1. Бандит


— Вы бандит! — рявкаю я испуганно. — Я сейчас полицию вызову! Вы что тут устроили?! Господи!

Я сжимаю в кармане пиджака холодный корпус телефона. Ладонь мгновенно вспотела.

Мой босс, Виктор Николаевич, в нелепой, почти трагикомичной позе, полулежит на полу. Его костюм из дорогой, но уже изрядно вытертой серой шерсти пошёл пузырями на локтях, а галстук съехал набок.

А над ним, перекрывая собой полмира, возвышается огромный бородатый мужик. Глаза чёрные, злые!

Брови темные густые с надменным и жестоким изгибом.

Рукава чёрной рубашки закатаны, и я вижу мощные, покрытые густыми чёрными волосками предплечья, где под загорелой кожей буграми вздуваются вены, пульсируя от напряжения.

И этот очень большой, очень страшный и очень тестостероновый мужик сейчас смотрит на меня исподлобья. С угрозой прищуривается:

— Что ты верещишь как свинья? — его голос низкий, рокочущий, проходится вибрацией прямо по моим рёбрам.

— Людочка, — Виктор Николаевич сипит, приподнимая дрожащую ладонь. Его узловатые слабые пальцы размазывают по верхней губе ярко-алую, густую кровь. — Не суетись… Всё в порядке…

Виктор Николаевич на полу кажется совсем маленьким под бородатым монстром. Каким-то престарелым полысевшим ребёнком в нелепом старом костюме из серой шерсти.

Резкий, почти ленивый удар Тарана вновь впечатывается в лицо моего босса. Раздаётся мерзкий, влажный хруст ломающегося хряща и короткий, сдавленный стон, полный боли и унижения.

Виктор Николаевич безвольно заваливается обратно, закрывая лицо дрожащими ладонями. Он всхлипывает, и этот звук — самое жалкое, что я когда-либо слышала.

— Я тебе говорить разрешал?

— Прости, Таран… Виноват… — хрипит он сквозь ладони.

— Это кто? — жуткий гость кивает в мою сторону.

— Моя секретарша, — хрипит Виктор Николаевич.

Таран вновь переводит на меня свой тяжёлый, изучающий взгляд. Я чувствую, как он скользит по моему раскрасневшемуся лицу, по строгому воротничку блузки, по скромному пиджаку, задерживается на груди. Он разочарованно выдыхает через крупные и хищные ноздри:

— Старовата она для секретарши… — в его голосе сквозит ленивая брезгливость.

— Людочка… она умничка, — Виктор переворачивается на бок, с трудом, с кряхтением, упираясь в пол скользкими от крови пальцами, а после медленно и тяжело садится. — Она со мной уже десять лет тут… Я бы без неё, — он поднимает на меня тоскливый, совершенно затравленный взгляд, — уже бы давно по миру пошёл… Прости, Люд…

Я по взгляду Виктора Николаевича понимаю, что он вляпался опять в очень неприятную ситуацию и что теперь он в такой глубокой жопе, что мне его не вытащить.

— Лет пять назад, — Виктор поднимает взгляд на Тарана, — все ушли, а она осталась. С утра до ночи тут сидела… Печатала, макеты делала, резала, переплёты…

— Виктор Николаевич… — я вытягиваю платок из кармана пиджака и шагаю к боссу. — Что на этот раз? Вы же обещали взяться за ум…

— И теперь она твоя, — вдруг заявляет Виктор Николаевич, и его окровавленный, дрожащий палец указывает на меня.

Таран всем своим мощным телом падает в кресло за директорским столом. Кресло жалобно скрипит.

Он широко расставляет ноги в дорогих туфлях, и раздражённо приподнимает брови. Взгляд его презрителен и холоден.

— Про секретаршу и речи не было.

— Я ей дал обещание, что я её никогда не уволю, — Виктор Николаевич забирает протянутый платок и вытирает окровавленный подбородок и губы. — Так что… Забираешь мою типографию, то не думай, что без Людочки у тебя тут что-то получится. Она не просто секретарша… — набирает в легкие воздух и высокопарно выдаёт, — она сердце этой типографии…

— Во что вы влезли, Виктор Николаевич? — я сажусь рядом с боссом прямо на пол.

Моя узкая юбка с тихим, скользящим шелестом задирается, бесстыдно оголяя колени. Я чувствую кожей прохладный сквозняк и тяжёлый, оценивающий взгляд Тарана на моей коже.

Я резко поднимаю на него возмущённые глаза, а он, встретив мой взгляд, прищуривается. Его полные, резко очерченные губы трогает бессовестная, наглая усмешка.

— Денег мне задолжал твой Виктор. Вот он и предлагает забрать типографию, — он делает зловещую паузу и добавляет низким голосом, — и тебя, Людочка.





2. Проваливай


Я всё ещё не совсем понимаю, что происходит.

Я не хочу верить, что Виктор Николаевич вот так глупо потерял типографию, с которой меня лично очень многое связывает.

— Витя, — я игнорирую Тарана и заглядываю в опухшее лицо того, с кем мы пережили не один кризис, — ты опять играть начал?

Я помню в мельчайших подробностях, как мы с Витей пили дешёвый растворимый кофе по ночам, готовя срочный заказ и как вместе бегали по налоговым.

К Виктору Николаевичу я редко обращаюсь просто по имени. Только в такие моменты, когда мы с ним стоим на обрыве.

— Мне так стыдно перед тобой, Люд, — он смотрит на меня и в его тусклых глазах горит темная вина передо мной, — я думал, что отыграюсь… Я думал, что будут деньги на новый офис… Что я смогу, что мне повезёт…

Уголки его глаз, покрытые сеткой морщин, влажно блестят от слёз.

— Я подставил тебя, Люд, — шепчет он, — Ты мне верила. Н

— Вы такие трогательные, — хмыкает Таран. — Как хомячки-любовники. Ути-пути.

Мои щёки горят от гнева и унижения. В напряжённом, звенящем от недосказанности молчании мы смотрим друг на друга несколько секунд. Его прищуренные чёрные глаза говорят о том, что он наслаждается этим спектаклем.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, чеканя каждое слово:

— Нас с Виктором Николаевичем связывают только дружеские и деловые отношения, — а после опять шёпотом обращаюсь к Вите, — Валентина знает?

Валентина — жена Виктора. Я за десять лет работы здесь с ней близко сдружилась. Я не раз покупала для неё подарки, и она как-то раз призналась, что я всегда попадаю в точку с ними.

— Она теперь точно уйдёт от меня, — Виктор вздыхает.

— Будет ругаться, да, — киваю я, — но…

— Всё, я устал от этих соплей, — Таран бьёт огромным кулаком по столу.

Да так сильно, что с него падает ручка на пол.

Ручка катится по полу и замирает у моего колена.

— Раз я тут теперь главный, — Таран переводит на меня угрюмый взгляд, — а ты теперь моя Людочка, то… — он с показным комфортом откидывается на скрипучую спинку кресла, скрещивая руки на мощной груди. — Кофейку мне организуй.

— Так ты согласен? — сдавленно спрашивает Виктор Николаевич.

— Ну, эта шарашка стоит меньше, чем ты мне должен, — Таран милостиво вздыхает и с угрозой постукивает пальцами по столешнице, — но… я как раз подумываю легализовать себя… Знаешь, надо подстелить соломки.

Я осторожно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, поднимаюсь с пола. Мои ноги затекли и слегка дрожат.

Поправляю задравшуюся юбку. Смахиваю невидимые пылинки с блузки на груди, а Таран следит за каждым моим движением, как хищник следит за добычей.

Его глаза оставляют на моей коже горячие следы. Я задерживаю дыхание, чтобы унять дрожь в руках и взять под контроль бешеное, рваное сердцебиение.

— Я в этом не участвую, — гордо и громко заявляю я. — Я не буду работать на бандита! Это дело принципа!

Я готова помогать Вите побеждать алкоголизм. Готова помогать ему правильно планировать финансы, чтобы раздать долги, готова помогать платить налоги и готова в сложные времена работать за пятерых, но… прикрывать тёмные делишки бандита?!

Я на такое не согласна!

Взгляд Тарана задерживается на моей груди, а потом медленно поднимается выше к шее, подбородку, губам…

Я физически ощущаю весь этот долгий и внимательный путь его чёрных и злых глаз. Наконец, наши взгляды встречаются.

Я знаю, что будет дальше.

Сейчас Таран гаркнет, чтобы я заткнулась, а после начнёт мне угрожать, что тут он решает, участвую я или нет в его тёмных хитрых схемах. Начнёт приказывать, начнёт пугать… Скажет, что я остаюсь и что мне некуда бежать…

Знаю я этих бандитов. Я много книг о них читала.

Они любят ломать женщин, любят унижать и любят насильно подчинять их гадким и низменным желаниям.

Если останусь тут, то он заставит стать меня его подстилкой.

— Тогда проваливай, гордая пенсионерка, — с убийственным равнодушием заявляет Таран.

Я не ослышалась?

Таран выгоняет меня и не собирается пугать страшными угрозами, что я никуда не уйду и что он научит меня быть покорной и послушной?

— Что? — от неожиданности охаю я и растерянно хлопаю ресницами.

Виктор Николаевич тоже удивленно несколько раз моргает. Он тоже не ожидал того, что от Людочки вот так просто откажутся.

— Про-ва-ли-вай, — повторяет по слогам Таран. — Я хотел тебя пожалеть, раз Витя так о тебе переживает. Я иногда бываю очень сентиментальным.

— Эта типография без меня обречена, — заявляю я.

— Ты очень высокого о себе мнения, — Таран разочарованно вздыхает, — и совершенно зря, Людочка. Тётки в твоем возрасте мало кому нужны. Ты своё отработала.

Я растерянно переглядываюсь с Витей.

— Вы потеряете эту типографию уже через три месяца, — с вызовом прищуриваюсь на Тарана. — Все разбегутся, а вы… же ничего в этой сфере не смыслите. Вы же просто… бандит! Головорез!

— Через три месяца жду в гости, Людочка, — Таран нагло усмехается. — И я думаю, что именно ты через три месяца будешь без работы. Очередная тётя под пятьдесят без работы и будущего.

— Посмотрим, — поскрипываю зубами. — Я ценный специалист.

— И я тебя опять пожалею, — Таран чешет массивную шею и самодовольно ухмыляется. — Может, возьму какой-нибудь уборщицей.





3. Обалдеть!


Я стою на тротуаре напротив моей бывшей типографии.

Чёрная матовая плитка на крыльце. Новые стеклопакеты такие чистые, что в них отражается небо. А вывеска, которая раньше была скромной и пыльной, теперь огромная, с подсветкой, и буквы на ней большие и внушительные. Очень брутально. Очень агрессивно, но… стильно и привлекает внимание.

— Бабуль, — Андрей дёргает меня за рукав пальто, — это же твоя работа! Пойдём! Тут так круто стало.

Моя работа. Была моей.

Андрей часто бывал в типографии. Он любил наблюдать за работой резчиков, печатников. Часами мог смотреть как огромные принтеры и плоттеры выпускают из себя напечатанные чертежи, цветные плакаты и обещал всем, что когда вырастет, то тоже будет здесь работать.

Я тяжело вдыхаю горьковатый воздух ноября. Пахнет бензином от проезжающих машин и сладкой корицы из кофейни через дорогу.

Три месяца назад я уверяла себя, что Таран не справится. Что типография рухнет без меня. Что через три месяца он будет ползать на коленях и просить меня вернуться.

Вместо этого я ползаю по собеседованиям, где мне вежливо улыбаются и говорят: «Вы переквалифицированный специалист, Людмила Сергеевна, а нам нужны молодые, активные и гибкие».

— Андрей, нет, — говорю я, — нам пора домой.

— Бабуля! — он упрямо тянет меня за руку. Ладошка у него горячая и влажная от нетерпения. — Ты обещала! Ты сказала, что мы сходим посмотрим!

— Мы и посмотрели.

Я думала, что увижу запертую дверь, и что смогу горько усмехнуться: «А я же говорила».

Вместо этого я вижу, как из дверей выходят два грузчика в синих форменных куртках. Они несут толстую стопку глянцевых плакатов, и картину идеально упакованную в пупырчатую плёнку и деревянные рейки.

Мы отходим в сторону, пропускаем их. Грузчики вежливо кивают мне, но без лишнего интереса. Может, узнали?

— Пойдём! — Андрей уже вбегает на крыльцо.

Чёрная плитка. Раньше здесь была обшарпанная серая керамогранитная крошка, на которой я пару раз поскальзывалась зимой. Теперь всё строго, стильно и мрачно.

Я переступаю порог, и воздух типографии бьёт в лицо.

Пахнет свежей краской, новым пластиком, озоном от работающей техники. Чую мой любимый горьковатый и терпкий запах типографских чернил. Этот аромат я узнаю из тысячи.

— Здравствуйте! — звонкий голос заставляет меня вздрогнуть.

На входе теперь стоит стойка: тоже черная, матовая и лаконичная, с логотипом. А за стойкой — девушка.

Лет двадцать пять, не больше. Светлые волосы собраны в аккуратный пучок, на лице расцветает дежурная приветливая улыбка, которую она явно отрабатывало не раз перед зеркалом.

На груди бейдж: «Алина, администратор».

Беру Андрея за руку. Крепко сжимаю его маленькую тёплую ладонь.

— Вы пришли забрать буклеты для садика «Ромашка»? — щебечет она.

Я открываю рот, чтобы сказать, что мы перепутали двери. Что я просто хотела… не знаю что.

Я смотрю поверх её плеча.

Помещение расширили.

Я не сразу понимаю, за счёт чего. А потом вижу — стена, которая раньше была глухой торцевой, теперь прорезана широким арочным проходом. Дальше — ещё одно пространство, светлое, залитое лампами дневного света. Таран выкупил соседнее помещение. Или арендовал.

Или просто забрал за долги. Он может.

Но главное не это.

Главное — оборудование.

Старые плоттеры, на которых я и остальные сотрудники молились каждое утро, чтобы не сломались в середине срочного заказа, исчезли.

Вместо них Таран закупил новенькие широкоформатные принтеры, похожие на космические корабли. Пластиковые корпуса блестят, на дисплеях мигают зелёные индикаторы. Рядом — резаки, такие мощные, что, кажется, могут перекусить металл.

И людей стало больше.

Молодые парни в наушниках склонились над ноутбуками. Девушка в джинсах и свитере режет плёнку на большом столе. Кто-то загружает листы в ламинатор. Гул голосов, шелест бумаги, низкое жужжание станков — всё это сливается в единый живой организм.

Я смотрю и не верю.

— Ого, — шепчет Андрей, и его рука выскальзывает из моей.

Я слишком поздно понимаю, что он сделал.

— Андрей, нет!

Он уже бежит.

Маленький, в синей курточке и красных кедах, он ныряет между столами, обходит штабеля бумаги, замирает на секунду возле огромного плоттера, который что-то печатает с гипнотическим шипением, и снова срывается с места.

— Обалдеть!

— Андрей! — шепчу я, но голос меня не слушается.

Делаю шаг вперёд и виновато оглядываюсь на Алину.

— Извините, он… просто у меня очень любопытный…

Мои каблуки слишком громко цокают по чёрному кафелю.

Алина уже вышла из-за стойки:

— Надо его поймать, пока… пока Лев Константинович…

Из глубины типографии, из-за поворота, где раньше был кабинет Виктора Николаевича выходит Таран.

Я в ужасе замираю.

Чёрные брюки стрелкой, чёрная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Рукава закатаны до локтей, а на запястье массивные платиновые часы.

Он идёт расслабленной вальяжной походкой, и перед ним его подчинённые расступаются. Ребята с планшетами отводят взгляды, девушка с плёнкой чуть сгибается, будто хочет стать незаметнее. Даже воздух вокруг Тарана кажется плотнее, тяжелее.

Он говорит по телефону. Негромко, но так, что каждое слово отскакивает от стен и врезается в меня:

— Да как же вы заебали, Платон... Не истери, мать твою… Вас вообще без присмотра оставлять нельзя…

В его голосе проскальзывают брезгливость и привычное раздражение.

Я сжимаю пальцы в кулак. У него всё хорошо. У этого бессовестного и жестокогоо бандита всё замечательно, а у меня, честной трудолюбивой женщины, всё плохо.

Андрей не видит Тарана.

Мой внук стоит спиной к нему, вытаращившись на очередной принтер. Он тянет шею, пытаясь разглядеть, как внутри ползёт каретка. Его кепка съехала на затылок, уши торчат смешно и беззащитно.

Я открываю рот, чтобы позвать его, но моего голоса не слышно. Андрей бежит дальше, а Таран заканчивает разговор, сует телефон в карман брюк, делает шаг вперёд, и мой шестилетний внук врезается прямо в него.

Андрей отлетает на шаг, ойкает, но не падает. Таран, не глядя, на инстинктах, хватает его за плечи.

— Вот чёрт, — шепчет рядом Алина. — Мне трындец…

Я тоже хочу сказать «трындец», но молчу. Таран склоняется над моим внуком.

— А ты ещё кто? — голос низкий, рокочущий, но без угрозы.

Андрей поднимает лицо. В его глазах горит только восторг и чистый детский интерес.

— Ты тут новый хозяин, да? — мой шестилетний внук улыбается. — Обалдеть! Тут так кррруто!

Таран смотрит на него долгую секунду.

Брови приподнимаются.

— Лев Константинович, простите, — Алина подбегает на цыпочках, бейдж подпрыгивает на груди. — Это я виновата, я недоглядела. Я сейчас…

Таран поднимает руку, останавливая её.

Не отпуская Андрея, он медленно поднимает взгляд.

Смотрит на Алину, а потом на меня. Он моргает.

— Я пришёл с бабулей, — заявляет Андрей и машет рукой в мою сторону, даже не оборачиваясь. — Она тут раньше работала. А потом ушла.

Он тяжело и по-взрослому вздыхает.

— Потому что пришёл какой-то бандит и нагло отжал бизнес у дяди Вити.

Тишина.

Ребята с ноутбуками замирают. Девушка с плёнкой поднимает голову, глаза круглые. Не моргает и не дышит.

— И этот бандит — ты? — заканчивает Андрей с детской непосредственностью, смотрит на Тарана снизу вверх. — Да? Ты самый настоящий бандит?





4. Выкуп будем просить?


Андрей тянет шею, задирает голову всё выше и выше, потому что Таран — это гора. Мой внук сейчас похож на любопытного воробья, который решил побеседовать с тигром.

Нет, со львом.

— Ну, — Андрей нетерпеливо переминается с ноги на ногу, красные кеды скользят по чёрному кафелю, — ты бандит или нет?

Таран молчит.

Прищуривается. Тяжёлая челюсть чуть двигается:

— Допустим, да.

— А по тебе сразу видно, — звонко заявляет Андрей и тычет маленьким пальцем куда-то в район живота Таранова. — Что ты бандит! Вот прям сразу!

Я краем глаза вижу ребят с ноутбуками. Они синхронно склоняются к экранам. Один что-то бешено печатает, другой с большим любопытством разглядывает выключенный экран.Третья, девушка с плёнкой, вдруг обнаружила невероятно интересные ворсинки на столе и теперь изучает их с микроскопическим вниманием.

Никто не смотрит на Тарана, но я чувствую их напряжение. Парень, который стоял у ламинатора, теперь зачем-то перекладывает листы с места на место, хотя они и так лежали идеальной стопкой. Администратор Алина рядом со мной застыла.

Таран всё ещё смотрит на моего внука.

— Сразу понятно?

Андрей радостно кивает, кепка окончательно съезжает на затылок.

Алина задерживает дыхание, когда Таран переводит взгляд с моего внука на меня, а Андрюша тем временем деловито обходит Тарана и шагает дальше в глубину типографии.

— Ты куда? — спрашивает Таранов.

— Хочу посмотреть твоё логово! — мой внук оборачивается и широко, во весь рот, улыбается. — Хочу посмотреть твой бандитский штаб!

Алина поддается ко мне, и её шёпот обжигает моё ухо:

— Заберите мальчика и уходите. Это всё плохо кончится. Вы же понимаете?

— Ну, раз ты тут такой любопытный, — Таран поворачивается к моему внуку, и делает уверенный шаг, — то пойдём, я покажу тебе моё логово.

— Круто! — выдыхает Андрей.— А пушки у тебя там есть?

— Андрей, — цежу я сквозь зубы.

Пытаюсь улыбнуться, как улыбаются милые добрые бабушки, но губы не слушаются.

— Пойдем домой, — говорю я мягко. Стараюсь, чтобы голос не дрожал. — Нам уже пора. Мама будет волноваться.

— А вот и нет! — упрямо и громко заявляет мой внук.

Он не смотрит на меня и срывается с места. Я не успеваю его схватить.

Андрей бежит и скрывается за поворотом:

Таран высокомерно оглядывается, самодовольно щурится и хмыкает.

— Всё-таки заглянула в гости, — голос низкий, рокочущий. — Дай угадаю, работу так и не нашла и вернулась умолять меня… взять тебя?

Я распахиваю глаза, уловив в голосе Таранов неприличные и пошлые нотки, а потом я возмущенно всхрапываю не в силах подобрать слов для достойного ответа для этого бородатого бессовестного бандита.

— Я просто проходила мимо, — наконец говорю я.

Да, ответ вышел жалким и без огонька. Таран хмыкает снова.

— Даже твой внук в эти сказки не поверит.

Он одним уверенным, отточенным движением поправляет ворот рубашки. Пальцы у него крупные, с аккуратными короткими ногтями. Обручального кольца не вижу.

Разведён? Холост? Или просто дурак?

Таранов уходит в глубину типографии. Туда же, куда убежал мой Андрей. Его шаги тяжёлые, но плавные, как у зверя, который уверен в своей силе и никуда не торопится.

Я остаюсь на месте.

Чувствую спиной десятки сочувствующих и напряжённых взглядов.

Я оборачиваюсь.

И все до единого мгновенно делают вид, что работают.

Парни с ноутбукам теперь яростно листают свои ежедневники. Ребята у принтеров старательно протирают лотки. Даже Алина за стойкой склонилась над журналом и что-то усиленно пишет, хотя ручка у неё вверх ногами.

Никто не смотрит на меня.

Я ищу знакомые лица.

Вглядываюсь в каждого. Ни одного человека из старой команды.

Ни Нины с переплёта, ни Серёжи-резчика, ни старика Петровича, который отвечал за ремонт техники.

Таран их уволил.

Как грустно!

Делаю глубокий вдох, выдыхаю.

Ускоряю шаг.

Я обхожу столы, лавирую между штабелями глянцевой бумаги.

Поворот, и я вижу их.

Таран гостеприимно распахивает чёрную матовую дверь перед моим внуком. Огромный, бородатый, страшный. Сейчас он похож на людоеда из старой сказки, который обманом заманивает детей в своё логово..

Андрей заходит, а я делаю ещё несколько шагов. Я почти у двери, мне путь преграждает Таранов.

Я не успеваю затормозить.

Чуть не врезаюсь в в его грудь, широкую, мощную грудь, от которой пахнет табаком и чем-то древесным, горьковатым.

Отшатываюсь в последний момент. Каблук скользит по гладкому полу… Чёрт, почти падаю!

Но всё же ловлю равновесие, раскинув руки в стороны.

Задираю голову.

Таранов на меня хмурится.

— Только бабьи истерики сейчас не закатывай, — тихо и низко говорит Таранов. — А то выпну тебя, а внука твоего в заложники возьму.

— Ого! Я буду заложником! Круто! А выкуп будем просить?





5. Показалось


Моя бывшая маленькая приёмная, которая всегда была завалена хламом, старыми каталогами, образцами бумаги и прошлогодними календарями и вечно разбитой кружкой Виктора Николаевича тоже претерпела изменения.

Модная серая краска на стенах. Матовая, глубокого оттенка, похожая на мокрый асфальт. Стильный минималистичный стол с ноутбуком. Рядом шкаф для документов, весь из стекла и металла, с идеально ровными рядами папок в чёрных корешках.

Второй стол в углу — с личным принтером секретаря. Компактная зона ожидания: два кресла с низкими спинками, обитые тёмно-серой тканью.

А на подоконнике стоит огромная хромированная кофемашина. Я Виктору готовила кофе из дешёвой капельной кофеварки.

Тут стало стильно, современно и агрессивно.

Никакого уюта старой типографии под управлением престарелого неудачника в долгах.

— Вау! — Андрей замирает на секунду, а потом решительно шагает к двери, которая ведёт в кабинет Таранова. Красные кеды громко шаркают по чёрному кафелю. Он оглядывается на меня. — А тебе, бабуля, нравится?

— Нет, — фыркаю я.

Хотя где-то глубоко внутри я признаю, что типография под управлением Таранова стала лучше с визуальной точки зрения.

— Ой, сейчас горько зарыдаю, — Таран театрально закатывает глаза.

Он открывает дверь перед Андреем, и мой внук влетает в кабине. И в кого он такой любопытный?

— Я вас наедине не оставлю, — говорю я и следую за внуком, гордо вскинув подбородок. — Это опасно.

Прохожу мимо Таранова.

И резко замираю.

Потому что... потому что он меня с размаху шлёпает по пятой точке.

Я не шевелюсь.

Смотрю перед собой и не моргаю.

В ушах звенит тишина. Рука у него тяжёлая.

Моя правая ягодица горит от его шлепка. Жар разливается по коже, поднимается к пояснице, и я чувствую, как краснеют щёки и уши.

Сглатываю.

Медленно поворачиваю к Таранову лицо.

Он смотрит на меня без тени смущения.

— У меня это вышло по привычке, — он разочарованно вздыхает, — мужской рефлекс сработал. Видимо, и на не совсем свежую задницу он тоже срабатывает.

— Задница-задница-задница, — повторяет Андрей в глубине кабинета, и его голос звучит приглушённо.

— Вы совсем охамели? — шепчу я.

Меня начинает трясти. Мелко, противно, как в ознобе. Пальцы дрожат, я сжимаю их в кулаки.

— Я готов сейчас себе даже руку отрубить за такую возмутительную оплошность, — Таран хмурится. — Думаешь, я рад? Иногда мужиком очень тяжело быть, Люсь. Чуть потерял контроль, и ты уже с пенсионеркой в одной кровати.

— Людмила.

— Люся, — он пожимает плечами.

Я чувствую, как во мне закипает гнев. Горячая волна поднимается от груди к горлу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.

— Вы меня мало того, что по мягкому месту ударили, — я встаю на цыпочки, чтобы казаться выше, но это бесполезно, — так ещё Люсей теперь называете? Может, мне вас теперь за фаберже потискать и Лёвушкой назвать? Чтобы было честно?!

Таран продолжает смотреть мне в глаза. Медленно прикрывает пах своей огромной ладонью и отвечает мрачно, с такой непоколебимой серьёзностью, что я на секунду теряю дар речи:

— Не позволю такому непотребству и насилию надо мной случиться. Шалости с тётями, которых называют уже бабушками, меня не интересуют. И даже пугают.

Я раздуваю ноздри.

Воздух входит из меня со свистом. В груди тесно от невысказанных слов, от возмущения, от желания выдрать у Таранова всю его бороду, но бессовестного женоненавистника от моего гнева спасает Андрей.

Мой внук подбегает ко мне и хватает за руку. Ладошка у него горячая и влажная от возбуждения. Глаза горят, щёки розовые, он весь светится от восторга.

— Идём!

Тянет за собой, и я не сопротивляюсь. Позволяю увлечь себя вглубь кабинета.

Я оглядываюсь по сторонам, и гнев медленно уступает место холодному изумлению.

Большой рабочий стол из тёмного дерева. Он массивный, тяжёлый, с идеально гладкой поверхностью. Ни одной бумажки. Ни одной ручки. Только закрытый ноутбук и керамическая кружка чёрного цвета: матовая, без рисунка.

Диван у стены — кожаный, тоже чёрный, с аккуратными подушками. Перед ним журнальный столик из стекла и хрома.

Два кресла перед столом — такие же, как в приёмной, но больше и массивнее. Глубокие, с низкими спинками. Большой стальной шкаф в углу. Покрашен в чёрный матовый цвет.

Я задерживаю на нём внимание.

Он меня пугает.Слишком большой и глубокий для офисного шкафа. Слишком... мрачный. Он стоит у стены, как огромный чёрный зверь, притаившийся в засаде. Ни окон, ни вентиляции. Ручки маленькие, круглые, блестят, как глаза.

Я смотрю на этот шкаф и чувствую, как по спине бегут холодные мурашки.

— Люся, — угрюмо говорит Таранов, — любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

А затем я слышу испуганный вдох в шкафу.

Или мне показалось?





6. За что обидел бабулю?


— Я вот никогда настоящих бандитов раньше не видел, — говорит Андрей и отпускает мою руку.

Он смотрит на Тарана с чистым, детским и без капли страха.

восхищением. Таран проходит к столу и садится в глубокое кожаное кресло. Оно покорно принимает форму его тела и его вес. Он складывает руки на подлокотники.

— А я эти бандитские рожи вижу каждый день, — Таран печально вздыхает. — И надо сказать очень неприятные рожи.

Андрей садится в одно из кресел напротив стола. Его ноги не достают до пола, он болтает ими в воздухе. Смотрит на Тарана снизу вверх, серьёзный, как на допросе.

Тихо спрашивает:

— А каково это — быть бандитом?

Я продолжаю смотреть на шкаф. Ох, не нравится он мне. Совсем не нравится.

Очень подозрительный шкаф.

— Бандитов никто не любит, — отвечает Таран.

Я делаю шаг к шкафу.

— И с ними никто не хочет дружить.

— Потому что вы всех обижаете? — задает логичный и резонный вопрос мой внук.

— Ну не совсем всех, — Таран кидает на меня быстрый, напряжённый взгляд.

Я делаю ещё шаг. До шкафа остаётся метра два. Там точно кто-то есть.

Таран прищуривается на меня, но продолжает разговор с Андреем:

— Вот дядю Витю обидели же, — вздыхает мой внук, даже головой качает осуждающе.

— Дядю Витю?

— Он был тут раньше главным, — терпеливо поясняет Андрей и поудобнее устраивается в кресле, ёрзая по дорогой обивке.

Я почти у шкафа.

Таранов медленно с предостережением качает головой, намекая мне, что не стоит заглядывать в шкаф, но разве можно остановить женщину под пятьдесят?

Нет!

Поэтому я аккуратно хватаюсь пальцами за маленькие круглые ручки и медленно, затаив дыхание, открываю стальные створки.

Застываю. В шкафу убраны нижние полки.

Вместо них — человек.

Молодой мужчина в мятом сером костюме. Пиджак задрался, галстук съехал набок, рубашка выбилась из брюк. Связан по рукам и ногам пластиковыми стяжками. Белые, плотные, врезаются в запястья, оставляя красные полосы.

Во рту — окровавленный тканевый кляп. Губы распухшие, в уголках запёкшаяся кровь.

А глаза заплыли от свежих синяков. Один глаз почти закрыт, второй щурится печально и обречённо.

Он смотрит на меня.

Не мычит. Не дёргается. Просто смотрит и я читаю в его взгляде всё: страх, стыд, мольбу. И ещё принятие неизбежного, поэтому и не дёргается.

Господи.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

— Дядя Витя получил от меня не просто так, — поясняет Таран моему внуку, и его голос звучит спокойно, даже скучающе. — Он взял у меня деньги и не вернул. Так нельзя. Или... — он задумывается на секунду, — есть умники, которые думают, что могут сделать большой заказ на тупые буклеты тупой бизнес-школы, а потом кинуть меня на бабки. Они умные, а я дурак. Так, что ли?

Мужчина в шкафу вздрагивает. Всем телом. Опускает виновато лицо, и я вижу, как напрягаются его плечи.

Сглатываю и медленно, очень медленно, закрываю шкаф. Стальные створки встают на место с тихим щелчком.

Несколько секунд я ещё держусь за ручки. Пальцы онемели. Смотрю перед собой на чёрную матовую поверхность, и в голове пустота. Белый шум.

— А если... — Андрей поправляет на голове кепочку, — не кидают и не обманывают, то...

— Я никого не трогаю, — Таранов продолжает пристально смотреть на меня.

Взгляд этот тяжёлый и изучающий. Я чувствую его на своем профиле.

— То есть ты честный бандит? — спрашивает Андрей.

Я опять открываю дверцы. Надо удостовериться, а вдруг мне показалось?

Нет. Не показалось. Мужчина на месте. Он поднимает голову, и наши опять взгляды встречаются. Захлопываю дверцы и в молчаливом ужасе смотрю на Тарана.

А он на меня. Подается вперед и лениво одпирает щёку своим огромным кулачищем. Взгляд чёрный, непроницаемый, но уголки губ чуть приподняты в жестокой усмешке.

— Я бандит, который не любит, когда его пытаются выставить дураком, — переводит взгляд на Андрея, и лицо его становится серьёзным. — Если кто-то выставляет меня дураком, я сильно злюсь.

— Насколько сильно? — Андрей шмыгает носом. Маленький, беззащитный, но смотрит прямо.

Не отводит глаз и не понимает, что сейчас разговаривает с жестоким мужиком без стыда и совести. Я должна поскорее увести отсюда моего внука.

— Настолько, что я делаю больно, — Таран не моргает. Говорит тихо и низко на грани хищного рыка, — настолько, что...

Я понимаю — сейчас он скажет что-то страшное. Что-то, что нельзя говорить при ребёнке. Что-то, что оставит травму в чистой и наивной душе моего мальчика.

— Достаточно, — жёстко и чётко перебиваю Тарана.

Угрюмо смотрю в его чёрные глаза, и он опасно замолкает. Андрей забирается с ногами в кресло, обхватывает колени руками, клонит голову набок. Кепка свешивается на ухо, он поправляет её не глядя.

— Вот бабулю ты просто так обидел, — чешет нос. — Она много плакала, когда ты её взял и выгнал.





7.Согласен на сделку?


Таранов медленно моргает, а я стою и не шевелюсь. Сейчас мой любимый внучок расскажет дяде бандиту все мои секреты.

Да, его точно надо срочно уводить!

— Вот как? — хмыкает заинтересованно Таранов. — Плакала?

— Очень сильно! — подтверждает Андрей и энергично кивает. — И говорила…

— Андрей! — цежу я сквозь зубы.

Внук оглядывается через плечо, а Таранов властно вскидывает в мою сторону руку и тихо приказывает:

— Молчать, женщина, пока мужчина разговаривает.

— И говорила бабуля очень страшные слова, — Андрей округляет глаза. — Плакала и много ругалась на тебя.

Я торопливо подхожу к креслу, хочу схватить внука и быстренько его увести, пока он не рассказал Таранову все мои ругательства:

“Бородатый урод”

“Старый уголовник”

“Да пусть горит в аду”

“Престарелый психопат”.

— Но бабуля тебе бессовестно соврала, — Таранов снисходительно говорит моему внуку, подперев лицо кулаком.

Андрей уворачивается от моей попытки взять его за руку. Вжимается в угол кресла.

— Она сама приняла решение уйти, — Таранов пожимает плечами. — Сама сказала, что не станет на меня работать.

Андрей с открытым ртом смотрит на меня и замирает в детском возмущении.

— Всё было не совсем так, — цежу я сквозь зубы Таранову.

— Привыкай, малец, — Таранов игнорирует мои слова, — женщины много и часто врут. Либо для того, чтобы им дали денег, либо для того, чтобы все их пожалели.

И я ведь сейчас не могу ничего против сказать. Я, правда, своё увольнение приукрасила мрачным драматизмом.

Как стыдно перед внуком, который гладил меня по голове, когда я плакала и жаловалась на старого уголовника.

— Бабуля… — Андрей смотрит на меня и не моргает. — Ты врушка?

Таранов переводит на меня скучающий взгляд:

— Как некрасиво врать внуку, бабуля.

— Я тебя прощаю, — Андрей хмурится. — Я вот тоже тебе сегодня соврал, что у меня живот болит.

Я прижимаю холодные пальцы к вискам и медленно выдыхаю с закрытыми глазами, чтобы успокоиться. Ситуация сложная и опасная.

Я привела внука к бандиту, у которого в шкафу избитый мужик лежит.

— Тогда возьми её обратно! — с детской непосредственностью заявляет Андрей.

Таранов молчит. С меланхоличностью большого сытого льва смотрит на моего внука и задумчиво моргает.

— То есть ты сейчас начинаешь переговоры? — наконец спрашивает он.

— Да! — Андрей садится в кресле поудобнее и кладёт руки на подлокотники. — Переговоры. Мне надо устроить бабулю на работу.

— Андрюша, — наклоняюсь к внуку, — с бандитами нельзя вести переговоры…

— Ещё как можно, — Таранов хмыкает и переводит серьёзный взгляд на моего воинствующего внука.

— Просто с бандитами не получится надавить на жалость, понимаешь?

— Понимаю, — Андрей щурится.

— Прекратите немедленно! — я распрямляюсь и в ярости смотрю на Таранова. — Он ребёнок! Не смейте его втягивать в свою бандитскую преступную философию жизни!

— Бабуля! — Андрей повышает голос и сердито смотрит на меня. — Я веду важный разговор!

С губ Таранова слетает короткий смешок, который он торопливо маскирует под кашель, а после он деловито откидывается на спинку кресла и вновь принимает вид глубокой озабоченности и серьёзности.

— Но после твоих переговоров, — я сажусь на край свободного кресла и всматриваюсь в насупленный профиль Андрюшки, — мы идём домой.

— И ты мне обещала мороженое, — напоминает он.

— Да, я помню, — киваю я.

Сажусь прямо, на колени кладу сумку и смотрю перед собой. Не обращаю внимания на смешливый взгляд Таранова.

Задумываюсь над тем, почему мужчина в шкафу не мычит и не сопротивляется. Таранов настолько его запугал, что тот согласился тихонечко полежать в темноте?

— Так, дорогой мой, — Таранов обращается к моему внуку. — Я твою просьбу услышал, но… что ты готов мне предложить, чтобы я согласился на нашу с тобой сделку?

Андрей постукивает пальцами по подлокотникам, хмурится, жуёт губы. Что он может предложить бессовестному бандиту за моё трудоустройство?

Моргает, а затем решительно лезет в карман куртки.

— Так

Сползает с кресла, и через несколько секунд вытаскивает из моей сумочки тяжелую, но компактную модель красной гоночной машинки.

— Андрей, — шепчу я.

Это его сокровище. Это коллекционная моделька, которую он получил в подарок от старшего друга, соседа по лестничной площадке Вовки. Через несколько месяцев Вовка уехал в другой город. Это официальная версия. Мы не стали говорить, что мальчик утонул. С тех пор Андрей с машинкой не расстаётся.

— Бабуля, так надо, — серьезно отвечает Андрей. — Я лучше знаю.

Он сползает с кресла, уверенно обходит стол и встает перед Тарановым, который медленно разворачивается к нему вместе с креслом.

— Вот, — Андрей вкладывает в большую мощную ладонь Таранова своё сокровище, — мне подарил друг, — хмурится, — но друг умер… — вздыхает, — отдам за бабулю.

У меня на глазах выступают слёзы. Таранов должен отказаться! Это слишком высокая цена для пятилетки.

— Согласен на сделку? — Андрей прищуривается.





8. Я решил вопрос!


Я смотрю на маленькую красную машинку в огромной ладони Тарана и перестаю дышать.

Он же не согласится на такую цену?

Гоночная модель блестит под лампами дневного света. Красный корпус, чёрные колёса, крошечные фары.

Таранов медленно, сосредоточенно проводит большим пальцем по капоту машинки, потом по крыше, потом по багажнику. Проверяет колёса:крутит одно, второе. Они вращаются бесшумно.

Затем он кладёт машинку на край стола и катает её вперёд и назад.

Его огромные пальцы с короткими, аккуратными ногтями уверенно направляют игрушку.

Андрей стоит напротив и терпеливо ждёт.

Не ёрзает. Не дёргается. Не канючит. Просто смотрит на Тарана снизу вверх и молчит.

Откуда в этом ребёнке столько стали? И как Таранов может быть сейчас таким равнодушным и отстраненным?

Таран хмурится.

Останавливает машинку. Берёт её в руку, подносит к лицу, разглядывает днище.

— Согласен, — наконец говорит он. — Да, ценная вещица.

Голос низкий, рокочущий, без издевательства и очень серьёзный.

Таран отставляет машинку в сторону — рядом с закрытым ноутбуком. Поправляет её, чтобы стояла ровно, колёсами к краю стола. Снисходительно смотрит на Андрея.

— Теперь нам надо пожать руки, — говорит он. — Какая сделка без рукопожатия? Согласен?

Андрей серьёзно кивает.

Делает шаг вперёд и протягивает свою маленькую ладошку.

Таранов обхватывает её своей огромной, могучей ручищей.

Кисть у Андрея тонет в его пальцах. Таран сжимает аккуратно, но я вижу, как напрягаются мышцы на его предплечье: мощные, покрытые густыми чёрными волосками.

Он мрачно вглядывается в глаза моего внука.

— С такими, как ты, приятно иметь дело, — произносит Таранов. — Никаких истерик, никаких торгов, никаких попыток продавить меня, — перечисляет Таран, — и никаких угроз. Чистый бизнес.

— Я хотел тебе угрожать, — Андрей шмыгает носом.

Я замираю.

— Но решил, что это не по-мужски, — заканчивает мой внук и серьёзно смотрит на Тарана. — Вот.

Таран одобрительно хмыкает:

— Угрожать надо тогда, когда человек боится.

Отпускает ладошку Андрея и лениво откидывается на спинку кресла. Он бесшумно разворачивается в мою сторону и обнажает зубы в жутком оскале. Таранов явно повеселился.

— Вот как вам не стыдно? — возмущённо выдыхаю я.

Андрей торопливо подходит ко мне. Он заглядывает в моё лицо снизу вверх, и я вижу, как горят его глаза мальчишеским триумфом и деловой победой.

По-взрослому, очень серьёзно, он говорит мне:

— Всё, бабуля. Я решил проблему. Теперь у тебя есть работа.

И мне теперь не отказаться, ведь внук меня не поймёт. Он отдал за мою работу настоящее сокровище, не капризничал и за эти минуты серьёзно повзрослел. Пятилетка провёл самые настоящие переговоры с бандитом.

Я не знаю, что ответить.

Я и восхищена тем, что мой внук, так по-взрослому поступил, и возмущена тем, что позволила бандитским переговорам случиться.

— С завтрашнего утра приступаешь, Люся, — говорит Таранов и поднимается на ноги, — кофе люблю крепкий. без сахара и молока.

— Людмила, — цежу я сквозь зубы.

— Люся, — Таранов прищуривается.

Обходит стол и вальяжно шагает к черному шкафу, разминая шею, а после вскидывает руки на головой и немного наклоняется в стороны. Слышу как хрустят его позвонки.

Какой же он огромный. Сколько же в нём мяса!

Людоеды на белковой диете оценили бы его тушу за низкий процент жира.

— Любуешься? — спрашивает он, заметив мой злой взгляд.

— Кстати, от бабули дедуля ушёл, — Андрей вздыхает. — Она… раз…разве-дун… рузве… — пытается выговорить слово мой внук.

Я сжимаю переносицу и стискиваю зубы.

— Разведёнка, короче, — отвечает Таран и открывает дверцы шкафа. — Я не удивлён.

— Поэтому может любоваться, — подытоживает Андрей.

Таранов усмехается и заглядывает в шкаф с вопросом:

— Сидишь? Вот и сиди, — мрачно хмурится. — Даже пятилетка тебя уделал. Почему даже дети понимают смысл сделки, а такие, как ты, нет? Позорище.

Мужчина в шкафу тяжело вздыхает.

Андрей встаёт на цыпочку, тянется к моему уху и, прикрыв ладошкой рот, шепчет:

— Тебе надо дядю бандита приручить. У тебя получится.

И Андрей шепчет так “тихо”, что его каждое слова слышит и Таранов, и мужик в шкафу.





9. И не подслушивай


Мой первый рабочий день. Да, мне пришлось выйти на работу, ведь если бы я отказалась, то Андрей меня бы не понял и затаил обиду. Он же так старался!

А ещё я устала от бесконечных поисков и отказов.

— Ты ещё кто такая? - звенит за спиной возмущённый, молодой, с нотками капризной хозяйки голос.

Я замираю у кофемашины. Медленно, чтобы сохранить достоинство секретаря, оглядываюсь через плечо.

В дверях приёмной стоит эффектная красотка. Волосы падают густой волной на плечи, локоны блестят под лампами дневного света, переливаясь от платинового до медового. Узкая талия, пышная грудь, крутые бёдра.

И всё это великолепие одето в полупрозрачную блузочкю, сквозь которую угадывается кружевной лиф.

Мой взгляд скользит ниже, и я вижу узкую мини-юбку с высокой посадкой. Очень короткая. Очень.

Я медленно перевожу взор ещё ниже. Стройные ноги, хищные туфли на высокой острой шпильке. Я даже в юности такие не носила. Слишком для меня высоко.

Девица встряхивает густой копной волос и кривит пухлые губы. Смотрит на меня сверху вниз, хотя мы почти одного роста.

— Я, — тихо и уверенно отвечаю я. — Секретарь Таранова Льва Константиновича. Сегодня мой первый день.

Отставляю пустую чашку. Я ещё не успела сварить кофе. Делаю уверенный шаг навстречу гостье.

— Вы по какому вопросу пришли?

Бросаю взгляд на наручные часы. Стрелки показывают ровно десять минут одиннадцатого. Вновь смотрю на обалдевшую красавицу.

— Извините, но Льва Константиновича ещё нет на месте.

Она распахивает глаза,большие, ярко-голубые, с длинными нарощенными ресницами.

— Это я секретарша! — почти выкрикивает девица и встряхивает волосами снова. — Это какой-то бред! Ты, что, какая-то местная сумасшедшая и случайно сюда забежала?

Она фыркает, делает несколько шагов вперёд, и я чувствую, как воздух наполняется её парфюмом:сладкая ваниль и мускус. Слишком насыщенно для такой молодой девушки.

Презрительно оглядывает меня с головы до ног. Я вижу, как её взгляд цепляется за мой строгий пиджак, скромную блузку с высоким воротничком, длинную юбку-карандаш.

Её сочные пухлые губы кривятся в усмешке.

— Поздно тебе быть секретаршей?

Внутри закипает раздражение. Горячая волна поднимается от груди к горлу, но я не позволяю ей вырваться наружу. Вместо этого делаю глубокий вдох.

Я — профессионал.

— Слушай, — вздыхаю я и смотрю ей прямо в глаза, — а меня лично волнует другой вопрос.

Не моргаю.

— У тебя юбка не коротковата ли? Всё-таки секретарь — это не девушка по вызову.

Она открывает рот,и я вижу идеально ровные белые зубы. Хочет ответить что-то гневное, но не успевает.

Двери в приёмную распахиваются, и появляется Таранов собственной персоной.

Он вплывает в приёмную лёгкой, ленивой, хищной походкой. Сегодня в чёрном костюме, без галстука, верхние пуговицы застегнуты наглухо..

Его чёрные глаза скользят по приёмной.

Молча наблюдаю за тем, как он подходит к пышногрудой красавице. Вальяжно, собственническим жестом обнимает её за талию. Его огромная ладонь ложится на изгиб, и девица вся подаётся вперёд, прижимается к нему. Он по-хозяйски целует её в шейку, прямо у уха.

— Привет, куколка, — шепчет он низко, рокочуще.

А затем невозмутимо шагает мимо меня. Даже не смотрит. Проходит к двери своего кабинета, и я чувствую движение воздуха от его движения.

— Лев Константинович, — начинаю я.

Он останавливается у двери, кидает на меня пренебрежительный взгляд. Игривый огонёк гаснет.

— Ты кофе вари, чего встала?

Медленно моргаю.

— Тут есть одна проблемка. Нам нужно с вашей куколкой выяснить, кто всё же из нас теперь секретарь.

Девица обиженно поджимает губы.

— Ты что, обиделся, что я вчера пораньше убежала? — воркует она. — Ну я же тебе записку оставила!

Таран вздыхает.

— Точно, — говорит он без энтузиазма. Оглядывается на свою красавицу. — Пойдём поболтаем, моя хорошая, — улыбается куколке с неприкрытой похотью, подмигивает ей, и я чувствую, как к щекам приливает кровь женского возмущения.

А затем снова смотрит на меня.

— А ты вари кофе, Люся.

Куколка подбегает на носочках к Таранову. Шпильки цокают по кафелю, как копытца. Он одобрительно похлопывает её по заднице, не спуская с меня взгляда.

— Почему ты решил променять меня на… это? — с досадой шепчет куколка, и я слышу в её голосе неприкрытую неприязнь. Она кидает на меня быстрый брезгливый взгляд. — Она же тут всех распугает.

Таран шлепает её сильнее и куколка со смехом влетает в кабинет, обернувшись на мгновение, чтобы бросить на меня торжествующий взгляд.

— Вари кофе и не подслушивай, Люся, — говорит он тихо, с усмешкой, — а то от зависти умрёшь.— Лев Константинович, я кофе сварю за пять минут, — говорю я ровно, но под ней скрываю женскую усмешку. — Я вас правильно поняла, что вы уже через пять минут будете готовы пить кофе? Так скоро?





10. И с чего ты начнёшь?


— Ладно, котик, я тогда побежала. Ты сегодня очень щедрый! — Куколка выходит из приёмной.

Она там была целый пятнадцать минут. Не скажу, что я прям прислушивалась, но её стонов не слышала, но уловила в конце “порочной аудиенции” сдавленный рык и выдох Таранова.

— Я рада, что мы помирились, — придерживая дверь, куколка вновь заглядывает в кабинект к Таранову. — Целую!

— Да иди уже, — лениво, расслабленно отвечает Таран.

Куколка смеётся и закрывает дверь. деловито цокает к к зеркалу в углу за шкафом с документацией.

Я напряжённо провожаю её взглядом. Она останавливается перед большим прямоугольным зеркалом в тонкой серебристой раме. Поднимает руки, проводит пальцами по растрёпанным волосам.

Нюдовая помада смазалась, оставив некрасивые темные разводы над верхней губой и в уголках рта. А губы опухшие и влажные.

Отворачиваюсь на секунду, делаю вдох. Это не моё дело.

— Дорогуша, — куколка оглядывается на меня через плечо, и её губы растягиваются в кокетливую улыбку. — Теперь он точно готов к кофе.

Она снова смотрит в зеркало и начинает пальцами вытирать уголки губ. Смотрит на своё отражение, любуется собой.

Наши взгляды пересекаются в зеркале, и она хитро с вызовом подмигивает мне.

— Он сегодня был таким вкусным.

Я медленно моргаю и поднимаюсь из-за него. Ноги слегка затекли, колени хрустят. Шагаю к кофемашине.

Беру со стойки чистую чашку и напряжённо говорю:

— Избавь меня от таких подробностей. Есть определённые приличия… в обществе.

Передёргиваю плечами:

— А то меня сейчас стошнит.

— Вот поэтому многие женщины и неудачницы, — куколка вздыхает. Разворачивается ко мне всем телом, скрещивает руки под грудью.

Её мини-юбка задирается ещё выше, и я почти вижу её “Матильду”, но это, похоже, только мои проблемы.

— Я же вам всё это говорю из-за добрых намерений. Многие за такую правду деньги берут.

— За какую такую правду?

Я нажимаю на кофемашине кнопку старт. Машина тихо жужжит, внутри что-то шипит и булькает.

— А за такую, что мужчины любят, когда женщины глотают.

Я замираю. Пальцы застывают на корпусе кофемашины.

— Вот ты с мужем... — начинает она.

— Я разведена, — перебиваю резко, даже не дав ей закончить.

— А, ну тогда всё понятно, — куколка лениво отмахивается и дефилирует к двери, покачивая бёдрами, — поэтому и разведена.

В чашку начинают падать первые чёрные капли кофе. Горячие, густые. Терпкий, насыщенный, с горьковатой ноткой аромат поднимается вверх, и я делаю глубокий вдох. Запах кофе обволакивает лёгкие, немного прочищает голову.

И вдруг неожиданно для меня самой оборачиваюсь на куколку.

— Ты сейчас мне, по сути, рассказала про мои новые рабочие обязанности, так? — голос звучит ехидно, почти с вызовом. — Кроме кофе, я должна полировать саблю Льва Константиновича? И обязательно глотать?

Я жду, что она остановится и возмутится. Скажет какую-нибудь гадость, бросит в меня острым словом, но куколка легко и ласково смеётся.

— Хорошая шутка.

Она качает головой, и её локоны красиво как в рекламе переливаются под светом.

— Котик не подпустит тебя к своей торпеде. У него есть вкус на женщин.

— Ох уж эта самонадеянная молодость.

Я прищуриваюсь в её спину. Она оглядывается и снисходительно и жалостливо улыбается.

— Увы, это реальность, тётя. — Куколка печально пожимает плечами. — Мужчины любят молодых и красивых. Это грустно, но... твоё время прошло. Ты бы могла для мужа постараться, но и мужа уже нет.

— Спорим? — вдруг заявляю я.

Короткое, провокационное слово вылетает против моей воли. Губы сами собой складываются в провокационную усмешку.

Куколка округляет глаза. Медленно моргает, а за моей спиной раздаётся низкий, недовольный голос.

— О чем вы тут уже устроили спор? — Таран стоит в дверях кабинета и невозмутимо застёгивает ширинку. — Только оставишь баб одних, так они начинают.

— Это смешная тётя спорит со мной, что она соблазнит тебя, — куколка переводит на него удивлённый взгляд. — Представляешь?

Таран смотрит на меня с долгим прищуром. Его чёрные глаза скользят по моему лицу, по воротнику блузки и потом вскидывает бровь.

— Люся, — медленно произносит он. — И с чего ты начнёшь?





11. Я же его напугала?


Я сейчас лопну от злости.

Выпучилась на Таранова и ни вдохнуть, ни выдохнуть не могу. Шею и лицо заливает горячая краска стыда и ярости.

Позади меня пищит кофемашина, оповещая, что кофе для босса готов, а я не шевелюсь.

— Кажется, Люся стесняется перед тобой раскрывать все свои секреты соблазнения, — Таранов вздыхает и кидает беглый взгляд на Куколку. — Беги. Тебя ноготочки и реснички ждут.

— Но… — Куколка коварно улыбается. — Мне же тоже интересно.

— Шуруй, Анжелика, — тон Таранова меняется с расслабленного на глухой и мрачный, по которому сразу ясно, что сейчас не надо проверять прочность его терпения.

О, Куколку зовут Анжелика.

Ну, конечно! Как ещё могут звать таких красавиц с сочными пухлыми губами?

Ни одной такой Людочки не встречала, блин!

Анжелика хмурится обиженно, бросает на меня уничижительный и предупреждающий взгляд и гордо удаляется, встряхнув своей шикарной копной волос.

Хлопает дверью.

— Так, права начала качать, — Таран недовольно щурится на дверь, а потом смотрит на меня с возмущением, — вот скажи, Люсь, что с вами,бабами, не так?

Он делает ко мне шаг.

— Почему вы вечно всё усложняете? — цыкает. — Почему вы всё пытаетесь потрахушки с чёткими правилами и бонусами перетянуть в плоскость отношений, а?

— Почему вы меня спрашиваете? — охаю я.

— А ну да, ты же просто так решила меня соблазнить, — хмыкает, — ради спортивного интереса.

— Так, во-первых, — я возвращаюсь к кофемашине.

Ставлю чашку с кофе на блюдце, а после вручаю крепкий напиток Таранову.

— Вот ваш кофе, — приподнимаю подбородок. — Во-вторых…

— Так, шейку открыла, — Таран прищуривается и делает глоток кофе, не спуская с меня взгляда, — я все эти ваши коварные бабские штучки знаю наизусть, Люся. Как меня только ни соблазняли, моя дорогая.

Я замираю с полуоткрытым ртом и с возмущённо приподнятой рукой.

— Хм, — Таранов отставляет чашку на блюдце и его взгляд скользит к моим губам, — и даже язычок показала? Какая ты решительная баба.

Так быстро и так резко я еще ни разу не захлопывала свою варежку. Аж зубы друг о друга стукаются.

Таранов подходит ближе и вновь задумчиво смакует кофе, вглядываясь в мои глаза. Он стоит ко мне почти вплотную.

— Женщина должна уметь делать приятно мужчине без зубов, а ты этими зубами клацаешь, как крокодилиха. Всё испортила, Люся.

Я вся замираю, потому что неожиданно настроение Тарана с легкой насмешливости сменилось на высокомерную угрюмость.

Он позволил мне немного расслабиться, потерять бдительность и разрешил даже по-женски пошутить про пять минут, но сейчас…

Сейчас я опять вижу бандюгана с тяжёлым жестоким взглядом, и я пугаюсь.

Забылась.

Передо мной нависает бородатый, большой и жестокий мужик.

— Опасно меня соблазнять, Люся, — наклоняется и прищуривается.

— Я просто… оно у меня само вырвалось… я иногда, Лев Константинович…

— Ты должна молчать, когда я говорю.

В одной руке он держит блюдце с чашкой кофе, а вторую тянет к моему лицу. Двумя пальцами, указательным и средним, он касается моего подбородка, требовательно давит на него, и я послушно закрываю рот.

Божечки, какой он сейчас страшный!

— Если ты, дура такая, соблазнишь меня, то тебе потом не соскочить, пока мне не станет скучно, — он недовольно кривится. — Я с моими подстилками не церемонюсь особо. Отсасывать по первому требованию и с глубоким заглотом по самые яйца, Люся.

Я не дышу.

Не шевелюсь.

Не моргаю.

— Подставлять любое отверстие, Люся, без капризов, — обнажает зубы в жутком оскале. — Мои шлюхи не знают слово нет, а если они его сказали, то мне… — он наклоняется ближе, — глубоко похуй на их “нет”.

Он выдыхает мне в лицо, а я напряжённо сглатываю.

Как же Таранов меня жёстко приземлил и отрезвил. Изнутри поднимается холодная сильная дрожь.

— От меня не сбежать и не скрыться, если я решил кого-то отодрать, Люсь, — убирает с моего подбородка пальцы и делает новый глоток кофе. — Может, всё оставим как есть? Ты будешь тёткой, которую я даже отчасти уважаю за то, что она мать, бабушка и исполнительный сотрудник.

Я в ответ могу лишь кивнуть, и потом опять застываю и не дёргаюсь.

— И ты так просто сдалась? — Таранов вскидывает бровь.

— Лев Константинович, — говорю я тихо, — я всё же признаю, что я пожилая тётя с отверстиями не первой свежести. Там… уже всё, — кашляю, — всё паутиной заросло.

Я должна заткнуться, но меня несёт дальше. От страха язык совсем развязался.

— Паутина, непроглядные нестриженые кусты, — перечислю я шёпотом, — настоящие древние джунгли.

Очень редкий мужик не испугается джунглей и будет готов к рискованном пути к гроту наслаждений.

— Люсь, — голос Таранова становится подозрительно низким и хриплым, но я игнорирую опасность.

— Тут только опытный экспедитор справится, — шмыгаю я и заканчиваю, — и очень бесстрашный.

Вот так. Теперь он точно передумает соблазняться мной.

Да ведь? Я же его напугала?





12. Сарделька


Таран застывает напротив меня с чашкой кофе в одной руке и блюдцем в другой. Он медленно моргает и обрабатывает полученную информацию о джунглях.

Делает медленный и задумчивый глоток кофе. Его кадык неторопливо двигается под загорелой кожей.

— Хм, — издаёт он неопределённый звук.

Он делает шаг назад. Потом ещё один. Не разворачивается. Просто отступает спиной вперёд, не сводя с меня глаз.

Он опять подносит чашку к губам, пьёт и не отрывает от меня взгляда.

Мышцы напряжены. Он похож на удивленного гризли, который наступил на что-то неожиданное и теперь решает — нападать или отступать. Видимо, принимает решение оставить меня в покое.

Он разворачивается и шагает к двери своего кабинета.

Я бесшумно выдыхаю через рот, вытянув губы в трубочку.

Получилось напугать злого бандита? Вот это Людочка! Вот это умница!

Таран уже почти у двери своего кабинета. Остался один шаг. Ещё секунда — и он скроется за чёрной матовой дверью, и я останусь одна в приёмной.

Но он останавливается.

Я замираю. Брови всё ещё приподняты, рот полуоткрыт, через который я выпускаю последние порции воздуха.

Таран делает ещё один глоток кофе и оглядывается на меня через плечо.

Вот чёрт.

— То есть, — произносит он низко, рокочуще, придерживая у груди блюдце с чашкой, — ты, Люся, там ничего не стрижёшь?

Я не моргаю. Не шевелюсь. Только смотрю, как его бровь медленно поднимается вверх.

— То есть, — он поворачивается ко мне всем корпусом, опирается плечом о дверной косяк, — у тебя под юбкой прячется мохнатка?

Коротко киваю один раз.

— Это отвратительно, Люся, — говорит он глухо.

Я снова киваю. Не спорю.

— Как тебе не стыдно? — продолжает он, и в его голосе проскальзывают нотки искреннего возмущения. — Приличные женщины себе такого не позволяют ходить пушистой и мохнатой.

— А я очень неприличная женщина, Лев Константинович, — шепчу я.

Голос выходит низким. Слишком низким. С хрипотцой. С каким-то интимным, тёплым, почти кокетливым оттенком, который я точно не планировала.

Я хотела ответить в полный голос. Твёрдо, уверенно и с вызовом, но вышло так, будто я решила моим голосом подазнить Тарана.

Сглатываю. Краснею от абсурдной неловкости. Мохнатая шептунья, блин.

Таран замирает.

Его взгляд медленно соскальзывает сначала на губы, потом на подбородок. Затем на шею.

Опускается ниже. На грудь. Пиджак, блузка с высоким воротничком — ничего провокационного, ничего лишнего.

Дальше опускается к животу и ниже. К моему лобку, где под плотной чёрной тканью юбки-карандаш скрываются мои загадочные опасные джунгли.

Он смотрит пристально, будто пытается просканировать материю, заглянуть под неё.

Живот напрягается сам собой, мышцы сводит лёгким спазмом.

Таран тяжело вздыхает.

Поднимает на меня глаза. В них горит глубокое, почти обиженное осуждение. Как у ребёнка, которому вместо обещанного мороженого дали брокколи.

— А я всё же, Люся, предпочитаю голые писечки, — заявляет он весомо, с какой-то нелепой торжественностью, — или с аккуратной тоненькой полосочкой.

Прохожу к своему столу, сажусь в кресло и разворачиваюсь к моему боссу.

И мило улыбаюсь.

— Так у меня и нет цели, чтобы вам моя писечка нравилась, — говорю я ровно.

Пожимаю плечами.

— Я хочу просто хорошо выполнять свои трудовые и рабочие обязанности без риска того, что к моей мохнатке заглянет в гости бандитская сарделька.

Мы смотрим друг на друга.

Чёрные глаза Тарана неподвижны, тяжёлые брови нахмурены. Его пальцы сжимают блюдце. Чашка в его огромной ладони кажется игрушечной.

Не отвожу взгляд. Не опускаю глаза. Сижу прямо, расправив плечи, положив руки на колени.

— Люся, — наконец говорит Таран угрюмо. — Это, может, у твоего бывшего мужа сарделька.

Смотрит сверху вниз.

— А у меня, моя хорошая …

Резко, громко и деловито отворачиваюсь к столу, поправляю стопку бумаг, которую сама же минуту назад идеально ровно сложила. Чувствую его горячий и тяжёлый взгляд на затылке.

— Я не хочу этого знать, — перебиваю я. — Даже если вы там себе отрастили баобаб.

Таран шумно выдыхает.

— Вот же сучка…





13. Встал вопрос


Я слышу, как Таран со вздохом отставляет блюдце с чашкой на подоконник у кофемашины..

Не поворачиваюсь.

Включаю монитор и щёлкаю мышкой по календарю. Надо проверить все записи Куколки, которая должна была делать рабочие записи, но смотрю на серое поле и не вижу ни цифр, ни месяцев.

Меня ещё прежде никто и никогда из мужчин не называл сучкой. Да ещё с таким шумным, хриплым выдохом.

Муж в моменты страсти называл меня рыбкой, а при ссорах — тварью неблагодарной или пучеглазой жабой. Я так и не смогла у него выяснить, почему жаба-то, да ещё пучеглазая.

Сучкой я никогда не была.

Теперь надо понять…

Сучка — это хорошо или плохо для дамы моего возраста?

Может ли женщина в сорок семь быть сучкой? Или это звание присваивают только молодым, тем, кто умеет красиво вилять бёдрами и глотать, не поперхнувшись?

Но одно ясно: лучше быть сучкой, чем пучеглазой жабой.

Я глубоко выдыхаю, и только сейчас до меня доходит: я за своими рассуждениями совсем отвлеклась от Таранова.

А он молчит.

Я чувствую его спиной: он делает несколько бесшумных шагов в мою сторону

Крадётся бесшумно, как зверь.

Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться гулко и больно, будто пытается вырваться наружу. Я непроизвольно, на рефлексах задерживаю дыхание и замираю.

Таран встаёт позади моего кресла.

Волна жара прокатывается по телу от макушки до самых пяток и следом приходит слабость. Руки немеют, пальцы, что стискиваю компьютерную мышку, разжимаются.

Не оборачиваюсь.

Таран кладёт свои ладони мне на плечи прямо у шеи. Они огромные и обжигающе горячие и тяжёлые.

В голове пробегает страшная, ледяная мысль: он сейчас свернёт мне шею. Одним движением. Как глупой слабой курице.

Я мелко, всем телом вздрагиваю под его руками.

— Значит, у меня в секретарях теперь сидит очень неприличная, — говорит он, и его голос вибрирует где-то надо мной, — женщина-дикарка, которую не напугать угрозами, что я её отымею во всех позах.

Его пальцы мягко сжимают основание моей шеи так собственнически… Как будто он примеряет меня, насколько я подхожу под размер его ладоней.

— Нет, Лев Константинович, очень даже напу…

Я не договариваю.

Потому что Таран властно и жестоко обхватывает мою шею ладонями и с уверенным, давящим усилием сжимает.

Перекрывает мне доступ к воздуху.

Я открываю рот, но ни звука, ни вдоха.

— Когда я говорю, ты молчишь, Люся, — тихо напоминает он.

Я молчу.

И странное дело… страха почти нет. Есть только жар. Огромный, всепоглощающий жар, который разливается от его пальцев по всему телу. Моя шея под его ладонями становится чужой, чувствительной до невозможности. Каждая клетка там оживает, пульсирует, требует продолжения.

Это безумие.

Его пальцы грубые, с мозолями на подушечках. Они сдавливают кровоток, и сознание начинает плыть. Комната вокруг теряет резкость, а затем он резко ослабляет хватку.

Воздух врывается в лёгкие с судорожным, почти истеричным всхлипом.

Вместе с воздухом меня изнутри согревает волна слабости. Кислород насыщает кровь, она разгоняется по венам, и на секунду я будто пьянею под ладонями Таранова. Голова кружится и тело тяжелеет.

Я не шевелюсь.

Не могу пошевелиться.

— Ни одна из моих потаскух от меня не может мне отказать, — наклоняется он к моему уху. Выдыхает горячо и с горьковатым ароматом кофе. — Но, справедливости ради, они все со мной кончают.

Мои ресницы вздрагивают. Я машинально сглатываю.

Слабость от моего глубокого вдоха ушла в ноги. И я их перестала чувствовать. Будто я парю в воздухе, будто моё тело — это только шея и плечи, на которых лежат его ладони.

— Вот ты, Люсь, — его голос становится ниже, хриплее, — когда в последний раз кончала?

Я молчу.

Щёки горят. Уши горят. Даже там, внизу, под юбкой, становится жарко и влажно.

— И кончала с мужиком, Люсь? — уточняет Таран. — Не сама с собой.

Делаю вдох.

Выдох.

Боже мой.

Как сладко чувствовать на своей коже дыхание мужчины. Как невыносимо ощущать на плечах жар и тяжесть мужских ладоней. Таранов пахнет табаком, кофе и его трепкий древесный парфюм смешивается с его собственным сильным и звериным запахом.

— Когда я задаю вопрос, ты отвечаешь, Люся.





14. Подразнить хотел


— Это… не ваше дело… Это слишком личное…

— Я тут решаю, что личное, а что — нет.

Таранов, как опытный мужик, через которого прошло множество женщин, чувствует мою слабость и уязвимость сейчас. Чувствует, как я дрожу под его пальцами, как участилось моё дыхание, как поднялась температура моего тела.

Но я не в силах скинуть его руки с моих плеч.

Потому что надо мной власть взяли инстинкты, гормоны и голод по прикосновениям. Я очень долго не подпускала к себе мужчин после развода.

Но и до развода у меня под одеялом не всё было радостно.

Я даже сама себя назвала фригидной, лишь бы не разочаровываться в муже. Лучше ведь признать, что в тебе что-то не так, чем в том, что муж твой — ленивый дятел, которому всё равно на твоё удовольствие и возбуждение.

По юности я знать не знала, что такое оргазмы. Думала, это всё выдумки писательниц и актрис. Потом уже поздно было разъяснять мужу, что должно быть что-то кроме “мне приятно и тепло от твоих поцелуев”.

Короче, мой первый оргазм случился, когда мне было уже за тридцать. И причиной стала глупая книжка про испанского конкистадора и его юную невинную рабыню.

А в самый острый момент я так переволновалась, что зажала между ног край одеяла. Вместе с героиней книги почувствовала все эти литературные взрывы спазмов, волны слабости и судороги в ногах.

Я тогда расплакалась. От стыда, от облегчения, от злости на мужа.

— Дай угадаю, — голос Таранова возвращает меня в реальность. — Ты и с мужем не кончала.

Я вздрагиваю.

Потому что он попал в точку.

А я пыталась! Я хотела узнать, что чувствует женщина, когда кончает от крепкого твёрдого ствола внутри! Я даже не раз была сверху, думала, что так у меня больше власти, но конь оказывался быстрее наездника. Муж заканчивал через две минуты, тяжело дышал, говорил «это было круто», и я опять оставалась ни с чем.

Потом мне надоело.

Я решила, что я какая-то неправильная.

Сломанная.

И смирилась.

Я всхлипываю. Громко, по-бабьи, некрасиво.

Из глаз вырываются горячие и солёные слёзы от обиды на бывшего мужа, который при разводе заявил, что я скучная и слишком предсказуемая.

Сейчас он женат на своей однокласснице, в которую был влюблен в первом классе.

Я видела их недавнее фото в одной из социальной сети — она пышногрудая, с красными губами и вечной улыбкой. И я знаю, что ему с ней хорошо.

— Ненавижу! — вырывается у меня.

Я опять всхлипываю и прячу лицо в ладонях.

Плечи трясутся. Стыд обжигает щёки сильнее. Я такая дура! До сих пор не могу простить бывшего мужа.

— Так, — раздаётся сверху растерянный голос Таранова. — Не на такую реакцию я рассчитывал.

Он убирает руки с моих плеч резко, будто обжёгся. Без его живого и тяжелого тепла мне становится холодно и неуютно.

Я зло шарюсь в сумке и достаю пачку бумажных салфеток и в ярости разрываю её. Упаковка трещит, и белые квадратики разлетаются в стороны. Один падает на клавиатуру, другой — на пол, третий летит на край стола.

Хватаю одну салфетку и разворачиваюсь к Таранову.

Он стоит надо мной. Огромный, бородатый, с приподнятыми бровями и удивлёнными глазами.

Чёрная рубашка, закатанные рукава, мощная шея. На лице такое искреннее недоумение, будто это я его душила, а не он меня.

— Довольны?! — выдыхаю я, вытирая слёзы. — И довели вы меня, Лев Константинович, не до оргазма, а до слёз!

— Да я вообще не понял, как это получилось! — он возмущённо охает и разводит руками. — Цель была другая, Люся!

— А какая?

— Подразнить, — сердито заявляет Таран. — Сбить с тебя спесь, а то смотри-ка, мой баобаб её не интересует!

— Извините, — раздаётся тихий, кашляющий мужской голос от двери. — Простите… Я деньги…

Мы с Тарановым синхронно поворачиваем головы.

В дверях приёмной стоит щуплый мужичок. Лет сорока, не больше. Джинсы выцветшие, голубая рубашка мятая, поверх накинут серый дешёвый пиджак с залоснившимися локтями. Лицо бледное, под глазами синие круги, на лбу блестит испарина.

Он смотрит на Тарана и сглатывает. Кадык дёргается.

— Паша ещё живой? — голос у мужичка дрожит. — Деньги нашёл… Всё вернём.

Таран медленно переводит на него взгляд. Вскидывает бровь. Уголки губ кривятся в ленивой, опасной усмешке.

— Полчаса назад был живой, — цедит он. — С процентами?

— С процентами, — мужичок торопливо кивает, и я вижу, как у него подрагивают пальцы, сжимающие потрёпанный портфель.

Он кивает в сторону двери своего кабинета.

— Заходи. Паша в шкафу ждёт тебя. Немного грустный, но причин для веселья мало.

Мужичок кивает, шаркает подошвами по кафелю и исчезает за дверью.

— Паша, это я… — говорит он приглушённо за дверью. — Деньги нашёл.

Таран смотрит на меня.

Я на него.

На моих щеках ещё не высохли слёзы. Глаза, наверное, красные, нос распух, тушь потекла . Не хочу знать, какой сейчас Таранов видит меня.

— Ты это из-за мужа так разревелась? — спрашивает он недовольно.

— Отстаньте, — отворачиваюсь. Сую салфетку в кулак, вытираю дорожки под глазами. — Это не ваше дело.

— Ну, хочешь, я тебе его верну?

Я замираю.

Медленно поворачиваю голову.

Таран стоит, скрестив руки на груди.

— В каком смысле — вернёте? — шепчу я.

— В прямом, Люся, — он пожимает плечами. — Верну тебе пса твоего шелудивого.

— Так он женат…

— Разведу. Как миленький побежит разводиться, а потом приползёт к тебе на коленях. Я же бандит, Люся, заставлю его опять позвать тебя замуж.





15. Люся, ты дура!


— Привет, Люда, — говорит мой бывший муж Антон и заводит Андрея за руку в прихожую.

Я ошарашенно моргаю и отступаю, а потом только спрашиваю:

— А что, собственно, происходит?

— Не ждала, да? — Антон хмыкает.

Высокий, плечистый, но уже заплывший жирком, который не скрыть ни свитером, ни пальто. Антон с возрастом отрастил себе живот.

Голова стрижена под машинку, почти ёжиком, но макушку предательски оголяют залысины. Лоб пересекают три глубокие борозды

Нос — крупный, с горбинкой, всегда казался мне слишком тяжёлым для его лица.

— А дедуля решил заехать в гости, — говорит Андрей и снимает шапку. — Сказал попьем чай и потом он отвезёт меня домой.

Пугаюсь, что Таранов успел угрозами запугать бывшего, но… страха в глазах Антона не вижу. Только привычное мужское самодовольство и снисходительность.

— Давно мы с тобой не виделись, Люд, — бывший помогает снять Андрею курточку. — Я о том, что ты уволилась, искала работу, а потом, оказывается, уже успела обратно вернуться в типографию, узнаю от внука.

— Да, у бабули всё хорошо, — кивает Андрей и неуклюже стаскивает кроссовки, плюхнувшись прямо на пол пятой точкой.

Я скрещиваю руки на груди и устало смотрю на бывшего мужа:

— Я не обязана перед тобой отчитываться.

Господи! Мы уже почти шесть лет разведены, а он ещё думает, что я должна звонить и рассказывать ему, что происходит в моей жизни.

Мы не остались друзьями. Мы приняли стороны холодного нейтралитета ради сына, невестки и внука, которых не хотим расстраивать ссорами, неприязнью и претензиями.

— Я не прошу отчитываться, Люда. Для родственников нормально делиться новостями.

— А новости какие! — Андрей поднимает на меня улыбчивое лицо. — Работаешь с настоящим бандитом! Круто!

Встаёт и деловито проходит на кухню, поправляя на животе яркий свитер, который я ему связала месяц назад.

— Что за бандит? — Антон разувается, поддев пятки ботинок носками, а после снимает свое серое короткое пальто. — Ты сначала на неудачника работала ночами, а теперь вот… на бандита?

— Да! — кричит Андрей из кухни. — Мы с ним руки друг другу пожали! И … я тоже теперь… почти бандит?!

Антон вешает пальто на крючок вешалки и разворачивается ко мне:

— Знаешь, Полина хотела предложить тебе работу.

Полина — это и есть вторая жена Антона. Она не теряет надежду, что мы можем подружиться.

Но как можно подружиться с той, которая спала с моим мужем, пока я зарабатывала на ремонт на даче и на новую машину? Кстати, эту чёртову машину Антон забрал после развода.

— Но Полина побоялась, что ты её не так поймёшь, потому что ты любишь разыгрывать драмы.

Пока я перевариваю информацию, мой бывший муж проходит мимо меня и направляется в сторону кухни.

— У тебя вкусно пахнет, Люд. Накормишь?

— Тут котлеты, деда! — восклицает внук.

— Смотри-ка, а бабуля как будто чувствовала, что мы придём, да? Так, а ты руки помыл?

— Нет, — бубнит с набитым ртом Андрей, — бандиты руки не моют!

Я иду на кухню за бывшим мужем.

Андрей стоит на табуретке у стола и жует котлету. Счастливый такой, с жирными руками и щеками.

Антон моет руки со средством для мытья посуды, затем вытирает ладони и садится за стол. Смотрит на меня и говорит:

— Корми, хозяюшка.

— Ты обнаглел, Антон?

Снимаю Андрея со стула. Он торопливо запихивает последний кусок котлеты в рот. Хватаю стул и тащу к раковине.

Ставлю стул у раковины, Андрея на стул и мою его руки.

— Бабуля, у тебя самые вкусные котлетки, — признается Андрей. — Дяде Бандиту понравится.

Вытираю руки Антона влажным после Андрея полотенцем и его моську. Ставлю на пол и толкаю к столу:

— Садись.

— Я тебе честно и точно говорю, — Андрей оглядывается, — бандитов только так и можно приручить.

Андрей смахивает со лба волосы.

— Вот как? — Антон вскидывает бровь. — Ты, что, с кем-то всё-таки устроила шуры-муры? Люд, ты серьёзно? Или Андрюшка опять просто по-детски фантазирует, — хмыкает.

Стою к мужу спиной и крепко сжимаю полотенце в пальцах.

— Напридумывал, ты, Андрюшка, да, про бандита? — Антон смеётся. — Точно так же, как и про монстра под кроватью?

— Нет, не напридумывал, — я медленно разворачиваюсь к бывшему мужу, — я… в благодарность за то, что взял на работу, Льва Константиновича пригласила на ужин. Конечно, на семейный, — лучезарно улыбаюсь, — как-то так вырвалось… А он согласился. Представляешь.

Безбожно вру.

— Потому что нравишься! — Андрей округляет глаза.

Я играю для удивленного мужа смущение:

— Наверное, и вас с Полиной надо позвать… — вздыхаю, — вы же тоже семья. Вон как волнуетесь за меня. Посмотрите на моего нового шефа и успокоитесь.

Господи, теперь мне надо уговорить Дядю Бандита на семейный ужин.

Люся, ты дура.





16. Подразните моего мужа!


— Доброе утро, — произношу я с натянутой улыбкой, переступая порог кабинета.

В руках у меня поднос, а на подносе — чашка с горячим кофе.

Делаю несколько шагов и замираю на полпути к столу.

Потому что стол… он весь в деньгах.

Небрежные длинные ряды от одного края стола до другого — от тысячных купюр до пятитысячных.

Рядом с Тарановым, чуть по диагонали от края стола, стоит счётная машинка. Белый пластиковый корпус, чёрные кнопки, цифры на маленьком дисплее бешено мелькают, когда он вкладывает в неё толстые пачки денег.

Машинка монотонно жужжит. Купюры втягиваются в неё одна за другой, машинка их пересчитывает, складывает, а Таран забирает уже готовую стопку.

Он перевязывает деньги тоненькой резинкой ловко, одним движением, будто делает это каждый день по многу раз, и кидает в раскрытую спортивную сумку, что лежит у его ног.

Часть денег он персчитывает лично.

Пальцы Таранова, крупные, с короткими аккуратными ногтями, легко и почти невесомо касаются уголка купюр. Он быстро листает их, и я слышу характерный шелест: *ш-ш-ш-ш*.

Взгляд у Таранова в этот момент сосредоточенно хищный. Брови чуть сведены к переносице, губы сжаты.

Рукава рубашки закатаны до локтей. Предплечья оголены: мощные, покрытые густыми чёрными волосами с редкой сединой. Мышцы напряжены, вены вздуваются под загорелой кожей, пульсируют в такт его движениям.

Господи, вот это руки… И эти руки душили меня…

Он не смотрит на меня.

— Доброе утро, — повторяю громче.

Никакой реакции.

Таран берёт новую пачку тысячных, вкладывает в машинку, та начинает своё монотонное жужжание. Он смотрит на дисплей, подхватывает пачку и перевязывает деньги резинкой.

— Я кофе принесла, — говорю неуверенно.

Тишина. Только жужжание машинки и шелест купюр.

Несмело подхожу к столу. Нахожу свободное от денег пятно и осторожно ставлю чашку с кофе.

Таран по-прежнему не смотрит.

Я вновь бросаю взгляд на его руки. Они собирают с третьего ряда пачку пятитысячных, быстро считает их веером, отправляет в машинку.

Нерешительно кусаю губу.

Я ведь должна пригласить его на ужин, но боюсь до чёртиков.

— Да говори уже, — вдруг произносит Таранов, не поднимая глаз.

Он затягивает новую пачку пятитысячных в резинку. Туго, так что купюры начинают слегка перегибаться по краям.

— Говори, чего хотела.

Наконец он поднимает на меня взгляд своих чёрных глаз. Прищуривается.

— А как вы узнали, что я хочу у вас что-то спросить? — прижимаю поднос к груди.

— По твоим глазам всё понял.

— Но вы даже на меня не смотрели, — справедливо замечаю я.

Уголки губ Тарана кривятся в ленивой ухмылке, а глаза остаются серьёзными.

— А мне не надо смотреть на женщину, чтобы её видеть. — Он не моргает. — Выкладывай.

Делаю глубокий вдох.

— Вы же меня до слёз довели.

— Ну, допустим, довёл, — кивает Таранов. Берёт очередную пачку, взвешивает на ладони, будто прикидывая вес.

— И плакала я из-за вас не один раз, если честно, — напоминаю с вызовом. — Чуть в депрессию не впала.

Таран замирает. Поднимает на меня взгляд и медленно кидает пачку денег в раскрытую спортивную сумку. Купюры глухо шлёпаются на дно.

Он упирается локтями о край стола, сдвигая в сторону несколько рядов банкнот, и подпирает подбородок кулаками. Чёрные глаза смотрят в упор.

— Да, не люблю я бабьи слёзы.

— Я готова вас простить, — говорю медленно,, — если вы согласитесь прийти на домашний семейный ужин.

Напряжённо улыбаюсь. Мышцы лицо будто судорогой свело.

Таран медленно моргает.

— Я пока не совсем улавливаю смысл твоего предложения, — отвечает он.

— Вы хотели вернуть мне моего мужа? — выпаливаю. — Вот возвращать его не надо.

Таранов вскидывает бровь.

Я немного запинаюсь, но продолжаю:

— Но было бы неплохо… — я неловко улыбаюсь, — его подразнить.

Таран замирает.

Медленно моргает ещё раз. Отталкивается локтями от стола, откидывается на спинку кресла. Кресло жалобно скрипит под его весом. Он удивлённо покачивается в нём, не спуская с меня взгляда.

— И подразнить его должен я?

— Лев Константинович… — прижимаю поднос к себе крепче. — Вам надо будет сыграть шефа…

Делаю многозначительную паузу.

— Который заинтересован во мне как в женщине.

Его лицо не меняется: всё такое же каменное, бородатое, с тяжёлой челюстью и тёмными глазами, но я чувствую, как воздух в кабинете становится плотнее от его недоумения.

— То есть ты сказала своему бывшему мужу, что ты со мной замутила, Люсь? И что мой баобаб хочет в твои джунгли?

— Я лишь намекнула, что мы можем… замутить, — обречённо вздыхаю, и плечи опускаются. — Он меня взбесил, и я… сорвалась. Теперь я не могу опозориться, Лев Константинович, перед ним и его женой.

— Люся, я бы сказал, что ты сейчас разыгрываешь передо мной запрещённую карту женской покорности.

Я лишь печально вздыхаю. Вот тебе и гордая разведёнка.

Таранов, не спуская с меня взгляда, тянется к чашке кофе. Берёт её в свою огромную ладонь. Делает медленный глоток.

— И твой муж купился? — голос звучит спокойно, даже равнодушно, но в глубине чёрных глаз вспыхивает что-то опасное.

— Нет, он посмеялся, — раздуваю обиженно ноздри и обиженно смотрю в черные глаза Таранаов. — назвал фантазёркой.

Таранов ставит чашку на стол.

— Я с ним согласен, что ты та ещё фантазёрка, Люсь, но, — прищуривается, — даже над моими секретаршами нельзя смеяться. Это вопрос уважения ко мне, как к твоему боссу. Нельзя обижать моих девочек, даже если они не совсем уже и девочки.

В его зрачках появляется что-то чёрное и жестокое. Глаза становятся глубже, темнее.

Я пугаюсь этого тихого и глухого тона и неосознанно отступаю от стола.

— Хорошо, — Таранов кивает. — Я научу твоего бывшего мужа уважению.





17. Ревнуешь?


— Думаю, что твоя мама немного нафантазировала, — Антон хмыкает. — Все женщины любят надумывать лишнего после долгого одиночества. Им даже обычная улыбка может показаться флиртом… Даже немного жаль этого нового босса.

Он стоит в дверях кухни, привалившись плечом к косяку. Свитер у него серый, дорогой, кашемировый: Полина явно следит за его гардеробом. Но… пузо всё портит.

Как бы ему мягко намекнуть, что стоит навестить врача? Такие животы у мужчин сигналят о проблемах с гормонами.

Открываю духовку и медленно вытягиваю противень. Горячий воздух ударяет в лицо, обжигает щёки, и я на секунду прикрываю глаза.

— Как пахнет, — шепчет рядом Полина. — Что это?

Она стоит у самого моего плеча, и я чувствую её духи: цветочные, с приторной ноткой лилий. Слишком сладкие для женщины нашего возраста, но Полина всегда любила яркое и громкое. Вот и духи у неё громкие.

Ставлю противень на плиту и начинаю осторожно, кончиками пальцев, разворачивать фольгу. Густой пар поднимается вверх, окутывает меня ароматом чеснока, чёрного перца и сладковатой свинины.

Мясо шипит, сок пузырится на краях, и я слышу, как Антон сглатывает за моей спиной.

— Поль, — оглядываюсь я, — бери стаканы и неси их в гостиную.

Полина послушно кивает. Она в лиловом шерстяном платье, которое сидит на ней идеально: платье облегает её фигуру, подчёркивает талию, скрывает то, что надо скрыть, и открывает то, что надо открыть.

Волосы уложены в аккуратную причёску, лёгкие волны обрамляют лицо.

Она моя ровесница, но из-за ботокса, который лишил её лицо подвижности, возраст Полины тяжело угадать.

Лоб гладкий, как мрамор, ни одной морщинки у глаз, губы чуть припухшие — явно филлеры. Она частая гостья у косметологов.

— Может, твоя мама насела на нового шефа, — продолжает мой бывший муж, и я чувствую, как он сверлит меня взглядом, — он сдуру согласился, и его согласие расценили как симпатию?

Полина берёт с полки стаканы. Я ловлю её взгляд, и она лживо улыбается тонко, одними уголками губ, потому что остальное лицо почти не двигается. ей явно нравится, что Антон сейчас поливает меня грязью.

— И зануду своего забери, — шепчу я и тоже улыбаюсь Полине.

— Он просто переживает о тебе, — она расставляет стаканы на подносе.

— Пап, — наш сын Роман у окна, — я уже сам хочу посмотреть на этого бандита. Андрей нас с Дианкой достал разговорами о Дяде Бандите. Он уже в саду воспитательницу пугает, что вырастет бандитом, украдёт её и женится на ней. И никакие разговоры не помогают.

Я усмехаюсь, вспоминая, как Андрей вчера строил из себя крутого и обещал кассирше «ограбить магазин». Правда, потом добавил, что кассиршу обижать не будет.

— В прошлый раз он всех уверял, что у вас живёт ручной морж, — Антон смеётся, и я слышу в его голосе знакомые снисходительные нотки, — а это была просто плюшевая игрушка моржа.

Разворачиваю буженину до конца, протыкаю вилкой. Сок из мяса вытекает прозрачный и ароматный, скатывается по куску блестящими каплями. Кусок большой, и готовился почти четыре часа.

Это моё коронное блюдо.

— Пойдём, — Полина проплывает мимо Антона с подносом в руках. Он скользит взглядом по её фигуре. — Как-то ты слишком заинтересован в новом боссе Люды.

— Ревнуешь? — Антон хмыкает.

— Может, и ревную, — фыркает Полина, а потом ойкает, потому что Антон шлёпает её по заднице.

Я не успеваю даже мысленно возмутиться, потому что из прихожей летит мелодичная трель звонка.

Таранов всё-таки пришёл.

Не обманул! Но, правда, пришел рано. Я его ждала через двадцать минут.

Моё сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться так сильно, что я кагляю и с трудом делаю вдох. Откладываю вилку на пустую тарелку.

Замечаю, как Полина и Антон напряжённо переглядываются. Полина поджимает свои припухшие губы, и на её идеально гладком лбу не появляется ни одной морщинки. Только лёгкое напряжение в уголках глаз выдаёт волнение. Антон хмурится, поправляет ворот серого свитера и выпрямляется, будто готовится к поединку.

Роман нервно поправляет ворот серой рубашки:

— Что ж, давайте посмотрим… на этого маминого бандита. Очень уж любопытно, с кем она решила сойтись.

— Сынок, — шепчу с наигранным смущением, — ты так уж не торопи события.

— Я вот своих боссов на семейные ужины не приглашаю, — Рома пожимает плечами.





18. Раз такой смелый


Из глубины квартиры доносится восторженный крик Андрея:

— Дядя Бандит! Мама, он пришёл! А ты не верила! Бабуля правда приручила бандита!

— Осторожно, — отвечает ему уставший голос моей невестки Дианы. — Не бегай! Упадёшь!

— Если бандит падает, то он обязательно встаёт!

Я слышу топот маленьких ног. Андрей несётся по коридору, как малеький восторженный слонёнок.

— Господи, — Роман, мой сын, сжимает переносицу. — Обычно дети в этом возрасте про жопы и какахи, а этот про бандитов философствует.

Я вытираю руки о полотенце. Гордо расправляю плечи и с прямой осанкой выхожу из кухни. Антон и Полина следуют за мной.

Выхожу в прихожую в тот самый момент, когда Андрей с усилием открывает входную дверь. Он тянет ручку, и тяжёлая дверь со скрипом поддаётся.

Я ещё не вижу Таранова, но я его чувствую кожей и всеми внутренностями. Воздух в прихожей становится плотнее, тяжелее, будто само его присутствие меняет атмосферное давление.

— Привет! — восклицает Андрей и пятится, задирая голову. — А мы все тебя ждали!

— Привет, маленький разбойник.

Таранов величественно переступает порог моей квартиры и я замираю.

Чёрные брюки сидят идеально: безупречный крой, стрелки острые, как лезвия. Белая рубашка ослепительно чистая, верхние пуговицы расстёгнуты, открывая мощную шею и тёмные завитки волос на груди.

Борода аккуратно уложена, волосок к волоску, тёмная, с редкой сединой у висков. Волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб и глубокие, чёрные глаза.

А в своих мощных руках он держит огромный букет алых роз. Бутоны крупные, бархатистые, раскрытые до половины. Они обёрнуты в элегантную чёрную матовую бумагу, перевязанную тонкой чёрной лентой.

Бандит и красные розы.

Это такое клише, но… боже мой, какое красивое клише. Да, в каком-то роде даже пошло и слишком нарочито, но мне никогда не дарили столько роз.

— Бабуля, — Андрей поворачивает ко мне лицо и широко распахивает глаза, — я так и знал, что бандиты и разбойники любят розы.

— Тише, — Диана берёт Андрея за руку и отводит в сторону.

Она в простом трикотажном платье тёмно-зелёного цвета, волосы собраны в небрежный пучок. Она улыбается Таранова, но в её глазах читается настороженность.

— Мам, красные розы не дарят просто так… Вот папа тебе только один раз такие дарил, когда вы поссорились…

— Андрей, — Рома за моей спиной сдержанно вздыхает. — Просто твоя мама не любит красные розы…

— С чего это вдруг я их не люблю? — возмущённо шепчет Диана. — Ты это сам придумал?

Главное — не теряться и не удивляться.

Я выхожу вперёд и понимаю, что я не сняла фартук. Чёрт! Глупый розовый фартук в мелкий белый горошек!

Смущение обжигает щёки, но я заставляю себя улыбнуться.

— Людмила, — ласково рокочет Таранов и шагает ко мне. — Ты как всегда обворожительна.

Я тут же забываю, что умею говорить, и я, чтобы спасти ситуацию птаюсь загадочно улыбаться.

Таранов вручает мне в руки тяжёлый букет. Розы пахнут так сильно, так сладко, что у меня кружится голова. И они такие тяжелые, что я едва могу удержать их.

А затем Таранов приобнимает меня своей сильной рукой, и его сухие губы касаются моей щеки.

Я вдыхаю. Терпкий парфюм с нотками кожи, горькой смолы и угля смешивается со сладким ароматом роз. На секунду мне кажется, что я плыву. Его жёсткая борода царапает нежную кожу у уголка губ, и по телу пробегает дрожь.

— Вы рано, Лев Константинович, — говорю я, и голос звучит хрипло и предательски низко.

— Так и задумано, — он заводит руки за спину, ловким движением развязывает мой фартук. — Хочу помочь хозяйке на кухне.

Затем он ловко стягивает с шеи верхние лямки фартука. Встряхивает его, и прежде чем я успеваю возразить, накидывает на себя и решительно завязывает узел на пояснице.

На его мощной груди, поверх белоснежной рубашки, розовая ткань смотрится абсурдно и почему-то очень трогательно.

И все в шоке.

Полина стоит, и ее лицо застыло в приторной улыбке. Ботокс не позволяет ей выразить истинное удивление.

У Антона челюсть ползёт вниз, но под моим взглядом он очухивается и сердито поджимает губы. Он поправляет ворот свитера. Он делает так, когда нервничает.

Полина заявляет, пытаясь вернуть контроль над ситуацией:

— Ну что вы… Вы же гость… Хозяйка и сама справится…

— Скучно быть просто гостем, — Таранов приглаживает фартук, не спуская с меня взгляда. — Это отдельное удовольствие — наблюдать за тем, как женщина колдует на кухне и быть… её фамильяром.

Я краснею. Чувствую, как жар заливает шею, поднимается к щекам, к ушам. Не могу отвести взгляда от Таранова. Он смотрит на меня пристально и насмешливо, и я знаю, что он прекрасно видит моё смущение.

Подлец. Даже меня почти убедил, что он правда хочет полюбоваться мной на кухне.

— А я бы предложил для начала, — подаёт угрюмый голос мой бывший муж Антон, — познакомиться, как принято это в приличном обществе.

Таранов переводит взгляд с моего лица на Антона. И его глаза за мгновение меняются. Теплота исчезает, насмешка угасает… остаются только холод, сталь и сканирующая, опасная внимательность.

Как у хищника, который только что заметил добычу. Антошка тут же бледнеет и понимает, что зря открыл рот.

— Ну давай познакомимся, — Таранов скидывает туфли, поддев их носками за пятки.

Он вальяжно шагает к Антону, и каждое его движение плавное, как у зверя, который не торопится и знает, что ему ничего не угрожает.

Он скалится в угрожающей в предупреждающей улыбке.

— Раз такой смелый.





19. Сладенькая Люся


— Антон, — угрюмо представляется мой бывший муж и с вызовом встаёт вплотную к Таранову. — Бывший муж Людмилы.

Он пытается выглядеть внушительно: расправляет плечи, выпячивает грудь, но его кашемировый свитер предательски натягивается на животе. Лысина блестит под светом люстры, крупный нос с горбинкой кажется ещё более тяжёлым от напряжения.

— И сразу нехорошая рифма напрашивается на твоё имя, Антон, — скалится Таранов в широкой улыбке. В голосе слышится ленивое, хищное веселье.

Антон бледнеет. Его губы сжимаются в тонкую линию, кулаки непроизвольно сжимаются. Воздух в прихожей накаляется до предела.

Понимаю: дело пахнет керосином. Таран сейчас явно развлекается, и ради веселья он знакомство с Антоном переведёт в драку. Я же просила Таранова подразнить бывшего мужа, а не избивать.

Но сначала надо избавиться от тяжеленного букета, который я едва могу держать в руках. Розы тянут вниз и пахнут так одуряюще, что у меня кружится голова.

— Я сейчас, — торопливо бормочу я и исчезаю в ванной комнате.

Хватаю ведро, которое стоит под раковиной. Набираю в него холодной воды, подставляю под кран. Вода с шумом бьёт в дно, разлетается каплями по кафелю.

Я с трудом запихиваю в ведро огромный букет, и в этот момент я чувствую резкую, острую боль.

— Ай! — выдыхаю я, отдёргивая руку.

На подушечке указательного пальца, прямо у самого ногтя, торчит маленький, но очень острый шип. Я не заметила его, когда перехватывала букет. Шип вошёл глубоко, почти до кости. Кровь выступает мгновенно. Она собирается в круглую капельку, а потом срывается и бежит по пальцу к ладони.

— Чёрт!

Боль пульсирует, отдаётся в руку, в плечо.

Так! Это отличный повод отвлечь Таранова от Антона. Когда ранена женщина, то мужчине не до драки.

Выхожу.

В прихожей уже почти драка. Антон стоит, сжав кулаки, его лицо пунцовое, на лбу выступил пот. Таранов возвышается над ним, сцепив руки за спиной, и лениво покачивается с пятки на носок. Его глаза горят опасным предвкушением.

Таранов резко поворачивается в мою сторону. Он будто чувствует мою кровь. Его взгляд падает на мой палец, с которого уже течёт капля крови, готовая упасть на пол.

— Людмила, — его голос теряет насмешку, становится низким и серьёзным.

Он делает шаг от Антона, и мой бывший муж с облегчением выдыхает. Я замечаю, как он незаметно пятится в сторону гостиной, дёргает за собой Полину. Она упирается, не сводя взгляда с Таранова. Вот же сучка ботоксная! Ей явно понравился Таранов.

— Я же проверял, — сердито говорит Таранов, подходя ко мне. Его голос рокочет, вибрирует в груди. — Все шипы удалили при мне!

— Не все, — вздыхаю я, и голос предательски дрожит. — Один остался. Самый хитрый.

Он подходит, перехватывает мою руку за запястье.

Капля крови уже достигла тыльной стороны ладони и медленно ползёт к запястью. Таран сглатывает. Он поднимает на меня взгляд, и в его чёрных глазах зажигается что-то опасное, дьявольское.

— Людмила, кажется, я… — он выдерживает театральную паузу, и я чувствую, как все в прихожей замирают, — не просто фамильяр, я… фамильяр-вампир. Я уверен, что кровь у тебя сладкая…

Лицо моего сына Ромы вытягивается. Он стоит в дверях гостиной и смотрит на нас с круглыми глазами. Диана краснеет. Андрей сосредоточенно внимает заигрываниям вампира-бандита с открытым ртом, а в глазах Полины вспыхивает откровенная зависть.

— Было больно, — выдыхаю я, глядя прямо в глаза Таранову.

— Я как твой шеф просто обязан оказать первую помощь, — он не моргает, и я чувствую, как его пальцы сильнее сжимаются на моём запястье.

Капля крови уже достигает указательного пальца Таранова, скатываясь на его кожу.

— Аптечка на кухне, — говорю я, но голос звучит как-то не моё.

Медленно, с трудом, я вытягиваю руку из захвата Таранова. Он смотрит на меня с ленивым прищуром, а затем… он, сволочь бородатая, решает окончательно и бесповоротно шокировать присутствующих.

Таранов слизывает капельку моей крови со своего пальца, глядя мне в глаза.

Я замираю.

На секунду я полностью теряюсь. По моим плечам бежит холодный озноб, а следом — волна жара, которая разливается от макушки до кончиков пальцев ног. Я чувствую, как краснеют щёки, уши, даже шея.

Я подхватываю Таранова под локоть и тащу его прочь на кухню. .

— А ты и правда сладенькая, Людмила, — шепчет он так громко, чтобы услышали все.

— Маньяк какой-то, — подытоживает мой сын за моей спиной.

Я заталкиваю Таранова на кухню, с силой захлопывая за нами дверь. Чувствую, как на меня пахнуло запахом мяса, специй, горячего жира. В кухне жарко.

— Переигрываете! — цежу я в невозмутимое лицо Таранова.

— Лучше переиграть, чем недоиграть, — говорит он.

— Рома, — слышу приглушённый голос Полины, которая обиженно обращается к моему сыну, — я не думаю, что их стоит оставлять одних. Вдруг сейчас... что-то плохое сделает твоей маме?





20. Надо как-то решить проблемку


Таранов делает решительный шаг в центр кухни, и его фигура заполняет всё пространство. Свет лампы падает на его плечи, на белоснежную рубашку, на розовый фартук, который так нелепо смотрится на его мощном теле. Он делает глубокий вдох и бросает голодный взгляд на буженину.

— Мясцо… — выдыхает он с искренним удовольствием. — Это хорошо. Хоть поем.

Прохожу мимо стола, открываю дверцу холодильника, и холодный воздух ударяет в лицо. Изнутри пахнет свежими овощами, молоком и зеленью.

В верхнем ящике лежит моя зелёная аптечка с красным крестом. Я тянусь к ней, не замечая, как Таранов бесшумно подходит ко мне сзади.

Я выпрямляюсь, чувствуя его тепло у себя за спиной. Холодильник со звоном захлопывается. Я разворачиваюсь и вжимаюсь в угол между холодильником и мойкой. Моя спина касается холодного металла.

Таранов ловким движением забирает у меня аптечку. Его пальцы на мгновение касаются моих, и я чувствую искру, проходящую через кожу.

Он так близко, что его мощный торс почти касается меня. Чувствую его вдохи и выдохи на моём лице.

— Руку дай, — приказывает он тихо, и его голос низко рокочет в груди.

Я подчиняюсь. Медленно, неуверенно протягиваю ему свой пораненный палец. Моя рука дрожит, но он перехватывает её за запястье, и дрожь уходит. От его пальцев исходит жар.

— Так, — он рассматривает ранку. — Глубоко вошёл…

Я задерживаю дыхание. От его слов тянет внизу живота жаром. Глубоко… вошёл…

Господи, Люся! Не о том думаешь!

Отпускает руку и открывает аптечку. Держу раненый палец на уровне его груди.

Таранов достаёт пузырёк перекиси, откручивает крышку. Чую характерный, слегка кисловатый запах.

Он наливает немного перекиси на ватный диск, прижимает к моему пальцу. Жидкость шипит, и я чувствую покалывающую боль. Неосознанно дёргаю рукой, но он держит крепко.

— Терпи, Людмила, — повторяет он. — Какая ты неженка. Когда целку теряла, также плакала?

— Лев Константинович… — возмущенно шепчу я.

— Хотя это было давно и ты всё забыла, — хмыкает он и поднимает взгляд. Прищуривается. — А крови у тебя тогда много было?

В глазах Тарана исчезает шутливость и вспыхивает тёмный пугающий огонь. Даже лицо его меняется, будто нижняя челюсть тяжелее.

Я хочу возмутиться, но честно отвечаю:

— Кровь была, — делаю шокированную паузу и продолжаю, — правда, я потом так и не смогла отстирать простынь.

Как ему удалась взять и вызнать у меня такую интимную деталь из моего прошлого с Антоном? Он словно успел меня незаметно напоить сывороткой правды.

Он аккуратно промокает ранку, не отрывая взгляда от моих глаз. Его огромные пальцы действуют умело, ловко и аккуратно.

— Но о таком не спрашвивают, — очухиваюсь я, когда Таран ухмыляется.

— А я спрашиваю.

Он откладывает ватный диск, вскрывает полоску с пластырем.

Прикладывает пластырь к моему пальцу, разглаживает края. Его большой палец с нажимом проводит по краю, проверяя, хорошо ли приклеилось.

И в этот момент на кухню заглядывает любопытная Полина.

Она просовывает голову в щель, её взгляд оценивающе скользит по нам. Я вижу, как она прикидывает расстояние между нами, позу, интимность момента. Её губы кривятся в завистливой усмешке.

— Людочка, чем тебе ещё на кухне помочь? — воркует она с приторной заботой. — Ты же поранилась, а гости голодные…

Таран оглядывается на неё, и его лицо становится мрачным, почти угрожающим.

— Мы с Людочкой тут сами справимся, — говорит он глухо и холодно. — Ты нам мешаешь. Иди окучивай своего Носатого. Унылый он у тебя какой-то. От недотраха, что ли?

Полина возмущённо охает, её лицо краснеет от гнева. Она с силой захлопывает дверь.

Таран вновь смотрит на меня. Так и держит меня за ладонь.

— Знаешь, у меня тут физиология заговорила, — говорит он тихо и хрипло. — Вот я думаю… Насколько прилично мне будет показаться теперь перед твоими гостями, Люсь.

— В каком смысле? — спрашиваю и недоуменно моргаю.

Таран раздосадованно вздыхает, моргает, а затем резко тянет мою руку вниз:

— В таком смысле, Люсь.

Рывком прижимает мою ладонь к своему паху. Мои пальцы инстинктивно сжимаются на его… торпеде.

— Господи… — выдыхаю я и сжимаю детородный орган Тарана крепче, не в силах сейчас даже моргнуть.

Большой.

БОЛЬШОЙ!

И ТОЛСТЫЙ!

ТВЁРДЫЙ!

Да, если Таранов сейчас покажется Антону, Полине, Диане и моему сыну, то они… всё увидят.

Я на выдохе издаю тонкий испуганный присвист и шокировано распахиваю глаза.

А ещё он горячий, и когда я вздрагиваю, он вздрагивает и пульсирует в ответ, наливаясь новой порцией крови.

— Лев Константинович… — шепчу я.

— Если ты не готова смущать гостей, — Таранов скалится в улыбке, — то надо вопрос как-то решать, Люсь.

— Как? — растерянно и беспомощно спрашиваю я, продолжая сжимать его хозяйство.

— Так, мама, — на кухню решительно заходит мой сын, — что вы тут шушукаетесь? Давайте нормально за столом знакомиться…

Он замолкает.

Смотрит на нас с Тараном и его взгляд опускается вниз.





