Название: «Извращенный король»




Название: «Извращенный король»

Автор: Риа Уайлд

Серия: «Дуэт Развратного города» #2

(одни герои)

Переводчик: Юлия Ф.

Редактор: Маша Л.

Вычитка: Екатерина Л.

Обложка: Татьяна С.

Переведено для группы:



Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!





АННОТАЦИЯ



Лекс

Они забрали мою девочку.

Мою маленькую птичку.

И теперь я сделаю все, чтобы вернуть ее, даже если придется сравнять весь этот город с землей.

Они пробудили монстра, и я позабочусь, чтобы мое лицо было последним, что они увидят, прежде чем отправлю их всех в ад.



Рен

Избитая.

Покрытая гематомами.

Сломленная.

Они хотели, чтобы я была слабой и покорной, но они недооценили меня.

Я не какая-то там размазня.

Они забрали меня у Лекса, а он сделает все, чтобы вернуть меня. В конце концов, я гребанная королева этого города, и мое законное место рядом с королем.

Пора положить конец этой войне.



Извращенный король — вторая и последняя книга из Дуэта Развратного города. Ее нельзя читать как отдельную книгу.

Темный, опасный и восхитительно греховный мафиозный роман.





Пролог


Маркус



Я смотрю на тело: бледная кожа, окрашенная кровью и почерневшая от пыли и пепла. Врачи мечутся у ее постели, устанавливая катетер, интубируя и накладывая повязки для остановки кровотечения, прежде чем они смогут приступить к операции и исправить этот беспорядок.

Совсем не чувствую угрызений совести, глядя на безжизненное тело моей дочери, на полупрозрачную кожу, медленно вытекающую из нее жизнь. Она нужна мне, чтобы выжить. Но не из-за наших общих семейных уз, меня они совсем не волнуют, это существо не моя дочь. Предательница, лгунья, обманщица. Возможно, она носит мое имя, но это все, что нас связывает.

И оно ей еще пригодится.

Моя дочь, какой бы мерзкой она ни была, тем не менее, красавица.

О ее появлении шептались в рядах моих людей. Я часто слышал истории о Валентайн с медными волосами и зелеными глазами и знаю, насколько она ценна. И что может мне принести.

Александр Сильвер думал, что сможет сохранить то, что по праву принадлежит мне, и вот я здесь, доказывая обратное.

Вероятно, теперь он превратился в пепел и кости, сожженный и испепеленный пламенем, которое, как я знаю, все еще пожирает здание, и жар прорывается через клуб, словно нож разрезающий масло. Жаль, что он не сможет стать свидетелем всего того, что я запланировал для его драгоценной маленькой Рен.

Было бы приятно увидеть, как боль сломит этого человека, когда он увидит, что я захватываю его город и уничтожаю его девушку прямо перед тем, как ее отправят Бог знает куда вместе с Бог знает кем.

Мне плевать, что с ней будет, но я надеюсь, что она пострадает.

Меня волнует только ресурс, который она принесет.

Я не настолько наивен, чтобы полагать, что смогу взять этот город в одиночку.

Ранее я выбрал не того союзника, чтобы помочь в моем плане отобрать город у Сильвера, но теперь извлек урок из своих ошибок.

Все люди, оставшиеся верными Сильверу, погибнут, остальные смогут присоединиться ко мне и наблюдать, как этот город восстает из пепла под моим правлением.

Синдикат умрет.

Имя Сильвер умрет.

И как только улицы будут очищены от крови, они будут шептать мое имя, они будут поклоняться мне, и мое лицо будет преследовать их мечты.

Итак, пока врачи и медсестры сражаются за спасение жизни, которая поможет претендовать на мое законное место, я выхожу из комнаты и достаю сотовый, набирая номер, указанный в моем телефоне как «Сердце».

— Валентайн, — хрипит в наушнике его английский акцент.

— Пора.





Глава 1





Мои глаза раздражает дым, клубящийся вокруг моего лица, легкие кричат о свежем воздухе. Каждый вздох обжигает, горло саднит, язык обволакивает металлическим привкусом.

Чувствую, насколько я слаб, мои конечности отяжелели от усталости, тело сломано и покрыто синяками. Кровь капает с моего подбородка, с пальцев, скользя по покрытой пеплом коже, словно багровые змеи, смешиваясь с грязью, обломками и пылью под моими ладонями. Слева от меня бешено потрескивает огонь, пламя пожирает все, к чему прикасается, и это лишь вопрос времени, когда оно настигнет меня. Ощущаю, как жар обжигает плоть, заставляя кровь закипеть, а одежду, пропитанную кровью и потом прилипать к коже.

На полу разбросаны тела, окровавленные, обгоревшие, изломанные, глаза безжизненно уставились в потолок, где огни дискотеки продолжают пульсировать зеленым, красным и синим светом по всему клубу. Где-то рядом воют сирены, люди переговариваются и кричат.

Поднимаюсь, хотя мои ноги слишком слабы, чтобы удержать меня, и я падаю обратно, кряхтя, когда боль пронзает мои конечности, но пытаюсь снова и снова, одна мысль толкает меня. Одна мысль, которая стирает все остальное.

Добраться до Рен.

Рен.

Рен.

— Здесь! — Я узнаю голос, хотя он приглушен, словно доносится из-под подушки. В глазах плывет из-за попыток встать, голова кружится, но затем меня хватают под руки и поднимают на ноги.

— Лекс! — Голос Райкера разбивает туман в моей голове, словно звук горна, он прорезает туман, пока я, наконец, не могу ясно мыслить. Его лицо плывет перед моими глазами, нахмуренный лоб, глубокая складка между бровями, когда он изучает меня, выявляя каждую травму.

— Рен.

Ее имя всего лишь хрип из моего горла, голос, искаженный дымом и болью, мольба, обращенная ни к кому и ко всем сразу. Моя маленькая птичка. Моя милая маленькая птичка.

— Я знаю, босс, — продолжает Райкер, таща меня к двери. Его ноги пинают тела на полу, люди, которые когда-то были одеты в свои лучшие наряды, теперь в крови и мертвы, некоторые уже не целы и лишь отдаленно напоминают человеческое тело: искалеченное и разорванное, с отсутствующими конечностями, ожогами, разъедающими их кожу и мышцы, обнажая находящиеся под ними органы и кости.

Смерть. Столько смертей.

Грудь сдавило, сжимая легкие, и я кашляю, мое тело пытается избавиться от токсинов, заполняющих лёгкие. Ощущаю на языке медный привкус крови, смешанный с дымом и пеплом. Вонь мертвой и горелой плоти ударяет в нос, но не это заставляет мой желудок сжиматься, а ее запах, остающийся на моей коже, ее кровь, теперь смешанная с моей, покрывающая мои руки. Вот от чего у меня скручивается живот. Она ушла.

Я убью его за это.

Я убью Маркуса Валентайна, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Это больше, чем город. Это больше, чем моя жизнь. Я сровняю все это место с землей.

Они так часто говорят о монстре, который правит этим городом, рассказывают истории о привидениях, чтобы напугать детей, дабы оставить в своих кроватях, и не дать подросткам бродить по улицам по ночам. И если они хотят именно этого монстра, то именно такого монстра они и получат.

Я разорву их всех на куски и позволю их крови запятнать мою кожу, укутаюсь ею, словно плащом, и не остановлюсь, пока моя маленькая птичка не вернется в мои руки.

Когда мы наконец добираемся до выхода, я втягиваю первый глоток чистого воздуха, при каждом вдохе кашляя. Улица освещена красным и синим светом, пожарные и полицейские машины стоят на дороге, пока медики оказывают помощь тем, кому посчастливилось избежать кровавой бойни, в то время как пожарные борются с бушующим пламенем, которое уже сожгло половину здания и которое теперь распространяется на здания по обе стороны. Даже здесь я чувствую ужасный запах горящих кожи и волос. Скольжу глазами по хаосу, замечая панику и страх, которые отражаются на лицах спасателей, явный ужас в их глазах, когда они понимают, что не могут спасти всех и что люди, все еще запертые в этих горящих стенах, будут поглощены бушующим пламенем.

Это была бойня. Ликвидация.

Медработник подбегает к тому месту, где мы стоим, бросает на меня один взгляд, и его глаза расширяются, прежде чем схватить меня за руку и начать вести меня к машине скорой помощи, ожидающей посреди дороги, пока он выкрикивает приказы, которые я не слушаю.

— Отвали от меня, — рычу я хриплым голосом.

— У тебя чертовски сильное кровотечение, чувак, — говорит парень, — тебя нужно проверить.

— Я даю тебе две секунды, — предупреждаю я, — прежде чем вышибу тебе мозги.

Я понятия не имел, есть ли у меня при себе пистолет, взрыв выбил из меня все дерьмо, но даже если бы его не было, то нашел бы его и выполнил свое обещание. Фельдшер отпускает меня быстро, слишком быстро, и в таком ослабленном состоянии я спотыкаюсь, почти теряя равновесие, пока не оказываюсь на обочине около полицейской машины.

— Вам нужно пройти обследование, босс, — ко мне подходит Райкер, выглядящий гораздо лучше, чем я. Окровавленный и грязный, но ходит так, будто не его только что взорвали. Ублюдок сложен как стальной гигант.

— Мне нужно добраться до Рен, — говорю ему, и в глазах у меня темнеет, пока я хромаю рядом с ним к подземному гаражу, где, как я знаю, мои ребята припарковали внедорожник.

Райкер не спорит, вместо этого он помогает мне, как чертовому раненому мальчику, и пихает меня на пассажирское сиденье, когда мы добираемся до машины.

Я достаю из кармана сотовый:

— Бля! — Рычу, ударяя окровавленной рукой по приборной панели, когда эта штука практически разваливается в моей руке, экран разбивается, осколки стекла отлетают и приземляются мне на колени.

Времени, сука, нет. Кто, черт возьми, знает, куда Маркус забрал Рен, и если я, черт возьми, сейчас не разберусь с этим, могут пройти недели, прежде чем он решит появиться снова. У меня нет этих недель. У Рен нет.

Это закончится сейчас.

И если он повредит хоть один волосок на ее голове, я обязательно сделаю его смерть долгой и мучительной. Ему не будет пощады, обещаю, что сдеру с него кожу живьем и заставлю съесть свою плоть.

Моя голова раскалывается от устойчивого «тук-тук-тук», которое имитирует биение моего сердца в груди. Меня надо было проверить, сейчас я ни на что на хрен не способен, но Рен... Я ей нужен. Король всегда защитит свою королеву, и, возможно, на этот раз я потерпел неудачу, но этот чертов Бог мстителен.

Дорога обратно к комплексу была трудной: все время я то приходил в сознание, то отключался, и к тому времени, как мы заехали на подъездную дорожку, Райкер специально припарковался как можно ближе к двери, мои веки были закрыты и тяжелы, а мое тело почти сдалось. Онемение проникало сквозь пальцы рук и ног, кровь малиновой рекой текла по моей коже, пачкая сиденье подо мной.

— Черт, Лекс, — шипит Райкер, вытаскивая меня с пассажирского сиденья. Я ничего не могу разобрать, дом передо мной то появляется, то исчезает, гравий под моими ботинками хрустит, но звучит так, будто я нахожусь под водой, тону в темных водах портов, окружающих этот город, не в состоянии выбраться на поверхность. Мои ноги едва несут меня, конечности слишком тяжелые и вялые. Я шаркаю по земле, спотыкаясь о гравий, пока мы медленно поднимаемся по лестнице и входим на территорию комплекса.

Я не могу умереть. Еще нет.

Рен.

Нужно добраться до гребаной Рен.

Райкер тащит меня через холл, кровь капает на пол, прежде чем бесцеремонно бросить меня на диван.

Что, черт возьми, произошло!?

Это было безопасно. Безопасность.

Я вздрагиваю, когда воспоминания о том, как Рен застрелили, врезаются в мой мозг, кровь, очень много крови, вытекающая из раны в ее животе, просачивающаяся через ее платье, просачивающаяся сквозь ее пальцы. А потом ее изрешечённое и сломанное тело лежало среди обломков, созданных ее собственным отцом, и она смотрела на меня глазами, мокрыми от слез.

Это дерьмо, эти чертовы чувства убьют меня быстрее, чем травмы, которые сейчас высасывают жизнь из моего тела. Чертова Рен Валентайн погубит меня.

Но она также была именно той, которая могла заставить меня подняться с этого гребаного дивана, потому что я ей нужен.

Я был ее монстром.

Ее демоном.

Ее дьяволом.

Независимо от того, нравилось мне это или нет, я не мог просто отпустить ее. В любом случае, я разорву этот город на части, только чтобы найти ее.

Райкер начинает дергать меня за одежду, хватая за лацканы порванного пиджака и сбрасывая его с плеч.

— Полегче, — рычу я, когда его безумные движения сотрясают раны на моем животе.

— Док едет, — это все, что он говорит. — Мне нужно остановить кровотечение, пока он не приедет.

— Я верну ее, — говорю ему, пока меня раздевают до пояса, и прохладный воздух касается моей кожи. Кровь, сочащаяся из моих ран, мгновенно охлаждается, вытекая, алые капельки, словно ледышки, катятся по моей коже. Однако, это не только моя кровь, тут ее кровь: на моих руках, моем лице, моем теле. Ее кровь.

Меня никогда особо не заботила человеческая жизнь, я пережил только одну смерть, которая меня распотрошила, и это была моя мать, но мысль о том, что Рен никогда больше не увидит свет дня, никогда не будет мне перечить и не будет пререкаться со мной — калечит меня. Это разъедает меня изнутри. Орган в моей груди больше не бьется для меня или этого города, он работает для нее. Оно стучит от ее прикосновений, ее тела, а без нее эта вещь бесполезна.

Она сказала мне, что любит меня.

Я этого не заслужил, не от нее.

Не заслужил этого.

Любовь ко мне прокляла бы ее к черту.

Я бы никогда не отпустил ее, она принадлежала бы мне. И теперь, зная, что Рен отдала мне свое сердце, сделаю все, чтобы вернуть ее, будь она проклята или нет.

Этот город был моим всем навсегда, пока она не ворвалась в мою жизнь, пинаясь и крича. Этот город был моим единственным утешением, пока она не украла его у меня и не заменила собой.

Это было мое собственное дело.

Все события, которые привели к этому моменту, произошли по моей вине.

Но даже Боги допускали ошибки. И это то, кто я есть.

Чертов Бог.

Я король.

И пришло время этому королю вступить в гребаную битву. Пришло время этому королю посадить свою королеву на трон рядом с собой.

Я приду, маленькая птичка, и вместе мы поставим наших врагов на колени.





Глава 2





— Он чертова змея, — шиплю я.

— Ты сам сказал это, — фыркает Райкер, затягиваясь сигаретой. Он не курит, но за последние несколько дней я видел, что у него во рту чуть ли не каждую секунду была сигарета.

В детонации взрывчатки виноват Гриффин.

Этот ублюдок заплатит. Меня нелегко обмануть, но он обвел меня. Действительно ли тот когда-нибудь заботился о Рен? Я бы так и подумал, но вспоминая сейчас, когда он спрятался в нише клуба: в красивом маленьком безопасном месте, когда он нажал кнопку, и все здание взлетело на воздух, так уже не считал. Взрывы сдетонировали по цепочке: сначала дверь, заблокировав выход; затем бар, и посетителей, получавшие напитки, разорвало на куски; и танцпол. Вспыхнул огонь и воцарился хаос, когда он, невредимый, проскользнул сквозь кровавую бойню и выбрался через задний выход, в то время как остальные горели.

Это доказывает, как низко я пал.

Благодаря видеозаписям клуба, недоступным властям, я определил несколько лиц, нанятых Валентайном, хотя стрельба, исходила вовсе не от них. Это совсем другая история, и хотя его лицо скрыто под капюшоном и маской, я уже знаю, что этот человек принадлежал Синдикату. Наемник, делающий за них грязную работу.

— Найди его. — Я захлопываю крышку ноутбука с такой силой, что слышу треск экрана. — Я хочу, чтобы он был в этом чертовом сарае к утру.

— Да, босс.

Райкер приступает к работе, оставляя меня на территории обдумывать свои решения. Шансы, что я пробуду в постели еще хотя бы пару дней, равны нулю. Я уверен в своих пределах и, к сожалению, всего лишь смертен. Несколько глубоких рваных ран, сломанные ребра, небольшое внутреннее кровотечение, ожоги и сотрясение мозга, а я все еще жив.

Клуб исчез.

Сгорел дотла вместе со ста пятьюдесятью семью телами, погибшими в результате взрыва. Семеро моих людей погибли, остальные были невиновны.

Никто не бывает по-настоящему невиновен в этой жизни, но они были невиновны в этой войне.

Хочу, чтобы Валентайн поверил, что я погиб вместе с ними. Многие тела в клубе были настолько сильно повреждены, что еще не опознаны, и это дает мне прекрасную возможность пока оставаться в тени. Если меня предположительно не будет, Валентайну не придется прятаться.

Сейчас он скрывается, но скоро появится, если будет думать, что я мертв. В конце концов, если меня нет рядом, город открыт для него. Если мне придется притвориться мертвым на несколько дней, то пусть будет так, я подожду и буду смотреть, пока он не выползет из той норы, в которой находится. Мои люди на улицах, в каждом клубе, баре, здании и магазине, ожидают момента, когда он поднимет свою уродливую голову.

Над его головой тикают часы, и осталось совсем немного времени, пока оно не выйдет. И в момент, когда это произойдет, именно я отправлю его в ад.

Открываю запись на телефоне и наблюдаю, как Валентайн поднимает Рен из-под обломков. Она такая разбитая, моя маленькая птичка, ее крылья сломаны. Безжизненная на его плече, я даже не вижу движения ее грудной клетки, когда Валентайн уносит ее и исчезает за дверью до того, как появляются службы экстренной помощи.

Мне удалось отследить их ещё примерно дальше на три квартала, но после этого след исчез.

Но ненадолго.

Валентайн меня недооценил.

Очень.





— В сарае, — выдергивает меня из мыслей Райкер несколько часов спустя. — У нас есть Гриффин.

Это не заняло много времени.

Я чувствую, как жестокая улыбка растягивает мои губы, когда встаю из-за стола, не обращая внимания на боль, которая пронзает мое тело при каждом движении. Внутри меня нет ничего, кроме ослепляющей ярости, гнева настолько испепеляющего, что не останется ни одного человека, который мог бы произнести имя Валентайна.

— Возьми шуруповерт, — говорю Райкеру, направляясь из комнаты к задней двери, которая приведет меня в сарай. Трое мужчин окружают меня, пока Райкер хватает инструмент, который я просил.

Ночной воздух влажный, когда я выхожу на улицу, жара давит на меня, удушающая, тяжелая. Пот выступает на затылке, когда иду по лужайке к сараю. Здесь нас окружает непроглядная тьма, единственный свет вдали от дома исходит от луны и звезд над головой.

Толкаю дверь, старое дерево скрипит от этого движения, петли протестуют.

— Придется с этим разобраться, — думаю я небрежно, пока мои ноги шаркают по пыльному полу, песок и грязь создают облака пыли под моими ногами.

Передо мной подвешены четверо мужчин.

Здесь нет места доброте, нет стульев, к которым можно было бы привязать, вместо этого они свисают с балок в потолке, руки подняты над головой, связаны за запястья, и только кончики пальцев ног касаются пола под ними.

Гриффин посередине, его лицо окровавлено, опухшее, синее от синяков, а следы крови запятнали его одежду.

Он встречается одним глазом с моим, другой отек и закрылся, и скривит губы, обнажая зубы. Остальные трое висят там, как вялые придурки.

Держа лезвие в руке, я прижимаю его кончик к указательному пальцу, провожу острием бритвы по коже, пока капля крови не поднимается на поверхность и не стекает по пальцу. У меня травмы, хотя мои мышцы кричат и протестуют, я не показываю слабости. Не перед врагом.

— Не думал, что мы увидимся так скоро, Гриффин, — спокойно говорю я, садясь в кресло, стоящее прямо перед телами. Осматриваю их. Они похожи на животных, повешенных на убой, каждый из которых каким-то образом поврежден.

— Пошел ты, Сильвер.

Я шиплю сквозь зубы:

— Ты даже меня обманул, — продолжаю. — Это непростая задача, поэтому я буду тебе аплодировать.

— Ее не должно было быть там, — шипит он. — Она должна была быть на балконе!

Качаю головой:

— Вы, Валентайны, всегда делаете ошибки.

— А что насчет тебя, а, Сильвер? Ты причина, по которой она у Валентайна!

Я резко встаю, моя ярость кипит:

— Нет, Гриффин, это ты. Со мной она была в безопасности, пока ты не пошел и не взорвал мой клуб!

— Ты правда веришь, что я бы оставил ее с тобой? — Гриффин усмехается. — Ты чертов монстр, а она невиновна. Ей не место в этой войне.

— Я правда думал, что ты будешь на ее стороне, но ты все это время был маленькой сучкой Валентайна.

— Я не предан Валентайну. И сделал все необходимое, чтобы увести ее от тебя.

— И это не сработало, не так ли.

Гриффин не отвечает. Интересно, как много тот знает? Знает ли, что Синдикат застрелил ее всего за несколько мгновений до того, как он взорвал клуб? Знает ли, что я держал ее окровавленное тело на руках, когда он нажимал чертову кнопку? Знает ли Гриффин, где она?

Я возвращаюсь на свое место, поднимаю ногу, пока лодыжка не ложится на колено, отгоняя все эти мысли, успокаивая бушующее море эмоций, поднимающееся внутри меня, словно волна. Тяну за манжеты своей белой рубашки, расправляя рукава, а затем поправляю кожаные манжеты вокруг запястий, убедившись, что серебряные эмблемы обращены вверх. На одном — перо, недавний дизайн в честь моей птички, на другом — волк. Яростный. Лояльный. Смертоносный и хитрый. Я не носил их уже долгое время — старая традиция Сильверов, которую считал неподходящей, однако недавно изменил свое мнение. Мы никогда раньше не проигрывали, и все Сильверы до меня носили манжеты, как корону. Я бы не стал другим.

Гриффин наблюдает за мной своим единственным здоровым глазом.

— Скажи мне, Гриффин… — Я опускаю руки, складывая их на животе и откидываясь на спинку стула. Слишком много двигаюсь, напрягая швы, заставляю мышцы дергаться и перекатываться, зажигая под кожей огонь, когда боль пронзает мое тело.

— Ты хорошо рассмотрел то, что сделал? Ты утверждаешь, что заботишься о Рен, но в то же время взорвал здание, в котором она находилась.

— Пошел ты, Сильвер, я забочусь о ней больше, чем ты когда-либо будешь. Ты втянул ее в эту войну, и то, что с ней происходит сейчас, полностью твоя вина.

— Ты прав, — киваю я один раз. — Я втянул ее в это, но не передавал ее отцу. У Валентайна есть на нее планы, какие?

— Ты предполагаешь, что она еще жива?

Эти слова превращают мою кровь в лед, они замерзают внутри моих вен и заставляют мое сердце замедлиться настолько, что я искренне верю, что могу потерять сознание. Она не мертва. Не может быть. В моих ушах начинается рев, такой яростный, что он заглушает все остальное, и образы ее тела, бледного, сломанного и мертвого, мелькают в моей голове.

Не моя маленькая птичка. Не моя Рен.

Хотя я ничего этого не показываю. Не показываю эмоции ни на лице, ни в теле, когда наклоняюсь вперед, опускаю ногу на пол, кладу локти на колени и подпираю голову рукой, изображая скуку.

— Разве она мертва, Гриффин?

Эти слова вызывают кислоту на языке, оставляя во рту мерзкий привкус. Она не мертва. Валентайн использует ее для чего-то, и она нужна ему живой. После всего, что было сделано, чтобы увести ее от меня и забрать в свои лапы, он ни за что не убил бы ее. Если только она не пережила выстрел и взрыв. Паника сжимает мою грудь. Вполне возможно, что она не выжила.

Его ноздри раздуваются.

Я стискиваю зубы, когда следующие слова вырываются из моего рта:

— Расскажи мне, давай, расскажи мне, как Валентайн так сильно сломал ее и бросил куда-то ее тело. Нарисуй мне картинку. Скажи мне, что теперь она просто труп, гниющий где-нибудь в канаве.

Он не говорит ни слова.

Он не может лгать. Не об этом, и его молчание громче любых слов, которые тот может сказать. Рен не умерла.

Я искренне верю, что он заботится о Рен, но в какой-то исковерканной, извращенной форме. Гриффин хотел увести ее от меня, но не рассчитал, что Синдикат первым сделает это. Не рассчитал, что после этого она так пострадает, что ее будет легко забрать отцу.

Он хотел уничтожить меня, моих людей, чтобы самому добраться до нее, но не всегда получается так, как мы планируем.

— Твое молчание ужасно громкое, — встаю я. — И теперь мне нужна от тебя кое-какая информация. — Направляю на него кончик ножа, указывая им. — Мы можем сделать это легко, тебе просто нужно начать говорить.

— Она возненавидит тебя за это, — рычит он.

— Может быть, но в конце концов она меня простит. Хочешь знать, почему, Гриффин?

Он не отвечает, но его зубы скрипят, а пальцы дергаются над головой.

— Потому что у меня есть ее сердце, Гриффин. Она выберет меня. Меня.





Глава 3





Райкер протягивает мне шуруповерт, и я хватаю один из шурупов из кучи слева. Гриффин наблюдает единственным здоровым глазом. Он пытается скрыть свой страх, но я чувствую его, ведь живу этим дерьмом. Его страх осязаем, он извивается в воздухе, словно змея, обвивая нас, заставляя учащенно биться сердце от притока адреналина, кровь несётся по моим венам, как товарный поезд.

Парень слева от него очнулся, но он тихий, как мышь, слишком напуган… теперь, когда он в змеином гнезде.

— Итак, Гриффин, где она? — спрашиваю, когда Райкер небрежно опускает парня, развязывая веревки, которыми он был привязан к потолку, и его тело с глухим стуком падает на пол. Лицо Райкера представляет собой бесстрастную маску, рот вытянут в прямую, упрямую линию, но я вижу в его глазах тьму и месть. Он хочет, чтобы им было больно, хочет заставить их заплатить.

Парень стонет, слишком облажавшийся, чтобы даже драться или передвигаться по грязной земле. Звук тела, волочимого по полу, доносится до моих ушей, но я не смотрю туда. Не спускаю взгляда с Гриффина, хотя он наблюдает, как мой человек переносит тело на стальной стол, где его затем привязывают ремнями, снимая с ног обувь и носки.

— Что ты делаешь? — спрашивает Гриффин, игнорируя мой вопрос, переводя взгляд с меня на своего парня.

— Я думаю, ты забываешь свое место, — отступаю туда, где подвешен его парень. — Ответь на мой вопрос, где она?

— Я ни хрена тебе не скажу, вдали от тебя ей лучше.

— Даже с Валентайном?

— Он меньшее зло.

— В этой жизни, Гриффин, выбор меньшего зла не всегда разумный выбор.

Прижимаю кончик шурупа к пятке парня достаточно сильно, чтобы на поверхность кожи выступила капелька крови.

— Дам тебе еще один шанс, — говорю, — еще один, Гриффин, а я не даю много шансов, так что считай, что тебе повезло.

— Пошел ты, Сильвер!

Но его глаз широко раскрыт от ужаса, а голос дрожит от страха, который сотрясает его тело, словно землетрясение. Это только начало моей мести. Это только начало того, что я собираюсь сделать с теми, кто перешёл дорогу мне и Рен.

— Я пройдусь по каждому из твоих людей, Гриффин, прежде чем доберусь до тебя, пока не получу ответы, которые хочу услышать, — обещаю я, прижимая инструмент к шурупу, нажимая на кнопку. Звук поначалу оглушительный, но затем крик, извергающийся парнем на столе, заглушает его. Его агония отскакивает от стен: громкая, болезненная, извращенная. Шуруп прорезает кожу, разбрызгивая кровь, проходя сквозь мышцы и сухожилия, вибрируя на костях. Парень теряет сознание задолго до того, как я вкручиваю шуруп полностью.

— Ты больной ублюдок! — Гриффин кричит, его страх становится зловонием, которое пропитывает воздух. Я резко вдыхаю.

Кожа на лице скользкая от крови, привычный боевой раскрас, который я размазываю по лицу, поворачиваясь спиной к Гриффину, а злобная улыбка растягивает мой рот. Я, без сомнения, выгляжу маньяком, законченным психопатом, и если они не боялись меня раньше, то теперь будут.

— Скажи мне, где она, Гриффин.

— Пошел ты! — рычит он.

Я вздыхаю и жестом предлагаю Райкеру разбудить парня. Это занимает несколько минут, но, в конце концов, он приходит в себя и слезы боли катятся по его избитому лицу, оставляя чистые тропинки на грязном лице.

— Грифф, чувак, — умоляет он прерывающимся голосом, — скажи ему, пожалуйста.

Я беру второй шуруп, его конечности дергаются, пытаясь увернуться, но разве они не знают? От меня нет спасения.

— Да, Грифф, скажи мне, — с издевкой говорю я.

— Я не знаю! — кричит он отчаянно.

Я вздыхаю, шуруповерт болтается у меня в руке.

— Это неправильный ответ.

Шуруп входит так же, как и первый: кровавое месиво, громко, жестоко. Мои руки в крови этого парня, его крики от пытки звенят в моих ушах, словно музыка.

Я подпрыгиваю с ноги на ногу.

— Разве ты не чувствуешь себя живым, Гриффин? — Мой смех эхом разносится по сараю. — Разве это не заставляет тебя чувствовать себя сильным? У тебя все ответы, Гриффин, ты можешь положить этому конец.

Мужчина яростно дергает за веревку, раскачиваясь. Его руки уже давно побелели из-за отсутствия кровотока, раны по всему телу затянулись, а кровь высохла и стала напоминать цвет ржавчины.

— Ты чертов псих.

— Наверное, ты прав, — Со вздохом киваю головой и немного поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Райкер отвязывает парня от стола и тащит его кровоточащую задницу обратно к веревкам, где он подвешивает его, как первоклассный кусок мяса. Кровь капает из ран на ногах, кожа почернела. Я имею в виду, ведь это дерьмо должно быть больно, верно? — Но я все еще не слышу, как ты говоришь, так что, правда, кто здесь плохой парень?

— Я не знаю, где она, Сильвер! — Он плачет. — Я не знаю!

— Почему я думаю, что ты лжешь, засранец?

— Я не лгу! — умоляет он. — Валентайн знал, что я нашел ее, но не сказал ему, клуб был испытанием, ясно!? Чтобы вернуться в его ряды. Если бы я этого не сделал, он бы меня убил.

— Ты должен был позволить ему прикончить тебя.

— Я не знаю, где она. Он в постоянном движении, последнее место, о котором я знаю, было в центре города, в многоквартирном доме, но этих апартаментов нет ни на одной карте, они под землей.

— Адрес?

Он называет адрес, который записывает Райкер.

— Отлично Гриффин, — говорю я ему.

— Ты собираешься меня убить, не так ли?

— Да, Гриффин.

Он опускает голову, побежденный.

— Ты никогда ее не найдешь, Валентайн слишком умный.

— Все вы, ублюдки, недооценили меня. — Я подхожу к нему, вытаскивая нож из ножен, прикрепленных к моему поясу. — Каждый из вас. Вы пришли в мой город, начали войну, на победу в которой у вас нет ни единого шанса, и чего ожидали от меня, что я сдамся? И будете иметь меня, пока захватываете мой город и мою девушку?

Киваю Райкеру, который быстро расправляется с остальными парнями, висящими на веревках. Они бесполезны и находятся на самом низком уровне иерархии, вся информация, которую я могу использовать, у меня уже есть. Глаза Гриффина расширяются, когда он наблюдает, как каждый из них умирает от пули во лбу, быстро и легко. Мое лицо остается бесстрастным. Лишить жизни так же легко, как дышать воздухом.

Мы приходим в эту жизнь крича, окровавленными, травмированными и, вполне возможно, такими же и выходим из нее.

— Ты звал чудовище, Гриффин, не удивляйся, что оно ответило.

Я подхожу к нему, слегка наклоняя голову, чтобы смотреть прямо ему в лицо. Страх плавает в его глазах, когда я поднимаю лезвие и прижимаю его к его шее. Не теряю ни минуты, больше нет слов, когда мой нож перерезает горло, разрезая кожу, ткани и мышцы, его трахея открывается передо мной, как зияющая труба. Кровь льется из раны, скользя через огромную рану вниз по его груди, пропитывая его белую рубашку красным. Его бульканье и приглушенные крики длятся всего несколько секунд, пока он не истекает кровью, втягивая воздух, который никогда не достигнет его легких, а затем его голова падает, тело расслабляется, и жизнь, наконец, вытекает из его тела.

— Уберите это, — говорю я людям, стоящим вокруг сарая. — Удостоверьтесь, что это, — указываю на Гриффина, — окажется достоянием общественности. Я хочу, чтобы Валентайн увидел, что он сделал.

Они приступают к работе, когда я хватаю тряпку и вытираю кровь с пальцев, два браслета на моих запястьях сцепляются вместе, издавая почти мелодичный звенящий звук. Смерть пронизывает воздух, тяжелый запах крови и пота. Райкер присоединяется ко мне, когда мы выходим из сарая обратно к дому.





— Десять минут, — говорю я Райкеру, — а потом мы поедем по этому адресу.

Очистив кожу от крови и облачившись в свежую одежду, я выхожу из внедорожника, сдерживая дрожь, когда мое тело сводит судорогой боли. Нет времени приходить в себя, нет времени отсиживаться на своей территории, когда моя маленькая птичка ждет меня.

Многоквартирный дом передо мной выглядит так же, как и любая другая высотка, но выглядит чистым и со вкусом, никаких бомжей или бедняков, слоняющихся снаружи. За большими стеклянными дверями есть кнопка вызова службы безопасности, на которой указаны квартиры от одной до шестидесяти пяти, но это не то, что я ищу. Здесь нет кнопки для подземной квартиры, что неудивительно, и, судя по проведенным мной исследованиям, это здание принадлежит агентству недвижимости здесь, в городе, которое не у меня на зарплате.

Я смеюсь про себя, нахальный ублюдок.

Невзрачное, глядя на него, никогда не догадаешься, что внизу есть секретная квартира, поэтому вместо того чтобы пройти через вход, мы обходим здание, мои ребята следом, находим пожарную лестницу. Она заперта, но через это дерьмо легко пройти, и тогда мы оказываемся на лестничной клетке. Слева находится лестница, ведущая в апартаменты наверху, а справа — кладовая.

В здании вокруг нас тишина, но звуки наших ботинок по твердому полу эхом разносятся по лестнице. Райкер стреляет в замок на двери чулана, и трое парней влетают в темноту.

— Чисто! — кричит один, и мы следуем за ним, спускаясь по еще одной лестнице, ведущей к еще одной двери, хотя она не заперта.

Квартира внутри огромная: особняк с десятью спальнями умещается на одном этаже. Стены кричат о богатстве и деньгах, с потолков свисают люстры из хрусталя, а на стенах висят произведения искусства, которые стоят больше, чем большинство автомобилей, на которых ездят люди. Я обхожу апартаменты и обнаруживаю, что здесь нет людей, но Валентайн оставил после себя много дерьма.

Должно быть, ему сообщили, что нам известно его местонахождение, и он сбежал. Он это понимает. Я пойду на все, чтобы вернуть ее.

— Обыщите все, — говорю ребятам. — Хочу, чтобы все здесь перерыли. Я хочу, чтобы его нашли!

Они не медлят и расходятся, чтобы обыскать комнаты, пока мы с Райкером направляемся в кабинет.

Огромный дубовый стол стоит у задней стены, а поскольку мы находимся под землей и нет окон, поэтому он компенсирует это тем, что устанавливает светильники через каждые несколько дюймов вдоль стены. С одной стороны, стоит огромный шкаф, на полках стоят бутылки выдержанного виски и бренди. На столе стоит стакан, наполовину полный янтарной жидкости, а в пепельнице лежит наполовину выкуренная сигара, хотя ни ноутбука, ни телефона, только записка в центре стола. Думаю, он знает, что я не умер.



Сильвер.

Сдавайся. Рен у меня.

Отдай мне город, и ты сможешь вернуть ее.

Если нет, то уверяю тебя, ничего приятного в ее будущем не будет.

Сегодня понедельник, у тебя есть время до пятницы, чтобы сдаться.

Выбирай с умом.

М Валентайн.





Глава 4





Я никогда прежде не чувствовала такой боли.

Все мое тело горит в агонии: чистой, нефильтрованной боли, которая струится по моим венам, словно лесной пожар, прорывающийся через лес. Мои руки скованы кожаными ремнями по бокам, лодыжки почти также лежат у подножия кровати. В мою левую руку вставлена капельница, и аппарат подает звуковой сигнал, соответствующий темпу моего бешеного сердцебиения. Если бы не эта комната, легко могла бы поверить, что нахожусь в больнице, но они так не выглядят.

В больницах нет штор из парчи или произведений искусства за миллионы долларов, нет хрустальных светильников или меховых ковриков. Окно слева от меня выходит во двор, и я смотрю на ухоженную лужайку с каменным фонтаном, бьющим чистой водой. Небо идеальной безоблачной голубизны.

Дверь в комнату распахивается, и женщина в синем больничном халате бросается ко мне, выключая аппарат, все еще дико пищащий возле меня. Она проверяет капельницу, берет планшет, прикрепленный к краю кровати, а затем достает какое-то оборудование из коробки в конце стойки.

— Где я? — спрашиваю хрипло, мой голос скрипучий и осипший от отсутствия речи и долгого молчания. Даже говорить больно. Все болит.

Ее глаза резко переходят на меня, но она ничего не говорит, надевая манжету для измерения артериального давления на руку и прикрепляя что-то к моему пальцу, нажимая кнопку на устройстве, которое держит в руке.

— Я с тобой разговариваю! — огрызаюсь. — Где я!?

— Пожалуйста, — шепчет она. — Я не должна с тобой разговаривать.

— Кто тебе это приказал? — спрашиваю.

Она качает головой.

Я мало что помню.

Мы танцевали, Лекс и я, а затем отправились в более приватное место — в офис.

Я чувствовала свободу, желание, возбуждение, а затем боль…

Она разорвала мой живот, разорвала кишки, и кровь. Столько крови. Я до сих пор помню, как теплая жидкость просачивалась сквозь мои пальцы, окрашивая их и впитываясь в одежду.

Лекс был там. Он был в ярости.

Спокойный зверь наконец встрепенулся.

Он выглядел… испуганным.

Я вздрагиваю от шока, вспоминая, как он посмотрел на меня, тьма в его глазах исчезла, бездушный взгляд сменился страхом, настолько сильным, что у меня перехватило дыхание. Он боялся за меня.

После этого момента не могу вспомнить, что произошло. Раздался громкий хлопок, настоящий грохот, но что случилось!?

— Где я, черт возьми!? Где Лекс?!

— Пожалуйста, — умоляет медсестра, широко раскрыв глаза от страха.

— Можешь идти, — говорит хриплый голос из дверного проема. Мой взгляд останавливается на новеньком.

— Кто ты!? — вновь хриплю я.

В комнату входит мужчина, одетый в элегантный костюм от Армани цвета ночи. Его темные волосы оттенены серебром, но возраст выдает лицо. Под пятьдесят, но выглядит намного старше, с глубокими морщинами на коже. Его глаза того же цвета, что и мои, изумрудно-зеленые с золотыми крапинками, и он чисто выбрит.

Уже заранее знаю, кто он: вижу себя в этом лице, глазах, форме его носа, но хочу, чтобы он это подтвердил.

Лекс — монстр. Я всегда это знала: его тьма — что-то, что кружится вокруг него, это его аура, его тень. Он ужасающее существо, но этот человек выходит за эти рамки.

Там ничего нет. Ни души. Ни сердца. Ни эмоций. Это всего лишь оболочка для зверя, которого невозможно приручить или урезонить.

Он смотрит на меня так, как смотрит на грязь под своими итальянскими туфлями: пятно, ничто, пустышка.

Было бы глупо не бояться такого человека, как Лекс, но с этим человеком было бы смертельно опасно. Лекс может колебаться, но точно не он.

Дело не в том, что он выглядит зло, а в том, как его мертвый взгляд впивается в тебя. Такое ощущение, будто он высасывает мою душу, питаясь моей жизненной силой.

— О, дочка, — холод, он произносит это без какой-либо нежности, — Я слишком долго держал тебя в неведении.

Мои ноздри раздуваются, и я борюсь с ограничителями, удерживающими меня на месте, несмотря на боль, сотрясающую мое тело. Медсестра убегает из палаты, и я даже не могу ее винить. В ситуациях бей или беги, я всегда была бойцом, но сейчас хочу бежать как можно дальше и быстрее от этого человека.

Мой отец.

Маркус Валентайн.

Он приближается медленно, небрежно, засунув руки в карманы брюк костюма, его часы мерцают в свете комнаты. Останавливается у моей кровати, берет карту и просматривает ее, насвистывая сквозь зубы.

— Похоже, тебя сильно потрепало.

— Он тебя убьёт, — шиплю я сквозь зубы.

Его низкий смешок отскакивает от стен.

— Сначала он должен меня найти, но не волнуйся, дочка, — он тянется вперед, и хотя я отдергиваю свое лицо, его рука все еще касается моих волос, убирая пряди от моего лица и наматывая их на свой палец, локоны тусклые и безжизненные, — я убедился, что он понимает, на какой риск идет.

— Что ты сделал?

— Я сделал ему предложение, от которого он, конечно, не сможет отказаться.

Встречаюсь с его бездушными глазами, пытаясь понять, что он имеет в виду, говоря это, но там ничего нет. Его лицо с таким же успехом могло быть каменным.

— Какое предложение? — выдыхаю я.

Он громко цокает, качая головой.

— Тебя это не должно беспокоить, сейчас это даже не имеет особого значения.

— Тогда почему бы не сказать мне!?

Мужчина наклоняет голову, его палец скользит по раненой и ушибленной стороне моего лица, его палец цепляется за приподнятую и сухую кожу на щеке.

— Ты действительно красавица, Рен, — рассеянно говорит он, прежде чем схватить меня за подбородок и наклонить мою голову в сторону. Его пальцы впиваются в мою плоть настолько сильно, что мои щеки врезаются в зубы. Вкус крови обволакивает мой язык.

— Ты выбрала не ту сторону, ты это знаешь?

— Любая сторона лучше твоей, — удается выдавить мне, несмотря на неослабевающую хватку на моем лице.

Его пальцы впиваются сильнее, и прежде чем я успеваю подумать, даже среагировать, он отводит руку и бьет меня по лицу, боль вспыхивает в моей скуле.

Ублюдок.

— Тебе повезло. — Я хороню это: агонию, шок, ничего ему не дам, хотя глубокий гнилой страх потрясает меня до глубины души, держит мое сердце в плену, а боль в теле заставляет меня кричать. — Я бы убил тебя, если бы мог.

Он нагибается к моему лицу, его нос сильно прижимается к моему, так близко, что его лицо расплывается, и я не могу разглядеть ни одной черты. Его дыхание пахнет виски и дымом, вонь настолько пьянящая, что меня подташнивает.

— Вы все падете. Ты совершила ошибку, дочь моя, и пришло время вспомнить, что ты чертова Валентайн.

Он отстраняется от меня и выходит из комнаты.

— Приготовьте ее, — слышу я его слова.

— Она слишком слаба, — дрожащим голосом отвечает женский голос. — Ей нужно восстановиться.

— Я выгляжу так, будто меня это волнует!? — Маркус орет. — Приготовь ее.

Проходят минуты, прежде чем кто-то возвращается в комнату. Минуты оглушительной тишины, а затем вбегает медсестра, которая была раньше, низко опустив голову и опустив плечи.

Она начинает медленно отцеплять датчики — один за другим, а затем направляется на другую сторону, надев латексные перчатки.

— Что происходит? — спрашиваю ее, надеясь, что она мне ответит.

Ее остекленевшие глаза метнулись к моим, сияя от волнения.

— Мне очень жаль.

— Что он собирается делать?

— Я не знаю, — отвечает она. — Если у тебя будет возможность, тебе нужно бежать, ладно? Беги, Рен, так быстро, как только можешь.

Я не беглянка. Никогда не прячусь от своих демонов или врагов, но страх, исходящий от нее, заставляет меня подвергать сомнению все, что я когда-либо знала. Я почувствовала это, когда Маркус вошел в комнату: этот человек был не просто опасен, нечто большее. Мне не хочется этого признавать, но, если бы у меня был шанс, я бы, скорее всего, сбежала. Потому что знаю свои пределы, и бороться с Маркусом Валентайном я не могу в одиночку.

Медсестра вынимает капельницу из моей руки и прижимает ватный диск к маленькому проколу, останавливая незначительное кровотечение.

— Можете ли вы рассказать мне, что со мной случилось?

— Сотрясение мозга, — вздыхает она. — Огнестрельное ранение в живот. Пулю мы вытащили, и она умудрилась не задеть твои органы, так что это хорошо, хотя ты потеряла много крови. У тебя перелом запястья, несколько рваных ран, гематомы, отеки.

Дерьмо.

Я почувствовала слабость. Мне было больно. Но я не могла просто встать и уйти от этих травм. И была не в состоянии драться. Нет того, с которым можно было бы спорить.

И я знала, знала, что Валентайн запланировал для меня нечто гораздо хуже.

В воздухе витало обещание насилия, и это все для меня.





Глава 5





Человек Валентайна выдергивает меня из палаты, одетую в больничную рубашку, и мои конечности протестуют от подобных движений. Живот сводит и болит, швы слишком сильно натянуты, я чувствую, как рана открывается и тепло моей крови просачивается через переднюю часть платья.

— Остановись, — прошу я, но он не медлит, и только хватка на моей руке усиливается, его темп ускоряется до такой степени, что мои ноги едва ступают по ковру. Ворс обжигает мои босые ступни, а боль, пульсирующая в теле, делает все расплывчатым, и густой туман надвигается по бокам.

Мы идем, кажется, целую вечность, по извилистым коридорам, мимо роскошных комнат, пока не подходим к двери, и меня не спускают вниз по крутой бетонной лестнице. Ступеньки ледяные под подошвами ног, песок и острый гравий впиваются в кожу. Когда мы добираемся до низа, коридор передо мной едва достаточно велик, чтобы вместить двух человек рядом, свет тусклый и мутный. Мы останавливаемся только тогда, когда он грубо скручивает меня и заталкивает в маленькую комнату.

Дверь захлопывается за моей спиной, звук отскакивает от стен. В центре маленькой квадратной комнаты стоит единственная кровать с металлическим каркасом: наверху старый грязный матрас, а внизу сложенная тонкая простыня. Никаких подушек.

Лампочка гудит над головой, свисая с провода, знавшего лучшие дни. На стенах конденсат, крошечные капли воды, прилипшие к бетонным стенам, пахнет плесенью и гнилью, запах смерти навсегда пропитал стены. Пол покрыт темными пятнами, и цвет говорит о том, что это было.

Кровь.

Много крови. Через дверь я слышу женские стоны, крики о помощи, мольбы и рыдания. Здесь внизу есть женщины, я не успела хорошенько разглядеть, когда он тащил меня сюда, слишком сосредоточенна была на том, чтобы не потерять сознание от боли, но теперь отчетливо слышу их. Я слышу их всех.

Что, черт возьми, это за место? Проглатываю панику и страх, подступающие к моему горлу, как желчь, и еще раз осматриваю комнату.

Кроме этой гнилой кровати, здесь больше ничего нет. Имеется раковина, которая раньше была белой, но теперь окрашена в коричневый и желтый цвета, так как из крана постоянно капает вода. Здесь нет окон, но это итак понятно. Мы находимся под землей, глубоко под землей, и у нас нет выхода, кроме той единственной двери, через которую мы вошли.

Я прижимаю руку к животу, глядя на красные пятна. Закрыв дверь, поднимаю платье, чтобы проверить. Швы заклеены толстым пластырем, но кровь просочилась сквозь него и ткань рубашки. Осторожно отдираю края пластыря, шипя, когда клей тянет поврежденную кожу по краям. Рана чистая, но кровоточит, слегка, также замечаю, что швы сняты. Область вокруг места, где меня пронзила пуля, фиолетового, черного и желтого цветов, гармонирует с остальным телом. Синяки и царапины покрывают большую часть моего тела, которые мне удалось разглядеть, но не сомневаюсь, что те части, которые я не увидела, выглядят примерно так же, если судить по тому, насколько сильной была боль.

Аккуратно прижав марлю обратно, я бреду к кровати, стиснув зубы, опускаюсь на койку, слишком слабая, чтобы задумываться о качестве мебели. Втягиваю воздух, задерживая его, пока из матраса поднимаются клубы пыли, воняющей гнилью и разложением, и только когда она оседает, я выдыхаю.

— Пожалуйста, — слышу я голос прямо за дверью, — Пожалуйста, нет! — Голос кажется молодым, слишком невинным, чтобы находиться в таком месте. Громкие удары и дальнейшие крики разносятся по коридорам, становясь все тише по мере того, как, кто бы это ни был, его утаскивают все дальше.

У меня сводит живот от ужасных образов, формирующихся в моей голове: проституция и торговля людьми являются главными из них. Девочки постоянно пропадают, и их больше никто никогда не видит — это тьма, которая охотится на них и в итоге получает их. Большинство из них объявляются мертвыми, нет никаких доказательств того, что это так, и как только их объявляют мертвыми, о них забывают, оставляя их на произвол судьбы.

Этот мир — жестокое, суровое место, а люди в нем — тем более. Монстры повсюду, от них не уйти, и иногда вам придется присоединиться к ним, чтобы выжить.

Я выбрала своего монстра.

И это не Валентайн.

В нас может и течет одна кровь, но он не моя семья.

Если представится возможность, я сама нажму на курок.

Усталость сковывает мое сознание, и я чувствую, как мое тело слабеет, наклоняясь в сторону, когда безуспешно пытаюсь бороться с оковами сна. Простыни пахнут сыростью, мускусным запахом, которым трудно дышать, но это не мешает моим глазам закрыться.

Всего пять минут. Я могу выделить пять минут на отдых.

Вскакиваю на кровати из-за крика, который разрывает меня на части. У меня по рукам побежали мурашки, а в желудке скрутило от этого шума. Промежутки между криками заполняют мужские стоны и ворчание, и я нисколько не сомневаюсь в том, что именно здесь происходит.

Валентайн действительно зло, и занятия такого рода вещами — верный способ вырвать душу из тела.

Желчь подступает к горлу, обжигает язык, но меня не рвет, уже нечем, поэтому сижу и слушаю, не в силах помочь бедной девушке в коридоре.

В конце концов ее крики стихают, становясь булькающими и приглушенными, но мужчина в ее комнате продолжает, его стоны удовольствия превращают мою кровь в огонь. Хочу убить его. Пылающая ярость ослепляет меня, превращает в нечто, чем никогда не была, и я приветствую это.

Я приветствую эту тьму, ее когти врезаются в мой разум, когда я представляю, как голыми руками вырываю мужчине горло и наблюдаю, как он истекает кровью на полу. Наслаждаюсь теплой малиновой жидкостью, покрывающей мою кожу, наслаждаюсь тем, как быстро угасает свет в его глазах.

Что бы сделал Лекс? Вырвал ему органы, и заставил бы его смотреть? Отрезал ему член и скормил его ему?

Лекс мог много чего, но я знала, что подобного он не сделал бы. Этот человек может быть злым, но этот уровень для таких как Валентайн. Те, кто настолько обездолены и бездушны, что даже ад не хочет их видеть.

Хлопает дверь, и раньше я не могла понять, откуда доносятся звуки, но шум возле меня, комната надо мной. Возможно, поэтому ее крики были такими громкими, а его стоны такими тошнотворными. Его ноги тяжело стучат по бетонному полу, и мое сердце подпрыгивает к горлу, когда они останавливаются перед моей дверью.

Клянусь, что слышу его тяжелое дыхание через дверь. Меня охватывает сильнейший страх, но я ни за что не позволю ему прикоснуться ко мне.

Готовлюсь использовать любые средства, необходимые для защиты, и задерживаю дыхание, ожидая. Через несколько долгих секунд шаги удаляются, поднимаясь по ступенькам, дверь хлопает, когда он закрывает ее за собой.

Я поднимаюсь с койки, ноги у меня слабые, и едва могу выдержать свой вес, подкрадываясь к двери, прижимая к ней ухо. Ручка не двигается, когда нажимаю на нее, но это я уже знала. Я не настолько глупа чтобы поверить, что они оставят ее незапертой.

— Эй? — Мой голос тихий, слишком тихий, поэтому я говорю немного громче. — Эй?

В ответ только крик.

Я жду, пока охранник или кто-то другой постучит в дверь, требуя тишины, но когда этого не происходит, я снова спрашиваю.

— Как тебя зовут?

Ее рыдания ломают меня, они наполнены тоской, которая проникает в душу, наполняет твое тело такой печалью, что ты можешь плакать годами.

— Тесса, — отвечает она.

— Как долго ты здесь, Тесса?

Я собиралась вытащить эту девушку, всех этих девушек, даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Я не знаю, — всхлипывает она. — Давно.

— Ты помнишь тот день, когда тебя схватили?

Три вздоха молчания, а затем.

— Восемнадцатое декабря. Мой двадцать второй день рождения.

Шесть месяцев. Она здесь уже шесть месяцев.

— Хорошо, Тесса, — говорю я, стараясь придать своему голосу как можно больше мягкости. — Мы собираемся уйти отсюда, ладно? Ты меня слышишь?

— Нет, — отвечает она.

— Да.

— Нет, мы не можем. Мы все здесь умрем.

Ни одного чертового шанса.

Понятия не имею, приедет ли Лекс, и даже неважно, приедет ли он, я не была девочкой, которую нужно спасать, конечно, небольшая помощь была бы не лишней, но я сбегу отсюда с его помощью или без нее. Просто не могу умереть вот так, как крыса в канализации. И ни одна из этих женщин не заслужила такой участи. Я вытащу нас всех отсюда.

— Эй! — Громкий голос разрывает хрупкую тишину между нами. — Тише!

Тесса хнычет. Стены тонкие, как бумага, а двери тем более. Слышно всё: шаги, скрип дверей, стоны половиц наверху. Вот почему я замечаю, как вторая пара ботинок стучит по ступенькам. Медленно, расчетливо, непринужденно, а затем его голос проникает сквозь стену, и у меня стынет кровь.

Отец вернулся с очередным визитом.

— Моя любимая дочь уже создает проблемы, — говорит он, как будто я капризный ребенок. — Что ж, полагаю, пришло время научить девочку манерам.

Слова такие беззаботные, такие непринужденные и беспечные, что можно подумать, что это отец ругает шестилетнего ребенка, а не двадцатитрехлетнюю.

Последний его визит мне не понравился.

Этот визит сделает его похожим на прогулку в парке.





Глава 6





Кривая ухмылка появляется на моем лице, когда я встаю на ноги, наклоняю голову и смотрю вниз на Джеймсона, или на то, что раньше было Джеймсоном. Теперь вы едва могли узнать этого человека.

Я бросаю взгляд на Райкера, который бесстрастно смотрит на мужчину, как будто для него это обычное явление. Но я думаю, что в этой жизни подобное дерьмо случается постоянно.

Ладно, может и нет, но мы не боимся запаха смерти.

Джеймсон был распят на стене в старой квартире Валентайна. Огромное «Пошел ты» Валентайну.

Ха.

Он думает, что может мне угрожать.

Нет.

Верю ли я, что он что-то сделает с Рен, черт возьми, верю, но я не настолько глуп, чтобы ожидать, что он просто вернет ее обратно.

Эта маленькая записка была блефом.

Ему нужен мой город, но я знаю, что он не вернет Рен.

Сдался бы я ради женщины?

Вероятно.

И это дерьмо меня пугает.

Белая рубашка Джеймсона уже не белая, а окрашена в алый цвет, пуговицы расстегнуты, и на груди вырезана большая буква S, рана настолько глубока, что под ней виден слой жира, покрывающий мышцы. Хотел бы сказать вам, что он был давно мертв, когда я разрисовал его кожу буквами, но это не так. Его крики все еще звучат в моей голове, его мольбы о пощаде остались без ответа, когда мой клинок пронзил его кожу. Он должен был догадаться, что не будет никакой пощады.

По крайней мере, нам удалось получить от него кое-какую информацию, прежде чем сотворить это.

Английская организация, без имен, но было много англичан, которые могли быть виновниками. Потребовалось некоторое время, чтобы понять, кто именно работал с этими паразитами, но я не мог вспомнить ни одного человека, который мог бы опуститься так низко или быть настолько глупым. Было что-то большее. Англичане и американцы имели мало общих дел.

Не было необходимости.

Он не сдал расположения Валентайна ни из-за любви, ни из-за денег, и я отдаю ему должное, за его верность. Но ему все равно пришлось умереть.

Кровь стекает по стенам, и я погружаю в нее палец, как в краску, размазывая густое вещество по записке, которую Валентайн так любовно оставил для меня.

Я оставлю это взамен.

Беги.

Вот и все.

Потому что, если он не сбежит, и не прислушается к моему предупреждению, его будущее только боль. Не собираюсь оставлять его в живых, даже если бы он бежал, а я бы преследовал его. Я бы сделал из его смерти игру, спорт для развлечения, и, черт возьми, это было бы интересно.

Моей маленькой птички не было рядом в моей постели, ее тепло и мягкое тело не согревали, и я без нее медленно сходил с ума.

Не знаю, как это произошло и в какой момент это произошло, но она была под моей кожей, в моей черной душе — светом, прорезающим тени, которые и есть моя жизнь.

Я нуждался в ней, хотя мне никто никогда не был нужен.

Это дерьмо вызывает у таких людей, как я, — ломку, как у жаждущего наркомана, которому нужна доза.

Я не знал, где она. Но знал, что жива, и это, по крайней мере, частично успокоило меня, но насколько серьезно она была ранена? Что Валентайн с ней делал?

Именно эти вопросы преследовали меня, когда я пытался заснуть. Жизнь становилась тихой, тишина была слишком громкой, пока я ждал и анализировал следующую зацепку, следующее слово, что угодно, где ее представлял. И я видел, что он делает. Видел, как она истекала кровью, была в синяках, сломана. Я видел, как ее дух и борьба покинули эти дикие глаза, и это наполнило меня яростью.

Безумно ослепительной.

Я позволяю своим мыслям вернуться к поимке Джеймсона, наслаждаясь его криками, тем, как мы вытащили его из удобной кровати в южной части города; как он пинался и кричал, будучи связанным в багажнике машины. Сначала он угрожал нам, но вскоре эти угрозы переросли в мольбы. Я вспоминаю, как Райкер держал его, пока я засовывал скрепки ему под ногти, вспоминая ощущение его крови на своей коже. Но только когда острие ножа пронзило его плоть, навсегда отметив на нем букву — S, он начал говорить, что было недостаточно.

В конце концов он умер, раньше, чем я хотел, но, по крайней мере, это был достойный конец для него.

Эту квартиру дважды обыскивали, следы прошлого раза все еще разбросаны по полу: стекла разбиты, в стенах дыры, бумаги порваны и разбросаны по лакированному паркету.

Джеймсон оказался бесполезен.

Они все чертовски бесполезны. Внезапный прилив ярости заставляет мой кулак врезаться в стену рядом с тем местом, где висит секундант Валентайна. Он давно умер, похолодел и посинел, и все же мне хотелось бы увидеть, как он вздрагивает. Мне нужен страх. Чертов ужас. Это меня подвело. Мне хотелось страданий и боли. Я хотел, чтобы они все заплатили.

Мои люди возвращаются из комнаты, когда гнев захватывает мое тело, выплескиваясь на то, что не уничтожено до сих пор — стол, мебель и даже бутылки выдержанного виски на полках. Все, кроме Джеймсона и записки, за исключением того, что теперь она воткнута ему в грудину и закреплена моим ножом.

Кровь покрывает мою руку, словно вторая кожа, теплая, скользкая и малиновая. Я чувствую ее на своем лице, в своем горле.

За всю свою жизнь я не потерял ни одной вещи, но теперь потерял все. Все, черт возьми.

Я чувствую, как эмоции царапают мое горло, во рту пересохло, язык прилипает к нёбу, мое сердце бьется в груди в такт неистовому барабанному бою.

Рен. Рен. Рен.

Вот, что кричит мое сердце.

Никогда не предполагал, что что-то станет важнее моего города. Важнее моей фамилии, но вот — она.

— Лекс, — в комнату входит Райкер, единственный, у кого хватило смелости противостоять мне в этом нынешнем состоянии. Я беру бутылку и швыряю ее через комнату, крик вырывается из моего горла, рев отскакивает от стен, наполняя пространство эхом моей тоски. Моей ярости. Моей боли.

Он просто еще одно тело, необязательно на пути, но все равно тело. Так легко уничтожить. Жизнь, которую можно прервать одним движением запястья.

Я чертовски близко.

Представляю, что будет, когда передо мной наконец окажется Валентайн. Каково будет наносить ему рану за раной.

Он умен и спрятался.

Мне бы хотелось, чтобы он этого не делал, но мне пришлось отдать ему должное, как бы мне этого не хотелось.

Если бы я увидел его, меня бы ничто не остановило. Мне было бы все равно, если бы мы были на публике, черт возьми, они могут транслировать это на всю страну, я все равно убью его. Заставлю весь чертов город, всю страну смотреть, как я осуществляю свою месть.

Спокойствие охватывает меня, когда я наклоняю голову из стороны в сторону, прорабатывая узлы, образовавшиеся в мышцах. Расправляя плечи, я расслабляю мышцы спины и бросаю взгляд на свою работу.

Я даю ему час после того, как мы уйдем, прежде чем ему представят эту маленькую сцену.

Мне бы очень хотелось остаться здесь и посмотреть, кто будет доставлять мое послание, но у меня нет времени.

За каждый день отсутствия маленькой птички, я утрою, в четверо увеличу объем своей мести.

Нападать на его правую руку сейчас было немного поспешно, мне следовало подождать, но мой контроль висит на волоске. И виноват в этом только он.

Сделав глубокий вдох через нос, я закрываю глаза и вдыхаю запах смерти, придающий воздуху металлический привкус — это был запах человека, отдавшегося своим собственным демонам.

И на этот раз их никто не подавлял. Никто не сдерживал. Никто их не прятал от жителей этого города.

Они хотели монстра.

И я покажу его и заставлю пожалеть, что они просто подумали ступить в этот город.

Это война.

И это война, которую я не собираюсь проигрывать.





Глава 7





— Десять лет, — такое приветствие отца я слышу, когда он заходит в мою маленькую квадратную спальню. — Десять лет я знаю этого человека. Ты хоть понимаешь, как трудно при таком образе жизни, найти кого-то вроде него, чтобы он оставался верным тебе так долго?

После тех его угроз, в моей комнате, он так и не предпринял никаких действий. Он обещал научить меня хорошим манерам, но так и не выполнил обещание.

Встаю с койки, сдерживая дрожь, когда мое тело сводит судорогой от боли. Я слаба, это очевидно, мы оба это знаем, но показать свою слабость, свою уязвимость — совсем другое.

Понятия не имею, о чем он говорит, и уж точно не собираюсь уточнять.

Он стоит в дверном проеме: его угрожающая фигура преграждает мне путь, но я вижу за ним коридор.

Чего я раньше не заметила, так это двери напротив моей комнаты, без сомнения, такой же двери, которая повторяется по всей длине коридора. Кажется, изначально они были зелеными, но со временем они обветшали, и теперь, пятна ржавчины и облупившаяся краска — вот их внешний вид: уродливая оболочка, скрывающая еще более уродливый интерьер.

Мой отец, Маркус Валентайн — торговец людьми. Ну помимо других заслуг.

Мы стоим лицом к лицу, воздух между нами трещит от сдерживаемой агрессии и ярости, я лениво задаюсь вопросом, могла ли у нас когда-нибудь быть связь.

Имею в виду, все же этот человек — часть меня. Его тьма так или иначе присутствует во мне, но я смотрю на него так, как будто не хочу, чтобы он был моим отцом.

Бенджамин Лоусон был моим отцом. Он вырастил меня. Конечно, он не являлся моим биологическим отцом и пытался меня убить, но был в большей степени отцом, чем когда-либо будет этот человек.

Сожалею ли я об этом?

Нисколько.

Не желаю иметь ничего общего с этим человеком.

Он монстр.

— Держите ее, — говорит Маркус, кивнув в мою сторону подбородком.

В комнату входят двое мужчин, приближаясь ко мне, держа тяжелые цепи.

— Что происходит? — спрашиваю я. — Да брось, неужели я смогу тебе навредить? — Мой голос звучит со всей уверенностью, которой у меня нет, но мое тело выдает меня, когда я начинаю пятиться назад и мои ноги упираются в край матраса.

— О, дочь моя, ты меня совсем не пугаешь. Это для того, чтобы ты не слишком много двигалась. Это лишит тебя удовольствия, — смеется он.

Мои ноздри раздуваются, когда огромная доза страха вливается в мой кровоток. Не могу показать ему такую слабость, уж точно не то, как сильно он меня пугает.

Нет никакой надежды отбиться от них, никакой надежды выиграть эту битву, поскольку они туго обматывают мои запястья цепями: металл врезается в кожу и тянет меня к стене рядом с кроватью. Они привязывают цепи к стальным обручам, которые до этого не заметила в стенах, и туго натягивают их, так что руки вытянуты в бок, и я на коленях, а лицо прижато к влажной стене.

Не могу контролировать свое дыхание, не могу остановить бешеную гонку сердца в груди, оно бьётся о стенки грудной клетки с такой силой, что мне становится интересно, сможет ли оно прорваться через кости.

Я тяну за ограничители и слышу громкий лязг металла, звук, смешивающийся с приближающимися шагами. Размеренными. Неспешными.

— Десять, — размышляет Маркус.

— О чем ты говоришь? — удается спросить мне.

— Александр Сильвер хочет, чтобы ты вернулась, — отвечает он.

Лекс. Мой монстр.

Ничего не говорю, а лишь смеюсь, хотя в этом нет ничего смешного.

— Если Лекс хочет, чтобы я вернулась, Валентайн, — выплевываю это имя, будто оно мне не принадлежит, — лучше отдай меня ему.

— Он больше не контролирует ситуацию.

Или он так думает.

Лекс умен, слишком умен, расчетливый и злой, а Маркус его сильно недооценивает.

Лекс выйдет на тропу войны.

Чтобы добраться до меня.

Он ясно дал понять, что я принадлежу ему, чего бы мне это ни стоило, и, хотя, он не произнес этих слов, точно знаю, кем являюсь для него.

Во-первых, я не должна хотеть человека, который меня похитил, мое сердце не должно биться из-за человека, который спровоцировал цепь событий, которые в конечном итоге привели меня к этому самому моменту, но мое сердце явно было не очень умным.

Не то чтобы я могла его винить.

Я влюбилась в тьму.

И не собираюсь с этим бороться. Больше нет.

Он мог бы получить меня.

Всю меня.

Обладать, претендовать и владеть.

Я была у Александра.

— Десять, — повторяет Маркус.

Я слышу шорох позади себя, но цепи ограничивают мои движения, и не могу оглянуться назад, чтобы увидеть, что происходит.

Не говорю ни слова.

— Десять, — вновь повторяет число, а затем чьи-то руки хватают мое платье, срывая, обнажая мою спину.

Первый удар кнута вызывает шок, и я не могу сдержать крик, вырывающийся из моего горла.

Второй так же шокирует, как и третий. Я слышу, как они считают.

Удар на каждый год.

Тонкая полоска кожи хлещет по моей, рассекая ее. Я чувствую, как кровь и пот скатываются по коже, и раны открываются с каждым новым ударом.

На четвертый удар боль становится невыносимой, мое сознание ускользает, я хватаюсь за него, но оно рыхлое и скользкое и не в моей власти.

На пятом ударе голова падает вперед, и, хотя, я всё еще чувствую удары хлыста, кожа горит, словно боль трансформировалась в нечто совершенно иное. Знаю, что это там, но это происходит с кем-то другим. Вижу. Слышу его.

Шесть.

Я уверена, что умру.

Семь.

Я вижу лицо Лекса: его бездонные серебристые глаза, его веселую ухмылку, злобный блеск.

Восемь.

Я чувствую его руки на своем теле, успокаивающие раны, стирающие поцелуями боль. Его зубы впиваются в мою плоть, прежде чем губы целуют.

Девять.

Борись, маленькая птичка. Его голос проникают сквозь туман в мой разум. Вернись ко мне домой, маленькая птичка. Будь рядом со мной. Будь моей королевой.

Десять.

Ты моя.

Ты принадлежишь мне. Только мне.





Просыпаюсь, прилипнув к простыням. Раны на моей спине затянулись и покрылись коркой, сросшейся с грязной тканью под спиной.

От пота мои волосы прилипли ко лбу, а кожа горит, но это ничто по сравнению с болью в спине, в сравнение которой огнестрельная рана живота — прогулка по парку.

Я умираю с голоду. Обезвожена.

На данный момент не совсем уверена, что Маркус хотел сохранить мне жизнь.

Возможно, он просто хотел, чтобы я страдала как можно дольше.

При таких темпах пройдет целая вечность, прежде чем он избавит меня от страданий.

Слезаю с кровати, зажмуриваюсь, когда простыня цепляется за мою кожу, вновь открывая заживающие раны на спине.

Чувствую, струйку крови, стекающую по моему позвоночнику, и направляюсь к раковине в углу комнаты на трясущихся ногах.

При повороте крана из труб вырывается струя грязной воды, наполняя испачканную раковину коричневой жидкостью, спустя несколько минут вода становится чистой.

Я не собиралась ее пить, по крайней мере, пока, но этого хватит, чтобы смыть с лица грязь и помочь очистить засохшую кровь на позвоночнике, из-за которой мою кожу жгло и тянуло.

Вытирая кровь с кожи, я замечаю, насколько здесь пугающе тихо, настолько тихо, что можно услышать, как за дверью упала булавка. В комнате горит свет, и, похоже, нет выключателя, который мог бы его погасить. Электричество гудит по проводам, лампочка время от времени мигает. В этом месте нет покоя.

Никакого шанса на побег.

Я знала, что не умру здесь, это было бы слишком легко. Но есть вещи, которые хуже смерти, и именно по этому пути меня ведет Маркус.





Глава 8





За каждое действие Лекса, Маркус возвращал мне в десятикратном размере. Удары плетью по спине, избиения, голодание и обезвоживание. Мне просто сообщили, что Лекс всё разрушает. За последние недели Валентайн потерял почти половину своих людей стараниями Лекса и его людей. Здания и склады разрушены, сожжены дотла, люди выпотрошены, убиты и изуродованы до неузнаваемости. Они не скрывают от меня эту информацию, ее произносят вслух за пределами моей комнаты, они обсуждают безумства Лекса. Он уничтожает всё на своем пути.

Раньше мне было бы противно, это бы шокировало и было очень страшно, но всё, что я чувствую — обожание к этому сумасшедшему ублюдку. Он нес смерть к порогу Валентайна, и я знала, что он не остановится. Но не знала, найдет ли он меня когда-нибудь и вернет, часть меня уверена, что здесь моя жизнь закончится, но есть проблеск надежды, маленький лучик, сияющий в тенях, окружающих меня, что это только вопрос времени, моё возвращение к Лексу.

Я потеряла счет тому, как долго я здесь. Дни, недели, месяцы? Я понятия не имела. Отключки и потери сознания не помогали, и каждый раз не знаю, как долго буду без сознания, а человеческое тело может выдержать не так много, прежде чем начнет сдаваться. Не только тело, но и разум.

«Сдавайся» шепчет тихий голос в моей голове. Призывает и умоляет хотя бы ради того, чтобы остановить страдания. Если ты отключаешься, выключается всё, и тогда любая боль не касается тебя. Ничто не будет иметь значения, потому что тебе будет всё равно. А если тебе всё равно, смерть не так уж и страшна. Если ты позволишь боли захватить тебя, если ты просто позволишь себе ускользнуть в эту тьму, тебе больше никогда не придется выходить из нее. Больше не будет ни боли, ни страданий, только уютная тьма, где ничто не сможет причинить тебе вред.

Угрозы. Графические образы, крики и плач — ничто не имеет значения, потому что ты больше не чувствуешь. Тебе всё равно.

Знаю, что когда это произойдет все просто исчезнет: то, кем я была раньше, всё, что у меня было, включая мои чувства к Лексу. При условии, что я не умру.

Не потому, что они больше не имели значения, а потому, что у меня не было сил с ними справиться.

Разум уязвим.

Так было всегда, людям нравится думать о себе как о сверхсуществах: сильных, могущественных, умных; но у нас слишком много слабостей. Эмоции — одни из них, они контролируют большинство из нас, даже тех, кто утверждает, будто у них их нет. Жадность. Храбрость. Страх. Все эмоции.

Лекс утверждал, что он бесчувствен и вел себя так, будто ничто не имеет значения, но это не так. Его город. Его контроль. Его сила. Все это привело к крайностям, и если не эмоции, возможно, я все это время ошибалась. Что я узнала за свои двадцать три года, так это то, что люди реагируют на основе своих инстинктов. Выживать. Сражаться. Жить. Любыми необходимыми способами. Удивительно, на что мы способны в сложившихся обстоятельствах. Сколько историй вы читали о женщинах, убивающих нападавших? Дети, не старше десяти-одиннадцати лет, убивают своих родителей, чтобы выжить. Мы хотим жить. Выживать. Мы думаем, что никогда не сможем сделать такое, но баланс между добром и злом всегда был шатким. Небольшой толчок в другую сторону склонит чашу весов, и как только вы перейдете этот край, пути назад уже не будет. Ты в свободном падении, в той пропасти, в той тьме, такой готовой и ожидающей поглотить тебя целиком.

Рана в животе сегодня не так болит, слегка ноет и не похоже, что я еще больше наврежу себе, если буду двигаться чуть больше и быстрее, что является хорошим знаком. Мои кости не постигла та же участь. Они болят. Все болят: от макушки черепа до кончиков пальцев ног. Мышцы кричат в агонии в любом положении, от любого вздрагивания и напряжения, которые неизбежны, когда ожидаешь боль.

Никакая тренировка не помогла бы мне подготовиться к тому, что Маркус запланировал для меня.

Как будто он взял боль и поднял ее на новый уровень, придумывая новые способы пыток, не причиняя слишком большого ущерба. Это было наказанием не только для Лекса, но и для меня.

Несмотря на то, что меня воспитали как Лоусон, а не Валентайн, меня наказывают и за это. Это не поддается никакой логике, но в этом мире то, что логично и рационально, не всегда правильно для них.

Ты Валентайн. Во время побоев он неустанно повторял: — Рен, черт возьми, Валентайн. Так веди себя соответствующе.

Но я никогда не стану Валентайн. Предпочла бы быть вообще никем.

Крики окружающих меня девушек застревают в сознании.

Я позволю ему сломить меня, избить и опустошить, но я не подчинюсь ему.

Когда меня снова навещают, не кажется, что прошло много времени. Я все еще восстанавливаюсь: все болит после последнего визита, кровь едва высохла на моей коже, но блеск в глазах Маркуса на этот раз не похож ни на что. Это ярость, зло и коварство, словно дьявол вселился в его тело и собирается поиграть.

Я готовлюсь, вставая на ноги. Песок на полу вгрызается в кожу на моих ступнях, мышцы болят, требуя отдыха, но здесь не будет покоя. Не будет отсрочки.

— Твой мужчина никак не научится, Рен. Ты, должно быть, не слишком важна для него, если он продолжает делать то, что делает, зная, что с каждой его выходкой, я наказываю тебя.

— Ты совсем не знаешь Лекса, — усмехаюсь я.

— Он слабый. Бесполезный. И больше непригоден управлять этим городом, если из-за небольшого развлечения он наконец перешел черту.

Расправляю плечи, поднимая подбородок.

Я принадлежу Александру Сильверу, он не делится, не отдает своего. Этот город — его, и я тоже принадлежу ему.

Это очевидно.

Он не тот человек, который мыслит рационально, он знает, что делает Валентайн, и набрасывается на него, не в силах сдержаться. Если вы держите в клетке дикое животное, будьте готовы к его укусам, и Лекс не исключение. Без меня рядом с ним не было ничего, что могло бы его сдержать.

Он доберется до меня. В конце концов.

Я просто надеюсь, что не зайдет слишком далеко, когда он наконец найдет меня.





Лекс



Кровь.

Столько крови.

Она покрыла ее бледную кожу, превращая сливочный цвет в малиновый, дорожки алой крови ползли как змеи. Она выглядела слишком бледной, слишком худой. Ее лицо было далеко от камеры, поэтому я не смог его разглядеть, но даже ее волосы казались вялыми и безжизненными.

Он убивал ее медленно. Ее сердце всегда сильно билось, но мою маленькую птичку разрывали кусок за куском, осколок за осколком. Перо за пером.

Она сильная.

Боец.

Королева.

Но она не могла вынести так много.

Казалось, это может стать последней каплей.

На ее бедре зияет кривая буква V, края раны в гематомах и припухли. Он резал ее тупым ножом: края слишком грубые и рваные, совсем не похоже на чистый порез. Ее кожа покрыта синяками. Фиолетовые и черные — новые, а желто-зеленые — старые. Он бьет ее.

Делает ей больно.

Потребность калечить никогда не была сильнее, но в эту секунду меня охватывает холодная ярость.

Уже даже не злюсь. Я уже давно неуправляем.

Сейчас просто существо.

Новая информация о Рен в последние недели стала последними каплями. Разочарование от незнания, где она, только усиливает давление. В конце концов я собирался дойти до точки невозврата.

Моя маленькая птичка была раздавлена. Ее крылья сломались.

И я не мог ее найти. Так и не смог ее найти.

Совсем не думаю в этот момент, а просто выплескиваю свою ярость на мужчину передо мной. Мои кулаки врезаются в его плоть, его кости и кожа ломаются с каждым ударом. Чувствую, как моя собственная кожа лопается от ударов, но я не чувствую боли, только его и моя кровь смешивающаяся вместе, когда убиваю его своими кулаками.

Когда его тело бессознательно обвисает, не могу остановиться. Пока его грудь не перестанет двигаться и моя кожа не становится скользкой от его жизненной сущности.

Я был близко.

И знал, что это так.

Уже совсем рядом, маленькая птичка. Я близко.

Ей просто нужно было продержаться еще немного. Оставайся сильной, еще несколько дней.

Мой кулак врезается в лицо мужчины подо мной, мои костяшки ободраны и окровавлены, но это ничто по сравнению с беспорядком передо мной. Образы проносятся в моем сознании, и крик вырывается из моего горла, когда я снова ударяю кулаком, то, что от него осталось, ломается под моей яростью.

Райкер оттаскивает меня от тела, когда его лицо уже не похоже на лицо, а просто окровавленная каша. Я тяжело дышу, сжимая и разжимая кулаки. Но не чувствую себя лучше.

Он навсегда отметил мою женщину своими инициалами. Большая буква V на ее бедре никогда не исчезнет, постоянное напоминание о том, как я облажался.

Улицы города превратились в хаос. Руины.

Эта война становилась всё яростнее с каждым днем. За последние несколько недель пролилось столько крови, сколько не проливалось за последние годы.

Даже дождь не сможет смыть ее.

Синдикат хранит молчание после нападения на Рен в клубе. Зачем им вмешиваться, ведь две их проблемы разрывали друг другу глотки. Они, вероятно, ждут, чтобы увидеть, кто победит, а затем будут стремиться к победителю.

Ясно, что Валентайн неуправляем.

Эйнсли исчезла. Нет возможности найти ее, отследить или связаться с ней, а мне нужна та информация, которая у нее есть. Я не смогу использовать ее прямо сейчас, но когда Валентайн умрет и война будет выиграна, в городе не воцарится мир.

Враги не исчезают просто так.

Они просто залягут на дно и будут ждать подходящей возможности, подходящего момента для удара, но я обязательно буду готов.

И Рен будет рядом со мной.

Моя королева.

Моя маленькая птичка.

— Приберитесь, — приказываю своим людям, их лица не скрывают страха, он искрится в их глазах каждый раз, когда они смотрят на меня, в них молчаливый вопрос, когда же я, наконец, сорвусь на одного из них.

Они умны, поэтому осторожны со мной.

Я ничего не слышал от отца, несмотря на его обещание рассказать мне всё, что он знает о Синдикате. Его телефон недоступен, но я знаю, что он еще жив. Возможно, его нет в городе, и он вдали от кровавой бойни, но мои люди умеют слушать. У него всё еще есть связи в этом городе, и он дергает за ниточки, заставляя мой беспорядок исчезнуть. Присматривает. Наблюдает.

Вот почему я до сих пор не выбил дерьмо из него, потому что, несмотря на его молчание, он всё еще помогает всем, чем может.

Чувствую, как напряжение покидает комнату вместе со мной, тяжесть ослабевает, когда выхожу на прохладный воздух рассвета. Вдалеке воют сирены, а из дворов несколькими улицами дальше лают собаки. Раннее утро. Город всё еще спит, не обращая внимания на развернувшуюся вокруг войну.

Так или иначе, сейчас все закончится.

Единственный способ не добраться до Рен — умереть.





Глава 9





Руки блуждают по моей коже, совсем не нежно и бережно; синяки и порезы жгут при каждом движении губки, но я онемела. Совсем не чувствую жжения ран на коже или боли синяков.

Мой разум восхитительно пуст.

Крики девушек вокруг меня больше не проникают в меня. Угрозы Валентайна скатываются с моей кожи, словно капли воды по стеклу.

Его слова не волнуют, его угрозы не вызывают страха.

Я просто ничто.

Мертвая, но дышащая.

Те же руки, что моют меня, хватают за грязное платье, накинутое на мое слишком худое тело, и срывают, оставляя меня голой. Я должна беспокоиться, что эти мужчины могут сделать что-то со мной, причинят мне вред, злоупотребят ситуацией, но они этого не делают, вместо этого они продолжают мыть мою кожу, смывая засохшую кровь и грязь. Мой взгляд падает на большую букву V, вырезанную на моем бедре.

Так ты никогда не забудешь, кто тобой владеет. Не Александр Сильвер. Не его люди. Я.

Он заклеймил меня.

Навсегда пометил меня своим инициалом.

Моим инициалом.

Но не жестокость этого акта окончательно сломила меня.

Нет, я пиналась, кричала и царапала его, пока он резал тупым краем ножа мою кожу. Мне даже удалось получить небольшое удовлетворение, когда мои ногти оставили глубокие рубцы на тыльной поверхности его руки.

Что окончательно сломало меня, так это то, что произошло после.

Воспоминание, единственное воспоминание, которое сейчас занимает все мои мысли, начинает повторяться. Как испорченный фильм, который крутят на повторе, кнопка остановки сломана, и фильм идет по кругу.

Я чувствовала, как кровь течет по моему бедру, капая под стул к которому я была привязана. Забавно, я всегда привязана, когда он появляется. Он так боится, что я могу сделать.

Умный человек, я представляла себе тысячу способов убить его голыми руками. Представляла, как вырву ему глаза пальцами и задушу его руками, я представляла, как его взгляд будет молить о пощаде, и как он будет бороться, но в конечном итоге проиграет.

Я научилась убивать несколькими способами, используя только руки. Можно даже сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай, если бы захотела.

Боль от ножа в моей плоти была не похожа ни на что, что я когда-либо чувствовала. Пуля в моем животе была ничем по сравнению с длительной пыткой тупым лезвием, разрывающим кожу, но я сдержала боль в голосе, когда рассказала ему обо всех способах, которыми хотела причинить ему боль.

Когда он закончил с буквой V, он посмотрел на меня так, будто я была просто собственностью, красивой маленькой куклой на его полке, а не дочерью, его плотью и кровью.

— Все девушки заклеймены, — объяснил он, — но только моя дочь получает особую метку.

— Иди на хуй, — выплюнула я.

— Такая непослушная, — ворчит Маркус, — такая болтливая. Разве ты не знаешь, что на женщин нужно смотреть, но не слушать? Это единственное, на что вы годны.

— Ты отвратителен. Не могу дождаться, когда увижу, как ты истечешь кровью.

Он лишь злобно ухмыляется, подав знак рукой, давая понять стоящему позади него мужчине, выполнить его поручение.

— Может быть, немного мотивации, м? — воркует он. — Немного убеждения. Мои планы бесценны, чтобы их рушила какая-то сучка, которая не может научиться держать свой рот на замке, так что, может быть, это поможет тебе узнать свое место.

Я сглатываю, зная, что мне не понравится то, что увижу.

Даже предупреждение не подготовило меня к тому, что произошло дальше.

Мужчина позади него исчез на несколько минут, но когда возвращается, то он не один. Он тащит за собой маленькую женщину, одетую в синее летнее платье, она обвисла в его хватке, ее прямые светлые волосы свисали вокруг лица, словно вялая занавеска, спутанные и в крови. Синяки порезы, ссадины на ее руках и ногах покрывали кожу. Ее ступни были изрезаны, ногти на руках вырваны и кровоточили. Маркус продолжает ухмыляться, делая размеренные шаги назад.

— Я думаю, вы встречались, — говорит он мне, протягивая руку под гриву растрепанных локонов, чтобы схватить девушку за подбородок. Мое сердце колотится в груди, и страх глубоко поселяется в моем животе, когда он рывком поднимает ее лицо, чтобы я могла увидеть.

Рори.

Моя лучшая подруга.

Ее лицо избито до черноты, один глаз распух, порез на правой скуле, а нижняя губа разорвана и распухла. Ее единственный здоровый глаз расширяется, при виде меня, и рыдание чистой и полной агонии вырывается из ее горла. Я никогда не забуду этот звук.

— Я думаю, ты все слышала, стены все-таки довольно тонкие. — Маркус склоняет голову набок. — Похоже, моим парням это нравится вместе с милой штучкой по соседству.

Крик, который разнесся по комнате после этого, можно было описать только как нечеловеческий, я завыла, боль расцветала так быстро и яростно, что вырвалась из меня.

Раньше это была только я. Я не знала тех женщин, как бы сильно меня это ни пугало, и могла отстраниться от них, но не Рори. Не моя Рори. Моя невинная лучшая подруга, которой удалось избежать жизни, полной насилия, чтобы получить это сейчас сполна.

Не моя подруга, которая любила жизнь, любила смеяться, любила приключения. Она была невинна, как ребенок. И он ее заполучил.

Он ее погубил.

Все крики, воспоминания о плаче и мольбах взорвались в моей голове, как барабан. Я слышала стенания своей лучшей подруги, и ничего не сделала.

— Рен, — всхлипывает она, кровавая слюна течет из ее распухшей нижней губы.

Маркус наклоняется и хватает подол ее платья, стаскивая его почти до нижнего белья, и там, на ее правом бедре, было клеймо. Не порез, как у меня, отметина выжжена на коже, как у скота.

Ожогу уже несколько недель, он зажил, но все еще воспален и кожа вокруг него почернела.

— Отпусти ее! — кричу я.

Его пальцы прокладывают путь наверх, проводя по краю ее нижнего белья.

— Возможно, мне стоит попробовать.

— Убери от нее руки!

Аврора просто стоит там: не сопротивлячсь, не крича и не плача. Ее глаза остекленевшие, мертвые, бездушные. Они сделали это с ней.

— Ты хочешь, чтобы это прекратилось? — продолжает Маркус, дергая за ремень, чтобы он свалился с ее бедер.

Я знаю, чего он хочет.

Моего тупого подчинения. Делать то, что он просит.

Никаких вопросов. Никаких возражений.

Чувствую, как просачивается онемение. Ни за что не собираюсь делать то, что он просит. Нет никаких сомнений в том, правильно ли это. Я спасу ее.

— Да.

Он убирает руку.

— Тогда ты будешь хорошей маленькой девочкой.

— Она останется здесь со мной, — говорю я ему.

— Ты не в том положении, чтобы вести переговоры, дочь, — смеется он.

— Тогда я буду кричать. Убей нас обеих. Сделай это, трус.

Его ноздри раздуваются.

— Я буду бороться. И сделаю все возможное, чтобы остановить то, что ты задумал. Я не верю, что ты не причинишь ей вреда, как только закроешь дверь, единственное, что успокоит меня, — если она останется здесь, со мной.

Маркус рычит, хватает Рори и бросает ее через всю комнату, ее тело с грохотом врезается в стену. Скуля, она опускается на пол.

Больше не было слов. Больше никаких угроз. Они развязали меня и толкнули обратно к кровати, прежде чем уйти и запереть за собой дверь.

Я не теряю ни секунды. Подхожу к Рори, рухнувшей на пол, и обнимаю ее.

Единственный способ, которым я могу спасти ее — пожертвовать собой, и единственный способ, которым я когда-либо смогу выполнить волю отца — стать оболочкой. Стать ничем.

— Мне так жаль, Рен, — всхлипывает Аврора. — Мне так жаль.

Но ей не за что извиняться, это все моя вина.

Провожу рукой по ее сухим и грязным волосам, пытаясь успокоить, и когда она перестает плакать, подвожу ее к кровати, слегка подталкивая.

— Спи, — говорю я ей, — здесь ты в безопасности.

Она может быть в безопасности со мной, но что будет, когда я, в конце концов, уйду? Маркус не планирует держать меня здесь, по крайней мере, долго, и кто будет заботиться о ней, когда я уйду?

Если я ничего не предприму, она умрет здесь.

Возвращаюсь в настоящее, взгляд скользит к изголовью кровати, где она сидит, подтянув ноги к груди, все еще в этом синем платье. Ее глаза широко раскрыты, полны страха, когда она смотрит, как люди Валентайна издеваются надо мной. Они натягивают мне через голову белое платье, грубо засовывая мои руки в проймы и подтягивая, чтобы прикрыть мое тело, хотя мои раны едва ли возможно скрыть.

Когда один из них обхватывает мою руку своей мясистой ладонью и рывком поднимает меня на ноги, я позволяю ему, потому что только боль в теле напоминает мне, что я еще жива. Я не боюсь. Не боюсь того, что произойдет дальше.

Я не думаю о Лексе.

Только о девушке позади меня и о том, как остановить ее боль.

Я следую за охранником, как маленькая послушная пленница, вверх по лестнице в тепло дома и дальше в комнату, похожую на логово, в угол офиса.

И вот там останавливаюсь, чтобы узнать, что ждет меня дальше.





Глава 10





Мне кажется, что я на ногах уже несколько часов: ноги болят и слабеют. В комнате слишком жарко, воздух пропитан сигарным дымом и парами виски. Маркус сидит за огромным столом, явно компенсирует что-то, беспрестанно постукивая ногтем по дорогой древесине. Двое охранников стоят у двери, глядя прямо перед собой на стену за головой Маркуса, словно хорошие псы.

Потрескивает рация, а затем из динамика раздается хриплый голос.

— Он здесь, прием.

Маркус резко встает и проводит руками по лацканам своего темного пиджака, дергая за воротник, поправляя его. Он теребит запонки, проверяет оружие, спрятанное в кобуре за спиной. Он нервничает, а это значит, что тот, кто войдет в эту дверь, явно опаснее его.

Это должно меня пугать. Но не пугает.

Его взгляд прожигает меня, губы скривились, будто то, что я могу предложить — явно невыгодная сделка.

Как бы то ни было.

Он все это сотворил.

— Встань прямо, — рявкает он.

Закатив глаза, делаю то, что он просит, сцепляя пальцы перед собой и скрываю дрожь.

Дверь в логово открывается, и происходит сразу все: мужчины, одетые не так, как в этом доме, заходят в комнату. Эти парни выглядят непринужденно в темных джинсах, темных футболках и кожаных куртках или толстовках с капюшоном. Они в татуировках, грубы и воздух вокруг них трещит от переполненной силы. Это не те люди, с которыми стоит связываться. Кромешная тишина, пока последний мужчина не входит в комнату, и, наконец, мое тело реагирует. Страх заставляет мое сердце биться сильнее, ладони потеют и горло пересыхает. Трудно глотать, теперь там ком размером с мячик для гольфа. Отрываю язык от нёба, кровь ревет в ушах, а сердце бешено стучит.

Он одет, как и его люди: в тёмные джинсы, но в белую футболку. Тёмные татуировки покрывают обе руки, от пальцев до самого верха, пока не исчезают под рукавами футболки. Они змеятся вверх по его шее, доходя до совсем маленькой на голове, едва заметной из-под коротких тёмных волос, растущих над ней.

Его глаза самого светлого оттенка голубого, который я когда-либо видела, как Карибское море под солнцем, отражающимся от спокойных вод. Его острая, покрытая щетиной челюсть плотно сжата, мышцы на его щеках подпрыгивают при каждом скрежете зубов. Прямой нос с пирсингом в одной ноздре и губы, полные и слишком мягкие для такого мужчины, как он, сжаты в ровную линию. Если оценивать его, то нельзя сказать, что он огромный мужчина, не по сравнению с мускулистыми парнями, которых нанимает Маркус, или даже по сравнению с Лексом и Райкером, но он атлетически сложен, подтянут и гибок. Его одежда идеально на нем сидит, подчеркивая жесткие линии его живота. Он осматривает комнату, сначала людей Валентайна, а затем и его самого. Быстрый взгляд, и эти ледяные глаза останавливаются на мне. Он осматривает меня с макушки до кончиков пальцев ног. И прищуривается каждый раз, когда натыкается на синяк или порез, и я съеживаюсь под этим пронзительным взглядом.

Я не чувствую себя в опасности, когда он смотрит на меня. Никакой паники, никакой неминуемой угрозы, что означает, что я действительно влипла, по-настоящему.

— Мистер Харт. — Маркус делает шаг вперед, к человеку, которого он только что назвал мистером Хартом, и его взгляд резко переключается на моего отца.

— Не надо, — рычит Харт, у него сильный английский акцент, слишком утонченный. Он останавливает Маркуса, чья рука все еще протянута, готовая к рукопожатию.

— Кингстон, — тихо упрекает мелодичный женский голос, и я оглядываюсь, чтобы увидеть женщину, появившуюся за спинами мужчин.

Ноздри Кингстона раздуваются, а руки сжимаются в кулаки по бокам. Он, кажется, не злится из-за того, что она только что прервала его и, если уж на то пошло, вся его манера поведения только что изменилась с убийцы на защитника. Женщина подходит к нему достаточно близко, но не интимно, и я изучаю ее.

Она великолепна. Длинные черные волосы ниспадают на ее лицо, словно шелк, свет в комнате отражается от локонов, а кожа безупречна и невероятно бледная. Ее глаза того же цвета, что и у Кингстона, такие синие, что они замораживают все, к чему прикасаются, а ее пухлые, полные губы окрашены в кроваво-красный цвет. Она выглядит как Белоснежка, если бы у Белоснежки была вся смертоносная грация львицы.

Она гибкая, как мужчина рядом с ней, высокая, со стройной и подтянутой фигурой, одета в обтягивающие черные джинсы и белую блузку, которая струится по ее телу, и пару черных ботинок на каблуках, которые, если бы я обула такие, то сломала бы лодыжку.

Она не осматривает комнату, как Кингстон, вместо этого ее глаза мгновенно останавливаются на мне и смягчаются. Конечно, этого не может быть. С чего бы им смягчаться?

— Маркус, — неохотно ворчит Кингстон, — Это моя сестра, Изабель.

Маркусу, похоже, очень нравится Изабель, если судить по тому, как он пожирает ее своими глазами. Его язык почти свисает из его рта, капая слюной.

Несколько мужчин Кингстона подходят ближе к этой женщине, расправляя плечи, предупреждая Валентайна, чтобы тот отступил.

Я бы посмеялась, если бы могла.

— Ты не говорил, что приведешь женщину. — Маркус отрывает взгляд от нее и снова смотрит на Кингстона.

Как мне его оценить? Он друг врага?

Усмехаюсь про себя. Конечно, он враг. Посмотрите на него.

С таким же успехом над его головой может мигать неоновая лампа с надписью «ОПАСНОСТЬ» большими яркими буквами.

— Это проблема? — Уголок рта Кингстона приподнимается в ухмылке. Он знает, что Маркус никогда не признает, что не считает женщин равными мужчинам.

— Вовсе нет.

Я не могу сдержать смех.

Пощечина быстрая и болезненная. Я даже не видела, как он пересек комнату, пока его рука не коснулась моей щеки. Боль обжигает скулу, и, не в силах контролировать свои основные инстинкты, я нападаю, хотя меня быстро останавливают. Даже палец не касается его кожи, когда он отходит на безопасное расстояние, и один из его людей удерживает меня.

Маркус смотрит на меня, обещая мне наказание за это позже.

Бля.

Когда я снова смотрю на брата и сестру Харт, все, что вижу — это веселье. Изабель смотрит на меня с таким ликованием, что можно подумать, что она ребенок, которому подарили на Рождество то, о чем она мечтала, а Кингстон разглядывает меня с уважением.

— Ты женщина Александра Сильвера, не так ли? — спрашивает он меня напрямую.

— Она ничто, — резко говорит Маркус.

— Я говорил с тобой? — Кингстон даже не поворачивается, чтобы посмотреть на Валентайна, не сводя с меня ледяного взгляда, призывая меня говорить.

Сглотнув, я киваю.

— Была.

— Была?

— Я не думаю, что теперь принадлежу ему.

Кингстон смеется.

— О, ты принадлежишь ему, определенно. Приятно наконец-то встретить женщину, которая поставила короля на колени.

Я не чувствую злобы в его словах, и это только еще больше сбивает меня с толку. Кингстон Харт чертова загадка.

Он поворачивается к Валентайну.

— Как храбро с твоей стороны связаться с Сильвером, Валентайн, с чего ты взял, что я тоже хочу связаться с этой семьей? Ты ведь знаешь, кто они, да?

— У нас была сделка, — бормочет Маркус.

— Ну, ну, Валентайн, — усмехается Кингстон. — Не забегай вперед. Я ничего не говорил о том, чтобы отказаться от сделки. Просто хочу убедиться, что ты понимаешь, во что ввязался.

— Я в курсе, — рычит Маркус. — Теперь, ты хочешь ее или нет? Если нет, у меня есть список покупателей, которые более чем готовы взять ее в обмен на ресурсы.

— А… — Кингстон поднимает палец. — Но ни у кого нет ресурсов, как у меня, верно?

Маркус сердито смотрит.

— Нет.

Пока мужчины разговаривают, Изабель подходит ближе, так близко, что вот она стоит прямо передо мной.

Маркус это замечает.

— Она для тебя или твоей сестры?

Скользкая улыбка, которая растягивает его губы, тошнотворна.

Изабель усмехается, но не сводит глаз с меня, осторожно поднимая руку, чтобы погладить пальцами расцветающий синяк на моей щеке. Ее лицо мягкое, почти доброе, когда ее взгляд опускается вниз по моему телу.

— Что он с тобой сделал? — шепчет она.

Я сглатываю и хмурюсь. Что, черт возьми, здесь происходит?

— Я возьму ее и дам тебе то, что ты хочешь, — соглашается Кингстон, заставляя меня отвести взгляд от его сестры и посмотреть на мужчину. Меня продают. Как гребаный скот.

— Я превращу твою жизнь в ад, — предупреждаю я его.

Кингстон ухмыляется:

— Надеюсь на это.

Изабель нежно берет меня за руку и начинает тащить по направлению к брату.

Внезапно ее останавливает один из людей Валентайна, хватая ее за руку и грубо тянет к себе.

Звуки вынимаемого оружия и снятия предохранителя заставляют меня выпрямится.

Кингстон наводит пистолет на Маркуса, а Маркус — на Изабель и меня.

Пиздец.

— Ты не заберешь ее, пока я не получу то, что хочу, — рявкает Маркус.

— Я думаю, ты здесь в меньшинстве, Валентайн. Я убью тебя и твоих людей за три секунды. Ты думаешь, мы сейчас одни на этой территории?

Глаза Маркуса немного расширяются, но он быстро берет себя в руки.

— А я убью твою драгоценную маленькую Изабель.

Ноздри Кингстона раздуваются, когда он наклоняет голову.

— Белль, отпусти девчонку. Мы вернемся за ней.

— Но… — начинает Изабель.

— Сейчас, Изабель.

Она мягко отпускает меня и тяжело вздыхает, прежде чем подойти к брату, все время под прицелом пистолета.

— Я принесу вам то, что вам нужно, к завтрашнему вечеру. Но не хочу, чтобы кто-то прикасался к ней.

Маркус приподнимает бровь:

— Она все еще принадлежит мне, пока вы не произвели доставку, Кингстон, и я буду делать то, что захочу. Если ты не хочешь, чтобы ее трогали, тебе лучше поторопиться.

Громкие слова для мужчины, который дрожит в присутствии этого парня. Все дело во внешности, а она может быть ужасно обманчивой.

Улыбка Кингстона жестока.

— Пошли, — приказывает он своим парням, прежде чем его глаза останавливаются на мне. — Мы увидимся снова очень скоро.





Глава 11





— Где? — Рука с резким грохотом опускается на стол. Мои враги повылезали из всех щелей, куда бы я ни повернулся и какой-то ублюдок, пытался захватить моё королевство. Забрать то, что принадлежит мне.

Кингстон, блядь его, Харт появился в моем городе.

Я никогда не встречал этого парня, но слышал достаточно, и мне нужно, чтобы он как можно скорее свалил, прежде чем наделать слишком много гребаной вони на этих улицах.

Зачем он вообще здесь? Что, черт возьми, может быть у Бруксхилла, чего он добивается.

Я не боюсь этого парня, но я не тупой. Самая большая подпольная организация в Европе с широкими связями. Кингстон Харт и его сестра — воплощение кошмара, шепот на ветру, и не имеет значения, по какую сторону черты ты находился, если вставал у них на пути, тебя убирали прежде, чем успеешь моргнуть. Они производили неизгладимое впечатление, куда бы они ни ступали. Была причина, по которой я не общался с такими, как они. Я могу быть сильным, и у меня этот чертов город и всё в нем, мои ресурсы и связи широкие, но они — совершенно другой уровень.

И они были в моем чертовом городе.

— Замечены внизу, в северных доках, — ворчит Райкер, просматривая изображения с камер наблюдения, которые нам удалось получить. — Хотя они ничего не делали. Просто стояли там.

Я смотрю на изображения. Их здесь, черт возьми, сотни. На вид, Кингстон не казался каким-то особенным, немного угрожающим, но я знал, что он не безвреден. О нет, этот человек заставит даже дьявола дрожать.

Возможно, мы с ним могли бы поладить в какой-то момент, но не сейчас. Не сейчас, когда он ворвался в мой город без приглашения.

— Кто-нибудь знает, где они были до этого? — спрашиваю я, просматривая ещё больше материалов. Кингстон лениво прислонился к стене, затягиваясь сигаретой, пока его сестра разговаривает по телефону. Хотя я никогда не встречался с ними лично, ставлю все, что из них двоих, Изабель — неуравновешенная. На самом деле, сумасшедшая. Истории, Господи Иисусе, чертовы истории о мужчинах, которых она вздернула за яйца, и рассказы о кастрациях.

Большая часть их жизни — закрытая информация: где и как они выросли, их родители, вообще все. В одну минуту их не существовало, а в следующую они появлялись везде, захватывая Европу, словно чума.

Я должен хотя бы уважать их.

Райкер качает головой, постукивая по экрану пальцем.

— До этого их никто не видел. Тебе не кажется это странным?

То, что они здесь — не просто совпадение. Учитывая, что Валентайн и Синдикат пропитывают ядом мой город, они не могли просто заявиться сюда на каникулы. Они замешаны в этом, но как, я понятия не имел. Может, это был тот самый англичанин, о котором упоминал Джеймсон перед смертью?

Я переключаюсь на другое изображение и замираю. Кингстон смотрит прямо в камеру, приподняв одну бровь, ухмыляясь. На следующем снимке он показывает девять пальцев.

Какого черта.

Что, черт возьми, значит число девять?

После этого фотография сменяется той, на которой он смотрит на часы, а затем собирает своих парней, направляясь к колонне темных внедорожников. Они покинули город и с тех пор не возвращались. Это было рано утром, а сейчас восемь вечера того же дня.

Прижимаю пальцы к переносице.

Валентайн больше не присылал видео Рен. У меня ничего не было, а его люди исчезли с улиц. Все укрытия, в которых мы их находили ранее — пусты. Просто исчезли, черт возьми.

Обычно, я бы расценил это как хороший знак, но не сейчас, когда моя маленькая птичка все еще где-то у него и он пытается захватить город.

Теперь, когда Харт здесь, я знаю, что все это связано.

Но как?

Бля, ненавижу не контролировать ситуацию.

Это сводит меня с ума.

Она сводила меня с ума.

Она была рядом, и это перевернуло весь мой мир, а теперь ее нет и ничего не имеет смысла. Единственное, что сейчас имеет значение — вернуть ее. Я буду складировать тела и топить улицы, пока она не вернется. Туда, где ей самое место.

Мой телефон жужжит в кармане, и я достаю его, чтобы увидеть, что звонит неизвестный номер.

— Сильвер, — отвечаю я.

— Сынок, — трещит голос отца в динамике.

Мой гнев вспыхивает,

— Как мило с твоей стороны наконец-то позвонить, — рычу я.

— Иди в кабинет, — приказывает он, игнорируя мой тон.

Я подчиняюсь, нехотя отходя от Райкера, который все еще изучает изображения перед собой, пытаясь разгадать действия Харта.

— Ты издаешь ужасно много шума, — говорит мне отец после того, как я запираю дверь и сажусь за стол, наливая в свой стакан скотч.

— Ну да, люди лезут не в свое дело.

— Мы сейчас не о городе, — это не вопрос, а утверждение, которое я не отрицаю. — Все ради женщины.

Опять же, я ничего не говорю, потому что нечего сказать.

— Она, должно быть, чертовски хороша, Александр. Я не воспитывал сучку.

— Ха, — смеюсь я без юмора, — Не то, чтобы мне нужно было оправдывать свои действия, старик, теперь это мое королевство, но она того стоит.

— Хорошо. Тогда тебе нужно знать, что Синдикат в твоих рядах.

У меня были подозрения. Я не знал, кто и как, но было понятно.

— Я знаю.

— Не могу много сказать, Александр, за мной следят, чтобы узнать, но насколько мне известно, они считают этого старика бесполезным теперь, когда я не в городе.

— Кто они, конкретно?

— Синдикат существует дольше, чем Сильверы. Изначально, небольшая организация, но обросшая последователями. Они паразиты, которые приходят и уничтожают хозяев, прежде чем захватить тело. Они хотят захватить весь мир. Они делают это тихо, но я уже некоторое время наблюдаю за ними.

— И ты не подумал предупредить меня об этом?

— Я не думал, что они придут за Бруксхиллом так скоро.

— Замечательно.

— Как и у всех людей, у них есть слабость. Они живут своей анонимностью, они бизнесмены, днем как любой другой ублюдок на улице, у них есть жены и дети, дневная работа, но ночью они убийцы, воры и подонки. Они хотят власти и денег, и они пойдут на все, чтобы получить их. Наркотики. Люди, что угодно, они это сделают.

— Блядь.

— Они живут не по тем же правилам, что и мы, сынок. Нет ничего недосягаемого. Нет никаких законов, никакого морального кодекса, они берут и берут, и они используют любые средства, чтобы получить это. Встанешь у них на пути или создай им проблему, и они уберут тебя. Как твою маленькую подружку.

— Зачем заставлять Валентайна делать за них грязную работу?

— Валентайн для них легкая пешка, он жаждал твоего трона, и хотя они сделают все, чтобы забрать то, что хотят, им не нравится пачкать руки. Они знают, что не могут просто так убрать тебя, не потеряв город и лояльность. Если Валентайн сделает это для них и заберет город, твои люди либо умрут вместе с тобой, либо поклянутся в верности ему, если они хотят, чтобы деньги продолжали поступать. Это война, Лекс.

— Ты должен был предупредить меня, — рычу я.

— Я предупреждаю тебя сейчас.

Он говорит.

— Убери их. Всех их.

— Я, черт возьми, пытаюсь!

— Пятьсот пятьдесят пять, Южная улица — это безопасное место, о котором знаю только я. Когда, не если, ты вернешь свою женщину, оставь ее там, пока все не закончится. Она твоя слабость, Лекс, и они этим воспользуются. Спрячь ее.

Между нами повисает тишина.

— Понимаю.

Он не прощается, и какое-то время я сижу в тишине, потягивая виски.

Но я знаю, что тишина не продлится долго. Она никогда, черт возьми, не длится долго.

Мой телефон звонит в тот момент, когда Райкер врывается в дверь.

— У нас гости.





Глава 12





Двумя часами ранее.



Несмотря на угрозы, Валентайн и пальцем меня не тронул. Меня грубо втолкнули обратно в комнату через несколько минут после того, как Кингстон и его люди ушли, и с тех пор я здесь. Рори лучше, ее раны медленно заживают, но разум по-прежнему нуждается в лечении. Слишком часто я нахожу ее тупо смотрящей в стену, с глазами, полных ужаса, когда вспоминает все, что она пережила с тех пор, как оказалась здесь.

Она часто просыпается, кричит и дергается, и эти кошмары просачиваются в часы ее бодрствования. Не уверена, будет ли она когда-нибудь прежней.

— Что он сделал? — спросила она через час после того, как меня вернули.

Качаю головой, не желая говорить ей, что уйду. Не желаю думать о том, что они сделают с ней, когда меня не будет рядом, и я судорожно пытаюсь придумать способ договориться о ее освобождении, либо убедить Кингстона забрать ее с нами. Очевидно, что он в этом не заинтересован, это не акция «две по цене одного», какие бы дела у него не были с моим отцом, он был таким же плохим, как и все остальные. Он пришел сюда, потому что хотел меня. Никому нельзя было доверять.

Дверь приоткрывается и вкатываются две запечатанные бутылки воды, прежде чем дверь захлопывается. Я хватаю их и бросаю одну своей лучшей подруге, открываю свою и делаю глоток.

— Как ты здесь оказалась? — спрашиваю я.

Она смотрит на свои руки.

— Я действительно не знаю. Это случилось несколько недель назад, вроде бы, на самом деле не уверена, сколько времени прошло, но я выходила из школы и было уже очень поздно, потому что я проверяла работы, когда кто-то ударил меня. Когда очнулась, уже была в той комнате дальше по коридору.

Она шмыгает носом.

— Не рассказывай мне остальное, Рори, мне не нужно этого знать.

— Они причинили мне боль, — шепчет она. — Много боли.

— Знаю, — пересекаю комнату, чтобы сесть рядом с ней. — Я вытащу нас отсюда.

Глупо сравнивать этот опыт с тем, что было с Лексом, я полна решимости выбраться отсюда, но где была эта решимость, когда была привязана к кровати Лекса.

Я подношу бутылку с водой к губам, но внезапный грохот заставляет меня вздрогнуть, роняя открытую бутылку на пол. Стены трясутся, а потолок надо мной вибрирует, выбивая пыль и грязь, оседающие на нас. Еще один хлопок и гаснет свет, а с учетом того, что мы глубоко под землей, без окон — комната погружается в такую глубокую темноту, что я не могу различить свою руку перед лицом.

Рори кричит рядом со мной, болезненно обхватывая мою руку своими изящными пальцами, ее ногти больно впиваются в кожу.

Несколько секунд тишины, прежде чем раздается звук выстрела. Громкие хлопки звенят в ушах, а крики и вопли, доносящиеся сверху, заставляют мой мозг спешно думать. Ноги топают по половицам над нами: неистово, в панике. Стрельба продолжается.

Я отрываю пальцы Рори от своей руки, когда поднимаюсь с кровати, мои босые ноги шаркают по полу. Дверь рядом хлопает, шаги быстро приближаются. Прежде чем я успеваю отреагировать, дверь в комнату распахивается, впуская крошечное количество света аварийного освещения, установленного на потолках этой подземной тюрьмы. Лицо Маркуса окутано угрожающими тенями, и в тусклом свете отражается отблеск ножа. Он бросается вперед, вонзая нож в мою плоть. Мне удается увернуться, но он все равно рассекает кожу, чуть ниже ребер, достаточно глубоко, чтобы струйка крови потекла по боку и бедру, окрашивая белое платье в багровый цвет. Кричу, когда он хватает меня за горло, выронив нож из-за нашей драки.

— Никто тебя не достанет! — рычит он. — Никто тебя, черт возьми, не получит!

Пытаюсь отчаянно втянуть воздух, когда его ладони сдавливают мое горло, все это время Рори кричит, ее кулаки врезаются в спину Маркуса, но это бесполезно. Она слишком слаба, чтобы отбить меня у него, а я теряю много крови слишком быстро.

Блядь.

— Отвали! — кричит Рори. — Отвали!

От хлопка двери руки Валентайна ослабевают, а затем он отпускает меня, разворачивается и бежит.

Бежит.

Сраный трус.

Падаю на колени, втягивая воздух, пока он не исчезает из моего мутного поля зрения. Я моргаю один раз, два, уставившись на свободу. Дверь открыта. Мы можем выбраться.

Я сжимаю руку Рори, отталкиваясь на трясущихся ногах, хватаюсь за свой бок, пытаясь остановить кровотечение.

Я должна быть мертва. И умру, если не смогу остановить кровотечение.

Если я умру, то точно не в этом доме. Даже если смерть произойдет на крыльце, то буду свободна, как и Рори.

Делаю шаг к двери, и чувство свободы умирает, когда тело загораживает дверной проем.

— Привет, Рен, — мягкий английский акцент Кингстона вызывает мелкую дрожь по моему позвоночнику.

Кто-нибудь даст мне чертову передышку!?

За ним снуют люди, открывая двери, металлический лязг ключей громко разносится по коридорам. Наверху все еще раздаются отдельные выстрелы, но очевидно, что Кингстон здесь победитель.

— Ты ранена, — комментирует он, наклонив голову и опустив взгляд на кровь, сочащуюся сквозь мои пальцы. — Не думаю, что Сильвер будет рад, если я верну тебя сломанной.

От смущения моя голова резко откидывается назад,

— Ч-что ты сказал?

— Пойдем, Рен. — Он сгибает пальцы, маня меня вперед.

Это может быть чертовски глупо, очень глупо, но иду, хватая Рори, пока мои слабые ноги несут меня к человеку, который, я не сомневаюсь, был звездой многих кошмаров.

Когда добираюсь до него, мои ноги отказывают, но он не дает мне упасть на пол, нет, его руки подхватывают меня прежде, чем я успеваю разбить нос о бетон.

— Совсем не рад, — цокает он, в основном себе под нос, когда меня снова ставят на ноги и поднимают. Туман заволакивает мой разум, он разрастается по краям, и не могу сказать иду ли я или, может быть, плыву.

— Не умирай у меня на руках, прелесть, — говорит Кингстон. — Ты мне нужна живой и здоровой.

— Ты тоже собираешься меня использовать. — Мой голос слабый, тихий.

— Это скорее предложение мира, — говорит он мне.

— П-почему?

— У твоего мужчины много власти, я буду глупым, если встану не на ту сторону, и мне нужна его помощь.

— Ты ведешь меня к Лексу?

— Так и есть, моя хорошая, теперь оставайся в живых, — приказывает он. — Ненавижу, когда люди умирают у меня на глазах, особенно после того, как я столько хлопотал.

— Рори… — Мой голос затихает.

— Обо всех девушках здесь позаботятся, — говорит Кингстон.

Я чувствую, как мы выходим на улицу.

Прохладный воздух омывает мою лихорадочную кожу, и даже в моем нынешнем состоянии он зажигает что-то внутри меня. Мои легкие расширяются, когда я вдыхаю свежий воздух, чувствуя ветер на своем лице, дразнящий мои вялые и немытые волосы. Свобода.

Я свободна.

Оцепенение начинает распространяться по моему телу, когда Кингстон продолжает уносить меня от дома, но я не борюсь с этим. Я не умру в этом доме, в этой тюрьме. Я не собираюсь гнить в канаве. Я свободна. Я чувствую, как меня опускают, боль в боку тупая пульсация по сравнению с туманом в моей голове.

— Конечно, прямо на кресла машины, — раздается женский голос откуда-то спереди.

— Заткнись, Белль, — приказывает Кингстон, забираясь на заднее сиденье вместе со мной. — Едем. Сейчас.

От движения машины у меня скручивает живот, и я давлюсь, хотя ничего не выходит, а затем мои глаза закатываются, мое сознание ускользает.

— О нет, ты не сделаешь этого, — грубо трясет меня Кингстон, прижимая что-то к моему боку. — Что я сказал, прелесть? Оставайся в живых.

Но это дерьмо легче сказать, чем сделать, когда все, чего я хочу — это уснуть.





Глава 13





Настоящее время



Выхватываю свой пистолет из кобуры на спине, а затем беру другой из-под стола, и выбегаю из офиса в сторону передней части дома.

О, а ведь у нас правда гости.

На территории комплекса небольшая гребаная армия. У ворот перед домом не было ни единого шанса против колонны внедорожников, мчащихся по моей подъездной дорожке.

Бля.

Харт здесь, так он заявлял о своем присутствии.

— Не стреляйте! — раздается снаружи, он выходит из ближайшей машины с поднятыми руками.

— Это ловушка, — шипит Райкер.

— Не стрелять, — рычу я, выдавая приказ.

— Где Сильвер?! — Английский акцент заставляет мои глаза прищуриться, хотя это не Харт кричит, а один из его людей.

Один из моих парней поднимает пистолет.

— Вот он я, черт возьми, — шиплю я, разворачиваясь. Райкер поворачивается вместе со мной, и вижу по его лицу, что он думает, насколько это плохая идея, но не знаю почему, назовем это интуицией, что-то тянет меня к двери.

Я открываю ее, мой пистолет все еще в руке и поднят, готовый выстрелить, но на курок не нажимаю.

Когда парень замечает меня, он опускает оружие и отходит в сторону, кивая головой один раз.

Харт выходит из машины, но меня интересует не он.

О нет.

Меня заставляет двигаться сломанное тело, которое он баюкает в своих руках.

Моя маленькая птичка.

Угроза, опасная, вполне реальная возможность получить пулю между глаз в следующие три секунды обесценивается для меня, когда пересекаю территорию под хруст гравия под моими ногами, пока не оказываюсь прямо перед Кингстоном Хартом. Кровь покрывает его руки, предплечья, переднюю часть его футболки, но его это не волнует, он просто передает мне девушку. Ее тело слишком холодное, слишком худое, слишком неподвижное. Слишком много крови. Слишком много порезов и синяков. Она едва дышит через мертвенно бледные губы. Умирает. Она умирает.

— Доктора! Сейчас же! — Парализующий страх сжимает мое сердце, как тиски.

Позади меня шквал движения.

— Если доктора не будет здесь через десять минут, я убью вас всех, — смотрю на каждое лицо, которое вижу, обещание моих слов глубоко проникает в их мозги. Я это сделаю. Ради нее я убью их всех.

К моему удивлению, Харт позволяет мне уйти, но он, его сестра и несколько его людей следуют за мной. Не собираюсь его останавливать.

Теперь я ему должен.

Он сделал это ради чего-то, не может быть, чтобы такой человек, так похожий на меня, сделал это по доброте своего сердца.

В его душе нет сострадания. Стратегия. Безжалостность. Интеллект. Но никогда не сострадание.

Он король там, откуда он родом, как я король здесь.

Рен снова в моих объятиях, и я чувствую себя так, будто вернулся домой. Это чувство глубоко проникает в мою душу, наполняя мою грудь, пока не ощущаю, что мои легкие и сердце вот-вот вырвутся наружу. Это не то чувство, к которому я привык.

Это чертовски пугает меня.

Наверху, в главной спальне, я осторожно укладываю ее на кровать, голову бережно располагаю на подушке, так что ее волосы распадаются вокруг головы, словно нимб огня. Они не блестящие или дикие, как обычно, просто тусклые и слабые.

Ее надутые губы сжаты в тонкую линию, а кожа почти прозрачна на свету спальни. Выпирающие кости ключицы и ребер выступают из кожи, словно острые края.

— Убирайтесь! — рявкаю я на мужчин, которые следовали за мной, и все, кроме Райкера, уходят, захлопнув дверь.

— Кингстон Харт внизу, Лекс, — предупреждает он.

— Я что, похож на человека, которому есть до этого дело?

— Лекс, — начинает Райкер.

— Убирайся на хрен!

Райкер останавливается на месте, направляясь ко мне и Рен. Паника начала расползаться по моему телу, от нее покалывает кожу головы, потеют ладони.

Столько эмоций, которые я не могу контролировать.

— УХОДИ!

— Лекс, — снова пытается Райкер, чертовски стараясь.

Громкий грохот разносится по дому, отвлекая нас на мгновение.

— Я с этим разберусь.

Мои ноздри раздуваются.

— Ты сделаешь это.

Когда я, наконец, остаюсь один, тишина тяжелым грузом опускается на меня, сажусь на кровать, прижимая к себе свою сломанную птицу, кладу ее голову на колени, откидываю волосы с ее лица.

— Ты бросила меня, маленькая птичка, — шепчу я. — Ты, черт возьми, бросила меня.

Ее губы приоткрываются, а ресницы трепещут, но она не открывает глаза.

— Я заставлю его заплатить за это, помяни мои слова, маленькая птичка, ты будешь стоять рядом со мной, пока мы будем смотреть, как его сердце бьется в моей руке. Я заставлю его кровь пролиться дождем, маленькая птичка. Для тебя. Всегда для тебя.

— Лекс, — ее голос мягок, как летний бриз. — Александр.

— Я здесь.

С ее губ срывается тихий всхлип, ее тело дрожит, одинокая слеза скользит из уголка глаза, катясь по ее лицу, чтобы исчезнуть в ее медных волосах. Ее дыхание все еще слишком поверхностное, слишком медленное.

Ненавижу видеть ее такой. Никакой борьбы. Никакой силы. Как бы я ни ненавидел ее отношение и напор, желаю этого сейчас. Мне нужен был ее яд, хотя бы для того, чтобы преподать ей урок, мне нужна была ее борьба и сила, хотя бы для того, чтобы доказать, что она всегда будет моей, всегда.

Хотел и поглотить, и успокоить ее сломанное тело, любить ее и поклоняться ей, пока заявлял на нее права. Сделать ее своей.

Я бы гарантировал, что весь гребаный мир узнает, что она принадлежит Сильверу, и иметь дело с ней — значит иметь дело с армией, которая больше, лучше и сильнее любого из наших врагов.

Я бы сделал ее Сильвер, поставил бы рядом с собой, короновал бы ее голову и заставил бы их всех преклониться. Они преклонят колени и поцелуют ее ноги, как она, черт возьми, того заслуживает.

Доктор прибывает через семь минут после угрозы, потный, с широко раскрытыми от страха глазами, его оборудование тянут за собой медсестры, которых он, несомненно, сумел шантажом заставить работать с ним.

Доктор Джеральд Уитмор был потрепанным стариком, но хорошим врачом, он много раз меня латал, и я не сомневался, что Рен в надежных руках.

— Мистер Сильвер, — приветствует он, нервно сглатывая.

— Исправьте это.

— Вы знаете, что это так не работает, мистер Сильвер. — Он делает шаг к нам, и я инстинктивно наклоняюсь, прикрывая свою женщину, скаля зубы, как гребаное животное.

— Вам нужно будет позволить ему на нее взглянуть, — говорит сильный английский акцент из-за двери.

— Харт, — рычу я.

— Во плоти. — Он вытягивает руки по бокам, ладони смотрят в потолок. — У нее травмы, Сильвер, ты хочешь, чтобы она жила, хорошему доктору нужно будет ее осмотреть.

Он прав. Я это чертовски ненавижу.

Неохотно отстраняюсь от нее и отхожу достаточно, чтобы дать место Уитмору. Он дергает ее за одежду, отрывая ткань от кожи, и желание защитить делает почти невозможным не вырвать ему горло.

— Посмотри на меня, Сильвер, — протягивает Харт. — Перестань представлять все способы, которыми ты мог бы выпотрошить доктора.

Уитмор громко сглатывает.

— Какого черта ты хочешь?

Я позволяю себе отвлечься, пытаясь игнорировать руки доктора на теле Рен. Ей это нужно. Ей нужно жить. Дышать. Выживать, и единственный способ это сделать — с ним.

— Поговорить, Сильвер.

— Ты проделал весь этот путь из Лондона, чтобы поговорить? — усмехаюсь я.

— Помимо всего прочего, — кивает Кингстон. — Сейчас неподходящее время, но я никуда не уйду.

— А что мешает мне воткнуть нож тебе в горло?

Кингстон ухмыляется, переводя взгляд на мою женщину, теперь полуголую и истекающую кровью на моих простынях. Из моего горла вырывается рычание. Единственное предупреждение, которое я даю.

— Ты, человек кодекса, Сильвер. Я дал тебе кое-что, а ты не любишь долги.

— И мне не нравятся ублюдки, которые вламываются на мою территорию, независимо от того, сделал ли ты что-то для меня.

Кингстон медленно кивает.

— Я понимаю это, но, к сожалению для тебя, мне наплевать. Нам нужно поговорить, не усложняй ситуацию ещё больше.

У меня слишком много дел, чтобы затевать драку с человеком, которому принадлежит половина Европы, и несмотря на то, что он ворвался на мою чертову территорию, я ему должен за то, что он вернул мне Рен.

— Ладно, теперь уходи. Поговорим, когда я буду готов.

Я не жду, примет ли он это, просто поворачиваюсь к своей девушке. Мой взгляд падает на заживающую рану в центре ее живота, заживающий шрам, где пуля пронзила ее кожу. По всему ее телу старые и новые порезы, темные и заживающие синяки, а перевязанное бедро с пятнами крови, окрашивающими белую ткань, заставляет мою кровь кипеть, черт возьми.

— Я пробуду здесь некоторое время, — говорит врач.

И поэтому я жду. Устраиваюсь в кресле напротив кровати и жду, пока врач починит мою женщину, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме нее. Все проблемы, они все будут завтра, но нет гарантии, что она будет.





Рен



Я слышу его голос. Глубокий успокаивающий баритон, который одновременно пугает и возбуждает меня. Это тот тип звука, который вызывает волну воспоминаний на поверхности, его руки на моем теле, его язык на моей коже, укусы и следы от ногтей. Этого не может быть. Этого не может быть.

Я в аду.

Но воспоминания, они продолжают мучить меня, пока его дыхание касается моего уха, запах виски в воздухе. Его собственническое рычание, его безжалостность, его насилие, его демоны. Они ласкают мое тело, словно руки, заставляя чувствовать. Я не хочу чувствовать. Не могу. Не в этой жизни.

Если что-то почувствую, то умру, и Рори никогда не будет свободна.

— Я искал тебя, маленькая птичка, — его рычание едва слышно, шепот в темноте, насмехающийся надо мной. — Ты оставила меня, но я пришел за тобой. И всегда буду искать.

Абсолютная печаль, которая охватывает меня в этот момент, парализует. Почему меня терзают мысли о Лексе? Почему он преследует меня?

Рыдания эхом разносятся в темноте, и впервые все болит. Моя голова, мое тело, мое сердце. Все во мне горит, агония разрывает меня.

И как будто для того, чтобы наказать меня еще больше, как будто я недостаточно страдала, сильные руки обнимают меня, нежно, едва касаясь моей кожи, но тем не менее, рот прижимается к моим волосам.

— Тсс, я поймал тебя, маленькая птичка, — шепчет он. — Тсс, вот и все. Хорошая девочка.

Но пока я молчу, боль продолжается, разъедая мою душу. Я отдана демонам и кошмарам, пока вижу рядом с собой Александра.





Глава 14





Что-то не так. Не запах кофе или голоса в комнате, не знакомый запах лосьона после бритья Лекса или мягкие простыни подо мной — это чье-то присутствие за моей спиной. Теплая рука, обнимающая меня, ощущение дыхания позади меня: равномерное поднятие и опускание грудной клетки, прижимающейся к моему позвоночнику.

Нет.

Все не так. Мои веки кажутся тяжелыми, когда я пытаюсь их открыть, обжигающий свет, проникающий через окно, слепит мои глаза. Какого черта? Здесь есть окно? Дневной свет, деревья и трава.

Я сгибаю пальцы, чувствуя, как мягкий хлопок сминается под моими ладонями, и щурюсь, пытаясь осмотреть комнату, не сообщая никому вокруг, что уже проснулась. Моя кожа кажется слишком тесной для меня, а горло пересохло, но я не смею пошевелиться или издать звук. Стены белые, на окнах висят темно-синие шторы, тумбочка у кровати знакомая, темного цвета, с лампой и ящиками. Все так знакомо. Неужели это просто еще один способ Валентайна помучить меня? Дать мне то, чего желаю, только чтобы потом сжечь это дотла.

Звучат шаги, удаляющиеся от меня, а затем дверь закрывается и тихий щелчок заставляет меня вздрогнуть, все еще с этим телом, прижатым ко мне сзади.

Несколько мгновений тишины, когда единственным звуком в комнате является мое лихорадочное дыхание, но затем этот грубый голос шепчет мне на ухо, нотка мяты касается моего носа.

— Я знаю, что ты не спишь, маленькая птичка.

Мое сердце перестает биться, дыхание прерывается, когда я отталкиваюсь, чтобы лечь на спину — больно, моя кожа натягивается и покалывает от движения, но сейчас ничто не помешает мне увидеть лицо позади меня.

Я сглатываю, когда начинаю осмотр с ног, одетых в пару черных костюмных брюк, скрещенных лодыжек, а затем поднимаюсь к месту, где его черная рубашка заправлена в брюки, черный пояс с серебряной пряжкой. Следую за линией пуговиц, прежде чем они переходят в V-образную форму, открывая твердую область его груди, рельефные мышцы и бронзовую кожу, а затем поднимаюсь выше по горлу, замечая, как его кадык подпрыгивает, сглатывая. Жесткая линия его челюсти дергается, когда он стискивает зубы, а затем я вижу его рот.

Его прекрасный, опасный рот, сжатый в прямую линию.

Когда мы сталкиваемся взглядами, весь мир останавливается. Серебряные радужки устремляются в мою душу, наполненные таким количеством эмоций, что это заставляет меня вздрогнуть. Я никогда не видела, чтобы он так много показывал на своем лице, но все там, словно запечатлено на его коже чернилами. Боль. Сожаление. Страх.

Его взгляд мечется между моим глазами, но это не может быть реальностью, не так ли?

Его темные волосы зачесаны назад, но одна прядь падает на лоб, который морщится из-за хмурого взгляда на меня.

Это сон? Я сплю?

Его палец поднимается, чтобы погладить мое лицо, кончиком пальца проводит по линии моей щеки, челюсти, пока не касается моей нижней губы.

— Лекс?

Одна сторона его рта приподнимается.

— Привет, Птичка.

К черту боль. К черту очевидные травмы, я карабкаюсь, пытаясь встать на колени, но его твердая рука держит меня, прижимая к месту.

— Отпусти меня!

Он дарит мне улыбку, когда переворачивается, вставая на колени, матрас прогибается под его тяжестью. Он держит меня в своих объятиях, лицо нависло над моим.

— Я скучал по тебе, птичка. А я никогда ни по кому не скучал в своей жизни.

— Поцелуй меня, черт возьми!

Его глаза исследуют мои, но что бы он ни искал, он нашел, потому что его рот собственнически обрушивается на мой. Его руки могут быть нежными, он может держаться подальше от моего тела, но его рот никоим образом не мягкий, когда его язык проталкивается сквозь мои губы. Черт, он вкусный.

Это было слишком давно.

Я никогда не думала, что буду скучать по этому мужчине, даже не думала, что мне когда-либо понадобится мужчина, но он был мне нужен. Он был мне нужен так же, как нужен воздух, чтобы наполнить легкие. Мы необъяснимо связаны, его демоны и его тьма ласкали мою душу.

Он отстраняется, практически падая с кровати, чтобы уйти от меня, но я просто лежу там. Часть меня верит, что это все еще сон, все еще кошмар, но мои опухшие губы, влажность, переходящая на кончики моих пальцев, когда я провожу пальцами по своему рту, кажутся слишком реальными.

Я нахожу его тяжело дышащим на краю кровати.

— Больше так не делай.

— Что?

— Ты ранена, Рен. Этого, — он указывает между нами, — этого не произойдет.

— Ты что, издеваешься?

Лекс прищуривает глаза,

— То, что ты сейчас недееспособна, не значит, что я не отшлепаю тебя, как только ты станешь менее хрупкой.

— Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить.

Он ухмыляется, его белые зубы блестят в сравнении с бронзовым тоном его кожи. Черт, он такой красивый.

Я пытаюсь приподняться на локтях, но боль в боку парализует меня. Я кричу, зажмуриваюсь, кровь бурлит. Черт, как больно.

Как, черт возьми, я вообще сюда попала? Помню взрыв, Валентайна, напавшего на меня, а затем Кингстона. После этого не помню ничего.

О Боже. Рори!

Игнорируя боль, агонию, которая хочет утянуть меня вниз, я встаю на трясущиеся ноги, отталкивая одеяла. Нет времени думать о том, что я одета в леггинсы и футболку, которая мне на три размера больше. Где Рори?

— Стой! — кричит Лекс.

Он говорил? Я на полпути к двери, но останавливаюсь, мои колени трясутся, грозя подогнуться.

— Куда, черт возьми, ты идешь?

Лекс появляется передо мной, его ноздри гневно раздуваются.

— Я только что вернул тебя, маленькая птичка, а ты уже пытаешься убежать?

— Нет, — сглатываю я, — нет, ты не понимаешь.

Он подходит и проводит пальцем по моему подбородку:

— Скажи мне. — Мои глаза встречаются с его, бурлящими эмоциями, такими глубоким для моего разума, чтобы постичь.

— Моя подруга. Валентайн, он похитил ее и...

— Тсс… — Он прижимает меня к груди — Она в безопасности. Все девушки в безопасности.

— Где?

— Не сейчас, Рен, тебе нужно отдохнуть.

— Александр, — хрипло говорю я.

— Сражайся со мной, Рен, я бросаю тебе вызов.

У меня не было сил бороться с ним. Даже словами, как бы мне ни хотелось наброситься, потребовать знать, где она, я не могу. Я так чертовски устала. Так сильно страдала.

— Что случилось?

Он ведет меня обратно к кровати, как раз в тот момент, когда Райкер входит в комнату с миской супа и парой бутылок воды.

— Рад видеть, что ты проснулась, — комментирует он, улыбаясь, кривя губы.

— Привет, Графф. — Его закатывающиеся глаза заставляют меня слегка улыбнуться, но на самом деле меня пленяет запах супа. Мой желудок громко урчит, болезненно сжимаясь, напоминая мне, как мало я ела в последние недели.

Он оставляет суп в стороне, протягивает мне бутылку воды и уходит, пока Лекс устраивается на кровати рядом со мной.

— Ну и что?

Я выпиваю половину бутылки воды, а он просто смотрит, склонив голову набок.

— Ешь.

— Просто скажи мне.

— Ешь.

— Ты такой чертовски властный.

Но я позволяю ему помочь мне сесть, пытаясь скрыть дрожь, пока он это делает, ставя поднос мне на колени. Он опускает ложку, наполняя ее красной кремообразной жидкостью, прежде чем поднять ее и поднести ко рту. Я открываю, позволяя ему влить суп мне в рот, на мой язык. В комнате раздается стон. Лекс улыбается, его зрачки расширяются, когда он наблюдает, как я ем, не сводя глаз с моего рта, моих губ, обхватывающих ложку. Я так поглощена им и едой, что съедаю половину тарелки, прежде чем осознаю это и прихожу в себя.

— Расскажи мне, Лекс.

Со вздохом и громким звоном ложки, ударяющейся о край тарелки, он неохотно все объясняет. Кингстон и его сестра Изабель принадлежат к огромной организации, базирующейся в Европе, и хотя Лекс не знает, зачем ему нужна его помощь, причина, по которой я здесь — он.

Кингстон хочет Лекса, поэтому он использовал меня, чтобы добраться до него.

Я должна злиться, от того, что просто пешка не в своей войне, но, на самом деле, благодарна этому человеку.

Кингстон помог мне вернуться.

Я должна ему.

Но понимаю, что этот долг не ляжет на меня, не так устроен этот мир. Долг на Лексе, он всегда будет на Лексе, пока он его не вернет. И я понятия не имею, будет ли запрашиваемая Кингстоном цена слишком высокой, даже для Извращенного короля этого города.





Глава 15





Смотрю на спящую Рен: всё еще слишком хрупкую и бледную. Теперь, чистая и одетая, она не похожа на ту девушку, которую я потерял в клубе. В ней появилось что-то другое. Травма от случившегося, похоже, еще не добралась до нее, но пережив такое и остаться в здравом уме — очень сложно. И я жду, когда это случится.

Уверен, что случится. Абсолютно уверен. Она не создана для такого, пока еще нет, может быть будет, но сейчас — она все та же девушка, которую я забрал из квартиры много недель назад.

На ее коже синяки от фиолетовых до желтых, слишком много порезов и ссадин, чтобы сосчитать, опухшие конечности и швы, покрытые белыми повязками, закрывающими раны. Ей повезло, что она жива.

После сытного ужина она быстро уснула, измученная, но было приятно видеть в ней искру борьбы.

Беру шприц с антибиотиком и вставляю его в канюлю, которую оставил врач, вводя лекарство, а затем дозу обезболивающего, которая заставит её проспать некоторое время. Она возненавидит меня, но готов к этому, если ей станет лучше.

Неохотно выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь, жестом приказывая двум своим парням встать за дверью. Не собираюсь рисковать. Я держу их здесь не для того, чтобы удержать её в комнате, а для того, чтобы ни единая душа не прошла туда, кроме меня.

Я быстро спускаюсь по лестнице и нахожу Райкера на кухне, он подавлен и пьёт виски.

— Что, черт возьми, с тобой не так!?

— Эта цыпочка — сумасшедшая, — фыркает он, выпивая стакан виски.

Он имел в виду блондинку, которую так заботливо Кингстон оставил у меня на пороге через несколько часов после того, как привезли мне Рен.

Аврора Барретт.

Если верить Кингстону, она пережила некоторое дерьмо в подвале Валентайна, и единственная причина, по которой она жива — моя маленькая птичка. Я еще узнаю об этом, когда она достаточно поправится, чтобы говорить.

Знаю, что эта девушка важна для Рен: ты просто не будешь жертвовать собой ради того, кого не знаешь, но это Рен, так что хрен знает, что она сделает.

— Не можешь справиться с маленькой блондинкой? — дразню я, хватая бутылку и наливаю себе выпить.

— Ей нужна помощь, — говорит он серьезно.

— У меня нет времени на это дерьмо, — рычу я на него. — Я хочу голову Валентайна.

— Как она?

— Жива.

— Ты назначил встречу с Хартом?

— Он сейчас возвращается в Лондон, но прилетит на следующей неделе, — вздыхаю я.

Чего бы он ни хотел, он держит это в тайне. Кингстон Харт, был человеком, с которым нельзя шутить, он меня не пугал, но у него есть сила. Я понял это.

Но сейчас это было неважно. Только она важна.

Отправив людей, которые искали, разрывали этот город на части в поисках Валентайна или его людей, но похоже этот человек снова исчез. Синдикат молчит, но эта война еще слишком далека от завершения.

Пока Валентайн зализывает раны, Синдикат ищет другой способ уничтожить мой город.

Никаких зацепок, никаких ответов, ничего.

Все было вне моего контроля.

И я ненавидел это.

Я хотел крови.

Я хотел боли.

Я хотел мести.

Громкий удар сотряс потолок над моей головой, за которым последовали громкие крики и хрюканье. Подруга Рен проснулась.

— Блядь, — шипит Райкер, — Как она проснулась!? Доктор дал ей столько успокоительного, что хватило бы, чтобы свалить лошадь.

У меня не хватило терпения разобраться с Авророй. Я поручил это дерьмо Райкеру. Если бы это был кто-то другой, мне было бы наплевать на ее безопасность или здоровье, и засунул бы ее в ближайшую больницу и оставил бы все как есть.

Но я уже решил, что Рен — моя слабость, и мне нужно что-то, чтобы помочь вернуть ее, когда ее разум больше не сможет справляться с демонами.

Она моя, маленькая птичка признала это, но я не так уж много смогу сделать. Я могу быть монстром, злом, но она была моей привязью, и я сделаю для нее все, что угодно.

Как говорят, даже дьявола можно укротить.

Райкер не стал возиться со стаканом, просто взял бутылку со стола и отпил прямо из горла, прежде чем выйти из комнаты.

Звонок отца проигрывается у меня в голове.

Пять, пять, пять, южная улица.

Безопасный дом.

Отвезти Рен туда было бы безопаснее, но я не смогу остаться. Не тогда, когда на улицах бушует война. Я не уверен, что смогу расстаться с ней теперь, когда она у меня. Выпиваю остатки виски и возвращаюсь в комнату. Мои люди расступаются, впуская меня.

Комната окутана тьмой, небольшое количество серебристого света проникает через щель в занавеске, но я вижу, как она извивается на кровати. Безмолвно кричит, пока кошмары терзают ее во сне. Такая сломленная.

Закрыв глаза, я пытаюсь утихомирить кипящую ярость, прежде чем пересечь комнату и усадить её к себе на колени, прижимая к груди и удерживая ее, чтобы остановить дерганье. Я вижу, как капли крови просачиваются сквозь белые повязки на её животе, а её волосы скользкие от пота, но по какой-то причине, будь то чистое безумие или нет, она расслабляется рядом со мной, кошмары исчезают в моем присутствии.

Возможно, она была более сломлена, чем я думал.





Рен все еще спит, когда на следующее утро в окно проникает свет. Беспокоюсь о том, что оставляю ее. Вглядываюсь в ее лицо, прослеживая взглядом линии ее носа, щек, ее идеально очерченный рот, не в силах отвести глаза.

Каждая эмоция внутри меня кажется слишком большой, слишком важной, и я понятия не имею, как с ними справиться или как их контролировать. Меня всегда учили, что эти чувства станут моей погибелью, и теперь, когда я смотрю на нее, все внутри меня завязывается так туго, что я боюсь, что скоро лопнет — понимаю почему. Это просто одержимость. Я одержим ею. Что, черт возьми, мне с этим делать?

Осторожно отрываю её руку от своего тела и соскальзываю на край кровати, проводя рукой по лицу. Рен стонет, но все же засыпает, пока я тащу свою задницу в ванную, принимать душ.

Я должен это использовать. Использовать в своих интересах. Потому что чувства к моей маленькой птичке могут привести к серьезным последствиям, например, увидеть Валентайна распятым на самом высоком здании этого города. Он не может долго прятаться, такие крысы, как он, никогда не сбегают далеко, и все, что мне нужно сделать — терпеливо ждать, пока он не появится.

Я могу это сделать.

Я могу ждать.

В конце концов, самое сладкое достается тем, кто умеет ждать.





Глава 16





Просыпаюсь в ванне из золотистого солнечного света, он струится через окно, шторы раздвинуты, створки открыты, впуская легкий ветерок, ласкающий мою перегретую кожу. Мое тело кричит: все в синяках, порезах и застарелых ранах, пульсирует новой и старой болью, которая — боюсь больше всего — никогда не пройдет.

Часы показывают, немного больше часа дня, но я понятия не имею, какой сегодня день. Понятия не имею, как долго Маркус держал меня запертой в тех камерах под землей, сколько дней, недель или даже месяцев прошло, прежде чем я, наконец, освободилась.

Трудно все вспомнить, словно с тех пор, как я вернулась к Лексу, мой разум сам по себе закрылся, догадываясь, что я вдали от неминуемой угрозы, и может отключиться, не перегружая себя. Что самое смешное, я не винила его — часть меня просто хотела свернуться калачиком под этим одеялом и отключиться. Сидя в постели, окидываю взглядом комнату, ту же самую, которую я делила с Лексом так много раз, но не могу вспомнить тот раз перед взрывом. Столько всего произошло, столько всего еще происходит.

Провожу ладонью по лицу, хмурясь, глядя на канюлю, торчащую из тыльной стороны моей руки, перевязанную белым медицинским пластырем.

Глаза сужаются, как бы не так.

Срывая пластырь, осторожно вытаскиваю иглу из кожи, наблюдая, как кровь вытекает тонкой струйкой из нового отверстия в моей руке. Прижимаю к этому месту руку, чтобы кровь не капала повсюду, и поднимаюсь с кровати, направляясь в ванную. Запах Лекса переполняет меня, опьяняюще пряный, знакомый аромат, который помогает воспоминаниям о его руках на моем теле заполнить пустоты в моей голове.

В моей системе пульсировала одна эмоция, одно чувство, которое заставляло мое сердце ровно биться в груди — мое желание отомстить. Лекс может думать, что он нанесет последний удар, но Маркус, мой отец, умрет от моей руки. Он больше никогда этого не сделает со мной, я убью его.

Он сильно недооценил свою собственную дочь и вместо этого пробудил во мне нечто, что, вероятно, всегда было частью моей души. Тьму, которая соответствует Александру. Всегда задавалась вопросом, почему я чувствовала с ним какую-то связь, всегда беспокоилась о том, почему его природа жестокости говорила со мной способами, которые я никогда не могла понять, но теперь знаю. И это потому, что я была рождена, похожей на него. Быть рядом с ним. Править и царствовать.

Стою перед зеркалом, в одной майке и белых трусиках, все мои раны как на ладони. Синяки на моем горле, тени, отбрасываемые на мое лицо от множества ударов и побоев, которые получила от рук Маркуса, и его людей. На повязку, закрывающую порез на моем боку, и еще одну на бедре.

Впитываю это.

Я вижу, как капли крови просачиваются сквозь них, окрашивая белоснежную повязку в красный цвет, но я не могу вспомнить, что под ней. Моя голова наклоняется набок, пока я пытаюсь собрать воедино события, которые оставили меня с этой конкретной раной. Что произошло?

Наверное, мне стоит ее оставить, но мне в любом случае нужно принять душ — действительно нужно принять душ — поэтому снять эти бинты просто необходимо.

Снимаю майку и сначала избавляюсь от повязки что на боку, не отрывая глаз от нее, несмотря на шрам, который отмечает мой живот и то место куда меня подстрелили. Рана на боку все еще слишком свежа, чтобы оставлять ее открытой, но смогу обойтись без повязки около часа. Затем перехожу к бедру, хватаюсь за один конец марли и начинаю снимать ее, разматывая каждый дюйм как можно медленнее. Мое сердце начинает бешено колотиться в груди, пот выступает на лбу и на груди.

Знаю, что будет очень плохо. Я уже чувствую это: чувство страха, поселяющееся в глубине моего живота, пока продолжаю разворачивать белые бинты. Они все разматываются и разматываются, остается всего несколько слоев, прежде чем смогу увидеть, какой ущерб скрывается под ними.

Наконец, он отваливается от моей кожи и падает на пол, куча белого материала, испещренная красными пятнами.

Слезы щиплют мне глаза, когда я вижу, что этот ублюдок сделал со мной.

Мой собственный отец.

Пристально смотрю, слезы наворачиваются на глаза, но не проливаются, очерчиваю глубокий порез на моем бедре, имеющий форму буквы V. Он, черт возьми, заклеймил меня. Как животное. Как скот!

Я навсегда отмечена как Валентайн. Но я не Валентайн.

Я Сильвер.

Желчь поднимается к моему горлу, мой желудок бурлит, угрожая обнажить свое содержимое, хоть сомневаюсь что в нем много еды.

Это не может остаться. Это должно уйти.

Сделав глубокий вдох, я встречаюсь глазами с зеркалом и понимаю, что мне нужно сделать.

Собравшись с духом, киваю сама себе и включаю душ, позволяя воде нагреться почти до кипятка, прежде чем встану под струи. Вода приятно льется каскадом по моей чрезмерно чувствительной коже, и мышцы начинают расслабляться, снимая напряжение.

Кроме шума воды, в ванной тихо, и даже за ее пределами я ничего не слышу. Именно в этот момент звуки криков настигают меня: вопли чистого ужаса, боли и страдания, звуки мужского хрюканья, сопровождаемые плачем женщин, которых они истязают, и шумом клинков и выстрелов, которые заполняют тишину.

Мои колени слабы, слишком слабы, чтобы удерживать меня в вертикальном положении под струями, поскольку эти воспоминания, которые всплывают у меня в голове — в один момент они такие чистые и яркие, в следующий, они исчезают, заменяясь чем-то другим. Лица. Голоса. Запахи.

Рори.

О боже. Рори.

Она выбралась? Я спасла ее? Почему я ничего не могу вспомнить?

Мои рыдания безмолвны, я падаю на колени под струями душа, вода бьет по позвоночнику, льется по лицу. Все порезы растягиваются и тянут, когда подтягиваюсь, чтобы сесть. Сделав глубокий вдох, я пытаюсь успокоить свой разум, пытаюсь отгородится от образов, чтобы впустить немного света. Рори в безопасности. Она свободна.

Валентайн сделал это.

Он, черт возьми, сделал это.

Я хотела держать его сердце в своей руке. Смотреть, как из него уходит жизнь, и я бы смеялась и наслаждалась этим.

Все до этого момента было цепочкой событий, вызванных им.

Я хотела, чтобы он страдал.

Первое, что мне нужно было сделать, это избавиться от этого клейма. Вероятно, ему доставляет радость знать, что даже не имея меня, он все еще владеет мной таким образом. Его когти в моей плоти, и единственный способ избавиться от него — удалить это.

Сделав глубокий вдох, я провожу руками по лицу, закрывая глаза, чтобы еще раз успокоиться, прежде чем смыть воспоминания и выключить душ.

Завернувшись в полотенце, я поднимаю окровавленные марлевые повязки, которые оставила на полу, и засовываю их в мусорное ведро прямо за дверью ванной, прежде чем закрыть ее и запереть за собой. Зеркало запотело, мое отражение — размытое цветное пятно, но мне не нужно видеть себя, чтобы сделать это.

Вытираюсь и стою там, на холодном кафельном полу в пустоте, глядя на метку V, вырезанную на моем бедре. Она все еще свежая, даже еще не начала зарастать как следует, едва покрыта коркой. Я закрываю глаза, и воспоминания о том, как он это сделал, медленно возвращаются ко мне: как он привязал меня к стулу и вырезал ее ножом. Помню его лицо и кривую улыбку на его лице, выражение чистой радости в его глазах, когда нож протыкал мою кожу. Он наслаждался моей болью так же, как я собиралась наслаждаться его болью.

Провожу пальцами по ране, плоть мягкая и легко растрескивается, когда мои ногти царапают, срывая корочку, пытающуюся нарасти поверх нее. Я не позволю ему оставить шрам таким образом. Я бы предпочла огромный грязный шрам, чем букву V, вырезанную на моем бедре.

Сняв бритву Лекса с держателя у раковины, начинаю разбирать ее на части. Сначала ручку, а затем корпус, который удерживает лезвие на месте. Мои пальцы кровоточат там, где лезвие бритвы режет мою кожу, но я не останавливаюсь, пока маленькое лезвие не оказывается у меня в руке.

Смотрю на него некоторое время — блестящее серебряное лезвие в моей ладони, используемое только для бритья волос на лице Лекса. Но оно острое, и справится с той работой, которую ожидаю.

За то время, что потребовалось на разбор лезвия, зеркало прояснилось, и я увидела себя. Совсем не узнаю человека, который смотрит на меня. Мои рыжие волосы зачесаны назад, они мокрые после душа и оставляют лужицы воды на плитке под моими ногами, под глазами темные тени, даже мои веснушки тусклые и выцветшие, как будто они тоже просто сдались. Я слишком худая, кости ключиц и ребер слишком сильно выступают из-под кожи, как и мои бедренные кости.

Поднимаю ногу и упираюсь пяткой в мраморную стойку, вспоминая, как я сидела на этой самой стойке, а Лекс стоял между моих ног, пока обрабатывала его раны. Сглотнув, я подношу лезвие к бедру, но не собираюсь резать. Порез не избавит от клейма, мне придется иссечь всю эту область, чтобы избавиться от него. Это оставит чертовски большой шрам, но лучше так, чем это.

Стискиваю зубы и надавливаю, чувствуя, как моя кожа, все еще слишком чувствительна, словно оголенный нерв. Сильнее режу, слезы щиплют глаза от боли, когда я прохожу поверх метки V до самого низа, оставляя полоску обнаженной кровоточащей плоти, длиной около десяти сантиметров. Кровь сочится из новой раны, но я не останавливаюсь, и перехожу к следующему участку и провожу лезвием.

Мои зубы сжимаются, скрежещут во рту достаточно громко, чтобы меня услышали.

Смутно я слышу голос, звучащий через дверь, глубокий баритон, который зовет меня, но я не могу остановиться сейчас. Если остановлюсь, я не никогда не завершу это.

— Рен!

Я продолжаю.

— Рен! — На этот раз мое имя сопровождается громким стуком, дверь в ванную содрогается, когда в нее врезается что-то тяжелое.

Я продолжаю.

— Рен, клянусь гребаным богом! Открой эту сраную дверь!

Я не останавливаюсь.

Заканчиваю надрез и перехожу к следующему, как раз когда дверь в ванную комнату резко распахивается, дерево наконец поддается гневу Александра Сильвера.

Он стоит на пороге, потный, запыхавшийся и чертовски злой.

А я делаю разрез лезвием, срезая свою плоть, чтобы избавиться от клейма.





Глава 17





Я направляюсь в спальню, чувствуя себя измотанным после бессонной ночи. Ожидаю найти Рен в постели, все еще спящей. Док сказал, что она будет много спать, и ей нужны силы, чтобы восстановиться после всего дерьма, через которое она прошла с Валентайном, но когда захожу, не нахожу ее в постели.

Простыни смяты, ветерок дует через открытое окно, шурша занавесками. На белом хлопке небольшие пятна крови, и мои глаза лихорадочно ищут ее в комнате, пока не останавливаются на мусорном баке возле ванной, заполненном грязными бинтами и закрытой двери в ванную.

Пересекаю комнату, чтобы открыть дверь, обнаруживая ее запертой.

Ее тяжелое дыхание с другой стороны, настолько громкое, что я слышу каждый вдох и выдох. Слышу, как оно переполнено болью, хрип агонии, который срывается с ее губ.

— Рен!

Она не отвечает.

— РЕН!

Я врезаюсь плечом в дверь.

Она не отвечает ни на свое имя, ни на мою потребность войти.

— Рен, клянусь гребаным Богом. Открой эту сраную дверь!

Я не получаю ответа и закипаю яростью без кнопки выключения. Врезаюсь плечом в дверь: один, два, три раза, прежде чем дерево раскалывается, и замок вылетает. Дверь отлетает в стену с другой стороны, треснув посередине, болтаясь на петлях.

— Что, черт возьми, ты делаешь!? — Я не в состоянии полностью понять открывшуюся картину передо мной.

Рен, голая, мокрая, окровавленная и лезвие моей бритвы зажато между ее пальцами, когда она проводит острым краем по своему бедру, сдирая кожу поверх этого гребаного клейма, которым наградил ее Валентайн. Пальцы в ручейках крови, пот выступил на лбу, капли стекают по ее позвоночнику.

Она встречается с моим взглядом, но я ничего там не нахожу, только бездушный, мертвый и сломленный взгляд. Глаза налиты кровью, а лицо полное боли, пока она продолжает калечить себя.

Блядь.

— СТОП! — кричу я.

Как будто она меня не слышит.

У меня нет выбора — пересекаю пространство между нами, вырывая лезвие из ее руки и чувствуя, как ее кровь смешивается с моей, когда то же лезвие рассекает мою ладонь.

— Отстань от меня! — кричит она, колотя меня по плечам.

— Какого хрена ты творишь?!

— Я убью его, черт возьми!

Она мечется и содрогается, когда я хватаю ее, перекидываю через плечо, и несу обратно в комнату, бросая голой на кровать. Дикие глаза моей маленькой птички сейчас не со мной, вместо этого в них тьма, что внутри.

Она пытается встать, но я не позволяю ей, удерживая и тянусь к верхнему ящику шкафа у кровати. Ее кровь пачкает простыни, течет по моей коже и просачивается сквозь одежду. Глаза широко раскрыты, лицо искажено гневом, болью и горем. Слезы текут из ее глаз, скользя по вискам.

Кошмары могут преследовать ее — сказал врач — это редко, но не необычно в таких случаях. Если она не успокоится, не дать ей снотворное, она перегрузит свой разум.

Я сделал много плохого дерьма в своей жизни, но это кажется неправильным. Хотя могу не понимать всего происходящего внутри моего тела, я знаю, что не хочу делать это с ней, но не вижу другого выхода.

Она снова пытается встать, но я останавливаю ее, бросая обратно на кровать, используя свой вес, чтобы удержать ее там.

— Я хочу убить его! — рыдает она. — Мне нужно, чтобы оно исчезло, Лекс, пожалуйста. Убери с меня это клеймо!

Ее крики вонзаются, как нож в живот.

— Пожалуйста!

— Прости, детка. Прости меня.

Я ввожу иглу ей в руку, чтобы лекарство попало в кровоток. Глаза расширяются, на ее лице появляется выражение шока и предательства, прежде чем седативное средство подействует, и ее руки падают на матрас.

Вижу, как в уголках ее глаз наворачиваются слезы, когда она понимает, что я только что сделал, перед тем как ее веки закрываются, а тело обмякает. Эти слезы продолжают течь из глаз, преследуя меня.

— БЛЯДЬ! — ору я, отстраняясь от нее и запуская шприц через всю комнату. — БЛЯДЬ!

Внезапно начинается хаос, когда Райкер с несколькими мужчинами врываются в комнату, и я срываюсь. Меня переполняет другая ярость, первобытная, это взрыв защитной ярости, которая не видит различий: все и вся — цель.

— Убирайся на хер! — вытаскиваю пистолет и направляю его на ближайшего парня, даже не знаю его имени, мне все равно, я нажимаю на курок и стреляю в него. Двигаюсь к следующему парню, но быстрая рука, резко опускающая мою, останавливает меня от выстрела. Остальные мужчины быстро уходят, волоча раненого парня из комнаты и здесь остаются только я, Райкер и Рен. По крайней мере, я его не убил, максимум ранил.

Моя грудь вздымается с каждым вдохом, глаза широко раскрыты, а зубы оскалены.

Он ни разу не поворачивается, чтобы посмотреть на нее. Он смотрит только на меня.

— Позаботься о своей женщине, Лекс.

Мои ноздри раздуваются, когда гнев, смятение и чистая ослепляющая ярость проносятся по моему организму, словно разъяренный бык. Я смотрю, как он уходит: его плечи напряжены, спина выпрямлена. Щелчок закрывающейся двери такой же оглушительный, как выстрел моего пистолета.

Слова Райкера не направлены напрямую Рен, он один из тех, кто понимает. Он знает, что происходит сейчас, что никогда бы не случилось со мной. У меня есть слабость, вот уже несколько месяцев, и уверен, что он будет рядом, защищая ее даже ценой своей жизни, как и я.

Она лежит, раскинувшись на кровати, накаченная лекарствами и спящая, обнаженное тело с кучей порезов, синяков и шрамов, которые оставил Валентайн, выставлено напоказ.

Вижу канюлю, валяющуюся на полу, которую она вырвала из своей руки и огромную рану на бедре, где она пыталась избавиться от клейма, понимая, что так просто не смогу решить эту проблему. Вздохнув, достаю телефон из кармана и отправляю сообщение Райкеру, приказывая как можно скорее вызвать врача, а сам бережно одеваю ее, стараясь не задеть раны на теле.

Чуть позже, когда Рен одета в мои шорты и большую майку, появляется врач. Он осматривает ее, лежащую на кровати, рана перевязана на скорую руку, но, по крайней мере, я остановил кровотечение.

— Что случилось? — спрашивает врач.

— Исправь это.

Он вздыхает и принимается за работу, сначала над изуродованной ею ногой. Он убирает повязку, которую я наложил и резко втягивает воздух.

— Что случилось?

Я качаю головой, отказываясь возвращать образы в свою голову.

— Она пыталась избавиться от клейма.

— Бедная девочка. — Мои брови опускаются, когда доктор приносит все необходимые ему принадлежности из чемодана. — Она этого не заслужила.

Он очищает рану, нанося антисептическую жидкость и мазь на рану, осторожно обрабатывая поверхность.

— Ей может понадобиться пересадка кожи, — говорит он.

— Делай, что должен.

Доктор вздыхает.

— Как думаешь, может, ей было бы лучше без тебя?

Это именно тот комментарий, который обычно переключает меня за считанные секунды, но его слова задевают какую-то глубоко укоренившуюся часть меня, которая знает, что он прав. Все это, абсолютно все, моя вина.

— Да, доктор, я знаю.

Он приступает к работе, и я освобождаю ему место, устраиваясь в кресле напротив кровати, не мешая ему, пока он направляет мою маленькую птичку. Когда он ее перевязывают и дает лекарства, кивает головой и уходит, оставляя меня с моей спящей женщиной.

На тумбочке возле меня лежит куча лекарств, которые, как я знаю, мне придется заставить ее принять, но прямо сейчас смотрю на нее, пока она спит, хоть это и вызвано медицинскими манипуляциями.

По крайней мере, так она немного напоминает женщину, которую я потерял в клубе много недель назад.

Ее волосы, теперь сухие и растрепанные — как я помнил — ореол вокруг ее головы, как огненный нимб, ее темные ресницы покоятся на щеках, она видит сон, надеюсь, более приятный, чем те, что мучают ее каждый раз. Седация скоро закончится, но сейчас я могу насладиться этим временем по достоинству.

Она возненавидит меня, когда проснется.

Уверен, что вся ее враждебность ко мне давно прошла, она моя, но какой урон это нанесет и без того шаткому равновесию, которое у нас воцарилось. Независимо от того, хотела ли она иметь со мной хоть что-то общего, независимо от того, отталкивала ли она меня, кричала ли она, боролась ли со мной — она была моей. Она была моей. Я никогда ее не отпущу. Я больше не потеряю ее.

Ее место — рядом со мной.





Глава 18





Я просыпаюсь от ворчания, тревожного звука, смеси печали и боли, открыв глаза, понимаю, что комната погружена в абсолютную темноту.

— Рен? — спрашиваю я.

— Держись от меня подальше. — Ее голос слаб, но слова настолько жестоки, что пробиваются через кожу. В какой момент я стал таким слабым, что эта женщина пробила всю защиту? Но я не боюсь этого. Не с ней.

Она любила меня, уверен, что любила, и, несмотря на уверенность, что я не способен чувствовать то же самое, люблю ее.

Она была моей. Безвозвратно моей. Не было никакого выхода, никакой пощады, ни единого способа, отпустить свою маленькую птичку.

— Это так не работает, маленькая птичка. — Встаю со стула, растягивая затекшие мышцы.

— Ты накачал меня наркотиками! — Я слышу, как она поднимается с кровати, чувствую, как волна ее гнева сталкивается с моими. Ярость за боль, причиненной ей. Ярость, потому что Валентайн — причина этой боли. Ярость, из-за проигрыша в войне.

— Я сделал то, что должен был.

— У тебя не было на это права! — кричит она. Вижу ее силуэт, стоящий у кровати, залитый лунным светом, струящимся через окно и встаю, подражая ее позе.

— У меня есть все права, маленькая птичка, или ты забыла, что принадлежишь мне?

— Я никому не принадлежу.

— Не испытывай меня, маленькая птичка.

— Или что, Лекс? Ты снова накачаешь меня наркотиками!?

Штурмую ее, находя тело в темноте, как будто это маяк для меня. Ее резкий вдох заставляет мое сердце биться чаще и, не причиняя ей вреда, прижимаю к стене, захватывая лицо в свои руки. Мои пальцы впиваются в ее плоть, удерживая неподвижно, наклоняя лицо, когда прижимаюсь своим носом к ее, оскаливая зубы.

— Ты думаешь, что можешь навредить себе и остаться безнаказанной? — рычу я. — Ты думаешь, я буду сидеть здесь и смотреть, как ты калечишь это тело? Мое тело! — Меня охватывает гнев, и я бью свободной рукой по стене. Удар оглушает. — Твое тело — мое, и как с ним обращаться: поклоняться, любить и доставлять удовольствие — это моя ответственность.

— Иди на хуй!

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, маленькая птичка, помог тебе вспомнить, каково это — быть чьей-то? — Мой член дергается, и я толкаю бедра вперед, вжимаясь в это сладкое местечко между ее ног. Я крепко держу ее, между нами нет миллиметра пространства, когда сильнее вжимаю ее в стену.

Ее дыхание становится неровным, а сердце так колотится, что я чувствую его у себя на груди.

— Ты этого хочешь? Ты скучала по мне?

Мои губы касаются ее губ, едва ощущая вкус, но все же огонь вспыхивает глубоко в моей душе.

— Ты скучала по моему члену, детка? Позволь мне помочь тебе вспомнить, каково это, когда мой член так глубоко скользит в твою гребаную киску, что ты забудешь собственное имя, и единственное, что будешь помнить — это я, а единственное имя, которое ты кричишь — мое.

— Лекс, — голос прерывистый шепот, смесь крика и стона.

— Позволь мне помочь тебе забыть, — мой язык скользит по ее лицу, вкус соленых слез покрывает его. — Позволь мне помочь тебе забыть всё.

— Да.

Больше ничего не нужно. Она нужна мне так же сильно, как и я ей. Я срываю с нее одежду, пока не чувствую голое тело под своими руками, мягкую кожу, впадины и изгибы. Мне нужно быть осторожным, чтобы не причинить ей боль, но я не могу остановиться. Расстегиваю штаны, хватаю свой член, растираю каплю предэякулята по головке и упираюсь вниз ее живота. Черт, мне нужно ее тепло. Хочу, чтобы ее киска сжималась на моем члене. Хочу, чтобы она забыла обо всем: Валентайна, клуб, боль и пытки, хочу, чтобы единственное, что она помнила, это я — мое имя, мое тело, мой член. Хватаю ее, толкая вверх по стене, пока ее ноги не обхватывают мои бедра, а руки не обвивают мою шею. Посасываю грудь, дикий ритм сердца пульсирует под моим языком, и я упираюсь в ее вход, врываясь в свой дом, обнаруживая, что он мокрый, гостеприимный и готовый для меня.

— Вижу, как ты скучала по мне, маленькая птичка, — хриплю я в ее горло, толкаясь бедрами. — Я тоже скучал по тебе. Просто сходил с ума без тебя.

— Лекс, — кричит она, вращая бедрами так, чтобы ее клитор терся об меня, размазывая свое возбуждение по моей коже. Мои пальцы разминают задницу, плоть становится податливой под моей хваткой, когда я вбиваюсь в нее, ее стенки сжимаются и содрогаются на моем члене.

— Скажи мне, маленькая птичка, или ты забыла?

Она не отвечает, и я оттаскиваю нас обоих от стены, разворачиваясь и бросая ее на кровать, устраиваюсь в колыбели ее бедер, колени у края матраса.

— Скажи это! — рычу я.

Я позволяю одной ноге лежать на матрасе, вторую высоко поднимаю, удерживая ее на весу, открывая ее еще шире, чтобы я мог войти. Наши бедра сталкиваются при очередном соприкосновении.

Рен кричит, выгибая спину.

— Маленькая птичка, — повторяю я, — скажи мне.

— Твоя, — кричит она. — Я твоя!

— Хорошая девочка. — Я опускаюсь на локти, уткнувшись носом в ее волосы, медленно, но все так же глубоко вращая бедрами. — Такая хорошая девочка.

Ее ногти царапают мне спину, проливая кровь, когда я теряю себя в ней. Я был без нее слишком долго, и клянусь, здесь и сейчас, когда мои яйца напрягаются, а ее стенки сжимаются вокруг меня, ее оргазм вытягивает мой собственный из моего тела, она больше никогда меня не покинет. Я опустошаю себя в нее, мои зубы кусают ее плоть и крик эхом разносится по стенам, а затем мы лежим там, в темноте, в тишине.

— Мне нужно, чтобы это исчезло, — шепчет она. — Это ничего не меняет, Александр, я хочу, чтобы эта метка исчезла, и если ты мне не поможешь, я сделаю это сама.

Моя рука скользит вверх по центру ее груди, останавливаясь на горле,

— Не угрожай мне, маленькая птичка, я помогу тебе, но сначала ты должна исцелиться. — Она сглатывает под моей ладонью.

— Я убью его, — твердо говорит она.

— Я на это надеюсь, маленькая птичка, хочу увидеть, как ты купаешься в его крови.

Она сворачивается на кровати, немного морщась от боли, поэтому я встаю и иду к шкафу, хватая обезболивающие и антибиотики, которые оставил доктор. Удивительно, но она принимает их без сопротивления и сворачивается рядом со мной, положив голову на мягкое место между моей шеей и плечом. Нежное дыхание обдувает мою грудь, волосы каскадом падают на мое плечо, а палец лениво рисует круги на моем животе. Она спит, и впервые за несколько недель я тоже.



Я бы пожаловался, что утро наступило слишком быстро, однако ничего подобного, когда просыпаюсь от поцелуев Рен моего живота, кубиков моих брюшных мышц, опускаясь в самый низ, пока ее рот не нависает над моим членом.

Губы изгибаются в усмешке, когда ее глаза встречаются с моими, и в них жизнь, которую давно в них не видел. Она вновь выглядит дикой, свободной, немного озорной, когда кончик ее языка показывается наружу, и она облизывает меня от основания до головки.

Когда она обхватывает мой член губами, мои бедра приподнимаются, ища тепла ее рта, пока она сосет, заглатывая меня, а я не упираюсь ей в горло. Я задумался о том, как долго задержится эта версия Рен, прежде чем кошмары снова начнутся и как долго смогу удержать ее здесь, а не в прошлом, со всеми воспоминаниями о том, что Валентайн сделал с ней. Не уверен, что она выпустит своих демонов, пока не увидит Валентайна мертвым, и это то, что я ей гарантирую. Мое подношение королеве этого города. Она медленно отстраняется от меня, опускаясь на колени на краю кровати, и я стою, глядя на нее сверху вниз, пока маленькая ладонь обхватывает мой член, беря меня снова в рот.

— Вот так, птичка, — хвалю я, медленно качая бедрами в такт ее движениям, запутываясь в волосах и наматывая медные пряди на пальцы. — Такая хорошая девочка, на коленях для меня.

Она стонет на моем члене, заставляю опускаться глубже, достаточно, чтобы вызвать рвотный рефлекс, но не даю ей передышки, я крепко сжимаю волосы на ее затылке, опуская ниже, наслаждаясь ощущением рта на моем члене. Я получу ее всеми способами. Ногти впиваются в мои бедра, когда начинаю трахать ее рот, глаза слезятся, язык извивается.

— Ты, блядь, возьмешь все, — говорю я ей, стиснув зубы, выдавая в голосе лишь первобытное рычание, мой оргазм приближается, и она едва заметно кивает. Мой стон, звук удовольствия, когда ее другая рука скользит вверх по внутренней стороне моего бедра, обхватывая мои яйца — вздох разносится эхом по комнате — сжимая почти до боли, и я не в силах это контролировать. Мой оргазм пронзает меня, и я с ревом изливаюсь ей в рот. Отстраняюсь, и она ухмыляется мне, приподняв одну бровь, нежно вытирая губы кончиками пальцев.

— На спину, черт возьми, — приказываю я.

Не отрывая от меня глаз, она осторожно опускается, оказываясь обнаженной на ковре.

— Прикоснись к себе.

Ее рука скользит вниз по животу, пальцы падают между бедер, когда она раздвигает свою киску и нежно ласкает клитор: набухший и готовый. Ее возбуждение блестит, покрывая пальцы.

— Смотри на меня, — говорю ей, когда ее веки грозят закрыться от удовольствия.

Она просовывает палец внутрь, одновременно используя основание ладони для трения, и вращает бедрами, сладкий звук ее возбуждения громко звучит в тихой спальне.

Я снова твердый, наблюдая за ней, поэтому обхватываю рукой свой член, дроча его с той же скоростью, с которой она трахает себя пальцем.

— На гребаные колени! — приказываю я. — Сейчас!

Она медленно перекатывается, прежде чем подняться на колени, выгнув позвоночник, чтобы все еще иметь возможность играть с собой, и я устраиваюсь позади нее, отталкивая ее руку в пользу своего языка. Она двигает своей попкой, желая большего от моего рта на киске, поэтому я раздвигаю ее и вбиваю свой язык в вход, прежде чем облизать и пососать ее плоть.

Прежде чем она успевает кончить, я отстраняюсь, поднимаясь на колени и наслаждаясь видом передо мной: даже избитая и немного сломанная, она чертов ангел для дьявола, услаждающий его взор. Ее зад, выставленный напоказ для моих глаз, позвоночник изогнут, тело вздымается с каждым вдохом. Я провожу пальцем по ее попе, находя ее девственную плоть, дразня кончиком пальца.

Она втягивает воздух, когда я дразню ее вход, находя сопротивление.

— Лекс, — стонет она.

— Сейчас.

Я размазываю часть ее возбуждения по тугому кольцу, а затем выравниваюсь с ее входом, толкаясь вперед, пока мой палец дразнит и скользит внутрь, заставляя позвоночник выгибаться еще больше, толкаясь попкой в меня.

— Да! — кричит она.

Я трахаю ее вот так, и она встречает мой толчок за толчком, хлопает, кусает и кричит. Крики экстаза отскакивают от стен и врезаются в меня, побуждая меня входить сильнее, быстрее. Хлопки кожи об кожу, тела трутся, находя кайф, который я никогда не смогу найти, если не буду похоронен внутри ее тела, слышу стоны, ощущаю ее удовольствие.

Я держу ее бедро своей свободной рукой, моя другая рука все еще у ее попки, трахая ее девственную плоть, пока мой член неустанно вонзается в нее. Ковер горит под моими коленями, пальцы сжимаются, когда она вытягивает мое удовольствие.

— О, Боже, — кричит она. — Блядь.

— Не Бог, пташка. — Я вытаскиваю палец из ее задницы и наклоняюсь вперед, облизывая ее позвоночник, пробуя соль на ее коже, продолжая вращать бедрами, входя в нее жестко, но медленно. — Твой собственный чертов дьявол.

— Лекс, — кричит она. — Пожалуйста!

— Для тебя, пташка, все, что угодно, — выпрямляюсь, обхватываю ее бедра одной рукой, чтобы грубо сжать ее клитор между пальцами, а затем трахаю жестко и быстро, врезаясь в нее снова и снова. Она выкрикивает мое имя на повторе, пока мы оба не падаем с этого края, исчезая в бездне, созданной нами же.





Глава 19





Я чувствую, как по моему бедру скользит теплая, густая жидкость.

— Ты истекаешь кровью, — ворчит Лекс, резко вытаскивая член. Я вздрагиваю от потери, падаю на ковер, боль внезапно охватывает меня, воспламеняя мое тело в бушующем пожаре. Это было слишком рано, но даже так, даже с моими нервами, оголенными словно провод, не могу найти в себе силы пожалеть об этом. Не тогда, когда Лекс полностью поглотил меня, не тогда, когда ощущение его тела, погруженного так глубоко внутрь, прогнало тьму и тени, которые не переставали меня преследовать. Когда Лекс возвращается в комнату, он одет в спортивные штаны и голый по пояс, на лице легкое удивление, и он не выглядит счастливым.

Глаза сужаются, когда он видит кровь, стекающую по моему бедру, но если он думает, что я собираюсь извиняться за то, что сделала — пусть забудет об этом. Они все думают, что я слабая, сломленная, неспособная контролировать свои действия, но мне все кристально ясно.

Александр Сильвер — мой монстр, но и мой спаситель, и он не злодей в моей истории. Настоящим злом, тьмой в моей истории был мой собственный отец. Я знаю это. Правильно ли я поступила? Нет, но я не жалею об этом. Он не победит. И никогда не будет владеть мной таким образом. Я не принадлежу ему. Я принадлежу себе. Лекс верит, что я принадлежу ему, и пока у него мое сердце и мое тело, я — это я.

Я всегда буду собой.

Не говоря ни слова, Лекс опускается на колени рядом со мной, медленно разматывая повязку с моей ноги, словно боясь того, что он увидит под ней. Я не боюсь. Это начало моей мести.

Он сотворил это со мной, но не сможет сломать меня.

Я его сломаю.

Он недооценил меня.

И это была его вторая ошибка. Первая — он перешел Александру дорогу.

Мое бедро в беспорядке. Рана неровная, открытая и сочится прозрачной жидкостью вместе с кровью, вытекающие из моей плоти, как из протекающего крана.

— Если ты когда-нибудь сделаешь что-то подобное снова, — рычит Лекс, скрежеща зубами, и угроза висит в воздухе между нами.

Я закатываю глаза, сжимая зубы, когда он начинает промывать рану спиртом. Шипение вырывается сквозь мои губы, когда он проводит по открытой ране, смывая кровь.

— Я серьезно, Рен. — Он пронзает меня таким ледяным взглядом, что мое сердце замирает.

— Я поняла.

Его глаза сужаются, но он молчит, продолжая обрабатывать меня, прежде чем обмотать рану новой марлей и сунуть мне в руку обезболивающие и антибиотики.

— Спускайся вниз, — приказывает он. — Поешь со мной.

Я киваю и смотрю, как он уходит, поднимая свою голую задницу с пола в поисках одежды и чистя зубы. Когда я одеваюсь в свободные брюки и свитер, мои волосы связаны в узел на макушке, спускаюсь по лестнице и выхожу в коридор, где меня встречает толпа огромных тел с оружием на бедрах, готовых к бою, готовых к смерти. Каждый из них кивает мне, когда я прохожу мимо них, наблюдая за ними с таким чувством, будто они готовы прыгнуть под пулю ради меня. Это меня пугает до чертиков.

Когда я поворачиваю на кухню, то не нахожу Лекса, но вижу Райкера.

— Графф!

Его глаза на миг расширяются, небольшой изгиб губ выдают его радость от того, что он меня видит. Знаю, что я ему нравлюсь. Здоровенный ублюдок.

— Рен, — кивает он.

— О, не будь таким серьезным, Графф, мы живы.

— Едва, — ворчит он.

— О, не надо, — надуваюсь я, направляясь к кофемашине. — Где Лекс?

— Занимается кое-каким дерьмом.

Я приподнимаю бровь,

— Не хочешь рассказать подробнее?

— Не особо.

Завариваю кофе и сажусь напротив него, наклонив голову, замечая усталость на его лице: темные тени под глазами и опущенные уголки рта. Конечно, у парня всегда каменное лицо, но это что-то другое.

— Что с тобой происходит?

— Твоя подруга всегда такая? — вдруг спрашивает он.

— Моя подруга?

— Аврора.

Кровь отливает от моего лица, пульс резко учащается, и мне приходится схватиться за стол, чтобы не упасть со стула.

— Где она?

— Я решу это, — глубокий баритон Лекса заполняет комнату, словно голос из динамика.

Взгляд Граффа мечется с меня на Лекса, прежде чем он кивает, берет свой кофе со стола и выходит.

— Где она, Александр?

Я стою, все еще опираясь на стол.

Моя лучшая подруга здесь, под этой же крышей.

— В безопасности.

— Где!?

— Пошли, маленькая птичка. — Он манит меня пальцем, и я слепо следую за ним, пересекая пространство, следя за его телом передо мной, медленно поднимаясь по лестнице и поворачивая в конце коридора. Я забыла, насколько чертовски большим было это место, и кажется, что прошло несколько минут, прежде чем мы останавливаемся у двери.

— Она там?

— Да.

— Впусти меня.

— Рен, она уже не та девушка, которую ты помнишь.

— Александр. Впусти меня.

Он закрывает глаза и отпирает дверь, толкая ее и отступая, давая мне возможность войти.

В комнате задернуты шторы, темно, но не на столько, чтобы невозможно было разглядеть, что внутри. Кровать, несколько комодов и пара дверей, ведущих в ванную комнату и гардеробную. На кровати тело: изогнутая женская фигура двигающаяся на белой простыни.

— Рори?

Человек на кровати полностью замирает, любое движение прекращается до такой степени, что я беспокоюсь, что она перестала дышать, но затем тишину нарушает голос, такой тихий, хрупкий, надтреснутый и хриплый.

— Рен?

— Да, Рори, это я.

— Где ты была?

Я останавливаюсь у края кровати, чувствуя присутствие Александра позади себя, но не слишком близко, давая мне немного места, чтобы поговорить с подругой.

— Я болела. — Я бы не ответила ей честно, но уверена, она знает, мое отсутствие никак не связано с болезнью.

— Я тоже, — тяжело вздыхает она.

— С тобой все в порядке?

Между нами повисает долгое молчание, и то, что я надеялась на счастливое воссоединение двух подруг, с каждой секундой, проходящей между нами, становится все хуже.

— Я не знаю, — отвечает она.

— Чем я могу помочь?

— Кажется, ты втянула меня в этот беспорядок, Рен, до тебя у меня все было хорошо, понимаешь?

Слова разбивают мне сердце.

— Прости, Рори, я не хотела, чтобы так все получилось.

— Но это произошло, и не факт, что я выживу.

— Рори…

— Они насиловали меня, Рен. Насиловали. Бесчисленное количество раз. Снова и снова. Меня душили. Избивали. Они приковали меня цепями и распяли, чтобы один, два, три человека могли заходить и делать все, что им вздумается, а потом я узнаю, что человек, который похитил меня — твой отец. Он наблюдал. Он наблюдал за всем происходящим. И каждый раз, когда он смотрел, он говорил, что подобное произойдет с тобой. И я не могла допустить, чтобы это же случилось и с тобой, я бы этого не вынесла, Рен. Пытаясь защитить тебя, я говорила им, что мы не знаем друг друга. Что мы не были так близки, но потом ты сделала самую глупую вещь и сдалась. Зачем? Спасая меня? Зачем!?

— Я всегда буду защищать тебя, Рори.

— Что они с тобой сделали?

Я судорожно вдыхаю.

— Хватит.

— Рен, прости. Если бы не я, возможно, тебя бы тоже здесь не было.

— Не смей! — повышаю голос, когда эмоции грозятся захватить все мое существо, угрожая утопить меня, но я не позволю Маркусу Валентайну завладеть мной еще больше, даже если его здесь нет. — Ничего из произошедшего не зависело от тебя. Я буду защищать тебя любой ценой, это даже не обсуждается. — Рука Лекса ложится на мое плечо, словно успокаивающее присутствие, гася нарастающую бурю внутри меня. Это работает, боюсь, что всегда будет работать. Удивительно, как все изменилось. Я встретила монстра всего несколько недель назад, и все же это тот же монстр, который успокаивает демонов, спящих внутри меня.

Его дыхание ласкает мою шею: теплое, пахнущее дымом и виски, уже такое знакомое.

— Полегче, маленькая птичка.

— Это он? — спрашивает Рори.

— Да.

— Это твоя вина, — шипит она.

Лекс застывает позади меня, но молчит. Я знаю, что это из-за меня, но я не могу не защищать его. Он мой демон. Мой дьявол. Его грехи — мои. Когда я шепчу в темноту — его голос отвечает.

— Рори, ты многого не понимаешь.

— Пожалуйста, уходи, — внезапно просит она. — Я больше не хочу говорить.

— Рори ...

— Пожалуйста, — ее голос надламывается. — Теперь, когда я знаю, что ты жива и в порядке, я могу спать.

— Ладно, — мои собственные эмоции застревают в горле, делая его грубым и хриплым. — Спи, Рори. Поговорим завтра.

Она не отвечает мне, поэтому Лекс подталкивает меня из комнаты, выводя за дверь, а затем тихонько закрывает ее за собой, прежде чем запереть.

— Ты держишь ее в плену? — шиплю я себе под нос.

— Нет, маленькая птичка, она опасна для всех и для себя самой, и останется здесь, пока мы не убедимся, что она в безопасности.

— Почему?

— Потому что она много значит для тебя, Рен, а то, что тебе дорого, всегда будет важно.

Я падаю ему на грудь, пытаясь остановить слезы, но безуспешно. Не хочу плакать. Я не хочу ничего чувствовать, но эти эмоции слишком сильны, чтобы их сдерживать. Маркус Валентайн не заслуживает этого и все же, вот она я — плачу в грудь Лекса, как будто он мой спасательный круг, единственное, что удерживает меня на плаву в бурных водах.

Он гладит мои волосы и крепко прижимает к себе.

— Тсс, маленькая птичка, ты получишь свою месть.

Я представляю это, пробуя на своем языке. Валентайн, мой отец, истекающий кровью передо мной: не от выстрела или глубокой раны, а от раны, которая приведет к медленной, мучительной смерти. Пробую медный привкус крови на своем языке и чувствую, как она течет по моей коже. Это единственное, что останавливает слезы. Знание, что его дни сочтены, и это только вопрос времени, когда он будет передо мной.

— Пообещай мне, — говорю я внезапно.

— Что, маленькая птичка?

— Что, когда придет время, я смогу убить его.

— Рен…

— Лекс, мне нужно это сделать. Для себя. Для тебя. Для твоей матери. — Я смотрю в его серебристые глаза, видя там сомнение, потребность защитить. — Он так много отнял у меня, у тебя, и я хочу сделать это для нас обоих.

— Посмотрим.

Не давлю на него, как бы мне этого ни хотелось, это то, что нужно будет обсудить. Смеюсь над собой, думала ли я, что это станет с моей жизнью всего несколько недель назад? Планировать убийство? Планировать месть и за себя, и за человека, которого я считала дьяволом, но который стал намного большим?

Он прижимает самый нежный поцелуй к моему лбу, а затем ведет меня к лестнице.

— Давай поедим.

Я соглашаюсь и следую за ним вниз по лестнице, наблюдая, как движется и перекатывается вся его красота, мускулы и сухожилия, вырвавшаяся на свободу ярость, скрытая не так уж глубоко. И он был моим.





Глава 20





Я смотрю на нее с другого конца стола: изящные руки, маленькое и все же непобедимое тело, ее глаза, казалось, покрылись стальным налетом, как будто весь мир мог объявить ей войну, но она бы стояла на вершине и ломала бы каждого, кто осмелился бы бросить ей вызов.

Это так отличается от той девушки, которую Кингстон доставил мне. Совсем не похожа на ту девушку, которую, как я думал, никогда не верну.

Любое ее движение, делает меня тверже, чем чертов камень.

Моя маленькая птичка уже не такая маленькая. Она чертов феникс, восстающий из пепла, чтобы уничтожить наших врагов. Она богиня, и если ее потревожить, то она просто взорвется, защищая то, что она любит больше всего.

Она обхватывает вилку своими идеальными губами, поглощая кусок мяса, и бросает на меня взгляд, изогнув одну бровь, безмолвно спрашивая, что происходит у меня в голове.

Нам нужно кое-что обсудить. Есть вещи, похожие на дерьмо, сжигающее наше королевство дотла вокруг нас. То, что просто нельзя игнорировать.

Заслужил ли я ее предсмертные слова?

Конечно, нет.

Собирался ли я их игнорировать? Чертовски большое чертово нет.

— Маленькая птичка, — нежно говорю я, заканчивая ужин и откладывая столовые приборы на тарелку перед собой.

— Извращенный король, — ухмыляется она.

Я смеюсь, откидываясь на спинку стула, наблюдая за ней через стол.

Она доедает, и также откидывается на спинку стула, приподняв бровь.

— Что-то не так?

— Нам нужно кое-что обсудить.

— Что?

— В клубе, — воспоминания о пожаре, бушующем вокруг нас, о крови, льющейся из ее тела, окрашивающей землю под ней, замораживают мой язык. Я крепко зажмуриваюсь. Она, прямо там, рана, которая должна была быть смертельной, кровь ручьем вытекала из живота, реки алого текли по бледной коже, а дыхание медленное и поверхностное. Ее смерть и моя безысходность. Ее забрали у меня. Силуэт передо мной возвращает меня в настоящее, и, открыв глаза, вижу ее там: огненные волосы, изумрудно-зеленые глаза, хранящие огонь, который тлеет в аду, но взгляд согревающий, мягкий, нежный, когда она смотрит на меня.

— Что там?

— Ты сказала, что любишь меня. Это правда?

И вот вновь я чувствую себя маленьким мальчиком в этот момент. Но я обязан спросить. Мне нужно знать.

Она пододвигается, наклоняя голову и маленькая, лукавая улыбка изгибает ее губы.

— А что такое, Лекс, ты чувствуешь себя немного неуверенно?

— Маленькая птичка, не играй со мной.

Ее губы изгибаются в улыбке, но она не шутит. Наклоняясь вперед, она прижимая свой восхитительный рот к моему.

— Да, это правда.

— Ты любишь меня?

Она садится, становясь собранной и спокойной.

— Да. Лекс, я люблю тебя, хотя уверена, что на мне проклятие, как и на тебе. — Ухмылка расплывается на моих губах. — Не будь таким самодовольным.

— Как я могу не быть таким?

— Потому что сомневаюсь, что это победа.

— Это победа, моя маленькая птичка, — тяну ее к себе на колени, усаживая так, что бы она почувствовала, как сильно эти слова влияют на меня. — Я выиграл самое ценное.

— И что же? — выдыхает она, ее губы парят над моими.

— Тебя.

Я не трачу больше ни секунды, прижимаюсь своим ртом к ее губам, просовываю язык между ее губ, пробуя на вкус, снова заявляя на нее права. Она моя, как я ее.

— Я тоже люблю тебя, — признаюсь я. — Никогда не думал, что это возможно, но я люблю тебя, маленькая птичка. Всю тебя.

— Александр, — выдыхает она, вращая бедрами.

Мой член становится все тверже.

Черт. То, что она делает со мной, должно быть запрещено.

— И значит, монстр все-таки может любить. — Она прижимает свои губы к моим, осторожно, мягко и неуверенно.

— Кто мог подумать, что это возможно, — усмехаюсь я, позволяя своим рукам бродить по ее изгибам, обхватывая талию. Когда моя рука касается ее раны, она вздрагивает, напрягаясь надо мной.

— Ты закончила? — спрашиваю я.

Она кивает, и я веду ее к лестнице, наверх в главную спальню, а затем в ванную, где включаю горячую воду. Достаю пару таблеток из пакета, оставленного доктором, включая антибиотики, и иду туда, где на кровати сидит Рен. Она принимает их без возражений, запивая водой, прежде чем проводить ее в ванную, помогая снять одежду.

Отметины на ее теле заставляют сердце биться быстрее, ярость такая горячая и ослепляющая, что пронзает меня. Не знаю, смогу ли дать ей то, чего она хочет с Валентайном. И понятия не имею, смогу ли я остановиться, когда придет время.

Она забирается в парящую воду, зажмурившись, пока вода омывает раны на ее теле, но как только боль проходит, она расслабляется, откидывается назад и погружается еще глубже. Я сижу на краю ванны, наблюдая за ней, смотря, как морщинки на ее лице разглаживаются, а лоб расслабляется и она полностью успокаивается. Ее медные волосы плавают на поверхности воды, и ровный ритм ее дыхания слегка колышет воду.

Не в силах держать себя в руках, наклоняюсь вперед, следуя изгибу ее челюсти кончиком пальца. Она льнет к моему прикосновению, ресницы трепещут, когда я двигаюсь вниз по ее шее к ключицам, гладкая кожа такая теплая под подушечкой моего пальца.

— Иди сюда, — шепчет она.

Она держит глаза закрытыми, пока снимаю с себя одежду, и только когда я готов, она садится, чтобы в ванне хватило места и мне. Она откидывается на мою грудь, наклоняя голову набок, чтобы посмотреть на меня.

— Ты слышал о Кингстоне? — спрашивает она.

Мои ноздри раздуваются.

— Пока мы голые, маленькая птичка, пожалуйста, воздержись от упоминания имени другого мужчины.

Она ухмыляется.

— Это не тот ответ, который я ожидала.

— Вижу, ты все еще не можешь держать язык за зубами. — Я целую ее в лоб. — Он появится в ближайшие несколько дней.

— Ты знаешь, чего он хочет?

— Нет, но давай не будем думать об этом сейчас. — Я убираю ее растрепанные волосы с лица. — Позволь мне любить тебя, маленькая птичка.

Ее глаза теплеют, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее идеально восхитительный рот. Никогда не смогу насытиться этой женщиной.





Глава 21





Лежу в темноте, уставившись в потолок. Легкий ветерок колышет занавески на окнах, тихое дыхание Лекса рядом со мной успокаивает, но я все равно не могу уснуть. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу его: безумный взгляд в глазах которых только злоба и зло, укоренившиеся так глубоко, что единственный способ вылечить — это убить его.

Никто не знает, где он. Его люди разбежались, обычные убежища опустели, словно там никого и не было. Как человек может просто испариться?

Часть меня задается вопросом, не убили ли его, и хотя это должно немного утешить меня, это просто скручивает мне кишки. Я все еще слышу крики девушек, которых он держал в той тюрьме: визг и всхлипы, шлепки и стоны, боюсь, что они будут преследовать меня вечно. Знаю, что девушки теперь в безопасности, но они навсегда изменились.

Я возвращаюсь мыслями к Рори, запертой в комнате в этом самом доме.

Она может быть свободна от Валентайна и больных ублюдков, которых он нанял, но она уже не та девушка.

И я тоже.

Медленно откидываю одеяло и бесшумно выскальзываю из кровати, стараясь не потревожить Александра. Он шевелится, и я задерживаю дыхание, ожидая, проснется ли он; но он не просыпается, я хватаю одну из его рубашек и надеваю ее, прежде чем подкрадываюсь к двери, морщась, когда она скрипит, в доме где царит тишина. Оглядываясь через плечо, Лекс все еще спит, поэтому я выхожу в темный коридор и жду.

Я не настолько глупа, чтобы поверить, что мы одни в этом доме, но поблизости никого нет, поэтому бегу, пока не оказываюсь возле спальни Рори.

Замок на двери открыт, что заставляет меня остановиться, но вместо того чтобы подумать, я нажимаю на ручку и захожу внутрь.

Лампа отбрасывает тускло-оранжевый свет по всей комнате. Большая кровать стоит по центру дальней стены, близко к окну, и в ней я вижу не одну фигуру, а две.

Светло-русые волосы Рори разбросаны на подушке позади нее, она свернулась на боку, прижимаясь к гораздо большему телу, которое защищает ее. Я сразу узнаю Граффа: его лохматые волосы в беспорядке на голове, его толстые руки обхватывающие ее, такие большие, что делают ее не больше феи, она такая тихая…

Что за фигня?

— Ускользнуть посреди ночи, — шепчет Александр позади меня, заставляя меня подпрыгнуть. Одна рука опускается на мою руку, чтобы поддержать меня, а другая закрывает мне рот, останавливая крик, и он нежно подталкивает меня выйти за дверь. — Кто-нибудь может подумать, что ты все еще хочешь убежать от меня, маленькая птичка.

Он убирает руку.

— Нет, я просто… — Змурюсь, оглядываясь на дверь, которую Лекс закрывает. — Что это, черт возьми?

Лекс сжимает свою переносицу.

— Райкер ей помогает.

— Трахая ее!? — шиплю я себе под нос. — Блядь, Лекс, ты знаешь, через что она прошла!?

Гнев струится по моим венам, я хотела вернуться туда и вытянуть Граффа из той кровати, хотя бы для того, чтобы защитить свою лучшую подругу.

— Они не трахаются, — рычит Лекс. — А теперь обратно в кровать.

Я фыркаю, но позволяю ему отвести меня обратно в спальню. Ничего не понимаю.

— Кошмары.

— А?

— Она страдает от ночных кошмаров, Райкер, похоже, отгоняет их.

Я надуваю щеки, наполняя их воздухом, а затем резко выдыхаю, все еще ничего не понимая. Райкер. Правая рука Лекса, человек почти такой же безжалостный, как Лекс, утешает сломленную девушку...

— Не думай об этом слишком много.

Лекс закрывает дверь и толкает меня к кровати.

— Почему ты не спишь? — спрашивает он.

— Не могла уснуть.

Мои колени ударяются о кровать, и я сажусь, глядя на него, как он приближается, окутанный тенью, и только слабое свечение освещает резкие черты его лица. Он выглядит одновременно устрашающим и восхитительным.

— Я когда-нибудь говорил тебе, как сильно ты мне нравишься в моих рубашках? — размышляет он, наклоняясь вперед, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу. — Но не так сильно, как без.

Не останавливаю его, когда он расстегивает все пуговицы на рубашке, не останавливаю, когда он отодвигает материал в сторону и мягко толкает меня назад, так что я оказываюсь распластанной на кровати, свесив ноги через край.

Не вижу, как его глаза пожирают каждый дюйм меня, но я чувствую, как они ласкают меня, так же тщательно, как его руки, впитывая меня целиком, словно я произведение искусства. Возможно, я чувствовала это раньше, но теперь шрамы, раны и синяки, покрывают мою кожу.

Словно почувствовав мои мысли, Лекс резко говорит:

— Не смей, черт возьми.

Я сглатываю.

Он падает на колени так внезапно, что не успеваю проследить за его движениями, а затем его рот оказывается на моем животе, оставляя поцелуи на почти зажившей ране, прямо поверх приподнятой и раздраженной розовой кожи. Он движется от живота к груди, целуя каждый синяк и порез, прежде чем перейти к моей шее, плечам, рукам, а затем к ногам, оставляя поцелуи на внутренней стороне бедра, где Валентайн заклеймил меня.

Возбуждение нагревает пространство между моими ногами, а мой живот сжимается, выталкивая эти мысли из моей головы, когда его рот скользит по моему бедру, целуя все места, где я теперь испорчена. Ему все равно.

Когда его рот оказывается на моей киске, я задыхаюсь, звук очень громкий в тихой комнате. Он языком проводит снизу вверх, плоский край которого тянется по моим складкам, прежде чем остановиться на моем клиторе и всасывает его в свой рот: звук непристойный и грязный, и все же такой правильный.

Мои руки взмывают к его голове, пальцы хватают волосы, удерживая его на месте, пока он прищелкивает языком, отправляя меня все выше и выше.

Король стоит на коленях передо мной.

— Черт, — шиплю я.

Его пальцы внезапно проникают в меня, извиваясь и уже находя то самое сладкое место внутри меня, искусно потирая его, пока мои бедра не начинают дрожать, и я не хватаю ртом воздух, умоляя о пощаде, о большем.

Я уже оказываюсь там, когда он внезапно отстраняется.

— Ты хочешь еще? — спрашивает он.

— Да, — умоляю я. — Пожалуйста.

— Кому ты принадлежишь, маленькая птичка?

— Тебе. Всегда тебе. Только тебе.

— Ты такая хорошая девочка.

Он стягивает свои боксеры с бедер, прежде чем снова опуститься, чтобы поцеловать меня между ног, а затем он прижимается к моей киске, погружаясь мучительно медленно.

Мои глаза закатываются, когда он полностью заполняет меня и продолжает делать это в темпе, который убьет меня, если он не ускорится.

Когда он полностью входит, опускается на локти, прижавшись своим лбом к моему. Начинает качать бедрами, выскальзывая, прежде чем снова войти, все еще слишком медленно для меня.

— Трахни меня, — рычу я. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Его рот опускается на мой, его язык проскальзывает в мой рот, пока он продолжает эту медленную мучительную пытку.

Когда он отстраняется, его губы растягиваются в злой ухмылке.

— Скажи пожалуйста.

— Пожалуйста.

— Все, что угодно для тебя, — мрачно усмехается он.

Отстранившись, он встает на край кровати, тянет меня вниз, поднимая мою задницу, прежде чем врезаться в меня так сильно, что кажется, будто мои кости хрустят.

— Нравится, детка?

— Да!

Он врезается в меня, наша кожа соприкасается, звук разносится эхом в тихом пространстве. Пот смачивает мою кожу, и все мое тело сжимается, готовое в любой момент взорваться.

— Я хочу этого, — рычит Лекс. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моем члене, сейчас, маленькая пташка.

— Лекс, — хрипло говорю я.

Он трахает меня, словно я его спасательный круг, словно я — воздух, который наполняет его легкие, и кровь, текущую по его венам; он продолжает, пока я не достигаю оргазма, настолько сокрушительного, что больше никогда не смогу собраться. Звезды взрываются у меня перед глазами, и все мои мышцы сводит судорогой, а затем расслабляются, моя киска сокращается, вырывая крики из моего горла такие громкие, что я уверена, их слышат весь дом.

— Блядь! — рычит он, трахая меня сильнее, неустанно, снова вонзается в меня, а затем замирает, его оргазм наполняет меня и член дергается от его освобождения.

Несколько минут мы лежали в темноте, тела слиплись, дыша тяжело и быстро.

Лекс заполняет тишину.

— Даже не смей когда-либо думать, что не совершенна.

У меня нет возможности ответить, когда он отстраняется от меня и пересекает комнату, хлопая дверью ванной, которую заменили с тех пор, как он протаранил ее всего несколько дней назад. Я осталась лежать там в темноте, чувствуя, как он стекает по моим бедрам, и ждала, когда он вернется.





Глава 22





Эта ярость не имеет конца, она никогда не иссякнет. Существует единственное, что может это исправить, но его все еще не нашли.

Стискиваю руками мраморную стойку, а грудь вздымается с каждым вдохом, пытаясь унять ярость, которая расползается по моим венам. Все еще чувствую ее запах на своей коже, мой член все еще мокрый от ее возбуждения, пот стекает по мне, и все же трах не освободил ни унции напряжения.

И я знаю почему.

Это больше не игра, удержания города, не месть за убийство моей матери, это нечто иное. Это справедливость для моей женщины, гарантия того, что она никогда не увидит его лица, если только оно не будет отсечено с его плеч.

Плещу холодной водой на лицо, слегка успокаиваясь, а затем залезаю под душ, позволяя теплу снять часть напряжения, сковывающего мои мышцы. Слышу, как открывается дверь и входит Рен, но я не оборачиваюсь, когда она забирается в душ позади меня, обхватывая меня за талию и прижимается щекой к моему позвоночнику. Ее дыхание — бальзам для моей души, ее присутствие — маяк, указывающий путь сквозь тьму.

Одна рука лежит на животе, другая покоится на моей груди, сердцебиение под ее ладонью.

Делаю глубокий вдох, опуская голову, так что вода льется мне на затылок.

Мы стоим так, пока я успокаиваюсь, пальцы нежно снуют по моей коже.





Рен тихо ест свой завтрак, медленно откусывает маленькие кусочки тоста на тарелке перед собой и осторожно отпивает кофе. Темные тени под глазами из-за недосыпа, но в целом она, кажется, снова становится здоровее; вес, который она потеряла за время, проведенное с Валентайном, медленно возвращается, а сияние под ее кожей становится все ярче с каждым днем. Я просматриваю электронные письма, когда Райкер вваливается на кухню, все еще сонный и в той же одежде, что и вчера.

Рен мгновенно вскакивает на ноги, пересекает пространство между ними, прежде чем тыкнуть пальцем ему в лицо.

— Клянусь богом, если ты хоть пальцем ее тронешь, Райкер, я тебя убью.

— Извини? — Райкер расправляет плечи, приготовившись. Он не тронет Рен, но все равно меня напрягает.

— Рори.

Голова Райкера откидывается назад.

— Какого хрена, у тебя проблемы!? — рычит он.

— Тормози, — огрызаюсь я.

— Нет, — шипит Райкер. — Зачем ты вообще такое говоришь? Я тебе не отец, Рен.

Я резко встаю из-за стола, подхожу к Рен, когда она делает шаг назад, сжимая руки по бокам.

— Хватит!

— Тогда какого хрена ты с ней спишь? — рычит Рен.

— Потому что она вся в шрамах. — Райкер яростно стучит себя по виску. — Она сломана. Не хочет спать. Не хочет есть, даже не хочет принимать душ, и по какой-то гребаной причине, единственный способ успокоить ее — это, черт возьми, обнять ее!

Я говорил об этом Рен, хотя не виню ее за то, что она мне не поверила, но она не знает Райкера так, как я. Существуют границы, которые мы не переступали, семья Сильвер никогда не использовала и не вымогала у женщин — это не то, что нас интересовало. Торговля людьми была грязным, сомнительным делом, и есть лучшие способы заработать деньги.

Валентайн же не просто торговал, он занимался всем сам. Позволяя своим людям делать это, позволяя избивать, пытать и насиловать этих девушек, прежде чем он продавал их как скот, то, что случилось бы с Рен, если бы Кингстон не купил ее в обмен на защиту.

Воспоминание об этом делает завтрак, который я съел, кислым. Я, черт возьми, все еще ему должен.

Ненавижу долги.

Черт возьми, ненавижу это.

Но, цена — жизнь Рен, и я заплачу, даже если мне не нравится эта идея.

— Мне нужно увидеть ее, может быть, я смогу достучаться до нее, — бормочет Рен, еще больше опираясь на меня, слова Райкера проникают ей под кожу.

— Я не уверен, что это хорошая идея, Рен, — смягчается Райкер, протягивая руку, чтобы коснуться руки Рен.

Она напрягается, но не отстраняется, и он опускает руку, бросая на меня взгляд.

Когда это женщины стали важнее всего остального в этом бизнесе?

Раньше я бы сделал все, чтобы этот город процветал, сжег бы все дотла, чтобы имя Сильвер возвышалось над всеми, но сейчас я бы сравнял все с землей, если бы это означало сохранить мою маленькую птичку в безопасности.

Бля.

— Я знаю ее с подросткового возраста, мы прошли через дерьмо, я могу помочь.

Со вздохом Райкер пожимает плечами и смотрит на меня, ища одобрения. Кивнув, я отпускаю Рен, наблюдая, как она быстро выходит из комнаты, заворачивая за угол.

— Аврора уже не тот человек.

— Я знаю, но Рен должна понять это сама.

— В комнате нет ничего, чем она могла бы навредить ей, — фыркает Райкер, опускаясь на освободившееся место Рен. — Мне сообщили, что приземлился Кингстон.

Сжимаю переносицу.

— Нам нужно разобраться с этим дерьмом, и чем скорее, тем лучше. Мне нужно убить крыс. Тебе не кажется странным, что Валентайна невозможно отследить?

Даже когда он прятался, следы были, а теперь их нет. Даже его людей не замечают, как будто их никогда и не было.

— Этот ублюдок, трус, залег на дно, так как он разозлил и нас, и Хартов. Если он знает, что для него хорошо, он пристрелит себя.

Райкер усмехается.

— Этого не случится.

— Нет, — вздыхаю я. — Этот город катится в дерьмо.

— Мы его вернем. — Райкер стучит костяшками пальцев по столу. — Лучше пойти и договориться с королем Англии.

Я хрипло смеюсь и качаю головой.

Он уходит, а я остаюсь со своими мыслями, мой разум возвращается к безопасному дому.

Было бы разумно отправить туда и Рен, и Рори, дать им круглосуточную защиту, безопасность, оружие и все, что им может понадобиться, чтобы переждать этот шторм. Я бы сошел с ума, если бы с Рен снова что-то случилось, и пока Валентайн все еще на свободе, а Синдикат дышит мне в затылок, не могу отделаться от ощущения, что это неизбежно произойдет, только на этот раз, выживет ли она?

Помимо этого дерьма, у меня есть планы.

Планы на нее и меня, планы, которые включают продолжение рода Сильвер, планы, чтобы у нее было мое кольцо на пальце, моя фамилия и она была беременна моим ребенком.

Я хочу все это.

И впервые совсем не уверен, что получу это.





Глава 23





Я не стучу, когда поворачиваю ключ, открывая дверь. Меня встречает темнота и звук, похожий на детский плач, не истерика или вопли, а тихие, полные печали рыдания, которые просачивается под кожу и пробираются в душу. Это крик боли: чистой, неподдельной, и с каждым всхлипом и вдохом я чувствую, как эта боль встраивается в мое естество.

— Аврора? — шепчу я темноте.

Задернутые шторы и выключенный свет едва позволяют осмотреться в комнате, я едва могу различить очертания ее тела под одеялами на кровати.

Рыдания прекращаются, когда она слышит мой голос, тут же переворачиваясь на спину, резко вдыхая.

— Зачем ты здесь?

— Я хочу помочь, Рори, пожалуйста, позволь мне помочь.

— Ты ничего не можешь сделать, Рен.

— Они тоже причинили мне боль, — говорю я ей. — И я бы прошла через это снова, даже тысячу раз, если бы это гарантировало твою защиту.

— Но это не защитило меня, не так ли? — резко говорит она, садясь. — Потому что еще до того, как я узнала, что ты там, они уже сделали все, о чем ты даже подумать не могла. Они уже все забрали. Они разорвали меня на части.

— Мне жаль.

— Что именно? — спрашивает она.

— Что мне жаль?

— Да, что тебе жаль, Рен?

— Этого никогда не должно было случиться.

— Ты это сделала? — спрашивает она. — Ты привязала меня и причиняла мне боль, Рен? Ты сказала им забрать меня? Ты?

— Нет, Рори.

— Тогда почему ты извиняешься? Все говорят, что им жаль. Жаль, что так получилось. Жаль, что никто не пришел раньше. Но в конечном счете, что исправят дурацкие извинения?

Я молчу, пока она сидит там, посередине кровати, ее тело едва различимо в тени спальни, но дыхание тяжелое и наполнено бездонным горем.

Райкер был прав. Она сломана, и я понятия не имею, как помочь. Но хочу помочь. Мне нужно это исправить.

Я никогда не смогу изменить это, но хочу отомстить, хочу помочь ей пройти через это.

— У меня не было ничего, — продолжает она. — Ничего, но я стала вставать на ноги. Я уехала из единственного места, которое могла называть домом, чтобы сбежать от неприятностей, которые, преследовали бы меня, если бы этого не сделала. Я собиралась стать учителем, Рен. Учителем, но как я смогу когда-либо сделать что-то подобное?

— Ты все еще можешь, Рори, это не определяет тебя. — Я пересекаю комнату и останавливаюсь перед ней. — Могу я сесть?

Она вздыхает.

— Конечно.

— Райкер, — говорю я. — Он помогает тебе?

Она пожимает плечами.

— Немного.

— Что еще мы можем сделать? Что бы это ни было, я сделаю это, Рори.

Ей нужен был психотерапевт, врач — нужна была помощь, и я не могу дать ей всего, но сделаю все, что смогу.

Она заслужила ту жизнь, за которую так чертовски упорно боролась, она заслужила всего, чего добилась, и надеюсь, что это будет всего лишь неудачей, которая останется с ней навсегда, но она может быть тем, кем хочет быть.

Я знала это. Ей просто нужно было поверить. И это было не так просто, я страдала от своих собственных проблем, которые, без сомнения, останутся со мной навсегда, как и эта останется с ней, но должен быть способ, которым я могу ей помочь.

Забираюсь на кровать, ползком пробираюсь к ней, прежде чем крепко обнять ее, так крепко, что я надеюсь, она почувствует это до глубины души.

— Это займет время, — говорю я ей, не отпуская. — Это займет время, но я знаю, слишком хорошо тебя знаю. Знаю, что ты сможешь этого добиться. Знаю, что ты сейчас меня ненавидишь. Знаю, что это моя вина, что втянула тебя в это, но я буду здесь, помогу тебе и дам тебе все, что тебе нужно. Чего бы ты ни хотела, в чем нуждалась, о чем бы ни просила, я дам тебе это.

— Рен, — всхлипывает она, утыкаясь лицом мне в плечо.

— Я знаю, Рори. В этом мире так много тьмы, но ты уже это знала, посмотри, откуда ты пришла, и посмотри, чего ты достигла.

— Я ненавижу это чувство.

— Какое чувство?

— Дело даже не в том, что произошло, — говорит Рори. — Я справлюсь с этим. Со временем я отпущу это, понимаешь? — Она делает паузу. — Дело в неопределенности, в страхе, что это повторится.

– Этого больше не повторится, — яростно рычу я.

— Ты не можешь этого знать, и я бы лучше умерла, чем прошла через это снова.

Мое сердце замирает в груди, непреодолимая паника проникает в мою кожу.

— Не говори так.

— Я серьезно.





Рори наконец засыпает, ее голова покоится на моем животе, я глажу ее волосы, и осторожно отодвигаю ее, помещая голову на подушки, прежде чем слезть, оставляя ее на кровати. Кажется, она крепко спит, но я вернусь через тридцать минут, чтобы снова проверить ее.

И буду рядом с ней каждую минуту каждого дня, если это необходимо. Мой отец больше ничего у меня не отнимет.

Осторожно закрываю дверь, но не чувствую необходимости запирать ее. Ее не следует запирать, ей нужна свобода, нормальность, нет необходимости вытаскивать ее из одной клетки и помещать в другую, какой бы позолоченной она ни была.

Я медленно поднимаюсь по лестнице, прижимая пальцы к центру лба, пытаясь ослабить напряжение, которое чувствую.

Не обращаю никакого внимания, когда спускаюсь на первый этаж и направляюсь на кухню, поэтому голос, который меня приветствует, застает меня врасплох.

Настолько застигнутая врасплох, что мое сердце перестает биться в груди.

— Привет, Рен.

От английского акцента по коже бегут мурашки, тот самый голос, который говорил со мной, когда я истекала кровью у него на руках. Тот самый голос, который, как я была уверена, станет продолжением моих страданий, но оказался полной противоположностью.

Мои глаза сталкиваются с глазами Кингстона, ледяная синева холода, которая кажется слишком теплой, контраст и противоречие, учитывая обстоятельства.

— Ты.

Я знала, что он вернется. Знала, что он придет, и все же видеть его здесь, во плоти, — совсем другое.

Моя память меня не подводит, помню его, даже со всем дерьмом, что было между нами, с татуировками, с его небрежной и в то же время опасной аурой, которой он себя окружает, кутаясь, в словно плащ.

Его пальцы поворачивают хрустальный стакан с янтарной жидкостью на столе, и он небрежно откидывается на спинку стула, раздвигая колени, глядя на меня с ухмылкой.

— Я ожидал лучшего приема для человека, который спас тебя.

Лекс рычит рядом с ним, хлопая своим стаканом по столу с такой силой, что хрусталь трескается, позволяя ровному потоку золотистой жидкости просачиваться из трещин.

— Ну, ну, Сильвер, — хихикает Кингстон. — Твоя женщина меня не интересует.

— Ну, ты же пытался ее купить, черт возьми.

— Разве мы не обсуждали это? — Кингстон вздыхает. — Это было ради тебя, мне нужна была возможность, и она мне ее дала. Валентайн — просто идиот. Кто продает свою собственную дочь?

Пара каблуков, стучащих по твердой древесине, отвлекает мое внимание от мужчины, сидящего за столом. Изабель неторопливо входит, держа бокал шампанского, ее черные как смоль волосы совершенно прямые и падают на лицо. Бледная кожа и кроваво-красные губы — первое, что я замечаю, а затем — голубые глаза, так похожие на глаза Кингстона.

— О! — Она сияет, глядя на меня. — Посмотри на себя!

Она направляется прямо ко мне, и прежде чем успевает до меня дотронуться, начинается хаос: люди вскакивают, оттесняя ее от меня, а затем появляется Лекс, который встает передо мной, прижимая меня к своей спине одной рукой, а другой рукой тянется за спрятанным глоком.

Кингстон просто откидывается на спинку стула и закидывает руки за голову, ухмыляясь. Как будто это самое смешное, что с ним случалось за последнее время.

— Ну, — комментирует он. — Немного обидно, не так ли, моя сестра просто очень любит Рен.

— Твоя сестра должна отойти, черт возьми! — угрожает Райкер, я даже не заметила, как он подошел с другой стороны, оскалив зубы.

— Все в порядке, — говорю я. — Я доверяю ей.

И это правда.

Не верю, что она причинит мне боль, в ней что-то такое, абсолютно неуравновешенное, что-то темное, но я искренне верю, что эта тьма берет начало в чем-то совершенно другом.

Лекс смотрит на меня, и я вижу конфликт, но знаю, что он хочет дать мне самой принять решение, дать свободу, и когда я умоляю его глазами, так, что это только между нами, он тяжело вздыхает и выпрямляется, заставляя себя немного расслабиться, хотя он не убирает пистолет.

— Вольно, — приказывает он.

Мужчины вокруг меня выпрямляются, убирая свое оружие, все, кроме Райкера и Лекса. Они садятся, хотя все время держат свое оружие на виду. Изабель поднимает бровь, глядя на каждого, прежде чем она фыркает и пожимает плечами, продолжая идти ко мне. Ее руки обхватывают мое лицо, как только она оказывается на расстоянии вытянутой руки, и пристально смотрит на меня, глаза читают мои.

— Столько огня.

— Привет.

Она ухмыляется, ее зубы резко контрастируют с красной помадой на ее губах.

— Я так рада видеть тебя живой, Рен.

Мои брови опускаются, в этой женщине есть что-то, не кричавшее, но весьма необычное. Не ощущение опасности, но люди носят много масок.

— Харт, — рявкает Лекс. — Скажи мне, зачем ты здесь.

Наклоняю голову, похоже, я пришла как раз вовремя. Потому что хочу точно знать, чего именно хочет Кингстон.





Глава 24





Мне это совсем не нравится.

Харт ухмыляется, смотрит то на сестру, то на Рен, но потом медленно переводит взгляд на меня.

— Синдикат.

Мои коренные зубы скрепят, мышцы челюсти ноют.

— Что с ним?

— Ну, похоже, у тебя есть какая-то информация о них, я хочу знать.

Усмехаюсь.

— У меня есть все, черт возьми.

— Это ведь неправда, да? — Харт облизывает зубы, выпивает остатки виски из стакана, вытаскивая сигарету.

Мой разум возвращается к Эйнсли. Понятия не имею, жива ли она еще, так как не слышал о ней уже несколько недель. У нее есть или, по крайней мере, была информация, но где она, я понятия, блядь, не имел.

— Ты имеешь в виду Эйнсли, — откидываюсь на спинку стула.

— Да, — подтверждает он. — Она проникла на серверы Синдиката как раз перед тем, как нам удалось взломать их, и скачала все, что могла. Взлом оповестил их, и они заблокировали сервер, прежде чем мы смогли что-либо получить, но я знаю, что твоя девушка получила ту информацию. Я хочу ее.

— Зачем?

— Скажем так, Синдикату есть за что заплатить, — рычит он, бросая взгляд на свою сестру, которая, кажется, все еще увлечена Рен, шепчется и трогает ее волосы. Рен выглядит непринужденно, может, немного смущена, но Изабель не представляет для нее угрозы, возможно, для меня и других мужчин в этой комнате — да, но не для Рен.

Не было секретом ее отвращение к мужчинам в целом, хотя никто не знал, почему.

— Ну, Эйнсли сейчас нет рядом, — говорю я Харту. — Если она объявится с какой-нибудь информацией, я отправлю тебе копию.

— Это так не работает, Александр, — говорит Харт, зажигая сигарету.

Мои глаза сужаются.

— Да? А что, если я ничего не получу?

Его взгляд мечется к Рен, и, прежде чем кто-либо успевает пошевелиться или хотя бы моргнуть, приставляю к его виску пистолет, снятый с предохранителя.

— Я бы даже не позволил этой мысли прийти тебе в голову, Харт.

— Сделка есть сделка, Лекс. — Он поворачивается, в его глазах нет ни капли страха. — Я оказал тебе услугу, ты должен мне, если ты не можешь заплатить, разве ты не считаешь справедливым, что я заберу то, что отдал тебе?

Слышу, как его люди направляют пистолеты на меня, на Райкера, но не на Рен, мои люди готовятся к бою, который не должен случится.

— Выстрелишь в меня, Лекс, я все равно ее получу, мои люди вырвут ее прямо из твоих рук и отправят туда, где ты никогда не найдешь ее, даже если я умру.

— Я думал, тебе это неинтересно.

— Можем ли мы все перестать говорить так, будто меня нет в комнате!? — рявкает Рен, отступая от Изабель, чтобы подойти ко мне поближе.

— Оставайся на месте! — приказываю я.

— Иди на хер, Лекс. Кингстон, ты просишь то, чего у нас нет.

— Тогда получите, — рявкает он. — Мне все равно, как ты это сделаешь, мне нужна эта информация!

Изабель тяжело и драматично вздыхает, садясь на свободный стул за столом. Она хватает бутылку виски со стола и откручивает крышку, отпивая прямо из бутылки.

— Вы, парни, меряетесь членами? — Она маниакально улыбается, слизывая виски с губ. — Кто-нибудь, принесите мне линейку, мы можем это быстро уладить.

Рен сжимает переносицу, прежде чем обхватывает своей изящной рукой мое предплечье и начинает давить, пытаясь заставить меня отступить.

— Это не приведет ни к чему, кроме как к началу войны, Лекс, — шепчет она.

Она права. Я неохотно опускаю оружие и подтягиваю ее к себе, прижимая к груди.

— Черт возьми, — фыркает Изабель. — Может пометишь уже её? Убедись, что все знают, что она твоя? Кингстон, перестань быть гребаной задницей, мы пришли сюда не для того, чтобы сражаться.

Кингстон хмыкает и машет рукой, его парни следуют его молчаливому приказу отступить.

— Слушай, приятель, мы не заберем твою девушку, в любом случае, торговля людьми — это не то, что меня интересует. Мне нужна информация о Синдикате, а она у Эйнсли.

— Когда она вернется, я тебе ее отдам.

— Эйнсли придет, — вмешивается Райкер.

— Ох, лучше бы так и было, — рычит Харт. — И пока мы ждём, я думаю, остаться здесь на некоторое время. Бруксхилл довольно восхитителен.

Его слова сочатся сарказмом, язык пропитан ядом. Он чертовски хорош.

— Маленькая птичка, — наклоняюсь я и шепчу Рен. — Иди наверх, подожди меня там.

Она резко откидывает голову назад.

— Даже не пытайся.

Изабель смеется.

— Не отталкивай меня, Рен, пожалуйста, я буду счастливее, если ты будешь подальше от этого гребаного беспорядка.

Она хочет побороться со мной, я знаю, что хочет, но в конечном итоге отступает, не смотря на то, что не хочет этого делать.

— Можно мне экскурсию? — предлагает Изабель, вставая из-за стола.

— Оставь бутылку, — требует Кингстон.

Изабель показывает ему средний палец, выходя из комнаты, с бутылкой, а Рен плетется за ней, ворча себе под нос.

Когда девочки уходят, я сажусь за стол напротив Кингстона.

— Я не слышал ничего от Эйнсли уже несколько недель.

— Она жива. — Все, что говорит Кинг.

— И откуда ты это знаешь? — спрашиваю я.

— Твоя девочка хороша, — говорит он, — Но не настолько, мы выследили ее в Чикаго несколько дней назад, за ней следят мои люди.

— Так почему бы тебе самому не получить информацию? — огрызаюсь я. Это блеф чистой воды, мне нужна была эта информация так же, как и ему.

— Ты думаешь, она просто так ее отдаст?

Это правда.

— Я имею в виду, что я могу заставить ее, если хочешь, но я не привык причинять боль женщинам.

— Не трогай ее, черт возьми! — рычит Райкер.

Я хлопаю его рукой по груди, предупреждая, чтобы он заткнулся нахрен. Кингстон ухмыляется.

— У меня нет с тобой никаких проблем, Сильвер, на самом деле. — Харт наклоняется вперед, кладя локти на стол. — Я уважаю тебя и твою семью. Нечасто одна семья может править городом столько времени, но, к сожалению, наши семьи теперь связаны, а у тебя есть то, что интересует меня, поэтому я дал тебе то, что ты хотел.

— Рен.

— Женщины, да? — Он смеется. — Слабые места.

Я усмехаюсь.

— Я дам тебе то, что тебе нужно, Харт, но я не смогу сделать этого, пока Эйнсли не выкарабкается.

— Я никуда не денусь. — Харт достает телефон из кармана. — Я попрошу кого-нибудь передать твоей девчонке сообщение, что ты хочешь ей передать?

Эта чертова ухмылка на его лице чертовски раздражает, в дополнение к тому факту, что у него были связи, о которых я понятия не имел, и он собирается сделать это в моем чертовом городе.

— Да, — я встаю, — скажи, чтобы она возвращалась в дом, в котором её всегда ждут.

Внезапный крик следует за моей фразой.

— Убирайся нахуй! — Это все, что я слышу, прежде чем громкий грохот сотрясает дом.





Глава25





— Здесь так безвкусно, — комментирует Изабель, проводя красным ногтем по раме картины, висящей на стене, прежде чем ее взгляд падает на меховой коврик в коридоре.

Не то чтобы она не права. Оказываюсь отвечать ей и не собираюсь водить ее по дому, потому что единственной причиной, по которой она предложила это, по моему мнению — желание уйти от напряжения и тестостерона, пропитывающего воздух на кухне. Не могу ее винить, но я чертовски зла на Лекса.

Он заставил меня окунуться в эту жизнь, в жестокий мир кровопролития, насилия и опасности, и все же, как только появились первые признаки опасности, он готов выставить меня из комнаты, как будто я фарфоровая кукла.

Я не такая. Возможно, всего этого я не знала раньше, но той девушки больше нет. Если он хочет, чтобы я оставалась рядом с ним, то мне нужно быть всецело с ним.

Никогда не буду кроткой или куклой, на которую люди боятся дышать: я такая же свирепая, как он, может, не такая безжалостная, но люди будут шептать мое имя и озираться по сторонам.

— Эй, а это что? — Изабель прерывает мои размышления, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, куда она смотрит. Она смотрит через окно на длинную подъездную дорогу, ведущую к воротам.

Раздражаюсь, ведь это довольно очевидно, я имею в виду, что это всего лишь ворота, поэтому стремительно подхожу к окну.

— Это просто… О, черт.

Машина мчится по подъездной дороге, гравий взмывает из-под колес. Они не сбавляют скорость, и вместо того чтобы ехать по подъездной дорожке, сворачивают на газон, оставляя огромные траншеи в саду, направляясь прямо на кухню.

Черт.

Я хватаю Изабель за руку и толкаю ее в одну из задних комнат, прежде чем побежать обратно на кухню, не заботясь о том, куда она упала и как больно я ей сделала.

— Спускайся на хер! — кричу я, как раз когда машина врезается в стену дома.

Ныряю влево, тело ударяется о стол, а голова встречается со стеной, и я падаю на пол. Разрушение близко ко мне, и я вижу фары машины, огни пробиваются сквозь пыль, клубящуюся вокруг меня.

В ушах звенит, я смутно слышу, как хлопают двери, а затем топот, но это не то, что вытаскивает меня из тумана в моей голове, пытающегося утащить меня вниз, это крик, настолько полный ужаса, что у меня стынет кровь.

Рори.

Понятия не имею, что, черт возьми, происходит, но уже догадываюсь, кто это организовал, и я ни за что не вернусь к отцу.

Шатаясь я поднимаюсь на ноги, прикрывая нос и рот сгибом локтя, и ныряю за угол, наблюдая, как двое парней шагают через завалы с оружием наготове. Они даже не пытаются подойти сюда, а направляются прямо на кухню, где находятся Лекс и остальные парни.

Идиоты.

Рори продолжает кричать, но я знаю, что пока не могу прийти к ней на помощь, и просто следую за двумя нападавшими, тихо приближаясь и оставаясь вне поля зрения, пока они готовятся войти на кухню.

Начинают свистеть пули, громкие удары, от которых у меня пульсирует голова и звенит в ушах еще сильнее, и шквал движений прижимает меня к стене, я стараюсь быть как можно тише и неподвижнее, опасаясь, что на меня направят оружие. В меня уже стреляли один раз, это было не весело.

Один парень падает, а другой продолжает беспорядочно отстреливаться, но единственная мысль, которая мелькает в моей голове — этот парень не должен умереть.

Его нанял Валентайн.

А мне нужен Валентайн.

Под громкие выстрелы мне удается незаметно подкрасться к парню, взять с пола большую китайскую вазу, поднять ее над головой так высоко, как только могу, и со всей силы, на которую способно мое тело, ударить его по затылку так, что ваза разлетается на миллион осколков, падающих среди обломков и камней, усеивающих пол.

Парень падает на пол, а затем стрельба прекращается, и все глаза обращаются на меня.

Кингстон первым приходит в себя, бросаясь туда, где парень лежит в пыли, из раны на затылке сочится кровь. По крайней мере, он все еще дышит.

Кингстон намерен застрелить парня.

— Нет! — кричу я, выпрыгивая вперед. — Ты не можешь его убить, черт возьми!

— Почему, черт возьми, нет! — кричит Кингстон.

— Потому что он нам нужен, чтобы найти Валентайна!

— Отведите его в гребаный сарай! — приказывает Лекс, бросаясь ко мне, чтобы осмотреть. Несколько царапин и синяков, но я буду жить. Изабель хромает к нам, не потому что она ранена, а потому что у нее, похоже, нет туфли, но в целом выглядит она все так же.

Что за фигня!?

Теперь, когда весь этот хаос закончился, крики сверху разносятся по коридорам, напоминая мне, что мне нужно добраться до Рори.

Бросаюсь к лестнице, но две руки обхватывают мою талию, тянут меня назад. Тяжёлое дыхание Лекса шевелит мои волосы, а затем Райкер проталкивается мимо, преодолевая две ступеньки за раз.

— Пусть он разберется с этим! — рычит Лекс.

— Отвали от меня, Лекс, — огрызаюсь я. — Хватит, блядь, указывать мне, что делать!

Его рука обхватывает мое горло, прижимая меня еще ближе к себе, его пальцы сжимают мое горло.

— Птичка, — хрипит он. — Давай не будем играть в эти чертовы игры.

— Я, блядь, не играю. — Трудно говорить с рукой на горле, и даже несмотря на текущую ситуацию, находясь в этом положении, его доминирование и потребность контролировать оставляют после себя жар, который напоминает мне каждый чертов день, что я принадлежу этому мужчине.

Но Рори нужна мне, и я могу вернуться к этому дерьму позже.

Я бью его локтем в живот, достаточно сильно, чтобы он отпустил меня, и прежде, чем он успевает снова схватить меня, бросаюсь к лестнице, так быстро, чтобы у него не было возможности меня поймать. Поднимаюсь по лестнице под его проклятия, к которым присоединяется хор смеха Кингстона и его сестры.

— Черт, Сильвер, ты завел себе дикарку, — чем выше я поднимаюсь, тем тише становятся голоса.

— Нет! Я не могу вернуться! — слышу, когда заворачиваю за угол в коридоре, мои ноги скользят по паркету. — Я не могу вернуться.

— Опусти пистолет, Рори, ты не вернешься.

Мое сердце замирает.

На трясущихся ногах я добираюсь до двери и дергаю за ручку, тяну и тяну, но она, блядь, не открывается.

— Открой дверь! — кричу я.

Лекс в конце коридора, несется ко мне, его лицо — маска чистой ярости, но мне на это плевать, он может злиться сколько угодно.

— Я не могу, — рыдает она. — Я не могу вернуться, ты не понимаешь.

— Ты застрелишь меня? — спрашивает Райкер.

Мое сердце замирает еще сильнее.

— Опусти пистолет.

— Ты отправишь меня обратно.

— Рори! — кричит Райкер.

— Я не вернусь!

— Нет! — гремит Райкер.

За криком Рори следует выстрел.

Мы с Лексом замираем, воздух исчезает из моих легких.

Глухой удар тела об пол заставляет меня подпрыгнуть.

Она выстрелила в него.

Она выстрелила в Райкера.





Глава 26





Рен отчаянно колотит в дверь, навалившись всем телом, но она не поддается.

— Рори! — кричит она. — Открой чертову дверь.

Шок и гнев захватывают меня,

— Отойди, — приказываю я.

Она подчиняется, отходя влево, пока я встаю перед дверью и выбиваю ее ногой: один, два раза, слыша, как дерево трещит и раскалывается под ударами; на третьем ударе дверь распахивается. Не сразу захожу, толкая Рен за себя, вытаскиваю пистолет.

Она, черт возьми, застрелила Райкера.

Запах крови — металлический и медный — пропитывает воздух комнаты, и я обнаруживаю Райкера на коленях, наклонившегося вперед, в луже крови перед ним.

Только когда я делаю шаг вперед, понимаю, что на ковре не его кровь, а Авроры.

Она лежит посреди комнаты, с зияющей дырой в виске.

— Я не смог ее остановить.

Крик раздается в комнате, резкий, как удар кнута,

— Нет, нет, нет, — рыдает Рен, падая на колени рядом с подругой,

— Вызови скорую!

— Маленькая птичка, — пытаюсь я. — Все уже бесполезно.

— Вызови чертову скорую!

— Она мертва, Рен, — говорит Райкер.

— Нет! — Рен маниакально качает головой, прижимая руки к ране, как будто это каким-то образом вернет ее к жизни. — Нет, так не должно быть.

От рыданий ее голос дрожит, и она втягивает воздух, пытаясь наполнить легкие, поскольку горе лишает ее кислорода. Лицо напряжено, глаза полны слез и мольбы.

Закрыв глаза, я вздыхаю.

— Маленькая птичка, — успокаиваю я, подходя к ней, чтобы положить руку ей на плечо, убирая мокрые от пота волосы со лба.

Она падает обратно на мои ноги, кровь покрывает ее руки и ноги, и она кричит. Ее крик проникает прямо в душу, сотрясая землю и поражая горем, которое я никогда не захочу испытать.

Ее чистые, неотфильтрованные эмоции сотрясают окна, а крики разносятся по всему дому. Но никто не приходит: ни Кингстон, ни Изабель, зная, что сейчас не время.

Осторожно я поднимаю Рен с пола, прижимая ее к себе, пока она зарывается лицом мне в грудь и продолжает плакать. Кровавые отпечатки ладоней пачкают мою рубашку, грязь и пепел смешиваются с кроваво-красным. Она позволяет мне вывести ее из комнаты, и я даю знак Райкеру, чтобы он привел сюда людей убрать это, прежде чем запру нас в нашей спальне.

Она не доходит до кровати, а вместо этого решает сесть посередине ковра, подтянув колени к груди, как будто пытается удержать все внутри себя. Обхватывает руками ноги, крепко держась за них, покачиваясь, рассеянно глядя в пятно на стене.

— Давай смоем с тебя эту кровь, — предлагаю я. — Хорошо?

Она кивает и безмолвно следует за мной в ванную, снимая с себя пропитанную кровью одежду, которая с мокрым шлепком приземляется на плитку, заходит в душ, под холодные струи. Вода, стекающая с ее кожи, имеет красный оттенок, кружится у её ног, стекая в слив, но она продолжает смотреть на стену, руки безвольно повисают по бокам.

Я забираюсь к ней прямо в одежде, немного увеличивая температуру воды, чтобы согреть ее покрывшуюся мурашками кожу. Помогаю смыть кровь с ее кожи, моя одежда уже прилипла к телу, но ее, похоже, здесь нет, она застряла в своей же голове.

Смыв все следы, я вывожу ее, заворачиваю в полотенце и усаживаю на кровать. Я позабочусь о ней.

— Он сделал это, — говорит она, когда я возвращаюсь из шкафа с новой парой леггинсов и одной из своих рубашек.

— Валентайн, — подтверждает она, наконец встречаясь со мной взглядом. — Это его вина.

Я киваю.

— Где тот парень? — спрашивает она. — Который выжил?

— В амбаре.

Я жду вздрагивания, но его так и нет.

— Я хочу прикончить его

— Рен…

— Нет! — резко бросает она, обрывая меня. — Я позволила тебе вытолкнуть меня из той комнаты. Позволила тебе сделать это, но ты хочешь, чтобы я сидела здесь, ты должен показать мне. Я не собираюсь сидеть в этой маленькой клетке, которую ты построил для меня.

— Все не так просто, — рычу я.

— Так упрости это!

Она вздыхает, подходит ко мне, ее глаза затуманены, там все еще слезы.

— Я влюбилась в тебя. В тебя. Несмотря на дерьмо, которое ты делаешь, и кровь на твоих руках. Ты, черт возьми, похитил меня, но я люблю тебя. Как же это хреново! — смеется она. — Ты извращенный, безжалостный ублюдок, Александр, и я все еще здесь.

Я сглатываю.

— Позволь мне, блядь, быть рядом. Научи меня.

Это очень плохая идея.

— Рен, — пытаюсь я еще раз.

— Александр.

Она уверенно стоит на своем. Нет никаких колебаний, никаких переговоров. Да я с удовольствием отдам ей все. Как сказал Кингстон? Слабые места. Как подставить хищнику свою яремную вену.

Нет никаких сомнений, что она уничтожит меня.

Как я смогу защитить ее, если она будет рядом? Мои враги использовали бы ее, чтобы навредить мне, забрали бы ее, уничтожили и сломали бы ее, чтобы добраться до меня.

— Я больше не могу быть пешкой, — тихо говорит она. — Я больше так не могу.

Опускаю голову.

— Хорошо.

Никакого ликования, никаких восторженных благодарностей. Она просто расписывается на наших свидетельствах о смерти.

— После сегодняшнего вечера, мы переезжаем, — говорю я ей, протягивая одежду.

Она одевается.

— Куда?

— Я так понимаю, ты против переезда в безопасный дом? — спрашиваю я.

Она непонимающе смотрит на меня.

— Пентхаус в городе.

— Ладно.

Одевшись, она собирает мокрые волосы в хвост, ее руки трясутся, но она скрывает всю свою скорбь за маской решимости. Она хочет уничтожить Валентайна и сделает все, чтобы добиться этого.

— Тебе необязательно это делать, — говорю я ей, беря ее за руку.

— Но я сделаю это.

Она не смотрит на меня, но рука крепко сжимает мою, ладонь влажная и пальцы дрожат. Она боится.

Я держу ее руку, останавливая нас в коридоре, внезапно прижимая ее к стене. В кольце моих рук, она смотрит на меня, моя милая маленькая птичка со стеклянными зелеными глазами и мрачным выражением на лице.

Я провожу пальцами по ее лицу, не в силах насытиться ею. Ее глаза закрываются от прикосновения, ресницы трепещут на щеках, она льнёт к моей руке.

— Я всегда буду защищать тебя, — говорю я ей. — Ты всегда будешь важной.

— Твой город на первом месте, — выдыхает она, целуя мою ладонь.

— Больше нет, маленькая птичка.

Она открывает глаза, вглядываясь в мое лицо, проверяя, нет ли в моих словах обмана, и не находит их. Никогда не верил, что это произойдет. Ослабленный, поставленный на колени одной женщиной, которая изначально была средством достижения цели, но вместо этого стала моей королевой.

— Я люблю тебя, — шепчу я ей в рот.

Она тает, сливаясь губами с моими.

Когда поцелуй становится жарким, а мой член твердеет, упираясь в низ ее живота, я отстраняюсь. Не может быть никаких отвлекающих факторов от всего, что произойдет сегодня вечером. Мне нужно включить голову, нужно защитить Рен и получить то, что нам обоим нужно, чтобы покончить с этим раз и навсегда.

Ее зубы скользят по моей нижней губе, и она пронзает меня взглядом.

— Пошли.

— После тебя, маленькая птичка.





Глава 27





Первое, что меня поражает — запах.

Кровь, пот и моча смешиваются, создавая зловоние — настолько пьянящую смесь, что меня начинает тошнить. Сглатываю, мой желудок сводит судорогой, а горло сжимается.

— Тебе необязательно это делать, — снова спокойно заявляет Лекс, кладя руку мне на позвоночник, успокаивая меня.

Но мне приходится это делать, если я собираюсь стоять рядом с ним, мне нужно быть такой же свирепой и безжалостной; той, с кем нельзя допустить даже намека на шутку, какой бы нежной я ни выглядела.

Шумно вдыхаю через рот, подавляя потребность блевать. Подбородок поднимается выше, и я напрягаю позвоночник.

Это для Рори. Для меня. Для матери Лекса. Для всех женщин, которых Валентайн убил и пытал.

Провожу взглядом по пыльному полу амбара, замечая темные пятна, которые навсегда въелись в землю. Кровь. Вот чем живет этот город, процветает на этом. Кровь, боль и коррупция.

И теперь я рядом с самим королем хаоса.

Человек, которого я ударила по голове ранее, висит на крюке, подвешенный к балке на потолке амбара, руки скованы над головой. Раздетый до трусов, и кровь покрывает каждый обозримый дюйм тела, сквозь покрывающую его кровь едва виднеется кожа. Голова висит, подбородок опущен к груди, а глаза закрыты, хотя грудная клетка и поднимается с каждым тяжёлым вдохом.

Райкер стоит в стороне: в его руке какой-то молоток, брызги крови на лице и руках, заляпали его белую рубашку. Его глаза мертвы. Лишенный каких-либо эмоций, и это первый раз, когда я осознаю, что он так же опасен, как и человек рядом со мной.

Он не кажется таким уж безжалостным, но с почти довольным и радостным выражением лица, кажется, что наслаждается пыткой.

Его глаза встречаются с моими, и он кивает.

— Ну, ну, ну… — Лекс отходит от меня. — Что у нас тут?

Голос, манера поведения — это не похоже ни на что, что я когда-либо видела. Он ведет себя по-другому, его голос не похож на тот, который я слышала в коридоре, когда он признавался мне в любви.

— Крыса Валентайна.

Парень в цепях вздрагивает, стальные звенья громко звенят, эхом разносясь по амбару и пугая пару крыс, которые прятались за шкафами у задней стены. Они выбегают, выскакивая из своих безопасных нор в поисках более спокойных мест снаружи.

Мне всегда было интересно, как выглядит этот амбар. Старый и опустошенный снаружи, и именно таким он и оказался внутри. Голые стены, грязный пол и несколько ржавых старых столов, разбросанных по всему помещению, с арсеналом оружия: от кинжалов до ножовок.

— Убей меня и покончим с этим, — сплёвывает парень.

— О нет, — Лекс грозит пальцем, — так просто?

Парень кривит губы, глаза мечутся между ним и Райкером, прежде чем его злой взгляд останавливается на мне.

Его налитые кровью глаза пробегают по моему телу один раз, а затем еще один, только медленнее, следуя за каждой линией и изгибом моего тела, пока он не достигает моего лица и не кривит губы.

— Какая жалость, что Валентайн не позволил нам попробовать твою милую маленькую киску.

Подавляю желание сделать шаг назад. Я не боюсь его.

Его голова резко откидывается назад, и удивляюсь, как его шея не сломалась, но он наклоняется вперед, кровь капает изо рта, когда он смеется.

— Может, отпустишь ее сейчас, Сильвер, она не будет твоей вечно.

Еще один удар.

Парень смеется.

— Я представлял, каково это, — тяжело дышит он. — Попробовать эту милую маленькую киску.

Он дразнит Лекса, заставляет его потерять самообладание настолько, чтобы он сорвался и убил его. Это то, чего он хотел, и получал именно это. С каждым словом, произнесенным в мой адрес, терпение Лекса таяло.

— Я бы хотел знать, закричит ли она или будет лежать там молча, принимая свою судьбу. Скажи мне, Сильвер, ее киска такая же тесная, как я себе представлял? Ощущается как рай, когда ты погружаешься в ее тело? Она крикливая?

Лекс напрягается рядом со мной, но я быстро хватаю его за руку, перехватывая его удар.

— Я смотрел на нее, окровавленную, сломанную и избитую, — издевается парень. — Представлял, каково это — погрузиться в это сладкое тело, когда сжимаешь ее горло. Представлял, как её глаза наполняются слезами, в то время как я трахаю её до смерти.

Лекс напряжен настолько, что лишь вопрос времени, прежде чем он снова сорвется.

Притворяюсь, что ужасаюсь этим словам, и хотя они отвратительны, я нахожу их далеко не такими пугающими, какими должны быть. Он и не мог сделать ничего подобного, потому что является цепным псом. Просто выполняет приказы. Всегда выполняет приказы. Он хочет, чтобы Лекс убил его, поэтому он так говорит, а я — самый быстры способ достигнуть цели.

Притворяясь испуганной, зарываюсь в шею Лекса, который инстинктивно обнимает меня, пытаясь оградить от темноты.

Разве он не знает, что познакомил меня с этим? Он прошептал мне на ухо и позвал меня. И я ответила. Всегда отвечала бы.

— Он тебя дразнит, — шепчу я так тихо, надеясь, что он услышит.

Когда его пальцы впиваются в мою плоть, я знаю, что он услышал меня.

Парень все равно продолжает, и, рискнув взглянуть через плечо, я вижу, как его глаза изучают мое тело, словно отборный кусок мяса, ожидающий, чтобы его съели.

— Блядь, — ухмыляется он. — Дай мне попробовать, прежде чем я умру, — говорит он. — Просто покажи мне киску, истекающую соками. Сделай ее мокрой для меня, хочу представить, какова она на вкус.

— Хочешь увидеть ее мокрой? — спрашивает Лекс, наконец понимая. Волна спокойствия расслабляет его лицо. Исчезла ярость, огонь, горящий в его глазах, сменившись блаженным безразличием.

Зажмуриваюсь. Ненавижу это. Мне дурно, но я знаю, что так нужно сделать.

— Да.

Лекс проводит пальцами по моему боку, прежде чем отпустить меня, уводя меня назад, когда он приближается к парню, висящему на потолке.

— Это, к сожалению, не обсуждается, — говорит Лекс. — Ты давно в этой игре?

— Некоторое время.

— Тогда ты должен знать, что моя жена — не для таких подонков, как ты.

— Твоя жена? — усмехается парень. — Ты женился на бродяжке?

— Мм-хм, — кивает Лекс. Врет, но я кривила бы душой, если бы мне не нравилось, когда меня называют его женой.

— Так что, давай заключим сделку, ладно? Ты скажешь мне то, что я хочу знать, и я сделаю это быстро.

— К черту тебя.

— Где Валентайн?

— Мучай меня сколько хочешь, я не заговорю.

Лекс протягивает руку, и кто-то вкладывает ему в ладонь тонкое стальное лезвие. Рукоять обтянута кожей: черной, с полоской белого материала, которая обвивает эфес, и свисающей узлом с серебряной эмблемой. Отсюда я не могу хорошо разглядеть это, но что бы это ни было, Лекс с любовью его держит, и предполагаю имеет для него ценность.

Александр внезапно делает выпад вперед, погружая тонкое лезвие в живот связанного, и тот вопит, кровь льется из раны, заливая руку Лекса.

— Где. Валентайн?

Когда парень замолкает, он вытаскивает лезвие, вытирая его о темную ткань своих штанов.

— Иди на хуй, Сильвер.

— Я нашел! — внезапный крик парня, о котором даже не подозревала, что он находится в этой же комнате, заполняет пространство, и улыбка Лекса говорит сама за себя. Угрожающая, зловещая и кровожадная.

Райкер подходит ко мне, его присутствие огромно, но я не чувствую себя в безопасности рядом с ним, когда он прижимает руку к моему плечу и сжимает его, выражая молчаливые соболезнования по Рори. Но это нечто большее — это его способ показать мне, что он здесь. Он прикрывает мою спину. Я под его защитой.

Рада, что он не умер.

Рада, что она не застрелила его, но я бы предпочла, чтобы никто из них не пострадал.

Ее смерть заставляет мои внутренности сжиматься, печаль, горе и все внутри меня болит. Я должна была спасти ее. Я должна была сделать больше, но она все равно умерла. Навсегда стерта из мира, и с ее смертью я потерял немного света.

Лексу в ладонь вкладывает сотовый телефон парень, которого я никогда раньше не видела, а затем он удаляется из комнаты.

— Знаешь, что это? — спрашивает Лекс.

Я впечатлена. Несмотря на травмы, кровь, сочащуюся из различных ран, синяки, расцветающие на коже, парень держится прямо, высоко подняв голову, не выказывая никакого страха.

Лекс поднимает сотовый телефон.

— Последнее сообщение. Получено сегодня в семь двадцать три. — Он издевательски кашляет, прочищая горло. — Дай мне знать, когда все будет готово. Банковский перевод готов. Кто-то по имени В. Это случайно не Валентайн, а?

Парень молчит.

— Все в порядке, — пожимает плечами Лекс. — Ты мне больше не нужен.

Я не успеваю понять смысл его слов, как он вытаскивает пистолет и стреляет парню в грудь.

Глаза парня вылезают из орбит, а голова наклоняется вниз, осматривая грудь. Кровь хлещет из раны, стекая по его коже, как пробоина в кране.

И он мертв. Исчез.

Как будто его никогда и не было.

Лекс поворачивается ко мне, пистолет все еще в его руке.

— Мы его нашли, маленькая пташка. — Пальцы скользят по моему лицу. — Пришло время твоей мести.





Глава 28





Лицо Рен абсолютно бесстрастно, никаких эмоций, но глаза предательски ее выдают. Шок. Поволока страха, но она делает глубокий вдох, закрывает глаза, а когда открывает — смотрит на мертвого, словно это манекен.

Хорошая девочка.

Она льнет к моей руке, когда я убираю пистолет и притягиваю ее к себе, впиваясь в ее губы. Она целует меня в ответ: жестко, грубо, царапая и покусывая. Медный вкус расцветает на моем языке, и она слизывает кровь, успокаивая боль.

Черт возьми.

— Пошли, — говорю я ей, желая поскорее увести ее отсюда и остаться с ней наедине.

Оставляю парней убираться и иду обратно к полуразрушенному дому, где сквозь разломанную стену дует ветер. Кинг все еще на кухне, закинув ноги на стол и затягивается сигаретой с бутылкой виски наперевес.

— Жаль, стену, — говорит он. Я прищуриваюсь, глядя на него, замечаю тонкую струйку крови, засохшую на лбу.

Он сведет меня с ума, прежде чем я получу информацию от Эйнсли.

Собираю небольшой чемодан для нас с Рен, пока она сидит на кровати и наблюдает, как я хожу по комнате, выбирая вещи. Я беру немного — только самое необходимое — остальное можно купить. С чемоданом и моей маленькой птичкой мы направляемся в гараж, подталкиваю Рен к пассажирскому сиденью Мазерати.

Она проводит пальцем по боку и ухмыляется.

— Классная тачка.

Я улыбаюсь и открываю дверь, наблюдая, как она садится: ее зеленые глаза неотрывно следят за мной.

Правосудие так близко, что я чувствую его вкус на языке. Райкер передаст телефон одному из наших технарей, который выследит Валентайна, и как только я узнаю его местонахождение, мы нанесем удар.

На этот раз никаких игр: как только я его увижу, он будет мертв.





Кажется, будто я не был в пентхаусе много лет, хотя все осталось точно таким же, как и было. Мягкие серые ковры, белые стены, за исключением левой стороны квартиры, которая представляет собой сплошное стекло, с видом на город. Мы слишком высоко, чтобы слышать шум улиц, машин и громких сирен, лишь тихий свист ветра. Я оставляю чемодан в коридоре и нажимаю кнопку вызова персонала. Они подготовят спальню и разберут наши вещи, прежде чем снова исчезнуть. Каждый, находящийся в этом здании знает: они здесь, потому что я им позволил.

Рен осматривает комнату, скользя взглядом по роскошному интерьеру, диванам и бару. Обстановка современная, но элегантная, даже роскошная: с мраморными шкафами и большим кожаным секционным диваном перед камином.

Я иду к бару, достаю бутылку виски и два стакана, промываю их под водой, чтобы смыть пыль, затем бросаю туда лед и заливаю сверху янтарной жидкостью. Лед хрустит под струей виски.

Рен останавливается у окна, наклоняется, нажимая кнопку, которая открывает двери на балкон. Она выходит на сланцевый пол и кладет руки на перила, смотря на мое королевство. Наше королевство.

— Отсюда, город кажется совсем другим, — бормочет она, и ветер почти заглушает ее голос, но я слышу ее.

Ставлю напитки на столик справа и подхожу к ней сзади, прижимая ее к перилам.

— В чем разница?

— Как будто там нет людей с безграничной властью и нет коррупции. — Я ухмыляюсь, прижимаясь к ее шее, сдерживая желание вонзить зубы в нежную кожу, пока она наклоняет голову набок, открывая беззащитную шею.

Мой член упирается ей в задницу, а руки хватаются за перила рядом.

— Нравится? — спрашиваю я.

— М-м, — выдыхает она, прижимаясь сильнее.

Черт.

Разворачиваю ее лицом к себе, ветер развевает распущенные волосы, и я быстро избавляюсь от ее одежды. Мурашки бегут по коже, соски напрягаются от холода.

— Ты так прекрасна, когда у твоих ног целое королевство, — хрипло говорю я, проводя пальцем по холмикам ее груди. Если холод ее и беспокоит, она этого не показывает, выгибает спину, выпячивая грудь, чтобы я сжал ее в ладони. — Такая чертовски красивая.

Продолжаю спускаться вниз по ее телу, скользя между ног, гладя подушечкой пальца ее клитор, обнаруживая, что она влажная и готовая для меня. Всегда такая готовая для меня.

— Все для меня, — задумчиво говорю я.

— Лекс, — стонет она. Я шагаю вперед и поднимаю ее, сокращая расстояние, пока ее задница не оказывается на перилах, а тридцатый этаж прямо за ней.

Ее глаза удивленно округляются, а ногти впиваются мне в плечи, почти сдирая кожу, когда страх заставляет все ее мышцы напрячься.

— Лекс! — кричит она.

— Да, детка?

— Я упаду!

— Ты думаешь, я позволю тебе упасть, птичка? — Я встаю между ее ног, крепко обнимаю и целую ее шею.

Она стонет, смесь страха и возбуждения. Ее пульс бешено бьется под моими губами, бедра дрожат, но я чувствую, как ее влага просачивается сквозь тонкую ткань моей рубашки.

— Тебя пугает мысль, что это может закончиться в любой момент? — бормочу я. — Что это может быть конец?

Ее ногти еще сильнее впиваются в мою кожу, но она покачивает бедрами, трется об меня своей киской, ища освобождения.

— Подожди, — говорю я ей с улыбкой. Я чуть отстраняюсь, и ее ноги рефлекторно обхватывают меня, как и руки, мгновенно, будто от этого зависит ее жизнь. Если она упадет, я упаду вместе с ней.

Одной рукой я расстегиваю ремень и штаны, стягивая их вниз, пока мой член не освобождается. Направляю его ко входу, чувствуя, как ее тепло окутывает меня, обволакивает мой член, пока я медленно вхожу внутрь.

— Тебя возбуждает осознание того, что смерть всего в одном шаге от тебя, и ты знаешь, что она никогда не наступит, потому что я никогда не позволю тебе упасть?

— Александр, — стонет она.

— Вот так, детка. — Я выхожу, а затем снова вхожу, пот проступает на коже, когда я срываю с себя путы.

— Каково это — быть трахнутой перед всем нашим королевством?

Впиваясь ногтями в мою плоть, я врезаюсь в нее, удерживая, пока ее тело все дальше скользит по перилам. Это опасно и чертовски сексуально, безрассудно в самом восхитительном смысле. Я трахаю ее, с этим городом у ее ног, и она опасно близко к краю, соскальзывая назад с каждым яростным толчком. Звук шлепков нашей кожи заглушает ветер, но ее стоны наслаждения эхом отдаются где-то в моих костях.

— Черт, да, – кричит она. – Лекс!

— Нравится, пташка?

— Да, Лекс! Да!

Сжимаю бедра, пока удерживаю ее, толкаясь, трахая ее и наблюдаю за ней: с закрытыми глазами, приоткрытым ртом, как она теряется в ощущениях. Я вижу, как ее грудь вздымается с каждым толчком, и не могу удержаться, наклоняюсь вперед, захватывая ее сосок зубами.

Она кричит, оргазм изливается из нее со всей силой. Ее бедра сжимаются, ограничивая мои движения, она прижимает меня к своему телу, член по самые яйца погружен внутрь, ее стенки сжимаются вокруг меня, но я еще не закончил. Мне нужно больше. Когда она затихает, я помогаю ей слезть с перил и разворачиваю ее, наклонив так, чтобы ее лицо оказалось над перилами, а она смотрела вниз, на улицу. Одна рука на затылке, удерживает ее, другая сжимает зад, когда я вхожу.

Она стонет, и я погружаюсь по самые яйца, а затем выхожу, снова резко двигаясь вперед, продолжая сжимать ее затылок. Я трахаю ее жестко и быстро, безжалостно и грубо, вбиваясь в нее так сильно, что она подается вперед с каждым толчком, но все равно льнет обратно, ее крики становятся громче, когда она приближается к следующему оргазму.

— Кончи для меня, пташка, — говорю я ей. — Мне нужно еще.

— Да, — кричит она, когда я отпускаю ее бедра и дразню пальцами клитор.

— Вот так, моя птичка, — шепчу я ей в позвоночник, рукой скользя по ее телу, запоминая каждый изгиб, впадинку и выпуклость.

— Вот, моя хорошая девочка. — Я шепчу ей в лоб: — Моя золотая птичка!

Не дожидаясь ответа, я выпрямляюсь, не отрывая руки от ее шеи, медленно отстраняясь, чтобы снова резко войти.

— Посмотри на наш город, моя любовь, посмотри на наш город, пока я поклоняюсь его королеве.

Ее ноги дрожат, когда она снова кончает, унося за собой и меня. Ее крик поглощает ветер, а мой рев взмывает в небо. Мои мышцы сжимаются и напрягаются, когда я изливаюсь в нее, стенки ее влагалища выжимают меня до последней капли.

Мы стоим, тяжело дыша и с вспотевшими телами, продолжая наблюдать за городом.

Я целую ее позвоночник:

— Да, мы будем править вечно.





Глава 29





Я выхожу из ванной, обмотав бёдра полотенцем, и вижу Рен, свернувшуюся калачиком посреди нашей кровати. Ее волосы влажные после душа, а одна из моих рубашек прикрывает ее стройное тело. Она смотрит на стену из стекла, глядя на горизонт.

На горизонте мигают огни, а вдали видно грузовое судно, входящее в порт.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я, сбрасывая полотенце, надевая спортивные шорты и присоединяюсь к ней на кровати.

— Рори, — шмыгает она носом.

Вздыхаю и провожу рукой по ее позвоночнику.

— Мне жаль твою подругу.

— У неё есть сестра, — говорит она. — Наверное, она никогда не узнает, что случилось.

— Райкер разберётся.

— Как?

— Он что-нибудь придумает.

— О ней просто забудут, похоронят, как и всех остальных. Останется только незаживающая рана, которая никогда не затянется.

— Нет, Пташка, я позабочусь об этом. Она получит достойные похороны.

Она тяжело вздыхает и поворачивается ко мне, глаза её покраснели от недавних слёз. Как бы мне хотелось забрать их.

Тянусь к ней, но громкий телефонный звонок останавливает меня.

— Возьми, — говорит Рен, слегка кривя губы, оставаясь на месте, поэтому я поднимаюсь с кровати, чтобы ответить на звонок, не спуская с неё глаз.

— Лекс, — отвечаю я.

— Он у нас, — говорит Райкер на другом конце провода, его голос срывается и хрипит. — Сейчас отправлю тебе адрес.

Телефон жужжит у виска, и я одергиваю его, читая адрес.

— Другой город, — отвечаю я.

— Когда хочешь поехать?

— Сегодня вечером, я не дам ему возможности даже дёрнуться. Найди кого-нибудь, встретимся в пентхаусе через час.

Я вешаю трубку. Рен поднимается с кровати, сбрасывая рубашку, ища что-нибудь другое.

— Ты не поедешь, — рычу я.

— Ни хрена.

— Ага, что будет, если Валентайн снова тебя поймает, а? Думаешь, он просто похитит тебя? Он тебя убьёт, Рен.

— Наверное, то же самое случится и с тобой, Лекс, — кричит она в ответ.

— Не дави на меня. Ты. Не. Поедешь.

— Пошел к черту, Александр. Можешь ехать без меня, я сама туда доберусь.

— Рен, — пытаюсь я, понижая голос. — Я не могу взять тебя с собой.

— Ты не лишишь меня этого. — Она натягивает леггинсы и свитер. — Я еду с тобой.

— А если с тобой что-нибудь случится?

Ненавижу это. Я, блядь, ненавижу это.

— Дай мне пистолет и нож. Со мной всё будет в порядке.

Облизываю губы, прищуриваясь.

— Скажи мне, птичка, ты готова застрелить человека?

— Я выстрелила в тебя, — отвечает она.

— Но не убила, — парирую я. — Ты выстрелила в меня, да, но ты не смогла меня убить. Ты не смогла убить человека, который похитил тебя. Причинил тебе боль. Удерживал в своем доме. Ты не смогла оборвать ту единственную жизнь, которая могла бы всё это остановить.

— Это другое.

— Валентайн — твой отец.

— Нет, не отец, — резко говорит она, задирая подбородок, глядя на меня. — Я не Валентайн.

— Лоусон? – спрашиваю я.

— Нет.

— А кто же?

Она движется ко мне, мой собственный маленький комочек ярости, тычет пальцем мне в грудь.

— Я, блядь, Сильвер.

От ее слов у меня аж член в штанах дергается. Ёбаный пиздец.

Я отталкиваю жгучее желание трахнуть ее и говорю:

— Как ты можешь быть уверена, что всадишь ему пулю в голову, если придет время?

— Я хочу увидеть его сердце, Лекс. Этот человек заслуживает смерти. Я хочу это сделать.

Сгибаю палец под ее подбородком, целуя ее губы.

— Я не хочу, чтобы ты была там, детка.

— Это не тебе решать.

— Всегда есть выбор.

— Не в этот раз.

Я вздыхаю и пересекаю комнату, вытаскивая из-под кровати коробку. Внутри пистолет: маленький и легкий, передаю его ей вместе с коробкой патронов.

— Это пистолет моей матери. Ее любимое оружие.

Рен взвешивает его в руке и засовывает за пояс леггинсов. Затем я достаю нож, что-то вроде кинжала с кожаной рукоятью и чертовски острым лезвием, которое блестит в тусклом свете комнаты и протягиваю ей.

— Не порежься, — ухмыляюсь я.

Она прижимает кончик к моему горлу, остриё прорезает кожу, и кровь тонкой струйкой течет по шее.

— Сойдет, — ухмыляется она.

Вытираю кровь ладонью и поднимаю бровь, когда она наклоняется и слизывает ее с моих пальцев.

— Пошли.

Чертова сирена.





Райкер пересаживается с переднего сиденья на заднее, я сажусь за руль, а Рен садится на переднее.

— Тридцать минут на восток, — говорит Райкер сзади. — Ребята уже в пути.

— Убьём его, — говорю я ему, — без колебаний.

— Да, босс.

— Привет, Графф. — Рен оглядывается на него, выглядывая между двух сидений. В зеркало я вижу, как он приподнимает бровь и качает головой. — Как нос?

— Зажил, но болит.

Она смеётся, поворачивается обратно и откидывается на спинку кресла, а затем отворачивается лицом к окну, чтобы посмотреть на проплывающий город.

Наклоняюсь и сжимаю ее бедро, очертания ее ног отчетливо видны сквозь обтягивающие леггинсы.

— Ты уверена, что готова к этому?

— Никогда не была так готова. — Примерно за десять минут до места назначения Райкер передает что-то Рен, сидящей между сиденьями, и она, нахмурившись, берет это, глядя на листок бумаги, зажатый в ее пальцах.

Я рискую взглянуть и вижу фотографию Рен и Рори в бикини у бассейна. Кажется, где-то за границей, хотя я не могу сказать точно, где именно, но они выглядят… счастливыми.

Рен сжимает фото в руке.

— Где ты это взял?

— Наверное, когда Валентайн забрал Рори, у неё была сумочка или что-то в этом роде, один из людей Харта вытащил это из кучи других личных вещей, найденных в доме.

— Мы были в Египте, — говорит она, — Год назад.

— Прости, Рен. Я пытался, — говорит Райкер.

— Знаю, — отвечает она. — Это не твоя вина.

Рен ещё немного смотрит на фото, прежде чем спрятать его в бардачок и собраться с духом, вздернув подбородок, подавляя рвущиеся наружу эмоции.

Это моя девочка.

Боюсь ли я? Конечно, черт возьми, но я должен дать ей это.

Ещё раз сжимаю ее бедро, прежде чем вернуть обе руки на руль и остановиться за несколько улиц до нашей цели.

Вдоль улицы выстроились несколько темных внедорожников — мои люди. Когда я выхожу, все они тоже вылезают, и, к моему удивлению, к нам присоединяется Кингстон со своими людьми.

— Харт, — здороваюсь я.

— Ты же не думал, что я пропущу всё веселье, правда? — ухмыляется он.

— Изабель нет? — спрашивает Рен.

— Она немного занята, — говорит он, глядя на неё. — Мне жаль, твою подругу.

Он говорит ей мягко, показывая ту сторону себя, о существовании которой я и не подозревал.

Она кивает и сглатывает, сжимая кулаки. Бросив на неё последний взгляд, он поворачивается ко мне и кивает.

— Убить всех, — говорю я им. — Ни пленных, ни выживших.

Это единственный план. Мне всё равно, как это будет реализовано, но сегодня вечером они все встретятся со смертью.





Глава 30





От нарастающей тревоги руки трясутся. Хотелось бы сказать, что я не боюсь Валентайна, но это было бы обманом. Конечно, этот человек меня пугает, то, что он сделал, то, что я слышала, — пути назад нет.

Мы молча идём к месту назначения, парни впереди и ещё несколько сзади, и Лекс не отпускает мою руку. В поле зрения появляется здание — заброшенный мотель, судя по всему, старый и обветшалый, с вывеской на столбе.

Мусор и осколки разбросаны по парковке, шуршат от легкого ветерка, но в остальном тихо. Внутри опустевшего здания не горит свет, нет никаких признаков жизни, и на мгновение я сомневаюсь, что Лекс получил верный адрес.

Валентайн вообще был здесь?

Не ловушка ли это?

Лекс молча приказывает своим людям рассредоточиться щелчком пальца, и вот остаемся только я, Лекс, Райкер и Кингстон. Я оглядываюсь, ища остальных, но они исчезли из виду, слившись с тенями. Лекс ведет меня к смутно похожему на главный вход в здание.

Входные двери сняты с петель и болтаются на раме, Райкер отодвигает одну из них, чтобы мы могли войти. Внутри пахнет гниющим деревом и пылью, удушающий запах, от которого у меня перехватывает горло и слезятся глаза.

— Рен, — шипит Лекс, — за мной. Райкер и Кингстон займут этот зал.

Я не произношу ни слова, пока они следуют его приказу, исчезая в длинном, мрачном коридоре, который резко уходит направо, и я вхожу следом за Лексом, слепо идя по коридору, который темнее, чем адская бездна.

Между нами тишина, если не считать нашего размеренного дыхания, но легкий скрип дверного косяка слева заставляет меня замереть на потертом ковре. Лекс не придает этому значение, но я слышу. Останавливаюсь, поворачиваю голову на звук, хмурясь.

Слышу, как Лекс уходит всё дальше и дальше, но я так сосредоточена на этом звуке, что не могу остановить себя, словно спящая красавица, притянутая веретеном. Я поворачиваюсь и направляюсь к источнику шума.

Едва уловимое свечение из-под двери заставляет меня поежиться.

Я знаю, чувствую, Валентайн там.

Прижимаю ладонь к ручке, готовая открыть ее, но внезапный голос позади останавливает меня.

— Привет, дочка, — прогорклое дыхание Валентайна доносится до моего носа, когда он сжимает моё горло, прижимая острие лезвия к трахее.

Я ожидала, что меня парализует страх, ужас, такая удушающая мысль, что остановится сердце, но я просто чувствую себя взбешенной. Мои ноздри раздуваются, а зубы сжимаются, когда он уводит меня от двери, обратно в коридор, где Лекс продолжает поиски, лезвие ножа впивается в мою кожу. Он не один, с ним двое парней, молчаливые, с пистолетами наготове, идут вперед. Ищут Лекса. Я сглатываю, от движения горла лезвие царапает кожу.

Двое парней внезапно поднимают пистолеты, целясь, когда слышны шаги Лекса.

— Нет! — кричу я, зная, что они выстрелят первыми. Шаги Лекса затихают, и вокруг нас повисает тишина.

— Ты тупая сука, — рычит Валентайн, вдавливая лезвие так сильно, что оно прорезает мне кожу. Я чувствую, как кровь стекает по горлу, просачивается за воротник свитера.

— Идите, — приказывает он своим людям. — Он мне нужен живым.

Они молча выполняют его приказ, осторожно продвигаясь по коридору, избегая стекла и мусора, разбросанных по полу. Валентайн держит лезвие у моего горла, другой рукой вцепившись мне в затылок, грубо схватив в кулак волосы и дернув мою голову назад с такой силой, что я чувствую, как хрустит шея.

— Двигайся, — шипит он, толкая меня вперед, к закрытой двери. — Открывай.

Я повинуюсь, ноздри раздуваются, пока я пытаюсь придумать, как вырваться из его хватки, не разрезав себя на части.

Оказавшись в комнате, он просто толкает дверь, оставляя ее слегка приоткрытой, и останавливается посередине, крепко прижимая меня к себе, спиной к нему. Его дыхание тяжелое и неровное, сердцебиение прерывистое — выдают его страх. Я чувствую, как улыбаюсь, лишь слегка изгибая губы, зная, что в эти последние мгновения он не будет знать ничего, кроме страха.

Тишина вокруг нас внезапно нарушается несколькими громкими выстрелами. Выстрелы эхом разносятся по разрушенному зданию, отскакивая от рушащихся стен и рикошетя в моей голове. Сердце колотится сильнее, страх за Лекса жжёт глаза от волнения.

Валентайн крепче прижимает меня к себе, когда шаги приближаются — медленные и ровные, небрежные, но с каждым глухим шагом напряжение вокруг нас, кажется, звенит, словно тянут за веревку, которая вот-вот лопнет.

Бум. Бум. Бум.

Шаги затихают за дверью, и кажется, что проходят минуты, прежде чем что-то происходит. Дыхание Валентайна хаотично овевает ухо, и мое собственное дыхание рефлекторно учащается, я гадаю, что же, черт возьми, сейчас произойдет.

Дверь толкают: она медленно открывается, очень медленно, петли скрипят, и вот он.

Лекс стоит на пороге, широко раскрыв глаза, но не от страха, а от какой-то безумной ярости, от которой всё вокруг кипит. На его лице, на рубашке пятна крови, а пистолет безвольно болтается в руке.

Он склонил голову набок, оглядывая нас обоих, осматривая меня с головы до ног, по всему телу, проверяя, нет ли ранений. Его глаза цепляется за кровь на моем горле, и когда он наконец встречается со мной взглядом, того человека, которого я знаю, больше нет.

Нет, тот, кто смотрит на меня, — тот самый, о котором шепчет ветер. Дьявол в этих каменных джунглях. Его взгляд медленно, небрежно скользит с меня на Валентайна.

— Вот что произойдет, — говорит Валентайн, его голос дрожит от страха, который я чувствую в позвоночнике. — Ты уйдешь. И отсюда, и из города, как только я узнаю, что ты свалил, отправлю Рен обратно.

— Ты считаешь меня идиотом, Валентайн? — Лекс снова склоняет голову, как хищник, оценивающий добычу. В его тоне нет ни ненависти, ни гнева, всё в нем размеренно. Легко. Как будто у меня нет ножа у горла, и он только что не убил двоих.

— У тебя нет выбора. — Валентайн сильнее прижимает лезвие к моей шее, и я вздрагиваю, зажмуривая глаза.

— Отпусти ее, и я, возможно, подумаю не убивать тебя, — говорит Лекс, и мой взгляд устремляется на него, зрачки так расширены, что глаза кажутся черными.

Надеюсь, он, блядь, блефует.

Тем не менее, я ни за что не позволила бы отцу уйти отсюда живым.

Держа лезвие у моего горла, Валентайн выхватывает пистолет, целясь в Лекса.

— Или я просто убью вас обоих.

Лекс быстро направляет свой пистолет, его взгляд устремлен на меня, застывшую в ловушке против Валентайна, передавая безмолвное послание. Оставайся совершенно неподвижной.

Мы стоим так несколько минут, никто не разговаривает, никто не двигается.

— Отпусти ее, — угрожает Лекс.

Боль взрывается в правом ухе, пронзая череп, когда прямо рядом с моим лицом раздается выстрел. Всё происходит так внезапно, так резко, что Лекс просто стоит, нахмурив брови, кровь проступает, словно распускающаяся роза, на груди его рубашки, а затем он спотыкается, ноги едва удерживают его, он падает на пол.

Он выстрелил в него.

— НЕТ! — кричу я.

Ярость, которую я никогда раньше не испытывала, переполняет мое тело, превращая кровь в лаву, и все застилает красным. Вся моя подготовка, каждая секунда, возвращается ко мне в мгновение ока, и я использую каждую, умудряясь отвести клинок Валентайна от своего горла. Его ноги и кулаки летят, пытаясь вернуть себе преимущество, пока Лекс лежит на земле, ворочается, пытаясь встать, его кровь стекает на ковер. Выбиваю пистолет из руки Валентайна, и он бросается на меня, нанося удар. Я уклоняюсь от ножа, уворачиваясь, но лезвие рассекает мою руку, разрезая ткань свитера, а затем и плоть.

Боль едва ощущается, когда я выхватываю собственный нож, держа его перед собой, пока он оценивает меня. Мои пальцы сжимают рукоять, я так готова к этому. Чертовски готова.

Он бросается вперед, но я снова уклоняюсь, умудряясь подойти к нему сбоку, и не раздумываю, играючи, вонзаю нож ему в горло, прямо в артерию, прорезая трахею.

Отец замирает. Кровь заливает мою руку и одежду, когда Валентайн бросает лезвие, которое держал в руке, чтобы схватиться за горло.

Вытаскиваю лезвие, наблюдая, как кровь хлещет из раны.

Я думала, что убить кого-то таким образом — очень тяжело. Думала, что почувствую печаль, скорбь, но всё, что чувствую, это чертово удовлетворение. Я сделала.

Я убила его.

Я отомстила за себя, за Рори и за Лекса.

Наблюдаю, как он падает на колени, его кровь хлещет по его груди и на пол. Его взгляд встречается с моим, похожий на мой собственный, и он тянется ко мне, хватается за мой свитер, в то время как другая рука всё ещё сжимает горло. Он настолько слаб, что его движение едва ли может меня пошевелить. Поднимаю подбородок, мое дыхание становится тяжелым, когда я смотрю на то, как он умирает на коленях передо мной.

Я наклоняюсь и беру его руку, убирая её от себя, и смотрю на него. Его губы складываются в слово «пожалуйста», и я улыбаюсь.

— Прощай, Валентайн.

Подняв ногу, прижимаю подошву ботинка к его груди и пинаю. Он падает назад, с грохотом приземляясь в грязь. Я смотрю, как из него вытекают остатки жизни, собираясь лужицами у горла.

Мертв.

Наконец-то, блядь, мертв.

— Птичка, — хрипло говорит Лекс.

Резко поворачиваюсь и бросаюсь к нему, пытаясь осмотреть рану. Пулевое отверстие в верхней части плеча, пуля прошла насквозь. Не задела ничего важного, но крови, блядь, очень много, и я даже задумалась, а вся ли кровь принадлежит ему…

— Поцелуй меня, — рычит он.

Прижимаю руку к ране и заглушаю его свистящее дыхание ртом. Мы оба в крови: кровь Валентайна растеклась по пыли и грязи под коленями, я целую его, не останавливаясь.

Он обнимает меня здоровой рукой, прижимая к себе, и я усаживаюсь к нему на колени, целуя его сильнее, глубже, непреодолимое желание овладевает моим телом. Адреналин и похоть нагревают меня, и я двигаю бедрами навстречу растущей эрекции Лекса. Его кровь просачивается сквозь мои пальцы, теплая и влажная, но я не могу остановиться.

— Ты сделала это, — выдыхает Лекс мне в губы.

— Лекс, — стону я.

Мы оба в крови, раненые, усталые, и все же я, черт возьми, не могу остановиться. Мне нужен он. Нужен прямо сейчас.

— Трахни меня, — шепчу я.

Вибрация его рычания отдается у меня в горле, и он поднимает меня с колен, расстегивая свои штаны, стягивая их вниз, пока я делаю то же самое с леггинсами, прежде чем опуститься на его твердый член, растворяясь в нем, пока не чувствую, как он входит в меня так глубоко, что я вижу звезды. Наша влажная, багровая кожа скользит друг об друга, и я скачу на нем, жестко и быстро, желая кончить сильнее, чем когда-либо.

— Ты выглядишь чертовски красиво, — рычит он, его взгляд становится немного безумным, когда он смотрит на мое залитое кровью лицо.

Я двигаю бедрами, поднимаясь и тут же опускаясь, крича, когда мое тело готовится к разрядке.

— Черт, — кричу я.

— Кончи, — рычит Лекс.

Мой оргазм обрушивается на меня, как грузовик, сотрясая мои кости и мышцы, заставляя меня замереть на нем, голова падает и утыкается в изгиб его шеи, дергаясь, когда он входит в меня. Но Лекс не останавливается, он слегка приподнимает меня, чтобы двигать бедрами, преследуя собственное освобождение, и когда он с ревом кончает, мы оба падаем на пол, тяжело дыша. Через несколько минут я сползаю с него, натягиваю леггинсы обратно на ноги и морщусь, чувствуя, как он вытекает из моего тела. Мой взгляд падает на мертвое тело Валентайна, неподвижное и безжизненное, его взгляд пустой, и растекающаяся лужа крови с каждой секундой становится всё больше, а он лишь седеет.

Лекс кряхтит, поднимаясь на ноги, тяжело наклоняясь влево и прижимая руку к плечу. Он выживет, но, уверена, ему будет чертовски больно.

Я ныряю под его руку, чтобы помочь ему, и мы направляемся к двери.

Дверь распахивается прежде, чем я успеваю до неё дотянуться, и вижу, как Райкер и Кингстон вваливаются в комнату, тяжело и часто дыша.

— Где вы, черт возьми, были?! — рычит Лекс.

— На той стороне, блядь, — резко отвечает Харт. — Это здание — гребаный лабиринт!

Райкер смотрит на мертвого врага и мгновенно облегченно обвисает. Он мертв.

Он, наконец, мертв.

— Оставьте его крысам, — приказывает Лекс.

Что может быть лучше. Он не заслужил «зачистки» или даже безымянной ямы. Он станет пищей для паразитов — не больше и не меньше.

С ним всё кончено.

Мы победили.





Глава 31





После того как врач забинтовал меня, откидываюсь на подушки и поворачиваюсь к Рен, которая, только что после душа, свернулась у меня под боком.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Какое-то сюрреалистическое ощущение, всё закончилось.

Я вздыхаю. Это ещё не конец. Пока нет. Синдикат всё ещё на свободе, невидимый, но всё же действующий. Харт остановился в одном из отелей, ожидая, когда я принесу ему оплату, и хотя он сказал, что не хочет войны, подозреваю, что его терпение не безгранично.

— Сегодня похоронили Рори, — говорю я ей, обхватывая её лицо ладонью.

Я бы уничтожил мир ради этой женщины, включая свой город, сравнял бы всё с землей, чтобы она оказалась там, где сейчас.

— Где?

— В склепе Сильверов, — провожу пальцем по её нижней губе.

— Спасибо.

Я киваю.

— Однажды я тебя туда отведу.

В голове проносятся образы битвы в отеле: Валентайн с лезвием у шеи; безумный, яростный свет в его глазах. Рен перерезает ему горло, словно ангел мщения, наблюдая, как его кровь покрывает её кожу, не морщась и не дрогнув. А потом она скачет на мне, безудержная и хаотичная. Её желание наполняет меня, притягивает, и я чувствую вкус её сладости на своих губах.

— Выходи за меня замуж, — говорю я.

Её глаза расширяются.

— Прости?

— Не притворяйся, что тебе не понравилось, что тебя называли моей женой, пташка, — ухмыляюсь я, просовывая большой палец между её губ. — Будь моей женой. Будь, блядь, официально Сильвер.

Она посасывает подушечку моего большого пальца, языком обводит кончик, а затем отстраняется.

— Ты хочешь жениться на мне?

— Да, Рен.

Она ухмыляется.

— Разве не должен быть какой-нибудь красивый жест: ты на коленях, кольцо?

— Хочешь, чтобы я встал перед тобой на колени, пташка?

Она игриво приподнимает бровь.

С такой же улыбкой, как у неё, я сползаю с кровати и опускаюсь на колени.

— Я уже на коленях, детка, — признаюсь я. — И всегда буду стоять перед тобой на коленях. Я бы сжёг весь мир ради тебя.

— Я не хочу, чтобы ты всё сжигал, — шепчет она, наклоняясь ко мне.

— Но я бы сжёг.

— Да, — шепчет она. — Да, Лекс, я выйду за тебя замуж.

Утренний свет пробивается из-за горизонта, окрашивая черное небо в серый цвет, и хотя, возможно, начинается новый день, в тенях таится слишком много дерьма.

Я женюсь на этой женщине, но только когда этот город полностью вернется под мой контроль. И только когда буду знать, что она сможет править рядом со мной, не опасаясь угроз. Я целую её, когда солнце встаёт над нашим королевством, и клянусь держать её как можно дальше от этого всего.





— Ну же, пташка, — уговариваю я, — перестань задавать столько вопросов.

Она смотрит на меня, поджав губы, когда я указываю рукой на дверь лифта. Мой взгляд скользит по её телу, по гладкой коже ног, по подолу платья чуть выше колена, достаточно длинному, чтобы прикрыть шрам на бедре, по юбке-клеш становящейся теснее на бёдрах, по высокому вырезу, но недостаточно высокому, чтобы скрыть острые линии ключиц. Копна растрёпанных медных волос перекинута через одно плечо, неукротимая, но именно её лицо застаёт меня врасплох.

Я ожидал чувства вины за то, что она сделала прошлой ночью, отвращения или ужаса перед собой за убийство человека, но её зелёные глаза яснее, чем когда-либо. Она расправляет плечи и выпрямляет спину, задирает подбородок к потолку, демонстрируя порез на горле, словно это медаль за победу, а не рана, которая могла бы её убить.

Она будет грозной.

— Не люблю сюрпризов, — неохотно ворчит она, беря меня за руку. Её сандалии на плоской подошве стучат по мраморному полу вестибюля, и я нажимаю кнопку вызова лифта. Мы входим внутрь, и лифт везет нас прямо в вестибюль.

— Где все? — спрашивает она, пока мы идём по просторному помещению, окна которого выходят на оживлённые улицы Бруксхилла.

— Кто?

— Ну, Райкер, например? Или твои люди?

— Зачем им здесь быть? — ухмыляюсь я, поворачиваясь прямо перед входными дверями и направляясь к лестнице, ведущей на подземную парковку.

— Разве они не ходят с тобой повсюду? Как телохранители?

Я смеюсь, не в силах остановиться, останавливаю нас на лестнице, хватаю её и прижимаю к стене, игнорируя острую боль в плече.

— Ты думаешь, мне нужен телохранитель, маленькая птичка? От кого мне нужна защита?

Её щёки вспыхивают, а губы приоткрываются, словно от моей близости.

— Я просто подумала…

— Каким бы я был лидером, если бы не мог позаботиться ни о себе, ни о своей женщине?

— Мне не нужна защита, — хмурится она.

— Ты права, но я всё равно её тебе даю.

Она нежно целует меня, а затем отталкивает от себя, запрокидывает голову и поднимает брови:

— Куда мы едем?

— Увидишь.

Я веду её к Мазератти, открываю дверь, чтобы она могла сесть.

— Где были эти манеры, когда мы познакомились?

Прикусываю язык.

— Не уверен, но мне очень понравилось, что тебя удерживали. Может, вернёмся к этому позже, немного поиграем.

Её глаза расширяются, а затем она качает головой, отводя взгляд.

Я усмехаюсь и закрываю дверь, прежде чем обогнуть капот и сесть на водительское сиденье. Дорога по городу тихая, Рен наблюдает за проплывающим мимо пейзажем в окно, пока я не подъезжаю к огромному зданию в центре города. Она хмурится, но ничего не говорит, когда я открываю дверь и протягиваю ей руку, чтобы помочь выйти из машины. Здание перед нами роскошное и современное, и нам открывают дверь. Мужчина в безупречном черном костюме терпеливо ждет, когда Рен выйдет.

— Мистер Сильвер, — приветствует он меня, — Рад снова вас видеть.

— Это не на меня нужно производить впечатление мистер Ливингстон, — приподнимаю бровь, глядя на мужчину, заметив лёгкий блеск пота на его лбу и лёгкую дрожь в руке, когда он протягивает руку, чтобы поприветствовать Рен.

— Мисс Рен, — склоняет он голову.

Она пожимает его руку.

— Что происходит?

Мистер Ливингстон лихорадочно смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— Ты уже забыла, пташка? — Я приподнимаю её подбородок, вставая между ней и стариком.

— Мы обручились только вчера вечером.

— И что?

— Значит, помолвка обычно сопровождается кольцом.

— О… — Её пухлые губы складываются в маленькую букву О, когда она понимает, что мы здесь делаем.

— Выбирай что нравится, — говорю я ей. — Или все сразу, мне всё равно.

Она фыркает и качает головой.

— Сюда, мисс Рен, — говорит мистер Ливингстон. — Кажется, у меня есть идеальное кольцо для вас.

Она хмурится, но следует за ним, под моим пристальным наблюдением. Они останавливаются у стеклянной стойки, и он снизу, открывает заднюю крышку и достаёт украшение, которое я не могу разглядеть с такого расстояния. Её пальцы взлетают к губам, чтобы сдержать вздох, пока другая порхает над кольцом.

Я осторожно подхожу к ней сзади, заглядывая ей через плечо.

Кольцо прекрасное: рубин овальной огранки, окружённый сверкающими бриллиантами в платиновой оправе. Камни крупные, но рубин — настоящий шедевр. Глубокий красный цвет напоминает мне о её растрёпанных волосах.

— Мы возьмем его, — говорю я ему.

— Что? — ахает Рен.

— Конечно, сэр, — быстро отвечает мистер Ливингстон. — Что-нибудь ещё?

Я смеюсь.

— А есть комплект к нему?

— Да, сэр, ожерелье, серьги и браслет.

— Я возьму всё. Ты достал то, о чём я просил?

— Да, сэр.

— Лекс, ты не можешь просто так это купить! Ты видел цену?!

— Тебе нравится, пташка?

— Да, конечно, оно потрясающее, но…

— Тогда оно твоё.

— Но, Лекс... — начинает она, но я перебиваю её поцелуем.

— Я куплю тебе весь этот чертов магазин, пташка, если ты этого хочешь.

— Лекс, — выдыхает она мне в рот.

— Сэр? — Я смотрю на старика, который раскладывает на прилавке комплект украшений, кольцо занимает центральное место.

Беру его в руку.

— Мы можем изменить размер, если нужно, — говорит он мне.

— Твоя рука, Рен. — Она протягивает её мне, и я надеваю кольцо ей на палец — оно идеально подходит по размеру для её изящных пальчиков.

Она смотрит на него, держа руку в моей, а затем смотрит на меня, глаза её блестят.

— Не плачь из-за меня, пташка.





Глава 32





Смотрю на кольцо на пальце, не в силах сдержать эмоции. Как это случилось? Как, черт возьми, мы до этого докатились?

— Не плачь из-за меня, пташка, — вглядываюсь в лицо Лекса, но всё равно плачу. Лекс смахивает каплю с моей щеки и пробует её на вкус большим пальцем. На этот раз я ни о чём не жалею.

— Теперь ты навсегда моя, — шепчет он и поворачивает меня к комплекту на прилавке, где бриллианты и рубины сверкают в бархатных коробочках. — Упакуй это, — приказывает Лекс мистеру Ливингстону. — И принеси мне последний.

— Ты что-то заказал? — спрашиваю я.

— Увидишь, — ухмыляется он.

Когда мистер Ливингстон возвращается, он ставит на прилавок прямоугольную коробочку, открывает её и показывает тонкий кожаный ремешок с эмблемой волка и рядом с ним перо.

Он закатывает рукав рубашки, обнажая манжеты с такими же эмблемами.

— Волк всегда был символом семьи Сильвер, — объясняет он.

Он достаёт его из коробки и надевает мне на запястье, завязывая кожаный ремешок.

— Все Сильверы их носят.

Пока Лекс расплачивается за украшения, я жду у двери, наблюдая за городом, всё ещё в шоке от того, как мы стали такими.

Пленница, ставшая невестой. Я по-настоящему влюблена в дьявола, монстра, что преследует этот город, и упала в его тьму. Я думала, что потеряюсь в нём, в его бездне, но вместо этого процветаю там. Есть части меня, о существовании которых я не подозревала, части, которые он выманил из самых глубин моей души. Защитное, безжалостное желание, которое проявляется всякий раз, когда он рядом. Не против него, а ради него.

Я думала, что убийство Валентайна будет преследовать меня. Что мои сны будут кровавыми и жестокими, но меня накрыло спокойствие с тех пор, как я вонзила нож ему в горло. Волна безмятежности.

Он ушёл, но я знаю, что война Лекса далека от завершения.

Я буду с ним рядом.

Там, где он хочет, с ним наверху, а потом я пойду с ним в бой, рядом с королем.

Мои пальцы играют с эмблемами на моём новом браслете, перебирая кожаный ремешок.

— Тебе идёт, — говорит Лекс, сворачивая вниз по улице к пентхаусу. Его телефон вибрирует на центральной консоли, но он игнорирует его, вместо этого наклоняясь и хватая меня за руку, поглаживая большим пальцем только что надетое кольцо.

Припарковавшись, мы поднимаемся. Между нами повисает расслабленное молчание, но я почти чувствую вибрирующее предвкушение. Он сдержан, но нервно постукивает пальцами по моей коже. Я улыбаюсь, зная, что будет дальше.

Как только дверь закрывается, я оказываюсь прижатой к стене, его губы сливаются с моими.

— Я стараюсь быть лучше, — хрипло говорит он. — Но в тот момент, когда кольцо оказалось у тебя на пальце, я хотел, чтобы ты наклонилась и раскрылась для меня прямо там, у прилавка.

— Не будь лучше, — настаиваю я. — Никогда не будь лучше.

Я чувствую, как он ухмыляется, когда его зубы покусывают мою кожу, его телефон снова вибрирует. Он снова игнорирует его. Приподнимает подол моей юбки, скользя руками по интимному изгибу бедра, а пальцы сжимают мою плоть. Меня наполняет жар, согревая низ, пока он следует по линии моих стрингов, прежде чем скользнуть сбоку и провести по клитору.

— Мне нравится, как ты становишься влажной для меня, маленькая птичка, даже когда ты этого не хотела, ты была так отзывчива.

Я трусь о его руку.

— Наклонись. — Он отходит от меня. — Я хочу, чтобы твоя задница была выше, пташка, дай мне тебя увидеть.

— Где?

— На диване. — Он кивает головой в сторону гостиной. — Лицом к окнам.

Я подчиняюсь, перегибаюсь через спинку дивана, кладу ладони на другую сторону спинки. Когда он подходит ко мне сзади, задирает юбку и стягивает мои трусики.

— Ты выглядишь так чертовски сексуально, — рычит он, проводя пальцем по моей спине, спускаясь к заднице, затем по ягодицам, прежде чем просунуть палец внутрь.

Его телефон снова вибрирует.

Он резко падает на колени, а затем зарывается лицом между моих бёдер, всей шириной языка скользит по клитору.

Мои ноги грозят подкоситься от нахлынувшего на меня ощущения.

Его телефон начинает звонить.

— Лекс, — стону я, пытаясь поднять его.

— Тсс, — шепчет он, прижимаясь к моей киске.

Он раздвигает одну ногу шире, скользя рукой вниз так, что она обхватывает заднюю часть моего колена, а затем поднимает её, открывая меня ещё больше для него.

— Не двигайся, — приказывает он, убирая руку и поднимая её вверх, скользя двумя пальцами внутрь меня, прежде чем снова прикоснуться ко мне ртом.

Он сосет и облизывает, двигая пальцами внутрь и наружу, сгибая их, чтобы дразнить сладкую точку внутри.

— Блядь, — хнычу я на дрожащих ногах. — Лекс, я сейчас кончу.

На этот раз, когда звонит его телефон, я едва слышу его из-за шума крови в ушах, но он всё ещё здесь, этот чертов звонок.

— Ты такая сладкая на вкус, пташка, — хрипло говорит он.

От вибрации его глубокого баритона, обдающего меня, в сочетании с непрерывными движениями языка, я разваливаюсь на части, мгновенно оседая. Я кричу ему, но он не останавливается, пока не вытягивает из моего тела каждую секунду моего оргазма.

Он нежно тянет моё платье обратно на задницу и помогает мне встать, моё возбуждение всё ещё окутывает его рот.

— Это было только начало, детка, — лукаво ухмыляется он.

Звонит его телефон.

Он выхватывает телефон из кармана, сердито смотрит на него.

— Что?! — кричит он в телефон.

Его челюсть сжимается от всего, что ему говорят по телефону, его взгляд прикован ко мне, к еле держащейся на ногах, прислонившейся к дивану.

— Черт, — рычит он. — Буду через десять минут.

Он кладет трубку и подходит ко мне, приседая передо мной.

— К сожалению, пташка, нам придется подождать. — Он хлопает меня по лодыжке, просовывая мою ногу в нижнее белье, помогая мне подняться. Добравшись до моей киски, он нежно целует меня там, а затем натягивает стринги.

— Что происходит?

— Похоже, у нас посылка.

Мы идём к машине, пока Лекс объясняет ситуацию с Синдикатом от начала и до конца.

— Эйнсли там?

Он качает головой.

— Где она?

Он качает головой.

— Не знаю.

У меня больше вопросов, чем ответов, но я не озвучиваю их, пока мы едем к комплексу, моя голова кипит от информации. Руки Лекса крепко сжимают руль, брови нахмурены.

Неужели так будет выглядеть наша жизнь?

Постоянная битва.

Враги за каждым углом.

Мой палец играет с обручальным кольцом на пальце, двигая его из стороны в сторону.

В поле зрения появляется комплекс, стена дома полностью разрушена, хотя, похоже, Лекс уже нанял рабочих для его восстановления.

На подъездной дорожке стоит несколько машин, больших черных внедорожников, и несколько людей Лекса толпятся у двери, ожидая приказов.

Напряженность нарастает, с появлением Лекса. Колеса машины хрустят гравием, и он останавливается. Прежде чем выйти, я хватаю его за руку.

Он резко поворачивает голову ко мне. Я поднимаю его ладонь и целую его руку.

— Мы уничтожим их всех.





Глава 33





Райкер сидит на кухне и потягивает скотч. Он смотрит на коричневый конверт, лежащий посреди стола, запечатанный и без адреса.

— Когда он прибыл? — спрашиваю я.

— Сегодня днем меня остановил рабочий, когда я пришел проверить, как идет работа.

— Срочно доставили?

— Хм, — ворчит Райкер. — Мы это пропустили.

Я беру конверт, открываю его и вытаскиваю стопку фотографий.

Рен подходит, заглядывая мне через плечо, пока я начинаю просматривать их, едва сдерживая улыбку при виде фото.

Люди. Важные люди, все в сомнительном положении. Я останавливаюсь на одном — мэр Лондона, уткнувшийся головой в бедра светловолосой женщины, а у него жена и двое детей. Несколько политиков и высокопоставленных генеральных директоров. Эти люди со всего света, из огромных городов, стран, есть даже, черт возьми, священник. Я останавливаюсь на одном снимке: мужчина в костюме, направляет пистолет на женщину, рядом с ней лежит её мертвый сын.

— Я думал, они не пачкают руки, — говорю я.

— Наверное, запачкают, если понадобится.

— Кто это? — спрашиваю я, постукивая по фотографии.

Райкер смотрит на меня.

— Кажется, это Грэм Эдмондс из «Edmonds Enterprises».

— Интересно, — у него обширные связи: он владеет несколькими хорошо зарекомендовавшими себя и успешными компаниями по всему миру, сетью отелей и ресторанов, а также занимается недвижимостью. Поднимаю конверт и переворачиваю его, флешка с грохотом ударяется о стол.

Не говоря ни слова, я разворачиваюсь на кухне и направляюсь в кабинет, слыша, как Райкер и Рен идут следом. Загружаю компьютер, вставляю флешку в порт и жду, пока загрузится содержимое. Рен стоит в другом конце кабинета, оглядываясь, разглядывая картины на стене и выдержанный виски на полках. Она выглядит слишком хрупкой и маленькой, но я знаю, что именно здесь ей самое место.

Тысячи файлов выдают один за другим список грехов, которые можно использовать, вымогать, торговаться.

— У нее, блядь, всё есть, не так ли? — замечает Райкер, и в его голосе слышится веселье.

— О да.

Я согласен, и точно знаю, как этим воспользоваться. Просматривая каждый файл, я нахожу уклонение от уплаты налогов, торговлю наркотиками, рэкет, торговлю людьми, и всё это связано с именами. Именами тех самых людей, которые управляют городами, офисами, сенаторами, политиками. Все они коррумпированы. Все они грязные.

Они расчетливы, судя по датам в этих файлах — это продолжается годами, но их так и не поймали. Ни одного ареста. Большинство их преступлений совершаются с помощью разных группировок, мелких банд, но я вижу, как они захватывают города. Свергают правящие круги и занимают их место, захватывая наркотрафик, деньги и азартные игры, внедряют свою грязь, свои собственные схемы.

Торговля людьми и контрабанда — это то, чем мы, Сильверы, никогда не интересовались, но Синдикат был не против. Это их главный источник дохода, и, без сомнения, Валентайн черпал вдохновение оттуда.

Множество секс-домов, разбросанных по всему миру, девушки используются разными способами: фотографии их под кайфом, одни мертвы, другие с пеной у рта, а эти парни в костюмах наблюдают за ними с ухмылками на лицах.

Делаю копию всей информации, сохраняя на вторую флешку и извлекаю её.

Это займет какое-то время, но мне нужно, чтобы Синдикат сам нашел меня. Я не собираюсь их искать. С исчезновением Валентайна они, вероятно, строили новый план, но на этот раз я буду готов.





Убираю флешки в сейф, а затем отправляюсь на поиски Рен. Нахожу её в ванной, набирающей ванну. Её рука кружится в воде, смешивая пузырьки, камни в кольце мерцают в ярком свете лампы.

Я нажимаю кнопку, чтобы приглушить свет, и стягиваю рубашку, морщась от боли.

— Всё это дерьмо, что я видела сегодня, — говорит она, когда я откидываю волосы с её лица. — Ты собираешься заставить их заплатить, да? Торговля людьми — это отвратительно.

— Согласен, но такие организации, как Синдикат, подобны гидре: отрубишь одну голову, на её месте вырастают три новых. Я планирую держать их подальше от этого города, но на большее я не способен.

— И ничего не изменится? — Она стискивает зубы.

— В этой жизни будет много дерьма, которое ты увидишь и с которым не согласишься. Если бы тебя здесь не было, оно бы всё равно происходило, ты бы просто не замечала его.

— Интересно, может, так было бы лучше, — бормочет она, выключая воду. Когда она поворачивается ко мне, её руки тянутся к большому белому бинту, закрывающему пулевое отверстие в плече.

Она отклеивает повязку от моей кожи и меняет её, стараясь не повредить швы. Закончив, она снимает одежду, переступает через край ванны и погружается в воду. С её губ срывается долгий выдох, и она погружается в воду, пока пузырьки воздуха не касаются её подбородка, а ресницы не трепещут.

Я присаживаюсь на край ванны, наблюдая за ней. Сквозь пузырьки, разделяющие поверхность воды, проступают розовые пятна на коже. Капли пота стекают по её лбу, а к липкой коже прилипла тонкая прядь волос.

Протягивая руку, убираю волосы с её лица, наблюдая, как вода поглощает её.

— Какой план? — спрашивает она после нескольких минут молчания.

— План?

— Для Синдиката? Как именно ты планируешь держать их подальше от города?

— Не беспокойся об этом, пташка, — говорю я ей, поднимаясь с ванны и направляясь к двери.

— Так будет всегда?

Я останавливаюсь на пороге, оглядываюсь через плечо и вижу, как она высовывается из ванны, обхватив руками ее край и смотрит на меня, прищурившись.

— Что ты имеешь в виду?

— Будешь держать меня на расстоянии? Быть замужем, но не вмешиваться в твою жизнь? Ты ждешь от меня послушания?

Мои губы расплываются в улыбке.

— Ты многогранна, пташка, но «послушная жена» тебе не подходит.

Она встает, от её тела поднимается пар, а пузырьки липнут к коже, скользя по гладкой поверхности. Её глаза, прищурившись, смотрят на меня.

— Тогда кем же я стану? Если меня будут держать в неведении, какая тебе от меня польза?

— Ты больше не пешка.

— Нет, но я хочу быть игроком. Я хочу знать твой план. Я хочу помочь.

— И я предпочту оставить тебя здесь, где ты будешь в безопасности.

— А ты? Думаешь, я буду счастлива день за днем, зная, что с тобой может что-то случиться?

У меня щемит в груди, я понимаю, но воспоминания о её исчезновении, фотографии и видео, где она избита и подвергнута пыткам. Именно поэтому я предпочитаю, чтобы она держалась подальше от этого. Хотя Синдикат и хотел её смерти из-за Валентайна, я не уверен, что они не продолжат попытки теперь, когда его нет.

Я не заставляю ее держаться подальше всегда, знаю, что такая жизнь никогда не удовлетворит такую женщину, как Рен, но сейчас хочу, чтобы она была в безопасности.

— Я потерял тебя однажды, — вздыхаю я. — Я не могу потерять тебя снова.

Её взгляд смягчается, когда она выходит из ванны, обернув своё прекрасное тело белым полотенцем, подходит ко мне, капая водой на пол, затем обнимает меня за шею и прижимается губами к центру моей шеи, задирая мой подбородок.

— Им придется оторвать меня от тебя, — шепчет она. — И я лучше умру, чем буду вдали от тебя хоть на мгновение.





Глава 34





Мне может не нравится то, что я вижу и сердце болезненно сжимается в груди, постоянно напоминая мне о времени, проведенном у Валентайна, но не могу просто стоять и наблюдать за всем этим со стороны.

Я должна быть в теме. Мне нужно знать, что я что-то делаю. Лекс прав, я бы даже не знала об этом, если бы не он, и если то, что он говорит, правда, а этой информации можно верить, Синдикат больше, чем Лекс может с ним справиться. Мысль о том, что они продолжат безнаказанно эксплуатировать девушек, не давала мне покоя, но, возможно, именно возможно, это может стать началом их конца.

Им так долго не давали отпора, что мы, Сильверы, оттесним их, и другие поймут, что они не так уж и сильны.

Мне нужно быть рядом с ним, стоять бок о бок, не ради себя и не ради Лекса, а ради Рори и ради всех тех девушек в темнице Валентайна. Я желаю видеть, как они страдают за то, что замешаны в этой грязи.

Но Лекс не собирается облегчать мне задачу, и это меня бесит.

Разве я не доказала, на что способна? Я не слабая девочка. Не боюсь крови и насилия, даже когда от них у меня мурашки по коже. Видела, как лишают жизни, я сама лишила жизни. Я смогу это сделать.

Я хочу это сделать.

Отступаю от него, глядя в задумчивые серые глаза, не в силах понять, о чём он думает.

Когда я думаю, что он что-то скажет, он просто отходит от меня и направляется к кровати, расстёгивая на ходу штаны. Я вздыхаю, вытираюсь, бросаю полотенце в корзину для белья у двери и иду за ним в спальню.

Он лежит под одеялом, заложив руки за голову, и смотрит на меня, а я смотрю на город. Даже в этот час он кипит жизнью: улицы внизу переполнены, машинами и гуляками, и хотя шум приглушен, здесь, в облаках, я чувствую эту энергию.

Вот что значит стоять на вершине королевства. Мир у твоих ног, а люди, стоящие перед тобой, преклоняются перед любой твоей прихотью. Большинство жителей этого города даже не знают, что ими правит Лекс, но если они перейдут черту, то непременно узнают, кто их король.

Всегда знала, что здесь тьма. Тени. Демоны.

Я не ожидала такого уровня коррупции, свидетелем которого стала, но меня это почти не удивляет.

Выхожу на балкон, маленький, отдельный от того, что в гостиной, прохладный ночной бриз охлаждает мою разгорячённую кожу. Мои руки обхватывают перила, и я наблюдаю за всем этим. Чувствую жгучий взгляд Лекса на своей спине, но он не делает никаких движений, чтобы вернуть меня обратно. Я стою ещё немного, наблюдая за проносящимся мимо миром, и понимаю, что уже никогда не буду прежней. У меня больше не будет той невинности, когда я верила, что мир – это только солнце и радуга. Я больше никогда не смогу ходить по улицам, не задаваясь вопросом, что за чудовища таятся в тенях, под землей и во всех тёмных углах.

Я изменилась навсегда, и благодаря этому стала сильнее.

Я больше никогда не буду слабой.

Поворачиваюсь к Лексу, развалившемуся на кровати. Мышцы его рук напряглись в этой позе, вены вьются по предплечьям и выше. Бронзовая кожа, сияющая в тусклом свете комнаты, ещё сильнее контрастирует с белоснежным постельным бельём под ним.

Я прищуриваюсь.

Направляюсь к ящикам в другом конце комнаты, достаю кинжал, который нашла здесь раньше. Наверняка он думал, что я не буду исследовать все здесь. Сталь блестит в свете, острый край впивается в кожу, когда я провожу по нему подушечкой пальца.

— Рен, — рычит Лекс.

Я смотрю, как капля крови стекает по пальцу, прежде чем пересечь комнату и опуститься на кровать.

— Думаешь, я не справлюсь с тем, что преподнесет мне эта жизнь, — тихо говорю я, поднимаясь по кровати между его раздвинутыми бедрами, а затем сажусь на пятки, держа клинок перед собой.

Его взгляд мечется от меня к ножу, бровь приподнялась.

— И что ты сейчас делаешь, пташка?

Склоняю голову набок, мои губы расплываются в улыбке.

— Напоминаю тебе о женщине, которую ты забрал несколько недель назад.

Он ухмыляется.

Я переползаю через него, оседлав его бедра, чувствуя его твердую плоть сквозь простыни под своей киской.

— Меня должно беспокоить, что женщина с ножом очень возбуждает. — Он обнимает меня за бока, а потом резко дергает вперед. — Что ты будешь делать?

Проведя по его губам, я опускаю лезвие вниз по его телу, намеренно направляя остриё к телу, чтобы оно задевало его голый живот. Он шипит, когда нож разрезает его кожу, и, опустив взгляд, я вижу тонкую струйку крови, стекающую из пореза. Почти ничего, царапина, которая затянется и заживет в мгновение ока.

Я останавливаюсь и прижимаю лезвие к его горлу.

— Я сильнее, чем когда-либо, – говорю я ему, наблюдая, как его зрачки расширяются, становясь настолько тёмными, что почти не видно цвета. — Сильнее.

— Ты сильнее. — Его кадык дергается, когда он говорит, царапая лезвием кожу.

— И всё же ты хочешь держать меня в клетке? — шепчу я. — Я всё ещё твоя пленница, Александр?

Один уголок его рта приподнимается.

— Нет.

— Тогда поставь меня рядом с собой, — требую я. — Покажи им, насколько мы сильны вместе.

Я не представляю для него угрозы, лезвие, которое я прижимаю к его горлу, — всего лишь подпорка, не более чем вещь, которую никогда не используют против него. Я имею в виду, что мне всё равно, что пролилось чуть-чуть крови.

— Внушает страх, — шепчет он перед ударом.

Меня переворачивают, нож исчезает из моей руки и оказывается в его, а затем прижимается к моему горлу.

— Ну разве это не пробуждает воспоминания, пташка?

Между бедер мгновенно разливается тепло. Не спрашивайте почему, но от того, что он доминирует надо мной, у меня сжимается живот, как никогда прежде.

Он прижимается ко мне всем телом, лезвие чуть сильнее прижимается к моей трахее.

— И что теперь, Рен? Ты всё ещё сильна?

— Нет, — выдыхаю я.

— Нет?

Когда я качаю головой, край лезвия режет кожу, и я чувствую ее рассечение, кровь капает и собирается на поверхности, скапливаясь в небольшой впадинке между ключицами. Александр отбрасывает клинок.

— Какого хрена!? — рычит он.

— Не тут я сильная, Лекс, — признаюсь я. — Но и не ты.

Его взгляд метнулся от крови на моем горле к моим глазам, расширяясь, он почувствовал правду.

Он всегда был слаб передо мной и всегда будет, но это так же его сила, а он — моя.

Он должен был понять, как хорошо нам будет вместе, если он действительно позволит мне встать рядом с ним.

Дуэт, способный победить целую армию, хотя бы для того, чтобы защитить наши вторые половинки.

Его рот яростно обрушивается на мой, зубы впиваются в мои губы, языки сражаются.

— Ладно, — хрипло говорит он. — Ладно!

Его бедра трутся о меня, вызывая низкий, гортанный стон, вырывающийся из моего горла.

— Мне нравится, как ты отзывчива ко мне, — шепчет он мне в ухо, прежде чем опустить голову и слизнуть кровавую дорожку на моем горле. Она окрашивает губы, когда запрокидывает голову, чтобы посмотреть на меня сквозь прикрытые веки. — Всегда такая готовая, такая влажная.

Я вращаю бедрами, скользя по его длине.

Закатываю глаза, и от удовольствия внутри все сжимается.

Раздается лязг металла, прежде чем его руки опускаются, стягивая боксеры с бедер.

— В этой жизни никогда не будет достаточно времени, чтобы насладиться этим, — рычит он, прежде чем резко двинуться вперед, скользя в меня так глубоко, что я чувствую его в своем животе.

Я кричу, мои ноги поднимаются и раздвигаются, давая ему больше доступа. Он медленно выходит, прижимаясь лбом к моему и толкаясь бедрами. Одна рука обхватывает мое бедро, удерживая меня в этом положении, и затем он по-настоящему трахает меня. Врезаясь снова и снова, так сильно, что мои кости хрустят, а его рот оставляет жадные поцелуи на моей шее, посасывая и покусывая.

— Лекс, — стону я, слегка приподнимая бедра, чтобы позволить ему войти еще немного глубже.

— Блядь, — хрипло говорит он. — Так хорошо. Так чертовски хорошо.

Он трахает меня жестко, неустанно, вызывая в моем теле такой сильный оргазм, что я уверена, что никогда не оправлюсь, и теперь я знаю, знаю, что он примет это.

Какой бы опасности, по его мнению, я ни подвергалась, он знает, что не сможет отгородиться от неё.

Куда бы он ни пошел, я всегда последую за ним.





Глава 35





Рен напрягается рядом со мной, когда мы садимся за столик. В ресторане шумно, разговоры громкие и оживленные, но столик, за которым мы сидим — противоположность всему вокруг.

Кингстон потягивает вино, наблюдая, как мы занимаем места напротив него. Изабель улыбается Рен, как ребенок рождественским утром, и вдруг наклоняется через стол, хватая ее за левую руку.

— Отличный камень! — лучезарно улыбается она, гладя камень на пальце, широко раскрыв глаза. — Очень красивый.

Рен осторожно убирает руку.

— Спасибо.

— Из тебя выйдет свирепая королева, — замечает Изабель.

— Долго ты, — задумчиво произносит Кингстон, потирая нижнюю губу средним пальцем с кольцом. — Учитывая, что информация у тебя уже давно.

— Несколько дней, — соглашаюсь я, игнорируя тот факт, что он в курсе.

— И почему ты даешь ее мне только сейчас? — спрашивает он, мельком взглянув на Рен. — Разве наша сделка не важна?

Мои ноздри раздуваются:

— Не дави, Харт, мне всё равно, кто ты. Сейчас ты на моей территории.

Он тихо смеётся.

— Не обращай внимания на моего брата, — ворчит Изабель. — Он слишком любит спорить и слишком часто это делает.

— Похоже, твой брат — мудак, — замечает Рен, сжимая пальцы в кулак на столе, глядя на Кингстона.

— Я так рад, что появился вовремя, — внезапно говорит Кингстон. — Пожар разожжённый Валентайном быстро не угаснет.

— Хватит, — резко говорю я. — У меня есть нужная тебе информация.

— Знаю. — Он откидывается назад, делая знак официанту рукой. — Но давай сначала поедим, я, блядь, умираю с голоду. У меня не было времени на эту ерунду.

Мне не нравился Харт. Кингстон был раздражающим, но могущественным правителем с железным кулаком. Отсутствие информации о нём делало его непредсказуемым. Он сверг печально известного правителя, заняв трон, открыл новые торговые и деловые связи в Европе и ни разу не столкнулся с вызовом. Большинство его не любит, но его не трогают, главным образом потому, что он мог в мгновение ока сравнять с землей целую армию.

Изабель была хаотичной. Очаровательная и добрая внешность скрывала нечто гораздо более коварное. В её глазах тьма, которая кричит о жестокости, но, опять же, как и о Кингстоне, никто о ней почти ничего не знает.

Даже если они мне не нравились, они были грозными и устрашаемыми, и мне пришлось признать, что эта сделка стоила того. Он мог бы использовать Рен как козырь, шантажировать меня, чтобы я выдал информацию, но вместо этого он сделал то, на что мало кто решился бы в этой сфере.

Заказав еду, Кингстон переводит разговор на более лёгкие темы, избегая всего, что связано с Синдикатом. Рен немного расслабляется рядом со мной, рассказывая Изабель о татуировках, украшающих её кожу.

Только после того как мы поели и ресторан немного опустел, он протягивает руку.

Я достаю флешку из кармана и подношу её к его открытой ладони.

— Какие у тебя планы на эту информацию? — спрашиваю я.

— Тебя это не касается, — отвечает Кингстон. — Но я не воспользуюсь ею, пока ты не закончишь дела с организацией.

— Ты возвращаешься в Великобританию?

— Сегодня вечером, — подтверждает Кингстон. — Нужно решить кое-какие вопросы, а меня слишком долго не было.

Я бросаю ему флешку.

— Там всё, что Эйнсли раскопала, включая отсканированные электронные копии полученных ею изображений.

— Спасибо. — Харт кивает и встаёт, Изабель следует за ним. Он отходит, но останавливается у моего плеча, и его рука внезапно падает туда. — Кстати, я говорил серьёзно. Я уважаю тебя и твою семью. — Он замолкает, наклоняясь. — Но твою женщину я уважаю гораздо больше за пережитое. Береги её.

И они исчезают.

— Они меня пугают, — говорит Рен, поднимая бокал с вином.

Райкер садится на свободное место напротив нас.

— Я приказал людям проследить за ними в аэропорту, убедиться, что они действительно улетят.

Я киваю в знак согласия.

— Хорошо, я хочу, чтобы они убрались, прежде чем с Синдикатом случится что-нибудь неприятное.

— Ты им доверяешь? — вдруг спрашивает Рен.

— Харту?

— Хм, — кивает она.

— Изабель — та ещё штучка, — замечает Райкер.

— Они сдержали слово, — говорю я. — Им незачем оставаться. Надеюсь, они свалят, а вот вернутся ли… это уже другой вопрос.





Уже поздно, Рен и весь город спят, но энергия течёт по моему организму, не давая мне уснуть. Слишком много переменных и недостаток информации держат меня в напряжении. Я не знаю, где Синдикат и сколько у них игроков, и это не даёт мне уснуть. Я верю, что моего плана будет достаточно: такая организация, с таким количеством людей, не станет легкомысленно относиться к угрозе.

Единственная проблема: я не знал, как их найти, и ожидание меня убивало. Они придут, конечно, придут, но когда?

Мой кулак влетает в кожаную грушу, заставляя её яростно качнуться от удара, а затем я бью по ней снова, пытаясь сжечь взрывную энергию.

— Лекс, — голос Рен заставляет меня остановиться.

Я хватаю грушу, останавливая её, и смотрю через плечо. Мои брови поднимаются при виде её наряда: обтягивающие чёрные леггинсы и спортивный бюстгальтер, её медные волосы, собранные в конский хвост, который качается, как маятник, при каждом шаге.

— Проблемы со сном?

— Что-то в этом роде, — отвечаю я, скользя взглядом по её фигуре, отмечая изгибы и озорную улыбку, растягивающую губы. Теперь она гораздо здоровее, вес вернулся в норму, травмы затянулись и почти зажили.

— Потренируйся со мной, — говорит она, занимая позицию на мате. — Нужно сжечь немного энергии.

— Я не хочу причинить тебе боль, Пташка.

Она смеётся:

— Ты не причинишь мне вреда. — Она принимает боевую стойку и с вызовом поднимает бровь. — Ты боишься?

— О, Пташка, — смеюсь я, присоединяясь к ней на мате. — Ты любишь вызовы?

— Всегда, — ухмыляется она и бросается ко мне, подпрыгивая так, что её ноги обхватывают мою талию, а затем она откидывается назад, увлекая меня за собой. Я внезапно падаю вперёд по инерции, ударяясь коленями о мат, но её тело не летит следом. Ей каким-то образом удаётся вырваться, отпрыгнуть и приземлиться передо мной на корточки с ухмылкой на губах.

Я поднимаюсь на ноги и разминаю шею, прежде чем броситься на неё, хватая её за талию и швыряя на мат, прижимая руку к её затылку, чтобы защитить от удара.

Она не лежит и не принимает удар, а толкает бёдра вверх так сильно, чтобы сбить меня с ног, а затем переворачивает меня, садясь на мои бёдра верхом, обхватив руками моё горло.

— Слишком мягко, — шепчет она, насмехаясь. — Я всегда буду побеждать.

— Птичка, — хрипло говорю я, моё горло дергается под её ладонями.

— Да, мой извращённый король? — Она облизывает мою нижнюю губу. — Я приму капитуляцию, если ты этого хочешь.

— Никогда, — рычу я, обхватив её запястья.

И так мы сражаемся. Мы спаррингуемся до тех пор, пока не устаём настолько, что не можем продолжать, до тех пор, пока не истощаемся настолько, что не можем думать ни о чём, кроме сна.

И я забываю обо всём, пока меня не будит утреннее солнце, и настоящие проблемы.





Глава 36





— Они улетели, — подтверждает Райкер, стоя слева от меня.

Я киваю, не произнося ни слова, наблюдая за приближающимся мужчиной в костюме, за которым следует другой, гораздо более угрожающий, он останавливается всего в нескольких футах от меня. Неслучайно они послали весточку в тот момент, когда Харт и его свита поднялись в воздух.

Рен стоит рядом со мной, вызывающе вздернув подбородок.

— Рен Валентайн, — приветствует мужчина, оглядывая её с ног до головы. — Неожиданно видеть тебя в приличном состоянии.

Во мне начинает закипать гнев, это не взрыв, но я сомневаюсь, что это продлится долго.

— Ты удивишься, на что я способна, — огрызается она. — Не считай меня слабой только потому, что я женщина.

Он облизывает зубы, отмахиваясь от неё, прежде чем его взгляд падает на меня.

— Ты заноза в заднице, Сильвер.

— Какой позор! — лгу я.

Он поднимает бровь и ухмыляется:

— Я здесь, чтобы говорить о капитуляции, о прекращении кровопролития.

Райкер рядом со мной разражается смехом, а затем серьёзно отвечает:

— О, ты серьёзно. — Он смотрит на меня. — Он серьёзно.

— У тебя есть преимущество — ты знаешь моё имя, — говорю я. — Я твоё нет.

— Эрик Уорд, — отвечает он.

— Эрик, — повторяю я, – что тебе нужно?

— Перемирие, — ухмыляется он. – Если хочешь.

Бросаю взгляд на человека позади него, наемника, следящего, чтобы всё здесь не пошло прахом. Не верю, что он пришел один, даже не сомневаюсь, что их много, включая нескольких снайперов, но, если мой план сработает, все они свалят сегодня ночью без кровопролития. В помещении сквозняк, поздний летний ветерок проникает сквозь зияющую дыру в конструкции.

— Тело Валентайна, — говорит мне Эрик, разворачиваясь на каблуках, и проводит пальцем по полке, словно проверяет её на наличие пыли. — Довольно жестокая смерть.

— Он заслужил, — говорит Рен ровным и уверенным голосом.

— Может быть, — соглашается Эрик.

— Назови свои условия, — приказываю я.

— Сдавайся, и никто больше не пострадает, — поворачивается он ко мне. — Мы можем договориться: ты останешься на троне, но в конечном счёте этот город будет принадлежать нам.

— Значит, вы еще и девушками торгуете? — Рен выходит вперёд, кипя от злости. — Ты отвратителен.

— Ты… — шипит Эрик. — Тебе здесь не место, женщина, ты всего лишь мокрая киска и лёгкий секс.

— Достаточно! — рычу я. — А если я не соглашусь?

— Тогда ты, эта сука и твои люди лягут в могилу раньше времени.

Как он это спокойно говорит, словно разрушение империи — обычное дело.

Но я догадался. Они знали, что у Эйнсли есть информация, но понятия не имели, что она уже успела передать ее.

У меня было преимущество.

— Убедительные слова, — усмехаюсь я. — Но я не соглашусь.

— Тогда ты дурак, — выплёвывает Эрик.

— Правда? — спрашиваю я.

Эрик прищуривается, склонив голову набок.

— Кажется, у меня есть кое-что поважнее этого города.

Эрик бледнеет.

— В самом деле, мистер Сильвер?

Я протягиваю руку, куда мне вкладывают простой коричневый конверт. Прежде чем успеваю его поднести, выхватывается пистолет и направляется мне в голову.

— Я бы этого делал, — предупреждаю я.

Словно мои слова — сигнал, пистолет направляется на Рен. Она даже не вздрагивает, скорее, выпрямляется и выпячивает грудь, её губы кривит жестокая улыбка.

Совершенно неподходящее время для возбуждения, но мой член всё равно ноет.

Чёрт, она такая взрывная.

— Это закончится примерно так же, — говорю я ему. — Посмотрим, что у нас тут?

Пистолет не убран, но выстрелов не слышно, поэтому я продолжаю. Сердце колотится в груди. Мне плевать на свою безопасность, но не на безопасность Рен. Ствол, направленный на неё, заставляет меня потеть, но я сохраняю спокойствие, словно угроза её жизни — всего лишь неудобство.

Я поворачиваюсь и направляюсь к ближайшей поверхности, открываю конверт и высыпаю содержимое, обнаруживая несколько компрометирующих снимков.

— Это ты, да? — спрашиваю я, разворачивая фотографии веером, чтобы было видно каждую.

Эрик смотрит на них сверху вниз.

— Это ничего не значит, — резко говорит он. Я смеюсь.

— Нет, но этого, — я достаю флешку из кармана, — этого более чем достаточно.

— И что? — смеётся Эрик. — Ты пойдёшь в полицию?

Сделав резервную копию на сервере, я кладу флешку на стойку рядом с фотографиями, держа её в руке.

— Нет, я их обнародую. Мне не придётся идти в полицию, мне вообще ничего не придётся делать. Ты разозлил много людей за эти годы, и прежде чем полиция доберётся до тебя или твоих сообщников, тебя разорвут на части те люди и семьи, которые ты разрушил. Они не знают, кто ты, они так и не смогли этого выяснить, но эта информация даст им всё, что нужно.

Всё ещё прикрывая фото рукой, я чувствую, как холодный металл пистолета упирается мне в висок.

— Меня ничто не остановит, — предупреждает Эрик.

Я не вижу Рен, но чувствую её панику. Чувствую её до мозга костей, чувствую её приближение.

— Сделай это. Посмотри, что будет, когда я умру. — Я смеюсь. — Тебе конец, Эрик. Этот город исчезнет.

— Не думаю. Стреляй в него!

— Нет! — кричит Рен.

— Не смотря на мою смерть, данные с флешки будут опубликованы.

Слышу щелчок предохранителя, шуршание одежды. Секунды кажутся часами, но потом Эрик кричит.

— Подожди!

Между нами повисает тяжелое молчание.

— Что ты имеешь в виду?

— То есть, — я поворачиваюсь к пистолету, глядя на Эрика, — стреляешь в меня, стреляешь в Рен, ранишь кого-то из нас, и тогда весь мир это увидит. Понимаешь. Я умру, ты тоже умрёшь.

— Ты блефуешь.

— Испытай меня.

— Так что предлагаешь? — спрашивает Эрик.

— Ты уходишь, я сохраню это, ты держишься подальше от моего города, твоя информация и личность останутся скрытыми от общественности.

— Тебе можно доверять?

— Нельзя, — признаюсь я. — Но ты готов рискнуть?

— У скольких людей это есть? — спрашивает он.

— У необходимого количества.

— Им это не понравится.

— Какая жалость, — говорю я.

Эрик машет рукой, его человек убирает оружие, но я не расслабляюсь, пока нет.

— Эйнсли, — продолжаю я, — она вернется домой.

— Я не могу этого сделать, — говорит он. — Она слишком ценна.

— Тогда мы не сможем заключить сделку.

— Я ничего не могу тебе обещать, Сильвер, но я знаю, что твоя Эйнсли — ценный актив.

— Тогда, что ты можешь обещать?

— Твой город, — рычит он. — Мы уходим, а взамен ты сохранишь информацию, которую скрывал.

— А Эйнсли?

— Теперь она принадлежит Синдикату.

— Нет! — рычит Райкер.

Мне нужно было думать масштабнее. Эйнсли умна. Смертоносна. Она справится.

— Ладно.

— Ладно?! — шипит Райкер.

Я игнорирую его, хотя знаю, что он будет зол, но это то, что нужно сделать, чтобы убрать врага с нашей территории. Я придумаю другой способ вытащить Эйнсли из этой передряги.

— Мы заключаем сделку? — спрашиваю я.

Эрик делает паузу, а затем отрывисто говорит.

— Да.

Я не смею расслабиться, пока не увижу, как этот человек покидает мои владения, а затем пошлю людей следовать за ним, пока он не пересечёт границу города. Я не расслабляюсь, пока не удостоверюсь, что он далеко от Рен и далеко от меня.

Этот город остаётся в руках Сильверов, и я умру задолго до того, как увижу его где-либо ещё.





Глава 37





Это не похоже на победу, просто кажется, что мы оттягиваем неизбежное.

Моя вина тяжким бременем лежит на моих плечах: вина за то, что Эйнсли пришлось скрываться, и вина за всех этих девушек, запертых в Синдикате.

Город, возможно, пока в безопасности, но я продолжу давить на Лекса, чтобы он сделал больше.

Райкер сидит на диване, уперев локти в колени, и смотрит в окно, держа в руке стакан скотча, а Лекс стоит на кухне, задумчивый, погруженный в размышления обо всем, что произошло на базе.

Я прохожу мимо Граффа, касаюсь его плеча. Он слегка улыбается, но продолжает смотреть в окно, без сомнения, думая об Эйнсли. Мне интересно, что же там происходит. Может, это что-то большее, чем просто преданность? Дойдя до Лекса, я провожу рукой по его позвоночнику, чувствуя, как расслабляются мышцы, мои прикосновения успокаивают его.

— Птичка, — шепчет он, подтягивая меня к себе, пока я не оказываюсь перед ним в клетке его объятий, а его губы нежны в моих волосах.

— Думаю, нам стоит обратиться к Кингстону, — говорю я после нескольких минут молчания. — Предложить помощь в их уничтожении.

— Мы не мстители, — бормочет Лекс.

— Нет, но мне некомфортно оставлять всё как есть, ведь я знаю то, что знаю.

Лекс молчит, я отталкиваюсь от его груди и смотрю в его стальные глаза.

— Я сама это сделаю. Мне не нужно твоё одобрение.

Его губы приподнимаются.

— Нет, не нужно.

— Хорошо, хорошо. — Я киваю. — Тогда ты не будешь возражать, что я уже связалась с Изабель.

Его смешок грохочет у меня в груди, и от его вибрации в животе порхает рой бабочек.

— Не удивлён?

Я не блефовала. Я связалась с Изабель несколько часов назад. После того как Эрик ушёл, забрав своего наёмника, я нашла их номер и позвонила ей. Она не стала вдаваться в подробности, не сказала, что именно они задумали, но приняла моё предложение о помощи, если она им понадобится.

Кингстон всё ещё пугал меня, но я верила, что он поступит правильно в этой ситуации.

Ладони Лекса скользят по моим бокам, он наклоняется и нежно целует меня.

— Иди спать, — говорит он. — Я скоро.

Я смотрю на Райкера и киваю, оставляя их одних, а сама иду в спальню раздеваться.

Рори хотела бы, чтобы я сделала всё возможное, чтобы остановить эту организацию. Я не верила, что их уничтожение положит конец эксплуатации женщин, но я знала, что они — важные персоны, и это поможет. Забравшись под простынь, я отворачиваюсь, смотрю на мерцающие огни города, на доки вдали, и позволяю себе на минутку перевести дух.

Как всё изменилось.

Как сильно моя жизнь изменилась.

Я знаю, что приняла правильное решение.





Глава 38





— Ты бросил её на растерзание волкам, — обвиняет Райкер, выпивая скотч.

— С Эйнсли всё будет в порядке, — говорю я ему. — И я не бросал её на растерзание волкам.

— А как это называется? — резко отвечает он.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — рычу я.

Он вздыхает, закрывает лицо руками, качая головой, а затем резко встаёт и направляется к двери, не говоря ни слова. Ему потребуется несколько дней, но он поймёт, что я сделал то, что было необходимо для этого города.

Когда он уходит и вокруг воцарится тишина, я, наконец, встаю и иду в спальню. Там я нахожу Рен, укрытую простыней на нашей кровати.

Её растрёпанные волосы разметались по подушке, их цвет резко контрастирует с белизной белья.

Пока всё кончено.

Валентайн исчез, Рен в безопасности, а Синдикат отступил.

Я не был настолько глуп, чтобы поверить, что всё кончено и они больше не будут пытаться, но пока я мог немного расслабиться.

Раздевшись, я забираюсь к Рен, притягивая её ближе к себе. Её обнажённая кожа соприкасается с моей, тёплая и манящая, и когда моя рука скользит вниз, она вздрагивает от моих прикосновений, поворачиваясь ко мне лицом.

Я захватываю её рот, грубо целую и прижимаю её спиной к матрасу, касаюсь и пробую её кожу на вкус.

Её ногти царапают мою спину, впиваясь в кожу, и я рычу ей в рот, моя потребность в ней разгорается с каждой секундой. Я устраиваюсь между её бёдер, мой член вжимается в её тёплую и чувствительную плоть. Её спина выгибается на кровати, грудь выпячивается, и я захватываю сосок зубами, покусывая его, в то время как другая моя рука скользит вниз по её животу, прежде чем скользнуть по складкам и найти клитор. Её возбуждение течет по моим пальцам, и так легко дразнить её и заставлять задыхаться под моим весом. Я проскальзываю пальцем внутрь, ловя её вздох своими губами, и, не в силах больше ждать, я упираюсь членом в её вход, погружаясь до самого основания.

Её крики эхом разносятся по тёмной спальне, смешиваясь с ускоряющимся темпом соприкосновения кожи с кожей, когда я трахаю её.

Она была моей. Она всегда будет моей.

Королева.

Свет во тьме моей жизни.

— Лекс! — кричит она, раздвигая бёдра шире, но я хватаю одну ногу и отталкиваю её назад, поднимая так, чтобы её лодыжка лежала у меня на плече.

— Кому ты принадлежишь? — ухмыляюсь ей в губы.

Она смеётся, но смех обрывается, когда я сдвигаю бёдра, толкаясь немного под другим углом, потираясь о её сладкое местечко внутри.

— Кому? — надавливаю я.

— Ты! — Она тяжело дышит.

— Хочешь кончить?

— Да! — Её ногти впиваются в мою кожу. — Да, пожалуйста.

Я резко выхожу из неё, но прежде чем она успевает возразить, я хватаю её за бёдра и разворачиваю, приподнимая так, что она оказывается на коленях. Моя рука лежит на основании её позвоночника, я вхожу снова, ощущение её тёплой киски обволакивает меня, заставляя мои яйца подтягиваться, а удовольствие простреливает вниз по позвоночнику.

— Блядь, — хрипло говорю я, скользя глубоко и хватая пальцами её клитор. Она откидывается назад, вскрикивая, но затем начинает двигаться сама, скользя вверх и вниз по моему члену, ища кайфа.

Я наблюдаю, как мои пальцы скользят по её плоти, как она становится всё туже и туже, пока наконец не срывается. Её крик экстаза эхом разносится по пентхаусу, и когда она, наконец, успокаивается, её тело обмякает, но я не останавливаюсь. Я жёстко трахаю её, вдавливая её тело в матрас с каждым глубоким толчком, пока, наконец, мои бёдра не останавливаются, и я не изливаюсь в неё.

Она поворачивает голову и смотрит на меня через плечо, тяжело дыша.

Медленно убираю прядь волос с её лица, позволяя своим пальцам задержаться на её щеке, прежде чем наклониться и поцеловать её, шепча ей на ухо.

— Ты готова править, Пташка?

— С тобой, — она всасывает мой палец в рот, — всегда.





Эпилог


Шесть месяцев спустя.



Я спускаюсь по лестнице и направляюсь в бальный зал. В углу оркестр играет довольно бодрую музыку, но никто не танцует. Официанты снуют между людьми, предлагая гостям бокалы шампанского и виски.

Я замечаю Лекса, стоящего у барной стойки и разговаривающего с шефом полиции, Райкер прислонился к деревянной стойке.

Я направляюсь к нему, вид его в смокинге делает странные вещи с моим телом. Моё платье, серебристого цвета, обтягивающее сверху, плавно переходит в облегающую юбку А-силуэта, доходящую до колен, а волосы, убранные с лица, каскадом льются на спину.

— Миссис Сильвер, — мужчина останавливает моё приближение к Лексу, и я поворачиваюсь, прищурившись, глядя на джентльмена.

— Да? — Я не узнаю его, но сегодня вечером здесь много незнакомых лиц. Он окидывает взглядом моё тело, немного задерживаясь на животе, прежде чем снова встретиться взглядом с моими глазами.

— Я хотел связаться с вами, — говорит он. — Я детектив Скотт.

Я поднимаю бровь.

— И?

— Я работаю над делом о пропавшей девушке, — продолжает он. — И понимаю, что вы принимали в нём активное участие.

Я вижу Лекса через его плечо, он прищурившись, смотрит на спину детектива, ему не требуется и минуты, чтобы поставить напиток и закончить разговор с шефом, чтобы подойти.

— Я не особо участвовала, — говорю я детективу. — Просто предоставила немного денег, чтобы помочь с делом.

— Это помогло, — кивает он, — Но я не понимаю.

— Что вы не понимаете?

— Эти люди, — он потирает губы, — у нас были зацепки, и теперь они, похоже, пропали.

— О, как жаль, что, по-вашему, произошло?

Я точно знаю, что произошло. Недостаточно было просто поймать этих людей — они отсидят срок, а потом выйдут. Я не хотела, чтобы всё так получилось, и Лекс согласился. Вмешательство полиции было сложным, но необходимым.

— Думаю, вы понимаете, — ворчит он, — Ваш муж нехороший человек, миссис Сильвер? Но вы, вы же хорошая.

— Кажется, вы ошибаетесь, детектив.

— Детектив, — Лекс с силой опускает руку ему на плечо, сжав пальцы.

— Позднова-то её соблазнять, мы уже женаты.

— Добрый вечер, мистер Сильвер, — говорит детектив. — Я не соблазнял её, просто любопытство.

— У вас нет дела, которое нужно раскрыть? — издевается Лекс. — А теперь, извините, моей жене нужно выпить.

Александр берёт меня за руку и нежно тянет от детектива к бару, где ждёт Райкер. Я быстро осматриваю тело Лекса, замечая брызги крови прямо под отворотом пиджака. Я фыркаю, останавливаю его и поправляю ткань, закрывая следы его действий до того, как всё началось несколько часов назад.

— Ты не мог найти ни минуты, чтобы переодеться, — ругаю я, разглаживая пиджак и качая головой.

— Я опоздал, — пожимает он плечами. — А мы все знаем, как моя жена ненавидит ждать.

— Почему опоздал?

— Были осложнения, — просто отвечает он. — Всё слегка запуталось.

— Вижу.

— С этим уже разобрались, — говорит он мне. — Чего хотел детектив?

Я ухмыляюсь.

— Да ничего, разобраться с пропавшими зацепками.

После того как мы сообщили полиции о пропавших девушках и раскрыли целую сеть подпольной торговли людьми в самых отдалённых, самых тёмных районах города, за которыми мы следили и финансировали расследование. Синдикат был в деле, но до сих пор не связан напрямую. Самый сильный удар случился, когда Лекс обнаружил, что один из его самых доверенных людей замешан в этой схеме. Он знал, что у него есть крот, но такого он не ожидал. Доусоны и его семья были здесь столько же, сколько Лекс и его семья, но Доусон хотел большего.

— Пытался предупредить меня, что мужчина, за которого я вышла замуж, нехороший человек.

— Он не хороший человек, — соглашается Лекс, наклоняясь ко мне, чтобы нежно поцеловать. — Но он беззаветно предан.

Отстранившись, он осматривает мое тело, его руки касаются растущего живота. Он натягивает ткань моего платья, обнажая округлый живот, а затем кладет руку мне на пупок, поглаживая его круговыми движениями.

— Я тебе когда-нибудь говорил, как круто ты выглядишь беременной?

— Всего несколько сотен раз, — смеюсь я, кладя руки на его руку.

— Я обязательно продержу тебя в таком состоянии несколько лет.

Я разражаюсь смехом.

— Думаю, нет, этого достаточно.

— О нет, пташка, — поддразнивает он, — Я думаю, как минимум три.

Качаю головой, его рука нежно ласкает мой живот, прежде чем он усаживает меня на стул у барной стойки.

— Ты понимаешь, что нас все видят, — шепчу я, когда его губы опускаются на мои, его язык скользит между моих губ.

— Пусть смотрят, — хрипло говорит он. — Это же не может не напомнить им всем, что ты принадлежишь мне.

— Как будто они могут забыть.

— Столько дерзости, миссис Сильвер, — цокает он. — Тебе нравится портить мне веселье?

Я отталкиваю его, хотя его рука всё ещё лежит на моём животе. Так стало с тех пор, как он узнал о моей беременности на следующий день после нашей свадьбы.

Он обещал мне, что я всегда буду его первой. Его единственной. Его королевой, и он сдержал своё обещание. Так же, как я обещала всегда бороться с ним, но любить его, быть его светом даже в самые тёмные ночи.

Но в одном я была уверена. Какой бы тяжелой или мрачной ни была наша жизнь, я всегда буду рядом с ним.





КОНЕЦ



Не забудьте подписаться на наш телеграм канал:





