Пролог


Пролог

1 апреля 1893 года. Варшава





- Ступайте, - произнес Николай Александрович, - я пойду посплю. Что-то скверно себя чувствую. До завтра вы свободны.

Свита чинно поклонилась и позволила цесаревичу уединиться в своих покоях. А сама оживленно расползлась. Время было еще довольно раннее, чем они и хотели воспользоваться.

Цесаревич же выждал до сумерек.

Переоделся в партикулярное платье самого нейтрального вида и, прихватив своего адъютанта, направился на выход. Но не парадный, а для слуг. Не побрезговал. Туда, где его уже ждал извозчик, нанятый адъютантом загодя.

- Трогай, - приказал Ники, и пролетка бодро покатилась по улицам Варшавы…





Письмо Алисе, которое желала мама, он написал. С задержкой в несколько дней. Правильное. Выверенное. Безупречное. Мария Федоровна его даже похвалила. Но до того, буквально через час после скандального разговора, он написал иное послание и передал по доверенным каналам.

Яркое и очень искреннее.

В нем он признавался Алисе в любви, в том, что он от нее не отступиться и что следом должно прийти ужасное письмо, которое его заставили написать. Но его нужно сжечь не читая. А если и читать, то знать – это не он…





Мама казалась довольной.

С ее колокольни все выглядело так, словно сын совсем немного погрустил и успокоился. А вся эта «гессенская блажь» выветрилась из его головы. Он ей вообще стал нравиться. Собранный, серьезный. Начал интересоваться делами армии. Особенно на германской границе. И слова умные говорил. Вроде как за Жоржем повторяя, но на свой лад. Поэтому, когда командующий Варшавский военным округом пригласил его, мама даже не стала переживать. Отпустила с чистым сердцем…





Пролетка быстро домчала до парка и выгрузив пассажиров, осталась их дожидаться. Извозчику дали денег вперед, оплатив и простой, и беспокойство. И пообещали накинуть сверху.

Николай быстрым шагом продвигался по парку, который в отличие от столицы уже в известной степени расцвел. Снег и лед сошли, а все вокруг утопало в молодой зелени.

Алиса стояла у балюстрады. Простое темное платье и шляпка с вуалью. Рядом компаньонка, отступившая при его появлении и начавшая с преувеличенным вниманием изучать уток.

- Я чувствую себя героиней какого-то романа, - нежно улыбнувшись, произнесла Алиса. – Все эти странные письма, телеграммы… эта встреча инкогнито. Милый Ники, что происходит?

Его губы дрогнули.

- Я люблю тебя. Полюбил сразу, как увидел. И с тех пор чувство только окрепло.

- Ники… милый мой Ники. Я тоже тебя люблю. Но зачем вся эта таинственность?

- Ты сожгла второе письмо?

- После того как прочла. И ничего не понимаю. Это мама тебя заставила его написать?

- Я должен сказать. Сейчас. Потому что во второй раз у меня может не хватить духу. Ты должна знать, почему все стало так трудно. Это не политика. Вернее, не только политика. Это… - он задержал дыхание и ненадолго закрыл глаза. – Моя семья полагает, что ты больна. Что ты носишь болезнь в крови. Ту, от которой умер твой дядя Леопольд и твой брат. Малокровие. Они боятся, что наши сыновья могут родиться с этим, а наших дочерей из-за подозрений никто не станет брать замуж. Их пугает одна мысль о том, что наследник русского престола может умереть от царапины.

Он выпалил это и замер, боясь взглянуть на нее.

Она не отвечала.

Было тихо. Если не считать звуков природы и далекого смеха какой-то незнакомой компании.

- Алиса… - тихо произнес Николай, поднимая на нее глаза. – Ты сердишься?

- Нет, - ответила она, но тональность была такая, что сомнений в изрядной злости не возникало. – Твоя семья считает меня больной. И ты тоже?

- Я в это не верю! – быстро и горячо произнес Николай. – Слышишь? Не верю! Ты здорова!

- А если нет?

- Даже если так – это ничего не меняет. Для меня.

Алиса подняла вуаль.

Глаза у нее были сухие и очень серьезные. Минуту она помолчала, после чего спросила:

- И что же нам делать, Ники?

Николай открыл было рот, чтобы сказать свое привычное «нужно подождать». Но осекся, не произнеся ни звука. Потому что перед его глазами вдруг встал Жорж.

Мама с самого его возвращения с Кавказа ставила брата в пример. Часто. Слишком часто. Он, Николай лишь терпел это, кивал и улыбался. Злился. Нередко сильно. Раздражаясь тому, что его старания не находят признания. Но… сейчас задался неожиданным для себя вопросом: что бы сделал Жорж?

Ему казалось, что брат творил все, что хотел.

Чудил на всю империю.

Гонял на этих громыхающих моторных колясках под окнами отца. Стрелял по картам на приемах дяди. Давал интервью, от которых у половины Петербурга делались нервические припадки. Спал с кем попало. Позволяя себе задирать юбки даже чокнутым поэтессам, от которых все вокруг шарахались.

И что же?

А ничего.

Папа ворчал, мама воздыхала, и оба смотрели на него с плохо скрываемой гордостью. Лишь изредка вспыхивая раздражением, когда он вытворял что-то особенно рьяное. Но ему все сходило с рук. Вот буквально – все.

Бисмарк же, как ему тут шепнули, даже назвал Георгия вольтерьянцем старой закалки. И вообще, оценивал высоко.

Почему?

Николай сколько ни думал, ответа не мог найти. Его самого, Жоржа, не спрашивал, тот после возвращения его невероятно бесил. Казалось, что он с ума сошел. Но сейчас цесаревичу в голову внезапно пришел ответ, который объяснял все.

Жорж действовал.

Не спрашивал, не согласовывал, не оправдывался, а действовал, словно тот чертов мушкетер из романа Дюма, который он иногда цитировал. Если бы решил проконсультироваться и посоветоваться, то никто и никогда бы ему не позволил залезть под юбку этой Гиппиус. Отговаривали бы всем миром. Поэтому он просто сделал это с видом «а что такого?»

И так во всем.

А как он забирал себе доходный дом мадам Рукавишниковой? Он, цесаревич, сгорал от стыда. Но не Жорж. Тому вообще, казалось, было плевать. Миша даже помянул поговорку «ссы в глаза – все божья роса». И она была не в бровь, а в глаз.

Ну что же… Значит, и ему пора становиться таким. Если не во всем, то хотя бы в главном деле своей жизни. Каковым он почитал отношения с Алисой.

Где-то на второй минуте гробового молчания Ники произнес:

- Нам надо обвенчаться.

- Что?.. – ахнула Алиса, глаза которой округлились до невероятных размеров.

- Обвенчаться, - повторил Николай тверже. – Не просить. Не ждать. Не выторговывать согласие годами. Ты примешь православие, и мы тихо обвенчаемся. Лучше за границей, когда я буду с каким-нибудь официальным визитом. Священник, двое свидетелей и все. А потом я просто поставлю папу перед фактом, что теперь ты моя жена перед Богом и сделанного не воротишь.

- Ники… - она словно бы задохнулась, но быстро взяла себя в руки. – Это же… безумие! Совершенно невероятный скандал! Твоя матушка…

- Матушку мы переживем, - сказал Николай с неожиданной для него жесткостью. – Она проглатывает как-то все чудачества Жоржа, так что смирится и с нашим венчанием.

- А если нет? Если твой отец не простит? Ты понимаешь, что он может лишить тебя прав?

- Понимаю.

- И что тогда? Как мы будем жить?

- Ответ подсказал Жорж, который шантажировал маму, заявляя, будто бы возьмет одну из своих любовниц и уедет в Новый Свет. Грубо. Пошло. Но, как мне кажется, это рабочее решение. Он их умеет находить. Уедем в Америку. Купим землю. И будем там тихо жить, вдали от всех этих скандалов, дворов и безумных правил.

- Ники, я серьезно!

- И я серьезно! - произнес он порывисто, взяв ее за плечи в порыве эмоций. – Я все просчитал. Деньги у меня есть. Свои. Накопления с содержания, подарки и проценты. Около миллиона рублей. Этого много. Нам хватит на три жизни.

Она посмотрела на него странно.

Минута.

- Ну так что? – спросил ее Николай.

- Ты сумасшедший, - прошептала она. – Господи, Ники, ты точно сошел с ума! Что же с тобой сделалось? Ты же всегда был такой… такой…

- Правильный? – криво усмехнулся он. – Да. Был. И есть. Но не в этой ситуации. За тебя я готов бороться до конца. Готов пойти на все.

- Ты ли это?

- У меня год перед глазами живет наглядное пособие. Жорж. Он совершенно несносен, и кажется, что позорит фамилию дважды в неделю, а порой и трижды. Но он живет, Алиса. Понимаешь? Живет. А я присутствую при собственной жизни. Стою в почетном карауле у самого себя. Да, я никогда не смогу стать таким, как он. Но на один по-настоящему стоящий поступок меня хватит. И пусть он всего один, но в главном. Я мягкий и добрый человек, но я буду за тебя драться. Веришь?

Она молча кивнула.

И по ее щеке поползла одинокая слеза.

- Так что ты ответишь?

- Мне нужно подумать, - сказала она, с трудом справившись с голосом. – Не о том, люблю ли я тебя. Нет. О том, имею ли я право на все это. Видит Бог, я не хочу ломать тебе жизнь.

- Это не так! Ты ее спасешь!

- Ники, милый, дай мне время.

- Сколько?

- Хотя бы несколько месяцев. Заодно и ты остынешь и все взвесишь.

- Я не остыну!

- Подождем до осени, - с нажимом произнесла она…





Часть 1. Глава 1 // Братец Жора


Я понимаю – там мир, в котором ты родился… Но здесь – тот, который мы с тобой делаем лучше, и ты выбрал его.

«Кавказский принц», А. Величко

Часть 1. Глава 1

14 апреля 1893 года. Санкт-Петербург





Я проснулся посреди ночи в холодном поту.

Было тихо.

Лишь в окно мне светила полная луна. Яркая и сочная, словно какой-то фонарик.

Встал.

Прошел к столику. Налил воды в стакан. Выпил ее. Почесался. Еще налил. Еще выпил. Вернулся в постель.

Сон не шел.

Тупо лежал и смотрел в потолок. И так битый час, если не больше. Сна не было ни в одном глазу. И это притом, что день накануне выдался удивительно наряженный. Я выполнял поручения Макарова и общался с чиновниками из Морского технического комитета. Они видели меня и отрабатывали негласные инструкции. Поэтому на каждое слово мое имели по три бумаги одна хитрее другой.

И так весь день.

Плевый вопрос, который так-то за полчаса или даже за четверть часа можно решить, я пытался урегулировать весь день ходя кругами без конца и края. Никто мне не отказывал. Нет. Просто водили по кругу, максимально вежливо и тактично. И не справился бы, если ближе к вечеру не достал блокнот и не стал записывать чиновников туда.

- Это еще зачем? – удивился один полковник по адмиралтейству, явно растерявшийся от такого моего поступка.

- А вы думаете, этот боров будет руководить ведомством вечно? – спросил я елейной улыбкой.

Поняли.

Оценили.

Осознали.

И за следующие восемнадцать минут все сделали. Вот буквально все. Этот полковник со мной за ручку прошел по кабинетам и решил вопрос, словно добрая фея.

Донесут Алексею Александровичу?

Кто знает? Но чиновничье чутье сработало верно. Впрочем, другие люди в высокие чины никогда и не пробивались.

Переутомился я там, значит.

Нервно.

И теперь плохо спал.

Тело гудело, а голова работала. На время отключался, но обязательно что-то будило, и снова часами не мог заснуть. Так со мной бывало и в прошлой жизни.

Вот и сейчас.

Сначала приснился задорный сон, в котором я, словно герой фильма «Эш против зловещих мертвецов», бегал с бензопилой по адмиралтейству. Было весело. Почему проснулся? В туалет захотелось. По маленькому.

А потом…

Потом накатила совесть. Та, которую я списал на берег в 1998 году, вдруг поднялась и поинтересовался – а хорошо ли я поступил с Крупской? Я ж растерялся от неожиданности.





С одной стороны, все было по взаимному согласию. Люди взрослые. Чай, спор, чай, еще чай, потом уже не чай… Никто никого не неволил. Более того, если уж говорить совсем честно, то там и не разобрать, кто большую инициативу проявлял: я или она.

С другой стороны…

Я то знал, что делаю. Чай годиков на самом деле крепко за пятьдесят. А она? Еще девчонка по-сути. Для меня этот секс был еще одним актом эпатажа для подогрева скандала вокруг меня.

Я двигал фигуры.

Да, порой не руками. Но это ничего не меняло. А она? Зачем ей это все было нужно? Передо мной прямо всплыла она. Обнаженная, но с прямой спиной и взглядом, от которого хотелось то ли извинится, то ли жениться.

Совесть, видимо, ощутив слабину, решила предъявить второй счет. За братца Ники, которому я всю любовь сломал. Но тут уж я не дал ей волю. Взял себя в руки. Знал, каким говном это все закончится. Ходынка, Распутин и Гражданская война…

Нафиг – нафиг, как говорится, и заберите свой график.

Так что я решительно встал.

Включил настольную лампу.

Оделся.

И сел к рабочему столу, чтобы выбросить все эти глупости из головы. Взял газеты – те, что вчера не дочитал. И начал их штудировать, погружаясь в текучку словесного мусора.

Сначала подшивку социалистических изданий, которые мне намедни передал Зволянский. Потом нашу либеральную прессу. И наконец консервативные газеты.

На последних чуть не заснул.

Как, впрочем, и на первых. Не умели ни одни, ни другие нормально работать с газетным жанром. А вот у либералов было занятно. Порой даже интересно. Видимо, на текущий момент все мало-мальски толковые журналисты трудились на либеральную команду.

Ну, почти.

Суворин тоже старался. В том числе и благодаря моей посильной помощи. Выступая своего рода исключением из правил. Но его и нельзя было отнести строго к консерваторам. Однако с шестидесяти тысяч ежедневного тиража до моего сотрудничества с ним после второго интервью моего, он продавал уже по двести тысяч. Причем спокойно.

А его литературное приложение недавнее, так и вообще разошлось тиражом свыше пятисот тысяч экземпляров. Почему? Потому что Зинаида Гиппиус опубликовала там целую подборку стихотворений, записанных с моих слов. Формально – от ее имени, но на обложку был вынесен тезис: «Стихи, на которые вдохновлял меня Георгий…» Легкий оттенок пошлости. Но интриги никакой. В кулуарах сразу стали говорить о том, что это мои стихи, которые я попросил опубликовать любовницу.

Прямо вот так и говорили.

Да ну и черт с ним!

Суворин неистовствовал! Уникальный материал! Его медийная империя от моего сотрудничества с ним утроила свое могущество меньше чем за год. Утроила!

А ведь мы еще и новости публиковали. Я. Под псевдонимом «Эдуард Ласковый» в жестком, остросатирическом ключе, но без имен и названий. В формате – «письма от неравнодушных читателей». И эта рубрика сама по себе давала весьма немало дополнительных продаж…





Так или иначе, но за чтением всей этой мути я и заснул. Где-то ближе к пяти утра. Разбудили же меня в полдень.

Деликатно.

Просто Ермолай под дверью рявкнул во всю мощь своих легких «рота подъем» и… не стал входить. Мы с ним условились, чтобы он так делать. А то я под психом от резкого пробуждения могу и пальнуть. На звук. А крик этот истошный в прошлой жизни у меня на будильнике много лет стоял.

Привык.

Он крикнул.

Я же почти пальнул. Выхватил револьвер и проснулся, вставая, так как дверь, из-за которой донесся крик, не просматривалась сидя.

- Ну? Что там? – крикнул я в ответ.

- Гости к вам, - отозвал секретарь, заглядывая. – К часу званы. Степан Осипович уже прибыли, в малой гостиной сидят. Газету читают. Хмурятся.

- Макаров хмурится? – удивился я.

- Так точно.

- Ладно. Вели подавать кофею. Много кофею. Ведро.

Я встал.

Потер лицо и отправился в ванную комнату. Голова была чугунной, а во рту словно кошки сортир устроили. Зато совесть, что характерно, спала сном младенца. Она у меня существо ночное, как мафия в известной игре, при дневном свете не работает. Да и ночью запускается с огромными сложностями… похлеще, чем половой орган у антагониста в «Космических дальнобойщиках».





Холодная вода.

Бритье. Сам. Привычка еще с той жизни. Не терплю чужую руку с бритвой у горла.

Мундир морского лейтенанта.

Взгляд в зеркало. И удовлетворенный кивок – оттуда выглядывала молодая наглая физиономия с легкой синевой под глазами.

Кружка кофе. Не чашка. Кружка. Поллитровая. Крепкого и сладкого.

Малая гостиная.

Макаров поднялся первым:

- Не спали, Георгий Александрович? – спросил он у меня вместо приветствия.

- Полнолуние. Думал вервольфом обернусь. Но обошлось. До утра пробегал по комнате болонкой.

- Шуточки у вас, - фыркнул он, но беззлобно.

Остальные тоже, но скорее нервно. Здесь ведь присутствовал также Гукасов Павел Осипович, Манташев Александр Иванович и Лианозов Георгий Мартынович. То есть, все из крупных армянских дельцов, которые заинтересовались той моей идеей, высказанной в Аббас-Тумани. Представляя интерес не только к нефти, но и к новой Византии и своему месту в ней.

- Устал, господа, - произнес я, садясь в кресло. – Вчера весь день бодался с адмиралтейством по пустяшному делу. Казалось, что душу вытрясу. Но это было заблуждение. Вытрясали ее из меня они.

- Зря вы так, Георгий Александрович, - улыбнулся Макаров.

- Зря?

- Многие чины адмиралтейства сегодня вообще спать не ложились.

- И как это понимать?

- Мне бы самому хотелось знать. Что вы им такого сказали?

- Ничего, просто начал записывать в блокнот фамилии тех офицеров, которые мне голову морочили.

- Что делать? – удивился контр-адмирал.

- Записывать в блокнот тех, кто проявляя особое рвение в поручении Алексея Александровича. Намекнув, что боров не вечен.

- Даже так? – ахнул Макаров.

Остальные же молчали.

- А что такого? Я им просто констатировал очевидную вещь. Генерал-адмирал уже немолод, да и образ жизни его не способствует долголетию.

- Конечно-конечно, - кивнул Макаров, хохотнув.

- Я бы многое отдал, чтобы узнать, что они обсуждали, - улыбнулся Манташев.

- О да! – кивнул Гукасов. – Хотя метод… он удивителен.

- А в чем удивительность? Словно «Ревизора» Гоголя вы не читали. – улыбнулся я. – Я уже несколько контор так потряс.

- Да? – немало удивился Макаров.

- Представьте. Какая-то заштатная контора, руководство которой знает, что ворует или творит что-то скверное. К ней подходит человек и с деловым видом начинает осматривать фасад… - начал рассказывать я одну из самых сочных сцен в экранизации «12 стульев». А именно эпизод, где Остап Бендер подошел к богадельне.

Я ведь действительно попробовал. Думал, погонят. Но нет – прокатило. В эти годы еще не существовало сотовой связи, и появление такого рода чиновников нельзя было проверить через «звонок другу». А в лицо всех не знали. Поэтому и боялись таких наглецов.

- … вот, господа, так и живем. – закончил свой я рассказ с примерами.

- Но так то мелкие конторы, а тут целое адмиралтейство! Да и испугались они иного.

- И да, и нет. – возразил я Макарову. – Понимаете, у нас даже император не может начать направо и налево с должностей снимать. Его просто не поймут. Тем более, генерал-адмирал. А я им если и стану, то не завтра и не послезавтра. Это долгий путь. Многие из них уже на пенсию уйдут. Чего им боятся-то? Значит, тревога связана не с этим.

- Хм… вы думаете?

- Они бы не стали так нервничать, если бы их не было за что повесить. И физически, то есть, за шею, и юридически, то есть, за дело.

Все промолчали.

Это было остро. Слишком остро, чтобы комментировать даже в таком малом кругу.

А потом мы перешли к вопросам нефти.

- Павел Осипович, - произнес я, - с нашего последнего разговора прошло много времени. Вы обдумали сценарий переноса переработки нефти в Саратов и среднюю Волгу?

- Так голод, Георгий Александрович. Последние два года там голод.

- Голод пройдет.

- Мы попробовали зайти к местному губернатору, но ему не до нас. Она меня с трудом принял и явно терпел больше из вежливости.

- Господа, - подал голос Макаров, - князь Борис Борисович Мещерский весь прошлый год боролся с холерой и прочими бедствиями. Не стоит судить его строго.

- Сегодня же напишу ему, - серьезно произнес я. – Эпидемии – это ужасно и крайне важно, но перенос переработки нефти к нему в город позволит ему очень укрепить бюджет губернии.

- Ему сейчас не до того, Георгий Александрович. Людей бы спасти.

- Одно второму не третье.

- И все же…

- И все же стоит с ним поговорить. Надо посмотреть, может быть, получиться съездить туда летом.

- Вас туда не отпустят. – покачал головой Макаров. – Холера.

- Посмотрим. Впрочем, это вопрос второстепенный. Павел Осипович, вы глянули на город и округу? Прикинули, где и как можно развернуться?

- Да.

- Может, стоило бы разместить завод в Москве? – подал голос Лианозов.

- Почему?

- В Саратове мало рабочих рук, тем более компетентных. Будет сложно.

- А логистика? – спросил я. – До Москвы везти намного дальше. И если до Саратова можно возить танкерами класса река – море, то есть, наливая их в Баку и разгружая в Саратове, то до Москвы так не получится. Ока извилиста и сложна в навигации, Москва-река же совсем мелкая, особенно летом[1].

- Все так, - кивнул Лианозов. – Но в Саратове нет рабочих рук.

- Надо их найти и завести. Кто-нибудь уже проводил подсчеты?

- Вы уверены?

- Да, - кивнул я. – Москва и так перегруженный город. И в нем слишком большое влияние имеют старообрядцы. Усиливать их я не желаю.

- А чем они вам не нравятся? – спросил Макаров.

- Тем, что они содержат бомбистов и прочий подрывной элемент на свои деньги.

- Про вас ведь тоже стали поговаривать в столице, что вы содержите эту свою новую пассию – революционерку, - осторожно произнес контр-адмирал.

- Учительницу, - кивнул я. – Одну. И не как революционерку, а как любовницу. Они же вкладываются во всё и всех, кто занимается подрывной деятельностью в России. Где-то прямо спонсируют. Где-то нанимают адвокатов. Где-то помогают им скрыться или замять дела, пристраивают на свои предприятия для легализации. У полиции и жандармерии толстые папки по этим господам уже складывать некуда… - соврал я.

На самом деле я не знал, что есть в полиции и жандармерии на этих господ. Но играть в полутона в такой ситуации было нельзя.

- Старообрядцы… - тихо произнес Манташев. – У них большие капиталы.

- Да. Из-за чего мне очень жаль, что они враги. Не все. Но как вы их отличите? Кроме того, начни давить одних и тех поддержат даже те, кто вроде бы и не вредил России. Это очень крепкий коллектив.

- И что им нужно?

- Падение режима. К Романовым у них особый зуб из-за реформы Никона и последующего преследования. Политика послабления, казалось, сгладила углы. Но это так только казалось. Потому что их активность в подрыве российской государственности только усилилась. Увы. Серьезно. Я был бы рад, если бы с ними можно было сотрудничать без оглядки. Но…

- Значит, нам не стоит никак с ними сотрудничать?

- Да. – кивнул я. – На всех этапах ищите подрядчиков и смежников, которые с ними не связаны. Кого угодно. Хоть чертей.

- Может, не стоит так радикально судить, Георгий Александрович?

- Господа, мы отвлеклись. – ушел от ответа я. – Итак. Задача – создание крупного узла переработки нефти в центральной России. Саратов, Москва, Нижний или что-то иное – это детали. Остановимся пока на Саратове. Для этого нам нужно договориться с губернатором, получить максимально дешево землю под предприятие и найти рабочих, готовых переехать в Саратов. Так?

- Так, - чинно кивнул Гукасов.

- Сколько денег будет стоить завод? Это ведь кредит.

- Мы ведем переговоры.

- Я разговаривал с Михаилом Николаевичем, бывшим наместником Кавказа, он недавно получил миллион рублей за этот дворец, - обвел я рукой помещение. – И он готов его вложить в дело, если вы ему доверяете.

- Он очень серьезный и уважаемый человек, - чинно произнес Манташев.

Гукасов также кивнул почти сразу. Лишь Лианозов колебался несколько секунд, но и он согласился.

- Сколько еще денег понадобится?

- С этим миллионом должно хватить. На каких условиях Михаил Николаевич его нам даст?

- Как дольщик.

- Тогда его миллион – это слишком большая доля. – заметил Лианозов.

- Он готов согласиться на долю в десять процентов. В акциях. Остальное – возврат через рассрочку на десять лет. Беспроцентную.

Эти три армянских заводчика, чуть помедлив, кивнули, соглашаясь.

- Вы уже обдумали структуру завода? – спросил я у Гукасова.

- Да. В деталях. – кивнул он. – Как мы и обсуждали. Хранилища для сырья и готовой продукции, причальные станции, сами цеха, жилые корпуса для сотрудников и членов их семей, школа, детский садик, лечебница, библиотека.

- И клуб. – добавил я.

- И клуб, - согласился с улыбкой Павел Осипович.

- С этим миллионом мы идем по расширенной программе?

- Разумеется.

И мы начали углубляться в технологические детали.

Ректификационные колонны уже давно существовали[2]. Да, они были достаточно примитивные по сравнению с XXI веком, но были. Другой вопрос, что на практике в 1893 году и в США, и в Европе основной технологией являлась периодическая атмосферная перегонка. Грубо говоря, в «самогонный аппарат» наливали нефть и перегоняли ее. Потом сливали остаток и наливали новую порцию.

Просто, дешево, сердито и не очень производительно.

Кое-где применяли перегонку с водяным и перегретым паром. Но самым вкусным являлось то, что в Баку на заводе «С.М. Шибаев и Ко.» уже поставили первые ректификационные колонны. И они давали приличные преимущества над периодическими кубами[3]. Хотя технически являлись довольно архаичными аппаратами, не имевшими ничего общего с современной тарельчатой колонной. Впрочем, у конкурентов все было еще хуже. У Нобелей в Баку и даже на Кусковском заводе под Москвой, где экспериментировал Менделеев, работали непрерывные батареи кубов, а не ректификационные колонны, пусть даже и архаичные.

Но и это еще не все. В 1891 году Шухов уже получил свой патент на установку непрерывного термического крекинга. Да, ее реализуют лишь в 1930 году. Но отнюдь не из-за невозможности. Например, на том же заводе «С.М. Шибаев и Ко.» с 1885 года действовала первая в мире установка термического крекинга на основе куба[4]. Опытная. Ну так и что? Работала же. Просто особой нужды в ней не имелось, да и продукция получалась нестабильной по качеству. К слову, на заводе «С.М. Шибаев и Ко.» те пять ректификационных установок тоже построил Шухов в самом конце 1880-х.

Шухов вообще был нам отчаянно нужен, как и вся контора Александра Бари, но за нее пришлось бы бороться с Нобелями. И возникал острый вопрос – как поступать.

- Так пригласить их в концессию и все. – заметил Гукасов.

- В целом это решение, - согласился я, - но они очень сложные ребята. Работают в России, но мыслят себя шведами на заработках. Из-за этого потенциально опасны.

- Георгий Александрович, - с вежливой улыбкой, произнес Макаров, - вы порой более подозрительны, чем наши жандармы.

- Думаете?

- Наших, русских заводчиков, которые творят черт знает что – пруд пруди. Возьмите тех же Демидовых.

- Ваша правда, - нехотя согласился я.

Меня натурально корежило, и собеседники это видели.

Эммануил Нобель, который заправлял всеми делами семьи в России, был мне хорошо известен по прошлой жизни. Историю революции-то я изучал хоть и вынужденно, но много и вдумчиво. И отлично помнил, что этот кадр был славен тем, что активным образом поддерживал революционеров и оппозиционеров всех мастей. Он у меня даже был в особом блокнотике «На ликвидацию».

А тут – сотрудничество.

- Что-то не так? – осторожно спросил Макаров.

Я дернул щекой, но промолчал, обдумывая ситуацию.

- Георгий Александрович, у вас с ними личный конфликт?

- Я не институтка, чтобы руководствоваться личными конфликтами в политике и экономике, - холодно ответил я. – Нет. Просто он… скажем так, Нобели увлекаются поддержкой революционеров и оппозиционеров. Причем бегут впереди старообрядцев. И признаться, я не знаю – идиоты они, романтики или отрабатывают должок тем же англичанам. Сам Эммануил… я не уверен, что с ним вообще возможен хоть какой-то долгосрочный конструктив.

- Я поговорю с ним, - произнес Лианозов. – Мы знакомы лично. Неблизко, но это и неважно.

- И что вы ему скажете? – поинтересовался я.

- Попробую выяснить его позицию. Под рюмку чая. – улыбнулся Георгий Мартынович.

- Ладно. Подождем пока итога вашей беседы. А что у нас по нефтяным котлам? – спросил я у Гукасова.

- Как мы и оговаривали, я инициировал собрание рабочих групп в Императорском московском техническом училище, в Санкт-Петербургском практическом технологическом институте и в Санкт-Петербургском горном институте. Всем подмазал, чтобы ехало, но... Георгий Александрович, самым выгодным вариантом я вижу сотрудничество с компанией Бари и Шуховым. Мне думается, они справятся с задачей намного скорее.

- Эммануил Нобель… - медленно и как-то вязко произнес я.

- Эммануил Нобель, - кивнул Павел Осипович.

- Тогда ждем итогом вашего с ним общения Георгий Мартынович…

[1] В эти годы еще не провели канал им. Москвы, и Москва-река была весьма мелководна, особенно летом в жару.

[2] 1805-1813 французские инженеры создали первые прототипы колонных аппаратов для непрерывной перегонки спирта. 1830 год ирландец Эней Коффи запатентовал двухколонный аппарат непрерывного действия, который стал прообразом современных промышленных установок и позволял получать спирт крепостью выше 90%. В 1867 году на Всемирной выставке в Париже был представлен образец колонны для глубокой промышленной ректификации.

[3] Каждая колонна давала перегонку 15000 пудов нефти в сутки (245 тонн). В то время как один большой железный котел американского типа перегонял порядка 2000-4000 пудов нефти в зависимости от типа и глубины переработки. Энергии же требовал сопоставимо.

[4] Установку термического крекинга на базе перегонного куба построил Г.В. Алексеев. Из 150 пудов мазута, гудрона и прочих тяжелых фракций удавалось получить выход в районе 20% бензина и керосина.





Часть 1. Глава 2


18 апреля 1893 года. Санкт-Петербург





Георгий Мартынович Лианозов выбрал из экипажа, поправил цилиндр и тяжело вздохнул.

Перед ним стоял особняк Нобелей на Самсониевской набережной.

Лаконичный.

Скучный.

Но практичный.

Кто-то бы даже сказал убогий и безвкусный, но не Лианозов. Ссориться по таким пустякам с одним из самых активных и деятельных заводчиков России он не собирался. Более того, он прибыл с миссией особой важности: найти способ переубедить великого князя в его подозрениях. Потому как союз этих двух людей казался ему чем-то настолько естественным и удачным, что за него стоило бы побороться. Особенно осознавая – если что – эти два могучих жеребца и его самого вывезут, и не только его. Главное – примирить…





- Георгий Мартынович! Дорогой! – Эммануил Нобель сам вышел встречать гостя в холл. – Какой молодец, что зашли! Вы надолго в столице?

- Эммануил Людвигович, - Лианозов раскрыл объятия. – Дела-дела. Все бегаю. Суечусь. Послезавтра еду в Нижний. А вы, как я погляжу, все хорошеете. Питерский климат вам пошел определенно на пользу.

- Льстите и не краснеете, - рассмеялся Нобель. – Я третью неделю кашляю, словно старый паровоз. Впрочем, врачи говорят – ничего страшного. Обычная столичная хворь. Здесь, порой, мне кажется, кашляют все.

- Болота, - пожал плечами Лианозов. – Петр Великий был большим затейником.

- И не говорите… - согласился Нобель, слегка кашлянув в кулак.





Хозяин дома был человеком примечательным.

Его добродушное лицо и мягкие манеры располагали к себе и вводили в заблуждение. После смерти отца он уже несколько лет тащил на своем горбу всю промышленную империю Нобелей в России. И недурно тащил. Даже дядя Альфред, который поначалу его критиковал, стал нахваливать.

Злые языки шептались, что он слишком молод или мягок, что дядюшка из Парижа им крутит как своим управляющим, а родня только и ждет, когда он продаст русское дело, выводя капиталы в тихую Швецию. Но на то они и злые языки, чтобы болтать всякое. Лианозова же пугало иное – великому князю Георгию Александровичу сведения предоставила полиция и жандармерия, как он сам сказывал. А это заставляло задумать. Ведь дыма без огня не бывает…





- Прошу, - широким жестом пригласил Нобель гостя за стол, когда они вошли в столовую. – Чем бог послал, как говорится.





Стол не ломился от яств, но был подчеркнуто дорогим. Нобель прекрасно знал о том, что во дворце Георгия Александровича прошло несколько встреч разных промышленников. Довольно легко их увязал между собой по обрывкам информации. И когда Лианозов, его старый знакомый, явно крутившийся вокруг «дикого князя», написал о желании повидаться, крайне оживился. Его чутье подсказывало: заваривается что-то очень большое и интересное…





Выпили немного коньяка.

Заговорили о пустяках. О навигации, о ценах на керосин, о сплетнях самого разного пошиба: кто на ком женился, кто разорился, кто застрелился и так далее…

- Как вам последняя выходка генерал-адмирала?

- Признаться, за его парижскими похождениями не слежу. Опять заснул на какой-то танцовщице, придавив ее своими телесами?

- Эммануил Людвигович, - с наигранным осуждением покачал головой Лианозов. – Как же так? Наш боров, как его величают за глаза уже повсеместно, особым приказом перевел мужа бывшей любовницы Георгия Александровича так, чтобы они оказались сослуживцами. Ну и дама на глазах мелькала.

- Вот те раз! – ахнул Нобель.

- А она, по слухам, вышла замуж, уже будучи беременной.

- От великого князя?

- Разумеется. Родственница Гукасова Павла Осиповича. Да-с. Она Георгия Александровича с ним и познакомила.

- Ну надо же. – Покачал головой Нобель. – И кого родила?

- К счастью, дочку. С ней попроще будет дела уладить.

- Пожалуй. А что Георгий Александрович?

- Выказывает удивительную выдержку. Общается ровно. Разве что, когда в гости к тому своему новому сослуживцу идет, обязательно ребенку подарок несет. Но это можно и как обычную вежливость трактовать.

- А вы видели ребенка? На кого похожа девочка?

- Увы, - развел руками Лианозов. – Да и маленькая она еще.

- Ну, за детей! – произнес Эммануил тост, и они выпили по рюмочке коньяка.

Чинно закусили.

А Нобель в этом деле охотно бы мог подменить профессора Преображенского из «Собачьего сердца». Закуску ценил и любил. Впрочем, для состоятельных людей эпохи это было скорее нормой. И профессор передавался Булгаковым как осколок прошлого, в том числе и через эту черту.

Пожевали.

Помолчали.

И Лианозов начал плавно смещать к интересующей его теме:

- Эммануил Людвигович, а скажите мне… хм… Вы ведь следите за тем, что наш юный великий князь делает?

- За Георгием Александровичем? – Нобель удивленно поднял бровь. – Помилуйте, за его похождениями следит добрая половина империи, а вторая половина – делает вид, что ей неинтересно, но очень внимательно слушает. Чего стоит только его выходка с Гиппиус? Взял и забрал жену у мужа прямо с прогулки, да повез в номера. Да, муж не работник и борозды не вспашет, но хоть какие-то приличия соблюдали. Да-с. А этот скандал с той молодой бомбисткой?

- С Крупской?

- Может быть. Я совершенно не запомнил, как ее зовут. Это ведь выходка похлеще будет! Злые языки поговаривают, что наш великий князь не разменивается на мелочи. И то упадок… хм… сношает, то революцию.

- Будем надеяться на то, что наши гусары не воспримут это, как руководство как вызов. – улыбнулся Лианозов.

- Ну что вы? Это же перебор даже для них. – хохотнул Нобель.

- Какое обидное поражение! Морской офицер перещеголял в любовных похождениях наших кавалеристов! Как им теперь своим коням в глаза смотреть?

- Побойтесь бога, Георгий Мартынович! Все эти социалистки – жуть какие страшны и занудные. Что им с ними делать?

- Как будто с поэтессами и актрисами нужно делать что-то иное. – фыркнул Лианозов. – Что же до красоты, то вы рассуждаете так, словно гусары во все эти похождения трезвыми ходят.

- Боже… - рассмеялся Эммануил. – Я непременно это передам знакомым гусарам.

- Они же меня зарубят! – наигранно всплеснул руками Лианозов.

- Что вы? Никаких имен! Просто как слухи. Скажу, что над ними уже в столице насмехаются, дескать, слабы – уступили какому-то морскому лейтенанту.

- Бедные бомбистки, - покачал головой Георгий Мартынович.

- Ничего-ничего. Это дело намного более приятное и естественное дело, нежели устои подрывать.

- Что да, то да. – кивнул Лианозов. – Как пошутил Георгий Александрович, им можно повязывать красные косынки и просить скандировать в процессе что-то в духе «Liberté, Égalité, Fraternité[1]» вместо стонов.

- А он затейник!

- Умеет жить! – хохотнул Лианозов. – Впрочем, это он скорее шутил, выдавая вредный совет за рекомендацию.

- Слушайте, вы же хорошо знакомы с великим князем. Может быть, вы откроете эту завесу тайны?

- Какую же?

- Стихи, которые опубликовала Гиппиус. Это ведь совсем на нее не похоже. Да и ни на кого из старых, известных поэтов. Неужели их писал сам Георгий Александрович?

- Эммануил Людвигович, стихи – это пена, - отмахнулся Лианозов. – А под пеной – пиво. И оно, я скажу вам, весьма крепкое. Скорее даже крепленое.

- Даже так?

- Вы что-нибудь слышали про Саратов и наш к нему интерес?

- Наш? – хмыкнул Нобель.

Лианозов неопределенно пожал плечами и улыбнулся, говоря этим даже больше, чем можно было выразить словами.

- Кое-что слышал. – осторожно произнес Эммануил. – Затеваете там заводик поставить? Полагаю, керосиновый. Так?

- Керосиновый заводик, - медленно повторил Лианозов, а потом подался вперед и уже тише продолжил: - Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, затевается не заводик. Затевается дело такого масштаба и дерзости, что и не пересказать. Под него уже набежало два миллиона рублей до того, как первый камень положили.

- Зачем столько? – несколько удивился Нобель.

- Первая очередь переработки – миллион пудов нефти. С перспективой до десяти. Причем не далекой.

Эммануил нервно сглотнул.

- И куда это все продавать? Великий князь – человек молодой и может не понимать, но вы… столько просто не купят.

- Все верно. Сейчас не купят.

- Сейчас? Вы что-то знаете?

- Ну это же все на виду, Эммануил Людвигович. Видели самобеглую коляску великого князя? Это, как он сам выражается, поповозка – для перемещения собственной попы по дорогам. Но и их уже готовят к запуску в серийное производство. Путиловский завод и завод Яковлева будут делать всю начинку, а экипажная мастерская Френзе – собирать их и клеить корпуса из фанеры. Да еще одну велосипедную мастерскую к делу пристроили. Там сейчас осваивают новые колеса с пневматическими шинами нового строя – им боковые стенки как-то укрепляют. Зачем не спрашивайте. Как тоже. Я особенно не интересовался.

- И сколько? Сколько он планирует их выпускать? Этих поповозок.

- Поначалу будут по десять автомобилей в месяц делать.

- Как-как? Автомобилей?

- Он сам их так называет. Поповозка же шутка.

- Я погляжу – его хлебом не корми дай пошутить.

- И не говорите. Он порой бывает остер на язык – не пересказать. Но метко бьет словом. Что опытный егерь. Из-за чего – хоть стой, хоть падай. Так вот – автомобили. Их он собирается делать по десятку в месяц. Для начала, так как спроса особого нет. Их станут дарить высокопоставленным чиновникам, чтобы те катались и увлекали остальных.

- Ну… - пожал плечами Нобель. – Это ничтожно мало чтобы повлиять на продажи.

- Все так. Но повторюсь – это поповозки. Впрочем, и на них можно от Георгиевского дворца до Гатчины за два-три часа доехать. С относительным комфортом. А потом обратно. Главная же ценность не в них. Они первый шаг. Сейчас Георгий Александрович и собранный им коллектив инженеров работает над дешевым грузовым автомобилем. Чтобы мог быстро перевозить грузы, как две-три телеги.

- Две-три телеги… - медленно повторил Нобель, прикидывая, где это могло бы пригодиться.

- Представьте. Человек покупает такой грузовик и может за один лишь световой день сделать три ходки из столицы в Гатчину, перевезя грузов, словно шесть телег или больше. И на следующий день тоже. Отдыхать автомобилю как лошадям не нужно. И прокорм им тоже не нужен, когда они стоят без дела. Сплошная выгода. И Георгий Александрович хочет сделать такой грузовик еще и дешевым. Максимально дешевым, чтобы их могли купить как можно больше дельцов по всей стране. И ездить они будут на бензине. Понимаете?

- Хм. Понимаю, - кивнул Эммануил. – Но это только бензин.

- У него ВОТ такая программа моторизации России, - развел руками Лианозов. – Которая целиком и полностью завязана на нефти. Да и вообще - он считает, что будущее без моторизации и электрификации невозможно.

Нобель молча кивнул.

Спорить с этой максимой он не собирался.

Где-то с минуту думал, глядя в пустоту, а потом спросил:

- Почему Саратов? Баку же ближе к нефти.

- Три причины. Первая – Баку – это окраина. И в случае войны она может быть утрачена. Добыча пусть будет там, где есть нефть – ничего с этим не поделать. А вот переработку лучше держать в безопасном и удобном месте.

- Странно, но ладно. – пожал плечами Эммануил. – А вторая причина?

- Логистика. Саратов стоит еще на большой воде, и можно танкерами возить нефть от Баку до него с минимальными издержками. Сам же город очень удобен – от него расходится сеть железных дорог во все стороны. Готовые продукты перегонки танкерами возить неудобно. Их лучше по железной дороге переправлять. Из Баку это сложнее и дороже, чем из Саратова. Мы посидели – посчитали. Оказалось, что да – заметно удобнее из Саратова работать. Лучше бы, конечно, из Нижнего, но тут третий фактор сказывается. Газ.

- Какое еще газ?

- Под Саратовом есть месторождение природного газа. А это очень дешевое и легкодоступное топливо для перегонки нефти. То есть, совокупно перевезти танкерами нефть в Саратов, перегнать ее там, и цистернами по железной дороге отправить до покупателей, будет заметно выгоднее, чем проворачивать все то же самое, но из Баку.

- Это… занятно, - нехотя кивнул Нобель. – Про газ это точно?

- Павел Осипович оплатил маленькую экспедицию, которая смогла найти и застолбить за ним то месторождение. Он сейчас его без лишнего шума оформляет.

- У нефти много отходов. Вы уверен, что правильно все посчитали?

- Эммануил Людвигович, - улыбнулся Лианозов, - отходов не будет. Потому что Георгий Александрович сейчас борется за то, чтобы перевести военный флот на мазут. И если уж говорить на чистоту – Георгий Александрович видит в нефти целый мир. И топливо, и смазки, и строительные материалы, и даже взрывчатку. Кроме того, по его словам, будущее химической промышленности без нефти будет крайне скудным. Но даже если идти по минимуму, только подумайте: военный флот России переходит на мазут. Представляете объемы казенных заказов? Гарантированных и многолетних.

Нобель представлял.

Очень хорошо представил.

- Он меняет весь рынок, - осторожно произнес Эммануил.

- Он считает, что, если рынка под ваш товар нету, его всегда можно создать. – улыбнулся Лианозов.

Нобель покрутил рюмку в пальцы, глядя на то, как играют в коньяке искорки.

- И заметьте, Эммануил Людвигович, какая выходит интересная арифметика. Керосин торгуется на мировом рынке. Там нас Стандарт Ойл душил и душить будет. Там торговые войны и бесконечные проблемы. А мазут для казенного флота – рынок внутренний. Закрытый. Туда Рокфеллер не дотянется при всем желании. Цену же определяет не биржа, а контракт с Морским министерством. И контракт этот, между нами говоря, будет подписывать человек, который сам же весь этот перевод флота на нефть и затеял.

- То есть, великий князь создает рынок под собственный завод?

- Великий князь готовится к войне, считая ее неизбежной. А завод, рынок, корабли и все прочее – кирпичики.

- А как же его дурашливость? Вы мне рассказываете совсем о другом человеке. Разве не он постоянно порождает скандалы и рекомендует повязывать бомбисткам красные косынки перед соитием?

- Эта цыганщина не более чем декорации.

- Серьезно? Никогда бы не подумал.

Лианозов же откинулся и добавил:

- Капитал, между прочим, собирается довольно быстро и серьезный. Я в дело войду, Гукасов, Манташев, бывший наместник Кавказа Михаил Николаевич тоже входит, и десятка полтора меньших дольщиков.

- И вы приехали ко мне… - медленно произнес Нобель.

- Я приехал к вам осетрины поесть, - невозмутимо ответил Лианозов. – Она у вас превосходная.

- И только?

- В том-то и дело, Эммануил Людвигович, в том-то все и дело… - произнес Георгий Мартынович и замолчал, задумчиво уставившись на кусок осетрины.

- В чем же дело?

- Он не хочет с вами работать, Эммануил Людвигович. Вот как есть – не хочет. И я… да что я? Мы все не можем пока его уговорить. А вы нам нужны. Без вас все это получается полумерой.

- А почему не хочет? Из-за керосиновых войн? Из-за отца? Мне кажется, что я с ним никогда не ссорился…

- Да, причем тут керосиновые войны?! – Лианозов махнул рукой. – Я, признаться, боюсь говорить. Если это станет известно, то…

- Клянусь! – порывисто произнес Нобель. – Все, что вы произнесете сейчас, останется в этой комнате, и только между нами.

- Когда мы начали обсуждать, кого звать в дело, первыми всплыли старообрядцы. Морозовы, Рябушинские, Рукавишников и прочие. Капиталы огромные, сами понимаете.

- Да-да, конечно.

- Но Георгий Александрович от них отказался. Сразу и наотрез. И знаете почему? Говорит, что по данным полиции и жандармерии, старообрядческие капиталы кормят революцию: бомбистов, подпольщиков, беглых, провокаторов и прочих. Где прямо деньгами, где адвокатами, где укрывательством, где местом на фабрике для легализации, где статьей в газете, где еще чем. Не все. Но даже полиция не может отличить овец от козлищ в том болоте. А община у них такая, что тронешь одного – встанут все. Поэтому – никакого сотрудничества. Ни на каких условиях. Ищите, говорит, подрядчиков хоть среди чертей, но, только не среди них.

- Сурово.

- Сурово, но логично и здраво. Нет смысла сотрудничать с теми, кто тебе смерти желает только лишь потому, что ты Романов. Впрочем, это только цветочки. Ягодки впереди. Когда Павел Осипович предложил Нобелей, он тоже отказал.

- Но почему?

- Он сказал, что Нобели не считают Россию своей страной. Они здесь словно на заработках. Выражаясь образно – ваше сердце в Стокгольме, душа в Париже, а Россия – это промысел. Богатый, удобный, но чужой. Случись что, он полагает, вы соберете чемоданы, продадите дело англичанам или французам и уедете.

Нобель сидел неподвижно.

Только пальцы его медленно, очень медленно сжимались на подлокотнике кресла.

- И это не все, - произнес Лианозов, понизив голос почти до шепота. – Есть у него сведения по линии полиции или жандармерии, точно не скажу, источников он не раскрывает, что кто-то в вашем семействе привечает тех же самых людей, каких и старообрядцы обхаживают. Причем, по его сведениям, дом Нобелей в этом деле бежит впереди старообрядцев. И я, говорит, не знаю – идиоты они, романтики или отрабатывают должок англичанам.

Тишина.

Прямо гробовая.

Минуты две так и простояла, пока Эммануил не уронил вилку на стол:

- Это… - его голос сел, но прокашлявшись, он продолжил. – Это чудовищно! Георгий Мартынович, это чудовищно и неправда! Мой отец положил на Россию тридцать лет своей жизни, и сам лежит на Смоленском кладбище! Я родился в Петербурге! Я подданный русского царя, я…

- Я вам верю, - серьезно произнес Лианозов. – Потому и приехал. Потому и говорю вам все это, рискуя его расположением. Эммануил Людвигович, поймите меня правильно. Я многое повидал и нутром чую: то, что затеял этот молодой волк – это дело просто невероятное. И мне горько думать, что вы останетесь за бортом этого парохода из-за доноса каких-то канцелярских крыс.

- И что мне делать?

- Объясниться, - произнес Лианозов, пожав плечами. – Но для начала посмотрите на ситуацию со стороны.

- И что видно со стороны? – как-то растерянно спросил он.

- Ваш дед, Эммануил Эммануилович, ближе к старости бросил все и уехал в Швецию. Ваш дядя Роберт Эммануилович вот уже более десяти лет живет в Швеции, получая ренту от семейного дела. Он ведь не на Кавказе купил землю, чтобы лечиться, а под Стокгольмом – местом весьма странным для болеющего чахоткой. Другой ваш дядя Альфред…

- Я понимаю, - перебил его Эммануил Людвигович.

- И будет совсем не удивительным, - продолжил Лианозов, - если ваш дядя Альфред по доброе душевной кого-то поддерживает в Париже. Без задней мысли. Но этот кто-то на учете у полиции или жандармерии. И быть может, даже настоящий злодей, который пользуется его добротой.

Он замолчал, закончив мысль.

Выпил рюмочку.

И стал деловито закусывать. Хозяин дома же думал.

- Если он так настроен, то может мне действительно все продать и уехать? Может он прав? – наконец произнес Нобель.

- Вздор!

- Вы думаете?

- Вы хотите бросить все, чем жили вы и ваш отец из-за кляузников? Эммануил Людвигович, дорогой вы мой, это же смешно! Это же дает им силу, и они станут травить честных заводчиков. Если уж вы сдадитесь, то представляете, что с остальными сделают?

- А старообрядцы? Думаете, их тоже оклеветали?

- А вот тут – не уверен. Ибо сам слышал многое. И видел – ведут они себя порой очень странно. Да-с. Здесь и полиции не надо, чтобы понять - дело нечистое.

- Не уверен, что он захочет со мной объясняться.

- А вы и не ходите к нему объясняться. Вы идите к нему с деловым предложением. С форсунками, например, для мазутных котлов. Он, я слышал, очень увлекается котлами Ярроу. Поговорите с Бари и Шуховым. Не поверю, чтобы такие толковые люди не смогли бы ничего интересного придумать.

- Едва ли он купится на такое, если верить вашим словам.

- Не купиться. Но поговорит. А там как кривая вывезет. Просто продумайте все и идите. И главное – не унывайте. Георгий Александрович сейчас воюет не с вами и у вас есть шанс не допустить этой пустой вражды…





Гость уехал за полночь.

Эммануил Людвигович Нобель остался один, среди догорающих свечей, остывшей осетрины и рухнувшей картины мира. Он налил себе еще, хотя это было уже лишним, и стал думать. Мысли шли тяжело, как груженые баржи против течения.

Первым слоем проступала обида.

Жгучая.

Детская.

До слез.

Потом – страх. Потому что обида обидой, а ситуация складывалась на редкость скверная. Молодой великий князь задумал новую нефтяную столицу империи. И в ней для Товарищества братьев Нобель не было предусмотрено даже угла. Хуже того – они сами записаны если не во враги, то в подозреваемые. И перспективы это сулило самые скверные. Эммануил тут не питал иллюзий.

Третьим слоем шло восхищение.

Он перебирал в памяти рассказ Лианозова и его душа инженера и купца натурально пела. В особенности от масштаба мысли. Великий князь не искал рынки сбыта – он их создавал. Буквально на ровном месте. И это завораживало, потому раньше ему и мыслей таких в голову не приходило.

И это все мальчишка в свои двадцать два года.





Эммануил встал.

Медленно прошелся по гостиной, беря себя в руки. Георгий Мартынович прав. Паниковать и устраивать истерики нельзя. Не все потеряно… возможно даже, что и наоборот – это величайший шанс в истории его семьи.

Семьи.

У него дернулась щека, и он пошел в кабинет к писчим принадлежностям. Требовалось немедленно написать дядям и попробовать выяснить обстоятельства дела. Не факт, что признаются. Но это и неважно. Главное, предупредить. Если охранка наблюдает за ними и там, то это может критически повредить на благополучие их дела. Вплоть до его утраты. О том, как Георгий Александрович «отжимал» доходный дом Рукавишниковой Эммануил знал прекрасно. Раньше не понимал. Думал, что обычная глупая выходка. Сейчас же все встало на свои места. Не глупая и не выходка...

[1] Liberté, Égalité, Fraternité (фр.) – Свобода, равенство, братство.





