Глава 1


Глава 1





Литейный проплывал мимо — чистый и светлый: газовые фонари цепочкой, витрины в инее, у подъездов дворники с лопатами. Снег на мостовой белый, укатанный до блеска.

Свернули на Садовую — и город начал меняться. Лавки уже закрывались, торговки увязывали узлы, и толпа шла густая, серая, в платках и тулупах.

Дальше по Садовой дома пошли ниже и облупленнее, а из дверей трактиров вываливались мастеровые — красные и распаренные.

Обводный встретил ветром. Слева и справа потянулись заборы и штабеля дров, темные горбы складов.

Снег под полозьями сменился: чем ближе к заставе, тем серее, а там и вовсе пошел черный, в саже, и полозья зашуршали по-другому.

Впереди из мглы выступила застава. Полосатый столб, будка и при ней фонарь на кронштейне — и от фонаря по снегу лежало круглое желтое пятно.

— Тпру. — Возница натянул вожжи сам, не дожидаясь команды.

Я подобрался и глянул из-под низко надвинутой шапки.

У будки топтался один-единственный солдатик. Немолодой, в шинели и воротник поднят до самых глаз. Он и не глядел на дорогу — грел руки над жаровней, притулившейся у стены.

Мимо него в город тянулись сани — ломовик с рогожными кулями, а он даже головы не повернул.

«Так. Ночью тут не застава, а видимость одна».

Обратно, из города, прокатили порожние розвальни, а солдат махнул рукой — не то поприветствовал, не то отогнал.

Мы миновали столб, солдат проводил нас глазами — коротко, без интереса — и снова уткнулся в жаровню.

За заставой дорога сузилась.

Пошли глухие заборы, штабеля леса под снегом, темные корпуса с потушенными окнами.

«Вот она, Тентелевка», — мелькнуло в голове, и я вспомнил, как мы тащили по льду волокуши с шубами.

Проулок вильнул раз, другой — и ванька заозирался.

— Барин, а барин. — Он обернулся, и в голосе прорезалась опаска. — Куда ж дальше-то? Тут и днем-то не всякий сунется.

— На повороте встанешь, — сказал я. — Вон там! Дальше сам дойду.

— Дык... — начал извозчик.

— Встанешь и подождешь. — В моем голове прорезался метал.

Ванька засопел, но спорить не стал.

Проулок вывел к развилке: влево уходила дорога поприличнее, к жилым домам и заводским баракам, а вправо — узкая, к пустырю и заброшенной мыловарне. Ванька придержал коня у самого угла, где темнел глухой торец кирпичного склада.

Я слез, размял ноги и вынул луковицу, глянув на часы.

«Грек в семь выезжает, пока доберётся час у меня есть», — констатировал я, убирая часы, и достал деньги.

— Держи. — Я вложил вознице в ладонь рубль. — Стой тут, не гаси фонарь и не свисти, кого бы не увидел. Я скоро.

Возница поглядел на рубль, потом на меня, потом на черный проулок за моей спиной. По лицу его было видно: он бы предпочел двугривенный и уехать.

— А ежели...

— Никаких ежели. Стой и жди, я скоро.

Он спрятал рубль, надвинул шапку и двинулся вперед.

Проулок был узкий — двоим не разъехаться. Слева тянулась глухая кирпичная стена без единого окна, справа — забор, за которым горбились под снегом какие-то бочки и ржавое железо.

Шел не спеша и прислушивался. Тихо было, только где-то далеко, за заводскими корпусами, ухала паровая машина.

Проулок вильнул в последний раз — и открылся пустырь. Я встал в тени и дальше не пошел.

Слева чернел дом — длинный и приземистый. В одном окне горел свет — тусклый, желтый, за грязным стеклом.

«Видимо, там кто-то есть».

Перед домом раскинулся глухой двор за черным покосившимся забором. Ворота на одной петле, вторая створка ушла в снег. А между проулком и воротами, справа, если стоять к ним лицом, высилась гора. Штабеля кирпича и строительный мусор под снегом, сросшиеся в один холм.

«Отход в две стороны — проулком или на лед, но там спуск неудобный, мы в другом месте поднимались».

Я обошел пустырь краем, вдоль заброшенной мыловарни. От горы до крыльца шагов сорок.

«С сорока шагов — тут и промахнуться грех».

Вот тут и вопрос, а где брать — на дороге или во дворе?

На дороге он открыт. Идет по одной линии, спрятаться негде, один выстрел издали — и все.

«Нет. Во дворе лучше, сподручней».

Первый выстрел — ему, а дальше самое красивое.

Грохнет — и в доме подхватятся, быки орать начнут, суета в общем. Из дома тут же полезут наружу все, кто есть. Столпятся во дворе над телом.

«И вот тут второй ход. Кинжальным огнем по толпе в упор, покуда не рассыпались. Жаль только, пулеметов нет».

На мусоре мы с Упырем с нарезными. Упырь бьет так, что мне впору завидовать.

Народ за забором в снег ляжет: и близко, и не видно. Кот, Спица с одной стороны с револьверами, а Сивый и Рябой — с другой. Рябому винчестер дать, с ним он совладает, да револьвер еще. Васян при коне у бараков, откуда до поворота две минуты шагом, и Грек не увидит.

Я взобрался наверх и осмотрелся еще раз.

«Ложится прям отлично».

Поймал себя на том, что уже радуюсь, и тут же осадил.

«Гладко на бумаге, да забыли про овраги. Теперь наоборот: что пойдет не так?»

Грек может до самого двора проехать и сразу шмыгнуть в дом. Тогда в санях и надо будет снимать.

Второе. Быков может оказаться много, высыплют из дома пара десятков да при огнестреле и начнут палить по сторонам. Парней постреляют, такого кина нам не надо. Надо будет сигнал на отход.

Третье, самое поганое. Выстрелом можно промахнуться, да и звук громкий, да и порох дымный, в темноте будет ничего не разглядеть.

«Сбежится народ на выстрелы или нет?»

Округа глухая. Фабрики к ночи пустеют, сторожа по будкам. Кто услышит — первым делом подумает «не мое дело».

«Шансы хорошие. Но не стопроцентные».

Если народ не сбежится — можно не спешить и зайти в дом. Грек — барыга крупный: товар и тайник наверняка имеются.

«С паршивой овцы хоть шерсти клок».

Соблазн был, и большой.

«Зайти — только если кругом тихо. Загудело — уходим и без оглядки. Жадность в Москве меня едва не сгубила. Дважды на те же грабли наступать — дураком помереть».

Я спустился с мусорного холма и отряхнул полы. Постоял еще раз, запоминая картинку: гора — тут, ворота — вот, проулок — вон, окно — там, свет — оттуда.

Я вынул луковицу, поднес к самому носу. Без четверти семь.

«Пора. Встречаться с Греком на повороте не в моих планах».

В последний раз огляделся и пошел назад. Ванька дремал на облучке, надвинув шапку, и конь под попоной переступал с ноги на ногу.

— Поехали в город, — уселся я в сани.

Возница встрепенулся, подобрал вожжи.

— Куда, барин? — оглянулся он на меня.

— К заставе. Дальше скажу.

— Н-но, родимая. — Извозчик хлестнул вожжами лошадь, и она потрусила.

По дороге от города, к нам, шли чьи-то сани. Неспешно, ходкой рысью.

«Он. Минута в минуту. Точен, грек».

Мы разминулись, не доезжая до заставы. Я глядел прямо перед собой и в чужие сани не смотрел.

За заставой все тот же солдат грел руки над жаровней и на нас даже не взглянул. Я откинулся на спинку сиденья и всю дорогу до города глядел на проплывающие мимо редкие огни, складывая в голове завтрашний день.

У Обводного отпустил ваньку, дальше поймал другого — незачем одному вознице знать и Тентелевку, и приют. Второй довез до угла, и к воротам я подошел пешком.

В приют поспел аккурат к вечерне — колокол ударил, когда я отряхивал снег в коридоре.

Иона служил ровно. Я встал на свое место, крестился, где положено. После службы батюшка меня взглядом не задержал — и на том спасибо.

А в трапезной вновь читал жития святых, и ужинать пришлось поздно и в потемках. Даша уже прибралась, но, увидев меня, молча полезла в загнетку.

— Явился, — сказала она, гремя чугунком. — Все давно поели и где тебя носит?

— Дела, Даш, — тяжко вздохнул я, усаживаясь за стол.

— Дела. — Она поставила передо мной миску. — У тебя все дела. Ешь давай, горе мое.

Щи были горячие, я поел и, поблагодарив, пошел наверх.

На чердаке было тепло. Печка гудела, на веревке сохли портки, и стая сидела кружком у огня. Кот со Спицей играли в шахматы.

Я стянул сапоги, вытянул ноги к печке.

— Васян.

Рыжий поднял голову.

— Ты по извозу кумекаешь. Скажи-ка, коня с повозкой хорошей барской в наем взять можно? Без возницы, чтоб самому править.

Васян наморщил лоб. Думал он основательно, как и делал все остальное.

— Можно, — сказал он наконец. — Только это не ваньку кликнуть.

— А как?

— Заведения есть. У Мойки, слыхал, конюшни прокатные, на Екатерининском. — Он помолчал. — Видал я, повозки стоят в наем, и сани, и возки тоже.

— И всякому дают? — не поверил я.

— В том и беда. — Васян засопел. — Дорого, цену-то и не знаю, да залог сверху. За повозку, за упряжь.

— И все? — внимательно посмотрел я на него.

— Не все. — Он загнул толстый палец. — Поручителя требуют, чтоб уважаемый человек за тебя словом стал.

Загнул второй.

— А коли нет, бумагу — и дороже выйдет. Пачпорт аль вид. Без бумаги — от ворот поворот, хоть золотом осыпь.

— Стало быть, залог, поручитель или бумаги, — повторил я.

— Ну да. — Васян развел ручищами. — Конь дорогой. Загонишь — с кого спрос? С хозяина, вот и стерегутся.

Я поглядел на огонь и покатал это в голове.

— Понял, — сказал я. — Спасибо.

Васян кивнул, довольный, что пригодился.

Я оглядел стаю.

— Кот, Спица, Упырь. Васян, Сивый, сюда, ближе.

Пятеро подобрались и придвинулись к печке. Я поглядел на Шмыгу, который тоже было с горящими глазами приподнялся, и подумал, что не стоит его брать на такое дело.

— Шмыга. Ты завтра при Бяшке.

Он сел обратно, надулся было, но смолчал, остальные ждали.

— Слушайте. Завтра день будет длинный, дел невпроворот, всем и каждому.

Я помолчал, оглядел их одного за другим, огонь плясал по лицам.

— А вечером, — сказал я, — идем брать Грека. Засиделся он что-то на этом свете.

На чердаке стало тихо, только печка гудела.





Глава 2


Глава 2

Пятеро глядели на меня и ждали.

Я подкинул в печку полено и заговорил:

— По порядку. Завтра поутру Василий коня запряжет, а вы берете все железо, что на чердаке, и волочете к Митричу, он рассует по тайникам.

Кот кивнул. Это ему было понятно.

— Дальше Васян. — Рыжий поднял голову. — В Тентелевку поедешь, Кот и Сивый с тобой. Купите там мяса, картошки и капусты квашеной, может, еще чего, там дешевле, чем в городе.

— А у кого брать? — подал голос Кот.

— У кого покупать — сам сыщешь, не впервой, — поглядел я на него.

Кот усмехнулся и поскреб затылок.

— И вот еще. — Я вспомнил и добавил: — Груздей возьмите бочонок или рыжиков соленых. Что найдется.

— Грибов-то на что столько? — Сивый поднял голову от огня.

— На Рождество на стол пойдет, — сказал я коротко, а про себя усмехнулся.

«Приятно, когда они на столе стоят, в сметанке да с лучком. Пусть не на Новый год, но хоть на Рождество».

— На заставе вас щупать станут, — продолжал я. — Днем там строго, так у вас бумага будет.

— Какая бумага? — прищурился Кот.

— От Владимира Феофилактовича, что воспитанники едут за провизией к празднику, никто и слова не скажет. Я с утра к нему зайду и объясню, он напишет. С той бумагой хоть с полным возом, хоть с пустым.

— Ловко. Будто и вправду за капустой, — хмыкнул Спица со своего места и дернул щекой.

— Вы и вправду за капустой, — сказал я. — Капуста в приют пойдет, как и мясо, праздник как-никак.

Я оглядел их.

— И чтоб две поездки за день. Туда-сюда, потом опять туда-сюда. Надо, чтоб вас там приметили — воз да воз, мальчишки из приюта, чтоб к вечеру всякая собака привыкла.

— А вечером? — тихо спросил Кот.

— А вечером, как стемнеет, тем же возом — на дело. — Я подождал. — Вас к тому часу за своих держать будут. Проедем — никто головы не повернет.

Стало тихо, только полено стрельнуло в печи, и Спица вздрогнул.

— Теперь про Рябого. — Я повернулся к Коту. — Зайдешь и предупредишь, чтобы вечером к Митричу явился. Сам заберешь под вечер или днем забежишь и предупредишь.

— Днем забегу, скажу, чтоб был готов, а там подхватим вечерком. — Кот подумал, пожевал губу.

— Добро. Упырь ты утром с возом до Митрича, там останешься и поможешь, мало ли чего, а ты Спицы здесь глаза по мазолишь.

Я взял с пола кусок угля из-под печной дверцы и смахнул ладонью пыль с половицы.

— Гляньте сюда. Покажу, кто где встанет. Завтра у Митрича повторим, но чтоб уже в головах сидело.

Парни сгрудились, головы сошлись над доской. Я провел углем.

— Вот двор. Вот забор, ворота. Тут дом, тут крыльцо. — Черные линии ложились кривовато, но понятно. — Справа от ворот гора. Кирпич да мусор, под снегом холм, с него весь двор виден.

— На горе кто? — спросил Кот.

— Мы с Упырем сядем, — сказал я, не отвлекаясь от зарисовок.

Упырь не сказал ничего — только глянул из-под бровей и снова уставился в огонь. Ему хватило.

— Кот, Спица — вот сюда, за забор, слева. — Уголь ткнул в доску. — Сивый с Рябым — справа. Все с револьверами, в снег ляжете. Не палить, пока я не начну.

— Погоди. — Кот наклонился ниже, повел пальцем над углем. — Слева-то — это где проулок? Тогда мы не за забором, выходит, а у проулка.

Я глянул. Пацан был прав.

— Верно. Слева проулок, забор дальше. Значит, вы со Спицей у проулка, за тем углом склада. — Я подтер линию пальцем, провел заново. — Так.

— А я думал, справа который угол, к реке, — вставил вдруг Спица, тыча в чертеж. — Не, стой, река ж вон где...

— Река за горой, — сказал Упырь.

Одно слово, и Спица осекся, поглядел на чертеж, кивнул. Упырь опять замолчал.

— Река за горой, — подтвердил я. — Отход туда не пойдет, спуск худой, но на крайний случай можно. Уходим проулком, тем же, которым заехали. Васян у бараков ждет — вот тут, две минуты шагом от поворота.

Васян засопел — запоминал.

Я поглядел на чертеж еще раз: проулок, ворота, гора, дорога к повороту — понял, чего не хватает, и повернулся в темноту.

— Шмыга, ходь сюды.

Пацан вскинулся с лежанки и подбежал, а там раздался горестный вздох Яськи.

— Ты тоже идешь, на стреме будешь. Встанешь на повороте, где проулок с дорогой сходится, в тени склада. Стоишь и глядишь: на дорогу и на проулок, не сразу, как Грек приедет, и возница отвалит. Стоишь и свистишь, если кто на наш шум явится. Понял?

— Понял, — выдохнул Шмыга и шмыгнул носом.

— Днем тут, а вечером — к Митричу, со всеми.

Кот поглядел на меня, потом на Шмыгу и хмыкнул, а Спица покивал.

Я обвел все взглядом еще раз и выпрямился.

— Остальное завтра у Митрича по-людски разложим, и с Рябым тоже.

Я растер уголь ладонью по половице — осталось серое пятно, ни линии не разобрать.

— Сень. — Кот помялся. — А с Ионой как? Приметит ведь, что на вечерне всех нет.

— Приметит, — согласился я. — С утра его упрежу, скажу — за провизией к празднику, дело богоугодное, к Рождеству готовимся, а вечером вы якобы на работы поедете в корчму, можем не успеть.

Я оглядел их еще раз. Кот уже прикидывал что-то свое, шевеля губами. Сивый смотрел в огонь, а Васян уже клевал носом.

— Все, — сказал я. — Завтра длинный день, всем спать.

Парни поднялись и разошлись по своим топчанам. Спица что-то шепнул Коту, тот беззлобно отмахнулся.

Поднявшись, я дошел до койки и принялся раздеваться.

Печка гудела ровно. Где-то внизу что-то скрипнуло.

Уснул я быстро, а проснулся от того, что хлопнула печная дверца.

Шмыга, ежась в исподнем, подкладывал поленья.

Стая еще спала. Васян храпел, раскинув руки, а Яська обнимал кирпич.

Я спустил ноги с матраса и оделся. Потягиваясь, поднялся, пошлепал к ведру с водой и плеснул в лицо — вода обожгла, и сон смыло.

Оглядевшись, я в полумраке двинулся в угол, где за тряпками был спрятан наш арсенал. Откинул тряпье, вытащил холщовый сверток с ружьями и револьверами и коробки с патронами. Свалил все в кучу на пол и стал увязывать заново в три тюка. Длинные — в один, револьверы — во второй, а патроны — в третий, помельче.

Шмыга от печки поглядел на тюки молча. Шмыгнул носом и отвернулся к огню. Кот сел, протирая глаза, глянул на тюки — и все понял без слов.

— На телегу, под рогожу, а к Митричу со двора — там ворота — так и пронесете.

Кот кивнул и пошел будить остальных. Яську — ногой.

— Подъем, мелкий, завтрак пропустишь.

— Кто, я? — резко подскочил Яська, глядя на всех очумелыми глазами. — Да ни в зизнь.

Я улыбнулся, народ начал вставать, умываться и одеваться, а там и спустились с чердака на кухню.

Там девчата уже гремели котлами, у дальнего стола двое малых чистили картошку. Даша стояла у плиты.

— Доброе утро, хозяюшки.

Девчата захихикали, сзади народ пробурчал приветствия.

Расселись за столом, и Даша выставила миски. Яська спихнул пенки Шмыге и получил полотенцем по загривку.

— За сто?

— За то, — скорчила она ему рожу.

Я ел и глядел на девчат. Они крутились у котлов в застиранных платках, руки красные от воды. Рождество на носу. Девчатам приготовлены пряники, орехи, отрезы ситца.

«Им еще что-то надо подарить от нас», — мелькнуло в голове, и я запомнил.

Только доели, как ударил колокол, и все двинулись на утреннюю молитву.

В молельне я встал на свое место в заднем ряду, рядом, как и прежде, топтался Васян, и тут втиснулся Яська, подвинув его. Иона читал молитву не спеша, хорошо поставленным голосом, а я клал поклоны.

После молитвы народ потянулся к выходу, а я задержался у притвора.

— Отец Иона.

Он обернулся и посмотрел вопросительно.

— Хотел упредить загодя, чтоб потом не спрашивали. Нынче вечером ни меня, ни парней не будет.

Иона лишь сложил руки на груди.

— Трактир открывается на днях, на Апраксином, я говорил. Вот хозяин зовет помочь и платит хорошо. Работы до ночи, вот и не поспеем.

— Работа, значит, — сказал Иона.

— Честная. Заработок к празднику и парням копейка.

Он поглядел на меня долгим взглядом, и я его выдержал.

— Ступай, — сказал Иона наконец. — Житие прочтешь завтра, за два дня.

— Прочту, — кивнул я со вздохом и, покинув молитвенный зал, направился к директору. Постучал и вошел, не дожидаясь ответа.

Владимир Феофилактович сидел над бумагами, без пенсне, и тер переносицу. Увидел меня — и рука с переносицы упала на стол.

— Арсений что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось. Наоборот. Хочу парней за провизией отправить, к Рождеству. В ближнее село, за заставу, — прошел я вперед и уселся на стул.

Он нацепил пенсне.

— За заставу? Помилуйте, зачем так далеко? Есть и поближе лавки...

— Так к празднику цены вдвое и мясо лежалое, — глянул я на него серьезно. — А за заставой, в деревне, продают дешево. Мясо, капуста, картошка, соленья, на те же деньги больше выйдет. Две или три поездки за день — запасемся на все праздники.

Директор прищурился, глядя на меня.

— Это... это, знаете, разумно. — Он даже оживился, руки заходили над столом. — Я, признаться, о том же беспокоился, и Даша уже жаловалась, что надо закупаться. — И он полез в стол, отпер ящик, вынул пачку денег и отсчитал несколько купюр. — Вот-с пятнадцать рублей на закуп.

— Благодарю. — Я взял. — И вот еще что, на заставе их задержать могут. Нужна бумага от вас, с печатью, что воспитанники нашего приюта отправлены за покупкой еды к празднику в Тентелевку. Кто именно и куда.

— Бумага. — Он кивнул, придвинул лист. — Это разумно, это правильно, без бумаги в наше время шагу не ступишь — не дай бог, на заставе кто-то усомнится, и что тогда? Кто едет?

— Василий. С ним Иван и Григорий.

Директор хмыкнул и застрочил, перо скрипело, а я глядел, как ложатся строки: «Сим удостоверяется... воспитанники приюта князя Шаховского отправлены с ведома дирекции за провизией к празднику Рождества Христова в село Тентелевка за Нарвскою заставою на приютской подводе». Ниже стояли три имени.

Подпись и печать.

— Извольте. — Владимир Феофилактович протянул ее мне.

Я сложил бумагу вдвое и спрятал во внутренний карман.

— Пусть возвращаются засветло, — сказал директор мне в спину. — И... Арсений, скажите Василию аккуратней быть.

— Скажу. — И, кивнув, направился на чердак. Парней там не оказалось, так что я накинул пальто и шапку, спустился и обошел приют. Оказалось, Васян уже выводил Звездку из сарая. Сивый впрягал, Кот стоял у телеги — три тюка лежали под рогожей. Упырь сидел на них сверху, как на мешках с картошкой. Спица топтался рядом, руки в карманах.

Я подошел и отдал Коту бумагу и пятнадцать рублей.

— Это от директора на закуп, если что, из наших добавишь. Бумага — Васяну, он на возу хозяин, ему и показывать.

Кот развернул документ, быстро пробежавшись по нему взглядом, и хмыкнул довольно.

— И еще. У кого брать станете — с теми сговорись, чтоб под вечер еще приедете, в третий раз, затемно. Сена там купить или еще чего.

— На что нам сено? — подошел Спица ближе.

— Сверху накидать, — покосился я на него. — Воз, может, и не пустой пойдет, а под сеном не видно.

— Сговорюсь, деньгу вперед — и ночью продадут, не спросят.

— Вот и ладно, — хрустнул я костяшками.

Васян взобрался на облучок, подтянул вожжи.

— Подвинься. — Я полез на телегу к Коту. — До Апрашки я с вами.

— Н-но, милая. — Васян взмахнул вожжами, и мы покатили. Спица убежал вперед и распахнул ворота.

— К вечеру, — напомнил я ему.

Он кивнул и захлопнул створку.





Телега шла ходко. Звездка бежал ровно, Васян не гнал.

Апрашка встретила нас гулом и густым запахом. Торговый день только раскачивался, а народу в рядах уже было не протолкнуться.

Спустя минут пять, подкатили к «Трем кабанам».

Я слез у крыльца, а Васян с парнями повел телегу во двор к черному ходу.

Над ним висела вывеска: «ТРИ КАБАНА», а под ней отдельная картина с самими свиньями. Рыжие, клыкастые и злые, они стояли бок о бок, будто сейчас с доски сойдут.

«Кабаны как живые, молодец мастер», — мелькнуло в голове, и я спустился по ступенькам.

Внутри пахнуло свежим деревом и печным теплом.

Столы стояли дубовые, тяжелые, под чистыми скатертями. Стулья венские, гнутые. Половицы выскоблены добела, у стойки самовар надраенный и блестящий. В углу возвышался дощатый помост — сцена.

Митрич вынырнул из-за стойки — в переднике поверх поддевки, борода торчком.

— Сеня! — Он облапил меня, отстранил, оглядел. — Ну? Ну как?

— Корчма, — сказал я. — Как и уговаривались. Сбылась твоя мечта, Митрич, — хохотнул я.

Старик расцвел так, что борода поехала в стороны.

— Пойдем, покажу, — гордо пробухтел он.

Мы пошли вдоль стен, я осматривался. Грачик как раз высунулся из кухни — с гроссбухом под мышкой, бледный — и кашлянул в кулак.

— Сеня. — Он раскрыл книгу. — По закупу отчитаться?

— После, — махнул я рукой.

Дошли до помоста, Митрич встал перед ним и крякнул.

— Вот, стоит сцена твоя. — Он поскреб бороду. — А на кой она, я, Сень, так и не взял в толк. Сколько тут думаю — не пойму. Артистов, что ль, нанимать? Дорого выйдет, и на что нам артисты?

— Не надо пока нанимать никого, — усмехнулся я

— А на кой тогда? — И лоб у старика пошел складками.

— Сами гости петь и будут, — похлопал я его по плечу.

Митрич поглядел на меня как на убогого.

— Купи гитару, — сказал я, — семиструнную и гармонь. Пусть за буфетом висят, а на помост табурет поставить и столик маленький. Приказчик выпьет, душа развернется — он выйдет и споет. Сам, ему еще и хлопать будут. А за песню — штоф закажут и половому не пожалеют.

— А ежели дурниной заорет? — нахмурился Митрич еще больше.

— Заорет — свои же и ссадят, еще и в морду дадут, — засмеялся я. — Народ сам разберется, кого слушать, а вот потом и нанять можно будет. Когда будет с чего платить.

Митрич помолчал, а потом крякнул.

— Хитро. Гитару-то, положим, купить не жалко.

Грачик за его спиной уже загибал длинный палец.

— Гитара, положим. А коли струны порвут? — Второй палец. — А гармонь пьяный уронит, кто чинить? — Третий. — А ежели двое разом захотят — драка?

— А тут пусть платят, — продолжал я лыбиться.

Грачик подумал, пожевал губами и палец разогнул.

Тут с черного хода затопали, и в залу вошли парни: Сивый с длинным тюком на плече, Кот рядом и Упырь с мелким, следом Васян.

Митрич покосился на меня и повел в дальний кабинет, задернув занавеску. Стол, лавки — и все.

— Вот. — Митрич присел, крякнув коленями, нажал на что-то в стене под лавкой — и панель отошла. — Вчера доделали.

Ниша была глубокая, и парни уложили тюки, Митрич задвинул панель и постучал костяшкой. Стена как стена.

— Вечером сюда еще придем, — сказал я Митричу.

Старик кивнул и глянул на панель еще раз.

Вышли в залу, а Грачик уже стоял у самовара и разливал кипяток по кружкам.

— Чаю, — сказал он. — Заварка свежая, хорошая.

Мы расселись у окна, и Грачик разнес кружки, поставил перед каждым, аккуратно — ручкой вправо, сам сел рядом. Кот развалился на венском стуле, Сивый сел прямо, ладони на скатерку, а Упырь — спиной к стене и лицом к двери. Васян поглядел внимательно на скатерть, на самовар.

— Видал я, как баре сидят, — сказал он. — Так и сидят.

— Вот и сиди, — отозвался Кот. — Барин.

Сивый попробовал чай и зажмурился от удовольствия.

Пили в тишине, наслаждаясь каждым глотком, допив, я повернулся к Митричу.

— Дело есть.

— Ну? — глянул на меня старик.

— Повозку надо. Барскую и приличную, с конем, но без возницы. На сутки, к вечеру.

— Зачем? — протянул он.

— За надом!

Он пожевал губами и поглядел на меня, на парней и снова на меня.

— Прокатные есть, — сказал я. — У Мойки и на Екатерининском, у Куканова на Старо-Андреевском. Только залог берут, за коня и за повозку. И бумагу — паспорт или вид. Без бумаги не дают вовсе.

— Знаю, что не дают, не первый день живу, — проворчал Митрич.

— У тебя бумага есть. Трактир на тебе, тебе и брать.

Митрич засопел.

— Кучерявого я знаю, на Екатерининском. Даст. — Он глянул исподлобья. — Токмо, Сенька, я не спрашиваю, но ежели повозка обратно с дырками воротится...

— Воротится целая, — обрубил я и вынул деньги. Отсчитал — на залог и на наем, да сверху еще.

— Это на повозку, а это на закуп еще.

Грачик потянулся к пачке, но Митрич отвел его руку и спрятал сам, за пазуху, глубоко.

— Учтем, — сказал он и понизил голос. — Сеня, тут это… околоточный заходил.

— Игнатьич? — поднял я бровь.

— Он. Сел вон там, чаю попросил, пил из блюдца да глядел. Потом говорит: «Хорошее заведение будет, Митрич. Тихое», — и ушел. — Старик набычился. — Я ему рубль в лапу, а он и не глянул. Взял, будто я сдачу вернул. Так это ж каждый месяц теперь будет!

— Каждый, — сказал я. — Платим и не жалуемся, для дела. А ежели чего, к приставу схожу, дороже встанет.

Митрич засопел, а потом вдруг наклонился ко мне через стол, и борода легла на скатерку.

— А вот еще, — прошептал он. — Водка казенная — она кусается в цене. А ежели левой взять? Есть у меня один... А лучше — упереть где... Есть мыслишки-то.

— Потом, — глянул я на него серьезно.

— Так а... — начал старик.

— Потом, Митрич. Все потом, — раздельно произнес я.

Он откинулся, недовольный.

«Сейчас у меня один Грек в голове, и это важнее, чем водка какая-то».

Я достал часы и открыв крышку поглядел. Одиннадцатый час.

— Кот, Васян, Сивый езжайте. К вечеру — сюда, — Я повернулся к Упырю. — Ты тут.

Упырь кивнул и остался сидеть где сидел.

— Мне помощник лишний не помеха. Дел гора.

Парни поднялись. Васян последним допил чай и поставил кружку аккуратно, двумя пальцами и вышли так же.

Митрич проводил меня до выхода.

Со двора скрипнула телега, и голос Васяна сказал коню: «Трогай, родимая».

Я поймал ваньку, и мы покатили на Литейный.

Ехали через Сенную, потом по Садовой, а я глядел в спину вознице и думал.

Сани замерли, и я, расплатившись, направился к дому.

Степан отворил раньше, чем я успел постучать.

— Барыня в малой гостиной. Ждут-с, Арсений свет Иванович. — Он принял пальто и добавил тише: — Не в духе с утра. Порошина были-с.

«Интересно», — мелькнуло в мыслях, и я направился вперед

Анна Францевна сидела за пасьянсом, но карты лежали нетронутые.

— Садись, — махнула она рукой на кресло рядом.

Я сел.

— Чай будешь, — сказала она, не спрашивая. — И слушай.

Степан налил и вышел. Она подождала, пока закроется дверь, и постучала ногтем по столику.

— Барона Корфа убили, вчера утром, на дуэли.

Чашка у меня не дрогнула, руки не подвели.

— С Перфильевым стрелялся. Насмерть, с первого выстрела. Секунданты сами в полицию доложили, все честь по чести. Шахматовы в ужасе от произошедшего.

Она помолчала.

— Я его мальчиком помню еще, — сказала Анна Францевна. — Худенький и злой, с бантом. Бедный мальчик.

«Ага. Очень бедный».

Я отхлебнул и поставил чашку.

— Жаль, — сказал я. — Такой молодой, жить бы еще и жить.

Анна Францевна прищурилась, глядя на меня.

— Ты ведь с ним знаком был, у Шахматовых остроумием мерялись. И на катке, Порошина сказывает, был, когда вызов случился.

— Был, — кивнул я. — Как и пол-Петербурга было.

— Пол-Петербурга. — Она оглядела меня. — Надеюсь, — произнесла она медленно, — вы, сударь, в этом деле не участвовали.

Я выдержал взгляд.

— Анна Францевна, где я — и где дуэли. Мне есть чем заняться.

Она нахмурилась и чуть опустила голову, а ее взгляд шарил по моему лицу.

— Ладно, — сказала Анна Францевна, и она смахнула карты в кучу, будто пасьянс ей надоел. — Степан!

Дверь открылась спустя секунд пятнадцать.

— Ванну ему и платье, что приготовили. Время еще есть.

— Готово-с.

— Анна Францевна, я...

— Ступай. — Она уже не глядела.

И Степан меня проводил в отдельную комнатку. Ванна была медная, а вода в ней горячая. Помывшись, я вылез и обтерся.

Платье висело рядом. Сюртук темно-серый и рубашка накрахмаленная, воротничок стоячий, перчатки лайковые, сапоги новые.

Воротничок давил на кадык. Перчатки стискивали пальцы. Я поглядел себя в зеркало — на меня глядел гимназист старших классов, умытый, причесанный и с честными глазами.

«Годится. Такого к пирогам звать можно».

Внизу Анна Францевна оглядела меня, как лошадь перед выездом.

— Сойдет. Вот гостинец. — Она махнула рукой, и Степан подал корзину, обвязанную лентой: коробка от Бормана, две банки варенья, еще что-то. — Ольге Никитичне в руки, с поклоном от меня. Степан свезет и заберет.

— Понял, — кивнул я, принимая корзину, и мы со Степаном отправились к выходу, где он помог мне надеть пальто.

Возок стоял у крыльца, мы спустились, и Степан открыл передо мной дверь.

— Извольте, Арсений свет-Иваныч.

Я залез внутрь, и Степан устроился рядом, он не лез с разговорами, и я был ему за это благодарен. Ехали недолго, я глядел в окошко. Наконец, возок замер, Степан открыл дверь и вылез первым.

У парадного стояли швейцар в ливрее и дворник с лопатой. Швейцар отворил, дворник поклонился возку.

В передней пахло воском и выпечкой. Рядом уже стоял слуга, которому я передал корзину и пальто и шагнул в гостиную.

Свет ударил по глазам, воротничок врезался в шею.

Ольга Никитична в белом платье поднялась мне навстречу.

— Арсений Иванович! Голубчик! А мы ждем!

Из-за ее плеча высунулась Лизанька, увидев меня, скорчила рожу и даже язык показала.

«Ага. Начинается», — мелькнуло у меня в голове, но улыбка сама вылезла на лицо.





Глава 3


Глава 3





Гостиная была светлая, в два окна выходило во двор. Я огляделся, пока на ходу. Мебель тут стояла дубовая. У стены — фортепиано, ноты на пюпитре открыты. В простенке между окнами висели литографии в рамах: мост через реку, насыпь в степи и паровоз. Изразцовая печь в углу дышала теплом, диван и пару кресел так и звали присесть, до того уютно выглядели.

Дмитрий Саввич двинулся мне навстречу, протягивая руку.

— Рад. — Рукопожатие вышло коротким и крепким. — Господа, позвольте представить: Арсений Иванович Тропарев, воспитанник Анны Францевны Адельсон. О нем вы наслышаны, хозяйка постаралась.

— Митя! — возмутилась Ольга Никитична и немного покраснела.

— Постаралась, — повторил он ровно, и на губах заиграла улыбка. — Арсений Иванович, это наши. Петр Ильич Коробов — инженер с Александровского завода.

Коренастый, с седой щеткой волос мужчина шагнул первым и сжал мою ладонь, как клещами. Руки у него были в старых ожогах.

— Наслышан, наслышан, — прогудел он.

— Карл Оттович Лемке. Сестрорецкий оружейный, в столице по делам комиссии, — представил следующего Дмитрий Саввич.

— Весьма. — Мне кивнул мужчина лет сорока, сухой, подтянутый и в очках.

— Аркадий Львович Пестов, Общество электрического освещения.

А этот был совсем молодой, лет двадцати пяти, не больше — в модном галстуке, глаза горят. Тряс мою руку долго и сказал, что читал в газетах и что это, знаете ли, героизм в самом современном смысле. Я не понял, что это значит, но кивнул.

— Семен Маркович Гальперин, доктор. Наш домашний, а вообще — при заводах.

Эскулап был лет пятидесяти — с сединой в бороде и на висках.

— И Отто Карлович Вальтер, Тентелевский химический, нынешний управляющий.

— А это тетушка, Пелагея Аркадьевна. — Ольга Никитична махнула в угол. — Вы знакомы.

Тетка сидела с вязаньем, кивнула мне, не выпуская спиц, и снова опустила глаза.

— Ну вот, — сказала Ольга Никитична, оглядев всех. — Теперь все свои. Я говорила, Петр Ильич, что он совсем еще мальчик, а вы не верили.

— Маменька, — сказала Лизанька из-за спины, — он не медведь на ярмарке, чтоб его показывать.

— Лиза! — недовольно посмотрела на нее маменька.

— А что? Он и сам знает. — И Лиза подмигнула мне незаметно.

— Знаю, Лизавета Дмитриевна, — поклонился я ей отдельно.

Расселись кто где: хозяйка с теткой на диван, гости по креслам, мне достался стул у фортепиано. Лакей обнес чаем — по-домашнему, с блюдцами на весу.

И Ольга Никитична, едва пристроив чашку на столике подле дивана, всплеснула руками:

— Господа, вы слышали про барона Кофра? Ужас, ужас какой.

Народ начал переглядываться

— Сказывают, — Ольга Никитична подалась вперед и понизила голос, — из-за Марьи Николаевны. Перфильев к ней неравнодушен и сватается, а барон при всех что-то сказал... Ну, вы понимаете. Роман!

— Ну что вы, какой может быть роман, разве Шахматовы допустили бы такое? — донеслось от Отто Карловича.

— Дурость. — Дмитрий Саввич сказал это в тарелку, не поднимая глаз, и стало ясно, что тема закрыта. — Двое палили, один убит, а другой в крепости.

— А Арсений Иванович там был! — Лизанька аж подскочила на стуле. — Мы же все на катке были, когда барон...

— Лиза! — грозно посмотрела на нее маменька, а остальные повернулись ко мне.

— Был, — кивнул я. — Но, признаться, все пропустил.

— Ну и слава богу. — Ольга Никитична всплеснула руками, и тут рядом появилась служанка и что-то шепнула ей на ухо. — Мальчикам такое видеть незачем. Господа, к столу, пироги стынут!

И мы двинули вслед за хозяйкой.

Висячая лампа над столом уже горела, а из кухни тянуло так аппетитно, что живот свело.

Стол был накрыт на десятерых и ломился от угощения: пироги горками на трех блюдах, под полотенцами, чтоб не остыли, соленья в хрустале. На буфете пыхтел самовар, и горничная — красная, в сбившемся платке — вносила еще блюдо.

Дмитрий Саввич сел во главе.

«Дом — полная чаша, и не для гостей стараются — у них всякий день так» , — мелькнуло в голове.

Меня посадили между хозяйкой и Коробовым. Напротив — Лизанька, рядом с ней Пестов, которого Ольга Никитична усадила туда с таким лицом, что все все поняли. Лизанька тоже поняла и поглядела на мать волком.

Пироги были трех сортов. С капустой, с вязигой и с грибами. Ольга Никитична сама положила мне на тарелку — с вязигой, самый большой кусок.

— Кушайте, деточка. Я как в Бологом увидела, как вы едите, так и решила: мальчика надо кормить. Митя, помнишь, я рассказывала?

— Помню, — вздохнул Дмитрий Саввич.

— Дюбуа этот еще привирал что-то, — взмахнула рукой Ольга Никитична.

Пирог был такой, что я на секунду забыл про предстоящие дела. Тетка Пелагея Аркадьевна перекрестилась на пирог и взяла себе с грибами. Разговор пошел сам.

Коробов через мою голову жаловался хозяину на англичан.

— Опять цену повысили англичане на чугун, рубль семьдесят два в порту, представь. И все равно деваться некуда, приходится брать.

— Это да, — согласился Дмитрий Саввич.

Я дожевал и спросил:

— Петр Ильич, а у нас разве не льют чугун?

Коробов повернулся ко мне всем корпусом, и глаза у него потеплели.

— Льем. Сорок миллионов пудов в год. Тридцать пять из них на Урале. — Он загнул палец. — Только там, молодой человек, домны на холодном дутье, как при Петре. Леса вокруг заводов свели подчистую. Чугун у них двенадцать копеек пуд.

— Двенадцать? А почему тогда...

— А потому что до Петербурга он — рубль. — Второй палец. — Барками, весной, раз в год по большой воде. А англичанин в порт привозит за рубль семьдесят круглый год, и было время — пошлина пять копеек.

— В восемьдесят первом, — вставил Лемке, — две трети русских рельсов катали из английского чугуна.

За столом зло засмеялись.

— Ну а теперь-то тариф, — сказал Пестов. — Англичанина удавили, и цена вон какая стала.

— Удавили, — кивнул Коробов. — Ввоз с двадцати миллионов упал до четырех. Только вопрос: кто нальет вместо него? Урал не потянет.

— Юг, — сказал Дмитрий Саввич. — На Днепре поставили и вторую домну задули в мае, сто тонн в сутки.

— Голубев чудит, — сказал Коробов. — У нас кокса отродясь не было.

— Теперь есть. Донец. — Дмитрий Саввич улыбнулся. — Уголь коксовый нашли, руда криворожская рядом, и дорога меж ними лежит. Ему до угля тридцать верст. А тебе до твоего английского — море.

Лакей сменил тарелки, и пошло жаркое.

Лемке наклонился к Коробову и сказал вполголоса — так, что слышали все:

— В Ораниенбауме отстрелялись. Три линии, магазин и порох новый, бездымный.

— Ну и? — поднял Коробов бровь.

— Ну и бельгиец крутится, Наган, фабрикант. С деньгами и с готовым ружьем. — Лемке снял очки, протер. — Кому отдадут — бог весть. У бельгийца карман, а у Мосин казенное жалованье.

Я молчал. Про Мосина я знал больше, чем все за столом. Знал, чем кончится, и знал, кому за пружинку в магазине заплатят.

«Жаль, конечно, были мысли тоже заняться оружейным делом, но рано или заберут или не оценят и в топку вылетит».

— А электричество, господа! — Пестов не выдержал. — Вот где будущее. Зимний уже под лампами, Дворцовая — пятьдесят фонарей, без копоти. Общество ставит станции на Мойке и на Обводном, и через два года газу конец.

— Лампочки твои, — сказал Коробов, — для барышень. Вот в Перми Славянов твоим электричеством железо варит — это дело.

— Славянов! — Пестов даже подпрыгнул. — Вы читали? Дуга, плавящийся электрод, шов как литой!

Они заспорили, а Лизанька через стол поглядела на меня, сказала одними губами: «Опять» — и скорчила недовольную рожу.

Коробов тем временем вернулся к своему.

— Вот хоть вагоны взять. — Он резал жаркое. — На полы идет тес двухдюймовый. А лес нынче какой? Сырой. Высохнет в деле — поведет винтом, щели в палец. Строгай его, подгоняй, перестилай. Дерева переводим — страсть, а ровного пола все одно нет.

Я кивнул и сразу проскочила мысль: «А ДВП вам на что?» — и тут же вдогонку: «Нету ее. Не изобрели, а делается-то из говна и палок. Опилки да клей и пропитка от влаги. А перспектива — везде».

И тут я замер с вилкой в руке, а мысли неслись вскачь.

«В стройке — первой. Полы, двери и перегородки. Ровная и любого размера, режь под задачу, и никто ее тут не делает. Никто».

Коробов что-то еще говорил про тес — я кивал и не слышал.

«Так. Спокойно, в общаке тысяч четырнадцать, да золота еще на пару тысяч. Корчма на днях откроется и закапает. Артель охранная еще впереди. Пелагею гадалкой тоже еще делать. Паланто пить бросил — а руки золотые, можно свою ювелирную ставить, и Костино серебрение туда же. Швейная у Вари и лавка — расширять надо, но с них часть приюту, и правильно.

Все копейки, и суеты много, а капитала нет. Тот же доходный дом поставить — тысяч пятьдесят, не потянуть. А тут — завод. Пусть сарай с прессом для начала, но завод. А завод — это уже не воспитанник Адельсон, это положение, только денег на все сразу нет».

Я доел жаркое. Никто ничего не заметил.

— Господа, — сказал Гальперин, — вы про чугун, а я вам про дифтерию, а Дума третий год спорит о канализации.

— Оставьте, — сказал Дмитрий Саввич. — Не за обедом, лучше расскажите, что Ашинов.

— Отплыл, — сказал Гальперин. — Десятого. Сто пятьдесят казаков и сорок монахов.

— Если французы их не перевешают в Абиссинии, я, пожалуй, в чудеса поверю, — сказал Дмитрий Саввич грустно.

Тетка перекрестилась. Все засмеялись — и я тоже.

— Ах, господа, ну что вы все про Африку. — Ольга Никитична отставила чашку. — В Александринке «Иванова» дают чеховского, все едут.

— Маменька, я хочу, — тут же завела Лизонька.

— Пойдешь с теткой, — сказал Дмитрий Саввич.

— С теткой!

— С теткой.

Лизанька надулась. Я сказал, не подумав:

— Антон Павлович нам в приюте помогал и статью даже написал о нас.

За столом стало тихо.

— Вы... — Ольга Никитична поглядела на меня, потом на мужа. — Вы знакомы с Чеховым?

— Заочно, — кивнул я, начав клясть свой язык и себя самого за то, что расслабился.

— Митя, ты слышал?

Дмитрий Саввич слышал, и взгляд у него стал еще более внимательным.

Я достал часы и украдкой глянул, они показывали четвертый час.

— Ольга Никитична. — Я поднялся. — Простите великодушно. Мне пора, дел нынче невпроворот.

— Как? — Она всплеснула руками. — А чай? Лизанька хотела вам...

— Ничего я не хотела, — быстро сказала Лизанька и покраснела.

— Хотела показать коньки, — безжалостно сказала мать. — Новые, английские.

— Маменька!

— А вы завели? — спросила Лизанька уже сердито, чтобы не краснеть. — Я же велела.

— Куют, — усмехнулся я.

Она открыла рот и закрыла.

— Не держи, Оля, — сказал Дмитрий Саввич. — Человек при деле.

Он поднялся, подал руку. Изучающий взгляд — и коротко:

— Заходите в управление. Просто так, покажу, как дорога устроена.

— Приду, — сказал я.





В передней лакей подавал пальто. Ольга Никитична совала сверток с пирожками в дорогу. Лизанька стояла в дверях и глядела, как будто хотела что-то сказать и не решалась.

— Приходите на каток, — сказала она наконец. — В воскресенье.

— Приду.

Я вышел из дома и двинулся вниз, возок Анны Францевны был там, словно и не уезжал. Открыв дверку, я запрыгнул внутрь. Степан сидел там же, где и был.

Кучер тронул, и возок пошел.

— Все ли ладно, Арсений свет-Иваныч? — спросил Степан негромко. — Не обидели?

— Душевные люди. — И я похлопал по свертку на коленях. — Еле ушел, Степан. Там кормят как на убой.

Он крякнул — не то смех, не то одобрение — и больше не спрашивал.

Добрались до Литейного, Степан помог мне снять пальто, и я двинулся по коридору.

Анна Францевна ждала в малой гостиной с газетой в руках.

— Быстро ты, — сказала она вместо приветствия и отложила газету. — Садись. Рассказывай. Кто был?

Служанка принесла чай, и я сел.

— Инженеры Анна Францевна, Коробов Петр Ильич, с Александровского, Лемке немец, с Сестрорецкого оружейного. Пестов, молодой совсем, из Общества электрического освещения. Доктор Гальперин, при заводах. И Вальтер, тоже немец, — управляющий химическим, за Нарвской.

— Заводские. — Она чуть скривила губы. — Скучно.

— Было не скучно, про чугун говорили и про юг, англичан поминали, — поерзал я в кресле.

— Про чугун, — повторила она. — И ты слушал? Ну-ну, а вел себя как?

— По этикету, Анна Францевна, — пожал я плечами.

— Умница. — Она прихлебнула из чашки. — А хозяин? Дмитрий Саввич?

— Молчун, но с головой. Звал в управление зайти, дорогу поглядеть.

— Позвал? — Она подняла бровь. — Это хорошо. Знакомство полезное. А Лизанька?

— Рожи корчила да на каток звала, — пожал я плечами.

— Молодка, — сказала Анна Францевна снисходительно. — Пусть корчит, замуж выдавать станут, тогда и перестанет.

Я допил чай и поставил чашку.

— Анна Францевна, мне бежать надо.

— Куда это?

— В приют, и дальше по делам. Провизию нынче закупали к празднику — глянуть надо. Да парням работу нашел в корчме, она на днях открывается, и там поглядеть надо.

— Дружок, а ты не забыл, что этим директору положено заниматься? На то Владимир Феофилактович и посажен, — строго произнесла опекунша.

— У Владимира Феофилактовича своих забот полон рот. — Я поднялся. — И в должности недавно, а мне и побегать не грех, помочь ему. Освоится еще.

Анна Францевна посмотрела на меня долгим взглядом. Потом махнула рукой — иди, мол.

— Беги, деловой. Только шею-то не сверни на побегушках.

Наверху я скинул сюртук с воротничком и влез в свое.

Степан помог надеть пальто и подал мне кулек с пирогами, и я с ним попрощался, даже стыдно сейчас перед ним, что заставил тогда за собой побегать.

Ваньку взял и до Апрашки, а там в корчму.

Стая сидела за длинным столом у стены — Кот, Спица, Сивый, Упырь, Шмыга и Васян и даже Бяшка был с ними. На столе чай, миски, хлеб. Пахло щами и печным дымом.

Митрич вынырнул из-за стойки, вытирая руки о передник.

— Явился, все тут. — Он понизил голос. — И этот Рябой твой тяжелый мужик. Повозку я взял, во дворе стоит.

— Вот и славно, — кивнул я и подсел к своим, положив на стол кулек. — Угощайтесь, — кивнул и покосился на Кота. — Как съездили?

— Взяли. — Кот подобрался. — Два воза свезли. Свинину и говядину, еще солонины бочку. Картошки мешков шесть да капусты три кадки. Груздей бочонок и рыжиков, как велел. Даша аж прослезилась.

— А на ночь?

— Сговорено, обратно поедем — накидаем поверх.

— На заставе? — уточнил я.

— Гладко. Бумагу глянули, кивнули — и езжай. Второй раз нас уж как родных встречали.

Я поднялся.

— Пейте чай покамест. Кликну — зайдете.

Митрич из-за стойки сделал вид, что нас нет.

В кабинете я задернул занавеску поплотнее. Присел у лавки, нажал — панель отошла. Вытащил тюки, все три, задвинул панель.

Развязал, разложил по столу и оглядел.

«Штуцер — мой, с него Грека и сниму. Упырю — берданка, вторая запасной ляжет. Винчестер — Рябому. Двустволки — Коту и Сивому, к ним картечь. Теперь короткие. Рябому тоже, к винчестеру второй ствол нужен остаётся только бульдог. Наши-то на чердаке под тряпьем. Тьфу ты».

«И мой там же, под матрасом. Хорош, ничего не скажешь. Послать, что ли, кого до приюта... Ладно. Сперва обсудим — там видно будет».

Я откинул занавеску.

— Заходи.

Спустя пару минут потянулись — один за другим, без слов. Следом сунулся и Бяшка.

— Куда, не про тебя дело. — Я шикнул, и его сдуло.

Рябой вошел последним, глянул на стол с железом и оскалился.

Расселись, я взял со стола “Галан”.

— Так. Короткие сперва. Васян, Шмыга — вам по “Галану”. Остальным...

— Сень. — Кот поднял руку. — Мы со своими. Я Спице еще с первой ходки шепнул — он и прихватил наши и твой тоже.

Спица с рожей довольнее некуда выложил на стол мой “Смит-Вессон” с кобурой.

«Вот же ж. А я гонца снаряжать собрался. Умнеют на глазах».

— Молодцы. — Я продел ремни кобуры. Села как влитая. — Упырь — берданка. Кот, Сивый — двустволки, к ним картечь. Рябой — тебе вот. — И подвинул ему винчестер.

Рябой взял, повертел, нахмурился — скобу такую он видал впервые.

— Гляди. — Я забрал ствол обратно. — Американец, магазинный. Патроны — вот сюда, в трубу под стволом, двенадцать штук влезает, а это скоба. Дернул вниз-вверх — гильзу выкинул, новый дослал. — Я передернул вхолостую, гладко, и еще раз, медленно. — Целиться не мешает, руку с ложа не снимай. Понял? Дергай.

Рябой принял, дернул — туго с непривычки, второй раз мягче, третий — как надо.

— Плюнуть десять раз успеешь, покуда берданку раз перезарядят, — сказал я. — Твоя работа — частить по толпе.

— Добрая машинка, — прогудел он.

— Грачик! — Я высунулся за занавеску. — Чаю всем и не входи больше, лист с карандашом только дай.

Спустя минуту пацан протиснулся внутрь, занавеска задернулась.

Я взял лист и разгладил его на столе.

— Ну, — сказал я. — Начнем-с.





