Глава 1


— Граф и графиня Хавершем!

Голос камергера поднялся под самый потолок и словно повис среди позолоты, света и гула множества голосов. Я шагнула вперед прежде, чем успела подумать, с какой ноги следовало начинать, и три ярда атласа послушно потянулись следом по паркету.

Мадам Лефевр была права во всем, включая то, чему я до последнего отказывалась верить. Боковые обручи раздвигали юбку почти на три фута, так что в двери приходилось входить слегка повернувшись, и я уже успела увидеть, как это проделали две герцогини, дочь маркиза и одна из принцесс, не выказав при этом ни малейшего неудобства. Три страусовых пера надо лбом довершали впечатление; при каждом шаге они покачивались и норовили попасть мне в глаз. В таком виде мне и предстояло впервые предстать перед королем.

— Не смотрите назад, — едва шевельнув губами, произнес Артур, ведя меня под руку. — Шлейф все еще при вас.

— Откуда вы знаете?

— Я вижу лица тех, кто идет следом. Пока никто не упал.

Я чуть не повернула к нему голову.

— Артур.

— Катрин, еще три минуты приличий, и можете снова стать собой.

Это обещание несколько примирило меня с происходящим.

Зала оказалась жарче, чем я ожидала. Восковые свечи горели в люстрах, канделябрах и настенных бра, их свет множился в зеркалах и дробился на камнях, а под высоким потолком уже собиралось легкое сизое марево. Пахло нагретым воском, пудрой, розовой водой, духами и потом, который не могли победить никакие благовония: слишком много людей несколько часов подряд находились в слишком тяжелой одежде.

По обе стороны оставленного для представляемых прохода стояли придворные. Одни разговаривали, другие откровенно разглядывали вновь прибывших, третьи делали и то и другое одновременно, причем с тем совершенством, которое, должно быть, приобретается лишь годами упражнений.

Я чувствовала эти взгляды почти физически. На белом атласе мадам Лефевр настояла сама, старое золото шлейфа выбрала я, и теперь мне оставалось надеяться, что вместе они производят именно то впечатление, за которое я заплатила сумму, способную прокормить семью Маршей едва ли не год.

— Не поправляйте перья, — тихо сказал Артур.

Рука уже успела подняться к виску и я ее опустила.

— Вы намерены всю дорогу мной командовать?

— Исключительно до короля. После него вы можете объявить войну Франции, если пожелаете.

— Мир подписан две недели назад.

— Тем более произведете впечатление.

Впереди нас представляли молоденькую девушку с матерью. Девушка была хорошенькая, белокурая и так бледна, что румяна на щеках казались нарисованными на фарфоре. Перья над ее головой заметно дрожали. Мать шепнула ей что-то, не меняя улыбки, та судорожно вдохнула и сделала еще два маленьких шага.

Мне неожиданно стало ее жаль. Для нее сегодняшний вечер, вероятно, означал начало сезона, первые настоящие выходы, взгляды подходящих мужчин, материнские расчеты и все то, через что проходила каждая девушка ее круга. Мне было проще. Я уже была замужем, состояние мое не зависело от того, понравлюсь ли я кому-нибудь в этой зале, а самого мужа в случае крайней необходимости можно было взять под руку и увезти обратно в Норфолк.

Я покосилась на Артура.

— Что?

— Ничего.

— Вы смотрите на меня так, словно только что приняли решение, о котором мне лучше не знать.

— Я подумала, что чрезвычайно удачно вышла замуж.

Он повернул голову.

— Катрин, если вы намерены говорить мне подобные вещи, выбирайте менее опасные места. Я могу расчувствоваться перед королем.

Ответить я не успела. Девушка впереди нас поднялась из реверанса, отступила с помощью матери, камергер снова назвал наши имена, и через несколько шагов передо мной оказался Георг III.

Я успела увидеть его прежде, чем опустила глаза. Королю шел шестьдесят четвертый год. Он был крупным, заметно располневшим, лицо казалось краснее, чем на портретах, веки тяжелыми, однако больше всего запоминались глаза — светлые, выпуклые и неожиданно внимательные. Среди людей, увешанных орденами, шитьем и драгоценностями, сам он выглядел почти сдержанно, и от этого почему-то казался еще заметнее.

Я присела в реверансе, мысленно поблагодарив мадам Лефевр за три мучительных репетиции.

— Хавершем.

— Ваше величество.

— Норфолк, не так ли?

— Да, ваше величество.

— Хорошая земля. Очень хорошая. Что держите?

— Овец, ваше величество. Ячмень и пшеницу.

— Ячмень! — Король сразу оживился. — Вот видите. А мне говорят, будто цена зерна непременно должна упасть, потому что заключен мир. Вздор. Земля не знает, заключен мир или нет. Земля знает, хорошо ли с ней обращаются.

— Боюсь, ваше величество, мои арендаторы сказали бы то же самое о землевладельцах.

Король быстро посмотрел на него и вдруг улыбнулся.

— Верно. Совершенно верно. Ваши арендаторы умнее моих министров.

Артур поклонился, ничем не показав, что только что получил от короля комплимент весьма сомнительного свойства.

— Кок в Холкеме, — продолжал Георг. — Знаете его?

— Разумеется, ваше величество.

— Толковый человек. Репа, ячмень, клевер, пшеница. Все на глазах, все известно, а половина землевладельцев по-прежнему оставляет поле под паром и потом жалуется, что земля их не кормит. Я ему говорил: покажите им цифры. Люди верят цифрам, когда не желают верить здравому смыслу.

На последних словах взгляд короля переместился на меня и я тотчас склонила голову.

— Графиня Хавершем.

— Ваше величество.

Он смотрел на меня несколько мгновений, и мне показалось, что это длится гораздо дольше, чем было на самом деле.

— Да, — произнес он наконец. — Наслышан о вас.

Всего два слова. Я ждала продолжения, но его не последовало. Король еще раз посмотрел на меня, словно сверяя увиденное с чем-то уже известным, затем коротко кивнул.

— Берегите Норфолк, Хавершем. Хорошее графство. Очень хорошее. И ячмень берегите.

Следующие уже приближались, и нам пришлось отойти. И лишь оказавшись у высокого окна, где между шторами и колонной нашлось немного свободного места, я позволила себе выдохнуть.

— Ну вот, — произнес Артур. — Королевство устояло.

— Артур.

— Я тоже чрезвычайно этому рад.

— Он сказал, что обо мне наслышан.

— Я присутствовал.

— И?

— И я бы на вашем месте пока удовольствовался тем, что его величество знает ваше имя.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я.

— Именно поэтому и советую удовольствоваться.

Я укоризненно посмотрела на него.

— Король говорит такое каждой второй представленной даме?

— Нет. Каждой второй даме он говорит, что рад ее видеть, спрашивает о здоровье отца или вспоминает ее дядюшку. Если дама молода, может заметить, что она похожа на мать. Если стара — что давно ее не видел. С вами он не сделал ничего из перечисленного.

— Очень утешительно.

— Я и сегодня не ставил перед собой такой задачи.

— Не ищите сейчас ответа, Катрин. Здесь слишком много людей, которые с удовольствием заметят, что вы его ищете.

Я уже хотела возразить, но вместо этого снова посмотрела в сторону королевского кресла и почти сразу заметила Вэнса. Он стоял шагах в трех от короля, чуть позади и сбоку, там, где не задерживались люди, ожидавшие представления. На нем был темный придворный костюм, почти лишенный блеска, и среди золота, цветного бархата, лент и орденов эта сдержанность делала его заметнее многих.

Георг говорил с ним. Не обменивался любезностями, не принимал поклон — говорил, быстро и оживленно, подавшись вперед и дважды ткнув пальцем в воздух. Вэнс слушал, отвечал что-то короткое; король тотчас хлопнул ладонью по подлокотнику и продолжил.

— Катрин.

— Да?

— У вас сделалось лицо.

— Какое?

— То самое, с которым вы обычно обнаруживаете, что кто-то солгал вам в счетах.

Я отвернулась от короля.

— Лучше?

— Значительно. Теперь вы выглядите так, словно намерены солгать сами.

— Прекрасно. Значит, я наконец начинаю соответствовать месту.

Уголок его рта дрогнул, но ответить он не успел. У окна становилось тесно: следующая представленная семья уже отходила от короля, проход снова заполнялся людьми, и нас понемногу вытеснили к середине залы. Мимо протиснулся лакей с подносом, за ним проплыла пожилая дама в голубом атласе, вынудив Артура отступить перед ее обручами, а я едва успела подобрать шлейф, прежде чем на него наступил какой-то рассеянный джентльмен.

— Нам лучше отойти чуть дальше, — заметил Артур, предлагая мне руку.

Мы успели сделать всего несколько шагов, когда сквозь гул голосов донеслось знакомое:

— Дорогая!

Леди Уилкс пробиралась к нам через толпу в сиреневом атласе и жемчугах. Белые перья в ее прическе покачивались над головой при каждом шаге и были такой высоты, что рядом с ними мои собственные три показались верхом умеренности. Она ловко обогнула остановившихся посреди прохода джентльменов, переждала, пока перед ней протиснется встречная пара, каким-то чудом разминулась обручами еще с одной дамой и наконец добралась до нас.

— Безупречно. Решительно безупречно. — Леди Уилкс отступила на полшага и оглядела меня с головы до ног. — И я никому не скажу, что неделю назад этого платья еще не существовало. Мадам Лефевр заслуживает памятника.

— Передайте ей это непременно. Желательно после того, как я расплачусь.

— Нет, после того будет поздно. — Леди Уилкс поправила веером выбившийся локон у виска. — Господи, до чего же невозможно стоять в этих обручах. Каждый раз клянусь, что больше сюда не приеду, и каждый раз являюсь снова.

— Зачем?

Она посмотрела на меня так, словно вопрос был почти неприличным.

— Дорогая, потому что здесь бывают все. А тем, кто не бывает, следующие полгода приходится объяснять, почему их не было.

Я рассмеялась.

За спиной леди Уилкс как раз пытались разминуться две дамы, и попытка эта требовала от обеих такого сложного маневра, что разговор вокруг на несколько мгновений стих. Одна повернулась боком, вторая попятилась, зацепила обручами чей-то шлейф и остановилась с улыбкой, которой могла бы позавидовать мученица первых веков христианства. Лакей с подносом воспользовался заминкой, скользнул между ними и исчез прежде, чем дорога снова закрылась.

Леди Уилкс раскрыла веер и, прикрыв им нижнюю половину лица, сказала:

— Кстати, он здесь.

Спрашивать, о ком речь, мне не понадобилось.

— Я заметила.

— Заметили? Дорогая, его заметил весь двор. Он впервые появляется здесь и вместо того, чтобы с надлежащей скромностью держаться у стены, стоит возле кресла его величества и рассуждает с ним так, словно проделывает это по четвергам.

Она едва заметно повела веером. Вэнс по-прежнему находился у возвышения. Теперь рядом с ним стоял еще один мужчина, которого я не знала; король говорил обоим, но смотрел преимущественно на Вэнса.

— Леди Мортон уверяет, что он оказывает какие-то услуги казначейству, миссис Палмер клянется, будто он ссудил короне четверть миллиона, а сэр Хэмфри Вейн десять минут назад потребовал от меня объяснить, каким образом человек, который ни дня не заседал в парламенте, оказался в двух шагах от короля.

— И что вы ему ответили?

— Что деньги, дорогая, входят в те двери, у которых титулы иногда стучатся три поколения.

Она была так довольна собственной фразой, что я не стала портить ей удовольствие.

— И сэр Хэмфри?

— Обиделся. Следовательно, я попала в точку.

Ответить я не успела. Толпа возле дальней двери пришла в движение; несколько мужчин отступили в стороны, затем одна из дам торопливо оборвала разговор, кто-то за ее плечом поклонился, и эта волна медленно покатилась через залу к нам.

Леди Уилкс выглянула из-за веера.

— А вот теперь, дорогая, я вас оставлю.

— Почему?

— Потому что его королевское высочество идет сюда, а я уже достаточно стара, чтобы не стоять между принцем Уэльским и тем, к кому он направляется. — И она исчезла с удивительной для ее обручей быстротой.

Наследник действительно шел к нам. Я видела его прежде издали, однако вблизи первое впечатление оказалось сильнее. Ему не было еще сорока, но полнота уже изменила некогда красивое лицо. Одет он был великолепно — синий бархат, серебряное шитье, кружево, бриллианты на руках, — и все это каким-то образом не выглядело на нем чрезмерным. Он носил роскошь так же естественно, как Артур носил свой старый домашний халат: без малейшего сомнения в том, что именно так все и должно быть.

За ним держались трое джентльменов. Шагов за пять до нас принц едва заметно повернул голову, и все трое отстали.

— Хавершем.

Артур поклонился.

— Ваше королевское высочество.

— Я слышал, вы нынче женаты. Наконец-то обнаружил человека, способного удивить меня после тридцати лет знакомства.

— Боюсь, сэр, мне остается лишь сожалеть, что я так долго медлил.

— Не сожалейте. Я ценю редкие удовольствия.

Он повернулся ко мне, и я тотчас присела.

— Графиня Хавершем. Признаться, я давно желал быть вам представлен. Мой брат говорит о вас с такой настойчивостью, что я начинаю подозревать в нем способность к постоянству.

— Его высочество был чрезвычайно добр ко мне, сэр.

— Уильям добр ко всякому, кто имеет отношение к кораблям. Или к тому, чем на этих кораблях кормят людей.

Улыбка у него оказалась неожиданно обаятельной.

— Вы позволите?

Рука уже была протянута, я успела увидеть лицо Артура. Ни предупреждения, ни одобрения — только чуть приподнятая бровь.

— Для меня это честь, сэр.

Музыканты как раз начинали новый контрданс и слава богу. При дворе я предпочла бы пройти босиком по углям, чем выяснять, каким образом следует вальсировать в юбке шириной с обеденный стол; контрданс по крайней мере позволял двигаться мелкими фигурами, расходиться и снова сходиться, а главное — не требовал непрерывного разговора.

Первые такты принц молчал. Он двигался несколько тяжелее, чем можно было ожидать от человека, столько лет славившегося танцами, но все еще безошибочно. Когда фигура снова поставила нас рядом, он произнес:

— Уильям уверяет, будто вы кормите половину флота. Причем рассказывает об этом так, словно лично носит за вами корзины.

— Его высочество преувеличивает мои заслуги. Я поставляю сушеное мясо и овощи по контракту, сэр, как любой другой поставщик Адмиралтейства.

— Как любой другой? — В его голосе прозвучало неподдельное веселье. — Графиня, я знаю по имени трех поставщиков Адмиралтейства, и двое из них уже умерли. Вы решительно не похожи ни на одного.

Нас развела фигура. Я прошла между двумя парами, повернула, едва не задев чужие перья своими, и снова оказалась напротив него.

— Но Уильям занят вами вовсе не поэтому, — продолжил принц. — Вот что действительно любопытно.

— Не уверена, что понимаю вас, сэр.

— Понимаете. Но мне нравится ваша попытка.

Он дождался следующего движения и, когда мы оказались ближе, продолжил уже тише:

— Мой брат всю жизнь оставался моряком, даже находясь в десяти милях от воды. Фрегаты, офицеры, Вест-Индия, ром, женщины — порядок мог меняться, содержание никогда. А теперь он рассуждает о снабжении, вдовах матросов, стоимости угля и каких-то совершенно невыносимых цифрах.

— Возможно, он всегда об этом думал, сэр, но прежде не находил среди своих собеседников желающих слушать.

Принц посмотрел на меня внимательнее.

— Вы его защищаете.

— Нет, сэр. Я лишь не люблю, когда человеку приписывают перемену характера там, где он всего лишь перестал скрывать одну его сторону.

На этот раз он рассмеялся по-настоящему.

— Теперь понимаю.

— Что именно?

— Почему Уильям о вас говорит.

Музыка снова развела нас. Комплимент был произнесен так легко, почти небрежно, и все же я его услышала. Так же, как заметила два взгляда из-за плеча соседней пары и то, что одна из пожилых дам у стены уже шептала что-то подруге. Завтра половина Лондона будет знать, что принц Уэльский танцевал с новой графиней Хавершем, а послезавтра появится объяснение зачем.

— А что будете делать вы? — спросил принц, когда мы снова сошлись.

— Простите, сэр?

— С миром. Война закончена, флот сокращают, военные расходы тоже. Я полагаю, вы не из тех, кто станет сидеть у окна и оплакивать потерянные контракты.

— Не стану.

— Я так и думал.

— Люди не перестали есть оттого, что в Амьене поставили подписи.

Он улыбнулся.

— Удивительное утверждение. В Уайтхолле оно многих поставило бы в тупик.

— Тогда, вероятно, мне не следует произносить его в Уайтхолле.

— Напротив. Вам следует произносить его именно там.

Он сказал это все еще легко, однако я насторожилась. Следующая фигура снова заставила нас разойтись. Когда мы оказались рядом, голос его сделался почти ленивым.

— Бывайте у меня, графиня. В Карлтон-хаусе собирается множество чрезвычайно умных людей, — продолжил он, — и почти все они способны говорить часами, не сообщив ничего, чего нельзя было бы выразить в двух предложениях. Мне было бы приятно иногда видеть там человека с противоположным недостатком.

— Вы оказываете мне большую честь, сэр.

— Не преувеличивайте. Я всего лишь приглашаю вас на вечер, а не предлагаю государственную должность.

Улыбка его стала шире.

— Пока.

Я тоже улыбнулась, хотя последнее слово мне совершенно не понравилось.

— Тогда мне остается принять приглашение в том виде, в каком оно сделано.

— Разумно. Уильям не обманул: вы осторожны.

— Не помню, чтобы его высочество называл меня осторожной.

— Он не называл.

Фигура закончилась прежде, чем я успела решить, был ли это ответ или предупреждение. Принц подвел меня обратно к Артуру, поклонился и задержался лишь настолько, чтобы произнести:

— Надеюсь вскоре видеть вас, графиня.

— Ваше королевское высочество.

Он ушел, и несколько мгновений мы с Артуром молча смотрели ему вслед.

— Ну? — спросил муж.

— Он пригласил меня в Карлтон-хаус.

Артур подумал.

— Быстро.

— Сегодня вы уже второй человек, который считает необходимым сообщать мне очевидное.

— Простите. — Он оперся обеими руками на набалдашник трости. — Я полагал, что на это уйдет хотя бы год.

— Это должно меня успокоить?

— Ни в малейшей степени, — безжалостно ответил муж и едва слышно добавил, — не поворачивайтесь сразу.

— Почему?

— Потому что к нам идет ваш знакомый.

— Какой именно?

Но Артур не успел ответить, Вэнс был уже рядом. Вблизи его придворный костюм казался еще строже: темный, почти черный суконный фрак, белый жилет, безукоризненно повязанный галстук, никаких драгоценностей, кроме часов, цепочка которых едва виднелась у жилета. Среди мужчин, будто соревновавшихся друг с другом в количестве золота на квадратный дюйм, эта сдержанность невольно обращала на себя внимание.

— Леди Хавершем.

Он поклонился мне, затем повернулся к Артуру.

— Милорд. Мы, кажется, прежде не имели удовольствия быть представленными друг другу. Эшворт.

— Хавершем.

Артур ответил на поклон и оглядел его с обстоятельностью, которая у другого человека могла бы показаться невежливой, но у него почему-то всегда сходила за рассеянность.

— Впрочем, ваше имя мне знакомо.

— Надеюсь, милорд, не настолько хорошо, чтобы лишить меня возможности произвести собственное впечатление.

— В моем возрасте, лорд Эшворт, человек уже редко позволяет чужому мнению избавить себя от этого труда.

— Рад это слышать.

Они обменялись взглядами, и мне отчего-то показалось, что за эти несколько совершенно учтивых фраз оба успели узнать друг о друге больше, чем собирались показать.

Затем Вэнс снова повернулся ко мне.

— Миледи, позволите просить у вас следующий танец?

И вот здесь мне следовало отказаться. Поводов хватало с избытком: ноги уже ныли, обручи после нескольких часов стояния начинали по-настоящему резать бока, а шлейф трижды наступали те, кто имел несчастье приблизиться ко мне сзади. Артур находился в двух шагах и не сказал бы ни слова, если бы я сослалась на одну из этих причин, но я все же протянула руку.

— Позволю.

Музыканты уже брали первые такты. Рядом со мной молодая дама в розовом торопливо оправляла перчатку, ее кавалер что-то шепнул и тут же замолчал, заметив нас. Чуть дальше повернула голову леди Мортон. Еще одна дама, имени которой я не знала, проводила Вэнса лорнетом до самого нашего места в фигуре.

Разумеется. Полчаса назад я танцевала с наследником, теперь с человеком, которого весь двор обсуждал с момента его появления возле королевского кресла. К утру мне, вероятно, припишут политическую партию и любовную связь.

Первую фигуру мы прошли молча. Приходилось следить за каждым шагом: придворные обручи требовали куда больше места, чем обычное платье, а пары стояли теснее, чем хотелось бы. Я дважды едва не задела юбкой соседнюю даму, один раз почувствовала, как чужой шлейф скользнул по моему, и только благодаря руке Вэнса, вовремя оказавшейся под моими пальцами, не наступила на собственный подол при повороте.

Когда фигура снова поставила нас рядом, он негромко произнес:

— Вы сердитесь на меня.

— Что заставило вас так решить?

— Вы еще ни разу не улыбнулись.

Я повернула голову ровно настолько, насколько позволяла фигура.

— Не знала, что это входит в обязанности вашей партнерши.

— Ни в коем случае.

— Значит, вы жалуетесь?

— Скорее пытаюсь понять, чем заслужил перемену.

Нас снова развели. Между нами оказалось сразу четыре человека, и несколько тактов я видела Вэнса только урывками: темное плечо за белым пером, профиль между двумя высокими прическами, руку, которую он протянул другой даме по рисунку танца. Когда мы вновь сошлись, выражение его лица оставалось таким же спокойным.

— Возможно, никакой перемены нет.

— Боюсь, миледи, это было бы еще менее лестно.

— Вы слишком требовательны, лорд Эшворт.

— Скорее слишком уверен в собственной наблюдательности.

— Опасное качество.

— Лишь до тех пор, пока мне не докажут, что я ошибся.

Он успел произнести последнее слово прежде, чем музыка снова заставила нас отвернуться друг от друга. Я почувствовала, как край обруча уперся в чужую юбку, торопливо сместилась на полшага и услышала сзади тихое раздраженное шуршание шелка. Мадам Лефевр могла сколько угодно утверждать, что к придворному платью привыкают; лично я начинала подозревать, что все женщины в этой зале просто годами совершенствовали умение страдать с достоинством.

При следующем сближении я спросила:

— Вы всегда предупреждаете людей заранее?

Вэнс чуть приподнял бровь.

— О чем именно?

— Чтобы они не составляли о вас слишком хорошего мнения.

— Только тех, чье мнение мне небезразлично.

Ответ прозвучал так тихо, что я едва не решила, будто ослышалась. Но он смотрел прямо на меня, и в нескольких шагах от нас леди Мортон как раз перестала слушать своего кавалера.

— Опасная оговорка, милорд.

— Боюсь, это вовсе не была оговорка.

Музыка увела его от меня прежде, чем пришлось отвечать, и я была за это почти благодарна.

Следующая фигура оказалась сложнее. Пары менялись местами, приходилось проходить между двумя рядами, поворачиваться, не задев чужие обручи, и в какой-то момент шлейф дернулся у меня за спиной. Я машинально замедлила шаг. Вэнс заметил первым. Он не обернулся и не сделал ничего, что могло бы привлечь внимание, только чуть изменил направление, дав мне лишние полшага пространства, и ткань освободилась.

— Вы видели меня возле короля, — произнес он.

— Вас видела вся зала.

— Это несколько утешает.

— Напрасно. Леди Мортон уже определила вас в казначейство, миссис Палмер ссудила от вашего имени короне четверть миллиона, а сэр Хэмфри Вейн возмущен тем, что вы добрались до королевского кресла, не просидев ни дня в парламенте.

Он рассмеялся негромко, и две головы в соседнем ряду тут же повернулись в нашу сторону.

— Последнее действительно непростительно.

— Я тоже так подумала.

Мы поменялись местами с соседней парой. Его ладонь снова легла под мою, на этот раз чуть дольше, пока фигура не позволила разойтись.

— А вы, графиня? — спросил он. — Какое объяснение выбрали вы?

Вопрос прозвучал почти лениво, но глаза у него не улыбались.

— Пока никакого.

— Не верю.

— Это уже ваша забота.

— Справедливо.

На несколько мгновений разговор оборвался. Рядом прошла другая пара; высокий кавалер едва не задел меня локтем, извинился одними губами, а за его плечом я увидела короля, все еще окруженного людьми. Вэнс тоже машинально взглянул туда, и этого короткого движения оказалось достаточно.

— Его величество питает слабость к механизмам. Часы, модели, сельскохозяйственные машины... Покажите ему устройство, назначение которого не очевидно с первого взгляда, и все остальное на некоторое время перестанет существовать.

— И вы показываете ему устройства?

— Иногда объясняю те, что показывают другие.

Это была правда и именно поэтому она раздражала сильнее лжи. Я уже научилась узнавать эту его манеру: дать ответ совершенно точный, без единого ложного слова, и оставить за ним ровно столько пустого пространства, сколько потребуется, чтобы спрятать самое важное.

— Очень удобный ответ.

— Я старался.

— Нет. Если бы старались, придумали бы ложь.

На этот раз он перестал улыбаться. Нас опять развела фигура, но взгляд он отвел не сразу, и несколько шагов мы продолжали смотреть друг на друга через плечи танцующих между нами людей.

Когда снова встретились, Вэнс спросил:

— Вы предпочли бы?

— По крайней мере, я знала бы, что вы намерены меня обмануть.

— А теперь?

Я задержалась на долю секунды, едва не пропустив движение, и его пальцы тут же коснулись моих, направляя дальше. Совсем легко, так, чтобы никто вокруг не заметил ни ошибки, ни помощи.

— Теперь я знаю только, что вы не намерены говорить мне все.

— Это уже довольно много.

— Для вас, возможно.

Он смотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость.

— Для вас тоже.

Музыка оборвалась на последнем аккорде, вокруг зашуршали юбки и одновременно склонились головы. Он поклонился, я присела, осторожно удерживая равновесие на уставших ногах, а когда выпрямилась, почувствовала, как обручи снова неприятно впились в бока.

Обратно к Артуру мы шли медленно, вынужденные лавировать между расходившимися парами. Мне дважды пришлось подбирать шлейф, чтобы не дать на него наступить, а один лакей с пустым подносом застыл у колонны, пропуская нас, хотя места рядом оставалось ровно столько, чтобы пройти боком.

— Вы так и не спросили, — сказал Вэнс негромко.

Я повернула к нему голову.

— О чем?

— О том, о чем хотели спросить весь танец.

Вот теперь я улыбнулась.

— А вы так и не предложили ответить.

Он тоже улыбнулся, но взгляд остался серьезным.

— Значит, сегодня мы оба проявили редкое благоразумие.

— Не уверена, что именно так это называется.

— Дайте мне время, миледи.

— На что? — Фраза отозвалась слишком знакомо.

До Артура оставалось всего несколько шагов, и Вэнс чуть замедлил шаг — ровно настолько, чтобы это заметила я и не заметил никто другой.

— На то, чтобы однажды ответить прежде, чем вы успеете задать вопрос.

У самого Артура он остановился и поклонился ему, затем мне.

— Благодарю вас за танец, графиня.

— Милорд.

Он повернулся, сделал два шага и вдруг задержался, словно вспомнил что-то, чего не следовало оставлять несказанным.

— И еще одно, миледи.

Я ждала.

— Просьба не составлять обо мне слишком дурного мнения прежде срока. С хорошим, как выяснилось, я уже опоздал.

— Это зависит от вас, лорд Эшворт.

— Боюсь, именно это меня и тревожит.

Он поклонился еще раз и ушел. Я смотрела ему вслед, пока темный фрак не исчез между синим бархатом и золотым шитьем придворных, и лишь тогда заметила, что Артур тоже провожает его взглядом.

— Ни слова, — сказала я.

— Я ничего не сказал.

— Но собирались.

— Уже передумал. Это гораздо занимательнее.

Я повернулась к нему.

— Артур.

— Молчу.

Он действительно замолчал, а я оглядела зал, обратив внимание, что королевское кресло опустело. Люди, еще недавно державшиеся возле него, пришли в движение; один из камергеров прошел к дверям, за ним потянулись придворные, и по зале прокатился едва заметный шорох, который означал больше всякого объявления. Его величество уехал.

— Домой? — предложила я, взяв Артура под руку.

— Уже?

— Я была представлена королю, приглашена будущим королем в Карлтон-хаус, и протанцевала половину вечера в сооружении, которое шире нашей кареты. Если останусь еще на час, боюсь, монархия потребует от меня чего-нибудь совсем неприличного.

Артур задумчиво оглядел залу.

— В таком случае действительно не стоит рисковать.





Глава 2


К завтраку я спустилась позже обыкновенного и еще с лестницы услышала голос Эдмунда. Он говорил торопливо, спеша рассказать все накопившее за день, опасаясь, что взрослые разойдутся прежде, чем он успеет сообщить хотя бы половину.

Артур уже сидел за столом с газетой. Кофейник стоял возле его локтя, рядом остывало яйцо, к которому он, судя по всему, так и не притронулся, а Эдмунд устроился напротив и при моем появлении немедленно выпрямился, как учил мистер Эймс.

— Миледи!

Выдержать требуемую наставником паузу ему удалось ровно до тех пор, пока я не дошла до стола.

— Пегги сказала, что вы вернулись, когда все уже спали. И что на вас было платье, в котором нельзя пройти в дверь.

Я села, принимая от миссис Грант чашку.

— Пегги преувеличивает. Пройти можно. Боком.

Эдмунд посмотрел на меня с таким недоверием, словно подозревал, что взрослые опять придумали нечто совершенно бессмысленное и теперь сообща пытаются убедить его в обратном.

— Зачем такое платье?

— Затем, сэр, — отозвался Артур из-за газеты, — что при дворе не переменяли правил со времен, когда ваш дед был мальчишкой, а мой дед считал себя молодым человеком. Придворные правила меняются медленнее всего прочего, потому и живут так долго.

— Но если в дверь неудобно...

— Не ищите разумного объяснения там, где достаточно обычая. Сбережете массу времени.

Газета тихо шелестнула. Я отпила кофе, скрывая улыбку, а Эдмунд еще некоторое время обдумывал услышанное и, судя по лицу, остался совершенно не удовлетворен.

На тем временем столе появились горячие булочки, масло и блюдо с ветчиной. Эдмунд дождался, пока миссис Грант отойдет, и немедленно вернулся к событиям вчерашнего дня. Он видел из окна точильщика с большим колесом, женщину с корзиной рыбы на голове и двух собак, которые подрались возле соседнего крыльца. Одна была черная, другая рыжая; победила рыжая, хотя черная была больше.

— Следовательно, размер не всегда решает дело, — заметил Артур.

— Черная просто испугалась.

— Тем более. Полезное наблюдение для будущего графа.

Я намазывала булочку маслом и слушала их вполуха. Ничего важного не происходило, никто не приносил писем, не требовал решений и не сообщал новостей, способных изменить наши планы. После последних недель подобные четверть часа начинали казаться почти роскошью.

Наконец Артур сложил газету, тщательно пригладил ее ладонью и положил возле тарелки.

— Сэр, у меня для вас известие. Сегодня после полудня мы едем с визитами.

Эдмунд перестал жевать.

— Все вместе?

— Все вместе. И главным лицом будете вы.

Это известие понравилось ему значительно меньше истории о собаках.

— А что я должен делать?

— Ничего такого, чего вы уже не умеете. Войти, поклониться и молчать, пока к вам не обратятся.

— Все время?

— Если вам необычайно повезет.

Я подняла глаза на Артура.

— Милорд.

— Я готовлю мальчика к действительности, Катрин. — Он снова обратился к внуку. — Отвечайте, если спросят. Коротко и правду.

— А если спросят то, чего я не знаю?

— Тогда так и скажите: не знаю. Это гораздо приличнее, чем выдумывать, и избавляет от множества неприятностей впоследствии...

Выехали в первом часу. Лондонский апрель наконец расщедрился: солнце пробивалось сквозь дым, мостовые подсохли, и город, еще три дня назад серый и мокрый, выглядел почти приветливо. В открытых дверях лавок выставляли товар, мальчишка с метлой расчищал перед экипажами грязь на перекрестке, возле Сент-Джеймс-стрит торговка первоцветами протягивала прохожим маленькие букетики.

Эдмунд сидел у окна, вцепившись пальцами в ременную петлю, и требовал объяснений почти без передышки. Почему тот человек несет доску на голове? Что написано на красной вывеске? Почему у лошади хвост завязан? Кто живет в таком большом доме?

К Ганновер-сквер Артур успел ответить на двадцать вопросов и дважды пригрозить внуку, что двадцать первый будет облагаться пошлиной.

Дом леди Хартфилд оказался первым. В ее гостиной время, казалось, остановилось лет тридцать назад. Спинки кресел были слишком прямыми, шелк на стенах выцвел там, куда много лет попадало солнце, а среди портретов в золоченых рамах я насчитала не меньше четырех военных в мундирах разных эпох. Возле камина стояла ширма с китайскими птицами, одна из которых лишилась половины хвоста, и никто, похоже, не считал это достаточной причиной заменить ее новой.

Сама хозяйка оказалась крошечной старушкой в чепце, из-под которого выбивались совершенно белые букли. Она была глуховата и потому говорила громче, чем, вероятно, полагала.

— Хавершем! До чего же вы постарели.

— Взаимно, леди Хартфилд.

— Вот и прекрасно. Терпеть не могу, когда люди притворяются, будто ничего не замечают. Садитесь.

Артур представил меня, потом Эдмунда. Мальчик поклонился очень старательно, выпрямился и замер, уставившись на старушку, впрочем как и мы все.

Леди Хартфилд молчала так долго, что я уже испугалась, не сделалось ли ей дурно. Потом подалась вперед, всматриваясь в мальчика подслеповатыми глазами, и поманила рукой.

— Ближе. Ближе, дитя, я плохо вижу.

Эдмунд сделал шаг.

— Еще.

Он подошел почти вплотную, и она тотчас положила ладонь ему на голову. Я увидела, как он напрягся. Дома Эдмунд уворачивался даже от Пегги, если та пыталась пригладить ему волосы без предупреждения, но сейчас не отступил. Только пальцы, лежавшие вдоль шва панталон, сжались в кулак.

— Чарльз, — сказала леди Хартфилд.

Артур не сразу ответил.

— Да.

— Совершенно Чарльз. Тот же лоб и здесь... — Она коснулась пальцем виска мальчика. — Он приезжал сюда с матерью, вашей второй супругой. Ему было шесть или семь лет и он опрокинул у меня вазу. Китайскую, между прочим. Я чрезвычайно рассердилась.

— Простите, — неожиданно сказал Эдмунд.

Старуха уставилась на него, потом расхохоталась.

— А вы-то тут при чем, сэр? Ваш отец разбил, ваш отец пусть и отвечает. Правда, несколько поздно предъявлять ему счет.

Дальше леди Хартфилд говорила долго и совершенно не заботилась о последовательности. Покойная сестра каким-то образом привела ее к нынешним докторам, доктора к Чарльзу, который однажды свалился с пони в ее парке и не заплакал, Чарльз к войне, а война к миру, который она, по собственным подсчетам, застала уже четвертый раз и потому не собиралась особенно ему доверять.

Эдмунду позволили сесть. Он сидел прямо, сложив руки на коленях, и слушал рассказы об отце в те годы, когда того еще никто не считал ни погибшим, ни бесчестным. Один раз повернулся к Артуру, словно хотел о чем-то спросить, но передумал.

Спустя час, выслушав по второму кругу про докторов и вредную сестру, леди Хартфилд, прощаясь, задержала мою руку.

— Берегите его.

Я проследила за ее взглядом и обнаружила, что речь идет вовсе не об Эдмунде.

— Он выглядит бодрее, чем в прошлый раз, а это в наши годы означает, что кто-то за ним ходит.

— Леди Хартфилд, — возмутился Артур, — я стою в двух шагах и...

— Вот и стойте. Вам полезно, — прервала его старушка, шепнув мне пару наставлений, от которых особо чувствительные дамы непременно рухнули бы в обморок...

К сэру Уильяму Ноллису мы попали к трем часам, и это был единственный дом, где я действительно отдохнула. Он встретил нас в холле, не дожидаясь, пока лакей успеет доложить, и обрадовался Артуру так шумно, что Эдмунд от неожиданности попятился.

— Хавершем! И графиня! Превосходно, превосходно. Я как раз третий день собираюсь вам писать и все откладываю... Так вот, он какой.

Последнее относилось к Эдмунду. Сэр Уильям оглядел его и вдруг присел перед мальчиком на корточки, чего, подозреваю, в этом доме не проделывали по меньшей мере лет двадцать.

— Сэр. Как вас зовут?

— Эдмунд Хавершем.

— Отменное имя. Скажите, сэр, вы когда-нибудь видели барометр?

Эдмунд посмотрел на деда. Артур едва заметно кивнул.

— Нет, сэр.

— Тогда идемте. Без этого дальнейшее образование совершенно невозможно.

Следующие полчаса они провели возле высокого шкафа красного дерева в углу гостиной. Сэр Уильям стучал ногтем по стеклу, показывал медную шкалу и объяснял, куда движется стрелка и почему сегодня утром она поползла вниз. К вечеру по его уверениям, непременно должен был пойти дождь, и он готов был держать пари с кем угодно, включая самого Господа, если тот предложит достаточно хорошие условия.

Эдмунд слушал, приоткрыв рот, а потом получил разрешение постучать по стеклу сам.

Мы с Артуром сидели у камина. Мне принесли чай, Артуру мадеру, но сэр Уильям, продолжая образование наследника Хавершемов, умудрялся одновременно вести разговор с нами.

— Известь? Прямо на месте жжете?

— Прямо на месте. Мел свой, две ямы. Печь поставили в марте.

— И держит?

— Первую пробу сделали. Держит.

— Ага!

Он резко обернулся к нам и совершенно забыл про ученика.

— Вот вам, Хавершем, и весь секрет. Ваша супруга не покупает то, что можно выкопать. Я толковал это Мортону два года кряду, а он выписывал камень из Йоркшира и разорился на одной перевозке...

За его спиной раздалось настойчивое постукивание, сэр Уильям вздрогнул.

— Сэр! Не так сильно. Он у меня один.

Эдмунд поспешно отнял палец.

— Простите, сэр.

— Ничего, ничего. Стучите, только слабее. Прибор должен предсказывать дождь, а не переживать землетрясение.

К концу визита Эдмунд уже знал каждую надпись на шкале, сэр Уильям успел расспросить меня о канале, кирпиче, меловых ямах и почему-то о цене овса в Хавершеме.

И только в карете я сообразила, что и здесь говорили о чем угодно, но никто не спросил, каким образом сын Чарльза Хавершема оказался в Филадельфии.

А вот у Кавендишей все было иначе. Дом на Пикадилли встретил нас безупречной прохладой. Нас провели через две гостиные, доложили, приняли и усадили с точностью, с какой хорошо заведенные часы отбивают четверти. Чай подали в фарфоре такой тонкости, что сквозь стенки чашки просвечивал огонь камина; рядом стояли тарелки с маленькими пирожными и сандвичами, но поднос почему-то обошел Эдмунда.

— Графиня. Мы с мужем чрезвычайно рады. Милорд, вы прекрасно выглядите. Как находите нынешнюю весну?

— Мокрой, — сказал Артур.

— Совершенно мокрой. У нас в Дербишире, говорят, до сих пор не просохли дороги.

Разговор перешел к дорогам, от них к миру, затем к французским модисткам, которые, по мнению леди Кавендиш, за девять лет войны так и не придумали ничего, ради чего стоило бы пересекать Ла-Манш.

Эдмунда представили в самом начале, ему кивнули, и после этого он перестал существовать. Он сидел на краешке слишком высокого для него стула, не доставая ногами до пола, и молчал. Сначала смотрел на взрослых, потом на часы, потом на серебряную корзинку с печеньем, стоявшую в двух шагах. Я выдержала еще минуту, протянула руку, взяла печенье и положила на маленькую тарелку.

— Сэр.

Эдмунд посмотрел сначала на меня, потом на хозяйку и, осторожно взяв печенье, проговорил:

— Благодарю вас, миледи.

Леди Кавендиш улыбнулась так, словно ничего не заметила, я ответила ей тем же; и еще несколько секунд мы обе делали вид, что единственным предметом нашего внимания остается разговор о Париже.

Однако она продолжала разглядывать мальчика, делая это с безупречной осторожностью: поверх чашки, в короткие паузы между фразами, пока ее супруг рассуждал о цене лошадей. Лицо у нее при этом было такое, с каким рассматривают вещь сомнительного происхождения в лавке древностей: не то подлинник, не то искусная подделка; спрашивать неловко, а поверить еще труднее.

— Сколько же ему лет? — спросила она наконец.

— Пятый год, — ответил Артур.

— Как удачно. В этом возрасте дети еще не помнят ничего дурного. — Сказано это было с самой мягкой улыбкой.

— Напротив, леди Кавендиш. В этом возрасте они помнят решительно все, и притом гораздо точнее нас с вами. Просто пока не умеют этим воспользоваться.

Эдмунд перестал жевать печенье, и на несколько мгновений стало слышно, как в камине осыпается уголь.

— Какая любопытная мысль, — наконец произнесла хозяйка и до окончания нашего визита не проронила больше ни слова.

Уходили мы четвертью часа позже, чем полагалось бы для холодного визита и минут на десять раньше, чем для теплого. У дверей леди Кавендиш сказала, что непременно ждет нас снова, и я поверила ей ровно настолько, насколько она того желала.

Лакей еще не успел закрыть дверцу кареты, когда Эдмунд сообщил:

— Мне там не понравилось.

— Мне тоже, — отозвался Артур.

Мальчик удивленно посмотрел на него.

— А зачем мы тогда сидели?

— Потому что, сэр, однажды вам придется сидеть в подобных гостиных без меня. Полезно заранее знать, какие из них вам не нравятся.

— Я могу туда не ездить.

— Когда станете графом, иногда сможете.

Эдмунд немного подумал.

— А сейчас?

— Сейчас вы всего лишь наследник. У наследников значительно меньше свободы. — Ответил граф, Эдмунд с шумом выдохнул, видимо, осознавая всю несправедливость этого мира, я же отвернулась к окну, чтобы он не увидел моей улыбки.

Лорд Дакрс жил на Гросвенор-стрит и принял нас в кабинете, а не в гостиной, что само по себе обещало разговор без лишних кружев.

Он был ровесником Артура, может быть, годом или двумя старше: грузный, красный, с распухшей подагрической рукой, лежавшей на подлокотнике как отдельный предмет. Возле его кресла стояла низкая скамеечка для больной ноги, на столике громоздились письма, газеты, два пузырька с лекарством и тарелка с печеньем, к которому хозяин явно не притрагивался.

При нашем появлении он даже не попытался встать.

— Хавершем. Простите, не поднимаюсь. Нога.

— Не трудитесь, Дакрс. Я и сам поднимаюсь через раз.

— Врете. Вы бодры, как жеребец, и это меня раздражает.

Он оглядел меня, затем Эдмунда.

— Стало быть, вот он.

— Эдмунд Хавершем, сын покойного Чарльза.

Мальчик поклонился. Дакрс смотрел на него долго, не пытаясь скрыть интереса, и я почувствовала, как Эдмунд рядом со мной весь подобрался. За один день он уже научился отличать людей, которые смотрели на него потому, что видели Чарльза, от тех, кто пытался решить, действительно ли он его сын.

— Ступайте-ка, сэр, поглядите в окно, — наконец сказал Дакрс. — Там внизу лошадей проводят. Гнедая — моя, и лучшей вы в Лондоне сегодня не увидите.

— Сегодня? — переспросил Артур.

— Молчите, Хавершем.

Эдмунд посмотрел на деда, получил разрешение и отправился к окну.

— Хавершем, мы знакомы сорок лет, поэтому я скажу без обиняков. Женщина является из-за океана с ребенком и бумагами, а вы объявляете мальчика наследником. Не слишком ли скоро?

— Не слишком, — спокойно ответил Артур. — Я отправил в Филадельфию человека. Он проверил записи на месте и привез заверенные выписки.

— Бумаги подделывают.

— Именно поэтому я и послал человека их проверять.

— И все же...

— И все же, Дакрс, сомневаетесь вы не в бумагах. Вы сомневаетесь в моем рассудке. Полагаете, что старик остался без наследника, обрадовался и поверил в первого подходящего. — Артур говорил, не повышая голоса. — Позвольте вас успокоить: рассудок мой при мне, и распоряжаться им я намерен самостоятельно, пока жив. Как и всем прочим, что мне принадлежит.

— Полно. Я спросил, вы ответили. И спросил я потому, что вы мне не безразличны. Прочие промолчат, а думать будут то же самое.

— Знаю.

— Вот и славно.

Он повернулся ко мне.

— А вы что скажете, графиня?

— Только то, милорд, что мальчик четвертый месяц живет в доме своего деда и за это время я не обнаружила в нем ни единой черты, которой прежде не замечала у его сиятельства, включая скверные.

Дакрс несколько мгновений смотрел на меня, словно решая, следует ли оскорбиться, затем расхохотался так громко, что Эдмунд у окна обернулся. Смех почти сразу перешел в кашель; мужчина сердито отмахнулся от Артура, потянувшегося было к графину, сам налил себе воды и только после нескольких глотков снова обрел способность говорить.

— Хавершем, где вы ее взяли?

Артур на пару секунд задумался, будто вопрос требовал обстоятельного ответа и бросив на меня быстрый взгляд, ответил:

— В Норфолке. Совершенно случайно.

— И вам позволили оставить?

— Как видите.

Я уже собиралась заметить, что присутствую при этом разговоре, когда от окна донесся голос Эдмунда:

— Сэр, ваша гнедая хромает.

Дакрс еще улыбался.

— Что?

— Гнедая, сэр. Та, которую вы показывали. Она хромает на левую переднюю.

Старик повернул голову к окну.

— С чего вы взяли?

— Она ее бережет. Наша Бесси так же ставила ногу, когда наколола копыто.

Дакрс нахмурился, несколько секунд всматривался в мальчика, затем уперся ладонями в подлокотники и начал подниматься. Получилось не сразу, однако от помощи Артура он отказался одним взглядом и все-таки добрался до окна.

— Проклятье.

— Я предупреждал вас насчет рассудка, — насмешливо заметил Артур.

— Молчите, Хавершем, — буркнул Дакрс и когда мы уходили, я услышала, как старик требовал послать в конюшню и немедленно выяснить, что с гнедой.

Домой мы возвращались в шестом часу вечера. Эдмунд продержался до первого поворота, потом сполз по сиденью, привалился к моему боку и я поняла, что на этом его запас мужества окончательно иссяк.

— Устали, сэр? — спросил Артур.

— Нет.

— Врете.

— Немножко.

— Я тоже.

Артур переложил трость на другую сторону, освобождая мальчику место для ног.

— Быть наследником, сэр, утомительное занятие. Вас будут разглядывать, о вас будут спрашивать, а некоторые станут искать в вас изъян просто потому, что им будет приятно его найти. Быть хозяином еще труднее: тогда придется отвечать не только за себя одного.

Эдмунд смотрел на него снизу вверх.

— Я не хочу.

— И правильно. Кто хочет, тот обыкновенно плохой хозяин. — Артур помолчал. — Но пока вам нечего опасаться, потому что вы не один. Я рядом и миледи, а миледи, доложу вам, страшнее меня.

Эдмунд слабо улыбнулся, повозился, устраиваясь удобнее, и через несколько минут заснул, прижавшись щекой к моему рукаву.

Артур некоторое время смотрел на него, потом едва слышно произнес:

— Ни один. Никто не поинтересовался, почему мой погибший сын, пять лет прожил в Филадельфии.

— Я заметила, — согласилась я, глядя в окно, где мимо ползли фасады, лавки, вывески, и думала. Письма были отправлены Форду в марте. Две пачки: те, что писал Чарльзу «любезный кузен», и те, что Чарльз писал отцу и не отправил. Несколько листов, за которыми стояла контрабанда, торговля с неприятелем и мнимая смерть наследника древнего рода.

С тех пор Ярмут уехал во Францию, графиня Уэстморленд слегла с мигренями, а герцога Кентского отправили губернатором в Гибралтар «в знак высочайшего доверия».

И ни одна из этих новостей не потянула за собой имени Хавершемов. Я не знала, следует ли мне быть благодарной Форду или тревожиться еще сильнее. Человек, который держит у себя такие бумаги и не дает им ходу, оказывает услугу ровно до той минуты, пока ему это удобно.

Дома Эдмунда пришлось будить. Он открыл глаза, уверенно заявил, что вовсе не спал, но все же позволил Пегги увести себя наверх.

Я же поднялась в кабинет и написала три строки, не поставив ни имени, ни подписи: дама, которой однажды показывали каменных рыцарей, просит уделить ей полчаса.

Дик отвез записку в тот же вечер.





Глава 3


Финч явился к семи, за час до ужина, довольный собой настолько, что это было заметно еще с порога. Он держался, как всегда, безукоризненно, но стоило ему поставить портфель у кресла и снять очки, как уголки рта все-таки дрогнули.

— Миледи. У меня к вам известия, и оба, полагаю, вас порадуют.

Я отставила чашку и устроилась удобнее.

— Начинайте с того, которое меньше.

— Тогда начну с мистера Вэнса.

— Он ответил?

— Ответил, миледи. Вернее, ответил его поверенный, мистер Кросс, — Финч раскрыл портфель и достал сложенный лист, лежавший поверх остальных бумаг. — Наше предложение не отклонено. Однако оно и не принято. Мистер Вэнс не оспаривает ни цены, ни условий и собственных не выдвигает.

— И что же он делает?

— Предлагает встретиться. — Финч поднял на меня глаза поверх очков. — Лично. Мистер Кросс особо подчеркнул это слово. Мистер Вэнс желал бы обсудить дело с вами.

Я несколько мгновений смотрела на письмо в его руке.

— Что вы ему ответили?

— Что доложу вам и что решение остается за вами.

— Да... вы правильно сделали. Пока ничего не отвечайте.

— Как прикажете.

Он сделал короткую пометку на полях, убрал письмо и заметно оживился. Если первая новость его занимала, то второй он явно гордился.

— А теперь, миледи, прошу позволения изложить все несколько подробнее. Оно того стоит.

— Излагайте.

— Помните ваше поручение относительно привилегии мистера Уатта?

— Помню. Вы писали, что дело затягивается.

— Затягивалось, миледи, по причине, которая теперь кажется мне почти смешной.

Финч снял очки, протер их краем платка и только после этого продолжил:

— Я искал не там. Полагал, что речь идет об обыкновенной привилегии, каких выправляют по три сотни в год, и рылся в реестрах. Между тем срок защиты мистера Уатта был в свое время продлен особым актом парламента.

Я уже догадалась, к чему он ведет.

— И?

Финч выдержал паузу, явно не желая лишать себя удовольствия произнести главное.

— И срок истек, миледи. В январе тысяча восьмисотого года.

— Больше двух лет назад, — задумчиво протянула я, откидываясь на спинку кресла.

— Именно так.

— И все это время...

— И все это время, миледи, механики продолжают сторониться устройства, которое уже не защищено прежней привилегией. Я навел справки у двух знакомых стряпчих в Бирмингеме, и оба сказали одно и то же: среди людей закона об этом знают. Среди мастеровых далеко не все. — Он снова надел очки. — Мастеровой не читает парламентских актов. Зато прекрасно помнит, что двадцать лет всякого, кто брался за подобную машину без дозволения, могли разорить тяжбой.

Я поднялась и прошлась вдоль стола. Двадцать лет — срок достаточный, чтобы запрет успел пережить самого себя.

— Мистер Финч, достаньте мне заверенную выписку из этого акта. А лучше три.

— Уже заказал, миледи.

— Вы становитесь невыносимы, — усмехнулась я, обернувшись.

— Стараюсь, миледи, — Финч довольно улыбнулся и поднялся с кресла. — Завтра выписки будут у вас. Позвольте откланяться: в восемь я обещал быть у Линча, а он живет в Клеркенвелле и не прощает опозданий.

— До завтра, мистер Финч.

Проводив поверенного, я сделала несколько записей в блокноте, закрыла его и спустилась в столовую.

Стол в этот вечер накрыли на четверых. Мэри вернулась из Кента накануне ночью и весь день провела в Саутуорке, так что увиделись мы только теперь. Она вошла в темно-зеленом платье, скромном, но сшитом хорошей портнихой, и я в который раз поймала себя на том, что не узнаю в ней ту девушку, которая почти год назад чистила мне башмаки и не умела написать собственного имени.

— Миледи. Милорд.

Артур кивнул ей с той же обстоятельностью, с какой кивал бы супруге соседа-сквайра, и, к моему изумлению, сам придвинул ей стул.

— Садитесь, мисс Мэри. И рассказывайте. Я живу в этом доме вторую неделю, и все, что мне сообщают, касается либо кирпича, либо августейших особ. Мне решительно недостает чего-нибудь человеческого.

— Боюсь, милорд, у меня одни кентские новости.

— Превосходно. Кент дальше Норфолка и не имеет ко мне ни малейшего отношения. Именно то, что нужно.

Но беседу пришлось ненадолго отложить и воздать должное ужину. Сегодня нам подали суп, затем вареную баранину с каперсами, пирог с голубями и блюдо молодой моркови, которую миссис Грант добыла где-то на рынке и сообщила об этом с гордостью полководца. Эдмунд, проспавший после визитов два часа кряду, был совершенно свеж и первые четверть часа не давал никому вставить слова, требуя объяснить, откуда барометр знает про дождь.

Артур объяснял терпеливо, потом попытался переложить эту обязанность на меня, и к концу супа мы все-таки пообещали купить барометр, причем Эдмунд настоял, чтобы тот был «совсем настоящий», а не игрушечный. Только когда его увели наверх, мы вернулись к прерванной теме.

— Итак, — сказал Артур, и я мысленно отметила, что он произносит это всякий раз, когда собирается слушать долго. — Венчание.

Мэри порозовела.

— Обвенчались, милорд. В прошлый вторник, в Мейдстоне.

— Матушка ваша долго упрямилась?

— Полгода, милорд. Сперва отказала наотрез. Потом соглашалась через день. Потом снова отказывала. Мистер Портер все это терпеливо сносил, будто ждать — его обыкновенное занятие. Впрочем, он ведь аптекарь, ему привычно ждать, пока настойки настоятся.

Артур фыркнул.

— И чем же он ее взял?

— Вывеской.

— Как?

— Заказал новую вывеску, милорд, — Мэри отложила вилку. — «Портер и Кларк, аптека и кондитерская». Явился и повесил. Матушка вышла на крыльцо, увидела и села прямо на ступеньки. Говорит: я еще согласия не давала, а он мою фамилию на дверь прибил.

— И что же она?

— Дала согласие. — Мэри улыбнулась. — Не пропадать же вывеске.

Артур рассмеялся и потянулся за хлебом, а я подумала, что за все время нашего знакомства не слышала от Мэри такого длинного и такого веселого рассказа.

Венчали ее матушку и аптекаря при семнадцати гостях, из которых четырнадцать оказались родней со стороны ее покойного отца — той дальней кентской родней, что расходится по трем приходам и знает друг о друге все вплоть до цены на сено. Свадебный пирог пекли в две руки, мать и невестка дядюшки, и спорили о нем три дня. Брат Мэри произнес речь, сбился на середине и был спасен тем же дядюшкой, который договорил за него, ничуть не смутившись.

— Оттого я, миледи, и приехала с полной головой чужих дел, — заключила Мэри. — У них там за одним столом пересказали все графство.

— Что-нибудь стоящее?

Она отставила чашку и посерьезнела.

— Есть, миледи. Про Роксбери-холл.

— Слушаю, — мне казалось, я совершенно не переменилась в лице, но заметила, что Артур и Мэри смотрят на меня одинаково внимательно.

— Мой дядя служит при церкви в Файнхэме, а водит знакомство с местным кузнецом. — Мэри заговорила деловым тоном, каким докладывала о цехах. — А кузнец подковывает лошадей в Роксбери. Так вот, миледи: мистера Сандерса там нет.

— Это мне известно.

— А управляющий есть. Мистер Хоуленд — и распоряжается он теперь всем.

— Это его обязанность.

— Обязанность, — согласилась Мэри. — Только за один месяц он продал две сотни овец, а по книгам, говорят, проходит полторы. И лес рубит в дальней роще, будто бы на починку сараев. Только возы идут в Мейдстон, а обратно возвращаются пустые.

Артур молча резал мясо, не поднимая глаз.

— Дальше.

— Дальше хуже, миледи. Арендаторам он поднял ренту на четверть. Объявил, что таково распоряжение хозяина, а хозяина в тех местах никто не видел с января. Двое уже съехали. Один старик, что держал ферму сорок лет, ходил жаловаться в контору, и ему сказали, что жаловаться некому.

Я поставила чашку и неожиданно для себя обнаружила, что злюсь. Земля в Кенте хорошая, я знала об этом из книг Колина: суглинок, вода близко, луга под сено, четыре сотни акров пашни. Такая земля кормит триста человек и кормила бы дальше, если бы над ней стоял хоть кто-нибудь, а теперь стараниями семейства Сандерс она медленно погибает.

— Миледи? — осторожно позвала Мэри, обеспокоенно на меня поглядывая.

— Да? — отрешенно отозвалась я, продолжая перебирать в памяти все, что знала о землях в Кенте.

— Вы... — она замялась. — Простите... вам неприятно.

— Мне неприятно. Только не по той причине, о которой ты думаешь.

Артур, наконец, отложил приборы.

— Позвольте, я угадаю. Вас злит не то, что земли принадлежат Сандерсу, а то, что имение приходит в упадок.

— Именно.

— Так я и полагал. — Он откинулся на спинку стула. — Катрин, вы сделались землевладельцем. Это происходит незаметно и не поддается лечению.

— Артур, там четыре сотни акров пашни.

— Знаю. И два десятка арендаторских дворов, и мельница на ручье, если ее не свели на дрова. — Он пожал плечами. — А хозяин в Париже, и вернуться не может, потому что его здесь ждут люди, которым он должен. Управляющий это понимает не хуже нас с вами. Он не ворует, Катрин. Он выжимает из имения все, что успеет, пока хозяин далеко.

— И что будет с арендаторами?

— То же, что бывает всегда. Часть съедет, часть разорится, а через два года кто-нибудь купит эту землю за половину цены и станет удивляться, почему она в таком состоянии.

— Так ведь можно же написать куда-нибудь, — сказала Мэри. — В магистрат или...

— Некому, — отозвался Артур. — Хозяин жив, в отлучке, распоряжений не отменял. Управляющий действует его именем. Пока Сандерс не объявится или не умрет, никто не станет разбирать, сколько там овец и куда ушел лес.

Он посмотрел на меня.

— И не смотрите на меня так, Катрин. Я знаю этот взгляд.

— Я ничего не сказала.

— Вы посчитали. Я видел, как вы разложили цифры в уме. — Он покачал головой. — Мой вам совет: не сейчас. У вас в Норфолке канал, завод и дороги, а также производство в Саутуорке и его высочество принц. Довольно.

Он был прав, я это знала, и все же весь остаток ужина у меня в голове против воли складывались цифры: четыре сотни акров, два десятка дворов, мельница, ручей. Земля в Кенте. Два дня пути от Лондона и хозяин, который не может вернуться.

К девяти дом стих. Мы перешли в малую гостиную, дождь все еще шелестел за окнами, угли оседали, и миссис Грант, зная привычку графа, уже разложила карты на ломберном столике. Артур, устроившись в кресле у камина, немного поворчав на его неудобство, подвинул колоду ко мне и с усмешкой заговорил:

— Сдавайте и рассказывайте, что вам такого поведал мистер Финч. С семи часов у вас такой вид, будто вы что-то замышляете.

Я сняла колоду, и чуть помедлив, произнесла:

— Привилегия Уатта истекла.

Артур поднял брови.

— Когда?

— В тысяча восьмисотом году.

— Два года назад. И об этом никто не знает?

— Кто-то знает, но не те, кто в этом заинтересован.

Я раздала карты и взяла свои.

— Артур, они два года боятся покойника.

— Катрин, это вернейшее описание половины того, что делается в нашем королевстве. — Он просмотрел карты и выбрал одну. — И что вы намерены делать с покойником?

— Оставить его в покое и вспомнить, что мистер Радд рассказывал мне в конце зимы.

Я объявила терц. Артур поморщился, но карту все-таки положил.

— В Лидсе есть механик по имени Мэттью Мюррей. Из простых, начинал подмастерьем, теперь имеет собственное заведение. Радд говорил о нем с таким уважением, какого я от него прежде почти не слышала, а Радд, как вы знаете, скорее откусит себе язык, чем похвалит чужую работу. Он утверждает, что станки Мюррея работают с редкой точностью.

— Похвально. И что же?

— А то, что ему становится тесно. Дело растет, заказов больше, земля возле мастерских дорожает, свободных участков почти нет. И Мюррей слишком хорош, чтобы нравиться Сохо.

Артур, до сих пор разглядывавший свои карты, поднял глаза. В камине осел уголек, на мгновение ярче осветив его лицо, а за окнами все так же ровно шуршал дождь.

— Вот как.

Я выложила карту и потянулась за следующей.

— У него есть мастера, имя и заказы. У вас есть то, чего нет у него.

Артур прищурился, будто действительно принялся перебирать собственные достоинства.

— Семьдесят лет, подагра и крайне дурной характер?

— Земля.

— Земля… как прозаично, — рассмеялся Артур и наконец сделал ход. — Из всех моих достоинств вы выбрали самое унылое.

Я дождалась своей очереди, забрала взятку и только тогда продолжила:

— Артур, у вас есть свободная земля, которую вы согласились бы продать?

На этот раз он не ответил сразу. Сперва закончил взятку, потом собрал карты веером, еще раз просмотрел их, словно ответ мог обнаружиться между королем и девяткой, и отложил на колени.

— Есть, — выговорил он наконец. — Разумеется, есть. Полтораста акров за старой пустошью, вдоль дороги на Тетфорд. Земля скверная, под пашню не годится, овцы и те ходят неохотно. Я четыре года сдавал ее в аренду Уолту за смехотворные деньги, потому что он желал числиться землевладельцем в Норфолке.

— И?

— И полагаю, что сейчас он в ней не нуждается. Я согласен, даже если завод не окупится ни разу.

— Он окупится.

— Тем лучше.

— Артур, вы понимаете, что из этого выйдет?

— Понимаю, что мне придется терпеть еще одного механика.

— Хуже… заводу понадобятся рабочие. Не двадцать человек, а, возможно, сотня, а если он переведет часть мастеров из Лидса еще больше. Вместе с женами и детьми это несколько сотен человек, которых надо где-то поселить.

Артур нахмурился.

— В трех деревнях вокруг столько свободных домов нет.

— Вот именно, — согласилась я и только теперь, проговорив это вслух, сама увидела масштаб. — Одним заводом дело не ограничится. Рабочим понадобятся дома, следом появятся лавки, колодцы, школа, а если поселок разрастется — рано или поздно и часовня. Значит, кирпича потребуется в несколько раз больше, Маршам придется нанимать людей, которых в Хоу-Энде тоже нет, а дорогу от старого тракта, которую мы сейчас засыпаем известью для кирпичных подвод, разобьют в первое же лето. По ней пойдут станки, железо, уголь...

— Канал, — сказал Артур.

— Верно, канал. Мы с вами занялись им весьма вовремя. Машину или котел на телеге по норфолкской грязи не увезешь, ось хрустнет на второй миле. А баржа возьмет их и не заметит.

Артур медленно кивнул.

— Восемь миль воды от Денвера до среднего шлюза.

— И от среднего шлюза до вашей пустоши четыре мили по суше, которые надо мостить как следует, а не так, как мы мостим под кирпич.

Он собрал карты в стопку и постучал ими по столу, выравнивая.

— Катрин. Вы описали конец моей тихой жизни. — Он произнес это без всякого возмущения, скорее с любопытством. — Я женился на вас, полагая, что приобретаю занимательную собеседницу и некоторое количество новшеств. С тех пор в моем доме появились трубы, горячая вода, инженер, внук, три кошки, лечебный дом и восемь миль судоходной воды. Теперь вы предлагаете завод и поселок при нем.

— Боюсь, это так.

— Боитесь вы напрасно. В семьдесят лет я обнаружил, что тишина — самая переоцененная вещь на свете. В тишине, Катрин, слишком хорошо слышно, как идут часы.

Он произнес это буднично, почти между делом, и сразу потянулся за следующей картой, но я на мгновение задержала на нем взгляд.

— Ваш ход, — напомнил Артур.

Мы доиграли партию. Артур выиграл, обвинил меня в том, что я снова поддалась, и немедленно потребовал реванша. Я принялась тасовать карты, все еще думая о земле, дорогах и том, сколько всего потянет за собой один завод, когда вспомнила разговор Артура с королем.

— Артур, у меня к вам еще одна просьба.

— Сегодня вы необычайно дороги в содержании.

— Его величество упоминал мистера Кока из Холкема.

— Упоминал и весьма благосклонно.

— Вы с ним знакомы?

Артур фыркнул.

— Катрин, всякий землевладелец в Норфолке знаком с Коком, хочет он того или нет. Если вы не желаете слушать о клевере за обедом, он найдет способ рассказать вам о нем после обеда. Если сумеете избежать его там, настигнет на охоте. — Он сбросил карту. — Зачем он вам?

— В мае я сею свеклу.

— Ах да. Свекла.

— Не говорите о ней так, будто речь идет о неприятной родственнице. Я знаю, что из нее можно получить сахар, и знаю, что делать с корнем после уборки. Но я в жизни не засевала поля, и понятия не имею, как свекла поведет себя в норфолкской земле: когда лучше сеять, насколько глубоко, чем удобрять, что делать, если в мае ударит поздний мороз.

— Вы просите совета?

— Знакомства. Совета я попрошу сама, если мистер Кок согласится его дать.

— Он согласится. — Артур усмехнулся. — Кок много лет убеждает норфолкских землевладельцев не обращаться с землей так, как обращались их деды. А тут является графиня Хавершем и просит помочь ей с культурой, которую здесь почти никто не выращивает полями. Он будет счастлив.

— Тем лучше.

— Нет, Катрин, вы опять не понимаете. Он будет счастлив подробно и через месяц вы начнете прятаться от его писем. А еще должен вас предупредить. Кок не злонамерен, но полезное знание, по его мнению, существует именно затем, чтобы им делились. Если вы объясните ему, зачем вам эта свекла, к июлю будет знать половина Норфолка, а к августу сведения доберутся до Сити.

— Не объясню. Скажу то же, что говорила мистеру Браме. Корм для скота.

Артур покачал головой.

— Однажды, Катрин, кто-нибудь из этих людей сложит два и два.

— Разумеется. Я лишь надеюсь, что к тому времени у меня уже будет завод.

На этот раз партия осталась за мной, хотя играла я из рук вон плохо и дважды едва не отдала Артуру верную взятку. Он долго изучал последние карты, подозревая меня в намеренном отвлечении противника разговорами о заводах и свекле, но доказать ничего не смог.

К себе я поднялась в начале двенадцатого. Джейн уже приготовила все ко сну и, разбирая мои волосы перед зеркалом, вполголоса перечисляла домашние новости: Пегги говорит, что мастер Эдмунд весь вечер говорил о барометре, миссис Грант велела передать, что бакалейщик снова прислал не тот чай, а из Норфолка ничего не было.

Последнее я отметила особенно. Значит, Моррису пока нечего сообщать.

Когда Джейн вынула последнюю шпильку и волосы рассыпались по плечам, я обнаружила, что думаю уже не об Уатте, не о Мюррее и не о земле, которую мы за один вечер успели мысленно застроить целым поселком, а о мистере Вэнсе и его желании обсудить дело лично…





Глава 4


— Серое суконное, миледи? Или коричневое, которое я на прошлой неделе чистила?

— Серое, — отрешенно ответила я, вернувшись мыслями к Уолтеру.

О нем давно ничего не было слышно. Финч молчал, в гостиных тоже стояла тишина, и именно это меня беспокоило. Конечно, разумный человек, узнав о поспешном отъезде лорда Ярмута во Францию, назначении герцога Кентского губернатором Гибралтара — фактически удалении от двора — и затянувшейся болезни графини Уэстморленд, вероятно, сделал бы единственный вывод: люди, на которых он рассчитывал, больше ничем не могут ему помочь, а значит, пора смириться и отступить. Но насколько разумен кузен Артура, я не знала и потому предпочитала считать, что затишье еще ничего не означает.

— Готово, миледи, — Джейн закрепила последнюю шпильку и отступила, оглядывая прическу.

— Спасибо, Джейн. — Я поднялась, взяла с кресла ридикюль и поспешила вниз, догадываясь, что в холле меня давно ждут и с каждой минутой терпение у маленького джентльмена заканчивается.

Так и оказалось. Стоило выйти на лестничную площадку, как я увидела у самых дверей Эдмунда — одетого, причесанного и до того исполненного важностью предстоящего дня, что он даже не бросился мне навстречу, как сделал бы еще неделю назад, а остался на месте и поклонился в точности так, как учил мистер Эймс.

— Миледи. Я готов.

— Вижу, сэр. И давно ли вы готовы?

— С половины восьмого. — Он тут же спохватился, сообразив, что сказал лишнее. — Но я никому не мешал. Я сидел вот здесь, на этом стуле, и ждал. Пегги может подтвердить.

Пегги, стоявшая чуть поодаль, поймала мой взгляд и беззвучно показала два пальца. Из этого следовало, что готов Эдмунд был еще с половины шестого.

Артура я заметила у большого зеркала. Питерс как раз заканчивал расправлять на нем редингот, обходя хозяина кругом и приглаживая ладонью складки на спине.

— А, вот и вы. — Граф обернулся ко мне, опираясь на трость. — Признаться, я уже начал подозревать, что вы уехали без нас. Юный Хавершем с самого утра держит дом в состоянии тревоги: трижды справлялся у миссис Грант, не пора ли подавать карету, и один раз удостоил тем же вопросом меня. Из этого я заключил, что положение сделалось отчаянным и дальнейшее промедление может иметь последствия.

— Я не изводил, — с достоинством возразил Эдмунд. — Я осведомлялся.

— Он осведомлялся, Катрин. Вы слышите? Осведомлялся. Полагаю, это следствие уроков мистера Эймса, и должен признать, перемена разительная: в его годы я бы просто поднял такой крик, что меня посадили бы в карету исключительно ради тишины.

Я невольно улыбнулась и только теперь заметила, что Артур одет для выхода.

— А вы куда собрались, милорд?

— Я намерен провести день чрезвычайно скучно и оттого чрезвычайно приятно. — Артур принял у камердинера перчатки. — Сперва к Ноллису. Он прислал мне записку, из которой ясно, что он приобрел новый барометр и желает, чтобы кто-нибудь на него посмотрел. Человек, желающий похвастаться, заслуживает быть выслушанным, иначе он станет хвастаться перед прислугой, а это уже упадок нравов. Затем к Мортлейку. Рассчитавшись с ним за долг, я приобрел в его лице человека, который считает, что мы теперь друзья, и это, Катрин, обходится мне дороже четырех гиней. А после, вероятно, загляну в клуб.

— В клуб?

— В мои годы полезно время от времени убеждаться, что я еще жив. Лучший способ для этого — застать в тех же самых креслах тех же самых людей, которые сидели в них в девяносто восьмом году, и обнаружить, что они по-прежнему говорят о том же самом.

Мы вышли вместе, Артур сразу направился к своему экипажу, а Эдмунд, забравшись в нашу карету, тотчас занял место у окна. Через минуту колеса скрипнули, застучали, и Лондон за окном постепенно начал меняться. Знакомые фасады остались позади, улицы сделались теснее и шумнее, нарядных экипажей попадалось все меньше, зато прибавилось телег, фургонов и людей, которые не прогуливались, а куда-то торопились. Возчики перекликались через улицу, у лавок разгружали корзины, из переулка выкатили бочку, едва не угодившую нам под колесо, и все это Эдмунд провожал взглядом, поворачивая голову до тех пор, пока очередное зрелище не исчезало из виду.

Вопросы начались еще до того, как мы выбрались к реке. Он хотел знать, почему у одного дома труб три, а у соседнего восемь; куда идут все эти люди, если утро давно кончилось и все дела уже должны быть переделаны; и правда ли, что под мостом можно проплыть на лодке насквозь.

Последний вопрос возник, когда между домами показалась Темза, и Эдмунд едва не лег грудью на дверцу, пытаясь разглядеть воду.

— Правда, — сказала я. — Только этого лучше не делать.

Он немедленно обернулся.

— Почему?

— Потому что вода между быками идет очень быстро и лодки там переворачиваются. Каждый год кто-нибудь пробует, и не каждый год все возвращаются.

Эдмунд посмотрел обратно на реку уже совсем иначе. Несколько мгновений следил за лодками, потом уселся как следует и замолчал, что за это утро было почти невероятным достижением. Впрочем, его хватило ненадолго. Очень скоро за стеклом снова нашлось что-то достойное внимания, а когда карета, наконец, свернула во двор мануфактуры, Эдмунд уже сидел на самом краю сиденья.

Я вышла первой и сразу вдохнула знакомый запах, который за последние месяцы успела почти полюбить. Здесь пахло вареным мясом, мокрым деревом, солью и овощами — теплым, чуть сладковатым духом, тянувшим из сушилен. Где-то за стеной грохнула крышка чана, по камням двора прокатили пустую бочку, у дальнего навеса двое рабочих снимали мешки с телеги.

Эдмунд спрыгнул на землю, сделал два шага и остановился. Нос у него едва заметно сморщился; он еще раз потянул воздух, явно пытаясь разобрать все это великолепие на составляющие.

— Пахнет как в кухне. Только больше.

— Именно что больше, сэр. Здесь за один день делают столько, сколько на кухне не сделают за год.

Эдмунд еще раз втянул носом воздух, словно теперь запах приобрел для него совершенно иной смысл, и огляделся, но рассмотреть двор как следует ему не дали. Из дверей конторы уже спешила миссис Хэнкок, на ходу вытирая руки о передник. Увидев рядом со мной мальчика, она сразу поняла, кто перед ней, остановилась и присела перед ним так глубоко, будто приветствовала по меньшей мере епископа.

— Молодой господин.

— Эдмунд Хавершем, — представился он и поклонился.

— Мне про вас говорили, сэр, и говорили только хорошее. — Миссис Хэнкок одобрительно оглядела его и, выпрямившись, сразу вернулась к делам. — Миледи, с утренней баржи привезли морковь и репу, семь возов. Я велела не разгружать до вашего приезда: треть подморожена, а мне желательно, чтобы вы сами это увидели, прежде чем я начну браниться с возчиком. Иначе он опять скажет, что я придираюсь. Он всякий раз так говорит.

— Идемте, миссис Хэнкок. Не будем заставлять возчика ждать заслуженного.

Баржа стояла у самой пристани, тяжело осев под грузом. Несколько корзин уже успели поднять наверх, и достаточно было разломить одну репу, чтобы увидеть потемневшую, водянистую мякоть. Миссис Хэнкок продемонстрировала ее возчику, затем вторую, потом морковь, которую можно было согнуть почти пополам, и принялась объяснять, почему платить за подобный товар по полной цене она не намерена.

Эдмунд сперва держался возле меня, но постепенно подался вперед и слушал уже с нескрываемым восторгом. Возчик пытался ссылаться на ночной мороз, дорогу и баржевщика; миссис Хэнкок последовательно лишала его каждого оправдания, причем ни разу не повысила голоса. Я решила не отнимать у мальчика такого удовольствия и дождалась, пока спор закончится, годную часть груза начнут выгружать, а все подмороженное сложат отдельно. И только после этого позвала Эдмунда за собой.

В разделочной было шумнее. Ножи стучали по доскам вразнобой, у дальнего стола звякнуло медное блюдо, кто-то окликнул помощника, и поверх всего этого стоял густой запах уксуса, которым здесь дважды в день протирали столешницы и который рабочие до сих пор считали одной из хозяйских причуд.

Эдмунд переступил порог и остановился.

— Их так много.

Ближайшая работница тут же толкнула локтем соседку, та выпрямилась, нож в ее руке на мгновение замер, и по разделочной прошла едва заметная волна: четыре дюжины человек, заметив нас, теперь изо всех сил старались в нашу сторону не глазеть.

— Продолжайте, — сказала я. — Мы вам не помешаем.

Работа понемногу вернулась к прежнему ритму. Мы двинулись вдоль столов, и Эдмунд шел теперь медленнее, разглядывая, как большие куски мяса один за другим превращаются под ножами в одинаковые пластины. У третьего стола любопытство, наконец, победило.

— Миледи, а зачем они режут так тонко? Ведь это долго.

— Долго, — согласилась я. — А вы подумайте сами и скажите: что делается с бельем, когда его вешают сушить?

Он явно ожидал совсем другого ответа.

— Оно сохнет.

— А что высохнет скорее: простыня, которую растянули на веревке, или чулок, скатанный в комок?

Эдмунд нахмурился и покосился на ближайший стол, словно мясо могло подсказать ему ответ.

— Простыня.

— Почему?

— Потому что она… — Он поискал слово и, наконец, развел руками. — Потому что она вся снаружи.

— Вот именно. Вся снаружи. Комок высохнет только с краю, внутри останется мокрым, и если его таким убрать в комод, он загниет и провоняет все, что лежит рядом. С мясом то же самое. Толстый кусок сверху высохнет, а внутри останется сырым, и через месяц это будет уже не провизия, а гниль.

— И его никто не съест.

— Хуже, сэр. Его съедят и заболеют, потому что на корабле выбирать не из чего.

После этого он прошел молча добрых пять шагов, хмурясь над услышанным, а потом вдруг остановился.

— А почему тогда не резать еще тоньше? Раз тоньше лучше.

Я тоже остановилась.

— Превосходный вопрос. Резать тоньше можно, только при сушке мясо начнет рассыпаться в труху. А труху никто не купит: интендантство принимает по весу, но смотрит глазами. Всякое дело имеет свою меру, сэр. Хитрость в том, чтобы ее найти, а потом от нее не отступать.

У чанов Эдмунд задержался дольше всего. Здесь было жарко даже у двери. Двое парней один за другим опускали в кипяток проволочные листы с нарезанным мясом, громко считали до сорока и вытаскивали обратно.

Эдмунд проследил за первым листом, потом за вторым.

— А это зачем?

— Чтобы мясо не портилось. Его режут, берут руками, оно лежит на воздухе, и на поверхности остается то, чего мы с вами не видим глазом, но что потом принимается его портить. Кипяток большую часть этого уничтожает.

Как раз вынули очередной лист. Эдмунд подошел ближе, разглядывая побелевшие края мяса.

— Но оно же не сварилось.

— И не должно. Сорока счетов для этого мало. Нам достаточно обварить его снаружи, а после оно отправится в сушильню. Если все сделано как следует, храниться будет гораздо дольше.

От чанов мы двинулись дальше, и Эдмунд еще дважды оглянулся на поднимавшиеся из воды проволочные листы, прежде чем новое зрелище окончательно завладело его вниманием. Из сушильного отделения как раз вышел Коллинз — в одной рубахе, с закатанными выше локтей рукавами и полотенцем на шее. Лицо у него раскраснелось, волосы на висках были влажными: у печей даже в апреле стояла такая жара, что больше нескольких минут в сюртуке там не выдержал бы никто.

Коллинз поздоровался со мной, поклонился Эдмунду и вызвался показать печи. Этого оказалось достаточно, чтобы все наставления мистера Эймса о сдержанности окончательно вылетели у мальчика из головы. Не успели мы пройти и половины отделения, как вопросы посыпались один за другим: зачем нужны заслонки, почему решетки стоят на разной высоте, почему у одной печи дверца открыта, а у другой закрыта. Коллинз отвечал обстоятельно, ничуть не смущаясь таким допросом.

После осмотра печей я повела Эдмунда в контору. Мэри сидела за столом над раскрытой книгой счетов, миссис Хэнкок стояла рядом, опираясь ладонью о спинку ее стула. На скрип двери обе разом подняли головы.

— Мисс Мэри! — Эдмунд окончательно забыл о поклонах. — А вы здесь?

— Здесь, сэр. Я здесь каждый день, кроме воскресенья.

Он подошел к столу и с любопытством заглянул в раскрытую книгу. Страница была разграфлена на столбцы, исписана цифрами и короткими пометками, и, судя по выражению его лица, оказалась ничуть не менее занимательной, чем печи.

— А что вы делаете?

— Считаю.

Я осталась у двери. После Коллинза очередь отвечать на вопросы перешла к Мэри, и следующие четверть часа она с тем же терпением объясняла графскому внуку, что такое приход и расход и почему каждый ящик, покинувший двор, оставляет после себя след не в одной книге.

— А зачем дважды? Один раз ведь скорее.

— Скорее, сэр. Только если записать один раз, то через месяц никто уже не докажет, было оно или не было. Начнется: я отправляла, а я не получал, а я вам платил, а я не видел. А когда дважды и в разных книгах, спорить не о чем.

— А если кто-нибудь напишет неправду?

— Тогда, сэр, в одной книге сойдется, а в другой нет. И станет видно, кто именно писал неправду.

Он подумал и почти сразу нашел изъян:

— А если он и там, и там напишет?

Мэри улыбнулась.

— А там не его рука.

Эдмунд еще некоторое время изучал книги, явно пытаясь придумать способ обмануть систему, но ничего не нашел. Мне же пришлось, наконец, заняться тем, ради чего мы, собственно, приехали. На стол легли накладные, счета за последнюю поставку соли и ведомость по утренней барже, и следующие полтора часа я провела между конторой и складом, время от времени замечая Эдмунда то в одном конце двора, то в другом.

Мэри и Хэнкок по очереди водили его по мануфактуре, и к полудню, кажется, не осталось ни одного помещения, куда он не успел заглянуть. В сушильне Коллинз даже позволил ему самому подкинуть угля в топку — разумеется, под таким надзором, словно мальчику доверили заряженную пушку. Когда я закончила с последней накладной и вышла во двор, Эдмунд как раз возвращался от печей, раскрасневшийся, с черной полосой на рукаве и совершенно счастливый.

Оттирать рукав пришлось уже у кареты. Затем я дождалась, пока он заберется внутрь, уселась напротив и только тогда, едва удерживая улыбку при виде его лица, объявила:

— Итак, сэр. Вы честно отработали половину дня. Извольте получить вторую.

Эдмунд, уже устроившийся у окна, насторожился.

— Какую вторую?

— Поедем в книжную лавку.

Это известие он встретил с явным одобрением и всю дорогу до Пикадилли пытался выяснить, насколько велика лавка, много ли там книг о лошадях и позволят ли ему выбрать одну самому. Последнее я разрешила сразу, после чего Эдмунд принялся размышлять вслух, какую именно книгу ему хотелось бы найти.

У Хэтчарда он задержался уже у первого стола, потом у второго, а возле шкафа с гравированными изданиями и вовсе забыл, что я иду следом.

Торговец успел оценить возраст моего спутника, подошел с профессионально любезным видом и немедленно предложил душеспасительное чтение для юношества, за что едва не поплатился возможностью продать нам вообще что-либо.

— Благодарю вас. А что у вас есть про лошадей?

Про лошадей нашелся трактат о верховой езде, для Эдмунда пока слишком взрослый, и книга по сельскому хозяйству с гравюрами, где лошади действительно имелись, но соседствовали с репой, плугами и устройством овчарни. Последнее обстоятельство Эдмунд счел серьезным недостатком и, полистав книгу, ее вернул.

После этого он отправился искать сам и вскоре исчез между полками. Первое время я еще замечала его то возле одного шкафа, то возле другого, потом потеряла из виду и успела перелистать две новинки, прежде чем он появился снова с растрепанным томиком в руках.

— Вот эту.

Это оказались басни Эзопа — с картинками, изрядно потрепанные и потому стоившие вдвое дешевле новых.

— Почему именно эту, сэр?

Эдмунд раскрыл книгу на заложенной пальцем странице.

— Тут звери разговаривают.

— И все?

— И буквы большие. Я такие уже читаю сам, без мистера Эймса. — Он подумал и честно прибавил: — И картинки.

Против последнего довода возразить было особенно трудно. Мы взяли Эзопа, а к нему — исключительно по моей вине — тонкую книжицу с гравюрами лошадей всех известных пород. Она стоила вчетверо дороже басен и после покупки немедленно была объявлена главным сокровищем, так что до самой двери Эдмунд нес ее обеими руками.

На углу нам попался лоток с пряниками. Они были темные, липкие от патоки, густо пахли имбирем и продавались завернутыми в клочки бумаги, которые почти сразу промасливались насквозь. Мы купили по одному, и уже в карете я заметила, что Эдмунд съел лишь половину своего, а остаток старательно заворачивает обратно.

— Миледи, а можно я свой съем не весь?

— Можно. А почему не весь?

— Половину Уильяму. Он таких, наверное, не пробовал.

Я посмотрела на липкий сверток, который он собирался сунуть в карман.

— Он раскрошится у тебя в кармане.

— Пускай крошится. Он все равно съест.

— Хорошо.

Купить Уильяму еще один было проще простого. Я даже уже посмотрела вслед удалявшемуся лотку, но передумала: умение оставить половину собственного пряника для друга стоило, пожалуй, нескольких крошек в кармане.

Домой мы возвращались в шестом часу, и еще на повороте у Чаринг-Кросса Эдмунд заснул, привалившись ко мне и, не выпуская из рук книжку с лошадьми. День получился долгим, и к тому времени, когда карета остановилась у дома, я уже думала только о том, чтобы передать Эдмунда Пегги, снять туфли и хотя бы полчаса посидеть до ужина в тишине.

Дверь нам отворила миссис Грант, и одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы я забыла и про туфли, и про ужин.

— Миледи. Его сиятельство прибыли. — Она выдержала ровно такую паузу, какая нужна, чтобы я успела приготовиться к продолжению. — Четверть часа назад. В дурном состоянии.

— В каком именно?

— Мне неловко это говорить, миледи. Его сиятельство были нетрезвы. Весьма.

Я несколько мгновений смотрела на нее, не сразу поверив услышанному. За все время нашего знакомства я ни разу не видела Артура пьяным; он любил хорошее вино, но прекрасно знал свою меру.

— Вы уверены?

— Боюсь, что да, миледи.

Пегги уже спешила к нам по коридору. Я передала ей сонного Эдмунда, сняла шляпу, стянула перчатки и, обернувшись, заметила Норта.

— Норт.

— Его милость вышел таким из клуба, вот только… он там и сорока минут не пробыл. Я всякого пьяного видел, миледи, я в Портсмуте рос, отец мой в портовом трактире служил. Чтобы человека довести до такого за сорок минут, надо в него бутылку влить, и не портвейну, а рому. И тогда бы от него дух шел соответственный, а от его сиятельства почти ничего.

Неприятное недоумение, владевшее мной до сих пор, сменилось тревогой.

— Что еще?

— Ему дурно было... вырвало. На Стрэнде, я карету останавливал. А после того ему не полегчало, как бывает у пьяного, а вовсе наоборот. Стал говорить, и слов не разобрать. Я его наверх на руках нес.

— Миссис Грант.

— Миледи.

— Пусть Бриггс сейчас же вскипятит воды и быстро остудит до теплого. И соли в нее высыпать полную горсть на кварту, и размешать как следует. Еще принесите древесного угля, толченого. Он есть в аптеке доктора Морриса, Джейн знает банку. Истолочь как можно мельче и тоже принести наверх. И пошлите на Сохо-сквер за доктором Линчем. Скажите, что от графини Хавершем и что он нужен немедленно!

— Слушаюсь, миледи, — ответила миссис Грант и поспешила в сторону кухни.

А я уже бежала наверх, перескакивая через ступеньку и, совершенно забыв, что вчера объясняла Эдмунду, почему в доме не бегают. У поворота каблук скользнул по краю ступени, пришлось схватиться за перила, но через мгновение я уже была в коридоре и распахнула дверь спальни так сильно, что та ударилась о стену...

Артур лежал поперек кровати, полураздетый: Питерс успел снять с него сапоги, сюртук и расстегнуть жилет. Одна рука свесилась с края постели, голова была неловко повернута набок, а лицо имело серый, почти восковой оттенок, от которого сердце у меня сжалось так резко, что стало больно.

Я не сразу увидела, что он дышит. Потом грудь под рубашкой все-таки поднялась, опустилась и слишком долго оставалась неподвижной прежде, чем последовал новый вдох.

Питерс стоял возле кровати на коленях с мокрым полотенцем в руках и обернулся ко мне с таким облегчением, что от этого стало только страшнее.

— Миледи! Слава богу, я уж не знал, кого посылать. Он не отвечает, миледи, я его тормошу, а он мычит и опять заваливается. Я такого сроду не видел, а я при нем столько лет...

— Свечу сюда. Ближе! — отрывисто приказала я, уже сидя на краю кровати. И взяв Артура за подбородок, повернула лицо к свету. Затем подняла одно веко, потом другое. Зрачки были с булавочную головку. От догадки, мелькнувшей еще внизу, теперь не осталось даже сомнений.

— Лауданум, — сказала я вслух.

— Что, миледи?

Я опустила веко и только тогда заметила, что пальцы мои так сильно впились Артуру в щеку, что на коже остались белые следы.

— Питерс, ваш хозяин не пьян. Ему дали сонного и дали очень много. Если он сейчас уснет, мы можем его уже не разбудить, поэтому наше с вами дело — не позволить ему спать. Вы поняли?

Питерс побелел.

— Сонного? Миледи, да кто же… да как же это…

Мне хотелось знать ровно то же самое, но сейчас это было самым бесполезным вопросом на свете.

— После. Держите его за плечи.

Я ухватила Артура обеими руками за рубашку и потянула вверх, Питерс подхватил его сзади, и вдвоем мы кое-как усадили его на постели. Голова тут же упала на грудь.

— Артур! Артур, откройте глаза!

Веки дрогнули, но не поднялись. Я тряхнула его сильнее и услышала собственный голос — уже совсем не такой спокойный, каким разговаривала внизу с миссис Грант.

— Артур Хавершем, извольте открыть глаза сию минуту!

На этот раз он послушался. Не сразу, с явным усилием, но веки поднялись.

— Кат… рин. — Мое имя он выговорил куда-то мимо меня. — Что за крик… в доме.

— Крик в доме оттого, что вы вздумали умирать, а я вам этого не позволяла. Смотрите на меня. На меня я сказала!

Он попытался. Взгляд прошел мимо, вернулся и, наконец, остановился на моем лице.

— Вы…

— Артур, где вы были? С кем говорили?

Я почти кричала, и теперь уже намеренно. Пусть отвечает, сердится, жалуется на головную боль, лишь бы не закрывал глаза.

В комнату торопливо вошла Джейн с кувшином и тазом. Вода плеснула через край, когда она поставила их возле кровати. Я взяла кружку, подхватила Артура за затылок и поднесла к его губам.

— Пейте.

Он сделал глоток и поморщился.

— Что это?

— Гадость. Пейте.

Артур выпил еще немного, поперхнулся и попытался оттолкнуть мою руку.

— Довольно. Мерзость.

— Не довольно! — Вторую кружку пришлось почти вливать. Он сопротивлялся уже заметнее, а когда снова оттолкнул мою руку, я сунула ему в рот два пальца.

Артура вырвало. Питерс подхватил таз, Джейн отвернулась, а я держала мужа за плечи, чувствуя, как его тело содрогается под моими руками. После приступа он тяжело привалился ко мне, почти всем весом, и затих. Я дала ему несколько мгновений отдыха и снова потянулась к кружке.

— Еще. Пейте.

— Катрин, вы… чудовище.

На этот раз у меня едва не вырвался смех, хотя смешного ничего не было.

— Знаю. Пейте.

Так продолжалось трижды, пока из него не пошла почти одна вода. Руки у меня уже ныли от тяжести, на юбке темнели мокрые пятна, но я заметила их только потому, что Джейн на мгновение задержала на мне испуганный взгляд.

Толченый уголь она развела в кружке, и получилась черная жижа, которую в здравом уме не взял бы в рот ни один человек. Артур посмотрел сначала на нее, потом на меня и, видимо, понял, что сегодня его мнение никого не интересует. Он выпил, обозвал меня словом, которого я от него прежде не слышала, и потребовал воды, чтобы прополоскать рот.

Только тогда я впервые за все это время позволила себе чуть свободнее вдохнуть. Он ругался, требовал и вполне отчетливо выражал недовольство, а значит, мне удалось выиграть хотя бы немного времени.

Мы пересадили его в кресло и обложили подушками. Питерс остался рядом, а я села напротив, взяла его холодные руки в свои и заговорила.

Я рассказывала про Саутуорк, про два воза подмороженной репы и возчика, которого миссис Хэнкок отчитывала четыре минуты, ни разу не повторившись, про то, как Эдмунд спросил, зачем мясо режут тонко, и как мне пришлось объяснять сушку на примере простыни и скатанного чулка. Говорила обо всем подряд, что только приходило в голову, а сама следила за дыханием Артура и всякий раз, когда пауза между вдохами казалась мне слишком долгой, сбивалась на полуслове.

Он слушал, прикрыв глаза.

— Не закрывайте глаза.

— Я слушаю.

— Слушайте с открытыми. Артур, канал. К августу вода дойдет до среднего шлюза, а если Мюррей согласится, к осени по нему пойдут баржи с чугуном, ваша пустошь превратится в стройку, и по всему графству начнется такое, что сегодняшний вечер вы будете вспоминать как образец покоя.

— Прекрасно, — его голос был слабым и сонным, но уже больше походил на его собственный.

— Ничего прекрасного. Дома для рабочих, лавка, колодцы, дорога, а через год кто-нибудь спросит, где им крестить детей. И кто-то должен будет меня остановить, когда я зайду слишком далеко. А умеете это только вы, потому что вы единственный человек, которого я слушаюсь.

Артур приоткрыл один глаз и насмешливо на меня посмотрел.

— Ложь.

— Наглая, — согласилась я с улыбкой. — Но вам она нравится. Не закрывайте глаза.

К половине девятого дыхание стало глубже и ровнее. К девяти Артур сам попросил воды, без напоминания, а еще через четверть часа сообщил, что у него ломит спину и что кресло это, по всей видимости, было приобретено специально для наказания грешников. И только тогда я поверила, что он будет жить.

Я потянулась за кружкой, и фарфор вдруг мелко застучал о блюдце. Пришлось поставить ее обратно и сцепить пальцы на коленях, но дрожь уже поднималась выше, в плечи, и спрятать ее от Артура было невозможно.

— Что?

— Артур… вас отравили.

— Что? — слова прозвучали глухо, словно он не сразу понял их смысл.

— Сколько вы выпили?

— Один бокал. Портвейну. — Он говорил медленно, подбирая слова. — И прежде чем вы начнете, я скажу, что имел на то полное право. Я обыграл Финдли.

— Кого?

— Графа Финдли. Шотландец, желчный, играет тридцать лет и тридцать лет обыгрывает меня в вист. — Артур поморщился и осторожно переменил положение затекшей ноги. — Тридцать лет, Катрин. Я проигрывал ему при трех правительствах. А сегодня взял пять взяток подряд, и он положил карты и сказал: «Хавершем, вы сжульничали». Впервые за тридцать лет он это сказал.

Даже сейчас, едва не умерев, он рассказывал об этом с плохо скрытым удовлетворением, и от этого мне одновременно захотелось рассмеяться и ударить его.

— И вы отметили.

— Я отметил. Один бокал. Лакей поднес.

— Лакей поднес?

— Поднес. — Артур нахмурился, припоминая. — Я не спрашивал. Он сам принес на подносе и сказал, что от заведения, по случаю. Так делается, когда кто-нибудь совершит нечто примечательное. Я и выпил.

Я поднялась с кресла.

— Хорошо. Питерс, мне нужно выйти ненадолго... привести себя в порядок. Я вернусь через четверть часа и просижу здесь до утра.

— Слушаюсь, миледи.

— Только спать ему не давать. Говорите с ним, читайте вслух, спорьте, если понадобится, только не позволяйте закрывать глаза дольше чем на минуту. Если все-таки начнет засыпать — трясите.

— Слушаюсь.

Я уже направилась к двери, но остановилась.

— И, Питерс. Если трясти не поможет, разрешаю бить по щекам.

Питерс уронил полотенце и уставился на меня с таким ужасом, будто я велела ему поджечь дом.

— Миледи! Его сиятельство! Да я никогда…

Из кресла донесся недовольный голос:

— Тираншей были, тираншей и остались. Питерс, не смейте ее слушать. Эта женщина способна на все…

— На все, — согласилась я. — Питерс, вы меня поняли?

По лицу камердинера было видно, чего стоило ему даже представить руку, поднятую на хозяина, которому он служил много лет, но все-таки он кивнул, а я, ободряюще ему улыбнувшись, вышла из комнаты.

Дика я нашла внизу, у дверей людской. Он ждал, прислонившись плечом к стене, и выпрямился сразу, как только увидел меня.

— Миледи.

В коридоре никого не было, однако я все равно отвела его к лестнице черного хода, откуда не слышно из холла. Пока мы шли, мне казалось, что я уже совершенно справилась с собой, но стоило остановиться, как руки снова задрожали, и пришлось положить ладонь на холодные перила.

Дик это заметил, но ничего не спросил, только лицо у него стало внимательнее.

— Его сиятельство сегодня отравили. Скорее всего, лауданумом, и дали столько, что хватило бы на двоих. Он выпил один бокал портвейна в клубе около половины пятого. Бокал поднес лакей и сказал, что от заведения, по случаю выигрыша.

Дик слушал, не шевелясь. По мере того как я говорила, лицо его становилось все более неподвижным, и к концу на нем не осталось ничего от обычной невозмутимости.

— Найди мне этого лакея, — сказала я. — Кто он, откуда, кем нанят, давно ли служит, кто его рекомендовал. Как именно ты добьешься от него правды, решай сам. Я не стану задавать вопросов, но и ты не давай повода задавать их другим.

— Найду, миледи, — оскалился Дик и неслышно растворился в темноте коридора.





Глава 5


Переодеться я так и не успела. Едва Джейн налила воды в таз, как в дверь постучала миссис Грант и доложила, что прибыл доктор Линч. Я ополоснула лицо, наскоро вытерла руки и вышла, на ходу поправляя выбившиеся пряди.

Доктор ждал внизу. Он оказался моложе, чем я представляла по рассказам, лет сорока, сухощавый, с быстрыми внимательными глазами.

— Миледи. Прошу простить за промедление, я был у роженицы в Мэрилебоне и получил вашу записку только по возвращении. Как больной?

— Жив. Пойдемте, доктор, я расскажу по дороге.

Мы поднимались по лестнице, и я коротко перечислила все: бокал портвейна в клубе, сорок минут до кареты, рвота на Стрэнде, серое лицо, дыхание с провалами, зрачки с булавочную головку. Соленая вода, рвотное, уголь и что спать я ему не позволяла ни минуты.

Линч слушал, не перебивая, и только при упоминании угля чуть приподнял бровь.

— Судя по тому, что вы описываете, миледи, действовали вы верно. Впрочем, позвольте мне сперва взглянуть на его сиятельство. Скажу одно: при отравлениях маковыми настойками мы обыкновенно прибавляем к рвотному крепкий кофе и обливание холодной водой. Кофе понадобится в любом случае, ночь у вас впереди длинная.

Я обернулась. Миссис Грант шла за нами со свечой, держась на две ступени ниже.

— Вы слышали, миссис Грант. Кофе, самый крепкий, какой сумеет сварить Бриггс. И пусть не гасит огонь под кофейником до утра.

— Слушаюсь, миледи.

— А для сердца графа кофе не опасн… — не договорила я, услышав сердитое ворчание Артура еще у лестницы, которое становилось все громче.

— ...и если вы, Питерс, еще раз поднесете мне эту воду, я начну подозревать, что вы состоите в сговоре с ее сиятельством.

— Ваше сиятельство изволили сами просить пить...

— Я просил пить, а не тонуть.

Зайдя в комнату, я увидела, что Артур все так же сидел в кресле, обложенный подушками, бледный до желтизны, с запавшими глазами, но взгляд, которым он нас встретил, был ясным, с привычным прищуром.

— А, — проскрипел он. — Подкрепление. Доктор, предупреждаю сразу: меня сегодня поили соленой водой, черной жижей и еще чем-то, чему я не подберу названия в приличном обществе. Если вы намерены продолжить в том же духе, извольте хотя бы разнообразить меню.

— Непременно, милорд. Начнем с того, что я на вас посмотрю, это совершенно безболезненно.

Осмотр занял с четверть часа. Линч считал пульс по часам, заглядывал в зрачки, поднося свечу так близко, что Артур ворчал про паленые брови, слушал дыхание, приложив ухо к его спине через рубашку, задавал короткие вопросы: кружится ли голова, ясно ли видит, помнит ли, что было днем. Артур отвечал сперва язвительно, потом устало, под конец почти смирно, и по этой смене тонов я видела, как мало у него на самом деле осталось сил.

Наконец доктор выпрямился.

— Опасность миновала. Сердце работает ровно, дыхание чистое, рассудок, — он покосился на Артура, — очевидно, не пострадал вовсе. Однако маковая настойка коварна: она уходит из тела медленно и любит возвращаться сном, из которого не всякий выплывает. Поэтому до рассвета не спать. Совсем. Кофе каждый час, бульон, если попросит есть, и никакого вина. Утром, если доживете до него в дурном расположении духа и с ломотой во всем теле, значит, все позади.

— Утешительно, — буркнул Артур. — А если в добром?

— Тогда пошлите за мной немедленно, это будет тревожный признак.

Артур фыркнул, и я поняла, что доктор Линч приобрел пациента надолго.

У дверей, уже приняв от Питерса шляпу, Линч задержался и посмотрел на меня.

— Миледи. Мне надлежит записать в книге визитов, с чем меня вызывали.

— С желудочным приступом, доктор. Его сиятельство отужинал в клубе, и ужин ему не подошел.

— Желудочный приступ, — повторил он задумчиво. — Весьма распространенное недомогание в его годы. Я заеду завтра к полудню справиться о здоровье. — Он поклонился. — Доброй ночи.

Когда внизу затворилась дверь, я вернулась в спальню. Питерс как раз принимал у горничной поднос с кофейником, и по комнате пополз горький, крепкий дух, от которого у меня самой, кажется, впервые за вечер прояснилось в голове.

— Ступайте, Питерс, — сказала я. — Поужинайте и прилягте, а я посижу с его сиятельством.

Питерс покосился на хозяина, на меня, хотел было возразить, но Артур махнул рукой, и камердинер, поклонившись, вышел. А я налила две чашки и одну вложила Артуру в руки. Пальцы у него были уже теплее, чем два часа назад, но чашку он взял обеими ладонями, будто греясь.

Некоторое время мы пили молча. Огонь в камине осел, я подложила полено, не зовя прислугу, и Артур следил за мной поверх чашки.

— Вы так и не переоделись.

Я оглядела себя. Подол в разводах, на лифе засохшее пятно от угольной жижи, манжет надорван, когда он в беспамятстве оттолкнул мою руку.

— Не успела.

— Катрин, вы просидели весь вечер возле старика в платье, которому место в камине, и намерены просидеть так до утра.

— Намерена.

— Упрямая женщина. — Он отпил кофе, поморщился и, выдержав небольшую паузу, добавил: — Вы дали поручение Дику.

— Да. Найти лакея, который поднес вам этот бокал. Я хочу знать, кто на такое решился.

— Кто решился. — Артур поставил чашку и откинулся на подушки. — Катрин, тут не требуется Дик. Уолтер, кто же еще. Я стар, богат и до неприличия зажился, а мой внук четырех лет от роду только-только признан наследником. Умри я сегодня ночью, и все повисло бы на бумагах из Филадельфии да на добросовестности Канцлерского суда. Прекрасные шансы, если иметь терпение и хорошего стряпчего.

— Мне не верится, что…

— Мое завещание, Катрин, не менялось с зимы. — Он сказал это буднично, глядя в огонь. — Я ждал заверенных выписок, желал, чтобы все было сделано чисто и никакой крючок не мог подкопаться. Выписки прибыли, а мой поверенный, как назло, третью неделю сидит в Бате при захворавшей дочери. Я не торопил его. Признаться, я вообще перестал торопиться. — Он повернул голову, и в глазах мелькнула знакомая усмешка, только очень усталая. — Я расслабился с вами, миледи. Забыл, что стар, что смерть стоит у меня за креслом уже который год. Подумал: успеется. Поживу еще. Непростительная беспечность для человека моих лет.

— Артур.

— Молчите. Я знаю все, что вы скажете, и заранее со всем согласен, это сбережет нам обоим силы. — Он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Завтра же пишу поверенному, чтобы возвращался, хоть бы ему пришлось везти дочь с собою вместе с лекарем и ванной. Завещание будет переписано и в нем, Катрин, я намерен назначить вас опекуном Эдмунда.

— Меня? Разве закон это допускает?

— Вполне. Завещательная опека — право отца или деда, и закон не спрашивает, в юбке опекун или в панталонах. Бабки воспитывали наследников во все времена, а вы ему, по бумагам и перед Богом, бабка. — Он усмехнулся. — Не гримасничайте, графиня, вам не идет. Да, я знаю, что подставляю вас. Опекунша малолетнего графа с состоянием — это мишень, в которую станут целить все, кому нынче лень целить в меня. Вы будете в опасности до самого его совершеннолетия. Но положиться мне больше не на кого, и вы это знаете не хуже моего.

В камине треснуло полено. Я смотрела на огонь и молчала, потому что все слова, которые приходили, были либо лишними, либо неправдой.

— Боюсь, это я вас подставила, — сказала я наконец. — Вы прожили семьдесят лет, и никто не подливал вам маковых капель. Я живу под вашей крышей всего полгода, и вас едва не убили. Может статься, Артур, метили вовсе не в ваше завещание. Метили в меня. Убрать вас — значит оставить меня без щита.

Артур долго не отвечал. Потом протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

— Может статься и так, — согласился он. — А может, и нет. Не взваливайте на себя чужую ношу прежде, чем узнаете, чья она. Для того вы и послали Дика.

— И все же я не верю, что это Уолтер.

Он приподнял бровь.

— Вот как.

— Вы сами говорили: он слаб, труслив, жульничает по мелочи и прячется от портного. Такие люди пишут доносы, нанимают стряпчих, пакостят чужими руками. Но это... — Я покачала головой. — Лакей в клубе, куда с улицы не наймешься. Настойка в бокале. И рассчитано все так, чтобы вы просто уснули после лишнего портвейна и утром уже никто не задавал вопросов. Нет, Артур. Для Уолтера это слишком смело и слишком хорошо устроено.

Артур слушал, прикрыв глаза, и я уже хотела напомнить, что закрывать их не велено, когда он произнес:

— Возможно. — И, помолчав: — Возможно, Катрин. И это тревожит меня куда сильнее, чем если бы вы ошибались.

До рассвета мы говорили о пустяках: о канале, о свекле, о том, что Радд наверняка снес ползамка и возвращаться будет некуда. Дважды он начинал дремать, и я будила его вопросами такой неслыханной хозяйственной скуки, что он просыпался из одного только возмущения. К шести утра, когда за шторами посерело, он потребовал бульона, обозвал его водой, в которой мыли курицу, съел все до капли и заявил, что ломота у него во всем теле и расположение духа прескверное.

— Значит, как предупредил доктор, все позади, — сказала я и позвала Питерса.

Спать Артуру наконец разрешили. Я посидела рядом, пока дыхание его не сделалось ровным и глубоким, самым обыкновенным дыханием спящего, и только после этого ушла к себе, велев Джейн разбудить меня в полдень…

Казалось, я только закрыла глаза, когда Джейн тронула меня за плечо. За окном было на удивление солнечно, а часы в холле пробили час.

— Как его сиятельство?

— Уже проснулись, миледи. И доктор Линч приехал.

— Давно?

— С четверть часа. Сразу прошел к его сиятельству.

Пришлось поспешить. Я быстро умылась, Джейн помогла мне одеться и наскоро собрала волосы, после чего я спустилась вниз. Линч к тому времени уже закончил осмотр и выглядел вполне довольным. Его сиятельство, по словам доктора, отделался лучше, чем можно было ожидать. Линч велел ему провести день спокойно, есть понемногу, пить воду и крепкий бульон и, к величайшему возмущению больного, еще сутки не притрагиваться к вину.

Следуя предписаниям доктора, остаток дня мы провели дома. Визиты отменили, и для всего света граф Хавершем занемог желудком, что в его лета никого не удивляло. Артур спустился к обеду, бледный и ворчливый, был встречен Эдмундом с таким восторгом, словно вернулся из кругосветного плавания, и до вечера мы играли: сперва в лото, потом в мушку по фартингу, потом снова в лото, потому что в лото Эдмунд выигрывал.

Выигрывал он бессовестно. К пятому кругу перед ним лежала горка фишек, и он посматривал на нее с плохо скрытой гордостью собственника.

— Сэр, — мрачно заметил Артур, выкладывая очередной бочонок, — в мои годы проигрывать ребенку считалось воспитательной мерой. Но никто не предупреждал, что мера эта будет применяться ко мне пожизненно.

— Вы сами сказали доставать не глядя, — возразил Эдмунд.

— Сказал. И вижу, что зря: вы и не глядя достаете лучше меня.

Когда Пегги увела мальчика спать, Артур собрал фишки в коробку, задвинул крышку и проговорил, не поднимая глаз:

— За два дня меня едва не уморили дважды. Сперва дрянной водой, теперь позором. Не знаю, что было мучительнее.

— Портвейн, — сказала я.

— Пожалуй, — согласился он. — От позора хотя бы не дают угля.

Вечером я еще раз заглянула к Артуру. Он чувствовал себя хорошо, насколько вообще мог чувствовать себя хорошо человек, которого минувшей ночью заставляли пить кофе, ходить по комнате и терпеть мои разговоры. Убедившись, что нового приступа слабости не будет, я пожелала ему добрых снов и, наконец, поднялась к себе.

Джейн уже ждала. Пока она вынимала шпильки и разбирала волосы, я сидела перед зеркалом, едва удерживая глаза открытыми. Умываться пришлось почти на ощупь. До постели оставалось каких-нибудь десять шагов, но и они показались лишними, а стоило голове коснуться подушки, как весь этот бесконечный день погас разом, будто задули свечу.

Утром за завтраком Артур читал газету и был молчалив; Эдмунд пересказывал Пегги устройство барометра, и дом звучал так обыкновенно, что вчерашнее казалось дурным сном. Я дождалась, пока миссис Грант нальет мне вторую чашку, и спросила вполголоса:

— Дик не возвращался?

— Нет, миледи.

Я кивнула. Дик умел пропадать подолгу, и его отсутствие говорило скорее о том, что след есть. Если бы выяснять оказалось нечего, он давно был бы дома.

— Сообщите сразу, как появится. Я буду у себя в кабинете.

Я подхватила чашку с кофе и поднялась из-за стола. В кабинете поставила ее на край письменного стола, рядом со счетами из Саутуорка и недописанным письмом мистеру Коку. Последнее пришлось перечитать с начала страницы, чтобы вспомнить, на чем вчера остановилась, и только я обмакнула перо в чернильницу, когда в дверь постучали.

Вошел Норт, плотно прикрыл за собой дверь и протянул сложенную вчетверо записку без печати.

— Принес мальчишка-посыльный, миледи. Велено передать вам лично в руки и никому больше. Я расспросил: нанят на углу, кем — не видел, получил шиллинг.

Я развернула листок. Ни имени, ни подписи, и знакомый почерк: джентльмен, показывавший однажды даме каменных рыцарей, почтет за честь вернуть визит; сегодня, в третьем часу пополудни, там же.

Я перечитала записку и поднесла ее к свече. Бумага занялась быстро, свернулась и осыпалась в пепельницу серым лепестком.

— Норт. В половине третьего мне понадобится карета. Поедешь со мной.

— Слушаюсь, миледи.

— И скажи миссис Грант, пусть передаст его сиятельству, что обедать я не буду.

Темпльская церковь стояла все в том же тихом лабиринте дворов. Карету я, как и в прошлый раз, отпустила за два квартала; Норт остался у входа снаружи, и по тому, как он встал, прислонившись к ограде со скучающим видом, было ясно, что мимо него в церковь не пройдет и кошка.

Форд ждал в круглой части, у гробниц. Он стоял в точности как и в прошлый раз: руки за спиной, голова чуть склонена, взгляд на стертых каменных лицах крестоносцев, словно за минувшие месяцы он никуда отсюда не уходил.

— Графиня. — Он обернулся на мои шаги и поклонился. — Благодарю, что откликнулись так скоро.

— Ваши приглашения из тех, что не откладывают, мистер Форд.

— Вы мне льстите. Мои приглашения из тех, что не повторяют. — Тонкие губы тронула его всегдашняя полуулыбка, не достигавшая глаз. — Как здоровье его сиятельства? Говорят, граф занемог.

— Уже говорят?

— Говорят немногие, миледи. Я из их числа. — Он выдержал паузу ровно той длины, чтобы я успела понять все, что он не сказал. — Желудочные приступы в его лета — вещь обыкновенная. Надеюсь, диета пойдет графу на пользу. Впредь ему стоит осторожнее принимать угощения от заведений: их щедрость дурно сказывается на пищеварении.

— Я передам ваш совет, мистер Форд. Он будет тронут.

— Не сомневаюсь. — Форд неторопливо обошел каменного рыцаря и остановился по другую сторону, так что между нами лежал крестоносец со сложенными на груди руками. — К слову, о заведениях. Человек, что подавал в тот вечер портвейн, сегодня утром найден в реке, ниже моста Блэкфрайарз. Без следов насилия, если не считать самой реки. Дознание сочтет, что бедняга был пьян и оступился в темноте. Дознание вообще снисходительно к утопленникам: они не спорят.

Я смотрела на него, должно быть, дольше, чем следовало.

— Вы удивлены, миледи… полно. Ваш человек ищет там же, где ходят мои, а Лондон, при всей его обширности, — город тесный. Я осведомлен о его расспросах с первого вечера. — Форд повел рукой, будто отводя пустяк. — Не тревожьтесь, он цел и работает чисто. Но в реке след кончается, и он в этом убедится сам не позднее завтрашнего дня. Тот, кто платил лакею, платит и за молчание, а надежнее речного молчания в этом городе ничего не покупается.

— Значит, концы обрублены.

— Обрублены, миледи. Что само по себе кое-что говорит о том, кто рубил. — Он посмотрел на меня внимательно. — Впрочем, я звал вас не за этим. У меня к вам дело приятнейшего свойства, что в моем ремесле большая редкость.

Он достал из-под плаща пакет, перевязанный простой бечевой, без печатей, и положил его на грудь каменного рыцаря, между сложенных рук, словно тот всю жизнь только и ждал, чтобы послужить подставкой.

— Полагаю, вам знакомо содержимое.

Я узнала прежде, чем развязала бечевку: две пачки писем, перетянутые порознь. Рука «любезного кузена». И рука Чарльза, неотправленные листы к отцу.

— Мистер Форд. — Я подняла на него глаза. — Я собиралась благодарить вас за то, что во всей этой истории имя Хавершемов не прозвучало ни разу. Некто отбыл во Францию так поспешно, что не простился с кредиторами. Одной даме пошли на пользу мигрени. Климат Гибралтара, как выясняется, укрепляет верность короне. И ни одна из этих новостей не потянула за собой нашего имени. Я шла сказать вам спасибо, а вы к тому же возвращаете письма.

— Ваша благодарность принята, миледи, хотя она и не по адресу. Имя Хавершемов не прозвучало потому, что в нем не было надобности. Вы подсказали направление, остальное сделали сами эти господа: люди такого сорта, стоит потянуть одну нить, торопятся оборвать ее собственными руками. — Он чуть заметно пожал плечами. — А письма... Письма сделали свое дело. Держать их долее было бы невежливо.

Я убрала пакет в ридикюль и подумала, что человек ремесла мистера Форда не расстается с бумагами такой цены, не оставив себе оттисков, вслух же сказала:

— Невежливо? Мистер Форд, вы возвращаете заряженный пистолет и называете это вежливостью.

— Разряженный, миледи. Те, в кого им можно было целить, более не в Англии. — Полуулыбка стала чуть шире. — Считайте это памятным подарком.

Некоторое время мы стояли молча по обе стороны каменного рыцаря. Где-то наверху, в галерее, ворковал забравшийся под своды голубь.

— Раз уж вы осведомлены обо всем, — сказала я, — позвольте один вопрос. В Сити поговаривают, что мистер Вэнс скупает вещи, которым цена невелика: корпуса, доки, берега. Такие покупки дорожают с первым пушечным выстрелом. Любопытно, чьей пушки он ждет. И еще любопытнее другое. Он близок к Карлтон-хаусу, а из Карлтон-хауса, говорят, доносится шепот, что новое согласие с Петербургом непрочно и полагаться следует на иную дружбу, парижскую. Не кажется ли вам, мистер Форд, что для нашей страны такие шепоты опаснее пушек?

Форд смотрел на меня долго, и впервые за всю беседу с его лица сошла полуулыбка, оставив очень собранное выражение, которое я видела у него лишь однажды, когда назвала имя Ярмута.

— Кажется, миледи, — произнес он негромко. — Хотя этим господам, надо признать, лгать почти не приходится. Англия еще помнит задержание наших судов в русских портах, Адмиралтейство помнит Копенгаген. Все это правда, и ее достаточно повторять, а выводы слушатель делает сам. Наступит день, когда правительству потребуется русская дружба, и их забота — в том, чтобы к этому дню накопилось достаточно причин не прийти к согласию. Чьим интересам служит подобная забота, вы понимаете сами… Франция дурной союзник. Она дружит, как ростовщик ссужает: под залог и до первой вашей слабости. И те, кто внушает обратное известной вам особе, кто подсказывает новые направления и греет старые обиды, у меня под присмотром.

— Стало быть, мы с вами смотрим в одну сторону.

— В какую же, по-вашему?

— В сторону благополучия Англии, мистер Форд. У меня здесь завод, земли, муж и внук. Мне есть что терять вместе с этой страной.

— Занятно, — проговорил он. — Обыкновенно мне клянутся в любви к отечеству люди, которым нечего терять вовсе. Ваша арифметика внушает больше доверия.

— В таком случае позвольте закончить приглашением. Если однажды ваша дорога ляжет через Норфолк, в Хавершем-холле вам будут рады. Нам найдется что обсудить, и там для этого не понадобятся каменные рыцари.

Форд издал короткий звук, который у другого человека сошел бы за смешок.

— Миледи, мое появление в чужих домах обыкновенно не празднуют. Ему приписывают дурные приметы, как ворону на крыше. — Он поклонился. — Тем ценнее приглашение. Я его запомню. И в ответ позволю себе совет, непрошеный, а стало быть, самый честный из возможных. Поговорите с мистером Вэнсом. Не через поверенных, миледи, — сами. Боюсь, вы составили о нем мнение, которого он не заслужил. Во всяком случае, — он сделал крохотную паузу, — заслужил не вполне.

— Возможно, я последую вашему совету, мистер Форд.

Я наклонила голову, повернулась и первой пошла к дверям, слыша воркование голубя под сводами да стук собственных шагов по древним плитам, под которыми спали люди, тоже когда-то полагавшие, что вершат большую игру.

Дорогие читатели!

До конца этой недели, по 30 августа включительно, новых глав не будет по семейным обстоятельствам.

Со следующей недели возвращаюсь к обычному графику публикаций.

Спасибо за понимание и терпение.

С уважением, Юлия.





Глава 6


Дик вернулся утром следующего дня, когда я разбирала почту. Миссис Грант доложила о нем вполголоса, и через минуту он уже стоял в кабинете, небритый, в чужой куртке, пропахший речной сыростью и дымом дешевых таверн. По его лицу я сразу поняла, что новости есть и что хороших среди них немного.

— Садись.

— Лучше постою, миледи. В таком виде мне не следует садиться на вашу мебель.

— Хорошо. Рассказывай.

— Начну с дурного. — Он провел ладонью по щетине. — Лакея я нашел, только слишком поздно. Вчера утром его подняли из реки ниже Блэкфрайарс. Следов насилия коронер не обнаружил. Решили, что был пьян, оступился в темноте и свалился в воду. Звали его Том Уэлч.

Я кивнула. Форд оказался точен, как аптекарские весы, и от этой точности легче не становилось.

— Дальше.

— В клубе Уэлч не прослужил и двух месяцев. Его взяли с рекомендацией от прежнего хозяина, какого-то джентльмена из Стаффордшира. Имя я записал, только думаю, искать этого джентльмена бесполезно: письмо существует, а его самого, похоже, нет. Управляющий рекомендацию проверять не стал. Перед сезоном им требовались люди.

— Что еще?

— Есть там судомойка, Полли. Девица разговорчивая, а со мной почему-то разговорилась особенно охотно. — Дик довольно ухмыльнулся и тут же снова посерьезнел. — Она клянется, что за два дня до того вечера видела Уэлча на заднем дворе с Григгсом. Стояли у поленницы, говорили тихо. Потом Григгс что-то ему передал, а Уэлч сразу спрятал в карман.

— Кто такой Григгс?

— Клубный кучер. Человек полезный. Возит членов клуба, а заодно оказывает услуги, о которых в книгах не записывают. Провести женщину через заднюю дверь, доставить записку, отвезти домой джентльмена, который выпил больше, чем следовало. Язык держать умеет, потому его и ценят. К нему самому я пока не подходил, — добавил Дик, прежде чем я успела спросить. — Если он замешан, лучше, чтобы не знал о нашем интересе. За ним теперь смотрят.

— Правильно.

— И еще одно. — Дик помолчал. — Я выяснил, кого Григгс возил в тот вечер. Карету он подавал только однажды — графу Финдли. Тот уехал сразу после игры, довольно рано, еще до того, как его сиятельству стало дурно. Полли говорит, милорд торопился.

Я придвинула к себе лежавший поверх писем лист и записала имя: Финдли. Подумав, рядом приписала: Григгс.

— Про Уэлча больше ничего?

— Есть одна вещь, миледи. За неделю до смерти он расплатился со всеми долгами среди прислуги и заказал себе новые сапоги. У сапожника, а не готовые. Для лакея недешевая покупка.

— Значит, деньги у него появились недавно.

— Похоже на то, миледи.

— Хорошо, Дик. Ступай отсыпаться. И о Финдли никому ни слова. Даже Норту.

— Разумеется, миледи, — ответил Дик и вышел, а я до вечера пыталась заниматься делами.

Написала Коку три абзаца о свекле, перечитала, обнаружила, что дважды вместо «поля» вывела «Финдли», и отложила перо. Цифры из Саутуорка складываться отказывались: дважды я получала разный итог по одной и той же ведомости и оба раза неверный. В третьем часу заглянула Мэри с отчетом о новой партии соли, посмотрела на меня, на исчерканный лист, на перо, брошенное поперек чернильницы, и, ни о чем не спросив, унесла ведомость с собой. К пяти часам я сдалась и спустилась в библиотеку, где Артур раскладывал пасьянс, объявленный доктором Линчем занятием, безопасным для рассудка и сердца.

Он выслушал меня, не перебивая и не поднимая головы от карт. Только руки его двигались все медленнее, а на середине рассказа остановились вовсе.

— Григгс, — проговорил он наконец. — Я знаю Григгса. Он как-то возил меня... прошлой осенью с подагрой, как хрустальную вазу, ни одной выбоины не задел. — Артур собрал карты в колоду, ровно, угол к углу. — А Финдли здесь при чем? Финдли был членом клуба еще до того, как этот стюард поступил на службу. Ему легче было бы отравить меня собственной рукой, чем шептаться с лакеями, для этого он слишком спесив. И зачем? Мы тридцать лет играем в вист, больше нас ничто не связывает.

— Тридцать лет, — повторила я. — Артур, вы сами говорили мне в ту ночь: тридцать лет он обыгрывал вас. При трех правительствах и ни разу не проиграл.

— И что же?

— А то, что я весь день спрашиваю себя: почему он проиграл именно в тот день?

Артур поднял на меня глаза. Несколько мгновений он смотрел так, словно я заговорила на языке, который он знал когда-то и теперь с трудом вспоминал, а потом лицо его начало меняться.

— Пять взяток подряд, — произнес он совсем тихо. — Я взял у Финдли пять взяток подряд. Я, который сроду у него двух кряду не брал. И он положил карты, встал и сказал на всю комнату: «Хавершем, вы сжульничали». Громко, чтобы слышали все. — Он усмехнулся одними губами, и страшнее этой усмешки я у него еще не видела. — Весь клуб узнал, что у старого Хавершема примечательный день. По такому случаю не грех и поднести от заведения. Повод, Катрин. Они заранее позаботились о том, чтобы у меня был повод его принять.

Он замолчал. В библиотеке стало слышно, как тикают часы на каминной полке.

— Меня купили не деньгами, — сказал Артур в пустоту. — Меня купили радостью. Тридцать лет я мечтал обыграть этого желчного шотландца, и они это знали. Дешево же я обхожусь.

— Артур...

— Не утешайте меня, Катрин, я зол, и злость мне сейчас полезнее утешений. — Он побарабанил пальцами по колоде. — Финдли. Подумать только. А ведь если рассудить, ничего удивительного: играет он широко, а живет еще шире. Имение в Пертшире заложено еще при покойном короле, его векселя переходят от одного кредитора к другому, и всякий раз находится добрая душа, готовая их выкупить. Я полагал, из почтения к седой голове. Выходит, кто-то приобрел не векселя. Кто-то приобрел самого Финдли, вместе с долгами и спесью.

— И этот кто-то знал про ваши тридцать лет.

— Про них знал весь клуб. Это не тайна, это анекдот. — Артур отложил колоду. — Тайна в другом: кому Финдли задолжал столько, что согласился разыграть комедию, за которую можно угодить на виселицу.

— Полагаю, что… — не договорила я, дверь распахнулась без стука, и в библиотеку влетел Эдмунд, а за ним, отставая на два шага и уже открыв рот для извинений, Пегги.

— Сэр! Миледи! Его привезли!

— Кого, сэр? — осведомился Артур, и голос его переменился так быстро, что я едва успела это заметить.

— Барометр! Настоящий, в ящике, с медной шкалой, как у сэра Уильяма, только новый. Мистер Эймс говорит, его нельзя трогать, пока не повесят, а вешать некому, потому что Норта нет дома, а Питерс сказал, что он камердинер, а не плотник.

— Питерс прав. Камердинер, который берется за молоток, кончает тем, что гладит сюртуки гвоздями. — Артур поднялся, опираясь на трость. — Ведите, сэр. Посмотрим на ваше приобретение.

Он вышел вслед за внуком, не оглянувшись на меня, и я осталась в библиотеке одна, с колодой карт на столе и тиканьем часов. Через минуту снизу донесся голос Эдмунда, объясняющего деду, куда движется стрелка перед дождем, и ворчание Артура о том, что в этом доме все знают погоду лучше него…

Вернулся Артур через четверть часа, сел в прежнее кресло и некоторое время молчал.

— Стрелка стоит на «переменно», — сообщил он наконец. — Эдмунд объявил, что это означает дождь, ветер, снег и хорошую погоду в любом порядке, и мистер Эймс не нашел, что возразить. — Он посмотрел на меня и, усмехнувшись, добавил, — договаривайте, Катрин… я вижу, вы уже приняли решение и ждете случая его объявить.

— Хм... я хочу увезти вас в Норфолк. Вас и Эдмунда. Здесь я не могу закрыть ни одну дверь так, чтобы быть в ней уверенной: клуб, гости, посыльные, чужая прислуга. Дела в Лондоне я закончу за неделю.

Я приготовилась к спору. Артур спорить любил и считал это занятие полезным для кровообращения, а уж предложение оставить Лондон в разгар сезона обещало не меньше часа препирательств.

— Хорошо, — сказал он.

— Что?

— Я сказал: хорошо, Катрин. Едем. — Он посмотрел на мое лицо и хмыкнул. — Вы разочарованы. Приготовили целую речь, а я не дал вам случая ее произнести. Утешьтесь: если я соглашаюсь с женщиной с первого слова, значит, дело действительно скверно.

— Что ж, я постараюсь решить все срочные дела как можно скорее, — с улыбкой ответила я, выходя из библиотеки.

Неделя была небольшим сроком. Требовалось распорядиться делами в Саутуорке, встретиться с леди Уилкс, заехать к стекольщику, проверить новую партию банок и решить наконец вопрос с Эшвортом. Он хотел говорить со мной лично, и откладывать эту встречу до возвращения из Норфолка я не собиралась.

Перед ужином у себя в покоях я придвинула бумагу и написала ему. Всего три строки: «Обстоятельства вынуждают меня вскоре покинуть Лондон; если ваше намерение обсудить известное дело лично остается в силе, я готова встретиться с вами до отъезда».

Дик еще отсыпался, записку повез Норт. Ответ он привез в тот же вечер, и по одному этому можно было судить, что писавший не заставил посыльного ждать: «Лорд Эшворт благодарит ее сиятельство за записку и просит оказать ему честь завтра в одиннадцать утра прогулкой по Гайд-парку; у ворот со стороны Пикадилли будет ожидать человек, который проводит ее».

— Быстро, — заметил Артур, которому я показала записку за ужином.

— Сегодня все сговорились сообщать мне очевидное.

— Это не очевидное, Катрин. Это наблюдение. Человек, который отвечает даме в тот же час, либо влюблен, либо держал ответ готовым с утра. — Артур вернул мне листок. — В первое мне верить неприлично, во второе — неприятно. Поезжайте и выясните, что именно заставило его так торопиться.

Об отъезде Эдмунду сказали за тем же ужином, и известие это он принял так, как принимают только в четыре года: сперва замер с ложкой над тарелкой, будто проверяя, не шутка ли, потом спросил, заберем ли с собой барометр, потом вспомнил про Уильяма и полпряника, который к тому времени, надо полагать, окончательно превратился в карманную труху, и лишь после этого спросил про Бесси: не наколола ли она снова копыто и ждет ли его. Пегги увела его наверх совершенно счастливого, а мистер Эймс, встретивший их на лестнице, счел нужным напомнить о правилах поведения за столом, и был выслушан с сияющей покорностью, из которой ясно следовало, что ни одно слово не задержалось.

— Вот видите, — сказал Артур, глядя ему вслед. — А вы еще боялись, что я стану спорить.

Закончив ужин, мы по обыкновению перешли в библиотеку и сыграли партию в пикет. Артур снова выиграл, чему был явно рад, хотя и уверял, что успел достаточно изучить мою игру, чтобы иной исход скорее его встревожил. Я потребовала реванша, получила его и проиграла вторично, после чего сочла вечер достаточно испорченным и поднялась к себе. Джейн помогла мне раздеться, убрала волосы, оставила на столе бокал с ячменным отваром и вышла. Едва дверь закрылась с тихим щелчком, я легла в постель и на удивление быстро уснула.

Утром я поднялась раньше обычного. К девяти список всего, что требовалось сделать до отъезда, был уже готов. Финч явился точно в назначенный час. Он выслушал меня, не садясь, делая пометки на полях собственного блокнота, и лицо его вытягивалось с каждым пунктом.

— Отъезд через неделю, миледи?

— Через неделю. Договор с Адмиралтейством на следующую поставку подписать до отъезда; если интендантство станет тянуть, напомните им, что мир не отменил жалованья матросам и они по-прежнему желают есть. Письмо мистеру Мюррею в Лидс отправить сегодня же, с предложением взглянуть на землю у Тетфорда, расходы на переезд мы берем на себя.

— Будет исполнено.

— И еще одно, — сказала я, когда он уже убирал блокнот. — Мне нужно знать, у кого на руках векселя графа Финдли. Не сумма, а имена. Кто скупал их в последние два года и через какие банкирские дома.

— Могу я спросить, миледи, в какой связи...

— Не можете, мистер Финч. Пока не можете. И прошу вас: тихо. Тише, чем вы разузнавали про Ярмута.

— Тише я не умею, миледи, — сказал Финч с достоинством. — Но постараюсь сделать так, чтобы никто не заметил.

Финч собрал бумаги, убрал их в папку и вскоре ушел, унося с собой добрую половину дел, которые я надеялась закончить до отъезда. Мне оставалось переодеться для прогулки, и без четверти одиннадцать, когда Норт подал карету, я уже спускалась по лестнице.

Утро выдалось ясное, с легким ветром; солнце уже подсушило мостовую и Лондон впервые за несколько дней выглядел вполне радушным городом. В одиннадцатом часу Гайд-парк был еще почти пуст: модная публика появлялась значительно позже, а теперь по аллеям попадались лишь несколько всадников да няньки с детьми. У ворот меня встретил неприметно одетый человек, поклонился и, не представившись, повел вдоль ограды по боковой дорожке. Норт держался шагах в десяти позади, и мне не требовалось оборачиваться, чтобы знать, насколько мало ему нравится и сам провожатый, и выбранное место для встречи.

Лорд Эшворт ждал у старого вяза, уже спешившись. Поодаль грум держал под уздцы серую лошадь без особых примет, какую я скорее ожидала увидеть под небогатым сельским джентльменом, чем под человеком, способным за несколько месяцев скупить половину прибрежных участков Саутуорка. Сам Эшворт и здесь выглядел так же сдержанно, как при дворе: темное сукно, светлый жилет, никаких украшений, кроме часов.

— Миледи. — Он поклонился. — Благодарю, что приехали. И прошу простить меня за выбранное место. После нескольких недель в лондонских гостиных я обнаружил, что начинаю особенно ценить места, где можно разговаривать, не опасаясь, что сказанное к вечеру вернется в трех разных изложениях.

— У парков тоже есть уши, лорд Эшворт.

— Безусловно. — Он едва заметно улыбнулся. — Но здесь, по крайней мере, проще выбирать, какие из них окажутся достаточно близко.

Сказано это было легко, однако взгляд его на мгновение скользнул куда-то мне за плечо, и я поняла, что человек у ворот появился не только для того, чтобы проводить меня.

Мы пошли по аллее. Под ногами тихо поскрипывал гравий, ветер шевелил еще редкую листву над головой, где-то далеко засмеялся ребенок, и с полминуты Вэнс молчал, словно решал, насколько далеко намерен зайти в разговоре, ради которого сам же настоял на личной встрече.

— Полагаю, начать следует с дела, которое уже несколько месяцев занимает наших поверенных, — произнес он наконец. — Я отзываю свое предложение о покупке вашего здания в Саутуорке.

Признаться, такого начала я не ожидала.

— Мистер Кросс потратил на переписку с мистером Финчем немало времени.

— К счастью, я плачу мистеру Кроссу именно за то, чтобы он тратил свое время на мои дела, — отозвался Вэнс. — Думаю, он перенесет разочарование. Что касается вас, то здесь я действительно обязан объяснением.

— Слушаю.

Он несколько шагов прошел молча, глядя вперед.

— Три месяца назад я был уверен, что хочу купить у вас здание. Хорошее место, удобный выход к реке, достаточно земли для расширения. Все выглядело вполне разумно, пока я не дал себе труд узнать, что именно происходит внутри этих стен.

— И обнаружили что-то, что заставило вас переменить мнение?

— Скорее понял, что начал не с того конца. — Он посмотрел на меня искоса. — Мне казалось, что ценность представляет само место. Теперь я знаю, что ошибался.

— И в чем же, по-вашему, заключается его ценность?

— Не в кирпиче и не в причальной стенке.

Я подождала, но продолжать он не спешил.

— Лорд Эшворт, если вы намерены заставить меня вытягивать из вас по слову, прогулка получится значительно длиннее, чем я рассчитывала.

Уголок его рта дрогнул.

— Простите. Я всего лишь пытался сказать это достаточно осторожно. Мне не нужно ваше здание, миледи. Мне нужно, чтобы то, что вы в нем делаете, продолжало работать. Причем не только для Адмиралтейства.

— Вот теперь мы наконец добрались до дела.

— Я надеялся, что рано или поздно доберемся.

— Для чего вам нужна продукция моей мануфактуры?

Он не сразу ответил. Навстречу нам прошла нянька с двумя девочками в одинаковых капорах, и Вэнс подождал, пока они отойдут достаточно далеко.

— Прошлым летом мне пришлось ехать в Шотландию по делам, не заслуживающим даже пересказа, — сказал он. — Закладные, земля, несколько людей, каждый из которых был совершенно убежден, что его имение стоит втрое дороже, чем готов предложить любой человек в здравом уме. Один из них знал о моем интересе к механике и, вероятно, решил, что таким способом сумеет сделать наше знакомство менее тягостным. Он отвез меня к каналу между Фортом и Клайдом.

— И что вы там увидели?

Вэнс на несколько мгновений замолчал, и впервые за все время нашего знакомства мне показалось, что он не подбирает заранее форму ответа.

— Лодку, — сказал он. — Небольшую, неуклюжую, дымную настолько, что лошади на берегу шарахались от нее в сторону, а люди, кажется, еще не решили, следует ли восхищаться или смеяться. В ней стояла паровая машина. Не такая, разумеется, как на шахтах, но достаточно похожая, чтобы понять принцип. Машина вращала два колеса, они толкали воду, а лодка шла вперед.

— Без парусов?

— Без парусов.

Теперь в его голосе действительно появилось что-то новое. Не восторг — он слишком хорошо владел собой для восторга, — но та редкая оживленность, которую я уже видела у людей, внезапно перестававших говорить о том, что выгодно, и начинавших говорить о том, что им по-настоящему интересно.

— Все вокруг смотрели на эту лодку и видели машину, которая может заменить лошадей на бечеве, — продолжил он. — Я подумал о другом. О судне, которому не приходится неделями ждать подходящего ветра. О грузе из Вест-Индии, который приходит в Лондон тогда, когда его ждут, а не тогда, когда море соблаговолит его пропустить. О гавани, куда можно войти не после полудня маневров, а тогда, когда это нужно капитану.

— Торговцы и теперь обещают сроки.

— Обещают, — согласился Вэнс. — И никто им не верит. Поэтому страховщик закладывает задержку в премию, банк — в кредит, покупатель — в цену. Неопределенность стоит денег, миледи. Иногда очень больших.

Я посмотрела на него.

— А если убрать неопределенность?

— Тогда меняется не только время пути.

Он произнес это спокойно, и я вдруг поняла, что именно увидел тогда на шотландском канале человек, привыкший считать деньги.

— И для этого вы покупаете корпуса, — сказала я.

— В том числе.

— Доки.

— Да.

— Землю у воды.

На этот раз Вэнс посмотрел на меня уже внимательнее.

— Вы хорошо осведомлены.

— Вы оставляете за собой довольно заметный след.

— Увы. Купить одиннадцать кораблей и при этом остаться незамеченным оказалось труднее, чем я надеялся.

— Особенно если одновременно с кораблями скупать верфи и прибрежные участки.

— Вы решили подготовиться основательно.

— Я вообще не люблю начинать разговор, не подготовившись.

— Это я уже заметил.

Мы прошли еще несколько шагов.

— Почему именно сейчас? — спросила я. — Если вы действительно рассчитываете на паровые суда, до того дня, когда они станут пригодны для серьезной торговли, может пройти не один год.

— Именно поэтому сейчас. Мир сделал корабли дешевыми, флот сокращается, частные верфи остаются без заказов, земля возле воды продается охотнее, чем еще год назад. Через несколько лет все это может стоить совсем других денег.

— Может?

— Я предпочитаю оставлять себе хотя бы видимость скромности.

— Не замечала за вами прежде такого недостатка.

— Значит, сегодня вы узнаете обо мне нечто новое.

Я невольно улыбнулась.

— И все же вы рискуете весьма крупной суммой.

— Разумеется.

— Ради лодки, которую однажды увидели на шотландском канале.

— Ради второй лодки, миледи, которую намерены построить лучше первой. Саймингтон уже работает над новой машиной, а корпус для нее заложат к лету. — Вэнс помолчал, затем чуть пожал плечами. — Впрочем, если сказать так, как сказали вы, звучит неразумно.

— А если иначе?

— Тогда придется говорить значительно дольше.

Гравий все так же тихо поскрипывал под ногами. Я слушала и не торопилась задавать следующий вопрос, хотя вопросов становилось только больше. Финч говорил о незаделанных орудийных портах, об усиленном наборе, о переборках там, где торговому судну они лишь отнимали бы место у груза, и все это плохо согласовывалось с рассказом о Вест-Индии и дорогом кредите. Вэнс снова говорил правду, в этом я почти не сомневалась. Вопрос заключался лишь в том, какую ее часть он счел возможным мне показать.

Однако сказать ему сейчас об орудийных портах значило заодно сообщить, как много мне уже известно о его делах. Для подобной откровенности мы были знакомы недостаточно хорошо, а требовать ответов мне пока было не с чем: несколько странных покупок, разговорчивый чиновник, сведения Дика и мертвый лакей, которого к Вэнсу вообще ничто не привязывало.

— Вы молчите, миледи.

— Я слушаю, лорд Эшворт. Это не совсем одно и то же.

— И к каким выводам успели прийти?

— Пока лишь к одному. Вы очень обстоятельно объяснили мне, зачем вам нужны суда. Я все еще не понимаю, зачем вам понадобилась моя мануфактура.

Он улыбнулся.

— Вот теперь мы подошли к той части разговора, ради которой я и просил вас приехать.

Мы дошли до конца аллеи и повернули обратно. Норт держался все на том же расстоянии, делая вид, будто чрезвычайно занят окружающими деревьями.

— Паровая машина избавит судно от необходимости ждать ветра, — продолжил Вэнс. — Но не избавит людей на нем от необходимости есть. Более того, если я прав, такие суда станут проводить в море значительно больше времени и выходить тогда, когда это требуется владельцу, а не когда погода соизволит ему позволить. Мне понадобится провизия, которую можно хранить месяцами, которая занимает мало места и не требует от кока половины дня на приготовление.

— Я не единственный поставщик продовольствия в Англии.

— Разумеется. Но мануфактуру, работающую так, как ваша, я пока нашел одну. — Он чуть повернул голову ко мне. — Поверьте, я искал.

— И что именно вы предлагаете?

— Пока — ничего, что потребовало бы от вас подписи. Когда первые суда будут готовы, мне понадобятся постоянные поставки. Не партия на один рейс и не случайный заказ, а количество, ради которого вам, вероятно, придется расширять производство. Если к тому времени вы будете готовы его дать, я предпочел бы покупать у вас.

— Вы сказали «когда суда будут готовы».

— Да.

— Не «если».

Вэнс посмотрел на меня с легким удивлением, словно не сразу понял, почему именно это привлекло мое внимание.

— После того, что я видел в Шотландии, сомневаться в самой возможности мне трудно. Можно ошибиться со сроками, с устройством машины, с ценой. Даже с тем, сколько людей согласятся доверить груз судну без парусов. Но в том, что оно способно идти, я не сомневаюсь.

— Позвольте мне спросить еще об одном.

— Разумеется.

— Зачем вы вообще рассказываете мне все это? О Шотландии, машинах, судах, своих покупках. Насколько я успела понять, вы не имеете привычки заранее объявлять Сити о собственных намерениях.

— Не имею.

— Тем более странно, что сегодня вы решили изменить привычке ради женщины, которая последние три месяца отказывалась продать вам здание.

— Предпочитаю, чтобы вы знали, зачем мне требуется ваше производство, прежде чем я предложу вам связать его с моими предприятиями на несколько лет. Мне казалось, это будет честнее.

Я посмотрела на него.

— Значит, вы рассказали мне все?

Вот теперь он улыбнулся, совсем немного.

— Нет, миледи.

— По крайней мере вы откровенны.

— Я стараюсь не обещать больше, чем могу исполнить.

— И чего же вы мне не рассказали?

— Если бы я собирался ответить на этот вопрос сегодня, мне не пришлось бы предупреждать вас, что рассказал не все.

Я невольно усмехнулась.

— Ловко.

— Боюсь, вы уже однажды уличили меня в этом недостатке.

— Тогда вы понимаете, что и ответа от меня сегодня не получите.

— Я на него и не рассчитывал. — Вэнс помолчал и добавил уже серьезнее: — Вам предстоит отъезд, а мне нет нужды торопить вас. Когда вернетесь в Лондон, если предложение по-прежнему покажется вам достойным разговора, мы к нему вернемся.

— А если не покажется?

— Тогда мистер Кросс снова будет получать жалованье за письма мистеру Финчу, а я постараюсь пережить неудачу с достоинством, какое сумею собрать.

Я улыбнулась.

— Вы удивительно легко относитесь к отказам.

— Только к тем, которых еще не получил.

У ворот он остановился и поклонился.

— Благодарю за прогулку, миледи. И передайте графу Хавершему мои почтения.

— Непременно.

Он коснулся губами моей руки с безукоризненной учтивостью, в которой при желании невозможно было найти ничего, кроме хорошего воспитания, отпустил ее и направился к лошади. Через минуту серый жеребец уже шел вдоль ограды, а я села в карету.

Всю дорогу до дома перед глазами у меня стояли то дымная лодка на шотландском канале, то совсем другие суда — с усиленными корпусами и оставленными орудийными портами. Вэнс рассказал достаточно, чтобы объяснить почти все свои покупки, и недостаточно, чтобы объяснение стало полным.

И еще одно пришло в голову уже на Пикадилли, когда карета застряла за телегой с бочками. Саймингтон взялся за новую машину почти сразу после того, как истекла привилегия Уатта. Финч искал этого покойника в реестрах, а он, оказывается, уже два года как перестал связывать руки всем, кто хотел строить иначе. Мюррей в Лидсе, Саймингтон в Шотландии, заказ Вэнса в Сохо — все росло из одной даты, а я только теперь догадалась поставить их рядом.

Телега наконец свернула, карета тронулась, и тут я поймала очередной взгляд Норта в окошке. За время пути он оборачивался уже не впервые, а я всякий раз делала вид, что не замечаю. Судя по его лицу, прогулка не прибавила ему доверия к моему собеседнику, но поручать кому-либо следить за Вэнсом я пока не собиралась. Он знал о моем интересе к его делам и наверняка ждал новых попыток что-нибудь выяснить, а рисковать людьми ради сведений, ценность которых я еще сама не могла определить, не имело смысла. Дику и без того хватало работы…

Остаток дороги прошел без задержек, и к дому мы добрались значительно быстрее, чем выбирались из Пикадилли. Пройдя в кабинет, я велела принести чай и снова взялась за оставленные утром бумаги, но уже несколько минут без всякой пользы перекладывала их с места на место.

Чай еще не успели принести, когда дверь открылась и вошел Артур. Он без приглашения устроился в кресле напротив и некоторое время молча наблюдал за моими бесплодными попытками заняться делами.

— Ну? — спросил он наконец.

— Эшворт больше не намерен покупать здание в Саутуорке. Вместо этого предлагает постоянный контракт на провизию для судов, которые собирается строить. Рассказывал о паровой лодке в Шотландии, о торговле с Вест-Индией и о том, почему скупает старые корпуса, доки и землю у воды.

— Щедро. А чего хочет от вас?

— Пока только согласия вернуться к разговору.

— Значит, главного пока не сказал.

Я подняла на него глаза.

— Именно.

— А вы ему поверили?

Я вспомнила, как менялся голос Вэнса, когда он говорил о лодке, шедшей против ветра, и совсем другое — сведения Финча об орудийных портах, которые никто не собирался закладывать.

— Каждому слову, Артур. Но меня гораздо больше беспокоят те, которых он не сказал.

Примечание автора. Речь идет об экспериментальном паровом судне шотландского инженера Уильяма Саймингтона, построенном при поддержке лорда Томаса Дандаса и испытанном в 1801 году на реке Каррон и канале Форт-Клайд.

Саймингтон занимался паровой навигацией значительно раньше: еще в 1788 году его машина приводила в движение опытное судно Патрика Миллера на озере Далсвинтон, а в 1789 году более крупная лодка с его машиной прошла испытания на канале Форт-Клайд.

Работы 1801 года стали непосредственным предшественником усовершенствованной «Шарлотты Дандас» (Charlotte Dundas), корпус которой был построен летом 1802 года, а первое публичное плавание состоялось 4 января 1803 года.





Глава 7


Неделя в делах пролетела незаметно. На Саутуорк ушло два полных дня: мы с Мэри прошли по всем цехам, сверили книги, и я оставила ей наставления на три месяца вперед, хотя, сказать по правде, она в них уже почти не нуждалась. Мистер Бейтс в Адмиралтействе продержал меня четверть часа в кабинете, но договор был подписан. На приеме у леди Уилкс пришлось потратить несколько часов на светскую болтовню, зато Артур, к которому съехавшиеся гости приглядывались с плохо скрытым любопытством, был бодр, зол на язык и дважды рассмешил старую леди Хартфилд до слез — пусть теперь попробуют рассказывать, будто граф Хавершем одной ногой в могиле. Тот, кто пытался от него избавиться, должен был понять из этого вечера ровно одно: не вышло, и Артур еще всех нас переживет.

Дику я велела подобрать двух надежных людей — они поедут с нами в Норфолк и останутся при доме. Для каждого купили по пистолету, добротному, армейского образца, без украшательств. Свой, подаренный Фордом, я решила отныне возить с собой, но прежде, по приезде домой, как следует выучиться из него стрелять.

К вечеру накануне отъезда все было почти готово. Последние распоряжения были отданы, и я сидела в кабинете над письмом Мюррею, которое за последний час успела начать дважды и оба раза забраковать. Третий лист пока держался дольше предыдущих, хотя дальше первых нескольких строк дело не продвинулось.

Знакомый стук трости о косяк предупредил о появлении Артура за мгновение до того, как открылась дверь.

— Я всего на минуту. Хотел узнать, во сколько завтра нас намерены изгнать из Лондона и останется ли у меня перед этим время проиграть Эдмунду партию в лото.

— В восемь. Дороги просохли, Дик рассчитывает пройти большую часть пути засветло.

— В восемь, — повторил Артур и опустился в кресло у камина, из чего следовало, что минута обещает затянуться. — Значит, ужинать придется раньше. Питерс уже уложил все, кроме моего халата, и теперь стережет его с преданностью, которой я тщетно добивался от него тридцать лет.

Я улыбнулась и снова опустила перо на бумагу, но Артур уже успел заметить лежавшие рядом два смятых листа.

— Что вы пишете с таким несчастным лицом, Катрин?

— Письмо Мюррею. Третий раз.

— Что же в нем такого трудного?

— Все. Я предлагаю ему оставить налаженное дело в Лидсе ради пустоши в Норфолке, а предложить взамен пока могу только землю и обещания. Стоит написать чуть теплее — выходит, будто я его уговариваю. Чуть суше — будто оказываю милость.

— В таком случае пишите суше.

Я подняла голову.

— Вот как?

— Разумеется. Уговаривают обычно тогда, когда предложение недостаточно хорошо само по себе. У вас полтораста акров земли, вода и возможность построить дело по собственному разумению. Если мистер Мюррей человек деловой, восклицательные знаки едва ли улучшат эти условия.

— Иногда вы бываете удивительно полезны.

— Прошу никому об этом не рассказывать. В моем возрасте репутацию уже поздно заводить заново.

Я снова взялась за перо, но написать успела всего несколько слов, когда в дверь негромко постучали. На пороге появилась Сара с ведерком для золы, совками и щеткой и, увидев Артура у камина, тут же попятилась.

— Прошу прощения, миледи... милорд... я позже...

— Проходи, Сара. Занимайся.

Она еще раз поклонилась и направилась к камину. Я вернулась к письму, Артур развернул газету, а за спиной у меня зашуршало, звякнул совок о ведерко. Сара выгребала золу с особенной тщательностью, какая появлялась у прислуги, стоило обоим хозяевам оказаться в одной комнате, и вскоре я почти перестала обращать на нее внимание.

Поэтому обернулась только на мягкий шелест упавшей бумаги.

— Ох...

Сара стояла на коленях возле стола среди рассыпавшихся листов и смотрела на них так, будто уронила по меньшей мере севрскую вазу.

— Простите, миледи. Юбкой зацепила. Я сейчас, я все соберу.

Она торопливо принялась подбирать листы и от спешки лишь раздвинула несколько еще дальше. Наконец собрала, поднялась, положила стопку на край стола — и замерла.

— Миледи...

— Что еще?

— Я их замарала. Руки в саже. Простите, я не подумала.

Я взяла лист. Нижняя кромка была испачкана там, где Сара хваталась за бумагу, а выше, на чистом поле, остались четыре отчетливых следа: три от пальцев и один, немного смазанный, от большого.

— Ничего страшного, Сара. Это черновик. Заканчивай с камином и ступай.

Она домела золу, забрала ведерко и вышла, еще раз извинившись у самых дверей. Я машинально хотела отложить испорченный лист к остальным, но задержала взгляд на четырех темных следах.

Линии были видны даже без лупы: тонкие, тесные, они огибали одна другую, сходились, расходились и на каждом отпечатке ложились иначе.

Я знала, что одинаковых отпечатков не бывает. Знала и то, какую службу они когда-нибудь сослужат полиции, но дальше начиналась область, о которой я имела самые смутные представления: чем проявляют невидимый след, как его сохраняют, с чем сравнивают. Впрочем, сейчас меня занимало другое. Артур сидел в трех шагах от меня, и преподнести ему готовое знание было бы куда труднее, чем получить его заново у него на глазах.

— Катрин.

— М-м?

— Вы уже довольно долго рассматриваете грязный черновик. Боюсь, мистер Мюррей начнет стареть, так и не получив вашего письма.

Я поднесла лист ближе к окну.

— Артур, взгляните.

— На сажу?

— На следы.

Он отложил газету, поднялся и подошел ко мне. Лист сначала отставил на привычное расстояние, затем без всяких просьб протянул руку за лупой.

— Вижу грязные пальцы вашей горничной. Признаться, в моем возрасте я надеялся, что самое удивительное мне уже показывали.

— Посмотрите на линии. У каждого пальца они другие.

Артур послушно посмотрел еще раз.

— И что же? Если достаточно долго разглядывать что-нибудь в лупу, рисунок найдется почти на всем. На мореном дубе. На сыре.

— Сыр не подписывает векселей, — сказала я и сама замолчала, потому что мысль только начинала складываться. — Артур, ведь человека никогда не узнают по пальцам. В суде сравнивают подписи, почерк, печати. Свидетель опознает лицо, шрам, хромоту. Но никто не смотрит на пальцы.

— Потому что пальцы у всех одинаковые. Десять штук, если владельцу везло.

— А если нет?

Артур опустил лупу и посмотрел на меня поверх нее.

— Я знаю этот тон. Этим тоном вы спрашивали, отчего бы не пустить горячую воду по трубам. Что вы задумали?

— Проверить. — Я взяла чистый лист и поочередно прижала к нему пальцы правой руки. Бумага осталась чистой, что и следовало ожидать, но это еще ничего не доказывало. — Если у Сары остался след, потому что пальцы были в саже, то у меня, с чистыми, он тоже должен остаться. Кожа не бывает суха, как бумага. Просто его не видно.

— И вы намерены...

— Проявить его.

Сара выгребла всю золу из камина, но на задней стенке остался слой копоти, мягкой и жирной на ощупь. Я наскребла ее ножом для писем на клочок бумаги, растерла ложечкой от чернильницы как могла мельче и высыпала на свой невидимый след и сдула.

На бумаге расплылось серое облако, посреди которого при большом желании можно было угадать нечто отдаленно напоминающее пальцы.

— Великолепно, — оценил Артур. — Вылитая рука. Или грозовая туча над Норфолком. Я бы не взялся утверждать.

— Первый блин.

— Что?

— Поговорка. Первая проба всегда комом.

Второй лист я испортила уже осторожнее. Сажи взяла совсем немного, но, когда попыталась стряхнуть лишнее, вместе с ней исчезла большая часть того, что успело пристать к бумаге.

— Значит, и это не сработало, — пробормотала я.

— Поразительное открытие стоило двух листов превосходной бумаги.

— Запишите на мой счет, — хмыкнула я, взяв следующий.

На третьем я сыпала сажу едва заметным слоем и уже собиралась стряхнуть ее, когда вспомнила про беличью кисточку в верхнем ящике, которой Эдмунд по моему же наущению раскрашивал своих зверей. Кистью я прошлась по бумаге совсем легко, почти не касаясь, и остановилась.

Там, где прежде ничего не было, проступили три серых овала. Я поднесла лист к свету, потом взяла лупу. В каждом отпечатке отчетливо виднелись тонкие линии, но лежали они по-разному: на одном заворачивались петлей, на другом уходили дугой, на третьем сходились почти в круг.

— Артур.

— Иду. — Он склонился над листом. Молчал он долго, и когда заговорил, язвительности в голосе поубавилось. — Любопытно.

— Разные?

— Разные. Но это пока доказывает лишь то, что у вас с Сарой разные руки. Она скребет камины, вы портите бумагу.

— Тогда дайте вашу.

Он вздохнул и с видом мученика приложил пальцы к листу. Я посыпала, сняла кистью лишнее и положила рядом три образца: его, свой, Сарин.

— У меня спираль, — сказал он, поднося лупу поближе к отпечаткам. — У вас петли. У девчонки дуги, как борозды. — Он поднял глаза. — Катрин. А если проверить дюжину человек?

— Именно это я и намерена сделать, но сначала... — Я подошла к секретеру, полированному, темного красного дерева, приложила пальцы к крышке и посыпала сажей. Ничего, разумеется, не проступило: черное по черному не видно и под лупой.

— Не вышло, — заключил Артур.

— Вышло. Просто не видно. Нужен светлый порошок.

Я вытерла пальцы о тряпицу и оглянулась на камин, на бумагу, на банку с песком, стоявшую у чернильницы, перебирая в уме все достаточно мелкое и светлое, что могло найтись в доме. И тут вспомнила аптечную комнату Морриса.

— Мел.

— Что?

— У Морриса есть отмученный мел.

Я уже была у двери, когда Артур понял, что разговор окончен.

— Катрин, вы...

Договорить он не успел, я уже бежала в комнату доктора. В коридоре я едва не налетела на миссис Грант, извинилась уже через плечо и добралась до аптечной комнаты. Здесь пахло сушеными травами, спиртом, камфарой и еще десятком вещей, каждая из которых по отдельности была неприятна, а вместе могла заставить чихнуть и лошадь. Я пошла вдоль полок, читая аккуратные надписи на банках. Магнезия жженая. Сера. Купорос. Квасцы. Крахмал пшеничный. Мел отмученный. Свинцовые белила я оставила на месте — слишком хорошо знала, чем за такую белизну приходится расплачиваться.

Мел я сняла с полки, подумала и прихватила крахмал.

— Миледи?

Я обернулась. В дверях стояла Джейн и смотрела на меня с явным сомнением.

— С вами все благополучно?

— Совершенно.

— У вас руки черные и... на щеке.

— Знаю. — Я сунула ей в руки ступку. — Идем, ты мне нужна.

Следующие полтора часа все в доме, полагаю, всерьез усомнились в рассудке своей хозяйки. Один только Артур не усомнился ни на минуту: он перебрался в кресло поближе к столу и наблюдал за происходящим как заправский театрал, которому неожиданно досталось лучшее место.

Мел оказался хорош. Отмученный, тонкий, он ложился на темное дерево так же послушно, как сажа на бумагу, и под лупой на крышке секретера проступили три моих собственных пальца, оставленные четвертью часа ранее. Крахмал был хуже: слишком легкий, липнул неохотно и забивался в поры дерева.

Джейн я взяла первой, потому что она была ближе всех и уже ничему не удивлялась. Она приложила пальцы к листу, я посыпала сажей, смела кистью, и мы обе склонились над бумагой.

— Надо же. Они все разные.

— Похоже на то.

— Даже на одной руке?

— Именно это мы сейчас и выясняем.

— Заметьте, — подал голос Артур, — ваша горничная еще не знает, что вы намерены переловить весь дом. Джейн, будьте добры, приведите следующего, пока ее сиятельство не решила отправиться за соседями.

Джейн ушла исполнять поручение с таким видом, словно ей доверили дело государственной важности, и дальше пошло легче.

— Миледи, если это касается сажи на ковре в кабинете, я уже распорядилась...

Миссис Грант остановилась на пороге, увидела стол, лупу, банки с порошками и Артура, устроившегося посреди всего этого с газетой, и осеклась.

— Ковер ни при чем. Подойдите, пожалуйста, и приложите пальцы вот сюда.

— Пальцы?

— К бумаге.

Миссис Грант посмотрела на меня, затем на Артура.

— Не ищите поддержки у меня, — предупредил он. — Я уже приложил и, как видите, пока жив.

Это, видимо, послужило достаточной рекомендацией. Миссис Грант подошла к столу и сделала все как я велела. Когда я смела сажу и придвинула ей лупу, миссис Грант молчала не менее полуминуты.

— Это, миледи, — сказала она наконец, — на моей памяти самая странная вещь, какую я видела в этом доме.

— И что вы о ней скажете?

— Скажу, что у меня на среднем пальце рубец от ножа. Двадцать два года ему. И он тут виден.

Она была права. Под лупой узор шел ровно, а посредине его пересекала белая полоса, где кожа затянулась гладко.

— Значит, узор не стирается с годами, — негромко сказал Артур, задумчиво постукивая пальцем по набалдашнику своей трости.

К половине третьего у меня на столе лежал лист, разграфленный карандашом на клетки, и в каждой клетке стоял оттиск, подписанный именем: миссис Грант, обе руки. Бриггс. Джейн. Сара, которая от волнения приложила пальцы дважды и оба раза смазала. Пегги. Сам Эдмунд, вырвавшийся от мистера Эймса на шум и не отступивший, пока не был допущен к саже.

Набралось несколько десятков отпечатков, и среди них не нашлось двух одинаковых. Я разглядывала их под лупой, пока не заболели глаза, и постепенно начала замечать другое. При всем различии в рисунках что-то повторялось. У одних линии закручивались в середине, у других ложились петлей, уходящей вбок, у третьих поднимались дугами, одна над другой, словно борозды на вспаханном поле. Но стоило положить рядом два похожих отпечатка и присмотреться внимательнее, как сходство исчезало. Одна петля была уже другой, дуга поднималась выше, линии сходились и расходились каждая по-своему. Похожими они были лишь на первый взгляд — примерно так же, как бывают похожи незнакомые лица.

Артур взял разграфленный лист, поднес к свету и долго водил по клеткам лупой.

— Ну хорошо, — произнес он наконец. — Положим, вы правы и у каждого человека своя рука, как свое лицо. Положим даже, что след остается на всем, за что человек берется. — Он опустил лист. — Что вы намерены с этим делать, Катрин?

— Назначить встречу с одним человеком, — ответила я, думая о том: на сколько лет вперед я только что сделала открытие, которого в этом времени еще не существовало.

Записку Форду я написала тут же, при Артуре. Получилось всего несколько строк: дама будет признательна… дело не терпит бумаги. Дик, явившийся за ней, оглядел мои серые от мела пальцы, перевел взгляд на заваленный листами стол, но вопросов задавать не стал и через минуту исчез.

Правда, на ответ я особенно не рассчитывала. В прошлый раз между запиской и встречей прошло три дня, теперь же до отъезда оставалось меньше суток, и к полудню завтра мы должны были быть уже далеко от Лондона.

Артур отправился вниз вершить последний смотр сундукам и Питерсу, а я принялась разбирать ящики стола, отделяя то, что поедет со мной в Норфолк, от того, что можно оставить в Лондоне. Листы с отпечатками я повертела в руках, не решив, к какой из двух стопок их определить, и положила отдельно, после чего добралась до нижнего ящика, где обнаружилось перо, которое я безуспешно искала последние две недели.

Я как раз пыталась вспомнить, зачем мне понадобилось искать именно его, когда в дверь постучала миссис Грант.

— Миледи, там стряпчий. От мистера Финча, с бумагами. Говорит, велено передать вам в руки.

— Стряпчий?

Я выпрямилась, машинально оглянувшись на стол. Все бумаги Финча мы подписали еще во вторник, никаких новых я не ждала, да и сам он при последней встрече не обмолвился ни о чем, что требовало бы присылать ко мне человека.

— Хорошо, пусть поднимется. И скажите Норту, пусть будет поблизости.

Через минуту в кабинет вошел мужчина, каких на улицах возле Темпла встречалось по дюжине за один квартал: немолодой, в темном, порядком ношенном сукне, с плоской папкой под мышкой. Он скупо поклонился от дверей, сделал два шага и остановился, дожидаясь, пока миссис Грант выйдет из кабинета, и только когда дверь за ней закрылась, поднял глаза.

— Эм... мистер Форд...

— Графиня. Прошу простить за вольность. Стряпчих пускают всюду и редко запоминают, а ваша записка не располагала к промедлению.

Я невольно посмотрела на часы.

— Вы застали меня врасплох.

— На это я и рассчитывал.

Он положил папку на край стола и оглядел оставшиеся после опытов листы, баночку с мелом, кисть и лупу.

— Итак, графиня? В прошлый раз дело, не терпевшее отлагательств, отправило одного лорда любоваться Парижем, а одного герцога — Гибралтаром. Боюсь, вы сами приучили меня ожидать многого.

— Тогда судите сами, — сказала я и, сняв с каминной полки поднос, протянула ему. — Подержите, будьте добры. Несколько секунд, больше от вас ничего не требуется.

Форд взял поднос, перевернул, оглядел с обеих сторон, словно вполне допускал, что я могла спрятать в нем нечто заслуживающее столь срочного вызова, и вернул мне, не задав ни единого вопроса.

Я положила поднос дном вверх и посыпала мелом то место, которого только что касались его пальцы, а затем осторожно прошлась кистью, снимая лишнее, пока на потемневшей поверхности один за другим не проступили четыре белесых овала.

— Ваша правая рука, мистер Форд. Взгляните.

Он взял протянутую лупу и долго разглядывал тонкие линии, проступившие на серебре, потом перевел взгляд на собственные пальцы, словно впервые обнаружил на них нечто заслуживающее внимания, и только после этого придвинул к себе разграфленный лист с остальными отпечатками, проходя по клеткам сверху вниз с той же сосредоточенностью, с какой другой человек читал бы ведомость.

— Кто еще знает?

— Те, чьи здесь руки. Для них это всего лишь домашняя забава.

— Пусть так и останется.

Форд снова склонился над листом и несколько мгновений сравнивал соседние клетки.

— Двух одинаковых не нашли?

— Ни одного. И, похоже, рисунок сохраняется годами: у миссис Грант на среднем пальце рубец от ножа, которому двадцать два года, и сам шрам виден прекрасно, но линии вокруг него остались прежними. Следы обнаруживаются на бумаге, стекле, полированном дереве, металле, словом, на всем достаточно гладком, чего касались пальцы. На светлом я использовала сажу, на темном мел, а лишнее снимается мягкой кистью.

— Долго сохраняются?

— Этого я не проверяла, но полагаю, до тех пор, пока поверхность как следует не вытрут.

Форд еще некоторое время разглядывал поднос, поворачивая его к окну и обратно, затем отложил лупу и снова опустил взгляд на лист с именами домашних.

— И давно вы этим занимаетесь?

— Около двух часов.

Он уже собирался снова опустить глаза к листу, но остановился и посмотрел на меня внимательнее.

— Двух часов?

— Приблизительно. Горничная испачкала сажей мои бумаги, и я заметила, что каждый ее палец оставил на них свой рисунок. Тогда посмотрела на собственные, попробовала получить отпечатки уже намеренно и, обнаружив то же самое, решила проверить, что получится у остальных.

Форд медленно перевел взгляд на стол, где после наших опытов остались баночка с мелом, кисть и несколько испорченных листов, потом на мои руки, на которых серое все еще въелось возле ногтей, и лишь после этого снова взял лупу.

— Позвольте тогда спросить иначе, графиня. Откуда вы знали, что именно следует искать?

— Не знала. Увидела различие и решила проверить, случайность ли это.

Форд ничего не сказал и вернулся к листу, теперь уже задерживаясь на каждом отпечатке дольше, чем прежде; один раз передвинул его ближе к свету, сравнил две соседние клетки, затем третью и только после этого отложил лупу.

— Продолжайте.

— Представьте письмо, которое кто-то подбросил в чужой дом. Вещь, взятую со стола человеком, которому не следовало к ней прикасаться. Бокал, поданный перед тем, как его содержимое отправило кого-нибудь на тот свет. Если поверхность не трогали после, на ней может остаться рука того, кто это сделал. Не имя, разумеется. Но если у вас есть человек, с которым можно сравнить...

— Тогда имя появляется, — Форд аккуратно положил разграфленный лист перед собой и выровнял по краю стола.

— Именно.

— Люди моего ремесла живут тем, что человек всегда что-нибудь после себя оставляет. Долг, письмо, свидетеля, которого не заметил, лавочника, который помнит его лицо. Я полагал, что перечень мне известен.

Он чуть склонил голову.

— И вы отдаете это мне...

— Единственному человеку в Англии, которому оно сейчас действительно пригодится.

— Цена?

— Никакой. Считайте памятным подарком.

На этот раз пауза длилась чуть дольше обычного. Форд прекрасно помнил собственные слова. Уголок рта едва заметно дрогнул, и на мгновение в лице появилось редкое, но настоящее удовольствие, которое я уже однажды у него видела.

— Туше, графиня. Второй раз плачу собственной монетой.

Знакомый стук трости донесся из коридора за мгновение до того, как открылась дверь и в кабинете снова появился Артур, явно вернувшийся сообщить о результатах последнего смотра перед отъездом. Увидев возле моего стола незнакомого мужчину, он остановился и перевел взгляд с Форда на меня.

— Артур, позвольте представить вам мистера Форда. Мистер Форд — мой муж, граф Хавершем.

Форд поклонился.

— Милорд.

Артур ответил с той мерой учтивости, которая не позволяла придраться ни к одному движению и в то же время не обещала ни капли лишнего расположения, после чего прошел к креслу у камина и сел, положив обе руки на набалдашник трости. Вопросов он не задал, однако смотрел на моего гостя с таким спокойным вниманием, что я почти пожалела Форда, хотя меньше всего на свете этот человек нуждался в моей жалости.

Форд, в свою очередь, словно не заметил ничего необычного ни в появлении графа, ни в его молчании и, закрыв папку, взял ее под мышку.

— Не смею долее задерживать вас, графиня. Завтра вам предстоит дальняя дорога.

У двери он снова стал тем самым неприметным стряпчим, который меньше четверти часа назад поднялся по моей лестнице и которого миссис Грант, случись ей встретить его через неделю на улице, едва ли удостоила бы второго взгляда.

— Я говорил вам однажды, что редко удивляюсь. Издержки ремесла. Сегодня вы их возместили сполна. Доброй дороги в Норфолк.

Он уже взялся за ручку, когда взгляд его скользнул к оставшемуся на столе листу.

— И положите сверху что-нибудь скучное. Счета за свечи вполне подойдут. Бумаги, которые лежат на виду, обыкновенно читают последними.

Форд поклонился и вышел, а мы с Артуром молчали, пока его шаги спускались по лестнице, пока внизу открывалась, а затем закрывалась входная дверь и дом снова не затих.

— Хм... и почему я не удивлен, — задумчиво протянул Артур, все еще поглядывая на закрытую дверь.

— Чем именно?

Он, наконец, повернулся ко мне.

— Катрин, вам известно, что около полугода назад мистера Форда произвели в рыцари и обращаться к нему теперь следует сэр Ричард Форд? Об этом писали все газеты.

— Это мне было не известно.

— Я так и понял. — Артур удобнее устроил трость между коленями. — Человек, под началом которого находится добрая половина сыщиков Лондона и некоторое число людей похуже сыщиков, человек, которого министры принимают без доклада, является по вашей записке через два часа, в поношенном сюртуке, с папкой стряпчего под мышкой, и раскланивается так, будто всю жизнь только и делал, что разносил бумаги.

Он посмотрел на меня поверх трости.

— Нет, Катрин. Меня совершенно не удивляет, что вы с ним знакомы. Меня восхищает, что он, похоже, считает это знакомство полезным.





Глава 8


Последние две мили Эдмунд почти не отлипал от окна. Он открыл его, невзирая на дорожную пыль, высунулся наружу настолько, насколько позволяли приличия и моя рука, время от времени хватавшая его за пояс, и теперь объявлял каждую знакомую примету, будто без его помощи кучер непременно пропустит поворот и увезет нас обратно в Лондон.

— Мельница Гудвина! Миледи, смотрите, крыло починили, — сообщил он, вытянув шею. — Вон то, светлое. А раньше было темное и сломанное.

— Вижу, сэр, — ответила я и снова потянула его за сюртук, когда колесо попало в выбоину и Эдмунд опасно качнулся вместе с каретой.

Он послушно втянулся внутрь, но лишь затем, чтобы через несколько мгновений указать на луг за живой изгородью.

— А это чей? Хавершемский? — спросил он, обернувшись к деду, и, дождавшись величественного кивка, немедленно вернулся к окну. — Наш луг, — объявил он уже деревьям с глубоким удовлетворением собственника.

Артур сидел напротив, вытянув ноги, и наблюдал за внуком с довольным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он находил новый повод собой гордиться и полагал, будто никто этого не замечает.

— Сэр, если вы намерены вступить во владение поместьем таким способом, предупреждаю заранее: вас сдует, — заметил он, когда Эдмунд в третий раз перевесился через дверцу. — Придется останавливать карету и искать наследника в канаве, а мне совсем не хочется останавливаться в двух милях от собственного дома.

Эдмунд нехотя сел на место, поправил лежавший на коленях сверток и продержался ровно до следующего поворота, за которым начиналась дубовая аллея. Тут выдержка ему окончательно изменила, однако вместо того, чтобы снова полезть в окно, он вдруг посмотрел на сверток и нахмурился.

— Миледи, а матушке понравится? — спросил он, проведя пальцем по одному из окончательно истрепавшихся сгибов бумаги.

Подарки он вез на коленях почти всю дорогу и за два дня успел развернуть их столько раз, что первоначальный вид упаковки можно было восстановить разве что по памяти. Для Берит там лежали черепаховый гребень с Бонд-стрит и коробочка засахаренных фиалок; Уильяму предназначался деревянный волчок с красной полосой и половина имбирного пряника, которая после Тетфорда окончательно превратилась в горсть липких крошек, но была бережно завернута отдельно и потому все еще считалась подарком.

— Полагаю, гребень понравится ей чрезвычайно, — заверила я, поправляя ленту, которую он опять развязал.

— А фиалки? Она их никогда не пробовала. В Филадельфии таких не делали, — напомнил Эдмунд и осторожно потряс коробочку возле уха, проверяя, не произошло ли с содержимым за последнюю четверть часа чего-нибудь непоправимого.

— Тем более понравятся, — сказала я, отняв у него коробку прежде, чем он решил проверить ее еще каким-нибудь способом.

Он удовлетворенно кивнул, но почти сразу снова нахмурился.

— А если она скажет, что это слишком дорого? Она всегда так говорит, — пожаловался он, посмотрев на деда так, словно ожидал от него подтверждения этой досадной материнской особенности.

— Непременно скажет, — согласилась я, возвращая фиалки в сверток. — А потом станет пользоваться гребнем каждый день. Матушки часто поступают именно так.

— Да, так и сделает, — заключил Эдмунд, однако заметно успокоился и снова повернулся к окну.

Ворота стояли открытыми. Кто-то, должно быть, заметил карету еще с холма, потому что, когда мы свернули с дороги и дубы сомкнулись над крышей, у крыльца уже собирались люди. После Лондона, каменных фасадов, тесных улиц и двух дней дорожной пыли Хавершем показался мне почти неправдоподобно зеленым: газон успел отрасти, на клумбах желтели нарциссы, молодая листва еще не скрывала верхних окон, а над конюшнями стоял знакомый запах сена, дыма и лошадей.

Фентон ждал на верхней ступени, прямой, как флагшток, со связкой ключей у пояса. За ним выстроились миссис Гербакл, горничные и лакеи, причем последние явно успели прибежать уже после того, как известие о нашем появлении прошло по дому. Чуть в стороне, у балюстрады, сидела Берит, а рядом с ее креслом стоял Уильям, вцепившись обеими руками в спинку и вытягивая шею.

Эдмунд увидел мать раньше, чем карета окончательно остановилась.

— Матушка! — закричал он, и Норт едва успел откинуть подножку.

Через мгновение Эдмунд уже несся через двор, забыв и о приличиях, и о подарках, которые я успела подхватить с сиденья. Он взлетел по ступеням и с разбегу уткнулся Берит в колени, обхватив ее так крепко, что кресло качнулось, а она рассмеялась и всхлипнула почти одновременно.

— Осторожнее, ты меня опрокинешь, — выговорила Берит, прижимая сына к себе обеими руками.

— Не опрокину! Матушка, я тебе привез подарки, и мы видели короля... то есть короля видела миледи, а я видел точильщика и собак, и мануфактуру, где мясо режут вот такими пластинами, — затараторил Эдмунд, наконец оторвавшись от нее настолько, чтобы показать руками толщину пластин. — И печи видел, и сам подкидывал уголь.

— Эдмунд, я не видела тебя почти месяц, — засмеялась Берит, погладив его по растрепанным волосам. — Дай мне хотя бы минуту привыкнуть к тому, что за это время ты успел стать угольщиком.

— Я не угольщик, я только один раз подкинул, — серьезно поправил ее Эдмунд и тут же вспомнил еще более важное. — И барометр! У нас теперь свой барометр, его везли в ящике, а Питерс всю дорогу боялся, что он разобьется.

— Я начинаю сочувствовать Питерсу, — сказала Берит, подняв на меня глаза поверх головы сына, и в них было столько смеха, что я впервые за все время по-настоящему поверила: ей действительно лучше.

Лицо ее немного округлилось, и даже движения стали увереннее. На коленях лежало незаконченное вязание, и весь ее вид был уже не видом больной, которую вынесли подышать воздухом, а молодой женщины, которой просто удобнее пока передвигаться в кресле.

Артур тем временем выбрался из кареты, опираясь на трость, окинул взглядом дом, крыльцо и выстроившуюся прислугу, словно собирался провести ревизию немедленно, и удовлетворенно хмыкнул.

— Дом стоит, Фентон. Признаться, я до последнего сомневался, — сообщил он, поднимаясь на первую ступень.

— С возвращением, милорд. Все в полном порядке, — ответил Фентон и спустился ему навстречу, принимая из рук Питерса трость для дороги, которую Артур почему-то считал хуже домашней.

— Не сомневаюсь, — проворчал граф.

Пока Питерс уже распоряжался багажом, а миссис Гербакл отсылала горничных наверх, Берит наконец высвободилась из объятий сына и протянула руки ко мне.

— Миледи, мы ждали вас еще в четверг, — сказала она, сжав мои пальцы. — Вчера Фентон трижды посылал мальчишку к воротам, хотя теперь, конечно, станет утверждать, что мальчик ходил туда по совершенно другим делам.

— Разумеется, миссис Хавершем, — невозмутимо отозвался Фентон у меня за спиной и тут же повернулся к лакею, распоряжаясь дорожными сундуками.

— Нас задержали под Тетфордом, — объяснила я, наклоняясь к Берит. — Опрокинулась подвода с бочками, и весь тракт простоял четыре часа. К вечеру я уже была готова сама их разгружать.

— Миледи не позволили, — немедленно вмешался Эдмунд, который услышал только последнюю фразу и счел необходимым восстановить истину.

— Миледи не предлагала, — поправила я его и отдала ему измятый сверток.

— Это тебе. От меня. Я сам выбирал, миледи только заплатила, — добавил Эдмунд после короткой паузы, словно счел необходимым установить точную меру собственного участия.

Берит улыбнулась, провела пальцами по истертому сгибу бумаги и принялась разворачивать сверток, а я в этот момент увидела, что Уильям так и не сдвинулся с места.

Он стоял в двух шагах от кресла, чистый, коротко остриженный, в добротной куртке, которая месяц назад была ему немного велика, а теперь почти пришлась впору. На кормежке миссис Бакстон мальчик заметно раздался в плечах, лицо перестало быть таким острым, но привычка держаться чуть в стороне никуда не исчезла. Он смотрел, как Эдмунд возится с подарками, и не подходил, словно это был чужой семейный праздник, к которому его допустили лишь в качестве зрителя.

Эдмунд, впрочем, о нем не забыл.

— Уильям! — крикнул он, и полез в сверток прежде, чем Берит успела достать гребень.

Волчок он сунул мальчику без всякой церемонии, зато бумажный кулек с остатками пряника вынул осторожно, обеими руками, и даже проверил, хорошо ли завернут край.

— Это тебе. Волчок из Лондона, а тут пряник, только он раскрошился по дороге, — объяснил Эдмунд, передавая ему кулек. — Я половину оставил.

Уильям сначала взял волчок и замер. Он провел большим пальцем по красной полосе, крутанул волчок прямо на ладони, не решаясь поставить его на каменные плиты, а потом быстро опустил голову. Губы у него дрогнули, и несколько мгновений он очень старательно рассматривал подарок, прежде чем сумел заговорить.

— Спасибо, мастер Эдмунд, — произнес он, взял кулек с пряником и прижал его к груди так бережно, будто внутри лежало что-то гораздо более ценное, чем липкие крошки.

— Ты его вечером съешь, а сейчас я покажу, как в Лондоне свистят в два пальца, — обрадовался Эдмунд, немедленно ухватив его за рукав. — Меня Дик научил. Очень громко получается.

— Чему вас Дик научил? — переспросила я, поворачиваясь к нему.

Эдмунд осекся, осознавая, что сообщил лишнее.

— Свистеть, миледи, — признался он и на всякий случай спрятал руки за спину.

— Во дворе можете оглушить весь Норфолк, если пожелаете, — разрешила я, направляясь к дверям. — В доме попробуете один раз, и второй вам уже не понадобится.

Уильям все-таки улыбнулся, а через мгновение оба мальчишки исчезли за колонной, где Эдмунд, судя по немедленно раздавшемуся шепоту, уже объяснял устройство великого лондонского искусства.

После этого дом окончательно поглотил нас. В передней появились сундуки, дорожные корзины и коробки; миссис Гербакл одновременно распоряжалась тремя горничными и успевала спрашивать меня, где поставить новый барометр; Пегги поймала Эдмунда уже на лестнице и увела переодеваться, несмотря на его уверения, что дорожная пыль на сюртуке почти незаметна. Артур продержался дольше всех, однако Питерс в конце концов взял его под локоть, и увел наверх.

Я успела подняться к себе, умыться и переодеться, когда из коридора донесся голос Артура.

— Питерс!

Второе слово я не разобрала, зато ответ камердинера прозвучал совершенно невозмутимо. Затем что-то хлопнуло, по коридору торопливо прошла горничная, и все снова стихло. Выяснять, что именно произошло в комнатах Артура, я не стала: если требовалось мое участие, Питерс пришел бы сам, а после трех дней дороги мне хотелось хотя бы четверть часа провести в тишине.

К обеду дом уже успел немного прийти в себя после нашего возвращения. Сундуки исчезли из передней, дорожную одежду унесли, прислуга перестала сновать по лестницам, и в малой столовой собрались почти все, кого я успела увидеть с приезда.

Артур сидел во главе стола, переодетый и заметно посвежевший после дороги; Берит устроилась справа от него в кресле, которое Радд лично подкатил к столу и зачем-то еще раз проверил вертлюги. Шарлотта принесла с собой привычную стопку бумаг, но под моим взглядом отложила ее на край стола; доктор Моррис за эти недели успел загореть до кирпичного цвета, а сам Радд явился прямо от работ, взъерошенный, с еще влажными после торопливого умывания руками.

Миссис Бакстон, очевидно, решила встретить нас всем, что успело вырасти или попасться ей под руку за время нашего отсутствия. После супа из молодой крапивы подали вареную баранину с каперсовым соусом, пирог с телятиной и ветчиной, раннюю спаржу, а когда появилась первая в этом году клубника из парников, Эдмунд издал такой восторженный звук, что Берит прикрыла рот салфеткой.

— Мистер Эймс этого не слышал, — шепнул Эдмунд матери, заметив ее взгляд.

— Зато слышала я, а моя память значительно лучше, — ответила Берит и подвинула к нему вазочку с клубникой прежде, чем строгость успела испортить впечатление.

Первые полчаса нас расспрашивали о Лондоне. Эдмунд, которому разрешили рассказывать о представлении ко двору только после того, как он прожует, сообщил всем размеры моего придворного платья, причем с каждым новым описанием юбка становилась шире.

— К обеду она, вероятно, займет весь бальный зал, — заметил Артур, разрезая баранину. — К вечеру Катрин уже придется входить во дворец боком.

— Она и так почти боком входила, — возразил Эдмунд и показал руками ширину фижм, едва не задев лакея.

— Его величество действительно спрашивал у милорда о ячмене? — поинтересовалась Шарлотта, отложив вилку. — Эдмунд рассказал об этом еще в передней, но я решила, что он что-нибудь перепутал.

— Ничего я не перепутал, — возразил Эдмунд, перестав возиться с клубникой. — Его величество спросил милорда, сколько он сеет, а потом еще про пастбища.

— Благодарю, сэр. Я все еще способен сам пересказать собственный разговор, — проворчал Артур, однако угол рта у него дрогнул. — Короля занимали цены на зерно, урожай и то, сколько земли нынче выгоднее оставить под скот.

— И вы, конечно, не упустили случая высказать все, что думаете, — заметил Моррис, потянувшись за соусом.

— Доктор, когда король задает вопрос, считается дурным тоном отвечать ему неправду, — сообщил Артур и невозмутимо продолжил разделывать баранину.

— Теперь понятно, почему вы вернулись таким довольным, — заметила Берит, поправляя салфетку на коленях. — Не каждый день вам выпадает случай объяснить самому королю, как следует вести хозяйство.

— Я ничего ему не объяснял, — возразил Артур. — Его величество спрашивал, я отвечал.

— Разумеется, — согласилась Берит с таким смирением, что мистер Моррис хмыкнул в тарелку.

— Кстати о вещах, призванных облегчать человеческие страдания, — продолжил граф таким тоном, что Радд немедленно насторожился. — Мистер Радд, почему я узнаю о завершении купальни от собственного камердинера, который без предупреждения налил мне ванну прежде, чем я успел закончить бранить дорогу?

— Потому что я собирался доложить за обедом, милорд, — объяснил он, поставив бокал обратно. — Не думал, что мистер Питерс успеет прежде.

— Питерс успел за полторы минуты, — мрачно сообщил Артур и повернулся к камердинеру, стоявшему у стены. — Я засек.

— Минута и сорок секунд, милорд, — поправил Питерс с безупречным достоинством.

Берит не выдержала и прыснула в салфетку, а Эдмунд перестал есть клубнику и уставился на деда.

— Так быстро? — спросил он, забыв о ягоде в поднятой ложке.

— Вот именно, сэр. Чудовищно быстро, — подтвердил Артур и снова обратился к Радду. — Вы обещали к маю.

— До мая неделя, милорд, — напомнил Радд и, судя по лицу, уже понял, что опасность миновала.

— Тем хуже. Вы лишили меня целой недели обоснованного недовольства, а заодно единственного надежного повода утверждать, что купальня никогда не будет закончена. На этом несколько месяцев держалась моя репутация человека трезвых взглядов, — проворчал Артур и потянулся за спаржей.

— Прошу прощения, милорд. Впредь постараюсь укладываться хуже, — пообещал Радд с достоинством.

— Вот это уже разумный подход, — одобрил Артур, положив себе еще два стебля.

Разговор о горячей воде продержался еще несколько минут, пока Артур не заявил, что не намерен посвящать весь первый домашний обед собственной ванне. Тогда Шарлотта, словно только этого и ждала, придвинула к себе бумаги.

— В таком случае я могу рассказать про шлюз? — спросила она, уже вытаскивая верхний лист.

— Не можете, — отрезал Артур и тут же махнул рукой. — Но все равно расскажете, поэтому начинайте.

И она начала.

За время нашего отсутствия средний шлюз успели обшить и испытать затворы; ворота держали, течи не было. Дорога от Хоу-Энда дошла до буковой рощи — три мили из восьми, зато, по словам Радда, худшие три. Известковая печь у Маршей дала за месяц две сотни бушелей, кирпича обожгли восемьдесят тысяч, наняли еще четверых рабочих, а старик Марш прислал через Шарлотту уверение, что к сентябрю выдаст двести двадцать тысяч вместо обещанных двухсот, если погода не вздумает вмешаться.

Я слушала, задавала вопросы и постепенно чувствовала, как Лондон отступает. Там оставались Форд, Эшворт, Саутуорк, Адмиралтейство и слишком много людей, чьи намерения приходилось угадывать по недосказанному; здесь все было проще хотя бы потому, что кирпич можно было пересчитать, дорогу измерить, а протекающий затвор невозможно было убедить светской улыбкой притвориться исправным.

— А старое здание у канала? — спросила я, когда Шарлотта закончила с кирпичом.

— Кровлю перекрыли, пол выстелили, простенки внутри снесли, — ответил Радд, отодвигая пустую тарелку. — Основание под котел тоже готово. Если завтра привезти машину, ставить можно хоть сразу.

— Да, машина... мистер Радд, я намерена предложить Мюррею перебраться в Норфолк, — сказала я и потянулась за чашкой.

Радд не донес свою до рта.

— Мюррею? — переспросил он, медленно опуская чашку на блюдце. — Мэттью Мюррею из Лидса?

— Ему самому, — подтвердила я и сделала глоток.

Он посмотрел на меня так, словно пытался решить, шучу ли я, потом перевел взгляд на Артура, но поддержки там, разумеется, не нашел.

— Перебраться сюда? — уточнил Радд и обвел рукой столовую, будто под «сюда» я могла подразумевать не Норфолк, а соседнее кресло.

— Именно сюда. Его сиятельство продает под завод полтораста акров за старой пустошью, у дороги на Тетфорд, — объяснила я, поставив чашку. — Земля дурная, для пашни почти бесполезная, зато до среднего шлюза четыре мили, и дорогу мы замостим. Уголь и железо пойдут водой, готовые машины — тем же путем до Линна, а оттуда морем куда потребуется.

За столом постепенно сделалось тихо. Шарлотта перестала перебирать бумаги, Моррис откинулся на спинку стула, даже Эдмунд, до этого методично вылавливавший из пудинга изюм, поднял голову.

— Миледи, у него в Лидсе завод, мастера, заказчики, имя, которое он столько лет наживал, — заговорил Радд, и с каждым словом голос его становился громче. — Вы предлагаете ему все бросить и приехать в графство, где из мануфактур одни кирпичные ямы.

— Предлагаю, — согласилась я, не торопясь спорить.

— Он откажет, — заявил Радд и мотнул головой.

— Возможно, — ответила я, пожав плечами.

— Непременно откажет! — Он все-таки вскочил, едва не опрокинув тяжелый стул. — Вы понимаете, миледи, что это за человек? Он делает станки такой точности, что детали сходятся без подгонки, котельные листы у него гнут по шаблону, а не как Бог на душу положит, он...

Радд внезапно осекся, постоял еще мгновение, потом сел обратно.

— И ему тесно, — договорил он уже совсем другим голосом, уставившись в свою чашку. — В Сохо скупили землю кругом завода. Расширяться ему почти некуда.

— Именно, — сказала я и улыбнулась.

Радд поднял голову.

— Вы ему уже написали? — спросил он, подавшись ко мне через стол.

— Поручила Финчу выяснить условия, а письмо собиралась написать сама, — призналась я, проведя пальцем по краю чашки. — Начинала трижды и ни одного не закончила.

Радд несколько секунд смотрел на меня, потом решительно покачал головой.

— И не пишите, миледи. То есть напишите, конечно, если требуется приличие, но письмом его сюда не заманить, — заговорил он быстрее. — Ему и без нас пишут из Манчестера, Бирмингема и Лондона. Такое надо показывать. Пусть увидит шлюз, дорогу, землю, место под завод. Надо ехать в Лидс.

— Значит поедем, — сказала я, и Радд замолчал так резко, будто ожидал чего угодно, кроме согласия. — Только не завтра. Дайте мне хотя бы два дня вспомнить, как выглядит собственная постель, а перед поездкой мы с вами объедем все, что собираемся ему предлагать: шлюзы, дорогу, здание, ямы и Хоу-Энд. Я несколько недель не была дома и не стану обещать человеку то, чего сама еще не видела.

Радд медленно кивнул, уже мысленно находясь, судя по его лицу, где-то между Хоу-Эндом и Лидсом.

— Через два дня, миледи, — согласился он и потянул к себе бумаги Шарлотты. — Я подготовлю чертежи.

— А я расчеты, — тут же добавила Шарлотта, придерживая свою стопку ладонью.

— А я, пожалуй, ничего, — сообщил Моррис, оглядев их обоих. — Кто-то в этом доме должен заниматься людьми, пока остальные строят Норфолк.

— Очень разумно, доктор, — одобрил Артур и подвинул к себе блюдо с клубникой. — Особенно если учесть, что строить его все равно будут без вашего разрешения.

После обеда все понемногу разошлись. Артур отправился на псарню, заявив, что желает собственными глазами убедиться, не избаловали ли собак за время его отсутствия; Эдмунд с Уильямом умчались впереди него и вскоре скрылись за поворотом аллеи. Берит Пегги повезла к южной стене, где примулы уже отцвели, зато распустилась вишня, а Моррис ушел в лечебный дом, успев пожаловаться, что за последнюю неделю там скопилось больше народу, чем за всю зиму.

Я тоже не сразу добралась до кабинета. За несколько недель моего отсутствия в доме и поместье накопилась сотня мелочей, каждая из которых сама по себе могла подождать, но все вместе почему-то требовали внимания именно сегодня. Фентон принес счета, миссис Гербакл явилась с вопросом о комнатах для людей, которых мы привезли из Лондона, потом меня перехватила Шарлотта и все-таки заставила посмотреть чертеж среднего шлюза, о котором не успела договорить за обедом. Между ними дважды прибегал Эдмунд: сначала сообщить, что Бруно его узнал, а потом — что Уильям научился свистеть почти так же громко, как он сам. Последнее известие я велела не проверять в доме, после чего оба исчезли до самого ужина.

Так незаметно прошла вторая половина дня, и только когда за окнами начало темнеть, я почувствовала, насколько устала с дороги. И после ужина собиралась подняться к себе пораньше, но по дороге заглянула в кабинет — всего на несколько минут, чтобы разобрать привезенные бумаги, — и, как это обычно бывало с несколькими минутами, задержалась.

За окнами уже окончательно стемнело, в доме один за другим стихали голоса, и после лондонского шума эта тишина казалась почти непривычной. На столе лежали ведомости Шарлотты, рядом я сложила бумаги, которые собиралась взять завтра на объезд, и некоторое время честно пыталась разобраться, почему расходы на известь за март не сходятся с количеством обожженного кирпича.

Около девяти в дверь постучали. Три раза, с небольшой оттяжкой между вторым и третьим.

— Входи, Дик, — сказала я, отложив ведомость.

Он вошел, притворил за собой дверь и остался посреди комнаты.

— Миледи, Джон Тарнер помер, — сообщил он, сняв шляпу.

— Когда?

— В прошлое воскресенье, — ответил Дик и провел большим пальцем по краю шляпы. — Свалился в овраг у Мельничной тропы, той самой, которой каждое воскресенье ходил к родне в Уэст-Райтон. Овраг там футов двадцать, склон крутой, а перед тем два дня лило. Нашли внизу, у ручья. Шея сломана.

— Дознание было?

— Было. Коронер записал несчастный случай: оступился в темноте на мокрой глине, — ответил Дик. — Свидетелей нет, следов насилия нет, при нем все осталось: деньги в кармане, башмаки на ногах. В среду похоронили.

Я некоторое время молчала.

— Случайность? — спросила я наконец.

— Могло быть и случайностью, миледи, — сказал он и чуть повел плечом. — Тропа дрянная, глина после дождя, сумерки; парень мог торопиться и оступиться. Только мои люди пришли туда на другой день после того, как его нашли, и посмотрели не вниз, где уже все истоптали, а поверху. На двух буках по обе стороны тропы кора содрана. И на обоих стволах на одной высоте, напротив друг друга. До края оврага оттуда шагов пять.

— Хм... веревку я полагаю сняли.

— Сняли и унесли, — подтвердил Дик. — Коронеру и в голову не пришло искать наверху: парень с конюшни, тропа мокрая, шея сломана — чего еще надо.

Я поднялась и подошла к окну. За стеклом парк почти исчез; только верхушки вязов темнели на сером небе.

— Он ходил этой дорогой каждое воскресенье? — спросила я, не оборачиваясь.

— Каждое, миледи, — ответил Дик за моей спиной.

— Значит его ждали, — сказала я, повернувшись к Дику. — Знали, когда он пойдет, знали тропу и знали, у каких двух деревьев натянуть веревку… и знали, что за ним следят твои люди.

— Вот тут, миледи, я хотел бы ошибиться, — произнес он, виновато улыбнувшись. — Только не выходит. Тарнер больше полугода таскал своему хозяину все, что слышал в доме, и никому не мешал. Опасным он стал ровно тогда, когда за ним начали смотреть.

Дик подошел ближе к столу, но садиться не стал.

— Либо мои сработали грязно, он их приметил и сдуру пожаловался тем, кому служил, — продолжил он, мотнув головой. — Но в это я не верю. Я своих людей знаю и за них отвечаю. А значит здесь есть еще кто-то, кто смотрит за нами, пока мы смотрим за Тарнером, и этот кто-то успел передать, что конюх стал опасен.

— Второй, — сказала я, и слово прозвучало неприятнее, чем я ожидала.

— Второй, миледи, — подтвердил Дик. — И этот поумнее первого.

Я вернулась в кресло.

Уэлч, которого нашли в реке. Григгс в Лондоне, за которым все еще наблюдали люди Дика и который, если наши противники действовали прежним способом, тоже мог недолго проходить живым. Теперь Тарнер в овраге. Три человека, каждый из которых мог привести нас к следующему звену, и цепь всякий раз обрывалась прежде, чем мы успевали за нее потянуть.

— Сестра Тарнера. Та, что служит горничной у Уолтера, — сказала я, взяв перо и тут же положив обратно. — Что с ней?

— Жива. Служит там же, — ответил Дик и чуть подался вперед. — С похорон вернулась прямо на место.

— Значит, либо ничего не знает, — проговорила я, глядя на погасший кончик пера.

— Либо ее держат, — закончил Дик и пожал плечами. — Так же, как держали брата: местом, жалованьем и тем, что деваться некуда. А такую можно еще употребить, потому и не тронули.

— Не трогай ее, — сказала я, подняв глаза.

— И не собирался. Пока самое верное — оставить девчонку там, где она есть, и пусть верит, что брат оступился на мокрой тропе, — ответил Дик и отступил к стене.

— Если здесь действительно есть второй, он видел, как мы уезжали, знает, что сегодня вернулись, и вполне может сейчас слушать все, что происходит в доме, — сказала я, понизив голос.

— Может, — спокойно согласился Дик. — Только пусть слушает.

Я нахмурилась, и он впервые за весь разговор едва заметно усмехнулся.

— Прошлого нашли по расходам, башмакам да тому, что он слишком много болтал на кухне, — напомнил Дик, потерев большим пальцем подбородок. — Этот болтать не станет. И по башмакам его не возьмешь.

— Тогда как? — спросила я, уже понимая по его лицу, что пришел он не только сообщить о смерти Тарнера.

— Тихо, миледи, — ответил Дик, и усмешка у него сделалась совсем нехорошей. — Тарнеру о вашей поездке к шлюзу с мальчиком донесли меньше чем за час. Значит, кто-то здесь слышит и умеет передавать быстро. Вот и надо дать ему услышать то, чего больше никто не знает, а потом посмотреть, куда это известие уйдет.

— Ты хочешь поймать его на ложном известии.

— Хочу, миледи, — подтвердил Дик и надел шляпу. — Только придумать его должны вы. Такое, чтобы тому, на кого он работает, непременно захотелось узнать больше, а еще лучше — что-нибудь сделать. Я в господских делах не силен, а вы найдете, на что он клюнет.

— Найду, — кивнула я, взглядом отпуская Дика.





Глава 9


Поездку в Лидс я отложила. Радду сказала, что хочу дождаться ответа Финча по патенту и заодно посмотреть, как встанет дорога после майских дождей. Настоящую причину объяснять не стала: уехать на две недели из дома, в котором затаился доносчик, исправно передающий сведения обо всем, что здесь происходит, я не могла.

Однако менять из-за него привычный порядок тоже не собиралась. Я позавтракала в обычное время и уже вышла из столовой, намереваясь заняться своими делами, когда на галерее меня перехватил Артур.

— Идемте, Катрин. Я обещал показать вам пустошь, а Радд с утра уже справлялся, когда мы намерены ею заняться, — сказал он, дожидаясь, пока я подойду. — Боюсь, если заставить его ждать слишком долго, он найдет себе занятие сам, а у меня в доме осталось не так много стен, которыми я готов пожертвовать ради прогресса.

Я невольно улыбнулась и пошла рядом. За последние месяцы Радд действительно приобрел привычку смотреть на Хавершем-холл как на сооружение, которое предыдущие поколения по недомыслию оставили ему в крайне несовершенном состоянии, и Артур относился к этому с терпением, которого от него никто не ожидал и которого сам он за собой не признавал.

У лестницы нам пришлось посторониться, пропуская горничную с корзиной белья, и Артур, переждав, пока она пройдет, продолжил:

— Кстати, мой поверенный наконец возвращается из Бата. Его дочь поправилась, о чем счастливый отец извещает меня с такими подробностями, что я едва не выучил наизусть состав ее припарок. Еще одно письмо, и Моррис получит во мне опасного соперника.

— Только не говорите об этом доктору. Он и без того считает, что в этом доме слишком многие вмешиваются в его ремесло, — попросила я, обходя оставленный у стены столик с вазами.

— Моррис переживет. Он человек крепкий и за столько времени успел привыкнуть к моему вмешательству, — отозвался Артур, пропуская меня вперед. — Поверенный будет здесь в четверг или в пятницу, смотря по дорогам, и тогда я наконец перепишу завещание.

У кабинета он задержался, прежде чем открыть дверь.

— Хватит откладывать, Катрин, — сказал он, положив ладонь на дверную ручку. — В моем возрасте откладывать бумаги — то же, что откладывать зонт, глядя на тучу: пока рассуждаешь о вероятности дождя, тебя уже поливает.

— У вас были причины ждать, — возразила я, останавливаясь рядом.

— Разумеется. У человека моего возраста всегда найдется превосходная причина отложить разговор о завещании. Именно поэтому ему не следует слишком внимательно к ней прислушиваться, — заметил Артур и открыл дверь.

В кабинете было светло, одно из окон оставили распахнутым, и ветер едва заметно шевелил угол большой карты, разложенной на столе. Ее заранее придавили двумя книгами, чернильницей и пресс-папье в виде бронзового льва, которого, по семейному преданию, привез из Италии дед Артура и который, по моему убеждению, оставался единственным уродливым предметом во всем доме.

Самой карте было лет тридцать. Поля выцвели почти до желтизны, чернила кое-где поблекли, но межи с тех пор почти не изменились, а пустошь так и осталась пустошью.

Артур подошел к столу и указал на неровный клин к северу от дороги.

— Вот она. Полтораста акров по последнему обмеру.

Я склонилась над картой. Пустошь лежала между старой тетфордской дорогой и низиной, за которой начинались хавершемские выпасы.

— Вода? — спросила я, отыскивая северную границу.

— Ручей вот здесь. Летом мелеет до того, что его переходит курица, но не пересыхает никогда, даже в девяносто четвертом, когда пересохло все прочее, — ответил Артур, показывая нужное место. — Дорога идет вдоль восточного края. До среднего шлюза четыре мили по прямой, по дороге пять с четвертью.

— Значит, пять с четвертью миль придется мостить, — прикинула я, прослеживая дорогу пальцем. Место и в самом деле было удобным: воду далеко вести не придется, дорога рядом, до канала достаточно близко, чтобы перевозка не съела всю выгоду, а земля, непригодная почти ни для чего другого, наконец начнет приносить пользу.

Я еще раз прошлась взглядом по границам пустоши.

— Остается Уолтер, — сказала я, выпрямляясь.

— Я сегодня же отпишу ему. За два года он не заплатил мне ни пенни, так что избавил нас обоих от необходимости соблюдать полугодовой срок, — ответил Артур, обходя стол. — Не могу сказать, что прежде был особенно огорчен этой задолженностью, но сегодня она представляется мне чрезвычайно предусмотрительной с его стороны.

— Он так не сочтет.

— Это уже не моя забота, — отозвался Артур, устраиваясь в кресле. — Я много лет позволял ему считать эту землю своей, потому что она мне была не нужна.

— Он поймет, что дело не в долге.

— Не сомневаюсь. Было бы обидно после стольких лет обнаружить, что он совсем разучился понимать намеки, — произнес Артур, придвинул к себе бумагу, выбрал перо и уже собирался писать, но почему-то медлил.

Затем уголки его губ дрогнули, правда он тотчас попытался придать лицу обычное невозмутимое выражение, но глаза выдавали его с головой — я давно не видела в них такого откровенного, почти мальчишеского азарта.

— Впрочем, признаюсь вам: я нахожу некоторое удовольствие в том, что сегодняшний день наконец обещает быть содержательным. В мои годы содержательных дней остается немного, и я предпочитаю знать о них заранее.

Я нахмурилась и задержала на нем взгляд.

— Надеюсь, на сегодня вы ограничитесь условленным, — сказала я без улыбки.

Артур встретил мой взгляд с прежним лукавством, однако под ним слишком хорошо читалось намерение не уступить мне ни дюйма.

— Катрин, не требуйте от меня обещаний, которых я не в состоянии дать до обеда, — проворчал он, обмакнул перо, стряхнул лишнюю каплю и склонился над бумагой.

Я подождала еще немного, но Артур уже выводил первую строку, всем своим видом показывая, что возвращаться к разговору не намерен. Пришлось отступить. Я вышла из кабинета, тихо притворила дверь и направилась к лестнице.

Радда я заметила еще с верхней площадки. Он устроился в холле у широкого подоконника, разложил на нем планы дома и придавил углы двумя обрезками свинцовой трубы, которые, надо полагать, принес с собой в карманах.

— Миледи. — Радд выпрямился и развернул один из планов пошире. — Я обошел все три этажа. Восточное крыло сделаем без большого труда: стены там толстые, дымоходы идут рядом, трубы можно пустить вдоль них и почти не трогать штукатурку. С западным будет хуже.

— Насколько хуже? — спросила я, придерживая край плана, который снова попытался свернуться.

— Придется выбирать: либо вскрывать стены и прятать трубы, либо вести их открыто. Если не годится ни то ни другое, западное крыло останется без отопления, — ответил Радд, забирая со второго угла кусок трубы и сворачивая планы.

На месте разобраться было проще, и мы поднялись на второй этаж. Радд пошел впереди, время от времени останавливаясь возле дымоходов и постукивая по стене костяшками пальцев. У одной из спален он задержался дольше, сверился с планом и покачал головой.

— Одного котла на оба крыла не хватит. Нужны два: один в подвале под восточным, другой под западным, а наверху бак, чтобы вода шла самотеком, как в купальне. Тогда обойдемся без насоса, — объяснил он, снова постучав по стене.

— А топить? — спросила я, пока мы шли дальше по коридору.

— Углем. И вот тут расход будет приличный: котлы придется держать горячими всю зиму, днем и ночью. Значит, нужны люди при них, по меньшей мере двое на смену, и уголь пойдет уже не возами, — ответил Радд, загибая пальцы. — Без канала я бы вам этого даже не предложил. Подводами столько сюда не навозишь, вернее, навозишь, только после первой зимы передумаете топить.

Я остановилась у окна. Отапливать весь Хавершем-холл действительно не имело смысла: значительная часть комнат зимой пустовала, парадными залами пользовались от случая к случаю, а огромные галереи прекрасно прожили без труб несколько столетий и могли прожить еще столько же.

— Считайте на бумаге. И сразу второй вариант: только жилую половину. Спальни, детскую, комнаты миссис Хавершем, столовую, мой кабинет и коридоры при них. Галереи и парадные залы пусть мерзнут, как мерзли триста лет, — сказала я, повернувшись к Радду.

Он остановился посреди коридора и одобрительно кивнул.

— Вот это другое дело. Признаться, я боялся, что вы велите мне греть еще и бальную залу.

— Мистер Радд, в бальной зале я была дважды, и оба раза по крайней необходимости, — напомнила я, продолжая идти.

Радд хмыкнул и последовал за мной, но до лестницы мы не дошли: на площадке он вдруг остановился и прижал свернутые планы к перилам.

— Тут еще кресла, миледи. Его высочество ждет двадцать штук. — Радд потер шею и нахмурился. — Одно кресло я делал шесть недель. Двадцать не закончу и к Рождеству, а если возьмусь, все остальное придется бросить.

— И не надо. Найдите людей, — ответила я, спускаясь на ступень ниже.

— Каких людей? В Норфолке? — Радд развел руками и остался стоять наверху.

— Разберите ваше кресло на части. Не на бумаге, а по существу: что в нем относится к какому ремеслу. Колеса на вертлюгах — тележное дело, с ними справится хороший тележник. Плетение спинки и сиденья отдайте корзинщику, кожу на подлокотниках — шорнику, ободья и оси — кузнецу. У Маршей в Хоу-Энде свой кузнец, он кует подковы и ободья для колес, справится и с этим. Вы делаете образец, распределяете работу между теми, кто умеет ее делать, а готовые части свозите сюда и собираете, — объяснила я, остановившись на площадке и повернувшись к нему.

Радд ответил не сразу. Он смотрел на свернутые планы у себя в руках, уже явно разбирая кресло на детали.

— Так ведь мануфактура получится, — наконец произнес он и снова посмотрел на меня.

— Она и получится. Только мастерские будут стоять не под одной крышей, а в трех деревнях, — ответила я, спускаясь дальше.

Несколько ступеней Радд прошел молча, потом сунул руку в карман, не нашел того, что искал, полез в другой и вытащил огрызок карандаша. Планы пришлось развернуть прямо на широких перилах.

— Тогда мне понадобится помощник. Человек, который умеет читать чертежи и считать, — сказал он, записывая что-то на свободном поле. — Я один не вытяну. Канал, дорога, здание у шлюза, теперь отопление, кресла, а если еще мистер Мюррей согласится приехать...

— Значит, ищите двоих. Одного помощником, второго чертежником, — решила я, придерживая край листа, пока Радд писал.

— Где я их возьму? — Он поднял голову, не выпуская карандаша.

— В Норидже, в Линне. Дайте объявление в нориджский листок, напишите знакомым в Бирмингем, спросите у Кобба — у него полграфства знакомых. Механики не растут в поле, мистер Радд, но и по домам не сидят: они идут туда, где есть работа. Дайте им понять, что работа здесь имеется, — сказала я и отпустила план, когда Радд наконец прижал его локтем.

Он еще что-то пометил на полях, свернул листы и сунул карандаш обратно в карман, а мы продолжили спускаться. До холла оставалось несколько ступеней, когда наверху хлопнула дверь, послышался торопливый топот, и на лестницу один за другим вылетели Эдмунд с Уильямом. Оба были уже одеты для улицы; у Эдмунда шарф болтался на одном плече, а второго конца и вовсе не было видно.

— Миледи! Можно нам к пруду? — выпалил он, перескакивая через последнюю ступень.

— К пруду можно. В воду нельзя, — ответила я, оглядев обоих.

— А если только посмотреть? — Эдмунд подтянул сползающий шарф и уставился на меня с самым серьезным выражением.

— Сэр, вчера вы тоже собирались только посмотреть, — напомнила я. — Однако к вечеру на ковре в холле обнаружились мокрые следы, а Фентон почему-то бранил за них лакеев, хотя ни один из них, насколько мне известно, не прыгал через лужи.

— Мы мерились, кто дальше прыгнет, — объяснил он, оправляя шарф.

— Я знаю. Мне доложили о трех лужах, — сказала я, снимая с его рукава прилипшую нитку.

— Их было четыре, — честно поправил Эдмунд и тут же осекся.

Радд кашлянул и отвернулся. А я еще решала, насколько сурового наказания заслуживает добровольное признание в четвертой луже, когда из коридора вышел Артур с письмом в руке.

— Четыре лужи? — переспросил он, останавливаясь возле нас. — Сэр, в мое время наследники графств прыгали через ручьи, а особенно отчаянные — через канавы с водой, за что были биты и тем гордились. Лужи! Вы мельчаете, и я начинаю опасаться за будущее нашего рода.

— Милорд! — возмутился Эдмунд и повернулся к нему всем корпусом.

— Ступайте. — Артур махнул письмом в сторону дверей. — И держитесь берега, иначе миледи запретит вам пруд до июля, а я не стану за вас заступаться, ибо мне это невыгодно: она в отместку запретит мне кларет.

Второго разрешения мальчишкам не понадобилось. Эдмунд схватил Уильяма за рукав, дверь распахнулась и захлопнулась за ними так быстро, что Фентон, появившийся из коридора, проводил ее долгим взглядом.

Артур протянул ему письмо.

— С вечерней почтой.

Фентон принял конверт, коротко поклонился и удалился, а Артур перевел взгляд на Радда.

— Мистер Радд, если вы намерены до вечера ломать стены, извольте начать с восточного крыла: я там не бываю, — распорядился он и направился к библиотеке.

Радд благоразумно промолчал, и мы вернулись к планам отопления. До полудня успели еще раз пройти восточное крыло, решить, где можно спрятать трубы за панелями, а где придется пожертвовать штукатуркой. Разошлись мы только перед обедом, когда Радд отправился за своими рабочими, а я — переодеваться.

За обедом Эдмунд был непривычно тих. Он почти не притронулся к еде, щеки у него раскраснелись, а когда Берит наклонилась к нему и приложила ладонь ко лбу, нехотя признался, что у него болит горло.

Берит увела сына наверх, а я послала за Моррисом. Доктор собирался в лечебный дом и еще не успел уехать, поэтому через несколько минут уже осматривал Эдмунда. Горло оказалось воспалено, но ничего серьезного Моррис не нашел: велел три дня не выпускать мальчика на улицу, давать теплое питье и не слишком беспокоиться.

— К субботе будет носиться как ни в чем не бывало, миледи. Дети этого возраста устроены прочнее, чем нам кажется, и много прочнее, чем кажется их матерям, — добавил он, застегивая саквояж.

Остаток дня прошел без особых происшествий. Радд добрался до восточного крыла и дважды присылал за мной, Шарлотта принесла бумаги по каналу, а Пегги время от времени приходила с новостями об Эдмунде. К четырем часам горло у него разболелось сильнее, зато вернулся аппетит, и Берит велела принести бульон.

Когда за окнами начало темнеть и в коридорах один за другим зажглись светильники, Пегги появилась снова. На этот раз новости были вполне утешительными: бульон Эдмунд съел весь, потребовал добавки и теперь сердился главным образом из-за того, что ближайшие три дня ему запрещено выходить из дома. Берит передала, что останется с сыном и ужинать будет в своих покоях.

Почти следом Фентону принесли записку из лечебного дома. Работнику придавило ногу телегой, Моррис задерживался по меньшей мере до девяти и просил его не ждать, поэтому к тому времени, когда нас позвали к столу, его прибор уже убрали.

В малой столовой без Берит, Эдмунда и Морриса было непривычно просторно. Фентон зажег оба канделябра; свет ложился на скатерть двумя желтыми пятнами, оставляя углы комнаты в полумраке, за спиной Артура тускло отсвечивали дубовые панели, и по ним покачивались тени от пламени. Пахло разогретым воском, луком-пореем и печеным карпом, которого подали целиком на длинном блюде, украсив голову веточкой кресса с таким старанием, будто рыба была выловлена не в нашем пруду, а по меньшей мере в Ниле.

— Карп из собственного пруда, — сообщил Артур, оглядев блюдо. — Раз в год я позволяю себе поверить, что этот пруд для чего-то нужен. Остальные триста шестьдесят четыре дня он существует единственно затем, чтобы в него падали мальчишки и чтобы Фентон дважды за лето объяснял мне, отчего его следует чистить.

— Трижды, милорд, — поправил Фентон от буфета, переставляя на край стола соусник.

— Тем более, — заключил Артур и взялся за нож.

Карп оказался хорош, и некоторое время за столом говорили только о нем, о том, что миссис Бакстон зря столько лет считала прудовую рыбу годной разве что для кухни прислуги, и о самом пруде, который после сегодняшнего дня приобрел в глазах Артура еще одно несомненное достоинство: Эдмунд по крайней мере три дня не сможет в него свалиться. Радд ел молча и, судя по тому, как время от времени шевелил пальцами левой руки, продолжал что-то считать даже за ужином.

Артур заметил это тоже.

— Итак, мистер Радд, — произнес он, отделяя от хребта следующий кусок карпа. — Извольте наконец объяснить мне, что там с вашей привилегией. Графиня уверяет, будто вы намерены сделаться патентодержателем.

— Бумаги поданы, милорд. Мистер Финч внес пошлину, и теперь дело идет своим чередом: сперва прошение к его величеству, потом... — Радд запнулся, нахмурился и наконец махнул рукой. — Признаться, милорд, дальше третьей ступени я перестал понимать. Мистер Финч пишет, что это займет несколько месяцев и что беспокоиться не о чем.

— Превосходная формула. «Беспокоиться не о чем» на языке стряпчих означает, что беспокоиться будет он, а платить будем мы, — заметил Артур. — Стало быть, к осени вы сделаетесь обладателем королевской привилегии на кресло с колесами.

— Выходит, так, милорд, — ответил Радд и взялся было за вилку, но так и не донес ее до тарелки.

Он несколько секунд смотрел перед собой, потом положил вилку обратно. За эти полгода я видела Радда злым, измученным, небритым после трех суток над чертежами и однажды по пояс в ледяной воде у нижнего затвора, но сейчас не сразу поняла, что с ним происходит.

— Мистер Радд? — окликнула его Шарлотта, перестав резать карпа.

— Прошу прощения. — Он поднял голову и провел ладонью по подбородку. — Я просто... Миледи, милорд, вы поймите. Патент. Такая же бумага, как у мистера Уатта.

— Точно такая же, — подтвердила я, откладывая нож.

— Двадцать лет вся Англия боится этой его бумаги. Мастера строят машины хуже, чем умеют, лишь бы под нее не попасть. А теперь такая же бумага будет у меня. У человека, который начинал подручным при мельничном колесе и до тридцати лет не имел собственного инструмента, кроме отцовского молотка, — проговорил Радд и снова замолчал, опустив глаза к тарелке.

— И ваше имя будет там стоять, — сказала Шарлотта, чуть подавшись к столу.

Радд поднял голову.

— Целиком?

— Целиком. Джозеф Радд, механик, — ответила я. — Так будет записано в патенте и так напечатают в годовом списке привилегий, который выходит в Лондоне и который читают в Бирмингеме, Лидсе и Манчестере.

Радд опустил взгляд на свои руки. Вилку он взял со второй попытки, но пальцы дрогнули, и металл тихо звякнул о край тарелки.

— Фентон, — произнес Артур, не поворачивая головы. — Мистеру Радду вина.

Фентон наполнил бокал. Радд взял его обеими руками и выпил почти залпом, словно перед ним была вода. На последнем глотке закашлялся, Шарлотта торопливо постучала его по спине, я не удержалась от смеха, а следом рассмеялся и сам Радд, вытирая выступившие на глазах слезы.

— Никогда не пейте кларет подобным образом, — заметил Артур, дождавшись, пока тот отдышится. — Кларет не терпит спешки и этим схож с женщинами и землемерами. Впрочем, я вас понимаю.

Он взял свой бокал, покрутил за ножку и некоторое время смотрел на вино в свете свечей.

— Знаете, Радд, я всю жизнь наблюдаю одну и ту же несправедливость, до того постоянную, что ее впору считать законом природы. Всякую стоящую вещь делает человек, чьего имени никто не знает, а лавры достаются тому, кто нашел деньги, и тому, кто произнес по этому поводу речь. Я сам, каюсь, не однажды бывал вторым. Правда, оратор из меня всегда выходил скверный: я не умею изображать чувства, которых не имею, и в парламенте это заметили прежде, чем я сам. Теперь уж поздно учиться.

Артур поднял бокал.

— Тем приятнее увидеть исключение за собственным столом. За вашу бумагу, мистер Радд.

Мы выпили. Радд поставил бокал осторожнее, чем взял первый, и потянулся за карпом, но Шарлотта уже вспомнила о креслах.

— Кстати, о двадцати креслах. Миледи, если раздавать работу по деревням, кто-то должен вести ей счет: части, сроки, оплату, брак. Я возьму это на себя, но мне понадобится отдельная книга и человек, который будет объезжать мастеров и принимать сделанное, потому что мистер Радд не может проверять каждую спицу. Стало быть, нам придется заранее...

Шарлотта вдруг умолкла. Я подняла на нее глаза, но она уже смотрела мимо меня, через стол, на Артура. Он, должно быть, потянулся к бокалу, но рука замерла на полпути, пальцы не дотянулись до ножки. Артур коротко втянул воздух, и в наступившей тишине этот свистящий вдох прозвучал особенно отчетливо.

— Милорд? — Шарлотта привстала.

Артур не ответил. Он остался сидеть неестественно прямо, глядя куда-то поверх наших голов. Краска уходила с его лица так быстро, что даже при желтом свете свечей это было заметно, и вскоре оно стало почти серым. Он медленно поднял руку к горлу, потянул за галстук, попытался подцепить пальцами узел, но не сумел, и рука бессильно соскользнула на стол.

— Артур!

Он повернул голову на мой голос, но вместо ответа судорожно втянул воздух. Из груди вырвался долгий свистящий хрип, от которого Шарлотта обеими руками вцепилась в край стола, а Радд вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся за его спиной.

— Милорд!

Артур будто не слышал, вытащил платок, неловко поднес его ко рту и провел по губам. Радд уже успевший обогнуть стол, резко остановился и просипел:

— Господи... Миледи, у него губы синие!

— Артур, вы меня слышите? — прокричала я, бросившись к мужу. Тот попытался вдохнуть, но вместо ответа снова вырвался хрип. Потом тело обмякло и начало заваливаться набок.

Радд бросился к нему и успел подхватить под плечи, но удержать не смог. Они оба опустились на пол между столом и стеной. Задетый локтем бокал перевернулся, кларет растекся по скатерти и закапал на паркет.

За моей спиной что-то грохнуло. Фентон уронил поднос и остался стоять возле буфета, не сводя глаз с Артура.

— Морриса! — Я опустилась на колени и принялась торопливо расстегивать Артуру ворот. — Фентон! Срочно, пошлите за Моррисом!

Голос сорвался сам собой, и это оказалось даже кстати. Я вцепилась в узел галстука, не сразу справилась с булавкой, дернула сильнее и ободрала костяшки о жесткое полотно. Ворот расстегнулся, следом жилет, и все это время я говорила Артуру что-то бессвязное — просила дышать, звала по имени, повторяла, что доктор сейчас будет.

— Миледи, доктор в лечебном доме, — выговорил дворецкий. — ... мили...

— Так пошлите за ним! Дика, живо! — Я вскинула голову.

Фентон побледнел еще сильнее.

— Дика нет, миледи. Вы утром отослали его с поручением. Он вернется только завтра.

— Норта. Где Норт? Пусть скачет за Моррисом и везет его обратно, хоть поперек седла!

Норт уже появился в дверях, привлеченный шумом. Одного взгляда на Артура ему хватило; он развернулся прежде, чем я закончила, и через несколько секунд в холле хлопнула дверь. Потом со двора донесся окрик, застучали копыта по камню, и звук быстро ушел за дом.

Я снова повернулась к Артуру. Он лежал неподвижно, и казалось не дышал, а Радд все еще поддерживал ему голову.

— Надо перенести его наверх. Осторожно, голову не запрокидывайте. Шарлотта, пожалуйста, идите вперед и отворяйте двери. Фентон, свечи и пошлите кого-нибудь за Питерсом.

Поручения подействовали лучше любых успокоений. Шарлотта первой выбежала из столовой, Фентон окликнул лакея, Радд перехватил Артура удобнее, и через минуту они вдвоем подняли его — один под плечи, другой под колени.

Уже в холле нас увидели. Сначала остановилась горничная с охапкой сложенного белья. Потом из бокового коридора вышли еще двое слуг, кто-то ахнул, откуда-то снизу донесся вопрос, на который никто не ответил. Пока мы поднимались, новость словно бежала впереди нас: наверху распахнулась дверь, по галерее простучали быстрые шаги, а Джейн, показавшаяся из-за угла с корзиной в руках, увидела Артура и так и осталась стоять посреди прохода.

Я замечала все это кусками, не позволяя себе ни на ком задерживаться слишком долго. Испуганные лица, горничная, прижавшая руку к груди, лакей у лестницы. На площадке второго этажа появился Питерс.

Он шел быстро, почти бежал, но, увидев хозяина на руках у Радда и лакея, остановился. Всего на мгновение. Потом повернулся к спальне, вытащил ключи и дважды не попал в замочную скважину. На третий раз связка выскользнула из его пальцев и рассыпалась по полу.

Я отвела глаза. За годы службы Питерс мог, вероятно, в темноте найти любой сюртук Артура, знал, какой жилет подать к какому случаю и насколько горячей должна быть вода для бритья, а теперь стоял на коленях у двери и собирал ключи дрожащими руками.

Наконец замок щелкнул.

Артура уложили на кровать. Питерс сразу занялся сапогами, Радд помог стянуть сюртук, а я поправила подушки и повернула голову Артура набок.

— Питерс, теплое одеяло и грелку в ноги. Шарлотта, откройте окно, здесь нечем дышать. Фентон, уксус и таз, пожалуйста.

Люди начали появляться один за другим. Лакей принес таз и остался у стены, горничная следом поставила на столик уксус, другая принесла одеяло. Пегги просунулась в дверь, увидела кровать и побледнела.

— К Эдмунду, — сказала я прежде, чем она успела спросить. — Немедленно. И ни слова о его сиятельстве. Если услышит шум, скажите, что внизу разбили посуду.

Пегги кивнула и ушла. Шарлотта вывела плачущую горничную, а через несколько минут вернулась одна. Радд по-прежнему оставался возле двери; он дважды собирался подойти к кровати и оба раза уступал место кому-нибудь из прислуги.

Миссис Гербакл появилась с большим кувшином воды. Поставила его возле кровати, вытерла влажные пальцы о передник и задержалась у столика.

— Что с его сиятельством, миледи?

Я подняла на нее глаза, продолжая держать Артура за руку.

— Удар. Я думаю, это удар.

— Господи помилуй. — Миссис Гербакл перекрестилась. — Может, послать в деревню за миссис Дадли? Она умеет кровь отворять. При ударе, говорят, первое дело.

— Нет. За Моррисом уже послали. Дождемся его.

— Как прикажете, миледи.

Она вышла вместе с горничной, которую отправили за горячей водой. В коридоре миссис Гербакл почти сразу заговорила с Фентоном — негромко, но дверь оставалась открыта, и я расслышала вопрос, давно ли уехал мистер Норт и скоро ли теперь ждать доктора. Фентон ответил что-то тише, и слова потерялись за звоном поставленного на стол таза.

Я поправила одеяло на груди Артура, взяла его за руку и наклонилась ближе.

— Доктор едет. Вы слышите меня? Моррис скоро будет. Все обойдется, только дышите.

Я крепче сжала пальцы Артура и еще немного посидела рядом. Потом осторожно опустила его руку на одеяло и поднялась.

— Питерс, принесите свежей холодной воды. Шарлотта, спуститесь и посмотрите, не приехал ли доктор; если нет, пошлите второго человека верхом — Норт мог разминуться с ним по дороге. Мистер Радд, ждите Морриса внизу. Как только он приедет, сразу проводите сюда.

Шарлотта вышла первой. Радд двинулся следом, но у самой двери оглянулся на Артура и лишь после этого исчез в коридоре. Дольше всех медлил Питерс. Он взял кувшин, постоял у изголовья еще несколько секунд, поправил край одеяла и наконец тоже ушел.

Я осталась у кровати, вслушиваясь в удаляющиеся шаги. Сначала они были слышны в коридоре, потом на лестнице; где-то внизу негромко заговорила Шарлотта, ей ответил Радд, и дом снова напомнил о себе обычным скрипом половиц и далеким звоном посуды. Выждав еще немного, я наклонилась к самому уху Артура.

— Лежите смирно, — проговорила я едва слышно. — Вы дважды дернули ногой, когда вас несли по лестнице. Приличные покойники так не делают.

— Эта синяя дрянь, которой вы измазали мой платок, воняет так, что я едва не умер по-настоящему и тем не испортил вам представления, — прошелестел он, не открывая глаз. — Чем ее Моррис развел?

— Камфарой.

— Я так и знал. Все дурное на свете разводят камфарой.

Он умолк, и несколько секунд я слышала только его дыхание.

— Долго мне еще?

— Пока не приедет Моррис. А потом всю ночь.

— Всю ночь... — Артур едва заметно поморщился, но глаз не открыл. — Питерс плакал?

— Нет. Ронял ключи.

— Это хуже. Завтра будет ходить за мной с таким лицом, будто это я довел его до сердечного припадка. И ведь ничего ему не объяснишь.

— Я вас предупреждала.

— Будьте милосердней к покойнику, — отозвался Артур и чуть помедлив, добавил. — Что ж, по крайней мере, я узнаю, кто в этом доме станет по мне плакать. Это единственное развлечение, которое нельзя устроить себе никаким иным способом.





Глава 10


Моррис приехал почти через час. Его экипаж я услышала еще со двора, затем внизу заговорил Фентон, хлопнула дверь и по лестнице быстро поднялись. Доктор вошел в спальню с мокрыми плечами, снял перчатки на ходу и, не тратя времени на расспросы, направился прямо к кровати.

— Всем выйти, — распорядился он, открывая свой саквояж. — Миледи остается.

Моррис дождался, пока дверь закроется, прислушался к удаляющимся шагам и только после этого повернулся к графу.

— Можете открывать глаза, милорд. Вы живы, и это, к сожалению, окончательно.

— Час, Моррис. Я лежал здесь целый час, изображая покойника, и все это время думал, что, если вы задержитесь еще на четверть часа, я умру по-настоящему — единственно от негодования на вашу неторопливость.

— Столько и требуется, чтобы доехать от лечебного дома, милорд. Я не мог явиться раньше, не вызвав недоумения.

— Все прошло благополучно? — спросила я.

— Никого, миледи. Мы встретились с Нортом, как условились. Немного прошли шагом, Норт нарочно не гасил фонарь. Но дорога была пуста.

— Значит, либо Дик успел раньше, либо из дома никто не вышел.

— Иного объяснения я тоже не нахожу, — сказал Моррис. — Признаться, всю дорогу ожидал, что кто-нибудь появится. Тридцать лет езжу к больным ночью и ни разу не задумывался, сколько вокруг удобных мест, чтобы свалить доктора с лошади. Сегодня оценил и кусты возле моста, и старую каменоломню, и канаву за мельницей. Весьма познавательная поездка.

Он придвинул стул к кровати, взял Артура за запястье и достал часы. Артур терпел процедуру молча, но когда Моррис наконец отпустил его руку, сразу спросил:

— Ну?

— Восемьдесят четыре. Несколько многовато для умершего человека.

— Я лежал неподвижно целый час, слушая, как моя прислуга шепчется за дверью. Это располагает к волнению.

— Неподвижно вы лежали только тогда, когда рядом находились свидетели. Я видел вас, когда вошел, милорд. Не могу сказать, чтобы происходящее доставляло вам одни страдания.

Артур сел, поморщившись от затекшей спины, и спустил ноги с кровати.

— Моррис, мне семьдесят лет, и развлечения приходится брать там, где они еще доступны. Однако если вы сейчас же не уберете этот проклятый платок, я начну сожалеть, что пережил вечер.

Моррис нашел платок возле подушки и поднял его двумя пальцами.

— Индиго с камфарой. Должен признать, миледи, получилось лучше, чем я ожидал. Я знал, что увижу, и все равно, войдя, на секунду решил, что мы перестарались.

— Не мы, — сказал Артур. — Графиня. Я только послушно умирал.

— Вы дважды дернули ногой, когда вас несли по лестнице, — напомнила я, наливая в таз свежей воды. — Так что слово «послушно» здесь лишнее. Оттирайте лицо, пока никто не вошел, и постарайтесь не выглядеть настолько довольным собой. Люди за дверью последний час не знали, доживете ли вы до утра.

Улыбка у него исчезла почти сразу.

— Да, — произнес Артур уже другим тоном. — Об этом я не подумал.

Когда Моррис разрешил впустить остальных, Фентон, видимо, не сумел решить, кому позволено войти, а кому нет, и в итоге в спальне оказались едва ли не все, кто дежурил возле дверей. Питерс встал ближе всех к хозяину, за ним остановились Шарлотта и Радд, дальше теснились горничные, лакей и совсем молоденькая кухонная девушка, чье присутствие никто, кажется, не успел запретить.

Артур уже сидел в кресле у камина, поверх сюртука на него надели халат, ноги были укрыты пледом. Он все еще оставался бледным, волосы лежали без обычной аккуратности, и выглядел он именно так, как должен был выглядеть человек после тяжелого приступа.

Моррис встал возле кресла.

— Я осмотрел его сиятельство. То, что вы видели за ужином, действительно можно было принять за удар. К счастью, удара не произошло. Сильный прилив крови к голове, спазм, затрудненное дыхание; в его возрасте подобное иногда случается от жары, волнения и вина. Опасность миновала, но ближайшие несколько дней графу необходимы покой, простая пища и полное отсутствие вина.

Кухонная девушка тихо всхлипнула. Питерс закрыл глаза на мгновение, а Фентон, стоявший возле двери, выдохнул так медленно, словно только сейчас позволил себе это сделать.

— Благодарение Богу, — произнес он.

— Именно так, Фентон. Теперь, полагаю, всем нам будет полезнее лечь спать, чем продолжать караулить меня. Доктор уже убедился, что сегодня я умирать не намерен, а завтра вам придется иметь дело с живым хозяином, что, как известно, намного хлопотнее.

Кто-то сдавленно рассмеялся, и напряжение в комнате немного ослабло.

— Фентон, распорядитесь все же принести горчицу и чистого полотна, — проговорил Моррис, убирая часы в карман, — если ночью появится тяжесть в груди, я хочу иметь возможность поставить припарку, не поднимая весь дом.

— Сию минуту, сэр.

Фентон повернулся к двери, но почти сразу остановился.

— Прошу прощения, доктор. Ключи от бельевой находятся у миссис Гербакл, а ее сейчас нет в доме. Она отпросилась вскоре после того, как мистер Норт уехал за доктором. У нее сестра в городе, милорд, болеет вторую зиму. Миссис Гербакл навещает ее раз в две или три недели и сегодня сказала, что обещала быть у нее вечером. Я позволил. Здесь уже ждали доктора, прислуга была на местах, а экономка полагала, что успеет вернуться прежде, чем понадобится.

— Когда она ушла? — не сразу спросил Артур, задумчиво глядя на дворецкого.

Фентон назвал время. Почти сразу после Норта.

— Горчица подождет до утра, — сказал Артур наконец. — Идите спать, Фентон. Сегодня с вас довольно, а завтра мне понадобится дворецкий, который способен хотя бы различать двери.

— Милорд, я могу послать человека за миссис Гербакл.

— Нет. Не надо.

Фентон еще немного постоял, словно собираясь что-то спросить, однако промолчал, поклонился и вышел. Следом за ним комнату графа покинули остальные, остались только я и доктор Моррис.

— Она служит здесь сорок лет, Катрин, — заговорил граф, дождавшись, когда за дверью стихнут шаги. — Когда Чарльз мальчиком лежал в горячке, Гербакл три ночи носила ему ячменную воду.

Я ничего не ответила.

— Я помню ее совсем молодой, — продолжил он уже тише. — И не намерен сейчас решать, что с этим делать. Если начну говорить до того, как услышу объяснение, наверняка скажу то, о чем потом пожалею.

Он замолчал и посмотрел на огонь. Моррис не стал напоминать ему о вреде волнений, а я не пыталась продолжить разговор.

Через некоторое время Артур велел принести чай, хлеб, холодное мясо и сыр, заявив, что после собственной смерти успел проголодаться. Поужинали почти молча. Потом Моррис предложил карты, но игра не задалась: я дважды перепутала масть, он сам забыл, кто сдавал, а Артур минут через десять собрал колоду и сообщил, что сегодняшний вечер и без того принес достаточно несчастий, чтобы добавлять к ним еще и подобное обращение с пикетом.

Часы пробили полночь, потом половину первого. Артур успел задремать в кресле, проснулся оттого, что голова съехала на бок, и с негодованием отверг обвинение во сне.

Наконец внизу хлопнула дверь, через несколько минут в комнату вошел Дик, и остановившись возле двери, обратился ко мне.

— Взяли, миледи. Миссис Гербакл сейчас внизу, с ней Джон и Хиггинс. Но едва не упустили ее. Первым из дома вышел парень с кухни — через черный ход, потом вдоль стены, пригибался и оглядывался. Я решил, что это может быть наш человек, и послал за ним Джона. Хорошо, только Джона: не прошло и нескольких минут, как вышла миссис Гербакл.

— И что понадобилось кухонному мальчишке среди ночи? — спросил Артур.

— Девушка, милорд. Бегал на свидание, без разрешения и не в свой выходной.

— Полагаю, это преступление можно оставить на усмотрение кухарки.

— Я тоже так решил. Велел ему возвращаться, а сами пошли за экономкой.

Дик снял шляпу, и с ее полей закапало на пол.

— Мы довели ее до Уотер-лейн. Там наемный дом, третий от угла, комнаты внизу держит вдова, миссис Пейн. Гербакл вошла и сразу направилась во вторую комнату, даже не спрашивая хозяйку, так что место хорошо знала. Мы вошли через парадную дверь почти следом за ней, но в комнате уже никого не было. Там второй выход к конюшням и калитка в соседний проулок. Дом угловой; похоже, он потому его и выбрал. Двое моих побежали за ним, но проулок уже был пуст.

— Кто снимал комнату?

— По словам хозяйки, мистер Джеймс Кэлвертон. Джентльмен, лет тридцати. Живет там с января, платит вперед за месяц, гостей не водит. Иногда уезжает на несколько дней, однажды не было больше недели. Миссис Гербакл приходила регулярно, и хозяйка считала ее родственницей.

Имя Джеймс Кэлвертон ничего мне не говорило. Артуру тоже: он лишь покачал головой, а Моррис после короткого раздумья сказал, что среди местных семей Кэлвертонов не помнит.

— Он оставил что-нибудь в комнате?

— Ничего. Вещей почти нет. Он, похоже, с самого начала жил так, чтобы иметь возможность уйти в любой день.

— Приведите миссис Гербакл, — сказала я.

Ее ввели минут через пятнадцать. Остановившись в двух шагах от Артура, экономка присела в реверансе, и именно эта безукоризненная привычность ударила сильнее всего. Так она приветствовала хозяина утром, так принимала распоряжения, так, должно быть, делала уже сорок один год.

— Миссис Гербакл, я хотел бы услышать от вас, где вы были сегодня вечером. Мистеру Фентону вы сказали, что собираетесь к сестре.

— Так и есть, милорд. Она болеет уже вторую зиму, а сиделки держать не может. Я хожу к ней всякий раз, когда удается отпроситься.

— Ваша сестра живет на Кросс-стрит, если я правильно помню.

На долю секунды в ее лице появилось удивление, тут же исчезнувшее.

— Да, милорд.

— Тогда почему сегодня вы провели часть вечера на Уотер-лейн?

— Там живет мой племянник, милорд. Сын покойной кузины. Мистер Джеймс Кэлвертон приехал в конце прошлого года и сам меня разыскал. После сестры он почти единственная моя родня, я захожу к нему, когда бываю в городе.

— И о чем вы беседуете с вашим племянником? — спросила я.

— Он спрашивает, как я живу, как ко мне относятся хозяева, что происходит в доме. Я рассказываю. Разве родные люди не делают того же за чашкой чая?

— Безусловно. Вопрос лишь в том, какие именно домашние новости его занимали… в апреле я поехала к среднему шлюзу и взяла с собой Эдмунда. На повороте у старой ивы кто-то бросил камень в лошадь, карета едва не ушла в канаву. Вы рассказали Кэлвертону, что мальчик едет со мной?

Она сразу вскинула голову.

— Я ничего не знала про камень, миледи.

— Я и не спрашиваю про камень. Мне нужно знать, сказали ли вы ему про Эдмунда.

Гербакл отвела глаза.

— Могла сказать, что вы уехали. За чаем мало ли что вспомнишь. Я не помню, миледи. Господь свидетель, не помню.

— Удивительно избирательная память, — заметила я и поднялась. Направляясь к двери, на мгновение задержала взгляд на Дике. Через несколько секунд он вышел следом.

В коридоре я прикрыла дверь и, убедившись, что поблизости никого нет, заговорила:

— Сейчас она будет повторять одно и то же, и уверять, что ничего не помнит. Отведи ее туда, где обстановка несколько меньше располагает ко лжи, и поговори с ней еще раз. Думаю, немного страха пойдет на пользу ее памяти. Мне нужно все, что она знает о Кэлвертоне: кто он, откуда приехал, где бывает, с кем встречается, о чем ее расспрашивал и что она успела ему рассказать.

— Понял, миледи.

Когда мы вернулись, Дик сразу же увел экономку, и только после этого Моррис, до сих пор державшийся в стороне, придвинул кресло ближе к огню.

— Теперь, когда мы установили, кто носил сведения, мне все же хотелось бы понять, зачем этому вашему Кэлвертону понадобилось устраивать покушения.

— Кэлвертону они, вероятно, вообще не понадобились, — сказал Артур. — Человек слишком хорошо подготовил себе выход, чтобы действовать из личной обиды. Такие господа обычно исполняют чужое поручение.

— Уолтер, — сказала я.

Артур медленно потер большим пальцем костяшку указательного.

— Уолтер первым приходит в голову и это слишком удобно, чтобы принимать без проверки. Мой кузен труслив, и привычный ему способ причинять неудобства — это жалобы и кляузы, а не покушения.

Моррис посмотрел на нас обоих.

— И если это не Уолтер?

Артур вздохнул.

— Тогда придется признать, доктор, что за семьдесят лет я нажил врага, которого ухитрился забыть. Такое возможно, хотя и несколько обидно. Но есть одно обстоятельство: сначала попытались добраться до Эдмунда, и лишь потом до меня. Стало быть, дело, скорее всего, не во мне как в человеке.

— В наследстве, — сказала я. — Может быть есть кто-то еще, кто считает себя вправе на него претендовать?

— Мой дед был человеком весьма свободных нравов и оставил после себя несколько больше детей, чем принято помещать на семейном древе. Однако известным ему детям он дал фамилии и деньги. Неизвестным сегодня придется доказывать родство через полвека, что затруднительно даже для человека с хорошим стряпчим. Нет, Катрин. Пока Уолтер остается самым простым объяснением, а простые объяснения, к сожалению, имеют неприятную привычку оказываться верными.

Возразить было нечего. Имя Кэлвертона по-прежнему ничего нам не давало, Гербакл разговаривала с Диком, а до утра узнать больше мы все равно не могли. Моррис первым поднялся, напомнив, что его пациенту давно следовало быть в постели.

Был уже второй час. И перед тем как уйти, я заставила Артура пообещать, что до полудня он не появится внизу: если человек, которого вечером едва не сочли умирающим, утром как ни в чем не бывало спуститься к завтраку, вопросы появятся даже у самой нелюбопытной прислуги.

— Значит, завтра мне предстоит изображать немощь, — проворчал он. — Начинаю думать, что смерть была менее обременительна. В следующий раз, Катрин, выбирайте план с более короткими последствиями.

— Не могу вам этого обещать, — с улыбкой ответила я и пожелав приятных снов, пошла к себе.

Спать я легла почти в три, но долго не могла уснуть. Где-то далеко внизу, под двумя этажами и толщей старых стен северного крыла, Дик допрашивал Гербакл. Для разговора он выбрал одну из старых тюремных камер в подвале, давно уже не использовавшихся по назначению. Я бывала там однажды: голые каменные стены, каменный пол и холод, который даже в мае пробирал до костей. Обстановка действительно мало располагала ко лжи.

От мысли, что женщина уже несколько часов сидит там, мне становилось не по себе. Слишком хорошо я знала, как называлось бы то, что мы делали, в моем времени: самоуправство, незаконное удержание, допрос без всякого права на него. А потом я вспоминала об Эдмунде, который едва не погиб, и угрызения совести на время отступали.

Не знаю, когда все-таки уснула. Сон был прерывистым: несколько раз я просыпалась, снова засыпала и всякий раз думала, что прошло гораздо больше времени, чем показывали часы.

В семь я поднялась. Джейн пришла приводить в порядок комнату и помогать мне одеваться, а в восьмом часу доложили о Дике. Я велела проводить его ко мне, не дожидаясь, пока она закончит.

Дик судя по всему тоже не спал. Сюртук был помят, под глазами залегли тени, но говорил он, как всегда, спокойно и по делу.

— Про поездку к шлюзу призналась, миледи. Как только узнала, что вы берете мальчика, отпросилась у Фентона и пошла к Кэлвертону. Говорит, будто не знала, для чего ему это нужно, и если бы знала про камень, никогда бы не сказала.

— Ты ей веришь?

— Нет. Она не глупая женщина. Сорок лет ведет большой дом, знает цену словам и понимает, что родственник не станет раз за разом спрашивать, кто из хозяев куда поехал и с кем.

Кэлвертон, по ее словам, действительно появился в начале зимы и представился сыном покойной кузины. Сам разыскал Гербакл, назвал имена, которые должен был знать родственник, вспомнил какие-то семейные подробности, после чего сомнений у нее не осталось. Куда он ездил и с кем встречался, она не знала; один раз тот упомянул Лондон, несколько раз исчезал на неделю. Писем при ней не писал и никого с ней не знакомил.

— Описание тоже бесполезное, — продолжил Дик. — Около тридцати, темные волосы, худой, среднего роста, одевается прилично, говорит как человек образованный. Под такое можно подобрать половину мужчин от Нориджа до Лондона.

— Да, — кивнула я, подходя к окну.

Во дворе уже начинался обычный день. Конюх вел лошадь, кухонный мальчишка тащил корзину к черному ходу, над прачечной поднимался дым. Хавершем-холл выглядел так, словно ночью в нем не произошло ничего достойного упоминания.

— Что будем с ней делать, миледи?

— Рассчитать, — ответила я, понимая, что предъявить по сути ей нечего.

Она никого не убивала и не подговаривала; она рассказывала родственнику домашние новости, и любой стряпчий разобьет обвинение в четверть часа, а мы получим дознание, разбирательство и весь Норфолк, будет обсуждать, почему в Хавершем-холле ищут заговоры. Держать ее взаперти я не могла, да и не хотела, а оставить в доме было немыслимо.

— Сегодня же. Без рекомендации. Пусть Фентон выдаст все, что ей причитается, и отвезет в город.

Когда Дик ушел, я еще некоторое время оставалась у окна. Доносчика нашли и следовало бы считать это победой. Однако человек, которому она носила сведения, исчез, и теперь знал, что его канал раскрыт. Второй раз он едва ли воспользуется тем же способом. А главное — ничто не мешало ему найти другой.

Я закончила одеваться и спустилась к завтраку. Есть не хотелось, поэтому я выпила чашку чая, заставила себя съесть немного хлеба с маслом и вскоре поднялась в кабинет.

К девяти Шарлотта принесла почту. Счет стекольщика, уведомление из Линна о барже, две расписки, приглашения. Под ними обнаружился лист, надписанный крупной, размашистой рукой.

— Холкем, — сказала Шарлотта, взглянув на адрес.

Мистер Кок писал без всяких предисловий. Он рад, что я занялась полевой культурой, давно говорит, что в Норфолке землю мучают ячменем, собирается приехать при первой возможности и настоятельно просит подготовить образец почвы именно с того поля, о котором шла речь.

Я отложила письмо отдельно, чтобы позже распорядиться насчет образцов, и мы с Шарлоттой вернулись к остальной почте. Письма, счета и ответы заняли нас почти до самого обеда. Когда с последним было покончено, я оставила Шарлотту в кабинете и поднялась проведать Эдмунда.

Он чувствовал себя лучше и потому пребывал в самом дурном расположении духа. Сидел в постели среди подушек, с книгой о лошадях на коленях. Горло почти перестало болеть, голос сипел меньше, а значит, жаловаться он мог дольше.

— Мистер Моррис сказал, что мне нельзя вставать три дня, — сообщил он сразу после приветствия. — Один день уже прошел, а сегодня, если считать с утра, почти второй. Значит, завтра я могу выйти.

— Мистер Моррис сказал это вчера после осмотра, сэр. Значит, сегодня первый день, завтра будет второй, а послезавтра — третий. Считать вы умеете, я знаю.

Эдмунд нахмурился и открыл было рот, но сразу подходящего возражения не нашел. Этой паузой воспользовалась Берит.

— Миледи, простите, но с вечера в доме что-то происходит. Пегги ничего не говорит, ночью по лестнице ходили люди, а утром сказала, что миссис Гербакл собрала вещи и уехала. Я подумала, что лучше спросить у вас, чем слушать то, что все равно скоро начнут рассказывать в людской.

— Его сиятельству вчера за ужином стало дурно. Настолько, что пришлось посылать за Моррисом. Доктор решил, что это был сильный прилив крови к голове, и теперь Артуру предписаны три дня покоя, простая пища и никакого вина. Последнее он воспринял значительно тяжелее самого приступа, поэтому можете не пугаться: к воскресенью будет ворчать совершенно как обычно.

— Милорду было очень плохо? — встревоженно проговорил Эдмунд, поддавшись вперед.

— Вчера мы испугались. Сейчас опасности нет, иначе я бы не сидела здесь и не спорила с вами о двух днях в постели.

— Почему мне не сказали сразу?

— Потому что вы были больны и уже спали. Разбудить вас, сообщить, что графу плохо, а затем оставить ждать известий до полуночи было бы жестокостью, а не честностью. Сегодня вы все знаете, и после обеда, если Артур не придет сам, я отведу вас к нему.

Эдмунд поджал губы, но спорить больше не стал. Я дала ему несколько секунд примириться с этим решением и повернулась к Берит.

— Что касается миссис Гербакл, ее сегодня рассчитали. Выяснилось, что она брала из дома то, что ей не принадлежало, поэтому рекомендации не получит. Пока хозяйственные ключи останутся у Фентона; новую экономку я стану искать не раньше, чем здесь немного успокоятся.

— Жаль. Она казалась человеком, которому можно доверять.

— Мне тоже так казалось.

Уходя, я думала о том, что Берит за все время нашего знакомства почти никогда не спрашивала о вещах, которые ее прямо не касались. Возможно, в этом была природная деликатность. Возможно, привычка женщины, много лет прожившей в чужих домах и научившейся понимать, где проходит граница между тем, что тебе позволено видеть, и тем, о чем разумнее промолчать.

До обеда оставалось совсем немного времени. Я успела зайти к себе, вымыть руки и спустилась в столовую, где уже накрывали на стол.

Артур появился вскоре после меня, исполнив распоряжение Морриса буквально: до полудня лежал, после полудня счел себя свободным. Поверх сюртука на нем был домашний халат, галстук заменял свободно повязанный шейный платок, а всем своим видом он давал понять, что подобные ограничения считает совершенно излишними.

Обедали мы вчетвером: Артур, Шарлотта, я и Моррис, вернувшийся проверить пациента и оставшийся за столом. Радд не появился: как сообщила Шарлотта, он уехал к каналам. Судя по времени, Кобб отпускать его пока не собирался.

Подали щавелевый суп, молодую баранину с мятой, первый картофель, салат и крыжовниковый пирог. На последнем я задержала взгляд. Фентон однажды упоминал, что миссис Бакстон уже лет пять не пекла его раньше июня. По-видимому, кухня тоже решила отметить возвращение хозяина с того света и ради такого случая поступилась собственными правилами.

Прислуга, впрочем, еще не вполне оправилась от вчерашнего. Один из лакеев дважды подошел к столу не с той стороны, а во второй раз едва не уронил соусник, встретившись взглядом с Фентоном. Сам Фентон распоряжался тихо и ни разу не поправил лакея, хотя бокал перед Артуром оказался поставлен не на свое место.

Артур обнаружил это довольно скоро. В третий раз оглядев стол, он обратился к Моррису:

— Я вижу баранину, мяту и воду. Надеюсь, последняя появилась здесь по ошибке.

— Нет, милорд. Вода поставлена по моему распоряжению и останется здесь ближайшие три дня.

— Ваша мстительность начинает меня тревожить. Катрин, расскажите что-нибудь о полях, пока Моррис не перешел к овсяному отвару.

— Кок написал. Собирается приехать.

— Уже? Я надеялся хотя бы неделю пожить спокойно.

— Он хочет образец почвы именно с того поля, которое мы собираемся отдать под свеклу.

— Разумеется. Я вас предупреждал: если Кок заинтересовался полем, следующим шагом будет Кок на поле. Потом появятся семена, сапоги и намерение задержаться на один день, а через неделю выяснится, что он все еще здесь и знает о вашей земле больше управляющего.

Шарлотта рассмеялась и спросила, когда я собираюсь начинать сев.

— Думаю, через неделю, если погода удержится. Земля должна достаточно прогреться и просохнуть. Пока, по крайней мере, можно назначить срок, а не гадать между двумя дождями.

— Весна и правда сухая, — заметил Моррис. — Я двадцать лет записываю, когда начинаются весенние лихорадки, и нынче они появились недели на три позже. Не потому, что люди вдруг сделались здоровее, а потому, что в низинах меньше воды.

— Выходит, Моррис, хорошая канава лечит лучше половины ваших порошков.

— Совершенно согласен, милорд. И обходится дешевле, чем, вероятно, и объясняется упорство, с которым ее никто не желает копать.

— Если сухая погода простоит до июня, — сказала Шарлотта, — с сеном зато выйдет хуже. Первый укос будет коротким, а к осени цены поднимутся.

— Тогда надо договариваться с Уэйтами сейчас, пока они не пришли к той же мысли, — решила я. — И заранее посчитать, сколько оставим себе.

От сена перешли к дренажу, потом к дороге и барже. Лакей наконец перестал путать стороны, а когда поставил перед Артуром тарелку чуть дальше, чем полагалось, Фентон негромко сделал ему замечание. Я невольно улыбнулась: по крайней мере, здесь все понемногу возвращалось на свои места.

После обеда Артур удалился отдыхать, сообщив об этом с такой обреченностью, словно Моррис приговорил его провести в спальне не два часа, а остаток жизни.

А мы с Шарлоттой вернулись в кабинет и просидели там до тех пор, пока Фентон не появился в дверях и не сообщил, что стол накрыт.

Ужинали втроем: Моррис уехал сразу после обеда, Радд не вернулся. Артур, по его собственному мнению проведший в постели едва ли не весь день, был оживлен сверх обыкновения и за четверть часа успел высказаться о вреде постельного режима, о безжалостности докторов, отнимающих у стариков последние удовольствия, и о том, что человек, которого лечат водой, вправе требовать возмещения в иной форме. Возмещение он назвал сразу, как только убрали со стола.

Фентон принес карты, поставил свечи и перед уходом задержал на хозяине такой внимательный взгляд, что Артур дождался, пока дверь закроется, и только тогда вздохнул.

— Еще день, и Питерс с Фентоном начнут считать мои вдохи.

— После вчерашнего имеют право.

— Я тоже вчера присутствовал и потому считаю себя наиболее пострадавшей стороной.

Первую партию он выиграл без особого труда. Я пропустила терц, затем позволила ему объявить квинту и только тогда поняла, что почти не слежу за картами. Забирая очередную взятку, Артур посмотрел на меня.

— Вы играете отвратительно. Либо мне действительно удалось помолодеть лет на двадцать, либо вы думаете о Кэлвертоне.

— О Кэлвертоне. Если Уолтер кажется слишком очевидным объяснением и потому мы ему не доверяем, тогда что связывает Кэлвертона с Хавершемами? Что, если он не племянник Гербакл, а сын?

Артур медленно положил карту на стол.

— Катрин, прежде чем вы продолжите, я хотел бы знать, насколько глубоко собирается пасть ваша мысль.

— Ему около тридцати. Гербакл прожила здесь сорок лет.

Несколько секунд Артур молчал, а потом рассмеялся.

— Я чрезвычайно польщен. Признаться, Катрин, не ожидал, что вы приписываете моей молодости столь богатую событиями биографию.

— Значит, нет?

— Значит, нет. Миссис Гербакл никогда не вызывала во мне чувств, результатом которых мог бы стать темноволосый джентльмен с двумя выходами из комнаты. Память мужчины в подобных вопросах несколько надежнее, чем принято думать.

Я вернулась к прежней мысли.

— Тогда Уолтер опять остается самым простым объяснением.

— И потому пока лучшим. В любом случае вчера мы отняли у Кэлвертона главное преимущество. Он потратил месяцы на то, чтобы завести своего человека в нашем доме, а лишился его за один вечер. Цена оказалась довольно умеренной: я упал со стула, вы не спали ночь, а Моррис впервые за тридцать лет испугался кустов возле дороги.

— Вы говорите об этом, будто мы разыгрываем партию.

— А что же это еще? Только в этой партии мы пока даже не знаем, кто сидит напротив. В пикете с этим, по крайней мере, проще. Кстати, о картах: вы уже вторую минуту держите четырнадцать от королей и продолжаете смотреть на меня так, словно пытаетесь вычислить родословную Кэлвертона. Это уже не рассеянность, а оскорбление игры.

Я опустила глаза.

— Четырнадцать.

Артур посмотрел на свои карты, с неудовольствием сбросил и покачал головой.

— Женщина, способная забыть о такой комбинации из-за несуществующего бастарда, представляет большую угрозу Хавершемам, чем я предполагал.

Четырнадцать от королей решили дело: вторую партию он проиграл, немедленно потребовал реванша и, получив отказ, заметил, что человек, умерший накануне, вправе рассчитывать хотя бы на снисхождение за карточным столом. На этом мы и разошлись.

Дорогие читатели!

Предупреждаю заранее: в эту субботу продолжения не будет. Знаю, что совсем недавно уже выпадала из привычного графика, и очень не хотелось снова делать паузу. Но иногда реальная жизнь совершенно не интересуется нашими планами и расписанием (

Со следующей недели надеюсь вернуться к обычному графику.

Спасибо, что ждете, читаете и остаетесь со мной.

С уважением, Юлия





Глава 11


— Растирайте, графиня, растирайте. Земля еще никого не испортила, в отличие от денег.

Мистер Кок стоял посреди вспаханного поля, и протягивал мне горсть земли. Его сюртук, зеленоватый от времени и выгоревший на плечах, годился скорее для управляющего, чем для одного из богатейших землевладельцев Норфолка, но самого хозяина это, кажется, нисколько не занимало.

Я сняла перчатку, приняла землю и растерла ее между большим и указательным пальцами. Она была холодной, влажной и быстро распалась, оставив на коже сероватые крупинки.

— Ну? — потребовал Кок.

— Сыровата.

— Сыровата, — одобрил он. — Еще.

Я растерла остаток сильнее.

— Много песка. И не лепится.

— Вот! — Кок хлопнул ладонью по бедру, подняв с полы сюртука пыль. — Не лепится. А значит, ничего вам здесь не удержит: ни воду, ни навоз, ни, простите великодушно, ваше терпение. Все, что вы внесете сверху, уйдет вниз, к глине, а через три года вы будете стоять на этом самом месте и бранить семена. Совершенно напрасно, замечу. Семена ни в чем не виноваты.

Он забрал у меня остаток земли, снова растер, поднес к носу и понюхал. Я посмотрела на него, но спрашивать не стала. За утро я уже успела понять, что мистер Кок рано или поздно объясняет все сам, причем обычно гораздо подробнее, чем его просили.

— Мергель, — объявил он, стряхивая землю с ладони. — Вам нужен мергель. И нужен он был позавчера.

Мы провели на поле уже больше часа. За это время я успела узнать, что землю здесь пахали слишком мелко, навоз вывозили поздно, канаву у северной межи следовало углубить еще лет пять назад, а человек, решивший оставить в изгороди три старых вяза, вероятно, никогда не пытался выращивать что-либо сам. Мне оставалось в основном слушать и время от времени успевать задать вопрос прежде, чем Кок переходил к следующему предмету.

В Хавершем он приехал накануне под вечер. Дорожная карета остановилась перед крыльцом, заметно просев на рессорах, и причина обнаружилась прежде, чем сам гость успел войти в дом: вслед за ним начали выгружать два мешка семян его лучшей пшеницы, три книги, короб с образцами почвы из его собственных владений и еще несколько свертков, назначение которых я так и не успела выяснить. Последним выбрался мистер Хатчинс — молчаливый человек, исполнявший при Коке обязанности то ли управляющего, то ли памяти, поскольку хозяин обращался к нему всякий раз, когда требовались дата, цифра или фамилия.

Фентону Кок с порога сообщил, что церемонии ему не нужны, чай — нужен, а еще ему хотелось знать, далеко ли находится поле.

Поле находилось в двух милях, и к нему мы выехали с рассветом. Когда карета остановилась у живой изгороди, солнце уже поднялось над вязами, и впереди открылись четыре наших поля.

Эдмунд и Уильям тоже были с нами. С тех пор как началась пахота, мои поездки в поля неожиданно вошли и в их распорядок, и едва карета остановилась, оба первыми выбрались наружу и побежали вдоль изгороди к работникам.

Кок проводил их взглядом и тут же остановился. На ближнем поле, куда направились мальчики, две лошади медленно тянули плуг по свежей борозде. За плугом шел Хэйзел, старший из наших пахарей. Ему было около пятидесяти, и за те дни, что я его знала, мне ни разу не удалось понять по его лицу, доволен он, сердит или просто хочет есть. Чуть подавшись вперед, он вел плуг по борозде; лошади шли спокойно, почти без понуканий. Увидев нас, Хэйзел приподнял голову, коротко кивнул и довел борозду до конца.

— Две лошади и один человек... идемте! — скомандовал Кок, свернул с дороги и, не дожидаясь меня, зашагал через пашню.

Я посмотрела на него, не понимая, что именно его так обрадовало, но последовала за ним.

— Один пахарь, — повторил Кок и указал тростью на удаляющуюся упряжку. — Ни мальчишки впереди, ни второго человека возле лошадей. Графиня, вы понимаете, что сейчас видите?

— До этой минуты я была уверена, что на плуг.

Кок снисходительно качнул головой.

— На норфолкский плуг. Легкий, колесный, с отвалом, который выворачивает пласт вместо того, чтобы заставлять пахаря делать это собственной спиной. Один человек, две лошади — и посмотрите на него. Он идет за плугом, а не висит на нем, не тащит его, не проклинает Господа за сотворение тяжелых почв.

Хэйзел как раз развернул лошадей и пошел обратно.

— А теперь представьте такую же борозду в Суссексе, — продолжал Кок. — Шесть волов. Двое людей. Причем один из двоих нужен главным образом затем, чтобы первые шесть не отправились каждый по собственным делам.

Я невольно оглянулась на нашу пару.

— Шесть?

— Шесть, графиня. Видел собственными глазами в прошлом году и до сих пор не вполне оправился.

Он немного помолчал, наблюдая, как лемех входит в землю.

— Знаете, как назвали этот плуг, когда я впервые привез его в Лондон и показал одному весьма уважаемому обществу?

— Боюсь предположить.

— Перочинным ножиком, который тащит кролик.

Хэйзел кашлянул в кулак, пряча улыбку, но Кок все равно ее заметил.

— Смейтесь, сэр. В Лондоне смеялись куда громче. Двадцать лет прошло, а я все еще рассказываю эту историю. И намерен рассказывать дальше. Теперь этот кролик кормит половину графства, а господа, которые тогда острили, покупают мою пшеницу.

Он подождал, пока плуг минует нас, и пошел вдоль свежей борозды. Я двинулась рядом. Земля под ногами пружинила, каблуки проваливались, и через несколько шагов пришлось подобрать юбку выше.

— Сколько ваш пахарь проходит за день?

— Около акра. Если земля хорошая — немного больше.

— Акр. Для этой почвы недурно. У меня выходит акр с четвертью, но земля легче. — Он снова посмотрел на пахаря. — Кормите его хорошо.

— На еде для работников я не экономлю.

— И правильно. Лошадей кормить почему-то помнят все. Человек за плугом за день расходует сил не меньше иного солдата на марше, однако стоит ему сесть за стол, как хозяин вдруг начинает размышлять о бережливости. Посадите пахаря на хлеб с сыром — получите три четверти акра вместо одного.

Последние его слова почти заглушил треск, донесшийся с дальнего края поля. Следом закричали мальчишки, и над бороздами разом взметнулась стая грачей. Лошади Хэйзела вскинули головы, Кок остановился и обернулся.

По пашне к нам бежали двое. Впереди, высоко поднимая колени и размахивая трещоткой, несся Эдмунд, за ним старался не отстать Уильям. Над бороздами уже взлетали грачи; стая поднялась черной россыпью, покружила над мальчишками и с сердитым граем потянула к дальним вязам.

— Ага, — произнес Кок, проследив за ними. — Сторожа.

Эдмунд добежал первым и остановился перед нами, тяжело дыша. Сапоги и чулки были забрызганы грязью почти до колен, волосы растрепались, а в руке он сжимал трещотку, которую Радд сделал ему два дня назад из двух дощечек и куска ясеня. За эти два дня возненавидеть изобретение успели все в доме, включая собак и котов.

— Их там штук тридцать было, сэр, — доложил Эдмунд Коку, с которым успел познакомиться накануне за ужином и с тех пор явно считал старым знакомым. — Они садятся прямо на борозду и вытаскивают зерно.

— Именно вытаскивают, — подтвердил Кок. — Грач безошибочно знает, где лежит зерно, и ему для этого не требуется ни плана, ни землемера. Так вот, господа сторожа. У меня в Холкеме за такую работу платят. Три пенса в день мальчику, который выходит с рассветом и остается до темноты. И это, уверяю вас, самые выгодные три пенса из всех, которые я трачу: пересеять поле обходится мне в двенадцать фунтов, а всходит после второго сева все равно хуже.

Эдмунд немедленно посмотрел на меня с явственно проступившим деловым интересом.

— Если вы намерены оставаться здесь до вечера, получите три пенса, — сказала я. — Если вернетесь к обеду, полагаю, полутора будет достаточно.

Он переглянулся с Уильямом. Судя по скорости, с которой состоялось совещание, вопрос уже был решен.

— Полтора нас устроит, миледи.

Через минуту оба снова бежали к дальнему краю поля, а трещотки заговорили прежде, чем мальчишки успели добраться до грачей.

Мы тем временем дошли до конца борозды, выбрались на межу и повернули обратно. Кок некоторое время молчал, глядя себе под ноги и осторожно выбирая, куда поставить сапог. Я уже начала надеяться, что он исчерпал хотя бы одну из занимавших его тем, когда он заговорил снова:

— Теперь о деле, графиня. Я все-таки приехал не любоваться вашими грачами. Вы писали, что собираетесь сеять свеклу. Много свеклы. Извольте объяснить, какую и зачем.

— Кормовую. Для скота.

— Мангель-вурцель?

— Она самая.

— Похвально. Немцы привезли ее в Англию лет пятнадцать назад, первые десять лет над ней смеялись почти так же усердно, как над моим плугом. Теперь перестали. Скот ее ест охотно, зимой она лежит в яме до марта, а корова на ней дает молока больше, чем на репе. Сколько вы собираетесь засеять?

Я назвала площадь.

Кок сделал еще шаг и остановился.

— Сколько?

Я повторила.

Он посмотрел сначала на меня, потом на поле, словно мысленно еще раз прикинул его размеры.

— У вас нет столько скота, графиня.

— Пока нет.

— И через два года не будет.

— Посмотрим.

Кок тронулся дальше. Несколько шагов он прошел молча, постукивая тростью по краю борозды.

— Я не стану спрашивать. Всякий раз, когда я приставал к человеку с вопросом, зачем ему понадобилось затевать нечто непонятное мне, в ответ я получал вежливую ложь и только портил себе удовольствие. Сейте вашу свеклу. Если через три года окажется, что вы знали нечто, чего не знал я, приеду снова. И тогда вы мне все расскажете — победители обыкновенно гораздо откровеннее.

— Договорились.

— Но за севом я прослежу сам, — прибавил он, не дав мне насладиться легкостью одержанной победы. — Иначе вы посеете ее так, как здесь принято: вразброс. Половина достанется грачам, а вторую вы не сможете как следует прополоть, сколько бы ни платили вашим сторожам.

Этим дело не закончилось. Напротив, как вскоре выяснилось, оно только начиналось. И к трем часам пополудни Кок успел провести меня по всем четырем полям. На каждом он останавливался, втыкал трость в землю, иногда приседал и растирал почву в ладони, расспрашивал, что здесь росло год назад, два, три, и ответы нравились ему все меньше.

На четвертом поле он наконец выпрямился.

— Ячмень. До этого ячмень. И перед ним опять ячмень. — Кок оглядел пашню. — Графиня, вашу землю сорок лет мучили одной культурой и полагали, что она обязана это терпеть. Земля не лошадь, она не жалуется. Она просто перестает родить, а потом хозяин удивляется, куда делся урожай.

— Здесь оставляли пар.

— Пар!

Кок остановился так резко, что мне пришлось сделать еще шаг и вернуться.

— Вот это слово я слышу всякий раз, когда землевладелец желает придать своему бездействию вид разумного хозяйствования. Поле лежит год, зарастает дурной травой, не приносит ни пенни, а хозяин ходит вокруг и уверяет соседей, что земля отдыхает. Она не устала, графиня. Ей нечего есть.

— И что вы предлагаете?

— То же, что предлагаю всем последние сорок лет. И что добрая половина из них по-прежнему отказывается делать.

Он воткнул трость в землю и загнул первый палец.

— Первый год — репа. Ряды проходят мотыгой, сорняк не успевает поднять головы. Осенью выпускаете овец: они едят репу прямо здесь и одновременно возвращают полю часть того, что взяли. Второй год — ячмень, а вместе с ним подсеваете клевер и райграс. Третий — клевер. Косите на корм, остальное стравливаете скоту. Четвертый — пшеница.

Загнулся четвертый палец.

— И вот тогда получите пшеницу, какой на этом песке давно не видели. После нее снова репа, и все начинается сначала.

— И земля не истощается?

— Напротив, богатеет. Скот кормит землю, земля кормит скот, а хозяин, если ему хватает здравого смысла не мешать обоим, получает доход. Никакого пара. Поле работает все четыре года и все четыре года получает что-нибудь взамен.

Кок выдернул трость и некоторое время счищал с наконечника налипшую землю.

— Когда я принял Холкем, мне говорили, что пшеница там не растет. Песок. Бесполезно. Не пробуйте. Теперь я отправляю пшеницу в Линн баржами. Никакого чуда здесь нет, графиня. Я двадцать пять лет кормил землю и наконец приучил ее кормить меня.

— А мергель?

— Мергель позволяет проделать часть работы быстрее. И значительно дороже.

Он снова ткнул тростью под ноги.

— Здесь, футов на шесть-восемь ниже, должна лежать известковая глина. Роете ямы, поднимаете ее наверх, развозите по полю — восемьдесят возов на акр, иногда сто. Песок становится тяжелее, лучше держит влагу и навоз. Одной такой работы хватает лет на двадцать. Стоит безумных денег, в первый год почти ничего не возвращает, поэтому за нее берутся главным образом дураки вроде меня.

Он взглянул в сторону низины, где за изгородями терялась дорога к каналу.

— Но у вас, как мне сказали, теперь есть канал.

— Восемь миль. Средний шлюз готов, нижний должны закончить к осени.

— Тогда вам повезло. По воде мергель обойдется в несколько раз дешевле, чем подводами. Ищите яму поближе к берегу и копайте.

На этом Кок мог бы остановиться, но, как я уже успела понять, остановка вообще не входила в число его достоинств. И пока мы возвращались к первому полю, я узнала, почему сеять следует рядами, а не вразброс; чем лестерский баран может улучшить норфолкское стадо и почему человек, начинающий возражение словами «у нас так не принято», чаще всего уже проиграл спор, хотя сам об этом еще не подозревает.

Обратно в Хавершем-холл мы отправились шагом. Кок отказался садиться в карету и ехал рядом верхом: из кареты, объявил он, ничего не видно, тогда как с лошади можно заглянуть через любую изгородь. Возможностью он пользовался без стеснения. У одного поля оказались запущены канавы, на другом скот пустили слишком рано, третье было засеяно так редко, что Кок долго смотрел на него через изгородь, а потом заметил, что хозяин, вероятно, рассчитывает собрать урожай с помощью одной лишь веры в Провидение.

Эдмунд и Уильям сидели у открытого окна и слушали. После целого дня в полях я ожидала, что хотя бы они устанут от земледелия, но у следующей изгороди Эдмунд высунул голову наружу.

— А здесь что не так, сэр?

Кок придержал лошадь и посмотрел туда, куда показывал мальчик.

— Здесь? Пока ничего. Но если хозяин еще неделю не прочистит канаву, вон та низина превратится в пруд.

Уильям немедленно перебрался ближе к окну.

— Там уже вода.

— Именно.

Этого оказалось достаточно. Теперь возле каждой второй изгороди мальчики требовали заключения, и Кок отвечал им так же серьезно, как отвечал мне. К воротам Хавершем-холла я подъехала с твердым намерением хотя бы час не слышать ни о дренаже, ни о ячмене, ни о том, сколько навоза требуется акру хорошей земли. Но Эдмунд и Уильям, судя по всему, могли продолжать до ужина.

У крыльца они выбрались из кареты следом за Коком и увязались за ним в дом, все еще обсуждая канаву, которую мы проехали последней. Я задержалась во дворе, пока слуга снимал с запяток корзину с образцами земли, и только тогда сообразила, что Артур нас не встречает.

Фентон сообщил, что его сиятельство отправился на дальний выпас посмотреть овец. Я даже переспросила. Последний раз Артур проявлял личный интерес к овцам еще зимой и с тех пор предоставлял им существовать без своего участия. К проповедям он относился примерно так же: признавал их необходимость, пока от него не требовалось присутствовать.

За час до ужина он все-таки вернулся, но увидеть его мне не удалось. Сначала Артура перехватил мистер Брэм, привезший какие-то бумаги, потом у Артура разболелось колено, а когда я послала узнать, не желает ли он чаю, выяснилось, что он заперся в библиотеке и просил его не беспокоить.

К половине седьмого отступать ему стало некуда.

Он вошел в столовую последним, опираясь на трость чуть сильнее обычного, занял свое место во главе стола и оглядел собравшихся. На Коке его взгляд задержался на секунду дольше.

Стол и в самом деле собрался полный. Кок успел вымыться и переодеться, хотя старый сюртук, в котором он приехал вчера, почему-то снова оказался на нем. Радд явился прямо от канала и успел только привести в порядок руки и волосы. Моррис сидел рядом с Шарлоттой, а я заняла свое обычное место напротив Артура.

Миссис Бакстон, узнав, что в доме гость, превзошла себя. После супа из молодой крапивы подали палтуса под устричным соусом, затем седло барашка со спаржей, голубей, а завершил все крыжовенный крем. Попробовав его, Кок отложил ложку.

— Вот ради этого, милорд, и стоит разъезжать по чужим домам. У вас превосходная кухарка. Надеюсь, вы ей об этом говорите.

— Я говорю это ее счетам, — отозвался Артур. — Они имеют удовольствие слышать меня гораздо чаще.

Кок засмеялся, но слово «счета», кажется, напомнило ему о чем-то другом.

— Кстати, милорд. Объясните мне, почему вы столько лет сеете ячмень?

Я подняла глаза от тарелки. Артур поставил бокал на стол и с обычной любезностью повернулся к гостю.

— Не из желания вас уязвить, — продолжал Кок. — Мне действительно любопытно. Земля у вас не хуже моей, вода есть, рынок близко, а на некоторых полях я сегодня увидел ячмень там, где давно посеял бы пшеницу.

— Оттого, мистер Кок, что мой отец сеял ячмень, его отец сеял ячмень, и оба умерли в своих постелях. При нынешнем земледелии подобный исход следует считать веским доводом в пользу осторожности.

— Ваш отец, милорд, при всем моем почтении, сеял ячмень потому, что у него не было выбора. У вас он есть.

— У меня есть жена, мистер Кок. Это несколько сужает понятие выбора.

Кок расхохотался, и ближайшие бокалы отозвались тонким звоном.

— Хорошо сказано, милорд. Но заметьте: сейчас я говорю не с вашей женой, а с вами. Женщины, по моим наблюдениям, принимают новое куда охотнее. Им не приходится потом уверять соседей, будто они всегда собирались поступить именно так.

— Боюсь, вы оказываете графине опасную услугу, — заметил Артур. — Она провела с вами в полях целый день и до сих пор не сообщила мне, что именно я должен буду изменить. Я начинал надеяться, что мне удалось отделаться одним ячменем.

Кок рассмеялся и вернулся к барашку. Фентон тем временем сменил блюда, разговор на несколько минут ушел в сторону, но Кок, как выяснилось, о полях не забыл.

— Впрочем, ячмень — меньшее из ваших прегрешений. Меня куда больше занимают низины к востоку от дома. Почему их до сих пор не осушили?

Артур промокнул губы салфеткой.

— До сегодняшнего утра они прекрасно обходились без вашего неодобрения.

— Зато не обходились без воды. Я видел камыш у самой изгороди.

— И я его видел, — вмешался Моррис. — Только меня там больше интересуют дома за низиной.

Кок повернулся к нему уже без улыбки.

— Лихорадка?

— Уже была этой весной. Несколько случаев возле низины. Я много лет занимаюсь больными, и слишком часто встречал лихорадку в сырых местах, чтобы по-прежнему считать это совпадением.

— Вот вам еще один довод, милорд, — немедленно подхватил Кок. — Осушите низины и получите не только лучшую землю, но и более здоровых арендаторов.

Артур выслушал его до конца, а потом перевел глаза на меня. Я слишком хорошо знала этот взгляд и потому заранее приготовилась.

— Катрин, напомните, за что именно вы пригласили мистера Кока?

— За его познания в земледелии.

— Благодарю. Я начал подозревать, что целью было предоставить моему поместью возможность узнать обо всех своих недостатках прежде меня.

— Пока мистер Кок не сообщил ничего, чего нельзя исправить.

— Дорогая, именно это в вашем исполнении всегда обходится мне дороже всего.

Кок снова рассмеялся и поднял бокал.

— В таком случае, милорд, боюсь, завтра расходы продолжатся. Я хотел бы посмотреть ваши пастбища.

— Разумеется. Я был бы весьма огорчен, если бы после столь близкого знакомства с моими полями овцы оказались обойдены вашим вниманием.

На этот раз рассмеялась даже Шарлотта, а Кок, ничуть не смутившись, принялся объяснять ей, почему состояние пастбищ иногда говорит о хозяине больше, чем состояние дома. Артур больше не произнес ни слова. Он спокойно доел ужин, выпил свой кларет и лишь изредка поглядывал на меня через стол, словно всякий новый недостаток Хавершема, обнаруженный нашим гостем, следовало записывать исключительно на мой счет.

После десерта он положил салфетку рядом с прибором и поднялся.

— Прошу извинить меня, господа. День был длинным, а после недавнего приступа доктор Моррис требует, чтобы я относился к себе с осторожностью, совершенно несвойственной моему возрасту.

Моррис поднял голову.

— Я просил вас больше отдыхать, милорд. О вашем возрасте речи не было.

— Вы достаточно выразительно умалчиваете о нем, доктор.

Моррис только покачал головой, а Артур пожелал всем доброй ночи и направился к двери. Проходя за моим стулом, он задержался и наклонился так, чтобы его услышала только я.

— Кажется, я предупреждал вас, Катрин, что мистер Кок весьма настойчив в стремлении обратить окружающих в свою веру.

— Кажется.

— А миновал всего один день. Завтра он займется овцами, потом непременно обнаружит что-нибудь еще, нуждающееся в улучшении. И поскольку гостя пригласили вы, я нахожу справедливым предоставить вам удовольствие сопровождать его до конца.

— Так вот почему вы так предусмотрительно вспомнили о своем приступе.

— Было бы расточительством не извлечь из него хотя бы одного преимущества.

С этими словами он выпрямился и вышел, предоставив мне воспользоваться оказанным доверием.

Впрочем, Кока почти сразу перехватила Шарлотта, спросив об учете урожая по отдельным полям. Вопрос оказался удачным: он развернулся к ней, потребовал объяснить, что именно она записывает, сохранились ли старые книги и можно ли сравнить нынешние урожаи хотя бы с теми, что собирали десять лет назад. Шарлотта отправилась за бумагами, а я воспользовалась передышкой и перебралась к камину.

Однако продлилась она недолго. Минут через пятнадцать Кок опустился в соседнее кресло, вытянул ноги к огню и спросил:

— Знаете, графиня, что из всего мною сделанного я считаю главным?

— Севооборот.

— Нет. То, что я стал давать арендаторам землю на двадцать один год. Разумеется, это придумал не я, как не придумал ни севооборота, ни большей части прочего, что мне приписывают люди, не имеющие привычки читать старые книги. Я вообще изобрел удивительно мало, графиня. Зато довольно рано понял, что бесполезно учить человека улучшать землю, если он не уверен, что успеет воспользоваться результатом.

Он протянул руки к огню.

— Дайте арендатору три года, и дальше третьей осени он считать не станет. Изгородь, которая вырастет через семь лет, ему не нужна, канава, которая окупится через десять, — тем более. Он не повезет мергель на поле, если платить придется ему, а урожай достанется тому, кто придет после. За три года с земли возьмут то, что она способна дать сейчас, и ни пенни не вложат в то, что останется следующему арендатору.

Кок пошевелил кочергой угли и положил ее обратно.

— А за двадцать один год успевает вырасти изгородь, окупиться канава и вернуть затраты мергель. Вот тогда человек начинает смотреть на землю иначе. Не только на то, что она даст осенью, но и на то, какой она будет через пять, десять, пятнадцать лет.

— Поэтому двадцать один год?

— Само число не священно, — поправил Кок. — Я предпочитаю двадцать один. Другой хозяин может предпочесть четырнадцать. Важно, чтобы человек мог строить расчеты дальше ближайшей осени и знал, что хозяин не изменит условия в тот момент, когда эти расчеты наконец начнут приносить доход.

— И не повысит аренду после улучшений.

Кок повернул ко мне голову.

— Вот именно. Если мой арендатор за собственные деньги осушил поле и стал получать с него больше, было бы чрезвычайно соблазнительно решить, что теперь и земля моя почему-то стала дороже. Один раз я, возможно, получу лишние десять фунтов. Зато остальные очень быстро научатся ничего не улучшать без моего участия.

Все это я знала. Если бы еще утром Кок спросил меня, почему долгий договор выгоден не только арендатору, но и землевладельцу, я перечислила бы ему почти те же причины. Но сейчас, слушая его, я почему-то думала уже не о полях.

Перед глазами возникли сто пятьдесят акров у Тетфордской дороги — пока еще пустых, если не считать дороги и размеченного места под будущий завод. До сих пор я видела их прежде всего в цифрах: кирпич, известь, машины, склады, жалованье рабочим. Потом к расчетам прибавились дома, лечебный дом, школа, лавка — все то, что понадобится, когда возле фабрики поселятся две сотни человек. Я прикидывала, сколько семей удастся разместить сразу, сколько домов придется достраивать позднее, где провести улицу и оставить землю под огороды.

Кок говорил об изгороди, которая вырастет через семь лет, о канаве, которая окупится через десять, а я вдруг увидела яблоню возле одного из будущих домов. Стал бы человек сажать ее, не зная, будет ли жить здесь к тому времени, когда она начнет плодоносить? Стал бы чинить за свой счет забор, заводить огород, пристраивать сарай, если все сделанное им могло однажды достаться следующему жильцу?

— Вы о чем-то задумались, графиня.

— Вы только что объяснили мне, что человек не станет вкладываться в землю, если не уверен, что успеет воспользоваться результатом. Значит и с домом не будет иначе.

— Не будет, но не пытайтесь сделать из одного другого только потому, что вам понравился мой договор. Хотя вы правы: человек не станет сажать яблоню возле дома, если не знает, кому достанутся яблоки.

Я невольно улыбнулась. Забавно, что из всех его рассуждений о сроках, аренде и доходах мы оба в конце концов добрались до одной и той же яблони.

— Да, об этом стоит подумать… что ж, мистер Кок, простите меня, но мне все-таки придется вас оставить. Я обещала сегодня ответить своему поверенному и хотела бы успеть отправить письмо с утренней почтой.

— Идите, идите, — великодушно разрешил Кок и, едва я поднялась, оглядел комнату в поисках следующей жертвы. — Доктор, вы играете в триктрак?

Моррис оторвался от книги.

— Скверно.

— Превосходно. Мисс Фрейзер, вы будете считать.

Оставив их втроем, я ушла к себе в кабинет. Голос Кока еще некоторое время преследовал меня по коридору, но за закрытой дверью наконец стих, и после целого дня в его обществе тишина показалась почти непривычной.

Я села за стол, придвинула к себе дневную почту, уже разобранную Шарлоттой: счета, ответ стекольщика, письмо от Финча. Последний конверт лежал отдельно, и его я узнала прежде, чем увидела печать.

Несколько секунд я просто смотрела на него, потом сломала печать и развернула лист.

Миледи,

Человек, не писавший с Рождества, не вправе рассчитывать ни на что, кроме снисхождения, и я прошу его тем настойчивее, что заслуживаю менее всего. Дороги здесь таковы, что почта отсюда идет шесть недель и приходит в состоянии, не располагающем к чтению; прочие же причины моего молчания принадлежат к числу тех, которые не излагают на бумаге, и я оставляю вам судить о них с той снисходительностью, какую вы найдете возможной.

Здесь только что открылась навигация, и я нахожу, что всю зиму видел этот город спящим.

Пять месяцев залив закован, и все, что приходит в Петербург, приходит сушею и обходится втрое дороже. Когда же лед на Неве трогается, город выходит на набережные и следит за этим, как в Ньюмаркете следят за последним поворотом. Обычай требует, чтобы комендант крепости переправился через реку с кубком невской воды и поднес его государю; кубок, как меня уверяют, возвращают наполненным золотом, из чего я заключаю, что весны здесь ожидают с нетерпением, далеко превосходящим поэтическое.

Толпа стояла на набережных до темноты, и я поймал себя на том, что весь вечер мысленно описываю это зрелище лицу, вовсе меня о том не просившему.

Дальше Гренвиль писал о купцах, которые, по его наблюдению, процветали хотя бы потому, что были решительно всем недовольны. Пенька подорожала, сала ожидали мало, казенные подряды достались не им. В Англию шли лен, пенька, железо, корабельный лес; обратно — сукно, металлические изделия и колониальные товары. Я читала уже внимательнее, по привычке задерживаясь на ценах и товарах, и почти рассмеялась, когда обнаружила, что именно этого он от меня и ожидал.

Готового съестного не везут вовсе, и, когда я по неосторожности спросил о причине, мне ответили, что русские едят свое. Ответ этот я записал, ибо он показался мне не столько объяснением, сколько привычкой.

Слушая их, я думал, что вы провели бы этот час с большей пользою: мне достался один лишь вид почтенных людей, недовольных ценами.

О дворе он писал уже короче. Александру было двадцать четыре; вокруг него собрались молодые люди приблизительно тех же лет и того же образования, которые за чаем перекраивали империю «с непринужденностью, какой я не встречал и в Оксфорде, где перекраивали, впрочем, одну лишь Европу». Вельможи прежнего царствования наблюдали за ними молча, и Гренвиль, судя по всему, находил их лица занимательнее большей части происходивших реформ.

Я разбираю их без труда — это, в сущности, то, чему я выучился за несколько лет службы. Досадно лишь, что человеку моего звания не с кем поделиться подобными наблюдениями, а они, смею думать, того стоят.

Из застольных предметов один, быть может, займет вас более прочих.

Здесь говорят о том, чтобы отправить два корабля на Камчатку и к американским берегам — не иначе как кругом света, ибо иной дороги туда нет. Поселения их снабжаются обозами через всю Сибирь, что отнимает годы и разоряет компанию, которая второй год не в состоянии свести счеты. Уверяют, что дело решится к осени; годных судов в России не находится, и покупать их поедут за границу, вернее всего — к нам.

Замечательно, однако, что во всем этом предприятии людей, с которыми мне случилось говорить, тревожит не море и не японцы, но провизия. Плавание рассчитано на три года; солонина делается негодной к исходу шестого месяца. Меня спрашивали — как англичанина и, следовательно, как человека, обязанного знать о кораблях все, — правда ли, что в Англии выучились сушить мясо и овощи так, что они сохраняются год и долее.

Я отвечал, что не только слышал о подобном, но и лично знаком с человеком, который имеет такую мануфактуру.

Я машинально потянулась к чистому листу, уже прикидывая, сколько провизии потребуется на один корабль и сколько места она займет после сушки, но рука остановилась на полпути. Гренвиль писал дальше.

Признаюсь вам, графиня, что это был единственный случай за всю зиму, когда я говорил о предмете, в котором что-нибудь понимаю; и понимаю я его единственно потому, что некая особа однажды употребила два часа на объяснения человеку, не имевшему на них ни малейшего права. Жаль, что объяснять пришлось мне: вас выслушали бы с большим толком.

Свечи уже заметно оплыли. На полях письма свет лежал неровно, и последние строки пришлось читать, чуть повернув лист.

Весной, графиня, здесь перестают темнеть ночи. Уже теперь сумерки не доходят до настоящей темноты: в полночь с набережной виден противоположный берег, а небо остается зеленоватым и необыкновенно высоким. Меня уверяют, что к июню темнота исчезнет вовсе и что к этому привыкают на третий год.

Зимою я писал вам, что здешние ночи бесконечно холодны. Теперь они бесконечно светлы, и я нахожу, что от этого ничего не переменилось: свет, которого мне недостает, светит не здесь.

Остаюсь, миледи, вашим искренним другом,

Гренвиль Л.Г.

Я еще раз прочла последние строки, задержалась на подписи и сложила письмо по старым сгибам. Из гостиной вдруг отчетливо донесся голос Кока:

— Нет, доктор, вы опять считаете неправильно.

Моррис ответил что-то неразборчивое, Шарлотта рассмеялась. Судя по всему, партия в триктрак продолжалась и близилась к тому моменту, когда Кок окончательно убедит Морриса, что проигрывает тот исключительно по собственной вине.

Я улыбнулась, развернула перед собой чистый лист и взялась за перо. Несколько первых обращений пришли в голову и были отвергнуты одно за другим, прежде чем я наконец начала писать.

Милорд…





Глава 12


— Свеклу губят дважды, графиня, — объявил Кок, отодвигая тарелку. — Первый раз в мае, когда сеют вразброс, второй в июне, когда жалеют вырвать лишнее. Дайте мне карандаш.

Карандаш ему подал Фентон, бумаги на столе не оказалось, и Кок, недолго думая, придвинул к себе блокнот Шарлотты. Через минуту на чистом листе появились две гряды, между ними расстояние, отмеченное чертой, а поверх всего размашистая цифра, значения которой я так и не узнала, потому что Кок уже говорил дальше.

— Замочите семя на сутки. Не двое, иначе оно задохнется. Кладите по два в одно место, а после того, как выйдет второй настоящий лист, оставляйте лучший.

— А второй?

— Второй вон, — не допускающим возражений тоном ответил Кок и сурово на меня посмотрел. — Вот тут вас и подведут. Вы поручите это человеку, вернетесь к вечеру и обнаружите, что свекла стоит гуще, чем стояла утром, а человек будет совершенно доволен собой. Не со зла, графиня. Просто хороший росток выдернуть жалко, а через месяц из этой жалости вы получите вдвое больше ботвы и вдвое меньше корня.

Я потянулась за чашкой, и за столом на несколько секунд стало тихо. Этой паузы, видимо, и ждал Эдмунд: он сидел на дальнем конце стола, выпрямившись сильнее обычного, и время от времени поглядывал в нашу сторону, но всякий раз, когда Кок продолжал говорить, снова принимался за завтрак. Я знала, чего он ждал, еще со вчерашнего вечера, когда они с Уильямом слишком старательно обходили разговор о деньгах.

— Миледи, — начал наконец Эдмунд. — Мы посчитали.

— Слушаю, сэр.

— Вчера мы вернулись к обеду и получили по полтора пенса. Сегодня мы останемся до темноты.

— Следовательно?

— Следовательно, четыре пенса. — Он выдержал паузу, которой позавидовал бы Финч. — Каждому.

— Каким образом из полутора получилось четыре?

— Мистер Кок сказал, что пересеять поле стоит двенадцать фунтов.

— Так вы спасаете мои двенадцать фунтов? — Я едва удержалась от улыбки. — Три пенса.

— Три пенса, — согласился Эдмунд и, чуть помедлив, уточнил: — Каждому.

— Хм... сдались без единого выстрела, — заметил Артур из-за газеты. — В вашем возрасте, сэр, я выторговал бы шесть.

— Милорд, а вам бы дали?

Артур опустил газету и посмотрел на него.

— Разумеется, нет.

— Тогда я лучше возьму три.

Когда Эдмунда увели собираться, Шарлотта протянула руку через стол, забрала у Кока свой блокнот и обратилась к нему деловым тоном, который обычно приберегала для подрядчиков.

— Мистер Кок, вчера вы спрашивали старые книги. Я их нашла. Урожаи записаны с девяносто третьего года, но только общие по поместью, без разбивки по полям.

— Скверно.

— Я тоже так решила. — Шарлотта раскрыла книжку. — Поэтому хотела спросить, как ведете записи вы.

Кок положил карандаш, покосился на исчезнувший из-под его руки блокнот и без всяких церемоний придвинул к себе хозяйственную книгу.

— Покажите.

Он успел просмотреть всего две страницы, когда начал задавать вопросы: отдельно ли записывали пшеницу и ячмень, отмечали ли, что росло на поле в предыдущем году, считали ли урожай с акра или только общий сбор. Шарлотта отвечала, время от времени отвоевывала книгу обратно, чтобы найти нужную запись, Кок тут же забирал ее снова, и довольно скоро стало ясно, что ближайший час они прекрасно обойдутся без меня.

— Я поеду с вами, — вдруг объявила Шарлотта, поднимаясь из-за стола. — Мне все равно нужно увидеть поля, иначе половина этих записей для меня ничего не значит.

— Превосходно. Берите книгу. — Кок повернулся ко мне. — Графиня, а вы?

— А я обещала доктору Моррису приехать к нему.

— Значит, свеклу вы увидите к вечеру, — заключил он и снова повернулся к Шарлотте. — Мисс Фрейзер, записывайте. Начнем с того, чего делать не следует.

С этими словами Кок поднялся из-за стола и направился к двери, продолжая что-то говорить Шарлотте уже на ходу. Та поспешила за ним, прижимая к себе книгу, и через несколько секунд их голоса стихли в коридоре.

Артур дождался, пока дверь за ними закроется, и только тогда сложил газету.

— Ловко.

— Не понимаю, о чем вы.

— Моя жена отдала мистеру Коку своего секретаря и покинула поле боя прежде, чем он успел заметить подмену. Я бы восхитился, если бы не подозревал, что рано или поздно вы с такой же легкостью оставите ему меня.

— Вас будет значительно труднее выдать за секретаря, — подмигнула я Артуру, поднимаясь из-за стола. Он на мгновение замер, явно не ожидав от меня подобной вольности, потом довольно хмыкнул и снова развернул газету.

Выйдя из столовой, я велела Фентону передать Дику, чтобы он сопровождал мальчишек в поле и глаз с них не спускал. А через полчаса я уже ехала с Раддом в город.

— Мистер Моррис говорил вам, что ему нужно?

— Котел для белья.

— Котел, — повторил Радд и замолчал, глядя в окно.

Я слишком хорошо знала это молчание: где-то за ним уже появлялись размеры, трубы, топка и еще две-три вещи, о которых Моррис пока даже не подозревал. Поэтому следующие четверть часа в карете было почти тихо.

Утренний торг с Эдмундом напомнил мне о другом деле, законченном всего несколько дней назад. Поверенный из Бата все-таки приехал в пятницу и провел с Артуром почти полдня. К вечеру завещание было переписано и подписано при двух свидетелях, копию отправили Финчу, и теперь, если Эдмунду когда-нибудь понадобится опекун, мои права были закреплены на бумаге, а не существовали лишь в виде молчаливого согласия всех обитателей дома...

За этими мыслями дорога прошла почти незаметно. Сначала за окном еще мелькали живые изгороди и поля, потом между ними стали попадаться сады, первые ограды и дома, а вскоре за поворотом открылся городок — сразу весь, от церковной башни до двух рядов домов вокруг рыночной площади.

Лечебный дом стоял на месте старого склада, боком к площади, и за те недели, что я его не видела, успел заметно перемениться. Прежнюю кровлю сняли, новую уже крыли черепицей, оставив до конька футов десять; окна первого этажа пробили заново и вставили стекла; двор обнесли, у ворот сложили штабель леса под парусиной. Известковая пыль лежала на всем, до чего успела добраться, включая ноги двух кур, которые при нашем появлении немедленно скрылись под телегой.

У крыльца стояли двое.

Морриса я узнала сразу. Второго видела впервые: мужчина лет пятидесяти пяти в темном сюртуке, который чистили гораздо чаще, чем чинили, с саквояжем у ног. Он повернулся на стук колес, и Моррис, тоже заметив карету, сказал ему несколько слов. Тот ответил коротко и наклонился за саквояжем.

Я вышла из кареты.

— Миледи, — Моррис шагнул навстречу. — Позвольте представить мистера Пиви. Он ведет практику в здешних местах.

Пиви снял шляпу и поклонился с безупречной учтивостью, оставившей, однако, очень мало места для радушия.

— Ваше сиятельство.

— Мистер Пиви.

— Должен признать, графиня, дом получается превосходный. Сухой, теплый, с хорошими постелями. Больным здесь будет удобно.

— Я на это надеюсь.

— Можете не сомневаться. — Пиви надел шляпу. — Прошу меня простить, миледи, но меня ждут у Феллоуза за Кроссингом. Мальчик третий день в горячке. Имею честь.

Он сел в двуколку, явно пережившую не одну зиму под открытым небом, и уехал, не оглянувшись.

— Чем я ему не угодила? — спросила я Морриса, провожая двуколку взглядом.

— Ничем, миледи. В том и беда. — Моррис потер переносицу. — Тридцать лет он здесь один. Выезжает с рассветом, ночует где придется, половину жизни провел в седле между фермами. А теперь в городе стоит каменный дом с постелями и сиделками, и вдобавок появился человек из Лондона, которого привезли сюда господа. Больные, за которыми Пиви прежде тащился восемь миль, теперь сами приходят сюда.

— Значит, ему стало легче.

— Значит, у него стало меньше работы, — ответил доктор и направился к дому. — Прошу, миледи. Я покажу, что уже сделано.

Моррис провел нас внутрь. Готова была пока только западная половина. Внизу отвели две комнаты под прием: в одной стояли стол, скамьи вдоль стен и запертый шкаф, во второй — только умывальный таз на подставке.

Осмотрев обе, мы подошли к подножию лестницы, собираясь подняться, но пришлось посторониться: сверху спускался мальчик с кувшином. Придерживаясь левой рукой за стену, он дошел почти донизу и на предпоследней ступени остановился, чуть повернув голову.

— Здравствуйте, миледи.

— Здравствуй, Абель. Как ты меня узнал?

— По карете, — сказал он. — У вас передняя ось поет. Ее смазать бы.

За моей спиной Радд издал звук, который при желании можно было принять за кашель.

— Я передам кучеру. Как ты поживаешь?

— Хорошо, миледи. — Он перехватил кувшин поудобнее. — Только полотно нынче дурное принесли, новое. Я мистеру Моррису говорил. Из нового корпия жесткая выходит, комками, а надо стираное, мягкое, чтоб нитка сама шла. У нас в приходе бабы старые простыни на тряпки режут, так я и говорю: пусть отдают сюда, им же все равно.

— Я скажу миссис Бакстон, она соберет по дому.

— Вот это дело. — Абель удовлетворенно кивнул. — А бинты мне мотать не дают, покуда те не перестираны. Я бы уж намотал.

— Ступай, Абель, — сказал Моррис. — Тебя во второй ждут, вода стынет.

Мальчик двинулся дальше, свернул в коридор и пошел по нему уже не касаясь стены.

Глядя ему вслед, я невольно вспомнила, каким он был еще несколько месяцев назад: ершистым, запуганным тетфордским мальчишкой, ослепшим после того, как заглянул в бочку с известью. Теперь он распоряжался, какое полотно годится на корпию, требовал сперва выстирать бинты и уже знал, где раздобыть старые простыни получше новых.

— Смышленого парня вы мне привели, миледи, — сказал Моррис, когда мы поднялись. — Признаться, поначалу я не знал, что с ним делать. А третьего дня утром он сказал мне, что во второй опять жар. Я спросил, с чего взял. Говорит, ночью больной не спал, ворочался и дышал часто. И оказался прав. Я бы заметил только к полудню, когда пришел на обход.

Он открыл ближайшую дверь, пропуская нас вперед.

Наверху было шесть постелей, по три в каждой из двух комнат. Обе выходили окнами во двор; створки сейчас стояли открытыми, и сквозняк шевелил край простыни на ближайшей кровати.

— Вы разделили больных.

— Разделил, миледи. Я достаточно походил по лондонским госпиталям, чтобы не желать устраивать здесь то же самое. Двадцать коек в одной палате, появляется один горячечный — и через несколько дней слегают еще трое. Отчего это происходит, я вам не скажу, но видел такое достаточно часто, чтобы перестать считать совпадением. Когда закончим восточную половину, выгорожу еще одну комнату отдельно для горячечных и тех, у кого раны начинают портиться.

Радд, до сих пор молча осматривавший стены и окна, постучал костяшками пальцев по откосу, заглянул под подоконник и наконец повернулся к Моррису.

— Ну а котел?

— Внизу. Идемте, покажу.

Моррис повел нас обратно по лестнице.

— Мне нужно, чтобы белье и корпию вываривали. Сейчас их стирают, полощут и сушат, но этого мало. Я хочу, чтобы после стирки все держали в кипятке, долго, а потом сушили под крышей, а не развешивали по кустам.

— Для этого вам нужен котел.

— Я тоже так думал. А потом вспомнил Хавершем-холл. Там воду не таскают через весь дом всякий раз, когда она нужна. Вот я и решил сначала показать все вам, прежде чем велеть каменщику складывать новую топку.

— Разумно.

Прачечная находилась за кухней, в низкой пристройке с отдельной дверью во двор. Внутри было сыро и тепло; каменный пол уходил к сточной канавке посередине, в углу стоял медный котел на кирпичном основании, почерневший снизу от огня, а возле стены на козлах лежало длинное деревянное корыто.

Радд обошел котел, присел перед топкой, заглянул внутрь, затем поднялся и провел ладонью по стене над ним.

— Воду откуда носят?

— Из колодца. Он во дворе.

Радд вышел за дверь, посмотрел в сторону колодца и вернулся.

— Сколько ведер входит в котел?

Моррис пожал плечами.

— Никогда не считал.

— Восемнадцать. Двадцать, если наливать почти доверху.

— К чему вы ведете?

Радд еще раз посмотрел на котел.

— Я поставлю вам новый за десять дней, Моррис. Хотите медный — будет медный. Хотите вдвое больше этого — получите вдвое больше. И через месяц ваша прачка его возненавидит.

— Почему?

— Потому что котел — самая легкая часть работы. — Радд указал на дверь. — Работа там. Сорок ведер через двор только на одну смену воды. Прежде их носили для стирки, теперь станут носить еще и для вываривания. Первую неделю будут делать, как вы велели. Потом однажды не успеют. Потом решат, что вчера белье было не особенно грязным. А к осени у вас будет превосходный котел, которым пользуются через раз.

Моррис оглянулся на двор.

— И что вы предлагаете?

— Не носить воду.

Радд поднял голову к потолку, потом вышел в коридор, отсчитал несколько шагов вдоль стены и вернулся.

— Насос поставим у колодца. Постоянно качать не нужно: раз в день человек наполнит бак наверху, а дальше вода пойдет своим весом. Бак лучше поставить над этой стеной — она несущая, хотя чердак я еще посмотрю. От него пустим трубу сюда, прямо к котлу.

Моррис уже собирался что-то сказать, но Радд не закончил.

— И вторую — в приемную.

— Зачем?

— Затем, что вы все равно попросите ее через месяц. — Радд посмотрел на него. — У вас там таз на подставке. Кто его наполняет?

— Сейчас Абель.

— Из того же колодца?

— Да.

— Вот и будет кран. А слив можно вывести в ту же канавку, она уже есть.

Моррис помолчал, мысленно примеряя все услышанное к своему дому, потом посмотрел на меня.

— Насколько это дороже?

Я перевела взгляд на Радда.

— Насос недорогой, бак обойдется дороже, трубы — смотря сколько понадобится. — Он еще раз окинул прачечную взглядом. — Против одного нового котла, пожалуй, втрое.

— Втрое, — повторил Моррис.

— Если сравнивать с котлом, которым через год почти перестанут пользоваться, — нисколько.

— Считайте, — сказала я.

Радд кивнул, однако к двери не пошел и еще некоторое время разглядывал котел, словно вопрос с водой потянул за собой другой, который он до сих пор не решил, стоит ли поднимать.

— Миледи, насчет помощника. Кобб посоветовал одного парня, Неда Харкера. Он четвертый год у Тримбла и, если верить Коббу, руки у него на месте.

— А сам Тримбл что говорит?

— Не хочет отпускать.

— Уже неплохо.

Радд хмыкнул, соглашаясь с такой оценкой.

— Я велел ему прийти к девяти. Он должен быть уже во дворе.

— Тогда пойдемте. Заодно и узнаем, прав ли Кобб.

Мы вышли из прачечной. Харкер действительно ждал у штабеля леса и при нашем появлении сразу снял шапку. Ему было года двадцать два или три, рыжеватый, широкий в кости, с большими руками с мелкими белыми отметинами от окалины; одежда была чистой, но рабочей, а на одном рукаве темнело старое прожженное пятно.

— Нед Харкер, ваше сиятельство.

— Мистер Радд говорит, вы четвертый год работаете у Тримбла.

— Да, миледи.

— Почему хотите уйти?

Харкер ответил не сразу. Я ожидала услышать что-нибудь о жалованье или о хозяине, который не желает отпускать хорошего работника, но парень, подумав, сказал:

— Работы не хватает, миледи.

— У Тримбла мало работы?

— Много. Только она вся одна и та же.

Радд едва слышно хмыкнул, но расспрашивать дальше не стал. Вместо этого развернулся к лечебному дому и указал сначала на колодец, потом на крышу прачечной.

— Хорошо. Колодец там, бак будет наверху. Воду в него накачивают раз в день, оттуда она должна идти к котлу. Зимой труба замерзнет. Куда поведешь?

Харкер проследил за его рукой, посмотрел на колодец, потом на стену дома и, немного подумав, показал на западную сторону.

— Здесь, сэр. Солнце почти весь день.

— Замерзнет.

Парень снова оглядел здание, на этот раз уже не торопясь. Взгляд прошел по окнам первого этажа, поднялся к кровле, задержался на трубе, из которой над крышей тянулся редкий дым, и Харкер вдруг повернулся к Моррису.

— А там что топят, сэр?

— Кухню. И топить будут круглый год.

— Тогда за дымоходом. — Харкер подошел ближе к стене, прикидывая что-то на глаз. — Трубу пустить рядом и закрыть доской. Тепло останется внутри, камень ломать не придется.

Радд молчал. Полгода назад, когда мы разбирались с трубами в Хавершем-холле, он сам пришел почти к тому же решению и потом возвращался к нему при каждом удобном случае, чрезвычайно довольный тем, что сумел провести воду через дом, не разобрав для этого половину стен. Теперь Харкеру понадобилось несколько минут и один дымоход.

— Двенадцать шиллингов в неделю, — сказал Радд наконец. — Работать будешь у меня, а не при мне. И если хоть раз услышу от тебя «у нас так не делают», в тот же день вернешься к Тримблу.

Харкер моргнул, явно не ожидав, что испытание уже закончилось, а потом посмотрел на меня, словно все-таки хотел убедиться, что Радд вправе нанимать людей за мой счет.

— Мистер Радд здесь распоряжается, — подтвердила я. — Я только плачу.

— Когда начинать, сэр?

— Завтра. В семь утра будете в Хавершем-холле, спросите меня у Фентона. Инструмент свой есть?

— Есть.

— Несите весь. Я посмотрю, что годится.

Харкер надел шапку, тут же вспомнил обо мне и снова ее снял, отчего Радд отвернулся, пряча улыбку. На этот раз я отпустила парня прежде, чем ему пришлось решать, следует ли повторить все в третий раз, и через минуту он уже шагал через двор к воротам.

Моррис первым направился обратно в лечебный дом, и я пошла за ним, оставив Радда у входа — тот снова задрал голову к крыше и, судя по всему, уже прикидывал, где разместить бак. В приемной Моррис сразу свернул к окну, возле которого на скамье сидел мужчина с перебинтованной рукой.

Подойдя ближе, я увидела, что левая рука была уложена в лубок от запястья до локтя; дощечки перехватывала в двух местах полотняная тесьма, причем один узел явно развязывали и затягивали заново, торопливо и кое-как.

— Второй раз за две недели, — вздохнул Моррис, принимаясь развязывать этот самый узел. — На пятый день повязка сдвинулась, я переложил. Сегодня утром съехала снова.

— Я не двигал, сэр, — торопливо проговорил мужчина, покосившись в мою сторону.

— Мистер Барлоу, вы полезли на леса. А я велел беречь руку.

Барлоу опустил глаза, но спорить не стал. Моррис распустил тесьму, снял верхнюю дощечку и осторожно повернул его руку к свету. Предплечье было желтовато-серым, две красные полосы пересекали кожу там, где лежала тесьма, а возле места перелома уже проступала впадина, которой там явно быть не полагалось.

— И что мне с ним делать? — Моррис поднял тесьму двумя пальцами. — Затяну крепче, чтобы держало, — передавлю руку, и к пятому дню получу синие пальцы, а к десятому, чего доброго, антонов огонь. Оставлю слабее, чтобы кровь ходила, — дощечка снова поедет. И поедет непременно, потому что человек ест, спит, чешется и вообще имеет дурную привычку жить, пока у него срастаются кости.

— Жена у меня, сэр. И трое.

— Вот именно, — отозвался Моррис уже тише. — Вот именно.

Он взял руку Барлоу обеими ладонями и начал осторожно прощупывать кость большими пальцами. Каменщик втянул воздух и задышал через нос, коротко и часто; на лбу почти сразу выступила испарина, но руку он не отдернул.

— Уже схватилась, — проговорил Моррис, не поднимая головы. — Еще мягко, но схватилась. А значит, мне придется сейчас снова ее тревожить и ставить как следует, потому что за три дня кость успела пойти не туда. Если через неделю все съедет в третий раз, придется ломать.

Я посмотрела на снятые дощечки, на смятую полотняную тесьму, потом на красные полосы, оставшиеся на предплечье Барлоу. Все это выглядело слишком ненадежным для руки, которую предстояло удерживать неподвижной еще несколько недель.

— Неужели нет другого способа удержать кость?

— Если есть, я его не знаю, — буркнул Моррис, продолжая ощупывать руку.

К этому времени в приемную вошел Радд и остановился у двери. Я дождалась, пока Моррис закончит осмотр, и, осторожно подбирая слова, продолжила:

— Когда мистер Радд прокладывал трубы в Хавершем-холле, после него восстанавливали лепнину. Разводили какой-то белый состав, накладывали по месту, а вскоре его уже нельзя было продавить пальцем. Он принимал любую форму, до последнего завитка.

Моррис, уже собиравшийся снова уложить руку Барлоу в лубок, задержал ее на ладони.

— Гипс.

— Кажется, да.

— Хм… я делал маски, когда был студентом. В анатомическом театре. Посмертные, для родни и для коллекции. Мы накладывали гипс на лицо, и он снимал все: каждую морщину, каждый рубец... — Моррис снова посмотрел на руку Барлоу, теперь уже совсем иначе.

— Погодите, — вмешался Радд. Он подошел к скамье и взял оставленную Моррисом тесьму. — Комом гипс не положишь. Обмажете руку целиком — получите тяжелую скорлупу, которая еще и треснет, если внутри останутся пустоты.

— А как?

Радд провел тесьму между пальцами, задумался и вдруг растянул ее перед собой.

— Полосами. Взять полотно, пропитать жидким гипсом и обматывать руку слой за слоем, с нахлестом. Полотно не даст ему треснуть, а сам гипс ляжет по руке и схватится одним куском.

Моррис уже смотрел не на Радда, а на руку.

— Ниже локтя и выше кисти. Пальцы оставить наружу — я должен их видеть.

— Оставим.

— И снять, — продолжил Моррис. — Если через три дня пальцы посинеют, я должен снять эту штуку сразу, а не посылать в Тетфорд за долотом.

Радд нахмурился, на этот раз надолго, затем взял со стола ножницы, посмотрел на них, раскрыл и снова положил.

— Сделаю другие. Узкие, с тупым концом снизу, чтобы можно было провести вдоль кожи и не порезать ее. Через два дня будут у вас. Если резать всегда по одной линии, оболочка раскроется, а потом, если понадобится, ее можно будет снова сложить вокруг руки и стянуть.

Они замолчали почти одновременно. Моррис смотрел на предплечье Барлоу, Радд — на тесьму в своей руке, и несколько секунд казалось, что оба уже мысленно делают то, чего еще никогда не делали в действительности.

Первым отступил Моррис.

— Нет.

Радд поднял голову.

— Что — нет?

— Я не стану этого делать. — Моррис отошел к столу и уперся в него ладонями. — Я не знаю, что будет происходить под этой оболочкой. Не знаю, станет ли она жать, когда высохнет, и что сделается с кожей, если она проведет под гипсом шесть недель, а меньше кости я дать не могу. У некоторых людей от извести за один день руки покрываются сыпью; отчего — не знаю, но видел. И главное, я не знаю, успею ли заметить беду. С лубком я в любую минуту распущу тесьму и посмотрю, что под ним. Здесь я этого сделать не смогу.

— Барлоу живет рядом, а не в восьми милях за Кроссингом, — проговорила я. — Что мешает вам смотреть на него хоть каждый час?

— Смотреть на что?

— На пальцы, которые вы только что велели оставить снаружи. Вы по цвету кожи определяете, достаточно ли к руке поступает крови; я видела, как вы делали это с Артуром, и вам понадобилось меньше минуты. Сыпь зудит, воспаление дает жар. Если вам хоть что-нибудь не понравится, у вас будут ножницы мистера Радда. Снимете гипс, осмотрите руку и, если понадобится, наложите новый.

Моррис ничего не ответил и посмотрел на Барлоу, который все это время сидел с рукой на колене и сосредоточенно нас слушал, понимая далеко не каждое слово, но прекрасно осознавая, что речь идет о его руке и, следовательно, о его будущем.

— Сет, вы все слышали.

— Слышал, сэр.

— Тогда я скажу прямо, а вы ответите, и любой ваш ответ меня устроит. Я хочу вместо дощечек наложить на руку оболочку из гипса. Никогда прежде этого не делал и не могу обещать, что она не повредит. Она может оказаться слишком тесной, может натереть кожу или вызвать сыпь, а я не сумею заглянуть под нее так легко, как под лубок. Если замечу неладное, сниму ее и вернусь к дощечкам, но день или два мы можем потерять.

— А если все пойдет как надо?

— Тогда кость не сдвинется ни на пятый день, ни на десятый, ни оттого, что вы повернетесь во сне.

Барлоу посмотрел на свою руку.

— А если оставить как теперь, сэр?

— Сегодня я снова поставлю кость как следует, и это будет больно. Потом наложу новый лубок, и следующие четыре недели буду ждать, не съедет ли он опять.

— А если съедет?

Моррис помолчал.

— Тогда придется ломать.

Барлоу медленно провел большим пальцем здоровой руки по краю скамьи.

— Я каменщик, сэр. У меня в этой руке вся моя цена. Криво срастется — возьмут раствор подавать, за половину денег, и то пока молодой. А у меня жена и трое детей. — Он поднял глаза на Морриса. — Кладите вашу штуку.

— Вы понимаете, что я за нее не ручаюсь?

— А за дощечки вы тоже не ручались, сэр. Они уж два раза съехали.

Моррис неожиданно рассмеялся, коротко и почти без веселья, но тут же оборвал себя и снова посмотрел на руку Барлоу.

Я оставила их втроем. Смотреть, как Моррис будет заново складывать кость, мне не хотелось, а помочь я уже ничем не могла, поэтому я вышла во двор, прикрыв за собой дверь как раз в тот момент, когда Барлоу глубоко втянул воздух и Моррис велел ему не двигаться.

После тишины приемной двор оглушил меня сразу всем. На крыше стучали молотки, кто-то перекликался с верхнего этажа, возле кухни звякнули ведра; пахло свежеструганным деревом, а от лавки напротив тянуло жареным луком. Последний запах оказался самым соблазнительным: время уже перевалило за полдень, и желудок немедленно напомнил, что после завтрака я ничего не ела.

Я успела обойти здание, посмотреть, насколько продвинулись кровельщики, и выслушать от старшего каменщика объяснение, почему еще два дня дождя обойдутся мне в лишние три фунта, прежде чем дверь лечебного дома снова открылась.

Моррис и Радд вышли почти одновременно. Оба вытирали руки, только Моррис делал это машинально, продолжая о чем-то думать, а у Радда на рукаве появилась новая белая полоса.

— Сложили, — сказал Моррис. — Держался хорошо. Не кричал.

— А вы?

Моррис покосился на меня.

— А я, миледи, второй раз обнаруживаю, что за много лет практики ни разу не задал себе вопроса, можно ли это делать иначе. Признаться, начинаю опасаться вашего общества.

— Мистер Радд опасается его с января.

— И, судя по всему, совершенно напрасно. Ему это, кажется, на пользу.

Радд ничего не ответил, хотя по тому, как он свернул полотенце и положил его на край бочки, было понятно, что услышал.

До отъезда оставалось еще немало дел. Радд полез на чердак, измерять место для бака, Моррис повел меня смотреть восточную половину, где каменщики только начали ставить перегородки, в результате к карете мы выбрались только в первом часу.

Обратная дорога прошла почти в молчании. Радд устроился напротив с блокнотом на колене и считал, придерживая страницы большим пальцем всякий раз, когда колесо попадало в колею. Где-то на полпути он вдруг сообщил, ни к кому особенно не обращаясь, что бак надо ставить не на чердак, а над прачечной, прибавил после недолгой паузы, что с самого начала это знал, и снова углубился в цифры.

Я оставила это заявление без ответа.

К воротам Хавершем-холла мы подъехали около половины второго. Майское солнце стояло высоко, ярко блестело на стеклах и выбеливало гравий перед крыльцом. Фентон встретил меня в холле, принял накидку и сообщил, что мисс Фрейзер и мистер Кок вернулись с полей около часа назад.

— Его сиятельство в библиотеке, миледи... мистер Кок сейчас с ним.

— Обсуждает с Артуром результаты осмотра?

— Полагаю, да, миледи.

Голос Кока я услышала, не доходя нескольких шагов до двери — бодрый, ничуть не уставший после утра в полях и звучавший сквозь дубовые створки отчетливее, чем мне бы того хотелось.

— ...и я говорю вам, милорд, что овца ваша мелка. Не дурна, а мелка. Лестерский баран поправит вам это в два поколения, и я готов прислать вам его сам, за свой счет, единственно из желания увидеть, что из этого выйдет.

— Мистер Кок, я всю жизнь полагал, что мои овцы достаточно велики, чтобы их есть.

— Их и будут есть, милорд. Просто их станет больше.

Я взялась за ручку двери и задержалась на мгновение, прислушиваясь к наступившей внутри паузе и прикидывая, во что мне обойдется этот вечер. Потом все же открыла дверь.





