1


Сначала появилась боль. Ныло все тело, от макушки до пяток, каждая косточка отзывалась, стоило шевельнуться. Так у меня болела спина после того, как я за один день перетаскала на дачу двадцать ведер перегноя. Только сейчас болела не одна спина. Болело все.

Я лежала с закрытыми глазами и пыталась вспомнить, что было вчера. Вечер помнила. Полила рассаду на подоконнике, помидоры уже тянулись к форточке, наглые, как соседский кот. Поясница ныла, я выпила таблетку и легла. Все. Дальше пусто.

Пахло странно. Травами, воском и еще чем-то, вроде остывшей печки. У меня дома так не пахло никогда. У меня дома пахло валокордином и геранью.

Я открыла глаза.

Потолок был высокий, белый, с лепниной по углам. Побелка местами потрескалась, по карнизу шла тонкая паутинка, но сам потолок был господский, с размахом. В моей квартире такие потолки не водились. В моей квартире до потолка можно было дотянуться шваброй.

— Очнулась! Голубушка моя, очнулась!

Надо мной склонилось лицо. Круглое, доброе, в белом платке по самые брови. Женщине было на вид около шестидесяти, моя ровесница почти, и по щекам у нее текли слезы, а она их даже не вытирала.

— Живая! А я уж думала, отойдешь ты у меня. Четвертый день в жару мечешься, ничего не ешь, воду и ту не пьешь почти. Ох, горе ты мое, да разве можно так убиваться. Подумаешь, беда какая. Справимся. Мы с тобой еще как справимся.

Она гладила меня по руке и причитала, а я смотрела на это и понимала, что рука чужая, не моя.

Пальцы тонкие, белые, кожа гладкая. Ни одного пигментного пятна. Молодая рука. Девичья.

В пятьдесят семь лет свою руку знаешь наизусть, уж поверьте.

— Пить, — просипела я.

Голос тоже был чужой. Высокий, слабый, молодой. Женщина засуетилась, поднесла кружку, придержала мне голову. Вода отдавала травами и медом. Я выпила все до дна и провалилась обратно в темноту.

В темноте мне показывали чужую жизнь.

Зал с высокими окнами. Я стою посреди этого великолепия в голубом платье, тесном в груди, и не смею поднять глаз. Напротив мужчина, с брезгливо поджатыми губами. Он держит мою ладонь двумя пальцами, как дохлую мышь. Рядом еще один, постарше, в темной мантии, водит над нашими руками камнем на цепочке. Камень висит спокойно и даже не думает светиться.

— Пусто, — говорит человек в мантии. — Сожалею, господин. Ни искры.

Жених отпускает мою руку и вытирает пальцы платком. При всех. При маменьке, при папеньке, при сестрах, при гостях вдоль стен.

— Я предполагал, что слухи преувеличены, — говорит он скучным голосом. — Но чтобы настолько. Пустышка. Приношу извинения за отнятое время, господа. Мое почтение.

И уходит. А по залу ползет шепоток, и маменька белеет, и папенька смотрит на меня так, будто это я сейчас вытерла руки платком при гостях.

Потом была ночь, и слезы в подушку, и разговор через дверь, который мне слышать не полагалось. Отец говорил, что это был последний, седьмой. Что больше приглашений рассылать некому, весь свет уже посмеялся. Что есть деревня, дальняя, за лесом, дед когда-то оставил. Отписать ей в приданое, выделить содержание на первый год и пусть живет. Тихо, без глаз, без позора.

Маменька не возразила ни словом. Спросила только, как это будет выглядеть перед людьми. Отец ответил, что лучше, чем держать позор дома.

Ее. То есть уже меня. Мирабель Зейн, девятнадцати лет от роду, седьмой раз отвергли из-за отсутствия дара. И родители спихнули меня с глаз долой, чтобы не позорила род и сестер, у которых есть искра магии.

Она приехала сюда, проплакала неделю, слегла в горячке и угасла. Тихо, послушно, как жила. А проснулась уже я.

Открыла я глаза, судя по свету, на другой день. В окно било солнце, боль отступила и оставила после себя только слабость да звон в ушах. Я села в кровати и посидела немного, привыкая к новому устройству мира.

Значит, так. Тело чужое, молодое, зовут Мирабель. Мир чужой, есть магия и ее проверяют камнем на веревочке. Своего тела и дома больше нет, и рассаду мою польет разве что соседка Валя, когда хватится, что я на звонки не отвечаю. Об этом я решила подумать потом. Есть вещи, о которых лучше думать потом, иначе никак.

А пока следовало разобраться с наследством.

— Замуж не взяли. Горе какое. Мне-то что, я за него и не собиралась. Зато деревню дали, я бы еще подумала, что выгоднее., — сообщила я потолку с лепниной.

В углу что-то зашуршало.

Я замерла. Шуршание прекратилось. Мыши, наверное.

Дверь скрипнула, вошла вчерашняя женщина с подносом.

— Встала! Ну слава Пресветлой, отпустило. А я бульончику принесла, куриного. Курочка, правда, последняя была, ну да ничего, тебе сейчас силы нужнее.

Последняя курочка. Хорошенькое начало.

Женщину, как подсказала мне чужая память, звали Марфа. Ключница. Нянчила Мирабель с рождения, а когда семья собирала болезную в ссылку, из всей прислуги поехала с ней одна. Остальным в глушь ехать было не с руки, а Марфе было не с руки бросать свою девочку.

Бульон я выпила весь. Марфа смотрела на меня с такой надеждой, что кусок в горле застревал. Так смотрят на рассаду после заморозков. Вдруг отойдет.

— Марфа, — сказала я. — Помоги мне встать. Хочу на воздух, подышать. Належалась.

— Да куда тебе, столько дней не евши!

— Уже евши. Веди.

Она поохала, но подставила плечо. Ноги держали плоховато, зато были молодые, и к концу коридора мы с ними уже договорились. Дом оказался хороший. Каменный, в два этажа, с высокими окнами. Снаружи, когда Мирабель подъезжала, он показался ей тюрьмой, а мне из чужой памяти виделось другое: белые стены, пусть и в потеках, крепкое крыльцо, ровная крыша. Дом был просто уставший. Запущено все, это да. Пыль, пустые комнаты, мебель в чехлах. Дом давно перестал ждать гостей.

В конце коридора на втором этаже обнаружилась дверь на балкон. Я толкнула ее и вышла.

Солнце стояло высоко, воздух был теплый, густой, по всему выходило лето в разгаре. Середина, а то и макушка. И с балкона открывался вид на мои владения.

Лучше бы не открывался.





2


Трава внизу стояла желтая. Вся, сколько глаз хватало. Деревья сухие, безжизненные. Будто сейчас конец октября, а не лето. Местами трава вообще сдалась, и там проглядывала голая земля, серая, в трещинах. Огороды за плетнями лежали пустые, только кое-где торчала чахлая ботва. Деревня тянулась вдоль дороги двумя порядками, и я насчитала на ближнем порядке четыре заколоченных дома. Крест-накрест доски на окнах, просевшие крыши. У колодца стояла баба с ведрами и смотрела в нашу сторону. Долго смотрела, потом подхватила ведра и пошла прочь.

Ни садов толком, ни зелени. Пара облетевших посреди лета яблонь. Тощая коза на веревке щипала пыль.

— Марфа, — спросила я тихо. — А лето сейчас?

— Лето, голубушка. Сенокос скоро, да что тут косить-то.

— И давно тут так?

Марфа вздохнула всей грудью.

— Люди говорят, годов семь как. Раньше богатое село было, первое по всей округе. А потом пошло-поехало. Год неурожай, другой неурожай, скотина не плодится, детки хворают. Земля, говорят, выродилась. Бедность заела. Кто мог, тот съехал.

Я стояла и смотрела на желтую траву под летним солнцем. Земля не выродилась, хотелось сказать мне. Земля так не вырождается. Я тридцать лет копалась в грядках и знала ее характер. Земля может устать, может оскудеть, но чтобы посреди лета стояла мертвая желтизна, для этого с землей должно случиться что-то очень нехорошее.

Что именно, я не знала. Но у меня возникло престранное чувство, что земля внизу лежит как больной в палате. И ждет.

— Отписали, называется, приданое, — пробормотала я. — Спасибо, родные, удружили.

— Дело наживное, — раздалось откуда-то снизу. Голос был до того ехидный, что я вздрогнула. — Ты, гляжу, шустрая. Та все лежала да плакала, а ты уже хозяйство осматриваешь.

Я посмотрела вниз. Потом по сторонам. Потом на Марфу.

— Ты слышала?

— Чего, голубушка?

— Голос. Мужской. Ехидный такой.

Марфа поглядела на меня с тревогой. Так смотрят на человека, у которого после горячки что-то сдвинулось, и теперь неясно, вернется ли на место.

— Нет тут никого, Мирушка. Мы с тобой вдвоем во всем доме. Пойдем-ка ты приляжешь, а я тебе отвару теплого...

— Во-во, — согласился голос. — Приляг. Четыре дня валялась, чего уж теперь, пятый полежи.

Он шел из угла балкона, где стояла рассохшаяся кадка. За кадкой сидел кот.

Я в жизни не видела котов в таком плачевном состоянии. Серый он был когда-то, а теперь стал никакой. Плешивый, тощий, шерсть клоками, хвост голый и облезлый, как у крысы, только длиннее. На меня он смотрел желтыми глазищами, и в глазищах этих читалось столько скепсиса, сколько в кота вообще влезть не должно.

— Кот, — сказала я.

— Кот, — подтвердила Марфа. — Приблудный, живет тут где-то. Я его гоню, а он ходит. Страшный, прости Пресветлая, глаза бы не глядели.

— От страшной слышу, — заметил кот.

Марфа его не слышала.

Значит, так, сказала я себе. Вариантов два. Либо горячка не прошла даром и я тронулась умом, либо в этом мире, где есть магия, бывают говорящие коты. Но почему слышу только я? Это уже вопрос.

Честно скажу, помешательство меня устраивало даже больше. С ним хоть понятно, что делать.

— Марфа, — сказала я ровным голосом. — Принеси мне, пожалуйста, отвару. Я тут посижу, подышу.

Марфа повздыхала, но пошла. Я дождалась, пока стихнут шаги, и повернулась к кадке.

— Ну. И кто ты такой?

Кот зевнул во всю розовую пасть и почесал задней лапой за ухом. Из-за уха полетела пыль. Потом поднял на меня желтые глазищи и сощурился.

— Это я у тебя хотел спросить. Тело хозяйкино, а внутри кто-то другой сидит. Та пахла слезами и столицей. А от тебя жизнью пахнет.





3




— Это я у тебя хотел спросить. Тело хозяйкино, а внутри кто-то другой сидит. Та пахла слезами и столицей. А от тебя жизнью пахнет.

Я села на скамейку у перил. Ноги подкосились, пришлось.

Говорящий кот. Нет, я все понимала. Чужой мир, чужое тело, магия. Но одно дело понимать, а другое дело стоять на балконе и разговаривать с облезлым котом, который тебя же и допрашивает.

— Так, — сказала я вслух. — Спокойно. Сейчас я закрою глаза, посчитаю до десяти, и окажется, что это жар. Бред. Остаточное явление.

Я закрыла глаза. Посчитала. Открыла.

Кот сидел на прежнем месте и умывался. На меня он даже не смотрел.

— Коты не разговаривают, — сообщила я ему на всякий случай.

— Правильно, — согласился он, не отрываясь от лапы. — Не разговаривают. Это ты сама с собой беседуешь. Сидишь на балконе, глаза закрываешь, до десяти считаешь. Со стороны поглядеть, душевнобольная, чистая картина.

Ах ты ж язва облезлая.

— Я, между прочим, четыре дня в горячке провалялась. Мне положено.

— Я знаю, сколько ты провалялась. — Он оставил лапу и посмотрел на меня. — Я тут был. Слышал, как молодая хозяйка уходила. Слегла, потому что бороться не хотела. Свои же предали, за что тут бороться. Угасала тихо, как свечка под блюдцем. А потом раз, и в теле другая душа. Яркая. Живая. И вот что чудно, не чужая. Есть в тебе что-то родное. Этому дому близкое, а значит, и мне.

— Хозяйка, — повторила я. — Ты меня второй раз так называешь. С чего вдруг? Я тут без году неделя, и та в горячке.

— А с того, что хозяйка и есть, — кот сказал это спокойно, как о погоде. — Дом тебя принял, земля тебя чует. Не зря твою душу сюда притянуло, через миры, между прочим. Такое просто так не случается. Так что привыкай к новой жизни.

Ничего себе заявочки. Притянуло. То есть я тут не по ошибке, выходит, а по чьему-то замыслу. Знать бы еще, по чьему и зачем.

— Ты кто вообще такой? Почему тебя слышу только я?

— Много будешь знать, состаришься. — Он сощурился на меня желтым глазом. — Хотя тебе не страшно. Ты уже.

Вот ведь. Я даже обидеться не успела, до того точно подмечено.

— Как звать-то тебя, язва?

— Никак. Меня тут раньше и не видел никто. В этом роду магии давно не хватало, чтобы меня разглядеть. А самому себе имя давать неправильно. Имя дает хозяин.

Я посмотрела на него внимательнее. Под клоками и проплешинами угадывался серый окрас, ровный, дымчатый. Когда-то он, наверное, был красивым котом.

— Будешь Дымок.

Кот помолчал, потом дернул ухом.

— Дымок так Дымок.

— Худой ты какой, — вырвалось у меня. — Тебя что, не кормят тут?

— А кому тут кормить? Тут, хозяйка, и людям кушать нечего. Земля хворает, деревня хворает, я хвораю. Все по-честному.

— Земля хворает? А Марфа говорит, выродилась.

— Выродилась, — фыркнул кот. — Скажет тоже. Земля не порода, чтобы вырождаться. Земля болеет. Семь лет болеет, и с каждым годом хуже. А отчего, не спрашивай. Знал бы, сказал.

В дверях загремело, Марфа несла отвар. Дымок поднялся, потянулся всем облезлым тельцем и утек в дом мимо ее ног, только хвост мелькнул. Марфа даже не оглянулась.

Остаток дня прошел тихо. Я честно выпила отвар, поела, что дали, и к закату уже клевала носом. Молодое тело брало свое, ему после горячки полагалось спать. Засыпая, я слышала, как где-то в доме скрипнула половица, мягко, по-кошачьи.

Проснулась я от солнца и от запаха каши. Полежала, послушала себя. Тело слушалось, есть хотелось зверски, в голове было ясно. Значит, живем.

На кухне обнаружились оба: Марфа у печи и Дымок на лавке, вылизывающий миску. Марфа, увидев меня, всплеснула руками, мол, чего вскочила, я бы принесла. А я смотрела на миску.

— Прикормила все-таки?

Марфа смутилась, как девчонка.

— Да жалко скотинку, кожа да кости. Каши вчерашней плеснула, не убудет от нас... Ты садись, садись, горяченькой поешь.

Каша была жидкая, на воде, но горячая. Я ела и думала, что вопросов у меня накопилось на три жизни вперед, а спрашивать надо осторожно. То, что можно спросить у кота, нельзя спрашивать у Марфы. Мирабель прожила в этом мире девятнадцать лет, ей не положено удивляться вслух.

Начала я с простого.

— Марфа, а содержание нам какое положено? Я тогда, в дороге, не в себе была, мимо ушей все пропустила.

— Как же, помню. — Марфа присела напротив, подперла щеку. — Господин управляющий говорил, к осени пришлют, как урожай продадут. А сколько, не сказывал. Сказывал, барышне на скромную жизнь достанет.

На скромную жизнь. К осени. А урожай, надо понимать, продадут с тех земель, что остались при семье. С этих-то полей продавать нечего.

— А деревня? Она же моя теперь. С нее какой доход положен?

Марфа вздохнула.

— Какой тут доход, голубушка. Оброк деревенские хозяину платят, так заведено. Только с них уже который год взять нечего. Прежний управляющий, что при дедушке твоем еще служил, последнее выгребал, пока сам не сбежал. С тех пор никто и не спрашивал. Деревня сама по себе, дом сам по себе.

— Деньги какие-нибудь у нас есть? Сейчас, не к осени.

Марфа помялась, потом полезла куда-то под фартук и вынула тряпичный узелок.

— Вот. Мне на дорогу давали, я не тратила. И у тебя в шкатулке колечко, маменька на прощание сунула. Сережки еще, бирюзовые.

Я развязала узелок. Монет там лежало немного, медных побольше, серебряных три штуки. Что на них можно купить, я не представляла. Чужая память подсказывала вяло, Мирабель деньгами в руках не держала сроду, за нее всегда платили.

Кот с лавки следил за моими раскопками одним глазом.

Марфу я отправила ставить тесто, из остатков муки, чего ей киснуть. А сама пошла осматривать свои хоромы и по дороге, в пустом коридоре, тихо спросила:

— Дымок. Объясни мне толком, что мне тут принадлежит. А то я хозяйка, а чего хозяйка, не знаю.

Кот вспрыгнул на подоконник, устроился в солнечном пятне.

— Дом. Двор с постройками, сад за домом, одичал только. Деревня, двенадцать дворов жилых. Поля вокруг, лес до оврагов тоже твой, дальше на папеньку твоего оформлен. Луга заливные у реки. Хорошее было хозяйство. При старом хозяине, при деде твоем, тут все гудело. Ярмарки собирали, с трех уездов ездили.

— И куда все делось?

— А туда же, куда все девается. Дед помер, наследники в столице, земля им без надобности. Управляющего прислали, тот воровал, потом земля болеть начала, воровать стало нечего, он и сбежал. Деревенские кто съехал, кто доживает. Оброк платить нечем, вот твоя деревня тебе и не приносит ни гроша. И не принесет, пока земля болеет.

— А лечится она как?

Дымок повернул ко мне голову и долго смотрел, не мигая.

— Не знаю, хозяйка. Я тебе честно скажу, я такой хвори не видел никогда. Она расползлась так, что проще сжечь, чем лечить. Но ты правильно, что спросила.

Проще сжечь, чем лечить. Я это запомнила.

К обеду я составила себе картину, и картина выходила невеселая. Денег мало, еды в кладовой на месяц-полтора, если растягивать. Мешок муки, крупы на донышке, кадка капусты с кислинкой на грани, полбочонка солонины. В погребе картошка, мелкая, сморщенная, зато много, и морковь прошлогодняя в песке. До осени с таким припасом не дотянуть, а осенью, очень может быть, никакого содержания и не пришлют. Про меня просто забудут, и все.

Значит, покупать. Кур, козу, молока хотя бы для начала. А покупать у кого? У деревни, которая меня в глаза не видела и заранее не любит.

— Марфа, — сказала я. — Что в деревне купить можно? Куры у кого есть, козы?

— Куры у Глаши есть, у старостихи, может, у Фроловны. Только... — она осеклась.

— Что?

— Не пойдут они к нам с продажей, голубушка. И ты к ним не ходи. Они на нас волком смотрят. Я третьего дня за водой пошла, так у колодца две бабы стояли, и одна другой говорит, громко так, нарочно: понаехали, мол, дармоеды господские. Своих ртов девать некуда, так еще барыню корми.

— А с чего они взяли, что их кто-то просит меня кормить?

— Так заведено же. Раз барыня приехала, стало быть, за оброком. Больше им от господ ничего не перепадало.

Ах вот оно что. Значит, для них я налоговая инспекция на выезде. Приехала на готовенькое, выгребать последнее из тех, у кого и первого не осталось.

— Собирайся, — сказала я. — Идем в деревню.

— Мирушка, да зачем?!

— Знакомиться. Раз уж я им хозяйка, пусть хоть посмотрят, кого боятся.



Дорогие читатели, если вам нравится роман, поставьте лайк, вам не сложно, а я вижу , что пишу не зря)))мурр





4




Марфа сдалась не сразу. Пока я одевалась, она ходила следом и уговаривала не ходить. Люди злые, наговорят гадостей, а мне после хвори расстраиваться нельзя. И вообще, госпожи сами по дворам не ходят, послать кого следует, и все дела. Послать, правда, было некого, но Марфу это не смущало.

— Не наговорят. А наговорят, так у меня уши крепкие, выдержат.

Платье я выбрала простое, серенькое, дорожное.

День стоял ясный, сухой, пыль на дороге лежала мягкая, как мука. Дымок проводил нас до ворот, уселся на столбик и дальше не пошел.

Деревня начиналась сразу за воротами. Дома стояли крепкие, из хорошего леса, с широкими окнами, с резными наличниками. Только краска на наличниках потрескалась и облупилась до дерева, ставни висели косо, крылечки просели. Строились тут когда-то основательно, при деньгах.

Каждый третий дом стоял с заколоченными окнами. Доски крест-накрест, серые от дождей. У одного такого дома ворота были распахнуты настежь, во дворе лопухи в пояс, и сквозь лопухи протоптана тропинка, кто-то ходил туда за чем-то своим.

На лавке у пятого дома сидел старик. Сидел прямо, руки на коленях, смотрел перед собой на дорогу.

— Доброго утра, — сказала я.

Старик не шелохнулся. Смотрел сквозь нас.

Ну что же. Не больно-то и хотелось. Хотя нет, врать не буду, задело. В своей деревне иду, со своими людьми здороваюсь, а меня как нет.

Марфа охнула тихонько, прижала руку к груди и потянула меня за рукав.

Двор старосты нашелся в середине деревни, у колодца, возле которого топтались с ведрами две бабы. При нашем приближении обе подхватили ведра и заспешили прочь, только вода плескала через край. Сам двор выглядел жилым по-настоящему: забор ровный, ворота на петлях, у сарая поленница. Хозяин обнаружился за работой, колол дрова. Мужик кряжистый, лет пятидесяти, борода с сединой. Увидел нас, всадил топор в колоду, вытер ладони о штаны. Кланяться не стал.

— Госпожа пожаловали, — сказал он ровно. — Чем обязаны?

— Здравствуй, хозяин. Я Мирабель Зейн, новая владелица. А ты, стало быть, староста?

— Тихон. Староста. — Смотрел он мимо меня, поверх плеча, на дорогу. — Ежели про налог спросить пришли, так я сразу скажу, госпожа. Нечем платить. Хоть описывайте, хоть со двора сводите. Двенадцать дворов жилых осталось, и в тех шаром покати.

— Я не про налог.

— А про что же? — Тут он в первый раз глянул мне в лицо, и в глазах у него шевельнулось что-то живое. Недоброе, но живое. — Может, госпоже прислуга нужна? Так не пойдет никто. У нас ребятишки с голоду пухнут, нам за господа развлекать недосуг. Еще и госпожу кормить, — добавил он тише, себе под нос, но так, чтобы слышно было.

Марфа за моей спиной набрала воздуху. Я успела взять ее за локоть.

— Кормить меня не надо, Тихон. Я купить хочу. Кур несушек, молока козьего, яиц, что у людей найдется. За деньги. Не обижу.

Он помолчал. Посмотрел на меня, на Марфу, опять на меня. Подвох искал.

— Купить, — повторил он. — Это где же такое видано, чтобы господа у мужика покупали. Господа забирают.

— А я вот покупаю. Такая уж уродилась. Так у кого спросить?

— Кур у Глафиры спросите, третий двор от моего. Мужа у ней нет, ей деньга нужнее всех. Может, продаст.

— Спрошу. А пока проведи-ка меня по деревне, староста. Хозяйство мое, а я его не видела. Хочу знать, чем владею.

Тихон посмотрел на меня тяжело. Вытер руки еще раз, хотя они и так были сухие, и буркнул:

— Воля ваша. Только смотреть у нас, госпожа, не на что. Разве что на бедность.

— На нее и посмотрим.

Пошли вдоль порядка. Тихон шагал на полшага впереди, говорил скупо, через силу, но говорил. У заколоченного дома с распахнутыми воротами кивнул:

— Тут Демидовы жили. В позапрошлом годе съехали, в город подались. Справный был двор, восемь душ. А там Кузьмины, эти еще раньше. За ними Овчинниковы, Лукерья с зятьями... — Он перечислял фамилии, как поминание читал. — Остались те, кому ехать некуда. Или не на что.

У поворота стоял колодец. Сруб добротный, с навесом, с воротом, только веревка на вороте висела трухлявая, а бадья валялась рядом в траве, рассохшаяся, со щелями в палец. Я заглянула через край. Снизу пахнуло сыростью и гнилью. Далеко внизу темнело дно, ил да грязь, и в грязи тускло отсвечивала лужица.

— Сухой?

— Пятый год сухой. И у Косого оврага сухой, и на дальнем конце обмелел, воробью по колено. Один остался, у моего двора. Туда вся деревня и ходит, кому с дальнего конца, те с коромыслами намаются.

— А глубина-то вон какая. И что, совсем воды нет?

— Три с половиной сажени. — Тихон глянул на меня искоса. — Дед мой его рыл. Сроду в нем вода стояла, в самые сухие годы стояла. А теперь вон, лужа на дне.

Такие колодцы от одного жаркого лета не пересыхают. Я промолчала, но себе зарубку сделала.

За огородами начались поля, и на них я насмотрелась досыта. Земля лежала серая, слежавшаяся, в трещинах, как старая штукатурка. Рожь, если это была рожь, стояла жидкая, по колено, колосок от колоска на ладонь.

— Это что посеяно?

— Рожь, — сказал Тихон и сплюнул. — Сеяли из последнего. По весне взошла, я уж думал, отпустило. А она вон, встала и стоит. Ни расти, ни помирать. Как мы все тут.

У леса темнели полосы, которые не пахали, видать, не первый год, но и бурьяном они не зарастали, а так и лежали голые.

— А те полосы чьи? Почему не паханы?

— Демидовские были. Как съехали, так и лежат.

— И что же, даже сорняком не берутся? Брошенная земля бурьяном зарастает, это же закон природы.

Тихон остановился. Посмотрел на меня долго, по-новому.

— Вот и я про то, госпожа. Трава не растет, сорняк не растет. Мужики говорят, выродилась земля. А я так скажу... — он осекся, махнул рукой. — Ничего не скажу. Не моего ума дело.

— Договаривай, раз начал.

— А чего договаривать. — Он смотрел на голые полосы, и желваки у него ходили. — Земля не старуха, чтобы вырождаться. Дед мой на этой земле жил, прадед жил, и родила она им исправно. А тут за семь годов, как отрезало. Так не бывает, госпожа. Только кому я это скажу? В управу уездную? Приедут, пальцем у виска покрутят и уедут.

Вот тебе и раз. Выходит, не одна я тут такая умная.





5


За полями, на отшибе, у пересохшего ручья стояла мельница. Крылья ободранные, два целых, два в решетку, крыша провалена с одного бока. При ней когда-то была запруда, от нее остался овражек с сухим дном да гнилые сваи.

— Мельница тоже моя?

— Ваша. При старом хозяине молола на всю округу, очередь с ночи занимали. Как ручей пересох, так и встала. Годов шесть уже.

— А при мельнице кто жил?

— Мельник с семейством жил, Прохор. Хорошо жили, справно. Потом хворать начали, всей семьей, один за другим. Слегли. Ну и собрались да уехали в город, поближе к лекарям. С тех пор там никто не обжился. Да и чего обживаться, молоть нечего, воды нет. Стоит и стоит.

— Схожу гляну. Хозяйство мое.

— Воля ваша. Только смотреть там нечего, гниль одна. — Тихон пожал плечами. — Туда даже скотина не ходит. Пастух гоняет, а она не идет. Ну да скотине виднее.

Дорога к мельнице была когда-то накатанная, широкая, с двумя колеями, теперь колеи затянуло серой коркой. Тихон с Марфой потянулись следом, Марфа причитала вполголоса.

Шагов через двести я почувствовала, что здорово сегодня печет. В висках заломило. Еще через сотню шагов к горлу подкатила тошнота, легкая, муторная, как в душном автобусе. Ноги стали ватные, между лопатками выступила испарина.

Я остановилась, отдышалась. Мельница стояла уже близко, было видно ржавые петли на воротах и лопухи у порога. Странные, кстати, лопухи, чернявые какие-то, скрученные.

— Лица на вас нет, госпожа, — сказал Тихон у меня за плечом. — Жара нынче. Пойдемте назад.

— Голубушка, воротимся, — подхватила Марфа. — Куда тебе после хвори версты мерить...

Наверное, они были правы. Не отошла я еще после горячки. В глазах уже плыло, и мельничные крылья покачивались, хотя ветра не было.

— Ладно. В другой раз.

Повернули назад. Шагов через триста меня отпустило. Тошнота ушла, ноги вспомнили, что молодые. Отдышалась, решила я. Да и обратно под горку шли. Только Тихон нет-нет да поглядывал на меня сбоку.

На обратном пути, у крайнего двора, я увидела собаку.

Она лежала у забора, в тени, вытянув лапы. Большая была собака, лохматая, дворовая. Шерсть на ней висела клоками, на боку светились проплешины, и бок этот ходил тяжело, с хрипом. На нас она не повела и ухом. Глаза были открыты и смотрели в забор.

У калитки возился мужик, чинил петлю.

— Хворая у тебя собака, хозяин.

— Подыхает, — сказал мужик, не оборачиваясь. — Третий день не жрет. Старая. Пожила свое. Добить бы, чтоб не мучилась, да рука не поднимается. Пятнадцать годов двор стерегла.

У меня сжалось сердце. Лежит зверь, пятнадцать лет честно отслужил, и уходит теперь один, у забора. Рука сама потянулась. Я присела на корточки и погладила ее по голове, между ушей. В глазах защипало, вот еще не хватало, реветь над чужой собакой посреди деревни.

— Госпожа, не трожьте! — ахнула сзади Марфа. — Хворая она, мало ли что!

— Ничего. — Я почесала легонько, за ухом. — Держись, зверь. Пожила, говорят. А ты не слушай.

Собака скосила на меня глаз. Потом шевельнула хвостом, самым кончиком, и лизнула мне запястье. Язык был сухой и горячий.

Я поднялась.

Глафирин двор нашелся, где сказано, третий от дома старосты. Хозяйка развешивала белье, выцветшее от стирок. У крыльца на расстеленной дерюжке сидел мальчонка годов трех. Перед ним лежали игрушки, простые деревяшки. Он их перекладывал. Брал одну, смотрел, клал. Брал другую. Личико у него было бледное до серости, под глазами тени, как у взрослого после бессонной недели. Тихон у калитки остановился.

— Глафира! Госпожа к тебе. Ты не пужайся, она с добром.

Глафира обернулась, застыла с мокрой рубахой в руках. Поклонилась коротко, настороженно.

— Мне сказали, у тебя куры есть. Продай двух несушек.

Глафира прижала рубаху к груди. Глянула на сына, на меня, опять на сына.

— Да куры-то есть, госпожа, четыре несушки... только самим нужны. Яичко ребятенку, какой ни есть прикорм. Заберете двух, нам с ним и вовсе...

Она не договорила и опустила глаза. А я посмотрела на мальчонку и поняла, что никаких кур я отсюда не заберу. Не со всем с ума сошла, у дитя малого последнее выкупать.

— Тогда так сделаем. Может будешь яйца продавать, какие лишние? Десяток в неделю наберется?

— Наберется... — Глафира смотрела на меня, не понимая. — А куры как же?

—Так если они тебе нужнее, разве я буду забирать? Твои куры, мои яйца, если будут лишние, обеим хорошо.

Я вынула из кармана две медных монеты и положила на перильце крыльца.

— Это вперед, за две недели. Марфа будет заходить, забирать.

Глафира посмотрела на монеты. Потом быстро, воровато оглянулась на улицу, сгребла их в кулак и спрятала под фартук.

— Соберу, госпожа. Самые свежие отберу...

Мальчонка на дерюжке поднял голову и посмотрел на меня.

У ворот Тихон задержался. Мял в руках шапку, которую так и не надел за всю дорогу, потом сказал, глядя в сторону:

— Ежели чего по хозяйству надо будет, госпожа... присылайте вашу Марфу. Найдем, поможем, чай, не звери.

И пошел к своему двору, не дожидаясь ответа.

Всю дорогу до дома Марфа молчала, а у самых ворот не выдержала.

— Сроду такого не было, чтобы господа у деревни покупали. Что ж теперь будет-то, Мирушка.

— Яйца будут, — сказала я.

Вечером я сидела у окна и считала. Выходило небогато. Десяток яиц в неделю это подспорье, а не жизнь. Деньгам в узелке конец виден, содержание к осени, и то вилами по воде. Земля не родит, вода из колодцев ушла, мельница стоит. С какого конца за это браться, я пока не знала. Знала только, что браться придется, потому что кроме меня, тут некому.

На подоконник мягко вспрыгнул Дымок. Объявился к сумеркам, как ни в чем не бывало, и теперь сидел рядом, обернув хвост вокруг лап, и смотрел в окно, на темнеющую деревню.

— Дымок. А скажи мне вот что. Люди тут отчего такие? Ходила я сегодня, смотрела. Бледные все, тихие. Старик на лавке сидит, как неживой. Дети как старички, сидят, не бегают. Это же не от одной бедности.

Кот повернул голову и посмотрел на меня долгим желтым взглядом.

— А ты еще не поняла, хозяйка? Земля болеет. А люди на ней живут. Пьют с нее, едят с нее, ходят по ней. Земля свое из них и добирает.





6


— А ты еще не поняла, хозяйка? Земля болеет. А люди на ней живут. Пьют с нее, едят с нее, ходят по ней. Земля свое из них и добирает.

Я помолчала, переваривая. За окном догорал закат, деревня тонула в сумерках, ни огонька почти, ни дымка над трубами. Экономят люди. На всем экономят, даже на вечере.

— Расскажи толком. Как болеет? С чего началось?

— Кабы я знал, с чего. — Дымок переступил лапами на подоконнике. — Семь годов тому началось. Сперва тихо, я и внимания не придал. Ну, год сухой, ну, рожь жидкая, бывает. А на другой год гляжу, паутина по земле пошла. По людям пошла. И с каждым годом гуще. Я, хозяйка, двести лет тут живу. Засуху видал, мор видал, войну краем видал. Такого не видывал.

— Двести лет, — повторила я. — Солидно. И что, за двести лет ни разу ничего похожего?

— Ни разу. Оно и не похоже ни на что. Хворь приходит с ветром, с водой, от больного человека, или скотины. А эта будто из-под низу сочится.

Из-под низу. Я потерла виски. Голова к вечеру разболелась, и во всем теле была разбитость, как после дурного сна. Догулялась, называется. Носило меня по деревне по самой жаре, после горячки, умная женщина. Вот и расплата.

— Ладно, — сказала я. — Утро вечера мудренее. Пойду лягу, а то меня после сегодняшней прогулки ноги не держат.

Дымок спрыгнул с подоконника, дошел до двери и обернулся.

— Выспись, хозяйка. Завтра покажу тебе кое-что. Думаю, пора.

— Что покажешь?

— Завтра, — сказал он и ушел в темноту коридора.

Вот и говори с котами. Полвечера из него слова тянула, а под конец он же и напустил туману.

Проснулась я от ощущения, что по мне совершают пеший марш-бросок. Кот методично топтался по одеялу, выбирая самые чувствительные точки на моих ребрах. Пройдясь до подушки, он развернулся, вернулся к ногам, развернулся снова и повторил маршрут. На третьем круге я сдалась.

— Дымок, — просипела я в подушку. — Я тебе не газон, чтоб по мне тропинки вытаптывать. Смени маршрут, у меня ребра не казенные.

— А, проснулась. — Он уселся мне прямо на грудь, придавив дыхание, и заглянул в лицо с невинным видом профессионального палача. — Долго спишь, хозяйка. Солнце уже вон где, а ты лежишь, как памятник самой себе.

Я скосила глаз на окно. Солнце только-только встало.

— Совесть у тебя есть?

— Нету. Много лет как нету, я по ней и не скучаю. Вставай. Дело есть.

— Какое дело в такую рань?

— Важное. — Он спрыгнул на пол и пошел к двери, хвост трубой. У двери обернулся. — Ну? Или мне тебя за подол тащить? Имей в виду, зубы у меня острые, подол не обещаю вернуть целым.

Пришлось вставать. Умывалась я под его надзором, одевалась под ехидные комментарии о том, что копаюсь я, как сонная муха. Марфе, гремевшей на кухне, я буркнула, что пройдусь по саду. Та отозвалась, что завтрак стынет. Дымок тут же вставил свои пять копеек: «Не волнуйся, завтрак не волк, в лес не убежит». Марфа его, по обыкновению, не услышала.

За домом начинался сад. Одичалый, заросший, сухостой один. Дымок шел впереди уверенно, нырял под ветки, оборачивался, ждал. Я продиралась следом и думала: дожила, Надежда Николаевна. Всю жизнь сама себе хозяйка была, а теперь этот оборванец меня ведет по своим делам, как будто я у него на побегушках. Был бы хоть породистый, все не так обидно.

Сад кончился. За ним открылась поляна, и я остановилась.

Посреди поляны стояло дерево.

Я в жизни таких не видела. Ни в жизни, ни в кино, ни на картинках. Ствол такой, что впятером не обхватишь, кора серая, растрескавшаяся, толщиной в ладонь. Корни выходили из земли горбами, каждый с лавку, и расползались во все стороны, теряясь в траве. А крона занимала полнеба. Голая. Ни листа, ни почки, только серые сухие ветви, раскинутые, как руки.

И тихо тут было по-особенному. В саду птицы возились, а тут ничего. Стоишь, как в пустом храме.

— Пришли, — сказал Дымок. Он вспрыгнул на корень и сел. — Смотри, хозяйка. Вот с него тут все и началось.

— Что началось?

— Все. Род твой. Деревня твоя. Я. — Он помолчал. — Пятьсот лет назад ничего тут не было. Лес да поляна, а на поляне дерево, и ключ под ним, махонький, в траве не разглядишь. И шел через эти края путник. Эйдан Зейн, основатель ваш. Это сейчас он в роду почитается: имя в летописях, портрет в столичном доме висит, я слыхал, в полстены. А тогда он был никто. Простой человек: ни имени громкого, ни гроша за душой, одна котомка. Про это, замечу, в летописях уже не пишут. Неудобно господам от нищего путника род вести, вот и вывели ему задним числом каких-то предков познатнее. А я тебе как было скажу: шел мимо человек с котомкой. Притомился, к дереву свернул. Воды из ключа испил, под кроной лег да и уснул.

— И что?

— И сон ему был. Сама Пресветлая к нему пришла. И сказала: место это мое, отмеченное, а ты мне по сердцу пришелся. Оставайся тут жить. Стереги дерево, храни ключ, и не будет у тебя ни хвори, ни нужды, и роду твоему не будет, покуда живете при месте. — Дымок повел ухом. — Другой бы проснулся, Пресветлую помянул да дальше пошел, мало ли что с тяжелой дороги приснится. А этот остался. Поверил. Срубил избушку, тут вот, где сейчас усадьба стоит. Так и появился первый глава рода Зейн.

— Вот прямо так, с одного сна?

— А большие дела, хозяйка, всегда с малого начинаются. С одного сна. С одного глотка воды. — Он глянул на меня искоса. — С одной сосланной девицы, бывает, тоже.

Я хмыкнула. Ишь, философ облезлый.

— Ну и дальше?

— А дальше место его отблагодарило. В роду сила проснулась. Магия. Целительская, светлая, по образу самого места: ключ воду живую давал, а Зейны стали руками лечить. Хворь снимали, раны затягивали, к ним со всего края везли и болящих, и увечных. За то род и поднялся: и имя, и герб, и земли. Не войной взяли, не деньгами. Даром взяли, который им место дало. А следом и деревня отстроилась, к доброму месту люди всегда тянутся, носом чуют. И жили тут, как нигде не живут: кто из ключа пил, тот не болел вовсе, ни дите, ни старик, ни скотина. Земля родила так, что с трех уездов на ярмарки ездили. Люди думали, земля такая. Удача такая. А это милость была.

Я слушала и смотрела на мертвую крону. Представить это все, ключ, ярмарки, целителей, у меня не получалось.

— А потом?

— А то и случилось, что всегда случается. Память у людей короткая. — Дымок сказал это без злости, устало, как давно пережитое. — Первый хозяин помнил, кому обязан. К дереву ходили, как в храм, детей приводили, учили: это не дерево, это милость, берегите. Деды учили, внуки кивали, правнуки уже позевывали. Через сто лет от чуда остается предание. Через двести сказка. А через триста над сказкой смеются. Стали думать, что сила у них своя, родовая. Мы, мол, Зейны, целители, порода такая, нам от Пресветлой на роду написано. Про место уже и не вспоминал никто. Дом как дом, дерево как дерево, из ключа воду брали да нахваливали, холодная.

Он переступил лапами на корне.

— Знакомо, — сказала я. — У нас так же. Пока здоровье есть, кажется, что этак и должно быть. А как кончится, сразу вопросы: за что, почему я.

— Во-во. — Дымок покивал. — Ну а дальше столица. Съездил один по делам, воротился с новыми мыслями: чего мы, богатые люди, в глуши сидим? Деньги есть, имя есть, в столице чины дают, дочерей замуж пристраивать надо. Стали ездить. Сперва на зиму: осенью туда, весной обратно. Потом и на лето оставаться начали, тут только управляющий да прислуга. Дом стоял пустой, дерево стояло забытое. А при деде твоем и вовсе собрались, добро вывезли, ворота заперли. Насовсем. Пресветлая этому месту хозяина назначила, велела жить при нем. А они уехали.

— И ключ замолчал?

— В тот же год. Ушел под землю, ни струйки. Дерево сохнуть стало. А род... а с родом, хозяйка, вот что сделалось. Сила-то им от места была дадена. Пока при месте жили, она в крови сама держалась, как вода в бочке, что к роднику подставлена. А бочку от родника откатили. Вода какое-то время еще есть, а потом вычерпывается. Вот она и вычерпывалась, поколение за поколением. При деде Зейны еще лечили, слава была. Отец твой уже так, царапину заговорить. Сестры с искоркой на донышке. А потом родилась ты. То есть Мирабель. Пустая совсем. Дно бочки.

Дно бочки. Красиво припечатал, кот, ничего не скажешь. Мирабель, значит, дно.

— И что теперь? Так и будет?

— А это уж не мне решать. Старики сказывали: воротится хозяин на место силы, станет жить, как велено, тогда и ключ забьет. И все воротится: вода, здоровье, сила рода. Только за пятьсот лет от такого житья отвыкли, а за последние сто никто и не воротился. Ты первая. — Он помолчал и добавил тише: — Правда, тебя не спрашивали. Тебя сюда, почитай, вышвырнули. Но Пресветлой, я так думаю, виднее, кого каким путем к месту вести.

— Погоди, — сказала я. — Так земля из-за этого чахнет? Род уехал, сила ушла, вот земля и...

— Нет. — Дымок сказал это резко, даже хвостом дернул. — Не путай, хозяйка. Сила тут есть, она не ушла, раз ты меня понимаешь, и по крупицам тебя наполняет, с первого дня, как ты приехала. И деревня после вашего отъезда справно жила, годами жила, на той силе, что в земле осталась. А земля заболела семь годов как. Вдруг. Разом. Это другое. Чужое. Старую беду я знаю всю, от корня до макушки. Новую не разумею вовсе.

Две беды, значит. Одна старая привычная, вторая пришлая, семь лет как. И обе на одной земле, а расхлебывать, судя по всему, мне.

Я пошла вокруг дерева. Медленно, трогая кору ладонью. Кора была теплая, вот что странно. Утро, роса не сошла, а кора теплая, как бок печки, протопленной с вечера. В стволе темнели трещины, глубокие, в кулак. Я заглянула в одну: в глубине дерево было не серое, а рыжеватое, живое на вид. Потянулась к другой трещине, повела рукой по краю отставшей коры...

— Ай!

Полоснуло по пальцу. Край коры оказался острый, как щепа. Порез вышел пустяковый, вскользь, но кровь выступила сразу, щедро. Пара капель ушла на кору, еще пара, пока я перехватывала руку, сорвалась вниз, в трещину у корней, в темноту.



— Вот растяпа, — сказала я себе и замотала палец платком. — Пятьсот лет дереву, а занозы острые.

Дымок молчал. Странно, даже не нашлось пары ехидных слов.

Я обернулась. Кот застыл на корне, вытянувшись в струнку, и не сводил глаз с трещины, куда ушла кровь. Даже хвост замер.

— Дымок? Ты чего?

Он вздрогнул, будто я его разбудила. Отряхнулся и заговорил обычным тоном, даже слишком обычным:

— Ничего. Задумался. Ладно, хозяйка, нагулялись. Пошли до дому, а то Марфа твоя весь двор обыщет, потом тебе же и достанется.

И потрусил к саду, хвост трубой. Свернул он разговор так поспешно, что я сразу поняла: что-то тут не то. Но спрашивать было без толку.

День прошел в заботах. Мы с Марфой разбирали сундуки, считали, чего в хозяйстве нет. Выходило, что нет всего. Палец под платком поднывал и к обеду затих.

А к вечеру меня накрыло.

Началось со спины: заломило между лопаток, будто я день мешки таскала. Потом пошел озноб, волнами, от поясницы вверх. К закату меня трясло всерьез, зуб на зуб не попадал, а лоб горел.

— Горячка воротилась! — Марфа металась вокруг с полотенцами и отварами, и руки у нее прыгали. — Говорила я, говорила, куда тебе версты мерить! Ох, голубушка моя, что ж это делается...

Я лежала под тремя одеялами и пыталась понять, что со мной.

Марфа поила меня липовым цветом. Я пила и не чувствовала вкуса.

Ночью стало хуже и легче разом. Жар поднялся, комната плыла, но страх ушел. Сквозь полусон я слышала гул.

А еще сквозь тот же полусон я чувствовала тяжесть в ногах. Теплую, живую. И слышала, совсем рядом, тихое, почти без голоса:

— Не бойся, хозяйка. Все правильно. Так и должно быть. Это сила в тебя идет, ей место надо расчистить. Ты держись. Все у нас с тобой теперь будет хорошо. Уж я знаю, я столько лет ждал, я в таких делах не ошибаюсь. Держись, девочка.

Девочка. Меня девочкой последний раз называли лет сорок назад.

Я хотела ответить и не смогла. Провалилась.





Мои дорогие, приглашаю вас в свою новинку! Эта непростая история и ее герои уже украли мое сердце, надеюсь, они покорят и ваши. Обещаю быструю выкладку и море эмоций на грани! Буду очень благодарна за ваши лайки-сердечки и теплые комментарии , ваша поддержка сейчас невероятно важна для меня и для старта книги. Занимайте места, мы начинаем! ❤️



Клеймо тьмы для невинной



— На колени, Селеста. С этого дня у тебя больше нет ни имени, ни гордости, — ледяной голос дракона режет тишину зала. — Теперь ты моя долговая подстилка. Вещь, которой твой отец расплатился по счетам.

Чтобы спасти отца от тюрьмы и смерти, я собственноручно подписала чудовищный контракт. Теперь я бесправная вещь в замке Даркхана Морна, самого могущественного и жестокого теневого дракона империи. Он ненавидит мою семью, и его цель растоптать меня, сломать мою волю и заставить умолять о пощаде. Я ношу на запястье черное клеймо и вынуждена терпеть унижения в мире, где для меня больше нет защиты.





7


Проснулась я от солнца: свет добрался до подушки и грел щеку.

Полдень, не меньше. Я села, готовая почувствовать привычную после болезни слабость, вату в ногах и звон в голове. Но не почувствовала ничего. Тело казалось легким, свежим и отдохнувшим до последней клеточки. Так я себя чувствовала в детстве после скарлатины: месяц провалялась, а потом встала, и мир будто вымыли. Каждый звук новенький, воздух вкусный, и жить хочется до жадности.

В ногах на одеяле виднелась примятость. Я потрогала ладонью, еще теплое. Всю ночь, значит, просидел, сторож облезлый. А как я глаза открыла, так и сбежал, чтобы в нежностях не уличили.

Из-за двери доносился шум, на кухне кто-то гремел посудой и пахло блинами.

Я спустила ноги с кровати, потянулась и, чувствуя себя абсолютно здоровой, вышла в коридор. На кухне Марфа как раз обернулась от печи и, увидев меня, просияла. А следом брови съехались, и началось:

— Встала! Ох, Мирушка, ну и напугала ты меня! Всю ночь над тобой просидела, а ты горишь и гудишь чего-то... Все. Отходилась. Чтобы ноги твоей за воротами не было, пока не окрепнешь. Ишь, моду взяла: версты по жаре мерить после горячки. Садись. Есть будешь, пока со стула не сползешь.

— Марфуша...

— Никаких «Марфуша». Блины ешь.

Спорить с Марфой, когда у нее в руках сковородка, показалось мне опасным. Я села за стол. Блины были тонкие, с дырочками, со сметаной, которую, судя по довольной морде объявившегося у печки Дымка, уже кто-то продегустировал без спроса.

Я перевела взгляд на кота. Сквозь ночной бред я отчетливо помнила его голос. «Сила в тебя идет... так и должно быть». Ну ничего. Сейчас доем, выйдем на улицу, и у нас состоится очень серьезный разговор. Расскажешь мне, товарищ сторож, и про силу, и кому это так должно быть.

А пока я просто ела, слушала, как Марфа перечисляет мои прегрешения, и думала: вот ради этого, наверное, люди и выздоравливают, чтобы их поругал кто-нибудь от большой любви.

Наевшись, я поцеловала Марфу в щеку, чем сбила ее с обвинительной речи на полуслове, и вышла на крыльцо. Подышать.

Лучше бы не выходила.

Над деревней стояла чернота.

Она оплетала дворы невесомой теневой паутиной. Расползалась повсюду, словно живая черная плесень. Ползла вдоль заборов, затекала в огороды, въедалась в доски крыш. Тонкие пряди тянулись через дорогу, цеплялись за плетни. Вся деревня, от края до края, лежала под этой темной сетью. И сеть эта шевелилась. Медленно, пульсируя.

Я вцепилась в перила.

Так. Спокойно. Без паники. Вчера был жар, ночью бред, сегодня, стало быть, видения. Организм после встряски, все объяснимо. Сейчас проверим.

Вернулась в дом, будто за платком. Кухня как кухня: печь, стол, банки на полке. Марфа у окна перетирала миски — обычная Марфа, ни тени на ней, ни пятнышка. Внутри дома плесени не оказалось совершенно. Я вышла обратно.

Деревня стояла черная.

Закрыла глаза, сосчитала до десяти, способ уже проверенный и открыла.

Черная.

Значит, с глазами всё в порядке. Значит, оно там есть на самом деле.

— Насмотрелась? — раздалось снизу.

Дымок сидел на перилах — непонятно, когда успел забраться, — и глядел не на меня, а на деревню.

— Дымок, — прошептала я. — Это что же...

— Расскажу, пойдем к дереву. — Он спрыгнул с перил.

Я оглянулась на кухонное окно, за которым мелькал Марфин платок, и пошла за котом. Он прав. Не хватало еще, чтобы Марфа услышала, как я на крыльце сама с собой разговариваю.

За домом, в саду, мы молча миновали сухие яблони. Вышли на поляну, и я замерла.

Вокруг старого дерева было абсолютно чисто.

Шагов на десять во все стороны от ствола воздух стоял прозрачный и легкий. А по траве, по ровному кругу, шла граница. Живая. С той стороны к ней подползала теневая паутина: тянула черные пряди, пробовала, подбиралась. Пряди утыкались в невидимую черту и отступали.

Крепость. Маленькая, в десять шагов, но крепость.

Я шагнула за черту, и меня отпустило. Только здесь я поняла, что снаружи мне, оказывается, было тяжело дышать. Чернота давила потихоньку, исподволь, как перед грозой. А тут дышалось полной грудью.

У корней, где вчера ушла в трещину моя кровь, темнело влажное пятно. Вчера оно было с две ладони. Сегодня — размером с корыто, и в середине, в ямке между корнями, стояла вода. Настоящая. Я присела и тронула пальцами: холодная, чистая, аж заломило.

— Живой, — сказала я вслух. — Ключ-то живой.

— А я тебе что говорил. — Дымок обнаружился на корне, успел раньше меня, хотя вроде сзади шел. Коты. — Пятьсот лет молчал. А на твою кровь отозвался. Сочится.

Я села на корень. В голове крутилась тысяча вопросов.

— Рассказывай. Что вчера со мной было? Только по порядку и без загадок.

— А что было. — Он умостился, обернув хвост вокруг лап. — Место тебя признало, вот что было. Оно к тебе с первого дня присматривалось, силой по капле делилось, я говорил. А вчера ты ему кровь на корни отдала. Нечаянно, да. Только месту все равно, нарочно или нечаянно. Кровь рода Зейн в землю вернулась. Для места это вернее любых грамот: своя пришла. Хозяйка. Оно и открылось тебе. Разом, все, что копило. Оттого тебя и ломало: сила входила, место себе расчищала. Я ж тебе шептал: держись. Ты и держалась. Молодец.

— Ты ведь знал, что так будет. Вчера, у дерева. Поэтому замолчал и разговор свернул.

— Догадывался. — Он отвел глаза. — А говорить не стал. Скажи я тебе: «сейчас, хозяйка, тебя всю ночь наизнанку выворачивать будет, зато потом хворь видеть станешь» — много бы ты мне поверила? Только извелась бы от страха раньше времени.

Резонно, кот. .

— Ладно, простила. Теперь главное. Вижу я эту паутину. И что мне с ней делать? Как ее снимать? Лечить как?

Дымок молчал долго.

— Теперь ты видишь то же, что и я, хозяйка. — Он сказал это тихо и честно. — Эта плесень и на людях тоже есть. А как лечить — не знаю. Ты про меня правильно пойми. Я сторож. Не лекарь. Мое дело место стеречь, дом держать, за родом присматривать. Я семь лет на эту черноту гляжу, всю ее повадку выучил, а сделать не могу ничего. Не дано мне. А Зейны умели. Себя исцеляли, сроду в роду никто не хворал. У кого силы поболе было, тот, сказывают, и другого мог поправить. Руками. Как, чем, не спрашивай: при мне таких уже не рождалось.

Он поднял на меня глаза.

— Одно тебе скажу. Семь лет назад оно от мельницы поползло. Я видел, как начиналось: сперва там, у пересохшего ручья, потом шире, шире, год от года. Всю деревню взяло. Дом наш дольше всех держался, старая сила в стенах берегла, внутрь заразу не пускала. Только обшивку снаружи оплело. Одно дерево нетронутым стояло, да я уж думал, и его возьмет: к весне граница у самых корней была. А вчера, как кровь вернулась... — он мотнул головой на черту в траве, — отползла. Сама видела докуда. Страшная это темнота, хозяйка. Я всякое видал, а такой не видал. И вот она отползла. Впервые за семь лет ее подвинули.

Я смотрела на живую границу. Чернота снаружи все пробовала подобраться ближе: тянула пряди, обжигалась и таяла. А чистый круг стоял нерушимо.

— От мельницы, говоришь, — сказала я медленно.

— От нее. А что?

— А то, что мне позавчера у этой мельницы поплохело так, что чуть посреди дороги не легла. Я на жару списала.

Дымок посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вот, значит, как. Там у этой плесени самое гнездо. Корень. Разрослась эта дрянь, жирная стала, силу из всего живого тянет. Уж на что ты хозяйка, кровь Зейнов, а и тебя скрутило. .— Он помолчал. — Ты туда не суйся пока. Раздавит. Эту махину сперва ослабить надо, иначе выпьет досуха.

— Не пойду. — Я поднялась с корня. Сидеть и пугаться можно было до вечера, а можно было заняться делом. — Скажи лучше вот что. Ключ, если ему помочь, сильнее пойдет? Расчистить, грязь убрать?

Кот склонил голову набок и посмотрел на меня так, будто впервые увидел.

— Столько лет, — сказал он, — тут никто ключу помочь не догадался. Все больше просили: дай да дай. А ты расчистить. — Он фыркнул. — Копай, хозяйка. Чую, не зря тебя сюда через миры тащили.

За лопатой я сходила в сарай. Нашлась там лопата, старая, с треснутым черенком, и ведро без дужки, грязь оттаскивать. Марфе я сказала, что приберусь в саду. Она посмотрела на лопату, на меня, открыла рот... и закрыла. Видно, решила: пусть лучше в саду копается, чем по деревне шастает.

Работа была грязной, но на удивление радостной.

Я стояла на коленях у корней и расчищала ключ. Снимала дерн, слежавшийся, как войлок. Выгребала черную листву, спрессованную в пласты, пахнущую прелью и временем. Под листвой пошла земля, потом ил, жирный, холодный. Я черпала его ведром и оттаскивала за круг. А потом лопата стукнула о камень.

Дальше расчищала руками. Под илом лежали камни. Ровные, подогнанные, кольцом: старое ложе ключа, сложенное когда-то заботливыми руками. Кто-то много лет назад вот так же стоял тут на коленях и подгонял камень к камню, чтобы воде было чисто течь. С одного края темнел желобок, каменный сток, выглаженный водой до блеска.

— Ну, милый, — сказала я ключу, выбирая последний ил из каменной чаши. — Давай. Столько лет молчал, хватит. Смотри, как я тебе прибралась. Как в лучших домах.

С рассадой я всю жизнь так разговаривала. Соседка Валя смеялась: у тебя, Надя, и черенок от лопаты зацветет, если поворкуешь. Посмотрим, Валя. Тут задачка посерьезнее черенка.

Дымок сидел на корне и наблюдал.

— Скажи еще что-нибудь, — посоветовал он. — Ему нравится.

— Откуда знаешь?

— Живу тут, — туманно ответил кот.

Вода пошла к вечеру.

Сперва дно каменной чаши потемнело. Потом в середине, между двух камней, надулся пузырек, лопнул, и снизу потянулась струйка. Тонкая, с нитку. Она вилась над дном, поднимая крупинки песка, и песчинки танцевали в ней, как снег в стеклянном шаре.

Я села на пятки и замерла.

Вода прибывала. Медленно, спокойно, безо всякого чуда с виду: набирается вода в ямке, эка невидаль. Только я смотрела и дышать боялась. Чаша наполнялась. Палец. Два пальца. Ладонь. Вода стояла прозрачная, как стекло, и от нее тянуло холодом и свежестью, той, какая бывает у родников в еловом лесу.

Дымок подошел к краю чаши и смотрел туда же, куда и я. Молчал. Только хвост подрагивал.

Вода поднялась до края, помедлила, будто примериваясь. Качнулась.

И перелилась.

Первая струйка, тонкая, робкая, нашла старый желобок и побежала по выглаженному камню, как бегала пятьсот лет назад.

Я зачерпнула ладонью. Вода обожгла холодом. Поднесла ладонь к губам...





8


Вода обожгла холодом.

Я выпила ладонь до капли. Зачерпнула еще. Выпила и эту.

Потом посидела, прислушалась к себе. Ждала, честно говоря, чего-нибудь этакого. Молний из глаз, силы богатырской, третьего глаза, что там еще в сказках полагается. Столько лет ключ молчал, живая вода, кто пил, тот не болел... А внутри было ровно то же, что и до. Разве что сухость во рту пропала, и лицо стянуло свежестью, как после умывания.

— Ну и ладно, — сказала я ключу. — Будем считать, сработались. Вода у тебя хорошая, честная. А чудеса нам ни к чему, мы люди простые.

Дымок с корня фыркнул. То ли согласился, то ли наоборот, у котов не разберешь.

Струйка тем временем бежала по желобку. Она сбегала с края, падала в траву и терялась в узкой ложбинке. Я проследила глазами: сырой след уходил дальше, петляя среди старых яблонь. Когда-то ручей пробил здесь русло. И сейчас вода упрямо искала старый путь, к деревне.

Я набрала полную кружку и пошла в дом.

Марфа как раз вернулась с улицы. У порога тяжело поблескивали мокрыми боками два полных ведра, а сама она стояла у стола и вытирала раскрасневшееся лицо концом платка.

— Попробуй, — я протянула ей кружку. — У нас, оказывается, в саду родничок живой. Я его расчистила, потому и копалась там долго.

Марфа отпила недоверчиво. Потом еще. Опустила кружку, посмотрела на дно, потом на меня. Я прямо видела, как она пытается уложить это в голове.

— Родничок? В саду? — Она прижала кружку к груди. — Мирушка... Да я же только что за водой к колодцу ходила! Через всю деревню перла, с ведрами! Туда полчаса, обратно полчаса, руки оборвала! А тут, стало быть, в саду?!

— В саду. За домом, у большого дерева. Бери сколько хочешь, он щедрый.

Про то что, он не совсем обычный, я понятное дело, промолчала. Родничок и родничок. Расчистила и расчистила. Марфа и без того смотрела на воду как на сокровище.

Заодно с колодца она принесла новость.

— Бабы там судачат, у Демьяна псина ожила. Та здоровенная собака, что у забора подыхала. Ты еще гладила ее, а я тебя ругала. Третьего дня встала, представляешь? Ходит, хвостом машет, жрет за троих, Демьян не напасется. А он ее уже закапывать собирался, лопату приготовил. Чудеса.

— Чудеса, — согласилась я.

Отлежалась животина. Бывает. Вспомнила только сухой горячий язык на моем запястье и порадовалась: живи, зверь. Не слушай никого.

Марфа тут же решительно отодвинула принесенные ведра в сторону, подхватила пустую бадью и сходила к ключу сама. Вернулась сияющая.

— Вода-то какая! Чистая, как слеза!

Она гремела посудой, суетилась у печи . К обеду мы с ней уже натоптали к ключу приметную тропинку.

Остаток дня мы пустили на генеральную уборку. Вода теперь плескалась под самым боком, в двух шагах, грех было этим не воспользоваться. Марфа сперва завела тесто на родниковой воде, укутала полотенцем, и мы взялись за ведра.

Дом давно просил крепких рук. Я таскала ледяную воду из сада, Марфа грела ее на печи. Мы скоблили полы, вымывая въевшуюся серую пыль из широких щелей между досками. Стирали глухой мутный налет с оконных стекол, впуская в комнаты солнце. Стягивали чехлы с мебели и выбивали их во дворе. Мышцы ныли, спина гудела, но это была хорошая, рабочая усталость. Молодое тело гнулось, разгибалось и тянуло нагрузку так играючи, что оставалось только радоваться.

К вечеру дом задышал. Пахло мокрым чистым деревом, свежестью и горячим хлебом. Марфино тесто на живой воде поднялось до краев, и лепешки вышли пышными, румяными. Впервые за все это время усадьба казалась по-настоящему жилой.

А потом тяжелые дубовые двери парадного входа содрогнулись от грохота.

Удары сыпались сплошняком, не разбирая ритма. Гулкое эхо разнеслось по пустым коридорам усадьбы, так, что слабо зазвенели стекла в кухонных окнах. Марфа охнула и выронила чистое полотенце. Она бросилась из кухни в прихожую. Раздался лязг откинутого тяжелого засова, торопливый скрип петель, и в кухню, едва не сбив Марфу с ног, влетела Глафира.

С распущенными волосами, в накинутом кое-как платке, она с порога тяжело повисла на мне.

— Госпожа! Спаси! Сенечка мой... горит весь, хрипит! Помоги, госпожа, ты ж ученая, образование у тебя господское! Все отдам! Кур бери, всех бери! Козу бери! Только спаси сыночку, Пресветлой прошу!

Я от неожиданности опешила. Только что в доме стоял уютный запах свежего хлеба, и вдруг на мне висит бьющаяся в истерике женщина и голосит на весь дом.

— Так, стой. Что происходит? — Я с силой оторвала ее от себя и попыталась поднять за плечи. Глафира сопротивлялась, продолжая рыдать и тянуться к моим рукам. — Встань, кому говорю! Прекрати истерику и расскажи нормально. Что случилось?

Она судорожно всхлипнула, размазывая слезы по впалым щекам, и попыталась взять себя в руки.

— Горит! Сенечка мой... Второй день горит. Я думала, отлежится, у нас дети часто горят... А с обеда хрипеть начал. К вечеру совсем худо стало. Дышит, будто через тряпку. Я к Фроловне, она травами пользует, а та поглядела и руками развела. Говорит, не в ее силах, тут лекарь нужен...

— Так везите к лекарю!

— Куда? — Глафира посмотрела на меня, и в глазах у нее было такое, что я осеклась. — Нет у нас лекаря, госпожа. Был в Верхних Ключах, за лесом, так съехал с месяц назад. Все отсюда съезжают. До города два дня пути. Не довезу я его. Он дороги не переживет.

Вот и вся здешняя медицина. Лекарь съехал, травница развела руками, до города два дня. А ребенок хрипит сейчас.

— Идем, — сказала я. — Погляжу. Чем смогу, помогу, а что не смогу, не обещаю. Я не лекарь, Глафира. Обожди во дворе, я сейчас.

— Да хоть поглядите, госпожа! Хоть поглядите!

Собирать, по совести, было нечего. Лекарств у меня не было никаких. Я металась по дому, вытаскивая из сундука чистые тряпицы, а за мной по пятам ходила Марфа и причитала: куда, на ночь глядя, мало ли что там за зараза, вон, хрипит ребенок, а ты только сама от горячки отошла...

Я взяла самый большой кувшин и пошла к дереву. По нашей с Марфой свежей дорожке, через темнеющий сад. Набирая воду, постояла над кувшином секунду. Вода как вода, сказала я себе. Только много лет из этого ключа пили и не болели. Проверим, милый. Не подведи.

У дверей Марфа сделала последнюю попытку заступить мне дорогу.

— Мирушка, не ходи...

— Марфа. — Я сказала это так, что она замолчала на вдохе. — Деревня моя. Значит, и люди мои. Кто за них в ответе, если не я? Сиди дома и жди. Вернусь.

Она открыла рот, закрыла и отступила. И уже в спину мне крикнула:

— Шаль хоть накинь! Вечер же!

Шаль я не взяла. Не до шали.

У крыльца из темноты вывернулся Дымок и пошел рядом, как пришитый.

— Без меня не ходи, — буркнул он вполголоса. — Мало ли с чем столкнешься. Вдвоем спокойнее.

Глафира ждала за воротами и, едва я вышла, кинулась вперед. Она семенила в трех шагах перед нами, оборачивалась через каждый шаг, проверяя бегу ли я за ней..

Вечер стоял теплый, солнце село, но небо еще не погасло. В другое время я бы сказала: красота, самое время посидеть на крыльце. Только мне было не до красот.

Плесень к вечеру будто оживилась. Черные пряди свисали с заборов, тянулись через пыльную дорогу. У одних дворов они едва угадывались, у других висели гуще. И чем ближе мы подходили к Глафириному двору, тем плотнее становилась эта сеть.

Она стекала по бревенчатой стене к светящемуся окошку и втягивалась в щели, будто сквозняк засасывал ее внутрь.

Дымок у моей ноги издал глухое, утробное ворчание.

— Вижу, — процедила я сквозь зубы.

А потом я обратила внимание на людей.

Возле двора Глафиры собралась добрая половина деревни. Бабы, мужики, у забора топтался Тихон. Стояли молча, кучками, переминаясь с ноги на ногу. Никто ничего не делал. Так собираются, когда в доме беда и помочь нечем: постоять рядом, повздыхать, подготовиться к плохому. По лицам было видно: плохого ждали.

Мы подошли, и все обернулись. Разговоры смолкли совсем. Люди раздвинулись, пропуская меня к калитке, и я кожей чувствовала их взгляды. Бабы торопливо прятали красные глаза, теребя концы платков. Мужики хмурились, кто-то нервно комкал в кулаке снятую шапку, а какой-то дед у плетня недоверчиво прищурился из-под кустистых бровей и сплюнул в пыль.

— Фроловна там, при мальчонке, — негромко сказал Тихон, когда я поравнялась с ним. И добавил совсем тихо: — Плох он, госпожа. Вы уж...

Он не договорил. Я кивнула и вошла. В избе было душно. В воздухе стоял кислый, застоявшийся запах тяжелой болезни. У лавки сидела сухонькая старуха. При виде меня она тяжело поднялась, опираясь рукой о край стола.

— Хрипит, — сказала она вместо приветствия. — Я, госпожа, что умела, все сделала. Не в моих силах.

Я услышала его раньше, чем разглядела маленькую фигурку под лоскутным одеялом. Свистящий, тяжелый хрип на каждом вдохе. Будто воздух продирался через мокрую вату.

Я видела его один раз, когда сговаривались про яйца. Он сидел на дерюжке, перебирал деревяшки: бледный, слишком тихий для своих лет. А теперь...

Я подошла ближе. И увидела все остальное.

Паутина оплела его целиком. Не тонкой сеточкой, как других, а плотно, слой за слоем. Черный кокон, из которого выглядывало только горящее личико. Пряди пульсировали на впалой груди, обвивали горло и на моих глазах, медленно, по волоску, ползли выше. На виски. К голове.

Он хрипел. А она ползла. Втягивалась в грудь вместе со свистящим вдохом и натягивалась струной, когда он пытался выдохнуть.





9


Я откинула одеяло.

Сенька лежал худенький, легкий даже на вид, рубашонка прилипла к груди. В избе было душно, свеча на столе оплыла и коптила, по стенам качались тени. Пахло болезнью: кислым, застоявшимся, запахом, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз сидел у постели тяжелого больного.

Я положила ладонь ему на лоб и чуть не отдернула. Жар был сухой, злой. Ни капли пота, высох весь. Губы серые, в трещинках, в уголках запеклось. Я взяла его ручку, худую, легкую, и погладила ладошку. Больной ребенок в ответ хоть пальцами шевельнет. Сенька не шевельнул.

Я гладила его по слипшимся волосам, по щеке, по шейке, просто гладила, как всякого больного ребенка гладят. Чтобы ему не так страшно было. И чтобы мне.

И тут я увидела.

Под моей ладонью плесень съежилась.

Пряди на его груди поджались и отползли от моих пальцев. Нехотя, зло, но отползли. Я повела рукой вдоль плеча, и чернота потянулась прочь, освобождая полосу чистой кожи. Стоило руку убрать, поползла обратно. Медленно. Нагло.

Ах вот ты как. Не нравлюсь я тебе.

Это было первое хорошее известие за вечер.

— Лишние глаза убери. — Дымок сидел в тени у печи, и голос у него был собранный, без всегдашней ленцы. — Всех за ворота. Окна открой, ему воздух нужен. А дальше поглядим.

Я разогнулась. Спина хрустнула, колени затекли, я и не заметила, сколько простояла над лавкой.

— Так. Слушайте меня. Окна открыть. Все. Ребенку нужен воздух. И все выходят во двор.

Никто не двинулся. Фроловна у стола, Глафира у двери, в сенях набилось баб пять, и все смотрели на меня.

— Да как же окна! — ахнула какая-то из сеней. — Застудим! Кто ж хворого на сквозняк...

— Выполнять.

И послушались. Забегали, заскрипели рамами. Только у двери кто-то шепнул, тихо, но я расслышала:

— Молодая госпожа... не ведает, что творит...

— Еще и облезлого кота привела с собой…

Пусть. Хоть горшком назовите. Но за кота было обидно, хороший он.

В избу потянуло вечерним воздухом, свежим, с травой и пылью, и коптящий дух болезни заколыхался, пополз к окнам.

Глафира уходила последней. На каждом шагу оглядывалась, и я видела: еще секунда, и вцепится в косяк, не оторвешь.

— Иди. Я сделаю все, что смогу. Иди.

Дверь закрылась. И почти сразу со двора понеслось. Бабьи голоса гудели вполсилы, приглушенно, но через открытые окна я слышала каждое слово. Что вот так же хрипел старый Фрол перед смертью. Точь-в-точь, царствие ему у Пресветлой. Что горе-то какое, дитё малое. Что Глафире как теперь жить... Сама Глафира выла коротко, взахлеб, как воют, когда на настоящий плач сил уже нет.

Я отодвинула их. Отделилась, отгородилась, как стенкой. Есть у женщин моего возраста такое умение: слышать всё и не слушать ничего.

Работать надо.

— Дымок. Что делаем?

— Что умеешь, то и делай. — Кот перетек из тени ближе, вспрыгнул на лавку в изголовье. — А я подскажу, коли увижу что.

Умела я немного. Я налила воды из кувшина в миску, смочила чистую тряпицу, отжала. Вода побежала по запястью, холодная, из моего ключа.

— Пить тебе надо, маленький. — Я свернула край тряпицы жгутиком, окунула в воду и поднесла к серым губам. Капля, другая, третья. Губы дрогнули, он сглотнул, не просыпаясь. Дернулся кадычок на тонкой шее. — Вот так. По капельке.

Я макала тряпицу и капала, макала и капала. На губы, в приоткрытый рот. Дело небыстрое, воробьиное, но вода уходила в него, я видела.

И пошла работа.

Смочить, отжать, провести. По лбу, по вискам, по шее. Прополоскать тряпицу, снова смочить. Покапать на губы, придерживая горячий затылок. Смочить, отжать, провести. По груди, по худым ребрышкам, по рукам до самых пальчиков.

Плесень сопротивлялась. Под мокрой тряпицей она сжималась, пульсировала, уползала, а стоило перейти на другое место, тихо наползала обратно. Я возвращалась, сгоняла ее снова. Она отступала чуть дальше. Я стала водить тряпицей кругами, от середины груди к краям, как посуду мою, и дело пошло: пряди истончались, серели, самые тонкие рвались и таяли.

Свеча оплывала. Половицы скрипели под коленями. За окнами гудели голоса, где-то далеко брехала собака. А я работала. Смочить, отжать, провести. Спина затекла, я ее не чувствовала. Пальцы от воды сморщились, как после стирки.

Хрип менялся. Я уже понимала его: вот засвистел тоньше, вот глубже, вот провалился и стал мягче. Хватка на горле слабела. Между прядями показалась чистая кожа, бледная, детская. Я согнала черноту с шеи совсем, и Сенька впервые за все время вдохнул без свиста.

Получается. Пресветлая милостивая, получается!

— Не радуйся раньше времени, — тихо сказал Дымок с изголовья. Он не сводил глаз с пола. — Смотри.

Я посмотрела.

Из щели между половицами, у самой лавки, поднималась прядь. Толстая. Толще всех, что я согнала за вечер. Она вытянулась, качнулась, нащупала лавку и поползла вверх, к ребенку.

Я хлестнула по ней мокрой тряпицей. Прядь порвалась, съежилась... а из щели уже лезли две новые.

— Дымок...

— Вижу.

Дальше стало как в дурном сне. Из пазов между бревнами, из-под лавки, из темных углов потянулись пряди: жирные, спешащие, и все к нему, все к ребенку. Я гнала с груди, наползало на ноги. Стирала с горла, тянулось к вискам. Я работала двумя руками, тряпицей и ладонью, мокрая от пота, со сбитыми о лавку локтями, и не успевала. Их становилось больше. В избе темнело, свеча садилась, хотя ей гореть и гореть было. По спине полз холод.

Словно где-то распахнули ворота. И вся черная дрянь с округи рванула сюда, взять свое, пока не отняли.

— Не отобьешься! — Дымок стоял на лавке дыбом, хвост распушен, глаза желтым огнем. — Тут ее край! Ее сила! Сколько снимешь, столько приползет! Хватай его! Домой, к ручью! Ну!!

Дважды повторять не пришлось.

Я сгребла Сеньку вместе с одеялом, он и с одеялом весил как котенок, толкнула дверь плечом и побежала.

Двор шарахнулся врассыпную. Кто-то вскрикнул, чьи-то пальцы поймали мой рукав, я рванула руку. Сзади взвилась Глафира: «Куда?! Куда его?!»

— За мной! Быстро!

И мы понеслись через ночную деревню. Дымок стрелой летел впереди, я за ним, прижимая к себе горячий сверток. Сенька обжигал руки даже через одеяло, и дышал, я чувствовала грудью: дышит. Ночь стояла лунная, светлая, плесень на заборах было видно до последней прядки: она шевелилась и тянулась за нами. Я слышала свое дыхание, топот за спиной, вой Глафиры. Залилась собака, за ней вторая, третья. В окнах вспыхивали огоньки: деревня просыпалась.

Молодые ноги несли, не спотыкались, спасибо им. У своих ворот я развернулась:

— Во двор не входить! Никому! — Топот сзади осекся, смялся. — Только мать! Глафира, за мной. Остальные ждите!

На крыльце белела Марфа, метнулась было ко мне, всплеснула руками, но я уже пробежала мимо: через двор, за дом, в сад.

Очищенный участок разросся. Его нельзя было не почувствовать. Только что вокруг была ночь, тяжелая, давящая, а тут воздух распахнулся: легкий, прозрачный, прохладный.. Еще утром граница шла серединой сада, а теперь отодвинулась почти к самому дому, и старые яблони стояли без паутинки. Впереди, у дерева, в лунном свете журчал мой ручей.

Я опустилась на колени в мокрую от росы траву и положила Сеньку у самой воды.

Здесь, на чистой земле, плесень осталась без поддержки. Отрезанная. Без подпитки, без своих, без всей той черной сети, что кормила ее в деревне.

И я ее добила.

Черпала пригоршнями из ручья и лила. На грудь, на горло, на худые ручки. Вода была ледяная, у меня заходились пальцы, а я лила и умывала ему лицо, проводила ладонями там, где цеплялись последние пряди. Они съеживались, рвались клочьями и таяли, не долетев до земли. Отрезанные от своего гнезда, на чужой для них земле, под моей водой, под моими руками, они истончались.

Только и я истончалась.

С каждой прядью из меня будто выдергивали нитку. Одну. Другую. Десятую. Руки задрожали, вода расплескивалась мимо. В ушах поднялся звон, тонкий, комариный, и все громче. Перед глазами поплыли пятна. Я моргала, сгоняла их и черпала снова. Еще прядь. Еще. Вот последняя, на виске, тонкая, как волос...

Все.

Чистый.

Сенька лежал на траве, мокрый насквозь, и дышал. Глубоко, ровно, всей грудью. Ни хрипа, ни свиста. Жар уходил у меня на глазах.

Ресницы дрогнули. Приоткрылись глаза, мутные, слабые, но живые. И голос, тонкий, сорванный:

— Мама...Холодно…

Глафира рухнула рядом на колени, сгребла его, мокрого, вместе с моими руками, и заревела, теперь уже не воем, счастьем, взахлеб, целуя куда попало: в макушку, в нос, в мокрую щеку.

— Тут мама... тут, Сенечка, солнышко мое, тут...

— Спать хочу, — сказал Сенька еле слышно.

И уснул. Посреди ночного сада, на руках у матери. Засопел по-детски, со всхлипом на выдохе, как сопят наплакавшиеся дети.

Я сидела на пятках, и земля подо мной тихонько покачивалась. Трава была холодная, колени промокли насквозь, а встать я не могла.

— Ему силы восстановить надо... — Язык слушался плохо, слова приходилось нести издалека. — Выспаться. Пусть у нас отоспится... у меня воздух здоровый... к вам пока нельзя. Зараза там... витает еще...

Глафира что-то отвечала. Кажется, соглашалась, кажется, плакала и целовала мне руки, я уже не разбирала. Звон в ушах поднялся до неба. Пятна слились в одно.

— Хозяйка? — Голос Дымка донесся издалека, глухо, будто из-под воды. — Хозяйка!.. Да что ж ты... Держись, слышишь? Держи...

Земля мягко качнулась мне навстречу.



Уважаемые читатели!

Если вам понравилась книга, я очень этому рада. В этом случае поставьте, пожалуйста, лайк. Ну, а если ещё и напишете комментарий, я буду на седьмом небе от счастья, а прода будет писаться ещё быстрее .Мурр





10


Сначала вернулись звуки.

— ...двое суток. Двое суток валяется. Нет, я все понимаю, подвиг, спасение, то-се. А обо мне кто-нибудь подумал? Я тут, между прочим, переживаю. У меня, может, аппетит пропал. Со вчерашнего обеда ничего не ел, если не считать сметаны. И каши. И того пирога, но он не в счет, он сам упал...

Ворчание было знакомое и такое родное, что я чуть не заплакала, еще не открыв глаз.

Потом вернулся свет. Потолок с лепниной. Занавеска колышется, за окном день. И надо мной, близко, испуганные глаза Марфы, красные, с набухшими веками. Она сидела у постели и смотрела на меня так, будто боялась моргнуть: моргнешь, а вдруг исчезнет.

— Пить, — еле выговорила я.

— Очнулась! — Марфа подскочила. — Щас! Щас, голубушка, принесу, свеженькой!

И загремела прочь, уронив по дороге стул.

Я повернула голову. На одеяле, в ногах, сидел Дымок и смотрел на меня. Долго смотрел, молча. Потом отвернулся и стал вылизывать плечо, старательно, слишком старательно.

— Напугала я тебя? — спросила я шепотом.

— Больно надо, — сообщил он плечу. — Пугаться еще из-за всяких. Валяются тут по двое суток...

— Двое суток?

— А ты как думала. — Он оставил плечо в покое. — Рухнула у ручья, как сноп. Хорошо, я рядом был.

— Расскажи. Все расскажи. Что было? Как Сенька?

— Сенька твой в порядке. — Дымок фыркнул. — Оклемался быстрее тебя, между прочим. Слабый еще, бледный, а уже суп ложкой хлебает, с пирогом вприкуску. Марфа его кормит, как на убой, из-за стола не выпускает. Она, к слову, с ног сбилась, между вами двумя бегаючи, ты уж ее больше не пугай. Детеныш крепкий оказался. Зря ты за него так испугалась... то есть не зря, но могла бы поаккуратнее. Себя-то не жалко?

— Дальше рассказывай.

— А дальше было представление. — Он уселся поудобнее, обернул хвост вокруг лап. — Ты сознание потеряла, Глафира в крик, Марфа в крик, я тоже, положим, не молчал, только меня в этом доме не слышит никто, кроме одной глухой к советам особы. Марфа к воротам кинулась, а там полдеревни стоит, ты же сама их там оставила. Ну, Тихон твой и Демьян, собачий который хозяин, тебя под руки, и в дом. Несли, между прочим, как хрустальную. Демьян потом еще час у крыльца топтался, все спрашивал, не надо ли чего.

Я лежала и слушала. Сил хватало ровно на то, чтобы слушать, и это было даже хорошо: Дымок рассказывал так, что перебивать не хотелось.

— А деревня что?

— А деревня, хозяйка, гудит. — Глаза у него заблестели. — Второй день гудит, как улей. Они же все видели. Как ты ребенка среди ночи из избы выхватила и понесла. Как он у тебя на руках хрипеть перестал. Как ты его матери вернула живого, а сама свалилась. Такое не каждый день показывают. Теперь по всем дворам шепчутся: госпожа-то не простая. Хозяйка. Настоящая хозяйка этих мест воротилась.

— Ну, положим, это они и раньше знали. Владелица, бумаги есть...

— Э, нет. — Дымок прищурился. — Бумаги это одно. А тут другое пошло. Старики заговорили. Вспомнили, что им деды сказывали: держись, мол, господского дома. Род Зейн своих не бросает, сила в них большая. Кто ближе к господскому дому жил, у того и урожай гуще, и скотина не болела. Что Зейны чуть не посланники Пресветлой на этой земле. Сто лет это сказками считали, детей на ночь забавляли. А теперь гляди-ка: сказки ожили. И про собаку Демьянову вспомнили: госпожа погладила, а псина наутро встала. Все у них в головах сложилось, одно к одному. — Он помолчал и добавил тише: — В них надежда проснулась, хозяйка. Так что ты уж теперь не подведи. Ну и не отобьешься от них, это я тебе сразу говорю. Я предупредил.

Вернулась Марфа с кружкой, и меня напоили, умыли, взбили подушки и попытались накормить бульоном с ложки. Бульон я отвоевала себе сама, руки уже держали. А к вечеру я и встала. Ноги шли нетвердо, Марфа висела на локте и причитала, но шли. Она и привела меня на кухню: посидеть в тепле, при людях.

За столом сидел Сенька.

Бледный, худющий воробей в чистой рубахе с чужого плеча, ушастый, стриженый. Перед ним стояла миска, и он ел, старательно, держа ложку в кулаке. Увидел меня, замер. Глаза сделались большие, настороженные, и он весь подобрался, как зверек, готовый юркнуть под лавку.

— Ешь, ешь, — сказала я. — Я не отниму.

Он посмотрел еще секунду. Потом кивнул, очень серьезно, и вернулся к миске. Разговорчивым его жизнь не сделала, ну да это дело наживное.

Зато с Дымком у него, как выяснилось, уже сложилось. Кот вспрыгнул на лавку рядом, и Сенька, не отрываясь от супа, свободной рукой ухватил его за ухо. Просто взял и подержал. Потом за второе.

Я опешила. Дымок, дух этого места, гроза сметаны, сидел и терпел.

— Уши не казенные, детеныш, — проворчал он. — Полегче.

Сенька, понятно, не слышал. Подергал еще и отпустил. Дымок шумно вздохнул, улегся рядом.

Заботится, значит. По-своему, по-ворчливому, но заботится.

Прибегала Глафира, уже в третий раз за эти дни. Кланялась от порога, глаз не поднимала, совала узелок с творогом. На Сеньку смотрела так, будто заново его рожала. Забирать пока не просила: сказано, пусть окрепнет у госпожи, значит, пусть окрепнет. По-моему, она теперь и дышать по моей команде согласилась бы, и мне от этого было неловко до ужаса.

А наутро к воротам пришли деревенские.

Не все, но много. Я услышала гул голосов и вышла на крыльцо, Марфа за плечом, куда ж без нее. За воротами стояли люди: бабы с узелками, мужики, ребятишки поодаль. Кто с гостинцем, кто просто посмотреть, а кое-кто, я видела по лицам, и с хворью своей, только пока не смел.

Впереди стоял Тихон. Праздничная рубаха, борода расчесана. Увидел меня, стянул шапку. И, помедлив, поклонился. В пояс.

За ним закланялись остальные.

— Госпожа. — Он распрямился и заговорил, скупо, по-мужицки, видно было, что речь готовил. — Общество тебя благодарит. За Сеньку, за Глафиру. Мы... — он крякнул, поискал слова, — мы тебя не так встретили, госпожа. Не серчай. Не знали мы. А теперь знаем. Вот. Прими от общества.

И мне понесли. Кринку молока. Круг сыра. Мешочек муки. Лукошко яиц. Овощи, вязанку сушеной рыбы, горшочек меда. Клали на крыльцо, кланялись и отходили, и я стояла над этой горой деревенского добра, собранного с двенадцати нищих дворов, и у меня перехватывало горло.

— Спасибо, — сказала я. — Только уговор: это в последний раз, чтобы даром. Дальше все по-честному: что возьму, за то заплачу или отработаю. А кто хворый, — я обвела глазами лица, — тех приму. Не всех разом, по очереди. Дайте мне пару дней окрепнуть, и начнем.

Загудели. Закивали. Какая-то бабка в заднем ряду прижала руку к груди и зашептала, поминая Пресветлую.

Вечером, когда дом затих, Сенька уснул, а Марфа ушла к себе, мы с Дымком остались на кухне вдвоем. Я пила молоко с хлебом, кот сидел напротив на лавке, и по тому, как он сидел, я поняла: сейчас будет серьезный разговор.

— Ну, — сказала я. — Выговаривай, чего уж.

— И выговорю. — Он смотрел не мигая. — Ты что у ручья творила, хозяйка? Я гляжу: ты уже серая вся, руки трясутся, вода мимо льется. А ты черпаешь. Я тебе кричу, а ты не слышишь. Ты уже ничего не слышала. Еще бы пара минут, и я бы сейчас не выговаривал. Некому было бы.

— Там ребенок был.

— А тут ты была! — Он ударил хвостом по лавке. — Пойми одну вещь и запомни крепко. Сила твоя не бездонная. Кувшин это, понимаешь? Большой, хороший, но кувшин. Вычерпаешь до дна, и все. И Сеньку лечить станет некому, и деревню, и землю. Ты у этого места одна. Одна на всех. Значит, правило: отдаешь столько, сколько можешь. И ни каплей больше. Ни единой каплей.

— А если каплей больше надо, чтобы человек жил?

— А тогда думаешь головой, — отрезал кот. — Как у ручья: не тянула бы все на себе, а сообразила бы раньше ребенка к чистой земле нести. Голова у тебя хорошая, хозяйственная. Вот ею и работай, а не жилами.

Крыть было нечем. Я допила молоко и спросила о другом, о том, что весь день скреблось внутри:

— Дымок. А что она? Хворь. Я же чувствую, ты не все говоришь.

Кот помолчал. Спрыгнул с лавки, прошел к окну, вспрыгнул на подоконник. За стеклом стояла ночь.

— Умная она, хозяйка, — сказал он тихо. — Вот что я тебе скажу. Я семь лет думал: мор и мор, ползет и ползет. А она умная. Людей она ест по ложечке. Годами. Тихо, чтоб не дергались, чтоб думали: бедность, годы такие. Хозяйственная, вроде тебя, только наоборот: ты жизнь бережешь, она смерть копит. А ты для нее не еда. Ты первая за семь лет, кто умеет у нее отбирать. Ты ей враг. И она это поняла. Тем вечером, у ручья, поняла окончательно.

— И что теперь?

— А ты выйди утром на крыльцо да посмотри. — Он обернулся ко мне, и глаза его горели в темноте ровным желтым огнем. — Вдоль границы твоей, кругом всего двора, она валом встала. Втрое гуще, чем была. Все силы с деревни туда стянула. Стережет. Людям сквозь нее ходить можно: люди для нее еда, она их раньше срока не тронет. Они и не почуют ничего, привыкли, столько лет в ней живут. Это у тебя во дворе им дышится легче, а там у них все как всегда. А вот тебя она ждет. Выйдешь слабая за черту, навалится всем весом и добьет. Так что уговор второй: пока не восстановишься вся, за границу носа не показывать. Поняла меня?

Я смотрела в темное окно. Черноты я в ночи не видела, но знала: она там. Стоит вокруг моего дома. Ждет меня.

И странное дело: страха не было. Была злость. Спокойная, рабочая, хозяйская злость, с какой смотришь на вредителя, добравшегося до грядок: ну, погоди.

— Поняла, — сказала я. — Носа не покажу. А знаешь что, Дымок...

— Ну?

— Есть у меня идея.





11


Восстанавливалась я под тройным надзором.

Марфа отвечала за питание. По ее разумению, все болезни в мире случались от худобы, а значит, лечились едой. Бульон, каша на молоке, пироги с творогом, опять бульон. Стоило мне отложить ложку, надо мной вырастала скорбная фигура: «Совсем ничего не ешь, таешь на глазах». Таяла я разве что в ее воображении. Юбка вон уже в поясе жать начала.

Дымок отвечал за сводки с фронта. Каждое утро он обходил границу двора, потом вспрыгивал ко мне на подоконник и докладывал, расхаживая туда-сюда:

— Стоит. Вдоль забора гуще всего, у ворот пожиже. Ночью у сарая щуп пускала, принюхивалась. Не прошла. Злится.

— Откуда знаешь, что злится?

— Оттуда же, откуда ты знаешь, что Марфа сердится, когда посуда громче обычного гремит. Вижу.

А Сенька отвечал за душевное здоровье. Он ходил за мной хвостиком, молча, и время от времени что-нибудь приносил. То свою любимую деревяшку, кругляш с сучком, похожим на глаз. То жука в кулаке, жук был возмущен и растопырен. То пучок травы, выдранный прямо с землей. Камни разных размеров и цветов. Дары складывались мне на колени, после чего Сенька отходил и наблюдал издали, как я радуюсь. Радовалась я громко. Попробуй не обрадуйся, когда тебе от всего сердца несут лучшего жука двора.

А через два дня, к дому потянулись хворые.

Приходили с утра, робко, по одному, топтались у ворот, пока Марфа не выходила и не запускала. Я принимала по двое, по трое, больше не рисковала, уговор с котом помнила. Сажала человека на лавку у крыльца, смотрела, где чернота узлом села, и работала: руками, смоченными в родниковой воде. Растирала, разминала, тянула помалу. Узлы поддавались. Какие сразу таяли, какие, застарелые, только истончались, такие с одного раза не возьмешь.

И каждому я наливала с собой воды. В его же посуду, кто с чем пришел, а кто без ничего, тому в отмытую склянку из кладовой.

— Пить по глотку утром и вечером. Больное место растирать. Через три дня придешь, покажешься.

Через три дня приходили и показывались. И я видела то, чего не видели они: чернота на них делалась прозрачнее. Совсем она не уходила, наползала обратно, но медленно, нехотя. Вода ее сдерживала. Люди распрямлялись, спали лучше, ели веселее.

Тогда же я послала за Тихоном и выдала ему первое задание.

— Вот ведро. Каждый день, с утра, будешь набирать у моего родника и выливать в свой колодец. Каждый день, Тихон, без пропусков. Сам или кого присылай.

Он посмотрел на ведро, на меня. Спрашивать «зачем» не стал.

— Сделаем, госпожа.

И делал. Каждое утро приходил его младший, набирал у ключа полное ведро и тащил через деревню, серьезный, как на службе.

Сама я тем временем поправлялась так, что самой не верилось.. На пятое утро Дымок обошел меня кругом, обнюхал, сощурился, глядя куда-то сквозь меня, и вынес вердикт:

— Полная. Даже с горкой. Быстро ты. Я думал, недели две проваляешься. Приглянулась ты Пресветлой, не иначе. — Он уселся и добавил: — Теперь за границу можно. Только я рядом. И без подвигов, уговор в силе: чуешь, что тянет из тебя, разворачиваешься и домой.

— Есть, товарищ сторож.

— Не ерничай. Я серьезно.



За ворота я вышла на следующее утро. И, чего скрывать, у самой черты притормозила.

Чернота стояла вдоль моей границы валом: плотным, темным, выше человеческого роста. И не двигалась.

— Иду рядом, — негромко сказал Дымок у ноги. — Не спеши. Шагай ровно, как по своей земле. Она и есть твоя.

Я выдохнула, как перед холодной водой, и шагнула.

И вал попятился.

Тяжело, нехотя, как пятится от огня зверь, который слишком долго ждал у норы и вдруг понял, что добыча выросла. Чернота отваливалась от меня шагов на десять и держалась поодаль, огибая, смыкаясь за спиной. Я шла по улице, и чистый воздух шел со мной, шагов на десять во все стороны, и в нем было легко .

Ненавидит, поняла я вдруг. Не знаю откуда, а поняла: ненавидит. Столько дней стерегла слабую, а дождалась вот такую.

— Съела? — спросила я вслух, тихо. — То-то же.

— Не дразни, — буркнул Дымок. — Умная она. Пусть думает, что ты ее не боишься.

— А я боюсь?

— А ты боишься. И правильно делаешь.

Тем временем мой сад сходил с ума.

По-другому и не скажешь. Одичалые яблони, которые в мой приезд стояли серые, в лишайнике, полумертвые, вдруг зазеленели. Да как! Лист пер крупный, глянцевый, ветки на глазах обрастали молодыми побегами. На старой груше у дорожки, я ее и за живую не считала, проклюнулись почки. В середине лета. Трава под деревьями поднялась густая, сочная, хоть косой заходи.

Марфа ходила по саду и ахала. Деревья наверстывали. Все годы, что земля морила их голодом, все недополученное они брали теперь разом, взахлеб, торопясь, будто боялись, что отнимут. Земля пила из ручья и кормила их, а они росли.

Вот тогда у меня в голове и сложилось окончательно.

Если вода за неделю подняла мертвый сад, что она сделает с деревней?

Вечером я изложила это Дымку. Мы сидели у ключа: я на корне, кот рядом. Вода журчала по желобку, убегала в траву и там, шагах в двадцати, глохла, уходила в землю.

— Смотри. Вода у нас золотая. Плесень она жжет, землю лечит, людей на ноги ставит. Я же вижу: дал человеку воды с собой, и хвори в нем поменьше стало. А сама вода куда у нас девается? В сад утекает и в землю уходит. Без толку пропадает.

— Что ты предлагаешь ? — заинтересовался кот.

—А я вот что удумала. Прокопать руслу путь к деревне. Вдоль дворов, мимо огородов, и дальше к реке. Пусть вода мимо каждого двора идет и землю поит. Земля напьется, оживет, родить начнет. По саду видно, как это будет. А на живой земле плесени тяжко придется.

Дымок молчал. Долго молчал, глядя на струйку. Потом сказал тихо, без всякого ехидства:

— А ты ведь не так проста, хозяйка. Я много лет тут сижу и все думал: придет хозяин, силой ударит, чудо сотворит. А ты канаву копать собралась. И ведь это оно и есть. Умнее не придумаешь. Вода сама работать будет, день и ночь, без устали, и сил твоих не тратя. — Он повел ухом. — Только учти. Ручей тут и раньше тек, да не к деревне. К оврагам уходил, стороной. К дворам его никто не водил, незачем было, колодцы полные стояли. Так что это не расчистить, это по-новому копать. Целую канаву через всю деревню. Ты одна с лопатой до зимы провозишься.

— А я не одна. — Я поднялась с корня. — У меня деревня есть.

Только сначала следовало все обдумать по-хозяйски, и мы с котом два дня лазали по будущему руслу. Я выбирала, где вести: краем огородов, чтобы вода к грядкам ближе, но не по низинам, где заболотит. Дымок знал каждую кочку и каждую ложбину, подсказывал, где земля мягкая, где камень близко. Уклон я проверяла просто: плескала из ведра и смотрела, куда побежала вода. В двух местах выходило, что придется брать глубже, иначе вода не пойдет. Камня по межам валялось богато, было чем стенки крепить, чтобы канаву не заплыло через год.

За Тихоном я послала снова: пусть пожалует, разговор есть. Он пришел скоро, степенный, в чистой рубахе. У ворот, я в окно видела, приостановился и повел плечами, будто из холодной воды на теплый берег вышел. У меня во дворе всем дышалось легче, я уже знала.

Сели в доме, Марфа подала молока.

— Дело у меня к обществу, Тихон. Работа нужна. Мужики с лопатами, бабы, подростки, кто камень таскать может. Дней на пять, а то и на неделю.

— Какая работа, госпожа?

— Канаву копать будем. От моего родника, вдоль всей деревни, мимо дворов, и к реке. Пущу воду.

— Работа немалая, — сказал наконец. Помолчал, повертел шапку. — Ты не серчай, госпожа, а скажу, как есть. Родничок твой я видал. Хороший родничок, чистый, спору нет. Только он же с нитку. Его по канаве через всю деревню растяни, так до третьего двора дойдет и кончится. В сухой-то земле. Огорода им не польешь, корову не напоишь. Выходит, мужиков на неделю от дел отрывать, а толку... — Он не договорил, развел руками.

Все он правильно говорил. По-хозяйски, по уму. Месяц назад я бы и сама так рассудила. Только месяц назад я не видела, как этот родничок с каждым днем прибывает. И как сад от него за семь дней с ума сошел.

— Тихон. — Я посмотрела ему в глаза. — Вы мне жизнь ребенка доверили. А в канаве, выходит, сомневаешься?

Он крякнул. Отвел глаза, снова посмотрел.

— Сомневаюсь в канаве, — честно сказал он. — Но сделаем. Потому что в тебе, госпожа, не сомневаюсь.

— Вот и договорились. Все во благо, слово даю. Придет время, сам поймешь.

Тихон поднялся, взял шапку.

— Завтра с утра будут тебе мужики. С лопатами.

И были.

Утром у моего сада собралось человек пятнадцать: мужики с лопатами и кирками, бабы с носилками, ребятня, которой любая стройка праздник. Я расставила людей: одни режут ложе по разметке, вторые за ними выгребают землю, третьи, где укажу, крепят стенки камнем. Камень таскали с межей бабы и подростки. А вдоль всей работы носилась Демьянова собака, здоровенная, лохматая, ожившая, и морда у нее была такая довольная, будто это она тут за главного.

Работа пошла.

Я ходила вдоль канавы и командовала. Тут глубже возьми. Тут корягу выворотить надо. Тут камень клади плоской стороной и подгоняй, не торопись. Мужики сперва косились: баба, да еще госпожа, да еще молодая, а распоряжается. Потом коситься перестали. Потому что распоряжалась я по делу, и они это быстро поняли. Руки у меня всю жизнь при земле были, я на своем веку накопалась.

Дымок ходил при мне неотлучно, по кромке, и посматривал по сторонам. Я тоже посматривала. Чернота от места работ держалась поодаль: жалась к дальним заборам, отползала, когда я подходила. При силе я была ей не по зубам, и она это знала. Стерегла издали.

В полдень Марфа с Глафирой принесли обед: хлеб, молоко, вареные яйца, зеленый лук. Расселись на траве вдоль свежей канавы, ели, гудели. Сенька сидел при Глафире, наворачивал за обе щеки, а как доел, перебрался обратно на нашу сторону, к Дымку.

А после обеда ко мне стали подходить.

По одному, бочком, смущаясь. Первым решился дед, тот, что подтаскивал камни через силу. В очередь к Марфе на прием он не записывался, я его у своих ворот ни разу не видела.

— Госпожа... Ты уж прости, что отвлекаю. Спина у меня. Годов пять не разгибаюсь толком. Фроловна и растирала, и правила, без толку. Может, глянешь?

Я глянула. На пояснице у него сидел черный узел, плотный, застарелый, как репей в шерсти. Такие же узлы, поменьше, я сегодня уже видела у половины работников: у кого на плече, у кого на шее, у кого в колене. Где болит, там и чернота.

— Сядь на бревно. Рубаху подними.

Я смочила ладони водой из ведра, что при мне был, и положила руки ему на поясницу. Узел заупрямился, старый был, вросший, но против воды и силы не устоял: истончился, расползся, растаял. Меня качнуло, самую малость. Дед сидел зажмурившись. Потом осторожно, недоверчиво разогнулся. Еще разогнулся. Встал с бревна прямой и посмотрел на меня мокрыми глазами.

— Матушка... — сказал он. — Госпожа... Я ж пять лет только землю под ногами и видел...

— Иди работай, — сказала я, чтобы самой не зареветь. — Только не надрывайся с непривычки. Спина у тебя одна, новую не дам.

После деда осмелели все. Подходили, кланялись, показывали: плечо, шея, рука сохнет, нога тянет. Двоих я поправила тут же, у канавы: бабу с шеей и мужика с плечом. На третьем почувствовала: хватит. Звона в ушах еще не было, но руки уже намекали.

— Все на сегодня. — Я подняла ладонь, останавливая очередь. — По двое в день, не больше. Тихон, составь список, кому нужнее, тот первым. Никуда ваша хворь за неделю не денется, а я вам нужна живая, не загнанная.

И никто не заспорил. Закивали: правильно, госпожа, себя береги. Дед со спиной до вечера таскал камни за двоих и все распрямлялся, будто проверял, не приснилось ли ему.

К закату первый участок канавы был готов: ровное ложе, камень по стенкам, хоть сейчас воду пускай. Мужики расходились усталые и довольные. Тихон уходил последним: окинул работу хозяйским глазом, крякнул одобрительно и поклонился.

А мы с Дымком остались на крыльце. Вечер стоял теплый, тихий. У меня гудели ноги, ныли руки, и это была приятная усталость, от которой спится хорошо.

— Хороший день, — сказала я.

— Хороший, — согласился кот. Он сидел на перилах и смотрел в темнеющую деревню. Туда, где вдоль моей границы стояло то, чего не видел никто, кроме нас двоих. — Ты только вот что учти, хозяйка.

— Ну?

— Она ведь ответит обязательно, будет мстить.





12б


Канаву дорыли к концу недели.

Последний участок вывели за крайние дворы, к реке, как я и намечала. Получилось хорошо: ровное русло, камень по стенкам, на поворотах уложен покрепче.

Воду пустили при народе. Собралась чуть не вся деревня: как же, неделю копали, интересно. Утром мужики соединили канаву с желобком у ключа, а я сама убрала последнюю перемычку земли. Вода толкнула ладони холодом и потекла по новому руслу. Побежала, зашуршала по камушкам вдоль сада, вдоль первых дворов...

Тонкая. Тихая. На дне канавы, воробью по колено.

Народ постоял, посмотрел. Помолчал. Ручеек журчал себе, полз вдоль деревни, и было в это журчании до того скромное, что даже мне стало неловко. Я-то, честно говоря, надеялась на картину посолиднее.

— Ну... пошла вода, — сказал кто-то сзади.

— Пошла, — согласился другой.

И все. Постояли еще для приличия и начали расходиться. Бабы по своим делам, мужики по своим. Кто-то по дороге ворчал, я слышала: неделю рыли, руки отбили, а ради чего? Курице напиться, и то мало. Тихон задержался у канавы дольше всех. Смотрел на струйку, и по лицу его было видно все, что он думает. Думал он громко.

— Не смотри так, Тихон. Так надо. Через время поймешь.

— Да я что. Я ничего, госпожа. — Он вздохнул со всей деликатностью, на какую был способен. — Водичка... славная.

И пошел домой. Спина его говорила красноречивее лица.

— Славная водичка, — передразнил Дымок, когда народ разошелся. Он сидел на камушке у канавы и смотрел на струю. — Слышала? Это он тебя утешил. Добрый человек.

— А ты чего ухмыляешься? Тоже думаешь, зря копали?

— Я думаю, что вы, люди, смешные. Вам чтобы чудо, так непременно с громом. А чудо вон, покатилось. — Он кивнул на воду. — Тихое. Как все настоящее.

Иногда этот кот подмечал так тонко, что я забывала, что он ворует сметану у Марфы.

А через два дня я увидела первое.

Шла вдоль канавы в деревню, к лежачей старухе, из тех, кого к моему крыльцу не приведёшь. Дымок, как обычно, при мне. И заметила: по обеим кромкам канавы, по всей длине, насколько видно, пробилась трава. Молодая, зеленая, яркая, полосой в две ладони. Позавчера ее не было. Земля вдоль воды была серой, как и везде, а теперь по серому шла зеленая строчка.

И второе, что я заметила. Чернота от канавы отступила. Вдоль воды, через всю деревню, тянулась чистая полоса: узкая, в три-четыре шага в обе стороны, но чистая. Плесень к воде не подступала. Жалась к заборам, скапливалась в дальних углах дворов, а над канавой воздух был прозрачным.

— Работает, — сказала я Дымку вечером.

— А ты сомневалась?

— Конечно, сомневалась. Я привыкла: посадишь, польёшь, а взойдёт или нет это ещё проверить надо временем.

— Тут тебе не огород. Ты хозяйка земли. Тут все, что ты в землю кладешь, всходит. — Он помолчал и добавил вполголоса: — Страшно подумать, что взойдет, если ты посадишь что-нибудь плохое.

— Тьфу на тебя.

В те же дни засобирался домой Сенька.

Собственно, он уже давно созрел: щеки округлились, по двору он уже не ходил, а носился, и Глафира при каждом визите смотрела на него так, что все было понятно без слов. Держать ребенка дальше не было смысла. Все это понимали, кроме одной когда то пушистой мордочки.

Утром Глафира пришла за сыном. Сенька стоял посреди двора, умытый, в новой рубахе, с узелком гостинцев от Марфы, и смотрел на Дымка. Дымок сидел на крыльце и смотрел мимо Сеньки. В сторону. На очень важную ворону на заборе.

Сенька подошел и молча взял его за ухо. Подержал. Отпустил.

— Иди уже, детеныш, — проворчал Дымок, не поворачивая головы. — Мать заждалась.

Сенька не слышал. Но почему-то очень серьезно кивнул, взял Глафиру за руку и пошел. У ворот обернулся и помахал. Не мне.

— Даже не думай ничего говорить, — предупредил кот.

— Я молчу. Ворона, кстати, интересная.

— Вот и молчи…

При этом его хвост молотил по крыльцу так, что поднималась пыль.

В доме без Сеньки стало тише, и грустно. Марфа весь день гремела посудой громче обычного, а к вечеру напекла столько пирогов, что нам за всю жизнь не съесть, и сама же первая сказала: завтра Глафире с Сенечкой отнесу, чего добру пропадать.

А на следующее утро Дымок вернулся с обхода не таким, как всегда.

Обычно он докладывал с подоконника, важно и с прибаутками. А тут вошел молча, сел посреди кухни и уставился на меня.

— Ну? Что там? Опять щупала у сарая?

— В том-то и дело, что нет. — Он говорил медленно, словно на ходу проверяя собственные слова. — Уходит она, хозяйка. От твоей канавы ушла, это ладно, ее вода теснит. Но она и от дворов уходит. От дальних, куда вода еще не добралась. Снимается со всей деревни и тянется в одну сторону.

— Куда?

— К мельнице.

Меня обдало холодом. Мельница. Гнездо. Место, от которого мне становится плохо.

— Может, мы ее просто вытеснили? Вода, двор мой, чистого все больше. Вот она и уходит, куда может?

— Может, и так. — Дымок смотрел мимо меня, в окно, туда, где за крышами, за полями у пересохшего ручья стояла старая мельница. — Только отступают по-другому. Расползаются, редеют. А она собирается. Густеет там. Копится. — Он перевел на меня желтые глаза. — Она что-то задумала, хозяйка. И мне это сильно не нравится.

Ночью я плохо спала. Снилась муть: гул под землей, только не тот, теплый, от которого во мне просыпалась сила, а другой, чужой, скребущий. Пару раз я просыпалась, и мне казалось, что далеко, за деревней, воют собаки. Утром Марфа сказала, что и ей не спалось, должно быть, к перемене погоды. Погода стояла ясная.

А днем в ворота заколотили мальчишки.

Их было трое, Тихоновы и соседский, взъерошенные и невероятно важные от своих новостей.

— Госпожа! Там конь! У опушки ходит! Чужой!

— Хромой!

— Сбруя богатая, с бляхами! А седока нет!

Конь и правда нашелся у опушки: крупный, вороной. Он хромал на переднюю ногу, шарахался от людей, но мужики поймали его и отвели к Тихонову двору. Сбруя дорогая, седло с тиснением, только все в грязи, а на боках засохшие царапины от веток: конь шел лесом, продирался сквозь чащу, долго и не разбирая дороги.

Деревня загудела: чей? Откуда? По дорогам никто не проезжал, у нас мимо не проедешь, каждую телегу за версту слышно. Значит, лесом.

Дымок обошел коня вокруг. Раз, другой. Обнюхал стремя, провел носом вдоль царапин на боку. И шерсть у него на загривке вздыбилась.

Я тем временем распоряжалась, а деревенские смотрели на меня: ну что, госпожа, что будем делать?

— Коня в сарай к Тихону. Напоить, овса найти. Ногу осмотреть. — Я погладила коня по морде, он покосился темным глазом, но стерпел. — Кто-то проезжал лесом, конь сорвался или сбросил седока. Найдется хозяин, вернем. Не найдется, деревне конь только на потльзу.

— А искать? — сунулся кто-то из мужиков. — Может, где-то лежит человек?

— По буреломам толпой не бегать, сами ноги переломаете. Целый человек, сам к жилью выйдет, вон конь дорогу нашел. А завтра не выйдет, пойдем искать по-людски, цепью. Вместе — Я говорила спокойно, по-хозяйски, и народ кивал. — Все, расходимся.

Разошлись. А Дымок, дождавшись, пока опустеет, тихо сказал мне:

— Пойдем-ка, хозяйка. Прогуляемся до леса. Прямо сейчас.

— Куда?

— Седока твоего искать. — Он посмотрел на меня снизу вверх, и в его желтых глазах не было ни капли насмешки. — На царапинах у коня она. Чернота. Чуешь, чем пахнет? С этим седоком беда не разбойничья, беда наша. И смотреть на нее надо нам с тобой. Сумку возьми. Ту, что с водой.

— Может, все-таки мужиков позвать?

—Сначала сами посмотрим. Мужиков позвать всегда успеем.

— А если там такое, что нам вдвоем не справиться?

— Тогда ты побежишь за мужиками, а я останусь сторожить. Я, если что, дерусь как зверь.

— Ты легкий, как варежка.

— Зато характер скверный.

Это верно и не поспоришь, тихо вздохнула я.

Сумку через плечо, Марфа мне сшила, когда я замучилась бегать с ведром на прием. Фляга с родниковой водой, чистые тряпицы. Я только флягу проверила, полна ли. Марфе сказала, что пройдусь до опушки, травки посмотрю. Она, конечно, заладила свое «поздно уже, сиди дома госпожа», но до вечера было еще далеко, и я быстро отбилась. Врать я не любила. Но «пойду искать в лесу неизвестно кого» прозвучало бы гораздо хуже.

Шли молча. Только когда я в очередной раз вырвала подол из зарослей малины, Дымок обернулся:

— Можно потише? Ломишься, как лосиха.

— Не нравится, ищи седока сам. Посмотрим, как ты его потащишь.

— Зубами, — буркнул кот. — За шиворот. Как котенка.

Я представила. Стало смешно и почти не страшно.

След Дымок взял у самой опушки.

Там, где конь вышел из леса, кот вдруг замер, припал к земле и зашипел.

По траве, от леса, тянулась полоса. Черная. Будто протащили что-то, вымазанное в саже, только сажа эта была живая: тонкие пряди, вмятые в траву, слабо шевелились, таяли но еще держались. А рядом с полосой, по ней и поперек, шли следы копыт. Черная борозда буквально тянулась по его следом.

— Что это?

Дымок ответил не сразу. Шерсть у него на боках вздыбилась.

— Не знаю. И вот это мне нравится меньше всего. Семь лет я за ней наблюдаю, все повадки выучил. Так она не ходит. — Он поднялся. — Пошли.

Мы шли лесом, наверное, с полверсты. Черная полоса тянулась через кусты, через валежник, пропадала и появлялась снова. Я обходила ее стороной: наступать на эту гадость не хотелось ни капли. Там, где она проходила, трава стояла рыжеватая, скрученная, как тогда у мельницы. Ветки цеплялись за рукава, подол собрал все репьи, какие были в лесу, на лицо липла паутина, обычная, слава Пресветлой, серая, паучья. Пахло прелью и грибами. И было тихо. Ни птицы, ни шороха. Только наши шаги да мое дыхание.

А потом деревья расступились, и впереди открылся овраг.

Полоса спускалась вниз по склону, по примятым кустам. Со дна тянуло холодом, прелой листвой и еще чем-то: сладковатым, гнилым, от чего у меня свело скулы.

Там, внизу, среди прошлогодней листвы, лежал человек.

Я скатилась по склону, цепляясь за корни, не думая ни о подоле, ни о том, что делать, если он мертв.

Мужчина лежал на боку, неудобно поджав под себя руку. Крупный, высокий, такого вдвоем не поднимешь. Черные волосы, длинные, до плеч, разметались по листве, слиплись у виска. Лицо серое, заострившееся, с резкими чертами: тяжелые скулы, темные брови вразлет, упрямый рот. Молодой еще. Дорогая одежда, темная, без единого герба, добротные сапоги, у пояса оружие в ножнах. Я схватила его за запястье: живой. Кожа сухая, горячая, а сердце стучало с перебоями, через силу.

Крови на нем почти не было. И от этого стало только страшнее, потому что я уже видела то, что было вместо крови.

Я отвела разорванный ворот.

Плечо и ключица у него были серо-черными. Как обмороженные, как у покойника, только он дышал. И от этого пятна во все стороны под кожей расходились темные жилы: тонкие, ветвистые. Они ползли вверх по шее и вниз, под рубашку, к груди. Я смотрела и не верила: гниль была В нем. Внутри. Она не оплела его, как Сеньку. Она проросла. Сидела в теле, как корни в земле, и медленно, спокойно пожирала его изнутри.

Такого я никогда не видела.

— Дымок...

— Вижу. — Кот стоял поодаль от черного, весь взъерошенный. — Живучий мужик. Другой бы уже остыл. А этот еще полз. Всю дорогу по лесу полз.

На груди у мужчины на простой прочной цепочке висел медальон. Темный металл, тусклый, без камней и золота. Круг, в круге чеканка: раскрытый глаз, от него лучи. Я повернула его к свету...

— Так, — сказал Дымок совсем другим голосом. — Хозяйка. А вот это уже не смешно.

— Что это?

— Неприятности это, вот что. Знак королевской тайной канцелярии. Око государево. — Его хвост ходил из стороны в сторону. — Понимаешь, нет? Такие в глушь на охоту не ездят. И если уж его... — кот не договорил и глянул на черное плечо.

Договаривать не пришлось.

Веки мужчины дрогнули и распахнулись.

Серые глаза, мутные от боли, уперлись прямо в меня. Скользнули ниже, на медальон в моих пальцах.

Рука его дернулась и накрыла мою. Пальцы, сухие, горячие, сжали мою кисть так, что я охнула. Он выдрал медальон из моих пальцев и затолкал под рубашку. Руки его тряслись. А затолкал.

— Никому... — Голос сорванный, на выдохе. — Никому не говори... кто я.

Глаза закатились. Голова упала набок. Пальцы, только что сжимавшие мою руку железом, разжались и сползли в листву.

А по его шее, у меня на глазах, медленно, поползла вверх черная жила.





