Глава первая. Вошедшие


Вода была уже не водой. Она давила ему в грудь, сдавливала горло, и Костя, подняв над собой мальчика, толкал его только вверх. Больше он ничего не мог сделать, кроме как толкать.

Пацан ушел наверх. Кто-то с края льда протянул руку и вытащил его из воды. Костя почувствовал, как вес пацана исчез из его рук, и все стало одновременно легче и хуже. Ему не на что было опереться, не за что держаться. Течение подхватило его, развернуло боком и унесло под лед, туда, где пятно света уже было не видно.

Страха не было, как не было и тепла. Было лишь спокойное и ясное осознание: вот конец, больше ничего нет. Над головой свет стал серым, потом коричневым и погас.

Последнее, что он запомнил, была не жена, не мать и не он сам. Он запомнил другого, мальчика, которого не смог спасти шесть лет назад, маленького мальчика в синей куртке. Точно так же он ушел в коричневую воду. Одно погружение, второе, третье. Костя нырял, пока его силой не оттащили, он кричал и бился, пытаясь вернуться, четверо мужчин держали его и не спасли того мальчика. А этого мальчика Костя спас.

Но все равно пришло то, что ждало его шесть лет.

Тьма окутала его.





Мгновение спустя появился свет. Под щекой была твердая, сухая, как кость, поверхность, которая показалась настолько неправильной, что Костя открыл глаза. Это была плита из камня: серого, холодного, шершавого и совершенно сухого. Он пролежал на щеке долгую минуту, недоумевая про себя, со всей глупостью человека, который еще не проснулся в холодном поту, почему он не мокрый? Он был сухим: одежда, волосы, рот. Он приподнялся на локтях.

Костя находился в огромном каменном зале, конец которого терялся в тенях. Все было тускло освещено ровным светом, тем самым серым тоном, который появляется в пасмурный, затянутый тучами день перед грозой. По всему полу лежали и сидели люди.

В комнате должно было быть по крайней мере два десятка человек. Он не считал, но казалось, что это так. Горстка все еще лежала на животе, как и он. Другие, сидя и покачиваясь, протирали рты. Некоторых рвало. Где-то сзади женский тонкий, высокий вой поднялся посреди предложения и оборвался, словно кто-то закрыл ей рот.

Костя уже видел подобную картину, не эту, но что-то очень похожее: первые минуты катастрофы. Каждый человек в аварии, каждый пожар — это авария. Каждый сначала один и каждый сначала не верит.

Прямо перед его лицом появилась строка. Она не была прикреплена ни к какой

стене, она была буквально перед его глазами: буквы светились ярко, словно напечатанные на официальной бумаге.

Добро пожаловать, Вошедший. Ты мертв.

Это не твое наказание и не твоя ошибка. Это Башня.

Пройдите ее до конца, и вам вернут все, что вы потеряли.

Он перечитал строку и моргнул, но нет, строка осталась. Костя прочел это дважды

Она не исчезла. Он поднял руку, проводя пальцами там, где висели буквы. Его пальцы прошли насквозь. Ни мерцания, ни ряби на буквах.

Ты мертв.

У него не было никакого желания спорить. Однако его тело вспомнило, как именно он умер. В последней строке было что-то еще. Они вернут все, что ты потерял. Он знал, что потерял. Он хранил это внутри себя шесть лет. Но он не успел додумать.

Крик, который был прерван, возобновился в полной мере. Это был не крик ужаса. Костя знал, что это что-то другое, крик, похожий на внезапную острую боль, резкую и сильную с самого первого момента.

Его ноги оторвались от земли, прежде чем он понял, что нужно двигаться.

Примерно в двадцати метрах, посреди темной части зала, собралась толпа людей. Они были там в состоянии возбуждения. Он быстро двинулся к ним, не бегом. Нет смысла бежать в толпу, которая еще не понимает, что, черт возьми, с ней происходит. Там все равно кого-нибудь собьют с ног. У него уже был план, когда он двигался, как и всегда. Где выход, сколько людей стоит или сидит там, откуда доносится крик.

Крик донесся из-под чего-то.

Он протиснулся сквозь толпу, люди расступались перед ним. Люди всегда пропускают того, кто идет так, как будто знает, что нужно делать. И он увидел зверя.

Существо, похожее на большую собаку, но собакой оно определенно не было. Каменно-серое, низкое к земле. Голова плоская, без морды. Пасть была открыта не вниз, а вбок, как раскрытая книга. Две ряда острых тонких игл торчали изнутри пасти, загнутые назад, как крючки, чтобы добыча не ускользнула. Существо тащило мужчину из группы за ногу. Эффектно, как муравей, тащащий крошку. Мужчина, полный, средних лет, в порванной рубашке, вцепился в пол, в другие ноги, в воздух. И он кричал.

Ему достаточно было посмотреть на это существо, и появилась надпись. Всего одна короткая фраза под картинкой.

(Каменная Грызь. Уровень 1.)





Группа медленно отступала. Никто не бросился на помощь парню. Это было привычно. Они никогда не шли первыми. Кто-нибудь, всегда кто-нибудь пойдет.

Костя огляделся, быстро, за полсекунды. Он не видел никакого оружия. Но осколок, камень размером с кулак, лежал на пути чьего-то ботинка. Он наклонился, схватил камень и пошел вперед.

Он не был воином, но точно знал это о себе. Ты спасаешь людей от монстров, а не убиваешь их. Однако Грызь была боком к нему, занятая своей добычей. У неё была плоская голова, казалась не очень сильной. К тому же, ударить по голове чем-нибудь было то, чему Костя научился из жизненного опыта.

Он ударил. Со всей силы, сверху вниз, используя свой вес для удара.

Камень пробил что-то мягкое, под кожей. Хрустнул со звуком тонкого льда. Грызь отшатнулась, её книжная пасть щелкнула впустую, коготь отпустил ногу. Он ударил её еще несколько раз, уже потеряв счет, как будто забивал упрямый гвоздь. Её плоская голова поддавалась под ударами и треснула по шву. Она начала капать, густой черной кровью, пахнущей ржавым болотом.

Грызь жевала его ногу, тянула её одной лапой, а затем замерла.

Наступила тишина. Мужчина тоже замолчал, всхлипывая и подтягивая под себя искалеченную ногу. И именно в этой тишине перед Костей появились строки.

(Убита: Каменная Грызь, Ур. 1.)

(Первое убийство. Получен опыт.)

(Повышение уровня: 1 → 2.)

Костя уставился на эти строки, но не знал, что чувствовать. Он уронил камень и опустился на колени рядом с мужчиной. Сам того не осознавая, он поднес два пальца к шее мужчины, проверяя пульс. Пульс был частым и сильным. Он изучил ногу. Грызь дважды впилась в икру. Она разорвала плоть, но не задела артерию. Крови было много, но рана не пульсировала. Это было не смертельно, если Костя сможет остановить кровотечение сейчас.

— Дай ремень, — сказал Костя. — Дай свой ремень. С себя.

Мужчина растерянно посмотрел, моргнул. Костя сам снял ремень с брюк мужчины, затянул его на верхней части бедра выше ран, не до такой степени, чтобы нога посинела, а лишь настолько, чтобы сдавить. Достаточно, чтобы не остановить кровообращение полностью.

— Не смотри туда, — сказал он. — Смотри на меня. Как тебя зовут?

— Гас, — прошептал мужчина. Он дрожал. — Гас… Нога, нога моя…аа…аа

— Нога в порядке. Кость цела. Ты будешь ходить, — сказал Костя голосом, который не думал, а просто говорил. — Дыши глубоко. Через нос. Держи ногу приподнятой выше уровня сердца, вот так.

Руки работали, а голова была свободна и думала. Их тут десятки. Тварь была одна, но твари поодиночке не ходят. И зал слишком большой, чтобы в нем сидела всего одна.

Он поднял голову, люди смотрели на него. Это было уже не существо, не Гас. В их глазах Костя увидел выражение, которое видел много раз и давно перестал искать. Они нашли лидера. Он появился впервые; с тех пор легче. Для него же, опять, было наоборот.

— Кому нужна помощь? — громко сказал он. Он встал. — Кто ранен? Кто не может идти сам?

Внятно никто не ответил, но толпа зашевелилась, задышала, стала из кучи людьми. Кто-то заплакал. Кто-то начал трясти соседа. Кто-то наконец прочел вслух свою висящую строку, и по залу пошло, шепотом и в голос: мертвы, Башня, пройдите до конца, вернут все, вернут все, что потеряли.

Кто-то подошел к Косте. Молодой человек. Ему было не больше шестнадцати, наверное. Он был худощав, и челка падала ему на весь лоб. Он не плакал и не трясся от страха. Он просто смотрел на мертвую Грызь со смесью жадности и страха, словно пытаясь запечатлеть образ в своей памяти.

— Ты смог попасть по ней три раза епты, — сказал молодой человек. — Три. Я посчитал.

— Повезло — сказал Костя.

— У меня кстати епты тоже вышла табличка. Как в игре какой-то — Парень ткнул пальцем в воздух перед собой. — «Вошедший». Уровень один. У вас тоже был один?

— Был.

— А теперь у тебя второй. Я видел, как у тебя загорелось.

Парень сглотнул.

— Я Дэн.

— Костя.

Костя хотел сказать мальчишке что-нибудь, чтобы тот убрался. Сейчас было не время для дружбы, сейчас было время увести как можно больше людей, пока не появились другие твари. Но прежде чем он успел что-либо сделать, перед его глазами появилась та же строка, что и раньше. Только длиннее. Он её даже не вызывал. Она просто появилась.

(Первая кровь пролита в защиту другого)

(Определен класс. Класс: Рыцарь - Спаситель)

(Рыцарь - Спаситель силен, когда защищает. В одиночку слаб. Способности работают на других, не на себя)

Костя прочитал. Если бы у него хватило сил, он бы усмехнулся. Он понял, что он саппорт. Похоже, Башня заглянула ему в сердце и сделала все те выводы, к которым он сам пришёл без неё. В одиночку слаб. Спасибо, я знал. Знал двадцать лет.

Он перевёл взгляд дальше, и строки послушно выстроились в столбик.

(Костя, Вошедший, уровень 2)

(Класс: Рыцарь – Спаситель )





Сила: 3

Ловкость: 2

Выносливость: 4

Интеллект: 2

Воля: 4





Очки: 1

Искры: 6





Цифры ему ничего пока не говорили. Много это или мало, он не знал, не с чем было сравнить. Но одно понял сразу: выносливость и воля у него выше прочего. Тело битое, но крепкое, и башка не сорвется. Оно и правда так. Только этим он всю жизнь и держался.

И тут его взгляд зацепился за ещё одну строку. Не в основной колонке. Она спряталась сбоку, в самом углу, маленькая, тусклая. Остальные горели нормально, а эта выглядела почти смущённой своим присутствием. Серая, чужая.

(Готовность: 4%)

Костя прищурился. Цифра действительно была там.

— Дэн, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты видишь что-нибудь сбоку? Прямо в углу, мелким шрифтом. Что-то про готовность.

Парень действительно посмотрел влево и вправо. Он нахмурился.

— Нет, у меня ничего нет. Только Вошедший и уровень. А что за готовность?

— Ничего, — сказал Костя. — Показалось

Он не ошибся. Строка была на месте. Видел только он. И пока он смотрел, цифра замерцала и снова изменилась.

(Готовность: 5%)

Он не знал, что это может значить. Он пока ничего не знал. Ни про Башню, ни про то, что ждёт наверху, ни про то, чем всё закончится. Но двадцать лет он читал цифры на своей панели управления, и дрожащая тут и там стрелка сама по себе была ранним признаком того, что что-то вот-вот пойдёт не так, и ему не нравилась идея этой дрожащей цифры.

Из дальнего угла зала послышалось постукивание по каменному полу. Много ног. Нечеловеческих.

Костя выпрямился. Он глубоко вздохнул. И голосом, которым не пользовался шесть лет, сказал, негромко, но достаточно громко, чтобы все услышали:

— Слушайте меня. Поднимайтесь все. Те, кто может идти сам, идите. Те, кто рядом с ранеными, берите раненых. Мы движемся к более освещенной части. Вместе и не бежать. Кто побежит один, тот первым и сдохнет.

Люди вокруг зашевелились. Кто-то уже поднимался, кто-то помогал соседу держаться за руку. Это помогало. Человек в панике хочет одного: чтобы кто-то сказал, что делать.

Костя наклонился и поднял Гаса, подхватил его под мышки, закинул на плечи. Тяжелый – черт! – больше ста килограммов. Нога тут же отозвалась горячей болью от этой непривычной тяжелой ноши.

— Дэн. Придержи ему ноги, чтобы он не бил по полу. Пошли.

Стук приближался.

И они двинулись. Толпа, десятки человек, сбились в бесформенную массу и двигались в направлении зала, в направлении более светлого места. Костя не шел впереди и не отставал, а держался сбоку, где мог следить за всеми. Он взял с собой Гаса. И из-за этого замедлился. И понял, что замедлился. Без Гаса он шел бы легко – впереди, во главе, вел бы остальных. С Гасом – полз.

Они появились внезапно из темноты.

Много их. Костя не стал считать, но и не один, и не пять. Были знакомого вида, серые, с плоскими безголовыми головами, книжно-ротые. Они не наступали стаей, они шли повсюду, каждый сам по себе, и это было хуже, чем стаей. Стаю можно было предвидеть, а каждый по отдельности означал разброс ударов сразу с разных сторон.

Внезапно над каждой из них стали появляться и быстро исчезать строки – словно Башня только отмечала эту зону.

(Каменная Грызь, Ур. 1.)

(Каменная Грызь, Ур. 1.)

(Каменная Грызь, Ур. 2.)

Костя их не видел. Просто не было времени.

Одна из них напала на женщину на краю. Немолодую, в халате, она, казалось, выскочила прямо из кухни. Грызь прыгнула ей на спину, сбила с ног. Её книжная пасть сомкнулась у неё на затылке, открылась и закрылась еще раз. Костя увидел иглы, увидел, как женщина, которая стояла и могла бы стать просто дергающейся на полу. Крик прокатился по толпе, людская масса заволновалась и распалась, кто-то упал, и другие наступили на него.

— Не бегите! — крикнул Костя. — Стойте! Стойте вместе!

Они не слышали, в паника никто не слышит. Люди начали разбегаться – как раз то, что им было нужно. Для отдельной охоты.

Костя видел все, как всегда в те времена, когда время становилось густым и вязким. Видел, как одна Грызь схватила за руку молодого парня и потянула. Почувствовал хруст руки в плече, рука согнулась, и парень закричал как женщина, тонко. Видел, как двое ударили Грызь ногами, но она увернулась от этих ударов, ловкая, пригнувшись низко, появилась сбоку, ударила по ноге за коленом и сбила того с ног. Видел кровь. Она лужами чернела в этом свете на сером камне, и пол стал скользким.

Он положил Гаса. Как можно мягче, под стену, хотя бы прикрыть человека со спины.

— Садись сюда. Спиной к стене. Дэн, останься с ним.

— А ты? — голос мальчика сорвался.

Костя ничего не ответил. Он уже подобрал камень потяжелее, осколок с зазубренными краями, и направился туда, где эти двое боролись с Грызью. Он бежал, но девочку уже не удалось спасти.

И Грызь уже вцепилась лапами в одного из двоих, когда Костя добрался до них. Он ударил сверху самым острым краем по спине, ближе к плоской голове. Кожа порвалась, осколок вонзился. Грызь дернулась и закрутилась на задних лапах, отпустив ногу, и бросилась на Костю. Тот ткнул её локтем. Книжная пасть сомкнулась на его предплечье, иглы пронзили рукав и кожу. Вся рука ощущалась как рука, окунутая в кипяток с битым стеклом. Сквозь зубы Костя зашипел, ударил снова, на этот раз прямо в открытую пасть. Он засадил осколок в горло и провернул. Тварь захлебнулась собственной чернотой. Она обмякла, повисла на его руке мертвым грузом. Иглы остались торчать в коже. Он разжал ей челюсти, затем вырвал руку. Она вышли с мокрым щелчком, унося с собой куски плоти, и кровь хлынула по руке, красная и горячая.

(Каменная Грызь убита.)

(Уровень: 2.)

(Повышение уровня: 2 → 3.)

— Иди к черту, — Костя сказал в пустоту, не задумываясь.

Двое, которых он спас, уже поднялись и бежали. Они ничего ему не сказали. Да и он бы не осудил их, если бы они не сказали.

Он повернулся к стене, к Гасу и Дэну.

Он опоздал.

Грызь напала на них сбоку, двигаясь вдоль стены, куда Костя не смотрел, его взгляд был прикован к тем двоим. Только один человек за раз — это было его единственное проклятие. Дэн стоял над Гасом, размахивая куском камня. Маленький, худой ребенок, он не знал, как им размахивать, просто размахивал. Тварь присела, прицеливаясь. Костя бросился к ним, зная, что не успеет. Пятнадцать метров между ними. Полметра между Грызью и Гасом.

Грызь прыгнула не на Дэна. Она прыгнула на Гаса. Тот сидел, не в силах подняться, беззащитный. Видимо, зверю было не все равно, Гаса было легче взять.

Книжная пасть вцепилась Гасу в лицо.

Костя видел это с пяти метров, в густом, тягучем времени, во всех деталях, которые он никогда не забудет, как бы ни старался. Как иглы впились ему в щеки, глаза, нос. Как Гас поднял руки, слишком поздно, слишком глупо, и поймал тварь на живот и бока. И тварь тряхнула головой, и иглы вошли глубже, и лицо Гаса тоже, отдернулось, кожа подбородка и кожа до самого волосяного покрова содрана до кости и белого хряща. Лицо Гаса, парня, который пять минут назад сказал, что с ним все в порядке и с ногой тоже, яма из мокрой каши. И что-то издало там звук, похожий на воздух, как будто кто-то пытался вдохнуть.

А Дэн, Дэн закричал как зверь, не как испуганный ребенок, и бросился на Грызь, глупую, с камнем в руках.

Костя рванул вперед, бросившись за тварь, чтобы схватить ее за загривок и оттащить от Гаса. Тварь не разжимала хватки, ее морда рвалась, пока она терзала. Костя швырнул ее в стену, сильно и быстро, дважды, вкладывая всю силу своих рук, спины и гнева — гнева, которого он не знал, что в нем столько есть — в этот удар. Тварь разлетелась вдребезги о кладку, взорвалась, размазалась. Костя продолжал колотить, пока форма перестала быть тварью и не стала просто окровавленной тряпкой в его руке. Он продолжал бить ее и после этого.

Наконец, он разжал руки. Рухнув, он упал на колени рядом с Гасом.

Ничего хорошего не было видно; не стоило смотреть. Голова Гаса была сплошным месивом. Но его грудь все еще поднималась и опускалась с поверхностным, неровным дыханием. Рука на полу продолжала шарить по пустому пространству. Он был еще жив. Смерть не мгновенна; органы не отключаются все сразу. Костя понимал это лучше, чем когда-либо хотел.

Положив ладонь на грудь Гаса, он ощутил осознание. Не через интеллект, а через этот первобытный инстинкт — тот же инстинкт, на который полагается водитель в мгновенной аварии, чтобы инстинктивно свернуть руль. В его сознании вспыхнула связь, которой не было мгновение назад, словно она ждала его.

(Способность «Второе дыхание» разблокирована.)

(Отдайте часть жизненной силы, чтобы спасти пострадавшего на грани смерти.)

(Активировать?)

Он был хорош в одном: вытаскивать их. Это было все, в чем он когда-либо был хорош. Он надавил сильнее, вкладывая безмолвное «да» всей своей душой. Тепло потекло от него, исходя от его торса и распространяясь через ладони в тело Гаса. Это была его жизнь, отданная, жизненно важная и знакомая. Его зрение померкло; коридор закачался. Гас дернулся под его рукой, скуля одним функционирующим уголком рта.

Связь отрегулировалась.

(Способность «Второе дыхание» деактивирована.)

(Состояние субъекта: критическое, некротическое повреждение тканей. Невосстановимо.)

(Запас жизненной силы восполнен. Потерь нет.)

Присев в чужой луже крови, Башня забрала то, что Костя намеревался спасти. Гас булькнул один раз, предсмертный звук, и его грудь осела, отказываясь снова подняться.

(Игрок «Гас» устранён.)

(Активных участников в камере: 61.)

Шестьдесят один. Значит всего несколько секунд назад число было больше. Пока Костя был занят боем, система подсчитывала мертвых. Она считала их точно, до единицы. И теперь она уведомляла его о результатах, как будто исход имел для него значение.

Он имел значение. Он призвал их в это место. Он настаивал: «Двигаемся вместе». Он тащил Гаса за собой из чистой необходимости, не мог оставить его позади. Он прижал Гаса к стене, отвернулся, чтобы встретиться с парой тех, кто даже не поблагодарил его за жертву, и в следующую секунду Гас был мертв.

Ничего не меняется. Ты фокусируешься на одном, и кто-то другой ускользает.

Грызи уходили. Они были сыты, или, возможно, им просто надоело — Костя не мог сказать. Они растворились обратно в тенях так же непринужденно, как и появились, разделившись в разные стороны, унося в челюстях то, что унесли. Вопли, плач и мольбы разносились по коридору от других выживших. Кто-то засмеялся, надтреснутым, пустым звуком, рожденным полным опустошением.

Пахло железом и брызгало кишками. Костя узнал этот запах, и он мог означать только одно.

Дэн сидел на корточках рядом с тем, что раньше было Гасом, весь перепачканный, и дрожал, словно от простуды.

— Он был… живой, — задыхаясь, выдавил Дэн. — Ты спас же его…Он был жив…

— Был, — сказал Костя.

Он встал. Ноги держали плохо, рука горела, из нее лило. Надо было перетянуть, но руки пока не поднимались делать. Он оглядел зал. Живые сбивались по углам, подальше от темноты и друг от друга. И уже начиналось. У дальней стены трое здоровых мужиков что-то делили с четвертым. Тот прижимал к груди сверток и мотал головой, а те напирали. Совсем ничего не прошло, а люди уже отжимали у людей. Костя и это видел раньше. Это всегда начинается быстрее, чем можно поверить.

Перед глазами сама собой появилась строка:

Первый испытательный раунд частично завершен. Выжившие участники могут продолжить.

Под ней тем же официальным шрифтом, от которого у Кости сводило зубы:

Смертность в стартовом зале: в пределах ожидаемой.

Ожидаемых параметров. То, что только что произошло и лежало на серых камнях мокрыми кучами, было в пределах ожидаемых параметров. Им заранее рассчитали, сколько должно остаться. И ровно столько и осталось.

А в углу мерцала и менялась еще одна, совсем маленькая, едва различимая строка:

(Готовность: 5% → 7%)

Он никуда не рвался; никого не убил в панике. Он просто стоял и смотрел, как на его руках умирает человек, которому он не смог помочь. И почему-то, несмотря на то, что он гнал от себя мысли, цифра каким-то образом росла.

Костя схватил зубами ткань мертвой футболки Гаса, оторвал кусок и начал обматывать свою руку. Дэн молча следил за его движениями. Не уходил.

— С каких пор ты за мной ходишь? — спросил Костя без интонации. Он был слишком уставшим, чтобы это звучало как вопрос.

— Не знаю, — честно ответил Дэн. — С тобой не так страшно.

Костя затянул узел зубами. Хотел сказать пацану, что как раз с ним страшнее всего. Что рядом с ним люди умирают, вон, спроси у Гаса. Не сказал. Только кивнул на светлый проем в дальней стене, где скапливались живые. Туда, где Башня обещала им переход и дорогу наверх, к награде, которая вернет все, что они потеряли.

— Идем, — сказал он. — Держись рядом. И не беги никогда. Слышишь? Что бы ни было — один не беги.





Глава вторая. Тихая зона


Яркий дверной проем уступил место короткому коридору, где никто не хочет погибнуть. Из-за этого Костя не придал ему значения.

Небольшой круглый зал, гораздо меньше первого. Стены ровные и теплые бежевые, свет мягкий, льющийся сверху и не режущий глаза. Чистый, сухой пол, никакой крови, никакой серой каменной пыли. Каменные сиденья по периметру, словно специально построенные, можно было присесть и перевести дух. Запахов нет: ни железа, ни гнили, просто приятный чистый ветерок.

Все вошли и остановились. Человеческому глазу это место страшнее любого монстра, когда-либо выползавшего из предыдущего зала.

В его глазах появился какой-то текст:

(Тихая зона. Здесь вас не тронут.)

(Отдыхайте, Вошедшие. Дорога наверх длинная.)

Костя взглянул вниз, там он прочитал:

(Тихая зона открывает Магазин.)

(Обменивайте искры на снаряжение, пока есть возможность.)

Вот как они работают. Дают тебе передохнуть, а потом ставят перед лицом продавца. Косте это было знакомо, он видел такое во многих местах и на многих рекламных щитах. Сначала спаси меня, потом забери мои деньги. Костя не озвучивал свои мысли, он просто осмотрел зал и начал считать.

Примерно шестьдесят человек вышло из первого зала, не все смогли сюда добраться, Костя начал считать, сбился, начал снова, сдался, двадцать человек потерялись в коридоре или отстали или просто сели в темноте и не смогли встать.

Он довел своих до ниши у стены. Гаса не было. Гас остался в первом зале, на сером камне, с тем, что стало вместо лица. Костя усадил Дэна, сам сел рядом. Рука в намотанной тряпке горела и дергала, но кровь перестали идти.

Зал наполнился гулом, люди постепенно приходили в себя, кто-то начал рыдать в голос, не скрывая этого от остальных, кто-то просто сидел с пустым взглядом, двое среднего возраста обнялись и покачивались, как в штормовом корабле, молодая женщина начала бегать по залу от одного сиденья у стены к другому, спрашивая людей, не видели ли они красную шапочку маленького мальчика. Не видели, она спрашивала их снова. Костя смотрел на нее и отвернулся, что он мог для нее сделать?

В дальнем углу уже начиналось что-то другое.





Трое сбились над четвертым. Тот самый мужик со свертком, которого зажимали еще в первом зале. Они его добили. Мужчина сполз на пол, спиной к стене, прикрывая холщовую сумку руками. Трое мужчин нависли над ним и что то говорили. Один из них был огромен, с бритой головой и шеей толще черепа. Он не ударил; он просто наклонился вперед и ждал. С паузой мужчина, сжимавший сумку, заметно уменьшился.

— Отдавай без суеты, — услышал Костя. — Тут все общее теперь. Или не общее?

Мужчина пробормотал. Большой выдохнул и поставил ногу на руку мужчины, надавливая с весом. Раздался приглушенный, хрустящий звук костей. Мужчина застонал и разжал пальцы. Сумку выхватили. Трое ушли неторопливым шагом, как будто просто забрали свое имущество.

Костя не сводил глаз со сцены и не вставал. Он осознал свое бездействие и отшатнулся от него. Это случилось бы раньше, но теперь он остался на месте, потому что его рука была испорчена, потому что Дэн был позади него, потому что трое были в порядке, а он сам был почти на исходе. И ему было ужасно.

— Что они делают? — прошипел Дэн.

— Они забирают вещи, — ответил Костя. — Теперь такие правила. Здесь кусаются не только твари. Держись подальше от этих троих. Особенно от лысого.

Дэн кивнул и зарылся глубже в нишу.

— Отдышись пока, — сказал ему Костя. — Здесь спокойно, правда.

Он выпрямился. Его тело продолжало дрожать, но дрожь была слабее. Он обнял колени и посмотрел вниз.

— Их там столько осталось, — пробормотал он, — лежало там. Старуха в платье. Она проснулась рядом со мной и спросила, где мы. Я не знал, что сказать.

— Постарайся не думать об этом пока, — сказал Костя. — Потом. Не сегодня.

Он и сам так делал всю жизнь. Разбор потом. На месте только руки и голова, а чувствовать будешь дома, если будет дом. Дома у него больше не было, но привычка осталась.

Наступила тишина. А потом Дэн всхлипнул.

— Я назвал тебе имя. Но ты так и не спросил, кто я.

— Кто ты?

— Никто, пока, — улыбнулся Дэн, странно и с большой зрелостью. — Я закончил девятый класс. У мамы было две работы. Я всегда был на лестничных клетках, крышах, бродил. Там, где не следовало бы. — Пауза. — Я умер глупо. Залез на здание с другими ребятами на спор. Упал. Так и не узнал, кто первым достиг вершины.

Костя не ответил сразу. Парень говорил так, будто это были детали чьей-то чужой жизни, но Костя уловил, чего стоило это сказать. Шестнадцать лет. Мама работает в две смены. Крыши. Теперь башня кишит монстрами, а в коридоре внизу — мертвый Гас.

— Ну, вот что бывает, когда пытаешься забраться на Башню, — сказал он наконец. — Увидишь, кто поднимется выше всех.

Дэн хмыкнул. Шутка была плохая, но парень ее принял.

— У меня теперь тоже есть класс, епты, — продолжил он. — Пока шли. Загорелось и показало.

— Какой класс?

— Ассасин. — Дэн сказал это без гордости. Скорее с опаской. — Я думал, дадут что-нибудь нормальное. Меч там, щит, как у тебя. А дали Ассасина. Я даже не знаю, как это.

— И что делает Ассасин?

— Ну, — Дэн нахмурился, поднял палец в воздух и вгляделся в свое. — Тут написано так:

(Бей из тени.

Первый удар в спину бьет втройне.

Ходи бесшумно, двигайся быстро.

Работай коротким клинком.

Добивай раненого, пока он не видит.)

Дэн опустил руку. Он был бледный.

— Оно про то, чтоб убивать, — сказал он тихо. — Втихую. Сзади. Я такого не умею. Я вообще никого… — Он не договорил.

Костя молчал. Класс и правда был не про то, чтоб выжить, прячась. Класс был про то, чтоб убивать первым, быстро и грязно, пока враг не обернулся. Из этого тощего пацана с челкой такого убийцу представить было тяжело. Пока тяжело.

— Слушай сюда, — сказал Костя. — Класс хороший. Злой, но хороший. Знаешь, чем он хорош?

— Чем.

— Тем, что тебе не надо стоять в лоб, как мне. Я стенка. Я принимаю удар и держу, пока держится. А ты другое. Ты заходишь сбоку, бьешь один раз и решаешь. Мне, чтоб свалить тварь, надо десять ударов и всю спину. Тебе — один, если в нужное место. — Костя посмотрел на него. — Это страшный класс, Дэн. Но живой. Мертвые не такие получают.

— А какие мертвые получают?

— Не знаю. Может, никаких. Может, тем, кому по классу лезть в самое пекло, чтоб там и остаться.

Дэн подумал.

— Ты меня утешаешь.

— Немного, — честно сказал Костя. — Но по делу тоже. У тебя нет силы, чтоб рубиться, как взрослый мужик. И не будет скоро. Зато ты быстрый и мелкий, тебя не видно. Это не слабость. Это твое оружие. Кинжал в спину решает бой не хуже топора в лоб. Часто лучше.

— У меня и кинжала нет.

— Будет. — Костя кивнул на воздух, где у него самого висел список магазина. — В твоем магазине глянь. Спорим, там ножик есть. Дешевый, поганый, но есть. Под класс дают.

Дэн повел глазами, читая свое, и Костя увидел, как у пацана чуть дрогнули губы. Нашел.

— Есть, — сказал Дэн. — «Щербатый нож новичка». Две искры. У меня как раз две.

— Бери. И слушай меня. Пока не умеешь — не лезь. Смотри, как другие дерутся, учись. Твое время придет, когда научишься подходить тихо. А до того держись за мной и не геройствуй. Понял?

— Понял, — сказал Дэн и купил нож.

Он вытащил его, когда тот появился в руке из ниоткуда, — короткий, кривой, с щербиной на лезвии, дрянь, а не нож. Но Дэн держал его так, будто ему дали что-то важное. И правда дали.

Дэн снова выглядел спокойным. Костя прислонил голову к теплой стене и наконец посмотрел на строки своего класса. В другом зале не было времени это сделать.

Костя мысленно потянул за столбец в общем, и он открылся.

Костя. Входящий. Уровень 3.

Класс: Рыцарь-Спаситель.

Сила: 3.

Ловкость: 2.

Выносливость: 4.

Интеллект: 2.

Сила воли: 4.





Свободные очки для распределения: 2.

Очки опыта (искры): 9.

Было всего два очка. Костя получил их за два уровня. Костя посмотрел на эту строку и думал, куда лучше распределить эти очки.

Вдруг он получил короткий ответ совсем рядом. Как будто Башня услышала его вопрос.

Сила: урон в ближнем бою и сколько можешь поднять и унести.

Ловкость: скорость, точность удара, шанс уйти от захвата.

Выносливость: запас здоровья, стойкость к ранам, холоду и усталости.

Интеллект: запас внутренней энергии на способности и предметы, скорость соображать в бою.

Сила воли: стойкость к страху, боли и мороку, сопротивление тому, что ломает рассудок.

Костя прочитал этот текст во второй раз, потом в третий.

Сила — это то, насколько сильно ты можешь ударить и унести. Он уже нес. Пока этого было достаточно. Он не стремился делать это сильнее. У него была другая проблема. Дело было не в том, что он бил сильно; дело было в том, что он бил слишком поздно. На полсекунды опоздал с Гасом. Он был слишком медленным, а зверь — слишком быстрым. Он не пробежал пятнадцать метров для хорошего удара; он был просто слишком большим и тяжелым, чтобы это сделать. И это бы не помогло, даже если бы он был быстрее, потому что ударить сильнее не спасло бы Гаса. Но если бы Костя был быстрее, он бы успел. Он не хотел быть просто стеной, которая двигается медленно. Ему нужен был способ добраться до тех, кто далеко.

— Ловкость, — пробормотал он себе вслух.

И он присвоил одно очко. Второе очко он оставил на потом, когда лучше поймет, что из двух нужнее. Ничего с ним не произошло. Ни вспышки света, ни волны энергии, как в историях. Его тело лишь немного изменилось, как будто он потянулся после долгого сидения. Его руки и плечи казались легче, как будто стали быстрее. Мелочь, но Костя верил, что мелочь может, рано или поздно, иметь огромное значение в жизни.

(Ловкость: 2 → 3.)

А теперь в Магазин. Костя подумал об этом, и магазин открылся прямо перед его глазами: небольшой, короткий список. Он сразу понял, что это личный список, созданный специально для него, для рыцаря-спасителя, и в нем не было ни луков, ни ножей, ни чего-либо, что мог бы понадобиться теневому убийце. Все было тяжелым, все было построено вокруг того, чтобы стоять и ждать.





Щит Входящего с зазубринами.

Деревянный, с железным ободом.

Рейтинг брони: 2. Прочность: 6/10.

Можно использовать для блокировки других, стоящих рядом.

Цена: 8 искр.





Стеганый гамбезон.

Большое, набитое ватой пальто.

Рейтинг брони: 2. Прочность: 8/10.

Цена: 6 искр.





Шлем с вмятиной.

Шлем с вмятиной, показывающей использование.

Рейтинг брони: 1. Прочность: 5/10.

Цена: 4 искры.





Кожаные наручи.

Защищают предплечья от укусов и захватов.

Рейтинг брони: 1. Прочность: 7/10.

Цена: 4 искры.





Дубина с железным ободом.

Тяжелое, простое, надежное оружие.

Рейтинг урона: 4. Прочность: 9/10.

Цена: 7 искр.





Костя продолжал пересматривать кожаные наручи: Кожаные наручи. Защищают предплечья от укусов и захватов. Он на мгновение остановился и посмотрел на свою руку, перевязанную окровавленной полосой одежды мужчины, который только что умер. Если бы у него были такие наручи час назад, зверь не откусил бы кусок плоти от его локтя. Четыре искры. У него было девять.

Он смотрел на список и понимал простую, злую вещь. Купить он мог одно. Ну, край, два самых дешевых. А нужно было все. Щит, чтобы прикрывать не только себя. Дубина, чтобы не колотить тварей камнем, как дикарь. Броня, чтобы дожить до следующего зала. Девять искр. Смех, а не деньги. За все это надо было убивать и убивать, а искры падали по одной, по две.

Малое лечебное зелье.

Лечит раны, уменьшает боль.

Цена: 5 искр.





Зелье бодрости.

Восстанавливает силы, временно снимает усталость.

Цена: 3 искры.





Свиток «Щит веры».

Одноразовое использование.

Создает временную стену, которая принимает удар за вас.

Цена: 10 искр.

Свиток стоил десять. Это было даже больше, чем Костя мог себе позволить. Он иронично подумал об этом. То, что для тебя важнее всего, стоит дороже, чем ты можешь себе позволить.

Он купил кожаные наручи. За четыре искры. Это было и полезно, и не дорого. Он поднял запачканную ткань, выбросил ее и надел наручи на запястья. Кожа была негибкой, но идеально подходила к руке. Под наручами все еще болело, но теперь между рукой и воздухом был слой. Осталось 5 искр. Он их сэкономил. Сэкономил на черный день.

(Покупка: Кожаные наручи.)

(Осталось искр: 5.)

— Что купил? — Дэн наклонил шею.

— Наручи, — сказал Костя. — На остальное искр нет.

— А у меня ничего, всего две искры, — вздохнул Дэн. — В моем магазине были отмычки, веревка, склянка, чтобы маскировать мой запах. Фигня.

— Не фигня, — сказал Костя, — это то, что тебе нужно как классу, как тому, кто должен красться, а не сражаться. В нужный момент веревка ценнее меча.

Он даже не успел договорить.

— Мудро, — сказал кто-то рядом с ними, — хотя веревкой ни одно существо не убьешь.

Костя поднял голову.

Кто-то над ними стоял. Мужчина лет 40, очень подтянутый, с короткими, причесанными волосами и чистой одеждой, казалось, максимально чистой в первый день их миссии. Он смотрел на них сверху, тихо и слегка улыбаясь, как будто уже знал и был доволен тем, что нашел.

— Меня зовут Курт, — представился он и сел, не дожидаясь приглашения. — Я видел тебя в зале. Ты хорошо командуешь. Люди тебя слушают.

— Костя.

— Очевидно. Твой мальчик очень разговорчив, — сказал Курт, указывая на Дэна, который оставался незамеченным. — Костя, ты умеешь управлять стадом. Полезный навык, но ты используешь его не по назначению.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты тащишь за собой много людей, — сказал он безэмоционально, как будто считал в уме. — Я видел. Ты помог тому толстяку, пока все вокруг них были перебиты. И даже если это не твоя вина, это было обречено в любом случае. Это была пустая трата времени, и ты мог бы спасти двух легких вместо одного тяжелого. Посчитай.

Костя ничего не сказал. Что было так раздражающе, так это то, что Курт говорил точно так же, как Башня. Башня предупреждала его именно об этом. Чем сильнее лидер, тем слабее они, и в итоге ты только тащишь всех остальных за собой, а потом все они погибают. Только Башня говорила это с холодной рациональностью, а Курт — с ухмылкой на лице.

— Твой класс? — спросил Костя.

— Провидец. — Курт улыбнулся шире. — Забавно? Да. И очень хорошо для меня. Я вижу цифры. Сколько каждый стоит, как каждый выживет, его шанс. Все его навыки, предметы, уровень. Я смотрю на тебя. Я вижу. — Он сосредоточился. — Рыцарь-Спаситель. Завораживает.

— И что ты видишь?

— Я вижу дурака с доброй душой. — Это было сказано почти ласковым тоном. — Твой класс, Костя, не для тебя. Он для других. Ты — стена, и ты — целитель. Кто-то другой пострадает, ты примешь это на себя. Без других людей ты слаб, нет урона, нет силы, нет скорости. Но пока вокруг тебя есть другие, ты жив. Сам по себе? Ты пропал, Костя.

Он сказал это и откинулся назад, как будто довольный тем, что препарировал и выставил напоказ чьи-то внутренности.

— Знаешь, что это значит? — продолжил Курт. — Это значит, что ты всю дорогу будешь тащить на себе балласт. Слабых, раненых, детей. Потому что без них ты никто, а с ними ты медленный. Тебя сама Башня привязала к обузе. — Он развел руками. — Я бы на твоем месте застрелился. Хорошо, что нечем.

— А ты планируешь идти налегке, да? — спросил Костя.

— Я пойду с умом — Курт встал, отряхнул колени, хотя пачкаться тут было негде. — Я иду с теми, кто тянет вверх, и ухожу от тех, кто тянет вниз. Пока держусь рядом с тобой, кстати. Ты полезный. Стадо возле тебя жирное, а стадо это мясо для тварей. Пока грызут стадо, я иду дальше. — Не обижайся. Просто выживание.

Он отошел к другой нише и сел там один, спина прямая, руки на коленях. Он сидел как король в шатре, без никого, с кем можно было бы сидеть. Он сидел как волк, ожидающий.

Дэн смотрел ему вслед, и лицо у пацана было злое.

— Козел какой, — сказал он тихо. — Про Гаса так. И про меня — балласт.

— Ублюдок, — согласился Костя. — Но не глупый, вот в чем загвоздка.

Он и правда так думал. Хуже нет врага, чем тот, кто говорит правду с гнильцой. Курт был прав, совершенно прав. Его расчеты были хороши, но все остальное было мерзко, и было трудно отделить одно от другого. Костя знал все о своем классе, что сказал ему Курт, он знал это даже без Курта. Он знал, что сам по себе он слаб. Он знал, что будет нести свой груз до самого верха. Для Курта это была смертная казнь. Для Кости — это был смысл. В этом был смысл, он всегда так делал. Стоять перед другими и латать их дыры. Он не знал, как делать это иначе, и ему было все равно. Эта тусклая, серая линия, которую видел только Костя, спрятанная в углу, где сидел Курт, привлекла его взгляд. Все время, пока Курт болтал, число не менялось. Но в тот момент, когда Костя принял решение идти вперед, несмотря ни на что, что предсказывал этот идиот, счетчик начал ползти вверх.

(Готовность: 7% → 8%)

Свет в зале начал медленно гаснуть по краям, стягиваясь к дальней стене, к новому проему, где разгоралось знакомое светлое пятно. Тихая зона выпроваживала. Отдохнули, купили, хватит. Пора наверх.

Перерыв окончен. Открыт переход на следующий этаж.

Остальные поднялись. Толпа жалась к Косте. Люди теперь знали, куда идти за ним. Они знали, куда ступать. Курт встал, один, и сразу же присоединился к ним у порога.

Костя поднялся на ноги. Он проверил ремешки на наручах и сжал ладонь. Хватка надежная. Он коснулся плеча Дэна.

— Пошли. Держись с внутренней стороны. Следи за ситуацией. Твоя задача — предупредить меня об опасности.

Лицо Дэна стало серьезным. Ему была поставлена важная задача.

Свет впереди становился ярче, и они двигались вперед вместе с толпой, которые решили следовать за спасителем, который не мог никого спасти. Следующий этаж был впереди. Что ждало на следующем уровне, он не мог знать. Все, что он мог предвидеть, — это еще одна группа, которую он потеряет.

У самого проема его на миг придержало. Так у него бывало и раньше, на службе, за секунду до того, как под ногами треснет лед или рухнет балка. Тело знало беду чуть раньше головы. Он привык этому верить, это чутье не раз спасало ему шкуру, а с ней и чужие.

Сейчас чутье говорило одно. Там, за светом, куда все они шли с надеждой, будет хуже, чем в первом зале.

Костя не сказал этого вслух. Люди шли за ним, потому что он знал, что делать, а тот, кто ведет, не пугает тех, кого ведет. Он просто шагнул в свет первым, заслонив собой проем, как заслонял всю жизнь, и остальные потянулись следом, в новый этаж Башни, которая уже посчитала, сколько их отсюда выйдет.





Глава третья. Мертвый лес


Свет проема выплюнул их в туман.

Костя вышел первым, как привык, и сразу встал. За спиной толкались остальные, налезали, но он не двигался, дал глазам привыкнуть. Воздух тут был другой. Сырой, стылый, с гнильцой, будто дышишь над старым погребом. Под ногами не камень, а земля. Мягкая, серая, мертвая земля, в которую нога уходила чуть глубже.

Потом туман раздернуло, и Костя увидел, куда они попали.

Лес. Только лес этот был мертвый весь, до последнего сучка. Деревья стояли черные, голые, скрученные, будто их палили огнем, а потом заморозили. Ветки тянулись вверх кривыми пальцами, ни листа, ни почки. Кора висела лохмотьями. Деревья уходили во все стороны, сколько хватало глаз, и терялись в буром тумане, и не было им ни конца, ни края. Небо над лесом висело низкое, глухое, серое. Солнца не было, да и свет шел мутный, как перед грозой, которая никак не начнется.

Тихо было так, что Костя слышал, как за спиной у кого-то стучат зубы.

— Это что за место, — сказал Дэн шепотом. Он всегда теперь держался у левого локтя Кости, приучился. — Тут же ничего живого.

— Мертвое все, — сказал Костя. — Держись рядом. Ножик достал?

Дэн кивнул и вытащил свой щербатый нож. Держал он его пока неправильно, слишком крепко, костяшки белые. Но держал.

Люди выходили из проема и растекались, сбивались кучками. Их осталось меньше сорока. Костя видел знакомые лица из тихой зоны, видел и лысого с его тремя, те держались особняком, плотно. Курт вышел одним из последних, огляделся спокойно, будто прицениваясь, и отошел в сторону, ни к кому не примкнув.

Перед лицом у Кости развернулась строка.

(Этаж второй. Мертвый лес. Добро пожаловать, Вошедшие.)



И тут же, ниже, деловито:

(Выход с этажа закрыт. Открыть врата может только тот, у кого есть Погребальный жетон. Жетоны спрятаны в лесу: в склепах, в пещерах, у мертвых. Найдите жетон, чтобы пройти дальше.)

Костя дочитал и уже понял, что тут есть подвох. Такие вещи бесплатно не дают. Он ждал продолжения, и оно пришло.

(На поиск отведено пять дней. Кто не выйдет за врата в срок, останется в Мертвом лесу навсегда.)

По толпе пошел ропот. Люди читали свое, до кого-то доходило быстрее, до кого-то медленнее. Пять дней. Найди жетон или оставайся тут навсегда, среди черных деревьев, в этой мертвой тишине. Костя обвел глазами лес и подумал, что оставаться тут ему не хочется совсем. Лучше сдохнуть в бою, чем врасти в эту серую землю.

— Пять дней, — сказал рядом мужской голос. — Ну хоть не час. За пять дней найдем.

Костя не ответил. Он смотрел на землю под ближним деревом. Земля там шевелилась.

— Оружие к бою, — сказал он громко. — Из земли лезет.

Никто не успел понять.

Земля вспучилась, лопнула, и из нее полезла рука. Костяная, желто-серая, без мяса, с обрывками какой-то ткани на предплечье. За рукой поднялась голова, череп с землей в глазницах, потом весь он, скелет, встал в полный рост, качнулся и повернул череп к людям. Челюсть отвисла и клацнула.

И полезли по всему лесу. Из-под каждого дерева, из бугров, из провалов. Земля вскрывалась десятками, сотнями мелких могил, и отовсюду поднимались кости.

(Восставший. Уровень 2.)

(Восставший. Уровень 2.)

Восставший, восставший, восставший…

Строки вспыхивали и гасли, Костя не читал. Он видел одно: их окружают, и их много, и надо не дать толпе разбежаться, потому что разбежавшихся сожрут поодиночке.

— В кучу! — заорал он. — Все ко мне, в кучу, спина к спине! Не разбегаться!

Первый скелет дошел до него. Двигался медленно, враскачку, тянул костяные пальцы. Костя не стал ждать. Он шагнул вперед и ударил кулаком в наруче, снизу вверх, в челюсть. Голова хрустнула, отломилась, отлетела в туман. Скелет сделал еще шаг без головы, потом сложился и рассыпался грудой костей.

— В голову бей! — крикнул Костя. — По башке, они ломкие!

Легкие. Он это сразу понял. Скелет был хрупкий, кость сухая, ломалась как гнилая ветка. Но их было столько, что легкость не помогала. Один слабый, а сто слабых сожрут кого угодно.

Началось.

Костя встал впереди своей кучки, заслонил других и бил. Кулак, локоть, снова кулак. Черепа лопались, кости летели. Кто-то из мужиков подобрал сук потолще и молотил рядом, неумело, но злобно. Дэн жался за спину, Костя чувствовал его лопатками и специально держал так, чтобы пацана не достали.

Скелетов было слишком много.

Женщину справа Костя не уберег. Она была не из его кучки, стояла чуть дальше, и на нее навалились сразу трое. Один вцепился костяными пальцами ей в волосы, рванул, запрокинул голову. Второй вцепился в лицо, и Костя увидел, как желтые пальцы входят ей в рот, в глаза, рвут щеки. Она захлебнулась криком и кровью. Третий распорол ей живот когтями, легко, как бумагу, и туда, в дымящуюся дыру, полезли сразу все, отталкивая друг друга, выгребая горстями. Женщина еще кричала, когда они начали жрать. Потом перестала.

— Не смотреть! — рявкнул Костя тем, кто застыл. — Бей ублюдков! Отвернулся — сдох!

Он не мог к ней пробиться. Между ним и ею было десять скелетов, и за спиной у него был Дэн и еще пятеро, которых он держал живыми. Пробейся он к женщине, эти пятеро останутся без прикрытия. Старая арифметика. Он ее ненавидел, но считал быстро, как дышал.

Слева попер здоровый скелет, крупнее прочих, с чем-то вроде ржавого тесака в костяной руке. Он рубанул, Костя принял на наруч, кожа лопнула, руку прошило болью до плеча. Костя перехватил костяное запястье, вывернул, оно хрустнуло и сломалось, тесак упал. Костя подхватил его на лету и с размаху всадил скелету в череп, расколол пополам. Кости брызнули.

Подобран: «Ржавый костяной тесак»

Редкость: обычный.

Урон: 3.

Уровень предмета: 2.

Прочность: 5/10.

Цена продажи: 2 искры.

Восставший. Уровень 3. Убит

Уровень повышен: 3 → 4.





Он даже не глянул на строку. Тесак был кстати. Теперь в руке было железо, и дело пошло быстрее.

Сзади вскрикнули. Костя рванулся, обернулся. Один из его пятерых, мужик в очках, немолодой, замешкался, и на него сзади налез скелет, повалил, подмял. Костяные пальцы уже рвали ему ворот, тянулись к горлу. Мужик орал и слабо отбивался, а скелет клацал челюстью у самого его лица, примеряясь.

Костя не успевал. Три шага, а между ними еще двое скелетов.

— Дэн! — крикнул он. — Ближе к нему! Нож!

Дэн среагировал. Не думал, что хорошо, потому что подумал бы и струсил. Он прыгнул к упавшему, сунул нож скелету в затылок, между костей. Вышло опять криво, нож застрял, скелет дернулся, но отвлекся от горла. Этого хватило. Костя добил двоих на пути, дошел, снес костяному башку тесаком.

Костя посмотрел вниз. Лежащий в очках человек стонал, окровавленный, сломанный. — Вставай, вставай, — прошипел Костя, схватив его за затылок и рывком подняв. — Нет времени валяться сейчас.

Он рубил своего врага. Кости летели во все стороны, хрустя под его каблуком. Черный туман был густым от грязи и темной, вязкой жидкости, сочившейся из скелетов вместо крови. Он ударил по черепу с такой силой, что тот раскололся надвое, и изнутри выпала сморщенная масса, похожая на высохший гриб. Мозг, каким он становится через годы. На мгновение Костя почувствовал внезапный приступ тошноты и сожаления, но не колебался, его клинок продолжал подниматься и опускаться.

Неизбежно темп боя замедлился. Вскоре они начали умирать один за другим. Последнюю группу упокоили несколько человек, стоявших на безопасном расстоянии друг от друга. Тяжелая тишина заполнила лес. Затем одинокий крик, звук чьей-то рвоты, звук грязи. Звук падения.

Затем Костя пересчитал своих людей, посмотрел на них. Дэн был бледен, но невредим. Пятеро, стоявшие за ним, тоже уцелели. А по всему лесу лежали те, кого не уберегли. Костя насчитал шестерых, сбился. Он отвел взгляд, стараясь не видеть единственное, чего не мог: женщину, у которой был разорван живот.

И тут он заметил нечто отличное от битвы. Тела начали исчезать. Не мгновенно и внезапно, как будто их никогда не было. Нет. Медленно и беззвучно. Та женщина, которую разорвало пополам, все еще лежала в луже крови, но эта лужа, казалось, внезапно втянулась в землю, затем ее не стало. Она лежала, провалилась под землю и исчезла в сером, как будто это была вода. Прошла минута, на этом месте земля опустела. Осталась только земля, слегка приподнятая в одном месте. Как клумба, посаженная сегодня.

— Костя, — прошептал кто-то. — Куда они делись?

— Не знаю, — сказал Костя. Он старался не думать об этом. И он знал, что лес забирает своих мертвецов. Он собирал павших. Быстро и эффективно. Как будто человека там никогда и не было. А что, если существует что-то вроде второго шанса, как будто у этого места есть кнопка сброса, как в видеоиграх? Тогда зачем лес так спешил убрать тела? Мертвецы, которым это не нужно, просто были похоронены. Это была мрачная мысль, но он не хотел думать о ней сейчас.

— Пойдемте дальше, — громко объявил Костя. — Мы не можем стоять здесь вечно. Мы ищем этот жетон и ищем укрытие, чтобы отдохнуть, иначе мы скоро упадем на колени.

Люди двинулись. Они шли долго, шли по мертвому, бесплодному лесу, шли по серой земле. Костя был впереди, на ведущей позиции. За ним следовала небольшая группа людей. За ними шла еще одна группа мужчин. И тот лысый мужчина и его люди. За ними. И Костя чувствовал их взгляды на себе, на затылке. Курт шел чуть дальше один, осматриваясь и что-то подсчитывая глазами.

Осталось несколько одиноких скелетов. Один скелет стоял у дерева, стоял один и качался, спал на ногах. Слабый, первого уровня. Костя даже читать не стал, просто хотел подойти и разбить этого костяноголового вдребезги, но Дэн потянул его и коснулся рукава.

— Я попробую, епты, — сказал он тихим голосом. — Я должен. Только для меня, для моего класса.

Костя посмотрел. Мальчик был напуган, но серьезен. Он был прав, мальчик должен был учиться на слабых, пока у него была возможность.

— Делай, — сказал Костя. — Иди сзади. Он тебя не услышит, целься в шею, снизу, вверх, там позвонки сбоку, в голове. Осторожно, размахнись и ударь.

Дэн сглотнули сделал это. Он сделал, но неумело, слишком напряженно, на цыпочках; это не крадущаяся походка, это просто неуклюжесть. Однако кость его не услышала, она просто стояла и качалась. Дэн подошел сбоку и поднял нож; Костя увидел, как дрожит его рука, и замер. Он еще не ударил.

— Дэн, — сказал Костя тихим голосом. — Ударь.

Дэн ударил. В первый раз было неправильно. Нож соскользнул, коснулся чего-то, кость накренилась и начала поворачиваться; Дэн вскрикнул и ударил снова, не умело, а тыкая, испуганно, часто. На третий, может быть, на четвертый удар нож попал в цель, между позвонками, щербатый нож новичка перерезал старую высохшую шею. Череп упал с шеи; скелет рухнул, превратившись в кучу костей.

Дэн стоял над костями, тяжело дыша, дрожа; его рука с ножом была покрыта черным.

(Убит: Восставший, ур. 1.)

— Я… — Дэн поднял глаза. — Я его убил. Сам епты. Грохнул костяного идиота.

Костя подошел, положил руку на плечо мальчика; плечо все еще дрожало.

— В первый раз всегда так, все неуклюже и страшно. Ничего. В следующий раз выйдет чище.

Дэн сглотнул.

— Нормально так бояться, — сказал Костя. — Может даже тошнить. Плохо, когда не тошнит.

— Пойдем.

Он не сказал Дэну, что это на самом деле были люди, умершие много лет назад; сам Костя не имел особого представления, он не хотел нагружать Дэна. Это произойдет позже; если вообще будет позже.

К вечеру, если был вечер, стемнело, и Дэн, который первым побежал вперед, на разведку, остановился, наклонился и подал какой-то знак. Костя подошел. Впереди, среди деревьев, стояла часовня. Старое каменное сооружение, вросшее в землю по окна. Крыша с одной стороны обвалилась, стены треснули, но она держалась.

Странным было то, что земля вокруг нее не шевелилась. Там ничего не происходило, никакого движения, никаких торчащих костей, никаких холмиков, похожих на свежие могилы. Кости просто держались подальше от этого места. Какое-то время Костя стоял, доверяя своим инстинктам. Они тоже ничего ему не говорили, просто оставались тихими и мирными. Это место было тихим, и это была не плохая тишина.

Он вошел внутрь. Перед ним промелькнула строка текста.

(Убежище. Мертвые не потревожат вас здесь. Отдохните.)

(Открыт Магазин.)

Внутри было пусто, пыльно и сухо. Мутный свет сочился сквозь дыру в крыше. Люди протиснулись за ним, молчаливые и измученные, просто опустились на пол и прислонились к стенам. По сравнению с тем, что они оставили позади, лесом и битвой и смертью, это было почти комфортно. Это был дом.

Костя прислонился к стене, вытянув ноги. Порез на руке, под разодранным наручем, адски горел. Он размотал полоски ткани, посмотрел на рану. Длинная, но не глубокая, наруч спас его, иначе достало бы до кости. Он вызвал свой магазин. Проверил последние предметы. Было пара новых вещей. Из обычной коллекции, зелий и частей брони, светилась другая строка текста, более яркого цвета, другого оттенка.

(Свиток Возрождения. Очень редкий. Возвращает к жизни одного умершего в Башне. Единственный способ вернуть того, кто выбыл. Одноразовый. Цена: 500 искр.)

Костя прочитал дважды. Пятьсот. У него осталось пять. Он фыркнул, но без веселья. За скелета дают одну или две искры, и то не всегда, как повезет. Чтобы получить пятьсот, пришлось бы убить больше пятьсот монстров и просто потратить время на это, не будучи съеденным.

— Пятьсот, — сказал Дэн рядом с ним, читая через его плечо. — Это число, которое нужно убить. Он покачал головой. — Значит, это действительно работает. Возрождение?

— Я действительно понятия не имею, — сказал Костя. — Если кто-то может возродиться здесь, значит ли это, что мы не совсем мертвы, как ты сказал, это как видеоигра. Умереть, воскреснуть?

— Это хороший вопрос. Это то, что Костя сам себе задавал. — Ты заметил, — спросил он шепотом, что случилось с трупами. В лесу. Они ушли в землю, исчезли. Или… если это действительно может вернуть мертвых, почему они так быстро избавляются от тела? Потому что в видеоиграх, если тебя возвращают к жизни, трупы остаются и ждут там, они не исчезают. А здесь земля просто проглотила их. По сути.

Костя покачал головой.

— Я не доверяю этому возрождению. Я думаю, свиток там только для того, чтобы мы надеялись и копили. Приманка. А работает ли он на самом деле, кто знает. Никто из живых его не использовал. А мертвые ничего не могут нам сказать.

Дэн притих.

Костя и сам не знал, отчего так уверен. Но чем дольше он был в Башне, тем яснее чувствовал: тут все устроено, чтобы ты хотел, тянулся и надеялся. Слишком заботливо. Слишком удобно разложена морковка. Он таких мест не любил. За заботой обычно стоял тот, кому ты зачем-то нужен.

Он глянул в угол, где на самом краю зрения висела его тусклая строчка, та, что видел только он. Пока он не верил свитку, пока думал, что все это обман, цифра стояла. А потом Дэн рядом сказал: «Все равно накопим, да? Вернем кого надо», — с такой детской надеждой сказал, что у Кости что-то сжалось. И цифра в углу тихо дрогнула вверх. Не от него. От того, что рядом кто-то поверил.

Костя отвернулся от нее.

В часовню входили последние. И один из последних заставил Костю приглядеться.

Мужик. Здоровенный, на голову выше всех, широкий, как шкаф. Борода лопатой, руки как у грузчика, кулаки с детскую голову. Он не пер вперед, не толкался, шел спокойно, вроде даже мягко для такой туши. Сел у противоположной стены, привалился к камню, и стена будто стала меньше. Оглядел людей спокойными глазами. Просто смотрел.

Лысый со своими тоже на него глянули. Костя заметил, как лысый прикинул здоровяка взглядом, что-то смекнул и решил пока не связываться. Значит, и лысый понял, что мужик не простой.

Здоровяк поймал взгляд Кости. Кивнул ему, спокойно, по-мужски. Костя кивнул в ответ.

— Дэн, — тихо сказал Костя. — Глянь мельком, ненавязчиво. Вон тот, здоровый. Приметил его?

— Ага. Кабан какой. — Дэн покосился. — Думаешь, опасный?

— Думаю, к нему стоит подсесть, — сказал Костя. — Пока по-доброму. Такой в бою на вес золота. И такого лучше в друзьях.

Он еще не знал, что здоровяка зовут Бьорн. Не знал, что тот умеет то, чего Костя и вообразить не мог. Знал одно, чутьем, тем самым, рабочим: этот мужик выживет. А рядом с теми, кто выживает, есть шанс выжить и тебе.

Костя устало прикрыл глаза. Дал себе минуту. Всего минуту, потом надо было думать про жетон, про пять дней, про то, как вывести отсюда своих.

И в этот момент по часовне, по всем сразу, развернулась новая строка. Крупная. Общая. Ее читали все разом, и Костя услышал, как по залу пополз испуганный шепот, а потом кто-то выругался, а потом заорал.

(Внимание, Вошедшие. Погребальных жетонов в Мертвом лесу меньше, чем вас. Хватит не всем.)

Костя открыл глаза.

Приехали, подумал он. Вот и весь фокус. Пять дней, лес, скелеты, а под конец главное. Жетонов меньше, чем людей. Значит, кто-то из тех, кто сейчас сидит тут, вдоль стен, живой и теплый, останется в этой земле навсегда. И все они это только что поняли. И теперь будут смотреть друг на друга не как на своих. А как на лишних.

Он оглядел часовню. Люди уже переглядывались. Уже считали друг друга. Лысый со своими сгрудились теснее и загудели о чем-то вполголоса. Курт в своем углу чуть заметно улыбнулся, будто услышал ровно то, что ждал.

— Началось, — сказал Костя тихо, сам себе.

Худшее в Башне были не твари. Твари хоть жрали честно. Худшее начиналось сейчас, когда живые поняли, что их слишком много.





Глава четвертая. Третий день


Два дня они искали и не нашли ничего.

Костя научился считать время по тому, как густел туман. Утром он лежал низко, по колено, и в нем можно было идти. К вечеру поднимался до груди, и тогда шли вслепую, держась друг за друга, и всякий раз кто-нибудь пропадал. Не с криком. Просто был человек, а потом туман качнулся, и человека нет.

За два дня их стало меньше на девять.

Жетонов не нашли. Разрыли два кургана, вскрыли склеп у оврага, вычистили пещеру под корнями старого дуба и вынесли оттуда четырнадцать искр, ржавый шлем и полудохлого мужика, которого сожрали на обратном пути. Жетона не было нигде. Костя начал подозревать, что их прячут не там, где просто.

На третье утро он подошел к здоровяку.

Тот сидел у стены часовни, снаружи, и точил о камень широкий тесак. Не спеша, ровно, будто у него в запасе была вечность. Вблизи он был еще больше, чем казался. Плечи как дверной проем, ладони такие, что рукоять тесака в них терялась.

— Костя, — сказал Костя.

— Бьорн. — Здоровяк не поднял головы. Голос у него был низкий, спокойный, чуть с хрипотцой. — Знаю, кто ты. Ты тот, кто орет на людей, чтоб они не бежали.

— Помогает иногда.

— Иногда. — Бьорн провел камнем по лезвию. Вжик. — Тем, кто слушает.

Костя сел рядом на корточки. Помолчал. С такими людьми не надо было спешить.

— Я иду в старое кладбище за оврагом, — сказал он наконец. — Там склепы каменные, глубокие. Если жетоны где и лежат, то в таких местах. Один не пойду, там мясорубка будет. Пойдешь?

Бьорн поднял голову. Глаза у него были светлые, спокойные, и что-то в них было такое, отчего Костя вдруг подумал: а мужик ли это вообще.

— Зачем тебе я?

— Затем, что ты здоровый и живой, — честно сказал Костя. — А тут это редкое сочетание. И затем, что ты один сидишь. Один тут долго не сидят.

Бьорн усмехнулся в бороду. Встал. Он вставал долго, как встает то, что весит много.

— Пошли, — сказал он. — Только уговор. Своих не бросаю. И ты не бросай.

— По рукам.

Ладонь у него была как лопата.

С ними пошел Дэн, куда без него. И увязался Курт, сам, без приглашения, что Косте не понравилось. Курт шел позади, налегке, и всю дорогу молчал, только глазами водил.

Кладбище за оврагом было большое. Старые камни торчали из земли вкривь и вкось, черные, поросшие серым лишайником. Между ними стояли склепы, приземистые, каменные, с провалившимися дверями. Туман тут стелился густо и почему-то тек не вниз, а вверх, тонкими нитями, будто из земли шел пар.

Костя остановился на краю и постоял. Внутри тянуло знакомым холодком.

— Тут плохо, — сказал он.

— Тут везде плохо, — заметил Курт.

— Тут плохо по-особому.

Он не мог объяснить, откуда знает. Чутье говорило, а он привык слушать. Оно говорило: пойдешь, потеряешь кого-то.

И тут они услышали ребенка.

Плач шел из склепа слева. Тонкий, захлебывающийся, тот самый, детский, который ни с чем не спутаешь. Так плачут, когда напуганы до икоты и уже давно.

Костя пошел раньше, чем подумал. Он всегда шел раньше, чем думал, на этот звук. Двадцать лет так.

— Стой, — сказал Бьорн.

— Там ребенок.

— Там нет ребенка. — Бьорн поймал его за плечо, и рука была как якорь, Костя даже не дернулся, куда там. — Слушай ушами, а не пузом. Он не дышит.

Костя замер. Прислушался.

Плач шел ровно. Совершенно ровно. Без вдохов, без пауз, чтобы набрать воздуха. Ребенок не может плакать без вдоха. Ни один живой не может.

Из провала склепа выползло то, что плакало.

Оно было размером с корову и на корову походило только весом. Голое, серо-розовое, безглазое, с длинными суставчатыми конечностями, вывернутыми назад, как у паука. Кожа висела складками. А спереди, на том месте, где полагалось быть морде, у него был раструб. Мясистая воронка, влажная, розовая изнутри, и оттуда шел детский плач. Ровный. Без вдоха.

(Плакальщица. Уровень 6.)





— Твою мать, — тихо сказал Дэн.

— Назад, пацан, — сказал Костя. — За камень. Быстро.

Плакальщица дернулась и пошла на них боком, перебирая суставчатыми ногами, неожиданно шустро для такой туши. Плач не прекращался. Он лез в уши, в голову, и Костя ловил себя на том, что ноги сами хотят идти на звук, и приходилось держать себя за шиворот.

Она достала Курта первой. Тот стоял слишком открыто, считая что-то в своем уме, и одна из ног взлетела и ударила его вбок, как хлыстом. Курт улетел на три метра, врезался в надгробие, захрипел.

Костя рванул наперерез, принял вторую ногу на подставленный тесак. Удар прошил руку до плеча, тесак скользнул, лезвие увязло в серой шкуре, и Костя увидел, как из пореза вместо крови течет что-то белое, густое, похожее на прокисшее молоко.

— Бьорн! — заорал он. — Слева, слева заходи!

И тут Бьорн перестал быть человеком.

Костя увидел это краем глаза, и потом еще долго не мог уложить в голове, как оно случилось. Здоровяк на бегу качнулся вперед, упал на четвереньки, и в этом падении его разорвало и собрало заново. Спина вспухла буграми, лопнула рубаха, по коже хлынула бурая шерсть. Кости захрустели, вытягиваясь и утолщаясь, лицо поехало вперед, вытянулось в морду, челюсть выломилась, и в ней встали зубы в палец длиной. За полтора шага человек по имени Бьорн стал медведем. Огромным, бурым, тяжелым, как грузовик.

Медведь врезался в Плакальщицу с разбегу.

Их снесло вместе, покатило по могилам, ломая камни. Медведь рвал ее когтями, сдирал складчатую кожу пластами, и белое молоко хлестало во все стороны. Плакальщица визжала. Плач сменился визгом, и это было хуже плача, потому что визжала она все тем же детским горлом.

Она достала медведя суставчатой ногой, распорола бок, и по бурой шерсти пошла настоящая красная кровь. Медведь ревел. Он подмял тварь под себя всей тушей, вцепился зубами в раструб, в эту розовую воронку, и рванул.

Хруст. Влажный, длинный треск рвущегося мяса.

Медведь выдрал раструб с корнем, вместе с куском передней части. Визг оборвался на середине. Плакальщица засучила ногами, выгнулась, из дыры на месте морды толчками полезло белое пополам с красным, и тварь обмякла.

(Убита: Плакальщица, ур. 6. Добивающий удар: Бьорн.) (Бьорн: опыт +50% к уровню.) (Получено: 12 искр.)

Медведь постоял над ней, тяжело дыша, роняя с морды белое. Потом качнулся, осел, и все пошло назад. Шерсть втянулась, кости хрустнули, морда собралась в лицо. Через несколько ударов сердца на земле сидел голый по пояс Бьорн, весь в чужой белой дряни, и держался за разодранный бок.

Дэн вылез из-за камня. Он забыл закрыть рот.

— Ты… — сказал он. — Ты медведь.

— Иногда, — сказал Бьорн и сплюнул.

— Друид, — подал голос Курт. Он уже поднялся, держась за ребра, бледный, но живой. Даже сейчас он говорил так, будто читал справку. — Класс редкий. Оборот в зверя, призыв зверья. Уровень шесть. Больше всех тут, кстати.

Дэн посмотрел на свою строку, потом на Костю.

— А мне чего не капнуло? Мы тоже дрались.

— Добил он, — сказал Костя. — Значит, ему и опыт. Так тут, похоже, устроено.

— Нечестно.

— Я тоже дрался, и мне не капнуло, — заметил Костя. — Значит, не нечестно, а просто так работает. Кто добил, тот и апнулся.

Курт покачал головой, поморщился от боли в ребрах.

— Могло быть хуже, — сказал он. — Могли делать так, что вообще никому, кроме класса-заклинателя. А тут хоть какая-то логика.

Костя хотел спросить, откуда Курт знает про такие тонкости, но тут перед лицом развернулась строка. Новая, какой раньше не было. Судя по тишине рядом, ее видели все.

(Вы четверо продержались рядом друг с другом дольше часа. Системе позволено предложить: создать Отряд?)

(Отряд: общий обзор статов друг друга. Часть искр с общих боев делится между участниками поровну. Опыт за килл только добивающему.)

Дэн тут же завопил, забыв про боль в горле.

— Отряд! У нас будет отряд!

— Тише ты, — сказал Костя, но и сам почувствовал что-то похожее на облегчение. Одно дело идти четверым, каждый сам по себе, глядя, кто первый сорвется. Другое — когда это хоть немного закреплено, хоть немного по правилам.

Он глянул на Бьорна. Бьорн пожал плечами, что при его туше выглядело как маленькое землетрясение.

— Мне все равно, — сказал он. — Я и так делюсь. Просто буду делать это официально.

Курт задержался с ответом дольше всех. Он смотрел на строку, и Костя мог поклясться, что видел, как за этой паузой Курт что-то взвешивает, прикидывает, сколько ему будет стоить эта привязка и сколько принесет.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пока выгодно.

— Пока, — согласился Костя. — Дальше посмотрим.

(Отряд создан. Участники: Костя, Дэн, Бьорн, Курт.)

Костя подошел к Бьорну, присел, глянул на бок. Рана была длинная, глубокая, мясо расходилось.

— Дай посмотрю. Держись.

Он положил руку на разодранный бок и потянул из себя то самое, теплое.

(«Второе дыхание». Отдать часть жизненной силы, чтобы залечить чужую рану. Активировать?)

Да.

Из груди потекло, ушло в ладонь, в чужое мясо. У Кости потемнело в глазах, зал качнулся, будто он сутки не ел. А под рукой края раны поползли навстречу друг другу, стянулись, засохли бурой коркой.

(Расход жизненной силы: значительный. Внимание: при низком Интеллекте способность быстро исчерпывает носителя.)

Костя сел на землю. Его мутило.

Бьорн потрогал бок. Посмотрел на Костю. Долго.

— Ты лекарь, — сказал он.

— Я рыцарь-спаситель, — сказал Костя. — Черт его знает, что это значит.

— Значит, ты чинишь других и гробишь себя. — Бьорн встал, подал ему лапищу. — Знавал таких. Все померли.

— Обнадежил.

— Не за что.

В склепе, из которого выползла Плакальщица, они нашли первое настоящее.

Внутри было темно, воняло старым мясом, и по стенам висели коконы. Костя не сразу понял, что это. Серые, влажные, размером с человека, прилепленные к камню. Внутри что-то шевелилось. Он подошел, поддел тесаком, вспорол.

Из кокона вывалилось тело. Мужчина, полупереваренный, кожа сошла, мясо ослизло, но лицо еще держалось, и на лице было выражение. Он умер не сразу. Он висел тут и умирал долго.

Дэна вырвало.

Костя пошарил в остатках одежды. Пальцы наткнулись на твердое.

Кружок металла размером с монету, тяжелый и серый. По краю шли зазубрины, а в середине была вдавлена ладонь с растопыренными пальцами.

(Погребальный жетон. Ключ. Открывает врата Мертвого леса для одного Вошедшего. Не может быть уничтожен. Может быть отобран.)

Костя перечитал последнюю строчку дважды.

Может быть отобран.

Спасибо, что предупредили.

— Есть, — сказал он вслух. — Есть один.

Дэн подскочил, вытирая рот.

— Один? А нас четверо.

— Значит, ищем дальше, — сказал Костя и убрал жетон во внутренний карман, поглубже. — Тут коконов еще семь.

Они вскрыли все семь. В трех были тела без ничего. В одном лежала женщина, еще живая, что-то мычащая, и Костя не смог ее вытащить, потому что тела под коконом уже не было, только голова и грудь, а остальное превратилось в кисель. Он сделал единственное, что мог. Быстро и сзади, чтоб она не видела.

Жетонов больше не было.

А на выходе их ждали.

Костя услышал первым. Не шаги, а скрежет. Будто кто-то тащил по камню железо, медленно, с ленцой. Он поднял руку, и все встали.

Из-за склепов вышли трое.

Скелеты, но не те, что лезли из земли в первый день. Эти были собраны неправильно. Каждый собран из нескольких. Из одного торчали четыре руки, две свои и две чужие, приваренные к ребрам криво, наспех. У другого на шее сидели две головы, одна нормально, вторая боком, вросшая в ключицу, и обе клацали челюстями вразнобой. Третий был просто длинный. В нем было позвонков вдвое больше, чем надо, и он качался на этой длинной шее, как кобра.

Кости у всех троих были не сухие, а мокрые. С них капало.

(Сшитый. Уровень 4.) (Сшитый. Уровень 4.) (Сшитый. Уровень 5.)





— Это кто их так, — тихо сказал Дэн.

— Башня, — сказал Курт. И, помолчав: — Она их из кусков собирает. Из тех, кого не хватило на целого.

Четверорукий пошел первым.

Он был быстрее прежних скелетов раза в три. Костя едва успел поднять тесак, и первые две руки он принял на лезвие, а вторые две прошли и вцепились ему в плечи. Когти вошли в мясо, Костю рвануло вперед, к клацающей челюсти. Он успел подставить предплечье. Зубы схлопнулись на наруче, кожа лопнула, и Костя почувствовал, как кость под кожей затрещала.

— Хер тебе! — рявкнул он и всадил тесак снизу, в грудную клетку, между ребер.

Лезвие вошло и застряло. Скелет не остановился. У него не было ничего, что можно проткнуть.

Костя бросил тесак, обеими руками схватил череп и рванул вбок, всем весом, всей спиной. Позвонки хрустнули. Голова оторвалась с мокрым чавканьем, вместе с куском позвоночника, и в лицо Косте плеснуло тем черным, что текло у них вместо крови. Оно было теплое. Оно было, черт возьми, теплое.

(Убит: Сшитый, ур. 4. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +35% к уровню.)

Двухголовый достал Бьорна. Здоровяк не успел обернуться, принял на тесак, но вторая голова, та, что боком, вывернулась под немыслимым углом и вцепилась ему в бедро. Бьорн заревел, схватил вторую голову руками и стал давить. Череп трещал, но не поддавался.

Дэн зашел сзади. Никто ему не говорил. Он сам.

Пацан скользнул за спину двухголовому, тихо, и на этот раз получилось. Он не тыкал. Он ударил один раз, снизу вверх, точно между позвонков, как учили, и провернул. Хребет разошелся. Верхняя половина скелета осела набок, обе головы разом клацнули впустую, и все рассыпалось.

(Убит: Сшитый, ур. 4. Добивающий удар: Дэн.) (Дэн: опыт +100% к уровню. Уровень повышен: 2 → 3.)

— Чисто! — заорал Дэн, и в голосе у него был не страх. Восторг. — Костя, я его чисто!

— Молодец, потом! — крикнул Костя. — Длинный!

Длинный уже шел на пацана.

Он двигался иначе, качался на этой своей змеиной шее, и Дэн не успевал за ним глазами. Костя рванул и не успевал тоже, между ними было восемь шагов.

Курт успел.

Что он сделал, Косте было непонятно. Тот просто поднял руку, и на долю секунды, прямо в тумане перед длинным скелетом, проступил огонь, он впилися ему в череп. И хотя тот на кратчайший миг пошатнулся, будто споткнувшись о собственную ногу, этого хватило Косте, чтобы разрубить тварь пополам и, пнув отрубленный череп сапогом об пол, с такой яростью растоптать мозги, что от них не осталось ничего, кроме кашицы.

(Убит: Сшитый, ур. 5. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +40% к уровню.) (Получено: 9 искр.)

Наступила тишина. Костя стоял, тяжело дыша, весь в черном и еще теплом, и уставился на Курта.

— Это что было?

Курт опустил руку. Лицо у него было серое.

— Я видел что-то с цифрами, — сказал он. — Иногда я могу их немного изменить. Совсем чуть-чуть и ненадолго. Это дорого, так что не привыкай.

— Ты маг?

— Да, и стану топовым магом.

— Было бы неплохо.

— Вот вот, — согласился Курт.

Он отвернулся и пошел к выходу, и было видно, что его пошатывает.

Костя вытер лицо рукавом. Черное не оттиралось, размазывалось.

Он подумал, что Курт мерзкий, расчетливый и, скорее всего, продаст их при первом удобном случае. И что без него пацан бы сейчас лежал тут с оторванной башкой.

Обе мысли были верные. Обе неудобные.

Когда вышли с кладбища, Курт стоял у края и смотрел через поле на дальний край. Лицо у него было такое, что Костя подобрался.

— Что.

— Гости, — сказал Курт.

Они вышли из тумана с той стороны кладбища. Четверо. Шли не спеша, клином, и в том, как они шли, чувствовалась привычка. Эти уже ходили вместе. Эти уже убивали вместе.

Впереди шел лысый. Здоровый, бритый, шея шире головы, в руках здоровенная алебарда на длинной рукояти. За ним справа шел мужик в собранной броне, с ростовым щитом, снятым, судя по виду, с кого-то мертвого. Слева, чуть отстав, скользил тощий парень в темном, руки пустые, но пустые как-то нехорошо. А позади всех, не торопясь, шла женщина. Молодая, в сером, с длинными темными волосами, и вокруг ее ладоней воздух дрожал, как над костром.

Курт заговорил быстро, не поворачивая головы. Голос у него стал деловой, без всякой обычной ухмылки.

— Слушайте меня внимательно и не перебивайте. Лысый — Берсерк, уровень семь. У него растет урон, когда он теряет здоровье. Чем сильнее его бьешь, тем сильнее бьет он. С ним нельзя в размен, он выиграет.

— Второй, со щитом — Воин, уровень шесть. Держит удар, стягивает на себя. Пока он стоит, до остальных ты не доберешься.

— Тощий — Ассасин, уровень пять. — Курт впервые покосился на Дэна. — Как твой. Только твой убил одного скелета, а этот людей. Он уже сейчас в тени, вы его видите потому, что он позволяет.

— И баба. — Курт помолчал. — Чернокнижница, уровень шесть. Вот она самая опасная. Она не бьет, она отнимает. Тянет из вас силу и льет в них. Пока она жива, они не устают.

Костя слушал и думал. Получалось плохо, но кое-что понимал.

Семь, шесть, пять, шесть. У него самого пять. У Бьорна шесть. У Курта, судя по всему, немного. У Дэна два.

Четверо слаженных против четверых, из которых один пацан и один маг, к которому пока не доверия.

— Плохо, — сказал он.

— Очень плохо, — согласился Курт.

Лысый остановился в десяти шагах и взглянул на них так, что стало ясно: они вторглись на его территорию.

— Здоровый, — он смерил взглядом Бьорна. — Неплохо. — Потом перевел взгляд на Костю, кривя губы в усмешке. — А ты, значит, Спаситель.

— Что-то вроде того.

— Превосходно. — Лысый переложил алебарду с плеча на плечо. — Ты нашел, я забрал. По справедливости, разве нет?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Прекрасно знаешь, о чем я. — Улыбка не исчезала. — Жетон давай.

Туман, казалось, замер во внезапной тишине.

— Нет его у меня, — сказал Костя.

Женщина позади него щелкнула пальцами. Воздух дрогнул, и что-то холодное вжалось Косте в карман, туда, где лежал металлический кружок. Кожа под рубахой похолодела, будто к ней приложили лед.

— Во внутреннем, — раздался голос женщины. Мягкий, нежный. — В левом.

— Прекрасно, — лысый кивнул. — Не люблю ложь. Отдавай, Спаситель, и разойдемся.

Костя думал быстро, как привык. Бьорн ранен, силы у него на исходе, а против него Воин со щитом и Берсерк, которого каждая рана делает только сильнее. Дэн мясо, его срежет их ассасин за две секунды. Курт при первой крови сбежит. А женщина будет качать в них силу, пока эти четверо не устанут никогда.

Считать было нечего.

— Мертвые не ищут дальше, Дэн, — сказал Костя. — Живые ищут.

Парень отвернулся и сплюнул. Ему было шестнадцать, и он еще не научился сдерживаться.

— Правильно сделал, — тихо сказал Бьорн. Подошел, встал рядом, глядя, как четверо исчезают в тумане.

— Я бы одного взял. Может, двоих. Потом лег бы. И ты лег бы рядом со мной, — сказал Бьорн.

— Знаю, — сказал Костя.

— Но я тебе вот что скажу.

Бьорн повернул голову.

— В следующий раз, когда он придет, это будет не за жетоном. Такие, если взяли раз и им отдали, приходят снова. И берут больше.

Костя молчал. Он это знал и без Бьорна.

Хуже было другое. Курт стоял в стороне и смотрел на все это с очень внимательным лицом. Не испуганным. Оценивающим. Будто прикидывал, к кому лучше прибиться, когда все окончательно поплывет.

Когда вечером они вернулись в часовню ни с чем, она гудела. Люди стояли кучками, кричали, спорили, кто-то плакал. Костя минуту не мог понять, что происходит, а потом перед ним развернулась строка. Она развернулась у всех сразу. Опять общая.

(Внимание, Вошедшие. По вашей просьбе Система уточняет.)

(Живых в Мертвом лесу: 27.)

(Погребальных жетонов в Мертвом лесу: 20.)

(До закрытия врат: два дня.)

Костя стоял, глядя на эти цифры, пока голова не зазвенела и не опустела. Двадцать семь живых, двадцать жетонов. Семеро из тех, кто дышал в этой часовне прямо сейчас, были обречены никогда ее не покинуть. Не «может быть». Не «если не повезет». Семь. Система уже подсчитала это за них и объявила небрежно, будто это был отчет о погоде.

В часовне воцарилась мертвая тишина.

— Значит, у нас на семь человек больше, чем нужно, — сказал кто-то громко, вслух озвучив то, что подумали все.

Костя обвел взглядом часовню и увидел, как это происходит. Люди начали отделяться друг от друга. Медленно, незаметно. Те, кто час назад делил одну воду, теперь смотрели на соседа и считали, кто из них лишний. Мужчина, которого Костя вытащил из-под скелета в первый день, поднялся и подошел к той стене, где стояли сильные. Женщина, которая все это время держалась рядом с Дэном, молча собрала свой узелок и отошла в дальний угол.

Никто ни на кого не кричал. Это было хуже крика.

К полуночи часовня разбилась на кучки. Пять или шесть, каждая жалась к своей стене, каждая косилась на остальных. Лысый со своими занял лучший угол, у входа, и никто не спорил. Кто-то уже спал вполглаза, положив руку на камень поудобнее.

Костя сидел у стены со своими. Их было четверо. Бьорн, Дэн, он сам и Курт, который сел с ними, хотя его никто не звал, и Костя не стал гнать.

— Завтра? — спросил Бьорн.

— Завтра, — сказал Костя. — Пещеры на севере. Не были там.

— Там глубоко.

— Значит, там и лежит.

Он посмотрел на своих. Пацан спал, привалившись к его плечу, и во сне подергивался. Здоровяк точил тесак. Курт лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

Четверо. Один жетон нужен каждому.

Костя закрыл глаза и увидел серую цифру на самом краю зрения, ту, которую видел только он. Она не двигалась весь день. Ни когда он нашел жетон, ни когда его отобрали.

А сейчас, когда он сидел в темноте и думал не про себя, а про этих троих, и решал, что вытащит всех, всех до одного, хоть тресни, цифра дрогнула.

(Готовность: 19%)

Костя открыл глаза и посмотрел на нее долго.

Он не понимал, что это. Но кое-что уже начинал замечать. Эта дрянь в углу росла не тогда, когда он убивал. Не тогда, когда находил. Она росла тогда, когда он верил, что справится.

И ему очень не нравилось, что кто-то это считает.





Глава пятая. Четвертый день


Утром Костя проснулся от тишины.

Ночью часовня шумела по-своему: кто-то храпел, кто-то ворочался, Бьорн у стены сопел, как кузнечный мех. Сейчас было пусто. Костя открыл глаза и понял, что народу вокруг стало вдвое меньше. Пока спали, три или четыре кучки собрались и ушли в туман, каждая своей дорогой. Остались одиночки да те, кому спешить было уже некуда.

Дэн спал у него под боком, свернувшись в клубок. Бьорн сидел у входа и смотрел в серое утро. Курт лежал с открытыми глазами.

Костя сел, потер лицо. Рука под наручем ныла, но кровь не шла. Он вызвал строку отряда, ту, что открылась вчера.

(Отряд. Общий запас искр: 26.)

Двадцать шесть на четверых. Вчерашняя добыча разошлась поровну, к ней добавилось то, что было у Бьорна, вот и вся казна. Небогато. Зато общая.

— Не спишь, — сказал Костя Курту.

— Думаю, — отозвался тот. — Кто-то должен.

— И что надумал?

— Что нам конец, если будем искать как вчера. — Курт сел, обхватил колени. — Два дня осталось. Ползаем по склепам наугад, один жетон на восемь трупов. Нас четверо. Если сильно повезет, вытащим двоих.

— Значит, надо не как вчера.

— Гениально. — Курт скривился. — А как?

Костя не ответил, потому что сам не знал. Знал другое: сдаваться рано. И еще знал, что сдаваться первым ему нельзя, потому что на него смотрят.

Он растолкал Дэна. Пацан подскочил, схватился за нож, спросонок не понял, где он.

— Тихо, свои, — сказал Костя. — Вставай. Дело есть.

— Какое?

— Ты вчера уровень поднял. Очко получил. — Костя кивнул на воздух перед пацаном. — Открой свое. Разберемся, куда его девать.

Дэн поморгал, сообразил, ткнул пальцем. По лицу было видно, что панель открылась. Костя своей не видел, у каждого она была своя, но теперь, в отряде, можно было заглянуть в чужую, если постараться. Он заглянул.

(Дэн. Ассасин. Уровень 3.) (Сила: 2. Ловкость: 3. Выносливость: 2. Интеллект: 2. Воля: 3.) (Свободных очков: 1.)

— Куда кидать? — спросил Дэн. — В силу, да? Чтоб бить сильнее?

— В силу тебе без толку. Ты не мясник. Ты нож. Нож не рубит сплеча, он режет, где тонко. — Костя поглядел на пацана. — Тебе что нужнее всего?

Дэн подумал.

— Подобраться, — сказал он медленно. — Незаметно. И быстро, чтоб один раз ударить, и все.

— Вот и ответ. Ловкость. Скорость, руки, чтоб успеть раньше, чем тебя заметят. Сила даст удар побольнее. Ловкость даст этот удар вообще сделать. Тебе что важнее?

— Второе, — сказал Дэн и вложил очко.

(Дэн: Ловкость 3 → 4.)

Пацан прислушался к себе. Помотал кистью, размял.

— Легче, — удивился он. — Рука легче стала.

— Значит, работает. Теперь не тычь наугад.

Костя глянул на свою панель. Одно очко у него так и висело нетронутым с прошлого раза. Он его держал. Не мог решить, чего ему больше не хватает: силы, чтоб таскать и валить, или выносливости, чтоб не падать, когда лечишь других и сам пустеешь. Оставил висеть. Решит, когда прижмет.

Бьорн от входа сказал, не оборачиваясь:

— Гостья к нам.

Костя поднял голову.

Через часовню, между спящими, к ним шла женщина. Лет тридцати, худая, жесткая, как ремень. Темные волосы стянуты в узел. За спиной лук, хороший, гнутый, и колчан, в котором Костя на глаз насчитал стрел десять. Шла она легко, ставила ногу мягко. По одному этому было видно, что она тут давно и до сих пор жива.

Она остановилась в трех шагах. Оглядела их всех, как барышник глядит лошадь: этого в зубы, этому по ногам.

— Вы отряд, — сказала она. Не спросила. — Вчера сбились. Я видела.

— Допустим, — сказал Костя.

— Вас четверо. Здоровяк-оборотень, лекарь, маг и пацан с ножиком. — Она перечислила без запинки. — Танк, лекарь, урон и разведка. Одного не хватает.

— Кого же.

— Дальнего боя. — Она качнула плечом, и лук качнулся вместе с ней. — Вы все в ближней свалке. Пока вы сходитесь грудь в грудь, вас можно перестрелять с двадцати шагов. Я стреляю с двадцати шагов.

Костя слушал и понимал, что она права. Он это вчера на своей шкуре почувствовал, когда баба лысого стояла позади всех и работала, не подходя. Стрелок им был нужен как воздух.

— Что просишь? — спросил он.

Она усмехнулась, оценив, что он не стал разводить турусы.

— Долю искр. Долю добычи. И чтоб прикрывали, пока я стреляю. Вблизи я слабее любого из вас, мы оба это знаем. — Она помолчала. — Взамен снимаю то, до чего вы не дотянетесь. И я тут не первый день, знаю, где что лежит.

— Почему не одна? — Курт подал голос из-за спины Кости. — Раз такая ловкая, чего к нам?

Женщина повернулась к нему. Не дрогнула.

— Потому что одна я до пятого дня не доживу. И вы поодиночке не доживете. Тут выживают кучей. Я это поняла на третьем этаже. Вы, похоже, только начинаете.

Помолчали. Костя оглядел своих. Бьорн пожал плечами, мол, решай сам. У Дэна на лице было написано восхищение. Курт кривился и молчал.

— Как звать? — спросил Костя.

— Нора.

— Костя. Это Бьорн, Дэн, Курт. — Он кивнул на каждого. — Доля общая, как у всех. Прикроем. Только уговор, Нора. У нас правило. Своих не бросаем.

Что-то мелькнуло у нее в лице. Не насмешка. Больше похоже на усталость.

— Красивое правило, — сказала она. — Поглядим, надолго ли вас хватит.

Но осталась.

(Нора присоединилась к Отряду. Класс: Охотник. Уровень 6.)

Костя заглянул в ее панель, раз уж теперь можно было. Ловкость шесть, больше, чем у любого из них. Зрение, руки, скорость. Вблизи жидковата, зато на расстоянии ей цены нет. И десять стрел. Всего десять. Костя это запомнил. Стрелы кончатся, и тогда прикрывать ее придется всерьез.

Пока собирались, он решил потратиться. Идти в пещеры с голым задом, как вчера, ему не хотелось.

Он открыл лавку.

Среди привычного, среди зелий и брони, висело кое-что новое. Видно, лавка подстраивалась под то, куда они шли.

(Компас без стрелки. Очень редкий. Треснувший медный корпус. Стрелка не показывает север, она тянется туда, где спрятан ближайший Погребальный жетон. Требуется уровень: 3. Цена: 60 искр.)

Костя прочел дважды. Потом еще раз. Вот оно. Не ползать по склепам вслепую, а идти прямиком от жетона к жетону, пока не наберут на всех. Шестьдесят искр. У них двадцать шесть.

— Курт. Глянь. Компас.

Курт глянул, и лицо у него стало как у человека, который увидел деньги под небьющимся стеклом.

— Шестьдесят, — сказал он тихо. — За такое и сотни не жалко. С ним мы бы за день собрали на весь отряд. — Он поджал губы. — А у нас двадцать шесть.

— Значит, копим.

— Копим, — повторил Курт, и в голосе у него было что-то, чего Костя не разобрал.

Ниже висела вещь подешевле.

(Отрядный вымпел. Редкий. Полотнище на коротком древке, ткань не гниет и не рвется. Пока воткнут в землю рядом с отрядом: Воля всех в отряде +2, прочие характеристики +1. Внимание: вымпел раздражает нежить. Твари стремятся уничтожить его в первую очередь. Древко хрупкое, ломается легко. Требует защиты. Цена: 25 искр.)

Двадцать пять. Почти все, что было. Костя подумал. Штука хорошая, что говорить. Воля плюс два, остальное плюс один, и это каждому. В отряде из пятерых считай что лишний боец, только силу размазали на всех. А в пещерах, где темно и жутко, лишняя воля дороже железа. Люди в тесноте гибнут от паники чаще, чем от зубов, Костя это видел.

Он дочитал карточку до конца и нахмурился.

— Курт. Глянь на вымпел. Там внизу приписка.

Курт глянул. Хмыкнул.

— Раздражает нежить, — прочел он. — Твари прут на него первым делом. Древко ломается легко. — Он поднял бровь. — То есть вещь дает силу и сама же орет на весь этаж: идите сюда, ломайте меня. А сломают, и вся прибавка коту под хвост.

— Значит, будем держать, — сказал Костя. — Воткнул и охраняй, как знамя.

— Как знамя, — повторил Бьорн от входа. Ему это понравилось. — Знамя не бросают. За знамя стоят.

Костя взвесил еще раз. Вещь давала много и привязывала к точке, которую нельзя терять. В чистом поле это удавка: воткнешь, и вся нежить биома соберется рубить твою палку, пока ты вокруг пляшешь. А в узком месте, где к вымпелу подобраться можно только в лоб, та же удавка становится приманкой. Хотите ломать мою палку? Идите сюда, в коридор, по одному.

— Берем, — сказал он. — Но втыкать будем с головой. Не в поле, а где спину о камень прикроем.

— Это все наши деньги, — заметил Курт.

— В пещерах деньги не потратишь. А сдохнуть от страха можно. — Костя купил вымпел. — Да и с тварей теперь падает добыча. Наберем.

Он сказал это и осекся, потому что сам не знал, падает ли. Нора услышала и кивнула.

(Приобретено: Отрядный вымпел. Остаток искр Отряда: 1.)

— Падает, — сказала она. — С мелких скелетов ничего, они пустые. А кто посильнее, с тех капает. Кость, зуб, железо, всякое. Это трофеи, лавка их берет обратно за искры. — Она кивнула на воздух, где висел прилавок. — Вчера ваша Плакальщица что-нибудь оставила?

Костя вспомнил. Искры упали, двенадцать штук, а еще что-то было, он в горячке не разглядел. Бьорн, кажется, подобрал с земли и сунул за пояс.

— Бьорн. Ты что-то брал с той твари.

Бьорн порылся за поясом и достал. На ладони лежал изогнутый костяной шип длиной в палец, влажный, с зазубринами. Он сунул его туда машинально, как в бою берут все блестящее.

(Игла Плакальщицы. Трофей. Материал. Цена продажи: 4 искры.)

— Четыре искры, — сказал Курт и оживился. — За одну костяшку. — Он поглядел на Бьорна с новым интересом. — Так. С этой минуты подбираем все. Все, что падает. Слышите? Каждую кость, каждый зуб. Это деньги. Это компас.

Костя хмыкнул. Дай Курту цель, которую можно сложить в столбик, и он оживает.

Иглу продавать не стали, решили копить и сдать разом. Вымпел Костя разворачивать не стал, свернул древко и отдал Бьорну нести. В часовне нежить не ходила, приманивать было некого, толку ноль, а риск на будущее. Развернут там, где припрет.

Собрались и пошли на север.

Пещеры начинались там, где мертвый лес кончался у каменной гряды. Черные деревья редели, земля шла вверх, и в склоне зияли дыры, старые, обкатанные, уходящие в темноту. Туман сюда не доставал. Тут был просто мрак, глухой и сухой, и тянуло из него холодом и чем-то кислым.

— Там кто-то есть, — сказала Нора, поведя носом. — Много кого.

— Дэн, — сказал Костя. — Твой выход. Внутрь не лезь, просто глянь. Тихо, как умеешь. Заметишь что, сразу назад.

Дэн кивнул, и Костя увидел, как пацан изменился за эти дни. Раньше полез бы суетясь. Теперь присел, выдохнул и пошел ко входу мягко, с пятки на носок, сливаясь с камнем. Ловкость четыре. Уже видно.

Вернулся он через минуту, бледный.

— Их там как грязи, — прошептал он. — На потолке висят. Белые, слепые, голые, размером с крупного пса. Гроздьями свисают и не шевелятся. Спят вроде.

— На потолке, — повторил Костя. — Значит, сыпаться будут сверху. Нора, лук в пещере развернешь?

— Разверну, если потолок высокий. Если низкий, буду драться ножом, как все. — Она уже снимала лук со спины. — Плохо, что они сверху. По верху бить неудобно.

Костя подумал. В лоб идти нельзя, обвалятся все разом. Надо выманить.

— Курт. Твоя игла шумит?

— Она светит, — сказал Курт. — В темноте вспыхивает, как факел на миг.

— Годится. Тогда так. Дэн, сидишь у выхода наготове. Нора у стены, где потолок повыше, держит лук. Бьорн со мной, идем внутрь и шумим, будим их. Они сыплются на нас. Нора бьет тех, кто на подлете. Мы с Бьорном держим тех, кто вблизи. Дэн приканчивает упавших, у него теперь рука быстрая. — Костя оглядел всех. — Главное, не кучей. Разошлись, чтоб они на нас все разом не свалились. Ясно?

Закивали. План был так себе, но хоть какой-то.

Вошли.

В пещере было именно как сказал Дэн. Высоко на потолке гроздьями свисали твари, белые, голые, безглазые, с длинными пальцами, которыми они держались за камень. Кожа полупрозрачная, под ней ходило темное. Не шевелились. А когда Бьорн гакнул в темноту во всю глотку, гроздья дрогнули.

(Слепыш. Уровень 4.) (Слепыш. Уровень 4.) (Слепыш, слепыш, слепыш…)





Строки вспыхнули по всему потолку, десятками. Костя не считал.

Посыпались.

Первый рухнул прямо на него, растопырив пальцы. Костя принял его на тесак снизу, распорол на лету от паха до горла. Тварь лопнула и облила его теплым, и он отшвырнул ее ногой. Второго встретил кулаком в наруче, вбил обратно, и тут же полоснул третьего, который тянулся Бьорну в спину.

Бьорн в зверя не оборачивался, места не было. Он бил тесаком и кулаками, и слепыши от его ударов лопались, как гнилые тыквы, брызгая белым и красным. Один вцепился ему в плечо, прокусил. Бьорн взревел, оторвал его вместе с куском своего мяса и швырнул о стену.

Нора работала от стены. Костя видел ее краем глаза и все равно успел удивиться, до чего скупо она двигалась. Ни суеты, ни одной лишней стрелы. Натянула, выждала долю секунды, пустила, и слепыш валился с потолка на полпути, с древком под челюстью, где кожа тоньше всего. Она метила всегда в одно место. Стрел было десять, и она об этом помнила каждую секунду, Костя видел, как она провожает взглядом каждую выпущенную, чтоб потом подобрать.

Дэн приканчивал упавших. На него Костя загляделся, хоть и не время было. Пацан больше не тыкал наугад. Он подскакивал к оглушенному падением слепышу сбоку, бил один раз в основание черепа и летел к следующему. Быстро. Ловкость четыре.

Дрались все пятеро. Костя вспарывал тех, что валились на него и Бьорна. Бьорн ломал их руками. Курт жег, коротко, экономя силы, поджигал тех, что висли на потолке и не спешили падать, и они срывались горящими комками. Нора снимала подлетающих. Дэн добивал упавших. Впервые они работали одним слаженным зверем, и Косте это нравилось.

Когда последний слепыш дернулся и затих, в пещере повисла тишина. Только капало с потолка и с них самих. Пол был устлан белыми тушами. Костя тяжело дышал, весь в теплой дряни, но целый. Бьорн зажимал прокушенное плечо. Нора ходила между трупами и выдергивала свои стрелы, по одной, осторожно, чтоб не сломать. Из десяти в колчане осталось шесть, четыре она собирала обратно.

И тут Система отсыпала каждому свое. Костя проглядел строки, свою и чужие.

(Слепыши уничтожены. Опыт распределен между участниками боя.) (Костя: опыт +30% к уровню. Уровень повышен: 4 → 5.) (Дэн: опыт +45% к уровню.) (Бьорн: опыт +8% к уровню.) (Нора: опыт +8% к уровню.) (Курт: опыт +8% к уровню.)

Костя перечитал и не сразу понял расклад. Больше всех досталось пацану. Потом сообразил. Слепыши были четвертого уровня. Дэн третьего, ниже их, вот ему и капало щедро за каждого. Костя вровень со слепышами, ему выходило средне, зато накопилось на целый уровень. А Бьорну с Норой, которые вымахали до шестого, те же слепыши сыпали крохами, будто они мелочь под ногами собирали.

— Так вот как оно, — сказал Костя вслух. — Кто дерется выше своей головы, тот и растет быстро. А кто мелюзгу давит, тому и награда мелкая.

— Логично, — согласился Курт. — Мне восемь процентов за то, что я тут спину рвал. Спасибо, Башня.

— Тебе восемь за то, что ты шестого уровня, — сказала Нора. — Мне столько же. Радуйся, что вообще дали.

Костя открыл панель. Два свободных очка теперь: старое, что он берег, и новое за уровень.

А потом он увидел лут.

С тварей падало. Не со всех, только с тех, что покрупнее. Когда туша оседала, из нее выкатывалось что-то и ложилось на камень, и над этим висела строка. Костя подошел к ближней, поднял.

Мутный белый шарик, твердый, с крупную виноградину. Похож на глаз, только глаз у слепыша не было.

(Бельмо слепыша. Трофей. Материал. Цена продажи: 3 искры.)

— Собираем, — сказал Костя. — Курт был прав. Все собираем.

И они пошли по пещере, обирая мертвых тварей, как крестьяне обирают поле после жатвы. С каждой третьей или четвертой падало бельмо. Дэн шнырял быстрее всех, набивал карманы, считал вслух и сбивался. Набралось десятка полтора. Полсотни искр, если продать. Почти половина компаса.

Костя разогнулся, вытер лоб. И, наклонившись за очередным бельмом, краем глаза поймал Курта.

Курт стоял в стороне, спиной, и что-то быстро делал руками. Костя не придал бы значения, мало ли. Но Дэн, оказавшийся рядом, замер, и Костя увидел, как пацан смотрит.

Курт держал что-то в ладони. Не бельмо. Бельмо белое, а это блеснуло серым, тускло, металлом. Плоское, круглое. По краю зазубрины.

Курт сунул это во внутренний карман, поглубже, тем самым движением, каким Костя вчера прятал жетон. И оглянулся, проверяя, не видел ли кто.

Дэн успел отвести глаза, сделал вид, что тянется за бельмом. Но Костя видел, что пацан видел. И пацан видел, что Костя видел.

Оба промолчали.

Костя медленно выпрямился. Внутри стало тяжело. Уверенности не было. Может, показалось. Может, Курт нашел свою железку, монету, значок, мало ли что блестит серым. А может, только что поднял с мертвой твари жетон и спрятал от отряда. От того самого отряда, в который вчера вступил, взвесив выгоду.

Костя решил молчать. Обвинишь без доказательства, рассоришь всех перед тем, как драться придется вместе. А доказательства не было. Был серый блеск в чужой ладони и тяжесть под ложечкой.

Чувству своему Костя привык верить. Оно редко ошибалось.

— Уходим, — сказал он. — Собрали и хватит. Дальше там глубже, а глубже я сегодня не полезу. Люди вымотались.

Никто не спорил. Двинулись к выходу, обвешанные трофеями, все пятеро живые. По здешним меркам день вышел удачный.

Костя шел последним, приглядывал за спинами, как привык. Впереди Бьорн зажимал плечо. Дэн жался к Норе и что-то ей рассказывал, и Нора слушала, изредка бросая слово. Быстро пацан к ней прикипел. Курт шел один, в середине, и нес свою тайну во внутреннем кармане, и Костя смотрел ему в спину и думал.

Отряд у них вышел ладный. Танк, лекарь, стрелок, нож, маг. Впервые за все дни они дрались как одно целое. Костя это чувствовал, и ему было хорошо, и от этого хорошего становилось не по себе. По его опыту, когда все складывается, где-то рядом уже готовится трещина.

Он глянул в угол зрения, на серую цифру, которую видел только он. За весь бой она не шелохнулась. А сейчас, когда он подумал, что отряд у них крепкий и что он вытащит всех, даже Курта с его тайной, потому что иначе не умеет, цифра дрогнула вверх.

(Готовность: 24%)

Костя отвернулся. Он уже почти привык, что стоит поверить в хорошее, как эта дрянь наливается. Будто кто-то там наверху облизывается всякий раз, когда Костя решает не сдаваться.

У самого выхода Бьорн встал и поднял руку. Все замерли.

— Тихо, — сказал он низко. — Слушайте.

Костя прислушался. Сначала ничего. Потом из глубины пещеры, из той темноты, куда они не полезли, донеслось.

Голос.

Тихий, хриплый, тянущий слова, будто отвык говорить. Человеческий. Он шел снизу, из-под камня, и он звал.

— Э-э-эй, — сказал голос. — Живы-ы-е. Я слы-ы-шу. Не уходи-и-те. Я ра-а-асскажу вам, что наверху-у.

Все пятеро застыли.

— Там человек, — выдохнул Дэн. — Там внизу человек, ему помочь…

— Нет, — сказали Костя и Нора вместе.

Они переглянулись. У Норы в глазах был тот же холодок узнавания, что и у него.

— Люди так не говорят, — тихо сказала она. — Слишком ровно. Как та тварь с плачем. Помнишь? Слишком ровно.

Костя помнил. Плач без вдоха. И этот голос был без чего-то, без чего живой не говорит.

А голос снизу все тянул, ласково, терпеливо, зная, что его слушают:

— Я то-о-оже шел наве-е-ерх. Я ду-у-умал, там награ-а-ада. Спусти-и-итесь. Я расскажу-у, что там на самом де-е-еле. Вам понра-а-авится. Всем нра-а-авится, когда узнаю-у-ут.

Костя стоял, и по спине у него ползло холодом. Это была первая тварь, которая знала слова. Которая помнила, что шла наверх. Которая что-то знала про награду и предлагала рассказать.

Хуже всего было то, что Костя хотел спуститься. Не от морока, морок он и без вымпела держал, воля у него была своя. А потому что два дня подряд подозревал, что наверху их всех ждет обман, и вот впервые кто-то готов был сказать правду.

— Уходим, — сказал он хрипло. — Быстро.

— А если он правда знает? — Курт впервые заговорил без всякого расчета. В голосе была жадность другого рода, жажда узнать. — Костя. Если эта тварь знает, что наверху, я хочу услышать.

— Даром он не расскажет, — сказал Костя. — Такие даром не отдают. Расскажет ровно столько, чтоб мы спустились поближе. А там сожрет. Уходим.

Он развернул их и погнал к выходу, к серому свету, прочь от ласкового голоса из-под земли. Но пока шли, Костя знал, что вернется. Не сегодня. Но вернется.

Ему очень хотелось узнать, что наверху.

А голос все звал вслед, тише и тише, пока не растаял в камне:

— Приходи-и-и, спаси-и-итель. Я тебя запо-о-омнил. Ты вернешься. Вы все-е-егда возвраща-а-аетесь…





Глава шестая. Выводок


Утро четвертого дня они провели, считая чужие кости.

Сидели у стены часовни, разложив на тряпке добычу. Пятнадцать бельм слепышей, мутных, как рыбий глаз. Игла Плакальщицы. Лавка брала бельмо по три искры, иглу за четыре. Сорок девять, если сдать подчистую, плюс одна в казне.

Пятьдесят. Компас стоил шестьдесят.

— Десяти не хватает, — сказал Курт. Он пересчитал уже трижды и все не мог поверить, что арифметика не поддается. — Десяти паршивых искр.

— Значит, идем добывать десять, — сказал Костя.

— Идем добывать, — согласился Бьорн.

Он сидел, привалившись к камню, и обкусывал заусенец. Плечо замотано в чистую тряпку, Костя вчера сменил. Затягивалось быстро, быстрее, чем у людей. Может, зверь в нем и лечил.

Дэн разглядывал свою панель, шевеля губами. Нора чинила стрелу, и стружка падала ей на колени.

Тихо было. И тепло. Костя поймал себя на том, что ему хорошо, и разрешил себе посидеть так пару минут.

— Слышь, Бьорн, — сказал Дэн. Он бросил панель и повернулся к здоровяку. — А ты кем был?

Бьорн поднял на него глаза.

— Когда?

— Ну, до. При жизни.

Бьорн подумал. Он всегда сначала думал, потом говорил.

— Рыбак, — сказал он. — Ходил на сейнере. Двадцать два года.

— И как там?

— Холодно. — Бьорн выплюнул заусенец. — Мокро. Вонько. Хорошо.

Дэн засмеялся. Смех у него был еще детский, и в мертвом лесу звучал странно.

— А умер как?

— Дэн, — сказал Костя.

— Да чего, я же просто…

— Нормальный вопрос, — сказал Бьорн. — Тут все мертвые, чего стесняться. Пошли на дно. В феврале. Кренануло, и все, за полторы минуты.

Он сказал это без выражения, как говорят про погоду.

— Нас было девять. Я вытащил трех, до люка дотянулся, выпихнул. За четвертым полез и не успел. Вода уже пошла, а он застрял по бедра, зажало его. — Бьорн помолчал. — Смотрел на меня и говорил: иди, Бьорн, иди. Я не пошел. Тянул. Так и остались вдвоем.

Никто ничего не сказал.

Костя смотрел на него и думал, что этот здоровенный молчаливый мужик, который в первый же день сказал «своих не бросаю», сказал это не для красоты. Он это оплатил.

— И как ты… — Дэн сглотнул. — Как ты с этим потом?

— Никак, — сказал Бьорн. — Я потом умер.

Он усмехнулся в бороду. Шутка была так себе, но Дэн ее принял и заулыбался.

— А ты, Нора?

Нора не подняла головы от стрелы.

— А что я.

— Ну кем была. Ты же стреляешь, как… ну ты видела вообще, как ты стреляешь?

Она провела ножом по древку. Стружка упала.

— Отец учил, — сказала она. — С восьми лет. У нас за домом было поле, и он повесил щит на сарай. Каждый день по сотне выстрелов, хоть дождь, хоть что.

— И потом?

— Потом я бросила. В семнадцать. Не брала в руки пятнадцать лет. — Она подняла лук, поглядела на него, будто впервые. — А тут взяла, и как будто вчера положила. Руки помнят. Мне это в первый день сильнее всего не понравилось.

— Почему?

— Потому что значит, кто-то знал, что мне дать, — сказала Нора. — Кому лук, кому нож. Не выбирают вслепую.

Костя это отметил. Она была права, и мысль была неприятная.

— А умерла как? — не унимался Дэн.

Нора наконец на него посмотрела. Взгляд у нее был такой, что пацан отодвинулся.

— Меня убили, — сказала она. — Все, вопросы кончились.

И вернулась к стреле.

Повисло молчание. Костя вдруг понял, что из них пятерых она одна не умерла от беды или от глупости. Ее убил человек. Кто-то живой, с руками, с лицом. И, судя по тому, как она замолчала, дело было не в грабителе в подворотне.

— Я в страховании работал, — сказал Курт в тишину.

Все обернулись. Он не ждал, пока спросят, и это было на него не похоже.

— Отдел оценки. — Он смотрел поверх их голов. — Знаете, чем я занимался? Считал, сколько стоит человек. Буквально. Приходит бумага: инвалидность, ожог, потеря кормильца. Я сажусь и вывожу цифру. Столько за руку. Столько за глаз. За ребенка меньше, чем за взрослого, потому что ребенок не приносил дохода.

— Это законно вообще? — спросил Дэн.

— Это работа. Кто-то должен. Я одиннадцать лет считал и был хорош. Меня повышали.

— А умер как? — спросил Дэн. Он уже не мог остановиться.

Курт хмыкнул. И вот тут в его усмешке было что-то живое, не обычная его кислота.

— По статистике, — сказал он. — Меня сбило машиной на переходе. У меня, между прочим, в отчетах эта вероятность проходила как пренебрежимо малая. Я сам ее считал. Ноль целых ноль сколько-то там процента. — Он развел руками. — Одиннадцать лет объяснял людям, что с ними этого не случится. Досчитался.

Он замолчал. Костя смотрел на него и впервые за все дни видел перед собой не мерзавца. Перед ним сидел человек, которого сломали задолго до Башни. Одиннадцать лет вычислять, сколько стоит чужой глаз. После такого поверить, что люди не цифры, довольно сложно.

Мысль была неудобная, потому что жалеть Курта Костя не собирался.

— Ладно, — сказал он и встал. — Посидели. Нора, ты вчера говорила, что знаешь, где что лежит. Нам нужно десять искр, а лучше пятьдесят. Где брать?

Нора отложила стрелу.

— Есть место, — сказала она. — Только вам не понравится. Выводок. Часа два к востоку, лес идет под уклон, а в низине лощина. Земля там мягкая, как мокрый хлеб, и вся из костяной крошки. Там оно и родится.

— Что родится?

— Все, что по лесу ходит. Скелеты, слепыши. Их тысячи, и они откуда-то берутся. Вот оттуда.

Костя почувствовал под ложечкой знакомый холодок.

— Богато там?

— Очень. Оттуда никто ничего не выносил, потому что оттуда не выходили. — Она поглядела ему в глаза. — Я сунулась в первый день. Одна. Постояла на краю и ушла. Впятером, может, и получится. А может, и нет. Врать тебе не буду.

Бьорн крякнул и стал подниматься. Он вставал долго.

— Ну пошли, — сказал он. — Помирать, так с деньгами.

Часа через два лес пошел под уклон.

Костя сразу почувствовал разницу. Земля под ногами стала пружинить, как торф, и от нее шел пар. Черные деревья тут росли реже и криво, все клонились в одну сторону, будто их тянуло к низине. Туман тек вниз, ручьями, стекал по склону, и там, в глубине, лежал плотно и не шевелился.

Дэн шел впереди, разведывал. Он вернулся, присел рядом с Костей и заговорил быстро, шепотом.

— Там люди.

— Где?

— На той стороне лощины. Четверо. Стоят на краю, смотрят вниз, вроде совещаются. — Дэн облизнул губы. — Костя. У одного меч светится.

— Как светится?

— Ну как… — Пацан помялся. — Как лампа. Синим. Прям видно через туман.

Костя подобрался ползком к краю склона, лег, выглянул. Нора легла рядом.

Четверо стояли метрах в двухстах, на другом краю лощины. Мужчина впереди, крупный, в настоящей броне. Не обноски с трупов. Цельный пластинчатый доспех, сидевший как вторая кожа. За спиной в перевязи меч, и от меча шло синее свечение, пробивавшее туман, как фонарь пробивает дождь.

Рядом женщина с посохом. Посох темный, витой, верхушка тлела оранжевым, будто там держали угли. Двое помоложе стояли позади.

— Это что за птицы, — тихо сказал Костя.

— Это Сивый со своими, — сказала Нора, и голос у нее стал другой. — Про них в лесу знают. Он тут уже с прошлой волны.

— Сильные?

— Костя. — Она повернула к нему голову. — У него меч из легендарных. Легендарных, понимаешь? Я такого за все время видела две штуки, и оба у таких, как он. Он двенадцатого уровня, может, тринадцатого. Баба его с посохом чуть пониже. Те двое так, прицеп.

Двенадцатого. Костя переварил. У него самого было пять. У Бьорна с Норой шесть.

— Он нас видел?

— Он нас видел еще когда мы спускались, — сказала Нора. — Он нас видел и не пошевелился. Это тебе все, что надо знать.

Костя молча лежал и смотрел, как Сивый вертит башкой, разглядывая лощину. Потом тот махнул рукой, и четверка двинулась в обход, вдоль края, не спускаясь. Синий отсвет уплывал в туман, пока не потух.

— Не полезли, — сказал Костя.

— Не полезли, — согласилась Нора. — Двенадцатый уровень не полез. Подумай об этом.

— Я думаю.

Он думал. И еще он думал о том, что где-то есть люди с мечами, которые светятся, и посохами, в которых горит огонь. Значит, такие вещи существуют. Значит, до них можно дойти. Значит, они с его ржавым тесаком, подобранным у скелета, находятся на самом дне этой лестницы, и подниматься придется долго.

Мысль была не то чтобы приятная. Скорее полезная.

Ниже по склону попалась вторая группа. Трое, шли почти навстречу, разошлись молча шагов за тридцать, и все шестеро эти тридцать шагов держали руки на оружии. Худой, с обритой головой, посмотрел Косте в лицо и чуть кивнул, будто запоминал.

— Вот эти опаснее, — сказала Нора, когда те ушли. — Сивый на нас не смотрит, мы для него пыль. А эти смотрят.

Лощина открылась внизу разом, как будто с нее сняли крышку.

Шагов двести в поперечнике. Дно белесое, все из костяной крошки, мелкой, как гравий, и от нее шел пар. По краям торчали черные деревья, корни уходили прямо в эту крошку, и корни шевелились.

А в середине лежало то, что рожало.

Костя не сразу понял, что смотрит на живое. Сперва показалось, что в центре просто холм, серо-розовый, оплывший, метров пять высотой. Потом холм вздохнул. Бок поднялся, опустился, и по всей поверхности пробежала волна.

Туша. Огромная, безногая, вросшая в крошку до середины. Кожа складчатая, вся в лопнувших пузырях, и из пузырей текло. А из-под нижнего края, из щели, где туша уходила в землю, лезло.

Лезли мелкие. Белые, длинные, в палец толщиной, потом в руку, потом с собаку. Они вываливались из щели пачками, копошились, расползались, и по всей лощине шевелилась эта белая мешанина.

(Гнилая матка. Уровень 8.) (Опарыш. Уровень 3.) (Опарыш. Опарыш. Опарыш…)





Строки посыпались десятками и слились в кашу.

— Восьмой, — тихо сказал Курт. — Костя. Она восьмого уровня. У нас старший шестого.

— Вижу.

— Это самоубийство.

— Вижу.

Костя стоял на краю и считал. Быстро, как привык. Матка не двигалась, она вросла. Значит, она не побежит и не догонит. Значит, вся ее сила в мелких, а мелкие третьего уровня, ломкие, и их можно рубить, если они не навалятся все разом. А навалятся они там, где широко.

Спуск в лощину был один. Промоина, шагов пять в ширину, зажатая между каменными выступами. По ней они и сошли.

— Тут встанем, — сказал Костя. — Пять шагов, больше трех разом не пролезет. Бьорн справа, я слева. Нора наверх, на камень, оттуда все дно как на ладони. Дэн за нами, добиваешь упавших и следишь, чтоб не обошли по верху. Курт жжет тех, кто скучится.

— А матка? — спросил Дэн.

— Потом. Сперва выпустим из нее все, что вылезет, потом вскроем.

— Их тысячи!

— Их столько, сколько она успеет высрать. Она не бездонная.

Он снял с плеча свернутое древко и воткнул вымпел в костяную крошку у себя за спиной, в самой узкой части промоины, между камнями. Полотнище развернулось, обвисло, и по нему прошла рябь.

И Костю накрыло.

Будто выпил горячего. В голове прочистилось. Страх, что сидел под ложечкой все эти дни, отодвинулся и стал похож на чужой страх, о котором можно думать со стороны. Руки налились.

(Отрядный вымпел развернут. Всем в отряде: Воля +2, прочие характеристики +1.) (Внимание: вымпел раздражает нежить. Защищайте древко.)

— Ох, — сказал Дэн. — Ох, а вот это вещь.

— Это вещь, — согласился Бьорн. Он размял плечи, и шея у него хрустнула. — Хорошая палка. Стоять за палку будем?

— Будем, — сказал Костя.

Матка их услышала.

Или почуяла, или как это у нее работало. Туша в середине лощины вздрогнула, вся, целиком, и по белой мешанине на дне пробежало движение. Опарыши развернулись. Все сразу. Тысячи слепых голов повернулись к промоине, где стоял вымпел.

И покатились.

Первая волна дошла до них секунд через десять.

Костя разглядел их вблизи, и лучше бы не разглядывал. Жирная белая гусеница в человеческий рост на коротких лапках, штук шесть с каждого боку. Головы нет. Спереди воронка, кольцо мясистых крючьев, которые крутились в разные стороны, и внутри кольца ходило темное.

Он ударил первого тесаком поперек. Тварь разошлась надвое, как перезрелая слива, костей внутри не было, только слоистая белая мякоть, которая полезла наружу и потекла Косте на сапоги. Второй наполз на первого, третий на второго. Они лезли по своим, давя и подминая, и промоина стала наполняться.

— Держим! — заорал Костя. — Не отступать, за нами древко!

Бьорн в зверя не оборачивался, ему хватало рук. Взял тесак в две руки и работал им, как косой, коротко, снизу. Опарыши перед ним лопались пачками. Его било в грудь тушами, а он не двигался с места.

Нора работала сверху. Костя слышал, как щелкает тетива, размеренно, будто отсчитывая. Она стреляла поверх промоины, по тем, кто пытался обойти по склону. Каждый раз, когда белая тварь начинала карабкаться по камню в обход, тетива щелкала, и тварь скатывалась.

Курт жег.

Костя первый раз видел, как тот работает всерьез. Курт стоял у самого вымпела, обеими руками, и с ладоней срывались узкие рыжие плети, тонкие, как жало, и не гасли на лету. Там, где скапливалось густо, он бил по скоплению, и опарыши вспыхивали, как промасленная бумага, и от них шел дым, от которого рвало.

(Курт: «Огненная игла». Расход резерва: высокий.) (Курт: резерв на исходе. Осторожно.)

— Курт, экономь! — крикнул Костя.

— Я экономлю! — заорал тот в ответ. — Я, черт возьми, экономлю!

Дэн работал за спинами, приканчивал тех, кто прополз или поднырнул. Один опарыш пролез у Кости под сапогом и пошел прямо на вымпел, и Дэн срубил его в двух шагах от древка.

— Они на палку идут! — крикнул пацан.

— Знаю! Держи!

Костя не знал, сколько это длилось. Время стало густым, и он двигался внутри этой густоты, как в воде. Рубил, отпихивал, наступал, снова рубил. Плечи горели. Тесак затупился, он их уже не разваливал, он их рвал. Под ногами было по колено белой каши, и каша шевелилась, потому что сдохли не все.

(Прочность: Ржавый костяной тесак. 2/10.)

Плохо. Костя глянул на строку и понял, что тесак кончается. Еще десяток ударов, и он останется с кулаками.

А потом поток стал реже.

Костя сначала не поверил. Потом сообразил: матка выдохлась. Она вросла в землю, она не могла бежать, и все, что у нее было, она выпустила, и это все теперь лежало в промоине белым мясным месивом.

— Идем на нее! — заорал Костя. — Сейчас, пока пусто!

Они пошли по дну лощины, по костяной крошке, по трупам.

Матка их ждала. Шагов за двадцать туша содрогнулась, и по боку с треском разошлась щель, длинная, от верха до земли.

Оттуда полезли отростки. Метров по пять, тонкие, серо-розовые, как оголенные жилы, штук восемь. Они пошли по воздуху, шаря вокруг, и когда один прошел рядом, Костя увидел, что жила изнутри усажена мелкими крючками.

— Бьорн! — крикнул он. — Теперь можно!

И Бьорн обернулся.

Костя уже видел это раз, но привыкнуть было нельзя. Здоровяк упал вперед на бегу, и его разорвало изнутри, и собрало заново, и через полтора шага по костяной крошке несся бурый медведь размером с быка.

Он врубился в тушу с разбегу.

Отростки хлестнули, обвили, крючья вошли в шкуру. Медведь заревел и стал рвать их зубами. Костя рубанул по одному, что тянулся к нему, тесак вошел в жилу и застрял, и жила дернулась и выбила его из рук.

(Ржавый костяной тесак сломан.)

— Твою мать, — сказал Костя.

Он схватил обломок древка, чей-то, валявшийся в крошке, и пошел на тушу с этой палкой, потому что больше ничего не было.

Нора перестала бить в тушу, стрелы в ней тонули, и стала бить в основания отростков, туда, где они выходили из щели. Один за другим они обвисали.

Курт выложился весь. Лицо серое, с носа текла кровь, но он жег, и щель в боку матки занялась и пошла огнем изнутри.

Медведь вырвался, оставив в отростках клочья шкуры, и с разбегу ударил в горящую щель. Влез в нее по плечи. Он рвал ее изнутри, матка ходила ходуном, и оттуда полезло горячее, черное, вонючее. Костя добежал и всадил древко туда же, куда бил медведь. Дэн работал ножом по обвисшим отросткам, перепиливал у корня.

Матка выгнулась. Вся туша поднялась над землей, вырвав из крошки полтуловища и показав то, что было внизу, чего Косте хватило на всю оставшуюся жизнь. И рухнула обратно, осев набок.

Стало тихо.

(Убита: Гнилая матка, ур. 8.) (Опыт распределен между участниками боя.) (Костя: опыт +60%. Дэн: опыт +80%. Бьорн: опыт +35%. Нора: опыт +35%. Курт: опыт +35%.) (Дэн: уровень повышен: 3 → 4.) (Отряду начислено: 34 искры.)

— Тридцать четыре, — прохрипел Курт, вытирая нос рукавом. Кровь размазалась по лицу. — Тридцать четыре искры. Костя, мы взяли компас. Мы его взяли.

— Не дели, пока не вышли, — сказал Костя.

Он оглянулся на промоину. Вымпел стоял. Древко было исклевано, полотнище в белых потеках, но стояло. Костя подумал, что вещь себя оправдала, и что он рад, что купил ее, и что без нее они бы, может, тут и легли.

Медведь осел на костяную крошку и стал Бьорном. Здоровяк сидел голый по пояс, весь в чужом и своем, и шкуру у него на боках и спине рвали крючья, и он щупал себя и морщился.

(Дэн: доступна способность. Класс Ассасин, уровень 4.) («Кровопуск». Удар клинком оставляет рану, которая не закрывается. Цель истекает, пока не остановят или не умрет.)

— Ох, — сказал Дэн. Он читал свое, и глаза у него горели. — Костя, у меня способность. Первая. «Кровопуск», написано. Ударил, и не заживает, кровь идет, пока не сдохнет.

— Хорошая, — сказал Костя.

Он это сказал и услышал, как оно звучит. Шестнадцатилетний пацан радуется, что научился делать так, чтоб из людей не переставала течь кровь. И он, взрослый мужик, хвалит его за это.

Он ничего не добавил. Не время было.

— Обираем и уходим, — сказал он. — Быстро. Тут воняет, а на вонь придут.

Матка была набита добром.

В ней, в складках, в лопнувших пузырях, в костяной крошке под ней, лежало то, что она наглотала за годы. Обломки железа. Пряжки. Чей-то шлем, целый. Костя отгребал горячую дрянь руками и вытаскивал.

(Гнилой мешок матки. Трофей. Материал. Цена продажи: 15 искр.) (Крючья выводка, связка. Трофей. Материал. Цена продажи: 9 искр.) (Помятый шлем. Броня 1. Прочность 4/10.)

— Пятнадцать за мешок, — считал вслух Курт. Он ходил вокруг туши согнувшись и хватал все блестящее. — И девять за крючья. Плюс тридцать четыре. Плюс наши сорок девять. Костя, это уже больше сотни, это не только компас, это компас и еще…

Он не договорил.

Костя как раз повернулся к нему и увидел все от начала до конца. Потом он много раз это прокручивал и каждый раз находил, где сам был виноват.

Курт стоял на коленях у самой туши, спиной ко всем, и что-то выковыривал из складки. Он ушел от них шагов на пятнадцать. Немного. Просто ушел, и никто за ним не пошел, все обирали свое.

Из-под туши, из щели, куда мясо уходило в крошку, вылез опарыш. Он был там все это время. Может, застрял, может, только вылупился. Мелкий, вполовину от прочих. Он вывалился в двух шагах за спиной у Курта и пошел на него.

— Курт! — заорал Костя и рванул.

Пятнадцать шагов. По костяной крошке, по трупам, в которых нога тонула по голень.

Нора выстрелила.

Костя видел это краем глаза и знал уже, что она не по Курту работает. У нее в тот момент на прицеле были другие. Их было двое, они лезли по дальнему склону, сверху, туда, где стояла она сама, и она сняла первого и добирала второго, и тетива щелкнула, и второй скатился. И только после этого она перевела лук.

Полторы секунды. Она потратила полторы секунды на то, чтобы не пустить двоих себе за спину.

Этого хватило.

Опарыш встал на задние лапки, вытянулся и всей воронкой ударил Курту в спину, между лопаток.

Курт не закричал. Он выгнулся, и Костя увидел, как у него дернулась голова, будто его чем-то толкнуло изнутри. Кольцо крючьев вошло в спину и провернулось, вырывая, и Курт упал вперед, лицом в горячую дрянь у туши.

Нора выстрелила. Стрела вошла опарышу в бок, и тварь скрутило. Костя добежал и вбил каблуком воронку в костяную крошку, и топтал, пока она не перестала быть воронкой.

Потом упал на колени рядом с Куртом.

Он перевернул его. Курт был в сознании. Смотрел вверх, моргал, и лицо у него было удивленное.

— Я не понял, — сказал он внятно. — Я не понял, откуда он.

— Не говори. Дай посмотрю.

Костя рванул на нем куртку, потом рубаху. Между лопаток была рваная дыра размером с кулак, и в ней двигалось то, что двигаться не должно. Крючья прошли вдоль позвоночника, не задев его, ушли вбок и вырвали кусок мяса.

Костя таких ран видел много. После них обычно не жили.

— Дэн, воду! Нора, ко мне!

Он положил обе руки на спину Курту и потянул из себя.

(«Второе дыхание». Отдать часть жизненной силы. Активировать?)

Да.

Обратно шли три часа вместо двух.

Курта несли на плаще, растянутом между обломками древков. Бьорн один тащил бы быстрее, но у него была порвана спина, и он держал только один конец.

В глазах у Кости плыло. «Второе дыхание» вытянуло столько, что на середине пути он сел в костяную крошку и не смог сразу встать.

(Расход жизненной силы: критический. Внимание: при Интеллекте 2 повторное применение может стоить вам жизни.)

Он прочел и подумал, что надо все-таки вложить эти два очка, и что вкладывать придется не в силу.

В часовню вошли к темноте. Народу там было мало, человек шесть, все чужие, и все посмотрели на них и отвернулись. Никто не спросил.

Курта положили у стены, на плащ. Он дышал. Костя расстегнул на нем то, что осталось от куртки, чтоб глянуть, как затянулось.

И из внутреннего кармана, из-под левого борта, на камень выпал жетон.

Он лег на пол между ними, серый, плоский, с зазубринами по краю, и вдавленная ладонь на нем смотрела в потолок.

Все замолчали.

Дэн смотрел на жетон. Потом на Костю. Потом опять на жетон.

Бьорн медленно повернул голову. Нора не двинулась, только у нее что-то произошло с лицом, что-то стало на нем неподвижным.

— Ах ты гнида, — сказал Дэн тихо.

Курт открыл глаза.

— Когда? — спросил Костя.

Он сидел на корточках. Жетон он не поднял, оставил лежать, как лежал.

— В пещере. — Курт говорил медленно, ему было тяжело говорить. — Со слепыша. Он выпал вместе с бельмом, я его накрыл рукой.

— И молчал два дня.

— Молчал.

— Зачем?

Курт долго не отвечал. Он смотрел в провал крыши, туда, где темнело серое.

— Я не знаю, — сказал он наконец.

— Не знаешь?

— Не знаю. — Он попробовал усмехнуться, не вышло. — Думал, что знаю. Я себе объяснил: жетонов двадцать на двадцать семь, семеро не выйдут, значит надо иметь свой, потому что общее это всегда чужое. Я хорошо себе объяснил. Я вообще все хорошо себе объясняю, это я умею.

Он замолчал, набирая воздух. Дышал с присвистом.

— А сегодня я лежал мордой в этой дряни и понял, что думал я не про математику. Я думал про то, что общий жетон дадут не мне. Дадут пацану, потому что пацан. Или ей, потому что стреляет. Или ему, потому что медведь. А я самый бесполезный. У меня сила один, я мешок картошки не подниму. И когда придет считать, вы посчитаете, и лишним окажусь я. Как я считал одиннадцать лет.

Он повернул голову и посмотрел на Костю.

— Я не думал, что вы плохие, — сказал он. — Я думал, что вы правы. Вот в чем дело-то.

Стало очень тихо. Где-то в углу часовни кто-то кашлял.

Костя молчал. Он сидел и не знал, что сказать, потому что за этим человеком он бы не пошел никуда, и потому что этот человек только что сжег себя дотла в лощине, поджигая для них щель в брюхе матки, с кровью из носа.

— Мы бы тебе дали, — сказал Дэн вдруг. Голос у него дрожал от злости. — Мы бы тебе, дураку, дали. Костя бы первый отдал, ты его вообще видел, что ли?

— Видел, — сказал Курт. — Поэтому и не сказал сразу. Стыдно было.

— И теперь не стыдно?

— Теперь стыдно, — согласился Курт. — Теперь стыдно, и я лежу с дырой в спине, и мне все равно, кто что подумает. Это, оказывается, помогает.

Бьорн крякнул. Он сидел у стены, зажимая бок, и глядел на Курта из-под бровей.

— Ты извиняться-то будешь? — спросил он.

Курт помолчал.

— Извините, — сказал он.

Сказал он это плохо. Некрасиво, коряво, как выговаривают слово на чужом языке. Костя слушал и понимал, что вот этому кривому он верит больше, чем поверил бы любой складной речи.

— Жетон в общак, — сказал Костя и наконец поднял его с камня. — Дальше решим, кому. Все слышали?

— Слышали, — сказал Бьорн.

Нора ничего не сказала. Она с самого начала не сказала ни слова, и Костя видел, что она смотрит мимо Курта, на свои руки. У нее в кулаке была стрела, и она ее так и держала с лощины.

— Нора.

— Я его не прикрыла, — сказала она.

— Ты держала склон. Двое лезли тебе за спину.

— Я знаю, что я держала. — Она подняла глаза, и в них было такое, чего Костя у нее еще не видел. — Я все правильно сделала, Костя. Вот что паршиво. Я все сделала правильно, и его все равно вскрыли.

Она встала и вышла из часовни.

Жетон Костя разглядывал вечером, когда все улеглись.

И тогда же он полез в лавку, просто так, проверить цены на зелья, и наткнулся на строку, которой раньше не видел.

(Погребальный жетон. Ключ. Цена продажи: 200 искр.)

Костя перечитал. Потом сел прямее.

Двести искр. За кружок металла с ладонью. За выход одного человека из этого леса.

Он позвал остальных. Курт приподнялся на локте и читал долго, и Костя видел, как в нем включается прежнее, считающее.

— Двести, — сказал Курт. — Костя, за двести можно купить три компаса. Или доспех целиком. Или свитков на всю дорогу.

— И остаться в лесу навсегда, — сказал Бьорн.

— Ну, кому-то одному. Нас пятеро, жетон один. Он все равно достанется одному, а деньги достанутся всем.

Костя держал жетон в руке и думал.

Считать было легко, вот в чем беда. Двести искр это снаряжение, лечение, оружие, стрелы, зелья. Жизнь на пять этажей вперед. А жетон это один человек за воротами и четверо на этой стороне.

Арифметика сходилась на продаже. Она всегда сходилась.

— Нет, — сказал Костя.

— Почему? — быстро спросил Курт. Не с вызовом. Он спрашивал, будто ему правда надо было услышать.

— Потому что тогда мы окажемся теми, кто продал выход, — сказал Костя. — Один раз продадим и в следующий раз продадим быстрее. А потом привыкнем.

Он положил жетон во внутренний карман. В свой.

— Он лежит в общаке. Кому идти, решим у врат. Все.

Курт не спорил. Он лег обратно и уставился в потолок, и через минуту сказал, ни к кому не обращаясь:

— Знаете, что самое смешное. Кто-то же их покупает. За двести. Кто-то тут скупает выходы и куда-то их девает.

Костя об этом подумал и решил, что думать об этом сегодня не будет.

Считали в последнюю очередь.

Тридцать четыре с матки. Сорок девять за старые трофеи. Пятнадцать за гнилой мешок, девять за крючья. Одна в казне. Сто восемь.

Из этого он сразу вычел. Два зелья исцеления Курту, иначе тот не доживет до утра, десять искр. Пять стрел Норе, десять. Зелье бодрости Бьорну, три. Самый дешевый тесак ему самому взамен сломанного, семь.

Осталось семьдесят восемь. Компас стоил шестьдесят.

Костя посмотрел на цифры и понял, что после покупки у них будет восемнадцать искр на пятерых в мире, где зелье стоит пять. А до врат еще день.

Он подумал минуту. Потом сказал:

— Бьорн. Тащи вымпел.

Бьорн принес. Полотнище было в белых потеках, древко исклевано, но вещь была цела.

Костя открыл лавку и нашел строку.

(Отрядный вымпел. Прочность: 6/10. Цена продажи: 11 искр.)

Одиннадцать. Он купил его за двадцать пять.

— Ты чего это, — сказал Дэн. — Костя. Он же нас сегодня вытащил. Мы за него стояли.

— Стояли, — сказал Костя.

— И ты его продашь? За одиннадцать? Мы за него двадцать пять отдали!

— Продам.

— Да почему?!

— Потому что на компас надо шестьдесят, а на все остальное надо еще, — сказал Костя. — Компас найдет нам пять жетонов за день. Вымпел не найдет ни одного. Он даст нам плюс один к статам и приведет к нам всю нежить биома. — Он поглядел на пацана. — Мы завтра последний день ищем, Дэн. Если не найдем, стоять за палку будет некому.

Дэн отвернулся. Он был злой, и он был прав по-своему, и Костя это знал.

Он продал вымпел.

(Продано: Отрядный вымпел. Получено: 11 искр.) (Приобретено: Компас без стрелки. Остаток искр Отряда: 29.)

Компас лег в ладонь тяжело. Медный корпус, треснувшее стекло, а под стеклом, там, где полагалось быть стрелке, ходила по кругу тонкая черная игла, у которой не было ни начала, ни конца.

Костя повернулся, и игла повернулась вместе с ним. Потом дрогнула, качнулась и встала.

Она смотрела на восток. Куда-то за черные деревья, в туман.

— Работает, — сказал Костя.

Ночью он не спал.

Лежал на боку, подложив руку, слушал, как рядом свистит дырявой спиной Курт, как ворочается Бьорн, как Дэн что-то бормочет во сне. Нора вернулась поздно и легла отдельно, у входа, лицом к двери.

Костя думал про пещеру.

Он и днем гнал эту мысль, а ночью гнать было нечем. Голос из-под камня стоял в голове так же ясно, как позавчера. Ласковый, тянущий. Я тоже шел наверх. Я думал, там награда. Я расскажу, что там на самом деле.

Тварь знала слова. Тварь помнила, что шла наверх. Значит, когда-то она была человеком, и человек этот лез по Башне, как лезут они, и с ним что-то случилось, и теперь он сидит в норе и зовет живых.

И он что-то знает.

Костя лежал и понимал, что весь его расчет держится на обещании из первой минуты. На светящейся строке про то, что вернут все, что ты потерял. Он тащит четверых наверх, потому что там награда. Он сегодня не продал жетон за двести искр, потому что там награда. Он поверил, потому что верить больше было не во что.

А если награды нет.

Мысль была старая. Она сидела в нем с той минуты в часовне, когда он глядел на цену свитка возрождения и сказал Дэну, что это морковка. Тогда он это чувствовал. Теперь появился кто-то, кто мог сказать словами.

Он вернется. Не завтра, завтра врата, завтра надо вытащить пятерых. Но он вернется. Может, на этот этаж уже не попасть. Может, такие сидят в норах на каждом этаже. Костя решил, что если услышит еще один такой голос, он останется на месте.

Он спросит.

(Готовность: 31%)

Костя посмотрел на серую цифру в углу, долго, и впервые ей ничего не сказал.





Глава седьмая. Пятый день


Курт не мог идти.

Костя понял это утром, когда тот попробовал встать. Курт поднялся на локте, потом на колено, потом его повело в сторону, и он сел обратно, тяжело дыша через нос. Спина у него была замотана в три слоя, и на тряпках уже проступало.

— Нога не слушается, — сказал он. — Правая. Я ее чувствую, а она не идет.

— Крючья прошли вдоль хребта, — сказал Костя. — Значит, где-то зацепили. Может, отойдет.

— А может, не отойдет.

— Может, и не отойдет.

Врать ему Костя не стал. Такие вещи люди чувствуют.

Курт полежал, глядя в потолок часовни. Потом заговорил, и голос у него был будничный.

— Значит, так. У вас четыре ноги на каждого, у меня две с половиной. Идти надо быстро, день последний. Меня надо нести, а несут медленно. Думай сам.

— Я уже подумал.

— И?

— Понесем, — сказал Костя.

Курт закрыл глаза.

— Ты идиот, — сказал он. — Но я это уже говорил.

Костя не ответил. Он сидел на камне и смотрел на свою панель, где второй день висели два нетронутых очка.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 5.) (Сила: 3. Ловкость: 3. Выносливость: 4. Интеллект: 2. Воля: 4.) (Свободных очков: 2.)

Он думал про эти очки с вечера. Сила дала бы удар и переноску, а нести придется человека. Выносливость дала бы запас, а запаса у него не было совсем, он вчера дважды выложился и до сих пор ходил, как пьяный.

А Интеллект давал резерв на способность.

Костя вспомнил строку, которая вылезла в лощине. При Интеллекте два повторное применение может стоить вам жизни. Он вчера применил дважды. Второй раз он не помнил толком, помнил только, что земля качалась.

Если сегодня понадобится третий, он ляжет рядом с тем, кого лечит.

— Курт.

— Что.

— Скажи как считающий человек. У меня два очка. Сила, выносливость или интеллект.

Курт открыл глаза и подумал секунд десять.

— Сила, — сказал он. — Обе в силу. Ты танк, тебе бить и держать. Интеллект тебе нужен, только чтоб латать нас, а латать нас невыгодно.

— Почему невыгодно?

— Потому что арифметика. — Курт поморщился, устраиваясь. — Ты тратишь себя, чтобы поднять чужого. Один в минус, один в плюс, итог ноль. Только ты у нас один такой, а нас четверо. Значит, ты кончишься раньше, чем мы. Значит, вложение убыточное.

Костя выслушал. Потом вложил оба очка в Интеллект.

(Костя: Интеллект 2 → 4.) (Резерв жизненной силы увеличен. «Второе дыхание» может быть применено дважды без критического расхода.)

Курт наблюдал за ним молча.

— Ты слышал, что я сказал?

— Слышал.

— И сделал наоборот.

— Ага.

— Почему?

Костя встал, размял плечи. Внутри стало иначе. Не сильнее, а глубже, будто в нем прибавилось места.

— Потому что твоя арифметика верная, — сказал он. — Только она считает, сколько нас дойдет. А я считаю, сколько нас доживет до вечера. Это разные задачи, Курт.

Он пошел собирать остальных и услышал за спиной, тихо:

— Идиот.

Но сказано это было уже без всякого яда.

Потом они сели считать деньги, и вот тут началось.

Костя вытащил общий счет и положил перед всеми. Двадцать девять искр. Все, что осталось после компаса.

— Тратим сегодня до нуля, — сказал он. — Завтра тратить будет негде.

— Согласен, — сказал Курт.

— Не согласна, — сказала Нора.

Она сидела на корточках, обхватив колени, и по лицу было видно, что тема давно наболела и сейчас выйдет.

— Говори.

— Общак, — сказала Нора. — Мы четыре дня валим в кучу и делим на всех. Мне это не подходит.

Дэн открыл рот.

— Ты чего. Мы же отряд.

— Отряд. — Нора кивнула. — И в отряде есть танк, лекарь, маг и нож. У них оружие один раз купил и носи. У Бьорна вообще руки, ему покупать нечего. А у меня стрелы. — Она подняла колчан и потрясла им, внутри стукнуло. — Шесть. Было десять. Каждый бой трачу и не всегда подбираю. У меня оружие кончается. Каждый день кончается.

— И что ты предлагаешь? — спросил Костя.

— Свою долю. Отдельную. Чтоб я не приходила и не выпрашивала на стрелы каждое утро, будто в долг живу.

— Это разрушит общак, — быстро сказал Курт. Он приподнялся на локте, и было видно, что ему больно, но тема его подняла. — Один взял свою долю, второй захочет, третий. Через неделю у нас пять кошельков и ни одного зелья на всех. Так все и разваливаются, Костя. Я видел, как разваливаются, и всегда начиналось с того, что кому-то стало обидно.

— Мне не обидно, — сказала Нора. — Мне нечем стрелять.

— Это одно и то же!

— Это разные вещи, — сказал Бьорн.

Он сидел у стены, зажимая бок, и до сих пор молчал.

— Стрелы это ее руки, — сказал он. — Мои руки со мной, я за них не платил. Она за свои платит каждый день. Это не жадность, это расход.

Костя слушал их и думал, что общак вещь тонкая. Что четыре дня он держался только потому, что все были слишком заняты выживанием, чтоб считать. А сегодня выживание отпустило на два часа, и полезло.

— Слушайте, — сказал он. — Решаем сейчас и больше не возвращаемся. Кто добыл, тот две трети кидает в общак, треть оставляет себе. Свою треть тратишь на что хочешь, никто не лезет.

Курт открыл рот.

— И, — сказал Костя громче, — расходники по классу берем из общака. Стрелы, яды, зелья. Потому что стрела Норы это не ее вещь, это наш выстрел. Она эту стрелу не в карман кладет, она ее в тварь пускает, которая шла на меня.

Помолчали.

— Треть, — сказал Курт задумчиво. — Треть это много.

— Треть это чтоб человек чувствовал себя человеком, а не работником, — сказал Костя. — Я работал в конторе, где все шло в кассу, а нам говорили спасибо. Знаешь, что там было? Все воровали.

Курт хмыкнул.

— Логично, — признал он. — Не по-моему, но логично.

— Нора?

Нора посмотрела на него секунду. Потом кивнула.

— Годится. Стрелы из общего. Остальное как хотите.

— Я согласен епты, — сказал Дэн. — И у меня есть личное. Две искры. Я на нож нормальный копил.

— Копи, — сказал Костя. — Твое дело.

Дальше пошло веселее, потому что тратить всегда веселее, чем делить.

Костя открыл лавку, и все столпились глядеть, кто через плечо, кто со своего места. У каждого магазин был свой, но счет один, и потому решать пришлось вместе.

Первое было ясно без разговоров.

— Мне оружие, — сказал Костя. — Я вчера тесак сломал, а дешевка ломается за два боя.

В его лавке появилось новое. Видно, новый уровень открыл полки.

(Булава инквизитора. Необычная. Дубовая рукоять, окованная голова, четыре граненых пера. Оружие тех, кому не полагалось острого. Урон: 5. Прочность: 9/10. Особое: пока вы стоите между тварью и союзником, урон +1. Требуется уровень: 5. Цена: 12 искр.)





Костя прочел два раза. Потом прочел вслух.

— Пока стоишь между тварью и союзником, — повторил Дэн. — Костя. Это ж прям под тебя написано.

— Под класс, — сказал Курт. — Лавка знает, что ты за птица, и подсовывает то, от чего ты не откажешься. Двенадцать искр, между прочим. Почти половина всего.

— Дубина за семь была, — заметила Нора.

— Дубина за семь без плюса. — Курт прикинул в воздухе. — Разница пять искр за плюс к урону в его позиции. Он всегда в этой позиции, он иначе не воюет. Значит, плюс работает постоянно. Значит, не переплата.

— Значит, берем, — сказал Костя.

Булава легла в руку тяжело и приятно. Короче тесака, а весила вдвое, и центр сидел в голове. Костя качнул ее пару раз и понял, что этой штукой можно ломать без всякого умения. Донеси и опусти.

(Приобретено: Булава инквизитора. Остаток: 17 искр.)

— Стрелы, — сказала Нора.

— Сколько надо?

— Сколько дадите.

Костя глянул в ее список.

(Стрелы охотника, связка 10. Обычные. Годятся к любому луку. Цена: 4 искры.)

— Четыре за десять, — сказал Костя. — У тебя шесть. Возьмем две связки, будет двадцать шесть.

— Восемь искр, — сразу сказал Курт. — Костя, это половина остатка на палки с перьями, которые она расстреляет за день.

— Ага, — сказал Костя. — И каждая палка это тварь, которая до меня не дошла.

Нора ничего не сказала, но Костя увидел, как у нее дернулись плечи.

(Приобретено: Стрелы охотника, 2 связки. Остаток: 9 искр.)

И вот тут она сказала то, чего Костя не ждал.

— Раз стрел много, — сказала Нора, — гляньте вот это. Оно у меня третий день в списке висит, я на него смотрела и не заикалась, потому что дорого.

Она развернула строку так, чтоб видели все.

(Зеленая одурь. Необычная. Паста из спор, что растут в костяной крошке, где лежали мертвые. Три дозы. Смазанное острие оставляет рану, которая не сохнет, и цель ведет: руки слабеют, дыхание сбивается, шаг теряется. На нежить действует слабо. На живых работает как надо. Цена: 6 искр.)

Стало тихо.

— На живых работает как надо, — прочел Бьорн вслух.

— Ага, — сказала Нора.

— Ты собираешься стрелять в людей.

— Я собираюсь дожить до вечера. Бьорн, у нас четыре жетона на пять человек, а лысый вчера обещал прийти. Ты думаешь, он придет обниматься?

Костя стоял с булавой в руке и понимал, что сейчас решается кое-что, чего потом не отменишь. Купить яд, который плохо берет мертвых и хорошо берет живых, значит признать, что главный враг у них теперь не твари.

— Берем, — сказал он.

— Костя, — сказал Дэн тихо. — Это ж яд. Это как…

— Это как нож, которым ты вчера человека вскрыл, — сказал Костя. — Только дальше бьет.

Пацан замолчал.

(Приобретено: Зеленая одурь, 3 дозы. Остаток: 3 искры.)

Три искры. Костя посмотрел на цифру, потом на Курта, лежащего на плаще, серого, с проступающей сквозь тряпки спиной.

(Эликсир малого исцеления. Затягивает раны, гасит боль. Цена: 5 искр.)

Пять. У них было три.

— Не хватает двух, — сказал Костя.

— На кого берем? — спросил Бьорн.

— На него. — Костя кивнул на Курта. — Он у нас единственный, кто до вечера может не доехать.

— Не надо на меня, — сказал Курт.

— Помолчи.

— Я по делу говорю. Меня несут, я не воюю, я лежу. Вложение в лежачего худшее из возможных, купите зелье бодрости Бьорну за три, он медведь, он отработает.

— Курт.

— Что.

— Ты хоть раз в жизни считал что-нибудь, кроме выгоды?

Курт помолчал.

— Один раз, — сказал он. — Вчера, когда лежал мордой в этой дряни. Мне не понравилось.

Тогда Дэн полез в свою панель и что-то там сделал, сердито, дергая пальцем.

(Дэн передал в общий счет: 2 искры.) (Остаток: 5 искр.)

— Это на нож было, — буркнул пацан, не глядя ни на кого. — Ладно. Нож потом.

Курт приподнял голову.

— Ты мне отдал свои деньги.

— Ага.

— Я вчера прятал от вас жетон.

— Ага, — сказал Дэн. — И ты гнида епты. Но ты нам вчера в лощине щель прожег, когда у тебя из носа текло. Так что лежи, пей свое зелье и завали.

Курт лег обратно и уставился в потолок. Костя видел, что тот хочет что-то сказать и не может подобрать, потому что нужного слова у него, скорее всего, не было в лексиконе.

(Приобретено: Эликсир малого исцеления. Остаток: 0 искр.)

Ноль.

Костя постоял, глядя на пустой счет. У них был компас, булава, двадцать шесть стрел, три дозы яда и одно зелье. И ни одной искры на самый тяжелый день.

— Пошли, — сказал он. — Заработаем еще.

У выхода из часовни его ждал мужик в очках.

Костя видел его все эти дни, но не разговаривал. В первый день вытащил его из-под скелета, во второй он же чуть не сдох в промоине, и Костя опять его выдернул. Мужик был немолодой, лысеющий, в кургузом пиджаке, который в этом лесу смотрелся дико. Очки он подвязал ниткой за ушами, чтоб не падали.

— Можно с вами? — спросил он.

— У тебя жетон есть?

— Нет.

— И у нас на всех не хватает.

— Я знаю. — Мужик посмотрел в землю. — Я просто один не дойду. Я четыре дня хожу и ничего не нашел. Я не умею. Я вообще ничего тут не умею.

Костя оглядел его. Кроме пиджака и очков, у мужика была палка, обструганная с одного конца. Оружие.

Позади зашевелился Бьорн. Нора смотрела мимо. Дэн отвернулся, потому что ему было стыдно за то, что он хочет сказать нет.

— Как звать? — спросил Костя.

Мужик поднял голову. Похоже, за пять дней его никто об этом не спрашивал.

— Ян.

Костя понял, что это его первый разговор с человеком, которого он дважды вытаскивал. Он это как-то не сообразил раньше. Не до имен было.

— Пошли, Ян, — сказал он.

Компас работал так, что было даже смешно.

Костя достал его на выходе, и черная игла под треснувшим стеклом качнулась и встала. Смотрела на восток. Они пошли на восток, час, по мягкой серой земле, и игла постепенно поворачивалась, пока не показала под ноги.

Жетон лежал в корнях.

Не в склепе, не в пещере, не в брюхе твари. В корнях старого черного дерева, между двумя отростками, полузасыпанный. Дэн выцарапал его пальцами и заорал так, что с ветвей потянуло туманом.

(Погребальный жетон. Ключ.)

— Два, — сказал Костя. — Дальше.

Второй нашли еще через полтора часа, и снова просто. Игла привела к бугру, под которым лежал старый труп, а под трупом жетон. Труп был свежий, дня три, и у него была разбита голова, и это сделали не когти. Кто-то нашел жетон раньше и не сумел его унести.

— Три, — сказал Костя.

Он поймал себя на том, что ему хорошо. Впервые за пять дней у них что-то получалось. Компас работал, они шли, они находили, время еще было. Тащить Курта было тяжело, но они несли его по двое, меняясь, и Ян в основном тащил его, молча и упорно, и от него было больше пользы, чем Костя ждал.

Нора шла первой и слушала лес. Дэн разведывал впереди. Бьорн нес. Все делали свое.

— Костя, — сказал Дэн, вернувшись с разведки. — А если найдем шесть? Нас же шесть теперь.

— Тогда выйдут шесть.

— А если пять?

— Тогда придумаем, — сказал Костя.

Дэн посмотрел на него и не стал спрашивать дальше, потому что уже научился понимать, когда взрослый не знает ответа.

Игла повернулась на север.

Костя поглядел, куда она смотрит, и остановился.

На севере была каменная гряда. На севере были пещеры.

— Нет, — сказала Нора.

— Компас показывает туда.

— Я знаю, куда он показывает. Я говорю нет. — Она стояла между ним и склоном, и лук у нее был в руке. — Там сидит эта тварь, которая говорит. Мы туда полезем, и она нас позовет, и кто-нибудь пойдет на голос.

— У нас три жетона на шесть человек, — сказал Костя. — И полдня. Ты хочешь искать вслепую?

Нора смотрела на него, и Костя видел, что она понимает: он идет туда не только за жетоном.

— Ты хочешь с ней поговорить, — сказала она.

— Да.

— Зачем?

— Потому что она знает, что наверху.

— Она сожрет тебя, пока ты будешь слушать.

— Может, и сожрет. — Костя убрал компас. — Нора. Я пять дней тащу людей вверх, потому что мне в первую минуту написали, что наверху вернут все, что я потерял. Я в это поверил. Я на этом все построил. — Он помолчал. — А вчера я не продал жетон за двести искр, потому что верю в эту строчку. Я хочу знать, во что я верю.

Нора долго молчала.

— Одна я туда не пойду, — сказала она наконец. — И тебя одного не пущу. Иди с Бьорном.

— Бьорн понесет Курта.

— Тогда со мной, — сказал Дэн.

Костя обернулся. Пацан стоял, сжав нож, и был бледный, но стоял.

— Ты боишься.

— Ага, — сказал Дэн. — И пойду епта.

В пещере было темно и сухо, и на потолке остались висеть обрывки слепышей, которых они не добили в прошлый раз.

Костя шел первым. Дэн держался за его левым локтем и дышал через рот, часто. Игла в компасе смотрела вглубь, вниз, туда, где проход уходил под уклон и сужался.

Голос они услышали шагов через сорок.

— Ты прише-е-ел, — сказал голос. — Я говори-и-ил, что придешь.

Дэн вцепился Косте в рукав. Костя накрыл его руку своей и снял.

— Пришел, — сказал он громко. — Где ты?

— Ни-и-иже. Иди вниз. Я не могу вве-е-ерх.

— Почему не можешь?

Голос помолчал. Потом сказал что-то, от чего у Кости стянуло кожу на затылке.

— Приро-о-ос.

Они спустились еще. Проход раздался в низкую камеру, где пахло старой водой, и в дальнем конце этой камеры лежало.

Костя поднял булаву и не стал подходить ближе.

То, что там лежало, когда-то было человеком. Оно и сейчас было человеком примерно наполовину, и вот эта половина была хуже всего. Голова осталась. Лицо осталось, худое, серое, с открытыми глазами, и глаза шевелились и смотрели на них. Одна рука осталась, вывернутая, тонкая. А ниже груди тело переходило в камень. Не лежало на камне. Переходило. Плоть уходила в породу, растекаясь по ней тонкими белыми жилами, и жилы шли по полу и по стенам во все стороны, как корни.

Оно жило внутри этой пещеры. Оно и было этой пещерой.

(Приросший. Уровень 11.)





— Одиннадцатый, — прошептал Дэн.

— Не подходи, — сказал Костя.

— Не подойде-е-ет, — сказало то, что лежало. — Я не могу дотяну-у-уться. Я давно не могу.

Оно попробовало улыбнуться. Получилось плохо.

— Как тебя звать? — спросил Костя.

— Не по-о-омню. — Пауза. — Мартин, кажется. Или Марк. Что-то такое, короткое. Номер помню лучше. Двести сорок... сорок один. Я был двести сорок первый.

— Двести сорок первый кто?

— Не знаю, — сказало оно. — Просто номер. Мне его написали.

Костя стоял в десяти шагах и слушал, как эта тварь говорит человеческим голосом, и понимал, что ничего страшнее в Башне пока не встречал.

— Ты шел наверх, — сказал он.

— Шел. До-о-олго шел. — Глаза шевельнулись. — Много этажей. Не помню сколько. Больше десяти. Меньше ста.

— Что там наверху?

— Не зна-а-аю.

Костя ждал.

— Я не дошел, — сказало оно. — Меня взяли раньше.

— Кто взял?

— Она. — Жилы на полу дрогнули, все разом, и Костя отступил на шаг. — Башня взяла. Я не понял тогда. Я думал, это тварь. А это была она сама.

— За что взяла?

Оно молчало долго. Так долго, что Дэн начал переминаться.

— Я напо-о-олнился, — сказало оно.

У Кости под ложечкой стало холодно и пусто.

— Как это, наполнился?

— У тебя есть цифра, — сказало оно. — В углу. Ты на нее смотришь, я вижу, как ты на нее смотришь. Я тоже смотрел.

Костя не двигался.

— У меня она росла, — продолжало оно, тихо, тягуче. — Не когда я дра-а-ался. Когда мне было хорошо. Когда я верил, что дойду. Когда я вытащил кого-то и думал, что вот, я молодец, я справлюсь. Тогда росла быстрее всего.

— И что было, когда набралась?

— Пришли, — сказало оно. — И взяли. И вот я тут.

В пещере было тихо. Где-то капало.

Костя стоял и чувствовал, как у него в углу зрения висит серая цифра, тридцать один процент, и как ему хочется на нее посмотреть, и как он не смотрит.

— Сколько у тебя было, когда пришли? — спросил он.

— Сто.

— А сейчас у тебя сколько?

— Сейчас у меня нет цифры, — сказало оно. — Меня уже съели. Я то, что осталось на та-а-арелке.

Дэн отвернулся к стене. Его вырвало.

— Спаси-и-итель, — сказало оно. — Слушай, пока я помню. Я мало помню, оно уходит. Наверх идут все. Все, кого я видел. Все до одного идут наверх, потому что им написали, что наверху награда.

— А вниз?

— Вниз не идет никто-о-о. — Оно помолчало. — Я хотел вниз. В самом конце, когда понял. Я повернул и пошел вниз, и на третьем этаже меня взяли и вставили в камень. Может, совпало. А может, за это.

Костя стоял и переваривал.

— Что там внизу?

— Не знаю. Не дошел. — Глаза шевельнулись. — Но там что-то есть, потому что она не хочет, чтоб туда шли. Наверх пускает. Вниз не пустила меня.

Он замолчал совсем. Костя ждал, но больше ничего не шло.

— Спаситель, — сказало оно наконец, и теперь без всякой тяги и внятно, будто на секунду вернулось. — Я лежу на твоей железке. Она под моей рукой. Я на ней двадцать лет лежу.

Костя посмотрел. Под вывернутой тонкой рукой, в белых жилах, что-то серело.

— Возьми, — сказало оно. — Мне она не нужна. Я не выйду, я тут стены держу.

Костя пошел к нему. Дэн задышал за спиной, но Костя шел.

Он присел рядом, у самой руки, и увидел вблизи, что жилы под кожей шевелятся в такт чему-то, и что лицо у этого человека молодое, лет тридцати, и что оно все в мелких морщинах, каких не бывает у тридцатилетних.

Жетон он вытащил из-под ладони. Ладонь была теплая.

— Спаситель.

— Что.

— Убей меня, — сказало оно. — Пожалуйста. Я сам не могу, у меня рука одна, и она не дотягивается. Я двадцать лет прошу, а никто не заходит.

Костя сидел на корточках и смотрел ему в лицо.

— Костя, — сказал Дэн от входа. Голос у него дрожал. — Костя, пойдем, а.

— Иди наружу, — сказал Костя.

— Я не...

— Иди наружу, Дэн.

Пацан ушел.

Костя посидел еще немного. Потом спросил:

— Тебя точно Мартин звали?

— Кажется.

— Ладно.

Он встал, взял булаву в две руки и сделал это сразу, чтоб не тянуть, и попал куда надо с первого раза.

(Убит: Приросший, ур. 11.) (Опыт распределен между участниками боя.) (Костя: опыт +90%. Дэн: опыт +90%.) (Костя: уровень повышен: 5 → 6.) (Дэн: уровень повышен: 4 → 5.)

Жилы на полу дрогнули последний раз и обвисли. По стенам пещеры прошел долгий шорох, будто что-то отпустило.

Костя вышел на серый свет, держа жетон в кулаке. Дэн сидел на камне и не поднимал головы.

— Четыре, — сказал Костя. — У нас четыре.

Пацан кивнул, не глядя.

— Костя. Она сказала, что ей было хорошо, и от этого цифра росла. — Дэн поднял лицо, и оно было мокрое. — А у тебя тоже такая есть, да? Ты вчера в углу смотрел.

Костя постоял.

— Есть, — сказал он.

— И у меня нет?

— Нет.

— Почему у тебя есть?

— Не знаю, Дэн, — сказал Костя. — Пошли. Полдня осталось.

Врата открылись в полдень.

Костя увидел их издалека, с гребня. Там, где они пять дней назад вышли из светлого проема, теперь стояла в воздухе арка, метров пять высотой, и внутри арки не было ничего, просто серое свечение. К арке со всех сторон стекались люди. Костя разглядел человек десять, они шли и ползли из тумана, и над аркой висела строка, крупная, читаемая с любого расстояния.

(Врата Мертвого леса открыты. Закрытие через четыре часа.) (Живых в Мертвом лесу: 19.) (Погребальных жетонов на руках: 14.)

Девятнадцать. Вчера было двадцать семь.

— Пятеро не дожили до последнего дня, — сказал Курт с плаща. Он считал даже так, лежа. — И двое где-то ходят с жетонами, до врат не дошли.

— Идем, — сказал Костя.

Они спустились с гребня и пошли к арке через редколесье, и на середине пути из тумана вышли четверо.

Костя их узнал сразу, потому что запомнил, как они ходят. Клином. Впереди лысый с алебардой на длинной рукояти. Справа мужик с ростовым щитом. Слева тощий в темном. Позади женщина в сером, и вокруг ее ладоней дрожал воздух.

Они встали шагах в двадцати и перекрыли дорогу к вратам.

— Ложите его, — тихо сказал Костя. — Ян, отойди с ним за дерево. Не лезь.

Плащ с Куртом опустили на землю. Ян потащил его в сторону, за корни.

— Спаситель! — крикнул лысый. Он был доволен. — Я говорил, что приду.

— Говорил.

— И вот я тут. — Лысый переложил алебарду. — У тебя четыре жетона. Не спрашивай откуда знаю, у меня баба чует железо. Отдавай все четыре, и я тебя пропущу к воротам. Один пройдешь. Слово даю.

— А остальные?

— А остальные останутся, — сказал лысый. — Тебе-то что. Тебе один нужен.

Костя оглянулся на своих. Бьорн стоял, чуть присев, и от него шел жар, как от печки. Нора уже держала стрелу на тетиве, не поднимая лука. Дэн стоял слева и переступал с ноги на ногу.

— Зачем тебе четыре? — спросил Костя. — Вас тоже четверо.

Лысый засмеялся.

— А ты не дурак, — сказал он одобрительно. — Затем, что жетон стоит двести искр, вот зачем. Я их не для прохода собираю. Я их сдаю.

— Кому сдаешь?

— А это не твое дело, спаситель. — Лысый двинул плечами, разминаясь. — Ну, что решил? Четыре железки за твою шкуру. По-моему, щедро.

Костя думал.

Берсерк седьмого уровня, который жрет урон и растет от боли. Воин шестого со щитом. Ассасин пятого. Чернокнижница шестого, и она в них качает силу, пока жива. Против этого он сам, свежий шестой, с новой булавой. Бьорн шестой, порванный вчера в трех местах. Нора шестой. Дэн пятый, шестнадцать лет. И Курт за корнями, который не встанет.

Проиграть было легко. Костя это видел так же ясно, как видел арку за спинами этих четверых.

Но у арки было четыре часа, а обойти лысого было негде.

— Нора, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Мазала?

— С утра, — сказала Нора. — Все три.

— Баба твоя.

— Поняла.

— Дэн. Тощий твой.

— Понял.

— Бьорн, щит.

Бьорн крякнул.

— А лысый? — спросил он.

— Лысый мой, — сказал Костя. — Я его не завалю. Я его подержу.

Он шагнул вперед и крикнул:

— Нет!

И Нора выстрелила.

Первую стрелу она бросила поверх чернокнижницы, высоко, по дуге. Женщина в сером вскинула руки, воздух перед ней сгустился, и стрела ушла влево, отбитая.

А вторая шла низом, над самой землей, и вошла ей в голень.

Женщина закричала и упала на бок, и щит из дрожащего воздуха погас. Костя понял, чем Нора занималась все пять дней, пока сидела и обстругивала древки. Она думала.

Чернокнижница попробовала встать и не смогла. Костя издалека увидел, как у нее вокруг раны кожа пошла зеленью, и как она смотрит на свою ногу и не понимает.

Дальше все пошло разом.

Лысый заревел и побежал на Костю, и это было как встречать грузовик. Костя не стал встречать. Он ушел с линии, принял алебарду на булаву вскользь, и его развернуло, но булава выдержала, только руки прошибло до плеч.

— Ты не боец, спаситель, — сказал лысый, доворачивая. — Ты подстилка. Тебя на пять минут.

— Ага, — сказал Костя и ударил его по кисти.

Он не пытался достать по корпусу, там были доспехи. Он бил по рукам, по кистям, по локтям, коротко, снизу. Булава с четырьмя перьями шла тяжело и глухо, и на третий раз у лысого хрустнуло что-то в предплечье, и алебарда съехала в одной руке.

(Булава инквизитора: вы стоите между тварью и союзником. Урон +1.)

Костя не понял, откуда взялась строка. Потом сообразил: за его спиной, в десяти шагах, за корнями лежал Курт.

Он стоял между ними. Значит, все правильно.

Лысый отскочил, переложил алебарду в целую руку и заревел, и это был уже не рев человека, который дерется. Так ревут, когда больно и от боли делается хорошо.

(Берсерк. Уровень 7. Урон повышен: получено ранение.)

Вот оно, подумал Костя. Вот как это работает.

За спиной у лысого поднялся медведь. Бьорн пошел на щитоносца, и они встретились так, что дрогнула земля. Дэн ушел с тощим за деревья, и оттуда стало слышно возню.

А потом лес проснулся.

Костя понял это по звуку. Под всей поляной, во всей серой земле вокруг, разом зашуршало, и он вспомнил первый день, когда они вышли из проема и земля вспучилась. Медведь ревел, лысый ревел, звенело железо, и на этот шум из-под каждого бугра полезли кости.

(Восставший. Уровень 2.) (Восставший. Восставший. Восставший…)

Их было много. Костя, уходя от алебарды, краем глаза видел, как они встают по всей поляне, десятками, между людьми, вокруг людей, поднимаются и разворачивают черепа на шум.

И тогда Нора крикнула:

— Всем лечь! Все на землю!

Костя не думал. Он видел, что она вскинула лук, задрав его высоко, почти в небо, и рухнул в серую землю, откатившись от лысого.

Нора наложила стрелу.

И тетива у нее засветилась.

Не пламенем, как у Курта. Зеленым. Глубокое зеленое свечение пошло по тетиве от кулака к кулаку, потом перетекло на древко, и стрела налилась этим светом до самого острия. Костя лежал, задрав голову, и видел, как Нора стоит на разъезжающихся ногах, тянет и не отпускает, и как из колчана у нее одна за другой уходят стрелы, вытягиваясь в воздух зелеными нитями, шесть подряд, будто их выдергивал кто-то невидимый.

(Нора: «Зеленый град». Расход: 6 стрел. Расход резерва: высокий.)

Она отпустила.

Одна стрела ушла в небо, вертикально, и растворилась в сером. Секунду ничего не было.

А потом небо над поляной раскрылось зеленым.

Оно пошло сверху, с той высоты, откуда бьют по площади. Зеленые лучи, тонкие, длинные, десятками, как ливень, у которого каждая капля летит острием вниз. Они шли стеной, не веером, накрывая поляну от края до края, и от них по мертвому лесу разлился зеленый свет, и черные деревья на секунду стали зелеными, и туман стал зеленым, и лица людей стали зелеными.

Костя лежал в земле, смотрел вверх, и это было красиво так, что у него перехватило дыхание.

Падали они медленнее, чем должны бы. Каждый луч, дойдя до земли, за полметра до нее собирался, наливался и становился настоящей стрелой, острой и злой, и входил в то, что стояло.

Восставших срезало по всей поляне. Их пробивало насквозь, в черепа, в позвонки, в грудные клетки, и они разваливались там, где стояли, все разом, сотней сухих щелчков. Зеленые лучи прошли сквозь всех, кто был на ногах, и не задели никого, кто лежал.

Щитоносец лысого не лег. Он остался стоять над медведем, подняв щит, и щит его не спас, потому что шло сверху и по всей площади. Ему пробило плечо, бедро и шею. Он сел, уронил щит и завалился на бок.

Свет погас.

Стало серо, как было. По всей поляне лежали кости и целые стрелы, торчащие из земли, из костей, из щитоносца.

Нора села. Не упала, а именно села, медленно, будто ей подрубили колени. Лук из руки не выпустила. Из носа у нее пошла кровь.

За деревьями закричали. Это был не Дэн.

Дэн вышел из-за деревьев минуты через две, и на нем было столько крови, что Костя решил, что все.

Пацан шел и держал нож в опущенной руке.

— Он сдох, — сказал Дэн. — Я его порезал, и он сдох.

(Убит: Ассасин. Класс: Ассасин. Добивающий удар: Дэн.) («Кровопуск» применен. Цель истекла кровью.) (Дэн: опыт +40%.) (Убит: Воин. «Зеленый град». Нора: опыт +30%.) (Восставших уничтожено: 34. «Зеленый град». Нора: опыт +18%.) (Бьорн: опыт +25%. Уровень повышен: 6 → 7.)

Костя не мог оглянуться, у него в руках был Берсерк. Он видел краем глаза, как Дэн подходит, как поднимает нож, и как ставит его лысому куда-то в бок, под руку, коротко и точно.

— Пацан! — заорал Костя. — Отойди от него!

Дэн отскочил. Лысый развернулся к нему, поднял алебарду одной рукой, и Костя увидел, что не успеет, и что пацан не успеет, и что это будет прямо сейчас.

И тут лысый остановился.

Он стоял, подняв алебарду, и смотрел на Дэна, и не бил. Потом медленно опустил руку и потрогал бок, где была рана от ножа. Рана была маленькая. Из нее лилась кровь.

Из нее лилось и не останавливалось.

— Что это, — сказал лысый.

— Это кровопуск, — сказал Дэн.

Лысый постоял еще. Посмотрел на свою ладонь, всю красную. Потом на землю под собой, где уже натекло. Потом на поляну, где лежали кости и его щитоносец с четырьмя стрелами. Потом на чернокнижницу, которая сидела в двадцати шагах и держалась за голень, и у которой вокруг стрелы кожа шла зеленью, и она трогала эту зелень пальцем, и палец входил в мясо слишком легко.

Потом на Костю.

— Ах ты, — сказал он.

Он нагнулся, подхватил бабу под руку своей рабочей рукой, поднял и потащил, и они пошли к вратам, хромая, вдвоем. Костя смотрел ему в спину и знал, что тот дойдет до арки раньше их, потому что у него было четыре часа, и что он выйдет с этажа, и что они еще встретятся.

Бьорн стал человеком и сел на землю. Бок у него был раскрыт заново, и хуже, чем вчера.

(Бьорн: опыт +25%. Уровень повышен: 6 → 7.)

— Апнулся, — сказал он и засмеялся, и тут же закашлялся.

Костя пошел к Норе. Та сидела и вытирала лицо рукавом, размазывая.

— Что это было? — спросил он.

— «Зеленый град», — сказала Нора. — Мое.

— Почему я его первый раз вижу?

Она подняла на него глаза, и в них была злость, усталая и старая.

— Потому что оно жрет шесть стрел и использует интеллект, Костя, — сказала она. — Шесть за раз, и не возвращает, они уходят целиком. У меня в колчане было десять. Десять. Я бы стрельнула один раз и осталась с четырьмя, и на следующий день мне было бы нечем прикрыть тебе спину.

Костя молчал.

— Я четыре дня носила это в себе, — сказала Нора. — Каждый раз, когда вас накрывало, я считала: шесть стрел или потерплю. И терпела. — Она сплюнула красным. — А сегодня вы купили мне двадцать. Вот и все объяснение.

Костя сел рядом с ней на землю. Он вспомнил, как Курт с утра говорил, что восемь искр за палки с перьями это половина остатка.

— Стрелы собирай, — сказал он. — Они целые.

— Знаю, — сказала Нора. — Я потому и в землю их бью, а не в туман.

Дэн стоял в стороне, весь в чужой крови, и его начинало трясти, потому что доходило. Курт за корнями поднял голову.

А Ян лежал в стороне, лицом вниз.

Костя перевернул его и все понял еще до того, как посмотрел.

Тощий ассасин, уходя от Дэна за деревьями, прошел мимо корней, где лежал Курт. Он не мог не пройти, там был единственный проход. И Ян, который сидел там и держал Курта за плечи, поднялся ему навстречу, потому что больше было некому.

У Яна была отобрана палка, потому что палку взял Костя. У Яна не было ничего.

Он получил в шею. Один раз, аккуратно, как делают тихие убийцы.

Костя сидел на земле и держал его на руках, и Ян был еще теплый, но уже никакой, и «Второе дыхание» на такое не работало, потому что там не было чего вытаскивать.

— Он встал, — сказал Курт. Голос у него был странный. — Костя. Он встал перед ним. Я лежал, а он встал. Он же ничего не умел.

Костя молчал.

Он вспомнил, что вытащил этого человека из-под скелета в первый день. И еще раз, из промоины, во второй. И что спросил, как его звать, только сегодня утром, на пятый день.

(Игрок «Ян» выбыл. Живых в Мертвом лесу: 18.)

Костя положил его на землю и посидел рядом. Времени сидеть не было, но он посидел.

— Четыре жетона, — сказал он потом. — Нас пятеро.

Никто не ответил.

К арке они дошли за час до закрытия.

У арки стояло человек двенадцать. Кто-то проходил, кто-то стоял и смотрел, как проходят. Костя сразу разглядел в стороне лысого с его двумя, тот сидел на камне и жался к боку тряпкой, и тряпка была насквозь. Он поймал взгляд Кости и оскалился.

Они встали в стороне от всех. Костя разложил на плаще четыре жетона.

— Считаем, — сказал он. — Четыре. Нас пять. Кому.

— Курт не идет, — сразу сказал Курт. — Я не иду. У меня нога не работает, я на следующем этаже сдохну в первый час и жетон потрачу зря. Отдайте пацану.

— Заткнись, — сказал Бьорн.

— Я считаю честно.

— Ты считаешь глупо. — Бьорн зажимал бок. — Я не иду. Я порван так, что меня и наверху не заштопаешь. Толку от меня уже мало.

— От тебя больше всех толку, ты медведь.

— Медведь дырявый.

— Стоп, — сказал Костя.

Он сидел на корточках над четырьмя серыми кружками и думал, и думал он ровно одну вещь.

Что он никогда в жизни не выбирал, кого не вытаскивать. Всегда выбирала за него вода, или огонь, или время, или собственные руки, которые не дотянулись. А сейчас выбирать надо было ему, сидя на земле, глядя на четыре железки, и это было хуже всего, что с ним делала Башня.

— Я остаюсь, — сказал он.

Все замолчали.

— Нет, — сказала Нора.

— Я остаюсь, — повторил Костя. — Идут Дэн, Курт, Бьорн, Нора. Я тут не сдохну сразу, я тут пять дней прожил.

— Ты тут не пять дней прожил, — сказала Нора. — Ты тут пять дней тащил четверых. Один ты не проживешь и суток, ты же читал свой класс. Ты силен, когда защищаешь. А защищать станет некого.

— Значит, так вышло.

— Костя. — Она подошла и села перед ним на корточки, лицом к лицу. — Ты сейчас делаешь то же, что делал каждый день. Ты решаешь, что ляжешь сам, потому что так проще, чем решать за других. Это не благородство. Это чтоб не выбирать.

Костя посмотрел на нее и не нашел, что ответить.

А в углу зрения, там, где ее видел только он, серая цифра дрогнула и пошла вверх. Не на один. Сразу на четыре.

(Готовность: 39%)

Костя увидел это и понял, за что ему только что заплатили. За решение лечь вместо четверых. Приросший сказал: росла, когда мне было хорошо и когда я думал, что я молодец.

Он сидел на земле у четырех железок и впервые за пять дней почувствовал вместо страха злость.

За их спинами по всему лесу прошел низкий звук. Арка дрогнула, и серое свечение внутри нее чуть потемнело.

(Закрытие врат через тридцать минут.)

— Тридцать минут, — сказал Дэн тонким голосом. — Костя, тридцать минут.

И тогда Курт сказал с плаща:

— У лысого их пять.

Все повернулись к нему.

— Он сказал, что собирает и сдает, — продолжал Курт. — Он не для прохода их берет. Значит, у него их больше, чем ему надо. Значит, у него на руках лишние.

— Он их не отдаст, — сказала Нора.

— Он сидит с дырой в боку, из которой не останавливается, — сказал Курт. — И у него из четверых осталось двое, один со щитом, вторая с простреленной ногой. И он тоже смотрит на часы.

Костя медленно встал.

Он оглядел площадку у арки, посчитал людей, посмотрел на лысого, сидящего на камне, и на его двоих рядом. Потом на Нору с луком. Потом на Дэна, который был весь в крови чужого ассасина и держал нож, от которого не заживает.

Двадцать девять минут.

— Нора, — сказал Костя. — Сколько у тебя стрел?

Нора подняла колчан и заглянула внутрь.

— Четырнадцать, — сказала она. — И одна доза зелени.

— На град хватит?

— На град хватит.





Глава восьмая. Плата за вход


Лысый сидел на камне и умирал, и знал об этом.

Костя видел это по тому, как тот дышал. Коротко и часто, верхушками легких. Тряпка на боку промокла насквозь. Она уже не темнела. Она текла. Под камнем натекла лужа с ладонь.

Рядом на земле сидела чернокнижница и держалась за голень. Нога у нее от колена вниз пошла зеленью, и зелень поднималась.

Костя подошел и встал в трех шагах.

— Пришел смотреть, как я сдохну? — сказал лысый.

— Пришел торговаться.

Лысый засмеялся и тут же скривился, потому что от смеха потекло сильнее.

— Ну наконец-то, — сказал он. — Наконец кто-то в этом лесу говорит по-человечески.

— Ты сколько собрал?

— Достаточно.

— Сколько.

Лысый посмотрел на него исподлобья. Прикинул.

— Семь, — сказал он.

— Мне надо один. У меня четыре на пятерых.

— А мне надо два. — Лысый мотнул головой в сторону бабы. — Мне и ей. Остальное товар.

— Ты с этой раной не дойдешь до арки, — сказал Костя. — И товар твой пойдет в землю вместе с тобой.

— Я знаю, — сказал лысый. — Поэтому мы и торгуемся.

Он выпрямился, насколько мог, и посмотрел Косте в лицо.

— Ты лекарь. Ты единственный лекарь на весь этот сраный лес. Залечи мне бок, и я дам тебе жетон. Один.

— Два.

— Один.

— Два, — сказал Костя. — И ей ногу тоже глянет мой человек, потому что от моей стрелы она зеленеет. Иначе она у тебя сдохнет к вечеру, а ты, я думаю, не хочешь.

Лысый долго молчал.

— Ты, спаситель, торгуешься хуже, чем деретесь, — сказал он. — И то и другое паршиво, но торгуешься хуже.

— Два жетона.

— Два, — согласился лысый.

Курт сзади подал голос, негромко, но чтобы Костя услышал:

— Костя. Подожди двадцать минут. Он сдохнет сам, и ты оберешь труп и получишь семь. Бесплатно.

Костя не обернулся.

— Слышал? — спросил лысый. Он тоже слышал. — Умный у тебя мужик. Правильно говорит.

— Правильно, — сказал Костя.

— И?

Костя присел рядом с ним на корточки. Достаточно близко, чтоб видеть, какой у лысого зрачок. Зрачок был большой и плавал.

— Твой тощий сегодня убил человека, — сказал Костя. — Яна. Он был в очках, в пиджаке, ничего не умел и работал у меня носильщиком. Он встал перед твоим тощим один, без оружия, потому что за ним лежал раненый. Ты знал, что твой это сделал?

— Знал, — сказал лысый. — Он мне доложил, перед тем как сдохнуть от твоего пацана.

— И что?

— И ничего. — Лысый смотрел ему в глаза. — Работа такая, спаситель. Он мне сказал: там мужик встал. Я сказал: молодец, что убрал. Тебе от этого легче или тяжелее?

— Тяжелее, — сказал Костя.

Он положил ладонь лысому на бок, на промокшую тряпку.

(«Второе дыхание». Отдать часть жизненной силы, чтобы залечить чужую рану. Активировать?)

Да.

Из груди потекло, ушло в руку, в чужое мясо. Костю качнуло, в глазах поплыло. Он почувствовал, как под ладонью стягивается, как останавливается, как проваливается в тело чужая жизнь, которую он только что оторвал от себя.

(Расход жизненной силы: значительный. Остаток резерва: один заряд.)

Он убрал руку и сел на землю рядом с камнем, потому что стоять не мог.

Лысый пощупал бок. Потом отодрал тряпку и посмотрел. Под тряпкой была бурая корка.

Он смотрел на нее долго.

— Ты меня вылечил, — сказал он.

— Мы договорились.

— Я твоего носильщика в землю положил.

— Не ты. Твой.

— Один хер. — Лысый все смотрел на бок. — Ты меня вылечил. Меня. За железку.

— Ты сказал два.

Лысый полез за пазуху и вытащил жетоны. Он отсчитал два и положил Косте на землю. Потом посмотрел на остальные пять, подумал и убрал за пазуху.

— Слово держу, — сказал он. — Я жулик, спаситель, но я не лжец. Это разное.

Он поднялся, взял бабу под руку и потащил к арке. На середине пути обернулся.

— Мы с тобой еще встретимся, — сказал он. — И я тебе это не забуду. Только ты не думай, что я тебе спасибо скажу. Я тебе за это буду должен, а долги я не люблю.

Сивый прошел за минуту до них.

Костя, сидя на земле и приходя в себя, увидел, как расступается толпа у арки. Люди пятились сами, без слов, потому что от той четверки шло что-то, от чего пятятся.

Сивый шел первым. Синий свет от меча за спиной лежал на земле перед ним. Он даже не глядел по сторонам, будто шел по своему дому.

У самой арки он остановился, полез в перевязь и достал жетоны.

Три.

Он положил их в арку, в серое свечение, один за другим, и свечение их взяло. Потом шагнул сам и пропал.

Костя смотрел и не понимал.

— Почему три? — спросил он. — Он один прошел. За себя. Почему три?

Нора стояла рядом, собирая последние стрелы.

— Потому что он тут с прошлой волны, — сказала она. — Он не вышел в свой срок. Застрял.

— И что?

— И теперь платит больше. — Она затянула колчан. — Просрочил, значит переплатил. Он тут почти месяц лишний прожил, вот и три вместо одного.

Костя сидел на земле и складывал в голове.

Просрочил, значит переплатил. А если просрочил две волны, значит сколько. А если пять.

Он вспомнил осевших, про которых говорила Нора, тех, что живут где-то на верхних этажах в тепле и не идут дальше. И подумал, что, может, они не потому не идут, что им хорошо. А потому что цена выхода у них давно перевалила за то, что человек способен собрать.

Мысль была скверная, и он ее отложил. Потом.

Следом за Сивым прошли еще трое, тот отряд с обритым, что смотрел ему в лицо на кладбище. Эти прошли молча и быстро, и никто их не задел, и один из них снова на Костю посмотрел.

Сильные проходили просто. Они подходили, платили и уходили, и толпа перед ними расступалась.

А потом у арки осталось человек десять, и жетонов у них не было.

Костя встал, шатаясь, и подошел к своим.

— Шесть, — сказал он и разложил жетоны на плаще. — Нас пять. Один лишний.

Все смотрели на шестую железку.

— Продать нельзя, — сказал Курт. — Тут лавка не открыта, тут врата. Двести искр нам никто не даст.

— Я и не собираюсь продавать.

Костя обвел глазами тех, кто стоял у арки.

Их было десять. Они уже не искали, они просто стояли и смотрели, как проходят другие. Кто-то сидел на земле. Один мужик плакал в голос, некрасиво, как плачут взрослые. Двое дрались из-за чего-то в стороне, вяло, без злобы, потому что сил не было.

И одна женщина ходила между ними и спрашивала.

Костя ее узнал. Он видел ее в первой тихой зоне, в тот самый первый день, когда они выбрались из стартового зала. Она тогда ходила от ниши к нише и спрашивала всех подряд, не видел ли кто мальчика в красной шапке.

Она делала это до сих пор. Пять дней.

Костя взял шестой жетон и пошел к ней.

— Слушай, — сказал он. — Возьми.

Женщина посмотрела на его руку. Потом на него. Она была немолодая, и лицо у нее было пустое, как выметенный двор.

— Что это?

— Жетон. Проход. Возьми и иди в арку, у тебя минут двадцать.

Она взяла железку и подержала на ладони.

— А Митя?

— Кто?

— Митя, — сказала она. — Мальчик. В красной шапке. Ему девять. Я его пять дней ищу и не могу найти. Он должен быть тут, мы вместе проснулись в том зале, я держала его за руку, а потом стало темно и я не удержала.

Костя стоял и молчал.

— Он на том этаже, — сказал он наконец. — Или прошел раньше. Ты выйди, а на новом этаже поищешь.

— Он не мог пройти, у него не было жетона. — Женщина сжала железку в кулаке и кивнула, будто соглашалась сама с собой. — Спасибо. Я его найду и отдам ему.

И пошла в туман.

— Стой, — сказал Костя. — Стой, дура, у тебя двадцать минут!

Она не обернулась.

А сзади, у арки, кто-то заорал:

— У них есть! У них лишние!

Дальше все случилось за две минуты.

Костя обернулся и увидел, что десять человек, которые только что стояли и ждали смерти, смотрят на него и на плащ, где лежат жетоны.

И идут.

Не бегут. Идут, все разом, и это было хуже бега. У них не было оружия, кроме палок. У них не было уровней, они пять дней прятались. Они были никто, и они шли на пятерых, из которых один медведь.

Потому что им было нечего терять, а у Кости на плаще лежало пять пропусков.

— Костя, — сказала Нора. — Мы их не удержим.

— Знаю.

— Я не про удержим. Я про то, что нам придется их убить. Всех десять. У меня четырнадцать стрел и град, я их положу за минуту.

Костя оглядел своих.

Он был выжат до нуля, только что залечив человека, которого ненавидел. Бьорн стоял на ногах, но бок у него был раскрыт дважды, и по штанине текло. Нора села после града и до сих пор не отдышалась. Курт лежал на плаще и не мог встать. Дэну было шестнадцать, и он уже сегодня убил человека.

Драться было нечем. А если и было, то драться пришлось бы с людьми, у которых вся вина в том, что они не нашли железку.

— Хватайте Курта, — сказал Костя. — Бежим.

— Костя!

— Бежим! В арку, все, живо!

Бьорн подхватил плащ с одного края, Дэн с другого, и они рванули. Костя схватил жетоны с земли и побежал последним, и вот тут его достали.

Кто-то повис у него на спине, вцепился в куртку, потянул назад. Костя развернулся, вырываясь, и увидел лицо.

Мужик в очках.

Не Ян. Другой, но тоже в очках, немолодой, и Костя его вспомнил через секунду. Он его вытаскивал. В первый день, в стартовом зале, из-под каменного грызя, и потом еще раз, на второй день, из промоины, вместе с Яном.

Мужик держал его за куртку и лез руками к жетонам, и лицо у него было не злое. Оно было отчаянное.

— Мне надо, — говорил он. — Слушай, мне надо, у меня там… мне надо…

— Пусти.

— Ты же вытаскивал! Ты же вытаскивал меня, ты хороший, ты дай, тебе не жалко!

Костя оторвал его от себя и толкнул. Не ударил, просто толкнул в грудь, и мужик сел на землю, и очки у него съехали.

И Костя побежал дальше.

Он бежал к арке, и за спиной у него была давка. Люди, которые не успевали, кинулись к арке вместе с ними, просто потому что там был выход, и у арки сделалась куча. Кто-то упал. По упавшему пошли. Костя слышал, как под ногами хрустит, и не обернулся.

Бьорн с Дэном протащили Курта в свечение. Нора прошла следом. Костя вбил жетон в арку последним, оглянулся на секунду и увидел, что мужик в очках так и сидит на земле, где его толкнули, и смотрит.

Потом Костя шагнул в серое.

(Этаж пройден. Мертвый лес закрыт.) (Осталось Вошедших в Мертвом лесу: 9.)

С другой стороны было тепло.

Костя вывалился из арки и первое, что почувствовал, это духоту. Тяжелый, влажный, живой воздух, от которого сразу взмокла спина. И запах, густой, зеленый, гниловатый и сладкий разом, как в теплице.

Он стоял, упершись руками в колени, и дышал, и слушал.

Вокруг был шум. Не тишина мертвого леса, а настоящий живой гвалт: свистело, стрекотало, капало, где-то далеко орало что-то большое. Над головой висел зеленый полог в три этажа, стволы уходили вверх метров на сорок, лианы свисали, как рваные снасти. Земля под ногами была мягкая, черная, и в ней все шевелилось.

Джунгли.





После пяти дней серого это било по глазам так, что Костя зажмурился.

Дэн сел на землю и заплакал. Не от горя. Просто отпустило.

Нора стояла и вертела головой, оглядывая тропики.

— Не нравится мне верх, — сказала она. — Тут все сверху будет. С деревьев.

(Этаж третий. Влажный лес.) (Всем прошедшим: опыт +12%.) (Нора: уровень повышен: 6 → 7.)

— О, — сказала Нора. — Апнулась.

Она поводила глазами по своей панели, и Костя увидел, как у нее меняется лицо.

— И все, — сказала она. — Одно очко в статы, и все. Способности нет.

— А должна быть?

— По классу должна была. — Она нахмурилась, читая. — Ага. Вот. «Следующая ступень способностей: уровень десять».

— Десять?

— Десять. — Нора сплюнула. — То есть я четыре уровня буду расти на голых статах. Спасибо, Башня.

Курт приподнялся на плаще. Он был серый, но глаза у него работали.

— Логично, — сказал он. — Каждые десять. Значит, следующие у всех на десятом, потом на двадцатом. Значит, шесть за всю дорогу, если считать стартовую. А может и больше.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, я считаю. — Курт поморщился. — У тебя стартовый град и все. У меня игла и все. У Бьорна медведь. У пацана кровопуск. Один у каждого, и все мы прошли пятерку и ничего не получили. Значит, рубеж не пятый. Значит, десятый.

— А у Кости три, — сказал Дэн, вытирая лицо.

— У Кости класс саппортный, он один в поле труп, ему дали пакет побольше в компенсацию. — Курт лег обратно. — Что, кстати, довольно честно с их стороны.

Костя слушал вполуха. Он ждал, пока перестанет ходить земля, и когда перестала, он сделал то, чего не делал с самого утра.

Он посмотрел в угол.

Там было пусто.

Костя моргнул. Повел глазами. Строка была на месте, серенькая, там же, где всегда, на самом краю, где ее видел только он.

(Готовность: 0%)

Он смотрел на нее и не понимал.

Утром было тридцать девять. Он с утра вложил очки в лечение вместо силы. Он вытащил из отряда всех, всех пятерых, ни одного не потерял. Он даже лысого залечил, гада, врага, за железки, и все равно залечил. По всем правилам, которые он про эту цифру выучил, она должна была подскочить процентов на десять.

Ноль.

Не «упала». Не «сбросилась на пять». Ноль.

Костя стоял в духоте под зеленым пологом и чувствовал, как у него холодеет между лопаток.

Пока цифра росла, все было плохо, но понятно. Она росла, когда он верил, что справится, и он знал, что за это его когда-нибудь возьмут, как взяли того, в камне. Это было страшно, но это была понятная опасность, с которой можно жить.

А ноль означал одно из двух.

Либо его уже посчитали до конца, и цифра больше не нужна, потому что решение принято.

Либо им перестали интересоваться. Он больше не еда. Его отставили в сторону, как отставляют тарелку.

И Костя не мог сообразить, какой из двух вариантов хуже.

— Костя? — сказал Дэн. — Ты чего застыл?

— Ничего, — сказал Костя. — Пошли, поищем, где тут люди.

Люди нашлись через полчаса, и до них была дорога.

Настоящая дорога, прорубленная в зелени, шириной в три шага, с настилом из жердей в топких местах. Ее кто-то делал руками, и делал давно, потому что жерди по краям сгнили и их заменяли новыми.

А через сотню шагов после того, как они на нее вышли, перед лицом развернулась строка. Большая. Общая.

(Влажный лес. Особое условие этажа.)

(На этом этаже за каждое повышение уровня вам открывается Сундук.)

(Содержимое неизвестно до вскрытия. Внутри может быть снаряжение, искры или временное благословение. Внутри может быть порча или то, что вас съест.)

(Сундук можно вскрыть. Сундук можно пропустить.)

(Развлекайтесь.)

Все замерли и стояли, читая.

— Развлекайтесь, — повторил Бьорн. — Она нам написала «развлекайтесь».

— Это лотерея, — сказал Курт. Он говорил медленно, обдумывая. — Костя. Это лотерея. Каждый уровень — билет.

— Или тварь, — сказала Нора.

— Или тварь, да.

Нора сняла лук со спины и осмотрела полог над дорогой. Потом сказала:

— У меня уже есть один. Мне сейчас же написали, что открыт, за седьмой.

Все посмотрели на нее.

— Ну? — сказал Дэн. — Открывай!

— С ума сошел.

— Да там может шмот быть! Или искры!

— А может тварь, которая нас тут положит, — сказала Нора. — Я вымотана, у Кости резерв пустой, Курт лежит, Бьорн течет. Открывать сейчас глупо.

Костя думал.

Он думал про то, что у них ноль искр. Что Курта надо чем-то лечить, а лечить нечем. Что впереди неизвестно что и, судя по дороге, впереди люди, а люди берут деньги.

— Открывай, — сказал он.

— Костя.

— Открывай. Нам нужны деньги, и других мы сейчас не достанем. — Он снял с плеча булаву. — Мы вокруг встанем. Если тварь, встретим. Бьорн, Дэн, по бокам. Курта в середину.

Нора посмотрела на него, потом кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Только вы отойдите на два шага, а то мало ли.

Она подняла руку и что-то сделала в воздухе.

Сундук проявился прямо перед ней, в полуметре над землей. Он был небольшой, с хлебную корзину, из темного дерева, окованный черным железом. И он висел, а не стоял.

Нора протянула руку и откинула крышку.

Изнутри пошел свет. Желтый, теплый, и Костя выдохнул, потому что желтый показался ему хорошим цветом.

(Сундук вскрыт. Нора.) (Получено: 40 искр.) (Получено: Кольцо ровной руки. Необычное. Аксессуар. Ловкость +1.)

Сундук осел, потемнел и растворился.

— Сорок, — сказала Нора. Она стояла и держала кольцо в кулаке, и по голосу было слышно, что она сама не верит. — Сорок искр и кольцо.

Дэн заорал.

— Сорок! Костя, сорок искр! Да это ж целое…

— Тише, — сказала Нора. — Тише ты. Тут все сверху слушает.

Но она улыбалась. Костя первый раз видел, как она улыбается.

(Отряд. Общий запас искр: 27.)

— Двадцать семь? — сказал Костя. — Почему двадцать семь? Было сорок.

— Потому что две трети в общак, треть себе, — сказала Нора. — Твое правило, Костя. Тринадцать мои.

Она надела кольцо и посмотрела на него, поворачивая руку.

Деревня стояла на сваях.

Костя увидел ее, когда дорога вышла из-под полога на прогалину. Частокол из ободранных стволов, метра четыре высотой, за ним крыши, крытые широким листом. Дым. Настоящий дым от очага, и Костя, увидев его, вдруг понял, как сильно хочет есть.

Ворота были открыты, и в них стоял человек.

Он был мелкий, кривоногий, лысый на макушке, и он им обрадовался. Искренне обрадовался, замахал руками и заулыбался.

— Новенькие! — крикнул он. — Новенькие, с той стороны! Ой, ребятки, вы гляньте на себя, вы ж все в дырках!

Он засеменил навстречу и оглядел их всех по очереди, и когда доглядел до Курта на плаще, покачал головой и зацокал.

— Ай-яй-яй. Спину, да? Спину, я вижу. Ну ничего, ничего, у нас есть кому спину смотреть, у нас Хмара есть, она вам его склеит.

— Ты кто? — спросил Костя.

— Пим, — сказал человек и приложил руку к груди. — Я тут при воротах. Восьмой год.

Он сказал это с гордостью, будто сообщил про награду. Костя посмотрел ему в лицо и понял, что человеку лет сорок, а рукам семьдесят.

— Восьмой год, — повторил Костя.

— Восьмой! — Пим засиял. — Меня тут все знают. Хорошее место, ребятки, вы не думайте. Тут тепло, тут кормят, тут не жрут ночью, потому что частокол. Тут можно жить.

— А наверх ты не идешь?

Улыбка у Пима не пропала. Просто как-то встала на месте.

— Наверх дорого, — сказал он. — Наверх, ребятки, очень дорого.

Он отвернулся, будто спохватившись, и снова замахал руками.

— Ну, заходите, заходите! Только сначала за вход, а потом уж все остальное.

— Сколько? — спросил Костя.

— Десять с головы, — сказал Пим бодро. — Вас пять, значит пятьдесят. Это за трое суток. Дальше добавите, если решите пожить.

Стало тихо.

— У нас двадцать семь, — сказал Костя.

— Ай, — огорчился Пим. — Ай, ну как же. Ну ничего, ничего, это бывает. Тогда двое заходят, а трое снаружи, у ворот, я вам разрешу посидеть под стеной, там навес.

— Под стеной ночью что?

— Ночью под стеной плохо, — согласился Пим. — Ночью под стеной я не советую. Но я двери не открою, ребятки, вы не сердитесь. Мне нельзя, у меня учет.

Курт приподнялся на плаще.

— Есть где взять искры? — спросил он. — Быстро.

— А как же! — Пим сразу оживился, будто ждал этого вопроса. — Есть, конечно, есть. За стеной, справа, шагов триста, начинается сухая падь. Там сейчас вешатели гнездятся, у них падаль в ветках висит, они на нее и слетаются. За вешателя дают неплохо, если тушу принести. Уровень у них шестой, вам как раз по зубам, если впятером.

— Вешатели?

— Ну да, — сказал Пим. — Такие. Сверху падают.

Он показал рукой, как падает что-то сверху, и опять заулыбался.

— Только не сегодня, ребятки, — добавил он. — Сегодня уже поздно, к вечеру они кормятся. Вы бы отдохнули.

— Нам негде отдохнуть, — сказал Костя. — Нам за вход нечем заплатить.

Пим развел руками. Ему было искренне жаль.

Они пошли в падь.

Костя понимал, что это плохое решение. Он был выжат, Бьорн течет, Нора после града, Курта пришлось оставить у стены под навесом, и с ним остался Дэн, потому что бросить лежачего было нельзя.

То есть в падь пошли трое. Костя, Бьорн и Нора.

— Двадцать три искры, — сказал Костя по дороге. — Нам надо двадцать три, и тогда все пятеро под крышей.

— Один вешатель, — сказала Нора. — Может, полтора.

— Значит, один вешатель.

Сухая падь оказалась прогалиной, где полог расходился и стволы стояли мертвые, седые, без листа. Костя увидел, почему ее зовут сухой, и увидел, что в ней висит.

В ветках, на высоте метров десяти, висела падаль. Куски. Что-то было завернуто в лианы, что-то просто зацепилось. Костя разглядел кабанью тушу, наполовину съеденную, и рядом с ней, чуть выше, то, что было человеком, и от человека остались ноги и половина спины.

Под деревьями земля была устлана костями.

— Они запасают, — тихо сказала Нора. — Как сорокопуты. Развешивают и приходят есть.

— Где они сами?

— Наверху. Смотри на стволы, не на ветки. Они цветом под кору.

Костя стал смотреть на стволы и через минуту увидел.

Оно висело вертикально, прижавшись к серому стволу, метрах в восьми над землей. Длинное, плоское, серо-белое, в разводах, как лишайник. Руки у него были втрое длиннее тела, и вместо кистей на них сидело что-то вроде крючьев из сросшихся пальцев. Головы почти не было, только вытянутый вперед бугор с щелью.

(Вешатель. Уровень 6.)





— Один, — сказал Костя.

— Три, — сказала Нора. — Вон еще на том стволе. И на том, за твоей спиной, не оборачивайся резко.

Костя не обернулся резко.

— План? — спросил Бьорн.

— Ты в медведя не лезь пока, — сказал Костя. — Побереги. Нора, бей того, что за моей спиной, он ближе всех. Мы с Бьорном примем на себя того, что напротив. Третий обойдет, и его надо будет встретить, я не знаю чем.

— Мной, — сказал Бьорн.

— Тогда тобой.

Нора отошла к стволу и уперлась спиной. Подняла лук.

— На счет, — сказала она.

И тут вешатель, который был за спиной у Кости, упал.

Он упал беззвучно, и это было хуже всего.

Костя услышал только удар воздуха и рефлекторно ушел вправо, и это его спасло, потому что тварь села точно туда, где он стоял, всеми четырьмя конечностями сразу, и крючья вошли в землю.

Она была быстрая. Она развернулась в его сторону, и Костя увидел щель на бугре, и щель раскрылась, и внутри было не то, что он ждал. Внутри было плоско, ребристо и белесо, как у речной ракушки, и оттуда пошел запах.

Костя ударил булавой в бок и почувствовал, как под шкурой хрустнуло что-то пустое, будто он бил в корзину.

Тварь мазнула его крюком, разодрав куртку и мясо на плече, и Костя отшатнулся, и в этот момент Нора выстрелила.

Стрела вошла ей в бугор, в щель, до половины древка. Вешатель дернулся, крутанулся, и оторвал крючом кусок от собственной башки, пытаясь вытащить стрелу.

Второй упал на Бьорна.

Бьорн его встретил. Он не стал уходить, он поднял руки и поймал тварь на лету, за оба крюка, и удержал, и Костя услышал, как у Бьорна что-то тяжело хрустнуло в спине, а вешатель повис у него в руках, суча остальными конечностями, и лупил его крюками по бокам, и от каждого удара летели брызги.

— Бей! — заорал Бьорн. — Я держу, бей!

Костя добежал и вбил булаву в бугор твари, потом еще раз, и еще, и на третьем бугор провалился и лопнул, и оттуда потекло серое.

(Убит: Вешатель, ур. 6. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +35%. Бьорн: опыт +20%. Нора: опыт +20%.)

Бьорн отшвырнул тушу и сел. Бок у него был весь красный.

Первый вешатель, со стрелой в башке, все еще шевелился. Нора добила его вторым выстрелом, в упор, шагов с десяти.

(Убит: Вешатель, ур. 6. Добивающий удар: Нора.) (Нора: опыт +35%. Костя: опыт +20%. Бьорн: опыт +20%.)

— Третий, — сказала Нора. — Костя, третий где?

Третьего не было.

Костя завертел головой, оглядывая стволы, и не нашел. Серые стволы, серые разводы, и ничего.

— Ушел? — спросил Бьорн.

— Они не уходят, — сказала Нора.

(Костя: опыт достиг 100%. Уровень повышен: 6 → 7.) (Открыт Сундук.)

Костя увидел строку и в первую секунду даже обрадовался.

А потом сообразил, где стоит и в какой момент.

— У меня сундук, — сказал он.

— Не открывай, — сразу сказала Нора. — Костя, не открывай, третий где-то тут.

Костя стоял, держа булаву, весь в сером и в своем, и думал.

Двадцать три искры. Вот тут, в сундуке, могло быть двадцать три искры, а могли быть сорок, как у Норы, и тогда Курт под крышей, и Хмара смотрит ему спину, и все пятеро спят в тепле. А могла быть тварь.

Две туши вешателей лежали в трех шагах. Их надо было еще дотащить до ворот.

— Открываю, — сказал Костя.

— Дурак!

— Может, дурак.

Он поднял руку и сделал то, что делала Нора.

Сундук проявился перед ним, темный, окованный, висящий в полуметре над костями.

Костя откинул крышку.

Изнутри пошел свет. Не желтый.

Красный.

(Сундук вскрыт. Костя.) (Порча: Сытный запах. Двенадцать часов. Вы пахнете добычей. Твари этажа чуют вас на удвоенном расстоянии и предпочитают вас другим целям.)

Красный свет погас. Сундук осел и растворился.

Стало очень тихо. Даже стрекот в пологе будто приглушили.

— Что там, — сказала Нора.

— Я теперь вкусно пахну, — сказал Костя. — Двенадцать часов.

— Ты серьезно.

— Ага.

Над ними, высоко в мертвых ветках, что-то шевельнулось.

Костя поднял голову.

Третий вешатель отделился от ствола, к которому прижимался все это время, метрах в двенадцати, прямо над ними, и пошел вниз, и он шел не на Бьорна, который сидел ближе всех, и не на Нору, у которой был лук.

Он шел на Костю.

— Ложись! — заорала Нора.





Глава девятая. Сытный запах


Вешатель шел вниз, и Костя успел понять три вещи.

Что он падает зигзагом, отталкиваясь от стволов, как белка, и потому предугадать нельзя. Что он идет именно на него, минуя Бьорна, который сидел ближе. И что булава в руке уже поднята, а поднял ее Костя сам, не думая.

Он ушел в сторону за полшага до удара.

Крючья вошли в землю там, где он стоял, вырвав кости из грунта. Вешатель развернулся быстрее, чем должна поворачиваться такая длинная дрянь, и мазнул низом, под колени, и Костя подпрыгнул, и все равно поймал вторым крюком по голени, и его снесло.

Он упал на костяную подстилку, и в спину ему вошло что-то острое, чей-то обломок.

(Порча «Сытный запах» активна. Цель выбрана: вы.)

— Спасибо, — прохрипел Костя. — Я заметил.

Тварь наползла сверху. Она шла на четырех крюках, растопырившись, и над Костей раскрылась щель на бугре, и оттуда пошел тот же ракушечный запах, и он был близко.

Костя ткнул булавой вверх, в щель, вслепую. Попал. Провернул.

Вешатель дернулся и попер вперед, вгоняя булаву глубже сам, потому что ему было все равно, он хотел жрать. Костя держал рукоять обеими руками и упирался, и его вело назад по костям.

Потом сверху ударил Бьорн.

Он не оборачивался. У него не было сил на медведя. Он просто подошел и обрушил свой широкий тесак твари на спину, у основания одной из длинных рук, и рубил в одно место, три раза, пока рука не отделилась.

Вешатель завалился на бок. Костя выдернул булаву и добил его в лежачем положении, стоя на коленях, как забивают сваю.

(Убит: Вешатель, ур. 6. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +35%. Бьорн: опыт +20%. Нора: опыт +12%.)

Нора подошла и остановилась над ним.

— Ты открыл сундук посреди охоты, — сказала она.

— Открыл.

— И вытащил порчу, от которой тебя жрут первым.

— Ага.

— Ты понимаешь, что это была самая глупая вещь, какую я видела за все время?

Костя сел, вытер лицо предплечьем и посмотрел на три туши, лежащие среди костей.

— Понимаю, — сказал он. — Пошли, потащим. Курт под стеной с шести вечера.

До ворот они дошли к темноте, и это было хуже самой охоты.

Туша вешателя весила как крупный человек, а их было три, а их было трое. Тащили по одной, волоком, за длинные руки, потом возвращались за следующей. Три раза туда и три обратно.

Пим встретил их с фонарем.

— Ой, — сказал он, разглядывая, что они принесли. — Ой, ребятки, вы молодцы. Трех. За вечер трех.

— Сколько дадите?

— А это не ко мне. Это к скупщику. — Пим виновато развел руками. — Я на воротах, я не покупаю.

— Где скупщик?

— Внутри, — сказал Пим.

Костя постоял.

— То есть чтоб продать туши, надо войти.

— Ну да.

— А чтоб войти, надо заплатить.

— Ну да, — сказал Пим и вздохнул, будто ему самому это было неприятно. — Так оно и устроено, милый. Я не придумывал.

Дэн, сидевший под навесом рядом с Куртом, встал.

— Это ж развод, — сказал он. — Костя, это чистый развод.

— Это порядок, — сказал Пим без обиды. — У нас тут порядок, потому иначе тут давно никого бы не было. Двадцать семь у вас есть, я знаю, я вижу. Заходят двое.

Костя присел рядом с Куртом.

Курту было плохо. Он был какой-то желтоватый, и от него тянуло вонью, и когда Костя приподнял тряпки, стало ясно, что рана в спине пошла не туда. Края разошлись и набухли, и в глубине было мокро и мутно.

— К вечеру будет жар, — сказал Костя. — К утру он поплывет.

— Я и так плыву, — отозвался Курт. Голос у него был нормальный, но глаза не держались на одном месте. — Костя. Не трать на меня двадцать семь. Тут вход десять с головы, значит на двоих. Пусти Нору с товаром и пацана. Я до утра доживу.

— Не доживешь.

— Я считал.

— Ты плохо считал, — сказал Костя и встал.

Он повернулся к Пиму.

— Есть у вас лекарь?

— Хмара, — сказал Пим сразу. — Хмара у нас. Она хорошая, она вам его склеит, если он на своих двух не совсем. Только она денег берет отдельно.

— Сколько?

— По ране. Такую спину, думаю, искр за десять, за двенадцать.

Костя посчитал.

Двадцать семь. Вход десять с головы. Двадцать за двоих, семь остается, а Хмара берет десять, и значит на Хмару денег нет, пока не продадут туши. А продать может только тот, кто внутри.

— Так, — сказал он. — Заходят трое. Курт, Бьорн и Нора.

— Костя, — сказал Бьорн.

— Курта надо к лекарю, и нести его должен ты, потому что больше некому. Нора идет продавать туши, покупать зелья и стрелы. Из двадцати семи на вход Курта и Бьорна уходит двадцать. — Костя посмотрел на Нору. — Остается семь. Твои. Добавь три своих, и заходишь тоже.

Нора помолчала.

— А вы с пацаном?

— А мы снаружи.

— Костя.

— Нора, у нас двадцать семь искр и умирающий человек, — сказал Костя. — Считать тут нечего.

Он думал, что все решилось. А потом Пим тронул его за рукав.

— Милый, — сказал привратник. — Ты бы и так не зашел.

Костя обернулся.

— Ты чего?

— Ты пахнешь. — Пим смотрел на него, и в фонарном свете лицо у него было доброе, и от этой доброты Косте сделалось нехорошо. — Я носом не чую, я вижу. У тебя строка над головой висит, порча. Сытный запах, двенадцать часов. Так?

— Так.

— Ну вот. — Пим кивнул. — Тебя пустить, милый, это стену всю ночь держать. Они на тебя пойдут через частокол. Они на тебя из пади придут, из низины придут, отовсюду. У меня за стеной тридцать человек спят.

Дэн шагнул вперед.

— Так а он что, снаружи ночевать будет?!

— Я ему навес дам, — сказал Пим быстро. — И воды дам. И утром, как порча сойдет, первым пущу, бесплатно, слово даю. Я ж не зверь, ребятки.

Он говорил это все с таким искренним сочувствием, что возразить было тяжело.

Костя оглядел частокол. Четыре метра ободранных стволов, заостренных сверху. За ними горел свет и слышались голоса, и кто-то смеялся, и пахло варевом.

Он посчитал еще раз, и на этот раз считать было легко, потому что вариантов не было.

— Ладно, — сказал он. — Заходят трое. Дэн, ты со мной.

— Ага, — сказал Дэн.

— Не «ага». Ты со мной, потому что тебе я тут доверяю больше, чем стене. Понял?

— Понял.

Бьорн стоял и не двигался. Потом сказал, глядя в землю:

— Я своих не бросаю.

— Ты не бросаешь. Ты Курта несешь.

— Это одно и то же, если ты остаешься.

— Бьорн. — Костя подошел и взял его за плечо. Плечо было мокрое от крови. — Если ты не унесешь Курта, он сдохнет к утру. Тогда ты бросишь его, чтоб постоять со мной. Выбирай, кого бросаешь.

Бьорн посмотрел на него из-под бровей и не ответил. Он нагнулся, подхватил плащ с Куртом и понес его в ворота, и по тому, как он шел, было видно, что он сейчас себя ненавидит.

Нора задержалась в воротах.

— Я буду на стене, — сказала она. — С луком. Я тебя оттуда достану, если что.

— Спасибо.

— Не за что. — Она помолчала. — Костя. Ты идиот, но ты не сдохни. У меня одиннадцать стрел.

И ушла.

Нора никогда раньше не видела, чтоб люди тут жили.

Она прошла за частокол, и первое, что ее ударило, был свет. Не тусклое серое, к которому она привыкла за все этажи, а живой рыжий свет от огня, из окон, из очага под навесом посреди площадки. Огонь горел открыто. Никто его не прятал.

Деревня стояла на сваях, потому что земля тут дышала и текла. Настилы из жердей шли между домами на высоте колена, и по ним ходили, и они скрипели. Домов было десятка полтора, все крыты широким листом в три слоя. Кое-где по стенам поднимался мох, и его не сдирали.

Людей было немного, но их было достаточно, чтоб называться людьми.

Нора посчитала на ходу. У очага сидело восемь. По настилам шло еще человек шесть. В крайнем доме, похожим на таверну, откуда пахло варевом и шел гвалт, было битком, и оттуда доносилось, наверное, голосов двадцать. Кто-то тащил воду. Двое ругались из-за чего-то у сарая, вяло и по-домашнему, будто ругались об этом уже десять лет.

Постоянных тут было человек тридцать, это она поняла сразу. Остальные приходили и уходили, отряды, одиночки, битые, и таких сегодня было еще человек двадцать.

И вот что она заметила через минуту, и от этого ей стало холодно в такой духоте.

Тут не было детей.

И не было стариков. Ни одного. Только взрослые, от двадцати с чем-то до сорока с чем-то, и при этом у половины руки и шеи были как у семидесятилетних. Как у Пима. Лицо еще держится, а кисти уже нет.

— Тебе куда, — сказал кто-то.

Нора обернулась. Перед ней стояла баба, невысокая, плотная, с закатанными рукавами и с руками до локтей в чем-то бурым.

— Мне лекаря.

— Я лекарь. Хмара.

— У меня человек. Спина вскрыта, крючья прошли вдоль хребта, четыре дня назад. Нога не работает. Ему становиться хуже.

Хмара повернула голову и посмотрела туда, куда Бьорн волок плащ.

— Тащи в третий дом, — сказала она. — И не трогай там ничего.

— Сколько?

— Гляну и скажу. — Хмара пошла за Бьорном, потом обернулась. — Если хребет цел, будет двенадцать. Если нет, будет бесплатно, потому что я такое не лечу.

Нора кивнула. Ей это понравилось. Баба говорила понятно.

Скупщик сидел в открытом сарае и жевал.

Он оглядел три туши, которые Бьорн, отдышавшись, притащил внутрь, и потрогал одну ногой.

— Вешатели, — сказал он. — Свежие. Шесть за штуку.

— Пим говорил, за них платят неплохо.

— Шесть неплохо, — сказал скупщик. — Сегодня один отряд принес пять, цена и просела. Вчера бы взял по восемь.

Нора не стала спорить, потому что спорить было не с чем.

(Продано: Вешатель, туша, 3 шт. Получено: 18 искр.) (Отряд. Общий запас искр: 18.)

— Есть лавка? — спросила она. Потому что у нее осталось своих личных 10 искр.

— Через настил, где синяя тряпка. — Скупщик снова принялся жевать. — Только ты поторопись, там сегодня толчея. Свежие пришли, все закупаются.

Лавкой оказался дом с открытой стеной, где на жердях висело и лежало.

Нора вошла и остановилась, потому что панель раскрылась перед ней сама, и в ней было такое, чего она не видела ни на одном этаже.

(Магазин. Влажный лес. Ассортимент класса: Охотник.)

Первое, что она увидела, было в самом верху, и она поняла, что это ловушка, потому что такие вещи ставят наверх нарочно.

(Лук долгого шага. Редкий. Тис, двойной изгиб, тетива из жилы неизвестного зверя. Дальность выше обычного вдвое. Особое: раз за бой стрела прошивает любое неживое препятствие (дерево, стену, щит) насквозь, полностью игнорируя укрытия и броню врага ниже 7. Требуется уровень: 7. Цена: 90 искр.)





Нора прочла это два раза и почувствовала, как у нее сохнет во рту.

Она стреляла с восьми лет. Отец повесил щит на сарай и заставлял бить по сотне в день, хоть дождь, хоть что. Потом она пятнадцать лет не брала лук в руки. А потом взяла и попала. И все это время, все эти этажи, у нее был обычный гнутый лук, подобранный на втором этаже с мертвого.

А тут стояло вот это. И оно требовало ровно седьмой уровень, который она взяла сегодня. И оно стоило девяносто искр.

У нее было десять.

Нора постояла, глядя на строку, потом заставила себя посмотреть ниже.

(Кожаный панцирь охотника. Необычный. Броня 2. Не мешает тянуть тетиву. Цена: 22 искры.)

(Наплечье с крюком. Необычное. Позволяет цеплять и подтягиваться одной рукой. Цена: 14 искр.)

(Стрелы граненые, связка 10. Необычные. Острие в четыре грани, проходит шкуру и хитин там, где обычная вязнет. Цена: 6 искр.)

(Стрелы охотника, связка 10. Обычные. Цена: 4 искры.)

Дальше шли зелья, и там было то, на чем Нора остановилась.

(Зелье стойкости. Один час. Выносливость +2, боль глуше, кровь идет медленнее. Цена: 4 искры.)

Нора стояла перед этой строкой дольше, чем перед луком.

Потом она посчитала, и считать было просто. Десять искр. Граненые стрелы шесть, зелье четыре. Ровно десять, ноль в остатке.

Или обычные стрелы за четыре и шесть искр в запас на будущее, и никакого зелья.

Или ничего не брать вообще и начать копить на лук, и через пять таких вечеров у нее будет девяносто.

Она думала об этом секунд десять. Потом взяла граненые стрелы и зелье.

(Приобретено: Стрелы граненые, связка 10. Личный остаток: 4 искры.) (Приобретено: Зелье стойкости. Личный остаток: 0 искр.)

Она сунула зелье в карман и вышла, и по дороге поймала себя на том, что не задает себе вопроса, зачем купила зелье, если сама пить не собирается.

Так проще было.

Курта Хмара смотрела при двух лампах.

Она положила его на стол лицом вниз, срезала тряпки и работала молча, и Бьорн стоял в углу и смотрел, и весь дом заполнялся его тушей.

— Хребет цел, — сказала Хмара наконец. — Повезло. Крючья прошли рядом и вырвали мясо, и в мясе теперь дурное. Я вычищу.

— А нога?

— Нога от того, что нерв придавило. Отойдет или нет, не знаю. Может, через неделю пройдет. Может, будет так волочить до конца.

Курт лежал и слушал это внимательно, как слушают прогноз.

— Двенадцать искр, — сказала Хмара. — Сейчас или потом?

— Сейчас, — сказал Бьорн.

(Оплачено: лечение, 12 искр. Общий запас искр: 6.)

Хмара взяла с полки нож и что-то темное в плошке и стала работать. Курт заорал через минуту, и потом уже только дышал сквозь зубы, и Нора вышла на настил, потому что смотреть было незачем.

На настиле она столкнулась с Хмарой еще раз, позже, когда та вышла обмыть руки.

— Вы наверх пойдете? — спросила Хмара, не глядя.

— Пойдем.

— С какого уровня ходят наверх, знаете?

— Написано, с десятого.

— Написано с десятого, а ходить надо с тринадцатого, — сказала Хмара. — Система вам это тоже написала, я знаю, она всем пишет. Так вот я вам говорю от себя. Не с десятого. С тринадцатого. Лучше с четырнадцатого.

— Почему?

Хмара подняла на нее глаза. У нее было лицо лет тридцати пяти и руки лет семидесяти.

— Потому что оттуда назад не приходят, — сказала она. — Ни с десятыми, ни с тринадцатыми. Никто вообще не приходит назад. Но с десятыми, я так думаю, там даже не задерживаются.

Она вылила воду и ушла.

Нора нашла Костю с внутренней стороны стены.

Она забралась на помост, что шел по частоколу изнутри, и глянула сверху. Внизу, за стеной, метрах в десяти от ворот, стоял навес из жердей и листа, и под навесом сидели двое. Костя точил булаву. Дэн жег костерок, маленький, размером с шапку.

— Эй, — сказала Нора негромко.

Костя поднял голову.

— Живой?

— Пока никого. — Он щурился, глядя вверх на свет. — Курт?

— Хребет цел, Хмара вычистила. Двенадцать искр. У нас в общаке шесть.

— Туши сколько взяли?

— Шесть за штуку. Восемнадцать. Цена просела, до нас кто-то принес пять.

— Понятно.

Нора помолчала. Потом достала из кармана флакон, обмотала его тряпкой, чтоб не лопнул, и бросила вниз.

Костя поймал.

— Что это?

— Зелье стойкости. Час держит, выносливость плюс два, боль глушит.

Костя развернул тряпку, посмотрел на флакон, потом снова вверх.

— Это из общака?

— Из моего, — сказала Нора. — Четыре искры. Не пей раньше времени, оно на час.

Костя молчал секунду дольше, чем нужно.

— Спасибо.

— Не за что. — Нора уже отворачивалась. — Я тут буду, на помосте. Всю ночь. Одиннадцать стрел плюс десять граненых.

— Ты бы поспала.

— Ты бы сдохни, — сказала Нора. — А я на посту буду.

Первые пришли около полуночи.

Костя услышал их раньше, чем увидел, потому что в джунглях слышно все. Стрекот в пологе оборвался, разом, на несколько сотен шагов, и стало тихо, и вот в этой тишине пошел шорох по земле.

— Дэн. За спину. Гаси костер.

— Их сколько?

— Не знаю. Много.

Они вышли из зелени на прогалину перед воротами, и их было десятка два. Мелкие, по колено, вроде мокриц, только длиной в руку, серые, лоснящиеся, с плоскими сегментами. Они шли рассыпавшись, не стаей, и все ползли в одну точку.

К Косте.

(Мокрица болотная. Уровень 3.) (Порча «Сытный запах»: цели предпочитают вас.)

— Твою мать, — сказал Дэн.

Первую Костя раздавил каблуком. Вторую сбил булавой. Третья вцепилась ему в сапог, прокусила кожу и вошла в мясо на подъеме ноги, и он сорвал ее рукой и порвал пополам, и в ладони у него осталась половина, которая еще шевелилась.

Их было двадцать. Их было слишком мало, чтоб убить, и слишком много, чтоб не измучить.

Сверху щелкнула тетива, и одну мокрицу пришпилило к земле в шаге от него.

— Не трать! — крикнул Костя. — Их я сам!

— Я вижу, как ты сам! — крикнула Нора.

Он бил их полчаса.

Он бил их булавой, каблуком, руками, и они лезли, и когда он давил одну, две вгрызались ему в голенище. Дэн работал ножом рядом, коротко и точно, и получалось у него чище, чем у Кости.

(Уничтожено: Мокрица болотная, 21 шт.) (Костя: опыт +9%. Дэн: опыт +14%.) (Дэн: уровень повышен: 5 → 6.) (Открыт Сундук.)

Дэн выпрямился, и Костя увидел, как у пацана загорелись глаза.

— У меня сундук.

— Нет.

— Костя, там может быть шмот! Или искры! У Норы сорок вышло!

— А у меня вышло вот это, — Костя показал на прогалину, где лежали двадцать одна дохлая мокрица. — Не открывай.

— Ну а когда?!

— Утром. Внутри стены, при пяти живых, когда я не буду пахнуть, как обед.

Дэн засопел, но послушался.

Второй раз стало тихо в четвертом часу.

Костя это заметил, потому что успел выучить: сначала пропадает стрекот, потом идут они. Но на этот раз стрекот пропал весь. Сразу. По всей округе.

И земля пошла.

Он почувствовал ее сапогами. Мелкая дрожь, будто где-то далеко волокут что-то очень тяжелое.

— Нора! — крикнул он вверх. — Слышишь?

— Слышу! — отозвалась она с помоста. — Не вижу ничего!

За стеной, внутри деревни, заговорили. Проснулись. Костя услышал, как кто-то бежит по настилу.

Оно вышло из зелени напротив ворот, и Костя сначала не понял, что смотрит на живое, потому что оно было слишком широкое.

Оно ползло на брюхе и занимало собой всю прогалину, метров восемь в поперечнике и низкое, по грудь человеку. Серая шкура лежала складками, как мокрый войлок, и по ней текло. Глаз не было. Головы, если честно, тоже не было, был просто передний край, который поднимался и опускался, шевеля какими-то отростками, похожими на пальцы без костей.

(Ползун. Уровень 8.)





Костя стоял и смотрел, как оно ползет.

Оно шло медленно, но шло не сворачивая, и не туда, где стояли ворота, и не туда, где на стене стояла Нора. Оно шло прямо на навес.

— Дэн, — сказал Костя тихо. — Слушай меня и не спорь. Иди к воротам и стучи, пока не откроют. Скажи Пиму, что я ему туши задаром отдам, что угодно, пусть тебя впустит.

— Не пойду.

— Дэн.

— Не пойду! — Пацан стоял, сжимая нож, и его трясло. — Я в прошлый раз ушел, когда ты сказал, и ты один остался в пещере с той тварью, а я снаружи сидел. Больше не пойду.

Костя посмотрел на него секунду и понял, что спорить некогда.

— Тогда работай снизу, — сказал он. — У него рот на брюхе, я думаю. Он наползает и жрет под собой. Значит, под него не суйся никогда, слышишь? Никогда. Работай по бокам, по этим складкам, и уходи.

— А ты?

— А я буду его водить.

Он достал из-за пазухи флакон, свернул тряпку, откусил пробку и выпил.

(«Зелье стойкости» применено. Час. Выносливость +2. Боль глуше, кровь идет медленнее.)

По телу пошло тепло, а за теплом онемение, и Костя почувствовал, как отпустило разодранное плечо и голень, которую грызли мокрицы.

— Спасибо, Нора, — сказал он вслух.

И пошел твари навстречу.

Нора видела все с помоста, и потом еще долго не могла отделаться от того, что видела.

Костя вышел из-под навеса и пошел на эту тушу сам. Он подошел шагов на десять и ударил булавой по переднему краю, и Ползун весь дрогнул, и передний край поднялся выше, и оттуда, снизу, из-под края, выехало то, чего Нора не хотела бы видеть больше никогда.

Рот у него был на брюхе, и он был во все брюхо. Восемь метров плоской, ребристой, ходящей волнами воронки, и по краям ее сидели загнутые внутрь пластины.

Тварь пошла на Костю.

А он отступил и ударил еще раз.

И Нора поняла, что он делает. Он его водил. Отступал, бил, отступал, бил, и вел эту тушу по прогалине широкой дугой, уводя от навеса, уводя от ворот, туда, где кончалась расчищенная земля и начинались корни.

Она наложила стрелу и стала бить.

Граненые вошли иначе, чем обычные. Обычная в этих складках вязла, а граненая шла на палец глубже и держалась. Нора всадила три в передний край и увидела, как из проколов пошла темная жижа.

Внизу, у ворот, набежали люди. Нора обернулась и увидела, что на помост поднимаются деревенские, человек десять, и еще стоят внизу и смотрят через щели. Они не кричали. Они смотрели.

— Помогите ему, — сказала Нора.

Никто не двинулся.

— Он один против восьмого уровня. Вас тут тридцать.

— Ворота ночью не открывают, — сказал кто-то сзади. Ласково. Пим. — Милая, мы бы рады, но ворота ночью не открывают, у нас порядок.

Нора повернулась к нему.

— Восьмой год, — сказала она. — Ты восьмой год тут при воротах, и ни разу их ночью не открыл?

— Ни разу, — сказал Пим и улыбнулся. — Потому и восьмой год.

Она отвернулась и стала стрелять дальше, потому что делать больше было нечего.

Костя водил тварь по кругу уже минут пять. Дэн работал по бокам, подскакивая и уходя, и на левой стороне у Ползуна уже висели лохмотья. Пацан бил ножом снизу вверх, вспарывая складки, и Нора видела, что он ни разу не сунулся под брюхо.

(«Кровопуск» применен. Цель истекает.) («Кровопуск» применен. Цель истекает.)

Из порезов на боках пошло сильнее. Ползун стал заметно медленнее.

И вот тут он изменил ход.

Он до этого просто волочился за Костей, а теперь вдруг рванул. Не быстро по-человечески, но быстро для восьми метров веса, и Костя не успел отступить настолько, насколько нужно.

Передний край задрал, и туша наползла на него сверху.

Нора закричала.

Она видела, как Костю накрыло краем, как он упал на спину и как он уперся булавой поперек, в верхнее небо этой воронки, и как воронка на него опустилась.

И остановилась.

Он держал ее булавой. Один. Уперев рукоять в брюхо твари, а конец в землю, и туша давила сверху, и пластины по краям сходились у его ног.

— Дэн! — заорала Нора. — Слева, у него слева дыра!

Пацан влез в порез, который сам же прорезал, обеими руками, по локоть, и начал резать изнутри.

Ползун встал. Весь. Он поднялся передним краем и завыл, и это был первый звук, который он издал за все время, и звук был низкий, идущий через землю, и от него у Норы заложило уши.

Костя выкатился из-под него по грязи.

Нора вложила все, что осталось, в один выстрел, и вошло ей туда, куда она метила, в приподнятый передний край, в мясо между отростков.

Костя лежал на земле, и на него сверху опускалось восемь метров тухлого веса.

Он видел рот. Не пасть, а именно рот, весь низ этой твари, ребристый, ходящий, влажный, и у него в голове мелькнула глупая мысль, что вот это, наверное, и есть Башня, если ее вывернуть.

Булава стояла поперек. Она держала.

(Прочность: Булава инквизитора. 6/10.) (Зелье стойкости: осталось 42 минуты.)

Он услышал, как Дэн орет слева, и как что-то рвется, и потом тварь поднялась и заорала сама, и Костя вывалился из-под нее боком, по грязи, весь в том, что с нее текло.

Он встал на колено и увидел, что Ползун стоит, задрав перед, и что из него в четырех местах течет и не останавливается, и что в мясе торчат четыре граненых стрелы, и что слева у него вырезано так, что видно внутрь.

И понял, что тварь сдохнет. Не сейчас. Но сдохнет.

А еще понял, что если она сдохнет вот тут, в двадцати шагах от навеса, то к утру на этот запах придет весь этаж.

— Дэн! Отходи! Отходи от нее!

Он поднял булаву и ударил в передний край, в приподнятый, доступный, и снова, и снова, и тварь опустилась и поползла за ним, потому что он все еще пах лучше всех в этом лесу.

И Костя повел ее в зелень.

Он вел ее в темноту, спиной вперед, лупя по переднему краю каждый раз, когда она замедлялась, шагов сто, потом двести. Он завел ее в низину, где под ногами хлюпало, и там она встала, потому что в брюхо ей набралась вода.

И там он ее добил.

Ему потребовалось на это не меньше сотни ударов. Он бил в одно место, в приподнятый передний край, где сидели стрелы Норы, и когда булава провалилась внутрь, оттуда пошло горячим.

(Убит: Ползун, ур. 8. Добивающий удар: Костя.) (Костя: опыт +75%. Дэн: опыт +90%. Нора: опыт +55%.) (Дэн: уровень повышен: 6 → 7.) (Открыт Сундук.) (Начислено: 40 искр. Разделено по установленному правилу отряда.) (В общий счет: 27. Личное: Костя 5, Дэн 4, Нора 4.)

Костя стоял по колено в теплой воде, в темноте, один, за двести шагов от людей, и держался за булаву, чтоб не сесть.

Потом он пошел назад, к свету.

Утром порча сошла.

Костя сидел под навесом, и когда серое небо над пологом начало светлеть, строка в углу зрения мигнула и растворилась.

(Порча «Сытный запах» истекла.)

Он посидел еще немного, потому что вставать было тяжело.

Ворота открылись в шесть. Пим вышел первым, с фонарем, хотя фонарь был уже не нужен, и оглядел прогалину, где лежали двадцать одна дохлая мокрица и где грязь была разворочена в широкую дугу.

— Ой, ребятки, — сказал он. — Ой, вы живые.

— Живые, — сказал Костя.

— Заходите, заходите. Бесплатно, как обещал. Я ж слово держу.

Костя прошел в ворота, и Дэн за ним, и первое, что Костя увидел внутри, была Нора, которая спала сидя, привалившись к столбу помоста, с луком на коленях.

Он не стал ее будить.

Второе, что он увидел, был Бьорн, который стоял у ворот и, судя по всему, стоял там всю ночь.

— Курт спит, — сказал Бьорн. — Хмара вычистила спину. Хребет целый.

— Хорошо.

— Костя. — Бьорн смотрел в землю. — Я всю ночь стоял тут и слушал, как ты там орешь.

— Я не орал.

— Орал, — сказал Бьорн. — И я стоял.

Костя постоял, потом положил ему руку на плечо и пошел искать, где сесть.

Он сел на настил у очага, где еще были угли, и наконец глянул на свои строки.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 7, прогресс 87%.) (Свободных очков: 1.) (Отряд. Общий запас искр: 33.) (Личный запас: 5 искр.)

Тридцать три в общем. С этим уже можно было жить.

А ниже висела строка, которую Костя видел у себя первый раз за все время.

Личный запас: пять искр.

Он смотрел на нее и не сразу сообразил, откуда она взялась. Потом вспомнил, что правило про треть придумал сам, вчера утром, и что с тех пор ни разу этой третью не пользовался. Все, что падало, он валил в общак, потому что так было проще и потому что тратить на себя было нечего.

А ночью Система посчитала за него. Разделила, как он велел, и отложила ему его долю, хочет он того или нет.

Пять искр. На них не купишь ничего. Зелье стоит пять, и то самое дешевое.

Костя посидел, глядя на эту строку, и подумал, что надо будет, наверное, купить Норе стрел. Взамен той связки, из которой она сделала ему зелье.

Потом решил, что скажет ей это как-нибудь потом. Или не скажет.

Он посидел, глядя на угли, и потом скосил глаза в тот угол, где всегда висела серая строка.

(Готовность: 0%)

Ноль. Как вчера.

Он всю ночь дрался один, снаружи, за стеной, за пятерых, которых у него больше нет права называть своими, потому что он их туда затолкал, а сам остался. Он вытащил всех. По всем правилам, какие он про эту дрянь понял, цифра должна была прыгнуть.

Ноль.

Костя смотрел на нее и думал одну простую вещь.

Раньше он боялся, что цифра дойдет до ста и за ним придут, как пришли за тем, в камне. Это был понятный страх, и с ним можно было жить.

А теперь он начал бояться, что не придут.

К полудню он выспался первый раз за шесть дней, и Дэн его разбудил, дергая за рукав.

— Костя. Костя, вставай, тут такое.

— Что.

— Тут дом есть. — Пацан был возбужденный. — В конце настила, с той стороны. С вывеской. Там задания дают.

— Какие задания?

— Всякие! За искры! И за шмот! — Дэн сел на корточки рядом. — И еще, Костя. Я там у стенки постоял, послушал.

— И?

— Там мужик ходил, спрашивал. — Дэн понизил голос. — Здоровый, лысый, с алебардой. Спрашивал, кто тут хочет к нему в отряд.





Глава десятая. Дом квестов


Костя проснулся от того, что было тепло.

Он полежал, не открывая глаз, и попробовал понять, что не так. Не капало и не тянуло сыростью в спину. Ничего не шевелилось рядом и никто не орал. Под ним лежало что-то мягкое, набитое сухой травой, и от этого чего-то шел запах пыли и старой ткани.

Костя открыл глаза и увидел потолок из широкого листа, уложенного в три слоя.

Первый раз за семь дней он спал под крышей. И спал, судя по свету, часов десять.

Костя сел, и тело отозвалось сразу всеми местами. Плечо, разодранное вешателем. Голень, погрызенная мокрицами. Спина, куда вошел чей-то обломок в костяной подстилке. Он посидел, привыкая, потом встал и вышел.

Деревня жила.

По настилам ходили, скрипело дерево. У очага посреди площадки стоял огромный мужик и мешал в котле палкой длиной с себя. Двое таскали воду. Где-то стучали топором. Кто-то ругался за стеной сарая.

Костя постоял и понял, что не может определить главного. Который час, куда идти, что делать. Семь дней у него всегда было понятно, что делать. Найти жетон. Убить тварь. Дотащить своих. А тут была деревня, и в ней ничего от него не требовалось, и это оказалось неудобно.

— Проспался? — сказал огромный мужик от котла.

— Проспался.

— Иди сюда. Ты вчера не ел.

Мужик был размером примерно с Бьорна, только вдвое шире и без бороды. Голова у него была голая и блестела. Он мешал в котле и не садился.

— Гуга, — сказал он. — Я тут кормлю.

— Костя.

— Знаю. Ты тот, который снаружи ночевал и Ползуна свалил. — Гуга налил в глиняную чашку и подал. — Ешь. Оно горячее.

В чашке была густая серая похлебка с чем-то белым и волокнистым. Костя понюхал.

— Что это?

— Вешатель, — сказал Гуга. — Ваш же. Который ты вчера принес. Скупщик мне сдал, я сварил.

Костя посмотрел в чашку.

— Их едят?

— Их едят, если долго варить, — сказал Гуга. — Первые полгода я тоже морду кривил. Потом привык. Тут все привыкают, милый, тут выбор такой: жри вешателя или не жри ничего.

Костя попробовал.

Оно было горячее, соленое и отдавало тиной, и это было лучшее, что он ел с той стороны. Он выпил чашку в четыре глотка и не заметил.

— Еще?

— Еще.

Гуга налил и стоял, глядя, как он пьет.

— Ты почему не садишься? — спросил Костя.

— Не сажусь, — сказал Гуга.

— Почему?

— А сяду, встать надо будет. — Гуга пожал плечами, и это было как обвал. — Я тут шестой год. Я так решил: пока стою, значит хожу. Сяду, начну сидеть.

Он сказал это без всякой философии и снова принялся мешать.

Костя стоял с чашкой и думал про Пима с руками старика, и про Хмару, у которой лицо на тридцать пять, а кисти на семьдесят. И про этого, который шестой год не садится, потому что боится начать.

Курт нашел его через полчаса.

Он шел по настилу, опираясь на палку, и правую ногу волочил, ставя ее плоско, как деревянную. Но шел сам, и это было больше, чем Костя рассчитывал.

— Ходишь.

— Ковыляю, — сказал Курт. — Хмара говорит, месяц так, потом видно будет. Сядь, у меня к тебе разговор.

Они сели на настил у стены. Курт устраивал ногу долго, обеими руками, и было видно, что ему это унизительно.

— Ты помнишь, что я в страховой работал, — сказал он.

— Помню.

— Я одиннадцать лет считал. У меня это не профессия, у меня это болезнь. Я не могу видеть цифры и не складывать их. — Курт достал из-за пазухи что-то и развернул. Это был обрывок мешковины, и на нем углем были написаны столбцы. — Вот. Я тут веду.

Костя посмотрел. Он различил цифры и имена, и еще какие-то пометки, и ничего не понял.

— Что это?

— Это опыт, — сказал Курт. — Весь, что нам давали с четвертой главы. То есть с того дня, как мы отряд собрали. Я запоминаю все строки и вечером записываю.

— Зачем?

— Затем, что в цифрах видно правила. — Курт повел пальцем по столбцу. — Я вывел формулу. Она простая. Опыт делится на всех, кто бился, и зависит от разницы уровней. Твой уровень выше твари, получаешь крохи. Вровень, получаешь средне. Ниже, получаешь щедро. Плюс небольшая надбавка тому, кто добил. Все.

— И?

— И она работает. — Курт помолчал. — На всех, кроме тебя.

Костя ничего не сказал.

— Вот смотри. — Курт постучал пальцем по строке. — Ползун, восьмой уровень. Ты был седьмой, Нора седьмая. Один уровень, один бой, одна тварь. По формуле вам должно упасть одинаково, с поправкой на добивание, а добивание дает процентов десять сверху, я это на десятке случаев проверил.

— Дальше.

— Тебе упало семьдесят пять процентов. Ей пятьдесят пять. — Курт поднял на него глаза. — Разница двадцать. Добивание объясняет десять. Остальные десять не объясняет ничто.

Костя смотрел на мешковину и молчал.

— И это не один раз, — сказал Курт. — Это все время. Немного, процентов по пять, по восемь, по десять. Всегда в твою сторону. Всегда чуть больше, чем положено. Я сначала думал, что я ошибаюсь в подсчетах, и три вечера пересчитывал. Я не ошибаюсь, Костя.

Стало тихо. Гуга у котла стукнул чем-то железным.

— И что это значит? — спросил Костя.

— Это значит, что тебе докидывают, — сказал Курт.

Он свернул мешковину и убрал за пазуху.

— И вот что мне не нравится больше всего, — продолжил он. — Я одиннадцать лет работал в конторе, которая платила людям деньги. И я тебе так скажу: контора никому не платит лишнего просто потому, что ты хороший. Если тебе доплачивают, значит, ты им зачем-то нужен.

— Может, у меня класс такой.

— Класс не дает надбавку к опыту. Я проверял на Бьорне, у него класс редкий, а формула на нем сходится идеально. — Курт смотрел ему в лицо. — Костя. У тебя есть что-нибудь, чего у нас нет? Строка какая-нибудь. Способность. Что угодно.

Костя открыл рот и понял, что не сможет это объяснить.

Как это сказать. У меня в углу глаза шесть дней висела серая цифра, которую больше никто не видит, и она росла, когда я верил, что справлюсь, а потом обнулилась в ноль без всякой причины, и человек, вросший в камень, сказал мне, что у него была такая же и что за ним пришли, когда набралось сто.

Он попробовал сложить это в слова и понял, как это будет звучать. Как бред. Как то, что говорят люди перед тем, как их перестают слушать.

А еще он подумал, что если скажет, то Курт начнет считать и эту цифру тоже. И записывать. И вести. И тогда у Кости не останется ни одного места, куда никто не заглядывает.

— Нет, — сказал он. — Ничего нет.

Курт смотрел на него секунды три.

— Ага, — сказал он и стал подниматься, тяжело, помогая себе палкой. — Ну ладно.

По тому, как он это сказал, было понятно, что он не поверил ни одному слову.

Дом квестов стоял в конце настила и был единственным строением в деревне с вывеской.

Вывеска была деревянная, и на ней вырезали ножом одно слово: РАБОТА. Внутри было полутемно и пахло бумагой, чего Костя в Башне не встречал.

За столом сидел мужик лет тридцати с небольшим, худой, с длинными волосами, собранными в хвост. Правой руки у него не было от локтя. Он писал левой, медленно, высунув язык от старания, и почерк у него был крупный и детский.

— Новенькие, — сказал он, не поднимая головы. — Заказ смотреть или заказ вешать?

— Смотреть.

— Доска слева. Читайте, потом ко мне. Меня Слепень зовут.

Доска была во всю стену, и на ней висело листов сорок, приколотых чем попало: щепками, костяными шипами, гвоздями. Часть листов была из бумаги, часть из выделанной шкуры, часть из чего-то, что Костя определять не стал.

И листы были двух видов.

Первые светились по краю. Ровные, одинаковые, набранные тем самым казенным почерком, каким писала Система.

(Задание. Уничтожить Вешателей: 10. Награда: 60 искр.) (Задание. Собрать спор гнилой ветви: 30. Награда: 45 искр.) (Задание. Уничтожить Костоглота: 1. Награда: 120 искр либо предмет на выбор из трех.) (Задание. Дойти до Красной воды и вернуться. Награда: 200 искр.)

Костя задержался на последнем. Задание, где надо было просто куда-то дойти и вернуться, стоило дороже, чем убить Ползуна. Он это отметил.

А вторые листы не светились. Они были написаны от руки, разными руками, и висели вперемешку с первыми.

«Ищу нож, потерян у восточной тропы, рукоять с зеленой обмоткой. Отдам 5 искр, он мне не за деньги нужен».

«Кто пойдет к третьему гнезду, возьмите с собой, я заплачу за проход. Один не дойду».

«Продам место в очереди к Хмаре. 3 искры».

«Ищу Барму, вошел с волной три назад, высокий, хромает на левую. Если жив, скажите ему, что я здесь и что я его не винила».

Костя читал их одну за другой и чувствовал, как в нем что-то оседает. Первые листы были заданиями. Вторые были письмами, которым некуда идти.

— Эти кто вешает? — спросил он, не поворачиваясь.

— Люди, — сказал Слепень. — Свои деньги платят, из кармана. Я беру одну искру за то, что повешу, и это единственное, на что я живу.

— И работают такие?

— Раз в месяц работают, — сказал Слепень. — Раз в месяц кто-нибудь кого-нибудь находит, и тогда я не беру ничего.

Костя дошел до нижнего края доски, где висели самые старые листы, обтрепанные, с загнувшимися углами.

И там он увидел этот.

Лист был маленький, вырванный откуда-то, и написано было большими печатными буквами, косо, с наклоном вниз, как пишут дети, которые еще не научились держать строку.

«ИЩУ ТЕТЮ. ЕЕ ЗОВУТ ВЕРА. ОНА МЕНЯ ИСКАЛА НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ. ЕЙ СОРОК ЛЕТ, ТЕМНЫЕ ВОЛОСЫ, СЕРАЯ КУРТКА. ОНА ГОВОРИЛА МНЕ НЕ ОТПУСКАТЬ РУКУ. Я ОТПУСТИЛ. ЕСЛИ ВЫ ЕЕ ВИДЕЛИ, СКАЖИТЕ ЕЙ, ЧТО Я ТУТ. НАГРАДА 6 ИСКР, ЭТО ВСЕ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ.

МИТЯ, 9 ЛЕТ»

Костя стоял и читал это четыре раза.

Он вспомнил тихую зону в первый день, куда они вывалились из стартового зала, и женщину, которая ходила от ниши к нише и спрашивала всех подряд про мальчика в красной шапке. И как она спрашивала это же на второй день. И на третий.

И как она стояла у арки на пятый день, и он вложил ей в руку шестой, лишний жетон, и сказал, у тебя двадцать минут.

И как она сжала железку в кулаке и сказала: спасибо, я его найду и отдам ему.

И пошла в туман.

— Слепень.

— А?

— Этот лист. Про мальчика. Когда его повесили?

Слепень отложил перо и подумал.

— Волны две назад, — сказал он. — Или три. Пацан сам приходил, вот тут стоял, где ты стоишь. Я ему говорю, у тебя шесть искр, оставь себе, я бесплатно повешу. А он не взял бесплатно. Положил на стол и ушел.

— Он тут? В деревне?

— Нету его тут, — сказал Слепень.

— А где?

Слепень взял перо и стал его разглядывать. Ответил он не сразу.

— У Мамки, — сказал он.

— Кто такая Мамка?

— Слушай, — сказал Слепень, — ты возьми лучше вешателей. Шестьдесят искр за десять штук, они тут в пади гнездятся, дело нехитрое.

— Кто такая Мамка?

Слепень поднял на него глаза, и Костя увидел, что мужик не то испуган, не то ему просто неохота, и что второе вероятнее.

— Она детей забирает, — сказал он. — Всех, кто приходит. Тут в деревне детей не держат, ты, наверное, заметил.

— Заметил.

— Ну вот. Приходит ребенок, дня три ходит, потом за ним приходят от Мамки, и все. Больше ты его тут не видишь.

— Она их убивает?

— Да ты что, — сказал Слепень и даже удивился. — Наоборот. Она их кормит и держит в тепле. У нее там, говорят, лучше, чем тут.

— Тогда что не так?

Слепень положил перо.

— А то, что оттуда никто не выходит наверх, — сказал он. — Ни один. Они у нее живут, и живут, и живут. И не растут.

Он взял перо обратно и склонился над бумагой, и по этому было ясно, что разговор кончился.

Костя постоял еще немного и снял лист с доски.

— Я беру, — сказал он. — Вот это.

Слепень посмотрел на лист в его руке и хмыкнул.

— Шесть искр, — сказал он. — Мальчишкины. Я их два месяца тут в ящике держу.

— Я не за деньги.

— Тогда тебе не сюда, — сказал Слепень. — Тогда тебе к Мамке. И вот что я тебе скажу, милый. Тетю его ты не найдешь, потому что тети его тут нет. Ты бы лучше вешателей взял.

— Я найду его, — сказал Костя. — Не тетю. Его.

Лысый стоял на настиле у выхода из дома квестов и разговаривал с двумя.

Костя увидел его сразу, потому что такого не пропустишь. Он стоял, привалившись к перилам, алебарда рядом у стены, левая рука висела в тряпичной перевязи. Он был чистый, отдохнувший и совершенно живой.

Двое, с которыми он говорил, слушали его внимательно.

— Кормят, — говорил лысый. — Кормят, лечат, все за мой счет. Доля по-честному: половина мне, половина делится. Я не жулю, у меня спросить можно, я слово держу.

Один из двоих что-то спросил.

— Работа простая, — сказал лысый. — Сходить в одно место в глубине и убрать оттуда то, что там сидит. Заказ большой, платят так, что вы за неделю поднимете больше, чем за месяц на вешателях. Тут дело такое, что дешевле не будет.

Он повернул голову и увидел Костю.

Разговор он не оборвал. Он договорил до конца, велел двоим подумать до вечера и только потом отклеился от перил.

— Спаситель, — сказал он.

— Здорово.

Лысый оглядел его сверху донизу.

— Я слышал, ты ночью Ползуна свалил. Один, снаружи, с порчей на роже.

— Не один.

— Ну, почти. — Лысый пожевал губами. — Хорошая работа, я тебе скажу. Я бы такого не сделал. Я бы в стену ломился, Пим бы меня не пустил, я бы Пима убил и все равно сдох.

Он сказал это без хвастовства, как признают факт.

— Отряд собираешь, — сказал Костя.

— Собираю.

— Своих у тебя двое осталось.

— Двое, — согласился лысый. — Ассасина твой пацан порезал, воина ваша баба положила стрелами. Мне надо человек шесть, а лучше восемь.

— Зачем восемь?

Лысый посмотрел на него и усмехнулся.

— А ты возьми и наймись, — сказал он. — Тогда узнаешь.

— Я не наймусь.

— Знаю, что не наймешься. — Лысый поднял алебарду здоровой рукой и пристроил на плечо. — Слушай, спаситель. Я тебе кое-что скажу один раз, потому что должен. И больше не буду, потому что мне это поперек горла.

— Говори.

— Ты держись от глубины подальше, — сказал лысый. — В той стороне, где Красная вода. У меня там заказ, и заказ не мой, я исполнитель. И тот, кто заказывает, он не такой человек, как я. Я, спаситель, жулик и бандит, а он торговец, и вот это гораздо хуже.

— Кто он?

— Хорошая попытка, — сказал лысый.

Он пошел по настилу и через пять шагов остановился.

— И вот еще что. Ты жетоны видел, я тебе за них два отдал. Ты не думал, зачем кому-то в Башне столько выходов?

— Думал.

— И что надумал?

— Ничего.

— Вот и я ничего, — сказал лысый. — Я семь лет собираю и сдаю и до сих пор ничего не надумал. Оно, наверное, к лучшему.

В лавке Костя первым делом выложил на прилавок то, что взял с Ползуна ночью и до сих пор носил в кармане.

Он вытащил это уже внутри и рассмотрел при свете. Серый мешок величиной с два кулака, влажный, тугой, весь в сетке синих прожилок. Он был теплый. Он был теплый через семь часов после того, как тварь сдохла, и Костя это отметил и постарался про это не думать.

(Слепой мешок. Редкий. Трофей. Материал. То, чем Ползун чуял мир, не имея глаз. Цена продажи: 30 искр.)

— Тридцать, — сказал скупщик, тот же, что жевал вчера. — Хорошая вещь. Такие раз в месяц приносят.

— Продаю.

(Продано: Слепой мешок. Личный запас: 35 искр.)

Тридцать пять. У Кости первый раз за все время были свои деньги, и было на что смотреть.

Он открыл свою полку.

(Обитый щит послушника. Необычный. Липа, обтянутая шкурой, окованный обод. Броня 3. Прочность 8/10. Особое: приняв удар, направленный в стоящего рядом, вы получаете половину урона. Требуется уровень: 7. Цена: 32 искры.)





Костя прочел это и понял, что вещь придумана для него лично.

Приняв удар, направленный в стоящего рядом. То есть за то, что он делал всю жизнь и всю смерть, ему наконец собирались платить скидкой.

Тридцать два. У него тридцать пять.

Он уже потянулся взять, и в этот момент вспомнил.

Вспомнил, как вчера вечером сидел у остывших углей и смотрел на строку с пятью искрами и думал, что надо бы купить Норе стрел взамен той связки, из которой она сделала ему зелье.

Костя постоял.

Потом мысленно пролистал ниже, туда, где висели расходники.

(Стрелы граненые, связка 10. Необычные. Цена: 6 искр.)

Шесть. Тридцать пять минус шесть будет двадцать девять, а щит стоит тридцать два.

Он посмотрел на щит, который был придуман под него, и посчитал еще раз, и от арифметики никуда было не деться.

— Что-нибудь подешевле есть? — спросил он вслух. — Из щитов.

Скупщик пожал плечами и ткнул пальцем в воздух.

(Плетеный щит. Обычный. Лоза, кожаная оковка. Броня 2. Прочность 6/10. Требуется уровень: 1. Цена: 14 искр.)





Броня два вместо трех. Прочность шесть вместо восьми. Ничего особого.

Костя взял плетеный.

(Приобретено: Плетеный щит. Приобретено: Стрелы граненые, связка 10.) (Личный запас: 15 искр.)

А потом строка мигнула и добавила еще одну, ниже.

(Носи его.)

Костя замер.

Он перечел. Строка стояла, короткая, без скобок, набранная тем же шрифтом, что и все остальное, и стояла там, где Система никогда ничего не писала. Система сообщала. Система считала. Система в жизни никому ничего не советовала.

(Носи его.)

Он моргнул, и строки не стало.

Костя постоял с плетеным щитом в одной руке и связкой стрел в другой, посмотрел на пустое место, где только что висели буквы, и почувствовал, как у него холодеет шея.

— Слышь, — сказал он скупщику. — У тебя лавка когда-нибудь сама с тобой говорит?

Скупщик перестал жевать.

— Чего?

— Ничего, — сказал Костя. — Спасибо.

Таверна называлась «Под листом» и была самым большим строением в деревне.

Внутри стояли длинные столы из расколотых вдоль стволов, и за столами сидело человек двадцать пять, и было душно, шумно и хорошо. Гуга таскал от очага котел и разливал. Кто-то играл в кости на щепки. У дальней стены двое спорили, показывая друг другу что-то в воздухе, видимо, свои панели.

Костя вошел, и его отряд уже сидел за столом у окна.

Бьорн ел. Он ел так, как работает молотилка, и перед ним стояли три пустые чашки. Дэн сидел рядом и что-то ему рассказывал, размахивая рукой. Курт устроился с краю, вытянув больную ногу под стол, и слушал. Нора сидела спиной к стене, лицом к двери, и по этому одному было понятно, сколько она тут прожила.

Костя сел и положил перед ней связку стрел.

— Держи.

Нора посмотрела на связку.

— Это что.

— Стрелы. Граненые. Ты свои на меня спустила.

— Я на зелье спустила, — сказала она. — Не на тебя.

— Ага.

Она помолчала секунду, потом взяла связку и убрала. И сказала, глядя в чашку:

— Ты щит взял.

— Взял.

— Плетеный.

— Плетеный.

— Там наверху был обитый, — сказала Нора. — За тридцать два. Броня три и особое свойство, и оно под тебя написано, я смотрела.

Костя ел похлебку и молчал.

— Ты взял плетеный за четырнадцать, — сказала Нора. — Плюс стрелы за шесть. Двадцать. У тебя было тридцать пять, я слышала, за сколько ты мешок сдал.

— Ты считаешь, как Курт.

— Я стреляю, я всегда считаю, — сказала Нора. — Костя. Ты купил мне стрелы вместо своего щита.

— Я купил себе щит, — сказал Костя. — Просто дешевый. Ешь, а то остынет.

Нора посмотрела на него, и он не стал поднимать глаз от чашки, потому что ему было проще.

Курт с края стола сказал в никуда:

— Идиот.

— Заткнись, — сказала Нора.

— Я констатирую. Он мог взять броню три с особым свойством, а взял два с половиной, если сложить с наручами. В бою с Ползуном это была бы разница между целым плечом и разодранным. — Курт отпил из чашки. — Но пусть. У меня уже кончились слова.

Ели долго.

Дэн наелся первым, и его начало распирать. Он рассказал Бьорну, как ночью ходил у ворот, и как Костя водил тварь по дуге, и как он сам резал ей бок и ни разу не сунулся под брюхо. Он рассказал это три раза, каждый раз добавляя.

Бьорн слушал и кивал, и один раз сказал:

— Ты молодец.

И Дэн от этого замолчал минут на пять, потому что ему это было важнее, чем он мог показать.

А потом Нора сказала:

— У меня уровень. Восьмой.

— Когда? — спросил Костя.

— Утром догнала на этих ста процентах, за что не знаю. Может, за то, что вчера в бою участвовала, оно доначислилось. — Она отставила чашку. — И сундук висит.

Все посмотрели на нее.

— Открывай, — сказал Дэн.

— Тут?

— А где? — сказал Курт. — Тут двадцать пять человек, частокол и Бьорн. Если оттуда полезет тварь, ее тут на куски разберут раньше, чем она разберется, где она. Это единственное место на этаже, где эту лотерею вообще безопасно тянуть.

Нора подумала и согласилась.

Она подняла руку, и сундук проявился прямо над столом, темный, окованный. За соседними столами обернулись.

Нора откинула крышку.

Изнутри пошел свет. Желтый.

(Сундук вскрыт. Нора.) (Благословение: Твердая рука. Один час. Ловкость +2.)

Свет погас. Сундук осел и растворился.

Стало тихо. Нора смотрела в то место, где он висел.

— Час, — сказала она. — Ловкость плюс два. На час.

— Ага, — сказал Курт.

— Я сижу в таверне. Я тут ем. Мне некуда стрелять.

— Ага.

— То есть оно сейчас сгорит впустую.

— Полностью, — сказал Курт. — До последней минуты.

Нора посидела, потом взяла чашку и швырнула бы ее, если бы была моложе. Вместо этого она сказала одно короткое слово, и Бьорн заржал.

Он заржал так, что за соседним столом вздрогнули. Потом заржал Дэн. Потом Курт зафыркал, зажимая рот, потому что от смеха у него дергало спину.

Костя сидел и смотрел на них и не сразу понял, что тоже смеется.

Он смеялся первый раз с той минуты, как открыл глаза на каменном полу первого этажа.

К вечеру таверна набилась битком.

Костя понял, что тут это заведено: днем расходятся по работе, а к темноте собираются все. И тут же он начал узнавать лица.

За столом в середине сидели трое. Худой с обритой головой, и с ним двое. Костя вспомнил их сразу: кладбище в Мертвом лесу, они прошли навстречу шагах в тридцати, и все шесть человек держали руки на оружии. И потом у арки они прошли через врата раньше всех.

Обритый почувствовал взгляд и повернул голову. Посмотрел Косте в лицо. Кивнул. Костя кивнул в ответ.

— Ты его знаешь? — тихо спросил Дэн.

— Нет. Он меня третий раз запоминает.

А в дальнем углу, у стены, сидел один человек, и вокруг него было пусто на два места в каждую сторону.

Костя увидел синий отсвет раньше, чем разглядел его самого. Меч стоял у стены, прислоненный, в простых ножнах, и через ножны пробивалось ровное синее свечение.

Сивый сидел один и пил из деревянной кружки. Своих у него рядом не было. Он не смотрел ни на кого, и на него не смотрел никто, кроме Кости.

— Двенадцатый уровень, — сказал Курт, не поворачивая головы. — Легендарный меч. И сидит тут, в этой дыре, третий вечер, я его вчера видел.

— Почему сидит?

— Не знаю, — сказал Курт. — Он с прошлой волны застрял в лесу и переплатил за выход. Ему надо на десятый этаж, а он сидит на третьем и пьет. Это либо очень умно, либо очень плохо.

Драка началась из-за места.

Костя даже не заметил, с чего пошло. Просто за столом у входа поднялся шум, потом кто-то встал, потом кто-то толкнул, и через секунду двое покатились по полу, а кружки полетели.

Костя встал раньше, чем подумал.

Он всегда так делал. На пожаре, на воде, в стартовом зале, где угодно. Он встал и шагнул, и его поймали за рукав.

Нора.

— Сядь, — сказала она.

— Там дерутся.

— Сядь, Костя. — Она держала крепко. — Смотри.

Он посмотрел.

Никто в таверне не двинулся. Двадцать пять человек продолжали есть. Кто-то отодвинул чашку, чтоб не сшибли. Гуга у очага даже не обернулся, только повысил голос, не оборачиваясь:

— Стол не ломать!

Драка кончилась через минуту сама. Один из двоих сел на пол и стал ощупывать зубы. Второй поднял свою кружку, посмотрел, что в ней ничего не осталось, и пошел к очагу за новой. Через две минуты они сидели за одним столом, и один что-то говорил, а второй кивал, зажимая рукавом губу.

— Тут так каждый вечер, — сказала Нора и отпустила его рукав. — Не лезь. Тут это как в бане поругаться. Ты полезешь разнимать, и они оба на тебя пойдут, потому что ты чужой.

Костя сел.

— Как ты это знаешь?

— Я на этажах жила по неделе, — сказала Нора. — В таких деревнях. Знаешь, чему я там научилась? Отличать, когда бьют по злобе, а когда просто бьют. По злобе тут раз в месяц, и тогда никто не ест, все смотрят.

Она отпила из чашки.

— Ты вставать не разучился, — сказала она. — Это хорошо. Просто соображай сначала, а вставай потом.

Разговор про Башню начался ближе к ночи, когда народ размяк.

Костя не помнил, кто начал. Кто-то за средним столом сказал что-то про этажи, и его подхватили, и через минуту говорила половина таверны.

— Машина она, — говорил мужик с обожженной шеей. — Механизм. Кто-то ее построил давно и ушел, а она работает. Как мельница без мельника.

— Ага. И мелет нас.

— И мелет. А чего ей еще делать, ее так сделали.

— Зверь она, — сказал другой, от очага. — Мы у нее в кишках. Ты этажи видел? Это не этажи, это кольца. Мы по ней снизу вверх идем, как еда.

— Тогда б она нас переварила и все.

— А она и переваривает. Просто медленно, чтоб растянуть.

— Проверка, — сказал третий, тихий, лет тридцати, и Костя заметил, что он до этого молчал весь вечер. — Нас проверяют. Всех, кто умер. Кто дойдет, того пустят.

— Куда пустят?

— Не знаю куда. Дальше.

Над этим посмеялись, но незлобно, и было видно, что этот спор тут ведут уже годы и что каждый держится своей версии, потому что без версии тяжелее.

А потом Гуга сказал от котла, не оборачиваясь:

— А я думаю, ей просто кто-то нужен.

В таверне немного притихло.

— Чего?

— Нужен ей кто-то, — сказал Гуга. Он мешал в котле и говорил в котел. — Сама она не может. Не знаю, почему не может, но не может. Ей человек нужен, внутри. Чтоб держал.

— Чего держал?

— Ее, — сказал Гуга. — Она ж стоит. Стоять само не стоит, стоять надо чем-то.

Секунду было тихо, а потом за столом у входа заржали, и кто-то крикнул, что Гуга шестой год стоит и потому у него все на свете стоит и держится, и заржали громче, и Гуга тоже засмеялся, и разговор поехал в другую сторону.

Костя сидел с пустой чашкой и смотрел ему в спину.

Он не понял, почему ему стало холодно.

Он вышел на настил ближе к полуночи, потому что в таверне стало нечем дышать.

Ночь в джунглях гудела. За частоколом орало, свистело, трещало, и где-то далеко ухало что-то большое, ритмично, как насос. Небо над пологом было темное, без звезд.

Костя сел на настил, свесил ноги и достал из-за пазухи лист с доски.

Он развернул его на колене и в свете из таверны еще раз прочел эти большие косые буквы, которые уползали вниз.

Она говорила мне не отпускать руку. Я отпустил.

Костя посидел, потом сложил лист и убрал.

Он думал не про мальчика. Он думал про то, что придется ему сказать. Что тетя Вера жива, наверное, она ведь не самая слабая, она пять дней ходила по мертвому лесу и не сдохла. Только вот врата закрылись, а она осталась внутри, и внутри теперь девять человек, и никто из них не выйдет никогда.

И что сказать девятилетнему, Костя не знал.

Он сидел с этим, и в какой-то момент поймал себя на другом.

Он поймал себя на том, что ему хорошо.

Хорошо по-настоящему, всем телом. Наелся. Выспался. Свои живы, все пятеро, и один из них смеялся сегодня так, что дрожал стол. У него есть щит, дешевый, но свой. У него в кармане пятнадцать искр и лист с заданием, которое он взял не за деньги.

И еще он поймал себя на том, что за весь день ни разу не покосился в угол.

Костя скосил глаза туда.

(Готовность: 0%)

Ноль. Как вчера и как позавчера.

И он вдруг понял, что не боится этого нуля так, как боялся вчера утром. Что за день он к нему привык. Что цифра, которая шесть дней висела у него над плечом и считала его, как считают вес скотины, перестала считать, и это, если по-честному, было облегчение.

Никто не смотрит. Никто не мерит. Можно жить.

Костя посидел с этой мыслью и не заметил в ней ничего дурного.

За спиной скрипнул настил, и рядом села Нора. Она принесла две чашки и одну поставила ему.

— Не спится?

— Душно.

Они посидели молча. Нора отпила и сказала:

— Ты чего у доски взял? Курт говорит, ты какой-то лист снял и не сказал какой.

Костя достал лист и отдал.

Нора читала долго, дольше, чем нужно на четыре строки.

Потом сложила его и вернула.

— Я эту женщину помню, — сказала она. — Она у арки ходила и спрашивала. Ты ей жетон отдал.

— Отдал.

— И она ушла.

— Ушла.

Нора смотрела в темноту за частоколом.

— Ты понимаешь, что она в лесу осталась, — сказала она.

— Понимаю.

— И что ты ему это скажешь.

— Скажу.

— Костя. — Нора повернула к нему голову. — Ты берешь себе задание, за которое надо будет сказать девятилетнему, что его тетя не придет. Ты понимаешь, что это не задание. Это ты сам себе наказание выписал.

Костя допил и поставил чашку на настил.

— Она мне сказала: спасибо, я его найду и отдам ему, — сказал он. — Про жетон. Она думала, что найдет его и отдаст ему железку, чтоб он вышел. И пошла его искать, а он уже был здесь и искал ее.

Он помолчал.

— Кто-то должен ему сказать, что она его искала до конца, — сказал он. — Иначе он всю свою жизнь, сколько ее там осталось, будет думать, что отпустил руку и все.

Нора долго ничего не говорила.

Потом встала, забрала обе чашки и сказала, глядя куда-то в частокол:

— Ладно. Я с тобой пойду.

— Куда?

— К этой Мамке, — сказала Нора. — Или куда там надо. Куда пойдешь, туда и пойду.

И ушла в таверну, и Костя остался на настиле один, и ему было хорошо, и он по-прежнему не видел в этом ничего дурного.





Глава одиннадцатая. Совет


Курт собрал их утром, и Костя сразу понял, что это будет надолго, потому что Курт сел, устроил больную ногу и разложил на настиле свою мешковину.

— Так, — сказал он. — Пока мы не полезли в глубину, я хочу, чтоб вы все поняли, кто вы такие.

— Я знаю, кто я такой, — сказал Бьорн.

— Ты не знаешь, ты чувствуешь. Это разное. — Курт разгладил тряпку ладонью. — Слушайте. Мы восемь дней воюем вслепую. У каждого висят цифры, и никто из вас в них не смотрит, кроме меня. А цифры это единственное честное, что у нас тут есть. Тварь может соврать, человек может соврать, а цифра нет.

— Ну говори, — сказал Костя.

— Начнем с того, что они значат. — Курт поднял палец. — Их пять, и они не одинаковые по весу, вот что важно. Сила это удар и переноска. Ловкость это скорость, точность и уворот. Выносливость это сколько ты держишь до того, как ляжешь, и как быстро встаешь. Интеллект это запас на способности и скорость соображать. Воля это сколько ты держишь в голове, когда тебя пугают или морочат.

— Это мы знаем, — сказал Дэн.

— Знаете. А теперь я вам скажу, чего вы не знаете. — Курт обвел их пальцем. — Единица в разных руках стоит разного. Косте лишняя единица Интеллекта дала второй заряд лечения, то есть чью-то жизнь. Бьорну лишняя единица Интеллекта не даст ничего, потому что у него все способности телесные. Понимаете? Одинаковое очко, разная цена.

Он постучал по мешковине.

— Поэтому давайте по одному. Костя, показывай.

Костя открыл свое и повернул так, чтоб видели все. В отряде это работало, они друг друга видели с тех пор, как Система сделала их отрядом.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 7, прогресс 87%.) (Сила: 3. Ловкость: 3. Выносливость: 4. Интеллект: 4. Воля: 4.) (Свободных очков: 1.)

— Смотрите на него, — сказал Курт. — Вот это самый ровный человек в отряде, и это не похвала. У него нигде нет ямы и нигде нет горы. Сила три, это меньше, чем у любого мужика на лесопилке. Ловкость три, он медленный. Выносливость четыре, он терпит. Воля четыре, его не сломать. Интеллект четыре, и это единственное, куда он вкладывал по уму.

— Чем плохо ровно? — спросил Дэн.

— Тем, что ровный никого не убивает и никого не догоняет. — Курт посмотрел на Костю. — Ты не боец, Костя. Ты никогда не будешь бойцом. Ты нянька с булавой. Вся твоя польза в том, что ты стоишь и не падаешь, и что ты чинишь нас, когда мы рвемся.

— Спасибо.

— Это не оскорбление, это описание. — Курт помолчал. — И тебе надо перестать пытаться быть бойцом. Твое очко я бы влил в Выносливость. Не в Силу. Силой ты все равно никого не перебьешь. А Выносливость это сколько ты выстоишь, пока мы работаем.

Костя подумал.

— Дальше, — сказал он.

— Дэн.

Пацан выложил свое охотно.

(Дэн. Ассасин. Уровень 7, прогресс 4%.) (Сила: 2. Ловкость: 4. Выносливость: 2. Интеллект: 2. Воля: 3.) (Свободных очков: 3.)

— Вот, — сказал Курт. — А это самый опасный человек в отряде.

— Чего? — сказал Дэн.

— Опасный. Не сильный. Не полезный. Опасный. — Курт ткнул в цифры. — Ловкость четыре, и это уже прилично, ты ей за неделю трех человек положил, я считал. У тебя есть кровопуск, а он бьет не по здоровью, он бьет по времени: ты режешь один раз, и потом можешь просто отойти и подождать. Такого нет ни у кого из нас.

— А чего тогда я самый слабый, епта?

— Потому что Выносливость два, епта. Хватит говорить так, епта. — Курт поднял на него глаза. — Дэн, ты умрешь от одного удара. От любого. Тебя убьет обычная тварь третьего уровня, если случайно достанет. Ты живешь, епта, только потому, что до тебя епта пока не дотягивались, и потому что перед тобой все время стоит вот этот большой человек.

Дэн замолчал.

— У тебя три очка, — сказал Курт. — Я бы влил все три в Выносливость. Не в Ловкость. Ты уже быстрый настолько, что успеваешь. Тебе надо перестать умирать с первого касания.

— Скучно, — сказал Дэн.

— Скучно, — согласился Курт. — Живые вообще скучные.

Бьорна пришлось просить дважды, потому что он не понимал, зачем показывать.

(Бьорн. Друид. Уровень 7, прогресс 95%.) (Сила: 6. Ловкость: 2. Выносливость: 5. Интеллект: 1. Воля: 2.) (Свободных очков: 1.)

— Вот это, — сказал Курт, — гора.

Нора присвистнула. Костя тоже посмотрел на цифры и понял, почему Бьорн ловил на лету тварей, весящих как человек.

— Сила шесть, — сказал Курт. — Это вдвое больше Кости. Выносливость пять. Ты, Бьорн, просто больше нас всех, и это не фигура речи, это записано.

— Я рыбак, — сказал Бьорн. — Я двадцать два года сети тянул.

— Вот и видно. — Курт нахмурился и постучал по строке. — А теперь плохое. Воля два. Бьорн, у тебя Воля два.

— И?

— И тебя можно сломать в голове, — сказал Курт. — Тебе нельзя в морок. Если мы попадем на этаж, где давит на разум, ты первый, кто начнет видеть то, чего нет. Ты медведь и ты сдохнешь от того, чего нельзя ударить.

Бьорн подумал над этим долго.

— И еще Интеллект один, — сказал Курт. — Это значит, что ты оборачиваешься считанное число раз, и потом все. Ты замечал, что после медведя тебя шатает?

— Замечал.

— Это дно резерва. У тебя его почти нет. — Курт вздохнул. — Твое очко я бы влил в Волю. Ты станешь не сильнее, зато тебя нельзя будет свести с ума. По мне это дороже.

Себя Курт показал последним из мужчин и сделал это без всякого стыда.

(Курт. Маг. Уровень 5, прогресс 60%.) (Сила: 1. Ловкость: 2. Выносливость: 2. Интеллект: 5. Воля: 3.) (Свободных очков: 0.)

— Сила один, — сказал он в тишину. — Смейтесь. Я мешок картошки не подниму, я его уже пробовал поднимать, тут в деревне, и не поднял. Ловкость два, я хромой, и это теперь навсегда, наверное. Выносливость два, как у пацана.

— Ты урон, — сказал Бьорн.

— Я урон. — Курт постучал по цифре пять. — Вот это все, что во мне есть. Интеллект пять, больше, чем у любого из вас, и это резерв. Огненная игла жрет столько, что я могу дать ее шесть раз за бой, а на седьмой у меня пойдет кровь из носа и я лягу. Все, что вы во мне цените, стоит на одной цифре.

Он свернул край мешковины.

— И вот что я вам скажу, — сказал он. — Меня надо охранять. Мне это противно говорить, но я скажу один раз. Я стою дорого и ломаюсь легко. Любая тварь, которая до меня доберется, убьет меня с первого удара, как Дэна. Только Дэн хотя бы отскочит, а я нет.

Никто не засмеялся.

— Ладно, — сказал Костя. — Понял. Тебя прикрываем всегда, ты не лезешь никогда.

Нора показала свое молча.

(Нора. Охотник. Уровень 8, прогресс 0%.) (Сила: 3. Ловкость: 7. Выносливость: 4. Интеллект: 2. Воля: 4.) (Свободных очков: 2.)

Костя посмотрел на семерку и не сразу поверил.

— Семь, — сказал Курт с уважением, которого Костя у него раньше не слышал. — Семь Ловкости. Это больше, чем у Бьорна Сила. Из семи одна от кольца, но шесть свои.

— И что это значит? — спросил Дэн.

— Это значит, что она попадает всегда, — сказал Курт. — Не почти. Всегда. Вы видели, как она бьет вешателю под челюсть, где кожа тоньше всего? С двадцати шагов, в темноте, в туман? Вот это оно и есть.

Нора пожала плечами.

— Отец учил, — сказала она.

— Отец учил стрелять, а цифра говорит, что ты уже не человек в этом деле. — Курт помолчал. — И тебе я скажу то же, что Дэну, только мягче, потому что у тебя четыре. Выносливость. Ты стоишь на помосте, тебя не достают, и ты забыла, что тебя могут достать. А когда достанут, у тебя четыре.

Нора посмотрела на свои цифры.

— Я думала в Ловкость, — сказала она. — До восьми.

— Ты и на семи попадаешь всегда. Восемь тебе даст «всегда, только чуть красивее». — Курт развел руками. — Но это твое дело, я советую, а не решаю.

Вкладывали молча, каждый сам, и это заняло минуту.

Костя влил свое очко в Выносливость, потому что Курт был прав, и потому что он вчера ночью полтора часа держал восемь метров тухлого веса булавой, и в конце держал уже не силой. Держал упрямством.

(Костя: Выносливость 4 → 5.)

Дэн высыпал все три в Выносливость, вздыхая на каждом.

(Дэн: Выносливость 2 → 5.)

Он тут же ощупал себя и сказал, что ничего не поменялось, и Курт сказал, что поменялось, просто он это узнает в тот день, когда его достанут и он не сдохнет.

Бьорн долго думал и влил в Волю.

(Бьорн: Воля 2 → 3.)

А Нора вложила оба своих в Выносливость, и Костя это заметил, потому что она перед этим на него глянула.

(Нора: Выносливость 4 → 6.)

— Ты не в Ловкость, — сказал Курт.

— Я подумала, — сказала Нора.

К вешателям пошли вчетвером, Курта оставили в деревне.

Задание Костя взял у Слепня, самое простое, какое было: десять вешателей за шестьдесят искр. Он взял его не ради денег. Он взял его, чтоб отряд размялся вместе после недели, где каждый дрался как мог, и чтоб посмотреть на них новых.

И это оказалось видно сразу.

Дэн стал другим. Он и раньше уходил от удара, а теперь, когда его достали, он не сложился. Вешатель хлестнул его крюком через спину, разодрал куртку, а пацан выпрямился, сплюнул и пошел резать дальше, и у него в лице было изумление.

— Костя! — заорал он. — Костя, оно не больно!

— Оно больно, ты просто выдержал! Работай!

Нора работала теперь ближе. Она перестала уходить на дистанцию, где ее не достанут, и встала в двадцати шагах, и оттуда снимала их с первого выстрела, по одной, без спешки. Она била под челюсть каждый раз. Костя специально смотрел, и она попала девять из девяти.

А Бьорн взял двоих руками.

Он не оборачивался. Он поймал вешателя на лету, как ловил в прошлый раз. Держать не стал. Ударил им о ствол, и тварь лопнула, и он взял вторую за длинную руку и бил ею первую, пока обе не перестали.

(Уничтожено: Вешатель, 10 из 10. Задание выполнено.) (Награда: 60 искр.) (Костя: опыт +18%. Уровень повышен: 7 → 8.) (Дэн: опыт +22%. Бьорн: опыт +12%. Уровень повышен: 7 → 8. Нора: опыт +12%.) (Открыт Сундук: Костя.) (Открыт Сундук: Бьорн.)

Костя вытер лицо и посмотрел на строку про сундук.

— У меня, — сказал он.

— И у меня, — сказал Бьорн.

— Открываем в деревне, — сказал Костя. — Не тут.

Он это сказал и почувствовал, как трудно это выговорить. Ему хотелось открыть сейчас. Прямо тут, среди мертвых стволов, с четырнадцатью тушами под ногами.

Он поймал в себе это желание и удивился ему, потому что три дня назад, после порчи, он бы и не подумал.

В деревне открывали у очага, потому что там был Гуга, стоял и мешал в котле, и потому что вокруг сидело человек пятнадцать.

Бьорн вскрыл первым.

Свет пошел желтый.

(Сундук вскрыт. Бьорн.) (Получено: 25 искр.) (Получено: Наручи из шкуры вожака. Необычные. Броня 2. Особое: в облике зверя не пропадают, врастают в шкуру.)





— Ага, — сказал Бьорн и надел их сразу. Они сели на его лапищах как детские. — Хорошие. Мои с медведя слетали.

(В общий счет: 17. Личное: Бьорн 8.)

— Теперь ты, — сказал Дэн Косте. — Давай.

Костя поднял руку и сделал то, что делал уже раз.

И сразу понял, что не то.

Сундук проявился не там, где обычно. Он вышел выше, на уровне груди, и он был не тот. Больше. Не с хлебную корзину, а как ящик, в который складывают инструмент. Дерево у него было серое, старое, с трещинами, и вместо черного железа его окаймлял простой белый металл, потертый по углам.

За очагом кто-то встал.

— Э, — сказал мужик с обожженной шеей. — Э, погоди. Это чего у тебя?

— Сундук.

— Это не сундук, — сказал мужик. — Я сундуки видел, я тут пятый месяц. Такого не бывает.

Стало тихо. К очагу подтягивались.

Костя посмотрел на Курта. Курт сидел на настиле, вытянув ногу, и смотрел на серый ящик очень внимательно, и лицо у него было такое, будто он считает и у него не сходится.

— Открывай, — сказал Курт негромко. — И запомни все, что там будет. Каждое слово.

Костя откинул крышку.

Свет из ящика пошел не желтый и не красный.

Он был белый. Густой, без мерцания, и он не бил в глаза, он просто стоял в воздухе столбом, и внутри этого столба висели строки.

(Сундук вскрыт. Костя.) (Класс определен: Рыцарь-Спаситель. Ступень: восьмая.) (Вам выпал Легендарный набор редких предметов «Снаряжение чина». Выбор из двух в каждой части. Невыбранное будет утрачено.)





— Легендарный набор, — сказал Курт. — Он сказал «легендарный». Костя, он сказал «легендарный».

(Оружие. Выберите одно.)

(Меч поручителя. Редкий. Прямой клинок, гладкий, без желоба, рукоять обмотана некрашеным ремнем. Урон: 6. Прочность 10/10. Особое: удар по твари, которая в этом бою ранила кого-то из ваших, наносит вдвойне. Против того, кто вас не тронул и своих не тронул, оружие бьет как палка. Требуется уровень 8.)





(Гулкая секира. Редкая. Массивное полотно с особыми прорезями, при замахе издает резкий, пугающий свист. Урон: 12. Прочность 10/10. Особое: замах нельзя прервать и нельзя отменить. Пока ведете удар, вы не можете ни защититься, ни заслонить Требуется уровень 8.)





Дэн присвистнул.

— Двенадцать, — сказал он. — Костя, двенадцать урона. У тебя булава пять.

— Читай дальше, — сказал Курт.

(Броня. Выберите одну.)

(Стеганый доспех келейника. Редкий. Простеганное полотно в четыре слоя, поверх нашиты пластины на груди и по бокам. Броня: 5. Прочность 9/10. Особое: не мешает бежать. Расход на «Второе дыхание» уменьшен на треть.)





(Глухой доспех схимника. Редкий. Кованые пластины на кожаной основе, наплечники, глухой ворот. Броня: 9. Прочность 10/10. Особое: пока за вашей спиной стоит живой, вас нельзя сбить с ног и нельзя сдвинуть с места. Бежать в этом доспехе нельзя.)





Костя дочитал и стоял, глядя в белый свет.

Вокруг очага собрался народ. Человек двадцать, и все молчали, и Костя чувствовал, что смотрят они не на него. Они смотрели на строки и считали.

— Это редкое, — сказал кто-то. — Это все редкое. Четыре редкие вещи за раз.

— Это набор, — сказал другой. — Это легендарка снаряжение чина, я про такие слышал. Их дают на десятом.

— На каком?

— На десятом! Или на двенадцатом. Не на восьмом.

Курт подтянулся на руках и подобрался ближе, и заговорил Косте в плечо, тихо и быстро.

— Слушай меня. Слушай и не отвлекайся. — Голос у него был странный, тонковатый. — Мне за восьмой упало двадцать пять искр и наручи. Бьорну то же самое. Норе за седьмой упало сорок искр и кольцо. Понял?

— Понял.

— А тебе за восьмой упало четыре редких предмета с выбором, из которых любой стоит сотню, а весь набор больше, чем мы за все время видели денег. — Курт сглотнул. — Костя, это не лотерея. Лотерея дает случайное. А это подобрано. Это подобрано под твой класс, под твою руку, под то, как ты воюешь. Тут написано «снаряжение чина». Чин это должность.

— И что?

— И то, что должность кому-то присваивают, — сказал Курт. — Оружие тебе выдают, а не выпадает.

Костя стоял и смотрел в белый столб.

Он вспомнил, как двое суток назад в лавке над строкой с ценой на щит мигнула короткая приписка, которой не должно было быть, и как он моргнул, и ее не стало.

(Носи его.)

Он не сказал про это Курту.

— Костя. — Курт дернул его за рукав. — Я задам тебе тот вопрос еще раз, и ты соври мне еще раз, если хочешь. У тебя есть что-нибудь, чего нет у нас?

— Выбирать давай, — сказал Костя.

Спорили они минут десять, и в спор влезла половина деревни.

— Секиру, — сказал Дэн сразу. — Костя, двенадцать урона! Ты булавой по вешателю четыре раза бил, а этой один раз, и все.

— Секиру, — согласился мужик с обожженной шеей из-за спин. — Тут думать нечего, парень. Двенадцать против шести это вдвое.

— Меч, — сказал Курт.

Все обернулись на него.

— Ты чего это, — удивился Дэн. — Ты ж всегда считаешь, кто больше бьет.

— Я и считаю. — Курт смотрел мимо Дэна, на строки. — Читайте внимательно, а не цифры. Меч бьет вдвое по тому, кто ранил кого-то из наших. Урон шесть, значит двенадцать. Ровно как секира.

— Так же ж не всегда!

— А когда не всегда? — сказал Курт. — Дэн, назови мне бой за эту неделю, где тварь никого из нас не задела. Один назови.

Дэн открыл рот и закрыл.

— В каждом бою нас рвут, — сказал Курт. — В каждом. Значит, меч у Кости почти всегда будет бить двенадцать. То же, что секира, только без того, чего я не хочу.

— Чего ты не хочешь?

— Замаха, — сказал Курт.

Костя молчал.

— Секира это две секунды в каждом ударе, — сказал Курт. — Ты будешь тратить их сотнями. Не бери.

Стало тихо, и в тишине Нора сказала:

— И еще одно.

Она стояла с той стороны сундука, сложив руки.

— Меч бьет как палка по тому, кто вас не тронул, — сказала она. — То есть этим мечом нельзя убить того, кто ничего не сделал.

— И что? — сказал Дэн.

— А то, что тут люди, — сказала Нора. — Не только твари. Тут двадцать человек стоит и смотрит, и половина из них однажды может встать против нас, потому что им нечего будет жрать. — Она посмотрела на Костю. — Этим мечом ты не сможешь ударить первым. Вообще не сможешь, физически. Он тебе не даст.

Костя посмотрел на нее и понял, что сказала она это для него одного, а не для отряда.

— Беру меч, — сказал он.

(Выбрано: Меч поручителя. Отходная секира утрачена.)

Дэн застонал.

С броней было хуже, потому что тут все были против него.

— Девять брони, — сказал Курт. — Костя, девять против пяти. Это не в полтора раза, это другой человек. С девятью тебя вешатель не разодрал бы вчера, он бы по тебе поскреб.

— И тебя нельзя сдвинуть, пока за тобой живой, — сказал Дэн. — Это ж прям про тебя написано! Ты всегда стоишь, за тобой всегда кто-то!

— Он и есть про него написано, — сказал Курт. — Оба про него. Это меня и пугает, если честно, но выбирать надо из того, что дали. Бери схимника.

Бьорн кивнул. Даже Бьорн кивнул.

Костя стоял и читал последнюю строку в третий раз.

Бежать в этом доспехе нельзя.

Он вспомнил стартовый зал. Пятнадцать метров скользкого от крови камня между ним и Гасом, и как он их не пробежал.

Он вспомнил, когда сидел в тихой зоне и решал, куда деть первое свое очко, и как выбрал Ловкость, потому что понял тогда простую вещь: беда его не в слабом ударе. Беда в том, что он опаздывает.

Он вспомнил лощину и пятнадцать шагов до Курта, которые он не успел.

— Нет, — сказал Костя.

— Что нет?

— Беру келейника.

Курт открыл рот.

— Ты в своем уме? — сказал он. — Пять против девяти.

— Я не могу взять доспех, в котором нельзя бегать, — сказал Костя.

— Ты в нем не бегаешь! Ты стоишь! Ты всю дорогу стоишь, ты за этим и нужен!

— Я стою, пока успеваю прийти туда, где надо встать. — Костя повернулся к нему. — Курт. Я за восемь дней потерял двух человек, и оба раза по одной причине. Я был не там. Я был в пятнадцати шагах и в двадцати шагах, и я был медленный. Мне не броня нужна. Мне нужно доходить.

— Тебя убьют, — сказал Курт.

— Может, и убьют.

— С пятью броней тебя убьют, а с девятью нет, и это вся разница.

— С девятью меня не сдвинут с места, — сказал Костя. — А я не хочу, чтоб меня нельзя было сдвинуть. Я хочу успевать сдвигаться сам.

Он поднял руку и выбрал.

(Выбрано: Стеганый доспех келейника. Глухой доспех схимника утрачен.) (Снаряжение чина принято. Ступень восьмая закрыта.)

Белый свет опал. Серый ящик потемнел, осел и растворился, и на настиле остались лежать две вещи.

Костя поднял меч. Он был легче булавы, и лежал в руке иначе, и на клинке не было ни клейма, ни узора, ничего. Простой прямой кусок железа.

Доспех оказался тяжелее, чем выглядел, но когда Костя его надел и подвигался, обнаружилось, что он не мешает. Совсем. Он согнулся, выпрямился, махнул рукой. Простеганное полотно шло за телом, будто было своим.

Он сделал три шага и понял, что может бежать.

— Идиот, — сказал Курт с настила. — Ты идиот, Костя. Ты только что выбросил четыре брони и оружие с двенадцатью уроном.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Костя стоял в новом доспехе, с новым мечом, среди двадцати человек, которые смотрели на него и считали, и не мог этого объяснить словами так, чтоб Курт понял.

Он выбрал вещи, в которых можно добежать и нельзя ударить первым. Вот и все, что он выбрал. По цифрам это было хуже, и по цифрам его когда-нибудь за это убьют.

— Затем, что иначе это буду не я, — сказал он.

Курт помолчал.

— Записал, — сказал он наконец и полез за своей мешковиной. — Записал, Костя. Я это себе запишу и потом тебе покажу, когда тебя будут собирать по частям.

Гуга подал ему чашку, когда народ разошелся.

— На, — сказал он. — Ты тут стоял час, ты не ел.

Костя взял.

Гуга помешал в котле и сказал, не глядя:

— Хорошая была вещь. Тяжелая которая.

— Хорошая.

— И ты ее не взял.

— Не взял.

Гуга покивал своему котлу.

— Правильно, — сказал он.

— Почему?

— Потому что в тяжелой стоишь, — сказал Гуга. — А кто стоит, тот остается. Я вот шестой год стою и не сажусь. И знаешь, чего боюсь? Что я не сяду и все равно останусь, потому что я уже не хожу. Я тут хожу от котла до дров, восемь шагов, и обратно. — Он мешал. — Ты хоть беги, милый. Пока можешь.

Костя стоял с чашкой и не нашелся что ответить.

— Слышь, Гуга.

— А?

— Ты вчера в таверне сказал, что Башне кто-то нужен. Внутри. Чтоб держал.

Гуга перестал мешать.

Он держал палку в котле и молчал так долго, что Костя решил, что не дождется ответа.

— Сказал, — сказал Гуга.

— Ты это придумал или тебе кто сказал?

— Мне сказал один, — сказал Гуга. — Давно. Он тут пил три дня подряд и говорил, а его никто не слушал, потому что он был на четырнадцатом уровне и спускался вниз, а вниз ходят только сумасшедшие.

Костя поставил чашку.

— Он куда пошел?

— Вниз, — сказал Гуга. — Он и пошел вниз, я тебе говорю. Через врата, задом наперед. Он за это заплатил столько, что я не поверил, когда он сказал.

— Сколько?

— Он сказал, что вниз дороже, — сказал Гуга. — В десять раз дороже, чем вверх. И заплатил, и ушел.

Он снова принялся мешать.

— И вот я тебе скажу одну вещь, милый, и больше я про это говорить не буду, потому что мне тут жить. — Гуга не поднимал глаз от котла. — Наверх дешево, а вниз дорого. Ты подумай, почему так. Если хозяин с тебя за одну дорогу берет копейку, а за другую десять рублей, то он не про деньги думает. Он тебе показывает, куда идти.

Вечером Костя сидел на настиле и точил меч, хотя тот был новый и точить его было не надо.

Нора села рядом, как села вчера. С двумя чашками.

— Держи.

— Спасибо.

Они посидели. Она смотрела, как он ведет камнем по клинку, потом сказала:

— Ты его слушал, а он про тебя.

— Кто?

— Курт. Когда цифры разбирал. — Нора отпила. — Он сказал, что ты нянька с булавой и никогда не будешь бойцом, и ты сказал спасибо, и все поехали дальше. А это была самая обидная вещь, какую при тебе говорили.

— Он не хотел обидеть.

— Он не хотел. Он этого не умеет вообще, обижать. — Нора поставила чашку. — Я не про него. Я про то, что ты не спорил.

Костя провел камнем.

— Он прав, — сказал он. — Я не боец.

— Ага. — Нора помолчала. — А знаешь, что он не посчитал?

— Что?

— Он посчитал, что каждый из нас может. — Она смотрела в темноту за частоколом. — Дэн быстрый. Бьорн сильный. Я попадаю. Он жжет. А тебя он посчитал как сумму цифр и вышло, что ты никакой.

— Ну.

— А мы все пятеро живы восемь дней, — сказала Нора. — Ты знаешь, сколько отрядов за это время развалилось на этом этаже? Я у Слепня спросила. Одиннадцать. Одиннадцать отрядов вошло в джунгли за месяц, и восемь из них уже нет, и там были люди с Силой семь и с Ловкостью восемь.

Она повернулась к нему.

— Такой цифры нету, Костя, — сказала она. — Той, которая тебя считает. Курт умный, но он считает то, что показывают. А то, из-за чего мы пятеро сидим тут и жрем вешателя, ему не показывают.

Костя перестал точить.

Он хотел сказать что-то и не нашел ничего, что не звучало бы глупо, и потому сказал:

— Ты в Выносливость влила.

— Влила.

— Ты хотела в Ловкость.

— Хотела. — Нора взяла чашку и встала. — А потом посмотрела, как ты вчера в одиночку восьмой уровень водил по кругу, и подумала, что мне надо уметь стоять рядом. А чтоб стоять рядом, надо не сдохнуть с первого удара.

Она пошла в таверну и в дверях остановилась.

— И вот еще что, — сказала она. — Ты меч взял, которым нельзя ударить первым. Я это заметила.

— Ты сама это и сказала.

— Я сказала, — согласилась Нора. — Я не думала, что ты послушаешь.

Ночью Костя лежал под крышей, в новом доспехе, потому что снимать его не хотелось, и слушал, как за частоколом гудят джунгли.

Он думал про Гугу.

Наверх дешево, а вниз дорого. В десять раз дороже. И человек с четырнадцатого уровня, который три дня пил и говорил, и который ушел вниз задом наперед через врата, и который заплатил столько, что Гуга не поверил.

И Приросший в пещере, который сказал: я хотел вниз, я повернул и пошел вниз, и на третьем этаже меня взяли и вставили в камень.

Костя лежал и укладывал эти мысли в голове..

Он скосил глаза в угол.

(Готовность: 0%)

Ноль. Девятые сутки ноль.

Он посмотрел на него и подумал то, о чем не думал никогда за все эти дни. Он подумал: а что если это хорошо.

Что если его выпустили. Что если та штука, которая шесть дней его считала, посчитала и решила, что он ей не нужен, и отпустила, и теперь он просто человек в Башне, как остальные, и никто на него не смотрит.

Мысль была теплая. С ней было легко.

Костя повернулся на бок и уснул, и во сне ему было хорошо, и ничего дурного он в этом не видел.

А в трех домах от него, на полу, свернувшись, спал Дэн, и во сне он дергался и мотал головой.

Потому что уже три дня в углу его зрения висела мелкая серая строка, которой раньше не было, и он не понимал, что это, и ни разу никому не сказал.





Глава двенадцатая. Пастух


Хмара смотрела на флакон долго, повернув его к свету, и Костя понял по ее лицу, что вещь дорогая.

Флакон был маленький, с два пальца, из мутного стекла, и в нем колыхалось густое и почти белое.

(Эликсир полного очищения. Редкий. Выводит из тела все, что телу чужое: гниль, яд, порчу, дурную кровь. Не отращивает утраченное. Одна доза. Цена: 45 искр.)





— Сорок пять, — сказала Хмара. — Ты понимаешь, что это половина всего, что у вас есть?

— Понимаю.

— И что доза одна.

— Понимаю.

Хмара поставила флакон на стол и вытерла руки о тряпку.

— Значит так, — сказала она. — Если ты его просто выпьешь, оно вылечит тебя одного, и это будет самая глупая трата, какую я в этой деревне видела. А я видела, как мужик за тридцать искр купил свиток и поджег себе штаны.

— А если не просто выпить?

— А если не просто, то надо в пар. — Хмара кивнула на дальний угол, где стояла бочка, обмазанная глиной, и рядом лежали камни. — Я это умею. Я разведу его на четыре ведра, накалю камни и загоню вас всех в пар на два часа. Оно войдет через кожу и через дыхание. Слабее, чем пить, зато на всех пятерых.

— И поможет?

— Гниль в спине у твоего мага уберу всю. Порчу с тебя, если осталась. Дурную кровь у здоровяка, у него в боках уже пахнет. Пацану ничего не надо, он целый. — Хмара помолчала. — За работу десять.

— Десять, — сказал Костя.

— Десять. Я два часа буду камни калить и следить, чтоб вы там не сварились.

(Оплачено: Эликсир полного очищения, 45 искр. Работа Хмары, 10 искр.) (Общий запас искр: 55.)

Пар стоял такой, что Костя не видел собственных колен.

Они сидели впятером в темноте на лавках вокруг бочки, голые, и Хмара с той стороны занавеси плескала на камни и переругивалась сама с собой. Воняло травой, кислым и еще чем-то, от чего щипало нос.

Первые полчаса было просто горячо.

Потом Костя почувствовал, как из плеча, там, где его разодрал вешатель, поползло. Не кровь. Что-то текло по коже вниз, липкое и теплое, и когда он потрогал, на пальцах осталась серая слизь, и она пахла так, что он отдернул руку.

— Оно выходит, — сказала Хмара из-за занавеси. — Не трогайте и не растирайте. Пусть течет.

Бьорн крякнул. У него из боков шло больше всех, и он сидел, растопырившись, и с него текло на пол, и в темноте это выглядело так, что Дэн отодвинулся.

А Курт закричал.

Он закричал в голос, коротко, и Костя рванулся к нему через пар.

— Спину! — прохрипел Курт. — Спина, оно в спине шевелится!

— Держи его, — велела Хмара. — Держи и не давай вставать, там сейчас самое поганое пойдет.

Костя держал его за плечи, и через минуту почувствовал, как по ладоням потекло. Из спины у Курта выходила гниль, которую Хмара не выбрала ножом, и выходила она долго, и Курт все это время говорил сквозь зубы какой то бред магический, он же маг и видно, не мог терпеть.

А потом он вдруг замолчал.

— Что? — спросил Костя.

— Нога, — сказал Курт.

— Что нога?

— Она чешется.

Он сказал это так, будто сообщил про конец света.

Хмара сунула голову за занавесь.

— Правая?

— Правая. Она у меня четыре дня ничего не чувствовала. А сейчас чешется под коленом.

— Ну и слава богу, — сказала Хмара. — Значит, нерв не убитый. Придавленный, и гниль его давила. Через неделю пойдешь.

Курт помолчал.

— Через неделю, — сказал он.

И заплакал, тихо, в пару, где никто не видел. Костя это понял только потому, что держал его за плечи и почувствовал, как они дергаются.

Он ничего не сказал и не убрал руки.

Из бани вышли к полудню, и Костя первый раз за девять дней почувствовал себя человеком.

Плечо не тянуло. Голень, погрызенная мокрицами, зажила до розового. Бьорн ходил, не зажимая бок, и от этого стал шире еще на треть. Дэн светился просто потому, что помылся.

(Состояние: Костя, Бьорн, Курт, Нора, Дэн. Все посторонние воздействия сняты.)

Курт вышел последним, опираясь на палку, и правую ногу все еще волочил, но теперь он ее ставил иначе. Он ее чувствовал.

— Я тебе кое-что скажу, — сказал он Косте на настиле. — Я всю жизнь считал, сколько стоит человек. У меня в таблицах нога шла как сорок процентов трудоспособности.

— И?

— И вы за нее отдали сорок пять искр из ста десяти, — сказал Курт. — Это сорок процентов от всего, что у отряда было.

Он посмотрел на Костю.

— Совпало, — сказал он. — Я всю дорогу думал, что вы меня посчитаете и выкинете. А вы меня посчитали и выкупили за ту же цифру, которую я сам бы вывел. Мне от этого не по себе.

— Ты бы себя вывел дешевле, — сказал Костя.

— Вот именно, — сказал Курт.

Закупались до вечера, и это было лучшее время, какое Костя провел в Башне.

Они сели у лавки, той, что с синей тряпкой, и разложили счет, и Курт вел, потому что больше никто не умел.

— Пятьдесят пять в общаке, — сказал он. — Личные: у Кости пятнадцать, у Бьорна восемь, у Дэна четыре, у Норы четыре. У меня ноль, потому что я лежал. Лежачий маг, епта, сказал бы Дэн.

— Всего восемьдесят шесть, — сказала Нора.

— Восемьдесят шесть, и мы уходим в глубину на неизвестно сколько дней, откуда нет лавок. — Курт постучал по настилу. — Значит, тратим все. Все до нуля. То, что мы не купим сегодня, нас там убьет.

— Все до нуля? — сказал Дэн.

— До нуля. Деньги в кармане в джунглях не стоят ничего. А вещь на теле стоит жизнь.

Он оказался прав, и спорить никто не стал.

— Тогда по одному, — сказал Костя. — Бьорн первый.

Бьорн удивился.

— Почему я?

— Потому что ты у нас самая тяжелая пушка и ты у нас самая дешевая пушка, — сказал Курт. — Мы тебе за девять дней не купили ничего, кроме того, что ты сам с сундука снял. И у тебя есть проблема, которую надо чинить.

— Какая?

— Ты оборачиваешься в медведя дважды и падаешь. У тебя Интеллект один.

Бьорн открыл свою полку. Костя заглянул из-за плеча, и там висело странное: ничего похожего на оружие или броню. Все было про звериное. Призыв зверей даже.

(Клык вожака. Необычный. Аксессуар. Клык на жиле, снят с того, кто вел стаю. Оборот в зверя стоит вдвое меньше запаса. Цена: 24 искры.)





— Вот это, — сказал Курт сразу. — Не думай. Вот это.

— Двадцать четыре, — сказал Бьорн.

— Двадцать четыре за то, чтоб ты оборачивался четыре раза вместо двух. Бьорн, ты в облике медведя стоишь как трое из нас. Это дешево. Это неприлично дешево.

Бьорн подумал и взял.

Он надел клык на шею, поверх всего, и он смотрелся на нем так, будто был там всегда.

(Приобретено: Клык вожака. Остаток: 62.)

— Курт, — сказал Костя. — Ты.

— Мне ничего не надо.

— Курт.

— Мне правда ничего не надо, у меня Сила один, я броню не понесу.

— Открывай полку, — сказал Костя.

Курт открыл нехотя, и Костя увидел, что у него в лавке продают такое, чего он раньше не видел ни у кого: свитки, флаконы с непонятным, и одна вещь из ткани.

(Прожженная мантия. Необычная. Плотное сукно, все в мелких подпалинах изнутри, потому что прошлый хозяин носил ее долго. Интеллект +1. Особое: запас восстанавливается быстрее, пока вы сидите и не двигаетесь. Цена: 20 искр.)



— Интеллект плюс один, — сказал Костя. — У тебя пять станет шесть.

— Я знаю, что станет.

— Это сколько игл?

Курт помолчал.

— Восемь вместо шести, — сказал он. — Может, девять.

— Берем.

— Костя, это двадцать искр на тряпку.

— Это две лишние иглы в каждом бою, — сказал Костя. — Ты вчера сам мне доказывал, что единица в разных руках стоит разного. Так вот твоя единица стоит дороже всех наших.

Курт посмотрел на него и надел мантию, и в ней он стал похож на кого-то, кем, наверное, всегда хотел казаться.

(Приобретено: Прожженная мантия. Остаток: 42.) (Курт: Интеллект 5 → 6.)

Дэн ждал своей очереди и сидел на настиле так, что было видно, как его распирает.

— Ну? — сказал Костя.

— У меня две вещи, — выпалил пацан. — Две, я смотрел третий день. Можно я обе?

— Показывай.

(Мягкие сапоги. Необычные. Подошва из трех слоев кожи с прослойкой войлока. Шаг не слышен на камне, на дереве и на траве. Цена: 8 искр.)

(Кривой нож ловчего. Необычный. Короткое загнутое лезвие, зазубрина у самой рукояти. Урон: 4. Прочность 8/10. Особое: рана от него закрывается плохо. Цена: 16 искр.)





Курт наклонился и прочел второе дважды.

— Ага, — сказал он. — Ага. Дэн, ты понимаешь, что ты нашел?

— Ну нож.

— Это не нож. — Курт поднял на него глаза. — У тебя способность называется кровопуск, и она делает рану, которая не закрывается. А тут написано «рана от него закрывается плохо», и это свойство самого железа, оно работает без способности. Понимаешь, что будет, если ты ударишь этим и потом еще применишь кровопуск?

— Чего будет?

— Не знаю, — сказал Курт с удовольствием. — Вот это и интересно. Может, сложится. Может, удвоится. Мы это проверим на первой же твари.

— Двадцать четыре за обе, — сказал Костя.

— У меня четыре, — сказал Дэн упавшим голосом. — Личных. Я на нож копил, а потом Курту на эликсир отдал.

— Из общака берем, — сказал Костя.

(Приобретено: Мягкие сапоги. Кривой нож ловчего. Остаток: 18.)

Дэн сразу переобулся, встал и прошел по настилу туда и обратно, и настил под ним не скрипнул ни разу, хотя под Костей он скрипел всегда.

Пацан остановился и посмотрел на свои ноги, и у него было такое лицо, будто ему подарили жизнь.

А свой старый нож, щербатый, за две искры, тот, которым он в первый раз убил скелета в мертвом лесу, он не продал. Он снял его с ремня, обтер и убрал за пазуху.

Костя это заметил и ничего не сказал.

— Восемнадцать, — сказал Курт. — Костя, Нора. Вам.

— Мне ничего, — сказала Нора. — У меня лук, у меня стрелы, у меня кольцо. Мне надо стрел, но у меня двадцать шесть, на неделю хватит.

— У меня меч, доспех и щит, — сказал Костя. — Мне тоже ничего.

Курт посмотрел на них двоих и вздохнул.

— Вот за это я вас люблю, — сказал он. — Двое самых нужных людей в отряде отказываются от денег, потому что им неловко. Ладно. Тогда я вам скажу, на что мы тратим последние восемнадцать, и вы оба заткнетесь.

Он ткнул пальцем в воздух.

(Эликсир малого исцеления. Цена: 5 искр.)

— Три штуки, — сказал Курт. — Пятнадцать искр. Три эликсира на пятерых, идем в глубину.

— Три мало, — сказал Бьорн.

— Три это все, что мы можем. — Курт помолчал. — И слушайте меня внимательно, потому что это важно. Они не для того, кому больнее всех. Они для того, кто нужен, чтоб дошли остальные. Если Бьорн ляжет, мы все ляжем, значит первый эликсир Бьорну. Если Косте нечем будет лечить, значит второй Косте. Понятно?

— А третий? — спросил Дэн.

— А третий тому, кто до него доживет.

Он купил, и осталось три искры, и на них он взял веревку, три факела и склянку, которая отбивает запах.

(Приобретено: Эликсир малого исцеления, 3 шт. Веревка. Факелы, 3 шт. Склянка без запаха.) (Общий запас искр: 0.) (Личный запас: Костя 0. Дэн 0. Бьорн 0. Нора 0. Курт 0.)

Пятеро сидели на настиле, обвешанные новым, и у них не было ни одной искры.

— Красиво, — сказала Нора.

— Мы нищие, епта — сказал Дэн.

— Мы одетые, — сказал Курт. — Это разные вещи, и вторая лучше.

Задание Костя взял у Слепня перед выходом.

Он не собирался, но Слепень окликнул его сам.

— Слышь. Ты в глубину?

— В глубину.

— Тогда возьми вот это. — Слепень повернул к нему доску и ткнул левой рукой в лист, который светился по краю. — Оно там как раз лежит, где ты пойдешь. Дурак будешь, если не возьмешь.

(Задание. Уничтожить Костоглота: 1. Награда: 120 искр либо предмет на выбор из трех.)

Костя прочел.

— Что за Костоглот?

— А никто толком не знает, — сказал Слепень. — Он под корнями ходит. Роет. Его никто целиком не видел, видели только, как земля вспучивается и кто-то пропадает. Он кости жрет. Не мясо, а кости, и потому от того, кого он взял, остается мясо без костей, такой мешок.

Дэн, стоявший рядом, сглотнул.

— И это восьмой уровень? — спросил Костя.

— Восьмой. Только он под землей, а вы сверху, и это меняет все. — Слепень пожал плечом. — Сто двадцать искр, милый. Или предмет на выбор из трех, а предметы там хорошие, я видел список. Возьми. Тебе все равно туда идти.

Костя подумал и взял.

(Задание принято: Уничтожить Костоглота.)

— И вот еще, — сказал Слепень, когда он уже отходил. — Ты ж к Мамке идешь.

Костя обернулся.

— Иду.

— Тогда слушай сюда. — Слепень положил перо. — Дорога от нас идет по гати, потом гать кончается и надо потом через мокрое дерьмо. Часов пять пешком по грязи, а с твоим хромым семь. И вот в этом мокром говне есть правило.

— Какое?

— Не останавливайся, — сказал Слепень. — Что бы ни случилось. Там, где я тебе скажу, стоять нельзя вообще. Идти можно, бежать можно, стоять нельзя.

— Почему?

— Потому что он слышит, кто стоит, — сказал Слепень.

— Кто?

Слепень взял перо и склонился над бумагой.

— Иди, — сказал он. — Иди, милый, и не стой.

Гать кончилась через три часа.

Костя за это время успел привыкнуть к новому доспеху и понял, что вещь хорошая. Простеганное полотно шло за телом, пластины на боках не мешали, и когда он присаживался или тянулся, ничего не тянуло. Меч висел на левом боку и не бился о ногу.

Курт шел сам. Медленно, с палкой, волоча правую, но сам, и от этого вся дорога получалась медленнее, и никто про это не заикнулся.

За гатью пошло мокрое.

Костя раньше не видел таких мест. Это была не топь и не река. Это была вода на пол-голени, стоячая, теплая, и в этой воде росли деревья. Стволы у них шли из воды прямо вверх, гладкие, серые, без коры, и стояли тесно, шагов через десять один от другого, и от этого видно было недалеко.

Над водой висел пар. Не туман, а именно пар, потому что вода была теплая, теплее воздуха, и он поднимался полосами.

И было тихо.

— Мне тут не нравится, — сказала Нора.

— Мне тоже.

— Ты слышишь? В джунглях всегда орет кто-то. А тут нет.

Костя послушал. Действительно нет. Только их шаги плескали.

Он вспомнил, что говорил Слепень, и подумал, что если стоять тут нельзя, то надо идти, и пошел, и остальные пошли за ним.

Смоляных они нашли через час, и вернее сказать, смоляные нашли их.

Первый упал сверху, со ствола, и Костя услышал его раньше, чем увидел, потому что тот шлепнул по воде, как шлепает брошенная лопата грязи.

Тварь была величиной с крупную собаку, и она вся была в чем-то бурым и тягучим. Смола висела с нее клоками и капала. Под смолой угадывались лапы и что-то вроде рыла, а глаз Костя опять не увидел.

(Смоляной. Уровень 8.)



Их было пять.

Они посыпались со стволов один за другим, шлепая, и пошли по воде на них, и двигались быстро.

— В круг! — крикнул Костя. — Курт в середину!

Первый прыгнул на него.

Костя принял его на щит, и вот тут случилось то, чего он не ждал. Тварь ударилась в плетеную лозу и прилипла. Смола схватилась мгновенно, и щит с твариной на нем потянул руку вниз, и Костя не смог его отбросить.

— Костя, он держит!

Он рванул щит на себя и вбок, и смоляной оторвался вместе с половиной лозы, и щит после этого стал похож на обглоданный веник.

Тогда Костя взял меч.

Он ударил тварь сверху, по хребту, и меч вошел мягко и глухо, и рана осталась ровно такая, какую делает шесть урона.

(Смоляной: не наносил урона вашему отряду. Особое свойство оружия не применено.)

— Твою мать, — сказал Костя.

Он ударил еще дважды, и это было как рубить мокрую глину. Смоляной подался, но не сдох, и потянулся к нему, и смола пошла ему на предплечье.

А потом сзади заорал Бьорн, потому что второй смоляной вцепился ему в бок.

И третий удар Кости вошел в первую тварь так, что перерубил ее наполовину.

(Смоляной нанес урон вашему отряду.) («Меч поручителя»: удар наносит вдвое.) (Убит: Смоляной, ур. 8. Добивающий удар: Костя.)

Костя стоял с мечом в руке и смотрел на разваленную тварь, и до него дошло, как эта вещь работает.

Она не работала, пока никого не тронули.

Он держал в руках оружие, которое включалось только после того, как кому-то из его людей сделали больно. Оно ждало, пока их укусят, и лишь тогда начинало убивать.

— Вот сволочь, — сказал Костя железу в своей руке.

Дальше пошло быстрее, потому что Бьорна укусили, и меч заработал.

Дэн вышел вперед и попробовал новое.

Он подобрался к смоляному сзади, по воде, и Костя не услышал его шагов, хотя стоял в трех метрах. Мягкие сапоги в воде не помогали. Помогало то, как пацан теперь ставил ногу.

Он ударил кривым ножом под смоляную корку, туда, где угадывалась шея.

(«Кровопуск» применен.) («Кривой нож ловчего»: рана закрывается плохо. Наложение.) (Цель истекает. Скорость удвоена.)

Из-под смолы у твари пошло темной струей. Не капало. Потекло, будто открыли краник.

Смоляной сделал два шага и осел в воду.

Дэн выпрямился.

— Курт! — заорал он. — Курт, оно сложилось! Оно сложилось, я его с одного удара!

— Записал! — заорал Курт из середины круга. — Записал, не отвлекайся!

Бьорн взял двоих. Он обернулся, и Костя увидел разницу сразу: раньше медведь после оборота дышал тяжело и его вело, а теперь он врубился в смоляных так, будто только что проснулся. Клык на шее пропал в шкуре и стал ее частью.

Пятого сняла Нора, с двадцати шагов, под смолу, в единственное место, где она разошлась.

(Уничтожено: Смоляной, 5 из 5.) (Костя: опыт +26%. Дэн: опыт +30%. Бьорн: опыт +22%. Нора: опыт +22%. Курт: опыт +14%.)

Стояли, отдыхали, отдирали смолу.

Смола не отдиралась. Она схватилась на всех, и Костя понял, что теперь они будут ходить в этой дряни, пока она сама не отвалится.

Щит его развалился окончательно. Он посмотрел на остатки лозы, снял их с руки и бросил в воду.

(Плетеный щит уничтожен.)

— Четырнадцать искр, — сказал Курт. — Ушли.

— Он свое сделал, — сказал Костя.

Дэн заговорил с ним, когда шли дальше, и заговорил тихо, отстав вместе с ним от остальных на десяток шагов.

— Костя.

— Что.

— Я тебя спросить хотел. — Пацан смотрел под ноги, в воду. — Три дня хотел спросить и не спрашивал.

— Спрашивай.

— Помнишь, в пещере, где тот в камне лежал. — Дэн облизнул губы. — Он говорил, что у него была цифра. Такая, которую только он видел.

Костя шел и молчал.

— И ты потом сказал, что у тебя такая есть, — сказал Дэн. — А я спросил, почему у меня нет, и ты сказал, что не знаешь.

— Сказал.

— Костя. — Дэн остановился, потом спохватился, что стоять нельзя, и пошел дальше. — А что если она появится? Ну вот у человека ее не было. А потом появилась. Так бывает?

Костя почувствовал, как у него по спине пошел холод, и это было в первый раз с той минуты, как он вылез из пара чистым.

Он повернул голову и посмотрел на пацана.

Дэн шел рядом, глядя в воду, и уши у него были красные.

— Дэн.

— Да просто спрашиваю.

— Дэн. У тебя есть?

— Нет, — сказал Дэн быстро. — Нет, я просто так. Я думал, вдруг у всех появляется на каком-то уровне, и я хотел заранее знать, чего ждать.

Он сказал это так, как говорят пацаны, когда врут взрослому, которого уважают.

Костя открыл рот.

И в этот момент вода вокруг них дрогнула.

Дрожь пришла снизу, через воду, и была она такая, будто где-то очень далеко упало что-то очень большое.

Потом еще раз.

Потом еще.

И через равные промежутки. Тум. Тум. Тум.

— Это что, — сказал Дэн.

— Не знаю, — сказал Костя. — Идем. Идем, не стоим.

Тум.

Оно приближалось, и по воде между ними пошли круги от каждого удара, и Костя увидел, как круги идут вперед быстрее, чем они сами.

А потом впереди, шагах в трехстах, между серых стволов, он увидел людей.

Трое. Они стояли в воде и смотрели вверх.

Костя узнал их по силуэту раньше, чем разглядел лица, потому что запомнил, как они ходят. Обритый и двое с ним. Те самые, что разошлись с ними на кладбище в мертвом лесу, что прошли врата раньше всех, что сидели в таверне и кивали ему через зал.

Обритый запомнил его три раза. Костя это отметил еще тогда.

— Эй! — заорал Костя. — Эй, вы! Не стойте!

Обритый обернулся на голос.

Он поднял руку. Не в приветствии, а как поднимают руку, когда хотят сказать «тихо».

Тум.

И полог над ними раскрылся.

Костя потом много раз пробовал это описать себе и каждый раз бросал.

Сверху, из зеленого, пробив листву, опустилась нога.

Он назвал ее ногой потом, а в ту секунду не понял, что это. Из полога вышел столб. Серый, суставчатый, толщиной со взрослый ствол, он шел вниз сегментами и на середине пути изогнулся назад, как изгибается коленом кузнечик. И кончался он не ступней. Он кончался широкой плоской подушкой, серой, гладкой, размером с телегу.

Подушка опустилась в воду в двадцати шагах от тех трех.

Тум.

Вода поднялась стеной и ударила Косте в грудь.

Он удержался. Он смотрел вверх, и там, за первой ногой, выходила вторая, и третья, и он понял, что их много и что они выходят из зеленого в разных местах, и что то, к чему они прикреплены, находится над пологом.

Оно шло сверху леса. Оно было такое большое, что ноги его доставали до земли через сорок метров кроны, а само оно шло по верхам, и увидеть его целиком было нельзя. Костя видел только ноги, восемь или десять, и еще какую-то тень в зелени, огромную, шевелящуюся, когда листва расходилась.

(Пастух. Уровень 18.)



Восемнадцать.

— Ложись, — сказал Костя.

— Что?

— ЛОЖИСЬ! В воду! Все в воду, лицом вниз, не двигаться!

Он рухнул сам и потянул Дэна за шею. Сзади плеснуло, это лег Бьорн, потом Нора, потом кто-то тащил Курта.

Костя лежал в теплой воде, подняв только лицо, и смотрел на тех троих.

Они не легли.

Обритый стоял и смотрел вверх, и Костя увидел, что тот делает. Он читал. Он читал строку над этой тварью, и он был не дурак, он видел цифру восемнадцать, и он соображал.

Один из двоих закричал и побежал.

Пастух не побежал за ним. Пастух не изменил шага.

Просто следующая нога, которая шла вниз в свой черед, встала туда, где оказался бегущий.

Тум.

Костя видел это с трехсот шагов, и видел плохо, и все равно понял. Подушка накрыла человека целиком. Она даже не остановилась на нем, она просто дошла до дна, потому что человек не был для нее препятствием. Вода вокруг подушки на секунду стала розовой, потом бурой, потом ее размыло.

Второй бросился в другую сторону.

Нога поднялась и пошла вперед в свой черед, и встала.

Тум.

Обритый остался один.

Он не побежал. Костя, лежа в воде, смотрел, как этот человек, которого он видел четыре раза и ни разу не говорил с ним, стоит в воде среди опускающихся столбов и медленно поднимает руки.

Он поднял их и стал ждать.

Может, он думал, что если стоять тихо, оно пройдет.

Нога пришла через шесть секунд.

Пастух прошел над ними.

Костя лежал в воде и не дышал, и подушка встала в шести шагах от его головы, и он почувствовал, как под ним от удара поднялось дно.

Он смотрел вверх снизу, из воды.

Нога уходила в зелень. Она была не гладкая, как показалось сначала. По серому шли круглые вздутия, и в этих вздутиях что-то сидело, что-то темное, вросшее, и Костя, лежа, разглядел одно, ближнее, и потом жалел, что разглядел.

Во вздутии на ноге твари было тело. Человеческое. Не съеденное и не переваренное. Вросшее в серую плоть по грудь, как Приросший врос в камень. Голова висела вниз, лицом к воде, глаза были открыты, и Костя, пока нога поднималась, успел увидеть, что глаза шевельнулись.

Оно было живое.

Костя закрыл лицо водой и держал, пока хватало воздуха, потому что иначе он бы закричал.

Тум.

Тум.

Оно уходило. Дрожь по воде стала реже, потом тише, потом только полосы пара качались от нее, потом и они успокоились.

Стало тихо, как было.

Они поднялись из воды и стояли, отплевываясь.

Курта поднимали втроем, потому что он с больной ногой не мог встать сам, и он был белый, и его трясло.

Дэн отошел на два шага и его вырвало в воду.

Нора стояла с луком в руке, и Костя увидел, что она вытащила стрелу и наложила ее, лежа в воде, и держала все это время, и это было самое бессмысленное, что можно было сделать, и он ее понимал.

— Восемнадцать, — сказала она. — Костя, восемнадцать.

— Я видел.

— У нас восьмой.

— Я видел.

Бьорн сказал первым то, о чем все думали.

— Оно нас не заметило, — сказал он.

— Оно их не заметило, — сказал Курт. Голос у него был тонкий и злой. — Вы что, не поняли? Оно их не убивало. Оно шло. Оно шло себе по своей дороге, и они оказались под ногами, и все.

Он попробовал встать сам, не смог и сел обратно в воду.

— Я вам скажу, что это было, — сказал он. — Это самое страшное, что я тут видел. Не тварь, которая нас жрет. Тварь, которая нас не замечает. Мы для нее не еда и не враг. Мы под ногами.

Костя стоял и думал про вздутия на серой ноге.

Он не сказал про них никому.

Он подумал: если бы обритый лег, он бы выжил. Он не лег, потому что стоял и был в шоке, и соображал, и потому решил, что можно постоять тихо. Он думал головой, а надо было ложиться мордой в воду, как ложатся, когда идет что-то, о чем нельзя думать.

И еще Костя подумал, что Слепень его предупреждал. Идти можно, бежать можно, стоять нельзя.

Слепень знал. Слепень сидит в своем доме квестов, пишет левой рукой и знает, кто ходит по верхам этого леса, и он сказал это одной фразой, и Костя ее не понял.

— Идем, — сказал Костя. — Идем, пока оно далеко.

Место Мамки они увидели к темноте, и оно было не то, чего Костя ждал.

Он ждал дом. Или пещеру, или какую-нибудь нору.

Из воды поднимался холм, единственная суша, сколько хватало глаз. На холме стояло дерево, и это было дерево такой толщины, что Костя сначала принял его за скалу. Метров пятнадцать в поперечнике. Оно было пустое внутри, потому что в стволе на уровне земли зияла щель высотой в два человека, и из этой щели шел свет.

Теплый. Желтый. Живой.

А вокруг дерева, на холме, была натоптанная земля, и на этой земле валялись игрушки.

Костя увидел их и остановился.

Тряпичный мяч. Деревянная лошадка на колесиках, обструганная ножом, кривая, но старательно. Вырезанные из коры человечки, штук десять, расставленные в кружок. Куча камешков, отобранных по цвету.

Все это было старое. Все это лежало тут долго, и трава вокруг игрушек была прибита, и было понятно, что тут играют каждый день.

— Ох, — сказал Дэн.

Из щели в стволе донеслись голоса.

Детские. Много. Они пели.

Костя не знал этой песни. Мотив был простой, из четырех нот, и пели ее нестройно, как поют дети, которым велели петь. И то, что было не так, Костя понял через несколько секунд.

Они пели без остановки. Без вдоха между строками. Как плакала Плакальщица.

Нет, поправил он себя, слушая внимательнее. Вдохи были. Просто они вставали не там, где встали бы у живых. Кто-то в этом хоре дышал за всех, и остальные подстраивались.

— Костя, — сказала Нора очень тихо. — Мы туда пойдем?

— Пойдем.

— Костя.

— Там мальчик, за которым я шел, — сказал Костя. — Я туда пойду.

Митя вышел им навстречу сам.

Он вышел из щели, встал в свете и стал смотреть, как они подходят, и не испугался и не обрадовался.

Ему было девять. Он был чистый, одетый в целое, не худой. Волосы подстрижены. На ногах были сшитые кем-то мягкие тапки.

Он был совершенно, до последней мелочи, в порядке.

И этим он был страшнее всего, что Костя видел за девять дней.

— Здравствуйте, — сказал Митя. — Вы Вошедшие?

— Вошедшие, — сказал Костя.

— Тогда вам, наверное, надо к Мамке. Она внутри. Она всегда здесь.

Костя присел на корточки, чтоб быть с ним одного роста.

— Тебя Митя звать?

Мальчик посмотрел на него внимательнее.

— Да.

Костя достал из-за пазухи лист. Он его нес девять часов по гати и по мокрому говну, и лист размок по краям, но буквы держались, большие, печатные, с наклоном вниз.

Он развернул его и повернул к мальчику.

Митя посмотрел на свой лист и молчал долго.

— Вы видели тетю Веру, — сказал он.

Костя набрал воздуха.

Он подумал, что вот сейчас можно сказать много вещей. Можно сказать, что не видел. Можно сказать, что видел, и она идет, и скоро будет. Можно ничего не говорить и уйти к Мамке, потому что мальчик сытый, чистый, в тапках, и зачем ему это.

Он вспомнил, как Нора сказала ему на настиле: ты сам себе наказание выписал.

— Видел, — сказал Костя.

Митя шагнул к нему.

— Где она? Она пришла? Она в деревне, да? Мне говорили, что она придет сама, когда найдет дорогу, и я жду, я хорошо жду, я не хожу далеко.

— Митя. — Костя взял его за плечо. — Слушай меня и держись за меня, если надо будет.

Мальчик замер.

— Твоя тетя осталась на прошлом этаже, — сказал Костя. — В мертвом лесу. Врата закрылись, и она не вышла.

Митя не двигался.

— Она пять дней тебя искала, — сказал Костя. — Каждый день. Она подходила ко всем и спрашивала про мальчика в красной шапке. Я это видел сам, в первый день и во второй, и на пятый она все еще спрашивала.

Мальчик открыл рот и закрыл.

— У меня был лишний жетон, — сказал Костя. — В последний день, у самых врат. Я его отдал ей. Я сказал, у тебя двадцать минут, беги.

— И?

— И она сказала «спасибо, я его найду и отдам ему», — сказал Костя. — Она думала, что ты еще там. Она взяла железку, которая была ее выходом, и пошла в туман тебя искать, чтобы отдать ее тебе.

Он замолчал, потому что у него самого перехватило.

— Она не знала, что ты уже прошел, — сказал он. — А ты не знал, что она осталась. Вы искали друг друга в разные стороны, Митя. Она до конца тебя искала. До самого конца.

Мальчик стоял и смотрел на него.

А потом он сказал то, чего Костя не ждал.

— Значит, она меня не бросила, — сказал он.

— Не бросила.

— Мне тут сказали, что она меня бросила, — сказал Митя. — Что все взрослые бросают и что мне лучше не ждать. Мамка так сказала. Она добрая, она меня кормит, но она так сказала, потому что я плакал.

Костя почувствовал, как у него внутри что-то повернулось и встало на место.

— Она тебя не бросила, — сказал он. — Она умерла, тебя ища. Это другое.

Митя кивнул.

Потом у него задрожало лицо, и он сделал шаг вперед, и уперся Косте лбом в наплечник, и стоял так, и Костя обнял его за плечи одной рукой и держал.

Мальчик не плакал. Он стоял и трясся, Костя его держал, и это продолжалось долго.

За их спинами Нора отвернулась.

Свет из щели в стволе стал ярче.

Костя это заметил не сразу, потому что был занят. Потом заметил и поднял голову.

Пение внутри дерева оборвалось.

И из щели, из теплого желтого света, донесся голос.

Он был женский, низкий, и он был доброжелательный так, как бывает доброжелателен человек, у которого очень много терпения.

— Ты ему сказал, — сказал голос.

Костя поднялся, не отпуская мальчика.

— Сказал.

— Зачем? — сказал голос. — Ему было хорошо.

— Ему было неизвестно, — сказал Костя.

Внутри дерева помолчали.

— Заходи, — сказал голос. — Заходи, Рыцарь-Спаситель. Я тебя жду третий день.

Костя стоял на натоптанной земле среди игрушек и чувствовал, как под доспехом у него мокнет спина.

Потому что он никому в этой деревне не говорил, какой у него класс.





Глава тринадцатая. Мамка и отряд


Внутри дерева пахло хлебом.

Костя вошел через щель первым и остановился, потому что не ждал этого запаха. Он девять дней нюхал кровь, тину, гниль и мокрую шкуру, а тут пахло печеным хлебом, и от этого запаха у него подкатило к горлу сильнее, чем от вешателей.

Дерево внутри было пустое, и пустота эта уходила вверх метров на тридцать, до того места, где ствол смыкался и превращался в темноту. По стенам, по внутренней стороне коры, шли наросты полками, и на этих полках стояли и лежали вещи. Плошки. Свернутые тряпки. Вырезанные из дерева фигурки. Свеча, стоявшая на своем натеке воска, как на пне.

А на стенах, там, где кора была светлее, были рисунки.

Костя пригляделся и понял, что рисовали углем и что рисовали дети. Домики. Солнце с лучами. Кораблик. Человечки, взявшиеся за руки, и рядом с человечками нацарапанные имена, буквами вкривь и вкось.

Имен было много. Костя не стал считать, но их было больше сорока.





Свет шел от гнилушек, наросших вдоль стен, и был он желтый, теплый и слабый, и в этом свете вокруг сидели дети.

Их было пятнадцать.

Костя пересчитал, потому что не мог не пересчитать. Пятнадцать детей от совсем маленьких, лет пяти, до таких, как Митя, и все они сидели на настиле из плоских корней, и все смотрели на него.

Они не испугались. Они не обрадовались. Они просто повернулись и смотрели, все одновременно, и в этом «все одновременно» было то, что Косте не понравилось.

Живые дети так не делают. Живые оборачиваются по одному, кто быстрее, кто медленнее, кто дернет соседа за рукав, кто спрячется. А эти повернулись как одна вещь.

— Здравствуйте, — сказал один из них.

— Здравствуйте, — сказали остальные.

Не хором. Просто один за другим, с малой задержкой, как эхо.

И тогда в глубине дерева, за детьми, шевельнулось то, что Костя сначала принял за корни.

Она была большая.

Костя понял это не сразу, потому что она сидела и потому что ее нижнюю половину не было видно. Она сидела в дальнем конце дупла, у самой стены, и от того, где полагалось быть ногам, шли вверх и в стороны бледные тяжи, толстые, как руки, и они уходили в дерево, и дерево вокруг них было живое и мокрое.

Она вросла в это дерево, как Приросший врос в камень. Только Приросший лежал брошенным куском, а она сидела хозяйкой.

Выше пояса она была женщина.

Крупная, тяжелая, с полными руками, в чем-то вроде серого платья, которое ей кто-то сшил и сшил старательно. Лицо у нее было широкое, спокойное, немолодое и доброе. Волосы убраны назад и повязаны платком. Руки лежали на коленях, и на левой руке спал ребенок, года четыре, свернувшись, и она его чуть покачивала, и покачивала правильно.

Костя посмотрел на нее и понял, что она была бы красивой матерью.

(Мамка. Уровень 14.)

Четырнадцать.

Костя увидел цифру и не сдвинулся с места, и мысль у него была короткая и деловая: если она захочет, я тут лягу, и Бьорн ляжет, и никто ничего не сделает.

— Заходи, — сказала она. — Ты чего у порога встал. Дуй закрой, тут дети.

Костя шагнул внутрь и сел на корень, потому что стоять над сидящей женщиной было неудобно.

— Как тебя звать, — сказала она.

— Костя.

— А я Мамка. Меня тут все так зовут, я уже забыла, как по-другому. — Она покачала спящего. — Ты Мите сказал про Веру.

— Сказал.

— Зря.

— Может, и зря.

Она посмотрела на него, и Костя увидел, что глаза у нее живые и умные, и что она его не первый год делает, этот разговор.

— Ты думаешь, я его обманывала, — сказала она. — Из выгоды или из злости. Так ты думаешь?

— Не знаю, что я думаю.

— Знаешь. Ты думаешь, я ему соврала, что его бросили. — Мамка поправила ребенка на руке. — Я ему это сказала, потому что он третью неделю не спал. Он лежал и слушал, не идет ли кто по гати. Каждую ночь. Он худел и переставал есть, и я его теряла на глазах.

— И вы сказали, что его бросили.

— Я сказала, что ждать не надо. Это не одно и то же, милый, но для девятилетнего одно. — Она помолчала. — Он потом три дня плакал и на четвертый начал есть. Вот такая была цена.

Костя молчал.

— А ты пришел и все ему вернул, — сказала Мамка. — И теперь он будет опять слушать гать. Только теперь он знает, что она мертвая, и слушать будет уже не гать, а свою вину.

— Он теперь знает, что его не бросили, — сказал Костя. — Это другое.

— Это лучше, — согласилась она. — Ты прав. Это лучше, и я тебе за это скажу спасибо, потому что я так не умею. Я умею только чтоб они ели и спали.

Она сказала это без обиды. Она вообще ничего не говорила с обидой, и от этого разговор шел тяжелее, чем если бы она кричала.

— Я пришел его забрать, — сказал Костя.

Он думал, что она сразу оскалится. Она не оскалилась. Она вздохнула, как вздыхают на знакомую глупость.

— Ну конечно, — сказала она. — Все приходят забрать. За четыре года ко мне приходили одиннадцать раз. Ты двенадцатый.

— И?

— И одиннадцать раз я объясняла, а на двенадцатый мне уже лень, поэтому я тебя просто спрошу, а ты мне ответишь. Ладно?

— Спрашивайте.

— Куда ты его понесешь? — сказала Мамка.

Костя открыл рот.

— В деревню, — сказал он.

— В деревне детей нет. Ты видел. Знаешь почему?

— Мне сказали, что за ними приходят от вас.

— Приходят, — кивнула она. — А почему они мне их отдают, ты подумал? Пим тебя не пустил ночью, потому что у тебя порча была, а ребенка он отдаст мне без разговоров, за так, добровольно. Почему?

Костя не ответил.

— Потому что ребенок не поднимает уровень, — сказала Мамка. — Вот и все. Вся тайна. Он не может убивать, у него нет силы, а если нет уровня, то нет ничего. Ты в деревню его принесешь, а деревня уйдет наверх через неделю, потому что деревня всегда уходит, и он останется. Один, у частокола, за который его не пустят, потому что за вход платят искрами, а он их не заработает никогда.

Она чуть качнула спящего.

— И его съедят под стеной, — сказала она. — Как ту тетку, которая тут была до тебя, и как того мальчика, из-за которого я это все начала.

Костя посидел с этим.

— Который был первый? — спросил он.

Мамка посмотрела на него внимательнее.

— Ты соображаешь, — сказала она. — Да, был первый. Тимка. Восемь лет. Он был не мой, я его тут нашла, у воды. — Она смотрела мимо Кости, на дальнюю стену, где были рисунки. — Я его держала одиннадцать дней. Я тогда сама была не такая, я ходила, у меня уровень был девятый, я шла наверх и думала, что дойду.

— И?

— И я его взяла с собой, потому что бросить не смогла. — Мамка помолчала. — И понесла к вратам. А там надо уровень десять, чтоб выйти, у нас с тобой одинаковый порог, милый, он для всех один. У меня был девять, у него был один. Я думала, вынесу его на руках, а Система его не пустила. Он остался с той стороны врат, и я видела его сквозь свечение, а потом врата закрылись.

Костя сидел и слушал.

— Он там кричал, — сказала Мамка. — Я слышала полминуты, потом перестала.

Она поправила ребенка.

— И я вернулась, — сказала она. — Я в те врата не вошла. Я пошла назад в лес и стала думать, как сделать, чтоб этого больше не было. И придумала.

— Что придумали?

— А ты не понял еще? — Мамка подняла на него глаза. — Я перестала расти.

Костя смотрел на бледные тяжи, уходящие из-под ее платья в живое дерево.

— Я тут четыре года, — сказала Мамка. — Я не поднялась ни на уровень. Я не убила ни одну тварь. Я села и врастаю, и когда врастешь достаточно, оно начинает тебя кормить, а ты начинаешь кормить его. Дерево дает воду и мякоть, ее можно есть, из нее я хлеб делаю. Твари сюда не заходят, потому что я тут стою.

— Стоите?

— Держу, — сказала Мамка. — Не спрашивай меня как, я сама не знаю. Знаю, что пока я тут врастаю, стены этого дупла держат, и они держат, пока я расту вниз, а не вверх.

Она сказала это без всякого драматизма, как говорят про печку.

Костя сидел и думал.

Приросший в камне держал собой стены пещеры. Пастух носил на серых ногах вросших людей с открытыми глазами. Пим восьмой год у ворот, и руки у него стариковские. Гуга шестой год не садится. А эта женщина срослась с деревом и говорит, что пока она врастает, детей не жрут.

— Их всех кто-то держит, — сказал он вслух. — Все эти места. Их всех кто-то держит собой.

Мамка не удивилась.

— Ну да, — сказала она. — А ты думал, они сами стоят?

— Отдайте мальчика, — сказал Костя. — Я его выведу.

— Куда?

— Наверх. Со мной.

— У тебя восьмой, — сказала Мамка. — У него первый. На проход надо десятый, и это тот же самый порог, о который я разбилась.

— Я его дотащу до десятого.

— Ты его дотащишь, — повторила она. — Как? Он должен убивать. Он девятилетний, он должен убивать тварей девять уровней подряд, и не по одной, и он должен при этом жить. Ты его собираешься ставить перед вешателем?

— Я его прикрою.

— Ты его прикроешь, — сказала Мамка, и голос у нее в первый раз стал другой. — А потом ты отвернешься.

Костя дернулся, как от удара.

— Ты отвернешься, милый, — сказала она. — Не потому что ты плохой. Потому что вас пятеро, и когда полезет, ты будешь смотреть на того, кто орет громче. Я тебе не в обиду говорю. Я это на себе прошла и знаю, как оно бывает.

Костя встал.

Он встал, потому что понял, что уговорить ее нельзя, и что дальше остается одно, и рука у него сама пошла к мечу.

И вот тут дупло изменилось.

Оно не потемнело и не задрожало. Просто воздух в нем стал тяжелый, будто резко упало давление перед грозой, и Костя почувствовал этот вес на плечах, на груди, на затылке. Дышать стало надо специально.

Пятнадцать детей повернули головы. Все разом. И смотрели на него.

Бледные тяжи под платьем Мамки натянулись, и по стенам дупла, по коре, что-то прошло волной, и оттуда, из-под коры, полезли новые тяжи, тонкие, белые, много, и повисли в воздухе, как корни в размытом обрыве.

Мамка не изменила лица. Она все так же качала спящего.

— Сядь, — сказала она.

Костя стоял.

— Сядь, — сказала Мамка, и на этот раз у Кости подогнулись колени, и он сел, потому что тяжесть в воздухе надавила ему на плечи сверху, как ладонь.

(Внимание. Воля проверяется. Воля 4. Устоял.) (Вы не можете двигаться свободно в этом месте.)

— Устоял, — сказала Мамка с одобрением. — Молодец. У тебя воля хорошая, я вижу. Многие тут падают.

Костя сидел и дышал, и меч был у него под рукой, и он понимал, что не успеет вытащить его даже наполовину.

— Четырнадцатый, — сказал он.

— Четырнадцатый, — согласилась она. — Я не воюю, милый, я держу. Но держать я умею так, что тебя тут разложит вместе со всеми твоими. Я этого не хочу, потому что дети смотрят, а им незачем.

Она подняла руку и сделала короткое движение, и тяжесть ушла из воздуха, как выпустили пар. Тяжи всосались в кору.

— Иди сядь как сидел, — сказала Мамка. — И давай уже по делу.

— Я тебя ждала третий день, — сказала она. — Про тебя мне сказали еще до того, как ты в деревню зашел.

— Кто сказал?

— Люди говорят, милый. Люди ходят по гати туда и сюда, и я их кормлю иногда, и они мне рассказывают. У меня тут не глухо, у меня тут проходной двор. — Она посмотрела на него. — Мне сказали, что пришел рыцарь-спаситель, который ночь простоял снаружи под стеной и свалил ползуна, и что он взял с доски лист про мальчика, а лист висел два месяца, и его никто не брал.

— И вы решили меня дождаться.

— Я решила посмотреть, придешь ли. — Мамка повела плечом. — Приходят многие, а доходят через мокрую грязь единицы. Особенно теперь, когда там ходит верхний.

— Пастух.

— Пастух. — Она кивнула. — Значит, видел.

— Видел, как он раздавил трех человек.

— Он не давил, — сказала Мамка. — Он шел. Он никогда не давит, он просто идет, а под ним оказываются. Ты хоть понял, что тебе повезло?

— Понял.

— Ничего ты не понял, — сказала она. — Тебе повезло, что он шел на север. Он на север ходит по своим делам, а когда идет на юг, он идет к воде и садится, и вот тогда его нельзя обойти вообще, потому что он занимает мокрое от края до края.

— Теперь дело, — сказала Мамка. — Ты закрыл лист.

— Я не закрыл. Я не нашел его тетю.

— Ты закрыл, — сказала она. — Лист был не про то, чтоб найти. Он был про то, чтоб ей сказали, что он тут. Ты сказал не ей, а ему, но ты вернул мальчику то, что он потерял. Это считается. У Системы это считается, милый, я тут видела всякое.

И перед лицом у Кости мигнуло.

(Задание выполнено: «Ищу тетю».) (Заказчик: Митя, 9 лет.) (Награда заказчика: 6 искр.)

Костя посмотрел на строку и почувствовал себя худо.

— Не возьму, — сказал он.

— Возьмешь, — сказала Мамка. — Это его шесть искр, он их два месяца назад отдал Слепню и с тех пор ждал. Если ты их не возьмешь, они уйдут назад в ящик, и он будет знать, что его деньги никто не взял, потому что он бесполезный. Ты этого хочешь?

Костя взял.

(Получено: 6 искр.)

Шесть искр за девять часов по гати, за мокрое, за Пастуха и за разговор, от которого хотелось сесть и не вставать. Костя убрал их и подумал, что это самые дорогие искры, какие он в Башне получал.

— А теперь от меня, — сказала Мамка. — Ты со мной поговорил и не полез с железом, хотя очень хотел. За это я тебе дам две вещи. Одну руками, вторую словами.

Она повернула голову к детям.

— Кланя. Достань с третьей полки, где в тряпке.

Девочка лет десяти встала, дошла до полки, достала свернутый в тряпку тубус и принесла Косте, и подала обеими руками, и молчала.

Костя развернул.

(Свиток «Огненный шар». Редкий. Одноразовый. Огненный ком в две человеческих головы, летит по указанному направлению и разрывается. Бьет по площади. Требуется: класс заклинателя либо Интеллект не ниже 5. Цена продажи: 70 искр.)



Он прочел цену и присвистнул.

— Семьдесят, — сказал он.

— Семьдесят, — сказала Мамка. — Мне его оставил один хороший человек, который тут ночевал, и он мне за ночлег дал вот это, потому что у него искр не было. Он был маг и говорил, что это его лучшая вещь. Он ушел наверх год назад.

— Дошел?

— Не знаю, милый, — сказала Мамка. — Оттуда не пишут.

— Вторая вещь словами, — сказала она. — Ты взял лист про костоглота. Слепень тебе его всучил, я знаю его манеру.

— Взял.

— И ты не знаешь, где искать, потому что его никто не видел.

— Не знаю.

— Ищи в сухой пади, — сказала Мамка.

Костя поднял голову.

— Мы там были. Мы там вешателей брали.

— Вот и он там же, — сказала Мамка. — Вешатели вешают падаль в ветках и жрут ее сверху. Что вниз падает, они не подбирают. Кости, копыта, черепа, все туда сыплется годами. Земля под ними на два локтя из костей.

Костя вспомнил, как они шли по этой земле, и как она хрустела.

— Он там снизу, — сказала Мамка. — Он под ней ходит и подбирает. Он костями живет, ему мясо не надо.

— Как его вызвать?

— Стук, — сказала Мамка. — Он глухой и слепой, у него под землей ни то, ни другое не работает. Он слышит стук. Постучите чем-то тяжелым по костяной земле, раз десять, с промежутком, и стойте.

— И стоять?

— И стоять, — сказала она. — Он придет снизу, милый. Он не спереди приходит. Так что тот, кто стучит, должен потом сойти с места, а не то ему костей не оставят.

Костя уже собирался вставать, когда она сказала:

— Слушай, а мальчишка твой.

— Дэн?

— Который тощий, с ножиками. — Мамка смотрела куда-то через щель, наружу, где на натоптанной земле сидел отряд. — Ему шестнадцать?

— Шестнадцать.

— Оставь его мне.

Костя замер.

— Что?

— Оставь его мне, — сказала Мамка. — Он ребенок, милый. По вашим меркам мужик, а по моим ребенок, и я это вижу. У меня тут был один такой, семнадцати лет, я его тоже уговаривала и не уговорила, и он ушел наверх, и мне про него потом рассказали.

— Он с нами.

— Он с вами, пока вы живы, — сказала Мамка. — А у него в нем растет то, о чем он никому не говорит, и это плохо кончится.

Костя очень медленно повернул к ней голову.

— Что в нем растет?

Мамка помолчала.

— Я не могу это назвать, — сказала она. — Я такое видела дважды. Первый раз у мужика, который тут пил три дня и потом ушел вниз через врата. Второй раз у мальчишки, который у меня жил и не остался.

— Что вы видели?

— Как будто в человеке кто-то поселился и считает, — сказала Мамка. — Я это не глазами вижу, милый. Я это чую, как чуют, что в доме кто-то есть, когда никого нет. Вот у твоего пацана оно есть, и оно появилось недавно. Дня три, я думаю.

Костя сидел и слушал, как у него в ушах бьет кровь.

— А у меня? — спросил он.

Мамка посмотрела на него долго.

— А у тебя было, — сказала она. — И перестало.

Он вышел из дупла на свет и постоял, привыкая.

Отряд сидел на натоптанной земле среди игрушек. Бьорн правил тесак. Нора чистила лук. Курт устроил больную ногу и делал вид, что дремлет, и не дремал. Дэн сидел на корточках и катал деревянную лошадку на колесиках, туда и обратно, туда и обратно, и лицо у него было такое, будто он забыл, сколько ему лет.

Митя стоял в стороне и смотрел на Костю.

Костя подошел к нему и присел.

— Слушай меня, — сказал он. — Я тебя сегодня не заберу.

Мальчик кивнул. Он, кажется, знал это заранее.

— Я к тебе вернусь, — сказал Костя. — Я не обещаю, что скоро. Я обещаю, что вернусь и что я тебя помню по имени. Тебя Митя, тебе девять, у тебя была красная шапка и тетя Вера в серой куртке.

— Была, — сказал Митя.

— Есть, — сказал Костя. — Она на втором этаже. Она там осталась, и она оттуда не выйдет, но она есть, и Мамка обещала, что если она поднимется, ей передадут, что ты тут.

Митя подумал.

— А если не поднимется?

Костя не стал врать.

— Тогда не поднимется, — сказал он.

Мальчик кивнул еще раз и вдруг сунул ему что-то в руку, быстро, как суют, когда стесняются.

Костя разжал ладонь. На ней лежал вырезанный из коры человечек. Кривой, с четырьмя черточками вместо рук и ног и с царапиной вместо лица.

— Это я вырезал, — сказал Митя. — Это вы. Он с мечом, я меч тоже сделал, только он отломился.

Дэн заговорил, когда они прошли по гати с полкилометра и деревня Мамки скрылась за пологом.

Он отстал вместе с Костей на десяток шагов от остальных и сказал в землю:

— Она мне сказала остаться.

— Знаю.

— И она сказала одну вещь. — Дэн облизнул губы. — Она сказала, ты знаешь, что у тебя внутри, милый, и когда захочешь про это поговорить, приходи, я одна тут не боюсь такого.

Костя шел и молчал, потому что понял: сейчас надо молчать.

Дэн прошел шагов двадцать.

— Костя, у меня есть цифра, — сказал он.

Костя остановился, потом вспомнил, что в мокром стоять нельзя, и пошел дальше.

— Давно?

— Четвертый день. — Дэн говорил быстро. — Она появилась ночью в деревне, когда мы первый раз под крышей спали. Я проснулся, а она висит. В углу, сбоку, мелкая такая, серая. Я думал, мне снится, я моргал, а она не уходит.

— Что там написано?

Дэн сглотнул.

— Готовность, — сказал он. — Написано «Готовность» и цифра.

Костя шел по теплой воде и чувствовал, как у него стынет внутри.

— Сколько?

— Сначала было семь, — сказал Дэн. — Потом восемь. Сегодня утром одиннадцать.

Одиннадцать.

Костя вспомнил себя на первом этаже, где у него было четыре, потом пять, потом семь. И как оно ползло по проценту в день, а иногда прыгало на четыре сразу.

— Почему не сказал?

— А что я скажу? — Дэн наконец поднял голову, и Костя увидел, что у пацана мокрые глаза и злое лицо. — Что я скажу, Костя? Что во мне завелось то, что было у того, в камне? Он двадцать лет там лежит и просит, чтоб его убили! Он сказал, что у него было сто и за ним пришли!

— Дэн.

— Я думал, оно само уйдет! — Дэн шел и говорил, и вода плескала под ним. — Я три дня думал, что оно само уйдет, если я не буду смотреть. А оно растет. Оно растет, когда я хорошо себя чувствую, я проверил! Когда мне страшно, оно стоит, а когда мне хорошо, оно ползет!

Он остановился, спохватился и пошел дальше.

— Ты мне сказал, что у тебя такая есть, — сказал он тише. — Тогда, у пещеры. Я спросил, почему у меня нет, а ты сказал, что не знаешь.

— Сказал.

— А у тебя сейчас сколько?

Костя шел и думал, что можно соврать. И понял, что если он сейчас соврет пацану, то потом уже никогда не сможет распутать.

— Ноль, — сказал он.

Дэн остановился совсем.

— Как ноль?

— Было тридцать девять. — Костя взял его за плечо и повел, потому что стоять было нельзя. — Тридцать девять, а в тот день, когда мы вышли из мертвого леса на этот этаж, стало ноль. Обнулилось за один переход.

— И у меня появилось, — сказал Дэн.

Он сказал это медленно, и Костя увидел, как пацан складывает то же самое, что складывал он сам всю прошлую неделю, только вслух.

— Костя. У тебя пропало, а у меня появилось.

— Да.

— Значит, оно перешло.

Костя не ответил, потому что отвечать было нечего.

Курт с Норой шли впереди и не оборачивались, но по спинам было видно, что оба слушают.

Бьорн шел последним и слушал открыто.

Когда Костя с Дэном их догнали, Бьорн сказал:

— Пацану надо сказать всем.

— Бьорн.

— Всем, — повторил Бьорн. — Пять человек в мокром, у одного в голове завелось непонятное. Тут нельзя, чтоб знали двое.

Курт остановился и повернулся, опираясь на палку.

Он ничего не сказал сразу. Он посмотрел на Костю, потом на Дэна, и Костя видел, как у него в лице проходит то же, что проходило в деревне у сундука, когда белый свет стоял столбом.

— Значит, я не сумасшедший, — сказал Курт.

— Ты про что?

— Я тебя дважды спросил, есть ли у тебя что-то, чего нет у нас. — Курт говорил тихо. — Ты дважды сказал, что нету. Я знал, что ты врешь, и не знал, зачем. Я думал, ты прячешь способность.

— Курт.

— Дай мне договорить, — сказал Курт. — Я не в обиде. Я бы тоже не сказал. Я хочу другое сказать.

Он поправил мантию.

— С той минуты, как мы вышли на этот этаж, — сказал он, — с тебя все посыпалось. Сундук не тот, какие бывают. Набор чина на восьмом уровне. Лишний опыт, которого не должно быть. Строчка в лавке, которую ты мне не показал, но у тебя было такое лицо, что я запомнил.

— Ты и это заметил.

— Я замечаю, когда у людей меняется лицо, это мое главное умение, а не огонь. — Курт помолчал. — А теперь у пацана в голове завелась цифра, которая была у тебя. Костя. Я тебе скажу, как есть. Это не Система дает и забирает по правилам. Правила так не работают. Это кто-то делает руками.

Стало тихо, только вода плескала.

— Кто, — сказал Бьорн.

— Я не знаю кто, — сказал Курт. — Знаю, что оно за нами смотрит и знает, кого как звать.





Глава четырнадцатая. Билет в один конец


Чужих они увидели, когда мокрое кончилось и пошел твердый берег с гатью.

Их было восемь, и они шли навстречу, и Костя понял, что это не деревенские, за двести шагов.

Деревенские ходят как ходят. Кто впереди, кто отстал, кто болтает. А эти шли строем. Не солдатским, а рабочим: двое впереди на разведке, широко, метрах в двадцати друг от друга. Основные четверо в середине, и в середине этих четверых шел один, вокруг которого держались. И двое сзади, и один из них шел спиной вперед, поворачиваясь, и Костя это оценил.

И еще у них было железо.

Костя такого не видел даже у Сивого. У переднего разведчика на поясе висело два коротких меча, и оба в ножнах с оковкой. У бабы в середине на спине был щит, и щит этот был металлический целиком, а не дерево с обивкой. У высокого в конце строя за плечом висело копье с широким листом, и по этому листу шел рисунок, вытравленный, и он светился. Слабо, зеленью, но светился.

— Стоп, — сказал Костя. — Всем стоять, руки от оружия.

— Ага, — сказал Бьорн.

— Курт. Посмотри на них.

Курт вышел вперед и постоял, глядя.

Он это делал по-своему. Он не читал строки, у него не было такой способности. Он просто смотрел, и Костя знал, что тот смотрит на то, что видит только маг: на то, как вокруг сильного человека воздух идет иначе, как над печкой, и чем сильнее, тем плотнее рябь.

— Плохо, — сказал Курт.

— Насколько.

— Тот, что впереди справа, одиннадцатый. Второй разведчик, наверное, двенадцатый, он мутный, я не разберу. Баба со щитом одиннадцать или двенадцать. — Курт помолчал. — А тот, вокруг которого они ходят, тринадцатый.

— Тринадцать, — сказал Бьорн.

— Тринадцать. И еще, Костя. Копье у высокого не просто светится.

— Легендарка?

— Не знаю, — сказал Курт. — Но у нас в отряде четыре редких предмета на пятерых, и я их все могу назвать. А у них редкое висит на каждом, и у двоих есть то, чего я даже назвать не могу.

Разошлись они не сразу.

Чужие остановились в тридцати шагах, и вперед вышли двое: та баба со щитом и тот, тринадцатый, вокруг которого держались.

Тринадцатый был немолодой. Лет пятьдесят, седой, короткая борода, лицо в старых рубцах. За спиной у него висел двуручный меч в простых ножнах, и по сравнению с копьем и щитами этот меч смотрелся дешево, и Костя решил, что это самая опасная вещь тут.

— Восьмые, — сказал он вместо приветствия. Он оглядел их отряд по очереди. — Восьмой, восьмой, восьмой, седьмой и... пятый? У вас пятый уровень в отряде с восьмыми ходит?

— Ходит, — сказал Костя.

— И хромой.

— И хромой.

Седой посмотрел на Курта, потом на его мантию.

— Заклинатель?

— Маг, — сказал Курт.

— Тогда понятно, чего вы его тащите. — Седой хмыкнул. — Хорн. Я вожак.

— Костя.

— Из деревни идешь?

— От Мамки.

Баба со щитом переглянулась с Хорном.

— Дошли до Мамки и обратно, — сказала она. — Впятером, с хромым, через мокрое говнище, когда там верхний ходит. — Она посмотрела на Костю. — Или вам повезло, или у вас голова есть. Веха.

— Нора, — сказала Нора.

Они оглядели друг друга, и Костя понял, что эти двое уже все друг про друга знают: обе с луками, обе стреляют, обе смотрят на руки.

— Мы видели Пастуха, — сказал Костя. — Он шел на север. Он раздавил трех человек в мокром, часа четыре назад.

Вот тут у них поменялось все.

Хорн сделал шаг вперед.

— Где, — сказал он.

Костя рассказал.

Он рассказал про воду, про то, как пришла дрожь, про столбы, которые опускаются из полога, и про то, что тела над пологом не видно. Про подушки размером с телегу. Про троих, которые не легли, и про то, что тварь их не убивала, а шла.

Он не сказал про вздутия с живыми людьми на серых ногах.

Хорн слушал, не перебивая, и когда Костя кончил, повернулся к своим.

— Четыре часа, — сказал он. — На север. Значит, он идет к сухому кряжу, значит вернется через сутки или двое.

— Успеваем? — спросил кто-то из восьми.

— Успеваем, если сегодня выйдем. — Хорн повернулся к Косте. — Спасибо. Это дорогая новость, восьмой. Я тебе за нее должен.

— Вы что, на него охотитесь? — сказал Дэн.

Восемь человек посмотрели на пацана.

— Охотимся, — сказал Хорн.

— На восемнадцатый уровень?

— На восемнадцатый.

— Вас восемь! — сказал Дэн. — А он! Он же! Костя, скажи им!

— Скажи нам, — сказал Хорн без насмешки.

Костя подумал.

— Он вам ноги не даст рубить, — сказал он. — Ноги суставчатые и толстые, как ствол, и они не стоят на месте, они опускаются и поднимаются. И тела не видно. Оно над пологом. Вы до него не дотянетесь.

— Правильно, — сказал Хорн. — Мы и не будем.

— А как тогда?

— А вот это стоит денег, — сказала Веха.

Они сели на гати, двумя группами напротив, шагах в десяти, и это была самая странная беседа, какую Костя вел в Башне.

— Ты сказал, что должен мне за новость, — сказал он.

— Сказал, — согласился Хорн. — И я тебе за нее уже отдал. Я тебе сказал, что мы не будем рубить ноги, и это уже подсказка, потому что ты теперь знаешь, что верхних вообще берут не так, как всех. Мы квиты.

— А если я хочу знать больше?

— Тогда торгуемся. — Хорн кивнул на Веху. — Она говорит за нас, я только убиваю, говорю реже.

Веха положила щит плашмя и села на него.

— Что ты хочешь знать, восьмой?

Костя думал десять секунд, и за эти десять секунд он выбрал между тем, что хотел знать по-человечески, и тем, что было нужно.

— Что наверху, — сказал он. — Два этажа над джунглями. Четвертый и пятый. Мы туда пойдем, когда доберем уровень, и я хочу знать, куда идем.

Веха улыбнулась.

— А ты умный, — сказала она. — Все спрашивают про Пастуха, потому что он тут и он страшный. А ты спросил про то, где сдохнешь через две недели.

— Сколько?

— Сорок искр за четвертый, — сказала Веха. — Сорок за пятый. Восемьдесят за оба, и я расскажу все, что знаю, включая то, чего в деревне не рассказывают.

Костя посмотрел на своих.

Бьорн пожал плечами. Нора смотрела на Веху. Курт сидел, вытянув ногу, и выражения у него не было никакого.

— У нас шесть искр, — сказал Костя.

Веха засмеялась. Не злобно, скорее с удовольствием.

— Шесть, — повторила она. — Восьмой, вы что, все пропили?

— Мы все потратили на снаряжение перед выходом.

— Все до шести?

— До нуля, — сказал Костя. — Шесть я получил час назад, за задание.

Веха посмотрела на него внимательнее.

— Слушай, — сказала она. — А ты не врешь. Ты правда все спустил в железо перед выходом в глубину. — Она повернулась к Хорну. — Хорн, они все спустили в железо.

— Я слышал, — сказал Хорн.

— Это правильно, — сказала она Косте. — Это редко кто делает. Обычно копят и дохнут с полным карманом.

— Информацию это не покупает.

— Не покупает, — согласилась Веха. — Но у вас есть чем платить, кроме искр. У всех есть. Показывай, что берешь с собой.

Костя разложил.

Он выложил все, что у них было ценного, потому что торговаться, скрывая, тут смысла не имело. Три эликсира малого исцеления. Веревка. Три факела. Склянка от запаха.

И свиток.

Он положил его последним и увидел, как Веха на него смотрит.

— Развернуть можно?

Костя развернул.

Веха читала, и лицо у нее не менялось, а вот у высокого с копьем, который стоял за ее спиной, изменилось.

— Огненный шар, — сказала Веха. — Целый и не тронутый.

— Целый.

— Он стоит семьдесят.

— Стоит.

Веха посмотрела на Кости своих, и Костя понял, куда она смотрит: на Курта в прожженной мантии.

— У тебя маг с Интеллектом шесть, — сказала она. — Ему этот свиток в бою как вторая жизнь. Ты понимаешь, что если ты мне его отдашь, ты отдашь единственную вещь в отряде, которая может решить один бой целиком?

— Понимаю.

— И ты все равно готов?

— За два этажа, — сказал Костя. — Да.

Курт сидел и молчал.

Костя посмотрел на него, и тот встретил взгляд и медленно кивнул один раз. И отвернулся.

Костя знал, чего этот кивок стоил, потому что видел, как Курт полчаса назад держал свиток в руках и читал его четыре раза, и как у него дрожали пальцы.

— Забирайте, — сказал Костя. — Свиток за оба этажа. И расскажите все.

Веха свернула тубус и передала назад, не глядя.

— Идет, — сказала она. — Садитесь ближе, восьмые. Это долго.

— Четвертый этаж — рудники, — сказала Веха. — Шахты. Настоящие, с креплениями, с рельсами, с вагонетками. Кто их рыл, я не знаю, и никто не знает. Они старые и они огромные, там уровней на десять вниз, и все ходы соединяются.

— Что там водится?

— Гоблины.

Дэн фыркнул.

Веха повернула к нему голову.

— Ты чего смеешься, малый?

— Гоблины, епта, — сказал Дэн. — Это ж мелочь такая, зеленая. В играх это самое слабое, что бывает.

— Ага, — сказала Веха. — В играх.

Она подняла руку и оттянула воротник, и Костя увидел у нее на шее, слева, широкий рубец, идущий от ключицы вверх, и рубец был неровный, с зубцами.

— Это гоблин, — сказала она. — Это гоблин, который висел у меня на спине и жрал мою шею, пока Хорн его снимал. Их было четыре сотни, малый. Они организованные. Они кидают камни залпом, а не по одному. У них есть копья, они у нас же их и берут, с мертвых. Они держат норы, они делают тупики, они умеют завалить проход и загнать тебя туда, где им удобно.

— Уровень какой? — спросил Курт.

— Простой гоблин пятый или шестой, — сказала Веха. — Их вожак десятый. Их у каждой норы человек по сорок. Ты понимаешь, что такое сорок шестых уровней на четверых?

— Понимаю, — сказал Курт.

— Ничего ты не понимаешь, — сказала Веха. — И это еще не главное.

Она помолчала.

— Они говорят, — сказала она.

— Как это говорят?

— Так же, как мы с тобой. По-нашему, словами. — Веха отпустила воротник. — Вот тот, который жрал мне шею, он мне в ухо говорил при этом. Он говорил: тихо, тихо, тихо, тихо. Спокойно так, ласково, как лошадь успокаивают.

Дэн больше не смеялся.

— И они жрут людей, — сказала Веха. — Не потому что голодные. Там внизу еды хватает, там грибы и слепые твари. Они жрут людей, потому что им нравится, и они это обсуждают между собой при тебе, вслух, чтоб ты слышал.

— А босс? — сказал Бьорн.

— Босса зовут Сытый Гнилец, — сказала Веха.

Она сказала это, и у нее в первый раз за весь разговор дрогнул голос, чуть-чуть, на одном звуке.

— Он сидит в главной штольне, — сказала она. — Он двадцатого уровня. Он огромный, я его видела один раз с двухсот шагов, и он не влезает в свой ход, он там сидит, потому что вырос и больше не выходит. Его кормят. Он сидит на куче и его кормят, и то, чем его кормят, приносят живым и целым, потому что он любит целых.

— Двадцатый, — сказал Костя.

— Двадцатый. — Веха посмотрела ему в глаза. — Восьмой, послушай меня внимательно и запомни, потому что это то, за что ты платишь. Сытого Гнильца не убивают. Никто. Никогда. Есть конечно, кто легко убьет, но им не интересно это, они идут на этаж выше. Его пробовали брать рейдом в сорок человек, я знаю двоих, кто в этом рейде был, они оба сейчас в деревне на пятом этаже и не ходят наверх.

— И как тогда пройти?

— Есть два способа, — сказала Веха. — Первый через них. Прорубаться от входа к верхним вратам по главной штольне, мимо Сытого. Это девять часов боя без остановки, и мы это сделали, и нас тогда было двадцать два человека в рейде. Хорошо уровень подняли. Хотя больше убегали, чем убивали.

— А сейчас вас восемь.

— Сейчас нас восемь, потому что четырнадцать остались там, — сказала Веха.

— Второй способ, — сказала она, — это темные ходы.

— Что за темные ходы?

— Старые выработки. Их рыли до гоблинов, они узкие и в них нет крепи. Они идут в обход главной штольни и выходят к верхним вратам с другой стороны. Гоблины туда не суются.

— Почему не суются?

— А вот потому и не суются, — сказала Веха. — Гоблины, которые жрут людей и держат четыреста нор, в темные ходы не лезут. Ты подумай, что это значит.

— Что там?

— Пауки, — сказала Веха. — И то, что ими не является, но я это назвать не могу, потому что я это не видела, я это слышала.

Дэн сглотнул.

— Пауки там от собаки до коровы, — сказала Веха. — Они не бегают, они сидят и ждут, и ходы у них затканы так, что ты идешь по паутине и не понимаешь, что уже идешь по ней. Они не кусают сразу. Они сначала вешают.

— Вешают?

— Как вешатели тут, — сказала Веха. — Только вешатели тебя убивают, а те нет.

Она замолчала, и никто не стал ее подгонять.

— В темных ходах не найти дорогу самому, — сказала она наконец. — Там нет прямых. Там развилки через каждые двадцать шагов, и все они одинаковые, и половина кончается тупиком, а половина возвращается назад. Люди там ходят кругами по трое суток и потом садятся и уже не встают.

— И что делать?

— Есть два выхода, — сказала Веха и подняла два пальца. — Карта или проводник.

— Карта продается, — сказала она. — В самом начале четвертого этажа, в тихой зоне у входа, там лавка, и в лавке она висит всегда. Она называется просто, «Схема старых выработок». Она настоящая, она не врет, я по ней ходила.

— Сколько?

— Двести сорок искр, — сказала Веха.

Костя услышал, как Бьорн выдохнул.

— Двести сорок, — повторил Костя.

— Двести сорок, и она одноразовая, — сказала Веха. — Она рассыпается, когда ты выходишь к вратам. Не спрашивай меня, почему, я не знаю. Она работает один проход.

— А проводник?

— Проводник дороже, — сказала Веха. — Проводники это люди, которые сидят на четвертом этаже и живут этим. Они там осели, они никуда не идут, они знают темные ходы наизусть, и они водят группы. Обычно все ходят с ними, потому что карту не каждый может себе позволить, а проводник берет с группы, а не с человека.

— Сколько берет?

— По-разному, — сказала Веха. — Я платила триста двадцать за группу из двенадцати. Кто-то платит четыреста. Есть один, который берет пятьсот и водит без потерь, и к нему очередь.

— У нас нет и шести, — сказал Костя.

— Я знаю. — Веха смотрела на него. — И вот тут, восьмой, я тебе скажу то, что тебе понадобится больше всего.

Она наклонилась вперед.

— Проводники берут не только искрами, — сказала она. — Они берут чем угодно. Зельями. Железом. Свитками. Едой. Одному я отдала свой старый лук, потому что он захотел лук, а не деньги. Они там сидят годами и им нужны вещи, а не цифры в счете.

— То есть можно заплатить снаряжением.

— Можно заплатить снаряжением, можно заплатить работой, можно заплатить тем, что ты им принесешь что-то из глубины. — Веха выпрямилась. — И вот это твой единственный шанс, потому что двести сорок искр вы не соберете в джунглях никогда. Постоянно надо хилиться и покупать снарягу. Оплачивать за ночлег и еду.

— Теперь пятый, — сказала Веха. — И вот тут будет интересно.

Она помолчала, подбирая, с чего начать.

— На пятом этаже город, — сказала она.

— Деревня? — сказал Дэн.

— Город, малый. Настоящий. — Веха обвела рукой. — Тут в деревне тридцать оседлых и двадцать проходящих. А там четыре тысячи человек, и это только те, кого считают.

Костя сидел и не верил.

— Четыре тысячи?

— Может, пять. Он большой, он стоит на камне, у него стена по кругу, и в этой стене шесть ворот. — Веха загибала пальцы. — Там улицы. Там рынки, три штуки. Там кабаки, там бани, там лечебницы, там кузни, где делают железо на заказ. Там школа, где учат бить копьем, и за это платят деньги. Там есть тюрьма, восьмой. Настоящая тюрьма, с решетками, и в ней сидят люди.

— За что?

— За все, за что сидят у нас. За воровство, за убийство, за долги. — Веха пожала плечами. — Люди есть люди. Дай им четыре тысячи и стену, и через год у них будет закон.

— И кто там главный?

— Король, — сказала Веха.

— Ты чего? — сказала она, увидев лицо Дэна. — Не веришь?

— Король?

— Его так зовут, — сказала Веха. — Может, он себя так назвал, может, его так прозвали, я не знаю, это было до меня. Он там уже давно. Говорят, десять лет, но говорят всякое.

— Какой у него уровень? — спросил Курт.

— Никто не знает, — сказала Веха. — И вот это, между прочим, самая интересная штука во всем городе. Все, кто его видел, говорят разное. Один говорит двадцать. Другой говорит тридцать пять. Третий говорит, что над ним вообще нет строки, что он смотрел и там пусто.

Костя почувствовал, как у него по спине пошло холодом.

— Пусто, — сказал он.

— Пусто, — кивнула Веха. — Я его не видела, я в город хожу торговать, а не к нему на приемы. Но я слышала это от двоих, и оба не врали.

— Дальше, — сказал Костя.

— Дальше гильдии. — Веха начала снова загибать пальцы. — Их в городе четыре крупных и штук десять мелких. Крупные держат все. Одна держит рудники, то есть она берет с проводников и с карт долю. Другая держит охоту, то есть все рейды на верхних, включая наш, идут через нее, и она берет процент с легендарного лута. Третья держит железо и лавки. Четвертая держит проходы.

— Какие проходы?

Веха улыбнулась, и Костя понял, что вот сейчас будет то, за что он отдал свиток.

— В городе есть портал, — сказала Веха.

— Портал.

— Портал. Он стоит в середине, на площади, и он огорожен, и его охраняют днем и ночью. — Веха говорила медленно. — Он бросает сразу на десять этажей вверх. С пятого на пятнадцатый, минуя все между.

Отряд молчал.

— Как на десять? — сказал Бьорн.

— Как есть. Заходишь и выходишь на пятнадцатом.

— И там любой может?

— За деньги любой, у кого есть уровень, — сказала Веха. — Порог пятнадцатый этаж держит от двадцатого уровня, и это без вариантов, там не пускают ниже. Так что если ты дошел до двадцатогоо, платишь и прыгаешь. Мы этим и живем, кстати. Мы за легендарки покупаем себе прыжок, а потом возвращаемся вниз добывать еще.

Костя услышал последнее слово и подобрался.

— Возвращаетесь вниз, — сказал он.

— Возвращаемся.

— Вниз можно?

Веха посмотрела на него, и он понял, что задал тот вопрос, который тут не задают.

— Можно, — сказала она наконец. — Только не так, как ты подумал.

— А как?

— Вниз из города пускают до джунглей, — сказала Веха. — До третьего этажа, где мы сейчас сидим. Ниже нельзя. На второй, в мертвый лес, и на первый, в камень, из города дороги нет вообще, и я не знаю никого, кто бы туда попал.

— Почему?

— Потому что вниз выдают не за деньги, — сказала Веха.

Она поставила щит на ребро и облокотилась.

— Проходы вниз держит четвертая гильдия, — сказала она. — Только ее так не зовут. Ее зовут Орден. И это не гильдия, это что-то другое, и они при короле, и их мало, человек тридцать на весь город.

— И они выдают проход вниз.

— Они выдают проход вниз, — сказала Веха. — И берут за него не искры. Ты приходишь к ним, тебя смотрят, и они решают, дать или нет. И почти всем не дают.

— А кому дают?

— А вот это я тебе сказать не могу, потому что не знаю, — сказала Веха. — Я подавала два раза, мне не дали, а нам вниз надо по работе, мы охотники. Мы теперь ходим вниз кругом, через рудники обратно, и это девять часов боя каждый раз, и в прошлый раз мы потеряли одного.

— Вы ходите девять часов через гоблинов, — сказал Костя, — потому что вам не дают бумажку.

— Потому что нам не дают бумажку.

— А кому дают?

Веха помолчала.

— Я видела трех человек с этой бумагой, — сказала она. — За два года трех. И вот что я тебе скажу, восьмой, и это последнее, что я знаю, и потом у меня все.

Она наклонилась.

— Все трое были никакие, — сказала она. — Один был лекарь без уровня, я на него посмотрела и решила, что он новичок. Второй была баба лет сорока с топором и без брони. Третий был мальчишка, младше твоего. И у всех троих в руке была бумага от Ордена, и стража у ворот их пропустила вниз без слова, а меня, с двенадцатым уровнем и с этим щитом, не пустили дважды.

Костя сидел и слушал, как у него в ушах бьет кровь.

— Их называют как-нибудь? — спросил он.

— Называют, — сказала Веха. — Их называют особыми.

Расходились уже в темноте.

Хорн поднял своих и построил их так же, как они шли, с разведкой впереди и одним спиной вперед.

— Слушай, — сказал он Косте на прощание. — Ты мне сказал про Пастуха, я тебе не забуду. Мы через сутки на него пойдем.

— Зачем? — сказал Костя. — Восемнадцатый уровень. Вас восемь.

— За лутом, — сказал Хорн.

— Он того стоит?

Хорн подумал, как ответить.

— С верхнего падает не то, что с обычной твари, — сказал он. — С обычной падает материал. С верхнего падает вещь. Легендарная или очень редкая, и всегда, и не одна. С Пастуха в прошлый раз, восемь волн назад, взяли три легендарки и десяток редких. Три легендарки, восьмой. Ты понимаешь, что такое одна легендарка?

— Не понимаю.

— И я не понимаю, потому что у меня ее нет. — Хорн усмехнулся в бороду. — У меня меч очень редкий, и он стоит как весь ваш отряд с потрохами. А легендарка стоит как десять таких мечей, и она не покупается, потому что их в лавках не бывает. Их только с верхних снимают.

— И он часто выходит?

— Он выходит каждую десятую волну, — сказал Хорн. — Плюс-минус. Иногда через девять, иногда через двенадцать, иногда пропускает. Никто не знает, отчего это зависит. Мы ждем его четыре месяца.

Он поправил меч за спиной.

— И вот тебе бесплатно, последнее, — сказал он. — Он не всегда приходит, когда должен. И когда не приходит, вместо него на этаже начинает пропадать народ. Не гибнуть, а пропадать. Вот такая тут связь, восьмой, и я ее не понимаю, а ты, если умный, запомни.

Они пошли по гати к деревне, и до нее было часа два.

Отряд молчал. Курт хромал впереди и, кажется, разговаривал сам с собой.

Костя прибавил шагу и поравнялся с ним.

— Свиток, — сказал Костя. — Ты полчаса его из рук не выпускал.

Курт не сбавил шаг. Он смотрел прямо перед собой, на скользкую гать.

— Это правильная цена, Костя, — сказал он сухо. — Плата за мою тупость.

— О чем ты?

Курт остановился. Лицо у него было серое, вымотанное.

— Хорн, — выплюнул Курт. — Он с ходу назвал наши уровни. Восьмой, седьмой, пятый. С ходу, Костя. Он их видел.

— И что?

— А то, что статы видят все! — Пальцы у Курта дрогнули, и он с силой сжал их в кулаки, пряча дрожь. — В Мертвом лесу мертвая аура глушила интерфейс для всех, у кого Интеллект ниже десятки. Я пробивал эту глушилку за счет своих характеристик и думал, что я один такой избранный. Думал, что класс «Провидец» — это мой козырь, моя уникальная способность читать код Башни.

Курт горько, зло усмехнулся.

— А вылезли в джунгли — и оказалось, что тут глушилки нет и интерфейс видит любая собака с нормальными характеристиками. Мой «Провидец» — пустышка. Системная насмешка. Я обычный слепец, который возомнил себя зрячим.

— Но ты назвал Хорна тринадцатым до того, как мы подошли.

— Я не видел цифры, — Курт понизил голос. — Я вообще не читал строку в этот раз. Я просто... смотрел. И видел, как вокруг этого седого воздух идет плотной рябью, как над раскаленными углями. Я чувствовал, сколько в нем силы, без всякой Системы.

Костя вспомнил, как Курт оценивал чужих. По-своему.

— Значит, ты не Провидец.

— Я маг, — сказал Курт, глядя на свои руки так, словно видел их впервые. — Настоящий. С маной, которую я ни хрена не умею контролировать, потому что привык опираться на интерфейс.

— Поэтому ты отдал свиток.

— Там нет кнопки «изучить». Там схемы плетений. Чтобы кинуть этот шар, мне нужно ломать голову и учиться управлять силой напрямую. Информация от Вехи нам сейчас нужнее, чем маг с раздутым самомнением, который подорвет своих же.

Курт отвернулся и снова тяжело зашагал по гати. Костя постоял секунду, глядя ему в спину. Система не просто давала сбои. Она играла краплеными картами, и верить ей было нельзя.

Он сбавил шаг, пропуская Курта вперед.

Бьорн шел последним. Нора шла рядом с Костей и молчала так, как молчит человек, которому надо сказать.

— Ну говори, — сказал Костя.

— Двести сорок искр, — сказала Нора. — Или триста двадцать проводнику. И у нас шесть.

— Знаю.

— И четвертый этаж это четыреста гоблинов и двадцатый уровень в главной штольне.

— Знаю.

— И нам туда с десятого. — Нора шла и смотрела под ноги. — Хмара говорила, лучше с четырнадцатого. Теперь я понимаю, чего она.

Костя шел и думал не про это.

Он думал про трех человек с бумагами от Ордена. Лекарь без уровня. Баба лет сорока с топором. Мальчишка младше Дэна.

Никакие. Все трое никакие, и всех трех пустили вниз, а двенадцатый уровень с металлическим щитом не пустили дважды.

Их называют особыми.

Костя шел по гати в темнеющих джунглях, в доспехе, который выдали ему на восьмом уровне и который не выдают на восьмом уровне, с мечом, который бьет вдвое за чужую кровь, и в углу его зрения висел ноль.

А в десяти шагах впереди шел шестнадцатилетний пацан, у которого сегодня утром было одиннадцать.

— Нора, — сказал Костя.

— Что.

— Если бы тебе дали бумагу и пустили вниз, ты бы пошла?

Нора подумала.

— Нет, — сказала она. — Внизу мертвый лес и камень. Там нечего искать. Там даже лавок нет.

— А зачем тогда кому-то давать проход вниз? — сказал Костя. — Тридцать человек в городе сидят и решают, кого пустить туда, где нечего искать. И почти никого не пускают. И берут за это не деньгами.

Нора остановилась.

Она стояла на гати, и Костя видел, что она сложила то же самое.

— Костя, — сказала она. — А вниз ведь никто и не хочет.

— Никто.

— Тогда зачем сторожить дорогу, по которой никто не ходит?

Костя пошел дальше, потому что стоять он разучился.

— Вот и я думаю, — сказал он.





Глава пятнадцатая. Костоглот


В сухую падь пришли утром, и Костя понял, что раньше они тут ничего не видели.

Первый раз они пришли сюда за вешателями, и все смотрели вверх, потому что вешатели висят на стволах. Сейчас Костя посмотрел вниз.

Земля под ногами была не земля.

Он присел и разгреб ладонью. Под тонким слоем черной пыли были кости. Не целые скелеты, а крошево: обломки, куски черепов, зубы, ребра, чьи-то мелкие позвонки размером с горошину. Слой шел вниз и не кончался, Костя копнул на локоть и не достал грунта.

— Мамка правду сказала, — сказал он. — Тут на два локтя.

— На три, — сказала Нора. Она стояла в стороне и трогала землю носком. — Слушай, как звучит.

Она наступила сильнее, и под ее сапогом хрустнуло и загудело. Пустотой.

— Тут снизу пусто, — сказала она. — Тут все ходы под нами.

Бьорн крякнул и уселся на корень.

— Значит, он нас уже слышит.

— Мамка сказала, он глухой, — сказал Дэн.

— Он глухой на голос, — сказал Костя. — А на стук не глухой. Мы тут топчемся третью минуту, так что если он близко, он уже идет.

План собрали быстро, потому что план был короткий и поганый.

— Стучит Бьорн, — сказал Костя. — Ты самый тяжелый, у тебя выйдет громче, и ты один сможешь бить обухом так, чтоб земля отдавала. Десять раз, с промежутком. Потом сходишь с места и не медлишь.

— А ты?

— Я в трех метрах от тебя, за спиной. Как только он покажется, я приму.

— Ты его не примешь, — сказала Нора. — Он одиннадцатого.

— Мы не знаем, какого он.

— Слепень сказал восьмой, — сказал Дэн.

— Слепень сказал, что его никто целиком не видел, — сказал Костя. — Значит, никто и уровень не читал.

Он оглядел падь. Мертвые седые стволы стояли редко, между ними лежало открытое место шагов на сорок, и на этом месте под черной пылью были кости.

— Нора, лезь на тот ствол. Оттуда бей, когда покажется.

— Я по нему стрелой ничего не сделаю, если у него панцирь.

— Тогда бей в то, что не панцирь. — Костя повернулся к Курту. — Ты стоишь у дальнего ствола. Далеко, слышишь? Ты сегодня далеко.

Курт стоял, опираясь на палку. Ногу он подтягивал уже лучше, но подтягивал.

— Я тебя понял, — сказал он.

— Не понял ты. Слушай прямо: он приходит снизу. Если земля под тобой шевельнется, ты не разбираешься, что это. Ты орешь и уходишь в сторону, куда попало.

— Куда попало, — повторил Курт.

— Куда попало, — сказал Костя. — Ты у нас единственный, кто не убежит. Значит, ты не должен оказаться там, откуда надо убегать.

Курт кивнул и пошел к дальнему стволу, и Костя смотрел, как он идет, и как ставит правую ногу плоско, и как палка проваливается в костяную крошку по кисть.

Дэн подошел сбоку.

— А я?

— А ты со мной. — Костя поглядел на него. — И слушай меня, пацан. Ты сегодня не лезешь первым. Ты бьешь, когда я скажу, и туда, куда я скажу.

— Понял.

— Не понял. Скажи как понял.

— Не лезть первым, — сказал Дэн. — Бить, когда скажешь.

Бьорн начал стучать.

Он перевернул тесак и бил обухом, коротко, с силой, и каждый удар уходил в костяное крошево и отдавался под ногами глухим и долгим, будто под падью стояла бочка.

Раз.

Костя стоял в трех шагах позади с мечом в руках и слушал не удары. Он слушал то, что между ними.

Два.

Три.

На четвертом ударе птицы над падью замолчали.

Костя это отметил и не сказал. На девятом ударе он почувствовал, как под левым сапогом чуть просело.

— Стой, — сказал он.

Бьорн замер с поднятым тесаком.

Секунду было тихо.

А потом костяное крошево в двадцати шагах от них вспучилось и поехало вниз, как песок в воронке.

Оно вышло не оттуда.

Костя смотрел на воронку, и Бьорн смотрел на воронку, и потому оба пропустили то, что случилось за их спинами. Земля позади Бьорна поднялась горбом, черная пыль слетела с нее пластом, и оттуда, снизу, ударило.

Костя увидел движение краем глаза и не успел ни подумать, ни крикнуть.

Он успел толкнуть.

Он влетел Бьорну в бок всем весом, всем доспехом, и здоровяк сдвинулся на полшага, и в это место, где Бьорн стоял, вышло из земли то, что его ждало.

Сначала показались лопаты.

Две передние конечности, короткие, тяжелые, плоские на концах, серые от налипшего костяного праха. Они разошлись, разгребая, и между ними поднялась голова.

Головы у него не было. Была передняя часть тела, гладкая, тупая, без глаз, без ноздрей, без ничего, что смотрит. И в этой гладкой передней части был круглый рот, и в роте не было зубов.

В роте стояли пластины.

Три костяных диска, вставленных друг за другом, и они крутились. Медленно, вразнобой, один вправо, другой влево, и края у них были неровные и стертые, как у жерновов, которые молотили годами.

Из рота на кости сыпалась мука. Белая, мелкая, костяная мука.

(Костоглот. Уровень 11.)



— Одиннадцатый! — заорала Нора со ствола.

Он был длинный.

Костя понял это, когда тварь пошла вперед, потому что она шла и шла, и все выходила из земли, и конца ей не было. Кольцами. Тело шло сегментами, каждый шириной с бочку, и на каждом сегменте по кругу торчали короткие лопаты, и он двигался ими всеми, как двигается многоножка.

И весь он был обложен костями.

Не своими. Чужими. В серую шкуру между кольцами вросли обломки: чьи-то ребра, лопатки, куски черепов, и они вросли так плотно и так давно, что стали броней, наросшей поверх шкуры, слой на слое.

Он носил на себе тех, кого съел.

— Бьорн, влево! — крикнул Костя. — Уводи его от Курта!

Тварь дошла до места, где стоял Бьорн, и ткнулась в землю, и жернова провернулись в пустоте, и наружу выбило облако костяной пыли.

Он не видел. Он ткнулся туда, где Бьорн стоял три секунды назад, потому что запомнил стук.

Бьорн ударил его тесаком по кольцу.

Тесак вошел в костяную броню и застрял.

Дальше пошло плохо, и пошло плохо сразу.

Костоглот не разворачивался. Он не искал. Он ушел вниз, весь, за две секунды, втянулся в собственную нору, и костяное крошево сомкнулось за ним, и на месте, где он только что стоял, осталась воронка.

И стало тихо.

Костя стоял с мечом в руках посреди сорока шагов открытого места и слышал только, как у него самого стучит в горле.

— Где он? — сказал Дэн.

— Молчи.

— Костя, где он?!

— МОЛЧИ.

Костя стоял и слушал ногами.

Он никогда раньше так не слушал. Он слушал через сапоги, через костяное крошево, и он поймал это через несколько секунд: слабое, дальнее, идущее слева, шорох и подрагивание, как когда под полом идет крыса, только в сто раз тяжелее.

— Слева, — сказал он. — Он слева и он идет по кругу.

— Он нас обходит, — сказала Нора со ствола.

— Он не обходит. Он ищет, откуда стучали.

И вот тут Костя понял, что они сделали неправильно.

Стучал Бьорн, и Бьорн отошел на десять шагов. А тварь запомнила место стука и теперь шарила вокруг этого места, и это место было в середине открытой пади, и они все стояли на этой пади, в двадцати шагах друг от друга, на костяной крыше над его ходами.

— Всем к стволам! — заорал Костя. — Все с открытого места, живо! К деревьям, к корням!

Они не успели дойти.

Земля пошла под Норой, и Костя видел это от начала до конца.

Она сидела на низком суку старого ствола, метрах в трех от земли, и это ее спасло. Костоглот вышел не под ней. Он вышел рядом со стволом, вертикально, поднявшись из крошева на четыре сегмента, и пошел выше, и Нора оказалась с его передней частью на одной высоте.

Она сделала единственное, что могла. Она выстрелила в упор.

Стрела ушла в гладкую переднюю часть, туда, где не было костяной брони, и вошла на две трети.

Костоглот не заметил.

Он мотнул передней частью, и его лопаты прошли по суку, где она сидела, и Нора успела скатиться назад и вниз, к самому стволу, а вот лук не успел.

Костя услышал, как он хрустнул.

Это был короткий, сухой, некрасивый звук, и он был громче, чем должен быть, потому что в этот момент никто не орал.

Нора поднялась из костяной крошки и стояла, держа в руке половину.

Тис лопнул поперек, в двух ладонях от захвата, и вторая половина висела на тетиве. Она подняла обе половины к лицу и посмотрела на них, и на секунду, на одну секунду, у нее было такое лицо, какого Костя у нее никогда не видел.

Потом она бросила обломки и вытащила нож.

— Костоглот! — заорала она. — Он у ствола, он вылез, бейте его!

Бьорн обернулся.

Он обернулся быстро, быстрее, чем раньше, и Костя увидел клык на его шее последний раз перед тем, как тот пропал в шкуре. Медведь пошел через падь, проваливаясь в крошево по колено, и врубился в тварь сбоку.

Он взял его за третье кольцо и попробовал вырвать из земли.

Костоглот не вырвался. Он был тяжелый, он держался лопатами в своей норе, и медведь тащил его и не мог вытащить, и тогда тварь сложилась и ударила его передней частью в бок.

Жернова прошли по бурой шкуре, и Костя услышал, как хрустнуло.

Медведь заревел и разжал лапы.

— Курт! — заорал Костя. — Огонь, в переднюю часть, там нет брони!

Курт стоял у дальнего ствола и уже поднимал руку.

(«Огненная игла». Расход: высокий.)

Рыжая узкая плеть прошла по воздуху и впилась в гладкую серую переднюю часть, туда, где сидела стрела Норы. Шкура зашипела и лопнула.

Костоглот дернулся.

— Еще! — крикнул Костя. — Он это чует!

(«Огненная игла». Расход: высокий.)

Вторая плеть вошла рядом с первой, и тварь пошла назад, вниз, втягиваясь.

— Уходит! — крикнул Дэн.

— Не уходит, — сказал Костя. — Он идет к тому, кто его жжет.

Костя рванул через падь к дальнему стволу, к Курту, и он бежал по костяному крошеву, проваливаясь на каждом шаге, и понимал, что не успеет.

Он успел.

Земля под Куртом пошла, и Курт заорал и повалился в сторону, куда попало, как ему велели, и Костя добежал и вздернул его за шиворот, и они оба отскочили за корень, и в это место вышли жернова.

— Ходи! — крикнул Костя ему в лицо. — Не стой на месте, ходи все время! Он идет туда, где ты стоял!

— Я хромой!

— Ходи хромой!

Тварь снова ушла вниз.

И пошла обратно, в середину пади, туда, где стучали.

— Он глупый, — сказал Дэн.

Костя обернулся.

Пацан стоял за корнем, шагах в десяти, и держал кривой нож, и лицо у него было бледное и жадное.

— Что?

— Он глупый, Костя! — Дэн говорил быстро. — Он идет туда, где шумят! Он не видит и не слышит нас, он идет на стук! Мы можем его водить!

Костя посмотрел на воронку в середине пади.

— Как водить?

— Стучать в одном месте, а стоять в другом! Он придет туда, где стук!

Бьорн стал человеком и сел в костяное крошево, зажимая бок, и сказал сквозь зубы:

— Пацан прав.

Собрали за минуту.

Костя выломал из мертвого ствола сук, толстый, в руку, и вбил его в костяное крошево посреди открытого места. Дэн привязал к суку веревку, ту, что купили за три искры, и отбежал с концом за корень.

— Дергай, — сказал Костя.

Дэн дернул. Сук качнулся и стукнул о костяную землю.

Раз. Два. Три.

Земля посреди пади поднялась горбом, и Костоглот вышел на стук, вертикально, весь, на шесть сегментов вверх, и завис над воткнутым суком, и жернова его провернулись впустую, дробя воздух.

Он вытянулся из своей норы и стоял, как червяк на крючке.

— Нора! — заорал Костя.

Нора уже бежала.

Она бежала не со стрелами, потому что стрелять было нечем. Она бежала с ножом, и она добежала до вытянутой серой части и всадила нож туда, где уже сидели две прожженные Куртом дыры, и провернула.

Медведь ударил снизу.

Он врубился в вытянутую тварь у самой земли и оторвал ее от норы, и Костоглот, оторванный от опоры, повалился на бок и лег на костяное крошево всеми своими кольцами.

И вот тут пошло по-настоящему.

Он бил лопатами.

Их было на нем полторы сотни, и он замолотил ими всеми, лежа, и Костя, подскочивший к передней части, получил такой удар в бедро, что его снесло.

(Броня 5 приняла удар. Урон снижен.)

Доспех келейника выдержал, но Костя проехал по костяному крошеву три шага и содрал лицо.

Он встал и снова пошел на переднюю часть, потому что понял простую вещь: пока тварь лежит, она уязвима, и второй раз ее из норы никто не вытащит.

— В голову! — заорал он. — Все в переднюю часть, пока лежит!

Бьорн навалился на кольца всей тушей, придавливая.

Дэн скользнул сбоку, под лопатами, низко, как он умел теперь в мягких сапогах, и ударил кривым ножом в то же место.

(«Кривой нож ловчего»: рана закрывается плохо.) («Кровопуск» применен. Наложение. Цель истекает.)

Из передней части хлынуло. Не кровью. Чем-то серым и густым, с костяной мукой, и это залило Дэну руки по локоть.

— Оно течет! — заорал пацан. — Костя, оно течет, я его достал!

И вот тут он это и крикнул.

— Костя! — заорал Дэн. — КОСТЯ, ОНА РАСТЕТ!

Костя рубил переднюю часть и не сразу понял.

— Что?!

— Цифра! — Дэн стоял по колено в костяном крошеве, весь в сером, с ножом в руке, и орал через тварь. — Цифра растет, прямо сейчас, я вижу! Одиннадцать было! Сейчас двенадцать! Тринадцать!

— Работай!

— Костя, она растет, когда я его режу! Мне хорошо, понимаешь?! Мне сейчас хорошо!

Он это заорал через всю падь, и в его голосе был ужас, и в его голосе был восторг, и оба разом, и Костя, рубя серое мясо, услышал именно это сочетание и запомнил его до конца.

— Дэн! — крикнула Нора. — Заткнись и режь!

— Я режу!

(«Кровопуск» применен.)

Костоглот умирал долго.

Он умирал минут пять, и все пять минут он бил лопатами, и они достали каждого.

Косте разодрало бедро поверх доспеха и содрало половину лица о костяное крошево. Бьорну прошло по боку жерновами, и там осталось мясо в лохмотьях. Норе перебило левую руку выше локтя, одним ударом лопаты, и она после этого работала ножом правой, стоя на коленях. Дэн получил лопатой в грудь и отлетел на шесть шагов, и потом вернулся и снова резал.

Курт жег, пока стоял, и в конце он уже не стоял. Он сидел у корня, из носа у него текло, и он поднимал руку и выпускал огонь, и потом опускал руку и сидел, и потом опять поднимал.

(Курт: резерв исчерпан. Дальнейшее применение угрожает жизни.)

— Хватит! — крикнул ему Костя. — Все, хватит, сиди!

— Я еще одну могу.

— Сиди!

Курт опустил руку.

Жернова остановились на середине оборота.

Тварь перестала бить лопатами не разом. Волной: сначала передние кольца, потом дальше, потом последние. И когда затихли последние, Костя услышал, что вокруг тишина.

Он стоял на коленях у передней части и держался за меч, воткнутый в серое.

(Убит: Костоглот, ур. 11. Добивающий удар: Костя.) (Опыт распределен между участниками боя.) (Костя: опыт +75%. Уровень повышен: 8 → 9.) (Дэн: опыт +85%. Уровень повышен: 7 → 8.) (Бьорн: опыт +75%. Уровень повышен: 8 → 9.) (Нора: опыт +70%. Уровень повышен: 8 → 9.) (Курт: опыт +95%. Уровень повышен: 5 → 6.) (Открыты Сундуки: Костя, Дэн, Бьорн, Нора, Курт.) (Задание выполнено: Уничтожить Костоглота.)

— Пять сундуков, — сказал Дэн. Он сидел там, куда его отбросило, и держался за грудь. — Костя. Пять сундуков.

— Не открываем, — сказал Костя.

— Костя!

— В деревне. Не тут.

Эликсиры они выпили все три, и это заняло минуту.

Первый Костя отдал Бьорну, потому что бок у него был раскрыт и потому что было правило. Второй он отдал Норе, потому что рука у нее висела и потому что без руки она была мертвая. Третий он подержал в кулаке две секунды и отдал Дэну, потому что у пацана из угла рта шла кровь, а это значит внутри.

Себе не осталось.

(Использован: Эликсир малого исцеления. Бьорн.) (Использован: Эликсир малого исцеления. Нора.) (Использован: Эликсир малого исцеления. Дэн.)

Нора пошевелила левой рукой и зашипела.

— Не срослась, — сказала она. — Только держится.

— Хмара досмотрит.

Костя сидел на костяном крошеве, и у него было разодрано бедро и снята кожа с половины лица, и он этого почти не чувствовал, потому что был занят.

Он смотрел на две половинки тисового лука, которые лежали в двадцати шагах, там, где Нора их бросила.

С твари сняли, и снимали долго.

Костяная броня отходила пластами, если поддеть. Под ней была шкура, серая и толстая, а между шкурой и броней набилось за годы то, что Костя предпочел бы не разглядывать.

(Костяные жернова. Трофей. Материал. Три диска, стертые от многолетней работы. Цена продажи: 45 искр.)

(Костяной пояс. Необычный. Полоса шкуры Костоглота с вросшими обломками. Броня: 2. Прочность 7/10. Особое: не мешает наклоняться, копать и лезть в узкое.)

Костя прочел второе и не сразу понял, почему у него внутри отозвалось.

Он взял пояс и надел его поверх доспеха, и он сел хорошо, и Костя подвигался и убедился, что тот и правда не мешает наклоняться.

— Возьмешь? — сказал Бьорн.

— Возьму.

Он не знал тогда, зачем ему через сорок минут понадобится вещь, которая не мешает копать.

Они собирались уходить, когда Курт сказал:

— Ребята.

Он сказал это негромко и не своим голосом.

Костя обернулся.

Курт сидел у дальнего корня, там, где просидел весь бой. Костя сначала не понял, что не так. Потом понял.

Курт сидел ниже, чем сидел.

Он не двигался, он сидел точно так же, привалившись к корню, вытянув правую ногу, а костяное крошево вокруг него было теперь ему по бедра, и оно шло вниз, медленно, беззвучно, воронкой.

— Курт, — сказал Костя.

— Оно проваливается, — сказал Курт.

Он сказал это удивленно.

— ВСТАВАЙ!

Костя рванул к нему через падь.

Сорок шагов. По костяному крошеву, проваливаясь по колено на каждом.

Курт попробовал встать. Он оперся на палку, и палка ушла в крошево целиком, и он завалился, и в этот момент воронка под ним просела разом на локоть.

— Костя, — сказал Курт.

Он не кричал. Он повернул голову и смотрел, как Костя бежит, и лицо у него было такое, будто он что-то подсчитывает и уже знает ответ.

Тридцать шагов.

— Курт, руку! Тяни руку!

Курт вытянул руку.

Двадцать шагов.

И из костяного крошева, из-под Курта, вышли лопаты.

Он был меньше первого.

Костя увидел это в единственную секунду, которая у него была, и потом много раз к этой секунде возвращался: серые лопаты, поднявшиеся по бокам от Курта, были меньше, и гладкая передняя часть, вышедшая из крошева у него за спиной, была меньше, и жернова в ней стояли всего в два диска, а не в три.

(Костоглот. Уровень 9.)

Второй. Меньше. Молодой.

Он пришел на кровь и на шум, и он вышел под тем, кто не двигался.

— НЕТ! — заорал Костя.

Костоглот не стал жрать.

Он взял Курта поперек, обхватив лопатами с двух сторон, как берут вязанку, и ушел вниз.

Он ушел вниз за одну секунду. Костя видел, как Курта сложило и втянуло в костяное крошево, и как мелькнула прожженная мантия, и как его рука, вытянутая, ушла последней, и пальцы на ней были растопырены.

Крошево сомкнулось.

Костя добежал через две секунды и упал на это место на колени.

Он копал.

Он копал руками, обеими, отшвыривая костяную крошку между колен, и крошка ползла обратно, потому что она была сыпучая и потому что снизу были пустоты. Он выкопал на локоть, и стенки поехали, и ямы не стало.

Он копал снова.

— Курт! — орал он в землю. — Курт!

Прибежал Бьорн и стал копать рядом руками, и он выгребал больше, потому что у него были лапы, и все равно крошево ползло обратно.

Прибежал Дэн и стал копать своим ножом.

Нора стояла над ними с перебитой рукой и молчала.

Костя копал двадцать минут.

Он вырыл яму по грудь, и стенки ее осыпались трижды, и на дне не было ничего, кроме той же костяной крошки, и никаких ходов, потому что твари смыкают за собой.

На двадцать первой минуте Нора сказала:

— Костя.

— Он тут, под нами. Он тут в двух метрах.

— Костя.

— Он живой, я не слышал, чтоб хрустнуло! — Костя выгребал крошево и не смотрел вверх. — Он его не жрал, Нора, он его унес целиком! Он не жрал!

— Костя, ты копаешь в яме, которая осыпается, — сказала Нора. — И под тобой ходы. И там второй, и он живой, и он слышит стук.

Костя перестал копать.

Он сидел в яме по грудь, весь в костяной муке, с разодранным лицом, и понимал, что она права и что это самое поганое из всего, что случилось за десять дней.

Он вылез.

Обратно шли молча, и это была самая длинная дорога.

Костя несколько раз оборачивался. Падь оставалась позади, седая, тихая, с раскинутой на костяном крошеве тушей первого Костоглота и с ямой, которую он вырыл руками.

Он думал не о том, о чем надо было думать.

Он думал, что велел Курту стоять далеко. Он думал, что велел ему ходить и не стоять на месте. Потом бой кончился, и все сели, и Курт сел, потому что он хромой и потому что выложился весь. И никто ему не сказал, что теперь тоже нельзя сидеть.

Он думал, что за десять дней он потерял трех человек, и все три раза потому, что смотрел не туда.

Гас, пока он возился с двумя незнакомыми.

Ян, пока он дрался с лысым.

Курт, пока он снимал костяную броню с мертвой твари.

Всегда одно и то же, подумал Костя. Всегда, всегда, всегда одно и то же.

— Он живой, — сказал он вслух.

— Костя, — сказала Нора.

— Он живой. Тварь его не жрала. Она его унесла.

— Куда унесла?

— Не знаю.

— Костя, — сказала Нора, и голос у нее сел. — Они жрут кости. Вот в чем дело. Оно не жрет мясо, оно жрет кости. Ты понимаешь, что это значит?

Костя понимал.

Слепень сказал это в первый же день, когда всучивал ему лист. От того, кого он взял, остается мясо без костей. Такой мешок.

— Оно унесло его к себе, — сказала Нора. — Не чтоб съесть сейчас. Чтоб потом.

Дэн шел позади и плакал беззвучно, и никто ему ничего не говорил, потому что говорить было нечего.

В деревне их встретил Пим.

Он вышел с фонарем, хотя было светло, оглядел их и открыл рот, и не сказал того, что собирался.

— Ребятки, — сказал он. — Вас четверо.

— Четверо, — сказал Костя.

Пим постоял.

— Хромой?

— Хромой.

— Ай, — сказал Пим. — Ай, ай, ай.

Он посторонился, пропуская их, и в этот раз не заговорил ни про плату, ни про учет.

Хмара смотрела Нору час.

Она вправила ей руку и стянула лубком, и сказала, что кость треснула по всей длине и что стрелять она не будет три недели. А может, и месяц. Нора сидела и слушала это, глядя в стену.

Потом Хмара занялась Костей, зашила ему бедро и намазала лицо чем-то бурым, и сказала, что шрам будет.

— Сколько с нас? — спросил Костя.

— Ничего, — сказала Хмара.

— Хмара.

— Я сказала ничего. — Она вытерла руки. — У вас четверо вернулось. Я тут четыре года, милый, и я знаю, каково это. Идите.

Задание закрывал Слепень.

Он выслушал Костю, не перебивая, левой рукой записал что-то в свою книгу, и потом сказал:

— Значит, их было два.

— Два.

— Вот сволочь, — сказал Слепень. — Я про второго не знал. Я бы предупредил, я не сволочь.

— Я знаю.

Слепень посидел.

— Награда сто двадцать искр либо предмет на выбор из трех, — сказал он. — Предметы поганые, я тебе сразу скажу. Там сапоги, шлем и склянка. Тебе искры нужны.

— Искры.

(Задание закрыто: Уничтожить Костоглота.) (Получено: 120 искр.)

Костя вышел с этими искрами и стоял на настиле, и в руке у него была цифра, которая была ценой одного человека.

Продали жернова, и стало сто шестьдесят пять.

Плюс шесть, что были. Сто семьдесят одна.

Костя нашел Нору у лавки. Она стояла перед ней и смотрела в свою полку, и левая рука у нее была в лубке, прижата к телу.

— Смотри, — сказала она, не оборачиваясь.

Костя посмотрел в ее панель.

(Тисовый лук охотника. Обычный. Урон: 5. Прочность 8/10. Цена: 30 искр.)

(Лук долгого шага. Редкий. Тис, двойной изгиб, тетива из жилы неизвестного зверя. Дальность выше обычного вдвое. Особое: раз в бой выстрел, который не отклоняют ни ветер, ни листва, ни ветки. Требуется уровень: 7. Цена: 90 искр.)

(Костяной лук Скорбящей. Очень редкий. Плечи из ребра неизвестного зверя, тетива из жилы. Урон: 9. Особое: стрела, выпущенная в того, кто убил кого-то из вашего отряда, летит вдвое дальше и бьет вдвое. Требуется уровень: 12. Цена: 260 искр.)



Костя дочитал третий и почувствовал холод.

— Двенадцатый уровень, — сказал он. — И двести шестьдесят.

— И оно про отряд, — сказала Нора. — Прочти особое еще раз. Оно бьет вдвое по тому, кто убил кого-то из наших.

Она сказала это без выражения.

— Оно только что появилось в списке, — сказала она. — Костя. Его там не было утром. Я утром смотрела, там были первые два.

Они стояли и смотрели на третью строку.

— Оно появилось, потому что у нас пропал человек, — сказала Нора.

— Мы не знаем.

— Мы знаем. — Она наконец обернулась к нему, и Костя увидел, что у нее сухие глаза и что это хуже, чем если бы она плакала. — Оно нам предложило оружие, которое бьет за убитых своих, в тот день, когда мы потеряли своего. И оно стоит двести шестьдесят, а у нас сто семьдесят одна. И для него нужен двенадцатый.

Она отвернулась.

— Я возьму долгий шаг, — сказала она. — За девяносто.

— Нора.

— Я возьму долгий шаг, потому что мне надо стрелять через две недели, а не через два месяца. — Она ткнула в панель. — И потому что тот, третий, я не куплю никогда. Я его посмотрела и все.

(Приобретено: Лук долгого шага. Остаток: 81 искра.)

Она взяла его в правую руку, потому что левая была в лубке, и подержала.

— Он тяжелее, — сказала она.

— Хороший?

— Он лучше всего, что у меня было. — Нора смотрела на лук. — Я его хотела с первого дня, как сюда пришла. Я на него смотрела и не могла, и вот он у меня.

Она замолчала.

— Знаешь, что мне сейчас надо сказать? — сказала она. — Мне надо сказать спасибо. Отряду. За то, что купили. А я не могу, Костя, потому что я стою и думаю, что мы его купили за Курта.

Сундуки открыли вечером, у очага, потому что Гуга стоял там и потому что это было единственное место в деревне, где было тепло.

Открыли четыре.

Пятый висел непонятно.

(Сундук: Курт. Ожидает владельца.)

Костя прочел эту строку три раза.

— Ожидает владельца, — сказал он.

— И что это значит? — сказал Дэн.

— Это значит, что он жив, — сказал Костя.

Он сказал это, и Нора подняла на него глаза, и Бьорн перестал жевать.

— Костя.

— Он ожидает владельца, — сказал Костя. — Не «утрачен». Не «недоступен». Ожидает. Ему есть кого ожидать.

Он оглядел их.

— Он живой, — сказал Костя. — Я не знаю, где он и что с ним, и я не знаю, надолго ли. Но сундук ждет, а сундуки мертвых не ждут.

Дэн заплакал, и на этот раз в голос.

Свои Костя открыл последним и почти не смотрел, что там.

Ему упало двадцать шесть искр и склянка с чем-то, чего он не понял. Бьорну упали искры и обломок, который лавка брала за девять. Норе упал моток тетивы, и она сказала «пригодится» и убрала.

А Дэну упало плохое.

Свет из сундука пошел красный, и Костя увидел это и успел встать.

(Сундук вскрыт. Дэн.) (Порча: Легкий сон. Трое суток. Вы не можете спать дольше часа подряд. Каждый час пробуждение.)

Дэн посмотрел на строку и засмеялся.

Он засмеялся некрасиво, высоко, и Костя шагнул к нему и взял за плечи.

— Тихо. Тихо, пацан.

— Костя, я не буду спать три дня! — Дэн смеялся и не мог перестать. — Три дня не буду! А у меня в углу цифра, которая сегодня стала четырнадцать, потому что мне было хорошо, когда я резал! Я буду просыпаться каждый час и смотреть на нее!

— Тихо.

— Она четырнадцать, Костя! Утром было одиннадцать!

Костя держал его за плечи и не отпускал, пока тот не перестал.

Ночью Костя вышел на настил и сел там, где сидел всегда.

Нора не пришла, потому что спала после Хмариного зелья. Бьорн спал у стены. Дэн лежал и не спал и будет не спать три дня.

Костя сидел один, и у него болело бедро, и жгло лицо, и он думал про то, что сундук Курта ждет владельца.

Он скосил глаза в угол.

(Готовность: 0%)

Ноль.

Он сегодня потерял третьего человека и вытащил четверых, и вырыл яму руками, и отдал все три эликсира и себе не оставил, и цифра стояла на нуле, потому что ей до него больше не было дела.

Костя посмотрел на этот ноль долго.

— Ну и пошла ты, — сказал он вслух.

А в это время под сухой падью, в семнадцати метрах ниже костяного крошева, в темноте, которой не бывает наверху, Курт открыл глаза.

Он не понял сразу, где он.

Он лежал на боку, на чем-то сыпучем и мелком, и в первую секунду решил, что это песок, а потом пощупал и понял, что это костяная мука. Ее было по локоть. Он лежал в ней, как в сугробе.

Дышать было можно, и это его удивило.

Он попробовал сесть, и с третьей попытки сел, и ощупал себя весь, по порядку, как ощупывают после падения с высоты. Правая нога была на месте и работала так же плохо, как утром. Ребра были целые, кроме двух, которые отзывались. Мантия была на нем. Палки не было.

Он посидел в темноте и попробовал думать.

Мысль пришла первой такая: он не мертв, и это неправильно, потому что по всякому разумному расчету он должен был быть мертв.

Мысль вторая была хуже: значит, его тут для чего-то оставили.

Курт поднял руку и вызвал огонь, самый малый, какой мог, потому что резерв у него был пустой и потому что светить было надо.

На конце пальца встал рыжий язычок в ноготь длиной.

В этом свете Курт увидел, что сидит в норе шириной в три человека, что нора идет в две стороны, и что стены ее сплошь из костей, спрессованных и старых.

И что в двадцати шагах от него, там, где нора уходила во тьму, лежат кости, которые лежат неправильно.

Они лежали кучей, аккуратной, сложенной, будто кто-то их складывал.

И их было очень много.

Курт держал огонек на пальце и сидел, и в этот момент из тьмы, из глубины норы, донесся звук.

Он был мокрый и мерный, и Курт узнал его сразу, потому что слышал его несколько часов назад наверху.

Так звучат жернова, когда они проворачиваются впустую.

(Внимание. Вы находитесь вне известных этажей.) (Готовность: 1%)

Курт посмотрел на последнюю строку.

Он смотрел на нее долго, и огонек у него на пальце дрожал.

— Ах ты дрянь, — сказал он в темноту. — Ты и меня начала готовить что ли...





Глава шестнадцатая. Пустое место


Утром никто не сел на его место.

Они спали в том же доме, где спали до похода, и Курт раньше лежал у стены справа от входа, потому что оттуда было легче вставать с больной ногой. В набитом травой мешке осталась вмятина. Рядом валялся обрывок мешковины, на котором он что-то писал углем и не дописал.

Бьорн проснулся, сел, посмотрел туда и отвернулся к стене.

Дэн не спал вообще.

(Порча «Легкий сон». Осталось: два дня, девятнадцать часов.)

— Ты хоть час поспал? — спросил Костя.

— Четыре раза по часу. — Дэн лежал и смотрел в потолок из листа. — Каждый раз просыпаюсь, и первое, что я вижу, это она.

— Сколько?

— Четырнадцать. Стоит с вечера, не растет.

— Хорошо.

— Ага, — сказал Дэн. — Хорошо. Она стоит, потому что мне плохо. Значит, чтоб она стояла, мне надо, чтоб мне было плохо всегда.

Костя не нашел, что на это сказать, и потому не сказал ничего.

Нора вышла к очагу первой.

Она стояла с новым луком в правой руке, держала его за середину, как держат палку, и левая у нее была в лубке и прижата к телу.

— Я его не натяну, — сказала она, не оборачиваясь. — Я пробовала утром. Он туже старого раза в полтора, и одной рукой я его не согну даже наполовину.

Она положила лук на настил и посмотрела на него сверху.

— Лучшая вещь, какая у меня была, — сказала она. — Три недели буду носить за спиной как украшение.

Гуга у котла ничего не сказал. Он налил в чашку и подал ей, и Нора взяла правой.

Смотрели количество искр к полудню, и лучше бы этого не делали.

— Восемьдесят одна в общем, — сказал Костя. — У меня двадцать шесть личных, у Бьорна девять. Зелий нет.

— Совсем нет, — сказал Бьорн.

— Совсем. Мы вчера выпили все три.

— Купить надо шесть, — сказала Нора. — Не три. У нас один целый боец из четырех.

Костя посмотрел на нее.

— Ты чего.

— Я говорю как есть. Ты с зашитым бедром. Бьорн с боком, которому только прихватило края. Дэн не спит и не будет спать три дня. А пацан без сна на третий день начинает ронять нож. И я с этим.

Она приподняла лубок.

— У нас нет дальнего боя, — сказала она. — Ни одного выстрела. Три недели.

— И мага нет, — сказал Бьорн.

Это никто не хотел говорить вслух, и Бьорн сказал.

— И мага нет, — сказал Костя.

Очки они вкладывали после этого, и вышло тяжело.

У всех четверых было по одному, за уровень. И никто не начинал.

— Ну, — сказал наконец Бьорн. — Кто первый.

Все молчали.

Костя понял, в чем дело, и понял по себе. Они ждали, что кто-то разложит. В прошлый раз, в деревне, Курт разобрал каждого по очереди, назвал слабые места, сказал, кому куда, и слушать это было противно, а делать легко. Теперь никто не разбирал.

— Скажу как понимаю, — сказал Костя.

— Ты не он, — сказала Нора.

— Знаю, что не он.

Он открыл свое.

(Костя. Рыцарь-Спаситель. Уровень 9.) (Сила: 3. Ловкость: 3. Выносливость: 5. Интеллект: 4. Воля: 4.)

— Мне в Выносливость, — сказал он. — Меня вчера положили лопатой, и я встал. Это была выносливость, а не броня.

(Костя: Выносливость 5 → 6.)

— Дэн. Тебе в Волю.

— Я думал в Ловкость.

— У тебя в голове завелось то, что растет от хорошего, и ты не спишь три дня, — сказал Костя. — А на четвертом этаже есть ходы, где люди бродят кругами трое суток и потом садятся и не встают. Тебе в Волю.

(Дэн: Воля 3 → 4.)

Бьорн вложил в Волю, не спрашивая.

(Бьорн: Воля 3 → 4.)

— Ты чего? — сказал Костя.

— А то же. Меня в темноте свести с ума проще, чем убить. — Бьорн помолчал. — Он мне это сказал четыре дня назад. Я запомнил.

Нора вложила последней, в Выносливость.

(Нора: Выносливость 6 → 7.)

— Не в Ловкость, — сказал Костя.

— Я три недели не стреляю. Мне сейчас надо просто не сдохнуть, когда до меня дотянутся.

Курт шел вдоль стены и держался за нее рукой.

Он шел уже часа четыре, если верить себе. Мерить время в темноте было нечем, сперва он мерил шагами, потом сбился и стал мерить привалами.

Идти он мог в одну сторону, потому что во вторую доносились жернова. Он выбрал ту, откуда не доносилось.

Правило он себе поставил такое: пальцы левой руки на стене, огонь не зажигать. Огня у него оставалось на два раза, он это знал точно, потому и шел в темноте.

Нога волочилась. Посоха не было. Он приноровился ставить правую плоско и переносить вес рывком, и это было медленно и больно, и к боли он тоже приноровился.

Пока шел, он думал, потому что больше заняться было нечем.

Тварь его не съела. Взяла целиком и понесла, и по дороге не тронула, хотя времени у нее было сколько угодно. И бросила в мягкое. Он мог сломать шею при падении и не сломал, потому что упал в костяную муку.

Курт остановился в темноте.

Все это можно было объяснить случайностью. Он бы объяснил, если бы речь шла о ком-то другом.

Он стоял и думал вторую мысль, и она была хуже первой.

Его положили. Не сожрали, а положили. В мягкое.

Он больше не стал говорить вслух, потому что свой голос в норе звучал плохо.

Стена под пальцами кончилась через час.

Курт пощупал перед собой и понял, что нора расширилась. Он послушал, ничего не услышал и решил зажечь. Один из двух.

(«Огненная игла». Резерв: критически низкий. Применение сокращено.)

Огонек встал на пальце, слабый, в ноготь длиной, и Курт поднял руку над головой.

Он стоял в зале.

Зал был круглый, шагов сорок в поперечнике, и потолок уходил во тьму выше, чем брал огонек. Пол был из костяной муки. А по стенам, по всему кругу, стояли кучи.

Их было двенадцать.

Курт пошел вдоль стены, останавливаясь у каждой, и на восьмой начал понимать, а на двенадцатой понял до конца.

Первая куча была из бедренных костей. Только бедренные, все до единой, толстым концом наружу.

Вторая из ребер.

Третья из лопаток.

Четвертая из челюстей, и челюсти лежали одна в другой, как ложки в ящике.

Пятая из мелких косточек стопы, и их было столько, что куча доходила ему до груди.

Он дошел до двенадцатой и поднял огонек выше.

Двенадцатая была из черепов. Они лежали лицом вниз, слоями, и в верхнем слое был череп со вскрытым сводом, снятым по кругу.

Курт стоял и смотрел на этот череп.

Он не был врачом и не был копателем древностей. Он одиннадцать лет писал бумаги, в которых человек разбирался на части, и каждая часть имела свою строку.

И он смотрел на двенадцать куч и видел то же самое, только сделанное чужими руками и в другом порядке.

— Ты нас разбираешь по видам, — сказал он в темноту.

Огонек погас.

И из тьмы, с той стороны зала, ему ответили.

Это был не голос. Провели чем-то твердым по костяной стене, один раз, коротко.

Так, будто поставили отметку.

Слепня Костя нашел после обеда.

Дом квестов был пустой. Слепень сидел за столом и левой рукой чинил перо ножом.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Ты пришел спрашивать, я по шагам слышу.

— Пришел.

— Про хромого?

— Про него.

Слепень отложил перо.

— Он мертвый, милый.

— Он живой.

— Костоглот берет и уносит, и после этого живых не бывает. Я тут третий год, я знаю, о чем говорю.

— У него сундук ждет владельца, — сказал Костя.

Слепень медленно поднял голову.

— Что?

— Мы вчера открыли четыре сундука за уровень, а его висит. И там написано не «утрачен». Там написано «ожидает владельца».

Слепень посидел, глядя на него. Потом встал, дошел до полки, снял книгу и принес на стол.

Книга была толстая, разбухшая от сырости, страницы в ней шли вложенные, а не подшитые, и все они были исписаны крупным детским почерком левой руки.

— Я тут все пишу, — сказал Слепень. — Каждый лист: кто повесил, когда, за сколько, чем кончилось. Три года пишу.

— Зачем?

— А иначе я никто. Мужик с одной рукой в лесу, где жрут. Я тут держусь тем, что помню то, чего другие не помнят.

Он открыл книгу и стал листать назад.

Он листал минут десять, и Костя сидел и не мешал.

— Так, — сказал Слепень. — Кого забирало под землю. Не только костоглот, там и провалы, и другое, я не всегда знал, кто именно. За три года у меня записано одиннадцать случаев.

— И?

— Из одиннадцати десять кончились никак. Лист вешали, лист висел, через полгода снимали, потому что место надо. Никого не нашли.

Костя ждал.

— А один, — сказал Слепень, — я тебе сейчас найду, потому что помню его и он у меня отдельно отмечен.

Он перевернул несколько страниц и остановился.

— Вот. Это не я писал, это до меня было, я это переписал из старой книги, которую держал тут один до меня. Восемь лет назад под землю ушел человек.

— И?

— И вернулся, — сказал Слепень.

Костя сидел.

— Через сколько?

— Через двадцать девять дней.

Двадцать девять дней. Костя подумал и понял, что это очень много и очень мало разом.

— Кто?

Слепень посмотрел на него.

— Ты его знаешь. Ты с ним каждый день здороваешься.

Костя понял за секунду.

— Пим.

— Пим, — сказал Слепень. — Восьмой год у ворот. А под землей был восемь лет назад. Ты подумай, что было раньше.

Пим сидел у ворот на своем чурбаке и штопал что-то.

Костя подошел и постоял, и Пим поднял голову и заулыбался, как всегда, радостно.

— Ой, ребятки. Как рука у твоей стрелялки?

— В лубке.

— Хмара хорошая, она соберет. — Пим воткнул иглу в тряпку. — Ты садись, чего стоишь. Тебе после вчерашнего вообще стоять не надо.

Костя сел на землю рядом с чурбаком.

— Пим. Я про тебя знаю.

Улыбка у Пима не изменилась.

Она у него вообще никогда не менялась. Костя за десять дней к ней привык и перестал замечать, а сейчас пригляделся и понял, что улыбка стоит на лице отдельно от глаз, как приклеенная вещь.

— Что знаешь, милый?

— Тебя взяло под землю восемь лет назад. И ты вернулся через двадцать девять дней.

Пим положил тряпку на колени и посидел так с полминуты.

— Слепень, — сказал он.

— Слепень.

— У него книга. Я знаю, что она есть, и знаю, что я там записан. — Пим смотрел в частокол. — Я его восемь лет прошу вырвать страницу.

— Он не вырвал.

— Он не вырывает. Говорит, если тебя вырву, придется вырвать всех, а тогда книга станет врать. Он правильный, я на него не в обиде.

— Расскажи, — сказал Костя.

— А зачем тебе, милый?

— У меня там человек.

— Твой человек мертвый.

— У него сундук ждет владельца.

Пим повернул голову, и вот тут улыбка сошла у него целиком, и Костя увидел, какое у него лицо без нее.

Оно было очень усталое.

— Ждет, — сказал Пим.

— Значит, живой. Значит, ему хуже, чем если бы он умер, и я тебе сейчас объясню, почему, а ты меня выслушаешь до конца и не будешь перебивать, потому что я это восемь лет никому не рассказывал и второй раз не смогу.

— Не буду перебивать.

— Тогда слушай.

— Я туда попал не так, как твой, — сказал Пим. — Меня не тварь взяла. Я сам провалился. Ходил тут по пади, брал вешателей, и подо мной осело, и я поехал вниз вместе с землей и с костями. Упал метров с двадцати и не разбился, потому что упал в муку.

— В костяную.

— В нее. Ее там по колено, а местами по грудь. — Пим смотрел в землю. — Первое, что я подумал: я живой, и это неправильно.

Костя молчал.

— Там норы, — сказал Пим. — Много. Идут во все стороны и соединяются, и они старые. Их не костоглоты рыли, костоглоты в них живут. Рыли до них, и я не знаю кто. Стены из костей, спрессованных, и в них есть места, где кости уложены.

— Как уложены?

— Кучами. Аккуратно, по одной к одной. Я нашел такую на второй день и разбирал ее руками и смотрел. Там были только ребра. Одни ребра, тысячи, и все повернуты в одну сторону.

Он помолчал.

— Кто-то там разбирает, — сказал Пим. — Вынимает из костоглотовой муки то, что целое, и складывает по видам. Ребра к ребрам, черепа к черепам. Я нашел четыре таких места за двадцать девять дней.

— Ты его видел?

— Нет, — сказал Пим. — И слава богу.

— Дальше, — сказал Костя.

— Дальше я жил. Двадцать девять дней. Чем я там жил, рассказывать не буду. Тебе это не поможет, мне вспоминать не надо. Скажу так: там есть вода, есть что жевать, и наверх оттуда не выйти, потому что наверх сыпучее.

— А как ты вышел?

— Не наверх, — сказал Пим. — В сторону.

Он поднял руку и показал куда-то себе за спину, за частокол, в сторону кряжа.

— Норы идут в ту сторону, — сказал он. — И они поднимаются. Полого, очень долго. Я шел в одну сторону одиннадцать дней и вышел.

— Куда?

Пим посмотрел на него.

— В рудники, — сказал он.

Костя сидел, и у него в голове все встало на место с таким щелчком, что он его почти услышал.

— Четвертый этаж.

— Четвертый этаж, — кивнул Пим. — Там внизу, под шахтами, есть старые ходы, узкие, куда гоблины не суются. Ты про них слышал, я знаю, ты с той бабой говорил, с лучницей из большого отряда, мне рассказали.

— Темные ходы.

— Так их зовут наверху. А снизу они не темные ходы, милый. Снизу они то же самое, что под нами. Это одна нора. Она идет от нашей пади до рудников, поднимается и в рудниках выходит.

Он взял тряпку и стал вертеть ее в руках.

— Вот почему туда гоблины не лезут, — сказал он. — Они знают, что оно снизу соединяется. Гоблины глупые, но не настолько.

— То есть я могу его найти, — сказал Костя.

— Можешь.

— Как?

— Так, как я вышел, только наоборот. Тебе надо попасть в темные ходы на четвертом этаже и пойти по ним вниз, а не к вратам. В ту сторону, откуда я шел одиннадцать дней. И идти.

— Одиннадцать дней?

— Мне было одиннадцать, потому что я шел вслепую и мне везло. — Пим пожал плечами. — С картой, может, четыре. С проводником, может, три, если найдешь проводника, который туда пойдет. А он не пойдет.

Костя сидел и складывал, и с каждым слагаемым становилось хуже.

Чтобы дойти до Курта, надо было сначала подняться на четвертый этаж. Значит, добрать до десятого уровня. Значит, найти двести сорок искр на карту или триста двадцать на проводника, а у них восемьдесят одна, и зарабатывать это в джунглях без дальнего боя, без мага и с пацаном, который не спит.

А потом спуститься под четвертый этаж и идти по норам от трех дней до одиннадцати, там, где живут пауки от собаки до коровы и то, что складывает ребра кучами.

— Чтобы попасть вниз, надо сначала наверх, — сказал он.

— Тут всегда так, — сказал Пим. — Ты не замечал?

— Теперь второе, — сказал Пим. — И это то, за чем ты пришел, только ты еще не знаешь.

— Говори.

— Я вышел. И вот с чем я вышел.

Он поднял обе руки и повернул их ладонями вверх.

Костя это видел много раз и раньше не спрашивал.

Руки у Пима были стариковские. Кожа висела, костяшки узловатые, на левой два пальца стояли криво и не разгибались. Такие руки бывают у людей в семьдесят, а Пиму было лет сорок с небольшим.

— Мне тридцать девять, — сказал Пим.

Костя посмотрел ему в лицо.

— Тридцать девять, — повторил Пим. — Мне было тридцать один, когда я туда упал. Вышел через двадцать девять дней, и у меня были вот эти руки. За двадцать девять дней.

— Что с тобой там сделали?

— Ничего со мной не делали, — сказал Пим. — Я сам расплатился.

— Я тебе расскажу, как это работает, только я этого точно не знаю. Я это надумал за восемь лет, а надумывать я не мастер.

— Говори как надумал.

— Ты знаешь, что вниз стоит дороже.

— Знаю. Гуга говорил, в десять раз.

— В десять, — кивнул Пим. — А теперь подумай. Я шел вниз одиннадцать дней. Не через врата, а норой. Я вообще ничего не платил. И вышел не там, где вошел. Вышел на этаж выше. То есть я поднялся.

Он смотрел Косте в лицо.

— Мне никто не выставил счета, — сказал он. — Никто не сказал, сколько с меня. И искры у меня остались все, я потом проверял. Все на месте.

— И?

— И взяли не искрами. Взяли годами, милый. С меня взяли тридцать лет рук за одиннадцать дней хода. Я это понял на второй месяц, когда не смог удержать топор.

Он опустил руки на колени.

— Потому я и на воротах. Я больше ничего не могу. Не подниму, не удержу, не ударю. Могу сидеть, смотреть, помнить, кто вошел и кто вышел, и открывать засов, потому что он на противовесе.

Костя сидел на земле у ворот и понимал, что говорить тут нечего.

— Ты поэтому не открываешь ночью, — сказал он.

— Поэтому. Если я открою и что-то войдет, я его не остановлю. Я и не убегу, у меня колени такие же, как руки. Я тебя тогда не пустил и правильно не пустил, и ты меня за это до сих пор держишь в уме с обидой.

— Не держу.

— Держишь. Твоя стрелялка меня спрашивала, восьмой ли я год ночью не открывал, и я ей ответил, и она на меня посмотрела так, что я потом два дня вспоминал. — Пим усмехнулся без веселья. — Ей можно. Она красивая и с луком. А я вот такой.

— И последнее, — сказал Пим. — Про твоего.

— Говори.

— Ты пойдешь его искать.

— Пойду.

— Я это знал с той минуты, как ты сел. — Пим взял свою тряпку. — Тогда слушай, что тебе надо про него понять. Твой человек сейчас там, где был я. Он живой. И с него уже начали брать.

Костя подобрался.

— Что брать?

— То, что у него есть, — сказал Пим. — С меня взяли руки, потому что я мужик и у меня были руки. Он у вас кто?

— Маг.

— Ну вот. Значит, с него возьмут другое.

Курт спал, когда сверху потекло.

Он не знал, что заснул. Он сел передохнуть у стены, привалился, и следующее, что он помнил, был звук: тонкий, сыпучий, шелестящий, идущий сверху и сбоку.

Он открыл глаза в темноте и понял, что сидит по грудь в чем-то новом.

Костяная мука сыпалась сверху. Много. Она шла с потолка норы струями, как песок в часах, и поднималась вокруг него, и он уже не мог свободно вытащить левую руку.

Курт задергался.

Он выдрал руку, потом вторую, и попробовал встать, и правая нога не встала, и он завалился, и мука пошла ему на плечи.

Он понял, что нора обваливается.

(«Огненная игла». Резерв: пусто. Применение невозможно.)

Огня не было. Второго раза не было. Он сидел в темноте по плечи в костяной муке, которая шла сверху, и понимал, что через минуту она дойдет до лица.

И тогда он уперся.

Он не думал в тот момент. Он поднял обе руки над головой, туда, откуда сыпалось, и уперся ладонями в потолок норы, в то место, где он поехал, и надавил вверх, всем, что у него было.

(Вы удерживаете обрушение. Собственными силами.)

Мука сыпаться не перестала. Она пошла тише.

Курт стоял на коленях в костяной муке, упершись руками в потолок, и держал его.

Он был человек с Силой один. Он не поднимал мешок картошки. Он это знал про себя и говорил это вслух при отряде, и в отряде над этим не смеялись, потому что все понимали, что это так и есть.

Он держал потолок норы четыре минуты.

Минут он не мерил. Он мерил вдохами и сбился на семидесятом. Руки у него горели, потом перестали, потом стали чужими. Потолок над ладонями шел и не шел, и он давил, и в какой-то момент понял, что уже не давит. Просто уперся и стоит, потому что убрать руки страшнее.

Сыпаться перестало.

Курт постоял еще немного, потом медленно, по одному пальцу, отнял ладони.

Потолок держался.

Он сел в муку, и его затрясло, и вот тут перед ним в темноте зажглась строка.

(Готовность: 1% → 9%)

Курт смотрел на нее.

Он вытер лицо тыльной стороной кисти, и на руке осталась костяная мука.

— Восемь процентов, — сказал он в темноту. — За четыре минуты.

Он посидел, глядя на цифру.

— А если бы я убрал руки? — спросил он. — Она бы стояла на единице?

Ему не ответили.

— Ага, — сказал Курт. — Понял.

Костя вернулся от ворот к своим и рассказал все.

Он рассказал про книгу Слепня и про одиннадцать случаев, и про одного вернувшегося, Пима, норы, которые идут от пади до рудников, про одиннадцать дней хода.

Бьорн выслушал молча.

Нора выслушала молча.

Дэн сказал:

— Значит, надо наверх, чтоб попасть вниз.

— Да.

— И надо двести сорок.

— Тяжко будет нам с этим, — сказал Костя. — У нас восемьдесят одна.

Нора приподняла лубок и посмотрела на него.

— Костя, — сказала она. — Давай ты сейчас сядешь и сложишь все вместе. Вслух.

— Я закончил.

— Сложи все вслух.

Костя сел.

— Десятый уровень, — сказал он. — Нам всем четверым, чтоб пройти врата. У трех девятый, у Дэна восьмой.

— Дальше.

— Двести сорок искр на карту. Или триста двадцать на проводника, и проводник в ту сторону не пойдет, значит карта. У нас восемьдесят одна, значит надо еще сто шестьдесят.

— Дальше.

— Зелья. Шесть штук по пять, значит тридцать. Значит надо сто девяносто. — Костя провел рукой по лицу и зацепил содранное. — И это без ночлега, без еды, без стрел, без того, что Хмара берет за помощь.

— Дальше.

— Три недели ты не стреляешь.

— Дальше.

Костя посмотрел на нее.

— Три дня Дэн не спит.

— Дальше, Костя.

— И с Курта берут каждый день, — сказал он. — Пим был там двадцать девять дней и вышел со стариковскими руками. Он говорит, брать начали не в конце. Он говорит, брали все время.

Нора кивнула.

— Вот теперь молодец, — сказала она.

Стало тихо. Дэн смотрел в настил и молчал.

— Сколько нам надо дней, чтоб набрать сто девяносто искр? — спросила Нора. — Как мы вчера работали, четверо целых, за десять дней мы собрали сто десять. А теперь нас четверо битых.

— Три недели, — сказал Бьорн.

— Три недели, — согласилась Нора. — Плюс дорога наверх, плюс сколько-то до темных ходов, плюс от трех до одиннадцати дней под землей.

Она посмотрела на Костю.

— Месяц, — сказала она. — При самом хорошем расчете месяц.

Костя сидел и молчал долго.

Он привык прикидывать быстро, и прикинул быстро, и от этого стало только хуже.

— Значит, мы не успеем, — сказал он.

— Скорее всего, — сказала Нора.

— Значит, надо быстрее.

— Как?

— Не знаю, — сказал Костя.

Он встал и прошел по настилу до конца и обратно, и сел снова.

— Слушайте, — сказал он. — Я вам скажу, и вы меня выслушаете. Я в это дело вас не тяну. Я его не спас, я стоял в двадцати шагах и снимал броню с дохлой твари, пока под ним осело. Это мое упущение.

— Костя, — сказал Бьорн.

— Дай сказать. Я его пойду искать, даже если это будет глупо, и я это буду делать так долго, как получится. Но я не буду вас за собой волочить в нору на одиннадцать дней. У вас есть, куда идти дальше и без этого.

Бьорн встал.

Он встал молча, дошел до Кости, взял его за плечо своей лапой и сжал так, что Костя охнул.

— Ты дурак, — сказал Бьорн.

— Бьорн.

— Ты дурак, и ты это второй раз делаешь, — сказал Бьорн. — Ты у врат так же говорил, помнишь? Я, мол, останусь, вы идите. И тебе тогда баба объяснила, что это не благородство.

Он отпустил плечо.

— Я двадцать два года ходил на сейнере, — сказал Бьорн. — И один раз не вытащил четвертого, потому что вода уже шла и его зажало. Я тебе это рассказывал. Я после этого умер и попал сюда, и знаешь, что я тут понял?

— Что?

— Что мне все равно, куда идти, — сказал Бьорн. — Наверх, вниз, в нору, к чертям. Мне важно только, чтоб не было пятого раза, когда я стоял и смотрел.

Он сел обратно.

— Так что не рассказывай мне, что это твое упущение, — сказал он.

Нора ничего не сказала.

Она встала, взяла новый лук, который не могла натянуть, и повесила его за спину правой рукой, неловко, и села обратно.

Костя посмотрел на нее, и она пожала одним плечом.

— Я тебе в прошлый раз сказала, — сказала она. — Куда пойдешь, туда и пойду. Я это про Мамку говорила, но оно вообще так работает.

Дэн шмыгнул носом и сказал в настил:

— И я.

— Ты не спишь три дня.

— И я, — сказал Дэн громче.

Хорн пришел к вечеру, и Костя понял, что что-то не так, потому что их было двое.

Хорн и Веха. Больше никого.

Костя встал.

— Где остальные?

— Двое в лечебнице, — сказал Хорн. — Один не встанет. Трое ушли от нас с деньгами, которые остались. Я их не держал.

Он подошел и сел на настил без приглашения, тяжело, как садится человек, который очень давно не сидел.

За спиной у него не было двуручного меча.

У Вехи на щеке был новый разрез, зашитый крупными стежками, и он шел от глаза к челюсти.

— Пастух, — сказал Костя.

— Пастух, — сказал Хорн.

— Взяли?

Хорн засмеялся. Коротко и без веселья.

— Мы его нашли, — сказал он. — Мы к нему подошли, мы полдня готовились, и мы сделали все, что задумали, и все получилось так, как задумали.

— И?

— И он нас не заметил, — сказал Хорн.

— Мы поставили на его тропе крепь, — сказал он. — Как в шахте, только наоборот. Не чтоб держать. Чтоб он вступил и застрял. Двенадцать бревен, вкопанных под углом, с распорами. Мы это два дня строили, у нас был человек, который в шахтах работал, он это умеет.

— И?

— И он вступил, — сказал Хорн. — И крепь сработала. Она взяла его подушку в клещи, и он не смог вынуть ногу. Мы четыре месяца шли к этой минуте.

Он посмотрел на свои руки.

— И тогда мы полезли по ноге вверх, — сказал он. — В том и был весь план. Тело у него над пологом, до него не дотянуться. А нога это дорога. Она суставчатая, по ней можно лезть, там есть за что взяться. Полезли шестеро, двое остались у крепи.

— И?

— И он поднял ногу, — сказал Хорн.

Он замолчал и молчал долго.

— Он вынул ее из крепи, — сказал он. — Из двенадцати бревен с распорами. Он ее не разломал. Он поднял ногу и пошел, а крепь осталась висеть на подушке, как заноза в пятке.

— А те, кто лез?

— А те поднялись вместе с ногой, — сказал Хорн. — На сорок метров, к пологу. Двое сорвались сразу. Я сорвался с двадцати и упал в воду, потому меня и зашили, а не собрали. Веха успела спрыгнуть.

— А остальные двое?

Хорн поднял голову.

— А остальные двое не сорвались.

Стало очень тихо.

— Они ушли за полог вместе с ним, — сказал Хорн. — Они держались. Я снизу видел, как один из них еще держался, когда нога уходила в зеленое.

Он вытер лицо ладонью.

— Мы кричали три часа. Он был еще недалеко, мы слышали, как он идет. Мы кричали, и они не отвечали.

И вот тут заговорила Нора, и Костя не ждал, что заговорит она.

— На ногах у него есть вздутия, — сказала она.

Хорн посмотрел на нее.

— Что?

— Круглые вздутия. По всей ноге. Мы его видели с шести шагов, мы лежали в воде под ним, когда он проходил.

Она повернулась к Косте.

— Ты их видел, — сказала она. — Ты тогда лег лицом в воду и держал, пока хватало воздуха. Я думала, ты прячешься. А ты что-то увидел.

Костя молчал.

— Костя.

— Видел, — сказал Костя.

— Что там?

Костя посмотрел на Хорна, и Хорн смотрел на него, и Костя понял, что этому человеку сейчас можно либо соврать, либо сказать, и оба варианта будут стоить дорого.

— Люди, — сказал он. — В этих вздутиях люди. Вросшие по грудь. У одного были открытые глаза, и они шевельнулись.

Хорн не закричал и не вскочил.

Он сидел на настиле, положив руки на колени, и Костя видел, как у него на предплечьях выступили жилы и как он их держит.

— Сколько вздутий, — сказал он.

— Одно я разглядел вблизи. По всей ноге их было штук шесть.

— На одной ноге шесть, — сказал Хорн. — А ног у него десять.

Он посидел.

— Значит, они живые, — сказал он.

— Хорн, — сказала Веха.

— Они живые, Веха.

— Хорн, нас двое. У меня рука в порядке, а у тебя три ребра переломаны, и у нас нет меча.

Хорн повернулся к ней.

— Я не сказал, что мы за ними пойдем. Я сказал, что они живые. Это разное.

Костя сидел и слушал, и у него в голове складывалось третье.

Приросший в пещере, вросший в камень, который держал собой стены и просил, чтоб его убили. Мамка в дереве, вросшая бледными тяжами, которая сказала: пока я тут врастаю, тварей внутрь не пускают. Пим, который восемь лет сидит у ворот, потому что у него отняли руки.

И шестьдесят человек, вросших в ноги того, что ходит по верхам джунглей.

— Хорн, — сказал Костя. — Я тебе кое-что скажу, и мне за это ничего не надо.

— Говори.

— Их там не мучают, — сказал Костя. — Они там для того, чтоб он ходил.

Хорн поднял голову.

— Что?

— Я не могу объяснить как следует, — сказал Костя. — Я это второй раз вижу, и третий, и четвертый. Я видел человека, вросшего в камень в пещере, и он мне сам сказал, что держит собой стены. Я видел женщину, вросшую в дерево, и она сказала то же. Тут в деревне сидит мужик, который восемь лет не может поднять топор, потому что заплатил руками за одиннадцать дней ходу.

Он посмотрел Хорну в лицо.

— Оно все на людях держится, — сказал Костя. — Все, что тут стоит. Каждая нора, каждое дерево, каждая тварь, которая слишком большая, чтоб стоять сама.

Хорн смотрел на него, и по его лицу Костя видел, что тот понял быстрее, чем хотел бы.

— То есть мои двое сейчас держат ему ногу, — сказал Хорн.

— Я думаю, да.

Хорн закрыл глаза.

— Тогда я его не убью, — сказал он. — Никогда. Потому что если я его убью, они умрут вместе с ним, а если не убью, они там будут висеть, пока не сгниют.

Он открыл глаза.

— Спасибо, восьмой, — сказал он. — Ты мне сейчас все испортил. Я тебе за это должен.

Они сидели вчетвером на настиле уже в темноте, когда пришел Слепень.

Он никогда никуда не ходил, он всегда сидел в своем доме квестов, и потому Костя встал, когда увидел его на настиле.

— Сиди, — сказал Слепень. — Я на минуту. У меня к тебе дело, и я к тебе пришел первым, потому что я так решил, и потом ты поймешь, почему это важно.

— Говори.

— Пришло задание на рейд, — сказал Слепень. — Час назад. Само повесилось на доску, как они это делают. И оно большое и сложное.

Костя подобрался.

— Сколько?

— Двести искр, — сказал Слепень. — Плюс что упадет с тварей. Плюс с того, кто там сидит в конце, дают сундук каждому, кто в этом участвовал. Не один общий. Каждому.

Костя сидел и не мог сразу выговорить.

Двести искр. Плюс дроп. Плюс сундук на каждого.

— Что надо сделать? — спросил он.

— Зачистить, — сказал Слепень. — Тут недалеко, часа четыре хода, и вход в землю. Не нора, а место. Оно там всегда было, туда никто не суется. А теперь оттуда полезло, и лезет в нашу сторону, и Система хочет, чтоб это вычистили.

— Что за место?

— Не знаю, — сказал Слепень. — Написано «нижний карман». Я такого слова раньше на доске не видел.

Костя очень медленно поднял голову.

— Вход в землю, — сказал он.

— В четырех часах отсюда.

Нора встала.

— Костя, — сказала она.

— Я слышу.

— Костя, там вход вниз.

— Я слышу, Нора.

Он сидел и не двигался, потому что ему надо было, чтоб мысль улеглась и не улетела.

Двести искр это то, чего им не хватало. Сундук каждому это уровни и вещи. Четыре часа ходу это не месяц и не три недели.

А вход в землю это вход в землю.

— Слепень, — сказал он. — Кто еще знает?

Слепень помолчал.

— Вот за этим я и пришел, — сказал он. — Я тебе сказал первым, потому что ты мне заплатил уважением и потому что мне тебя жалко. Но лист висит на доске, милый, а доска моя стоит открытая, и в дом заданий заходит кто хочет.

— Кто уже зашел?

— Лысый, — сказал Слепень.

Костя закрыл глаза.

— Он стоял у доски, когда я уходил, — сказал Слепень. — И у него теперь пятеро человек. Он их за эти дни набрал. Двое старых и трое новых, и один из новых, милый, я тебе не вру, у него на спине висит меч, который светится.

— Синим?

— Да.

Костя открыл глаза и посмотрел в темноту за частокол, туда, где были джунгли, и где в четырех часах ходу была дыра в земле, и где под этой дырой сидел человек с Готовностью в девять процентов и держал руками потолок.

— Он туда пойдет, — сказал Костя.

— И он туда пойдет завтра., — сказал Слепень.





Глава семнадцатая. Нижний карман


Хмара пришла к ним сама, и это было первый раз.

Она вошла в дом без стука, встала в дверях и оглядела всех четверых, и в руках у нее был короб, обвязанный тряпкой.

— Слепень сказал, вы идете в нижний карман, жуткий биом, — сказала она.

— Идем, — сказал Костя.

— Завтра?

— Сегодня к вечеру выспимся, выйдем утром.

Хмара поставила короб на пол и стала разматывать тряпку.

— Раздевайтесь, — сказала она. — Все четверо. По одному, начиная с бабы.

— У нас нет денег на тебя, — сказал Костя. — У нас есть сто шестнадцать искр на всех, и они все уйдут в лавку.

Хмара выпрямилась и посмотрела на него.

— Я разве спросила, сколько у вас денег? — сказала она.

Она работала три часа.

Нору она смотрела первой и дольше всех. Сняла лубок, ощупала руку от плеча до кисти, надавила в двух местах, и Нора зашипела. Потом Хмара развязала короб до конца, и Костя увидел, что внутри стоят склянки, обернутые в мокрую тряпку, и склянок восемь.

Она достала одну и посмотрела на нее в свет.

(Эликсир полного исцеления. Очень редкий. Затягивает и сращивает все, что можно срастить. Снимает порчу и хворь. Не возвращает утраченное. Цена продажи: 80 искр.)





Дэн увидел строку и приподнялся на локте.

— Восемьдесят, — сказал он. — Хмара. Это восемьдесят искр.

— Я умею читать, милый.

— Ты нам его дашь?

— Я вам два дам, — сказала Хмара.

Первый она открыла и вылила Норе в ладонь.

— Пей, — сказала она. — И не морщься, оно горькое.

Нора выпила.

Костя смотрел, и первые секунд десять не было ничего. Потом Нора вдруг выгнулась и охнула, и схватилась правой рукой за левое плечо.

— Терпи, — сказала Хмара. — Оно кость собирает. Оно сейчас поставит все на место, а место одно, и ты его сама на четыре дня сдвинула.

Нора терпела с полминуты, и лицо у нее было белое.

Потом она разогнулась и подняла левую руку.

Она подняла ее над головой, повернула кисть, сжала кулак и разжала. И еще раз.

(Состояние: Нора. Перелом левой плечевой кости сращен. Ограничений нет.)

— Ох, — сказала Нора.

Она встала, взяла со стены свой новый лук, и натянула его до конца, до самого уха, и держала так, и Костя видел, как у нее дрожит тетива под пальцами.

Она отпустила ее медленно.

— Хмара, — сказала она.

— Не благодари, — сказала Хмара. — Меня благодарить противно, я от этого делаюсь дурная. Садись, дай посмотрю пацана.

Дэна она смотрела недолго.

— Кости целые, дышит нормально, внутри не течет, — сказала она. — А порча?

— Двое суток еще, — сказал Дэн.

— Второй эликсир на тебя не потрачу. Порча сама сойдет, а эликсир вам понадобится внизу, когда у кого-нибудь будет висеть рука. — Хмара порылась в коробе и достала маленькую склянку, темную. — Вот. Это не то, это простое. Выпьешь перед сном, и оно тебя вырубит на четыре часа, порча не порча.

— А потом?

— А потом опять каждый час. Но четыре часа сна перед рейдом это четыре часа сна, милый.

Дэн взял склянку и держал ее двумя руками.

— Спасибо, — сказал он.

— Ну вот, начал, — сказала Хмара и отвернулась к Бьорну.

Бьорна и Костю она собрала за час.

Бок у Бьорна она вычистила заново, зашила там, где расходилось, и заставила его сидеть неподвижно, что было тяжелее всего остального. Костино бедро она распустила и стянула по-новому.

Лицо она смотрела последним.

— Шрам будет, — сказала она. — Я тебе говорила.

— Пусть.

— От брови до челюсти, милый. Ты будешь с ним ходить всю дорогу, и тебя будут по нему узнавать.

— Пусть узнают.

Хмара усмехнулась и убрала руки.

(Состояние: Костя. Раны обработаны. Останется рубец.) (Состояние: Бьорн. Раны обработаны.)

Потом она завязала короб, оставила на полу две склянки очень редкого и пошла к дверям.

В дверях остановилась.

— Слушайте, — сказала она. — Я вам это скажу и уйду, и потом не буду говорить.

— Говори.

— За четыре года через эту деревню прошло отрядов больше, чем я могу вспомнить. — Хмара стояла и держалась за дверной косяк. — Я их всех штопала. И я вам скажу так: вы четвертый отряд, который идет за своим, а не за деньгами. Три предыдущих не вернулись.

Она подумала.

— И еще: они все шли без лекаря, — сказала она. — А у вас лекарь есть. Он у вас за старшего ходит, что глупо, но он есть.

И вышла.

В лавке они сидели два часа.

Костя первый раз в Башне не торопился в лавке, и это оказалось приятнее, чем он ждал. Они выложили все деньги прямо на прилавок.

— Сто шестнадцать, — сказала Нора. — Восемьдесят один общих, двадцать шесть Костиных, девять Бьорна.

— Все в котел, — сказал Костя.

— Ты понимаешь, что это все, что у нас есть? — сказала Нора. — Мы выйдем из этой лавки нищими.

— Мы выйдем из этой лавки одетыми, — сказал Бьорн. — Это разные вещи, и вторая лучше.

Все посмотрели на него.

— Это он говорил, — сказал Бьорн. — Не я.

— Тогда по порядку, — сказала Нора. — Костя. Ты без щита уже давно.

— Знаю.

— Открой свое.

Костя открыл свою полку и нашел строку, которую видел уже дважды и оба раза проходил мимо.

(Обитый щит послушника. Необычный. Липа, обтянутая шкурой, окованный обод. Броня: 3. Прочность 8/10. Особое: приняв удар, направленный в стоящего рядом, вы получаете половину урона. Требуется уровень: 7. Цена: 32 искры.)



Он смотрел на нее и молчал.

— Ты его в прошлый раз не взял, — сказала Нора.

— Не взял.

— Ты взял мне стрелы и себе плетеный за четырнадцать.

— Взял.

— А я это заметила и потом три дня молчала. — Нора ткнула в строку. — Тридцать два, Костя. Берешь.

— Это четверть всего.

— Ты идешь в четыре пещеры, где сидит то, чего мы не видели, и ты пойдешь впереди, и ты будешь принимать за нас урон, потому что иначе никак, — сказала Нора. — Берешь.

Костя взял.

(Приобретено: Обитый щит послушника. Остаток: 84 искры.)

Щит сел на руку иначе, чем плетеный. Он был тяжелее и глуше, и когда Костя стукнул по нему кулаком, он не хрустнул. Он отозвался низко, как дверь.

— Стрелы, — сказала Нора.

— Сколько тебе.

— Тридцать. Три связки граненых.

— Восемнадцать искр, — сказал Костя.

— Восемнадцать. И я тебе объясню, почему тридцать, а не десять. — Нора положила ладонь на прилавок. — Я четыре дня не стреляла. У меня рука сегодня встала на место, и она мне сейчас верит, а через пять часов боя перестанет. Мне надо иметь возможность промазать. Я четыре дня жила без права на промах и больше не хочу.

(Приобретено: Стрелы граненые, 3 связки. Остаток: 66 искр.)

Дальше пошли зелья, и вот тут они впервые за всю дорогу купили не только лечебное.

— Четыре малых исцеления, — сказала Нора. — Двадцать.

— Мало.

— У нас два очень редких от Хмары. Значит, шесть на четверых, и это лучше, чем мы когда-либо имели.

(Приобретено: Эликсир малого исцеления, 4 шт. Остаток: 46 искр.)

— Теперь другое, — сказала Нора. — Костя, посмотри вот на это. Мы это никогда не брали, потому что вечно не хватало.

(Зелье стойкости. Один час. Выносливость +2, боль глуше, кровь идет медленнее. Цена: 4 искры.) (Эликсир бодрости. Возвращает силы, снимает усталость на время. Цена: 3 искры.) (Эликсир твердой руки. Ненадолго убирает дрожь и страх. Цена: 3 искры.)





— Стойкости два, — сказала Нора. — Бодрости два. Твердой руки два.

— Зачем твердой руки?

— Затем, что у нас четыре уровня пещеры, — сказала Нора. — Мы будем внизу сутки, а может, двое. На вторые сутки у Дэна затрясутся руки, потому что он не спит. А это три искры.

Дэн открыл рот и закрыл.

(Приобретено: Зелье стойкости 2 шт. Эликсир бодрости 2 шт. Эликсир твердой руки 2 шт. Остаток: 26 искр.)

— Теперь то, о чем никто не думает, — сказала Нора.

Она развернула другую часть списка, ту, которую Костя за все дни ни разу не открывал.

(Факел смоляной. Горит два часа. Цена: 1 искра.) (Провизия, четыре дня на человека. Цена: 3 искры.) (Веревка пеньковая, двадцать шагов. Цена: 3 искры.)

— Десять факелов, — сказала Нора. — Десять искр.

— Десять? — сказал Дэн. — Зачем десять, у нас есть три.

— У нас есть три факела по два часа, — сказала Нора. — Шесть часов света на четыре уровня пещеры. Ты хочешь драться с тем, что живет внизу, в темноте, потому что мы сэкономили семь искр?

(Приобретено: Факел смоляной, 10 шт. Остаток: 16 искр.)

— Еда, — сказала она. — Четыре дня на четверых, двенадцать.

— Мы там столько не будем.

— Мы там будем столько, сколько там будем, — сказала Нора. — Я один раз сидела в тихой зоне четыре дня, потому что снаружи стояло то, что не уходило. У меня была одна лепешка.

(Приобретено: Провизия. Остаток: 4 искры.)

— И веревка вторая, — сказала Нора. — Три.

(Приобретено: Веревка пеньковая. Остаток: 1 искра.)

Она посмотрела на цифру и сказала:

— Одна искра. Красиво.

Лавочник все это время сидел на своем чурбаке и слушал.

Он был мужик лет пятидесяти, лысоватый, с глубоко посаженными глазами, и Костя за десять дней не слышал от него больше пяти слов подряд.

Сейчас он встал.

— Это ты в карман идешь? — сказал он.

— Я.

— С этими тремя?

— С этими тремя.

Лавочник посмотрел на них по очереди. Долго посмотрел на Бьорна.

— Ты друид, — сказал он.

— Друид, — сказал Бьорн.

— Оборот и что еще?

— Пока только оборот в медведя.

Лавочник постоял, потом полез под прилавок и стал там возиться. Он возился минуты две и вылез с деревянным тубусом, обмотанным просмоленной тряпкой.

Он положил его на прилавок и подтолкнул к Бьорну.

(Свиток призыва: Огненный элементаль. Редкий. Одноразовый. Призывает служителя огня на короткое время. Требуется класс: Друид, Заклинатель либо Жрец. Цена продажи: 120 искр.)





Бьорн прочел и не взял.

— Сто двадцать, — сказал он.

— Сто двадцать, — сказал лавочник.

— У нас одна искра.

— Я знаю, сколько у вас искр, я тут сидел и слушал, как вы делите, — сказал лавочник. — Бери.

— Я не могу это взять.

— Можешь. — Лавочник сел обратно на чурбак. — Он у меня лежит четырнадцать месяцев. Ко мне за это время зашло два друида. Первый не мог заплатить. Второй мог, и я ему продал, и он ушел на четвертый этаж и не вернулся.

Он посмотрел на Бьорна.

— С тех пор он у меня лежит, и я его каждое утро вижу и каждое утро думаю про того второго, — сказал лавочник. — Бери, мужик. Мне надоело.

Бьорн взял тубус.

Он держал его в лапище, и тубус в ней смотрелся как палочка, и Костя видел, что здоровяк не знает, что сказать.

— Я его верну, — сказал он наконец.

— Свитки не возвращают, — сказал лавочник. — Они одноразовые.

— Я тебе другое верну.

Лавочник махнул рукой.

(Получено: Свиток призыва: Огненный элементаль.)

Хорна с Вехой они нашли у лечебницы к вечеру.

Хорн сидел на земле у стены, прислонившись, и дышал коротко, потому что три ребра. Веха стояла рядом, и на щеке у нее темнел свежий шов от глаза к челюсти.

— Мы идем в карман завтра, — сказал Костя. — Утром.

— Знаю, — сказал Хорн. — Тут все знают, тут деревня.

— Идите с нами.

Хорн поднял голову.

— Мы возьмем поровну, — сказал Костя. — Двести искр надвое, дроп надвое, сундук с того, кто внизу, дают каждому, кто был. Вас двое, нас четверо, и с вами у нас шесть, а нам надо шесть.

— Нам надо шесть, — сказал Бьорн.

Хорн смотрел на него и молчал.

Потом он сказал:

— Веха, покажи ему.

Веха расстегнула ворот и оттянула его вниз.

Под ключицей у нее была вмятина. Не рана, а именно вмятина, будто вдавили кулаком и оно так осталось, и кожа поверх была натянутая и глянцевая.

— Грудина треснула в трех местах, — сказала Веха. — Я вдыхаю до половины. Я лук натягиваю до половины. Хмара говорит, шесть недель, и это она меня успокаивает.

Она застегнула ворот.

— А у него три ребра и нет меча, — сказала она. — И он вам будет говорить, что пойдет, потому что он такой. Так вы его не слушайте.

Хорн засмеялся и тут же сморщился.

— Я не пойду, восьмой, — сказал он. — Я бы пошел, и я бы вас там угробил, потому что я в этом состоянии буду тем, кого несут.

Он помолчал, потом сказал:

— Дай мне минуту.

Он поднялся, держась за стену, и ушел в лечебницу, и вернулся через минуту, и в руках у него было древко, обмотанное тканью.

Он бросил его Косте.

Костя поймал и развернул.

Полотнище было темное, тяжелое, плотнее, чем то, что у них было в мертвом лесу. По нему шел шитый узор, старый и стертый, и Костя не разобрал, что там было изображено.

(Отрядное знамя. Редкое. Полотнище на древке из черного дерева, шитье вытерто до основы. Пока воткнуто в землю рядом с отрядом: Воля всех в отряде +3, прочие характеристики +2. Внимание: знамя раздражает все, что живет в темноте. Твари стремятся уничтожить его в первую очередь. Древко крепкое. Требуется уровень: 9. Цена продажи: 140 искр.)





Костя прочел дважды.

— Хорн.

— Воля плюс три, все остальное плюс два, — сказал Хорн. — У вас у трех девятый, значит, оно вам как раз впору. У нас было такое же, только мы его в мокром дерьме бросили, потому что нести стало некому. А это второе, я их два держал.

— Оно стоит сто сорок.

— Оно стоит меньше, чем то, что ты мне сказал вчера, — сказал Хорн.

Костя поднял на него глаза.

— Ты мне вчера сказал, что мои двое живые, — сказал Хорн. — Я четыре месяца собирался убить эту тварь, и я бы ее убил рано или поздно, потому что я упрямый, и я бы убил ее вместе с ними. И я бы жил дальше и не знал.

Он взял Веху за плечо, чтобы держаться.

— А теперь я знаю, и мне от этого поганее, чем от ребер, — сказал он. — И я тебе за это должен, и вот я плачу. Бери знамя.

— Что вы будете делать?

— Пойдем наверх, — сказал Хорн. — На четвертый, потом на пятый, в город. Там у меня есть с кем поговорить.

— О чем?

— О том, — сказал Хорн, — как достают вросших. Кто-нибудь в этом городе должен это знать. Четыре тысячи человек, милый. Кто-нибудь знает.

Костя стоял с древком в руках.

— Хорн, — сказал он. — Если узнаешь, найди меня.

— Найду. — Хорн повернулся идти и остановился. — И ты меня найди, если сам узнаешь. У тебя ведь тоже свой вросший, я угадал?

Костя молчал.

— Угадал, — сказал Хорн. — Ты не рассказывай, я и так вижу. Ты ходишь как человек, которому надо куда-то успеть.

Ночью Костя воткнул знамя посреди дома, чтоб посмотреть, как оно работает.

Полотнище обвисло, и по нему прошла рябь.

(Отрядное знамя развернуто. Всем в отряде: Воля +3, прочие характеристики +2.)

И его накрыло.

Плюс два ко всему разом это оказалось не то же, что плюс один. Костя почувствовал, как у него сделались шире плечи, как воздуха стало входить больше, и как то, что он весь день таскал за собой на своих девяти уровнях, стало легче на вес.

Дэн вскочил и заорал.

— У меня Воля семь! — заорал он. — Костя, у меня было четыре, епты! Я семь!

— Тише ты, спать все хотят.

— Я не хочу спать, я три дня не сплю! — Дэн стоял и трогал себя за плечи. — Костя, а если оно все время так?

— Оно все время так, пока знамя стоит, — сказал Костя. — И пока за него есть кому стоять.

Он выдернул древко, свернул полотнище и отдал Бьорну.

Спали они в ту ночь долго.

Дэн выпил темную склянку Хмары и провалился на четыре часа, и Костя слышал, как он спит нормально, глубоко и без дерганья, и подумал, что это первый раз за четыре дня.

Нора уснула, положив рядом свой лук.

Бьорн спал у стены, а тубус со свитком лежал у него под головой.

Костя лежал последним и глядел в темноту, и в углу его зрения висел ноль, и ему до этого нуля больше не было дела.

Он думал про Курта.

Он думал: если Слепень прав и это вход в землю, и если Пим прав и норы под падью соединяются со всем, что под этим лесом, то мы идем в его сторону. Может, мимо. Может, в трех днях от него. Может, в трехстах шагах.

Он не знал этого и знать не мог, и потому он просто лежал и думал, и уснул только к рассвету.

Вход в карман нашли к полудню, через четыре часа хода.

Костя ждал дыру. Или провал, как в пади.

Это была не дыра.

Между корней двух огромных стволов в земле стояла арка.

Она была каменная, старая, вросшая в грунт по колено, и по ней шла резьба, стертая и заплывшая землей. Внутри арки была темнота, и темнота эта уходила вниз под уклон, и Костя подошел и посмотрел, и не увидел дна.

— Это не Башня строила, — сказала Нора.

— С чего ты взяла?

— Башня строит гладко. — Нора провела рукой по резьбе. — Ты видел где-нибудь в Башне резьбу? Она делает камень, лес и мясо. Она не украшает.

Костя посмотрел на арку и понял, что не видел.

И перед лицом у него развернулась строка.

(Нижний карман. Обнаружен.) (Задание принято: Зачистить нижний карман.) (Уровней внутри: четыре.) (Уровень первый: слабое. Уровень второй: опасное. Уровень третий: смертельное. Уровень четвертый: то, ради чего это место закрывали.) (Награда за зачистку: 200 искр. С обитателей падает добыча. С того, кто на четвертом уровне, каждому участнику полагается сундук.) (Внимание. Карман закрывали снаружи. Вы открываете его сами.)





Дэн прочел последнюю строку вслух.

— Карман закрывали снаружи, — сказал он. — Костя. Его кто-то закрыл. Специально.

— Значит, оттуда что-то лезло, — сказал Бьорн.

— Или туда что-то заперли, — сказала Нора.

Первый уровень оказался залом.

Костя зажег факел, и они спустились по уклону шагов сорок, и уклон вывел в помещение с низким потолком и с гладким полом, и пол этот был каменный, выложенный плитой, а не земляной.

Плита была вся в белом.

Костя присел и тронул. Белое было мягкое, войлочное, и оно росло из щелей между плитами, и стелилось по камню слоем в палец.

Плесень.

Он поднял факел, и увидел, что плесень идет по всему залу, по полу, по стенам до высоты груди, и что в дальнем конце зала она лежит горбами.

Горбов было десятка два.

(Мохнач. Уровень 7.)

Один из горбов зашевелился.

Мохначи были размером с собаку, и они были из этой же плесени.

Костя увидел первого вблизи и понял, что под белым войлоком есть тело, ребра и лапы, и что плесень выросла поверх, обняв его целиком, и что тело под ней когда-то бегало на четырех.

Они не видели. У них не было ничего, чем видят.

Они шли на тепло.

— Они на факел идут! — крикнула Нора. — Костя, они идут на огонь!

— Значит, ставим огонь и стоим рядом! — Костя воткнул факел в щель между плит и отошел на три шага. — Бьорн, знамя!

Бьорн вбил древко в щель у стены и развернул полотнище.

(Отрядное знамя развернуто. Воля +3, прочие +2.)

И Костю опять накрыло, и на этот раз он был к этому готов и почувствовал, как оно работает в деле.

Он принял первого мохнача на новый щит и не почувствовал удара.

Он его почувствовал, но так, как чувствуешь, когда в тебя бросают подушкой. Щит с бронею три плюс два от знамени, и тварь седьмого уровня, и Костя стоял и держал, и его не сдвинуло.

Он ударил мечом сверху вниз.

(Мохнач не наносил урона вашему отряду. Особое свойство оружия не применено.)

Меч вошел в белый войлок и застрял в нем, как в вате.

— Он не рубится! — заорал Костя.

— Он не рубится, он давится! — крикнула Нора.

Она била от стены, и Костя услышал, как ее стрела ушла в мохнача и как тварь не остановилась.

Тогда Бьорн взял одного руками.

Он сжал его в лапах, и мохнач лопнул, и из него пошло облако.

Облако Костя запомнил хорошо.

Это была не кровь и не мясо. Из лопнувшего мохнача вышла белая пыль, густая, и она встала в воздухе, и Костя вдохнул ее раньше, чем сообразил.

В горле стало сладко.

(Внимание. Спора мохнача. Проверка Воли.) (Воля 7 с учетом знамени. Устоял.)





— Не дышать! — заорал он. — Всем не дышать, они спорами кидаются!

Он схватил ворот и натянул его на нос, и увидел, что Нора уже сделала то же самое.

А Дэн не успел.

Пацан стоял ближе всех к лопнувшему, и он вдохнул полную грудь, и Костя увидел, как он замер и как у него поплыли глаза.

(Внимание. Дэн. Спора мохнача. Проверка Воли.) (Воля 7 с учетом знамени. Устоял.)

Дэн выдохнул, закашлялся и заорал:

— Я в порядке! Костя, я в порядке, я устоял! У меня семь!

У него было четыре три дня назад. Со знаменем стало семь.

Костя понял, что Хорн сегодня сохранил им человека, и подумал об этом одну секунду, а потом стало некогда.

Мохначей они давили минут двадцать, и получилось грязно.

Меч не работал. Рубить войлок было бесполезно, они гасили лезвие в себе. Их приходилось давить: щитом, ногами, кулаками, и каждый лопнувший давал облако, и облако висело, и они отступали от него и снова шли вперед.

Дэн придумал первым.

— Костя! — заорал он. — Огонь! Они горят, я видел, одного факелом задело!

Костя выдернул факел из щели и пошел с ним в кучу.

Плесень взялась как порох.

Она вспыхнула по всему полу, побежала по щелям между плитами, дошла до стен и пошла по ним вверх, и мохначи загорелись все разом, и зал наполнился белым дымом, от которого дерет глаза.

Они отступили к арке и стояли там, и смотрели, как горит.

(Уничтожено: Мохнач, 19 из 19.) (Костя: опыт +12%. Дэн: опыт +18%. Бьорн: опыт +12%. Нора: опыт +12%.) (Уровень первый зачищен.) (Получено: 26 искр.)

— Двадцать шесть, — сказал Дэн. — Костя, у нас было одна.

Второй уровень начинался с колодца.

В дальнем конце выгоревшего зала в полу была дыра, обложенная камнем, и в дыре начиналась винтовая лестница, и лестница уходила вниз.

Они спускались минут десять, и воздух менялся по дороге.

Наверху пахло горелой плесенью. Ниже пошло сыростью. А потом потянуло другим, и Костя это узнал сразу, потому что это был тот же запах, что стоял в склепе Плакальщицы.

Старое мясо.

— Слышите? — сказал Бьорн.

Костя послушал.

Сверху, из шахты лестницы, откуда они пришли, шел звук. Далекий и невнятный, вроде голосов.

— Это лысый, — сказала Нора.

— Ты уверена?

— Кто еще, — сказала Нора. — Их шестеро, и они шумят. Они вошли часа на два позже нас.





Глава восемнадцатая. Свежие


Второй уровень был мокрый.

Лестница вывела в галерею, и по галерее с потолка текло, и на полу стояла вода в две ладони, и в этой воде лежало то, что упало сверху за годы.

Костя шел первым и водил факелом по потолку, потому что помнил вешателей.

Он их и нашел.

На потолке галереи, между наростов, сидели твари. Они сидели плотно, и были плоские, того же цвета, что камень, и Костя увидел первую только потому, что она подобралась.

(Плевун. Уровень 9.)



— Потолок! — заорал он.

Плевун выстрелил.

Костя успел поднять щит, и по щиту ударило, и он услышал шипение.

Он опустил щит и посмотрел.

По окованному ободу и по шкуре шла пена, и она ела дерево на глазах, и Костя видел, как оно чернеет и проваливается.

(Обитый щит послушника. Прочность: 8/10 → 5/10.)

— Оно кислотой плюет! — заорал он. — Не подставлять железо, отходить!

Плевунов было девять, и они сидели по всей галерее, и это оказался худший бой из всех, что были у них в тот день.

Они не подходили. Они сидели вверху и стреляли сверху, и подойти к ним было нельзя, потому что потолок шел в четырех метрах.

— Нора! — крикнул Костя.

— Работаю!

Нора стояла в воде посреди галереи, с луком, и Костя первый раз за четыре дня увидел, как она стреляет с двумя руками.

Она била снизу вверх, в потолок, и била теми самыми гранеными, которых у нее теперь было тридцать, и била без спешки, по одному, и каждый раз какая-то плоская дрянь отваливалась от камня и падала в воду с плеском.

(Убит: Плевун, ур. 9. Добивающий удар: Нора.) (Убит: Плевун, ур. 9. Добивающий удар: Нора.)

— Вот за это, — сказала Нора, натягивая, — вот за это, Костя, я тебе прощаю плетеный щит за четырнадцать искр.

Третьего она сняла, и четвертого.

А пятый попал в нее.

Костя увидел это краем глаза.

Плевок пришел ей в левое плечо, в то самое, которое сегодня утром собрала Хмара, и Нора закричала и уронила лук в воду.

Костя добежал в три прыжка.

Он схватил ее за ворот и дернул на себя, и своим телом закрыл от потолка, и почувствовал, как по спине его доспеха ударило и зашипело.

(Стеганый доспех келейника. Прочность: 9/10 → 6/10.) («Обитый щит послушника»: вы приняли удар, направленный в стоящего рядом. Урон снижен вдвое.)

Он выволок ее из-под этого места и посадил у стены.

Плечо у нее дымилось. Кожа сошла с ладонь, и под ней было красное.

— Рука? — сказал Костя.

— Рука работает, — сказала Нора сквозь зубы. — Оно сверху взяло, оно не глубоко.

Она подобрала лук из воды, обтерла тетиву о штанину и встала.

И достала пятого.

Последних четверых сжег Бьорн.

Он не оборачивался, в галерее было тесно. Он взял у Кости факел, намотал на него смолы, которую они несли для факелов, и швырнул в потолок.

Смола прилипла и горела, и потолок в том месте занялся, и плевуны посыпались вниз горящими лепешками.

(Уничтожено: Плевун, 9 из 9.) (Костя: опыт +30%. Уровень повышен: 9 → 10.) (Дэн: опыт +38%.) (Бьорн: опыт +30%. Уровень повышен: 9 → 10.) (Нора: опыт +30%. Уровень повышен: 9 → 10.) (Доступны сундуки: Костя, Бьорн, Нора.) (Уровень второй зачищен.) (Получено: 44 искры.)

А потом пошло то, чего они не ждали.

Костя почувствовал это раньше, чем прочел.

По телу прошло тепло, снизу вверх, от ног к горлу, и в этом тепле ушла боль в бедре, которую он таскал третий день, и стянуло содранную половину лица так, что он ее перестал чувствовать.

(Достигнут десятый уровень.) (Рубеж. Тело выправлено. Все повреждения устранены.)

Он поднял руку и потрогал лицо.

Кожа была на месте.

— Ох, — сказала Нора.

Она стояла у стены и смотрела на свое плечо, где минуту назад дымилось, и там больше не дымилось. Там была новая кожа, светлее прежней.

Бьорн задрал рубаху и посмотрел на бок, который ему дважды рвали и дважды штопали.

Шва не было.

— Двадцать два года, — сказал он.

— Что?

— Двадцать два года я ходил с рукой, которую мне лебедкой прижало в первый сезон.

— Бьорн сжал и разжал кисть. — Оно и ее выправило.

Дэн стоял в воде и смотрел на них троих, и лицо у него было такое, что Костя понял все раньше, чем пацан открыл рот.

— А я на девятом, — сказал Дэн.

Дальше пошли строки, и Костя стал читать, и понял, что читает то, чего не видел ни разу с первого этажа.

(Рубеж десятого уровня. Открыта новая ступень способностей.) (Вам предложено две способности. Выберите одну. Вторая будет утрачена.)

(«Щит веры». Раз в бой. Ставит над отрядом короткое прикрытие, снижающее весь входящий урон вдвое.)

(«Ты не один». Раз в бой. Мгновенный рывок к союзнику, получающему смертельный удар. Работает только в сторону союзника.)

Костя прочел оба и выбрал за две секунды.

— Второе, — сказал он вслух.

— Не читая? — сказала Нора.

— Читая.

— Костя, — сказала Нора. — Первое лучше. Первое на всех. Второе на одного, и то раз в бой.

— Знаю.

— Тогда почему?

Костя стоял в воде по голень, среди горелых плевунов, и объяснять это не собирался. Потом решил, что объяснит один раз, потому что иначе они будут думать, что он дурак.

— Пятнадцать шагов, — сказал он. — Столько было от меня до Гаса в первом зале.

Нора молчала.

Он повернулся к ней.

— Я всю дорогу опаздываю на несколько шагов, — сказал он. — Мне не нужен купол. Мне нужно доходить.

(Выбрано: «Ты не один». «Щит веры» утрачен.)

И следом, сама собой, встала еще строка.

(Пассивно: «Чужая ноша легче». Когда вы лечите или вытаскиваете союзника, ваша броня на короткое время повышается.)

Костя прочел ее и усмехнулся невесело.

— Оно меня хвалит, — сказал он.

Бьорн читал свое долго, и по лицу у него ходило.

(«Призыв: Сокол». Один час. Откат три часа. Служитель воздуха, видит сверху и приносит увиденное вам.)

(«Призыв: Волчица». Один час. Откат три часа. Спутница держит землю и подчиняется только вам.)

— Сокол, — сказал Дэн сразу. — Бьорн, бери сокола! Он будет летать и смотреть, у нас же нет никого, кто смотрит!

— Мы под землей, — сказал Бьорн.

— И?

— Тут неба нет, пацан.

Дэн открыл рот и закрыл.

— И вот еще, — сказал Бьорн. — Я вам четыре раза не обернулся, потому что не влез. В галерее не влез. В коридоре не влез. На карнизе не влезу. Медведь большой.

Он ткнул в нижнюю строку.

— А эта влезет, — сказал он.

(Выбрано: «Призыв: Волчица». «Призыв: Сокол» утрачен.) (Пассивно: «Толстая шкура». Броня повышена постоянно, в любой форме.) (Спутница получит имя при первом призыве.)

— Ну так зови! — сказал Дэн.

— Час она стоит, — сказал Бьорн, — и три часа потом ее нет. Я на тебя ее тратить не буду, чтобы ты посмотрел.

Нора думала дольше всех.

(«Метка охотника». Стрела помечает цель. Все атаки вашего отряда по помеченной цели наносят повышенный урон.)

(«Двойной натяг». Из одной наложенной стрелы в полете становится две.)

— Второе, — сказал Костя. — Нора, бери второе. Ты четыре дня жаловалась на стрелы, а это вдвое.

— Не возьму.

— Почему?

Нора опустила лук и посмотрела в тот конец галереи, где начинался колодец вниз.

— Потому что внизу сидит четырнадцатый, — сказала она. — А у нас десятый, десятый, десятый и девятый.

Она подняла руку и выбрала.

(Выбрано: «Метка охотника». «Двойной натяг» утрачен.) (Пассивно: «Экономия». Каждая выпущенная стрела с малым шансом остается целой и не расходуется.)

— Мне не надо стрелять чаще, — сказала она. — Мне надо, чтоб мы били сильнее. Все.

Костя посмотрел на нее и ничего не сказал, потому что говорить было нечего.

Она только что выбрала то, что не дает ей ничего лично.

Про сундуки Костя вспомнил уже у колодца, когда Нора собирала из воды свои граненые.

Он поднял строку.

(Сундук доступен: Костя.) (Сундук доступен: Бьорн.) (Сундукд оступен: Нора.)

— Открывай, — сказал Дэн, заглядывая ему через плечо, хотя чужих строк видеть не мог и знал это.

Костя не открыл.

Он стоял над черной водой и думал про тот сундук, и меч, который был ему тогда не по уровню, и про приписку «носи его», от которой у него до сих пор холодело под ребрами, если вспомнить ее целиком.

— Не сейчас, — сказал он.

— Почему?!

— Потому что я один раз уже взял тут подарок, — сказал Костя, — и до сих пор не понял, за что.

— Если там броня, — сказала Нора, — ее надо надевать. Значит, свою снимать. Значит, стоять раздетой посреди пещеры, где у нас за спиной по лестнице идет лысый. — Она затянула колчан. — Я подожду.

— И вот что еще, — сказал Бьорн. — Он сзади и он смотрит. Пусть смотрит на то, что у нас есть. А не на то, что нам дали.

Костя кивнул и опустил строки.

— Выйдем из кармана — откроем все три, — сказал он. — А тут ничего не берем.

Голоса сверху стали ближе, когда они дошли до второго колодца.

Теперь было слышно яснее. Шли шестеро, шли шумно, и один из них громко ругался, и Костя узнал этот голос, потому что слышал его в мертвом лесу и в деревне.

— Ждем? — сказал Бьорн.

Костя подумал.

— Идем, — сказал он. — Пусть идут за нами.

— Мы им расчищаем, — сказала Нора. — Ты понимаешь, что мы им расчищаем?

— Понимаю. И мы все равно идем первыми, потому что первый берет сундук с того, кто внизу, а второй берет то, что осталось.

Третий уровень был высокий.

Лестница вывела их на карниз, и карниз шел по стене огромного зала, и зал этот уходил вниз метров на двадцать, и вверх дальше, чем брал факел.

Внизу, на дне, что-то было.

Костя лег на карниз и посмотрел.

Дно зала было устлано коконами.

Они лежали ковром, серые, влажные, размером с человека, и Костя это видел раньше, в склепе Плакальщицы, и от этого воспоминания у него свело живот.

Только там их было восемь.

Здесь их было несколько сотен.

— Ох, едрить колотить, — сказал Дэн.

— Тихо, — сказал Костя.

Он лежал и смотрел, и через минуту увидел, что по коконам ходят.

Они ходили между коконов на длинных ногах, высоко поднимая их, как ходят птицы по мелководью, и они были тонкие и суставчатые, и у них не было головы. Был вырост, направленный вниз.

Они наклонялись к коконам и вставляли этот вырост, и держали.

(Кормилец. Уровень 11.)



— Они их кормят, — прошептала Нора.

— Что?

— Костя. Они их не жрут. Они в них вливают.

И вот тут Костя понял, что это за место.

Он лежал на карнизе, смотрел на несколько сотен коконов, в которых кого-то держали живым и подкармливали, и на длинноногих, которые ходили между ними и обслуживали, и понимал.

Это была не нора и не логово.

Это был склад.

— Их тут держат, — сказал он вслух. — Ребята, их тут держат живыми. Специально. Их тут запасли.

— Для чего? — сказал Дэн.

Костя не ответил, потому что уже знал ответ и не хотел его говорить вслух.

Все, что стоит в этой Башне, стоит на людях.

Значит, где-то должны быть люди в запасе.

Он посчитал длинноногих и сбился, потому что они ходили и заходили друг за друга.

Их было шесть.

— Шесть, — сказал он. — Не четыре. Шесть.

— Одиннадцатых, — сказала Нора.

— Одиннадцатых.

Бьорн подполз к краю и посмотрел вниз.

— Карниз, — сказал он. — Три шага в ширину. Спуск по кругу до самого низа. Мы будем на нем полминуты, а они лезут по стене.

— Значит, не спускаемся, — сказал Костя. — Значит, стоим на карнизе и держим, потому что тут они полезут по одному.

Он оглядел их.

— Знамя, — сказал он. — Бьорн, ставь знамя. И слушайте все: с карниза не сходить, вниз не смотреть, назад не отступать. Сзади лестница и по ней идет лысый.

— Вот теперь я призову, — сказал Бьорн.

Он отошел от знамени на два шага, туда, где карниз был чуть шире, присел и приложил ладонь к камню.

Костя ждал слов. Слов не было. Бьорн держал руку на камне и смотрел в стену, и под его ладонью выступила изморозь, тонкая, как на стекле, и разошлась кругом.

Из этого круга вышла волчица.

Камень под рукой Бьорна на секунду стал похож на воду, и она поднялась из него — сначала хребет, потом голова, потом все остальное, — и отряхнулась, как отряхиваются собаки, выйдя из реки, и с нее не упало ни капли.

(Спутник призван. Один час.) (Имя: Явира. Уровень 8.)

Она была Бьорну по бедро, низкая, длинная, узкая в груди. Шерсть темная, почти под цвет камня, и по хребту шла светлая полоса, будто ее кто-то провел пальцем в пыли. Глаза без зрачков, бледные, как разбавленное молоко.

Она не издала ни звука. Ни рычания, ни вздоха. Когти по камню у нее тоже не стучали, и вот это Косте не понравилось сильнее всего остального.

Дэн стоял с открытым ртом.

— Явира, — прочел Бьорн и поморщился. — Я бы иначе назвал.

— А тебя спросили? — сказала Нора.

— Меня и в первый раз не спросили.

Волчица прошла мимо Кости так близко, что он почувствовал бок, и бок был теплый, и головы она к нему не повернула. Она обошла Дэна, коротко и по-деловому обнюхала Норе колено и села слева от Бьорна.

Именно слева. С той стороны, где у него двадцать два года была битая рука.

Бьорн посмотрел на нее сверху и ничего не сказал.

Кормильцы услышали их, когда Бьорн вбивал древко.

Камень под ним отвалился и полетел на дно, и шесть длинных тварей развернулись все разом, и в этом было что-то неправильное. Звери так не разворачиваются. Так поворачивают шесть флюгеров от одного ветра.

(Отрядное знамя развернуто. Воля +3, прочие +2.)

И полезли по стене.

Они лезли быстро. Они цеплялись суставчатыми ногами за камень, и на них не было ничего, что можно назвать телом, и Костя, стоя на карнизе шириной в три шага, понял, что вот тут им придется стоять до конца, потому что уйти было некуда.

Первый дошел через десять секунд.

Он ударил ногой, и нога прошла в двух ладонях от лица Кости, и вторую он принял на щит.

(Обитый щит послушника. Прочность: 5/10 → 3/10.)

Костя ударил мечом по ноге.

(Кормилец не наносил урона вашему отряду. Особое свойство не применено.)

Шесть урона по одиннадцатому уровню. Меч сработал как палка, и Костя выругался вслух.

А потом кормилец достал Бьорна выростом в бок, и Бьорн заревел.

(Кормилец нанес урон вашему отряду.) («Меч поручителя»: удар наносит вдвое.)

Костя рубанул по той же ноге, и она отошла, и тварь качнулась и повалилась с карниза в зал.

— Работает! — заорал он. — Дайте им кого-нибудь укусить, и он работает!

— Отличное оружие, Костя! — крикнула Нора. — Просто чудесное!

Второго она пометила.

Костя увидел, как ее стрела вошла длинному в основание выроста и как по всей суставчатой дряни прошло что-то вроде дрожи, и над тварью на секунду встал знак, короткий, как зарубка.

(«Метка охотника» наложена.)

— Бейте этого! — крикнула Нора. — Все в этого, он помечен!

Костя ударил.

И меч, который минуту назад работал как палка, вошел в ногу так, будто она была из мокрой глины.

Кормилец сложился и упал сам, не дожидаясь второго удара.

(Убит: Кормилец, ур. 11. Метка охотника. Добивающий удар: Костя.)

Костя постоял секунду и посмотрел на нее.

— Вот теперь я понял, — сказал он.

— Работай!

Третий полез с той стороны, где стояло знамя.

Он полез прямо на полотнище, не на людей, и Костя вспомнил приписку в карточке и заорал:

— Бьорн, знамя!

Между Бьорном и знаменем стояли Костя с Норой, и обойти их по трем шагам карниза было нельзя, и Бьорн не побежал.

Он показал рукой.

Волчица ушла с места, и Костя не увидел, как она это сделала. Она была слева от Бьорна, а потом она была у знамени, и между этими двумя вещами не случилось ни звука, ни шороха когтей, ничего.

Она взяла кормильца за суставчатую ногу у самого камня и не стала мотать головой, как мотает собака. Она уперлась всеми четырьмя и потянула назад и вбок, к обрыву,, как тянут упавшее дерево, и нога у твари поехала по камню, и хват сорвался.

(Явира: удержание. Цель сорвана со стены. Добивающий удар: Бьорн.)

Кормилец полетел вниз, и на камне, там, где он держался, осталось темное.

Явира вернулась к Бьорну и села слева.

Четвертый достал Дэна.

Костя видел это и не успел.

Пацан отпрыгнул от первой ноги, но карниз был шириной в три шага, и прыгать было некуда. Он отпрыгнул к обрыву, и вторая нога догнала его и ударила в живот, и Дэна снесло с карниза.

Костя не думал.

Он поднял руку, и в углу зрения у него мигнуло, и мир на секунду стал длиннее.

(«Ты не один» активировано.)

Он не пробежал эти пять шагов.

Он оказался на них, и оказался лицом к обрыву, и его правая рука уже была вытянута, и в ней уже был ворот Дэна.

Пацан висел над двадцатью метрами, и Костя держал его одной рукой, держал крепко, потому что рывок поставил его туда, куда надо, и в той позе, в какой надо.

(«Чужая ноша легче». Броня повышена.)

Он выдернул Дэна на карниз одним движением.

И тварь ударила ему в спину.

Она ударила туда, где секунду назад никого не было, и доспех келейника принял, и «Чужая ноша легче» сработала, и Костю только сбило на колено.

(Стеганый доспех келейника. Прочность: 6/10 → 4/10.)

— Нож! — заорал Дэн.

Костя обернулся.

Кривой нож ловчего, который был у пацана в правой руке, лежал на самом краю карниза, и Дэн потянулся к нему, и нога кормильца прошла по камню и смахнула его вниз.

Костя услышал, как он звякнул где-то там, среди коконов.

Пятого и шестого добивали вместе, и это заняло восемь минут, и в конце Костя не мог поднять щит.

Он его и не поднял.

Щит развалился на пятой минуте, когда кислота, съевшая его на втором уровне, встретилась с прямым ударом суставчатой ноги. Липа лопнула вдоль, обод отошел, и Костя выбросил остатки с карниза и дрался дальше без него.

(Обитый щит послушника уничтожен.)

На третьей минуте Бьорн показал Явире на того, который лез к Норе.

Волчица не пошла.

Она отошла к самому краю карниза, шагах в пяти от того места, куда он показывал, села и стала смотреть вниз, в темноту. Бьорн заорал на нее по имени, и она не повернула головы.

Через две секунды из-за края карниза, в этом самом месте, поднялась суставчатая нога.

Явира взяла ее раньше, чем Костя успел развернуться.

— Ладно, — сказал Бьорн, отдышавшись. — Ладно. Понял.

Нора пометила шестого, и Явира перехватила ему ногу и держала, не давая уйти по стене, и Костя дважды рубанул по метке, и тварь свалилась вниз и там еще шевелилась, и они смотрели, как она шевелится.

(Уничтожено: Кормилец, 6 из 6.) (Костя: опыт +72%. Дэн: опыт +85%. Уровень повышен: 9 → 10. Бьорн: опыт +72%. Нора: опыт +72%.) (Доступен сундук: Дэн.) (Получено: 60 искр.)

Дэн сел на карниз, и его накрыло тем же теплом, которое накрыло их часом раньше.

(Достигнут десятый уровень.) (Тело выправлено. Все повреждения устранены.) (Рубеж десятого уровня. Открыта новая ступень способностей.)

— Костя, — сказал Дэн. — У меня тоже две.

— Потом.

— Костя, мне выбирать.

— Внизу выберешь, — сказал Костя. — Читай пока и думай, а выберешь, когда сядем. Не тут.

— А сундук?

— И сундук. Как у всех. Выйдем — откроем.

Пацан кивнул и стал читать, и Костя видел, что он читает и не понимает ни слова, потому что его трясло.

Они спустились на дно и пошли между коконов, и Костя велел не смотреть, и никто не послушался.

Коконы шевелились. Не все. Некоторые.

В одном, мимо которого Костя прошел близко, шевельнулась рука.

Явира шла впереди шагов на десять, и Бьорн ее не подзывал. Она не тронула ни одного кокона и ни разу не наклонилась понюхать, будто ей заранее сказали, что тут нюхать нечего.

Нож Дэна искали шесть минут. Светили факелом, шарили под коконами, и Костя не дал их переворачивать.

А на седьмой минуте волчица встала.

Она встала посреди серого ковра, лицом в дальний конец зала, и не зарычала, потому что рычать не умела, и по одной этой остановке Костя понял больше, чем понял бы по рычанию.

— Уходим, — сказал Бьорн.

— Что?

— Она слышит. Уходим.

И тогда Костя услышал сам. Не шаг и не рык. Долгий влажный звук, как когда из мокрой глины вытягивают сапог. И потом еще раз, и еще, и звук шел к ним.

Он поднял факел, и свет не достал, и от этого стало хуже.

— Все, уходим, нож потом.

— Костя!

— Дэн, оно идет, и оно большое. Уходим.

Пацан полез за пазуху и достал старый щербатый нож новичка, тот, за две искры, которым он в мертвом лесу убил первого скелета и который потом не продал.

Он посмотрел на него и взял в правую руку.

— Ладно, — сказал он.

Влажный звук отстал от них через сотню шагов, и еще через сотню Костя поднял руку и остановил всех.

— Здесь, — сказал он.

Тут был узкий отрог в стене коридора, не тупик, а выем, и в него не пролезло бы то большое, если оно было хотя бы вполовину такое, каким звучало.

Бьорн сел первым, спиной к камню, и выдохнул так, что факел в его руке качнулся.

Явира легла у входа в отрог, головой в коридор, и на людей больше не смотрела.

— Она нам что, караулит? — сказал Дэн.

— Она себе караулит, — сказал Бьорн. — А мы рядом сидим и пользуемся.

Костя выложил на камень то, что у них осталось: половину лепешки, кусок вяленого, разделенный еще утром на четыре неровные части, и флягу, в которой булькало на треть.

Он раздал по кругу, и себе взял последним, и кусок ему достался самый маленький, и Нора это заметила и промолчала, потому что говорить об этом при Дэне было бы хуже, чем промолчать.

— Ешь, — сказал Костя пацану.

— Не хочу.

— Ешь. Это не про хотеть.

Дэн взял и стал жевать медленно, без вкуса, лишь бы делать что-то руками.

(Голод: 40%. Рекомендовано принятие пищи.)

— Оно мне тоже пишет, — сказал Бьорн, дожевывая. — Я эту строку не читал раньше.

— А теперь читаешь?

— А теперь я на четвертый день в дырке под землей ем четверть куска вяленого и слушаю, как мне Башня советует поесть. — Он поболтал флягой и передал Норе. — Заботливая.

Нора пила маленькими глотками, считая их, и Костя видел, что она считает, и что оставила больше половины.

Она вернула флягу Дэну, а не ему, и это тоже было заметно.

— Что? — сказала она, поймав взгляд.

— Ничего.

— Ты смотришь так, будто я твою флягу украла.

— Я смотрю, — сказал Костя, — что ты четвертый день не пьешь толком и стреляешь лучше всех.

— Одно от другого, — сказала Нора. — Пустой живот, ровная рука.

— Это ты сейчас придумала.

— Это мне отец говорил. — Она подтянула колени. — Он врал, конечно. Он вообще много врал, но красиво.

Дэн поднял голову, ожидая продолжения, и продолжения не было, и он не полез спрашивать, и Костя за это мысленно ему кивнул.

Бьорн развязал заплечный мешок, достал полоску вяленого, которую держал отдельно от общего, и бросил ее Явире.

Она не притронулась. Не понюхала даже. Полоска легла у ее лап, и волчица продолжала смотреть в темный коридор, будто мяса тут вообще не появилось.

— Ага, — сказал Бьорн. — Ну и сиди голодная.

— Она вообще ест? — спросил Дэн.

— Откуда я знаю. Я ее вчера не держал, я ее час назад из камня вынул.

— А если она из камня, — сказал Дэн, подумав, — то ей вообще ничего не надо. Ни есть, ни спать. Ей и час не надо.

— Час ей надо, — сказал Бьорн. — Час у нее есть и три часа нету, как у всех приличных людей.

— Это не как у людей.

— Это как у меня, — сказал Бьорн. — Я тоже час работаю, а потом три часа сижу и жалуюсь.

Нора фыркнула в кулак.

— Костя, — сказал Дэн через минуту. — А если бы она была с нами в коридоре. Против тех троих.

— Не была бы. Три часа.

— Ну а если бы совпало.

— Тогда бы, — сказал Бьорн, — тех двух дураков она бы взяла тихо, вы бы даже не услышали, а лысый решил бы, что у меня в отряде колдунья, и ушел бы сам.

— Врешь.

— Немного вру. Но было бы красиво.

— Красиво было бы, — сказала Нора, натягивая тетиву пальцами и слушая звук, — если бы мы ели каждый день, а щиты не разваливались посреди боя. — Она отпустила тетиву. — Список у меня длинный. Времени мало.

Дэн сидел, привалившись к стене, и смотрел на свои руки.

Они у него все еще подрагивали, и он это видел, и держал их на коленях так, чтобы не бросалось в глаза.

— У меня руки трясутся, — сказал он наконец. — Второй час.

— Знаю, — сказал Костя.

— Это плохо?

— Это нормально. — Костя подумал и добавил: — У меня в первый день трясло два дня.

Дэн посмотрел на него.

— Так не бывает.

— Ты понял, что я сказал.

— Понял, — сказал Дэн и почему-то успокоился именно с этого.

Бьорн, кажется, задремал. Он сидел с открытым ртом, привалившись к камню, и дышал глубоко, и Костя дал ему эти секунды и не окликнул.

Нора сидела прямая, с луком на коленях, и глаза у нее были открытые, но такие уставшие, что казались полузакрытыми.

Костя сидел последним у выхода из отрога, лицом в темноту, и слушал, не идет ли снова тот влажный звук.

Не шел.

Он подумал, что за весь этот день они не сидели без движения дольше двух минут.

Он дал им десять.

— Встаем, — сказал он потом. — Дальше он не звучал, значит, ушел, а не остановился.

Бьорн открыл глаза сразу, будто и не спал.

— А если остановился?

— Тогда узнаем, — сказал Костя.

Явира поднялась первой и пошла в коридор, не оглядываясь, и полоска вяленого так и осталась лежать на камне.

Бьорн, проходя, подобрал ее и сунул назад в мешок.

Лысый догнал их у третьего колодца, и Костя услышал шаги и развернулся, и они вышли из галереи.

Их было пятеро.

Лысый впереди, с алебардой, левая рука уже без перевязи. Чернокнижница в сером за ним, и хромала она заметно. И трое новых, и один из этих трех был со светящимся мечом.

Костя увидел синий отсвет и в первую секунду решил, что это Сивый, и оказался неправ. Это был другой человек, помоложе, худой, и меч у него был короче и светил слабее, и Костя понял, что легендарки бывают разные.

— Спаситель, — сказал лысый.

— Здорово.

— Хорошо идешь, — сказал лысый. — Мы за тобой три уровня по выжженному прошли. Ты плесень пожег, ты потолок пожег. Спасибо тебе, я не шучу.

— Пожалуйста.

— Только вы там наверху не все дочистили, — сказал лысый. — В том зале с мешками. Мы через него шли, и оттуда, из дальнего конца, вылезло. Большое. И оно у меня забрало человека.

— Мы его слышали, — сказал Костя. — Мы от него ушли.

— Вы от него ушли, а мы в него влезли, потому что шли по вашим следам и думали, что за вами чисто. — Лысый сказал это без злобы. — Оно подняло Гундоса и унесло в мешки, и я его слышал минуты две. Так что нас теперь пятеро.

— И вот теперь давай поговорим, — сказал лысый. — По-хорошему пока.

— Говори.

— У нас с тобой одна беда, спаситель. Внизу сидит тот, с кого дают сундук каждому, кто участвовал. Слово «участвовал» ты понял?

— Понял.

— Значит, нам обоим надо там быть. И значит, нас там будет девять. — Лысый переложил алебарду. — А теперь думай. Ты его вчетвером не возьмешь. И я его впятером не возьму, я не дурак и я это знаю.

— И что ты предлагаешь?

— Идем вместе. Валим его. Сундуки каждый свой, тут делить нечего. Двести искр за задание пополам, вам сто, нам сто. Дроп поровну.

Костя посмотрел на своих.

Бьорн смотрел на алебарду. Нора смотрела на чернокнижницу и держала стрелу на тетиве, не поднимая лука. Дэн стоял слева, со старым щербатым ножом.

— Ты у меня в мертвом лесу отобрал жетон, — сказал Костя.

— Отобрал.

— И твой человек убил моего носильщика.

— Убил, — сказал лысый. — И твой пацан убил моего ассасина, а твоя баба положила моего воина стрелами и мне бок продырявила, и ты меня после этого залечил за две железки. Мы с тобой квиты, спаситель, я это давно вывел.

Костя думал недолго.

Он думал не про то, доверять ли лысому. Тут думать было нечего.

Он думал про то, что тварь внизу четырнадцатого уровня, а у них десятый, и что вчетвером они ее не возьмут. И еще про то, что у Бьорна теперь три часа пустые, и что эти три часа лысому знать незачем.

— Ладно, — сказал он. — Идем вместе.

— Вот и хорошо.

— С одним условием. Впереди идем мы. Как шли.

Лысый засмеялся.

— Да иди ты впереди, милый, — сказал он. — Мне так даже лучше.

Четвертый колодец шел вниз долго, и они спускались двумя группами, и Костин отряд шел первым.

На середине спуска Нора шепнула ему в спину:

— Он нас положит внизу.

— Знаю.

— Он подождет, пока тварь сдохнет и упадут сундуки, и положит.

— Знаю.

— И что ты будешь делать?

— То же, что он, — сказал Костя. — Только раньше.

Дно колодца вывело их в коридор, и коридор был низкий, и по нему пришлось идти согнувшись.

И вот в этом коридоре все и случилось, и случилось раньше, чем Костя рассчитывал.

Он шел четвертым, потому что впереди шли Бьорн с факелом, потом Нора, потом Дэн, и он замыкал своих и потому оказался ближе всех к чужим.

И потому он услышал, как сзади вытягивают железо.

Он не стал разворачиваться.

Он присел и ударил назад локтем, и попал во что-то, и услышал, как оно охнуло.

— СЗАДИ! — заорал он.

Здоровый мужик с топором на короткой рукояти достал его первым.

Он бил сверху вниз, коротко, без замаха, как бьют в тесноте люди, которые в тесноте дрались много раз, и топор вошел Косте в грудь и не дошел до тела на палец.

(Стеганый доспех келейника. Прочность: 4/10 → 2/10.) (Противник нанес урон вашему отряду.) («Меч поручителя»: удар наносит вдвое.)

И вот тут Костя перестал беречь меч.

Он шагнул под топор, а не от него, и ударил снизу вверх, от бедра, вкладывая в удар и разворот, и плечо, и всю ту злость, которую копил с первого зала.

Клинок вошел мужику под левую руку и вышел у ключицы с другой стороны.

Он прошел через ребра, через все, что было между ребрами, и через плечевую кость, и мужик еще стоял, а верх у него уже поехал вбок, отдельно.

Он не закричал. Он выдохнул один раз, длинно, и это был самый тихий звук из всех, что тогда были в коридоре.

Потом он сложился на камень в двух местах, и топор упал рядом, и в тесноте сразу стало горячо и мокро.

(Выбыл: Семен. Класс: Варвар. Уровень 10.)

Костя стоял, забрызганный до глаз, и первый раз за четыре дня понял, что за штуку ему выдали на восьмом этаже.

А второй в это время пошел на Дэна.

Это был тот, со светящимся мечом.

Он был быстрее всех в этом коридоре, и он знал, что делает, и он ударил Дэна снизу, и Костя увидел синюю полосу в темноте и понял, что не успеет.

Он поднял руку и не смог.

(«Ты не один» уже было применено. Недоступно.)

Дэн увидел клинок раньше, чем понял, что видит его.

И в ту же секунду перед ним встали две строки, которые он два дня откладывал, потому что ему сказали «потом» и «внизу».

(Вам предложено два пути. Выберите один. Второй будет утрачен.)

(«Шаг сквозь». Раз в бой. Мгновенно уйти на несколько шагов от противника, на секунду став почти невидимым. Разрывает контакт.)

(«Три удара». Раз в бой. Три быстрых удара подряд в одну точку. Каждый следующий сильнее предыдущего.)

Позади у него была стена.

Он это знал раньше, чем дочитал, и выбор случился сам, до того, как система успела спросить второй раз.

(Выбрано: «Три удара». «Шаг сквозь» утрачен.) (Пассивно: «Крайняя стена». Когда позади нет пути к отступлению, ваш урон в ближнем бою повышен.)

Пацан не отпрыгнул.

Он шагнул вперед, под руку, вплотную, туда, где длинный меч перестает быть мечом и становится палкой, и ушел с линии на полшага, и оказался у человека под мышкой.

И ударил трижды в одно место, под ребра, снизу вверх.

(«Три удара» применены.) («Крайняя стена»: пути к отступлению нет. Урон повышен.) («Кровопуск» применен. Цель истекает кровью.) (Критический урон)

Первый вошел на ладонь. Второй — по рукоять. Третий Дэн вбил уже двумя руками, всем весом, и провернул.

Человек со светящимся мечом сел на камень.

Он сидел и смотрел на Дэна снизу вверх, и лицо у него было удивленное, и он попробовал что-то сказать, и вместо слов у него пошло изо рта.

Меч выпал и лежал на камне, и светил, и никто не двинулся.

(Выбыл: Кирилл. Класс: Рыцарь-Спаситель. Уровень 12.)

Костя прочел строку дважды.

Он стоял, забрызганный чужим, с мечом, с которого текло, и читал класс человека, которого только что зарезал его пацан.

Такой же, как у него.

В коридоре стало тихо.

Тихо стало по-настоящему, потому что все, кто в нем был, в одну секунду перестали делать то, что делали.

Чернокнижница застыла с поднятой рукой, и то серое, что она уже начала тянуть у себя между пальцев, погасло само.

Третий из людей лысого, длинный, с самострелом, за весь день не сказавший ни слова, медленно опустил свою железку стволом в пол.

Нора не сказала ничего. Она просто смотрела на Дэна так, как смотрят на человека, которого знали четыре дня и сегодня увидели впервые.

— Двенадцатый, — сказал Бьорн негромко. — Пацан, он был двенадцатый.

Дэн стоял над сидящим и держал нож двумя руками, и его трясло опять, и на этот раз он даже не пытался это спрятать.

(Костя: опыт +64%. Уровень повышен: 10 → 11.) (Дэн: опыт +112%. Уровень повышен: 10 → 11.) (Бьорн: опыт +24%.) (Нора: опыт +22%.) (Сундук уровня. Доступен: Костя. Всего закрытых: 2.) (Сундук уровня. Доступен: Дэн. Всего закрытых: 2.) (Свободных очков: Костя — 2. Дэн — 2. Бьорн — 1. Нора — 1.)

Тепло прошло по Косте второй раз за день, и на этот раз оно ничего не лечило, потому что лечить было нечего, и оттого чувствовалось хуже.

Он посмотрел на два тела на полу.

Оно дало ему уровень за человека.

— Четыре процента, — сказала Нора в темноте, ни к кому не обращаясь. — Мне не хватило четырех процентов.

Она сказала это спокойно, и Костя понял по голосу, что она сама себя за эти слова тут же и возненавидела.

Сзади, в темноте, лысый уже орал и лез к ним через своих, а коридор был низкий и узкий, и лезть ему было секунд десять.

Костя решил не тратить их зря.

— Очки, — сказал он. — Быстро, все. За десятый и за одиннадцатый. Не забыли?

— Сейчас?! — сказал Дэн.

— Сейчас. Внизу четырнадцатый, и я не хочу, чтобы кто-то вспомнил про свободное очко, когда его будут доедать.

Он поднял свои строки и добавил, уже тише:

— И разбирать вас никто не будет. Не спрашивайте меня, куда. Каждый сам. Вы четыре дня деретесь, вы про себя знаете больше, чем любой со стороны.

Костя вложил первым, чтоб не тянуть.

(Костя: Выносливость 6 → 7.)

Второе он подержал на секунду дольше.

Он смотрел на то, что осталось от мужика с топором, и думал не про Выносливость, а про то, как клинок прошел сквозь ребра и вышел у ключицы, и что этого хватило одного раза.

(Костя: Сила 3 → 4.)

— В Силу? — сказала Нора.

— В Силу.

— Курт говорил, что тебе в Силу нельзя. Что ты нянька с булавой и бойцом не будешь.

— Курт говорил это, когда у меня в руках была булава, — сказал Костя.

Нора посмотрела на его меч и промолчала.

Дэн вложил оба, не думая, и вложил туда, куда ему говорили две недели назад и куда он тогда идти не хотел.

(Дэн: Выносливость 3 → 4.) (Дэн: Выносливость 4 → 5.)

— Оба в одно? — сказал Бьорн.

— Оба.

— А ловкость?

— У меня теперь способность, которая работает, когда за спиной стенка, — сказал Дэн. — Значит, я буду стоять у стенки. Значит, меня будут бить.

Он вытер нож о штанину, второй раз за минуту, хотя тот был уже чистый.

— Мне надо перестать умирать с первого касания, — сказал он.

Это были чужие слова, и все четверо это услышали, и никто не сказал вслух чьи.

Бьорн свое очко держал дольше всех.

— У меня Сила шесть, — сказал он. — И железка эта двенадцатого уровня, и она у меня в руках дура дурой. Просится в Силу.

— И? — сказал Костя.

— И не пойдет. — Бьорн потер лицо ладонью. — Меня после волчицы шатало, как после медведя. Я час назад думал, что это от усталости, а это резерв. У меня Интеллект один. Мне ее звать почти нечем.

(Бьорн: Интеллект 1 → 2.)

— Значит, будешь звать дважды, — сказал Костя.

— Значит, буду.

Нора вложила последней и в тишине.

(Нора: Сила 3 → 4.)

— Не в Ловкость? — сказал Дэн, заглядывая. — У тебя же семь.

— У меня семь Ловкости и три Силы, — сказала Нора. — А у Скорбящей костяной лук требует Силу. Я его четвертый день считаю в искрах и не считала, что мне его будет нечем натянуть.

Она забросила лук за спину.

— Двести шестьдесят искр, — сказала она. — И четыре Силы. Теперь четыре.

А потом лысый доорался.

— СТОЯТЬ, СУКИ!

Он проорал это уже в двух шагах, согнувшись под потолком, и он был красный и мокрый, и алебарду держал так, будто еще не решил.

— Стоять, я сказал! Кто начал?! Я спрашиваю, кто начал?!

— Твой с топором, — сказал Костя. — Он вытянул железо мне в спину. Он лежит.

Лысый пробился вперед, согнувшись, и увидел.

Он постоял над Семеном, у которого верх и низ лежали немного не так, как лежат у человека, и ничего по этому поводу не сказал.

Дольше он стоял над вторым.

— Кирилл, — сказал он наконец. — Он что, Кирилл?

— Так написали.

— Я его четыре дня Свечкой звал, — сказал лысый. — Он на своем мече помешанный был, светит и светит. Свечка и Свечка.

Он присел, закрыл сидящему глаза ладонью, будто это что-то меняло, и поднялся.

— Дурак, — сказал он. — Я им сказал: внизу, после. Я им по-русски сказал.

— Понял, — сказал Костя. — Внизу, после.

— Понял, — кивнул лысый. — Ну вот и я не скрываю. Мы бы вас положили после, и вы бы нас положили после, и мы это оба знали и оба шли. А эти двое не дотерпели, и теперь их нет, а мы стоим.

Обшаривал он быстро и привычно, не глядя в лица.

С Семена снял пояс, вытряхнул из-за пазухи два флакона густого темного стекла, стянул с шеи кулон на шнурке.

С Кирилла — кольцо с левой руки, простое, без камня, и еще один флакон, поменьше, зеленый, который лысый повертел и сунул за голенище отдельно от прочих.

(Наблюдаемое. Зелье силы, х2. Кулон выносливости. Кольцо силы. Зелье восстановления.)

— Эй, — сказала Нора.

— Что «эй»?

— Дроп поровну. Ты сам сказал полчаса назад.

— Дроп с твари поровну, — сказал лысый, не оборачиваясь. — А это мои люди. Я их кормил четыре дня, я их сюда привел, и я их тут положу. Мелочь моя.

Нора шагнула вперед, и Костя поймал ее за локоть.

Он смотрел не на флаконы. Он смотрел на меч, который так и лежал на камне между ними, и светил синим, и на который лысый за все это время не глянул ни разу.

— А железку не берешь? — сказал Костя.

Лысый выпрямился, насколько позволял потолок, и посмотрел на меч, и сплюнул.

— Беру, — сказал он. — Только не себе.

Он поддел клинок носком сапога и толкнул по камню в их сторону.

Меч проехал по мокрому и остановился у ног Бьорна.

— Слушай сюда, спаситель, — сказал лысый. — Он двуручный. У меня алебарда, и я ее с восьмого этажа не выпущу. Ведьма моя железо в руках держать не умеет вообще, у нее пальцы для другого. Длинный стреляет и в рукопашную не ходит, ему эта дура только мешать будет.

Он загнул третий палец.

— И продать его нельзя. Совсем. Он у меня в мешке будет лежать восемьсот искр мертвым весом, и я его выкину на третьем этаже вверх, потому что тяжелый.

— Это все причины? — сказал Костя.

— Нет, — сказал лысый. — Это те, которые про меч. А теперь та, которая про вас.

Он поднял голову.

— Нас трое, — сказал он. — Внизу четырнадцатый. Ты сейчас можешь развернуться, уйти назад в тот зал с мешками и пойти к тому большому, потому что оттуда есть выход наверх, и ты его знаешь. И тогда я туда не пойду и просто сдохну тут.

Он сказал это, будто зачитал реп про прогноз погоды.

— Я тебе плачу вперед, — сказал он. — Восемьсот искр железом за то, что ты не развернешься. Пацан его свалил, пацан и решает, кому нести. Мне все равно кому, лишь бы вниз со мной шли четверо, а не двое.

— А после низа? — сказал Костя.

— А после низа я его с трупа сниму, если у меня получится, — сказал лысый. — Я же тебе честно все говорю, спаситель. Я тебе с первого дня честно все говорю, и ты за это меня и не убил.

Дэн смотрел на меч и не наклонялся.

— Не мой, — сказал он. — Он мне до подбородка.

— Тогда кому?

Ответил Бьорн.

Он подошел, взял клинок одной рукой, поднял, взвесил — и в его лапе двуручник смотрелся почти нормально, как смотрится хороший инструмент в руке человека, который всю жизнь работал руками.

(Клинок исповедника. Двуручный меч. Уровень предмета: 12. Класс: любой.) (Особое свойство «Отпущение»: тот, кого добил этот клинок, не будет поднят и не пойдет в дело. Владелец при добивающем ударе восстанавливает часть здоровья.) (Предыдущих владельцев: не менее троих.) (Стоимость: 800 искр. Продаже не подлежит.) (Внимание: ваш уровень ниже требуемого. Урон снижен. Точность снижена.)



Бьорн дочитал и не сразу опустил руку.

— Не пойдет в дело, — сказал он.

— Чего? — сказал Дэн.

— Тут написано, что кого им добьешь, того потом не поднимут, — сказал Бьорн. — И в дело не пустят.

Он посмотрел на стены низкого коридора, на мокрый камень, на то, из чего сложена вся эта Башня сверху донизу.

— Значит, тут можно и так, — сказал он. — А мы не знали.

Костя молчал.

— Двенадцатый, — сказал Бьорн, взвешивая клинок еще раз. — Мне до него два уровня. Он у меня сейчас бьет хуже топора.

— Носи, — сказал лысый. — Дорастешь.

Бьорн перекинул перевязь через плечо, и синий свет ушел ему за спину, и в коридоре стало темнее на треть.

Коридор кончился через сотню шагов, и кончился он проемом.

Костя вышел в него первым и остановился, и за ним встали все, потому что дальше идти было нельзя, пока не поймешь, куда ты пришел.

Это был не зал.

Это была полость, и она была огромная, и она была теплая.

Костя понял это кожей раньше, чем глазами: тут стояло градусов на десять больше, чем в коридоре, воздух был влажный и густой, и он шел волнами, медленно, будто где-то работало что-то очень большое.

Он поднял факел.

Стены полости были красные.

Они шли складками, и по складкам ходило движение, и Костя стоял и смотрел, как стена перед ним поднимается и опускается.

Она дышала.

— Костя, — сказала Нора очень тихо. — Костя, что это.

Он не ответил, потому что ответа у него не было, и потому, что за спиной у него в этот момент погас синий свет.

Не мигнул. Погас.

— Бьорн, — сказал он, не оборачиваясь.

— Вижу, — сказал Бьорн. — Он холодный стал. Он тут не светит.

Костя поднял факел выше.

И увидел, что в этих красных складках, по всей стене, снизу и до того места, куда доставал огонь, сидят люди.

Вросшие. Кто по грудь, кто по пояс, кто по самые плечи. Они висели рядами, одни выше, другие ниже, головы у всех были опущены, и у ближайшего к Косте на вдохе стены поднялась грудь.

Он был живой.

Они все были живые.

(Уровень четвертый.) (Основание кармана.)

Лысый за спиной сказал что-то короткое и грязное и стал отступать, и Костя услышал, как он уперся спиной в своего же длинного и как тот его не пустил.

И тогда из глубины полости, из-за красного, донесся голос.

Он был низкий и мокрый, и шел он не из одной точки, а как будто из всех стен разом, и он произнес одно слово.

— Свежие, — сказал он.

Стена на этом слове дрогнула вся, от пола до темноты наверху, и по рядам вросших прошло движение, как проходит ветер по полю.

Головы стали подниматься.

Не быстро. Медленно, тяжело, как поднимают голову люди, которых очень долго не звали.

Их было много. Костя перестал считать на втором десятке.

Они смотрели на пришедших, и никто из них не сказал ни слова, и это было хуже всего.

А потом Костя увидел, что одна голова поднялась раньше остальных.

Третий ряд снизу. Шагах в двадцати.

Человек висел в мясе стены по грудь, и руки у него были в стене по локоть, и на плечах у него держалось то, что осталось от прожженной мантии.

Он смотрел прямо на Костю.

И он его узнал.





Глава девятнадцатая. Пастырь


Костя пошел к стене.

Он не помнил, как сделал первые шаги. Он помнил только, что кто-то держал его за плечо, а потом отпустил, и что Нора сказала «Костя» два раза, и оба раза он не ответил.

Пол полости пружинил под сапогами. Он был теплый и податливый, как настил из мокрого войлока, и в нем оставались следы, и они медленно затягивались.

Костя дошел до третьего ряда и остановился в двух шагах.

Курт висел в стене по грудь.

Руки у него уходили в красное по локоть, и от локтей шли складки, и складки эти не были похожи на то, что человека держат. Они были похожи на то, что человек продолжается.

Мантия сгорела до половины. Под ней Костя увидел ребра, обтянутые кожей, и то место, где кожа заканчивалась и начиналась стена, и он не смог найти границу, потому что границы не было.

— Здорово, — сказал Курт.

Голос у него сел на четыре тона. Он звучал так, будто шел не через горло, а через что-то большее и мокрое.

— Курт.

— Ты долго шел.

— Мы четыре дня шли, — сказал Костя.

— Я знаю, — сказал Курт. — Я вас слышал. Вы наверху ходили и меня искали. Ты орал в колодец. Ты орал два раза.

Костя стоял и не знал, куда девать руки.

Он умел вытаскивать. Он двенадцать лет вытаскивал людей из воды и из машин и из-под завалов, и у него в руках была память на все это, и вся эта память в ту минуту оказалась бесполезной.

Он потянулся и взял Курта за плечо.

— Не надо, — сказал Курт.

— Я посмотрю только.

— Костя. Не надо.

Костя все равно попробовал.

Он взял под плечо, обхватил и потянул, как берут человека из воды, и стена подалась вместе с Куртом, и Курт закричал.

Он закричал не так, как кричат от боли. Он закричал длинно и низко, и по всей полости, по всем рядам, от пола до темноты вверху, прошло движение, и десятки опущенных голов дернулись разом, и тепло вокруг них качнулось, как качается воздух над костром, в который плюнули водой.

Костя отпустил и отшатнулся.

— Не тяни, — сказал Курт, отдышавшись. — Я не там держусь, где ты думаешь. Я тут не пришит. Я тут вместо.

— Вместо чего? — сказала Нора.

Она подошла и встала на два шага позади Кости и лук не опустила.

— Вместо тепла, — сказал Курт.

Он сказал это спокойно, и Костя первую секунду не понял.

— Тут четыре с половиной сотни коконов, — сказал Курт. — Ты их видел, вы через них шли. Их надо держать в тепле, иначе они не доживут до того, как понадобятся. А тепло надо откуда-то брать.

Он попробовал двинуть плечом и не смог, и от этого движения по красному прошла мелкая волна.

— Берут отсюда, — сказал он. — С меня. И с тех, кто рядом. Я тут не один такой, нас на этом уровне полторы сотни. Мы тут вместо печи, Костя.

Тепло шло от стен, густое, влажное, домашнее.

Костя стоял в этом тепле, дышал им, и до него дошло, что он дышит Куртом.

— Так, — сказал он. — Хорн и Веха в городе.

— Что?

— Хорн и Веха, — сказал Костя. — Двое из деревни, ты их не знаешь, они с нами шли до третьего этажа. Они пошли в город на пятом. Я их сам отправил, четыре дня назад. Узнавать, как достают вросших.

Курт молчал.

— В городе есть орден, — сказал Костя быстро, потому что молчание было хуже всего. — У них там свои дела, они дают спуск вниз только своим, но они старые, они тут давно. Если кто знает, как вытащить человека из стены, то они. И еще в склепе, на втором, я такого уже встречал. Приросшего. Номер двести сорок один.

— Мартин, — сказал Курт.

Костя замолчал.

— Или Марк, — сказал Курт. — Он сам не помнил, ты мне рассказывал. Он тебя просил, и ты его убил, и потом два дня ходил и молчал.

— Курт.

— Я не в укор, — сказал Курт. — Я к тому, что ты уже знаешь ответ. Ты уже видел такого в пещере на втором этаже. Видел, чем заканчивается попытка вытащить приросшего. Просто этот ответ тебе не нравится, и ты пошел искать другой.

Дэн стоял чуть в стороне и смотрел вверх.

Костя видел, куда он смотрит.

Ряды шли выше, свет от факела их не брал, и на всех рядах, до самой темноты, теперь были подняты головы. Они не говорили. Они не просили. Они просто смотрели вниз, на четверых живых с огнем, и молчали, и это молчание давило на плечи, как мокрый мешок.

— Они все живые, — сказал Дэн.

— Живые, — сказал Курт.

— И они все понимают?

— Кто как. — Курт повел глазами вбок, насколько мог. — Слева от меня Тимка. Он тут третий год, он уже не понимает. Справа женщина, она понимает все и молчит, потому что говорить нечего. А через два ряда вниз мужик, он поет иногда. Ночами. Тут нет ночей, но он как-то чувствует.

Он посмотрел на Дэна.

— Ты подрос, — сказал он. — Ты в лесу был мальчик, а сейчас у тебя лицо, как у взрослого. Что у тебя случилось?

— Я человека убил, — сказал Дэн. — Час назад. Двенадцатого.

— Ножиком своим?

— Да, и способностью.

— Значит, тебе выбор дали, — сказал Курт. — И ты его сделал сам, без меня. Хорошо. Я бы тебе посоветовал не то.

— Курт, — сказал Костя. — Что с тобой было.

— Тебе надо знать?

— Да.

— Ладно. — Курт помолчал, собираясь. — Меня Костоглот не съел, ты правильно понял. Он меня положил в муку, придавил и ушел, и я там лежал часов шесть. И вот пока я лежал, у меня набралось.

— Что набралось.

— У меня цифра была, — сказал Курт.

Костя перестал дышать.

— Ты про нее не знаешь, — сказал Курт. — Ты вообще про нее знать не мог, ее видит только тот, у кого она. У меня она появилась сразу после того, как меня утащило под землю. Я очнулся в костяной муке, посмотрел в пустоту перед собой — и увидел один процент. Я тогда решил, что это какое-то новое умение, и обрадовался.

Он усмехнулся, и от этой усмешки Косте стало холодно в горячем воздухе.

— Она называлась Готовность, — сказал Курт. — И она росла. Она росла, когда я тянул. Когда я думал, что справлюсь. Когда я за вас брался решать и когда мне это удавалось. Я думал, это счетчик до чего-то хорошего. Я его каждый день проверял, как дурак, и радовался, когда он шел вверх.

Он поднял глаза.

— Она добралась до ста, — сказал Курт. — Пока я лежал в муке. И за мной пришли.

Костя стоял и слушал, и у него в углу зрения висела своя строка, которую он не мог показать никому, и в этой строке был свой процент.

Он не сказал ни слова.

— Костя, — сказал Курт. — У тебя лицо.

— Нормальное у меня лицо.

— У тебя лицо человека, которому это знакомо.

— Курт...

И вот тут заговорила полость.

Голос пошел из дальнего конца, и он был тот же, что они слышали в проеме, низкий и мокрый, и на этот раз он произнес больше одного слова.

— Он тебе много рассказа-а-а-л, — сказал голос.

Тепло качнулось.

Костя развернулся, поднял факел, и он услышал, как в темноте что-то отходит от стены.

Оно отходило медленно и с трудом. Мясо тянулось и рвалось и снова тянулось, и с каждым таким разрывом пол под ногами вздрагивал.

— Назад, — сказал Костя. — Все назад, к проему, быстро.

— Он к нам не пойдет, — сказал Курт. — Он от стены не отходит дальше двадцати шагов. Он к ней прирос низом.

— Это хорошо?

— Это как посмотреть, — сказал Курт. — Он от стены не отходит. Но у него длинные руки.

— Пейте все свои зелья, быстро, — закричал Костя.

Пастырь вышел на свет.

Он был метра четыре. Он стоял согнувшись, потому что выпрямиться ему было некуда, и от этого казался еще больше.

Низа у него не было. Он рос из пола полости, как растет из земли ствол, и было видно, где кончается пол и начинается он, и не было видно, где начинается он и кончается пол.

Верх был почти человеческий, и вот это оказалось хуже всего.

Торс собрали из нескольких. Костя видел это отчетливо, потому что видел лица. Они были в мясе груди и в мясе плеч, вплавленные, растянутые, с закрытыми глазами. Их было шесть или семь. Один рот был приоткрыт, и когда Пастырь дышал, из этого рта тоже шел воздух.

Руки у него были длиннее, чем должны быть у чего-либо с руками. Каждая шла из плеча тремя срощенными и не заканчивалась кистью. Она заканчивалась пучком.

(Пастырь. Уровень 14.) (Хозяин уровня.)

— Мать твою, — сказал за спиной лысый.

— Аркадий, — сказал Пастырь.

Лысый заткнулся.

— Ты меня знаешь? — сказал он через секунду, и голос у него был совсем не тот, каким он торговался в коридоре.

— Я всех знаю, кто сюда доходит, — сказал Пастырь. — Вас доходит четверо или пятеро в год. Я вас потом ношу.

— Слушайте меня, — сказал Пастырь.

Он сказал без угрозы, и от этого было хуже, чем было бы от рыка.

— Вас семеро. Мне надо двоих. Уровень десятый и выше, остальное неважно.

— Пошел ты, — сказал Бьорн.

— Двоих, — повторил Пастырь. — Выберете сами, кого. Остальные пять уйдут наверх, и я вас не трон-у-у-у, и я вам открою проход в обход зала с коконами, потому что там сейчас ходит Тягач, и вы через него не пройдете. Я вас через него проведу.

Он подождал.

— Это хорошая цена, — сказал он. — Я ее не всем предлагаю.

Костя стоял с факелом и чувствовал, как у него сзади дышат шестеро.

Он знал, что сейчас произойдет, потому что видел это в мертвом лесу, когда жетонов оказалось меньше, чем людей, и видел на карнизе, и видел в коридоре сорок минут назад.

Кто-нибудь начнет думать, что двое — это не так много.

— Не смейте, — сказал он вслух, не оборачиваясь.

— Спаситель...

— Лысый, не смей.

— Я и не начал, — сказал лысый. — Я только подумал.

— Костя, — сказал Курт со стены. — Костя, не соглашайся ни на что. Он не отпустит. Он не может отпустить, он не для того тут.

— Курт, помолчи.

— Он вам откроет проход и заберет всех семерых в проходе, там низко и там негде развернуться. Я его тут второй месяц слушаю. Он это уже говорил при мне четыре раза.

Пастырь повернул вверх в сторону стены.

Он сделал это медленно и без злобы, и Костя понял, что сейчас произойдет, за секунду до того, как это произошло, и все равно не успел.

Рука пошла к третьему ряду.

Она шла быстрее, чем должна была идти такая длинная и такая тяжелая вещь, и Костя рванул с места и не добежал даже до половины, и пучок на конце руки сомкнулся на плече Курта.

— Он у меня будет молчать, — сказал Пастырь.

И потянул.

Костя ударил снизу, с разбегу, вкладываясь всем.

(Меч поручителя: цель не наносила урона вашему отряду. Особое свойство не применено.)

Клинок вошел в руку на две ладони и застрял в ней, как застревает нож в мокрой глине, и Костя рванул его на себя двумя руками и вырвал, и вслед за клинком пошла темная жижа.

— Нора!

Стрела вошла в ту же руку выше. Вторая — в сустав, где рука выходила из плеча.

(«Метка охотника» наложена.)

— Бейте руку! — заорала Нора. — Все в руку, она помечена!

Бьорн ударил Клинком исповедника.

Синий свет в полости не работал, и клинок был холодный и темный, и весил в его руках как чужой, и удар вышел кривой. Но он вышел.

(Клинок исповедника. Ваш уровень ниже требуемого. Урон снижен.)

Мясо на руке разошлось, и Пастырь зашипел, и пучок разжался.

Курт обвис в стене.

Плечо у него было сорвано до кости, и кость была видна, и Костя видел, как красное вокруг раны стягивается само, быстро, деловито, без всякого его участия.

Стена его лечила.

Она не собиралась его отпускать даже так.

— В проем! — заорал Костя. — В проем, все! Там узко, он туда не дотянется!

— Дотянется, — сказал лысый. — Спаситель, он туда дотянется, у него руки на двадцать метров.

— Тогда работаем тут.

— Тут четыре с половиной сотни мешков и полторы сотни людей в стенах!

— Значит, работаем аккуратно, — сказал Костя.

Он сказал это и сам понял, как это звучит.

Пастырь поднял вторую руку и ударил по полу.

Он ударил не по людям. Он ударил по мясу пола, и по всей полости от этого удара пошла волна, и пол вздулся в десяти местах сразу.

Из вздутий полезли.

Они были мелкие, размером с собаку, и они были из того же, из чего стены. У них не было формы. У них было по четыре суставчатых отростка и по одному выросту, как у кормильцев, и они выходили из пола мокрыми и сразу шли на свет.

(Послушник. Уровень 6.) (Послушник. Уровень 6.) (Послушник. Уровень 6.)

— Шестые! — крикнула Нора. — Костя, они шестые, они мусор!

— Их тридцать, — сказал Костя. — Тридцать шестых — это не мусор, это масса. Бьорн, знамя!

Знамя Бьорн воткнул в мясо, и оно вошло по самую перекладину, и полотнище развернулось.

(Отрядное знамя развернуто. Воля +3, прочие +2.)

Дальше десять минут не было никакой тактики.

Послушники шли волной, и они не били сильно, но они цеплялись, и повисали, и тянули вниз, и Костя рубил их с двух рук и не считал. Он бил по трое за раз. Он вставал так, чтобы за спиной было знамя, и держал коридор шириной в пять шагов, и не пускал их к Норе, потому что Норе надо было стрелять.

Дэн работал слева и делал это молча.

Он не отпрыгивал. Он вставал спиной к стене — к живой стене, к людям в ней, — и держал, и Костя один раз обернулся и увидел, что за плечом у Дэна висит в мясе женщина и смотрит на его затылок сверху.

(«Крайняя стена»: пути к отступлению нет. Урон повышен.)

Длинный с самострелом стрелял из проема и стрелял хорошо.

Он снял четверых, пока они шли, и пятого положил в упор, и на шестом у него кончились болты, и он полез за новыми, и вот тут послушники до него дошли.

Их было семь.

Он успел закричать один раз.

(Выбыл: Тарас. Класс: Охотник. Уровень 10.)

Лита в проеме вскинула руки, и воздух перед ней сгустился и стал как мутное стекло, и трое послушников ударились в это стекло и отлетели.

Четвертый прошел сбоку.

— Лысый! — заорал Костя. — Твоя баба!

Лысый уже шел.

Он шел через послушников, не разбирая, и алебарда у него ходила короткими злыми полукругами, и он двоих разрубил на ходу и третьего снес плашмя, и добрался до Литы и встал перед ней.

— Держи полог! — рявкнул он. — Держи и не отпускай!

— Он не бесконечный!

— Держи, я сказал!

Он стоял перед ней и работал алебардой, и Костя, рубя своих, поймал себя на том, что в эту секунду не думает о лысом плохо.

Потом Пастырь протянул руку.

Он протянул ее через всю полость, поверх послушников, поверх голов, и она пошла к лысому, и лысый ее увидел.

Он мог отойти. Костя видел, что он мог. Между ним и стеной было три шага, и он знал, потому что он был берсерк двенадцатого уровня, с опытом.

Лысый не отошел.

А, остался стоять перед своей чернокнижницей и ударил алебардой по руке, которая шла к нему, и попал, и раскроил пучок, но рука его все равно взяла.

Она взяла его за грудь, обхватила и подняла.

— АРКАДИЙ! — закричала Лита.

Полог погас.

Дальше было то, чего Костя не забудет.

Пастырь не сжал руку и не оторвал ничего. Он подтянул лысого к себе, прижал к торсу, к тому месту, где были вплавленные лица, и мясо на его груди разошлось.

И втянуло.

Оно втянуло его целиком, за пять или шесть секунд, и лысый все это время был жив и в сознании. Он не орал. Просто смотрел на Костю поверх мясной кромки, и Костя стоял в двадцати шагах, с мечом, и не мог сделать ничего, потому что двадцать шагов и потому что «Ты не один» действует раз в бой и не работает на тех кто не в отряде.

— Спаситель, — сказал Аркадий.

Голос у него был обыкновенный.

— Спаситель, я бы тебя положил, — сказал он. — Ты это знаешь.

— Знаю, — сказал Костя.

— Ну вот и хорошо, — сказал лысый. — Значит, мы квиты и никто никому.

Мясо закрылось над его лицом.

(Выбыл: Аркадий. Класс: Берсерк. Уровень 12.)

(Пастырь: поглощение. Здоровье восстановлено на 40%.)

Раны на руке затянулись за четыре секунды.

Все. И то, что нарубила Нора, и то, что вскрыл Клинок исповедника, и то, что Костя провернул мечом.

Пастырь выпрямился, насколько мог, и на его торсе стало на одно лицо больше.

Оно было с бритой головой.

— Мне надо еще одно-г-о-о-о, — сказал Пастырь.

Костя стоял в мясной полости, в тепле, среди тридцати трупов мелких тварей, и первый раз за четыре дня не понимал, что делать.

Он привык, что выход есть. Выход есть всегда, надо только думать быстрее, чем тонешь.

А тут его не было.

Тварь лечилась людьми. Людей вокруг было полторы сотни, и они были в стенах, и она могла тянуть их, пока они не кончатся, и они не кончатся никогда, потому что наверху в зале лежит еще четыре с половиной сотни в запасе.

— Костя, — сказал Курт со стены. — Костя, слушай меня. У тебя две минуты, пока он не начал сначала.

— Говорю.

— Он берет только тех, кто рядом с ним и глубже десятого ряда. Дальше не тянется. Из стены — только глубоких. Из живых — любого.

— И?

— И у него сзади, у пола, там, где он растет, есть место, где мясо тоньше. Я его вижу с этого ряда. Оно тоньше потому, что он оттуда пьет.

— Двадцать шагов до него, — сказала Нора быстро. — Он растет на месте. Значит, надо зайти сзади.

— Сзади его руки, — сказал Бьорн. — Их две, и они длиннее нас всех.

— Значит, руки надо занять.

Костя посмотрел на Явиру.

Она стояла у ноги Бьорна, вся черная от крови послушников, и молчала, смотрела на Пастыря так, как смотрит собака на то, что она уже решила укусить.

— Бьорн, — сказал Костя. — Сколько у нее осталось?

Бьорн глянул в свои строки.

— Час десять, — сказал он.

— Хватит.

— Костя, ее он тоже сожрет.

— Ее он сожрать не сможет, — сказал Костя. — Она не человек и она не тварь. Она из камня. Снова сможешь призвать.

Бьорн постоял секунду.

— Я не знаю, так это или нет, — сказал он.

— Я тоже не знаю, — сказал Костя. — Но я других идей не имею.

План был на четыре куска и на две минуты, и Костя сказал его один раз.

Явира занимает правую руку. Бьорн с топором держит левую и не лезет вперед, вообще держит только внимание. Нора кладет метку и работает по одному месту, на которое скажет Костя. Дэн идет с ним.

— Лита, — сказал Костя. — Ты можешь тянуть?

Женщина в сером стояла в проеме, где минуту назад стоял человек, который перед ней умер, и не двигалась.

— Лита!

— Могу, — сказала она.

— Как далеко?

— Мне надо его видеть. Мне надо видеть его целиком, иначе не берет.

— Значит, выйдешь из проема и встанешь на открытом, — сказал Костя. — Я тебя прикрою.

— Ты меня прикроешь, — повторила она.

— Да.

— Я твоего носильщика травила, — сказала Лита.

— Я знаю, — сказал Костя. — Выходи, будем работать.

Дальше прошло семь минут, которые Костя потом не смог никому пересказать.

Явира ушла с места и не издала ни звука, Пастырь повернулся за ней, правая рука пошла вниз, в сторону и не достала. Она достала пол там, где волчицы уже не было.

Она достала и второй раз, и тоже там, где ее не было.

На третий раз он ударил по площади, широко, как бил по полу в начале, волна прошла по мясу, и волчицу подбросило, она приземлилась на все четыре и опять была не там, где рука.

— Работает. — сказал Бьорн. — Мать моя, работает. Она у меня быстрая.

Левой рукой Пастырь шел на Бьорна, Бьорн ее не встречал, а уходил и держал ее на себе, рубил только тогда, когда деваться было некуда, и один раз получил вбок так, что улетел на пять шагов и встал не сразу.

Лита вышла на открытое пространство.

Она подняла обе руки и растопырила пальцы, и между пальцами у нее и у Пастыря натянулось серое, тонкое, как паутина в две нити.

(«Пиявка» применена. Цель теряет силы.)

Пастырь повернулся к ней.

— Держи! — заорал Костя. — Держи, не отпускай!

Он пошел с Дэном по левой дуге, вдоль стены, вдоль людей.

Они шли мимо вросших, и Костя видел их близко: женщину с закрытыми глазами, мальчишку лет пятнадцати с открытыми, старика, у которого голова уже не поднималась и который повернул к ним одни глаза.

Он не смотрел на них.

Он смотрел, куда ставить ногу.

Они вышли Пастырю в тыл через сорок секунд, и Костя увидел то, о чем говорил Курт.

У пола, там, где тварь врастала, шли толстые тяжи, и они были темные и налитые, между ними, в самом низу, мясо было светлее и тоньше, и через него просвечивало движение.

Оно там пульсировало.

— Нора! — крикнул Костя. — Низ, под тяжами! Метку!

Стрела пришла точно.

(«Метка охотника» наложена.)

— Дэн, — сказал Костя. — Три удара, туда, потом уходи сразу. Не задерживайся, слышишь? Ударил и назад.

— Слышу.

— Дэн.

— Я слышу, Костя.

Дэн ударил.

Он вошел под тяжи, присел и всадил трижды в одну точку, снизу вверх, Костя увидел, как третий удар вошел по самую руку.

(«Три удара» применены. Метка охотника. Урон повышен.)

Пастырь заревел.

Он заревел так, что Костя оглох на левое ухо и что тепло в полости на секунду пропало совсем и стало холодно.

И он бросил все.

Он бросил Явиру, бросил Бьорна, бросил Литу, и обе руки пошли назад, к своему низу, к тому месту, куда ему только что залезли.

Дэн ловко убегал.

Он уходил правильно, как ему сказали, без задержки, но все равно не успевал, потому что руки были быстрее.

И тогда Костя понял, что тварь сейчас заберет пацана, второй раз за два часа, и что «Ты не один» он уже потратил на карнизе.

Он не стал думать.

Он шагнул навстречу руке и подставил себя.

Пучок взял его за грудь.

Он взял его так же, как взял лысого, обхватил и сжал, стеганый доспех келейника, у которого оставалось две десятых прочности, лопнул сразу.

(Стеганый доспех келейника уничтожен.) (Вы схвачены. Вас тянут.)

Костю поволокло по мясу пола лицом вниз.

Он успел увидеть Дэна — тот стоял на четвереньках в трех шагах, целый, орал, — Костя успел подумать, что вот теперь получилось нормально, и на этом мысли кончились, потому что его перевернуло и потащило вверх.

Он видел торс.

Он видел лица в этом торсе, близко, одно из них было с бритой головой, это лицо шевельнулось.

Мясо на груди Пастыря стало расходиться.





Глава двадцатая. Тепло


— БЬОРН! — заорала Нора. — БЬОРН, МЕЧ!

Бьорн уже бежал.

Он бежал не к Косте. Он бежал в тыл, к тяжам, к тому светлому месту, куда двадцать секунд назад трижды всадил Дэн. Клинок исповедника он держал двумя руками.

Он не успевал.

Друид десятого уровня с оружием двенадцатого. До тяжей ему оставалось шагов девять. Костю в это время уже поднесли к самой кромке мяса.

Явира взяла руку.

Она взяла ее не за пучок и не за середину. Она прыгнула и вцепилась в то место у плеча, где Нора четыре минуты назад положила первую стрелу. Повисла. Уперлась всеми четырьмя лапами и потянула вниз.

Рука дрогнула.

Она дрогнула на четверть секунды. В эту четверть секунды Костя перестал двигаться к кромке.

(«Пиявка»: цель теряет силы. Хват ослаблен.)

Лита стояла обеими руками вперед. Из носа у нее шла кровь. Свои две серые нити она держала и не отпускала.

Костя вывернул левое плечо и вытянул руку с мечом.

Ударить он не мог. Он мог только ткнуть — коротко, снизу, в то ближайшее место, что было в двух локтях.

Он ткнул в лицо с бритой головой.

(Меч поручителя: цель нанесла урон вашему отряду. Удар наносит вдвое.)

Пастыря дернуло всем телом. Хват разошелся. Костя упал с двух метров на мясной пол и покатился.

А Бьорн дошел.

Он всадил Клинок исповедника в светлое место под тяжами.

Снизу вверх, на всю длину. Провернул. Лег на рукоять всем весом, всеми своими шестью Силы, всеми двадцатью двумя годами сетей — и клинок пошел глубже.

И вот тут он загорелся синим.

Загорелся не сразу и не ярко. Свет пошел от рукояти к острию, медленно, будто по нему кто-то шел. На всю полость стало видно, где именно в этой твари начинается низ.

(«Отпущение» клинка применено.)

Пастырь встал прямо.

Он встал во весь рост. Мяса на потолок ему не хватило, он уперся в него верхом. И тогда все лица на его теле открыли глаза.

Все шесть. И седьмое, с бритой головой.

Они не закричали.

Они выдохнули — все вместе, один раз. Тот же звук, с которым выдохнул мужик с топором в коридоре час назад, которого разрубил Костя.

И Пастырь осел.

Оседал он долго, секунд десять, и оседал внутрь себя. Когда он лег, он занял четверть полости. Лица на его торсе были спокойные. Они больше не двигались.

(Убит: Пастырь, ур. 14. Добивающий удар: Бьорн.) («Отпущение»: те, кем он держался, не будут подняты и не пойдут в дело.) (Уровень четвертый зачищен.) (Задание выполнено: Нижний карман.)

Тепло в полости не пропало.

Костя лежал на спине, без доспеха, в чужой темной жиже. Он ждал, что сейчас станет холодно, потому что держателя убили.

Не стало.

Стены дышали, как дышали.

Он повернул голову и посмотрел на третий ряд.

Курт висел там, где висел. Плечо у него уже затянуло почти до конца. Он смотрел на убитого Пастыря, и по лицу у него было не видно ничего.

— Оно все еще теплое, — сказал Костя.

— Оно теплое, потому что я тут, — сказал Курт. — Он был не для тепла. Он был для порядка.

Строки пошли через минуту, когда Костя еще не встал.

(Костя: опыт +88%. Дэн: опыт +94%. Бьорн: опыт +88%. Уровень повышен: 10 → 11. Нора: опыт +88%. Уровень повышен: 10 → 11.) (Свободных очков: Бьорн — 1. Нора — 1.) (Получено: 200 искр. Задание «Нижний карман» выполнено полностью.) (Дроп с Держателя уровня. Каждому участнику.)

Бьорн сел там, где стоял, и уронил клинок рядом.

Нора села тоже. Она не села даже — сползла по стене, забыв, из чего эта стена. Через секунду вспомнила и отодвинулась.

— Одиннадцатый, — сказала она. — Костя, у меня одиннадцатый.

— Поздравляю.

— Я четыре процента добирала два часа. А тут сразу восемьдесят восемь.

— Ты убила четырнадцатого.

— Мы убили четырнадцатого, — сказала Нора и посмотрела на Литу.

Лита сидела на полу шагах в пяти от них. Из носа у нее еще шло, она этого не вытирала.

Она смотрела на то место в торсе убитого, где было лицо с бритой головой.

— Ты можешь идти? — сказал Костя.

— Могу.

— Тогда сядь по-нормальному, ты сейчас упадешь.

— Я и так сижу.

— Ты сидишь на нем, — сказал Костя.

Лита опустила глаза. Посмотрела на пол под собой, на мясо, которое медленно поднималось и опускалось у нее под ладонями. Не встала. Просто перестала опираться руками.

— Он мне четыре года платил, — сказала она. — Он был жулик. Он мне два раза врал, и оба раза потом пришел и сказал, что врал. Такого больше не будет.

— Не будет, — сказал Костя.

— Ты его вылечил в лесу за два жетона.

— Вылечил.

— Зря, — сказала Лита. — Он тебя все равно собирался положить.

— Он мне это сказал, — сказал Костя. — Сам. Пока его жрали.

Лита закрыла лицо руками.

Больше она в тот день про лысого не говорила.

Амулеты пришли не в сундуках.

Они просто оказались в руках — все пять, у каждого свой. Костя понял по весу раньше, чем прочел.

(Амулет Держателя: Рыцарь-Спаситель.) (Выносливость +2. Раз в бой: удар, направленный в союзника в двух шагах от вас, приходит в вас. Активация не требуется.)





Он подержал его на ладони.

Камень был темный, с трещиной внутри. Трещина шла насквозь. Косте это что-то напомнило, и он не сразу сообразил что.

Такая же трещина была на щите, который сгорел у него кислотой на втором уровне.

— У меня Ловкость плюс два, — сказал Дэн. — И первый удар в бою нельзя заблокировать.

— У меня Интеллект, — сказал Бьорн. — И тут написано: если я Явиру призову, а она не будет драться, то исчезать не будет. Это значит она будет с нами постоянно пока не пойдет в бой. А потом счетчик пойдет.

Он посмотрел на Явиру.

— Слышишь? — сказал он ей. — Тебе теперь уходить не надо.

Волчица не отреагировала. Она сидела слева от него и лизала переднюю лапу. Лапа была порвана в трех местах. Кровь у нее шла темная, без блеска.

Нора читала свой дольше всех.

— Сила плюс два, — сказала она наконец. — И раз в бой стрела по помеченной цели возвращается целой.

Она подняла глаза.

— У меня теперь шесть Силы, — сказала она. — Костя, шесть.

— И?

— И костяному луку Скорбящей надо шесть, — сказала Нора. — Я даже не проверяла. Я думала, там больше.

Пятый амулет пришел Лите.

Она прочла его и очень долго молчала.

— Что там? — сказал Дэн.

— Воля плюс два, — сказала Лита. — И «Полог» теперь держится на четыре секунды дольше.

Она сжала его в кулаке.

— Четыре секунды, — сказала она.

Никто ей ничего не ответил, потому что отвечать тут было нечего. Всем в полости было понятно, на что не хватило четырех секунд двадцать минут назад.

(Получено: 100 искр. Каждому участнику.)

— Мне сто искр упало, — сказала Лита. — Я не в твоем отряде.

— Ты стояла на открытом и тянула, — сказал Костя. — Оно засчитало.

Сундуки Костя открыл там же.

Он потом много раз к этому возвращался. И каждый раз находил себе новую причину, почему сделал это в полости, а не наверху, как обещал сам себе у второго колодца.

Причины были все настоящие.

Доспеха на нем не было вообще. Щита не было с третьего уровня. У Норы осталось четыре стрелы. У Литы двадцать минут шла кровь из носа и не останавливалась. Наверху, в зале с коконами, ходил Тягач, мимо него надо было пройти вчетвером с одной раненой, и пройти надо было сегодня, потому что еды не осталось ни у кого.

Все это было правдой.

И еще была правда, что он устал. И что ему очень хотелось, чтобы им наконец что-нибудь просто дали.

— Открываем, — сказал он.

Первым он открыл свой.

(Сундук уровня открыт.) (Получено: Щит поручителя. Прочность 12/12. Когда вы принимаете щитом удар, направленный в стоящего рядом, урон снижается на две трети.)

Он взял щит, надел на руку. Тот сел как надо. Первую секунду Костя был просто рад.

А потом встала вторая строка.

(Наложено проклятие: «Долг тела».) (Пока щит при вас: входящий урон по вам снижен на четверть. Входящий урон по тем, кого вы прикрываете этим щитом, повышен на четверть.)

Костя прочел это два раза.

— Что? — сказал он вслух.

— Что там? — сказала Нора.

— Тут проклятие.

— Где?

— В сундуке рубежа, — сказал Костя. — В обычном сундуке за уровень. Тут проклятие, Нора.

Дальше открывали быстро. С каждым становилось хуже.

(Дэн. Получено: Клык ловчего. Кинжал, отравлен.) (Наложено проклятие: «Голод клинка». В первые секунды после убийства защита отряда не гасит ваши случайные удары по своим.)

(Дэн. Получено: Мягкий шаг. Обувь.) (Наложено проклятие: «Тихий шаг». Вас труднее услышать. В том числе своим.)

(Бьорн. Получено: Ошейник безголосой. Призыв держится два часа вместо одного. Откат не меняется.) (Наложено проклятие: «Чужой поводок». Пока ошейник надет на призванную, вы чувствуете ее боль как свою.)

(Нора. Получено: 120 искр.) (Наложено проклятие: «Меткий счет». Если у вас меньше пяти стрел, Воля снижена.)

(Костя. Получено: Стеганый доспех поручителя. Прочность 14/14.) (Наложено проклятие: «Ноша не по размеру». Доспех сидит плотно. Снять его в одиночку не удастся.)





— Это что такое, — сказал Бьорн.

Ошейник он держал в руках и не надевал.

— Это что такое, я спрашиваю. У меня за девять уровней было четыре сундука. Ни в одном никакого проклятия. Ни разу. Ни у кого.

— У меня тоже, — сказала Нора.

— У меня их вообще два всего было, — сказал Дэн.

Костя стоял в новом доспехе, который теперь не мог снять сам, с новым щитом, из-за которого те, кого он будет прикрывать, начнут получать больше. Он молчал.

А потом спросил вслух, потому что больше было некому.

— Почему? — сказал он в потолок. — Почему проклятия?

И оно ответило.

Это был первый раз за четыре дня, когда Башня ответила на прямой вопрос.

Строка встала не в углу зрения, как все строки, а посередине. Она стояла долго. Костя успел прочесть ее трижды.

(Особенность уровня. Нижние пещеры.) (В помещении Хозяина награда выдается с обременением.) (Сундуки, вскрытые в помещении Хозяина, обременяются его порядком. Сундуки, вынесенные из помещения Хозяина, обременению не подлежат.)

Костя прочел третий раз и опустил голову.

— Надо было выйти, — сказал он.

— Костя, — сказала Нора.

— Мне полдня хватало ума не открывать их в кармане. Полдня. Я вам у второго колодца сам сказал: выйдем — откроем. Сказал. А потом сел на этой дряни без доспеха и открыл шесть штук в единственном месте, где нельзя.

— Ты не мог знать.

— Я знал, что тут не надо ничего брать, — сказал Костя. — Я просто устал.

Он посмотрел на свой щит.

— Снимите с меня доспех, — сказал он. — Кто-нибудь. Хочу проверить.

Бьорн подошел и потянул. Доспех подался легко, как обычный доспех. Костя выдохнул.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Хоть так.

Курт слушал все это со стены и не сказал ни слова.

Только когда они закончили и стали собираться, он позвал:

— Костя.

Костя подошел.

Он подошел близко, ближе, чем в первый раз, и сел на пол у стены, чтобы не смотреть сверху вниз.

Пол под ним дышал. За час он к этому привык, это было самое поганое.

— Ты сюда больше не приходи, — сказал Курт.

— Курт.

— Я серьезно говорю. Ты сейчас уйдешь и будешь весь этаж думать, как вернуться и меня вынуть. Не думай.

— Я вернусь.

— Ты вернешься с орденом из города, — сказал Курт, — и они тебе скажут то же, что тебе уже сказали в пещере. Вросшего можно вынуть одним способом. Ты его знаешь.

Костя молчал.

— Скажи вслух, — сказал Курт.

— Нет.

— Скажи. Мне надо услышать, что ты понял.

— Убить, — сказал Костя.

— Убить, — согласился Курт. — И вот теперь слушай внимательно. Я это скажу один раз, повторять не буду.

— Не надо, — сказал Курт.

— Что?

— Не убивай меня. Я не Мартин с мрачного леса. Я тебя не попрошу.

Костя сидел на теплом полу, смотрел на человека, который два месяца провел в стене, и не понимал.

— Курт, ты...

— Я знаю, где я, — сказал Курт. — Я тут два месяца. Первые три дня я орал. Потом две недели пытался умереть — я маг, Костя, у меня внутри есть чем себя достать, я пробовал четыре раза. Оно не дает. Оно меня лечит быстрее, чем я успеваю.

Он попробовал шевельнуть пальцами в стене и, кажется, шевельнул.

— А потом наверх привезли новую партию, — сказал он. — Четыре с половиной сотни. Тепло растянули на всех, стало прохладнее, и я почувствовал, как оно из меня тянет сильнее. Тогда до меня и дошло.

— Что дошло.

— Что я тут за них, — сказал Курт. — Не за Башню. За них. Их держат живыми в тепле, тепло из меня. Перестану — они начнут умирать через сутки. Все.

— Их все равно пустят в дело, — сказал Костя.

— Пустят, — сказал Курт. — Через год, через два, кого когда. Кому-то из них достанется стена. Кому-то Пастырь новый, его теперь соберут заново месяца за три. — Он посмотрел Косте в глаза. — А кто-то дотянет до того дня, когда наверху что-нибудь сломается. И тогда его выпустят.

— Такое бывает?

— Я не знаю. Я много чего не знаю. Но я знаю другое: если я сейчас соглашусь, чтоб ты меня заколол своей новой красивой железкой, четыре с половиной сотни человек начнут остывать сегодня. Вот на это я не подписывался.

Он усмехнулся. Усмешка получилась почти обычная — та самая, противная, которую Костя знал с мертвого леса.

— Я, между прочим, был первостатейная сволочь, — сказал он. — Ты помнишь. Я тебе советовал бросать людей и обирать трупы, и я был прав почти всегда. А теперь сижу в стене и держу четыреста пятьдесят человек, которых в глаза не видел.

Он помолчал.

— Смешно вышло, — сказал он.

Костя сидел и молчал, потому что говорить он не мог.

У него в двенадцати годах работы было все. Были те, кого он вытащил. Были те, кого не успел, — он помнил их по счету, всех восемь. Был один, которого он вытащил, а тот через полгода все равно ушел с моста. И мальчишку.

А такого не было ни разу.

Он умел не успеть. Он не умел успеть и не иметь права.

— Курт, — сказал он наконец. — Как тебя зовут.

— Курт.

— Как тебя зовут по-настоящему.

Курт помолчал.

— Курт Ильич Немира, — сказал он. — Пятьдесят один год. Преподавал в техникуме одиннадцать лет, потом ушел, потому что платили плохо. Дальше неинтересно.

— Дальше говори.

— Дальше нечего. Жены нет, детей нет, кошки нет. Мать умерла в двадцатом. Меня искать никто не будет, Костя, вот это самая простая часть.

Он посмотрел на потолок полости, туда, где ряды уходили в темноту.

— Я книгу не дочитал, — сказал он. — Вот это меня почему-то зацепило сильнее всего. Не мать, не техникум. Книга. Дошел до половины, оставил на столе. Она там так и лежит. Я даже не помню, чем там кончалось.

— Я тебе ее принесу, — сказал Костя.

— Не говори глупостей.

— Я тебе ее найду и принесу.

— Костя. — Курт сказал это очень мягко, и от мягкости у Кости перехватило. — Ты хороший человек и ты дурак. Не обещай мне ничего. Ты потом будешь это обещание таскать. Оно тебя пережмет в самом неудачном месте, и ты из-за него сделаешь что-нибудь глупое.

— Я запомню, как тебя зовут.

— Вот это можно, — сказал Курт. — Это ты можешь. Имя они забирают первым. Тимка слева от меня свое уже не помнит, он третий год. Я не хочу через три года не помнить, что я Немира.

— Курт Ильич Немира, — сказал Костя. — Пятьдесят один год. Техникум.

— Одиннадцать лет.

— Одиннадцать лет.

— Вот и хорошо, — сказал Курт. — Теперь иди. Тягач наверху к утру уйдет в дальний конец, вам надо выходить сейчас.

Они пошли к проему.

Костя шел последним и не оглядывался, потому что не мог. На полпути он услышал за спиной:

— Костя. Стой.

Он остановился.

— Иди сюда, — сказал Курт. — Один.

Костя вернулся.

Курт молчал секунд десять. Костя видел: он решает, говорить или нет.

— Ты про свою цифру мне не сказал, — произнес Курт.

Костя стоял очень тихо.

— У тебя такая есть, — сказал Курт. — Ты еще у врат на нее смотрел. Я видел, как ты смотришь в пустое место сбоку. Тогда я не понял. Теперь понимаю.

— Курт...

— Я ее вижу, — сказал Курт.

Тепло шло от стен, густое и тяжелое. Костя вдруг перестал его чувствовать.

— Ты не можешь ее видеть, — сказал он. — Ее видит только тот, у кого она.

— Так и есть, — сказал Курт. — Пока ты человек.

Он повел глазами вниз, на свои руки, ушедшие в красное по локоть.

— А я теперь немножко Башня, — сказал он. — Я через нее вижу то, что видит она. Не все. Куски. Я вижу этот уровень, вижу зал с коконами, вижу вас, когда вы идете. Поэтому я знал, что вы идете, за час до того, как вы вошли.

Он поднял голову.

— И я вижу твою Готовность.

— Сколько там, — сказал Костя.

Он спросил не потому, что хотел знать. Он и так знал: он смотрел на нее сам, каждый день, с самого появления, где она стояла на нуле.

— Сейчас четыре процента, — сказал Курт. — Это неважно.

— Тогда что важно.

Курт помолчал.

— У тебя она не первая, — сказал он.

— Что?

— Я вижу не только цифру. Я вижу ее историю. У всех, кто в этих стенах, она одна, и шла она один раз, снизу вверх, до ста. У меня так. У Тимки так. У той женщины справа так.

Он смотрел Косте прямо в лицо.

— А у тебя она шла дважды, — сказал Курт. — Первый раз она дошла до ста. Полностью. До самого верха.

Костя не двигался.

— А потом ее обнулили, — сказал Курт. — Не ты. Она не сама упала. Ее сняли и поставили заново с нуля. Это было в джунглях, в тот день, когда тебе выпал тот сундук.

— Курт, что это значит.

— Я не знаю.

— Курт!

— Я не знаю, Костя! — В первый раз за весь этот час в голосе у него появилось что-то живое и злое. — Я тут не всеведущий, я тут мебель! Я вижу, что цифру можно набрать до ста и после этого не попасть в стену. Один раз за всю Башню. У одного человека. У тебя.

Он опустил голос.

— И еще я вижу, что тебе после этого стали давать вещи не по уровню. И что тебе двенадцать раз за четыре дня повезло так, как не везет.

Костя стоял в мясной полости — в новом доспехе, который не мог снять сам, с новым щитом, из-за которого другим будет хуже, — и первый раз с того дня, как утонул, испугался по-настоящему.

Не за себя.

Он вспомнил, как в галерее сгорели плевуны от одного факела. Как на карнизе шестеро одиннадцатых полезли по одному, а не все разом. Как в коридоре человек с легендарным мечом двенадцатого уровня напоролся на пацана с рваниной за две искры.

Как ему четыре дня выходило.

— Оно мне помогает, — сказал он.

— Оно тебя готовит, — сказал Курт.

— К чему?

— Я не знаю, — сказал Курт. — Знаю только, что стена — это не самое высокое, куда тут можно попасть.

Он закрыл глаза.

— Иди, — сказал он. — И вот теперь правда иди. Потому что я сейчас скажу тебе еще что-нибудь, ты останешься, и вас тут положат всех.

Костя дошел до проема.

Там его ждали четверо. Нора с четырьмя стрелами. Дэн в новых мягких сапогах, из-за которых его теперь не слышал никто из своих. Бьорн с ошейником в кармане и мертвым темным клинком на спине. Лита, у которой все еще шла кровь из носа.

— Идем, — сказал Костя.

— Что он тебе сказал? — спросила Нора.

Костя обернулся.

Полость дышала. Полторы сотни голов еще были подняты, они смотрели вслед. В третьем ряду человек с сорванным и уже зажившим плечом смотрел тоже.

— Он сказал, что его зовут Немира, — сказал Костя. — Курт Ильич Немира, пятьдесят один год.

Он повернулся и пошел в проем первым.

— Запомните, — сказал он. — Все запомните.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА!





