Глава 1


В ханском шатре пахло кожей и чем-то сладким, от чего першило в горле. Ульяна стояла перед ханом, прижимая к себе сына, и ещё не знала, что через мгновение её жизнь расколется надвое.

Её муж, князь Глеб Андреевич, стоял по левую сторону от ханского возвышения. Тёмная борода у него отросла и спуталась, кафтан был чужой, незнакомый, а глаза — пустые.

Он не шагнул навстречу жене. Не посмотрел на сына.

Хан Тимур сидел на коврах, сложенных один поверх другого, грузный, немолодой, с лицом тяжёлым и неподвижным. По обе стороны от него стояли приближённые в богатых халатах.

Неспешно он что-то говорил толмачу. Худой, сутулый человек с бегающими глазами выслушал и повернулся к Ульяне.

— Мало. Мало привезла, княгиня. Князь твой остался должен, а ты привезла столько, что стыдно на это смотреть.

Хан Тимур повернулся к Глебу и неспешно заговорил. Толмач перевёл.

— Хан спрашивает: чем платить будешь, князь? Жена твоя мало привезла. Дань за тобой. Долг за тобой. Чем отдашь?

Глеб качнулся и рухнул на колени. Осел тяжело и грузно, подмял под себя полы чужого кафтана и едва не уткнулся лбом в ковёр.

— Нечем мне платить, — голос у него дрожал. — Всё отдал, что имел. Всю казну. Всё серебро. До последнего. Помилуй, хан.

Её сын, Данилка, дёрнулся. Ульяна почувствовала, как его тело напряглось под её рукой, и крепче сжала его плечо, не позволяя шагнуть к отцу. Ей самой смотреть на мужа, стоящего на коленях перед ордынским ханом, было стыдно.

Хан же молчал, разглядывая князя, лежащего у его ног. Потом повернулся и посмотрел на Ульяну и на сына, которого она прижимала к себе. От его масленого взгляда к щекам прилила кровь, и она опустила глаза, уткнувшись в ковёр.

Хан Тимур вдруг усмехнулся и что-то резко сказал. Его приближённые рассмеялись.

— Хан говорит... — толмач запнулся, будто не был уверен, что расслышал правильно. — Хан говорит: а может, жену отдашь? И сына? Коли согласен без них уехать — отпущу тебя, князь. Ступай к себе.

Ульяна прикипела взглядом к мужу. Она ждала, что тот вскинет голову. Поднимется на ноги и откажет ордынскому хану, но когда Глеб распрямился и облизал сухие губы, ей сделалось страшно.

В глазах мужа она увидела не гнев, не ужас — облегчение.

Глеб откашлялся.

— Жена мне навязана отцом её, князем Дмитрием, — сказал он. — Против воли моей, без любви и согласия. Забирай. Мне она не нужна.

Слова мужа ударили её в грудь, выбив весь воздух. Ульяна коротко, едва слышно ахнула и ещё крепче сжала ладони на плечах сына, удерживая Даниила, который вновь попытался шагнуть к отцу.

— А мальчишка так и вовсе на меня не похож, — добавил Глеб, поднимаясь с колен и отряхивая полы кафтана. — Ни лицом, ни статью. Весь в мать. Кто знает, от кого прижит.

Когда толмач перевёл, засмеялся весь шатёр. Кроме хана: тот разглядывал князя Глеба с едва заметной усмешкой, притаившейся в уголках губ.

Смех постепенно затих, а Ульяна всё стояла и не могла вдохнуть. В голове было пусто и звонко, будто кто-то ударил в колокол прямо над ухом. Она понимала, что надо что-то сказать, что-то сделать, но тело не слушалось, а горло сжалось так, словно кто-то стиснул его невидимой рукой.

Орда. Она останется в Орде. Одна, без мужа, без защиты, без серебра — всё, что было, уже лежало у ханских ног. С сыном, посреди чужого народа, чужой степи, за много вёрст от дома. А дома-то и нет больше, потому что дом — это княжество мужа, а муж стоит перед ней и отряхивает колени, и лицо у него спокойное, почти довольное.

Данилка замер. Не дёргался больше, не рвался. Стоял тихо, прижавшись к её боку, и она чувствовала, как часто-часто колотится его сердце.

— Глеб, — сипло позвала она и сама себя не узнала. — Глеб, прошу тебя...

Он не обернулся. Тогда она шагнула к нему и протянула руку, коснулась рукава ледяными, непослушными пальцами.

— Если не меня... забери хотя бы сына. Богом клянусь, он твоя кровь. Умоляю тебя...

Князь повернулся и впервые взглянул на жену.

И Ульяна отшатнулась, потому что на неё смотрел чужой человек. Глаза у мужа почернели, сделались злыми и маленькими, и лицо его стало нехорошим, страшным, будто из-под привычных черт вылезло наружу то, что он все эти годы прятал.

— Алёнка мне уж троих родила, — тихо процедил он сквозь зубы, чтобы слышала только она. — Пока ты одного еле-еле сподобилась. Не нужна ты мне. И щенок твой не нужен.

Он брезгливо выдернул рукав из её пальцев, словно стряхнул с одежды налипшую грязь и отступил на шаг.

Ульяна так и замерла нелепо с вытянутой рукой. Ненужная, нелюбимая жена. Очнулась она, когда за спиной всхлипнул Данилка. Лишь один раз, сквозь стиснутые зубы, словно взрослый муж. Ульяна вздрогнула, услышав.

Она опустила руку. Медленно, словно во сне, притянула к себе сына, обхватила его обеими ладонями, прижала к животу. Данилка уткнулся ей лицом в бок и замер.

Глеб выпрямился, одёрнул кафтан и повернулся к хану. Поклонился — низко, до самой земли, коснувшись пальцами ковра, как кланяются не равному, а хозяину.

— Благодарю тебя, хан, за милость твою, — сказал он громко, чтобы слышал весь шатёр.

Хан Тимур лениво, едва заметно кивнул, как кивают слуге, которого отпускают с глаз.

Глеб развернулся и пошёл к пологу. Ульяна смотрела ему в спину и не могла пошевелиться. Ноги вросли в землю, руки висели плетьми.

А потом из-под её рук к отцу рванул Данилка.

Метнулся так быстро, что она не успела перехватить. Мальчик пробежал через весь ханский шатёр и выкрикнул отчаянно.

— Батюшка! Батюшка, постой!

Глеб замер, и на мгновение — всего на мгновение — плечи его дрогнули. Ульяна это видела. Видела и ждала, затаив дыхание, вцепившись взглядом в его спину, потому что где-то в самой глубине ещё теплилось глупая, отчаянная надежда.

«Обернётся. Сына не бросит».

Глеб не обернулся.

Шагнул за полог и исчез в белом степном свете.

Данилка резко и остановился, будто налетел на стену, прикипел взглядом к колышущемуся пологу, за которым только что пропал его отец.

Ульяна подошла к сыну на негнущихся ногах, опустилась перед ним на колени прямо на ханские ковры и развернула к себе лицом. Данилка не плакал. Глаза у него были сухие, и в них стояло такое горе, от которого у неё перехватило дыхание.

Она прижала его к себе, обхватив обеими руками, и уткнулась губами ему в макушку, в тёплые русые вихры, пахнущие дорожной пылью и дымом.

— Я здесь, — прошептала она. — Я с тобой, сынок.

Ульяна спиной чувствовала на себе взгляды приближённых и ханской стражи, но продолжала крепко обнимать сына. Впрочем, вскоре Даниил отодвинулся от неё и сказал тихо.

— Вставай, мама. Запачкаешься.

Она оперлась на протянутую руку сына и поднялась на ноги. Полог, словно в насмешку, продолжал колыхаться, гонимый ветром, и Ульяна вдруг подумала о тех, кто остался снаружи.

Охранитель Ратмир, приставленный к ней отцом, когда она ещё была девчонкой. Перед тем как отправилась к мужу. Боярыня Настасья, нянька, возничие. Дружинники, которые ехали с нею через всю степь. Они-то ни в чём не повинны. Они ехали за своей княгиней... Духовник, отец Никон, который стоял позади неё в шатре с самого начала и видел всё своими глазами.

Ульяна посмотрела на Данилку. Лицо у него было белое, неживое, и губы сжаты в тонкую, упрямую полоску.

— Постой здесь. Мне... мне надобно попросить хана...

— Я с тобой пойду, матушка, — сказал мальчик и первым шагнул вперёд.

Когда они подошли, хан по-прежнему смотрел на неё. Всё с тем же цепким, внимательным прищуром, и ей вновь сделалось страшно от его липкого взгляда.

Но она кое-что задумала и хотела исполнить. Она — княгиня, должна радеть о своих людях. Потому Ульяна подошла к возвышению и поклонилась. Низко, как приходилось склоняться перед ордынским владыкой, но не так, как кланялся Глеб: не касаясь пальцами ковра, не ломая спину.

— Хан, — сказала она, и голос всё-таки дрогнул. Ульяна устыдилась, но упрямо договорила. — Муж мой ушёл. Я и сын — в твоих руках. Но люди, что приехали со мною, они здесь не по своей воле. Прошу тебя: отпусти их. Они тебе ни к чему, а мне за них перед Богом отвечать.

Толмач склонился к хану и зашептал. Хан слушал, не сводя с Ульяны глаз.

Она стояла перед ним и ждала. За её спиной отец Никон шептал молитву. В шатре всё ещё пахло чем-то густым и сладким, и у неё по-прежнему першило в горле.

Хан Тимур бросил всего несколько слов, и толмач сказал.

— Людей твоих Великий хан не тронет. Пусть едут. Но ты и сын останетесь.

Ульяна склонила голову.

— Благодарю тебя.

Слова дались ей тяжело, застряв поперёк горла, как рыбья кость. Благодарить человека, который только что забрал её жизнь...

Но Ульяна была княгиней и матерью. На её попечении остался единственный сын... Она сделает всё, чтобы его спасти.

Хан вдруг поднял руку, и шатёр притих. Он указал на Данилку и произнёс что-то коротко и властно.

— Хан велит мальчику подойти, — сказал толмач.

Ульяна похолодела. Рука сама потянулась к сыну, чтобы удержать, спрятать за спиной, но Данилка уже высвободился из её пальцев и шагнул вперёд.

Он подошёл к ханскому возвышению и задрал голову, потому что хан Тимур сидел высоко, а Данилка был всего-навсего восьмилетний мальчишка, доходивший взрослому мужу едва до пояса.

Хан с любопытством разглядывал его. Даже наклонился вперёд и упёрся локтем в колено, сощурив тёмные глаза. Затем он произнёс несколько слов.

Толмач перевёл.

— Хан говорит: отец от тебя отрёкся. Говорит, не его ты кровь. Что скажешь, мальчик?

Данилка молчал. Ульяна видела, как дрожат его пальцы, сцепленные за спиной, чтобы никто не заметил, и сердце у неё колотилось так громко, что казалось, его стук слышал весь шатёр.

«Молчи, — молила она про себя. — Поклонись и молчи, ради Бога, молчи...»

Данилка вскинул подбородок.

— Мой отец — князь, — звенящим голосом сказал он. — А что он трус — не моя вина.

Толмач запнулся. Переглянулся с одним из приближённых, помялся и всё же перевёл.

Хан Тимур откинулся назад и расхохотался, запрокинув тяжёлую голову, и приближённые подхватили, загомонили между собой.

Отсмеявшись, Хан утёр глаза тыльной стороной ладони. Посмотрел на Данилку сверху вниз и заговорил с ленивым любопытством.

Толмач перевёл:

— Хан спрашивает: а меня, щенок, ты боишься?

Данилка стоял перед возвышением, маленький, бледный, в запылённой дорожной рубахе среди ковров и шелков. Ульяна видела его напряжённую спину, острые лопатки под тканью, сцепленные за спиной пальцы. Видела и знала, что будет, за мгновение до того, как он открыл рот, — знала материнским чутьём, от которого похолодело всё внутри.

— Нет, — сказал Данилка.

Одно звонкое слово упало в ханский шатёр, как камень в колодец, и после него наступила тишина.

Приближённые хана перестали улыбаться. Один из них, широкоплечий, с тяжёлым обветренным лицом, медленно положил ладонь на рукоять сабли. Толмач втянул голову в плечи и сделал шаг назад, будто хотел оказаться подальше от того, что сейчас произойдёт.

Хан Тимур наклонился вперёд. Лицо его было спокойным, но глаза потемнели и сузились, и Ульяна поняла: ещё одно неверное слово, и она не сможет защитить сына.

— Хан говорит, — толмач сглотнул и перевёл, — что за такие слова снимают голову. Даже маленькую.

Острая боль пронзила Ульяну, и она шагнула вперёд, встала между сыном и ханом и опустилась на колени. Не так, как кланялась минуту назад, с прямой спиной и достоинством, — нет. Рухнула на ковёр, и ей было всё равно, что подумают, что скажут, лишь бы он не тронул мальчика.

— Хан, прости его, — заговорила она быстро, горячо, не давая толмачу вставить слово. — Он дитё совсем. Глупое дитё. Он не ведает, что говорит. Его вина — моя вина. Я не уберегла, не научила. Накажи меня, если надо. Не его.

Толмач торопливо зашептал хану, глотая слова. А потом вновь раздался негромкий голос хана, и что-то в нём заставило Ульяну вскинуть голову. Хан Тимур не смотрел на Данилку. Он смотрел на неё, и во взгляде его больше не было насмешки. Она ощутила, как по спине рассыпались мурашки.

— Хан говорит: встань, княгиня, — перевёл толмач. — Мальчишку не тронут. Но научи его молчать, пока язык не отрезали.

Ульяна поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Она обернулась и взглянула на сына. Данилка смотрел на неё огромными, сухими глазами, в которых стояли одновременно ужас и стыд.

Она протянула ему руку, и мальчик шагнул к ней и крепко сжал её пальцы. Ладонь у него была ледяная.

— Прости, мама, — прошептал он одними губами.

Ульяна не ответила. Только сжала его руку в ответ и выдохнула.

Хан что-то коротко приказал — толмач не перевёл — и их вывели из шатра двое воинов. После полумрака шатра степное солнце ударило по глазам, и Ульяна зажмурилась, на мгновение ослепнув. Ветер дохнул в лицо горьковатым запахом полыни и дыма.

Ратмир, дружинник её отца, который служил ей уже девять лет, что она была замужем за Глебом, ждал у полога.

— Княгиня, — он шагнул к ней, нахмурившись. — А князь.. как же?.. Куда он?..

Он хотел было положить ладонь на рукоять меча, но к нему тотчас подошли сразу четверо степняков. Окружили и обнажили сабли, и их лезвия блеснули на степном солнце. Ратмир посмотрел на воинов, и скулы у него побелели. Он обвёл глазами ханскую ставку, словно оглядывал поле боя, готовый драться.

— Ратмир! — голос Ульяны хлестнул как удар. — Ратмир, не смей.

Он замер и лишь крепче сжал ладонь на рукоять меча.

— Сложи оружие, — сказала Ульяна. Горло сжималось, и каждое слово давалось с трудом, но она договорила. — Князь нас здесь... оставил. Мы в ханской воле. Если ты поднимешь меч, тебя убьют...

Ратмир стоял, и она видела, как пальцы белеют на рукояти. Для него это было хуже смерти. Отдать меч, который ему вручил её отец. Сложить оружие перед ордынцами. Он скорее перерезал бы себе горло, и Ульяна это знала.

— Ратмир, — повторила она тише. — Мне и Данилке здесь больше не на кого положиться. Ты нужен мне живым.





Глава 2


Ратмир медленно разжал пальцы. Постоял ещё мгновение, глядя на меч, будто прощался, потом склонился и положил его в траву. Следом лёг нож.

Степняки подхватили его под локти и потащили прочь. Ратмир повёл могучими плечами и скинул с себя чужие руки. Что-то прокаркал на их языке, и воины, помедлив, отступили, позволили ему идти самому. Ратмир же, шагнув вперёд, обернулся через плечо и посмотрел на Ульяну, а затем перевёл взгляд на Данилку.

— Береги матушку, — велел дружинник, который был для княжича дядькой-пестуном и дома, в княжестве, обучал его помаленьку воинским премудростям.

Ратмир отвернулся и пошёл прочь, и широкая спина его мелькнула между юртами и пропала.

Данилка горестно вздохнул ему вслед, затем утёр рукавом нос и выпрямился.

— Куда его увели, мама?

— Дядьке Ратмиру нельзя теперь при нас быть. Он воин, а мы здесь в полоне (в плену)... — тихо ответила Ульяна.

К ним со спины шагнули двое ханских воинов и жестами указали следовать за ними. Ульяну с сыном и её духовника, отца Никона, провели через всю ханскую ставку.

Вокруг тесно стояли юрты. Дым от костров стелился понизу, пахло варёным мясом, кислым молоком и конским потом. Чужие женщины, закутанные в тёмные ткани, провожали её взглядами. Босоногие ребятишки бежали следом. Мужчины оборачивались, переговаривались вполголоса.

Ульяна шла и глядела по сторонам. Она искала Глеба. Всё ещё искала, хотя умом понимала, что он давно уехал, что его здесь нет. Но взгляд сам цеплялся за каждую спину в тёмном кафтане.





Вдруг не уехал. Вдруг одумался...

Данилка, видно, тоже искал. Ульяна почувствовала, как сын вертит головой, и сжала его руку крепче.

Юрта, к которой их привели, стояла на краю ставки, у самого выпаса. Небольшая, из потемневшего войлока, с низким входом, затянутым пологом из шкуры. Рядом не было ничего: ни других юрт, ни костров, только трава, сколько хватало взора, и небо над ней.

Степняки, которые привели их, замерли у полога, скрестив на груди руки.

Они не уйдут, поняла Ульяна. Станут сторожить.

Внутри было темно и тесно. Несколько тюфяков лежали на полу, очаг был наполнен давно остывшей золой. В стороне валялся закопчённый котёл и стоял кувшин с водой. Пахло совсем не так, как в тереме. Запах был чужой. Лица были чужими. Всё было чужим...

Ульяне захотелось заплакать, но ради сына она сдержалась, а спустя миг откинулся полог, и в юрту, задыхаясь и путаясь в подоле, влетела Настасья.

Настасья Григорьевна была вдовой боярина. Детей им Бог им не послал, вотчина отошла мужниной родне, и Настасья осталась при княгине. Ей было под сорок, она была широка в кости, красна лицом и до того крепка на руку, что в тереме её побаивались все.

За ней, пригнувшись, шагнул отец Никон.

— Матушка-княгиня! — Настасья кинулась к ней, упала на колени, схватила за руки. Лицо у неё было мокрым от слёз, а повойник съехал на ухо. —Ратмира увели! Псы шелудивые! А князь... правда ли, что князь...



— Правда, — сказала Ульяна и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Глеб Андреевич... уехал. Мы с сыном теперь... при хане.

Настасья всхлипнула и прижала ладони ко рту, будто боялась, что вырвется крик.

— Глеб Андреевич за выкупом уехал, да, матушка? — спросила она с надеждой. — Так он разом обернётся... птицей прилетит...

Горло свело, и Ульяна не смогла выдавить ни звука. Только головой качнула и поглядела на женщину сухими глазами.

— Хан обещал отпустить моих людей. Дружину, возничих. Тебя тоже, Настасьюшка. Уезжай. Воротишься к себе, к родне мужниной. Нечего тебе здесь пропадать.

Настасья подняла голову и поглядела на неё так, будто Ульяна сказала что-то срамное.

— Куда это я поеду? — спросила она, и слёзы на щеках разом высохли. — К каким своим? К мужниной родне, что вотчину у меня отобрали да в три шеи вытолкали? Я при тебе двенадцать лет, матушка. С самой свадьбы твоей. Куда ты — туда и я. И не проси — не поеду.

— Я не ведаю, что с нами будет. Выберемся ли.

— И что с того? — боярыня шмыгнула носом и поправила повойник. — Не обижай меня, матушка-княгиня. Сказала: не поеду.

Настасья фыркнула и деловито подбоченилась.

— Как тебя я тут оставлю... с басурманами-то?

«Муж же мой оставил... как-то», — подумала Ульяна, но вслух говорить не стала. Перевела взгляд на отца Никона. Тот сидел, опершись на колени, и молчал. Лицо у него было серое и усталое, но светлые глаза глядели ясно.

— Отче, ты уезжай с дружиной. Покуда хан добрый.

Отец Никон поднял голову.

— Я — духовник твой, княгиня, — сказал он просто. — Я перед Богом за твою душу в ответе. Куда мне ехать от тебя? Стану здесь служить, молиться. Здесь не меньше Бога, чем на Руси.

Ульяна хотела вымолвить слово, но горло вновь перехватило, и она лишь молча кивнула, потому что, если бы заговорила, расплакалась бы. А плакать было нельзя. Не при сыне.

Княгиня провела ладонями по лицу и вновь подумала о муже. О том, как Глеб уезжал.

Обернулся ли хоть раз? Или гнал коня, не оглядываясь, и с каждой верстой ему делалось легче?

Потом она перестала о нём думать.

Когда стемнело, в юрту заглянула немолодая, приземистая женщина. Она не сказала ни слова, только поставила на пол деревянную миску и глиняный кувшин, а рядом положила тонкие лепёшки. Мельком взглянула на Ульяну и вышла.

Настасья первая склонилась над миской и понюхала.

— Баранина, — определила она, сморщив нос. — И жирно-то как...

В миске и вправду лежали куски разваренной баранины в мутном, густом бульоне, покрытом кружками жира. А в кувшине оказалось кислое молоко, жидкое и пахучее.

Отец Никон осенил миску крёстным знамением и прочёл молитву.

Есть не хотелось. Ульяна поглядела на сына: Данилка сидел на тюфяке, обхватив колени руками, и даже не смотрел на еду. Она и думать боялась, что творилось в голове у мальчишки, от которого отрёкся родной отец.

— Сынок, — позвала она. — Надо поесть.

Даниил лишь плотнее сжал губы.

— Не голоден я, матушка, — сказал он глухо.

— Тебе дядька Ратмир велел меня беречь. А как же ты будешь беречь, коли сил не будет?

Ульяна слабо улыбнулась, когда сын потянулся к миске и взял кусок баранины. Он принялся жевать без охоты, давясь непривычным вкусом. Но не жаловался и не кривился, хотя было видно, что еда ему не по нраву.

Настасья отломила кусок лепёшки, обмакнула в бульон и подсунула ему.

— Хлебушком заедай, милый. Так легче пойдёт.

Лепёшка была пресной, но Данилка прожевал и потянулся за второй. Настасья кивнула и отхлебнула из кувшина. Скривилась, но проглотила.

— Кислятина, прости Господи. Ну, не помрём — и ладно.

Ульяна заставила себя проглотить несколько кусков. Мясо было жёстким, с непривычным привкусом.

Данилка доел всё, что было в миске, обтёр руки и сам расстелил себе тюфяк. Настасья было кинулась помогать, но мальчик отстранил её руку.

— Я управлюсь, тётка Настасья.

Сердце больно кольнуло, когда Ульяна вспомнила, как говорил Ратмир: мол, княжич не дитя малое, нечего над ним квохтать.

Между тем Данилка стянул сапожки, снял верхнюю рубаху, сложил у изголовья и лёг, укрывшись овчиной, которую Настасья нашла в углу юрты.

Расправив подол летника (верхняя одежда с очень широкими рукавами, которую носили поверх рубахи), Ульяна села рядом с сыном. Он лежал на спине, прямой и натянутый, словно тетива лука, и глядел в тёмный свод юрты.

Когда Ульяна положила ладонь ему на грудь, почувствовала, как часто и неровно стучало его сердце.

Данилка долго молчал и кусал губы, не решаясь, но потом всё же спросил.

— Матушка... пошто он так с нами?

Княгиня побледнела. Этого вопроса она страшилась сильнее прочих, потому как ответить на него была не в силах. Не восьмилетнему сынишке.

— Я... я был ему плохим сыном?.. — голос у Данилки дрогнул, сорвавшись на шепот, и он тут же сжал зубы.

Злые слёзы ударили в глаза, но Ульяна яростно мотнула головой.

— Нет, сынок, нет! — она наклонилась над Даниилом, всматриваясь в бледное лицо сына. Губы он закусил так сильно, что их и вовсе не было видно.

— Тогда пошто? — упрямо повторил он.

— Батюшка твой... он оступился, — тяжело отозвалась Ульяна. — Разум у него... помутился. Потому и сказал он те злые слова. Но на деле, Данилка, батюшка так не мыслил.

Сын открыл глаза и посмотрел на неё в темноте. Долго и по-взрослому, словно за один вечер Даниил вырос на несколько лет. Втянув носом воздух, он кивнул и похлопал Ульяну по руке.

— Ты ложись, матушка. Отдыхай, — сказал и отвернулся к ней спиной, сгорбив плечи.

Ульяна потянулась погладить сына по обтянутым рубахой лопаткам, но так и замерла с вытянутой рукой. Не решившись, она подвинулась ближе к Даниилу и просидела подле сына, пока тот не заснул и не разгладился совсем недетский залом на переносице.

Она не плакала. Глаза были сухие, горячие, будто в них насыпали песку. Хотелось плакать, но слёзы не шли. Всё, что было внутри, застыло тяжёлым комом.

На степь опустилась ночь. Снаружи потрескивал костёр степняков, которые их сторожили. Фыркали кони на выпасе. Где-то далеко перекликались гортанные, чужие голоса. Ветер шевелил войлочные стены юрты, и полог у входа чуть колыхался, впуская тонкую полоску лунного света.

Отец Никон давно затих в своём углу. А вот Настасья всё ворочалась, не в силах улечься на жёстком тюфяке. Вконец отчаявшись, она открыла глаза и посмотрела на Ульяну.

— Не спишь, матушка? — спросила шёпотом.

— Нет.

Настасья помолчала, пожевала губами. Видно было, что хочет спросить и не решается. Поглядела на спящего Данилку, на отца Никона в углу, потом снова на Ульяну.

— Матушка... ты не серчай на меня, дуру старую, — начала она и запнулась. — Только ведь Данилка прав. За что Глеб Андреевич с вами так? Ведь ты жена ему венчанная, девять лет у него прожила. Сына родила. За что он вас... так-то?

Ульяна долго молчала. Лунная полоска на полу юрты сдвинулась и легла ей на колени.

— Ты ведь и сама знаешь, Настасьюшка, — сказала она наконец, и собственный голос показался ей чужим. — Глеб меня никогда не любил.

— Ну, не любил, — Настасья шмыгнула носом. — Так мало ли мужей жён не любят. Живут же. Басурманам не отдают.

Ульяна горько усмехнулась.

— Моё приданое ему надобно, Настасья. Княжество отца моего.

Настасья приподнялась на локте.

— Как же так, матушка?

— А ты вспомни, — Ульяна говорила тихо, чтобы не разбудить сына. — Батюшка мой, князь Дмитрий, царствие ему небесное, Глеба при себе воеводой держал. Хорош Глеб в ратном деле, батюшка его ценил. А когда я одна у него осталась, то порешил батюшка, что лучше свою дочь за своего же воеводу отдать, чем чужому князю княжество уступить.

Настасья кивнула. Она это помнила. Уже тогда была при Ульяне.

— Только батюшка мой был разумником да затейником великим, — продолжила княгиня, и тень улыбки дрогнула на её губах. — Он Глеба возвысил, но наследником своим назвал не его, а моего сына. Так и прописал в грамотке, а видоками (свидетелями) бояр своих назначил. Глеб — князь, да только покуда Данилка не вырос. А вырастет и сядет на место моего отца.

— И Глеб Андреевич это стерпел?

Ульяна горестно вздохнула. Не ей было судить отца, но его решение дорого ей обошлось.

— Батюшка волю свою высказал лишь незадолго до смерти... Четыре года назад.

Княгиня хотела бы сказать, что тогда-то всё и началось, но знала, что нет.

Муж никогда её не любил, но пока не ведал, что не станет князем в своём праве, особо не обижал. Может, отца её страшился. Может, не было ему до жены дела.

А вот как про волю князя Дмитрия прознал...

Правда, к Алёнке захаживать Глеб начал много раньше. Уж трёх мальчишек она ему народить успела. Старшему годков побольше, чем Данилке было.

А как князя Дмитрия не стало, полюбовницу свою Глеб в тереме поселил. При живой жене. А просьбы Ульяны не позорить перед людьми отскакивали от него, как от стенки.

— Стало быть... — Настасья заговорила медленно, будто сама себе не верила, — стало быть, коли ты и Данилка сгинете...

— То наследника нет, — кивнула Ульяна. — И Глеб станет князем.

Настасья перекрестилась в темноте.

— Змей, — прошептала она. — Ну, змей ползучий. Неужто нарочно он... Нарочно нас сюда заманил?

— Не ведаю, — ответила Ульяна. — Может, и не замышлял он наперёд дурного... Но когда хан предложил, он не задумался ни на миг. Никогда не забуду, как увидала у него в глазах облегчение...

Настасья легла обратно и долго сопела в темноте. Потом сказала глухо.

— Ульяна Дмитриевна. Ты уж прости, что так скажу... но дурак Глеб Андреевич. Змей да дурак. Мыслит, бояре твоего отца ему это спустят?

— А кто им скажет? — Ульяна устало прикрыла глаза. — Кто расскажет, как было? Глеб воротится да скажет, что сгинули мы с сыном.... Погорюет маленько, и всё.

Настасья замолчала, а потом вдруг судорожно вскликнула.

— Княгинюшка, так он же тебя и сына... на верную погибель оставил?..

— Тише, — шикнула Ульяна. — Данилку разбудишь. Он отец ему, какой ни есть.

Мальчик как раз зашевелился беспокойно, и она повернулась к нему, вглядываясь в бледное лицо сына. Даниил лицом пошёл в неё и от отца не взял почти ничего. Волосы у него были того же цвета спелой пшеницы, что и у Ульяны. Глаза — васильковые, как у матери.

Может, потому Глеб подспудно и невзлюбил сына, так похожего на нелюбимую жену.

— Потому я и говорю тебе, Настасья, чтобы уезжала ты, — убедившись, что сын крепко спит, вновь заговорила Ульяна и посмотрела на женщину. — Неведомо, что здесь с нами станет да зачем мы хану… Его слово — что ветер в степи. Нынче он отпустил вас, а завтра может и передумать. Потому надобно вам поторопиться.

Настасья упрямо мотнула головой.

— Не уйду от тебя, матушка. И не говори мне о том боле, коли обидеть не хочешь.

Ульяна закрыла глаза. Не было сил ни спорить, ни благодарить. Она лежала, слушая ровное дыхание сына и далёкий вой какого-то зверя, и в один миг усталость и горе сомкнулись над ней, как тёмная вода, и она уснула, провалившись в черноту.

Проснулась она от холода. Костёр в очаге давно прогорел. За войлочными стенами юрты было тихо, только в вышине, сквозь дымовое отверстие, серело предрассветное небо.

Вскоре полог откинулся, и в юрту скользнула девочка. Тоненькая, невысокая, лет тринадцати от силы, с длинной тёмной косой и круглым скуластым лицом. В руках она держала кувшин с водой и деревянную миску. Поставила и то и другое на пол и замерла, глядя на Ульяну испуганными чёрными глазами. Как зверёк, готовый метнуться прочь при первом резком движении.

— Ишь ты, — Настасья уже проснулась и села, поправляя сбившийся повойник. — Это что же, девку теремную нам прислали?

Девочка вздрогнула от её голоса, но не убежала. Ткнула пальцем в кувшин, потом показала на лицо: умыться, мол. Потом указала на миску, в которой лежали всё те же пресные лепёшки и куски белого сухого творога. Поклонилась и села у полога, поджав под себя ноги, видно, ожидая приказаний.

Данилка сел на тюфяке, сонно протирая глаза.

— Матушка, это кто?

— Не ведаю, сынок.

Ульяна поднялась и первым делом плеснула себе в ладони из кувшина. Вода была холодная, и от неё по телу прошла крупная дрожь. Она умыла лицо, шею и руки. Настасья подала ей чистый убрус из дорожной сумы, которую каким-то чудом удалось сберечь. Ульяна расчесала волосы гребнем, заплела в косы, уложила вокруг головы и надела повойник. Поверх повойника повязала убрус, расправив концы на плечах.

Каждое движение было привычным, и от этого на мгновение показалось, что ничего не случилось, что она у себя в тереме, и сейчас войдёт девка с ковшом кваса, и в княжестве начнётся новый день.

Но терема не было. Был войлочный свод юрты и чужаки повсюду.

Княгиня одёрнула длинную, до пят, рубаху, под которой скрывалась ещё одна, исподняя, затянула пояс и накинула летник из тёмно-синего сукна с вышивкой по вороту и широким рукавам.

Следом за ней встали и все остальные.

Вчетвером они сидели над скудной трапезой, когда полог откинулся снова. Стражник заглянул в юрту, окинул их взглядом и что-то коротко сказал девочке-прислужнице. Та вскочила и повернулась к Ульяне. Залопотала быстро, сбивчиво, показывая рукой наружу, потом вспомнила одно русское слово и старательно его выговорила.



— Хан.

И снова указала рукой на полог.

Так Ульяна поняла, что её к себе зовёт хан. Она медленно поднялась, расправила летник и погладила убрус. Потом повернулась к сыну.

— Даниил, останешься здесь.

Мальчик вскинул подбородок.

— Я пойду с тобой, матушка.

— Нет. Нынче я пойду одна.

Он хотел возразить, она видела это по его лицу, по сжатым губам, по упрямой складке между бровей. Но слова так и не сорвались с языка, потому как на плечо ему легла ладонь отца Никона, духовника Ульяны.

— С княгиней пойду я.

Они вышли из юрты вдвоём и под неусыпным взором стражника отправились вслед за служанкой.

Утро было холодным и ясным. Вокруг лежала бескрайняя степь, залитая низким рассветным солнцем. Трава ещё серебрилась от росы, а в небо поднимался дым от утренних костров. Воздух пах полынью и свежестью, какой не бывает нигде, кроме степи.

Ульяна шла за стражником и на этот раз не искала взглядом Глеба. Она глядела перед собой и держала спину прямо, и люди, встречавшиеся по пути, оборачивались и смотрели ей вслед.

Большой ханский шатёр стоял в середине ставки. Стражник остановился у полога и кивнул ей: входи. А вот отцу Никону путь он преградил.

Ничего не оставалось: Ульяна перевела дыхание, расправила плечи и шагнула внутрь одна.

В ханском шатре вновь пахло густой неведомой сладостью. Как и вчера, когда она вошла в него первый раз. Так мало времени минуло, и так сильно переменилась её жизнь.

Накануне Ульяна стояла здесь мужней женой, княгиней своего княжества. Думала, что есть у неё защитник. И пусть не любит её, пусть глядит косо и винит во всех бедах, но они венчанные муж и жена, и Глеб перед Богом клялся защищать её, оберегать.

Нынче же... нынче Ульяна — пленница хана Тимура.

Она прошла вглубь шатра и остановилась в трёх шагах от возвышения. Хан Тимур сидел по-прежнему на мягких коврах, только одежда на нём была другая: тёмный халат, расшитый серебром, и мягкие сапоги.

Рядом с ним стоял давешний толмач, всё такой же сутулый, с бегающими глазами. Приближённых было меньше, чем вчера: двое по правую руку, один по левую.

Хан смотрел на неё. Молча и долго. Потом заговорил, и на этот раз речь его была длинной. Толмач переводил, запинаясь, подбирая слова.

— Хан говорит так. Муж твой — вор. Дани привёз мало. Половину утаил, половину разворовал. Хан не слепой, хан считать умеет. Таких князей на Руси нынче много стало. Думают, хан далеко, хан не увидит. Забыли страх. Деды их помнили, а внуки — забыли.

Ульяна слушала, опустив голову. Не из-за страха, пусть хана она и страшилась. Не хотела, чтобы заметили блеск в её глазах.

Толмач переводил, а в голове у неё, помимо воли, разворачивалось то, о чём она думала давно, ещё дома в тереме, когда вела разговоры с боярами. Она ведь была княжеской дочерью и с малых лет знала, как устроен мир между Русью и Ордой.

Орда слабела. Ханы менялись один за другим, убивали друг друга, делили власть, не успев её толком взять. Великая Замятня — так шёпотом называли русские князья то, что творилось в степи последние годы. Ордынские вельможи грызлись промеж себя, улусы (земли) откалывались, ханы ставили своих темников (воевод) и свергали чужих.

Дань, которую русские земли исправно платили десятилетиями, текла всё медленнее. Одни князья задерживали, другие не довозили, третьи и вовсе делали вид, что забыли.

— Хан устал от неверных слуг. Хан хочет порядка. Чтобы русские земли помнили, кто над ними стоит.

Толмач замолчал, а его хозяин взял чашу, стоявшую подле него, отпил и поставил обратно. Движения его были тяжёлые, неспешные, и Ульяна подумала, что он, наверное, давно уже немолод, что тело его устало, но глаза были живыми и острыми, и они не отпускали её ни на мгновение.

— Хан говорит, что ты дочь старого князя Дмитрия. Твой сын — наследник.

Ульяну будто холодной водой окатили, и она почувствовала, как по спине ползут мурашки. Не сдержавшись, она вскинула голову и встретила взгляд хана. Но лишь на миг. Опомнилась и вновь опустила глаза к ковру.

— Хан говорит, что твой муж — трус и вор. Хан таких не жалует. Хан думает, что для русского княжества лучше иной хозяин. Сын твой мал, но хан посадит его на княжение, когда придёт время. А покуда мальчик растёт, при нём должен быть муж. Сильный и верный Орде.

Кровь ударила в лицо Ульяне, и ледяными пальцами она стиснула подол летника, порадовавшись, что длинные рукава скрыли её волнение.

— Хан тебя отдаст замуж, княгиня, — сказал толмач. — Хан выберет мужа. Он будет при твоём сыне следить, чтобы дань платилась исправно. Чтобы княжество не забывало, кто его поставил.

Ульяна неподвижно застыла. Лицо её было спокойным, но в груди бушевало пламя. Отец её всю жизнь положил на то, чтобы чужая рука не легла на его землю. Платил дань, кланялся ханам, ездил в Орду за ярлыками.

Но при всём при том берёг своё, не пускал ордынцев в терем, не давал баскакам распоряжаться. Хитростью, умом, терпением... А нынче его дочери говорят, что посадят на её землю степняка, и она выйдет за него замуж, и будет покорна.

Наверное, она молчала слишком долго, а хан Тимур ждал от неё ответа, потому как вскоре до Ульяны донеслось его недовольное кряхтение, а затем толмач сказал.

— Хан говорит: ты в его воле. Хан с тобой пока по-доброму. Цени это, княгиня.

Что бывает по-плохому, она видела вчера, когда один из воинов положил ладонь на рукоять сабли, глядя на её восьмилетнего сына.

— Как же ты отдашь меня замуж, коли жив муж мой венчанный, Глеб Андреевич? — тихо спросила Ульяна.

Хан Тимур хмыкнул, когда толмач перевёл. Словно услышал забавную баснь.

— То не твоя печаль, княгиня, — вот и весь ответ, который она получила.

Ульяна вновь опустила вспыхнувший непокорством взгляд. Она не могла предать память отца и отдать сына на воспитание степнякам. Она должна что-то придумать.



- у кого не видны иллюстрации, сделало блог. Надо отмотать чуть вниз





Визуалы


Привет, мои дорогие. Подготовила для вас практически мини-историю в иллюстрациях

Ульяна получила весточку от мужа, что князя взяли в плен в Орде





Дорога в Орду





Предательство мужа...





Ульяна перед ханом





Глава 3


Ульяна вышла из ханского шатра и остановилась, щурясь на солнце. Отец Никон стоял рядом и молчал, ожидая, когда она заговорит.

Но она не заговорила. Не здесь, не у ханского шатра, где всякое слово будет подхвачено чужим ухом.

— Отче, — сказала она негромко, — пойдём пройдёмся. Хочу поглядеть, где наших людей держат.

Духовник кивнул. Он всё понял без лишних слов.

Они пошли через ставку, сопровождаемые стражником. Тот держался позади на два шага. Их никто не остановил, и Ульяна поняла, что хан не стал запрещать пленнице прогуливаться по ставке. Да и куда бы она делась? Вокруг степь на много дней пути, ни дороги, ни укрытия.

Ульяна шла и молчала, пока ханский шатёр не остался далеко за спиной. Только тогда, не поворачивая головы, заговорила. Тихо, почти не размыкая губ.

— Хан хочет женить меня на своём воеводе, отче. Посадить Данилку на княжение, а при нём — ордынского мужа. Чтобы дань текла и княжество было покорным.

Отец Никон шёл рядом, заложив руки за спину, и глядел себе под ноги.

— Но ведь я венчанная жена, — ещё тише произнесла Ульяна. — Покуда Глеб жив, никакой брак невозможен...

Она недоговорила. Не смогла. Глеб предал её, бросил сына, отрёкся от них обоих. Но он был её мужем девять лет. Отцом Данилки. И мысль, что хан мог приказать прирезать его за ставкой, как барана, вызывала не облегчение, а тошноту.

Духовник не ответил. Но по тому, как сжались его губы, Ульяна поняла: он уже думал о том же.

Они прошли ещё немного вглубь, пока не добрались до другого конца ставки. Здесь куда острее пахло конским навозом и дымом. У невысокой коновязи Ульяна увидела знакомую широкоплечую фигуру. Ратмир сидел на корточках у столба. Рубаха перетянута верёвкой вместо пояса. Губа у него была разбита, под правым глазом вспухла отметина от удара.

При виде княгини он поднялся во весь рост. Стражники, стоявшие рядом, нахмурились и одновременно схватились за сабли, но Ратмир не двинулся с места. Ульяна окинула дружинника встревоженным взглядом: коли на лице отметины есть, стало быть, крепко его побили. Она порадовалась, что не взяла с собой Данилку, и решила, что пока не станет приводить сюда сына. Ратмира тот любил крепко.

— Как ты, Ратмир? — тихо спросила Ульяна, подойдя ближе.

Она старалась не выдавать своей тревоги и говорить ровно, потому как ордынские стражники были совсем близко. И они прислушивались к её словам. Может, не разумели, но по голосу могли догадаться.

— Цел, матушка-княгиня, — отозвался Ратмир и попытался улыбнуться.

Губы у него тоже были разбиты.

— За что тебя побили?

— Да так, — тот пожал плечами. — Хотели меня, как скотину, на привязь посадить. Не дался я.

Ульяна нахмурила светлые, пушистые брови.

— Будь потише, Ратмир, — попросила она. — Помни о Данилке... да и обо мне.

К её удивлению, дружинник повесил вихрастую голову и кивнул, отчего упёрся подбородком в грудь.

— Не стерпел я, — повторил он покаянно. — В другой раз — смолчу.

Слабая улыбка на миг мелькнула на губах Ульяны.

— Как дружина наша, возничие? — спросила она.

— Там, за выпасом они, — Ратмир мотнул головой. — Никого не тронули, но коней забрали и оружие. Кормят даже, — он криво усмехнулся разбитой губой. — Всё б ничего, да хлебушка бы.

— Ратмир, — Ульяна понизила голос. — Вчера, когда князь Глеб Андреевич ушёл из шатра... ты видел, как он уехал?

Дружинник нахмурился.

— Я видел, как князь вышел. Шагнул за полог и пошёл к коновязи. А дальше... — Ратмир помедлил. — Дальше я уж не глядел, княгиня. Тебя да Даниила дожидался.

— Стало быть, ты не видал, чтоб Глеб Андреевич сел на коня и уехал?

— Не видал, — Ратмир посмотрел на неё пристально. — А к чему спрашиваешь, княгиня?

Ульяна не сразу ответила. Обернулась на стражников. Те стояли в стороне и будто бы не разумели русской речи... Но торопиться всё равно не стоило.

— Хан Тимур хочет выдать меня за своего человека, — прошептала она быстро. — За ордынского воеводу. Посадить того при Данилке. Чтобы наше княжество отошло хану.

Лицо Ратмира потемнело.

— Мыслишь, княгиня, хан Глеба Андреевича не отпустил?.. — процедил он сквозь зубы.

— Не ведаю. Но выяснить надобно. Порасспрашивай тихонько. Может, кто из наших видел, уехал ли князь... Может, степняки промеж собой болтают — ты ведь кое-что по-ихнему разумеешь.

— Разумею маленько, — Ратмир кивнул. — Поспрашиваю, Ульяна Дмитриевна. Ты только... — он запнулся.

— Что?

— Ты береги себя. И Данилку. А я уж как-нибудь, — и вновь криво усмехнулся разбитыми губами.

Простившись с Ратмиром, Ульяна медленно пошла обратно. Степной ветер дул ей в лицо, трепал концы убруса и забирался под летник, холодя кожу сквозь рубаху. Она шла и чувствовала, как саднит внутри. Сердце обливалось кровью, стоило подумать о себе да сыне.

Она знала, что коли воспротивится хану, тот погубит и её, и Данилку... А коли согласится, то сама себя не простит, что на отцовскую землю, которую тот так берег, придут ордынцы. А её сын вырастит ханским ставленником...

Быть может, есть иной путь? Бежать, вестимо, у неё не выйдет, но ведь в ханской ставке бывали и другие русские князья. Коли она дождётся, коли притворится покорной, и хан Тимур поверит ей...

Ох, Глеб, Глеб... Как же ты мог променять жену и сына на серебро. И власть.

Девять лет она ждала мужа из походов и молилась за него перед образами. Родила сына и чуть не умерла родами, а Глеб даже не зашёл поглядеть на дитё. Терпела Алёнку, терпела шёпот за спиной, терпела ночи, когда мужнино место в постели пустовало. Терпела, потому что так положено. Потому что венчанная жена. Потому что её батюшка так решил.

В ушах зазвенел голос мужа: «Забирай. Мне она не нужна».

Глаза защипало, и Ульяна подняла лицо к небу, чтобы слёзы не потекли. Не здесь. Не при стражнике и не при чужих людях.

Нельзя ей нынче плакать. Нынче она — всё, что осталось у Данилки.

Ульяна вытерла глаза ладонью, вздохнула и откинула полог юрты.

В юрте было душно. Настасья развела огонь в очаге и теперь возилась с котлом, пытаясь вскипятить воду. Дым уходил плохо, всё больше клубился понизу, и от него слезились глаза.

Данилка сидел у стены и возился с деревяшкой: вырезал что-то ножичком, который выпросил у девочки-прислужницы. Та сидела у полога, поджав ноги, и глядела на княжича с опасливым любопытством.

Ульяна опустилась на тюфяк и прислонилась спиной к стенке юрты. Закрыла глаза.

Дома она в этот час сидела бы за прялкой или проверяла погреба, считала запасы на зиму. В тереме тянуло бы хлебным духом да щами. За окном, затянутым бычьим пузырём, желтели бы берёзы: осень в их краю начиналась рано, и листва облетала уже к Покрову.

А здесь не было даже лавки, чтобы сесть по-людски.

Настасья, словно подслушав её мысли, пробурчала.

— Ну и житьё тут, прости Господи. Дров нету, одним кизяком топят. Воняет, аж глаза щиплет. Хлеба не допросишься. Молоко кислое... Как они живут-то?

— Неплохо живут, — невесело улыбнулась Ульяна, вспомнив, что год за годом русские князья ездили на поклон к ханам, возили в Орду великий оброк, терпели разорения своих княжеств, набеги степняков...

Данилка оторвался от своего занятия и поднял голову.

— Матушка, а сколько мы тут будем?

Ульяна посмотрела на сына. Что ответить ему, она не знала и потому сказала то единственное, что могла.

— Сколько надобно, сынок. Сколько Бог даст.

Взгляд княжича стал не по-детски серьёзным. Он отложил деревяшку и ножик и повернулся к матери всем телом.

— А давай сбежим, матушка. Ночью. Дядька Ратмир нам подсобит. Доберёмся до коней... Я дорогу запомнил!

— Данилка, вокруг степь на много дней пути. Без коней и припасов мы и дня не протянем. А дядьку Ратмира крепко стерегут.

Княжич упрямо дёрнул подбородком.

— Дядька Ратмир вырвется! Он сильный, он пятерых ордынцев раскидает! А потом мы...

— Довольно, — резко произнесла Ульяна, скрывая за строгостью страх за сына.

Даниила с детства растили будущим воином и защитником, перед глазами у него всегда стояли дружинники из княжеского войска. А своему наставнику он едва не заглядывал в рот и стремился быть во всём похожим на дядьку Ратмира. Ульяна знала, что коли сыну взбредёт что в голову, то Данилка от своего не отступится.

Мальчик замолчал, и на лице у него проступило несколько алых пятен. Он злился.

— Стало быть, мы тут просто будем сидеть? — выпалил он. — Как мыши в ловушке? Ждать, пока хан решит, что с нами делать?

— Да, — ещё строже сказала Ульяна, хмурясь. — Мы будем ждать. Дядька Ратмир тебе что говорил? добрый воин не тот, кто первым в драку лезет. А тот, кто...

— ...кто выбирает время для удара, — нехотя закончил мальчик. Вздохнул и опустил плечи. — Я помню.

— Вот и помни. Время придёт, сынок. А пока мы должны... потерпеть.

Данилка поглядел на неё исподлобья, как глядит волчонок, которого взяли за загривок.

— Я стерплю, матушка. Но ежели кто тебя тронет, то терпеть не стану.

От страха за сына россыпь ледяных мурашек прокатилась у Ульяны по позвоночнику. Она ничего не стала отвечать, лишь подумала, что стоит попросить Настасью приглядывать за мальчиком, пока её самой нет в юрте.

Слова сына вернули мысли Ульяны к хану. Впрочем, едва ли она о нём забывала хотя бы на миг.

Неужто хан Тимур обманул её мужа? Посулил ему свободу, а потом настиг в степи и расправился с ним?

И пусть Глеб отрёкся от неё и сына, пусть променял на ханскую милость, Ульяна не желала ему лютой смерти. Он был отцом её сына.

А что, если не отказывать хану Тимура, но и не соглашаться? Склонить голову и притвориться покорной, сказать «да, хан, воля твоя» и выгадать время?

Коли... коли с Глебом и впрямь приключилась беда, то она обязана носить траур по мужу. И по людскому закону, и по божьему. Сорок дней она не может и помыслить о новом замужестве.

Не так уж много. Но и не мало. За сорок дней в степи многое может перемениться. В Орде нынче неспокойно. Степняки грызутся меж собой, потому и ослабла их власть над русскими землями.

Ханская рука уже не так тяжела, как прежде. Князья, что посмелее, огрызались и не платили дань в срок. Кто-то, сказывали, и вовсе войско собирал. Ордынцы грозились, но поделать пока ничего не могли. Им и своих забот хватало. Великая Замятня пожирала степь изнутри, и ханам было не до строптивых русских данников.

А даже если ничего за дурного за сорок дней не приключится, и ей придётся воротиться в княжество с ордынским мужем... это ещё не конец.

На своей земле всё будет иначе. Там она не пленница, а дочь князя Дмитрия, которую помнят и чтут. Там батюшкины бояре, что давали ему клятву на кресте. Они Глеба терпели через силу, она это знала, видела по лицам, по тому, как отводили глаза, когда князь привёл полюбовницу в терем.

А дружина? Коли дружина узнает, что Глеб отрёкся от жены и сына в ханском шатре, что бросил их в степи ради собственной шкуры, отдал во власть хана Тимура, много ли воинов такое стерпят?..

Не напрасно ведь отец Ульяны, князь Дмитрий, всеми силами оберегал княжество от степняков. К ордынцам они не привыкли и привыкать не захотят.

Стало быть, с одним ханским ставленником, пусть и мужем её, против воли навязанным, можно и побороться.

Ульяна почувствовала, как глухо и часто забилось сердце, и тотчас одёрнула себя. Рано об этом думать. Рано. Сперва надо отсюда выбраться.

А прежде — выгадать себе время.

Батюшка бы её понял, — подумала Ульяна. Батюшка и сам так делал: кланялся и улыбался баскакам, а потом, за закрытыми дверями, делал по-своему. Хитрость — не грех, когда ты слабее. Грех — сдаться.

***

На другой день в юрту к княгине пришёл ханский толмач и передал, что вечером её будет ждать хан Тимур.

И пусть всё внутри сжал ледяной ужас, Ульяна постаралась не показать своего волнения перед чужаком со слишком цепким взглядом. Выдохнула она, лишь когда за толмачом опустился полог.

После полуденной трапезы — всё та же баранина и пресные лепёшки — княгиня поднялась и оправила летник.

— Пойдём, — сказала она Настасье. — Прогуляемся.

Накануне Ульяна была слишком растеряна, чтобы внимательно смотреть по сторонам. Но ночь принесла ей ясность, и теперь Ульяна видела тяжёлую дорогу, что лежала перед ней. Всеми силами она будет бороться за своего сына и свои земли. Станет покорной голубкой, кроткой горлицей, не позволит себе ни единого косого взгляда. Сделает всё, чтобы хан Тимур не почуял неладного... и выгадает время для одного-единственного удара.

Данилка увязался вместе с ними, и Ульяна не стала его удерживать: пусть лучше будет на глазах. Они и трёх шагов не успели ступить, как у них за спинами вырос стражник.

Ульяна шла медленно, будто бесцельно, поглядывая по сторонам. Настасья брела рядом, бормоча что-то про жару и пыль, а Данилка держался чуть впереди, жадно вертя головой.

Ставка жила своей обычной жизнью, и Ульяна вскоре пожалела, что из-за своей блажи покинула юрту в разгар солнцепёка и изнемогает нынче от жары. Что она, глупая женщина, могла увидеть?..

А спустя несколько мгновений Ульяна замедлила шаг, когда поняла, что кое-что она всё же заметила.

Воины.

Они переменились.

У коновязей толпились конюхи, осматривая копыта лошадей и проверяя подпруги. В тени большой юрты сидели четверо мужчин и тёрли песком пластины от доспехов. А чуть в стороне молодые степняки перетягивали тетиву на луках. У крайних юрт, где ещё вчера сушились шкуры, нынче стояли повозки, и в них грузили мешки и бурдюки. Несколько женщин скатывали войлок и его увязывали в тюки.

— Матушка, гляди, — тихо окликнул её Данилка. — Коней сколько пригнали.

На выпасе, где вчера бродило два-три десятка лошадей, нынче стоял целый табун.

Ханское войско собиралось в поход.

Ульяна пожалела, что не разумеет язык степняков. Вокруг неё кипела жизнь, люди переговаривались, но она не могла понять ни слова. Жаль, отец не успел её научить, а Глеб потом не дозволил...

— Матушка, а как же дядька Ратмир? — спросил Данилка, когда они, обойдя ханскую ставку по широкой дуге, свернули к своей юрте. — Не пойдём к нему?

— Нет, сынок. Нынче не пойдём.

Даниил остановился и вскинул на неё упрямый взгляд.

— Но почему?!

— Стражники вокруг него, и лишний раз ходить туда не следует.

Данилка насупился, но смолчал. Он понял, о чём говорила матушка, ведь Ратмир и сам учил его не лезть на рожон без нужды, не показывать врагу, что тебе дорого. А мальчик хоть и горяч был, но не глуп, и дядькины уроки помнил крепко.

Дядька-пестун для него давно стал больше, чем наставник. Много больше. Ратмир учил его сидеть на коне, метать нож, плавать в холодной реке. Всему тому, чему должен учить отец, но не учил.

Ратмир подбрасывал его вверх, когда Данилка был совсем мал, и ловил в крепкие руки, и мальчишка визжал от восторга. Ратмир ругал его за разбитые коленки и рассказывал про дедовы походы. Может, оттого Глеб и невзлюбил дружинника. Потому что видел, к кому тянется мальчик.

Вздохнув, Ульяна погладила сына по русым вихрам.

Дождаться вечера было непросто. Княгиня не находила себе места и думала о том, удастся ли ей обмануть хана Тимура. Тот ведь не был глупцом. Глупцы в Орде умирали рано и ханами не становились.

Кто она и кто он? Глупая, слабая женщина против умудрённого мужчины?..

Но потом Ульяна смотрела на сына. Ради него она и не на такое отважится. Ради него она обманет кого угодно.

Когда солнце опустилось к самому краю земли, и воздух, наконец, посвежел, Ульяна поднялась. Расправила летник, проверила убрус и затянула потуже пояс.

— Настасья, пойдёшь со мной к хану. И ты, отче, — обратилась она к отцу Никону, который весь день провёл в тихой молитве у стены.

Духовник встал и молча перекрестил её. Настасья поправила повойник и одёрнула подол, и Ульяна заметила, как побелели у боярыни костяшки пальцев, когда та сцепила руки перед собой. Страшно ей было. Но виду Настасья не подала.

В ханский шатёр их провели без промедления. Стражники откинули полог, и Ульяна шагнула внутрь. В нос ударил знакомый сладковатый запах. Она успела его возненавидеть...

Нынче шатёр выглядел иначе. Посередине на низком столе расстелена была белая ткань, и на ней стояли блюда, каких Ульяна за два дня в ставке не видала. На серебряном подносе лежали куски жареного мяса. По краям стояли пиалы с густой жёлтой похлёбкой. Чуть в стороне высилась горка медовых сладостей. На тарелки лежали лепёшки, да не те пресные, безвкусные, а пышные, масляные.

Хан Тимур восседал на прежнем месте, на коврах. По правую руку от него сидел толмач и приближённые, а вот место по левую руку пустовало, и когда Ульяна вошла, ей указали на него. Настасью и отца Никона усадили в самом конце стола.

Крупная дрожь ледяной волной прошла по Ульяне, стоило ей подойти и сесть рядом с ханом. Она почти не слышала толмача, который сказал, что хан приветствует её и хочет, чтобы княгиня разделила с ним трапезу.

Вкуса еды она тоже не почувствовала, к угощениям едва притронулась.

Прислуживали за столом молчаливые, быстрые женщины в тёмных одеждах. Одна из них, совсем молодая, с гладким круглым лицом и тяжёлой чёрной косой, поставила перед Ульяной пиалу с похлёбкой и тотчас отступила. Ульяна подняла глаза, чтобы кивком поблагодарить, и поймала её взгляд.

Женщина смотрела на неё всего мгновение, не дольше, но этого хватило. В её тёмных глазах была густая, горячая ненависть. Она тут же отвернулась и скользнула прочь, затерялась среди прислуги, но Ульяна ещё долго чувствовала её взгляд на своей коже, будто ожог.



Хан между тем ел неторопливо, брал мясо рукам и запивал его из серебряной чаши. Когда с трапезой было покончено, он откинулся на подушки и указал рукой на молодого воина рядом с собой.

— Хан говорит: это темник Тагай, — перевёл толмач. — Хан выбрал его для тебя, княгиня.

Ульяна медленно перевела взгляд с хана на мужчину, о котором тот говорил. Внутри у неё всё сжалось в тугой, ледяной узел, но лицо осталось спокойным.

Ханский воевода показался ей молодым. Лет двадцати пяти, не старше. Он сидел неподвижно, и тёмные, чуть раскосые глаза смотрели на княгиню. На скуластом, обветренном лице залегла резкая складка между бровей.

Ульяна поспешно опустила глаза, чтобы не разглядывать его слишком долго.

— Хан говорит, — продолжил толмач, — что Тагай возьмёт тебя в жены и поедет с тобой в княжество. Будет следить, чтобы дань платилась. Хан верит ему, как себе.

— Благодарю тебя, хан, за заботу, — произнесла Ульяна ровным голосом, и каждое слово далось ей так тяжело, будто она глотала острые ножи. — Но дозволь спросить, что стало с мужем моим, князем Глебом, которого ты отпустил?.. Коли погиб он, то... — голос подвёл её, и она замолчала, чтобы скрыть дрожь. — То, выходит, оставил меня вдовой, а вдова по нашему закону обязана носить траур сорок дней. Покуда они не минуют, я не смею помышлять о новом муже. Ни один священник не обвенчает меня...

Пока толмач переводил, хан внимательно слушал, и лицо его менялось, как меняется небо перед грозой. Усмешка сползла с губ. Глаза сузились, потемнели ещё сильнее, и хан Тимур подался вперёд. Рука его, тяжёлая, с широкой ладонью и короткими крепкими пальцами, поднялась и обхватила подбородок Ульяны и притянула ближе к нему.

— Обмануть меня вздумала, княгиня? — прошипел он на русском языке.

Русский язык. Хан говорил по-русски.

Ульяну будто ледяной водой окатили с головы до ног. Стало быть, он понимал. Всё это время, с самого первого дня, когда она стояла в этом шатре и слушала, как муж от неё отрекается. Когда просила за своих людей. Когда Данилка дерзил ему, а она бросилась между ними. Хан слышал каждое её слово и не нуждался ни в каком толмаче.

И если хан разумеет по-русски, то кто ещё? Стражник, что ходит за ней по пятам? Прислужница? Сколько чужих ушей вокруг неё, и все ли они глухи?

Пальцы хана всё ещё сжимали её подбородок. Ульяна видела его лицо совсем близко — тяжёлые веки, тёмные глаза, морщины у рта, — и чувствовала жар его дыхания на своей щеке.

Страх скрутил ей внутренности, но она заставила себя не отводить взгляд. Медленно, через силу. качнула головой.

— Нет, хан. Не обмануть. Я сказала правду.

Краем глаза она увидела Настасью. Боярыня побелела как полотно и тряслась так, что подпрыгивали края убруса у неё на груди.

Хан подержал Ульяну ещё мгновение, потом разжал пальцы и откинулся на подушки. Махнул рукой толмачу, и тот тут же припал к нему, выслушивая, а затем повернулся к Ульяне и перевёл.

— Хан говорит, княгиня, что чтобы темник Тагай сел в тереме, венчаться не нужно. Хан посадит, и темник Тагай будет править. С тобой или без тебя.

А вот о Глебе хан не сказал ни слова. Жив ли он?..

Глеб мог успеть уйти от погони, вдруг подумала Ульяна. Он всё же был лучшим воеводой её отца, и дело своё знал крепко. Её с сыном он предал, но разума не лишился. Догадался, что хан просто так его не отпустит, и затаился где-то? Выждал немного и скрылся?

Ведь разве бы не показал ей хан мужа — живого или мёртвого — коли б был Глеб в его руках?..

Ульяна поспешно опустила взгляд, чтобы не выдать себя.

Угроза хана её испугала. Она знала, что рука у хана Тимура не дрогнет, и он не пощадит ни её, ни Данилку. Коли решит.

Княгиня стиснула зубы. Страх был, и он был огромный, но рядом с ним, где-то глубоко, под рёбрами, жил другой голос. Батюшкин. «Хитрость — не грех, когда ты слабее. Грех — сдаться».

— Прости меня, хан, если слова мои не угодны, — тихо произнесла Ульяна, склонив голову ещё ниже. — Я не противлюсь твоей воле. Но я знаю свою землю и своих людей. Коли посадить в тереме чужого человека без венчания, они заропщут. А непокорное княжество — худой данник, хан Тимур.

Хан выслушал её и долго молчал. Пальцы его лениво перебирали кисти на подушке, и это неспешное движение почему-то пугало Ульяну до дрожи.

— Я с тобой по-хорошему, княгиня, — сказал хан снова по-русски, без толмача. — По-плохому тебе не понравится. Ни тебе, ни сыну твоему.

Ульяна почувствовала, как холод расползается по спине.

— И я с тобой по-хорошему, хан, — ответила Ульяна, и голос её был тихим и покорным, и глаза опущены, как подобает. — Я радею лишь об одном: чтобы ничего дурного не приключилось ни со мной, ни с моим сыном. Мы оба в твоей воле.

Хан бросил на неё острый взгляд, но лицо его оставалось неподвижным, и Ульяна не могла угадать в нём ни злости, ни одобрения.

— Ступай, — сказал он. — Я подумаю.

Ульяна поклонилась. Поднялась с ковра, и даже колени её не подогнулись, хотя должны были. Настасья вскочила следом, едва не запутавшись в подоле. Отец Никон встал молча, перекрестился и пошёл к пологу. Не дойдя до него одного шага, Ульяна почувствовала спиной чужой, тяжёлый взгляд.

Она чуть повернула голову и увидела, что на неё смотрел темник Тагай. За весь вечер он не произнёс ни слова. Он сидел за столом так, будто ничего его не касалось. Но сейчас, когда она уходила, в его тёмных глазах мелькнуло что-то, чему она не сумела подобрать названия.

Ульяна отвернулась и спешно покинула ханский шатёр. Прохладный ночной воздух остудил горячие щёки. Ульяна запрокинула голову и увидела над собой чёрное, огромное небо, густо усыпанное звёздами. Ветер принёс запах полыни и костров, и где-то далеко ржали лошади.

Они отошли от ханского шатра на добрый десяток шагов, прежде чем Настасья схватила Ульяну за локоть и выдохнула, будто всё это время не дышала.

— Матушка... княгинюшка... я чуть не обмерла там...

— Тише, Настасья, — Ульяна мягко высвободила руку и пошла дальше.

Стражник сопровождал их, и она не знала, разумеет ли он по-русски.

Шли молча, пока не добрались до юрты. Воин у полога кивнул им и отступил. Данилка уже спал, но, кажется, упрямо дожидался её до последнего мига: не переодел рубаху ко сну, да и заснул поперёк тюфяка.

Улыбнувшись, Ульяна почувствовала, как при виде сына на глаза навернулись слёзы. Она бережно перевернула Даниила и укрыла, а, выпрямившись, встретилась взглядом с духовником.

— Отец гордился бы тобой нынче, — сказал он, и у княгини дрогнули губы.

Она часто заморгала, чтобы не расплакаться, весь вечер ведь крепилась, перед ханом не дрогнула, а от одного доброго слова чуть не рассыпалась.

— Ты молода, Ульяна Дмитриевна, — продолжил отец Никон, — но разумна не по годам. Не каждый муж сумел бы говорить с ханом так, как ты нынче говорила.

— Я испугалась, отче, — прошептала она. — До смерти испугалась.

— Это ничего, — даже морщины смягчились на строгом лице духовника. — И про траур ты ладно придумала. А про венчание и того вернее сказала. Без венчания степняк в тереме — не муж, а приблудный пёс.

И отец Никон довольно кивнул.

А на другой день Ульяна узнала, отчего степняки в ханской ставке начали готовиться к походу.

Оказалось, взбунтовался кто-то из русских князей, и хан Тимур велел собрать войско, чтобы покарать строптивца.





Глава 4


Данилка упросил её посмотреть, как степняки покидали ставку хана. Ульяна согласилась скрепя сердце, в какой уже раз напомнив себе, что её сын — не только её сын, но и княжич, будущий правитель, и она не может посадить его в юрте, укрыв от целого мира. Пусть порой ей нестерпимо того хотелось.

Когда ордынцы выдвинулись, Ульяне показалось, что земля затряслась, задрожала от сотен лошадиных копыт и ударов. Огромная людская волна прошла сквозь ставку. Она и Данилка не стали далеко отходить от юрты, стояли подле полога, и перед глазами мелькали конские бока, стремена, потёртые сёдла, колчаны со стрелами, сабли в потемневших ножнах. Скуластые, обветренные лица проплывали одно за другим. Чужие, незнакомые лица.

Данилка стоял рядом и смотрел во все глаза. Губы его были сжаты, а кулаки стиснуты вдоль тела.

— Куда они идут, матушка? — спросил он, когда последние всадники скрылись за холмом, оставив за собой рыжее облако пыли, долго не оседавшее в неподвижном воздухе.

Ульяна промолчала. Как ей сказать сыну, что ордынская конница идёт карать кого-то из русских князей? Что где-то сейчас, может, в нескольких днях пути от их родного дома, такая же женщина прижимает к себе такого же мальчишку и глядит на горизонт, откуда придёт беда?

Данилка посмотрел на неё и всё понял по лицу. Нахмурился. Скулы у него заострились, совсем как у Ратмира, когда тот злился.

— Я вырасту, матушка, — сказал он тихо и твёрдо, глядя туда, где ещё оседала пыль. — И прогоню их с нашей земли. Всех до единого.

Ульяна провела ладонью по светлым вихрам сына и ничего не ответила.

Кто знает?

Может, из таких клятв и вырастают князья, которые однажды перестают платить дань.

Ставка после ухода войска изменилась. Вокруг стало тише. Юрт поубавилось, ведь многие воины забрали свои. Вечером уже не разводили так много костров, и вокруг них собиралось меньше мужчин. Впрочем, беззащитной свою ставку хан Тимур не оставил. Сам он её не покинул. Как и темник Тагай, на которого Ульяна не могла глядеть без внутренней дрожи.

Княгиня увидела его мельком: он прошёл по ставке, приказывая что-то на своём резком, гортанном языке. Вестимо, хан оставил его при ней.

Стеречь.

Или ждать.

И даже её стражников поубавилось. Двое вместо четверых. Но всё ещё достаточно, чтобы Ульяна и думать не смела о побеге. И всё же в груди у неё шевельнулась робкая, осторожная надежда. Ханское войско ушло на войну. А войны бывают разные. Не всегда побеждает тот, кто сильнее. Иной раз строптивый князь оказывается крепче, чем думали, и ордынская конница увязает в лесах и болотах, и возвращается ни с чем. Или не возвращается вовсе…

И тогда хану Тимуру станет не до неё и не до её княжества, потому что свою бы голову уберечь.

Быть может... Быть может.

Ульяна стояла у юрты, щурясь от солнца, и думала об этом, когда заметила женщину.

Та шла к ней через всю ставку. Молодая, с гладким круглым лицом и тяжёлой чёрной косой, перекинутой через плечо. На запястьях при каждом шаге тонко звенели серебряные браслеты. Ульяна узнала её. Эта женщина прислуживала в ханском шатре накануне за трапезой и мазнула по княгине взглядом, полным ненависти.

Ульяна выпрямилась. Рядом с ней насторожилась и Настасья.

— Это ещё кто? — буркнула она, сощурившись.

Женщина подошла и остановилась в трёх шагах. Она смотрела на Ульяну прямо, не опуская взгляда, и в глазах её была вся та же ненависть.

Она заговорила сперва на своём языке, а потом произнесла по-русски, с трудом подбирая слова.

— Ты... жена для Тагай?

Княгиня уклончиво повела плечами. Она не знала, чего ожидать от незваной гостьи.

Губы женщины изогнулись в оскале. Она указала на себя рукой и сказала.

— Айгуль... первый жена Тагай.

Договорив, замолчала, глядя на Ульяну в упор, ожидая ответа. Настасья за спиной княгини тихо охнула, но она сама и бровью не повела. Даже улыбнулась приветливо и склонила голову, показав, что поняла её.

Стало быть, у темника Тагая уже была жена. Первая, так сказала Айгуль. Может, спустя ещё несколько дней отыщется и вторая?..

В тёмных глазах Айгуль горел отчаянный огонь. То, как она произносила имя мужа... Любовь, замешанная с ненавистью, что может быть сильнее этого чувства?

Ульяна крепко задумалась, а вот говорить с Айгуль больше не стала. Вместо этого, как вернулись в юрту, обратилась к девушке-прислужнице, которую к ней приставили. Нынче княгиня особенно сильно жалела, что муж не позволил ей выучить язык степняков. Если бы она могла объясниться с той же Айгуль...

Ульяна проглотила горькое разочарование, осевшее на языке, взяла в руки лепёшку и, указав на неё, громко и чётко произнесла.

— Ле-пеш-ка.

И взглянула на девчушку, которая смотрела на неё, удивлённо моргая. Кажется, она не разумела, что от неё хотела княгиня.

Вздохнув, Ульяна указала на кувшин.

— Кув-шин.

Затем тронула своё лицо, назвала его. Прикоснулась к тюфяку. Подошла к стенке юрты... И вскоре девчушка догадалась. Закивала так быстро, что боязно стало, как бы не переломилась тонкая шея. Указав на лепёшку, медленно выговорила незнакомое слово. Затем в точности повторила всё то, что делала Ульяна, и называла вещь всякий раз, как касалась её.

— Матушка, ты что делаешь? — удивлённым шёпотом спросил Данилка, наблюдавший за ними с тюфяка.

Бледные губы Ульяны дрогнули в слабой улыбке.

— Хочу знать их язык, сынок, — сказала она тихо. — Дядька же Ратмир учил тебя, что своего врага нужно знать.





Глава 5


В ставке хана творились чудные вещи. На другой день, как покинуло её войско, прибыли посланники. Да не от русских князей, как помыслила сперва Ульяна. Нет, к хану Тимуру приехали соплеменники.

Княгиня не сразу поняла, что происходит. Сидела в юрте с Данилкой, разбирая новые слова, когда снаружи раздался конский топот. Да такой, что задрожала земля.

Данилка вскочил первым и метнулся прочь из юрты. Ульяна даже перехватить его не успела, но сын сам остановился у полога и повернулся к ней.

— Это ордынцы, — произнёс разочарованно.

Неужто ждал кого-то другого?..

Ульяна не позволила горестному вздоху сорваться с губ. Даниил не заговаривал с ней об отце, но она и так знала, что уход Глеба оставил в груди их сына рваную кровоточащую рану. Быть может, он всё ещё надеялся, что отец за ними воротится? Потому и искал его жадным взглядом всякий раз, как выходили они из юрты.

Поджав губы, Ульяна выглянула наружу. Через ставку, вздымая пыль, промчался отряд: около дюжины всадников на взмыленных конях. Когда лошади остановились, к ним со всех сторон бросились юноши и воины помладше: приняли поводья, помогли приехавшим спешиться.

Ульяна отметила, что самый первый всадник носил богатый халат, расшитый по вороту, и сапоги из мягкой красной кожи. Простой гонец такие одежды на надел бы.

У ханского шатра забегали люди. Стражники расступились, откинули полог, и всадники один за другим скрылись внутри. Женщины бросили свои дела и припали к кострам, подготавливая кушанья. Только и звенели колокольчики в их косах, когда относили густо заставленные подносы в ханский шатёр. Вскоре к нему потянулись оставшиеся в ставке воины. Шли они торопливо и на хожу оправляли оружие.

— Кто это, матушка? — Даниил нахмурился совсем по-взрослому.

— Не ведаю, сынок.

Ульяна и вправду не знала. Но видела, что приехавшие — не рядовые воины.

Девчонка-прислужница, заставшая у полога, выглядела испуганной. Губы её были сжаты, глаза бегали, а тонкие пальцы мяли край рукава, скручивая ткань в жгут.

— Что случилось? — спросила Ульяна, показывая рукой на всадников. — Кто приехал?

Прислужница затрясла головой. Залопотала быстро, сбивчиво, и Ульяна не поняла ни слова. Потом девочка осеклась, нахмурилась, видно, вспоминая те русские слова, которые они разучивали накануне, и выдавила.

— Большой... муж... Там, — она махнула рукой на восток. — Далеко...

— Из столицы? — попробовала угадать Ульяна. — От другого хана?

Девочка не поняла, замотала головой, и на глазах у неё блеснули слёзы. Она хотела объяснить, отчаянно хотела, но слов не хватало. И тогда она подняла руку, ущипнула себя за предплечье до красной отметины и показала княгине. Потом ткнула пальцем в сторону ханского шатра.

— Больно, — сказала по-русски.

Слово она выучила утром, когда Данилка обжёгся о котёл, и Настасья причитала.

— Больно. Плохо.

И прижала ладони к лицу, раскачиваясь из стороны в сторону, как раскачиваются, причитая, над покойником.

Ульяна переглянулась с Настасьей. Боярыня стояла у очага и глядела на девчонку с тревогой.

— Худо дело, матушка, — тихо проговорила Настасья. — Гляди, как девку перепугало.

Ульяна кивнула. Она не знала, кто приехал и с какими вестями. Но чутьё, унаследованное от отца, то самое, что помогло ей нащупать верные слова в ханском шатре, подсказывало: что-то в ставке пошло не так, как задумывал хан Тимур.

Уже третий день, как ему даже до неё не было дела. После пира, когда он показал Ульяне темника Тагая, хан Тимур со своей пленницей больше не говорил и к себе в шатёр не звал.

Вопрос лишь в том, к добру это или к беде.

Остаток дня Ульяна провела в юрте. Выходить не стала: пока в ставке гостили незнакомые воины, лучше было не мозолить глаза.

С девчонкой-прислужницей они продолжали учить слова. У Данилки выходило даже лучше, чем у матери: кое-что он нахватался у дружинников ещё в тереме, многие разумели язык ордынцев, вот и прилипало по чуть-чуть.

Вечером из ханского шатра доносились громкие, сердитые голоса. Однажды Ульяне показалось, что она услышала, как говорил хан Тимур: резко, отрывисто. Он был зол.

А на рассвете княгиню разбудил конский топот. Она выглянула из юрты и увидела, как посланники покидают ставку. Уехали они так же стремительно, как прискакали и унеслись на восток, прежде чем солнце поднялось над краем степи.

Ульяна выждала до полудня. Убедилась, что никто не рыщет по ставке с озабоченным видом, поднялась, одёрнула летник и повернулась к сыну.

— Пойдём к дядьке Ратмиру.

Дружинника они нашли на прежнем месте, у невысокой коновязи. Он сидел, привалившись спиной к столбу, и латал рубаху. Вернее, пытался латать, потому что иголка в его широких пальцах выглядела до того нелепо, что Ульяна в другое время непременно бы улыбнулась.

Он поднялся при виде княгини. Данилка кинулся к нему со всех ног, и Ратмир положил тяжёлую ладонь ему на голову, и мальчик замер, прижавшись к его боку.

За несколько минувших дней Ратмир похудел и осунулся, кожа нынче обтягивала широкий подбородок и скулы. Разбитые губы зажили, но на шее чуть ниже уха темнела свежая полоса: след от удара, будто его хлестнули плетью или верёвкой.

Ульяна скользнула глазами по этой отметине и тут же перевела взгляд выше, на лицо Ратмира, надеясь, что Данилка, уткнувшийся дружиннику в бок, не заметил.

— Видала, Ульяна Дмитриевна, как взбаламутилось змеиное гнездо? — спросил дружинник. — Добрая половина войска ушла. Накануне псы другие прискакали.

— Тише ты, — Ульяна оглянулась на стражника.

Тот хоть и стоял поодаль, мог услышать.

— Хан Тимур со мной по-русски говорил, — произнесла она, окинув Ратмира строгим взглядом.

Тот без слов уразумел, о чём толковала княгиня, и виновато склонил голову.

— Хан хочет выдать меня за своего темника. Тагая, — одними губами прошептала Ульяна.

Злость вспыхнула в глазах Ратмира, и он заскрежетал зубами.

— Не слыхал о таком, — смирив себя, произнёс тихо. — Зато слыхал, что в столице у них занялась большая смута. Кто-то из ханских родичей мутит воду. Кровь пролилась. А посланники приезжали просить подмогу.

Ульяна ошеломлённо выдохнула и поднесла ладонь к губам, пряча волнение. Широко распахнутыми глазами она всмотрелась в лицо Ратмира. Тот казался довольным.

— Коли б и мы с места снялись... — пробормотал тот себе под нос. — Может, сдюжили бы сбежать.

Княгиня только резко мотнула головой: молчи, мол. Да и Данилка рядом стоял, мог услышать то, что не для его ушей предназначалось.

Ратмир вновь понятливо кивнул и посмотрел на воспитанника.

— А вот скажи-ка мне, княжич, ты вчера тетиву тянул, как я учил, или поленился?

— Нечем тянуть, дядька Ратмир, — буркнул Данилка. — Лука-то нет.

— А верёвка? Верёвку возьми, привяжи к столбу и тяни. Руки должны помнить.

Мальчик сперва вспыхнул досадой: мол, и как сам не додумался, а потом радостно кивнул и пообещал верёвку непременно привязать.

Ульяна же, взглянув на прощание на Ратмира, увела сына в шатёр. Не стоило им слишком часто и долго с ним беседовать, но и так она несколько дней выжидала. Ещё и Данилку с собой взяла, мол, водила того повидаться с дядькой.

Вот бы ордынцы перегрызли друг друга, — так думала Ульяна, медленно идя по ставке.

Если в столице пролилась кровь, хану Тимуру придётся выбирать: держаться за ставку или мчаться спасать власть. Может, станет не до русской княгини и её маленького княжества.

А там прав Ратмир. Может, сдюжат они сбежать.





Сегодня хочу познакомить вас с первой книгой нашего литмоба от Александры Каплуновой

Княжна-попаданка. Между Русью и Степью





Глава 6


В ставке наступило обманчивое затишье. Войско ушло, посланники к хану Тимуру больше не приезжали, а он не звал к себе Ульяну и не говорил с ней о свадьбе со своим темником. Ей даже стражника лишь одного оставили, а второго забрали.

Ульяна сердцем чуяла, что тишина установилась ненадолго. Порой перед сильной грозой мир так же замирал, и не было слышно пения птиц, и даже ветер не шевелил высокую траву, но вскоре приходила буря и смывала всё на своём пути, сгибала многовековые деревья.

И Ульяне казалось, что в ставке даже воздух стал гуще и тяжелее. Ну, точь-в-точь как перед грозой.

Она не растрачивала время попусту. Усердно учила язык с девочкой-прислужницей, а ещё выпросила себе иглу, нитки и кусок грубого полотнища. Она не привыкла сидеть в тереме без дела, и руки тосковали по прялке.

Правда, на сей раз вышивать княгиня надумала вовсе не рубашку для сына.

Настасья фыркнула, увидев, что ей принесли.

— Это ж дерюга, матушка, а не доброе полотнище. У нас из такой мешки шьют.

— Вот и славно, — Ульяна тонко улыбнулась.

— Ништо обидеть тебя хотели? Потому и притащили самое негодное, что было, — Настасья разгневанно покачала головой.

— Мне всё сгодится, — ответила княгиня и принялась раскраивать полотнище.

— Что же ты из неё сошьёшь, Ульяна Дмитриевна?

— Мешки.

— Мешки? — Настасья подняла брови. — Зачем нам мешки, коли класть в них нечего?

Ульяна не ответила. Настасья посмотрела на неё, потом на полотно, потом снова на княгиню и больше вопросов не задавала. Дурой она не была.

Занятие, пусть и не привычное, успокаивало. Руки двигались, игла ныряла в грубую ткань и выныривала обратно, стежок за стежком, и мысли текли ровнее, яснее. Ульяна кроила дорожные сумы — широкие, крепкие, с длинными лямками, чтобы перекинуть через седло. Или через плечо, ежели придётся идти пешком.

А спросит кто, так скажет, что жениха своего, темника Тагая, надумала подарком одарить.

Тот, впрочем, на её пути больше не попадался, и Ульяна думала, что не напрасно осмелилась хану Тимуру про положенные сорок дней траура напомнить. И что, коли не соблюсти сроки, ни один священник её не обвенчает.

Потому как степняки не могли отмахнуться от веры, пусть и чужой. Даже девки их крестились перед тем, как стать жёнами русских князей, чтобы обряд можно было провести чин по чину.

Темник Тагай, вестимо, креститься не станет. Но и хан Тимур едва ли решится поженить их, нарушив устои, коли хочет, чтобы его человека приняли в русском княжестве мужем русской княгини.

Данилке в юрте усидеть становилось с каждым днём всё труднее. Да и нельзя было держать мальчишку вечно подле материнской юбки. Ему дядька Ратмир задал упражняться, и княжич отыскал уже подходящую верёвку.

Но оставлять его одного Ульяна страшилась. Когда могла, сама выходила с ним. Или поручала Настасье приглядывать, а порой уводил его отец Никон и о чём-то долго разговаривал, и после этих бесед Даниил возвращался всегда серьёзный и задумчивый.

В тот день всё шло, как обычно. Ульяна почти закончила сшивать два куска полотна и выучила с десяток новых слов. Она повторяла их про себя, чтобы лучше запомнить, когда снаружи раздался шум. Непривычный для ставки, потому он мгновенно привлёк внимание княгиня.

Коротко вскрикнул ребёнок, следом она услышала резкий женский возглас. И перепуганный, громкий голос Настасьи.

Ульяна отбросила шитьё и выскочила наружу.

Неподалёку от их юрты собралась толпа. Женщины, дети, двое стариков. Ордынские мальчишки сбились в стайку и галдели, тыча пальцами. Настасья стояла в стороне, красная, растрёпанная, и пыталась прорваться вперёд, но ей не давали: широкоплечая женщина загородила дорогу и что-то зло выкрикивала ей в лицо.

В середине на вытоптанной земле стоял Данилка. Рубаха у него на плече была разорвана, волосы испачканы в пыли, а на скуле наливался багровый синяк. Тыльной стороной ладони он утирал кровь с разбитой губы. В нескольких шагах от него на земле сидел другой мальчишка, помладше княжича, с расквашенным носом и ссадиной на лбу.

Ульяна шагнула к сыну, но дорогу ей заступила Айгуль.

Первая жена темника Тагая стояла перед ней, и лицо её горело тёмным, яростным румянцем. Косы растрепались, браслеты на запястьях звенели от того, как тряслись её руки. Она указала пальцем на Данилку и быстро, зло заговорила.

Ульяна не понимала всего, но кое-что смогла уловить. Несколько раз она услышала имя Тагая. Потом слово, которое выучила ещё давно: сын. И другие, которых не знала, но Айгуль выплёвывала их с такой ненавистью, что смысл Ульяна угадала: оскорбление.

Или её, или Данилки.

Кажется, сидевший мальчишка на земле был сыном Тагая и Айгуль. И теперь мать защищала его, словно соколица.

Ульяна спокойно обошла Айгуль, которая шагала за ней по пятам, и подошла к сыну. Глаза у Данилки были сухие и злые, когда он резко вскинул голову, глядя на мать.

— Он про тебя дурное сказал, матушка, — прошептал мальчик. — А я его толкнул. И побил.

Айгуль всё не умолкала. Она стояла так близко, что Ульяна чувствовала жар её дыхания, и слова сыпались из неё, как горох из порванного мешка.

Потом она ткнула пальцем в Данилку. Произнесла одно слово, коротко и требовательно, и повторила его, и Ульяна поняла. Это слово она уже знала.

Наказать.

Айгуль хотела, чтобы Данилку наказали.

Княгиня посмотрела на сына Тагая, который по-прежнему сидел на земле. Тот уже не ревел, но и вставать не торопился. Лет шесть ему было, может, семь. Круглое скуластое лицо, тёмные отцовские глаза.

Ульяна шагнула к нему, Айгуль дёрнулась, будто хотела загородить сына, но княгиня уже остановилась.

— Как ты... назвать... меня? — спросила она по-ордынски.

Пусть и коверкала слова, но говорила громко и чётко, чтобы все услышали и поняли.

Мальчишка вытаращил на неё испуганные глаза. Никто не ожидал, что княгиня заговорит на их языке. Даже Айгуль застыла с раскрытым ртом.

Её сын покраснел. Ярко, от шеи до корней волос, а затем отвернулся, уткнулся взглядом в землю и ничего не сказал.

Ульяна посмотрела на Айгуль, которая растеряла свой пыл.

— Ты хотеть... наказать... мой сын, — медленного выговорила Ульяна.

Даже голова начала болеть, до того трудно давались ей чужие слова и чужой язык.

— А его, — кивок на мальчишку на земле, — наказать хочешь?

Люди вокруг них прекратили гомонить. Айгуль, растерявшись, стояла и молчала. Ненависть в её глазах не исчезла, но к ней примешалось замешательство.

Знала ли она, что сказал её сын? Как оскорбил княгиню?

Возможно.

От кого-то он ведь подхватил злое, грязное слов. Услышал, как говорили про Ульяну.

А от кого услышал?

Наказать Данилку за то, что тот вступился за мать?..

Это не справедливо даже по ордынскому обычаю, где мужчина, стерпевший оскорбление матери, не стоит и плевка.

Айгуль резко подхватила своего сына за шиворот, поставила на ноги и что-то сказала ему. Тот всхлипнул, дёрнулся, но женщина встряхнула его и молча ушла, таща мальчишку за собой. Браслеты на её запястьях зло звенели в такт её быстрым шагам.

А вечером в юрту Ульяны пришёл темник Тагай.





Сегодня я с еще одной рекомендацией книги нашего литмоба.

Алые горы Саурханда от Галины Погореловой





Глава 7


Он вошёл без предупреждения. Откинул полог, и в юрту вместе с ним ворвался холодный вечерний воздух и запах коней. Стражник за его спиной мелькнул тенью и отступил.

Настасья охнула и попятилась к стене. Она попыталась прижать к себе Данилку, но тот ловко вывернулся и шагнул вперёд, к Ульяне, словно намеревался её загородить. Девочка-прислужница вжалась в войлок и стала маленькой и незаметной, как мышь.

Тагай замер в проёме, смотря на княгиню сверху вниз. Юрта была низкой, и ему пришлось склонить голову, чтобы не задеть свод. Но даже согнувшись, он заполнил собой всё пространство, и шатёр стал казаться Ульяне настоящей клеткой. Прежде она и не замечала, как мало внутри места, а нынче не могла свободно вздохнуть.

Широкоплечий, пахнущий кожей и степным ветром, темник Тагай отнял весь воздух.

На поясе у него висела сабля. Он не снял оружия, входя к княгине, и она это запомнила.

Ульяна порадовалась, что даже в юрте, в окружении верной помощницы, сына и духовника, всегда надевала полный убор, и чужой, незнакомый мужчина не застал её врасплох, не увидел простоволосой.

Темник Тагай рассматривал её с вниманием, от которого Ульяне делалось страшно. Тогда на пиру у хана он даже головы не повернул в её сторону, и княгиня обрадовалась. Но нынче ей некуда было деться от пронзительного взгляда тёмных, как выгоревшие угли, глаз.

Никто так никогда на неё не смотрел, и она многое отдала бы, чтобы и впредь так оставалось.

— Твой сын, — бросил Тагай по-русски.

Толмача он с собой не взял. Выговор у него был чужой, но слова мужчина складывал правильно. Оказалось, в Орде хорошо знали её язык. А Ульяна-то думала...

— Твой сын побил моего, — добавил темник.

— Да, — ответила Ульяна. — Побил.

Тагай склонил набок голову. Его глаза следили за ней цепко, не отпуская ни на миг. Княгиня почувствовала, как рядом вскинулся Данилка. Он словно ждал, что темник начнёт винить его или кричать.

Но Тагай произнёс совсем другое.

— Мой сын плохо тебя назвал, хатун. Я его наказал. Больше он так не скажет.

Ульяна, как и Данилка, ожидала совсем другого и не думала даже, что темник признает, что его сын виноват.

Замешательство отразилось на её лице, и Тагай заметил и усмехнулся. Потом вновь заговорил, и на сей раз по-ордынски. Медленно и раздельно, чтобы Ульяна поняла.

— Ты говоришь на нашем языке.

— Я... учить язык, — ответила княгиня.

— Зачем? — и вновь вопрос прозвучал по-ордынски.

Чтобы понимать ваши разговоры, — подумала Ульяна, но, конечно же, об этом она промолчала.

— Я так хочу, — скудность известных слов спасла её от подробного объяснения.

Тагай бросил быстрый взгляд на прислужницу, вжавшуюся в стену. Ульяна невольно проследила за ним и подумала, отчего девчонка была так напугана?.. Расспросить бы её, да как?

— Она тебя учит? — Тагай перешёл на русский.

Встревожившись, княгиня шагнула так, чтобы оставить прислужницу за своей спиной, заслонить её от тёмного, тягучего взгляда.

— Да. Она хорошо мне служит.

Затем темник посмотрел на её сына, и тревога подступила у Ульяны к горлу.

— Кто учил тебя драться, мальчик? — спросил Тагай, разглядывая Данилку. — Отец?

Княжич вскинул подбородок.

— Дядька Ратмир меня учил, — сказал он. — Он настоящий воин.

Тагай чуть прищурился.

— А твоего сына я ещё побью, коли он снова скажет про матушку дурное, — звенящим, упрямым голосом произнёс Данилка, глядя темнику в глаза.

У Ульяны оборвалось сердце. Она коснулась плеча сына и сжала, но Данилка стряхнул её руку.

— Горячий щенок, — бросил Тагай негромко. — Придержи его, хатун. Пока зубы не выросли.

Он развернулся и вышел. Полог за ним опустился, ничего вокруг не изменилось. Юрта по-прежнему было невысокой и маленькой, но воздуха в ней стало разом больше, и дышать было легче.

Настасья выдохнула и села прямо на пол, разом обмякнув, будто из неё вынули все кости.

— Господи Иисусе... — прошептала она. — Я думала, он нас зарубит. Прямо тут.

У Данилки горели глаза, и Ульяна видела, что он доволен собой.

— Темник мог наказать и тебя, — она подавила вздох. — Ты княжич, ты не должен болтать что вздумается.

— Я не болтал! — сын вскинулся.

— Нет, болтал, — произнесла княгиня строго. — Заговорил, когда тебя не спрашивали. Этому тебя дядька Ратмир учил?

Княжич вспыхнул, что маков цвет, и ссадины после драки особенно ярко проступили на лице. Даниил возмущённо хватанул ртом воздуха.

— В другой раз — молчи, как и полагается, пока тебя не спросят, — всё ещё сердясь, выговаривала ему Ульяна, пока материнское сердце заходилось от тревоги.

— Я же за тебя вступился, матушка, — засопел он обиженно.

— Больше не смей с темником первым заговаривать, — велела княгиня напоследок и отошла, оставив сына растерянно переступать с ноги на ногу посреди юрты.

Ульяна же подступилась к прислужнице. Сильно ей не понравился страх девчонки, когда та смотрела на Тагая. Княгиня опустилась рядом с ней на тюфяк и негромко заговорила.

— Ты... бояться... Почему?

Девочка сглотнула. Глаза её метнулись к пологу, словно та проверяла, ушёл ли темник, не может ли их слышать.

— Почему? — повторила Ульяна мягче.

Прислужница открыла рот, и княгиня видела, как она хочет сказать, как слова подступают к губам и не могут прорваться. Не от незнания языка, нет. От страха. Девчонка закрыла рот и покачала головой.

Ульяна не стала настаивать. Прислужница и так напоминала ей пугливого зверька, ни к чему стращать её больше. Осторожно положила руку ей на плечо и погладила, и едва не утонула в благодарном взоре выразительных, глубоких глаз девчушки.

После ухода незваного гостя сели ужинать. Как раз вернулся отец Никон. Ульяна потолковала с духовником, что негоже ей часто по ханской ставке разгуливать, и теперь они чередовались.

Настасья всё не прекращала бормотать себе под нос. Тёмные глаза Тагая и его взгляд испугали её.

— Баба его взбесится, как пить дай, — вздыхала она. — За сынка своего вон как билась. Как волчица! Такая не отступит просто так.

И Настасья поёжилась.

Тревога, поселившаяся в груди Ульяны ещё утром, лишь сильнее разгоралась от её причитаний. Становилась острее, и ей пришлось даже прикрикнуть на Настасью, чтобы та замолчала, потому что слушать её жалобные вздохи не было сил.

А утром пропала девочка-прислужница.





Глава 8


К своему стыду, пропажу Ульяна заметила не сразу. Сперва подумала, что девочка вышла к костру или побежала за водой. Но спустя время увидела, что кувшин стоит полный. А привычную утреннюю трапезу им принесла незнакомая женщина, которая торопливо покинула юрту, не позволив с собой заговорить.

— Настасья, ты видела девочку? — хмурясь, княгиня взглянула на наперсницу.

— Не видала. С утра не было. Я думала, за лепёшками пошла...

Но лепёшки, как и мясо, уже стояли на подносе.

Диво, но кусок не лез в горло, хотя, казалось бы, какое дело княгине до ордынской девчонки? Но Ульяна не смогла усидеть на месте и вышла наружу. Утреннее солнце ударило в глаза. За пологом юрты ставка жила привычной жизнью: горели костры, женщины несли бурдюки с водой.

Девочки нигде не было видно. Ульяна не знала языка достаточно хорошо, чтобы расспрашивать о ней. Походила немного недалеко от юрты и вернулась. Заставила сжевать себя пару лепёшек, не чувствуя вкуса. А затем, строго-настрого велев Данилке не казать носа наружу, взяла с собой Настасью и отправилась искать.

И не удивилась, когда, обойдя ставку почти по кругу, нашла ответ в самом конце, где стояли юрты приближённых хана Тимура.

Сперва Ульяна увидела Айгуль, и гнев вскипел в груди, ударил в лицо. Перед ней на земле со связанными за спиной руками сидела девочка-прислужница, склонив голову. Подойдя поближе, княгиня разглядела багровый след от удара у неё на щеке.

Ульяна остановилась в трёх шагах от Айгуль, которая смотрела на неё с торжеством.

— Она — моя, — указала рукой на девочку, которая подняла голову и всхлипнула, увидев княгиню.

Лицо у неё было цело, как и одежда. Только синяк на щеке. Стало быть, её не тронули.

Пока.

Не успели?.. Али ждали чего-то?

Мысли проносились в голове у Ульяны одна за другой.

Айгуль что-то быстро, резко ей сказала. Княгиня уже знала, что ордынский язык может звучать красиво, даже напевно. Но когда слова вылетали изо рта Айгуль, они казались вороньим карканьем. Грубые и жёсткие, как камень.

Ульяна стиснула зубы. Она княгиня, а не девка подзаборная, чтобы затевать склоку с Айгуль. Она огляделась, надеясь отыскать Тагая. Тот и по-русски разумел, и жену свою мог укоротить.

Но темника не было видно, пусть и стояли они рядом с его юртой.

— Где Тагай? — спросила Ульяна, и Айгуль подавилась словами, резко замолчав.

Тонкие чёрные брови взлетели вверх, в косах зазвенели колокольчики, когда она рассерженно тряхнула головой.

— Уехал, — бросила она, не скрывая торжества.

Это слово по-ордынски Ульяна знала.

И не сдержала усмешки. Стало быть, муж уехал, и Айгуль решила проявить свой норов.

— Она — моя, — ещё раз указала на девочку-прислужницу.

Женщина едва не рассмеялась ей в лицо, но смех её резко оборвался, потому что княгиня произнесла, коверкая слова на чужом языке.

— Я... идти... хан Тимур, — и молча развернулась, оставив за спиной и жену темника Тагая, и других женщин, которые собрались поглядеть, как Айгуль станет учить уму-разуму русскую выскочку.

В спину Ульяны долетел звонкий смех Айгуль. Румянец против воли окрасил щёки, и княгиня порадовалась, что никто, кроме Настасьи, не видел её лица. Наперсница с тревогой смотрела на Ульяну, с трудом поспевая за её быстрым шагом.

— Неужто и правда к хану пойдёшь, матушка? — спросила она шёпотом.

— Пойду, — отозвалась Ульяна.

Она хмурилась, и на переносице залегла складка.

— Из-за девчонки? — ахнула Настасья.

— Нет. Не из-за девчонки, — ответила княгиня.

И Настасья, пусть и не уразумела, но спрашивать больше не решилась.

У ханского шатра дорогу ей перегородили стражники, каждый на голову выше Ульяны.

— Я к хану, — бесстрашно выговорила она.

Если те и подивились ордынской речи, то никак этого не показали. Один из них кивнул в сторону, мол, жди здесь, и скрылся за широким пологом. Ульяна сжала кулаки и спрятала их в длинных рукавах летника. От тревоги дрожали ладони, и она не хотела этого показать.

Ждала она долго, может, с четверть часа, пока не откинулся полог и толмач не кивнул ей: входи.

Хан Тимур сидел на коврах и ел. Один, без приближённых. Он поднял голову, увидел Ульяну и нахмурился.

— Что тебе, княгиня? — спросил по-русски.

Ульяна поклонилась и поведала об Айгуль, которая забрала у неё прислужницу и держит при себе. Где-то в середине рассказа хан прервал её и велел толмачу переводить. Выслушав, дожевал мясо и отёр руки о шелковые портки.

— Глупости, — сказал он, и толмач перевёл. — Бабьи дрязги.

Он крикнул стражнику что-то по-ордынски, коротко и раздражённо. Потом повернулся к Ульяне.

— Девчонку тебе вернут. Больше не приходи ко мне с таким. Ступай.

Княгиня кивнула, не веря, что всё сладилось так быстро, и вышла. Она не успела пройти и трети пути до юрты Айгуль, когда ей навстречу попалась прислужница и стражник. Верёвки с неё уже сняли, но руки у девочки слегка дрожали.

Завидев Ульяну, попыталась броситься той в ноги, но княгиня перехватила и заставила выпрямиться. Девочка начала лопотать что-то быстро-быстро, мешая ордынские слова с русскими.

Тут и толмач не был нужен, чтобы уразуметь, что девчонка её благодарила.

Настасья, приложив ладони к горящим щекам, только улыбалась и качала головой, глядя на прислужницу и княгиню.

Когда они вернулись в юрту, даже отец Никон скупо улыбнулся.

— Доброе дело сделала ты, княгиня, — сказал он.

Уже стемнело, когда снаружи послышался конский топот, и знакомый голос крикнул что-то стражнику.

К шатру княгини вновь явился темник Тагай. В этот раз он не стал входить. Стоял снаружи, в проёме, и за его спиной синело вечернее небо.

— Выйди, хатун, — сказал он.

Ульяна поднялась и вышла. Колючий ветер ударил ей в лицо. К вечеру похолодало, и княгиня тотчас озябла. Она хотела было обхватить локти ладонями, но сдержала себя в последний миг. Распрямилась и вытянула вдоль тела кулаки, смело встретив взгляд Тагая.

Который смотрел на неё ох как неласково.

— Ты ходила к хану, — медленно произнёс он.

— Твоя жена забрала мою прислужницу, — спокойно ответила Ульяна.

— Ты должна ходить ко мне, — процедил недовольно Тагай. — Ты должна ждать. Я бы поговорил с Айгуль. Это моё дело, хатун. Не хана Тимура.

— Тебя не было в ставке. Я слышала, как говорили, что ты уехал.

Тагай шагнул к ней и остановился так близко, что она почувствовала запах пота и пыли. На обветренном скуластом лице тёмные брови казались ещё темнее. Он даже не обмылся с дороги...

— Моя жена — моё дело, — веско отрезал темник. — Ты должна ждать. Не говорить с ханом. Он недоволен мной.

— Я не знала, когда ты вернёшься.

— Всё равно должна ждать.

— Айгуль забрала мою прислужницу, — Ульяна нахмурилась. — Я не хотела ждать.

— Должна ждать! — прикрикнул Тагай.

Он смотрел на княгиню сверху вниз, и складка между бровей залегла очень глубоко.

— Я не люблю непокорных женщин, хатун, — произнёс он, скривившись. — Непокорные женщины несут беду. Запомни это. Моя жена будет мне покорна. Ты будешь мне покорна. Иначе жди беды, — тёмные глаза сверкнули гневом.

Шумно втянув носом воздух, Тагай резко развернулся и ушёл.

Ульяна замерла у полога и долго смотрела ему вслед. Ветер трепал концы её убруса. Над ставкой горели звёзды, и было их столько, что хотелось зажмуриться.

«Я не люблю непокорных женщин».

«Ты будешь мне покорна. Иначе жди беды».

Вернувшись в юрту, княгиня улыбнулась, чтобы не пугать домочадцев. А сама взглянула на дорожную суму и подумала, что надо шить быстрее.

Жизни ей с темником Тагаем не будет.



Мои дорогие, сегодня хочу познакомить вас с книгой Марии Луневой

Деревенская знахарка. Второй шанс Анны





Глава 9


Но на другой день всё переменилось. На рассвете все в юрте проснулись от топота и громкого ржания. Десятки копыт ударили разом в земли, и задрожали стены шатра. Кувшин подпрыгнул и перевернулся, и сухая земля быстро впитала выплеснувшуюся из него воду.

Данилка вскочил с тюфяка, круглыми глазами оглядываясь по сторонам. Поднявшаяся на ноги Настасья растерянно смотрела на княгиню.

— Кого там бес принёс? — спросила она недовольно.

Шагнув к пологу, Ульяна осторожно откинула его и выглянула наружу. Через ставку, вздымая тучу рыжей пыли, промчался большой отряд. Перед её глазами мелькнуло два или три десятка всадников, и кони под ними были мокрыми от пены, а на их лицах серостью осела дорожная пыль.

Отряд осадил коней у ханского шатра, и степняки ссыпались с сёдел. Им навстречу уже спешили ханские темники и приближённые. С дрожью Ульяна разглядела среди них Тагая. Заспанные мужчины с хмурыми лицами поправляли на ходу сабли, одёргивали полы кафтанов, терли ладонями лицо, сгоняя остатки сна.

Нежданные гости ещё не скрылись в шатре, как над ставкой полетели громкие голоса, а после — крики.

Степняки кричали друг на друга, перебивая, и Ульяна, прижавшись к пологу своей юрты, силилась разобрать отдельные слова. Кровь. Смерть. Битва.

Крики то стихали, то вспыхивали заново, и продолжалось это долго: час, а может, и больше. Прервались мужчины ненадолго, лишь когда женщины принесли подносы, густо заставленные снедь.

Голоса ненадолго замолчали, но вскоре вспыхнули вновь, даже громче и яростнее прежнего. Видно, сытная пища пошла на пользу глоткам.

Весь день княгиня и её домочадцы просидели в юрте. К ним никто не заходил, и им даже не принесли еды. Ульяна, немного поразмыслив, решила шатра не покидать. Они обошлись вчерашними лепёшками и остатками, припасёнными с вечерней трапезы. Запили все свежей водой из кувшина. За ней сбегала девочка-прислужница.

Когда солнце давно миновало полдень, из ханского шатра начали выходить мужчины. Ульяна наблюдала за ними сквозь щель между пологом и стенкой юрты. Лица у них были мрачные, сосредоточенные. Двое посланников вскочили на свежих коней и умчались прочь. Другие же разбрелись по ставке, словно и не намеревались её покидать.

Прошло совсем немного времени, когда за Ульяной пришли. Стражник откинул полог и сказал лишь два слова.

— Хан зовёт.

Подспудно она ждала этого. Но руки у неё всё равно дрожали, а в груди сделалось пусто и холодно, как в нетопленой избе.

— Настасья, приглядывай за княжичем. Меня зовёт хан Тимур.

— Матушка... — сын шагнул к ней.

После драки с сыном темника Тагая Данилка притих. Перестал проситься походить по ставке. Когда упражнялся, всегда оставался рядом с их юртой. Даже к дядьке Ратмиру больше не рвался, словно понял, что это опасно.

Ульяна отвела сына в сторонку и наклонилась, чтобы быть с ним вровень.

— Даниил, нынче всякое может случиться. Коли я не вернусь до темноты, слушайся Настасью и отца Никона. Делай, что скажут. Не спорь, не дерзи и не лезь в драку. Обещаешь?

Сглотнув, княжич побледнел.

— Ты вернёшься, матушка, — сказал он, но голос едва заметно дрогнул.

— Вернусь, — ответила Ульяна и поцеловала его в лоб.

Она не была в этом уверена. После ссоры с Айгуль, после того, как в обход Тагая она отправилась говорить с ханом, после того, как темник стоял перед ней и говорил про непокорных женщин, — после всего этого она не могла знать, зачем её зовут.

Может, хан решил, что она доставляет слишком много хлопот. Может, Тагай пожаловался. Может, Айгуль нашептала что-нибудь ханским жёнам, а те — самому хану. Всё могло быть.

— Коли случится худое, — Ульяна посмотрела на сына и заставила себя договорить, — помни, кто ты есть. Ты — внук князя Дмитрия, моего отца. Княжич и будущий князь. Слушайся отца Никона, он не даст тебя в обиду. И Ратмира... Ратмира тоже слушайся.

Данилка стиснул зубы и кивнул. Глаза у него заблестели, но он не заплакал.

Ульяна выпрямилась и повернулась к отцу Никону.

— Идём, отче.

Вдвоём они пересекли ставку. Ульяна заметила, что у ханского шатра стоят осёдланные лошади — с дюжину, не меньше, — и при каждой были тюки с поклажей.

В шатре было полутемно. Масляные плошки горели тускло, и воздух был тяжёлым от дыма и пота, и того сладкого благовония, которое Ульяна успела возненавидеть.

Хан Тимур сидел на привычном месте, но не ел и не пил. Лицо его было серым и каким-то постаревшим. Он выглядел не просто усталым, а больным.

По правую руку хана, держа ладонь на сабле, стоял темник Тагай. Его колючий взгляд скользнул по Ульяне, стоило ей войти. С трудом она не поёжилась.

Почти сразу же заговорил толмач.

— Хан говорит, что утром ты поедешь в своё княжество, княгиня. С тобой поедет темник Тагай и его воины. Тагай будет при твоём сыне, как хан велел. Сделаешь, как сказано, — и сыну твоему достанется дедово наследство. Не сделаешь... — толмач запнулся, поглядел на хана Тимура, и тот кивнул. — Не сделаешь — пеняй на себя.

Ульяна кое-как заставила себя кивнуть. В голове у неё шумело так, что едва она разбирала слова, пусть и говорил толмач по-русски. От волнения в горле стал огромный ком, и она никак не могла его сглотнуть.

Завтра она поедет домой!

Хан позвал её не для наказания.

Но вместе с ней отправится и темник Тагай с воинами... Только вот Ульяна не уразумела, кем он будет. Мужем? Женихом? Надсмотрщиком?

Хан Тимур не сказал этого, а она побоялась спросить.

— Хан говорит, — продолжил толмач, — твой воин, тот, что при тебе, поедет с тобой. И женщина твоя. И девчонка-служанка.

— А дружинники мои? — спросила Ульяна.

— Все останутся здесь. Залог, — хмыкнул толмач, выслушав ответ хана. — Чтобы ты не забыла, кому обязана.

Заложники. Дружинники, которых она привезла в Орду, станут залогом её послушания

— Сколько воинов поедет с темником Тагаем? — спросила она.

Толмач перевёл. Хан усмехнулся и ответил сам, по-русски.

— Достаточно, княгиня. Чтобы до твоего терема добраться и в нём усидеть.

Ульяна опустила взгляд. Верно, не следовало задавать последний вопрос. Хан Тимур подумал, что слишком много она себе позволяет.

— Я сделаю, как велит хан, — сказала княгиня и поклонилась.

Ноги у неё дрожали. И от облегчения, и от нового страха.

Хан кивнул и отвернулся. Для него разговор был окончен. И для Ульяны тоже, пусть и вертелось на языке множество вопросов.

Но она не станет их задавать. Ни к чему злить хана.

Ульяна вышла из шатра и пошатнулась. Отец Никон успел подставить ей плечо и не позволил упасть. Некоторое время княгиня стояла неподвижно, пережидая, пока перестанет кружиться голова.

Прохладный степной воздух остудил горящее лицо. Солнце уже село, и небо на западе догорало тёмным багрянцем.

— Хан ничего не сказал о князе Глебе, — тихо проронил отец Никон, когда они отошли от шатра.

Ульяна согласно кивнула.

Темник Тагай берёт с собой воинов. Достаточно, чтобы добраться и усидеть, — так сказал хан Тимур. Значит, отряд будет немаленький. Два-три десятка, может, больше.

Бежать в дороге?.. Без коней, без оружия? Когда вокруг степь на много дней пути. Тагай поймает их за полдня.

Нет. В дороге не выйдет.



Мои дорогие, хочу познакомить вас с книгой литмоба от Евгении Валеевой

Невеста проклятого хана





Глава 10


В ту ночь Ульяна не спала. Лежала на тюфяке и слушала, как за войлочными стенами дышит степная ночь. Фыркали кони, потрескивал костры воинов, перекликались дозорные. Обычные звуки, которые она слышала каждую ночь с тех пор, как попала сюда. Даже привыкнуть к ним успела. Но нынче они звучали иначе.

Словно прощались с княгиней.

Настасья тоже не спала. Ворочалась на своём тюфяке и тихо вздыхала. Ульяна знала, что боярыня хочет спросить — что будет, когда доедут, как жить с ордынцем в отцовском тереме, что скажут бояре, — но молчит, потому что бередить открытую рану Настасья не станет.

Да и не было у Ульяны для неё ответов.

Незадолго до рассвета княгиня поднялась. Бросила беглый взгляд на Данилку. Вопреки её мыслям, сын, услышав накануне, что едут они домой, не обрадовался, но лишь пуще нахмурился.

— А как же отец? — спросил он, и Ульяна поняла, что Даниил всё ещё хранил в сердце робкую надежду, о которой не смел никому говорить.

Что батюшка вернётся за ними. Или они встретятся в ханской ставке.

Прежде Ульяна опасалась, что Глеба убьют на глазах их сына. Или что Данилка увидит мёртвого отца. Нынче же она боялась, что застанет мужа в княжестве, когда доберётся до дома. Живого и невредимого. «Похоронившего» первую ненужную жену и негодного сына. С полюбовницей под боком...

Ульяна сдержала вздох и принялась тщательно одеваться. Затем расчесала густые волосы цвета спелой пшеницы и заплела косы, покрыла голову убрусом.

Могла ли она избежать для себя и сына такой судьбы?.. Остаться в княжестве, а с выкупом отправить доверенного человека?

Но ханской воле не перечат, и когда ей велели явиться в ставку с серебром и сыном, пригрозив жизнью Глеба, у неё не осталось выбора. Да и бояре твердили все как один что княгиня должна ехать. Получить ярлык на княжение, показать Данилку, будущего князя, хану Тимуру...

Показала.

Да.

Верно, до последнего вздоха Ульяна будет корить себя за сделанное. Пусть и никак не могла она воспротивиться и пойти наперекор приказу мужа, ханской воле да совету бояр.

Ульяна оглядела скромный шатёр. Сколько она провела здесь? Две седмицы? Три? Четыре?..

Она сбилась со счёта. Дни в ставке были похожи друг на друга и различались только ударами, что обрушивались на неё: предательство Глеба, дерзость Данилки, пальцы хана на подбородке, тёмные, полные злобы глаза Тагая, дерзкий смех и звон браслетов Айгуль...

Настасья ещё накануне вечером увязывала вещи. Немного их было: дорожная сума, которую Ульяна успела сшить, бурдюк с водой, тряпица с остатками лепёшек, гребень для волос да игла с нитками. Вот и все их пожитки.

Откидывать полог в самый последний раз было страшно. Ульяна медлила, подняв руку. Стоит ей это сделать, как всё для них изменится вновь. И вновь безвозвратно.

Её выручил Даниил, смело шагнувший вперёд. Шатёр он покинул первым. Снаружи их ждал уже не один стражник, как прежде. Хан приставил к Ульяне двух пеших и ещё всадника верхом. Не только стеречь от опасности, но и охранять, не спуская глаз. Чтобы княгиня не надумала бежать.

Они прошли через всю ставку к дальнему концу, куда прежде ходили, чтобы навестить Ратмира. Он и нынче встретил их там. Кто-то вернул ему кафтан и сапоги, но не оружие. Он выглядел чище, чем при последней встрече. Видно, дали обмыться и привести себя в порядок.

Настороженный и суровый, дружинник смягчился лицом, увидев княгиню и княжича, но тотчас нахмурился ещё пуще, когда его взгляд скользнул по Настасье, отцу Никону и девочке-прислужнице. Никто не говорил ему, для чего его отвязали и дозволили надеть старую одежду, и нынче он понял, что вместе с отрядом темника Тагая ставку покинет и княгиня Ульяна.

Данилка, увидев Ратмира, бросился к нему и обхватил руками. Дружинник положил тяжёлую ладонь мальчику на макушку и что-то негромко сказал ему, и Данилка кивнул и выпрямился.

Ульяна же осторожно смотрела по сторонам.

Она насчитала немало степняков, которые станут их сопровождать. Хан Тимур приставил к своему темнику небольшое войско. Язык не повернулся бы назвать его отрядом. И каждый воин при сабле да при луке с колчаном, а у многих были ещё и копья.

Уже за пределами ставки их дожидались повозки с поклажей и запасные лошади, мирно щипавшие последние клочки травы.

Глядя на них, Ульяна поняла, что ещё могло поторапливать хана Тимура. Осень. Скоро пойдут дожди, и размоет дороги, и ни одно войско не пройдёт по грязи и жидкой земле. Лошади увязнут в ней, колёса телег не смогут выбраться из разбитых колей.

Один из воинов Тагая подвёл Ульяну к повозке с невысокими бортами и натянутым поверх пологом из грубого войлока. Внутри были набросаны овчины и тюфяки, а в углу стоял бурдюк с водой и мешок с лепёшками.

Настасья заглянула внутрь и поджала губы.

— Колымага, — сурово заключила она. — Потряхивать будет.

— Придётся потерпеть, — ответила Ульяна

И обернулась, услышав сдержанный шум за спиной: на вороном коне подъехал Тагая. Одной рукой он небрежно сжимал поводья, другую держал на сабле, что висела на поясе. Он повернул головой, окинув взглядом своё войско, и посмотрел на княгиню. Диво, но темник не показался ей довольным. Напротив, он был мрачен, что туча, и по сторонам зыркал тёмными глазами из-под насупленных бровей.

А недалеко от мужа Ульяна увидела Айгуль. Она стояла и смотрела Тагаю в спину. Наблюдала, как тот уезжает из ставки с другой женщиной. Чужой женщиной.

Княгиня хотела уже отвернуться: мало радости ей было глядеть на жену Тагая, но вдруг зацепилась за что-то взором и нахмурилась. Что-то было не так. Айгуль стояла иначе, чем обычно: ссутулившись и склонив голову. И косы, которые всегда лежали за спиной, были перекинуты так, чтобы закрывать левую щёку.

Когда налетевший ветер откинул косы Айгуль, Ульяна увидела. Скула у жены Тагая была багровой и припухшей, с огромным тёмным синяком во всю щеку. Нижняя губа разбита и заплыла. Левый глаз заметно прищурен из-за отёка.

Тагай побил жену.

Ульяна смотрела и не могла отвести глаз. Она вспомнила его голос: «Моя жена будет мне покорна». «Ты будешь мне покорна».

Айгуль почувствовала взгляд княгини и подняла голову. Их глаза встретились, и ненависть во взгляде Айгуль никуда не делась. Но рядом с ней поселилась ещё и боль.

Ульяна отвернулась от неё первой и старалась больше не поворачивать головы в её сторону. В ушах стоял жестокий, каркающий голос Тагая.

«Я не люблю непокорных женщин».

Вот, значит, как он поступает с непокорными. Вот что ждёт и её, если она выйдет за этого человека.

Когда войско окончательно выстроилось, из шатра вышел хан Тимур.

Он шёл медленно и тяжело и опирался на руку одного из своих приближённых. Хан казался постаревшим. Кажется, неведомая Ульяне смута в Орде грызла его изнутри.

Тагай тотчас слетел с коня и замер в почтительном поклоне, и вскоре хан Тимур остановился напротив него, что-то негромко сказал. Ульяна искоса наблюдала издалека. Темник слушал, склонив голову, и кивал. Потом опустился на одно колено, и хан положил ему ладонь на плечо.

Потом хан Тимур повернулся к ней.

— Помни, что я сказал, княгиня, — произнёс он по-русски. — Не забывай, кому обязана.

— Вовек не забуду, хан, — пообещала Ульяна и склонила голову, скрыв блеск в глазах.

Никогда она не забудет, кому обязана тем, что оказалась здесь, в степи.

Прищурившись, хан Тимур смотрел на неё ещё какое-то время. Потом отвернулся и пошёл обратно к шатру.

И вот тогда, глядя ему в спину, Ульяна вновь подумала о Глебе.

Её не обвенчали с Тагаем. И ладно бы не обвенчали... но и по законам степняков они не стали мужем и женой. Ульяна до последнего боялась надеяться, даже думать не смела. И нынче, увидев хана Тимура, испугалась, что тот пришёл выразить последнюю ханскую волю и сделать её женой Тагая, но нет...

Тагай едет в княжество не как её муж. Как наместник при малолетнем княжиче и ханский ставленник. Верно, он получил даже ярлык на княжение. Но мужем княгини не стал.

Почему?

Потому что Глеб жив.

Если бы Глеб был мёртв, хан обвенчал бы её с Тагаем до отъезда. Священника нашёл бы, пригрозил бы отцу Никону или обошёлся без него.

Но Глеб жив. И, стало быть, она по-прежнему венчанная жена. И темник Тагай не может стать её мужем, пока жив прежний.

Ульяна не знала, радоваться ей или ужасаться.

Додумать она не успела. Тагай подъехал к началу отряда, развернул коня и оглядел войско. Потом обернулся к Ульяне и сказал.

— Поехали, хатун.

И они тронулись в путь.





___________

Мои дорогие, хочу познакомить вас с книгой литмоба от Марии Самтенко

Проклятый Повелитель песка





Глава 11


Первый день пути прошёл в молчании. Повозка тряслась на каждой кочке, и кости ныли, и зубы стучали, когда колёса проваливались в колеи. Настасья кряхтела и бранилась вполголоса, девочка-прислужница вцепилась в борт и не разжимала пальцев.

Данилка не усидел в повозке и до полудня. Выпрыгнул и пристроился рядом с Ратмиром. Стражники покосились на него, но вмешиваться не стали: мальчишка есть мальчишка, пусть бежит.

А на одном из привалов вылез из повозки и отец Никон. Он ещё не был стар и хотел размять кости, как сам сказал, так что Ульяна, Настасья и прислужница остались за пологом втроём.

Степь вокруг отличалась от той, что запомнилась Ульяне по дороге в ставку. Тогда, летом, трава стояла высокая и рыжая, а горизонт плавился от зноя. Нынче же, осенью, степь пожухла. Трава полегла и побурела, и колючий ветер гнал по ней тусклые волны, похожие на рябь в мутной воде. Низко опустилось и налилось серым небо. Солнце, когда показывалось, светило скупо, будто нехотя, и почти не пригревало. Колёса и сапоги утопали в пыли.

В самый первый день они ехали до сумерек, почти не устраивая привалов. Темник Тагай на каждом ставил дозоры и не позволял разводить костров. Если холодное мясо, запивая водой из бурдюков и заедая лепёшками. Ульяна, Настасья и девочка-прислужница ночевали в повозке. Княгиня хотела забрать к ним и сына, но Данилка напросился с Ратмиром и отцом Никоном спать под открытым небом, и она насилу отпустила, смирив себя.

Так прошла целая седмица. Дни постепенно сливались в одно неразличимое пятно, и Ульяна потеряла бы им счёт, не делай она тоненькие зарубки на бортах повозки.

На восьмое утро пошёл дождь.

Мелкая, противная морось, от которой медленно промокала одежда, и к вечеру не осталось ни одной сухой нитки. Вслед за одеждой промок и провис войлочный полог повозки, и на головы женщинам с него начали срываться холодные капли.

Дождь замедлил войско. Ноги воинов по щиколотку уходили в раскисшую землю, и грязь облепляла сапоги почти до колена. Каждый шаг сопровождался громким хлюпающим звуком и давался с трудом.

За все эти дни Тагай ни разу не подошёл к повозке. Ни разу не заговорил с Ульяной, даже не посмотрел в её сторону. Будто её и не было. Темник ехал впереди отряда на своём жеребце и не оборачивался назад.

Поначалу Ульяна обрадовалась. Не лезет — и слава Богу! Не надо видеть эти тёмные глаза, не надо слышать «хатун» и прятать кулаки в рукавах летника. Но к восьмому дню его молчание начало княгиню пугать.

На привалах стражники садились поодаль и переговаривались между собой, понизив голоса, и Ульяна, сколько ни прислушивалась, не могла разобрать почти ничего. Тагай вёз её, как везут поклажу, и княгиня была настороже.

Она пыталась поговорить с Ратмиром, но удавалось это нечасто. На привалах дружинника держали в стороне, и подойти к нему можно было, лишь когда стражники отвлекались на еду или коней. А передавать ему послания через Данилку, которого, единственного, подпускали к Ратмиру, она опасалась. Всё же сын был совсем ещё мальчишкой, пусть храбрился и всячески старался защищать мать. Но разумел он немного, и Ульяна не хотела, чтобы Данилка сболтнул лишнего при Тагае или ком-то чужом.

Однажды она подслушала разговор между сыном и Ратмиром.

— Дядька Ратмир, а мы далеко от дома?

— Далеко, княжич. Ещё много дней.

— А ты дорогу знаешь?

— Кое-что помню.

И тогда Данилка спросил об отце, и Ульяна поняла, что в глубине души он так и не принял, что Глеб их предал. Всё надеялся на что-то...

— А батюшка нас ждёт?

Ратмир в ответ промолчал.

Но вопрос сына о близости дома зародил у княгини и другую мысль. Когда они только ехали в Орду, Ульяна запоминала дорогу. Не нарочно, скорее от волнения и страха её взгляд цеплялся за приметы. Тогда ей хотелось верить, что она сможет вернуться тем же путём в княжество.

Ульяна запомнила и широкую, мелкую реку, которую они переходили вброд ещё в начале пути. Запомнила курганы — три невысоких, заросших бурой травой холма. За ними начиналась голая степь, без единого деревца, и тянулась она так далеко, что и краю не видать. А потом, ещё через несколько дней пути, степь пошла глубокими оврагами с красной глиной в стенах. Тогда-то Ульяна и поняла, что они подъезжают к Орде, потому что вскоре потянуло дымом и конским навозом, и на горизонте замаячили юрты ханской ставки.

И когда отряд Тагая тронулся в обратный путь, Ульяна ждала, что приметы пойдут вспять: сперва овраги, потом голая степь, потом курганы, потом река. Как бусины на нитке, нанизанные в обратном порядке.

Овраги появились на пятый день. Княгиня увидела красную глину и выдохнула с облегчением. Но потом прошло ещё несколько дней, и голая степь не кончалась. Курганов всё не было.

Ульяна считала зарубки на борту повозки и хмурилась. Когда они ехали в ставку, от оврагов до курганов было четыре дня. Нынче миновало уже втрое больше, а степь не менялась.

— Настасья, — позвала она тихо, когда повозка остановилась на привале. — Ты помнишь те холмы? Курганы, которые отец Никон крестил?

— Как не помнить, — боярыня поёжилась. — Страшные они были. Я потом ночь не спала, всё мерещилось.

— Мы едем уже какой день после оврагов, а курганов всё нет.

Настасья уставилась на неё. Потом медленно повернула голову и поглядела на степь за бортом повозки.

— Может, другой дорогой ведут? — прошептала она.

— Может, — сказала Ульяна.

Но сомнение крепко засело в ней. Дорога до Орды была одна. Купцы, гонцы, князья, даже воины — все ходили этим путём, потому что другого не было. Степь — это не лес, где можно случайно забрести на тропу. И едва ли выросший здесь темник Тагай мог заблудиться.

Тем же вечером, улучив мгновение, когда стражник отошёл к костру, Ульяна шагнула к Ратмиру.

— Ратмир, — позвала она одними губами. — Что-то неладное. Словно по другой дороге идём.

Заросший и осунувшийся дружинник мрачно кивнул.

— Я ещё седмицу назад заприметил, — сказал он тихо и зло. — Солнце не там. Мы забираем к северу, княгиня.

— К северу? — сердце у Ульяны упало. — Куда?

— Не ведаю. Но не домой.

Тагай вёз их не в княжество, а куда-то ещё, и ничего не говорил и не объяснял.

— Что же мы будем делать? — растерянно пробормотала Ульяна.

— Ты ничего не делай, Ульяна Дмитриевна. Поберегись, — сурово упредил её Ратмир. — Словами тут не поможешь. Стражники ко мне вроде пообвыкли, говорить больше стали. Попробую разузнать что-нибудь...

Вскоре, когда миновали две седмицы в пути, Тагай велел остановиться задолго до сумерек. Солнце ещё стояло высоко, когда отряд свернул к неглубокому оврагу, где на дне поблёскивал узкий ручей.

Ульяна насторожилась. За время в пути она привыкла, что войско шло до темноты, вставало засветло, а привалы были короткими и почти без костров. Нынче же воины спешились и начали устраиваться обстоятельно: расседлали коней, развели огонь и поставили над ним котёл. На долгий дневной привал Тагай велел остановиться впервые.

Что-то случилось. Или случится.

Девочка-прислужница ещё раньше выскользнула из повозки и пропала. Ульяна хватилась не сразу: думала, что та побежала за водой к ручью. Но время шло, а девочка не возвращалась.

— Куда подевалась наша девка? — Настасья вытянула шею, оглядываясь.

Ульяна промолчала, но тревога кольнула под рёбрами. После того как Айгуль забрала прислужницу в ставке, княгиня стала за ней приглядывать.

Девочка появилась, когда Ульяна уже собиралась идти искать. Пришла раскрасневшаяся, и за ней шагали двое воинов, неся закопчённый котёл, полный тёплой воды. Когда степняки ушли, прислужница посмотрела на княгиню и заговорила, мешая ордынские слова с русскими. Она путалась и запиналась, но Ульяна поняла.

Темник велел нагреть для княгини воды. Чтобы та умылась.

Настасья и Ульяна переглянулись.

— С чего бы это? — пробормотала боярыня.

Две седмицы они ехали по степи, и за всё это время толком вымыться не удалось ни разу. Ополоснуть руки и лицо ледяной водой — и то счастье. Волосы под повойником свалялись, на одежду налипла пыль. Ульяна старалась не думать об этом, но нынче, увидев котёл с тёплой водой, почувствовала, как сильно ей этого не хватало.

Но почему Тагай вдруг озаботился?..

Поджав губы, Ульяна посмотрела на котёл, над которым поднимался прозрачный пар. Она умыла только лицо и руки, несмотря на умоляющий взгляд прислужницы, которой, вестимо, велели другое.

А потом принялась ждать и не ошиблась. Вскоре явился посланник от темника и передал, что Тагай её ждёт.

Впервые вспомнил за две седмицы.

Ульяна подошла к палатке Тагая и вновь подивилась тому, что для темника всякий раз на привале натягивали отдельный шатёр. Небольшой и невысокий, но всё же шатёр, когда остальные воины спали прямо на земле, подстелив под себя потники.

Даже ей, княгине, шатра не полагалось. Ей полагалась повозка с дырявым пологом и овчины на дне.

Ульяна перевела дыхание, расправила плечи и шагнула внутрь шатра.

___________

Мои дорогие, хочу познакомить вас с книгой литмоба от Киры Иствуд и Хэли Хармон

ТОЛЬКО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ

Развод со злым ёкаем





Глава 12


Внутри было тесно и темно. Единственная масляная плошка горела у входа, и свет её, тусклый и рыжий, едва достигал дальней стенки шатра.

Тагай сидел на расстеленной кошме*, скрестив ноги. Рядом с ним в ножнах лежала сабля. Он не встал, когда Ульяна вошла, и не пригласил сесть. Только поднял голову и посмотрел на неё.

Княгиня остановилась у полога. Садиться не стала, покуда не позовут.

Тагай неспешно и обстоятельство разглядывал её. Неужто позабыл, как выглядела княгиня?.. Или же хотел запугать?..

Ульяна смотрела мимо него на стену шатра, по которой плясали тусклые тени. Масляная плошка горела плохо, её света не хватало, и потому узоры выходили расплывчатыми.

— Ты не вымылась, хатун, — было первым, что сказал ей ордынский темник.

Резко втянув носом воздух, Ульяна подняла подбородок. Ноздри её затрепетали от гнева. Мужчина, который не потрудился даже встать, когда она вошла, смел говорить ей такие слова!..

Она промолчала.

— Я велел нагреть воды, чтобы ты вымылась, — с нажимом добавил Тагай, не услышав от неё ответа.

Ульяна сцепила пальцы перед собой и заставила себя не отводить взгляда.

— Я не холопка, чтобы исполнять твои приказы.

Складка между бровей Тагая стала глубже, но он сдержал свой гнев.

— Садись, — сказал он, кивнув на кошму.

Ульяна помедлила. Потом опустилась на самый край, подобрав полы летника. Она села так далеко от мужчины, как позволял тесный шатёр.

Тагай потянулся к бурдюку, что лежал рядом, плеснул в деревянную чашу и протянул ей. Кумыс. Она отпила из вежливости, едва смочила бледные, поджатые губы. Отказаться означало оскорбить степняка. А она, верно, уже оскорбила его единожды.

— Ты заметила, что мы едем не той дорогой, — заговорил темник.

И его слова не прозвучали как вопрос.

Стало быть, ничего скрывать от неё он был не намерен, и Ульяну это не шибко обрадовало.

— Трудно было не приметить, — нехотя призналась она.

Тагай довольно отпил из своей чаши и утёр губы тыльной стороной ладони.

— Хан Тимур стар, — произнёс о, — и болен. Грядёт война, которую он не сможет выиграть.

Он помолчал, будто давал Ульяне время осмыслить.

— Хан Тимур — дерево, у которого сгнили корни. Оно ещё стоит, но первая буря его повалит.

Ульяна слушала и чувствовала, как холод забирается внутрь, под самые рёбра. Она начинала понимать, и от этого понимания ей делалось дурно.

— Хан Тимур слаб, — повторил Тагай, и на этот раз голос его зазвучал иначе. Твёрже. — А я крепок и молод. У меня есть люди, которые за мной пойдут. А с твоим княжеством, хатун, стану ещё и богат.

Он произнёс это спокойно, как говорят о деле решённом. Не хвастал и не бахвалился. И Ульяна поняла, что это не пустые слова.

— Куда мы едем? — спросила она, не надеясь получить ответ.

И оказалась права.

— Всему своё время, хатун. Всему своё время, — довольно усмехнулся Тагай, явно забавляясь неведением Ульяны.

Думала ли русская княгиня, что однажды станет тосковать по ордынскому хану?..

А нынче Ульяна едва ли не добрым словом вспоминала хана Тимура. Когда смотрела в лютые, чёрные глаза Тагая. Когда чувствовала, как его липкий взгляд скользил по её лицу и одежде, а губы кривились в брезгливой, недовольной усмешке.

«Ты не вымылась, хатун».

Ульяна прикусила изнутри щёку, чтобы не выдать отвращение, всколыхнувшееся в груди. Тагай предал хана, который доверял ему, как себе. Который дал ему войско и ярлык. Украл у него пленницу...

А Айгуль? А мальчишка, его сын? Они остались в ставке, под рукой хана, которого Тагай предал. Когда Тимур узнает — а он узнает, потому что такие вещи не скроешь, — гнев его обрушится на тех, до кого он сможет дотянуться. На жену и на ребёнка.

Тагай это понимает. Не может не понимать. И всё равно делает.

Ульяна вспомнила разбитое лицо Айгуль. Косу, наброшенную на скулу, чтобы спрятать синяки.

Тагай поступил с семьёй точно так же, как Глеб поступил с ней и Данилкой. Только Глеб хотя бы трусил и стыдливо отводил взгляд, не в силах смотреть на жену и сына. А Тагай кривил в довольной усмешке губы.

Корни сгнили — руби дерево.

Жена мешает — ударь.

Хан ослабел — предай.

— Ты красивая женщина, хатун, — сказал Тагай, и от этих слов Ульяну прошило холодом, будто ледяной воды плеснули за ворот. — Я возьму тебя в жёны. Мне не нужен ваш священник и ваше венчание. Мне не нужны ваши обряды.

— Коли жив мой муж...

— Жив твой муж, — перебил её Тагай и недовольно щёлкнул языком. — Но тебе-то что с того? Он тебя продал хану, как кобылу на торгу, да забыл. А я не забуду.

Договорив, темник подался вперёд. Его тёмная жилистая рука с короткими крепкими пальцами легла на кошму между ними и поползла к её руке. Пальцы Тагая сомкнулись на её запястье, и она отдёрнула руку, словно обожглась. Темник разжал хватку. Он позволил ей вырваться. Ведь едва ли её силы хватило бы против него.

Встретив её разгневанный взгляд, Тагай негромко, хрипло засмеялся, и от этого смеха у Ульяны по спине побежали мурашки, потому что в нём прозвучало предвкушение. Как у кота, который лапой придавил мышь и отпустил поглядеть, далеко ли побежит.

— Норовистая кобылка, — проговорил он довольно. — Люблю таких.

Он помолчал, и усмешка сползла с лица, и оно сделалось злым.

— Только уж слишком норовистой не будь, хатун. А то придётся обламывать.

Кровь прилила к щекам княгини, и она вскочила на ноги. Запястье там, где его коснулись пальцы Тагая, горело, будто обожжённое. Она рванула к пологу и откинула его. Выскочила наружу, и холодный степной воздух ударил ей в лицо, но не остудил, а только острее обжёг горящие щёки.

Ей в спину летел хриплый смех Тагая. Он не стал её удерживать и не пошёл следом. К чему? Он ведь знал, что деться ей от него некуда.

Ульяна шла, почти бежала, не разбирая дороги, и видела перед собой только тёмную степь и силуэты повозок впереди. Сапожки проваливались в сырую землю, подол летника волочился по грязи. В ушах всё ещё стоял ленивый, сытый смех Тагая.

«Придётся обламывать».

В темноте княгиня не увидела Ратмира и врезалась грудью в его широкое плечо. Дружинник удивлённо охнул и перехватил её, стиснув ладонями плечи. Всего на мгновение и тотчас же отпустил. Отступил на полшага, и в темноте блеснули его глаза.

— Ульяна Дмитриевна, — голос его был глухим и встревоженным. — Что приключилось?

Она хотела ответить ровно и спокойно, как подобает княгине, но вместо этого из горла вырвался короткий, жалкий всхлип. Она устыдилась его и мгновенно проглотила, но Ратмир всё равно услышал.

— Кто тебя обидел, княгиня? — спросил он.

Она кивнула.

— Надо бежать, Ратмирушка, — прошептала Ульяна. — Надо бежать.

____

Мои дорогие, хочу познакомить вас с книгой литмоба от Дарьи Вересковой

ТОЛЬКО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ

Хранители Тории: Город запретных желаний





Глава 13


Долго плакаться в рубаху Ратмира она не могла. Чужие глаза неотступно следили за ней повсюду, и даже дождь, что начал накрапывать, не отпугнул приставленных Тагаем стражников.

— Может... выйдет нож раздобыть... — шепнула Ульяна одними губами и шагнула назад.

— Я голыми руками сдюжу, — мрачно посулил Ратмир.

Бледная тень улыбки скользнула по губам княгини. Она отвернулась и пошла к повозке, а Ратмир остался за её спиной. Скрестив на груди руки, он проводил Ульяну долгим, мрачным взглядом.

У повозки же она наткнулась на отца Никона, который в темноте в своих чёрных одеждах был почти невидим. Он словно ждал её всё время, которое Ульяна провела у Тагая.

— На тебе лица нет, — сказал ей духовник и протянул платок, чтобы укрыться от дождя. — Что этому надобно было?

Ульяна задумалась на миг, а потом рассказала всё. Про то, что Тагай предал хана Тимура и не везёт их не в княжество. Куда — говорить отказывается, но у неё на душе лежит тяжёлое, муторное предчувствие. Что муж её, князь Глеб, жив, и о том проговорился ордынский темник. А саму княгиню он хочет взять силой. Да не женой сделать, а неведомо кем...

Вот об этом рассказывать было особенно тяжко, и Ульяна опустила взгляд. Отец Никон хоть и был её духовником с отрочества, а всё же посмотреть ему в глаза ей было тяжело.

Старец слушал её молча. Не перебивал и ничего не спрашивал, но чем дольше княгиня говорила, тем глубже делалась складка меж его нахмуренных, кустистых бровей.

— Хан Тимур жесток, — медленно произнёс отец Никон, когда Ульяна замолчала. — Но он держал всю ставку железной рукой. С ним можно было говорить и торговать. Он нашу веру не попирал и на поругание тебя не отдал бы. Худо ли, хорошо ли, но с Тимуром ты, дочь моя, стала бы в своём княжестве княгиней.

Он помолчал.

— А Тагай, он как болото. Зыбкий, ненадёжный. Никогда не ведаешь, куда придётся следующий шаг. Нынче он везёт тебя к своему новому хозяину, а назавтра переметнётся к другому. Нынче обещает богатство, а завтра обманет. Такому человеку ни клятва, ни вера не указ. Он и Бога не боится, и людей не стыдится.

Ульяна согласно кивнула.

Хан Тимур... был ей понятен.

Уже не один десяток лет русские князья возили в Орду дань и получали ярлыки. К такому порядку все давно привыкли. Не смирились, нет, потому и вспыхивали всё чаще недовольства, да бунтовали русские князья. Но привыкли, да. Съездить на поклон в Орду, отдать серебро, получить ярлык, а, порой, и поддержку от хана в борьбе против другого князя...

Но темник Тагай...

Бесенята, что плясали в его глазах, пугали Ульяну куда пуще, чем несладкая участь стать его женой, как сулил ей хан Тимур. Тагай был лют и жесток. И непонятен ей, она не ведала, что от него ожидать. Какие мысли бродили в буйной, черноволосой голове?.. И лишь его алчущий взгляд всплывал в памяти. То, как темник смотрел на неё...

Ульяна поёжилась и вздохнула.

— Коли и впрямь Тагай везёт нас к новому своему хозяину, то подумай, княгиня, ежели довезёт и отдаст ему ярлык, что потом станет?

— Ярлык и моего сына, — шепнула она обескровленными губами.

— Да, — согласился отец Никон. — Новый хозяин пошлёт Тагая в наше княжество. С тьмой степняков. Хан Тимур доволен не будет, выставит своих воинов... Ордынские распри вновь придут на наши земли. Разорят их, пожгут деревни...

Да. И вновь Ульяна кивнула. Хан Тимур мало-мальски берёг её. Не по доброте душевной, вестимо, но берег. И она, и её сын нужны были ему живые и покорные. Послушные. Потому что хан жесток, но расчётлив.

А Тагай — нет.

Тагаю они нужны до тех пор, пока он не получит что хочет. Ярлык, княжество, покровительство нового хана. А дальше... Дальше они станут ему обузой.

— Дочь моя, — заговорил отец Никон, и Ульяна не сразу узнала его голос.

Будто говорил совсем другой человек, которого она прежде не знала, хотя духовник был при ней с отрочества.

— Я тебе вот что скажу. Ты княгиня. Тебе отец твой, князь Дмитрий, вручил и землю, и людей, что на ней живут. И за них всех ты перед Богом в ответе.

Он растёр ладонями лицо.

— Покуда мы при хане Тимуре были, я молчал. Но нынче... нынче иное, Ульяна. Нынче ты не ведаешь, куда тебя везут и зачем, но ведаешь, что за человек этот Тагай. И ежели сидеть сложа руки и ждать, покуда он совершит всё, что задумал... скверно это закончится.

Ульяна торопливо кивнула.

— На Бога надейся, а сама не плошай, — добавил Никон тише, и усмешка тронула его обветренные губы. — Грубо сказано, да верно. Господь помогает тем, кто сам себе помочь не ленится. А коли придётся для того и обмануть, и сбежать, и руки замарать... что ж. Он разберётся. Ему виднее, кто праведник, а кто грешник.

Отец Никон обернулся к повозке, в которой за пологом спал Данилка, и добавил совсем просто.

— Спасай сына, Ульяна. Более тебе никто его не спасёт.

Княгиня проследила за его взглядом и вспомнила, что вот так же глядела на новорождённого сына, когда повитуха положила его ей на грудь, мокрого и красного, орущего во всю глотку. Она тогда была совсем юной и чуть не умерла, и бабы начали шептаться, мол, плохо дело, пора готовить княгиню...

А Ульяна прижимала к себе сына и думала только об одном: ни за что не отдаст его и не оставит.

Никогда.

***

Замыслить побег — это одно. Сбежать — совсем другое.

Прошло два дня, и ничего не изменилось, и изменилось всё.

Дожди вернулись и затянули степь серой, мокрой пеленой, через которую не проглядывалось солнце. Земля раскисла окончательно. Повозки увязали в грязи по самые оси, и воинам Тагая приходилось спешиваться и выталкивать их, упираясь плечами в борта, проваливаясь в чёрную жижу по колено. Лошади шли понуро, опустив головы, и Ульяна видела, как от них валил пар, смешиваясь с дождём.

Отряд едва полз. Тагай злился, покрикивал на своих людей, гнал вперёд, но ничего поделать не мог.

Темник больше не звал её к себе и не подходил сам. И прислужницу с тёплой водой не присылал. Но Ульяна не обманывалась. Он не забыл. Она знала это, потому что чувствовала его взгляд.

Он глядел на неё теперь почти постоянно, едва выпадало мгновение. На привалах, когда она выбиралась из повозки, чтобы размять затёкшие ноги. Когда шла куда-то, сопровождаемая стражником. Когда сидела на борту повозки и смотрела на серую степь.

Княгиня поднимала голову и натыкалась на его глаза. Тёмные, неподвижные. Он не отводил их и не прятал. Смотрел в открытую, смотрел бессовестно, не зная ни стыда, ни уважения к женщине.

На второй день, когда отряд встал на привал, Ульяна дождалась, пока стражник отойдёт, и подсела к Настасье, которая чинила Данилке рубаху

— Настасьюшка...

Женщина подняла голову и посмотрела на Ульяну, оторвавшись от шитья.

— Мы будем бежать, — просто сказала княгиня.

Настасья замерла с иглой в руке. Побледнела, пожевала губами, и Ульяна приготовилась к причитаниям, к охам, к «матушка, да ты в своём ли уме». Но боярыня лишь сощурилась и спросила хрипло:

— А этого, Тагая, прирежем по дороге, али как есть бросим?

Ульяна невольно прыснула и тотчас зажала рот ладонью, испугавшись собственного смеха. Давно она не смеялась. Давно.

— Бросим, Настасьюшка. Бросим и убежим.

— Жаль, — боярыня поджала губы и вернулась к шитью. — Ну, убежим так убежим. Когда?

— Вскоре... покуда дожди не кончились, да не увезли нам слишком далеко от дома.

Настасья прикусила нитку, оторвала и воткнула иглу в подол. Двигалась она при этом спокойно и неторопливо. Без всякой суеты.

— С Ратмиром надобно потолковать, — сказала Ульяна. — Только мне к нему не подойти. Стражники стерегут.

— Я потолкую, — Настасья фыркнула. — Подкормлю его, как обычно. Кому какое дело до толстой бабы с миской?

Она и прежде так делала: подкармливала дружинника, когда степняки не глядели, и те давно привыкли да перестали обращать внимание. На привале Настасья выждала, покуда стражник отойдёт, сунула в миску остатки лепёшки и потащила Ратмиру. Они обменялись словом-другим, не глядя друг на друга, и Настасья побрела обратно, а дружинник принялся жевать, будто ничего не случилось.

Вечером боярыня передала слова Ратмира. Каждую ночь тот следит за дозорами. Прежде лошадей стерегли пятеро, но как отъехал отряд подальше, да затянули дожди, подле табуна остаются лишь двое.

— А ещё Ратмир сказал, что нож ему не надобен, — Настасья зыркнула по сторонам и прошептала Ульяне в самое ухо. — Голыми руками, говорит, управлюсь.

Княгиня вспомнила его ночные слова. Ей он пообещал то же самое. Она знала, что дружинник сдюжит, коли придётся. Руки у него такие, что подковы гнут.

Данилке пока Ульяна говорить ничего не стала. Побоялась, что не удержит в себе. Девчонке-прислужнице тоже ни словом не обмолвилась. Ежели Тагай заглянет ей в глаза и почует неладное, быть беде.

Они и прежде старались припрятать то кусок лепёшки, то полоску мяса, а в последние дни берегли еду с особым тщанием. Вот и пригодилась сшитая Ульяной сума, в которую сложили то немногое, что могли унести с собой.

На третий день Ульяна лежала ночью в повозке без сна. Данилка сопел рядом, зарывшись в овчину. Настасья спала, и храп её нынче не раздражал, а успокаивал.

Сон к княгине не шёл, и она чутко прислушивалась к тому, что творилось за пологом. Два стражника охраняли повозку. Отец Никон и Ратмир спали неподалёку. С некоторых пор дружинника перестали связывать на ночь, что было им на руку.

Верно, сперва Тагай опасался погони или гнева хана Тимура, но с каждым днём они всё дальше уезжали от ставки, и он больше не боялся.

Табун держали далеко, но в кромешной темноте и под дождём можно было проскользнуть к лошадям. А там Ульяна надеялась, что подсобит девочка-прислужница. Она решила поговорить с ней незадолго до побега, чтобы уж наверняка.

Всё случится завтра. Или послезавтра.

Дольше тянуть нельзя. Тагай медлил, но терпение у него не бесконечное. С каждым днём его взгляд делался тяжелее, и однажды ночью он придёт не звать. Он придёт и возьмёт.

***

Бежать им пришлось уже на другую ночь.



___________

Мои дорогие, хочу познакомить вас с книгой литмоба от Киры Иствуд и Хэли Хармон

ТОЛЬКО ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ

Развод со злым ёкаем





Глава 14


Утром дождь усилился, и степь вновь потонула в серой мороси, и дальше полусотни шагов не видать было ничего.

Тагай же поднял своих людей засветло. Ульяна услышала его голос через мокрый войлок полога и разобрала несколько слова, от которых ей сделалось холодно.

Темник сказал, что вскоре они отдохнут власть. Как только доберутся до места. Осталось совсем немного.

И пусть княгиню обуял ужас, она умудрилась порадоваться, что взялась учить чужой язык. Коли б не начала, нынче не поняла бы ни словечка. А так она знала, что времени оставалось мало, и не напрасно они замыслили бежать. Ведь как только довезет ее Тагай до места, захлопнется ее клетка.

Вскоре отряд выдвинулся: дождь не располагал к долгим сборам. Повозка привычно покачивалась на ухабах, до Ульяны долетало хлюпанье грязи и ругань степняков. Продвигались они так медленно, что Ульяна порой не могла понять, стоят ли они или всё-таки едут.

А после полудня дождь вдруг утих, и между тучами проглянуло бледное солнце, тусклое и холодное. Ульяне показалось это добрым знаком. Коли до ночи не будет лить, хоть мало подсохнет степь вокруг...

Они проехали еще немного, и Тагай велел становиться на привал. Княгиня отвлеклась на последние сборы, проверяла, все ли уложено в суме, когда снаружи донеслись голоса и смех. Детский, мальчишеский. Она не сразу поняла, что смеётся Данилка, потому что давно не слышала, как он смеётся. В ставке он был серьёзен и насторожен, в дороге — угрюм.

Ульяна откинула полог и выбралась наружу.

И обмерла.

Данилка стоял на вытоптанной земле, а перед ним, опустившись на корточки, сидел Тагай. В руке у темника блестел узкий кинжал с резной, красивой рукоятью. Мужчина медленно вертел его в пальцах, показывая мальчику, как правильно держать, и Данилка тянул руку, и глаза у него горели тем жадным, восторженным огнём, каким горят у всех мальчишек при виде настоящего оружия.

— Вот так, — говорил Тагай по-русски.

Он перехватил кинжал и резко рассек лезвием воздух, и сталь мелькнула у самого горла Данилки, так близко, что Ульяна увидела, как порыв ветра шевельнул мальчику волосы на виске. Ее сын не отпрянул. Так и стоял, задрав подбородок, и на лице его не было страха.

Тагай вложил рукоять кинжала в ладонь мальчишки и поправил ему пальцы. Потом накрыл руку Данилки своей, широкой и тёмной, и медленно повёл лезвие по дуге, разворачивая остриё к горлу мальчика.

— Видишь? Сюда бьёшь, — сказал Тагай и улыбнулся. — Вот сюда.

Кончик кинжала замер у Данилкиной шеи, и мальчик замер тоже, глядя вниз, на тускло блестевшую сталь. Он нахмурил брови и посмотрел на темника, который продолжал улыбаться и удерживать его руку.

Ноги у Ульяны ослабли, и она ухватилась за борт повозки, чтобы не осесть в грязь. Потом заставила себя отпустить борт и пойти к ним. Шла медленно, хотя внутри всё кричало: беги, хватай сына, беги.

— Данилка, — позвала она, и голос прозвучал сипло. — Иди ко мне.

Сын обернулся и дёрнулся к ней. Помедлив немного, Тагай отпустил его и поверх головы мальчишки посмотрел на Ульяну. Она встретила его взгляд и не удивилась даже, увидев в нём удовольствие. Он заметил, как она побледнела. Заметил страх в её глазах и наслаждался этим.

— Добрый мальчишка, — сказал Тагай, кивнув на Данилку. — Из него выйдет воин, ежели правильно учить.

Ульяна молчала. Рот пересох, и язык прилип к нёбу.

— Нынче вечером жду тебя у себя, хатун, — бросил Тагай небрежно. — Мы с тобой давно не говорили. Есть о чём потолковать.

Он опустил взгляд на кинжал, всё ещё зажатый в руке, и крутанул его между пальцев.

— Приходи, хатун. Не заставляй ждать. И сделай, что в тот раз я тебе приказал.

Ульяна кивнула. Кивнула, потому что ничего другого не оставалось.

Тагай сыто и довольно усмехнулся. Как усмехается человек, получивший то, что хотел. Перевернул кинжал рукоятью вперёд и протянул Данилке.

— Держи, княжич. Дарю. Будет тебе забава.

Мальчик же, уже догадавшийся, что ордынский темник не просто так позвал его позабавиться с кинжалом, исподлобья поглядел на мать. Но Ульяна улыбнулась ему слегка и кивнула.

— Бери, Даниил. Да не забудь поблагодарить темника Тагая.

Тот еще немного помедлил, но потом все же протянул руку и по-ордынски поблагодарил мужчину. Тагай же вновь довольно усмехнулся. Ему пришлось по нраву, что русский княжич склонил перед ним голову да еще говорил с ним на его языке.

— Матушка, прости меня, — тихий голос сына заставил ее остановиться в паре шагов от повозки.

Она опустила голову. Даниил смотрел на нее серьезно и хмуро.

— Негоже мне было забавляться с ним, — прибавил он тихо.

Ульяна искренне улыбнулась сыну и посмотрела на кинжал.

— Ты все верно сделал, — сказала она. — Как я учила. Помнишь? Не дерзить и не перечить. Делать, как скажут. До поры до времени... А кинжал мы дядьке Ратмиру отдадим. Как стемнеет.

— Дядьке Ратмиру? — переспросил Даниил. — А его не накажут, коли найдут? С него ведь воинский пояс с оружием сняли.

Теплая гордость за сына согрела сердце Ульяны, которое заледенело в тот миг, когда Тагай поднес к горлу мальчика лезвие. Данилка рос смышлёным да разумным.

— Не успеют, сынок. Не успеют, — она торопливо погладила его по макушке. — Но мы обождем до ночи.

Настасья стояла у борта повозки и всё слышала.

— Нынче, — сказала ей Ульяна.

Та лишь молча кивнула.

Княгиня подозвала прислужницу и попросила согреть воды. Девочка убежала, а Ульяна забралась в повозку.

Когда принесли котёл с тёплой водой, Настасья задёрнула полог и помогла ей раздеться. Стянула с неё летник, рубаху. Княгиня осталась в одной исподней и тотчас обхватила себя руками — не от холода, а от стыда, который жёг хуже мороза.

— Ну, будет, будет, матушка, — ворчливо проговорила Настасья и принялась обтирать ей спину мокрой тряпицей. — Чай, не впервой мне тебя мыть. Я ведь тебя ещё девчонкой в бане тёрла, забыла, что ль?

Вода была тёплой, и от неё по озябшей коже побежали мурашки. Настасья тёрла основательно, как умела: плечи, шею, руки, грудь. Две седмицы дорожной грязи и пота сходили бурыми разводами на тряпицу.

Постепенно стыд ушел, и ему на смену пришла ледяная ярость. Никогда прежде Ульяна ненавидела никого столь исто, как нынче она ненавидела темника Тагая.

В голове ее крутилось одно: нынче ночью. Нынче ночью всё решится. Ей нужно войти в его шатёр и улыбнуться, и сидеть рядом с ним, и терпеть его руки, его взгляд, его голос. И ждать мгновения. Одного мгновения, когда он отвернётся или расслабится, и тогда...

Настасья домыла ей ноги и подала чистую рубаху. Ульяна оделась.

Кинжал они завернули в тряпицу и условились, что Настасья передаст его Ратмиру, когда, как обычно, потащит дружиннику миску с едой.

Оставалась прислужница. Вздохнув, Ульяна вылезла из повозки, пока Настасья убирала пролившуюся воду, и подозвала девчонку. Та глядела на нее так, словно догадалась о чем-то. Словно поняла все в миг, когда княгиня велела ей согреть воды, а после осталась в повозке лишь с Настасьей.

А еще княгиня помнила, как тряслась девчонка при виде темника Тагая. И почему-то была уверена, что она не предаст.

— Ночью мы уходим, — сказала Ульяна, сделав шаг в пропасть. — Нужны кони.

Девочка побледнела. Ульяна видела, как заходили желваки на её худом, скуластом лице. Помочь — значит предать хозяина. Значит стать беглянкой, которую будут ловить. А не помочь — значит остаться здесь, при Тагае, при его людях, которые и прежде не были к ней добры.

Девочка кивнула один раз.

— Три коня, — тихо добавила Ульяна.

Вечером, когда солнце село и небо подёрнулось тяжёлой, лиловой мглой, Ульяна в последний раз взглянула на повозку.

Настасья следила за ней молча, поджав губы так, что их и вовсе не стало видно.

— Я сдюжу, Настасьюшка, — пообещала княгиня.

Боярыня вздохнула в ответ, а Ульяна на неверных ногах пошла к шатру Тагая.





Глава 15


Стражник проводил её взглядом и не окликнул: ему, видно, приказали, коли пойдёт к темнику, не задерживать.

Тагай ее ждал.

Полог был откинут, и в шатре горела масляная плошка. Ульяна шагнула внутрь и увидела его. Он сидел на кошме, скрестив ноги, без кафтана и без пояса. На нём была только длинная нательная рубаха из небелёного полотна, распахнутая на груди. Кожа в вырезе была смуглой, и на ней поблёскивала тонкая цепочка с какой-то костяной подвеской. Сабля лежала далеко в стороне, даже не под рукой.

Вестимо, темник ее не боялся. Кого ему бояться? Глупую, слабую бабу?..

Тагай повернул голову, и масляный свет упал ему на лицо. Глаза его блеснули из-под тяжёлых век, и вспыхнуло пламя, когда он хорошенько разглядел княгиню. Ноздри хищно затрепетали, и он глубоко вдохнул, полной грудью, и с наслаждением выдохнул, подался назад, любуясь Ульяной так, как любовался бы кобылой на торгу.

— Садись, хатун, — и он небрежно похлопал ладонью по кошме рядом с собой.

Словно собаке ее место указывал.

— Ты красавца нынче, — сказал Тагай и облизал тонкие губы.

Ульяна послушно опустилась на кошму. Не так близко к темнику, как он желал, но и не так далеко, чтобы тот осерчал. Тагай заметил и усмехнулся вполне довольно.

Лениво он заговорил. О том, что скоро будут они на месте, и о том, как хорошо Ульяна заживёт, когда всё устроится. Княгиня слушала и не слышала. Кивала, когда нужно, опускала глаза, когда он смотрел слишком пристально.

А сама украдкой оглядывала шатёр. В дальнем углу валялись седельные сумки, масляная плошка горела у полога. Сабля лежала за спиной Тагая, да и на что бы она сгодилась Ульяне? А вот по его правую руку стоял большой пузатый кувшин с узким горлом, а рядом с ним — две чаши. От кувшина тянуло кисловатым запахом, похожим на тот хмельной кумыс, которым её угощали в ханском шатре.

Тагай перехватил её взгляд и потянулся к кувшину.

— Выпьешь, хатун?

— Да, — сказала Ульяна, и темник удивился.

Видно, не ожидал. Молча он плеснул ей в чашу, налил себе и отпил. Глядел поверх чаши, не отрываясь, и в глазах его плясали масляные искорки.

Ульяна поднесла чашу к губам. Пойло было крепким и горьким. Оно обожгло горло, и она закашлялась. Тагай рассмеялся.

— Непривычная. Ничего. Привыкнешь.

Она поставила чашу и вытерла губы тыльной стороной ладони. Тагай же подвинулся к Ульяне, и вот уже его колено коснулось ее колена сквозь ткань летника, и княгиню окутал его терпкий мужской запах.

— Ты порадовала меня нынче, хатун, — жарко прошептал он и наклонился к ней, почти коснулся носом шеи и сделал глубокий вдох. Такой глубокий, что крылья носа запали вовнутрь. — И я порадую тебя. Я буду ласков. Твой русский муж и пальца моего не стоит.

Ульяна не ответила, но Тагаю и не нужны были ее слова. Медленно его тяжелая, горячая ладонь накрыла колено княгини. Внутренне она взвыла, но не шелохнулась.

Тагай выжидал. Она чувствовала, как он изучает её лицо, словно ищет что-то. Покорность?..

Его пальцы крепче сжали ее колено, другая рука обхватила локоть, и Тагай потянул её к себе, и Ульяна подалась.

— Вот так, — хрипло выдохнул Тагай. — Видишь, хатун. Я же говорил, что не страшно.

Его рука легла на подол летника и медленно потянула ткань вверх, собирая её в кулак. Ульяна чувствовала, как тяжёлое сукно ползёт по щиколоткам, по голеням, обнажая ноги, и от каждой складки, которую Тагай сгребал в горсть, ей делалось холоднее, будто с неё сдирали кожу, а не одежду. Пальцы его другой руки тем временем шарили по ткани рубахи, по бедру, ощупывая, нажимая.

Княгиня стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.

Тагай замер же. Пальцы его остановились на бедре и стиснули крепче, до синяков. Он искал. Он ждал, что она принесёт кинжал. Потому и подарил его Данилке, потому и улыбался так довольно.

Думал, что мать заберёт оружие у мальчишки. Спрячет на теле под рубахой и придёт к нему, и он отберёт этот кинжал, и посмеётся, и скажет «видишь, хатун, какая ты дура», и после этого можно будет делать с ней что угодно, потому что женщина, у которой отняли последнюю надежду, больше не сопротивляется. Может, еще побьет ее.

Так он задумал. А ножа не было.

— Где кинжал? — спросил Тагай недовольно.

— У Данилки... Ты ведь ему подарил.

Тагай медленно поднял голову. Лицо его было совсем близко, и Ульяна видела каждую чёрточку. Он смотрел на неё с ледяным, тихим бешенством.

А потом засмеялся.

Коротко хрипло, безо всякого веселья. Его пальцы на её бедре разжались, и на мгновение глупая надежда затопила Ульяну. Она подумала, что он отпустит ее.

Конечно же, Тагай не отпустил.

Вместо этого он перехватил её за запястья обеими руками и потянул к себе, и Ульяна упала ему на грудь. Рот Тагая оказался у самого её уха, и он заговорил, и от его шёпота волоски на шее встали дыбом.

— Стало быть, не взяла кинжал, а хатун. Нет у тебя ни кинжала, ни мужа. Ничего у тебя нет, хатун. Только я.

Он перехватил её запястья левой рукой, а правая скользнула вниз по спине, оглаживая. Ульяна дёрнулась, пытаясь отстраниться, но хватка была железная.

Тагай перекатился, опрокинул княгиню на спину и навалился сверху. Тяжесть его тела вдавила её в кошму. Его рука рванула ворот её летника, и ткань жалобно затрещала. Рубаха под летником задралась, и Тагай отвернулся на мгновение, желая погладить ее по бедру.

Кувшин с хмельным пойлом стоял справа от княгини.

— Пусти... — простонала Ульяна.

Тагай хмыкнул. Тяжесть его тела чуть сместилась, и хватка на запястьях ослабла, совсем немного, на одно мгновение, потому что ему нужна была вторая рука.

Ульяна рванула к кувшину. Пальцы скользнули по глине, и почти промахнулась, чуть не закричала от ужаса, но потом все же доставала и схватила кувшин обеими руками за узкое горло, замахнулась и ударила.

Неловко и слабо, потому что она лежала на спине и бить снизу вверх было тяжело. Кувшин угодил Тагаю в лоб, и выплеснувшееся хмельное пойло окатило темнику лицо. Он отпрянул, ослеплённый, мотая головой, как бык.

У Ульяны мелькнула мысль, что этот грех ей не отмолить, но она все равно выкатилась из-под мужчины, поднялась на четвереньки и ударила снова. В этот раз были сверху и крепко держала кувшин. Попала она в висок, вложив в удар всё, что у неё было: страх, ярость и отвращение.

Кувшин хрустнул и разлетелся. Черепки посыпались на кошму, и хмельное пойло растеклось по ней тёмной лужей.

Тагай упал лицом вниз. Тело его дёрнулось, вытянулось и замерло.

Масляная плошка мигнула от сквозняка и чуть не погасла.

Ульяна же оцепенела. Словно кто-то внутри нее подумал, что стражников может привлечь шум, и она заставила себя открыть рот. Прокричала что-то. Затем застонала, принялась бормотать: пусти, пусти...

Перед глазами у Ульяны все плыло. В руках она по-прежнему сжимала горлышко разбитого кувшина, и ладони ее мелко-мелко тряслись.

Надо идти, — подумала она.

Бежать пока не поздно.

Все та же неведомая злая сила заставила Ульяну задержаться еще на миг и схватить одну из переметных сум, что лежали в углу шатра. Княгиня запахнула порванный ворот летника и провела ладонями по лицу, убирая волосы.

Она выползла из шатра с другой стороны. Снаружи было темно. Не горели ни луна, ни звезды, и княгиня подумала, что это добрый знак.

Ульяна побежала. Она не разбирала дороги и прижимала к груди переметную суму, а другой рукой пыталась удержать разорванный летник. Сапожки проваливались в грязь, и один раз она оступилась и упала на колено, и ободрала ладонь о камень, но даже боли не почувствовала. Поднялась и побежала дальше.

Она миновала две повозки и потухший костёр, возле которого вповалку лежали спящие воины. Один из них пошевелился, и Ульяна замерла, вжавшись в борт повозки, перестав дышать. Степняк перевернулся на другой бок, натянул на себя потник и захрапел.

Княгиня двинулась дальше, когда тёмная фигура выросла перед ней словно из земли.

Ульяна отшатнулась и чуть не закричала, но широкая ладонь накрыла ей рот, и знакомый голос шепнул в самое ухо:

— Тихо, княгиня. Тихо. Это я, Ратмир.

Он убрал руку, и Ульяна увидела его лицо. Дружинник смотрел на неё, и в глазах у него было что-то дикое, почти звериное. Взгляд его скользнул по разорванному вороту летника, по волосам, выбившимся из-под сбитого убруса, по её лицу, мокрому то ли от пота, то ли от хмельного пойла, то ли от крови Тагая.

— Что он с тобой сделал? — спросил дружинник, и голос его был таким, что Ульяне сделалось страшно. Не за себя. За то, что Ратмир развернётся и пойдёт к шатру Тагая, и тогда всё пропало.

— Ничего, — быстро сказала она. — Ничего, Ратмир. Я его кувшином... он без памяти лежит. Бежим. Нынче, покуда не очнулся.

Ратмир стиснул зубы.

— Бежим же! — велела Ульяна голосом княгиня и потянула его за рукав.

Он кивнул и, придержав ее за локоть, уверенно повел за собой в темноту. Они бежали, пригнувшись, по скользкой жухлой траве. Ульяна спотыкалась, и Ратмир каждый раз подхватывал её, не давая упасть. Вокруг было тихо, только фыркали недалеко лошади.

Вскоре Ратмир остановился и негромко свистнул. И тотчас донёсся ответ.

— Здесь мы, здесь! — задушенным голосом отозвалась Настасья.

Они подошли, и Ульяна увидела трех неоседланных лошадей. Говорить было некогда, и потому Ратмир подсалил сперва Настасью, затем подсобил забраться уже на другую лошадь отцу Никону и Ульяне. К боярыне легко взлетела девочка-прислужница, а дружинник запрыгнул на третьего и подтянул к себе Данилку.

— Ну! — шепотом рявкнул Ратмир. — Уходим.

И они тронули коней.





Глава 16


Сперва был только страх, который гнал их вперёд, и Ульяна не чувствовала ничего. Ратмир вёл, не оборачиваясь, и кони шли рысью, и тёмная степь летела мимо, и княгиня думала только об одном: дальше, дальше, как можно дальше.

Потом страх стал притупляться, и сквозь него проступило всё остальное.

Боль пришла первой. Очень скоро начала гореть кожа на внутренней стороне бёдер. Ульяна ёрзала, пытаясь устроиться, и не могла. Летник задрался до колен, и голые ноги скользили по мокрой конской шерсти.

Настасья за спиной прислужницы мучилась ещё горше. Боярыня была грузна, и верхом сидеть не привыкла вовсе, и конь под ней шёл тяжело, переступая в грязи, и девочка, зажатая между конской шеей и Настасьиным животом, держалась из последних сил.

Один Ратмир сидел так, будто всю жизнь ездил без седла. Обхватив Данилку левой рукой, правой он направлял коня, пригнувшись к его шее, и конь под ним шёл ровно и уверенно.

Чуть позже пришёл и стыд, когда они отъехали уже далеко, и страх немного разжал свои когти. Ульяна вдруг осознала, как она выглядит: летник разорван на груди, убрус съехал, волосы вылезли из-под повойника мокрыми прядями. Подол задран, ноги голые, и она сидит на коне враскоряку, как мужик, обхватив конские бока, и позади неё — мужчина, пусть и духовник, который держится за её пояс и волей-неволей прижимается к её спине.

Потом Ульяна перестала об этом думать. Было слишком больно.

Ратмир обернулся на них и что-то прикинул в темноте, оглядев лошадей. Потом чуть придержал коня, давая остальным подтянуться.

— Надо ехать дальше, — сказал он тихо. — Покуда темно. Как рассветёт — найдём укрытие и передохнём. Но покуда темно, надо ехать.

— Далеко ли отъехали? — спросил отец Никон из-за спины княгини.

— Вёрст пять, может, больше. По грязи не разберёшь. Но след за нами скверный. Любой дурак нас выследит.

— А ежели дождь пойдёт?

— Ежели пойдёт — замоет. Помолись, отче, чтобы пошёл.

Ульяна подняла лицо к небу. Тучи висели низко, и ни одной звезды не проглядывало.

Потом опустила голову, покрепче ухватилась за гриву и подумала, что к рассвету, пожалуй, не сможет ходить. Ноги уже не слушались, и между бёдер всё горело.

Ничего. Потерпит. Хоть ползком от Тагая уползет. Останавливаться им никак было нельзя, прав Ратмир. И без того повезло ей неслыханно, что темник от удара кувшином сознания лишился. Может, задела что-то важное в его голове. Попала в особое местечко. Ульяна знала, что была такая наука воинская, как одним касанием человека убить.

А еще знала она, что вскоре Тагай очнется и пустит за ними такую погоню, какой свет прежде не видывал. И вперед его будет толкать черная, лютая злоба, потому что она, никчемная баба, обманула его. Да еще и при войске его покрыла несмываемым позором.

Пройдут десятки лет, а найдутся люди, которые вспомнят, как великого ханского темника огрела кувшином простая русская баба. Он ее за существо разумное не считал, а она его перехитрила.

Они ехали до тех пор, пока на востоке не начало сереть. Ратмир придержал коня и повернулся в седле, оглядываясь. Лицо у него было серое и осунувшееся, но глаза — ясные.

— Надо становиться, — обронил он тихо. — Дальше на виду будем. Ежели Тагай уже очнулся и погоню выслал...

Он недоговорил, но и без того было понятно. Шестеро верхом на трёх конях в открытой степи — их заметят за версту. А погоня пойдёт на свежих лошадях и с оружием.

— Где укроемся? — спросила Ульяна, оглядывая ровную, как ладонь, степь.

Ратмир привстал, всматриваясь в рассветную даль.

— Вон там, — он кивнул вправо. — Балка*, кажись.

Они свернули и поехали туда. Ульяна молилась про себя, чтобы дружинник не ошибся, потому что силы кончались, и Настасья за её спиной уже не ругалась, а только тихо стонала, вцепившись в прислужницу.

Ратмир не ошибся. Вскоре земля под копытами лошадей поползла вниз, и они оказались на краю длинной, извилистой балки с пологими склонами, заросшими по дну бурым, жёстким кустарником. На самом дне поблёскивала вода.

— Вниз, — велел Ратмир и первым направил коня по склону.

Спускаться было скверно. Лошади оскальзывались на мокрой глине и испуганно ржали, перебирая копытами.

На дне балки было тихо. Кусты стояли так плотно, что княгиня, оглянувшись наверх, поняла: с края их и не видать. Не крепость, но хоть что-то.

Ратмир помог всем спешиться. Ульяна соскользнула с конской спины и едва не упала: ноги подкосились, и она вцепилась в дружинника. Между бёдрами всё горело огнём, и она знала, что там содрана кожа, и лучше пока не смотреть.

Настасья, сползая с лошади, тихо заскулила и села прямо в грязь, обхватив колени. Лицо у неё было серым, мокрым, измученным. Прислужница спрыгнула ловко и тотчас принялась привязывать коней к кустам. Данилка стоял рядом с Ратмиром и молчал, прижавшись к его боку.

— Здесь отдохнем малость, — сказал дружинник, озабоченно оглядываясь. — И дальше пойдем.

Настасья кое-как поднялась с земли и заковыляла к их суме, что была приторочена к одному из коней. Ульяна же вспомнила про переметную суму, которую стащила из шатра Тагая, и потянулась к ней. Пальцы не слушались, скользили по мокрым ремешкам, и она долго провозилась с завязками, покуда сумела их распустить.

Настасья подсела рядом, заглядывая через плечо.

— Ну что там? — спросила нетерпеливо.

Ульяна запустила руку внутрь и принялась вытаскивать по одной вещи.

Первым попался увесистый свёрток вяленого мяса. Его было много, на несколько дней хватит с лихвой. Следом в руках княгиня оказалась смотанная верёвка, которую тотчас забрал Ратмир. Потом Ульяна достала кремень и кресало, завёрнутые в промасленную тряпицу. Настасья всплеснула руками и перекрестилась. Без огня в осенней степи они бы промёрзли до костей за одну ночь.

Затем нашёлся небольшой кожаный бурдюк, плотно заткнутый деревянной пробкой. Ульяна вытащила ее и понюхала. Сладковатый, терпкий запах ударил в нос, и она нахмурилась. Кумыс она бы узнала, но это был не он. Напиток пах травами и медом. Княгиня осторожно отпила и закашлялась: от глотка по груди и животу тотчас разлилось тепло.

— Матушка, ну и разумница ты, ну, умница, — Настасья даже о боли позабыла на миг и принялась расхваливать княгиню. — И как только помыслила ты еще и суму у ирода, проклятого, стащить? Тут бы самой ноги унесть, а ты! Ох, князь Дмитрий глядит на тебя нынче с ангелами и гордится.

На самом дне лежал маленький глиняный горшочек, залепленный крышкой из воска. В нём был густой, желтоватый жир. А завернут он был в мужские шаровары из плотной ткани на завязках. Точно такие, какие носили ордынские воины под халатами.

— А Ратмир-то Жданович наш тоже разумник какой! — продолжала радоваться Настасья. — Он у одного ирода лук схватил! Когда нас из повозки проклятущей вызволял.

Ульяна же, прихватив шаровары, посмотрела на Настасью.

— Пойдём, — сказала она и кивнула в сторону густого кустарника.

Они отошли от мужчин и забрались в заросли, где кусты стояли стеной и ничего не было видно снаружи. Ульяна подтянула летник и надела шаровары. Они оказались ей велики, да и пошиты были из грубой, колючей ткани, но, когда она натянула их поверх рубахи, стало гораздо теплее. И ноги были прикрыты, и это главное.

Она старалась не думать о том, чьи это шаровары. Не думать о Тагае, о его руках, о запахе его пота.

Настасья тем временем с кряхтением и бранью разорвала подол своей исподней рубахи на широкие полосы и принялась обматывать ими ноги — от щиколотки до бедра. Тряпки были мокрые и грязные, но между кожей и конской шерстью любая тряпица лучше голого тела.

— Ох, мамочки мои, — стонала боярыня, перетягивая узлы. — Да лучше бы уж пешком шла. Всю жизнь без коня прожила и ещё столько же проживу, ежели Бог даст.

Прислужница присела рядом с ней и молча помогала заматывать. Руки у девочки были ловкие и быстрые, и Настасья, покосившись на неё, буркнула:

— Ну хоть кто-то тут с руками. Спаси бог, девонька.

Когда они вышли из кустов, Ульяна невольно замедлила шаг. Шаровары были видны из-под летника при ходьбе. Она почувствовала, как горят щёки, и опустила голову.

Данилка уставился на мать, но Ратмир молча положил ему ладонь на плечо, и мальчик рот закрыл.

Отец Никон посмотрел на княгиню, и на его обветренном лице мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

— Не терзайся, дочь моя, — сказал он ласково. — Господь и послабления в посте для тех, кто в пути, установил. И одежду дозволил мужскую, коли иной нет. Не в портах дело, а в душе. Бог тебя за шаровары не осудит.

От простых слов отца Никона у Ульяны на глазах навернулись слезы. Она подивилась еще: надо же, когда Тагая кувшином огрела, не плакала, да когда дыхание его паскудное терпела, — тоже. А тут что-то накатило на нее, но княгиня растерла ладонями щеки и посмотрела на Ратмира.

Некогда плакать. Плакать в тереме будет, коли выберутся они.

— Что дальше делать станем? — спросила она.

Дружинник помялся и не удержался, бросил быстрый взгляд на ее шаровары. Уж верно сообразил, что к чему, да как больно Ульяне было верхом сидеть. Тяжело сглотнув, он опустил голову.

— Ты прости меня, Ульяна Дмитриевна, не помыслил хоть потник прихватить, чтобы помягче сиделось.

— Оставь, Ратмир, пустое, — княгиня строго на него поглядела. — Ты лук взял да колчан со стрелами, уж всяко пользы больше. Так что говори, что делать нам.

— Дальше нужно ехать, — потупился дружинник.

— Стало быть, поедем, — Ульяна прикусила нижнюю губу.

Она готова была вытерпеть любую боль, лишь бы их не нашли.



* Балка — длинный овраг с пологими, заросшими склонами и водой на дне; в открытой степи — единственное место, где можно укрыться от чужих глаз.





Глава 17




Балка уходила на запад, и Ратмир повёл коней по самому дну, где кустарник рос гуще всего. Лошади шли шагом, по брюхо в мокрой траве, и ветки хлестали по бокам, цеплялись за одежду.

Ехали молча. Говорить было не о чем, да и сил на разговоры ни у кого не осталось. Ульяна постоянно оглядывалась через плечо, выгибала шею, чтобы посмотреть за спину отцу Никону. Ей мерещилось, что погоня вот-вот настигнет их.

Весь день они ехали по дну балки, петлявшей среди степи, как змея. Кусты то смыкались над головой, то расступались, и тогда Ратмир гнал коней быстрее, чтобы скорее миновать открытое место. Однажды балка раздвоилась, и дружинник, помедлив, свернул вправо, туда, где зарослей было больше.

Поели они на ходу, не останавливаясь: жевали вяленое мясо и передавали друг другу бурдюк с водой.

Когда солнце начало клониться к закату, склоны балки вдруг осели. Кустарник поредел, и они оказались почти на виду: всадники возвышались над краями балки, и любой, кто глянет с ровного места, разглядит их. Ратмир выругался сквозь зубы.

— Быстрее, — бросил дружинник и пустил коня рысью.

Ульяна стиснула зубы от боли и погнала свою лошадь следом. Настасья за спиной прислужницы охнула, но конь под ними тоже прибавил шагу, и они проскочили открытое место, пока балка снова не стала глубже и кустарник не сомкнулся над головами.

Тогда Ратмир остановил коней и привстал, прислушиваясь. Потом велел всем молчать и не шевелиться. Сам соскочил на землю и, пригнувшись, полез вверх по склону балки. Добрался до самого края и лёг на живот, приложив ухо к земле. Он лежал долго, а потом сполз обратно, отряхнул мокрую глину с рубахи и поднял на княгиню тяжелый взгляд.

Ульяна поняла все по его лицу, и нутро у нее рухнуло вниз, в ледяную, гулкую пустоту.

— Надо спешить, — только и сказал он.

— Далеко они? — выдавила она.

Он пожал плечами и ничего не ответил.

Не хотел пугать.

Почти целый день было спокойно. Ульяна и не чаяла, что продержатся так долго. Думала, к полудню уже поймают, а они до заката добрались. Может, Тагай дольше провалялся без памяти, чем она смела надеяться. Может, не сразу сообразил, куда они подевались, и потерял время, рыская вокруг ставки. А может, дождь всё-таки замыл часть следов, и погоня плутала.

Но теперь они близко. Ратмир не сказал — сколько, а значит, близко. Он бы не стал молчать, будь у них ещё полдня в запасе.

Сколько у них времени? Час? Меньше?..

— Балка, — Ратмир оглянулся по сторонам. — Покуда мы на дне, нас не видать. Но ежели она кончится, или склоны снова обмелеют...

Он не договорил. Ульяна и сама понимала. Балка не будет тянуться вечно. Рано или поздно она выведет их в открытую степь, и тогда — всё. Три уставших коня против полутора десятков свежих. Один кинжал и лук с колчаном против сабель. Безоружные женщины и восьмилетний мальчишка.

— Дети мои, — заговорил вдруг отец Никон, — им нужен след. Они идут по нашим следам. Верно?

Ратмир кивнул.

— Стало быть, ежели след уведёт их в сторону, они пойдут за ним. Покуда разберутся, что это обман, вы уйдёте далеко.

— Отче... — выдохнула Ульяна, но духовник поднял руку, останавливая её.

— Я возьму одного коня, — сказал он просто. — Уведу по балке в другую сторону. Разведу костёр где-нибудь в открытом месте, чтобы увидели. Они повернут на дым. Покуда доберутся, покуда поймут, что это не вы...

— Они тебя убьют, отче, — голос Ульяны сорвался.

Никон посмотрел на неё. Глаза его были ясными и усталыми, и в них не было ни капли страха.

— Может, и убьют, — согласился он. — А может, и нет. Я старый священник, какой с меня прок? Тагаю нужна ты, княгиня, и княжич. Не я. Коли найдут меня одного, может, постыдятся руку на Божьего слугу поднять. А коли не постыдятся...

Он помолчал.

— То на всё воля Божья. Мне ведь давно не страшно, дочь моя. Я пожил. А тебе ещё жить, и сыну твоему жить, и княжество беречь. Ратмир один не управится.

Ульяна открыла рот и закрыла. Слова не шли. В горле стоял комок, и глаза жгло, и она знала, что если заговорит, то расплачется, а плакать нельзя, потому что Данилка смотрит, и Настасья смотрит, и Ратмир.

— Отче… — прохрипела она.

— Не спорь со мной, Ульяна, — сказал духовник тихо, и княгиня услышала в его голосе твердость, которую слышала лишь однажды.

Когда отец Никон сказал ее отцу, старому князю, что напрасно он дочь выдает за воеводу Глеба.

— Не время спорить. Пока мы тут стоим, они все ближе.

Ратмир посмотрел на духовника долгим, тяжёлым взглядом. Потом молча кивнул и пошёл готовить коня.

Отец Никон повернулся к Данилке. С побелевшим лицом мальчик стоял, прижавшись к боку Ратмировой лошади, и кусал губы, чтобы не хныкать.

— Даниил Глебович, — сказал духовник, и от полного имени у княжича дрогнул подбородок. — Ты нынче за мать в ответе. Береги её и слушайся дядьку Ратмира.

Данилка торопливо кивнул.

— А когда вернёшься домой... — отец Никон положил ему руку на макушку, — помни, что я тебе говорил. Про дедову землю и про тех, кто на ней живёт. Ты за них в ответе. Не перед ханом и не перед боярами — перед Богом. Запомнишь?

— Запомню, отче, — прошептал Данилка, и голос у него всё-таки сорвался.

Сердито стиснув зубы, он отвернулся и спрятал лицо в сгибе локтя. Плечи его мелко затряслись.

Никон погладил его по голове и ничего не сказал. На Ратмира тоже поглядел молча и лишь кивнул, прощаясь. Дружинник поклонился ему вслед. И тогда настал черед Ульяны. Губы ее некрасиво дрожали и кривились, а в глазах собралось столько слез, что она боялась моргать. Стоило закрыть глаза, и они неминуемо прольются.

— Дочь моя, — тихо и очень мягко сказал отец Никон, — когда доберёшься до дома и всё уляжется, и коли будет тебе тяжко на душе, не казни себя за то, что было в степи. Ни за кувшин, ни за побег, ни за шаровары.

Духовник усмехнулся, и от этой усмешки у Ульяны все внутри сжалось.

— Ни за меня. Слышишь? Ты сделала то, что должна была. И я делаю то, что должен. Каждый свою ношу несёт. Моя — полегче твоей. Ступай с Богом, Ульяна Дмитриевна. И помолись за меня, когда придёт время.

Ульяна хотела сказать что-то, но вместо этого только стиснула его ладони и отпустила, потому что если не отпустит сейчас, то не отпустит никогда.

Отец Никон забрался на коня, и Ратмир протянул ему кремень и кресало.

— Ежели найдёшь сухую траву в балке, огонь займётся скоро. Главное — чтоб дым увидели.

— Увидят, — пообещал тот.

Отец Никон тронул коня пятками, и тот пошёл шагом по дну балки в обратную сторону. Навстречу тем, кто их искал.

— Надо ехать, княгиня, — позвал Ульяну Ратмир.

Та стояла, словно вросла ногами в землю, и не отводила взгляда от спины духовника.

— Матушка... — Данилка потянул ее за руку. — Пора.

— Да, — деревянным, чужим голосом согласилась княгиня. — Пора.

Теперь они поехали иначе: Ратмир с Данилкой и девочкой-прислужницей, а Настасья вдвоем с княгиней.

Ульяна не оборачивалась больше, но прислушивалась к каждому звуку за спиной: к шелесту кустов, к чавканью грязи, к фырканью лошадей. Ей казалось, что вот сейчас, за следующим поворотом балки, она услышит топот чужих копыт и крики на ордынском языке, и тогда...

Ратмир останавливался несколько раз и прикладывался ухом к земле, силясь различить, шла ли за ними погоня. И все разы он поднимался, отряхивал грязь с рубахи и молчал, хмурясь. Даже спрашивать не нужно, по его лицу и так всё было ясно. Топот не стихал. Ордынцы ехали за ними.

Княгиня ехала и думала, что это конец. Что их догонят, и Тагай... она не могла думать, что будет дальше. Просто ехала, потому что остановиться было ещё страшнее, чем ехать.

Очень быстро стемнело, и балка погрузилась в сумерки. Лошади пошли медленно и осторожно, нащупывая дорогу. Вместе с сумерками пришел и холод, которого прежде они, казалось, не чувствовали. Верно, не позволял страх. А нынче они привыкли и к страху, потому и начали мерзнуть. Ульяна чувствовала, как Настасья за ней дрожит крупной, тяжёлой дрожью. Княгиня и сама дрожала.

Но когда Ратмир остановился в третий раз, в Ульяне вновь встрепенулась надежда.

— Топот отдаляется. Повернули, кажись. В другую сторону пошли, — сказал он.

В сторону, в которую увел их за собой отец Никон.





Глава 18


Они ехали ещё долго. Ульяна не знала сколько, потому что ночь была безлунная и время растянулось в одну бесконечную, тёмную полосу, в которой не осталось ничего, кроме конской спины под ней, дыхания Настасьи за спиной и мерного чавканья копыт по мокрой земле.

Балка давно кончилась, и они выехали в открытую степь. Ратмир вёл их на запад... Старался вести.

Ульяна клевала носом. Не засыпала по-настоящему, но проваливалась на мгновение, и тело обмякало, и она начинала сползать с конской спины, и Настасья сзади дёргала её за пояс, и она вздрагивала и выпрямлялась, и снова проваливалась, и снова дёргалась. Так и ехала рывками, как тряпичная кукла, которую то роняют, то подхватывают.

Данилка на соседнем коне заснул. Ратмир держал его перед собой одной рукой, и мальчик привалился к его груди, и голова его моталась при каждом шаге лошади.

Когда Ратмир наконец остановил коней, Ульяна не сразу поняла, что они стоят. Ей показалось, что земля всё ещё покачивается, и конь всё ещё идёт, и она по-прежнему ехала куда-то в темноту.

— Всё, — сказал Ратмир. — Отдохнем малость. Силы нам потребуются.

Голос его был хриплым и севшим. Дружинник вымотался смертельно, хоть и виду не подавал. Он спешился первым, снял с седла спящего Данилку и положил его на землю, и мальчик даже не проснулся, только подтянул колени к груди и засопел.

Ульяна сползала с коня и едва не свалилась: ноги онемели и не держали. Она постояла, ухватившись за лошадь, и попыталась сделать шаг, и охнула. Но потихоньку пообвыклась и расходилась.

— Сюда, — Ратмир кивнул на густой куст ивняка, росший на краю пологой промоины.

Не балка, а так — неглубокая ложбина, заросшая по бокам, но хоть какое-то укрытие от ветра.

Он увел коней вниз и привязал к стволу. Потом перетащил туда Данилку, подсобил доковылять Настасье, вернулся за Ульяной и взял её под локоть.

— Пойдём, княгиня, — сказал он негромко.

В ложбине было тише. Земля здесь была не такой мокрой, и Ратмир набросал на неё охапку травы, которую нарвал по склону, и сверху разложил всё, что нашлось: тряпицы, прихваченные еще из ставки, и две переметных сумы.

Получилось жалкое ложе, но лучше, чем голая земля.

Ратмир лег с краю, рядом с ним уложили Данилку, следом Ульяна, девочка-прислужница и на другом краю грузная Настасья. Теснота была спасением: тело к телу, бок к боку, и тепло не уходило.

Стоило Ульяне закрыть глаза, как на нее навалился тяжелый, душный сон. Она рухнула в него, как в яму, и тотчас вынырнула, потому что привиделось, будто за кустами стоит Тагай и смотрит на неё своими тёмными, неподвижными глазами.

Так и спала рывками, и снилось ей одно дурное: шатёр Тагая, запах хмельного пойла, лицо отца Никона, хан Тимур, Глеб, когда он оставил их с Данилкой... Всё перемешалось, и Ульяна не понимала, где сон, а где явь, и когда наконец открыла глаза и увидела свет, сочившийся сквозь ветви, то не сразу вспомнила, где она.

Она села и поморщилась от боли. Всё тело ныло, и между бёдер саднило. Рядом спал бледный Данилка с залегшими под глазами тенями.

Ратмир уже стоял на краю ложбины и смотрел на восток. Ветер трепал его волосы, и в рассветном свете лицо дружинника было серым и осунувшимся.

Он обернулся, услышав, что она проснулась.

— Тихо вокруг, — сказал он. — Не видать никого. Можно ехать.

Ульяна кивнула. Посмотрела на восток, где далеко за горизонтом остался отец Никон, и подумала: жив ли? Потом запретила себе об этом думать, потому что от этой мысли хотелось лечь обратно на сырую траву, закрыть глаза и больше не вставать.

— Буди наших, — сказала она Ратмиру. — Поедем.

Почти три дня они ехали на запад.

Ратмир вёл по солнцу, когда оно показывалось из-за туч. Степь менялась. Ульяна замечала, хоть и была измучена до предела. Трава стала выше и гуще, и кое-где попадались одинокие деревья, низкорослые, кривые, пригнутые ветром к самой земле. Балки встречались чаще. Они старались держаться внизу, хорониться в кустах, но не всегда выходило: иной раз балка заканчивалась тупиком, и приходилось выбираться наверх и скакать по открытому месту, и всякий раз у Ульяны обрывалось сердце.

Ели мало. Вяленое мясо берегли, делили на крохотные кусочки. Воду набирали из луж и мочажин на дне балок, процеживали через тряпицу, и всё равно она была мутной и отдавала глиной.

Настасья слабела. На второй день она уже не ворчала и не бранилась, и это было плохим знаком, потому что молчаливая Настасья пугала Ульяну больше, чем крикливая. Боярыня сидела за спиной княгини и держалась, но тело её обмякало с каждым часом, и всё чаще она наваливалась на Ульяну всей тяжестью, и конь под ними шёл всё медленнее.

Прислужница была крепче всех. Степная девочка, привыкшая к лишениям с рождения. Она ехала за спиной Ратмира и не жаловалась, и не стонала, и ела столько, сколько давали, и пила столько, сколько наливали, без единого лишнего слова.

На исходе второго дня Ратмир в очередной раз приложился ухом к земле. И быстро поднялся. Слишком быстро.

— Идут, — сказал он коротко.

У Ульяны оборвалось сердце. Она знала, что Тагай не отступится. Знала с самого начала. Отец Никон выгадал им время, но ордынцы — степные люди, они умеют читать следы.

— Далеко? — спросила она.

— Близко, — на этот раз дружинник не стал молчать. — К утру нагонят. А то и раньше, ежели ночью не остановятся.

Ульяна посмотрела на Данилку. Мальчик ехал рядом и слышал всё. Лицо у него побелело, но губы были сжаты, и он не отвёл глаз.

Потом она посмотрела на коней.

Два коня. Пять человек. И погоня за спиной.

Мысль пришла не сразу. Она зрела где-то внутри нее, в том месте, где зрели все решения, которые Ульяна принимала в последние недели, — одно страшнее другого. И когда мысль вызрела, княгиня даже не удивилась ей. Просто приняла, как принимала всё: стиснув зубы.

— Ратмир, — позвала она. — Останови коней.

Дружинник обернулся, и что-то в её голосе заставило его подчиниться без вопросов.



Ульяна соскользнула с лошади, охнув от боли, и подошла к сыну. Посмотрела на него и погладила по щеке.

— Послушай меня, сынок. Нам придется разделиться. С тобой поедет... — княгиня обернулась на прислужницу.

Девочка стояла рядом и смотрела на неё своими тёмными, внимательными глазами.

— С тобой поедет она. Она хорошо правит.

— А ты?

— Я останусь с Ратмиром и Настасьей.

— Нет, матушка. Я не поеду, — Данилка упрямо тряхнул головой и насупился.

Ульяна присела перед ним на корточки, взяла его лицо в ладони и посмотрела в глаза.

— Сынок, нас нагонят к утру, и ежели мы будем вместе, то Тагай схватит всех. А коли ты уедешь сейчас... ты лёгкий, и конь понесёт тебя быстро. Скачи на запад. Ищи людей. Ты княжич, тебя примут.

— А как же ты? — прошептал Данилка.

— Мы с Ратмиром и Настасьей не пропадём, — Ульяна сумела улыбнуться неверными, чужими губами.

Только моргать не стала, чтобы слезы не пролились.

Она врала, и он знал, что она врёт, но это была та ложь, без которой нельзя, потому что правда была невыносима.

— Дядька Ратмир ведь учил тебя: хороший воин знает, когда отступить. Нынче ты должен отступить, сынок.

Данилка всхлипнул и сердито утер рукавом мокрые глаза. Ульяна подала знак Ратмиру, и тот подвел коня, что был посвежее. Подсадил прислужницу, и та уселась впереди, вцепившись в гриву. Потом обернулся к княжичу.

— Держись крепко и не оглядывайся, Даниил, — глухо сказал Ратмир.

— Я вернусь за вами, дядька Ратмир, — прошептал мальчик.

Дружинник ничего не ответил. Хлопнул коня по крупу, и тот рванул вперёд, и через мгновение они уже летели по степи.

Ульяна смотрела, как они уходят. Маленькие фигурки на конской спине, тающие в бурой, осенней степи. Она смотрела, покуда они не исчезли, и тогда опустила глаза и увидела, что стоит на коленях в мокрой траве, хотя не помнила, как опустилась.

— Вставай, княгиня, — Ратмир подошёл и протянул ей руку. — Надо ехать.

Ульяна кивнула. Она и сама понимала: надо ехать. Не ради себя. Ради Данилки. Покуда погоня идёт за ними, она не идёт за ее сыном. Каждая верста, которую они одолеют, — это верста между Тагаем и мальчиком.

Ульяна забралась первой. Настасья влезла за ней. Ратмир идти верхом не стал — пошёл пешком, ведя коня. Они двинулись, но не на запад, как ехали прежде. Ратмир повёл чуть южнее, чтобы увести след в сторону от Данилкиного пути. Пусть Тагай идёт за ними. Пусть ищет их. А мальчик тем временем уйдет.

Ехали до самой темноты, а после остановились в неглубокой балке. Не стали разводить огонь, хотя зуб на зуб не попадал. Поели остатки вяленого мяса и запили водой из бурдюка.

Ратмир усадил их за кустами, а сам поднялся на край балки и припал ухом к земле, вслушиваясь в ночь.

— Идут, — сказал он через некоторое время. — Ближе, чем днём.

Ульяна стиснула кинжал, который дружинник отдал ей перед тем, как подняться на склон.

— Сколько у тебя стрел, Ратмир? — спросила она.

— Десять, — ответил он, не оборачиваясь.

— А их — полтора десятка?

— Около того.

— Стало быть...

— Стало быть, десятерых сниму, — Ратмир усмехнулся. — А остальных кинжалом. Не впервой.

Ульяна и сама удивилась своей улыбке. А еще больше удивилась, когда услышала свой негромкий смех. Она знала, что дружинник храбрится. Знала, что не уничтожить одним луком отряд Тагая, но все равно улыбалась сухими, обветренными губами.

— Ты, главное, коли что, беги, княгиня, — Ратмир повернул голову и посмотрел на неё. В темноте лица его не было видно, только глаза лихорадочно блестели. — Кинжал не бросай. Беги и не оглядывайся.

— Я не побегу, — тихо возразила Ульяна.

— Ты должна, — сказал Ратмир, и голос его стал жёстче. — Должна сберечь себя.

Это была самая долгая ночь в жизни Ульяны. Почти все время она думала о сыне: как он скачет сейчас по степи. Один, с ордынской девчонкой, на чужом коне. Куда он скачет? Сколько ему ещё ехать, прежде чем встретит хоть кого-нибудь? А ежели не встретит? Ежели степь проглотит его, как глотала сотни таких же мальчишек?

Нет. Не думать. Не думать об этом.

Думать о том, что он жив. Что конь несёт его быстро. Что прислужница знает степь. Что Бог не оставит восьмилетнего мальчишку одного в чужой земле. Не оставит. Не может оставить.

Когда занялся рассвет, Ульяна и не поверила, что небо на востоке наконец посерело, и проступили очертания бурой степи. Ратмир лежал на краю балки вместе с луком и стрелами и, припав в какой-то миг к земле, помрачнел.

— Кони, — выдохнул он едва слышно.

А затем наложил стрелу на тетиву, вглядываясь перед собой. Гул приближался, и вскоре его услышали Ульяна с Настасьей. Он был таким мощным, похожим на громовой раскат, и княгиня чувствовала его всем телом, будто земля под ней дрожала.

— Ратмир, — прошептала она потрясенно и испуганно. — Там не полтора десятка коней. Там намного больше.

Дружинник молча кивнул. Он тоже слышал.

И когда до них донесся крик, Ульяна вздрогнула и обернулась, потому что она не могла поверить, что услышала этот голос.





Глава 19


Голос принадлежал её сыну.

— Матушка! — кричал Данилка. — Матушка, мы здесь!

Ульяна поднялась на ноги. Вернее, попыталась подняться, потому что колени подогнулись, и она ухватилась за куст, и ветка впилась в ладонь, и боли она не почувствовала. Она смотрела туда, откуда доносился голос, и не верила глазам.

По серой рассветной степи двигался отряд. Не полтора десятка всадников — много больше. Ульяна не могла их сосчитать, потому что перед глазами плыло и двоилось, но она видела: десятки. Десятки всадников с копьями, щитами и кольчугами, поблескивавшими в тусклом утреннем свете. Впереди шел крупный гнедой жеребец, и перед всадником сидел ее Данилка.

— Матушка!

Ульяна моргнула и подумала, что, верно, умерла, и все это ей привиделось. Но коли так, то вместе с ней умерли и Настасья, и Ратмир, потому что видели они одно и то же.

Отряд приближался, и Ульяна уже различала лица. Незнакомые, обветренные, суровые, но — свои. Русые бороды, русые волосы из-под шлемов, русская речь, долетавшая обрывками сквозь гул конского топота.

Когда гнедой остановился, Данилка буквально слетел на землю, поднырнув под руку всадника. Тот хотел остановить его, но не поспел. Сын побежал к ней, и Ульяна шагнула ему навстречу. Мальчик врезался в неё, обхватил руками, и она прижала его к себе, и ноги наконец подломились, и Ульяна опустилась на землю, держа сына, и степь вокруг неё завертелась, поплыла.

Кто-то говорил рядом, но голос доносился издалека, сквозь толщу воды. Данилка теребил Ульяну за рукав и звал, звал, и голос его становился всё тише, и свет меркнул, и последнее, что она увидела, прежде чем темнота сомкнулась, были серые усталые глаза незнакомого мужчины, который склонился над ней и что-то спросил.

Она не расслышала вопроса.

***

Еще не проснувшись толком, княгиня почувствовала, что ей тепло. Ей было так холодно все эти дни в степи, что порой казалось, она промерзла до костей и уже никогда не сможет согреться.

Выходит, она ошибалась, потому как нынче тепло обволакивало ее, как материнские руки. Несколько минут Ульяна лежала с закрытыми глазами и не шевелилась, потому что боялась: стоит пошевелиться, и тепло исчезнет, и она окажется снова в степи, на конской спине, в мокром летнике. Или в шатре Тагая. Или в ханской ставке.

Но тепло не исчезало. Оно было везде. Ее щека лежала на чем-то мягком. И пахло вокруг не конским потом и не прокисшим кумысом, а дымом и чистым полотном.

Ульяна открыла глаза и перевернулась на спину. Она увидела над собой свод шатра. Просторного и высокого, не чета палатке темника Тагая. В углу горел масляный светильник, и от его ровного света по стенам бежали мягкие тени.

Она лежала на широком мягком тюфяке и была укрыта толстой, тяжелой овчиной. С трудом разлепив иссушенные, обветренные губы, Ульяна попыталась заговорить, но вырвался у нее лишь сдавленный стон.

Ей было тяжело шевелиться, тело казалось чужим и неповоротливым. Ноги и руки налились чугуном, но когда она смогла выпростать из-под овчины ладонь, то поняла, что на ней была надета чужая рубаха. Длинная, из выбеленного полотна. Ее летник, мужские шаровары, порванная исподница — всё куда-то делось.

А волосы... Ульяна подняла руку и тронула волосы. И не поверила, когда коснулась чистых сухих кос. Кто-то вымыл ей голову, расплёл косы и заплёл заново.

Кто?..

Она приподнялась на локте и огляделась. В углу шатра на таком же тюфяке сидела Настасья. Боярыня сладко дремала, приоткрыв рот и тихонько похрапывая. Лицо у нее было чистым и отдохнувшим, и на ней тоже была чужая рубаха, а на голове повязан новый, чистый платок.

Рядом с тюфяком стояла глиняная миска, накрытая тряпицей, и от неё поднимался пар.

Ульяна с трудом села.

— Настасья, — позвала она хрипло.

Женщина вздрогнула и открыла глаза. Увидела Ульяну и охнула, и лицо у неё сморщилось, и она то ли засмеялась, то ли заплакала.

— Матушка... очнулась...

— Где мы?

— У наших мы, матушка. У наших... — Настасья всхлипнула и вытерла нос рукавом чужой рубахи. — Князь какой-то. С дружиной. Данилка их нашёл, умница наш, золотой мальчишка, Бог его храни...

— Данилка? Где он?

— Тут, тут, рядом. С Ратмиром он. Еле накормили и уложили. Никак не хотел, все упирался, тебя караулил.

Ульяна откинулась на тюфяк. Шатер покачивался над ней, и она глядела на него, и не могла до конца поверить, что все это ей не снится. Тепло, чистая рубаха, горячая еда в миске, Настасья рядом, и сын жив, и Ратмир жив, и они у своих.

— А тебя вымыли, матушка, — сказала Настасья, подсаживаясь ближе. — Я сама и вымыла. Не дала никому, не бойся. Я и волосы расплела, и рубаху тебе нашла, князь дозволил из обозных взять. Тебя-то так измазанную да перепачканную принесли, я аж обмерла... Думала, помрёшь, прости Господи. Ратмир на руках нёс, и сам чуть не падал.

— Сколько я проспала?

— Да вот, почитай, двое суток. Они уж и лекаря звали, но лекарь сказал, мол, спит, и пусть спит, ей нынче сон — лучшее лекарство.

Ульяна повернула голову и посмотрела на полог шатра.

— Кто этот князь? — спросила она и провела языком по губам.

— Не ведаю, матушка, — Настасья пожала плечами. — Я имени не запомнила, не до того было. Ратмир с ним говорил, а я... — она махнула рукой. — Я ревела, как дура, и ничего не слышала.

Тень улыбки коснулась губ Ульяны.

— Подай мне поесть, Настасьюшка, — попросила она.

Боярыня подала ей миску с густой горячей похлебкой. Ульяна взяла ложку и поднесла ко рту, и от первого глотка у неё потекли слёзы.

Она съела половину похлёбки и заставила себя остановиться. Отвыкший от горячего живот уже заныл, и Ульяна знала: ежели переест, станет худо. Людей, долго голодавших, от обильной еды скручивает так, что и помереть можно.

Княгиня поставила миску на тюфяк и вытерла губы тыльной стороной ладони. Слёзы высохли, и в голове, впервые за много дней, прояснилось.

Их спасли. Спас какой-то русский князь. Всё это хорошо, всё это чудо и милость Божья, но Ульяна сама была дочерью князя, и батюшка с малых лет учил её не верить чужой доброте, покуда не поймёшь, что за ней стоит.

Русские князья нынче были разные. Одни ненавидели Орду, за ярлыком ездили как на самую тяжкую повинность и дань платили, лишь чтобы не трогали их земли и не жгли города с людьми. Другие же — и таких было немало — роднились с ордынскими вельможами, ели из одной тарелки с ханами. Ежели этот князь из тех, что дружат с Ордой, то стоит ему узнать, что Ульяна сбежала от ханского темника, — и всё кончится. Посадит их на коней и отвезёт обратно к Тагаю, чтобы выслужиться. Или к хану Тимуру. Или туда, куда Тагай их вёз.

Может, ещё и серебра за это выторгует.

— Настасья, — позвала Ульяна тихо. — Совсем имени князя не помнишь? Откуда он хоть?

Настасья наморщила лоб.

— Не помню, матушка.

— Он знает, кто мы?

— А вот этого не скажу, — Настасья покачала головой. — Данилка-то, когда подскакал к ним, назвался только, что княжич и что за матерью ордынцы гонятся. А более ничего и не сказывал, умница. Молчит, как камень. Я его спрашивала, а он: мол, матушка сама решит, что говорить.

Ульяна прикрыла глаза.

— Надо мне с этим князем поговорить, — сказала она и попыталась встать.

Ноги подогнулись, и она ухватилась за Настасьин рукав.

— Куда ты, матушка! — всполошилась боярыня. — Лежи! Тебе ещё лежать и лежать!

— Мне лежать некогда, Настасьюшка, — Ульяна стиснула зубы и выпрямилась. — Покуда я лежу, Тагай не лежит. И покуда я не пойму, что за человек нас приютил, я спокойна не буду.





