Глава 1


— Граф и графиня Хавершем!

Голос камергера поднялся под самый потолок и словно повис среди позолоты, света и гула множества голосов. Я шагнула вперед прежде, чем успела подумать, с какой ноги следовало начинать, и три ярда атласа послушно потянулись следом по паркету.

Мадам Лефевр была права во всем, включая то, чему я до последнего отказывалась верить. Боковые обручи раздвигали юбку почти на три фута, так что в двери приходилось входить слегка повернувшись, и я уже успела увидеть, как это проделали две герцогини, дочь маркиза и одна из принцесс, не выказав при этом ни малейшего неудобства. Три страусовых пера надо лбом довершали впечатление; при каждом шаге они покачивались и норовили попасть мне в глаз. В таком виде мне и предстояло впервые предстать перед королем.

— Не смотрите назад, — едва шевельнув губами, произнес Артур, ведя меня под руку. — Шлейф все еще при вас.

— Откуда вы знаете?

— Я вижу лица тех, кто идет следом. Пока никто не упал.

Я чуть не повернула к нему голову.

— Артур.

— Катрин, еще три минуты приличий, и можете снова стать собой.

Это обещание несколько примирило меня с происходящим.

Зала оказалась жарче, чем я ожидала. Восковые свечи горели в люстрах, канделябрах и настенных бра, их свет множился в зеркалах и дробился на камнях, а под высоким потолком уже собиралось легкое сизое марево. Пахло нагретым воском, пудрой, розовой водой, духами и потом, который не могли победить никакие благовония: слишком много людей несколько часов подряд находились в слишком тяжелой одежде.

По обе стороны оставленного для представляемых прохода стояли придворные. Одни разговаривали, другие откровенно разглядывали вновь прибывших, третьи делали и то и другое одновременно, причем с тем совершенством, которое, должно быть, приобретается лишь годами упражнений.

Я чувствовала эти взгляды почти физически. На белом атласе мадам Лефевр настояла сама, старое золото шлейфа выбрала я, и теперь мне оставалось надеяться, что вместе они производят именно то впечатление, за которое я заплатила сумму, способную прокормить семью Маршей едва ли не год.

— Не поправляйте перья, — тихо сказал Артур.

Рука уже успела подняться к виску и я ее опустила.

— Вы намерены всю дорогу мной командовать?

— Исключительно до короля. После него вы можете объявить войну Франции, если пожелаете.

— Мир подписан две недели назад.

— Тем более произведете впечатление.

Впереди нас представляли молоденькую девушку с матерью. Девушка была хорошенькая, белокурая и так бледна, что румяна на щеках казались нарисованными на фарфоре. Перья над ее головой заметно дрожали. Мать шепнула ей что-то, не меняя улыбки, та судорожно вдохнула и сделала еще два маленьких шага.

Мне неожиданно стало ее жаль. Для нее сегодняшний вечер, вероятно, означал начало сезона, первые настоящие выходы, взгляды подходящих мужчин, материнские расчеты и все то, через что проходила каждая девушка ее круга. Мне было проще. Я уже была замужем, состояние мое не зависело от того, понравлюсь ли я кому-нибудь в этой зале, а самого мужа в случае крайней необходимости можно было взять под руку и увезти обратно в Норфолк.

Я покосилась на Артура.

— Что?

— Ничего.

— Вы смотрите на меня так, словно только что приняли решение, о котором мне лучше не знать.

— Я подумала, что чрезвычайно удачно вышла замуж.

Он повернул голову.

— Катрин, если вы намерены говорить мне подобные вещи, выбирайте менее опасные места. Я могу расчувствоваться перед королем.

Ответить я не успела. Девушка впереди нас поднялась из реверанса, отступила с помощью матери, камергер снова назвал наши имена, и через несколько шагов передо мной оказался Георг III.

Я успела увидеть его прежде, чем опустила глаза. Королю шел шестьдесят четвертый год. Он был крупным, заметно располневшим, лицо казалось краснее, чем на портретах, веки тяжелыми, однако больше всего запоминались глаза — светлые, выпуклые и неожиданно внимательные. Среди людей, увешанных орденами, шитьем и драгоценностями, сам он выглядел почти сдержанно, и от этого почему-то казался еще заметнее.

Я присела в реверансе, мысленно поблагодарив мадам Лефевр за три мучительных репетиции.

— Хавершем.

— Ваше величество.

— Норфолк, не так ли?

— Да, ваше величество.

— Хорошая земля. Очень хорошая. Что держите?

— Овец, ваше величество. Ячмень и пшеницу.

— Ячмень! — Король сразу оживился. — Вот видите. А мне говорят, будто цена зерна непременно должна упасть, потому что заключен мир. Вздор. Земля не знает, заключен мир или нет. Земля знает, хорошо ли с ней обращаются.

— Боюсь, ваше величество, мои арендаторы сказали бы то же самое о землевладельцах.

Король быстро посмотрел на него и вдруг улыбнулся.

— Верно. Совершенно верно. Ваши арендаторы умнее моих министров.

Артур поклонился, ничем не показав, что только что получил от короля комплимент весьма сомнительного свойства.

— Кок в Холкеме, — продолжал Георг. — Знаете его?

— Разумеется, ваше величество.

— Толковый человек. Репа, ячмень, клевер, пшеница. Все на глазах, все известно, а половина землевладельцев по-прежнему оставляет поле под паром и потом жалуется, что земля их не кормит. Я ему говорил: покажите им цифры. Люди верят цифрам, когда не желают верить здравому смыслу.

На последних словах взгляд короля переместился на меня и я тотчас склонила голову.

— Графиня Хавершем.

— Ваше величество.

Он смотрел на меня несколько мгновений, и мне показалось, что это длится гораздо дольше, чем было на самом деле.

— Да, — произнес он наконец. — Наслышан о вас.

Всего два слова. Я ждала продолжения, но его не последовало. Король еще раз посмотрел на меня, словно сверяя увиденное с чем-то уже известным, затем коротко кивнул.

— Берегите Норфолк, Хавершем. Хорошее графство. Очень хорошее. И ячмень берегите.

Следующие уже приближались, и нам пришлось отойти. И лишь оказавшись у высокого окна, где между шторами и колонной нашлось немного свободного места, я позволила себе выдохнуть.

— Ну вот, — произнес Артур. — Королевство устояло.

— Артур.

— Я тоже чрезвычайно этому рад.

— Он сказал, что обо мне наслышан.

— Я присутствовал.

— И?

— И я бы на вашем месте пока удовольствовался тем, что его величество знает ваше имя.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я.

— Именно поэтому и советую удовольствоваться.

Я укоризненно посмотрела на него.

— Король говорит такое каждой второй представленной даме?

— Нет. Каждой второй даме он говорит, что рад ее видеть, спрашивает о здоровье отца или вспоминает ее дядюшку. Если дама молода, может заметить, что она похожа на мать. Если стара — что давно ее не видел. С вами он не сделал ничего из перечисленного.

— Очень утешительно.

— Я и сегодня не ставил перед собой такой задачи.

— Не ищите сейчас ответа, Катрин. Здесь слишком много людей, которые с удовольствием заметят, что вы его ищете.

Я уже хотела возразить, но вместо этого снова посмотрела в сторону королевского кресла и почти сразу заметила Вэнса. Он стоял шагах в трех от короля, чуть позади и сбоку, там, где не задерживались люди, ожидавшие представления. На нем был темный придворный костюм, почти лишенный блеска, и среди золота, цветного бархата, лент и орденов эта сдержанность делала его заметнее многих.

Георг говорил с ним. Не обменивался любезностями, не принимал поклон — говорил, быстро и оживленно, подавшись вперед и дважды ткнув пальцем в воздух. Вэнс слушал, отвечал что-то короткое; король тотчас хлопнул ладонью по подлокотнику и продолжил.

— Катрин.

— Да?

— У вас сделалось лицо.

— Какое?

— То самое, с которым вы обычно обнаруживаете, что кто-то солгал вам в счетах.

Я отвернулась от короля.

— Лучше?

— Значительно. Теперь вы выглядите так, словно намерены солгать сами.

— Прекрасно. Значит, я наконец начинаю соответствовать месту.

Уголок его рта дрогнул, но ответить он не успел. У окна становилось тесно: следующая представленная семья уже отходила от короля, проход снова заполнялся людьми, и нас понемногу вытеснили к середине залы. Мимо протиснулся лакей с подносом, за ним проплыла пожилая дама в голубом атласе, вынудив Артура отступить перед ее обручами, а я едва успела подобрать шлейф, прежде чем на него наступил какой-то рассеянный джентльмен.

— Нам лучше отойти чуть дальше, — заметил Артур, предлагая мне руку.

Мы успели сделать всего несколько шагов, когда сквозь гул голосов донеслось знакомое:

— Дорогая!

Леди Уилкс пробиралась к нам через толпу в сиреневом атласе и жемчугах. Белые перья в ее прическе покачивались над головой при каждом шаге и были такой высоты, что рядом с ними мои собственные три показались верхом умеренности. Она ловко обогнула остановившихся посреди прохода джентльменов, переждала, пока перед ней протиснется встречная пара, каким-то чудом разминулась обручами еще с одной дамой и наконец добралась до нас.

— Безупречно. Решительно безупречно. — Леди Уилкс отступила на полшага и оглядела меня с головы до ног. — И я никому не скажу, что неделю назад этого платья еще не существовало. Мадам Лефевр заслуживает памятника.

— Передайте ей это непременно. Желательно после того, как я расплачусь.

— Нет, после того будет поздно. — Леди Уилкс поправила веером выбившийся локон у виска. — Господи, до чего же невозможно стоять в этих обручах. Каждый раз клянусь, что больше сюда не приеду, и каждый раз являюсь снова.

— Зачем?

Она посмотрела на меня так, словно вопрос был почти неприличным.

— Дорогая, потому что здесь бывают все. А тем, кто не бывает, следующие полгода приходится объяснять, почему их не было.

Я рассмеялась.

За спиной леди Уилкс как раз пытались разминуться две дамы, и попытка эта требовала от обеих такого сложного маневра, что разговор вокруг на несколько мгновений стих. Одна повернулась боком, вторая попятилась, зацепила обручами чей-то шлейф и остановилась с улыбкой, которой могла бы позавидовать мученица первых веков христианства. Лакей с подносом воспользовался заминкой, скользнул между ними и исчез прежде, чем дорога снова закрылась.

Леди Уилкс раскрыла веер и, прикрыв им нижнюю половину лица, сказала:

— Кстати, он здесь.

Спрашивать, о ком речь, мне не понадобилось.

— Я заметила.

— Заметили? Дорогая, его заметил весь двор. Он впервые появляется здесь и вместо того, чтобы с надлежащей скромностью держаться у стены, стоит возле кресла его величества и рассуждает с ним так, словно проделывает это по четвергам.

Она едва заметно повела веером. Вэнс по-прежнему находился у возвышения. Теперь рядом с ним стоял еще один мужчина, которого я не знала; король говорил обоим, но смотрел преимущественно на Вэнса.

— Леди Мортон уверяет, что он оказывает какие-то услуги казначейству, миссис Палмер клянется, будто он ссудил короне четверть миллиона, а сэр Хэмфри Вейн десять минут назад потребовал от меня объяснить, каким образом человек, который ни дня не заседал в парламенте, оказался в двух шагах от короля.

— И что вы ему ответили?

— Что деньги, дорогая, входят в те двери, у которых титулы иногда стучатся три поколения.

Она была так довольна собственной фразой, что я не стала портить ей удовольствие.

— И сэр Хэмфри?

— Обиделся. Следовательно, я попала в точку.

Ответить я не успела. Толпа возле дальней двери пришла в движение; несколько мужчин отступили в стороны, затем одна из дам торопливо оборвала разговор, кто-то за ее плечом поклонился, и эта волна медленно покатилась через залу к нам.

Леди Уилкс выглянула из-за веера.

— А вот теперь, дорогая, я вас оставлю.

— Почему?

— Потому что его королевское высочество идет сюда, а я уже достаточно стара, чтобы не стоять между принцем Уэльским и тем, к кому он направляется. — И она исчезла с удивительной для ее обручей быстротой.

Наследник действительно шел к нам. Я видела его прежде издали, однако вблизи первое впечатление оказалось сильнее. Ему не было еще сорока, но полнота уже изменила некогда красивое лицо. Одет он был великолепно — синий бархат, серебряное шитье, кружево, бриллианты на руках, — и все это каким-то образом не выглядело на нем чрезмерным. Он носил роскошь так же естественно, как Артур носил свой старый домашний халат: без малейшего сомнения в том, что именно так все и должно быть.

За ним держались трое джентльменов. Шагов за пять до нас принц едва заметно повернул голову, и все трое отстали.

— Хавершем.

Артур поклонился.

— Ваше королевское высочество.

— Я слышал, вы нынче женаты. Наконец-то обнаружил человека, способного удивить меня после тридцати лет знакомства.

— Боюсь, сэр, мне остается лишь сожалеть, что я так долго медлил.

— Не сожалейте. Я ценю редкие удовольствия.

Он повернулся ко мне, и я тотчас присела.

— Графиня Хавершем. Признаться, я давно желал быть вам представлен. Мой брат говорит о вас с такой настойчивостью, что я начинаю подозревать в нем способность к постоянству.

— Его высочество был чрезвычайно добр ко мне, сэр.

— Уильям добр ко всякому, кто имеет отношение к кораблям. Или к тому, чем на этих кораблях кормят людей.

Улыбка у него оказалась неожиданно обаятельной.

— Вы позволите?

Рука уже была протянута, я успела увидеть лицо Артура. Ни предупреждения, ни одобрения — только чуть приподнятая бровь.

— Для меня это честь, сэр.

Музыканты как раз начинали новый контрданс и слава богу. При дворе я предпочла бы пройти босиком по углям, чем выяснять, каким образом следует вальсировать в юбке шириной с обеденный стол; контрданс по крайней мере позволял двигаться мелкими фигурами, расходиться и снова сходиться, а главное — не требовал непрерывного разговора.

Первые такты принц молчал. Он двигался несколько тяжелее, чем можно было ожидать от человека, столько лет славившегося танцами, но все еще безошибочно. Когда фигура снова поставила нас рядом, он произнес:

— Уильям уверяет, будто вы кормите половину флота. Причем рассказывает об этом так, словно лично носит за вами корзины.

— Его высочество преувеличивает мои заслуги. Я поставляю сушеное мясо и овощи по контракту, сэр, как любой другой поставщик Адмиралтейства.

— Как любой другой? — В его голосе прозвучало неподдельное веселье. — Графиня, я знаю по имени трех поставщиков Адмиралтейства, и двое из них уже умерли. Вы решительно не похожи ни на одного.

Нас развела фигура. Я прошла между двумя парами, повернула, едва не задев чужие перья своими, и снова оказалась напротив него.

— Но Уильям занят вами вовсе не поэтому, — продолжил принц. — Вот что действительно любопытно.

— Не уверена, что понимаю вас, сэр.

— Понимаете. Но мне нравится ваша попытка.

Он дождался следующего движения и, когда мы оказались ближе, продолжил уже тише:

— Мой брат всю жизнь оставался моряком, даже находясь в десяти милях от воды. Фрегаты, офицеры, Вест-Индия, ром, женщины — порядок мог меняться, содержание никогда. А теперь он рассуждает о снабжении, вдовах матросов, стоимости угля и каких-то совершенно невыносимых цифрах.

— Возможно, он всегда об этом думал, сэр, но прежде не находил среди своих собеседников желающих слушать.

Принц посмотрел на меня внимательнее.

— Вы его защищаете.

— Нет, сэр. Я лишь не люблю, когда человеку приписывают перемену характера там, где он всего лишь перестал скрывать одну его сторону.

На этот раз он рассмеялся по-настоящему.

— Теперь понимаю.

— Что именно?

— Почему Уильям о вас говорит.

Музыка снова развела нас. Комплимент был произнесен так легко, почти небрежно, и все же я его услышала. Так же, как заметила два взгляда из-за плеча соседней пары и то, что одна из пожилых дам у стены уже шептала что-то подруге. Завтра половина Лондона будет знать, что принц Уэльский танцевал с новой графиней Хавершем, а послезавтра появится объяснение зачем.

— А что будете делать вы? — спросил принц, когда мы снова сошлись.

— Простите, сэр?

— С миром. Война закончена, флот сокращают, военные расходы тоже. Я полагаю, вы не из тех, кто станет сидеть у окна и оплакивать потерянные контракты.

— Не стану.

— Я так и думал.

— Люди не перестали есть оттого, что в Амьене поставили подписи.

Он улыбнулся.

— Удивительное утверждение. В Уайтхолле оно многих поставило бы в тупик.

— Тогда, вероятно, мне не следует произносить его в Уайтхолле.

— Напротив. Вам следует произносить его именно там.

Он сказал это все еще легко, однако я насторожилась. Следующая фигура снова заставила нас разойтись. Когда мы оказались рядом, голос его сделался почти ленивым.

— Бывайте у меня, графиня. В Карлтон-хаусе собирается множество чрезвычайно умных людей, — продолжил он, — и почти все они способны говорить часами, не сообщив ничего, чего нельзя было бы выразить в двух предложениях. Мне было бы приятно иногда видеть там человека с противоположным недостатком.

— Вы оказываете мне большую честь, сэр.

— Не преувеличивайте. Я всего лишь приглашаю вас на вечер, а не предлагаю государственную должность.

Улыбка его стала шире.

— Пока.

Я тоже улыбнулась, хотя последнее слово мне совершенно не понравилось.

— Тогда мне остается принять приглашение в том виде, в каком оно сделано.

— Разумно. Уильям не обманул: вы осторожны.

— Не помню, чтобы его высочество называл меня осторожной.

— Он не называл.

Фигура закончилась прежде, чем я успела решить, был ли это ответ или предупреждение. Принц подвел меня обратно к Артуру, поклонился и задержался лишь настолько, чтобы произнести:

— Надеюсь вскоре видеть вас, графиня.

— Ваше королевское высочество.

Он ушел, и несколько мгновений мы с Артуром молча смотрели ему вслед.

— Ну? — спросил муж.

— Он пригласил меня в Карлтон-хаус.

Артур подумал.

— Быстро.

— Сегодня вы уже второй человек, который считает необходимым сообщать мне очевидное.

— Простите. — Он оперся обеими руками на набалдашник трости. — Я полагал, что на это уйдет хотя бы год.

— Это должно меня успокоить?

— Ни в малейшей степени, — безжалостно ответил муж и едва слышно добавил, — не поворачивайтесь сразу.

— Почему?

— Потому что к нам идет ваш знакомый.

— Какой именно?

Но Артур не успел ответить, Вэнс был уже рядом. Вблизи его придворный костюм казался еще строже: темный, почти черный суконный фрак, белый жилет, безукоризненно повязанный галстук, никаких драгоценностей, кроме часов, цепочка которых едва виднелась у жилета. Среди мужчин, будто соревновавшихся друг с другом в количестве золота на квадратный дюйм, эта сдержанность невольно обращала на себя внимание.

— Леди Хавершем.

Он поклонился мне, затем повернулся к Артуру.

— Милорд. Мы, кажется, прежде не имели удовольствия быть представленными друг другу. Эшворт.

— Хавершем.

Артур ответил на поклон и оглядел его с обстоятельностью, которая у другого человека могла бы показаться невежливой, но у него почему-то всегда сходила за рассеянность.

— Впрочем, ваше имя мне знакомо.

— Надеюсь, милорд, не настолько хорошо, чтобы лишить меня возможности произвести собственное впечатление.

— В моем возрасте, лорд Эшворт, человек уже редко позволяет чужому мнению избавить себя от этого труда.

— Рад это слышать.

Они обменялись взглядами, и мне отчего-то показалось, что за эти несколько совершенно учтивых фраз оба успели узнать друг о друге больше, чем собирались показать.

Затем Вэнс снова повернулся ко мне.

— Миледи, позволите просить у вас следующий танец?

И вот здесь мне следовало отказаться. Поводов хватало с избытком: ноги уже ныли, обручи после нескольких часов стояния начинали по-настоящему резать бока, а шлейф трижды наступали те, кто имел несчастье приблизиться ко мне сзади. Артур находился в двух шагах и не сказал бы ни слова, если бы я сослалась на одну из этих причин, но я все же протянула руку.

— Позволю.

Музыканты уже брали первые такты. Рядом со мной молодая дама в розовом торопливо оправляла перчатку, ее кавалер что-то шепнул и тут же замолчал, заметив нас. Чуть дальше повернула голову леди Мортон. Еще одна дама, имени которой я не знала, проводила Вэнса лорнетом до самого нашего места в фигуре.

Разумеется. Полчаса назад я танцевала с наследником, теперь с человеком, которого весь двор обсуждал с момента его появления возле королевского кресла. К утру мне, вероятно, припишут политическую партию и любовную связь.

Первую фигуру мы прошли молча. Приходилось следить за каждым шагом: придворные обручи требовали куда больше места, чем обычное платье, а пары стояли теснее, чем хотелось бы. Я дважды едва не задела юбкой соседнюю даму, один раз почувствовала, как чужой шлейф скользнул по моему, и только благодаря руке Вэнса, вовремя оказавшейся под моими пальцами, не наступила на собственный подол при повороте.

Когда фигура снова поставила нас рядом, он негромко произнес:

— Вы сердитесь на меня.

— Что заставило вас так решить?

— Вы еще ни разу не улыбнулись.

Я повернула голову ровно настолько, насколько позволяла фигура.

— Не знала, что это входит в обязанности вашей партнерши.

— Ни в коем случае.

— Значит, вы жалуетесь?

— Скорее пытаюсь понять, чем заслужил перемену.

Нас снова развели. Между нами оказалось сразу четыре человека, и несколько тактов я видела Вэнса только урывками: темное плечо за белым пером, профиль между двумя высокими прическами, руку, которую он протянул другой даме по рисунку танца. Когда мы вновь сошлись, выражение его лица оставалось таким же спокойным.

— Возможно, никакой перемены нет.

— Боюсь, миледи, это было бы еще менее лестно.

— Вы слишком требовательны, лорд Эшворт.

— Скорее слишком уверен в собственной наблюдательности.

— Опасное качество.

— Лишь до тех пор, пока мне не докажут, что я ошибся.

Он успел произнести последнее слово прежде, чем музыка снова заставила нас отвернуться друг от друга. Я почувствовала, как край обруча уперся в чужую юбку, торопливо сместилась на полшага и услышала сзади тихое раздраженное шуршание шелка. Мадам Лефевр могла сколько угодно утверждать, что к придворному платью привыкают; лично я начинала подозревать, что все женщины в этой зале просто годами совершенствовали умение страдать с достоинством.

При следующем сближении я спросила:

— Вы всегда предупреждаете людей заранее?

Вэнс чуть приподнял бровь.

— О чем именно?

— Чтобы они не составляли о вас слишком хорошего мнения.

— Только тех, чье мнение мне небезразлично.

Ответ прозвучал так тихо, что я едва не решила, будто ослышалась. Но он смотрел прямо на меня, и в нескольких шагах от нас леди Мортон как раз перестала слушать своего кавалера.

— Опасная оговорка, милорд.

— Боюсь, это вовсе не была оговорка.

Музыка увела его от меня прежде, чем пришлось отвечать, и я была за это почти благодарна.

Следующая фигура оказалась сложнее. Пары менялись местами, приходилось проходить между двумя рядами, поворачиваться, не задев чужие обручи, и в какой-то момент шлейф дернулся у меня за спиной. Я машинально замедлила шаг. Вэнс заметил первым. Он не обернулся и не сделал ничего, что могло бы привлечь внимание, только чуть изменил направление, дав мне лишние полшага пространства, и ткань освободилась.

— Вы видели меня возле короля, — произнес он.

— Вас видела вся зала.

— Это несколько утешает.

— Напрасно. Леди Мортон уже определила вас в казначейство, миссис Палмер ссудила от вашего имени короне четверть миллиона, а сэр Хэмфри Вейн возмущен тем, что вы добрались до королевского кресла, не просидев ни дня в парламенте.

Он рассмеялся негромко, и две головы в соседнем ряду тут же повернулись в нашу сторону.

— Последнее действительно непростительно.

— Я тоже так подумала.

Мы поменялись местами с соседней парой. Его ладонь снова легла под мою, на этот раз чуть дольше, пока фигура не позволила разойтись.

— А вы, графиня? — спросил он. — Какое объяснение выбрали вы?

Вопрос прозвучал почти лениво, но глаза у него не улыбались.

— Пока никакого.

— Не верю.

— Это уже ваша забота.

— Справедливо.

На несколько мгновений разговор оборвался. Рядом прошла другая пара; высокий кавалер едва не задел меня локтем, извинился одними губами, а за его плечом я увидела короля, все еще окруженного людьми. Вэнс тоже машинально взглянул туда, и этого короткого движения оказалось достаточно.

— Его величество питает слабость к механизмам. Часы, модели, сельскохозяйственные машины... Покажите ему устройство, назначение которого не очевидно с первого взгляда, и все остальное на некоторое время перестанет существовать.

— И вы показываете ему устройства?

— Иногда объясняю те, что показывают другие.

Это была правда и именно поэтому она раздражала сильнее лжи. Я уже научилась узнавать эту его манеру: дать ответ совершенно точный, без единого ложного слова, и оставить за ним ровно столько пустого пространства, сколько потребуется, чтобы спрятать самое важное.

— Очень удобный ответ.

— Я старался.

— Нет. Если бы старались, придумали бы ложь.

На этот раз он перестал улыбаться. Нас опять развела фигура, но взгляд он отвел не сразу, и несколько шагов мы продолжали смотреть друг на друга через плечи танцующих между нами людей.

Когда снова встретились, Вэнс спросил:

— Вы предпочли бы?

— По крайней мере, я знала бы, что вы намерены меня обмануть.

— А теперь?

Я задержалась на долю секунды, едва не пропустив движение, и его пальцы тут же коснулись моих, направляя дальше. Совсем легко, так, чтобы никто вокруг не заметил ни ошибки, ни помощи.

— Теперь я знаю только, что вы не намерены говорить мне все.

— Это уже довольно много.

— Для вас, возможно.

Он смотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость.

— Для вас тоже.

Музыка оборвалась на последнем аккорде, вокруг зашуршали юбки и одновременно склонились головы. Он поклонился, я присела, осторожно удерживая равновесие на уставших ногах, а когда выпрямилась, почувствовала, как обручи снова неприятно впились в бока.

Обратно к Артуру мы шли медленно, вынужденные лавировать между расходившимися парами. Мне дважды пришлось подбирать шлейф, чтобы не дать на него наступить, а один лакей с пустым подносом застыл у колонны, пропуская нас, хотя места рядом оставалось ровно столько, чтобы пройти боком.

— Вы так и не спросили, — сказал Вэнс негромко.

Я повернула к нему голову.

— О чем?

— О том, о чем хотели спросить весь танец.

Вот теперь я улыбнулась.

— А вы так и не предложили ответить.

Он тоже улыбнулся, но взгляд остался серьезным.

— Значит, сегодня мы оба проявили редкое благоразумие.

— Не уверена, что именно так это называется.

— Дайте мне время, миледи.

— На что? — Фраза отозвалась слишком знакомо.

До Артура оставалось всего несколько шагов, и Вэнс чуть замедлил шаг — ровно настолько, чтобы это заметила я и не заметил никто другой.

— На то, чтобы однажды ответить прежде, чем вы успеете задать вопрос.

У самого Артура он остановился и поклонился ему, затем мне.

— Благодарю вас за танец, графиня.

— Милорд.

Он повернулся, сделал два шага и вдруг задержался, словно вспомнил что-то, чего не следовало оставлять несказанным.

— И еще одно, миледи.

Я ждала.

— Просьба не составлять обо мне слишком дурного мнения прежде срока. С хорошим, как выяснилось, я уже опоздал.

— Это зависит от вас, лорд Эшворт.

— Боюсь, именно это меня и тревожит.

Он поклонился еще раз и ушел. Я смотрела ему вслед, пока темный фрак не исчез между синим бархатом и золотым шитьем придворных, и лишь тогда заметила, что Артур тоже провожает его взглядом.

— Ни слова, — сказала я.

— Я ничего не сказал.

— Но собирались.

— Уже передумал. Это гораздо занимательнее.

Я повернулась к нему.

— Артур.

— Молчу.

Он действительно замолчал, а я оглядела зал, обратив внимание, что королевское кресло опустело. Люди, еще недавно державшиеся возле него, пришли в движение; один из камергеров прошел к дверям, за ним потянулись придворные, и по зале прокатился едва заметный шорох, который означал больше всякого объявления. Его величество уехал.

— Домой? — предложила я, взяв Артура под руку.

— Уже?

— Я была представлена королю, приглашена будущим королем в Карлтон-хаус, и протанцевала половину вечера в сооружении, которое шире нашей кареты. Если останусь еще на час, боюсь, монархия потребует от меня чего-нибудь совсем неприличного.

Артур задумчиво оглядел залу.

— В таком случае действительно не стоит рисковать.





Глава 2


К завтраку я спустилась позже обыкновенного и еще с лестницы услышала голос Эдмунда. Он говорил торопливо, спеша рассказать все накопившее за день, опасаясь, что взрослые разойдутся прежде, чем он успеет сообщить хотя бы половину.

Артур уже сидел за столом с газетой. Кофейник стоял возле его локтя, рядом остывало яйцо, к которому он, судя по всему, так и не притронулся, а Эдмунд устроился напротив и при моем появлении немедленно выпрямился, как учил мистер Эймс.

— Миледи!

Выдержать требуемую наставником паузу ему удалось ровно до тех пор, пока я не дошла до стола.

— Пегги сказала, что вы вернулись, когда все уже спали. И что на вас было платье, в котором нельзя пройти в дверь.

Я села, принимая от миссис Грант чашку.

— Пегги преувеличивает. Пройти можно. Боком.

Эдмунд посмотрел на меня с таким недоверием, словно подозревал, что взрослые опять придумали нечто совершенно бессмысленное и теперь сообща пытаются убедить его в обратном.

— Зачем такое платье?

— Затем, сэр, — отозвался Артур из-за газеты, — что при дворе не переменяли правил со времен, когда ваш дед был мальчишкой, а мой дед считал себя молодым человеком. Придворные правила меняются медленнее всего прочего, потому и живут так долго.

— Но если в дверь неудобно...

— Не ищите разумного объяснения там, где достаточно обычая. Сбережете массу времени.

Газета тихо шелестнула. Я отпила кофе, скрывая улыбку, а Эдмунд еще некоторое время обдумывал услышанное и, судя по лицу, остался совершенно не удовлетворен.

На тем временем столе появились горячие булочки, масло и блюдо с ветчиной. Эдмунд дождался, пока миссис Грант отойдет, и немедленно вернулся к событиям вчерашнего дня. Он видел из окна точильщика с большим колесом, женщину с корзиной рыбы на голове и двух собак, которые подрались возле соседнего крыльца. Одна была черная, другая рыжая; победила рыжая, хотя черная была больше.

— Следовательно, размер не всегда решает дело, — заметил Артур.

— Черная просто испугалась.

— Тем более. Полезное наблюдение для будущего графа.

Я намазывала булочку маслом и слушала их вполуха. Ничего важного не происходило, никто не приносил писем, не требовал решений и не сообщал новостей, способных изменить наши планы. После последних недель подобные четверть часа начинали казаться почти роскошью.

Наконец Артур сложил газету, тщательно пригладил ее ладонью и положил возле тарелки.

— Сэр, у меня для вас известие. Сегодня после полудня мы едем с визитами.

Эдмунд перестал жевать.

— Все вместе?

— Все вместе. И главным лицом будете вы.

Это известие понравилось ему значительно меньше истории о собаках.

— А что я должен делать?

— Ничего такого, чего вы уже не умеете. Войти, поклониться и молчать, пока к вам не обратятся.

— Все время?

— Если вам необычайно повезет.

Я подняла глаза на Артура.

— Милорд.

— Я готовлю мальчика к действительности, Катрин. — Он снова обратился к внуку. — Отвечайте, если спросят. Коротко и правду.

— А если спросят то, чего я не знаю?

— Тогда так и скажите: не знаю. Это гораздо приличнее, чем выдумывать, и избавляет от множества неприятностей впоследствии...

Выехали в первом часу. Лондонский апрель наконец расщедрился: солнце пробивалось сквозь дым, мостовые подсохли, и город, еще три дня назад серый и мокрый, выглядел почти приветливо. В открытых дверях лавок выставляли товар, мальчишка с метлой расчищал перед экипажами грязь на перекрестке, возле Сент-Джеймс-стрит торговка первоцветами протягивала прохожим маленькие букетики.

Эдмунд сидел у окна, вцепившись пальцами в ременную петлю, и требовал объяснений почти без передышки. Почему тот человек несет доску на голове? Что написано на красной вывеске? Почему у лошади хвост завязан? Кто живет в таком большом доме?

К Ганновер-сквер Артур успел ответить на двадцать вопросов и дважды пригрозить внуку, что двадцать первый будет облагаться пошлиной.

Дом леди Хартфилд оказался первым. В ее гостиной время, казалось, остановилось лет тридцать назад. Спинки кресел были слишком прямыми, шелк на стенах выцвел там, куда много лет попадало солнце, а среди портретов в золоченых рамах я насчитала не меньше четырех военных в мундирах разных эпох. Возле камина стояла ширма с китайскими птицами, одна из которых лишилась половины хвоста, и никто, похоже, не считал это достаточной причиной заменить ее новой.

Сама хозяйка оказалась крошечной старушкой в чепце, из-под которого выбивались совершенно белые букли. Она была глуховата и потому говорила громче, чем, вероятно, полагала.

— Хавершем! До чего же вы постарели.

— Взаимно, леди Хартфилд.

— Вот и прекрасно. Терпеть не могу, когда люди притворяются, будто ничего не замечают. Садитесь.

Артур представил меня, потом Эдмунда. Мальчик поклонился очень старательно, выпрямился и замер, уставившись на старушку, впрочем как и мы все.

Леди Хартфилд молчала так долго, что я уже испугалась, не сделалось ли ей дурно. Потом подалась вперед, всматриваясь в мальчика подслеповатыми глазами, и поманила рукой.

— Ближе. Ближе, дитя, я плохо вижу.

Эдмунд сделал шаг.

— Еще.

Он подошел почти вплотную, и она тотчас положила ладонь ему на голову. Я увидела, как он напрягся. Дома Эдмунд уворачивался даже от Пегги, если та пыталась пригладить ему волосы без предупреждения, но сейчас не отступил. Только пальцы, лежавшие вдоль шва панталон, сжались в кулак.

— Чарльз, — сказала леди Хартфилд.

Артур не сразу ответил.

— Да.

— Совершенно Чарльз. Тот же лоб и здесь... — Она коснулась пальцем виска мальчика. — Он приезжал сюда с матерью, вашей второй супругой. Ему было шесть или семь лет и он опрокинул у меня вазу. Китайскую, между прочим. Я чрезвычайно рассердилась.

— Простите, — неожиданно сказал Эдмунд.

Старуха уставилась на него, потом расхохоталась.

— А вы-то тут при чем, сэр? Ваш отец разбил, ваш отец пусть и отвечает. Правда, несколько поздно предъявлять ему счет.

Дальше леди Хартфилд говорила долго и совершенно не заботилась о последовательности. Покойная сестра каким-то образом привела ее к нынешним докторам, доктора к Чарльзу, который однажды свалился с пони в ее парке и не заплакал, Чарльз к войне, а война к миру, который она, по собственным подсчетам, застала уже четвертый раз и потому не собиралась особенно ему доверять.

Эдмунду позволили сесть. Он сидел прямо, сложив руки на коленях, и слушал рассказы об отце в те годы, когда того еще никто не считал ни погибшим, ни бесчестным. Один раз повернулся к Артуру, словно хотел о чем-то спросить, но передумал.

Спустя час, выслушав по второму кругу про докторов и вредную сестру, леди Хартфилд, прощаясь, задержала мою руку.

— Берегите его.

Я проследила за ее взглядом и обнаружила, что речь идет вовсе не об Эдмунде.

— Он выглядит бодрее, чем в прошлый раз, а это в наши годы означает, что кто-то за ним ходит.

— Леди Хартфилд, — возмутился Артур, — я стою в двух шагах и...

— Вот и стойте. Вам полезно, — прервала его старушка, шепнув мне пару наставлений, от которых особо чувствительные дамы непременно рухнули бы в обморок...

К сэру Уильяму Ноллису мы попали к трем часам, и это был единственный дом, где я действительно отдохнула. Он встретил нас в холле, не дожидаясь, пока лакей успеет доложить, и обрадовался Артуру так шумно, что Эдмунд от неожиданности попятился.

— Хавершем! И графиня! Превосходно, превосходно. Я как раз третий день собираюсь вам писать и все откладываю... Так вот, он какой.

Последнее относилось к Эдмунду. Сэр Уильям оглядел его и вдруг присел перед мальчиком на корточки, чего, подозреваю, в этом доме не проделывали по меньшей мере лет двадцать.

— Сэр. Как вас зовут?

— Эдмунд Хавершем.

— Отменное имя. Скажите, сэр, вы когда-нибудь видели барометр?

Эдмунд посмотрел на деда. Артур едва заметно кивнул.

— Нет, сэр.

— Тогда идемте. Без этого дальнейшее образование совершенно невозможно.

Следующие полчаса они провели возле высокого шкафа красного дерева в углу гостиной. Сэр Уильям стучал ногтем по стеклу, показывал медную шкалу и объяснял, куда движется стрелка и почему сегодня утром она поползла вниз. К вечеру по его уверениям, непременно должен был пойти дождь, и он готов был держать пари с кем угодно, включая самого Господа, если тот предложит достаточно хорошие условия.

Эдмунд слушал, приоткрыв рот, а потом получил разрешение постучать по стеклу сам.

Мы с Артуром сидели у камина. Мне принесли чай, Артуру мадеру, но сэр Уильям, продолжая образование наследника Хавершемов, умудрялся одновременно вести разговор с нами.

— Известь? Прямо на месте жжете?

— Прямо на месте. Мел свой, две ямы. Печь поставили в марте.

— И держит?

— Первую пробу сделали. Держит.

— Ага!

Он резко обернулся к нам и совершенно забыл про ученика.

— Вот вам, Хавершем, и весь секрет. Ваша супруга не покупает то, что можно выкопать. Я толковал это Мортону два года кряду, а он выписывал камень из Йоркшира и разорился на одной перевозке...

За его спиной раздалось настойчивое постукивание, сэр Уильям вздрогнул.

— Сэр! Не так сильно. Он у меня один.

Эдмунд поспешно отнял палец.

— Простите, сэр.

— Ничего, ничего. Стучите, только слабее. Прибор должен предсказывать дождь, а не переживать землетрясение.

К концу визита Эдмунд уже знал каждую надпись на шкале, сэр Уильям успел расспросить меня о канале, кирпиче, меловых ямах и почему-то о цене овса в Хавершеме.

И только в карете я сообразила, что и здесь говорили о чем угодно, но никто не спросил, каким образом сын Чарльза Хавершема оказался в Филадельфии.

А вот у Кавендишей все было иначе. Дом на Пикадилли встретил нас безупречной прохладой. Нас провели через две гостиные, доложили, приняли и усадили с точностью, с какой хорошо заведенные часы отбивают четверти. Чай подали в фарфоре такой тонкости, что сквозь стенки чашки просвечивал огонь камина; рядом стояли тарелки с маленькими пирожными и сандвичами, но поднос почему-то обошел Эдмунда.

— Графиня. Мы с мужем чрезвычайно рады. Милорд, вы прекрасно выглядите. Как находите нынешнюю весну?

— Мокрой, — сказал Артур.

— Совершенно мокрой. У нас в Дербишире, говорят, до сих пор не просохли дороги.

Разговор перешел к дорогам, от них к миру, затем к французским модисткам, которые, по мнению леди Кавендиш, за девять лет войны так и не придумали ничего, ради чего стоило бы пересекать Ла-Манш.

Эдмунда представили в самом начале, ему кивнули, и после этого он перестал существовать. Он сидел на краешке слишком высокого для него стула, не доставая ногами до пола, и молчал. Сначала смотрел на взрослых, потом на часы, потом на серебряную корзинку с печеньем, стоявшую в двух шагах. Я выдержала еще минуту, протянула руку, взяла печенье и положила на маленькую тарелку.

— Сэр.

Эдмунд посмотрел сначала на меня, потом на хозяйку и, осторожно взяв печенье, проговорил:

— Благодарю вас, миледи.

Леди Кавендиш улыбнулась так, словно ничего не заметила, я ответила ей тем же; и еще несколько секунд мы обе делали вид, что единственным предметом нашего внимания остается разговор о Париже.

Однако она продолжала разглядывать мальчика, делая это с безупречной осторожностью: поверх чашки, в короткие паузы между фразами, пока ее супруг рассуждал о цене лошадей. Лицо у нее при этом было такое, с каким рассматривают вещь сомнительного происхождения в лавке древностей: не то подлинник, не то искусная подделка; спрашивать неловко, а поверить еще труднее.

— Сколько же ему лет? — спросила она наконец.

— Пятый год, — ответил Артур.

— Как удачно. В этом возрасте дети еще не помнят ничего дурного. — Сказано это было с самой мягкой улыбкой.

— Напротив, леди Кавендиш. В этом возрасте они помнят решительно все, и притом гораздо точнее нас с вами. Просто пока не умеют этим воспользоваться.

Эдмунд перестал жевать печенье, и на несколько мгновений стало слышно, как в камине осыпается уголь.

— Какая любопытная мысль, — наконец произнесла хозяйка и до окончания нашего визита не проронила больше ни слова.

Уходили мы четвертью часа позже, чем полагалось бы для холодного визита и минут на десять раньше, чем для теплого. У дверей леди Кавендиш сказала, что непременно ждет нас снова, и я поверила ей ровно настолько, насколько она того желала.

Лакей еще не успел закрыть дверцу кареты, когда Эдмунд сообщил:

— Мне там не понравилось.

— Мне тоже, — отозвался Артур.

Мальчик удивленно посмотрел на него.

— А зачем мы тогда сидели?

— Потому что, сэр, однажды вам придется сидеть в подобных гостиных без меня. Полезно заранее знать, какие из них вам не нравятся.

— Я могу туда не ездить.

— Когда станете графом, иногда сможете.

Эдмунд немного подумал.

— А сейчас?

— Сейчас вы всего лишь наследник. У наследников значительно меньше свободы. — Ответил граф, Эдмунд с шумом выдохнул, видимо, осознавая всю несправедливость этого мира, я же отвернулась к окну, чтобы он не увидел моей улыбки.

Лорд Дакрс жил на Гросвенор-стрит и принял нас в кабинете, а не в гостиной, что само по себе обещало разговор без лишних кружев.

Он был ровесником Артура, может быть, годом или двумя старше: грузный, красный, с распухшей подагрической рукой, лежавшей на подлокотнике как отдельный предмет. Возле его кресла стояла низкая скамеечка для больной ноги, на столике громоздились письма, газеты, два пузырька с лекарством и тарелка с печеньем, к которому хозяин явно не притрагивался.

При нашем появлении он даже не попытался встать.

— Хавершем. Простите, не поднимаюсь. Нога.

— Не трудитесь, Дакрс. Я и сам поднимаюсь через раз.

— Врете. Вы бодры, как жеребец, и это меня раздражает.

Он оглядел меня, затем Эдмунда.

— Стало быть, вот он.

— Эдмунд Хавершем, сын покойного Чарльза.

Мальчик поклонился. Дакрс смотрел на него долго, не пытаясь скрыть интереса, и я почувствовала, как Эдмунд рядом со мной весь подобрался. За один день он уже научился отличать людей, которые смотрели на него потому, что видели Чарльза, от тех, кто пытался решить, действительно ли он его сын.

— Ступайте-ка, сэр, поглядите в окно, — наконец сказал Дакрс. — Там внизу лошадей проводят. Гнедая — моя, и лучшей вы в Лондоне сегодня не увидите.

— Сегодня? — переспросил Артур.

— Молчите, Хавершем.

Эдмунд посмотрел на деда, получил разрешение и отправился к окну.

— Хавершем, мы знакомы сорок лет, поэтому я скажу без обиняков. Женщина является из-за океана с ребенком и бумагами, а вы объявляете мальчика наследником. Не слишком ли скоро?

— Не слишком, — спокойно ответил Артур. — Я отправил в Филадельфию человека. Он проверил записи на месте и привез заверенные выписки.

— Бумаги подделывают.

— Именно поэтому я и послал человека их проверять.

— И все же...

— И все же, Дакрс, сомневаетесь вы не в бумагах. Вы сомневаетесь в моем рассудке. Полагаете, что старик остался без наследника, обрадовался и поверил в первого подходящего. — Артур говорил, не повышая голоса. — Позвольте вас успокоить: рассудок мой при мне, и распоряжаться им я намерен самостоятельно, пока жив. Как и всем прочим, что мне принадлежит.

— Полно. Я спросил, вы ответили. И спросил я потому, что вы мне не безразличны. Прочие промолчат, а думать будут то же самое.

— Знаю.

— Вот и славно.

Он повернулся ко мне.

— А вы что скажете, графиня?

— Только то, милорд, что мальчик четвертый месяц живет в доме своего деда и за это время я не обнаружила в нем ни единой черты, которой прежде не замечала у его сиятельства, включая скверные.

Дакрс несколько мгновений смотрел на меня, словно решая, следует ли оскорбиться, затем расхохотался так громко, что Эдмунд у окна обернулся. Смех почти сразу перешел в кашель; мужчина сердито отмахнулся от Артура, потянувшегося было к графину, сам налил себе воды и только после нескольких глотков снова обрел способность говорить.

— Хавершем, где вы ее взяли?

Артур на пару секунд задумался, будто вопрос требовал обстоятельного ответа и бросив на меня быстрый взгляд, ответил:

— В Норфолке. Совершенно случайно.

— И вам позволили оставить?

— Как видите.

Я уже собиралась заметить, что присутствую при этом разговоре, когда от окна донесся голос Эдмунда:

— Сэр, ваша гнедая хромает.

Дакрс еще улыбался.

— Что?

— Гнедая, сэр. Та, которую вы показывали. Она хромает на левую переднюю.

Старик повернул голову к окну.

— С чего вы взяли?

— Она ее бережет. Наша Бесси так же ставила ногу, когда наколола копыто.

Дакрс нахмурился, несколько секунд всматривался в мальчика, затем уперся ладонями в подлокотники и начал подниматься. Получилось не сразу, однако от помощи Артура он отказался одним взглядом и все-таки добрался до окна.

— Проклятье.

— Я предупреждал вас насчет рассудка, — насмешливо заметил Артур.

— Молчите, Хавершем, — буркнул Дакрс и когда мы уходили, я услышала, как старик требовал послать в конюшню и немедленно выяснить, что с гнедой.

Домой мы возвращались в шестом часу вечера. Эдмунд продержался до первого поворота, потом сполз по сиденью, привалился к моему боку и я поняла, что на этом его запас мужества окончательно иссяк.

— Устали, сэр? — спросил Артур.

— Нет.

— Врете.

— Немножко.

— Я тоже.

Артур переложил трость на другую сторону, освобождая мальчику место для ног.

— Быть наследником, сэр, утомительное занятие. Вас будут разглядывать, о вас будут спрашивать, а некоторые станут искать в вас изъян просто потому, что им будет приятно его найти. Быть хозяином еще труднее: тогда придется отвечать не только за себя одного.

Эдмунд смотрел на него снизу вверх.

— Я не хочу.

— И правильно. Кто хочет, тот обыкновенно плохой хозяин. — Артур помолчал. — Но пока вам нечего опасаться, потому что вы не один. Я рядом и миледи, а миледи, доложу вам, страшнее меня.

Эдмунд слабо улыбнулся, повозился, устраиваясь удобнее, и через несколько минут заснул, прижавшись щекой к моему рукаву.

Артур некоторое время смотрел на него, потом едва слышно произнес:

— Ни один. Никто не поинтересовался, почему мой погибший сын, пять лет прожил в Филадельфии.

— Я заметила, — согласилась я, глядя в окно, где мимо ползли фасады, лавки, вывески, и думала. Письма были отправлены Форду в марте. Две пачки: те, что писал Чарльзу «любезный кузен», и те, что Чарльз писал отцу и не отправил. Несколько листов, за которыми стояла контрабанда, торговля с неприятелем и мнимая смерть наследника древнего рода.

С тех пор Ярмут уехал во Францию, графиня Уэстморленд слегла с мигренями, а герцога Кентского отправили губернатором в Гибралтар «в знак высочайшего доверия».

И ни одна из этих новостей не потянула за собой имени Хавершемов. Я не знала, следует ли мне быть благодарной Форду или тревожиться еще сильнее. Человек, который держит у себя такие бумаги и не дает им ходу, оказывает услугу ровно до той минуты, пока ему это удобно.

Дома Эдмунда пришлось будить. Он открыл глаза, уверенно заявил, что вовсе не спал, но все же позволил Пегги увести себя наверх.

Я же поднялась в кабинет и написала три строки, не поставив ни имени, ни подписи: дама, которой однажды показывали каменных рыцарей, просит уделить ей полчаса.

Дик отвез записку в тот же вечер.





Глава 3


Финч явился к семи, за час до ужина, довольный собой настолько, что это было заметно еще с порога. Он держался, как всегда, безукоризненно, но стоило ему поставить портфель у кресла и снять очки, как уголки рта все-таки дрогнули.

— Миледи. У меня к вам известия, и оба, полагаю, вас порадуют.

Я отставила чашку и устроилась удобнее.

— Начинайте с того, которое меньше.

— Тогда начну с мистера Вэнса.

— Он ответил?

— Ответил, миледи. Вернее, ответил его поверенный, мистер Кросс, — Финч раскрыл портфель и достал сложенный лист, лежавший поверх остальных бумаг. — Наше предложение не отклонено. Однако оно и не принято. Мистер Вэнс не оспаривает ни цены, ни условий и собственных не выдвигает.

— И что же он делает?

— Предлагает встретиться. — Финч поднял на меня глаза поверх очков. — Лично. Мистер Кросс особо подчеркнул это слово. Мистер Вэнс желал бы обсудить дело с вами.

Я несколько мгновений смотрела на письмо в его руке.

— Что вы ему ответили?

— Что доложу вам и что решение остается за вами.

— Да... вы правильно сделали. Пока ничего не отвечайте.

— Как прикажете.

Он сделал короткую пометку на полях, убрал письмо и заметно оживился. Если первая новость его занимала, то второй он явно гордился.

— А теперь, миледи, прошу позволения изложить все несколько подробнее. Оно того стоит.

— Излагайте.

— Помните ваше поручение относительно привилегии мистера Уатта?

— Помню. Вы писали, что дело затягивается.

— Затягивалось, миледи, по причине, которая теперь кажется мне почти смешной.

Финч снял очки, протер их краем платка и только после этого продолжил:

— Я искал не там. Полагал, что речь идет об обыкновенной привилегии, каких выправляют по три сотни в год, и рылся в реестрах. Между тем срок защиты мистера Уатта был в свое время продлен особым актом парламента.

Я уже догадалась, к чему он ведет.

— И?

Финч выдержал паузу, явно не желая лишать себя удовольствия произнести главное.

— И срок истек, миледи. В январе тысяча восьмисотого года.

— Больше двух лет назад, — задумчиво протянула я, откидываясь на спинку кресла.

— Именно так.

— И все это время...

— И все это время, миледи, механики продолжают сторониться устройства, которое уже не защищено прежней привилегией. Я навел справки у двух знакомых стряпчих в Бирмингеме, и оба сказали одно и то же: среди людей закона об этом знают. Среди мастеровых далеко не все. — Он снова надел очки. — Мастеровой не читает парламентских актов. Зато прекрасно помнит, что двадцать лет всякого, кто брался за подобную машину без дозволения, могли разорить тяжбой.

Я поднялась и прошлась вдоль стола. Двадцать лет — срок достаточный, чтобы запрет успел пережить самого себя.

— Мистер Финч, достаньте мне заверенную выписку из этого акта. А лучше три.

— Уже заказал, миледи.

— Вы становитесь невыносимы, — усмехнулась я, обернувшись.

— Стараюсь, миледи, — Финч довольно улыбнулся и поднялся с кресла. — Завтра выписки будут у вас. Позвольте откланяться: в восемь я обещал быть у Линча, а он живет в Клеркенвелле и не прощает опозданий.

— До завтра, мистер Финч.

Проводив поверенного, я сделала несколько записей в блокноте, закрыла его и спустилась в столовую.

Стол в этот вечер накрыли на четверых. Мэри вернулась из Кента накануне ночью и весь день провела в Саутуорке, так что увиделись мы только теперь. Она вошла в темно-зеленом платье, скромном, но сшитом хорошей портнихой, и я в который раз поймала себя на том, что не узнаю в ней ту девушку, которая почти год назад чистила мне башмаки и не умела написать собственного имени.

— Миледи. Милорд.

Артур кивнул ей с той же обстоятельностью, с какой кивал бы супруге соседа-сквайра, и, к моему изумлению, сам придвинул ей стул.

— Садитесь, мисс Мэри. И рассказывайте. Я живу в этом доме вторую неделю, и все, что мне сообщают, касается либо кирпича, либо августейших особ. Мне решительно недостает чего-нибудь человеческого.

— Боюсь, милорд, у меня одни кентские новости.

— Превосходно. Кент дальше Норфолка и не имеет ко мне ни малейшего отношения. Именно то, что нужно.

Но беседу пришлось ненадолго отложить и воздать должное ужину. Сегодня нам подали суп, затем вареную баранину с каперсами, пирог с голубями и блюдо молодой моркови, которую миссис Грант добыла где-то на рынке и сообщила об этом с гордостью полководца. Эдмунд, проспавший после визитов два часа кряду, был совершенно свеж и первые четверть часа не давал никому вставить слова, требуя объяснить, откуда барометр знает про дождь.

Артур объяснял терпеливо, потом попытался переложить эту обязанность на меня, и к концу супа мы все-таки пообещали купить барометр, причем Эдмунд настоял, чтобы тот был «совсем настоящий», а не игрушечный. Только когда его увели наверх, мы вернулись к прерванной теме.

— Итак, — сказал Артур, и я мысленно отметила, что он произносит это всякий раз, когда собирается слушать долго. — Венчание.

Мэри порозовела.

— Обвенчались, милорд. В прошлый вторник, в Мейдстоне.

— Матушка ваша долго упрямилась?

— Полгода, милорд. Сперва отказала наотрез. Потом соглашалась через день. Потом снова отказывала. Мистер Портер все это терпеливо сносил, будто ждать — его обыкновенное занятие. Впрочем, он ведь аптекарь, ему привычно ждать, пока настойки настоятся.

Артур фыркнул.

— И чем же он ее взял?

— Вывеской.

— Как?

— Заказал новую вывеску, милорд, — Мэри отложила вилку. — «Портер и Кларк, аптека и кондитерская». Явился и повесил. Матушка вышла на крыльцо, увидела и села прямо на ступеньки. Говорит: я еще согласия не давала, а он мою фамилию на дверь прибил.

— И что же она?

— Дала согласие. — Мэри улыбнулась. — Не пропадать же вывеске.

Артур рассмеялся и потянулся за хлебом, а я подумала, что за все время нашего знакомства не слышала от Мэри такого длинного и такого веселого рассказа.

Венчали ее матушку и аптекаря при семнадцати гостях, из которых четырнадцать оказались родней со стороны ее покойного отца — той дальней кентской родней, что расходится по трем приходам и знает друг о друге все вплоть до цены на сено. Свадебный пирог пекли в две руки, мать и невестка дядюшки, и спорили о нем три дня. Брат Мэри произнес речь, сбился на середине и был спасен тем же дядюшкой, который договорил за него, ничуть не смутившись.

— Оттого я, миледи, и приехала с полной головой чужих дел, — заключила Мэри. — У них там за одним столом пересказали все графство.

— Что-нибудь стоящее?

Она отставила чашку и посерьезнела.

— Есть, миледи. Про Роксбери-холл.

— Слушаю, — мне казалось, я совершенно не переменилась в лице, но заметила, что Артур и Мэри смотрят на меня одинаково внимательно.

— Мой дядя служит при церкви в Файнхэме, а водит знакомство с местным кузнецом. — Мэри заговорила деловым тоном, каким докладывала о цехах. — А кузнец подковывает лошадей в Роксбери. Так вот, миледи: мистера Сандерса там нет.

— Это мне известно.

— А управляющий есть. Мистер Хоуленд — и распоряжается он теперь всем.

— Это его обязанность.

— Обязанность, — согласилась Мэри. — Только за один месяц он продал две сотни овец, а по книгам, говорят, проходит полторы. И лес рубит в дальней роще, будто бы на починку сараев. Только возы идут в Мейдстон, а обратно возвращаются пустые.

Артур молча резал мясо, не поднимая глаз.

— Дальше.

— Дальше хуже, миледи. Арендаторам он поднял ренту на четверть. Объявил, что таково распоряжение хозяина, а хозяина в тех местах никто не видел с января. Двое уже съехали. Один старик, что держал ферму сорок лет, ходил жаловаться в контору, и ему сказали, что жаловаться некому.

Я поставила чашку и неожиданно для себя обнаружила, что злюсь. Земля в Кенте хорошая, я знала об этом из книг Колина: суглинок, вода близко, луга под сено, четыре сотни акров пашни. Такая земля кормит триста человек и кормила бы дальше, если бы над ней стоял хоть кто-нибудь, а теперь стараниями семейства Сандерс она медленно погибает.

— Миледи? — осторожно позвала Мэри, обеспокоенно на меня поглядывая.

— Да? — отрешенно отозвалась я, продолжая перебирать в памяти все, что знала о землях в Кенте.

— Вы... — она замялась. — Простите... вам неприятно.

— Мне неприятно. Только не по той причине, о которой ты думаешь.

Артур, наконец, отложил приборы.

— Позвольте, я угадаю. Вас злит не то, что земли принадлежат Сандерсу, а то, что имение приходит в упадок.

— Именно.

— Так я и полагал. — Он откинулся на спинку стула. — Катрин, вы сделались землевладельцем. Это происходит незаметно и не поддается лечению.

— Артур, там четыре сотни акров пашни.

— Знаю. И два десятка арендаторских дворов, и мельница на ручье, если ее не свели на дрова. — Он пожал плечами. — А хозяин в Париже, и вернуться не может, потому что его здесь ждут люди, которым он должен. Управляющий это понимает не хуже нас с вами. Он не ворует, Катрин. Он выжимает из имения все, что успеет, пока хозяин далеко.

— И что будет с арендаторами?

— То же, что бывает всегда. Часть съедет, часть разорится, а через два года кто-нибудь купит эту землю за половину цены и станет удивляться, почему она в таком состоянии.

— Так ведь можно же написать куда-нибудь, — сказала Мэри. — В магистрат или...

— Некому, — отозвался Артур. — Хозяин жив, в отлучке, распоряжений не отменял. Управляющий действует его именем. Пока Сандерс не объявится или не умрет, никто не станет разбирать, сколько там овец и куда ушел лес.

Он посмотрел на меня.

— И не смотрите на меня так, Катрин. Я знаю этот взгляд.

— Я ничего не сказала.

— Вы посчитали. Я видел, как вы разложили цифры в уме. — Он покачал головой. — Мой вам совет: не сейчас. У вас в Норфолке канал, завод и дороги, а также производство в Саутуорке и его высочество принц. Довольно.

Он был прав, я это знала, и все же весь остаток ужина у меня в голове против воли складывались цифры: четыре сотни акров, два десятка дворов, мельница, ручей. Земля в Кенте. Два дня пути от Лондона и хозяин, который не может вернуться.

К девяти дом стих. Мы перешли в малую гостиную, дождь все еще шелестел за окнами, угли оседали, и миссис Грант, зная привычку графа, уже разложила карты на ломберном столике. Артур, устроившись в кресле у камина, немного поворчав на его неудобство, подвинул колоду ко мне и с усмешкой заговорил:

— Сдавайте и рассказывайте, что вам такого поведал мистер Финч. С семи часов у вас такой вид, будто вы что-то замышляете.

Я сняла колоду, и чуть помедлив, произнесла:

— Привилегия Уатта истекла.

Артур поднял брови.

— Когда?

— В тысяча восьмисотом году.

— Два года назад. И об этом никто не знает?

— Кто-то знает, но не те, кто в этом заинтересован.

Я раздала карты и взяла свои.

— Артур, они два года боятся покойника.

— Катрин, это вернейшее описание половины того, что делается в нашем королевстве. — Он просмотрел карты и выбрал одну. — И что вы намерены делать с покойником?

— Оставить его в покое и вспомнить, что мистер Радд рассказывал мне в конце зимы.

Я объявила терц. Артур поморщился, но карту все-таки положил.

— В Лидсе есть механик по имени Мэттью Мюррей. Из простых, начинал подмастерьем, теперь имеет собственное заведение. Радд говорил о нем с таким уважением, какого я от него прежде почти не слышала, а Радд, как вы знаете, скорее откусит себе язык, чем похвалит чужую работу. Он утверждает, что станки Мюррея работают с редкой точностью.

— Похвально. И что же?

— А то, что ему становится тесно. Дело растет, заказов больше, земля возле мастерских дорожает, свободных участков почти нет. И Мюррей слишком хорош, чтобы нравиться Сохо.

Артур, до сих пор разглядывавший свои карты, поднял глаза. В камине осел уголек, на мгновение ярче осветив его лицо, а за окнами все так же ровно шуршал дождь.

— Вот как.

Я выложила карту и потянулась за следующей.

— У него есть мастера, имя и заказы. У вас есть то, чего нет у него.

Артур прищурился, будто действительно принялся перебирать собственные достоинства.

— Семьдесят лет, подагра и крайне дурной характер?

— Земля.

— Земля… как прозаично, — рассмеялся Артур и наконец сделал ход. — Из всех моих достоинств вы выбрали самое унылое.

Я дождалась своей очереди, забрала взятку и только тогда продолжила:

— Артур, у вас есть свободная земля, которую вы согласились бы продать?

На этот раз он не ответил сразу. Сперва закончил взятку, потом собрал карты веером, еще раз просмотрел их, словно ответ мог обнаружиться между королем и девяткой, и отложил на колени.

— Есть, — выговорил он наконец. — Разумеется, есть. Полтораста акров за старой пустошью, вдоль дороги на Тетфорд. Земля скверная, под пашню не годится, овцы и те ходят неохотно. Я четыре года сдавал ее в аренду Уолту за смехотворные деньги, потому что он желал числиться землевладельцем в Норфолке.

— И?

— И полагаю, что сейчас он в ней не нуждается. Я согласен, даже если завод не окупится ни разу.

— Он окупится.

— Тем лучше.

— Артур, вы понимаете, что из этого выйдет?

— Понимаю, что мне придется терпеть еще одного механика.

— Хуже… заводу понадобятся рабочие. Не двадцать человек, а, возможно, сотня, а если он переведет часть мастеров из Лидса еще больше. Вместе с женами и детьми это несколько сотен человек, которых надо где-то поселить.

Артур нахмурился.

— В трех деревнях вокруг столько свободных домов нет.

— Вот именно, — согласилась я и только теперь, проговорив это вслух, сама увидела масштаб. — Одним заводом дело не ограничится. Рабочим понадобятся дома, следом появятся лавки, колодцы, школа, а если поселок разрастется — рано или поздно и часовня. Значит, кирпича потребуется в несколько раз больше, Маршам придется нанимать людей, которых в Хоу-Энде тоже нет, а дорогу от старого тракта, которую мы сейчас засыпаем известью для кирпичных подвод, разобьют в первое же лето. По ней пойдут станки, железо, уголь...

— Канал, — сказал Артур.

— Верно, канал. Мы с вами занялись им весьма вовремя. Машину или котел на телеге по норфолкской грязи не увезешь, ось хрустнет на второй миле. А баржа возьмет их и не заметит.

Артур медленно кивнул.

— Восемь миль воды от Денвера до среднего шлюза.

— И от среднего шлюза до вашей пустоши четыре мили по суше, которые надо мостить как следует, а не так, как мы мостим под кирпич.

Он собрал карты в стопку и постучал ими по столу, выравнивая.

— Катрин. Вы описали конец моей тихой жизни. — Он произнес это без всякого возмущения, скорее с любопытством. — Я женился на вас, полагая, что приобретаю занимательную собеседницу и некоторое количество новшеств. С тех пор в моем доме появились трубы, горячая вода, инженер, внук, три кошки, лечебный дом и восемь миль судоходной воды. Теперь вы предлагаете завод и поселок при нем.

— Боюсь, это так.

— Боитесь вы напрасно. В семьдесят лет я обнаружил, что тишина — самая переоцененная вещь на свете. В тишине, Катрин, слишком хорошо слышно, как идут часы.

Он произнес это буднично, почти между делом, и сразу потянулся за следующей картой, но я на мгновение задержала на нем взгляд.

— Ваш ход, — напомнил Артур.

Мы доиграли партию. Артур выиграл, обвинил меня в том, что я снова поддалась, и немедленно потребовал реванша. Я принялась тасовать карты, все еще думая о земле, дорогах и том, сколько всего потянет за собой один завод, когда вспомнила разговор Артура с королем.

— Артур, у меня к вам еще одна просьба.

— Сегодня вы необычайно дороги в содержании.

— Его величество упоминал мистера Кока из Холкема.

— Упоминал и весьма благосклонно.

— Вы с ним знакомы?

Артур фыркнул.

— Катрин, всякий землевладелец в Норфолке знаком с Коком, хочет он того или нет. Если вы не желаете слушать о клевере за обедом, он найдет способ рассказать вам о нем после обеда. Если сумеете избежать его там, настигнет на охоте. — Он сбросил карту. — Зачем он вам?

— В мае я сею свеклу.

— Ах да. Свекла.

— Не говорите о ней так, будто речь идет о неприятной родственнице. Я знаю, что из нее можно получить сахар, и знаю, что делать с корнем после уборки. Но я в жизни не засевала поля, и понятия не имею, как свекла поведет себя в норфолкской земле: когда лучше сеять, насколько глубоко, чем удобрять, что делать, если в мае ударит поздний мороз.

— Вы просите совета?

— Знакомства. Совета я попрошу сама, если мистер Кок согласится его дать.

— Он согласится. — Артур усмехнулся. — Кок много лет убеждает норфолкских землевладельцев не обращаться с землей так, как обращались их деды. А тут является графиня Хавершем и просит помочь ей с культурой, которую здесь почти никто не выращивает полями. Он будет счастлив.

— Тем лучше.

— Нет, Катрин, вы опять не понимаете. Он будет счастлив подробно и через месяц вы начнете прятаться от его писем. А еще должен вас предупредить. Кок не злонамерен, но полезное знание, по его мнению, существует именно затем, чтобы им делились. Если вы объясните ему, зачем вам эта свекла, к июлю будет знать половина Норфолка, а к августу сведения доберутся до Сити.

— Не объясню. Скажу то же, что говорила мистеру Браме. Корм для скота.

Артур покачал головой.

— Однажды, Катрин, кто-нибудь из этих людей сложит два и два.

— Разумеется. Я лишь надеюсь, что к тому времени у меня уже будет завод.

На этот раз партия осталась за мной, хотя играла я из рук вон плохо и дважды едва не отдала Артуру верную взятку. Он долго изучал последние карты, подозревая меня в намеренном отвлечении противника разговорами о заводах и свекле, но доказать ничего не смог.

К себе я поднялась в начале двенадцатого. Джейн уже приготовила все ко сну и, разбирая мои волосы перед зеркалом, вполголоса перечисляла домашние новости: Пегги говорит, что мастер Эдмунд весь вечер говорил о барометре, миссис Грант велела передать, что бакалейщик снова прислал не тот чай, а из Норфолка ничего не было.

Последнее я отметила особенно. Значит, Моррису пока нечего сообщать.

Когда Джейн вынула последнюю шпильку и волосы рассыпались по плечам, я обнаружила, что думаю уже не об Уатте, не о Мюррее и не о земле, которую мы за один вечер успели мысленно застроить целым поселком, а о мистере Вэнсе и его желании обсудить дело лично…





Глава 4


— Серое суконное, миледи? Или коричневое, которое я на прошлой неделе чистила?

— Серое, — отрешенно ответила я, вернувшись мыслями к Уолтеру.

О нем давно ничего не было слышно. Финч молчал, в гостиных тоже стояла тишина, и именно это меня беспокоило. Конечно, разумный человек, узнав о поспешном отъезде лорда Ярмута во Францию, назначении герцога Кентского губернатором Гибралтара — фактически удалении от двора — и затянувшейся болезни графини Уэстморленд, вероятно, сделал бы единственный вывод: люди, на которых он рассчитывал, больше ничем не могут ему помочь, а значит, пора смириться и отступить. Но насколько разумен кузен Артура, я не знала и потому предпочитала считать, что затишье еще ничего не означает.

— Готово, миледи, — Джейн закрепила последнюю шпильку и отступила, оглядывая прическу.

— Спасибо, Джейн. — Я поднялась, взяла с кресла ридикюль и поспешила вниз, догадываясь, что в холле меня давно ждут и с каждой минутой терпение у маленького джентльмена заканчивается.

Так и оказалось. Стоило выйти на лестничную площадку, как я увидела у самых дверей Эдмунда — одетого, причесанного и до того исполненного важностью предстоящего дня, что он даже не бросился мне навстречу, как сделал бы еще неделю назад, а остался на месте и поклонился в точности так, как учил мистер Эймс.

— Миледи. Я готов.

— Вижу, сэр. И давно ли вы готовы?

— С половины восьмого. — Он тут же спохватился, сообразив, что сказал лишнее. — Но я никому не мешал. Я сидел вот здесь, на этом стуле, и ждал. Пегги может подтвердить.

Пегги, стоявшая чуть поодаль, поймала мой взгляд и беззвучно показала два пальца. Из этого следовало, что готов Эдмунд был еще с половины шестого.

Артура я заметила у большого зеркала. Питерс как раз заканчивал расправлять на нем редингот, обходя хозяина кругом и приглаживая ладонью складки на спине.

— А, вот и вы. — Граф обернулся ко мне, опираясь на трость. — Признаться, я уже начал подозревать, что вы уехали без нас. Юный Хавершем с самого утра держит дом в состоянии тревоги: трижды справлялся у миссис Грант, не пора ли подавать карету, и один раз удостоил тем же вопросом меня. Из этого я заключил, что положение сделалось отчаянным и дальнейшее промедление может иметь последствия.

— Я не изводил, — с достоинством возразил Эдмунд. — Я осведомлялся.

— Он осведомлялся, Катрин. Вы слышите? Осведомлялся. Полагаю, это следствие уроков мистера Эймса, и должен признать, перемена разительная: в его годы я бы просто поднял такой крик, что меня посадили бы в карету исключительно ради тишины.

Я невольно улыбнулась и только теперь заметила, что Артур одет для выхода.

— А вы куда собрались, милорд?

— Я намерен провести день чрезвычайно скучно и оттого чрезвычайно приятно. — Артур принял у камердинера перчатки. — Сперва к Ноллису. Он прислал мне записку, из которой ясно, что он приобрел новый барометр и желает, чтобы кто-нибудь на него посмотрел. Человек, желающий похвастаться, заслуживает быть выслушанным, иначе он станет хвастаться перед прислугой, а это уже упадок нравов. Затем к Мортлейку. Рассчитавшись с ним за долг, я приобрел в его лице человека, который считает, что мы теперь друзья, и это, Катрин, обходится мне дороже четырех гиней. А после, вероятно, загляну в клуб.

— В клуб?

— В мои годы полезно время от времени убеждаться, что я еще жив. Лучший способ для этого — застать в тех же самых креслах тех же самых людей, которые сидели в них в девяносто восьмом году, и обнаружить, что они по-прежнему говорят о том же самом.

Мы вышли вместе, Артур сразу направился к своему экипажу, а Эдмунд, забравшись в нашу карету, тотчас занял место у окна. Через минуту колеса скрипнули, застучали, и Лондон за окном постепенно начал меняться. Знакомые фасады остались позади, улицы сделались теснее и шумнее, нарядных экипажей попадалось все меньше, зато прибавилось телег, фургонов и людей, которые не прогуливались, а куда-то торопились. Возчики перекликались через улицу, у лавок разгружали корзины, из переулка выкатили бочку, едва не угодившую нам под колесо, и все это Эдмунд провожал взглядом, поворачивая голову до тех пор, пока очередное зрелище не исчезало из виду.

Вопросы начались еще до того, как мы выбрались к реке. Он хотел знать, почему у одного дома труб три, а у соседнего восемь; куда идут все эти люди, если утро давно кончилось и все дела уже должны быть переделаны; и правда ли, что под мостом можно проплыть на лодке насквозь.

Последний вопрос возник, когда между домами показалась Темза, и Эдмунд едва не лег грудью на дверцу, пытаясь разглядеть воду.

— Правда, — сказала я. — Только этого лучше не делать.

Он немедленно обернулся.

— Почему?

— Потому что вода между быками идет очень быстро и лодки там переворачиваются. Каждый год кто-нибудь пробует, и не каждый год все возвращаются.

Эдмунд посмотрел обратно на реку уже совсем иначе. Несколько мгновений следил за лодками, потом уселся как следует и замолчал, что за это утро было почти невероятным достижением. Впрочем, его хватило ненадолго. Очень скоро за стеклом снова нашлось что-то достойное внимания, а когда карета, наконец, свернула во двор мануфактуры, Эдмунд уже сидел на самом краю сиденья.

Я вышла первой и сразу вдохнула знакомый запах, который за последние месяцы успела почти полюбить. Здесь пахло вареным мясом, мокрым деревом, солью и овощами — теплым, чуть сладковатым духом, тянувшим из сушилен. Где-то за стеной грохнула крышка чана, по камням двора прокатили пустую бочку, у дальнего навеса двое рабочих снимали мешки с телеги.

Эдмунд спрыгнул на землю, сделал два шага и остановился. Нос у него едва заметно сморщился; он еще раз потянул воздух, явно пытаясь разобрать все это великолепие на составляющие.

— Пахнет как в кухне. Только больше.

— Именно что больше, сэр. Здесь за один день делают столько, сколько на кухне не сделают за год.

Эдмунд еще раз втянул носом воздух, словно теперь запах приобрел для него совершенно иной смысл, и огляделся, но рассмотреть двор как следует ему не дали. Из дверей конторы уже спешила миссис Хэнкок, на ходу вытирая руки о передник. Увидев рядом со мной мальчика, она сразу поняла, кто перед ней, остановилась и присела перед ним так глубоко, будто приветствовала по меньшей мере епископа.

— Молодой господин.

— Эдмунд Хавершем, — представился он и поклонился.

— Мне про вас говорили, сэр, и говорили только хорошее. — Миссис Хэнкок одобрительно оглядела его и, выпрямившись, сразу вернулась к делам. — Миледи, с утренней баржи привезли морковь и репу, семь возов. Я велела не разгружать до вашего приезда: треть подморожена, а мне желательно, чтобы вы сами это увидели, прежде чем я начну браниться с возчиком. Иначе он опять скажет, что я придираюсь. Он всякий раз так говорит.

— Идемте, миссис Хэнкок. Не будем заставлять возчика ждать заслуженного.

Баржа стояла у самой пристани, тяжело осев под грузом. Несколько корзин уже успели поднять наверх, и достаточно было разломить одну репу, чтобы увидеть потемневшую, водянистую мякоть. Миссис Хэнкок продемонстрировала ее возчику, затем вторую, потом морковь, которую можно было согнуть почти пополам, и принялась объяснять, почему платить за подобный товар по полной цене она не намерена.

Эдмунд сперва держался возле меня, но постепенно подался вперед и слушал уже с нескрываемым восторгом. Возчик пытался ссылаться на ночной мороз, дорогу и баржевщика; миссис Хэнкок последовательно лишала его каждого оправдания, причем ни разу не повысила голоса. Я решила не отнимать у мальчика такого удовольствия и дождалась, пока спор закончится, годную часть груза начнут выгружать, а все подмороженное сложат отдельно. И только после этого позвала Эдмунда за собой.

В разделочной было шумнее. Ножи стучали по доскам вразнобой, у дальнего стола звякнуло медное блюдо, кто-то окликнул помощника, и поверх всего этого стоял густой запах уксуса, которым здесь дважды в день протирали столешницы и который рабочие до сих пор считали одной из хозяйских причуд.

Эдмунд переступил порог и остановился.

— Их так много.

Ближайшая работница тут же толкнула локтем соседку, та выпрямилась, нож в ее руке на мгновение замер, и по разделочной прошла едва заметная волна: четыре дюжины человек, заметив нас, теперь изо всех сил старались в нашу сторону не глазеть.

— Продолжайте, — сказала я. — Мы вам не помешаем.

Работа понемногу вернулась к прежнему ритму. Мы двинулись вдоль столов, и Эдмунд шел теперь медленнее, разглядывая, как большие куски мяса один за другим превращаются под ножами в одинаковые пластины. У третьего стола любопытство, наконец, победило.

— Миледи, а зачем они режут так тонко? Ведь это долго.

— Долго, — согласилась я. — А вы подумайте сами и скажите: что делается с бельем, когда его вешают сушить?

Он явно ожидал совсем другого ответа.

— Оно сохнет.

— А что высохнет скорее: простыня, которую растянули на веревке, или чулок, скатанный в комок?

Эдмунд нахмурился и покосился на ближайший стол, словно мясо могло подсказать ему ответ.

— Простыня.

— Почему?

— Потому что она… — Он поискал слово и, наконец, развел руками. — Потому что она вся снаружи.

— Вот именно. Вся снаружи. Комок высохнет только с краю, внутри останется мокрым, и если его таким убрать в комод, он загниет и провоняет все, что лежит рядом. С мясом то же самое. Толстый кусок сверху высохнет, а внутри останется сырым, и через месяц это будет уже не провизия, а гниль.

— И его никто не съест.

— Хуже, сэр. Его съедят и заболеют, потому что на корабле выбирать не из чего.

После этого он прошел молча добрых пять шагов, хмурясь над услышанным, а потом вдруг остановился.

— А почему тогда не резать еще тоньше? Раз тоньше лучше.

Я тоже остановилась.

— Превосходный вопрос. Резать тоньше можно, только при сушке мясо начнет рассыпаться в труху. А труху никто не купит: интендантство принимает по весу, но смотрит глазами. Всякое дело имеет свою меру, сэр. Хитрость в том, чтобы ее найти, а потом от нее не отступать.

У чанов Эдмунд задержался дольше всего. Здесь было жарко даже у двери. Двое парней один за другим опускали в кипяток проволочные листы с нарезанным мясом, громко считали до сорока и вытаскивали обратно.

Эдмунд проследил за первым листом, потом за вторым.

— А это зачем?

— Чтобы мясо не портилось. Его режут, берут руками, оно лежит на воздухе, и на поверхности остается то, чего мы с вами не видим глазом, но что потом принимается его портить. Кипяток большую часть этого уничтожает.

Как раз вынули очередной лист. Эдмунд подошел ближе, разглядывая побелевшие края мяса.

— Но оно же не сварилось.

— И не должно. Сорока счетов для этого мало. Нам достаточно обварить его снаружи, а после оно отправится в сушильню. Если все сделано как следует, храниться будет гораздо дольше.

От чанов мы двинулись дальше, и Эдмунд еще дважды оглянулся на поднимавшиеся из воды проволочные листы, прежде чем новое зрелище окончательно завладело его вниманием. Из сушильного отделения как раз вышел Коллинз — в одной рубахе, с закатанными выше локтей рукавами и полотенцем на шее. Лицо у него раскраснелось, волосы на висках были влажными: у печей даже в апреле стояла такая жара, что больше нескольких минут в сюртуке там не выдержал бы никто.

Коллинз поздоровался со мной, поклонился Эдмунду и вызвался показать печи. Этого оказалось достаточно, чтобы все наставления мистера Эймса о сдержанности окончательно вылетели у мальчика из головы. Не успели мы пройти и половины отделения, как вопросы посыпались один за другим: зачем нужны заслонки, почему решетки стоят на разной высоте, почему у одной печи дверца открыта, а у другой закрыта. Коллинз отвечал обстоятельно, ничуть не смущаясь таким допросом.

После осмотра печей я повела Эдмунда в контору. Мэри сидела за столом над раскрытой книгой счетов, миссис Хэнкок стояла рядом, опираясь ладонью о спинку ее стула. На скрип двери обе разом подняли головы.

— Мисс Мэри! — Эдмунд окончательно забыл о поклонах. — А вы здесь?

— Здесь, сэр. Я здесь каждый день, кроме воскресенья.

Он подошел к столу и с любопытством заглянул в раскрытую книгу. Страница была разграфлена на столбцы, исписана цифрами и короткими пометками, и, судя по выражению его лица, оказалась ничуть не менее занимательной, чем печи.

— А что вы делаете?

— Считаю.

Я осталась у двери. После Коллинза очередь отвечать на вопросы перешла к Мэри, и следующие четверть часа она с тем же терпением объясняла графскому внуку, что такое приход и расход и почему каждый ящик, покинувший двор, оставляет после себя след не в одной книге.

— А зачем дважды? Один раз ведь скорее.

— Скорее, сэр. Только если записать один раз, то через месяц никто уже не докажет, было оно или не было. Начнется: я отправляла, а я не получал, а я вам платил, а я не видел. А когда дважды и в разных книгах, спорить не о чем.

— А если кто-нибудь напишет неправду?

— Тогда, сэр, в одной книге сойдется, а в другой нет. И станет видно, кто именно писал неправду.

Он подумал и почти сразу нашел изъян:

— А если он и там, и там напишет?

Мэри улыбнулась.

— А там не его рука.

Эдмунд еще некоторое время изучал книги, явно пытаясь придумать способ обмануть систему, но ничего не нашел. Мне же пришлось, наконец, заняться тем, ради чего мы, собственно, приехали. На стол легли накладные, счета за последнюю поставку соли и ведомость по утренней барже, и следующие полтора часа я провела между конторой и складом, время от времени замечая Эдмунда то в одном конце двора, то в другом.

Мэри и Хэнкок по очереди водили его по мануфактуре, и к полудню, кажется, не осталось ни одного помещения, куда он не успел заглянуть. В сушильне Коллинз даже позволил ему самому подкинуть угля в топку — разумеется, под таким надзором, словно мальчику доверили заряженную пушку. Когда я закончила с последней накладной и вышла во двор, Эдмунд как раз возвращался от печей, раскрасневшийся, с черной полосой на рукаве и совершенно счастливый.

Оттирать рукав пришлось уже у кареты. Затем я дождалась, пока он заберется внутрь, уселась напротив и только тогда, едва удерживая улыбку при виде его лица, объявила:

— Итак, сэр. Вы честно отработали половину дня. Извольте получить вторую.

Эдмунд, уже устроившийся у окна, насторожился.

— Какую вторую?

— Поедем в книжную лавку.

Это известие он встретил с явным одобрением и всю дорогу до Пикадилли пытался выяснить, насколько велика лавка, много ли там книг о лошадях и позволят ли ему выбрать одну самому. Последнее я разрешила сразу, после чего Эдмунд принялся размышлять вслух, какую именно книгу ему хотелось бы найти.

У Хэтчарда он задержался уже у первого стола, потом у второго, а возле шкафа с гравированными изданиями и вовсе забыл, что я иду следом.

Торговец успел оценить возраст моего спутника, подошел с профессионально любезным видом и немедленно предложил душеспасительное чтение для юношества, за что едва не поплатился возможностью продать нам вообще что-либо.

— Благодарю вас. А что у вас есть про лошадей?

Про лошадей нашелся трактат о верховой езде, для Эдмунда пока слишком взрослый, и книга по сельскому хозяйству с гравюрами, где лошади действительно имелись, но соседствовали с репой, плугами и устройством овчарни. Последнее обстоятельство Эдмунд счел серьезным недостатком и, полистав книгу, ее вернул.

После этого он отправился искать сам и вскоре исчез между полками. Первое время я еще замечала его то возле одного шкафа, то возле другого, потом потеряла из виду и успела перелистать две новинки, прежде чем он появился снова с растрепанным томиком в руках.

— Вот эту.

Это оказались басни Эзопа — с картинками, изрядно потрепанные и потому стоившие вдвое дешевле новых.

— Почему именно эту, сэр?

Эдмунд раскрыл книгу на заложенной пальцем странице.

— Тут звери разговаривают.

— И все?

— И буквы большие. Я такие уже читаю сам, без мистера Эймса. — Он подумал и честно прибавил: — И картинки.

Против последнего довода возразить было особенно трудно. Мы взяли Эзопа, а к нему — исключительно по моей вине — тонкую книжицу с гравюрами лошадей всех известных пород. Она стоила вчетверо дороже басен и после покупки немедленно была объявлена главным сокровищем, так что до самой двери Эдмунд нес ее обеими руками.

На углу нам попался лоток с пряниками. Они были темные, липкие от патоки, густо пахли имбирем и продавались завернутыми в клочки бумаги, которые почти сразу промасливались насквозь. Мы купили по одному, и уже в карете я заметила, что Эдмунд съел лишь половину своего, а остаток старательно заворачивает обратно.

— Миледи, а можно я свой съем не весь?

— Можно. А почему не весь?

— Половину Уильяму. Он таких, наверное, не пробовал.

Я посмотрела на липкий сверток, который он собирался сунуть в карман.

— Он раскрошится у тебя в кармане.

— Пускай крошится. Он все равно съест.

— Хорошо.

Купить Уильяму еще один было проще простого. Я даже уже посмотрела вслед удалявшемуся лотку, но передумала: умение оставить половину собственного пряника для друга стоило, пожалуй, нескольких крошек в кармане.

Домой мы возвращались в шестом часу, и еще на повороте у Чаринг-Кросса Эдмунд заснул, привалившись ко мне и, не выпуская из рук книжку с лошадьми. День получился долгим, и к тому времени, когда карета остановилась у дома, я уже думала только о том, чтобы передать Эдмунда Пегги, снять туфли и хотя бы полчаса посидеть до ужина в тишине.

Дверь нам отворила миссис Грант, и одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы я забыла и про туфли, и про ужин.

— Миледи. Его сиятельство прибыли. — Она выдержала ровно такую паузу, какая нужна, чтобы я успела приготовиться к продолжению. — Четверть часа назад. В дурном состоянии.

— В каком именно?

— Мне неловко это говорить, миледи. Его сиятельство были нетрезвы. Весьма.

Я несколько мгновений смотрела на нее, не сразу поверив услышанному. За все время нашего знакомства я ни разу не видела Артура пьяным; он любил хорошее вино, но прекрасно знал свою меру.

— Вы уверены?

— Боюсь, что да, миледи.

Пегги уже спешила к нам по коридору. Я передала ей сонного Эдмунда, сняла шляпу, стянула перчатки и, обернувшись, заметила Норта.

— Норт.

— Его милость вышел таким из клуба, вот только… он там и сорока минут не пробыл. Я всякого пьяного видел, миледи, я в Портсмуте рос, отец мой в портовом трактире служил. Чтобы человека довести до такого за сорок минут, надо в него бутылку влить, и не портвейну, а рому. И тогда бы от него дух шел соответственный, а от его сиятельства почти ничего.

Неприятное недоумение, владевшее мной до сих пор, сменилось тревогой.

— Что еще?

— Ему дурно было... вырвало. На Стрэнде, я карету останавливал. А после того ему не полегчало, как бывает у пьяного, а вовсе наоборот. Стал говорить, и слов не разобрать. Я его наверх на руках нес.

— Миссис Грант.

— Миледи.

— Пусть Бриггс сейчас же вскипятит воды и быстро остудит до теплого. И соли в нее высыпать полную горсть на кварту, и размешать как следует. Еще принесите древесного угля, толченого. Он есть в аптеке доктора Морриса, Джейн знает банку. Истолочь как можно мельче и тоже принести наверх. И пошлите на Сохо-сквер за доктором Линчем. Скажите, что от графини Хавершем и что он нужен немедленно!

— Слушаюсь, миледи, — ответила миссис Грант и поспешила в сторону кухни.

А я уже бежала наверх, перескакивая через ступеньку и, совершенно забыв, что вчера объясняла Эдмунду, почему в доме не бегают. У поворота каблук скользнул по краю ступени, пришлось схватиться за перила, но через мгновение я уже была в коридоре и распахнула дверь спальни так сильно, что та ударилась о стену...

Артур лежал поперек кровати, полураздетый: Питерс успел снять с него сапоги, сюртук и расстегнуть жилет. Одна рука свесилась с края постели, голова была неловко повернута набок, а лицо имело серый, почти восковой оттенок, от которого сердце у меня сжалось так резко, что стало больно.

Я не сразу увидела, что он дышит. Потом грудь под рубашкой все-таки поднялась, опустилась и слишком долго оставалась неподвижной прежде, чем последовал новый вдох.

Питерс стоял возле кровати на коленях с мокрым полотенцем в руках и обернулся ко мне с таким облегчением, что от этого стало только страшнее.

— Миледи! Слава богу, я уж не знал, кого посылать. Он не отвечает, миледи, я его тормошу, а он мычит и опять заваливается. Я такого сроду не видел, а я при нем столько лет...

— Свечу сюда. Ближе! — отрывисто приказала я, уже сидя на краю кровати. И взяв Артура за подбородок, повернула лицо к свету. Затем подняла одно веко, потом другое. Зрачки были с булавочную головку. От догадки, мелькнувшей еще внизу, теперь не осталось даже сомнений.

— Лауданум, — сказала я вслух.

— Что, миледи?

Я опустила веко и только тогда заметила, что пальцы мои так сильно впились Артуру в щеку, что на коже остались белые следы.

— Питерс, ваш хозяин не пьян. Ему дали сонного и дали очень много. Если он сейчас уснет, мы можем его уже не разбудить, поэтому наше с вами дело — не позволить ему спать. Вы поняли?

Питерс побелел.

— Сонного? Миледи, да кто же… да как же это…

Мне хотелось знать ровно то же самое, но сейчас это было самым бесполезным вопросом на свете.

— После. Держите его за плечи.

Я ухватила Артура обеими руками за рубашку и потянула вверх, Питерс подхватил его сзади, и вдвоем мы кое-как усадили его на постели. Голова тут же упала на грудь.

— Артур! Артур, откройте глаза!

Веки дрогнули, но не поднялись. Я тряхнула его сильнее и услышала собственный голос — уже совсем не такой спокойный, каким разговаривала внизу с миссис Грант.

— Артур Хавершем, извольте открыть глаза сию минуту!

На этот раз он послушался. Не сразу, с явным усилием, но веки поднялись.

— Кат… рин. — Мое имя он выговорил куда-то мимо меня. — Что за крик… в доме.

— Крик в доме оттого, что вы вздумали умирать, а я вам этого не позволяла. Смотрите на меня. На меня я сказала!

Он попытался. Взгляд прошел мимо, вернулся и, наконец, остановился на моем лице.

— Вы…

— Артур, где вы были? С кем говорили?

Я почти кричала, и теперь уже намеренно. Пусть отвечает, сердится, жалуется на головную боль, лишь бы не закрывал глаза.

В комнату торопливо вошла Джейн с кувшином и тазом. Вода плеснула через край, когда она поставила их возле кровати. Я взяла кружку, подхватила Артура за затылок и поднесла к его губам.

— Пейте.

Он сделал глоток и поморщился.

— Что это?

— Гадость. Пейте.

Артур выпил еще немного, поперхнулся и попытался оттолкнуть мою руку.

— Довольно. Мерзость.

— Не довольно! — Вторую кружку пришлось почти вливать. Он сопротивлялся уже заметнее, а когда снова оттолкнул мою руку, я сунула ему в рот два пальца.

Артура вырвало. Питерс подхватил таз, Джейн отвернулась, а я держала мужа за плечи, чувствуя, как его тело содрогается под моими руками. После приступа он тяжело привалился ко мне, почти всем весом, и затих. Я дала ему несколько мгновений отдыха и снова потянулась к кружке.

— Еще. Пейте.

— Катрин, вы… чудовище.

На этот раз у меня едва не вырвался смех, хотя смешного ничего не было.

— Знаю. Пейте.

Так продолжалось трижды, пока из него не пошла почти одна вода. Руки у меня уже ныли от тяжести, на юбке темнели мокрые пятна, но я заметила их только потому, что Джейн на мгновение задержала на мне испуганный взгляд.

Толченый уголь она развела в кружке, и получилась черная жижа, которую в здравом уме не взял бы в рот ни один человек. Артур посмотрел сначала на нее, потом на меня и, видимо, понял, что сегодня его мнение никого не интересует. Он выпил, обозвал меня словом, которого я от него прежде не слышала, и потребовал воды, чтобы прополоскать рот.

Только тогда я впервые за все это время позволила себе чуть свободнее вдохнуть. Он ругался, требовал и вполне отчетливо выражал недовольство, а значит, мне удалось выиграть хотя бы немного времени.

Мы пересадили его в кресло и обложили подушками. Питерс остался рядом, а я села напротив, взяла его холодные руки в свои и заговорила.

Я рассказывала про Саутуорк, про два воза подмороженной репы и возчика, которого миссис Хэнкок отчитывала четыре минуты, ни разу не повторившись, про то, как Эдмунд спросил, зачем мясо режут тонко, и как мне пришлось объяснять сушку на примере простыни и скатанного чулка. Говорила обо всем подряд, что только приходило в голову, а сама следила за дыханием Артура и всякий раз, когда пауза между вдохами казалась мне слишком долгой, сбивалась на полуслове.

Он слушал, прикрыв глаза.

— Не закрывайте глаза.

— Я слушаю.

— Слушайте с открытыми. Артур, канал. К августу вода дойдет до среднего шлюза, а если Мюррей согласится, к осени по нему пойдут баржи с чугуном, ваша пустошь превратится в стройку, и по всему графству начнется такое, что сегодняшний вечер вы будете вспоминать как образец покоя.

— Прекрасно, — его голос был слабым и сонным, но уже больше походил на его собственный.

— Ничего прекрасного. Дома для рабочих, лавка, колодцы, дорога, а через год кто-нибудь спросит, где им крестить детей. И кто-то должен будет меня остановить, когда я зайду слишком далеко. А умеете это только вы, потому что вы единственный человек, которого я слушаюсь.

Артур приоткрыл один глаз и насмешливо на меня посмотрел.

— Ложь.

— Наглая, — согласилась я с улыбкой. — Но вам она нравится. Не закрывайте глаза.

К половине девятого дыхание стало глубже и ровнее. К девяти Артур сам попросил воды, без напоминания, а еще через четверть часа сообщил, что у него ломит спину и что кресло это, по всей видимости, было приобретено специально для наказания грешников. И только тогда я поверила, что он будет жить.

Я потянулась за кружкой, и фарфор вдруг мелко застучал о блюдце. Пришлось поставить ее обратно и сцепить пальцы на коленях, но дрожь уже поднималась выше, в плечи, и спрятать ее от Артура было невозможно.

— Что?

— Артур… вас отравили.

— Что? — слова прозвучали глухо, словно он не сразу понял их смысл.

— Сколько вы выпили?

— Один бокал. Портвейну. — Он говорил медленно, подбирая слова. — И прежде чем вы начнете, я скажу, что имел на то полное право. Я обыграл Финдли.

— Кого?

— Графа Финдли. Шотландец, желчный, играет тридцать лет и тридцать лет обыгрывает меня в вист. — Артур поморщился и осторожно переменил положение затекшей ноги. — Тридцать лет, Катрин. Я проигрывал ему при трех правительствах. А сегодня взял пять взяток подряд, и он положил карты и сказал: «Хавершем, вы сжульничали». Впервые за тридцать лет он это сказал.

Даже сейчас, едва не умерев, он рассказывал об этом с плохо скрытым удовлетворением, и от этого мне одновременно захотелось рассмеяться и ударить его.

— И вы отметили.

— Я отметил. Один бокал. Лакей поднес.

— Лакей поднес?

— Поднес. — Артур нахмурился, припоминая. — Я не спрашивал. Он сам принес на подносе и сказал, что от заведения, по случаю. Так делается, когда кто-нибудь совершит нечто примечательное. Я и выпил.

Я поднялась с кресла.

— Хорошо. Питерс, мне нужно выйти ненадолго... привести себя в порядок. Я вернусь через четверть часа и просижу здесь до утра.

— Слушаюсь, миледи.

— Только спать ему не давать. Говорите с ним, читайте вслух, спорьте, если понадобится, только не позволяйте закрывать глаза дольше чем на минуту. Если все-таки начнет засыпать — трясите.

— Слушаюсь.

Я уже направилась к двери, но остановилась.

— И, Питерс. Если трясти не поможет, разрешаю бить по щекам.

Питерс уронил полотенце и уставился на меня с таким ужасом, будто я велела ему поджечь дом.

— Миледи! Его сиятельство! Да я никогда…

Из кресла донесся недовольный голос:

— Тираншей были, тираншей и остались. Питерс, не смейте ее слушать. Эта женщина способна на все…

— На все, — согласилась я. — Питерс, вы меня поняли?

По лицу камердинера было видно, чего стоило ему даже представить руку, поднятую на хозяина, которому он служил много лет, но все-таки он кивнул, а я, ободряюще ему улыбнувшись, вышла из комнаты.

Дика я нашла внизу, у дверей людской. Он ждал, прислонившись плечом к стене, и выпрямился сразу, как только увидел меня.

— Миледи.

В коридоре никого не было, однако я все равно отвела его к лестнице черного хода, откуда не слышно из холла. Пока мы шли, мне казалось, что я уже совершенно справилась с собой, но стоило остановиться, как руки снова задрожали, и пришлось положить ладонь на холодные перила.

Дик это заметил, но ничего не спросил, только лицо у него стало внимательнее.

— Его сиятельство сегодня отравили. Скорее всего, лауданумом, и дали столько, что хватило бы на двоих. Он выпил один бокал портвейна в клубе около половины пятого. Бокал поднес лакей и сказал, что от заведения, по случаю выигрыша.

Дик слушал, не шевелясь. По мере того как я говорила, лицо его становилось все более неподвижным, и к концу на нем не осталось ничего от обычной невозмутимости.

— Найди мне этого лакея, — сказала я. — Кто он, откуда, кем нанят, давно ли служит, кто его рекомендовал. Как именно ты добьешься от него правды, решай сам. Я не стану задавать вопросов, но и ты не давай повода задавать их другим.

— Найду, миледи, — оскалился Дик и неслышно растворился в темноте коридора.





Глава 5


Переодеться я так и не успела. Едва Джейн налила воды в таз, как в дверь постучала миссис Грант и доложила, что прибыл доктор Линч. Я ополоснула лицо, наскоро вытерла руки и вышла, на ходу поправляя выбившиеся пряди.

Доктор ждал внизу. Он оказался моложе, чем я представляла по рассказам, лет сорока, сухощавый, с быстрыми внимательными глазами.

— Миледи. Прошу простить за промедление, я был у роженицы в Мэрилебоне и получил вашу записку только по возвращении. Как больной?

— Жив. Пойдемте, доктор, я расскажу по дороге.

Мы поднимались по лестнице, и я коротко перечислила все: бокал портвейна в клубе, сорок минут до кареты, рвота на Стрэнде, серое лицо, дыхание с провалами, зрачки с булавочную головку. Соленая вода, рвотное, уголь и что спать я ему не позволяла ни минуты.

Линч слушал, не перебивая, и только при упоминании угля чуть приподнял бровь.

— Судя по тому, что вы описываете, миледи, действовали вы верно. Впрочем, позвольте мне сперва взглянуть на его сиятельство. Скажу одно: при отравлениях маковыми настойками мы обыкновенно прибавляем к рвотному крепкий кофе и обливание холодной водой. Кофе понадобится в любом случае, ночь у вас впереди длинная.

Я обернулась. Миссис Грант шла за нами со свечой, держась на две ступени ниже.

— Вы слышали, миссис Грант. Кофе, самый крепкий, какой сумеет сварить Бриггс. И пусть не гасит огонь под кофейником до утра.

— Слушаюсь, миледи.

— А для сердца графа кофе не опасн… — не договорила я, услышав сердитое ворчание Артура еще у лестницы, которое становилось все громче.

— ...и если вы, Питерс, еще раз поднесете мне эту воду, я начну подозревать, что вы состоите в сговоре с ее сиятельством.

— Ваше сиятельство изволили сами просить пить...

— Я просил пить, а не тонуть.

Зайдя в комнату, я увидела, что Артур все так же сидел в кресле, обложенный подушками, бледный до желтизны, с запавшими глазами, но взгляд, которым он нас встретил, был ясным, с привычным прищуром.

— А, — проскрипел он. — Подкрепление. Доктор, предупреждаю сразу: меня сегодня поили соленой водой, черной жижей и еще чем-то, чему я не подберу названия в приличном обществе. Если вы намерены продолжить в том же духе, извольте хотя бы разнообразить меню.

— Непременно, милорд. Начнем с того, что я на вас посмотрю, это совершенно безболезненно.

Осмотр занял с четверть часа. Линч считал пульс по часам, заглядывал в зрачки, поднося свечу так близко, что Артур ворчал про паленые брови, слушал дыхание, приложив ухо к его спине через рубашку, задавал короткие вопросы: кружится ли голова, ясно ли видит, помнит ли, что было днем. Артур отвечал сперва язвительно, потом устало, под конец почти смирно, и по этой смене тонов я видела, как мало у него на самом деле осталось сил.

Наконец доктор выпрямился.

— Опасность миновала. Сердце работает ровно, дыхание чистое, рассудок, — он покосился на Артура, — очевидно, не пострадал вовсе. Однако маковая настойка коварна: она уходит из тела медленно и любит возвращаться сном, из которого не всякий выплывает. Поэтому до рассвета не спать. Совсем. Кофе каждый час, бульон, если попросит есть, и никакого вина. Утром, если доживете до него в дурном расположении духа и с ломотой во всем теле, значит, все позади.

— Утешительно, — буркнул Артур. — А если в добром?

— Тогда пошлите за мной немедленно, это будет тревожный признак.

Артур фыркнул, и я поняла, что доктор Линч приобрел пациента надолго.

У дверей, уже приняв от Питерса шляпу, Линч задержался и посмотрел на меня.

— Миледи. Мне надлежит записать в книге визитов, с чем меня вызывали.

— С желудочным приступом, доктор. Его сиятельство отужинал в клубе, и ужин ему не подошел.

— Желудочный приступ, — повторил он задумчиво. — Весьма распространенное недомогание в его годы. Я заеду завтра к полудню справиться о здоровье. — Он поклонился. — Доброй ночи.

Когда внизу затворилась дверь, я вернулась в спальню. Питерс как раз принимал у горничной поднос с кофейником, и по комнате пополз горький, крепкий дух, от которого у меня самой, кажется, впервые за вечер прояснилось в голове.

— Ступайте, Питерс, — сказала я. — Поужинайте и прилягте, а я посижу с его сиятельством.

Питерс покосился на хозяина, на меня, хотел было возразить, но Артур махнул рукой, и камердинер, поклонившись, вышел. А я налила две чашки и одну вложила Артуру в руки. Пальцы у него были уже теплее, чем два часа назад, но чашку он взял обеими ладонями, будто греясь.

Некоторое время мы пили молча. Огонь в камине осел, я подложила полено, не зовя прислугу, и Артур следил за мной поверх чашки.

— Вы так и не переоделись.

Я оглядела себя. Подол в разводах, на лифе засохшее пятно от угольной жижи, манжет надорван, когда он в беспамятстве оттолкнул мою руку.

— Не успела.

— Катрин, вы просидели весь вечер возле старика в платье, которому место в камине, и намерены просидеть так до утра.

— Намерена.

— Упрямая женщина. — Он отпил кофе, поморщился и, выдержав небольшую паузу, добавил: — Вы дали поручение Дику.

— Да. Найти лакея, который поднес вам этот бокал. Я хочу знать, кто на такое решился.

— Кто решился. — Артур поставил чашку и откинулся на подушки. — Катрин, тут не требуется Дик. Уолтер, кто же еще. Я стар, богат и до неприличия зажился, а мой внук четырех лет от роду только-только признан наследником. Умри я сегодня ночью, и все повисло бы на бумагах из Филадельфии да на добросовестности Канцлерского суда. Прекрасные шансы, если иметь терпение и хорошего стряпчего.

— Мне не верится, что…

— Мое завещание, Катрин, не менялось с зимы. — Он сказал это буднично, глядя в огонь. — Я ждал заверенных выписок, желал, чтобы все было сделано чисто и никакой крючок не мог подкопаться. Выписки прибыли, а мой поверенный, как назло, третью неделю сидит в Бате при захворавшей дочери. Я не торопил его. Признаться, я вообще перестал торопиться. — Он повернул голову, и в глазах мелькнула знакомая усмешка, только очень усталая. — Я расслабился с вами, миледи. Забыл, что стар, что смерть стоит у меня за креслом уже который год. Подумал: успеется. Поживу еще. Непростительная беспечность для человека моих лет.

— Артур.

— Молчите. Я знаю все, что вы скажете, и заранее со всем согласен, это сбережет нам обоим силы. — Он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Завтра же пишу поверенному, чтобы возвращался, хоть бы ему пришлось везти дочь с собою вместе с лекарем и ванной. Завещание будет переписано и в нем, Катрин, я намерен назначить вас опекуном Эдмунда.

— Меня? Разве закон это допускает?

— Вполне. Завещательная опека — право отца или деда, и закон не спрашивает, в юбке опекун или в панталонах. Бабки воспитывали наследников во все времена, а вы ему, по бумагам и перед Богом, бабка. — Он усмехнулся. — Не гримасничайте, графиня, вам не идет. Да, я знаю, что подставляю вас. Опекунша малолетнего графа с состоянием — это мишень, в которую станут целить все, кому нынче лень целить в меня. Вы будете в опасности до самого его совершеннолетия. Но положиться мне больше не на кого, и вы это знаете не хуже моего.

В камине треснуло полено. Я смотрела на огонь и молчала, потому что все слова, которые приходили, были либо лишними, либо неправдой.

— Боюсь, это я вас подставила, — сказала я наконец. — Вы прожили семьдесят лет, и никто не подливал вам маковых капель. Я живу под вашей крышей всего полгода, и вас едва не убили. Может статься, Артур, метили вовсе не в ваше завещание. Метили в меня. Убрать вас — значит оставить меня без щита.

Артур долго не отвечал. Потом протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

— Может статься и так, — согласился он. — А может, и нет. Не взваливайте на себя чужую ношу прежде, чем узнаете, чья она. Для того вы и послали Дика.

— И все же я не верю, что это Уолтер.

Он приподнял бровь.

— Вот как.

— Вы сами говорили: он слаб, труслив, жульничает по мелочи и прячется от портного. Такие люди пишут доносы, нанимают стряпчих, пакостят чужими руками. Но это... — Я покачала головой. — Лакей в клубе, куда с улицы не наймешься. Настойка в бокале. И рассчитано все так, чтобы вы просто уснули после лишнего портвейна и утром уже никто не задавал вопросов. Нет, Артур. Для Уолтера это слишком смело и слишком хорошо устроено.

Артур слушал, прикрыв глаза, и я уже хотела напомнить, что закрывать их не велено, когда он произнес:

— Возможно. — И, помолчав: — Возможно, Катрин. И это тревожит меня куда сильнее, чем если бы вы ошибались.

До рассвета мы говорили о пустяках: о канале, о свекле, о том, что Радд наверняка снес ползамка и возвращаться будет некуда. Дважды он начинал дремать, и я будила его вопросами такой неслыханной хозяйственной скуки, что он просыпался из одного только возмущения. К шести утра, когда за шторами посерело, он потребовал бульона, обозвал его водой, в которой мыли курицу, съел все до капли и заявил, что ломота у него во всем теле и расположение духа прескверное.

— Значит, как предупредил доктор, все позади, — сказала я и позвала Питерса.

Спать Артуру наконец разрешили. Я посидела рядом, пока дыхание его не сделалось ровным и глубоким, самым обыкновенным дыханием спящего, и только после этого ушла к себе, велев Джейн разбудить меня в полдень…

Казалось, я только закрыла глаза, когда Джейн тронула меня за плечо. За окном было на удивление солнечно, а часы в холле пробили час.

— Как его сиятельство?

— Уже проснулись, миледи. И доктор Линч приехал.

— Давно?

— С четверть часа. Сразу прошел к его сиятельству.

Пришлось поспешить. Я быстро умылась, Джейн помогла мне одеться и наскоро собрала волосы, после чего я спустилась вниз. Линч к тому времени уже закончил осмотр и выглядел вполне довольным. Его сиятельство, по словам доктора, отделался лучше, чем можно было ожидать. Линч велел ему провести день спокойно, есть понемногу, пить воду и крепкий бульон и, к величайшему возмущению больного, еще сутки не притрагиваться к вину.

Следуя предписаниям доктора, остаток дня мы провели дома. Визиты отменили, и для всего света граф Хавершем занемог желудком, что в его лета никого не удивляло. Артур спустился к обеду, бледный и ворчливый, был встречен Эдмундом с таким восторгом, словно вернулся из кругосветного плавания, и до вечера мы играли: сперва в лото, потом в мушку по фартингу, потом снова в лото, потому что в лото Эдмунд выигрывал.

Выигрывал он бессовестно. К пятому кругу перед ним лежала горка фишек, и он посматривал на нее с плохо скрытой гордостью собственника.

— Сэр, — мрачно заметил Артур, выкладывая очередной бочонок, — в мои годы проигрывать ребенку считалось воспитательной мерой. Но никто не предупреждал, что мера эта будет применяться ко мне пожизненно.

— Вы сами сказали доставать не глядя, — возразил Эдмунд.

— Сказал. И вижу, что зря: вы и не глядя достаете лучше меня.

Когда Пегги увела мальчика спать, Артур собрал фишки в коробку, задвинул крышку и проговорил, не поднимая глаз:

— За два дня меня едва не уморили дважды. Сперва дрянной водой, теперь позором. Не знаю, что было мучительнее.

— Портвейн, — сказала я.

— Пожалуй, — согласился он. — От позора хотя бы не дают угля.

Вечером я еще раз заглянула к Артуру. Он чувствовал себя хорошо, насколько вообще мог чувствовать себя хорошо человек, которого минувшей ночью заставляли пить кофе, ходить по комнате и терпеть мои разговоры. Убедившись, что нового приступа слабости не будет, я пожелала ему добрых снов и, наконец, поднялась к себе.

Джейн уже ждала. Пока она вынимала шпильки и разбирала волосы, я сидела перед зеркалом, едва удерживая глаза открытыми. Умываться пришлось почти на ощупь. До постели оставалось каких-нибудь десять шагов, но и они показались лишними, а стоило голове коснуться подушки, как весь этот бесконечный день погас разом, будто задули свечу.

Утром за завтраком Артур читал газету и был молчалив; Эдмунд пересказывал Пегги устройство барометра, и дом звучал так обыкновенно, что вчерашнее казалось дурным сном. Я дождалась, пока миссис Грант нальет мне вторую чашку, и спросила вполголоса:

— Дик не возвращался?

— Нет, миледи.

Я кивнула. Дик умел пропадать подолгу, и его отсутствие говорило скорее о том, что след есть. Если бы выяснять оказалось нечего, он давно был бы дома.

— Сообщите сразу, как появится. Я буду у себя в кабинете.

Я подхватила чашку с кофе и поднялась из-за стола. В кабинете поставила ее на край письменного стола, рядом со счетами из Саутуорка и недописанным письмом мистеру Коку. Последнее пришлось перечитать с начала страницы, чтобы вспомнить, на чем вчера остановилась, и только я обмакнула перо в чернильницу, когда в дверь постучали.

Вошел Норт, плотно прикрыл за собой дверь и протянул сложенную вчетверо записку без печати.

— Принес мальчишка-посыльный, миледи. Велено передать вам лично в руки и никому больше. Я расспросил: нанят на углу, кем — не видел, получил шиллинг.

Я развернула листок. Ни имени, ни подписи, и знакомый почерк: джентльмен, показывавший однажды даме каменных рыцарей, почтет за честь вернуть визит; сегодня, в третьем часу пополудни, там же.

Я перечитала записку и поднесла ее к свече. Бумага занялась быстро, свернулась и осыпалась в пепельницу серым лепестком.

— Норт. В половине третьего мне понадобится карета. Поедешь со мной.

— Слушаюсь, миледи.

— И скажи миссис Грант, пусть передаст его сиятельству, что обедать я не буду.

Темпльская церковь стояла все в том же тихом лабиринте дворов. Карету я, как и в прошлый раз, отпустила за два квартала; Норт остался у входа снаружи, и по тому, как он встал, прислонившись к ограде со скучающим видом, было ясно, что мимо него в церковь не пройдет и кошка.

Форд ждал в круглой части, у гробниц. Он стоял в точности как и в прошлый раз: руки за спиной, голова чуть склонена, взгляд на стертых каменных лицах крестоносцев, словно за минувшие месяцы он никуда отсюда не уходил.

— Графиня. — Он обернулся на мои шаги и поклонился. — Благодарю, что откликнулись так скоро.

— Ваши приглашения из тех, что не откладывают, мистер Форд.

— Вы мне льстите. Мои приглашения из тех, что не повторяют. — Тонкие губы тронула его всегдашняя полуулыбка, не достигавшая глаз. — Как здоровье его сиятельства? Говорят, граф занемог.

— Уже говорят?

— Говорят немногие, миледи. Я из их числа. — Он выдержал паузу ровно той длины, чтобы я успела понять все, что он не сказал. — Желудочные приступы в его лета — вещь обыкновенная. Надеюсь, диета пойдет графу на пользу. Впредь ему стоит осторожнее принимать угощения от заведений: их щедрость дурно сказывается на пищеварении.

— Я передам ваш совет, мистер Форд. Он будет тронут.

— Не сомневаюсь. — Форд неторопливо обошел каменного рыцаря и остановился по другую сторону, так что между нами лежал крестоносец со сложенными на груди руками. — К слову, о заведениях. Человек, что подавал в тот вечер портвейн, сегодня утром найден в реке, ниже моста Блэкфрайарз. Без следов насилия, если не считать самой реки. Дознание сочтет, что бедняга был пьян и оступился в темноте. Дознание вообще снисходительно к утопленникам: они не спорят.

Я смотрела на него, должно быть, дольше, чем следовало.

— Вы удивлены, миледи… полно. Ваш человек ищет там же, где ходят мои, а Лондон, при всей его обширности, — город тесный. Я осведомлен о его расспросах с первого вечера. — Форд повел рукой, будто отводя пустяк. — Не тревожьтесь, он цел и работает чисто. Но в реке след кончается, и он в этом убедится сам не позднее завтрашнего дня. Тот, кто платил лакею, платит и за молчание, а надежнее речного молчания в этом городе ничего не покупается.

— Значит, концы обрублены.

— Обрублены, миледи. Что само по себе кое-что говорит о том, кто рубил. — Он посмотрел на меня внимательно. — Впрочем, я звал вас не за этим. У меня к вам дело приятнейшего свойства, что в моем ремесле большая редкость.

Он достал из-под плаща пакет, перевязанный простой бечевой, без печатей, и положил его на грудь каменного рыцаря, между сложенных рук, словно тот всю жизнь только и ждал, чтобы послужить подставкой.

— Полагаю, вам знакомо содержимое.

Я узнала прежде, чем развязала бечевку: две пачки писем, перетянутые порознь. Рука «любезного кузена». И рука Чарльза, неотправленные листы к отцу.

— Мистер Форд. — Я подняла на него глаза. — Я собиралась благодарить вас за то, что во всей этой истории имя Хавершемов не прозвучало ни разу. Некто отбыл во Францию так поспешно, что не простился с кредиторами. Одной даме пошли на пользу мигрени. Климат Гибралтара, как выясняется, укрепляет верность короне. И ни одна из этих новостей не потянула за собой нашего имени. Я шла сказать вам спасибо, а вы к тому же возвращаете письма.

— Ваша благодарность принята, миледи, хотя она и не по адресу. Имя Хавершемов не прозвучало потому, что в нем не было надобности. Вы подсказали направление, остальное сделали сами эти господа: люди такого сорта, стоит потянуть одну нить, торопятся оборвать ее собственными руками. — Он чуть заметно пожал плечами. — А письма... Письма сделали свое дело. Держать их долее было бы невежливо.

Я убрала пакет в ридикюль и подумала, что человек ремесла мистера Форда не расстается с бумагами такой цены, не оставив себе оттисков, вслух же сказала:

— Невежливо? Мистер Форд, вы возвращаете заряженный пистолет и называете это вежливостью.

— Разряженный, миледи. Те, в кого им можно было целить, более не в Англии. — Полуулыбка стала чуть шире. — Считайте это памятным подарком.

Некоторое время мы стояли молча по обе стороны каменного рыцаря. Где-то наверху, в галерее, ворковал забравшийся под своды голубь.

— Раз уж вы осведомлены обо всем, — сказала я, — позвольте один вопрос. В Сити поговаривают, что мистер Вэнс скупает вещи, которым цена невелика: корпуса, доки, берега. Такие покупки дорожают с первым пушечным выстрелом. Любопытно, чьей пушки он ждет. И еще любопытнее другое. Он близок к Карлтон-хаусу, а из Карлтон-хауса, говорят, доносится шепот, что новое согласие с Петербургом непрочно и полагаться следует на иную дружбу, парижскую. Не кажется ли вам, мистер Форд, что для нашей страны такие шепоты опаснее пушек?

Форд смотрел на меня долго, и впервые за всю беседу с его лица сошла полуулыбка, оставив очень собранное выражение, которое я видела у него лишь однажды, когда назвала имя Ярмута.

— Кажется, миледи, — произнес он негромко. — Хотя этим господам, надо признать, лгать почти не приходится. Англия еще помнит задержание наших судов в русских портах, Адмиралтейство помнит Копенгаген. Все это правда, и ее достаточно повторять, а выводы слушатель делает сам. Наступит день, когда правительству потребуется русская дружба, и их забота — в том, чтобы к этому дню накопилось достаточно причин не прийти к согласию. Чьим интересам служит подобная забота, вы понимаете сами… Франция дурной союзник. Она дружит, как ростовщик ссужает: под залог и до первой вашей слабости. И те, кто внушает обратное известной вам особе, кто подсказывает новые направления и греет старые обиды, у меня под присмотром.

— Стало быть, мы с вами смотрим в одну сторону.

— В какую же, по-вашему?

— В сторону благополучия Англии, мистер Форд. У меня здесь завод, земли, муж и внук. Мне есть что терять вместе с этой страной.

— Занятно, — проговорил он. — Обыкновенно мне клянутся в любви к отечеству люди, которым нечего терять вовсе. Ваша арифметика внушает больше доверия.

— В таком случае позвольте закончить приглашением. Если однажды ваша дорога ляжет через Норфолк, в Хавершем-холле вам будут рады. Нам найдется что обсудить, и там для этого не понадобятся каменные рыцари.

Форд издал короткий звук, который у другого человека сошел бы за смешок.

— Миледи, мое появление в чужих домах обыкновенно не празднуют. Ему приписывают дурные приметы, как ворону на крыше. — Он поклонился. — Тем ценнее приглашение. Я его запомню. И в ответ позволю себе совет, непрошеный, а стало быть, самый честный из возможных. Поговорите с мистером Вэнсом. Не через поверенных, миледи, — сами. Боюсь, вы составили о нем мнение, которого он не заслужил. Во всяком случае, — он сделал крохотную паузу, — заслужил не вполне.

— Возможно, я последую вашему совету, мистер Форд.

Я наклонила голову, повернулась и первой пошла к дверям, слыша воркование голубя под сводами да стук собственных шагов по древним плитам, под которыми спали люди, тоже когда-то полагавшие, что вершат большую игру.

Дорогие читатели!

До конца этой недели, по 30 августа включительно, новых глав не будет по семейным обстоятельствам.

Со следующей недели возвращаюсь к обычному графику публикаций.

Спасибо за понимание и терпение.

С уважением, Юлия.





Глава 6


Дик вернулся утром следующего дня, когда я разбирала почту. Миссис Грант доложила о нем вполголоса, и через минуту он уже стоял в кабинете, небритый, в чужой куртке, пропахший речной сыростью и дымом дешевых таверн. По его лицу я сразу поняла, что новости есть и что хороших среди них немного.

— Садись.

— Лучше постою, миледи. В таком виде мне не следует садиться на вашу мебель.

— Хорошо. Рассказывай.

— Начну с дурного. — Он провел ладонью по щетине. — Лакея я нашел, только слишком поздно. Вчера утром его подняли из реки ниже Блэкфрайарс. Следов насилия коронер не обнаружил. Решили, что был пьян, оступился в темноте и свалился в воду. Звали его Том Уэлч.

Я кивнула. Форд оказался точен, как аптекарские весы, и от этой точности легче не становилось.

— Дальше.

— В клубе Уэлч не прослужил и двух месяцев. Его взяли с рекомендацией от прежнего хозяина, какого-то джентльмена из Стаффордшира. Имя я записал, только думаю, искать этого джентльмена бесполезно: письмо существует, а его самого, похоже, нет. Управляющий рекомендацию проверять не стал. Перед сезоном им требовались люди.

— Что еще?

— Есть там судомойка, Полли. Девица разговорчивая, а со мной почему-то разговорилась особенно охотно. — Дик довольно ухмыльнулся и тут же снова посерьезнел. — Она клянется, что за два дня до того вечера видела Уэлча на заднем дворе с Григгсом. Стояли у поленницы, говорили тихо. Потом Григгс что-то ему передал, а Уэлч сразу спрятал в карман.

— Кто такой Григгс?

— Клубный кучер. Человек полезный. Возит членов клуба, а заодно оказывает услуги, о которых в книгах не записывают. Провести женщину через заднюю дверь, доставить записку, отвезти домой джентльмена, который выпил больше, чем следовало. Язык держать умеет, потому его и ценят. К нему самому я пока не подходил, — добавил Дик, прежде чем я успела спросить. — Если он замешан, лучше, чтобы не знал о нашем интересе. За ним теперь смотрят.

— Правильно.

— И еще одно. — Дик помолчал. — Я выяснил, кого Григгс возил в тот вечер. Карету он подавал только однажды — графу Финдли. Тот уехал сразу после игры, довольно рано, еще до того, как его сиятельству стало дурно. Полли говорит, милорд торопился.

Я придвинула к себе лежавший поверх писем лист и записала имя: Финдли. Подумав, рядом приписала: Григгс.

— Про Уэлча больше ничего?

— Есть одна вещь, миледи. За неделю до смерти он расплатился со всеми долгами среди прислуги и заказал себе новые сапоги. У сапожника, а не готовые. Для лакея недешевая покупка.

— Значит, деньги у него появились недавно.

— Похоже на то, миледи.

— Хорошо, Дик. Ступай отсыпаться. И о Финдли никому ни слова. Даже Норту.

— Разумеется, миледи, — ответил Дик и вышел, а я до вечера пыталась заниматься делами.

Написала Коку три абзаца о свекле, перечитала, обнаружила, что дважды вместо «поля» вывела «Финдли», и отложила перо. Цифры из Саутуорка складываться отказывались: дважды я получала разный итог по одной и той же ведомости и оба раза неверный. В третьем часу заглянула Мэри с отчетом о новой партии соли, посмотрела на меня, на исчерканный лист, на перо, брошенное поперек чернильницы, и, ни о чем не спросив, унесла ведомость с собой. К пяти часам я сдалась и спустилась в библиотеку, где Артур раскладывал пасьянс, объявленный доктором Линчем занятием, безопасным для рассудка и сердца.

Он выслушал меня, не перебивая и не поднимая головы от карт. Только руки его двигались все медленнее, а на середине рассказа остановились вовсе.

— Григгс, — проговорил он наконец. — Я знаю Григгса. Он как-то возил меня... прошлой осенью с подагрой, как хрустальную вазу, ни одной выбоины не задел. — Артур собрал карты в колоду, ровно, угол к углу. — А Финдли здесь при чем? Финдли был членом клуба еще до того, как этот стюард поступил на службу. Ему легче было бы отравить меня собственной рукой, чем шептаться с лакеями, для этого он слишком спесив. И зачем? Мы тридцать лет играем в вист, больше нас ничто не связывает.

— Тридцать лет, — повторила я. — Артур, вы сами говорили мне в ту ночь: тридцать лет он обыгрывал вас. При трех правительствах и ни разу не проиграл.

— И что же?

— А то, что я весь день спрашиваю себя: почему он проиграл именно в тот день?

Артур поднял на меня глаза. Несколько мгновений он смотрел так, словно я заговорила на языке, который он знал когда-то и теперь с трудом вспоминал, а потом лицо его начало меняться.

— Пять взяток подряд, — произнес он совсем тихо. — Я взял у Финдли пять взяток подряд. Я, который сроду у него двух кряду не брал. И он положил карты, встал и сказал на всю комнату: «Хавершем, вы сжульничали». Громко, чтобы слышали все. — Он усмехнулся одними губами, и страшнее этой усмешки я у него еще не видела. — Весь клуб узнал, что у старого Хавершема примечательный день. По такому случаю не грех и поднести от заведения. Повод, Катрин. Они заранее позаботились о том, чтобы у меня был повод его принять.

Он замолчал. В библиотеке стало слышно, как тикают часы на каминной полке.

— Меня купили не деньгами, — сказал Артур в пустоту. — Меня купили радостью. Тридцать лет я мечтал обыграть этого желчного шотландца, и они это знали. Дешево же я обхожусь.

— Артур...

— Не утешайте меня, Катрин, я зол, и злость мне сейчас полезнее утешений. — Он побарабанил пальцами по колоде. — Финдли. Подумать только. А ведь если рассудить, ничего удивительного: играет он широко, а живет еще шире. Имение в Пертшире заложено еще при покойном короле, его векселя переходят от одного кредитора к другому, и всякий раз находится добрая душа, готовая их выкупить. Я полагал, из почтения к седой голове. Выходит, кто-то приобрел не векселя. Кто-то приобрел самого Финдли, вместе с долгами и спесью.

— И этот кто-то знал про ваши тридцать лет.

— Про них знал весь клуб. Это не тайна, это анекдот. — Артур отложил колоду. — Тайна в другом: кому Финдли задолжал столько, что согласился разыграть комедию, за которую можно угодить на виселицу.

— Полагаю, что… — не договорила я, дверь распахнулась без стука, и в библиотеку влетел Эдмунд, а за ним, отставая на два шага и уже открыв рот для извинений, Пегги.

— Сэр! Миледи! Его привезли!

— Кого, сэр? — осведомился Артур, и голос его переменился так быстро, что я едва успела это заметить.

— Барометр! Настоящий, в ящике, с медной шкалой, как у сэра Уильяма, только новый. Мистер Эймс говорит, его нельзя трогать, пока не повесят, а вешать некому, потому что Норта нет дома, а Питерс сказал, что он камердинер, а не плотник.

— Питерс прав. Камердинер, который берется за молоток, кончает тем, что гладит сюртуки гвоздями. — Артур поднялся, опираясь на трость. — Ведите, сэр. Посмотрим на ваше приобретение.

Он вышел вслед за внуком, не оглянувшись на меня, и я осталась в библиотеке одна, с колодой карт на столе и тиканьем часов. Через минуту снизу донесся голос Эдмунда, объясняющего деду, куда движется стрелка перед дождем, и ворчание Артура о том, что в этом доме все знают погоду лучше него…

Вернулся Артур через четверть часа, сел в прежнее кресло и некоторое время молчал.

— Стрелка стоит на «переменно», — сообщил он наконец. — Эдмунд объявил, что это означает дождь, ветер, снег и хорошую погоду в любом порядке, и мистер Эймс не нашел, что возразить. — Он посмотрел на меня и, усмехнувшись, добавил, — договаривайте, Катрин… я вижу, вы уже приняли решение и ждете случая его объявить.

— Хм... я хочу увезти вас в Норфолк. Вас и Эдмунда. Здесь я не могу закрыть ни одну дверь так, чтобы быть в ней уверенной: клуб, гости, посыльные, чужая прислуга. Дела в Лондоне я закончу за неделю.

Я приготовилась к спору. Артур спорить любил и считал это занятие полезным для кровообращения, а уж предложение оставить Лондон в разгар сезона обещало не меньше часа препирательств.

— Хорошо, — сказал он.

— Что?

— Я сказал: хорошо, Катрин. Едем. — Он посмотрел на мое лицо и хмыкнул. — Вы разочарованы. Приготовили целую речь, а я не дал вам случая ее произнести. Утешьтесь: если я соглашаюсь с женщиной с первого слова, значит, дело действительно скверно.

— Что ж, я постараюсь решить все срочные дела как можно скорее, — с улыбкой ответила я, выходя из библиотеки.

Неделя была небольшим сроком. Требовалось распорядиться делами в Саутуорке, встретиться с леди Уилкс, заехать к стекольщику, проверить новую партию банок и решить наконец вопрос с Эшвортом. Он хотел говорить со мной лично, и откладывать эту встречу до возвращения из Норфолка я не собиралась.

Перед ужином у себя в покоях я придвинула бумагу и написала ему. Всего три строки: «Обстоятельства вынуждают меня вскоре покинуть Лондон; если ваше намерение обсудить известное дело лично остается в силе, я готова встретиться с вами до отъезда».

Дик еще отсыпался, записку повез Норт. Ответ он привез в тот же вечер, и по одному этому можно было судить, что писавший не заставил посыльного ждать: «Лорд Эшворт благодарит ее сиятельство за записку и просит оказать ему честь завтра в одиннадцать утра прогулкой по Гайд-парку; у ворот со стороны Пикадилли будет ожидать человек, который проводит ее».

— Быстро, — заметил Артур, которому я показала записку за ужином.

— Сегодня все сговорились сообщать мне очевидное.

— Это не очевидное, Катрин. Это наблюдение. Человек, который отвечает даме в тот же час, либо влюблен, либо держал ответ готовым с утра. — Артур вернул мне листок. — В первое мне верить неприлично, во второе — неприятно. Поезжайте и выясните, что именно заставило его так торопиться.

Об отъезде Эдмунду сказали за тем же ужином, и известие это он принял так, как принимают только в четыре года: сперва замер с ложкой над тарелкой, будто проверяя, не шутка ли, потом спросил, заберем ли с собой барометр, потом вспомнил про Уильяма и полпряника, который к тому времени, надо полагать, окончательно превратился в карманную труху, и лишь после этого спросил про Бесси: не наколола ли она снова копыто и ждет ли его. Пегги увела его наверх совершенно счастливого, а мистер Эймс, встретивший их на лестнице, счел нужным напомнить о правилах поведения за столом, и был выслушан с сияющей покорностью, из которой ясно следовало, что ни одно слово не задержалось.

— Вот видите, — сказал Артур, глядя ему вслед. — А вы еще боялись, что я стану спорить.

Закончив ужин, мы по обыкновению перешли в библиотеку и сыграли партию в пикет. Артур снова выиграл, чему был явно рад, хотя и уверял, что успел достаточно изучить мою игру, чтобы иной исход скорее его встревожил. Я потребовала реванша, получила его и проиграла вторично, после чего сочла вечер достаточно испорченным и поднялась к себе. Джейн помогла мне раздеться, убрала волосы, оставила на столе бокал с ячменным отваром и вышла. Едва дверь закрылась с тихим щелчком, я легла в постель и на удивление быстро уснула.

Утром я поднялась раньше обычного. К девяти список всего, что требовалось сделать до отъезда, был уже готов. Финч явился точно в назначенный час. Он выслушал меня, не садясь, делая пометки на полях собственного блокнота, и лицо его вытягивалось с каждым пунктом.

— Отъезд через неделю, миледи?

— Через неделю. Договор с Адмиралтейством на следующую поставку подписать до отъезда; если интендантство станет тянуть, напомните им, что мир не отменил жалованья матросам и они по-прежнему желают есть. Письмо мистеру Мюррею в Лидс отправить сегодня же, с предложением взглянуть на землю у Тетфорда, расходы на переезд мы берем на себя.

— Будет исполнено.

— И еще одно, — сказала я, когда он уже убирал блокнот. — Мне нужно знать, у кого на руках векселя графа Финдли. Не сумма, а имена. Кто скупал их в последние два года и через какие банкирские дома.

— Могу я спросить, миледи, в какой связи...

— Не можете, мистер Финч. Пока не можете. И прошу вас: тихо. Тише, чем вы разузнавали про Ярмута.

— Тише я не умею, миледи, — сказал Финч с достоинством. — Но постараюсь сделать так, чтобы никто не заметил.

Финч собрал бумаги, убрал их в папку и вскоре ушел, унося с собой добрую половину дел, которые я надеялась закончить до отъезда. Мне оставалось переодеться для прогулки, и без четверти одиннадцать, когда Норт подал карету, я уже спускалась по лестнице.

Утро выдалось ясное, с легким ветром; солнце уже подсушило мостовую и Лондон впервые за несколько дней выглядел вполне радушным городом. В одиннадцатом часу Гайд-парк был еще почти пуст: модная публика появлялась значительно позже, а теперь по аллеям попадались лишь несколько всадников да няньки с детьми. У ворот меня встретил неприметно одетый человек, поклонился и, не представившись, повел вдоль ограды по боковой дорожке. Норт держался шагах в десяти позади, и мне не требовалось оборачиваться, чтобы знать, насколько мало ему нравится и сам провожатый, и выбранное место для встречи.

Лорд Эшворт ждал у старого вяза, уже спешившись. Поодаль грум держал под уздцы серую лошадь без особых примет, какую я скорее ожидала увидеть под небогатым сельским джентльменом, чем под человеком, способным за несколько месяцев скупить половину прибрежных участков Саутуорка. Сам Эшворт и здесь выглядел так же сдержанно, как при дворе: темное сукно, светлый жилет, никаких украшений, кроме часов.

— Миледи. — Он поклонился. — Благодарю, что приехали. И прошу простить меня за выбранное место. После нескольких недель в лондонских гостиных я обнаружил, что начинаю особенно ценить места, где можно разговаривать, не опасаясь, что сказанное к вечеру вернется в трех разных изложениях.

— У парков тоже есть уши, лорд Эшворт.

— Безусловно. — Он едва заметно улыбнулся. — Но здесь, по крайней мере, проще выбирать, какие из них окажутся достаточно близко.

Сказано это было легко, однако взгляд его на мгновение скользнул куда-то мне за плечо, и я поняла, что человек у ворот появился не только для того, чтобы проводить меня.

Мы пошли по аллее. Под ногами тихо поскрипывал гравий, ветер шевелил еще редкую листву над головой, где-то далеко засмеялся ребенок, и с полминуты Вэнс молчал, словно решал, насколько далеко намерен зайти в разговоре, ради которого сам же настоял на личной встрече.

— Полагаю, начать следует с дела, которое уже несколько месяцев занимает наших поверенных, — произнес он наконец. — Я отзываю свое предложение о покупке вашего здания в Саутуорке.

Признаться, такого начала я не ожидала.

— Мистер Кросс потратил на переписку с мистером Финчем немало времени.

— К счастью, я плачу мистеру Кроссу именно за то, чтобы он тратил свое время на мои дела, — отозвался Вэнс. — Думаю, он перенесет разочарование. Что касается вас, то здесь я действительно обязан объяснением.

— Слушаю.

Он несколько шагов прошел молча, глядя вперед.

— Три месяца назад я был уверен, что хочу купить у вас здание. Хорошее место, удобный выход к реке, достаточно земли для расширения. Все выглядело вполне разумно, пока я не дал себе труд узнать, что именно происходит внутри этих стен.

— И обнаружили что-то, что заставило вас переменить мнение?

— Скорее понял, что начал не с того конца. — Он посмотрел на меня искоса. — Мне казалось, что ценность представляет само место. Теперь я знаю, что ошибался.

— И в чем же, по-вашему, заключается его ценность?

— Не в кирпиче и не в причальной стенке.

Я подождала, но продолжать он не спешил.

— Лорд Эшворт, если вы намерены заставить меня вытягивать из вас по слову, прогулка получится значительно длиннее, чем я рассчитывала.

Уголок его рта дрогнул.

— Простите. Я всего лишь пытался сказать это достаточно осторожно. Мне не нужно ваше здание, миледи. Мне нужно, чтобы то, что вы в нем делаете, продолжало работать. Причем не только для Адмиралтейства.

— Вот теперь мы наконец добрались до дела.

— Я надеялся, что рано или поздно доберемся.

— Для чего вам нужна продукция моей мануфактуры?

Он не сразу ответил. Навстречу нам прошла нянька с двумя девочками в одинаковых капорах, и Вэнс подождал, пока они отойдут достаточно далеко.

— Прошлым летом мне пришлось ехать в Шотландию по делам, не заслуживающим даже пересказа, — сказал он. — Закладные, земля, несколько людей, каждый из которых был совершенно убежден, что его имение стоит втрое дороже, чем готов предложить любой человек в здравом уме. Один из них знал о моем интересе к механике и, вероятно, решил, что таким способом сумеет сделать наше знакомство менее тягостным. Он отвез меня к каналу между Фортом и Клайдом.

— И что вы там увидели?

Вэнс на несколько мгновений замолчал, и впервые за все время нашего знакомства мне показалось, что он не подбирает заранее форму ответа.

— Лодку, — сказал он. — Небольшую, неуклюжую, дымную настолько, что лошади на берегу шарахались от нее в сторону, а люди, кажется, еще не решили, следует ли восхищаться или смеяться. В ней стояла паровая машина. Не такая, разумеется, как на шахтах, но достаточно похожая, чтобы понять принцип. Машина вращала два колеса, они толкали воду, а лодка шла вперед.

— Без парусов?

— Без парусов.

Теперь в его голосе действительно появилось что-то новое. Не восторг — он слишком хорошо владел собой для восторга, — но та редкая оживленность, которую я уже видела у людей, внезапно перестававших говорить о том, что выгодно, и начинавших говорить о том, что им по-настоящему интересно.

— Все вокруг смотрели на эту лодку и видели машину, которая может заменить лошадей на бечеве, — продолжил он. — Я подумал о другом. О судне, которому не приходится неделями ждать подходящего ветра. О грузе из Вест-Индии, который приходит в Лондон тогда, когда его ждут, а не тогда, когда море соблаговолит его пропустить. О гавани, куда можно войти не после полудня маневров, а тогда, когда это нужно капитану.

— Торговцы и теперь обещают сроки.

— Обещают, — согласился Вэнс. — И никто им не верит. Поэтому страховщик закладывает задержку в премию, банк — в кредит, покупатель — в цену. Неопределенность стоит денег, миледи. Иногда очень больших.

Я посмотрела на него.

— А если убрать неопределенность?

— Тогда меняется не только время пути.

Он произнес это спокойно, и я вдруг поняла, что именно увидел тогда на шотландском канале человек, привыкший считать деньги.

— И для этого вы покупаете корпуса, — сказала я.

— В том числе.

— Доки.

— Да.

— Землю у воды.

На этот раз Вэнс посмотрел на меня уже внимательнее.

— Вы хорошо осведомлены.

— Вы оставляете за собой довольно заметный след.

— Увы. Купить одиннадцать кораблей и при этом остаться незамеченным оказалось труднее, чем я надеялся.

— Особенно если одновременно с кораблями скупать верфи и прибрежные участки.

— Вы решили подготовиться основательно.

— Я вообще не люблю начинать разговор, не подготовившись.

— Это я уже заметил.

Мы прошли еще несколько шагов.

— Почему именно сейчас? — спросила я. — Если вы действительно рассчитываете на паровые суда, до того дня, когда они станут пригодны для серьезной торговли, может пройти не один год.

— Именно поэтому сейчас. Мир сделал корабли дешевыми, флот сокращается, частные верфи остаются без заказов, земля возле воды продается охотнее, чем еще год назад. Через несколько лет все это может стоить совсем других денег.

— Может?

— Я предпочитаю оставлять себе хотя бы видимость скромности.

— Не замечала за вами прежде такого недостатка.

— Значит, сегодня вы узнаете обо мне нечто новое.

Я невольно улыбнулась.

— И все же вы рискуете весьма крупной суммой.

— Разумеется.

— Ради лодки, которую однажды увидели на шотландском канале.

— Ради второй лодки, миледи, которую намерены построить лучше первой. Саймингтон уже работает над новой машиной, а корпус для нее заложат к лету. — Вэнс помолчал, затем чуть пожал плечами. — Впрочем, если сказать так, как сказали вы, звучит неразумно.

— А если иначе?

— Тогда придется говорить значительно дольше.

Гравий все так же тихо поскрипывал под ногами. Я слушала и не торопилась задавать следующий вопрос, хотя вопросов становилось только больше. Финч говорил о незаделанных орудийных портах, об усиленном наборе, о переборках там, где торговому судну они лишь отнимали бы место у груза, и все это плохо согласовывалось с рассказом о Вест-Индии и дорогом кредите. Вэнс снова говорил правду, в этом я почти не сомневалась. Вопрос заключался лишь в том, какую ее часть он счел возможным мне показать.

Однако сказать ему сейчас об орудийных портах значило заодно сообщить, как много мне уже известно о его делах. Для подобной откровенности мы были знакомы недостаточно хорошо, а требовать ответов мне пока было не с чем: несколько странных покупок, разговорчивый чиновник, сведения Дика и мертвый лакей, которого к Вэнсу вообще ничто не привязывало.

— Вы молчите, миледи.

— Я слушаю, лорд Эшворт. Это не совсем одно и то же.

— И к каким выводам успели прийти?

— Пока лишь к одному. Вы очень обстоятельно объяснили мне, зачем вам нужны суда. Я все еще не понимаю, зачем вам понадобилась моя мануфактура.

Он улыбнулся.

— Вот теперь мы подошли к той части разговора, ради которой я и просил вас приехать.

Мы дошли до конца аллеи и повернули обратно. Норт держался все на том же расстоянии, делая вид, будто чрезвычайно занят окружающими деревьями.

— Паровая машина избавит судно от необходимости ждать ветра, — продолжил Вэнс. — Но не избавит людей на нем от необходимости есть. Более того, если я прав, такие суда станут проводить в море значительно больше времени и выходить тогда, когда это требуется владельцу, а не когда погода соизволит ему позволить. Мне понадобится провизия, которую можно хранить месяцами, которая занимает мало места и не требует от кока половины дня на приготовление.

— Я не единственный поставщик продовольствия в Англии.

— Разумеется. Но мануфактуру, работающую так, как ваша, я пока нашел одну. — Он чуть повернул голову ко мне. — Поверьте, я искал.

— И что именно вы предлагаете?

— Пока — ничего, что потребовало бы от вас подписи. Когда первые суда будут готовы, мне понадобятся постоянные поставки. Не партия на один рейс и не случайный заказ, а количество, ради которого вам, вероятно, придется расширять производство. Если к тому времени вы будете готовы его дать, я предпочел бы покупать у вас.

— Вы сказали «когда суда будут готовы».

— Да.

— Не «если».

Вэнс посмотрел на меня с легким удивлением, словно не сразу понял, почему именно это привлекло мое внимание.

— После того, что я видел в Шотландии, сомневаться в самой возможности мне трудно. Можно ошибиться со сроками, с устройством машины, с ценой. Даже с тем, сколько людей согласятся доверить груз судну без парусов. Но в том, что оно способно идти, я не сомневаюсь.

— Позвольте мне спросить еще об одном.

— Разумеется.

— Зачем вы вообще рассказываете мне все это? О Шотландии, машинах, судах, своих покупках. Насколько я успела понять, вы не имеете привычки заранее объявлять Сити о собственных намерениях.

— Не имею.

— Тем более странно, что сегодня вы решили изменить привычке ради женщины, которая последние три месяца отказывалась продать вам здание.

— Предпочитаю, чтобы вы знали, зачем мне требуется ваше производство, прежде чем я предложу вам связать его с моими предприятиями на несколько лет. Мне казалось, это будет честнее.

Я посмотрела на него.

— Значит, вы рассказали мне все?

Вот теперь он улыбнулся, совсем немного.

— Нет, миледи.

— По крайней мере вы откровенны.

— Я стараюсь не обещать больше, чем могу исполнить.

— И чего же вы мне не рассказали?

— Если бы я собирался ответить на этот вопрос сегодня, мне не пришлось бы предупреждать вас, что рассказал не все.

Я невольно усмехнулась.

— Ловко.

— Боюсь, вы уже однажды уличили меня в этом недостатке.

— Тогда вы понимаете, что и ответа от меня сегодня не получите.

— Я на него и не рассчитывал. — Вэнс помолчал и добавил уже серьезнее: — Вам предстоит отъезд, а мне нет нужды торопить вас. Когда вернетесь в Лондон, если предложение по-прежнему покажется вам достойным разговора, мы к нему вернемся.

— А если не покажется?

— Тогда мистер Кросс снова будет получать жалованье за письма мистеру Финчу, а я постараюсь пережить неудачу с достоинством, какое сумею собрать.

Я улыбнулась.

— Вы удивительно легко относитесь к отказам.

— Только к тем, которых еще не получил.

У ворот он остановился и поклонился.

— Благодарю за прогулку, миледи. И передайте графу Хавершему мои почтения.

— Непременно.

Он коснулся губами моей руки с безукоризненной учтивостью, в которой при желании невозможно было найти ничего, кроме хорошего воспитания, отпустил ее и направился к лошади. Через минуту серый жеребец уже шел вдоль ограды, а я села в карету.

Всю дорогу до дома перед глазами у меня стояли то дымная лодка на шотландском канале, то совсем другие суда — с усиленными корпусами и оставленными орудийными портами. Вэнс рассказал достаточно, чтобы объяснить почти все свои покупки, и недостаточно, чтобы объяснение стало полным.

И еще одно пришло в голову уже на Пикадилли, когда карета застряла за телегой с бочками. Саймингтон взялся за новую машину почти сразу после того, как истекла привилегия Уатта. Финч искал этого покойника в реестрах, а он, оказывается, уже два года как перестал связывать руки всем, кто хотел строить иначе. Мюррей в Лидсе, Саймингтон в Шотландии, заказ Вэнса в Сохо — все росло из одной даты, а я только теперь догадалась поставить их рядом.

Телега наконец свернула, карета тронулась, и тут я поймала очередной взгляд Норта в окошке. За время пути он оборачивался уже не впервые, а я всякий раз делала вид, что не замечаю. Судя по его лицу, прогулка не прибавила ему доверия к моему собеседнику, но поручать кому-либо следить за Вэнсом я пока не собиралась. Он знал о моем интересе к его делам и наверняка ждал новых попыток что-нибудь выяснить, а рисковать людьми ради сведений, ценность которых я еще сама не могла определить, не имело смысла. Дику и без того хватало работы…

Остаток дороги прошел без задержек, и к дому мы добрались значительно быстрее, чем выбирались из Пикадилли. Пройдя в кабинет, я велела принести чай и снова взялась за оставленные утром бумаги, но уже несколько минут без всякой пользы перекладывала их с места на место.

Чай еще не успели принести, когда дверь открылась и вошел Артур. Он без приглашения устроился в кресле напротив и некоторое время молча наблюдал за моими бесплодными попытками заняться делами.

— Ну? — спросил он наконец.

— Эшворт больше не намерен покупать здание в Саутуорке. Вместо этого предлагает постоянный контракт на провизию для судов, которые собирается строить. Рассказывал о паровой лодке в Шотландии, о торговле с Вест-Индией и о том, почему скупает старые корпуса, доки и землю у воды.

— Щедро. А чего хочет от вас?

— Пока только согласия вернуться к разговору.

— Значит, главного пока не сказал.

Я подняла на него глаза.

— Именно.

— А вы ему поверили?

Я вспомнила, как менялся голос Вэнса, когда он говорил о лодке, шедшей против ветра, и совсем другое — сведения Финча об орудийных портах, которые никто не собирался закладывать.

— Каждому слову, Артур. Но меня гораздо больше беспокоят те, которых он не сказал.

Примечание автора. Речь идет об экспериментальном паровом судне шотландского инженера Уильяма Саймингтона, построенном при поддержке лорда Томаса Дандаса и испытанном в 1801 году на реке Каррон и канале Форт-Клайд.

Саймингтон занимался паровой навигацией значительно раньше: еще в 1788 году его машина приводила в движение опытное судно Патрика Миллера на озере Далсвинтон, а в 1789 году более крупная лодка с его машиной прошла испытания на канале Форт-Клайд.

Работы 1801 года стали непосредственным предшественником усовершенствованной «Шарлотты Дандас» (Charlotte Dundas), корпус которой был построен летом 1802 года, а первое публичное плавание состоялось 4 января 1803 года.





Глава 7


Неделя в делах пролетела незаметно. На Саутуорк ушло два полных дня: мы с Мэри прошли по всем цехам, сверили книги, и я оставила ей наставления на три месяца вперед, хотя, сказать по правде, она в них уже почти не нуждалась. Мистер Бейтс в Адмиралтействе продержал меня четверть часа в кабинете, но договор был подписан. На приеме у леди Уилкс пришлось потратить несколько часов на светскую болтовню, зато Артур, к которому съехавшиеся гости приглядывались с плохо скрытым любопытством, был бодр, зол на язык и дважды рассмешил старую леди Хартфилд до слез — пусть теперь попробуют рассказывать, будто граф Хавершем одной ногой в могиле. Тот, кто пытался от него избавиться, должен был понять из этого вечера ровно одно: не вышло, и Артур еще всех нас переживет.

Дику я велела подобрать двух надежных людей — они поедут с нами в Норфолк и останутся при доме. Для каждого купили по пистолету, добротному, армейского образца, без украшательств. Свой, подаренный Фордом, я решила отныне возить с собой, но прежде, по приезде домой, как следует выучиться из него стрелять.

К вечеру накануне отъезда все было почти готово. Последние распоряжения были отданы, и я сидела в кабинете над письмом Мюррею, которое за последний час успела начать дважды и оба раза забраковать. Третий лист пока держался дольше предыдущих, хотя дальше первых нескольких строк дело не продвинулось.

Знакомый стук трости о косяк предупредил о появлении Артура за мгновение до того, как открылась дверь.

— Я всего на минуту. Хотел узнать, во сколько завтра нас намерены изгнать из Лондона и останется ли у меня перед этим время проиграть Эдмунду партию в лото.

— В восемь. Дороги просохли, Дик рассчитывает пройти большую часть пути засветло.

— В восемь, — повторил Артур и опустился в кресло у камина, из чего следовало, что минута обещает затянуться. — Значит, ужинать придется раньше. Питерс уже уложил все, кроме моего халата, и теперь стережет его с преданностью, которой я тщетно добивался от него тридцать лет.

Я улыбнулась и снова опустила перо на бумагу, но Артур уже успел заметить лежавшие рядом два смятых листа.

— Что вы пишете с таким несчастным лицом, Катрин?

— Письмо Мюррею. Третий раз.

— Что же в нем такого трудного?

— Все. Я предлагаю ему оставить налаженное дело в Лидсе ради пустоши в Норфолке, а предложить взамен пока могу только землю и обещания. Стоит написать чуть теплее — выходит, будто я его уговариваю. Чуть суше — будто оказываю милость.

— В таком случае пишите суше.

Я подняла голову.

— Вот как?

— Разумеется. Уговаривают обычно тогда, когда предложение недостаточно хорошо само по себе. У вас полтораста акров земли, вода и возможность построить дело по собственному разумению. Если мистер Мюррей человек деловой, восклицательные знаки едва ли улучшат эти условия.

— Иногда вы бываете удивительно полезны.

— Прошу никому об этом не рассказывать. В моем возрасте репутацию уже поздно заводить заново.

Я снова взялась за перо, но написать успела всего несколько слов, когда в дверь негромко постучали. На пороге появилась Сара с ведерком для золы, совками и щеткой и, увидев Артура у камина, тут же попятилась.

— Прошу прощения, миледи... милорд... я позже...

— Проходи, Сара. Занимайся.

Она еще раз поклонилась и направилась к камину. Я вернулась к письму, Артур развернул газету, а за спиной у меня зашуршало, звякнул совок о ведерко. Сара выгребала золу с особенной тщательностью, какая появлялась у прислуги, стоило обоим хозяевам оказаться в одной комнате, и вскоре я почти перестала обращать на нее внимание.

Поэтому обернулась только на мягкий шелест упавшей бумаги.

— Ох...

Сара стояла на коленях возле стола среди рассыпавшихся листов и смотрела на них так, будто уронила по меньшей мере севрскую вазу.

— Простите, миледи. Юбкой зацепила. Я сейчас, я все соберу.

Она торопливо принялась подбирать листы и от спешки лишь раздвинула несколько еще дальше. Наконец собрала, поднялась, положила стопку на край стола — и замерла.

— Миледи...

— Что еще?

— Я их замарала. Руки в саже. Простите, я не подумала.

Я взяла лист. Нижняя кромка была испачкана там, где Сара хваталась за бумагу, а выше, на чистом поле, остались четыре отчетливых следа: три от пальцев и один, немного смазанный, от большого.

— Ничего страшного, Сара. Это черновик. Заканчивай с камином и ступай.

Она домела золу, забрала ведерко и вышла, еще раз извинившись у самых дверей. Я машинально хотела отложить испорченный лист к остальным, но задержала взгляд на четырех темных следах.

Линии были видны даже без лупы: тонкие, тесные, они огибали одна другую, сходились, расходились и на каждом отпечатке ложились иначе.

Я знала, что одинаковых отпечатков не бывает. Знала и то, какую службу они когда-нибудь сослужат полиции, но дальше начиналась область, о которой я имела самые смутные представления: чем проявляют невидимый след, как его сохраняют, с чем сравнивают. Впрочем, сейчас меня занимало другое. Артур сидел в трех шагах от меня, и преподнести ему готовое знание было бы куда труднее, чем получить его заново у него на глазах.

— Катрин.

— М-м?

— Вы уже довольно долго рассматриваете грязный черновик. Боюсь, мистер Мюррей начнет стареть, так и не получив вашего письма.

Я поднесла лист ближе к окну.

— Артур, взгляните.

— На сажу?

— На следы.

Он отложил газету, поднялся и подошел ко мне. Лист сначала отставил на привычное расстояние, затем без всяких просьб протянул руку за лупой.

— Вижу грязные пальцы вашей горничной. Признаться, в моем возрасте я надеялся, что самое удивительное мне уже показывали.

— Посмотрите на линии. У каждого пальца они другие.

Артур послушно посмотрел еще раз.

— И что же? Если достаточно долго разглядывать что-нибудь в лупу, рисунок найдется почти на всем. На мореном дубе. На сыре.

— Сыр не подписывает векселей, — сказала я и сама замолчала, потому что мысль только начинала складываться. — Артур, ведь человека никогда не узнают по пальцам. В суде сравнивают подписи, почерк, печати. Свидетель опознает лицо, шрам, хромоту. Но никто не смотрит на пальцы.

— Потому что пальцы у всех одинаковые. Десять штук, если владельцу везло.

— А если нет?

Артур опустил лупу и посмотрел на меня поверх нее.

— Я знаю этот тон. Этим тоном вы спрашивали, отчего бы не пустить горячую воду по трубам. Что вы задумали?

— Проверить. — Я взяла чистый лист и поочередно прижала к нему пальцы правой руки. Бумага осталась чистой, что и следовало ожидать, но это еще ничего не доказывало. — Если у Сары остался след, потому что пальцы были в саже, то у меня, с чистыми, он тоже должен остаться. Кожа не бывает суха, как бумага. Просто его не видно.

— И вы намерены...

— Проявить его.

Сара выгребла всю золу из камина, но на задней стенке остался слой копоти, мягкой и жирной на ощупь. Я наскребла ее ножом для писем на клочок бумаги, растерла ложечкой от чернильницы как могла мельче и высыпала на свой невидимый след и сдула.

На бумаге расплылось серое облако, посреди которого при большом желании можно было угадать нечто отдаленно напоминающее пальцы.

— Великолепно, — оценил Артур. — Вылитая рука. Или грозовая туча над Норфолком. Я бы не взялся утверждать.

— Первый блин.

— Что?

— Поговорка. Первая проба всегда комом.

Второй лист я испортила уже осторожнее. Сажи взяла совсем немного, но, когда попыталась стряхнуть лишнее, вместе с ней исчезла большая часть того, что успело пристать к бумаге.

— Значит, и это не сработало, — пробормотала я.

— Поразительное открытие стоило двух листов превосходной бумаги.

— Запишите на мой счет, — хмыкнула я, взяв следующий.

На третьем я сыпала сажу едва заметным слоем и уже собиралась стряхнуть ее, когда вспомнила про беличью кисточку в верхнем ящике, которой Эдмунд по моему же наущению раскрашивал своих зверей. Кистью я прошлась по бумаге совсем легко, почти не касаясь, и остановилась.

Там, где прежде ничего не было, проступили три серых овала. Я поднесла лист к свету, потом взяла лупу. В каждом отпечатке отчетливо виднелись тонкие линии, но лежали они по-разному: на одном заворачивались петлей, на другом уходили дугой, на третьем сходились почти в круг.

— Артур.

— Иду. — Он склонился над листом. Молчал он долго, и когда заговорил, язвительности в голосе поубавилось. — Любопытно.

— Разные?

— Разные. Но это пока доказывает лишь то, что у вас с Сарой разные руки. Она скребет камины, вы портите бумагу.

— Тогда дайте вашу.

Он вздохнул и с видом мученика приложил пальцы к листу. Я посыпала, сняла кистью лишнее и положила рядом три образца: его, свой, Сарин.

— У меня спираль, — сказал он, поднося лупу поближе к отпечаткам. — У вас петли. У девчонки дуги, как борозды. — Он поднял глаза. — Катрин. А если проверить дюжину человек?

— Именно это я и намерена сделать, но сначала... — Я подошла к секретеру, полированному, темного красного дерева, приложила пальцы к крышке и посыпала сажей. Ничего, разумеется, не проступило: черное по черному не видно и под лупой.

— Не вышло, — заключил Артур.

— Вышло. Просто не видно. Нужен светлый порошок.

Я вытерла пальцы о тряпицу и оглянулась на камин, на бумагу, на банку с песком, стоявшую у чернильницы, перебирая в уме все достаточно мелкое и светлое, что могло найтись в доме. И тут вспомнила аптечную комнату Морриса.

— Мел.

— Что?

— У Морриса есть отмученный мел.

Я уже была у двери, когда Артур понял, что разговор окончен.

— Катрин, вы...

Договорить он не успел, я уже бежала в комнату доктора. В коридоре я едва не налетела на миссис Грант, извинилась уже через плечо и добралась до аптечной комнаты. Здесь пахло сушеными травами, спиртом, камфарой и еще десятком вещей, каждая из которых по отдельности была неприятна, а вместе могла заставить чихнуть и лошадь. Я пошла вдоль полок, читая аккуратные надписи на банках. Магнезия жженая. Сера. Купорос. Квасцы. Крахмал пшеничный. Мел отмученный. Свинцовые белила я оставила на месте — слишком хорошо знала, чем за такую белизну приходится расплачиваться.

Мел я сняла с полки, подумала и прихватила крахмал.

— Миледи?

Я обернулась. В дверях стояла Джейн и смотрела на меня с явным сомнением.

— С вами все благополучно?

— Совершенно.

— У вас руки черные и... на щеке.

— Знаю. — Я сунула ей в руки ступку. — Идем, ты мне нужна.

Следующие полтора часа все в доме, полагаю, всерьез усомнились в рассудке своей хозяйки. Один только Артур не усомнился ни на минуту: он перебрался в кресло поближе к столу и наблюдал за происходящим как заправский театрал, которому неожиданно досталось лучшее место.

Мел оказался хорош. Отмученный, тонкий, он ложился на темное дерево так же послушно, как сажа на бумагу, и под лупой на крышке секретера проступили три моих собственных пальца, оставленные четвертью часа ранее. Крахмал был хуже: слишком легкий, липнул неохотно и забивался в поры дерева.

Джейн я взяла первой, потому что она была ближе всех и уже ничему не удивлялась. Она приложила пальцы к листу, я посыпала сажей, смела кистью, и мы обе склонились над бумагой.

— Надо же. Они все разные.

— Похоже на то.

— Даже на одной руке?

— Именно это мы сейчас и выясняем.

— Заметьте, — подал голос Артур, — ваша горничная еще не знает, что вы намерены переловить весь дом. Джейн, будьте добры, приведите следующего, пока ее сиятельство не решила отправиться за соседями.

Джейн ушла исполнять поручение с таким видом, словно ей доверили дело государственной важности, и дальше пошло легче.

— Миледи, если это касается сажи на ковре в кабинете, я уже распорядилась...

Миссис Грант остановилась на пороге, увидела стол, лупу, банки с порошками и Артура, устроившегося посреди всего этого с газетой, и осеклась.

— Ковер ни при чем. Подойдите, пожалуйста, и приложите пальцы вот сюда.

— Пальцы?

— К бумаге.

Миссис Грант посмотрела на меня, затем на Артура.

— Не ищите поддержки у меня, — предупредил он. — Я уже приложил и, как видите, пока жив.

Это, видимо, послужило достаточной рекомендацией. Миссис Грант подошла к столу и сделала все как я велела. Когда я смела сажу и придвинула ей лупу, миссис Грант молчала не менее полуминуты.

— Это, миледи, — сказала она наконец, — на моей памяти самая странная вещь, какую я видела в этом доме.

— И что вы о ней скажете?

— Скажу, что у меня на среднем пальце рубец от ножа. Двадцать два года ему. И он тут виден.

Она была права. Под лупой узор шел ровно, а посредине его пересекала белая полоса, где кожа затянулась гладко.

— Значит, узор не стирается с годами, — негромко сказал Артур, задумчиво постукивая пальцем по набалдашнику своей трости.

К половине третьего у меня на столе лежал лист, разграфленный карандашом на клетки, и в каждой клетке стоял оттиск, подписанный именем: миссис Грант, обе руки. Бриггс. Джейн. Сара, которая от волнения приложила пальцы дважды и оба раза смазала. Пегги. Сам Эдмунд, вырвавшийся от мистера Эймса на шум и не отступивший, пока не был допущен к саже.

Набралось несколько десятков отпечатков, и среди них не нашлось двух одинаковых. Я разглядывала их под лупой, пока не заболели глаза, и постепенно начала замечать другое. При всем различии в рисунках что-то повторялось. У одних линии закручивались в середине, у других ложились петлей, уходящей вбок, у третьих поднимались дугами, одна над другой, словно борозды на вспаханном поле. Но стоило положить рядом два похожих отпечатка и присмотреться внимательнее, как сходство исчезало. Одна петля была уже другой, дуга поднималась выше, линии сходились и расходились каждая по-своему. Похожими они были лишь на первый взгляд — примерно так же, как бывают похожи незнакомые лица.

Артур взял разграфленный лист, поднес к свету и долго водил по клеткам лупой.

— Ну хорошо, — произнес он наконец. — Положим, вы правы и у каждого человека своя рука, как свое лицо. Положим даже, что след остается на всем, за что человек берется. — Он опустил лист. — Что вы намерены с этим делать, Катрин?

— Назначить встречу с одним человеком, — ответила я, думая о том: на сколько лет вперед я только что сделала открытие, которого в этом времени еще не существовало.

Записку Форду я написала тут же, при Артуре. Получилось всего несколько строк: дама будет признательна… дело не терпит бумаги. Дик, явившийся за ней, оглядел мои серые от мела пальцы, перевел взгляд на заваленный листами стол, но вопросов задавать не стал и через минуту исчез.

Правда, на ответ я особенно не рассчитывала. В прошлый раз между запиской и встречей прошло три дня, теперь же до отъезда оставалось меньше суток, и к полудню завтра мы должны были быть уже далеко от Лондона.

Артур отправился вниз вершить последний смотр сундукам и Питерсу, а я принялась разбирать ящики стола, отделяя то, что поедет со мной в Норфолк, от того, что можно оставить в Лондоне. Листы с отпечатками я повертела в руках, не решив, к какой из двух стопок их определить, и положила отдельно, после чего добралась до нижнего ящика, где обнаружилось перо, которое я безуспешно искала последние две недели.

Я как раз пыталась вспомнить, зачем мне понадобилось искать именно его, когда в дверь постучала миссис Грант.

— Миледи, там стряпчий. От мистера Финча, с бумагами. Говорит, велено передать вам в руки.

— Стряпчий?

Я выпрямилась, машинально оглянувшись на стол. Все бумаги Финча мы подписали еще во вторник, никаких новых я не ждала, да и сам он при последней встрече не обмолвился ни о чем, что требовало бы присылать ко мне человека.

— Хорошо, пусть поднимется. И скажите Норту, пусть будет поблизости.

Через минуту в кабинет вошел мужчина, каких на улицах возле Темпла встречалось по дюжине за один квартал: немолодой, в темном, порядком ношенном сукне, с плоской папкой под мышкой. Он скупо поклонился от дверей, сделал два шага и остановился, дожидаясь, пока миссис Грант выйдет из кабинета, и только когда дверь за ней закрылась, поднял глаза.

— Эм... мистер Форд...

— Графиня. Прошу простить за вольность. Стряпчих пускают всюду и редко запоминают, а ваша записка не располагала к промедлению.

Я невольно посмотрела на часы.

— Вы застали меня врасплох.

— На это я и рассчитывал.

Он положил папку на край стола и оглядел оставшиеся после опытов листы, баночку с мелом, кисть и лупу.

— Итак, графиня? В прошлый раз дело, не терпевшее отлагательств, отправило одного лорда любоваться Парижем, а одного герцога — Гибралтаром. Боюсь, вы сами приучили меня ожидать многого.

— Тогда судите сами, — сказала я и, сняв с каминной полки поднос, протянула ему. — Подержите, будьте добры. Несколько секунд, больше от вас ничего не требуется.

Форд взял поднос, перевернул, оглядел с обеих сторон, словно вполне допускал, что я могла спрятать в нем нечто заслуживающее столь срочного вызова, и вернул мне, не задав ни единого вопроса.

Я положила поднос дном вверх и посыпала мелом то место, которого только что касались его пальцы, а затем осторожно прошлась кистью, снимая лишнее, пока на потемневшей поверхности один за другим не проступили четыре белесых овала.

— Ваша правая рука, мистер Форд. Взгляните.

Он взял протянутую лупу и долго разглядывал тонкие линии, проступившие на серебре, потом перевел взгляд на собственные пальцы, словно впервые обнаружил на них нечто заслуживающее внимания, и только после этого придвинул к себе разграфленный лист с остальными отпечатками, проходя по клеткам сверху вниз с той же сосредоточенностью, с какой другой человек читал бы ведомость.

— Кто еще знает?

— Те, чьи здесь руки. Для них это всего лишь домашняя забава.

— Пусть так и останется.

Форд снова склонился над листом и несколько мгновений сравнивал соседние клетки.

— Двух одинаковых не нашли?

— Ни одного. И, похоже, рисунок сохраняется годами: у миссис Грант на среднем пальце рубец от ножа, которому двадцать два года, и сам шрам виден прекрасно, но линии вокруг него остались прежними. Следы обнаруживаются на бумаге, стекле, полированном дереве, металле, словом, на всем достаточно гладком, чего касались пальцы. На светлом я использовала сажу, на темном мел, а лишнее снимается мягкой кистью.

— Долго сохраняются?

— Этого я не проверяла, но полагаю, до тех пор, пока поверхность как следует не вытрут.

Форд еще некоторое время разглядывал поднос, поворачивая его к окну и обратно, затем отложил лупу и снова опустил взгляд на лист с именами домашних.

— И давно вы этим занимаетесь?

— Около двух часов.

Он уже собирался снова опустить глаза к листу, но остановился и посмотрел на меня внимательнее.

— Двух часов?

— Приблизительно. Горничная испачкала сажей мои бумаги, и я заметила, что каждый ее палец оставил на них свой рисунок. Тогда посмотрела на собственные, попробовала получить отпечатки уже намеренно и, обнаружив то же самое, решила проверить, что получится у остальных.

Форд медленно перевел взгляд на стол, где после наших опытов остались баночка с мелом, кисть и несколько испорченных листов, потом на мои руки, на которых серое все еще въелось возле ногтей, и лишь после этого снова взял лупу.

— Позвольте тогда спросить иначе, графиня. Откуда вы знали, что именно следует искать?

— Не знала. Увидела различие и решила проверить, случайность ли это.

Форд ничего не сказал и вернулся к листу, теперь уже задерживаясь на каждом отпечатке дольше, чем прежде; один раз передвинул его ближе к свету, сравнил две соседние клетки, затем третью и только после этого отложил лупу.

— Продолжайте.

— Представьте письмо, которое кто-то подбросил в чужой дом. Вещь, взятую со стола человеком, которому не следовало к ней прикасаться. Бокал, поданный перед тем, как его содержимое отправило кого-нибудь на тот свет. Если поверхность не трогали после, на ней может остаться рука того, кто это сделал. Не имя, разумеется. Но если у вас есть человек, с которым можно сравнить...

— Тогда имя появляется, — Форд аккуратно положил разграфленный лист перед собой и выровнял по краю стола.

— Именно.

— Люди моего ремесла живут тем, что человек всегда что-нибудь после себя оставляет. Долг, письмо, свидетеля, которого не заметил, лавочника, который помнит его лицо. Я полагал, что перечень мне известен.

Он чуть склонил голову.

— И вы отдаете это мне...

— Единственному человеку в Англии, которому оно сейчас действительно пригодится.

— Цена?

— Никакой. Считайте памятным подарком.

На этот раз пауза длилась чуть дольше обычного. Форд прекрасно помнил собственные слова. Уголок рта едва заметно дрогнул, и на мгновение в лице появилось редкое, но настоящее удовольствие, которое я уже однажды у него видела.

— Туше, графиня. Второй раз плачу собственной монетой.

Знакомый стук трости донесся из коридора за мгновение до того, как открылась дверь и в кабинете снова появился Артур, явно вернувшийся сообщить о результатах последнего смотра перед отъездом. Увидев возле моего стола незнакомого мужчину, он остановился и перевел взгляд с Форда на меня.

— Артур, позвольте представить вам мистера Форда. Мистер Форд — мой муж, граф Хавершем.

Форд поклонился.

— Милорд.

Артур ответил с той мерой учтивости, которая не позволяла придраться ни к одному движению и в то же время не обещала ни капли лишнего расположения, после чего прошел к креслу у камина и сел, положив обе руки на набалдашник трости. Вопросов он не задал, однако смотрел на моего гостя с таким спокойным вниманием, что я почти пожалела Форда, хотя меньше всего на свете этот человек нуждался в моей жалости.

Форд, в свою очередь, словно не заметил ничего необычного ни в появлении графа, ни в его молчании и, закрыв папку, взял ее под мышку.

— Не смею долее задерживать вас, графиня. Завтра вам предстоит дальняя дорога.

У двери он снова стал тем самым неприметным стряпчим, который меньше четверти часа назад поднялся по моей лестнице и которого миссис Грант, случись ей встретить его через неделю на улице, едва ли удостоила бы второго взгляда.

— Я говорил вам однажды, что редко удивляюсь. Издержки ремесла. Сегодня вы их возместили сполна. Доброй дороги в Норфолк.

Он уже взялся за ручку, когда взгляд его скользнул к оставшемуся на столе листу.

— И положите сверху что-нибудь скучное. Счета за свечи вполне подойдут. Бумаги, которые лежат на виду, обыкновенно читают последними.

Форд поклонился и вышел, а мы с Артуром молчали, пока его шаги спускались по лестнице, пока внизу открывалась, а затем закрывалась входная дверь и дом снова не затих.

— Хм... и почему я не удивлен, — задумчиво протянул Артур, все еще поглядывая на закрытую дверь.

— Чем именно?

Он, наконец, повернулся ко мне.

— Катрин, вам известно, что около полугода назад мистера Форда произвели в рыцари и обращаться к нему теперь следует сэр Ричард Форд? Об этом писали все газеты.

— Это мне было не известно.

— Я так и понял. — Артур удобнее устроил трость между коленями. — Человек, под началом которого находится добрая половина сыщиков Лондона и некоторое число людей похуже сыщиков, человек, которого министры принимают без доклада, является по вашей записке через два часа, в поношенном сюртуке, с папкой стряпчего под мышкой, и раскланивается так, будто всю жизнь только и делал, что разносил бумаги.

Он посмотрел на меня поверх трости.

— Нет, Катрин. Меня совершенно не удивляет, что вы с ним знакомы. Меня восхищает, что он, похоже, считает это знакомство полезным.





Глава 8


Последние две мили Эдмунд почти не отлипал от окна. Он открыл его, невзирая на дорожную пыль, высунулся наружу настолько, насколько позволяли приличия и моя рука, время от времени хватавшая его за пояс, и теперь объявлял каждую знакомую примету, будто без его помощи кучер непременно пропустит поворот и увезет нас обратно в Лондон.

— Мельница Гудвина! Миледи, смотрите, крыло починили, — сообщил он, вытянув шею. — Вон то, светлое. А раньше было темное и сломанное.

— Вижу, сэр, — ответила я и снова потянула его за сюртук, когда колесо попало в выбоину и Эдмунд опасно качнулся вместе с каретой.

Он послушно втянулся внутрь, но лишь затем, чтобы через несколько мгновений указать на луг за живой изгородью.

— А это чей? Хавершемский? — спросил он, обернувшись к деду, и, дождавшись величественного кивка, немедленно вернулся к окну. — Наш луг, — объявил он уже деревьям с глубоким удовлетворением собственника.

Артур сидел напротив, вытянув ноги, и наблюдал за внуком с довольным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он находил новый повод собой гордиться и полагал, будто никто этого не замечает.

— Сэр, если вы намерены вступить во владение поместьем таким способом, предупреждаю заранее: вас сдует, — заметил он, когда Эдмунд в третий раз перевесился через дверцу. — Придется останавливать карету и искать наследника в канаве, а мне совсем не хочется останавливаться в двух милях от собственного дома.

Эдмунд нехотя сел на место, поправил лежавший на коленях сверток и продержался ровно до следующего поворота, за которым начиналась дубовая аллея. Тут выдержка ему окончательно изменила, однако вместо того, чтобы снова полезть в окно, он вдруг посмотрел на сверток и нахмурился.

— Миледи, а матушке понравится? — спросил он, проведя пальцем по одному из окончательно истрепавшихся сгибов бумаги.

Подарки он вез на коленях почти всю дорогу и за два дня успел развернуть их столько раз, что первоначальный вид упаковки можно было восстановить разве что по памяти. Для Берит там лежали черепаховый гребень с Бонд-стрит и коробочка засахаренных фиалок; Уильяму предназначался деревянный волчок с красной полосой и половина имбирного пряника, которая после Тетфорда окончательно превратилась в горсть липких крошек, но была бережно завернута отдельно и потому все еще считалась подарком.

— Полагаю, гребень понравится ей чрезвычайно, — заверила я, поправляя ленту, которую он опять развязал.

— А фиалки? Она их никогда не пробовала. В Филадельфии таких не делали, — напомнил Эдмунд и осторожно потряс коробочку возле уха, проверяя, не произошло ли с содержимым за последнюю четверть часа чего-нибудь непоправимого.

— Тем более понравятся, — сказала я, отняв у него коробку прежде, чем он решил проверить ее еще каким-нибудь способом.

Он удовлетворенно кивнул, но почти сразу снова нахмурился.

— А если она скажет, что это слишком дорого? Она всегда так говорит, — пожаловался он, посмотрев на деда так, словно ожидал от него подтверждения этой досадной материнской особенности.

— Непременно скажет, — согласилась я, возвращая фиалки в сверток. — А потом станет пользоваться гребнем каждый день. Матушки часто поступают именно так.

— Да, так и сделает, — заключил Эдмунд, однако заметно успокоился и снова повернулся к окну.

Ворота стояли открытыми. Кто-то, должно быть, заметил карету еще с холма, потому что, когда мы свернули с дороги и дубы сомкнулись над крышей, у крыльца уже собирались люди. После Лондона, каменных фасадов, тесных улиц и двух дней дорожной пыли Хавершем показался мне почти неправдоподобно зеленым: газон успел отрасти, на клумбах желтели нарциссы, молодая листва еще не скрывала верхних окон, а над конюшнями стоял знакомый запах сена, дыма и лошадей.

Фентон ждал на верхней ступени, прямой, как флагшток, со связкой ключей у пояса. За ним выстроились миссис Гербакл, горничные и лакеи, причем последние явно успели прибежать уже после того, как известие о нашем появлении прошло по дому. Чуть в стороне, у балюстрады, сидела Берит, а рядом с ее креслом стоял Уильям, вцепившись обеими руками в спинку и вытягивая шею.

Эдмунд увидел мать раньше, чем карета окончательно остановилась.

— Матушка! — закричал он, и Норт едва успел откинуть подножку.

Через мгновение Эдмунд уже несся через двор, забыв и о приличиях, и о подарках, которые я успела подхватить с сиденья. Он взлетел по ступеням и с разбегу уткнулся Берит в колени, обхватив ее так крепко, что кресло качнулось, а она рассмеялась и всхлипнула почти одновременно.

— Осторожнее, ты меня опрокинешь, — выговорила Берит, прижимая сына к себе обеими руками.

— Не опрокину! Матушка, я тебе привез подарки, и мы видели короля... то есть короля видела миледи, а я видел точильщика и собак, и мануфактуру, где мясо режут вот такими пластинами, — затараторил Эдмунд, наконец оторвавшись от нее настолько, чтобы показать руками толщину пластин. — И печи видел, и сам подкидывал уголь.

— Эдмунд, я не видела тебя почти месяц, — засмеялась Берит, погладив его по растрепанным волосам. — Дай мне хотя бы минуту привыкнуть к тому, что за это время ты успел стать угольщиком.

— Я не угольщик, я только один раз подкинул, — серьезно поправил ее Эдмунд и тут же вспомнил еще более важное. — И барометр! У нас теперь свой барометр, его везли в ящике, а Питерс всю дорогу боялся, что он разобьется.

— Я начинаю сочувствовать Питерсу, — сказала Берит, подняв на меня глаза поверх головы сына, и в них было столько смеха, что я впервые за все время по-настоящему поверила: ей действительно лучше.

Лицо ее немного округлилось, и даже движения стали увереннее. На коленях лежало незаконченное вязание, и весь ее вид был уже не видом больной, которую вынесли подышать воздухом, а молодой женщины, которой просто удобнее пока передвигаться в кресле.

Артур тем временем выбрался из кареты, опираясь на трость, окинул взглядом дом, крыльцо и выстроившуюся прислугу, словно собирался провести ревизию немедленно, и удовлетворенно хмыкнул.

— Дом стоит, Фентон. Признаться, я до последнего сомневался, — сообщил он, поднимаясь на первую ступень.

— С возвращением, милорд. Все в полном порядке, — ответил Фентон и спустился ему навстречу, принимая из рук Питерса трость для дороги, которую Артур почему-то считал хуже домашней.

— Не сомневаюсь, — проворчал граф.

Пока Питерс уже распоряжался багажом, а миссис Гербакл отсылала горничных наверх, Берит наконец высвободилась из объятий сына и протянула руки ко мне.

— Миледи, мы ждали вас еще в четверг, — сказала она, сжав мои пальцы. — Вчера Фентон трижды посылал мальчишку к воротам, хотя теперь, конечно, станет утверждать, что мальчик ходил туда по совершенно другим делам.

— Разумеется, миссис Хавершем, — невозмутимо отозвался Фентон у меня за спиной и тут же повернулся к лакею, распоряжаясь дорожными сундуками.

— Нас задержали под Тетфордом, — объяснила я, наклоняясь к Берит. — Опрокинулась подвода с бочками, и весь тракт простоял четыре часа. К вечеру я уже была готова сама их разгружать.

— Миледи не позволили, — немедленно вмешался Эдмунд, который услышал только последнюю фразу и счел необходимым восстановить истину.

— Миледи не предлагала, — поправила я его и отдала ему измятый сверток.

— Это тебе. От меня. Я сам выбирал, миледи только заплатила, — добавил Эдмунд после короткой паузы, словно счел необходимым установить точную меру собственного участия.

Берит улыбнулась, провела пальцами по истертому сгибу бумаги и принялась разворачивать сверток, а я в этот момент увидела, что Уильям так и не сдвинулся с места.

Он стоял в двух шагах от кресла, чистый, коротко остриженный, в добротной куртке, которая месяц назад была ему немного велика, а теперь почти пришлась впору. На кормежке миссис Бакстон мальчик заметно раздался в плечах, лицо перестало быть таким острым, но привычка держаться чуть в стороне никуда не исчезла. Он смотрел, как Эдмунд возится с подарками, и не подходил, словно это был чужой семейный праздник, к которому его допустили лишь в качестве зрителя.

Эдмунд, впрочем, о нем не забыл.

— Уильям! — крикнул он, и полез в сверток прежде, чем Берит успела достать гребень.

Волчок он сунул мальчику без всякой церемонии, зато бумажный кулек с остатками пряника вынул осторожно, обеими руками, и даже проверил, хорошо ли завернут край.

— Это тебе. Волчок из Лондона, а тут пряник, только он раскрошился по дороге, — объяснил Эдмунд, передавая ему кулек. — Я половину оставил.

Уильям сначала взял волчок и замер. Он провел большим пальцем по красной полосе, крутанул волчок прямо на ладони, не решаясь поставить его на каменные плиты, а потом быстро опустил голову. Губы у него дрогнули, и несколько мгновений он очень старательно рассматривал подарок, прежде чем сумел заговорить.

— Спасибо, мастер Эдмунд, — произнес он, взял кулек с пряником и прижал его к груди так бережно, будто внутри лежало что-то гораздо более ценное, чем липкие крошки.

— Ты его вечером съешь, а сейчас я покажу, как в Лондоне свистят в два пальца, — обрадовался Эдмунд, немедленно ухватив его за рукав. — Меня Дик научил. Очень громко получается.

— Чему вас Дик научил? — переспросила я, поворачиваясь к нему.

Эдмунд осекся, осознавая, что сообщил лишнее.

— Свистеть, миледи, — признался он и на всякий случай спрятал руки за спину.

— Во дворе можете оглушить весь Норфолк, если пожелаете, — разрешила я, направляясь к дверям. — В доме попробуете один раз, и второй вам уже не понадобится.

Уильям все-таки улыбнулся, а через мгновение оба мальчишки исчезли за колонной, где Эдмунд, судя по немедленно раздавшемуся шепоту, уже объяснял устройство великого лондонского искусства.

После этого дом окончательно поглотил нас. В передней появились сундуки, дорожные корзины и коробки; миссис Гербакл одновременно распоряжалась тремя горничными и успевала спрашивать меня, где поставить новый барометр; Пегги поймала Эдмунда уже на лестнице и увела переодеваться, несмотря на его уверения, что дорожная пыль на сюртуке почти незаметна. Артур продержался дольше всех, однако Питерс в конце концов взял его под локоть, и увел наверх.

Я успела подняться к себе, умыться и переодеться, когда из коридора донесся голос Артура.

— Питерс!

Второе слово я не разобрала, зато ответ камердинера прозвучал совершенно невозмутимо. Затем что-то хлопнуло, по коридору торопливо прошла горничная, и все снова стихло. Выяснять, что именно произошло в комнатах Артура, я не стала: если требовалось мое участие, Питерс пришел бы сам, а после трех дней дороги мне хотелось хотя бы четверть часа провести в тишине.

К обеду дом уже успел немного прийти в себя после нашего возвращения. Сундуки исчезли из передней, дорожную одежду унесли, прислуга перестала сновать по лестницам, и в малой столовой собрались почти все, кого я успела увидеть с приезда.

Артур сидел во главе стола, переодетый и заметно посвежевший после дороги; Берит устроилась справа от него в кресле, которое Радд лично подкатил к столу и зачем-то еще раз проверил вертлюги. Шарлотта принесла с собой привычную стопку бумаг, но под моим взглядом отложила ее на край стола; доктор Моррис за эти недели успел загореть до кирпичного цвета, а сам Радд явился прямо от работ, взъерошенный, с еще влажными после торопливого умывания руками.

Миссис Бакстон, очевидно, решила встретить нас всем, что успело вырасти или попасться ей под руку за время нашего отсутствия. После супа из молодой крапивы подали вареную баранину с каперсовым соусом, пирог с телятиной и ветчиной, раннюю спаржу, а когда появилась первая в этом году клубника из парников, Эдмунд издал такой восторженный звук, что Берит прикрыла рот салфеткой.

— Мистер Эймс этого не слышал, — шепнул Эдмунд матери, заметив ее взгляд.

— Зато слышала я, а моя память значительно лучше, — ответила Берит и подвинула к нему вазочку с клубникой прежде, чем строгость успела испортить впечатление.

Первые полчаса нас расспрашивали о Лондоне. Эдмунд, которому разрешили рассказывать о представлении ко двору только после того, как он прожует, сообщил всем размеры моего придворного платья, причем с каждым новым описанием юбка становилась шире.

— К обеду она, вероятно, займет весь бальный зал, — заметил Артур, разрезая баранину. — К вечеру Катрин уже придется входить во дворец боком.

— Она и так почти боком входила, — возразил Эдмунд и показал руками ширину фижм, едва не задев лакея.

— Его величество действительно спрашивал у милорда о ячмене? — поинтересовалась Шарлотта, отложив вилку. — Эдмунд рассказал об этом еще в передней, но я решила, что он что-нибудь перепутал.

— Ничего я не перепутал, — возразил Эдмунд, перестав возиться с клубникой. — Его величество спросил милорда, сколько он сеет, а потом еще про пастбища.

— Благодарю, сэр. Я все еще способен сам пересказать собственный разговор, — проворчал Артур, однако угол рта у него дрогнул. — Короля занимали цены на зерно, урожай и то, сколько земли нынче выгоднее оставить под скот.

— И вы, конечно, не упустили случая высказать все, что думаете, — заметил Моррис, потянувшись за соусом.

— Доктор, когда король задает вопрос, считается дурным тоном отвечать ему неправду, — сообщил Артур и невозмутимо продолжил разделывать баранину.

— Теперь понятно, почему вы вернулись таким довольным, — заметила Берит, поправляя салфетку на коленях. — Не каждый день вам выпадает случай объяснить самому королю, как следует вести хозяйство.

— Я ничего ему не объяснял, — возразил Артур. — Его величество спрашивал, я отвечал.

— Разумеется, — согласилась Берит с таким смирением, что мистер Моррис хмыкнул в тарелку.

— Кстати о вещах, призванных облегчать человеческие страдания, — продолжил граф таким тоном, что Радд немедленно насторожился. — Мистер Радд, почему я узнаю о завершении купальни от собственного камердинера, который без предупреждения налил мне ванну прежде, чем я успел закончить бранить дорогу?

— Потому что я собирался доложить за обедом, милорд, — объяснил он, поставив бокал обратно. — Не думал, что мистер Питерс успеет прежде.

— Питерс успел за полторы минуты, — мрачно сообщил Артур и повернулся к камердинеру, стоявшему у стены. — Я засек.

— Минута и сорок секунд, милорд, — поправил Питерс с безупречным достоинством.

Берит не выдержала и прыснула в салфетку, а Эдмунд перестал есть клубнику и уставился на деда.

— Так быстро? — спросил он, забыв о ягоде в поднятой ложке.

— Вот именно, сэр. Чудовищно быстро, — подтвердил Артур и снова обратился к Радду. — Вы обещали к маю.

— До мая неделя, милорд, — напомнил Радд и, судя по лицу, уже понял, что опасность миновала.

— Тем хуже. Вы лишили меня целой недели обоснованного недовольства, а заодно единственного надежного повода утверждать, что купальня никогда не будет закончена. На этом несколько месяцев держалась моя репутация человека трезвых взглядов, — проворчал Артур и потянулся за спаржей.

— Прошу прощения, милорд. Впредь постараюсь укладываться хуже, — пообещал Радд с достоинством.

— Вот это уже разумный подход, — одобрил Артур, положив себе еще два стебля.

Разговор о горячей воде продержался еще несколько минут, пока Артур не заявил, что не намерен посвящать весь первый домашний обед собственной ванне. Тогда Шарлотта, словно только этого и ждала, придвинула к себе бумаги.

— В таком случае я могу рассказать про шлюз? — спросила она, уже вытаскивая верхний лист.

— Не можете, — отрезал Артур и тут же махнул рукой. — Но все равно расскажете, поэтому начинайте.

И она начала.

За время нашего отсутствия средний шлюз успели обшить и испытать затворы; ворота держали, течи не было. Дорога от Хоу-Энда дошла до буковой рощи — три мили из восьми, зато, по словам Радда, худшие три. Известковая печь у Маршей дала за месяц две сотни бушелей, кирпича обожгли восемьдесят тысяч, наняли еще четверых рабочих, а старик Марш прислал через Шарлотту уверение, что к сентябрю выдаст двести двадцать тысяч вместо обещанных двухсот, если погода не вздумает вмешаться.

Я слушала, задавала вопросы и постепенно чувствовала, как Лондон отступает. Там оставались Форд, Эшворт, Саутуорк, Адмиралтейство и слишком много людей, чьи намерения приходилось угадывать по недосказанному; здесь все было проще хотя бы потому, что кирпич можно было пересчитать, дорогу измерить, а протекающий затвор невозможно было убедить светской улыбкой притвориться исправным.

— А старое здание у канала? — спросила я, когда Шарлотта закончила с кирпичом.

— Кровлю перекрыли, пол выстелили, простенки внутри снесли, — ответил Радд, отодвигая пустую тарелку. — Основание под котел тоже готово. Если завтра привезти машину, ставить можно хоть сразу.

— Да, машина... мистер Радд, я намерена предложить Мюррею перебраться в Норфолк, — сказала я и потянулась за чашкой.

Радд не донес свою до рта.

— Мюррею? — переспросил он, медленно опуская чашку на блюдце. — Мэттью Мюррею из Лидса?

— Ему самому, — подтвердила я и сделала глоток.

Он посмотрел на меня так, словно пытался решить, шучу ли я, потом перевел взгляд на Артура, но поддержки там, разумеется, не нашел.

— Перебраться сюда? — уточнил Радд и обвел рукой столовую, будто под «сюда» я могла подразумевать не Норфолк, а соседнее кресло.

— Именно сюда. Его сиятельство продает под завод полтораста акров за старой пустошью, у дороги на Тетфорд, — объяснила я, поставив чашку. — Земля дурная, для пашни почти бесполезная, зато до среднего шлюза четыре мили, и дорогу мы замостим. Уголь и железо пойдут водой, готовые машины — тем же путем до Линна, а оттуда морем куда потребуется.

За столом постепенно сделалось тихо. Шарлотта перестала перебирать бумаги, Моррис откинулся на спинку стула, даже Эдмунд, до этого методично вылавливавший из пудинга изюм, поднял голову.

— Миледи, у него в Лидсе завод, мастера, заказчики, имя, которое он столько лет наживал, — заговорил Радд, и с каждым словом голос его становился громче. — Вы предлагаете ему все бросить и приехать в графство, где из мануфактур одни кирпичные ямы.

— Предлагаю, — согласилась я, не торопясь спорить.

— Он откажет, — заявил Радд и мотнул головой.

— Возможно, — ответила я, пожав плечами.

— Непременно откажет! — Он все-таки вскочил, едва не опрокинув тяжелый стул. — Вы понимаете, миледи, что это за человек? Он делает станки такой точности, что детали сходятся без подгонки, котельные листы у него гнут по шаблону, а не как Бог на душу положит, он...

Радд внезапно осекся, постоял еще мгновение, потом сел обратно.

— И ему тесно, — договорил он уже совсем другим голосом, уставившись в свою чашку. — В Сохо скупили землю кругом завода. Расширяться ему почти некуда.

— Именно, — сказала я и улыбнулась.

Радд поднял голову.

— Вы ему уже написали? — спросил он, подавшись ко мне через стол.

— Поручила Финчу выяснить условия, а письмо собиралась написать сама, — призналась я, проведя пальцем по краю чашки. — Начинала трижды и ни одного не закончила.

Радд несколько секунд смотрел на меня, потом решительно покачал головой.

— И не пишите, миледи. То есть напишите, конечно, если требуется приличие, но письмом его сюда не заманить, — заговорил он быстрее. — Ему и без нас пишут из Манчестера, Бирмингема и Лондона. Такое надо показывать. Пусть увидит шлюз, дорогу, землю, место под завод. Надо ехать в Лидс.

— Значит поедем, — сказала я, и Радд замолчал так резко, будто ожидал чего угодно, кроме согласия. — Только не завтра. Дайте мне хотя бы два дня вспомнить, как выглядит собственная постель, а перед поездкой мы с вами объедем все, что собираемся ему предлагать: шлюзы, дорогу, здание, ямы и Хоу-Энд. Я несколько недель не была дома и не стану обещать человеку то, чего сама еще не видела.

Радд медленно кивнул, уже мысленно находясь, судя по его лицу, где-то между Хоу-Эндом и Лидсом.

— Через два дня, миледи, — согласился он и потянул к себе бумаги Шарлотты. — Я подготовлю чертежи.

— А я расчеты, — тут же добавила Шарлотта, придерживая свою стопку ладонью.

— А я, пожалуй, ничего, — сообщил Моррис, оглядев их обоих. — Кто-то в этом доме должен заниматься людьми, пока остальные строят Норфолк.

— Очень разумно, доктор, — одобрил Артур и подвинул к себе блюдо с клубникой. — Особенно если учесть, что строить его все равно будут без вашего разрешения.

После обеда все понемногу разошлись. Артур отправился на псарню, заявив, что желает собственными глазами убедиться, не избаловали ли собак за время его отсутствия; Эдмунд с Уильямом умчались впереди него и вскоре скрылись за поворотом аллеи. Берит Пегги повезла к южной стене, где примулы уже отцвели, зато распустилась вишня, а Моррис ушел в лечебный дом, успев пожаловаться, что за последнюю неделю там скопилось больше народу, чем за всю зиму.

Я тоже не сразу добралась до кабинета. За несколько недель моего отсутствия в доме и поместье накопилась сотня мелочей, каждая из которых сама по себе могла подождать, но все вместе почему-то требовали внимания именно сегодня. Фентон принес счета, миссис Гербакл явилась с вопросом о комнатах для людей, которых мы привезли из Лондона, потом меня перехватила Шарлотта и все-таки заставила посмотреть чертеж среднего шлюза, о котором не успела договорить за обедом. Между ними дважды прибегал Эдмунд: сначала сообщить, что Бруно его узнал, а потом — что Уильям научился свистеть почти так же громко, как он сам. Последнее известие я велела не проверять в доме, после чего оба исчезли до самого ужина.

Так незаметно прошла вторая половина дня, и только когда за окнами начало темнеть, я почувствовала, насколько устала с дороги. И после ужина собиралась подняться к себе пораньше, но по дороге заглянула в кабинет — всего на несколько минут, чтобы разобрать привезенные бумаги, — и, как это обычно бывало с несколькими минутами, задержалась.

За окнами уже окончательно стемнело, в доме один за другим стихали голоса, и после лондонского шума эта тишина казалась почти непривычной. На столе лежали ведомости Шарлотты, рядом я сложила бумаги, которые собиралась взять завтра на объезд, и некоторое время честно пыталась разобраться, почему расходы на известь за март не сходятся с количеством обожженного кирпича.

Около девяти в дверь постучали. Три раза, с небольшой оттяжкой между вторым и третьим.

— Входи, Дик, — сказала я, отложив ведомость.

Он вошел, притворил за собой дверь и остался посреди комнаты.

— Миледи, Джон Тарнер помер, — сообщил он, сняв шляпу.

— Когда?

— В прошлое воскресенье, — ответил Дик и провел большим пальцем по краю шляпы. — Свалился в овраг у Мельничной тропы, той самой, которой каждое воскресенье ходил к родне в Уэст-Райтон. Овраг там футов двадцать, склон крутой, а перед тем два дня лило. Нашли внизу, у ручья. Шея сломана.

— Дознание было?

— Было. Коронер записал несчастный случай: оступился в темноте на мокрой глине, — ответил Дик. — Свидетелей нет, следов насилия нет, при нем все осталось: деньги в кармане, башмаки на ногах. В среду похоронили.

Я некоторое время молчала.

— Случайность? — спросила я наконец.

— Могло быть и случайностью, миледи, — сказал он и чуть повел плечом. — Тропа дрянная, глина после дождя, сумерки; парень мог торопиться и оступиться. Только мои люди пришли туда на другой день после того, как его нашли, и посмотрели не вниз, где уже все истоптали, а поверху. На двух буках по обе стороны тропы кора содрана. И на обоих стволах на одной высоте, напротив друг друга. До края оврага оттуда шагов пять.

— Хм... веревку я полагаю сняли.

— Сняли и унесли, — подтвердил Дик. — Коронеру и в голову не пришло искать наверху: парень с конюшни, тропа мокрая, шея сломана — чего еще надо.

Я поднялась и подошла к окну. За стеклом парк почти исчез; только верхушки вязов темнели на сером небе.

— Он ходил этой дорогой каждое воскресенье? — спросила я, не оборачиваясь.

— Каждое, миледи, — ответил Дик за моей спиной.

— Значит его ждали, — сказала я, повернувшись к Дику. — Знали, когда он пойдет, знали тропу и знали, у каких двух деревьев натянуть веревку… и знали, что за ним следят твои люди.

— Вот тут, миледи, я хотел бы ошибиться, — произнес он, виновато улыбнувшись. — Только не выходит. Тарнер больше полугода таскал своему хозяину все, что слышал в доме, и никому не мешал. Опасным он стал ровно тогда, когда за ним начали смотреть.

Дик подошел ближе к столу, но садиться не стал.

— Либо мои сработали грязно, он их приметил и сдуру пожаловался тем, кому служил, — продолжил он, мотнув головой. — Но в это я не верю. Я своих людей знаю и за них отвечаю. А значит здесь есть еще кто-то, кто смотрит за нами, пока мы смотрим за Тарнером, и этот кто-то успел передать, что конюх стал опасен.

— Второй, — сказала я, и слово прозвучало неприятнее, чем я ожидала.

— Второй, миледи, — подтвердил Дик. — И этот поумнее первого.

Я вернулась в кресло.

Уэлч, которого нашли в реке. Григгс в Лондоне, за которым все еще наблюдали люди Дика и который, если наши противники действовали прежним способом, тоже мог недолго проходить живым. Теперь Тарнер в овраге. Три человека, каждый из которых мог привести нас к следующему звену, и цепь всякий раз обрывалась прежде, чем мы успевали за нее потянуть.

— Сестра Тарнера. Та, что служит горничной у Уолтера, — сказала я, взяв перо и тут же положив обратно. — Что с ней?

— Жива. Служит там же, — ответил Дик и чуть подался вперед. — С похорон вернулась прямо на место.

— Значит, либо ничего не знает, — проговорила я, глядя на погасший кончик пера.

— Либо ее держат, — закончил Дик и пожал плечами. — Так же, как держали брата: местом, жалованьем и тем, что деваться некуда. А такую можно еще употребить, потому и не тронули.

— Не трогай ее, — сказала я, подняв глаза.

— И не собирался. Пока самое верное — оставить девчонку там, где она есть, и пусть верит, что брат оступился на мокрой тропе, — ответил Дик и отступил к стене.

— Если здесь действительно есть второй, он видел, как мы уезжали, знает, что сегодня вернулись, и вполне может сейчас слушать все, что происходит в доме, — сказала я, понизив голос.

— Может, — спокойно согласился Дик. — Только пусть слушает.

Я нахмурилась, и он впервые за весь разговор едва заметно усмехнулся.

— Прошлого нашли по расходам, башмакам да тому, что он слишком много болтал на кухне, — напомнил Дик, потерев большим пальцем подбородок. — Этот болтать не станет. И по башмакам его не возьмешь.

— Тогда как? — спросила я, уже понимая по его лицу, что пришел он не только сообщить о смерти Тарнера.

— Тихо, миледи, — ответил Дик, и усмешка у него сделалась совсем нехорошей. — Тарнеру о вашей поездке к шлюзу с мальчиком донесли меньше чем за час. Значит, кто-то здесь слышит и умеет передавать быстро. Вот и надо дать ему услышать то, чего больше никто не знает, а потом посмотреть, куда это известие уйдет.

— Ты хочешь поймать его на ложном известии.

— Хочу, миледи, — подтвердил Дик и надел шляпу. — Только придумать его должны вы. Такое, чтобы тому, на кого он работает, непременно захотелось узнать больше, а еще лучше — что-нибудь сделать. Я в господских делах не силен, а вы найдете, на что он клюнет.

— Найду, — кивнула я, взглядом отпуская Дика.





