1.1 Лгунья


Мрамор холодил колени.

Озноб поднимался по спине позвонок за позвонком, словно пересчитывая бусины. Церемония длилась второй час, и я почти не чувствовала ног.

Ритуальные одежды весили как боевой доспех, а тело, похоже, примёрзло к полу.

Я настороженно следила, как Преподобный Северин наглаживает корону. Близился срок посвящения, и надо было ускориться и реанимировать онемевшие мышцы. Иначе к святой короне я либо поползу, либо пойду на четвереньках. Либо меня будет поднимать кто-то из паладинов.

И это будет позор. Позор, который он мне не простит.

— …снизойдет снизойдет божественное благословение. Святая королева Иносента пророчествует, что близок час её сестры! Так узрите же…

Я намертво сжала губы. Не хватало еще стучать зубами на весь храм.

Взгляд, как зачарованный, воровато метнулся к дальней стене. К Его Величеству Аштару Венего Вацци из рода Сребророжденных. Последнему из серебряных драконов. Моему нареченному.

Он восседал на каменном троне и смотрел прямо на меня. Или, если быть логически точной, сквозь меня. С тех пор, как мы впервые встретились — семнадцатилетняя послушница и молодой Властитель — он смотрел на меня, словно я прозрачная.

На последнем балу, когда отец Северин принудил его пригласить меня на танец, я боялась, что он и вовсе сквозь меня шагнет. Слава Веде, в последний момент он меня заметил. И весь танец молчал, глядя на маленькую серебряную тиару, вдетую в волосы, в знак уважения к его роду.

Я его не винила. Аштар, как все драконорожденные, был меня вдвое шире и выше на пару футов. Королевской особе не пристало склонять голову. В самые темные дни, я пряталась в своей келье и воображала его черной скалой, на изломе которой бледная птичка вроде меня может спрятаться от невзгод.

Разумеется, ни от каких невзгод он прятать меня и не думал. И здоровался со мной, только если я была в сопровождении своей свиты из шести послушниц. Не сумев явить силу, достойную высшей Святой, они приняли на себя бремя моей прислуги. Но среди них были графские дочери, и, в отличие от меня, они знали Аштара с детства. С ними хоть было о чем здороваться.

К тому же, они умели флиртовать.

— Как поживает Ваше очень-очень раздраженное Величество? — спрашивала с проказливой улыбкой Миртина.

— Наше Величество спешит, Майх, — Аштар редко улыбался, но при взгляде на Миртину его голос теплел.

Уменьшительно-ласкательное в устах Аштара было маркером близости к королевской семье. К тому же Миртина была дочерью подруги вдовствующей королевы и могла позволить себе немного милой смелости. Они росли как брат и сестра.

— Эльдика из рода земного, дщерь кузнеца Ярема из Водной глади, — голос отца Северина вознесся под купол храма болезненно-громким фальцетом. — Готова ли ты принять бремя верховной Святой?

Дщерь кузнеца Ярема.

Он назвал меня дочерью кузнеца Ярема.

Что-то дрогнуло в груди. Дёрнулось тяжелым свинцовым колесом, повёрнутым в неверную сторону. Из меня вытравливали, выжигали эту дщерь, затесавшуюся среди высокопоставленных послушниц, сияющих древней кровью. Прятали мое постыдное происхождение под талмудами святых писаний, документ за документом незримо повышая мой статус. Здесь опечатка, там лишняя закорючка — и вот я уже дочь чьей-то наложницы. Тоже не очень хорошо, но хотя бы не плоть от плоти крестьянина.

Выжигали, а сегодня вдруг вспомнили. Вслух, прилюдно.

Храм был полон. Разноцветье нарядов, имитирующих скромность и набожность, пестрело за моей спиной. Едва различимый шепот полз по холодному полу невидимым гулом. На слове «дщерь» гул заполонил храм душной чернотой. Все знали, кто я, но до этой секунды никто не осмеливался говорить вслух.

«Грядет худое, — шепнул в голове голос, которому не место в храме, — Худое вошло в последние двери. Скоро…»

Я искоса взглянула в сторону. У левой колонны сидел Феоклист Пятнадцатый, выгодно сливаясь с темнотой, и вылизывал лапу. Чёрный, худой, с на удивление породистой мордой, кот состоял при мне четвёртый год, с той минуты, как я подобрала его в заброшенном саду.

«Уходи отсюда, — попросила мягко и перевела взгляд на Северина. — Если тебя увидят, нам обоим не поздоровится».



Дорогие читатели, добро пожаловать в мою новую историю!

Буду благодарна за ваше мнение о сюжете и героях — это невероятно поддерживает и окрыляет ))

Если Вы хотите поддержать автора, пожалуйста, добавьте книгу в библиотеку, поставьте "Мне нравится" и подпишитесь на автора. Это очень-очень мотивирует и помогает книге ♥️

подписаться на автора можно вот тут:





1.2 Лгунья


После отвернулась.

— Готова, — мой голос не дрогнул.

Пути назад не было. Я была готова с той секунды, когда не имеющая названия сила прошла сквозь меня, выжигая жилы для божественного потока. Семь ночей меня крутило от боли, выворачивая из суставов руки и прокладывая невидимый путь. Потом я узнала, что Веда пытает каждую из послушниц.

Первая — дочь графского рода Элиша Фарх — мучилась от боли одну ночь, вторая — Лаванда Риц — две ночи… Самой сильной из них была Миртина. Она была шестой, и шесть ночей находилась на грани жизни и смерти. Если бы я не появилась, Верховной Святой стала бы она.

Но я, к большому сожалению некоторых из присутствующих, все-таки появилась.

Двери храма с гулким вздохом ударили в стены.

Грохот прокатился по древнему камню, встряхнув до основания старинные витражи и древний каменный помост. Магические светильники послушно легли набок, словно детские неваляшки, опрокинутые ребёнком.

Придворная знать радостно ахнула. Церемония была длинной и скучной, и им отчаянно хотелось развеяться после завуалированных угроз про божью кару за прелюбодеяние и чревоугодие. И тут — такой приятный сюрприз.

По центральному проходу шёл Ламберт. Мой телохранитель.

Его приставили, когда я вошла в возраст, и стала представлять собой минимальный интерес для юных лордов. Я была той самой дерой, которую особенно приятно скомпрометировать. Тем более, что дерой я стала в результате загадочных манипуляций Церкви, и зажать меня в темном углу было не жалко. Заступиться за меня было некому, а святая сила лечит, но не защищает. Пару раз Ламберту даже приходилось пускать в ход меч.

Я улыбнулась ему по привычке раньше, чем удивилась. Ламберт — простой рыцарь. Ему не место в храме на Посвящении.

А после улыбка застыла у меня на губах.

Лицо у Ламберта было совершенно серое, как старые монастырские стены. Он шёл чётким военным шагом и тащил за собой мою заплаканную служанку — деру Миртину. Та, спотыкаясь, шла за ним, доверчиво держась за его руку.

Очевидно, что-то случилось.

Я попыталась привстать, но одеревеневшее тело, словно вросло в камень.

— Я больше не стану молчать! — голос Ламберта разнёсся в тишине и взлетел под самые своды. — Ваше Величество, Ваше Преподобие… женщина у алтаря — лгунья! Истинная Святая — дера Миртина Рашваль.

Он взял Миртину за плечи и легонько подтолкнул вперёд, к каменному трону Его Величества.

— Её сила настоящая, а эта… — Ламберт скользнул по мне пустым взглядом. — Эта присвоила чужое.

Должно быть, впервые за несколько столетий эти стены познали идеальную тишину. Замолчала даже баронесса Клоди, которая, по слухам, распускаемым мужем, не замолкала даже во сне.

«Врёт, — зашипел Феоклист. Он подскочил к моим ногам и выгнулся чёрной взъерошенной дугой. — Врёт!»

— О чем ты говоришь, Ламберт? — спросила с недоумением.

Поискала его взгляд, но тот, не шелохнувшись, смотрел куда-то в точку над моей головой.





1.3 Лгунья


В груди что-то противно сжалось.

Я хотела позвать его ещё раз, но в эту секунду слух поймал шаги.

Его Величество Аштар спустился с каменного трона и неспешно двинулся в нашу сторону.

— Это… весьма серьёзное обвинение, — Северин медленно опустил поднятый венец.

Я, вместо того чтобы испугаться, вдруг подумала, что он выглядит театрально. Что каждое его слово, движение и взгляд отрепетированы и отточены, как острие меча Аштара.

— Дитя, — с той же театральной медлительностью он повернулся к Миртине. — Правду ли говорит этот рыцарь?

Губы у Миртины и без того дрожали, но на словах Преподобного она окончательно разрыдалась.

Аштар, остановившийся между алтарем и мной, подошел к Миртине и ласково взял её руки в свои. После поднял одним пальцем её заплаканное лицо вверх, чтобы смотрела ему в глаза.

— Если не хочешь сказать ему, скажи мне. Я всегда твой друг, помнишь?

Миртина тут же с охотой задрала голову.

В груди у меня шевельнулось что-то страшное. Чёрное, как самая длинная ночь в году. Я поймала эту ядовитую мысль на подлёте и задушила в зачатке.

Зачем я так плохо о ней подумала? Не подняла голову, а задрала. И не просто задрала, а с охотой. Грешно думать так о человеке, который не сделал мне ничего плохого. Миртина одна из немногих была добра ко мне всегда.

— Как я могу… Как я посмею… предать. Я не могу, не могу!

Миртина совершенно по-детски замотала головой, и её золотые волосы — предмет зависти всего двора — расплескались по плечам солнечной речкой. Она попыталась закрыть лицо руками, но Аштар ей не позволил.

Знать счастливо замерла, вслушиваясь в каждое сказанное слово, каждый взгляд, каждое движение. На их глазах творилось чудо — куда более приятное, чем то, которое делаю я.

Я, не отрываясь, смотрела на Аштара, склонившегося к доверчиво тянущейся к нему Миртине, и вдруг поняла.

Да он же любит её! Давно, безнадёжно. Бережно.

Дракон, способный одним выдохом выжечь деревню, а взмахом меча положить армию тварей, молчаливый, жестокий, с ледяными глазами — умеет любить.

Давно и тайно он выбрал цветок своего сердца. Полюбил первую красавицу двора в обход вороватой крестьянской девки, которая…

Которая, видимо, я.

Накатившая боль была такой сильной, что я прикусила щеку изнутри, привычно перебивая страдания физической болью. Рот заполнило вязкой солью, и я мгновенно протрезвела. Боль всегда приводила меня в чувство.

Больше я встать не пыталась, только выпрямилась в струну.

— Я не понимаю, что происходит, но я не сделала ничего плохого, — мой ровный голос звучал отвратительно неуместно, вклинившись между Миртиной и Аштаром. — Моя сила всегда была настоящей. Только вчера я лечила раненого герцога Герсона, чьи раны воспалились после нападения тварей.

Герцога, его домочадцев, прислугу и дворовых людей. Это же почти двести человек, ибо дом герцога велик, поэтому лечение заняло почти неделю.

— С помощью артефактов, — холодно и безлико отозвался Ламберт. — Я лично видел, как она их использовала. Возможно, что великий герцог тоже это заметил.





1.4 Лгунья


— Это не артефакт…

Договорить я не смогла. Аштар резко поднял руку, словно заталкивая слова мне обратно в горло. Он даже не повернулся.

— Говори, Миртина, — он скинул плащ прямо на пол, следом сбросил камзол, а после, без лишних слов, дёрнул рукав кружевной рубахи.

Через плечо тянулась недельной давности рана — багровая от запекшейся крови и до краёв полная яда. Я прекрасно её знала. Аштар убил всех тварей, посягнувших на дом герцога, но одна, особо зубастая, добралась до него.

Я… просила дозволения вылечить, но он не разрешил.

— Не стоит беспокойства, дера, — сказал он тогда. — Царапина.

И посмотрел куда-то поверх моей головы, словно на мне всё ещё была надета бальная серебряная тиара.

Тогда я восхитилась его благородством: Аштар видел, насколько я измотана лечением герцога и его рыцарей, и просто не захотел брать у меня лишнюю магию.

Сегодня я знала больше. Он просто не хотел, чтобы я прикасалась к нему. Не хотел так сильно, что даже не обратился за помощью ни к одной из послушниц, чтобы женские разговоры не дошли до моих ушей.

Аштар предпочёл мучиться день за днём, оттягивая визит ко мне, насколько это возможно.

Я окинула рану почти профессиональным взглядом, механически считывая объём работы, глубину поражения и болезненность. Нет, никто из послушниц не вылечил бы такую рану наверняка. Разве что боль бы облегчил.

Сила была у всех шестерых, проблема была в другом. За лечение раны такого масштаба святая сила брала плату, а платить её могла только я. Сила послушниц могла лечить лишь простые раны. Иногда даже глубокие и страшные на первый взгляд. Плата взималась лишь при серьёзных поражениях: раны, отравленные серьёзным ядом, тёмным источником, наследственные болезни, болезни, поразившие глубокие ткани или магическую жилу, и множество других травм и болезней, которые понимала лишь Святая.

Аштар взял Миртину за руку.

— Попробуй вылечить, — я не узнала его голоса, таким тёплым и живым он был. — Никто не посмеет тебя обидеть, пока я здесь.

Ни один из них не посмотрел на меня, но сбившаяся в стайки знать — смотрела. Все прекрасно понимали, о ком идёт речь. Эти жадные блестящие взгляды перебегали от меня к коту, потом к Аштару с Миртиной, и так по кругу.

Миртина несмело положила дрожащие пальцы на предплечье Его Величества. Вокруг неё заискрилась безупречная серебристая магия, поднявшись едва различимыми искорками вверх. Рана буквально стекла с плеча, словно дождевая капля.

Я с недоумением уставилась на руки Миртины.

Святая сила далась ей бесплатно. Даром. Магия правильно выглядела, правильно звучала, имела должные объёмы и вес. Веда Великая, да она, наверное, даже пахла правильно!

Но бесплатной силы не бывает. Это же очевидно!

Нельзя взять боль и развеять по ветру. Боль переходит из сосудов в сосуд, а у Миртины даже нет при себе магической склянки, в которую можно положить изъятую темноту.

Однако, Миртина творила чудо и не платила.

«Может, в долг? — мелькнула дикая мысль. — Сейчас чудо, а ночью будет изворачиваться от боли по-змеиному. Веда дала отсрочку, как ростовщик».

Я ведь и сама так делала. Складывала полученную боль в магическую склянку, а ночью выпивала её, чтобы утром сиять, как солнце. Преподобный Северин намертво вбил в меня правила.





1.5 Лгунья


И самое первое правило гласило: Святая всегда мила и улыбается. Святая не ведает боли, ибо с головы до ног наполнена божественной силой.

К сожалению, Преподобный Северин немножко врал. Святая с головы до ног была наполнена кровью и боль очень даже ведала.

Аштар медленно повернулся в мою сторону, но посмотрел почему-то ты не на меня, а на отца Северина, словно передавая ему эстафетную палочку.

Тот благостно кивнул.

— Яви нам силу, Эльдика, — его голос вдруг показался мне вкрадчивым и скользким, как шелк.

В отличие от светского общества, Северин прекрасно знал, как дается сила, и знал, что мой резерв ещё не восстановлен после излечения герцогского дома. С другой стороны, резерв полностью пустым не бывает. Часть силы за ночь вернулась.

— Отец Ренфи, — позвала неслышно.

Голос почему-то сел.

Отец Ренфи был одним из двенадцати паладинов и походил на божеское благословение во плоти. Он вечно ходил либо в белой братской робе, либо в простых кожаных доспехах, простеганных магической нитью, а пшеничные волосы собирал в короткий хвост. Но даже это его не портило. Он все время выглядел как солнце после дождя.

Считать его своим другом я не осмеливалась, но он относился ко мне мягче остальных.

Я знала, что у него воспалился сустав после одной из битв, но он откладывал до последнего, пользуясь силой послушниц или излечиваясь самостоятельно. Ну, видимо, это воспаление было непростым, раз полностью вылечить не удавалось.

Отец Ренфи опустился около меня на колено.

— Не волнуйтесь, — сказал он тихо. — Не знаю, что здесь происходит, но о вашей силе известно почти всем присутствующим. Вы лечили многих.

Да, это так.

Я привычно потянулась к густой серебряной нити, текущей по моим жилам, но ничего не нашла. Закрыла глаза и попробовала снова. Потом ещё раз. Я пробовала до тех пор, пока не доскреблась до черноты в собственных жилах. Однажды пробитый святой силой путь был темен и пуст.

Что… Что происходит?

Я с недоумением распахнула глаза. И почему-то первым, что я увидела, были блестящие от удовольствия и странного предвкушения глаза Преподобного Северина.

«Ты лечила вчера герцогский дом, — зашипел Феоклист. — Ну же, дурёха, говори быстрее!»

— Я вчера лечила герцога Герсона, — мой голос звучал неуверенно, наверное, потому, что я повторяла чужие слова, не успев их обдумать. — Святая сила не успела восстановиться.

— Не поэтому, — глухо сказал Ламберт. — Просто посвящение в Верховные Святые требует полной чистоты, поэтому ей пришлось снять все артефакты.

Настала вторая идеальная пауза.

У Веды сегодня прямо праздник. Богиня любит тишину, но редко получает её в такой концентрации.

Мне хотелось засмеяться и одновременно заплакать. Я правда не понимала, что происходит. Мой взгляд отчаянно метался по лицам, но находил только плотную яростную радость, что кто-то поставил на место дщерь кузнеца Ярема. Тех, кто отводил глаза, были считанные единицы.





1.6 Лгунья


— Вы утверждаете, Святая Эльдика… — шепнул из толпы чей-то потрясённый голос. — Лгунья?

И этот предательский шёпот разнёсся громом по храму.

— Она вынуждала деру Миртину сливать святую силу в заготовленные артефакты, а после прятала их на себе. Я узнал об этом только недавно. Я… не стал молчать.

Ламберт, наконец, взглянул мне в лицо, но в его глазах царили безмолвие и пустота.

Я нашла в толпе грузную фигуру герцога. Худое лицо с орлиным носом, чёрные внимательные глаза.

— Я же лечила вас вчера, Ваша Светлость, — сказала тихо.

Несколько секунд тот молчал, словно принимая решение, а после поджал губы:

— На вас был артефакт, уважаемая дера. Вы часто его носите.

Наверное, он говорил о маленькой магической тубе, которую я носила на груди, чтобы сливать в неё полученную боль. Но… как я могу об этом сказать? При дворе об оплате за магию никто не знает, потому что это тайна Церкви. А Преподобный Северин знает и так.

Но почему-то молчит.

Я перевела взгляд на Аштара, и мне стало страшно. Он колебался.

Он был холодным, жёстким, иногда жестоким, но он не был несправедливым. Годы сталкерства исподтишка собрали на него целое досье. Иногда мне казалось, я знаю, как он думает, как поступит в будущем и почему. Если он колебался…

Это было плохим признаком.

— Прошу, попробуйте снова… — я пропустила шёпот мимо ушей.

Отец Ренфи помог мне подняться и даже расправил платье. Руки, сложенные в молитвенном жесте, так затекли, что я не могла их разогнуть. Вместо того чтобы попробовать снова, я посмотрела на Аштара.

— Прошу вас, Ваше Величество. Я никогда не лгала вам.

Аштар крупно вздрогнул. Впервые за пять лет я обратилась к нему напрямую, а он впервые посмотрел мне в лицо и не отвёл взгляд.

Я не плакала и не просила. Я не могла себя заставить. Только не его, не перед ним. Возможно, расплачься я, как Миртина, он бы дрогнул, но… Любовь делает страшные вещи, правда?

На золотых волосах сидела серебряная корона, а в тёмных, как грозовое небо, глазах гуляла буря. Он был бы похож на свою сказочную версию из детских книг, если бы я не знала, как жесток и скор на расправу его меч.

Его губы дрогнули.

Но прежде чем он успел сказать хоть одно слово, Миртина вдруг застонала, схватилась за грудь и, качнувшись вперёд, осела на холодные плиты. Аштар поймал её у самого пола и подхватил на руки. Тёмные брови сдвинулись, а взгляд похолодел.

Секунда близости, ради которой я пожертвовала гордостью, была упущена. Он принял решение, и оно было не в мою пользу.

— Будет проведено дознание, — сказал он ровно. — До того времени дера Эльдика будет заключена под стражу в своих дворцовых покоях.

Аштар бережно обнял свою ношу и зашагал в сторону выхода.

— Но, позвольте, — поспешно воскликнул отец Северин. — Святая есть дело Церкви. Сие не есть светские дела.

Аштар остановился. Двери перед ним распахнули, но он ещё медлил.

— Дера Эльдика — моя невеста, следовательно, дело будет расследовать светский суд.

— Преступления против веры подсудны только Церкви, Ваше Величество, — мягко напомнил отец Северин. — Таков конкордат, подписанный вашим отцом.

Аштар медленно обернулся.

Серые глаза безошибочно нашли моё лицо. Второй раз за этот день, второй раз за все пять лет. Целую секунду мне казалось, что он скажет «нет». Целую секунду я была для него видимой, я была… живым человеком.

Миртина тихо застонала. Аштар мгновенно перевел взгляд на неё, и я всё поняла.

— Таков конкордат, — подтвердил он бесстрастно и чеканным шагом вышел из храма.





2.1 Заключение


Дополнительного приказа не потребовалось.

Двое из паладинов, не сговариваясь, дружно шагнули вперёд и взяли меня за плечи. Моя рука выскользнула из пальцев отца Ренфи. Я растерянно обернулась на него. Я… абсолютно не понимала, что мне делать.

— Прошу вас, не сопротивляйтесь, мисса Эльдика, — зачем-то добавил отец Аврелий, хотя я совсем не сопротивлялась. — Не ухудшайте свое положение.

И он назвал меня миссой, что было обращением к простолюдинам. Моё лицо вспыхнуло от унижения. Я привыкла скрывать своё происхождение и теперь не знала, как реагировать.

Начиная с семнадцати лет я жила по инструкциям и правилам, соблюдая букву пречистых свитков и следуя кодексу послушниц. Инструкции, как жить, если тебя обвиняют в несовершённом преступлении, не существовало.

Я зачем-то обернулась. В храме собралась вся знать, и мой взгляд шёл по лицам, отыскивая… кого-нибудь. Хотя бы одного человека, который встанет, рассмеётся и скажет: «Да что за ерунда здесь творится? Это же дера Эльдика, я прекрасно её знаю! Она вылечила меня от болотной горячки!»

Ну или от подагры. Или от смертельных ран после глупой дуэли, или боя с тварями, или, например, астмы. Я могла лечить почти всё, так что выбор болезни был некритичен. Я бы согласилась даже на элементарную простуду. В том смысле, что если бы кто-то признался в излечении простуды, мне бы это очень помогло.

Но знать молчала.

Только дера Иния, на которой случайно остановился мой взгляд, вдруг выкрикнула:

— Да она лгунья! Лгунья! Чёрные коты не прислуживают святым.

Лицо её покраснело от злобы и странно подёргивалось. В прошлом месяце я лечила её от тика и строго-настрого приказала избегать нервных потрясений. А она — опять. Кто её вылечит, если я попаду в темницу?

«Миртина и вылечит», — хмуро буркнул Феклист Пятнадцатый.

Он предусмотрительно смылся в самый тёмный угол и теперь светил оттуда жёлтыми глазами. Он мне очень сочувствовал, но в темницу не хотел.

Второй паладин потянул меня за предплечье, и я покорно потащилась вперёд.

Раньше я этим путём не ходила. В одном из коридоров мы свернули за одну неприметную дверцу, и на меня сразу пахнуло сыростью и вонью немытых тел. Из-за тяжести ритуальных одежд мне показалось, что мы спускались вниз целую вечность.

А после меня впихнули в одну из камер. Дверь захлопнулась, и последним, что я увидела, успев обернуться, было торжественное лицо отца Аврелия.

Немного помявшись, я аккуратно подвернула ритуальное платье и села на грубо сколоченную лавку. И принялась ждать.

Совершенно очевидно, что это недоразумение. Очень скоро во всём разберутся, и мне дозволят вернуться в келью.

Я сразу же принялась себя корить за то, что плохо подумала о Преподобном Северине и отце Аврелии. И Миртина… в отличие от большинства послушниц и церковных служек, она никогда надо мной не подшучивала. Не портила мои наряды и не прятала от меня подарки Его Величества. Их покупал его секретарь, но мне всё равно было приятно. И было горько, если из шкатулки что-то пропадало.

Но на сердце было неспокойно.

Я с трудом вынудила себя погрузиться в молитву, когда дверь наконец распахнулась.

В камеру вошёл Преподобный Северин, а следом — четверо из паладинов, среди которых я со стыдным неудовольствием узнала отца Аврелия.





2.2 Заключение


Я мгновенно вскочила и почти сразу пошатнулась. От долгого сидения затекло все тело. Только в этот раз меня никто не поддержал.

— Мы вынуждены узреть скверну в своих стенах, — скорбно сказал Северин. — Сия дева годами водила за нос последнего из драконорожденных. Может статься, что в тело семнадцатилетнего дитя заселилась демоноподобная тварь и прожила в нём еще пять лет. И тварь сию надлежит изгнать.

Я растерянно заморгала.

Это я, что ли, тварь?

— Говори, нечистая!

Аврелий шагнул ко мне и отвесил пощечину с такой силой, что меня опрокинуло обратно на лавку. Затылок больно приложился к стене. Аврелий был молод и силён, и… Я никогда ему не нравилась.

Как и многие из деры, он был влюблён в Миртину.

Но ум ещё цеплялся за остатки здравого смысла.

— Твари совершают злодеяния, — я с трудом разлепила глаза. — За эти пять лет я не совершила ни одного дурного поступка.

Я посмотрела мимо отца Аврелия на других паладинов. На церковных служек, на стражей, на отца Ренфи, который с ужасом смотрел мне в лицо. Только сейчас я поняла, что в камере намного больше людей, чем я решила сначала.

— Твари оморачивают человеческие сердца, — с горечью признал отец Северин и покачал головой. — Это моя вина. Я любил эту девочку как родную дочь и отказывался верить в её злое сердце.

В глубине души я немного сомневалась, что Северин любит меня как родную дочь или что он вообще меня любит. Он привечал других послушниц, а мне постоянно выписывал розги. Он объяснял это коррекцией дурного воспитания.

— Покайся, дитя, и твоя смерть будет легкой.

Смерть?

В груди у меня что-то страшно и звонко дрогнуло. Тело затрясло. Мне пришлось впиться пальцами в края лавки, чтобы сохранить позу.

Я не хотела умирать! Я мечтала о свадьбе с Аштаром. Я знала, что он не любит меня, но верила, что терпение, доброта и внимательность со временем сделают меня его другом. Возможно, он бы изредка приглашал меня на веранду на утренний чай. Или немножко разговаривал со мной иногда.

Взамен Церковь ослабила бы свои тиски. Я смогла бы завести подруг. Смогла бы купить немного цветных платьев. Или сходить прогуляться в город без сопровождения.

Это была та долгожданная жизнь, на которую я надеялась.

А теперь я здесь.

— В чем покаяться? — я шевельнула губами, и в рот попал знакомый солоноватый вкус. — Я не совершала никаких преступлений.

Мне никто не ответил. Просто отец Аврелий вдруг схватил меня за ворот и встряхнул, как котёнка. Я отшатнулась к стене, а потом поняла, что с меня просто сдернули ритуальное платье, оставив в тонкой сорочке.

— В твоей комнате, тварь, найдены артефакты, заполненные сияющей магией деры Миртины, — процедил один из паладинов. — Ты запугала её до такой степени, что она отказывалась говорить. Ты… Ты — чудовище.

У меня было чувство, что мир сломался.





2.3 Заключение


Этот паладин — отец Дариан, второй сын графа Нерци — никому не отдавал предпочтения из послушниц или дворцовых дер, и славился справедливостью и редким здравомыслием. Не мог же он внезапно сойти с ума?

Да и какие артефакты? Отец Северин с утра до вечера твердил мне про экономию, и даже магическую склянку для слива боли менял за пять лет всего четыре раза. И всякий раз, когда менял, сетовал, что я транжира. Все мои дворцовые украшения были любовно переписаны им в тетрадочку и пронумерованы, и он сам выбирал, что мне надеть на очередной бал. Даже мои бальные платья были заперты в шкафу, а ключ он носил на шее.

У меня просто-напросто не могли появиться какие-нибудь артефакты, о которых не знал бы отец Северин. Моя келья при храме, как и дворцовые покои, находились под полным его контролем.

— Я не знаю ни о каких артефактах, и я никогда бы не обидела деру Миртину, — повторила я упрямо.

Я закашлялась. В голове мутилось от удара, но я заставила себя попробовать ещё раз.

Я действовала неправильно, обращаясь сразу ко всем. Нужно разговаривать с конкретным человеком. Нужно заставить его очнуться от этого странного морока. Ведь кто-то же должен остаться трезвомыслящим!

Я подняла голову, глядя в лицо Дариану.

— Вы ведь знаете меня уже долгое время, Дариан. Разве за эти годы я сделала что-то, что заставило вас сомневаться во мне?

Дариан дрогнул.

Маленький разряд здравого смысла всё-таки пробил заслон, непонятно на чём основанной уверенности в моей вине.

— Используйте силу, — сказал он одними губами. — Используйте силу прямо сейчас, пока на вас нет артефактов, и я поверю.

Но я не могла! Всякий раз, когда сознание пыталось нащупать серебряную нить, я чувствовала только сосущую темноту. Мой резерв был не просто пуст, он был выхолощен. Гол, как крестьянский подпол, из которого в честь праздника выволокли всё вино, а после помыли за собой пол и закрыли на засов дверь.

Дариан медленно склонил голову. И этот кивок выглядел как приговор.

— Так я и думал, — сказал он неохотно и отступил.

Мне стало страшно. На этот раз по-настоящему.

На меня медленно наваливалось осознание происходящего. В моей комнате нашли какие-то артефакты, в которых почему-то оказалась святая сила Миртины, и мне никто не хотел верить. И моя сила тоже куда-то пропала.

На ночь меня оставили в камере.

Этого времени было достаточно, чтобы всё обдумать. На этом свете предостаточно людей, которых я вылечила от смертельных болезней и которые тепло ко мне относились.

На следующее утро я подошла к решётке.

— Добрый человек, — позвала я сонного стражника. — Принеси мне бумагу и чернила, а взамен я дам тебе немного жемчуга.

Уже через час письма были готовы. Я написала прошение на имя герцога Герсона, а также отправила пять писем наиболее высокопоставленным дерам двора. После написала и разослала ещё несколько писем для уважаемых горожан, многие из которых были обязаны мне жизнью.

Я не написала только одно письмо — для короля Аштара. Даже угроза моей жизни не сумела заставить меня перешагнуть невидимый порожек гордости. Аштар жесток и коварен, но умён и справедлив. Он придёт сам.





2.4 Заключение


Отдать письма стражнику я не решилась. Здесь, в темноте, хорошее воспитание сползло с меня, как змеиная шкурка. Осталась только практичность дочери кузнеца. Стражник — безусловно добрый человек, но жемчуг у меня уже кончился, а у кого-то этого жемчуга целый сундук.

Отнести письма я попросила отца Ренфи. После недолгой беседы он уверил меня, что не станет спешить с выводами и попытается повлиять на паладинов еще раз. Голос его звучал неуверенно, но у меня не осталось близких людей. Я была вынуждена довериться отцу Ренфи.

Письма он отнес. Но… никто не пришёл.

Дни тянулись за днями. Я отличала смену дней лишь потому, что каждое утро приходил один из приближенных отца Северина и прикладывал к моей груди измеритель магии.

Магии не было. Я просто сидела и терпела ледяной кругляш на коже.

Моим главным развлечением стали разговоры стражников и прислуги. Книг здесь не было, а после усиления охраны сюда не смог пробраться и Феоклист.

Эти слухи рвали мне сердце.

Я узнала, что Миртина прошла два оставшихся испытания и был начат процесс признания её истинной святой. Оказалось, я избивала её железным прутом, обливала кипятком и поставила ей на грудь печать молчания.

И никто ничего не замечал, потому что я принуждала её саму себя залечивать. А всю оставшуюся магию забирала и складывала в артефакты, чтобы создавать впечатление, что это я святая.

Еще я третировала послушниц и травила великосветских дер, которые осмеливались смотреть на Аштара. Подливала Его Величеству приворотные зелья и тратила немыслимые деньги на наряды. Причём последнее было официально подтверждено. Оказывается, на содержание моего двора уходила сумма в две тысячи золотых в месяц.

Больше всего меня поразило как раз последнее. Да я в руках ни одного золотого не держала. Мою бухгалтерию контролировал отец Северин.

На пятнадцатый день пришел магистр Верди. Я знала о нём. Слышала. Говорили, что он замаливает грехи отца, работая мастером пыток.

— Говорят, вы не признаете свою вину, многоуважаемая дера Эльдика, — сказал он своим обволакивающим голосом.

Меня встряхнуло от ужаса, но я с трудом кивнула.

Глаза Верди — чёрные и по-птичьи внимательные — заискрились от удовольствия.

— Это ничего, дера Эльдика, скоро признаете.

Он сдержал свое слово.

К концу дня я сорвала голос и лишилась левой руки. В ту секунду, когда в меня вгрызались очередной шип или клещи, я была готова признаться в чем угодно и подписать все на свете. После очередной пытки мне даже поднесли свиток, в котором мне всего-то и надо было, что расписаться. Мне даже читать его было не обязательно.

Но я почему-то не подписала.

Раз за разом меня вздергивали на скользкой от крови цепи, и я тут же во всём признавалась, а когда спускали, свиток я не подписывала. Наверное, меня настигло моё единственное наследство от отца: тупое ослиное упрямство.

Я не хотела признаваться в том, чего не делала. Не говоря уже о том, что лжесвидетельство расценивалось как предательство Веды и нарушало одно из самых страшных Правил для послушниц.

Пятнадцатый день был самым долгим в моей жизни.





2.5 Заключение


На ночь меня вернули в камеру. Кто-то из стражей сжалился и накинул на меня старое одеяло.

Я лежала на лавке, чувствуя себя разломанной на части игрушкой. Завтра будет новый день, и я… буду снова молчать. Потому что я должна понять, за что умираю. Что я сделала не так? Почему… Почему все это происходит?

Из тёмного угла вычленился Феоклист Пятнадцатый и подошел ко мне вплотную. Уселся на пушистый хвост и посмотрел мне в глаза. Наверное, он всё-таки нашел способ пробраться в темницу.

«Ты умираешь, принцесска, — сказал он мрачно. — А ведь говорил я тебе, дурехе: заведи верных людей, ходи по светским приемам, чтобы влиться в общество. А ты все молилась и лечила, всю магию разбазарила. Сильно тебе помогло?»

— Веда не оставит свое дитя, — сказала я неслышно. — Но видит бог, второго такого дня я не выдержу.

Рот у меня был совершенно разбит, но Феоклисту не требовались слова. Подозреваю, он читал мои мысли. Коты вообще странные животные.

«Какой второй день? Ты висела на дыбе две недели. Лишь святая сила не дает тебе умереть».

Да, верно. Для ликвидации святого необходим огонь. Таково Правило.

Мне очень хотелось спросить, придёт ли Аштар, но я молчала. Я знала, что не придёт. И ещё знала, что Феоклист прав. Я умираю. За эти четырнадцать дней я постарела на десять лет, а в огненных волосах появились седые пряди.

А я-то думала, что это день был таким долгим.

— Расскажи что-нибудь, — попросила тихо. — Только не лги, не береги меня.

Феоклист молчал так долго, что я решила, будто он давно ушел. А потом он заговорил.

Дела при дворе стали ещё хуже и ещё страннее.

Миртину короновали в Верховные святые, а вчера была заключена её помолвка с Его Величеством. Наверное, поэтому меня и отволокли в камеру. Двор на радостях напился, и пытать меня было некому.

Одиннадцать паладинов поклялись в верности Миртине и поцеловали край её платья. Почему одиннадцать? Потому что отец Ренфи прилюдно отказался признать её святой, и сейчас находился через три камеры от меня. Его ослепили, лишили обеих рук и урезали язык, поскольку этот язык говорил не богоугодные вещи. В частности, он называл святой меня.

Король Аштар ходил пьяный от любви и не отпускал от себя Миртину ни на минуту, но иногда… Иногда словно тень ложилась на его лицо. Он мрачнел, закрывался и уходил в свои покои до утра.

Моя вина была полностью доказана и подтверждена. Из моих покоев действительно выгребли целый сундук артефактов, набитых магией Миртины. Дали показания послушница и церковные служки, четыре мои дворцовые горничные и Ламберт. И все говорили одно и то же. Я жестокое, отвратительное чудовище. Прикидываясь святой белым днем, ночами я творила страшные дела. Мучила прислугу, терзала красавиц, требовала немыслимых денег за излечение.

Только Ламберт продолжал настаивать на своем. Он ничего не знал, пока не увидел исполосованную плетьми спину Миртины. Буквально за несколько дней до моей коронации. А все остальное время искал доказательства моей виновности.

— А высокородные деры? Может, они не получили моих писем? — сказала еле слышно.

Феоклист смотрел на меня не мигая, как умеют только кошки.

— Получили, — сказал коротко. — Только не все прочитали.

* * *

Дорогие читатели! Знакомлю вас с первой (потрясающей!) книгой нашего литмоба "Из овцы в волчицу"!



"Тише воды, ниже травы"





Аннотация:

Я была из тех, про кого говорят — тише воды, ниже травы. Послушная дочь, прилежная ученица пансиона благородных девиц, покорная невеста императора. Я смотрела на мир через розовые очки и верила, что люди вокруг добры и отзывчивы.



Но всё изменилось, едва моего отца обвинили в преступлении, которого он не совершал, и от меня отвернулись все — друзья, родные, жених.



А когда отца казнили, а меня сослали в далекое поместье, я поняла, что могу рассчитывать только на себя. И на древнюю магию нашего рода, которая никогда прежде не передавалась женщине. Но ведь всё когда-то бывает в первый раз, правда?



И однажды я вернусь, и тогда враги пожалеют, что уничтожили мою семью. Особенно он, император Дариан Второй.

ЧИТАТЬ:





2.6 Заключение


Например, графиня Лодоз демонстративно отправила мое письмо в камин и вымыла руки с мылом. А юная Диана, дочь второго герцога Ваштияр, открыла письмо в кругу подруг на дневном приеме. Они перекидывали его друг другу, пока то не упало в пруд.

Пруд, к слову, был с лилиями, если мне интересно.

Я сжала губы до боли и закрыла глаза.

Неужели можно пить вино, есть сладости и благословлять новую святую, зная, что человек, которого ты знал лично, страдает от боли в подземной темнице?

Нет, я не требовала мзду за свои услуги, но… Люди, которых я лечила, которых спасала от смерти, за чью боль платила собственной болью, — они могли бы меня хотя бы выслушать.

В груди шевельнулось что-то тёмное.

В моем сердце сидела чёрная трехглавая змея. Наверное, это была та самая змея, которую вытравливал из меня Северин: злоба, зависть, дурные мысли.

До меня с трудом доходила очевидная правда. Никто не придёт. До меня просто-напросто никому нет дела.

Все было спланировано. Расписано едва ли не по секундам, словно нотная партия.

Жизнь святых трудна и скучна, поэтому, закончив основное церковное образование, я зачастила в императорскую библиотеку. Я прочитала столько книг, сколько иные деры не прочтут за всю жизнь. Я старалась не слушать сплетни, но слышала. Я избегала политики, но начала разбираться в ней. Переходя из дома в дом, чтобы нести свою магию, я невольно постигала социальные связи общества.

И теперь разрозненные знания постепенно складывались в кровавый пазл.

Дела в Альгане шли отлично. До моего появления. Миртина — любимая герцогская дочь, красавица и умница — уверенно шла в Верховные святые. А пятеро послушниц служили подходящей оправой для её талантов.

Отец Миртины, герцог Антарре, спонсировал Церковь, а также личные нужды Преподобного Северина и, почти наверняка, нескольких из паладинов. Может, Миртина и не дотягивала по силе до Верховной святой, но последняя Верховная святая рождалась почти четыреста лет тому назад.

Проще говоря, полноценная Верховная была Альгане не нужна.

Никого не интересовало, умрёт ли какой-нибудь крестьянин от подагры или проживёт какая-нибудь старушка со сломанной ногой на десять лет дольше. Наследственные болезни считались божьей карой, передающейся по женской вертикали, а на случай нападения тварей у них были драконорождённые. И если уж какой-нибудь герцог пострадает от твари, то виноват будет тот драконорождённый, который не справился. Ловчее надо быть.

И тут появилась я. Дщерь, прости господи, кузнеца Ярема.

Влезла в разгар генетической шахматной партии, где каждая фигура прочно стояла на своем месте. Представляю, как опешили местные шишки, когда кузнецова дочка с помпой уселась на место королевской невесты.

Вот поэтому никто и не придёт. Им даром не нужна истинная Верховная святая. Им и с Миртиной нормально. Меня не убили раньше только потому, что ждали, когда она войдёт в полную силу или…

Или пока не украли у меня достаточно магии. Сначала воровали по чуть-чуть, чтобы я ничего не заподозрила, а здесь расслабились и стали забирать все.

Не было никакого измерителя магии! Это был сосуд, в который утекала скопленная за ночь святая сила.

Поэтому Миртина делала чудо и не платила. Это на ней был надет артефакт, а не на мне!

Интересно, что они будут делать, когда магия закончится и Миртина станет обычной послушницей?

Никто, никто не придет!

Герцог Герсон, которого я спасла от смерти, тоже отвернётся. Отвернётся дера Элиния, которая также обязана мне жизнью, деры Вивика и Ланель, паладины и служки, церковные чины и даже простолюдины. Даже купцы и торговцы не подадут ноту протеста, купленные обещанием лучших поставок или денежных контрактов.





