнула она.

Последняя дверь налево. Тёмное дерево, латунная ручка. Дверь была приоткрыта, ровно на ширину ладони.

Я толкнул её.

Кабинет был небольшой. Письменный стол у окна — массивный, дубовый, с чернильным пятном во всю столешницу. Два книжных шкафа по бокам. Кресло с потёртыми подлокотниками. Шторы были тёмно-зелёные, наполовину задёрнутые.

Картина висела на стене напротив входа.

Портрет молодой женщины. Поясной, в лёгком платье, с тёмными волосами, уложенными высоко. Фон был размытый, нейтральный, что-то зеленоватое: то ли сад, то ли парк.

В целом работа была хорошая. Курилин знал анатомию, умел передать ткань, свет ловил грамотно, но на самом деле ничего сверхъестественного, если бы не лицо.

Его он написал с тем старанием, которое выходило за рамки профессионального мастерства. Лицо Елизаветы было живым. Не в магическом смысле — пока — а в художественном. Так пишут человека, которого видят не глазами, а чем-то поглубже.

И прямо сейчас это лицо смотрело на нас.

Глаза на портрете — тёмные, с тяжёлыми веками — были развёрнуты к двери. Губы сжаты. Брови чуть сведены. Я сделал шаг вправо. Глаза на картине двинулись за мной.

— Впечатляет, — тихо сказал я.

— Всё как мы и думали. Это не проклятие, — так же тихо ответила Ася. Но я видел, что ей не по себе. Руки она держала вдоль тела, и кончики пальцев еле заметно светились синим. — Я чувствую остаточный фон маны. Он мягкий, рассеянный. Проклятые предметы фонят иначе — резко, с давлением. Тут ничего такого. Это точно спонтанный артефакт.





[Я чувствую только наличие маны. Пусть Ася опишет мне, что чувствует. Подробнее. Тогда я попробую подсказать что-нибудь.]





— Лавка просит описать, что ты чувствуешь. Подробнее.

Ася подошла поближе к картине, закрыла глаза, повела ладонью по воздуху в полуметре от холста.

— Тёплое. Неровное. Пульсирует медленно, раз в несколько секунд. Привязка к раме, не к холсту. Нет, подожди… К раме и к стене. К комнате. Она привязана к этому месту, — тихо проговорила колдунья.





[Так и есть. Скажи Асе: если она не хочет продажи, и не хочет покидать этих стен, то скорее всего сознание привязано к пространству, не только к материалу. Переместить будет сложнее, чем кажется.]





Я передал.

Ася и Лавка продолжили обмениваться мнениями — я играл роль ретранслятора, озвучивая слова Лавки и слушая ответы Аси. Они обсуждали структуру привязки, характер пульсации, глубину вложения Эго. Для меня половина терминов была тёмным лесом, но я запоминал, потому что рано или поздно всё это мне могло понадобиться.

А пока они препирались о тонкостях, я наблюдал за картиной.

Елизавета следила за нами обоими, но по-разному. На Асю она смотрела с настороженностью: когда Ася поводила ладонью у холста, глаза на портрете сужались. Когда Ася упомянула слово «развоплотить» в контексте одного из теоретических вариантов, губы на портрете нервно дрогнули.

А вот когда Лавка через меня предложила «изолировать сознание внутри рамы барьерным контуром», в глазах Елизаветы мелькнул страх. Настоящий.

— Подождите, — сказал я.

Ася и Лавка замолчали.

— Она нас понимает, — продолжил я.

— Ну конечно понимает, — Ася пожала плечами. — У неё обрывок Эго, она реагирует на стимулы…

— Нет. Она не просто реагирует. Она понимает слова. Конкретные слова.

Ася повернулась к картине. Елизавета хмуро смотрела на неё в ответ.

— Допустим, — медленно сказала Ася. — И что ты предлагаешь?

— Поговорить.

Ася посмотрела на меня так, будто я предложил обсудить погоду с табуреткой.

— Поговорить. С картиной, — вскинула брови она.

— Она понимает речь. Она умеет двигать глазами и лицом. Значит, может отвечать. — Я огляделся, увидел стул у стены, взял, поставил перед картиной и сел. — Елизавета.

Глаза на портрете метнулись ко мне. Удивление — быстрое, короткое.

— Меня зовут Пётр. Мы не хотим вам навредить. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Если вы согласны разговаривать, моргните один раз. Если нет — два раза, — предложил я.

Тишина.

Ася за моей спиной не дышала.

Елизавета смотрела на меня — пристально, изучающе. Потом очень медленно моргнула. Один раз.

Разговор с портретом — занятие, к которому жизнь меня не готовила. Ни первая, ни вторая. Но я шестьдесят лет провёл за столом, разбирая механизмы, которые не могли объяснить, что с ними не так. Терпение у меня было неиссякаемое.

— Вы понимаете, где находитесь? — начал я.

Моргнула. Да.

— Вы знаете, что вы — картина?

Пауза. Потом — моргнула. Да.

— Вы знаете, кто такой Семён Аркадьевич Котов?

Да.

— Он ваш внук?

Да.

— Вы знаете, что он хочет вас продать?

Два моргания. И губы на портрете сжались так, что побелели — насколько может побелеть масляная краска.

Нет? Она отрицает, что он хочет её продать, или отвечает «нет» на что-то другое? Я переформулировал.

— Вам не нравится, что он хочет вас продать?

Одно моргание — быстрое, злое.

— Потому что вы хотите остаться здесь?

Да.

— С семьёй?

Да.

Я помолчал. За моей спиной Ася тихо придвинула второй стул и села. Я услышал, как она выдохнула.

— Елизавета, вы понимаете, что Семён Аркадьевич не от хорошей жизни продаёт картину? Он к ней привязан. Но ему нужны деньги.

Два моргания. Нет.

Не понимает? Или ей всё равно?

— Вам всё равно, почему он продаёт?

Два моргания. Нет, ей не всё равно.

— Но вы не хотите уходить из дома?

Одно моргание. Решительное.

— Если картину продадут, вы будете… мстить?

Пауза. Долгая. Глаза на портрете двинулись влево — туда, где стояло окно. Елизавета не смотрела на меня. Она думала. Потом — одно моргание. Да.

— Котову тоже?

Снова пауза. Снова моргание.

Мораль у нее была и правда размыта — Ася не ошиблась.

— Елизавета, — сказал я. — Котов — ваш внук. Сын вашего сына. Он вырос с этой картиной. Он ходил мимо неё каждый день. Он продаёт её не по прихоти, а потому что нуждается в деньгах. Если бы мог — оставил бы.

Глаза вернулись ко мне. Выражение не изменилось. Злость, обида, и под ними читалась боль. Та, что приходит, когда тебя бросают. Я видел это выражение на многих живых лицах.

— Давайте я предложу несколько вариантов, — сказал я. — Моргните «да» на тот, который вас устроит.

Елизавета моргнула. Согласие.

— Первый вариант: Котов отменяет продажу. Картина остаётся здесь.

Да. Быстрое, жадное.

— К сожалению, этот вариант не зависит от меня. Котову нужны деньги, и он вправе распоряжаться своим имуществом, так что его мы оставим на крайний случай. Второй вариант: мы запечатаем ваше сознание внутри картины. Вы уснёте, как спали раньше. Новый владелец не пострадает.

Два моргания. Яростных. Значит, нет.

— Третий: мы перенесём ваше сознание в другой предмет. Что-нибудь, что останется в этом доме. Картину продадут, но вы никуда не денетесь.

Елизавета замерла. Впервые за весь разговор лицо на портрете дрогнуло целиком — не отдельные черты, а всё сразу, как рябь по воде. Потом — одно моргание. Медленное, осторожное, с вопросом в глазах.

Я обернулся к Асе.

— Это вообще возможно? Перенести сознание из картины в другой предмет?





[Да. И это как раз по части Аси. Колдовство и привязки душ — её специальность.]





Ася подняла брови. Потом прикусила губу, задумалась.

— Привязка к новому носителю… Да, я могу. Но мне нужен ритуальный инвентарь из лавки. Свечи, мел, медный проводник, несколько якорных точек.

— И черепа? — хмыкнул я.

— И черепа, — фыркнула она. — Мне нужно вернуться в лавку и собрать всё.

— Иди. Я подожду здесь.

Ася встала, посмотрела на картину. Елизавета посмотрела на неё в ответ — без злости, скорее с любопытством.

— Странная ты штука, — тихо сказала Ася картине.

Елизавета моргнула. Один раз.

Ася хмыкнула и вышла.

Мы остались вдвоём.

Точнее — втроём, если считать Лавку, но она молчала.

— Пока мы ждём, — сказал я картине, — может, расскажете мне о себе?

Она моргнула. Да.

Рассказ через моргания — процедура небыстрая. Я задавал вопросы, она отвечала «да» или «нет», и по крупицам, как мозаику из двух цветов, я собирал историю.

Елизавета Дмитриевна в юности жила на Весенней улице — той самой, где стояла квартира Воронова, — в доме рядом с семьёй Курилиных. Курилин — Алексей, художник — был её другом детства. Они росли вместе, бегали по набережным, он рисовал её с тринадцати лет.

Любила ли она Курилина? Одно моргание. Тихое.

Он знал? Да.

Он любил её? Да.

Почему не поженились? На этот вопрос Елизавета не ответила — просто закрыла глаза и не открывала их секунд десять. Я понял, что спрашивать не стоит.

Она вышла замуж за деда Котова — человека состоятельного и порядочного. Курилин написал её портрет перед свадьбой. Последняя работа, прежде чем он уехал из Грозова. Подарил жениху на свадьбу.

Подарил портрет любимой женщины — её будущему мужу. На свадьбу.

Я сидел на стуле перед картиной в чужой квартире, в чужом мире, в чужом теле, и чувствовал, как горло стягивает тем особенным ощущением, которое появляется, когда слышишь историю, слишком похожую на настоящую.

Курилин вложил в этот портрет всё, что у него было. Не магию — он не был магом. Любовь. И любовь оказалась достаточно сильной, чтобы холст и краска получили обрывок сознания. Не сознание Курилина — сознание его чувства к Елизавете.

А Елизавета — настоящая, живая — прожила жизнь с другим человеком. Состарилась. Умерла. И только портрет остался — молодой, с тёмными волосами и тяжёлыми веками, смотрящий со стены на жизнь семьи, к которой был привязан.

— Мне жаль, — сказал я.

Это были не те слова, которые я обычно говорил. Но других у меня не нашлось.

Елизавета внимательно посмотрела на меня. Потом её лицо изменилось. Злость ушла. Усталость тоже. Нарисованные губы на холсте, покрытом кракелюрами — дрогнули и раздвинулись в улыбке. Широкой, открытой, совсем молодой.

А потом губы шевельнулись. Беззвучно, но разборчиво.

«Спасибо».

У меня в горле по-прежнему стоял ком. Но я кивнул.

Ася вернулась через час с небольшим, с холщовой сумкой через плечо, из которой торчали свечи, моток бечёвки и угол чего-то деревянного.

— Всё нашла? — спросил я.

— Всё.

Она принялась выгружать содержимое сумки на стол Котова: четыре свечи из тёмного воска, мелок в медной оправе, моток медной проволоки, связку каких-то сухих трав, перевязанных ниткой, и три животных черепа.

Ася работала быстро и сосредоточенно. Мелком она начертила на полу перед картиной круг, на этот раз ровный. Внутри круга — ещё один, поменьше. Между ними вывела символы, которые я не мог прочитать, но которые ложились на дерево паркета с тихим шипением, оставляя чуть дымящийся след. Свечи расставила по четырём сторонам. Черепа же поставила треугольником внутри малого круга.

Руки у неё были умелые. Даже странно, что тот ритуал, что она организовала, когда я только очнулся, был таким поверхностным и смазанным.

Я поймал себя на мысли, что впервые вижу Асю за работой, в которой она была профи. И зрелище было достойное.





[Она хороша. Не говори ей, а то загордится. Хотя… нет, скажи. Пусть знает, что я оценила.]





Я решил сказать об этом позже — сейчас не время.

— Готово, — сказала Ася, поднявшись с колен. На лбу у неё блестела полоска пота. — Осталось выбрать носитель.

— Носитель?

— Предмет, в который мы переместим сознание. Подойдёт что угодно из этого дома. Желательно что-то, к чему Елизавета привязана, так сцепка будет крепче. Но в принципе годится любая вещь.

Она оглядела кабинет.

— Вот, например. — Ася указала на письменный стол. На его углу, рядом с чернильным пятном, стоял чайник. Фарфоровый, белый, с синим рисунком — цветы и птицы, стандартный узор. — Чайник подойдёт. Он в доме давно, судя по потёртостям, и его точно не продадут.

Елизавета на портрете посмотрела на чайник. Её рот раскрылся.

Крик был беззвучным — ни одного звука не вышло из холста. Но лицо Елизаветы исказилось так, что у меня по спине прошёл холодок.

В следующую секунду с громким хлопком, разбрызгав по сторонам остатки чая и шрапнель из фарфора, чайник на столе взорвался.





Глава 9


Осколки ещё не долетели до пола, когда Ася выбросила перед собой ладонь и синий полупрозрачный щит из чистой энергии вспыхнул в воздухе, прикрывая нас обоих. Два крупных осколка щёлкнули по нему и упали. Мелкие лишь застучали дробью.

— Проклятая тварь! — Ася отступила на шаг, второй рукой уже формируя у пальцев что-то фиолетовое и недружелюбное. — Я же говорила! Я говорила, что нельзя просто сидеть и болтать с картиной! Надо было сразу барьерный контур ставить, а потом уже разговаривать!

Елизавета на портрете тяжело дышала, губы сжаты, глаза горели. Но она не смотрела на Асю. Она смотрела на останки чайника, словно это была дохлая крысу.

— Убери руку, — сказал я Асе.

— Что?!

— Руку. Убери. Фиолетовую штуку — тоже, — отчеканил я.

— Она только что взорвала чайник!

— Чайник ей не понравился. Только и всего. — Я поднял ладонь и провёл пальцем по щеке. На подушечке осталась тонкая красная полоска, поскольку один осколок всё-таки задел. Мелочь. — Елизавета, я правильно понял? Вам не подходит чайник?

Одно моргание. Да.

— Видишь? — я повернулся к Асе. — Это не нападение. Рецензия.

Ася убрала фиолетовое, но щит держала ещё секунд десять, прежде чем погасить и его. Отошла.

— Хорошо, — сказал я, повернувшись обратно к портрету. — Чайник не подходит. Давайте подберём что-нибудь другое. Вон та статуэтка на полке?

Глаза Елизаветы скользнули к полке. Два моргания. Нет.

— Шкатулка рядом? — продолжал я.

Нет.

— Подсвечник?

Нет.

— Чернильница… хотя, ладно, чернильницу вы уже уронили. Пресс-папье?

Нет.

— Книга?

Нет.

Ася за моей спиной начала постукивать пальцами по колену — мелко и раздражённо.

— Может, ей вообще ничего не нравится, — процедила она. — Может, она просто капризничает.

— Минуту.

Я посмотрел на Елизавету. Она смотрела на меня — и в её глазах читалась самая растерянность, которая бывает, когда человек не может объяснить, чего хочет, и злится на себя за это.

Хорошо знал это выражение. Видел его на лицах клиентов, которые приносили мне сломанные часы и не могли описать поломку. Они тыкали пальцем в механизм и говорили: «Вот тут что-то не то». А «не то» оказывалось вовсе не там, куда они показывали.

— Елизавета, — сказал я. — Дело не в конкретном предмете, верно? Вам не подходит ни один предмет в этой квартире.

Одно моргание. Медленное, с облегчением.

— Потому что вы больше не хотите здесь оставаться.

Пауза. Потом — моргание. Да.

За спиной зашуршало — Ася подалась вперёд.

— Тогда где? — спросил я.

Елизавета посмотрела на меня. Потом — на дверь за моей спиной. Потом — снова на меня. И моргнула. Один раз.

До меня дошло.

— Вы хотите отправиться со мной?

Да.

— В мою лавку?

Да. Быстрое, решительное.

— Это из-за… нашего разговора? — уточнил я.

Да.

Вот как. Котов, ее внук и тот, за которым она молча присматривала все эти годы, предал ее и решил продать, а я не только попытался выяснить, чего ей самой бы хотелось, но еще и выслушал ее, и посочувствовал. И этого оказалось достаточно, чтобы она сменила мнение.

Будь она человеком, я бы сказал, что это странно. Слишком уж резкая смена курса. Но в конце концов Елизавета была все-таки не полноценно живой. И ее эмоции и понимания не стоило мерить человеческими мерками.

Ася за спиной издала звук, который я бы описал как сдавленное возмущение.

— Подожди, — встала она. — Подожди-подожди-подожди. Эта штука хочет к нам? В лавку?

— Похоже на то.

— Она только что взорвала чайник! И он разлетелся фарфоровыми осколками! Один тебе лицо порезал!

— Чайник ей не нравился.

— А что ей не понравится в лавке? Полки? Прилавок? Моя голова?!

Елизавета на портрете посмотрела на Асю. И к моему удивлению чуть улыбнулась. Одним уголком рта, снисходительно.

— Елизавета, — сказал я, — если я заберу вас с собой, мне нужно ваше слово, что вы не будете буянить в моей лавке. Никаких взрывов, никаких летающих предметов, никаких скандалов. Лавка — мой дом и моё дело. Если вам что-то не понравится, вы скажете мне — и мы обсудим. Договорились?

Елизавета посмотрела на меня серьёзно. Потом кивнула, чуть наклонив голову на портрете. Похоже, чем дальше — тем больше она оживала.

— Хорошо, — сказал я. — Ася, нам нужен носитель, которого нет в этой квартире.

— И где его взять?

— Это к тебе вопрос. Тут есть что-нибудь поблизости?

Ася поморщилась, но задумалась.

— Через два квартала отсюда есть блошиный ряд у Сенной площади. Там торгуют всякой ерундой — старые рамы, посуда, всякий хлам. Художники тоже бывают.

— Идём.





***

Ася шла рядом, и по её молчанию было понятно, что она формулирует претензию. Я ждал. У неё обычно уходило на это полквартала.

— Ты понимаешь, что происходит? — сказала она наконец.

— Понимаю, — кивнул я.

— Ты был с ней вежлив, поговорил по-человечески, посочувствовал, и теперь она решила, что ты — её новый любимый внук. И хочет жить у тебя. Ты это тоже понимаешь?

— Да.

— И тебя не смущает, что мы тащим в лавку полусознательный артефакт с неустойчивой привязкой и условной моралью, который полчаса назад взрывал посуду?

— Артефакт усилит Лавку. А мораль у неё не хуже, чем у некоторых живых людей.

— Это ты сейчас на кого намекаешь?

— Ни на кого. Просто констатирую.

Ася фыркнула, но дальше спорить не стала. Она вообще умела вовремя остановиться — не сразу, через два-три лишних выпада, но всё-таки умела.

Блошиный ряд оказался длинным, пыльным и шумным. Ряды столов под навесами, лотки с разложенным добром, какие-то тётки с кружевными салфетками, мужик с коллекцией медных дверных ручек, пара торговцев старыми книгами. В воздухе стоял запах горячего масла — на углу жарили что-то в большом казане.

Художников я нашёл в конце ряда. Трое, у мольбертов, продавали свои работы. Первый — пейзажист: деревья, холмы, закаты. Компетентно, но скучно. Второй торговал маленькими портретами — за полчаса, на заказ. Третий стоял чуть поодаль от остальных, у стены, рядом с тремя картинами, прислонёнными к кирпичной кладке.

Молодой — может, лет тридцать, с чернильными пятнами на пальцах и шарфом поверх рубашки, несмотря на тёплую погоду. Он рисовал что-то в блокноте и не обращал внимания на прохожих.

Я посмотрел на его картины.

Первая — натюрморт. Приличный, но без характера. Вторая — вид на канал, тоже ничего особенного.

Третья была большой — на холсте размером чуть меньше метра в высоту. Танцовщица в красном платье, пойманная в середине движения: одна нога на полу, другая — в воздухе, руки — разведены, голова откинута. Платье — тёмно-красное, тяжёлое — летело за ней, как крыло. Фон — размытый, тёплый, золотисто-коричневый.

Работа была хорошая, даже живая. Танцовщица двигалась, хотя стояла на месте. Ткань летела, хотя висела неподвижно. И лицо — размытое, полуотвернувшееся — будто было готово вот-вот повернуться на зрителя.





— Сколько? — спросил я.

Художник поднял голову.

— За танцовщицу? Пятьсот, — спокойно ответил он.

— Триста.

— Четыреста пятьдесят. Это лучшая работа за последний год.

— Триста пятьдесят.

Он посмотрел на меня, на Асю, на мой костюм-тройку. Прикинул что-то в уме.

— Ладно, — согласился он. — Хоть кто-то с глазами.

Я отсчитал деньги. Он завернул картину в грубую бумагу и перевязал бечёвкой. Я взял свёрток под мышку. Надо будет еще купить для нее раму, иначе не дело.

— Мы приехали усмирять буйный артефакт, рассчитывая на награду, а пока только одни убытки, — вздохнула Ася.

— Это только пока.





***

Елизавета ждала нас на портрете — в той же позе, но без злости. Когда мы вошли в кабинет, она посмотрела на свёрток в моих руках и вопросительно моргнула.

Я развернул бумагу, прислонил танцовщицу к стене напротив портрета.

Елизавета посмотрела на танцовщицу. Потом перевела взгляд на меня и улыбнулась. Той же широкой, открытой улыбкой, что и раньше.

Одно моргание.

— Годится? — спросила Ася, доставая из сумки свечи.

— Точно годится, — подтвердил я.

Ася работала быстро. Расставила звериные черепа, зажгла свечи, чуть подправила контур по каким-то одной ей известным принципам. Медная проволока легла дугой от холста к холсту. Травы зашипели, когда Ася поднесла к ним огонь.

Я стоял у двери, не мешая. Ася бормотала что-то на языке, которого я не знал. Свечи горели ровно, пламя не дрожало. Черепа на полу начали слабо светиться.

Между двумя картинами повис тонкий серебристый мост. Ниточка, соединившая два холста.

Елизавета на портрете повернулась в три четверти, на ее лицо вернулась легкая полуулыбка. Картина умирала, лишалась магии. А вот танцовщица, наоборот, дрогнула и будто бы шевельнула рукой.

Все длилось секунд пять — и закончилось. Свечи погасли разом. Черепа перестали светиться. Ася выдохнула и опустила руки.

На портрете Елизаветы осталось лицо молодой женщины — спокойное, неподвижное, нарисованное. Обычная картина. Ничего живого.

А вот танцовщица…

Я присмотрелся. Ничего не изменилось вроде бы. Та же поза, то же красное платье, тот же золотистый фон. Но мне показалось, что выражение на размытом лице стало чуть другим.





[Получилось. Ася молодец.]





— Лавка говорит, что ты молодец. И я с ней полностью согласен, — похвалил я девушку.

Ася, собиравшая свечи, замерла на секунду. Потом продолжила убирать ритуальные принадлежности, молча, но я заметил, как кончики ушей у неё порозовели.





[Когда она пыталась подчинить меня, у неё выходило неуклюже не потому что она плохая колдунья, а потому что я сопротивлялась. Вообще-то она очень талантливая.]





***

Котов сидел в каморке у управдома, на первом этаже, за маленьким столом с самоваром. Управдом — хмурый старик с бакенбардами — косился на него неодобрительно, но терпел его присутствие.

Когда мы спустились, Котов вскочил.

— Ну? Получилось?! — нетерпеливо начал он.

— Всё в порядке, — сказал я. — Картина спокойна. Можете возвращаться в квартиру, привозить семью, жить как раньше. Продавайте без опасений — покупателю ничего не грозит.

Котов посмотрел на меня, на Асю, на свёрток в моих руках. Лицо у него дёрнулось и вдруг он схватил мою свободную руку обеими ладонями и затряс.

— Спасибо! Спасибо, Пётр Алексеевич! Вы… я даже не знаю, как… Сколько я вам должен? — затараторил он.

Я аккуратно высвободил руку.

— Реагенты, которые использовала моя помощница, стоят денег. Ася, сколько?

Картину я решил не учитывать. Ася прикинула.

— Свечи, мел, проводник, травы… рублей сто двадцать. Черепа я не считаю, они многоразовые, — ответила она.

— Сто двадцать рублей за реагенты, — повторил я. — В остальном — сумма на вашей совести, Семён Аркадьевич. Я не назначаю цену за такие вещи. Кто-то платит щедро, кто-то — нет. Люди разные.

Котов помолчал. Он был из тех, кто считает деньги, это было видно, но также было видно, что он из тех, кто живет и платит по совести. Собственно, поэтому я так и сказал.

— Я обещаю вам половину, — сказал он наконец. — Половину от того, что получу за картину.

— Договорились, — кивнул я.

Мы пожали руки. Котов полез в карман, достал портмоне, отсчитал сто двадцать рублей за реагенты и ещё пять сотен сверху — «за то, что вам пришлось закрыть лавку и потерять клиентов». Я не стал отказываться. Деньги были нужны.

На улице Ася посмотрела на меня сбоку.

— А если он продаст ее за за шестьдесят тысяч, а тебе скажет, что продал за двадцать?

— Значит мы получим десять тысяч, — пожал я плечами. — Но не думаю, что он обманет. А будь по нему понятно, что он — гнилой человек, я бы точно потребовал оплату сразу. К тому же мы получили артефакт. — Я приподнял свёрток.

Ася подумала.

— Ладно, — сказала она. — С этой стороны — логично.

Мы отправились обратно в Лавку, и достаточно быстро добрались до нее.

Она встретила нас тишиной и запахом нагретого дерева.

Я развернул картину, снял бумагу, осмотрел. Танцовщица в красном платье стояла в своей позе. Ничего необычного.

Повесил её на стену — справа от входа, на свободный крюк между двумя полками. Потом куплю раму, но пока хотелось увидеть, как она будет смотреться.

И как только я отошел, чтобы оценить композицию, танцовщица на картине сделала изящный пируэт.

Быстрый, лёгкий, на одной ноге — красное платье взметнулось, размытое лицо мелькнуло анфас, профиль, анфас — и замерла. В той же позе. С тем же выражением. Только чуть повернувшись в другую сторону.

Ася сдавленно охнула.

— Добро пожаловать, Елизавета, — сказал я.





[Ох. Милый. Какая же она сильная.]





— Сильная?





[Очень. Она отдаёт мне энергию прямо сейчас, и это настоящий пир. Если бы она полностью пробудилась и осталась злой… Да, она действительно могла бы убить Котова. И его семью тоже. Даже если бы он ее продал. Он даже не представляет, как ему повезло, что ты взялся за дело.]





— Внушительно, — хмыкнул я.





[Да! А еще этого достаточно для моего первого расширения!]





— Для первого расширения? — переспросил я.





[Я могу открыть ещё одну комнату на втором этаже. Правда, на это уйдут примерно сутки — мне нужно перестроить внутреннюю структуру, и в это время дверь на второй этаж будет закрыта. Так что сегодня вам обоим придётся ночевать в квартире Воронова. Что бы ты хотел, чтобы открылось?]





— Спальню еще одну можно? Для Аси.





[Конечно!]





— Лавка говорит, что может открыть ещё одну спальню, — сообщил я Асе. — Для тебя. Но на перестройку уйдут сутки, так что сегодня ночуем в квартире.

Ася моргнула.

— Для меня? Отдельная комната? Я думала ты в первую очередь какую-нибудь библиотеку захочешь или вроде того, — захлопала она глазами.

— Неправильно думала.

Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на потолок — на Лавку. Потом — на меня.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Не мне говори, а ей.

— Спасибо, — повторила Ася, глядя уже вверх.





[Скажи ей, что она заслужила.]





Я передал. Ася отвернулась к окну, но я заметил, что она улыбается.

Лавка отключилась — я почувствовал это как мягкий щелчок внутри, как будто кто-то осторожно закрыл дверь. Связь не оборвалась, но голос замолк. Перестройка началась.

— Ладно, — сказал я. — Идём в квартиру. Пообедаем и вернёмся доработать день.





***

В квартире Воронова было тихо, пыльно и привычно пусто. Но теперь это была уже знакомая пустота.

Ася села за стол и смотрела, как я режу лук и мясо на обед. Несколько минут молчала.

— Петр, — начала она

— Эм? — поднял я на нее взгляд.

— Ты знал, что так получится?

— Что именно?

— Что она захочет уйти с тобой. Когда ты с ней разговаривал — вежливо, терпеливо, по имени — ты знал, что от этого она к тебе привяжется?

Лук шипел на сковороде. Я подождал, пока стихнет, потом закинул мясные кусочки.

— Нет. Не знал, — честно ответил я.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Я разговаривал с ней вежливо, потому что она — сознание. Пускай частичное, пускай в холсте, но сознание. Вежливость ничего не стоит тому, кто её проявляет, но может быть жизненно необходима тому, кто её получает.

Ася помолчала.

— Звучит красиво, — вздохнула она.

— Звучит как здравый смысл.

— Нет. Звучит как ненадёжная стратегия. Ты был вежлив, и тебе повезло. А если бы она не оценила вежливость? Если бы просто взорвала тебе голову, как тот чайник?

— Тогда я бы не вёл этот разговор. Но я всё равно был бы вежлив.

Ася фыркнула. Но снова-таки спорить не стала.





* * *

Мы вернулись в лавку к четырем часам дня. Дверь на второй этаж была закрыта. За ней что-то тихо гудело.

— И правда перестраивается, — сказала Ася, приложив ухо к двери. — Впечатляет. Она действительно растёт.

Клиентов за остаток дня почти не было. Я разбирал записи Воронова, Ася протирала полки и каталогизировала то немногое, что осталось на них. Работали мы молча, привычно.

К шести солнце ушло за крыши, и лавка наполнилась тёплым полумраком. Магические фонари на улице зажглись — сначала ближний, у моста, потом дальние, по набережной, один за другим, как огоньки на ёлочной гирлянде.

— Заканчиваем, — сказал я. — Сегодня мы заслужили хороший вечер.

Ася подняла брови.

— В каком смысле?

— Сходим куда-нибудь. Поужинаем. Отметим.

— Что отмечать-то? — не поняла Ася.

— Хорошо сделанную работу. Первое усмирение артефакта. Первое расширение лавки. Твою первую комнату.

Ася хмыкнула. Но отказываться не стала.

И закончив, мы вышли на улицу.

Грозов вечером менялся. Не то чтобы становился другим городом — скорее раскрывался с новой стороны. Улицы пустели, но не вымирали. Фонари давали ровный, тёплый свет. Вода в каналах блестела от него, будто написанная маслом.

Мы шли вдоль набережной, и я расспрашивал Асю о мире. Как устроена империя, кто правит, какие законы, как живут обычные люди. Ася отвечала — сначала коротко, потом увлекаясь, забывая свой обычный колючий тон.

Императрица Елизавета Четвёртая правила уже сорок три года. Магия была частью государственной системы. Без дара жило большинство населения, и они относились к магам примерно так, как мои современники к людям с необычными навыками: с уважением, опаской и периодической завистью.

Колдунов было мало, и становилось все меньше.

— Почему? — спросил я у Аси, когда зашла эта тема.

— Потому что колдовство — не дар. Дар — это магия. Колдовство — это практика, передающаяся от мастера к ученику. А мастеров осталось мало, потому что ОБЛИК хорошо делает свою работу. — В голосе Аси проскользнула горечь. — Каждый год закрывают ещё кого-то. Нелицензированная практика, незаконный ритуал, нарушение регламента.

— Ты поэтому нелицензированная?

— Я нелицензированная, потому что лицензию мне никто не даст. Для этого нужен поручитель с рангом не ниже пятого. А колдунов пятого ранга в Грозове — трое. И ни один не станет ручаться за беглянку.

Она сказала это спокойно, без жалости к себе. Я не стал расспрашивать про «беглянку». Она сама расскажет, когда решится.

Мы нашли ресторанчик на набережной — маленький, с верандой над водой и бумажными фонариками на перилах. Нам подали рыбу, запечённую в тесте с травами, и салат. Горький оказался неожиданно хорош — крепкий, с дымной нотой.

— Ты сегодня много вопросов задаёшь, — заметила Ася, когда я спросил про систему образования.

— У меня пробелы в знаниях, — напомнил я.

— У тебя не пробелы. У тебя пустые страницы. Ты вообще ничего не знаешь о нашем мире, Пётр. Вообще ничего. Ни как работает магия, ни кто правит, ни что такое ОБЛИК, ни сколько стоит хлеб. Единственное, что ты умеешь — это разговаривать с людьми и чинить вещи.

Я отпил горького.

— И этого пока хватает, не находишь? — чуть улыбнулся я.

— Пока — да. — Она посмотрела на меня прямо, без обычного вызова.

Она была права. Я это знал не хуже неё.

Мы доели, я расплатился. На обратном пути Ася зевала, хотя пыталась это скрыть. У поворота от набережной в сторону Весенней улице я остановился.

— Иди спать, — сказал я Асе.

— А ты?

— Погуляю ещё.

— Сейчас? Один? По ночному городу? Без меня и без Лавки?

— Ася, я многого не знаю, но я не беспомощен.

— Ну да, — фыркнула она и, не попрощавшись, пошла в сторону от реки.

Я же отправился в другую. Шёл по набережной, и всем телом, всей душой понимал, что Грозов действительно был местным Питером. Но другим, с магическими фонарями и вывесками магических контор. Но при этом здесь была та же вода, тот же гранит, тот же ветер с моря — солоноватый, сырой, забирающийся под полы пиджака. Кстати, как выяснилось, он даже стоял на том же самом месте, просто основан был не Петром.

Я скучал по старым ощущениям. Шестьдесят лет ходил по ночному Питеру. Сначала с Катей — молодые, глупые, мы гуляли до рассвета по Дворцовой. Потом один, когда она засыпала рано, а мне не спалось. Потом, после её смерти, потому что в пустой квартире было хуже, чем на улице.

Здесь было по-другому и одновременно так же. Город дышал. Вода несла блики фонарей. Где-то далеко играла музыка — духовые, приглушённые расстоянием.

Я свернул в сквер. Тёмные деревья, каменная дорожка, пара скамеек. На одной из них сидели четверо. Молодые парни, по виду — лет двадцать от роду. Играли в карты, разложив колоду прямо на скамье между собой. Рядом стояла бутылка и два стакана.

Я прошёл мимо, не замедляя шаг.

— Эй! — окликнули меня.

Я остановился и обернулся. Но лишь потому что останавливаться, когда зовут, было привычкой. К тому же убегать от окликов в тёмных скверах было худшим выбором. Убегающих догоняют. Стоящих же оценивают.

Двое поднялись со скамьи и подошли ко мне. Один повыше, с бритой головой и шрамом на подбородке. Второй пониже, коренастый, в расстёгнутой куртке.

— Папироски не найдётся, паря? — спросил тот, что повыше.





Глава 10


Папиросы у меня не было. Это было чистой правдой, поскольку я не курил ни в этой жизни, ни в прошлой. Катя терпеть не могла табачный дым, да и сам я как-то никогда не испытывал тяги к этой со всех сторон злостной привычке.

— Не курю, — ответил я.

Широкоплечий чуть наклонил голову. Худой за его плечом переступил с ноги на ногу. На скамье двое оставшихся отложили карты и смотрели в нашу сторону.

Классическая расстановка. Ничего нового — в Питере девяностых я видел это десятки раз, когда возвращался из мастерской через проходные дворы.

Разница в том, что тогда мне было пятьдесят с лишним, и вид у меня был соответствующий: сутулый дядка с портфелем, от которого пахнет канифолью.

— Жаль, — сказал широкоплечий. Пауза была ровно такой, какая нужна, чтобы собеседник занервничал. — А чего тут один гуляешь? Поздно уже.

— Спать не хочется, — ответил я. — А вы во что играете?

Вопрос его сбил. Он ожидал испуга, торопливых шагов в сторону, может — дрожащего «ребята, у меня ничего нет». Вместо этого получил встречный вопрос, заданный с интонацией человека, которому действительно любопытно.

— В подкидного, — ответил худой, прежде чем широкоплечий успел решить, как реагировать.

— На деньги?

— А ты чего, играть хочешь? — Широкоплечий прищурился. В его глазах легко читалась отчаянная работа мысли.

— Хочу, — сказал я. — Если пустите.

Он посмотрел на худого. Худой пожал плечами.

— Пошли, — сказал широкоплечий, чей шаблон был окончательно сломан.

Они развернулись и пошли к скамье, даже не оглядываясь, и этим жестом, может быть сами того не понимая, впустили меня в свой круг. Потому что оглядываться на того, кого ведёшь к своим, значит показать, что не доверяешь. А не доверяешь — не приглашай.

Двое на скамье подвинулись. Я сел на край. Газета была расстелена между нами, карты — засаленные, с оторванными уголками — лежали аккуратной стопкой.

— Ставка десять, — сказал один из сидевших — коренастый, с рябым лицом и короткими, толстыми пальцами. — Проигрыш из кармана, без долгов. Согласен?

— Согласен, — кивнул я.

Рябой сдал. Я посмотрел карты. Рука была средняя, ни плохая, ни хорошая. Но карты — это не карты на самом деле. Карты — это люди, которые их держат.

Быстро я выяснил, что широкоплечего звали Гриша. Худого — Лёнька. Рябого — Сом (не фамилия, прозвище — он сам пояснил, хотя я не спрашивал). Четвёртого — Костя, молчаливый парень с бритым затылком, который за весь вечер произнёс, может, слов двадцать.

Через три круга я был в плюсе на восемьдесят рублей. Через шесть — на двести. Я не жульничал. Просто играл внимательно: следил за тем, кто как берёт карты, кто задерживает взгляд на масти, кто сбрасывает слишком быстро.

Гриша играл агрессивно — шёл в атаку с любой рукой, рассчитывая на авось. Лёнька был осторожен, но выдавал себя тем, что начинал постукивать папиросой по колену, когда карта была хорошей. Сом играл ровно, без ошибок, но и без вдохновения. Костя был лучшим из четверых — спокойный, расчётливый, с хорошей памятью на вышедшие карты. С ним я играл аккуратнее всего.

— Слушай, — сказал Гриша после очередного проигрыша, — ты вообще откуда такой взялся?

— С набережной Тихого канала. Лавку держу.

— Лавку? — Лёнька усмехнулся. — Какую ещё лавку?

— «Лавка чудес». Магические товары, амулеты, артефакты.

Пауза. Четверо переглянулись.

— Ты маг, что ли? — спросил Гриша.

— Нет. Торговец, — усмехнулся я.

— А чего тогда в карты так играешь?

— Долгая практика была.

Сом хмыкнул и сдал новый круг. Разговор потёк дальше. Гриша жаловался на хозяина мастерской, где работал подмастерьем. Лёнька рассказывал про девицу с Медного моста, которая продаёт горький за полцены, но он настолько горький, что наверное, из жжёных тряпок. Сом молчал и выигрывал у Гриши.

— А вы тут каждую ночь? — спросил я.

— Когда как, — ответил Костя. Первые его слова за последние двадцать минут. — Когда погода позволяет.

— Других мест нет?

— Есть, — сказал Лёнька. — Но тут спокойно. Фараоны не ходят. Раньше ещё на речном вокзале сидели, там козырно было — крыша, скамьи, тепло зимой.

— И что случилось?

— Закрыли на ремонт, года три назад. И вроде ремонтировали даже, леса ставили. А потом бросили. Говорят, там теперь привидения водятся.

Я поднял взгляд от карт и переспросил:

— Привидения?

— Ну, — Лёнька почесал нос. — Вроде бы. Ванька Кривой туда полез медь снимать, выбежал белый и заикался потом два дня. С тех пор туда никто не суётся.

— Не знаю насчёт привидений, — пробасил Сом, — но место нехорошее. Бездомные раньше там ночевали, потом ушли все разом. А бездомные просто так с тёплого места не уходят.

Я кивнул и вернулся к игре. К часу ночи я был в плюсе на триста двадцать рублей. Гриша проигрался в труху и злился, но без настоящей злобы, скорее спортивно. Лёнька был примерно при своих. Костя проиграл рублей сорок, и этот факт его, кажется, задевал сильнее, чем он показывал. Сом немного выиграл.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Спасибо за игру. Если будете на набережной Тихого канала — заходите. Дом семь. Может, что-нибудь приглянётся.

Гриша хохотнул.

— В лавку магическую? Мы?

— А что? У меня недорого, — пожал я плечами.

Лёнька заржал. Даже Костя и тот усмехнулся.

Сом протянул мне руку, я пожал её. А сам подумал, что встреча с ребятами тёмной ночью обернулась совсем не по шаблону, ведь обычно после такого следует ограбление и мордобой. Я ожидал худшего, а в итоге мы просто хорошо провели время. И этот факт меня очень радовал.

Иногда всё совсем не так, как кажется на первый взгляд. Кстати, с артефактами это правило тоже работает, это я даже за свою недолгую практику успел понять.

— Ладно, дед, — сказал Сам, и слово «дед» прозвучало не как оскорбление, а как прозвище, которое дают своему. — Бывай. Заходи ещё, если папиросы так и не заведутся.

— Только учти, — добавил Гриша, — в следующий раз мы отыграемся. Я вообще-то хорошо играю, просто сегодня карта не шла.

— Карта у тебя всегда не идёт. Хроническое это у тебя.

Я поднял руку на прощание и пошёл к выходу из сквера. За спиной зашуршали карты — новый круг, уже без меня.

Триста двадцать рублей лежали в кармане жилета, а в голове лежало кое-что подороже. Речной вокзал. Привидения. Место, откуда разом ушли бездомные.

Стоило на это посмотреть.





***

Лавка встретила меня тишиной и тёплым запахом дерева. Ощущение присутствия было слабым и со мной никто не поздоровался. Лавка ещё не закончила перестройку.

Я зажёг свечу на прилавке. Мягкий свет упал на стену напротив и на танцовщицу в красном.

— Добрый вечер, — сказал я.

Она повернула ко мне лицо, моргнула.

— Можно называть тебя Лизой? — спросил я. — Елизавета красиво, но длинно, да и не выглядишь ты сейчас, как Елизавета. Молодая, страстная.

Танцовщица замерла. Потом медленно, плавно повернулась на носке. Платье описало дугу, руки поднялись, голова откинулась. Полный пируэт. И в конце мгновение, в которое нарисованное лицо посмотрело прямо на меня, и нарисованные губы улыбнулись.

— Лиза, значит, — кивнул я.

Она вернулась в исходную позу и замерла. Но улыбка осталась — лёгкая, почти незаметная, которой раньше точно не было.

На квартиру я решил не ходить — будить Асю в два ночи не хотелось, а объяснять, где был, хотелось ещё меньше. Вместо этого снял с полки одну из книг, сел в кресло за прилавком, закинул ноги на табурет и начал читать.

Книга оказалась сухой и технической — ровно то, что нужно в два часа ночи, когда голова гудит от карт и ветра. Я дочитал до раздела о резонансных контурах, потом до главы о паразитных наводках, потом мне начало казаться, что буквы расплываются, и я перевернул ещё одну страницу, чтобы убедиться, что нет, не расплываются, просто глаза закрылись, и книга лежит на груди, и свеча ещё горит, и…





***

— Пётр!

Я открыл глаза. Свеча догорела. Утренний свет лился через витрину. Книга лежала раскрытой у меня на коленях.

Ася стояла перед прилавком, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое я квалифицировал бы как «тщательно контролируемое негодование».

— Тебя не было на квартире, — продолжала она.

— Я заночевал здесь.

— Я вижу. Могу я узнать почему? — в её голосе слышалась тревога. Искренняя, которую она неумело маскировала возмущением. Поэтому я решил ответить, хотя по сути был не обязан говорить своей работнице где пропадаю.

— Поздно вернулся. Не хотел тебя будить.

Она помолчала. По лицу пробежала тень облегчения. Совсем короткая, тут же задавленная раздражением.

— Значит, — сказала Ася ровным голосом, — я встала в шесть утра, обнаружила пустую квартиру, решила, что ты где-нибудь лежишь в канаве, потому что ходишь ночью один по городу, который не знаешь…

— А тебе разве не все равно? — усмехнулся я, хотя понимал, что этим лишь больше провоцирую её.

— Мне всё равно! Но завтрак сам себя не приготовит, а у меня смена с восьми, а я вместо завтрака бежала через полгорода!

Я сел ровнее, убрал книгу и посмотрел на неё.

— Ася, — начал я.

— Что?

— Спасибо, что волновалась.

— Я не волновалась! — отрезала она. — Мне нужен был завтрак!

— Напомню тебе, что мы всегда завтракаем в кафе.

Она открыла рот, хотела что-то сказать, но передумала. Фыркнула, как кошка, которую погладили против шерсти, и пошла поправлять и так стоящие идеально ровно товары на полках.

Забота у Аси выглядела как раздражение. Мне ли не знать — у Кати было так же. Сорок лет вместе, и ни разу не сказала «я волновалась». Зато «где тебя носит, суп остыл» регулярно.





[Доброе утро, милый. Ты плохо выглядишь.]





— Доброе утро. Спал в кресле. Бывало и хуже, — ответил я Лавке.





[Зато у меня хорошие новости. Вторая спальня готова. Дверь открыта, можете подниматься.]





— Ася, — позвал я. — Лавка говорит, что комната готова.

Она обернулась. На секунду из-под раздражения выглянуло детское любопытство.

Мы поднялись по винтовой лестнице. Коридор второго этажа изменился. Раньше он был коротким — четыре двери, и всё. Теперь он вытянулся на добрых два метра, и дверей стало пять. Моя спальня — на месте, подсобка — на месте. Третья дверь, которая раньше была заперта, теперь стояла приоткрытой.

Я толкнул её.

Комната была небольшая — метров десять, может двенадцать. Кровать у стены, деревянная, с простой спинкой. Тумбочка, маленький шкаф, крючок для одежды на стене. Окно — узкое, выходящее на улицу, с чистым стеклом, через которое падал утренний свет.

Всё было новым, но при этом выглядело и ощущалось как уже давно обжитое и освоенное. Похоже, Лавка не просто создавала комнаты с нуля, а открывала то, что было раньше заблокировано отсутствием достаточного количества маны.

Ася вошла, остановилась посреди комнаты и медленно обернулась вокруг своей оси. Потом провела ладонью по спинке кровати.

— Это мне? — спросила она.

— Тебе.

Она кивнула. Больше ничего не сказала, но я видел, как она задержала руку на дереве. Три месяца она спала на матрасе возле прилавка. До этого — я не знал что, но подозревал, что было ненамного лучше.

Мы вышли обратно в коридор.

— А это? — кивнула Ася на конец коридора, где появилась пятая дверь.

Подошла, попробовала открыть, но ручка не поворачивалась.





[Это на будущее. Когда у меня будет достаточно сил — откроется. Пока не трогайте!]





— Лавка говорит это на вырост. Пока дверь закрыта, — сообщил я Асе, которая посмотрела на дверь, потом на меня, потом снова на дверь, многозначительно подняла брови. Видимо, это должно было означать что-то вроде: «М-да, бывает же».

Мы спустились вниз. Я поставил чайник и, пока он грелся, рассказал Асе, ну и Лавке, о ночных событиях — о картёжниках, о слухе, о речном вокзале.

Меня немного пожурили за то, что связался с ненадежными персонажами, но разговор быстро съехал на более важную тему.

— Привидений не существует, — заявила Ася. Голос был твёрдый, экспертный. Но чашку она при этих словах держала чуть крепче, чем нужно, и уголок нижней губы подрагивал. — Это… — она махнула рукой. — Суеверия. Неупокоенные души, блуждающие мертвецы — это всё сказки. Даже в колдовстве нет механизма, который позволял бы мёртвому человеку сохранять присутствие в физическом мире. Точка.

— Ася, — сказал я, едва сдерживая улыбку.

— Что?

— Тебе страшно?

— Мне? — Она посмотрела на меня с оскорблённым достоинством. — Мне — колдунье третьего ранга — страшно из-за дурацкой байки какого-то Ваньки Кривого? Нет, конечно!

— Понятно, — сказал я.





[Милый, а мне интересно. Если там что-то есть — это может быть полезно. Идеально будет, если это будет Артефакт. Стоит проверить!]





— Я считаю что стоит сходить посмотреть. И Лавка со мной согласна.

— Сходить посмотреть, — повторила Ася. Чашка дрогнула. — На привидение. На речной вокзал. Который закрыт. Куда никто не ходит.

— Сначала днём, — сказал я. — Днём привидения не работают.

— Привидений не существует! — повторила Ася громче.

— Тем более ничего страшного не произойдет.

Она посмотрела на меня убийственным взглядом. Но возражать не стала.





***

На речной вокзал мы пошли после обеда.

Ася взяла холщовую сумку с колдовскими принадлежностями, которую она уже носила к Котову. Я не стал комментировать, но для человека, который не боится, она подготовилась основательно.

Здание нашлось легко, достаточно было только спросить нескольких прохожих. Два этажа, колонны по фасаду, облупившаяся лепнина. Крыша когда-то была зелёной, но краска слезла, и теперь жестяные листы были ржаво-серыми. Окна на первом этаже заколочены досками. На двери висел замок, но петля, к которой он крепился, держалась на одном шурупе — я дёрнул, и она отошла вместе с куском трухлявого дерева.

— Охрана впечатляет, — сказала Ася за моей спиной.

Внутри пахло сыростью, бетонной пылью и чем-то кислым — старой штукатуркой, может быть. Зал ожидания был большой, с высоким потолком и остатками лепного карниза. Половина зала в строительных лесах — деревянные подмости, доски, козлы. На полу были разбросаны куски штукатурки, обрезки арматуры, пустые мешки из-под цемента.

Но ни одного тряпья. Ни одной бутылки. Ни одного кострища. Ни одного тёмного угла с характерным запахом, указывающим на то, что здесь кто-то жил. Здание, закрытое три года, в центре портового города, без охраны, с замком на одном шурупе — и ни одного бездомного, как и говорили парни.

Мы прошли по залу, заглянули в боковые комнаты — бывшие кассы, служебные помещения, подсобки. Везде — леса, мусор, пыль. Лестница на второй этаж, деревянная, прикрученная к стене, шаталась, но выдержала нас.

Наверху нам открылся коридор с комнатами. Бывшие конторы речного управления, судя по табличкам на дверях: «Диспетчерская», «Начальник смены», «Бухгалтерия». Пустые, с ободранными стенами и выбитыми окнами. В одной на полу валялся опрокинутый стул, и Ася обошла его по широкой дуге, хотя в этом не было никакой необходимости.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросил я Асю.

Она остановилась, подняла ладонь. Подержала в воздухе секунд десять. Покачала головой.

— Ничего. Фон чистый. Если тут была магия — её давно нет.





[Подтверждаю. Через часы я тоже ничего не вижу. Ни остаточного следа, ни активного источника. Если здесь что-то есть, оно либо спит, либо экранировано, либо работает не на постоянной основе.]





— Возможно, оно активно только ночью, — предположил я.

— Или его просто нет, — сказала Ася с надеждой, в которой было больше мольбы, чем уверенности.

— Вернёмся ночью и проверим.

— Ночью, — повторила она с сарказмом. — Конечно. Ночью. В заброшенное здание. Проверять привидение, которого не существует!

— Именно.

Ася закрыла глаза. Открыла. Выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Но я беру свою сумку с собой.

— Ты её и так взяла.

— И возьму ещё раз!





***

Мы вернулись, и день в лавке прошёл тихо. Три успешно обслуженных клиента — двое с мелочью, один плюс-минус серьёзный: женщина средних лет принесла на оценку браслет с камнем, который менял цвет в зависимости от температуры.





[Интересная вещь. Термочувствительный индикатор на кварцевой основе. Не редкость, но этот старой работы, ручной огранки. Рублей восемьсот, если камень не треснутый.]





Камень оказался целым. Женщина ушла довольной, а Лавка осталась сытой.

После закрытия мы сходили поужинать на квартиру. Ася ела молча, сосредоточенно, с обреченным выражением посланного на казнь. Я не стал подшучивать. Мужество бывает разное, и Ася, которая боялась, но шла, заслуживала уважения, а не комментариев.

Вернулись в лавку.

— Ляжем до полуночи, — сказал я. — В двенадцать выходим.

Она кивнула и ушла к себе — в новую комнату.

Я лёг и завёл будильник, закрыл глаза. Уснул мгновенно — после ночи в кресле тело требовало своё.

Проснулся от звона будильника, сразу. Тело отозвалось легко — молодые мышцы, никакой утренней скованности, только лёгкий холод от открытого окна. Я оделся, вышел в коридор и постучал в дверь Аси.

— Не сплю, — раздалось изнутри. Голос был бодрый.

Через пять минут мы вышли. Ася несла саквояж, в который переложила принадлежности из сумки, а я взял фонарь.

Здание вокзала в темноте выглядело иначе. Днём оно было просто заброшенным — обшарпанным, скучным, с ободранными стенами. Ночью это была тёмная глыба без единого огонька, с чёрными провалами окон на втором этаже, которые смотрели на нас как пустые глазницы.

— Уютно, — прошептала Ася, явно пытаясь саму себя подбодрить.

— Привидений не существует, — напомнил я.

— Я в курсе, — хмыкнула она.

Дверь была так же открыта — замок я не стал возвращать на место. Мы вошли, я включил фонарь, выхвативший из темноты знакомый зал ожидания — леса, доски, мешки. Тени от подмостей ложились на стены рваными полосами.

— Разделимся? — предложил я. — Ты — налево, я — направо.

— Нет уж!

— Площадь осмотра удвоится. А ты не хотела надолго здесь задерживаться.

— Нет.

— Ася, уверена? — спросил я скорее для проформы.

— Я колдунья третьего ранга, и мне не нужна нянька. Но разделяться в заброшенном здании ночью — это глупость. Мы идём вместе.

Аргумент был здравый. То, что при этом голос Аси звучал на полтона выше обычного, а саквояж она прижимала к груди, — это детали, на которые вежливый человек не обратит внимания.

— Вместе так вместе, — согласился я.

Мы двинулись по залу. Я поднял фонарь, освещая углы. Тишина была полной — ни ветра, ни скрипа, ни шороха. Только наши шаги по бетонному полу и тихое позвякивание чего-то металлического в саквояже Аси.

Прошли зал. Заглянули в боковые комнаты. Ничего. Поднялись на второй этаж. Лестница скрипнула, и Ася дёрнулась, охнув, но тут же выпрямилась.

Коридор. Двери. Пустые комнаты с ободранными стенами. В одной стояла перевёрнутая бочка, на ней — пустая бутылка из-под чего-то тёмного. Единственный след человеческого присутствия за весь осмотр.

Ничего.

— Может, оно тут не каждую ночь, — сказала Ася, и в её голосе послышалось облегчение.

Я пожал плечами. Мы спустились обратно в зал, остановились, пытаясь понять, что делать дальше.

И тут я увидел свет.

Сверху. С потолка. Мягкое, голубоватое свечение, которое пробилось сквозь щели в досках перекрытия и начало расти, расширяться, заполняя зал.

Ася увидела тоже. Замерла, не решаясь поднять голову.

Потолок засветился ярче, и сквозь него, прямо сквозь дерево, на нас начал довольно быстро опускаться силуэт.

Мужчина. Полупрозрачный, чуть мерцающий, с рваными краями контура. Рот раскрыт в крике, руки подняты, пальцы растопырены. На груди — тёмное пятно, похожее на кровь. Глаза — пустые, белые, без зрачков.

И он летел прямо на нас.





Глава 11


Ася завизжала. Я не винил её — зрелище было впечатляющим.

Ася метнулась назад и исчезла за поворотом коридора. Я слышал удаляющийся топот, звон саквояжа и несколько слов, на которые в другой ситуации я бы сказал, что ей не стоит так выражаться.





[Пётр! Беги! Немедленно!]





Я не побежал.

Не из-за пустой бравады, разумеется. Всё-таки это место не было оцеплено. ОБЛИК сюда не вызывали. Ванька Кривой, как мне сказали, выбежал отсюда белый и заикался, но живой и с руками-ногами. Значит, что бы это ни было, оно пугает, но не убивает. А то, что пугает, но не убивает, стоит рассмотреть поближе.

Силуэт летел на меня. Я стоял на месте и смотрел.

Вблизи деталей стало больше. Мужчина был худой, с впалыми щеками и коротко стрижеными волосами. Одежда — простая рубашка, штаны, без обуви. Возраст — лет тридцать, может чуть старше. Пятно на груди было расположено слева, ближе к сердцу. Рана? Кровь? Или просто часть изображения?

Но главное я увидел не в деталях. Главное — в их отсутствии.

Силуэт не шевелился. Поза была застывшей — раскрытый рот, поднятые руки, растопыренные пальцы. Ни одно движение не менялось. Он не поворачивал головы, не следил за мной глазами, не корректировал траекторию. Просто летел по прямой — сверху вниз, с потолка к полу, под углом градусов семьдесят.

Я шагнул в сторону. Не торопясь — два шага влево, к стене. Силуэт даже не подумал менять направления. «Могильного холода» я не чувствовал, какого-то особенного запаха тоже. Был только свет. Голубоватый, мерцающий.

Под ногой лежал обломок доски. Я нагнулся, подхватил его и бросил в силуэт. Доска прошла насквозь без сопротивления. Вылетела с другой стороны и стукнулась об пол.

В целом этого можно было ожидать от любого призрака, но силуэт и на это не отреагировал. Продолжил движение по прямой и ушёл в пол — так же плавно, как появился из потолка. Голубоватое свечение погасло.

Тишина.

— Не привидение, — сказал я вслух.





[Что это было?!]





— Проекция. Иллюзия. Голограмма — не знаю, как это здесь называется. Но не привидение. Это запись. Изображение, которое проигрывается по кругу.





[Ну… звучит логично вообще-то…]





— Оно появилось из потолка. Значит, источник где-то наверху.

Пауза. Потом голос Лавки вернулся — чуть спокойнее, но всё ещё напряжённый.





[Если это правда — ты гений. Если нет — ты труп. Пожалуйста, пусть это будет правда.]





Я усмехнулся и пошёл искать Асю.

Нашёл её в зале ожидания на первом этаже, за строительными лесами. Она стояла спиной к стене, саквояж раскрыт у ног, в правой руке — стеклянный флакон с чем-то фиолетовым, в левой — связка сухих трав. Лицо белое, губы сжаты, глаза горят.

— Я его сейчас развоплощу, — сказала она, когда увидела меня. — Я его сейчас так развоплощу, что он пожалеет, что уже мёртв.

— Он не мёртв, — сказал я. — Его вообще не существует.

Ася моргнула.

— В каком смысле?

— Это картинка. Изображение, которое воспроизводится откуда-то сверху и летит по прямой сквозь здание. Оно не преследует, не атакует, не реагирует на внешние воздействия. Я кинул в него доской, и та прошла насквозь, и ему было решительно всё равно.

Ася медленно опустила флакон.

— Ты кинул доской в привидение, — повторила она.

— В картинку.

— Ты стоял на месте и кидал предметы в светящегося мужика, который летел на тебя из потолка!

— Технически — да.

Она закрыла глаза. Открыла. Убрала флакон обратно в саквояж, травы засунула в боковой карман. Встала, отряхнула юбку.

— Я тебя ненавижу, — сказала она спокойно.

— Я знаю. Идём наверх — нужно найти, откуда оно транслируется.

— Наверх, — повторила Ася. — Конечно. Наверх.

Она возмущалась, но пошла.

Мы начали с того, что обошли весь второй этаж, освещая потолок фонарём. Коридор, шесть комнат, бывшая уборная с проржавевшими трубами. Потолки дощатые, штукатурка поверх — местами осыпавшаяся, а где-то ещё держится. В одной из комнат я заметил следы на пыльном полу — мои собственные, дневные.

Пока мы осматривали третью комнату, свечение появилось снова, и снова с потолка. Голубоватое, растущее. Ася дёрнулась, отступила на шаг, но на этот раз не побежала. Перехватила саквояж покрепче и уставилась на проступающий силуэт с выражением злобной решимости.

Тот же мужчина. Тот же маршрут — сверху вниз, по прямой, сквозь пол. Угол, правда, был другой, более горизонтальный, что только подкрепляло мою уверенность в том, что источник — нечто, находящееся примерно над главным залом. Ася проследила за ним глазами до самого конца и только потом выдохнула.

Через несколько минут, когда мы дошли до самой дальней комнаты, «призрак» появился ещё, на этот раз двигаясь почти параллельно полу.

— Зацикленная запись, — сказала Ася. На этот раз — без дрожи в голосе. Когда загадка получала объяснение, страх у неё уступил место профессиональному интересу.

Мы искали минут двадцать. За это время «привидение» появилось ещё дважды. При четвёртом появлении Ася не вздрогнула вообще, только покосилась и вернулась к осмотру стен.

Лестницу нашла она. В конце коридора, складную, замаскированную под декоративную балку. Неожиданно изящная работа, особенно с учетом того, как грубо была сделана лестница на второй этаж.

Я поднялся первым по скрипучим ступеням, с фонарем, Ася — следом. Чердак оказался низким, я почти касался головой стропил, и пыльным. Пахло сухим деревом и мышами.

Почти в центре обширного пространства, как я и думал, примерно над главным залом, стояло устройство. Я подошёл ближе и поднял фонарь.

Устройство было размером с небольшой сундучок — латунный корпус, потемневший от времени, с несколькими линзами на передней панели и ручками настройки по бокам. Из задней стенки выходил толстый медный провод, который тянулся по всему полу к внутренней стороне крыши и там соединялся с плоской белой пластиной, выведенной через пробоину в кровле наружу.





— Ася, — позвал я. — Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

Она подобралась, осмотрела устройство, провод, пластину. Нахмурилась.

— Пластина — это преобразователь. Превращает свет в ману. Видела такие в учебниках, вживую — никогда. Редкая вещь. А вот это… — Она обошла корпус, заглянула сбоку, где крышка была приоткрыта. — Не знаю. Внутри линзы, зеркала и что-то вроде кристаллической матрицы… без понятия.





[Покажи мне ближе. Поверни часы к устройству.]





Я приложил часы на цепочке к сундучку.





[Я знаю, что это. Переговорный иллюзион. Еще более редкий прибор — их делали штучно, лет пятьдесят назад, и быстро перестали, потому что они выходили слишком дорогими и особо не пользовались спросом. Принцип, как у телефона, но с визуальной проекцией: два таких устройства на разных концах, и каждый собеседник видит перед собой объёмную иллюзию другого. При правильной настройке — полноразмерную, цветную, и с движением.]





— Лавка говорит, что это переговорный иллюзион, — передал я Асе. — Вроде телефона, но с проекцией собеседника. Старый, редкий.

— Телефон с картинкой? — Ася подняла брови. — И он сломан?





[Сломан. Кристаллическая матрица повреждена, два элемента из четырёх отсутствуют. В рабочем состоянии он бы проецировал иллюзию только при активном звонке с другого конца. Но повреждённый зациклился. Воспроизводит последний сохранённый образ по кругу. Панель накачивает его маной днём, а ночью он тратит накопленное на эту петлю.]





— Понятно. Значит, наше «привидение» — это последний человек, который звонил на этот аппарат. Или которому звонили с него.

Ася молчала. Потом посмотрела на устройство.

— И это стоит тут несколько лет, — сказала она. — Пугает бездомных, медянщиков и всех, кто сюда суётся. А всего-то — сломанный телефон.

— С солнечной батареей.

— С солнечной батареей, — повторила она и вдруг коротко, зло рассмеялась. — Три года целый вокзал стоит пустым из-за сломанного телефона. Замечательно. Просто прекрасно!

— Кто-то его сюда поставил, — сказал я. — Когда ещё шёл ремонт. Спрятал на чердаке, вывел панель через дыру в крыше. Какой-нибудь шутник, который не знал его реальную цену, или, возможно, что-то другое. А потом, видимо, забыл. Или не смог забрать.

— Или не захотел. Может, его поймали.

— Может. В любом случае, иллюзион и панель мы забираем.





[Обязательно забирайте! Иллюзион сломанный и это не артефакт, но сам по себе — ценная вещь. Если починить кристаллическую матрицу и найти подходящего покупателя, которого заинтересует столь редкий антиквариарт, его можно будет продать тысяч за сорок-пятьдесят! А панель — это вообще подарок. Считай, бесплатная мана. Мне больше не надо будет тратить свои запасы, чтобы греть вам чай и еду на плитке.]





— Лавка в восторге, — сказал я. — Забираем.

Провод от панели я отсоединил очень аккуратно, чтобы ничего не повредить. Устройство оказалось тяжелее, чем выглядело, килограммов десять латуни, линз и кристаллов. Панель была легче, но громоздкая: плоский квадрат со стороной в локоть.

Ася несла панель. Я — иллюзион. По крутой лесенке, через коридор, вниз по шаткой лестнице, через зал ожидания и, наконец, на улицу.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала Ася, когда мы шли по набережной.

— Что?

— Что привидений действительно не существует. Я была права. Но всё равно визжала.

— Все визжат, когда на них летит светящийся мужчина с потолка, — сказал я. — Это нормально.

— Ты-то не визжал.

— У меня просто замедленная реакция.

Она фыркнула, и мы пошли дальше. Латунный корпус иллюзиона оттягивал руки, и я перехватывал его через каждые сто шагов. Панель Ася несла на плече, как доску, время от времени поправляя. Со стороны мы, вероятно, выглядели нелепо, но час был поздний и встречных не было.

У моста Ася вдруг остановилась.

— Пётр, — обратилась она.

— Да?

— Спасибо, что не стал бежать, — сказала она. Быстро, как будто слова жгли рот. — Если бы ты тоже побежал — я бы, наверное, со страху кони двинула.

Я кивнул, принимая благодарность.





***

Утро следующего дня началось мирно.

Лавка приняла оба устройства с огромной радостью, хотя ни то, ни другое не было артефактом само по себе и прироста сил ей не давало.





[Иллюзион обязательно поскорее почини. Если найти два недостающих кристалла, он заработает как новый. А панель можно вывести через форточку и прикрепить на решетку окна.]





— Займёмся, — пообещал я.

День в лавке прошёл как обычно, у нас были мелкие заказы, и Ася стояла за прилавком.

Я снова взялся за записные книжки Воронова. Формулы, символы, схемы и постоянное слово «преемственность», подчёркнутое резкими линиями.

Первая книга, толстая, в тёмно-коричневой обложке, оказалась чем-то вроде учебного конспекта. Воронов изучал ритуалистику, причём, по словам Лавки, не ту, что преподают в магических школах, а более старую, архаичную. Формулы были непохожи на то, что Ася называла «стандартным оборудованием». Другая система обозначений, другая логика.

Вторая книжка была тоньше и содержала практические записи. Расчёты, чертежи ритуальных кругов, списки компонентов. Один рисунок изображал подобие астролябии из набора Воронова с пометками о том, как ей правильно пользоваться и подписью: «Точка привязки — правый верхний квадрант, смещение 4.2 градуса по оси М.»

Третья — дневник. Я перечитал его от начала до конца уже, наверное, раз пять.

Даты — по местному календарю, названия месяцев другие, но я уже привык. Записи начинались за три месяца до моего появления, но были крайне сумбурны и хаотичны, он явно писал для самого себя и не утруждался расписыванием подробностей.

Именно поэтому на то, чтобы соотнести его записи с первыми двумя книгами, мне потребовалось столько времени. Ну и еще потому, что я ничего не знал о магии. Но вот, наконец, из разрозненных деталей и записей у меня в голове вроде как сложилась первая единая картина.

После обсуждения подробностей с Лавкой мы пришли к выводу, что, скорее всего, мои выводы были правильными. И выводы эти складывались в последовательность действий, необходимую для проведения «ритуала поиска», чтобы определить местоположение «артефакта наследия».

Насколько я понял, этот конкретный ритуал сам настоящий Петр так и не провел, поскольку для того, чтобы в этом ритуале найти один артефакт наследия, нужно было использовать другой такой же артефакт.

Но я был почти уверен, что мои часы как раз и были таким артефактом, недаром ведь настоящий Петр умер, вернее, лишился души, с ними в руке. А значит можно было попробовать провести ритуал поиска, используя мои часы. А если не получится, то я в любом случае ничего не потеряю.

Лавка меня поддержала.





[Ритуал несложный. Энергозатраты минимальные, риск низкий — если круг вычерчен правильно. Но я должна предупредить: я не знаю, что произойдёт. Записи Воронова я видела, но его методологию понимаю не полностью. Она старая. Старше меня.]





— Ну и ладно, — пожал я плечами. — Если риск низкий, то о чем думать?





[Хорошо. Тогда когда начнем?]





— Вечером, после закрытия.





***

Ася ушла к себе даже без ужина, она устала после ночной вылазки, хотя ни за что бы в этом не призналась, и я был этому рад. Объяснять ей, что я собираюсь делать, пока не хотел. Не из недоверия — из суеверия, может быть. Не хотел раздувать ожидания.

Кабинет на втором этаже был маленький, но для круга места здесь хватало. Я отодвинул стул к стене, освободил пол и достал мел.

Круг чертил по схеме из книжки, сверяясь с каждой линией. Двойной контур, диаметром в три шага. Четыре точки привязки — на двенадцать, три, шесть и девять, как на циферблате. Каждая помечена символом, который я срисовал максимально точно. Хорошо хоть никаких черепов не требовалось.





[Чуть шире внешний контур на шесть часов. Да. Так. Символ на третьей точке — наклон должен быть резче. Ещё. Хорошо. Линия между второй и четвёртой точкой — не прямая, а с лёгким изгибом к центру. Ага, молодец.]





Лавка вела меня как штурман, и через двадцать минут круг был готов. Я отступил на шаг и осмотрел его.

Двойной контур, белый мел на тёмных половицах. Четыре символа. Линии — ровные, без разрывов.

На три точки привязки я положил предметы с маной — маленький амулет с полки, осколок кварца из подсобки и латунное кольцо, которое Лавка определила как «зарядное гнездо от чего-то старого». В отличие от колдовства, где требовались травы и черепа, этот ритуал был магическим, а значит должно было хватить и этого. На четвёртую точку положил астролябию Воронова, развёрнутую верхним правым квадрантом к центру.

В центр круга я положил часы.

— Готов, — сказал я.





[Активация — провести ладонью по внешнему контуру, на расстоянии пяти-шести ладоней от пола, от первой точки по часовой стрелке, не разрывая движения. Я наполню твою руку толикой маны, чтобы все сработало. Потом убери руку и жди.]





Я опустился на колени у края круга. Занес руку над первой точкой, дождался легкой вибрации в ладони от маны Лавки, повёл по кругу. Медленно, не торопясь. Линия шла ровно — я чувствовал каждый миллиметр, и пальцы мастера, привыкшие к точной работе, не дали мне сбиться.

Первая точка. Вторая. От узора начало исходить слабое тепло. Третья. Тепло стало отчётливее, и я теперь точно знал, что не воображаю. Четвёртая. Полный круг.

Я убрал руку.

Секунда. Две. Три.

Ничего.

Мел оставался мелом. Часы тикали. Амулет, кварц и кольцо лежали на своих местах, ни свечения, ни вибрации. Астролябия стояла неподвижно, стрелки не шелохнулись.

Я ждал. Минута. Две. Пять. Лавка молчала — ждала вместе со мной.

Десять минут.

Ничего…





[Хм. Ритуал прошёл корректно — я чувствовала, как мана прошла через контур. Но выходной реакции нет. Может быть, для поиска нужно что-то ещё. Или предмет наследия определён неверно. Или…]





— Или результат отложенный, — задумался я. — Воронов писал, что эффект может быть не мгновенным.

Я поднялся, отряхнул колени и шагнул к центру, чтобы забрать часы.

Нагнулся. Протянул руку. Пальцы коснулись серебряного корпуса…

И мир вокруг погас.





Глава 12


Темнота длилась то ли вечность, то ли пару секунд.

А потом в сознании всплыли кадры. Быстрые, яркие.

Улица. Узкая, мощёная, с покатым спуском к воде. В конце река, блеск на поверхности, силуэт баржи. По обеим сторонам дома в три-четыре этажа, плотно стоящие плечом к плечу, с высокими окнами и чугунными балконами.

Вспышка.

Дом. Один из тех, что стояли на этой улице, кажется. Фасад серо-голубой, со следами старой покраски. Лепнина над окнами второго и третьего этажа: листья, переплетённые с чем-то вроде виноградных лоз. Парадная дверь тёмная, тяжёлая, с латунной ручкой.

Вспышка.

Лестница. Широкие ступени, перила с коваными балясинами. Лестничный пролет и дверь, деревянная, тёмно-коричневая, с номером «7» на латунной табличке.

Вспышка.

Комната. Большая, с высоким потолком. И камин, массивный, из тёмного камня, с резной полкой, на которой стоят несколько рамок с фотографиями. Лиц на фотографиях было не разглядеть. Огня нет, но фокус этого «кадра» был явно на камин.

Темнота. И тишина. И тиканье часов.

Я открыл глаза. Кабинет. Половицы. Круг из мела. Часы в моей руке — серебряный корпус, рубин на крышке. Пальцы онемели, и я разжал их с усилием, как после судороги.





[Милый! Ты в порядке?]





— Да, — хрипло ответил я. — Сколько… кхм… сколько времени прошло?





[Секунда. Ты коснулся часов, замер ненадолго, и потом сразу выпрямился, но я почувствовала резкую волну маны, которая прошла из круга через часы к тебе.]





Я сел на пол рядом с кругом и положил часы на колено. Руки чуть тряслись от напряжения. Тело отреагировало на что-то, чего разум ещё не осмыслил.

Образы стояли перед глазами, чёткие и яркие, как если бы я только что вышел из той комнаты с камином. Я помнил фактуру камня — тёмного, зернистого, с прожилками. Помнил, как свет из окна ложился на лепнину. Помнил количество балясин на лестничном пролёте.

— Ритуал сработал, — сказал я.





[Что ты видел?]





Я описал всё — улицу, дом, дверь, камин. Лавка слушала молча, не перебивая. Потом сказала:





[Насколько мне известно, такие ритуалы могут давать и неясные намеки, и ответы в виде метафор, но тебе явно показало конкретное место. Фактически адрес. Правда, непонятно, в Грозове ли это.]





— Уверен, что да. Слишком знакомая архитектура. Нужно найти этот дом, — сказал я.





[Грозов большой. Триста тысяч жителей, десятки протоков и каналов. Но лепнина с виноградом — это старая работа, таких домов не так много. Ищи в центре, ближе к Портовой и Купеческой набережным.]





— Завтра начну. Пойду по районам, ближе к воде.





[Милый, помни: ты не знаешь, кто живёт в квартире номер семь. Друг это будет или враг, неизвестно. Будь осторожен, когда найдёшь.]





— Буду, — пообещал я.

Я убрал часы в карман. Стёр мел с пола тряпкой, которую принёс заранее, вернул амулет, кварц и кольцо на полки, астролябию — в ящик стола. А потом пошел к себе в спальню и лёг спать. Заснул не сразу — перед глазами стояла дверь с номером «7» и ощущение тепла от камина, в котором не было огня.

Однако рваться на поиски прямо сейчас не было ни особого желания, ни смысла.





***

Следующие три дня прошли в рабочем ритме.

Утро начиналось одинаково: я спускался вниз, открывал ставни, ставил чайник. Ася приходила через десять минут из своей новой комнаты, к которой она привыкла с такой скоростью, что казалось, будто жила там всегда. Мы выходили, завтракали в кафе, открывали лавку, ждали клиентов.

В первый день успешных клиентов было двое. Пожилая женщина с серьгами, в которых потускнели магические кристаллы — Лавка определила потерю заряда, Ася перезарядила за десять минут, женщина заплатила сто пятьдесят рублей и ушла довольная. Второй — мужчина средних лет, долго и придирчиво рассматривавший набор свечей для бытового зачарования, задавший двенадцать вопросов и купивший в итоге самый дешёвый набор за тридцать рублей. Ася после его ухода сказала, что такие клиенты хуже зубной боли, и я не стал с ней спорить.

Между клиентами я читал записи Воронова — уже не столько в поисках каких-то новых знаний, сколько в попытке понять, кем он был.

Вечером, после закрытия, вышел на прогулку. Ася не спрашивала куда — после истории с гопниками и ночёвкой в кресле она приняла мои вечерние исчезновения как данность, хотя по поджатым губам я видел, что ей это не нравится.

Я шёл по набережной, сворачивал в переулки, выходил обратно к воде. Искал улицу с уклоном, дом с лепниной. Грозов вечером был красив — фонари, каналы, запах воды и камня, — но я смотрел не на красоту.

Прошёл по Тихому каналу, свернул на Парадную, дошёл до рынка и вернулся берегом. Несколько улиц спускались к воде, но ни одна не совпала с видением — слишком широкие, или слишком пологие, или дома стояли иначе, не так плотно. Одну улицу я проверил дважды, потому что угол наклона показался знакомым, но дома на ней были кирпичными, без штукатурки.





Второй день начался со скандала.

Вернее, со спора, но в исполнении Аси и Лавки разница была условной.

Ася расставляла товар на полках после клиента, который к её бесконечному возмущению переставил три флакона не на свои места, снял с полки амулет и положил его на другую, а связку сушёных трав вообще оставил на прилавке.

— Я, между прочим, не нанималась двигать твои вещи каждое утро, — сказала Ася, обращаясь к потолку. — Ты живой дом и можешь двигать предметы. Ты швыряла в меня всякими тяжестями, я помню! Так почему бы тебе не поправлять свои полки самой?





[Передай ей, что тяжести — это было в экстренной ситуации и стоило мне немалой доли с трудом сохраненной энергии. Еще бы чуть-чуть — и мне бы пришлось закрыть еще одну из комнат!]





— Лавка говорит, что тот раз дорого ей обошелся и чуть не лишил тебя подсобки со швабрами, — перевёл я, не отрываясь от записной книжки Воронова.

— В тот раз ты швырялась книгами, хрустальными шарами и пресс-папье! — фыркнула Ася. — Неужели поправить флакон на полке также трудно?





[Передай ей, что каждое движение предмета внутри меня стоит энергии. Маленькой, но ощутимой на моём текущем уровне. Я не отказываюсь помогать. Но если я буду тратить силы на перестановку каждой склянки, которую какая-нибудь растяпа положила не туда, ждать новой комнаты придется дольше и мне может не хватить энергии на действительно важные вещи.]





Я вздохнул и на этот раз передал слово в слово, включая «растяпу».

— Какие важные вещи? — Ася упёрла руки в бока. — Ты целый день сидишь и ничего не делаешь, знай себе энергию копишь! Я тут пыль протираю, клиентов обслуживаю, реагенты раскладываю, а ты — сидишь!





[Я поддерживаю структурную целостность стен, потолка, пола, четырёх комнат, лестницы, витрины, входной двери и водопровода. Плюс обогрев. Плюс защитный контур. Плюс анализ каждого предмета, который проходит через дверь. Это не «ничего».]





— Лавка говорит, что поддерживает стены, пол, потолок, четыре комнаты, лестницу, водопровод, обогрев, защитный контур и анализирует каждый предмет, — спокойно сказал я, хотя мне уже начал надоедать этот цирк с вечной передачей. — Это, по её мнению, не «ничего».

— Водопровод работает через раз! — парировала Ася.





[Именно потому, что я трачу силы на то, чтобы он работал хотя бы через раз! Пусть она попробует поддерживать давление в трубах и мы посмотрим, сколько у неё останется сил на флаконы!]





— Тяжело?! — Ася развернулась ко мне. — Мне тоже тяжело! Я каждый день все таскаю, перекладываю, расставляю, потому что мадам-здание не может пошевелить половицей!





[Если бы я не пошевелила половицей в нужный момент, её бы здесь вообще не было, потому что тогда ты не стал бы моим хозяином и ее забрали бы ОБЛИКовцы!]





Снова передал. Сухо, занимаясь своими делами.

— А вот это бабушка надвое сказала! Я могла бы быть твоей хозяйкой, если бы не та половица!





[Ничего подобного!]





Дальше они продолжили спорить уже без меня.

— Хотя бы немного мне помогай! — крикнула Ася.





[Ты клятву давала, не отнекивайся теперь!]





Спор уже шёл по кругу, и я видел, что ни одна сторона не собирается уступать. И вместо поиска решения они занимались тем, чем занимаются все, кто спорит: доказывали, что другой не прав.

— Послушайте, — сказал я. — Обе. Предлагаю компромисс: Ася поправляет тяжелое и энергозатратное, Лавка двигает самое легкое, когда Ася занята. Всё. Договоритесь и не ссорьтесь.

Тишина. Ася смотрела на меня. Потолок молчал.

— Я не против, — сказала она наконец.





[Я тоже, ладно.]





— Ну вот и прекрасно.

Инцидент был исчерпан. На время.

После обеда пришёл клиент — молодой человек в дорогом пальто, с тростью, навершие которой представляло собой серебряную голову грифона с рубиновыми глазами. Не декоративную — я чувствовал лёгкое покалывание в пальцах, когда он прошёл мимо. Артефакт. Значит, деньги у человека были, и немалые.

Он долго ходил по лавке, рассматривал товар. Потрогал шкатулку-накопитель на верхней полке, повертел в руках флакон с лунной пылью, поставил обратно. Потом остановился перед Лизой.

— Замечательная работа, — сказал он, рассматривая танцовщицу. Вчера, пока ходил по городу, я купил для Лизы раму, и теперь она действительно выглядела несравнимо дороже трёхсот рублей. Наклонил голову, присмотрелся к мазкам. — Сколько в ней жизни, сколько страсти! — он постоял еще немного, а потом просто спросил: — Сколько?

— Не продаётся.

— Всё продаётся, — он улыбнулся. Улыбка была уверенная, привычная. — Вопрос цены.

— Картина не входит в ассортимент. Это часть интерьера.

— Тысяча рублей.

— Нет.

— Две.

Я заметил это краем глаза: стакан с водой, стоявший на прилавке справа. Вода в нём подернулась мелкой рябью. Не от сквозняка, ведь окна закрыты, как и дверь. Рябь стала крупнее, и я увидел, как со дна поднялся пузырёк. Второй. Третий. Вода начала закипать.

Лиза злилась. И если я правильно помнил предупреждение Лавки о том, на что способен полностью пробуждённый артефакт, кипящая вода в стакане была самым мягким вариантом.

— Знаете, — сказал я, сделав шаг к прилавку и как бы невзначай накрыв стакан ладонью, — у нас есть отличные амулеты. Вот этот, например, — я указал на полку справа, — настоящий хамелеоновый кварц. Меняет цвет в зависимости от настроения владельца. Куда интереснее, чем картина.

Молодой человек посмотрел на амулет, потом на меня, потом снова на картину. Танцовщица стояла в своём пируэте — неподвижная, безмятежная. Ничего подозрительного.

Под моей ладонью вода перестала бурлить.

— Пожалуй, — сказал он. — Покажите кварц.

Кварц ему понравился. Он заплатил семьсот рублей и ушёл довольный. Когда дверь за ним закрылась, я убрал руку со стакана и посмотрел на Лизу.

Танцовщица сделала медленный полупируэт и замерла. На нарисованном лице мелькнуло что-то виноватое.

— Лиза, — сказал я. — Мы договаривались.

Она моргнула. Потом пошёл второй полупируэт — на этот раз чуть неуверенный, с опущенной головой. Извинение.

— Тебя никто не продаст, — сказал я. — Обещаю. Но кипятить воду рядом с клиентами нельзя. И тем более, — добавил я на всякий случай, — нельзя кипятить клиентов. Договорились?

Моргнула. Да.

Ася, стоявшая за прилавком, наблюдала за этой сценой с приоткрытым ртом.

— Она… — начала колдунья.

— Переволновалась, — закончил я.

Ася посмотрела на Лизу. Лиза замерла в своём пируэте, невинная и неподвижная. Ася перевела взгляд на стакан. Вода была спокойной.

— Понятненько… — проговорила Ася, и больше ничего не сказала.

Но я заметил, что, проходя мимо картины к прилавку, она чуть замедлила шаг и посмотрела на танцовщицу внимательнее, чем обычно.





[Ты хорошо справился. Если бы он настаивал дальше, она бы не ограничилась водой.]





— Я заметил, — тихо ответил я.





[Она привыкнет. Дай ей время. Первый дом, первый хозяин, первые границы. Как щенок — кусается от страха, а не от злости.]





Сравнение было неточным, но суть я понял.

Вечером я снова вышел на поиски. Прошёл по Купеческой набережной, свернул вглубь — в район старых доходных домов за Медным мостом. Улочки здесь были уже, дома теснились, лепнина встречалась чаще — район строился в другую эпоху, когда на фасадах не экономили.

Я присматривался к каждому дому: краска, этажность, окна. Искал серо-голубой фасад, виноградные лозы.

На одной из улиц остановился, дом был похож. Серый фасад, лепнина. Но виноград оказался не виноградом, а плющом, и этажей было четыре, а не три. Не то. Я пошёл дальше.

В переулке за церковью нашёл ещё один кандидат — серо-голубой, с лепниной, три этажа. Но лепнина была другой: розетки и гирлянды, без единого листа. И улица шла не к реке, а параллельно ей.

После двух часов довольно быстрой, не прогулочной ходьбы, ноги устали, но не так, как я привык. В молодом теле усталость ощущалась иначе, чем в старом: не тупой болью в суставах, а просто тяжестью в мышцах, которая пройдёт после ночи сна.

Вернулся уставший, но не расстроенный. Город не бесконечен. Рано или поздно — найду.





Утром третьего дня Ася обнаружила, что один из флаконов на верхней полке стоит задом наперёд — этикеткой к стене. Она потянулась поправить, но не достала, подтащила табуретку, залезла и в процессе едва не уронила соседний флакон — тяжёлый, стеклянный, с притёртой пробкой.

Флакон завис в воздухе. На секунду, не больше — Лавка подхватила его, удержала и мягко вернула на полку. Ася замерла на табуретке с вытянутой рукой.





[Вот для таких случаев я и берегу силы.]





— Спасибо, — сказала Ася без обычного ехидства.

Днём было всего трое клиентов. Первая — девочка лет четырнадцати, которая пришла с записочкой от матери: «Три пучка полыни обыкновенной, один пучок зверобоя, банку лунной соли мелкого помола». Ася собрала заказ, девочка заплатила, поблагодарила и убежала.

Второй — клиент с амулетом на неправильной руке. Ася проверила, выяснила проблему, объяснила. Выяснение заняло пятнадцать минут и стоило мне изрядного количества терпения, потому что клиент настаивал, что «на какой руке носить — это суеверия».





[Имеет. Амулет привязан к доминантной руке владельца. Если он левша — на левую. Правша — на правую. Это не суеверие, это магическая механика.]





Я объяснил. Клиент ушёл, бормоча, что «раньше таких тонкостей не было». Ася закатила глаза. Третий клиент купил большой набор свечей и ушёл за две минуты — идеальный покупатель.

После закрытия я вышел на третью вечернюю прогулку. На этот раз в другую сторону: за Портовой набережной, в район, который Ася называла Литейным. Старые дома, узкие улицы. Я прошёл мимо закрытой аптеки, мимо трактира, из которого доносились голоса и звон посуды, свернул в переулок, вышел на улицу пошире.

Я шёл, и в какой-то момент улица начала спускаться.

Плавно, с тем мягким уклоном, который делает походку чуть легче, а взгляд — чуть дальше. Мощёная мостовая, булыжник — старый, обкатанный, с травой в стыках. В конце улицы блеснула вода. Река. И свет на воде — ровно такой, как в видении.

Я остановился. Сердце стукнуло чуть сильнее.

Дома стояли по обеим сторонам — плотно, плечом к плечу, в три-четыре этажа. Высокие окна, чугунные балконы. Женщина в тёмном платье вышла из подъезда третьего дома, посмотрела на небо, раскрыла зонт и пошла вниз, к набережной хотя не было ни намека на дождь. На подоконнике второго этажа сидела рыжая кошка и смотрела на меня с тем выражением, с которым кошки смотрят на всех: вежливое безразличие.

Та самая улица.

Я узнавал её даже не разумом, а чем-то глубже, и узнавание было безошибочным. Пошёл медленнее. Считал дома. Первый жёлтый, с белыми наличниками. Второй кирпичный, без штукатурки. Третий серый, с облупившейся краской.

Четвёртый.

Серо-голубой фасад. Следы старой покраски, по которой было видно, что когда-то цвет был ярче, насыщеннее. Лепнина над окнами второго и третьего этажа: листья, переплетённые с виноградными лозами. Работа старая, местами обколотая, но узор сохранился.

Парадная дверь тёмная, тяжёлая, с латунной ручкой. Я потянул и она открылась.

Подъезд пахнул камнем и старым деревом. Широкие ступени, кованые перила с балясинами, которые когда-то были начищены до блеска, а теперь потускнели.

Я поднимался медленно, но не из осторожности, а потому что узнавал. Ступени. Перила. Свет, падающий из высокого окна на площадке между этажами. Всё совпадало — вплоть до трещины в штукатурке на стене второго этажа, которую я видел в видении, хотя она мелькнула на долю секунды.

Первый этаж, второй. На площадках по три двери, с номерами на латунных табличках. За одной из дверей кто-то играл на пианино.

Третий этаж.

Дверь слева под номером семь.

Я стоял перед ней и смотрел на цифру. Семёрка была слегка покосившаяся — верхний шуруп ослаб, и табличка наклонилась вправо. За дверью была тишина. Кто-то здесь жил. Кто-то ждал.

Или не ждал. Я не знал, что за этой дверью, и Лавка, следящая из кармана для часов, не знала. Ритуал привёл меня сюда, но ритуал принадлежал Воронову, а Воронова больше не было. Впрочем, далеко не факт, что и он бы узнал это место.





[Ты нашёл.]





— Нашёл, — сказал я.





Поднял руку и постучал три раза. Ровно, не слишком громко.

Тишина. Потом шаги. Лёгкие, быстрые. Щёлкнул замок.

Дверь открылась.

На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти. Тёмные волосы до плеч, серые глаза, острые скулы. Домашнее платье, босые ноги на деревянном полу. В руке кружка с чем-то дымящимся.

Она посмотрела на меня начала с недоумением, а потом с узнаванием. Глаза расширились, кружка в руке дрогнула. Не упала, но дымящаяся жидкость плеснула через край, и капля упала на деревянный пол.

Она не заметила.

— Пётр? — сказала она. Голос был тихий, чуть хрипловатый. — Почему ты здесь? Где ты был?!





Глава 13


— Здравствуй, — сказал я просто.

— Ты что тут делаешь? Как… — она понизила голос до шепота, будто на площадке ниже стоял кто-то, кому было нельзя слышать наш разговор. — Как ты вообще эту квартиру нашел? Про нее никто из наших не знает! Я так старательно скрывала, где на самом деле живу… — она расстроенно вздохнула, будто бы уже позабыв о своем вопросе. — Не хочу, чтобы сюда тоже начали ходить, топтать, болтать, пить… я не против всего этого, но убирать-то мне придется, понимаешь?!

— Ну, скажем так, это было наитие, — улыбнулся я загадочно. Девушка явно была немного себе на уме, к тому же, судя по добравшемуся до моих ноздрей аромату, в кружке у нее был не чай, а что-то алкогольное, так что она вряд ли стала бы докапываться. — Как там, кстати, наши? Я выпал из жизни в последнее время.

— Ой! — она махнула ручкой с выражением вроде: «Ты обратился по адресу», — да так всего и не упомнишь! Ты заходи, ладно, раз пришел. Только разуйся.

Она вошла в квартиру, я — следом. В прихожей снял туфли, поставил на банкетку. Она, даже не удосужившись убедиться, что я закрою дверь, уже ушла куда-то в недра квартиры. Я пошел на ее голос.

Квартира номер семь оказалась неожиданно просторной — заметно больше вороновской, с высокими потолками и тремя комнатами только под одной стороне коридора, окна которых выходили на улицу. Одна дверь, ближе к входу, ведущая, вероятно, в гостевую уборную, была заперта, а затем шла широкая арка в гостиную.

— Наши, наши… тут кстати еще вопрос, кого считать «нашим», согласен? Если из тех, с кем мы оба нормально общались, то это будет разве что Федоров, да может быть Надька Феоклистова. И у этих все до тошноты скучно и ровно. А вот если брать отдельно «моих» и «твоих»… Это уже совсем другая история. Ты про кого хочешь сначала услышать?

— Про своих, — улыбнулся я, входя за ней в гостиную.

Обставлена она была не то чтобы богато, но со вкусом человека, который знал, что ему нравится, и не собирался извиняться за свой выбор: низкий диван, заваленный подушками с вышивкой, книжные полки от пола до потолка, плотные шторы цвета переспелой вишни, окна выходили уже во двор дома, на стенах — акварельные картины, по большей части незаконченные.

Посреди гостиной стоял мольберт с натянутым холстом, где только начали рисовать. Судя по пятнам на платье, она рисовала сама.

— Садись, — она махнула на диван. — Только подушку сдвинь, под ней краски.

Я сдвинул подушку, обнаружил под ней тюбик кобальта и деревянную палитру, переложил аккуратно на пол и сел. Девушка устроилась в кресле напротив, подобрав ноги.

— Так, — сказала она. — Давай начистоту, Петя. Я тебя не видела давно. Тебя вообще почти никто не видел с весны. Лара говорила, что ты совсем исчез. Милка думала, ты уехал. А ты — здесь. Про других успеется. Расскажи лучше, как ты. Где пропадал? Все волновались.

«Все волновались» в устах определённого типа людей это означало «все обсуждали». Разница принципиальная.

— Работал, — сказал я просто, пожимая плечами. — Надо же как-то жить.

— У-у-у… — протянула она. — Это скучно! Я так тебе сочувствую, ты даже не представляешь. Мало того, что родителей потерял, так еще и работать приходится!

Это было немного грубо, но вряд ли она имела в виду что-то оскорбительное. Теплый алкоголь — штука такая. Да и мне было грех жаловаться, пьяный — находка для шпиона.

Перевести разговор на нужные мне темы оказалось совсем несложно, и через пару минут я уже знал что ее звали Ева, что Хольцы устроили салон в новом месте, «ужасном, с дурной акустикой, но Марта уверена, что так и надо», что Рябинин ушёл от жены и живёт у чьей-то тёти на Портовой, что Милка выставилась в галерее, но картины не продались, потому что «она опять ушла в абстракцию, а абстракцию в Грозове покупают только сумасшедшие», что Яблоков опять влез в долги…

Я слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы в тех местах, где это делал бы человек, знающий всех упомянутых лично. Еву быстро понесло и, возможно, даже если бы я в какой-то момент прямо спросил, откуда ее знаю, она бы тоже ответила, не поняв подвоха.

А между строк я собирал картину прошлого Воронова. Штрих за штрихом, имя за именем.

Богема. Второе, может, третье поколение — родители тоже были в этом кругу. Отец — музыкант, скрипач, мать — кажется, что-то литературное, но тут Ева сама не была уверена. Семья была небогатая, но вхожая во все нужные дома. Петя вырос на этих вечерах, среди мольбертов, партитур и бесконечных споров о форме и содержании.

Потом, когда ему было лет шестнадцать-семнадцать, родители умерли и после их смерти Воронов быстро выпал из тусовки. Перестал приходить на салоны. Бросил учёбу — или его отчислили.

Жил где придётся: «У Серёжи на чердаке, потом у Анны, потом вообще неизвестно где». Подрабатывал — играл на скрипке в ресторанах, на частных вечерах, иногда на улице. Из контекста было понятно, что это не был его осознанный выбор, просто больше ничего Петр нормально делать не умел.

Воронов явно был из тех, кого жизнь выбила из колеи, и кто обратно так и не вернулся. Вернее — не вернулся до недавнего времени. До того, как начал готовить ритуал с часами.

— А потом ты просто исчез, — сказала Ева. — Всё. Как отрезало. Последний раз тебя видели у Лары, месяца два назад, и ты был, ну, совсем плохой. Худой, бледный, глаза красные. Лара хотела тебя покормить, а ты ушёл через полчаса, и все. Ну как отрезало, — повторила она.

Я кивнул. С одной стороны, мне незачем было это запоминать. Записные книжки Воронова уже давали достаточно пищи для размышлений. Но каждая деталь дополняла портрет человека, чьё тело я носил.

— Непростое было время, — сказал я. — Сейчас уже лучше.

— Вижу, — кивнула Ева, воспользовавшись паузой, хлебнула из чашки, замерла на секунду. — Ой, чего это я?! Будешь?

— Буду, — кивнул я.

Она встала и вышла на кухню.

Оставшись один, я поднялся и подошёл к камину, притягивавшему мой взгляд с первой минуты в комнате.

Большой, из тёмного камня, с широкой полкой. Им давно не пользовались, и вряд ли он был нужен для отопления, скорее для красоты, но все равно выглядел он очень внушительно. Но кроме этого это был совершенно обычный камин. Я осмотрел его с разных сторон — ничего подозрительного.





[Ничего. Я ничего не чувствую, милый. Ни следа маны. Ни остаточного фона, ни наведённого контура.]





Я провёл пальцами по кладке. Шершавая, прохладная. Обычный камень. Обычная каминная полка с обычной шкатулкой. Но я был уверен, то видение было не просто так. И что-то в этом камине явно было, просто с первого взгляда я не мог определить, что.

Но пытаться копать глубже при хозяйке было нельзя, тем более в первый визит. Я вернулся на диван. Ева появилась с двумя глиняными кружками, от которых снова шел пар и запах горячего вина.

— Держи. — Она протянула кружку и снова устроилась в кресле. — Слушай, кстати. Я бы никогда не подумала, что увижу тебя в костюме. Ты выглядишь как чей-то дедушка на свадьбе. Что произошло?

Я пригубил нечто напоминающее глинтвейн.

— Стал владельцем лавки, — сказал я. — Лавки магических артефактов. На набережной Тихого канала.

Ева уставилась на меня. Кружка в её руке замерла на полпути ко рту.

— Ты? — не поверила она.

— Я.

— Лавки?

— Да.

— Ты — Петя Воронов, который три года принципиально отказывался работать кем бы то ни было, пока родительские деньги не кончились окончательно, потому что «работа — это рабство для тех, кому нечем заняться», стал владельцем лавки. Торговой лавки.

— С товарами, прилавком и помощницей, — подтвердил я.

Ева молчала. Потом рассмеялась, запрокинув голову.

— Нет, ты серьёзно. Я вижу, что серьёзно. Господи, если бы Лара это услышала, она бы лопнула. Она всё время говорила, что ты кончишь на улице, а ты — лавочник. Воронов-лавочник. — Она покрутила головой. — Мир перевернулся.

— Люди меняются, — сказал я.

— Не так. Не настолько. — Ева отпила из кружки и посмотрела на меня поверх края. — Тебя подменили, Воронов? Признайся.

Фраза попала ближе, чем она думала. Я усмехнулся.

— Возможно. Но мне в новой версии нравится больше. Спокойнее живется.

Ева хмыкнула, но спорить не стала. Допила в пару глотков, поморщилась, поставила кружку на подлокотник — видимо, подставки для посуды были ниже её достоинства.

Я поднялся.

— Ладно, мне пора. Лавка сама себя не откроет, — улыбнулся я.

— Петь.

— Да?

— Про квартиру. Серьёзно. Никому не говори!

— Я могила, — я изобразил жест, означающий закрывание рта на замок.

— Я не шучу. Если кто-нибудь из наших узнает, что я здесь, начнётся паломничество. А мне нужна тишина. Я работаю.

Я посмотрел на мольберт, на разбросанные тюбики, на акварели по стенам. Она действительно работала здесь основательно, судя по количеству незаконченных вещей.

— Не скажу, — пообещал я. — Но с условием.

Ева вопросительно подняла бровь.

— Я загляну ещё раз. Через несколько дней, — сказал я.

— Зачем?

— Устроишь мне выставку своих работ, — сказал я, кивнув на мольберт.

Ева помедлила. Потом пожала плечами.

— Ладно. Но если ты придёшь с Яблоковым или с кем-то из компании, я тебя не впущу.

— А если расскажу Ларе, где ты прячешься? — я позволил себе лёгкую улыбку.

— Тогда я расскажу Ларе, что ты стал лавочником. Посмотрим, кто пострадает больше.

Я рассмеялся. Она тоже.

У двери я обернулся.

— Приятно было увидеться, Ева.

— Взаимно, — сказала она. — Хотя ты и стал странный.

Странный. Меня так уже называли, и не раз. Я начинал привыкать.





***

Следующим утром, ближе к одиннадцати, колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошёл наш старый знакомый. Котов.

В прошлый раз он влетел — потный, красный, с трясущимися руками и глазами человека, только что обнаружившего, что бабушка смотрит на него с портрета. Сейчас он выглядел совершенно иначе: спокойный, собранный, в чистом сюртуке, с аккуратно повязанным галстуком.

— Пётр Алексеевич, — сказал он с порога. — Доброе утро. У меня для вас новости.

— Доброе утро, Семён Аркадьевич. Присаживайтесь.

Котов сел на стул который у нас уже давно утвердился как стул для клиентов, но сначала подошел к прилавку и положил на него конверт.

— Картину я продал, — сказал он.

Ася, протиравшая полки у дальней стены, обернулась.

— Небыстро, — заметил я.

— Я устроил закрытый аукцион. Пригласил всех коллекционеров, о которых знал и на кого смог выйти через знакомых. Торги шли полтора часа. Итоговая цена сто пятьдесят три тысячи рублей.

Я мысленно присвистнул. Это было в три раза больше первоначальной оценки.

— Поздравляю, — сказал я. — Это больше, чем вы ожидали.

— Значительно больше. — Котов указал на конверт. — Здесь — чек на семьдесят шесть тысяч пятьсот рублей. Половина.

Я посмотрел на конверт. Потом на Котова.

— Семён Аркадьевич, мы договаривались, что вы заплатите по совести. Это слишком щедро.

— Это по совести, — ответил он ровно. — Без вас картина не была бы продана. Без вас я бы потерял и картину, и, вероятно, здоровье. Половина — это справедливая цена за то, что вы сделали.

Ася подошла ближе. Тряпка для полок была забыта на полке.

— Подождите, — сказала она. — Семьдесят шесть тысяч? Это же огромные деньги. Вы правда вот так просто их отдаёте?

Я бросил на неё недовольный взгляд. Она его поймала, но не отступила. Стояла и смотрела прямо на Котова.

Котов посмотрел на Асю. Не обиделся, хотя на самом деле я и не ожидал, что обидится.

— Барышня, — сказал он, — я всю жизнь работаю с людьми. И за все эти годы я усвоил одну вещь, которую большинство моих коллег не выучили до сих пор: честность — это не добродетель. Это инвестиция. Человек, которого ты обсчитал, к тебе не вернётся. А тот, с которым ты разделил прибыль по-честному, вернётся, и приведёт других.

Он помолчал. Потом добавил:

— К тому же удача не любит жадных. Это я тоже проверял.

Ася открыла рот — я видел, что на языке у неё крутился ещё вопрос, — но, поймав мой взгляд, все-таки промолчала. Учится.

Котов встал, протянул мне руку.

— Спасибо, Пётр Алексеевич. Если когда-нибудь понадоблюсь — вы знаете, где меня найти.

— И вам спасибо, Семён Аркадьевич. Если кому-нибудь из знакомых понадобится помощь с артефактами, будем рады, — улыбнулся я.

Он кивнул, надел шляпу и вышел. Колокольчик прощально звякнул.

Ася проводила его взглядом, потом повернулась ко мне.

— Семьдесят шесть тысяч.

— Семьдесят шесть тысяч пятьсот, — поправил я, вскрывая конверт. Чек был внутри — аккуратно выписанный, с печатью банка. Настоящий.

— Плюс то, что у нас было. Итого — почти сто тысяч. — Ася присела на край прилавка. — Пётр, это же целое состояние. Что мы с ним будем делать?

— Тратить. Аккуратно и с умом!

В итоге мы обсуждали бюджет до обеда.

Впрочем, главная проблема определилась довольно быстро. Товар. Полки лавки, мягко говоря, пустовали. Ася закупала расходники вроде свечей и трав на местном рынке, но этого даже близко не было достаточно, чтобы нас можно было полноценно называть «лавкой артефактов».

— Мне нужен поставщик, — сказал я задумчиво. — Насколько я понимаю, нечто настолько разнообразное можно получить, глобально, только тремя способами. Лавка, поправь меня, если я ошибаюсь. Понятно, что ты спала двадцать пять лет, но не думаю, что в этих вопросах что-то глобально поменялось. Вариант первый: через специализированные фирмы. Но такие конторы обычно торгуют только оптом, и, если уж честно, ста тысяч на опт даже близко не хватит.





[Все так, милый. Рита заказывала как раз в таких конторах, но только поначалу. И даже в те времена это были заказы на сотни тысяч, а сейчас цены выросли.]





Я кивнул ей и самому себе.

— Есть еще места, где продают… — Ася запнулась, подбирая слово, уже скорее всего понимая, как я отреагирую. — Нестандартный товар.

— Краденое.

— Я этого не говорила.

— Ася.

— Ну хорошо. Краденое. Ну и что с того? Готова спорить, половина лавок в городе так закупается.

Я покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Во-первых, потому что одна проверка ОБЛИКа — и у нас не лавка, а уголовное дело. А во-вторых, потому что это попросту низко. Представь, что будет, если к нам придет человек, у которого украли то, что мы продаем. Даже не учитывая жалоб и тех же проверок после жалоб, представь каково ему будет увидеть свою вещь на полке? Пока это моя лавка, у нас не будет продаваться ничего хоть немного сомнительного. И если я узнаю, что ты в тайне от меня что-то такое покупаешь «для экономии», будешь очень серьезно наказана. Мы поняли друг друга?

— Да… — Ася вздохнула, но спорить не стала. — Какой еще вариант?

— Аукционы, — сказал я. — Распродажи имущества, ликвидации коллекций, наследства. Там бывает всё: и барахло, и редкости. Цены непредсказуемые, но если повезёт — можно взять хорошие вещи за треть рыночной стоимости.





[Мне это нравится. Там могут попасться предметы, которые никто не сумеет оценить, — а я сумею.]





— Лавка одобряет, — передал я.

— Тогда нужно следить за объявлениями, — сказала Ася. — Наверняка о чем-то подобном будет писаться в городских газетах.

— Хорошо. Надо будет узнать, в каких, и начать выписывать.

— Я схожу после работы до киоска, — сама вызвалась Ася.

Похоже, ей было еще немного совестно за упоминание скупки краденого.





[Она становится лучше, правда? Меньше спорит. Больше делает.]





— Не перехвали. Услышит — зазнается.





[Я шёпотом.]





***

Три дня прошли тихо. Я обналичил чек, распределил деньги: часть на текущие расходы — еда, свечи, мелкий ремонт, — часть отложил на крупную закупку. Ася купила стопку газет и методично вырезала все аукционные объявления, складывая их в отдельную папку.

На четвёртый день Ася положила передо мной вырезку из «Вестника Грозова».

— Вот, — сказала она. — Посмотри.

Объявление было набрано мелким шрифтом, в траурной рамке:

«Распродажа имущества из собрания покойного Семёна Игнатьевича Дивалина (1349–1404 от Первого Рассвета). Коллекция магических приборов, антикварной мебели, предметов декоративно-прикладного искусства и прочего. Аукцион состоится в доме усопшего по адресу: Берёзовая аллея, дом 3. Осмотр лотов — с 10 часов утра, торги — с полудня. Вход свободный».

— Дивалин, — задумчиво сказал я. — Знаешь такого?

— Представь себе, даже я знаю, — кивнула Ася. — Один из крупнейших коллекционеров Грозова. Говорят, у него есть вещи, которых больше нет ни у кого в городе.

— Были, — поправил я, взглянув на объявление.

— Были, — согласилась Ася.

Я ещё раз перечитал объявление. Это было именно то, что нужно: специализированно-магический товар, который мог стоить копейки во владении несведущего и тысячи в правильных руках.

— Я еду, — сказал я.

— А я?

— Остаёшься за старшую. Лавку на замок оставлять нельзя — вдруг клиенты.

Ася нахмурилась, но не спорила. Она уже привыкла к тому, что «за старшую» — это не ссылка, а доверие.





***

Берёзовая аллея оказалась в западной части города, в районе, который Ася в своё время описала как «для тех, кому денег не жалко, а вкуса не хватает». Тут она была несправедлива: дом Дивалина оказался сдержанным двухэтажным особняком с фасадом из серого камня, коваными решётками на окнах и палисадником, в котором росли настоящие берёзы. Все очень аккуратно, изящно и я бы даже сказал стильно.

У входа стояла небольшая толпа — человек двадцать, может двадцать пять. Публика разношёрстная: но иного от антикваров, коллекционеров и лавочников, как я, ожидать и не стоило.

Молодой человек в чёрном костюме — видимо, представитель аукционного дома — стоял у двери с журналом регистрации.

— Добро пожаловать. Ваше имя?

— Воронов. Пётр Алексеевич. Лавка чудес, набережная Тихого канала, дом семь.

Он записал, кивнул и пропустил.

Внутри дом Дивалина оказался именно таким, каким должен быть дом человека, посвятившего жизнь коллекционированию. Прихожая была скромной, но за ней открывалась анфилада комнат, и в каждой — витрины, шкафы, стеллажи, заставленные предметами.

Участников пустили на осмотр до начала торгов. Я шёл медленно, от витрины к витрине, не торопясь. Профессиональная привычка — сначала окинуть всё целиком, потом вернуться к тому, что зацепило.

В первой комнате — мебель. Тяжёлая, дубовая, с инкрустацией. Красивая, но не моя забота.

Во второй — декоративные предметы. Вазы, подсвечники, пара статуэток. Одна из них — бронзовый грифон — была, возможно, магической: я заметил на постаменте тонкую гравировку, похожую на контурные знаки.

Третья комната оказалась сердцем коллекции.

Стеклянные витрины, подсвеченные магическими огоньками, стояли вдоль стен. В каждой — что-нибудь необычное: металлические фляги, подзорные трубы, сумки из, на вид, из крокодильей кожи, небольшие устройства, очень похожие на допотопные сотовые телефоны. Всё было разложено на чёрном бархате, пронумеровано, с карточками-описаниями мелким почерком.

Дивалин понимал, что убирать под колпаки, а что просто раскладывать и расставлять по дому. Даже беглого взгляда хватало, чтобы понять: предметы под стеклом стоили многие тысячи и, возможно, сотни тысяч. И, к сожалению, как бы это ни было красиво, мне это было не по карману.

Еще несколько комнат с витринами я быстро прошел чисто из любопытства. Судя по всему, мне нужно было искать комнаты, где не выставлялись, а просто выкладывались более простые предметы коллекции.

Очередная комната была, судя по всему, кабинетом Дивалина. Витрин тут не было, зато стоял массивный стол красного дерева, книжные шкафы, кожаное кресло. На столе — чернильный прибор, стопка каталогов, перьевая ручка.

И на стене, над столом, на специальном крючке — монокль.

Он был небольшой: круглая линза в тонкой серебряной оправе, с короткой цепочкой. Ничего примечательного — на первый взгляд. Но неожиданно мне почти что ударило по ушам ментальным криком Лавки.





[Монокль! Милый, монокль над столом! Ты видишь его? Серебряная оправа, на крючке! Ты должен его получить! Слышишь меня? Ты обязан его заполучить!]





Глава 14


Монокль висел на крючке и блестел в свете магической лампы. Спокойно, равнодушно. Серебряная оправа, тонкая цепочка, линза без единого изъяна. На ободке гравировка: мелкие символы, уходящие по кругу.

Часы в кармане жилета гудели так, что я чувствовал вибрацию даже рёбрами.

— Объясни, — сказал я одними губами.





[Это его монокль. Моего первого хозяина. Он всегда носил его на цепочке, в нагрудном кармане. Когда он умер… монокль исчез. Я не знала, куда он делся. Думала, что потерян навсегда.]





Голос Лавки был спокойным, почти деловым. Но я слышал за этим ровным тоном то, что слышал тысячу раз в голосах клиентов, когда они приносили мне дедовские часы: «Мне нужно, чтобы они шли. Мне всё равно сколько это стоит. Просто чтобы шли».

— Что он делает? — спросил я. — Чем полезен с практической стороны?





[Сам по себе показывает потоки маны. Любой сильный маг видит их и без монокля, так что большой ценности он не имеет. Для тебя, пока ты не научился видеть сам, он станет магическими глазами. Но если он связан со мной… Пётр, через него я могу показывать тебе то, что воспринимаю сама. Внутреннюю структуру артефактов. Контуры заклинаний. Дефекты. И ещё — проецировать изображения. Наложить чертёж прямо на реальность. Нарисовать ритуальный круг на полу, который ты увидишь через линзу. Это инструмент, милый. Настоящий рабочий инструмент.]





Она говорила про «инструмент», а наверняка думала про «часть семьи». Я знал эту разницу. Сам всю жизнь говорил про свои часы «это рабочий прибор», а Катя знала, что для меня это было гораздо больше.

— Я его достану, — ответил я, и выслушал поток благодарностей от Лавки.

Но до начала торгов оставалось больше часа, так что я продолжил обход.

Аукцион Дивалина был разбит на более чем тысячу с лишним лотов. Большинство составляла мелочь: статуэтки, посуда, гравюры, мебельная фурнитура. Но среди барахла попадались вещи, при виде которых часы оживали.





[Лот сорок один. Набор линз в кожаном чехле. Четыре штуки, латунные оправы. Написано, что это просто линзы, но на них просто выцвело зачарование. Стартовая цена двести, но если я их заряжу, то реальная стоимость будет около восьмисот.]





Я себе отметил.





[Лот семьдесят восемь — шкатулка с резьбой. Видишь завитки на крышке? Это не узор. Это контурная сетка. Внутри — остаточный накопитель, примерно такой же, как в той шкатулке с жемчужиной, хотя и совсем слабый. Двести пятьдесят стартовая, реальная — тысяча, не меньше.]





Запомнил.

Мы шли от витрины к витрине. Лавка читала каждый предмет с уверенностью библиотекаря, листающего знакомый каталог. Иногда ошибалась («нет, ближе, я не понимаю… ага, нет, это просто латунь, ничего интересного»), но чаще в ее голосе четко ощущалось знание дела.

В соседней комнате обнаружились полки с расходниками: видимо, Дивалин не только коллекционировал, но и немного работал с магическими предметами сам. Не удивительно при таком хобби. Зачарованный мел, медная проволока, флаконы с разными магическими экстрактами, подписанные мелким почерком.





[Вот это — настоящее сокровище. Расходники по аукционным ценам обычно идут за треть розницы. Бери всё, что сможешь унести.]





Я шёл дальше. Толстый мужчина с лорнетом задержался у подзорной трубы, что-то записывая. Один из антикваров разглядывал комод, простукивая стенки костяшками пальцев. Женщина в шляпе листала каталог, делая пометки карандашом. Все они занимались своим делом и на меня внимания не обращали. Тем лучше.

За полчаса я составил мысленный список из множества позиций. В них входило далеко не только то, что Лавка настоятельно рекомендовала купить. Аукцион в любом случае был шансом приобрести товары за цену ниже рыночной, так что не обязательно было гнаться только за тем, что могло вырасти в цене в несколько раз.

Торги начались ровно в полдень.

Аукционист, сухой мужчина в пенсне и чёрном костюме, встал за кафедру в главном зале. Участники расселись на стульях, расставленных полукругом. Я занял место с краю, ближе к выходу. Хотел видеть зал, не привлекая внимания.

Торги шли быстро. Аукционист вызывал лот, называл стартовую цену, поднимались руки. Большинство позиций уходили за две-три ставки: перекупщики работали чётко, без азарта, как на конвейере.

Я тоже поднимал руку спокойно, не дёргаясь, и в большинстве случаев конкуренция также была минимальной. Расходники никого не интересовали, их я забрал практически по стартовой. Флаконы с экстрактами ушли за двойную цену. Кто-то из перекупщиков поднял ставку на два лота, но отступил, когда я не дрогнул.

Линзы пришлось отбивать: один из антикваров, тощий, с лысиной и нервными пальцами, потянулся к ним с определённым интересом. Я перебил его на третьей ставке, решив не связываться.

Шкатулку-накопитель я взял за четыреста. Грифона за пятьсот пятьдесят: никто не опознал в нём артефакт, а бронзовая статуэтка без истории стоила именно столько. Набор резцов за семьсот.





[Резцы стоят минимум три тысячи. Ты сейчас украл их на глазах у всего зала.]





— Не украл. Купил по рыночной цене невежества, — беззвучно ответил я.

К четырехсотому лоту я потратил чуть больше шестидесяти тысяч и набрал девяносто три наименования. Самые ценные лоты, как всегда, оставляли напоследок, но мне с моим бюджетом на них было плевать, так что я без стеснения забрал почти четверть «швали». Монокль шёл под номером четыреста сорок семь. Я ждал.

— Лот номер четыреста сорок семь, — объявил аукционист. — Монокль в серебряной оправе. Происхождение не установлено. Стартовая цена — две тысячи рублей.

Я не поднял руку сразу, подождал три секунды. Тишина. Никто не торопился. Я уверенно сделал ставку.

— Две тысячи, — зафиксировал аукционист. — Кто больше?

Тишина. Аукционист оглядел зал.

— Две тысячи — раз…

— Две пятьсот.

Голос раздался слева. Я повернулся.

Мужчина. Лет пятидесяти пяти, может шестидесяти. Плотный, с круглым лицом, аккуратно подстриженными бакенбардами и маленькими глазами, утопленными в складках. Сюртук дорогой, тёмно-коричневый, с бархатным воротником. На голове котелок, который он не снял, войдя в зал. На мизинце перстень с камнем.

— Три тысячи, — сказал я.

Мужчина в котелке даже не повернул головы.

— Три пятьсот.

Методичный. Не торопится, не нервничает. По крайней мере пока.

— Четыре тысячи, — сказал я.

— Четыре пятьсот.





[Пётр…]





— Пять тысяч.

— Пять пятьсот.

Зал притих. Те, кто оставался, повернулись к нам. Аукционист переводил взгляд справа налево.

Я посмотрел на мужчину в котелке. Он сидел прямо, руки на коленях, лицо спокойное. У таких бюджет обычно определён заранее, и они не выходят за него. Вопрос: где его потолок.

— Шесть тысяч, — сказал я.

— Семь, — ответил мужчина.

Впервые он перескочил через шаг. Значит, нервничает. Или хочет показать, что не нервничает. И то и другое полезная информация.

— Восемь.

— Девять.

— Десять тысяч.

Круглое число. Психологический барьер. Мужчина в котелке помедлил, впервые за весь торг. Полсекунды, не больше, но я заметил.

— Одиннадцать, — сказал он.

Чёрт. Не сломался.





[Пётр, мы можем обойтись…]





— Тихо, — ответил ей шепотом, а затем громко сказал на весь зал. — Двенадцать тысяч!

— Тринадцать.

— Пятнадцать, — продолжал я.

Мужчина в котелке повернул голову, впервые за весь торг, и посмотрел на меня. Пытался понять, блефую ли.

Я смотрел на него спокойно.

— Шестнадцать, — сказал мужчина.

— Восемнадцать.

— Девятнадцать.

— Двадцать тысяч, — перебил я ставку.

Зал молчал. Аукционист тоже молчал: видимо, такие торги за монокль неустановленного происхождения были в его практике нечастым событием.

Мужчина в котелке побарабанил пальцами по колену. Перстень мягко стукнул по ткани. Потом:

— Двадцать и пять сотен.

Двадцать тысяч пятьсот. Он перешёл на мелкие шаги. Верный признак потолка: человек, у которого ещё есть запас, не мельчит.

Мне нужно было его сломать. Прямо сейчас.

— Двадцать пять тысяч, — сказал я.

Голос у меня был скучающий, словно я называл цену на хлеб. Но двадцать пять тысяч от тридцати четырёх, это девять тысяч остатка. Если он ответит…

Мужчина в котелке сжал губы. Потом:

— Двадцать пять… пятьсот.

Живучий, зараза.

— Тридцать тысяч, — сказал я.

Безрассудный, нерациональный, и именно поэтому эффективный рывок. Когда соперник видит, что ты скачешь через ступени, он не знает, где у тебя кончается лестница.

Мужчина в котелке не ответил.

Секунда. Две. Три.

— Тридцать тысяч — раз, — сказал аукционист.

Мужчина смотрел на свои руки.

— Тридцать тысяч — два.

Мужчина поднял голову, посмотрел на меня с выражением злобы и обиды, но ставку так и не поднял.

— Тридцать тысяч — три. Продано!

Молоток стукнул о кафедру. Я выдохнул коротко, через нос, так, чтобы никто не заметил.

Мужчина в котелке поднялся, одёрнул сюртук и вышел из зала, не оглянувшись.





[Ты его получил!]





— Получил, — тихо ответил я. Так, чтобы моих разговоров с Лавкой никто не слышал.





[Пётр… Тридцать тысяч. Это почти всё, что у тебя было.]





Голос Лавки звучал иначе. Не радостно, а виновато.

Я пожал плечами, поднимаясь с места. Больше мне здесь было нечего делать.

— Мы закупились на шестьдесят тысяч товаром, который можно перепродать втрое и монокль, который стоит больше, чем всё это вместе. Четыре тысячи в кармане, на первое время хватит. Деньги это бумажки, они возвращаются.

Лавка молчала несколько секунд. Потом, тихо, почти шёпотом ответила:





[Спасибо, милый.]





Я забрал монокль у регистрационного стола. Серебро было прохладным, линза идеально чистой. Цепочку я продел в петлю жилета. Монокль лёг в нагрудный карман.

А вот перевезти девяносто три наименования из дома покойного коллекционера на Набережную Тихого канала оказалось задачей нетривиальной.

Извозчик, широкоплечий мужик с усами и крытой повозкой, посмотрел на ящики, посмотрел на меня, назвал цену в три раза выше обычной и был совершенно прав. Мы загрузили коробки, свёртки и мешки, я сел рядом с ним на козлы (в повозке места не осталось), и мы тронулись.

По дороге я мысленно считал. Тридцать тысяч за монокль. Шестьдесят за остальной товар. Четыре в кармане минус извозчик. Итого чуть больше трёх тысяч свободных денег. Не густо, но и не пусто.

Быстро мы, конечно, не отобьемся, но то, что я закупил, не портилось и не тухло, так что рано или поздно все вложенное вернется к нам с огромными процентами.

Повозка тряслась по мостовой. Ящики позвякивали. Солнце стояло ещё высоко, но уже начинало клониться к крышам.

Ася встретила нас у двери.

— Это всё — наше? — спросила она, удивленно глядя на ящики.

— Да, наше, — спокойно кивнул я.

— Сколько тут всего?

— Около сотни наименований. Давай заносить, потом разглядывать будешь.

Следующие четыре часа мы таскали, распаковывали, раскладывали и каталогизировали. Ася работала быстро и молча, изредка задавала вопросы, но в основном справлялась сама. Она уже знала лавку достаточно, чтобы понимать, что куда ставить: расходники на нижние полки, мелкие артефакты на средние, ценные на верхние, под присмотр.

Я диктовал, сверяясь с выданной накладной. Ася записывала в тетрадь аккуратным почерком, с номерами, ценами и краткими описаниями.

— Лупа тройная, латунь. Набор линз, четыре штуки. Шкатулка-накопитель, резная крышка, рабочая. Компас с двойной стрелкой — одна на север, вторая на ближайший источник маны…





[Очень хорошо. Я чувствую каждый предмет. Нулевой класс дает совсем немного, но их тут несколько десятков, да и артефактов мы несколько закупили. Знаешь, на что это похоже? Как будто меня кормят после долгого голода. Я невероятно рада!]





— Лавка довольна, — передал я Асе.

— Я тоже довольна, — сказала Ася, оглядывая полки. — Впервые мы выглядим как настоящая лавка, а не как склад на ликвидации.

К вечеру все девяносто три наименования стояли по местам. Полки были заполнены где-то на половину.

Ася ушла наверх переодеться и привести себя в порядок после четырёх часов работы с ящиками. Я остался внизу. Достал монокль из нагрудного кармана. Повертел в пальцах. Ничего необычного на вид.

Поднёс к глазу без подготовки, просто так, как поднимают лупу.

Мир вдруг изменился.

Полки остались полками, стены стенами, прилавок прилавком. Но поверх привычной картинки легла другая: тонкие нити, как золотистый дым, тянулись от каждого артефакта на полках. Они колебались медленно, лениво, как водоросли в стоячей воде. Там, где нитей было больше, свечение усиливалось: шкатулка-накопитель пульсировала мягким жёлтым, компас с двойной стрелкой мерцал зеленоватым.

Потоки маны. Я видел магию. Непередаваемое ощущение, что и говорить.

Опустил монокль. Мир вернулся к обычному. Поднял снова: нити, свечение, пульсация. Красиво.

— Лавка, — позвал я. — Попробуем вместе?





[Готова. Подними монокль и дай мне секунду.]





Я поднёс монокль к глазу, привычным жестом зажал, как раньше зажимал монокуляры. Секунду ничего не менялось: те же нити, те же потоки. Потом по линзе прошла рябь, как по воде от брошенного камня, и картинка сменилась.

Нити исчезли, но на их месте появилось нечто куда более удивительное.

Шкатулка-накопитель на полке вдруг стала прозрачной, и внутри проявился контур: тонкая спиральная сетка, свёрнутая в три слоя, с узлами на пересечениях. Я видел, как энергия движется по спирали, от краёв к центру, медленно, с лёгкой пульсацией. Один из узлов светился тускло, ослабленный.

Я перевёл взгляд на компас. Двойная стрелка снаружи выглядела просто двумя иглами на одной оси. Через монокль я видел, что одна стрелка была обычной, без капли маны, просто намагниченной, а вот вторая направлялась к полкам и к артефактам.

Я повернулся. Стена лавки через монокль выглядела иначе: под слоем штукатурки и кирпича проступала сеть, разветвлённая и живая. Сама Лавка. Её внутренняя структура, нервная система, кровеносные сосуды. Нити шли от пола к потолку, переплетаясь в узлы, сгущаясь у окон и дверей, истончаясь в углах.





[Ты видишь меня.]





Это был не вопрос.

— Вижу, — сказал я. — Ты красивая.





[Я знаю. Но очень приятно слышать.]





Я убрал монокль от глаза. Сел на стул за прилавком, положил приобретение перед собой.

— Это, — начал я, — меняет всё.





[Именно для этого он и был создан. Мой первый хозяин видел через него так же, как сейчас видишь ты. Только лучше — он умел управлять фокусом, приближать, удалять. Со временем и ты научишься.]





Тридцать тысяч за такую невероятную красоту? До смешного дёшево.

Ася спустилась через пару минут, увидела монокль на прилавке и подняла бровь.

— Это та штука, за которую ты отдал половину бюджета? — нахмурилась она.

— Не половину. Треть. И да, это та штука.

— Можно?

Я протянул. Ася поднесла монокль к глазу, повертела головой.

— Ничего такого, — сказала она. — Обычное стекло.

— Ты колдунья. Ты и без стекла видишь потоки.

— Ну… да.

— А я через него вижу структуры. Когда Лавка помогает, — объяснил я.

Ася опустила монокль. Посмотрела на него, потом на меня.

— Ты видишь внутреннее устройство артефактов?

— Контуры, узлы, дефекты. Всё, — пожал я плечами.

Она помолчала.

— Ну, тогда, возможно, это допустимая трата… — сказала она с явным скепсисом.

— Рад, что ты одобряешь, — усмехнулся я.





[Милый?]





— Да?





[Привезённого хватает на одну новую комнату. Например маленькую библиотеку.]





Я посмотрел на Асю и передал:

— Лавка говорит, что может открыть ещё одну комнату. Предлагает библиотеку.

— Библиотека — это хорошо! — мгновенно ответила колдунья.

Я хотел того же. Книжки Воронова были, конечно, интересными, но, насколько я успел понять, не особо актуальными. А мне уже не терпелось почитать про магию и артефакторику, и сдерживался я только потому, что знал, что в лавке есть библиотека и покупать новые книги бессмысленно.

Но…

— Кухню можно? — спросил я.





[Можно.]





— Кухню? — Ася посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который заказал суп в кондитерской.

— Если у нас будет кухня, мы сможем жить в лавке постоянно. Не ходить на квартиру Воронова. А если мы не ходим на квартиру, значит её можно продать.

Ася открыла рот. Закрыла.

— Квартира на Весенней стоит… — начала она.

— Несколько сотен, не меньше, — кивнул я.

— Сотен тысяч.

— Да, конечно. Трёхкомнатная, второй этаж, Заречье. Тихий район, каштаны. Покупатель легко найдётся, — ответил я, поскольку уже думал над этим вариантом и смотрел похожие объявления в газетах.

Ася посмотрела на потолок, на Лавку.

— Кухню так кухню, — театрально вздохнула она.





[Кухню начинаю. Второй этаж будет закрыт до утра, перестройка займёт ночь. Вам придётся либо ночевать внизу, либо на квартире.]





Я услышал, как наверху что-то мягко сдвинулось: стены, перекрытия, сама ткань здания. Лавка начала перестраиваться.





[Как и в прошлый раз, я буду… немного не в форме до утра. Перестройка забирает почти всё внимание. Если что — я рядом, но реагировать буду медленно. Будьте осторожны.]





***

Мы заперли лавку и вышли на набережную.

Вечер был тёплый и тихий. Канал блестел в закатном свете, от пекарни Матвеевых тянуло сдобой. Ася шла рядом, закинув руки за голову.

— Хороший день, — сказала она.

— Хороший, — согласился я.

— Знаешь, я начинаю думать, что из тебя выйдет неплохой лавочник.

— «Неплохой» или «странный»?

— Ты по-прежнему странный. Но странный и неплохой это не взаимоисключающие вещи.

Я усмехнулся.

Мы дошли до горбатого моста. Фонари уже зажглись: магические огоньки мерцали внутри стеклянных колпаков, мягко и неровно. Канал под мостом тёк чёрной лентой. Где-то впереди играла музыка, духовая, приглушённая. Перешли мост и свернули на набережную.

Часы в кармане дрогнули. Слабо, едва ощутимо.





[Пётр…]





Голос был сонный. Лавка говорила сквозь перестройку, через силу.

— Слышу, — сказал я тихо. — Что?





[Кто-то у двери… пытается…]





Голос оборвался. Часы замерли.

— Пётр? — Ася заметила, что я остановился. — Что такое?

Я развернулся в сторону лавки.

— Кто-то пытается к нам забраться.

Мы побежали.

Двести метров до горбатого моста, потом направо вдоль канала, потом ещё триста до Набережной Тихого канала. Молодое тело несло меня легко, почти без усилий, но мысли обгоняли ноги.

Часы молчали. Лавка не отвечала, и это молчание было хуже любого сигнала.

— Быстрее, — бросил я.

— Бегу! — отозвалась Ася сквозь зубы. — Быстрее некуда!

На повороте к набережной я увидел лавку. Снаружи всё выглядело обычно: тёмная витрина, вывеска, закрытая дверь. Ни света, ни движения. Но дверь была открыта.

— Уже взломали, — тихо сказал я.

Ася сжала кулак, провела свободной рукой по воздуху. Между пальцами вспыхнул огонь, тусклый, синеватый, и повис над её ладонью ровным шаром.

— Я первая, — сказала она.

— Нет, лучше прикрывай.

Я толкнул дверь. Она подалась с тихим скрипом.

Внутри было темно. Пахло деревом, нагретой медью и чем-то ещё, незнакомым, кислым. Магические светильники не горели, все силы Лавки уходили на перестройку наверху. Только лунный свет сочился через витрину и ложился на пол бледной полосой.

В этой полосе лежал человек.

Он лежал ничком, раскинув руки, и дёргался, скрёб пальцами по половицам, пытаясь оттолкнуться, уползти. Горло у него было сжато, это я видел по тому, как неестественно была задрана голова, по выпученным глазам, по жилам на шее. Он хрипел тонко и сипло.

Я поднял взгляд на стену. Это делала Лиза.





Глава 15


Танцовщица в красном платье стояла на картине не в своём обычном пируэте. Она была повёрнута лицом к вору, руки вытянуты вперёд, пальцы растопырены, и на нарисованном лице было выражение холодной, сосредоточенной ярости. Воздух вокруг картины дрожал.

Она его душила. Просто сжимала горло волей, энергией, тем обрывком Эго, который в ней жил.

— Лиза, — сказал я. Ровно, негромко, так, как говорят с человеком, который замахнулся и ещё не ударил. — Хватит. Отпусти его сейчас же.

Танцовщица не шевельнулась. Глаза на портрете горели яростью.

— Лиза. Я здесь. Мы дома. Отпусти, — повторил я уже успокаивающим тоном.

Секунда. Две. Потом нарисованные пальцы медленно сложились, руки опустились, и танцовщица вернулась в свою привычную позу, чуть развернув голову, словно прислушиваясь. Лицо разгладилось. Осталось только лёгкое напряжение в уголках губ.

Вор на полу судорожно вдохнул, закашлялся и попытался перевернуться и встать на четвереньки. Ася шагнула к нему и поднесла колдовской огонь к его лицу, так близко, что жар опалил ему брови.

— Лежать, — приказала она. — Дёрнешься, я не буду спрашивать.

Он лёг обратно.

Верёвка тут же нашлась у прилавка, там, где мы бросили обрезки после распаковки аукционных ящиков. Я связал вору руки за спиной, потом ноги, потом привязал руки к ногам, коротко и плотно. Узлы получились тугие, без лишних петель.

Вор был низеньким, лет тридцати, с жёлтым нездоровым лицом и быстрыми бегающими глазами. Одежда дешёвая, поношенная, на ногах сапоги со стёртыми каблуками. Профессиональный взломщик или хотя бы начинающий: на поясе, когда я его обыскал, обнаружились набор отмычек, короткий нож и кожаный мешочек, пустой.

— Ася. Бегом за стражей, — велел я.

Она посмотрела на меня, потом на вора, потом на Лизу.

— А ты? — уточнила она

— Я пока побеседую с нашим гостем. Думаю, он может рассказать нам много интересного, — я специально говорил так, чтобы сам вор слышал угрозу в моем голосе.

Ася кинула на вора последний взгляд (он вжался в пол) и вышла. Дверь за ней хлопнула.

Я подтащил стул к связанному, сел, положил руки на колени. Посмотрел на него сверху вниз. Он смотрел снизу вверх.

— Как зовут? — первым делом спросил я.

— Ефим, — прохрипел он. Горло у него ещё болело, это было слышно.

— Ефим, ты залез в мою лавку, зачем?

— Так… барахло думал стащить… может, чего на полках…

— Ефим, — сказал я. — Ты знаешь, кто тебя только что чуть не задушил?

Он скосил глаза на Лизу. Танцовщица стояла в своём пируэте, безмятежная и неподвижная.

— К-картина? — голос у него сел.

— Картина, — подтвердил я. — Она живая. Ты это, наверное, уже понял. Так вот: она слышит каждое слово. И если я попрошу, она продолжит с того места, где остановилась.

Я бы этого не сделал, но Ефим этого не знал.

— Я спрошу ещё раз. Зачем ты залез?

Пауза. Он облизнул потрескавшиеся губы, покосился на картину. Лиза сделала лёгкий полупируэт, как будто невзначай. Ефим дёрнулся.

— М-мне заказали, — пробормотал он.

— Кто?

— Человек. Я его не знаю. Подошёл на Сенной, описал лавку, сказал, что внутри есть вещица. Маленькая, серебряная, с цепочкой. Монокль.

Я не шевельнулся.

— Дальше, — кивнул я.

— Сказал, забрать и принести ему. Заплатит пятьсот рублей!

Видимо, для вора это были баснословные деньги.

— Опиши мне этого человека. Так подробно, насколько сможешь.

— Ну… обычный. Пальто серое. Шляпа. Бакенбарды, — замямлил он.

Бакенбарды. Плотный, с круглым лицом, маленькие глаза, утопленные в складках. Мужчина в котелке с аукциона. Я не был уверен на сто процентов, но совпадение было слишком очевидным, чтобы его игнорировать.

— Больше ничего не сказал? Зачем ему монокль? — продолжил я спрашивать.

— Не. Сказал, забрать и принести. Это всё, что я знаю, честно!

Ну, от исполнителя и не стоило ожидать особой информированности.

Я помолчал. Ефим лежал тихо, на горле у него наливались красные пятна, там, где Лиза сжимала. Жалкое зрелище, но жалости у меня не было: человек, который лезет ночью в чужой дом, должен быть готов за это поплатиться.

Стража пришла через пятнадцать минут. Два человека в форме, с бляхами и фонарями. Ася привела их быстро, объяснив по дороге суть. Они деловито осмотрели взломанную дверь, подняли Ефима, проверили мои документы и записали все наши показания.

Ефима увели. Ася заперла дверь (замок был взломан достаточно аккуратно, легко восстановили), подвинула к двери тяжёлый ящик для надёжности и обернулась.

— Останемся здесь? — спросила она.

Я понимал, что второго вора вряд ли пошлют. Но настроения гулять уже не было никакого.

— Останемся, — кивнул я. — Я принесу поесть. Хорошо, что ресторан на углу ещё работает.

Я сходил и вернулся минут через двадцать с двумя бумажными свёртками, от которых шёл запах жареного мяса и тёплого хлеба. Мы ели молча, сидя за прилавком, в полутьме, при свете одной свечи. Лиза на стене мягко покачивалась в своём танце, спокойная и довольная тем, что смогла помочь.

Я положил ладонь на прилавок. Дерево под пальцами было тёплым, как и всегда.

— Спасибо, — сказал я тихо. — Тебе и Лизе. Вы справились.

Ася открыла было рот, чтобы что-то ответить, но поняла, что я обращался не к ней и, немного насупившись, вернулась к еде.

Лавка спала, перестраивалась, копила силы. Но дерево под ладонью на секунду стало чуть теплее.





***

Утром я, снова заснув на стуле, очнулся от резкого щелчка, словно повернули в замке ключ. Тем не менее никаких признаков того, что кто-то вошел, не было, Ася спала в углу в своем старом спальнике.





[Доброе утро, милый. Кухня уже готова.]





Голос Лавки звучал усталым, но довольным.

Я разбудил Асю, потому что как минимум, даже если она собиралась досыпать, теперь это можно было сделать в своей комнате.

Мы поднялись по винтовой лестнице. Коридор второго этажа снова вытянулся, пятая дверь, которая раньше была заперта, теперь стояла приоткрытой.

Толкнул её.

Кухня была маленькая, метров шесть квадратных. Чугунная плита у стены, с двумя конфорками и духовым шкафом. Раковина с медным краном, начищенным до блеска. Шкаф для посуды, уже с несколькими тарелками и кружками внутри. Столик на двоих у окна, два стула с прямыми спинками. Окно выходило во двор, через чистое стекло падал утренний свет.

Я провёл рукой по плите. Чугун был шершавый, добротный, приятный на ощупь. Открыл духовой шкаф, заглянул внутрь: чисто, ровные стенки, явно хорошая тяга. Кран повернулся плавно, без скрипа, и вода пошла холодная, чистая.

Всё было простым, добротным, без единого лишнего предмета. Крепкая, честная работа, если бы кухню делал плотник, я бы пожал ему руку. Ася открыла шкаф и достала кружку. Покрутила в руках, поставила обратно.

— Откуда посуда? — спросила она потолок.





[Давно была. Я сохранила от старых хозяев.]





— Лавка говорит, что это старые запасы, — перевёл я.

Ася хмыкнула. Потом включила плиту. Конфорка работала, как и та плитка, на которой мы грели чай внизу, от магии, и была, похоже, подключена напрямую к лавке.

— Теперь у нас есть всё необходимое, — сказал я. Ася провела пальцем по столешнице, проверяя. Палец остался чистым. — Квартиру можно продавать.

Ася посмотрела на меня и одобрительно кивнула.





[Пётр. Это все хорошо, конечно, но нам нужно поговорить о том, что было ночью.]





Голос Лавки стал серьёзным.

— Да, — сказал я. — Нужно. Ася, Лавка хочет обсудить взлом.

Мы сели за новый кухонный стол, втроём (Лавка, понятно, присутствовала в виде стен и потолка, но всё равно это были переговоры на троих), и я пересказал то, что узнал от Ефима.

Заказчик описал монокль. Он знал, что тот в лавке и действовал в тот же день, когда монокль был куплен на аукционе. Плюс бакенбарды, которые Ефим упомянул.





[Мужчина в котелке. Тот, кто торговался с тобой.]





— Почти наверняка, — согласился я. — Вопрос: зачем ему монокль. Насколько я понял, сам по себе он не стоит ни тридцать тысяч, ни тем более взлома.





[Не стоит.]





— Может, он знает, что монокль особенный? — предложила Ася.

— Если так, то он должен знать о Лавке.





[И, возможно, он знает о том, что я — не просто здание.]





Я перевёл для Аси. Она помрачнела.

— Это плохо, — сказала она.





[Очень плохо. Если кто-то знает о моей природе и имеет ресурсы и смелость посылать воров, он не остановится!]





Я кивнул, прекрасно понимая это и сам.





***

Утро и первая половина дня прошли без происшествий. Мы открылись как обычно. Пришло несколько клиентов, приятно удивленных расширенным ассортиментом. Нормальный рабочий день.

Но после обеда колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошёл молодой человек.

Первое, что я отметил: одежда. Чёрный сюртук, и не просто чёрный, а того глубокого, ровного тона, который даёт только дорогая ткань, правильно выкрашенная и правильно сшитая. Швы лежали безупречно, ни одной лишней складки, пуговицы (серебро, не посеребрение) пришиты ровно, с одинаковым расстоянием. Этот сюртук стоил больше, чем весь мой гардероб, даже при том что костюмы дедушки настоящего Петра тоже были далеко не дешевыми.

Молодой человек был примерно моего возраста. Светлые волосы, коротко стриженные, правильное лицо с высокими скулами, серые глаза. Он оглядел лавку одним коротким взглядом: полки, прилавок, Лиза на стене, Ася за кассой.





— Добрый день, — сказал он. Голос был приятный, негромкий. — Вы Пётр, хозяин лавки?

Я отложил рубанок, вытер руки тряпкой.

— Добрый день. Да, это я.

— Меня зовут Виктор. Я пришёл извиниться, — начал он.

Ася за прилавком чуть выпрямилась, бросив на меня недоумевающий взгляд.

— Извиниться? — повторил я.

— За ночной инцидент. Мой человек превысил свои полномочия, намереваясь угодить мне, и поступил крайне необдуманно, наняв того воришку. Мне жаль.

Виктор говорил ровно, спокойно, с лёгкой улыбкой, которая не касалась глаз. Ни один жест не выдавал напряжения.

— Значит, — сказал я, — это вы хотели купить монокль на аукционе.

— Я. Через моего подчиненного, но распоряжение было моё.

— И когда купить не удалось…

— Я намеревался прийти к вам лично, чтобы предложить другую цену, но, как уже сказал, мой подчиненный перестарался.

Он говорил правду. Или говорил то, что хотел, чтобы я принял за правду. Шестьдесят лет за прилавком учат различать оттенки, но этот молодой человек был на редкость трудночитаемым. Ни одного лишнего движения, ни одной случайной интонации.

— Зачем вам монокль? — спросил я.

Виктор чуть наклонил голову.

— Это я, с вашего позволения, оставлю при себе.

— Тогда зачем вы здесь? Вы ведь понимаете, что после взлома я вам его ни за какие деньги не продам? — нахмурился я.

— Понимаю. Поэтому я пришел предложить сотрудничество, а не единичную сделку.

Он говорил легко, не нажимая, как предлагают чашку чая. Но я слышал, что стоит за этим «сотрудничеством». В моей прошлой жизни так говорили представители крупных сетей, приходившие к маленьким мастерским: «Мы предлагаем партнёрство». Партнёрство означало: вы работаете на нас, мы платим сколько считаем нужным, а если откажетесь, мы откроем свою мастерскую через дорогу.

— Какого рода? — спросил я.

— Простого. Вы занимаетесь тем, что делаете лучше всего, торгуете, оцениваете, чините. Я обеспечиваю поток клиентов, защиту, ресурсы. Взамен прошу совсем немного: доступ к определённым артефактам, которые проходят через ваши руки, и консультации по некоторым вопросам. Считайте это покровительством.

Покровительство. Красивое слово. Он произнёс его так, словно делал одолжение, и, вероятно, искренне так считал. Люди с такими сюртуками обычно считают, что мир устроен просто: есть те, кто предлагает, и те, кто соглашается.

— Ася, — сказал я, не оборачиваясь, — будь добра, свари горького. Нашему гостю и мне.

Виктор поднял руку.

— Благодарю, но я ненадолго.

— Как хотите. Ася, тогда один горький.

Ася двинулась к лестнице, и мы с Виктором остались наедине.

— Один вопрос, — продолжил я.

— Конечно.

— Если бы воришку не поймали и он нашел, что искал. Если бы он забрал монокль и принёс вам. Вы бы его вернули мне?

Виктор посмотрел на меня. Потом медленно на его лицо выползла улыбка.

— Нет, — сказал он. — Не вернул бы.

Честный ответ. Самый опасный вид честности: та, которая не оставляет иллюзий.

— Тогда, думаю, вы уже поняли мой ответ, — обозначил я.

Виктор немного помолчал, потом кивнул, коротко и деловито.

— Я вас услышал, — сказал он. — Жаль. Но я уважаю вашу позицию.

Он поправил манжет сюртука (жест был машинальный, выдающий человека, который привык к дорогой одежде с детства) и повернулся к двери.

— Пётр, — сказал он на пороге. — Я желаю вам не пожалеть о вашем выборе.

Колокольчик звякнул. Дверь за ним закрылась.

Ася появилась на лестнице с двумя кружками.

— Он ушёл? — спросила она.

— Ушёл.

— Мне показалось, или он тебе угрожал?

— Не показалось.

Я взял кружку. Горький был густой, горячий и крепкий. Я сделал глоток, подержал во рту, проглотил.





[Милый. Он очень опасен.]





— Знаю, — ответил я.





[Ты поступил правильно. Но теперь нам нужно быть готовыми.]





Ася села на стул за прилавком, обхватив кружку двумя руками, и смотрела на дверь. Лиза на стене замерла в середине пируэта, повернув голову к выходу. Мы были готовы. Вопрос был только: к чему именно.





***

Вечером, после закрытия, я собрался на квартиру Воронова. Оставались вещи, которые стоило забрать. Раз уж мы решили продавать, нужно было оставить квартиру пустой для просмотров.

Ася предложила пойти со мной. Я отказался:

— Не нужно. Я быстро. Заберу коробки и вернусь.

— Пётр…

— Ася, — настоял я. — Двадцать минут до Весенней и обратно.

Она замолчала. По лицу пробежало знакомое выражение: забота, замаскированная под раздражение. Не стала спорить, но проводила меня до двери взглядом, который я чувствовал спиной ещё полквартала.

Пошёл по набережной, свернул на горбатый мост, перешёл на ту сторону канала, двинулся по узким улицам Заречья. Каштаны шумели в темноте, тёплый ветер нёс запах зелени и нагретого камня.

Я думал о Викторе. О его сюртуке, который стоил целое состояние. О его спокойствии, которое не было наигранным. О его честном «нет, не вернул бы».

Такие люди не отступают после первого отказа. Они отступают на шаг, оценивают, планируют и возвращаются с другой стороны. И я почти не сомневался, что сам он при желании не погнушался бы ни наймом вора, ни чем-то куда более…

С этими мыслями свернул на Весеннюю улицу.

И остановился.

Впереди мерцал оранжевый свет. Неровный, живой, прыгающий. У дома номер четырнадцать стояли два экипажа с фонарями на крышах, и люди в тёмной форме тащили через парадную дверь шланг. Из окон второго этажа, из моих окон, вырывались языки пламени.

Квартира горела!





Глава 16


Пожарные закончили через полчаса.

Я стоял через дорогу, привалившись к каштану, и смотрел, как двое в форме сматывают шланг. Второй этаж дома четырнадцать был чёрным: оконные проёмы без стёкол, закопчённые стены, обугленный наличник.

Старший пожарный, грузный мужчина с обожжёнными бровями, подошёл ко мне, наметанным глазом определив владельца.

— Ваша квартира, верно? — спросил он.

— Верно, — ответил я без энтузиазма. — Вы смогли определить, что случилось?

— Поджог, — буднично сказал он. — Причём не обычный. Следов горючего состава нет. Ребята из контроля подтвердят, но я и так вижу: магический. Кто-то работал дистанционно.

Магический поджог. Дистанционный. Я кивнул.

— Акт заберёте в жилищной конторе завтра после полудня, — продолжил он. — Заявление на возмещение, если есть страховка, там же. Сочувствую.

Он ушёл. Я остался смотреть на дом.

Часы в кармане тикали ровно. Лавка слушала, но молчала, и я знал почему: она ждала, пока я заговорю первым.

— Это Виктор, — тихо сказал я.





[Да. Кто же ещё…]





— Он действует быстро. Я отказал ему днем, и вот, квартира уже горит.





[Он явно хочет показать, что его слова — не пустой звук. Пожелание «не пожалеть» оказалось не пожеланием.]





Голос Лавки был очень тихим.

Личных вещей в квартире на самом деле было немного, и они не стоили того, чтобы из-за них переживать. Но сама квартира, которую я еще с утра собирался продать минимум за полмиллиона… Теперь от неё осталась обгорелая коробка, и я сильно сомневался, что хоть кто-то купит ее в таком виде.

Но шестьдесят лет жизни учат принимать потери. Факт есть факт, и горевать бессмысленно. Я выдохнул, оттолкнулся от дерева и пошёл к набережной.

Ася ждала внизу, за прилавком. При виде меня, входящего в лавку без обещанной коробки и с далеко не радостным выражением лица, она сразу поняла, что что-то не так.

— Что такое? — вышла она навстречу.

— Квартира сгорела, — пожал я плечами, уйдя в угол и сев на стул.

— Сама?

— Нет, конечно. Поджог. Причём магический.

Ася сжала кулаки. Костяшки побелели.

— Я его найду, — сказала она сквозь зубы. — Этого Виктора. Найду и спалю!!!

— Ася.

— Он сжёг нашу квартиру!

Забавно, что квартира в её понимании стала «нашей», но после произошедшего уже не было смысла поправлять.

— Да. И он это сделал дистанционно, без каких-либо следов, за несколько часов. Человек, который способен на такое, даже если сам не маг, не по зубам колдунье третьего ранга. Без обид.

Она открыла рот, закрыла. Злость на её лице сменилась пониманием ситуации. Потом она выдохнула и тоже села на стул за прилавком.

— И что мы будем делать? — тихо спросила она.

— Разбираться с последствиями. Потом думать.

Я поднял голову к потолку, к Лавке.

— Вопрос по безопасности. Ночью к тебе залез вор, и ты не среагировала. Что помешает Виктору послать кого-то ещё? Или поджечь лавку также, как и квартиру?





[Залез, потому что я спала. Перестройка забирает всё внимание, я предупреждала. В бодрствующем состоянии это невозможно. Мои стены, милый, крепче камня. Двери и окна выдержат таран. Стёкла так же прочны, как стены. Поджечь меня тоже нельзя, ни обычным способом, ни магией: я поглощаю огонь, который касается моих внутренностей. Не идеально, но достаточно, чтобы любая попытка кроме полномасштабного нападения провалилась. Когда я не сплю, я крепость.]





— Значит, — сказал я, — пока ты бодрствуешь, нам ничего не грозит.





[Внутри моих стен. За их пределами я бессильна.]





— Это я знаю. Тогда пока что мы забываем про расширение комнат. Еще вопрос. Есть другие способы потратить энергию кроме физического расширения?

Она выдала ответ только через несколько секунд:





[Есть. Расширение возможностей. Это не требует сна. Работает в фоне, параллельно с обычной деятельностью. Правда занимает от одного до нескольких дней, в зависимости от сложности, но зато я остаюсь в полном сознании.]





— Какие именно возможности, можешь сказать?

Я почувствовал, как Лавка на секунду задумалась, перебирая варианты.





[Первое, что приходит в голову: проецировать голос не только тебе, но и любому, кто находится внутри меня. Сейчас меня слышишь только ты. Ася, клиенты, гости — все зависят от твоего пересказа. Если я расширю канал, меня смогут слышать все, кто стоит в моих стенах.]





Я даже не стал спрашивать о других опциях. Слишком устал быть ретранслятором. Каждый разговор между Асей и Лавкой проходил через меня, и к десятой реплике голова начинала гудеть.

— Значит, это и сделаем в первую очередь.





***

До отбоя я составил список неотложных дел. Первое: нужно купить продукты. Кухня была, плита была, посуда была, а вот еды у нас не было. Второе: жилищная контора (акт о пожаре, документы на квартиру). Третье: страховая. Четвёртое: банк. Пятое: попытаться не сойти с ума в процессе.

Денег после аукциона оставалось чуть больше трёх тысяч. Я взял тысячу и пошёл на рынок. Торговцы уже начали сворачиваться, время шло к восьми вечера, но я успел набрать всего необходимого.

Покупал экономно: мешочек крупы, масло, соль, десяток яиц, связку лука, буханку хлеба, кусок сала, горсть сушёных трав. Мясо (фунт говядины, дешёвый отруб, но свежий) и пучок моркови. На всё ушло триста двадцать рублей.

Вернулся, поднялся на второй этаж, зашёл на кухню. Разложил продукты в шкафу. Поставил воду на плиту. Почистил морковь, нарезал лук, обжарил мясо на чугунной сковороде (нашлась в шкафу, видимо, тоже из запасов Лавки). Запах жареного лука и мяса поплыл в коридор.

Ася появилась через десять минут. Встала в дверях кухни, потянула носом.

— Это ты тут готовишь? — радостно спросила она

— Нет, это плита сама.

— Пахнет как… — она замолчала, подбирая слова.

— Как ужин, — подсказал я. — Садись давай.

Она села. Я поставил на стол две тарелки, разложил жареное мясо с морковью и луком, нарезал хлеб. Простая еда, но сытная, горячая и домашняя, а от того по умолчанию вдвое более вкусная.

Мы ели молча. Окно кухни выходило во двор, и вечерний свет падал на стол мягкой полосой. Лавка гудела на грани слышимости, и мне казалось, что я различаю в этом гудении удовольствие.

Она чувствовала запах еды. Она просила когда-то купить калач, чтобы пахло. Теперь пахло мясом, луком и свежим хлебом, и Лавка была сыта не маной, а ощущением жизни внутри своих стен.

После ужина Ася собрала тарелки, вымыла в раковине, поставила в шкаф. Потом обернулась.

— Спасибо, — сказала она без привычного сарказма. — Было очень вкусно.

— Привыкай к домашней еде, — ответил я. — И учись наконец-то готовить сама.

Она фыркнула, но затем еще раз благодарно кивнула и ушла к себе. Я остался, допил горький, вымыл кружку. Потом спустился вниз, проверил замок на двери, на всякий случай, и поднялся в спальню.

На завтра у меня была назначена война с системой.





***

Бюрократия, похоже, была универсальной константой вселенной. Неважно, какой мир, какая эпоха, какая магия: стоило человеку попасть в неприятность, система немедленно обкладывала его бумагами, очередями и чиновниками с усталыми глазами.

В прошлой жизни я оформлял страховку после затопления мастерской и потратил на это три недели. Здесь, по крайней мере, не было ксерокопий. Зато были гербовые печати, которые нужно было ставить в определённом порядке, и «направления», без которых ни одна контора не принимала ни одного документа. Радовало хотя бы, что очередей было немного.

Начал с жилищной конторы, на Медном переулке. Длинная очередь, деревянные скамьи, запах чернил и старой бумаги.

Мужчина передо мной принёс жалобу на соседа, чей кот «портит фасад здания способом, несовместимым с нормами общественного приличия». Женщина за ним оспаривала начисление за водоснабжение.

Клерк за стойкой с вечно недовольным лицом (выражение, которое, видимо, выдавали вместе с должностью), выдал мне акт о пожаре, три страницы мелким шрифтом с печатью, и направление в страховую контору.

Страховая располагалась на Парадной, в здании с колоннами. Ещё одна очередь, ещё одна скамья, ещё один клерк, постарше, с жиденькими бакенбардами и очками на кончике носа. Он долго листал реестр, водя пальцем по строчкам с выражением человека, который точно знает, что ничего хорошего не найдёт, но обязан проверить.

— Квартира по адресу Весенняя, четырнадцать, дом три? Страхового полиса на данный адрес не зарегистрировано, — выдал он.

Я ожидал этого. Воронов, по всей видимости, не озаботился страховкой. Молодой, двадцать два года, вряд ли думал о таких вещах.

— Без полиса возмещение не предусмотрено, — продолжил клерк. — Могу предложить консультацию по оформлению нового полиса на другой объект.

— Благодарю. Не нужно.

Следующий визит: жилищная инспекция (другая контора, другой конец города, ещё одна очередь). Инспектор, женщина с усталым лицом, сообщила, что жар от пожара повредил перекрытия, потолок в квартире над моей деформирован, а пламя из окон испортило оконные рамы соседям сверху. Ущерб оценивается в тридцать тысяч рублей.

— Компенсация ложится на владельца квартиры, в которой произошёл пожар, — сказала она. — Если только вы не докажете, что поджог совершён третьим лицом.

— Поджог подтверждён пожарными.

— Подтверждён факт. Не установлен виновник. Для снятия ответственности с владельца необходимо либо заключение следственного отдела с указанием виновного лица, либо показания не менее двух свидетелей.

— У меня есть свидетельница, которая подтвердит, что меня не было дома в момент пожара.

— Кто?

— Ефросинья, моя работница. Мы тогда были вместе в лавке.

Инспектор покачала головой.

— Работница. Заинтересованное лицо. Её показания не могут быть приняты как основание. Нужен свидетель, не связанный с вами трудовыми или родственными отношениями, и таких нужно два.

Я вышел на улицу. Постоял. Подумал. В лавке в тот вечер были клиенты, но их имён я не знал и, насколько помнил, никто из тех, кто приходил ближе к вечеру, даже ничего не купил.

Продолжая думать, направился в банк. Мраморная лестница, медные перила, запах денег (особый запах, который есть в каждом банке каждого мира: смесь бумаги, металла и чьих-то несбывшихся надежд). Очередь была короткой: к оценщику недвижимости ходили нечасто.

Оценщик, сухой мужчина с пергаментной кожей, долго изучал документы. Перекладывал листы слева направо, делал пометки карандашом, один раз хмыкнул (при виде суммы ущерба, полагаю). Потом положил ладони на стол и посмотрел на меня поверх очков.

— Трёхкомнатная, второй этаж, Заречье. В нормальном состоянии: от четырёхсот до пятисот тысяч. В текущем состоянии, после пожара, банк готов предложить двести тысяч, — заключил он.

Вместо пятисот. Потеря в триста тысяч одним ударом. Я мог торговаться, давить, просить пересмотреть, но знал, что это бессмысленно: оценщик называл рыночную цену, а не своё мнение.

Я откинулся на спинку стула, задумался.

Можно было отказаться, искать покупателя самостоятельно, тратить недели и месяцы. Можно было попробовать восстановить квартиру и продать дороже, вложив деньги, которых не было. Можно было увязнуть в бюрократии, в очередях, в инспекциях, в попытках выжать лишние пятьдесят или даже сто тысяч.

И каждый из этих путей отвлекал ресурсы от лавки, от дела, которое кормило. Классическая ловушка: тратить время на спасение того, что уже потеряно, вместо того чтобы строить то, что ещё цело.

Или можно было срезать потери и направить ресурсы туда, где они нужнее.

— Двести тысяч, — кивнул я. — Тридцать из них переведите напрямую в счёт ремонта соседям. Остаток чеком.

Оценщик кивнул в ответ.

Оформление заняло ещё час. Подписи, печати, гербовые бланки, заверение, копия, направление, ещё одна подпись. Я вышел из банка с чеком на сто семьдесят тысяч в кармане и ощущением, что меня обокрали дважды.

В лавку вернулся уже к закрытию, вымотанный до состояния, когда ноги несут по привычке, а голова думает одну мысль по кругу.

Колокольчик звякнул. Ася подняла глаза от прилавка.

— Ну, как сходил? — спросила она.

Я сел на стул, достал чек, положил на прилавок.

— Сто семьдесят тысяч. Квартиру продал банку за двести, тридцать ушло на ремонт соседям. Страховки не было.

Ася посмотрела на чек.

— Сто семьдесят, — расстроенно повторила она. — Из пятисот…

— Из пятисот. Да.





[Пётр.]





Голос Лавки вернулся, стоило мне переступить порог (заряд маны кончился, пока я ходил). Тёплый и очень виноватый.





[Это из-за монокля. Если бы ты его не купил…]





— Если бы я его не купил, — перебил я, — ты бы лишилась памяти о своем создателе, а я полезного инструмента. Монокль стоит своих денег. Мы это уже обсуждали.





[Но квартира…]





— А что квартира? — хмыкнул я. — Она была строчкой в бухгалтерии, не домом. Дом, — я обвёл рукой стены, полки, прилавок, — здесь. И он цел.

Лавка замолчала. Потом тихо ответила:





[Ты хороший человек, Пётр.]





— Я практичный человек. Это полезнее.

Ася слушала наш разговор, точнее, мою половину, и молчала. Потом встала, ушла наверх и вернулась через десять минут с двумя кружками горячего чая и тарелкой хлеба с маслом. Поставила передо мной.

— Ешь, — сказала она. — Ты уже совсем бледный.

— Мясо пока не научилась, да? — улыбнулся я.

— Не все сразу. Ешь давай.

Я ел. Хлеб был свежий, масло холодное, чай крепкий. Максимально простая еда, но после целого дня в конторах, она ощущалась праздником.

Вспомнил, как после затопления своей мастерской, когда я в очередной день также вернулся домой, вымотанный донельзя, Катя молча поставила передо мной тарелку борща. Ни слова сочувствия, ни вопросов. Просто борщ. Иногда это всё, что нужно.

Мы сейчас сидели втроём: я за прилавком, Ася напротив, Лавка вокруг нас. Лиза на стене покачивалась в медленном танце. На полках поблёскивали артефакты.

Потеря в триста тысяч. И при всём этом, сидя здесь, в тепле, с чаем в одной руке и хлебом с маслом в другой, я не чувствовал себя проигравшим.

Выглядел я на двадцать два, но мне было семьдесят восемь. Я терял мастерскую дважды, бизнес трижды, потерял жену, дочь, здоровье.

Виктор думал, что сломает меня. Что же, он просто не знал, с кем имеет дело.





***

Неделя прошла без происшествий. Лавка работала, клиенты приходили, деньги текли тонкой, но стабильной струйкой.

Мы продали набор линз за две с половиной тысячи (купленных на аукционе за восемьсот), шкатулку-накопитель за тысячу двести (обошлась в четыреста), горшок для цветов с самополивом и магией подпитки роста за четыре тысячи (обошелся в полторы), и еще немало другого добра. Касса потихоньку пополнялась.

А в конце недели я отправился на новый аукцион.

Распродажа имущества покойной баронессы Штиглиц проходила в её особняке на Купеческой набережной. На это мероприятие надо было заранее подавать заявки, я успел в последний момент и теперь собирался хорошенько потратиться.

Баронесса, судя по частичному каталогу, опубликованному в газете, была женщиной со вкусом: среди лотов значились редкие медицинские приборы, коллекция минералов, несколько артефактов неустановленного происхождения. Именно то, что нужно для пополнения полок.

Деньги были: чек обналичен, касса пополнилась от продаж, бюджет на аукцион я выделил в сто пятьдесят тысяч. Достаточно, чтобы набить полки.

К самому особняку пришел за полчаса до начала. У входа уже собралась толпа. Несколько знакомых лиц с аукциона Дивалина. Я встал в стороне, у ограды, и листал каталог, делая пометки карандашом.

Услышал шаги. Кто-то остановился рядом.

— Доброе утро.

Голос был знакомым. Я поднял глаза.

Мужчина в котелке. Тот самый. С аукциона Дивалина, где мы торговались за монокль. Тот, кто, по словам Виктора, послал в лавку воришку.

Он смотрел на меня и улыбался со спокойным, сытым удовлетворением человека, который знает то, чего не знаешь ты.

— Доброе утро, — ответил я.

— Хороший каталог, правда? — он кивнул на бумагу в моих руках. — У баронессы был отменный вкус. Жаль только, что вам сегодня ничего купить не удастся.

Он произнёс это легко, почти весело. Потом приподнял котелок на прощание, развернулся и пошёл к входу, где встал в очередь.

Я стоял у ограды с каталогом в руке, провожая его взглядом. Виктор не остановился на достигнутом.

Вор был пробой. Поджог был ударом. Это было начало осады.

С этими мыслями я и зашёл в дом баронессы.

Котелок или не котелок, осмотр никто не отменял. До начала торгов оставался час, и я намеревался потратить его с пользой. Часы в кармане тикали ровно: Лавка была на связи, бодрая и внимательная.

Особняк баронессы Штиглиц был старым, с высокими потолками и паркетом, который скрипел под ногами. Коллекция размещалась в четырёх залах: посуда и серебро в первом, мебель и ковры во втором, Артефакты и магические приборы в третьем, разное в четвёртом. Я начал с третьего.





[Лот двенадцать. Подзорная труба, латунь, тройной объектив. Зачарование на дальнюю фокусировку. Стартовая цена триста, реальная — тысяча восемьсот.]





Это я запомнил.





[Лот девятнадцать. Набор измерительных призм в бархатном футляре. Шесть штук, кварцевое стекло. Редкость. Стартовая пятьсот, реальная — четыре тысячи. Обязательно бери.]





Тоже запомнил.

Мы шли от витрины к витрине, и Лавка читала каждый предмет с привычной уверенностью. Уже после пятнадцати минут я насчитал около сорока лотов, которые стоили покупки.

В четвёртом зале, среди всякого разного, обнаружилась коллекция минералов в стеклянных ящичках. Лавка замолчала на полминуты, изучая.





[Это не просто камни. Половина из них — накопители маны. Пустые, но рабочие. Баронесса, видимо, собирала их как украшения, не зная, что они магические. Стартовые цены смешные. Если купишь всю коллекцию, мы выиграем раз в двадцать.]





Я сделал пометку в каталоге. Когда закончил осмотр, вернулся в первый зал, где расставляли стулья для торгов. Котелок сидел в третьем ряду, положив руки на колени, и смотрел перед собой. Перстень на мизинце поблёскивал. Он даже не повернул головы, когда я прошёл мимо.

Зал заполнялся: антиквары, перекупщики, несколько богато одетых дам (коллекционерки, судя по цепким взглядам), мужчина с записной книжкой (журналист, судя по всему). Человек тридцать — тридцать пять. Достаточно, чтобы торги были живыми.





[Милый, что ты собираешься делать?]





— Торговаться, — ответил я.





[Он же будет перебивать всё!]





— Именно на это я рассчитываю.





Глава 17


Аукционист поднялся на кафедру: худой, с острым подбородком, в пенсне. Другой человек, не тот, что был на аукционе Дивалина, но порода та же.

— Лот первый. Столовый сервиз, фарфор, двадцать четыре предмета. Стартовая цена — четыреста рублей.

Сервиз мне был не нужен. Но я поднял руку.

— Четыреста, — зафиксировал аукционист.

Котелок поднял руку.

— Пятьсот.

— Шестьсот, — сказал я. Голос у меня был ровный, заинтересованный, но без нажима.

— Семьсот.

Я помедлил. Сделал вид, что раздумываю. Посмотрел в каталог, словно сверяясь с пометками. На самом деле я смотрел на котелка боковым зрением: у него пальцы на колене чуть подрагивали от азарта и нетерпения.

— Восемьсот, — сказал я.

— Девятьсот.

— Тысяча, — спокойно перебил ставку я.

— Тысяча сто.

Я медленно, с видимым сожалением, опустил руку. Сервиз стоил от силы шестьсот. Котелок купил фарфор вдвое дороже. И это был только первый раунд, хех.

Лот второй: каминные часы, бронза. Стартовая — двести. Часы были неплохие (профдеформация: я оценил механизм за пять секунд, приличная работа, но не выдающаяся), стоили ну максимум рублей четыреста. Мне были, разумеется, не нужны. Но я поднял руку с тем же деловитым интересом.

Котелок перебил. Я поднял. Он снова. Мы торговались шагами по сто, и я внимательно следил за его дыханием. На тысяче он дышал ровно. На тысяче двухстах дыхание чуть участилось. Я остановился, и снова он купил.

Лот третий: письменный прибор, серебро. Стартовая цена всего триста. Поднял руку, торговался до восьмисот и отступил. Прибор стоил пятьсот.

Лот четвёртый: набор столовых ножей. Совершенно бесполезный. Стартовая сто пятьдесят. Я поднял руку с выражением человека, увидевшего настоящее сокровище. Раскрыл каталог, провёл пальцем по строчке, сделал пометку. Маленький спектакль для одного зрителя. Котелок, не глядя, перебил. Я довёл до шестисот и отступил с видимым сожалением, даже вздохнул.

К пятому лоту зал начал замечать. Пошли перешёптывания за спиной, косые взгляды. Толстый антиквар с лорнетом (знакомый по аукциону Дивалина) наклонился к соседу и что-то сказал, прикрыв рот ладонью. Сосед усмехнулся.

Котелок тоже начал замечать. К седьмому лоту (ваза, фаянс, совершенно никчёмная, которую я взвинтил до двух тысяч) он повернул голову и посмотрел на меня. В маленьких глазах, утопленных в складках, мелькнула злоба.

Он понял, что я делаю. Но понять и остановиться, когда у тебя инструкция от начальника, это разные вещи. Инструкция говорила: перебивать Петра. Инструкция не предусматривала, что Пётр начнёт перебивать себя сам.

Дальше началось настоящее представление.

Я ставил на всё подряд: на вазы, на подсвечники, на ковры, на стулья, на серебряные ложки. Каждый раз с одинаковым спокойным выражением, с каталогом в руках и пометками карандашом.

Со стороны казалось, что я знаю о каждом лоте что-то, чего не знают остальные. Котелок не мог рисковать: а вдруг этот подсвечник действительно стоит пять тысяч? Вдруг в этих ложках скрыто зачарование?

Он перебивал. И каждый раз я сдавался ровно на один шаг раньше, чем он.

В этом был весь фокус.

После шестидесяти лет опыта я уже мог угадать, когда человек блефует, по движению кадыка. Мог понять, когда он готов сдаться, по тому, как меняется дыхание. Мог определить, когда нервничает, по пальцам, плечам или же лёгкому наклону головы.

Котелок был не дурак, нет. Он был опытный торговец, с хорошим бюджетом, явно куда больше моего, и чёткой задачей. Но он был моложе и горячее, как бы это ни звучало.

Лот одиннадцатый: медная жаровня. Я вступил в торги с видом знатока, прищурился, изучая гравировку (гравировки не было, просто царапины). Котелок, не проверяя, перебил. Я довёл до полутора тысяч, он до двух. Я отступил, покачав головой с притворным разочарованием.

Лот пятнадцатый: набор салфеточных колец, серебро. Стартовая сто. Я поднял руку, Лавка в часах хмыкнула, Котелок перебил. Тысяча двести. Он уже откровенно бесился, не понимая, что ему делать, и я пользовался этим, загоняя его куда дальше от реальной стоимости, чем в начале.

Лот восемнадцатый: бронзовая чернильница. Стартовая — двести. Я поднимал по сто, спокойно. На тысяче двухстах заметил, как он сглотнул: верный признак потолка. Я поднял до тысячи трёхсот. Он, скрипнув зубами, ответил. Тысяча четыреста. Я опустил руку.





[Ты знаешь, что делаешь. Но будь осторожен. Если он поймёт систему полностью, начнёт пропускать.]





На двадцать втором лоте котелок попробовал играть зеркально. Он начал не просто отвечать, а поднимать резко и высоко, рассчитывая повторить мой трюк: слить противнику очевидный хлам за неадекватные деньги.

Я позволил ему вести, начав отвечать в его стиле, поднимая лишь по сотне. Он поднял сразу на пятьсот. Я поднял ещё на сто. Он поднял на тысячу, и я заметил: голову держит чуть выше обычного, подбородок вперёд, плечи развёрнуты. Торжество. Он думал, что ловит меня.

Пять тысяч он назвал с таким энтузиазмом, что было даже немного завидно. Но я видел, что на этот раз это был блеф. Он рассчитывал, что я машинально перебью еще раз, и после этого он откажется. Но я просто оставил руку лежать на колене.

— Продано, — сказал аукционист.

Котелок остался с очередными часами за пять тысяч, которые реально стоили не больше полутора. Он попытался улыбнуться, но получилось плохо.

На двадцать пятом лоте он попробовал снова, в этот раз тоньше. Начал торговаться за бронзовый канделябр, набавляя мелкими шагами, по двести, изображая сомнение. Копировал мою технику. Неплохо.

Но копия всегда проигрывает оригиналу: он сомневался по шаблону, а я сомневался по-настоящему (точнее, изображал настоящее сомнение, а это другой уровень мастерства).

Я перебил до двух тысяч, увидел, как он нервно облизнул губу (верный признак того, что контроль ускользает), и отступил.

Зал уже не перешёптывался, а откровенно за нами наблюдал. Несколько человек пересели ближе к нам. Женщина во втором ряду следила за торгами, сцепив руки на коленях, и при каждом «продано» чуть качала головой. Толстый антиквар с лорнетом откровенно наслаждался. Журналист (или оценщик) писал в записную книжку, не отрываясь.

Лоты с сорокового до шестидесятого были уже не мелочью, а действительно вполне дорогими предметами с начальными ставками по несколько тысяч. Вот только это означало лишь то, что цену на них можно было взвинтить до самых небес.

И, когда после очередного удара молоточка по кафедре я повернулся на котелка, понял, что он уже был откровенно красным от той особенной злости, которая накапливается, когда ты понимаешь, что проигрываешь, видишь как, но не можешь остановиться.

Он уже потратил больше пятисот тысяч, хотя общая реальная стоимость купленного составляла, по оценке Лавки и моим прикидкам, тысяч семьдесят. В среднем он переплатил в семь с лишним раз.

Аукционист объявил шестьдесят первый лот: дорожный несессер с расширенным пространством, кожа, латунные замки. Начальная цена — семь тысяч.

Я поднял руку.

Котелок посмотрел на меня, буквально трясясь всем телом. Потом встал, одернул сюртук, снял котелок, пригладил волосы, надел обратно. И пошёл к выходу.

Секунда тишины. Потом вдруг кто-то захлопал. Один человек, где-то справа. За ним второй. Третий. Через пять секунд хлопал весь зал.

Аплодисменты были негромкие, деловые, без восторженных криков. Это были аплодисменты людей, которые сами умеют торговать и знают, чего стоило то, что только что увидели.

Я не встал, не поклонился, не улыбнулся. Сидел на своём месте, с каталогом на коленях, и ждал, пока аплодисменты стихнут. Это произошло быстро: развлечение кончилось, началась работа.

Без котелка аукцион пошёл иначе. Конкуренция за лоты не исчезла, но напряжение ушло. Воздух в зале стал легче. Я покупал спокойно, без фокусов. Коллекцию минералов, все тридцать два ящичка, за восемь тысяч. Лавка, когда услышала цену, замолчала на три секунды, а потом тихо произнесла:





[Красивое, элегантное воровство.]





Я замечал, что несколько покупателей боролись со мной мягче обычного. Не из страха, скорее из уважения, ведь человеку, который только что провёл мастер-класс по торговле, принято уступать на полшага. Я этим не пользовался. Если кто-то хотел лот больше, чем я, я отступал. Репутация строится не на победах, а на том, как ты побеждаешь.

Женщина в шляпе перебила меня на серебряном подсвечнике. Я уступил без борьбы. Она кивнула мне через зал, коротко и уважительно, я кивнул в ответ. Молчаливый обмен любезностями. Торговое сообщество работало по своим правилам, и сегодня я в эти правила вписался.

Но при этом, когда меня что-то интересовало, никто уже не пытался торговаться просто чтобы попробовать свои силы, что играло мне на руку. Аукциону от этого, правда, были убытки, но с учетом того, сколько потратил котелок благодаря мне, аукционист даже не думал возмущаться.





[Лот сто сорок три. Линза Фишера, двойная рефракция. Пётр, это редкость. Бери за любые деньги. Но до трёх тысяч!]





Взял за тысячу восемьсот.

К концу аукциона я потратил чуть больше ста тысяч и купил двести двенадцать наименований. В другой ситуации это обошлось бы тысяч в сто пятьдесят. Разница в пятьдесят тысяч, которую я сэкономил, частично объяснялась отсутствием Котелка, частично тем, что другие покупатели мне вежливо уступали.

Финансовый итог дня: из ста восьмидесяти тысяч потрачено сто. Осталось восемьдесят, которые стоило отложить на выкуп товаров у клиентов.

Грузовой экипаж я нанял прямо у особняка. Возчик, молчаливый бородач в фартуке, помог загрузить ящики и не задал ни одного вопроса.

Я сидел рядом с возчиком и улыбался.

Из-за пожара я потерял, будем честны, триста тысяч. А котелок из-за меня — четыреста с гаком. Плюс пятьдесят тысяч экономии в качестве «платы за представление», плюс репутация, заработанная на глазах у тридцати антикваров и коллекционеров.

Последнее нельзя было посчитать в рублях, но за шестьдесят лет я усвоил: репутация конвертируется в деньги надёжнее любого банковского чека. После этого аукциона меня будут знать. Не как новичка, не как странного молодого человека в костюме-тройке, а как профессионала.

Где-то потеряешь, где-то найдёшь. Квартира сгорела, а лавка стала богаче. Виктор потерял деньги, его человек — лицо. Я был не против такого обмена.

Лавка встретила меня сиянием витрины и запахом тёплого дерева. Ася вышла на порог, увидела ящики и выразилась коротко:

— Опять?

— Ага, опять. Только в этот раз вдвое больше.

— Двести… — потянулась она к накладной.

— Двести двенадцать. Давай заносить.

Мы закрыли лавку (вывесили табличку «приёмка товара») и начали таскать, на этот раз с помощью возчика, которому я заплатил.

Следующие пять часов мы распаковывали, раскладывали и вносили товары в каталог. Лавка подсказывала, что куда ставить, чтобы и смотрелось лучше, и ей было удобнее. Ася записывала в тетрадь, уже не спрашивая, что к чему.

Проблема обнаружилась к последней четверти разгрузки: вещей было больше, чем места. Полки заполнились почти под завязку, а на полу еще оставалось несколько неразобранных ящиков. Торговый зал, и без того небольшой, стал откровенно тесным.

— Некуда уже девать, — констатировала Ася, стоя с ящичком минералов в руках.





[Пётр. Я могу расширить торговое пространство. Вытянуть зал вглубь, добавить стеллажи. Но это серьёзная перестройка. Мне придётся уснуть на двое суток, если не больше. Вход будет закрыт, но наглухо, никто не влезет. Но вам придется снять отель или квартиру на это время.]





Я покачал головой.

— Нет, — ответил я.

— Что «нет»? — переспросила Ася.

— Лавка предлагает расширить зал, но для этого нужно уснуть на двое-трое суток. В целом тоже может быть вариантом, но не сейчас. Мы потерпим тесноту, а вместо этого начни то расширение, после которого сможешь общаться с Асей.

Ася поставила ящичек на пол рядом с прилавком.

— Потерпим, — согласилась она, принимая такой выбор.





[Хорошо. Тогда тесноту оставляем. Но, Пётр, энергии от новых артефактов много. Мне хватит не только на это.]





— Что еще можешь предложить? — улыбнулся я.

Пауза. Лавка видимо подбирала слова. Потом выдала:





[Скажи мне, Пётр. Ты бы хотел, наконец, стать магом?]





— С этого момента поподробнее, — проговорил я, опускаясь на стул.





[Маги рождаются с предрасположенностью. Это не талант, а физиология: у магов от рождения есть структура в сознании, через которую проходит мана. Без этой структуры ты можешь выучить теорию, но не сможешь практиковать. Колдовство работает иначе, там другие принципы, но магия требует именно этого: врождённого «окна».]





— И у меня его нет, — сказал я.





[Нет. Но через нашу связь я могу создать искусственное. Для начала не такое мощное, как врождённое, но рабочее. Ты, разумеется, не станешь боевым магом и не будешь двигать горы. Но ощущать ману, видеть её без монокля, минимально ею управлять, этого хватит.]





— Как это делается?





[Я перестрою часть нашей связи. Расширю канал, через который ты проводишь мою энергию, когда я чиню предметы через тебя. Сделаю его постоянным. Для этого мне нужен доступ к твоему сознанию, а значит, тебе придётся уснуть. Глубоко. На пару дней.]





— Неплохо, — протянул я.





[Может чуть больше. Тело будет в порядке, я прослежу. Но сознание будет занято, и разбудить тебя не получится.]





Я помолчал. За прилавком Ася перебирала флаконы, расставляя их по полкам. По моей половине диалога было мало что можно понять.

Стать магом. Хоть пока и не полноценным. Видеть то, что скрыто. Чувствовать то, что не чувствуют обычные люди. Какие могли быть сомнения?

— Давай, — просто ответил я.





***

Мы доработали день. Я оставил Асе инструкции, хотя она и так уже все отлично знала. Всё-таки работала в этой лавке на три месяца больше, чем я.

— Я не маленькая, — сказала Ася, когда я закончил.

— Знаю. Но я буду спать, и подстраховать тебя будет некому, не забывай об этом.

— Пётр, да я три месяца торговала одна, пока ты не появился. Справлюсь.

— Торговала в убыток.

— Да иди ты, — насупилась она.

Я улыбнулся, кивнул ей, поднялся по винтовой лестнице, вошёл в спальню. Затем разделся, лёг, натянул одеяло до груди.





[Готов?]





— Готов.





[Сейчас уснёшь. Не сопротивляйся.]





Меня окружило тепло. Мягкое, обволакивающее, поднимающееся от матраса, от стен, от самой ткани здания. Веки потяжелели.

— До встречи.





[До встречи, милый.]





Я успел подумать, что это похоже на наркоз, и уснул.





***

Первым вернулось обоняние. Я ещё не открыл глаза, но уже чувствовал: что-то изменилось. Запах дерева был прежним, знакомым. Но к нему добавился другой слой: не запах в обычном смысле, а ощущение присутствия чего-то, что пронизывало доски пола, стены, потолок. Как если бы воздух стал гуще и обрёл текстуру.

Видимо, это и была мана, о которой говорила Лавка.

Я открыл глаза.

Комната выглядела так же: кровать, тумбочка, шкаф, узкое окно, через которое падал дневной свет. Но поверх привычной картинки лежала ещё одна. Не золотистые нити, как через монокль, нет. Полнее. Объёмнее.

Монокль показывал один слой реальности, узкий, чёткий, ограниченный рамкой линзы. Это было другое. Сейчас я воспринимал ману не глазами, а всем сразу.

Слух уловил тихий гул на грани слышимости, пульсирующий, с ритмом, который совпадал с биением моего собственного сердца.

Кожа ощутила лёгкое покалывание, как от статического электричества, только мягче. Сильнее у головы, которая была ближе к стене (там, где сеть Лавки была плотнее), слабее у ног к центру комнаты.

Вкус: тёплый, медный, едва уловимый на кончике языка.

А еще я чувствовал саму Лавку. Ее стены будто пульсировали. Я чувствовал её нервную систему: густую сеть, которую раньше видел только через монокль, а теперь воспринимал целиком, всем телом.

Она была повсюду, в каждой доске, в каждом гвозде, в каждом стыке между кирпичами. Живая. И я был внутри неё, как клетка внутри организма, и впервые осознавал масштаб целого.

Сел на кровати. Голова была тяжёлой, тело ватным, а во рту пересохло. Но новое восприятие не зависело от самочувствия: оно работало фоном, непрерывно, без усилий. Отключить его было нельзя. Можно было только привыкнуть.





[Доброе утро, милый. Хотя правильнее сказать «добрый день». Ты проспал почти трое суток.]





— Трое? — повторил я хрипло.

Не ожидал, что это настолько затянется.





[Два дня и семнадцать часов, если точно. Процедура прошла хорошо. Как ты себя чувствуешь?]





— Как будто меня разобрали и собрали заново.





[Примерно это и произошло. Привыкнешь за день-два. Восприятие маны будет фоновым, оно не отключается. Со временем научишься его фильтровать.]





Я встал. Ноги держали, хотя и неуверенно. Оделся: привычный костюм-тройка, жилет, часы в карман, монокль в нагрудный. Пошел на кухню.

Здесь всё было как и раньше. Но теперь я чувствовал ману в каждом предмете: слабую, остаточную, впитанную от стен Лавки. Набрал воды в кружку: вода тоже имела привкус маны, чистый, прохладный, с лёгкой вибрацией. Поставил на плиту. Пока грелась, нашёл банку с молотым горьким, заварил. Горький с маной ощущался иначе, появилось послевкусие, которого раньше не было.

Спустился в торговый зал.

Ася стояла за прилавком и, увидев меня, расплылась в широкой улыбке.

— Доброе утро, спящая красавица, — сказала она.

— Три дня спал, — ответил я. — Действительно как принцесса Диснея.

— Чего? — не поняла она.

— Не важно.

— Ты храпел. Лавка говорит, что не храпел, но я слышала через стену, между прочим!





[Он не храпел. Он просто дышал интенсивно.]





— Синонимы! — отрезала Ася, явно тоже это услышав. Похоже, обещанная трансляция на других людей тоже была успешно активирована.

Это радует, теперь мне не придется работать передатчиком.

Я прошёл через зал, на ходу отмечая изменения: новым восприятием каждый артефакт на полке звучал иначе, пульсируя маной.

А в туалете я впервые посмотрел в зеркало. И замер.

На лице красовались нарисованные углём круглые очки (толстые рамки, дужки уходят за уши, старательно), кошачьи усы (шесть штук, по три с каждой стороны, аккуратные, ровные, с небольшим изгибом на концах) и слеза под левым глазом, крупная, чёрная, выразительная. Работа была тщательная, даже изящная: линии ровные, симметрия соблюдена. Кто-то рисовал не торопясь, с удовольствием, с художественным вкусом, прекрасно зная, что я не проснусь.

Я вышел обратно в зал.

— Ася.

— Да? — Невинный голос. Невинные глаза. Уголки губ, впрочем, дрожали.

— Это что за художества? — я обвел лицо пальцем пару раз.

На этом моменте она не выдержала. Хохот был такой, что Лиза на стене вздрогнула. Ася согнулась пополам, держась за прилавок, и смеялась до слёз. Она пыталась что-то сказать, но получалось только «ты бы видел…» и снова хохот.

И, неожиданно, к смеху колдуньи присоединилось тихое хихиканье Лавки.

— И ты, Брут? — поинтересовался я у потолка.





[Я была сообщницей. Признаюсь без раскаяния.]





— Предательница.





[Она была очень убедительна. И ты действительно выглядел смешно.]





— Три дня я лежал без сознания, доверив вам свою жизнь и здоровье, а вы нарисовали на мне усы.

— Не сразу, — простонала Ася сквозь смех. — Только на второй вечер. Я терпела двое суток! Два дня смотрела на твоё спящее лицо и сдерживалась! И решилась, только когда получила одобрение от Лавки.





[Это правда.]





— О, ну раз честно терпела, тогда конечно, — сказал я.

Ася снова захохотала. Лавка «хохотнула» уже не только «вслух», но и всем «телом»: короткая вибрация прошлась по стенам.

Они явно очень быстро сблизились после того как начали общаться без моего участия, и розыгрыш был доказательством. Лавка, которая три месяца назад швыряла в Асю хрустальными шарами, теперь была её сообщницей в рисовании усов на спящем хозяине.

Не скажу, что мне нравился итог, но это определенно был прогресс.

Я пошёл умываться. Уголь оттирался плохо, пришлось мылить лицо дважды и тереть полотенцем до красноты. Стоя над раковиной, глядя на своё мокрое отражение, я подумал о том, что обеих нужно будет проучить. Но не сейчас. Потом. Когда не будут ждать, хе-хе.





Глава 18


После умывания и второй кружки горького я сел за прилавок и попросил Асю рассказать, что было за эти три дня.

Она присела на край стула напротив, закинула ногу на ногу и начала загибать пальцы.

— Торговля шла нормально. Расходники уходят стабильно, я даже ходила докупать. Проволока вообще летит, два мотка за два дня. Вчера продала лупу тройную за тысячу двести антиквару с Парадной, ты его знаешь, седой такой, с тростью. Позавчера двое студентов купили набор колб и три флакона экстрактов. Ну и в целом я, наверное, тысяч на шесть продала.

— Хорошо. Что-нибудь крупное?

Ася помолчала. Потом:

— Утром пришёл мужчина, принёс амулет на продажу. Сказал, что достался от тётки и ему не нужен. Я осмотрела, Лавка подтвердила: настоящий, защитный, третьего класса. Рабочий, без повреждений, хорошей работы.





[Отличной работы.]





— Отличной работы, — поправилась Ася. — Он хотел семь тысяч.

— И?

— Я заплатила десять.

Я посмотрел на неё с некоторым недоумением, но разгадка быстро догнала:

— Лавка сказала, что реальная стоимость около пятнадцати-двадцати. По нему было видно, что он бы согласился и на меньше чем семь. Я могла бы предложить три или пять и он бы согласился.

— Но не предложила.

— Нет. Заплатила даже больше. Как ты говоришь: обе стороны довольны, обе получили больше, чем ожидали.

Я одобрительно кивнул:

— Ты молодец.

Она чуть покраснела. Едва заметно, на скулах, и тут же отвернулась к полке, делая вид, что поправляет флакон.

— Ой, ладно. Не преувеличивай, — пробормотала она.

Я не преувеличивал.





***

Ближе к вечеру к нам зашел неожиданный гость, Вольский — оценщик, которому мы помогли усмирить механическую птицу и по чьей наводке ко мне потом пришел Котов.

С новым восприятием я чувствовал его ману: минимальную, необходимую для выполнения его работы, но куда более стабильную и целостную, чем у меня, только получившего свои силы.

— Пётр, — сказал он, протянув руку. — Рад, что застал вас. Мне сказали, вы были нездоровы.

— Отлеживался, — ответил я. — Чем могу помочь?

Вольский огляделся. Полки, артефакты, Ася у прилавка, Лиза на стене (он задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало бы, но ничего не сказал). Потом снова посмотрел на меня.

— После истории с Котовым и портретом его бабушки… я убедился, что вы, скажем так, мастер деликатных магических вопросов.

— У вас что-то случилось? — поинтересовался я.

— Ну, не совсем у меня…

— Садитесь, — сказал я. — Рассказывайте.

Он сел на гостевой стул, положил руки на колени.

— У меня есть подруга. Ольга Старостина. Мы давно знакомы, она заходит ко мне почти каждый день, мы пьём чай, обсуждаем антикварные вещи. Хороший человек, порядочный, умный. Пару недель назад она попросила меня неофициально оценить предмет, который купила через перекупщика. Перо Доказательства.

Я поднял бровь. Название было мне незнакомо, но интонация Вольского подсказывала, что речь о чём-то серьёзном.





[Редкий и крайне опасный артефакт. Человек, написавший Пером обязательство, магически связывается с написанным. Там много условий и условностей, но, грубо говоря, если написать «Я отдам тому, кто дал мне Перо, все свои деньги», — то написавший будет обязан это сделать. Если не исполнит, Перо убивает. Механизм смерти неизвестен. Из известных мне случаев использования Пера, никто, кто отказался выполнять написанное, не выжил.]





Ася, слышавшая Лавку, побледнела. Я сохранил лицо, хотя «ноль выживших» звучало паршиво. Благо, кроме нас двоих, Лавку никто больше не слышал. Она предусмотрела этот момент.

— Знаю, что это такое, — сказал я Вольскому. — Продолжайте.

— Я оценил, подтвердил подлинность, предупредил об опасности. Объяснил всё, что знал: как работает, чем грозит, почему с такими вещами не шутят. Ольга выслушала спокойно и сказала, что понимает и что Перо ей нужно для «личных дел». Я не стал расспрашивать: она взрослая женщина, имеет право на свои секреты. Но с тех пор…

Он замолчал и нервно потёр ладонью залысину.

— Она перестала заходить, — догадался я.

— Ни разу не зашла, а прошло уже две недели. Раньше не было дня, чтобы она не заглянула. Я послал записку, она ответила коротко: «Всё хорошо, занята». Но мы дружим пятнадцать лет, Пётр. Я уверен, что-то не так. Ольга не глупая и не жестокая женщина. Она бы не стала использовать Перо для чего-то подлого или противозаконного. Но я беспокоюсь. И не могу прийти к ней сам: она наверняка поймет, почему я пришел, и, если дело нечисто, может просто отговориться или еще чего. А вот незнакомый человек…

— Назовите адрес, — кивнул я.

Вольский продиктовал. Я записал в тетрадь.

— Схожу, посмотрю. Обещать ничего не могу, но посмотрю.

— Спасибо, Пётр. — Он встал, пожал мне руку. — Я ваш должник.

Он ушёл. Ася проводила его взглядом.

— Пойдём сегодня?

— Нет. У меня планы на вечер.

— Какие?

— Личные.

Она прищурилась, но не стала допрашивать. Учится.





***

После закрытия я отправился к Еве. Вечер был тёплый, фонари горели, от канала тянуло прохладой.

Я шёл по набережной и впервые чувствовал город новым восприятием. Мана была везде: в камне мостовой, в самих фонарях, в деревьях и воде каналов. Прохожие тоже несли ману: у каждого человека она была своя, неповторимая.

Но я заставил себя не отвлекаться и сосредоточиться на цели.

Ева открыла дверь в переднике, заляпанном краской, с кистью в руке. Волосы собраны в небрежный пучок, на щеке мазок синего.

— Пётр! Я думала, ты забыл про приглашение, которое с таким трудом из меня выбил! — заявила она с порога.

— Не забыл. Просто были дела. Вот, пришел посмотреть твои работы, — с улыбкой ответил я.

— Да, да, заходи. Только я вся в краске, просто ужас. Дай мне десять минут, приму ванну, приведу себя в порядок, а потом покажу всё. Проходи в гостиную, садись. Там чай на столике, ещё горячий должен быть. Ну… наверное.

Она выпорхнула из прихожей, снова даже не удосужившись убедиться, что я закрыл входную дверь, и исчезла в глубине квартиры. Хлопнула дверь ванной. Зашумела вода.

Я остался один. Прошел в гостиную. Посреди комнаты на этот раз стояло аж три незаконченных картины на мольбертах. Вот уж правда, творческий человек.

Но, к ее сожалению, искусство интересовало меня не слишком сильно. И уж точно куда меньше, чем явившийся в видении камин. Который я осматривал в прошлый раз обычными глазами и ничего не нашёл.

Теперь глаза были другие.

И я подошёл ближе. Осмотрел его со всех сторон. Новое восприятие работало само, без усилий: мана в стенах квартиры была слабой, фоновой. Обычное жилое здание, ничего магического, в отличие от Лавки. Камин выглядел так же: камень, кладка, зольник, решётка. Обычный старый камин, пускай большой и хороший. Даже теперь в нем не было ничего странного.

Хм. А что если?..

Я наклонился, извернулся, засунул голову внутрь. Кладка дымохода уходила вверх. Осмотрел все максимально внимательно, и увидел…

Один кирпич в кладке дымохода излучал ману. Слабо, едва заметно, я бы никогда не уловил, если бы не искал осознанно. Он просто был будто чуть теплее остальных, на ощупь и на тот новый «вкус», которым я теперь воспринимал магию.

Я прислушался. Вода в ванной всё ещё шумела.

Протянул руку. Кирпич сидел плотно, без зазоров. Надавил пальцем. Ничего. Надавил сильнее, сместив точку нажатия к правому краю.

Щелчок. Негромкий, механический, из стены слева от камина.

Я отдёрнул руку и отступил на шаг. Часть стены, обшитая деревянными панелями, медленно, с тихим скрипом, отошла от фиксаторов.

Потайная дверь.

Из щели потянуло холодом и ещё слабым, но отчётливым запахом маны. Не свежая, живая мана как у Лавки, а другая: застоявшаяся, спрессованная временем.

Из ванной доносился плеск воды. У меня было, может, пять минут.

Я подошел и положил руку на потайную дверь. А затем протиснулся в проём.

За дверью оказался маленький кабинет, не больше четырёх шагов в длину и трёх в ширину. Ни окон, ни вентиляции.

У дальней стены стоял стол, простой, без ящиков. Перед ним стул с прямой спинкой. На стене полка: пустая, если не считать трёх глиняных чернильниц, высохших настолько, что чернила превратились в бурую корку на дне.

На столе же лежала раскрытая книга.

Переплёт был кожаный, потемневший от времени, с тиснёными символами на корешке. Ни один из символов я не смог прочитать. Страницы, на которых книга была раскрыта, пожелтели настолько, что текст почти слился с фоном. Посередине разворота, прямо на сгибе, лежал перстень.

Серебряный. Массивный. С печаткой, в которую был вставлен изумруд. Камень был крупный, чистый, глубокого зелёного цвета. Даже в тусклом свете, проникавшем из гостиной через приоткрытую потайную дверь, он поблёскивал. И излучал ману.





[Милый, осторожнее. Я теперь куда лучше воспринимаю ману через тебя, но я не могу гарантировать, что тут нет никаких ловушек или чего-то подобного.]





Я подошел, аккуратно провел рукой над книгой. Никакой реакции. Медленно взял перстень со страницы. Повертел, рассмотрел.

Работа была простая, но явно мастерская: ровная полоса серебра без вычурных завитков, надёжное гнездо под камень, ни следа неровностей или заусенцев. Ни гравировки, ни надписей. Ювелир знал своё дело и не пытался произвести впечатление.

Перстень отправился в карман жилета.

Потом я попробовал взять книгу. Осторожно подвёл пальцы под переплёт, чуть приподнял.

Прямо на моих глазах рассохшаяся бумага начала крошиться, распадаться на хлопья, стоило мне нарушить положение, в котором книга пролежала неизвестно сколько лет. Я поспешно опустил её обратно, но часть разворота уже превратилась в труху. Мелкие бурые частицы осели на стол, на мои пальцы и на рукава пиджака.

Очень жаль. Но бумага, пережившая десятилетия в замкнутом пространстве, не обязана была терпеть человеческие руки.

Больше в кабинете смотреть было не на что. Всё ценное здесь лежало на виду, и я его уже забрал.

Я вышел из кабинета и потянул потайную дверь за прикрученную к ней полку. Она закрылась с тем же негромким щелчком, и деревянные панели встали на место так плотно, что найти шов взглядом было невозможно.

В гостиной я отряхнул пиджак от книжной трухи и копоти, проверил манжеты, расправил галстук. Сел на диван, налил себе чаю из чайника, который Ева оставила на столике. Чай был еле тёплый. Я сделал глоток и откинулся на подушки, ожидая хозяйку.

Ева вышла из ванной минут через десять. Мокрые волосы до плеч, чистое серое платье без пятен краски, босые ноги.

— Ну что, готов смотреть мои шедевры? — с энтузиазмом спросила она.

— Всегда готов, — сказал я, ставя чашку на столик.

— Только честно. Если что-то ужасно, так и скажи. Я взрослая девочка, переживу!

Я кивнул, подозревая, что услышать «ужасно» она готова примерно так же, как кошка готова упасть в воду. Но спорить не стал.

Шедевров оказалось много. Ева писала маслом, акварелью, углём, иногда, судя по текстуре, всем сразу на одном холсте. Работы висели на стенах, стояли вдоль стен, на мольбертах, прислонённые к книжным полкам, лежали стопками на подоконниках. Часть была закончена, часть нет, а некоторые, судя по всему, находились в таком состоянии, когда автор ещё не решил, готовы они или нет.

— Вот, — она повернула ко мне первый холст. — Портовая набережная на закате. Видишь мачты?

Мачт я не видел. Были оранжевые и сиреневые пятна, линия горизонта, размытая до неузнаваемости, и нечто вертикальное в правом углу, которое при должном воображении можно было принять за мачту. Или за фонарный столб.

— Вижу, — сказал я. — Свет хороший.

В живописи я разбирался примерно так же, как в балете: мог отличить хорошее от плохого, но объяснить почему не сумел бы. Зато мог оценить качество подрамника, натяжку холста и добротность красок.

— А вот это я писала три ночи подряд, — Ева подтащила к свету большой холст, держа его обеими руками. — Старый порт со стороны Литейного. Видишь, как свет ложится на воду?

Свет на воду ложился убедительно. Я сказал это, и Ева расцвела.

— Правда? А вот Федоров сказал, что вода у меня мёртвая. Представляешь? Мёртвая! Я чуть не запустила в него этюдником.

— Федоров не прав, — сказал я, не имея ни малейшего представления о том, кто такой Федоров.

Следующие два часа прошли в этом же режиме. Ева показывала, объясняла, размахивала руками, проливала чай на пол и не замечала. Рассказывала истории про каждую третью картину, перескакивала с темы на тему, забывала, о чём говорила, и начинала сначала.

В какой-то момент вскочила, чтобы повернуть очередной холст к свету, и при этом задела мольберт, который слегка качнулся, но не упал. Я заметил, что мольберт привинчен к полу. Видимо, опыт.

Я слушал, кивал, задавал вопросы, когда пауза затягивалась, и в целом вёл себя так, как ведут себя все гости художников: с терпеливым интересом. С настоящим Петром Ева была знакома шапочно, из общей компании, и это очень облегчало задачу: не нужно было помнить общие разговоры, общих друзей или общие вечеринки. Достаточно было слушать. А Ева в основном говорила сама, и делала это с удовольствием.

Между делом она рассказала, что продала две акварели на прошлой неделе, получила заказ на портрет от какого-то купца и собирается начать серию видов Грозова с воды.

— С лодки буду рисовать. Надо найти лодочника, который не будет грести, когда я скажу «замри». Знаешь такого?

— Не знаю. Но могу поспрашивать, — ответил я.

— Ой, правда? Было бы чудесно!

К концу второго часа мы перешли с чая на горячее вино, которое Ева готовила на кухне в кастрюльке, щедро добавляя корицу и гвоздику. Вино было сладкое, пряное и крепкое.

— Кстати, — сказала она, когда я уже надевал туфли в прихожей. — Знаешь, приходи ещё. Серьёзно. Ты стал куда приятнее в общении. Раньше ты всё время молчал и смотрел исподлобья, и с тобой было тяжело. А теперь нормальный разговор получается. Что с тобой случилось?

— Повзрослел, видимо, — ответил я.

— В двадцать два? — она хмыкнула. — Ладно, пусть повзрослел. Приходи ещё.

— Приду.





***

В Лавку я вернулся уже в одиннадцатом часу ночи. Ася сидела за прилавком с книгой.

— Как прошло? — спросила Ася, не отрывая глаз от страницы.

— Достаточно продуктивно.

Я поднялся наверх, в кабинет. Сел за стол, зажёг настольную лампу, достал перстень из кармана и положил перед собой.

При свете изумруд выглядел ещё лучше. Глубокий, насыщенный зелёный, без мутных включений, без трещин. Пять граней, каждая отполирована до блеска. Серебро кольца чуть потемнело от времени, но не более того.

Я достал из кармана часы и положил рядом. Рубин поблескивал на крышке. Тот же стиль огранки, я был почти уверен.





[Ты тоже это видишь, милый?]





— Вижу, — кивнул я. — Один мастер, или одна традиция.





[Перстень излучает ману того же типа, что и рубин в часах. Определить природу я не могу, но сходство очевидно. Часы привели тебя к камину через ритуал поиска, а за камином лежал перстень. Связь есть.]





Я поднял перстень в правой руке, часы в левой, и медленно поднёс их друг к другу.

На расстоянии ладони оба камня начали светиться. Рубин загорелся тёмно-красным, изумруд ответил густым зелёным. Мана усилилась: покалывание в пальцах стало отчётливее, гул в ушах набрал тон, на языке появился привкус, одновременно медный и чуть горький.

Я подождал, но ничего больше не произошло.

Сдвинул ближе. Камни почти касались друг друга. Свечение стало ярче, но и только. Никакого видения, никакой вспышки. Два артефакта видели друг друга, признавали родство, но делать что-либо дальше отказывались.

Я развёл руки. Свечение угасло. Камни стали самыми обычными.





[Я не понимаю, милый. Они явно связаны, причем очень глубоко. Но что они делают и как заставить их работать, даже не знаю.]





Я убрал часы обратно в карман, перстень положил в верхний ящик стола, к записным книжкам Воронова. Вот почти уверен, что перстень, как и часы, был «артефактом наследия», но это ничего не давало.

Я встал и сходил вниз за расходниками и мелом.

Логика была простая. Если ритуал поиска сработал с часами и показал камин, за которым лежал перстень, то ритуал с перстнем мог показать третий артефакт. Или хотя бы дать подсказку. Или еще что.

Я достал монокль из нагрудного кармана и вставил в глаз.





[Готова, милый. Проецирую контур.]





Через монокль на полу кабинета проступили тонкие светящиеся линии: идеальная окружность, вписанные символы, разметка для мела. Лавка проецировала контуры ритуального круга прямо на половицы, и мне оставалось только обвести их.

В прошлый раз мне потребовалось двадцать минут, на этот раз справился за пять. Монокль и Лавка оказались лучшим чертёжным инструментом, который у меня когда-либо был.

Я снял монокль, проверил круг. Ровный, без разрывов, символы на местах.

Положил перстень в центр. Потом повторил все то же что в прошлый раз с насыщенными маной предметами и проводкой ладонью по кругу. Круг отчетливо вспыхнул маной, Лавка подтвердила, что все произошло также как в прошлый раз.

Но когда я взял перстень с пола, ничего не произошло. Никаких образов не появилось. Перстень лежал в кулаке и молчал. Я простоял минут пять, потом открыл глаза.





[Он молчит, это странно.]





Я положил перстень на стол, вернулся в круг и взял часы. Может быть, повторный ритуал с ними даст что-то новое: другое видение, уточнение, следующий шаг. Проделал все еще раз. Круг явно сработал, но на этот раз и часы тоже не показали ничего.

Я стёр мел тряпкой, убрал перстень и часы. Потёр переносицу.

Тупик. Оба артефакта молчали. Ритуал поиска сработал один раз, при условиях, которых я не знал, или только тогда, когда ему было что показать. Записи Воронова, возможно, содержали ответ. Но я разобрал от силы треть его заметок. Других путей, однако, не было.





[Не расстраивайся, милый. Ты нашёл второй артефакт за несколько недель. Это уже немало.]





— Я не расстраиваюсь, — ответил я. — Скорее планирую.

Лавка промолчала, но половицы под моим стулом стали чуть теплее. Я усмехнулся.





***

На следующий вечер, после закрытия, мы с Асей отправились по адресу, который дал Вольский.

Дорога заняла почти полчаса. Сначала знакомые улицы, потом мост через канал, потом район, куда я раньше не заходил. Улицы здесь были у́же, фонари реже, дома ниже и темнее.

Не трущобы: штукатурка на фасадах держалась, стёкла в окнах были целы, мусора на мостовой не было. Но ощущение жизни, протекающей здесь, было другое. Бельё сушилось между домами на верёвках. Дети играли прямо на мостовой. Из окон пахло варёной капустой и жареным луком.

— Бедный район? — спросила Ася, оглядываясь.

— Скорее просто небогатый, — поправил я. — Бедные районы выглядят иначе.

— Ты откуда знаешь?

— Знаю.

Она покосилась на меня, но расспрашивать не стала. Ну не говорить же ей, что я в прошлой жизни на всякое насмотрелся.

Дом нашёлся на углу короткого переулка. Четырёхэтажный, фасад когда-то был, кажется, жёлтым, теперь стал почти серым. Водосточная труба была оторвана на уровне второго этажа, но аккуратно примотана проволокой. Парадная дверь была тяжёлая, без замка. Лестница была узкая, с истёртыми ступенями и деревянными перилами, отполированными тысячами рук.

На площадке третьего этажа я остановился и осмотрелся. Дверей когда-то было три. Но две из них замурованы: проёмы заложены кирпичом и заштукатурены. Штукатурка свежая, заметно белее стен.

Ася тоже увидела.

— Она замуровала соседние квартиры?

— Похоже, выкупила весь этаж и объединила, — сказал я. — В небогатом районе три квартиры на этаже, должно быть, стоят не так уж дорого.

Я подошёл к единственной оставшейся двери и постучал. Три коротких удара, пауза.

Тишина. Потом шаги за дверью, медленные, шаркающие.

— Кто? — голос был женский, настороженный.

Я сразу понял, что, если пойду по пути убеждения, то ничего не добьюсь. Нужен был другой рычаг.

— Ольга Викторовна, — сказал я громче. — За вами остаток по оплате за Перо!

Тишина. Потом щёлкнул замок. Лязгнула цепочка. Дверь распахнулась.

— Я заплатила полную сумму! — заявила женщина в дверях. — Полную! Каждую копейку!

Голос был резкий, почти визгливый, но на лице стоял не гнев, а скорее испуг. Похоже, Вольский был прав, и Перо Ольга купила у далеко не самого проверенного дилера.

Но первое, что я увидел, заставило меня на секунду забыть о Пере.

Ольга Старостина выглядела не очень: запястья торчали из рукавов домашнего платья, которое висело мешком, скулы выступали остро, глаза ввалились, кожа была почти буквально серой. Ногти на руках, которыми она вцепилась в дверной косяк, были поломаны. Волосы, вероятно когда-то уложенные, висели в беспорядке, слипшиеся.

При этом ни синяков, ни ссадин, ни следов чужих рук. Никто её не бил. Что бы с ней ни происходило, оно шло изнутри.

Рядом я услышал, как Ася тихо, едва слышно выдохнула.

— Простите, — сказал я ровным голосом. — Я солгал. Никакого остатка нет. Перо вам продали не мы. Меня прислал Алексей Кириллович Вольский. Он беспокоится о вас.

Страх в её глазах резко сменился злостью.

— Это не его дело! И не ваше! — она потянула дверь на себя. — Уходите.

Я поставил ногу в проём. Аккуратно, не грубо, чтобы дверь не закрылась до конца. Но ее сил сейчас было слишком мало, чтобы меня пересилить. .

— Ольга Викторовна, — сказал я негромко, глядя ей в глаза. — Я вижу, в каком вы состоянии. Перо Доказательства является смертельно опасным артефактом. Если вы написали им что-то и что-то пошло не так, я могу попытаться помочь. Если всё идёт так, как вы хотели, скажите, и мы уйдём.

Она смотрела на меня, прижав дверь к моей ноге. Глаза метались: ко мне, к Асе, обратно ко мне.

— Кто она?

— Моя помощница. Ефросинья, — представил я.

— Она тоже войдет?

— Если вы впустите нас, да, конечно. Но ни я, ни она никому ничего не расскажем. Обещаю. Если хотите, мы можем сами написать этим пером расписку.

За моей спиной раздалось отчётливое возмущённое сопение.

— Ты мог бы хотя бы спросить, прежде чем обещать за меня, — прошипела Ася мне в спину.

— Учту на будущее, — ответил я, не оборачиваясь.

Ольга смотрела на нас, и я видел, как в ней борются два желания: захлопнуть дверь и выговориться. Рука на косяке дрожала. Губы были сжаты в тонкую линию. Потом она отступила на шаг, и дверь открылась шире.

— Заходите, — тихо сказала она.

Квартира оказалась действительно очень большой. Три объединённые квартиры, перегородки частично снесены, частично перестроены, образовали пространство из множества комнат.

Диван в гостиной был старый, с протёртой обивкой цвета пыльной розы. В гостиной стояли два стула с гнутыми ножками, табурет, тяжёлый дубовый стул из другой эпохи. Занавески на окнах не совпадали ни между собой, ни с обоями. На подоконнике стояли пустые цветочные горшки без цветов.

Барахолка. Всё куплено с рук, по случаю. Человек, сумевший выкупить три квартиры и нанять каменщика для перепланировки, обставлял это пространство тем, что попадалось под руку и стоило копейки. Похоже, пространство ей было важнее наполнения. Ну, либо пока что не было денег на полноценные ремонт и меблировку.

Ольга провела нас в гостиную и указала на диван. Мы сели. Она осталась стоять, прислонившись к дверному косяку, обхватив себя руками. Платье болталось на ней, и это было заметно в движении: ткань провисала по всей фигуре. Ещё недавно оно сидело плотнее.

— Чай будете? — спросила она.

— Если нетрудно, — ответил я.

Она ушла на кухню. Ася наклонилась ко мне.

— Пётр, — прошептала она. — Ей очень плохо. Она выглядит так, будто не ела неделю.

— Вижу, — ответил я.

Ольга вернулась через минуту с одним стаканом в подстаканнике, поставила передо мной на низкий столик. Чай был бледный, едва заваренный. Для себя и Аси она ничего не принесла.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал я.

Она помедлила. Потом села в кресло напротив, сжав колени вместе, руки положила на подлокотники, потом убрала на колени, потом скрестила на груди. Не могла найти положение.

— Ольга Викторовна, — начал я. — Вольский рассказал мне, что вы купили Перо Доказательства через перекупщика. Он оценил, подтвердил подлинность, предупредил об опасности. С тех пор вы перестали выходить на связь. Он беспокоится, и, глядя на вас, я вижу, что беспокоится не зря.

Молчание.

— Я не из ОБЛИКа, — добавил я. — Не чиновник, не полиция. Я владелец лавки магических артефактов на Тихом канале.

— Зачем вам это? — спросила она. — Вольский заплатил вам?

— Нет. Он попросил. Я согласился.

— Просто так?

— Вольский помог мне, я помогаю в ответ, только и всего.

Она молчала долго. За окном стемнело окончательно, только свет уличного фонаря прорезал щель между неодинаковыми занавесками. Где-то внизу хлопнула дверь парадной, прошли шаги, стихли.

— Вы обещали, что не расскажете, — сказала она наконец.

— Обещал.

— И она тоже? — кивок в сторону Аси.

Ася открыла рот, и я ощутил, как в ней борется желание сказать что-нибудь резкое по поводу обещаний, данных за неё без спроса, с пониманием момента. Понимание победило. Едва.

— Обещаю, — выдавила она из себя.

Ольга опустила глаза. Пальцы на коленях сжались, разжались, снова сжались. Потом она заговорила, тихо, глядя в пол, и каждое слово давалось ей с видимым усилием.

— Я купила Перо, потому что… очень хотела похудеть.





Глава 19


Ольга молчала после своего признания секунд десять. Я не торопил. Человеку, который впервые произнёс вслух то, что мучило его долгое время, нужно время, чтобы услышать эхо собственных слов и убедиться, что потолок не обрушился.

Потолок не обрушился. Ася сидела рядом со мной тихо, сложив руки на коленях. Лицо у неё было напряжённое и серьёзное.

Потом Ольга опустила голову ещё ниже и заговорила быстро, сбивчиво, не поднимая глаз, обращаясь скорее к полу, чем к нам:

— Я всю жизнь была полной. С детства. Мама полная, бабушка полная, тётки все полные, у нас в семье просто так сложилось. Сколько себя помню, всегда. В школе дразнили, потом выросли, перестали, но я-то не перестала. Думать об этом, я имею в виду. Каждое утро перед зеркалом. Каждый раз, когда покупала платье, потому что приходится брать не то, которое нравится, а то, в которое влезаю.

Она сцепила пальцы на коленях. Костяшки побелели.

— Но я старалась. До сорока держалась: ну, в пышных формах, но хотя бы. Ходила много, ела поменьше, отказывала себе в сладком, хотя сладкое для меня всегда было утешением. А потом что-то сломалось. После сорока стала есть больше, двигаться меньше, работа сидячая, целый день за столом, и ноги к вечеру отекают так, что ходить не хочется. И вот… — она провела рукой вдоль тела, и жест вышел почти злым. — Видите сами. Вернее, видели бы.

Я молчал. Ася тоже. Ольга, похоже, ждала осуждения, или насмешки, или хотя бы снисходительного сочувствия, и не дождалась ничего из этого. Это её сбило: она привыкла к реакции, в которой стыд подкрепляется извне, а мы сидели и слушали, и всё.

Она собралась с мыслями и продолжила:

— Я всё перепробовала. Травы, настои, порошки из аптеки, которые обещали «быстрое похудение без усилий». Голодание по три дня, после которого наедалась на неделю вперёд. Зарядку по утрам, которую бросала через две недели. Ходила к целительнице на Мельничной, три курса подряд, по двести рублей за курс, она там что-то колдовала над моим животом, жгла свечи, читала заговоры. Без толку. Вернее, на неделю действовало: я скидывала пару килограммов, радовалась, покупала себе что-нибудь красивое в награду, а потом срывалась. Потому что я люблю вкусно поесть. Очень люблю. Пироги с капустой, каши с маслом, варенье ложкой из банки, пельмени со сметаной…

Голос у неё дрогнул.

— Я знаю, что это звучит смешно. Толстая женщина, которая не может перестать есть пельмени. Ужасно, невыносимо смешно.

— Не смешно, — сказал я.

— Смешно, — она подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Все так думают. И я так думала. Думала: ну вот, просто надо собрать волю в кулак, все же худеют как-то, значит, дело во мне, я слабая. Мотивация, пряник, не работает. Значит, мне нужен кнут. Настоящий. Такой, от которого не увернёшься и не договоришься с собой. — Она провела ладонью по глазам, размазав слёзы. — Я услышала про Перо Доказательства от одной знакомой. Та рассказывала за чаем, просто историю. Мол, есть такой артефакт: напишешь обещание, и если не выполнишь, умрёшь. Страшный, говорит, запрещённый, но существует. А я сидела и думала: вот оно. Если буду знать, что за срыв заплачу жизнью, то точно удержусь. Уж помирать-то из-за пельменей я не захочу.

Логика была ужасающая и при этом внутренне безупречная. Человек, потерявший веру в собственную волю, ищет внешнюю силу, которая волю заменит. Перо Доказательства заменяло волю страхом смерти. Идеальный кнут для тех, кто отчаялся.

— Где вы его достали? — спросил я.

— На чёрном рынке, — тихо ответила Ольга. — Через перекупщика. Мне дали контакт, я встретилась с человеком на набережной, он показал ручку, назвал цену. Заплатила много, но мне было уже всё равно, я решилась. Потом отнесла к Вольскому, он подтвердил подлинность. Долго правда отговаривал. Объяснял, чем грозит. Я сказала, что всё понимаю и побежала домой и… поторопилась

— С чем? — не поняла Ася.

Ольга встала. Движение далось ей с заметным трудом, поскольку она качнулась, ухватилась за подлокотник кресла, выпрямилась. Ушла в соседнюю комнату. Слышались медленные шаги, скрип дверцы шкафа, шорох. Вернулась через минуту. В одной руке несла перьевую ручку, в другой небольшой блокнот в кожаной обложке тёмно-бордового цвета.

Ручка была красивая: позолоченный корпус, изящный, с тонкой гравировкой по ободку, тёмное перо с аккуратным расщепом. Выглядела дорого и совершенно безобидно, и если бы я не знал, что это такое, принял бы за подарочную канцелярию. Ну, еще, если бы не видение маны. Теперь я четко ощущал мощную энергию, исходящую от пера, причем такую, какой не видел еще никогда: темную, даже зловещую. Впрочем, оно и не удивительно.

Я протянул руку, и Ольга вложила ручку мне в ладонь. Она была заметно теплее, чем положено металлическому предмету в прохладной комнате.

Блокнот Ольга открыла сама, на последней странице, и протянула мне.

На странице, аккуратным, округлым почерком, чернилами, которые за две недели чуть побледнели, но оставались вполне разборчивыми, было написано:

«Я не буду есть и не выйду из квартиры,

пока не похудею до 55 килограммов».

Я перечитал. Потом ещё раз. Потом посмотрел на Ольгу.

— Пятьдесят пять? — переспросил я.

Она отвела глаза.

— Сколько вы весили, когда написали это? — спросил я.

— Восемьдесят три.

— А сейчас?

— Семьдесят пять. Может, чуть меньше. У меня есть весы в ванной, но в последние дни я перестала взвешиваться. Не хочу уже знать.

Восемь килограммов за две недели полного голодания. Я не был ни врачом, ни спортсменом, но Катя у меня следила за фигурой в молодости, да и потом, когда заболела, в медицинские тонкости пришлось погрузиться волей-неволей.

Так что я понимал, что первые килограммы при голодании уходят быстро: организм теряет воду, запасы гликогена, содержимое кишечника. Это не жир, это балласт. Потом процесс замедляется. Тело переключается на экономный режим, начинает беречь каждый грамм настоящих запасов.

Оставшиеся двадцать килограммов при полном отсутствии пищи могут растянуться на три-четыре месяца. Если организм вообще столько протянет без необратимых последствий для почек, сердца и всего остального.

— Расскажите про механизм, — попросил я. — Что именно происходит, когда вы пытаетесь поесть?

Ольга вздрогнула. Память об этом была свежей и болезненной.

— Я беру еду, подношу ко рту, и… сердце. — Она приложила ладонь к груди. — Сжимается. Очень больно. Стоит убрать еду от лица, отпускает. Мгновенно. Я пробовала несколько раз в первые дни: по-разному, маленький кусочек, быстро, не думая, с разбега, зажмурившись. Без разницы. Каждый раз одно и то же. На третий день я перестала пробовать. Слишком страшно. Там такая боль, что кажется: ещё секунда, и сердце остановится.

— А с квартирой?

— То же самое. Стоит занести ногу над порогом, как начинается. И, насколько мне известно, если повредить бумажку, на которой написано обещание, то результат будет тот же.

Я подумал.

— Пить вы можете?

— Да. Воду, чай. Вино пила, — она опустила глаза. — Много пила. Чтобы хоть немного заглушить голод и уснуть. С этим проблем не было, ни разу.

— Вино, чай, вода, — повторил я. — Всё жидкое проходит свободно? Сердце не реагирует?

— Нет. Ни разу.

Я кивнул. Положил блокнот на колено и ещё раз перечитал формулировку. «Я не буду есть». «Не выйду из квартиры». Два ограничения. Одно условие: «пока не похудею до 55 килограммов». Каждое слово имело значение. И у каждого слова были границы.

— Ко мне уже с работы приходили, — Ольга уже почти шептала. — В разные дни. Спрашивали, всё ли в порядке. Я отвечала через дверь, что болею, и скоро выйду. — Она всхлипнула. — Не могу сказать правду. Даже если забыть про то, какой стыд то, что с решила с собой сотворить, Перо куплено на чёрном рынке. Если станет известно, будет скандал. Потеряю работу, а работа для меня всё, это единственное место, где меня ценят. И за покупку нелицензированного артефакта такого класса, мне говорили, положен серьёзный штраф, а может, и арест. А если не выйду из квартиры в ближайшую неделю-другую, меня точно уволят…

Слёзы потекли по её щекам. Она не стала их вытирать. Просто сидела и плакала, тихо, без всхлипов, без рыданий, одними слезами, и это было тяжелее любой истерики. Истерика требует сил, а у Ольги сил не осталось.

Ася рядом со мной молчала. Но я видел, как побелели костяшки её пальцев на подлокотнике. Ася могла быть резкой, нетерпеливой, язвительной, но чужое горе она чувствовала остро.

Я подождал, пока Ольга немного успокоится. Потом сказал спокойно и ровно:

— Ольга Викторовна, я попрошу Ефросинью побыть с вами. А мне нужно ненадолго отлучиться.

Ольга подняла мокрые глаза.

— Куда вы? — спросила она.

— На рынок.

Она моргнула. Ася тоже посмотрела на меня с недоумением, но спрашивать не стала. Я встал, поправил пиджак, взял блокнот со стола и ещё раз перечитал формулировку. Посмотрел, сколько места остаётся на строке после последнего слова первой строчки. Вернул блокнот.

— Вернусь через полчаса. Ася, посиди с Ольгой Викторовной. Поговори, отвлеки её, — попросил я.

— А что ты собираешься купить на рынке? — Ася приподняла бровь.

— Фрукты, — ответил я и вышел за дверь.

Там, на улице было темно и прохладно. Фонари горели через один, отбрасывая на мостовую жёлтые круги. Пахло вечерней сыростью и где-то далеко, из открытого окна, жареной картошкой. Я пошёл направо, вспоминая, что по дороге сюда видел вывеску рынка через два квартала.

Перо наказывало за нарушение болью в сердце, и если верить Лавке, эта боль при настоящем нарушении перерастёт в остановку. Ольга умрёт.

Значит, нарушать нельзя. Нужно обойти.

Первое ограничение. «Не буду есть». Что значит «есть» для магического артефакта, привязанного к написанному тексту? Перо реагировало, когда Ольга подносила твёрдую пищу ко рту. Но не реагировало на жидкость. Вино содержит сахар и калории. Чай, хотя и минимально — тоже. Значит молоко, горячий шоколад, кисель — все это теоретически разрешено и всё это питательно, калорийно, содержит вещества, необходимые для жизни. Всё это «пьют», а не «едят».

Перо не отслеживает питательную ценность. Оно реагирует на действие: «есть» в бытовом смысле этого слова. Пить можно. Есть нельзя.

Граница между «есть» и «пить» проходит не по содержанию, а по способу. Компот, сок, бульон: это «пить». Каша, хлеб, мясо: это «есть». Где-то посередине находятся жидкие каши, пюре, какие-нибудь крем-супы. Но если подать такой в чашке и пить через край, для языка, для бытовой логики, для Пера, привязанного к формулировке, это будет «пить».

Этот вариант не гарантия успеха. Но высокая вероятность есть. И начинать нужно с самого простого, но при этом калорийного, чтобы восстановить энергию. Сок. Или, скорее, компот.

Я шестьдесят лет работал с механизмами. Каждый из них подчиняется своим правилам, и если понять правила, то можно найти способ заставить механизм делать то, что тебе нужно, не ломая его. Перо Доказательства тоже было было механизмом.

Рынок нашёлся через два квартала, как я и помнил. Половина торговцев уже собирала товар, но фруктовые ряды ещё работали.

Я прошёл вдоль прилавков, выбирая быстро и по делу. Яблоки: мягкие, спелые, с лёгкой кислинкой, те, что хорошо развариваются. Груши: крупные, сочные. Горсть слив, тёмных, сладких. Продавщица, полная тётка в цветастом платке, взвесила всё на медных весах, ловко щёлкая гирьками.

— Семьдесят три рубля, — объявила она.

Я заплатил, сложил покупки в бумажный пакет. Уже уходя, заметил на соседнем прилавке банку мёда. Купил полфунтовую банку. Оставалось только проверить.

Когда я вернулся, Ася сидела рядом с Ольгой на диване и держала её за руку. Ольга больше не плакала, но глаза были красные, а лицо осунувшееся. На столике стоял пустой стакан в подстаканнике.

— Ольга Викторовна, — сказал я. — Где у вас кухня?

— По коридору налево, вторая дверь.

Кухня была просторная, как и всё в этой объединённой квартире. Та же барахолочная обстановка: разнокалиберные стулья, стол с поцарапанной столешницей, старый буфет с разнобоем посуды внутри.

Плита, однако, была приличная, чугунная, на четыре конфорки. Кран над раковиной работал, вода шла. В шкафу под раковиной нашлась большая кастрюля с потемневшим дном.

Я помыл яблоки и груши, порезал крупно, сливы разломил пополам, вынул косточки. Сложил всё в кастрюлю, залил водой на три четверти. Вылил половину банки меда. Ольге нужны были калории, а не диетическое питание. Зажёг конфорку, поставил кастрюлю и убавил пламя до минимума.

Компот. Самый обычный, какой Катя варила каждое лето. Литрами, из всего, что попадалось под руку: яблоки, крыжовник, вишня, слива, иногда всё вместе. Ничего сложного.

Пока он закипал, я вернулся в гостиную.

— Ольга Викторовна, пока варится, нужно решить вопрос с квартирой, — начал я.

Снова открыл последнюю страницу и положил блокнот на столик перед собой. Ася привстала, заглядывая через моё плечо.

Формулировка: «Я не буду есть и не выйду из квартиры, пока не похудею до 55 килограммов». Первая строка заканчивалась словом «квартиры» и запятой. После запятой до правого края страницы оставалось несколько сантиметров. Я прикинул: если писать чуть мельче основного текста, влезет знаков десять-двенадцать.

Я посмотрел на Ольгу.

— Возьмите Перо и допишите вот здесь, после запятой, следующее: «с 01:00 до 02:00». Аккуратно, тем же почерком, насколько получится.

Ольга взяла ручку. Посмотрела на страницу. Лоб наморщился.

— Я не понимаю, — сказала она.

— Сейчас у вас написано: «не выйду из квартиры». Полный запрет, двадцать четыре часа в сутки, безвылазно. Если дописать после «квартиры» время, формулировка изменится. Станет: «не выйду из квартиры с часу до двух ночи». То есть вы обязаны быть дома один час ночью. А днём ограничение будет спадать, и вы сможете выходить свободно.

Ольга смотрела на меня. Глаза расширились. Рот приоткрылся. Перо в её руке замерло в воздухе, кончик мелко дрожал.

— Это… — она осеклась. — Это настолько просто?

— Перо работает с текстом, — сказал я. — Текст написан вашей рукой, этим Пером. Дописка будет сделана той же рукой, тем же Пером, на той же странице. Формулировка изменится, ограничение изменится вместе с ней. Риска нет: дописка либо будет принята, либо нет. Хуже не станет.

Она некоторое время сидела неподвижно, глядя на блокнот. И на лице отразилась едва уловимая надежда. Потом она опустила Перо на бумагу и начала писать. Медленно, буква за буквой, очень аккуратно.

Рука дрожала, и строчка вышла чуть неровная, мельче основного текста, с лёгким наклоном вправо. Но буквы были разборчивые: «с 01:00 до 02:00». Чернила легли на бумагу ровно, без клякс.

Ольга подняла Перо и замерла, прислушиваясь к себе. Секунда. Две. Ничего не произошло. Просто новые слова на старой странице.

— Идёмте проверим, — сказал я.

Мы втроём прошли по длинному коридору к входной двери. Ольга остановилась в двух шагах от порога. Лицо было белым. Руки прижаты к груди.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Медленно, — сказал я. — Одну ногу. Если начнётся боль, просто шагните назад.

Ольга подошла к порогу. Выставила ногу, медленно, по сантиметру двигая её. Ступня оказалась за порогом, на каменной плитке лестничной площадки. Она замерла, прислушиваясь к собственному сердцу.

Ничего.

Вторая нога. Ольга стояла на площадке, обеими ногами за порогом, и дышала так, будто вынырнула из глубокой воды. Руки тряслись. Глаза были огромные, мокрые.

— Не болит, — выдохнула она. — Не болит!

Она сделала шаг по площадке. Ещё один. Повернулась на месте, будто не верила, что это правда. Потом посмотрела на меня, и лицо у неё исказилось, но не от боли. Она бросилась ко мне и обняла. Крепко, отчаянно, вцепившись в ткань пиджака. Я осторожно похлопал её по спине.

— Благодарить рано, — сказал я. — Мы решили половину проблемы. Вторая ждёт на кухне. Идёмте.





***

Через час на кухне уже во всю пахло горячими яблоками, медом, знакомым до боли ароматом. Компот сварился: фрукты размякли, вода стала густой, золотистой.

Я снял кастрюлю с огня, достал шумовкой разваренные яблоки, груши и сливы, переложил в глубокую миску и тщательно размял вилкой. Получилась жидкая, неоднородная каша, почти пюре, с мелкими кусочками мякоти. Вернул её в кастрюлю, размешал с компотом до однородности.

Налил в чашку. Тёплая, очень сладкая, мутная жидкость с мелкими частицами фруктовой мякоти, которые можно было проглотить, не жуя.

— Попробуйте выпить, — сказал я, протягивая чашку.

Ольга взяла её обеими руками. Посмотрела на содержимое. В глазах стоял страх.

— Это компот с мякотью, — объяснил я. — Если я прав, Перо это разрешит. Попробуйте. Если начнётся боль, сразу уберите чашку.

Ольга поднесла чашку к губам. Я видел, как напряглось всё её тело: плечи, руки, шея. Она ждала удара в сердце. Готовилась к боли, которая за две недели стала привычнее голода.

И сделала глоток. Маленький, осторожный, почти символический. Ничего. Ни боли, ни сжатия, ни давления. Сладкий тёплый компот прошёл по горлу и оказался в желудке.

Второй глоток. Третий. Четвёртый. Ольга пила быстрее, жаднее, компот тёк по подбородку, потому что руки тряслись, но она не останавливалась, пила и пила, и по её щекам снова текли слёзы, но уже слезы счастья.

Ася смотрела на это молча. Я тоже.

Ольга допила чашку до дна. На её сером лице проступил слабый, едва заметный румянец. Она подняла голову. Лицо было мокрым от слёз и компота.

— Получилось, — прошептала она.

— Получилось, — подтвердил я. — Теперь слушайте. На сладком компоте долго тянуть нельзя, это не полноценное питание. Купите соковыжималку. Делайте соки из овощей: морковь, свёкла, капуста, всё, что найдёте на рынке. В овощных соках больше полезного и меньше сахара, чем во фруктах, для здоровья это лучше, и для похудения тоже. Варите бульоны из мяса. Главное правило: всё жидкое, всё из чашки, через край. Никаких ложек, никаких тарелок. Компот оставьте на вечер, для калорий и настроения.

Ольга слушала и кивала после каждого слова.

— А потом? Когда дойду до пятидесяти пяти? — спросила она.

— Формулировка содержит условие: «пока не похудею до 55 килограммов». Когда условие будет выполнено, Перо вас отпустит. Но, Ольга Викторовна, пятьдесят пять при вашем росте может оказаться слишком мало. Когда подойдёте к шестидесяти, будьте особенно внимательны к себе. Если станет совсем плохо, приходите ко мне. Лавка чудес, набережная Тихого канала, дом семь.

— Сколько я вам должна? — спросила Ольга.

— За фрукты и мед сойдемся на ста рублях.

Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то непристойное.

— Вы спасли мне жизнь. За сто рублей.

— Я сварил компот, — ответил я. — Жизнь вам спасла ваша собственная небрежная формулировка: будь она написана точнее, мне пришлось бы думать значительно дольше.

— Нет, — Ольга покачала головой. — Я отчаялась, потому что даже подумать боялась, что это проклятое Перо можно обмануть. Две недели я сидела тут, искала выход. Не нашла. А вы пришли и за час и просто всё решили. Компотом.

— Не просто так, — чуть улыбнулся я. — У меня есть лавка, и ей нужны клиенты. Если знаете кого-то, кому нужна помощь с магическими предметами, или кто хочет что-то купить или продать, отправляйте ко мне. Это будет лучшей благодарностью.

— Обещаю, — сказала она быстро. — Каждого, кого знаю. И на работе расскажу. И соседям. И подругам.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Я правда думала, что умру здесь. Одна, в этой квартире, и никто даже не узнает почему. А вы пришли, и оказалось, что нужны были только фрукты и пара слов в блокноте. Мне до сих пор не верится.

— Поверите, когда завтра утром выйдете на рынок за морковью для сока, — сказал я.

Она улыбнулась. Впервые за весь вечер это была настоящая улыбка, пусть и слабая.

В прихожей она обняла меня ещё раз, потом обняла Асю. Ася от неожиданности замерла, потом неловко погладила Ольгу по плечу. Мы вышли на лестничную площадку. Ольга стояла в дверях, живая, с мокрыми глазами и слабой улыбкой. Дверь за нами закрылась тихо.

Тем временем на улице стемнело окончательно. Фонари горели через один, от канала тянуло сыростью и прохладой. Мы шли молча минуту или две. Потом Ася заговорила:

— Ты только что обезвредил артефакт, который убивает людей. Без единого грамма магии. Компотом. Я шокирована не меньше нее, честно.

— Я не обезвредил артефакт, — возразил я. — Я просто изменил рамки, в которых он действует. Это разные вещи.

— Но как ты вообще додумался? Я бы начала искать контрзаклинание, или ритуал нейтрализации, или побежала к кому-нибудь пятого ранга за помощью…

— Магия или не магия, нужно никогда не забывать думать головой.

Она шла рядом, засунув руки в карманы куртки, и молчала. Потом сказала:

— Ты странный.

Я усмехнулся. Эту фразу я слышал от неё с такой регулярностью, что она давно утратила первоначальный смысл. В зависимости от контекста она означала то «я тебя не понимаю», то «ты меня удивляешь», то «мне нечего ответить, но молчать я не хочу». В этот раз в голосе не было привычной подколки.

— Запомни, магия отвечает на вопрос «как сделать», как и любой другой инструмент. Только голова отвечает на вопрос «что именно нужно сделать». Если знаешь «что», то «как» всегда найдётся. Иногда это заклинание. Иногда это компот.

Ася не ответила. Но я видел, что запомнит.

— Пётр, — сказала Ася, когда мы уже подходили к набережной.

— Да?

— Ты возьмёшь с неё деньги? По-настоящему, потом?

— Нет. Сто рублей за фрукты и мед, как и сказал.

Мы свернули на набережную Тихого канала. До Лавки оставалось метров пятьдесят. В тусклом свете ближайшего фонаря я заметил, что у двери кто-то есть.

Человек сидел на каменной ступеньке крыльца, ссутулившись, упёршись локтями в колени. Холщовая сумка лежала рядом, на земле. При нашем приближении он поднял голову, прислушался к шагам. Потом встал.

Очень высокий. За сто девяносто, может, ближе к двум метрам. Молодой, лет двадцати, не старше. Широкоплечий, но худой, не набравший ещё взрослой массы. Одежда простая, дорожная: тёмная куртка, тяжёлые сапоги, холщовая сумка через плечо. Лицо незнакомое, обветренное.

— Добрый вечер, — сказал я. — Чем могу помочь?

Парень посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Асю. И больше на меня не смотрел.

— Наконец-то я тебя нашёл! — выпалил он.





Глава 20


Ася стояла неподвижно. Лицо застыло в выражении, которое я видел у неё впервые: что-то среднее между узнаванием и досадой.

— Сема, — просто ответила она.

Парень широко улыбнулся. Он был действительно очень высоким: я, стоя рядом, едва доставал ему до плеча.

— Привет, Ась, — сказал он.

Ася помолчала. Конфликта, судя по всему, не предвиделось: парень улыбался, Ася скорее растеряна, чем враждебна. Остальное можно было выяснить за столом.

— Заходите, — сказал я, доставая ключ. — Оба. Поговорим уже внутри.

Я отпер дверь Лавки и впустил их. Лиза на стене чуть повернула голову, провожая взглядом незнакомого высокого гостя. Сема прошёл мимо неё, не заметив.

Кухня на втором этаже была рассчитана на двоих: столик, два стула, и этого обычно хватало. Третий стул я принёс из кабинета, и мы расселись так тесно, что колени почти касались. Сема, с его ростом и плечами, занимал больше места, чем мы с Асей вместе.

Ася, молчаливая и напряжённая, поставила чайник на плиту. Достала три кружки. Движения были механическими: насыпала заварку, залила кипятком, поставила перед каждым. Всё это время Сема не сводил с неё глаз. Смотрел спокойно, без навязчивости, но и без малейшей попытки это скрыть.





[Какие интересные у нас гости!]





Я промолчал. Ася, услышавшая Лавку, чуть дёрнула плечом, но тоже промолчала.

— Итак, — сказал я, когда чай был разлит и все трое расселись за столом. — Меня зовут Пётр. Я владелец этой лавки. Ефросинья — моя помощница. Расскажите о себе, и откуда вы знаете ее. Если что, сразу скажу, я про вас ничего не знаю и имя ваше слышу впервые.

Сема отхлебнул чай, обжёгся, не обратил внимания и начал рассказывать. Говорил он короткими фразами, и смотрел при этом то на меня, то на Асю.

— Меня зовут Сема. Мне восемнадцать, — ничего себе… — Из Новограда, это…

— Я знаю, где Новоград, — кивнул я.

— Ну вот. Родители держат трактир, «У Петровых», на Базарной. Я там работал всю жизнь. Сначала мыл полы, потом обслуживал гостей, потом стал помогать на кухне. Три года назад к нам заселилась Ася. На чердак, в комнатку над кладовой. Платила не деньгами, а колдовством: лечила нашу корову, когда та болела, заговаривала продукты, чтобы дольше не портились, мелкие ритуалы всякие.

Ася сидела, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в стол. Щёки у неё чуть порозовели.

— Мы подружились, — продолжил Сема. И тут его голос изменился: стал мягче, теплее, хотя он сам этого, кажется, не заметил. — Я носил ей еду наверх, когда она засиживалась допоздна, и мы разговаривали. Она рассказывала про колдовство, про то, как хочет найти одно особенное место. Не говорила какое. Я слушал.

Он замолчал на секунду, потом сказал совершенно буднично, без малейшего смущения:

— Я влюбился. Понимаю, как это звучит. Ну влюбился, и всё.





[Ай-ай-ай. Ася, какие у тебя поклонники.]





Ася стиснула чашку. Я заметил, как побелели костяшки её пальцев.

— Она ни разу не сказала, что я ей не нравлюсь, — продолжил Сема. — Но ни разу и не оттолкнула. А потом однажды утром пришла вниз, сказала: «Я уезжаю в Грозов», забрала свой мешок и ушла.

Он произнёс это без малейшей обиды.

— Я тосковал. Долго. Потом решил, что когда мне будет восемнадцать, поеду за ней. Исполнилось в феврале. Родители были сильно против. Мать плакала, говорила, что я дурак. Отец спорил неделю, потом сказал: «Если так нравится эта Ася, иди и найди её. Но если через год не найдёшь, возвращайся».

— Год, — повторил я.

— Да. Я приехал в Грозов в марте, никого не знал, денег почти не было. Работал грузчиком на набережной, потом разнорабочим на рынке. Искал. Спрашивал людей, никто не знал. А потом стою на набережной, жду разгрузку баржи, и рядом два человека разговаривают. Один говорит другому: «Ты, — говорит, — не представляешь, что за лавка на Тихом канале!» Рассказал, что колдунья Ефросинья и хозяин лавки Петр помогли ему с какой-то картиной, рекомендовал второму наведаться туда. Сюда, в смысле.

Котов. Вот совпадение. Мир иногда закручивал нити так тесно, что оставалось только принять это как данность.

— Я так к нему сразу и обратился, узнал адрес, — закончил Сема. — Пришёл. Лавка была закрыта. Решил подождать.





[Какое упорство! Ася, ну и жених! Чего ты от него из Новограда сбежала-то?]





Ася, кажется, была готова убить потолок взглядом. Я сохранял спокойное выражение лица, хотя это требовало усилий.

— Родители знают, где вы? — спросил я.

— Знают, что в Грозове. Я писал им два раза, когда появлялись деньги на почту.

— Где вы живёте сейчас?

— Нигде, — просто ответил Сема. — Последнюю комнату снимал на Портовой, но оттуда съехал три дня назад. Денег не хватило. С тех пор ночевал на вокзале и у знакомого грузчика.

Восемнадцать лет, без жилья, без денег, без знакомств, в чужом городе, вопреки воле родителей, и всё ради девушки, которая три года назад ушла без прощания.

Можно было назвать это глупостью. Можно было назвать упрямством. Я, впрочем, в двадцать лет вёл себя не многим разумнее, когда ухаживал за Катей: три месяца стоял под её окнами каждый вечер, пока она наконец не вышла и не сказала: «Ну хватит уже мёрзнуть, зайди чаю попей». Мы прожили вместе пятьдесят два года.





[Милый, мне он нравится. Настоящий. Ася, ты должна быть польщена!]





Ася поставила чашку на стол с такой силой, что чай плеснул через край.

— Чего ты хочешь, Сема? — спросил я. — Прямо сейчас, конкретно.

— Быть рядом с Асей, — ответил он, не задумываясь ни на секунду.

Ася встала, и стул скрипнул. Она стояла, вцепившись руками в край стола, и смотрела на Сему с выражением, в котором злость мешалась с чем-то, что я не сразу опознал. Потом, наконец, понял: стыд.

— Сема, — сказала она ровно и жестко. — Послушай меня. Три года назад я жила на чердаке у твоих родителей, потому что у меня не было ни денег, ни другого жилья. Я была с головой в поисках Лавки и мне было не до тебя. Ты влюбился, начал таскать мне пироги и квас, выполнять все просьбы, бегать за мной, и я… — она запнулась. — Я этим пользовалась. Мне было удобно. Ты носишь еду, помогаешь, не спрашиваешь лишнего. А я ни разу тебе не сказала правду, потому что если бы сказала, ты бы перестал помогать!

Сема слушал с совершенно серьезным лицом.

— Мне жаль, — продолжила Ася, и я отчетливо слышал, что ей действительно жаль. Признавать вину было не в характере Аси, и тем ценнее было то, что она это делала. — Мне жаль, что я тебя обнадёживала. Что не сказала правду сразу. Что пользовалась тем, что ты добрый и влюблённый, а я голодная и бессовестная. Но правда вот какая: я тебя не люблю. Ты мне даже не нравишься. Не нравился тогда и не нравишься сейчас. Ты хороший человек, Сема, порядочный, но мне от тебя ничего не нужно. Поезжай домой. Отец ждёт, мать ждёт, трактир ждёт. Забудь про меня.

Она замолчала. В кухне стало тихо. Чайник на плите потрескивал, остывая.





[Ася, ты жестокая. Но честная. Это хорошо.]





Сема некоторое время молчал. Потом кивнул, медленно, основательно.

— Я знаю, — сказал он.

Ася моргнула.

— Что ты знаешь? — спросила она.

— Что ты меня использовала. Я это понял не сразу, года через полтора после твоего отъезда. Когда немного повзрослел. Ты брала мои пироги не потому, что я тебе нравился, а потому что была голодная. Ты разговаривала со мной по вечерам не потому, что тебе было интересно, а потому что больше разговаривать было не с кем. Ты не оттолкнула меня не потому, что хотела дать шанс, а потому что оттолкнуть было невыгодно. Я всё это понимаю.

Ася смотрела на него, и выражение лица у неё менялось от удивления к растерянности.

— И тогда… — начала она.

— Это не значит, что мои чувства ненастоящие, — перебил Сема спокойно. — Мне было пятнадцать. Да, я был наивный. Да, ты этим пользовалась. Но я влюбился по-настоящему, и за три года это не прошло. Я пробовал: работал, встречал других девушек, пытался забыть. Не получилось. Значит, это настоящее. И рано или поздно, я надеюсь, ты это примешь.

Он произнёс последнюю фразу с такой спокойной уверенностью, что на секунду мне показалось, будто за столом сидит не восемнадцатилетний парень, а человек вдвое старше.

Ася открыла рот. Но ничего не сказала. Я её понимал: трудно спорить с человеком, который согласился со всеми твоими обвинениями и не изменил позицию.





[Он мне определённо нравится. Милый, оставь его!]





Я посмотрел на Асю и на Сему. Затем в потолок, где, подозреваю, Лавка веселилась от всей души.

Парень мне тоже понравился. Прямой, бесхитростный, без жалости к себе. Знает, что его использовали, и не обижается. Знает, чего хочет, и идёт за этим. Глупо? Может быть. Но глупость такого рода, если ей повезёт, превращается в упорство, а то, если ему повезёт, превращается в семью.

— Сема, — начал я. — У меня есть предложение.

Он повернулся ко мне. Ася тоже, с подозрением.

— Мне в лавку нужен помощник. Физическая работа: переносить ящики, расставлять товар, протирать полки, при необходимости сходить на рынок или на склад. Условия: проживание здесь, в Лавке, питание за мой счёт, зарплата пять тысяч рублей в месяц. Спать будешь на раскладушке в моей комнате, пока не подберём что-нибудь получше.

Сема выпрямился. Глаза загорелись.

— И, — добавил я, — сможешь добиваться Аси столько, сколько захочешь. Она работает здесь же.

Ася грохнула ладонью по столу.

— Что?! — возмутилась она.

— Ты слышала, — я не удержался от улыбки.

— Ты нанимаешь его?! Сюда?! Без моего согласия?!

— Я нанимаю помощника в свою лавку, — ответил я. — Твоего согласия для этого не требуется.

— А мне, между прочим, зарплату не платят! — Ася ткнула в меня пальцем. — Я тут работаю бесплатно! По клятве! А этот… этот… — она не нашла слова и просто махнула рукой в сторону Семы, который сидел с выражением человека, наблюдающего грозу из безопасного укрытия. — Он будет получать пять тысяч?!

— Ты связана клятвой с Лавкой, — напомнил я. — Это другая природа отношений. У тебя есть жильё, еда, и ты получаешь бесценный профессиональный опыт.

— Профессиональный опыт?! — Ася задохнулась от возмущения. — Ты серьёзно?! Я, колдунья третьего ранга, работаю за «профессиональный опыт», а он, этот, который даже не маг, будет получать деньги за то, что протирает полки?!

— Мне напомнить тебе, почему ты была вынуждена принести ту клятву? — чуть строже спросил я.

Ася выдохнула сквозь зубы, не найдя, что сказать в ответ на этот аргумент.

— Ты это всё специально делаешь, — сказала она.

— Что именно? — вскинул я бровь.

— Всё! Специально! Чтобы меня позлить!

Я снова улыбнулся. Лавка, как чувствовал, тоже улыбалась, если здание вообще может улыбаться.

Сема сидел тихо, переводя взгляд с Аси на меня и обратно. Потом сказал:

— Я согласен. Спасибо. — Он помолчал. — Как вас по отчеству?

— Алексеевич, — ответил я. — Но можно просто Пётр.

— Пётр Алексеевич, — повторил Сема. — Когда можно начинать?

— Прямо сейчас начнём с того, что устроим тебя на ночь. А завтра утром приступишь.

Раскладушку купим завтра, а пока что Сема разложил в моей комнате под окном асин спальник. Для его роста он был коротковат, но Сема не жаловался, лёг, подложил сумку под голову и через минуту уже начал посвистывать.

Я, даже не успевший войти в свою комнату и раздеться, посмотрел на это пару секунд, потом перевел взгляд на Асю, которая стояла у двери своей комнаты, скрестив руки на груди, и смотрела на дверь моей комнаты так, будто за ней происходило что-то личное оскорбительное.

— Спокойной ночи, — сказал я.

— Спокойной ночи, — процедила она, вошла и хлопнула дверью так, что стены вздрогнули.





[Ничего-ничего. Пусть побесится. К утру остынет.]





— Надеюсь, — тихо ответил я.

Разделся, лёг на кровать. Смотрел в потолок и думал о том, что жизнь иногда подбрасывает совпадения, которые трудно списать на случайность. Одно цеплялось за другое, и все нити вели в Лавку.

А ей нужны были люди. Я знал это давно. Один хозяин и одна помощница на три года — это мало. А Сема был молодой, сильный, готовый работать и, судя по всему, неприхотливый. Лучшего работника найти было бы трудно.

К тому же, если бы я выгнал его, он не уехал бы. Просто снова стал бы ночевать на вокзале и искать способ оказаться рядом с Асей. А если он всё равно будет рядом, пусть лучше будет рядом с пользой.

Я повернулся на бок и уснул.

А к утру Ася действительно немного остыла. По крайней мере, перестала хлопать дверьми и вернулась к простому холодному молчанию, что по шкале Аси означало примерно «приняла ситуацию, но не простила и не забыла».

Завтракали мы втроём на кухне. Сема съел три пирога с яблоком и выпил две кружки чая, не занимая больше места, чем необходимо. Для его размеров это было удивительно, но он умел складываться, усаживаться компактно, убирать локти со стола. Похоже, сказывалось трактирное воспитание.

Ася сидела напротив, ела молча, смотрела в тарелку. Каждый раз, когда Сема пытался ей что-то передать, будь то сахарница или нож для масла, она говорила «сама» и отворачивалась. Сема не обижался.

После завтрака мы открылись. Сема, когда я все ему показал, тут же взял тряпку и пошел протирать полки, аккуратно снимая каждый предмет, вытирая под ним и ставя обратно.

Двигался он осторожно, с уважением к чужим вещам, и это мне понравилось. Ася стояла за прилавком и делала вид, что Семы в помещении нет. Получалось не очень, ведь Сема был слишком большой, чтобы его не замечать.

Ближе к полудню колокольчик над дверью звякнул, и в Лавку вошла женщина.

Я не сразу узнал Ольгу. Она была причёсана: волосы собраны в аккуратный пучок, закреплённый шпилькой. Платье новое, светло-серое, простое, но чистое и выглаженное, с белым воротничком. На лице был макияж: пудра скрывала серость кожи, помада добавляла цвета губам.

Она старалась выглядеть нормально, и почти преуспела. Почти, потому что худоба по-прежнему бросалась в глаза. Но это была уже другая Ольга. Живая.

— Пётр, — сказала она, и голос тоже был другим: ровнее, увереннее. — Я хотела ещё раз поблагодарить.

— Рад, что вам лучше, — улыбнулся я.

— Лучше, — кивнула она. — Вчера вечером сделала ещё морковный сок, сегодня утром свекольный. Купила соковыжималку, как вы советовали. И на работу вышла, сказала, что грипп прошёл. Поверили.

— Хорошо.

Ольга открыла сумочку и достала перьевую ручку с позолоченным корпусом. Положила на прилавок.

— Возьмите, — сказала она. — Перо Доказательства. Мне оно больше не нужно. Только напоминает о двух неделях, которые я хочу забыть.

— Вы уверены? — спросил я. — Это ценный артефакт.

— Уверена. Считайте это платой за помощь. За то, что вы пришли и не оставили меня в беде.

Я кивнул и убрал Перо в ящик прилавка.





[Милый! Какой подарок! Перо Доказательства, редчайший артефакт, в моих стенах! Я чувствую его силу, она восхитительна. Не такой мощный как Лиза, но мощнее всего остального, что у нас есть!]





Ольга попрощалась, пожала мне руку, ещё раз поблагодарила и ушла. Колокольчик звякнул за ней. Через витрину я видел, как она идёт по набережной: медленно, чуть осторожно, но прямо, подставив лицо утреннему солнцу.

Ася проводила её взглядом. Потом тихо сказала:

— Она выглядит лучше, чем вчера.

— Значительно, — согласился я.

— Но всё ещё плохо.

— Ей нужно время. Организм восстановится сам, если она будет следовать рекомендациям.

Ася кивнула. Сема, наблюдавший всю сцену с тряпкой в руке, спросил:

— Это что была за ручка?

— Потом объясню, — ответил я.





***

Интересный инцидент произошёл через час после ухода Ольги.

Сема, закончив с полками, перешёл к стенам. Протирал рамы, оконные стёкла. И вот, добрался до Лизы.

Картина висела на видном месте, между двумя полками, и на первый взгляд была обычной: танцовщица в красном платье, застывшая в пируэте. Сема, не зная ничего о её природе, приложил тряпку к раме и потянул вниз.

Лиза его оттолкнула. Невидимая сила ударила Сему в грудь, и он отшатнулся назад, уронив тряпку. Замер на секунду, потом медленно повернулся ко мне, и я увидел то, чего не ожидал: у восемнадцатилетнего парня ростом за метр девяносто дрожали губы.

— Пётр Алексеевич, — сказал он тихо. — Что… что это было?

На картине Лиза смотрела на Сему с выражением, которое я бы описал как оскорблённое достоинство. Красное платье всколыхнулось. Она явно не собиралась позволять незнакомцу лапать свою раму мокрой тряпкой.

Ася за прилавком закусила губу. Мне показалось, что она сдерживает улыбку, но я был не уверен.

Без объяснений было не обойтись. Но объяснения требовали гарантий.

— Сема, — сказал я. — Сядь. Нам нужно поговорить.

Он сел на гостевой стул, всё ещё бледный, косясь на картину. Лиза на стене сделала медленный пируэт, демонстративно отвернувшись.

Я достал из ящика нашу книжку для записей. Открыл чистую страницу, положил перед Семой.

— Если ты хочешь здесь работать, тебе нужно кое-что знать, — сказал я. — Но прежде ты должен написать обязательство, что никому не расскажешь, что я тебе расскажу. Этим Пером. Это не просьба и не формальность, это условие. Написанное им обязательство является магически обязывающим. Это значит, что каждое слово, которое ты напишешь, будет привязано к тебе магической силой. Если ты нарушишь написанное, наказание одно: смерть.

Я ожидал реакции. Страха, сомнения, вопросов. Сема посмотрел на ручку, потом на меня.

— Ладно, — просто сказал он.

— Ладно? — переспросил я.

— Ну да. Я и не собираюсь ничего раскрывать. Так что какая разница? Что писать?

Ася фыркнула за прилавком. Я внутренне усмехнулся. Прямота Семы была обезоруживающей: он не боялся смерти не потому, что не понимал угрозу, а потому что не собирался нарушать обещание, и, следовательно, угроза его не касалась.

— Я продиктую. Пиши: «Я, Семен Петров, обязуюсь никому, никогда и никаким образом не раскрывать истинной сущности Лавки Чудес и того, что мне о ней станет известно».

Сема взял Перо, примерился к странице и начал писать. Почерк у него был крупный, немного неровный. Писал медленно, старательно выводя каждое слово. Когда закончил, поставил точку и посмотрел на меня.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь слушай. Лавка, в которой ты находишься, это не обычное здание. Это живой магический артефакт. Стены, пол, потолок, всё вокруг, это единое разумное существо. Оно думает, чувствует, говорит. Картина, которая тебя оттолкнула, это Лиза, она тоже живая сама по себе. Просто относись к ней с уважением и будет вам мир. А здание, в котором мы все находимся, зовётся Лавкой и является моим партнёром.

Сема медленно повернул голову и посмотрел на стену. Потом на потолок. Потом на пол. Потом снова на меня.

— Живой? — переспросил он. — Дом?

— Существо. Разумное, чувствующее, способное думать и говорить.





[Здравствуй, Сема! Добро пожаловать в мои стены!]





Сема вздрогнул. Голос Лавки прозвучал у него в голове, и по выражению его лица было видно, что он одновременно испуган и заинтригован.

— Ого, — лишь сказал он.

Ася наблюдала за ним из-за прилавка, и на её лице, несмотря на все усилия, промелькнуло что-то, вероятно, похожее на то, что она испытала сама, когда впервые услышала Лавку. Что-то среднее между страхом и восхищением.

— Лизу без разрешения не трогай, — добавил я. — И разрешения проси не у меня, а у нее. Она не любит чужих, но со временем привыкнет.

Сема кивнул. Потом посмотрел на Лизу на стене, которая теперь повернулась к нему и разглядывала с любопытством. Осторожно ей кивнул. Лиза моргнула в ответ.

Парень с уверенным видом вернулся к работе. И периодически косился то на картину, то на колдунью.

Ася в свою очередь стояла за прилавком. Когда очередной покупатель решил узнать цену на небольшой ларец и, не удовлетворившись ответом, развернулся и вышел, она взяла артефакт и пошла ставить его обратно на верхнюю полку. Полка была высоко, Ася тянулась, привставая на цыпочки.

Сема подошёл.

— Давай помогу, — предложил он. — Я достану.

— Отстань! — отрезала Ася.

Сема пожал плечами, отступил на шаг и вернулся к своим делам. Ася, покраснев до ушей, продолжила тянуться к полке. Не достала. Покраснела ещё сильнее. Поставила артефакт на прилавок и сделала вид, что занялась чем-то другим.





[Какие они оба глупые. И какие смешные!]





Я стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на них. Кажется, у меня начинала собираться целая семья.





Глава 21


Голова металлического кота лежала на столе передо мной, и я разглядывал её, как делал это каждое утро последние две недели.

Потому что кот был сделан мастерски. Даже в виде обломка, оторванного от утраченного тела, голова производила впечатление: пластины подогнаны без единого зазора, шерсть имитирована тончайшей гравировкой, каждый ус из стальной проволоки, закручен с точностью, которую я оценил бы в сотые доли миллиметра.

Причем, вопреки моему первому впечатлению, он был сделан не из железа, а из какого-то другого металла, неожиданно легкого и прочного, но не из алюминия или титана. Лавка сказала, что это — ориалх — насыщенная маной бронза, лучший материал для магических артефактов.

Починить его я хотел с первого дня пребывания в этом мире. Это была уже профдеформация: я видел что-то сломанное и сразу же хотел это разобрать, понять как устроено, собрать и заставить работать.

Но для этого нужны были инструменты, которых в Лавке не было: набор часовых отвёрток, пинцеты, лупа на штативе, тиски, паяльник, и ещё десяток мелочей, без которых лезть внутрь было бы варварством. Да и заниматься всем этим в кабинете было неграмотно, для таких целей должна была быть мастерская.

Пока инструментов не было, кот служил объектом для медитации. Когда мне надо было очистить голову, я садился за стол, брал голову в руки и медленно поворачивал, рассматривая каждую пластину, каждый шов, каждый изгиб металла. Это успокаивало, настраивало на рабочий лад и давало ощущение непрерывности: я по-прежнему был мастером, просто временно лишённым мастерской.





[Доброе утро, милый. Опять кот?]





— Опять кот, — подтвердил я, поставив голову обратно на стол. — Когда-нибудь я его починю.





[Не сомневаюсь. Ты упрямый.]





Я усмехнулся.

За окном кабинета серело утро. Набережная Тихого канала была ещё пуста: торговцы не разложили лотки, рыбаки не вышли к парапету, и только кошка сидела на тёплом камне и умывалась. Внизу, в торговом зале, Ася готовила Лавку к открытию: я слышал, как она сдвигает витрину и щёлкает замками. Сема, судя по запаху жареного лука и горячего масла, колдовал на кухне.

Обычное утро, и мне оно нравилось.

Уже две недели прошло с того вечера, когда Сема появился у нас на ступеньках. За это время жизнь в Лавке изменилась достаточно, чтобы прежний уклад, когда нас было двое, стал казаться далёким воспоминанием.

На второй день я попросил Сему написать родителям. Он сел за стол на кухне, взял бумагу и долго думал, покусывая кончик пера, прежде чем начать. Написал коротко: «жив, здоров, нашёл Асю, нашёл работу, всё хорошо».

Я приложил свою часть на отдельном листе: представился, описал Лавку как респектабельное торговое заведение на набережной Тихого канала, спросил, не возражают ли они что я взял Сему на работу, и пожелал семье всего наилучшего. Запечатали, отправили.

Ответ пришёл через десять дней. Писал отец, почерком, похожим на Семин, только мельче и ровнее.

Нет, они не возражали. Наоборот, были рады, что сын нашёл работу и крышу. Просили одного: следить, чтобы Сема ни во что не вляпывался, потому что мальчик хороший, но доверчивый и иногда лезет куда не просят.

В конце была приписка матери, другим почерком, круглым и мягким: «Кормите его хорошо, он худеет, когда нервничает». Я сложил оба листа и убрал в стол. Родители Семы были нормальными людьми, и от этого на душе стало спокойнее.

Сема как работник оказался подарком с оговоркой: работы для него было мало. Лавка — это торговый зал, кабинет, кухня, спальни, кладовка. Товар расставлен, полки протёрты, пол вымыт, стёкла начищены: к десяти утра Сема заканчивал все мыслимые и немыслимые дела и начинал слоняться по залу, ища себе занятие.

Переставлял артефакты с полки на полку, перебирал кладовку, мыл окна, которые и без того были чистыми, полировал прилавок, который блестел с прошлого раза. Энергии в нём было больше, чем задач, и эта энергия требовала выхода.

Зато в одном он превзошёл все ожидания: на кухне. Сын трактирщиков, выросший между плитой и прилавком, Сема готовил так, что к обеду запах из кухни спускался в торговый зал и клиенты поводили носами.

Каши с маслом, пироги с капустой и яблоком, которые поднимались в печи ровно и золотисто, супы густые, наваристые, с правильным количеством соли и перца. На третий день он приготовил жаркое из свинины с овощами, и Ася, забыв о принципиальной холодности, попросила добавку. Сема в ответ аж расцвёл. Ася, осознав, что сделала, покраснела и молча ушла к себе. Но тарелку добавки потом вернула пустую.

С того дня готовил в основном он. Я не возражал: моя стряпня была сносной, но Семина превращала каждый прием пищи в событие. К тому же ему нравилось кормить людей.

На рынок он ходил сам, по утрам, до открытия, и возвращался с двумя полными сумками: мясо, крупа, овощи, зелень. Уже знал, где дешевле, знал, как выбрать, как торговаться с рыночными тётками, которые за версту чуяли неопытного покупателя и немедленно задирали цену.

Ася на кухне ему не помогала. Принципиально. Но однажды я заметил, что она стоит в дверном проёме и смотрит, как он раскатывает тесто для пирогов. Ася смотрела минуты две, потом поймала мой взгляд, фыркнула и ушла.

Его ухаживания за Асей продолжались. Без хамства, без пошлостей, без давления, без обид на отказы. Каждое утро Сема варил чай и нёс кружку Асе в комнату: стучал, ставил у двери, уходил.

Днём он всегда у неё спрашивал, не нужно ли чего: помочь с тяжёлым артефактом, сходить на рынок, подать что-нибудь с верхней полки. Вечером желал спокойной ночи и уходил к себе. Каждый день, без исключений, с постоянством, которое было бы пугающим, если бы не было таким искренним.

Ася в первую неделю посылала его каждый раз. «Отстань», «не нужно», «я сама», «уйди». Кружку с чаем один раз оставила нетронутой до вечера, принципиально. На следующее утро Сема принёс новую, свежую, и поставил рядом со вчерашней. Ася в итоге забрала обе.

К началу второй недели «отстань» превратилось в «ладно, поставь». Ещё через день она попросила Сему достать артефакт с верхней полки, потому что стремянка была занята.

Потом, однажды утром, открыла дверь, забрала кружку сама и сказала «спасибо». Негромко, не глядя в глаза, почти, между прочим. Сема весь день ходил с таким лицом, будто выиграл в лотерею. Ася заметила и сделала каменное выражение. Но «спасибо» на следующее утро повторилось.

Появятся ли у Аси чувства, я не знал. Скорее сомневался: одно дело принять чашку чая, совсем другое принять человека.

Но Сема был упорен так, как бывают упорны только по-настоящему влюблённые, а упорство, помноженное на время, иногда делает вещи, которые казались невозможными. Через полгода — год Ася могла измениться.

Торговля шла всё активнее. Прирост был не взрывным: в отдельно взятый день казалось, что ничего не изменилось. Но если сравнить неделю с неделей, разница ощущалась.

Выручка росла медленно.Появились постоянные покупатели, те, кто заходил каждые несколько дней «посмотреть, что новенького», и иногда покупали, а иногда просто стояли у витрины, разговаривали с Асей или Семой и уходили.

Один старик, бывший моряк, приходил каждый третий-четвертый день, ничего не покупал, пил чай с Семой и рассказывал истории про морские артефакты. Сема слушал с открытым ртом. Старик уходил довольный, а через неделю привёл племянника, который продал нам магический хронометр.

Новые клиенты приходили по рекомендациям, по тем ниточкам репутации, которые в торговле ценнее любой вывески.

И лучшей рекламой оказалась Ольга Старостина. По её наводке за две недели пришло больше десяти человек. Не все покупали, не все продавали, но каждый уходил, зная, что Лавка существует, и это было главное.

Одна клиентка, знакомая Ольги по работе, привела подругу, та привела мужа, а муж принёс старый компас с маной, оказавшийся навигационным артефактом конца прошлого века, который я купил за семь тысяч и продал через два дня за семнадцать с половиной.

Общее количество товаров постепенно уменьшалось, так как «артефакты нулевого класса» — по-местному, или «бытовые приборы» — на мой лад, постепенно раскупались, а на вырученные деньги мы покупали уже полноценные артефакты, которые стоили намного дороже и места, соответственно, занимали меньше.

И пять дней назад этого оказалось достаточно, чтобы Лавка накопила еще на одно расширение. Я помнил свое решение не добавлять пока новых комнат ради безопасности, но на сей раз пришлось сделать исключение и заказать еще одну спальню для Семы.

Потому что, как выяснилось уже в первую ночь, Сема храпел оглушительно. Неделю с хвостиком я просыпался ночью по нескольку раз, и был вынужден свистеть, щелкать и хлопать, чтобы он прекратил.

Ради здорового сна и моего психологического здоровья третья спальня была просто необходима. Ради максимальной безопасности, не только своей, но и Лавки, мы не стали снимать никаких отелей, а вместо этого устроили коллективную ночевку на первом этаже.

Мы втроём спустились в торговый зал со спальниками и подушками, улеглись между стеллажами. Лиза на стене смотрела на нас сверху с выражением снисходительного любопытства, потом закрыла глаза и сделала вид, что заснула вместе со всеми.

К утру Лавка выросла. Новая комната появилась как раз напротив кухни. Сема переселился и я, наконец, смог нормально выспаться.

С Лавкой Сема подружился мгновенно и крепко. Для нее он был идеальным жильцом: простой, искренний, без второго дна. Восхищался ею открыто, как ребёнок восхищается цирком. Каждое утро здоровался со стенами, благодарил за тёплый пол, гладил дверные косяки.

Однажды я застал его за разговором с лестничными перилами: он объяснял им, что натёр их маслом и теперь они будут блестеть. Лавка транслировала мне это в реальном времени, и я слышал в её голосе нежность, которую раньше замечал только когда она говорила обо мне.





[Я его обожаю!]





С какого-то момента Сема начал называть Лавку «Хозяюшкой». Произносил это ласково, уважительно. «Хозяюшка, доброе утро! Хозяюшка, спасибо за горячую воду. Хозяюшка, какой сегодня пол тёплый, спала хорошо?» Лавка, услышав это впервые, замолчала на целую минуту. Потом выдала:





[Милый, я его оставлю навсегда.]





Я не возражал. Сема заполнил в Лавке нишу, которую ни я, ни Ася не могли заполнить: нишу бесхитростной, безусловной привязанности. Я любил Лавку как партнёра. Ася уважала как соперницу. Сема обожал как дом, в буквальном, живом смысле. И Лавке это было нужно.

Мой собственный прогресс, к сожалению, был куда меньше. Дневник Воронова продвигался очень и очень медленно. Каждый вечер, после закрытия, я садился в кабинете и пытался расшифровать его пометки, ссылки, какие-то сокращения и анаграммы. Завел даже отдельный блокнот для этих расшифровок, но все равно получалось так себе.

С маной дела обстояли чуть лучше. При каждой удобной возможности, а таковых у меня на самом деле было очень немало, ведь всю работу взяли на себя Сема с Асей и я был нужен только для подтверждения крупных сделок, я практиковался.

Закрывал глаза, находил внутри себя ощущение тепла и покалывания, и пытался его направить. К нынешнему дню максимум, на который я был способен — это скрутить поток маны в неплотный, дрожащий шарик размером с грецкий орех, который рассыпался через несколько секунд.

Слабо. Но ещё две недели назад я не мог и этого. Прогресс, пусть и черепаший, давал надежду. Однажды вечером, в момент особой сосредоточенности, шарик продержался почти десять секунд и слегка засветился: бледным, зеленоватым светом, который я увидел не магическим, а обычным зрением, прежде чем он погас.





[Для твоего уровня неплохо, милый. Когда я стану сильнее и наша связь укрепится, ты сможешь значительно больше. Пока нужно просто привыкать к ощущениям.]





Я медленно привыкал.

Медитацию с котом прервала Лавка, вытаскивая меня из омута воспоминаний.





[Милый, внизу клиент. Хочет продать артефакт.]





Я отложил голову, вышел и спустился в торговый зал. За прилавком стояла Ася. Перед прилавком, лицом к ней, стоял клиент. Сема протирал дальнюю полку и поглядывал на посетителя.

Мужчина средних лет, представительный: тёмно-серый сюртук хорошего кроя, начищенные туфли, аккуратно подстриженная борода с проседью. Руки чистые, с ухоженными ногтями, это явно не рабочие руки. Держался он ровно, словно привык к вниманию.

Я подошёл, поздоровался, представился. Мужчина кивнул, назвал имя, которое я тут же забыл. Бывает: иногда имя проскальзывает мимо, не цепляясь за память, и причина не в рассеянности, а в том, что внимание занято другим.

Другим в данном случае было чувство. Неприязнь. Необъяснимая, беспричинная. Мужчина ничего плохого не сделал: был вежлив, спокоен, одет прилично.

Но что-то в нём, в повороте головы, в манере стоять, в том, как он окидывал взглядом полки, вызывало зуд. Ощущение неправильности, которому я не мог найти ни причины, ни формулировки.

Я подавил это чувство. Клиент есть клиент.

— Чем могу помочь? — поинтересовался я.

— Хочу продать, — мужчина положил свёрток на прилавок. — Наследство от дяди. Мне без надобности, а вещь, говорят, магическая.

История стандартная. Наследство, ненужный предмет, за который человек хочет денег. Я слышал такое три-четыре раза в неделю.

— Давайте посмотрим, — кивнул я.

Мужчина аккуратно снял мешковину.

На прилавке осталась лежать механическая ящерица. Длиной около полуметра от кончика носа до кончика хвоста. Корпус из потемневшей бронзы, пластины чешуи наложены одна на другую с ювелирной точностью: каждая чешуйка отдельная деталь, подвижная, на крошечном штифте.

Лапы с пятью когтистыми пальцами, суставы на шарнирах. Глаза из жёлтого стекла с вертикальными чёрными зрачками. Хвост длинный, гибкий, сужающийся к кончику, из десятков сегментов.

Красивая работа. Очень красивая. Я повернул ящерицу, осмотрел брюхо: люк обслуживания закрыт на четыре потайных винта, головки утоплены заподлицо. Лапы, сочленения, хвост: всё подогнано плотно, ни одного торчащего элемента. Вещь, сделанная с любовью к ремеслу. Мастер знал своё дело.

Мана была. Слабое, ровное гудение. Я достал монокль, вставил в глаз.





[Качественный артефакт, милый. Но, в отличие от птицы Вольского, не боевой, просто декоративный. Если активировать, будет ползать по полу, поворачивать голову, двигать хвостом. Красивая игрушка. Красная цена, учитывая качество работы и ману, тысяч пятнадцать.]





Я снял монокль и посмотрел на клиента.

— Артефакт интересный, но рынок на такие вещи узкий. Декоративные механизмы покупают коллекционеры, а их в Грозове немного. Могу предложить семь тысяч.

Стандартная стартовая цена, начало торга. Я ожидал возражений: человек в хорошем сюртуке обычно не соглашается с первым предложением.

— Годится, — сказал мужчина.

Без торга. Без паузы на раздумье. Просто «годится».

Я отсчитал деньги, передал. Мужчина пересчитал, убрал во внутренний карман. Кивнул, попрощался. Колокольчик звякнул. А я еще полминуты стоял и смотрел через витрину, как серый сюртук удаляется по набережной. Зуд не проходил. Даже усилился.

— Пётр Алексеевич, убрать ящерицу на полку? — спросил Сема, подойдя к прилавку.

— Пока нет.

Сема пожал плечами и вернулся к работе. Я взял ящерицу, отнёс наверх, в кабинет, и поставил на стол.

Ящерица выглядела безупречно: ни царапины, ни вмятины, ни следа износа. Для «наследства от дяди» она была подозрительно новой. Впрочем, магические артефакты не стареют так, как обычные вещи: мана консервирует материал, и бронза столетней давности может выглядеть как вчерашняя.

Я надел монокль и с помощью Лавки начал осматривать ящерицу заново. Медленно, сантиметр за сантиметром, от кончика носа до кончика хвоста. Каждую чешуйку, каждый шарнир, каждый стык.





[Милый, я уже говорила: артефакт качественный, но обычный. Мана движения, простой командный контур. Активировал, ползает. Деактивировал, замерла. Ничего необычного. Почему ты так на неё смотришь?]





— Не знаю, — честно ответил я.





[Интуиция?]





— Наверное.





[Интуиции я доверяю. Особенно твоей. Но на первый, второй и третий взгляд ничего подозрительного нет.]





Не видел ничего подозрительного и я. Ящерица лежала на столе, неподвижная, безобидная. Жёлтые стеклянные глаза смотрели в потолок. Всё в порядке.

Кроме зуда.

Я снял монокль. Посидел ещё несколько минут. Потом принял решение.

Вечером, после закрытия, мы поужинали на кухне. Сема приготовил гречневую кашу с грибами и жареным луком: рассыпчатую, с правильным количеством масла. Ася съела две порции и позволила Семе налить ей чай, что по нынешним стандартам было актом выдающейся щедрости.

После ужина ушла к себе. Сема помыл посуду, вытер стол, пожелал мне спокойной ночи и тоже отправился в свою комнату. Через пять минут из-за его двери донёсся первый раскат храпа, приглушённый двумя стенами и коридором. Терпимо.

Я не пошёл спать. Вместо этого ушел в кабинет, зажёг настольную лампу, сел за стол, развернув стул в другую сторону, ящерицу поставил на пол перед собой. Если она создана, чтобы ползать, пусть будет на полу. Приготовился.

И стал смотреть.





[Милый, ты серьёзно?]





— Серьёзно.





[Ты собираешься сидеть и смотреть на неподвижную ящерицу?]





— Да.





[Сколько?]





— Сколько понадобится.

Лавка помолчала.





[Ладно. Ты хозяин. Но если уснёшь за столом, я не буду тебя будить, надо выспаться хотя бы так.]





Я не планировал засыпать, но через час стало тяжело. Тишина давила, лампа светила ровно, ящерица лежала на полу, и ничего не происходило.

Через два часа стало ещё тяжелее. Глаза слипались, голова клонилась, мысли начинали расплываться.

Я пил чай, который давно остыл. Ящерица лежала. Жёлтые стеклянные глаза смотрели в стену. Чешуйки блестели в свете лампы. Ничего не менялось.

К половине первого ночи я встал, сделал круг по кабинету, потянулся, присел дважды, разгоняя кровь. Сел обратно. Потёр глаза. Посмотрел на ящерицу.

В половине второго я начал откровенно сомневаться. Может, интуиция ошиблась. Может, зуд был просто антипатией к конкретному человеку, без связи с артефактом. Может, мужчина в сюртуке просто не знал цен и был рад избавиться от ненужной вещи. Может, я сижу посреди ночи, как дурак, уставившись на бронзовую игрушку, которая ничего не делает и делать не собирается, а утром у меня будет болеть спина, и глаза будут красными, и Ася скажет «ты странный», и будет права.

Но я остался.

Потому что чутьё, это единственное, что нельзя объяснить и нельзя проигнорировать. Можно проигнорировать логику, когда факты неполны. Можно проигнорировать мнение, когда аргументы слабы. Но если что-то внутри говорит «подожди», и источник голоса невозможно определить, ты ждёшь.

Два часа ночи. Глаза закрывались сами. Я заставлял их открываться. Они закрывались снова. Я считал чешуйки на спине ящерицы: одна, две, три, семь, четырнадцать, двадцать семь, сбился, начал заново.

Половина третьего. Кружка была давно пуста. За окном кабинета была непроглядная темнота, только фонарь на набережной отбрасывал жёлтое пятно на мостовую. Город спал. Канал плескался тихо, мерно, и этот плеск был единственным звуком, кроме тиканья моих часов на цепочке.

Что было целью мужчины, если не выручка?

Оставить ящерицу. Убедиться, что она останется здесь, в Лавке.

Может быть. А может быть, я придумывал на пустом месте, потому что устал и хотел спать, и воображение, лишённое контроля, начинало рисовать картины.

Три часа. Я моргнул. И в тот момент, когда мои глаза были закрыты, что-то изменилось.

Я открыл глаза. Ящерица вздрогнула. Едва заметно: лёгкое подёргивание корпуса, будто внутри сдвинулась пружина. Потом по бронзовому телу прошла волна маны, яркая, короткая, совсем не похожая на ровное желтоватое гудение, которое я видел днём. Это было другое: резкий, острый, колючий всплеск.

Ящерица подняла голову. Бронзовая шея выгнулась, чешуйки зашуршали друг о друга, тихо, как сухие листья. Жёлтые стеклянные глаза с чёрными вертикальными зрачками повернулись.

И посмотрели на меня.

Я сидел неподвижно. Кажется, даже не дышал. Ящерица смотрела. Зрачки, вертикальные чёрные щели в жёлтом стекле, сфокусировались на моём лице. Одна секунда. Две.

Потом она снова замерла. Мгновенно, будто выключили рубильник. Голова застыла в поднятом положении, глаза остановились, мана погасла. Ящерица снова стала тем, чем казалась весь день: неподвижной бронзовой фигуркой на полу кабинета.

Только голова теперь была в другом положении.

Она активировалась сама. Декоративный артефакт, который, по идее, нужно было включать и выключать рычажком на брюхе, только что поднял голову, посмотрел на меня, понял, что я наблюдаю, и снова замер. Как будто был пойман с поличным.

Я медленно выдохнул.

— Лавка, — сказал я тихо. — Ты видела?





[Что именно?]





Глава 22


Голова ящерицы смотрела на меня.

На секунду мне даже показалось, что я брежу и это был сон, но вот она, прямо передо мной, и уже не в том положении, что раньше.

— Лавка, — повторил я. — Ящерица только что подняла голову и посмотрела на меня. Потом застыла. Ты не заметила?





[Нет. Ни движения, ни всплеска маны. Милый, может тебе показалось? Выглядишь уже очень уставшим]





— Посмотри на положение головы. Оно изменилось.

Пауза. Лавка, похоже, напряженно думала.





[Ты прав. Положение другое. Но я этого не видела, милый. Не чувствовала.]





Присев на корточки рядом с ящерицей, я тронул бронзу. Холодная, без следа тепла, без остаточной вибрации после магии. Если бы я не наблюдал за ней всю ночь, решил бы, что она стояла так с самого начала.

Лавка знала всё, что происходило внутри её стен, каждый скрип половицы, каждую муху на стекле. Если что-то двигалось, она всегда чувствовала. И вот бронзовая фигурка ожила, подняла голову, повернулась, а Лавка не уловила ничего.

Значит, на ящерице стоит что-то, чего Лавка не в состоянии увидеть. Что-то, скрывающее истинные свойства от магического наблюдения.

Поднявшись, я сказал:

— Её нужно запереть. Причем в отдельное помещение, за закрытую дверь.





[Подсобка. Там нет окон, и всего одна дверь.]





— Годится. Но замок нужен такой, чтобы ты сама не могла открыть его магией. Сможешь?

Снова она ненадолго задумалась.





[Замок, который я не смогу открыть? Внутри собственных стен?]





— Именно. Кто знает, на что еще эта ящерица способна.





[Это непростая задача. Мне придётся вырастить его из материала стен, но заблокировать собственный доступ к механизму. Как если бы ты попросил свою руку перестать слушаться.]





— Так, ты сможешь?





[К утру будет готово. С ключом, разумеется.]





Кивнув, я поднял ящерицу и вынес из кабинета. В коридоре остановился, прислушался: из комнаты Семы доносился ровный гул храпа, из комнаты Аси тишина. Хорошо.

Быстро дошёл до нужного помещения. Подсобка была маленькой и тёмной, пахла деревом и хозяйственным мылом. Ящерицу я поставил на нижнюю полку, в самый угол. Бронзовая фигурка замерла среди тряпок и вёдер, совершенно нелепая и неуместная.

Дверь сюда не закрывалась в принципе. До утра, пока Лавка не вырастит замок, нужно было что-то ещё. На кухне нашлась кружка и три ложки. Кружку повесил на ручку двери за ушко, ложки вложил внутрь.

Если кто-то, или что-то, повернёт ручку изнутри, кружка упадет, ложки загремят. Не бог весть какая сигнализация, но в ночной тишине я наверняка услышу, да и «слепота» Лавки вряд ли будет настолько всеобъемлющей.





[Милый, ты серьёзно сейчас повесил кружку на дверь?]





— Серьёзно.





[С ложками?]





— Да, с ложками. А тебя что-то смущает?





[Я разумное магическое здание. Могу двигать предметы, связывать людей нитями, поглощать огонь. А ты защищаешь мою дверь кружкой с ложками…]





В её голосе слышалась толика обиды.

— В ситуации, когда ты не можешь сама себя защитить — да. Это просто, и магией это не обойти — идеальный вариант.





[Извини…]





— Я тебя не ругаю, не переживай, — усмехнулся я. — Наоборот, мы должны стать втройне внимательными и осторожными, чтобы с тобой ничего не случилось.

Лавка промолчала, и я принял это за согласие.





***

Утром кружка висела на месте, да и ложки лежали внутри. За ночь ничего не произошло.

Зато на двери, на пластине под ручкой, появилась замочная скважина, в которой уже торчал ключ, небольшой, с фигурной бородкой, тёплый на ощупь.





[Готово. Я заблокировала себе доступ к механизму. Неприятное ощущение, милый. Но я потерплю.]





— Спасибо.

Ключ я вынул, повернул, замок щёлкнул. Повернул обратно, открылся. Отлично. Ключ убрал в карман жилета, к часам.

За завтраком в кафе «Мельник готовит» я молчал. Хозяйка принесла привычное мне: две чашки горького, два пирога с яблоком, один с капустой. Ася покосилась на меня через стол, но вопросов не задала. Сема доел свою кашу, допил чай и сказал:

— Пётр Алексеевич, вы сегодня какой-то больно задумчивый.

— Не выспался просто, — ответил я.

Ася фыркнула и добавила:

— Он всю ночь сидел в кабинете. Я слышала шаги часа в три утра.

— В половине третьего, — поправил я.

— Не многим лучше.

Кофе был горький и обжигающий. Хозяйка варила его крепким и разбавлять не предлагала.

— Сегодня мне нужно отлучиться. Лавка будет на вас.

— Куда? — спросила Ася.

— К Вольскому. Ненадолго.

Она кивнула, вопросов не добавила, но я видел, как чуть сузились глаза. Ася никогда не забывала вопросы, которые не задала. Она их просто откладывала.





***

Ящерицу я завернул в ту же мешковину, в которой её принесли, и уложил в сумку.

До конторы Вольского было минут двадцать пешком через Медный мост. Утро выдалось пасмурным, ветер тянул с канала сыростью и запахом мокрого камня. На мосту грифоны блестели от влаги.

Прохожих было мало: женщина с корзиной да извозчик на козлах пустой повозки. Магическая повозка проплыла мимо с негромким гудением.

Вольский был у себя. Открыл сразу, впустил меня и закрыл дверь. Кабинет выглядел так же, как при прошлом визите: аккуратный стол, стеллажи с инструментами. Разве что птицы не было, разумеется.

На подоконнике стоял стакан с остывшим чаем, и в этом стакане было всё, что нужно знать о рабочем дне Вольского: начал утро, отвлёкся на предмет и забыл напрочь про напиток.

— Пётр Алексеевич, рад видеть. Чем обязан? — деловым тоном спросил Вольский.

Я достал ящерицу, размотал мешковину и положил на стол.

— Мне нужно, чтобы вы её вскрыли и осмотрели, — ответил я.

Вольский подвинул настольную лампу, наклонился, поправил очки. Осмотрел сверху, с боков, перевернул. Провёл пальцем по чешуйкам на спине, задержался на сочленении шеи, где пластины сходились плотнее всего.

— Качественная работа. Что именно хотите узнать? — поднял он на меня взгляд.

— Всё. Что у неё внутри, как устроена, на что способна. Вчера ночью она самостоятельно подняла голову и посмотрела на меня, хотя по всем признакам является декоративным артефактом, и я хочу понять, что с ней не так.

Вольский снял очки, протёр стёкла краем рукава и надел обратно.

— Самостоятельно, говорите? Давайте-ка посмотрим. — Он выдвинул ящик стола и достал набор: отвёртки с тонкими жалами, пинцеты и пару зажимов.

Перевернул ящерицу брюхом вверх, нашёл четыре потайных винта, начал откручивать.

Работал аккуратно, каждый винт клал на кусок ткани отдельно. Стоя рядом, я наблюдал. Когда мастер работает, лучше не мешать, а смотреть: его руки говорят больше, чем объяснения. И Вольский, хотя познакомились мы при обстоятельствах, не особо раскрывающих его, как специалиста, действительно был мастером.

Брюшная пластина снялась целиком. Под ней обнаружился механизм, плотный и сложный, занимавший почти всё внутреннее пространство. Шестерни и тяги, покрытые тонким слоем консервирующей смазки. Пружины в латунных гнёздах, уложенные с расчётом на минимальный зазор.

Вольский долго молчал, разглядывая. Потом взял пинцет и осторожно потянул одну из тяг.

— Это не декоративный артефакт, — сказал он. — Вернее, не только.

Я уже примерно понимал, что он скажет, но, пока мои познания лежали больше в плоскости починки часов, стоило довериться профессионалу.

— Слушаю, — кивнул я.

— Лапы. Видите мышечные жгуты вдоль бедренных тяг? Они значительно мощнее, чем требуется для ползания по горизонтали. Надо разобрать лапу целиком, чтобы убедиться, но я почти уверен, что с такими жгутами она создавалась с заделом на способность ползать по стенам, если там будет, за что зацепиться.

Он отложил пинцет, взял лупу, склонился ниже. Возился еще какое-то время, вынимая и откладывая детали.

— Здесь, в основании шеи, и здесь, у корня хвоста, два передатчика. Магические, не механические, — указал он. — Сигнал идёт наружу, принимающая сторона получает данные в реальном времени. Это не игрушка, Пётр Алексеевич. Это устройство для слежки.

Подозрение подтверждалось, и от этого не становилось легче. Кивнув, я ждал продолжения.

— Глаза, — продолжил Вольский, повернув голову ящерицы набок. — Не стекло. Вернее, стекло снаружи, но за ним линзы. Две камеры с перекрёстным обзором. Тот, кто управляет ящерицей, видит всё, что видит она. Также тут есть устройство для записи звука, так что она еще и подслушивать может.

Вольский выпрямился, потёр переносицу и посмотрел на меня поверх очков.

— Вам её подбросили? — уточнил он.

— Продали. За семь тысяч.

Вольский хмыкнул.

— С одной стороны, конечно, не слишком приятно, когда за тобой шпионят, но с другой, устройство такой конструкции и функционала, при том что все это впихнуто в такой аккуратный корпус, должно стоить во много раз дороже, если не в десятки раз дороже.

Я отошел в сторонку, позволяя Вольскому продолжить осмотр.

— Лавка, ты видишь, что нашёл Вольский? Передатчики, камеры, микрофон? — тихо спросил я.





[Теперь вижу. Передатчики и контуры управления. Почему же я не видела этого раньше?]





— Это надо выяснить, — тихо ответил я и уже громче обратился к Вольскому. — Алексей Кириллович, есть ещё что-нибудь?

Мастер какое-то время молчал. Он снова склонился над механизмом, настолько низко, что почти касался его носом. Потом медленно выпрямился, и по его лицу я понял, что он нашёл главное.

— Есть. — Он взял самый тонкий пинцет с загнутыми кончиками и начал осторожно разводить шестерни в районе грудной полости ящерицы, по миллиметру, придерживая соседние детали большим пальцем.

Что-то блеснуло между зубцами.

— Вот, — сказал Вольский.

Из грудной полости он извлёк небольшое нечто размером с ноготь большого пальца. Серебристое, состоящее из сотен переплетённых ниточек, тончайших, едва различимых без лупы. Нити сплетались в объёмную структуру, которая мерцала на свету и казалась одновременно хрупкой и невероятно сложной.

— Лавка, видишь? — прошептал я.

Пауза. Длинная, тяжёлая.





[Что я должна видеть?]





— Серебряную сферу нитей.





[Милый, я не понимаю, о чем ты.]





Я попросил у Вольского пинцет, поднес к глазам. Серебряные ниточки переливались в свете настольной лампы, я видел их очень отчётливо.

— А сейчас?





[Ничего. Пусто. Я не понимаю.]





Значит, эта сфера создана именно для того, чтобы оставаться невидимой при магическом сканировании Лавкой и, вероятно, другими подобными артефактами.

Помолчав, я спросил:

— Если достать модуль и вернуть ящерицу в рабочее состояние, оператор узнает?

Вольский подумал, прежде чем ответить:

— Не должен. Этот модуль из серебра пассивный, он не подключен к передатчикам.

— А о том, что вы проводили вскрытие?

— Ящерица сейчас деактивирована полностью, — Вольский указал на разъём у основания шеи. — Я отключил питание при вскрытии. Пока не подключу обратно, она мертва. Сигнала наружу нет.

— Собирайте. Без модуля. Всё остальное сделайте как было.

Вольский работал ещё минут сорок. Собрал механизм, уложил тяги, закрыл брюшную пластину, закрутил винты, каждый в своё гнездо. Подключил питание передатчиков, проверил швы и стыки. Потом положил ящерицу передо мной.

— Готово. Снаружи никаких следов вскрытия, — заключил он.

Ящерицу я завернул в мешковину и убрал в сумку. Серебряный модуль Вольский поместил в маленькую жестяную коробочку, проложив ватой.

— Спасибо, — кивнул я. — Сколько я вам должен?

— Оставьте, — отмахнулся Вольский. — Вы помогли Ольге по моей просьбе, так что я, считайте, у вас в долгу, и вскрытие одной ящерки этот долг никак не покроет.

— Не стану отказываться, — улыбнулся я, протягивая ему руку. Он с удовольствием пожал ее в ответ.





***

В Лавку я вернулся к обеду и поставил ящерицу на полку в торговом зале, между латунным компасом и шкатулкой.





[Милый… я её вижу. Передатчики и камеры, контуры управления, всё целиком. Как будто с глаз сняли повязку.]





— Потому что действительно сняли.

Лавку в этот день закрыл раньше обычного. Позвал Асю и Сему наверх, на кухню, разлил чай. Сема сел у стены, Ася напротив меня, скрестив руки.

— Ящерица — это в итоге не декоративный артефакт, — начал я. — В глазах у неё камеры, в корпусе передатчики. Кто-то управляет ею дистанционно и видит всё, что видит она. Вольский вскрыл и подтвердил это.

— Шпион? — Ася округлила глаза.

— Шпион, — кивнул я.

— И ты знаешь, чей?

Я не ответил сразу. Знать и доказать были вещами разного порядка, но Ася спрашивала не о доказательствах. Пальцы её левой руки сжались на краю стола.

— Догадываюсь.

— Виктор, — констатировала она.

Кивнув, я посмотрел на Сему. Тот смотрел на нас скорее с недоумением.

— Это тот, кто квартиру поджёг? — спросил он.

— Тот, — ответил я.

Сема помолчал, посмотрел в свою кружку, потом на меня.

— И что мы делаем?

— Ничего. Ящерица остаётся на полке. Мы ведём себя как обычно. Не трогаем её и не обсуждаем при ней ничего важного. Не показываем, что знаем, — велел я.

— Зачем? — Ася подалась вперёд.

— Потому что я хочу понять, что ей надо. Если уберём или сломаем ее, хозяин узнает, что раскрыт, и придумает что-нибудь другое. Что-нибудь, чего мы можем уже не увидеть.

Ася откинулась на стуле. Видно было, что ей не нравилась эта идея: жить под наблюдением, играть в неведение. Но она кивнула.

— Ладно.

Сема тоже кивнул и ответил:

— Понял, Пётр Алексеевич. Не трогаем, не обсуждаем. А если она начнёт ползать?

— Она и будет ползать. Ночью. А Лавка будет следить, — подтвердил я.

После чая я спустился в торговый зал. Лиза в раме смотрела на меня сверху, голова чуть наклонена, глаза внимательные. Подойдя к картине, я заговорил негромко:

— Лиза, мне нужно тебя кое о чём попросить. Ящерица вон стоит на полке, бронзовая, видишь?

Она перевела взгляд на полку, нашла ящерицу. Одно моргание, да.

— Ночью она может начать двигаться. Если это произойдёт, не трогай её. Не роняй и не пугай, не показывай, что ты живая. Для неё ты обычная картина. Поняла?

Одно моргание. Потом Лиза медленно повернулась к ящерице, посмотрела на неё долгим оценивающим взглядом, повернулась обратно ко мне, сделала пируэт и подмигнула. Интерпретировать это можно было как «не волнуйся, справлюсь», хотя с Лизой никогда нельзя было быть уверенным на сто процентов.





***

Два дня прошли без происшествий. Ящерица стояла на полке неподвижно. Клиенты приходили и уходили: утренний покупатель забрал заказанный накопитель, днём зашла женщина с потемневшим серебряным браслетом, вечером заглянул знакомый Ольги Старостиной, присмотрел компас и обещал вернуться.

Сема таскал коробки и варил кашу. Ася торговала. Обычные дни, обычная работа.

Каждый вечер перед сном я проверял ящерицу. Положение не менялось.

На третью ночь, в начале второго, меня разбудила Лавка.





[Милый. Проснись. Она ползёт!]





Я открыл глаза и прислушался. Тишина. Темнота.

Сел на кровати и шёпотом спросил:

— Где она?





[Спустилась с полки. Сейчас на прилавке. Двигается медленно.]





— Не выдавай себя. Веди себя как обычное здание.





[Поняла.]





Я лёг обратно, закрыл глаза и принялся слушать. Лавка транслировала ровным и тихим голосом:





[Прилавок. Обходит по периметру. Камеры работают, передатчики активны. Остановилась у кассы, поворачивает голову.]





Пауза.





[Полезла на стеллаж. Правый, нижняя полка. Осматривает предметы один за другим. Не трогает, только смотрит. Поворачивает голову влево, вправо. Как будто что-то ищет.]





Вскоре стало понятно, что ящерица действительно обшаривала Лавку. Полку за полкой, предмет за предметом. Оператор на другом конце сигнала смотрел через камеры и искал что-то конкретное.

Однако, лёжа в темноте, я чувствовал себя почти спокойно, потому что противник совершал действия, которые я предвидел. А предвидение в шахматах означает контроль.





[Вторая полка. Компас, шкатулка, подсвечник. Осмотрела каждый, двинулась выше.]





[Выдвижная полка с деньгами. Остановилась. Камеры направлены на щель. Не трогает.]





Значит, не деньги. Впрочем, оно и понятно.





[Верхняя полка. Шкатулка-накопитель. Задержалась. Подползла, открыла лапой, заглянула внутрь. Закрыла. Двинулась дальше.]





Оператор искал конкретный предмет, и на полках его не было. Какой именно, я знал.

Обход продолжался больше часа. Ящерица обследовала каждую полку, каждый угол торгового зала. Ничего не тронула, ничего не сдвинула. Просмотрела своими камерами, зафиксировала и двинулась дальше.





[Возвращается на полку, где стояла. Замирает. Деактивация.]





Я открыл глаза и уставился в потолок. Они ищут монокль. Почти наверняка. Тот самый, который Виктор хотел заполучить через своего человека на аукционе, который я перекупил за тридцать тысяч. Тот, через который Лавка показывала мне структуру артефактов и который лежал сейчас в нагрудном кармане жилета, висящего на спинке стула в полуметре от моей головы.

Ящерица его не нашла, потому что искала на полках.

Перевернувшись на бок, я закрыл глаза. Но заснул не сразу, погруженный в мысли.





***

Утром, оставив Лавку на Асю и Сему, я вышел и пошёл в сторону, противоположную обычным маршрутам.

В паре километров от набережной Тихого канала, за мостом через Широкий проток, на тихой улочке с липами стоял антикварный магазин. Самый обычный: старая мебель, посуда, часы, бинокли, пыльные рамы с пейзажами.

Бывал я в подобных заведениях тысячу раз за прошлую жизнь, но в этой — ни разу. Запах здесь был знакомый: дерево, лак, латунная полироль. Можно было закрыть глаза и решить, что я снова в Петербурге, на Литейном, в лавке Бориса Моисеевича, у которого двадцать лет подряд покупал запчасти для часов.

Но здесь за прилавком сидел хозяин, грузный мужчина с газетой. Он поднял взгляд, оценил мой костюм и решил, что стоит быть вежливым.

— Добрый день. Чем могу помочь? — осведомился он.

— Мне нужен монокль. Старый, серебряный, желательно с цепочкой.

Хозяин хмыкнул.

— Имеется. Даже два таких.

Он полез под прилавок, повозился, выложил два футляра. В первом лежал латунный монокль, потёртый, с зеленцой, линза мутноватая. Во втором уже серебряный, на короткой цепочке, с аккуратной гравировкой на ободке. Размером и формой он напоминал монокль Апостофина: такая же оправа, такая же глубина посадки линзы. Непрофессионал не отличил бы сходу.

— Сколько за серебряный? — спросил я.

— Триста пятьдесят.

— Возьму за двести пятьдесят.

— Триста. И это я себе в убыток.

— Двести семьдесят. Я знаю, что вы останетесь в плюсе, продав его даже за сто пятьдесят, — сказал я, намекая на то, что знаю его реальную стоимость, которая не выше ста двадцати.

— Идёт…

Я расплатился, забрал монокль и вышел на улицу. Катя когда-то говорила, что я торгуюсь машинально, даже когда нет нужды, и была, конечно, права. Шестьдесят лет за прилавком оставляют привычки, от которых не избавишься и в новом теле. Но почему бы не поторговаться, если есть такая возможность? Тем более, это повышало мне настроение.

Монокль пролежал в кармане два дня. Нельзя было выкладывать его сразу же после ночного осмотра ящерицы, это было бы слишком подозрительно, если бы она снова очнулась и сразу же увидела то, что искала.

На третий день, уже после закрытия, когда в торговом зале никого не осталось, я достал его и положил на верхнюю полку. Нарочито небрежно, будто оставил по рассеянности.





***

Лавка разбудила меня около половины второго еще два дня спустя.





[Пётр! Она снова ползает.]





Я лежал в темноте и слушал. Спустя полчаса Лавка сообщила:





[Она нашла монокль. Остановилась. Взяла в пасть. Внутри что-то происходит на магическом уровне: контур ящерицы пытается активироваться, пытается срезонировать с моноклем.]





Ящерица держала монокль внутри себя минут десять. Представить было нетрудно, как оператор на другом конце смотрит через камеры, запускает контур резонанса, получает отказ, запускает повторно, снова получает отказ. Начинает сомневаться: подделка на полке и настоящий монокль хозяин хранит в другом месте?





[Выплёвывает. Кладёт обратно на полку. Ровно на то место, где лежал.]





Ящерица вернулась на свою полку и отключилась. Аккуратно, не оставляя следов.

Лёжа в темноте, я снова смотрел в потолок. Теперь оператор знал, что на полке есть монокль, и знал, что это не тот, что ему нужен. Можно было еще подождать и посмотреть, каков будет следующий шаг.

Но следующий ход решил сделать уже я сам.

Достал лист бумаги и перьевую ручку. Подумал. Написал: «Вы раскрыты, Виктор. Чем пытаться шпионить, приходите лучше лично на чашку чая».

С этой ночи я начал запирать ящерицу на ночь в кабинете. Рядом клал записку: развёрнутую, текстом вверх, прямо перед бронзовой мордой.

Первая ночь: ящерица не проснулась, Лавка молчала.

Вторая: тишина. Весь вечер я сидел над дневником Воронова, разбирая очередную анаграмму, и мысленно обращаясь к закрытой двери кабинета. За ней, на столе, в темноте лежала бронзовая фигурка рядом с листком бумаги. Ничего не происходило.

Третья: ничего. Оператор залёг на дно, как и после предыдущего осмотра. Может быть, анализировал неудачу с моноклем, может быть, ждал, а может быть, готовил другой ход.

Ожидание было частью игры, и я относился к нему терпеливо. Шестьдесят лет за верстаком учат ждать. Часовой механизм не поторопишь.

На четвёртую ночь Лавка разбудила меня в час ночи.





[Милый. Она проснулась. В кабинете.]





Я не пошёл смотреть. Лежал в кровати, в темноте, и слушал.





[Осматривает кабинет. Стол, полки. Повернула голову. Записку тоже нашла.]





Пауза.





[Камеры зафиксированы на записке. Читает, видимо.]





Я ждал, считая собственное дыхание. Вдох, выдох. Вдох.





[Деактивация. Замерла прямо у записки, не вернулась на прежнее место.]





Вот и всё. Оператор прочитал, и ящерица даже не потрудилась отползти обратно: её просто выключили, резко, прямо там, где стояла. Перевернувшись на бок, я закрыл глаза. Спал в ту ночь крепко, впервые за две недели.





***

На следующий день, ближе к вечеру, в Лавку вошёл человек.

Я сидел в уголке с дневником Воронова. Когда поднимал голову, услышал напряженный и полный злобы голос Аси:

— Добрый день. Чем могу помочь?

Короткая пауза. Секунда, две.

— Добрый день, — спокойно ответил голос. И обратился ко мне. — Пётр Алексеевич.

Виктор стоял у прилавка, и выглядел также безупречно как и в прошлый раз. Ни тени смущения, ни неловкости, ни попытки изобразить раскаяние. Он оглядывал полки с таким видом, словно собирается что-то приобрести.

Сема застыл у дальнего стеллажа с тряпкой в руке, не понимая, почему Ася так напряглась. Сама колдунья стояла за прилавком, выпрямив спину и сжав челюсти.

— Добрый день, Виктор, — я встал с места.

— Я получил ваше приглашение, — кивнул он.

Он обвёл взглядом торговый зал. Потом снова посмотрел на меня.

— Какой у вас есть чай? — спросил он.





