Глава 1


Глава 1

Рамина

Мы с Асланом помолвлены с семнадцати лет. Сейчас мне двадцать четыре и внутри каждый раз просыпается дрожь от мысли, что наша свадьба состоится уже этим летом. Откладывать больше некуда, да и незачем.

Я разглядываю себя в ростовом зеркале свадебного салона, прижимая к груди белое платье, и фантазирую, как совсем скоро выйду из-за шторки в своем. Как в наш дом приедут люди от жениха. Как будут торговаться за меня. Как брат повяжет на моей талии красную ленту, а отец поцелует в лоб, благословляя…

Слыша тихий шелест за спиной, быстро вешаю платье обратно на рейл и разворачиваюсь.

Через это место прошли все наши девушки. Стены тут впитали моменты трогательного счастья и надежд. Воздух пахнет торжественность и ранимым страхом невинных невест.

Сегодня — не моим.

Но у меня всё равно спирает дыхание, когда из-за шторы на выходит моя лучшая подруга, а ещё троюродная сестра Малика-ханым.

Сегодня финальная примерка её свадебного платья. На юном лице — пробный макияж. Тяжелые черные локоны лежат на плечах безупречно.

Присутствующие на примерке женщины охают от восторга и качают головами. На чьих-то глазах проступают искренние слезы. У меня тоже горло сжимается от переизбытка чувств.

Я не завистливая, но внутри ещё сильнее разгораются нетерпение и белая зависть, потому что больше, чем отпраздновать долгожданный брак подруги, я хочу разве что вступить наконец-то в свой!

— Что скажешь, Рамина-джан? — Малика придерживает подол своего длинного, помпезного даже, платья с кружевом и застенчиво передвигает ткань, позволяя рассмотреть себя во всей далеко не скромной красе.

Я в искреннем восторге, и мне самой уже не терпится начать примерку платьев. Не терпится настолько, что я даже Аслану в этом призналась по телефону. Думала, он посмеется и разрешит, а он нахмурился и бросил:

— Не торопись. Приеду — все обсудим.

Ладно, джаным. Договорились. Не знаю, что нам обсуждать, но я собираюсь провести с тобой всю свою жизнь. Я готова идти на уступки. Да и что это за уступка? Подождать еще две недели, когда позади шесть лет ожидания?

Возвращаясь в реальность, в лицо подруге без преувеличений отвечаю:

— Я скажу, что красивее невесты наш кенд ещё не видел!

Щеки Малики зажигаются румянцем. Глаза — счастьем. Это именно то, что она хотела услышать.

Все наши ровесницы уже давно замужем. У нас в кенте (прим. автора — село, поселок в Азербайджане) вообще из поколения в поколение замуж выходят не позже двадцати. Малике сейчас двадцать три. Мне еще больше.

Мы обе засиделись и для обеих это было вызовом и грузом. Не волноваться получается только из-за того, что между нами с Асланом всё давно определено. Просто… Ему нужно было доучиться.

Я раскрываю объятья и будущая невеста спешит в них. Обнимая, чувствую легкую дрожь тонкой фигуры Малики. Мне на ухо она взволнованно шепчет:

— Я букет брошу так, чтобы точно ты поймала, джаным.

Пусть у нас глубоко чтят традиции и не сильно от них отступают, букеты на свадьбах тоже бросают, как у всех.

Мне уже вроде бы это не надо, но я улыбаюсь и обмякаю. Видимо, мое нетерпение поскорее оказаться в белом платье считывается невооруженным взглядом.

— Договорились, Малика-ханым. Я буду прыгать выше всех!

Выразив восторги, женщины начинают придирчиво изучать платье Малики-ханым, чтобы дать незначительные комментарии швее, которая закончит работу в срок.

А я тем временем успеваю рассмотреть ещё несколько платьев. Если не приукрашивать, то свою свадьбу я спланировала до мелочей, только дату мне скажите.

Скажите дату, умоляю.

Машаллах, мы обсудим это с Асланом сегодня, потому что в родной кент из Баку наконец-то приезжает мой жених.

Я ещё раз хвалю Малику-ханым за красоту, обещаю присутствовать на вечере хны и тихонько сбегаю.

Спешу по дорожке в сторону отага (прим. автора — отдельное помещение или небольшой домик, где собираются исключительно мужчины) под дурацким предлогом. Мол, отец забыл дома свою тюбетейку, когда из-под старой яблони меня окликает тетушка Тэране:

— Сегодня Аслан приезжает, гызым?

Оглянувшись, расплываюсь в улыбке, в которой, мне кажется, сосредоточено всё счастье этого мира.

— Да, Тэране-ханым. Сегодня вечером. — Хотя я так спешу, потому что услышала в салоне, что из Баку уже приехала красивая черная машина.

На свадьбу к Малике съезжаются разные гости. Это может быть кто-угодно из родственников, а может быть мой Аслан.

Он любит делать сюрпризы. В последнее время он кажется мне слегка отдалившимся. У нас редко получается созвониться, пообщаться. Я скучаю, но сдерживаю свои порывы, прекрасно понимая: защита диплома это вам не шутки.

Тем более, это я закончила наш местный колледж на фельдшера, а он-то целый Бакинский университет!

Тэране-ханым смотрит на меня лукаво и качает вместе с другими тетушками головой:

— Ох, эти влюбленные… Он только вечером будет, а ты уже такая красивая, гызым! — Тетушки приговаривают «Машаллах». Их взгляды открыты. Помыслы чистые. Комплименты щедрые.

Они просят: покружись-покрасуйся, и я делаю это с огромным удовольствием, фантазируя, как буду кружиться в свадебном платье.

Я с детства привыкла к похвалам, которые сыплются отовсюду и за красоту, и за ум, и за прилежность, и за доброту.

Я очень рада, что родилась и выросла в нашем живописном, щедром крае. Благодарна Всевышнему за своих родителей и братьев. За свою профессию. За то, что обрела любовь. Что построю здесь семью.

— Так что, на той неделе играем свадьбу Малики с Эльнуром, а следующая — ваша с Асланом?

Тетушка Тэране спрашивает, улыбаясь почти так же широко, как я.

Все знают, что Аслан закончил учебу и возвращается домой. Значит: причин откладывать больше нет.

Все эти годы я осторожничала, отвечая на многочисленные вопросы: Иншаллах, скоро. А сейчас мне хочется быть смелой. Ну и чтобы Аслан наконец-то приехал ко мне насовсем. Мы определили дату и стали семье.

В животе только от мыслей об этом уже летают бабочки. Обещаю Тэране-ханым:

— Да! До конца лета сыграем. Вы мне свою пахлаву испечете на свадьбу?

И получив утвердительный ответ, ускоряюсь.

Подходя к отагу, вижу ту самую красивую черную машину. Интересно, это он сам себе купил или отец?

У меня очень взрослый, ответственный и умный жених. Я бы хотела в такой покататься с ним.

Сердце взводится и почти сводит меня с ума.

Я так скучала по Аслану и так хочу его увидеть, что взлетаю по ступенькам, улыбаясь неприлично широко.

Отец пожурит, что пришла в место для мужчин, но сильно ругать не будет.

Мне кажется, в нашем кенте мое нетерпение все разделяют.





Глава 2


Глава 2

Рамина

Наши мужчины собираются в одноэтажном здании, расположенном рядом с домом сельского старосты — Аббаса-муаллима.

Он — родной дядя моего Аслана. У Аббаса Татиева пятеро дочерей. Все старше меня. Все замужем и уже родили кто ребенка, кто двоих.

Аббас-муаллим всегда мечтал о сыне, но Аллаху виднее. Зато он с большим теплом относится к племяннику. Именно дядя помог в свое время уговорить отца Аслана пустить моего жениха поступать в университет в Баку.

У нас подобное — редкость. В основном все стараются оставлять детей поблизости. Ладно еще районный центр, но столица…

Аббас-муаллим сказал, что университетские знания понадобятся юноше, который в будущем, скорее всего, и сам будет управлять нашим поселком. Решать здесь вопросы по-справедливости.

Среди прочих, тогда учитывали мнение и моего отца. Он был не слишком рад, но принял позицию Аббаса-муаллима.

Я помню, что тогда и сама радовалась. У Аслана горели глаза. Он всегда хотел учиться. Его слова и мысли часто казались мне слишком смелыми, даже пугали.

Ему нравится в наших порядках далеко не всё. Бывали моменты, когда дерзость его слов шокировала. Я умоляла его ни с кем больше такого не повторять, но слушал ли меня — не знаю.

Когда ему разрешили подавать документы в университет — его счастью не было предела. Я надеялась, мы успеем жениться прежде, чем он уедет.

Я осталась бы тут. Ждала. Просто знать бы, что наши судьбы уже связаны, что все решено.

Отец тоже об этом просил, но получилось иначе. Всё было в спешке. Грустила ли я? Конечно. Но женская судьба ведь в целом состоит из принятия и ожидания.

Да и какой уже смысл жалеть о времени, которое пролетело, если впереди то самое долгожданное?

Взлетев по ступенькам, обхожу здание со стороны и, пригнувшись под окнами, проскальзываю в тамбур.

Сразу же слышу низкие мужские голоса.

Вход сюда женщинам не запрещен, но и находиться долго нежелательно.

Мужские разговоры ведутся словами далеко не для нежных ушей. Бывает, услышишь что-то, а потом попробуй заставь уши не гореть… И в глаза потом попробуй спокойно смотри уважаемому дядюшке.

Так и сейчас внутри разговаривают громко, смеются раскатисто. В тамбуре пахнет чабрецом, табаком и крепким чаем.

Мимо пробегает жена нашего старосты — Ламия-ханым. Видит меня, журит глазами, но по-доброму. Я в ответ застенчиво улыбаюсь.

— Ты же с Маликой-ханым на примерку поехала! — Она всё знает, что у нас происходит.

У нас все всё про всех знают, хотя кент и разросся за последние два десятилетия.

У нас дальше большинство соседей — это родственники. Множество браков заключается между троюродными, но и ближе тоже бывает.

Мы с Асланом и сами, если считать, друг для друга внучатый племянник и троюродная тетя. Аслан не упускал возможности об этом пошутить, а мне кажется, нет тут ничего такого.

В конце концов, кому ещё отдавать своего любимого ребенка, если не в семью людей, которых ты хорошо знаешь?

У нас и замуж отдают семьей, и конфликты потом, не приведи Аллах, решают на семейных советах. Мне кажется, это лучше, чем то, что творится в городах. Сюда доходят только мерзкие слухи. Не знаю, что может там нравиться Аслану…

— Уже вернулась, — я развожу руками, а тетя Ламия качает головой и смотрит на меня лукаво. Подавшись ближе, спрашивает: — Аслана ждешь?

Я быстро киваю, потому что ненавижу врать, и на лице женщины зажигается яркая улыбка.

— Мы все ждем, гызым, но ещё не приехал…

Это ожидаемо, но сердце обрывается. Аллах, снова ждать!

— А чья машина? — Спрашиваю, вспоминая блестящие черные бока автомобиля, который больше не кажется мне таким привлекательным. Не так уж и хотелось мне на нем кататься…

Мне ответ, если честно, почти не интересен, но глаза Ламии-ханым наоборот все сильнее блестят. Она делает еще один шаг и заговорщически понизив голос произносит:

— Помнишь Раиля Самедли? — Я хмурюсь, но вспомнить не получается. Тетя Ламия уточняет: — Сына покойного Ахмеда Самедли?

Сына… Не помню. Я и самого Ахмеда Самедли почти не помню. Он умер, когда мне было десять лет. У него было четверо дочерей и старший сын. Дочки разошлись женами по семьям. Сын…

Кажется, уехал в Баку когда-то. Развелся с нашей девушкой. Тогда был огромный скандал. Мужчины тоже собирались в отаге, чтобы их помирить, но… Вроде бы он потом еще несколько раз приезжал, но я не могу о нем вспомнить ничего хорошего. Да и зачем мне с такими знаться?

— Не очень.

Тетя Ламия нетерпеливо поджимает губы. Бросает быстрый взгляд на дверной проем, ведущий в комнату, усланную коврами.

Мне сходу понятно, что в ее голове хранится множество сплетен. И даже про какого-то Раиля Самедли. Только мне они не интересны.

— Ты вообще зачем пришла, Рамина-ханым?

— Если тут Аслан — краем глаза увидеть. А так-то отцу отдать тюбетейку.

Тетя Ламия фыркает, но не зло. Я же и сама понимаю, что мои порывы для взрослых людей — сущие глупости.

— Давай поможешь мне мужчинам чай подать, а потом пойдем в летнюю кухню. Аслан только вечером приедет. Раньше не жди.

Эх…

Вздыхаю, но не спорю. Забрав у тети Ламии поднос, направляюсь в комнату.

Вдоль стен здесь тянутся широкие деревянные тахты, застеленные ковровыми матрасами и усыпанные большими узорчатыми подушками. Между ними стоит длинный низкий стол, уже заставленный армудами, вазочками с вареньем, орехами и тарелками с пахлавой. Сквозь цветные витражи солнечный свет ложится на ковер красными, синими и янтарными пятнами.

Мужчины сидят по обе стороны стола. Старики — ближе к изголовью, молодежь — там, где остается место. Одни негромко спорят, другие смеются, третьи молча слушают, дожидаясь своей очереди вставить слово.

Я быстро нахожу взглядом отца и братьев.

Отец хмурится. Он не доволен моим появлением, но и ругать при всех не станет.

Во всем я хороша, он часто говорит, но какая же нетерпеливая!

Я глазами прошу у него прощения за наглость, а потом начинаю разливать чай.

Меня в нашем кенте знают. Любят. Уважают.

Сейчас вот хвалят, что снова похорошела, хотя со многими я виделась даже сегодня.

Особенно самолюбие тешат комментарии дядюшек:

— Какая хорошая невеста у тебя будет, Джафар! — Обращенные к отцу Аслана.

Я и на него смотрю из-под ресниц с легким смущением. Но Джафар-муаллим наоборот — на меня с гордостью.

А потом кто-то поворачивается к окну и привлекает всеобщее внимание к мужчине, которого я даже не сразу заметила, хотя как могла?

В отличие от остальных мужчин, этот стоит. Да и выглядит ох как необычно...

— Раиль-бей, а ты же не знаком с нашей Раминой-ханым? Это дочь Измаила. Рамина-ханым закончила медицинский колледж. Работает в нашем фельдшерском пункте. Иншаллах, этим летом замуж выходит…

Все это произнесено с гордостью. И я тоже считаю себя такой, как описали — умной, красивой. Честной. Достойной. Работящей.

Ресницы подрагивают, когда бегу взглядом по незнакомцу. Он одет в темные брюки, хотя на улице — жара. Ноги скрещены. Сам незнакомец полусидит на подоконнике, и расслабленные руки лежат на нем же. Пальцы постукивают, будто он куда-то спешит. Или правда спешит? Женский взгляд отмечают широкие плечи. Стать. Породу.

Смуглая кожа контрастирует с белоснежным воротничком рубашки, из-под которой нахально выглядывает густая поросль жестких волос, а ещё с глазами.

Они голубые. Я не помню, чтобы видела когда-то такие яркие. Они очень красивые, но портит их сочащаяся прямо на меня ирония.





Глава 2.2


Мужчина отвечает:

— Не знаком. Думаю, Рамине было лет десять, когда я уехал в Баку, — не отрывая взгляд. Будит во мне бурю, оснований для которой нет.

— Да, так и есть.

Незнакомцу отвечают, но свой взгляд от меня он не отводит. Я должна первой. Я первой хочу. Фыркнуть и мотнуть головой, но сделать это почему-то сложно.

Какой-то он весь… Не наш. Ещё и кудрявый такой...

Я замечаю, что на его губах начинает играть легкая улыбка прежде, чем он уводит взгляд за стол:

— Но и знакомиться нам с Раминой-ханым поздно, раз прекрасная ханым выходит замуж этим летом.

А если бы не выходила? Ты был бы удивлен, насколько мне не интересно с тобой знакомиться!

Почему-то многие мужчины считают, что им достаточно пальцем поманить и все девушки выстроятся в очередь им в жены или невесты. Но это далеко не так. Я засватана с семнадцати лет. Мне повезло, что родители выбрали для меня парня, к которому я питаю нежные чувства. Но это не значит, что я согласилась на первое же предложение. Эх нет, Аллах. Их было много. И я каждый раз отказывала, потому что у меня есть обязательства перед Асланом.

Кто-то из мужчин развивает диалог, который развивать не стоит:

— Рамина выходит замуж за нашего Аслана. Он тоже в Баку учится. Может встречал его там, Раиль-бей?

У незнакомца приятный голос и в целом вроде бы располагающая манера общения, но я все равно испытываю к нему скорее раздражение, слыша:

— Нет, Мустафа-бей. Не встречал. Баку большой, думаю, вы сами понимаете…

Может быть, потому что очень он меня расстроил своей машиной. А может быть дело в другом. Внутри меня очень быстро разгорается неприязнь. Я смотрю на него, сузив глаза. И пусть я в чем-то неопытная, но так явно понимаю, что в его ответах зашито глумление.

Над всеми. Над нами.

Он даже сесть, как все, не захотел. Думает, испачкает свою чистую одежду? Ну... Какой наглец!

Я это вижу, мужчины — нет.

Смеются, переговариваются. Снова обращаются к гостю, который не вызывает лично у меня больше никакой симпатии, пока я продолжаю разливать всем чай.

Всем, кроме него.

— Так может мы и тебе невесту найдем, Раиль-бей? У нас много достойных девушек. Хороших. Сам знаешь, у нас воспитывают честных.

И это чистая правда, но я еле держусь, чтобы не фыркнуть. Девушек-то много, но ему кого-то предлагать?!

Не заслужил!

Давно оторвавший от меня взгляд Раиль расплывается в улыбке и мотает головой.

— Нет-нет, — выставляет руки перед собой, будто боится, что девушкой в него прямо тут и бросят. — Спасибо, но невесту я не ищу.

— Почему не ищешь, Раиль? Сколько тебе? Тридцать два? Три? Сколько ты уже гуляешь холостяком? Когда семью-то создавать? Дети нужны. Твой отец мечтал, чтобы его сын продолжил славный род Самедли!

Замерев с чайником, подмечаю, как линия челюсти такого вроде бы легкомысленно улыбчивого мужчины становится слишком четкой. Секунда — и снова расслабляется.

Вопрос серьезный. Замечания тоже. Но гость снова отказывается:

— Спасибо, но все же нет.

— Ой зря, Раиль-бей. Нашим девушкам тоже нужны хорошие мужья. Тебя-то мы знаем. Таких разбирают щенками.

Лицо гостя озаряет лукавая улыбка, чтобы закрыть тему он парирует:

— Меня тоже схватили щенком, как вы помните. Но я, как видите, вырвался живым. И плешь мне даже не проели.

В ответ мужчины разражаются многоголосым смехом. Им шутка нравится. Кто-то даже тычет в свою плешь, приговаривая: ну наконец-то хотя бы кто-то сказал правду! Нет спасения от этих змей!

Мне — совсем нет.

Разговор уходит в сторону, которую мои уши точно не должны слышать. Мужчины — сплетники не хуже, чем женщины. И обсуждать, как им надоели пилящие жены, обожают.

Я быстро заканчиваю расставлять стаканы с чаем, проигнорировав одного человека в комнате.

Если бы он хотел пить — сел бы со всеми. А так... Решаю, что не пойду к нему. Отец манит меня ладонью, подхожу и наклоняюсь.

— Что ты тут забыла, гызым?

— Тете Ламие помогаю. — Про тюбетейку вспоминать уже откровенно стыдно.

— А тетя Ламия с каких пор не справляется?

Молчу, поджимая губы.

Буквально на секунду ловлю щекой ещё один взгляд незнакомца и обуздываю желание полоснуть в ответ. Не хочешь жениться на наших девушках? Плохие они тебе? Ну так и не пялься на нас!

Не знаю, откуда во мне такая грубость. Самой удивительно. Видимо, я слишком сильно хотела увидеть здесь Аслана, а не… Его.

— Аслан твой раньше вечера не приедет, гызым. Иди домой.

Вздохнув, убеждаюсь, что все мои мотивы и чувства — в глазах. С отцом не спорю. Никогда. Но выпрямиться и уйти не успеваю. Он сжимает мою кисть и наказывает:

— Раиль-бею чай налей и иди.

Ну Шайтан!

У меня никогда не возникало проблемы с тем, чтобы поухаживать за мужчинами. Ухаживать за мужчинами — это радость для женщины, а не обуза. Но в эту секунду внутри меня зарождается лютый протест.

Только хуже становится, когда выпрямившись, наталкиваюсь на прямой ожидающий взгляд дорогого гостя.

Он слегка приподнимает бровь. Мол, идешь?

А у меня другого выхода нет.

Взяв чайник и армуд на блюдце, подхожу, чувствуя себя ой как неуютно.

Лью, про себя приговаривая совсем не лестные слова. Смотрю на то, как ароматный горячий чай заполняет тюльпановидный сосуд, а над гладью пляшут струи пара.

Всё так же, не смотря в лицо, не протягиваю мужчине, а ставлю рядом с его рукой на окно. Успеваю выдохнуть, но не успеваю развернуться, когда слышу запоздалое:

— Я не буду чай, спасибо.

Это настолько откровенное издевательство, что мне никак не сдержаться. Я вскидываю на мужчину красноречивый взгляд, а он в ответ — самодовольно улыбается. Подмигнув, отворачивается, делая вид, что прислушивается к развивающейся за столом беседе. А я... Пусть поблагодарит Аллаха, что меня хорошо воспитали, иначе этот чай уже был бы на его кудрявой голове.

Сжав поднос подмышкой, разворачиваюсь на каблуках, вкручивая их в старый ковер. Выхожу из комнаты и направляюсь к тете Ламие на летнюю кухню.

Она ждет меня, помешивая варенье. Смотрит все таким же лукавым взглядом:

— Ну что там?

— Всё хорошо. Чай разнесла. Мужчины сплетничают… — Жена старосты взмахивает поварешкой, с кончика которой слетает густая капля айвового варенья.

— А Раиль-бей тебе как? Скажи, импозантный мужчина! Наши в костюмах не ходят, да и даже когда надевают — так не выглядят. Костюм, наверное, дорогой…

Мне плевать, сколько стоит его костюм, машина и часы. И никакой особенной привлекательности я в нем не увидела. Наглецы меня не привлекают.

Человек, в первую очередь, должен быть хорошим. А он… Самовлюбленный гордец.

— Мне он не понравился, — признаюсь, провоцируя у тети бурную реакцию.

— Аллах, ребенок, да что ты знаешь?!

Я? Наверное, ничего.

— Когда ему восемнадцать было, очередь из невест строилась. Отец настоял, чтобы он женился на Севиндж.

Я по инерции спрашиваю:

— А потом? — Хотя мне ведь правда всё это не интересно.

Беру со стола чищенную морковку и вгрызаюсь зубами. На секунду почему-то представляю, что это, к примеру, его палец...

Ламия-ханым садится напротив, подпирает щеку рукой, и, оглянувшись на дверь, подается ближе:

— Ой, ребенок… Что там было…





Глава 3


Глава 3

Рамина

Вот не зря он мне сразу не понравился!

Только в очередной раз убедилась: женщина, может, и уступает мужчине в уме, но с женской интуицией не сравнится ни один мужской ум.

Они принимали Раиля Самедли так, будто не видели, как он показательно плюет на наши порядки и традиции. А я с ним за один стол, пожалуй, не села бы после всего, что мне о нем рассказала Ламия-ханым.

День прошел, но Аслан так и не приехал.

Из Баку к нам — три часа дороги и еще немного на рейсовом автобусе или машине, но ему это плевое расстояние мешают преодолеть какие-то важные дела.

Видит Аллах, как бы я ни относилась к городу, и сама бы поехала, если позвал. Но…

В доме давно тихо, все спят, а передо мной стоит раскрытый сундук с джехиз (прим. автора — приданным). У долгой помолвки, на самом деле, не так и много плюсов, но один из них — это то, что с содержанием моего сундука не сравнится ничей.

За пять лет я наполнила его так, что закрывается он с трудом.

Да и приданное мое не ограничивается одним сундуком.

Каждый сезон к моему джехизу добавляется что-то новое, жаль только, сама свадьба не становилась ближе от количества полотенец и скатертей. Или становится?

Но самое ценное все равно хранится в сундуке. Тяну из него свои любимые тонкие шелковые салфетки, которые вышивала собственноручно золотыми нитями на белом. Без канвы и разметки. В уголках – красивые вензеля с нашими инициалами. Сначала думала ограничиться двумя. Но это если бы свадьбу мы играли в мои восемнадцать, а так получился целый набор.

Я красочно представляю, как буду вставлять их в позолоченные кольца и разложу на новеньких тарелках с золотой каемкой, а стол мой будет накрыт изумительной красоты светлой скатертью.

Сначала мы с Асланом будем принимать в нашем доме родителей, а потом — рассаживать за столом уже наших детей.

Отложив салфетки, тянусь за тонким кружевом, доставая на свет совсем не скромную сорочку для первой брачной ночи.

Это всего лишь ткань, но мои щеки в момент розовеют. Я представляю, как кружево будет дразнить тонкую кожу, а теплые пальцы Аслана сгонят бретели с плеч…

Почти все мои подруги замужем. О супружеской жизни я знаю много. Наверное, больше, чем должна.

Почти всем в первый раз больно. Потом… Потом уже хорошо.

Между нами с Асланом ничего такого не происходило. Но я отчетливо помню, как реагировала на прикосновения пальцев к голой коже. Как будоражил всегда его запах и тепло. Как самой хотелось прижаться. Коснуться губами.

Он уважает меня. Черту не переступит. Я и сама не хочу раньше времени. Всё должно быть по правилам. Мы заслужили право без страха смотреть людям в глаза. Но и лукавить, что совсем не думаю о будущей близости, тоже не могу.

Мое тело давно созрело. Я хочу не только свадьбы, но и реализации снов, которые, бывает, приходят и мучают.

Сложив обратно сорочку, беру с пола мобильный и гипнотизирую взглядом тускло горящий экран, пока за окном сгущается скрекот цикад.

Медленно листаю переписку с женихом с конца вверх, чтобы скоротать ещё один вечер ожидания.

Он не объяснил, почему задерживается. Мне вообще кажется, что в последнее время общается со мной реже. И как-то… Холоднее?

Разлюбил? Даже думать страшно, хотя и такие сны мне тоже снились.

Но эти мысли я отгоняю: причин отдалиться у него может быть много.

Занятость.

Наши редкие живые встречи.

Даже просто предсвадебный мандраж…

Но Аслан не такой, как Раиль. Это для меня главное. А тот… Вот почему я снова о нем вспомнила?

Ахмед Самедли был нашим старостой до Аббаса-муаллима. Имел двух дочерей и сына.

В нашем поселке до сих пор действуют многие правила, которые ввел еще он. Отец Раиля делал все, чтобы молодежь оставалась в нашем селе. Нечего разбрасываться сокровищем. Нечего отдавать своих детей в неизвестные семьи. Доверяться случаю и чужим рукам.

Со своими детьми он поступил так же.

Раилю Самедли нашли невесту среди наших. Ее звали Севиндж. Они, как мы с Асланом, были друг другу троюродными. Я про нее толком ничего не знаю, потому что его бывшая жена среди нас не живет.

Они были помолвлены с детства. В праве поехать учиться Раилю отказали. Сначала, мол, женись и родите сына. Потом — остальное.

Раиль женился на Севиндж в девятнадцать. Все началось с красивой свадьбы. После первой брачной ночи женщинам показали «честную» простыню.

Вроде бы чего вам еще нужно, Аллах? Вы молодые, красивые, здоровые. Живите, любите, рожайте детей!

А вместо детского смеха из дома молодых все чаще слышались крики. Вроде бы… Ну с кем не бывает?

Мы же не живем друг с другом до свадьбы. Мы не знаем, к чему должны быть готовы. Иногда это сложно, но всегда можно спросить совет у старших. .

Я не знаю, что именно произошло, но именно Раиль сообщил, что разводится.

У самой сердце каменеет, как представлю отца, который вынужден такое услышать.

У нас разводы – это крайность. Не помню, чтобы в последние десять лет кто-то даже собирался разводиться. Там, в городах, конечно, иначе. Там друг за друга не держатся.Но тут…

Это так не по-мужски и безответственно!





Глава 3.2


Сама не замечаю, как внутри начинает клокотать злость на мужчину, посмевшего бросить женщину, за которую взял ответственность перед Аллахом и старшими.

Их долго пытались мирить. Их размолвка рассорила одну половину села со второй. Севиндж заявила про рукоприкладство и неисполнение мужского долга. Мол, это из-за мужа она год ходит бездетной. Стребовала огромную компенсацию.

Я уверена, что часть ее слов — это оскорбления из-за злости и унижения, но то, что доля правды в этом есть, — тоже ведь скорее всего факт. И видит Аллах, я ее понимаю!

Ламия-ханым в красках рассказывала, как долго и все по очереди пытались погасить этот костер. Но Раиль сделал по-своему: развелся с женой через суд. Вмешал государство, переступив через головы старших.



Привез однажды отцу свидетельство о разводе. Собрался и уехал в Баку.

Севиндж прожила в поселке не долго — вышла замуж в райцентр и уехала.

Что Раиль Самедли делал дальше – даже вспоминать стыдно.

И предложения старших отдать ему одну из наших девушек теперь выглядят почти так же ужасно, как сам Раиль.

Прошло чуть больше десяти лет и он для них снова завидный жених. А поступи так женщина? Возьми и откажись от семьи женщина?

Иногда я сама себя удивляю, начиная говорить, как Аслан. Это ведь у него всегда найдутся вопросы к нашим порядкам. А у меня… Да нет вопросов. Ну почти.

Только с Раиль-беем я знаться не хочу.

Плохой он человек. Очень плохой.

Настолько, что вспоминать его яркие глаза мне нельзя. И думать о нем — много чести.

Уму непостижимо, что когда-то точно так же самого Раиля готовили к роли старосты, как теперь все ждут возвращения моего Аслана. Но Аслан – совсем другой. Он честный. Он добрый.

Он так не поступил бы.

Вспылив, отец вдогонку выгнал Раиля из общины и запретил приезжать. Тот, мне кажется, не сильно и страдал. Но прошло несколько лет, накал немного спал.

Отец взял с сына слово приезжать хотя бы раз в год. Сын даже его исполнить не смог. Является, когда вздумается, и каждый раз что-то да отчебучит.

Как сам говорит: прогрессивное. Но я в его добро не верю.

Придумал платить стипендию девочкам, которые поступают из нашего поселка в университет. И вроде бы хорошо, но как он это себе видит? Отправлять незамужних девушек в другие города? А кто поедет с ними? Кто будет защищать? А замужних кто отпустит?

Построил большой футбольный стадион. Завез мячи, установил прожекторы. И что? Мальчишки поиграли одно лето, а на следующее траву уже не косил. Прожекторы сняли — им найдется применение, а на стадионе теперь пасут коров. Вот и нужен он был? Нет. Но Раиль-бей не спрашивал.

Хотя теперь-то я понимаю, зачем ему нужны были беззащитные девочки в Баку. Видимо, недостаточно тех, кто согласится с ним… Без брака.

А сколько у него таких было… Ламия-ханым говорит: не сосчитать. Еще она говорит что и сама бы, будь помоложе… Но тут я ее уже не слушаю. Просто не могу.

В общем, ужас, что я про него наслушалась!

И как с ним работают честные люди? Говорят, он важный человек. А как такому руку пожимать?

Но, видимо, это мой вопрос, а у мужчин такой проблемы нет. У любого недостойного поступка мужчины есть срок годности. У женского — нет.

Аслан вдруг появляется в сети и у меня в моменте спирает дыхание.

Сердце взводится, когда вижу, что Аслан начинает печатать в нашем с ним диалоге.

Фантазия успевает выплеснуть с десяток вариантов, но главный, который я мечтаю прочесть, это «выгляни из окна, Рамина-ханым, я приехал».

Я уже вижу, как подскакиваю с пола и в ночнушке босиком бегу к окну, но надпись «Аслан печатает» пропадает. Я жду еще секунду. Две. Три. Десять. Вдруг перечитывает?

Но нет.

Абонент выходит из сети, ничего не отправив.

А я продолжаю смиренно его ждать.





Глава 4


Глава 4

Рамина

Я с детства любила лечить людей. Точнее ну как лечить… Сначала — делать вид.

Папа ложился на диван, мы мерили ему давление, температуру. Я придумывала несуществующую болезнь и успешно от нее избавляла.

От моего желания исцелять страдали и старшие братья, и дедушка, и откормленные на сливках дворовые коты.

Когда-то, помню, мы обсуждали с Асланом, кем я хотела бы стать. Мне сложно было ответить, потому что о карьерных высотах я никогда не мечтала, больше о семье. Но, наверное, будь у меня такая возможность и вместе с ней — желание, я стала бы педиатром. Лечила бы детей.

А так… Я фельдшер.

Нашему фельдшерскому пункту вот уже шесть лет. Его строительство было по-настоящему важным событием, а результатами мы всем селом в итоге гордимся.

Теперь не нужно ждать машину из райцентра, если у ребенка поднялась температура, у старика подскочило давление или кто-то неудачно рассек руку топором, работая во дворе. Большинство вещей, которые раньше превращались в испытание, теперь решаются в нескольких минутах ходьбы от дома. Мы делаем перевязки, уколы, ставим капельницы и шины, снимаем кардиограммы, проводим вакцинацию, даже роды принимаем, а если понимаем, что случай серьезнее наших возможностей, вызываем скорую или отправляем человека в районную больницу.

В нашем небольшом одноэтажном здании с белеными стенами стоит даже дорогостоящая аппаратура. Электрокардиограф, небулайзер, дефибриллятор, кислородный концентратор.

Внутри тут просто, но чисто: узкий коридор, процедурная с кушеткой, кабинет приема, маленькая комнатка для хранения лекарств и холодильник, в котором мы держим вакцины. А из новинок: свой личный аппарат УЗИ.

На подоконниках неизменно стоят горшки с фиалками — первые когда-то принесла одна из наших пациенток в благодарность, другие подхватили.

Работает здесь четыре человека. Старший фельдшер у нас один на три села. Он приезжает раз в неделю, справляется о делах и чаще всего хвалит. Дежурный врач приезжает и то реже.

Я – младший фельдшер. Поначалу работать было страшно, но я сама по себе замечаю, что стоит увлечься – вхожу во вкус. Когда нам поставили аппарат УЗИ, долго ходила вокруг него, облизываясь. Было сразу и любопытно, и боязно.

В колледже нас многому учили, но это аппарат для настоящего врача, а я…

Узист из района к нам приезжает раз в месяц. Очередь к нему расписана. Но я тоже, если честно, могу кое-что посмотреть. Местные знают. Приходят и просят. Суют гостинцы. Я принимаю, хоть и с оговоркой, что лучше дождаться врача.

Еще со мной работает Эсмира-ханым, ей двадцать восемь. Дома – двое детей. Муж, к сожалению, непутевый. Я не буду врать, что у нас таких нет.

Есть, конечно, и бездельники, и лентяи. Грубияны тоже. Но их у нас хотя бы не уважают. А хуже наказания, чем отсутствие уважения, мужчине не сыскать.

Муж Эсмиры-ханым какой-то ужасно бессмысленный. Когда я слушаю ее истории – прошу Аллаха вразумить его. Хотя сама Эсмира-ханым уже даже не просит.

Работает. Детей воспитывает с помощью мамы и отца. Жалуется иногда. Бывает, приходит с запудренным синяком, но что ты сделаешь? Это отец её детей.

Ещё у нас есть Хаяла-ханым, она должна убирать, но мы с Эсмирой ей помогаем.

Так и живем. Коротаем дни за нечастыми приемами и болтовней.

Эсмира-ханым с упоением смотрит сериалы по телевизору, а я выписываю себе медицинские журналы и книжки.

Это, конечно, не полноценное образование, но мне нравится узнавать новое. В работе бесконечно возникают вопросы, ответы на которые я могла бы давать людям быстрее. Стараюсь для себя, для них... А ещё для нашей будущей жизни с Асланом. Кому, как не фельдшеру знать, что дети – это бесконечный каскад из болячек. Я хочу троих, а ещё увидеть однажды в глазах Аслана гордость за то, что его жена далеко не непутевая.

Но сам он до сих пор не приехал.

Вечер хны Малики-ханым через три дня. Дальше – свадьба.

Не приехать на нее он не может, но с каждым днем мне все меньше верится, что это вообще произойдет.

Я заполняю отчеты, сидя за старым ноутбуком, когда от тоски отвлекает хруст щебня под колесами машины.

Выглянув за окно — ненадолго теряюсь, видя тот же черный блестящий бок, что однажды у отага.

Приезд Раиль-бея в наше село становится все более громким событием. Я на каждом углу о нем слышу. И сама удивляюсь: как это раньше не придавала значения таких масштабов человеку?

А потом сама же себя загоняю в тупик: ты могла миллион раз о нем слышать, Рамина-ханым, но взглядами-то вы впервые сцепились.

Пытаясь трезво оценить, почему же этот человек так меня раздражает, я каждый раз прихожу к одному и тому же выводу: из него сочится неуважение.

Попав в его поле зрения, я сразу почувствовала себя слишком… Простой.

И вроде бы ну и пусть, кто он мне? Но обидно.

На улице хлопают двери дорогущей машины и из нее на дорожку к фельдшерскому центру ступает Раиль Самедли, вместе с ним – Аббас-муаллим.

Мы переглядываемся с Эсмирой и синхронно сглатываем. О визите нас никто не предупреждал. А должны были?

Вроде бы нет, но лучше бы да!

Мой взгляд судорожно бежит по помещению, цепляет мелкие недочеты, которые мы уже не успеем исправить. Встав одинаково поправляем одежду и разворачиваемся лицами ко входу.

На мне сегодня тонкая светло-бежевая блуза с мелкими перламутровыми пуговицами и темно-серая юбка. Утром, одеваясь, я казалась себе красивой.

Сейчас каждый день наряжаюсь особенно тщательно, потому что просто не знаю, когда приедет Аслан.

Но мое «нарядно» сразу же меркнет, когда в нашу комнату ступает мужская нога в начищенной до блеска наверняка брендовой туфле.

— Вот тут трудятся наши медики! — Аббас-муаллим произносит с гордостью, рукой приглашая в нашу комнату гостя, который приглашений не ждет.

Я снова вижу Раиля Самедли и, кроме прочего, мне в ту же секунду становится стыдно за то, сколько всего… Лишнего… Я о нем знаю.

Видит Аллах, я не люблю сплетни. Не собираю их и уж тем более не разношу, но и вернуть себе беспристрастность тоже не могу.

Отчасти, потому что не только я узнаю гостя, но и он узнает меня.

Как и тогда, при первой встрече, приподнимает бровь, говоря мне глазами что-то, что я понять не могу. Возможно, глупая.

Возможно, проблема все же не во мне, а в нем.

И нам друзьями уж точно не стать.

Задержавшись на моем лице, яркие голубые глаза продолжают свой путь по комнате, а я поджимаю губы.

— Открыли своими силами, Раиль. Все, как твой отец мечтал. У ребенка температура — есть, куда прийти. Голову напекло — тоже сюда. Сердце колет…

— Я понял, — успевший по-хозяйски нагло зайти в центр комнаты Раиль оглядывается и улыбается нашему старосте: — Что бы ни случилось — со всем сюда. К медикам.

И вроде бы его слова — хорошие. Правильные. Но этот тон… Ох уж этот тон, который будит во мне злость.

Я бегу глазами вслед за взглядом Раиля. Наш фельдшерский пункт сделан скромно, но добротно. А он смотрит так, будто гадко коснуться.

Заглядывает в приоткрытую дверь пустой смотровой. И я наперед знаю, что будет дальше: Аббас-муаллим начнет нахваливать наши «новации». Но Раиль-бей же и их про себя высмеет. Неужели мудрый староста этого не понимает?

Аббас-бей шире открывает дверь, с гордостью заявляя:

— Аппарат УЗИ купили.

Губы Раиля изгибаются в уважительной гримасе. Верю ли я ей? Нет.

И не зря.

Оглянувшись, Аббас-муаллим зовет нас с Эсмирой, взмахнув рукой. Мол, подойдите.

Мы переглянувшись, но так ещё и слова не сказав, спешим исполнить приках.

Тонкий нюх очень быстро улавливает рядом с запахом табака и благовоний, которыми увлекается наш староста, намного более тонкий и будто бы изящный запах столичного мужского парфюма.

Я не могу отказать гостю в том, что он хорош.

Я и еще десятки, а то и сотни, если верить Ламие-ханым, женщин. Аббас-муаллим перескакивает взглядом с меня на Эсмиру и назад, пока Раиль-бей, стоя на пороге процедурной, осматривает ее вплоть до потолка.

Ведет себя, как районный чиновник, приехавший к нам на инспекцию. Такой он важный!

Староста ждет, что мы начнем нахваливать свой пункт, а я заставить себя не могу.

Бросаю взгляд на Эсмиру, а она… Ой, Аллах, она поплыла!

Смотрит на Раиль-бея мечтательно.

Она — плотоядно, а краснею почему-то я! Я слышала, что бывают мужчины, которым и уговаривать не надо. Но чтобы так…

Качаю головой и дергаю сотрудницу за рукав. Она смотрит на меня с мечтательной улыбкой. Я, не выдержав, подаюсь к ее уху и шиплю.

— Держи себя в руках, Эсмира-ханым. Ты замужем! Ты женщина уважаемая.

А она отмахивается.

— Что ты знаешь про замужнюю жизнь, дурочка… Ничего! Дай хоть полюбоваться на настоящего мужчину!

Я краснею сильнее. Взгляд Аббаса-муаллима становится прямо-таки требовательным.

Набрав в грудь воздуха, принимаю неизбежность. Пытаюсь обойти Раиля так, чтобы даже случайно не задеть, но костяшки чужих пальцев проезжаются по тонкой ткани юбки, задевая бедро. Моя грудь на секунду упирается в его плечо.

Раиль поворачивает голову. Контакт глаз длится не больше секунды. Я, поджав губы, отступаю, он даже не думает сожалеть или двигаться.

Случайные прикосновения не должны будоражить. Но, видимо, я ужасно соскучилась по Аслану, ведь иначе никак не объяснишь, почему чувствую, как под лифчиком напряглись соски и откуда в животе кувырок.

Развернувшись посреди процедурной, стараюсь выбросить лишнее из головы. Ловлю взгляд голубых глаз лицом и даже выдерживаю, вот только они почти сразу съезжают вниз...





Глава 4.2


Если к приезду важных гостей, которых у нас было не так и много, я хотя бы готовлюсь, то сейчас не готова, да ещё и в раздрае.

Мазнув по блузке, взгляд Раиля Самедли возвращается к моему лицу.

Я уверена, что он не мог ничего заметить, но и совсем не думать о своих реакциях тоже не могу. А ещё я чуть ли не впервые ловлю себя на мысли, что хотелось бы узнать, что творится в чужой голове.

Такой кудрявой, Шайтан…

Но это все глупости, потому что и так понятно: в ней не творится ничего хорошего.

Бровь нетерпеливого гостя приподнимается. Аббас-муаллим тоже покашливает и я понимаю, что должна говорить.

Ну что ж... Бисмиллях:

— Наш пункт оборудован лучше, чем средний фельдшерский пункт по стране.

Молчаливое внимание пристальных голубых глаз печет кожу и вспенивает кровь.

Я отвожу свой взгляд первой. Делаю несколько шагов к этажерке с медицинскими принадлежностями и, ухватившись за ручку верхнего ящика, цепляюсь за привычное:

— Здесь у нас хранятся перевязочные материалы, стерильные инструменты для обработки ран и снятия швов. Ниже — препараты для оказания неотложной помощи: противошоковая укладка, лекарства при аллергических реакциях и судорогах. Здесь — расходные материалы для капельниц, инъекций и забора крови. — Пальцы перемещаются ниже, а взгляд незваного гостя я продолжаю чувствовать щекой. И даже то, что Аббас-муаллим мной явно доволен, совершенно не греет. Хотя казалось бы, кто такой этот Раиль, чтобы чувствовать перед ним трепет? — У нас есть и более серьезные препараты, способные спасти жизнь в критических ситуациях. Мы следим за их сроком годности и всегда обновляем аптечку. Также здесь хранятся шприцы, жгуты, иглы для капельниц. Здесь же есть и инструменты для проведения незначительных хирургических вмешательств…

Я имела в виду всего лишь глубокие занозы, раны и незначительные ожоги, но Раиль явно любит ловить людей на словах и выворачивать смыслы:

— А кто проводит здесь хирургические вмешательства? На ставке есть врач? — Вопрос повисает в воздухе, а мой взгляд снова магнитом притягивает его лицо. Мне вроде бы плевать, запомнил ли он меня и узнал ли, но я слышу: — Рамина. Ханым. — И сердце отбивает чечетку. — Правильно?

Правильно. Но я не рада, что он меня запомнил. И что клонит к чему-то плохому я тоже понимаю быстро.

Опережая меня, Аббас-муаллим объясняет:

— Своего врача у нас нет пока что. Мы хотим…

Обернувшись к нему, Раиль с энтузиазмом перебивает:

— Хотите отправлять девушек учиться в медицинские университеты? Давно пора, Аббас-муаллим. Я же ещё пять лет назад говорил…

По тому, как наш староста сначала улыбается, а потом и посмеивается, игриво грозя указательным пальцем, становится понятно, что на слове Раиль-бей ловит не меня одну.

Кажется, я начинаю понимать, что между ними — своеобразная игра. Аббас-муаллим хвастается перед Раилем тем, чего достиг за время своего староства и делает вид, что готов прислушиваться к Раилю, как сыну своего отца, хоть и по нашим меркам непутевому.

Раиль делает вид, что уважает нашего Аббаса.

И кто тут прав, а ещё зачем им это — я не понимаю. Как не понимаю и зачем они вдвоем пришли.

В мужские разговоры женщине не положено вмешиваться. Я и сама это знаю, и даже в глазах Эсмиры читается удивление, когда привлекаю внимание к себе довольно громким:

— У нас тоже бывают малые хирургические вмешательства. Вы просто не знакомы с классификацией медицинских манипуляций, Раиль-бей. А глубокий порез зашить — это операция. Представляете?

Всё он прекрасно знает. Со всем он знаком. Но смотрит на меня, имитируя удивление. Он имитирует, а внутри меня разгорается страх вперемешку с азартом. Видит Аллах, я девушка кроткая. Послушная. Хорошая.

Но именно он будит во мне желание спорить и побеждать.

— И какие ещё операции вы здесь проводите? Прямо на кушетке, видимо...

Кушетка у нас хорошая. И да, часть манипуляций вполне можно провести на ней. Но Раиль-бей не из любопытства спрашивает, а чтобы снова поглумиться.

Все ему у нас не так. Все ему не нравится. Но почему под раздачу попадаю именно я?

Честно, не понимаю, зачем он вот такой весь саркастичный приезжает в наш дремучий кент.

В глаза произношу:

— В этом году мы трижды принимали роды, — даже не боясь увидеть в ответном взгляде издевку. Над таким поиздеваться может только совсем ужасный человек, ведь нет ничего более важного и непредсказуемого, чем рождение на свет.

Но Раилю ещё есть, куда падать.

Аббас-муаллим подхватывает:

— Точно-точно. Троих прямо тут родили. И, повезло же, все мальчики!

Я успеваю заметить, как Раиль немного кривится. Я тоже хотела бы родить Аслану мальчика — сына, но в эту секунду во мне просыпается странное чувство, похожее на трепет. Я пугаюсь. А Раиль, оглянувшись, тихо проговаривает:

— Действительно, повезло. У мальчиков хоть шанс есть…

Возвращается глазами ко мне и делает шаг глубже в комнату.

Становится предельно ясно, что со мной ему общаться интереснее. Но может быть, он просто выбирает меня на роль сегодняшней жертвы.

— Только у женщин роды принимали, Рамина-ханым? Или у коров с лошадьми тоже?

За ребрами очень быстро надувается и лопается неизвестный мне огненный шар. Успевшая слегка остыть кожа снова наливается теплом и покрывается пятнами. Я уверена в этом, в зеркало можно даже не смотреть.

Это ужасная "шутка". Унизительная и недостойная. А ещё очень ранящая, потому что на прошлой неделе я помогла лошади разродиться.

И да, это было так же сложно, ответственно, как с людьми, и когда все закончилось благополучно, из моих глаз лились слезы. Потому что нет ничего важнее, чем спасти те жизни, которые ты способен спасти.

Поэтому особенно ранит и неуместный сейчас смех разомлевшей Эсмиры и попытка сдержать свой Аббаса-муаллима, который, кашлянув в кулак, журит гостя:

— Ну что ты так, Раиль-бей… Девочки у нас хорошие. Ты их не обижай...

У нас принято, что этого достаточно. Аббасу-муаллиму. Раилю должно быть. Но мне — нет.

Сейчас не хочу, чтобы за меня вступались. Вскинув подбородок, гордо отвечаю за себя сама, как за меня ответил бы Аслан:

— На прошлой неделе я принимала роды у лошади. Разродиться никак не могла, малыш неправильно шел. Выбор был невелик — либо и ей дать погибнуть, и жеребенку, либо не забывать, что ты врач и должен помогать каждому, кто нуждается в твоей помощи.

Самой кажется, что моя речь звучит великолепно, но ее сбивает наигранно-удивленное:

— А ты разве врач?

Какой же ты... Ой, Аллах!

Нет, я не врач. И вслух признаваться в этом нет необходимости.

Не выдержав, увожу взгляд в сторону и упираюсь им в окно. Не могу я с ним. Совсем, почему-то, не получается.

А его голос вдруг становится мягче, когда обращается:

— Ладно, извини меня, Рамина-ханым. Я, бывает, могу сказать лишнего...

Я совершенно не верю в то, что он искренне раскаивается. Это и должно читаться в моих глазах, когда бросаю короткий взгляд в ответ. Эсмира делает мне знаки глазами, которые я не хочу понимать.

Аббас-муаллим кивает, явно одобряя покаяние гостя. А я... Вколола бы ему витамины. Да так, чтобы неделю сесть не мог.

— Может быть это всё потому, что мне у вас голову напекло. Третий день хожу, как вареный.

— Отвык от нашей жары, гардаш?

Аббас-муаллим спрашивает вроде бы заботливо. Раиль слегка усмехается, не оглядываясь. В ответе:

— Да я много от чего отвык... — Читается новый скрытый смысл, но развивать тему Раиль не спешит. Чего он хочет — совсем не понимаю.

Делает шаг вперед и берется за пуговицу на рукаве рубашки. Расстегнув, начинает ловко закатывать рукав. Неужели я вслух про витамины сказала? Но их-то внутримышечно, а не...

— Раз операции проводишь, Рамина-ханым, то давление измеряешь человеку?

Растерянно переспрашиваю:

— Это кому? — Отступая к той самой кушетке. И совсем не радуюсь, когда в глазах мужчины начинают поблескивать озорные огоньки:

— Это мне. Или лошади тебе помочь — долг чести. А мне — не заслужил? Хочу на себе проверить качество услуг.





Глава 5


Глава 5

Рамина

Видит Аллах, я бы лучше у трех лошадей роды приняла, чем мерить давление одному…

А кому?

Чужаком его никак не назвать. Он наш, но какой-то… Весь чужой.

Я хмурю брови, но не отказываю. Приблизившись ко мне почти вплотную, Раиль-бей спрашивает:

— Мне на кушетку ложиться?

Он совсем не жадный: позволяет рассмотреть, как под веером из густых и изогнутых вверх ресниц поблескивают озорством яркие радужки. Ему нравится дурачиться. А мне становиться орудием в его руках – совсем нет.

Мужские пальцы замирают на закатанном всего лишь по локоть рукаве, мой взгляд спускается туда же.

Хочу я того или нет, изучаю его руки. В глаза давно уже бросились смуглая кисть, а теперь и предплечье, покрытое жесткими черными волосками. По нему же вьются выпуклые вены-разряды.

— Рамина-ханым, уважишь гостя? — Перечить Аббасу-муаллиму я не могу, как и Гиппократу, клятву которому не давала, но душой, как будто бы да.

Вздохнув, принимаю свою участь.

— На кушетку не нужно. Вот тут садитесь.

Указываю «пациенту» на обычный стул рядом со столом для приема.

Взяв из шкафа механический тонометр, сама тоже подхожу. Строго и, надеюсь, что безразлично, чеканю:

— Рукав спустить.

И изо всех сил стараюсь проигнорировать ироничное:

— Даже так?

Раиль расстегивает несколько пуговиц на груди, но туда я смотреть себе запрещаю. Только и массивное плечо изучаю не так трезво, как должна. Под смуглой кожей проступает рельеф мышц.

Я видела множество мужских рук. У Аслана руки совершенно точно красивее, но… Наверное, я правда очень скучаю по жениху, раз так остро реагирую на всякое…

Выстрелив взглядом в довольное лицо, сажусь на свое место и строго приказываю:

— В манжету ныряйте. Локоть должен быть на столе. Рука расслабленная. Я зажму — только попробуйте дернуть… Два раза перемерять не стану.

— А нельзя?

Хочется в ответ закатить глаза. Но при Аббасе-муаллиме нельзя уже мне.

Он смотрит на нас с трепетом и умилением. Хочет мной похвастаться. Я сейчас могу родной кент либо поддержать, либо опозорить.

Хотелось бы первое.

Повернув голову к ним с Эсмирой, Раиль-бей спрашивает:

— А врачебная тайна у вас тут действует? Или…

Еще немного и я зарычу, а Аббас-муаллим ведется! Опомнившись, прихватывает Эсмиру-ханым за локоток и тянет назад, преодолевая явное сопротивление:

— Вы тогда пока тут лечитесь, Рамина-ханым, а мы с Эсмирой-ханым на чай пойдем. Сделаешь мне чай, дочка?

Эсмира-ханым приросла к Раилю взглядом. Ей физически сложно оторваться. Она и хотела бы остаться, но не может отказать старосте, как и я.

А я вот лучше бы чай готовила, чем…

— Хорошо, Аббас-муаллим…

Напоследок Эсмира-ханым делает мне какие-то знаки глазами, а я и знать не хочу, что это за знаки.

Дверь остается открытой. Из-за неё все так же слышны голоса, но я намного острее начинаю ощущать чужое присутствие кожей. Мы остаемся слишком наедине.

Раиль Самедли спрашивает у меня:

— Дверь не закроешь?

И я мотаю головой просто из вредности. В городе лечат иначе? Ну так и езжайте в свой город, уважаемый…

А его запах тем временем против моей воли заползает в ноздри и дразнит. Разделяется на ноты и снова собирается в букет, чтобы бежать жаром по моей напряженной спине.

Взгляд «пациента» уверенными шагами ходит по моему лицу, ни в чем себе не отказывая.

Это уже неприлично, но мой защитник — Аббас-муаллим, не видит в этом проблем. Значит, и я не должна.

Спрашиваю:

— У вас проблемы с давлением? — Застегнув манжету и скользя пальцем между ней и плечом мужчины. Сама себя убеждаю, что это просто моя работа, а сердце ускоряется из-за контакта с горячей кожей.

В ответ получаю пожатие плеч и честное:

— Не знаю, я не слежу.

Которое заставляет вскинуть на него искренне-осуждающий взгляд.

Я быстро понимаю, что этого мужчину питают чужие эмоции. И свои давать не хочу, но как не дать, Аллах?

А ещё как не разгораться внутри, видя глумливый блеск ярких голубых глаз.

— А сколько вам лет? — Осторожно тяну из чехла фонендоскоп, а из своего невидимого колчана — стрелу и бесшумно кладу на тетиву. К плечевой артерии прикладываю холодный диск инструмента.

«Пациент», не моргая, отвечает:

— Тридцать четыре.

Всего на девять лет больше, чем мне, а будто бы из другого мира человек.

Но я спрашивала не чтобы узнать. Мне хочется пусть мелочно, но отомстить. Цокаю языком и качаю головой, с сожалением шепча:

— Ну да, немало. Проблемы уже могут быть.

В груди вибрирует самодовольство, когда негодник-Раиль опускает голову и с едкой улыбкой ею качает. Готова поспорить: ругает меня сейчас знатно, но вслух не посмеет. Вот и я так: ругала бы, да нельзя.

Когда собирается ответить, повернув голову ко мне и открыв рот, я пресекаю, как настоящий врач:

— Не болтаем. Дышим спокойно. Сидим ровно. Рукой не дергаем. Если будет больно — терпим.

А будет, Раиль-бей. Ой будет… Я же знаю, что давление у вас отличное. И в голову вам ничего не напекло, кроме желания поразвлекаться.

Я развлеку.

Закрыв клапан, начинаю быстро и даже жадно сжимать грушу. Манжета туго обхватывает широкое плечо, с каждым нажатием все сильнее пережимая артерию. Мне кажется, ему сложно не сопротивляться, а мне волнительно, как не было давно.

Вместо того чтобы остановиться на привычной отметке, поднимаю стрелку манометра выше и выше. Смотрю в глаза мужчины, пока тот все яснее щурится, и не испытываю ни намека на стыд.

Холодно спрашиваю:

— Какой-то дискомфорт?

Он сквозь зубы цедит:

— Мне врач жаловаться запретила…

То-то же… Но я продолжаю качать и он, сдаваясь, выталкивает из себя запрещенные:

— Какая-то ты… Жестокая…

Тут уже я не могу сдержать улыбку, цыкнув:

— Молчим.

Медленно и с сожалением, что экзекуция окончена, приоткрываю клапан, выпуская воздух из манжеты. Стрелка плавно ползет вниз, я вслушиваюсь в первые удары пульса, не сводя глаз с циферблата.

Очень быстро обнаруживаю, что проблем с давлением у господи из Баку нет.

Думаю, как бы обвинить его во лжи, когда с мысли сбивает неожиданно простое:

— Обиделась на меня?





Глава 5.2


Я — да. Причем сильно, но сама не скажу, в какую секунду и на что больше всего.

Отвечать не бросаюсь, а вот брови хмурю.

Принуждаю себя следить за тем, как стрелка манометра спускается, и слушать удары. Но, видит Аллах, уже не слышу.

Манжета сдувается, как и мой «профессионализм». За дверью ложка бьется о стекло армуда, потому что Аббас-муаллим любит сладкий-сладкий-сладкий чай. В процедурную одним глазом заглядывает Эсмира-ханым:

— Пастилу дашь, Рамина-ханым? Конфет нет…

Есть у нас конфеты, просто Эсмира-ханым нашла повод покрасоваться. Злюсь на коллегу, но как отказать?

Я делаю дома пастилу из алычи, абрикоса и сливы. Нарезав полосками и скрутив, раскладываю по мешочкам.

Каждый малыш после прививки или любой другой неприятной манипуляции получает вот такой презент. Читала, что для деток маленькие поощрения важны.

Но Эсмира-ханым уже не детка. Аббас-муаллим тоже.

Эсмира-ханым идет к моему столу, неприлично покачивая бедрами. Мне в свою очередь хочется качать головой, а вот Раиль ее поощряет.

Ой Аллах, что делается…

Они пересекаются взглядами и мне почти становится дурно. Дернув ящик стола, достаю мешочек и грубо вкладываю Эсмире в открытую руку.

Она даже о стол оперлась так грациозно, будто сейчас замурлычет.

Не отрываясь от Раиля хлопает глазами и томно выдыхает:

— Один мало…

Ужасно ведут себя другие, а смущаюсь я. Достав еще два мешочка, отдаю.

Разворачиваясь, Эсмира успевает еще раз осмотреть Раиля так, что жарко. Уходит она с кокетливым «спасибо» и очень-очень медленно.

Когда взгляд «пациента» возвращается ко мне — хочется зарычать.

Я не ревную, конечно, и мысли такой не было. Да и кого? Но все это слишком плохо! Не по-нашему! Или я наших совсем не знаю?

Чеканю:

— Эсмира замужем. — Но «пациент» не отвечает. Только хмыкает. Мужской взгляд на секунду опускается в ящик:

— А мне дашь?

Голубые глаза просят так просто и в то же время нагло, что мое сердце не выдерживает.

Он от любой женщины может получить то, что хочет.

Кроме. Меня.

Сухо чеканю:

— Даем только детям до тридцати трех. — Подталкивая ящик пальцами.

— А старше?

— Повышает сахар. Его вам уже тоже пора контролировать.

Поворачиваю к нему голову и смотрю с вызовом.

С задержкой в секунду красивые губы снова изгибаются в улыбке, оголяя ряд белоснежных зубов.

Наклонив ухо к плечу, «пациент» то ли хвалит, то ли журит:

— Языкастая ты, Рамина-ханым.

Но давать ему снова сбить себя с толку я не хочу, поэтому парирую:

— А вы бесстыжий.

Раиль в ответ улыбается так, будто получил похвалу.

А мне все равно. Пусть какой хочет — такой считает. С ним я не чувствую внутреннего долга быть кроткой и послушной.

— Вы когда-то принимали жеребенка, чтобы говорить, что это — плевое дело?

Хотела бы вогнать его в ступор, но он совсем не теряется:

— Я и детей не рожал, Рамина. Что мне теперь, из женщин героинь лепить? Аллах четко разделил, кто за что отвечает. В женские дела мужчины не лезут. А женщины не смыслят в мужских, так ведь? — Он говорит слово в слово то же, что скажет любой из наших мужчин. И с нашим я соглашусь, а с ним…

От его наглости у меня даже лицо белеет. А Раиль-бей, вместо того, чтобы покаяться, продолжать светить своими шайтанскими неприлично светлыми радужками.

Тряхнув головой, смотрит в глаза озорно, но ещё и будто бы слегка смутившись:

— Ладно, Рамина. Извини меня. Просто ты красивая, а ещё вся из себя правильная. Мне нравится тебя дразнить.

— Вы не имеете никакого права…

— Конечно, не имею.

Я грубовато подталкиваю мужской локоть над столом и сдергиваю манжету с плеча. Даже не знаю, когда он злит меня сильнее — когда соглашается или спорит.

Или просто смотрит… Смотрит… Смотрит…

— С давлением у вас все хорошо. До Баку доедете, а там к своему врачу сходите.

— Схожу. Там мне пастилу не пожалеют.

— Там такой не делают!

Ох, Шайтан… Не знаю, зачем я вообще завожусь. И как успокоиться.

Складывая аппарат, чувствую взгляд щекой. Отодвигая стул и направляясь к своей этажерке — тоже. Сев — опять.

Он сам знает, что нельзя ему на меня так смотреть, но ему плевать, а я плевать не могу. Буркаю:

— Я замуж выхожу. Не пяльтесь. — Выстреливая в него хмурым взглядом.

Раиль отвечает:

— Как скажешь, Рамина… — И пялиться не перестает.

А ещё ни разу не обратился ко мне, как следует. Я не просто Рамина, а Рамина-ханым. Уважаемая. Взрослая. Достойная. Я госпожа.

Мне так больше нравится. А ему…

— Меня опросили, давай теперь тебя, Рамина.





Глава 5.3


— И замуж выходишь, и чай подаешь, и давление меряешь… — Вроде бы такой незначительный перечень моих «достижений», произнесенный мужским голосом с все той же ноткой иронии, пробегается по коже вибрацией, о которых никто не должен узнать.

Я не маленькая и понимаю, что скорее всего нет женщины, способной противостоять чарам этого мужчины долго, но голову нельзя отключать.

Другие позволяют себе, а я — ни за что.

— Чай вы не пьете, давление у вас нормальное…

— Чай пью.

Но сопротивляться ему сложно, потому что он сбивает меня с толку на любой возможности.

Я смотрю вопросительно, он, смягчившись окончательно, объясняет:

— Тогда не хотел. Да и ты мне наливать не хотела. Я видел…

Поджимаю губы, не в силах соврать. Да и выяснять это не имеет смысла.

Ладно, Раиль-бей, ваш прием окончен.

Встав, отодвигаю стул со скрипом, и обхожу стол.

Я — девушка высокая. Мы с Асланом одного роста, да и в целом у нас в селе нет прямо-таки высоких мужчин. А Раиль… Даже в этом какой-то не такой.

Когда встает и начинает поправлять рубашку, мой взгляд упирается в мощную шею, а в горле при этом сохнет.

Губы тоже. Хочется их облизать, а еще спуститься глазами ниже, но этого делать уж точно нельзя.

Он нарочно медленно застегивает пуговицы на груди. Раскатывает рукав, следя за тем, как я закрываю шкафчик на ключ.

Когда возвращаюсь к столу — кашляет тихо, а я дергаю подбородок выше. На него смотреть приходится, задрав подбородок. Желание защищаться под салютом из насмешливых искр заставляет сплести руки на груди.

Со слишком большим опозданием отвечаю:

— Какая разница, кто чего хочет? Есть долг. Есть порядки…

Его губы опять дразнят меня, раз за разом намекая на улыбку.

Эсмира заглядывает своими бесстыже-обомлевшими глазами и спрашивает:

— Раиль-бей, а вы чай будете? И что там давление?

Оглянувшись, за него отвечаю:

— С давлением всё замечательно! Отправим Раиль-бея в Баку в такой же целости, в какой он к нам приехал.

Эсмира на меня даже не смотрит. У нее брови собираются грустным домиком и она с тоской спрашивает:

— А когда вы едете в Баку, Раиль-бей? Скоро?

— Скоро. После свадьбы.

С тяжелым вздохом оттолкнувшись от дверного косяка, напарница скрывается, бросив напоследок:

— Чай вам я делаю!

А я бы предпочла, чтобы гость ушел поскорее. Давление в норме. Наш пункт он осмотрел…

Иди уже, Аллах! Слышишь? Иди!

Но он не идет, продолжает смотреть и волновать:

— Могу вопрос задать, Рамина?

Не можете. Но сами знаете, что да.

Смотрю на него хмуро. Он в ответ — вполне серьезно и без явной издевки:

— В медицинский никогда не хотела поступить?

Совершенно не вру, говоря:

— Никогда. Я довольна своей жизнью.

— Пока твой жених учится — тоже могла бы успеть. А там и подумала бы, вдруг замуж уже не так захочется?

Не выдержав, опускаю голову и качаю ею:

— Аллах, что вы такое говорите? Вы накладываете свои представления на других. Думаете, здесь все мечтают развестись со скандалом и сбежать подальше?

Я поздно понимаю, что ляпнула лишнего. А он не прощает мне эту слабость:

— Зачем обо мне узнавала? Сама же не помнишь ничего. Мелкая тогда была…

— О вас только ленивый не судачит.

— Любишь сплетни?

— Ненавижу.

— О вашей долгой помолвке тоже много говорят, Рамина. Не боишься, что жених вернется совсем другим?

Боюсь ужасно. До мороза по коже. Но обсуждать это с Раилем не стану.

Смолчав, поджимаю губы и еще раз дергаю подбородок выше.

Глазами требую: идите. По своим. Делам.

От необходимости отвечать меня спасает виноватый в моих бедах не меньше самого Раиля Аббас-муаллим.

Он замирает посреди дверного проема с армудом на блюдце и, смачно отсербнув, спрашивает:

— Чай горячий пить идешь, Раиль-бей?

— Только если Рамина-ханым разрешит…

Я глазами совсем не благословляю, а скорее к черту шлю, но это-то ему и нравится.

Подмигнув мне незаметно, Раиль-бей Самедли просит, понизив голос:

— Подумай. Из тебя правда мог бы получиться какой-никакой врач. — То ли оскорбив, то ли похвалив, обходит меня и направляется прочь, забирая с собой тонкий запах слишком непривычных для нашей провинции столичных духов, блеск единственных в своем роде голубых глаз и мое равновесие.

Вместо того, чтобы тут же выдохнуть, я ощущаю, как меня потряхивает.

Не оглядываясь, слышу обращенное к Аббасу-муаллиму:

— Вот видите, что я говорил? К нашей девушке и здесь тоже может подойти посторонний мужчина. Не недооценивайте наших женщин. Вон как Рамина-ханым со мной справилась. И никто не украл. Никто не обесчестил…

Обернувшись, смотрю в широкую спину зло, но Раилю плевать.

Своего в споре не со мной он добился. Аббас-муаллим качает головой, тоже улыбаясь чему-то своему:

— Честь наших девушек всегда будет под нашей защитой, Раиль.

Мы все понимаем, что Раиль старается зря. Тут его прогрессивность никому не нужна. В первую очередь, мне.

— Я помню, к чему привыкли местные девушки, Аббас-муаллим. Больше десяти лет прошло — а ничего не поменялось.

— Потому что хорошее не нужно менять.

Кажется, замечаю, как в безупречной игре во взаимную вежливость двух таких разных мужчин проходит трещина. Раиль кривится, но это не помогает мне почувствовать себя отмщенной. А вот Аббас-муаллим улыбается, приговаривая мне:

— Молодец, гызым. Умница. Мы с отцом тобой гордимся! — Но и от его похвалы гордости я тоже не чувствую. Кажется, впервые в жизни.





Глава 6


Глава 6

Рамина

Когда двое гуляют свадьбу, в нашем селе задействованы все.

Завтра у Малики вечер хны, на кухнях готовят сладости и напитки, я сама вызвалась украсить подруге хончу — поднос, на котором принесут хну, и свечи.

Мне очень хочется насладиться прохладой после спавшей жары и проветрить голову после неожиданно эмоционально сложного дня. Механическая работа для этого — самое то. Грецкие орехи уже почищены. У моих ног стоит две корзины со скорлупой.

Теперь же пальцы тянут одна за другой красные ленты и бусины.

На моих коленях сидит малышка-Джамиля. Ей всего три и она — младшая дочка моего старшего брата.

Взяв с подноса тонкую свечу и ленту, оборачиваю ее, объясняя тихо:

— Вот так сделаем все и завтра будет красиво-красиво.

Малышка сопит и забирает свечу, чтобы проверить работу. Гладит. Тянет к носу.

Это мило и смешно. Мне приходится сдерживаться, чтобы не зарыться носом в мягкий кудрявый пушок на темной макушке.

Я очень люблю детей. Умею с ними. И жду не дождусь, когда у нас с Асланом появятся свои.

Беру еще одну свечу, попросив Джамилю:

— Джаным, сюда положишь?

Она кивает, все так же заворожено поглаживая воск.

Она хотела завтра с нами, а когда мама объяснила, что маленькие детки в это время уже спят, расстроилась.

Теперь я думаю, что когда закончим со свечами и подносом, распишу ей ручки.

А пока переплетаю ленты и нанизываю бусины. Из дома доносятся громкие голоса и звуки телевизора.

У моих родителей много детей. Много внуков. Часто бывают гости. Двери всегда открыты. Стол всегда накрыт.

Бросаю редкие взгляды на окна и снова возвращаюсь к работе.

А в голове… Ох, что в голове.

Я бы с Маликой это обсудила, но ей сейчас не до того. Я бы и с Асланом обсудила, но не хочу первой звонить.

Когда Раиль-бей и Аббас-муаллим ушли из фельдшерского пункта, я была зла, как сотня пери.

Пыталась достучаться до Эсмиры, что она вела себя ну совсем не так, как должны вести себя мы — женщины родного кента, а она все равно отмахивалась.

Между нами разница всего в три года, а ощущается как пропасть. Я ей: да что ты придумала? Обычный себе мужчина!

А она вздыхает и качает головой: ты бы знала, Рамина, как устаешь от замужней жизни. Как от детей устаешь. Как хочется просто с таким… Даже если раз.

Я вспоминаю ее слова и щеки становятся пунцовыми, а из пальцев выскальзывает бусина и приземляется в корзину со скорлупой.

Джамиля ойкает и хочет достать, но я подхватываю ее и усаживаю обратно на колени:

— Не надо, джаным. Пусть уже.

Она ерзает, но соглашается, тянется за лентой и разматывает ее.

Эсмира права: я не знаю много, но вот так… Мечтать о случайной связи с мужчиной, который завтра уедет и не вспомнит тебя? Так нельзя.

И ему нельзя. Нельзя приезжать к нам и будоражить. Привозить с собой проблемы, которые потом расхлебывать.

Эсмира мечтательно призналась: «а даже если потом по селу будет бегать голубоглазый мальчуган — пусть кто-то мне что-то скажет. Я за мужа не хотела выходить. Заставили. Хочет — пусть со мной разводится. Мне-то что?»

Она несчастная. Это ужасно, но я совсем не уверена, что Раиль-бей в ней заинтересовался так, как ей хотелось бы. Да и от мысли, что между ними правда может что-то быть — неприятно.

Наверное, я просто не хотела бы это все знать. Видеть. Представлять.

Я не хотела бы с ним пересекаться. А так…

Яркие голубые глаза с хитрым прищуром преследуют. Слова прорастают в голове с корнем и до сих пор будоражат. Запах будто бы разлетелся по всему селу и еле-еле, но уловим даже под нашей старой яблоней.

Стыд съедает за то, что отказала ему в пастиле. Это некрасиво. Неправильно. Не по-нашему. Мы щедрые люди. Что есть — всем делимся. А я… Растерялась. Разозлилась.

Только и он ведь этого и добивался.

Использовал меня, не предупредив. Вопросы задавал дурацкие. Намеки делал неприличные.

И мне забыть бы, отмахнуться, но я продолжаю доказывать ему, что имею право смотреть на мир иначе.

Я не обязана хотеть учиться. Я в праве мечтать о свадьбе и детях. Я не должна сравнивать себя с девушками другой судьбы, хотя чего греха таить — у меня тоже есть соцсети и я тоже вижу, как бывает.

Иногда это далекое «как» откровенно шокирует, потому что для женщины сдержанность — это достоинство.

Но иногда после шока приходит чувство непонятного мне восторга, когда даже вдохнуть страшно.

Перед глазами мелькают картинки: а вдруг и я вот так…

Я вовремя торможу. Стараюсь. Напоминаю себе, кто я такая и откуда. Что меня хорошо воспитали мои родители. Что я довольна своей жизнью. Люблю Аслана.

Что если чего-то правда сильно захочу — всегда смогу попросить у него. Но захочу ли? Вряд ли.

Выдохнув очередной приступ навязанных столичным гостем мыслей, беру в руки поднос и изучаю промежуточный результат. Получилось красиво.

Завтра мама Малики распишет дочке руки. Мы будем вместе и грустить, и радоваться. Танцевать, петь, есть сладости.

Я попрошу Нурию — жену моего старшего брата, расписать руки мне. У них счастливый брак: четверо детей, свой дом, согласие. Все то, о чем я мечтаю.

Я мечтаю про свою маленькую Джамилю, а не про жизнь в опасной для наших девушек столице.

— Рамина-ханым, — племянница окликает, смотря на поднос, как на что-то магическое. Я, склонившись к ней, смотрю с улыбкой.

— Что, джаным? — Она поворачивает голову ко мне и смеется. Забыв про поднос, тянется пальцами уже к моему лицу и скользит по переносице.

Она обожает все на свете изучать руками, а еще сидеть на коленях у взрослых и обниматься.

Мне кажется, нет большего благословения от Аллаха, чем быть матерью такой малышки.

— А кто замуж выходит? — Джамиля знает, конечно, просто забыла. Ей можно. Терпеливо объясняю:

— Малика-ханым.

— А за кого?

— За Эльнура.

— А ты когда? — Вопрос звучит искренне нетерпеливо. Я даже про себя шучу, что Джамиля родилась через три года после нашей помолвки, а и та устала ждать.

— Иншаллах, до конца лета, джаным.

Маленький рот округляется. Она пытается считать, но в детском мире, скорее всего, летоисчисление идет по своим правилам.

— Это в субботу?

Не сдержавшись, смеюсь. Сжимаю щечки племянницы и тянусь к ним, чтобы зацеловать.

Нет, джаным. К сожалению.

Она тоже звонко смеется, стирая с моей души легкую горечь, а как только останавливаюсь, шокирует вопросом:

— А твой муж — с голубыми глазами? Такими… Яркими…

Это просто детские фантазии, но я чувствую, как сердце подскакивает, а по позвоночнику проносится жар.

Спрашиваю:

— Почему ты так подумала?

— Мы с мамой видели. Яркие. Красивые. У твоего мужа такие будут!

Аллах, ну нет. Не хочу ни всерьез воспринимать, ни уж тем более волноваться.

Цокаю языком и, притворно нахмурившись, отвечаю:

— Нам не нужны голубоглазые, джаным! У нас с тобой такие красивые. Черные! Самые красивые глаза. Смотри.

Поднимаю поднос и даю малышке полюбоваться нами в безупречном отражение.

Легкий порыв ветра шуршит листьями старой яблони и поднимает вверх ленты.

Момент на секунду кажется волшебным, а потом своенравная Джамиля толкает его обратно на стол и упрямо повторяет:

— И детки будут с голубыми. Твои.

Не будут, конечно. Качаю головой и беру новую свечу, шепнув:

— Фантазерка…

Вручаю Джамиле и она тут же отвлекается.

А я надеюсь только, что если Эсмира добьется своего и у них с Раилем это случится… Об этом никто не узнает.

В первую очередь я.

Углубляюсь в процесс, чтобы быстрее закончить. Горка свечей становится все выше. Взяв в руки поднос, Джамиля изучает свое отражение и лепечет что-то на трогательном детском, когда я слышу, как распахивается калитка и бьется о столбик забора. Через несколько секунд бьется еще громче, закрывшись, мама кричит из кухни:

— Рашид-бей! Я что говорила!!!

А говорила она не стукать калиткой правда много раз. Но нашему Рашиду — еще одному моему племяннику, всего девять. Ему говори, не говори…

Он взлетает по ступенькам, но не дергает входную дверь, чтобы зачерпнуть воды ковшом, напиться, залив пол, и бежать обратно к мальчишкам, а замирает и смотрит на меня, дыша быстро-быстро.

Оглядывается на улицу и снова:

— Рамина-ханым, а ты почему тут сидишь? — Спрашивает, по-взрослому хмуря брови. Я в ответ улыбаюсь.

— А где мне быть?

— Ты что, не знаешь? Твой Аслан-бей приехал! Сейчас говорит со старостой и своим отцом. Пол села уже возле дома собралось встречать. А ты…

А у меня в руке свеча вдруг становится стокилограммовой. Падает на землю и катится. Дыхание спирает, а еще хочется плакать от облегчения.

Я до последнего боялась, что он не приедет.





Глава 6.1


***

Знание, что женщина обязана вести себя в первую очередь достойно, сидит на подкорке каждой азербайджанки, но я не смогла бы просто сидеть и ждать, когда Аслан придет уже ко мне.

Это правильно, что первым делом он оказывает уважение родителям, но меня изнутри все равно разъедает нетерпение, пока спешу через полсела в сторону отчего дома моего жениха.

Аслан уехал отсюда в свои девятнадцать, я помню, с какой гордостью и в то же время грустью мы его провожали. Он не успел обустроить наш с ним дом, да и повода спешить не было: мы же не женились тогда.

Этот дом так и стоит пустой коробкой в конце улицы. Я прохожу мимо время от времени, но зайти не рискую.

Так и сейчас – мазнув взглядом сквозь оседающие на село сумерки, придерживаю подол юбки и ускоряюсь.

Цикады стрекочут всё громче. В окнах дома Татиевых горит свет, а рядом стоит машина.

Конечно, не такая длинная и блестящая, как у Раиля Самедли, но эта, я точно знаю, привезла моего Аслана. И этого достаточно, чтобы я восхищалась именно ею.

Когда увижу жениха, все обиды и сомнения тут же улетучатся. Не спрошу, почему не написал. Почему вообще так мало писал все это время. Почему так долго не приезжал. Что задержало.

Мне бы только увидеть его. Чтобы улыбнулся. Услышать: «ну что, женимся наконец-то?», и я обо всем забуду. Всё ему прощу.

Проходя мимо старой яблони, снова вижу тетушек. Они провожают меня взглядами, но сегодня под ними внезапно становится чуточку дурно.

Скорее всего, от волнения.

Никто не просит меня остановиться, покрутиться, покрасоваться. Никто даже не улыбается…

А я, запнувшись, снова ускоряюсь, пока сквозь открытые в доме окна не начинаю слышать голоса, разлетающиеся вокруг повышенными нотами.

Сердце начинает колотиться всё быстрее. Под коленями снова разливается слабость и заставляет их дрожать.

До ушей долетают только интонации и отдельные слова, но их смысл мне совсем не нравится.

Зачем-то оглянувшись, вижу, как тетушки смотрят мне вслед и качают головой.

Вы все… Ничего не понимаете.

Я замираю, как вкопанная, за несколько шагов до ступенек. Вздрагиваю, слыша громкий хлопок входной двери, из-за которого даже стекла в окнах начинают дребезжать.

Аслан вылетает из отчего дома, как вихрь. Вслед ему еще несутся громкие слова, но он не слушает.

Встряхивает головой, смотрит под ноги.

Ловким пружинящим шагом спускается по ступенькам и только потом выстреливает взглядом вверх.

Я перестаю дышать за секунду до момента, когда наши взгляды встретятся. Это настолько долгожданно... И так не так.

Легкие резко схлопываются, а как их снова раскрыть – не помню.

Черноту его глаз не скрывает даже полумрак слабо освещенной улицы.

Я в очередной раз в своей жизни благодарю Аллаха за то, что наградил меня любовью к будущему мужу, но тревожный назойливый писк, мучивший меня уже давно, начинает разрастаться, а не затухать, перекрывая даже цикад.

Аслан хмурится и делает шаг ко мне. Медленный. Всего один.

Я знаю, что обниматься, как в сериалах, которые обожают моя мама и Эсмира-ханым, мы не станем. Друг на друга не бросимся. Это не принято. Но я все жду, что хотя бы глаза у него вспыхнут, а они…

Тоже делаю шаг к жениху и неуклюже тянусь рукой.

Хочу коснуться, но Аслан уводит свою назад.

Мой взгляд упирается в "спрятанную" за бедром мужскую кисть. Он нервничает – это видно по тому, как щёлкает суставами пальцев.

А ещё он совсем не изменился, но я судорожно пытаюсь посчитать, когда приезжал в последний раз. Сколько пробыл? Сколько мы общались? Что он говорил?

И признаю перед собой же: ужасно давно. Ничтожно мало. Ничего... Хорошего.

Болезненно вдохнув, поднимаю подбородок. С губ слетает сиплое, а не звонкое, как должно было быть:

– Салам, Аслан.

Он отвечает быстро, но совсем не так ласково, как я хотела бы:

– Салам, Рамина.

И всё. Ни улыбки. Ни вопроса: "как ты?".

Взгляд парня улетает вниз – в песок. И я тоже хочу туда провалиться.

Кручу в голове, что могу сказать. О чем сама спросить. Пытаюсь понять, почему реальность нашей с ним встречи настолько далека от моих мечт, которые теперь выглядят постыдно наивными.

Он мог устать с дороги. Мог вспылить, сказав одну их тех опасных вещей, которые и меня в нем всегда пугали при отце и дяде.

Его могли спросить про нашу свадьбу там, а он не любит об этом говорить. Я перечисляю возможные оправдания, сама в них не веря.

Сердцем неладно я чувствовала давно, а с реальностью сталкиваюсь только сейчас.

Решительно выдохнув, Аслан снова поднимает взгляд и прошивает меня насквозь слишком трезвым для длинной разлуки влюбленных:

– Я хочу перед тобой извиниться и поговорить, Рамина.

Я молчу, пока перед глазами плывет.

За что извиниться? Может мне даже знать не надо?

Рядом с решительностью в любимых всю жизнь глазах я легко считываю сожаление. Мой жених снова хмурится и продолжает:

– Ты вряд ли сможешь меня за это простить и будешь права, но я тоже врать не могу. В Баку я встретил девушку, которую люблю.





Глава 7


Глава 7

Рамина

Так я впервые узнаю, что значит выражение «земля уходит из-под ног». Душа обрывается и летит, а я… Удивительно, но продолжаю стоять, как вкопанная, в чужом дворе.

Хочу что-то спросить. Должна. Но настолько не готова к услышанному, что и слова на время забываю.

Мой взгляд скатывается с лица Аслана вниз. В замедленной пораженным сознанием съемке вижу, как уже он тянется ко мне. Сжимает запястье и куда-то тянет.

Так было с детства: он мог взять меня за руку и вести. Я всегда доверяла.

Я всегда в него верила. У меня сердце забилось чаще, когда отец впервые спросил, как я смотрю на то, чтобы связать свою судьбу с Асланом.

Я не испытала ни страха, ни отторжения.

Я всегда относилась к нему по-особенному. Думала, он тоже. С заботой. Нежностью. С теплом, улыбкой.

Я шесть лет ждала свадьбы с ним. Я шесть лет жила с мыслями о нашем будущем, которого больше нет и не будет.

Аслан уводит меня от чужих глаз, но мне понятно, что это ничего не изменит. Ничего не даст.

Он уже сказал всё отцу. Он уже решил на мне не жениться.

Остальное – бессмысленно.

Мы останавливаемся на заднем дворе дома, в который он приведет уже не меня.

Заставляю себя сделать глубокий вдох и толкаю подбородок вверх. Какой смысл гипнотизировать глазами его рубашку?

Аслан повторяет:

– Прости меня, Рамина.

Но я не могу ни ответить, ни простить.

Мне хочется плакать. Ещё больше – проснуться в холодном поту, но зная, что это был дурной сон.

Что моя жизнь не рушится. Что меня не предали.

– Ты сделал предложение другой девушке, зная, что дома тебя ждет невеста?

Мне стоило бы гордиться тем, что голос почти не дрожит, но я смотрю в глаза Аслана и кроме отчаянной боли ничего не чувствую. Он волнуется или злится. Хмурится. Сжимает челюсти.

А я, скорее всего, впервые за эти годы теряю смысл попыток угадывать его эмоции и подстраиваться под них.

Я была слишком скучной? Простой? Не интересной? Чем она лучше?

Я пыталась жить правильно. А теперь хочу хотя бы просто понять...

– Нас обручили в семнадцать, Рамина. Это было не наше решение…

– Почему не наше? Тебя не спрашивали? Ты не сказал "да"? Мы все ослышались?

Я даже удовольствия не получаю от того, что мои вопросы загоняют его в тупики.

Я хочу на него злиться. Ненавидеть. Отсечь, как конечность, пораженную гангреной. Но по ощущениям сейчас всё не так: я позволяю зараженной крови курсировать дальше. Проникать глубже. Убивать окончательно.

Хотя видит Аллах, мне кажется, что я уже умерла. Он любит другую. Он любит, а я не нужна.

– Я хотел учиться. Это было условие старших. Я думал, всё будет иначе. Думал, пока учусь, смогу принять и смириться.

– Смириться с необходимостью жить со мной? Думать об этом тебе было противно? Ты мог хотя бы раз…

– Рамина…

Теперь уже он тянется к моей руке, а я отвожу ее назад. И шаг назад тоже делаю.

Первый шок проходит, оголяя ещё более страшные чувства. Задетая гордость вызывает во мне ужасную злость.

– Кто она? – Спрашиваю Аслану в глаза.

В моих выступают слезы, но их нет смысла смахивать. Он хмурится, потому что не хочет отвечать.

Не хочет впутывать ее в наши «грязные» разборки. Может быть и мне боли доставлять не хочет, но выбирает ее, а не меня.

– Я всегда тебя любил и буду любить, как сестру. Нас связывает детство. Дружба. Я тебя уважаю, но я не могу заставить себя разлюбить человека, который…

– Кто она, Аслан? Скажи. Чем лучше? Она красивее? Она бакинка?

Ему наверняка не нравится, как я веду беседу. Он опускает голову и качает ею. Пытается успокоить меня ужасно неуместным сейчас:

– Это неважно…

На котором я срываюсь на первый в наших с ним законченных отношениях крик:

– Мне важно!!!

Я уверена, с улицы меня тоже слышат, но уже плевать в секунду, когда будущее рушится.

Я шесть лет верила в то, чего не существовало. Я воспринимала нас совсем не так, как Аслан.

Для меня он был мечтой. Я для него — обузой.

Принимая мое требование, Аслан все же отвечает:

– Она бакинка. Мы вместе учились. И дело не в красоте. Ты очень красивая, Рамина...

– А в чем тогда? Она умнее? Добрее? Почему она лучше? Ты давно её любишь?

Я судорожно отматываю время назад, пытаясь понять, когда почувствовала в нем изменения. Но их, скорее всего, не было. Он просто никогда меня не хотел.

Никогда.

Сейчас хочет, чтобы я прекратила мучить и себя, и его, но я не могу. Выдерживаю прямой взгляд, смахивая с щеки слезу.

Слишком близко знакомлюсь с ревностью, о которой и знать не знала ещё утром.

Я почему-то была уверена, что Аслан слишком хороший, чтобы смотреть по сторонам, имея невесту. А оказалось, у моей уверенности нет оснований. Мне стоило все эти годы слушать интуицию.

Он не приезжал, потому что не хотел меня видеть. Не скучал. Не разрывался. Он не хотел на мне жениться.

В сердце кинжалом врезается честное:

– Давно. Но у нас не было отношений. Я не настолько ужасный, хотя, наверное, очень. Я хотел бы остаться верным своему слову, Рамина, но видит Аллах, так, как у нас привыкли, не должно быть. Ты когда-то полюбишь и тоже меня поймешь…

Его слова разбивают меня на осколки и вызывают лютую злость.

Я делаю шаг вперед и толкаю Аслана в плечи. Сильно. Надеюсь, что больно.

Ему приходится сделать шаг назад. В грудь упираюсь указательным пальцем. Смахнув новую порцию слез, выплескиваю из себя:

– Кого я полюблю? Скажи, кого? Тебе плевать, что я люблю тебя…

Он качает головой, сжимает мою руку и гладит.

– Ты меня не любишь. Тебе навязали веру в то, что всё должно быть так. Ты просто не знаешь, как может быть в свободном мире…

Аллах, я и не хочу ничего знать!

Я не в свободном, я в нашем!

– Она знает про меня? Ей совесть позволяет? – Во мне столько страшной злости, что Аслана мне мало. Я хочу презирать и её.

Я хочу, чтобы родные никогда не благословили их. Я хочу, чтобы мои уши никогда не слышали этих слов.

Чтобы мое сердце не разрывалось от унижения.

Я хочу, чтобы мое отчаянье не было настолько очевидным, что даже Аслан его принимает и впитывает.

– Я говорил Ясмин о тебе. Она не плохой человек и не разлучница, Рамина. Она не согласилась бы быть со мной тайно. Я и не предлагал. Я приехал, когда окончательно осознал, что вернуться домой уже не могу. Мне здесь душно. Тесно. Здесь живут слишком не так, как я хочу жить. Мы с Ясмин смотрим на мир одинаково. Иногда кажется, одними глазами…

А мои, видимо, смотрят на мир совсем не так. Его слова усугубляют мое отчаянье, но я не прошу его замолчать. Я хочу дослушать.

– Мы хотим поступить на докторантуру. Путешествовать. Стажироваться. Видеть мир. Знакомиться с новыми людьми… Может быть, уехать на несколько лет из страны. Не думать, что должны всю жизнь прожить там, где родились. Не оглядываться вечно на мнение старших. Мы хотим сами выбирать свой путь. Жить своим умом.

– А старые люди тебе уже не нужны?

Я имею в виду себя. Мой голос ломается. В глазах Аслана только что горели те чувства, которые я почему-то всегда приписывала себе, но нет. Он любил всё это время не меня, он мечтал жить иначе, а я вызывала в нем жалость.

Он за все шесть лет нашей помолвки не позволил себе лишнего, а теперь сжимает мои щеки и тянет ближе.

Бьется лбом о мой лоб. Гладит кожу.

– Не позволяй им распоряжаться своей жизнью, Рамина. Я всегда тебе помогу. Попроси – помогу. Но не позволяй им навязывать себе чувства, мысли и желания. Мы живем в дыре. Это правда. Счастье не здесь…

Я бью его по рукам и отступаю.

Ядом сочусь, когда язвлю:

– Не смей ко мне прикасаться больше. Счастье, конечно, только во лжи! Ты лгун, Аслан-бей. Ты не заслуживаешь счастья! Я не желаю вам с Ясмин ничего хорошего, услышал? Я тебя ненавижу! Проваливайся в бездну!

Развернувшись, подхватываю подол длинной юбки, которая сейчас путается в ногах, и спешу прочь от места, где мне растоптали сердце.





Глава 8


Глава 8

Рамина

Мое будущее валяется грудой осколков под ногами, но это не останавливает время и даже не замедляет его для других.

Жизнь односельчан продолжает стремительно нестись навстречу счастью.

Аслан, как оказалось, приезжал за отцовским благословением на брак. Род благословения Аслану не дал, но это уже ни на что не влияет, как и мои желания.

Мой бывший жених уехал тем же вечером. Если так – они женятся без благословения. Возможно, когда-то гнев старших поугаснет и он привезет сюда свою Ясмин, а может и нет.

Когда думаю, что встречу её на одной из улиц, по телу расходится дрожь и к горлу подступает тошнота.

Мне дурно от всего: и от собственных проклятий, и от собственной реальности.

Меня не тешит, что кент встал на мою сторону. Возможно, потому что эта поддержка ничего уже не исправит.

Сказанное не расслышишь. Сделанное не сотрешь.

Со мной пытались говорить мать, отец, подруги, но говорить о случившемся я не могу. Возможно, пока.

Сейчас я хочу только раствориться, исчезнуть, пропасть, но это невозможно, поэтому стараюсь хотя бы не портить праздник Малике-ханым.

Я пришла на ее вечер хны, принесла на подносе свечи и свое разбитое сердце.

Во дворе, увитом гирляндами теплых огоньков, женщины и девушки поют старинные песни, хлопают в ладоши, звенят браслетами и смеются.

Посреди украшенного коврами пространства стоит хонча с хной, зеркалом, алыми лентами и свечами.

Я стараюсь не смотреть по сторонам и не встречаться ни с кем глазами, но всё равно чувствую, как к коже липнет чужое сожаление.

Мне каждая тут сострадает. Из гордости кента я по щелчку пальцев стала объектом для всеобщей жалости. Даже не знаю, что унизительнее – это или осознание, с которого начинается уже второе мое утро. Меня бросил любимый жених.

Мать рисует Малике хной ладони, желая долгого брака и здоровых детей. А я сижу среди женщин с туго заплетенной косой, в красивом праздничном платье и заставляю руки хлопать в такт со всеми, пока по темечку грузными каплями откровение за откровением бьют истины, которые я упрямо игнорировала долгие годы. Злость накатывает волнами и разрушает душу.

Удивительно, но я больше не плачу. Не хочу выглядеть ещё слабее. Но правда в том, что он выбрал другую. Ученую. Столичную. Амбициозную. Светскую. Я не знакома с ней, но впервые чувствую себя настолько ужасно. Глупой, бездарной, стыдной даже.

Он же, наверное, и правда стыдился своего происхождения, наших порядков и главное: он всё это время стыдился меня?

Не могу избавиться от этих мыслей и стереть стыд с кожи мочалкой тоже не выходит.

Никто не замечает, но пока вокруг меня люди празднуют грядущую свадьбу, внутри проходят похороны той жизни, которую я считала своей.

Когда последний узор ложится на кончики пальцев невесты, женщины снова хлопают и улюлюкают, почти сразу затягивая следующую песню.

Старшие осыпают Малику сладостями и монетами, дети с визгом бросаются собирать их прямо с ковров.

Над двором гудит смех, звон посуды и терпкий аромат хны, смешанный с запахом свежего чая.

Я ни секунды не сомневалась, что пойду и на вечер хны, и на свадьбу. Я не хочу своим горем портить праздник Малике, но в полной мере только здесь осознаю, насколько сложно пережить свой провал на фоне успеха других.

В селе все знают, что Аслан бросил меня. Я снова свободна, но такой свободе никто не завидует.

Старшие вчера долго сидели в отаге, обсуждая случившееся. Наверняка и что со мной делать – тоже думали, но меня не звали. Да и зачем?

Я не знаю, что сказать, даже зеркалу.

Малике помогают осторожно подняться, чтобы не смазать рисунок. Она вытягивает перед собой ладони, растопырив пальцы, и смешно морщит нос.

Я улыбаюсь вместе со всеми, но горько признавать, что делаю это не от души, а потому, что так нужно.

Женщины и девушки подходят, чтобы поздравить Малику и лучше рассмотреть узоры. Я тоже должна подойти, но оттягиваю.

Через несколько минут вокруг невесты становится свободнее, умелицы уже расписывают руки детям и незамужним девушкам. Кто-то разливает чай старшим, а кто-то танцует.

Мне нужно подойти к лучшей подруге, но я физически не могу себя заставить, пока Малика сама не оглядывается по сторонам и не находит меня на лавке.

Приближается с осторожной, застенчивой улыбкой. Даже она не знает, как вести себя со мной.

Уже завтра она станет женой. Мы вдвоем с ней ждали этого лета, как ни одного другого. Мы были уверены, что ее букет станет для меня пророческим, а я ловить его больше не хочу.

Малика садится рядом и легонько толкает меня плечом в плечо.

Я поворачиваю голову. Ловлю взгляд подруги, в котором она вынужденно тушит свое счастье, чтобы не делать мне больно, и понимаю, что захлебываюсь.

Глаза снова мокнут. Запрокидываю голову и смотрю в небо, запрещая себе плакать.

Малика шепчет:

– Я даже обнять тебя не могу. Запачкаю.

Мотнув головой, возвращаюсь к ее лицу. Улыбаюсь, преодолевая боль:

– Всё хорошо, джаным. Не переживай за меня. Это твои дни. Я разделяю твое счастье, как свое.

В моих словах нет ни капли лжи, но я искренне не понимаю, как внутри умещается всё то, что чувствую. Горечь. Страхи. Счастье за нее. Отчаянье за себя.

Мне скоро двадцать пять. Я шесть лет провела, строя воздушные замки. Я теряла время. Оно сочилось сквозь пальцы, а я радовалась.

Я осталась наедине с большим сундуком приданного, которое никому не нужно.

Ни мои салфетки. Ни моя забота. Ни дети со мной.

Возможно, эмоции калейдоскопом проносятся в моих глазах, потому что в глазах Малики вспыхивает паника. Она обводит взглядом окружающих нас женщин и зовет свою золовку:

– Сара, а можешь, пожалуйста, украсить руки Рамины? У нее такие длинные и красивые пальцы, Машаллах! Они должны быть в красивых узорах!

Широко улыбаясь, Сара разворачивается и идет ко мне. Всем нравится эта идея. Все ее подбадривают.

Все хотят подбодрить меня, но я не справлюсь.

Сжимаю руки в кулаки и мотаю головой.

Вскочив с лавки, прячу руки за спину.

Здесь сидит и моя мама, и мои невестки. Всем больно и обидно за меня. А я не могу больше держаться.

Сама обнимаю растерянную Малику и на ухо шепчу:

– Спасибо тебе, джаным. Я утром приду, хорошо? Помогу тебе с платьем. Со всем помогу. Я очень тебя люблю, но сейчас не могу...

Даже не жду, отпустит ли, просто разворачиваюсь и ухожу. Чувствую спиной сострадательные взгляды. А ещё, кажется, слышу первые облегченные выдохи.

Ещё вчера я была для всех примером девичьей чести, достоинства и выдержки. Сегодня – ненужная. Брошенная. Вроде бы ни в чем не виноватая, а вроде бы сама виноватая в собственной невостребованности гарымыш гыз (прим. автора – старая дева).





Глава 8.2


Плетусь домой, делая ненужные зигзаги по пустым улицам. Всё село готовится к завтрашней свадьбе.

Она будет греметь три дня, а потом... Потом пустота.

Я мечтаю об одном: чтобы дома никого не оказалось. Взбежать по лестнице, закрыться в своей спальне и лечь спать.

Но, вынырнув из-за угла, замираю, потому что возле нашего забора замечаю черную длинную машину.

Сердце щемит и взводится.

Я вспоминаю, что весь ужас и начался тоже с первого взгляда на эту машину. Если бы я знала, какой именно приезд Аслана подгоняю, уж точно не торопила бы его. И в отаг тоже не шла бы. Не знакомилась с Раилем Самедли.

Не знаю, зачем он ездит по поселку на своей машине, пачкает её, колеса загоняет в наши ямы, но пускай.

Сегодня днем я тоже его встречала. Рядом с машиной кружили наши ребята. Спрашивали у него что-то без остановки, наперебой. Просили завести, проехаться, посигналить...

Во мне проснулось мерзкое желание подойти и всех разогнать. Мне так плохо, что даже чужая радость сейчас злит, но я смогла сдержаться.

А Раиль Самедли...

Он столичный. Умный. Образованный. Ему виднее, чем мне.

Но видеть его я не хочу.

Прячась за виноградом у чужого забора, слежу, как открывается входная дверь нашего дома и отец выходит провожать гостей. Среди них не только Раиль, но и ещё шесть уважаемых в нашем поселке мужчин.

От мысли, что они могли обсуждать нас с Асланом, становится дурно. Я ужасно этого не хочу. Тем более при нем.

Раиль Самедли продолжает выглядеть для меня не нашим. Другим. Чужим. Враждебным.

Но не только он предпочитает столицу нашим порядкам. Аслан, получается, такой же.

Ата (прим. автора – папа) с мужчинами останавливаются в калитке.

Я хочу дождаться, когда гости уедут, но сохранивший соколиное зрение к своим шестидесяти пяти годам отец видит меня в тени и зовет:

– Рамина-ханым, ты уже домой?

Опускаю голову и плетусь навстречу, промямлив:

– Да. Голова болит. Раньше ушла.

Всю дорогу до калитки чувствую на себе взгляды гостей, но лоб жжет именно внимание голубых глаз.

В голове в упругую пену взбиваются несочетаемые мысли. Не знаю, почему, но хотела бы, чтобы он уехал раньше. Не знал всего этого. Не слышал. Не смотрел на меня. Не думал обо мне ничего.

Хотя он, возможно, и не думает. Ну дура и дура. Мало ли таких?

Тьма.

В лицо Раилю Самедли смотреть я даже не пытаюсь. Боюсь, именно ирония в этих глазах меня и добьет.

Точно так же пробормотав:

– Салам, ата. Салам, эмиляр (прим. автора – дяди). Салам, Раиль-бей, – хочу проскользнуть мимо, но папа перехватывает меня рукой за плечо и вжимается губами в висок. Просит:

– Подожди меня в комнате, гызым. Хорошо?

Мне чуть ли не впервые в жизни приходится тушить жестокий протест против слов отца. Я. Не хочу. Говорить!!!

Я. Не хочу. Говорить!!!

Вы меня слышите все?!

Но никто не слышит, потому что вслух я не осмелюсь... Так.

– Конечно, ата.

И молча плетусь домой, не оглядываясь.

Уже из комнаты, через кружевную тюль, недолго наблюдаю, как отец с Раиль-беем говорят о чем-то. Улыбаются друг другу.

Живут.

Они всё еще живут, а я разучилась.

Дожидаюсь разговора, смиренно сидя на диване.

Шаги по ступенькам звучат громко и грузно. Отец будто сам идет медленнее, чем может. Закрыв входную дверь необычно тихого этим вечером дома, так же медленно идет и по коридору.

Остановившись в дверном проеме, смотрит на меня задумчиво, сложив на груди руки. Мне повезло, что в случившемся никто из родных меня не винит, но сама всё равно задаюсь миллионом вопросов.

Повернув голову, первой спрашиваю:

– Зачем приходили мужчины? Зачем приезжал Раиль Самедли?

– Много важных тем, гызым. Мужских. Тебе не надо этим голову забивать.

Киваю. Понятно. Да и мне, если честно, плевать.

Я хочу, чтобы отец отложил разговор. Передумал меня мучить. Отпустил. Но не прошу об этом, а только сильнее сжимаю пальцами колени.

Когда устало и задумчиво окликает:

– Рамина-балам (прим. автора – ласковое обращение к ребенку), – тут же поворачиваю голову, хотя я совсем не готова ни в глаза смотреть, ни слушать.

Так невовремя в голове слышатся слова Аслана: “тебе навязывают”...

Но я уже не впервые шиплю тоже в голове: "Иди ты к черту! Ты ничего про меня не знаешь! Ты даже не пытался меня узнать!".

– Да, папа...

– Ты у меня взрослая дочка. Умная. Случившееся – очень плохо. Я хотел бы сказать, что у нас есть время опомниться и пережить, но, к сожалению, всё иначе. Аслан решил, как решил. Его поступок все порицают, но у нас есть ты. И мы должны думать о твоем будущем. Будет лучше, если мы отдадим тебя замуж до конца лета.

Замерев на секунду, сердце падает и катится по полу со стуком.

Мне нельзя перечить отцу.

Я должна игнорировать пожар в груди, а лучше его потушить. Всё, что позволяю себе, это тихо признаться:

– Я не готова.

Он меня понимает. Не сомневается, что так и есть.

Хмурится, скорее всего, сожалея. Но старшим всегда было и будет виднее. Вроде бы, я в это верю.

– Мне жаль, дочка. Очень жаль, но мы должны думать о твоем будущем уже сейчас. В нашем и соседних кентах есть несколько хороших неженатых ребят, завтра свадьба, все приедут. Присмотрись, пожалуйста. Сможем выбрать...





Глава 9


Глава 9

Рамина

Отец был прав: на свадьбе Малики и Эльнура правда есть, из кого выбрать.

В шатре собралось двадцать неженатых парней и мужчин, которые в целом могли бы меня сосватать уже этим летом.

Их пересчетом занимались моя мама и ее сердобольные подруги. Но ужас в том, что при взгляде на любого я испытываю только отторжение и тоску.

Напротив меня за женским столом сидит Фатима-ханым. Она уже несколько раз обращалась ко мне. Подавшись ближе, рассказывала о сыне, спрашивала обо мне.

Люблю ли готовить? Как часто убираю? Болезненная ли? Есть ли аллергии?

Я заметила, что она даже сощурилась, чтобы лучше рассмотреть мои зубы.

Отвечая на ее вопросы вежливо, я чувствовала, как мама поглаживает меня под скатертью и ласкает щеку поддерживающим взглядом, но внутри при этом не проходит буря.

Я пришла на свадьбу только ради Малики, но не хочу смотреть по сторонам. Не хочу исполнять наставление отца.

К Фатиме-ханым снова подходит сын Алихан. Если не ошибаюсь, он старше меня на три года. Я помню его по школе и ничего хорошего сказать не могу. Он бездельник, лентяй, двоечник, да и далеко не красавец.

У нас любят повторять, что хорошие девушки не засиживаются в отцовском доме. Но и хорошие парни тоже под маминой юбкой долго не сидят.

Все мои ровесницы давно замужем, но и его ровесники в основном тоже женаты.

Алихан склоняется к матери, не забыв при этом нарочито горделиво вздернуть нос, когда "невзначай" смотрит на меня.

Не понимаю, что он говорит мне таким взглядом. Я же вообще не знаю, как парни с девушками знакомятся, показывают симпатию, ухаживают.

У меня с семнадцати лет был только Аслан, я на других не смотрела, и теперь не могу.

Алихан с матерью уже вдвоем смотрят на меня, переговариваясь. Я пытаюсь делать вид, что это нормально, но не выдерживаю и отворачиваюсь.

Пусть думают, что горделивая. Возможно, так и есть.

Мама продолжает поглаживать мое колено, но я и от этого уже устала.

Мягко накрываю ее руку своей и снимаю.

Улыбаюсь, чтобы простила за «грубость». Она качает головой и вздыхает. Тихо "убаюкивает":

– Алихан неплохой, гызым. Он отцу однажды помогал с машиной. Долго, конечно, мучил, но сделали же. – Сделали, уже когда отец, отчаявшись, повез машину в город, но об этом мама молчит. И я молчу. – Пообщайся с ним. Дай шанс…

От одной только мысли к горлу уже подкатывает тошнота.

Я киваю, потому что с родителями у нас не спорят, но в то же время двигаю стул и откладываю салфетку.

– Хорошо, мама. Только на воздух выйду. Душно что-то…

Я даже не вру, мне правда душно, но дело далеко не в шатре и количестве гостей на свадьбе. А в том, что я не могу никуда сбежать от разочарования и ожиданий, которые направлены на меня сотнями взглядов.

Наш разрыв с Асланом затмил свадьбу моей подруги даже вопреки тому, что я этого совсем не хотела.

Он уехал в Баку, а я осталась здесь. К моей коже липнет придирчивое внимание. По позвоночнику противным жаром разливаются смыслы услышанных слов.

Я не знаю, чего от меня ждут. Может быть, слез или признаний. Но мне совсем не хочется ни плакать, ни признаваться.

А у них столько предположений, Аллах! Столько гадких догадок! Моя жизнь с каждой секундой все сильнее обрастает вымышленными подробностями, которые опровергать нет смысла.

Я физически ощущаю, как моя ценность падает в глазах общины. Из умной, красивой, честной, трудолюбивой невесты, я превращаюсь в брошенную, ненужную, порченную, какую-то… Сомнительную.

На свадьбе лучшей подруги я хотела плясать. С ней. С Асланом. С подругами и детьми.

Я хотела праздновать эту жизнь, а не могу.

На выходе из шатра дорогу мне неожиданно преграждает парень. Опущенный взгляд утыкается в стертые носки нечищенной обуви.

Не люблю такое. Мой отец, братья, да и Аслан всегда отличались опрятностью. Это огромная заслуга женщин. Моей мамы, мамы Аслана. Но от мысли, что мне придется чистить обувь постороннему мужчине, ещё сильнее тошнит.

Я отшатываюсь, а он делает шаг ближе. В борьбу вступают истинные желания и слова отца. Чтобы найти жениха до конца лета – я должна быть покладистой, улыбчивой, открытой, вежливой. А хочу только ругаться сквозь зубы.

Не найдя в себе сил даже улыбнуться, просто поднимаю голову и жду от преградившего дорогу парня слов.

Его оценивающий взгляд неприятно скользит по лицу и опускается ниже. Я за этот день успела устать от таких. У каждого здесь, мне кажется, есть кто-то на примете для меня. Вопрос в том, достойна ли я? И этот вопрос никто не пытается от меня скрывать.

– Куда сбегаешь, Рамина-ханым? Тебе вроде бы всем селом жениха ищут. Вышла бы. Потанцевала…

Я даже имени этого парня вспомнить не могу, а от его слов и самодовольной улыбки начинает потряхивать.

Аслан когда-то шутил, что во мне есть что-то от феминистки. Я злилась и просила не оскорблять, а теперь понимаю, что он был прав. Далеко не все мужчины вызывают во мне уважение только потому, что они мужчины.

Отвернувшись, натыкаюсь взглядом на Раиля Самедли. Аллах жесток, потому что именно его я видеть не хочу, но весь вечер то и дело нахожу.

Пока я теряю себя и любые смыслы, он, кажется, наслаждается последним деньком дома. Эта поездка у столичного бея выдалась неплохой. В следующий раз можно вернуться даже не через пять лет, а раньше.

Возможно, как Эсмира и хотела, вскоре по нашим улицам побежит ещё один голубоглазый кудрявый мальчишка, ведь рядом со столичным гостем уже долго въется моя утратившая стыд коллега.

Её муж успел напиться, а она, похоже, решила, что вино поможет ей заполучить последнюю ночь Раиль-бея. Сегодня Эсмира выглядит прекрасно. Смеётся, склоняется к нему и настойчиво тянется к стакану, чтобы чокнуться.

Думаю, в Баку так не делают. У нас тоже пьют редко и мало, но на свадьбах вроде бы можно позволить себе больше. Многие позволяют.

Эсмира тянется к мужскому уху и шепчет что-то скорее всего неприличное. Я не хочу их слышать, я и видеть не хочу, но даже не сразу осознаю, что голубые глаза-то смотрят на меня. И иронии в них, как ни странно, нет.

Раиль Самедли изучает мое лицо задумчиво. Возможно, даже жалеет. Но это ничем не лучше его издевок.

Моргнув, возвращаю свое внимание вопрошающему:

– Извини, мы знакомы? Не помню твое имя.

– Хасан.

Отлично. Мне плевать.

– Я на улицу иду, Хасан. Пусти, пожалуйста…

Я прекрасно знаю, что от меня ожидают другого: увлечь кого-то другого – это ведь в первую очередь мой интерес. Но я не могу притворяться. И не хочу с ним общаться.

Пусть отец ругает, но я же тоже человек…

– Я говорю, тебе жениха все ищут, а ты сбегаешь и сбегаешь… Хочешь никому не нужной остаться?

Ой Аллах, знал бы ты, какие мысли у меня в голове! И как далеко я хочу сбежать!

Несколько секунд бездумно пялюсь в темноту улицы за плечом парня.

Просто отойди, пожалуйста… Не трогай ты меня...

Но он мысли не читает.

Ещё раз дергаю головой, чтобы увидеть, как Раиль Самедли встает из-за мужского стола.

Я боюсь застать момент, когда они с Эсмирой уйдут куда-то вместе.

Не знаю, почему, но это будет для меня крахом. И почему испытываю облегчение, когда он берет бутылку, а Эсмиру оставляет в зале, тоже не знаю.

Раиль улыбается ей, подмигивает и уступает свой стул среди мужчин.

Вид того, как она плюхается, грустно дуя губы, доставляет мне первое за вечер настоящее удовольствие.

Дернув подбородок к собеседнику, вежливо поясняю:

– В шатре душно, я хочу остыть. А насчет поисков жениха – ты что-то перепутал.

Он хмыкает и подается вперед:

– Да что я перепутал? Это, кстати, справедливо, Рамина-ханым. Когда-то ты ото всех нос воротила. Ждала Татиева. Ни подойти к тебе было, ни слова сказать. Думала будешь важной, раз чудак из богатых тебя выбрал, а теперь, выходит, это уже ты должна просить, чтобы взяли…

Я не помню этого парня. И чтобы отказывала ему – не помню. Он может быть прав, но обиду так долго таить – не по-мужски.

Он продолжает:

– Станцуешь хорошо, Рамина-ханым, я, может быть, к отцу твоему приду. Спасу тебя. Так что давай…

Он взмахивает рукой назад.

Я не стала бы танцевать и раньше, а теперь… От необходимости отвечать меня спасает мелькнувшая у виска тень, которая оставляя за собой шлейф тонкого столичного парфюма и немного запах вина.

Раиль Самедли врезается плечом в плечо Хасана. Парень делает шаг назад, после чего столичный гость прихватывает его за локоть и бодро просит:

– Прости, гардаш. Не заметил тебя. Да и что мы девушке пройти мешаем, правда же? Надо пропустить…

Хасан поджимает губы, но с дорогим гостем нашего кента не заедается.

Я совсем невпопад думаю, что точно так же, как сегодня Самедли, через год или два домой приедет мой Аслан. Возможно, приедет и останется счастливый со своей Ясминой. Прощенный старшими, потому что проходит время и своих мужчин они прощают.

Они заселятся в тот дом, который я боялась назвать своим. Здесь будут бегать его дети от другой.

Все переживут и забудут о случившемся, только я должна буду жить с разбитым сердцем рядом всю свою несчастную жизнь.

Неожиданным разрядом по телу проходит куда более жёсткое:

– Ты плохо слышишь, гардаш?

Я не хочу больше смотреть на Раиля, но взгляд все равно взлетает.

Упрямый Хасан отступает. Раиль тут же ему улыбается, хотя я успела поймать в голубых глазах тень угрозы.

Не дожидаясь, пойду ли я, гость шагает прочь из шатра первым.

Я не нуждаюсь в его помощи, но вдогонку об этом кричать не стану. Тоже выхожу на свежий воздух и, вскинув голову, впервые за вечер нормально дышу.

Мне на секунду становится легче. Из ушей пропадает назойливое жужжание, за спиной остаются оценивающие взгляды, но новой волной отчаянья почти сразу накатывает понимание, что мне нужно будет вернуться.

Что Хасан – это не случайное недоразумение, а мое возможное будущее. Он или Алихан с тетушкой Фатимой. Или ещё кто-то из списка двадцати, которых я видеть не хочу.

Я потеряла свой шанс выйти замуж по большой любви. Моя любовь любит не меня, а что делать мне?

Взгляд сам собой находит человека, которого я не знаю и знать не должна.

Раиль Самедли обосновался в стороне. Присев на низкий заборчик, смотрит в свой телефон.

Скорее всего, пачкает дорогие брюки, но ему плевать.

Качнув в руке открытую бутылку вина, подносит ее к губам и делает глоток за глотком.

Я завороженно слежу, как двигается при этом мужской кадык.

Опустив бутылку, столичный гость прячет телефон в карман и смотрит на наше село. Мне кажется, дышит глубже, чем просто, чтобы дышать.

Он уже наверняка обо мне забыл.

И мне надо.

Но я, не оглядываясь, и не думая, одобрят ли меня родители, подхватываю юбку, чтобы подойти к нему.

Чем дальше от свадебного шатра – тем мне становится легче.





Глава 10


Глава 10

Рамина

Чем ближе подхожу – тем меньше во мне остается решительности.

Кашляю, привлекая внимание мужчины, общение с которым мне вроде бы совсем не интересно.

Раиль Самедли поворачивает голову и смотрит, хмурясь. Вряд ли ожидал меня увидеть.

Он не торопится ничего спрашивать, а я поздно осознаю, что стоило потратить время и придумать достойный повод.

Секунды утекают, успевая разогреть мою кровь. Ещё чуть-чуть, и мне снова станет жарко.

Так ничего и не сказав, мужчина неожиданно двигается на заборе, освобождая место для меня.

Я не собиралась садиться, но быстро плюхаюсь.

Врезаюсь жадным взглядом туда, куда он смотрел до меня. Что там интересного? Село и село…

А его взгляд чувствую щекой.

Открытием становится то, что его изучение не будит во мне дикий протест, как все вместе взятые взгляды под шатром.

Рядом с ним мне почему-то легче, чем со своими.

Мужчина ровным голосом спрашивает:

– Почему сбежала, Рамина?

Он сам знает, почему. Все в селе знают. И отвечать я не хочу.

Посмотрев смело в ответ, задаю свой вопрос:

– Почему не Рамина-ханым?

Раиль пожимает плечами и безразлично изогнув губы, отвечает:

– В Баку так почти не говорят. Обращаются просто по имени. Отвык…

Врет на самом деле. И я это знаю, и он знает, что я знаю. Ему всё так же нравится дразнить: меня, Аббаса-муаллима, может, и моего отца. Всех нас, погрязших в устаревших порядках.

Не смущаясь моего взгляда, Раиль Самедли снова тянет бутылку вина к губам. Он делает глоток за глотом, а я вдруг ощущаю, что мучаюсь жаждой.

Оторвав горлышко ото рта, мужчина неожиданно и крайне неприлично протягивает бутылку мне.

– Вино пьешь?

Я смотрю на сжавшие ее красивые пальцы и мотаю головой.

Не испытываю ни брезгливости, ни отторжения, просто отвечаю честно. Мне не хочется вскочить и умчаться туда, где меня уважают больше. Лучше. Правильно.

Оттолкнувшись взглядом от горлышка, снова смотрю в непривычно голубые глаза:

– Я никогда не пила. Это вкусно?

Помедлив пару секунд, Раиль отвечает:

– Да. Это вкусно. Вино у нас всегда делать умели.

– Я опьянею? – Этот вопрос в целом нельзя задавать. Девушкам не пристало даже пробовать алкоголь. Мы вдвоем с Раилем знаем это. И вдвоем игнорируем правила.

– От пары глотков нет. А даже если опьянеешь – разговор с охотящимися за твоей рукой и сердцем парнями пойдет намного веселее.

Это плохая шутка. Жестокая и горькая. Но я усмехаюсь первой. Раиль – следом.

Беру из его рук бутылку, не оставляя себе времени на то, чтобы одуматься.

Если за нами сейчас кто-то наблюдает – я дам первый заслуженный повод для сплетен. Но, как показала жизнь, и без настоящих поводов от языков себя не защитить.

Да и мне сегодня поразительно плевать.

Вино теплое. На языке раскрывается ярким виноградным вкусом, а когда течет по горлу – греет его.

Это необычно.

Попробовав, отдаю бутылку обратно Раилю.

Он продолжает бесстыже смотреть мне в лицо. То ли хвалит, то ли издевается опять, говоря:

– Ты смелая девушка, Рамина.

– Потому что не боюсь принимать роды у животных и женщин?

Мой язык расплетается впервые за несколько дней. Почему именно с ним?

Я напрашиваюсь на запоздалый комплимент, который он однажды мне не сделал. И Раиль это отлично понимает. Уголки красивых губ вздрагивают, но улыбку не рождают.

А что сможет заставить его улыбнуться?

– Нет. Я о другом. На свадьбу пришла. Не побоялась.

Я взмахиваю рукой, жестом обнуляя его неуместную похвалу:

– Я пришла из-за Малики. Мы вместе росли, она моя подруга. Я не могла не прийти… Да и отец попросил…

Вслух признаться Раилю, о чем попросил меня отец, стыдно, но и от желания говорить с ним я избавиться тоже не могу.

Делаю паузу в надежде подобрать нужные слова, но не приходится.

Новый глоток вина Раилем из бутылки после меня выглядит неприлично интимным. Еще неделю назад Рамина-ханым в обморок упала бы от мысли, что будет вот так. А сегодня нет.

– Я знаю, о чем тебя попросил отец. Ситуация неприятная. У нас всегда предпочитали такие быстро решать…

Я прекрасно осознаю, что наш разговор идет не к тем выводам, которые старшие одобрили бы. Но дело в том, что я всю свою жизнь жила с мыслями об одобрении. А в итоге что имею? Я даже себя толком не знаю. Не знаю, чего хочу и что из себя представляю.

– Ещё скажите, что вы были против…

Провоцирую его по-детски. Он отвечает мягкой полуулыбкой.

– Можешь не верить, но был. Я предложил отправить тебя учиться в Баку. Смышленая же…

– И что отец сказал?

– Что я сошел с ума.

Тут первой улыбаюсь уже я. Раиль Самедли – в ответ.

Его взгляд на время соскальзывает туда, где праздничный шатер должен манить светом, а в реальности отталкивает.

Вернувшись глазами ко мне, предупреждает:

– Долго тебе здесь лучше со мной не сидеть. Если ты хочешь удачно выйти замуж, конечно. До конца лета.

Я и помыслить не могла, что такое сорвется с моих губ. Но, видимо, вино имеет свой эффект.

Дернув подбородок вверх, чеканю:

– Я сама решу.

И нагло забрав бутылку, делаю сразу три глотка.

Хочу ещё, но Самедли забирает назад.

Смеется глазами, но качает головой, мол, с ума сошла.

А я и правда сошла.

Я так устала, Аллах! Мне так плохо! Я так не хочу просыпаться снова и снова в этой реальности!

Будто читая мои мысли, чужак спрашивает:

– Больно?

И я не могу ему соврать, поэтому киваю. Горло сжимает судорога. Мне рыдать хочется, но этого я себе не позволю.

Отвернувшись, делаю несколько вдохов, а потом снова смотрю на своего собеседника:

– Пообещаете мне одну вещь?

=========================================





Глава 10.2


Возможно, ему намного интересней было бы препарировать мои чувства к жениху, тюкать тем, что моя глупость поимела предсказуемый исход, но Раиль Самедли проявляет благородство, которым и не пахнет от людей, с которыми я росла.

Кивает подбородком, спрашивая:

– Какую?

– Не связывайтесь с Эсмирой, пожалуйста. Я видела, что она к вам…

– Можно на ты.

На ты у меня получится вряд ли, но киваю. И ещё раз прошу:

– Не надо с ней.

– Почему? – Прищур голубых глаз в любой другой день вызвал бы во мне всплеск возмущения. А сегодня и этого нет.

– Эсмира отчаянная, но ей всю жизнь ещё жить в нашем селе. У нее сыновья от мужа. Зачем это?

– Просто потому, что хочется?

Я кривлюсь, возможно, даря Раиль-бею то, что он так хочет.

Да, я по уши погрязла в устаревших для кого-то представлениях. Я состою из наших представлений. Я завишу от того, что думают окружающие.

Я никогда не стану Ясмин. И в этом, наверное, моя главная трагедия.

– Не надо, пожалуйста.

Он не спешит соглашаться. Я физически ощущаю, как зрачки перескакивают с точки на точку на моем лице. Вздохнув, Раиль всё же сжаливается надо мной:

– Я не собирался заниматься сексом с Эсмирой.

Слово «секс» меня шокирует. Так напрямую я слышу его впервые. В щеки ударяет кровь. Дыхание сбивается, но я стараюсь взять себя в руки и сделать вид, что готова даже к такому.

У нас правда всё иначе. В женских разговорах мы придумываем разные словечки, чтобы не так. Не грубо. Не напрямую.

Чтобы мужчина сказал так при женщине… Немыслимо.

Но и пить вино из одной бутылки тоже.

– Это хорошо, потому что у нас все говорят, что вы – жуткий бабник.

Я запоздало осознаю, насколько грубо звучат мои слова, а Раиля они веселят.

Потемневшие вместе с небом радужки бликуют. Уголки губ дергаются. Он хочет улыбаться широко, но сдерживается. Вряд ли из солидарности с моей трагедией. Скорее, просто не заслужила.

– Это самый главный грех в нашем кенте? – Развивает тему, которую не нужно развивать. Но и я не скуплюсь с ответами:

– В моих глазах точно.

Вот тут-то Раиль-бей широко улыбается, показывая мне ровные белые зубы.

Ему идет улыбка. Ему и кудряшки идут. И одежда. И машина. Но я об этом, конечно, никогда не скажу.

– Поверь, секс в браке намного хуже, чем вне. Скучный. Вялый. Как хинкал без соли. Бывало у тебя? – Бывало что? Хинкал без соли или... Секс? И пока я теряю дар речи, он склоняет ухо к плечу, быстро перескакивая с темы на тему. – Ну а ты, я смотрю, все сплетни обо мне собрала…

Фыркаю, и снова пытаюсь забрать бутылку, но Раиль-бей уже не позволяет. Уводит за спину и запрещает строгим взглядом.

Только подтвержает этим, что сам такой же, как все мужчины, просто притворяется более гибким. Современным.

Я на его счет не обманываюсь. В доброту его не верю.

Отлично помню, что однажды он поступил так же, как мой Аслан. И плевать ему было, как больно он делает женщине, которой обещал быть рядом до смерти.

– Сплетни тянутся за вами по дорогам. Что там собирать?

– Но и ты уши не закрываешь…



– Вы тоже не закрываете.

– Ты.

– Вы. – Нарушаю нашу «договоренность», как только мне перестает нравится его поведение. Хотя тут я тоже вру. Нравится мне оно. От него пахнет таким безразличием ко всему…

Я так хочу им заразиться! Чтобы голова не пухла от ответственности за неоправданные надежды – свои и чужие.

– Зачем пошли к моему отцу? Там же только мне кости и мыли… И в отаге мыли… Тоже ведь слушали?

– Слушал, Рамина. Но кости тебе не мыли, жалели больше…

Я не хотела это знать. Слезы снова накатывают волной и приходится отвернуться, чтобы их продышать.

Сколько у нас ещё времени? Когда ко мне подойдет мамочка, чтобы дать понять, что сидеть на заборе с неженатым мужчиной неприлично?

А почему я сама до сих пор с ним сижу?

– Здесь все преимущественно хотят тебе добра. И даже логика есть в том, чтобы поскорее отдать тебя замуж.

– И вы с ней согласны?

По глазам, вернувшись к ним, читаю: ему меня тоже чуть жалко, но плевать. Другой вопрос, зачем я вообще его спрашиваю.

– Я не за и не против, потому что тебя не знаю. – В паузе читается «и знать не хочу». – Но женщины часто сами виноваты в своих бедах.

– Я виновата в том, что Аслан не сдержал свое слово?

– Вы виноваты в том, что верите в лютую чушь, потому что правды боитесь. Ты же сама себя убедила, что шесть лет можно не жениться, потому что будет более удачный момент. Ты должна была понимать, что если мужчина хочет женщину – он не откладывает. А вот когда не хочет, в дело идут отговорки.

– Что я должна была делать?

– Думать, Рамина. Если ты спросишь, чего я тебе желаю, то я желаю тебе думать. В первую очередь, о себе. Даже если безопасней просто плыть.

– И что я должна думать?

Он молчит, а уже я перескакиваю зрачками по его лицу в поисках своих ответов.

За ребрами разгорается настоящий пожар. Он как лесной – кажется, уже не потушу.

Мой взгляд скатывается по переносице к сомкнутым губам и ниже к подбородку.

Вдыхаю болезненно, как выброшенная на берег рыба, и совсем неуместно вспоминаю:

– Ты сказал, что я красивая. Нравлюсь?

По тому, как прямой взгляд медленно сползает к губам и их начинает печь, я понимаю: да.

Но вернувшись вверх, Раиль очень трезво отвечает:

– При других обстоятельствах, возможно.

– А при нынешних?

Молчит.

– Можно я поеду с тобой? – Мне кажется, мой язык сошел с ума. А может быть вовсе не язык. Но я задаю вопрос и совершенно о нем не жалею.

Только разговор, видимо, выходит из-под контроля Раиля Самедли.

Он хмурится и мотает головой. Смотрит в сто раз серьезней. Совсем не игриво.

– Взять тебя с собой? И не подумаю, Рамина. Я из-за тебя в скандал не встряну. Но тебе желаю взять на себя ответственность за будущее как можно быстрее. Из-за того, что жених тебя бросил, ты не утратила ни грамма достоинств. Ни ума, ни красоты не лишилась. Всё, что было, осталось при тебе. Хочешь замуж – торопись, но цену себе знай. Не хочешь – требуй.

С губ срывается такое логичное:

– Я женщина. У кого мне требовать?

– А ты сколько раз собираешься жить, Рамина? Если дважды – можешь потерпеть. Если раз – уж постарайся быть смелой.

Я увязалась за ним, чтобы глотнуть мятежа и глупостей, в которые всей душой не верю, в итоге же отворачиваюсь и смотрю в темноту, чувствуя, как по горлу вниз стекает горечь.

Он мне не поможет. Мне никто не поможет, но я все равно задаю вопрос, который и не мучил-то вовсе:

– Тебе страшно было идти против воли отца?

В шатре гремит музыка, а между нами повисает тоскливая тишина. Я откуда-то знаю, что этим вечером Раиль Самедли ни словом мне не соврет. Утром уедет. Ему на меня плевать. Мне на него тоже.

– Мне страшно было прожить так, как ты, всю жизнь.

Жестокие слова ужасно ранят.

Я не знаю, что ответить. Да он и не ждет. Не просит в глаза посмотреть. Не извиняется.

Улыбаясь ему слишком широко. И абсолютно неискренне благословляю:

– Радуйтесь. У вас всё получилось. От сложностей ведь всегда можно сбежать, если ты мужчина... Как последний. Трус!

Вспорхнув с забора, разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь обратно к шатру.

Подышала и хватит.

В уши быстро забивается резкая музыка. Лёгкие наполняются запахами еды, разгоряченных тел и духоты.

Вернувшись за стол, ловлю встревоженный взгляд матери.

Она берет мою руку и гладит. Качает головой, приговаривая:

– Холодная.

А мне плевать. И что губы пахнут вином плевать.



Только голову поворачиваю невовремя и ловлю взгляд нахохлившейся, как курочка, Фатимы-ханым. А может быть это и хорошо, что я отлично слышу ядовитое:

– Ишь ты, носом она воротит. Даже улыбнуться Алихану не хочет. Такая горделивая! А мы еще не знаем, возьмем ли её. Вдруг она уже не чистая?

_____________________________

Продолжим в понедельник! А сегодня скидка -25% действует на трилогию Преданная

Это история судьи и его помощницы: герои очень харизматичные, их жизни - совсем не скучные. Они любят секс, адреналин, играть на грани фола, и вас этим соблазнят)))

Преданная (бесплатно):

Преданная. Невеста:

Преданные:





Глава 11


Глава 11

Рамина

Большой праздник затянулся до поздней ночи. Я ушла с него одной из первых вместе со стариками и детьми. Освободила невесток от необходимости укладывание племянников. У них и так поводы для радости случаются редко, а для меня здесь всё не в радость.

Не хочу задерживаться.

Не хочу – это вообще главное словосочетание, с которым я в очередной раз заснула и проснулась.

На душе тоскливо и гадко от невзначай брошенных слов. Чистая ли я? А вы сама-то чистая, Фатима-ханым? Ваши мысли чистые? А поступки? Что вы от меня хотите? Почему я должна доказывать то, в чем ещё вчера никто не сомневался?

Да и почему я вообще вам что-то должна?

У нас вслух такие вопросы старшим не задают. И я не посмела.

Раиль-бей соврал, что от нескольких глотков вина ничего не будет. Ещё как! Я проснулась с головной болью и жуткой жаждой.

Но с пониманием, что, в отличие от мужчин, я не трусиха.

Утром мама пыталась мягко меня разговорить. Мол, вчера мы видели много достойных парней. Некоторые подходили к моему отцу. Может быть кто-то приглянулся?

Но разгоревшийся внутри лесной пожар, как я и думала, не потушить. Он захватывает гектар за гектаром, языками пламени обгладывая скелеты устаревших мечт.

Я никогда не хотела замуж хотя бы за кого-то. Мне противно, что все считают меня повисшей на волоске от старости девой.

Я не хочу принимать те правила, которые мне навязывают под видом заботы.

Не сомневаясь в искреннем желании мамочки помочь, я просто киваю и ничего толкового не говорю.

Отца провожаю до двери осторожным взглядом. Пытаюсь понять: я готова действовать вопреки? Готова требовать? Готова думать о себе, как учил вчера вечером с вином в руках Раиль Самедли?

Мысли о нем снова сопряжены исключительно с раздражением, но это вроде бы уже неважно. Он должен был уехать ранним утром. А я осталась.

Я докажу ему и всем, что у нас себя можно отстоять. Просто нужно жить жизнь достойного человека. И неважно, мужчина ты или женщина.

Когда солнце поднимается над селом в свой зенит, я одеваюсь в строгое платье и, крикнув маме через дом, что отлучусь по делам, спешу к калитке.

В спину несется:

– Что за дела, Рамина?!

Но я вполне осознанно игнорирую мамину тревогу. И видит Аллах, не испытываю ни капли стыда, а только удовольствие от принятого лично решения.

Внутри меня что-то сломалось.

Я больше не могу быть той дочерью, к которой мои родители привыкли.

Я непозволительно долго наслаждалась созерцанием жизни через розовые очки, но снять их нужно было намного раньше.

Подходя к отагу, издалека замечаю черную, всё ещё блестящую, но уже запыленную внизу, машину.

Ругаюсь сквозь зубы.

Ну и почему ты не уехал?

Что же ты так долго задержался в нашем селе, гордец?

Едь в свой город! Радуйся своей жизни! Занимайся… Да чем хочешь, Аллах!

Подхожу, заводясь всё сильнее. Наверное, это и хорошо. Я должна быть не просто смелой, но полноценно наглой для грядущего непростого разговора со старшими.

Раиль Самедли, стоя рядом со своим автомобилем, курит сигарету. Мне должно быть плевать, но хочется ещё и за это его отчитать.

Сделать вид, что мы друг друга не видим, не выйдет. Он поворачивает голову и провожает меня взглядом, свой уже не отводя.

Много ли выпил? Спал ли с Эсмирой? Не знаю.

Ясное дело, и не прошу.

Внутри сидит неловкость за всё то лишнее, что мы позволили себе, но желания потупить взгляд во мне тоже нет.

Подойдя почти так же близко, как мы сидели на заборе, здороваюсь:

– Салам, – чтобы не думал себе, что смутил вчера.

Я до сих пор помню, как его горячее бедро жгло через ткань брюк и моего платья. А за ребрами легонько жжется стыд за сказанное. Я презираю его, когда он расшатывает меня и провоцирует. Но в целом, давно уже не уверена, что он такой уж плохой.

– Салам, Рамина, – Раиль бросает сигарету в чуть ли не единственную в нашем селе урну и попадает. Здороваясь, слегка склоняет голову. Как бы проявляет уважение.

А я в ответ фыркаю и дергаю подбородок ещё выше.

От него не пахнет куревом, но я морщу нос и взмахиваю ладонью между нашими лицами, рискуя задеть кончик носа – своего или его.

– Ещё и курите...

– Тебя и этому научить?

Почти сразу снова фыркаю. Нет уж, спасибо. Обойдусь.

– Почему до сих пор не уехали?

– Вчера мы были на ты. – Голубые глаза бесстыже «катаются» по моему лицу. Вежливо с его стороны было бы даже не вспоминать, но где Раиль и где вежливость?

Только и я от вежливости далека, если речь идет о нем.

– Да? – Переспрашиваю, удивленно вскинув бровь. – Смутно помню. Вроде бы ничего важного не обсуждали с вами.

Хочу колоть, но вряд ли получается больно. Раиль усмехается в ответ и качает головой, опустив подбородок.

Смотрит мне под ноги. Я не должна ничего от него ждать, но стою и жду.

Мужчина вновь смотрит мне в лицо – и сердце на секунду замирает. Продолжая улыбаться, мягко произносит:

– С твоей коллегой, я, кстати, не спал. Если будет врать – не верь.

– Ты думаешь, я о таком спросила бы?

В самых необычных глазах, которые я только видела в своей жизни, и которые хочу поскорее забыть, пляшут бесы. Не получится у меня его обмануть своим «безразличием».

На мой вопрос он не отвечает, но разговор продолжает:

– Пусть это будет мой тебе подарок. Желаю смелости, Рамина-ханым.

– А я вам – счастливой дороги. – Езжайте к Шайтану!

– Я бы с радостью, но придется еще на два дня задержаться.

– Зачем?

– Стекло в машине разбили. Случайно, наверное. Но неприятно.

Я скашиваю взгляд и правда вижу, что по лобовому стеклу дорогущего автомобиля идет широкая трещина.

Это сделала не я, но от мысли, сколько это может стоить, пульс ускоряется.

Мы всем селом не рассчитаемся, Аллах.

Вернувшись к лицу Раиля, слишком безразлично спрашиваю:

– А с треснутым стеклом уже и ехать нельзя? В Баку не поймут?

Он снова усмехается. Неужели нравится, когда с ним язвлят? А почему мне так нравится язвить?

– Можно. Но зачем спешить?

Развожу руками, напоминая:

– Вам же у нас не нравится… – Но ответа жду зря. Он просто смотрит на меня. Уголки губ подрагивают.

Ну и пошел… В Баку!

– Если собирались в отаг, лучше подождите! – Предупреждаю его, развернувшись и отходя быстрым решительным шагом.

Уже мою спину догоняет заинтригованно-бархатистое:

– Почему?

– Потому что сейчас там состоится сложный разговор.

Больше объяснять ничего не буду.

Поднимаюсь по ступенькам и прохожу сквозь тамбур к мужской, усланной коврами, комнате, игнорируя тихое шиканье Ламии-ханым:

– Ты куда поскакала, ит баласы (прим автора: мягкое ругательство, когда ребенок ведет себя плохо)! Туда сейчас нельзя, Рамина!

Я даже не оглядываюсь. Знаю, что нельзя. Но в чем-то Аслан с Раилем правы: у нас много устаревших правил.

Ближе к вечеру люди снова соберутся в шатре. Осталось много еды, выпивки, музыки и тем. У нас пьют далеко не все среди мужчин, но ещё в тамбуре мне в нос забивается ощутимый запах вчерашнего алкоголя.

Сегодня многие «лечатся» чаем. Внутри комнаты – смех и громкие разговоры.

Мой отец тоже здесь. Когда захожу в комнату: ловлю его удивленный взгляд. Густые брови быстро хмурятся.

Я смотрю ему в глаза, прося меня простить, но иначе поступить не могла бы. Он меня сюда не пустил бы, а я хочу донести до всех: Рамина Измаил гызы Сафарли – это не безмолвный придаток к отцу, братьям и возможному мужу.

Я заслужила их уважение тем, какой росла, была и остаюсь. Я заслужила права сохранить это отношение невзирая на то, что Аслан предпочел другую. Меня нельзя, как улику постыдного чужого поступка, спихнуть подальше от глаз первому подвернувшемуся.

Я не позволю такое к себе отношение. Аслан выбрал счастье. И я заслуживаю найти свое счастье, сколько бы времени это у меня не заняло.

Мужчины постепенно начинают меня замечать. Кто валялся на подушках совсем уж вальяжно – садится ровнее. Кто-то покашливает и переглядывается. Кто-то обрывает разговор.

Растерянный Аббас-муаллим мягко спрашивает:

– Зачем пришла, Рамина-ханым? Что-то случилось?

Да, случилось.

Я слышу шаги по ступенькам. Под подошвами столичных ботинок скрипит доска, когда Раиль идет по тамбуру.

Я оглядываюсь, чтобы испепелить его взглядом, но столичному гостю плевать.

Я просила не идти. Он решил, что хочет посмотреть. Пусть так.

Двигаюсь, пропуская его в комнату. Раиль останавливается возле стены, складывает руки на груди и жжет щеку пристальным внимание.

Хочешь слушать? На здоровье.

Будет стыдно понять, что тебе не хватило храбрости отстоять себя и пришлось сбегать. А я смогу отстоять и остаться.

– Я знаю, вы считаете, что лучше всего будет отдать меня замуж до конца лета, и я благодарна вам за заботу…

– Рамина… – Отец пытается меня остановить, но поздно.

Мотнув головой, договариваю:

– Я с вами не согласна. Я ничего плохого не сделала. И наказывать меня не за что. А замуж я выйду, когда сама захочу. Это не делает меня хуже. Менее ценной. Плохой... Слышите? Запретите своим женщинам мыть мне кости. И парней не надо к отцу присылать...



***

Мое сердце разбито и дело уже даже не в Аслане.

Глупо было рассчитывать, что мои слова сходу воспримут правильно, но чтобы настолько…

Наверное, самое ужасное, к чему я совершенно не была готова, это к тому, что меня даже не захотят слушать.

Я пыталась. Видит Аллах, я пыталась донести свою мысль, а в ответ получала только брезгливо скривленные лица. Взмахи рук и даже крики.

Меня перебивали. Мне не давали закончить ни одно предложение…

Я выбежала из отага в слезах.

Дальше – разговор с отцом на повышенных тонах уже у нас дома.

Впервые он на меня кричал. Впервые я кричала в ответ.

Впервые меня отправили в комнату в наказание. Я должна… Подумать.

А о чем?

Внутри меня клокочет злость от несправедливости.

Я отказываюсь от ужина, который мама приносит прежде, чем уйти на свадьбу. Я не пускаю к себе Нурию, с которой мы никогда не ссорились.

Меня искупали в унижении и меньше всего я хочу снова видеть этих людей.

Они хвалят, пока я удобная. Они ценят, пока я вписываюсь в подходящую им логику.

И они же готовы растоптать за малейшее неповиновение.

В ушах пульсом бьется: не чистая... Не чистая... Не чистая...

Да я какой бы ни была – от отчаянья замуж не побегу!

Вы будете осуждать меня, навязывать вину, пока я не прогнусь.

А прогибаться я не хочу.

В доме тихо. Всё уже спят. За окном самые стойкие догуливают свадьбу моей лучшей подруги.

За спиной стоит раскрытый сундук с моим просроченным приданным.

Я развязываю узел шелкового халатика, чтобы ещё раз рассмотреть себя в кружевной ночной сорочке, которую мы с мамой выбирали для первой брачной ночи.

Что бы кто ни говорил, я как была красавицей, так ею и осталась. И я знаю мужчину, про которого любой скажет: он не откажет красавице, пришедшей ночью в его спальню.

__________________________________

На книгу открыта подписка! Сейчас ее можно купить по минимальной цене!

Из важного: история Рамины и Раиля будет однотомником. Неоднозначно, эротично, остро, горячо) Непредсказуемо и классно)))





