Глава 1. Евгения





— Женя? Она для меня не по статусу. Для постели годится, а свадьбу я не планирую… — Жестокие слова Тихоновского умерли в бешеном ритме моего израненного сердца.

Есть вещи, которые в жизни лучше не слышать…

Например, это или как две твои подруги обсуждают тебя же за спиной. Неловко ведь. Если ты умеешь выбирать людей, то змеиного яда там нет. А вот закатывание глаз, белая зависть и «ты же знаешь, ее только могила исправит» — повсеместно.

Сегодня все началось с того, как я услышала лишнее. Задержалась бы, чтобы накрасить губы или освежить тушь на ресницах — избежала бы такой оплошности, но я, как всегда, вовремя вышла из кабинета и поднялась на шестой этаж.

В приемную.

Папка выскользнула из рук прямо перед дверью кабинета генерального директора. Я потянулась за ней, услышала приглушенный голос. Еще улыбнулась так нежно, загадочно. Как никогда не позволяла себе в стенах этого офиса.

Тембр Тихоновского был немного хриплым и усталым, но таким родным, что я разрешила себя маленькую слабость — насладиться им инкогнито. Еще и подглядеть.

Стоя возле панорамного окна, за которым на десятки километров простирается его металлургическая империя, Володя разговаривал по телефону. И судя по напряженной спине, эта беседа была не из самых приятных.

— Крестный…

Эм.

Тяжко вздыхаю.

Михалыч — или Суворов Дмитрий Михайлович — человек из девяностых, живущий по понятиям и не признающий юридических законов. Ему шестьдесят пять. Слово для него — будто подпись, при этом подпись без слова — не значит ровным счетом ничего.

Уникальные люди — он и уже покойный Ковшич, которые, можно сказать, взрастили Тихоновского после того, как его старший брат погиб в Чечне в девяносто четвертом. Взяли мальчика под свое крыло, приучили к спорту, позже дали неплохую зарплату. Уже с четырнадцати лет будущий олигарх работал в пункте приема металлолома, а затем был отправлен наставниками учиться в столицу, на металлургический факультет.

Так началась история промышленника Тихоновского и нашего холдинга.

Нашего — потому что с перерывом, но я здесь уже пять лет, и считаю это дело своим. Не по праву, а по душе.

— Без проблем, Михалыч. Сделаем, как скажешь… Нет. — жестко произносит.

Я качаю головой и в который раз поражаюсь выдержке Тихоновского.

— Об этом мы уже несколько раз разговаривали, в четвертую коксовую батарею я вложился. Отступать от своего не планирую… Я в курсе, что могу брать кокс для домны у тебя на Кузбассе. И беру. Два с половиной миллиона тонн в год выгребаю, если ты забыл. Не заводись, нашей договоренности пятнадцать лет, и она бессрочна. Как и наша дружба.

— Давай не будем портить друг другу настроение, дядь? — злится Володя, опираясь на металлическую створку окна. Мне хочется подойти и погладить его по спине, чтобы успокоить. Пройтись по линии плеч и взъерошить коротко остриженные волосы на затылке. — Я давно не пацан, чтобы отчитываться, хотя даже тогда — этого не делал, как ты помнишь. Четвертая батарея нужна не мне, а банку. Довлатов — их чокнутый гендир — предусмотрительно намекнул, что у меня дыра в снабжении, которая их смущает. Если случится кризис, комбинат останется без сырья, а это неплатежеспособность. Успокойся… это просто формальность.

Я часто дышу — как и всегда, когда приходится врать или слышать ложь.

На самом деле, ситуация с четвертой коксовой батареей хуже некуда. На Володю жестко наехал губернатор. Первая батарея изжила себя и должна быть законсервирована в угоду эко-защитникам и будущей предвыборной компании. Если об этом решении узнает Суворов — на Кузбассе прогремит такой скандал, что в Москве все чиновники подпрыгнут.

По сути, Тихоновского зажали со всех сторон. Тяжелые, металлические тиски.

Все как обычно.

Хорошо хоть покушений давно не было. Как тогда, пять лет назад…

Я опускаю глаза и думаю о том, что быть с ним сложно. Иногда невыносимо. Особенно для меня — обычной тридцатилетней девушки родом из небольшого села в тайге. Была у Володи жена — актриса, коренная москвичка. Ей нравились его миллиарды и десятка в «Форбс», ему — что Даниэлла по большей мере не лезла и молчала. На этих постулатах брак выстоял чуть больше семи лет. Детьми Тихоновские так и не обзавелись.

— Все в порядке, Михалыч. Это все для Аннушки. — называет свою любимицу и поворачивает голову вправо.

Хмурится.

Там, на стене цифрами янтарного цвета выведен старый промышленный индикатор. Это температура чугуна, которую Тихоновский отслеживает круглогодично. Партнеры и делегации, посещающие этот кабинет, думают, что это имиджевая штука, задуманная крутым итальянским дизайнером. Вроде искусственного огня в камине. Все, кто хоть немного знают генерального — в курсе, что индикатор настоящий. Как и номера старших смен в его телефоне.

— Ну что еще? Как Леня, Вера? — Владимир интересуется детьми Суворова. — Вера? Да без проблем… А образование? Устроим ее к нам. Сколько ей сейчас? Тридцать один? А какая красавица. Видел фотографии из Ниццы.

Я вдруг чувствую себя неуютно. Будто откуда-то из тайги подул холодный, пронизывающий ветер, который принесет немало проблем.

— Пусть приезжает. Мы ведь одна семья… А, ты в этом смысле? — хриплый смех эхом разносится по кабинету, и я слышу это: — Женя? Она для меня не по статусу. Для постели годится, а свадьбу я не планирую…

Услышав свое имя, вздрагиваю, и пытаюсь хоть что-то понять за шумом в ушах и за ударами сердца, а затем прикрываю дверь и, прижимая папку к груди, бреду к лифтам.

Господи… Зачем я все это время стояла здесь? Почему не ушла?

Тот, кто ищет — всегда найдет. Это мне мама давно говорила.

— Все в порядке, Евгения Елисеевна? — спрашивает моя помощница, застегивая высокие сапоги.

Сибирская весна — коварная штука. Вчера мы носили туфли, а сегодня конкретно утеплились. Снова выпал снег.

— В порядке, Лена.

Я иду к себе.

Открыв ключом верхний ящик стола, извлекаю фотоснимки и прижимаю их к груди.

Зачем, Женька? Зачем?

Что-то отвратное и неизбежное несется на меня.

Внутренний телефон моргает красным. Отвлекает.

— Да. — отвечаю соредоточенно и сухо.

— Ты закончила? — спрашивает мягко.

Мне всегда казалось, что так он разговаривает только со мной.

И то — последние пару лет. Раньше был резче и грубее, но мне и это было по душе.

— Да.

— Значит, отчет для губернатора готов?

— Готов. — шевелю губами.

— Там все в порядке?

— Конечно. Я три дня все сводила…

— Ты моя умница, Женька. Выходи скорее. Я хочу, чтобы ты поехала к нему на дачу со мной…





Глава 2. Евгения





Вертолетные лопасти набирают скорость, когда я ровным шагом выхожу на заводскую площадку и следую вдоль ряда из бронированных машин.

— Жень, поторопись! — Тихоновский поглядывает на часы.

— А что? Неужели до Таланска пробки? — стягиваю кашемировое пальто, аккуратно складываю его на руке и останавливаюсь напротив.

Морозец забирается под одежду.

— Пошути мне еще… — Он мрачновато усмехается и бегло осматривает мой наряд: строгую серую юбку, блузку и плотные колготки винного цвета и черные аксессуары.

У девчонки из глухого таежного поселка на тридцать домов, выросшей в районной школе-интернате, не могло быть вкуса.

У директора по маркетингу ГМК «Талань» не может его не быть, потому что за плечами несколько лет плотной работы с дизайнерами и выходов в свет.

— Выглядишь хорошо!

— Спасибо.

— А чего расстроенная? — прищуривается, не приближаясь. — Замотал я тебя с отчетом?

— Нет, что ты. Я со всем всегда справляюсь. Ты же знаешь?

— Знаю.

Любые прикосновения вне дома у нас запрещены. Это его неоспоримое правило, которому я подчиняюсь.

Запрокинув голову, касаюсь взглядом серьезного, гладковыбритого лица, на котором присутствуют несколько шрамов. Один, напоминающий букву «у», находится на нижнем веке слева, еще два — почти незаметные — между бровей и возле уха. У Владимира удивительно чистые, дистиллированные серые глаза. Кажется, ты видишь их насквозь, будто ныряешь вглубь, а по факту — они давно проникли в тебя.

А еще высокие скулы, большой нос, который не портит симметрию, пухлые, резко очерченные губы и квадратный подбородок. Не знаю, красив ли Тихоновский в общепринятом понимании.

Лично для меня — да, конечно. Даже очень.

— Владимир Андреевич, едем? — сухим тоном интересуется Игорь Стеклов — начальник службы безопасности.

Как всегда — полностью игнорирует меня.

— Привет, Степ, — забираюсь внутрь и здороваюсь с сыном охотника из своей родной Тальянки. Мы росли вместе, потом Степан ушел в армию, после которой окончил летное училище, и я помогла ему устроиться сюда.

— Привет, Женька. — незаметно подмигивает и отворачивается к приборам.

— В путь, ребята! — Тихоновский привычно хмурится, потому что не терпит фамильярности, а я надеваю наушники с шумоподавлением и подаю ему вторые.

Пока взлетаем, рассматриваю наш любимый Анногорск.

С одной стороны, город стоит на горе Анна, названной так в честь супруги первооткрывателя здешнего Аннинского месторождения руды в начале прошлого века.

С другой — вьются неровной лентой темные воды реки Талань. Места у нас красивые, леса богатые и дремучие. Все-таки юго-восток Сибири.

До областного центра — Таланска — двести девяносто километров. Это всего около часа, но мы наконец-то можем обсудить мой отчет, будучи наедине. В кабине шумно, вибрация сильная. Ни Степан, ни Игорь нас не слышат.

— Что там у нас? — он по-деловому сухо интересуется и открывает папку.

Бегло читает, пролистывая страницы.

— Я провела анализ всех возможных вариантов, — говорю, находя рабочий ежедневник в телефоне. — Сначала — про Запату (прим. авт. — губернатор). Для того чтобы его успокоить, я просмотрела показатели, по которым область проваливается по KPI. К примеру, цель губернаторского штаба — вычеркнуть Анногорск из списка самых грязных городов страны. Это репутационная дыра, понимаешь?

— А первая батарея — второй источник в городе по выбросу бензапирена?

— Все так. К тому же область проваливается по частным инвестициям. Из тридцати миллиардов плана команда Запаты собрала только девять.

— То есть дать им денег и обещание прикрыть первую батарею, и мы друзья?

— Думаю, так, Володь. — щурюсь от яркого света.

— Всем нужны наши деньги, Женька. — смотрит на меня с улыбкой, больше похожей на мальчишескую, и тянется в карман пальто за телефоном. — Сиди так. Не двигайся.

Пару раз фотографирует.

Я невольно улыбаюсь и снова грущу.

Зачем я подслушивала? Как сейчас смотреть ему в глаза, после того, что я знаю?

— Что дальше? — слышу в наушниках. — Как по итогу нам и оставить батарею для Михалыча, и запустить новую?

— Это я тоже предусмотрела. — разблокировав экран, проваливаюсь в свои схемы.

— Дай я посмотрю сам. — выхватывает их рук телефон.

Я только плечами пожимаю.

Не хранить в памяти ни одной личной фотографии — мое жизненное правило. Тарелки я не фотографирую, любовью к селфи не страдаю. Мне вообще редко нравится то, как я выгляжу. Чаще я своей внешности стесняюсь.

— Коксовый газ первой батареи греет заводскую котельную, а она, в свою очередь, отапливает весь Заречный район. Начнем консервацию — люди будут замерзать и выходить на улицы.

— Логично. Сможешь найти этих людей и организовать митинги? Можно понемногу начинать. Это поможет нам хоть немного выстоять до ввода в эксплуатацию новой батареи.

— Без проблем. Но я предлагаю сегодня Запате об этом не говорить и даже не намекать. Поживем полгода как друзья. Попривыкнем.

— Я и не хотел. — закрывает папку и смотрит в окно.

— И еще, Володь, — испытываю непреодолимое желание коснуться его руки, но сдерживаю себя. — Я кое-что заметила, пока разбиралась со всем этим. Странную закономерность…

— Какую? — его взгляд становится цепким.

— За последние четыре недели в областных изданиях вышло десять материалов про строительство новой батареи. Это разные выпуски, разные журналисты, но в семи из десяти повторяется речевой оборот «газовая камера вместо города», понимаешь? Слово в слово. К тому же все издания ссылаются на инициативную группу жителей, которые начали войну с комбинатом, но ни одного живого человека я не нашла. Нет ни страниц в соцсетях, ни собраний, ни публичных обращений, как это обычно бывает. — поправляю микрофон и хватаю пальто.

Резко становится холодно, а мерзнуть я не люблю.

Пересев на край сиденья, набрасываю его на плечи.

Тихоновский на автомате задумчиво помогает сзади, расправляя тяжелую ткань.

— И какие мысли у тебя по этому поводу? — спрашивает, поглядывая вниз. Под нами светят яркие огни областного центра. — Есть же у тебя какие-то мысли? Не просто так ты это мне сказала?

— Я проверила все эти издания. Четыре из них сменили владельцев за последние полгода. Копнула глубже: выкупил их один мелкий московский медиахолдинг, его учредитель — какой-то фонд, учредитель которого еще один фонд. Понимаешь?

Мрачнеет и смотрит прямо перед собой.

— Кто-то в курсе того, как сильно мы хотим дружить с губернатором, и планирует этому помешать. — Он небрежно снимает наушники, потому что мы наконец-то на земле. Прямо за нами находится резиденция губернатора. — Спасибо за работу, Жень.

— Да не за что, — я пожимаю плечами и забираю у него свой телефон. Прячу его в сумке, из которой вытягиваю зеркальце и помаду.

— Игорь! — промазываю и вздрагиваю от тона, которым Тихоновский зовет своего сбшника. — А ты не хочешь мне рассказать, что за херня происходит с областными журналистами?

— Я ничего не знаю, — сухо произносит Стеклов.

— А плачу я тебе в иностранной валюте за то, что бы ты знал все! Может, мне твою зарплату на Хабарову оформить?

— Спасибо, мне не надо. — Я поправляю мизинцем ровный контур на губах и смачно щелкаю зеркальцем. — Всего, слава богу, хватает…

***

Привет, мои дорогие!

Пристегиваемся и взлетаем) здесь нас ждут крутые повороты и яркая, очень страстная любовь (хотя пока так не кажется).

Герои разных марок стали, скоро увидим их взаимодействие дома!)

Очень прошу поставить звездочку и жду ваших комментариев!

Бонус для вас - Женечка и ее генеральный:





Глава 3.1 Евгения





— Все хочу сказать, что у тебя классная прическа! — говорит мне Шурочка Ларионова, пиарщик Запаты, когда мы обе кружим над фуршетным столом. — Очень тебе идет.

— Буду знать. — Смотрю на ее неопрятные дреды и кладу на тарелку еще пару ледяных кусков строганины.

Шура не отстает.

— Возьми еще папайю. Дядя Юра на днях нового повара выписал. Японца с мишленовским опытом. Он нам тут такие сочетания классные делает. Мы все по-хорошему охреневаем.

— У Владимира Андреевича аллергия на все экзотическое. — холодно произношу.

— А… он ведь у тебя на охоте и рыбалке двинутый? Типа такой сибиряк. Мне рассказывали…

— У меня?

— Да все знают, что вы вместе живете.

— Мы не афишируем.

— Но и не скрываете же.

Сплетни я презираю, поэтому молча добавляю к строганине аппетитный черный хлеб, вяленое мясо, скорее всего лосятину, и что-то вроде аджики. Распределяю все красиво, а затем, подумав, в последний момент кладу в центр тарелки парочку перышек зеленого лука.

Когда разворачиваюсь, Ларионова уходит из столовой со мной.

Ее длинные джинсы-трубы с неприятным звуком шкрябают по полу.

— Нет. Правда, Женька. — догоняет. — Прическа — огонь. Каре — это прям твое. Всегда сказать хотела. У тебя московский стилист или наш таланский? Хочу к нему сходить.

— Из Анногорска.

— Вот это да. В вашей деревне не только «Семерочки» для работяг, что-то приличное есть? А цвет? Просто тоже очень классный. Вроде черный, а волосы блестят.

— Я не крашусь.

— Вау. И никогда не красилась?

— Только однажды… — добавляю шаг.

Воспоминания уносят меня на двадцать лет назад, в комнату девочек Анногорского школы-интерната. В Тальянке ведь нет ни образования, ни медицины. Там и лавка-то с продуктами — раз в неделю.

С лет восьми всех здоровых детей отправляют учиться в город. Домой ездишь только на выходные и то по зимнику.Осенью и весной ждешь каникул.

Помню, в десять лет у меня были шикарные волосы до поясницы. Густые, смоляного цвета с особенным блестящим отливом. Потом их обрезали из-за вспышки педикулеза, а я еще долго переживала, потому что именно на моей голове проклятые вши были особенно видны.

В тринадцать ничего лучше не придумала, как перекраситься в блондинку, чтобы не комплексовать. Правда, проходила так недолго. Не мое.

Самое удивительное — волосы с тех пор не растут. Чуть ниже плеч опускаются и становятся ломкими, будто солома. Слабые, наверно.

Запата принимает Тихоновского в малом зале, не менее торжественном, чем большой. Дубовая мебель, вензели везде, до чего дотянулись, паркет на полу. Встреча не официальная, можно даже сказать — «дружеская». Хотя, конечно, никакие они не друзья и никогда ими не были. Слишком разные у них интересы, но Володя губернатору нужен гораздо больше, чем власть — комбинату. Жаль, что эту истину не все понимают.

Даже те, кто находится в зале.

А людей здесь много.

Все по стенкам стоят.

С нашей стороны только Стеклов. Остальные — губернаторские. Помощники, советники, горничные.

Юрий Григорьевич — двухметровый, широкоплечий, пятидесятилетний мужчина. Как по мне, очень уж суетливый, но главный минус в том, что слишком любит нововведения. Политика — как и женщина, не должна быть суетливой и эмоциональной. Плавность принятия решений — вот приоритет.

По гороскопу я весы. Наверное, это многое объясняет.

— Вот, поешь. — тихо говорю.

Я ставлю тарелку к стопке и кулеру для льда, который уже растаял.

Опускаюсь рядом. На стул, обитый китайским шелком.

— Спасибо, Жень. — Володя благодарит, но, заметив лук, переводит многозначительный взгляд на мое лицо.

Смотрит вопросительно и — я-то знаю — иронично. Запах свежего лука я с детства не люблю, поэтому между нами действует шуточная договоренность, что он его ест только на охоте с друзьями-егерями или дома, но после ко мне не подходит.

Я опускаю глаза, снова вспоминаю его обидные слова.

Может, мне просто показалось?

— А ты что же, Евгения Елисеевна, к нам не присоединишься? — басовито спрашивает Юрий Григорьевич. — Могу приказать, приготовят любой ужин. Что любишь? Пельмени есть с медвежатиной, или рыбу. Не стесняйся, говори.

— Спасибо, Юрий Григорьевич, но я не ужинаю.

— Какая у тебя пиарщица, Володя, серьезная. Не то что моя, Шурка — племянница. Вы ведь с ней вместе учились? У нас в Таланском?

— Да, вместе.

— Вот одолела сестра моя — возьми к себе, да возьми. Я думаю ладно, выборы скоро. Может, подскажет чего.

— Своим надо помогать, — замечаю нейтрально.

— А отчет-то? — открывает папку. — Ты делала?

Володя еле заметно мне кивает.

— Мой отдел… — отвечаю уклончиво, но прямо.

— Хорошая работа, Женя. — Губернатор обращается более лично. — Ты молодец.

— Спасибо.

— Ну что, друг? — теперь хитро смотрит на Тихоновского и кивает рядом стоящему помощнику, чтобы разлил водку. — Отдашь мне Хабарову в штаб? За первую коксовую батарею. Так уж и быть… Отстою как-нибудь это дымящее дерьмо Михалыча перед Москвой. Пусть старик работает в своей Кедровке до самой смерти.

Я открыто улыбаюсь.

Нельзя не улыбаться — шутка же. Губернатор так шутит.

А Тихоновский молча опрокидывает стопку в себя, закусывает строганиной с зеленым луком, а потом смотрит на Запату.

Скалясь и обнажая ряд белоснежных зубов, абсолютно серьезным, недружелюбным тоном произносит:

— Женю не отдам. А забирать будут — загрызу…





Глава 3.2. Евгения


— Гондон, блядь, штопанный… — почти беззвучно цедит Тихоновский по пути на взлетную площадку, располагающуюся прямо здесь в резиденции.

Не доходя двадцать метров до Степы, хватает меня за руку и ведет за собой.

Я предусмотрительно молчу.

Во-первых, Володя горячий, будто пятая и главная коксовая батарея. В конфликте дымит, злится, но быстроотходчивый и сам по себе человек хороший.

Во-вторых, мы еще на территории губернатора. Здесь даже у ветра есть уши. Поговорим в полете по Интеркому.

Упершись о крепкий локоть, забираюсь в салон и кутаюсь в пальто.

Стеклов садится рядом с пилотом и смотрит прямо перед собой. Чувствуется, что после тычка со стороны начальства о зарплате, затаил на меня обиду.

Взлетаем.

— Запата, блядь.

— Думаешь, Юрий Григорьевич специально? — спрашиваю ровным тоном.

— Конечно. Спецом мне про Михалыча ляпнул. Чтобы показать свою осведомленность. В курсе он и про наш договор на доверии, и что дядьку подвести не могу. Забрать у него первую батарею — что в ногу выстрелить. И себе в том числе. Специально нас лбами сталкивает.

— Но откуда он узнал?

— Видимо это я выяснять должен. — тянется к Интеркому и подключает связь на четверых. — Игорь.

— Да, Владимир Андреевич.

— Ищи информатора. Неделя тебя. Максимум дней десять. Не найдешь — заявление на стол и обратно в Москву. Я тебя у Никонова выписал как первоклассного спеца. Видимо ошибся старый ФСБшник, раз настаивал на твоей кандидатуре.

— Понял, Владимир Андреевич. — поглядывает назад.

— Да. И еще: ты на Евгению Елисеевну косо не смотри. Увижу или почувствую снова, как ты ебало свое корчишь — тогда уж не серчай. Прощаться будем в этот же момент.

Я снова это чувствую.

Прилив краски к лицу и одновременно несколько чувств. Стыд и страх, восторг и гордость. Тихоновский так всегда защищает. Неуклюже и грубовато, как медведь, но мне — девчонке, выросшей в интернате, привыкшей к буллингу со стороны старших и той, за кого никогда и никто не заступался, в такие моменты очень приятно.

Встретившись в зеркале взглядами со Степой, поворачиваюсь и смотрю на Тихоновского нежно и снисходительно, пока он нажимает на кнопку Интеркома и стягивает с головы галстук.

В гарнитуре мы снова только вдвоем. Мотор шумит вибрирует так, что распознать слова без нее невозможно.

— Ну, теперь он точно меня полюбит, Володя. — тянусь к его руке и сжимаю запястье.

Домой ведь летим. Уже можно.

— Любить тебя буду я. — он смотрит вниз. В бездонную, зеленую бездну Тайги. — А Стеклов должен тебя уважать и бояться. Для этого, Тальяночка, любовь не нужна.

Я смущаюсь.

До сих пор помню, как впервые пришла в его кабинет и гордо назвала себя Тальянкой.

— Давай лучше подумаем, зачем Запате ваш конфликт с Суворовым? — вспоминаю.

— Не знаю… — ворчит.

— И не действует ли банк в интересах губернатора? Как будто бы они поддерживают одно и тоже.

— Не знаю, Женька… — повторяет. — Давай об этом уже завтра…

— Ну, хорошо. — я улыбаюсь.

Говорит о работе — безопасно. В этот момент я совсем не вспоминаю услышанные сегодня слова. Правда, вы полете тоже не до этого. Решаю поработать и не замечаю, как мы садимся возле дома.

Пока Тихоновский выходит и отзывает Игоря в сторону, чтобы датиь указания, я впихиваю в ладонь Степы пару банкнот.

— Отдай моим, — шепотом прошу.

— Хорошо, Жень. Что сказать им? Когда приедешь?

— Постараюсь вырваться на следующей неделе. Хотя бы на денек.

— Женя, идешь? — возвращается в салон Володя и смотрит на Степана долгим, испытывающим терпение взглядом.

— До завтра, Владимир Андреевич.

— До завтра, Степа.

Попрощавшись, мы заходим в дом.

Мой любимый момент — когда в нем загораются все лампочки.

У Володи тоже, можно сказать, резиденция.

Ничуть не хуже губернаторской, как по мне — гораздо лучше и выполнена с большим вкусом. Прямо на берегу Талани, напротив красивого утеса, располагается огромный дом цвета темного кофе, построенный из клееного бруса и камня.

Сердцем дома является зал с семиметровыми потолками, камином с мой рост и шикарным видом на реку из панорамного окна.

Но больше всего я люблю кухню — за русскую печь. Именно этот вкус блюд возвращает меня в детство. Именно этот аромат так точно действует на мозг, воскресая все забытое и старое.

— Кстати, совсем замотался. — говорит Володя, когда мы, поднявшись по лестнице, оказываемся в спальне. Здесь прохладно и бесконечно тихо. Если прислушаться, можно услышать как течет река. — Прости, что говорю об этом дома. Завтра к тебе подойдет Вера Суворова.

— Зачем? — Я задаю вопрос и следую в свой гардероб, а Тихоновский избавляется от пиджака и рубашки.

— Возьми ее к себе. — доносится из комнаты. — Главным специалистом… Куда-нибудь в ценообразование.

Я выправляю плечики на блузке и замираю с ней в руках.

Выглядываю в спальню в одном белье.

— Может, хотя бы ведущим? Ты ведь знаешь, у меня в отделах четкая иерархия. Да и ставки все закрыты.

Наблюдаю, как он не спеша одевает спортивные брюки защитного цвета и тянется за спецовкой. Обернувшись, сообщает:

— Хорошо. Я утром наберу Желновой в кадры. Она тебе нарисует ставку. Какую захочешь.

— Да дело ведь не в ставках, Вов. — называю его домашним именем, хотя говорим мы о работе. И зачем вообще начали? — Что я девочкам скажу? Они, только чтобы поучаствовать в конкурсе на место главного специалиста, пашут внеурочно, минимум три года… Что я им скажу?

— Женя! — он рявкает, хлопая дверью своего гардероба. — Можно, я хотя бы об этом в своем холдинге думать не буду?

— Можно…

— Мне по хрен, что ты скажешь «девочкам»? У меня для это есть ты. В этом и смысл.

Я опускаю взгляд, чувствуя, как щеки вспыхивают.

Отхлестал словами сильнее, чем если бы ударил.

Вообще, с чего мы вдруг стали говорить о Вере в спальне? Ей в Москве было работы мало? Она ведь там жила последние пару лет.

— Женька, обиделась?

— Нет. Что ты? — выдержанно говорю и ухожу.

— Пойду с лодкой поковыряюсь. Мотор привезли.

— Хорошо.

Закрывшись в ванной, плачу.

***

Всем классных выходных, дорогие!

Я вот все думаю, как вам подать историю их знакомства. Вы ведь флешбеки не любите)))

Что думаете по этому поводу?

***



"ОБЯЗУЮСЬ ЛЮБИТЬ"



Моя история стара как мир и отзовется в сердце каждой женщины, которая хоть раз любила по-настоящему: он оказался несвободен, а я узнала об этом последней.



Наивно думала, я любимая.



На самом деле была обычным увлечением.



Девушкой на замену, пока великая чемпионка покоряет пьедесталы и готовится стать его женой.



Мир в один момент обрушился, а мои чувства превратились в грязь, через которую Костя хладнокровно переступил. Три месяца я собираю себя по частям и воспаленными от своих же зубов губами дую на содранную заживо кожу, чтобы отпустило.



Вот только прежней мне уже не стать, так как у нашей связи появились последствия…





Моя история стара как мир и отзовется в сердце каждой женщины, которая хоть раз любила по-настоящему: он оказался несвободен, а я узнала об этом последней.



Наивно думала, я любимая.



На самом деле была обычным увлечением.



Девушкой на замену, пока великая чемпионка покоряет пьедесталы и готовится стать его женой.



Мир в один момент обрушился, а мои чувства превратились в грязь, через которую Костя хладнокровно переступил. Три месяца я собираю себя по частям и воспаленными от своих же зубов губами дую на содранную заживо кожу, чтобы отпустило.



Вот только прежней мне уже не стать, так как у нашей связи появились последствия…





Глава 4. Евгения





Когда темная ночь начинает плести свои шелковые орнаменты, мне все еще не спится, хотя я очень старалась устать как следует.

Сначала позанималась в тренажерном зале, хорошенько вымотала себя на беговой дорожке и даже семнадцать раз преодолела бассейн, все время меняя стиль.

Не то чтобы я любила спорт… Просто так мне всегда лучше думается, а сегодня подумать есть над чем. Слова Тихоновского врезались в память.

Потом приготовила ужин. Легкий — что-то вроде рыбного филе в омлете и с овощами — для себя, и потушила мясо — посытнее для Тихоновского.

Уже в кровати почитала любимого Куприна.

А сейчас лежу в темноте. Протянув ладонь, касаюсь подушки Тихоновского и пугаюсь призраков, разгуливающих в душе.

Эти слова про то, что я «не по статусу», они… словно ненужные детали мозаики — уже встали не на свое место. Картина теперь кажется вовсе не той, что была вчера. Это вообще не то, что я все эти годы собирала.

Неужели так бывает?

Вряд ли.

В конце концов, я ведь не дурочка, которую может легко обмануться парой слов?

Да, Володя неприятно высказался обо мне перед своим крестным, но на это должна быть причина. Суворов часто делает ему нервы, обращается с позиции наставника, пытается доминировать.

К примеру, если вспомнить запуск Аннушки, после которого мы с Володей тогда расстались? Как все получилось?

Тихоновский уже давно занимался миллионным бизнесом, но, имея в своем портфеле несколько электросталелитейных заводов, всегда был категорически против «печек» (домн — прим. автора).

Надо учитывать, что домна — это беспрерывная на всех этапах работа.

«Электрички» можно выключить. Есть лом — плавь, нет — отдыхай.

Второй вариант по всем параметрам быстрее, выгоднее и современнее, но жизнь казалась праздником до первого кризиса лома.

Чтобы избежать просадок в дальнейшем, Тихоновский решил восстанавливать наш местный завод «Анна-сталь». «Аннушка» — домна, за температурой которой Володя теперь следит круглосуточно, потому что любой ее спад — это потеря нескольких миллиардов.

А тогда… пять лет назад…

Боже, в него стреляли постоянно.

Это был ад.

Я и сама однажды была с ним в машине.

Крупные игроки пытались его сломать, чтобы заставить изменить решение по восстановлению завода. Они хотели, чтобы Тихоновский оставил Сибирь. Предлагали ему кучу разных отходов — Башкирию, центральный федеральный округ, но Володя был одержим. И вариант потерять жизнь — его не страшил. В отличие от меня.

Суворов его тогда не поддержал. Настаивал на завершении реконструкции, приезжал, махал руками, манипулировал. Володя всегда находил что ему сказать, чтобы дядька успокоился и отстал.

Может быть, это тоже было сказано с этой целью?

Все равно обидно…

Ближе к полуночи не выдерживаю. Логические звенья выстаиваются в цепочку. Самым мудрым будет не принимать эти слова на свой счет и сделать вид, что я их не слышала.

Долго ворочаюсь, но потом решаюсь.

Подцепив с вешалки длинную кофту тонкой вязки, накидываю на сорочку и быстро спускаюсь. Обогнув лестницу, прохожу коридор и открываю дверь в техническую часть дома.

На пороге гаража запахиваю полы поплотнее и складываю руки на груди. Тихоновский сидит на корточках и в профиль. Локти упираются в колени. Прямо перед ним на разложенном брезенте лежат запчасти разного размера, которые Володя пристально изучает, не замечая меня.

— Как твой «Вихрь»? — даю о себе знать.

Володя медленно поворачивает голову.

Так, будто давно знает, что я слежу.

— «Вихрь» — говно.

— Возможно, потому, что вы с ним одного года выпуска?

— Возможно. — усмехается.

— Я не к тому, что ты тоже…

— Я понял, Жень. — кивает и снова рассматривает детали.

Берет одну из них и вертит в руке.

Советский лодочный мотор «Вихрь-30» — точная копия того, что когда-то был у родного брата Володи — Славы.

Собирать запчасти по всей стране — что-то вроде хобби, хотя тут же в гараже стоят две лодки с новыми японскими двигателями.

— Ты же не будешь выходить на этом на Талань, когда соберешь? — спрашиваю осторожно.

— Естественно буду.

Ну конечно…

— Вов…

— Но бояться нечего. Бояться надо вот этой херни. Ты живой, пока она в строю. — кивает на новомодные лодки в чехлах, поднимается и вытирает руки салфеткой. — В тайге сервисов нет, Жень. Мотор надо знать, чтобы хоть под дождем, разобрал его на коленке, починил и дальше поехал.

Он останавливается у шкафа с инструментами, сосредоточенно моет руки под краном и снова поворачивается ко мне.

Хмурым взглядом осматривает мой наряд, задерживаясь на босых ногах.

— Лучше иди в дом. Застудишься.

— Голодный?

— Губернаторскими харчами сыт. Иди в дом. — гремит чем-то металлическим.

— Вов… — я повышаю голос, чтобы он услышал. — Мм… Поцелуй меня. — опускаю голову набок и задеваю макушкой косяк.

Наши взгляды наконец-то сталкиваются.

Лампы в гараже такие яркие, что я вижу все. Как блестящими всполохами загораются серые глаза и как сужаются зрачки, пока Тихоновский преодолевает три метра, что нас разделяют.

Мои узкие ладони криво скользят по твердой груди, а его — широкие и сильные — нырнув под полы кофты, уверенно ложатся на мою талию.

Время замирает.

Здесь, в тишине.

Я разглядываю широкий подбородок, кончиками пальцев касаюсь шеи над воротом спецовки и пригибаюсь, когда мужские губы впечатываются в мои.

Поцелуй длится буквально три-четыре секунды, но в моем понимании растягивается на минуты или даже часы.

Вера Суворова, как и все ее проблемы, остается где-то там. За границей наших чувств.

Я как следует затягиваюсь воздухом и осторожно углубляю поцелуй.

— Женька, — Володя сжимает мои ягодицы. — Давай хоть зубы почищу.

— Не-а, — мотаю головой.

Удивительно, но ничего неприятного не чувствую. Мои ноги отрываются от пола, кофта спадает. Подол сорочки задирается под напором мужских рук.

Вжимаясь в сильное тело, я чувствую ветер на коже. Конечно же, все двери закрыты. Никакого сквозняка быть не может. А значит… это ветер перемен?

— Женька, — обхватив шею, трется носом о мою скулу.

— М?

— Роди мне ребенка.

— Я… — поднимаю глаза, часто дышу и фиксирую колючее лицо. Большими пальцами разглаживаю глубокие заломы на смуглой коже и смотрю на него ошалело.

— Ну что — ты? — хрипит.

— Я… Я… — теперь задыхаюсь.

— Женька моя… — Тихоновский перемещает ладони на мои бедра.

Отличный момент для важного разговора.

Я приближаюсь и, не выдержав пронизывающе честного взгляда серых глаз, съезжаю.

— В отдел ценообразования я твою Веру не возьму. — ровным тоном произношу.

— С хуя ли она моя? — резко дергает меня на себя.

Я серьезна как никогда

— Сделает ошибку в прайсинге, привлечем внимание антимонопольного комитета. Тебе нужны эти проблемы?

— Не нужны, Жень.

Сжимаю губы и качаю головой.

— Пусть пока сядет на планирование продаж. Там она навредить не сможет. Выставит маленькие планы — продажники будут только рады, а завысит — они такой вой поднимут.

— Умница моя.

— И никакого панибратства или чего-то такого, Володя. Мне бардак в дирекции не нужен. Вера либо работает, как все, либо пусть уходит.

— По рукам. — подбрасывает меня в воздухе и несет в дом. — Пойдем уже спать.

***

Дорогие мои, эта книга принимает участие в литмобе "Как в кино"

Представляю вам первого автора моба -- Валерию Ангелос!



Аннотация

Я оказалась в постели с опасным незнакомцем. Вернулась домой уставшая, хотела лечь спать, а в моей кровати ОН! Огромный. Голый. Возбужденный.

— Вот это подарок, — говорит хрипло, срывает с меня халат.

— Пусти! — вырывается нервно. — Ты кто такой? Как ты…

— Ну и задница, — отрывисто заявляет незнакомец, продолжая бесстыже лапать меня. — Так и просится на грех.

Ссылка на книгу:





Глава 5. Владимир





Сняв каску с надписью «АННА-Сталь», осматриваю помещение новой аглофабрики и развожу руками:

— Я все показал. — смотрю на делегацию из шести человек, которые приехали на экскурсию, чтобы обсуждать сотрудничество, но я-то знаю, что их реальный интерес глубже.

Им нужен мой завод.

Я мог послать их еще полгода назад, когда они зашли через одного крупного инвестора, а тот прислал мне свое стандартное коммерческое предложение на сорок слайдов «воды».

Мог, но согласился на встречу и два часа показывал завод изнутри. Без пиджака и в каске, с легкостью рассказывая все производственные секреты и демонстрируя полную включенность в литейное дело.

— Коллеги, оставлю вас на обед с… Натальей, — удивленно поднимаю брови, обнаружив за своей спиной пиар-менеджера, а не директора по маркетингу. — Отведайте горячей, сибирской еды и жду вас в переговорной.

Оборачиваюсь, передавая каску помощнице.

— Евгения Елисеевна так чем-то занята?

Пиарщица от страха теряет дар речи, но быстро восстанавливается.

— А Евгения Елисеевна со Степаном в Тальянку улетела. — ее голос дрожит.

— Чего?

— Простите, Владимир Андреевич, я думала вы в курсе. — смущается.

Киваю ей — потом разберусь и даю последние указания:

— Будь гостеприимной, но много не болтай.

— Конечно. — направляется к делегации. — Пойдемте.



Оставив высоких питерских гостей в реконструированной заводской столовой, прохожу мимо административных построек и покидаю территорию через проходную. Вереница из заместителей и производственников в касках дружно тянется за мной.

— Владимир Андреевич, — зовет Захар. Кто-то вроде личного ассистента. — А можно вопрос?

— В офисе. — опускаюсь на сиденье в багги.

— Как скажете. — садится рядом с водителем. — Поехали.

Молодой больно.

Вообще, как исполнителей я больше люблю девчонок. Они дотошные и замечают детали, а еще в них меньше лени. Но этот парень чем-то зацепил, помимо резюме, набитого кучей курсов и магистратуры престижного московского вуза. Хваткий он и работу по условиям не выбирает. Я и на пункт приема металлолома его отправлял, так сказать для опыта, и в московский офис — почти полгода он там отработал.

Нормальный парень. Годный.

И ведет себя со всеми одинаково, без гонора.

— Владимир Андреевич? — только заходим в кабинет, вновь начинает. — Я не понимаю.

— Спрашивай. — надеваю пиджак.

— Почему вы решили принять их здесь, на заводе? Это ведь как помахать красной тряпкой перед быком?

— Бык животное глупое и бьет всегда в лоб, а конкистадор ищет слабое место, Захар. — беру мобильный из внутреннего кармана и проверяю последние сообщения.

Пусто.

— Что это значит?

— Это значит, что назначь я покупателю встречу в Москве, они бы мне не поверили.

— Подумали, что вы набиваете цену?

— Или так. — фиксирую температуру чугуна на выпуске, которая отображается на стене. — Узнай, что там с Хабаровой. У нас в три ценовой комитет. Без нее проводить нет смысла. Если не вернется, пролонгируйте прошлый фикс с удорожанием в три процента.

— Сделаем. — кивает.

А через десять минут сообщает, что Хабаровой не будет аж до конца дня.

— Очень интересно… — опускаю трубку и смотрю в окно, как на фоне серого неба дымит ряд из труб.

Делегация возвращается сытая и немного сонная. Бодрятся с помощью кофе, рассыпаются в комплиментах, а потом их главный — седовласый мужик лет шестидесяти, вылезший на сырьевой рынок как хер из табакерки примерно два года назад, говорит:

— Владимир Андреевич, мы оба понимаем, к чему мы приехали. Наша инвестиционная группа занимается консолидацией сырьевого плеча. Ваш завод стал бы лучшим нашим активом…

Мои — все замирают, перестают шуршать бумагами, секретаршам даже сплетни больше обсуждать неинтересно.

— Завод не продается, Дамир Рустамович.

— Все продается, молодой человек. Вопрос цены. Я озвучу. — называет сумму с девятью нулями.

Цена какая-то сумасшедшая. Раза в четыре больше, чем если бы они выстроили такой завод с нуля или купили заброшку и занялись ее реконструкцией, как пятнадцать лет назад сделал я.

Мой финансовый директор и по совместительству однокурсник — Аркаша Зябликов — смотрит на меня обезумевшими глазами.

— За эти деньги, вы, Владимир Андреевич, купите завтра два таких завода. Или закроете все долги вашего холдинга. Я полгода готовился, чтобы приехать к вам с этим предложением. Итак?

— Вынужден вам отказать.

В переговорке вновь тишина, как на погосте. Аркаша метает в меня молнии, но мне, если по-русски — «по хуй». У Захара глаза по пять копеек.

Я снова злюсь на Женьку. Какая Тальянка к чертовой матери? Она должна быть здесь. Ей было бы полезным.

— Я объяснюсь. — наклоняюсь и складываю руки на столе.

— Слушаю. — по голосу чувствуется, что расстроился. Какие бы железные у тебя яйца ни были, когда отказывают, они вскипают и сжимаются.

— Вы хотите купить у меня завод, но не совсем понимаете мой опцион. Для меня Аннушка — часть большой системы, а это значит ее цена вырастает.

Он пожимает плечами.

— Вторая причина — обязательства. Когда я купил завод, я дал слово, что город без него не останется.

— Мы впишем в договор продажи социальные обязательства.

— А через год у вас сменится учредитель, и ваши юристы найдут лазейку. Я вас не обвиняю — говорю, как бы сам сделал. Именно поэтому — нет.

Кто-то из делегации откашливается, люди заметно нервничают, а Дамир Рустамович со стальной хваткой делает последний ход:

— Мы предлагаем вашему заводу жить в большой структуре, это и есть вечность.

— Завод не продается. Позвольте поставить на этом точку. — поднимаюсь. — Отличного всем вечера. — направляюсь на выход и попутно набираю Степану.

— Владимир Андреевич, слушаю.

— Где она?

— Женя? Ей пришлось остаться там на все выходные. У Елисея Афанасьевича случился приступ, позвонить она вам не успела. Попросила, чтобы я передал. В понедельник первым рейсом привезу.

— Ясно. — обрываю связь.

Злюсь, не скрою.

Женька, Женька. А самой перед отъездом позвонить?

Я тебе мальчик, что ли?

Открыв дверь кабинета, замечаю у окна высокую, стройную шатенку в деловом костюме и с шелковым платком на шее. Она медленно обводит взглядом закатный горизонт и с легкой улыбкой разворачивается ко мне.

— Привет, дорогой!

— Вера, привет! — направляюсь к рабочему столу, но задерживаюсь, чтобы ее обнять.

С тех пор как у нас в десятых годах был короткий, курортный роман в Ницце, Вера абсолютно не меняется.

В нос проникает запаха стойких, французских духов…

***

И следующий участник нашего литмоба - автор Вероника Лесневская!

"Приговор: женить прокурора"



только 16+

- Хочешь сказать, что планировала отомстить мужу за измену, но перепутала машины? – холодно произносит Правдин, скептически выгнув бровь.

Серьезный, принципиальный тип, в руках которого большая власть, сухарь и отъявленный женоненавистник. Угораздило же меня случайно перейти ему дорогу!

- Именно так все и было. Произошла досадная ошибка, а ваш лексус оказался не в то время и не в том месте, - пылко оправдываюсь, опуская детали. - Если мы все выяснили, я могу идти?

- Сидеть! – грубо рявкает он, припечатывая меня к стулу командным тоном. Грозно нависает надо мной, упершись кулаками в стол. – Я тебя не отпускал. Сначала придется отработать долг… нестандартным способом.

- За кого вы меня принимаете? Я не такая!

Он усмехается, смерив меня оценивающим взглядом.

- Ты же сваха? Поработаешь на меня, - продолжает невозмутимо. - Станешь нянькой для моих внуков, поможешь женить моего непутевого сына – и свободна. Не справишься – по миру пущу и тебя, и твой сомнительный клуб знакомств, - протягивает мне ладонь, в которую я машинально вкладываю свою.

- По рукам, - выдыхаю, когда он больно сжимает мои пальцы, и у меня вдруг включается профессиональный азарт. - Спорим, я и вас женю? Бонусом.

- Не на того нарвалась, шарлатанка, - хрипло смеется он. – У меня прививка от брака.

Я была уверена, что у меня тоже, но… звезды решили иначе.





Читать далее:





Глава 6. Владимир





Прислонившись бедром к краю стола и сложив руки на груди, наблюдаю, как Вера исследует мой кабинет с присущей ей грацией кошки. Она медленно проходится вдоль стены с индикатором, хмыкает, а затем задумчиво рассматривает сертификаты от властей.

— Благодарность от Минпромторга? — смотрит через плечо и закатывает глаза. — Володя…

— Было дело.

— А есть еще?

— Хорошего помаленьку, — склоняю голову набок.

— И правильно, Володь. Еще привыкнут, — она смеется и перемещается в сторону зоны отдыха, состоящей из кожаного дивана, пары кресел и стеклянного столика.

Выбрав диван, закидывает ногу на ногу и смотрит на меня.

— Хочу вина… — она выдыхает, потирая место рядом.

— Погоди. — я отталкиваюсь от стола и иду в сторону скрытой двери. — Сейчас налью. Заодно рубашку переодену.

— Ты и так красавчик, Тихоновский! — смеется вдогонку.

Прикрыв дверь, направляюсь к шкафу купе мимо небольшой заправленной кровати. Было время — я жил здесь неделю за неделей. В основном лет пять назад. Когда готовил запуск Аннушки, а какие-то отморозки устраивали войнушки с погонями. Выезжать на улицы города тогда было просто небезопасно.

Скинув в корзину для химчистки грязную, уже не белую, а покрытую тонким слоем сажи после экскурсии рубашку, снимаю с вешалки другую. Черную, выглаженную местной горничной. На верхнем этаже заводоуправления располагается небольшой отель на случай приезда высоких гостей.

Распустив ремень, быстро заправляю в брюки и следую к мини-бару.

Для Веры в моей скромной коллекции находится выдержанное бордоское вино. Себе — внезапно тоже хочется расслабиться — оформляю двойной виски со льдом.

— Что? — смотрит Вера, когда я ставлю бокал перед ней.

— Мы ждали тебя в начале недели.

— А я задержалась в Москве. Отметили день рождения Майкла.

— Сколько ему? Восемь?

— Двенадцать, дорогой.

— Парень взрослый. Самостоятельный?

— Еще какой. С предпринимательской жилкой, знаешь ли.

— Ой ли? — сажусь рядом и тянусь к столу, захватывая журнал «Металлообработка и сбыт». Задумчиво листаю. — Надо убрать. Он уже неактуален. — хмуро смотрю в окно.

Пятница…

Когда я вообще последний раз задумывался о дне недели?

Нет, конечно, приходится из-за банковских дней, хотя многие финансовые организации уже забыли о выходных. Я и сам забыл. Какая разница, как называется день недели, если ты все равно отвечаешь на звонок?

Неожиданно левое плечо Веры прислоняется к моему плечу, а правая рука тянется за журналом.

— Январь же. Чего это неактуален? — проверяет она дату.

— С того, что половина цифр здесь не соответствуют правде. — подношу стакан ко рту.

— Цифры… Как скучно, Тиш, — она снова смеется и вздыхает, покачивая черной туфлей с острым носом.

Я убираю стакан и тянусь за ней. Снимаю со ступни и рассматриваю высокий, тонкий каблук.

— Что это? Лабутены? Бланик?

— Второе. — она отбирает и обувается.

— С Данькой жил — в этих ваших цацках хорошо разбирался. Сейчас, слава богу, без необходимости.

Она смотрит в бокал и качает вино в нем по часовой стрелке.

— Мы виделись с Даниэллой в Москве. Ходили с Майклом на ее премьеру. Что-то сказочное… Если честно, я не запомнила. Кого-то она там сыграла. Елену Прекрасную и Василису Премудрую… Хоть убей не помню.

— Хоть бы Премудрую, — замечаю и, хмурясь, пью.

Вера отпускает короткий смешок.

— Ей лишним точно не будет. — добавляю.

— В целом, мне не понравилось. Как-то все в этой сказке ни о чем, и Данька там твоя такая… Лупоглазая, что ли. У тебя, Тихоновский, ужасный вкус на женщин. Ты в курсе?

— Очевидно, такой же, как у тебя — на выбор кино.

— Налей мне еще вина. И себе налей. Чего ж я буду одна пить?

Я отправляюсь за добавкой, а когда возвращаюсь с бутылкой вина в руке, вижу в кабинете Захара. Он посматривает на Веру, она зараза — смущает долгим, пристальным взглядом его, пока парень наполняет папку документами «на подпись».

— Могу идти, Владимир Андреевич? — страшно краснеет.

— Иди, Захар. — жму выставленную руку.

Кстати, по этому жесту его и взял.

Собеседовался он в кадрах, а меня случайно встретил на первом этаже. Бесцеремонно остановил с вопросом, что ему сделать, чтобы попасть на место моего ассистента. Я от такой наглости опешил, отмахнулся, но еще больше охренел, когда он на прощание протянул мне ладонь.

Жест мужской, игнорировать его не по-пацански, а я все-таки, можно сказать, на улице вырос. Еще и девяностые. В общем, понравился мне этот финт с ушами.

Взял. Пока не жалел.

— Выходные отдыхай, Захар, а на понедельник оформи себе командировку в Москву. Надо забрать кое-какие документы из офиса. Исполнительный директор в курсе. Вези аккуратно, нигде не забудь. Отвечаешь за них головой.

— Хорошо, конечно. Владимир Андреевич, — бросает взгляд на притихшую Веру. — А можно мне билет на сегодня? Я бы сразу улетел, выходные бы там… В общем…

Мнется.

Девушка у него там.

Знаю уже.

Аж завидно становится. Молодость — главный актив. Пусть отдыхает.

— Скажи Ольге Анатольевне, что я подпишу командировку задним числом, пусть оформит тебе билет и лети на здоровье.

— Спасибо, Владимир Андреевич! — чуть не подпрыгивает и еще раз тянет руку. — До свиданья. — прощается с Верой.

— Хороший мальчик. — она вздыхает ему вслед.

— Ему двадцать два. — сажусь к ней и подливаю. — Но хороший. Согласен.

Захватив свой стакан, немного съезжаю и упираюсь затылком в спинку дивана. Наблюдаю за Верой из-под опущенных век.

— Тихоновский!

— Что?

— Ты никогда не умел незаметно рассматривать женщин.

— Ты тоже не изменилась.

— Неправда. У меня теперь есть кое-что ненастоящее. Хочешь, расскажу?

— Боюсь представить. — усмехаюсь и делаю пару глотков, которые обжигают горло.

— Правильно делаешь. — отпивает вино.

Минуты две молчим, каждый в своих мыслях.

Я думаю о Женьке. Уехала, даже не позвонила. И сейчас — могла бы. Сама говорила, что в Тальянке есть место, где связь ловит. Надо только дойти туда, а это уже вопрос исключительно желания.

Может, обидел чем? Так, вроде после того вечера, когда мы оба вспылили из-за как раз Веры, и причин не было.

— После беременности я долго не могла смотреть на себя в зеркало.

— Ты о чем, Вер? — поворачиваюсь и тру глаза.

— Потом вдруг поняла: раз у меня есть деньги и существует современная медицина, зачем страдать?

— И?

— Исправила то, что меня раздражало. Грудь, живот, и вот здесь немного… — произносит будничным тоном и проводит пальцем по талии поверх одежды.

— Теперь довольна?

Она смотрит мне в глаза.

— Я — да. Мужчины тоже не жаловались. — одергивает пиджак и поправляет лацканы. — А что у вас с моим отцом?

— А что у нас с твоим отцом?

— Говорят, зреет небывалый конфликт.

— Кто такое говорит?

— Ц-ц-ц… — опускает подбородок мне на плечо и пристально рассматривает лицо. — Ты за тридцать с лишним лет так его и не раскусил, Володь?

— Да все нормально, Вер… — точным движением отвожу голову от прикосновения теплых пальцев.

— Ш-ш… — она смеется и чувствую, как очерчивает шрамы. Один за другим. — Они у тебя остались?

— А куда ж денутся?

— Я знаю, откуда они…

— Тебя убить мало. Ты слишком много знаешь, — обхватываю тонкое запястье.

— Про тебя да… — она отклоняется. — Я, кстати, принята?

— Уже уволена. — ворчу. — С пометкой «не вышла на работу».

— Да ладно тебе. Что ты такой злой?

— Принята. Работать будешь у моей Жени.

— Какая честь! Прямо к ней под крыло? — ласкает тонкий ободок бокала пальцем.

— А ты следи за ней. Внимательно следи.

— За умным человеком-то чего ж не последить?

— Вот-вот.

— Она, кстати, очень красивая. Видела ваше фото на каком-то портале. Низковата, но очень даже…

— Красивая. Тоже мне новость. — ворчу, приподнимаясь.

Расставив ноги, упираюсь в них локтями и держу двумя руками стакан.

— Значит, поработаем. — Вера воодушевленно вздыхает. — Черт. Я совсем забыла…

— Что?

— В моей квартире грандиозная уборка. Клининговая служба не успела приехать вовремя. Переночую у тебя?

Я допиваю виски и думаю, что правильнее было бы оставить ее здесь, в отеле. Наверное, говоря о панибратстве, Женя имела в виду что-то такое, а потом злюсь на нее. На Женьку.

Давно ли ты, Владимир Андреевич, стал таким каблуком?

Женя твоя все жилы тебе выкрутила своими поездками на малую родину. Ни выходных, ни толком в отпуск. Были только в начале отношений. Я уж и забыл когда. Все понимаю, отец там болеет серьезно, но я, блядь, тоже человек. Сообщила бы и вопросов нет.

А Суворовы — это моя семья. Семья крестного.

— Поехали. — я командую и следую к рабочему месту, чтобы взять пиджак и телефон, а Вера забирает сумочку, вешает ее на плечо и следует к двери.

Уже у нее оборачивается:

— И хватит так на меня смотреть!

— А как я на тебя смотрю?

— Так, как умеешь только ты.

***

Следующий замечательный автор нашего литмоба "Как в кино" - Виктория Вишневская

Босс, у нас две полоски



– Я возьму тебя на работу с одним условием: никакой беременности, – чеканит босс, развалившись в кресле. И его губы неожиданно трогает усмешка, а следом летят наглые слова: – В этой компании залететь ты имеешь право только от меня.



– Простите, но я не собираюсь беременеть в ближайшее время, – отвечаю с протестом, скрещивая руки на груди. Стоит ли уточнить, что я вообще-то помолвлена? Нет. Иначе можно сразу попрощаться с работой. Я надменно добавляю: – От вас – тем более.



Вот только не стоило мне зарекаться раньше времени. Потому что несмотря на мои сопротивления и уверенность, что нас ничего не связывает, у нас с боссом появляется кое-что общее. Одна случайная ночь, о которой он ничего не знает. И две полоски на тесте...





Читать здесь:





Глава 7. Евгения





Пока вертолет приземляется на площадку, я прихожу в себя от короткого, но продуктивного сна, который хоть немного привел меня в чувства. Усталость, накопившуюся за те двое суток, что не спала, размыло, но ощущения еще смешанные. Будто часть меня всегда остается в Тальянке, а другая — пытается не сломаться здесь.

— Спасибо, Степ, что все-таки забрал. Еще и в воскресенье!

— Да не за что. Завтра по прогнозу низкая облачность и сильный снегопад. Ты ведь знаешь, про строгий запрет Тихона на такие полеты? Если еще и тебя повезу, живьем шкуру сдерет.

— Ты преувеличиваешь. Владимир Андреевич отдает предпочтение безопасности и комфорту, но вполне цивилизованно себя ведет. — парирую я.

Называть Тихоновского как угодно, кроме строгого обращения по имени-отчеству, я себе не позволяю. Как и сотрудникам своей дирекции в моем присутствии.

За глаза — конечно, называют.

Володю — Тихоном, меня — Малышкой или Кнопкой.

А Степан… Во-первых, я не его прямой руководитель.

Во-вторых, он мой друг. Мы с ним в детстве всю тайгу облазили. Даже потерялись как-то вместе, перепугались до ужаса и в обнимку ночевали под елью. На пушистом лапнике спали как в колыбели. А наутро нас уже поселковые егеря с охотничьими собаками нашли.

Ох и плакала моя мамочка тогда. И я вместе с ней.

А Степке ремнем сильно всыпали. Жалко было.

Захватив черную спортивную сумку, выбираюсь из кабины и потуже завязываю пояс от пальто.

— Ты уж долети еще до Тальянки на неделе. — отворачиваюсь от сбивающего ветра.

— Не знаю, Женька. — посматривает на дом. — Тихон на меня и так всех собак спустил в пятницу. Я думал, прибьет через телефон.

— Не прибьет… Не беспокойся.

— Ты как сама вообще. Он ведь злой. — кивает на дом, поправляя гарнитуру.

— Так уж и злой? — недоверчиво переспрашиваю.

— По телефону с утра так показалось. Я же не мог не отпроситься, чтобы за тобой лететь. А ты ему, оказывается, так и не позвонила.

— А, да… Не успела. — опускаю глаза, судорожно сжимая ремень от сумки.

— Ну а чего хочешь-то теперь? Я бы тоже Настьку свою наругал за такое. Мало того что улетела без предупреждения, так еще и минутки не нашла, чтобы позвонить. Ты статус в ВК видела? «Если человек дорог, то и время на него найдется».

— Я видела жизнь, Степ. Соцсетей у меня нет, пощади.

— Иди уже, Хабарова.

— Иду. Пока.

***

Первое ощущение от дома — тревожное.

Едва я закрываю за собой дверь, сразу оказываюсь в оковах богатой резиденции, где непривычно много людей. На втором этаже работает пылесос, из кухни негромко звенит посуда и слышатся голоса, а в воздухе витает мясной аромат с пряными нотками.

Очень интересно, к чему здесь готовятся.

Стянув высокие сапоги и оставив сумку у порога, направляюсь в гостиную, по пути распуская пояс. Там застаю хозяина дома. Он сидит в кресле, возле низкого стола, который занимают папки с документами, несколько уже пустых чашек из-под кофе и ноутбук.

На Володе серые брюки и черная рубашка без галстука и с закатанными до локтей рукавами.

Работает. В воскресенье.

Здесь, кстати, ничего особенного не вижу. Для него не существует выходных, праздников, свадеб или похорон. Домна работает всегда, и ее главный адепт и союзник в виде генерального директора не отстает.

— Привет. — говорю, вжимаясь в дверной косяк холодными пальцами.

Вова поднимает голову.

— Привет.

И снова смотрит в бумаги.

Ну, на теплую встречу я не надеялась.

Я снимаю пальто и направляюсь вглубь с умом обставленной гостиной. Убранство здесь не отвлекает от главного — шикарного вида на бушующую сегодня Талань. Хотя эта река редко бывает спокойной и покорной.

Красоту этого дня дополняет начавшийся снег. Он кружит в воздухе, создавая сказочную атмосферу на улице и разряжая тяжелую — внутри.

Обойдя кожаное кресло, кладу пальто на его спинку и останавливаюсь позади.

— Ты… злишься на меня?

— Нет.

— Вов?

— Что?

— Скажи.

— Нет.

— Я тебя знаю… — говорю тихо.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Он выпрямляется, активными движениями разминает шею и поворачивает голову влево, словно хочет посмотреть на меня.

Я разглядываю профиль любимого мужчины.

Да, несмотря на все — конечно, любимого.

Всю прошлую неделю я постоянно думала об образовавшейся между нами трещине. Она могла бы затянуться, подобно ране со временем. Хотя бы после просьбы Володи родить ему ребенка, потому что еще пять лет назад я бы многое отдала за эти слова.

Могла, но не затянулась, а продолжила расходиться.

Зачем он это сказал? Чтобы что? И почему именно сейчас?

После подслушанных слов я во всем вижу грязь и темные пятна.

— Я правда не могла позвонить перед отъездом.

— Степан сказал.

— Было не до телефона, а ты как раз встречался с брокерами. Кстати, как все прошло?

— Потом же могла? — он поднимает брови.

Слушает тишину недолго.

— Вот и я об этом. — и снова смотрит в документы.

Мое молчание не остается незамеченным, хотя мне бы очень этого хотелось. Я люблю обходить острые углы. Тихоновский — натыкаться на них лбом. Мало ему шрамов на лице.

Кстати, откуда они? Я не знаю. И он ни за что не признается.

— Прости. — говорю я коротко и тянусь к широким плечам, чтобы помочь немного размять затекшие мышцы.

Володя ничего не отвечает, продолжает читать документы.

— Устал?

— Нет.

— Так нормально? — усиливаю нажим больших пальцев и одновременно с этим медленно ласкаю основание шеи.

— Нормально… — чувствую в голосе усмешку.

Я наклоняюсь, обнимаю его и нежно целую в небритую щеку. Чуть ниже шрама.

Просто не удержалась.

— Ты вызвал клининг?

— Я нанял горничных и повара.

— Да?

— Да. Вернул персонал.

— Считаешь, я не справляюсь?

Владимир спокойно:

— Считаю, в доме должен быть кто-то, кто приготовит мне нормальную еду, пока я работаю с контрактами. Без доставок.

Я закусываю нижнюю губу, понимая, в чей огород приземляется камень.

— Я могу сейчас что-нибудь тебе приготовить. Хочешь?

— Не надо.

— Почему?

— Повар сделает. Отдыхай. Я от персонала больше не буду отказываться. Пусть работают.

— Хорошо, Вов. — отлипаю от него. — Я тебя услышала. Пойду, приму душ.

Одергиваю платье и, забрав пальто, направляюсь к лестнице. Где-то посреди гостиной чувствую на спине долгий взгляд. Сначала он кружит по моей фигуре, затем проникает внутрь.

На лестнице еще одно новое ощущение — какой-то странный запах. Это совершенно точно не бытовая химия. Аромат вроде легкий и невесомый, но одновременно с тем удушающий своей люксовостью.

Останавливаюсь, сжимая пальто.

Странно.

Продолжаю движение.

Примерно до лет восьми (как раз до того момента, когда меня приняли в интернат), я знала только натуральные ароматы. Как пахнет мать-и-мачеха, хвоя, смола. Как пахнет воздух перед дождем и после него — земля. Нюх в тайге — это оружие. Я смело им пользовалась.

Когда оказываюсь в нашей спальне, где нет никого, расслабляюсь.

Кладу пальто на тахту у подножья кровати и снимаю платье. Украшения убираю в свою шкатулку, отделанную кусочками необработанного малахита. Рассортировываю вещи из сумки. Постепенно отпускает напряжение последних дней, и я начинаю чувствовать спокойствие внутри. Несмотря на все обиды и недоговоренности, именно рядом с Владимиром — мой дом.

Настроив воду погорячее, стягиваю белье и ступаю под упругие струи. Задерживаю дыхание до тех пор, пока не слышу, как открывается дверь.

Обернувшись, бросаю взгляд на Володю. Одежды на нем нет, разделся в спальне.

Он прикрывает за собой дверь, делает пару шагов на меня, сдвигая к стене.

— Опять кипятком моешься? — он на автомате поворачивает вентиль.

— Эй… Ледяная ведь. — вскрикиваю я от прикосновения тяжелых, холодных капель.

— А ты иди сюда, — он обхватывает мое запястье и привлекает к себе так, что наши тела идеально совпадают. — Я тебя согрею…

***

Девочки, приглашаю вас в следующую горячую новинку нашего литмоба от автора Марии Зайцевой

ВСЕГО ОДИН РАЗ...



Аннотация

— Откройте дверь, откройте… Это — харрасмент… Я… Жаловаться…



На каждое мое глупое высказывание он чуть-чуть подергивает темной бровью. Красивой, выразительной такой.



Он вообще… Выразительный очень.



Высокий, широкоплечий, мощный. Темные волосы, аккуратная борода, ленивая повадка восточного властелина.



Ненавижу таких…



— Кому жаловаться? — спокойно спрашивает он...





Читать книгу здесь:





Глава 8. Евгения





Вода становится теплее, а я вдруг чувствую еще одну волну, нескончаемую и обжигающую кожу жаром. Она исходит от крепкого мужского тела и проникает в меня, заставляя сдаться и прижаться к Вове еще ближе.

Его член, уже твердый и выступающий, касается моего живота. От горячей пульсации дыхание перехватывает, и я теряю контроль над разумом.

Запрокинув голову, чтобы посмотреть ему в глаза, говорю, с шумом выгоняя воздух из легких:

— Мне показалось, у нас возникли разногласия.

— У нас нет разногласий.

Володя крепко обхватывает мое лицо, водит туда и обратно большим пальцем по нижней губе так, будто хочет стереть с нее помаду и любуется тем, насколько я податливо реагирую.

Конечно, разногласия есть.

Но я молчу.

Было бы проще стать кем-то вроде его бывшей жены, которая, по слухам, отлично разбирается в дорогой одежде, брендах, московской тусовке и актерской кухне, но совершенно глупа за пределами всего этого.

Быть просто его женщиной — как сейчас — мне катастрофически мало.

Сильные руки хватают меня за бедра и приподнимают. Мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг торса, по которому продолжает стекать вода. Вова прижимает меня к холодному кафелю и выразительно целует. Мягко покусывает, царапает щетиной кожу, находит мою шею губами и склоняется к груди.

— М-м-м, — обнимаю голову, путаясь в жестких волосах.

— Женька… — отвечает громким, хриплым шепотом.

Пар, обволакивающий нас, будто гуще становится. Володя выпрямляется и одним резким движением прорывается в меня, отчего мои пальцы впиваются в твердые плечи, оставляя следы на коже.

Я закрываю глаза, отдаваясь немного агрессивным поцелуям и четким, размашистым толчкам, впечатывающим меня в стену, крепче сжимаю ноги на пояснице и не сдерживаю стоны, а потом ласкаю и царапаю широкую спину.

Свет в ванной комнате приглушен, но, в редкие моменты, когда наши глаза встречаются, я вижу там то же самое, что он видит в моем взгляде — полное растворение в моменте и желание в нем быть.

Мы никогда не занимались сексом для разрядки или по инерции. Я не чувствовала себя просто телом. С самого первого раза в рабочей командировке в Москве — это было по абсолютному желанию. Обоюдному. Неожиданному для обоих, по крайней мере — говорю за себя.

Я не была девственницей. Только закончила встречаться со своей первой любовью. Устроилась в холдинг маркетологом и даже не предполагала, что влюблюсь в директора.

Как бы то ни было — в сексе мы мужчина и женщина. Ни генеральный, ни его подчиненная. Ни олигарх, ни бедная девушка. Все роли — общепринятые и социальные. Все, кроме гендерных. Смывает водой. Как сейчас.

Прикрываю веки, отдаваясь напору последних, уже требовательных движений. Мужское дыхание, поселившееся у меня в волосах, становится прерывистым, почти звериным.

И я чувствую, как мы приближаемся к краю. Зависаем на волоске острого удовольствия и оба падаем в бездну.

Кожа скользкая, мокрая, но я вцепляюсь в нее намертво, а бедра еще долго сжимают Володю, пока он целует меня уже теплее и нежнее, но также эротично. Как человек, который утолил голод, но продолжает наслаждаться вкусом блюда.

А потом мы оба моемся, и я как есть, в полотенце ложусь отдохнуть, но засыпаю в первые же пять минут, что логично. Два дня без сна дают о себе знать.

Ближе к ночи просыпаюсь от жажды, накидываю на плечи халат и спускаюсь на кухню, где наливаю яблочный сок в стакан.

В доме тихо и пахнет чистотой. Больше никаких посторонних запахов. Весь персонал разъехался по домам, а Тихоновский продолжает работать в гостиной.

— Проснулась? — спрашивает немного отстраненно, но смотрит уже гораздо теплее, чем днем.

— Да… — прохожу мимо домашнего бара и замечаю открытую бутылку вина.

Останавливаюсь возле нее и пригубляю сок.

— Как поспала?

— Спасибо… Хорошо.

— Не спрашиваю, что ты делала ночью…

Я качаю головой.

Когда нет вопроса, нет и ответа? Так?

Он никогда ни о чем не спрашивает, я отвечаю тем же, скрывая. Кто-то скажет про «высокие отношения».

— Вов? — зову, повернувшись вполоборота.

Довольно игриво, потому что не хочу с ним ругаться.

— Что?

— Ты так много работал в выходные, что перешел на вино? — спрашиваю с улыбкой.

Чувствую, как внимательный взгляд фокусируется на моей щеке.

— Решил выпить. — трудно вздыхает с заминкой.

— Ты же его не любишь? — я беру в руки бутылку и рассматриваю этикетку.

— Не люблю.

Хмыкнув, убираю вино на место и возвращаюсь в спальню.

А наутро встречаюсь с Верой Суворовой. Правда, знакомимся мы странно. Я захожу в свой кабинет, а она уже там.

В моем кресле.

***

Дорогие мои, приглашаю в огненную новинку нашего литмоба от автора Мари Малинской (Маши Малиновской)

МОЙ БОСС — РЕД ФЛАГ





— Как насчёт секса по дружбе, Раевская? — от его фирменной ухмылки по всему моему телу прокатывается ток.

— Мечтай, Вяземский, — цежу сквозь зубы.

— Как ты обо мне все эти годы?

Три года я строила идеальную карьеру в легальной, «белой» компании вдали от мафиозных разборок своей семьи. Ровно до того дня, пока в кресло моего начальника не сел Максим Вяземский — сын друга моего отца, мой бывший одноклассник и настоящий ред флаг. Он привык играть грязно и игнорировать субординацию, но забыл, что я тоже умею показывать зубы. И я ни за что не прощу ему, что он увёл моё повышение!





Читать здесь:





Глава 9. Евгения





Узнаю ее сразу.

Во-первых, просматривать различные медиа — моя работа, а дочь Суворова любит светить своим миловидным лицом. Высокая шатенка с ухоженными волосами и кожей, дорогой деловой костюм, «Картье». Именно такой я видела ее на фотографиях.

Во-вторых, до подобной наглости никто бы, кроме нее, не додумался.

Она замечает меня и тут же поднимается.

— Евгения Елисеевна? Простите, я, кажется, заняла ваше место.

— Кажется? — смотрю на нее.

Улыбается выдержанно.

— Ваша Леночка сказала располагаться, а я, кажется, восприняла это слишком буквально. К тому же заметила этот вид из окна. Подумала, с вашего кресла он должен быть особенно хорош. Не удержалась.

— Надеюсь, мое место вас не разочаровало? — обхожу стол, чтобы занять свое кресло.

— Наоборот, но обещаю больше вашу территорию без разрешения не занимать. — аккуратно поправляет волосы. — Наше знакомство как-то не удалось.

— Отчего же? Очень впечатляюще. — Посматриваю на нее, запуская рабочий компьютер и сканируя папки. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Надеюсь, ничего серьезного здесь не было. Важные контракты и внутренние документы холдинга, особенно ценовые и плановые, я имею привычку хранить в сейфе.

— И все же. Давайте попробуем сначала… Доброе утро! Вера Дмитриевна Суворова.

— Доброе утро, Вера. — подчеркнуто вежливо здороваюсь.

Если быть честной, я думала о нашей первой встрече и сразу для себя решила: никакой «Веры Дмитриевны» в моей дирекции не будет. К специалистам никогда и никто не обращается по имени-отчеству. Даже к тем, кто работает с Владимиром Андреевичем лет пятнадцать.

Например, сотрудник, отвечающий за сертификацию — Татьяна Жаворонкова.

Ей под шестьдесят, и я слежу, чтобы кто-нибудь не обидел.

В женском коллективе надо быть предельно внимательной. Не загрызут, так кости точно обсосут. Показывать зубы — база, просто для профилактики.

— Надеюсь, вас не слишком сильно обрадовали моим появлением?

Улыбаюсь.

— У меня было время морально подготовиться.

Она тихо смеется.

— Если серьезно, Евгения Елисеевна, я прекрасно понимаю, как все выглядит со стороны. Папа попросил Владимира, Владимир — вас. Не самый приятный способ получить нового сотрудника.

— Да, Владимир Андреевич… — подчеркиваю. — … говорил. Способ действительно необычный, но ведь окажетесь ли вы результативным сотрудником от способа трудоустройства уже не зависит.

Вера несколько секунд внимательно смотрит на меня.

— Мне нравится такой подход.

— Тогда, думаю, проблем у нас не будет. Сейчас я найду папку с вашим резюме. Забросали документами на прошлой неделе.

— Да. По семейным обстоятельствам пришлось задержаться в Москве. Я ведь одна воспитываю сына.

— Понимаю.

— А у вас нет детей?

— Я… — теряюсь и часто дышу. — У меня нет. Давайте вернемся в поле наших совместных интересов. Скажите, пожалуйста, вы учились во Франции?

— Да. HEC Paris.

— А какая была программа?

— Менеджмент. Специализация — маркетинг.

— Должно быть, очень увлекательно?

— Я бы сказала да. — тон ее голоса меняется на собранный и при этом все еще доброжелательный. — Моими любимыми курсами были стратегический маркетинг и прайсинг, а также бренд-менеджмент и продажи. Не скажу, что выделила бы что-то одно.

— Вот как?

— В работе пригодилось все.

— В работе? — еще раз просматриваю резюме.

Что, черт возьми, тут происходит?

— Конечно. А вы думали, Евгения Елисеевна, я за счет отца живу? Я работала, только не у него. В Москве и даже два года в Европе. В основном FMCG, но есть опыт и в крупном рекламном агентстве на позиции аккаунт-директора.

— Вот это действительно впечатляет, Вера. — снова перевожу взгляд на полупустой бланк.

Это все здорово осложняет.

Я думала, Вера кто-то вроде золотой молодежи, которая уже и не молодежь вовсе. Живет по наитию, тратит какой-нибудь семейный трастовый фонд и попивает вино.

Хмурюсь.

— Владимир Андреевич первоначально предлагал определить вас в ценообразование, но я решила начать с планирования продаж. Там вы сможете спокойно разобраться в продукции, структуре коммерческого блока, принципах работы холдинга и не получите сразу участок, ошибка на котором может обойтись компании дорого.

Вера не спорит.

Активно кивает.

— Полностью вам доверяю, Евгения Елисеевна.

Я улыбаюсь. Стараюсь делать это тепло. В конце концов, я предвзята к ней. Сильно предвзята. Не будь Тихоновский моим и не услышь я тех слов на прошлой неделе, и не будь Вера — Суворовой, я бы к такому сотруднику точно отнеслась бы с полным уважением.

— Не торопитесь. Вы меня знаете примерно пять минут. — закрываю «нулевое» резюме.

— Владимир очень хорошо о вас отзывался.

На секунду задерживаю на ней взгляд.

— Приятно слышать.

— Даже сказал внимательно смотреть за вами.

— Надеюсь, он имел в виду наблюдать за рабочими процессами?

Вера смеется.

— Думаю, именно это. Хотя сформулировал примерно так: «Следи за Женей внимательно».

Я тоже позволяю себе улыбнуться и продолжаю объяснять структуру дирекции.

— Каждый отдел отвечает за определенный пласт работы. По любым вопросам можно обращаться к линейным руководителям. Они все адекватные, нормальные люди. Всегда помогут. Каждый день буду ждать отчет за день. В нашей компании разработан план адаптации с мягким выводом сотрудника с испытательного срока.

Вера слушает внимательно.

Не перебивает.

Задает несколько вполне разумных вопросов, вроде, где взять форму отчета, и есть ли у нас общая сетевая папка, в которой можно посмотреть основные документы?

Под конец мне просто приходится признать: пока Вера производит гораздо более приятное впечатление, чем я ожидала.

— Спасибо, Евгения Елисеевна. Надеюсь, мы подружимся. — закрывает ежедневник.

Отвечаю с улыбкой, но осторожно:

— На работе я стараюсь не смешивать личное и рабочее. Но очень надеюсь, что мы хорошо сработаемся.

Она совершенно не обижается.

— Еще лучше. Я тоже не люблю, когда личными отношениями или дружбой пытаются заменить профессионализм.

— В этом мы совпадаем.

Вера поднимается, одергивает полы узкого пиджачка.

Я уже думаю, что знакомство прошло значительно проще, чем представлялось, когда она доходит до двери и вдруг останавливается.

— Евгения Елисеевна, простите. Я не совсем поняла.

Возвращается к столу с документами. Кладет их передо мной.

— Что именно?

Она становится рядом и наклоняется, показывая нужную строку. Я быстро включаюсь, чтобы подсказать, но перестаю слышать, что она говорит.

Тот самый аромат, который я вчера почувствовала дома.

На Вере тот самый аромат!

Боже.

Я смотрю на нее. На предмет гордости косметолога — подтянутое лицо с идеальным овалом, карими глазами и пухлыми губами. На ее волосы — шелковистые, тяжелые локоны.

А потом в голове совершенно самостоятельно складываются несколько вчерашних деталей.

Аромат, открытая бутылка вина, полный дом персонала.

И постельное…

Горничные сменили постельное.

Я все думала, что-то здесь не то…

— Евгения Елисеевна?

Вздрагиваю от эмоций.

— Простите? — перевожу на нее медленный взгляд.

— Я спрашивала про этот документ.

— Да. Конечно, Вера…

Опускаю глаза в него и заставляю себя сосредоточиться.

Не знаю, сколько времени она провела у нас, зачем приезжала и в какой день уехала. В субботу или воскресенье, прямо перед моим приездом? Но одно теперь знаю точно: Володя от меня это скрыл.

А Вера Суворова была в нашем доме.

***

Приглашаю в следующую книгу литмоба "Как в кино" - новинку от Риты Навьер

Чувства под запретом



Аннотация

– Вас к школе на пушечный выстрел нельзя подпускать, – равнодушно заявляет мне наш новый директор школы. Шереметьев Владислав Валерьевич. Вся школа гудит, какой он красавец, а по мне – так просто гад. Ненавижу его.



– Я десять лет работаю учителем! – сдерживая подступающие слезы, возражаю я. – Мои ученики не раз побеждали в олимпиадах и крупных конкурсах, прекрасно сдавали ЕГЭ…



– Можете не перечислять свои заслуги, – перебивает меня Шереметьев с унизительной насмешкой. – Ваша характеристика у меня имеется…

***

Беда не приходит одна. Это факт. Сегодня утром новый директор объявил мне строгий выговор, вечером – добил на педсовете, а на следующий день – вся моя жизнь и вовсе полетела под откос…





Читать далее:





Глава 10. Евгения





Когда дверь за Суворовой закрывается, а из приемной доносится вежливый голос Лены, я хмурюсь и пытаюсь разобраться в себе.

Что именно задевает меня сильнее? То, что Вера была у нас дома? То, что Тихоновский и не подумал мне сказать? Или то, что я складываю все эти запахи, бутылку с вином и постельное белье в одну картинку, вид которой делает мне больно?

Возвращаюсь к компьютеру, а чуть позже начинается привычный рабочий поток. Тем более что часть незакрытых вопросов осталась с пятницы. Письма, подписи на служебках, пара важных звонков поставщикам и ценовые корректировки. Все это позволяет забыть об утренних неприятностях.

— Евгения Елисеевна, — слышу в трубке голос руководителя Дирекции кадровой службы. — А что будем делать с Суворовой?

— А что с ней делать? — с раздражением выныриваю из договора с типографией.

— Предоставить отдельный кабинет?

— Зачем?

— Ну как… почти родственница же? Вдруг пожалуется?

— Резеда Радиковна, давайте будем работать согласно действующим должностных инструкций. Прошу вас. Если каждый специалист, пусть даже он ведущий и лично знаком с генеральным, начнет у нас требовать кабинет, заводоуправление разрастется, а мы с вами окажемся в затруднительном положении.

— Тоже верно. — отключается.

Медленно выдыхаю и успокаиваю себя. Нет. Я не буду придумывать лишнего про мужчину, которого знаю пять лет и уж точно отличу правду от вранья по его голосу и глазам.

Чуть позже Лена напоминает:

— Евгения Елисеевна, к вам журналистка на четырнадцать.

Беру ежедневник и нахожу там запись.

Вспоминаю, что действительно обещала встретиться с Мириам Шестаковой — представителем одного серьезного московского телепродакшна. Она была так вежлива и по-хорошему настойчива в телефонном разговоре, что я решила дать шанс.

— Пусть заходит. — разминаю затекшую от офисной работы шею.

Мириам оказывается приятной, стройной брюнеткой. Хорошо одета, ухожена по-столичному, но без перегиба. И высокая очень. Даже в туфлях мне приходится задирать подбородок при знакомстве.

— Не хочу вас долго отвлекать, — устраивается в кресле и переходит к сути. — Я готовлю федеральный медиапроект о частной промышленности и городах, которые вырастают вокруг предприятий. Анногорск — идеальное место для первой пилотной серии. Хочется верить, что господин Тихоновский не откажет в большом интервью и съемке на заводе.

— Проект у вас интересный. — киваю и оцениваю список предварительных вопросов.

Ничего лишнего.

Нормальная журналистская работа: не «как вы заработали свой первый миллиард?», не про жен, дорогие машины и дома в Европе, а про наш завод, вложенные в него и в город инвестиции, про рабочие места, медицину и культуру. Про отдых.

Хороший мог бы получиться разговор.

Поднимаю глаза и рассматриваю гостью на фоне дымящихся заводских труб за окнами.

— Сразу предупреждаю, Владимир Андреевич интервью не любит. — склоняю голову набок.

— Мне уже сказали.

— Кто?

— Примерно каждый, кому я проболталась, что хочу взять у него интервью.

Я невольно улыбаюсь.

— Тогда вас хорошо проинформировали.

— Поэтому я сначала пришла к вам.

— Провокационные вопросы будут? — спрашиваю в лоб.

— Конечно, Евгения Елисеевна. — улыбается. — Иначе, как бы я стала журналистом?

Я киваю.

Вполне логично. Да и Володя все ее провокации сразу отобьет. Он такого не потерпит.

— Еще несколько рабочих вопросов. Съемки на территории завода долго согласовываются, это в первую очередь обусловлено безопасностью.

— Мы подождем сколько надо.

— Также касаемо отдельных моментов, наши юристы попросят вас подписать документы о коммерческой тайне.

— Конечно. Но я ничего не хочу согласовывать после интервью.

— Что это значит?

— Если будет сказано что-то лишнее. — поджимает плечами.

— Владимир Андреевич не из болтливых. — с глухим звуком закрываю проект. — Хорошо. Попробуем.

— Вы его уговорите? — она оживает с азартом.

— Нет. — поднимаюсь и беру папку. — Я вас к нему отведу. Уговаривать будете сами.

— Хоть так.

В лифте из-за разницы в росте мы смотримся комично, но я стараюсь не обращать на это внимание. Чувствую какое-то странное волнение в груди, когда перед кабинетом генерального уточняю у подменного секретаря:

— Один?

— Да.

— А где Захар? — с улыбкой спрашиваю, пока иду к двери.

— Не знаю. Меня сюда срочно вызвали.

Стучу и захожу.

— Владимир Андреевич, можно?

— Заходи, Жень. — узнает по голосу.

Он что-то подписывает, только потом видит, что я не одна, и поднимается.

С отсутствующим интересом здоровается.

— Познакомьтесь. Мириам Шестакова. Готовит федеральный проект о промышленных регионах. Хотят снять материал про «Анна-сталь» и большое интервью с вами.

Володя хмурится и смотрит на журналистку недовольно.

— Нет.

— Я ведь еще ничего не предложила. Хотя бы выслушайте.

Мириам улыбается, не кокетничая.

Тихоновский хмуро приглашает сесть напротив, после чего гостья коротко рассказывает концепцию, а я медленно обхожу стол и кладу распечатку перед ним.

— Мне это зачем? — листает, перебивая.

— Вам — возможно, и незачем. Жителям Анногорска было бы приятно увидеть родные улицы на федеральном канале.

— Это ведь манипуляция?

— Разумеется.

Володя поднимает глаза на меня.

— Ты смотрела?

— Да.

— И?

— Я же здесь. — отворачиваюсь к окну, отключаясь от разговора и гоняя по кругу свои мысли.

Позади продолжается диалог.

— Сколько это займет времени?

— На интервью — полтора часа, Владимир Андреевич. Еще один съемочный день на предприятии.

— Час.

— На интервью?

— На все.

— Давайте тогда на все и полтора?

— Организуешь, Жень?

Отмираю.

— Организую. — киваю в окно.

— Тогда детали я согласую с Евгенией?

— Да, — Володя отвечает, теряя к нам интерес.

— Спасибо, Владимир Андреевич.

— До свидания. — прощаюсь.

Мириам — счастливая и довольная — уходит. Владимир еще несколько секунд что-то пишет на полях, а потом замечает меня.

— Что-то еще?

— Ничего. — качаю головой и складываю руки под грудью. — Как выходные? Хорошо отдохнул?

— Жень, я работал.

— Все выходные?

После недолгой паузы раздражается.

— Скажи прямо, зачем спрашиваешь?

— Просто интересно.

— Тебе никогда не было интересно, сколько часов я работал в субботу и чем занимался, когда ты уезжала.

Я молчу, чувствуя под ногами землетрясение.

Такое уже было однажды, но тогда было хоть какое-то природное объяснение. Сейчас же меня штормит от одной мысли, что он меня обманывает и при этом обвиняет.

— В пятницу вечером тоже работал? — мой голос звучит напряженно, но по-другому я сейчас не смогу.

— Ты расписание мое решила проверить?

— Нет.

— А что тогда?

— Хочу… знать.

— Ясно.

Господи, я ведь могу читать этого мужчину по тому, как он поправляет манжету.

Знаю, как он злится, как ведет себя, когда собирается послать собеседника, и даже чувствую, каким способом это будет сделано. Культурным или «без прикрас».

— Вино пил? — опускаю глаза.

— Пил.

— Ты был дома?

— А где еще?

— Один?

А сейчас он вырастает за моей спиной и, впервые прижавшись в офисе, мягко, почти на ухо произносит:

— Женька…

И мне тоже все становится понятно…

А земля так и уходит из-под ног.

***

И еще одна прекрасная новинка литмоба "Как в кино" от автора Ники Сью.

БЫВШИЕ ЛЮБОВНИКИ





— Как тебе новый босс?

— Никак, — говорю немного грубо, желая завершить этот разговор.

— Ну не знаю, как по мне красавчик. А какая задница... Ты вообще как следует его рассмотрела?

— Отлично я его рассмотрела, Ларис.

— Там по нему весь зал слюну пускал. Только ты чего-то недовольна.

— Ну может, потому что он не просто новый босс...

— А кто еще? — удивляется Лариса.

— Например, мой бывший.

— Погоди... — Лариса аж тормозит и заикается, так потрясает ее новость. — Что? Как? Почему? В смысле... а чего расстались?

— Потому что оказался козлом из уважаемой семьи, которому с такими как, я водиться не подобает.

ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:





Глава 11. Евгения





В случае настоящего землетрясения рекомендовано не поддаваться панике, отойти от окон и найти что-нибудь устойчивое.

Я же делаю ровно наоборот.

Стою возле тонны панорамного остекления и позволяю мужским рукам себя обнять.

Наверное, потому что последние несколько лет самым устойчивым объектом в моей жизни был именно Тихоновский?

Он кладет ладони на мою талию и молча смотрит на ряды из труб, дымящихся серыми, коричневыми и белыми столбами.

Я изучаю его суровое лицо в отражении и думаю, что этот завод очень подходит Володе. Оба тяжелые, опасные, работают на предельных температурах и вообще не умеют выключаться.

— Ты не ответил. — напоминаю.

Он и сейчас не отвечает.

Вместо этого уверенно разворачивает меня к себе и смотрит внимательно.

— Что с тобой, Жень? — сжимает мои плечи.

— Со мной? — усмехаюсь, задрав голову.

Лица ласково касаются грубоватые пальцы.

— А с тобой что, Вов?

— Со мной вот что…

Он склоняется и целует мои напряженные губы, резко подтягивая бедра к себе.

Да, во время землетрясения люди хватаются за что-то надежное, и я тоже хватаюсь — за воротник его рубашки.

Только мое привычное спасение сейчас и есть эпицентр.

Разница в этом.

Глубокий поцелуй нарушает выстроенную годами систему субординации, а то, как Владимир Андреевич в процессе подхватывает меня на руки и уносит в прилегающую к кабинету комнату, сразу же превращает установленные правила в насмешку.

— Вов... — останавливаю его, уже сидя на бильярдном столе. — Мы на работе.

— Я в курсе. — его ладонь проникает под блузку и с нажимом проходится вдоль позвоночника наверх, чтобы обхватить шею сзади.

Мысли скачут по черепной коробке с высокой скоростью. Зачем он это делает? Заметает следы таким образом? Хочет, чтобы я забыла суть претензий?

Или просто… скучал?

Последней причиной как-то особенно проникаюсь, поэтому в порыве обнимаю широкие плечи, вдыхаю аромат терпкой туалетной воды и… неожиданно мой взгляд падает на барную стойку.

В центре композиции — еще одна вскрытая бутылка вина.

Гипнотизирую ее так, что еще немного — и она взорвется, а потом чувствую еще один подземный толчок. Гораздо сильнее и больнее.

— Вера была у нас дома? — задаю вопрос.

Не в лоб. В губы.

Тихоновский прекращает поцелуй.

— Была. — отвечает коротко.

Третий толчок.

— Когда?

— В выходные.

— Вы начали в офисе и продолжили у нас дома? Почему ты мне не сказал? — хмурюсь.

— А зачем?

— Что значит «зачем»? Она у нас ночевала?

— Хватит. — мотает головой, словно я надоедливая муха и, не отходя, упирается в столешницу по обе стороны от меня.

— Я задала вопрос, Вов.

— Мне не нравится этот вопрос.

— Не понимаю. Такой сложно ответить?

— Я не собираюсь отчитываться. Ты исчезла на два дня, Женя, а теперь одолеваешь меня претензиями.

— Одолеваю?

— Не смей обижаться. Вера ночевала у меня.

— Я не исчезла. — зачем-то начинаю оправдываться. — У отца почки снова прихватило. Я тебе рассказывала. Он всю молодость провел в тайге, несколько раз блудил по неделе, застудился. Во время приступа ему необходима моя помощь, потому что мама тоже немолодая.

— Я все это много раз слышал.

— Тогда в чем твои претензии?

— Ни в чем. — разводит руками. — Нет претензий. Ты захотела — улетела. Позвонить некогда. Зато теперь пришла с проверкой.

Я гипнотизирую его лицо, не шелохнувшись и не показав, насколько это больно.

— Я не «захотела». — вновь напоминаю. — Папе было плохо. Я же сказала.

Это, черт возьми, важно.

— Степану время сказать нашлось. — отодвигается и застегивает рубашку.

— Потому что я улетала с ним! — повышаю голос, чтобы он, черт возьми, услышал. — И это не значит, что ты должен в этот же вечер нарушать наши договоренности!

— Женька, я не хочу сейчас это обсуждать. — морщится.

— Ты мне обещал, что ничего такого не будет.

— Блядь, я похож на школьника?

— Я бы не согласилась принять Веру в отдел, если бы знала, что ты позовешь ее домой.

— Все? — Всем видом показывает, что разговор ему осточертел.

— Что — все?

— Высказалась?

Я собираюсь спрыгнуть, но он останавливает.

Привлекает к себе.

— Иди сюда. — обнимает лицо и целует.

Я отвечаю больше по привычке, анализируя разговор и его небрежный, неуважительный тон. Толчки в груди стихают, и на несколько секунд мне даже кажется, что пронесло, но потом я вспоминаю вчерашний секс в душе.

Мы ведь уже делали это много раз.

Занимались сексом, вместо слов.

Я упираюсь ладонями в мужскую грудь и отталкиваю.

— Не надо.

— Что? — с шумом выдыхает.

— Не хочу так. — убираю его руки от себя.

— Как?

Я спрыгиваю со стола и поправляю блузку.

— Какой-то идиотизм! — он цедит сквозь зубы именно в тот момент, когда из кабинета доносится громкий звонок.

Уходит.

— Да! Что там? — рявкает, как только оказывается возле стола, поправляет брюки и бросает серьезный взгляд на датчик на стене.

Моментально меняется в лице.

— Забрал? — спрашивает обычным тоном генерального.

...

— Нет. Только сам.

...

— Никому не передавай.

...

— Во сколько у тебя вылет?

...

— Хорошо. Позвони, когда будешь здесь. Степан встретит, если не будет занят. — посматривает на меня.

Я аккуратно прикрываю дверь прилегающей комнаты и спрашиваю, когда Володя убирает телефон.

— Что-то важное? — Тоном начальника Дирекции.

— Да.

— Москва?

На секунду смотрит на меня.

— Захар в Москве.

— Владимир Андреевич, машина подана. — слышу голос секретаря из коммутатора. — Через сорок минут встреча.

— Встреча. — Тихоновский смачно выругивается и начинает собирать документы со стола, а потом смотрит на меня и… смягчается. — Женька. Давай вечером поговорим.

— Хорошо.

— Прекрати себя накручивать.

Я вновь чувствую удар в солнечное сплетение.

Оказывается, вся проблема в том, что я себя накрутила?

— Конечно. — отвечаю собранно и покидаю кабинет.

Вернувшись к себе, совершаю еще пару попыток поработать, но мыслями постоянно оказываюсь в кабинете генерального. Закрываю задачи, провожу несколько мини-совещаний и подписываю документы.

Правда, состояние не проходит даром.

— Евгения Елисеевна, здесь старая цена. — Лена залетает в кабинет после рабочего дня и смотрит на меня бешеными глазами. — Я решила перепроверить договор на поставку листовой продукции нефтяникам. Сомневалась, верно ли вписала реквизиты, а там цена…

— Спасибо, Лена. — с ледяным спокойствием забираю. — Сейчас перепроверю и подпишу.

Но едва закрывается дверь, чувствую, как холодеют руки.

Цена ошибки — пара десятков миллионов. Сумма в общем финансовом объеме ничего не решающая, и мы всегда можем отыграть ее через другие каналы продаж, но сам факт…

Я — ошиблась!

Впервые в этом кресле.

Господи…

Обнимаю голову и зачесываю волосы за уши. Медленно выдыхаю, наливаю стакан воды и включаю компьютер. Хорошо, что заметили. Значит, не страшно. Значит, пронесло.

После того как несколько раз проверяю все цифры и подписываю документы с актуальными ценами, кладу их Лене на стол для утренней отправки клиенту, одеваюсь и выхожу из офиса.

Погода за сегодняшний день сменилась.

В нос бьет теплый, сладкий на вкус ветер, принося за собой ощущение весны, но теперь гораздо теплее.

Я неспешно иду к стоянке, на которой вот уже несколько недель припаркована моя машина, так как все это время мы с Володей уезжали из дома и возвращались исключительно вместе.

Вообще, автомобиля у меня два.

Один — мой старенький «Лексус» — в гараже дома.

Второй этот. С опаской посматриваю на «Роллс-Ройс» цвета «мокрый асфальт».

Когда я думаю, сколько тысяч долларов он стоит, мне тут же хочется закрыть уши, а Володя, видя мою реакцию, смеется.

Обычная машина — недоумевает и не понимает в чем дело.

Люди говорят, автомобиль очень мне идет. И я верю, потому что это единственное место, в котором я чувствую себя принцессой. Так действует на меня сочетание натуральной кожи винного цвета и покрытых лаком деревянных элементов в салоне.

Я аккуратно плетусь за бензовозом и заезжаю на территорию дома. Потом решаю немного прогуляться от гаража до крыльца, а не проходить через кухню.

Закинув сумочку на плечо, вхожу привычно в дом и снимаю пальто. Настроение сразу падает, потому что с кухни доносятся голоса.

Я любила наш дом, когда здесь не было никого.

Это было единственное место, где Тихоновский был… моим Вовой.

— Простите, — окликают сзади у лестницы.

Я не сразу реагирую.

Двенадцать часов за компьютером. Реакции притупились.

— Девушка, простите.

Обернувшись, замечаю горничную:

— Да?

— Вы к Владимиру Андреевичу?

Немая пауза.

Я пытаюсь вспомнить, видела ли ее вчера.

— Нет. — иду дальше.

— Подождите, пожалуйста. — она догоняет.

— Что?

— Владимир Андреевич еще не вернулся. Если вы к нему, можете подождать в гостиной. — светит дежурной улыбкой.

— Я не к нему.

— Простите... А к кому?

— Я здесь живу. — отвечаю с легким недоумением.

Горничная даже неловко смущается.

— Простите, я недавно работаю.

Я на автомате киваю и слышу в спину извинения:

— Правда, простите. Мне просто сказали, что без Владимира Андреевича гостей наверх не пропускаем.

Оглушенная, остаюсь стоять на лестнице и хватаюсь за перила.

Самое страшное в землетрясении не остаться без стен, а вдруг осознать, что доверяла фундаменту зря.

Кое-как поднимаюсь.

У тебя и не было дома, Женька.

«Вера ночевала у меня». — в голове голос Володи.

«… гостей наверх не пропускаем».

В спальне зажигаю свет, опускаюсь на кровать и смотрю по сторонам. Здесь много моих вещей. Косметика на столике, целый отдел в гардеробе, книги, крем на тумбочке.

Я правда здесь живу и одновременно с этим: гость.

Возможно, потому, что «не по статусу»?

Он сам не замечает, как называет дом своим и случайно забывает предупредить персонал о моем существовании. Духи Веры, постельное, мое ощущение неполноценности — это все вырастает отсюда.

Внутренности стягивает резкой болью.

Я прикрываю рот тыльной стороной ладони и гашу вскрик.

— Сегодня я здесь не останусь, — срываюсь с места.

Зайдя в гардеробную, хватаю чемодан и начинаю скидывать в него все, что попадается под руку. Затем вытягиваю еще один. Сначала собираю одежду на пару дней — верю, что временно, но вещей, оказывается, так мало, что вся моя жизнь волшебным образом умещается в две столитровые прямоугольные коробки.

Под конец нахожу дорогущие красные туфли, которые так и не носила.

Конечно, это он дарил.

Зацепив каблуки за перекладину, оставляю висеть посреди пустой гардеробной.

Украшения, подарки — тоже не беру. Как и машину. Возвращаюсь в город на своей.

Анногорск встречает хмурым небом.

Ближе к ночи заношу все свои вещи в квартиру. Я купила ее в прошлом году. Вот такое достижение для девчонки из тайги. Трешка, сто квадратов, за наличные. Просто заработала, но, возможно, кто-то так не считает. Восемь месяцев делала ремонт. Подбирала все с умом, бережливо, но так, как нравится мне.

Кинув чемоданы в центр комнаты, усаживаюсь сверху прямо в пальто и смотрю по сторонам. Осознание, что именно натворила на эмоциях, приходит только сейчас.

Я долго не смогу — вдруг понимаю.

Не получится.

Здесь холодно очень, а камина нет.

Здесь тихо и неслышно бурного течения Талани.

И главное — здесь нет Володи…

— Я не смогу, — всхлипываю протяжно и трясусь от слез.





Глава 12. Владимир





— Владимир Андреевич, я третий месяц говорю: на нынешних ставках мы вывозить все, что вы напроизводили не успеваем. Ремонт подорожал, депо старое, аренда вагонов выросла, железная дорога тариф снова проиндексировала. — объясняет Щавель.

Фамилия у директора «Талань-логистика» такая.

Я ставлю на блюдце чашку с недопитым кофе, вкус которого совершенно отвратный из-за водопроводной воды. Запата меня вздернул с этой экологией, а проблемы очистных решать, кажется, не собирается.

— Как кофе, Владимир Андреевич? — заглядывает секретарша с расстегнутой блузкой чуть ли не до пупка.

— Плохой. — отодвигаю чашку и смотрю на Щавеля.

И дело тут не в том, что зажрался. Мало кто знает, мой любимый кофе — три в одном. Самый обычный, состоящий из сухого молока и сахара. Тот, что мы с братом на берегу Талани заваривали, когда на рыбалку гоняли. Такой уж, наверное, и не продают давно.

— А ты продолжай. Мне интересно, на каком месте в твоей истории я должен расплакаться и поднять тебе тариф.

— В общем, нам минимум двенадцать процентов к ставке надо. — заключает.

— К какой? — смотрю, как у Аркаши, шары на лоб вылазят.

— К нашей внутренней. Для остальных контрагентов мы цены еще до Нового года подняли.

— То есть не окупаетесь вы, а платить будет «Талань»?

— Ну а кто? Мы же в основном ваш металл гоняем.

— Мой? — вытягиваюсь в кресле.

Охренеть.

— В смысле, наш, конечно. И мы, Владимир Андреевич, все-таки тоже ваше предприятие. Если нас сейчас не поддержать, без штанов останемся…

— А я тебе не мамка — штаны твои поддерживать! — холодно произношу и слушаю долгую паузу.

— Что? — бледнеет Щавель.

— Я сказал: я тебе не мамка. — повторяю. — Убыточные предприятия грудью кормить не собираюсь. Особенно те, что умудряются быть убыточными при гарантированном объеме от собственного холдинга.

— Владимир Андреевич, «Снаблогистик» демпингует…

— Потому что они жрать хотят, Анатолий. — поправляю рукава пиджака, чтобы хоть как-то успокоиться. — У них такого преимущества, как у тебя нет. Надо побегать, чтобы клиентов поискать.

Вытягиваю из своей папки занятный сравнительный анализ, который быстро сделали девчонки из маркетинга.

— Вот рынок. — кидаю стопку копий на стол и жду, пока все разберут. — Любуйтесь.

— Я видел похожие расчеты... Это ведь все только на бумаге.

— Я вчера запросил пять предложений. Пять. В каждом из них цены дешевле, чем у тебя даже с материнскими скидками. У одних на девять процентов, у других на пять, остальные с тобой в одной цене, — смотрю на его возрождающийся оптимизм на лице. — Но за годовой контракт они скинут. Уже обещали.

— Договорились уже? — ерзает на стуле.

— Надо будет, договорюсь, Толик. А тебя продам к херам.

— Нас дорого не купят.

— А «вас» к тому времени здесь и не будет.

— Но здесь много неучтенного… — без интереса листает таблицы.

Думает, я идиот.

Они в большинстве своем все так думают.

Иногда это даже выгодно.

Но не сегодня.

— У них другой парк.

— Мне плевать, какого цвета и года выпуска у них вагоны. Мне цена за тонну из точки А в точку Б нужна. Объясни, на хрена мне собственная логистическая компания, если чужая будет возить дешевле? Чтоб с тобой раз в квартал здесь встречаться? — осматриваю неприглядный кабинет. — Порожний пробег у тебя сколько?

— Двадцать восемь...

— Тридцать один.

— По итогам месяца еще не закрыли...

— Я закрыл. Не беспокойся. — листаю свой экземпляр и задерживаюсь на особо пугающих цифрах. — Оборот вагона вырос, длительные простои. Парк используется хуже, чем год назад. Зато тариф ты хочешь поднять.

— Потому что инфраструктура забита. У нас своя специфика.

— У каждого неудачника своя специфика. — смотрю на Стеклова.

Его, кстати, тоже касается.

— Нам же еще железная дорога квоту срезала. Мы физически не можем выполнить план.

— Почему срезала? — прищуриваюсь.

Это что еще за новости?

Неужели, москвичи прижимать начали?

— Сейчас всем режут. — машет рукой.

— Не всем.

— Владимир Андреевич...

— Почему тебе срезали?

Молчит, но я все эти выкрутасы знаю.

— Заявку когда подали? — говорю и сжимаю зубы.

— Там была корректировка...

— Я не спросил про корректировку. Когда подали?

— Заявку несколько раз переделывали и опоздали. Я начальника уже наказал.

— Как?

— Лишил премии.

— Отлично. Квоты к тебе вернулись?

— Нет.

— Значит, проблема не решена.

— Я все понимаю…

Смотрю на часы.

Шесть вечера.

— Завтра к десяти отчитаться по трем пунктам. — закидываю бумаги в папку. — Почему заявка ушла поздно и что меняешь в процессе, чтобы это не повторилось. Как собираешься вывозить металл без квоты. И… ты хочешь двенадцать процентов? — киваю Стеклову.

Тот поднимается.

— Так это… надо.

— Предоставишь Хабаровой твои контракты с внешними клиентами по цене плюс двенадцать процентов. Она изучит. Если тебе реально кто-то столько платит — получишь. Если нет — иди продай кому-нибудь по такой цене. Купит рынок — куплю и я. — направляюсь к выходу.

— По-хорошему убирать его надо! — заводится Аркаша уже в машине.

— Кончай истерику. Пусть вопрос со Щавелем пока повисит в воздухе. Он ленивый, но логист хороший. Никогда не раскидывайся людьми, Аркадий. У нас впереди четвертая батарея. Нам проблем с железкой и так хватит.

— Думаете, Суворов не разрешит ваш кокс возить до Аннушки? Рельсы-то его…

— С Михалычем я сам разберусь. — вспоминаю о пропущенном звонке в телефоне.

Завтра перезвоню.

— Ему кто-нибудь сказал, что мы ускоряемся?

Морщусь.

— Нет.

— Он ведь узнает.

— От тебя? — перевожу на него взгляд.

— Да ты что, Володь? С дуба рухнул? Я же в твоей команде. До самого конца.

— Ладно. — пожимаю плечами и перевожу взгляд в окно.

Стеклову кто-то звонит. Он отвечает, ерзает на переднем сиденье и дожидается, пока мы высадим финансового.

— Что еще сегодня случится? — спрашиваю недовольно. — Игорь?

— Захар на связь не вышел.

Я провожу большим пальцем по экрану и захожу в звонки.

— Когда должен был?

— Сорок минут назад.

— Наш водитель?

— Тоже не отвечает.

— Где последний раз видели?

— В Домодедово садился в самолет. С пакетом.

— То есть он забрал пакет? — внутри все холодеет.

— По предварительным данным — да.

— Блядь… — потираю виски. — Найти.

— Уже. Ребята все к зданию аэропорта стянулись. Мы его найдем.

— Вези домой, Артем. — нервно говорю водителю. — На заводе я сопьюсь, пока жду. Кто знал?

— Только мы… — Игорь смотрит в зеркало. — Или вы кому-то еще говорили?

— Я похож на человека, который много болтает?

— Нет, Владимир Андреевич. Значит, знали я, вы, Захар и человек в Москве.

— Он звонил днем.

— Вы в этот момент с кем-то были?

— С Хабаровой. — замечаю очертания дома впереди и вспоминаю, что обещал говорить с ней вечером. Вот кто меня за язык тянул?

— С Хабаровой…

В зеркале — кирпич вместо лица Стеклова.

— Вот даже не думай… — рявкаю в его сторону.

— Я ничего не сказал. А во сколько это было?

— Ты, Игорь, в журналисты иди, — проверяю телефон. — Я то ли интервью даю, то ли на допросе.

— Прошу прощения. Работа у меня такая.

— Вот и работай. Это было в три. — захватив документы и пальто, выбираюсь из машины. — Как найдете парня — звоните. В любое время.

Лишь бы живым нашли — мелькает в голове.

Под ногами скрипит мокрый асфальт, на улице почти стемнело, но шум мощной Талани и вид черной Тайги за ней успокаивают.

Сунув папку подмышку и глянув на дом, вспоминаю, что он до отказа забит персоналом и впервые жалею о своем решении.

Хочется окунуться в тишину.

Просмотреть производственные отчеты за сегодня в кровати перед сном, пока Женька читает книжку, и погладить ее лодыжку.

Люди — это всегда ресурс. Как хороший, так и плохой. Они многое мне дают и забирают немало. Одних людей нам недостаточно, другие — лишние.

Гаражные ворота приоткрыты. Замечаю внутри Женькину машину и улыбаюсь.

Какой-то внутренний кайф испытываю, когда моя женщина ездит на моей машине. А говорила — не буду. Трусиха.

Сейчас мотор соберу, еще на лодке покатаю.

Визжать будет так, что птицы в небе разлетятся.

В дом захожу через парадный. В нос тут же бьет запах какой-то мути. То ли фрукты, то ли мясо. Хрен пойми. Верка какого-то повара дорогого насоветовала. Вот и на хрена он мне, спрашивается?

— Владимир Андреевич, — кивает горничная. — Ужин подавать?

— Выпью кофе в спальне. — прохожу мимо. — А Евгения Елисеевна наверху? Ей ужин подавали?

— Эм… — бегает глазами по холлу. — Она… кажется, уехала.

— Куда? — поднимаюсь.

Что там еще у нее?

— Я не знаю, но… она собрала чемоданы.

— Чемоданы. — кладу пальто на перила и направляюсь в комнату, стягивая пиджак. — Это что-то новенькое…

В комнате тепло и пахнет Женькой. Правда, гардеробная ее пуста. И на туалетном столике ни одной банки. Только книгу оставила.

Куприн «Суламифь».

Опустившись на кровать, достаю телефон из брючного кармана.

Упираю локти в колени и гипнотизирую ее имя на экране, пока идет дозвон.

«Женька»

Длинные гудки в этот раз идут слишком долго.

Один за другим.

Я не сбрасываю, но это делает мобильный оператор, потому что абонент не берет трубку.

Экран гаснет.

Зажав телефон в ладони, подпираю ею голову и сижу так. Долго.

В голове миллион мыслей, но хер пойми какие из них правильные?

Может, появился у нее кто?

Прошлый брак закончился тем, что я выловил Даньку пьяную на Мальдивах с партнером по фильму.

Они отдыхали, конечно же, за мой счет.

Нет.

Он ее трахал за мой счет.

А Женька? — хватаю книгу.

Я не буду унижаться и названивать. Тем более, ушла сама.

Захочет поговорить — придет, как сегодня пришла.

Телефон в руке дергается, и я вместе с ним.

Усмехаюсь.

Не то.

— Да.

— Владимир Андреевич, мы его нашли.

Захар.

— Где он? — резко вытягиваюсь, кладу книгу на кровать и иду на выход.

— В старом депо на Смычке. В сгоревшем вагоне…





Глава 13. Евгения





Уже через два часа приезжает моя Волга.

Она оставляет сумку и куртку в прихожей, поправляет короткие светлые волосы в зеркале и идет меня спасать.

Мы редко видимся теперь, хотя в Таланске были неразлучны. Еще и жили в одной комнате обычного университетского общежития. Можно сказать, прошли через все. На пару голодали, доедая пачку гречки в ожидании скудной стипендии, и пиршествовали, когда удавалось подзаработать на фрилансе.

Было многое. Чаще хорошее, но и плохое бывало: вроде привычки Волги рассказать иногда лишнего кому не надо.

Я неправильная женщина.

Сплетни не люблю, время свое тратить на них не готова. Да и верю, что все истории, витающие в вакууме пространства — лишь отражение мыслей других людей о них.

К примеру, про нас с Володей в «Талани» тоже много что говорят. Меня вообще, за счет спокойного характера и нежелания участвовать в междоусобицах, многие считают серым кардиналом.

А насчет Волги: в одном я уверена, позвони я вот так, как сегодня, и она приедет.

И сегодня сразу берется за мое перевоспитание.

— Хабарова, а ну-ка вставай. Хорош нюни распускать! — поднимает она меня с чемоданов и снимает с плеч пальто. — На Тихоновском асфальт не заканчивается.

Все это время я так и сидела посреди гостиной.

До сих пор не осознавая, что же я натворила.

Своими же руками выдворила себя из его жизни.

— Женечка моя, давай хоть продукты закажем. — слышу удар дверцы холодильника. — У тебя даже соли нет.

Так, в моей шикарной, обставленной светлой мебелью квартире первыми появляются салфетки для того, чтобы вытирать слезы.

Очень обнадеживающе, не правда ли?

— Ну, рассказывай! — обнимает новенькую кружку из комплекта. — Ты правда ушла от Тихоновского?

— Нет… — мотаю головой.

Он позвонит, и все вернется.

Я слишком его люблю, чтобы быть гордой. Со всеми могу. С ним — эта функция отключается.

— Женька, ты переехала. Пока ты сидела в ванной, я подразобрала твои вещички.

— Я не переехала. Просто поживу здесь.

— Сколько?

— Пару дней.

— Рассказывай, что твой олигарх натворил? Вывез какую-нибудь модель в Куршевель?

— Он не любит Куршевель. — всхлипываю, прижимая салфетку к губам. — И моделей тоже не любит.

— Ну-ну… Не реви только.

Я рассказываю ей про Веру, горничную и про то, как в его доме превратилась в «гостью».

— Думаешь, они переспали?

— Нет… Я не знаю.

— Ты спросила у него?

— Не напрямую.

— А он?

— Отчитываться не собирается.

— Вот хрен.

— Это в стиле Володи… — грустно улыбаюсь. — Он никогда ни перед кем не отчитывается. Может быть, перед мамой, пока она не умерла, но и с ней он близок не был.

— Самостоятельный какой.

— Я, наверное, все близко к сердцу восприняла. — киваю сама себе, выстраивая в ряд все последние события. — Может, и не было ничего.

— Да было, конечно. — Волга усмехается и закатывает глаза. — Ну, что они друг на друга смотрели сидели? Зачем-то ведь он ее домой притащил. Она красивая?

Я пожимаю плечами.

— Высокая.

— Ну, это, знаешь ли, не показатель.

Еще раз дергаю плечами.

Смотря для кого.

Из комнаты доносится звук телефонного звонка. Волга успевает подняться раньше и бежит туда, возвращается с моим мобильным и кладет его на стол.

Вова.

Тихоновский звонит с личного.

Этот номер мало у кого есть, да и в течение дня он им не пользуется, поэтому записан у меня вот так.

— Не бери. — останавливает Волга мою руку.

— Почему?

— Потому что пусть хоть что-то для тебя сделает, Женька! Придет с цветами, извинится, будет названивать. Как все нормальные, обычные мужики.

— Ты его не знаешь, — с сожалением смотрю, как звонок обрывается.

— Ладно. Сейчас на второй раз возьмешь.

Мое сердце сжимается от предвкушения.

Я не знаю, каким этот разговор будет, но меня так ужасает мысль остаться в этой квартире на ночь, что гипнотизирую экран.

Минута. Две. Три…

— Ой, да ладно. — машет рукой Волга. — Сейчас подуется, выпьет немного с горя для кровообращения в мозге и перезвонит. Все они одинаковые. Ты лучше расскажи, что нового? Наших видела кого-нибудь?

Я отрываю взгляд от телефона и пытаюсь отвлечься.

— С Шурой Ларионовой…

— О, и где она сейчас?

— У Запаты в штабе.

— Ого. Ну дядя, конечно. Вот он ее и взял. Нам-то, простым смертным, туда не попасть.

— Меня звали.

— Да ладно? И ты еще не в Таланске? Это же твоя мечта. Помнишь, как мы проекты по политическому маркетингу готовили? Тебя тогда вся комиссия похвалила.

— Уже забыла… — снова опускаю взгляд на потемневший экран.

Там нет ни единого нового уведомления, кроме пропущенного, который размывает набежавшие на глаза слезы.

Я вдруг понимаю, что он больше не позвонит.

Никогда не позвонит.

Я это знаю, поэтому незаметно глотаю свою боль вместе с горячим чаем, обжигающим горло, и искренне жалею, что позвала Волгу.

Хочется выплакаться.

Вместо этого поднимаюсь, тщательно мою кружку новой губкой, убираю в навесной шкаф и, повернувшись, киваю на телефон:

— Я же сказала. Давай спать.

Утром чувствую себя разбитой, но собираюсь и сажусь в «Лексус», чтобы добраться на работу. На заводском пропускном пункте перед шлагбаумом вызываю явный интерес, но вопросов никто не задает.

Мало ли почему я могла приехать на старой машине?

Причин может быть масса.

В офисе Владимира нет.

— Вы слышали? — забегает Лена в мой рабочий кабинет, едва появляется на рабочем месте. — На Захара вчера напали. Он из командировки возвращался и в реанимацию попал. Состояние тяжелое.

Подскакиваю на месте.

Господи, что-то снова зреет.

Как и пять лет назад.

Это чувствуется прямо в воздухе.

А Володя, наверное, пока я считала его звонки, всю ночь разбирался с этим кошмаром? Родители Захара из Москвы, он часто говорит о них так тепло. Хвалит. У парня и нет здесь никого.

— Если что-то узнаешь, дай знать, — прошу Лену, наливаю себе стакан воды и приступаю к текущим делам.

Первым делом разгребаю почту и отвечаю на срочные письма. Готовлю отчеты.

Даже забываюсь, а когда в кабинет входят без стука, сердце мое выпрыгивает с высоты пятого этажа.

Потому что это он.

Только он может себе позволить ко мне — без стука.

— Привет.

— Привет, — отвечаю, рассматривая усталое, небритое лицо.

Уже готовлюсь подняться, чтобы обнять, но слышу:

— По Щавелю документы пришли?

— Пришли… — беру их со стола.

— Посмотри сегодня. Мне нужен твой вывод по ставке. — он сухо говорит, прежде чем выйти.

Я еще долго смотрю в экран ноутбука, а потом начинаю усиленно работать.

Следующие три дня проходят в активном режиме. Из здания заводоуправления я выхожу последней. Еду в пустую квартиру и сразу ложусь спать, а утром приезжаю первой.

Мы встречаемся с Тихоновским на совещаниях, переписываемся по линку, обсуждаем рабочие дела. Он даже хвалит мой профессионализм, но вообще не говорит о личном.

Не спрашивает, где я живу?

Почему ушла?

Ровным счетом ничего.

Тем временем Вера обзаводится в моем отделе подругами. Кто-то из девчонок, вопреки моему прямому запрету, уступает ей кабинет. Ничего особенного, небольшой, но все же.

Я все сильнее переживаю, забываю нормально поесть и чаще начинаю путаться в цифрах.

Это, конечно же, замечают.

Цена ошибки в моем кресле все еще высока.

— Евгения Елисеевна, можно я спрошу? Я не уверена, но здесь, кажется, использована старая версия плана продаж. Владимир Андреевич ведь утвердил новые цифры на апрель. — корректно и вежливо спрашивает Суворова на собрании отдела.

И оказывается права.

К пятнице становится невыносимо. По заводоуправлению начинают ходить слухи о нашем с Володей разрыве. Кто-то, оказывается, давно ждал чего-то подобного. Кто-то считает, что он и так слишком надолго мной увлекся.

Любопытство, а вернее даже невоспитанность, переходит все границы. Тихоновский с шестого этажа этого будто не замечает.

Я… я пишу заявление.

От руки, размашистым почерком.

Скорее всего, порыв, но, когда приношу его в кабинет генерального, трясусь от страха.

Сейчас, глядя на этого собранного, широкоплечего мужчину с холодным взглядом, вообще кажется, что мне все приснилось. И мы никогда не были близки.

— Нет. — Нахмуренно читает заявление и откладывает его в сторону.

— Нет?

— Работай.

— Подпиши. Я серьезно, Володя…

Он вскидывает на меня резкий, весьма раздраженный взгляд.

— Я тоже. Сейчас не то время, чтобы менять директора по маркетингу.

Я смотрю на него ошеломленно и только сейчас окончательно понимаю: как женщину он меня отпустил, а как специалиста не собирается.

***

Всем доброго субботнего вечера!

Не люблю ломать вам послевкусие своими ремарками, но накопилось несколько объявлений:

1. В моих соцсетях сейчас довольно активно - я выкладываю два сериала по своим книгам, который делаю сама и это меня очень вдохновляет. По генеральному пока только короткие буктрейлеры, пройдем середину и тоже начнем. Приходите в ВК и запр. соцсеть. Найти можно по имени)

2. В ТГ канале и в Максе - опубликовала сегодня подробную схему Таланской области с заводом Володи, разрезами Суворова и Тальянкой. Сюда принесу, но чуть позже, пока технически не могу загрузить. Кому интересно - тоже можно найти по имени, или в любом поисковике ввести "Лина коваль. ТГ канал"

Приходите обсуждать.

Ну и радость:

Благодаря Вашему интересу - наш Генеральный в ТОП Литнета!

Это вторая моя книга в ТОП, еще и однотомник, пусть наверное и ненадолго, но я очень рада. Спасибо Вам!

Если хотите поддержать - поставьте пожалуйста звездочку и напишите комментарий!





Глава 14. Евгения





Вечером возвращаюсь в пустую квартиру.

На автомате совершаю обычный ежедневный ритуал: убираю офисную одежду в корзину для стирки, принимаю душ, накидываю на плечи халат и готовлю себе рагу.

Рагу?

Смеюсь вслух, запрокинув голову к потолку, чтобы не разрыдаться.

Женщина, которая пять лет встречалась с самым богатым человеком Сибири, готовит рагу.

Ни соте.

Ни рататуй.

И ни спеццатино (итальянское мясное рагу — прим. автора)

Рагу — потому что я обычная. Достаточно того, что все эти названия, конечно же, знаю, но не собираюсь их использовать, чтобы это как-то красиво прозвучало.

Рагу не должно красиво звучать. Оно должно быть вкусным. Именно в этом заключалась задача женщины испокон веков.

Правда, поужинав, все-таки использую посудомойку. Слишком устала.

В гостиной тихо и свежо. Можно отдохнуть, но я судорожно сжимаю телефон и дожидаюсь времени связи.

— Мам, привет! — хватаю трубку, когда мобильный даже не успел зазвенеть.

— Привет, Жень. Ну как ты?

— Да у меня все хорошо. — улыбаюсь кое-как. — К вам хочу. Сил никаких нет.

Зажимаю нос, чтобы не разрыдаться, но слезы все равно катятся по щекам.

— Ну милая моя, это ты брось. Зимник поплыл. Вот полетит Степка на следующей неделе, с ним и напросишься.

Я качаю головой, потому что ни с кем я больше не напрошусь.

У меня на это нет никаких полномочий.

— Как Федя? Дай мне его.

— Спит уже. Без задних ног завалился.

— Ася? — расстроенно спрашиваю.

— К Кузе убежала. Говорит, ему лошадь пришла пора перековывать. Нашей все интересно.

— В девять вечера? Лошадь перековывать? — смотрю на часы на запястье. — Мам…

— Вот ведь зараза малолетняя… Я и не подумала. — кричит, а я еле сдерживаю смех. — Ладно. Когда приедешь?

— Постараюсь на следующие выходные. Ты мне звони, пожалуйста, почаще. Хоть каждый день теперь можешь.

— Дочь? Случилось чего?

— Нет… У меня все в порядке. — Я упрямо мотаю головой.

— В порядке, да не в порядке. Душа у тебя болит, а следом и у меня мается.

— Выдумала что-то.

— А на днях кружка твоя любимая треснула.

— Синяя?

— Она.

Я всхлипываю.

Стараюсь незаметно.

— Плачешь, что ль?

— Не могу. — зажимаю рот тыльной стороной ладони.

— Чего не можешь?

— Кружку жалко.

— Ну поплачь, Женька. Раз кружку-то. И пустырника на ночь выпей…

— А ты фотографии отправь.

— В этом телефоне не разобраться. — ворчит.

— Я буду ждать, мамочка… — прощаюсь и кладу трубку.

До самого сна думаю только об одном: как раньше больше не будет.

Разрыв с Вовой. Помимо боли, это значит потерять привилегированный доступ к Тальянке.

Придется договариваться с кем-то из местного авиаотряда. Рейсовые МИ-8 отправляются по отдаленным поселкам два раза в неделю. Там же летят и почта, и продукты, и врачи на вызовы. Проблем будет масса. От «мест не хватило» до «перенесли на три дня из-за поломки».

Можно, конечно, попросить, но я этого делать не буду.

Планов на субботу у меня нет, поэтому третий звонок Шуры за утро неимоверно раздражает своей настойчивостью.

— Хабарова, спишь?

— Девять часов. — растираю глаза и злюсь. — А ты-то чего не спишь?

— Женечка, спаси. На пару часов.

— Ты о чем?

— У нас в понедельник дебаты. Мы подготовили промышленно-экологический блок по Анногорску и «Талани», но мне кажется, что все это такая популистская чушь. Посмотри, а?

— Присылай.

— У меня допуска нет заниматься рассылкой. Приезжай сюда, к нам.

— Никаких цифр по нам я тебе все равно не скажу.

— Да нам ваши секреты не нужны. Мне надо, чтобы посмотрел человек, разбирающийся в отрасли. Кроме тебя просить некого.

Я хмурюсь и думаю, что мне хочется уехать из Анногорска хотя бы ненадолго. Здесь все напоминает о Тихоновском. Даже моя квартира, в которой он ни разу не был.

— Ладно. Приеду. — поднимаюсь с кровати. — Адрес отправь в сообщении.

— Спасибо, дорогая. Я могу отправить за тобой водителя.

— Не надо. Сама прокачусь.

Я завтракаю, стоически перебарываю желание залезть в удобные джинсы и вместо них выбираю серый деловой костюм из натуральной шерсти и ботильоны, а затем выхожу из дома.

Несколько часов дороги даже не замечаю.

В «Лексусе» я вождением наслаждаюсь, тогда как в «Роллс-ройсе» только и думала, как бы куда-нибудь не въехать. Пока курсирую в пробках по Таланску, вспоминаю себя студенткой. Университет, знакомые улицы, здание общежития. Когда-то здесь я была просто Женей Хабаровой. Никакого Тихоновского в моей жизни не существовало.

Его и сейчас больше нет…

В штабе губернатора кипит настоящая жизнь, несмотря на субботу.

Шура встречает на проходной, помогает снять пальто и проводит в конференц-зал. Туда, где работает вся креативная команда.

Намеренно или нет, но мне выделяют место во главе длинного овального стола.

А потом я смотрю «фильм» на большом экране. Попутно делаю заметки, вникаю, раскладываю что-то на бумаге, забывая о личных проблемах.

После — прошу дать мне время подумать и включить ролик еще раз до середины.

— Лозунги вы написали красивые, — смотрю на то, что получилось на листке. — Но вместе с тем какие-то они… примитивные. Промышленная политика так не работает. «Первая батарея травит город — значит, срочно закрываем». Критикуешь — предлагай.

Осматриваю лица.

Всего пять человек. Все слишком молодые.

— И что же ты предлагаешь? — интересуется Шура.

— Перестаньте быть такими категоричными в своих обещаниях, — повторяю фразу, которой когда-то научил меня Володя на переговорах. — Надо дать настоящую, рабочую позицию губернатора, как крепкого хозяйственника и человека, который все контролирует. Четвертую батарею — ждем, по возможности ускоряем сроки, первая… Надо поставить срок вывода из эксплуатации. Не махать шашкой сразу же, а постепенно.

— И какой же срок?

— Смотреть надо… — отнекиваюсь от точных дат.

— Думаешь? Народ ведь любит обещания…

И снова приходят в голову слова Тихоновского.

— Не нужно считать обычных людей за дураков, — воодушевленно смотрю на присутствующих. — Большинство из них — такие же, как и вы, только не пьют каждое утро кофе за пятьсот рублей. Ежедневно они решают свои задачи. Если услышат от губернатора — «закрываем», могут расценить как ультиматум. А это для многих — рабочие места и тепло в доме. Не нужно никого пугать. Надо посеять в их головы правильное зерно: «Чтобы ни случилось, губернатор все контролирует, и это не поменяется»…

Завершаю речь, потому что слышу аплодисменты за спиной.

— Евгения Елисеевна.

Поворачиваюсь к Запате.

— А Тихоновский говорил — не отдаст.

Я держу лицо и предельно вежливо отвечаю:

— Здравствуйте, Юрий Григорьевич. Владимир Андреевич здесь ни при чем. Я Шуре помогаю.

— А мое предложение все еще актуально! Как вам у нас? — осматривает стены.

— Слишком шумно. В гостях всегда хорошо, а дома лучше.

— Так это не проблема. Живите дома… Выделю под вас вертолет.

Я останавливаюсь и понимаю, что зачем-то ведусь на манипуляции.

Запата слишком хороший политик. Он не слышит моего отказа и вовлекает в диалог так умело, что вуаля: и мы теперь будто обсуждаем условия.

Ловкий ход.

Со мной или без меня этот человек выиграет выборы.

Я точно это знаю.

***

Понедельник начинается с планового директорского совещания.

Тихоновский не в духе, но самое плохое — как именно.

Он не орет, не раздражается, а предельно спокоен. Воздух в кабинете заряжен. Я периодически чувствую на себе тяжелый взгляд и отчего-то сегодня не вспыхиваю от него, а леденею.

Суворова, конечно, тоже здесь.

Я чувствую, что ошиблась, отдав ей продажи. Это плотное взаимодействие с коммерческим блоком. Будь Вера в прайсинге, как того хотел Володя — я бы ее не замечала.

В конце встречи Тихоновский полностью игнорирует наличие моего кресла в кабинете и сообщает Вере:

— Сегодня летим к твоему отцу.

Я на автомате, потому что всю прошлую неделю готовила аналитику по Руднику и вообще — такие встречи — моя зона ответственности, интересуюсь:

— Документы с собой брать? Спецификацию на второй квартал подписывать будем?

— Ты не едешь. — будничным тоном сообщает Володя.

— Хорошо. Я поняла. — отвечаю также невозмутимо. — Вера, я подготовлю всю необходимую документацию. Спецификации будут в трех экземплярах. Аналитика для Владимира Андреевича в папке. Все минусовые значения к прошлому году выделены красным. Положительные — зеленым.

— Спасибо, Жень. — Вера тут же переключается на генерального. — Заодно заберу свою машину от тебя.

— Простите, Владимир Андреевич. — Я поднимаюсь, забираю ежедневник и переставляю к выходу окоченевшие от слабости ноги. — Удачного вам рабочего дня!





Глава 15. Евгения





Второе заявление пишу к концу недели.

Оставшись одна, набираю текст в ворде, слушая клацанье клавиатуры и завывающий за окнами ветер, отправляю на печать и ставлю аккуратную подпись.

Первое заявление было необдуманным, от руки. Я хотела показать Тихоновскому, что он меня теряет.

Это было предупреждение.

Сейчас — уже свершившийся факт.

Я до определенной поры хотела бы оставить свой уход из компании втайне, чтобы нас не обсуждали за спиной, но по-тихому не получается. Тихоновский сам виноват. На следующее утро первым делом отправляю к генеральному, через секретариат.

Через десять минут после того, как Лена относит, по внутренней связи набирает Гульнара.

— Евгения Елисеевна, может быть, вы сами? — испуганно спрашивает.

— Доброе утро, Гульнара. Что — сама?

— Ну…

— Если ты о заявлении, то Владимир Андреевич уже в курсе. Просто отдай ему.

— А… Хорошо, сейчас.

Через семь минут перезванивает.

— Евгения Елисеевна, — жалобно всхлипывает в трубку. — У вас на заявлении дата стоит вчерашняя. И я просмотрела.

— Успокойся, пожалуйста, Гульнара. Я действительно написала его вчера. — тут же жалею, что толкнула ее в самое пекло. — Я сейчас подойду и исправлю.

— Не получится. Он при мне порвал.

Тихоновский, черт возьми.

— Значит, напишу новое. — говорю и непримиримо сжимаю зубы.

— Хорошо.

Ближе к обеду все исправляю, но от Гульнары по линку приходит снимок, сделанный на рабочем месте.

Крупная роспись Тихоновского и написанное им от руки.

«ОТКАЗАТЬ».

Выходные провожу в постели и в понедельник появляюсь в офисе выжатой. Сплю мало, ем плохо, зато работать начинаю идеально.

Хоть и без души.

Внутри какая-то пустота.

Периодически мы с Володей сталкиваемся у лифта, в переговорных, на совещаниях.

Он обычно сухо спрашивает.

— Отчет готов?

Я отвечаю:

— Да. Загляни в почту.

Все.

Беглые взгляды заканчиваются… ничем. Я знаю, сколько часов Тихоновский спал, просто по лицу. Он знает, что я снова не обедала. Однажды на ценовом комитете молча двигает ко мне тарелку с бутербродами.

Я не беру.

В следующую пятницу после обеда у нас селектор с губернатором.

Обычные рабочие вопросы. Срок строительства четвертой батареи, прошлые договоренности, результаты отопительного сезона в Заречном и долг перед холдингом, бесконечное обсуждение денег.

За столом — весь директорский состав.

Во главе сидит Тихоновский, справа от него Аркадий, я — через два места, Стеклов ближе к двери. Веры, слава богу, нет. Хотя я бы не удивилась.

На большом экране появляется Юрий Григорьевич.

— Добрый день, коллеги.

— Добрый день, — берет инициативу в свои руки Тихоновский и начинает с конкретики по срокам.

Строительство новой батареи — минимум два года.

Запату срок не устраивает. Он требует сокращения вдвое.

Володя спокойно, без нервов объясняет, что построить такой производственный объект сложно и сроки должны определяться не политическими обещаниями, а реальными спецификациями от подрядчиков, которых еще даже не выбрали.

В кабинет вызывают технического директора.

Он уверенным голосом подтверждает и добавляет свое: про нагрузку и обязательные тендерные закупки материалов по действующему законодательству. Это не быстро. Плюс сезонность, сибирские морозы.

Аркадий вступает с информацией по банковским драфтам, но губернатор непреклонен.

Год.

Всего год.

Глазами прошу дать мне слово, Тихоновский кивает.

— Юрий Григорьевич, здравствуйте. Это Хабарова.

— Евгения Елисеевна, рад видеть. — интонация меняется.

— Зачем именно вам нужен ввод батареи к этому сроку? Не из-за федеральной ли программы по наращиванию объектов в промышленных регионах.

— Вот как от вас что-то скроешь, Евгения Елисеевна? — смеется губернатор. — В первую очередь, из-за нее. Наседают в Минпромторге, да и хотелось бы дотационный коэффициент для области. Лишним не будет. Социалку надо подтянуть. Сами понимаете.

— За мой счет? Я не единственный промышленник в области…

— Владимир Андреевич, — смотрю на него с обычной улыбкой. — Можно, все-таки я?

— Пробуй… — он недовольно кивает.

Запата с Тихоновским во много похожи мужской грубоватостью и несдержанностью. Хотя Володя обычно более вежлив.

— Юрий Григорьевич, а вы уверены, что наша батарея попадет под выплаты по этой программе. Мне было интересно, и я этот вопрос хорошенько изучила. В положении прописаны только перерабатывающие предприятия, добыча к ней не относится.

Запата пожимает плечами и с осуждением смотрит на своих замов.

— Проверим. Тогда пока снимаем вопрос по срокам.

Тихоновский благодарит меня еле заметным кивком, я делаю пометки и совещание продолжается.

— Кстати, Евгения Елисеевна, — губернатор вдруг обращается ко мне.

Поднимаю голову.

— Да?

— Спасибо вам за субботу. Хорошо промышленный блок поправили. Мы кое-что уже использовали. Сильная работа.

Тишина.

Такая, что я слышу собственное сбивчивое дыхание и поворот головы Стеклова.

— Рада, что пригодилась, Юрий Григорьевич. — шевелю неподвижными губами.

Не смотрю на Владимира.

— Я же говорил, Володь. Отдай мне Хабарову. Она от тебя все равно когда-нибудь сбежит.

— Продолжим по батарее. — с холодной уверенностью отвечает ему Тихоновский.

И мне становится страшно, потому что я слишком хорошо знаю этот ровный, спокойный тон. За ним слышится та самая сталь, которая варится и кипит в домнах.

До конца связи никто больше ни разу ко мне не обращается.

Экран гаснет и уезжает в потолок.

Тихоновский с силой сцепляет ладони на столе. Плечи под белоснежной тканью рубашки напряжены, желваки на скулах поигрывают.

— Спасибо. Все свободны.

Я тоже поднимаюсь, поправляю полы пиджака, накинутого поверх блузки, и медленно собираю документы в папку.

Просто чувствую, что скоро услышу:

— Хабарова, останься.

И слышу.

Жду, пока закрывается дверь за последним человеком.

Это Стеклов и он на прощание внимательно на меня смотрит, а Володя обратно — еще некоторое время листает бумаги, будто вообще моего присутствия не замечает.

— В прошлую субботу у Запаты была?

— У Шуры. — поправляю.

Поднимает голову.

— Зачем?

— Она попросила посмотреть их промышленный блок.

— И ты посмотрела?

— Посмотрела.

— По «Талани»?

— В том числе.

Володя медленно откидывается в кресле.

— Ты вообще понимаешь, что сейчас происходит?

— Догадываюсь.

— Тогда объясни мне, какого хера мой директор по маркетингу по выходным консультирует человека, который выкручивает мне руки?

Злость поднимается мгновенно, но я сдерживаю ее в себе как могу.

— Во-первых, я консультировала Шуру — свою однокурсницу. Во-вторых, в свое личное время. В-третьих, я не сказала им ничего, чего нет в открытых источниках.

— Женька... — Володя говорит совсем так, как раньше. — Почему меня не предупредила?

Я усмехаюсь и ломаю «железную леди» внутри.

Не могу.

Происходит то, чего я боялась.

Я так долго выстраивала свою карьеру, так старательно, по кирпичикам складывала репутацию, но в первую очередь я женщина, которой больно.

А он этого даже не замечает…

— Знаешь, что самое смешное, Вов? — поднимаюсь и открываю папку. — Пять лет я ждала, когда ты начнешь со мной говорить, а теперь ты хочешь знать, куда я езжу и с кем общаюсь? Но я больше не обязана перед тобой отчитываться.

— Про Захара тоже говорила?

— Что? — удивленно усмехаюсь.

— Ты кому-нибудь говорила, что он летит из Москвы?

Я даже не сразу понимаю смысл вопроса.

— Нет.

— Про пакет?

— Нет. Я ничего не знала о пакете.

— Ты слышала мой разговор в кабинете. — мрачнеет.

Теперь понимаю.

Рану будто обезболивающим спреем прыскают. Холодно становится.

— Ты думаешь, я кому-то сказала?

— Я у всех выясняю.

— И я… в том же списке? С… со всеми?

— Женя, не передергивай. Парень полмесяца без сознания. Это обычная процедура. Мог спросить Стеклов. Спрашиваю я. Потому что, ты — это ты.

Володя раздраженно трет ладонью лицо, а я смотрю на него.

Он не доверяет мне.

И это бьет сильнее остального, ведь я пыталась стать близким для него человеком.

А оказалось, я все еще стою снаружи.

— Я не сказал, что ты что-то сделала. — словно читает мои мысли.

— Но спросил.

— Потому что ты знала.

Четвертое заявление лежит под документами, которые я готовила к селектору.

Кладу на стол.

Володя смотрит на лист и поднимает уставшие глаза на меня.

— Женька, не начинай! — устало рвет. — Не пущу!

— Подпиши, — я упрямо протягиваю новое и сглатываю противную горечь. — Замену ты уже нашел. Сразу на две должности.

— Господи, о чем ты? Прекрасно знаешь, что заменить тебя некем. — Смотрит на стену, и я только сейчас замечаю, что датчик исчез.

Там пусто, но спрашивать не вижу смысла.

— О Вере. Она меня прекрасно заменит. Здесь и… дома.

Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то невозможное.

— Сама понимаешь, о чем говоришь? Дома? Я там бываю реже, чем на заводе.

— Подпиши…

Двигаю заявление.

Он буровит меня тяжелым взглядом.

— Я просто больше не буду спрашивать твоего разрешения, — забираю папку. — Я уведомила кадровую службу, как и полагается, две недели назад. Обходной лист у всех, кроме тебя, подписала, для будущего руководителя сделала памятку.

— Вот как? — хрипит. — Две недели готовилась, значит?

— Как-то так, Володя. Прости…

Выхожу.

Радуюсь тому, что в здании заводоуправления никого.

Вопросов я бы не пережила.

Из кабинета забираю только личное: фотографии из ящика, крем для рук, косметику. Ежедневник и все свои наработки, которые могут быть расценены, как похищение конфиденциальной информации «Талани» — оставляю здесь.

В последний раз выезжаю с территории завода.

Останавливаюсь на смотровой площадке с видом на эстакаду, где днем и ночью дымят трубы.

Здесь же, на пассажирском сиденье старенькой «Волги», я поняла, что люблю Тихоновского.

Здесь же понимаю, что больше не могу его любить.

Смотрю на лобовое.

И рыдаю.





Глава 16. Евгения





Совершаю механические действия.

Оставив машину на парковке, поднимаюсь на лифте в квартиру.

Туфли — в сторону.

Сумка звенит об пол.

Избавившись от одежды, набрасываю на плечи шелковый халат и зажигаю свет на кухне. Ежась от холода, наполняю чайник. Когда отщелкивает кнопка, сигнализируя о том, что вода вскипела, поднимаюсь со стула и наливаю чай.

Обжигаю горло.

Глядя в одну точку, забываю счет времени, но, словно птица, вздрагиваю от автомобильного клаксона и начинаю метаться по кухне.

Не знаю, как так получается, но сердцем чувствую, откуда этот звук.

Припаркованная «Волга» во дворе подтверждает мои мысли. Ее лакированный черный кузов на фоне новенького жилого комплекса из стекла смотрится еще торжественнее и вовсе не из «этой сказки».

Однажды Вова уже приезжал вот так.

Без водителя, без охраны, на старенькой машине отца.

Тогда это поменяло все.

А сейчас? Не решит ничего.

— Я не выйду, — шепчу и мотаю головой, убирая короткие волосы за уши. — Уезжай… Прошу тебя.

Чай остыл.

Я ставлю чайник снова и не сразу слышу стук в дверь.

Иду в прихожую без какого-либо энтузиазма.

— Зачем ты приехал? — с этими словами открываю.

Тихоновский стоит на лестничной площадке. Черная водолазка, синие джинсы, кожаная куртка, тени под глазами.

— Впустишь? — проходит.

— Ты уже вошел. — закрываю дверь и иду за ним. — Обувь лучше снять.

— Я не из тайги вышел, — говорит, оставляя ботинки у порога.

Наблюдаю за тем, как Володя осматривается, и чувствую себя неуютно.

— Ты не говорила, что обставила здесь все… — говорит он без претензии, но я почему-то все равно ее чувствую.

Не реагирую.

Он предлагал мне помощь с ремонтом, я отказалась.

И действительно, ни разу не сказала, что занимаюсь меблировкой.

В моменте казалось, что это будет выглядеть странно. Будто я собираюсь уходить от него. Хотя сейчас понимаю, что получилось еще ужаснее: я действительно ушла, как только квартира оказалась готова.

Он заканчивает все рассматривать и поворачивается ко мне.

Его взгляд курсирует мимо моего лица, в вырез халата и ниже.

— Значит… все? — спрашивает хрипло.

— Заявление ты видел.

— Я не про это.

Наши взгляды сталкиваются.

Пожалуй, впервые за несколько недель.

— Ты решил поговорить об этом сейчас?

— Я тебя не понимаю, Жень… — еще раз осматривается. — Ты это все планировала, что ли?

— Нет.

Разве люди планируют собственную смерть?

Даже звучит бредово.

Лопатками нахожу опору в виде стены и складываю руки на груди.

— Тогда объясни, из-за чего все это? — разводит руками. — Из-за Суворовой? Я с ней не спал. Вернее, спал когда-то, сто лет назад, в Ницце.

— Даже так?

— Нам обоим не особо зашло. Сейчас между нами не было ничего.

— Я знаю, что не было.

— Тогда какого хера мы делаем здесь?

— Потому что дело не в Вере. Уже давно.

— А в чем?

Я пожимаю плечами.

— Просто я тебе не нужна.

— Я четыре твоих заявления порвал.

— Я видела.

— И решила, что мне по хрен?

— Нет. Что тебе нужен директор по маркетингу.

Володя надвигается на меня.

Останавливается в полуметре и смотрит с высоты своего роста.

Мне приходится задрать подбородок.

Дрожащий подбородок — что меня не красит.

Это замечает и Володя, после чего сразу же крепко обнимает мое лицо ладонью и склоняется, соединяя лбы.

— Женька… — вздыхает, будто его мой уход и правда задел.

— Вов… Не надо. Это ничего не решит.

— Я знаю.

Я кладу ладони на твердую грудь и хочу уже выпрямить руки, но мои губы попадают в захват.

Пожалуй, мы впервые не целуемся.

Это вовсе не поцелуй. Ссора. Едкая, неприятная и колючая. Каждый из нас выплескивает агрессию и злость, что накопились внутри вместе с желанием.

Завязывается борьба.

Я мечтаю вырваться, но Вова не отпускает. Крепко прижимает к стене. А когда все-таки удается оттолкнуть и он делает шаг назад, цепляюсь пальцами за воротник куртки и тяну на себя.

Повиснув на шее, целую сама.

Голод подгоняет.

Я веду Тихоновского за руку в спальню, и мы оба нетерпеливо избавляемся от его одежды, которой кажется слишком много, и она мешает. Куртка, водолазка, стянутая через голову, я дергаю за ремень. Володя распускает пояс на халате.

Его руки стискивают, губы подчиняют, щетина жалит.

Запах, вкус, ощущение кожа к коже — все родное.

Я оказываюсь прижата к кровати.

Как привыкла.

Он заполняет меня собой и быстро двигается, увлекая в нашу стихию. Мы слишком хорошо знаем друг друга здесь. Где не надо говорить словами.

Я прикрываю глаза и чувствую разрушающую волну внутри.

Пять лет — хороший срок, чтобы наизусть выучить человека наощупь, но сейчас это будто бы не помогает.

Это может быть в последний раз — думаю я и замедляюсь.

Его руки тоже неспеша двигаются по старому маршруту. Будто осторожнее становятся. Нежно сжимают груди, ласкают бедра, подтягивая их к себе.

Мои ладони устремляются к его спине.

Меня ломает.

Это все ломает.

Уткнувшись в крепкое плечо, тихо всхлипываю и вжимаюсь.

— Женька… — Вова чувствует влагу от слез.

— Не останавливайся… — единственное, о чем прошу.

Секс получается странно-бережным и очень долгим. Ведь финал никому из нас оказывается не нужен.

Вообще, жаль, что у него оказывается финал.

Я не хочу.

Вова привычно тянет на себя. Устраиваюсь у него на груди и крепко обнимаю, понимая, что за эти пять лет мы стали слишком близкими. Вместе невозможно, а отпустить страшно.

Сердце под моей щекой тоже стучит привычно, но заснуть, как обычно, не получается.

Все по-другому.

— Я у тебя впервые. — говорит в потолок.

— Не думала, что тебе интересна моя квартира.

— Была бы не интересна, я бы не спрашивал. Как и про Тальянку.

— У меня не совсем обычные родители.

— Это уже слышал.

— И про Веру. Я знаю, что между вами вряд ли что-то было.

— Хоть на этом спасибо. Тогда почему ушла?

— Потому что я не понимаю, кто я для тебя.

— Моя женщина.

— Когда тебе удобно, Вова.

— Ты знаешь, я человек конкретный. Мне нужно с примерами.

— Пример — твоя горничная.

— Какая, на хрен, горничная? — его ладонь на моей спине замирает.

— Которую ты принял на работу.

— Я всех уволил. Почти сразу, как ты съехала. Хваленый повар травил меня водорослями, остальные бесили своим присутствием.

Пытаюсь улыбнуться, потому что в этом весь он, но вдруг сдерживаюсь.

— Я слышала, как ты разговаривал с крестным.

— Когда? — напрягается.

— В тот день, перед губернатором. Ты сказал…

Резко останавливает.

— Что бы я ни сказал, это между нами ровным счетом ничего не решает. Я со счета сбился, сколько раз тебе объяснял, что правда в моем случае — самая дорогая валюта и распоряжаюсь я ей бережно. На доллары не меняю.

— Наверное, в этом и есть проблема. Ты решаешь все сам. Ничего мне не рассказываешь. Ты мне не доверяешь.

Он неожиданно убирает руку с моей спины. Будто раздражается.

— А ты? — настойчиво спрашивает.

— Что?

— Ты все мне рассказываешь?

Я замолкаю.

— Ведь есть что-то? Я может и произвожу впечатление сумасшедшего, потому что работаю двадцать четыре на семь, но есть у меня чуйка. Редко подводит.

— Есть, — отвечаю не сразу.

— Мужик?

— Нет, конечно.

Господи. С чего вдруг такие предположения?

— Тогда что?

— Пока не могу тебе рассказать. — ухожу от ответа.

— Вот и поговорили про доверие.

Вова резко поднимается и собирает вещи, а я, завернувшись в покрывало, страшно мерзну и со слезами наблюдаю, как он одевается.

В звенящей тишине слышен шорох одежды и его неровное дыхание.

Прихватив куртку с пола, он выпрямляется.

— Собирайся. — командует.

— Зачем?

— Поехали домой. — выставляет ладонь, на которую я смотрю поразительно долго. — У меня такой пиздец назревает, хочу выспаться. Только с тобой могу. Ты же знаешь.

Мое сердце предательски готово на все согласиться, но что-то не дает.

Не пускает.

— Я всегда буду в твоем мире чужой.

— Я сам там не свой.

— Завтра ничего не поменяется.

— Главное, что ты будешь рядом.

— Прости, Вов… — произношу и с силой прикусываю нижнюю губу до металлического привкуса крови.

Его рука медленно опускается.





