Глава 1


Алина

Платье жмет под ребрами так, что я едва могу дышать.

Женщина из салона затягивала шнуровку двадцать минут и все это время приговаривала: «Терпи, невестушка, красота терпения требует и жертв». Я держалась за спинку стула и терпела.

Мама поправляет фату. Пальцы у нее дрожат.

– Не сутулься, – говорит она. – И не мямли, когда спросят. Отвечай четко, громко.

– Хорошо.

– Князев не любит, когда мямлят.

Я поднимаю на нее глаза в зеркале. Мама на секунду задерживает взгляд, потом отводит и начинает зачем-то перекладывать шпильки из коробочки в ладонь и обратно.

Сегодня меня выдают замуж.

Именно выдают – сама я этого не хотела.

Я выхожу за человека, которого терпеть не могу только потому, что так велели мои родители.

Я пыталась понять, за что они так со мной. Спрашивала, рыдала, билась в истериках. Никто так толком ничего мне и не объяснил.

Своего будущего мужа я видела всего несколько раз в жизни.

Первый раз – несколько месяцев назад, у нас дома на кухне.

Отец тогда сидел за столом и не поднимал головы. В коридоре стояли чужие ботинки – дорогие, черные, без единого пятна, хотя на улице была слякоть по щиколотку. Я пошла на кухню за чаем и увидела там двоих. Один стоял у окна, второй сидел напротив отца, на моем обычном месте.

Отец сказал:

– Лина, выйди.

Я вышла. Но дверь у нас на кухне закрывается плохо. Так что я услышала все.

Отец занял у этого человека денег. Много. Занял, не отдал в срок, потом занял еще, чтобы отдать первый долг, и с каждым месяцем долг рос в геометрической прогрессии, обрастая дикими процентами.

– Виктор Палыч, ты меня, по-моему, за терпилу держишь, – голос был спокойный, почти ласковый. – Я тебе денег дал? Дал. По-человечески дал, без бумаг, под честное слово. А ты мне теперь что? Сказки рассказываешь.

– Руслан Игоревич, дайте еще полгода. Прошу! Клянусь, я…

– Полгода назад ты просил три месяца. А до этого клялся, что через неделю все закроешь. Мне надоело, Витенька. Совсем надоело.

Тишина. Стул скрипнул. Кто-то встал, прошелся по кухне – я слышала тяжелые шаги, и половица под ними ныла.

– Продавать есть чего? – спросил он.

– Квартиру заложил. Машину продал. Больше ничего нет, Руслан Игоревич, вот вам крест, ничего больше не осталось.

– Ничего, – повторил он задумчиво.

И замолчал. В этой тишине было что-то такое, от чего я вжалась спиной в стену коридора и перестала дышать.

А потом он спросил – так же спокойно, будто для него это в порядке вещей:

– У тебя же дочь есть. Сколько ей?

Я не сразу поняла, что речь идет обо мне. А когда поняла, внутри все опустилось.

Отец молчал. Долго. Так долго, что я успела мысленно взмолиться: пап, ну скажи ему что-нибудь! Скажи, что это не его дело! Скажи, чтобы шел вон из нашего дома!

Но отец все-таки ответил:

– Восемнадцать.

Одно слово. Он даже не переспросил, зачем тот интересуется. Не возмутился. Просто ответил.

И по тому, как он это сказал – глухо, обреченно, будто выкладывал на стол последнюю карту, – я поняла: он уже согласился. Внутри себя. Осталось только произнести вслух.

Позже я узнаю про этого человека все.

Что зовут его Руслан Игоревич Князев, а в определенных кругах – просто Князь. Что ему сорок шесть, почти на тридцать лет больше, чем мне. И что таким людям не отказывают. Ни в деньгах, ни в дочерях.

Мама поворачивает меня к зеркалу.

– Красивая, – говорит она и всхлипывает.

Из зеркала на меня смотрит какая-то чужая девчонка. Белое, кружево, три килограмма ткани, лицо чужое из-за косметики – глаза подведены так, что стали больше, но внутри них лишь пустота и отчаяние. Я не узнаю себя. Совсем. Будто нарядили и загримировали куклу, а меня саму куда-то убрали.

– Мам.

– Что?

Я поправляю прядь.

– Ничего.

Мама садится на край дивана, сложив руки на коленях, и смотрит в пол. На ней единственное приличное платье, темно-синее, которое она надевает на все важные мероприятия: на мой выпускной, на похороны бабушки, теперь вот и на мою свадьбу, которая тоже больше напоминает погребение.

А ведь когда-то мы были обычной семьей. Нормальной. Отец вывозил нас на море каждое лето. Мама пекла блины по выходным, ворчала, что я не доедаю. Мы ссорились из-за ерунды и мирились через час. Жили как все.

А потом отец во что-то влез.

Я так до конца и не поняла, во что именно, – мне не рассказывали, а я не лезла. Знаю только, что в доме сначала стало тише, потом тревожнее, а потом однажды на кухне появился чужой человек в дорогих ботинках и спросил, сколько мне лет.

И вот теперь я в свадебном платье, а мама сидит в своем темно-синем и не смотрит на меня. Я понимаю почему. Ей стыдно. Так стыдно, что легче разглядывать пол, чем встретиться со мной глазами.

Я не злюсь на нее. Я пробовала – не получается. Она такая же, как я. Нас обеих не спросили.





Глава 1.2


Алина

За нами приезжают в половине одиннадцатого. Хорь.

Хорь – это кличка. По паспорту он Игорь Хорин, но так его не зовет никто. Он стоит у машины, коренастый, в костюме, который сидит на нем как на шкафу, и курит, отвернувшись, чтобы дым не шел на платье. Увидев меня, бросает сигарету, наступает на нее, открывает заднюю дверь и делает шаг назад.

– Красавица, – говорит он без всякого выражения.

Я сажусь. Мама садится рядом. Платье занимает половину салона.

Машина дорогая, черная, с тонированными стеклами. Внутри чисто и пусто, как в номере гостиницы. На зеркале болтается какая-то фигурка, кажется, волк. Хорь ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

– Не боись, – говорит он. – Хороший день сегодня.

Я не отвечаю. У меня нет слов на этот счет.

Всю дорогу до ЗАГСа Хорь смотрит вперед и слушает радио. Ведущий рассказывает про пробки. Мама держит меня за руку, и рука у нее мокрая.

Я смотрю в окно на город. Люди идут по своим делам, кто-то тащит сумки, кто-то выгуливает собаку, у остановки девчонки моего возраста смеются над чем-то в телефоне. Обычное субботнее утро. Вот только сегодня моя жизнь оборвалась.

Мне хочется постучать в стекло и крикнуть им: помогите. Но я знаю, что не крикну. И знаю, что даже если крикну – никто не поможет.

ЗАГС старый, с высокими потолками и вытертым линолеумом. Внутри гулко, шаги отдаются от стен, и от этого кажется, что здание пустое, хотя людей полно.

У стены сидит другая пара – совсем молодые, лет по двадцать, держатся за руки и над чем-то хихикают. Невеста поправляет жениху галстук, он ловит ее пальцы и целует. Они светятся. У них все по-настоящему: любовь, волнение, начало.

Я смотрю на них и не понимаю, как так бывает. Как это – когда сама выбрала себе мужа. Когда идешь сюда, потому что хочешь, а не потому, что иначе с твоей семьей случится беда.

Мама тоже на них смотрит. Потом отворачивается и говорит, глядя в сторону:

– Ты только держись хорошо, Линочка. Князев он… человек серьезный. При нем лишнего не болтай.

– Я знаю, мам.

– И это... – она запинается. – Если что, ты терпи. Все терпят. Так уж устроено.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее. Впервые за все утро – прямо в лицо. Мне хочется спросить: и ты терпела? Всю жизнь? Поэтому у тебя такие глаза?

Но я не спрашиваю. Только киваю. Потому что она права в одном: другого выхода мне все равно не оставили.

Руслан Игоревич уже на месте.

Он стоит у окна вполоборота и говорит с кем-то по телефону, негромко, коротко. Высокий, широкий в плечах, из тех мужчин, рядом с которыми чувствуешь себя маленькой и хрупкой, как хрупкая ваза, которую легко раздавить одной рукой. Темно-серый костюм, дорогой, сидит идеально. Короткая седина на висках, тяжелая челюсть, крупные руки с широкими костяшками. На левой – массивный перстень.

Лицо у него спокойное. И вот это спокойствие меня пугает больше всего. За ним чувствуется что-то, чему я пока не могу подобрать название. Как гладкая вода, под которой не видно дна, но точно знаешь: там глубоко и холодно, и лучше туда не заходить. Только меня туда уже завели. За руку. И отпускать не собираются.

Он чувствует, что я вошла. Договаривает в трубку: «Все, перезвоню», – и медленно поворачивает голову.

И смотрит на меня.

Он смотрит так, как смотрят на купленную вещь. Взгляд скользит от волос до туфель и обратно, неторопливо, по-хозяйски, оценивающе. Так покупатель осматривает товар – все ли на месте, не поцарапано ли, стоит ли своих денег. И от этого взгляда мне хочется закрыться руками и стать меньше.

Я стою в белом платье перед совершенно чужим мужчиной. Мне восемнадцать. И я понимаю одну простую вещь.

Это конец.

________________________________

Дорогие мои читатели, привет!

Перед вами моя новая история — тёмная, страстная и очень непростая. О девочке, которую в восемнадцать отдали замуж за долги, и о мужчине, который научил её, что она достойна большего. О любви, которая рождается там, где, казалось бы, не выжить ничему.

Предупреждаю сразу: будет больно, будет горячо, будет страшно. Но я обещаю вам счастливый финал — я же не зверь 😉

Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять, ставьте лайки и обязательно пишите комментарии. Я читаю каждый и очень люблю с вами болтать. Ваши эмоции — моё топливо, честное слово.

Поехали!

Ваша Татьяна





Глава 2


Алина

Регистраторша в синем пиджаке читает свою речь по бумажке. Голос у нее уставший, ей еще десяток пар после нас расписывать, и так каждый день много лет подряд. Ковровая дорожка вытертая посередине. Слева стоит мама, справа – Хорь.

– Согласны ли вы, Ларина Алина Викторовна, вступить в брак с Князевым Русланом Игоревичем?

Пауза, наверное, длится секунду. Мне она кажется годом.

Я думаю о том, что можно сказать «нет».

Прямо сейчас. И все закончится. Я представляю, как поворачиваюсь и бегу по этой вытертой дорожке к двери, и как за мной закрывается тяжелая створка. И почти сразу представляю другое: что бывает с людьми, которые остались должны Князю.

Я говорю громко, как учили:

– Да.

Мама выдыхает. Потом тоже самое спрашивают у Руслана Игоревича.

Кольцо Князев надевает мне сам. Берет мою ладонь снизу, держит крепко, чтобы не дрогнула. Кольцо мне мало – идет туго, до боли, и я закусываю губу, чтобы не поморщиться.

– Не снимай его, – говорит он негромко. – Никогда. Поняла? Увижу без кольца – пеняй на себя.

Это первое, что он говорит мне как муж. Не «поздравляю», не «ты красивая». Угроза.

Потом наклоняется и целует. Коротко, сухо, едва коснувшись губ. Ладонь у него при этом ложится мне на шею – горячая, тяжелая, и пальцы чуть сжимаются, будто напоминают, кто теперь держит меня за горло.

Регистраторша монотонно поздравляет нас и желает долгих счастливых лет. Голос у нее все такой же уставший.

Мы выходим на крыльцо. Внизу выстроились машины – черные, блестящие, украшенные лентами. Водители курят, завидев нас, бросают сигареты. Кто-то из гостей свистит, кто-то хлопает, где-то бьют по клаксону, и этот резкий звук вспарывает серый день.

Меня усаживают в переднюю машину. Рядом садится Князев, впереди – Хорь за рулем. Едем недолго. Я смотрю в окно и молчу, а город все так же течет мимо, чужой и равнодушный.

Ресторан Князев снял целиком. «Гранат» – два зала, зеркальный потолок, длинные столы, составленные буквой П, живая музыка на сцене. Гостей с его стороны человек сто двадцать.

Меня сажают во главе стола. Я сижу и смотрю в зал.

Все здесь чужое. Огромный зал, которого хватило бы на три свадьбы. Белые розы охапками на каждом столе, они уже вянут по краям от духоты. Официанты в черных жилетах скользят между столами и не поднимают глаз. Над сценой растяжка с нашими именами: «Руслан и Алина». Смотрю на нее и не верю, что это про меня.

Мужчины в костюмах, почти все за сорок, у многих ладони больше моей головы. Женщины в блестящем, с укладками, оценивают меня быстро и по-женски точно: сколько лет, чья, откуда взялась. Молодых почти нет. Все смеются громко, чокаются, кто-то уже вышел курить.

Я не знаю здесь почти никого. Все эти люди – его. Пришли посмотреть на молодую жену Князя, и им весело. Оценивают меня, переговариваются, кто-то поднимает бокал в мою сторону, будто я новая машина, которую он купил.

С моей стороны нас всего одиннадцать. Родня и пара маминых подруг. Их усадили с краю, у самого прохода, и там, в этом углу, они выглядят маленькой перепуганной кучкой посреди чужого праздника.

Отец пьет одну за другой. Опрокидывает рюмку за рюмкой, почти не закусывая. К третьему тосту у него краснеет шея, к пятому он уже не поднимает головы.

Мама к еде не притрагивается. Сидит прямая, поджав губы, и смотрит в одну точку перед собой.

Тост говорит Хорь. Встает, застегивает пиджак на одну пуговицу, поднимает рюмку.

– Ну че, – начинает он. – Руслан Игоревич всю жизнь один тянул. Все тянул и тянул. Я ему говорю: Игоревич, тебе баба нужна. А он мне: Хорь, ты в бабах понимаешь, как свинья в апельсинах.

Зал ржет.

– А теперь – смотрите, – Хорь показывает рюмкой на меня. – Не баба. Королева.

Зал одобрительно гудит. Мужчина за соседним столом свистит.

– Живите долго. Рожайте пацанов. Горько!

Мы встаем. Князев целует меня, и на этот раз медленнее, и его рука ложится мне на поясницу и прижимает. Я считаю. Двенадцать. На четырнадцати он отпускает.

Зал хлопает.

Я сажусь и понимаю, что автоматически улыбаюсь. Сама, не замечая. Улыбаюсь чужим людям на своей свадьбе-погребении, и меня от этого мутит.

Часа через полтора, когда гости уже изрядно пьяны, случается то, после чего мне окончательно становится страшно…

__________________________

Есть догадки, что произойдет?





Глава 2.2


Алина

Парень лет двадцати пяти, чей-то племянник, в рубашке навыпуск и с расстегнутым воротом, идет мимо нашего края стола. Его слегка ведет. Он останавливается, упирается кулаками в скатерть и наклоняется ко мне.

– Слышь, красивая, – говорит он, и от него несет коньяком. – А ты вообще школу-то закончила?

И смеется. Один. Потому что за столом уже никто не смеется.

Руслан Игоревич не встает. Не кричит. Он даже не поворачивает головы полностью – только чуть, градусов на десять, и смотрит на парня.

Парень еще пару секунд улыбается. Потом улыбка сползает с его физиономии. Он выпрямляется, начинает что-то лепетать, и в этот момент Хорь уже стоит у него за спиной.

– Пойдем, малой, воздухом подышим, – говорит Хорь дружелюбно.

Они выходят.

Музыка играет. Люди едят и пьют, как ни в чем не бывало. Будто ничего и не произошло.

Хорь возвращается минут через двадцать, один. Садится, придвигает тарелку, наливает себе минералки и застегивает манжету на левой руке. На костяшках свежая ссадина. Он ловит мой взгляд и спокойно продолжает есть, будто выходил не человека бить, а покурить.

Я смотрю на его руку и понимаю очень простую вещь, которую до этого понимала неправильно.

Я думала, что меня продали в чужую семью. Что будет тяжело, будет унизительно, что я потерплю и что-нибудь придумаю.

А меня продали в чужой мир. Страшный мир, где вопросы решают вот так – вывели, избили, вернулись доедать салат.

Наступает момент первого танца новобрачных.

Свет приглушают, гости расступаются, кто-то восторженно ахает. Руслан Игоревич подает мне руку, выводит в центр зала, и мы начинаем медленно кружиться под музыку. Ведет он уверенно, привычно – видно, что не в первый раз. Одна его ладонь держит мою, вторая лежит у меня на талии, тяжелая и горячая.

– Улыбайся, – говорит он мне в волосы. – На нас смотрят.

Я улыбаюсь.

– Вот так.

Мы поворачиваемся. Зеркальный потолок отражает нас сверху – белое пятно и темное пятно, и белое пятно совсем маленькое.

– Учиться будешь, – говорит он. Не спрашивает, сообщает. – Ты же на юридический хотела.

– Хотела.

– Иди. Жене умной быть не вредно.

Я не понимаю, шутит он или нет, и не понимаю, можно ли на это отвечать. Молчу.

– Только запомни одну вещь, Алина.

Он чуть отводит меня от себя, чтобы видеть лицо. Глаза у него светлые и очень внимательные, и в них ничего нет – ни злости, ни желания, ни интереса. От такого взгляда хочется исчезнуть.

– Все, что ты услышишь в моем доме, в моем доме и останется. Ты меня поняла?

– Поняла.

– Что ты поняла? Повтори.

Я сглатываю.

– Все, что я услышу в вашем доме, останется в вашем доме.

Он улыбается. У него очень ровные зубы.

– В нашем, – поправляет он и снова прижимает меня к себе.

Мы дотанцовываем. Зал хлопает. А дальше все идет своим чередом – тосты, музыка, поздравления. Гости пьют, танцуют, кто-то уже расходится. Я сижу за столом, механически киваю, когда ко мне подходят с пожеланиями, и жду, когда это все наконец закончится.

Ближе к ночи Хорь говорит, что пора. Меня поднимают, отводят в гардероб, помогают надеть пальто поверх платья. Я стою у выхода и жду, пока подгонят машину.

И тут ко мне подходит отец.

Он держится за косяк. Глаза красные, галстук съехал. Он смотрит мне куда-то на туфли.

– Линочка…

– Да, пап?

Он открывает рот. Стоит так, наверное, секунд пять. Я жду, что мой отец сейчас скажет мне хоть что-нибудь. Извинится. Обнимет. Скажет, что все еще можно исправить.

– Ничего, – говорит он наконец. – Иди.

И отворачивается.

Князев живет за городом, ехать минут сорок. Всю дорогу я сижу на заднем сиденье рядом с ним и смотрю в окно, как город остается позади и вокруг сгущается темнота.

Он молчит. Смотрит в телефон, что-то печатает, иногда усмехается своим мыслям. На меня не смотрит вообще, будто меня тут и нет.

И это молчание пугает меня больше всего. Лучше бы он говорил. Ругал, что-то требовал – что угодно. Но он спокоен, как человек, которому некуда спешить, потому что все уже принадлежит ему. В том числе я.

Я смотрю на свои руки на коленях. На пальце тускло блестит кольцо. Оно все еще натирает.

Забор, ворота, камеры, свет над крыльцом. Хорь останавливает машину, выходит и открывает дверь с моей стороны.

– Доброй ночи, – говорит он.

И мне на секунду кажется, что в его голосе мелькает что-то живое. Не жалость – он не из тех, кто жалеет. Но будто ему самому неуютно оставлять меня здесь.

Потом он садится обратно в машину и уезжает. А я остаюсь.

В доме прохладно и очень чисто. Мебель новая, светлая, на полу ковер, в котором каблук вязнет. Все стоит по местам и выглядит так, будто в этом доме никто по-настоящему не живет.

Князев ведет меня по лестнице наверх, положив ладонь мне на поясницу. Не подталкивает. Просто держит.

Спальня в конце коридора. Большая кровать, застеленная белым. Два окна, за ними чернота.

Князев входит, снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Расстегивает запонки, кладет их на комод. Ослабляет галстук.

Потом закрывает дверь. Замок щелкает негромко. И этот тихий звук отрезает меня от всего, что было раньше. От дома, от мамы, от восемнадцати лет прежней жизни. Назад дороги больше нет.

Князев поворачивается ко мне.

– Раздевайся.





Визуалы


АЛИНА (Лина) Ларина, 18 лет





РУСЛАН Князев (Князь), 46 лет





Глава 3


Алина

– Раздевайся.

Князев говорит это, не повышая голоса, спокойно. И от этого у меня внутри все обрывается. Он даже не считает нужным на меня давить – зачем, если я и так его собственность, купленная и оплаченная. Он уверен, что я сделаю все, что он скажет. И самое страшное – он прав.

Я стою посреди чужой спальни и не двигаюсь. Не потому что решила сопротивляться – на это у меня нет ни сил, ни смелости. Просто тело перестало слушаться. Руки висят, ноги приросли к ковру, и я смотрю на него снизу вверх, и горло сжимается так, что не выдавить ни звука.

Князев вздыхает.

– Алина. Я не люблю повторять.

– Я... – голос выходит тонким, чужим. – Можно мне в ванную?

Он смотрит на меня несколько секунд. Потом кивает в сторону двери.

– Три минуты.

Ванная огромная, вся в светлом камне, с зеркалом во всю стену. Я захожу, закрываю за собой дверь – замка здесь нет, ручка просто поворачивается вхолостую – и прислоняюсь к холодному краю раковины.

Из зеркала на меня смотрит невеста. Тушь чуть смазалась, помада стерлась с середины губ, волосы растрепались после танцев. Я разглядываю это лицо и пытаюсь понять, я это или уже не я.

Открываю кран, набираю в ладони воды, подношу к лицу – и замираю. Нельзя. Смою остатки косметики, а он велел выглядеть хорошо. Я не знаю, что бывает, когда ему что-то не нравится. И, наверное, не хочу узнавать сегодня.

Вместо этого я просто стою и смотрю на воду, которая течет и течет в слив. Три минуты. Я считаю про себя, медленно, как учили в детстве, когда я боялась темноты: раз-и, два-и, три-и. Досчитав до ста восьмидесяти, я понимаю, что тянуть больше нельзя.

Закрываю кран. Выпрямляюсь. Смотрю себе в глаза в последний раз.

«Ты справишься, – говорю я себе одними губами. – Люди и не такое терпят. Мама сказала – все терпят».

Возвращаюсь.

Князев сидит на краю кровати, уже без рубашки. Тело у него крепкое, поджарое, без грамма лишнего – видно, что следит за собой. Широкие плечи, жесткие мышцы, бледный старый шрам под ребрами. Против такого я, со своими сорока восемью килограммами, ничего не могу.

Он смотрит, как я вхожу, и молчит. Ждет.

Я поднимаю руки к спине, к молнии платья, и понимаю, что не дотягиваюсь. Пробую с другой стороны – пальцы дрожат так, что не могут ухватить крохотный язычок замка.

– Иди сюда, – говорит он. Уже мягче.

Я подхожу. Он разворачивает меня спиной к себе, и я чувствую, как его пальцы находят молнию и медленно ведут ее вниз. Платье ослабевает, оседает. Воздух в комнате прохладный, и по коже проходит озноб.

– Вот так, – говорит он мне куда-то в затылок. – Не бойся. Я не зверь.

Мне хочется засмеяться. Или закричать. Я видела сегодня, как по одному его взгляду человека увели избивать. Я знаю, кто он. Но я стою, и молчу, и позволяю снять с себя платье, потому что другого выхода мне не оставили.

Платье падает к моим ногам. Я стою перед ним в одном белье, обхватив себя руками, и меня колотит – то ли от холода, то ли от страха, я уже не разбираю. Хочется закрыться, вжаться в стену, стать невидимой. Но бежать некуда.

Князев оглядывает меня всю, не спеша, по-хозяйски. Потом протягивает руку, обхватывает мою руку выше кисти – пальцы смыкаются легко, полностью, я по сравнению с ним как тростинка – и тянет к себе.

– Не трясись, – говорит он. – Хуже будет.

Он укладывает меня на кровать. Не грубо, но и не бережно – просто перемещает, как вещь, которую надо поставить в нужное место. Белое покрывало холодит спину. Надо мной нависает его лицо – спокойное, чужое, с этими светлыми пустыми глазами. Он совсем близко.

Его ладонь ложится мне на живот и медленно ползет выше. Рука тяжелая, горячая, шершавая. Я вздрагиваю от каждого прикосновения, и он это замечает.

– Привыкай, – роняет он. – Теперь это твоя работа.

Он не спрашивает, хочу ли я. Ему это не приходит в голову – так же, как не приходит в голову спрашивать разрешения у стула, на который садишься. Я его. Купленная, оплаченная, доставленная на дом. И он берет то, за что заплатил.

И тогда я делаю то, что умею с детства. Отключаюсь. Не телом – телом я вся здесь, никуда не деться. Отключаюсь внутри. Заставляю себя перестать чувствовать, будто выхожу из собственного тела и наблюдаю за всем со стороны, издалека.

Это трудно объяснить. Тело остается – оно лежит, где положили, делает, что велено, не сопротивляется. А я сама куда-то ухожу. В детстве, когда родители ругались за стеной, я научилась смотреть в одну точку и уплывать, и звуки становились глухими, будто под водой. Тогда это меня спасало. Спасает и сейчас.

Я нахожу взглядом резной карниз под самым потолком – белый узор, повторяющийся по кругу. Цепляюсь за него, как за спасательный круг.

Раз-и. Два-и.

Считаю дырочки в резном узоре. Их семь на одном повторе. Потом узор идет снова – еще семь. Я считаю их по кругу, снова и снова, и стараюсь думать только о них.

Его тяжесть вдавливает меня в матрас так, что трудно дышать. Пальцы стискивают мои бедра – завтра там будут синяки, я уже знаю, у меня легко остаются синяки. Он делает мне больно и не замечает этого. Или замечает, но ему все равно. Скорее второе.

Больно.

Больно так, что искры из глаз. Я закусываю губу изнутри, до соленого привкуса, чтобы не издать ни звука, потому что чувствую: звук ему понравится, а я не хочу давать ему ничего. Ни звука, ни слезы. Пусть берет тело – это все, за что заплатил отец. Но не больше.

Раз-и. Два-и. Семь дырочек. И снова.

Не думать. Не быть здесь. Считать.

Не знаю, сколько это длится. Кажется, что вечность, хотя, наверное, недолго. В какой-то момент он затихает, наваливается всей тяжестью, так что мне нечем дышать, потом отодвигается.

Я лежу, глядя в потолок, и не шевелюсь.

Князев встает, идет в ванную. Слышно, как течет вода. Я лежу и жду, натянув край одеяла до подбородка, свернувшись в комок так, что колени у самой груди.

Он возвращается, ложится на свою половину, спиной ко мне. Через минуту его дыхание становится глубоким и мерным. Он спит. Спит, как человек, который просто закрыл рабочий вопрос и теперь может отдохнуть.

А я лежу с открытыми глазами и смотрю на белый узор карниза.

И вот тут, в темноте, рядом со спящим чужим мужчиной, который теперь мой муж, я не плачу. Слезы почему-то не идут. Внутри вместо них – холодная, звенящая пустота. И где-то на самом ее дне рождается одна-единственная мысль.

Это не навсегда.

Я не знаю, как и когда. Не знаю, сколько мне придется терпеть – год, три, пять. Но однажды я выберусь. Уйду. Стану собой. У меня нет ни плана, ни денег, ни единого человека, к кому можно пойти. Но я твердо знаю одно: этот человек не получит меня целиком. Тело – да. Меня – нет.

С этой мыслью я наконец закрываю глаза. И, как ни странно, засыпаю.

Мне восемнадцать лет, и это моя первая брачная ночь. Первая ночь той жизни, из которой я однажды вырвусь. Пусть не сегодня. Пусть не скоро. Но когда-нибудь это произойдет.





Глава 4


Дамир

Пять лет спустя

Просыпаюсь не от будильника, а от чужой руки у себя на животе.

Ладонь ползет ниже, по-хозяйски, уверенно. Я лежу с закрытыми глазами и делаю вид, что еще сплю, хотя мы оба знаем, что это вранье. Актер из меня никакой, а Вика не из тех, кого можно обмануть закрытыми глазами. Она вообще не из тех, кого можно обмануть.

– Доброе утро, – говорит она мне куда-то в шею. Голос со сна низкий, но уже собранный. Она и спит-то, по-моему, сосредоточенной. – У нас есть сорок минут до того, как мне надо будет стать приличной женщиной.

Сорок минут. Раньше этого хватало, чтобы я забыл, как меня зовут. Сейчас я лежу и думаю, что как раз успею доехать до дома, переодеться и не опоздать на десятичасовую планерку.

Ее пальцы становятся настойчивее. Я перехватываю ее руку – мягко, но так, чтобы стало понятно.

– Мне пора, Вик.

Пауза. Короткая, но я успеваю почувствовать, как ее настроение моментально меняется.

Она отстраняется, садится, включает лампу. Смотрит на меня сверху вниз – темные волосы падают на голое плечо, лицо без косметики, и все равно красивое, из тех лиц, что с годами не тускнеют, а становятся резче и опаснее. Ей сорок три. Она управляющий партнер юридической фирмы «Соболев и партнеры». Она замужем. И последний год она моя – или я ее, тут с какой стороны посмотреть.

– Ты в последнее время все время куда-то спешишь, – говорит Вика. Без обиды, спокойно, будто отмечает факт для протокола. – Раньше не спешил.

– Раньше у меня не было дела Гринберга на семь томов.

– Дамир. – Она чуть наклоняет голову. – Я тебя двенадцать лет знаю. Из-за работы мужики из постели не сбегают.

Вот чем она меня когда-то и зацепила – тем, что видит человека насквозь. С ней не надо ничего объяснять, она понимает с полуслова, а то и раньше, чем ты сам понял. Умнейшая женщина из всех, кого я знаю. Только со временем я понял и оборотную сторону: с человеком, который всегда прав и всегда все просчитал наперед, чертовски утомительно жить.

Я сажусь, спускаю ноги на холодный пол. Квартира не моя и не ее – съемная, Вика держит ее специально для таких вот встреч. Домой к себе она меня не зовет – там муж. Ко мне ехать не хочет принципиально, поэтому встречаемся мы на нейтральной территории.

– Вик, давай не сейчас, а?

– А когда? – Она тянется за халатом, набрасывает. – Мы с тобой уже месяц играем в эти «не сейчас». Ты приезжаешь, молча трахаешься и сваливаешь. Ни поговорить, ни кофе выпить – ничего. Я, Дамир, тебе не шлюха. Хочешь бабу на раз – найди помоложе и подешевле. А если пришел ко мне – будь добр вести себя как мужчина, а мальчишка.

Я молчу. Потому что сказать нечего. Точнее, есть что, но после этого у нас в фирме станет очень неуютно работать, а я пока к этому не готов.

Год назад мне казалось, что я знаю, что делаю. Красивая, умная, взрослая женщина, никаких обязательств, никаких соплей – идеальная история для мужчины, который развелся и решил, что больше в эти романтические бредни не играет. Мы с Викой оба взрослые. Мы оба все понимаем. Так это подавалось.

А потом взрослая история превратилась в обязанность. В еще один пункт, который надо закрыть, как встречу с клиентом. И самое паршивое – я даже не могу сказать, в какой момент это случилось. Просто в какой-то день понял, что еду к ней без всякого желания.

– Вик, ты замужем, – говорю я. Не в первый раз говорю.

– И тебя это год не смущало.

– Может, зря не смущало.

Вот теперь она смотрит на меня внимательно. Отложила халат, забыла про свои сорок минут. Глаза у нее холодные и злые.

– Это ты сейчас что, красиво пытаешься меня бросить? – спрашивает она почти с интересом.

– Я пытаюсь сказать, что нам обоим пора остановиться.

– Нам. – Она усмехается. – Как благородно. Ты, значит, и за меня решил?

Я встаю, начинаю одеваться. Разговор, который надо было завести три месяца назад, а я малодушно тянул, потому что проще спать с человеком, чем объяснять ему, что больше не хочешь. Трус, что тут скажешь.

– Дамир. – Она называет меня по имени, и в этом уже слышится вся ее позиция: разговор окончен, дальше буду говорить я, а ты слушать. – Ты хороший адвокат. Один из лучших, что у меня есть. Но ты забываешь одну вещь. Я тебя сделала.

Застегиваю рубашку. Не оборачиваюсь.

– Ты пришел к нам мальчиком, с трясущимися ручонками и одним выигранным делом в активе, – продолжает она. – Кто дал тебе Гринберга? Кто вписал тебя в дело «Мостостроя»? Кто продвигал тебя на партнерских встречах, пока ты был никем? Я не прошу благодарности. Я просто прошу не забывать моего хорошего к тебе отношения.

Оборачиваюсь.

– Это угроза?

– Это факт. – Она пожимает плечами, поправляет волосы. Снова спокойная, снова хозяйка положения. – А будешь дергаться – пеняй на себя. Личное личным, но работаем мы в одной фирме. И как у тебя дальше пойдет с делами, зависит в том числе от меня. Ты же понимаешь.

В том-то и беда, что я слишком хорошо понимаю, что она имеет в виду. В нашей фирме Виктория Маркова – это не просто управляющий партнер. Это человек, который решает, кто ведет золотых клиентов, а кто разгребает мелочевку за штатными юристами. И если я сейчас уйду не так, как ей хочется, мои ближайшие полгода будут состоять из типовых договоров и мелких споров, на которых ни имени не сделаешь, ни денег.

– Мне надо ехать, – говорю я.

– Езжай. – Она отворачивается к зеркалу, берет расческу. – И, Дамир. Не строй из себя жертву. Тебе не идет.

Я выхожу. В прихожей натягиваю ботинки, снимаю с крючка пальто. За спиной, из спальни, доносится звук фена – Вика уже переключилась, уже стала той, другой, деловой и безупречной, женщиной, которую через полтора часа увидят в офисе. Она умеет переключаться быстрее, чем я успеваю додумать мысль.

Я спускаюсь вниз, и внутри остается неприятный осадок. Не от того, что мы расстались. А от того, что она права – я действительно всем ей обязан. И она об этом не забудет. Такие, как Виктория Маркова, не забывают ничего.





Визуалы 2


ДАМИР Сафаров, 34 года





ВИКТОРИЯ Маркова, 43 года





Глава 5


Дамир

На улице холодно и сыро. Сажусь в машину, завожу двигатель, но не трогаюсь – сижу минуту, глядя, как по лобовому стеклу сползают капли.

Мне тридцать четыре года. За плечами развод и год отношений, которые оказались служебной повинностью. И вот на тебе: мое утро началось с напоминания, что я всем обязан женщине, из-под которой только что вылез.

Хорошая жизнь, Сафаров. Есть чем гордиться.

Я выруливаю со двора.

Дорога до дома занимает двадцать минут – через центр, мимо реки, по набережной, где в это время еще нет пробок. Я живу один, в квартире, которую после развода обставлял так, чтобы ничего не напоминало о прошлой жизни. Получилось стерильно, как в шоуруме. Иногда мне кажется, что я и сам стал таким – чистым, функциональным и пустым.

Душ, кофе, свежая рубашка. К девяти я уже другой человек – собранный, застегнутый на все пуговицы, тот самый, которого клиенты нанимают, чтобы спать спокойно. Работать я умею. Работа – единственное, что у меня получается без осечек.

Наша компания занимает три этажа в бизнес-центре из стекла и бетона. Ресепшн, переговорные с прозрачными стенами, кофемашина за пятьсот тысяч, тишина дорогого офиса, где даже принтеры жужжат интеллигентно. Здесь все продумано так, чтобы клиент, переступив порог, сразу понял: тут работают серьезные люди, и час их времени стоит как твоя месячная зарплата.

Я киваю девушке на ресепшене, прикладываю пропуск к турникету. В коридоре сталкиваюсь с Ильей – он из корпоративного отдела, единственный, с кем я тут иногда пью пиво после работы.

– О, Сафаров, живой, – говорит Илюха вместо приветствия. – А то в последнее время ходишь чернее тучи. Все уже шепчутся, что тебя Маркова совсем загоняла.

– Кто шепчется?

– Да весь этаж. Не мы одни такие глазастые. – Он ухмыляется. – Слушай, не мое дело, конечно, но по-дружески скажу: с ней бы ты поаккуратнее. Стерва она знатная. Такая мужику всю карьеру переломает и не поморщится.

Как будто я сам не знаю.

Я отмахиваюсь, иду к себе.

Не успеваю сесть – в дверь заглядывает Олег.

Олег Соболев – основатель фирмы, тот самый «Соболев» на вывеске. Ему сорок три. Высокий, худой, с седеющей аккуратной бородкой и спокойной манерой человека, который за свою жизнь навидался людей всяких и уже ничему не удивляется. Когда-то он был моим научным руководителем, потом вытащил меня сюда, потом не раз прикрывал, когда я лез на рожон. Единственный в этой фирме, кого я искренне уважаю.

– Есть минута? – спрашивает он.

– Для тебя хоть две.

Олег заходит, притворяет за собой дверь, что само по себе знак – просто так он двери не закрывает. Садится напротив.

– Как ты? – спрашивает он, садясь. И смотрит так, что понятно: вопрос не дежурный.

– Нормально.

– Дамир.

– Олег, я в порядке.

Он молчит, разглядывает меня. Олежа из тех, кто умеет молчать так, что ты сам начинаешь говорить, лишь бы заполнить паузу. Хороший навык для адвоката, а вот для друга – так себе.

– Я знаю про вас с Викой, – говорит он наконец. – Давно знаю. Не мое дело, кто с кем спит, я в чужую постель не лезу. Но я вижу, что тебя это гложет. И вижу, что ты собрался с этим кончать. Правильно собрался. Только сделай по уму, ладно? Она не тот человек, которого стоит превращать во врага.

– Уже понял.

– Значит, уже поговорили. – Он вздыхает, откидывается в кресле. – Ну хоть не тянешь, и на том спасибо. Ладно, я к тебе пришел не за этим.

Он придвигает по столу тонкую папку.

– С понедельника к нам заходит новая группа стажеров с юрфака. Четвертый курс, преддипломная практика. Четыре человека. Одного вешаю на тебя.

Я смотрю на папку и не тороплюсь ее брать.

– Олеж, у меня с Гринбергом дел до жопы, когда мне еще с детьми нянчиться.

– У тебя Гринберг, у Вики – корпоративщина, у всех что-то есть. Стажеров все равно надо куда-то девать. – Он усмехается. – И потом, тебе полезно. Поработаешь с молодежью, вспомнишь, каким сам был. Может, подобреешь.

– Я и так добрый.

– Да ты вечно всем недоволен, злыдень. – Олежа придвигает папку еще ближе. – Забирай. Куратор из тебя выйдет отличный, ты хоть и колючий, но объясняешь толково. Не то что некоторые наши – возьмут стажера и загрузят его бумагу подшивать на два месяца. А потом удивляются, почему молодежь разбегается.

– А я, значит, должен нянчиться.

– Ты должен научить. Разница есть. – Он открывает папку, разворачивает ко мне. – Вот, гляди. Четверо. Трое посредственности, а вот эта, судя по всему, толковая. Отличница, восстановилась после академического. Алина Ларина. Круглые пятерки, рекомендация с кафедры гражданского права. Бери ее, не пожалеешь.

Я смотрю на верхний лист – анкета, фотография три на четыре. С фотографии на меня смотрит девушка, каких тысячи: светлые волосы, серьезное лицо, взгляд немного напряженный, как у всех на официальных снимках. Обычное лицо. Симпатичное, но ничем не примечательное.

Ничего особенного.

Я закрываю папку, сую под мышку.

– Ларина так Ларина, мне по барабану, – говорю я. – Когда приходят?

– В понедельник, к десяти. – Олег поднимается, идет к двери. У порога оборачивается: – И, Дамир. С молодежью помягче, хорошо? Они ж у нас все сейчас майские розы! Личные границы, все дела.

– Разберусь, Олеж.

Дверь за ним закрывается. Я кидаю папку на край стола и тут же про нее забываю. Стажеры, практика, чужие пугливые дети – мне сейчас совсем не до них. Работы по горло, разрыв с Викой, и своя жизнь, в которой и без того слишком много всего навалилось.





Глава 6


Алина

Просыпаюсь в шесть утра, за пятнадцать минут до будильника. Так у меня всегда – тело научилось вставать раньше сигнала, потому что Руслан не любит, когда я валяюсь в постели, когда он уже на ногах.

Его половина кровати пустая и холодная. Значит, встал давно. Я прислушиваюсь к дому. Снизу доносится приглушенный голос – Руслан говорит по телефону. По голосу я уже умею определять, какой сегодня день. Сегодня голос спокойный, деловой. Хороший день. Можно выдохнуть.

За пять лет я выучила все его повадки. Знаю по шагам в коридоре, в каком он настроении. Знаю, когда молчать, а когда лучше что-нибудь сказать, чтобы молчание не выглядело дерзким. Знаю, что нельзя оставлять его чашку в раковине, что рубашки должны висеть строго по цвету, что на ужин нельзя дважды за неделю одно и то же. Это не быт. Это техника безопасности. Как у саперов. Одна промашка, и…

Я встаю, застилаю постель, разглаживаю покрывало ладонью, чтобы ни складочки.

Иду умываться.

Смотрю на себя в зеркало. За пять лет лицо изменилось мало, только глаза стали другими. Взрослыми. Внимательными. Такими глазами смотрят люди, которые привыкли следить за чужим настроением, чтобы вовремя понять, куда дует ветер.

На левом плече – желтеющий синяк. Уже старый, недельной давности, почти сошел. Я поворачиваюсь боком, оцениваю. К среде сойдет совсем. Хорошо. Рукав все равно закроет, но я не люблю, когда они есть. Каждый синяк – это как запись в дневнике, который я не хочу вести.

Одеваюсь тщательно. Это тоже наука. Водолазка под горло с длинным рукавом. Юбка ниже колена. Ничего яркого, ничего обтягивающего, ничего, что Руслан мог бы счесть вызывающим. Одеваться надо так, чтобы быть незаметной – и для него, и для мира. Пять лет назад я не умела. Пять лет назад я думала, что если буду красивой, он будет добрее. Быстро поняла: красивой быть опаснее. Красивую хочется сломать.

Спускаюсь вниз.

Руслан на кухне, пьет кофе, читает что-то в телефоне. В домашнем, но уже выбрит, собран – он никогда не расслабляется до конца, даже дома. На столе завтрак, который приготовила Люда, наша домработница. Она у нас с семи до семи каждый день кроме воскресенья. Люда работает у нас все пять лет моей жизни с Князевым и за все это время не сказала мне и десяти слов сверх необходимого. В этом доме лишних слов не говорит никто.

– Доброе утро, – говорю я.

Муж поднимает глаза от телефона.

– Едешь сегодня в свою контору? – спрашивает он.

– Да. Первый день практики.

Он кивает, отпивает кофе.

Университет – единственное, что он мне оставил. Точнее, разрешил. Я долго думала, почему. И поняла: ему нравится, что у него образованная жена. Красивая молодая жена с дипломом – это как дорогая машина или часы. Предмет гордости. Доказательство статуса.

Так что я учусь. Четвертый курс юридического, с академическим отпуском посередине – был год, когда он запретил, разозлился на что-то, и я сидела дома. Потом разрешил снова. Учусь я хорошо. Отлично, если честно. Не потому, что хочу выслужиться перед ним. А потому, что учеба – единственные часы в неделю, когда я не его жена. Когда я просто Алина Ларина, студентка, которая тянет руку на семинаре и знает ответ.

Ларина. Свою фамилию я сохранила. На свадьбе Руслан сам так распорядился – пусть остается Лариной. Тогда, дурочка, я почувствовала благодарность, приняла это за подарок, за единственное, что мне разрешили оставить себе.

Только много позже я поняла, что никакой это не подарок. Жена с его фамилией – это лишняя строчка в документах, лишний след, лишний вопрос, если кто-то вдруг начнет копать. Руслан Князев не делится ничем. Даже фамилией. Особенно фамилией. Он не хотел, чтобы меня можно было к нему привязать. И, сам того не зная, оставил мне единственную лазейку: в университете, на кафедре, в деканате я – просто Ларина. Никто не связывает тихую отличницу Алину с человеком, чье имя в этом городе стараются лишний раз не произносить.

– Во сколько вернешься? – спрашивает Руслан.

– К шести. Практика до пяти, потом дорога.

– Хорь тебя отвезет.

Это не предложение. Это приказ.

– Я могу сама, на такси, – говорю я осторожно. – Не хочу его дергать лишний раз.

– Хорь отвезет, – повторяет он тем же тоном, и я понимаю, что настаивать нельзя.

Хорь возит меня всюду. Официально – потому что муж заботится, не хочет, чтобы жена ездила по городу одна. На самом деле – потому что так он всегда знает, где я. Хорь – это не водитель. Хорь – это короткий поводок.

Я киваю, сажусь напротив, беру чашку. Руки не дрожат. Раньше дрожали. Теперь я научилась держаться.

Мы завтракаем молча. Он в телефоне, я смотрю в окно, за которым сад, забор и будка охраны у ворот. Дом красивый. Все говорят – какой красивый дом, какой у тебя муж, как тебе повезло. Мне двадцать три, у меня дизайнерская кухня, гардеробная с вещами, которые я боюсь надевать, и муж, который решает, на какой машине я поеду на учебу.

Мне повезло. Так все говорят.

Хорь подает машину к половине девятого. Я выхожу, застегиваю пальто, спускаюсь по ступеням. На улице сыро и холодно, ноябрь.

– Доброе утро, Алина Викторовна, – говорит Хорь, открывая дверь.

За пять лет он ни разу не назвал меня по имени просто. Всегда по имени-отчеству, всегда вежливо, всегда с этой своей непроницаемой физиономией. Иногда мне кажется, что Хорь – единственный человек в окружении мужа, который хоть немного меня жалеет. А иногда – что он просто хорошо делает свою работу, а работа его в том, чтобы я никуда не делась.

Я сажусь. Машина трогается, выезжает за ворота, мимо охраны, и мы катим в сторону города.

И с каждым километром я чувствую, как расправляются плечи. Как будто с них снимают груз, понемногу. Впереди – целый день, когда я не жена. Целый день, когда я просто Алина.

Юридическая фирма «Соболев и партнеры». Стеклянный бизнес-центр в центре, куда нашу группу с четвертого курса отправили на преддипломную практику. Три недели. Двадцать один день среди людей, которые не знают, кто мой муж.

Хорь останавливает машину у входа.

– К шести буду здесь, Алина Викторовна, – говорит он.

Я киваю, выхожу. Стеклянные двери, за ними просторный светлый холл, стойка ресепшена, люди с бейджами, кофе в картонных стаканчиках. Обычная взрослая жизнь, к которой я не имею отношения, но в которую меня сегодня пустят.

Я делаю вдох, поправляю юбку и иду внутрь.

Если бы я только знала, что меня там ждет…





Глава 7


Алина

В холле нас, стажеров, собирают у ресепшена – четверо с нашего курса. Кирилл, Катя, тихая девочка Даша и я. Женщина из отдела кадров раздает пропуска, объясняет, где что, куда нельзя, у кого спрашивать. Я слушаю вполуха и просто наслаждаюсь моментом.

Никто на меня не смотрит как надзиратель. Никто не проверяет. Я просто одна из четверых стажеров, серая мышка в водолазке, и это – счастье, о котором дома невозможно даже мечтать.

– Так, распределение, – женщина сверяется с планшетом. – Кирилл, Катя – вы в корпоративный отдел, к Илье Борисовичу. Даша – в договорный, к Светлане Игоревне. Ларина Алина...

Она делает паузу, ищет строчку.

– Ларина – к Сафарову. Дамир Тимурович, судебный отдел. Вон его кабинет, в конце коридора. Он предупрежден, идите.

Судебный отдел. Я мысленно радуюсь – это то, что мне интересно. Не бумажки перекладывать, а настоящие дела, суды, споры. Я киваю, беру папку с документами и иду в указанном направлении.

Стеклянные стены, за ними переговорные, кто-то что-то обсуждает, водит пальцем по распечаткам. Ковролин глушит шаги. В конце коридора – дверь, приоткрытая. Табличка: «Д. Т. Сафаров».

Я останавливаюсь, поправляю сумку, одергиваю водолазку. Дышу. За пять лет я хорошо усвоила, как заходить к людям, от которых зависишь: тихо, вежливо, не привлекая внимания, готовая к любому настроению. Стучу.

– Входите, – доносится изнутри.

Захожу.

Кабинет небольшой, светлый. Стол, заваленный папками, стеллаж от пола до потолка, весь в корешках дел. У окна – мужчина. Он стоит спиной, говорит по телефону, смотрит на реку за стеклом.

– ...нет, Гринберга я не отдам, даже не начинай. Все, потом, ко мне зашли.

Он кладет трубку и оборачивается.

И я вдруг забываю, что собиралась сказать.

Ему лет тридцать пять. Высокий, широкоплечий, темные волосы, легкая небритость. Дорогой костюм, ослабленный галстук, закатанные до локтя рукава рубашки. Ничего особенного, в общем-то, – просто мужчина, каких много в таких офисах. Но глаза.

У него внимательные темные глаза, которые смотрят на меня прямо и спокойно. Без второго дна, без оценки, без этой вечной проверки. Так на меня не смотрели давно. Так смотрят на равного.

Я отвыкла от такого и теряюсь.

– Здравствуйте, Дамир Тимурович, – говорю я и слышу, что голос звучит еле слышно. – Я Алина. Ларина. Стажер. Меня к вам направили.

– Просто Дамир, – он кивает на стул перед столом. – Проходи, садись. Можно на ты, я не настолько старый.

Я сажусь. Автоматически выбираю стул, который стоит боком к стене, чтобы за спиной ничего не было. Кладу папку на колени, сжимаю ее край.

Он садится напротив, откидывается в кресле, разглядывает меня.

– Ларина, – повторяет он. – Четвертый курс?

– Да.

– Отличница, судя по бумагам. И какое направление нравится?

– Суды, – говорю я. – Мне интереснее живая работа, а не бумаги.

Что-то мелькает в его лице – легкое удивление. Он чуть подается вперед.

– Живая работа, значит. Почему?

Я не ожидала вопроса. Обычно мужчины не спрашивают, что мне интереснее. Обычно им все равно.

– Потому что в суде видно людей, – говорю я, и сама удивляюсь, что говорю правду. – Кто врет, кто боится, кто давит. Кто прав, но проигрывает, потому что не умеет за себя постоять. Там все настоящее.

Он смотрит на меня еще секунду, потом усмехается – не насмешливо, а как-то одобрительно.

– Надо же, – говорит он. – А я думал, мне пришлют очередную девочку, которая мечтает вести брачные договоры звезд.

Я не знаю, что ответить, поэтому молчу.

– Ладно, Ларина. – Он хлопает ладонью по стопке папок. – Раз тебе интересно настоящее – будет тебе настоящее. У меня тут дел выше крыши, руки не доходят до половины. Будешь помогать. Разбирать материалы, готовить проекты документов, ездить со мной в суд, если не боишься. Боишься?

– Нет, – отвечаю я. И это правда.

– Хорошо. – Он придвигает мне одну из папок. – Вот, для начала. Дело о взыскании. Почитай, к завтрашнему составь хронологию: кто, когда, что кому должен и на чем все посыпалось. Разберешься?

– Разберусь.

– Вопросы будут – спрашивай, не стесняйся. Тупых вопросов не бывает, бывают тупые адвокаты, которые побоялись спросить и накосячили. – Он снова усмехается. – Это я тебе как бывший тупой стажер говорю.

Я невольно улыбаюсь. Искренне. Но тут же вспоминаю, что моего мужа бесит моя улыбка, и снова принимаю серьезный вид.

Дамир замечает эту мою метаморфозу. Я вижу, что замечает – взгляд на секунду становится внимательнее. Но он ничего не говорит.

– Иди, устраивайся. Твой стол в кабинете напротив, за стеклом. Если что – я здесь.

Я киваю, встаю, беру папку и выхожу.

В коридоре понимаю, что сердце колотится. Не от страха – от страха оно у меня колотится иначе, я эту дрожь знаю наизусть. Это что-то другое. Незнакомое.

Я иду к своему столу за стеклянной перегородкой, сажусь, открываю папку. Строчки расплываются, я не могу сосредоточиться. Перед глазами стоит его лицо, его спокойный, внимательный взгляд.

Меня пять лет никто не спрашивал, что я думаю. А этот человек спросил в первую же минуту.

Я одергиваю себя. Хватит. Он адвокат, я стажер, у меня есть муж, дом, охрана и вся моя жизнь, расписанная на годы вперед. Мне нельзя думать про чужого мужчину. Это опасно.

Я заставляю себя вернуться к работе. Изучаю, кто, когда, что кому должен.

Но получается у меня откровенно хреново. Мысли все равно возвращаются к Сафарову.

Это плохо. Это очень плохо. Потому что романтические чувства к другому мужчине я себе позволить не могу. У меня есть муж, который не прощает даже улыбки. Страшно представить, что он сделает, если узнает о чем-то большем...





Глава 8


Дамир

Сообщение от Вики приходит ближе к вечеру, когда офис уже наполовину опустел.

«Дамир, зайди. Нужно обсудить Гринберга».

Я смотрю на экран и прекрасно понимаю: дело не в Гринберге.

За те дни, что прошли после нашего с Викой разговора, мы не сказали друг другу ни одного лишнего слова – только по работе, только при людях, подчеркнуто холодно. И вот теперь она зовет. По делу, конечно. Всегда по делу.

Можно не пойти. Но не пойти – значит показать, что я ее боюсь. А я не хочу, чтобы Вика думала, будто я ее боюсь.

Иду.

Ее кабинет – самый большой на этаже, с панорамным окном во всю стену. Вика сидит не за рабочим столом, а на низком диване у окна, скинув туфли, поджав под себя ноги. В одной шелковой блузке, без пиджака. Перед ней бокал вина и раскрытая папка, но по тому, как она откладывает эту папку, едва я вхожу, ясно – бумаги здесь для вида.

– Закрой дверь, – говорит она.

Закрываю. Остаюсь стоять.

– Да не бойся ты, садись. – Она кивает на кресло, усмехается. – Я не кусаюсь. По крайней мере, не на работе.

Сажусь. Нарочно выбираю кресло подальше от дивана. Вика замечает это, и в уголках ее губ появляется усмешка – она читает меня насквозь, как всегда читала.

– Ну и долго мы будем в эти игры играть? – спрашивает она, покачивая бокал в руке. – Ты дуешься, я делаю вид, что не замечаю. Взрослые люди, а ведем себя, как подростки.

– Я не дуюсь, Вика. Я просто сказал то, что должен был сказать.

– «Нам надо остановиться», – повторяет она мои слова с легкой издевкой. – Красиво. По-мужски. А знаешь, что я думаю? Что ты сам не понимаешь, чего хочешь.

Вот она вся в этом. Не спорит, не давит открыто. Просто спокойно объясняет тебе, что твое решение – это не решение, а каприз, и что она-то видит тебя насквозь и знает лучше. И самое паршивое – рядом с ней в это почти начинаешь верить.

– Я прекрасно понимаю, чего хочу, – говорю.

– Да? И чего же?

– Закончить это. По-человечески, без скандала.

Вика ставит бокал на столик. Медленно поднимается с дивана и идет ко мне – босиком, неслышно по мягкому ковру. Останавливается напротив, близко, слишком близко, и смотрит сверху вниз.

– По-человечески, – говорит она негромко. – Хорошо. Только объясни мне одну вещь, по-человечески. Год тебя все устраивало. А потом вдруг перестало. Что случилось, Дамир? Кто она?

– Никого нет.

– Врешь. – Она произносит это без злости, спокойно, как отмечает факт. – Я тебя слишком хорошо знаю. Мужчина не уходит в никуда. Мужчина уходит к кому-то.

Она наклоняется ниже. От нее пахнет вином и знакомыми духами, и в этот момент в штанах становится тесно. Блять. Какое же я животное! Вика видит это. Конечно, видит. Кладет ладонь мне на грудь, ведет вверх, к шее.

– Вот видишь, – шепчет она. – Тело-то не врет.

Я перехватываю ее руку. Держу – не отталкивая и не притягивая.

– Тело – это не причина оставаться, – говорю я и встаю, отстраняя ее.

Отхожу к окну. За стеклом темнеет город, россыпь огней внизу. За спиной – тишина. Долгая.

Потом слышу, как она возвращается на диван, как берет бокал.

– Значит, все-таки уходишь, – говорит Вика, и голос у нее меняется. Пропадает мягкость. – Ну что ж. Твое дело.

Я оборачиваюсь. Передо мной снова не та женщина, что минуту назад пыталась меня соблазнить. Передо мной управляющий партнер – собранная, прямая, застегнутая на все пуговицы.

– Только один совет тебе на прощание, – продолжает она. – Дружеский. Ты ведь знаешь, чем занимается мой муж. И знаешь, что у нас с ним очень широкий круг знакомств. – Она делает глоток вина, смотрит поверх бокала спокойно, почти ласково. – Юридический мир тесный, Дамир. Одно слово в нужном месте – и человек либо нарасхват, либо не может найти работу вообще нигде. Так что давай без глупостей. Не превращай меня во врага.

– Это угроза?

– Это забота. – Она пожимает плечами. – Иди. Работай. У нас с тобой много общих дел, и я бы не хотела, чтобы личное на них сказалось. Надеюсь, ты меня понял.

Я понял. Слишком хорошо понял.

Выхожу из кабинета, прикрываю за собой дверь. В коридоре пусто. Внутри все кипит. От злости и на Вику, и на себя, и на этот дурацкий разговор, из которого я вышел вроде победителем, а на душе так, будто меня макнули рожей в грязь.

И тут, у самого лифта, натыкаюсь на нее.

Ларина. Стоит с сумкой через плечо, уже в пальто, собирается уходить. Увидев меня, застывает на месте.

– Вы… еще здесь, – говорит она едва слышно.

– А ты чего застыла? – Выходит резче, чем хочу. Злость на Вику выплескивается не туда. – Не съем. Шла домой – иди.

Она вздрагивает всем телом и втягивает голову в плечи. Взгляд падает в пол, пальцы стискивают ремень сумки.

– Простите, – выдавливает она. – Я сейчас уйду. Я не хотела… я просто доделывала…

И вот это «простите» бьет меня похлеще любой Викиной угрозы. Она не огрызнулась, не удивилась, не спросила, чего я взъелся. Она испугалась и начала оправдываться. За то, что задержалась на работе. Так пугается человек, которого приучили, что за любую мелочь можно получить.

Злость уходит разом. Мне становится стыдно.

– Постой. – Говорю мягче. – Алина. Я не ругаюсь. Извини, сорвался, это не из-за тебя. Ты ни в чем не виновата.

Она поднимает на меня глаза – осторожно, недоверчиво, проверяя, не обманываю ли. И в этом взгляде столько всего, что у меня сжимается сердце.

Двадцать три года. А смотрит так, словно доброе слово для нее – большая редкость, чем окрик.

– Иди домой, – говорю я мягче. – Рабочий день кончился. И… молодец, что стараешься. Но себя тоже надо беречь.

Она кивает, торопливо, и заходит в лифт. Двери закрываются, а я так и пялюсь на них как баран на новые ворота..

И понимаю неприятную вещь.

Я думаю не о Вике, которая только что пригрозила сломать мне карьеру. Я думаю о том, как эта девочка сказала «простите» и вжала голову в плечи.

И почему-то мне очень хочется знать, кто научил ее так бояться.





Глава 9


Алина

Всю дорогу домой я улыбаюсь. Смотрю в окно, руки на коленях, спина прямая, Хорь ведет и не оборачивается, а я думаю про Сафарова и про то, что он сказал мне у лифта. «Извини, сорвался, это не из-за тебя. Ты ни в чем не виновата». Ни в чем не виновата. Мне даже не важно, за что он извинялся. Важно, каким голосом.

Но моя радость длится недолго. Ровно до того, как мы сворачиваем к дому. У крыльца машина Руслана, а это значит, что домой он вернулся раньше обычного. Этот факт со всей дури спускает меня с небес на землю. Хорь глушит мотор и не торопится выходить, и я сижу вместе с ним, вцепившись в ремень сумки, и понимаю, что вечер будет долгий.

Я все-таки собираюсь с духом и выхожу. Поднимаюсь по ступеням. Считаю их, как считала всегда, когда было страшно: раз, два, три. У двери глубоко вдыхаю и делаю свое самое смиренное лицо. Спокойное, послушное, без лишних эмоций.

Руслан в гостиной. Сидит в кресле с бокалом виски, и по тому, как он держит бокал – расслабленно, вальяжно, – мне сразу становится не по себе. Спокойный Руслан страшнее злого.

– Явилась, – говорит он, не глядя на меня. – Ну и? Как практика?

– Хорошо, – отвечаю осторожно. – Нормально.

– Нормально. – Он делает глоток. – А чего тогда такая довольная, раз просто нормально? Я смотрю, ты аж светишься.

Я замираю. Внутри все обрывается.

– Я не свечусь.

– Светишься. – Он наконец поворачивает голову. – Домой заходишь – рожа довольная. С чего бы, а? Что там у тебя такого хорошего, в этой конторе?

– Ничего. Просто работа интересная. Мне дали настоящее дело, я…

– Дело. – Он усмехается. – Кто дал?

Вот оно. Я чувствую, как холодеет спина.

– Куратор. Адвокат, к которому меня приставили.

– Мужик, что ли?

Одно слово. И я понимаю, что как ни ответь – будет плохо.

– Да, но…

– Молодой?

– Не знаю. Взрослый. Он просто куратор, Руслан, нас четверо стажеров, я…

– Заткнись.

Он говорит это негромко, но я замолкаю на полуслове. Ставит бокал на столик. Медленно, аккуратно, чтобы не звякнуло. Встает.

Я делаю шаг назад. Это рефлекс, я не успеваю его удержать, и он это видит.

– Ты от меня пятишься? – Голос спокойный, негромкий. – В своем доме? От мужа?

– Нет. Прости. Я не…

Он подходит. Берет меня за подбородок – не грубо, почти ласково, большим и указательным пальцем, приподнимает мое лицо, разворачивает к свету. Смотрит долго, изучающе, будто ищет на нем следы чего-то.

– Пять лет, – говорит он задумчиво. – Пять лет ты у меня тихая была. Правильная. А тут несколько дней походила в свою контору – и глазки заблестели. Думаешь, я слепой?

– Руслан, это просто обычная практика. Клянусь. Я просто учусь, ты же сам разрешил…

– Я разрешил тебе учиться. – Пальцы на подбородке сжимаются сильнее, и я чувствую, как ногти впиваются в кожу. – Я не разрешал тебе вертеть жопой перед чужим мужиком и приходить домой довольной. Есть разница, а?

– Есть. Есть разница. Прости.

Я говорю быстро, глотая слова, и слышу в собственном голосе тот тонкий, заискивающий тон, который ненавижу. Тон собаки, которая ложится на спину, лишь бы не били.

Не помогает.

Он отпускает подбородок. И в ту же секунду, без замаха, коротко бьет тыльной стороной ладони по лицу.

Меня мотает вбок. В ушах звенит, щека вспыхивает, во рту появляется железный привкус – прикусила язык. Я не падаю только потому, что за спиной стена.

– Это чтобы ты не забывала, – говорит он спокойно. – Кто ты. И чья ты.

Второй удар – в живот. Из меня выбивает воздух, я складываюсь пополам и не могу вдохнуть. Оседаю на пол, на колени, руками упираюсь в ковер.

Он смотрит на меня сверху. Не пинает – это ниже его достоинства, для пинков есть Хорь. Он просто стоит и ждет, пока я проморгаюсь, пока в глазах перестанут плавать пятна.

– Подними голову.

Я поднимаю. Слезы текут сами, я не могу их остановить, и я знаю, что это тоже плохо – он не любит слез.

– Завтра пойдешь в свою контору, – говорит он. – И будешь там тихая, как мышь. Ни с кем не болтаешь, никому не улыбаешься, глаза в пол. Отучилась – Хорь привез домой. Все. А если я еще раз увижу, что ты приходишь оттуда вот такая… – он наклоняется, и его лицо близко, и глаза пустые, спокойные, – я эту твою учебу прекращу. Насовсем. И ты будешь сидеть дома. Всегда. Поняла меня?

– Поняла, – шепчу я.

– Не слышу.

– Поняла. Я поняла. Прости.

Он выпрямляется. Поправляет манжету рубашки. Берет со столика бокал, делает глоток, будто ничего и не было.

– Иди умойся, – говорит он. – И приготовь ужин. Я жрать хочу.

Я поднимаюсь – медленно, держась за стену. Живот горит, щека пульсирует, во рту кровь. Иду в ванную мелкими шагами.

Смотрю на себя в зеркало. На скуле наливается краснота, к утру будет синяк. Высокий ворот его закроет. Я знаю, куда он бьет – туда, где спрячет одежда. Он всегда знает, куда бить. Главное, чтобы люди следов не увидели. Пять лет практики.

Я включаю воду, набираю в ладони, подношу к лицу. И только теперь, когда он не видит, позволяю себе беззвучно заплакать – так, чтобы ни звука не просочилось за дверь.

А потом вытираю лицо, выпрямляюсь и иду готовить ужин. Потому что он приказал мне. И потому что другого выхода у меня нет.

Еще раз вспоминаю слова Сафарова. Ты ни в чем не виновата. Какие глупые, какие чужие слова. В моем мире виноватой можно быть просто за то, что вернулась домой не с тем лицом.





Глава 10


Дамир

Гринберг звонит в половине девятого, когда я стою в пробке на мосту и уже опаздываю.

– Дамир Тимурович, у нас проблема, – говорит он вместо приветствия. – Они подали еще один иск.

– Кто?

– Подрядчики. Те же самые. Я вам сейчас скину, там на сорок листов, я половину не понял.

– Скидывайте. Разберемся.

– Дамир Тимурович, вы понимаете, что если они выиграют…

– Никто ничего не выиграет. – Машина впереди наконец трогается, и я проезжаю метров пять. – Игорь Львович, у нас с вами семь томов, из них пять я знаю наизусть. Скиньте иск и не звоните мне до обеда.

Он еще минуту говорит о том, что его подставили, что он честный человек и что все это заказ. Все клиенты честные люди. Я слушаю, угукаю и думаю о том, что кофе в офисе закончился еще вчера, а я опять забыл сказать об этом.

В офис поднимаюсь без десяти десять. У лифта меня перехватывает Илья с двумя стаканами из кофейни на первом этаже.

– Держи, – сует мне один. – А то на тебе лица нет.

– Спасибо.

– Не за что, потом отдашь. – Он идет рядом. – Слушай, а правда, что вы с Марковой того?

– Чего того?

– Ну, того. Разошлись.

– Илья.

– Все, молчу, молчу. – Он поднимает руки, не расплескав при этом ни капли, отработанное движение. – Просто на этаже говорят. Она вчера двоих из корпоративного построила так, что Катька плакала в переговорной. У нас корреляция: Маркова злая – значит, Сафаров накосячил.

– Иди работай.

– Иду. – Он отходит на пару шагов и оборачивается. – Но ты имей в виду, Вичка это так не оставит. Она баба мстительная.

Я знаю. Мне это сказали открытым текстом, ее собственным голосом, и с тех пор она со мной не разговаривает. Только пишет служебные письма с копией на Соболева.

Судебный отдел в это время уже гудит. Наши четверо стажеров сидят по разным углам, но Ларина всегда садится за один и тот же стол в глубине, спиной к стене, лицом к двери. Я заметил это в первый же день и списал на случайность. На третий понял, что случайности тут нет.

Она уже на месте. Разложила распечатки, работает.

– Доброе утро, – говорю я, проходя мимо.

– Доброе утро, Дамир Тимурович.

И все. Голову не поднимает.

Вчера она поймала меня в коридоре с вопросом про сроки исковой давности и спорила минуты три, пока я не полез в кодекс проверять, потому что она была права, а я нет. Позавчера принесла проект отзыва раньше срока и стояла над душой, пока я читал. А сегодня – доброе утро, Дамир Тимурович, и глаза в стол.

Ладно. У людей бывает плохое утро. У меня самого их было штук триста подряд.

Иск от подрядчиков приходит в десять двадцать. Сорок два листа, из них тридцать – мусор для объема, но восемь страниц по существу написаны неглупо. Я читаю их дважды, отмечаю карандашом, и к двенадцати у меня складывается, куда бить.

В двенадцать я зову ее.

– Ларина, зайди.

Она заходит с папкой, прижатой к груди, останавливается у двери.

– Садись.

– Я постою.

– Садись, – говорю я. – У меня к тебе разговор минут на двадцать, я не хочу все двадцать смотреть на тебя снизу вверх.

Она садится на самый край стула. Спину держит прямо, папку кладет на колени и не убирает с нее рук.

– Что по нашему взысканию?

– Я нашла три решения по похожим спорам. – Отвечает вежливо, без выражения. – В двух суд взыскал полностью, в одном снизил неустойку по статье триста тридцать три. Я выписала, чем они мотивировали снижение.

– И чем?

– Несоразмерностью. Но там неустойка была двенадцать процентов в месяц, а у нас три десятых процента в день. Это девять процентов. Меньше, чем у них, но все равно много.

– То есть?

Она чуть медлит.

– То есть я бы на всякий случай подготовила расчет по двойной ключевой ставке. Чтобы, если суд начнет снижать, у нас уже лежал готовый вариант, а не он сам придумывал цифру.

Я откидываюсь на спинку. Это ровно то, что я собирался ей объяснять двадцать минут. Она додумалась до этого сама. Хотя девчонка еще совсем зеленая.

– Хорошо, – говорю. – Очень хорошо, Ларина.

Она кивает. И все. Ни улыбки, ничего. Позавчера от такого у нее бы уши покраснели.

– Расчет сделаешь к пятнице?

– Да.

– Вопросы есть?

– Нет.

– Точно нет? Обычно у тебя их штук пятнадцать.

– Нет. Спасибо, Дамир Тимурович.

Она встает. И когда наклоняется за папкой, которая сползла с колен, волосы у нее сдвигаются на сторону, и я вижу скулу.

Там пятно. Замазано тоналкой, наспех, и по краю видно, где заканчивается маскировка и начинается то, что под ней. Синее с желтым.

– Стой.

Она замирает на полушаге.

– Что у тебя с лицом?

Секунда. Ровно одна секунда, за которую она успевает поправить волосы.

– Ничего. Дверью ударилась.

– Дверью?

– Да. Дома, в ванной. Наклонилась за полотенцем, а там шкафчик, я его не закрыла и не заметила. Со всей дури приложилась.

И вот тут я ей не верю. Не потому что версия плохая, версия как раз нормальная. А потому что она ее рассказывает слишком складно. Со всеми подробностями, ни разу не сбившись. Так говорят то, что заранее придумали и прогнали в голове несколько раз.

Я двенадцать лет слушаю, как люди врут. Клиенты постоянно врут мне в глаза, за деньги, которые сами же мне и платят.

– Ларина.

– Мне нужно идти, я обещала Соболеву подборку к двум.

– Ларина, посмотри на меня.

Она поднимает глаза. И я вижу в них не смущение, а что-то другое, чего я не ждал. Она смотрит на меня так, как смотрят на человека, который вот-вот сделает что-то опасное. И взглядом просит этого не делать.

– Хорошо, – говорю я. – Иди.

Она выходит и прикрывает за собой дверь.

Я сижу и смотрю на закрытую дверь минуты две.

Потом беру телефон, открываю список сотрудников, нахожу ее – Ларина Алина Викторовна, стажер, судебный отдел. Смотрю на строчку с номером телефона. Что я собираюсь ей написать? «У тебя все нормально?» Она уже ответила, что нормально.

Кладу телефон экраном вниз.

В два заходит Олег. Без стука, как всегда, с чашкой, которую он таскает с собой по всему офису.

– Ты Гринбергу звонил?

– Он мне звонил. Утром, в пробке.

– И?

– И у нас второй иск. От тех же. Я к вечеру набросаю позицию.

– Набросай. – Он садится в кресло напротив и вытягивает ноги. – Только не сегодня. Сегодня иди домой пораньше, отлежись, у тебя рожа как у покойника.

– Спасибо, Олежа. Ты умеешь поддержать.

– Я умею считать. – Он делает глоток. – Ты за месяц взял четыре дела сверх нормы. Я не против, я тебя знаю, ты так лечишься. Но у меня фирма, а не хоспис.

Мы сидим. Он листает что-то в телефоне. Я решаю, что не спрошу, а потом все-таки спрашиваю.

– Олег.

– М?

– Вот смотри. Гипотетически. У тебя стажер, и ты видишь, что у него дома что-то не то.

Он поднимает голову. Смотрит на меня, и я вижу, как в нем включается тот человек, из-за которого его фамилия стоит на вывеске.

– Что значит не то?

– Ну. Синяк.

– Кто?

– Гипотетически.

– Дамир, у тебя гипотетически не бывает. – Он ставит чашку на стол. – Ларина?

Я молчу.

– Понял, – говорит Олег. – Слушай меня. Если она сама придет и попросит помощи – помогай, я слова не скажу, хоть в рабочее время, хоть бесплатно. Если она сама не приходит – ты не лезешь.

– Она не придет.

– Значит, не лезешь.

– Она же еще совсем молодая и глупая, Олег.

– Молодая, глупая, но взрослый человек, и у нее есть своя жизнь, в которую тебя не звали. Я такое видел, и не раз. Ты влезаешь, из лучших побуждений, весь в белом. Ее прижимают дома вдвое сильнее, потому что кто-то полез. Она увольняется, чтобы больше никто не лез. И ты остаешься с чувством, что помог.

Я молчу.

– И еще, Сафаров. – Он идет к двери. – Хорош в Робин Гуда играть. Разбирайся со своими тараканами, а про работу иногда тоже не забывай. Позицию по Гринбергу мне на почту до завтра.

Дверь закрывается. Я сижу и понимаю, что он прав по всем пунктам, и что мне от этого не легче ни на грамм.

Остаток дня я работаю. Пишу позицию по второму иску, отправляю Олегу в шесть сорок, отвечаю Гринбергу, который звонит еще дважды. Между делом раз пятнадцать смотрю через стеклянную перегородку в общий зал.

Ларина сидит и работает. Ворот блузки застегнут под горло, хотя в офисе жарко, потому что отопление фигачит на полную. Волосы распущены и лежат так, чтобы закрывать левую сторону лица. Каждые несколько минут она поправляет их машинально, даже когда они не сдвинулись.

В семь она встает, собирается и уходит. Не одна, вместе со всеми, в общем потоке.

Я спускаюсь через десять минут.

На улице темно и сыро. Я иду к своей машине, которая стоит на дальнем краю парковки, и на полпути останавливаюсь.

У самого крыльца стоит черный внедорожник с тонированными стеклами. Не такси. Не служебная. Такие машины я вижу у клиентов, за которых потом приходится объясняться перед коллегией.

Она стоит рядом с ним.

Из машины выходит мужик. Здоровый, лет под сорок, в куртке, коротко стриженный. Он не открывает ей дверь, как открывают женщине. Он открывает дверь и стоит рядом, глядя не на нее, а по сторонам. Так стоят, когда следят, чтобы никто не подошел.

Она садится. Он захлопывает дверь, обходит машину, и перед тем как сесть за руль, оглядывает парковку еще раз. Взгляд проходит по мне.

Я стою у чужого хендая с ключами в руке и делаю вид, что ищу свою машину.

Внедорожник выезжает и уходит направо, к проспекту. Я стою и смотрю ему вслед, пока он не сворачивает.

Мужик, который перед тем как сесть за руль осматривает парковку. Застегнутый под горло ворот. Дверца шкафчика в ванной.

Ладно. Не лезу. Я обещал Олегу не лезть.

Иду к машине и всю дорогу до дома думаю о том, куда ее сейчас везут.





Глава 11


Алина

Утром в четверг Руслан входит в спальню, когда я застегиваю блузку.

Я не слышала, как он подошел, и от неожиданности дергаюсь. Он это замечает, но ничего не говорит. Стоит в дверях, смотрит, как я одеваюсь, и я застегиваю пуговицы медленнее, чем нужно, потому что пальцы не слушаются.

– Телефон дай.

Я беру телефон с тумбочки и отдаю. Он разблокирует его сам, пароль он знает, пароль ставила не я. Садится на край кровати и начинает листать.

Смотреть там нечего. Мама, две подруги с курса, деканат, доставка воды, Кира из дома напротив. Никаких мужчин, кроме однокурсника Стаса, который писал мне в мае про конспект, и я тогда ответила ему одним словом, чтобы не было повода для ревности.

Руслан тщательно изучает все содержимое телефона. Открывает галерею, пролистывает фотографии – там учебники, страницы кодекса, которые я снимала в библиотеке, и снимок расписания практики. Открывает удаленные. Там пусто.

Потом открывает почту и читает письма, которые мне присылают из фирмы. Часть из них от Дамира Тимуровича, там сроки, файлы и одна строчка текста в каждом. Он читает их все.

– Кто такая Маркова?

– Управляющий партнер. Она всем письма рассылает, про пожарную безопасность и графики.

Он еще листает. Потом возвращает мне телефон.

– Буду проверять раз в неделю, – говорит он. – Не понравится – заберу совсем.

– Хорошо.

– Руслан?

– Ну.

– Мне в пятницу нужно сдать одну работу. Я могу задержаться минут на сорок.

Говорю и сразу жалею. Он поворачивается ко мне медленно.

– Задержаться.

– На сорок минут. Или на час. Если не сдам, меня отчислят с практики, а без проставленной практики до диплома не допустят.

Я знаю, что бью в единственное место, куда еще можно попасть. Учиться он мне разрешил не просто так. Год назад он сказал, что свой юрист в доме – это удобно, что чужим он бумаги не показывает, а жена никуда не денется. С тех пор он несколько раз давал мне читать какие-то договоры и спрашивал, нет ли там подвоха.

Он не отвечает. Берет со стула мой пиджак, встряхивает его и вешает на спинку, аккуратно расправляя рукава. Потом отходит к окну и стоит спиной. Я слышу, как внизу гремит посудой домработница, как на улице заводится машина. Он не отвечает так долго, что я успеваю пожалеть, что вообще открыла рот. Успеваю посчитать до сорока. Успеваю решить, что сейчас он повернется и ударит.

– Хорь будет сидеть внизу, – наконец говорит он. – Пока не выйдешь. И если я узнаю, что ты там не работой занималась…

– Я только работу сдам и сразу вниз.

– Смотри у меня. Дернешься куда не надо – хоронить будет некого. Ни тебя, ни того, к кому дернулась.

Я выхожу из спальни, спускаюсь, беру сумку. В коридоре меня догоняет его голос:

– Морду замажь получше. Не позорь меня.



На работе я весь день делаю расчет.

Это оказывается сложнее, чем я думала. Нужно посчитать неустойку по договору за сто восемьдесят четыре дня, потом отдельно посчитать по двойной ключевой ставке, и ставка за этот период менялась трижды, значит, надо разбивать на периоды. Я делаю таблицу, потом пересчитываю, потом нахожу ошибку в первом периоде и переделываю все заново.

К четырем часам у меня наконец все сходится. Я откидываюсь на спинку, довольная собой, а через час, когда перечитываю таблицу в последний раз, нахожу еще одну ошибку.

Катя из корпоративного заглядывает к нам в отдел в половине шестого, уже с сумкой.

– Ты идешь?

– Нет, мне доделать надо.

– Ларина, ты ненормальная. – Она садится на край моего стола. – Кирилл вчера сдал свое задание за час. Просто нашел в интернете похожий готовый текст и поменял фамилии.

– Мне надо самой.

– Тебе надо расслабиться. – Она смотрит на мой экран, где таблица на четыре страницы. – Слушай, а правда, что у Сафарова с Марковой было?

– Кать, ну мне-то откуда знать?

– Ой, ну ты вообще ничего не знаешь. – Она встает. – Ладно, сиди. Пока.

Я остаюсь одна.

Отдел пустеет к шести. Дамир Тимурович уходит в кабинет и не выходит, у него горит свет и слышно, как он говорит по телефону, долго и раздраженно, с каким-то Гринбергом.

В двадцать минут седьмого у меня наконец сходятся обе цифры.

Я проверяю таблицу еще раз, распечатываю ее и иду к его двери. Стучу.

– Да.

Он сидит за столом, перед ним раскрытый том дела и стакан с водой. Пиджака нет, рукава закатаны, галстук съехал. И у меня теплеет в груди.

Мне двадцать три, я пять лет замужем, и я первый раз в жизни чувствую такое. Просто стою в дверях и смотрю на него, и мне хорошо от того, что я на него смотрю.

А потом вспоминаю про Руслана. Про то, что он сказал утром: дернешься – хоронить будет некого. И меня словно обдает ведром холодной воды.

– Я закончила расчет.

– Уже? – Он смотрит на часы. – Я думал, ты в пятницу принесешь.

– Я успела сегодня.

Он берет распечатку и начинает читать. Я стою.

– Садись, Ларина, – говорит он, не поднимая головы. – Мы об этом уже разговаривали.

Я сажусь.

Он читает молча, минуты три. Ведет пальцем по строчкам, останавливается, возвращается назад. Один раз хмурится.

– Здесь что?

Я привстаю и смотрю, куда он показывает.

– Здесь ставка меняется. Она была шестнадцать, потом восемнадцать, потом девятнадцать. Я разбила на три периода и по каждому посчитала отдельно, а внизу сумма.

– Почему разбила? Обычно все считают по ставке на день подачи иска.

– Потому что так меньше. – Я говорю это и понимаю, как оно звучит, но уже поздно. – В смысле, по-честному считать так. Если считать по одной ставке, получится больше, чем реально набежало, и другая сторона это увидит и скажет в отзыве. Лучше мы сами так посчитаем, чем они нас на этом поймают.

Он поднимает голову и смотрит на меня. Я не могу понять, что означает этот взгляд, и от этого мне не по себе.

– Ларина.

– Да?

– Ты понимаешь, что этого нет ни в одном учебнике?

– Я где-то читала.

– Ты не читала. Ты это сама придумала. – Он откладывает распечатку. – Хорошо. В понедельник отдам Соболеву, скажу, чей расчет.

– Не надо.

– Почему?

Потому что чем меньше меня видно, тем лучше. Потому что мне нельзя выделяться. Потому что если Соболев меня похвалит, а Руслан узнает, что меня хвалят, мне будет только хуже.

– Просто не надо, – говорю я. – Мне неловко.

Он смотрит на меня еще секунду и не спорит.

– Ладно.

Я собираю бумаги. Он берет свой стакан, отпивает и вдруг говорит:

– У тебя как дела вообще?

Простой вопрос. Такой простой, что я не сразу нахожусь.

– Нормально.

– Я не про расчет.

– Я поняла. Нормально.

Сафаров кивает. Не переспрашивает, не давит, ничего не добавляет. Просто кивает и возвращается к своему тому.

И я вдруг понимаю, что он не поверил ни в шкафчик, ни в это «нормально». И не поверит, сколько бы я ни повторяла. Он не задает вопросов не потому, что принял мой ответ, а потому что решил меня не трогать.

Мне надо радоваться. Мне надо радоваться, что он отстал.

А мне почему-то обидно, и я не хочу разбираться почему. Я прижимаю папку к себе и иду к двери, и уже на пороге он говорит мне в спину, не поднимая головы:

– Хорошей пятницы, Ларина.

Обычные слова, которые говорят всем. Но я иду к лифту и улыбаюсь.

А потом двери открываются на первом этаже, и я вижу Хоря.

Он никогда не заходит внутрь. Он всегда ждет в машине. А сегодня он стоит здесь, здоровый, в куртке, посреди стеклянного холла с кожаными диванами, и охранник за стойкой поглядывает на него с опаской.

– Ты долго, – говорит Хорь вместо приветствия.

– Я предупреждала.

– Пошли.

Мы выходим. И на улице я вижу, что машина стоит не там, где обычно, а прямо у крыльца, на месте для инвалидов, и что она не пустая.

На заднем сиденье сидит Руслан.

У меня подкашиваются ноги. Я оступаюсь на ступеньке и хватаюсь за перила.

Хорь открывает мне дверь. Я сажусь.

В машине пахнет одеколоном и сигаретами моего мужа. Руслан сидит, откинувшись, и смотрит вперед, на здание.

– Ну как, – спрашивает он. – Сдала свою работу?

– Сдала.

– Молодец. – Он поворачивает голову. – А я вот решил посмотреть, где моя жена целыми днями пропадает. Красиво тут у вас. Дорого-богато.

Он говорит спокойно, почти ласково, и от этого спокойствия у меня немеют пальцы.

– Поехали, – говорит он Хорю.

Машина трогается. Я сижу и смотрю в окно, а в стекле отражается его лицо, повернутое ко мне.

– Мужик там был один, – говорит он через минуту. – Курил у входа, пока мы стояли. Черное пальто, часы дорогие. Кто такой?

Я не знаю, кто там курил. Я не знаю, был ли там вообще кто-то. Я знаю только, что если сейчас ошибусь с ответом, будет плохо.

– Я не видела. У нас в здании три компании, там куча народу.

– Ясно, – говорит он.

И больше до самого дома не произносит ни слова.

Я сижу и понимаю, что сейчас он меня не тронет. При Хоре он никогда не трогает.

А вот что будет, когда мы приедем и за нами закроется дверь, я не знаю.





Глава 12


Дамир

В пятницу я прихожу в офис в восемь утра, чего со мной не случалось года три.

Дома все равно делать нечего. Я просыпаюсь в шесть, лежу, смотрю в потолок, потом встаю, стою под душем дольше, чем нужно, и понимаю, что если останусь тут еще на час, то начну думать о вещах, о которых думать не надо.

В офисе в это время пусто. Охранник внизу здоровается со мной с некоторым удивлением, на этаже горит только дежурный свет, и уборщица возит пылесосом между столами.

Я сажусь работать и работаю до половины десятого, пока не начинают приходить люди.

Ларина приходит без четверти десять.

Я вижу ее через стеклянную перегородку и ловлю себя на том, что поднял голову еще до того, как она появилась. И у меня екает в груди. Как у пацана.

Она проходит мимо моей двери и садится за свой стол.

Через сорок минут она стучит и заходит с распечаткой.

– Дамир Тимурович, у меня вопрос по отзыву. Тут написано, что они получили претензию, а в описи вложения претензии нет, там только акт. Это ошибка или я не понимаю?

– Покажи.

Она подходит к столу и кладет распечатку передо мной. Наклоняется, чтобы показать пальцем нужную строчку, и рукав блузки сползает вниз, к локтю.

И я вижу.

На предплечье, с внутренней стороны, четыре темных овальных пятна и одно с другой стороны, отдельно. Расположены так, как располагаются пальцы, когда руку хватают и держат.

Она замечает мой взгляд через полсекунды. Отдергивает руку, одергивает рукав, выпрямляется.

– Так это ошибка или нет?

Я смотрю на нее.

– Закрой дверь.

– Я просто спросила про опись, я могу потом…

– Ларина. Закрой дверь.

Она стоит. Я вижу, как она соображает, что делать, и как понимает, что вариантов нет. Идет к двери и закрывает ее.

– Сними пиджак.

– Что?

– Сними пиджак.

Она смотрит на меня, и в глазах у нее появляется что-то, чего я раньше не видел. Не смущение. Страх, но не за себя.

– Дамир Тимурович, я не буду ничего снимать.

– Я не в том смысле, и ты это прекрасно понимаешь.

– Тогда зачем?

– Затем, что я уже видел синяк у тебя на руке. И хочу знать, кто его тебе оставил.

Она молчит.

Я встаю, обхожу стол и останавливаюсь в двух шагах от нее, не ближе. Потому что если подойти ближе, я могу ее напугать, а этого я сейчас хочу меньше всего.

– С тех пор, как ты здесь появилась, ты ведешь себя очень странно, – говорю я. – Ты садишься спиной к стене. Ты вздрагиваешь, когда открывается дверь. Ты ходишь в блузках под горло, когда в офисе дышать нечем. У тебя была замазана щека, и ты рассказала мне про шкафчик так гладко, что это могла быть только заготовка. А теперь я вижу у тебя на руке синяки от пальцев.

– Я просто неуклюжая.

– Алина.

Я называю ее по имени первый раз, и это выходит само.

Она поднимает голову, и я вижу, что она сейчас заплачет. Она сжимает губы и часто моргает, чтобы этого не случилось.

– Не надо, – говорит она. – Пожалуйста, не надо.

– Что не надо?

– Вот этого всего. – Она сглатывает. – Вы хороший человек, я вижу. Но вы не понимаете, во что лезете.

– Так объясни.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что не могу!

Она говорит это громче, чем собиралась, и тут же оглядывается на дверь, испугавшись собственного голоса. За стеклом кто-то проходит по коридору и не смотрит в нашу сторону.

Она берет себя в руки за пару секунд. Я вижу, как она это делает, – выдох, плечи вниз, лицо разглаживается. Отработано до автоматизма.

– Я могу идти?

– Нет.

– Дамир Тимурович…

– Сядь. Пожалуйста.

Она садится на край стула. Я возвращаюсь за стол, потому что так между нами будет стол, и ей будет легче.

– Я не буду спрашивать, кто, – говорю я. – Не хочешь – не говори. Но я скажу тебе три вещи, а ты просто послушай.

Она смотрит в пол.

– Первое. Ты не обязана мне ничего рассказывать. Ни сегодня, ни через месяц, никогда. Это твое дело, и я не буду тебя тянуть за язык.

Она смотрит в пол и не отвечает.

– Второе. Я адвокат. Я вел дела, которые тебе бы очень не понравились. Я знаю, что делать в ситуациях, которые кажутся безвыходными. Знаю, куда идти, к кому идти и как сделать так, чтобы человек, который тебя ударил, потом об этом сильно жалел.

– Не всегда, – говорит она.

– Что не всегда?

– Не всегда есть куда идти.

Она говорит это, глядя в пол, и говорит очень спокойно. И от этого спокойствия мне становится страшно за нее.

– Ты ходила куда-то?

Она не отвечает.

– Ларина.

– Я сказала: не могу.

– Хорошо. – Я не давлю. – Тогда третье. Мой номер у тебя есть, он в рассылке. Я не буду тебе писать, не буду звонить и не буду ходить за тобой по коридору. Но если тебе когда-нибудь понадобится позвонить – звони. Не «если станет совсем плохо». Просто звони. Хоть по поводу описи вложения.

Она поднимает голову.

Мы смотрим друг на друга, и я думаю о том, что делаю ровно то, чего мне два дня назад велели не делать. Что Олег прав по всем пунктам. Что у нее своя жизнь, в которую меня не звали.

И что мне на это плевать.

– Зачем вам это? – спрашивает она.

Хороший вопрос. Я бы сам хотел знать ответ.

– Потому что я хочу спокойно спать по ночам.

Она моргает.

– Я не понимаю.

– И не надо.

Она встает. Берет со стола свою распечатку, прижимает ее к себе, и уже у двери оборачивается.

– Дамир Тимурович.

– Да?

– Если я вам расскажу, вы не сможете просто взять и забыть. – Она говорит это ровно и очень серьезно, как взрослая, а не как юная студентка. – Вы полезете. Я знаю таких, как вы. А потом вас найдут в машине с проломленной головой, и никто ничего не докажет. И в этом буду виновата я.

– Кого ты так боишься, Алина?

Она замирает. Только сейчас до нее доходит, сколько лишнего она мне уже сказала.

– Никого, – отвечает она. – Я пойду. Мне нужно работать.

Дверь закрывается.

Я сижу и тупо смотрю ей вслед.

Потом открываю ноутбук, захожу в базу и набираю в поиске: «Ларина Алина Викторовна». Там будет все. Адрес, семейное положение, состав семьи, кто зарегистрирован вместе с ней. Пятнадцать секунд, и я узнаю то, что она мне не сказала.

Палец висит над клавишей.

– Работаешь?

Я закрываю ноутбук раньше, чем успеваю подумать, зачем я это делаю.

В дверях стоит Вика. С папкой в руках, и она уже заходит, не дожидаясь ответа, садится в кресло напротив и закидывает ногу на ногу. Две недели не разговаривала со мной по-человечески, писала только служебки с копией на Соболева, а тут пришла сама.

– Хорошо выглядишь, – говорит она. – Похудел.

– Вика.

– Что «Вика»? Я могу сказать сотруднику, что он хорошо выглядит. – Она кладет папку на стол. – У меня к тебе дело.

– У тебя есть корпоративный отдел.

– Это спор. Спор идет к тебе, у нас так устроено. – Она подвигает папку ближе. – Крупный клиент, ведем его четвертый год. Подрядчик не выполнил работы, деньги ушли, они хотят взыскивать. Ничего экзотического.

Я не открываю папку.

– Почему не Светлана?

– Потому что клиент важный, а ты у нас лучший судебник. – Она чуть улыбается. – Я не пытаюсь тебя ни во что втянуть, Дамир. Я управляющий партнер и распределяю работу. Ты можешь отказаться, конечно. Напиши мне отказ, я передам Соболеву, он спросит почему, и мы все вместе весело обсудим, почему ты не берешь клиентов из моего отдела.

Вот это уже похоже на нее.

– Что за клиент?

– Открой папку и посмотри.

Я не открываю.

– Встреча в понедельник в одиннадцать, – говорит она, вставая. – Они приедут сами. Возьми кого-нибудь из стажеров записывать, у них там куча цифр.

– Возьму.

Она идет к двери и у двери останавливается.

– Дамир.

– М?

– Я тебя знаю пять лет, – говорит она. – И один совет. Не важничай сейчас, ладно? Просто отработай и все.

Она выходит.

Я сижу и смотрю на закрытую папку.

Открыть ее и посмотреть, что там за клиент, – дело двух секунд. Но я не могу сейчас думать о работе, перед глазами до сих пор стоит рука Лариной с синяками.

Убираю папку в ящик стола.

В понедельник открою.

__________________________________

Дорогие, не забывайте писать комментарии, нравится ли вам история! Мне очень важна обратная связь от вас!)





Глава 13


Алина

В субботу утром я просыпаюсь от того, что в доме чужие голоса.

Руслан говорит по телефону в кабинете, дверь приоткрыта, и в гостиной кто-то ходит. Я лежу и слушаю. У нас часто бывают люди, и я давно научилась определять по звуку, какие именно. Если громко смеются и просят закуску, значит, свои и все будет нормально. Если разговаривают вполголоса, значит, дело, и лучше не выходить.

Сегодня второе.

Я одеваюсь и спускаюсь, потому что не спуститься нельзя. В доме гости, а жена наверху – это неуважение, мне это доходчиво объяснили.

В гостиной двое. Одного я знаю, это Гоша, он бывает у нас часто. Второй незнакомый, лет пятидесяти, в очках, с кожаной папкой на коленях, и он единственный из всех сидит на самом краю дивана, готовый вскочить в любую секунду.

– Доброе утро, – говорю я.

– Здравствуйте, – отвечает незнакомый и привстает.

Гоша не привстает. Гоша смотрит в телефон.

Я иду на кухню, ставлю чайник, достаю чашки. Домработницы по субботам нет, значит, накрывать мне. Пока закипает вода, я слышу, как из кабинета выходит Руслан.

– Иваныч, ну что ты как не родной. Сядь нормально, ты не в поликлинике.

– Да мне удобно, Руслан Игоревич.

– Удобно ему. – Руслан садится в свое кресло. – Ну давай, показывай, чего там твои умники написали.

Шелест бумаги. Я стою у плиты и стараюсь не греметь.

– Вот, значит, отзыв они подали. Пишут, что работы выполнены в срок, а акты мы подписывать отказались без оснований. И встречный иск грозят подать.

– Пусть грозят.

– Я к тому, Руслан Игоревич, что нам бы своих юристов подключить посерьезнее. Я в этом не силен, я снабженец.

– Уже подключил, – говорит Руслан. – В понедельник поеду к ним сам, посмотрю на человека. Мне сказали, что у них там есть один зубастый, судебник. Отдадут ему.

– Это хорошо. А то у нас же там суммы такие, что…

– Я знаю, какие суммы. Неси чай, что ли.

Последнее уже мне.

Я несу поднос. Ставлю на стол, разливаю чай, и когда наклоняюсь к незнакомому, он говорит спасибо и чуть отодвигает свою папку, чтобы я не задела. Папка раскрыта.

И тут я вижу то, отчего у меня все холодеет внутри. Сверху лежит лист с шапкой, и в шапке напечатано название. Черные буквы, слева квадратный значок.

Я знаю этот значок. Я вижу его каждый день на своих заданиях.

Руки у меня не дрожат. Я доливаю чай, ставлю чайник на подставку, спрашиваю, нужно ли что-нибудь еще, и мне отвечают, что нет. Я иду обратно на кухню и там останавливаюсь у раковины, потому что ноги не идут дальше.

Наша фирма.

Легальные дела моего мужа ведет наша фирма.

Я стою и пытаюсь думать, но мысли идут какими-то рывками. Может, я ошиблась. Мало ли похожих логотипов. Мало ли адвокатских контор в городе, и у всех квадратики и черные буквы.

Он сказал: в понедельник поеду сам. Посмотрю на человека. Есть один зубастый, судебник.

Судебный отдел – это тот, где я сижу.

Зубастый судебник – это наверняка Дамир Тимурович.

Я падаю на стул, потому что стоять больше не могу.

– Ты чего тут сидишь?

Я вздрагиваю. В дверях кухни стоит Руслан, и по тому, как он смотрит, я понимаю, что сижу тут уже не пять минут. За окном шумит отъезжающая машина. Гости уехали, а я даже не слышала, как они прощались.

– Задумалась.

– Задумалась она. – Он открывает холодильник, достает бутылку воды. – Обедать давай собирай. Я голодный.

Дальше суббота идет как обычно. Он в хорошем настроении, а когда он в хорошем настроении, он становится почти нормальным человеком. Обедает со мной за одним столом. Рассказывает, как в девяносто восьмом ездил в Турцию за товаром и как их развели на границе. Смеется над собственным рассказом.

– Ты чего кислая?

– Голова болит.

– Таблетку выпей.

Я выпиваю таблетку.

Вечером он смотрит футбол, а я сижу в кресле напротив с учебником на коленях и не понимаю ни строчки. Читаю один абзац четыре раза. Про сроки исковой давности, про то, что течение срока прерывается предъявлением иска. Буквы складываются в слова, слова не складываются ни во что.

В понедельник в фирму приедет мой муж.

Я пытаюсь придумать, как этого избежать. Заболеть? Он проверит, вызовет врача, а если поймет, что я симулирую, будет хуже. Отпроситься? Практика в понедельник обязательная, у нас в этот день бывает Соболев. Спрятаться в архиве на весь день?

А главное – я даже не знаю точно, к нам ли он едет. Я видела логотип одну секунду. Я могла ошибиться. Можно было бы спросить Руслана напрямую, но я уверена, что по головке он меня за это не погладит.

– Ты долго еще будешь эту книжку мучить?

Я поднимаю голову. Он смотрит на меня поверх бокала.

– Я учу.

– Учи в комнате. Ты мне мешаешь.

Я ухожу наверх и до утра не спускаюсь. А утром он уезжает по делам, и я остаюсь в доме одна на весь день, и весь день думаю об одном и том же.

Не про то, что будет со мной. С собой все понятно, со мной уже все случалось, и ничего нового он не придумает.

Я думаю про Сафарова.

Про то, как он сказал: я знаю, что делать в ситуациях, которые кажутся безвыходными. Как он смотрел на меня в пятницу. Как назвал по имени. Как сказал, что я могу позвонить ему в любое время.

Он хороший. Он правда хороший, и в этом вся беда.

А если Сафаров узнает, чья я жена, мне даже страшно представить, что будет. Он не из тех, кто пожмет плечами и отойдет в сторону. Он полезет. И Руслан его за это уничтожит.

Я сижу на кровати, обняв колени, и думаю о том, что мне делать. Что нельзя просто прийти в понедельник и позволить этому случиться.

Я могла бы предупредить его.

Мысль появляется сама и оказывается такой простой, что мне становится жутко. У меня есть его номер. Я могу написать одно сообщение. Не объяснять ничего, просто: не берите этого клиента. Или: не подходите ко мне в понедельник.

Я беру телефон.

Открываю рассылку, нахожу его номер, копирую, вставляю в новый чат.

И смотрю на пустое поле для сообщения.

А потом вспоминаю, что Руслан проверяет мой телефон, и что удаленные сообщения тоже видно, я сама видела, как он открывал ту папку.

Одно сообщение мужчине с работы – и все.

Я стираю номер из поля. Закрываю чат. Кладу телефон экраном вниз на тумбочку и сижу, глядя на него.

Оказывается, я даже написать никому не могу. Даже одну строчку. Даже чтобы спасти человека, который меня пожалел.

И вот тут мне становится стыдно.

За то, что я такая. Что я умею только замазывать щеку тоналкой, сидеть спиной к стене и врать про дверцу шкафчика. Что человек протянул мне руку, а я даже не могу его предупредить, что к нему идет беда.

Во дворе хлопает дверь машины.

Я быстро выключаю свет и ложусь, отвернувшись к окну, натянув одеяло до плеча. Может, решит, что я сплю, и не тронет.

Внизу гремит дверь, потом его шаги по лестнице. Он не разувается, я слышу это по звуку. Значит, выпил.

Дверь спальни открывается. Свет из коридора ложится мне на спину.

– Не спишь ведь.

Я не отвечаю. Иногда это работает.

Но не сегодня. Он садится на край кровати, и матрас проседает под его весом.

– Вставай, – говорит он. – На колени. И рот открой.

Внутри у меня все обрывается. Но я откидываю одеяло и встаю с кровати, потому что знаю, что будет, если не встать. Я делала это сотни раз. Я знаю, куда смотреть, чтобы не видеть его лица, и знаю, что если не сопротивляться, все закончится быстрее.

Он берет меня за волосы и наматывает их на кулак.

– И не строй мне тут лицо. Я тебя из грязи вытащил. Соси сильнее, сука.

Дальше я просто ухожу, куда-то в себя, туда, где не больно, и начинаю считать. Один, два, три. До ста, потом заново. Я научилась этому в первую же ночь, пять лет назад, и с тех пор я ничего лучше не придумала.

А в голове у меня, как назло, крутится одно и то же.

В понедельник в одиннадцать мой муж приедет в фирму.





Глава 14


Дамир

В понедельник утром я застреваю на выезде с моста.

Авария в третьей полосе, две машины и скорая, и мы стоим намертво сорок минут. Я звоню секретарю, прошу перенести встречу на полдвенадцатого, она перезванивает через минуту и говорит, что клиент переносить не хочет, клиент приедет к одиннадцати.

– Скажите, что я задержусь минут на десять.

– Дамир Тимурович, Виктория Сергеевна просила передать, чтобы вы не опаздывали.

– Я в пробке, а не в бане.

Я кладу трубку и барабаню пальцами по рулю. Папка лежит на пассажирском сиденье, я взял ее с собой в пятницу и все выходные не открывал. Тянусь за ней, и в этот момент поток трогается, и я убираю руку.

В офис влетаю в пять минут двенадцатого.

Вика ловит меня прямо у лифта. В костюме, при полном параде, и я по одному ее виду понимаю, что клиент не рядовой.

– Они в большой переговорной.

– Кто «они»?

– Клиент и кто-то из его людей. – Она идет рядом. – Ты документы изучил?

– Некогда было. Разберусь.

Она останавливается. Смотрит на меня секунду, и в глазах у нее мелькает что-то, чего я не успеваю разобрать.

– Ладно, – говорит она. – Только, Дамир…

– Что?

– Веди себя нормально.

Она разворачивается и уходит к себе.

Я захожу в свой кабинет, бросаю пальто на кресло, беру блокнот. Смотрю на телефон, где висит непрочитанное от секретаря: «стажер для протокола?»

Отвечаю: «Ларину. Пусть подойдет в большую переговорную».

В большой переговорной у нас стеклянная стена в коридор и жалюзи, которые никто никогда не опускает. Сегодня они опущены.

Я открываю дверь.

За столом двое. Один в очках, из тех, кого притаскивают объяснять цифры. Второй сидит во главе стола так, как сидят люди, которые привыкли, что под них подстраиваются. Развалившись, локоть на спинку соседнего стула, ноги вытянуты. Под полтинник, тяжелое лицо, дорогой костюм, который на нем сидит неправильно, потому что такие плечи под костюм не рассчитаны.

А у двери, в углу, стоит третий. Не садится. Стоит и смотрит в стену напротив.

Этого третьего я где-то видел.

– Доброе утро, – говорю я. – Прошу прощения за опоздание, авария на мосту. Дамир Сафаров, я буду вести ваше дело.

Тот, что во главе стола, поднимается и протягивает руку.

– Князев. Руслан Игоревич.

Сдавливает мне руку до хруста. Альфач херов. Я таких за свою карьеру навидался немало, и все они первым делом жмут руку так, чтобы ты понял, кто тут главный.

Я отвечаю ровно тем же и сажусь напротив.

– Иваныч, – кивает он на очкарика. – Человечек мой. Он в бумагах шарит.

– Очень приятно. Давайте по существу. Мне сказали, у вас спор с подрядчиком.

– Сказали ему. – Князев усмехается. – А почитать не успел?

– Не успел. Двадцать минут – и я буду знать ваше дело лучше, чем вы. Иваныч, давайте документы.

Очкарик суетливо раскладывает передо мной документы, и я вижу, как Князев отслеживает каждое мое движение. Так смотрят, когда решают, стоит ли человек денег.

Я успеваю просмотреть договор и половину актов.

– Экспертиза была? – спрашиваю.

– Не было.

– Будет. Без нее суд ничего не установит. Готовьтесь, что процесс затянется месяцев на восемь.

– Восемь, – повторяет Князев. – А если мне надо быстрее?

– Быстрее – это не ко мне, а к вашему подрядчику. Договаривайтесь.

Он смотрит на меня. И вдруг усмехается.

– Прямой ты. Мне говорили.

– Кто говорил?

– Люди.

Я делаю пометку в блокноте и не отвечаю. У меня половина клиентов такие, и я давно понял, что лучший способ с ними работать – не подыгрывать.

В дверь стучат.

– Открыто, – говорю я, не поднимая головы. – Ларина, заходи, садись где удобно, будешь писать протокол.

Дверь открывается.

Я дописываю фразу, ставлю точку и поднимаю глаза.

Она стоит в дверях с блокнотом, прижатым к груди, и не здоровается.

У нее такое же лицо, как в пятницу, когда я сказал: сними пиджак.

Она не смотрит ни на меня, ни на очкарика. Она смотрит на человека во главе стола.

И тут я слышу, как позади нее шевелится тот третий, который стоял у двери. И я наконец вспоминаю, где его видел. На парковке, вечером, у черного внедорожника, куда она села после работы.

В переговорной становится очень тихо.

Князев откидывается на спинку стула. Кладет обе руки на стол.

– О, – говорит он. – А вот и наша практикантка.

Он поворачивается ко мне, и на лице у него торжествующая улыбка.

– Знакомьтесь, Дамир Тимурович. Алина Ларина, моя жена.





