Пролог


1 ноября 1891 года, Аббас-Туман





Удар.

Боль.

Жуткая! Голова словно вскипела, а мысли все парализовало. И почти сразу – темнота. С которой пришло облегчение.

Словно умер.

Но мгновение спустя перед глазами проступила новая картинка. Сначала смутная, но даже так было понятно – я куда-то лечу. Упал и качусь по косогору, крутясь вокруг своей оси.

Голова закружилась.

И я зажмурился, пытаясь не думать об этом ужасе.

Несколько секунд.

Мягкий удар… точнее, во что-то мягкое. И чуть погодя боль. Много боли. Словно кто-то маленький и многочисленный стал меня кусать.

Я заорал!

Муравьи. Их было много, ОЧЕНЬ МНОГО, и они вдумчиво меня грызли. Словно бобры любимую осинку.

Как вскочил – сам не понял. Но мотивация была – дай боже, и я подлетел, словно сжатая пружина.

И побежал.

Бодро.

С криком…





А тут люди какие-то, обступают. И пытаются меня поймать. Причем парочка – в белых халатах. Отчего в голове проскочила мысль:

«Санитары! Допрыгался!»

И крикнув:

- Врешь! Не возьмешь! – я ринулся на прорыв, рыбкой нырнул под руку одного такого санитара. Удачно приземлился на траву. Перекатился и рванул дальше. Краем глаза заметив людей в горской одежде.

Дорога.

Вон – буквально совсем рядом. Я рванул к ней, чтобы легче было бежать, и буквально в паре шагов от нее наступил на грабли. Энергично. Со всей дури. Что немедленно отразилось на моем лице, куда прилетело ТАК, что аж круги в глазах пошли. А я… не устояв, рухнул навзничь.

Тут-то меня и приняли…





Часть 1. Глава 1 // Горный орел


- Не стоит в горах плевать против ветра.

- Почему?

- Получите сосулькой в лоб!

Часть 1. Глава 1

5 ноября 1891 года, Аббас-Туман





Я лежал на кровати и равнодушно изучал муху, которая ползала по потолку. Не привязанный, но из помещения меня не выпускали. И даже парочку крепких казаков приставили.

Чем только их откармливают – вон какие громилы вымахали.

Впрочем, я не дергался. Зачем? Это поначалу мне показалось, что все пропало и меня там, в XXI веке санитары ловят, а теперь я уже был спокоен и умиротворен.

И кушал.

Ох, как я кушал!

Давненько я деревенского не ел. Считай с детства. А тут и молока вдоволь, и яйца, и мясо, и прочее, прочее, прочее. Из-за чего я невольно припоминал всякие дурацкие песенки на этот счет. Но молча и не распространяясь на этот счет.





Сложные переговоры с мексиканскими «бизнесменами» закончились ударом по голове. Последнее, что помню – мерзкую морду того дельца. И вот я тут – в 1891 году. В теле второго сына Александра III – Георгия Александровича. Причем, что примечательно – жив-здоров, хотя тот тяжело страдал от чахотки. А я нет, почему-то.

Даже как-то слишком здоров. До отвращения. И энергии столько, что девать некуда. Поэтому я, втихую, пока медики не видели, пробовал заниматься физкультурой. Вопреки рекомендациям. Очень уж слабым и жалким оказалось тело этого бедолаги. Но я не осуждаю. Нет. Умирать от туберкулеза та еще мерзость – видел, высыхали ребята – аж жуть...





Раздались шаги, и ко мне в комнату вошла целая делегация.

Во главе нее шествовал Александр Яковлевич Левицкий. Я его помнил, но слабо. Я вообще прошлое Георгия помнил условно. Как в той шутке – тут помню, тут не помню. Но это мне не сильно и требовалось – сейчас люди в моем окружении знали о моей жизни еще меньше.

- Доброго дня вам, Георгий Александрович, - чинно произнес Левицкий. – Как вы себя чувствуете?

- Как молодой бычок. Мне бы стадо коров посимпатичнее и выпить. – улыбнулся я.

- Чувство юмора – это хорошо, - кивнул лейб-медик и обратился к коллеге. – Михаил Гаврилович, прошу.

И тот приступил к осмотру.

Деловитому, но вежливому и в известной степени аккуратному. Сначала общему – поглядел да послушал. Проверил зачем-то рефлексы. Потом попросил сделать упражнения и понаблюдал. Снова послушал…





- Я решительно ничего не понимаю, - наконец, растерянно произнес Айканов, завершив осмотр. – Еще неделю назад не имелось ни малейшего сомнения в заболевании. Вся симптоматика налицо - чахотка. А теперь я могу сказать, что Георгий Александрович совершенно здоров… да-с… чудеса, да и только.

Участники делегации задумались и нахмурились. Чинно так. Серьезно. Хоть портрет пиши.

- Вы бы меня гулять отпускали, что ли. – ввернул я. – А то, не ровен час, задохнусь в этих четырех стенах. Мы же не хотим рецидива?

- Не хотим, - неуверенно кивнул Александр Яковлевич. – А вы бегать больше не будете?

- Так я и тогда не побежал бы. – улыбнулся я.

- Не побежали бы? Вас что-то напугало?

- Упал и признаюсь, поначалу не видел ничего – круги перед глазами были. С трудом разглядел людей в горской одежде, подумал, что меня в плен хотят взять ради выкупа. – на ходу импровизируя, соврал я.

- У нас так Афанасий однажды буянил, - от двери прогудел казак. – Подвыпивший выходил из бани да лбом о косяк приложился. Так, пока пришел в себя смертным боем дрался. Была бы шашка под рукой – рубил бы не глядя и без сумнений.

- Хм… занятно, занятно. – покивал Александр Яковлевич. – Ну раз вы уже опытны в таких делах, вам, голубчик, и поручаю Георгия Александровича сопровождать.

- Сделаем.

- От нас не убежит, - добавил, широко улыбнувшись, второй казак совершенно бармалейского облика.

- Да куда бежать-то? – хохотнул я. – В горы? Чтобы прочувствовать все прелести местного рабства?

- Георгий Александрович, вы несправедливы, - нахмурился лейб-медик. – Рабство в здешних местах решительно изжито.

- А вы тоже так думаете? – спросил я с широкой улыбкой у казаков.

- Никак нет, ваше императорское высочество! – гаркнул тот «бармалей», что стоял дальше. И от его голоса по помещению аж эхо пошло и стекла слегка задребезжали. Второй же добавил:

- Проказничают. Особенно в удаленных аулах. Там порой какой только жути не наглядишься.

- Вот. А я вид имею весьма субтильный. И зная мрачные нравы отдельных дикарей, рисковать не желаю. – произнес я, отслеживая реакции. Казаки сально усмехнулись, отлично поняв, что я имею в виду, а лейб-медик не сообразил.

- Вы великий князь! – воскликнул Левицкий.

- И кому я это буду объяснять? – продолжал улыбаться я. – Аборигенам, которые по-русски ни слова не разбирают? Хорошо, что у нас тут не Полинезия, а так бы еще и съесть могли.

- Местные люди не такие дикие. – серьезно возразил лейб-медик, явно не понимая подтрунивания со стороны пациента. А вот казаки ухмылялись все шире и шире.

- Оставьте, - тронул искренне возмущенного Александра Яковлевича Айканов, - есть правда в его словах, есть. Не так много, как раньше, но нет-нет да шалят. Регулярно приходится слышать разговоры о том, что людей вызволили из рабства. А что языка не знают, так это чистая правда. Тут как от городов отойдешь – уже сложно становиться.

- Да? А мне показалось, что народ здесь очень приветлив.

- Александр Яковлевич, так вы же в одиночку и не перемещались. Людям же с вооруженной охраной глупо не являть свое радушие. – заметил Михаил Гаврилович и подмигнул, чем совсем уж осадил лейб-медика и вогнал в явное разочарование.

С чем делегация и удалилась.

Я же пошел в столовую. С казаками. Ну а что? Посадил за стол и вместе с ними покушал, рассказывая анекдоты. Простые. Можно даже сказать – плоские и бесхитростные. Но им понравилось.

Поели-попили.

И отправились на прогулку. Совсем недалеко, несмотря на все мои потуги.





- Дохтур не велел. – отрезал старший «бармалей» - Ермолай.

- Так мы ему ничего не скажем.

- А ежели вам дурно сделается?

- Вы же видите меня? Мне ежели что и станется, то от тоски. Понимаете? Поехал с братом в кругосветное путешествие и захворал. Беда! Позор!

- От болезни какой позор? Всякое в жизни бывает.

- Надо было выбросить медика за борт и оставаться с братом. Ибо негоже так пасовать на полпути. Негоже. Стыдно мне братцы, ой как стыдно. Да и на Японию охота была поглазеть. Слышал я, у них оружие есть – что шашка ваша, только двуручная. И они ее приловчились так ловко доставать, чтобы сразу из ножен рубить. Прям жжет от любопытства. Поглазеть бы. Кроме того, гейши. Мне рассказывали, что это не шлюхи, а как в Древней Греции – гетеры, то есть, очень воспитанные дамы, которые могут достойную компанию мужчине составить. Не только в постели, но и разговором или еще чем. И таких диковинок – масса. А я все просрал из-за минутной слабости… - махнул я рукой.

- Умерли бы.

- С чахоткой долго не живут. Годом больше, годом меньше – какая разница? Но согласитесь – умирать в объятиях гейши намного приятнее, чем глотая горькие пилюльки и наблюдать безлюдные пейзажи. А еще лучше – от клинка, в бою. Там ведь на брата покушались. С радостью бы его заслонил.

Эти двое не ответили.

Промолчали.

Хотя по лицам было видно – в целом согласные.

- Меня спасла от смерти дамочка с косою за обещание назвать своей женой. Раз не добил француз на поле боя, взялись за дело доктора. – продекламировал я на память фрагмент песенки Бачилы Участника. Как помнил. Если что и придумал, то не со зла.

Казаки улыбнулись. Даже хохотнули.

– Это из какого-то шутливого романса про Отечественную войну. – пояснил я вдогонку. - Так что, пойдем дальше? Вон на тот пригорок – оттуда вид должен быть интересным.

- Никак нет, никак не можно, Егорий Александрович.

- Вы словно не казаки, а строевые болванчики. Тфью! Те порой тоже как заладят по уставу: хоть стой, хоть падай. Словно не в жизни живут, а по рельсам ходят. Не люди, а вагонетки.

Эта парочка еще сильнее расплылась в улыбках, но не отступилась. Впрочем, и я не сильно возмущался. Ибо не было в том никакого смысла. Хотя, конечно, меня удивительным образом распирала энергия. Хотелось чего-то этакого-то. Или куда-то забраться повыше, или еще чего. Поэтому, не удержавшись, я подпрыгнул к суку, когда мы проходили под деревом, и попробовал подтянуться.

Смог.

Один раз.

С трудом.

- Вот те раз… - почесал я затылок, когда спрыгнул. – Совсем ослаб. Да-с. Заглядывает как-то медведь в кусты, а там мышь какает. Туго идет, отчего глаза большие-большие. Вот косолапый ее и не узнал. Ну и спрашивает, стало быть, - «Ты кто»? «Слон», - отвечает мышка, раздраженная вторжением. «А чего такой маленький?» «Так болел много».

Эти двое снова улыбнулись.

- Слушайте, а что вообще мне можно?

- Отходить далее версты без разрешения дохтура нельзя. А так ничего и не говорили.

- Хорошо. Уже хлеб. Форму надо восстанавливать, а то совсем одряхлел. Так-так-так… - произнес я и, подпрыгнув еще разок, подтянулся. А потом я поинтересовался: – Стрельбище мы устроить можем?

Казаки переглянулись с недоумением.

- Я после всей этой истории с падением стал каким-то суетным. Мне нужно умиротвориться. А ничто так не успокаивает, как стрельба. Во всяком случае меня.

- У дохтура надо спросить, - серьезно произнес Ермолай.

- Ну так и пойдемте к нему.





Александр Яковлевич был изрядно удивлен просьбой, но возражать не стал. Точнее, высказал опасения, дескать, пороховой дым может вызвать раздражение и рецидив. Но делал это вяло и неуверенно, скорее для вида, чтобы сразу не уступать…





Сказано – сделано.

Вышли во двор, нашли местечко, которое через полсотни шагов упирается в косогор. И хорошо просматривается, дабы случайно человек какой не вышел. Поставили всякие импровизированные мишени и начали палить из SmithWesson №3: того самого револьвера, которым в русскую рулетку играли изначально.

И тут Георгий свет Александрович подвел меня снова.

Слабоват оказался.

Слишком слабоват. Видимо, эта болезнь на нем так сказалась, не иначе. И рука просто не держала оружие нормально. Да и вообще – всему телу остро не хватало массы и мускулатуры. Из-за чего каждый выстрел ощущался весьма изрядно. Спасало только то, что стрелял я как привык, то есть, с хватом двумя руками. К немалому удивлению казаков, так как здесь это никто не практиковал почему-то. Они, конечно, пытались меня обучать и поправлять, дескать, одной рукой надо, но… бесполезно.





- Ну как я одной культяпкой-то управлюсь? – хохотнул я, реагируя на очередное замечание. – Ослабел вон как, видите? Тут и двумя-то держу с трудом.

Впрочем, они не сильно упирались.

Стреляет? Стреляет. А все остальное неважно. Пущай себе развлекается. Чай не на войну собрался и не в набег. Вот что-то в этом виде они мне и выдали, когда я попросил пояснить их подход.

Интересно.

Занятно.

Но…

Как-то это задело меня. Чуть-чуть, самую малость, но задело. Впрочем, уже за ужином я выкинул этот вздор из головы, активно налегая на вареную говядину: чуть с жирком, отчего мягкая и вкусная. Не забывая про овощи и лук с чесноком.

Очень хотелось алкоголя и женщину. Но Александр Яковлевич был против. Опасался последствий.

Меня же буквально распирало.

Не знаю уж, что там со мной случилось, но чувствовал я себя словно подросток. Бодро. Свежо. Энергично. И весьма фертильно. Только не испытывая угнетения или депрессии из-за гормонального фона. Скорее наоборот. Будто чего-то запрещенного скушал.

И если поначалу было весело, то с каждым днем… с каждым часом это тревожило все сильнее. Мало ли это стадия болезни? Или что-то иное дурное?

С подобными мыслями я и заснул.

Быстро и крепко. Почти не ворочаясь. Уже третий день подряд. Что было довольно странно, учитывая степень возбуждения, которая меня накрывала весь день...





***





- Ума не приложу, что с ним случилось, - отхлебнув чая, произнес Александр Яковлевич. – Он словно юношей стал.

- Неужели это так грабли на него подействовали?

- А легкие тоже они ему исцелили? Лечебным ударом палкой по голове? Это я вам скажу – новое слово в медицине. – улыбнулся Левицкий. – Подходишь к тяжелобольному и палкой его, палкой.

- Все это, конечно, смешно, но что нам писать туда? – указал глазами вверх Михаил Гаврилович Айканов. – О том, что случилось чудесное исцеление?

- А вы не спешите, голубчик, не спешите. Давайте понаблюдаем. Вдруг это просто стадия болезни такая? Вроде реакции на множественные укусы муравьями.

- Или сотрясение мозга.

- Едва ли оно могло случиться. Отстаньте уже от тех злосчастных граблей. Ручка была сушеного дерева и весьма легкая. Там скорее звон в голове возник, чем порядочный удар.

- За его императорским высочеством ранее не было такого ярого интереса к стрельбе. Чем она вызвана? – задумчиво спросил Айканов. – Это явно изменение психических процессов. Да и нравом он стал совсем другой. Даже говорит иначе. Ручка она, конечно, легкая, а ударила сильно.

- Давайте пока не будем гадать? В конце концов, перед нами феномен. Я бы даже сказал уникальный феномен.

- Цесаревич сказал, чтобы ему докладывали без промедлений обо всех изменениях в состоянии брата. – напомнил местный врач.

- Да, но он имел в виду ухудшения.

- Он сказал «изменениях». Дословно. И я хорошо это помню. – продолжал упорствовать Михаил Гаврилович.

- Голубчик, ничего не хочу вам навязывать – поступайте как знаете, но мой опыт службы при дворе говорит – не надо суетиться. Мы пока и сами ничего не знаем, но можем вляпаться. Представьте – вот обнадежили мы императора и наследника, а Георгий Александрович через день отдает богу душу. Вы понимаете, что это крест на нашей карьере?

- А если мы первыми сообщим благую весть, то разве это не скажется положительно на ней?

- Как знать… как знать…

- К чему вы клоните? Почему?

- Докладывать-то будем не мы, голубчик. Вот так-то. Мы ведь письмо в канцелярию напишем, а там уже найдут кому доложить. Так, чтобы с пользой дела. Для себя, не для нас. И докладывать можно правильно. То есть, таким образом, чтобы осветить вопрос с нужной стороны. Будьте уверены, нас могут не только не вспомнить, но и дураками выставить.

- И что вы предлагаете?

- Наблюдать и ожидать возможности живого разговора с кем-то из августейшей фамилии. Но так, чтобы поближе к трону. И обстряпать все, голубчик, надобно так, будто он не чудодейственно выздоровел, а нашими усилиями: питанием, режимом или еще чем. Лекарствами опять же.

- Расскажут же, что это вранье.

- Кто и кому? Ежели Николай Александрович в будущем году наведается, так он с нами разговор держать станет. И то, что мы скажем – за правду примет. Мнение же истопников да кухарок ему неинтересно.

- Хм… тоже верно. Но это ежели он приедет сюда, а если Георгия Александровича вызовет в Тавриду или еще куда?

- Тут вы сможете положиться только на мое честное слово, что я вас не забуду и из этого глухой дыры вытащу. И не смотрите на меня так. Из компетентных людей только вы да я можем что-то говорить о здоровье великого князя. И нам нужно держаться вместе.

- А вы не думаете, что Георгий Александрович сам все расскажет?

- О, это не важно. Мы опишем его состояние как возбужденное и склонное к галлюцинациям форму осложнений. Никто и не возразит.

- Рискованно.

- Да, но риск оправданный. Сами понимаете – если он выживет и вылечится, то у нас будет в послужном списке такой значимый пункт. С ним дальше карьеру сделать, мне кажется, совсем несложно.

- То же верно. – как-то неуверенно произнес Айканов.

- Вы не подумайте дурного, Михаил Гаврилович. Я не прожженный карьерист, но там, возле трона очень сложно быть простодушным и не просчитывать последствия своих шагов. Желающих сесть на теплые места много, поэтому даже честный труд не спасет. А мы, я надеюсь, про него не забудем и приложим все усилия к тому, чтобы укрепить здоровье великого князя.

- Разумеется…





Часть 1. Глава 2


5 декабрь 1891 года, Аббас-Туман





- Ну что, братцы, - улыбаясь, сказал я. – Утро. Пора вставать. Вас тянет уже пожрать?

Ермолай и Никита улыбнулись. Они были завсегда не против покушать. С такими-то габаритами…





Прошел первый месяц, как я тут.

Пролетел.

Да так быстро, что я и глазом моргнуть не успел.

Медики только донимали, а так – дом отдыха как он есть. Ешь, пьешь, спишь по двенадцать часов в сутки, а порой и поболее. Красота! А все свободное время я спускал на прогулки да тренировки.

Обычные.

Турник да отжимания в основном. Но много. Не разом. Нет. Я бы не выдержал. Просто приметил одну ветку рядом с домом и каждый раз, когда проходил мимо, делал одно подтягивание. Или два. Сколько получалось. А в первые дни так и вообще – больше висел. Вот. Но в целом именно так за день и набегал хороший объем.

С отжиманиями я поступал схожим образом.

А учитывая ударное питание с уклоном в белки и продолжительный отдых, прогресс это давало просто отличный. Такой, что я уже на третью неделю задумался позаниматься с гирями… которые мне внезапно запретили. Ну так и черт с ними! Когда и кого останавливали запреты? Это ведь просто реляция о том, что к цели тут другой путь. Вот я так и поступил – взял у служанки небольшой прочный мешочек. Набил его камнями. Перевязал. И использовал.

Да – неудобно.

Да… но вполне себе решение. Было бы желание.

Но самое интересное случилось позже. Александр Яковлевич, конечно, это заметил, пусть и не сразу. Понаблюдал, да и «закрыл глаза».

- Почему? – тем же днем спросил я, приватно.

- Что именно «почему»? – поинтересовался он невозмутимо, хотя я был уверен – он совершенно точно понимает, о чем я спрашиваю, просто придуряется.

- Я в некоторой растерянности. Так вы запретили мне занятия с гирями или нет?

- Поймите меня правильно, я не хочу, да и не смею вам ничего запрещать. Просто то, что с вами происходит совершенно уникально. И я ума не приложу, как ваш организм отреагирует на нагрузки.

Он говорил тревожно и даже как-то испуганно. Едва ли не озираясь по сторонам. И обтекаемо. Скользко. Поэтому я, перефразировав, задал вопрос вновь:

- Вы запретили мне упражняться с гирями, а когда заметили – закрыли глаза. Я все правильно понял?

- Дело очень запутано, Георгий Александрович. Очень. Даже не знаю, как вам объяснить.

- Попробуйте словами. Говорят, что люди их порой понимают.

- Опять шутите? – вяло улыбнулся Левицкий. – Вы выглядите совершенно здоровым и уже не первый день. Официально гири я не в праве вам разрешить из-за того, что совсем недавно у вас была вся симптоматика чахотки, прошло слишком мало времени. Это с одной стороны, а с другой – мне и самому интересно. Ситуация ведь совершенно уникальная. Мы в вашем лице столкнулись с чем-то новым и неизведанным.

- Я просто исцелился. Как вам такой вариант? – улыбнулся я.

- Вас словно подменили.

- И с кем вы сейчас разговариваете? С фараоном одной из династий среднего царства? – максимально серьезно произнес я, постаравшись скорчить лицо недовольного сноба.

- Что вы?! Что вы?! Георгий Александрович и в мыслях не было! Такие разительные изменения мне очень сложно каким-то обычным образом описать. Вот это неудачное словно и попалось. Случайно. Разумеется, я это не имел в виду.

- Будьте осторожны с выражениями. – процедил я. – Не все люди понимают аллегории и метафоры, для многих такие слова будут звучать как обвинение. – а потом, внезапно перейдя к добродушной улыбке, я положил ему руку и на плечо и панибратским тоном поинтересовался: - Вы лучше скажите, что мне можно?

- А что бы вам хотелось?

- Напиться и женщину. А лучше наоборот. Сначала женщину, а потом напиться.

- Но зачем?

- Сам не знаю. Тянет. Я уже на наших служанок заглядываюсь. А они все замужние и это не дело. Не хочу выглядеть похотливой свиньей. Может быть, получиться как-то это дело уладить? В округе есть молодые вдовы приятной наружности? Как вариант.

- Я попробую узнать… - как-то неуверенно ответил Александр Яковлевич.

- А по поводу алкоголя?

- Если можно – воздержитесь. Близость с женщиной, быть может, действительно вам на пользу пойдет, а вот выпивать или тем более напиваться сейчас опасно.

- Хорошо. Давайте так и договоримся. Только не затягивайте. И да – занятия физические мне можно без ограничений?

- Да, пожалуй. Но старайтесь не слишком усердствовать.

- Тогда будьте любезны заказать нормальные гири. Найдите какой-нибудь предлог. Признаться, играться с этими мешочками не очень приятно…





На этом я с лейб-медиком попрощался, пожелав хорошего дня. А сам отправился в дом.

Спать.

Как раз было время для послеобеденного отдыха, который я не пропускал. Ну а что? Режим есть режим. Особенно когда он приятный, а последние лет тридцать прошлой жизни спал… скажем так, нерегулярно.

Нервный бизнес, будь он неладен.

Небольшая компания с арендой пяти кораблей и своим штатом моряков. Ничего особенного. Таких масса. Только… мне было скучно выполнять обычные заказы. Вот постоянно и вляпывался в истории: от судебных разбирательств до перестрелок. То в Колумбии, «решаешь проблемы» с местными, то из Африки вытаскиваешь «застрявшие» корабли…





Но это там. А что делать тут?

Вопрос.

Большой вопрос.

В принципе, можно было бы жить в удовольствие. Одна беда – революция, которая все испортит. И да, конечно, можно всегда вовремя уехать в правильную страну на лечение там или в археологическую экспедицию. Но… мне было тошно от одной мысли, что я так поступил.

Почему?

Натура. Как в той присказке мушкетеров:

- Нас будет трое, в придачу неопытный юноша, а скажут, скажут, что нас было четверо.

- Но отступать как-то…

Ну или как-то так. Давно это читал… или это из экранизации?





Все эта обстановка с кризисом и революцией мною воспринималось скорее с азартом, с вызовом. Впрочем, даже если отбросить сантименты и эмоции, такое бегство было связано с высокими рисками. Мое нынешнее благополучие всецело связано на Россию. А там, за кордоном, могли и ограбить. Необязательно, но, весьма вероятно. Ведь, как известно, лучше всего хранить деньги в своем банке, который защищает твое государство, а не в чужом, находясь в коленопреклоненной позе просителя.

В идеале.

При больших суммах.

Очень уж показательными были недавние истории…





- Георгий Александрович, - произнес Ермолай, отвлекая меня от мыслей. – Вы почивать?

- Режим-с, - развел я руками.

- Потом на стрельбище?

- Я поговорил с Александром Яковлевичем, и он разрешил мне конную прогулку. Вы составите компанию?

- Охотно. – улыбнулся казак.

- Отлично. Часок-другой проведем в седле, а потом – постреляем…





На чем мы и разошлись.

Ермолай, почти наверняка направился к Левицкому за подтверждением, а я – в уютную постельку. Спать. Ну или думать, так как впервые с момента попадания сюда я плотно задумался о своей судьбе. До того собирал сведения. Пытался понять – не сон ли это, не игра ли, не имитация. А то, помнится, фильм был, в котором над человеком пошутили и поместили бессознательного в декорации прошлого. Так может, и тут так? Не зря же мне запрещали отходить более чем на версту от поселения. Вот я и вынюхивал да высматривал все.

Но нет.

Реальность вокруг меня казалась удивительно натуральной и реальной. А я, сколько не пытался, артефактов так и не нашел. Хотя я не сильно и спешил, наслаждаясь отдыхом, который воспринимал как отпуск...

То есть, это не игра.

И я действительно угодил в прошлое, в котором мне теперь надо как-то жить. Осталось понять – как.

Вся сложность моего положения заключалась в том, что чахотка буквально вытряхнула Георгия Александровича из столичных раскладов. Как ненужный и бесполезный элемент.

Ломиться обратно?

Надо.

Но не в тупую, как раньше, торгуя лишь происхождением и мутной перспективой унаследовать престол. Или возможностью заходить к императору на правах близкого родственника и доносить правильные мысли.

Сейчас же… нет.

Вернуть те позиции, которые Георгий Александрович наработал с детства, вертясь в той придворной клоаке, я почти наверняка не смогу. Да и не хочу. А значит, что? Правильно. Нужно поспать. И подумать уже на свежую голову…





Однако сон не шел. Впервые за время нахождения тут.

То ли переспал, то ли слишком тревожные мысли гуляли в моей голове. Поэтому я просто лежал и думал. Немного злясь.

Наконец, я встал.

Потер лицо.

И взял дневник. Свой, который я уже месяц как не вел. Точнее, дневник моего предшественника. Несколько тетрадей, которые я и стал перечитывать. В который уже раз. С самого начала, с 1888 года. Не бог весть что, но хоть какая-то пища для размышлений. За этим занятием меня Александр Яковлевич и «застукал».

- Георгий Александрович, вы уже не спите?

- Да. Вот только встал. Сон ностальгический приснился. – соврал я с максимально невозмутимым видом. – Будто снова на корабле в Индийском океане и снова начинаются приступы.

- Это так наш разговор отозвался?

- Может быть, - пожал я плечами, продолжая импровизировать на ходу. – А вы что-то хотели?

- Ермолай сказал, что вы желаете совершить конную прогулку.

- Вот только не начинайте, - нахмурился я.

- Нет-нет. Езжайте. Просто будьте осторожны...





***





- Ничего не понимаю… - покачал головой Александр III и отбросил письмо на стол.

- Кто-то опять морочит тебе голову? – заботливо произнесла Мария Федоровна, подходя ближе.

- Да сама глянь! Сергей Алексеевич пишет, что в Аббас-Тумани творится что-то неописуемое. Или врет, или наш мальчик совсем с ума сошел от отчаяния.

Мария Федоровна молча взяла письмо и стала читать о том, что ему, командующему Кавказским военным округом, приходится отпускать на забавы великого князя ежедневно по тысяче револьверных патронов. А Георгий Александрович сверх того требует организовать в Аббас-Тумани небольшую мастерскую для ремонта револьверов и снаряжения стреляных гильз. Ну и увеличить выдачу. Просит винтовок и патронов уже к ним.

- Тысяча патронов в день? – удивленно переспросила императрица, удивленная количеством. – Куда столько? Для чего?

- Шереметев тоже не понимает. Никто не может в толк взять, зачем сыну столько их потребовалось. Да и револьверы быстро портит. Уже несколько штук списали.

- А Левицкий ничего не писал?

- Нет. Молчит.

- Ты проверял? Может быть, снова письмо «потеряли»?

- Минни, милая, мне страшно от мыслей, что наш сынок умом тронулся. Как дядя[1]. Это же получается его до конца его дней надобно держать взаперти. Ужас! Кошмар!

- Не спеши с выводами, - произнесла Мария Федоровна и поджала губы. – Это может быть не тем, чем кажется.

- Думаешь, Сергей Алексеевич солгал?

- Туда нужно ехать и во всем разобраться.

- Ники только вернулся оттуда и рассказывал о брате, который выглядел ужасно. И искренне ему сочувствовал. Едва ли человек в таком состоянии нуждается в патронах. Ему сама стрельба должна казаться отвратительной. Тем более в таких количествах.

- Я сама поеду. Попрошу Михаила Николаевича составить мне компанию и поеду.

- А его зачем тревожить? Старому больному человеку едва ли будет по душе такая долгая и нервная дорога.

- Да, конечно. Но думаю, что он не откажет. Кого как не его просить? Он ведь службу на Кавказе хорошо знает и авторитет имеет великий. Говорят, что в войсках по гарнизонам его еще добрыми словами поминают.

- Ты все же думаешь, что это Шереметев что-то затеял? – нахмурился Александр III.

- Да. Очень на то похоже. Тысяча патронов в день – это в год треть миллиона. Это много. Это очень много. Как бы он приторговывать ими не начал.

- Милая, едва ли он решится шутить со святым. Для нас жизнь и здоровье детей очень важно. И Сергей Алексеевич это отлично знает.

- Но это первое, что мне в голову пришло. Впрочем, не будем делать поспешных выводов. Надо на месте во всем разобраться.

- Может быть, подождать до теплого времени года? Погода же скверная.

- В вагоне поезда это не чувствуется. Скорее наоборот – по жаре ехать труднее.

- Но не всю же дорогу в нем ехать! Поезд у нас до Тавриды идет, а дальше уже на повозках и кораблях.

- Так там уже и потеплее будет. Особенно в Грузии, где придется долго экипажем добираться. Впрочем, не думаю, что это все займет слишком много времени.

- Милая моя Минни, прошу, не стоит так спешить. Давай напишем письмо Левицкому, пусть объясниться. Ну и поговорить с Михаилом Николаевичем было бы неплохо. Быть может, он еще может выяснить, что там происходит. Поищем тех, кто смог бы нам прояснить ситуацию. А уж по весне, если ничего не прояснится, поедешь. Или даже поедем.

- Ты не хочешь, чтобы я навестила тяжелобольного сына? – холодно удивилась Мария Федоровна.

- Я не хочу, чтобы нас втянули во что-то отвратительное.

[1] Здесь имеется в виде Николай Николаевич Старший, сын Николая I, который будучи в годах, тронулся умом.





Часть 1. Глава 3


5 января 1892 года, Аббас-Туман





Я стоял на крыльце и пил чай.

Кружка приятно грела ладони. А передо мной стеной шел пушистый снег. Было не холодно – так, небольшой минус.

Иным и такое – зябко.

Мне же эта красота казалась просто свежестью. Да, прохладно. Да, приятно было держать горячую кружку. Но не более. Перчаток я все равно не носил – руки не мерзли. Как говорится – хорошо быть молодым и здоровым, плохо – старым и больным. Это я ощутил на себе в полной мере.

Молодость окрыляла.

- Сердце мое, - раздался совсем рядом приятный, бархатистый голос.

А мгновение спустя меня обняли женские руки.

- Пойдем в тепло, - с акцентом произнесла Медея.

Я мягко улыбнулся и уступил ее просьбе.





С ней вообще смешно получилось.

Буквально через пару дней после моего разговора с Александром Яковлевичем про вдов ко мне прибыл один человек. Поговорить.

Его подвел лично Левицкий с непробиваемым выражением лица.

- Доброго дня, ваше императорское высочество, - поклонился он. – Как ваше самочувствие?

- Спасибо, отменно. Александр Яковлевич говорит, что если все так и дальше пойдет, то я смогу завершить свое лечение этим летом. – произнес я, устанавливая рамки, ибо слишком долго этот продолжать не имело смысла. – А с кем имею честь?

- Иракли, - улыбнулся он добродушно. – Просто Иракли.

- Хорошо. Очень приятно, просто Иракли. Рад нашему знакомству. А сейчас, если у вас нет никаких вопросов ко мне, я бы вернулся к стрельбе. Учеба-с.

- Мне сказали, что вы страдаете от одиночества и были бы не против общения с умными дамами.

- Да, порой здесь становится просто невыносимо скучно и одиноко.

- И какие дамы вам по душе?

- Стройные, страстные, рыжие. Ну и красивые, разумеется. Любому мужчине приятно, чтобы его взгляд радовался. Но красивые в аристократическом ключе, а не вообще. Без сросшихся бровей там или излишне выдающихся носиков. Кроме того, я ужасно не люблю проблемных женщин. Точнее, последствия тех трудностей, которые они обычно мужчинам создают.

- Понимаю, - улыбнулся Иракли. – Быть может, ваше одиночество вскоре станет не таким тоскливым. Впрочем, ничего не обещаю. У вас редкий и интересный вкус.

С этим он и откланялся, пожелав хорошего вечера.

Быстро.

Даже на чай не остался.

- Я так понимаю, это какой-то сутенер? – тихо спросил я у Левицкого.

- О нет! Что вы?! Я бы не посмел до такого опуститься! Проститутки – это ужасно. С медицинской точки зрения. Я как подумаю, чем они могут болеть, так и просто приближаться к ним не желаю.

- Да?

- Да! – решительно кивнул Александр Яковлевич.

- Поговаривают, что Михаил Дмитриевич Скобелев, знаменитый Белый генерал, отдал богу душу прямо на проститутке. Красиво ушел, я вам скажу. Жаль, что так рано.

- Все-то вы шутите, - покачал головой лейб-медик, но беззлобно. – Нет, Иракли не сутенер и никак не связан с продажными женщинами.

- Тогда кто же он?

- Просто человек, который знает буквально всех мало-мало приличных людей в округе и дальше.

- Сводник?

- Если так можно сказать, то да. Хотя я бы был деликатнее. Он просто человек удивительной любознательности и общительности.

- Он? Незаметно.

- Я специально проинструктировал его, чтобы не трещал как сорока. Дескать, вы не любите такого.

- Благодарю. – улыбнулся я.

- А про него ничего дурного даже и не думайте. У нас тоже такие встречаются. И в столице, и в губерниях.

- Прямо вот такие?

- Да. Подходишь к нему. Спрашиваешь. И узнаешь обо всех дворянах в округе. Кто на ком женат и чем живет. Кто с кем изменяет. Кто к каким певичкам ездит. У кого какие дети и чем отличны. Ну и так далее. Порой с удивительными подробностями.

- Да-да, - улыбнулся я. – Пожалуй, вы правы. Эти люди умудряются как-то собирать все сплетни в округе. Но обычно они дамы.

- Ой, не скажите, Георгий Александрович. – покачал головой Левицкий. – Каждый второй мужчина при дворе живет этими сплетнями.

- А остальные?

- Они доверяют это важное дело своим женам. – улыбнулся Александр Яковлевич. – Так или иначе, но Иракли свое дело знает.

- А ему что с того? Вы заплатили за помощь?

- Упаси боже! Георгий Александрович, нельзя платить за такое. Обидятся. Он же от чистого сердца. Разве что в будущем, если у него образуется просьба, его желательно выслушать и помочь при возможности. Но такие люди любят именно незакрытые долги. Их вес растет с их количеством. И если он справится с этим делом, то чрезвычайно поднимет свой статус. Ведь он смог подыскать любовницу самому великому князю. Это знак качества!

- О да, понимаю, - хохотнул я. – Поставщик двора его императорского высочества. Мясо, молоко, патроны, женщины.

Левицкий не выдержал и тоже расплылся в улыбке.





Трех суток не пришло, как ко мне стали заезжать в гости окрестные дворяне. Так-то не по рангу самим лезть, а тут Иракли с подачи Левицкого раструбил по всей округе, что я тут скучаю и выздоравливаю.

Последнее оказалось ключевым.

Выздоравливаю.

А значит вновь становлюсь важной персоной в большой внутриполитической игре. В сочетании же с формулировкой «скучаю» это создавало поистине уникальные шансы оказаться в новом круге общения молодого великого князя.

Старый-то круг распался.

Быстро-быстро.

Почти никто из тех, кто еще год назад уверял меня в своей верности, не проявил себя должным образом. Их всех словно отрезало. Раз и забыли, будто меня и не было никогда или я умер.

Помочь?

Нет.

Даже морально поддержать никто не захотел, кроме брата. Николай, при всем моем к нему сложном отношении, оказался единственным, кто повел себя прилично. Быть может, это его и сгубило во всей это свистопляски начала XX века.

Или нет?

Но тут, анализируя ситуацию, я пришел к выводу, что сейчас человеком, на которого можно положиться – являлся именно брат. Странный. С кучей ВОТ ТАКИХ тараканов в голове. Но верный себе, своим чувствам и своему слову…

Мда.

Так вот – ко мне повалили гости.

И теперь редкий обед я проводил в своей маленькой компании. Обязательно кто-то щебетал незнакомый. Косясь на казаков, которых я неизменно сажал с собой кушать. Из принципа. Используя это как некое чудачество, на которое имел право.

Ермолай и Никита ценили.

Вон какие надутые ходили. Гордые.

А мне только того и требовалось. Ибо я из подопечного, за которым надо приглядывать по наказу лейб-медика, превратился в своего рода центр легитимации. То есть, человека, который наделяет статусом. Что меняло в их глазах вес моего слова кардинально…





Медея приехала с братом к концу второй недели.

Среди прочих.

Но взгляд… он выдавал все. Если иные дамы, прибывавшие с визитерами, сами искали внимания. Осторожно и очень деликатно. Без всякой, впрочем, надежды. Эта же рыжая бестия прекрасно знала о моем особом интересе.

Впрочем, я не спешил.

Мы играли.

Сначала жонглировали словами. Потом я предложил партию в шахматы. Она скисла – не умела. Но я нашелся и в шутку добавил:

- На раздевание.

Получилось пошло и глупо. Однако глазки ее сверкнули. Ох, как сверкнули! И мы сменили тему на более удобную. Потом еще раз. И еще. Так мы и сошлись. Той же ночью.

Ну а что?

Она красивая одинокая женщина, я неотразимый мужчина. Чего тянуть?

Постоянно, конечно, она со мной жить не могла. Просто гостила по два-три дня в неделю. Приезжая то с двоюродным братом, то еще с кем, проводя через знакомство со мной буквально всех своих родственников. Видимо, пытаясь заинтересовать не только собой.

Сейчас же я последовал за ней в дом.

В тепло.

Где мы продолжили уютно болтать. Ну а что? Не сексом единым держатся отношения между мужчиной и женщиной. Поболтать порой тоже очень ценно и вкусно. Быт же нас не терзал. Его решали другие. Что изрядно облегчало и скрашивало наши отношения.





- Глупо, конечно, все выходит, - произнес я, садясь рядом с ней на диван.

- Глупо? – напряглась Медея.

- Я про твоих родственников знаю больше, чем про тебя. Хотя ты мой интерес, именно ты. Скажи, почему тебя назвали Медея? Это ведь что-то из мифа об аргонавтах, не так ли?

- Да, но… это обычное имя здесь. – как-то она растерялась, причем вполне искренне.

- Обычное? – переспросил я и приобнял ее за плечи. – Не сказал бы, что ты обычная. Удивительная внешность просто. И… ты ведь не вдова.

- Я все понимаю, - произнесла она, резко помрачнев. – Но это не должно тебя печалить.

- Почему?

- Мое бесплодие – мое проклятие.

Мне от этих слов даже стало как-то не по себе. В эти годы надежно диагностировать столь сложные заболевания не умели, а тут такая уверенность и обреченность в голосе.

- Вы расстроены? – спросила она, видя мою реакцию.

- Наша медицина весьма… сомнительна. Как так получилось, что вам, моя милая, поставили такой страшный диагноз?

- Три зимы назад я тяжело заболела. Просто слегла. Из-за чего пришлось отменить мою свадьбу – не до того стало. Выжила лишь чудом и молитвами матери. Но лучше бы умерла. Медики поставили страшный диагноз – чахоточное истощение[1]. Так что теперь внешне я женщина, но не способная дать жизнь. Пустышка, если угодно. Думаю, что это лучшее для нас решение, не так ли?

- Не говори так.

- Если бы я могла родить, и мы были настолько неосторожны… ваш отец растерзал бы меня. Он, говорят, очень скверно относится к такого рода союзам.

- Мы бы решили этот вопрос.

- Вы не можете так говорить. Вы не принадлежите себе. – грустно произнесла она и улыбнулась, почти вымученно. – В конце концов, я с вами не из-за возможности родить бастарда.

- А почему? Чтобы познакомить со своими родственниками? – улыбнулся я, но вежливо, стараясь не подпускать едкости ни в тоне, ни в виде.

- Ах… - отмахнулась Медея. – Я просто не смогла им отказать. Не поймут. Нет. Это все формальности. Мне просто стало ужасно любопытно. Вы ведь умирали. Об этом все вокруг судачили и жалели вас. Такой молодой и такая судьба. И тут случается чудо.

- Чудо случилось, если бы я откопался на третий день из могилы и пришел домой, сверкая голым задом.

- Почему голым? – хлопнула глазами эта рыжая особа.

- Так зачем целый костюм изводить на труп да мучится – одевать его. Положили бы сверху муляж из дешевой ткани и все.

- Едва ли подобным образом с вами бы поступили, - покачала она головой. – Вы великий князь. Не удивлюсь, если именно вас оденут в лучшее.

- Милая моя, ты бы знала, насколько порой бывают находчивы взяточники и воры. По бумагам – без всякого сомнения, купили бы самое дорогое, что получилось бы найти. Но на деле… хм… сомневаюсь. Тем более умирал бы я тут, в Аббас-Тумани, и гроб со мной везли бы в столицу заколоченным. Несколько недель. И ты думаешь, что кто-то стал бы проверять, во что я там одет по итогу? Упаси боже! Там подойти к гробу было бы испытанием, не то что его вскрывать. Или, если ума хватит, в жестянку какую тело запаяют.

- Фу… Георгий, ну зачем такие подробности? – поморщилась Медея, но больше игриво.

- Извини… Слушай, а как вообще все вокруг узнали, что у тебя чахоточное истощение?

- Слухи, сердце мое, слухи. Суток не прошло, как все соседи знали. Через неделю – округа. Будь уверен, о том, что мы с вами… хм… играем в шахматы вечерами, тоже уже судачат. Возможно, даже с подробностями, которые сами и выдумывают.

- А давай сломаем им все?

- Только если это вам не навредит, милый.

- Будет создавать тебе амплуа моей помощницы. Александр Яковлевич пока держит меня тут взаперти, не позволяя удаляться слишком далеко. Опасается рецидива болезни. А мне очень бы хотелось узнать получше – как тут все устроено по добыче нефти.

- Серьезно? – удивилась Медея.

- Более чем. И если тут имеется какой-то толковый делец, с которым можно иметь дело, я хотел бы с ним поговорить. О нефти. И о будущем.

- Быть может, вам все же придется пообщаться с моими родственниками поближе. – зловеще улыбнулась она.

- Да?

- Моя тетка была замужем за дядей Павла Осиповича Гукасова. Он сам армянин, но родство есть. И мы с ним знакомы. Более того, он даже оплачивал мое лечение на водах, после той злополучной болезни. Впрочем, бесполезное.

- И ты можешь к нему заехать в гости?

- Само собой, хотя я в его глазах побирушка, бедный родственник. И этот визит будет выглядеть крайне унизительным. Хотя выгнать он меня не посмеет. Но будет общаться, впрочем, не больше, чем должно для соблюдения вежливости.

- А как он отреагирует, если ты передаешь ему письмо от меня?

- Смотря чем закончится ваш разговор. Вы ведь пригласить в гости его хотите, не так ли?

- Допустим, мы не договоримся. – спросил я. – Каков итог?

- Просто посчитает проституткой и все. – пожала она плечами. – Быть может, вообще запретит появляться у него в гостях. Сами понимаете – я бесполезная родственница. А он и так был слишком добр ко мне.

- Ты так просто об этом говоришь?

- Милый… я неполноценна. Меня никто никогда не возьмет замуж. Приданного достойного у меня нет, чтобы на него кто-то позарился. А детей я родить не могу. Поэтому… мне, в общем-то, все равно. И будьте уверены, мне об этом постоянно напоминают.

- Грустно, конечно, что такая красота не найдет продолжения. – серьезно произнес я.

- А мне-то как грустно. – заметила она и голос ее чуть дрогнул. Самую малость. Такое не играют. Слишком тонкая эмоция. Полутень. Отзвук.

И я ее обнял, прижимая к себе.

Так мы и просидели минут пять или около того. Она даже немного поплакала. Чуть-чуть. Беззвучно пуская слезы. А потом… в общем, утешал я ее как мог, стараясь быть максимально нежным и ласковым…





- Ты так громко думаешь, - прошептала она, когда мы уже лежали, прижавшись. – О чем, если не секрет?

- А сколько у тебя было мужчин до меня? Обычно дамы отвечают, что я второй.

- Обычно? Серьезно? – развеселилась она.

- Да, вполне. То, что она не девица понятно. А обо всем остальном они стараются помалкивать.

- Какие смешные, - покачала она головой. – В наших кругах этого попросту не скрыть.

- Образ милая моя, образ, дамы очень любят игры и образы.

- Игры, говоришь? А угадай.

- Даже не хочу. Скажу больше – обижу, скажу меньше – тоже. Лучше ты мне ответь. Или не отвечай, если не хочешь.

- Двое, ты третий. – чуть помедлив, ответила она. – Как узнала, что бесплодна – не устояла. Юноша пылкий в любви клялся, замуж обещал взять. А потом… просто перевелся по службе. Следом попытался меня утешить его друг, пойдя по его стопам.

- И все?

- И все. Я же не так давно заболела. Так что к моему ужасному диагнозу добавилось страшное разочарование в мужчинах. А потом меня трижды пытались сделать любовницей при живой жене.

- И ты не согласилась.

- Согласилась? Нет. Это очень унизительно. Да и вообще я была на грани того, чтобы уйти в монастырь. – грустно улыбнулась она.

- А почему не ушла?

- Из-за вас. И из-за вашего исцеления. Это ужасно меня оживило и заинтриговало. Можете поспрашивать. Я узнала о том, что вы исцелились, живя в послушании при монастыре, и готовилась принять постриг...





Так, мы и болтали.

Долго.

Часа два или три. Не только разговаривали, конечно. Дело-то молодое. Хотя я и старался не вести себя как безумный кобель и держал паузу, уделяя внимания и объятиям с ментальной близостью. Женщины ведь нередко любят ушами.

А потом за мной зашел Никита, и мы отправились на стрельбище. Всей гурьбой. Захватив еще троюродного брата Медеи и какого-то поручика – его приятелем, которые все это время общались с лейб-медиком. Из вежливости. Так-то они ко мне приехали, но мне было не до них.

Зачем я их туда повел?

Не секрет.

Раз уж слухи тут, в Закавказье, так бойко гуляют, я решил плеснуть масла в огонь и устроить небольшое шоу. А то, как мне кажется, Александр Яковлевич с удовольствием мариновал бы меня тут годами. На излечении, «опасаясь рецидива».

Вот.

Благо, что за эти два месяца неплохо подтянулся в стрельбе.

Я и в старой жизни умел неплохо обращаться с оружием, из-за специфики бизнеса. Проходя разные тренинги и имея учебный настрел за двести тысяч выстрелов. Из разного оружия. Да и в этой жизни я уже успел набить чуть за пятнадцать тысяч выстрелов. Не бездумно, а словно отрабатывая «утраченную привычку». Что и позволило мне за столь непродолжительный срок сформировать двигательные рефлексы для револьвера. Не до конца, но в целом получалось неплохо.

Ермолай и Никита встали рядом.

Они тоже активно во все это были вовлечены и настреляли не сильно меньше. Хотя и не имели такого фона, как я. Но все равно – на местном уровне показывали уже отличные результаты…





Раздался свисток. Это Михаил Гаврилович нам ассистировал с секундомером. И мы, выхватив револьверы, открыли беглый огонь.

Стойки – дичь для местных инструкторов. Но так-то весьма толковая. Я ее освоил, когда загорелся пострелять «по-ковбойски» в США. В классе с капсюльными револьверами, которые сплошь одинарного действия. Ну, почти.

Вот.

И мы сейчас втроем именно в такой стойке и работали. Выхватили револьверы и удерживая их одной рукой – стреляли. Второй же взводили курок. Чтобы быстрее. Благо, что я за эти пару месяцев прилично окреп и мог себе такие манипуляции позволить.

Впрочем, револьверы у нас тоже были не штатные. Доработанные. Тот же наплыв на рукоятке, так называемый «бобровый хвост», мы увеличили, чтобы при выстреле не шло проваливание… проскальзывание оружия в руке. Пружину подточили, ослабив усилие на спуске. Не капитально, но заметно и это тоже сказывалось. «Допилив» боек, чтобы капсюли разбивались стабильно. Да и вообще – по мелочи много чего довели.

А главное – заряжание.

К переломному механизму мы добавили маленькие железные обоймы, которыми заряжали сразу по шесть патронов…





Бам. Щелк. Бам. Щелк… Размеренно. Словно мы стреляли под метроном. Успевая взводить курок прямо на ходу, меняя цель.

Щелк. Громче обычного – это отработала защелка, блокирующая раму.

Резко «переламывающее» движение.

И обойма со стреляными гильзами кувыркаясь, полетела через плечо куда-то назад. А я плавным, слитным движением уже ставил новую…





Свисток поймал нас на перезарядке.

- Минута, господа, - произнес Айканов.

- Четыре полных барабана отстрелял, - улыбнулся я.

- Мы по три, - чуть неловко почесал затылок Ермолай.

- Двадцать семь мишеней поражено. – после небольшой заминки отметил Айканов.

- Да-с. Сплоховали. – покачал я головой и подмигнул незаметно Ермолаю. Дескать, подыграй.

- Что есть, то есть. Но это от холода, - серьезно пробасил он. – Пальцы не такие подвижные.

И Никита степенно кивнул. Обстоятельно так.

А дальше… а дальше было уже не важно. И троюродный брат Медеи, и поручик пехотный стояли, натурально открыв рот. Они в жизни ничего подобного не видели. Да, дистанция пятнадцать шагов. Но даже так – цирковой номер, не иначе. Ну или чудо. Так что я был уверен – недели не пройдет, как это маленькое шоу в красках и сочных цветах станет известно всему Закавказью или даже дальше…

[1] «Чахоточное истощение» - такой диагноз в XIX веке ставили в ситуациях, когда после тяжелой пневмонии или плеврита у женщин прекращался цикл или из-за туберкулеза. Считалось, что это абсолютный приговор. Врачи были уверены, что раз болезнь поразила легкие и остановила "очищение крови" через менструацию, значит, яичники атрофированы и деторождение невозможно. На деле же случалось по-разному, что, впрочем, не особенно афишировали.





Часть 1. Глава 4


17 января 1892 года, Аббас-Туман





- Скучно, - устало произнес я, глядя на снегопад, что шел стеной уже который день, отрезая Аббас-Туман от округи. Из-за чего я пятый день сидел без визитеров.

Александр Яковлевич отвлекся от чтения столичной газеты. Поправил пенсне. И ничего не ответив, вернулся к своей печатной «бумажке». За ноябрь минувшего года. Он любил их перечитывать. Можно даже сказать – смаковать. Даже в отсутствии новых.

- Пишут что-нибудь интересное?

- А что бы вас заинтересовало? – вяло улыбнулся Левицкий, которого, чем дальше, тем сильнее раздражала непоседливость и энергичность великого князя.

В эти годы для аристократов такое поведение было не в почете. Вот размеренность, чинность, некоторая романтичность – это да. Пациент же вел себя словно какой-то американский делец и всюду совал свой нос. Именно так, да, американский. Во всяком случае Александру Яковлевичу казалось, будто они и ведут себя таким образом. Через смесь какой-то удивительной непосредственности, варварства и деловитой любознательности, не чувствуя границ и такта, словно их и не было никогда.

- Да черт его знает! – пожал я плечами. – Совсем выпал из потока столичных событий. Рискну предположить, что все еще пишут про покушение на моего брата. Это так?

- В каждом номере что-то помещают. – кивнул лейб-медик, подтверждая.

- Кулаками машут или высказывают озабоченность?

- Кулаками? Увольте. Это было бы слишком вульгарно. Нет. Все сводится в основном к чудесному спасению и дипломатическим перспективам. Сами понимаете – радость немалая, что столь неприятный инцидент не испортил отношений между нашими странами.

- Как там говорили про обстановку в России через тысячу лет, ежели проспать их?

- Пьют и воруют. – охотно произнес Александр Яковлевич. – Но при чем здесь это?

- Я бы добавил – высказывают озабоченность. Их бьют, а они озабоченность высказывают. Ой-ой. Что же вы это? Где ваши манеры?! Ах! Грубиян! – немного погримасничал я.

- А вы бы как поступили, Георгий Александрович? – пробасил Никита.

- Сейчас уже никак. Момент упущен. А так, ежели сразу от меня зависело, то предельно жестко и агрессивно. Но тут важно пояснить – России нужен Китай. Как место для продажи наших фабричных товаров. Япония же после восшествия на престол императора Мейдзи бурно развивается. Слишком бурно. Кроме того, из нее делают «боевого хомячка» против нас, чтобы воевать с нами их руками. Ради чего обучают их офицеров и строят флот. Но пока еще их броненосцы что чайники. И было бы разумно давить их сейчас, не давая возможности отожраться и заматереть. Малой кровью.

- Давить? А нам есть чем давить? – скептически спросил Левицкий.

- А им есть чем защищаться? – улыбнулся я. – У нас на Балтике есть несколько тяжелых, бронированных кораблей первого класса. Из них можно было бы с грехом пополам собрать эскадру. Не блестящую. Но против нынешней Японии - достаточную. У них там почти полностью одни небронированные калоши. Так что сил достаточно, даже с учетом отвратительной подготовки наших экипажей и капитанов. У них ведь пока не лучше.

- Отвратительной? – чуть поморщился Александр Яковлевич. – Вы не сгущаете краски?

- Я имел морскую практику, - вяло улыбнулся я. – На учебных кораблях – еще терпимо, местами даже хорошо. А вот на боевых – мрак. Они почти не имеют разумной практики. Вышли к Кронштадту – уже хлеб. Добежали до Риги – подвиг. Да, крейсера наши мало-мало начали ходить по миру. А потому на них я бы поставил куда больше, чем на броненосцы. Кроме того, еще и срочная служба ситуацию сильно портит. Из-за нее личный состав готовят сильно хуже старого, и проблемы с компетентными низовыми специалистами колоссальная. Про выучку машинистов и артиллеристов вообще молчу – их у нас на флоте даже за людей порой не считают[1]. Так что… атаковать сразу после инцидента было бы самое время. В этом столкновении инвалидов и калек у нас просто масса критически больше. Доползли бы и раздавили, если бы по пути нигде не утонули.

- Никогда не слышал такой оценки. – покачал головой Айканов.

- Моряки умеют нагнать пыли с блестками, - улыбнулся я.

- А вы не боитесь, что за японцев вступились бы?

- У нас было абсолютное casusbelli. Нападение с целью убийства на наследника престола во время официального визита в туземную страну. Это страшнейшее унижение. Никакими извинениями его не сгладить. Даже желая того, англичане или французы просто не смогут вмешаться – общество не поймет. Более идеального шанса, пожалуй, и не будет.

- Шанса… - покачал головой Левицкий. – А зачем? Ради чего вообще была бы эта война? Какой смысл нам убивать туземцев?

- Александр Яковлевич, попробуйте мыслить масштабно. Война с Японией – это шанс для решительного улучшения нашего положения в Тихом океане. Например, занятия стратегической точки – островов Рюкю. Ну и, если повезет, к ним еще в довесок и остров Хоккайдо.

- Разве у России мало земли? – нахмурился лейб-медик.

- Владивосток легко блокируется и зимой замерзает. Занятие Хоккайдо позволило бы получить незамерзающий порт. Да, пришлось бы, вероятно, отсыпать дамбу, для пропуска железной дороги или тоннеля. Но – это невероятно улучшило бы нашу торговлю и военное присутствие в регионе.

- А Рюкю?

- Это передовая база для операций против Индии и Австралии. Ибо на почти полторы тысячи миль приближали бы наши базы к акваториям потенциального противника. Делая возможным полноценную крейсерскую войну.

- Боже… боже… - покачал головой Левицкий. - Георгий Александрович, это просто один спятивший японец. И из-за него вы готовы ввергнуть две нации в кровопролитную войну?

Я невольно улыбнулся.

У нас с ним никогда не заходило политических разговоров, а тут я внезапно осознал, что имею честь лицезреть перед собой классического, просто реликтового русского либерала.

Ну, такого, из забавных.

Которые так же, как и английские либералы, любят Англию и терпеть не могут Россию с ее интересами.

Там, в прошлой жизни, занятие бизнесом в реальном секторе ограждало от контактов меня с подобными персонажами. Из-за чего я даже как-то и подзабыл о них. А тут вот он – красавчик – в естественной среде обитания. Жаль, голосом Николая Дроздова произнести это не могу. Жаль. Прям трицератопса встретил. Или брахиозавра.

Чуть помедлив, я решил немного почудить и потрепать этому бедолаге нервы. В конце концов, кто, если не я? А за жестокое обращение с животными с меня едва ли кто-то тут спросит…





- Империя превыше всего, Александр Яковлевич. Не слышали никогда такое выражение? Нет? Зря. Очень зря. Это доминанта Великобритании. У англичан вообще существует понятие: солдат империи. Предельно простое. Оно сводится к тому, что кем бы ты ни был, куда бы тебя ни занесла судьба, чем бы ты ни занимался – всегда помни о своей стране и старайся ей хотя бы не вредить. А лучше зарабатывать и развиваться вместе с нею.

- Но разве вас не тревожит моральная сторона вопроса?

- Тревожит. Очень тревожит. Вы представляете, англичане давали индейцам одеяла, зараженные оспой. Чтобы те вымерли. После того как эти дикари им помогли выжить и поделились едой. Какие жуткие, аморальные дикари! Как они вообще посмели жить на земле, что так понравилась англичанам, не правда ли?

- Георгий Александрович…

- А опиумные войны в Китае? Это же уму непостижимо! Англичане травят наркотиками многомиллионное население древней страны, и грабят его, за бесценок вывозя шелк, серебро, фарфор и прочее. В обмен на наркотики, которые они за копейки скупают в Индии. Эти же гады и варвары возмущаются! Вы только вдумайтесь – восстание подняли против бремени белого человека! Ай-ай-ай… Куда катится мир? Как низко пали люди… Ужас! Просто ужас!

- Я не это имел в виду. Я о морали. О добре и зле.

- А… - улыбнулся я. – Как известно, добро ведь всегда побеждает зло.

- Почему?! – неподдельно удивился лейб-медик.

- Как почему? Побежденный помалкивает или вообще убит. Ибо горе побежденным. А победитель, если он не дурак, распространяет свою версию событий, которая делает злодеем побежденного. И я, Александр Яковлевич, очень хочу, чтобы Россия была добром. Очень. Ну, то есть, побеждала везде и всюду.

- Это же не мораль… - как-то растерянно произнес он. – Это какой-то пещерный цинизм.

- Мораль – это просто устоявшиеся представления о том, что такое хорошо и что-то такое плохо. В разные времена, в разных культурах она была своя. Универсальной морали никогда и не было.

- Я… я не могу с вами согласится.

- Очень рекомендую вам углубить свои знания по истории. Там этого добра вагонами можно отгружать. И в языческие, и христианские времена.

- Человек слаб, - произнес Левицкий. – И я полагаю, что не стоит волчьи повадки воспевать. Мы ведь стремимся к тому, чтобы стать лучше.

- Вы еще эру милосердия вспомните, - улыбнулся я.

- Что, простите?

- Идею о том, что когда-нибудь настанет время, при котором завершатся все войны, а люди станут братьями.

- Хорошая же идея.

- Обычный и очень наивный идиллический утопизм. Напомните мне, почему вы не воспеваете миролюбие по отношению к болезнетворным микробам? Что же вам не нравится? Может быть, безропотно позволим их нас сводить в могилу?

- Вы не понимаете, это другое!

- Пока в мире есть хотя бы один хищник – нет, не другое. Это оно самое. Просто вместо микробов вы позволяете нас жрать волкам, проповедуя доброту, миролюбие и смирение. Не так ли? Чтобы что? Чтобы им удобнее было нас кушать? Если так, то вы получается, этим волкам и служите, мороча нам голову сказками о миролюбии. Нет? Вы просто запутались? Ничего страшного. Бывает…





Казаки молчали, но судя по выражению лиц и взглядам, они были на моей стороне всецело. Даже Айканов и тот на Левицкого поглядывал с легким снисхождением…





- А что еще пишут? Не про политику. – спросил я, пытаясь разрядить обстановку.

- Голод в Черноземье и Поволжье, - вяло произнес лейб-медик, - открытие Городской санитарной лаборатории в столице. Да и все. Ничего более крупного и по-настоящему важного.

- Голод… опять голод… - покачал я головой.

- Такова жизнь. Голод случается.

- Это не жизнь, а ее устроение. Если быть точным – неустроение. Крестьяне – становой хребет нашей экономики. А с них дерут три шкуры, после чего они еще и должны всем оказываются.

- Общество не может справедливо, пока им правят волки, - постарался ввернуть шпильку Левицкий.

- Никак нет, Александр Яковлевич. Наоборот. Чтобы был порядок, надобно уметь карать. А для этого нельзя крови бояться. Знаете, как Петр Великий наказывал своих царедворцев, которые… хм… увлекались? Нет? Так я вам расскажу. Он их палкой бил, ежели казнить по какой-то причине было нельзя. И так бил, что порой они в лежку несколько дней лежали.

- Какое варварство!

- Это варварство дало России выход к морям и позволило войти в клуб Великих держав. Заодно удвоив население, создав промышленность, науку и культуру. Тот же Пушкин или Лермонтов были бы совершенно немыслимы без Петра. И тем более Лев Толстой с его лицемерной философией. Ибо пацифизм и непротивление злу разъедают нас словно ржа. Да. А палка, Александр Яковлевич, она друг человека. Только охаживать ей надобно не крестьян, а бояр. Пользы больше. Ну или нагайкой угощать – тоже дело!

- Петр бил бояр палкой. Это верно. Но разве у нас из-за этого чиновники ныне не боятся начальства более закона? – попытался парировать Левицкий.

- В высоких кабинетах не боятся ничего – ни бога, ни черта, ни государя императора. – возразил я. – А все почему? Потому что после Петра никто и не наказывал. Напомните, сколько высокого полета чинов за последние сто лет было повешено, расстреляно, посажено на кол или еще каким иным образом «облагорожено» за воровство, некомпетентность и измену Родине? Что? С памятью что-то стало? А я вам скажу – ноль. Ни одного. Хотя нет. Нет. Николай Павлович пятерых декабристов повесил. Мда. И то – палача для них найти не мог. Мыслимое ли дело, чтобы на всю страну не одного палача! Пришлось из-за границы заказывать, как диковинку. Вот где настоящее варварство! Хоть в сортирах топи, в самом деле, чтобы без мучений лишних жизни лишать.

- Но мы же люди! Как вы можете такое говорить? – почти с отчаянием в голосе произнес Левицкий.

- Люди. Конечно, люди. – сказал я. – Поэтому бить надо – любя.

Лейб-медик схватился руками за голову, словно в отчаянии.

- Скажите мне, - продолжал я, - как на духу, как русский человек русскому человеку. Те, кто воровал государевы деньги, они люди? А те, кто отбирал последнее у крестьян? Ввергая целые уезды, а то и губернии в голод, дескать, бабы еще нарожают. Они тоже люди? Да? Вы уверены?

Левицкий лишь молча качал головой, явно отказываясь все это слышать и принимать.

- И ладно бы, если воровали на важное дело. Например, на лечение близкого родственника или спасение голодающих. Нет. Что вы? Зачем? Им просто не хватает на красивую жизнь в Париже или Лондоне.

- Вы говорите словно народоволец. – тихо, почти шепотом произнес Левицкий с каким-то странным выражением лица, глядя на меня.

- Это смешно, - хохотнул я. – Ну какой народоволец? Я на Петра свет Алексеевича ориентируюсь. Петра Великого. Он для меня та звезда, на которую ровняюсь. Ибо смог, словно барон Мюнхгаузен, вытащить за волосы из болота и себя, и страну, что прилипла к его ногам. Нету тут никакого народовольчества. Только державный рационализм и прагматизм…





Дальше разговор уже не клеился.

Александр Яковлевич сослался на разболевшуюся голову, и удалился к себе из общего зала. Казаки ничего комментировать не стали. А Михаил Гаврилович Айканов, местный врач, который помогал и ассистировал лейб-медику, осторожно спросил:

- Георгий Александрович, это очень опасные разговоры. Вы не боитесь, что их доведут до сведения вашего родителя или того хуже – придворных кругов?

- Это будет даже интересно, - улыбнулся я.

- Интересно? Чем же?

- Я сообщу маме о том, что доносящий просто хотел получать повышенное содержание на время моего лечения и искал способы запустить руку в казну. Разочаровавшись же и не преуспев в этом, начал распускать порочащие меня слухи. И все. – соврал я импровизируя. На самом деле я понятия не имел, как отреагирует моя дражайшая мама. Но давать же слабину из-за этого?

Айканов промолчал, но явственно побледнел.

- А моя мама, - продолжил я, - это не тот человек, с которым в России хоть кто-то разумный хотел бы ссориться. Уж поверьте. Петру Алексеевичу она, конечно, уступит в… хм… «человеколюбии», но не сильно. И отец ее полностью поддержит, даже несмотря на свой куда более миролюбивый нрав.

- Понимаю, - тихо ответил Михаил Гаврилович, все еще будучи бледным.

- И сыну она поверит куда охотнее, чем любым диагнозам, - подмигнул я.

Так-то мне, конечно, было ничего не известно, но судя по тому, какое выражение лица стало у бедного Айканова, я понял – попал в цель. Эта парочка явно собиралась морочить голову дурацкими диагнозами и тянуть время. Ну или что-то в этом духе…





На этом моменте уже я попрощался и отправился к себе. Спать. Благо, что подходящее время было.

И так увлекся в болтовне.

И если здесь, в глуши, это еще терпимо, то, когда окажусь в столице, едва ли мне подобную выходку простят. Особенно про палку. Это же вызов всему Свету по своей сути. «Оплеуха общественному мироустройству», если так можно выразиться.





Михаил Гаврилович удалился следом – направившись к Левицкому, оставив в зале казаков наедине друг с другом.





- Каков, - хмыкнув произнес Никита.

- Да… от него прямо кровью пахнет, - покивал Ермолай.

- И стрелять выучился диво как хорошо. Явно неспроста.

- А то, - криво и весьма кровожадно усмехнулся старшой. – От него ведь все отвернулись, когда тяжело заболел. Злобу он затаил. И на них. И на многих.

- Так переменился, - покачал головой Никита. – Помнишь, как нас сюда приставили? Неделя или две спустя после того, как его привезли. Вежливый был, мягкий, покладистый и потерянный. Сейчас же… огонь и злость в глазах мелькают постоянно. Но такие, лихие, что ли.

- Да. – согласился Ермолай.

- Мы еще, дурни, сокрушались, - усмехнулся Никита. – Дескать, в ссылку отправили, за умирающим говно возить. А оно вона как вышло…

- И как еще выйдет, ежели он голову свою буйную не сложит дурнем. Чую я там при дворе волки те еще. И все сплошь улыбаются.

- Думаешь, уходить надобно? – выгнул удивленно бровь Никита.

- Я тебе уйду! – почти зарычал Ермолай и погрозил кулаком, чем вызвал неподдельно веселый смех товарища.

[1] До 1885 года в России существовал Корпус морской артиллерии, офицеры которого замещали офицерские должности на кораблях, но не происходил из морской среды и не носили морских званий (н. поручик по Корпусу морских артиллеристов). С 1885 началось замещение таких чинов на строевых морских офицеров, прошедших курсы подготовки, что смягчило обстановку, но не кардинально. Это было связано с доминантами отношений – любая техническая работа считалась вторичной, сервисной, обслуживающей с соответствующим отношением к личному составу. Плюс эстетика образования, когда техническое образование считалось неполноценным по сравнение с гуманитарным. До 1885 года и механики, и артиллеристы на флоте были строго офицерами «второго сорта» или того хуже. С 1885 года ситуация у артиллеристов стала улучшаться, и к Первой мировой войне они воспринимались строевым составом со снисхождением, в то время как механиков продолжали воспринимать с пренебрежением.





Часть 1. Глава 5


23 января 1892 года, Аббас-Туман





Я сидел на крыльце и игрался с кинжалом.

С камой.

Мне сделали простенькую оснастку, и я экспериментировал – затачивал лезвия, выдерживая разные углы. И проверял рез и рубку.

Рядом сидели Ермолай и Никита и обихаживали свои шашки обычным образом. Александр Яковлевич после того разговора старался меня избегать. Даже на формальных осмотрах почти что постоянно молчал, потупившись или отведя взор.

Это мне ужасно не нравилось.

Выглядело так, словно он задумал что-то удивительно мерзкое.

Или сломался.

Или нет.

Неясно.

- Михаил Гаврилович, - тихонько позвал я Айканова, когда он вышел на крыльцо.

- Я вас слушаю, ваше императорское высочество, - чинно доложился он подходя.

- Неужто наш лейб-медик захворал?

- Душевная хворь у него, Георгий Александрович, - максимально серьезно ответил Айканов.

- Пьет?

- Пьет-с. Не горько, но каждый день и изрядно. Говорит, что перед сном только, ибо бессонница мучает. Но… - развел он руками.

- Но пахнет от него уже с утра?

- Именно так. Видимо, он очень тяжело и близко к сердцу воспринял ваш разговор о судьбе Родины.

- Ну что у нас за либералы такие? Ни шкуры, ни клыков, ни когтей. Вон – английские либералы и на тигров в Индии охотятся, и на слонов в Африке. Воюют. Грабят. Насилуют. Разоряют. А наши… а… - махнул я рукой.

- Зря вы так, - серьезно произнес Михаил Гаврилович. – У наших высокие идеалы.

- Не соглашусь, - покачал я головой, - они просто бесхребетные сопли. К идеалам нужно стремиться, преодолевая трудности. А они даже своей позиции не имеют, довольствуясь чужой.

- Как же? Как же не имеют? – ахнул Айканов.

- В рот нашим «западным партнерам» заглядывают и просто повторяют за ними, лишь бы те их признали приличными людьми. Хотя это не так работает. И их всегда на западе будут считать вторым сортом или даже третьим.

- Но почему?

- Потому что либерализм на западе – это декорация! – буквально по словам произнес я. – За которой прячутся опасные хищники. А у нас этот весь театр принимают за чистую монету. Откуда и противоречия.

- А не слишком ли смелое это утверждение?

- Подходящее. – произнес я спокойно, но твердо. – Весь наш либерализм выглядит словно какая-то салонная игра, которая зашла слишком далеко. Впрочем… ладно, хватит об этом. Мы можем как-то помочь Александру Яковлевичу?

- Едва ли. У него мир сломался. И теперь ему требуется время, чтобы все осмыслить.

- Он в шахматы играет?

- Насколько мне известно – нет.

- А во что из настольных игр он играет?

- Признаться… мы никогда ни во что и не играли и в разговорах не касались этой темы.

- Боже! Как же вы тут жили?! Скучно же! – воскликнул я.

- Читали книги и газеты, изредка журналы.

- Какие же? Что предпочитает Александр Яковлевич?

- Газеты любые, а из книг выше всего предпочитает Тургенева, Флобера, Мопассана, в меньшей степени Элиота и Золя.

- Хм… интересно, прям «фулл хаус», - усмехнулся я. – А вы что предпочитаете?

- Так, баловство, низкое чтиво. – отмахнулся он.

- Ну же, не стесняйтесь. Мне любопытно.

- Георгий Александрович, это не важно, - махнулся Айканов. – Пустое.

- И все же. Прошу.

- Стивенсона, Хаггарда и Верна, ну и Дюма, - тихо произнес Михаил Гаврилович, почти что шепотом, - как в юности пристрастился, так и читаю. – а потом поспешно повторил. – Но это пустое. Низкий жанр.

- Вы стесняетесь этих книг? – удивился я.

- Признаться, да. И своего интереса к ним.

- А вот это не нужно. В основном, как я понимаю, там фантастика. А это хорошо. Очень хорошо. Ибо фантастика – царица литературы. Хотя снобы и надутые индюки могут считать совсем иначе.

- Что?! – ошалел Айканов.

- Фантастика приучает человека мечтать. Но не просто витать в облаках, а выстраивать модели, стратегии, тактики, сюжеты. Большая часть, так сказать, высокой литературы выезжает на остросоциальной рефлексии, на соучастии в грехопадении, на со-эмоции. Фантастика же несет созидательный и позитивный порыв, адаптируя сознание к решению сложных, необычных и непривычных задач. И совершенно неважно, какая она. Про волшебных существ, живущих в лесу, или космические корабли, что бороздят просторы большого и малого театров. – улыбнулся я. – Все это – мечта, но мечта упорядоченная. А без мечты, Михаил Гаврилович, ничего не сделать. Ведь даже строя дом, тебе нужно вообразить себе его, чтобы начертить и прикинуть. А это мечта. Чтобы построить корабль тоже нужно о нем мечтать. Ну и так далее. Высокая литература же… это упадничество, обычное упадничество – не более. В ней нет будущего, только боль, грязь и душевные испражнения.

Айканов глядел на меня с каким-то непередаваемым выражением лица. Этакий микс восторга и ужаса, принятия и отвращения, радости и злости.

А я… я внезапно понял, что сломал мир еще одному аборигену. По неосторожности. Печально. И я уже хотел было добавить что-то еще, смягчая реплику, но тут Ермолай заметил экипаж. Крытый по случаю зимы и в целом скрытой погоды, оттого совсем неясно кто внутри.

- Знакомый «тарантас»? – шутливо поинтересовался я.

- Нет. Первый раз вижу. Но непростой. И вон – несколько всадников. – произнес он.

- Пятеро, - заметил Никита. – С винтовками.

- Зарядите на всякий случай оружие и будьте готовы. А то мало ли кто решил умирающему помощь умереть?

Ермолай хмыкнул и протерев клинок тряпицей, загнал шашку в ножны. После чего взялся за револьвер – проверяя заряжен ли и в каком состоянии. Потом подсумок особой работы с обоймами револьверными. Никита последовал его примеру, а Айканов просто удалился с глаз долой. Быстро-быстро. Он отлично все понял и не собирался рисковать попусту.

- Возьми винтовку и иди вон в тот сарай, - скомандовал я Никите. – Если начнется, поставим их в два огня. Только не на виду, не на виду. Войди в дом. Выйди через задний ход и кустами пройди к сараю. Чтобы те не приметили.

- Понял. – кивнул казак и шустро бросился выполнять.

Я же постарался с максимально равнодушным видом продолжить начато дело – экспериментировать с заточкой кинжала. Разве что кобуру расстегнул и взвел курок револьвера. Ермолай развалился вальяжно на табуретке и старательно изображать котом, что грелся на солнышке, обожравшись сметаны. Однако это лишь для того, чтобы через прищуренный взгляд, что имитировал дрему, не было видно, куда он смотрит. Да и вообще – вводил в заблуждение как мог.

Гости же приближались.

Спокойно.





Наконец, подъехав обычным образом, они остановившись чуть в стороне. Чин по чину. Лакей открыл дверцу и на землю вышел невысокий плотный мужчина с лысиной, которую он немедленно прикрыл шляпой.

Совершенно незнакомый.

А следом появилась и Медея. Отчего я сразу выдохнул.

Не до конца.

Поймал ее взгляд, и женщина, видимо, почувствовав немалое напряжение обстановки, благожелательно улыбнулась и кивнула. Дескать, все нормально. Полноватый мужчина дождался ее и, позволив взять себя под локоть, направился ко мне.

Спокойно и обстоятельно.

Пять человек сопровождения остались же при каретах, вроде как обихаживая их и суетясь. Но на деле, просто не приближаясь. Этот мужчина тоже «срисовал» обстановку и дал соответствующие распоряжения. Тихо. Не привлекая моего внимания.





Я не вставал.

Сидел и равнодушно выводил кромку клинка, время от времени поглядывая на подходящую парочку. Когда же они оказались в пяти шагах, я тряпицей протер клинок кинжала, крутанул каму в руке и загнал в ножны.

Опасно.

Этот двигательный навык я еще не освоил в полной мере. Хотя и выполнял подобные фокусы достаточно уверенно. И если Медея видела их и только улыбнулась, то этот невысокий упитанный мужчина хмыкнул. Оценил.

После чего я чинно поднялся и оправил одежду привычным движением.

- Мадемуазель, рад вас снова видеть, - произнес я и поцеловал ее руку. Без сексуального подтекста. Просто в знак вежливости и как знак расположения. – Не представите вашего гостя?

- Охотно, ваше императорское высочество. Охотно. Прошу любить и жаловать Павла Осиповича Гукасова.

- Очень приятно, - произнес я и пожал его руку. – На дорогах не только мокро, но и беспокойно? – кивнул я в сторону сопровождение, вооруженного.

- Пока я их не нанял меня дважды грабили. – пояснил Гукасов.

- Неужто банды пятерых пугаются?

- Их оказалось достаточно, чтобы не связываться. Взять-то можно, только показного богатства нет, костюм у меня добротный, но не дорогой. И вообще, вся эта история пахнет проблемами без явной выгоды.

- А конкуренты не озоруют?

Он нервно дернул щекой, промолчав.

- Прошу в дом, - сделал я жест в сторону здания. – Негоже болтать на крыльце.

- Ваше императорское высочество, а… вас тоже пытались ограбить? – спросил Гукасов, кивнув в сторону сарая, где засел Никита и готовился при случае открыть огонь.

- Простая предосторожность, - максимально вежливо улыбнулся я. – Думаю, что вы понимаете – я многим сломал игру своим выздоровлением. Особенно тем, кто делал ставку на меня и решил все переиграть.

- Вы думаете, что…? – задал он невысказанный до конца вопрос.

- Это было бы простым решением. – улыбнулся я.

- Спешу вас уверить, ваше императорское высочество, даже в наших краях не все верят в ваше исцеление. Чахотка – опасная болезнь. Обычно от нее избавления нет.

- Почему нет избавления? Есть. Жизни нет – факт, а избавления сколько угодно. Мертвые не болеют. А зря. Полагаю, было бы занятно слышать, проходя мимо кладбища, как кто-то под землей кашляет, сетуя на сырость. Впрочем, в нашей жизни всякое случается, Павел Осипович. Например, наша встреча. Если бы не ряд маловероятных обстоятельств, когда бы еще мы могли познакомиться?

- Действительно, - нервно улыбнулся Гукасов.

- Прошу, - произнес я и жестом повторно пригласил его с Медеей в дом. – Вас, я надеюсь, заинтриговал мой интерес к нефти?

- Скорее насторожил, - честно ответил он.

- Да? Отчего же?

- Мне показалось, что вы хотите войти в дело.

- Но вы приехали.

- Разумеется. – улыбнулся он. – Меня заинтриговал ваш внезапный интерес. Насколько я смог узнать, вам никогда до нее не было дела.

- Нефть, Павел Осипович, это наше будущее. А мой интерес… вас когда-нибудь выбрасывали на помойку?

- Нет, - осторожно ответил Гукасов.

- А я вот имел честь, да-с. Скажу я вам очень пренеприятное ощущение, заставляющее подумать. Много о чем. И в первую очередь о том, как жить дальше.

- Понимаю, - кивнул Павел Осипович.

- Сейчас наш флот живет на угле. При этом своих месторождений подходящего угля высшей пробы у нас мало. И мы закупаем английский или германский. То есть, насквозь зависим в военно-морской сфере от внешних поставок. Это совершенно недопустимо, но факт.

- Англичане и здесь, в наших краях, весьма активны.

- И я, Павел Осипович, буду прикладывать все усилия для того, чтобы именно отечественный заводчик владел и управлял нефтяными промыслами нашей страны. Понимаю, звучит слишком пафосно и общее, но иначе это не высказать.

Гукасов вежливо кивнул, с мягкой полуулыбкой.

- Как я уже сказал, угольное отопление – это большие риски для нашего военного флота. Мы не можем зависеть от врагов. А что Англия, что Германия являются нашими врагами. Потенциально. Особенно сейчас, когда Отто фон Бисмарк ушел и Рейхом правит всецело и безраздельно этот романтический дурак.

Гукасов внимательно слушал, ничего не говоря и не меняя выражения лица.

- Кроме того, у нефти теплотворность заметно выше угля, она легко и быстро грузится, и для отопления ей не требуются кочегары[1]. Это простая и легкая возможность выиграть водоизмещение и пространство внутри корабля. Кочегары же – так и вообще, самый рискованный и сложный тип профессии на кораблях, от которых очень многое зависит как в море, так и в порту. Особенно в порту, ибо тяжелейшие условия труда делают их питательной средой для смутьянов всех сортов. Поэтому я считаю, что уголь на флоте – это стратегическая угроза для империи.

- Вы даже шире описали то, что я обычно сам говорю, - кивнул Павел Осипович, оживляясь. – Я удивлен, что вы это понимаете. Мои попытки достучаться до «высоких кабинетов» обычно натыкались на глухое неприятие.

- Ничего удивительного. В этих кабинетах сидят люди, которые либо тупо повторяют за англичанами, как обезьяны, либо вообще ничего не хотят делать. Им не до того.

- А разве нет идейных?

- Почему нет? Есть. Вопрос лишь в идеях. Например, мой дядя, генерал-адмирал Алексей Александрович, незамедлительно подаст в отставку, если его заставят жить в России хотя бы полгода, лишая радости спускать морские бюджеты в его любимом Париже. А если принудить еще и к тому, чтобы трудиться – так и вообще – повесится или застрелится от обиды.

Я произнес это и смотрю, внимательно отслеживая реакции. Но Гукасов сохранил лицо. Лишь достал из кармана жилетки платок и промокнул им лоб, на котором обильно выступил пот.

- Жарко у вас топят. – пояснил он.

- Это все Александр Яковлевич, он опасается за мое здоровье.

- Очень… очень его понимаю, - многозначительно заметил Павел Осипович, имея в виду куда более широкий контекст.

Я улыбнулся и продолжил.

- Но нефть – это не только топливо. Это еще и химическая промышленность с синтезом много чего интересного. В том числе и для армейских нужд.

- Военных? Что вы имеете в виду? – оживился Гукасов.

- Пусть это окажется приятным сюрпризом позже. Если мы договоримся.

- Хотя бы намекните, о чем речь, без деталей.

- О возможности начинять своим взрывчатым веществом все армейские снаряды. И морские.

Отлично, - тихо, почти шепотом произнес Гукасов, который вспотел еще сильнее.

- И я бы вам рекомендовал потихоньку начать к этому всему готовиться. Со мной это случится скорее. Без меня – позже. Но это все неизбежно. Дождь не может идти вечно. Да-с. Но готовиться надо не только лишь здесь, в Закавказье.

- Что вы имеете в виду? – напрягся Павел Осипович.

- У нас тут пограничье. В случае войны оно может быть потеряно. Вообще все, что возле границы в зоне риска.

- Вы… вы хотите сказать, что…

- Сами турки едва ли справятся. Но что будет, если германец сюда перебросит несколько дивизий? Или англичанин? Хорошо снаряженных и подготовленных. Или представьте, что в разгар войны, когда все силы наши будут на османской границе, персы перейдут в наступление? Любое пограничье – зона высоких рисков.

- Это… - Гукасов завис, переваривая мысль, которая была, в общем-то очевидна, но которую никто обычно не озвучивал и не формулировал. Ранее. – Это довольно неприятные размышления.

- Увы. Как говорится – ничего личного, только бизнес. – пожал я плечами. – С одной стороны, очень удобно размещать бизнес на самой границе, если ты рассчитываешь на экспорт продукции или крепко связан с импортом сырья. Однако уже в среднесрочной перспективе на границе беспокойно и риски резко повышаются. Вплоть до утраты всего.

- Да-да, тут и возразить нечего, - покивал Павел Осипович. – Просто… понимаете, я армянин и для меня земли Армении не пустое слово. Особенно старой, Великой Армении.

- Эпохи расцвета? – уточнил я. – Кажется, тогда правил какой-то Тигран.

- Да, Тигран Второй. – произнес он немало удивившись. – Нечасто встретишь русского аристократа, который хотя бы слышал о днях былого величия Армении.

Я вежливо улыбнулся и вроде как сконфуженно пожал плечами, дескать, «ну, извините». Не рассказывать же ему в самом деле, что по юности, еще в «мореходке», я дружил с одним армянином, который был буквально одержим историей своего народа. И уж что-что, а такие вещи у меня в голове отложились.

Зачем?

Понятия не имею. Просто отложились. Мы и в Нахимовском училище вместе с ним занимались, и в Высшее военно-морское училище потом пошли, так что, времени хватало. Потом, правда, жизнь нас раскидала. Но это было потом, оставив определенное наследие из несколько неожиданных для меня знаний. Сейчас же, я решил немного добавить лести, в нужном сейчас ключе, и продолжил:

- Павел Осипович, как мне кажется, наивысшего влияния армяне достигли намного позже. Во время Восточной Римской империи, когда они и императоров выдвинули больше прочих, и вообще играли ключевую роль в жизни державы.

- О! Вы и об этом знаете! – удивился он.

- Армяне старый-славный народ. – продолжил я. – Просто турки его немало замяли и задвинули. Хотя не так много требуется усилий, чтобы заметить эхо наследия. Шутка ли - по всему черноморскому побережью столько всего построено армянами во времена Античности и Средних веков, да и на востоке Средиземноморья. И я думаю, Павел Осипович, что лучше в этом ключе и двигаться, воспринимая Россию как новую Римскую империю. Из-за специфики престолонаследия армяне едва ли смогут выставить своих императоров, но вот занять достойное место в элитах державы – вполне.

- Римская империя… - покачал он головой. – Россия ведь совсем другая.

- Так и Римская империя менялась, - улыбнулся я. – При Октавиане, при Юстиниане, при Василии Великом, при Комнинах, при Палеологах – это пять разных держав. Мир не стоит на месте. В конце концов, как мне кажется, это самая выигрышная стратегия.

- Я подумаю над этим. – серьезно произнес Гукасов.

- Подумайте.

- Если я правильно вас понял, - продолжил Павел Осипович, возвращаясь к делам, - то вы считаете, что на границе нужно только добывать сырье. Переработку же переносить вглубь страны. Так?

- Да. Все верно. Сырье и логистика, то есть, склады и транспорт.

- И куда вы видите разумным переносить переработку?

- В данном случае в Саратов.

- Почему туда? – снова удивился Павел Осипович, хотя это было проявлено едва-едва.

- Эта информация не для разглашения, - понизив голос, произнес я и чуть наклонился с видом заговорщика.

- Я нем как рыба.

- Незадолго до злополучного путешествия на корабле я читал одну заметку студента-геолога, который нашел недалеко от Саратова природный газ. Не очень глубоко и много. Насколько я знаю, его изыскания положили под сукно, как у нас нередко уже случалось. Но если он прав, что легко можно проверить, мы можем получить дешевое топливо для нефтепереработки. Намного более дешевое, нежели сама нефть. Впрочем, тема природного газа – отдельная. Он может дать настоящий прорыв в экономике, хотя об этом я предлагаю поговорить позже. Когда мы договоримся.

- Вы сейчас обрисовали настоящее эльдорадо, - максимально серьезно произнес Гукасов. – Для меня и моих партнеров. А какой в этом всем ваш интерес?

- Их два. Первый вполне очевидный – мне нужна доля малая. Чтобы «капало» денег на разные проекты. Я собираюсь возвращаться не только в столицу, но и во флот. Причем деньги мне нужны в обход казны, чтобы можно было решать вопросы самого разного характера. Да и корабли нужно как-то строить. Сами понимаете – Государь экономит, а порой и того хуже… так что, это было бы лучше как-то обойти, добавив некоторую сумму через пожертвования. А ему для успокоения дать ординарный отчет.

- Вы хотите стать партнером?

- Да. Или, если получиться, акционером. Допустим, десять процентов акций. Это много, но если получится продавить перевод военного флота на мазут и кое-какие иные лоббистские темы, то это окупается с лихвой.

- Мазут… мазут… - медленно повторил он, кивая. – Это выглядит просто сказочно интересно.

Я вежливо улыбнулся.

Сдержанно.

Сейчас его сливали в ямы как бесполезную отработку, а его на минуточку было до половины объема от нефти. Поэтому, даже если продавать его буквально за копейки для нужд флота, это уже золотое дно.

- А второй интерес? – после непродолжительной паузы, спросил Павел Осипович.

- Я хочу вернуться не просто в столицу, но и заняться там серьезной политикой. Чтобы это сделать, нужно предъявить ясную программу и найти людей, чьи интересы я стану представлять. Лоббирование английских, французских или германских интересов, конечно, намного проще, но это делает из меня фактически иностранного агента. Персону, которая в России отстаивает интересы иных держав. Что, как мне кажется, совершенно недопустим для сына императора и брата будущего самодержца.

- Иные великие князья иного мнения, - чуть улыбнувшись, заметил Гукасов.

- Каждый сам выбирает свой путь. Кто-то продает душу дьяволу, кто-то борется с искушениями.

- Даже так… хм…

- Да. Я хочу собрать вокруг себя патриотически настроенных промышленников и военных. И если у нас все сложится, то я хотел бы видеть вас в моей партии[2]…





Разговор еще продолжался, но главное уже было сказано. А через часа три, отобедав, Павел Осипович удалился. Поспешил в Тифлис. Требовалось срочно переговорить со своими партнерами.

Медея уехала с ним, ибо оставаться со мной без родственника казалось совершенно неприличным.





- Пожалуй, я был неправ. – буркнул Павел Осипович, когда они тронулись в обратный путь.

- Вы больше не считаете меня «блудницей вавилонской» и «падшей шалавой»? – едко усмехнувшись, спросила она.

- Почему? Считаю. Но у тебя там, - кивнул он ей в область промежности, - судя по всему, «Золотое руно».

[1] Для обслуживания нефтяных котлов именно кочегары действительно не нужны, что дает массу преимуществ. Недостаток в сущности только один – персонал, который обслуживает нефтяные котлы (а их нужно обслуживать) в среднем должен иметь более высокую квалификацию.

[2] До эпохи массовых партий в XX веке в русском языке этим словом называлась придворная группа, связанная каким-то общим интересом. Например, «английская партия» отстаивала торговлю с Англией и максимальное сотрудничество с ней, будучи, по сути, агентами влияния. В этом смысле слово «партия» употреблялось и в XVIII и в XIX веке.





Часть 1. Глава 6


3 февраля 1892 года, Тифлис





Сергей Алексеевич Шереметев положил на стол рапорт и внимательно уставился на пехотного поручика. Словно оценивая.

Тот молчал.

Стоял спокойно и «поедал глазами» высокое начальство.

- Вы, дружок, зачем эту вздорную бумажку написали? – наконец поинтересовался командующий Кавказским военным округом.

- Ваше высокопревосходительство, - гаркнул этот молодой офицер, - виноват. Прикажете исправить?

- Исправить? Вы ответьте, для чего написали сначала. – стряхнув пепел папиросы, повторил вопрос Шереметев.

- Был впечатлен. Подумал, что вас заинтересует эта информация.

- Впечатлен, значит. – покивал Сергей Алексеевич. – То есть, вы хотите сказать, что полагали возможным мне поверить в эту сказку?

- Ваше высокопревосходительство, кроме меня свидетелями этой демонстрации был указанные в рапорте люди. Они подтвердят. Также туда по интересу уже отправилась группа офицеров из тифлисских гренадеров и нижегородских драгун, а также местных кадетского корпуса и юнкерского училища. Понимаю, что рапорт сказочный, но достаточно скоро, я надеюсь, он получит множественные подтверждения.

- А вы рисковый, - пустив дым, улыбнулся Шереметев.

- Ваше высокопревосходительство, эта стрельба настолько впечатлила меня, что я хотел бы записаться в учебный класс, если будет решение открыть их.

- Даже так? - затушил папиросу Сергей Алексеевич с некоторым раздражением. Ему очень не нравилась эта непробиваемая уверенность поручика. Он говорил так, словно верил в свои слова. Что пугало и смущало и ему хотелось, очень хотелось, чтобы вся эта дурная история закончилась как можно скорее. Пшиком. Разумеется, пшиком, так как что делать в случае подтверждения он попросту не знал.

Постучался и заглянул дежурный офицер.

- Сергей Алексеевич, - несколько взволнованно произнес он, косясь на поручика, - срочная телеграмма от великого князя Михаила Николаевича.

- От кого? – немало удивился Шереметев. – Давай.

Секретарь быстрым шагом вошел, достиг стола и, достав из папки лист, протянул его командующему Кавказским военным округом…





«ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ ВПР ВСКЛ ОНА В БЕШЕНСТВЕ ВСКЛ ВЕСНОЙ ЖДИ ТЧК»





Шереметев прочитал.

Положил на стол. Потер лицо. Еще раз прочитал. Кивнул дежурному офицеру, дескать, ступай. И уставился на поручика.

Молча.

Тяжело.

Наконец, минуту спустя, он спросил:

- Куда вы сообщали об успехах в стрельбе Георгия Александровича?

- Только знакомым.

- Письменно?

- Нет. Только устно. На приемах. Большинство реагировали очень скептически, как и вы. Но кто-то и заинтересовывался.

- И все?

- Так точно, ваше высокопревосходительство. Все. Вы первый, кому я подал рапорт.





Командующий открыл портсигар, достал папиросу и прикурил ее спичкой. На некоторое время замерев и глядя на то, как огонь «доедал» крошечный кусочек дерева.

Затянулся.

Снова потер лицо и произнес:

- Подождите в приемной.

- Есть! – гаркнул поручик и вышел.

Сам же Шереметев встал и, после небольшого выхаживая по кабинету, остановился у окна. Куда он бесцельно и уставился.

В принципе такой огромный расход боеприпасов вполне объяснялся версией организации учебного стрельбища. Результативность, допустим, выдуманная. Но сам факт создания тира – вполне реалистичен.

Это раз.

Оставалось понять, что так возмутило императрицу. Он постарался вспомнить свой рапорт и не нашел в нем ничего подозрительного. Просто упоминания на то, что для нужд Георгия Александровича приходится отпускать слишком много патронов… слишком…

И тут он замер.

Его словно прострелило осознание всей трагикомичности ситуации. Ведь это тут, в Тифлисе уже знали о том, что великий князь идет на поправку и даже любовницу себе завел. Странную, но, надо признаться, красивую. Хоть и излишне худосочную, на его вкус. А там, в столице что?

Он подошел быстрыми шагами к столу. Затушил папиросу. И вышел к дежурному офицеру.

- Почта из Аббас-Тумана идет через Тифлис или ее сразу к побережью везут?

- Не могу знать.

- Фельдъегерей туда заказывал?

- Минутку, - несколько встревоженно ответил дежурный офицер и полез в шкаф. Нашел там тетрадь и отрицательно помотал головой. – Никак нет. Их у нас уже полгода как никто не заказывал.

- Через четверть часа начальник почты должен быть у меня.

- Так точно, ваше высокопревосходительство!

Сам же Шереметев направился к себе в кабинет.

Ситуация складывалась мерзкая и глупая. До крайности. Судя по всему, там, в столице, подумали, будто он пытается организовать регулярные хищения боеприпасов, используя для прикрытия умирающего сына августейшей четы…





- Проходите, - произнес он начальнику почты, туша очередную папиросу. Он хоть и старался не частить, но нервы пошаливали.

- Благодарю. Что-то случилось? – спросил тот озабоченно.

- Я хочу знать, как обстояли дела с перепиской из Аббас-Тумана. Как вообще она идет?

- Сразу к побережью и дальше кораблем.

- Вы контролируете эту переписку?

- Разумеется. Лично. Великий князь же. Никакой перлюстрации, само собой. Но кто кому и куда отправляет поглядываю.

- Сколько писем за последние три месяца оттуда уходило?

- Девятнадцать писем, ваше высокопревосходительство, - деловито сообщил начальник почты.

- И кому от кого?

- На ваше имя направлено одиннадцать. Все от лейб-медика Левицкого. Об их содержании мне ничего не известно. Два от него же уже мне – с просьбой прислать свежих газет. Одно от него же родственникам. Еще три от медика Айканов домой. Одно отправил Георгий Александрович. Незадолго до чудесного выздоровления. В Грецию. Как я понимаю – ответом. Еще одно от него же мне с просьбой выслать книг.

- Каких же?

- Целую подборку естественно-научного толка. Физика, химия и прочее. Он написал, что ему скучно, и что он хочет подтянуть свое образование. Кроме теории интересовался обычными учебниками по слесарному делу, клепальному и так далее. Я ему выслал совокупно пятьдесят две книги.

- И все?

- Да. Все. Через мое ведомство иных писем от него не уходило.

- Так он не отправлял или неизвестно? – немного рассердился Шереметев.

- Говорят, что его любовница письмо возила от него нефтезаводчику Гукасову. Лично.

- Павлу Осиповичу?

- Ему.

- И что ж?

- Он навещал Георгия Александровича не далее, чем неделю назад.

- Гукасов что-то отправлял в столицу?

- Никак нет. Писем отправил много, но все местные. Зная его, предположу, что дело важное. А вот на телеграф даже не заходил. Значит, ничего срочного. Письма-то дешевле отправить. Или, быть может, не хотел афишировать содержание. Телеграмма-то отправляется открыто.

- Ясно. А Павел Осипович сейчас тут, в Тифлисе?

- Не могу знать. Вероятно. Слышал, что вчера он был в гостях у Манташева. Супруга меня пилила намедни. Требовала непременно изыскать способ навестить Александра Ивановича в тот же день.

- Что на нее нашло такое?

- Павел Осипович был со своей воспитанницей и дальней родственницей Медеей Иосифовной. Любовницей Георгия Александровича. И супруга очень хотела с ней познакомиться.

- Это еще зачем? – повторил вопрос Шереметев и полез за новой папиросой.

- Признаться, сам не понимаю. Какие-то бабские дела.

- Мне казалось, - прикурив новую папиросу, произнес Сергей Алексеевич, - что замужние дамы без всякой симпатии относятся к таким охотницам.

- Сам удивлен. Что-то переменилось. Но что? – пожал он плечами.

- Если предположения?

- Мне кажется, армянские заводчики крепко оживились. Это неспроста. Но дальше ничего не скажу. Даже гадать не берусь. Супруга же моя скорее чувствует, чем понимает. Чуйка у нее как у собаки. Лается она порой также – словно озверевшая овчарка. Но хороша…

- А что вы слышали про стрелковую школу в Аббас-Тумани? – затянувшись, поинтересовался командующий.

- Достаточно мало. Сами понимаете – где я, а где стрелковая школа. Но о ней судачат, как и о выдающемся умении Георгия Александровича в обращении с револьвером.

- Верят?

- Всякое говорят, - пожал он плечами, - но дыма без огня не бывает, особенно в таких делах…





Начальник почты ушел, а Сергей Алексеевич еще долго сидел и думал, глядя в точку перед собой. Каша заваривалась изрядная. И все мимо него.

Встал.

Налил себе стакан воды из графина. Выпил.

Еще налил.

Подошел к окну, разглядывая прохожих. Наконец, вышел к дежурному и произнес:

- Командира юнкерской школы ко мне…





***





Я сидел за столом и писал.

Чинно.

Чертовым пером, которое я со школы не видел и уже позабыл, как им пользоваться. Помогала только двигательная память тела. Из-за чего получался совершенная комедия – как только я задумывался, шли кляксы и каракули, как переставал на всем этом фокусироваться – так и чисто все выходило.

Ровненько.

Только почерк другой.

Совсем другой.

С первого взгляда было видно – дневники писала другая рука. И с этим требовалось что-то делать.

- Георгий Александрович, - произнес Айканов подходя, - я могу вам помочь?

- А? – отвлекся я. – Помочь? Может быть. Не пойму, что происходит. После выздоровления у меня трудности с письмом. Признаться, с момента исцеления ни разу не садился писать, а тут такое открытие.

- Что-то конкретное? – подошел он ближе.

- Мой почерк изменился до неузнаваемости.

- Я слышал, что почерк отражает характер, а вы поменялись, и сильно.

- Это отлично, но, если я напишу знакомому человеку, он немало удивится. Даже меня самого сия новость немало встревожила, нарушая сон. – попытался я разыграть легкую панику.

- Ваше императорское высочество, в этом нет ничего необычного. Почерк у людей постоянно меняется. Обычно-то он стабилен, да. Но потрясения порой не проходят бесследно.

- Понимаю, - кивнул я. – Но давайте сделаем так. Вы вместе с Александром Яковлевичем проведете всестороннее обследование меня и составите подробный отчет. Мне очень тревожат мои изменения. Например, моя чрезмерная тяга к дамам.

- Вы довольно молоды и эта тяга нормальна.

- И все же, я настаиваю. Мне нужен подробный отчет по изменениям с моим организмом. Вы сможете это сделать?

- Сделаю все возможное, - после небольшой паузы ответил Михаил Гаврилович. – И начать, пожалуй, нужно с Александра Яковлевича. Если он не согласится, то, увы, я буду очень сильно ограничен в возможностях.

- Буду вам очень признателен.

Айканов откланялся и удалился, а я хмыкнул, прекрасно понимая, что он юлит и пытается уклониться от ответственности. Вряд ли он понимал всю фактуру вопроса, но явно чувствовал остроту.

Но я от этой парочки просто так не отстану. Так как этот документ мне требовался чрезвычайно. Просто кровь из носу. Император и императрица помнили меня совсем иным, как мне казалось. Слишком уж мало памяти осталось от старого жильца для более точного ответа на этот вопрос. И было бы очень неплохо, чтобы им сначала лег на стол этот документ. Они его прочитали. Переварили, приняв и осмыслив. А уже потом встретились со мной.

Почему не наоборот?

Потому что это вынудило бы оправдываться. Что всегда менее надежно. Ибо тот, кто оправдывается, выглядит виновным по умолчанию. Не всегда, но очень часто. Так что упредить их сомнения требовалось любой ценой…





Сам же я писал отчет по итогам широких испытаний револьвера SmithWessonрусский. Шутка ли? За последние три месяца мы настреляли чуть более ста тысяч патронов.

Совершенно немыслимое дело!

И требовалось как-то отчитаться, дабы все это не выглядело только забавой и баловством. А как это сделать? Я решил подробно и аргументированно описать те доработки, которые были сделаны и опробован. Разделив их на три блока: удачные, неудачные и перспективные, но еще не проверенные.

А последних хватало.

Например, очень хотелось сделать нормальную защелку по типу револьвера Webley или самовзвод. Так-то я не оружейник, но за двадцать лет в морских перевозках на сложных контрактах этих самых «веблей» насмотрелся массу. Они ведь и в XXI веке вполне ходили по глухим да диким местам. И вполне активно – аппарат-то неубиваемый…





Мастерская, которая появилась в Аббас-Тумани, расширялась. Пятерых работников мне прислал командующий Кавказским военным округом. Довольно умелых. Еще десять человек «добыла» Медея, навербовав через родственников и знакомых.

С ними завезли и кое-какое оборудование.

Простенькое.

Ничего промышленного.

Однако его было вполне достаточно для кустарного производства оружия. Что мне и требовалось.

Я спешил.

И хотел как можно скорее довести револьвер до ума. Прекрасно понимая, что сидение тут у меня едва ли затянется на годы. Как только в Санкт-Петербурге узнают о том, что я не только жив, но и вполне здоров, обязательно отсюда вытащат. И к этому моменту было бы очень неплохо иметь партию хотя бы в десять-двадцать новых револьверов.

Если повезет.

Или хотя бы одну штуку, чтобы уже там наладить ее «клонирование», то есть, разбор по винтику, обмер и производство на основе этих чертежей…





Одна часть меня, «крутила пальцем у виска» и называла «идиотом». Ведь будущее за самозарядными пистолетами. А это все выглядело как пустая «мышиная возня». Но пистолетов поблизости не имелось. Впрочем, даже если бы с горем пополам я его «изобразил», под рукой были только револьверные патроны с закраиной, да еще и на дымном порохе.

То есть, шляпа.

Поэтому я не пытался поймать журавля в небе, а вдумчиво ощипывал синицу, имевшую неосторожность попасться мне в руки. В конце концов, если сделать все как надо, этот револьвер еще послужит.

К нему в дуэт я прикидывал и карабин, только нормально скомпонованный. Муть? На первый взгляд – да. Но я планировал его позиционировать для полиции и жандармерии, путешественников и охраны. Ведь такое оружие можно было держать всегда заряженным без проседания пружин. И оно всегда готово к бою. А если учесть быструю перезарядку барабана обоймами, то и подавно...





Иными словами, я не желал складывать все яйца в одну штанину. Планируя заниматься не только нефтью, но и оружием. Пусть и поначалу только гражданским.

Ну а что?

Взятки мне можно не платить, ибо великий князь и сын царя, а в будущем – брат. Что уже немалый плюс. Приемку проходить тоже не нужно, так как на вооружение все это проталкивать я не собирался. Во всяком случае – пока. Ну и вообще – приятных возможностей для снижения себестоимости изделий хватало. А рынок имелся, и немаленький…





Часть 1. Глава 7


1 марта 1892 года, Аббас-Туман





Погода стояла отличная!

Я вышагивал перед небольшим отрядом и изучал людей. Ермолай с Никитой расстарались – подтянули ребят мне в команду. Официально – в охрану. Но так-то…





Они пригласили еще пять казаков такого же бармалейского вида, как и у них самих. Крепкие такие. Здоровые. Выносливые. И именно их я сейчас и осматривал.

- Рекомендации на вас мне уже все дали. Хороший опыт. – произнес я. – Как так вышло, что со службы ушли?

И они начали рассказывать.

Каждая история – уникальная. Но всех их связывало одно – не сложилось. Карьера ведь как идет? Во многом через социальные связи и волю случая. Компетентность редко награждается повышением. Хорошая лошадь будет тянуть свой воз до упора, как бы замечательно она этого ни делала. Директором же колхоза всегда становится кто-то другой.

Вот и у них так же.

Каких-то значимых косяков за ними не было, просто «так карты легли», из-за чего все пошло наперекосяк. И ребята оказались затерты по службе, ну и уволились сразу, как получилось. В принципе, все эти истории я знал, но хотелось послушать, как они сами их расскажут. Заглядывая в глаза, отслеживая мимику и слушая интонации. Эта невербальная часть порой говорила намного больше слов, и ее мало кто умел имитировать.

Ну и невольно рефлексируя.

Я ведь и сам там, в прошлой жизни, столкнулся с чем-то подобным. Служба моя пришлась на лихие 90-е сразу после развала Союза и была не сахар. Да – шла. Но в итоге, получив кап-три, я оказался в подвешенном состоянии – должностей вакантных не имелось. Более того, они не ожидались. Вот я и психанул тогда, уйдя в коммерческий флот. Не наш. Он рассыпался еще быстрее. Где и «оттарабанил» два десятка лет, пройдя путь от второго помощника до владельца компании.

Слушал…

И ностальгия невольная душить стала. Нахлынула. Вспомнил то свое состояние, когда осознал – все – карьера закончилась… и что мои мечты юности, равно как и огромные усилия, что я тратил на учебу и развитие все эти годы просто спустили в самый обыкновенный сортир.

Аж глаза заблестели, как мне показалось.

И лицо стало… сложным. К счастью, ребята это восприняли на свой счет. Истории-то жалостливые, если так посудить…





- Хорошо, - кивнул я. – Размещайтесь. После обеда постреляем, поглядим на ваши показатели. Ну и общая проверка кондиций…





Они ушли, а я продолжил свои занятия.

Писал статью.

Совершенно непривычное и не типичное занятие, но там, в прошлой жизни я увлекался фантастической и приключенческой литературой. И не видел ничего зазорного в ней. Вот и пытался устроить маленькую идеологическую диверсию.

Ни литератором, ни искусствоведом, ни литературоведом я не являлся и мало что в этом смыслил. Поэтому я налегал на иронию, местами переходящую в острую сатиру, и здравый смысл, порой воняющий отчаянным цинизмом или того хуже.

Я не собирался оправдывать фантастику.

Нет.

Это было бы совершенно пустым занятием. Вместо этого я пытался выступить этаким обозревателем, который, прикидываясь «твердолобым чиновником», смешивал с говном обычную литературу. Выводя ее как некое упадничество, страдания ради страданий, этакие «испражнения души».

Но не ругал. Нет.

Хвалил.

Так хвалил, что лучше бы поливал матами.





Как я уже сказал – навыка в таких делах я почти не имел. Отчего эту небольшую, в общем-то, заметку сочинял уже недели две. Потихоньку. В свободное время.

Переделывая.

Перечитывая, в том числе и вслух.

И снова переделывая.

Изводя лист за листом. Но, как мне кажется, все больше приближаясь к тому, что я хотел: формату относительно небольшого фельетона, который бил по увлечению современников прогнившим декадансом и «бесформенным модернизмом», в котором «форма извивалась ради формы». А в самом конце в скептическом ключе отмечал, что фантастика скучна и не интересна. Она приучает человека мечтать и думать. Что совсем не нужно. Ибо начальство всегда подумает за приличного человека, а ему надобно совесть укреплять и умалять себя духовно и нравственно…





За чем меня Медея и застала.

Приехала.

Сегодня ее быть не должно, а приехала. Обещалась же послезавтра.

- Случилось, что? – спросил я, немало напрягшись.

Она подошла ближе.

Почти к столу.

Чуть подрагивая губами, не то желая что-то сказать, не то – заплакать. Причем, судя по красным глазам слезами заливалась она совсем недавно и сильно.

Рухнула в шаге от стола на колени и заревела.

- Что?! Что случилось?! – воскликнул я.

- Прости ты меня дуру грешную! Прости, Георгий Александрович! – взмолилась она.

- За что?! Скажи по существу!

Но она лишь ревела, обняв меня за ноги.

- Скажешь - уеду из России. Скажешь – спрячусь в глуши. Скажешь – руки на себя наложу. Только прости.

- ХВАТИТЬ! – рявкнул я, да так, что стекла затряслись.

Влетел Никита, но я его остановил жестом и выпроводил.

- Говори, что случилось?

- Непраздная я.

- Что? – захлопал я глазами.

- Ребенка от вас жду.

- Ох… - только и выдохнул я.

- Но я не создам проблем. Я…

- Помолчи, - излишне резко бросил я. – И сядь нормально. Вон – кресло.

- Я… я же думала, что бесплодная.

- Я сказал – помолчи!

- Молчу-молчу… - охотно закивала она, продолжая, впрочем, всхлипывать и пускать обильные слезы.

А в моей голове кружился натуральный ураган.

Жениться я не мог.

Отец бы не дал разрешения, и смысла это не имело. Да и вообще – он точно будет в ярости. В свое время Александр III пережил гулянки родителя, из-за которых чуть было не лишился престола и наследия. Поэтому воспринимал всякие гулянки на стороне крайне нервно и болезненно.

Мать же не только вместе с отцом переживала тот кризис, но и была большим поборником статуса и репутации династии. Что еще хуже…





- Кто об этом знает? – наконец, спросил я.

- Повитуха и Павел Осипович.

- Какой месяц?

- Третий. Со слов повитухи.

- То есть, мы это сделали в самом начале?

- Видимо.

- Повитуху вы, я надеюсь, заперли в чулане?

- Зачем? – опешила Медея.

- Ясно… значит вся округа уже в курсе.

- Я не сказала, кто отец ребенка.

- Смешно, - холодно процедил я. – Ты понимаешь, что если мои родители об этом узнают, они тебя в пыль потрут? И я не смогу им помешать.

- Понимаю, - закивала она энергично и хлюпнула носом.

- Павел Осипович как отнесся?

- Я к нему первому пошла. И он пообещал помочь, в течение недели выдать замуж.

- И ты приехала ко мне.

- Не посоветовавшись с тобой принимать такое решение я не смогла. Это выглядело бы предательством.

- Понимаю и признателен. Это было бы решением. Но тогда нам придется расстаться. – произнес я.

Не то, чтобы я ее любил.

Нет.

Моя черствая душа вообще, вероятно, никого не могла по-настоящему любить. А вот прикипел – факт. И с ней мне было хорошо. По-мужски. Ее сексуальность и эффектность будоражили меня невероятно.

В дверь постучали.

- Кто там? – спросил я.

- Егорий Александрович там гости едут. Медея Иосифовна упредила их всего ничего.

- Кто-то знакомый?

- Нет. Но там пять экипажей. Плюс конная полурота сопровождения.

Я нервно дернул щекой.

Едва ли это кто-то из августейшей фамилии пожаловал. Братец мой охранялся минимум парой рот, когда заезжал прошлой осенью. Места-то тут нервные, сложные. И скорее вопрос, как так получилось, что Аббас-Туман почти никем не охраняется. Хотя нет. Нет такого вопроса. Для официальных властей я умирающий великий князь, до которого нет никакого дела у серьезных людей.

- Размести ее как обычно. – кивнул я на Медею, а потом обращаясь уже к ней: - Пока посиди тихо. Надо понять, кого там нелегкая принесла.

- А что делать с моей беременностью?

- Для начала не плакать. Это может навредить ребенку. Жениться на тебе я не могу. Но глупости совершать точно не дам. И не брошу в беде. Все – иди.

Она кивнула, улыбнулась сквозь слезы и вышла. Я же вдогонку крикнул ей:

- И приведи себя в порядок. Быть может, тебе придется выйти к гостям.

- Да, ваше императорское высочество, - ответила она, повернувшись ко мне, и игриво прикусила губу, но так, чтобы казак не видел. Было видно, что это ей далось непросто, однако, она попыталась…





Я же достал из ящика папку с отчетом обследования, которое я смог стрясти с лейб-медика и Айканова. Положил ее на край стола. И вернулся к своим делам – фельетон сам себя не напишет.

Навыка не было совсем.

Я буквально продирался сквозь совершенно детские ошибки.

Одно радовало – мое упорство, кажется, вознаграждалось, и фельетон получался все менее и менее отвратителен. Или я к нему привыкал? Сложно сказать. Нужно будет, как закончу, дать почитать Михаилу Григорьевичу... под обещание молчать.

Публиковать я его не собирался под своим настоящим именем. Зачем? Это слишком низкое занятие для великого князя. Не поймут-с. Поэтому язвить станет Модест Вернидубович де ля Фер.





В дверь постучались, и после приглашения вошел Ермолай. А за ним мужчина в генеральском мундире. Знакомый, но смутно.

- Доброго дня вам, ваше императорское высочество, - произнес этот человек, и в голове словно прострелило: «Шереметев! Командующий округом! Он Георгия навещал еще до моего вселения, когда он только заехал в Аббас-Туман».

- Доброго дня, - кивнул я, вставая и доброжелательно улыбаясь. – Рад вас видеть, Сергей Алексеевич.

- Вот, решил вас проведать. – вернув улыбку, но глаза выдавали его с головой. Нас обоих. Мы оба холодным, чуть колючим взглядом рассматривали друг друга эти секунды.

Подошли ближе.

Пожали руку друг другу.

- Прошу, присаживайтесь, - хозяйским жестом я пригласил на стул возле стола. Как раз рядом с папкой. – Там, я полагаю, ответы на многие ваши вопросы.

- Там? – выгнул бровь Шереметев.

- Отчет медиков. Сначала сводка, потом детальные бумажки.

Он молча кивнул.

Прошел к указанному стулу.

Сел.

Открыл папку и начал читать.

Сам же я прошел к серванту. Достал оттуда бутылку коньяка. Две рюмки. Ну и тарелку с дольками лимона. Накрытую крышечкой, чтобы он не обветривал.

Чуть выждал, когда генерал закончил чтение сводки и уставился на меня потрясенным взглядом. После чего выставил это на стол.

- Предлагаю выпить, Сергей Алексеевич. За чудеса, которые порой случаются в нашей жизни. И за медицину, которая бессильна, если человек хочет жить.

- Ха! – усмехнулся Шереметев.

- Закуска коньяка лимоном не в моде, но мне понравилось[1]. Да и под рукой ничего толком и нету. А накрывать стол, если приказать, то момент упустишь.

- Тоже верно.

Мы чокнулись и выпили.

Немного.

Грамм по тридцать. Рюмки до краев наливать я считал моветоном, как и бокалы. Куда спешить-то? Чай без неудержимой жадности до водки или чего иного крепленого.

- А неплохо. – заметил Шереметев, дожевывая лимон.

- Мне тоже пришлось по душе.

- История же это действительно чудесная. – похлопал он по папке. – Я ведь видел вас, когда вы только прибыли сюда. Бледны. Слабы. Больно даже смотреть было. Сейчас и не узнать. На щеках здоровый румянец, в плечах, как мне кажется, раздались.

- Гимнастика очень помогает восстанавливаться.

- Да? – удивился Сергей Алексеевич.

- Медики наши любят прописывать покой по делу и без. В моей ситуации это было необходимо, но человек умирает без движения. Застаивается все в его организме. Поэтому прогулки и гимнастические упражнения пошли мне на пользу, вкупе с продолжительным сном и ударным питанием.

- А эти стрельбы? – он сделал неопределенный жест. – Офицеры отзывались чрезвычайно высоко. Как так получилось, что вам это пришло в голову?

- Это все животворящая сила палки.

- Палки? – хохотнул Шереметев. – Как это?

- Наступил я на грабли, что какой-то недотепа бросил в траве. Со всей дури. Меня по голове палкой и угостило. Да так, что чуть сознание не потерял. Тогда-то и пришла мысль по стрельбе. Точнее, мысли.

- Чудно… прямо вот ей богу, чудно. Никогда бы не подумал, что это может так сработать.

- Думаете, я о таком мог помыслить? Зато теперь меня регулярно посещают идеи о том, как сделать нашу науку передовой. Сами подумайте, Ньютон изобрел свои законы, когда ему на голову упало яблоко. Я придумал способ освоения быстрой и точной стрельбы, когда меня сильно ударило по лицу. Быть можно, нужно просто бить наших ученых палкой по голове почаще?

Шереметьев пару раз моргнул с каким-то ошарашенным видом. А потом засмеялся громко и искренне. Я же налил нам еще по рюмочке и, как он остановился, утирая слезы, поднял свою и произнес тост:

- Ну, за науку!

И он снова засмеялся.

Не так страстно, как первый раз, но довольно сильно. Закинул в себя эту крошечную дозу алкоголя, и продолжил ржать.

- А если серьезно, - продолжил я, - то мне просто вспомнилась одна беседа с физиологом. Он, помнится, высказывал гипотезу о том, что у человека может формироваться двигательный навык от частого и долгого повторения. Складный и точный. Вот я и решил попробовать. Ведь во времена заряжаемых с дула ружей солдат заставляли тысячи и тысячи раз повторять процедуру зарядки. Приемы. Чтобы они буквально вбивались в них до такой степени, что и под обстрелом все сделают правильно.

- Интересно… - покивал генерал. – Так действительно делали и я, признаться, теперь, кажется понимаю, что вы придумали и как это работает.

- Патронов только много уходит.

- Много? Да со стороны кажется, что вы тут войну маленькую ведете!

- Пойдемте на стрельбище. Думаю, что вы должны сначала это все увидеть, прежде чем мы будет обсуждать что-то дальше...

[1] Моду закусывать коньяк лимоном ввел Николай II на рубеже XIX-XX века, когда уже сам правил. До того это не практиковалось, во всяком случае, в среде аристократов.





Часть 1. Глава 8


11 апреля 1892 года, Санкт-Петербург





Мария Федоровна чинно вошла в кабинет и посмотрела на супруга. Тот сидел с потерянным видом и старался даже руками не трогать стол, на котором лежала многочисленная корреспонденция. Избыточно многочисленная.

- Что-то случилось, мой радость? – с едва заметной иронией спросила императрица.

- С Кавказа пришло не одно письмо по существу, а целый ворох пакетов. Эти охальники верно решили меня совсем с ума свести. – сказал император и махнул рукой на целую кучу конвертов и бандеролек, которые лежали на его столе. Часть из них имела признаки фельдъегерской службы, часть – обычной почты.

- И как так вышло, что их доставили разом?

- Да как-то накопилось.

- Ты снова не читал их вовремя? – с нотками осуждения спросила императрица.

- Я попросил несрочные письма с удаленных мест откладывать до случая. А тут от Шереметева пришла большая посылка. Ну я и спросил – что там еще было. Зря. Ой зря… - покачал он головой.

- Левицкий писал? – подалась она вперед.

- Сам еще не знаю – погляди, как всего много. Признаться, я испытываю острое желание, сгрести все со стола и не морочить голову. – он взял первое попавшееся письмо. – Манташев Александр Иванович. Господи, кто это? А вот? Гукасов Павел Осипович. Боже. Кто все эти люди и чего от меня хотят?

- Эти двое – крупные дельцы из Тифлиса. – пояснила императрица. – Даже я о них знаю.

- Ну ты-то понятно. Ты любознательная у нас.

Она не стала ничего комментировать, а просто вздохнула и села за стол в кресло, место в котором император ей уступил. Ну и начала просматривать послания, сортируя в группы по отправителям.

Левицкого не было.

Что странно.

Очень странно. Хотя она лично отправляла ему письмо от имени мужа. Но нет. Не ответил. А вот послание Шереметева смущало своим выдающимся размером.

Она его открыла.

А там сопроводительное письмо, два крупных отчета и прочее…





Александр III скучал.

Он внимательно наблюдал за тем, как супруга сортирует корреспонденцию, а потом ее читает. И отчаянно скучал. Даже зевал. Но молча. Хотелось или уйти, или задремать, однако, из уважения к труду Минни, держался. Впрочем, минут через семь он не выдержал и засопел. Вся эта бумажная возня вгоняла его в такую тоску и уныние, что не пересказать.

Сколько он спал – сам не понял. Но чуть всхрапнув, проснулся. Протер глаза и уставившись на супругу, спросил:

- Ну что там? Есть что дельное?

- Я не закончила.

- Не томи, милая. Я же знаю, что главное ты уже поняла.

- Наш милый Жоржи здоров.

- Обострения болезни нет? Ну и славно.

- Ты не понял. Он совсем здоров. Болезни больше нет.

- Как это? – опешил Александр III.

- Левицкий и Айканов, медики, что сына лечили, сами не могут объяснить.

- Так это же отличная новость! – оживился император.

- Не спеши радоваться, - одернула его Мария Федоровна. – Это исцеление сильно изменило Жоржи. До неузнаваемости. По их мнению.

- Он стал уродом?

- Нет. Стал другим. Судя по тому, что о нем пишут – он изменился внутренне так, что его не узнают. Внешне тоже. И да, сынок наш много занимается гимнастикой и стрельбой. Прямо неудержимо.

- Так это не хищения? Ну и слава богу! – улыбнулся Александр III.

- Не хищения. Но он успел взбаламутить весь военный округ. Хотя Шереметев пишет о том, что создал комиссию и учебный класс на основе опытов Жоржи. Дескать, он нащупал метод как за счет физиологических процессов радикально повышать меткость. Дорого только. Собирается за счет желающих оплачивать эту учебу.

- Каких еще процессов? Что Сережа опять мелет?!

- Со слов Шереметева сынок припомнил беседу свою с физиологом и решил применить высказанные ему гипотезы в деле. И получил блестящий результат. Молодые офицеры военного округа им просто бредят и думают о том, где взять деньги на двадцать-тридцать тысяч выстрелов из револьвера.

- Сколько!? Милая моя Минни, они совсем там ума лишились?!

- Шереметев утверждает, что по методике, разработанной Жоржем, именно столько нужно для формирования навыков на уровне физиологии. И это – минимум. Приложен рапорт командира школы юнкеров и тридцати двух офицеров от поручика до подполковника.

- Бред какой-то… - покачал головой Александр III. – Тридцать тысяч выстрелов… уму непостижимы! Что они там задумали?





Мария Федоровна оторвалась наконец от бумаг и посмотрела на мужа. Молча и серьезно. После чего ответила:

- Не знаю.

- Думаешь, это все же хищения?

- Если и они, то какие-то странные. Но меня беспокоит сын. Я не понимаю, как можно измениться характером до неузнаваемости. Из того, что я прочла, ясно только одно: старого Жоржа больше нет.

- Люди меняются порой.

- Не так, милый мой. Не так. И вообще – там у них действительно нас Жорж?

- Минни-Минни, - покачал головой Александр III, - разве ты забыла перемены моего Папа, когда он завел интрижку с той шалавой? Его словно подменили.

- Не так.

- А как должны люди меняться? Сама подумай. У мальчика горе. Отчаянное положение. Он умирает. Вся его жизнь сломалась. Все планы рухнули. Это же просто ужас! Притом умирает медленно и в сознании.

- Ты думаешь, что это пройдет? – повела бровью Мария Федоровна.

- Покамест ты мне не сказала, как именно он изменился.

- Пишут, что он стал слишком решителен, деятелен, упорен, в чем-то даже жесток. Буйный просто. В чем-то это перекликается с ним старым, но явный перебор. Сам подумай – он тратит по пять-десять часов на упражнения практически ежедневно, чтобы укрепить тело и повысить навыки стрельбы. Стал довольно язвителен в словах. Бедного Левицкого довел до запоя, через что он нам и не писал.

- Да? Слабак. – поморщился император. – Кстати, а есть от него письмо?

- В пакете от Шереметева. Короткое. Просит прощение. Ссылается на душевную слабость из-за усталости. Сам Шереметев дополняет, что тот сторонится Жоржа, хотя второй медик, местный, к нему скорее тянется. Он гостил у него трое суток и застал момент, когда Жорж с местным медиком обсуждали какую-то литературу крайне оживленно. А вот с Левицким – нет, почти не разговаривает. Подтрунивает немного и все.

- Ну и что тебе, моя милая не нравится? – улыбнулся Александр III.

- Все.

- Минни, ну что ты нагнетаешь? Жорж попал в сложную ситуацию и смог проявить свой характер. Раньше просто не складывалось. Мы же их вон как опекали. А тут трагедия, которую не каждый сможет пережить.

- Да, но сам характер.

- Да твой он, твой. Судя по тому, что ты мне сказала сейчас, Жорж пошел в тебя именно нравом.

- Я настолько ужасна?! – холодно процедила Мария Федоровна.

- Ты прекрасна! Просто прекрасна! – улыбнулся Александр III и встав, подошел к ней, сгребая в объятья. – А этот бумажный мусор брось. Сынок здоров, Сережа не ворует, прикрываясь им – вот и славно. Остальное не так уж и важно.

- Тебе неинтересно, что пишут местные заводчики?

- Кто они такие? Я их не знаю. Пошли бы они к черту! Какого рожна они пишут лично мне? Пусть обращаются в те ведомства, которые и должны решать их вопросы. – отмахнулся с раздражением Александр III.

- А мне вот интересно.

- Как всегда, моя милая Минни, как всегда…





Муж увлек супругу из кабинета на прогулку. Для него вопрос выглядел совершенно закрытым. Оставалось только написать письмо Шереметеву и вызвать сына сюда, в Санкт-Петербург, раз он здоров. Все остальное выглядело неважным.

Для супруги картина казалась принципиально иной. И материалы, присланные Сергеем Алексеевичем, ситуацию только запутывали и усложняли. Особенно ее смущали письма заводчиков. В жирном слое мути и лести проступало главное: Жорж там что-то пытается провернуть, и они прощупывают почву – не против ли императора он идет. Но и не говорят прямо. Осторожничают.

Так что… вся эта многочисленная корреспонденция не только не отвечала на ее вопросы, но и добавляла новых. Вызывая сильную, неподдельную тревогу за сына. В том числе и на уровне всякого рода бредней о подмене и самозванце, который там мог объявиться…





***





Я же тем временем совершал конную прогулку.





С Шереметевым, слава богу, все разрешилось. Он уехал в целом удовлетворенный. Более того, ему понравилась идея создания здесь в Закавказье, маленького патронного завода.

Маленького.

Частного.

С привлечением капиталов от местных дельцов. И он явно собирался поучаствовать в его судьбе. Раз уж есть желающие научиться быстро и точно стрелять, то почему бы им не помочь?





- От Медеи Иосифовны есть известия? – спросил я Ермолая.

- Нет.

Я скривился.

После того как я дал добро и ее выдали замуж, она не навещала меня. Да, было тяжело все это принимать. И оставаться без нее очень не хотелось. Но подставлять ее под паровой каток августейших родителей было бы слишком жестоко и несправедливо.

Они бы от нее мокрого места не оставили.

Но я тосковал.

И душевно, и генитально. Очень тосковал. Слишком уж хороша она оказалась для меня. Прямо все, что хотел, но не реализовал в прошлой жизни.

Но там-то ладно.

Там личная жизнь вообще шла вверх тормашками. Сначала, когда я служил на флоте молодым офицером, от меня ушла молодая и любимая жена. Не вынесла тягот. Но на дворе были 90-е годы, и я буквально перебивался, как и все вокруг. А потом, как пошел в коммерческий флот, завести супругу не удавалось. Слишком много времени проводил в плаваниях. Фактически я взял в жены работу.

Деньги были.

И в принципе проблем не было снять или купить какую угодно женщину. Но мне хотелось иного. То, что я нашел в моей рыжей красавице…





- Не тоскуйте, Егорий Александрович, - добродушно и с пониманием произнес Ермолай. – Бабы дело наживное. Еще найдете.

- Бабы… - покачал я головой. – Жизнь у меня такая, что для души найти бабу считай и не выйдет.

- Прикипели вы оглоблей, - хохотнул Степан, один из новых казаков. – Бывает. Сколько раз слышал. Надо переждать. Оно и отпустит. А то поначалу кажется, что все пропало и жизнь кончилась.

- Да-да… - посыпалось со стороны казаков.

Я понимал – они правы.

Но легче оно от этого не становилось. Медея по местным меркам не считалась красавицей – ни лицом, ни фигурой. Просто ладная, даром что слишком худая. Откормить бы. Но мне она нравилась. Лично мне…





- Вы, Егорий Александрович, - продолжил Ермолай, видя, что я все сильнее погружаюсь в тоску, - лучше скажите, как вы на дальность великую бить собираетесь из винтовок. Сказывать вроде начали, но нас тогда отвлекли.

- А? Нужно винтовке ствол с толстыми стенками делать и особо деликатной выделки. Не массовый. Сильно далеко с такого не постреляешь, но можно будет на версту работать. Что еще? Тщательно вымерять навеску пороха и пули. Пули, к слову, лучше вообще точить из бронзы, чтобы баланс был лучше. Ну и прицел особый нужен, с линзами. Впрочем, местные не подойдут – надо свои прицелы делать.

- Отчего же? Почему не подойдут?

- Прицел Фидлера, что мне Павел Осипович присылал, считается сейчас самым передовым. Лучшим. А линзы там на клее держатся. Отчего все очень ненадежно. Отдача их может срывать с места, сбивая точность.

- А толку самим делать-то? – удивился Прохор, еще один казак, что наняли вторым эшелоном. – Что там на клею, что там. Дрянь же. Клей и верно совсем отдачу не держит. Я видел, что артиллеристы развлекались с оптическими прицелами, но они их снимали перед выстрелом именно из-за последствий отдачи.

- Дрянь, - согласился я. – Поэтому нам нужен ювелир. Опытный. Матерый.

- Зачем это? – спросил Ермолай.

- Корпус и прижимные кольца делать. С резьбой. Выдающиеся-то результаты именно по оптике нам без надобности. Стабильность и надежность куда важнее.

- Для чего нам вообще эта стекляшка сдалась? – нахмурился Никита. – Зачем нам куда-то далеко стрелять-то?

- Вы – моя личная охрана. И команда будет расширяться. Ситуации случаются разные, и мы должны быть к ним готовы. Как в работе накоротке, так и вдали.

- Егорий Александрович, вы мыслите так, словно убивать будут.

- Разумеется. Именно так. Может, не сразу, но обязательно. Я по возвращении сидеть мышкой не планирую. А у нас все так прогнило, что как ни прикидывал, все одно в плясовую по мозолям придется идти. Иначе ничего к лучшему не изменить. И да, напомните мне на сапоги подковки покрепче поставить. Чтобы два раза не вставать.

Казаки хохотнули.

Нервно.

Но без осуждения. Мысль о том, что я собираюсь побороться, готовясь бегать под пулями, им зашла, как говориться, и понравилась. Ну хорошо, может, и не понравилась, но явного отторжения не вызвала. Все-таки они связывали свое будущее со мной, а потом явно не желали мои скорейшей смерти.

- А как вы, Егорий Александрович, мыслите нашу службу?

- Часть бойцов нужно готовить к ближнему огневому бою. Револьверы и карабины. Да. Как-то так. Я бы поглядел какие-нибудь карабины скорострельные под револьверный патрон, чтобы на дистанции до ста – двухсот шагов работать. Ружья еще. Двустволки укороченные или, если найдем, что-то магазинное. В здании-то будет славно дробью угощать на прорыве или в обороне. Основная цель – уйти от нападения или от него отбиться. В поддержку я бы в группу вводил метких стрелков, работающих на дистанции. И их как раз вооружал карабинами с оптикой. Еще нужен какой-то сапер. Чтобы мог взрывать замки при случае или иным образом помогать.

- А сколько человек хотите в отряд? – спросил Никита.

- От пяти до десяти. Чтобы не сильно привлекать внимание. Но команд таких делать несколько. Одна при мне. Две-три прикрывают на месте, но держатся в стороне – так легче приглядывать и выявлять всяких проказников.

- Во что же вы, Егорий Александрович, собираетесь ввязаться? – нахмурился Егорий.

- Говорю же, планирую по чужим мозолям идти, как по брусчатке. Англичане и французы скупают наши производства и насильно загоняют страну в состояние колонии, как османов изничтожили. Те-то уже и не сами по себе живут, а так – что слуги для иноземцев.

Казаки слушали внимательно и хмуро.

Ничего нового я им не говорил. О таких вещах, как я понял, давненько слухи ходят среди простого люда. Не каждого, а кто хоть немного «в теме». И казаки знали. Они и тут это видели. В первую очередь то, как местные власти перед иностранцами выплясывают ради подачки.

Другой вопрос – открыто такое никто не говорил.

Тем более великий князь…





- Кровь будет, - продолжил я. – Как ей не быть? Павла Петровича, прапрадеда моего, за меньшее убили.

Казаки вскинулись. Я же добавил:

- Только не болтайте. Это за пределами семьи мало кто знает. Да и в семье помалкивают. История грязная. Англичане примучили его, руками изменников. А после и Александра Благословенного сильно терзали, ибо боялся он их, памятуя о судьбе родителя. Только при Николае Павловиче мало-мало стали отбиваться. Теперь снова вляпались. И ползуче так, словно ядовитый плющ обвивал все эти годы. Ты его вырываешь, а он растет и растет. Тьфу! Не люди, а отрава.

Казаки покивали.

Молча.

Мрачно.

Вопросов у них больше не было.

- Друже мой сказывал, - после, наверное, десяти минут молчаливой поездки, произнес Ермолай, - что у заморских англичан есть карабин особливый. Как раз под револьверный патрон. И очень лихой. С него можно бить быстро-быстро.

- Надо бы в Тифлис кого послать, чтобы ушлого торговца подыскал, который сведущ в современном оружии. Что где производят. А мы бы подумали.

- Тоже верно, - кивнул Ермолай.

- Я могу хоть сегодня ехать, - добавил Никита.

- Чу! – произнес Ермолай, поднимая руку и останавливая коня.

Все последовали за ним.

Он же молча прислушался и понюхал воздух. Тянуло костром. По ветру. Со стороны ущелья. Безлюдного обычно.

Так что, мы спешились и отправились поглазеть.

Осторожно.

Буквально ползком подбираясь к обрыву, держась так, чтобы за нашими спинами находились деревья. И головы терялись на их фоне.

Внизу располагался бивуак. Обычный и на первый взгляд совершенно безобидный. Одиннадцать горцев компактно разместились под скалой и разведя небольшой костер, готовили что-то в котелке.

Рядом – лошади.

Им надели небольшие мешочки к морде и кормили зерном. Травы-то там взять было неоткуда. Чуть в стороне лежали вьюки.

- Странные они, - прошептал я. – Кто это?

- Тайно идут. – ответил Никита. – Видать, везут что запрещенное. Мы ведь тут недалеко совсем от турецкой границы.

- А тут тропа у них?

- Возможно. Старую, я слышал, перекрыли не так давно. Полгода назад. Знатная была перестрелка. Перехватили отряд с зельем дурманящим. Несколько пудов везли.

- Думаешь – эти такие же?

- А кто их разберет? Вон – оружие при них. Хорошее. Форменной одежды нес. Одеты по-горски.

- Егорий Александрович, - произнес Ермолай. – Пора бы нам уходить. А то, не ровен час, приметят.

- Да-да, - согласились остальные казаки.

- А сколько у нас мушкетов? – шутливо спросил я.

Никто не понял.

Просто глазами похлопали и все. Они и слова-то такого «мушкет» не знали. Не бытовало оно в этих краях в конце XIX века. А всякого рода исторические книжки эти ребята явно не читали, даже приключенческие.

- Вы уверены, что это контрабандисты или еще какой разбойный люд? – сменил я тему, заминая неудачную шутку.

- А чего тут сумневаться-то? – удивился Ермолай. – Одежда горская. Не служивые. И приличные люди так хорониться не станут. Вооружены хорошо. Вон – и шашка, и кинжал, и винтовка у каждого. У тех трех еще и револьверы заметны. А по закону горцам запрещено оружие иметь. Как старая война завершилась, так и запретили. Уже лет тридцать как. Они, конечно, нарушают, но эти слишком хорошо вооружены. Да и костерок сложен хитро, чтобы дыма меньше. И встали неприметно. Если бы не ветерок – не заметили бы. Явно хоронятся. Кем им еще быть? Разбойный люд. Тут и сомнений нет. Притом небедный, а значит, не первый день ходят.

- А это не может быть отрядом полиции под прикрытием?

- Чего? – завис Ермолай, равно как и остальные казаки.

Я им рассказал и внезапно осознал, глядя на их лица, что они о таком даже и не слышали. Нет, провокаторов использовали. Но чтобы вот так целые отряды… совершенно исключено. Также отмели они и служивых. Ибо форму не носили, что совершенно недопустимо. Особенно здесь, на Кавказе, где неспокойно. Ведь не разобравшись кто перед тобой, могут и пострелять.

- Так может, мы и постреляем? – улыбнулся я. – Не разобравшись.

- Их одиннадцать, а нас семеро.

- Восемь.

- Егорий Александрович…

- Хорошо-хорошо. Тем более что винтовок только семь штук. Хм. Дистанция тут какая? Шагов двести? Если положить патроны рядом с собой прямо на траву и открыть беглый огонь, то два-три выстрела сделаем из каждого ствола до того, как они свои «стволы» схватят. Это от четырнадцати до двадцати одной пули. Пусть половина попадет. Недалеко же. Это от семи до десяти будет ранено или убито.

- Слишком много попаданий считаете. Каждая четвертая, дай Бог, цель найдет.

- Ну хорошо. Пусть так. Хотя при таком раскладе мне нужно будет стрелять – у меня навык хороший. Впрочем, даже если каждая четвертая – мы от трех до пяти бойцов выбьем. Это уже достаточно, чтобы обратить их в бегство.

- Куда им бежать-то? – усмехнулся Никита. – Выход из ущелья-то здесь, а отсюда мы стреляем. Только в глубь отходить. А там шагов через сто лишь холодная вода – вон камень до реки сходится.

- Да, - согласился Ермолай. – Драться они будут насмерть.

- Укрыться им негде. Ни камня, ничего. – возразил я.

- Это верно. Хотя за лошадей станут прятаться.

- Не беда. – улыбнулся я. – Если их лошадьми придавит – тоже хлеб.

- Егорий Александрович… - вновь хотел поканючить старший казак.

- Если это разбойный люд нельзя нам их отпускать. Никак нельзя. Может молодых девчат наших на рабские рынки таскают. Кто их знает? А сейчас за товаром идут. К вам домой и идут.

Казаки нахмурились.

Прямо помрачнели.

И ничего не возразили, поэтому я произнес:

- Прохор, Степан – принесите винтовки и патроны…





Тир удался.

Несмотря на недовольство Ермолая я тоже взял Берданку и немного пострелял. Благо, что с ней я уже мало-мало освоился, набив тысячи две выстрелов. Обычная однозарядная «бабаха» с ужасной баллистикой. Но на такой дистанции это было не так уж и критично.

А тут еще и конфуз случился.

Мы как открыли огонь, только трое разбойников бросились к оружию. Там мы их и накрыли дружно, всадив по две-три пули с перепугу. А вот остальные побежали на нас. То ли в атаку бросились, то ли не разобрали, откуда стреляли и попытались удрать. Эхо-то от выстрелов здесь было довольно специфическое – неясно, откуда бахали. Дым же у берданки был не слишком обильный и сразу в глаза не бросался на такой дистанции. Тем более что его сносило свежим ветерком, развеивая.

Получился тир.

Даже как-то обидно. Невольно вспомнились слова из знаменитого фильма «Я шел на перестрелку, чертовы пекари!» Ну или как-то так. Впрочем, обида обидой, но ситуация предельно обычная. Отряд, попавший в засаду, часто обречен в такой обстановке. Поэтому охранение обязательно. И грамотный выбор места для бивуака – чтобы вот так расстрелять не могли. Понятное дело – хотели спрятаться. Но не сложилось. Не фортануло, как говорится…





- Интересно… - тихо произнес я, перешагивая через труп и подходя к баулам вьюков.

Казаки же внимательно на меня смотрели.

В их понимании я был в бою впервые. Как и убивал тоже. О моей весьма насыщенной прошлой жизни они ничего не знали. Поэтому равнодушие и деловитое спокойствие оценили высоко.





Везли эти деятели деньги.

Кому-то.

Куда-то.

Никаких документов или чего-то письменного. Ни единой бумажки. Из действительно ценного только монеты во вьюках. Наши. Российское. Золотые империалы. Новенькие. Словно вчера отчеканили. На двадцать тысяч[1].

- Не подделка? – задумчиво спросил я и попробовал на зуб. – Мягкость метала чувствуется. Но может это покрытие?

Ермолай же положил на землю монету и просто разрубил ее шашкой. А потом поглядел на срез.

- Нет.

- Жаль, пленных не осталось. – произнес я. – Мне жутко интересно, кому это все везли. Сумма уж больно хороша. Империалы простым людям не дашь. В таком количестве. И повстанцам в казну лучше мелкую монету давать, притом походившую, потертую, чтобы внимания не привлекала. А вот какому-нибудь крупному чиновнику…

- Это если бы они знали. – возразил Прохор. – Здесь могли и помощника какого ждать. Чтобы передать.

- Забираем все ценное и уходим. – скомандовал я. – Еще не хватало нам оказаться в роли куропаток. Прохор и Степан – на кромку бегом. В дозор. С винтовками.

Ермолай кивнул, и эти двое убежали.

А мы стали быстро собирать первые мои трофеи в этой новой жизни.

Выглядела вся эта история предельно странно, конечно. Но я наплевал. Сейчас требовалось как можно скорее «свалить» и не попасть под раздачу. Хотя пошумели мы изрядно, если встречающий отряд и был неподалеку, едва ли он полез бы ближе, посчитав эту перестрелку столкновением с полицией или пограничной стражей…

[1] Золотой империал (образец 1885 года) весил около 12,9 грамм и имел номинал в 10 рублей. Поэтому 20000 рублей – это 2000 золотых монет общим весом 25,8 кг.





Часть 1. Глава 9


15 мая 1892 года, Аббас-Туман





Весна уже собиралась перейти в лето.

Я же ждал.

Шереметев подтвердил передачу по линии фельдъегерей продуманного нами провокационного пакета. Точнее, Сергей Алексеевич хотел как-то оправдаться за патроны, а я спровоцировать родителей на активность. Но не сам.

Я им не писал.

Специально. Закладывая на будущее «обиженку», дескать, бросили кровиночку подыхать в дыре. Пусть уже они оправдываются. А то мама может развернуться. Я ведь теперь другой.

Нет, технически я все еще ее сын.

Телом.

И генетически, хотя, конечно, про генетику они тут ни сном, ни духом. Но вот умом-то я другой человек. И она почти наверняка будет крайне подозрительной. Да и память от старого Георгия сохранилась лишь частично.

В общем – я переживал.

А чтобы не дергаться – работал. В частности, изучал трофеи. Весьма надо сказать пестрые.





Мы там, в ущелье взяли два французских револьвера Шамело-Дельвинь. Крепкие. Добротные машинки с архаичной перезарядкой и вполне приличным самовзводом. Ну и один австрийский Гассер[1].

Это по револьверам.

С остальным – такая же солянка. Казалось, что отряд был собран из людей, каждый из которого вооружался самостоятельно. Это создавало немалые проблемы в снабжении патронами, но давало мне пять «манлихеров», четыре разные «мартини-генри» и парочку османских «маузеров»[2]. Три типа винтовочных патронов на такой маленький отряд – явный перебор. Притом никакого особенного смысла в такой пестроте не наблюдалось.

Видимо, заработали и купили кто что хотел. Ворованное со склада, разумеется. Потому что все образцы имели штампы военной приемки.

Никакой особенной пользы от них не имелось. Патронов-то не раздобыть. Но мне были крайне интересно покопаться в их конструкциях. Особенно меня впечатлил «манлихер». Он мне показался просто гениальным. Как затвор, так и пачечная модель заряжания, с которой я раньше никогда не сталкивался…





- У нас гости, - произнес Ермолай, выводя меня из задумчивости.

- Кто?

- Кажется, дождались. Добрая половина полка сопровождает, не меньше. Сложно точнее сказать. Далеко. Так-то может и полк целиком.

- Экипажей много?

- Я дюжину насчитал.

- Хорошо. Ребят подготовь. Пусть чистое наденут и… ну не знаю, умоются, что ли. – улыбнулся я. – Причешутся. Это мне вы такими нравитесь, а гости могут оказаться с натурой, изнуренной балами и шампанским.

Ермолай хохотнул.

И кивнув, испарился. Я же аккуратно разложил перед собой детали французского револьвера, взял книгу – учебник по обработке металлов, и начал читать ее. Старательно делая вид, что это самое интересное чтиво за всю мою жизнь. Ну а что? В задуманном мною сценарии это выглядело вполне подходяще.





Минут через десять появились первые всадники.

Мои казаки, оба медика и персонал уже построился. Я же продолжал сидеть в плетеном кресле и читать книгу.

Нарочито.

Подчеркнуто.

В какой-то степени даже нагло.





Еще две минуты. И въехал первый экипаж. Открытый. В котором сидела мама и смутно знакомый дедушка в генеральском мундире. С трудом, но память подсказала: «Михаил Николаевич, великий князь и брат деда, бывший наместник Кавказа».

Больше я о нем не знал ничего. Видимо, та часть воспоминаний, которая отвечала за общение с ним, оказалась стерта, когда моя личность загружалась в эту «черепную коробку».

Я продолжал сидел.

Еще и принял вид надутого пингвина.

Несколько секунд спустя Марии Федоровне уже помогли выйти из экипажа. А дедуля на удивление ловко справлялся сам.





Мама смерила меня взглядом.

Холодным.

Жестким.

Я ответил ей тем же. Вызвав смешок Михаила Николаевича. После чего она произнесла:

- Сынок, ты не рад меня видеть?

- Рад. Бесконечно рад. Но у меня процедуры и режим. Сейчас по распорядку прием солнечных ванн. Еще три минуты двадцать семь секунд.

- В тени? – холодно усмехнулась она.

- Горное солнце опасно и легко может сжечь неподготовленную кожу. Так что, ваше императорское величество, я бы рекомендовал вам наслаждать им, укрывшись зонтиком. Иначе можно оказаться обмазанной сметаной и страдать от облезающей кожи.

- Он прав, - встрял, добродушно улыбаясь, Михаил Николаевич. Его откровенно забавляла эта сцена. Мария Федоровна кинула на него огненный взгляд, почти взбешенный. Но он лишь пожал плечами: - Как вам будет угодно, но моя супруга постоянно обгорала. Горное солнце коварно.

Она поджала губы, собираясь что-то сказать, но тут раздался свисток. И находившийся рядом со мной слуга сообщил:

- Время, ваше императорское высочество.

- Благодарю, - ответил я.

Встал.

С показным облегчением отложил книгу, не забыв засунуть закладку. И потянувшись, направился к маме.

Подошел.

После чего изобразил панамкой характерный жест мушкетера, который видел в фильмах. Ну, когда они шляпой пол подметают зачем-то.

- Прошу простить меня. С ума схожу от скуки. Вот – начитался Дюма. «Три мушкетера» просто удивительный роман! Остросюжетная история о том, как бедный Ришелье вынужден спасать Францию при активном противодействии четырех великосветских алкоголиков и проходимцев.

Михаил Николаевич откровенно засмеялся. Сдержанно, но искренне. Мария Федоровна же холодно усмехнулась и спросила:

- Зачем ты читаешь дрянные книги, сынок?

- Всецело согласен! – охотно произнес я. – Вся соль в том, что никак нельзя понят дурна книга или нет, пока ты ее не прочитаешь.

- Думаешь? – усмехнулась императрица, отлично поняв намек.

- Никак нет. Процедурами лечебное думание мне не назначено.

Мария Федоровна посмотрела на лейб-медика Левицкого. Тот стоял бледный как полотно с выпученными глазами.

- Что же вы, Александр Яковлевич, не прописываете лечебное думанье своим подопечным? – с холодной усмешкой спросила императрица.

Он промолчал.

Просто промычал что-то неразборчиво, не в силах ответить внятно. В такой ситуации что ни скажешь – виновен окажешься.

- Хворает он, ваше императорское величество, - нашелся Айканов. – Видите, совсем плох. Ему бы отлежаться.

- Действительно, - холодно усмехнулась Мария Федоровна. – Совсем вы себя не бережете, Александр Яковлевич. Но за то, что сына на ноги поставили, благодарю. Вы всех нас этим очень обрадовали.

- Рад стараться ваше императорское величество! – гаркнул он.

Мария Федоровна перевела взгляд на сына.

- Что же мы на солнце стоим? Прошу следовать за мной. - произнес я и, взяв маму за руку, потянул ее в дом.

Она чуть вздрогнула от такой фамильярности, но руку вырывать не стала.

- Здесь очень скромно. – продолжил я. – Но не беда. Сейчас щей да каши наварят – откушаем.

Левицкий покачнулся.

Завуалированно при желании это можно было воспринять как намек на воровство и то, что кормили на излечении его плохо…





Вошли.

Императрица прошла по залу. Неспешно. Осматривая все. Потом заглянула в комнату сына.

Скорее она и хотела туда сразу нырнуть, но соблюдала приличия.

Пара секунд.

И она срисовала идеальный порядок. Который не навести просто так. Вещи лежат на своих местах и есть следы, говорящие о том, что и ранее они так лежали. Малые признаки. Часто едва уловимые. Но были и наблюдались достаточно отчетливо.

Она подошла к столу.

В стакане с карандашами все они были заточены единообразно и весьма ладно. У трех следы использования: грифель немного сточен. Рядом ручка с едва заметной капелькой чернил, засохшей на плоскости металлического пера.

Несколько толстых тетрадей.

Дневники.

Она их узнала сразу, даже не открывая. Ибо сама и прививала привычку их вести, даря в свое время эти тетради.

- Ты позволишь?

- Конечно, - охотно произнес я. – Никогда не читал чужих дневников. Буду признателен, если поделишься ощущениями.

Императрица вздрогнула.

Это прозвучало как пощечина. Хотя я оставался спокоен и даже равнодушен. Чуть помедлив, она взяла мой дневник. Немного подержала в руке, глядя на меня. И положила на место.

- Ты стал колючим.

- Колючим? Возможно. Но сначала я стал обреченным. Потом оказался выброшенным. – тихо произнес я. – Следом же… понимаешь, когда человека отправляют на свалку, у него появляется возможность подумать. Видимо, так колючки и выросли.

- Не говори так! – вскинулась Мария Федоровна, которую это задело.

- А что такого? Я смертельно заболел, и меня отправили в горы умирать в тишине и на свежем воздухе. Как великий князь я был списан. И у меня претензий нет. Все здраво. Хотя меня немного печалит то, что люди, которые еще совсем недавно говорили всякую чепуху и лесть по щелчку пальцев попросту забыли обо мне. Даже ты приехала сюда только встревоженная игрой, а не моим здоровьем.

- Сынок… - словно надломилась она. – я… я бы так и так летом приехала.

- Если так будет нужно для державы, я продолжу тут лечиться столько, сколько нужно. Хоть до старости. – продолжил я моральную атаку. – А вообще, думаю, мне лучше уехать в Бразилию и затеряться там среди диких обезьян. Все равно мне больше заняться нечем. Особенно сейчас, когда я стал лишним человеком. Флотом рулит один дядя, армией другие. Мы же с Мишей просто выведены за скобки. Но Миша и не рвется. Да-с. Хотя это и неплохо. Больше свободы и возможностей.

Мария Федоровна молча села на стул и начала массировать виски. В ее голове внезапно стала проясняться картинка ситуации, куда более страшная, чем она могла себе помыслить.

- Письма тебе не доходили? – наконец спросила она.

- Одно от Ники и одно от вас с Папа.

- И ты не ответил.

- Нет. А что отвечать? И зачем? На мне поставлен крест. То, что я выздоровел это скорее насмешка судьбы.

- И из-за этого ты начал безудержно стрелять?

- В том числе. Мне нужно было заместить злость, сжечь ее.

Мария Федоровна промолчала.

Взгляд ее стал мягче, даже в чем-то виноватый.

- Зря ты приехала. Зря… - покачал головой я. – В июне или июле я бы уехал в этнографическую экспедицию в Африку или Латинскую Америку и больше бы не возвращался.

- Что значит уехал?

- Мама, это не игра. – серьезно произнес я. – Мне довелось совершенно во всем разочароваться. Да, я барахтаюсь… но это так, больше от злости и упрямства.

- А что ты затеял с купцами?

- Ничего стоящего.

- И все же. Что?

Я промолчал.

Скрестил руки на груди и промолчал.

Мама с минуты меня изучала, чуть наклонив голову. После чего достала откуда-то маленький листочек и подглядев в него спросила:

- Медея. – прочитала она по слогам. – Кто она тебе?

- Подруга дней моих суровых. – продекламировал я. – Мы коротали вечера за игрой в шахматы.

- Интересно. И давно от шахмат заводятся дети?

- В шахматы можно играть по-разному. – пожал я плечами. – В конце концов, какое тебе до этого дело? Я выброшен на свалку. Утешился как мог. Врачи считали ее бесплодной. Но небеса рассудили иначе. Сейчас этот вопрос полностью закрыт – она замужем. Я все буду отрицать. Вы, я полагаю, тоже. Да и она обещала не шалить.

- Бесплодной? – выхватила ключевое слово императрица.

- Даже в отчаянной ситуации я не забываю, кем являюсь. – процедил я с презрением. – Этнографическая экспедиция мне и нужна, чтобы вырваться из этого плена обязательств и завести семью. И будь уверена, с Медеей я находился буквально в шаге от того, чтобы сбежать и больше никогда вас не тревожить. Осели бы где-нибудь в Североамериканских штатах под выдуманной фамилией и жили.

- А жили бы на что?

- Нашел бы. В конце концов – грабил бы караваны. – горько усмехнулся я, понимая, что шутку эту она не понимает и понять едва ли сможет. Поэтому развил в трагическом ключе. – Убили бы. Да и черт с ним. Не жалко.

Она поджала губы.

А я почувствовал, что я перегибаю. Поэтому чуть помедлив, подошел к столу и достал свой фельетон. Тот самый, про фантастику. И протянул его матери.

- Если была бы возможность, я бы зарабатывал головой. Вот – проба пера: пытался нащупать в себе дарование литературного критика. Но, как мне кажется, получилось слабо. Надо искать что-то еще.

Мама взяла эти три листа рукописного текста и вскинула брови. Я пояснил:

- Да-да. Почерк изменился до неузнаваемости.

Она поглядела на меня с подозрением и прищурилась. Я же скривился и потянулся к листам со словами:

- Впрочем, не стоит и этим с тобой делиться.

- Ну уж нет! – резко не сказала, а скомандовала она. – Сядь! - а потом, видя, как вспыхнули мои глаза, добавила: - Прошу, сядь. Я хочу это прочесть.

Я не подчинился. Просто отошел к окну и отвернулся, уставившись на то, как суетились драгуны, обихаживая лошадей. А она читала. Внимательно-внимательно.

Раздался легкий шелест. Она перевернула первый лист.

Потом второй.

И, наконец, хмыкнула. Но в этом коротком звуке было что-то особенное. Словно… интерес, что ли.

- Ты действительно так думаешь? – тихо спросила она.

- Да. Этот упадок вгонит нас в гроб. Люди вместо мечты о чем-то великом увлечены какой-то мутью, томными страданиями и насквозь гнилой мистикой.

- Твое выздоровление само по себе мистично.

- Сказочно, - поправил ее я. – Оно скорее сказочно. Словно насмешка Вселенной. Но я тут держусь той позиции, что даже если ты нашел метлу ведьмы, первым делом нужно выяснить, какая у нее грузоподъемность и запас хода на одной заправке.

- Заправке? – хохотнула Мария Федоровна.

- Бункеровке. Правда, полагаю, летает она не на угле. На чем? Леший ее знает. Может, на сплетнях?

И тут Мария Федоровна засмеялась.

Искренне.

С каким-то явным и хорошо чувствующимся облегчением.





Я же напрягся, видя это, довольно странное, поведение. Остро не хватало знаний, так как воспоминания имели весьма фрагментированный вид. Впрочем, я не стал дергаться и равнодушно на нее отреагировал. И только позже мне удалось понять природу произошедшего.

Ее сын, сознание которого я затер своей личностью, обладал приличным чувством юмора и постоянно внутри семьи рассказывал забавные истории. Добрые и мягкие. Раньше. Я сохранил это амплуа, только стал шутить колюче и зло. Но шутить. И порой даже смешно.

Тело Георгия я застал в убогом состоянии. Чахотка была неумолима. Однако ранее он среди трех братьев считался крепче и здоровее всех. И тут я тоже сумел удержать это амплуа за счет усердных физических упражнений. И особенно турника с гирями.

Кроме того, старый владелец тела увлекался стрельбой. Что отлично ложилось на мой «револьверный квест». Также он был, что примечательно, самым авантюрным и бесстрашным из братьев. В юности даже грезил стать разведчиком. Более того – он отличался высокой самоорганизацией и дисциплиной, как и Ники, в отличие от младшего – весьма надо сказать расхлябанного.

В общем и в целом мой характер и поведение тут отлично вписывались в характер Георгия. Только не публичный, а тот, который знали лишь близкие люди. Для всех остальных он был ровным, вежливым, покладистым и деликатным.

Отличалось только одно.

Тот, старый великий князь был добродушен и добр. Я же выглядел колючим циником. Что опять же укладывалось в парадигму произошедшего.

Но это было потом.

Сейчас же я смотрел, как эта властная женщина смеется сквозь следы. Радостно. И не понимал, что происходит…

[1] Имеется в виду французский револьвер Chamelot-Delvigne Mle 1873 и австрийский револьвер Gasser M1880 (Montenegrin).

[2] Имеется в виду австрийская винтовка с пачечным заряжанием Mannlicher M1888 и карабин 1890, английская однозарядная винтовка Martini–Henry M1870 и экспортная магазинная винтовка Mauser M1890 турецкого контракта.





Часть 1. Глава 10


25 мая 1892 года, Аббас-Туман





Я отхлебнул кваса и удовлетворенно крякнул.

Белый, кислый, на муке.

Такой я только в детстве, еще в прошлой жизни, у бабушки пил. На нем, к слову, и к окрошке пристрастился. И с тех пор не переносил кефирную ее версию. А тут – вон его сколько – вдоволь.





Мама не спешила покинуть Аббас-Туман. Так прямо и заявила:

- Хочу после столицы отдохнуть. Места тут явно целебные. Быть может, даже волшебные.

- О да, - подыграл я. – Я слышал, что в отдельных высокогорных аулах случаются удивительные старожилы, которые и сто, и двести лет живут.

- Серьезно? – оживилась мама.

- Конечно, - кивнул я максимально серьезно. – Что им, жалко, что ли? Напишут, что попросят в метриках. Если бы у нас в империи платили всеобщую пенсию по старости, могу биться о заклад, количество старожилов и пенсионеров в здешних местах сильно превышало их реальное количество. А то и все население разом.

- Как хорошо, что у нас этой пенсии нет, - усмехнулась мама.

- Как знать? – пожал я плечами. – Это удивительно выгодная штука.

- Серьезно? – переспросила она, явно не поверив.

- Конечно. Вот смотри. Сейчас 1892 год. Допустим, с первого января следующего года отец вводит в России обязательную общую пенсию. Но вводить ее нужно с умом. Сколько у нас сейчас люди в среднем живут? Тридцать – тридцать пять лет?

- Не могу даже предположить, - покачала головой императрица.

- Тут перепись надо проводить и оценивать. Допустим, тридцать лет в среднем живут наши люди. Повторяю – в среднем. Крестьяне. Но аристократы и прочие подольше. Пусть будет сорок – сорок пять. Вот срок в сорок пять лет и поставить как возраст выхода на пенсию. Очень важно выдержать баланс, чтобы людей, выходящих на пенсию, можно было в относительном достатке увидеть своими глазами, но их получалось существенно меньше тех, кто не дожил.

- И в чем выгода? – с явным непониманием в глазах, спросила мама.

- Создаем пенсионный фонд, который собирает взносы. Маленькие. С них и платить. Допустим, рабочий получал десять рублей в месяц. Пять процентов он с них делал отчисления. Это пятьдесят копеек. Начал работать он в восемнадцать лет. Вышел на пенсию в сорок пять. Двадцать семь лет стажа и… - я задумался, считая в уме, - двадцать семь на двенадцать… это у нас двести семьдесят и пятьдесят четыре… то есть, триста двадцать четыре месяца по полрубля. Итого сто шестьдесят два. Вот. Все эти годы деньги, которые он сдавал, крутились и вкладывались. Через что превратились в двести пятьдесят или даже триста рублей. Даже если платить ему по десять рублей это два года. Но я бы платил половину зарплаты, то есть, по пять рублей. Что уже четыре года.

- А если кто проживет дольше?

- Для этого и нужно, чтобы пенсионный возраст был реалистичный, но большой и процентов семьдесят населения его не достигало. Чтобы за счет их взносов платить долгожителям. Но главное не это. Главное это то, что пенсионная система позволяет первые лет двадцать – двадцать пять вообще ничего никому не платить, аккумулируя огромные средства и используя их для внутренних вложений, как пример. В заводы там. В железные дороги. И так далее. А потом да, придется платить. Но в целом пенсионная система будет себя окупать и продолжит приносить огромную пользу за счет этих самых вложений.

- Интересно… - задумчиво произнесла Мария Федоровна.

- При этом ее можно будет подать как социальную защиту и вообще благую штуку. Но это гуманный вариант. Так-то можно ввести ее обязательную и заставить людей платить пенсионные взносы. Всех.

- Как еще один налог?

- Именно. Но без социальных потрясений.

- И много денег получится собрать?

- У нас сейчас около ста – ста десяти миллионов населения. Пусть три четверти – это дети и старики. Опираемся на двадцать пять миллионов для удобства счета. В месяц по полрубля с каждого это двенадцать с половиной миллиона. В год сто пятьдесят миллионов рублей.

- Ого! – только выдохнула Мария Федоровна. Доходная часть бюджета за 1891 год составила без копеек миллиард. А тут такое подспорье.

- Это по полрубля если. И без переписи мало что можно сказать точно. Но даже если мы урежем и эту сумму вдвое – все равно – приятно и очень полезно. Согласись, если мы начнем вкладывать по семьдесят миллионов рублей в заводы, порты и пароходы ежегодно – это довольно скоро аукнется. Даже если всего какие-то жалкие семьдесят миллионов.

Мама молча кивнула, принимая идею.

- Главное, не забывать кричать на каждом углу и из каждой газеты о том, что царь-батюшка наш и царица-матушка спать не могут – все думают о народе и его благополучии. Заказывая регулярно статьи в газетах. А то если на самотек пустить, то злые языки обязательно гадостей придумают и все обгадят. – продолжил я.

- Ты стал интересно мыслить, сынок. – задумчиво произнесла Мария Федоровна.

- И первые деньги я бы вложил в добычу нефти и ее переработку с запретом вывоза сырого продукта.

- Так вот чего ты задумал? – улыбнулась она.

- Что именно? Не понимаю, о чем ты говоришь. – с выражением недоумения на лице поинтересовался я. Наигранно, но вполне натурального.

- Эти дельцы из Тифлиса.

- А… да нет… хотя, ты, пожалуй, права. Самим держать нефтяную добычу нам неприлично, а вот акции добывающих компаний – вполне. Особенно если получится заплатить за них деньгами пенсионного фонда. Нашего.

- Взрослеешь, сынок. – еще шире улыбнулась Мария Федоровна. – Раньше бы ты или согласился, или отрицал, а сейчас пытаешься эту мысль приписать мне. Любопытно. С ним могло и сработать.

- Ну извините, - развел я руками. – В конце концов, а что такого?

- Ничего такого. Молодец. – вновь став серьезной, произнесла она. – И много у тебя таких мыслей?

- Хватает. Впрочем, какой в этом всем смысл?

- Позволь мне это решать. – с металлом в голосе отрезала императрица, давая понять, что повторно давить на жалость не стоит.

- Не любите вы театр мама. Не любите. – улыбнулся я.

- Так и не превращай все в балаган.

- Есть не драконить императрицу, - рявкнул есть и взяв под козырек, щелкнул пятками сапог.

- Клоун, - фыркнула Мария Федоровна, впрочем, беззлобно. Было видно, несмотря на слова, ей такая манера моего общения нравилась.

- Подчиненный, перед лицом начальствующим, должен иметь вид лихой и придурковатый. – продекламировал я. – Как нам и завещал Петр Алексеевич.

- Придурковатый, говоришь? Ты лучше мне скажи, зачем ты перестрелку устроил в ущелье?

- Какую?

- А их было много? Мне донесли только об одной.

- Ах это… - наигранно произнес я. – А что, нельзя было?

- Что значит нельзя? Ты людей пострелял!

- Разбойников.

- Ты в этом уверен?

- Абсолютно. Они перевозили двадцать тысяч рублей золотыми империалами. В горской одежде. Вооруженные современными армейскими винтовками, явно украденными со складов. И таились как могли. Тут скорее актуален вопрос другой. Куда или кому они те деньги везли?

Мария Федоровна промолчала, задумчиво глядя на сына.

- Тебе кто донес?

- Это имеет значение?

- Разумеется. Скорее всего, это сделал тот, кому эти деньги и предназначались. Остальные едва ли бы и узнали об этом происшествии. Кто нас там мог видеть? Мы убили всех. Казаки не болтали. Местные обитатели Аббас-Тумани ничего не видели и не знают. Привезли трофеи – да, но оружие мы могли купить, а деньги я никому не показывал и не называл, как и казаки. А тут такая точность… Мда… Этот дурачок взял и сам рассказал, что ему взятку не довезли. Какая незадача. – хохотнул я. – Жадность сгубила.

Мама скривилась в усмешке.

Холодной.

Задумчивой.

Скорее даже печальной.

- Михаил Николаевич предложил оставить тебя здесь, - после долгого молчания, произнесла мама.

- Это неожиданно. – холодно произнес я. – И чем же я ему не угодил?

- Почему не угодил? Он высказался по поводу того, чтобы назначить тебя наместником Кавказа, вернув ради тебя эту старую должность. И традицию. Все же сложные места и требуется разумный, преданный трону человек.

- Надеюсь, ты ему отказала?

- А ты этого не хочешь?

- Допустимо. Но только при условии, что вы с папой позволите мне взять Медею в жены. Сам брак ее Синод легко расторгнет при желании, как фиктивный. Так-то дело плевое.

- Не глупи!

- Какое предложение, такой и ответ, - произнес я, пожав плечами.

- Почему?

- Для графа де ля Фэр этого слишком мало, а для Атоса – слишком много. – холодно и максимально ровно ответил я. – Фактически это означает ссылку. Лучше я в Америку уеду, чем тут куковать стану.

- Он это не воспринимал как ссылку.

- Он был младшим братом, который не попадал в общую атмосферу безудержного либерализма, что кипела в его семье. Его сюда, на Кавказ, именно сослали. Ибо консервативен и умен. Мог помешать их мечте провести либеральные реформы. А меня тут прятать зачем? Я не либерал, но так и сейчас в этом никакой беды не видится. Или что? Поясни. Я не понимаю смысла этого назначения. Чтобы что? Если я начну наводить тут порядок, то вы сами с папой меня и снимите.

- Отчего же?

- Тебе знакомы такие фамилии как Ермолов, Засс, Бакланов и прочие?

- Мясники. Да. Я про них слышала.

- Кавказ уважает только силу, мама. И будь уверена – я ее не постесняюсь применять. Выжигая каленым железом всякий сепаратизм и религиозный фундаментализм. Крови придется проливать много. Вы с папой к этому не готовы. Просто потому, что не контролируете либеральную общественность и их газеты с журналами. И она начнет вас жрать поедом. С выдумкой и талантливо.

Мама хмыкнула.

Загадочно.

И отстала…





- И как он отреагировал, - чуть попозже спросил Михаил Николаевич.

- Болезненно. Резко.

- Не захотел?

- Начал ставить условия. Неприемлемые.

- Условия? – удивился великий князь.

- Потребовал разрешить ему взять в жены Медею и дать карт-бланш по наведению порядка в духе Ермолова, Засса и… как его… Бак… Бан…

- Бакланова?

- Да. Бакланова.

- Отлично! Давно пора! Вы, я надеюсь, согласились?

- О боже! Михаил Николаевич, и вы туда же?

Великий князь хохотнул добродушно, но глаза были предельно серьезные, выдавая то, что он шутит для вида. Повисла неловкая тишина. И он, чтобы снять это напряжение, поинтересовался:

- А что он ответил на расстрел разбойничков?

- Сказал, чтобы я присмотрелась к доносчику, так как ему те деньги и назначались, видимо. Остальные бы о том и не узнали.

- Ха!

- Да-да, я помню. Вы также говорили.

- И сколько там было?

- Двадцать тысяч золотом.

- Неплохо, да. Мария Федоровна, я повторюсь, соглашайтесь на условия Георгия Александровича и ставьте его наместником Кавказа. Доверьтесь моему опыту – дым тут будет стоять коромыслом, но лет через пятнадцать – двадцать более тихого и лояльного короне региона в России будет не найти.

- Кто бы дал нам эти пятнадцать-двадцать лет, - покачала она головой…





***





- Иосиф, - позвал ученика преподаватель. – Пойдем, с тобой хотят поговорить.

- Кто? – удивился мальчик. Его мама работала и едва ли могла прийти, а больше у него тут никого и не было.

- Гостья. И прошу, будь почтителен.

Юноша кивнул и последовал за преподавателем в кабинет смотрителя Горийского духовного училища. Руководителя его, то есть. И там на стуле сидела молодая женщина.

- Вот, Медея Иосифовна, привел мальчика, как вы и просили.

Он напрягся.

- Благодарю, - ответила она, с интересом рассматривая гостя. – Иосиф Виссарионович Джугашвили? Вас так зовут?

- Да. – несколько неуверенно ответил он.

- Ваш отец был сапожником, а мать крестьянкой?

- Да. – нехотя и прямо через силу произнес юноша.

- Тогда это письмо для вас. – сказала она и протянув конверт. – От великого князя Георгия Александровича. Вы, молодой человек, сумели его заинтересовать, и он положил вам личную стипендию в размере двадцати пяти рублей ежемесячно.

Парень выпучил глаза от удивления.

Ему уже платили три рубля ежемесячной стипендии, как способному, но нуждающемуся ученику. А тут ТАКИЕ деньжища! Которые позволяли им с мамой хорошо питаться, немало облегчая им жизнь и труд.

Он искренне поблагодарил рыжую тетю и был выведен из кабинета. Потрясенный и удивленный до крайности.

- Признаться, я глубоко удивлен таким решением Георгия Александровича. – произнес руководитель духовного училища. – Он ведь его лично не знал и не запрашивал никаких характеристик.

- Его императорское высочество порой делает странные, только ему понятные шаги. – мягко улыбнувшись, ответила Медея. Она и сама не понимала этого поступка, но не перечила.

Впрочем, она не осуждала и не задавала лишних вопросов. Ей очень понравилось то, что великий князь даже после расставания продолжал участвовать в ее жизни и запросил детали на ее супруга, дабы при случае его перевести в Санкт-Петербург. И к судьбе иных людей, которых случайно «зацепило» внимание ее бывшего любовника, она относилась с пониманием и даже теплотой...





