Глава 1


Будильник в четыре утра – привычное дело, но все равно в это время мир кажется серым, холодным и абсолютно несправедливым.

Я тянусь в кровати, чувствуя, как привычно ноет поясница. Двадцать шесть лет – возраст расцвета, как говорят в рекламе кремов, но мои ладони с этой рекламой явно не согласны.

Подхожу к мутному зеркалу в прихожей. Из отражения на меня глядит Лида. Бледная, заспанная, с упрямым блеском в глазах.

Расчесываться некогда.

Я привычным жестом собираю светлые волосы в тугой узел и тянусь за старым ситцевым платком. Несколько ловких движений, тугой узел на затылке и рабочий шлем на месте. Теперь ни одна коровья кисточка не вцепится в пряди, и в молоко ничего не попадет.

На улице пахнет сыростью и навозом. На ферме уже вовсю кипит жизнь.

– Опять проспала, Лидка? – Надежда Петровна, доярка со стажем в тридцать лет, весело звякает пустыми бидонами. – Твои девчонки уже заждались, Зорька вон копытом бьет, вымя раздуло.

– Ничего не проспала, Петровна, – отзываюсь я, натягивая резиновые сапоги. – Просто кофейная пауза затянулась до бесконечности. Как там восьмая секция? Опять аппарат барахлит?

– А когда он не барахлил-то? – влезает в разговор молоденькая Ленка, шмыгая носом. – Степаныч вчера крутил-крутил, а толку? Орет как резаный, коровы пугаются. Слушай, Лидусь, ты слышала? Директор вроде премию обещает тем, кто план по жирности перекроет.

– Премию? – я усмехаюсь, входя в душное, наполненное теплым дыханием животных помещение коровника. – Ага, догонит и еще раз пообещает.

Запах силоса, парного молока и влажной шерсти окутывает меня, как привычное одеяло. Я подхожу к своей любимице, огромной, пятнистой Зорьке. Та шумно выдыхает мне в плечо, требуя внимания.

– Ну, привет, красавица, – я похлопываю ее по теплому боку. – Сейчас все сделаем.

Привычно присаживаюсь на низкую скамеечку.

В голове крутятся мысли о неоплаченных счетах, и что надо бы купить новые сапоги, и о том, что жизнь в двадцать шесть лет не должна ограничиваться хвостами и ведрами.

Закончив с дойкой, вывожу Зорьку на пастбище.

Утреннее солнце едва пробивается сквозь туман, а трава еще тяжелая от росы.

Мои резиновые сапоги хлюпают по раскисшей тропинке.

Остальное стадо медленно плетется следом, но Зорька сегодня сама не своя, задирает голову, принюхивается и вдруг резко сворачивает в сторону чертовой плеши.

Так у нас на селе называют странный кусок земли на краю холма, где не растет даже сорняк. Просто ровный круг выжженной пыли, который все обходят за версту.

– Куда тебя понесло, дура рогатая? – ворчу, ускоряя шаг. – Зорька, вернись!

Переступаю невидимую черту этого круга, и начинает твориться что-то странное.

Сначала пропадают звуки. Стрекот кузнечиков, мычание коров, далекий шум трактора… все отрезает, словно я нырнула под воду. Наступает ватная, давящая тишина, в которой слышно только мое собственное тяжелое дыхание.

– Пошли отсюда, – шепчу, хватая Зорьку за ошейник.

Но корова словно прирастает к месту, замирает в самом центре круга.

Под подошвами начинает вибрировать земля. Тонкий слой пыли взлетает вверх, и под сапогами проступают резкие, светящиеся багровым линии.

– Матерь Божья... – я пытаюсь отбежать, но ноги не слушаются.

Внезапно диск под нами становится прозрачным, как мутное стекло.

Глубоко под землей, в бесконечной темноте, вижу огромный зал, сотни зажженных свечей и крошечные фигурки людей в черном, которые стоят вокруг точно такого же круга. Они смотрят вверх прямо... на нас.

Реальность вокруг трескается с сухим, электрическим треском.

Гравитация бьет под дых.

Мертвой хваткой вцепляюсь в ошейник Зорьки, как за единственное привычное, что осталось в этом безумии.

Мы летим вниз, сквозь вихрь фиолетовых искр и чужих криков, а последнее, что я слышу из своего мира – изумленный и обиженный рев Зорьки.





Глава 2


Дальше наступает ослепительная вспышка.

Грохот от нашего падения такой, будто с пятого этажа сбросили рояль.

Я больно ударяюсь копчиком о холодный мрамор, в глазах пляшут искры, а рот забивает вкус какой-то едкой пыли.

– О-о-ох... – пытаюсь нащупать слетевший платок.

Рядом раздается тяжелое «бум» и испуганное мычание. Зорька, слава богу, жива, хоть и распласталась на полу.

Я приоткрываю один глаз и замираю.

Никакого коровника. Никакой Петровны.

Мы находимся в огромном зале с высоченными сводами, где пахнет старой бумагой и какими-то терпкими благовониями.

Вокруг тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием коровы.

А прямо передо мной, в паре метров, застыла шеренга мужчин в длинных черных балахонах. Их лица скрыты глубокими капюшонами, и только в прорезях поблескивают глаза.

Я замираю, боясь шелохнуться.

Один из мужчин, стоящий в центре, делает шаг вперед. Его руки, исчерченные странными татуировками, дрожат.

– Свершилось... – шепчет он, и его голос эхом разлетается под сводами. – Звезды не солгали. Великая явилась.

Остальные «балахоны» синхронно падают на колени, касаясь лбами холодного пола.

– Приветствуем тебя, госпожа! – в унисон выдыхают они. – Та, что повелевает массами и ведет за собой Зверя разрушения!

Я медленно перевожу взгляд на Зорьку.

«Зверь Разрушения» в этот момент как раз пытается подняться, неуклюже перебирая копытами по гладкому мрамору.

На боку у нее красуется свежее пятно навоза, а из пасти свисает клочок клевера, который она не успела прожевать на пастбище.

– Слышь, зверь, – тихо бормочу, поправляя сбившийся на глаза платок. – Кажется, мы не в ту дверь зашли.

Осторожно поднимаюсь на ноги.

Резиновые сапоги на фоне этого мраморного великолепия выглядят как издевательство, но я стараюсь держать спину ровно.

Светлые волосы выбились из-под платка, лицо, наверное, все в пыли, но отступать некуда.

– Послушайте, господа в черном, – я прочищаю горло, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Не знаю, какую такую госпожу вы тут ждали, но мне бы обратно. У меня там дойка не закончена и стадо на холме.



Мужчина в центре поднимает голову. В его глазах смесь фанатичного восторга и священного трепета.

– Твои слова полны тайных смыслов, госпожа! – восклицает, не поднимаясь с колен. – Дойка миров... стадо душ... мы внемлем каждому твоему слову!

По спине пробегает ледяная волна.

Упрямство вдруг куда-то испаряется, оставляя только липкий, парализующий страх.

Это не сон…

Горький запах благовоний слишком реален, а холод камня под подошвами сапог пробирает до костей.

– Где я? – голос срывается на шепот, и я крепче вцепляюсь в ошейник Зорьки. Корова чувствует мою дрожь и тревожно переступает копытами. – Что это за место? Как мне вернуться домой?

Мужчина в черном медленно поднимает голову. В полумраке его глаза светятся фанатичным огнем.

– Вернуться? – он издает короткий, сухой смешок, от которого у меня волосы под платком встают дыбом. – Пути назад нет, госпожа. Ты призвана древним ритуалом в мир, который задыхается в собственной агонии. Ты в Элизии.

Он поднимается с колен, но голову держит опущенной. Его голос теперь звучит не восторженно, а пугающе обреченно.

– Наш мир умирает. Женщин рождается все меньше с каждым веком, они – наше благословение и в то же время проклятие. Те немногие, что доживают до зрелости, становятся... другими. Сила и власть выжигают в них все человеческое. Они жестокие хозяйки, для которых жизнь мужчины стоит дешевле гнилого сена под ногами твоего зверя.

Я сглатываю комок в горле. В голове не укладывается.

Какие еще хозяйки? Какая агония? У меня там Ленка, Петровна, план по жирности молока...

– Здесь нет места жалости, госпожа, – продолжает он, делая шаг ко мне. – Сострадание в Элизии – порок, признак безумия или слабости. Здесь презирают любого, кто посмеет проявить мягкость.

– Вы с ума сошли... – выдыхаю, пятясь назад вместе с Зорькой. – Я просто доярка.

– Теперь это не имеет значения, – мужчина вскидывает руку, указывая на мерцающие знаки на полу. – Ритуал признал тебя. Для этого мира ты – одна из них. Великая госпожа, чье появление было предсказано. Если не хочешь, чтобы тебя растерзали местные леди, придется играть по их правилам. Кнут – единственный язык, который они понимают.

Будто пьяная смотрю на свои руки – мозолистые, привыкшие к честному труду, а не к насилию. Страх сжимает горло так, что больно дышать.

– Вы ошиблись, – шепчу, на глаза наворачиваются слезы. – Призвали не ту.

– Звезды не ошибаются, – отрезает он. – Ты пришла со Зверем, явилась в час нужды. Теперь ты – часть Элизии.



---



Дорогие читатели, книга выходит в рамках литмоба "Мужья для призванной"

Следите за новинками по ссылке





Глава 3


Я крепче перехватываю Зорьку за ошейник и, стараясь не поскользнуться в резиновых сапогах на гладком камне, делаю первый шаг из круга.

Копыта коровы звонко цокают по мрамору, звук кажется здесь неуместным и слишком обыденным.

– С чего вы вообще взяли, что я та самая? – голос дрожит, но я стараюсь смотреть прямо на того, что в центре. – Я коров дою, навозом пахну. Какая из меня госпожа? Вы явно ошиблись адресом.

Мужчина в балахоне медленно поднимается. Лицо скрыто тенью, но я чувствую на себе его обжигающий взгляд. Он не делает шага навстречу, словно боится нарушить невидимую границу.

– Назови свое имя, – раздается из-под капюшона низкий, вибрирующий голос.

Я замираю. В горле пересохло, но я заставляю себя ответить:

– Лидия. Лида я.

В зале на мгновение повисает такая звенящая тишина, что слышно, как Зорька шумно выдыхает через ноздри.

Мужчина в центре резко выдыхает, его плечи мелко вздрагивают. Остальные культисты, которые только-только начали подниматься с колен, словно подкошенные снова падают ниц, с глухим стуком утыкаясь лбами в холодный пол.

– Лидия... – повторяет мужчина, и это звучит как молитва.

Он резко вскидывает руку, указывая куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь, едва не отпустив ошейник Зорьки.

Прямо за кругом призыва высится громадная стена из серого камня, уходящая под самые своды. В ту же секунду на ней один за другим вспыхивают факелы, пламя яркое, синеватое, с треском пожирает вековую пыль.

Свет выхватывает из темноты глубокие борозды, высеченные в монолите.

Там, прямо над нашими головами, сияет надпись: «LIDIA».



Буквы кажутся живыми, они словно пульсируют внутренним светом, отражаясь в моих расширенных от ужаса зрачках. У меня подкашиваются ноги.

– Что это... – шепчу, не в силах отвести взгляд. – Как это может быть? Откуда вы знали?

Я точно знаю, что никогда здесь не была. Я родилась в маленьком поселке, работала на ферме, и мое имя – самое обычное, бабушкино. Откуда оно на древней стене у каких-то фанатиков?

– Это надпись на древнем языке, – поясняет мужчина, и теперь в его голосе нет сомнений, только фанатичная преданность. – Она ждала тебя тысячи лет.

Я смотрю на «LIDIA», потом на свои грязные руки, которыми еще полчаса назад гладила Зорьку.

В голове набатом бьет одна мысль: это все какой-то бред.

– Это невозможно, – бормочу, пятясь к Зорьке, словно корова – мой единственный щит в этом безумии. – Это просто совпадение. Древний язык... да мало ли что эти буквы значат на самом деле!

Где-то наверху, за толстыми сводами потолка, раздается гулкий, протяжный удар колокола.

Зорька испуганно вскидывает голову, едва не сбивая меня с ног своим массивным плечом.

– Хранительницы... – выдыхает мужчина в балахоне, и его руки начинают мелко дрожать. – Они почувствовали всплеск магии призыва!

– Кто здесь? Какие еще хранительницы? – я испуганно озираюсь, пытаясь найти хоть какой-то выход, кроме той жуткой воронки, из которой мы вывалились.

– Истинные хозяйки этого мира, – мужчина резко хватает меня за локоть. Его пальцы, сухие и крепкие, как корни старого дерева, впиваются в мою кожу. – Если они застанут тебя здесь одну, без охраны, без свиты... тебя просто уничтожат. В Элизии чужачка без прав либо труп, либо вещь.

– Что?! Да вы с ума сошли! – я пытаюсь вырваться, но он держит крепко.

– Нам нужно немедленно сопроводить тебя на рынок, госпожа! – он почти кричит, перекрывая гул колокола, который становится все настойчивее. – Нужно купить вам защитников. Прямо сейчас! Без клейменых рабов за спиной ты для них никто!





Глава 4


Без клейменых рабов… что это значит?

– Вы предлагаете мне... покупать людей? – шепчу, к горлу подкатывает тошнота. – Как скотину на ярмарке?

– У тебя нет выбора, Лидия! – мужчина тянет меня к боковому выходу, скрытому за тяжелой бархатной портьерой. – Либо ты купишь тех, кто станет твоим щитом, либо к закату на твоей собственной шее затянется ошейник.

Где-то в глубине главного коридора раздается оглушительный грохот, словно массивные двери слетели с петель. Сквозняк доносит запах озона и какой-то хищной, злой силы.

– Бежим! – командует мужчина, переходя на бег.

И я бегу.

В своих нелепых резиновых сапогах, со сбившимся набок ситцевым платком и перепуганной коровой на привязи.

Мы сворачиваем в узкий, едва освещенный коридор, и меня буквально заталкивают в неприметную нишу, стены которой исписаны все теми же мерцающими знаками.

– Стой здесь и держись за меня! – командует человек из-под балахона.

Мир вокруг вдруг начинает плавиться, как воск на солнце.

Стены коридора вытягиваются, превращаясь в бесконечные серые полосы, а пол под ногами становится мягким и зыбким, словно я наступила в свежую грязь после ливня.

Я в ужасе вцепляюсь в ошейник Зорьки, чувствуя ее дрожь, но в следующую секунду пальцы сжимают пустоту.

Воздух выбивает из легких, перед глазами вспыхивает фиолетовая пелена, а когда зрение возвращается, я понимаю, что стою одна. Зорька исчезла.

– Зорька! – вскрикиваю, оборачиваясь. – Куда вы ее девали? Отдайте корову!

Я уже готова вцепиться в этот его капюшон, но мужчина перехватывает мои запястья. Его взгляд теперь не фанатичный, а сосредоточенный и деловой.

– Успокойся, Лидия! Твой зверь в безопасности. Портал разделил вас: ты здесь, на окраине торга, а она в твоем поместье. О ней позаботятся, пока тебя не будет. Там есть слуги, которые знают толк в редких животных. Сейчас не о корове надо думать, а о твоей голове!

– Поместье? Какое еще поместье? – я тяжело дышу, пытаясь унять колотящееся сердце. – И почему вы ее одну оставили? Она же чужих не любит, она лягнуть может!

– Разберется. Слушай меня внимательно, – он подводит меня к выходу из ниши. – Сейчас мы выйдем на торговую площадь. Не смотри никому в глаза, не показывай страха. Помни, ты госпожа. Тебе нужны охранники, и нужны немедленно.

Мы выходим наружу, и я едва не задыхаюсь от резкой смены обстановки.



Вокруг царит полумрак, хотя на небе светит бледное, зеленоватое солнце. Отовсюду доносится лязг цепей, грубый хохот и свист плетей.

По краям площади стоят клетки, в одних сидят изможденные люди, в других какие-то существа, которых я и в кошмарах не видела.

Здесь все пропитано какой-то тошнотворной извращенностью.

Вот разодетая в пух и прах аристократка, в шелке и кружевах, брезгливо тыкает острым концом зонтика в плечо молодого парня, заставляя его повернуться.

Она осматривает его как ломовую лошадь: заставляет скалиться, проверяя зубы, щупает мышцы на руках.

– Слишком дохлый, – громко цедит она, и ее подруги заливаются звонким, как битое стекло, смехом. – Разве такой сможет нести мой шлейф весь день?

Чуть дальше, прямо на камнях, сидит группа мужчин, связанных одной длинной цепью за шеи. Они похожи на тени: изможденные, с тусклыми глазами, в которых не осталось даже злобы, только бесконечная, тупая усталость.

Господи… неужели это все реальность?

Я действительно в другом мире? Как такое возможно?

И если существ в клетках, непохожих на людей я могла бы как-то объяснить себе, например, что это легендарные чупакабры, которых лед пятнадцать назад так боялась бабушка, то зеленое солнце точно ничем не оправдать. Небо вообще какое-то странное.

И самое страшное – рабство. Эти мужчины действительно выглядят как те, кто потерял надежду. Сомневаюсь, что лучшие актеры мира смогли бы так сыграть, да и ради чего?

Вряд ли это представление устроили, чтобы разыграть меня. Обычную доярку.

Похоже я… действительно попала.





Глава 5


И пока я пытаюсь осознать, что всё это не затянувшийся сон под включенную газовую конфорку, старик в балахоне ощутимо толкает меня в плечо.

– Чего застыла? Иди!

Я машинально хлопаю себя по карманам. Пусто. Ну, конечно. Телефон, ключи от квартиры и триста рублей на обед остались в другом измерении. В этом мире я не просто чужестранка, банкрот в резиновых сапогах.

– Послушайте, уважаемый, – шепчу, стараясь, чтобы меня не услышали разодетые дамочки с зонтиками. – У меня финансы поют романсы, из ценностей только этот платок и честное слово. На какие шиши я буду «гвардию» покупать? В рассрочку? Под залог коровы?

Мужчина только вздыхает и сует мне в руку тяжелый кожаный мешочек.

– Держи. Здесь камни Игниса. Этого хватит, чтобы скупить половину рынка. Просто отдай один торговцу, когда выберешь. И не вздумай торговаться, как на базаре! Здесь это признак слабости.

Я заглядываю внутрь мешочка. Там, в темноте, перекатываются тускло светящиеся фиолетовые стекляшки размером с добрый грецкий орех. На вид чистый пластик, какой у нас в поселке в отделе «Всё по десять» продают, только эти теплые и будто... пульсируют.

Ну, Лидка, приплыли...

Теперь ты – работорговка с мешком светящейся гальки.

Мы медленно пробираемся сквозь толпу.



Я стараюсь не дышать носом – здесь воняет так, будто в одном котле решили сварить тухлую рыбу, заграничные духи и старые кирзовые сапоги.

Проводник крепко держит меня за локоть, направляя к самому центру площади, где возвышается массивный деревянный помост.

Вокруг него уже собралась кучка местных дам. Выглядят они как картинки из журналов, которые моя племянница листала: шелка, веера, прически такие сложные, что, кажется, в них можно спрятать гнездо аиста.

Женщины переговариваются, прикрывая рты кружевными платочками, и смотрят на сцену с таким видом, будто выбирают не людей, а новые занавески в гостиную.

– Смотри и молчи, – говорит голос из-под балахона мне на ухо.

На помост выводят первую партию. Четверо мужчин. Все как на подбор смазливые, кожа лоснится, волосы уложены. Но торговец, низкий толстяк в парчовом жилете, объявляет их как «уцененку».

– Партия номер сорок! – орет он, помахивая хворостиной. – Немного попорчены: один заикается, другой в глаза дерзит, у третьего шрам на бедре – панталоны не наденешь! Кто заберет этот неликвид?

Дамочки тут же оживляются.

– Пять золотых! – выкрикивает одна, бледная, как сметана.

– Шесть! Мне как раз нужен кто-то, чтобы держать зонтик, а шрам под камзолом не видно!

Я смотрю на это и чувствую, как внутри закипает злость.

«Немного попорчены»...

Да у нас в деревне за такое отношение к животным председатель бы голову открутил, а тут – люди.

Партии разлетаются быстро.

Женщины забирают их по пять штук, капризно обсуждая, подходит ли цвет глаз раба к их новому экипажу.

Проходит час. Ноги в резиновых сапогах начинают гудеть, а мешочек с камнями в руке кажется неподъемным.

– А теперь... – голос торговца внезапно становится тише, в нем появляется какая-то неприятная, глумливая нотка. – Лот, который уже вторую неделю мозолит мне глаза! Моя личная головная боль. Те, кого не захотела купить даже слепая женщина с пригорода!

Толпа затихает. Даже аристократки перестают махать веерами.

На помост, гремя тяжелыми, ржавыми цепями, выводят следующих…





Глава 6


Мужчин, перевязанных цепями, которых следующими выводят на помост, четверо.

Но они совсем другие.

На них нет ни грамма лоска. Грязные, в каких-то серых обносках, которые едва прикрывают мощные, покрытые шрамами торсы. Если предыдущие партии напоминали комнатных болонок, то эти – матерые волки, попавшие в капкан.

Они смотрят на толпу с такой лютой, нескрываемой ненавистью, что дамы невольно отступают на шаг назад.

Тот, что стоит в центре, самый высокий, с волосами цвета воронова крыла и колючим взглядом, медленно обводит площадь мрачным взглядом.

Я невольно сглатываю.

Господи, да у нас в деревне даже племенные быки-рекордсмены не смотрели так... тяжело.

Лицо у него резкое, будто высеченное из гранита, с тонким шрамом, пересекающим бровь. Красивый? Да, но той опасной, мужской красотой, от которой хочется спрятаться за забор и одновременно смотреть не отрываясь.

Справа от него стоит настоящий лесной воитель. Его густая, опаленная солнцем борода почти скрывает мощную челюсть, а длинные волосы перехвачены выцветшим кожаным шнурком.

Он кажется старше остальных, и в его взгляде я вижу не ярость, а какую-то мертвую, вымороженную пустоту – так смотрит матерый волк, который уже не рычит, а просто ждет момента, чтобы сомкнуть челюсти на горле охотника.

Слева же полная ему противоположность – рыжий, с шевелюрой, похожей на затухающий костер. Его волосы, длинные, до самых лопаток, кажутся такими же дикими, как и он сам. Он постоянно дергается, заставляя цепи на руках исходить противным лязгом. Под грязью и лохмотьями у него будто… не просто мышцы, а натянутые до предела пружины.

Замыкает этот странный строй еще один – такой же широкоплечий, со спутанной длинной гривой и сетью старых шрамов на теле. Следы от мечей, стрел и, судя по всему, плетей перекрещиваются на его коже, как карта дорог.

Несмотря на всю грязь и эти жуткие ошейники, от них веет такой первобытной силой, что воздух вокруг помоста кажется густым.

«Господи, Лида, – проносится в голове, – ты же пришла купить защиту, а не четыре билета на тот свет. Если они сорвутся с цепей, платок и сапоги тебя не спасут».

Торговец тем временем заносит плеть над спиной рыжего, и тот издает низкий, предупреждающий рык, от которого дамочки в первом ряду испуганно пищат и закрываются веерами.

– Ну же! – торговец сплевывает на доски. – Хоть одну монету! Кто заберет этот мусор?



В ответ – тишина. Аристократки брезгливо кривят губы.

– Фи, какая гадость, – шепчет одна из них. – У того, слева, вообще пол уха нет. И смотрят так, будто сейчас набросятся. Зачем такие в приличном доме?

«Вторую неделю никто не берет...» – эхом отзывается в голове.

Это как тот задохлик-теленок, которого все хотели сдать на бойню, а я выходила, и он вырос в самого сильного быка в стаде.

– Я заберу, – говорю громко, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Всех четверых. И плеть свою убери, мил человек, а то я тебе её сейчас в одно место засуну поперек узлов.

Торговец замирает с поднятой рукой. Аристократки синхронно оборачиваются ко мне. Четверо мужчин на помосте тоже замирают.

Их взгляды, тяжелые, как мешки с зерном впиваются в мой фартук и платок.

В этот самый момент бледное зеленоватое солнце Элизии, которое до этого пряталось за тучами, вдруг прорывается сквозь мглу.

Ядовитый свет, который делает лица местных дам похожими на несвежий творог, со мной играет в какую-то другую игру…

Я поправляю узел на затылке, и мой ситцевый платок окончательно соскальзывает на плечи.

Мои волосы, не тронутые местной химией, густые и светлые, под этим странным солнцем вдруг вспыхивают настоящим, ослепительным золотом.

Я сама в шоке…

На фоне серых камней и грязных клеток сияние кажется чем-то невозможным.

Торговец вдруг сглатывает и забывает закрыть рот. Его взгляд ползает по моему лицу, по шее, и в нем какое-то ошалелое недоумение.

Аристократки в первом ряду вдруг синхронно захлопывают свои кружевные веера. Раздается сухой, злой треск – одна из них от избытка чувств просто ломает хрупкие пластины.

И четверка на помосте...

Тот, что в центре, со шрамом на брови, медленно подается вперед. Цепь на его шее натягивается со скрежетом, шипы впиваются в кожу, но он даже не моргает.

– Ну? – бурчу торговцу, чтобы хоть как-то сбить эту неловкую паузу, от которой у меня мурашки по спине бегают. – Долго смотреть будете? Камень забирай, а то передумаю.

Я кидаю фиолетовую стекляшку на весы.

Металл жалобно звякает, и торговец дрожащими пальцами тянется к оплате, не сводя с меня глаз.

А я стою, чувствуя себя полной дурой в этих сапогах, и мечтаю только об одном – поскорее забрать угрюмых мужиков и уйти отсюда, пока разодетые дамочки не испепелили меня своими взглядами.





Глава 7


Торговец, с мелко дрожащими пальцами, прячет фиолетовый камень в глубокий карман своего жилета.

Его отношение ко мне меняется за секунду, он гнется в поклоне так низко, что, кажется, сейчас лбом подметёт доски помоста.

– О, светлейшая госпожа! – заискивающе воркует он. – Такой щедрый дар... такая редкая чистота камня! Сейчас же, сию секунду мы завершим сделку. Эй, вы! Живо тащите жаровню!

Я не успеваю и глазом моргнуть, как двое дюжих подручных волокут к помосту чугунный треножник, в котором на углях уже раскаляется добела железный прут с зазубренным наконечником. Воздух наполняется кислым запахом гари и чего-то металлического.

– Что это вы задумали? – хмурюсь, внутри всё холодеет.

Торговец с готовностью подхватывает щипцами раскаленное железо. На его конце алым огнем горит знак – извивающаяся змея.

– Клеймение, госпожа! – радостно поясняет он, направляясь к высокому черноволосому воину. – Чтобы каждый знал, чья это собственность. Знак выжигается на шее, под самым ухом... Магия впечатает вашу волю в их плоть. Они даже помыслить не смогут о том, чтобы поднять на вас руку или ослушаться.

Я смотрю на черноволосого воина.

Его челюсти сжаты так, что на скулах перекатываются желваки, а в глазах – тех самых, колючих и темных, наблюдаю не страх, а бесконечную, выжженную пустыню.

Он не дергается, не просит о пощаде, просто ждет боли, к которой, видимо, привыкал годами.

Другие тоже напряжены, смотрят на железяку взглядами людей, которые засунули бы это клеймо торговцу в… кхм… если бы смогли разорвать стальные цепи и освободить руки.

– А ну стоять! – мой голос разносится над площадью.

Торговец замирает с раскаленным прутом в паре сантиметров от кожи мужчины. Аристократки в толпе разочарованно вздыхают, им явно хотелось посмотреть на… зрелище.

Дивное же представление я им тут устроила.

– Ты что это удумал? – я из рук торговца щипцы и с размаху швыряю железяку обратно в угли. – Мне работники нужны со здоровыми шеями, а не калеки!

– Но... без знака... – лепечет торговец, пятясь. – Это же закон Элизии! Нет клейма – нет власти! Они убьют вас, как только вы отвернетесь!

– Моя власть – моё дело, – отрезаю и поворачиваюсь к помосту, уперев руки в боки.

Мужчина в балахоне за моей спиной что-то предостерегающе шепчет, но я его не слушаю.

Делаю шаг прямо к этому огромному черноволосому мужчине. Который с опаской наблюдает за каждым моим движением.

Теперь, стоя вплотную, я вижу, насколько он огромен – мне приходится задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. От него пахнет пылью, железом и застарелым гневом.

А глаза красивые. Светло-синие, как тихое море.

Правда, он держится так достойно даже в этой ситуации, что нельзя понять, что на самом деле чувствует. Наверное, кроме страха. Должно быть, любое живое существо чувствовало бы именно это. Но с этими мужчинами я могу лишь гадать…

Протягиваю руку.

Все вокруг замирают.

Кто-то из дам даже вскрикивает, ожидая, что сейчас раб просто сомкнет пальцы на моей шее.

Если честно… я и сама его боюсь, но издеваться над людьми точно последнее дело, от этого они более верными не станут.

– Меня зовут Лидия, не знаю ваших законов и не хочу знать. Клеймить я вас не буду – я не кузнец и не живодер.

Беру его огромную, мозолистую ладонь в свою. Рука холодная, как лед и твердая, как камень.

Мужчина напрягается, но не двигается.

– Давайте так, – продолжаю, сжимая его пальцы. – По-нашему, по-человечески. Я вас вытаскиваю из этой ямы, кормлю и даю крышу над головой. А вы за это охраняете меня и мою корову. Считайте, что мы заключили трудовой договор. На доверии. Слово и дело. Понял?





Глава 8


Мужчина молчит так долго, что я успеваю пересчитать все заклепки на его кандалах. Большая ладонь в моей руке кажется куском мерзлой земли, настолько неподвижная.

Наконец он медленно поднимает голову.

Он впивается взглядом в мои глаза – так тяжело и пристально, что я на секунду забываю, как дышать. В синеве, глубокой и колючей, нет покорности раба.

– Понял, – роняет он.

Его голос звучит так низко, что я чувствую вибрацию каждой клеточкой кожи. В одном коротком слове веса больше, чем во всех клятвах этого мира.

Я первой отвожу глаза, щеки начинают пылать.

Резко поворачиваюсь к торговцу, который всё еще стоит с раскаленным железом в руках.

– Ключи! – повторяю, протягивая руку.

– Госпожа... это безумие! – шепчет он, прижимая связку тяжелых железных ключей к своему парчовому жилету. – Эти звери не знают благодарности. Стоит мне разомкнуть замки, и они обрушат этот помост вам на голову. Я не могу... Без клейм они как неуправляемая стихия!

Я вздыхаю.

Ну что за народ? Сначала в клетку запрут, а потом удивляются, чего это «стихия» не в духе.

– Ответственность я беру на себя. А ты, если не хочешь, чтобы я сейчас забрала и камни, и ключи, и твой парик в придачу – отдавай железяки! Я с быками-трехлетками справлялась, неужели с пятью разумными мужчинами не договорюсь?

Торговец, икнув, дрожащей рукой протягивает мне связку, второй поправляет парик, как-то обиженно сощурившись.

Я выхватываю ключи и решительно шагаю обратно на центр помоста.

Доски скрипят под моими сапогами, а воздух кажется густым и наэлектризованным. Я подхожу к черноволосому, но под кожей на его плечах перекатываются мышцы. Он следит за каждым моим вдохом.

Чтобы отпереть ошейник, мне приходится встать на цыпочки. Я оказываюсь так близко к нему, что чувствую жар, исходящий от его тела, будто стою рядом с работающей печкой в морозный день. От него пахнет пылью и настоящим мужчиной.

Пальцы невольно касаются его шеи, кожа там горячая и шершавая от старых шрамов.

Я чувствую, как он замирает. Совсем. Перестает дышать. Его взгляд прикован к моим губам, пока я сосредоточенно пыхчу над ржавым замком.

– Слушай, – шепчу, борясь со скважиной. – Ты хоть шею наклони, а то я так до вечера колупаться буду. Рост у тебя, конечно, богатырский, но хозяйке неудобно.

Он медленно, почти гипнотически, склоняет голову. Его дыхание опаляет мою макушку, шевелит выбившиеся из-под сползшего платка золотистые пряди.

По спине пробегает стайка мурашек, но это ни разу не страх. Это что-то такое, от чего на ферме девки по весне в обморок падают.

Щелк!

Тяжелый обруч падает на доски. Следом – наручники.

Я перехожу к рыжему, потом к бородачу. И к последнему. С каждым из них ситуация повторяется.

Когда последняя цепь с грохотом валится на пол, я разгибаюсь и вытираю пот со лба.

– Ну вот. Жить стало лучше, жить стало веселее. Пошли, орлы. На выход.

Мы спускаемся с помоста. Я иду впереди, стараясь чеканить шаг в своих сапогах, а за мной – четверо огромных, полуголых теней, и еще один в черном балахоне.

Аристократки расступаются в ужасе.

У самого выхода из рынка дорогу нам преграждает какая-то женщина в расшитой юбке. Видимо, решившая, что доярка в сапогах – легкая добыча.

– Эй, деревенщина! – он скалится, выставляя вперед трость. – Продай их мне. Дам в два раза больше, чем ты отвалила. А тебе за это разрешу поцеловать край моей юбки.

Она протягивает руку, явно намереваясь схватить меня за плечо. Я не успеваю даже рот открыть.

В ту же секунду за моей спиной раздается синхронный, низкий рык. Черноволосый делает шаг вперед, закрывая меня своим массивным телом. Его плечо, твердое, как скала, прижимается к моему, и я невольно опираюсь на него. Рыжий и бородач обходят нас с флангов.

Взгляд черноволосого обещает незнакомке что-то нехорошее.

– Руки... прочь... от Госпожи, – выплевывает он.

Женщина бледнеет и улепетывает в сторону рядов с кружевами. Я перевожу взгляд на своего защитника. Он всё еще стоит слишком близко. Его огромная и мозолистая рука на мгновение задерживается на моем локте, будто проверяя, всё ли со мной в порядке.

– Спасибо, конечно, – бурчу, стараясь унять колотящееся сердце. – Но кулаками махать будем в крайнем случае. Понял, синеглазый?

– Понял, – хрипит он, и в его глазах я вижу странный блеск.

– Вот и славно. Нам еще приличную одежду искать, а то на вас смотреть – одно сплошное искушение для местных дам, а мне конкуренция не нужна.

И мы выходим в город.

Одна маленькая женщина в резиновых сапогах и облако мрачных воинов, которые уже, кажется, начинают понимать, что их новая хозяйка – самое странное и опасное, что случалось с ними в жизни.





Глава 9


Купленные мной мужчины идут плотной группой, плечо к плечу, и от этого строя веет такой мощью, что прохожие вжимаются в стены домов.

Черноволосый синеглаз идет прямо за мной, почти наступая на пятки. Я кожей чувствую его взгляд, прилипший к моей шее. Стоит мне споткнуться на неровном камне, как его рука мгновенно оказывается рядом, готовая подхватить, но я упрямо выпрямляюсь сама.

– Смотри под ноги, – хрипит он так низко, что у меня внутри всё вибрирует.

– Сама разберусь, не маленькая, – ворчу, хотя сердце пускается вскачь. – Вы лучше по сторонам не зыркайте так, будто сейчас прохожих на сувениры разберете.

Рыжий за его спиной издает короткий смешок, больше похожий на рык, а бородач только сильнее сжимает губы. Они смотрят на витрины и прохожих как волки на овец в загоне – профессионально и с легким оттенком брезгливости.

Наконец, мы останавливаемся перед вывеской с изображением какой-то трехголовой курицы. Таверна «Слеза химеры». Изнутри тянет жареным мясом, кислым вином и дымом.

– Заходим, – командую я и обращаюсь к тому, что в балахоне. – Слушай, у нас камни еще остались? Нам нужен самый большой стол и ведро каши. И мяса. Много мяса.

Мы вваливаемся внутрь, и в зале мгновенно наступает гробовая тишина. Посетители замирают с кубками у ртов. Хозяин таверны, толстый коротышка с засаленным передником, роняет полотенце.

– Нам пообедать, – заявляю, отодвигая стул в самом центре. – Садитесь, орлы. И не ломайте мебель, она тут на вид хлипкая, а мы пока что не миллионеры.

Мои воины рассаживаются, и стол под их локтями жалобно стонет. Они занимают всё пространство, и внезапно таверна, которая казалась просторной, становится тесной и душной от избытка тестостерона.

Не успевают нам принести даже первую миску похлебки, как двери с грохотом распахиваются.

В зал заходят четверо мужчин в кожаных панцирях и высокая, худощавая дама в строгом синем платье. У неё на груди сверкает серебряный значок, а в глазах – столько спеси, что хватило бы на весь наш райцентр.

– Муниципальная инспекция порядка, – чеканит она, обводя зал ледяным взором. – Поступил сигнал, что в общественном месте замечены неклеймёные рабы.

Она останавливается прямо перед нашим столом. Мои мужчины мгновенно напрягаются, их руки ложатся на столешницу, у рыжего под кожей начинают играть пружины мышц.

– Чьи это звери? – дама брезгливо указывает на черноволосого, который даже не соизволил поднять на неё голову. – Где их клейма? Почему они не на цепях? Это прямое нарушение «Закона о бродячих клинках». Конфискация в пользу казны немедленно!

– Лидия... – шепчет голос из балахона. – В Элизии мужчина без метки – либо дикое животное, либо имущество государства. Если только... если только он не член семьи...

– Чего? – я упираю руки в боки и поднимаюсь. – Какая еще конфискация? Я за них камни отдала, между прочим! И вообще, что за мода – чуть что, сразу клеймо?

Дама в синем кривит губы.

– Закон суров. Нет клейма – нет прав. Отойди, простолюдинка, пока тебя не обвинили в укрывательстве диких рабов.

Один из стражников тянется к мечу. Черноволосый медленно встает, и его тень накрывает половину патруля. В воздухе пахнет дракой.

– Стой! – подсказывает мужчина из-под капюшона балахона, вдруг хватает меня за рукав и шипит на ухо. – Скажи, что они мужья! По закону, муж не может быть клеймён, это священный статус! Это единственный способ их спасти!

Я хлопаю глазами. Мужья? Все четверо? Ну, Лидка, приплыли. С другой стороны, на ферме мы тоже иногда прикрывались фиктивными справками, чтобы налог за сено не платить.

– А ну руки убрали! – чеканю. – Какое еще имущество? Глаза разуйте! Это мужья мои!

В зале повисает тишина, в которой слышно только, как на кухне шкварчит жир.

Дама в синем застывает с открытым ртом. Стражники переглядываются.

– Мужья? – переспрашивает инспекторша, оглядывая моих огромных, полуголых «волков».

– Да, – киваю с решительным видом.

– Что ж, – бормочет дама, поджав губы.

Когда патруль покидает таверну, я шумно выдыхаю и плюхаюсь обратно на стул.

– Уф. Пронесло. Ну и законы у вас тут. Приходится врать на каждом шагу.

Я тянусь за куском хлеба, но замечаю, что за столом что-то не так.

Все пятеро мужчин смотрят на меня. Молча. Тяжело. И как-то совсем не по-рабочему.

Черноволосый медленно подносит мою руку, которую он так и не отпустил, к своим губам. Его взгляд синих глаз пригвождает меня к месту.

– В Элизии слово женщины – закон, – хрипит он, и его губы касаются моих пальцев. – Ты только что при свидетелях произнесла обет.

Я замираю с куском хлеба в воздухе.

– Какой обет? Я просто... ну, чтобы она отстала...

– В этом мире нельзя просто назвать мужчину мужем, – рыжий подается вперед, и его глаза горят таким огнем, что я невольно вжимаюсь в спинку стула. – Ты дала нам статус.

Я… я что сделала?





Глава 10


Я резко вскакиваю со стула, так что он с противным скрежетом отлетает назад.

В ушах звенит, а перед глазами всё плывет…

– Мне... мне надо... – я судорожно хватаю ртом воздух, воротник начинает душить. – В уборную. Где тут у вас... руки помыть?

Не жду ответа. Разворачиваюсь и почти бегом бросаюсь вглубь таверны, ориентируясь на узкий коридор за стойкой.

Чувствую на своей спине пять тяжелых, как свинец, взглядов. Черноволосый порывается встать, но я только машу рукой назад, не оборачиваясь.

«Только не идите за мной, только не сейчас!» – бьется в голове единственная мысль.

Я нахожу неприметную деревянную дверь в самом конце коридора. На ней нет никаких опознавательных знаков, но я рывком открываю засов и заскакиваю внутрь, тут же задвигая за собой щеколду.

В крохотной каморке царит полумрак, пахнет сыростью и кислым деревом. Я оглядываюсь в поисках... ну, хоть чего-то привычного. Белого фаянса. Краника с водой. Кнопки смыва, в конце концов!

Но в углу стоит только щербатое деревянное ведро, наполовину наполненное мутной водой, а рядом на ржавом гвозде висит погнутый жестяной ковш. Под ногами голые доски с щелями, в которые страшно смотреть.

Всё. Это предел.

Я медленно оседаю вдоль двери, прижимаясь спиной к холодным доскам. Паника, которую я так старательно заталкивала в самый дальний угол души с того момента, как увидела зеленое солнце, наконец прорывается наружу ледяной волной.

– Это не сон... – шепчу, закрывая лицо руками. – Господи, Лида, это вообще не сон.

Пальцы натыкаются на жесткую ткань ситцевого платка, на мозоли от доильного аппарата, которые я заработала в своем мире. А здесь? Что вообще здесь происходит…

Меня накрывает так сильно, что не получается сдержать всхлип. Потом еще один. Я сижу на грязном полу таверны в другом мире, в своих нелепых резиновых сапогах, и содрогаюсь от беззвучных рыданий.

Перед глазами встает моя маленькая кухня. Старый холодильник, который так уютно урчал по ночам. Кран, из которого бежала горячая вода.

Там я была просто Лидкой, у которой самая большая проблема – как уговорить председателя выписать премию.

А теперь? Кто я теперь? Собственница рабов, которые смотрят на меня так, будто я их последняя надежда и обед одновременно? Жена четверых мужчин, имен которых я даже не знаю?

Я тру глаза, размазывая по лицу слезы вперемешку с дорожной пылью.

– Домой хочу... – стонаю я в ладони. – Обратно хочу... в навоз свой, в коровник, только бы не здесь. Здесь даже туалетов нормальных нет! Как я тут жить буду? Как?!

Резко выдохнув, хватаю ковш, зачерпываю ледяную воду и плескаю себе в лицо. Кожа немеет, зубы начинают стучать.

«Соберись, Лида! – приказываю себе, глядя на отражение в темной воде ведра.

Глубоко вздыхаю, пытаясь унять дрожь в руках.

Через несколько минут встаю, поправляю платок, затягивая его потуже, и рывком открываю щеколду.

Чуть не вскрикиваю, когда едва не врезаюсь в чью-то грудь.

Прямо передо мной, прислонившись к стене черноволосый синеглаз.

В полумраке коридора он кажется еще огромнее, чем на помосте. Его торс, изрезанный старыми шрамами, в этом слабом свете выглядит как рельефная карта какой-то далекой и опасной страны.

Широкие плечи почти перекрывают проход, а от кожи исходит такой жар, что мне кажется, будто я стою рядом с работающим тракторным двигателем.

Сердце ухает куда-то в район резиновых сапог и пускается вскачь. Я смотрю на эти литые мышцы, на четкий рисунок пресса, на темные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и в горле становится сухо.

«Господи, Лида, – проносится в голове, – ты только что ревела над ведром, а теперь пускаешь слюни на этого волка. Соберись, женщина!»

Он молчит. Просто стоит и разглядывает меня своими невозможными синими глазами. В его взгляде нет ни насмешки, ни угрозы – только какое-то тяжелое, давящее внимание.

Он явно замечает мои красные от слез глаза, но не задает ни одного вопроса.

Слишком молчаливый.

Я поправляю платок, чувствуя, как лицо снова начинает пылать, и стараюсь придать голосу хоть каплю своей обычной фермерской твердости. Но получается только хриплый, надтреснутый шепот.

В голове кавардак.

– Послушай, – я наконец поднимаю голову и смотрю ему в глаза. – Нам нужно как-то… общаться. А я даже не знаю, как к вам обращаться. Как тебя хоть зовут? Настоящее имя есть?

Он молчит еще пару секунд, продолжая сверлить меня взглядом, от которого хочется либо убежать, либо прижаться к этому самому торсу. Наконец, его губы едва заметно вздрагивают.

– Рэй, – роняет коротко.





Глава 11


– Рэй… – я повторяю это имя, и оно ощущается на языке как глоток крепкого, обжигающего чая. – Звучит… коротко.

Я пытаюсь проскользнуть мимо него, но не тут-то было. Рэй делает резкое движение, и его ладони упираются в стену по обе стороны от моей головы.

Оказываюсь в ловушке между холодным деревом и его раскаленным телом.

– Ты назвала нас мужьями перед лицом инспектора. Дала нам высший статус.

Его дыхание касается моей щеки. Пахнет горькими травами и чем-то животным, первобытным. У меня внутри всё сжимается в тугой узел.

– Да я же просто… чтобы та мегера в синем отвязалась! – оправдываюсь, отчаянно глядя на его ключицы. – У нас в колхозе это называется «производственная хитрость».

– Здесь нет колхозов, – Рэй наклоняется ниже, почти касаясь мочкой уха моего виска. – Здесь есть право клинка и право крови. Назвать воина мужем – значит дать ему право на свой стол, свой дом и… свою постель.

Мои глаза расширяются.

Я пытаюсь что-то возразить, но он перехватывает мою руку.

В горле встает ком.

Эротическое напряжение в темном коридоре теперь можно буквально резать ножом.

Я смотрю на его губы и на мгновение… всего на одно грешное мгновение… забываю и про корову, и про отсутствие унитаза, и про всё на свете.

Но тишину разрывает тяжелый, спокойный голос:

– Рэй, оставь её. Она едва на ногах стоит.

Мы оба вздрагиваем. Рэй нехотя отстраняется, но руку мою отпускает не сразу.

В начале коридора стоит тот самый бородач. В зале он казался самым рассудительным – молча ел и наблюдал. У него глубокие морщины в уголках глаз и взгляд человека, который слишком много понимает.

Он поворачивает голову ко мне.

– Меня зовут Арон.

– Приятно познакомиться, – выдыхаю быстро, стараясь скрыть недоумение, но уголки губ Арона все равно дергаются под бородой.

Мы молча возвращаемся в общий зал.

Арон идет впереди, задавая спокойный темп, а Рэй следует за мной по пятам – я кожей чувствую его тяжелый взгляд, направленный на затылок.

За столом царит гнетущая тишина.

Чтобы хоть как-то унять дрожь в руках и занять рот, я хватаю с деревянной доски кусок вяленого мяса.

Оно соленое и жесткое, как старый кожаный ремень, но я сосредоточенно жую, уставившись в одну точку на столешнице.

Пытаюсь переварить всё сразу.

Тишину нарушает мужчина, сидящий напротив. Его лица все еще не видно под глубоким капюшоном темного балахона, только бледные губы шевелятся в полумраке.

Если честно, эта его скрытность уже немного достала.

– Поместье, которое нам удалось выбить для вас, госпожа, старое, – его голос звучит сухо, как шелест травы. – От него отказались все другие женщины, претендовавшие на статус владелиц. Оно стоит на самой границе с Гиблым лесом.

Я замираю с недоеденным куском мяса во рту.

– Что? – вскидываюсь, голос отдается эхом от низкого потолка таверны. – В каком это смысле «гиблым»?

Мужчина в балахоне тяжело выдыхает, и в тени капюшона на мгновение вспыхивают внимательные глаза.

– В самом прямом, Лидия. Лес дышит ядом, а его тени всегда голодны. Перед отбытием туда нам нужно закупиться мешками продуктов. Зерно брать можно, но вряд ли удастся что-то выращивать на той почве. Она мертва и не примет семена.

Внутри всё холодеет. Мои древние мечты об огороде и нормальном хозяйстве рассыпаются в прах.

– То есть… там вообще ничего не растет? – переспрашиваю, пока паника снова подступает к горлу. – Мы что, будем на одних консервах сидеть?

– Не знаю, что такое консервы, но да. Поэтому надо купить побольше муки и чего-то вяленого, что хранится долго, – продолжает он, игнорируя моё отчаяние. – Нам нужно забить телегу доверху, пока есть доступ к городскому рынку. Там, на границе, мы, в какой-то степени, будем сами по себе.

– А Зорька? – я вспоминаю о единственном родном существе в этом мире. – Она-то как? Как она там будет без травы?

Мужчина в балахоне медленно кивает, его голос остается ровным:

– Ваша корова уже на территории поместья. Там нет порталов, но ее уже должны были доставить.

Я опускаю голову на руки, зарываясь пальцами в волосы под платком.

Ну, Лидка, поздравляю.

У тебя четыре мужа, странный сопровождающий в балахоне, дом на проклятой земле, и корова, которую надо чем-то кормить.





Глава 12


Нел

Смотрю на неё сверху вниз и никак не могу взять в толк, что за чертовщину нам подсунули.

Лидия.

Женщина в нелепых зеленых сапогах, и в платке, завязанном так туго, будто она собралась этой головой таранить крепостные стены.

Когда она вскакивает из-за стола, я невольно кладу ладонь на пояс, туда, где раньше всегда находилась рукоять ножа. Старая привычка.

Но женщина не собирается нападать.

– Так, – в голосе Лидии прорезается что-то такое, от чего у меня в спине шевелится забытое чувство. – Мы идем на рынок.

Рэй дергается. Он не привык, чтобы им распоряжались так… по-бытовому.

Арон просто молча поднимается, массивный и спокойный, как скала. Джад тоже слишком тихий, пристально пялится на новую хозяйку, не привлекая лишнего внимания. Я не слишком хорошо его знаю, но раньше он не был таким подозрительным.

Я же просто усмехаюсь, обнажая зубы. Это обещает быть забавным.

Рынок встречает нас вонью рыбы, гнилой капусты и гомоном сотен глоток. Мы идем клином.

Мои собратья и это странный в балахоне, что не уступает нам в телосложении, но что касается скрытности, может, даже превосходит. Пусть и не хочется этого признавать. Мне так и не удалось разглядеть его черт лица, а это о многом говорит.

Толпа расступается перед нами, как вода перед килем боевого драккара. Обыватели вжимаются в прилавки, прячут глаза.

Но Лидия видит в них только наценку.

– Это что? – Она тычет пальцем в бок здоровенному мяснику, который в два раза шире её.

– Лучшая солонина в городе, госпожа! Три серебряных за окорок, – басит тот, косясь на Рэя.

Рэй стоит за спиной Лидии с таким видом, будто прикидывает, как быстрее вскрыть мяснику грудную клетку.

– Три серебряных? – Лидия щурится, и мне кажется, что воздух вокруг неё начинает вибрировать. – За этот кусок жира? Ты мне тут за Зорькину родню такие деньги ломить будешь? Полтора серебряных, и еще сам до телеги дотащишь.

Мясник бледнеет.

– Но госпожа…

– Два. И ты добавишь вон тот мешок соли. И не смотри на меня так, я цену соли знаю, – отрезает она.

А мне хочется расхохотаться, настолько ловко она затыкает продавцу рот.

Сдерживаюсь.

Пусть и сама она миловидна, и фигурка, судя по всему, симпатичная, но к ногам ее я падать не собираюсь, пусть она хоть трижды объявит меня мужем.

Женщины часто сначала стараются прикинуться хорошими, а потом… каждый раз показывают гнилое нутро.

Ни одна дама не может быть заражена ни состраданием, ни добротой. Эти слова вообще больше похожи на те, что описывают какие-то мифические чувства.

К тому же, она признала нас мужьями по случайности.

Стою чуть поодаль, прислонившись к столбу, и не могу сдержать кривой ухмылки.

– Рыжик! – зовет, не оборачиваясь. – Чего встал, как памятник самому себе? Хватай муку. И проверь, чтобы снизу мешок сухой был. Если там плесень – придется печь блины.

Я замираю.

Что?! Рыжик?!

В голове проносится пара-тройка способов, как прикончить человека мешком муки. Но вместо этого я просто шагаю вперед. Тяжелый холст ложится на плечо.

– Слушаюсь, госпожа, – процеживаю, глядя на её затылок, – мое имя Нел, – добавляю более сдержанно, чем хотелось бы.

– Запомню, – хмыкает женщина.

Она не боится нас. Вообще.

Воспринимает как лишние рабочие руки, которые потребляют слишком много калорий.

В этом мире женщины либо дрожат передо мной, либо используют магию, чтобы сломать мою волю.

Меня никто не хотел покупать, потому что я опасен, пусть и совершенно не вызываю жалости, которую жестокие женщины ненавидят.

Правда, конкретно эта женщина пока что ни разу не проявила жестокость. Даже с Рэем, который ей постоянно в затылок дышит.

– Смотри на неё, – шепчу Рэю, пока мы грузим пятый мешок зерна на старую, скрипучую телегу. –Она думает, как бы ей муку не подмочить.

– Она не думает, – хмуро отзывается Рэй, не сводя с неё глаз. – Просто живет, как… стихия.

Лидия в это время уже отчитывает торговца маслом.

Стоит посреди рынка, в своих жутких сапогах, и её платок чуть съезжает набок, но ни один человек в этой толпе не рискует над ней посмеяться. Потому что за её спиной стоим мы.

А перед ней… перед ней пасует даже здравый смысл.

– Всё, – она вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, размазывая по щеке дорожную пыль. – Соль, мука, мясо, масло. Жить будем. Рэй, Арон – запрягайте. Нам еще до темноты надо от города отойти.

Закидываю последний мешок и прыгаю на край телеги. Руки, когда-то привыкшие к эфесу меча, теперь пахнут солью и зерном.

Лидия сидит напротив, прямо на тюке с вяленым мясом, которое сама же и выторговала.

Её платок окончательно развязался и теперь просто висит на плечах, открывая светлые волосы, спутавшиеся от дорожной пыли. На щеке – серое пятно, руки в разводах от масла, а эти её безумные сапоги облеплены рыночной грязью.

Я разглядываю её, не таясь. Не могу отвести взгляд от того, как она уверенно поправляет узел на мешке и по-хозяйски осматривает нехитрое добро.

Вдруг поднимает голову.

Наши взгляды встречаются.

Я жду, что она смутится, но Лидия вдруг делает то, к чему я не готов.

Она улыбается.

Широко, искренне, обнажая ровные зубы. В этой улыбке нет ни вызова, ни подвоха – только усталое удовлетворение человека, который хорошо потрудился и теперь едет домой.

В этот момент в груди, где-то под старыми шрамами, что-то ворочается. Тяжелое, горячее и совершенно незнакомое. Оно обжигает изнутри, заставляя сердце пропустить удар, а потом пуститься вскачь, как испуганный жеребец.

Это ужасно. Оно делает меня слабым. Уязвимым.

Лицо сводит судорогой. Кривлюсь, будто от внезапной зубной боли, и резко отворачиваюсь в сторону угасающего заката.

«Соберись, идиот», – рычу про себя, сжимая кулаки до белых костяшек

Но тепло в груди не уходит, и я кожей чувствую, что она всё еще смотрит.





Глава 13


Лида

Скрип. Громкий, надрывный скрежет ржавого железа о железо заставляет меня вздрогнуть и распахнуть глаза.

Звук такой непомерный и тягучий, что, кажется, вибрирует прямо в костях.

Я не сразу соображаю, где я и почему так холодно. Веки кажутся свинцовыми, а в лицо бьет сырой, тяжелый воздух, пропитанный запахом старой пыли и чего-то застойного.

Чувствую под щекой мерное, мощное тепло.

Обнаруживаю, что моя голова покоится на плече Рэя.

Он сидит абсолютно неподвижно, прямой и твердый, как влитой в доски телеги памятник. На мгновение мне хочется снова закрыть глаза и спрятаться в этом надежном жаре, но телега совершает очередной рывок, и я окончательно прихожу в себя.

Отстраняюсь, стараясь не показать, что щеки полыхают. Рэй косится как-то странно. И остальные – тоже.

Мы медленно вползаем в зев распахнутых ворот. Они огромные, чудовищно тяжелые, покрытые таким слоем ржавчины, что само их существование кажется чудом механики.

За ними открывается то, что теперь официально считается моим домом, и у меня внутри всё невольно сжимается.

Поместье подавляет своими размерами.

Это заброшенная крепость из серого, изъеденного временем камня. Три этажа мрачного величия, узкие окна, больше похожие на бойницы, и острые верхушки башен, с которых давно осыпалась черепица.

Стены густо оплетены сухими, мертвыми стеблями вьюна, которые в сумерках напоминают костлявые пальцы, намертво вцепившиеся в фасад. Здание выглядит ветхим, почти омертвелым, словно не стоит на земле, а медленно в нее врастает.

Под колесами нашей телеги хрустит странная почва. Здесь нет привычной дорожной пыли или травы. Земля вокруг поместья угольно-черная, маслянистая на вид и абсолютно голая. Чернота тянется во все стороны, обрываясь лишь там, где за домом стеной встает лес.

И это не тот лес, в который ходят за грибами или хворостом, а частокол из мертвых черных стволов, лишенных малейшего намека на листву.

Я сглатываю комок в горле, крепче сжимая края своих резиновых сапог.

В тишине отчетливо слышно, как из глубины двора, откуда-то из-за угла замшелой конюшни, доносится протяжное и до боли родное «Му-у-у!».

Зорька.

Я выдыхаю, паника немного отступает.

Спрыгиваю с телеги, и черная почва мягко, почти бесшумно подается под подошвами.

Толкаю тяжелую дубовую дверь, и она поддается с таким натужным стоном, будто я нарушаю покой векового склепа.

В нос тут же бьет запах застоявшейся пыли, старого камня и чего-то неуловимо знакомого, домашнего, чего здесь просто не может быть.

Внутри царит густой, вязкий полумрак. Мужчины входят следом, их тяжелые шаги гулко отдаются от высокого сводчатого потолка.

Сквозь тусклый свет, льющийся из окон, вижу обрывки гобеленов на стенах, массивную лестницу, уходящую в черноту верхних этажей, и слой пыли на полу, такой толстый, что кажется серым ковром.

Какое-то странное, зудящее чувство под ложечкой тянет меня вглубь коридора, мимо пустых дверных проемов, прямо к тяжелой занавеси в конце холла.

Я дергаю ее в сторону, и под слоем паутины обнаруживается небольшая, на удивление уютная кухонька с низким потолком и огромным каменным очагом.

Взгляд падает на массивный деревянный стол в центре комнаты. На нем, под тяжелым медным подсвечником, белеет небольшой клочок бумаги.

Подхожу ближе.

Сердце почему-то начинает колотиться о ребра, словно пойманная птица. Ноги становятся ватными. Я протягиваю руку, и пальцы касаются шершавого края листа.

Это обычный листок из тетрадки в клеточку, пожелтевший от времени, но текст на нем выведен четким, размашистым и до боли знакомым почерком.

На русском языке!

Что? Как это возможно?

«Заслонку в печи до конца не закрывай, пока угли не прогорят – угоришь. И ведро из-под молока сполосни, а то закиснет».

Я стою, не в силах вздохнуть, а перед глазами всё плывет.

Эти заглавные буквы с характерным наклоном, аккуратные хвостики «у»… Я видела их тысячи раз на рецептах солений и в записках, которые мне оставляли на кухонном столе перед школой.

Оставляли.

Пока восемь лет назад моя бабушка не исчезла без следа в неизвестность, и я не осталась одна.





Глава 14


Листок в пальцах дрожит так, что клеточки плывут перед глазами.

Бабушка.

Моя тихая, ворчливая бабуля, которая вечно прятала заначку в пустой банке из-под чая...

Она была здесь. Написала это.

В голове – звенящая пустота. Мне нужно коснуться чего-то, что не является частью этого проклятого каменного склепа.

Не оборачиваясь на мужчин, я вылетаю на улицу. Сапоги вязнут в черной, как деготь, почве.

Я бегу к хлеву. Если и Зорька сейчас окажется галлюцинацией, я просто сяду в эту черную грязь и не встану.

Хлев встречает меня грохотом, тяжелым, ритмичным стуком – Зорька явно проверяет на прочность местную архитектуру.

Дверь перекошена, одна петля вырвана с мясом. Я вваливаюсь внутрь, готовая увидеть кровавое побоище, но замираю.

В полумраке, среди взбитой соломы и пыли, стоит мужчина. Тот, четвертый, которого я сегодня купила.

Вечно молчаливый.

Он стоит вплотную к Зорьке, придавив её своим весом к перегородке, чтобы она не разнесла оставшуюся часть стойла. Одной рукой он намертво держит её за рог, а другой – методично, с силой чешет ей за ухом.

Зорька, которая минуту назад, судя по выбитым доскам, планировала снести хлев до фундамента, сейчас стоит в странном оцепенении.

Она косит на него своим огромным глазом, тяжело дышит, но... не атакует.

– Стоять, дурная, – басит мужчина. Голос у него густой, как смола, и совершенно спокойный. – Не на тех бросаешься.

Он замечает меня не сразу. А когда поворачивает голову, я вижу, что его щека испачкана в навозе, а на лбу выступил пот.

И почему-то именно этот навоз на щеке элитного воина делает его в моих глазах самым симпатичным существом в этом мире. Он не стоит в героической позе, а… работает.

– Она у вас с характером, госпожа, – мужчина чуть ослабляет хватку, и Зорька тут же пытается его лизнуть, оставив на черной рубахе сопливый след. Он даже не морщится. – Кости тяжелые, удар как у тарана.

Из глаз против воли брызгают слезы от какого-то дикого облегчения.

– Она... она просто напугана.

– Не все умеют так честно об этом мычать. Джад, – коротко бросает он, перехватывая мой взгляд. – Зови меня Джад, госпожа.

Он называет имя, продолжая удерживать рог Зорьки, которая теперь подозрительно притихла, уткнувшись носом в его колено.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, размазывая по лицу дорожную пыль.

– Ты... ты умеешь обращаться со скотиной. Откуда?

Джад криво усмехается. Эта ухмылка на его суровом лице выглядит почти чужеродно, но от неё в груди становится еще теплее.

– До того, как мне в руки дали меч, я чистил навоз и принимал роды у овец в предгорьях Савра. Это было давно. В другой жизни, которую я почти забыл.

Он наконец отпускает Зорьку и делает шаг ко мне. Он высокий, гораздо выше, чем казался в телеге, и от него исходит мощный жар, перемешанный с запахом сена.

– Твой дом далеко, госпожа? – тихо спрашивает он.

– Дальше, чем ты можешь себе представить. Там нет магии. Нет гиблых лесов. Хотя… я пока и здесь особой магии не видела.

Он пожимает плечами, и его массивная фигура в полумраке кажется частью самой стены – такой же непоколебимой и прочной.

– Верю, – басит он и на мгновение прикрывает глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Имя мое ты знаешь. И я твое запомнил. Давай так, госпожа... При них, – он кивает в сторону дома, – я буду молчать и кланяться, раз уж нас так «купили». Но здесь, в хлеву, или когда мы будем один на один – давай без этой шелухи.

Он протягивает мне руку – огромную, перепачканную в навозе и дорожной пыли ладонь, которая только что так нежно чесала Зорьку.

– Я тебе помогу с домом. Тут дел – на три жизни, всё разваливается, а ты просто... не смотри на меня как на вещь. Договорились?

Смотрю на его руку, потом в его честные, лишенные всякого пафоса глаза.

Вкладываю свою ладонь в его.

Мои пальцы кажутся совсем крошечными в его захвате, но рукопожатие выходит крепким, коротким и удивительно нормальным. От него пахнет честным трудом, и этот запах мне сейчас дороже всех благовоний мира.

– Договорились, Джад.

– Вот и славно, – он криво улыбается, и морщинки у глаз делают его лицо еще более приятным.





Глава 15


Арон

Запах старой пыли в доме душит.

Слишком много всего.

Выхожу во двор. Нужно проверить периметр, пока сумерки окончательно не поглотили этот проклятый богами дом.

Прохожу мимо замшелой конюшни, где Джад, этот молчаливый истукан, уже оккупировал самую надежную позицию – при существе хозяйки, о котором она так печется.

В дальней части двора, почти у самой стены, натыкаюсь на приземистую каменную пристройку. Крыша просела, дверь держится на одной честной петле, но запах... Я тяну носом, вдыхая знакомый, родной аромат окалины, ржавчины и холодного железа.

Кузня.

Толкаю дверь плечом, и она с грохотом валится внутрь, поднимая тучу вековой пыли. Внутри мрачно, но добротно. Массивная наковальня стоит по центру, горн забит старым углем, у стены – ряд молотов и клещей. Покрыты ржавчиной, но металл под ней крепкий, настоящий.

Руки зудят.

Это именно то, что мне сейчас нужно.

Работа.

Понятная, тяжелая работа, которая выгоняет дурные мысли лучше всего.

Нахожу ведро с водой, плещу на наковальню, смывая грязь. Ржавчина поддается неохотно. Хватаю самый тяжелый молот – в нем фунтов пятнадцать веса, не меньше. Баланс идеальный.

– Ну что, старик, – говорю в пустоту, – посмотрим, на что мы еще годны.

Разжечь горн – дело пяти минут. Старый уголь на удивление быстро схватывается, когда я начинаю качать меха. Огонь весело трещит, выплескивая снопы искр в темноту кузни. Нахожу кусок старого, гнутого прута и сую его в самое пекло. Пока металл греется, привожу в порядок инструменты.

Железо не врет, подчиняется исключительно силе.

В отличие от этой девчонки.

Вытаскиваю прут, который уже светится вишневым светом.

Бью молотом. Бум!

Окалина летит во все стороны.

Бум!

Она странная.

И я... Бум!

Старый, уставший раб, которого продали на рынок из-за преклонного возраста – сорок один год, который должен охранять её от всего этого безумия.

Прошлая хозяйка продала меня торговцу, потому что я – уже мертвый груз. Старый, весь в шрамах. Меня не интересно хлыстать кнутом, кожа уже загрубелая, и в постель не подойду, потому что слишком уродлив.

Мог подойти для работы на кузне, вот только бывшей хозяйке это было неинтересно, а новая меня бы не купила.

Я знал это. Знал, что с рынка пойду в утиль, потому что никому не нужен.

Вернее, думал…

Прут начинает остывать. Сую его обратно в горн.

В кузне становится невыносимо жарко. Пот градом катится по спине, заливает глаза.

Рубаха делается липкой и мешает дышать.

Откладываю молот, вытираю лицо рукавом.

Расстегиваю пару щербатых пуговиц, рубаха летит на пол.

Воздух касается кожи.

Снова хватаю молот. Железо дошло.

Бум! Прут гнется под моей волей. Удар. Бум! Пот летит с моих волос на раскаленный металл, шипя и мгновенно испаряясь. Никаких мыслей, только ритм, сила и звон стали.

– Ого...

Замираю. Молот зависает в воздухе. Медленно поворачиваюсь к дверному проему.

В лучах заходящего солнца, которое пробивается сквозь пыль кузни, стоит Лида.

Всё в тех же нелепых сапогах, о которых я не могу перестать думать.

Я стою перед ней голый по пояс, весь в поту, копоти и пыли. Моё тело – карта из шрамов, способная напугать бывалого палача. Жду, что она закричит, брезгливо отвернется или убежит, как все эти благородные девицы, привыкшие к холеным мальчикам.

Но она не убегает.

Девчонка стоит, прижав ладонь к груди, и смотрит. Её глаза расширены, губы чуть приоткрыты. Она медленно скользит взглядом по моим плечам, по груди, по рукам, сжимающим молот.

У неё такое лицо, будто она увидела привидение. Или что-то очень... неправильное.

Черт. Неужели я настолько оброс грязью? Или мои шрамы выглядят совсем уж тошнотворно?

Всё моё тело сплошная зарубка. Она смотрит с таким напряжением, будто я сейчас на неё наброшусь.

От этой внезапной неловкости тяжелый молот выскальзывает из рук и с оглушительным звоном рушится на наковальню, а затем падает мне прямо на ногу.

– Черт! – рычу, приседая и хватаясь за ушибленную голень.

Боль отрезвляет.

– Я... я просто принесла... – она шмыгает носом, её лицо вдруг вспыхивает пунцовым, она разворачивается и бросается прочь из кузни, едва не споткнувшись о порог.

Сижу на полу, сжимая ногу, и смотрю на пустой проем.

Ну вот. Напугал девчонку своим видом. Старый урод. Не надо было раздеваться.

Теперь она точно будет обходить меня стороной.

Тяжело вздыхаю и поднимаю молот. Железо остыло. Что-то внутри меня – тоже.





Глава 16


Лида

Вылетаю из кузни так, будто за мной гонятся демоны.

Легкие обжигает холодным вечерним воздухом, но внутри всё еще полыхает пожар, по сравнению с которым горн Арона – просто жалкая спичка.

Сердце колотится где-то в горле, оглушая ритмичными ударами.

Я бегу по липкой черной почве, не разбирая дороги, под тонкой тканью рубашки предательски огрубели и встали соски.

Тело живет своей жизнью, вибрирует, пульсирует, и я ничего не могу с этим поделать.

Господи, Лида, ну ты и позорище...

Останавливаюсь у первого попавшегося дерева – одного из тех мертвых, костлявых исполинов – и буквально вжимаюсь в его холодную, шершавую кору спиной. Закрываю глаза так сильно, что перед веками пляшут огненные пятна, но это не помогает.

Картинка выжжена на обратной стороне моих зрачков.

Арон.

Боже, этот мужчина...

Когда я вошла, он стоял спиной ко мне. Я замерла, не в силах даже вздохнуть…

Его спина – это была не просто плоть и кости, а целая карта сражений. Мощные лопатки, перекатывающиеся под кожей жгуты мышц, и эти капельки пота... Я видела, как одна из них медленно, тягуче стекала по ложбинке его позвоночника, исчезая за поясом штанов.

Волосы растрепались, намокли от испарины и прилипли к шее. А когда он ударил молотом... Я почувствовала этот удар внизу живота.

Как физический толчок.

А потом он повернулся.

Весь в копоти, в этой мужской, честной грязи, с тяжело вздымающейся грудью.

На его торсе не было живого места от шрамов, но они не напугали меня. Наоборот, мне до одури, до покалывания в кончиках пальцев захотелось провести по ним рукой. Почувствовать, как под подушечками пальцев перекатывается грубая, первобытная сила…

И я стояла там. Стояла и пялилась на него, как голодная кошка на миску со сливками. Рот приоткрыт, взгляд остекленевший... Я же буквально раздевала его глазами!

Арон, сильный, суровый воин, наверняка видевший в жизни всё, просто выронил молот.

Он удивился моему взгляду!

Наверняка подумал, что я какая-то озабоченная.

Я сползаю по стволу дерева, обхватывая себя руками за плечи.

– Дура... Какая же ты дура, Лида, – шепчу в пустоту черного двора.

Выглядела как полная идиотка.

Каждая клеточка тела вибрирует. Перед глазами всё еще этот мокрый от пота торс Арона, игра мышц под его кожей…

– Опозорилась... – шепчу, зажмуриваясь до боли. – Как последняя дура. Пришла, поглазела, довела мужика до травмы и сбежала. Браво, Лида.

Пытаюсь пригладить волосы, одернуть рубашку, но руки мелко дрожат. Нужно успокоиться. Нужно...

– В лесу не стоит стоять спиной к деревьям, госпожа. У них здесь тоже есть глаза.

Я вздрагиваю и резко открываю глаза.

Нел.

Он стоит всего в паре шагов, бесшумно соткавшись из сумерек. Я даже не слышала его шагов по этой чавкающей грязи.

Мужчина медленно скользит взглядом по моему раскрасневшемуся лицу, задерживается на сбившихся волосах и... я готова поклясться, что он замечает всё.

И мой бешеный пульс на шее, и то, как тяжело вздымается моя грудь.

– Ты... ты что здесь делаешь? – я пытаюсь придать голосу твердость, но он выходит хриплым и надтреснутым.

– Слежу за периметром, – коротко отвечает он. – Выглядишь так, будто встретила призрака. Или что-то похуже.

Я сглатываю комок в горле. Стыд обжигает не хуже того горна. Он ведь наверняка видел, откуда я прибежала. Но Нел, вопреки моим ожиданиям, не развивает тему.

Он просто делает шаг в сторону, освобождая тропинку, ведущую к восточной стене поместья.

– Идем, – его голос звучит непривычно серьезно. – Хочу кое-что показать тебе, госпожа.

Я иду за Нелом, стараясь унять дрожь в коленях, но это плохо получается.

Каждый шаг отдается пульсацией внизу живота.

Нел ведет меня по пыльным коридорам второго этажа, где пахнет заброшенностью и старым деревом. Он двигается бесшумно, его спина маячит впереди, как ориентир.

Наконец он останавливается перед неприметной дверью, заваленной какими-то старыми холстами, и толкает её.

Внутри – маленькая пустая комната с одним окном, почти полностью заросшим сухим, костлявым вьюном снаружи. Нел подходит к окну, возится со щеколдой и настежь распахивает створки.

– Иди сюда, – не оборачиваясь, бросает он.

Я подхожу, и в лицо тут же бьет резкий, холодный порыв ветра. Он влетает в комнату, мгновенно облепляя мое тело мокрой от пота рубашкой.

Ткань прилипает к груди, к животу, очерчивая каждый изгиб, каждую позорную деталь моего возбуждения. Я инстинктивно пытаюсь обхватить себя руками, но Нел не дает.

Он делает шаг вперед, выходя на крошечный, скрытый за завесой вьюна каменный балкон, и тянет меня за собой. Здесь едва хватает места для двоих.

Снаружи сумерки, окрашивающие мир в багровые и фиолетовые тона. Лес внизу кажется черным океаном. Ветер здесь еще злее, он треплет мои волосы, бросая их в лицо, кожа покрывается мурашками.

Но холод не помогает. Внутри всё еще печка.

– Смотри, – шепчет Нел.

Он встает у меня за спиной, полностью перекрывая выход в комнату. Я оказываюсь зажатой между ледяным каменным парапетом и его жарким, твердым телом.

Раб медленно кладет руки мне на талию. Его ладони огромные, сухие и невероятно горячие, обхватывают меня чуть выше бедер.

Я вздрагиваю, когда его пальцы слегка сжимаются, сминая ткань рубашки.

– Что... что ты хотел показать? – мой голос едва слышен из-за свиста ветра.

Нел не отвечает.

Он наклоняется ниже, утыкаясь носом в мою шею, прямо за ухом, где кожа самая чувствительная. Я чувствую его рваное, тяжелое дыхание. Он втягивает воздух, словно пробует меня на вкус.

– Ветер здесь сильный, Лида, – вкрадчиво говорит он, и его голос вибрирует прямо у меня в позвоночнике. – Но даже он не может остудить твой жар. Скажи мне, госпожа, – он обжигает мне мочку уха губами, – что же такого интересного ты увидела в той кузне? Арон ковал металл... или он показывал тебе что-то другое?





Глава 17


Я чувствую, как под пальцами, сжимающими парапет, крошится старый камень.

Хочется провалиться сквозь землю.

Руки Нела перемещаются с моей талии. В одно резкое, почти грубое движение он разворачивает меня к себе.

Сапоги скрежещут по камню, и я оказываюсь прижатой к стене дома. Нел нависает сверху, перекрывая собой остатки света. Его лицо теперь – маска из жестких линий и темного, недоброго любопытства.

– Как долго ты еще будешь разыгрывать это представление? – его голос звучит низко, с отчетливой хрипотцой, в которой больше нет иронии. Только давление.

Смотрю в его глаза, пытаясь не выдать дрожи.

– Какое?

– Притворяться, – Нел делает шаг еще ближе. – Строить из себя святую невинность. Эту хрупкую девочку, которая не жаждет крови. Мы оба знаем, что это ложь. Так зачем этот цирк со мной?

– Я не притворяюсь, – шепчу, к горлу подкатывает жаркая волна. – Ты ничего об этом не зна...

– О, я знаю достаточно, – перебивает он, и его рука внезапно ложится мне на шею, не сжимая, но властно фиксируя. – Ты хозяйка. У тебя четверо рабов, готовых на всё. Хватит играть в смущение. Если хочешь грубости – просто прикажи. Если хочешь, чтобы тебя прижали сильнее – скажи. Но перестань смотреть на нас этими своими невинными голубыми глазами, когда внутри у тебя черти пляшут.

Его слова бьют наотмашь. Внутри что-то срывается. Моя ладонь взлетает быстрее, чем я успеваю это осознать.

Хлесткий удар разрезает свист ветра.

Голова Нела дергается в сторону. На его бледной щеке мгновенно расцветает красное пятно. В воздухе повисает звенящая, тяжелая тишина.

Рука горит, пальцы покалывает от удара, но я не отвожу взгляда.

– Доволен? – мой голос звенит от ярости. – Достаточно грубо?

Нел медленно поворачивает голову обратно. Его челюсть сжата так сильно, что на скулах перекатываются желваки. В глазах вспыхивает что-то опасное, дикое – настоящий охотник, которого только что задели за живое.

Он делает глубокий вдох, его ноздри трепещут, и я на секунду пугаюсь, что он ответит.

– Нел!

Голос Рэя, холодный и властный, раздается со стороны входа в комнату. Мы оба вздрагиваем и оборачиваемся.

Рэй стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его ярко-синие глаза в сумерках кажутся светящимися. Он переводит взгляд с моего тяжело вздымающегося бюста на красную щеку Нела, и его губы сжимаются в тонкую линию.

– Есть проблемы, – коротко бросает он. – Инспекция порядка на пороге.

Гнев внутри мгновенно сменяется ледяным оцепенением. Опять? Как та женщина и ее прихвостни из таверны?

– Снова? – переспрашиваю, машинально поправляя воротник рубашки.

Рэй качает головой, делая шаг в комнату. Его манера двигаться – четкая, тактическая, сразу возвращает меня в реальность.

– Это не то же самое, – отрезает он. – На этот раз всё серьезно. Они приехали с магическим кристаллом. Будут проверять, конкурировала ли ты с нами браки.

Я замираю, не понимая.

– Проверять что?

– Твою связь с нами, Лида, – Рэй подходит почти вплотную, игнорируя Нела, который всё еще стоит у парапета, сжимая кулаки. – По закону, без клеймления возле себя можно держать только официальных мужей. А муж – это не просто запись в свитке, подтвержденная магией близость. Они решили во всем убедиться. И если кристалл останется прозрачным...

– То что? – шепчу я.

– То нас заберут обратно на рыночную площадь как «невостребованный товар», – за Рэя отвечает Нел, и в его голосе снова звучит та самая горькая ирония. – А тебя признают недееспособной хозяйкой. И поместье снова будет пустовать.





Глава 18


Мужчины не успевают договорить.

Из глубокой тени коридора, прямо за его плечом, бесшумно выплывает фигура в балахоне. Только сейчас я замечаю, что мужчина под плащом действительно высокий. Даже чуть выше Рэя, которому я едва не в пупок дышу.

Капюшон все еще скрывает его лицо, но я кожей чувствую исходящую от него тревогу.

– Всё кончится очень плохо, Лида, – его голос звучит сухо. – Если сейчас же не инициировать брак хотя бы с одним из твоих рабов, ты потеряешь не только поместье.

Я застываю, холодный ветер с балкона пробирается под рубашку, холодя влажную от пота кожу.

– Что ты имеешь в виду? – голос срывается.

– К тебе приковано двойное внимание, – балахон делает шаг в комнату, и Рэй неохотно уступает ему дорогу. – Местные женщины... скажем так, они были категорически против призыва «той самой» из пророчества. Они видят в тебе угрозу своему порядку и с огромным удовольствием лишат тебя всего, а потом упекут за решетку. В этом мире законы суровы к тем, кто не может доказать свою власть.

Я нервно кусаю костяшку указательного пальца, чувствуя вкус соли. Сердце делает кульбит и уходит в пятки. Тюрьма? В этом жутком мире?

– Сколько у нас времени? – спрашиваю неверным, дрожащим голосом.

– Минут десять, – отвечает балахон, поправляя край рукава. – Я посадил их в гостиной и сделал чай. Правда, не стал рассказывать, что чай не наш и, скорее всего, пролежал в той тумбочке больше десяти лет. Надеюсь, они не умрут от дизентерии раньше, чем вынесут вердикт.

Я перевожу взгляд с Рэя на Нела. Нел всё еще стоит у парапета, его щека горит багровым следом от моей пощечины, но в глазах больше нет насмешки. Только холодная решимость.

Десять минут. Всего десять минут, чтобы сделать то, на что у нормальных людей уходит… ну, по крайней мере, чуть больше времени.

– Консумация... – я с трудом выговариваю это слово, оно обжигает язык. – Рэй сказал, кристалл проверит связь. Что именно он увидит?

– Он увидит отпечаток ауры, – поясняет балахон. – Брак в этом мире это слияние энергий. Кристалл должен засиять. Если он останется прозрачным, значит, вы – чужие люди. И тогда стража наденет на воинов кандалы, а на тебя – цепи за то, что подвергла других опасности, не заклеймив рабов.

Воздуха в легких внезапно становится катастрофически мало. Десять минут. Всего десять минут отделяют меня от кандалов, а четверых рабов – от возвращения на позорный столб невольничьего рынка.

– Есть что-нибудь выпить? – мой голос звучит чужой, надтреснутый. – Прямо сейчас.

Балахон не задает лишних вопросов. Он просто на секунду скрывается в глубокой тени за спиной Рэя и так же бесшумно возвращается, протягивая мне тяжелую стопку с мутной коричневой жидкостью.

– Что-то спиртовое, настоянное…

Я перехватываю стопку, едва не расплескав содержимое. Запах бьет в нос сивухой и какими-то терпкими травами. Одним махом опрокидываю жидкость в горло. Жгучая дрянь продирает до самых костей, оседая в желудке тяжелым свинцовым жаром.

Глаза на мгновение застилает слезами, но страх... страх притупляется. На его место приходит отчаянная, злая решимость.

Я резко выдыхаю, вытирая губы тыльной стороной ладони и выскальзываю за дверь.

Бегу.

Лестницы, коридоры, пыльные ковры – всё сливается в одно смазанное пятно. Ноги в тяжелых сапогах гулко топают по камню. Вылетаю на улицу, в сырую прохладу вечера, и на ходу начинаю расправляться с одеждой. Пальцы, согретые алкоголем, действуют на удивление ловко.

Рубашка летит в грязь первой. Ветер обжигает голые плечи и грудь, но внутри у меня полыхает пожар, который не потушить никаким дождем. Я не думаю о приличиях. Я не думаю о том, как это выглядит со стороны. Я думаю только об одном человеке, чей жар сегодня едва не довел меня до безумия.

Арон.

В кузню я влетаю вихрем. Дверь с грохотом бьется о стену.

Здесь всё так же жарко, пахнет гарью и тяжелым металлом. Арон стоит у наковальни, уже успел накинуть какую-то старую жилетку на голое тело, но она распахнута, обнажая его мощную, покрытую шрамами грудь.

Услышав шум, он резко оборачивается, его рука инстинктивно тянется к молоту, но замирает на полпути.

Его глаза расширяются, когда он видит меня – растрепанную, полуобнаженную, с пылающим лицом и безумным взглядом.

– Что-то... – только и успевает пробормотать он, его голос срывается от неожиданности. – Хозяйка? Что случилось?

Я не даю ему договорить. В два прыжка преодолеваю расстояние между нами.

Хватаю мужчину за щеки, мои ладони чувствуют колючую щетину и жар его кожи.

Заставляю его опустить голову.

Арон подчиняется, его зрачки расширяются, превращаясь в два черных оазиса. И в следующую секунду я впиваюсь в его губы страстным, почти агрессивным поцелуем.

Вкус дыма, металла и мужского пота – это лучшее, что я когда-либо пробовала. Мои пальцы зарываются в его жесткие, влажные волосы, притягивая еще ближе.

Я ощущаю его ошеломленный вздох, чувствую, как его огромные руки на мгновение зависают в воздухе, прежде чем мертвой хваткой вцепиться в мою талию, приподнимая меня над полом.

Внизу живота взрывается сверхновая.

Мы должны инициировать этот чертов брак.

– У нас... пять… минут... – шепчу ему прямо в губы, задыхаясь.





Глава 19


Арон

Молот кажется неподъемным.

Грохот двери заставляет меня вздрогнуть. Я разворачиваюсь, инстинктивно сжимая рукоять молота – старые привычки умирают последними.

Но это не враг. Это она.

Лида влетает в кузню как порыв шального ветра.

Её светлые волосы растрепаны, щеки горят багровым, а глаза… в них плещется какое-то отчаянное безумие. И она… она почти голая.

Тонкая ткань рубашки брошена где-то снаружи, и её хрупкие плечи, белые, как первый снег, ослепляют меня в полумраке кузни.

– Что-то... – выдавливаю я, чувствуя, как в горле пересыхает. – Хозяйка? Что случилось?

Я жду приказа. Жду, что на нас напали, что дом горит.

Но она не говорит.

Хозяйка в два прыжка сокращает расстояние между нами. Её маленькие ладони вцепляются в мои щеки – пальцы пахнут каким-то крепким пойлом и лесом.

Она тянет меня вниз, заставляя склонить голову, и я подчиняюсь, онемев от шока.

А в следующую секунду мой мир просто взрывается.

Её губы, мягкие и влажные, жадные, накрывают мои. Дальше она стонет мне прямо в рот, и этот звук бьет меня под дых сильнее, чем любой противник.

Я замираю.

Руки, привыкшие к тяжести стали, бессильно висят вдоль тела. Она хочет меня? Уродливого зверя, покрытого рубцами?

Я же не постельный раб, я не обучен нежностям. Я думал, такие, как она, выбирают красивых…

Но Лида не дает мне думать. Её язык проникает внутрь, настойчиво и смело, и я чувствую, как остатки моего самообладания осыпаются пеплом в горн.

– У нас... пять… минут... – выдыхает она мне в губы, и её соски, огрубевшие от холода и возбуждения, впиваются в мою грудь.

Всё. Последний заслон падает.

Да, я урод, но если она сама этого хочет…

Я рычу, теряя контроль, и мои руки сами собой впиваются в её талию.

Она такая крошечная – я могу переломить её пополам, но сейчас хочу только одного: вплавиться в неё. Я подхватываю её, приподнимая, и усаживаю прямо на дубовый верстак, сметая локтем какие-то инструменты.

Железо с грохотом падает на пол, но как же мне плевать…

Я разрываю поцелуй, чтобы взглянуть на неё. Она прекрасна.

Белая кожа на фоне моих черных от копоти пальцев выглядит чем-то святым. Я провожу ладонью по её бедру, чувствуя невероятную гладкость, и тут же перехожу к груди, большой палец грубо и жадно проходится по вершине, и Лида выгибается в моих руках, запрокидывая голову.

Я наблюдаю за этим, завороженный.

– Ты... – хриплю, припадая к её шее. – Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Я же тебя раздавлю...

– Дави, – стонет она, впиваясь ногтями в мои плечи. – Арон, сейчас!

Я не заставляю её просить дважды. Мои пальцы рвут ткань ее одежды, обнажая то, о чем я даже боялся мечтать.

Опускаюсь на колени между её разведенных бедер. Запах её желания, сладкий, острый, манящий, забивает ноздри, сводит с ума.

Перед глазами – чистое, сияющее совершенство. Она такая хрупкая, такая белая на фоне моих заскорузлых, покрытых шрамами рук, что у меня перехватывает дыхание.

Я видел это однажды.

Давно, когда был рабом в доме.

Я подсмотрел, как изнеженный постельный раб ласкал свою женщину вот так – губами и языком. Тогда это показалось мне дикостью, слабостью, чем-то, на что способны только те, кто не держал в руках ничего тяжелее кубка вина. Я, грубая машина для войны, выкованная из боли и стали, никогда не думал, что сам захочу стать таким мужчиной.

Мужчиной, который добровольно падет на колени, чтобы испить женщину до капли.

Особенно такую, как она. Прекрасную, недосягаемую, пахнущую весенним дождем посреди моего ада из сажи и гари.

Я припадаю к ней, пальцы, привыкшие к грубому металлу, едва касаются нежной кожи бедер, боясь оставить синяки.

Когда мой язык впервые касается её, влажной и горячей, Лида вскрикивает, впиваясь ногтями в мои плечи.

Я ласкаю её жадно, почти яростно, стараясь запомнить этот вкус. Чувствую, как она дрожит, как её таз непроизвольно подается навстречу моим губам. Она стонет – громко, несдержанно, заполняя всю кузню этим влажным, порочным звуком.

И я, огромный шрамированный урод, чувствую себя в эту секунду самым могущественным существом в этом поместье. Потому что я дарю ей это наслаждение. Потому что её нектар – на моих губах.

Каждый её толчок, каждый судорожный вдох раздувает меха в моих легких. Я теряю голову.

Поднимаюсь, едва дыша, и вижу её лицо – затуманенный взгляд, припухшие губы, полная отдача.

Моё возбуждение становится почти болезненным, распирая штаны так, что кажется, кожа вот-вот лопнет.

– Лида... – хриплю я, и мой голос больше похож на рык зверя.

Я обнажаю её полностью судорожными движениями, и одним мощным, сокрушительным толчком вхожу в неё, заполняя до самого предела.

Она выгибается дугой, её ноги обхватывают мою талию, и мир вокруг кузни просто перестает существовать.





Глава 20


Лида

Когда он входит в меня, мир сужается до одной точки столкновения.

Ощущение такое, будто в самую глубину моего существа, в самую суть, вогнали раскаленный добела клинок, только что вынутый из яростного горна.

Но вместо ожидаемой боли по венам мгновенно разливается жидкое золото.

Арон пугающе велик. Я чувствую это каждой клеточкой, в том, как тяжело вздымается его грудь, задевая мои соски, в том, как его мощные бедра раздвигают мои, не оставляя шанса на отступление.

Он сама стихия, необузданная и первобытная мощь, облаченная в шрамы и сталь.

Его ладони, огромные, мозолистые, пахнущие гарью и мужским потом, впиваются в мои бедра с такой силой, что пальцы буквально тонут в мягкой плоти. Я почти физически ощущаю, как они оставляют на мне невидимые клейма, заявляя права собственности на каждый сантиметр моей кожи.

В этот миг я – всего лишь хрупкая фарфоровая кукла в руках безумного, одержимого творца.

Он может сломать меня одним неосторожным движением, раздавить этой невероятной мощью, но именно эта балансировка на грани уничтожения доводит меня до исступления.

Мне до безумия, до дрожи в коленях нравится эта беспомощность. Нравится чувствовать себя хрупкой беззащитной перед этим шрамированным великаном.

Я запрокидываю голову, ловя ртом раскаленный воздух кузни, и чувствую, как моя «фарфоровая» оболочка начинает трескаться, выпуская наружу нечто темное, страстное и абсолютно свободное.

– Арон… – стонаю, впиваясь ногтями в его спину и ощущая под пальцами жесткие бугры старых шрамов.

Он не церемонится. Его движения резкие, исступленные, почти грубые. Он берет меня так, будто это его последний бой, и я отвечаю ему с той же яростью.

В этом нет нежности, только честный, животный ритм кузни, которая нас окружает.

Внезапно он рычит и подхватывает меня под ягодицы, снимая с верстака. Я чувствую себя невесомой пушинкой. Мои ноги сами собой обхватывают его мощный торс, я прижимаюсь к нему всем телом, чувствуя, как его сердце бьется о мои ребра – тяжело и ритмично, словно удары молота.

Мы движемся в унисон, забыв обо всем на свете, когда снаружи, прямо за дверью, раздается гул голосов.

– Где ваша хозяйка? Почему здесь заперто? – требовательный, властный женский голос режет воздух, как нож.

Я замираю, сердце пропускает удар. Стража. Инспекция. Они уже здесь.

Арон не останавливается. Наоборот, его движения становятся еще более глубокими и властными.

Он делает шаг назад, не выпуская меня из рук, и с глухим стуком припечатывается спиной к тяжелой дубовой двери кузни как раз в тот момент, когда створка начинает медленно открываться.

Дверь вздрагивает под напором, но спина Арона – это надежнее любой задвижки. Он стоит, заблокировав вход своим телом, и я чувствую, как напрягаются мышцы его бедер, когда он продолжает вбиваться в меня, игнорируя всё, кроме этого безумного ритма.

– Что там происходит? Открывайте немедленно! – голос инспектора звучит совсем рядом, за тонкой преградой дерева.

Я слышу лязг доспехов, чье-то неразборчивое ворчание. Рэй наверняка пытается их задержать, но они слишком близко.

Арон наклоняется к моему уху, его дыхание обжигает кожу. Он не сбавляет темп, он доводит меня до предела, выжимая из моего тела всё.

Его губы касаются моей шеи, и он делает очередной, сокрушительный толчок, от которого искры сыплются из глаз.

– А-ах… – срывается с моих губ.

Я пытаюсь зажать рот ладонью, подавить этот предательский, слишком громкий стон, но это выше моих сил.

Чувствую, как дерево вздрагивает под напором инспекторов, слышу скрежет металла об металл, и эта близость опасности доводит мои чувства до абсолютного пика.

Каждый нерв оголен, как раскаленная проволока.

– Лидия! Открывай! – выкрик женщины за дверью звучит так близко, будто она стоит у меня над ухом.

И в этот миг Арон, чей пот капает мне на грудь, делает последний, самый глубокий и сокрушительный рывок. Его мышцы под моей кожей превращаются в камень, он буквально впечатывает меня в свое тело, соединяя нас в единое целое.

Челюсть Арона сжата так, что слышен скрип зубов, а в глазах – первобытное торжество зверя, защитившего свою добычу.

Я больше не могу и не хочу молчать. Все сдерживаемые страхи, всё напряжение этого безумного дня и вырываются наружу.

Выгибаюсь в сильных руках дугой, закидывая голову назад так, что шея натягивается струной.

Мой стон, лишенный всякого стыда, вызывающе громкий, заполняет всё пространство кузни.





Глава 21


Вспышка ослепительно яркая.

Мир вокруг взрывается белым шумом, и в этом грохоте пульса уходят и крики за дверью, и все остальное.

В этот миг мы с Ароном становимся чем-то единым – сплавом из двух душ, раскаленным до предела.

Наслаждение выжигает изнутри всё лишнее, оставляя только звенящую пустоту и тяжелое, хриплое дыхание мужчины, который всё еще вжимает меня в свое тело.

Медленно, толчками, реальность начинает возвращаться.

Арон отстраняется первым.

Его движения тяжелые, словно он только что вышел из долгого и изнурительного боя.

Он мягко опускает меня на пол, и мои ноги едва не подгибаются. Я стою на дрожащих коленях, опираясь рукой о холодный камень стены, и пытаюсь вспомнить, как дышать.

– Лидия! Вы там живы?! – голос инспектора за дверью становится тише, в нем теперь слышится не столько требование, сколько растерянность.

Я начинаю лихорадочно одеваться.

Пальцы не слушаются, пуговицы кажутся крошечными и скользкими. Я то и дело бросаю взгляд на Арона. Он стоит ко мне спиной, продолжая подпирать дверь мощным плечом, и натягивает штаны. Его кожа, покрытая потом и копотью, в свете затухающего горна отливает бронзой.

Когда он наконец оборачивается, я замираю с недозастегнутой одеждой в пальцах.

Этот здоровенный воин, шрамированный великан, который только что брал меня с яростью берсерка... он краснеет.

Густой, отчетливый румянец пробивается сквозь щетину на его щеках и шее. Он отводит взгляд, рассматривая что-то на полу, и это выглядит настолько контрастно и... мило, что у меня колет в сердце.

Просто, на самом деле… внутри меня тоже всё горит от смущения.

Мой единственный опыт до этого – первый парень на деревне, красавчик со слащавой улыбкой, который больше заботился о своей прическе, чем о моих чувствах, а потом и вовсе изменил мне с моей же подругой.

Там всё было «правильно», скучно и фальшиво. С Ароном всё по-настоящему. Грубо, честно и до одури правильно.

Арон наконец поднимает на меня глаза.

– Тебе... понравилось, госпожа? – спрашивает хрипло, почти шепотом.

Я сглатываю комок в горле. Вся моя самоуверенность куда-то испаряется. Я делаю шаг к нему, встаю на цыпочки и, притянув его за шею, мягко целую в колючую, горячую щеку.

– Конечно, Арон. Очень.

Просто прячет меня в себе, уткнувшись носом в мое плечо.

Чувствую его жар, запах и то, как постепенно выравнивается его бешеный пульс.

Арон медленно отстраняется, его ладонь тяжело ложится на дверь.

Он делает глубокий вдох, расправляя свои невероятные плечи, под его кожей снова перекатываются те самые жгуты мышц.

Он всё ещё полураздет, в одной расстегнутой жилетке на голое тело, и от него буквально исходит пар в прохладном воздухе кузни.

– Иди, – шепчет, в голосе слышится какая-то новая, собственническая нотка.

Арон тянет дверь на себя. Створка поддается с тяжелым скрипом, и в образовавшийся проем врывается свежий вечерний воздух, смешиваясь с густым запахом дыма, пота и нашей общей магии.

Я выхожу первой, стараясь шагать твердо, хотя колени всё еще напоминают желе.

Волосы растрепаны, губы наверняка опухли, а на шее горит свежий след страсти Арона.

Следом за мной, как огромная темная тень, выступает Арон. Он встает чуть позади, скрестив руки на груди, и смотрит на собравшихся так, будто готов перекусить пополам любого, кто задаст лишний вопрос.

Во дворе поместья настоящий аншлаг.

Рэй стоит чуть поодаль, сохраняя каменное выражение лица, но я вижу, как опасно сузились его синие глаза.

Нел привалился к стене, скрестив руки на груди, и на его губах играет странная, кривая усмешка – кажется, его вся эта сцена скорее забавляет, чем шокирует.

Чуть в стороне, в густой тени каменной арки, затаился Джад. Он неподвижен, как изваяние, и только хищный блеск глаз выдает в нём воина, готового в любую секунду сорваться с места, если инспекция решит перейти к активным действиям. Его молчаливое, тяжелое присутствие добавляет воздуху веса.

Я невольно поднимаю взгляд выше и вздрагиваю. Там, на балконе второго этажа, застыл человек-балахон, да, я до сих пор не знаю его имени. Вообще ничего о нем не знаю, кроме того, что он брал участие в моем призыве.

Женщина-инспектор, та самая, что так яростно колотила в дверь, застывает на месте.

Она стоит красная, как спелый помидор, переводя взгляд с меня на блестящий от пота торс Арона.

В её руках магический кристалл, и он полыхает ядовито-розовым цветом, пульсируя в такт моему бешеному сердцу.

– Что... что вы там делали так долго? – выдавливает она с вызовом, но голос её предательски дрожит.

Я замечаю, как её взгляд буквально приклеивается к шрамам на груди Арона, медленно спускаясь к полоске волос, уходящей за пояс его штанов.

Она смотрит на него так, будто хочет прожечь в нем дыру, и во мне внезапно тоже просыпается собственница.

– То, что тебе точно не светит в этой жизни, – отчеканиваю я, делая шаг вперед.

Женщина давится воздухом, её рот смешно открывается и закрывается, как у выброшенной на берег рыбы.

Позади меня Арон издает короткий, утробный звук – кажется, он пытается подавить смешок.

– Так что там с проверкой? – я киваю на кристалл в её руках, который уже начинает дымиться.

Инспекторша судорожно прижимает кристалл к груди, будто боится, что он сейчас взорвется.

– Подтверждена... Связь высшего уровня... Консумация зафиксирована, – бормочет она под нос, пятясь назад к своим притихшим гвардейцам.





Глава 22


Инспекторша, кажется, окончательно теряет связь с реальностью.

Она переводит взгляд с пульсирующего розовым кристалла на Арона, потом на меня, и её лицо из пунцового становится почти фиолетовым.

Женщина явно не привыкла, чтобы «какая-то девчонка» так открыто ставила её на место.

– Это... это возмутительно! – вскрикивает она, её голос срывается на ультразвук. – Кристалл зафиксировал связь лишь с одним! С одним, понимаете?! А остальные? Трое бесконтрольных убийц, в одном доме с неопытной девчонкой? По закону, каждый раб должен быть клеймённым, иначе они угроза для всего округа! Я не уйду, пока не увижу полное подтверждение для всех!

Я закатываю глаза так сильно, что едва не вижу собственный мозг. Серьезно? Она хочет, чтобы я устроила здесь конвейер прямо на глазах у её охраны?

– И как ты себе это представляешь? – я складываю руки на груди, стараясь игнорировать тот факт, что ноги всё еще предательски подрагивают. – Мне что, составить график посещения кузни? Или выдать всем талончики в очередь?

– Если талончики не предусмотрены, то я готов идти вне очереди, – вдруг раздается бархатистый, пропитанный насмешкой голос.

Нел отклеивается от стены и делает ленивый шаг вперед. Его рыжие волосы в свете факелов вспыхивают настоящим пламенем, а в глазах пляшут опасные искорки. Он поправляет воротник, бросая на инспекторшу быстрый, обезоруживающий взгляд.

– Ради безопасности округа и спокойствия дам... я готов принести себя в жертву, – он поворачивается ко мне, и его губы растягиваются в двусмысленной улыбке. – Готов прямо сейчас консумировать наш брак, госпожа. Инструкции я усвоил, практика в кузне была весьма... вдохновляющей.

Инспекторша замирает, её гнев на мгновение сменяется жадным любопытством. Она энергично кивает, явно предвкушая продолжение бесплатного шоу.

– Вот! – тычет она пальцем в Нела. – Здравый смысл! Приступайте немедленно!

Но не успевает Нел сделать и шага ко мне, как воздух во дворе буквально сгущается.

Арон, который до этого стоял неподвижной горой за моей спиной, делает резкое движение.

Одним шагом он оказывается передо мной, полностью закрывая меня своим огромным, всё ещё горячим телом…

Его плечи кажутся шире дверного проема кузни, а от исходящей от него ауры «не подходи – убью» веет настоящим морозом.

– Достаточно, – гремит его голос, вибрируя у меня в груди. – Связь установлена. Я её муж.

Я выглядываю из-за его локтя и замираю, смотря на его суровое лицо.

Он полностью изменился. От смущения и румянца на щеках не осталось и следа.

Арон не просто защищает меня, он буквально кипит.

Его кулаки сжаты так, что костяшки побелели, а взгляд, пригвоздивший Нела к месту, обещает что-то страшное.

Вдруг… осознание пробивает меня стрелой…

Арон ревнует.

Здоровенный, суровый воин, который всего десять минут назад краснел от моего поцелуя, сейчас готов порвать любого, кто просто заикнется о близости со мной, даже если этого требует закон.

Внутри у меня что-то сладко и тягуче сжимается.

– Арон, остынь, – Нел поднимает руки в примирительном жесте, но его ухмылка становится только шире. – Я просто забочусь о законе.

Воздух вокруг Арона буквально вибрирует.

Но я не даю ему сорваться.

Игнорируя вопли женщины и насмешливый взгляд Нела, я делаю шаг вперед и просто обхватываю Арона руками за талию. Мои пальцы смыкаются на его горячей, влажной от пота спине, и я всем телом прижимаюсь к его мощи.

Я чувствую, как он вздрагивает – так сильно, будто я ударила его током.

Его рычание обрывается на полуслове. Весь этот «боевой режим» великана дает сбой.

– Арон… – шепчу я, заставляя его посмотреть на меня.

Я встаю на носочки и, игнорируя десятки глаз, устремленных на нас, мягко целую его в самый уголок губ, туда, где застыла суровая складка.

Это действует как магия, посильнее любого кристалла.

Арон буквально «плавится» под моими руками. Его плечи опускаются, а бешеное напряжение уходит, сменяясь растерянностью.

Он медленно опускает голову, и его взгляд, тот самый, который секунду назад обещал Нелу быструю расправу, теплеет на глазах.

Господи, да он же смотрит на меня как огромный золотистый ретривер…





Глава 23


Инспекторша судорожно сглатывает, глядя то на меня, то на Арона, который всё еще пребывает в состоянии «расплавленного металла».

Кристалл в руках незваной гостьи пульсирует багровым, и это – самый мощный аргумент.

– Подтверждено… – бормочет она, пятясь к выходу. – Связь признана. На этот раз. Но мы будем следить за остальными!

Тяжелые створки ворот наконец захлопываются, и во дворе воцаряется оглушительная тишина.

Морок рассеивается. Адреналин медленно вымывается из крови, оставляя после себя дрожь в коленях и зверский, просто нечеловеческий голод.

Я отстраняюсь от Арона, хотя он, кажется, готов стоять так вечность.

– Так, – я решительно поправляю воротник и оглядываю свою «гвардию». – Шоу окончено. Теперь ужин. Кто у нас здесь умеет готовить?

Мужчины переглядываются. Рэй застывает с таким лицом, будто я предложила ему сдаться в плен врагу. Нел задумчиво разглядывает свои ногти, а Джад просто уходит в режим «я – часть стены».

– Лида, – наконец подает голос Рэй. – Мы – элитные бойцы, умеем убивать, выживать в лесах и брать крепости. Но на кухне… там работали другие рабы.

– Ясно, – вздыхаю. – То есть вы – кучка бесполезных в быту качков. Значит так, суровые воины, марш на кухню. Буду делать из вас людей.

Кухня в поместье огромная, мрачная и завалена медью, которая не видела чистки лет десять. Но главное – здесь есть печь.

– Рэй, на тебе вода и огонь. Таскай дрова, грей котел. Шевелись! – командую, и мужчина, помешкав секунду, отправляется выполнять приказ.

– Нел, ты нарезаешь мясо. Постарайся не любоваться своим отражением в ноже, – Нел усмехается, но берется за тушу.

– Арон… – я смотрю на своего кузнеца. – Ты на картошке. Садись.

Наблюдать за тем, как Арон пытается почистить картошку – это отдельный вид пытки. Его огромные пальцы, привыкшие к тяжелому молоту, сжимают крошечный кухонный нож так, будто это вражеский кинжал.

Он сопит, хмурится, и от несчастного овоща через минуту остается жалкий огрызок размером с грецкий орех.

– Арон, ну кто же так делает? – я не выдерживаю и подхожу к нему. – Ты ее не пытаться убить должен, а просто почистить.

Я присаживаюсь перед ним на низкий табурет. Арон сидит на лавке прямо за моей спиной, его колени почти касаются моих плеч.

– Смотри, – я беру картофелину и нож. – Движение должно быть легким. Вот так.

Чувствую, как он замирает.

Арон подается вперед, практически нависая надо мной, чтобы рассмотреть мои руки. Его тяжелое, горячее дыхание обжигает затылок, шевелит волоски на шее.

Я ловко срезаю тонкую кожуру, стараясь сосредоточиться на деле, но близость этого мужчины после того, что произошло в кузне, начинает действовать мне на нервы.

В кухонном воздухе, пропитанном запахом дыма и трав, внезапно становится слишком тесно. Я кожей чувствую его присутствие. Он – как огромная печка, от которой исходит волна жара.

И тут я внезапно замираю. Нож замирает у самой кожуры.

Потому что я отчетливо, до последней клеточки тела чувствую, как мне в правую ягодицу, прямо сквозь ткань штанов, упирается его… новая волна возбуждения. Твердая, горячая и абсолютно недвусмысленная.

Арон не отодвигается. Наоборот, он сидит так близко, что я слышу, как гулко и быстро бьется его сердце.

– У тебя… удивительно ловкие руки, госпожа, – хрипло произносит он прямо мне в ухо.

Щеки начинают пылать.

Нож в пальцах предательски дрожит.

Господи, Лида, ты же просто чистишь картошку!

Но этот шрамированный великан за моей спиной, кажется, настроен на совсем другое меню.

– Арон, – выдавливаю неверным голосом, – если ты не перестанешь… мы останемся без ужина.

– Я не голоден, – шепчет, его ладонь, всё еще пахнущая металлом, осторожно ложится мне на талию, притягивая еще плотнее к себе.

Рэй на другом конце кухни громко роняет кочергу, и я вздрагиваю, понимая, что мы здесь не одни.

Но Арон, кажется, вообще забыл о существовании остального мира.





Глава 24


Я практически выпрыгиваю из-под рук Арона, чуть не опрокинув табурет.

Рэй стоит у печи, и его лицо сейчас напоминает посмертную маску великого полководца: холодное, застывшее и пугающе спокойное.

Только желваки на скулах так перекатываются, что, кажется, сейчас искры полетят.

– Дрова на месте, госпожа, – чеканит он, и в его голосе столько льда, что можно было бы охладить целое ведро вина. – Какие будут дальнейшие указания?

Арон за моей спиной тяжело выдыхает, и я буквально кожей чувствую его недовольство. Он медленно поднимается, возвращаясь к своей картошке, но делает это с таким видом, будто я только что отобрала у него самое ценное сокровище в мире.

– Да… э-э… – я судорожно пытаюсь собрать мысли в кучу. – Нам нужно масло. И специи. И, кажется, я видела в кладовой за кухней пару бутылок старого вина для соуса.

Я быстро иду к узкой двери в конце кухни, ведущей в глубокую кладовую. Мне жизненно необходимо сбежать из этого душного, пропитанного тестостероном пара хотя бы на минуту.

– Я помогу, – раздается за спиной голос Рэя.

Тон такой, что спорить бесполезно – это приказ, завуалированный под предложение.

А я еще как бы… не научилась повелевать ими, как настоящая госпожа, да и вряд ли когда-нибудь научусь.

На самом деле, быть госпожой – не для меня. Максимум что я могу – прикрикнуть на корову, забравшуюся в кусты.

В кладовой темно и пахнет старым камнем, сушеной лавандой и чем-то пыльным.

Единственное маленькое окошко под потолком едва пропускает синеватый свет сумерек. Я судорожно шарю глазами по полкам, пытаясь найти нужные кувшины, и ухожу в самую глубь помещения, где тени становятся густыми и осязаемыми.

– Где же оно… – бормочу, протягивая руку к верхней полке.

Пальцы задевают что-то холодное, и я вскрикиваю, когда тяжелая бутылка начинает опасно крениться и уже готовлюсь к звону разбитого стекла, но тут из темноты бесшумно вырастает фигура.

Рэй.

Он перехватывает бутылку в полете с такой сверхъестественной скоростью, что я даже не успеваю моргнуть.

Его движения – это отточенная грация опасного хищника. Он не отстраняется. Наоборот, делает шаг вперед, и я оказываюсь зажатой между его высоким, подтянутым телом и холодным стеллажом со специями.

Он молчит, но его присутствие заполняет собой всю кладовую.

– Ты напугана, госпожа, – его голос в этой тишине звучит удивительно низко и вибрирующе.

– Я просто… не ожидала, – выдыхаю.

Рэй медленно ставит бутылку на полку, но его рука остается там, над моей головой, преграждая путь к выходу. Он наклоняется ниже.

Я вижу блеск его синих глаз в полумраке – они сейчас кажутся темными, почти черными.

– Мастер клинка должен уметь контролировать не только свое оружие, но и пространство вокруг себя, – шепчет он, и его губы находятся пугающе близко к моему виску. – Ты слишком беспечна, Лида. В этом доме тени имеют уши, а воины… у воинов длинная память.

Он медленно проводит другой рукой по моему предплечью, и его хватка – стальная, властная, лишенная той робкой нежности, которую проявлял Арон.

– Арон хороший солдат, прямолинейный и тяжелый. А я… я предпочитаю точность.

Его пальцы находят мой пульс на запястье. Я чувствую, как он слегка сжимает его, фиксируя мою руку. В этой темноте, в окружении ароматов пряностей, всё кажется нереальным. Кажется, Рэй привык командовать, и сейчас он явно дает мне понять, что его место в этом гареме не будет вторым.

– Один удар – в самое сердце, – продолжает он, и я чувствую его дыхание на своей щеке.

Мое сердце пускается вскачь.

Если сейчас заглянет Нел или Арон, в этой кладовой станет слишком жарко даже для кузни.

Но Рэй, кажется, совсем не боится быть пойманным.

Он медленно сокращает последние сантиметры между нами…





Глава 25


Рэй

Когда она срывается с места и почти бегом устремляется к кладовой, я провожаю её взглядом, который, кажется, должен прожечь дыру в её тонкой рубашке.

Пальцы до боли сжимают кочергу – этот кусок железа кажется мне сейчас единственным якорем, удерживающим меня от того, чтобы не швырнуть Арона через всю кухню.

– Я помогу, – бросаю.

Иду следом.

Сапоги тяжело и ритмично бьют по каменным плитам пола. Каждый шаг – борьба. В голове пульсирует одна-единственная мысль: «Почему он?».

Почему этот шрамованный медведь, чье место у наковальни, уже успел оставить на ней свой запах?

Всю мою жизнь меня учили, что путь к цели – это кратчайшая прямая. Если хочешь захватить высоту – штурмуй. Если хочешь сломить врага – бей в слабое место.

Но Лида не враг. И она не высота. Она – нечто такое, для чего в моем арсенале просто нет подходящего оружия.

Я захожу в кладовую, и тяжелая дверь за моей спиной закрывается с тихим, зловещим щелчком.

Здесь царит полумрак, пахнущий пылью, сушеным чабрецом и… ею.

Она пахнет дождем, свежестью и тем едва уловимым ароматом страха и возбуждения, который я, как опытный гончий пес, чую за версту.

Мой пульс бьет в виски тяжелым кованым молотом.

Всю свою осознанную жизнь я был инструментом.

В ямах нас учили, что у меча нет воли, а у элитного раба – желаний. «Ты – сталь, Рэй. Ты – щит и разящий клинок. Сталь не чувствует тепла, она лишь забирает его у врага», – твердил наставник, вбивая эти истины вместе с кровью и выбитыми зубами.

Я привык к холоду. К дисциплине. К тому, что мое тело принадлежит государству, а душа – мертвым богам войны. Но сейчас, глядя на эту женщину в полумраке, я чувствую, как мои внутренние бастионы рушатся, превращаясь в щебень.

Когда я увидел их в кузне... когда услышал этот хриплый, надрывный стон Лиды и увидел багровое сияние кристалла, внутри меня что-то сдохло. А на его месте родилось чудовище.

Я – командир, выше Арона по рангу, по силе, по тактическому весу. Но он... он уже вошел в неё, оставил свой след, пока я стоял снаружи и сторожил их покой как верный пес.

Ревность? Нет, это слово слишком мелкое. Это была жажда. Первобытная, черная потребность заявить свои права на ту, что вырвала нас из ада невольничьего рынка.

Я хочу быть её рабом. Не тем, что охраняет двери, а тем, чье имя она будет выстанывать в темноте, впиваясь ногтями в спину.

Проблема в том, что я не знаю, как это делать. Я мастер тринадцати видов боя, могу перерезать горло часовому так, что он не успеет издать ни звука, но никогда в жизни не соблазнял женщину.

Здесь всё иначе. Лида... смотрит на нас как на людей. И это обезоруживает.

Я действую наобум.

В голове нет четкого плана захвата, только инстинкты, подсмотренные когда-то в богатых домах.

Просто иду за ней в темноту кладовой.

прижимаю её к полкам.

Рука ложится над её головой, перекрывая путь. Я чувствую, как она вздрагивает, и это маленькое движение едва не лишает меня остатков рассудка.

«Не сломай её, Рэй», – приказываю себе.

Руки привыкли душить и ломать кости, я не знаю, как прикасаться к такой хрупкой коже нежно.

Наклоняюсь ниже, почти касаясь её уха. Пальцы, грубые и мозолистые от рукояти меча, осторожно находят её запястье. Я фиксирую её руку у стены – не больно, но властно.

И все равно чувствую себя идиотом. Наверное, со стороны это выглядит нелепо – то, что я зажимаю женщину среди мешков с крупой. Но мне плевать.

– Ты слишком много думаешь, Лида, – хриплю, и мой собственный голос кажется мне чужим, сорванным.

Я не знаю, что делать дальше.

Поцеловать её? Сорвать эту одежду, которая пахнет Ароном?

Пока просто смотрю в её глаза, пытаясь найти в них хотя бы тень того желания, которое она дарила кузнецу.

Действую вслепую, бросаюсь на амбразуру, надеясь, что этот мой «маневр» сработает. Что она не оттолкнет меня.

Чувствую, как её пульс под моими пальцами начинает частить. Это хороший знак. Или она просто боится?

Черт возьми, Лида... дай мне хотя бы шанс доказать, что я достоин не меньше, чем он.





Глава 26


Лида

В темноте кладовой время застывает, превращаясь в густой, тягучий кисель.

Рэй нависает надо мной, перекрывая собой единственный путь к спасению. Его рука, зафиксировавшая моё запястье, кажется стальным обручем.

– Ты слишком много думаешь, Лида, – его голос, хриплый и сорванный, вибрирует прямо у моего уха, заставляя внутренности сжаться в тугой узел.

Я молчу. Воздуха катастрофически не хватает.

Чувствую спиной жёсткие полки, а впереди – его доспех, пахнущий металлом и опасностью. Я не пытаюсь вырваться.

– Рэй… – выдыхаю, дыхание разбивается о его шею.

– Тише, – обрывает он.

Он медленно разжимает пальцы на моем запястье, но не для того, чтобы отпустить. Его ладонь лезет в карман своего доспеха и достаёт нечто, что заставляет меня похолодеть.

Маленький, невзрачный кристалл, но он не пульсирует багровым, как тот, что был в руках инспекторши…

Эта штуковина светится ровным, мертвенно-серым светом. Цвет пепла.

– Что это? – шепчу, глядя на этот осколок смерти.

– Маячок, – Рэй подносит его ближе к моему лицу, и в его синих глазах я вижу отражение этого серого сияния. – Я заметил, как эта змея инспекторша подкинула его в траву у порога, когда мы выходили. Она хочет официального повода, чтобы вернуться с карательным отрядом.

Сердце пропускает удар.

– Серый… что это значит?

– Это значит неисправность, – Рэй снова прижимает меня к полкам, и теперь его близость ощущается иначе. Тяжелее. – Магия поместья признала Арона, но только его. Для ордена остальные твои рабы – дефект. Дикие псы, которых нужно утилизировать.

Он наклоняется так близко, что наши губы почти соприкасаются.

– Они вернутся, Лида. Скоро. И если этот маячок не сменит цвет на золотой или хотя бы на глубокий фиолетовый… они просто выжгут этот замок вместе с нами.

Я облизываю пересохшие губы.

В голове пульсируют множество мыслей.

Паника подкатывает к горлу холодным скользким комом. Я не хочу их смерти. Боже, я всего лишь хочу спокойной жизни, и заботиться о Зорьке.

– А как... – мой голос звучит тонко, надтреснуто. – Как сделать так, чтобы маячок стал хоть фиолетовым?

Рэй не отводит взгляда. Его синие глаза в полумраке кажутся бездонными колодцами, в которых плещется не только дисциплина, но и что-то тёмное, голодное.

– Закрепить связь еще с кем-то из рабов, – чеканит он, его рука на моей талии сжимается чуть сильнее, притягивая меня к жёсткому доспеху.

По спине пробегает озноб. Он говорит об этом так, будто речь идёт о каких-то бытовых вещах… а не о том, чтобы заняться сексом с еще одним мужчиной, которого я едва знаю.

– И сколько у нас времени? – спрашиваю, сердце пускается вскачь, вбиваясь в рёбра.

Смотрю на серый кристалл в его руке. Он кажется мне крошечной бомбой замедленного действия.

Мысли мечутся, как напуганные птицы в клетке.

Я не могу позволить им умереть из-за моей нерешительности или глупых моральных принципов моего мира.

– Сложно сказать, может, до утра, или всего час, – Рэй наклоняется так низко, что его щетина задевает мой висок. – Кристалл-маячок работает на импульсах.

Меня накрывает волна чистого, беспримесного ужаса. Всего час.

Рэй стоит так близко, что я чувствую его запах – морозный воздух, кожа и едва уловимая нотка металла. Его аура властности давит на меня, но сейчас это не пугает.

Наоборот, в его железной уверенности я ищу спасение.

Смотрю на него, и страх за них перевешивает всё остальное. Если плата за их спасение – моё тело, то к чёрту сомнения.

Адреналин паники внезапно трансформируется во что-то другое – острое, тягучее, заставляющее колени дрожать.

– Значит, фиолетовый… – шепчу, глядя ему прямо в глаза. – И другого выхода нет?

– Определенно… нет, – шепчет он мне в губы и наклоняется еще ниже, стирая последние сантиметры, что отделяют нас от прикосновения.





