КАПЕЛЬДИНЕРЫ


Джо Хилл





Joe Hill «Ushers» (2024)





Первый допрос





— Это специальный агент Джон Оутс, — сказал Дюваль парню. — А я специальный агент...

— Дайте угадаю, специальный агент Дэрил Холл, — перебил парень. — Принимаете заказы? У меня всегда была слабость к «You Make My Dreams Come True».

Дюваль покачал головой. — Забавно. Никогда такого раньше не слышал.

— Правда?

— Нет. Это была моя фирменная невозмутимая ирония, — сказал ему Дюваль. — Я специальный агент Энтони Дюваль. Мартин, я...

— Дюваль и Оутс! — воскликнул парень и забарабанил ладонями по краю стола. — Да ладно, это смешно. Так похоже!

— Было смешнее, когда нас впервые свели в пару, — сказал Дюваль.

— Да? И когда это было?

— Примерно тогда, когда вы обнаружили, что мелки на вкус не такие приятные, как на вид. Мартин, я хочу сказать, как мы благодарны, что вы согласились с нами поговорить. Постараемся не отнять у вас много времени. Знаю, у вас обед.

— Да ладно, неважно. Здесь делают вкуснющие маленькие пиццы. Я схвачу одну на выходе.

Они сидели в кафе в углу просторного сетевого книжного магазина. Парень, Мартин Лоренсен, принёс к столу стакан чая с мёдом, лимоном и мятой, как будто собирался позже петь и хотел держать голосовые связки в тепле.

Дюваль и Оутс за эти годы заставили немало людей «запеть» на таких допросах. По опыту Дюваля, когда человек организовал смерть нескольких десятков людей, ему часто хочется рассказать об этом. Некоторые мучились горем и ужасом и нуждались в исповеди — так же, как человеку с расстройством желудка нужно проблеваться. Это был единственный способ изгнать болезнь, скопившуюся внутри. Другие гордились собой. Они хотели похвастаться той умной штукой, которую провернули, чтобы превратить двадцать или тридцать человеческих тел в маленькие чёрные ошмётки.

Он не ожидал, что парень сегодня признается в массовом убийстве — задолго до того, как договориться о встрече с ним, Дюваль почти решил, что Мартин Лоренсен не имеет отношения к крушению поезда «Мохок 118». Но «почти» — это не «полностью», а Дюваля и раньше удавалось удивить. И, в конце концов, был ещё вопрос со школой Кеннеди, шесть лет назад. Мартин Лоренсен был либо чрезвычайно удачливым молодым человеком, либо чрезвычайно неудачливым — это уж как посмотреть. Или — возможно — удача тут вообще была ни при чём.

— Вам нужно зачитать мне что-то юридическое перед тем, как начать запись? — спросил Мартин.

— Я не собирался записывать наш разговор. Мы просто три парня, болтающих о том о сём.

Мартин кивнул. — Просто три парня, болтающих о том о сём. Двое из которых при оружии и с жетонами.

— «При оружии» — это, пожалуй, слишком сильно сказано. Стандартный «Глок».

— Если вы нам поможете, — сказал ему Оутс, — может, он даст вам посмотреть на него после допроса.

— Ух ты! — сказал Мартин. — Вот это было бы круто.

— Вы и впрямь так думаете? — спросил Оутс.

— Нет. Я сам пытался выдать невозмутимую иронию. Как получилось?

— Над невозмутимостью надо поработать, — сказал Дюваль, заправляя влажный галстук обратно в влажный пиджак. Шёл дождь, и на спортивной куртке у него всё ещё блестели капли. Дождь стучал по стеклу снаружи кафе книжного магазина.

У Мартина Лоренсена были короткие, соломенного цвета волосы, приятные черты лица, улучшенные старым и лихим шрамом, прошитым через левую бровь, и уши, торчащие в стороны от головы, придававшие его симпатичной внешности слегка клоунский оттенок. Ему было двадцать три, он не так давно закончил Бостонский колледж и работал воспитателем в закрытом стационарном учреждении для проблемных подростков. Он также был — и это было самое интересное в нём, с точки зрения Энтони Дюваля — не мёртв.

Мартин добрался до книжного раньше них и выбрал несколько книг в мягкой обложке. Дюваль наклонил голову набок, чтобы прочесть корешки.

— «Четыре тысячи недель», Оливер Беркман, — сказал Дюваль. — Что длится четыре тысячи недель?

— Человеческая жизнь, — сказал Мартин. — Если повезёт.

— Куча людей на «Мохоке 118», — сказал Оутс, — не получили своих четырёх тысяч недель.

Тут парень перестал улыбаться. Он торжественно кивнул, сжал руки вместе и стиснул их между коленями. — Да, сэр.

Дюваль пробежал взглядом по остальным заголовкам в стопке Мартина. — «Человек в поисках смысла». Франкл. Я читал эту.

— Что думаете?

— Думаю, иногда, время от времени, близость к смерти приносит человеку новую ясность в жизни, — сказал Дюваль. Он избегал зрительного контакта с Мартином, хотел действовать медленно, держать всё непринуждённо.

— Это довольно тяжёлое чтение, — сказал Оутс. Двадцать лет занимаясь этим, Оутс всё ещё не знал, как держаться непринуждённо. — Видать, вы в задумчивом настроении. После того, что случилось.

Дюваль пропустил это замечание, прочёл последний заголовок под ладонью парня. — «Нигде не спрятаться». Это ещё одна про мимолётность жизни и природу человеческих страданий?

— Эта? — сказал Мартин Лоренсен, и его лукавая ухмылка вернулась. — Эта — роман про Джо Пикетта. Сколько можно читать о том, как жить осмысленной жизнью, прежде чем захочется немного перестрелок.

— Может, он всё же захочет посмотреть на ваш пистолет, когда мы закончим, — сказал Оутс.

— Мы не будем записывать, но мой напарник сделает кое-какие заметки, если вы не против, — сказал Дюваль.

— Понял. Так он у вас типа секретарь, — сказал Мартин, когда Оутс взял ручку.

Оутс снова положил ручку, поднял серые глаза и сказал: — Ни капельки.

— Ладно, — сказал Мартин. — Ни капельки. Моя вина.

Дюваль сказал: — Итак, я хочу начать с пары биографических деталей. Вам двадцать три...

— Ага.

— И вы окончили Бостонский колледж со степенью по когнитивным наукам.

— И со специализацией по Fortnite.

— Ваши мать и отец — Уильям и Ванесса Лоренсен, пятьдесят семь и пятьдесят три года соответственно. Они живут в Брансвике, штат Мэн. У вас есть один брат, старше вас.

— Намного старше, и, честно говоря, отцу должно быть стыдно, что он обрюхатил милую, наивную школьницу, которая ничего не знала о жизни. Но, полагаю, это дело моих мамы и папы.

— Вы с братом близки?

— Эрик — самый классный, самый искренний человек, которого я знаю.

— Насколько старше? — спросил Дюваль. Он уже знал ответ. Он ещё не задал ни одного вопроса, ответ на который не знал бы.

— Ему тридцать три.

— И он живёт в Олбани, штат Нью-Йорк.

— М-м-м, — сказал Мартин, что, по мнению Дюваля, было не таким уж и ответом. Они подходили к этому, и парень это знал.

— У вас был билет, чтобы поехать к брату в Олбани одиннадцатого марта, на «Мохоке 118», пассажирском поезде, отправляющемся с Южного вокзала в Бостоне, верно?

— Да.

— Почему вы собирались навестить Эрика?

— На его мальчишник, — сказал Мартин.

— Что он запланировал?

— Мы собирались сходить на бои в клетке. Я никогда не был на ММА-боях. На стрип-клубе тоже никогда не был, и лично я предпочёл бы это, но мой брат против них по этическим соображениям. Я сказал, что он самый искренний человек, которого я знаю, я не говорил, что самый крутой. Это парень, который без всякой иронии купил билеты на концерт Эда Ширана.

— Но вы не были в поезде, — сказал Дюваль.

Мартин стал серьёзным. — Нет, сэр. Не был.

— У вас был забронированный билет первого класса. Брат его оплатил?

Мартин кивнул.

— Вы пришли на вокзал? — спросил Дюваль. Он знал, что Мартин приходил.

— Да.

— Когда вы туда приехали?

— Около семи утра?

— Вы приехали рано.

Голова Мартина закачалась вверх-вниз.

— Вы сели в поезд?

— Нет, сэр, — сказал Мартин.

— Почему нет?

— У меня случилась паническая атака.

— Что вы имеете в виду?

— У меня сжалась грудь, как будто стало трудно дышать, и внутри всё скрутило узлом. Я сел на скамейку и ждал, пока отдышусь. У меня уже какое-то время тревожность, я принимаю лекарства. Я внезапно почувствовал, что не смогу оказаться запертым в маленьком купе поезда на восемь часов. Серьёзно, мистер Дюваль, видели бы вы меня. Я был покрыт потом холоднее того дождя за окном. Утром я съел пару рулетиков «Wake-Up Wrap» в «Dunkin'». Думал, что выблюю их в первую же мусорку. Я всё ещё сидел там, когда поезд тронулся.

— Какие лекарства вы принимаете? — спросил Оутс. Он не поднимал глаз от блокнота.

— Лексапро, двадцать миллиграммов.

Дюваль обдумал, не пора ли бить прямо в цель, и решил против этого. Он сказал: — Тяжело. У моей дочери тоже проблемы с тревожностью. Она ходит к специалисту раз в неделю, он сильно помог с её страхами в социальных ситуациях. Вы пробовали такое? Психотерапевта?

— Я сам психотерапевт, — сказал парень и ухмыльнулся. — Ну, надеюсь стать им. Пока просто воспитатель.

— Сколько вы боретесь с тревожностью? — спросил его Дюваль.

— Э-э, с... со старшей школы, — сказал Мартин Лоренсен, и впервые он выглядел неуверенным в себе.

Дюваль почти спросил: «С тех пор как вы были выпускником школы Кеннеди? Хотите поговорить про школу Кеннеди, Мартин?» Но было ещё слишком рано.

— Ваши родители держат хоспис, — сказал Дюваль вместо этого. — И вы там жили?

— Ну, не в самом хосписе, — сказал Мартин. — На территории усадьбы. Почему вы спрашиваете?

— Полагаю, я думал, не уходит ли ваша тревожность ещё дальше в прошлое. Должно быть, для маленького мальчика было немало — видеть, как люди постоянно умирают. К этому никогда не привыкаешь, — сказал Дюваль, а подумал: «Нет, но иногда у людей появляется к этому вкус. У тебя появился к этому вкус, Мартин?»

Парень просветлел и подался вперёд, как если бы Дюваль завёл его любимую тему: перспективы «Селтикс» в плейофф или вестерны про Джо Пикетта. — О нет, меня это вообще не пугало. Я любил старичков. Я провёл половину детства, играя под ногами, мешаясь под их инвалидными креслами. Смотрел телевизор с людьми, которым было по тысяче лет. Помню, как смотрел много Энди Гриффита, который, наверное, до сих пор для меня вроде образца для подражания. Иногда читал старичкам вслух. Никогда не казалось, что умирать — это что-то такое уж страшное. Большинство из них просто как-то тихо... уходили. Как если кто-то дунул на пух одуванчика, вот так же нежно. К этому привыкаешь. Узнаёшь, что это самая обычная вещь в мире, как секс, или рождение ребёнка, или кормление грудью. Одна из этих фундаментальных человеческих вещей, она напоминает тебе, что ты часть природы. Мы об этом забываем, знаете. Или стараемся не думать об этом. Что глупо. Лучше просто быть млекопитающим. Знаете, подолгу дремать голышом на солнце. Никогда не упускать случая поплескаться в прибое.

— Вам надо было пойти в философию, — сказал Оутс. — «Быть млекопитающим». Я это запомню.

Дюваль сплёл пальцы перед собой. Он предположил, что допрос когда-нибудь придётся начать по-настоящему — так почему не сейчас. — Мартин, вы с кем-нибудь говорили перед тем, как сесть в поезд?

— Вы про миссис Джованни. Послушайте, я знаю, что она написала в Инстаграме, но это неправда.

— Вы не предупреждали её и её дочь не садиться в поезд?

— Нет.

— Почему же она рассказала об этом телекомпании NBC?

— Я ничего не говорил миссис Джованни, — сказал Мартин. — Ни единого слова! У меня был короткий разговор с её дочерью. Секунд тридцать. Она спросила, всё ли со мной в порядке, и я сказал: «Я не могу сесть в поезд».

— Миссис Джованни говорит, что вы сказали ей и её дочери не садиться в поезд. Она сказала, цитирую: — Дюваль поднял лист бумаги рядом с блокнотом Оутса, — «Парень сказал, пожалуйста, не садитесь в поезд. Если вы сядете на этот поезд, вы и ваша дочь умрёте».

— Нет. Не-а. Она это выдумала, — сказал Мартин. — Я сказал её дочери, я сказал: «Я не могу сесть в поезд. У меня чувство, что если я сяду на этот поезд, случится что-то плохое». Миссис Джованни даже не стояла с нами. Она стояла в очереди за бейглами, в трёх метрах от нас. Как она могла кому-то в точности передать, что я сказал?

— Странно лгать про такое.

— А разве? Отличная история для Инстаграма, не находите? Жуткая случайная встреча и едва не настигшая смерть? Такая хорошая история, что её показали по телевизору, как вы сказали. Соцсети раскрывают в людях худшее. Они скажут что угодно ради лайков.

— Кстати о лайках. Вам нравилась её дочь? — Одри Джованни было семнадцать, слишком юный возраст для двадцатитрёхлетнего работающего мужчины, но не настолько юный, чтобы он не мог её заметить.

— Она была по-настоящему милой девчонкой. И, кстати, хочу отметить — Одри ничего не комментировала во всём этом. Её мама всё рассказывает эту историю про меня, но дочь не выходила ни на телевидение, ни в Facebook, ни в Инстаграм, ничего, чтобы её подтвердить. Она знает, что я сказал. Вы спросили её, что я сказал?

— Она несовершеннолетняя, и её мать не предоставила её для интервью. Дело в том, что они сели в поезд после разговора с вами, но Одри была так встревожена, что заставила мать выйти на следующей остановке. Что и было единственной причиной, по которой они, как и вы, выжили в крушении.

Мартин поднял одну руку, ладонью наружу: «Стоп прямо тут». — О, эй, подождите. Вы не можете говорить, что я выжил в крушении поезда, если я даже не был в поезде. С таким же успехом можно сказать, что вы выжили в крушении поезда.

— Хорошо. Хорошее замечание. Но давайте признаем. Вы сказали что-то, что напугало эту девчонку до смерти. Она увела мать с поезда, и через двадцать минут он сошёл с рельсов и перевернулся, и двадцать восемь человек погибли. Ещё сто шестьдесят получили тяжёлые травмы.

— Мистер Дюваль, — сказал Мартин. — Вы думаете, я как-то связан с этим крушением? Я думал, машинист заснул. Так сказали на CNN.

— Я знаю, что сказали на CNN. И я знаю, что они не сказали. Они не сказали, что он зависим от оксикодона. На данный момент нам удалось придержать эту часть истории. Мартин, есть ли оксикодон в аптеке Подросткового центра психического здоровья «Пибоди»?

Мартин выпустил медленный, со свистом, выдох, откинулся на спинку стула. — Понятия не имею. У меня нет доступа к шкафу с медикаментами. — Он сделал паузу... затем, неожиданно, улыбка вернулась. — Да ладно, ребят. Думаете, я подрабатываю, продавая окси людям, управляющим девяностотонными поездами? Зачем парню тащиться через весь путь в Пибоди, чтобы достать дозу у меня? Он не мог найти, где купить наркотики в Бостоне? Послушайте, аптека в центре под охраной и видеонаблюдением двадцать четыре часа в сутки. У них, кажется, видеозаписи хранятся хотя бы за год. Попросите их посмотреть.

— А в хосписе ваших родителей есть оксикодон? — захотел узнать Оутс.

Мартин повернул стакан в руках. — Конечно. Там много всяких обезболивающих средств. Вау, разговор повернул не туда. Вы собираетесь обыскать моё жилище?

— Если обыщем, — спросил Дюваль, — найдём наркотики?

— Я в буквальном смысле сплю с Библией рядом с кроватью. Кайфовать от Иисуса ведь не запрещено законом?

— Вы употребляете наркотики?

— Со времён колледжа — нет.

— Какие наркотики вы употребляли в колледже?

— Покуривал травку время от времени. Немного увлёкся.

— Серьёзно увлеклись, значит?

— Нет, не особо. Просто думаю, что это звучит круто. Я вейпил ТГК почти весь первый курс, и оценки у меня были такими плохими, что меня почти отчислили. Это было то, чем я контролировал свои панические атаки, прежде чем сел на Лексапро.

— Панические атаки, которые начались в старшей школе?

Мартин Лоренсен откинулся в кресле. — Видимо, мы сейчас об этом поговорим.

Дюваль потянулся и взял другой лист бумаги. — В выпускном классе вы пережили школьную стрельбу, которая забрала...

— Подождите, — сказал Мартин, поднимая палец. — Снова это. Я не переживал школьную стрельбу. У меня есть друзья, которые её переживали. Меня там не было. Я был дома. У меня была, честно говоря, серьёзно неприличная диарея. Спросите у мамы.

— Вы остались дома, не пошли в школу, но десятиклассник по имени Тимоти Берк пошёл. Он принёс AR-15 в школу Кеннеди и убил восемнадцать детей, включая девять из вашего обычного класса.

— То есть до того, как я продал окси машинисту «Мохока 118», вы думаете, я продал «Бушмастер» Тимоти Берку?

— Вы знали Тимоти Берка?

— Категорическое «нет». Уверен, я видел его время от времени в коридоре, но если бы вы поставили его передо мной и попросили назвать имя, я бы не смог, до стрельбы. Естественно, сейчас я знаю о нём всё.

— Он подписывался на вас в Twitch, не так ли?

— У меня восемнадцать тысяч подписчиков в Twitch, и многие из них из моего родного города.

Дюваль подался вперёд, опустил предплечья на край стола. — Мартин, вы видите, с чем я тут борюсь? Вы не садитесь в поезд, и он терпит крушение. Вы не идёте в школу, и половину вашего класса изрешетило пулями.

— Мистер Дюваль, вы думаете, во мне есть что-то подозрительное, потому что меня не застрелили во время школьной стрельбы и я не погиб в крушении поезда. — Он вытянул шею и преувеличенно огляделся вокруг них. — Лучше оглянитесь по сторонам. Вы окружены людьми, которые не погибли в школьных стрельбах и не были убиты в крушениях поездов. Если это делает кого-то преступником, лучше вызовите подкрепление. Вы будете арестовывать кучу народу сегодня вечером.





Второй допрос





Дюваль пил пиво и ковырялся в жирном «Кактусовом цветке» у барной стойки в «Texas Roadhouse», когда мимо прошёл Мартин Лоренсен, потом вернулся, слегка наклонился и заглянул на него. Улыбка расцвела на его молодом, угловатом лице.

— Специальный агент Дэрил Холл! — сказал Мартин. — Что вы делаете тут совсем один-одинёшенек? Джон Оутс ушёл в сольную карьеру?

— Мартин, — сказал Дюваль. Он подумал, не попробовать ли изобразить дружескую улыбку, но принял уже три пива в вечер и предвкушал ночь сна в «Super 8», в кровати, которая тряслась при каждом его движении. Он решил, что улыбка — это, пожалуй, слишком много. — Садись, чего уж.

Мартин забрался на стул рядом с ним. — Шучу. Я заметил вас давненько. Видел, как вы с мистером Оутсом разговаривали с моим начальником за одним из столиков. Он отдал вам видеозаписи с камер у шкафа в аптеке?

— На трёх жёстких дисках, — сказал Дюваль.

— Ну и ну, вот это будет весёленький просмотр. Не хуже первого сезона «Йеллоустоуна».

— Для протокола, ваш начальник, Эллиот Норт, говорит, что вы надёжный, добросовестный работник. Он сказал мне, что встанет на руки, если мы найдём видео, где вы воруете лекарства.

— Мистер Норт это сказал? Встанет на руки? Он обычно намного более грубо выражается. Это парень, чьё любимое прилагательное — слово на «б».

— На самом деле, он сказал, что если выяснится, что вы крадёте окси из аптеки, он заберётся под стол и отсосёт нам обоим.

— Ах! Это похоже на мистера Норта.

— Джон отвёз его домой, — добавил Дюваль. — Я бы пошёл с ним, но наш официант забыл принести мне эту луковую штуку, которую я теперь уже не хочу, так что он скоро вернётся за мной. — Он не добавил, что Джон в этот момент расставался с девушкой, с которой прожил пять лет, и хотел немного побыть один, чтобы накидать пару агрессивно-злобных текстовых сообщений.

— Вы не будете это есть? Можно мне? Я люблю эти штуки, но приходится считать копейки. На удивление мало платят за то, что не продаёшь оксикодон людям, управляющим поездами.

Дюваль подвинул тарелку к нему. Когда мимо проходил бармен, парень заказал «Blue Moon».

— Они подают его с долькой апельсина, — сказал Мартин тихим, доверительным голосом. — Так классно. Не удивлён, что вы встретились с ним здесь. С мистером Нортом. Это вроде как любимое место сборов персонала после работы. Куча наших сидела там, играли в викторину на автомате; у них есть автомат, что-то вроде вашей собственной консоли за столом...

— Это не первый мой «Texas Roadhouse», — сказал ему Дюваль. — Я знаю про игру.

Мартин подцепил вилкой кусочки жареного лука в рот и смыл их пивом, которое и действительно прибыло с классической долькой апельсина, балансирующей на краю стакана. — Меня нет на записях с камер. Знаете почему? Потому что я не вор и не торговец наркотиками. Я недоплачиваемый воспитатель, который играет в пиклбол с психически нездоровыми детьми, все в шрамах от прежних попыток самоубийства.

Дюваль глотнул пива. — Машинист «Мохока 118» рассказал нам, где брал окси. Он в полном раздрае. Он сядет в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, но это не самое худшее. Самое худшее — знать, что эти люди погибли, потому что он был в отключке. Я знаю, что это были не вы. Мне всё равно придётся пролистать несколько тысяч часов записей с камер. Что касается Тимоти Берка, я не могу спросить его, знал ли он вас, потому что полиция всадила в него семь пуль через четырнадцать минут после того, как он вошёл в школу и начал убивать. Но он не упомянул вас ни в одном из своих сетевых заявлений. В основном он ограничился тем, что бесился насчёт всех девчонок, слишком высокомерных, чтобы с ним разговаривать. Его мачеха говорит, что он вас не знал. Кроме того, не вы дали ему оружие — оно было у его отца в доме. Я просто отмечаю галочки, которые от меня ожидают.

— Я знал одну из девочек, которых убил Тимоти Берк, — сказал Мартин. — Дженет Викерс. Мы вместе играли в «Вестсайдской истории». Она была таким жилистым, бодрым комком энергии... ну, взрывного веселья. Она бросилась на свою лучшую подругу, чтобы спасти ей жизнь. И спасла. Берк выстрелил Дженет в шею и спину, но девочка под ней выжила.

Мартин сделал большой глоток пива и подвинул «Кактусовый цветок» по тарелке, казалось, внезапно потеряв аппетит.

Звуковая система играла Уилли Нельсона. Трек закончился, и на мгновение наступила тишина, прежде чем началась следующая песня. В эту тишину Дюваль услышал, как дождь барабанит по крыше «Roadhouse».

— А что насчёт вас, мистер Дюваль? — спросил Мартин. — Кто в вашей жизни взрывное веселье?

Дюваль сказал: — Не обижайтесь, но я не обсуждаю личную жизнь с объектами наших расследований.

— Понимаю, понимаю, — сказал Мартин. — Можно держаться без подробностей. Мне просто любопытно, почему вы не идёте сегодня домой.

— Мы с женой развелись десять лет назад.

— Остались друзьями?

— Некоторые разводящиеся пары говорят, что останутся друзьями, но я никогда не встречал ни одной пары, которая бы реально это сделала.

— И вы говорили, у вас есть дочь?

— Да, девушка примерно вашего возраста.

— Вы близки? Уверен, вы близки.

— Мы разговариваем каждый вечер. — Он сделал паузу, обдумывая, стоит ли говорить больше, потом подумал: «А, чёрт с ним». — Я связался с ней пару часов назад, и она прочитала мне эссе, которое написала для занятия по личным мемуарам. Она сказала, что хотела прочитать его мне, потому что хотела убедиться, что не делится чем-то запретным про нашу семью. Но на самом деле, думаю, она просто гордилась им.

— Хорошее эссе?

— Хорошее, но тяжёлое. О том, что значит быть чёрной девочкой в эпоху Бреонны Тейлор и Фредди Грея, когда твой отец носит жетон. И обо всей вине и противоречивых чувствах, что с этим связаны.

— Полагаю, это должно быть довольно странно. Вы когда-нибудь видели что-то, как случилось с Джорджем Флойдом, и думали о том, чтобы перестать быть полицейским?

— Я думаю, — сказал Дюваль, — что людям всегда будет нужен закон, и если единственные блюстители закона — белые, то это уже не закон. Это апартеид.

— Это то, что думает ваша дочь?

— Моя дочь думает, что у нас всё равно апартеид. Может, она и права. — Дюваль откинул бутылку и сделал холодный, горький глоток. — В любом случае, я расследую крушения, и занимаюсь этим двадцать лет. Слишком поздно пробовать себя в живописи.

— Ну что ж. Это хорошо, что вы с дочерью близки. Я близок с отцом. В течение пары лет после расстрела в школе Кеннеди я звонил ему каждый вечер, и ему приходилось проговаривать со мной мою очередную паническую атаку. До сих пор удивляюсь, как он это терпел. Что я не довёл его до изнеможения всей своей тревогой, стрессом и паранойей. Он слушал это, звонок за звонком, и всё равно говорил, что любит меня, перед тем как пожелать спокойной ночи.

— Ну, это практически и есть суть работы. Слушаешь, а потом говоришь, что любишь их, что бы они там ни сказали. Я рад, что вы не торговец наркотиками, Мартин. Вы выбрали карьеру, построенную на помощи детям в беде. У вас хороший вкус в книгах. Было бы жаль, если бы мне пришлось арестовать вас за причастность к двадцати восьми смертям.

— Ну, но я был не совсем честен насчёт, знаете, всего.

Дюваль слегка повернул голову и подождал.

— Я и правда сказал Одри Джованни не садиться в поезд, — сказал Мартин.

Дюваль подождал продолжения, но Мартин смотрел повторы с весеннего тренировочного матча на телевизоре за барной стойкой, казалось, решив, что больше говорить нечего.

— Зачем вы это сделали? — спросил Дюваль.

— Потому что если бы она сделала это, она бы погибла в крушении поезда, — сказал Мартин. — Она и её мать обе. Даже так, я бы ничего ей не сказал, если бы она сама не подошла спросить, всё ли со мной в порядке. Она кажется по-настоящему милой девчонкой. Слишком милой, чтобы умереть, ещё даже не успев пожить.

Дюваль сказал: — Как вы узнали, что поезд сойдёт с рельс?

— Я не знал, что он сойдёт с рельс. На борту могла быть бомба. Или стрелок, как Тимоти Берк. Я просто знал, что если она сядет, она умрёт. Как и остальные.

Дюваль сделал крошечный глоток пива и обдумал, что говорил ему Мартин. Парень всё ещё не смотрел на него, его взгляд был прикован к телевизору.

— Здесь шумно, да? — сказал Мартин.

— Да.

— И только мы разговариваем.

— Да, только мы.

— Никакого Оутса. Вашего бэк-вокалиста здесь нет.

— Почему важно, что здесь шумно и что только мы, Мартин?

— Потому что я сейчас расскажу вам какую-то совершенно безумную хреновину. Но, по-моему, здесь слишком шумно, чтобы вы могли записать меня на телефон, а если вы когда-нибудь повторите хоть что-то из этого, я скажу, что вы были пьяны или с ума сошли, и люди мне поверят, потому что это и правда какая-то совершенно безумная хреновина.

Дюваль сплёл пальцы. — Как вы узнали, что они умрут? Люди, садящиеся в поезд?

— Потому что у них была компания, когда они садились в поезд, — сказал ему Мартин Лоренсен. — Они не были одни. Никто из них. Когда ты умираешь, ты не одинок. Они всегда там, в конце, чтобы забрать тебя.

— Они? — спросил Дюваль, кожа на его предплечьях покрылась мурашками. В кафе книжного магазина Мартин выглядел весёлым классным клоуном, но совершенно вменяемым. Дюваля всегда пробирала дрожь, когда психически нестабильный человек снимал маску и показывал своё настоящее лицо. — Кто эти «они»?

— Я думаю о них как о капельдинерах. Как в театре — люди, которые проводят тебя через темноту к твоему месту, если ты пришёл с опозданием. Полагаю, на похоронах тоже есть капельдинеры. Но, может, вы бы назвали их ангелами. Они выглядят как ангелы.

— У них есть крылья?

Мартин кивнул и выпил немного «Blue Moon». — Ещё бы. Но не большие красивые белые крылья, как на статуях. Больше похожи на голубиные. Серые, но также вроде как переливающиеся. У них и глаза как у голубей. Знаете, как у голубей глаза цвета свежеотчеканенного пенни? Вот такие. Металлические. Они носят такие сутаны, вроде как у иезуитских священников, и всё в копоти. Копоть на одежде, копоть на крыльях. Как будто только что вышли из угольной шахты.

— И никто их не видит, кроме вас?

— Никто никогда их не видит, кроме меня. Так было с тех пор, как я увидел, как один забрал миссис Китс.

— Кто была миссис Китс?

— Долорес Китс. Она умерла прямо передо мной, когда мне было пять. В хосписе. Человек с голубиными глазами и голубиными крыльями всё время сидел рядом с ней, смотрел «Цена удачи», пока ждал. Он знал, что я могу его видеть. Он мне кивнул.

Мартин ранее описывал нервный срыв после стрельбы в его школе, говорил, что звонил отцу каждую ночь, чтобы сообщать о своём психическом разладе. Какие слова он использовал? Панические атаки и паранойя. Дюваль знал, что после нервного срыва можно пойти одной из двух дорог. Можно поправиться, а можно расколоться ещё больше. Дюваль сохранял спокойное, собранное выражение лица, но думал, что парню действительно место в психиатрическом учреждении — только в качестве пациента, а не персонала.

— Так что случилось, когда она умерла? Он улетел вместе с её призраком? — спросил Дюваль.

Мартин бросил на него косой взгляд, и его глаза действительно поблёскивали. — Я знал, что вы решите, что я несу полную чушь.

— Продолжайте, расскажите, что случилось, когда она умерла.

— Он подождал, пока «Цена удачи» не уйдёт на рекламу; потом он наклонился к ней и взял её за руку. Он что-то прошептал ей в ухо. Не знаю, что он шептал. Что-то приятное, думаю, потому что она начала улыбаться. А потом внутри её тела вспыхнула как фотовспышка — этот всполох света в её глазах и в открытом рте, как удар молнии, пульсирующий внутри облака, — и когда он угас, её не стало. И его тоже.

— Миссис Китс исчезла?

Парень на мгновение посмотрел раздражённо. — Нет, тело осталось. Я имею в виду — то, что есть внутри нас, что делает нас нами, оно ушло — исчезло вместе с её капельдинером.

— Во вспышке света. — Дюваль покрутил бутылку за горлышко, обдумывая это. — А что насчёт копоти? Вы сказали, на них копоть.

— Не уверен. Может, грех.

— Грех?

— Конечно. Может, мы испускаем грех, как заводы испускают загрязнения, и он на них оседает, как копоть на голубях. Или, может, они забирают некоторых людей в ад, а там дымно. Не знаю. Вы видели фильм «Небо над Берлином»? — спросил его Мартин.

— Это был такой клон «Топ Гана», что прямо на видео выпустили?

— Нет, это немецкий. Немецкое арт-кино. Чёрно-белое. Парень, который его снял, Вим Вендерс? Я почти уверен, он их тоже видел. Капельдинеров. Он немного изменил их для фильма, но в основном они выглядят очень похоже на это.

— Когда-нибудь гляну.

— Не стоит. Это неважно.

— Так капельдинеры были там, на вокзале?

— И в школе. Они собирались вокруг входа в школу Кеннеди, как стая голубей, ожидающих, когда кто-то бросит горсть хлебных крошек.

— Мартин, — сказал Дюваль, — если вы видели ангелов смерти, собирающихся вокруг вашей школы, почему вы ничего не сделали? Почему не попытались спасти Дженет Викерс? Так же, как пытались спасти Одри Джованни? — Он говорил мягко, любопытствуя, насколько глубоко заходит бредовая идея, и что случится, если фантазиям Мартина бросить вызов.

Мартин вздохнул, выглядел удручённым. — Я никогда не видел, чтобы их столько собиралось в одном месте, в одно время. Я был в машине, искал место для парковки, когда увидел их. Меня и правда замутило — у меня всегда жёсткая диарея, когда я в панике. Я с визгом выехал оттуда, позвонил мамe сказать, что едуу домой. Не мог придумать, что делать. Помните, мне было семнадцать. Я уже почти решил позвонить с угрозой о бомбе, когда мимо проскочила первая полицейская машина. Тимоти Берк начал стрелять в семь пятьдесят две, ещё до первого звонка. Так что в тот раз я ничего не мог сделать. Всё произошло так быстро. Позже, однако, я узнал, что лучше ничего не делать.

— Лучше ничего не делать и позволить людям умирать?

— Это неправильное понимание того, как эти ребята работают. Когда они появляются, кто-то умрёт. Каждый из них — капельдинер, и они проведут кого-то в темноту, чтобы занять своё место на большом представлении. Потому что, мистер Дюваль, конечно, я пытался спасать людей. Была Джули Хаммерсмит, в колледже. Я видел, как её капельдинер тащился на пару шагов позади неё. Я не спускал с неё глаз. Тусовался с ней всю ночь — что было довольно легко, мы шли на одну вечеринку, — и когда она пошла в туалет и не вышла, я силой ворвался туда и обнаружил, что у неё судорожный припадок. Капельдинер сидел на краю бачка, наблюдая, как она пускает пену изо рта. Только Джули выжила. Я закричал на помощь, какой-то парень вбежал и сделал ей СЛР, и она сегодня жива. Слышал, что она сейчас гигиенист зубной в Дэнверсе.

— Серьёзно? — спросил Дюваль, думая, что проверит это утром.

Мартин печально кивнул.

— Это же хорошо, разве нет?

— Нет, не хорошо, — сказал Мартин. — Её капельдинер перестал ходить за ней и начал ходить за мной. Он следовал за мной почти всю неделю, бросая на меня злобные взгляды. Потом, однажды, идя домой, он отделился, перешёл улицу и догнал девочку, лет десяти, едущую на велосипеде по тротуару. Он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что я смотрю, а потом начал с ней разговаривать. Я видел, как она наклонила голову, слушая его. Она всё ещё слушала — полностью на нём сосредоточившись, — когда выехала на дорогу прямо перед встречным грузовиком доставки. Он не получил Джули — я не дал ему забрать Джули, — так что он нашёл кого-то другого.

«И вы там были, когда это случилось», подумал Дюваль, кожа на затылке поползла мурашками. Он подумал, были ли ещё какие-то свидетели того случая с ребёнком, сбитым грузовиком. Он подумал, не был ли человек, отвлёкший её прямо перед тем, как её сбило, самим Мартином Лоренсеном.

— А что насчёт Одри и её матери? Капельдинеры найдут кого-то другого взамен?

— Да, найдут двоих, наверное, — мрачно сказал Мартин.

— Капельдинеры здесь, сейчас?

— Я стараюсь не замечать, если они тут. Мне действительно не следовало ничего делать. Люди умирают. Я не хочу быть причиной того, что одни живут, а другие нет. Лучше просто... быть млекопитающим. Есть как можно больше свежих фруктов. Проводить время с деревьями. Обнимать людей, которых любишь. Принять, что смерть так же естественна, как и остальная часть жизни. Собаки это понимают. Кошки это понимают. Только люди с трудом справляются с этим. А когда всё кончается, по крайней мере, кто-то рядом. По крайней мере, ты не один.

Apple Watch Дюваля издали уведомление. Он повернул запястье, чтобы посмотреть на циферблат, увидел пару сообщений от Малии. «Мама тоже понравилось моё эссе», написала она, и «Спасибо, что дал мне прочитать его тебе», и сердечко-эмодзи. Он коснулся циферблата, отправил сердечко в ответ. Когда он поднял взгляд, Мартин смотрел на него, с нежностью, но с оттенком печали. Затем Мартин кивнул в сторону входа.

— Глядите, кто пришёл. Думаю, мистер Оутс явился забрать вас на реюнион-тур, — сказал Мартин.

Дюваль проследил за его взглядом и заметил Джона Оутса, стоящего у двойных дверей, капли дождя блестели на его непромокаемой ветровке. Он выглядел взбешённым, рот сжат в тонкую, бескровную линию под усами, его «эффект Кадавра» (зачёс) превратился в мокрый клубок.

— Дайте я оплачу ваш напиток, Мартин, — сказал Дюваль, чувствуя к парню великодушие, которое не мог бы объяснить даже самому себе.

— Нет, нет, — сказал Мартин. — Не могу вам это позволить. — Затем он показал свою очаровательную улыбку и добавил: — Особенно после того, как я слопал ваш вкусный «Кактусовый цветок».

Дюваль подал знак девушке за стойкой и закрыл счёт. Мартин положил несколько мятых купюр за свой «Blue Moon». Вместе они направились к выходу.

Джон бросил угрюмый взгляд на Мартина. — Удивлён видеть вас на улице, Лоренсен. Думал, вы предпочитаете проводить вечера с той Библией, что держите у кровати.

— Мистер Оутс! У вас голова дымится! Никогда раньше не видел дымящуюся голову.

Это было правдой — белые завитки пара поднимались с его бледно-розовой макушки. Рот Джона работал под усами, пока он искал что-то подходяще резкое сказать. Ничего не придумав, он удовлетворился коротким «Хм!» и отвернулся. Когда он направился к двери, Дюваль зашагал рядом без единого слова. По его позе Дюваль понял, что никакого примирения с подругой в последний момент не предвидится, не говоря уж о финальном нежном обмене добрыми воспоминаниями и тёплыми пожеланиями.

До конца ночи Дювалю предстояло ввести Джона в курс своего незапланированного второго допроса Мартина Лоренсена. Джону это понравится. После той язвительной шуточки про его дымящуюся голову Джон будет рад получить повод обвинить Лоренсена хоть в чём-нибудь — собственно, в чём угодно, доказательства весьма необязательны.

Им нужно было поговорить с девушкой, которая чуть не умерла от передозировки в присутствии Мартина. Как там её звали? Хаммерсмит. Гигиенист-стоматолог, Дэнверс. Дюваль хотел узнать, не Мартин ли продал ей наркотики, которые чуть её не убили. И им предстояло разузнать про маленькую девочку, которую раздавил грузовик прямо у него на глазах. Дюваль не понимал, как Мартин мог быть причастен к крушению «Мохока 118» или к стрельбе Тимоти Берка. Но он был неуравновешенным молодым человеком, охваченным тревожащей религиозной фантазией, которая, возможно, включала яркие, гротескные галлюцинации, и у Дюваля было чуть-чуть горестное чувство, что в следующий раз, когда они будут говорить, ему придётся сначала зачитать Мартину его права.

Самым худшим было то, что он ему нравился. Мартин излучал мальчишеское, ликующее озорство, а под этим Дюваль чувствовал, или хотел чувствовать, основополагающую порядочность, заботу о других. Он не мог соотнести это с другой мыслью: что Мартин Лоренсен — это сильно нездоровый юноша, который, возможно, причастен к ряду смертей.

Когда они вышли через двери, было холодно, дождь лился с карнизов и отскакивал от асфальта. Джон подогнал «Линкольн» прямо к обочине и оставил его работающим — массивная чёрная машина, кричащая о том, что она полицейская. Дюваль заметил, что Мартин вглядывался в темноту, застёгивая джинсовую куртку до самого горла.

— Только не говорите, что вы пешком.

— Тут всего восемьсот метров туда, — сказал Мартин, указывая подбородком.

— Садитесь, — сказал Дюваль. — Мы вас отвезём. Не идите в такую погоду.

Мартин улыбнулся — а затем его взгляд сместился влево, в сторону от Дюваля, и обратно. Улыбка дрогнула. Он посмотрел на Дюваля со смесью доброты и извинения.

— Я не против. Людям время от времени стоит подставлять лицо дождю. Получать хорошую, чистую промывку.

— Быть млекопитающим, — сказал Дюваль, и парень изобразил пальцем пистолет, выстреливающий в его сторону. — Мартин... мне придётся обсудить то, что вы мне рассказали, с мистером Оутсом. Вы это понимаете?

Мартин посмотрел на Оутса и обратно, улыбнулся и сказал: — Делайте, что должны, мистер Дюваль. Всё будет в порядке. — И протянул руку.

Дюваль был удивлён и тронут, несмотря на то что теперь знал про Мартина. Они пожали руки. У парня была крепкая, вежливая рукопожатие, искреннее, как и всё остальное в нём. Мартин развернулся и пожал руку Джону тоже...

— Не парьтесь так, мистер Оутс.

— ...и когда он отпустил руку, Джон стоял на тротуаре, глядя на свою ладонь, как будто не был уверен, что только что произошло. Наконец он снова сказал: — Хм! — и опустил руку.

Дюваль скользнул на пассажирское сиденье, пока его напарник шёл вокруг машины под ливнем. Джон рухнул за руль, глядя сердито на дождь — человек, принимающий погоду на личный счёт. Телефон Джона лежал на центральной консоли между ними, и он засветился сообщением, как раз когда крупный мужчина переключил «Линкольн» в движение.

— Ах, эта чёртова... — пробормотал Джон, хватая телефон, бросив взгляд на сообщение, и швырнул его обратно. — Не гони мне эту хреноту про то, что мы ели остатки еды в нашу годовщину — какая годовщина, сучка, мы даже не женаты...

Он рванул руль, и они сорвались с обочины, шины разбросали брызги. Дюваль бросил один взгляд назад через плечо. Мартин стоял под навесом перед входом в «Texas Roadhouse», воротник джинсовки поднят, большие пальцы в карманах джинсов. Теперь, когда Дюваль уезжал, оставляя его позади, улыбка исчезла, и он выглядел печальным. Дюваль предположил, что у него самого было бы точно такое же выражение лица, если бы ему пришлось идти домой в такую погоду.

Джон ускорился, выезжая со стоянки, проскользив через широкую, глубокую лужу, разбросав веер брызг. Дюваль ухватился за ручку над дверью, но ничего не сказал, зная, в каком настроении Джон.

— У парня нашлось чем поделиться, — сказал Дюваль.

— Этот парень мог бы делиться куда меньшим, и меня это вполне устроило бы. Дерзкая мелкая сволочь.

Дюваль решил, что сейчас не время рассказывать Джону про капельдинеров. Может, в мотеле.

Джон ускорился, раздражённо щёлкая своим массивным братским кольцом по краю руля, тук-тук-тук-тук, и они с грохотом влетели в ещё одну широкую чёрную лужу, и Дюваль подумал, что не стоило отпускать Мартина идти домой в такую погоду, и плевать на всю эту его болтовню про «быть млекопитающим», он станет утопшим млекопитающим. Никому не стоило быть на улице в такое — никто бы и не захотел, — и тогда он прокрутил в голове кое-что: как Мартин на мгновение отвёл от него взгляд, посмотрел в сторону, а потом, когда он снова взглянул, его глаза были печальными и извиняющимися. Джон ускорялся всё больше и больше, бормоча: — Холодные остатки еды, сколько, чёрт возьми, раз мне приходилось через силу есть веганское чили её матери, от которого у меня всегда был понос...

Дюваль вспомнил, как счастлив был Мартин, увидев, как он отправляет Малии сердечко-эмодзи, давая дочери знать, что её любят, а потом Дюваль вспомнил, как спросил, что случится с капельдинерами, которые пришли за Одри Джованни и её матерью, и Мартин сказал, что они найдут двоих других взамен, и к этому моменту Джон уже разогнался до шестидесяти на участке с ограничением в сорок пять, и Дюваль открыл рот, чтобы сказать ему успокоиться, чёрт возьми, и сбавить скорость, чёрт возьми, пока он на этом, но когда он взглянул в зеркало заднего вида, он увидел пару медно-ярких глаз, смотрящих на него в ответ, кого-то на заднем сиденье, и слова застряли у него в горле.

Мобильник Джона засветился снова, и Джон выругался и потянулся за ним, чтобы посмотреть, что говорит теперь его бывшая, и «Линкольн» плавно, легко скользнул через двойную жёлтую линию на встречную полосу. Машину заполнило слепящее сияние приближающихся фар. Энтони Дюваль вжался обратно в сиденье, готовясь к ужасному удару металла, врезающегося в металл на огромной скорости, и в этот момент он понял, что кто-то протянул руку с заднего сиденья, чтобы мягко сжать плечо Джона. Дюваль хотел закричать, но не мог выдавить ни звука из внезапно сжавшегося горла, и тогда второй мужчина на заднем сиденье наклонился вперёд, чтобы приблизить рот к уху Дюваля, и спокойным, низким, успокаивающим голосом сказал: «Держись, Тони, держись, что-то прекрасное приближается».

Джо Хилл

Эксетер, Нью-Гемпшир

Май 2024





Переводчик: Павел Тимашков



Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно





