Саша Пейтон Смит


Сделка с розой

Сделка с розой — 1





ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ




ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ



Перевод выполнен

Данный перевод является любительским и не претендует на профессиональный. Все права на оригинальный текст принадлежат автору и правообладателям.

Ответственность за скачивание, хранение и распространение несет сам читатель.

Просьба не выкладывать руссифицированные обложки и текст в социальные сети (Instagram, TikTok, Pinterest, Facebook и др.)! Приятного чтения! Telegram ()



Посвящается Эмили.



Я бы не справилася с этим без тебя, да и не хотела бы даже пытаться.

Уходи, дитя земное,

В мир лесов, в края покоя,

Где фейри ждут в лесной тиши,

Где плачет мир, вдали от глаз души.

— Уильям Батлер Йейтс





Старайся.

Достигай совершенства.

— Уильям Шекспир, «Сон в летнюю ночь»





Прошлое


1471

Война Алой и Белой розы

Лицо короля Эдуарда было в полосах грязи и крови, когда у кромки леса впервые показалась женщина. Его меч безвольно висел на бедре — минутная передышка, — а затем он рухнул на колени.

Слухи об участии «Иных» в войне ходили с того самого момента, как первый меч вонзился в живот рыцаря-знаменосца из Мидлендса, но отрицание дается легко. Несомненно, находились правдоподобные объяснения и внезапным переменам погоды, и стадам овец, найденным содранными и обезглавленными. Но те, кого бабушки учили никогда не ходить в лес без веточки остролиста в кармане, знали правду. Они знали её месяцами, десятилетиями, поколениями.

Подобно богам, вмешивающимся в дела людей во время Троянской войны, Иные тоже забавлялись, играя смертными конфликтами.

Именно так их тогда и называли — Иные.

И Ланкастеры, и Йорки считали себя законными наследниками династии Плантагенетов. Но у страны не может быть двух королей, и, поскольку ни одна из сторон не желала уступать другой свои притязания на трон, были подняты знамена и наточены клинки.

Война была жестокой, как и любая другая — бессмысленной и беспощадной. В первый же год почва Англии пропиталась кровью. Но война не закончилась. Подобно ритму барабанов, что вели фермеров на бойню, она продолжала свой марш.

Лишь в битве при Барнете чаша весов по-настоящему качнулась. Эту историю знает каждый школьник на острове. Она высечена на мраморных плитах у Букингемского дворца, установленных там для всеобщего прочтения. История о том дне, когда королева Морьен спасла всю Англию.

Всё было так.

Поле битвы пылало, и Эдуард был в отчаянии.

Что именно призвало её — запах отчаяния или запах крови — до сих пор остается предметом споров, но важно лишь то, что она пришла.

Говорят, всё поле боя замерло, когда она вышла в самую гущу сражения. Её белоснежное, как кость, платье струилось следом, собирая опавшие листья, которые волочились за ней, словно шлейф. У неё были волосы цвета оникса и глаза ещё чернее. Кожа — призрачно-бледная, а черты лица столь остры и прекрасны, что один взгляд на неё ощущался как физический удар. Некоторые воины сгибались пополам, их начинало тошнить, не в силах вынести зрелища её красоты.

Она ступала по полю битвы в легких туфлях — медленно, будто знала, что все они будут ждать её.

Эдуард опустился перед ней на колени.

— Встань, — приказала она, и он подчинился. — Я пришла на помощь.

Слёзы проложили дорожки на грязном лице короля, когда он кивнул в безмолвной, глубочайшей благодарности.

Она наклонилась к нему, её безупречный профиль четко вырисовывался на фоне пепельного дыма, застилавшего поле боя, и прошептала ему что-то на ухо.

Разговор был недолгим; на что бы она ни предложила, он с готовностью согласился. Затем она вытащила кинжал из-за пояса и полоснула его по ладони. Сделка была заключена.

На другом краю поляны замертво упал Генрих VI.

У Британии появился новый король, и победа была безоговорочной. Эдуард IV.

Ланкастеры отправились восвояси, а в лагере Йорков всю ночь пылали факелы — празднование победы шло полным ходом.

Но странная женщина не смотрела на них. Она уже была в пути, в карете, запряженной белоснежными конями. Впереди ждала коронация, и терять время было нельзя.

Спустя двадцать четыре минуты и одну секунду Эдуард IV был тоже мертв. Он закрыл глаза и рухнул на землю, словно кто-то перерезал невидимую нить.

Она обещала Эдуарду, что он станет королем, но ни словом не обмолвилась, как долго продлится его правление.

И так королева Морьен из народа Иных взошла на престол в Элтемском дворце — с безмятежной улыбкой на устах и короной на голове.

Все, кто поднимал руку или меч против неё, внезапно теряли способность двигаться, словно само это действие было под запретом.

Война окончилась, и у Британии появилась новая королева. Бессмертная. Непоколебимая. Неизбежная.





Глава первая


Настоящее



Лондон, февраль 1848 года



Лидия пропала восемь дней назад, и я начинаю бояться, что однажды утром родители проснутся и обнаружат, что моя постель тоже пустует.

Шорох в темном переулке слева заставляет меня вздрогнуть, но это всего лишь крыса, роющаяся в куче мусора.

Я прошла мили, дрожа от холода, не обращая внимания на оклики гуляк и перешагивая через полуживых нищих. Обычно родители говорят не обращать на них внимания, мол, у них была та же возможность заключить сделку с королевой, что и у всех остальных, но сегодня их игнорировать куда сложнее.

Моя свобода обычно ограничивается прогулками по парку под руку с мамой или безопасным уютом нашей семейной кареты. То, чего мне недостает в опыте, я компенсирую уверенностью в себе. Только сейчас эта уверенность кажется какой-то хрупкой, а сама я — потерянной и промерзшей до костей.

Я думала, будет безопаснее держаться главных дорог, чем рисковать и в одиночку пробираться через чернильную тьму Гайд-парка, но один неверный поворот на извилистую улочку сбил меня с толку окончательно. Даже свет газовых фонарей здесь едва теплится. Колючий февральский воздух густ от угольной пыли, поглощающей те крохи света, что исходят от пламени. Я откидываю капюлон и вглядываюсь в небо, пытаясь сориентироваться. Кассиопея должна быть на севере, но звезды мерцают слишком тускло, чтобы быть уверенной. Блуждающая слеза вытекает из уголка глаза и скатывается в ушную раковину.

Я целыми днями обыскивала комнату Лидии, тщетно молясь о хоть какой-то зацепке, объясняющей её внезапное исчезновение. Словно она растворилась в пустоте, но я отказываюсь в это верить.

Сегодня ночью, когда мама, папа и наш немногочисленный штат прислуги отправились спать, я накинула плащ, закуталась в самый толстый шарф отца и ускользнула в ночь.

Может, я была храброй, как рыцари из тех историй, что мы с Лидией читали в детстве — благородной и движимой любовью, — а может, мне просто хотелось почувствовать хоть что-то, кроме сводящего с ума ужаса, который поселился во мне с момента исчезновения сестры.

Полиция говорит, что она либо сбежала с возлюбленным, либо мертва, но я им не верю. Она бы сказала мне, если бы планировала побег, а если бы она была мертва — я бы это почувствовала. Не существует такой вселенной, в которой сердце моей сестры перестало бы биться, а я продолжала бы жить, не изменившись.

Мое дыхание вырывается облачками пара, пока я сворачиваю в очередной переулок. Я с облегчением вздыхаю, когда наконец узнаю, где нахожусь.

Ворота Кенсингтонского дворца маячат вдали, словно разверстая пасть, а рядом с ними высятся темные тени Королевской гвардии.

Я перебираю пальцами прохладную поверхность ожерелья, спрятанного глубоко в кармане плаща, словно талисман. Мне нужно действовать с умом: возможно, снова обойти Гайд-парк кругом и пробраться черным ходом. Мне не нужно подходить слишком близко к самому дворцу, достаточно добраться до деревьев, окружающих его. Ноги в сапогах онемели от холода, но я должна идти дальше, чтобы не вызвать подозрений у стражи — они уже в поле зрения.

Когда мы с Лидией были маленькими, а у нашей семьи еще был загородный дом в Океме, мы проводили лето в лесу: ловили лягушек или строили домики из листьев для утят. С ногами, исцарапанными в кровь, с веточками, запутавшимися в наших диких волосах, мы возвращались домой, только когда всходила луна и появлялись летучие мыши. Мы пробирались через кухню, чтобы не навлечь на себя гнев мамы, и там нас опекала невероятно добрая старая кухарка по имени миссис Осборн. Она была самым старым человеком из всех, кого я знала, и, пока она перевязывала нам ноги и тайком подсовывала лимонное мороженое, она рассказывала истории. Больше всего мы любили те, что были про Иных.

Она читала нам из старой книги, обернутой в истрепавшуюся ткань цвета шалфея, с помятыми углами. Меня особенно заворожила идея «двери фейри». Согласно преданиям, Иных можно было заставить открыть дверь между нашими мирами — обычно она была скрыта в узловатых старых деревьях — если хитрые люди оставляли на пороге предметы огромной значимости.

Я умоляла Лидию попробовать. Мы нашли приземистое железное дерево и в углублении между корнями оставили наши детские кулоны: один с маленькой жемчужной буквой «Л», другой с такой же «И». Они стали нам малы и уже не сходились на наших шеях, но всё еще висели на спинках кроватей. Весь остаток дня я была вне себя от предвкушения, выглядывала в окна, отчаянно надеясь хоть одним глазком увидеть кого-то из Них.

На следующее утро мы с Лидией помчались через покрытую росой лужайку и начали рыть пухлыми ручонками землю у основания дерева. Кулоны исчезли. Я подпрыгивала и вопила от радости — так громко, что мама выбежала в сад и потребовала объяснить, почему я довожу её до головной боли. Я рассказала ей всё. Не говоря ни слова, она промаршировала на кухню и заставила миссис Осборн сжечь книгу о фейри. Мне было всего шесть, и я не понимала, что владеть подобными вещами противозаконно. Я рыдала несколько дней.

Год спустя я нашла кулон Лидии, засунутый в самый дальний угол её гардероба. Она была на два года старше меня, уперла руки в бока и заявила, что я должна оставить детские глупости вроде магии в прошлом. Это было первое из трех её великих предательств.

Она выплыла из комнаты прежде, чем я успела спросить, почему мы так и не нашли второй кулон — или видела ли она тоже силуэт мужчины у деревьев в ту ночь.

Ледяной ветер проносится по улице, разметая вихрь сухих листьев. Мои светлые кудри хлещут меня по лицу, и я плотнее запахиваю плащ.

Истории из книг миссис Осборн рассказывали об Англии, где Иные бродили повсюду. Королева Мор хотела бы, чтобы мы верили, будто она и её сын — единственные представители их вида, оставшиеся здесь, но ведь они откуда-то пришли, а даже запертые двери можно открыть снова. Я не могу добраться до Окема, до нашего старого дома, как и до поля битвы при Барнете, ставшего мемориалом. Но если дверь существует в Лондоне, разве не должна она быть среди деревьев, окружающих резиденцию королевы? Я не могу не попытаться.

Я возвращаюсь назад, к общественному входу в парк, туда, где по воскресеньям выстраиваются очереди желающих заключить сделку. Деревья стоят в темноте, словно призраки, неотличимые друг от друга. В них нет ничего примечательного, мне придется выбирать наугад. Я крепче сжимаю в кармане кулон.

В темноте шевельнулась тень.

— Кто здесь? — крикнул один из королевских гвардейцев.

Я тихо выругалась, уронила ожерелье сестры у подножия ближайшего дерева и бросилась бежать.

Я неслась по тропинке, пересекая широкие газоны, затем резко свернула влево, выскочила на улицу и покинула территорию дворца.

Из тишины внезапно донесся грохот колес по булыжной мостовой.

Я отпрянула, надеясь укрыться в тенях, но не заметила шатающийся камень, пока не стало слишком поздно.

Ботинок зацепился за край, я споткнулась и упала, ударившись виском о бордюр. Мое тело обмякло в грязи, словно у тряпичной куклы.

Сначала пришла ослепительная, острая вспышка боли, а затем — только темнота.

Я пришла в себя — не знаю, сколько прошло времени, — и обнаружила, что рядом со мной в карете сидит темная фигура.

— У меня нож, — прошептала я в ужасе. Я не стала упоминать, что это кухонный нож, засунутый в ботинок: он был слишком тупым, чтобы что-то разрезать, да и добраться до него сейчас было невозможно.

— Собираешься меня зарезать?

— Зависит от обстоятельств.

— От каких?

Зрение затуманилось, когда что-то теплое потекло по левому глазу. Я подняла руку, чтобы стереть это, и пальцы оказались липкими от крови.

Незнакомец выругался и сбросил сюртук.

— Возьми это. Зарежешь меня позже.

Он прижал сюртук к моему виску. Ткань все еще хранила тепло его тела, и я с трудом подавила желание вздохнуть с облегчением, хотя бы на миг укрывшись от холода.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Вы сбили меня своей каретой, — слабо ответила я.

— Я тебя не сбивал, ты сама споткнулась.

— Я споткнулась, пытаясь избежать того, чтобы меня растоптали ваши… — я осеклась, оглядываясь. Карета была огромной, по меньшей мере на шесть мест, с отделкой из плотного бархата и полированными латунными деталями. — …чудовища, — закончила я.

— Не я же крался в темноте.

— Я не кралась. Я заблудилась.

— Куда ты направлялась? Может, я смогу помочь?

Незнакомец постучал в окошко, ведущее на козлы, и оно сдвинулось.

— Куда едем, мисс? — грубовато спросил кучер.

Даже я могу признать, когда миссия провалена.

— Белгрейв-сквер, — ответила я, назвав свой домашний адрес.

Лошади заржали, и карета рывком тронулась с места. Когда мы делали широкий правый поворот на главную дорогу, в окно кареты хлынул поток желтого света фонарей.

Юноша смахнул со лба растрепанные волосы, и узнавание настигло меня, словно удар. У меня кружилась голова от травмы, но не поэтому мне показалось, что мир внезапно накренился.

Напротив меня, с выражением беспокойства на тонких чертах лица, сидел человек, которого я всю свою жизнь видела на портретах и на переполненных концертных площадках. Сегодня вечером он выглядел моложе, чем когда-либо раньше. Обычно он появлялся в накрахмаленных шейных платках, с идеально уложенными волосами. Сегодня же темные волны падали на лоб, частично скрывая карие глаза, но высокие скулы, четкая линия челюсти и упрямый рот остались прежними. Принц Эммет.

— Это вы, — я моргнула.

На его лице появилась озадаченная улыбка.

— Кто?

— Вы принц Эммет.

— Должно быть, ты сильно ударилась головой, — ответил он. В его голосе проскользнула нотка хрупкости.

— Я знаю, кто вы. Нет смысла это скрывать.

Он сужает глаза, глядя на меня.

— Мы встречались.

Это не вопрос.

Мы не встречались, по крайней мере по-настоящему, но я видела его издалека на достаточном количестве мероприятий, чтобы быть уверенной — и еще была та история с Лидией.

— Леди Бентон, — я киваю головой, изображая некое подобие поклона, но он чувствует сарказм в этом жесте, и уголок его рта подергивается в полуулыбке. — Вторая дочь маркиза Тауншенда.

— Разве ты не должна быть в розыске? — спрашивает Эммет. — Я слышал слухи.

Я качаю головой.

— Нет. Я та, другая. Я искала сестру, вот почему я была на улице.

Я чувствую острый укол неудачи, пока карета везет нас все дальше от Кенсингтонского дворца. Я просто так бросила ожерелье Лидии в грязь.

— А, да, младшая сестра. — Он неопределенно жестикулирует в сторону моего лица. — Сходство поразительное. У вас одинаковые глаза.

— Удивлена, что вы помните ее, — напряженно отвечаю я.

— Ты думаешь, она где-то там? — спрашивает он, демонстративно игнорируя мое замечание.

— Да. Я не могу объяснить, но я бы почувствовала, если бы ее не стало.

Эммет смотрит на меня, пугающе неподвижно.

— Почувствовала?

Мы подпрыгиваем, когда карета поворачивает за очередной угол.

— Вам не понять.

— У меня есть брат, — говорит он. — Я могу понимать это лучше, чем ты думаешь.

Я удивлена, услышав, что он называет принца Брама своим братом.

Статус Эммета как принца до сих пор остается предметом для сплетен, спустя почти два десятилетия после его рождения. Он человеческий сын мужа королевы Морьен, принца-консорта Эдгара, и его первой, человеческой жены, которая умерла при родах. Королева узаконила Эммета в день его восьмилетия, хотя было ли это одолжением его отцу, актом любви или чем-то совершенно иным — никто не знает.

Его имя шепотом произносят в гостиных по всему городу. Принц-распутник, почему он не может быть милым, как Брам? Постоянно ходят новые слухи о том, с кем его видели на тех светских мероприятиях, которые он соизволяет посетить. В прошлом сезоне был скандал со служанкой в розовом саду лорда Тремейна. Всего месяц спустя его застукали завернутым в портьеры кабинета герцога Камбера со средней дочерью семьи. А на прошлой неделе я слышала, как мама бормотала что-то о балерине. И мое лицо до сих пор горит от гнева, когда я думаю о том, как он был с Лидией во время ее первого сезона. Меня там не было, но она рассказала мне все, когда вернулась домой в слезах.

Когда он не порочит чью-то репутацию, он вызывает переполох своим отказом начать обучение в Оксфорде — или охотничьими поездками с друзьями, другими лордами и вторыми сыновьями, которые больше похожи на вакханалии.

Эммет поворачивается ко мне, и вся сила его взгляда впервые обрушивается на меня. Я никогда не видела его в городе без угрюмого выражения лица. Но сейчас он выглядит совсем иначе. Его глаза необычного орехового оттенка, обрамленные темными ресницами и поблескивающие огнем. Так близко я могу разглядеть россыпь мягких веснушек на его носу. Я никогда не замечала утонченного, красивого лица за надутыми губами. Но он красив. Он настолько красив, что у меня почти перехватывает дыхание.

Карета грохочет сквозь ночь по безмолвным улицам спящего Лондона. Я откидываю голову на спинку сиденья и думаю о том, как мне отстирать кровь с этого платья, чтобы мама или служанки не узнали.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Эммет.

— О том, как бы тебя зарезать, — отвечаю я, не открывая глаз.

— Это не очень вежливо.

— Сбить меня — тоже было не очень вежливо.

— Повторяю: ты сама споткнулась.

Вдруг становится очень жарко, я открываю глаза и вижу, что Эммет вторгся в мое личное пространство, пристально вглядываясь в мое лицо. Я все еще прижимаю его сюртук к кровоточащей голове, и он осторожно тянется пальцами, чтобы отогнуть края шерстяной ткани. Она прилипла, наполовину высохла и тянет волосы, когда он ее отрывает.

— Ой, — я подавляю желание ткнуть его локтем.

— Перестань елозить. Кровотечение замедлилось, — объявляет он. — Но тебе стоит продолжать прижимать.

Я отдаю честь той рукой, которая не занята сюртуком.

Он слегка склоняет голову, не сводя с меня взгляда. — Знаешь, а ты довольно симпатичная.

Раздражающий румянец приливает к груди. — Ты сейчас пытаешься меня соблазнить? Я знаю твою репутацию, но не ожидала такой наглости.

— Мою репутацию?

— Если меня увидят с тобой, я буду погублена.

Его глаза сужаются. — Ты не похожа на ту, кто беспокоится о подобных вещах.

Мужчины никогда этого не понимают. Медленная смерть в изгнании из общества — участь, которую мало кто способен вынести.

— Ты ничего не знаешь о том, что я за человек.

— Я знаю, что ты сбежала среди ночи, чтобы искать сестру.

Карета замедляет ход. Я отодвигаю занавеску и вижу наш фамильный особняк: белый известняк и вздымающиеся колонны, освещенные газовыми фонарями.

Я стучу в окно и прошу кучера высадить меня с черного хода. Шансов быть пойманной меньше, если я войду через служебный вход в подвале.

— Спасибо за помощь, — говорю я, принимая руку кучера и спрыгивая с кареты.

Эммет высовывается из дверцы, сжимая в пальцах визитную карточку. Он протягивает ее мне. — Пожалуйста. Могу я увидеть тебя снова?

— Категорически нет, — отвечаю я.

— Умоляю, подумай об этом.

Я забираю карточку по привычке и делаю несколько шагов — почти дохожу до черной лестницы, — когда из темноты доносится голос Эммета:

— Сюртук можешь оставить себе.

Я оборачиваюсь к нему. Он окутан тенями, но его ухмылку видно даже отсюда.

— Нет, спасибо, у меня своих полно. — Я швыряю сюртук обратно в его сторону, и он попадает ему точно в грудь. Я всегда гордилась своей меткостью.

Он ждет, пока я войду внутрь, и только потом отъезжает.

Камин холодный, совсем не такой, как кухня миссис Осборн, где кирпичи у очага были теплыми всегда. Мне уже не шесть лет. Никто не ждет, чтобы обработать мои раны, некуда спрятаться, забравшись в постель к старшей сестре.

Я поднимаюсь по побеленной черной лестнице на второй этаж, в свою спальню, чувствуя себя призраком, бродящим по этому дому.

Я сбрасываю окровавленное платье и только успеваю продеть руки в теплую фланель халата, как из вестибюля доносится шум.

Кто-то колотит в дверь. На минуту я замираю от ужаса, охваченная страхом, что, возможно, принц Эммет вернулся за мной.

Затем слышу шаги. Кто-то вскрикивает.

Я выбегаю на лестничную площадку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лидия вваливается в мраморный холл, оставляя за собой след из грязных отпечатков ног.





Глава вторая


Три месяца спустя

Двери ателье распахнуты настежь, и внутри столько суеты, что она не помещается в стенах мастерской. Девушки и их матери высыпают на тротуар такой плотной толпой, что нам приходится прокладывать путь локтями.

Портниха медлила с тем, чтобы удлинить подол платья моей сестры под мой рост, и я прекрасно понимаю почему: в последние годы мы тратили недостаточно денег, чтобы считаться приоритетными клиентками. Моя мать тоже это понимает, но продолжает улыбаться той своей вымученной, напряженной улыбкой.

Я бы предпочла прийти в другой день, когда народу поменьше и есть где спрятаться, но завтра первое мая, и терять время нельзя.

Весь Лондон охвачен безумием. Начало сезона — момент, когда дебютантки выстраиваются в очередь, чтобы заключить сделки с королевой, — это единственное, о чем все говорят.

Большинство граждан Англии заключают свои сделки в другие дни. Тронный зал королевы открыт каждое воскресенье с полудня до полуночи, и любой, кто пожелает торговаться с ней, может сделать это в указанное время. Одни заключают сделку, как только достигают совершеннолетия; другие ждут до зрелости, пока не находят то, чего желают достаточно отчаянно, чтобы пойти на договор.

В Мидлендсе говорят, что удачнее всего заключать сделку в первое воскресенье месяца. Девушки из Бристоля всегда делают это, надев туфли на левую ногу. Люди из Ливерпуля приходят к дворцу с ожерельями из собственных заплетенных волос. У графств, деревень и семей есть свои суеверия относительно этого обычая, укоренившиеся за четыреста с лишним лет.

Некоторые не заключают сделок вовсе.

Но от девушек вроде меня — девушек с титулами или деньгами, достаточными, чтобы купить влияние иным способом, — ожидается, что мы будем торговаться в тот же день, когда выходим в свет, официально становясь товаром на брачном рынке.

Наши хитрые сделки ради блестящих волос или более изящных ступней — лишь еще один пункт в резюме будущей жены, доказывающий, что мы — хорошие девушки. Их называют «Сделки с розой». Сделки, которые делают нас красивыми, хрупкими, милыми — совершенными английскими розами.

Официальный дебют дебютанток всегда проходит первого мая. Шум вокруг аристократок в их лучших нарядах, выстраивающихся перед королевой, настолько велик, что это называют Парадом пактов.

Дверной колокольчик звякает, когда мы входим, но его едва слышно за общим гомоном.

Сестры Олтон опускают глаза, когда я приближаюсь. Младшая отворачивается так резко, что спотыкается о край ковра. Наш позор заразителен, и никто не может позволить себе им заразиться, особенно сейчас.

В углу, рядом со своей матерью с вечно недовольным лицом, стоит Грир Труммер — моя бывшая лучшая подруга. Я судорожно выдыхаю и поворачиваю мать за локоть, чтобы она их не заметила, но уже слишком поздно.

Широко улыбаясь, мама делает большой взмах рукой над головой.

— Леди Труммер, Грир, как мило видеть вас здесь.

Мое лицо горит от стыда, когда все оборачиваются в нашу сторону, и на их лицах читаются презрение и жалость.

— Ты видела ленты вот здесь, мама? — говорю я, пытаясь переключить ее внимание на витрину с шелком и кружевом, но уже поздно.

Мать Грир отворачивается, будто не слышала нас. Грир виновато улыбается, но даже не машет в ответ.

Мама, не обращая ни на что внимания, пересекает магазин, расталкивая по пути дюжину человек.

— Пожалуйста, мама, она занята, — протестую я, но та делает вид, что не слышит.

— Грир, дорогая, Айви сказала мне, что ты нервничаешь из-за завтрашнего дня. Ты справишься просто великолепно. Очень надеюсь, что утренняя прогулка по парку помогла вам обеим успокоиться.

Впервые за много месяцев Грир смотрит на меня. В глубине ее голубых глаз что-то мелькает, когда она понимает, что я солгала.

— Прогулка по парку? — Она в замешательстве. Конечно, в замешательстве. Я месяцами лгала: уходила сидеть в конюшни в одиночестве или бродила по округе, плотно закутавшись в плащ — искала любой повод сбежать из удушающей тоски нашего дома. Я говорила матери, что была с Грир, словно та чем-то лучше остальных. Она бросила меня при первом же дуновении скандала, точно так же, как и все остальные.

Я готовлюсь к худшему, ожидая, что Грир выдаст меня. Она несколько раз моргает, затем поворачивается обратно к моей матери:

— О да, прогулка по парку. Спасибо, леди Бентон, — тихо говорит она. — Айви такая хорошая подруга. Всегда готова найти слова поддержки.

Она поворачивается ко мне. Раньше мы могли понимать друг друга одним лишь взглядом, но я не знаю, что она чувствует сейчас. Связь между нами оборвалась.

— А теперь прошу меня простить, кажется, мама зовет.

Ее мать определенно не зовет ее, но ни одна из нас не говорит об этом вслух.

Я облегченно вздыхаю, когда она уходит.

Портниха подзывает меня, и я встаю на подставку перед трехстворчатым зеркалом, пока вносятся последние правки в мое платье. Я притворяюсь, что не слышу шепота других матерей и дочерей в магазине: «Неужели она всерьез ожидает каких-то приглашений в этом сезоне?»

Когда портниха заканчивает, мама пробивается к прилавку и расплачивается пачкой купюр, на которую мне совестно смотреть.

Мы возвращаемся домой, не обсуждая шепот, который обе слышали, — словно, отказываясь признавать несчастье нашей семьи, мы можем сделать его неправдой.

Лидия дебютировала в свете — и заключила сделку с королевой — две весны назад.

Она вернулась в тот день в своем пышном белом платье с растерянным выражением лица. Она не могла вспомнить, что произошло в тронном зале. Должно быть, она отдала воспоминание в обмен на то, что даровала ей королева, но за два прошедших года мы так и не смогли понять, в чем заключался этот дар.

Ее красота осталась прежней, не проявилось никакого внезапного таланта или мастерства — только дыры в памяти и провальный сезон, который закончился без единого предложения руки и сердца.

Отсутствие брачной партии и ее тайная сделка были постыдны, они стали пятном на репутации семьи. Мама большую часть двух лет твердила, что я — единственная надежда семьи Бентон, хотя мои призрачные шансы на удачный брак испарились, когда разразился скандал с исчезновением Лидии.

Новость о том, что она пропала, достигла мраморных залов лондонского общества еще до того, как солнце успело полностью подняться. Все титулованные дамы по соседству были у наших дверей тем же утром, с корзинками выпечки и выражением озабоченности на лицах. Они чуяли кровь в воде.

И те же самые дамы передавали весть о постыдном возвращении Лидии из рук в руки, словно пирожные на чаепитии. Прелесть благодати в том, чтобы наблюдать, как кто-то лишается ее.

Входя в вестибюль нашего дома, я не могу не думать о той ночи, когда она вернулась. Иногда кажется, что я так и не покинула тот момент.

Это был констебль, который привел Лидию домой, всю покрытую грязью. Он с усмешкой подтолкнул ее локтем в дверь. — Я думал, это почтенное семейство.

Я была уже на вершине лестницы, когда миссис Таттл прокричала на весь дом, что Лидия вернулась.

Мама заплакала, выбегая из своей комнаты, завернутая в халат, и отец подхватил ее, когда у нее подкосились ноги на ступенях.

Я промчалась мимо них к сестре. Моей любимой старшей сестре, той, о которой я рыдала, за которую боялась, ради поисков которой тайком выбиралась из дома.

Я обхватила ее лицо ладонями и обнаружила, что кожа у нее холодная и липкая, словно покрытая утренней росой.

Лидия просто смотрела — молчаливая и неподвижная, будто ее здесь вовсе не было, словно она была призраком.

Затем она обмякла у меня на руках.

Папа и миссис Таттл отнесли ее в комнату, но именно я купала ее, облачала в чистую ночную сорочку и укладывала в кровать.

Именно я первой заметила, что подошвы ее ног были в крови, как будто она потеряла обувь давным-давно.

И именно мне она сказала свои первые слова после возвращения.

Проваливаясь в забытье и возвращаясь в сознание, с бледными губами, она на одно драгоценное мгновение резко очнулась. Ее глаза встретились с моими, как будто она наконец вернулась в свое тело.

— Это того не стоило, — прохрипела она.

— Что не стоило? — прошептала я в ответ.

Свеча у ее изголовья мигнула. — Сделка. — Ее глаза были широко распахнуты, она умоляла меня услышать ее. — Это того не стоило.

Она проспала три дня, и я несла вахту у ее постели; облегчение от ее возвращения и ужас от ее состояния смешивались, образуя чувство, которому я до сих пор не могу подобрать названия.

Когда она проснулась после долгого сна, во мне расцвела надежда, что она снова станет собой, вооружившись правдоподобным объяснением своего исчезновения. Но все, что она смогла предложить — это шитая белыми нитками история о побеге с возлюбленным, каким-то печатником из рабочего класса. Она сказала, что они договорились сбежать, но на дороге на них напали, и ее суженый был убит. Оставшись потерянной и одинокой, она в конце концов нашла дорогу обратно к окраинам Лондона.

Я смахнула со лба сестры прядь волос, прилипшую к влажной коже. — Почему ты лжешь мне? — Мы не лгали. Не друг другу.

Она безразлично уставилась в стену, и что-то внутри меня умерло.

Мама и папа с мрачным видом распространили версию Лидии по городу. Никто из нас не верил в нее, и это была не самая подходящая история, но все же лучше, чем полное отсутствие хоть какого-то объяснения.

Но у лондонских сплетников уйма свободного времени, и вскоре они обнаружили, что в Гретна-Грин не было подано ни одного заявления о браке некой Лидии Бентон.

Меня пригласили на Парад пактов лишь из вежливости, учитывая титул моего отца как маркиза. Но даже если мама и пребывает в отрицании, я знаю: до конца сезона приглашений больше не будет. Мой дебют в свете закончится, едва успев начаться.

Я влетаю наверх, чтобы переодеться к ужину, и замедляю шаг, проходя мимо двери сестры. Я уже знаю, что это плохая идея, но не могу удержаться, поворачиваю ручку и вхожу.

Лидия проводит большую часть дней, запершись в темноте своей комнаты — «поправляет здоровье», как они это называют. Она тратит время впустую, поедая нарезанные фрукты, которые ей приносят на серебряных подносах по первому звонку колокольчика. Это единственное, чего она хочет. Она пожирает целые апельсины, кубики тепличного ананаса и арбуза так, будто голодает и ничто другое не может ее насытить.

Я слышала, как наша экономка, миссис Таттл, жаловалась нашему повару, мистеру Фробургу, что родительская опека сделала нас обеих изнеженными. У меня даже не хватило сил рассердиться на ее сплетни. Она была права. Я была слишком изнеженной. Вплоть до того момента, как моя сестра исчезла, я действительно верила, что мир — это доброе место, которое желает мне всего хорошего.

Шторы в комнате Лидии задернуты, и она кажется лишь бесформенным бугром, ее светлые волосы едва видны из-под одеяла.

Я сажусь на край кровати и кладу руку ей на спину.



— Лидия, завтра Парад пактов.

Она не поворачивается ко мне, но по тому, как поднимаются и опускаются ее плечи, я понимаю, что она не спит.

Она делает вдох. — О?

— Ты уложишь мне волосы, как раньше? Помнишь, как ты использовала мамино ожерелье, чтобы…

Она наконец переворачивается и обрывает меня: — Боюсь, я уже не помню как. Лучше позволь миссис Таттл это сделать.

Она проводит ладонью по своему хмурому лицу. Я не знаю, только что она закончила плакать или только собирается начать, но ее глаза окаймлены красным. — Закрой дверь, когда будешь выходить, пожалуйста.

Я оставляю ее в темноте.

Я не знаю, почему продолжаю давать ей возможность разбивать мне сердце.

Она разрушила мои шансы найти мужа. Ни одна семья с хоть каким-то весом не позволит своему сыну пасть так низко, чтобы жениться на Бентон. Никакого приличного приданого, а теперь еще и никакой чести.

Правда в том, что я ненавижу ее больше всех на свете. Ярость обжигает и неистово рвется из груди, и мне приходится бороться с желанием распахнуть ее дверь и трясти ее до тех пор, пока она не даст мне объяснений.

Но к тому времени, как я дохожу до двери собственной спальни, я начинаю скучать по ней. Я просто скучаю по ней.

Я люблю Лидию тоже больше всех на свете.

Ее легче любить, когда она не передо мной. Она мне нравится гораздо больше, когда ее нет рядом.

Отец уходит спать сразу после ужина, не в силах выносить нервное постукивание моей ноги и вынужденную веселость матери.

В гостиной остались только мама и я. Снаружи на Белгрейв-сквер темно и тихо. Внутри — хор звуков, которые я хорошо знаю: тиканье напольных часов, потрескивание огня и непрекращающийся скрип маминого пера.

Она занимается этим с тех самых пор, как я еще не родилась, выплескивая каждую мысль, посетившую ее за день, в дневник. По всему дому разбросаны целые тома — они втиснуты в книжные полки и стоят шаткими стопками рядом с потертыми креслами.

Я занята собственной перепиской; я в долгу перед Этель, ей нужно ответить. Сейчас ей уже за восемьдесят, она редко покидает свой дом в Брэдфорде, но мы с ней годами переписываемся о нашем общем интересе к фейри. Мне было двенадцать, когда Лидия и Грир сказали мне, что магией одержимы только малыши, а королеву почитают только низшие слои общества, поэтому они больше не хотят говорить со мной об Иных.

Они были правы, по крайней мере отчасти. Только простолюдины, живущие далеко за пределами центральных графств, надевают фальшивые заостренные уши, чтобы отпраздновать День королевы, отмечая день, когда королева Мор прибыла в Англию. Это они вешают ее портреты в старых часовнях и возводят памятники в ее честь. Титулованной девице вроде меня было совершенно не подобающе находить фейри интересными.

Лондонское дворянство любит думать, что мы близки к ней по статусу, хотя, конечно, это не так. Думаю, она позволила нам сохранить традиции Англии, которой когда-то правили люди, — например, наш парад дебютанток, — чтобы дать нам иллюзию, будто у нас еще осталась хоть какая-то власть. Бессмертная королева, позволяющая английскому высшему обществу продолжать наши маленькие ритуалы, — это как снисходительный родитель, протягивающий плачущему ребенку игрушку.

Именно такими мыслями я делюсь в письмах к Этель. Когда Лидия и Грир отвергли меня, у меня остались только тайные письма соседке двоюродной бабушки моего отца. Теперь мы пишем друг другу не так часто, но мне важно знать, что она здорова. Она была единственным человеком, кому я рассказала свою теорию о том, что Лидия провалилась через дверь фейри. Я знала, что она единственный человек на земле, который не будет надо мной смеяться.

— Как думаешь, о чем попросят другие девушки в этом году? — небрежно спрашивает мама, словно только что об этом подумала, хотя последний час она тревожно поглядела на меня поверх своего листа. — У дочери Ито такое милое личико, а денег больше, чем она знает, куда девать. Может, она попросит лучше играть на фортепиано. На концерте в день летнего солнцестояния в прошлом году она не произвела особого впечатления.

— М-м, — я киваю, не давая определенного ответа, и продолжаю пить чай.

— Грир наверняка попросит прибавить несколько дюймов роста, а это никогда не стоит дорого. Помнишь герцогиню Глостерскую? Она дебютировала в один год со мной. Она попросила прибавить три дюйма, и все в ноги. Ей это стоило обоих больших пальцев на ногах, но ведь она же женила на себе герцога, правда?

Мама потирает культю своего левого мизинца, который обрывается сразу после второго сустава. Она отдала его за улучшение памяти. Она так боялась забыть имена и лица во время вихря балов своего дебютного сезона и прослыть невежливой. Теперь она помнит абсолютно все. Отец говорит, что именно то, как она вспоминала мельчайшие детали их прошлых разговоров, заставило его влюбиться в нее. Она заставляла его чувствовать себя увиденным.

Моя мать помнит всех, кто был с ней в один сезон, могла бы перечислить их лица, их титулы и адреса их поместий, словно энциклопедия, но эти люди больше не разговаривают с ней. Они забыли ее так, как она никогда не сможет забыть их. Вот почему она пишет в дневники. Она надеется, что, перенеся всё из своего переполненного мозга на бумагу, она обретет хоть какое-то подобие покоя. Я не уверена, что это помогает.

Она делает еще маленький глоток портвейна и цокает языком. Мне не нравится, как она на меня смотрит. Иногда я боюсь, что она посмотрит прямо сквозь меня, словно я сделана из стекла, и увидит все, что я от нее скрываю. В этом и заключается проблема с матерью, которая помнит абсолютно все: ей почти невозможно лгать.

— И знаешь, как твоя мать, я считаю, что ты совершенна, но ты уже решила, какую сделку заключишь?

Это танец, который мы танцуем. Я выучила эти па так же старательно, как практиковалась в кадрили на уроках танцев, обходя стороной тему Лидии, отсутствия у нее мужа и сделки, которую она не может вспомнить.

Я никогда не должна была оказаться в таком положении. Это всегда была работа Лидии. Отец раньше шутил, что мы — наследница и запасная. Лидия была великой надеждой семьи Бентон. Ее выгодная партия была предрешена. Моей единственной задачей было не мешаться ей и перестать рвать платья, сдирая колени.

— Еще нет. — Я театрально зеваю, готовясь уйти спать.

Но мама просто продолжает смотреть на меня. — Думаю, тебе не помешали бы более гладкие волосы или какой-нибудь изящный талант, например, акварель или виолончель?

— М-м, возможно. — Этот маленький спектакль, который мы разыгрываем, делает меня такой печальной, что мне приходится моргать, чтобы сдержать внезапные слезы. Она должна знать так же хорошо, как и я, что я могла бы быть величайшей акварелисткой на земле, и это не помогло бы мне получить ни одного предложения в этом сезоне.

— Подумай об этом, ладно? У тебя мало времени, а нет ничего хуже, чем поспешное решение.

Я встаю с шелковой кушетки и пересекаю комнату, чтобы поцеловать ее в макушку. — Конечно, мама.

— Дорогая? — зовет она.

Я останавливаюсь в дверях.

— Эта семья не может позволить себе еще одну неудачу. Мы… — Она с трудом сглатывает. — Мы потеряем дом в ближайшие двенадцать месяцев, если ничего не изменится.

Я замираю. Я знала, что дела плохи, но не подозревала, что наше финансовое положение стало настолько катастрофическим.

Я не позволяю слезам пролиться, пока не оказываюсь у себя в комнате. Угли в камине тлеют, отбрасывая в комнату длинные темные тени.

Я смотрю на приглашение на Парад пактов, лежащее на прикроватной тумбочке; его золотые буквы танцуют в отблесках огня на плотном пергаменте цвета яичной скорлупы дрозда.

Я в последний раз записываю слова, которые собираюсь сказать королеве, убеждаясь, что они идеально легли в память, а затем скармливаю бумагу огню.

Хотя я спала беспокойно всю ночь, меня будит птичий щебет. Я переворачиваюсь и смотрю на чистое синее небо весеннего лондонского утра. Это особое чувство, оно поселилось где-то в щиколотках: сегодня моя жизнь изменится.

В голове звучат слова Лидии. Это того не стоило. Сделка того не стоила.

Я — не моя сестра.

Я позабочусь о том, чтобы моя сделка стоила того.

Когда заключаешь сделку с фейри, нужно быть готовым заплатить цену. Но есть один просвет. Мне нечего терять.





Глава третья


Мама и миссис Таттл облачают меня в платье Лидии для Парада пактов — творение из шифона в горошек с лифом, вышитым полевыми цветами: белыми нитками по белой ткани. Его перешили по моей фигуре, но я все равно чувствую, будто надела костюм «Лидия Бентон».

Я сижу на маленьком табурете перед туалетным столиком, и прохладные пальцы мамы заплетают мои волосы в замысловатую корзинку на затылке. Миссис Таттл помогает ей закрепить в прическе свежие белые розы из сада. Выглядит красиво, но это не идет ни в какое сравнение с украшенными бриллиантами тиарами и бандо, которые будут на других девушках. Папа говорит, чтобы я не беспокоилась о финансовых делах, но как я могу не беспокоиться, когда весь день слышу, как он спорит в кабинете со своими деловыми советниками?

Откуда он мог знать, что земля, которую он выторговал весной, когда ему исполнилось восемнадцать, была так истощена, что стала бесплодной? Он был уверен, что там растет обильный урожай, ведь арендаторы его отца возделывали поле прямо по соседству, но он отдал за этот участок свои детские воспоминания, поэтому теперь не может быть ни в чем уверен. Арендаторы все собрали вещи и уехали в поисках земель, где трава буквально зеленее.

Другие на его месте обратились бы за советом к друзьям, но отсутствие детских воспоминаний мешало папе сблизиться с другими представителями знати. Он не помнит их историй из школ-интернатов или рассказов о победах в регби в юности. В нем чувствуется какая-то пустота, которую окружающие, кажется, интуитивно ощущают.

За прошедшие годы он пытался заполнить ее книгами и философией. Наши семейные ужины проходили в дебатах о политике и Платоне, но это лишь сделало нас всех немного странными.

— О чем ты попросишь? — спрашивает мама в последний раз, застегивая на моей шее жемчуг, принадлежавший ее матери.

Я ненавижу лгать ей.



— Я попрошу о том же, о чем просила ты, мама: иметь лучшую память. Я узнаю кого-то настолько хорошо, что у него не останется выбора, кроме как увидеть, что я стану для него лучшей женой.

Руки мамы замирают, и она проводит большим пальцем по культе своего мизинца. Она больше не смотрит на меня в зеркало; ее глаза устремлены куда-то вдаль, в другое место.



— Это чудесная мысль, дорогая.

— Тогда почему ты все еще выглядишь такой грустной? — Я улыбаюсь, говоря это, но у самой сердце ноет от боли.

— Просто будь осторожна. — Она качает головой и возвращается к цветам в моих волосах. — Память — это тяжкий груз. Она длится так долго.

У моего платья широкий V-образный вырез, украшенный оборкой, которая продолжается по рукавам до локтей. Лиф заканчивается острым мысом на талии, а юбка широкая.

— Ты выглядишь безупречно, — шепчет мама.

Я выгляжу как Лидия. Наши кудрявые медово-светлые волосы и карие глаза одинаковы, вот только лицо Лидии как-то острее, словно черты лица на нем сидят увереннее. Мои щеки круглее, а глаза — чуть мягче в очертаниях.

Она не выходит из своей комнаты все утро. Я постучала к ней, чтобы еще раз попросить уложить мне волосы, и мне пришлось сделать вид, что мне все равно, когда она отказала.

Я высовываю босые ноги из-под подола платья.



— А где подходящие туфли, мама? Я не видела их в коробке из ателье.

Мама неловко смотрит на ковер, и ее лицо приобретает тот же пятнистый помидорный оттенок, что я так часто вижу у себя.

— Она, должно быть, забыла их. Можешь одолжить туфли сестры.

Я достаточно хорошо умею читать между строк. Мы не могли позволить себе новое платье, и туфли тоже.

Я испытала так много стыда за последние месяцы, что этот удар уже не кажется таким болезненным. Я просто раздражена.

Миссис Таттл входит в комнату спустя мгновение, покачивая на пальцах белые шелковые туфли Лидии.

— Вот, дорогая, — говорит она с жалостью. — Тебе помочь их надеть?

— Нет, спасибо, — улыбаюсь я.

Она закрывает за собой дверь, и я морщусь. Ноги Лидии были меньше моих с самого детства. Однажды, когда мне было одиннадцать, сапожник в особенно унизительной манере сказал, что мои ступни по форме напоминают букву «Л».

Я пытаюсь втиснуть пальцы в изящные шелковые туфли, но они жмут со всех сторон. Делаю два шага, и левая пятка сразу выскакивает.

Этот день и так будет достаточно трудным, чтобы еще и ковылять по всему дворцу.

Я прячу туфли Лидии под шляпку в своем шкафу и вместо них надеваю чулки и свои верные, разношенные ботинки. Под слоями платья их почти не видно, а сегодня никто не будет присматриваться ко мне достаточно внимательно, чтобы заметить.

Я затягиваю последние шнурки, когда снизу доносится голос матери:

— Айви, мы не можем опоздать!

— Иду!

Молясь, чтобы она не увидела мой предательский выбор обуви, я сбегаю вниз, чтобы присоединиться к ней.

Карета подъезжает ровно к одиннадцати, и мы с мамой отправляемся через весь город к Кенсингтонскому дворцу.

Стоит идеальный, зеленеющий весенний день после серой английской зимы. Желтые нарциссы усеивают обочины. Сады самых богатых домов города только начали оживать. Розовые всполохи взрываются в оконных ящиках, а водопады фиолетовых гиацинтов свисают с карнизов поместий, мимо которых мы проезжаем.

Мы присоединяемся к веренице карет у входа во дворец, и целая армия лакеев высыпает из дверей, готовая встречать нас.

Сегодня все дебютантки в белом, как того требует традиция Парада пактов: белое — в знак уважения к белому платью, которое было на королеве Мор, когда она впервые появилась на горящем поле битвы короля Эдуарда IV.

Я замечаю в толпе всех своих старых подруг, а также их матерей и компаньонок. Они слегка отодвигаются, когда мы приближаемся, поворачиваясь к нам спинами.

Леди Мэрион Торн едва слышно ахает, когда я прохожу мимо нее, и шепчет матери:

— Не думала, что ее пригласят.

Справедливое замечание. Я и сама не думала, что меня пригласят.

Но стоящая рядом со мной мама напрягается, и знакомые уколы жалости возвращаются. Она принадлежала к этому миру задолго до моего рождения, а они взяли и вышвырнули ее, как будто все они не были когда-то такими же девушками, сбившимися в кучку и хихикающими в своих платьях на этих самых ступенях.

— Айви, сделай лицо попроще, — шипит она, и я понимаю, что хмурюсь.

Мы замираем снаружи в неловком подобии очереди, ожидая открытия дверей дворца. По традиции каждая девушка должна входить в тронный зал королевы в одиночку. Но вместо этого, в назначенное время, лакеи распахивают двустворчатые двери в главный холл дворца и жестами рук в перчатках приглашают нас всех войти группой.

Кенсингтонский дворец — основная резиденция королевской семьи, но для официальных мероприятий они используют дворцы покрупнее, вроде Букингемского или Элтема. Это так интимно — быть приглашенной сюда, в дом королевы. Я никогда не была внутри, лишь пару раз в детстве подходила к воротам, чтобы оставить свои молочные зубы. Но все знают, что их нужно оставлять страже; сама она никогда не выходит наружу, чтобы забрать их.

Мои ботинки цокают по отполированному черно-белому шахматному мраморному полу, когда мы входим в главный холл. Вокруг меня слышится ропот недоумения, но я слишком занята созерцанием великолепия дворца, чтобы по-настоящему беспокоиться об этом. Потолок взмывает ввысь на четыре этажа, а посреди огромного вестибюля растет дуб, которому сотни лет: его корни переплетены с самим фундаментом дворца. Его ветви устремляются над нами, а весенние зеленые листья касаются сотового стекла потолка. Стены покрыты пышными фресками изумрудного и золотого цветов — сценами из Иного мира, где выросла королева Мор, места, куда не ступала нога ни одного человека.

Словно стадо овец, которое куда-то гонят, мы следуем за старшим лакеем вверх по лестнице в тронный зал. Я провожу пальцами в перчатках по латунному поручню, который сделан так, будто вьющиеся лозы тянутся все выше и выше.

Лакеи распахивают двери тронного зала и приглашают нас войти толпой. Мама бросает на меня вопросительный взгляд, пока по толпе пробегает еще одна волна беспокойства. Мы должны входить по одной, а не все вместе.

Просторный тронный зал растянулся на длину целого квартала. Мои ботинки утопают в темно-синем ковре, прошитом золотыми нитями в форме созвездий. Потолок расписан фресками в цветах заката — розовом и нежно-лиловом. Стены отделаны искусной золотой лепниной, в окружении новых картин, на которых богини охотятся в пышных лесах, и их босые ноги приминают цветы, что остаются у них за спиной.

А в конце зала — она. В школе мы все учили эти истории: как королева Мор спасла всю Англию, как она открыла самый долгий период мира для любой нации в истории Земли, как она хранила наш маленький остров в безопасности и процветании более четырех столетий.

Видеть ее во плоти — это нечто совершенно сюрреалистичное. Ни один портрет не смог бы воздать ей должное. Она небрежно развалилась на троне, который сам по себе является произведением искусства: огромный букет орхидей, непостижимым образом превращенный в кресло, выполненное из золота и радуги драгоценных камней.

Ее темные волосы уложены в корону из кос, а поверх них возвышается венец из бриллиантов и бирюзы величиной с куриное яйцо.

Ее платье такого же синего цвета, как и камни: сияющий шелк, который широко спадает у запястий. Но я не могу перестать смотреть на ее лицо.

Говорят, что она не постарела ни на день с тех пор, как впервые появилась на поле битвы короля Эдуарда, что она существует вне пределов самого времени. На ее бессмертной коже нет ни веснушек, ни морщинок. Она сама могла бы быть дебютанткой, если бы не ее острые, древние глаза.

Я думаю о сестре, лежащей дома в постели, о неудачах отца, об отсутствующем пальце моей матери. Раскаленная добела ненависть разливается в животе при виде нее.

— Добро пожаловать, — приветствует она нас. Ее голос холоден, но легко заполняет собой огромное пространство. Я чувствую, как нервное напряжение исходит от девушек, стоящих рядом, пока мы все приседаем в реверансе — так, как репетировали всю свою жизнь.

Я завожу левую ногу за правую и сгибаю колени почти под прямым углом. Я держу взгляд прикованным к точке в нескольких футах перед собой — к золотой звезде, вышитой на ковре, — чтобы не пошатнуться, как учила мама.

Слева в зале начинается суматоха. Вздох. Глухой стук. Затем Опал Фицхерберт выбегает из зала, слегка прихрамывая, а ее мать спешит следом.

Бедняжка, должно быть, оступилась во время реверанса. Все думали, что у нее будет успешный сезон, что она подцепит барона или кого получше, но слух о таком публичном позоре разлетится быстро. Теперь ей повезет, если она выйдет хотя бы за младшего сына.

Воздух густой от напряжения. Королева Мор наблюдает за нами, скучая, — подозреваю, как может быть иначе после четырехсот лет?

— Уверена, вы все задаетесь вопросом, с чем связан этот отход от протокола, — начинает она. — Уверяю вас, мы вскоре начнем Парад пактов, но сначала я должна попросить вас позволить мне эту маленькую слабость.

После мучительной минуты молчания скрытая дверь, замаскированная под пышные фрески, распахивается рядом с троном.

Весь зал издает тихий вздох, когда принц Брам уверенным шагом входит в помещение и поднимается на подиум, чтобы встать рядом с матерью. Он входит так, словно только что вернулся с бодрой прогулки по лесу.

Как и его мать, он нечеловечески прекрасен. Широкие плечи, открытая улыбка, копна волнистых каштановых волос с золотистыми прядями, выбеленными солнцем. Его серые глаза поблескивают, как сталь, но в нем есть что-то более осязаемое, чем в матери, будто он принадлежит этому миру, а не парит над ним. Может, дело в ямочке под левой щекой, которой нет с правой стороны.

Он приветствует нас всех доброжелательной улыбкой:

— Кажется, я как раз вовремя.

Рядом со мной мать Олив Лисонби хватает ее за локоть, когда девушка падает в обморок при виде него, и у нее подгибаются колени.

Я не виню ее. Это самые красивые люди, которых я когда-либо видела.

Люди. Мой разум цепляется за это слово, как за торчащую нитку. Принц Брам и королева Мор — не люди, по крайней мере не совсем, не так, как мы.

Королева Мор прочищает горло, и зал мгновенно вытягивается по стойке смирно.

— Я не намерена тратить чье-либо время. Я созвала вас всех сегодня ради радостного объявления матери, которая глубоко любит своего сына. — Она выпрямляется на троне и бросает на Брама полный любви взгляд. — Это будет тот сезон, когда мой сын, Его Королевское Высочество Брам, принц Уэльский, выберет себе невесту.





Глава четвертая


Зал взрывается.

Слышится хор вздохов и возгласов, пока каждый пытается сдержать свои чувства.

Матери Олив Лисонби на этот раз не удается подхватить ее, и она падает без сознания, ударившись головой о мысок моего ботинка.

Браму всего восемнадцать — он слишком молод для принца, чтобы брать жену. Никто этого не ожидал.

Он шокировал всю Англию, когда четыре года назад прибыл ко двору из Иного мира в возрасте всего четырнадцати лет. Никто даже не подозревал, что у королевы есть сын. В один прекрасный день он появился в чудесном зеленом бархатном камзоле и с такой широкой улыбкой, что очаровал весь двор меньше чем за неделю.

Сведения об Ином мире, которыми мы располагаем, минимальны, но мы знаем, что время для живущих там бессмертных течет иначе. То, что здесь было четыреста годами, для Брама составило всего десять лет.

Его присутствие при дворе за последние несколько лет, кажется, немного растопило лед в сердце его матери. Иногда на ее лице проскальзывает улыбка; ее сделки стали чуточку менее кровавыми.

Брам так хорошо вписался в придворную жизнь, что большинство людей забывают, что он не воспитывался в этих стенах. Газеты полны восторженных репортажей о его успехах в учебе, его подвигах и его красоте. Вся страна наполовину влюблена в него.

Выйти за него замуж означало бы совершить самую выгодную партию из всех девушек в истории Англии.

Это значило бы не просто титул, влияние, деньги и безопасность, но все это — навсегда. Брам и Мор бессмертны. Речь идет не только о нас, но и о каждом последующем поколении.

Холодный голос королевы Мор возвышается над какофонией:

— Успокойтесь.

Олив открывает глаза, и я подхватываю ее, помогая встать на ноги, и передаю матери. Все умолкают, но рваное дыхание эхом разносится по огромному залу.

Брам кашляет в кулак, словно пытаясь скрыть смешок.

У королевы Мор был человеческий принц-консорт все то время, что она правила, но с момента последней королевской свадьбы прошли десятилетия. Ее короли стареют, превращаясь в дряхлых стариков, пока она остается молодой и прекрасной, навеки застыв в янтаре. Как только они умирают, она выжидает несколько месяцев, а затем находит себе другого юношу в мужья.

Некоторые задаются вопросом, не требует ли ее изначальная сделка с королем Эдуардом IV того, чтобы у нее был супруг-человек — какая-то хитрая формулировка вокруг слова «король», — но никто не может быть уверен. Мне интересно, не бывает ли ей просто одиноко. Замки огромны и полны сквозняков, а вечность — это чертовски долгий срок, чтобы быть одной.

Ее нынешний муж, принц-консорт Эдгар, отец принца Эммета, уже в возрасте под пятьдесят. У него репутация доброго и общительного человека, но он не сопровождает королеву ни на каких официальных мероприятиях. Дано ясно понять: она — правитель, а он — лишь ее спутник.

На одно мгновение ее глаза впиваются прямо в мои. Я в шоке отвожу взгляд, но к тому времени, как я снова смотрю на нее, она уже перевела внимание на других.

— Я прошу соблюдать приличия, пока я продолжаю, — объявляет королева Мор, но уголки ее рта подергиваются, как и у сына, и у меня возникает чувство, что их обоих забавляет этот балаган.

— Чтобы гарантировать искренность ухаживаний и честную игру на протяжении всего сезона, любая барышня, которая желает рассматриваться в качестве потенциальной невесты, должна соблюдать следующее правило: если вас не выберут, вы никогда не возьмете в мужья другого. Вы проживете остаток своих дней старой девой. Таковы условия.

Толпа взрывается от негодования. Растерянные дочери, возмущенные матери, крики: «Почему?!» и «Неужели вы поступите так с нашими девочками?».

Я не могу сдержать смех.

— Что с тобой такое? — шипит мать.

Я вытираю выступившие слезы, но не могу выдавить из себя ни слова. Все это так абсурдно: стоять здесь, в этом грандиозном зале, в этом вычурном платье, наблюдая за тем, как все паникуют из-за будущего, которое кажется им настолько ужасным, что они готовы кричать на королеву. Но ведь это будущее, к которому они уже приговорили меня.

Когда я снова поворачиваюсь к помосту, Брам смотрит прямо на меня, слегка склонив голову набок.

Королева Мор встает, и в зале воцаряется тишина. Она высокая, но не нечеловечески. Она просто движется так, что ты невольно смотришь на нее — словно она идет по воде.

— Когда я выбираю мужа, мои претенденты соблюдают этот же контракт. Это протокол.

Конечно, мужчины, которые не находят себе жен, все еще имеют варианты, финансовую и социальную свободу; мы же, бедные девушки, не получим ничего.

— Если вы решите не соглашаться с этими правилами, — заключает она, — вы можете участвовать в сезоне, как обычно.

Королева лениво делает жест левой рукой, унизанной кольцами, и лакей делает шаг вперед со свитком размером с его торс. Другой лакей выходит справа и устанавливает изящный маленький столик, на котором разворачивает этот свиток. Третий кладет на край стола перо, серебряный кинжал и пустую хрустальную чернильницу.

— Любая девушка, которая желает, чтобы ее кандидатуру рассмотрели, может подписать контракт прямо сейчас. У вас десять минут на раздумья, а потом мы вернемся к текущим делам. Вы все все равно получите свои сделки.

Королева садится и бросает косой взгляд на Брама, чье лицо ничего не выражает, но его глаза — клянусь, они постоянно возвращаются к моей фигуре.

Зал наполняется голосами: матери и дочери обсуждают стратегию. В этой войне, к которой нас готовили с рождения, это решающая битва.

Я поворачиваюсь к матери. Она выглядит моложе своих сорока девяти лет: ясные голубые глаза, в светлых волосах едва заметны нити седины. Мне хочется обнять ее, сказать, что все будет хорошо. Во многом я чувствую себя родителем в наших отношениях: постоянно успокаиваю ее, притворяюсь, что все образуется. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я уже приняла решение.

У меня был план на сегодня. Я прокрутила его в голове миллион раз. Я не была готова к такому повороту, но все равно знаю, что должна сделать.

Я делаю шаг вперед.

— Айви! — окликает меня мать. — Дорогая, пожалуйста, подумай!

Но я уже подумала. Став одной из претенденток, я буду обязана присутствовать на всех мероприятиях сезона. Я смогу вернуть нашу семью в общество, мама воссоединится с подругами, отец снова встретится с деловыми партнерами, мы спасем дом, и, быть может, Лидия перестанет быть такой печальной.

Я вспоминаю себя шестилетнюю, оставляющую свое ожерелье у основания узловатого железного дерева. Помню, как прижималась лицом к стеклу, и тень, которую, как мне казалось, я видела идущей через лес. Я грезила об этой фигуре годами. В моих мыслях он был принцем, пришедшим спасти меня от монотонности моей жизни. Тот голос в глубине моей головы сейчас звучит тише всего, нашептывая желание, которое я загадала в ту ночь — детское желание: «Может быть, если ты достаточно особенная, кто-то из Них полюбит тебя».

— Все будет хорошо, — шепчу я матери. Возможно, я лгу. Возможно, нет. Но это первая возможность, которая у меня появилась, чтобы собрать хотя бы крошечные осколки наших жизней воедино, и я не собираюсь ее упустить.

В зале воцаряется тишина, когда я выхожу из толпы и подхожу к столу.

Королева вглядывается в меня со своего трона.

— Ты желаешь, чтобы твою кандидатуру рассмотрели?

Я вижу себя словно в подзорную трубу, вглядываясь сквозь время, пораженная знанием, что мое будущее «я» оглянется на этот момент и увидит, как моя жизнь разделилась на «до» и «после».

Я расправляю плечи.

— Я представляю себя в качестве претендентки на руку принца.

— Очень хорошо. — Она делает жест лакею, который берет серебряный кинжал в руку, обтянутую белой перчаткой, и протягивает его мне.

Рукоять холодит пальцы.

— Ты подпишешь контракт сейчас, — она делает паузу, оценивающе глядя на меня.

Я смотрю на пустую чернильницу и — о.

Может, было бы лучше притвориться, что я в ужасе, выглядеть слабой и женственной перед принцем. Но я просто хочу покончить с этим.

Я придвигаю хрустальную чернильницу к себе.

Затем я поднимаю кинжал и провожу острием по центру ладони. Я зажмуриваюсь и вздрагиваю, когда лезвие прорезает кожу.

Стук сердца отдается в ушах. Мои нервы так натянуты, что поначалу я ничего не чувствую.

Капли крови набухают, но я прорезала недостаточно глубоко. Я режу снова, медленнее, на этот раз с большим нажимом.

Погружение ножа в плоть вызывает тошноту, но я не смотрю вниз. Я останавливаюсь, только когда чувствую теплый поток жидкости. Я подставляю чернильницу к основанию запястья и позволяю крови стекать в нее.

Когда ее становится достаточно, чтобы обмакнуть перо, я отставляю ее в сторону. Мне следовало бы поднять руку, чтобы замедлить кровотечение, но я не хочу испачкать платье, поэтому вместо этого кладу кровоточащую ладонь на блестящую поверхность стола из красного дерева.

Затем я окунаю перо в собственную кровь и опускаю его на пергамент. В комнате царит тишина. Я слышу только скрип пера и собственное прерывистое дыхание. Алым цветом я вывожу:

Айви Элизабет Бентон

Я поднимаю взгляд на королеву.

Она улыбается, и в этом изгибе ее губ есть что-то ужасное.

— Желаю тебе удачи, леди Айви.





Глава пятая


Кровь с моей руки просачивается к краям свитка и стекает по тонким ножкам стола.

Я поворачиваюсь, чтобы вернуться к матери, но Брам соскакивает со ступеней помоста и направляется вслед за мной.

Он залезает в нагрудный карман и вынимает темно-синий шелковый платок. Ловко обхватив мое запястье своими прохладными пальцами, он притягивает меня ближе. Я издаю тихий вздох удивления.

Он туго обматывает ткань вокруг раны и заканчивает узлом. Затем прижимает средний и указательный пальцы к ткани прямо посредине моей ладони, где пульсирует сильнее всего. Внезапно разливается жар, и боль исчезает.

Я тихо ахаю, одновременно в замешательстве и чувствуя облегчение.

Он смотрит на меня и слегка улыбается, демонстрируя свою единственную ямочку. — С нетерпением жду возможности познакомиться поближе, леди Айви.

Шокированная толпа расступается, и я возвращаюсь к матери. Она не ругает меня, как я ожидала. Вместо этого она протягивает руку и сжимает мою неповрежденную ладонь.

Тихий шепот наполняет зал, словно рой насекомых, пока проходят следующие несколько мгновений.

Я удивлена, когда Олив Лисонби делает шаг вперед. Она всегда была робкой девчонкой. Никогда еще я не видела в ней такой решимости.

Кончики ее ушей краснеют, как и ее волосы, когда она представляется королеве. Она делает реверанс, а затем поворачивается к Браму. — Я хотела бы стать вашей невестой, — ее голос дрожит лишь слегка.

Брам улыбается и указывает на контракт. — Приступайте.

Один из лакеев ставит перед ней новую чернильницу. Ей требуется четыре попытки, чтобы сделать надрез достаточно глубоким для крови. Она вздрагивает каждый раз, когда нож проходит по ладони, но я уважаю ее за то, что она не сдается.

Закончив, она возвращается к матери, но я замечаю, как она бросает взгляд на платок Брама, повязанный у меня на руке, и в ее глазах читается зависть.

После Олив подписывается Эмми Ито. Ее черные волосы сияют, как оникс, когда на них падает свет из витражного окна.

После Эмми идут три девушки, которых я не знаю. Лишь одна плачет, когда лезвие пронзает кожу.

Следующая — Грир, моя старая подруга, которую мать буквально толкает к залитому кровью столу. Она волочит ноги по толстому ковру, лицо ее уже в дорожках от слез. Мать сама делает разрез на ее руке, и я стою достаточно близко, чтобы услышать, как она шипит: — Он выберет тебя, если ты перестанешь хныкать.

Выстроилась очередь. Еще десять девушек одна за другой. Одна подписывает свое имя, затем спотыкается и притворяется, что падает в обморок у ног Брама. Она ждет, что он потянется к ней, но лакей опережает его: он ставит ее на ноги и отправляет прочь.

Следом идут леди Сара Миддлбрук и ее кузина Дейдра Ратленд. Они звонко хихикают, пока режут ладони и ставят подписи.

Королева Мор объявляет, что осталось всего пять минут, когда вперед выходит леди Мэрион Торн. Она держит голову высоко, ее шаги неторопливы. Она двигается так, словно уже знает, что победила. Вероятно, так оно и есть.

Мэрион всегда была самой красивой из девушек нашего возраста, а еще и самой богатой. Ее мать, единственная дочь герцога Шервуда, шокировала семью, когда вышла замуж за человека без титула, иммигрировавшего из Аккры в Лондон, чтобы заключить сделку с королевой. Он заключил выгодную сделку — достаточно, чтобы купить лондонский особняк и не одно загородное поместье. Королева пожаловала ему собственный герцогский титул, первый за почти сто лет. Вопрос о партии Мэрион вызывал горячие споры. Тот, кому достанется она и ее внушительное приданое, будет поистине счастливцем.

Она только что либо выбросила свое будущее на ветер, либо сделала себя принцессой. Будь я игроком, я бы поставила все деньги на второе.

Платье Мэрион из герцогского шелка сияет на ее золотисто-коричневой коже, идеально сочетаясь с цветом бриллиантов в диадеме, венчающей ее темные локоны.

Мэрион настолько совершенна, что раньше я мечтала научиться ее ненавидеть, но она искренне мила и забавна. Прошлой осенью нас обеих выгнали с зимнего хорового выступления, потому что она рисовала маленькие фигурки на программке и заставляла меня смеяться. Конечно, это было до того, как она бросила меня вместе с остальными. Теперь ее легче ненавидеть.

Я бросаю взгляд на другой конец зала, где Грир дрожит рядом с матерью. Она все еще пытается остановить кровотечение, зажимая рану шелковой отделкой своего платья.

В отличие от всех нас, Мэрион не морщится, когда режет руку. Она смотрит прямо на принца, словно бросая ему вызов, чтобы он оценил ее смелость.

— Менее двух минут осталось, — объявляет королева Мор.

Еще три девушки бросаются к помосту, споря из-за ножа в спешке, чтобы успеть пустить кровь.

Затем, когда остаются считанные секунды, девушка, которую я не узнаю, проталкивается сквозь толпу из задних рядов.

Она необычайно красива: кожа цвета пергамента, густые темно-каштановые волосы уложены в прическу, украшенную жемчугом.

Одним стремительным движением она полосует ладонь и размашисто выводит свое имя.

Она — единственная, помимо меня, чье появление вызывает реакцию у Брама. Он сжимает губы в тонкую линию, словно пытаясь удержаться от слов.

Темноволосая девушка даже не смотрит на него, как будто он — самая неважная часть этого действа.

Королева поднимается с трона и еще раз окидывает нас взглядом.

Зал, который до объявления королевы был таким тихим и безупречным, теперь выглядит так, будто через него пронесся шторм. Матери вспотели и бледны от беспокойства. Руки и платья девушек испачканы в красном. Слышно медленное: кап-кап-кап — это кровь ручейками стекает с тонкого столика, на котором лежит контракт.

Двадцать четыре из нас подписались.

Двадцать три из нас покинут это состязание ни с чем.

Королева проходит сквозь толпу, окруженная четырьмя лакеями с каменными лицами в темно-синих ливреях.

Они распахивают двустворчатые двери тронного зала, и королева, глядя через плечо, выгибает бровь:

— Следуйте за мной, — приказывает она.





Глава шестая


Кенсингтонский парк превратился в заколдованный сад. По лужайке расставлены цветочные композиции размером с человека, корзины искусно украшены и переполнены цветами. Садовники потрудились на славу над карнизами дворца, создав иллюзию, будто цветы водопадом льются с крыши и из окон. С ветвей древних деревьев свисают сверкающие люстры, их кристаллы звенят на легком ветру.

Внизу, у каменных ступеней дворца, в самом центре празднества стоит майское дерево — тонкий шест высотой с уличный фонарь, увенчанный радугой лент, которые спускаются вниз и развеваются на ветру.

Лорды и леди лондонского высшего общества смешались в толпе в своих фраках и шелках, украшенные бриллиантами и шляпками, нагроможденными органзовыми цветами. Это традиция Парада пактов — устраивать такой праздник в саду. Высший свет собирается пить шампанское и ждать появления дебютанток, чтобы оценить их новые сделки. Это официальное начало сезона, стартовый выстрел, возвещающий о начале охоты за мужьями.

Толпа замирает и смолкает, когда мы выходим наружу. Мы не должны были появляться все сразу. Раздается волна потрясенных вздохов, когда люди замечают два с лишним десятка девушек с пятнами крови на подолах белых платьев для Парада пактов.

— Добро пожаловать в этот радостный день, — голос королевы неестественно громко разносится над толпой. — Я рада объявить, что мой сын, Брам, принц Уэльский, намерен найти себе жену в этом сезоне. Двадцать четыре девушки выдвинули свои кандидатуры и в своей преданности поклялись никогда не вступать в брак, если их не выберут.

Толпа ахает. Брам стоит неподвижно рядом с королевой Мор, его лицо ничего не выражает.

— Как мать, я больше всего желаю, чтобы мой сын нашел свою идеальную пару, и я уверена, что мы все согласимся: двадцать четыре девушки — это слишком много, чтобы должным образом узнать каждую за двенадцать недель. Поэтому мы сократим нашу достойную группу из двадцати четырех до шести. — Она позволяет этой новости осесть в умах, словно наслаждаясь нашим страхом. Панические взгляды пробегают между девушками. Только шесть?

— Решимость и стойкость — два жизненно важных качества, которыми должна обладать любая девушка, желающая выйти замуж за моего сына, поэтому, согласно традиции моей родины, дебютантки будут соревноваться в танце вокруг майского дерева, чтобы доказать свою доблесть. Шесть финалисток будут приглашены поселиться на территории дворца и продолжат бороться за руку принца Брама. Остальные вернутся домой, ваш сезон окончен.

— Вы не говорили нам об этом! — восклицает Сара Миддлбрук, ее лицо искажено от паники и гнева.

Королева Мор одаривает ее тяжелым взглядом.

— С чего бы мне это делать?

Она поворачивается обратно к толпе, ее безмятежная улыбка возвращается на место.

— В духе спортивного состязания, победительница получит в подарок тиару Майской королевы, которую я выиграла в свой собственный день помолвки.

Лакей делает шаг вперед, держа на красной бархатной подушечке изящную цветочную тиару, инкрустированную россыпью драгоценных камней.

— Начнем? — Королева делает приглашающий жест, и мы следуем за ней на лужайку к майскому дереву.

Толпа окружает нас широким кольцом. С одной стороны установлена эстрада, вся увитая белыми розами.

Королева поворачивается к нам с последней, приторно-сладкой улыбкой: «Мошенники будут дисквалифицированы».

Оркестр заводит чересчур веселую мелодию, и я беру в руку фиолетовую ленту — любимый цвет Лидии. Красивая темноволосая девушка стоит прямо передо мной, а Эмми Ито — у меня за спиной.

Мы начинаем скакать вокруг майского дерева, но проблема с почвой проявляется почти сразу: после влажной английской зимы большой газон Кенсингтонского дворца стал слишком мягким.

Шелковые туфельки других девушек моментально вязнут в пропитанной водой траве, и уже после первого круга площадка у майского дерева превращается в скользкую жижу.

Дейдра падает первой, всего через четыре оборота. Одна из ее туфель застревает в грязи, она оборачивается, чтобы достать ее, и падает прямо на Грир, которая ловко перепрыгивает через нее.

Дейдра кричит и колотит кулаками по земле, пока лакеи не утаскивают ее прочь.

Я могу лишь с ужасом наблюдать за происходящим, чувствуя, как тяжесть нашего согласия давит на меня. К закату восемнадцать девушек лишатся всего, о чем мечтали. Я не могу позволить себе оказаться в их числе.

Мы кружимся и кружимся под музыку оркестра. Чтобы не закружилась голова, я не свожу глаз с фронтонов дворца.

Зрители ахают и аплодируют, пока мы вращаемся, но я не могу избавиться от ощущения, что они просто ждут, когда мы начнем падать, словно оловянные солдатики.

Это кровавый спорт.

Остальные из нас держатся добрую часть часа, но затем одна из девушек спотыкается, и начинается хаос, прежде чем кто-либо успевает осознать происходящее. Дебютантка позади нее валится с ног, за ней другая, третья, четвертая. Девушка передо мной делает ловкий пируэт, уходя от столкновения, и вскидывает руки для красоты. Толпа взрывается аплодисментами.

Но я наступаю ей на пятки, а за мной — Эмми, и она не сбавляет темпа. Блондинка, только что упавшая, не успевает подняться и снова спотыкается в грязи прямо у моих ног.

Я вонзаю каблуки своих верных ботинок в грязь и останавливаюсь как вкопанная, успевая сделать шаг в сторону и перепрыгнуть через нее. Я вздыхаю с облегчением.

Проходит еще полчаса, моя спина мокрая от пота, легкие молят о воздухе. Миссис Таттл по моей просьбе затянула корсет не слишком туго, но как бы я ни старалась, дыхание все равно сбивается.

Шесть девушек уже выбыли, нас осталось восемнадцать, и плотное кольцо тел вокруг меня начинает душить. За редким исключением, остальные выглядят такими же изможденными, как и я. Наши прически, еще утром безупречные, теперь висят на лицах и шеях влажными прядями.

Одна из белых роз, которую миссис Таттл приколола мне к пучку, падает и оказывается растоптанной в грязное месиво из лепестков.

Одна из незнакомых мне девушек падает в обморок, и на нее наваливается другая. Вскоре за ними выбывают еще трое.

Толпа перегруппировалась вокруг нас; она становится все шумнее, ведь девушек все меньше, а шампанского все больше. Люди кричат и делают ставки. Большинство, кажется, ставит на Сару Миддлбрук и Мэрион Торн.

Наконец я замечаю своих родителей в толпе. Они стоят в стороне, одни, всеми игнорируемые, как обычно. Это зрелище пронзает меня острой вспышкой гнева, и решимость вспыхивает с новой силой.

Я одариваю их улыбкой, но в этот момент отвлечения еще одна девушка падает, забрызгивая мое платье грязью.

Мне оставалось перестоять всего шестерых.

С противоположной стороны майского дерева Сара Миддлбрук перекрыла криком музыку оркестра:

— Он никогда не выберет тебя, Айви. Девушку с твоей репутацией — и в принцессы? Избавь нас всех от этого позора и сдавайся прямо сейчас.

Я одарила ее натянутой, фальшивой улыбкой:

— Я рискну.

— Любая, кто выйдет из круга прямо сейчас, станет моей фрейлиной, когда я одержу победу, — обратилась она к группе девушек.

— По рукам, — отозвалась рыжеволосая незнакомка. Она бросила свою ленту на землю и вышла из круга. Из толпы раздался горестный крик — полагаю, это были ее родители.

Брам стоял в первых рядах зрителей, и на его лице читалась искренняя тревога. Знал ли он заранее, что именно это задумала его мать?

Две девушки упали почти одновременно, рухнув друг на друга. Мир вокруг меня превратился в пугающую карусель, зрение то и дело теряло фокус, и на мгновение я в ужасе подумала, что могу рухнуть вместе с ними, но лакеи подхватили их в самый последний момент.

Нас осталось всего девять. Я так близко к цели.

Но ноги уже дрожали, стопы онемели даже в моих верных ботинках. В боку неприятно кололо, и, казалось, целую вечность я не могла сделать полноценный глубокий вдох.

Высокая брюнетка что-то пробормотала себе под нос; ветер донес до меня слово «шлюха». Девушка, стоявшая позади нее, грубо толкнула ее, и обе с визгом повалились в грязь, а толпа вокруг ответила им оглушительным криком.

Праздник превратился в кружащееся цветное пятно, но единственной четкой точкой, на которой я фокусировалась, была моя мать, бледная от волнения. Отец держал руку на ее плече, стараясь поддержать. Иногда я злилась на маму за то, как она опекала нас с Лидией. Она была из тех родителей, что не могли вынести даже малейшего нашего неудобства, и хотя это подарило нам безмятежное, «золотое» детство, я боялась, что такая жизнь совсем не подготовила меня к суровой реальности.

Мне нужно было продержаться еще хоть немного, перестоять хотя бы еще одну соперницу, чтобы спасти нашу семью от позора, от разорения, от всей той боли, которую я видела своими глазами последние три месяца.

Я впилась каблуками в размокшую землю, когда пронзительный визг разрезал воздух. Обернувшись, я успела увидеть, как изящная шелковая туфелька Сары Миддлбрук угодила в глубокую рытвину, оставленную моими ботинками. Она подалась вперед, и грязь брызнула ей прямо в лицо.

— Нет! — закричала она. — Нет! Это несправедливо!

Сара бросилась к Браму и упала к его ногам:

— Прошу, Ваше Высочество, выберите меня, умоляю! Я сделаю все, что вы пожелаете.

Брам помог ей подняться и оглянулся:

— Матушка? — Он посмотрел на королеву, стоявшую чуть поодаль. Ее лицо оставалось непроницаемым. Она лишь коротко кивнула лакею, и тот подхватил Сару, которая продолжала брыкаться и кричать, и унес ее прочь.

Я не любила Сару, но сейчас я испытывала к ней жалость. Я бы никому не пожелала такой участи.

Несмотря на все напряжение, по телу разлилось облегчение. У меня получилось. Я вошла в шестерку финалисток. Мэрион Торн упала следом, хотя ее падение выглядело слишком медленным и осторожным, чтобы быть чистой случайностью.

Олив вскоре запуталась в своей ленте и упала, немедленно разрыдавшись.

Эмми продержалась совсем недолго.

Нас осталось всего трое — я, та темноволосая незнакомка и Грир. Толпа вокруг пришла в полное неистовство. Лицо Грир блестело от пота, а в ее глазах, устремленных на меня, кипела ярость.

Мы с Грир были отличными подругами, потому что она всегда знала: я никогда не буду для нее угрозой. Годами я слышала одни и те же комментарии: «Айви не беспокоится о том, чтобы быть красивой, должно быть, это так приятно?» или «Как чудесно, что мы с Айви дебютируем в один сезон. Она поможет мне управлять моей плотной танцевальной карточкой».

Теперь же она смотрит на меня так, будто я действительно способна составить ей конкуренцию. Впервые в жизни Грир Труммер приходится воспринимать меня всерьез.

— Спасибо, что солгала за меня вчера в ателье, — тяжело дыша, говорю я. — Я позволю тебе стать одной из моих фрейлин.

— Заткнись, — шипит она сквозь стиснутые зубы. Но, отвлекшись на ярость, она ставит ногу неправильно и падает, захлебываясь в грязи.

Грир проклинает всё на свете, колотя кулаком по луже, прежде чем лакеи утаскивают ее прочь.

Я позволяю себе лишь один поворот вокруг столба, чтобы рассмеяться.

Темп оркестра замедляется — музыканты тоже устали. Должно быть, мы танцуем уже больше двух часов.

Толпа кричит, но я едва разбираю слова из-за гула в ушах.

— Айви! — это голос моего отца. — Давай, Айви!

Слышны выкрики и другого имени:

— Фейт! — должно быть, это имя девушки передо мной.

Щеки Фейт красные от напряжения, пот стекает по линии роста волос прямо под воротник ее белого платья.

Но лицо ее остается каменным, не выдавая ни единой эмоции. Я уважаю ее за это.

Я так устала. Было бы так легко остановиться. Но солнце играет на драгоценных камнях тиары Майской королевы, и я представляю, как отдаю ее своим родителям. Они могли бы продать ее за сумму, превышающую всё, что я видела за всю свою жизнь. Это могло бы спасти наш дом. Может быть, этого хватило бы даже на то, чтобы нам с Лидией не пришлось выходить замуж.

Я продолжаю вращаться с обновленной энергией, впечатывая каблуки в грязь.

Две маленькие девочки прорываются в первые ряды толпы.

— Фейт! — кричат они. — Давай, Фейт!

Она замечает их и улыбается, и ее безупречное лицо наконец дает трещину.

В момент этой секундной слабости ее левая нога приземляется чуть боком в кратер грязи, и она спотыкается. Она пытается удержаться за ленту, но та рвется. Толпа ахает, и Фейт падает на землю, забрызганная грязью с ног до головы.

Наступает ошеломленная тишина, а затем разражается шквал восторженных аплодисментов.

Толпа расступается, и королева с Брамом направляются к нам. Как истинный джентльмен, Брам помогает Фейт подняться, но его взгляд прикован ко мне.

Тиара Майской королевы блестит на солнце, когда королева поднимает ее высоко, чтобы все собравшиеся могли видеть, а затем опускает на мою голову.

Толпа ликует, на меня дождем сыплются цветочные лепестки, словно снег, но мой взгляд падает на одну-единственную фигуру в толпе.

Его брови сдвинуты, рот искажен в гримасе, руки сжаты в кулаки до побелевших костяшек. Застыв неподвижно и глядя на меня так, будто он меня абсолютно ненавидит, стоит принц Эммет Де Вер.





Глава седьмая


Брам подходит ближе, и вместе с его улыбкой словно проглядывает солнце. Его серые глаза светятся, и он скалится так широко, что становится видна его единственная ямочка.

— Поздравляю, леди Айви, — говорит он достаточно тихо, чтобы это услышала только я.

Мне почти невозможно перевести дыхание, но тяжесть короны на голове делает мою победу осязаемой.

Лакей трижды ударяет посохом о землю, и толпа затихает, но королева уже направляется обратно во дворец, волоча за собой шлейф платья. Она небрежно взмахивает элегантной рукой:

— Мы соберемся для Парада пактов через полчаса. Давайте в этом году покажете что-нибудь поумнее, девочки. Мне становится скучно.

Пока садовый праздник в самом разгаре, дебютанток направляют наверх, в коридор перед тронным залом.

В этом году нас чуть меньше сотни. Двадцать четыре девушки все еще покрыты грязью, восемнадцать из них — со следами слез на лицах; они потеряли всё свое будущее за какие-то пару часов. Все они смотрят на корону у меня на голове с едва скрываемой завистью. Внутри все сжимается от странного чувства вины.

Нас расставляют по алфавиту, поэтому я оказываюсь ближе к началу.

Каждая девушка будет входить в зал одна, представляться королеве и заключать свою сделку.

Именно так нас преподносят ей — словно цветы в букете, ожидающие, когда их засушат между страницами одних и тех же книг. Красивые ценой собственной хрупкости, навеки зажатые в тиски.

Хотя только шестеро из нас будут заключать сделки, чтобы попытаться завоевать руку принца, все мы думаем только о браке. Какая сделка поможет одной подцепить барона моложе пятидесяти? Кого-то — герцога с полным ртом целых зубов? Или лорда с самым красивым летним поместьем? Это те самые расчеты, которым нас обучали с рождения.

Те же самые неловкие взгляды обмениваются между мной, Грир, Фейт, Эмми, Мэрион и Олив.

Мы только что стали соперницами, но воздух здесь густой от взаимной жалости. Мы можем смотреть друг на друга лишь искоса. Я не сомневаюсь, что в головах у каждой из нас крутятся одни и те же вопросы: «Что мы с собой сделали?» и «На что мы пойдем ради того, чтобы победить друг друга?».

Остальные восемнадцать девушек, те, что не прошли испытание майским деревом, стоят в разной степени беспорядка. Некоторые открыто рыдают, другие пытаются держать голову высоко. Сара и Дейдра кипят от ярости.

Часы бьют три, колокольный звон разносится над городом. Двери тронного зала распахиваются, и Пенелопа Аткинс входит первой.

Мы делаем общий вдох, когда она скрывается за дверями, но в коридоре остается тихо, слышно лишь дыхание, пока мы ждем. Мы слишком напуганы, чтобы превратить в шутку момент, ради которого нас растили — единственную возможность прикоснуться к магии.

Через несколько минут двери тронного зала открываются вновь, и Пенелопа Аткинс выходит обратно. Разница видна немедленно.

Ее прежде тусклые, клубнично-блонд волосы теперь ниспадают на плечи густыми, сияющими каскадами глубокого каштанового цвета.

Шелковая туфелька на ее левой ноге насквозь пропитана кровью.

Ее кожа липкая, лицо бледное, но уголки губ приподняты в торжествующей улыбке. Она ковыляет прочь из зала, оставляя за собой след из влажных алых отпечатков босых ног.

Следующей входит Вендла Авиньон. Она покидает зал меньше чем через пять минут; ее глаза влажные от слез, но внешне в ней не заметно никаких перемен.

Затем настает моя очередь.

Я расправляю плечи и делаю глубокий вдох, когда двери распахиваются передо мной.

Я вспоминаю себя одиннадцатилетнюю, сидящую на полу в своей спальне. Мои светлые волосы были перевязаны лентами, я была в безопасности, и мир казался таким маленьким.

Раньше я фантазировала об этом моменте, исписывала поля в школьных тетрадях мечтами о том, чего бы я могла попросить.

Я представляла, как прошу умение говорить с животными или летать. Я воображала, как заставляю цветы распускаться движением ладони или вызываю дождевые тучи из ничего. Если у меня была лишь единственная возможность прикоснуться к магии, я не собиралась ее тратить впустую. Я не могла понять, почему люди просят о таких скучных вещах, как красивое лицо.

Я закрываю глаза и позволяю себе потратить одно дыхание на то, чтобы оплакать саму себя в прошлом. «Прости, — шепчу я сквозь время, — за все те возможности, которыми тебе не суждено было воспользоваться».

Тронный зал кажется таким огромным, когда в нем никого, кроме нас.

Я пересекаю пустое пространство и останавливаюсь там, где сидит королева.

— Леди Айви Бентон, — ее голос звучит низко и вкрадчиво, словно патока.

Я глубоко приседаю в реверансе и выпрямляюсь, встречаясь с ней взглядом. Мои руки дрожат, поэтому я сцепляю их за спиной и тереблю бант на поясе. Идеально — я должна быть идеальной.

Королева Мор осклабляется, обнажая ряд безупречных зубов; ее клыки острее, чем любые, что мне доводилось видеть.

— Скажи мне, мисс Бентон, о чем ты пришла просить?





Глава восьмая


Я представляла этот момент месяцами. Я записывала то, о чем планировала просить, снова и снова, скармливала бумагу огню, пока не убедилась, что не совершу ошибки.

— Ваше Величество. — Мой голос звучит высоко и сладко, именно так, как я репетировала. Я сутулюсь, стараясь казаться как можно меньше. Такой незначительной, «никакой» — абсолютно никем. — Я хочу аннулировать сделку, которую вы заключили с моей сестрой, леди Лидией Бентон, в субботу, первого мая тысяча восемьсот сорок шестого года. Все, что вы дали ей, пусть будет возвращено, а все, что она отдала вам, пусть будет возвращено ей — целиком и без изменений.

Я делаю вдох, закончив речь, чувствуя облегчение от того, что все сказала правильно.

Королева поджимает губы, наблюдая за мной прищуренными глазами.

— Ты закончила?

— Да, мэм. — Я почтительно склоняю голову, отчаянно стремясь произвести на нее впечатление.

Королева смеется так, что звук эхом отражается от стен тронного зала.

— Ты не можешь аннулировать чужую сделку.

— Ваше Величество, я не желаю ничего, кроме как расторгнуть сделку моей горячо любимой сестры. Видите ли, она не помнит, что отдала взамен, и я хочу положить конец ее страданиям. Я уверена, вы понимаете.

Она вглядывается в меня с помоста.

— Ты можешь желать чего угодно, но тебя ждет разочарование.

— По крайней мере, скажете ли вы мне, в чем состояла ее сделка? Можете оказать мне такую любезность?

— Сделки совершаются конфиденциально.

— Сделки всегда нельзя расторгнуть? — спрашиваю я, возможно, слишком дерзко.

Тронный зал погружается в полумрак, когда снаружи солнце скрывается за облаком. Глаза королевы на мгновение скользят к витражному окну, а затем возвращаются ко мне.

— Есть много того, что ты никогда не поймешь в магии.

— Не могу представить, что вы хотели бы видеть такую преданную и прилежную подданную, как Лидия, в таких мучениях.

Пожалуй, с этим я переборщила. Мне нужно быть милой, быть хорошей — это единственный способ заставить все это сработать.

Королева приподнимает бровь.

— Твоя сестра заключила сделку по собственной воле, будучи в здравом уме.

У меня остался только один вопрос, тот, что мучил меня, как февральский ветер в ту ночь, и она — единственная, кто может на него ответить.

— Она была там? В Ином мире?

Королева тяжело вздыхает.

— Нет. Эта дверь заперта уже четыреста лет.

Что-то похожее на печаль вспыхивает в ее темных глазах.

В тронном зале сквозняк, но не поэтому мое сердце леденеет. Фейри не умеют лгать. Это было то, что я больше всего любила в сказках в детстве, но теперь я ненавижу это качество. Ненавижу, потому что знаю: она говорит правду, а я не хочу ее принимать. Если Лидии не было в Ином мире, это значит, что полиция была права. Она действительно была просто очередной беглянкой, которой не было до меня дела — достаточно, чтобы оставить меня позади.

— А как насчет принца Брама? — спрашиваю я с некоторой долей отчаяния.

Она качает головой.

— Особый случай. Двери — странная вещь. Иногда они открываются только в одну сторону.

Это было даже больше информации, чем я ожидала от нее получить, но принять это было не легче.

Королева Мор смотрит на меня сверху вниз, прислонившись спиной к каменной спинке трона.

— Чего ты боишься больше всего, Айви Бентон?

Я задумываюсь на мгновение, а затем отвечаю честно:

— Подвести свою семью.

Королева откидывается назад и делает глубокий вдох.

— Я могла бы помочь тебе.

Но она не может. Не по-настоящему. Не тогда, когда я жажду мести, а именно она виновна в крахе Лидии.

— Ты могла бы получить больше земель для разоряющегося поместья твоего отца, выдающийся талант к бухгалтерскому учету, способность играть на фортепиано так прекрасно, что это успокоило бы нервы любого слушателя. Тебе нужно лишь заплатить правильную цену.

— Нет, благодарю.

Она снова смеется, и в этом смехе нет ни капли сочувствия.

— Я даю тебе последний шанс, Айви Бентон, взять что-то для самой себя.

Я хочу вернуть сестру. Я прикусываю язык, прежде чем эти слова срываются с губ.

Когда мы были маленькими и мы с Лидией сводили с ума маму и нашу гувернантку, вечно препираясь и ябедничая друг на друга, мама брала нас за лица и говорила: «Вы друг другу не няньки».

Но кто я, если не сестра? И что это значит, если не вот это самое?

— У меня нет других желаний, Ваше Величество. Искренне благодарю вас за ваше время.

Королева устало вздыхает, откидываясь на трон:

— Впустите следующую.





Мама болтает всю дорогу домой, без умолку обсуждая мой триумф и реакцию своих подруг, но ее слова сливаются в один неразборчивый гул, пока я смотрю в окно кареты.

Я тереблю край платка и осторожно приподнимаю его, чтобы увидеть, что разрез на ладони почти полностью затянулся. Внезапная волна тепла к принцу Браму заливает меня, но даже воспоминание о его безупречном лице и доброй улыбке не притупляет остроту моего мрачного настроения.

Только когда мы подъезжаем к дому, мама прерывает свой неистовый поток сознания и серьезно смотрит на меня.

— Знаешь, — говорит она, стараясь сохранить равновесие, когда карета с содроганием останавливается, — из тебя вышла бы чудесная принцесса.

Я бы не вышла — по крайней мере, не в этой моей новой версии, полной гнева. Но я мягко улыбаюсь и отвечаю:

— Спасибо.

— Твое новое воспоминание пригодится в соревновании за его руку. Что она взяла взамен? — осторожно спрашивает она, словно боясь услышать ответ.

Я не вижу причин лгать ей:

— Я не заключала сделку.

— О, дорогая, — шепчет она, и мое сердце разрывается от ее разочарования.

Это проявление доброты с ее стороны — позволить мне взлететь по лестнице в свою комнату и провести остаток дня в одиночестве. Когда солнце садится, миссис Таттл приносит поднос с ужином, но даже у нее хватает ума не заговаривать со мной.

Вот Лидия — та, прежняя Лидия — была бы прекрасной принцессой. Популярная и красивая, она славилась своей быстрой улыбкой и еще более быстрым умом.

Давно за одиннадцать, когда я пробираюсь по коридору в ее комнату. Я не удивлена, что она не спит. Она вообще больше не соблюдает обычный распорядок дня. Она полусидит в постели с готическим романом в руках.

— Мама мне уже всё рассказала, — говорит она, когда я вхожу. — Ты заставишь меня делать тебе реверанс, когда победишь?

Я опускаюсь рядом с ней на кровать, как делала это в детстве, когда она позволяла мне спать с ней почти каждую ночь.

— Кто сказал, что я одержу победу?

— У тебя никогда не было достаточно веры в себя, — шепчет она.

— Тебе хватало ее на нас обеих. — Семье не нужно две звезды, а Лидия уже была нашей.

— Нет. — Она смотрит в потолок, и ни одна из нас не решается взглянуть на другую. — Ты помнишь всё неверно.

Может, дело в темноте, а может, в том, что завтра я перееду во дворец, но стена между нами сегодня кажется менее неприступной, будто мы впервые за много месяцев говорим честно.

Между нами повисает пауза. Она закрывает книгу и прикручивает фитиль газовой лампы у кровати.

Мы опасно близки к теме, которую не можем обсуждать. Второе из трех великих предательств Лидии.

У нас с Лидией была сделка с тех пор, как мне было семь, а ей девять.

Мы порезали большие пальцы острым садовым камнем и прижали их друг к другу, пока они не стали скользкими от крови. Она поклялась, что выйдет замуж за сына лорда Чапвика с нашей улицы, а я смогу жить с ними вечно. Он был милым мальчиком с веснушчатым лицом и очевидной слабостью к Лидии. Моя жизнь принадлежала бы мне, и я могла бы остаться с сестрой. Я не могла представить лучшего будущего.

Может, это и не был магический договор с бессмертной королевой, но для меня он казался таким же священным и нерушимым. Наша сделка была фундаментом наших отношений, константой.

Но потом, когда она заключила свой договор и ее первый сезон прошел, она не вышла замуж за сына лорда Чапвика. Все в городе считали их помолвку предрешенной, особенно сами Чапвики, но она отвергла его. Я до посинения умоляла ее объяснить почему, но Лидия не могла предложить ничего, кроме: «это ощущалось неправильно». Она притворялась, что не слышит, как я рыдаю по ночам за нашей общей стеной. Я не понимала. Не понимаю до сих пор.

Сын лорда Чапвика в итоге женился на Фионе Эдгар. Что же до самой Лидии, то за два сезона в свете она почти не пыталась найти мужа, постоянно стояла у края бального зала, лгая всем о том, что у нее болит лодыжка.

«Мы найдем тебе кого-то лучше, Лидия», — говорила я, но она лишь кивала с тем самым странным, отрешенным выражением лица. Это было предательство, которое я не знала, как ей простить.

А потом она исчезла.

Я моргаю, возвращаясь в реальность комнаты.

— Ты правда не помнишь, что случилось? — Это последний раз, когда я ее об этом спрашиваю.

Ее дыхание сбивается.

— Клянусь. Это ужасно — знать, что со мной могло произойти что угодно. Из-за этого кажется, что мое тело мне больше не принадлежит или что-то в этом роде. Я не могу этого объяснить.

— Я и не прошу тебя.

— Не думаю, что я бы сама выбрала причинить тебе такое, но мне жаль, если я это сделала. Мне жаль, что это вообще произошло. Я должна была тебя защитить.

Это первое извинение, которое я получила, но теперь, когда слова были произнесены вслух, я поняла, что они мне никогда и не были нужны. Я всегда знала, что именно так Лидия и чувствовала. Мы слишком тесно связаны для этого.

— Всё в порядке, — говорю я, и с удивлением замечаю, что действительно так думаю. — Будем старыми девами вместе.

Лидия смеется, но в этом смехе нет настоящей радости.

Когда папа умрет, его титул перейдет к троюродному брату, которого мы даже не знаем, а кредиторы заберут все остальное. Я надеюсь, что продажа тиары Майской королевы поможет, когда я проиграю соревнование за принца Брама.

— Мама сказала мне, что ты не заключала сделку. Это было не очень умно, — замечает Лидия.

Я пожимаю плечами:

— Потому что у тебя это так хорошо получилось?

Она хмурится:

— Злюка.

Я не говорю ей, о чем просила королеву. Лидия только почувствует вину, а я не вижу смысла наказывать ее этим.

— Он не выберет меня. Я не видела в этом смысла.

Лидии, возможно, была уготована судьба с лордом Чапвиком, но мои скудные перспективы были таким же предрешенным, но куда менее привлекательным исходом. Неловкая вторая дочь обедневшего маркиза — даже в лучшие времена я не могла надеяться на что-то лучшее, чем вдовец на десятилетия старше меня или один из мелких аристократов с чем-то настолько сломленным внутри, что его отвергли все остальные: один из тех жестоких людей, лжецов, мошенников.

Это облегчение — спастись от такой участи, даже если я обрекла нас другим способом.

— Можно я открою тебе секрет? — спрашиваю я сестру.

— Конечно.

— Я выходила искать тебя, когда ты пропала. Убегала из дома посреди ночи и всё такое.

Она в ужасе садится на кровати:

— Айви! О чем ты только думала?

— Я думала, что почувствовала бы, если бы ты умерла. Отдай мне должное, я была права.

Я надеялась, что она рассмеется, но она снова выглядит печальной:

— И что случилось?

— Ты ни за что мне не поверишь.

Она протягивает мизинец. Мы скрепляем обещания «на мизинчиках» только тогда, когда мамы нет рядом, потому что она ненавидит, когда ее оставляют в стороне.

— Обещаю, что поверю, — говорит она.

— Я заблудилась, и принц Эммет сбил меня на своей дурацкой карете.

— Не может быть!

Я киваю:

— После этого он проявил милосердие и отвез меня домой, но все же.

Лидия хмурится:

— Наверняка он замышлял всякие непристойности, раз оказался там посреди ночи.

— Мне жаль любую девушку, достаточно глупую, чтобы купиться на его уловки.

— Как ты будешь его терпеть, когда Брам женится на тебе?

Я закатываю глаза:

— Я сделаю тебя своей фрейлиной, мы переедем к нему и будем вместе изводить его. Он ни дня не узнает покоя.

— Он ужасен, — фыркает она.

— Хуже некуда, — отвечаю я, чувствуя, как голос слегка дрожит. В доказательство я бегу через коридор в свою комнату и достаю его визитную карточку из тайника под матрасом. Не знаю, зачем я ее сохранила. Я вела себя глупо.

Лидия радостно ахает, когда я передаю ей карточку, и широко улыбается, когда я говорю, что она может сама ее сжечь.

Она бросает визитку в камин, смеясь, и мы обе смотрим, как бумага сворачивается и превращается в пепел.

— Постарайся не слишком сильно скучать по мне, когда я уеду, — говорю я, толкнув ее локтем в бок.

— Я всегда скучаю по тебе, — отвечает она, и в ее голосе звучит слишком много искренности. Это не то, что мы можем вынести, поэтому мы больше не говорим ни слова.





Глава девятая


Мама вытаскивает Лидию из постели на следующее утро, чтобы та попрощалась со мной, и у дверей мы обмениваемся неловким, коротким объятием. Мы постоянно сталкиваемся локтями. Ее глаза все еще опухли от сна, но я не знаю, в этом ли причина того, что она не может по-настоящему посмотреть на меня. Мы не выносим того, как сильно любим друг друга. Это как открытая рана, к которой мы не можем прикоснуться из-за жгучей боли, которую она причиняет.

— Я буду так сильно по тебе скучать, — шепчу я, так тихо, что слышит только она.

— Он влюбится в тебя, если у него есть хоть капля вкуса, — шепчет она в ответ.

Миссис Таттл дважды целует меня в обе щеки и говорит:

— Когда станешь принцессой, не забудь позволить своей старой миссис Таттл навестить тебя в этом твоем роскошном дворце.

Папа обнимает меня последним, его глаза влажные от слез.

— Когда ты успела вырасти? — спрашивает он, уткнувшись в мои волосы.

Он знает это так же хорошо, как и я. Но я просто обнимаю его в ответ. У моих ног стоит сумка с книгами, которые он мне дал, — старые тома Сократа и Джона Локка. Мне не хочется тащить их через весь город, но, как обычно, я иду у него на поводу.

Карета отъезжает от Белгрейв-сквер, и я смотрю, как наш дом исчезает позади в облаке пыли.

Когда мы подъезжаем к Кенсингтонскому дворцу, на ступенях нас ждет грозная женщина.

— Вы прибыли последними, — говорит она сухо, пока лакеи выгружают мой единственный сундук из кареты.

Мама бросает взгляд на цепочку часов, приколотую к поясу.

— Но мы прибыли точно по расписанию.

— Леди Мэрион Торн здесь со своими родителями и горничной с самого рассвета, — отвечает она. — Остальные прибыли после завтрака. Мне неловко от того, что остальные девушки приехали заранее, чтобы подготовиться вместе. Они что, обсуждали это без меня?

Не дожидаясь ответа, она с осанкой военного командира марширует по лужайке, а мы с мамой семеним следом. В Англии не было армии с тех пор, как королева Мор положила конец Войне Алой и Белой розы, но я читала об этом в книгах. Ничто из описанного на страницах романов не было столь пугающим, как дама передо мной. Ей за шестьдесят, ее белые волосы уложены в высокую прическу, а поверх платья застегнут строгий серый жакет-спенсер.

— Я виконтесса Болингброк, и я буду вашей наставницей в этом сезоне. Я обещаю направлять вас всех, обучать в меру своих способностей и следить за тем, чтобы ваша честь оставалась безупречной. Я буду жить здесь, на территории дворца, вместе с вами и пятью другими девушками. Я ожидаю от вас безупречного поведения. — Она смотрит на мой постыдно маленький саквояж. — Рада видеть, что вы собрались налегке. Полный комплект всех необходимых вещей будет предоставлен вам Короной.

Она ведет нас к Каледонскому коттеджу — приземистому маленькому зданию, увитому плющом, притаившемуся на лесистом краю дворцовых земель. Мы переступаем порог и из тихого сада попадаем в настоящий вихрь активности: остальные девушки и их слуги готовятся к сегодняшнему балу. Виконтесса Болингброк ведет нас по ковровой лестнице в комнату, которая станет моей. Она модно обставлена, но меньше, чем моя комната дома, с покатым потолком и единственным окном, в которое льются потоки золотого утреннего света.

Две кровати с одинаковыми балдахинами из бледно-голубого шелкового дамаска стоят у дальней стены; та, что ближе к окну, уже смята и завалена брошенной одеждой.

— Вы будете жить с Фейт Фэрчайлд, — говорит виконтесса. — Я буду находиться в конце коридора на протяжении всего сезона, а обслуживать вас будет полный штат дворцовых профессионалов. Семейные визиты могут быть организованы через меня лично, но мы не поощряем слишком частые посещения, чтобы это не мешало сосредоточенности девушек.

Виконтесса с шумом удаляется, и я быстро прощаюсь с мамой. Она никогда не была склонна к слезам; просто сжимает меня в объятиях и говорит: «Сделай все, что в твоих силах».

Внизу, в столовой, накрыт обед — первая трапеза для знакомства со мной и другими девушками. Впрочем, времени посидеть у нас немного. По традиции, сегодня вечером состоится бал в доме Твомбли, где каждый будет демонстрировать свои новые лица, таланты и все остальное, на что люди смогли выторговать сделку. Несколько лет назад одна девушка выторговала странные маленькие часы, которые каждый час мяукали, как кошка. До сих пор никто не знает зачем.

Когда мне было одиннадцать или двенадцать, на пике моего увлечения фейри, я украла один из неиспользованных дневников матери и переписала туда каждую сделку и цену, которую смогла найти, отчаянно пытаясь уловить в них какой-то смысл или логику. Я пришла к выводу, что они случайны и зависят исключительно от прихотей королевы, что одновременно пугало и приводило меня в восторг.

Семья Бентон получила приглашение от лакея графа Твомбли на рассвете. Мама крепко обняла меня, ее глаза наполнились слезами, когда она сорвала восковую печать с конверта. Это приглашение никогда бы не пришло, если бы я не была одной из претенденток на руку принца.

Грир сидит в конце стола, и разница в ее облике бросается в глаза.

Ее лицо, раньше румяное и миловидное, стало тонким и острым, превратившись в нечто поразительно красивое. Я не могу смотреть на нее — это слишком жутко и неестественно.

Олив тоже изменилась. Она входит в комнату и широко улыбается, обнажая два ряда безупречно белых зубов. Раньше у нее не хватало верхнего коренного зуба, а нижний ряд был сплошной неровной кашей из зубов, заходящих друг на друга.

Эмми, Мэрион и Фейт внешне остались прежними.

— Грир, ты выглядишь прекрасно, — любезно говорит Мэрион. — Ты тоже, Олив.

Олив, которая не перестает улыбаться с того момента, как вошла, кивает в знак признательности.

Нам предлагают сэндвичи, разливают чай.

— Итак, что все получили вчера? — спрашивает Мэрион, ведя беседу так, будто уже считает себя лидером.

— Куда важнее, что каждый отдал взамен? — тихо говорит Эмми.

Олив стягивает свои длинные белые перчатки. Вокруг ее ладони обернут свежий бинт, точно такой же, как у каждой из нас шестерых.

Она вытягивает руки к центру стола и шевелит десятью идеально гладкими пальцами — без единого намека на ногти.

Эмми ахает. Фейт замирает в немом изумлении. Грир вскрикивает. Мэрион просто смеется.

— Но ведь это того стоило, правда? — говорит Олив. Ее рот растягивается в неловкой улыбке, демонстрируя безупречные зубы.

— Конечно! — восклицаю я, надеясь опередить Эмми, чтобы она не сказала какую-нибудь гадость, которая, судя по всему, уже вертелась у нее на языке.

— А что насчет тебя, Грир? Какова была цена? — спрашивает Олив.

Грир смеется — тот самый сдавленный, хрюкающий смех, который был у нее еще с нашего детства. Она встает, задвигая стул под блестящий стол из красного дерева.

— Посмотрите на это, — говорит она, но в ее голосе слышатся истерические нотки, будто она сама не до конца верит в происходящее.

Она закрывает глаза, сосредоточившись, но остается совершенно неподвижной. Затем со вздохом сдается и начинает делать широкий круг вокруг стола.

— Не понимаю, — говорит Мэрион.

— Я не могу поворачивать налево, — объясняет Грир.

— Совсем? — уточняю я.

— Ага, теперь никогда.

Мэрион прыскает от смеха:

— И ты согласилась на такое?

Грир пожимает плечами:

— Это было то, что она предложила, а казалось, что это менее болезненно, чем лишиться пальцев на ногах, так что…

После этих слов мы все шестеро взрываемся приступом истерического хохота. Даже тихая Фейт так сильно хлопает рукой по столу, что чай расплескивается по всем сконам.

— А как насчет тебя, Мэрион? — спрашивает Грир, когда мы снова рассаживаемся.

Мэрион отпивает чай и пренебрежительно машет рукой:

— Всю жизнь меня мучили мигрени, поэтому я попросила, чтобы головные боли исчезли навсегда.

Олив проводит большим пальцем по кончикам своих гладких пальцев без ногтей:

— И что она попросила взамен?

Мэрион пожимает плечами, ее бриллиантовые серьги покачиваются:

— Я больше не чувствую запаха цветов. Не велика потеря.

Мы все согласно киваем и поворачиваемся к Эмми, ожидая ее признания.

Эмми поджимает губы:

— Я попросила талант к живописи. Теперь я никогда больше не смогу чувствовать вкус сладостей. Я их и раньше не особенно любила, но ей об этом не сказала.

— А ты, Фейт? — Мэрион указывает на Фейт, сидящую по правую руку от нее. Фейт держит в пальцах сэндвич с огурцом, но сидит совершенно неподвижно, странно глядя на Мэрион. Между ними чувствуется какое-то необъяснимое напряжение.

— При всем уважении, не вижу, чем рассказ об этом вам поможет, — говорит Фейт себе под нос.

Все напрягаются. Мы знаем, что каждая из нас — соперница. Только Фейт кажется достаточно честной, или смелой, или жестокой, чтобы озвучить правду.

— Вы все — просто препятствия на пути к моему счастью, — продолжает она. — Чем быстрее все это закончится, тем лучше.

Фейт отодвигает стул от стола и выходит из комнаты, громко топая.

Олив шмыгает носом, у нее внезапно наворачиваются слезы:

— Я надеялась, что мы все подружимся.

— Мы и подружимся, — успокаивает ее Мэрион, но Эмми и Грир неуютно ерзают на стульях.

Все поворачиваются ко мне, ожидая ответа.

— Прошу прощения, что разочарую вас. — В том, чтобы лгать им, нет никакой выгоды. — Я не смогла придумать ничего, чего бы мне хотелось настолько сильно, чтобы идти ради этого на сделку, поэтому я ее не заключала.

— Ты… не заключила сделку? — переспрашивает Грир.

— Неа.

Прежде чем кто-либо успевает задать мне еще вопросы, в дверях появляется виконтесса Болингброк, подбоченившись.

— Встать, девочки, встать! Вы должны поторопиться!

Мы бросаем тарелки и бежим вверх по лестнице в свои спальни. У изножья моей кровати я нахожу черный кожаный сундук с моими инициалами «IEB», выдавленными золотом, и он переполнен одеждой. Там целая радуга платьев: наряды из шелка такой тонкой выделки, что он почти светится, изящные хлопковые платья для визитов и даже бархатный сюртук для верховой езды. Под ними — слой новых панталон, сорочек с кружевной отделкой и перчатки из лайковой кожи и атласа.

Я искоса поглядываю на Фейт. Девушки могут предстать перед королевой и принять участие в Параде пактов только в том случае, если их собственные матери уже делали это, или если их спонсирует старшая женщина, обычно родственница.

Вчера вечером мама с восторгом пересказывала мне все сплетни, которые узнала на садовом приеме. Фейт выросла в Брайтоне, а ее предполагаемая крестная, леди Каррингтон, спонсировала ее дебют. Мама в мельчайших деталях описывала, что Фейт до недавнего времени была балериной в Королевском балете — едва ли подходящее занятие для девушки из высшего общества. Ходят слухи, что Фейт — незаконнорожденная дочь лорда Каррингтона. Его мать, леди Каррингтон, — не крестная, а бабушка Фейт. Но это далеко не единственный слух о Фейт Фэрчайлд.

Тишина между нами неловкая.

— Ты выросла в деревне, верно? — спрашиваю я ее.

Фейт одаривает меня ядовитым взглядом.

— Ты серьезно настолько глупа, чтобы думать, что мы подружимся?

Я совершенно не знаю, как на это ответить.

— Не стоишь у меня на пути, и я оставлю тебя в покое. Встанешь — пожалеешь.

Я отдаю честь:

— Поняла, босс.

Она снова бросает на меня злобный взгляд.

На самом деле, я даже чувствую облегчение от того, что делю комнату с той, кому не нужно притворяться, что мы все станем закадычными подругами в конце этого пути.

Вскоре прибывает целая стая горничных, чтобы подготовить нас к балу. Нас завивают щипцами, натирают ароматными маслами и красят губы румянами, словно мы собираемся на битву.

Блестящие черные кареты с королевской печатью подъезжают после восьми вечера, и мы рассаживаемся — по двое в каждой, наши юбки слишком пышные, чтобы поместиться в большем количестве.

Моя горничная, должно быть, завязала у меня на талии не меньше шести нижних юбок, и я знаю, что к полуночи у меня все будет болеть от этой тяжести.

Фейт смотрит в окно, подперев подбородок рукой, пока особняки Челси проносятся мимо размытым пятном. На ней платье цвета васильков, точь-в-точь под оттенок ее глаз, с подходящими серьгами и колье из топазов — все из королевской сокровищницы.

Мое нежно-розовое платье с открытыми плечами — настоящее кондитерское творение со сложными складками и цветочной вышивкой по подолу.

На моих ключицах покоится тяжелое бриллиантовое колье из личной коллекции королевы, принесенное в нашу комнату фрейлиной, которая попросила считать его знаком добрых пожеланий королевы претенденткам на руку принца Брама в начале их сезона. Моя корона Майской королевы поблескивала у кровати, и моя горничная жестом предложила приколоть ее к моим локонам. «Нет, нет», — настояла я; сама мысль о том, чтобы привлечь к себе еще больше внимания после вчерашней помпы, вызывала у меня тошноту.

Наша карета замедляет ход по мере приближения к поместью Твомбли, которое освещено десятками факелов, сияющих в ночи.

На открытой площадке второго этажа играет оркестр, и к тому времени, как мы входим, танцы в этом дворце уже в самом разгаре.

У дверей каждой из нас вручают танцевальные карточки — изящные маленькие брошюры с крошечным карандашиком, прикрепленным на ленточке.

Словно мать-утка, виконтесса Болингброк собирает нас в стайку, одну за другой выхватывая танцевальные карточки из наших рук.

— Помните, леди, вы здесь не для того, чтобы заводить ухажеров. Вы не примете ни одного приглашения на танец, вы всегда должны быть в компании других леди и ни при каких обстоятельствах не должны исчезать из моего поля зрения. Любое поведение, кроме безупречного, может привести к тому, что вас исключат из числа претенденток на руку принца.

Мы все понимающе киваем, но Олив уже вертит головой, осматривая вечеринку, а Эмми каким-то образом раздобыла себе бокал шампанского. Боюсь, виконтессе придется нелегко.

— Принц будет здесь сегодня вечером, — говорит она. — Это ваша первая возможность произвести реальное впечатление на Его Высочество. Советую вам не тратить ее впустую.

В толпе воцаряется тишина, когда мы шестеро входим, и все вытягивают шеи, чтобы рассмотреть нас. Наши имена и лица сегодня утром пестрели в каждой газете Лондона. От герцогов и герцогинь в этом зале до мальчишек-черпальщиков грязи на Темзе — объявление королевы Мор о том, что в этом сезоне ее сын выберет невесту, стало главной темой для разговоров. Моя победа в качестве Майской королевы была отмечена особо. Шепот преследует меня, пока мы проходим через зал. «Вон идет Айви Бентон. Кто бы мог подумать, что у нее хватит духу? Он все равно ее никогда не выберет».

Я замечаю маму, окруженную смеющимися женщинами в углу зала; у нее на лице самая широкая улыбка, которую я видела за последние месяцы.

Люстра отражается в маленькой тиаре, покоящейся в ее локонах. Камни — обычная стекляшка. Мы продали настоящие десять лет назад.

Похоже, мой статус одной из претенденток на руку принца обеспечил маме немедленное возвращение в ее старый круг общения. Знакомая ярость от того, что нас всех можно отбросить, а потом принять обратно, словно ничего и не было, поднимается во мне, но я отмахиваюсь от нее. Это всего лишь игра, и чем скорее я это приму, тем легче пройдут следующие несколько месяцев.

В этот момент звучит труба, оркестр смолкает, и бальный зал замирает.

Принц Брам входит в зал, в сопровождении принца Эммета; оба почти на голову выше всех в толпе. На них одинаковые черные сюртуки, украшенные небесно-голубыми перевязями и знаками восьмиконечной звезды — орденом королевской семьи. Их высокие белые шейные платки безупречны, туфли идеально начищены. Эммет и Брам, конечно, не родные братья, но они похожи. Волосы принца Эммета на несколько оттенков темнее, скулы выше, губы полнее. Их выражения лиц тоже разные: губы Брама изогнуты в широкой, дружелюбной улыбке, а у Эммета — в скучающей гримасе. Вместе они составляют идеальную пару: Брам — солнце, Эммет — луна.

Внимание каждой девушки в зале приковано к ним. Это годами было предметом наших тайных обсуждений, когда матери не слышали: «Ты девушка Брама или девушка Эммета?» Брам, солнечный, добрый и надежный, обычно привлекает тех, кто обладает схожими качествами. А вот Эммет, с его искусанными губами и печальными глазами, царит в фантазиях тех, кто любит риск. Раньше я считала эти разговоры глупыми, но сейчас, под властью их мощного присутствия, начинаю понимать, в чем дело.

Принц Эммет задерживается на краю толпы, пока Брам уверенно шагает в центр опустевшего танцпола.

— Я хотел бы поблагодарить наших любезных хозяев, графа и графиню Твомбли, за столь щедрую организацию сегодняшнего праздника. — Он указывает на них, и те смиренно кланяются.

— И я хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы поблагодарить шестерых прекрасных, талантливых девушек, с которыми мне выпадет честь познакомиться в этом сезоне.

Он жестом приглашает нас присоединиться к нему в центре зала.

Мэрион делает реверанс, и это кажется самым верным решением, поэтому остальные повторяют за ней. Внезапно весь зал начинает хлопать, а принц Брам улыбается и произносит:

— Я с нетерпением жду времени, которое мы проведем вместе, и того момента, когда одна из вас станет моей женой.

Каждый человек в этом бальном зале смотрит на нас — кто с жалостью, кто с завистью, кто с осуждением, словно на то, кто из нас возьмет главный приз, уже принимают ставки. Наверняка в каком-нибудь захудалом джентльменском клубе тотализатор уже открыт. Интересно, каковы мои шансы? Вчерашнее соревнование вытянуло из меня столько сил, что я не успела подумать о том, каково это — оказаться здесь. Но сейчас, при полном параде, выставленная на всеобщее обозрение, я чувствую, что совершенно не готова к такой глубине.

Музыка возобновляется, и Брам протягивает руку Мэрион для танца. Она ближе всех к нему, так что это могло быть просто проявлением вежливости, но все равно неприятно колет в груди. Я вижу, как лицо Олив искажается от отчаяния, а Грир выглядит растерянной. Лишь лица Эмми и Фейт остаются такими же непроницаемыми, как всегда.

Начинается кадриль, и вскоре бальный зал превращается в кружащуюся смесь шелка и шифона.

Моя мать исчезла, чтобы сплетничать где-то с подругами, а отец ушел курить сигары с мужчинами. Я чувствую гордость от того, что подарила им это признание. Но в зале так душно от обилия людей, и мне невыносимо смотреть, как Грир пытается успокоить Олив, которая уже вовсю рыдает. Я замечаю, как Грир слегка разворачивает их так, чтобы заплаканное лицо Олив оказалось в поле зрения принца Брама.

Я осматриваю зал, ища других девушек, тех, кто вчера не попал в шестерку лучших, но их нигде нет. Интересно, их не пригласили или разочарование оказалось слишком тяжелым, чтобы выставлять его напоказ?

Фиона Девон и Алтея Джонс пробираются ко мне. Раньше я назвала бы нас подругами, пока они демонстративно игнорировали меня месяцами. Ни одна из них не была представлена как претендентка на руку Брама, так что им предстоит обычный сезон охоты за мужьями.

— Привет, дорогая, — прощебетала Алтея. — О чем ты договорилась? — Она переходит прямо к делу, без притворства и извинений.

— Сначала ты, — улыбаюсь я максимально сладко. В конце концов, в этом и есть суть сегодняшнего бала — распространить новости о сделках каждой девушки. Мне всегда казалось несправедливым, что юноши могут заключать сделки когда захотят, хотя многие из них сделают это в этом сезоне: хитроумные деловые договоренности, которые обеспечат им наследство, укрепят поместья или приумножат их и без того внушительное богатство.

Алтея, как и многие девушки в этом зале, очевидно, торговалась, чтобы стать красивее. Она хлопает теперь уже густыми ресницами:

— О, просто небольшая коррекция, — она жестом указывает на свою безупречную кожу. — Зато мои руки и ноги теперь будут холодными вечно, но на самом деле это не так уж плохо. Эти огромные дома все равно всегда такие продуваемые.

Она толкает локтем в бок Фиону, более тихую из них двоих.

— У Фионы вообще уморительно. Расскажи ей, Фи.

Фиона застенчиво смеется:

— Ее Величество улучшила мой певческий голос, но теперь меня всегда будет рвать при виде лягушек.

— Думаю, за четыреста лет у нее заканчиваются идеи, — добавляет Фиона. — А как насчет тебя?

— Я не заключала сделку.

— Не заключала? — в замешательстве переспрашивает Фиона.

— Простите… прошу меня извинить.

Я разворачиваюсь и направляюсь вдоль стены, гадая, смогу ли я улизнуть в сад на минуту тишины, чтобы привести себя в чувство. Всю свою жизнь, когда я чувствовала растерянность, я думала: «Что бы сделала Лидия?» Или, если это не помогало, «Что бы сделала Грир?». Но Лидия сейчас пряталась бы, а Грир стоит в углу с Эмми, смеясь над пирамидой из бокалов с шампанским, так что я осталась совершенно без путеводной звезды.

Я иду к открытым дверям на веранду, когда виконтесса Болингброк вырастает передо мной, словно банши.

— И куда это мы направляемся? — требует она ответа.

— В уборную, — отвечаю я и меняю направление.

Там будет не так приятно, как на свежем воздухе в саду, но как способ побыть одной — лучше, чем ничего.

Она кивает и смотрит на часы, приколотые к поясу:

— У тебя пять минут. Его Высочество ожидает, что сегодня станцует со всеми своими девушками.

Звуки бального зала в ковровом коридоре приглушены. Я благодарна за эту тишину — за возможность хоть на миг вздохнуть.

Я почти дошла до конца коридора, когда из одной из комнат высовывается рука, обвивает меня за талию и с силой втягивает внутрь.

Я падаю на кого-то, путаясь в тяжелых юбках. Тот, кто меня держит, достаточно силен, чтобы удержать нас обоих от падения.

Дверь с грохотом захлопывается, и я в ужасе разворачиваюсь, сжимая кулаки, чтобы встретить своего нападавшего.

Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться. Спальня, в которую меня затащили, освещена лишь крошечной мерцающей свечой.

— Ваше Высочество? — выдыхаю я.





Глава десятая


Принц Эммет ослабляет шейный платок.

— Прости за это, — выдыхает он.

Если меня застанут в спальне с братом Брама во время бала, это погубит меня окончательно, и все мои усилия пойдут прахом.

Он бросает взгляд на мои руки, сжатые в кулаки перед грудью.

— Ты собираешься меня ударить? — спрашивает он.

В ту ночь в карете он казался таким небрежным, но сейчас он — принц до мозга костей. У него широкие плечи, линии его щек и прямой нос словно созданы, чтобы быть изваянными из мрамора, но в нем есть некая мальчишеская черта, которую портреты никогда не передают до конца.

Приглушенная музыка кадрили затихает. У нас мало времени, пока виконтесса не начала меня искать.

Я расслабляю руки.

— Почему ты просто не оставишь меня в покое?

Он в мучении проводит рукой по волосам.

— Я не могу.

— Почему?

Эммет медлит.

Я собираю свои юбки, чтобы уйти.

— Я ухожу.

Он делает шаг в сторону, преграждая путь к двери.

Я смотрю на него снизу вверх, ненавидя его решимость погубить мою репутацию. Он был так ужасен с Лидией на подобном балу — может, это единственный способ, которым он умеет себя развлекать.

— Я не стану одной из твоих побед. — Я изо всех сил толкаю его в плечо, чтобы сдвинуть с места, но он не шелохнется. — Снаружи вечеринка, полная красивых девушек, которые, я уверена, были бы в восторге от того, чтобы быть погубленными тобой. Иди, найди одну из них.

Он не сдвигается с места. Он смотрит на меня сверху вниз, прикусив нижнюю губу.

— Ты жульничала?

— Жульничала? — спрашиваю я, пораженная.

— Вчерашнее соревнование на звание Майской королевы, ты жульничала? Ты должна сказать мне. — Он в панике. Это странное выражение для того, кто обычно держится с холодным видом элитарной отстраненности. Он снова проводит рукой по волосам, и они падают ему на лицо. Если кто-нибудь найдет нас в этой спальне в таком виде, вместе с расстегнутым платком, они решат, что нас застали в самый разгар порочной связи.

Я проталкиваюсь мимо него.

— Я буду погублена, если они найдут меня с тобой.

Он выпрямляется и издает тихий смешок.

— Ты была гораздо храбрее при нашей первой встрече.

Я закатываю глаза.

— У меня была травма головы.

— Я помню. Ты испортила мой любимый сюртук.

— Это твоя вина, что я истекала кровью.

— Все, что тебе нужно сделать, — это сказать «спасибо».

— Я пришлю милую открытку вместе с новым сюртуком, который планирую тебе купить.

— Полагаю, никаких серьезных последствий? Ты выглядишь хорошо.

Я наклоняю голову, чтобы он мог рассмотреть серебристую линию шрама, тянущуюся вдоль моего виска.

— У него было достаточно времени, чтобы зажить.

Я солгала матери, сказала ей, что поскользнулась в ванной, и именно поэтому ходила в синяках несколько недель подряд. Она была слишком поглощена мыслями о Лидии, чтобы допрашивать меня.

— Не могу выразить, как я рад это слышать, — говорит он.

Я понятия не имею, что творится у него в голове. Все, что я знаю — мне нужно выбраться из этой комнаты. Я тянусь к дверной ручке, но он останавливает меня, положив руку на дверной косяк прямо над моей головой и фактически запирая меня в ловушке.

— Скажи правду, — говорит он, — и ты сможешь вернуться на бал, будто ничего и не было.

— Найди меня снова, где-нибудь в более уединенном месте.

Он качает головой.

— Нет. Ты скажешь мне сейчас.

— Ничего не случилось, кроме твоей неудачной попытки соблазнения.

Он приседает, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Его лицо так близко к моему, что я могу разглядеть созвездие бледных веснушек на переносице и густые ресницы, обрамляющие его острый взгляд.

— Ты думаешь, это я пытаюсь тебя соблазнить? Если бы я пытался, ты бы точно знала.

Он выглядит с облегчением от того, что я наконец стою смирно. Мне хочется врезать ему по голени.

— Еще раз, я умоляю тебя: ты жульничала? — спрашивает он.

— Нет. Я не жульничала. А теперь, если позволишь, я пойду танцевать с Брамом.

Я поворачиваю ручку, но Эммет сует руку, не давая двери открыться.

— Погоди, я слышу голоса.

Но он не успевает: дверь распахивается, и весь вес тела Эммета обрушивается на меня.

Мы вываливаемся из спальни в коридор. Его ноги путаются в моих юбках, и я с силой ударяюсь спиной об пол, а он приземляется прямо на меня.

Я чертыхаюсь сквозь зубы и пытаюсь вывернуться из-под него, а он пыхтит, пытаясь помочь мне подняться на ноги.

Я должна поторопиться, если нас застанут в таком виде…

Внезапно с конца коридора доносится звук шагов.

— Брат? Леди Айви? — Брам замирает на месте, остолбенев от замешательства при виде нас.

Мои щеки заливает пунцовый румянец стыда, который стремительно перерастает в панику. Эммет протягивает мне руку, но я отказываюсь ее принять и сама отталкиваюсь от пола.

— Я могу все объяснить, я…

Затем из-за спины Брама появляется кто-то еще.

На глазах Фейт Фэрчайлд наворачиваются слезы при виде меня и принца Эммета — мы оба тяжело дышим и выглядим так, будто угодили в капкан.

Я ожидаю, что она повернется к Браму, но вместо этого ее взгляд остается прикованным к одной точке. Ее голос дрожит, когда она произносит его имя, будто повторяла его миллион раз до этого:

— Эммет?





Глава одиннадцатая


Фейт разворачивается на каблуках, и Эммет бросается за ней, оставляя меня наедине с Брамом. Какое-то время мы просто смотрим друг на друга.

— Прости… — начинаю я одновременно с тем, как он произносит: «Ты в порядке?»

— Я… что? — Я ожидала выговора, возмущения — чего угодно, кроме искреннего беспокойства на лице принца.

— Я могу объяснить, — наконец выдыхаю я. — Я вошла не в ту дверь. Его Высочество выходил в тот самый момент, когда я входила. Мы просто столкнулись, вот и всё.

— Хорошо, — снова говорит он, глядя на меня с удивительной добротой. В его чертах чувствуется тепло, которого я не ожидала. — Хочешь потанцевать?

— Это определенно заставит виконтессу Болингброк отстать от меня, — отвечаю я.

Принц Брам смеется, и его лицо озаряется. Я достаточно близко, чтобы заметить, как его глаза морщинки в уголках глаз.

— Она ведь пугающее создание, не так ли? Я бы никогда не оставил тебя на растерзание её гневу. Пойдем?

Он протягивает руку в перчатке, и я принимаю её.

Бальный зал сияет, словно бокал шампанского, утопая в золотистом свете свечей.

Принц Брам ведет меня к краю паркета, в то время как оркестр начинает играть венский вальс. Я никогда не танцевала с юношами — мне не позволяли, пока я официально не «вышла в свет», — но Брам — уверенный партнер, даже несмотря на мои неуверенные движения.

Когда-то, еще в те времена, когда родители устраивали званые вечера, а нас с Лидией отправляли наверх, мы слушали музыку, доносившуюся снизу. Мы брались за руки и кружились, пока гравитация не разлучала нас, и мы не падали на пол, поваленные и хохочущие.

Сейчас все иначе: под моими ладонями чувствуются широкие мужские плечи. Его спина поднимается и опускается под моими руками, и внутри у меня что-то начинает учащенно биться.

Я неловкий партнер. Я не совсем понимаю, что делать с руками и куда поворачивать голову. Не помогает и то, что я все еще взвинчена из-за бесящего столкновения с Эмметом. Дважды я наступаю Браму на ноги. Он не говорит ни слова.

— Ты хороший танцор, — говорю я, чувствуя, как сердце подкатывает к горлу.

Он улыбается, увлекая нас в широкий круг по залу.

— У меня было много практики.

Я осматриваю край зала, ища Эммета и Фейт, но они так и не вернулись.

Отвлеченная, я спотыкаюсь, но Брам не дает мне упасть.

— Твой брат и мисс Фэрчайлд знакомы? — решаюсь спросить я.

— Их секреты — не мои, чтобы о них рассказывать.

Я приподнимаю бровь.

— Секреты — как скандально.

Он издает тихий смешок.

— Скандалы, похоже, любимое хобби моего дорогого брата.

Музыка заканчивается, и принц Брам кланяется мне. Он начинает отходить.

— Постой! — окликаю его я. Я не романтик, я не думаю, что Брам выберет именно меня, но есть нечто… тянущее меня к нему. Я совершенно очарована этим парнем с легкой улыбкой, который исцелил мою руку с помощью магии, словно это было так же просто, как дышать.

Он поворачивается ко мне с вопросом на лице.

— Я не успела поблагодарить тебя за платок.

Его брови сходятся на переносице в замешательстве.

— Что?

— Вчера ты обвязал мою руку своим платком, чтобы остановить кровь. Я хотела сказать спасибо.

На его губах играет улыбка. Он выглядит таким человечным, что легко забыть, что это не так.

Он застенчиво опускает голову:

— Спасибо, что посчитала меня тем, ради кого стоит истекать кровью, леди Айви.

Две песни спустя Фейт выходит танцевать с Брамом. Она прекрасная танцовщица, во всем ему ровня, но ее глаза покраснели по краям.

Эммет исчез без следа.





Каледонский коттедж превращается в настоящий кошмар, когда мы все шестеро и виконтесса оказываемся заперты внутри, словно сельди в бочке. Перед сном возникает суматоха: Болингброк марширует из комнаты в комнату, пересчитывая нас, как цыплят. Но кто-то постоянно находится в уборной, из-за чего счет не сходится, и она злится, будучи уверенной, что мы играем с ней в прятки.

Когда выволочка заканчивается, Олив начинает плакать из-за пропавшей куклы, которую Мэрион находит раздавленной на дне своего сундука.

Как только все наконец успокаивается, Эмми снова будит весь дом, грохоча по лестнице в поисках полуночного перекуса. («Я проголодалась ночью и неверно посчитала ступеньки»). Мы зажигаем свечу, нарезаем хлеб и перебинтовываем ей лодыжку, прежде чем снова лечь спать.

Далеко за полночь я просыпаюсь от того, что кто-то стоит надо мной, а холодная рука зажимает мне рот. На мгновение мне кажется, что это кто-то из девушек решил подшутить, но фигура надо мной не смеется.

Я отчаянно лягаюсь и поднимаю кулаки, чтобы ударить, но, как только глаза привыкают к темноте, я вижу свою горничную, стоящую надо мной. Она прижимает палец к губам, призывая к тишине.

— Эммет прислал меня. Идемте быстрее, — шепчет она.

Я бросаю взгляд на Фейт, которая крепко спит.

— Скажи ему, что я не жульничала и что целовать его не стану. Я возвращаюсь спать, — шепчу я.

Она хмурится:

— У меня приказ доложить о выполнении. Если вы не пойдете со мной, он придет сюда сам.

Я стону, поднимаюсь и выбираюсь из постели, твердо решив покончить с этим делом раз и навсегда.

Она ведет меня через темноту Кенсингтонского парка, через затонувший сад и в оранжерею — огромную теплицу, засаженную цветущими цитрусовыми деревьями. Запах апельсиновых цветов обрушивается на меня, как стена, а в темноте деревья тянутся к потолку, словно костлявые скелеты.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она поворачивается ко мне, и лунный свет падает на ее лицо. У нее аккуратные черты и каштановые волосы, убранные в пучок. Интересно, она тоже одна из «девушек Эммета»?

— Шарлотта Милбэнк, но все зовут меня Лотти.

Шаги Лотти быстрые и уверенные, будто она знает этот путь как свои пять пальцев. Она останавливается перед самым большим апельсиновым деревом, чьи листья касаются стеклянного потолка, и отодвигает ветви, открывая неприметную дверь.

— У меня нет фонаря. Вы должны держаться очень близко.

Я протягиваю руки и чувствую прохладный, шершавый камень со всех сторон.

Мы в туннеле.

Мое прерывистое дыхание и шорох наших туфель по земляному полу — единственные звуки, пока мы петляем по извилистым коридорам.

Прежде чем я успеваю спросить, где мы, Лотти нажимает на шов в стене, и та отворяется, открывая комнату.

Внезапно в лицо бьет поток свежего воздуха, и чья-то сильная рука берет меня за ладонь, помогая переступить порог. Комната, в которую мы вошли, теплая, даже уютная, с шаткими стопками книг и стенами, украшенными гобеленами.

— Доброй ночи, — говорит Эммет с невыносимой улыбкой, словно ни на секунду не сомневался, что я приду.

У стены напротив камина стоит кровать с балдахином, накрытая темно-зеленым стеганым одеялом. Мы в его спальне.

Я слишком встревожена, чтобы садиться, и не хочу давать Эммету повод думать, что собираюсь остаться, поэтому встаю у камина, рядом с дверью.

В простынях что-то шелестит, и я подпрыгиваю с вскриком.

— Что это?

Эммет запускает обе руки в одеяло и выуживает крошечное, извивающееся существо со свалявшейся проволокообразной шерстью и глазами, которые вылезали из черепа чуть дальше, чем следовало бы.

— Это благородное чудовище зовут Свин.

Эммет прижимает собачонку к груди и целует ее в пушистую макушку.

— У Брама свои охотничьи псы. У меня — Свин. Отец подарил его мне на пятилетие. По преданию, я залился слезами и спросил, почему он подарил мне поросенка, так кличка и прилипла. Он почти все время сидит в моей комнате. Похоже, ему не нравится запах королевы.

Его отец — муж королевы.

— Вы, должно быть, близки, ты и твой отец, — говорю я.

Он резко отворачивается, чтобы переставить стопку книг поблизости.

— Типа того, — бросает он напряженно.

Когда он снова поворачивается, прежнее бахвальство возвращается на место.

— Ты сама сказала найти тебя где-то в более уединенном месте. Никогда не говори, что я делаю что-то наполовину.

— Я говорила гипотетически. Я не ожидала, что меня похитит твой приспешник.

Лотти смеется:

— Эта приспешница отправляется спать, удачи вам двоим!

— Нет, возьми меня с собой! — протестую я.

Лотти не слушает; она закрывает потайную дверь, оставляя нас с Эмметом наедине.

Я сверлю его взглядом, хотя в своей ночной сорочке с кружевами выгляжу не слишком устрашающе.

Эммет хмурится и опускается на край кровати.

— Почему ты меня так сильно не любишь?

— Я…

— И только не говори, что потому, что я тебя сбил. Я абсолютно точно ничего подобного не делал.

— Ты мог меня убить!

Он фыркает и откидывается назад, глядя в потолок.

— Нам нужно найти какую-то общую почву.

— Если я скажу почему, ты позволишь мне уйти? — спрашиваю я.

— Ты не мой пленник. Но должен признаться, мне любопытно.

У меня щиплет глаза от воспоминаний. Это было так, будто свет внутри Лидии погас от руки Эммета. Какая-то часть меня всегда винила его за то, как после этого все пошло прахом.

— Два года назад, — говорю я, чувствуя, как внутри закипает давняя обида. — На балу у Вонов ты пытался соблазнить мою сестру, а когда она отказала тебе, ты заявил ей, что ей там не место. Она проплакала всю ночь.

Эммет выпрямляется, и на его лице отражается обезоруживающее недоумение, пока он пытается воскресить воспоминания.

— Лидия Бентон? Когда мы… — Его лицо вдруг вытягивается. — О…

— Значит, все-таки помнишь?

— Да, но все было совсем не так, как ты думаешь.

Я тянусь к потайной двери.

— Я сказала, почему не люблю тебя. Теперь, пожалуйста, позволь мне уйти. Таков был наш уговор…

Эммет перебивает меня:

— Она задыхалась.

— Что?

— Лидия. Она начала задыхаться, когда я пригласил ее на танец.

— Звучит довольно жестоко — приглашать задыхающуюся девушку на танец.

— Нет, не в этом смысле. Я видел, как она сидит одна в углу, в панике. Я знаю, каково это на этих ужасных вечеринках. Все эти люди смотрят на тебя, как на товар на продажу, ожидая, что ты выкинешь что-нибудь, достойное сплетен. Я пытался дать ей возможность сбежать.

— Это не объясняет остальное.

Эммет вздыхает:

— Я попросил ее выйти со мной в сад, чтобы она могла перевести дух.

Я качаю головой:

— Ты сказал ей, что ей там не место.

Эммет в отчаянии вскидывает руки:

— Это был комплимент! Я ненавижу почти всех этих жалких людей!

— О. — До меня наконец доходит, что Эммет пытался поступить правильно. Мне не нравится чувствовать себя такой глупой.

— Да. О. — Эммет встает с кровати и пересекает комнату, подходя ко мне. — Теперь моя очередь?

Я смотрю на свои грязные босые ноги.

— Полагаю, это справедливо.

— Брам сказал, что ты ужасно танцуешь, — начинает он.

— Ты вытащил меня из постели посреди ночи, чтобы сказать это?

— А что, если да?

— Я больше, чем просто мои танцевальные навыки! — протестую я, чувствуя, как раздражение возвращается с новой силой.

— Конечно, но в этом сезоне тебе придется танцевать снова и снова. Хочешь выглядеть глупо?

— Ты уходишь от ответа. — Но он прав.

— Нет. Я предлагаю решение. Мы будем разговаривать, пока я учу тебя вальсировать. Двух зайцев одним выстрелом — и через час ты уже будешь в своей постели.

— А если я откажусь?

— Я твоя единственная надежда вернуться через те туннели. Можешь попробовать выйти через парадную дверь, но слуги обожают сплетни. Айви Бентон выходит из спальни Эммета Де Вера в первую же ночь соревнования за руку его брата? О, какая бы это была история!

— Я думала, ты пытаешься доказать мне, что ты не ужасный человек.

Он приподнимает бровь:

— Я не говорил, что я не ужасный.

Я раздраженно выдыхаю и протягиваю к нему руки:

— Ладно.

Он делает шаг вперед, обхватывает меня одной рукой за талию, а другую берет в свою.

Мои волосы рассыпались по плечам, и исходящий от него жар кажется удушающим сквозь мою тонкую ночную сорочку.

Он начинает тихо отсчитывать ритм:

— Начнем с основ. Раз, два, три, раз, два, три.

Мы едва двигаемся, но я никак не могу поймать равновесие.

— Перестань смотреть на свои ноги, — говорит он. — Смотри сюда, на меня.

И снова эти глаза. Он смотрит на меня так, будто пытается развязать какой-то узел.

Мы входим в ритм. Шаг, скольжение, шаг.

— Давай сыграем в игру. Каждый задает по вопросу. Каждый говорит правду. По очереди.

Хоть что-то прямое, наконец-то.

— Идет.

— Дамы вперед.

— Почему ты не можешь оставить меня в покое?

Я спотыкаюсь, но его крепкие руки удерживают меня в вертикальном положении.

— Потому что мне нужно, чтобы ты победила. Я собираюсь тебе помочь.

— Почему…

Он качает головой.

— Моя очередь, — перебивает он. — Почему ты была в сапогах вчера?

— Моя семья слишком бедна, чтобы позволить себе новую обувь. — Признаться в этом кажется предательством. — Почему тебе нужно, чтобы я победила?

Шаг, скольжение, шаг.

— От этого зависит дело всей жизни моего отца. Это то, на что ты пошла ради сделки? Что-то, чтобы помочь семье финансово?

Я наступаю ему на ногу.

Он морщится:

— Старайся делать шаги одинаковой длины.

— Я не заключала сделку, — говорю я. — А на что пошел ты?

Ему восемнадцать уже несколько месяцев, наверняка он уже успел что-то выторговать.

Он едва заметно качает головой.

— Я никогда не пойду на сделку, — бормочет он. — Почему ты не заключила ее?

Я не знаю, как объяснить это кратко.

— Я пыталась. Я просила ее отменить сделку моей сестры, но она сказала, что это невозможно. Больше я ни о чем не просила.

— Ни о чем?

Я качаю головой.

— Это не твой ход.

— Ты меня ни о чем не спросила, я решил рискнуть. — На его губах играет намек на улыбку.

— В чем заключается работа твоего отца? — спрашиваю я. — Почему она зависит от моей победы?

— А теперь время попробовать поворот. — Он ведет нас широким кругом. — Перестань пытаться лидировать.

— Я не пытаюсь лидировать! Ты опять уходишь от ответа.

— Мой отец хочет построить мир лучше этого. Я разделяю его желание.

Я начинаю злиться.

— Но какое, черт возьми, это имеет отношение ко мне?

За глазами Эммета бушует буря. Он столько всего не договаривает, поэтому я решаю выложить свои карты на стол.

— Хочешь правду? Исчезновение моей сестры погубило не только ее, но и всю нашу семью. Мы запятнаны. Опозорены. Посмешище. Без этого конкурса у меня не было бы ни единого шанса получить приглашение в этом сезоне. Моя сестра не помнит ни своей сделки, ни того, что с ней было за те недели, что она отсутствовала, и я не могу отделаться от чувства, что это связано. Я думала: если я смогу заставить королеву отменить сделку, вернуть сестре память, она, возможно, начнет исцеляться. Но потом королева объявила конкурс за руку Брама, и я впервые за много месяцев увидела возможность помочь моей семье вернуться в милость общества. Мы теряем наш дом. Арендные фермы отца разоряются. Его деловые партнеры раньше не хотели с ним разговаривать, но теперь могут. Он мог бы получить кредит. Я могла бы все исправить. Моя мать перестала бы так часто плакать.

Шаги Эммета замедляются. Мы перестали танцевать, но он все еще держит меня в своих объятиях.

— Она не согласилась отменить сделку твоей сестры? — шепчет Эммет.

— Она сказала, что сделка не подлежит отмене, что это так не работает. И я ненавижу ее за это. Я ненавижу то, что она сделала с моей семьей и со всеми остальными. Я ненавижу ее. Из-за этого я была бы ужасной принцессой. Брам не выберет меня. Ему не следует этого делать.

Глаза Эммета сужаются.

— Ты ненавидишь ее?

— Больше, чем что-либо в своей жизни.

— И ты хочешь отменить сделку своей сестры?

— Я же только что об этом сказала, разве нет?

— Мы нужны друг другу, ты и я.

Мое сердце учащенно забилось.

— Что ты имеешь в виду?

— Сделка моего отца заключалась в следующем, — он неопределенно обводит рукой стены дворца вокруг нас. — Моя мать умерла при родах. Первые восемь лет моей жизни я был только с отцом. Он читал мне книги. Мы играли в саду, сражались на деревянных мечах. Иногда я даже не знаю, какие воспоминания настоящие, а какие я выдумал. Все они словно овеяны каким-то дымчатым светом. Он был всем, что у меня было. А потом он женился на королеве Мор и заключил сделку, чтобы узаконить меня в качестве принца. Цена была такова: он больше никогда не мог со мной разговаривать. Внезапно я остался один в огромных, продуваемых сквозняками залах, где компанию мне составляли только оловянные солдатики да гувернантка. Я не понимал почему. До сих пор понимаю не до конца. У меня было одинокое детство, а затем одинокая юность. Только когда появился Брам, я вспомнил, каково это — иметь семью».

— Сочувствую, но я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, — говорю я в замешательстве.

Эммет закатывает глаза:

— Ты всегда такая нетерпеливая?

— Нет. — Да.

— Мне было двенадцать, когда я начал находить записки, спрятанные в книгах. Мой отец, не имея возможности общаться со мной иначе, стал загибать уголки страниц и подчеркивать слова и фразы. Он разговаривал со мной. Ушли годы, чтобы я сложил все это воедино. Он хочет свергнуть королеву.

У меня кровь стынет в жилах. Свергнуть королеву? Если бы она узнала хотя бы о намеке на восстание, нас бы всех уничтожили. Она вешала людей на Воротах предателей за гораздо меньшее.

— Как? — вырывается у меня шепот.

— Я потратил последние шесть лет на исследования. Книги об Иных запрещены, большинство из них давно сожгли, но, судя по тому, что мне удалось собрать, сделку с фейри можно разорвать двумя способами. Первый — если фейри, заключившая сделку, сама согласится ее аннулировать. Очевидно, это крайне маловероятно.

В памяти всплывает картинка: сборник сказок миссис Осборн превращается в пепел в кухонном камине.

— Но есть и другой способ?

— Сделка с фейри признается ничтожной и недействительной, если та, кто ее заключила, сама нарушит условия своей собственной сделки. Первая сделка королевы Мор была заключена с королем Эдвардом на поле битвы. Эта сделка сделала ее королевой. Все последующие сделки заключались между королевой и ее подданными.

Я делаю вдох, когда до меня доходит смысл сказанного.

— Это значит, что если мы заставим ее нарушить условия сделки, заключенной с королем Эдвардом, все остальные сделки аннулируются. Вся система рухнет.

Эммет одобряюще улыбается:

— Именно.

— Но как заставить ее сделать это?

— Сначала нужно выяснить, как именно звучали условия той сделки. И я полагаю, мой отец это уже сделал.

Эммет подходит к своему столу и вынимает стопки бумаг, страницы, вырванные из книг, обрывки ткани, испещренные чернильными закорючками. Я не представляю, как во всем этом можно разобраться. Но Эммет начинает раскладывать их на полу в порядке, который, очевидно, понятен только ему.

«Вся Англия — твоя, чтобы править,

Города, долины и клеверные поля.

Тот, кто дважды коронован, правитель всего,

Пока сердце бьется, твой зов.

Условия эти не подлежат изменению,

Правитель дважды коронованный будет править до конца».

— Что думаешь? — спрашивает Эммет.

— Это ужасно плохие стихи.

— Не в этом суть.

Слова эхом отдаются у меня в голове.

— «Дважды коронованный»? Странная фраза.

Эммет кивает.

— В этом был ее трюк. Эдвард думал, что она имела в виду его: коронованного на поле боя и второй раз в Элтемском дворце. Но она имела в виду себя: коронованную однажды как королеву Иного мира и второй раз здесь.

— Как нам это разрушить? Король Эдвард мертв.

— Но его сделка осталась. Она уже короновала тебя как Майскую королеву, — Эммет наклоняется вперед, его глаза вспыхивают в свете камина. — Если ты победишь, тебя коронуют снова как принцессу. «Тот, кто дважды коронован», теперь станет их двое. Ее сделка будет аннулирована.

У меня кружится голова.

— Но зачем ей короновать кого-то как Майскую королеву, если это угрожает ее власти?

— Прошло больше четырехсот лет. Может, она расслабилась и забыла. Или, может быть, она уверена, что та, кто выиграла титул Майской королевы, не будет выбрана невестой Брама. Мы должны сделать так, чтобы Брам влюбился в тебя настолько, что даже если его собственная мать скажет «нет», он предпочтет сбежать с тобой. Мы должны заставить его полюбить тебя. По-настоящему.

Неприятное чувство скручивает мой желудок. Мятеж, обман, риск для моей семьи — все, чем я дорожила, ради выстрела в темноте.

Эммет, должно быть, чувствует мою нерешительность, потому что подается ближе.

— Это должна быть ты, Айви. Это наш единственный шанс свергнуть ее, создать Англию, свободную от ее сделок и жестокости. Мы могли бы привести эту страну в современный мир.

— А что Брам думает обо всем этом? Почему не рассказать ему?

— Брам слишком любит мать, чтобы предать ее. И даже если бы захотел, Иные не умеют лгать. Я не могу довериться ему. Это ставит всех под слишком большой риск.

— Я… — я запинаюсь, не в силах облечь в слова бурю, бушующую внутри. Все это слишком тяжело принять.

— Ты моя единственная надежда.

Я тревожно расхаживаю по комнате.

— Моя семья никогда не думала, что я смогу удачно выйти замуж, даже в лучшие времена. Я неловкая, дерзкая и не красавица — не такая, как моя сестра или другие девушки на конкурсе. Как я должна заставить принца влюбиться в меня?

— Ты себя совсем не видишь, да?

Я останавливаюсь, наконец замирая, но он все это время смотрел только на меня.

— Ты правда пытался тогда помочь Лидии? — спрашиваю я.

Он медленно моргает, затем кивает.

— Она выглядела так, будто ей нужен друг.

— А в ту ночь, когда ты меня сбил — я тоже выглядела так, будто мне нужен друг?

«Знаешь, ты на самом деле довольно милая».

Он смеется, как будто я пошутила.

— Это было другое.

Между нами повисает неловкое молчание, и он подходит ко мне.

— Мне страшно, — говорю я. Кажется, стоит сказать ему правду.

Эммет кладет обе руки мне на плечи, их тепло и тяжесть придают мне устойчивости.

Его голос звучит низко и серьезно, но глаза мерцают, как угли в камине.

— Если ты позволишь мне помочь тебе, Айви Бентон, ты можешь стать королевой.





Глава двенадцатая


Следующий день я и остальные девушки проводим на уроках этикета, но я едва могу сосредоточиться — в голове постоянно звучит наш вчерашний разговор с Эмметом.

Вечером нас приглашают на ужин в личные покои королевы.

Она сидит во главе стола в платье из темно-зеленого шелка, почти черного, с жемчужной тиарой на темных волосах. Позади нее пылает камин, наполняя комнату удушливым теплом. С потолка свисает люстра, украшенная живыми гардениями и белыми орхидеями. Я замечаю переливающегося зеленого жука, который пытается спрятаться между лепестками.

— Леди, входите же, — звучит ее прохладный голос, когда мы влетаем в комнату, словно стайка испуганных птиц.

Мы с Фейт не разговаривали со вчерашнего дня. Она избегает любого зрительного контакта со мной, но сейчас сидит прямо рядом.

Королева достает сегодняшнюю газету и кладет ее на стол.

— Кажется, вы уже произвели настоящий фурор.

Я заглядываю через плечо Фейт, чтобы рассмотреть получше. Крупным черным шрифтом напечатан заголовок: «ШЕСТЕРКА».

Королева берет газету и начинает читать:

— «Прекрасные юные леди произвели впечатление на балу у графа Твомбли, ознаменовав свое первое появление в высшем обществе в качестве официальных претенденток на руку принца Уэльского».

Дверь столовой распахивается, и входит Брам; его грязные сапоги оставляют следы на ковре.

— Матушка. — Он наклоняется и целует королеву Мор в щеку. Затем поворачивается к нам и делает короткий поклон. — Леди, прошу прощения за опоздание.

— Как прошла охота, дорогой? — спрашивает королева Мор, и в ее голосе звучит теплота, которой я раньше никогда не слышала.

Брам плюхается на пустой стул рядом с ней.

— Ужасно, но должен признаться, я всегда немного рад, когда птицам удается спастись.

В столовую входит вереница лакеев в белых перчатках, чтобы подать нам еду, но королева сидит во главе стола одна, без тарелки перед собой.

Несколько минут мы едим в неловком молчании, если не считать Брама, который, кажется, совершенно невозмутим. На каждом его пальце золотое кольцо, и они позвякивают о бокал, когда он делает глоток вина.

Королева смотрит на нас и кривит губы в тревожной улыбке. В свете свечей ее бледная, как лунный свет, кожа кажется почти светящейся.

— Как мать, я ставлю счастье моего сына превыше всего остального.

— О, это звучит неловко, — добродушно замечает Брам. — Умоляю, пожалуйста, не выставляй меня маменькиным сынком.

Она поворачивается к нему и морщит нос — выражение, которое выглядит неестественно на ее красивом лице.

— Я бы не посмела.

Затем она переводит взгляд на нас:

— Мое самое заветное желание — убедиться, что Брам закончит этот сезон с наилучшей из возможных партий. У нас есть всего двенадцать недель, и в это время мой сын будет ездить между Лондоном и Оксфордом, поскольку он еще заканчивает сдачу экзаменов. Поэтому он составил список качеств, которые ищет в будущей жене, и великодушно позволил мне дать ему совет. — Она указывает на сына. — Расскажи им, дорогой.

Брам делает еще один глоток вина и достает из нагрудного кармана листок бумаги.

— Я надеюсь встретить ту, кто будет умной, преданной, честной и целеустремленной.

Он убирает листок обратно в карман, и его мать продолжает:

— Во время вашего пребывания здесь вы будете брать уроки у виконтессы Болингброк и у меня. Я буду оценивать каждую из вас на предмет качеств, которые перечислил мой сын, и советовать ему, кто станет лучшей невестой…

— Хотя окончательный выбор за мной, — перебивает Брам.

Королева похлопывает его по руке:

— Разумеется, мой дорогой.

Я ерзаю на стуле, чувствуя себя неловко, когда вспоминаю то, что вчера сказал мне Эммет. Мы должны сделать так, чтобы он полюбил меня настолько сильно, что женился бы вопреки всему, что скажет его мать.

Часы бьют десять, когда мы отодвигаем стулья и встаем, чтобы уйти. Мы уже почти дошли до двери, когда королева прочищает горло, и мы замираем.

— Девушки, минутку.

Брам останавливается у выхода.

— Не ты, дорогой, мы будем обсуждать женские дела, — говорит королева.

Мы остаемся наедине с ней, и она жестом приглашает нас вернуться к столу.

— Нет нужды Браму знать подробности наших уроков. Мужчины — такие чувствительные существа. Не то что мы.

Свет камина отражается в ее тиаре, и я понимаю, что ошиблась. Она инкрустирована вовсе не жемчугом, а человеческими зубами.

— Да, мадам, — отвечаем мы хором.

Королева Мор берет свой пустой бокал и пододвигает его к Эмми, девушке, сидевшей ближе всех справа.

— По слезе, чтобы обеспечить ваше молчание.

Мы тревожно переглядываемся, но остальные знают так же хорошо, как и я: у нас нет реального выбора. Не если мы все еще хотим оставаться претендентками на руку Брама.

— Вы хотите, чтобы я заплакала? — спрашивает Эмми.

— Всего одну слезу.

Эмми медлит, затем вырывает себе ресницу так резко, что на глазах выступают слезы. Одна тяжелая слеза скатывается по краю бокала.

Мэрион широко раскрывает глаза, пока они не пересыхают настолько, что начинают слезиться. Рядом с ней Олив и Фейт повторяют ее действия.

Грир пытается сделать то же самое, но у нее не выходит.

— Ударь меня, — умоляет она.

Я колеблюсь.

Она ругается сквозь зубы в мой адрес, затем сама дает себе такую пощечину, что от одного вида мне становится больно, и на глазах невольно выступают слезы.

Она передает мне бокал, и я позволяю одной слезе стечь в него.

Королева оглядывает нас и улыбается:

— Какие же вы послушные девочки.

Когда мы встаем, чтобы уйти, королева сталкивает бокал на пол, и он разбивается вдребезги. Не думаю, что наши слезы вообще были нужны ей для магии — ей просто хотелось посмотреть, как мы извиваемся. Отвращение подступает к горлу.

Лакей с серебряным подносом протискивается мимо меня, когда я почти дохожу до двери. Я оборачиваюсь и встречаюсь прямым взглядом с королевой Мор в тот момент, когда крышка с блюда приподнимается.

Мы оставляем королеву одну ужинать, и только когда дверь закрывается, я осознаю, что это было: миска молока с медом.





Глава тринадцатая


Мы просыпаемся на следующее утро под звуки суеты в нашем маленьком коттедже. Внизу, на кухне, наша кухарка вместе с целой армией горничных накрывает роскошный завтрак в столовой. Три служанки, по одной на комнату, будят нас и сразу берутся за дело: сооружают на наших головах замысловатые прически, затягивают нас в корсеты и облачают в тонкие шелковые платья, предоставленные Короной для этого сезона. На лице Лотти не дрогнул ни один мускул, выдающий нашу тайную встречу.

Одетые и накормленные, мы в сопровождении лакеев переходим через влажную от росы лужайку к главному дворцу, где нас уже поджидает виконтесса Болингброк в гостиной.

— Добро пожаловать, девочки, на ваш первый урок этикета, — щебечет она, пока мы рассаживаемся на неудобных диванчиках с вышивкой, расправляя вокруг себя юбки. — Эти уроки будут идти параллельно с занятиями Ее Величества, чтобы убедиться: та, кого выберет Брам, будет готова к королевским обязанностям, которые ее ожидают.

Я ожидаю, что нас будут учить сервировке стола или истории Англии, но вместо этого она начинает серию странных упражнений, часами изматывая нас загадками, математическими задачами и словесными головоломками.

Нам раздают планшеты для письма и листы бумаги. Я никогда не любила подолгу сидеть за учебой и постоянно отвлекаюсь, глядя в окно на зеленую траву Кенсингтонского парка. Сегодня там многолюдно: гувернантки везут коляски, дамы крутят в руках шелковые зонтики. Мои мысли постоянно возвращаются к Эммету. Как я должна заставить Брама полюбить меня, если нам даже не дают побыть вместе?

Интересно, что сейчас делают мои родители? А Лидия? Ей уже сказали о том, что мы теряем дом?

Виконтесса Болингброк стучит костлявым пальцем по краю моей парты.

— Сосредоточься, Бентон!

Мэрион слегка наклоняет свой лист в мою сторону, и я копирую ее ответы.

Полагаю, Брам действительно говорил, что хочет видеть рядом с собой умную девушку.

После чаепития мы собираемся на южной лужайке. Королева в окружении группы фрейлин, обмахивающихся перьевыми веерами, стоит рядом с пирамидой из бокалов шампанского. Задерживаясь на краю толпы, я замечаю Брама и Эммета.

Когда мы приближаемся, в компании воцаряется тишина. Я слышу шепот: «Шестерка».

Объявление делает виконтесса Болингброк, но все по-прежнему смотрят на королеву, словно она — центр тяжести, а мы все — лишь спутники на ее орбите.

— Что может быть лучше, чтобы поприветствовать вас в Кенсингтонском дворце, чем немного веселья, — говорит виконтесса. — Сегодня после обеда Ее Величество пригласила нескольких избранных друзей присоединиться к нам для игры в лабиринте из живой изгороди. В центре вы найдете небольшой приз. Ее Величество обожает игры.

Говорят, что игры часто были тем самым способом, с помощью которого Иные заманивали людей, чтобы заключить с ними сделку. Они предлагали сыграть партию в шарики, бирюльки или бильярд, а затем заколдовывали предметы, чтобы обеспечить себе победу.

Среди исследователей «подземного» мира фейри до сих пор ведутся споры, какие из игр изобрели люди, а какие были привнесены нашими странными гостями.

Лицо королевы Мор искажается в улыбке, когда она берет полный бокал шампанского и разбивает его о землю.

— Вперед!

Раздается взрыв смеха, и все бросаются в лабиринт. Олив тащит меня за руку, хихикая:

— Давай найдем Брама.

Мы первыми натыкаемся на Эмми, которая пытается взобраться на стены.

— Я вижу Мэрион! — кричит она с середины высоты живой изгороди. — Привет, Мэрион!

Откуда-то издалека доносится приглушенное «Привет!» Мэрион.

Грир врезается в меня сбоку, сделав полный круг в попытке повернуть налево. Мне немного стыдно, что я смеюсь.

— Может, подождем ее? — спрашиваю я Олив.

— Нет! — визжит Олив и тянет меня за руку.

Эмми указывает налево:

— Ребята пошли в ту сторону, побежали!

Грир что-то выкрикивает и пинает в нас землю, пока мы спринтерским бегом удираем прочь.

Мы добегаем до развилки: Эмми и Олив сворачивают налево, а я в одиночку сворачиваю направо.

Здесь живой изгородь становится темнее, и вскоре я слышу приглушенные голоса, спорящие друг с другом.

Я вбегаю в тупик и обнаруживаю Фейт и Эммета, стоящих слишком близко друг к другу.

— Просто скажи мне правду… — звучит так, будто она умоляет его.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но они замирают, заметив меня. Фейт отходит от Эммета, и, проходя мимо, она толкает меня так сильно, что я отлетаю назад в изгородь; колючие ветки царапают руки.

— Фейт! — восклицает Эммет в ужасе, а затем протягивает руку, чтобы вытащить меня из зарослей. — Ты в порядке? — спрашивает он.

Я вытаскиваю пучок листьев из волос.

— Выживу.

— Хорошо, — говорит Эммет. — А теперь иди флиртуй с Брамом.

— Флиртуй? — с ужасом переспрашиваю я. Я никогда ни с кем не флиртовала.

— Да, сейчас самое время. — Прежде чем я успеваю отказаться, он кричит: «Брат, сюда!» — и Брам выходит из-за угла, улыбаясь.

Эммет поднимает брови и кивает в сторону брата.

— Э-э, привет, — говорю я.

— Привет, — добродушно отвечает Брам.

— Леди Айви, расскажи Браму ту уморительную вещь, которую ты только что мне рассказывала, — говорит Эммет. Я готова его убить.

— Гм… — я лихорадочно перебираю в памяти хоть что-то остроумное, что когда-либо говорила. — Сердца креветок находятся у них в головах, — заикаясь, выпаливаю я.

— Что? — одновременно спрашивают Брам и Эммет, причем Эммет гораздо громче.

— Э-э, сердца креветок…

— Нет, мы тебя услышали, — говорит Эммет.

— Ты… любишь креветок? — спрашивает Брам.

— Не особенно.

— Оу, — говорит Брам, в то время как Эммет стоит у него за спиной, глядя на меня с широко раскрытыми глазами и ужасом на лице.

— Я пойду, пожалуй. — Я разворачиваюсь и иду в противоположную сторону.

— Постой, нет, расскажи другую уморительную вещь! — кричит Эммет, и я убегаю — не к центру лабиринта, а чтобы спрятаться от него.

Я теряю его из виду и следующие несколько минут бесцельно брожу по коридорам. Вдруг, совершенно случайно, я оказываюсь в самом центре лабиринта. Брам уже там, в его руке золотой трофей.

Эммет появляется через несколько секунд после меня, запыхавшийся, с блестящим от пота лбом. Он убирает волосы с лица.

Он по-дружески набрасывается на Брама:

— Тебе обязательно всегда выигрывать?

Брам смеется вместе с ним:

— Да.

Олив Лисонби

Я скучаю по кухне в нашем загородном доме в Гэмпшире. Скучаю по нашей кухарке, миссис Варвел, и по тому, как она вставала еще до рассвета, чтобы вместе со мной раскатывать тесто. Скучаю по тому, как мы искали грибы, а моя младшая сестренка была у меня на бедре. Я никогда не чувствовала себя в своей тарелке, но эта тоска по дому причиняет боль там, где я раньше этого не ощущала.

Кухня в Каледонском коттедже меньше, и я здесь совсем одна. У меня над головой висит связка сверкающих медных кастрюль, а под босыми ногами — незнакомый кирпичный пол.

Но, по крайней мере, в камине яростно пылает огонь, и горят фонари. Я вглядываюсь в панорамное окно, с надеждой глядя на горизонт. Первых синих полосок рассвета еще не видно, до их долгожданного появления у меня есть еще пара часов.

Я не помню времени, когда не боялась темноты. Было унизительно просить Мэрион позволить мне оставлять фонарь включенным на всю ночь, и еще унизительнее было слышать ее ответ — «да», произнесенное с тем жалостливым выражением лица, которое всегда появляется, когда она на меня смотрит.

Она желает мне добра. Они все желают мне добра. Разве что кроме Фейт, но я уверена, что это просто потому, что она меня еще не знает.

Может быть, если я выиграю, они все станут моими фрейлинами? Тогда мы бы навсегда остались подругами. Как было бы весело.

Но я не думаю, что выиграю. Мне стоило просить у королевы чего-то большего, чем просто симпатичное личико и идеальные зубы. Мне следовало просить ее сделать меня храброй, как Айви, или забавной, как Эмми, или интересной, как Фейт.

Но мама сказала, что кто-нибудь обязательно влюбится в мою улыбку, и мне понравилось, как это звучит.

Я высыпаю муку на разделочную доску и раскатываю кусок теста в длинный плоский овал. Это моя любимая часть — та, где я могу испачкать руки.

Полено в камине трещит, и я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи.

Моя гувернантка говорила, что я боюсь собственной тени. Думаю, это должно было быть метафорой, но это была правда. Казалось, будто тень преследует меня.

От темноты мне кажется, что за мной наблюдают. Это мне нравится еще меньше.

Я тоскую по своей комнате дома, с ее большим окном, выходящим на восток. На каждом столике там стоял фонарь, и тени были знакомыми.

Я всю зиму умоляла маму позволить мне отложить мой «выход в свет» хотя бы на год. Я чувствовала себя такой неподготовленной к сезону и всему, чего ожидали от меня после него, но она отказалась, сказав, что это вызовет лишь сплетни.

Когда королева объявила конкурс за руку принца Брама в день Парада Пактов, я почувствовала облегчение. У Брама такое милое лицо и кроткий нрав. Он казался тем самым парнем из книг, что я читала.

А быть принцессой казалось более приятной перспективой, чем быть просто женой.

Логически, конечно, я понимала, что все равно останусь женой, но здесь все было иначе. Легче принять.

И я оказалась права насчет Брама. Он — мечта. Он был сама любезность, настоящий образец принца, словно сошедшего со страниц сказки. Вчера он прислал лакея с благодарственной запиской, написанной от руки, после того как я отправила ему корзину глазированных булочек.

Но я не ожидала, что буду чувствовать себя такой глупой рядом с остальными девушками. Они кажутся намного взрослее меня. Фейт вчера сказала, что поцеловала как минимум дюжину мальчиков, а Мэрион уже умеет вести хозяйство и ей не нужно оставлять свет включенным, чтобы уснуть.

Даже бедняжка, опозоренная Айви Бентон, кажется, имеет больше шансов, чем я. Брам не мог оторвать от нее глаз после того, как они потанцевали на балу у Твомбли. Он вытер слезы с моих щек, когда танцевал со мной, но боль от наблюдения за тем, как он смотрит на остальных, не утихала.

Иногда мне кажется, что в один прекрасный день всем остальным девушкам дали инструкции, как повзрослеть, а я пропустила этот урок. Вот почему я так люблю печь. В рецепте нет подтекста или секретов.

Пока я работаю с тестом, я думаю о Браме. В такие ночи я прокручиваю в голове маленькую фантазию, воображая, что он заходит в коттедж глубокой ночью и обнаруживает, что только я не сплю. Мы часами разговариваем, а когда занимается рассвет, он берет меня в свои объятия и целует, пока первые лучи солнца танцуют на траве.

В моих снах он говорит мне, что я нравлюсь ему именно такая, какая я есть, что я самая красивая и особенная девушка из всех, кого он когда-либо встречал.

«Он влюбится в твою улыбку», — вот что сказала мама. Мне просто нужно продолжать улыбаться. Держать спину прямо. Не позволять им увидеть, как мне страшно.

В день Парада Пактов я сцепила руки перед собой, чтобы они не дрожали. Королева оказалась не такой страшной, как я думала. Она любезно улыбнулась мне и сказала, что я очень хорошенькая. Это было приятно. Она не обязана была этого говорить.

Когда я сказала ей, что хочу идеальную улыбку, она ответила, что, по ее мнению, мне это очень подойдет. Я легко заключила сделку в обмен на свои ногти. Меня это беспокоит совсем не так сильно, как, кажется, беспокоит всех остальных. Честно говоря, это даже удобно. Под ними больше не застревает тесто.

Я беру ложку мягкого желтого масла и размазываю его по раскатанному тесту для бриоши.

Скрип шага в коридоре заставляет меня вздрогнуть.

— Кто здесь? — шепчу я.

Ответа нет. Я вечно что-то себе воображаю.

Я возвращаюсь к тесту, но, подняв глаза снова, вижу фигуру, заслоняющую дверной проем.

Я вскрикиваю и роняю ложку, которая с грохотом падает на пол. Фигура делает шаг в свет. Это всего лишь лакей. Я выдыхаю с облегчением, но он тяжелыми шагами пересекает кухню и хватает меня в объятия так крепко, что у меня почти хрустят ребра.

Я открываю рот, чтобы закричать, но к моим губам прижимают пузырек. Жидкость стекает в горло — горькая и густая.

— Простите, мисс, — шепчет лакей.

Он подхватывает меня на руки, и, прежде чем я успеваю запротестовать, я теряю сознание.

Не знаю, сколько времени прошло, когда я прихожу в себя, судорожно хватая ртом воздух. Первое, что я чувствую — это боль от камней, впивающихся мне прямо в позвоночник. Второе — как же мне холодно.

Я дрожу в своей ночной сорочке.

Я открываю глаза и вижу чернильно-черное небо, тонкий серп луны и россыпь звезд.

Я на улице. Почему я на улице?

Слева от меня слышится судорожный вздох, всхлип, кто-то вскрикивает.

Я приподнимаюсь и вижу рядом Мэрион, Эмми, Фейт, Грир и Айви — они такие же ошеломленные, как и я, и тоже в ночных сорочках.

Среди деревьев слышатся шаги. Я сжимаю руку Айви, когда кто-то подходит к нам сзади.

Первый урок королевы Мор начался.





Глава четырнадцатая


Эмми первой вскакивает на ноги, а затем тянет за собой Мэрион.

— Эта стерва, — бросает Мэрион. Она крепко обхватывает себя руками, чтобы перестать дрожать.

— Тсс, — отвечает Грир, указывая на поляну, где королева восседает в высоком кресле, словно судья на теннисном матче. Она закутана в меха, чтобы спастись от пронизывающего ночного воздуха, а к ее лицу прижат изящный золотой театральный бинокль.

Вокруг нее стоят лакеи, держащие подносы с дымящимися напитками и укрывающие ее колени пледами.

— Где мы, черт возьми? И как мы здесь оказались? — спрашивает Эмми.

Олив мутно глядит по сторонам, опираясь на руки. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам, а странные пальцы без ногтей испачканы чем-то, похожим на муку.

— Снотворная настойка, кажется, — говорит она. — Лакей напал на меня на кухне и залил мне в горло что-то ужасное.

Это объясняет горький привкус во рту. От мысли, что кто-то склонялся над моей кроватью в темноте, чтобы вырубить меня, к горлу подступает тошнота.

Огни Кенсингтонского дворца мерцают вдали. Мы все еще на территории дворца, но вокруг — кромешная тьма. Перед нами — сплошная стена деревьев, чьи листья шелестят, как призраки.

Мы все вздрагиваем от звука ломающихся веток.

Появляется лакей с фонарем в одной руке и серебряным подносом с листком пергамента в другой. Он смотрит на нас, пугающе не двигаясь, пока Эмми не забирает у него бумагу.

Она осторожно разворачивает ее и читает:

— «Приз в центре. Удачи».

— Приз в… — начинает Грир, но ее прерывает странный гул.

Я вытягиваю руку вперед и нащупываю стену из мелких, восковых листьев. Оборачиваюсь — то же самое позади.

— Это лабиринт из живой изгороди, — догадывается Мэрион одновременно со мной.

Облегчение захлестывает меня. Мы уже проходили этот лабиринт днем. Я достаточно хорошо помню дорогу.

Мы больше не видим королеву, но я уверена, что она наблюдает за нами в бинокль.

Грир срывается с места и исчезает в глубине лабиринта; ее белая ночная сорочка развевается сзади, словно призрак.

Олив заливается слезами.

Видя ее отчаяние, я чувствую, как разгорается пламя моей ненависти к королеве.

— Все будет хорошо, — говорю я ей. — Пожалуйста, не плачь.

Я делаю шаг к ней, но тут земля снова содрогается, и из почвы поднимаются новые живые изгороди, растут все выше и выше, пока я полностью не оказываюсь отрезанной от остальных. Моя кровь стынет в жилах, когда я понимаю, что это будет совсем не похоже на дневную прогулку.

— Айви? — вскрикивает Олив.

— Олив? Эмми? Айви? — откликается Мэрион. Живая изгородь разделила нас всех.

— Кто здесь? — кричит Эмми.

Затем Олив начинает кричать.

И в этот момент я срываюсь с места.

Я резко разворачиваюсь. Передо мной развилка, живая изгородь высотой не меньше трех метров.

Я сворачиваю налево, еще одна развилка, снова налево.

Отчаянные крики Олив становятся тише.

Я смотрю на небо, пытаясь сориентироваться. Что было написано в записке лакея? «Приз в центре».

На этот раз я выбираю правую дорогу, отвлекаясь на грубую землю, впивающуюся в нежные подошвы моих босых ног, когда чье-то тело с размаху врезается в мое.

Как и сегодня днем, Грир застряла, кружась на месте в попытке повернуть налево. Я чувствую уколы совести из-за того, что смеюсь.

— Удачи, Грир! — бросаю я, выбираю левый путь и оставляю ее одну, ругающуюся от досады.

Я мчусь туда, где, как я надеюсь, находится центр лабиринта, когда из земли прямо передо мной вырастает стена изгороди, отбрасывая меня навзничь.

У меня перехватывает дыхание. Я поднимаюсь и обнаруживаю, что ночная сорочка порвана, а ладони разодраны в кровь.

Я медленно встаю на ноги, пошатываясь от пронзительной боли, пронзающей все тело. Казалось, чистый огонь течет вверх по позвоночнику и вниз по конечностям. Через мгновение все проходит, но я все еще дрожу от последствий.

Я двигаюсь дальше, на этот раз осторожнее. Краем глаза я замечаю белую вспышку и замираю, думая, что это одна из девушек, но оно несется прямо на меня.

Не девушка — гусь? Я едва не смеюсь, но тут он расправляет огромные крылья и хлопает ими, прижимая меня к острым краям изгороди.

Нет, не гусь — лебедь. Самый большой лебедь, которого я когда-либо видела. Он бросается на меня и кусает за лодыжку так сильно, что выступает кровь. Я вскрикиваю.

Он бросается снова, его острый клюв впивается в мягкую кожу под коленом. Я ругаюсь и пинаю его, но это делает его только злее.

Рядом со мной раздается металлический лязг, я смотрю вниз и вижу меч — настоящий меч с рукоятью, украшенной рубинами, словно выплюнутый лабиринтом.

Я подхватываю его с земли, а проклятый лебедь пользуется моментом, вцепляется в прядь моих волос и дергает так, что я падаю в грязь. Я брыкаюсь, но он продолжает тянуть, тогда я поднимаю меч и одним взмахом отсекаю существу голову.

Он умирает с гоготом, брызгами крови и вихрем белых перьев. Его тело рассыпается в прах, будто его никогда и не было, но кровь остается на моем лице.

Я тяжело дышу. С каждой минутой становится все темнее, словно луну кто-то приглушает.

Каждую минуту или две я слышу крики из других частей лабиринта. Мне кажется, я слышу и низкий смех, но это может быть лишь игрой воображения.

Я заворачиваю за угол и вижу перед собой сплошную стену. Разворачиваюсь, чтобы вернуться, но проход, по которому я пришла, затягивается, запирая меня в ловушку.

Может, полезть вверх, как Эмми сегодня днем?

Я рубаю мечом по стене, но не оставляю даже царапины. Я вскрикиваю от разочарования.

Вдруг на одной из стен появляются светящиеся письмена, словно невидимая рука пишет их прямо передо мной.

Я всегда бегу, но у меня нет ног; у меня есть ложе, но я не сплю.

Загадка? Где-то справа кто-то кричит. Звучит очень близко.

— Кто здесь? — кричу я.

Стены изгороди медленно сдвигаются, зажимая меня в тиски. Я пытаюсь выровнять дыхание. Паника мне сейчас не поможет. Как жаль, что я не слушала на уроках, а просто списывала ответы у Мэрион.

Я еще раз читаю загадку: «Я всегда бегу, но у меня нет ног; у меня есть ложе, но я не сплю».

— Река! — выкрикиваю я, и в изгороди передо мной открывается отверстие, едва достаточное, чтобы пролезть.

Стоило мне оказаться на той стороне, как проход тут же смыкается, и я снова упираюсь в тупик, зажатая в пространстве настолько тесном, что не могу даже развести руки.

Что разбивается, но никогда не падает; что падает, но никогда не разбивается?

Снова крики.

— Олив? — зову я. — Эмми?

Надо было остаться с Грир, а не бросать ее кружиться на месте.

Из-за изгороди доносится звук приближающихся шагов — мерных, настойчивых. Или это сердцебиение? Тиканье часов? Я закрываю уши и понимаю, что звук идет из моей собственной головы.

Тик, тик, тик.

Мне нужно сосредоточиться. Я зажмуриваюсь, пытаясь отогнать этот шум.

— День и ночь! — отвечаю я на загадку, и изгородь расступается, открывая очередную закрытую камеру.

Непрекращающийся стук в ушах разрывает меня изнутри, пульсируя в костях с такой силой, что, кажется, они вот-вот треснут.

Какие три числа, ни одно из которых не ноль, дают одинаковый результат при сложении и умножении?

Черт. Я всегда была ужасна в математике.

— Есть кто-нибудь? — зову я. Ответа нет.

Стены сдвигаются всё ближе.

— Помогите! — Тишина.

Если я не пошевелюсь, меня раздавит. Я делаю единственное, что приходит в голову — начинаю карабкаться вверх.

Живая изгородь покрыта бритвенно-острыми шипами, за них почти невозможно ухватиться. Мои ладони и ступни скользкие от крови; она капает на листья и в грязь под ногами.

Я уже на полпути, когда одна из лоз выбрасывается вперед и обвивается вокруг моей лодыжки, как петля лассо. Она дергает меня с такой силой, что я падаю на землю, отплевываясь и хрипя, пока пытаюсь подняться на ноги.

Загадка исчезла, а вместо нее появились слова: Расскажи мне секрет.

Я вспоминаю все свои тайны — их так много, что кажется, они готовы вырваться из меня в любую секунду. Перед глазами всплывает лицо Эммета — не то, что было в его спальне, а то, как он закусывал нижнюю губу на балу.

Я думаю о сестре и о том, как сильно я до сих пор злюсь на нее — болезненно и некрасиво.

Я думаю о королеве и о том, как я ненавижу ее.

Я думаю об отце Эммета и его заговоре.

Я смотрю на свою залитую кровью сорочку и произношу самые правдивые слова, какие только приходят на ум, слова, которые я не сказала бы никому.

— Мне страшно.

Изгородь открывается, и я срываюсь на бег по коридору. Прямо передо мной с шипением проскальзывает змея, я вонзаю меч ей в голову и стараюсь не вырвать от этого хруста.

Я оборачиваюсь и обнаруживаю очередной тупик. Живая изгородь позади меня смыкается, и я снова в ловушке.

Передо мной стоит стол, на котором расставлены семь стеклянных банок. Шесть из них подписаны нашими именами: Айви, Олив, Грир, Эмми, Мэрион, Фейт. Седьмая наполнена шариками из морского стекла.

В остальных банках уже лежат несколько шариков. Один в моей. Два в банке Фейт. Один у Мэрион.

Я не знаю, что это значит, но у меня возникает смутное подозрение, что именно я должна сделать. Я беру шарик из общей банки и вожу пальцами по гладкой стеклянной поверхности. Наугад бросаю его в банку Олив, и как только он касается дна, откуда-то из лабиринта доносится пронзительный, полный боли крик.

Моя кровь превращается в лед, и я вспоминаю ту ослепительную боль, которую испытала несколько минут назад, казалось бы, на пустом месте.

Преодолевая страх, я, подгоняемая любопытством, которому не в силах сопротивляться, беру еще один шарик и опускаю его в свою банку.

Боль охватывает меня настолько целиком, что я не могу удержаться на ногах. Она пронзает каждую конечность, словно меня одновременно колют в тысячу мест. Мои колени врезаются в землю, я сворачиваюсь калачиком, чувствуя себя умирающей звездой.

Затем, так же внезапно, как началось, всё прекращается, и я снова могу дышать.

Я в ужасе смотрю на банки, затем хватаю банку с шариками и разбиваю ее о землю. Они разлетаются во все стороны, я перешагиваю через них и через битое стекло и продолжаю путь.

Кровь — и моя, и лебедя — засохла большими липкими пятнами, и я дрожу под тонкой тканью своей разорванной ночной сорочки. Мои костяшки побелели от того, как сильно я сжимаю рукоять меча.

Затем, словно по волшебству, я заворачиваю за очередной угол и вижу идеально квадратный перекресток, а в центре — золотой кубок на зеркальном столике.

Я бросаюсь к нему, уже не столько желая победить, сколько отчаянно стремясь покончить с этим. Мои ступни, онемевшие давным-давно, скользят по влажной от весенней росы земле.

Краем глаза я замечаю белую вспышку. Эмми выбегает из-за изгороди напротив. Она быстрее меня, да и находится ближе.

Грир тоже там, но она вышла не с той стороны и теперь вынуждена совершить полный круг, чтобы оказаться лицом к кубку.

Я так сосредоточена на ней, что даже не замечаю Фейт, пока мы не сталкиваемся. Мы обе валимся на землю, запутавшись в собственных конечностях. Мы бьемся лбами, и у меня перед глазами начинают летать искры.

— Да! — торжествующе восклицает Эмми. Она хватает кубок с подставки, заглядывает внутрь, достает маленький свиток пергамента и в замешательстве читает: — «Ты победила».

— Что? — полустонет Фейт, лежа на земле рядом со мной.

— Там так и написано. «Ты победила».

— Будь ты проклята, Айви! — Фейт сильно толкает меня в плечо, скатываясь с меня.

— Это ты в меня врезалась! — кричу я в ответ.

Нашу перепалку прерывает глубокий гул. Мы все трое замираем: лабиринт начинает опускаться в землю, поглощаемый почвой, словно его здесь никогда и не было.

Там, где только что был лабиринт, теперь лишь большое поле с голой землей. Единственное доказательство того, что он существовал — это порезы и ссадины на наших телах.

Мэрион в нескольких ярдах от нас, но мне требуется минута, чтобы найти Олив. Она лежит неподвижным комочком, свернувшись в позе эмбриона на том самом месте, где мы все начинали.

— Олив, милая! — кричит Мэрион и бежит к ней. — Ты в порядке?

Олив не шевелится. Мы все бежим к ней.

Темные волосы Фейт спутались в узлы. Шелковый шарф, повязанный вокруг локонов Мэрион, порван, а в ее руке зажат выкидной нож с перламутровой рукоятью. Кровь из пореза на брови Грир стекает по щеке. Полы наших ночных сорочек по колено в грязи. Эмми сжимает в одной руке кухонный нож, а в другой — золотой кубок.

Словно по команде, оружие превращается в пыль, растворяясь в наших руках облаком пепла, точно так же, как тот лебедь.

На другом конце лужайки королева все еще восседает высоко в своем судейском кресле, прижав к лицу театральный бинокль, направленный прямо на нас.

Остальные девушки, кажется, забыли о ее присутствии, но я чувствую на себе ее взгляд. Я не могу с собой совладать. Я натягиваю на лицо широкую фальшивую улыбку и машу рукой.

Мэрион добирается до Олив первой и осторожно переворачивает ее на спину.

Глаза Олив крепко зажмурены, она тихо плачет.

Мэрион приходится разжимать ее руки, обхватившие живот, чтобы поднять ее на ноги.

— Милая, тсс, все хорошо, — успокаивает она. Олив требуется несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Она хлопает широко раскрытыми глазами и стирает слезы своими гладкими пальцами.

Она всхлипывает:

— Я ненавижу темноту.

— Теперь все позади, — утешает ее Мэрион, но в ее голосе звучит такая резкая нотка, что я задаюсь вопросом: верит ли она сама в то, что говорит? Нас впереди ждут еще двенадцать недель этого ада.

Мы все вздрагиваем от звука шагов в темноте. Королева Мор спустилась со своего кресла; она все еще закутана в меха, на голове тиара. Ни пятнышка грязи на ее туфлях — она безупречна, как всегда, а выражение лица подобно льду.

— Отличная работа, леди, — говорит она, приближаясь к нам. — Я обожаю игры.

Мы смотрим на нее, сбивчиво дыша.

— Поздравляю, леди Эмми. Вы выиграли приз: время с Брамом. Он весь ваш на ужин послезавтра вечером. Остальные увидят его завтра на регате «Гросвенор Кап». Экипажи в восемь утра. Приведите себя в порядок.

Она уходит, но оборачивается и добавляет, как будто вспомнив о чем-то неважном:

— И помните, давайте оставим наши маленькие игры между нами, хорошо?





Глава пятнадцатая


Мы ковыляем обратно к Каледонскому коттеджу: я и Мэрион поддерживаем Олив, которая пребывает в таком шоке, что едва может переставлять ноги. У Эмми подвернута лодыжка. Лицо Грир все еще в крови, а Фейт осторожно ощупывает ушиб на голове там, где мы столкнулись.

В коттедже темно и тихо, когда мы возвращаемся: ванны для нас не набраны, и никакой прислуги, готовой помочь нам привести себя в порядок.

На каждой из наших подушек лежит маленький свиток пергамента. Мы с Фейт разворачиваем свои одновременно. На моем написано черными чернилами число 3.

Фейт молча поворачивает свой листок ко мне, ее брови сдвинуты в недоумении. На ее бумаге — число 2.

Я иду за ней в коридор, где находим Мэрион, которая держит свой лист, украшенный цифрой 4.

— Есть идеи, что это значит? — спрашивает она.

Из своей комнаты выходят Грир и Эмми. На бумаге Грир стоит 5, а у Эмми — 1.

Последней в коридор выходит Олив, плотно закутанная в одеяло. Ее глаза все еще красные, лицо осунулось, но, по крайней мере, плач прекратился.

— У меня 6. Это значит, что я проиграла, да?

И в этот момент все встает на свои места. Нас проранжировали.

Вернувшись в свою комнату, я бросаю свою цифру 3 в камин, затем выбираюсь из испорченной ночной сорочки и отправляю ее следом.

Я просыпаюсь от чьего-то крика.

Мои глаза распахиваются, и я в испуге падаю с кровати, обнаружив Лотти, которая стоит прямо надо мной и визжит так, будто только что стала свидетельницей убийства.

— Простите, мисс! — восклицает она, ее лицо белее мела. — Вы вся в крови.

Я смотрю через комнату туда, где Фейт сонно выбирается из постели. Выглядит она не намного лучше, чем я себя чувствую. Кожа под ее глазами потемнела, появились круги, похожие на синяки, а ночная сорочка разодрана на коленях, где она упала.

— Я лунатик, — говорю я. — Должно быть, споткнулась. — Я с трудом встаю на ноги.

Лотти протягивает руку и вытаскивает белое перо из моих спутанных волос.

— В пруд с гусями?

— Похоже на то.

Она поворачивается к Фейт:

— Вы тоже лунатик?

— Спроси у королевы, — отрезает Фейт.

Внизу, в столовой, для нас на серебряных подносах разложен завтрак из глазированных булочек и овсянки.

— Мы должны рассказать ему, — заявляет Мэрион. Олив неуютно ерзает на стуле. Мы все понимаем, что под «ним» она подразумевает Брама.

Я согласна с Мэрион, но и так нахожусь в шатком положении. Я не могу позволить себе стать мишенью.

— Тогда сделай это сама, — бормочет под нос Грир, глядя на свой большой палец. Должно быть, она думает о том же, о чем и я. Какова будет цена?

Фейт смотрит на нее в упор.

— Хорошо. Я сделаю это.

— А чего мы ждем? Что он сделает? Пойдет против своей матери? — спрашивает Олив.

— Да, — бросает Фейт. — Именно это он нам и должен. Если он не может защитить нас, какой от него прок?

— А как же клятва, которую мы дали? — возражает Олив.

— К черту клятву, — отрезает Фейт. Мы заканчиваем завтрак в молчании, а затем расходимся по комнатам, чтобы готовиться к очередному дню борьбы за сердце принца.

Я вся в синяках, но хуже всего приходится моим рукам. Они окровавлены и ободраны — последствия того падения. Лотти бережно перебинтовывает их тонкими повязками, чтобы они не выделялись под моими белыми перчатками до локтя. Она облачает меня в спортивное платье в сине-белую полоску, а к моим кудрям прикалывает маленькую лодочную шляпку.

Все горничные отлично справились с маскировкой наших «боевых травм». Грир натянула стильную соломенную шляпку низко на лицо, прикрыв рану на лбу. Волосы Фейт заплетены так, чтобы скрыть шишку, полученную при нашем столкновении, а на подвернутую лодыжку Эмми наложен фиксатор, спрятанный под юбками. Олив выглядит хуже всех: ее глаза до сих пор красные от лопнувших сосудов — следствие той истерики.

На блестящих дворцовых каретах нас везут к гребному клубу на Темзе — великолепному эллингу прямо на берегу реки, недалеко от финишной черты регаты. Зеленая лужайка перед эллингом преобразилась: теперь там стоит огромный белый шатер, украшенный веселыми красно-синими гирляндами. Под тентом расставлены столы, заваленные шампанским, икрой и устрицами.

Виконтесса Болингброк выныривает из толпы, чтобы прочитать нам лекцию о благопристойности и спортивном духе.

Пока она монотонно бубнит, Эмми наклоняется к моему уху:

— Ей стоило бы просто сказать: «Помните, никакого веселья», — и сэкономить нам всем кучу времени.

Затем она прячется у меня за спиной и залпом осушает бокал шампанского, который, как мне показалось, появился у нее в руках из ниоткуда.

Нас изолируют от остальных гостей, приказывая сидеть на тенистой скамейке у самой воды и вежливо хлопать проплывающим лодкам.

Мы — такой же экспонат, как и эти лодки. Мы сидим с прямой спиной в своих корсетах и часами наблюдаем, как мимо проплывают юниоры, а затем университетские гребцы в форме. Нас окружают сплетники и газетные репортеры, которые строчат в своих маленьких блокнотах, изучая нас, словно зверей в зоопарке. От этого становится совсем скучно, и в конце концов мы с Олив начинаем играть в «камень, ножницы, бумага», чтобы хоть как-то убить время.

Королева не удостоила мероприятие своим присутствием, но она здесь повсюду: ее профиль на монетах, переходящих из рук в руки при ставках, статуя у самой воды, оттиск королевской печати на борту каждой лодки.

Наконец часы бьют два, и начинается главное событие. Атмосфера оживляется: гости обступают нас, а на противоположном берегу Темзы собираются горожане для своих собственных гуляний. Воздух густой от запахов табака, речной воды, угля и едва уловимого аромата жженого сахара. Слышится детский смех; дети, одетые в свои самые нарядные матроски, сидят на плечах у отцов.

Где-то вдалеке гремит выстрел, и вслед за ним с обоих берегов раздается далекое ликующее «Ура!» — это значит, что лодки пошли.

Мы все смотрим на Лондонский мост, залитый ярко-голубым небом, и тревожно ждем появления гребцов.

— Вот они! — проносится по толпе крик, когда лодки показываются в поле зрения. На каждом судне флаг своего цвета, и толпа восторженно поддерживает фаворитов: — Вперед, розовые! — или — Браво, желтые!

Но громче всего звучат возгласы в поддержку «синих» — их лодка явно лидирует, стремительно рассекая воды Темзы.

Лодка проходит мимо нас, почти достигнув финиша. Это восьмерка, и сразу за рулевым, на правом борту, работая так, будто от этого зависит его жизнь, сидит принц Эммет. Рядом с ним, на левом борту, выкладываясь не меньше, — принц Брам. В отличие от остальных членов экипажа, он не потеет и не задыхается, на его лице играет та самая широкая улыбка, будто он получает больше всех удовольствия от происходящего.

При виде него мы все вскакиваем со скамейки и начинаем аплодировать.

Толпа взрывается, когда команда «синих» пересекает финишную черту. Откуда-то сверху дождем сыплется конфетти, а оркестр начинает играть бодрую мелодию.

Принцы ступают на берег и убирают волосы со лба. Вместе они принимают серебряный кубок и поднимают его над головами в знак триумфальной победы.

Виконтесса Болингброк подталкивает нас к ним, и мы одна за другой делаем реверанс и поздравляем Брама с выигрышем.

Я выпрямляюсь после реверанса, когда порыв ветра с реки приносит что-то острое, что попадает мне прямо в глаз. Я моргаю, сдерживая слезы, и тянусь рукой, чтобы вытереть их, но вспоминаю, что не могу снять перчатки, не выдав вчерашних ран.

Парни из команды хлопают друг друга по спинам, а остальные девушки задерживаются, пытаясь выкроить хоть немного времени для общения с Брамом. Я пользуюсь хаосом и исчезаю в эллинге для хранения лодок, расположенном в нескольких ярдах от места, где вовсю идет празднование.

Я сдергиваю перчатки и яростно тру глаз. Успеха это не приносит, и тут шум позади заставляет меня вздрогнуть.

Из тени, из-за стопки лодок, нагроможденных до самого потолка, появляется Эммет.

— Ты меня напугал! — выдыхаю я.

— А я думал, ты хотела, чтобы я пошел за тобой. — Он весь блестит от пота, на нем сине-белый полосатый свитер. Он поднимает руку, чтобы убрать волосы со лба, и свитер задирается, открывая полоску его тренированного пресса.

— Нет, я пыталась вытащить из глаза ком грязи, не выставив себя на посмешище.

— Дай посмотрю. — Прежде чем я успеваю отпрянуть, он берет мое лицо в ладонь, и подушечки его пальцев мягко ложатся на мою челюсть. Чтобы лучше видеть, он наклоняет мою голову к лучам солнца, пробивающимся через пыльный стеклянный потолок.

— А, вот оно, — шепчет он. Другой рукой он тянется к моему лицу. — Перестань моргать.

— Трудно перестать, когда у меня в глазу рука.

— Я применю физическую силу, чтобы удержать тебя.

— Посмотрим, удастся ли тебе это, — парирую я.

— Ты только что видела, как я управляюсь с веслами. Я мастер вязать узлы.

— Я перегрызу их. У меня очень крепкие зубы.

Он проводит пальцем по нижнему веку.

— А, попалось, — победно шепчет он.

Держа перчатки в одной руке, я другой вытираю невольные слезы. И в ту же секунду осознаю свою ошибку. Глаза Эммета вспыхивают, и он хватает меня за запястье.

Раны еще совсем свежие, им не хватило времени, чтобы покрыться корочкой. На бинтах проступили красные пятна.

Я дергаю рукой, но Эммет крепко ее удерживает.

— Что с тобой случилось?

— Я споткнулась, — отвечаю я, отводя взгляд.

Я отступаю на несколько шагов, пока спиной не упираюсь в другую стопку лодок.

— Почему ты мне врешь? — спрашивает он.

Дверь эллинга со скрипом открывается. Эммет толкает меня за плечи, и я отступаю в узкое укрытие за стойкой с веслами.

— Кто здесь? — спрашивает он нарочито дружелюбным голосом.

— Только я, — отвечает мягкий женский голос.

Шаги Фейт Фэйрчайлд почти бесшумны, когда она идет по эллингу к нему — такая же изящная, как и все в ней.

— Тебе не следовало приходить, — шепчет Эммет.

— Я должна была тебя увидеть, — всхлипывает Фейт. — Почему ты не отвечаешь на мои письма? Я целую вечность прождала тебя у нашей статуи…

— Фейт… — прерывает ее Эммет.

— Ты не можешь продолжать меня игнорировать! Не после всего, что было. Это совсем не то, о чем ты говорил, — то, что было вчера вечером…

Раздается странный удушливый звук, Фейт начинает захлебываться. Я выглядываю из-за весел и вижу, как она стоит, сгорбившись, с покрасневшим лицом, будто внезапно не может дышать.

— Фейт? — Эммет пару раз хлопает ее по спине, пока она не делает глубокий вдох.

— Я пытаюсь сказать тебе, что… — Она снова задыхается, будто давясь чем-то, и снова делает судорожный вдох.

— С тобой все в порядке? — Эммет приседает и обеспокоенно вглядывается в ее лицо. — Давай я позову горничную, тебя отвезут домой.

— Эта проклятая ведьма, — шипит Фейт сквозь зубы.

Нам следовало догадаться, что это значит буквально: мы не сможем говорить о ее уроках.

— Что изменилось? Есть кто-то еще? — спрашивает Фейт. В ее голосе нет грусти. Только яростный гнев.

Эммет расправляет плечи. — Я решил, что это не должна быть ты. Мне жаль, если это разочаровывает. Не думаю, что ты подходишь ему. Все, чего я хочу — чтобы он был счастлив.

— Чушь! — она бьет его кулаком прямо в плечо. — Ты мне лгал.

— Я не лгал. Я передумал.

— Зачем ты так со мной? Я знаю, у нас были разногласия, но, по крайней мере, я думала, что ты меня уважаешь.

— Прости, — голос Эммета звучит напряженно.

— Я все расскажу ему, — рычит Фейт. — Я расскажу ему обо всем, что было между нами, обо всех способах, которыми ты собирался им манипулировать.

— Нет, не расскажешь.

— Почему?

— Потому что тогда он точно никогда не выберет тебя.

Фейт снова бьет его в плечо. Он принимает удар с достоинством. А затем она вылетает из эллинга.

Я высовываю голову из своего укрытия. Эммет проводит рукой по уставшему лицу и тяжело вздыхает:

— Прости, что тебе пришлось это видеть.

— Значит, это должна была быть Фейт… — я была глупа, что не сложила все кусочки пазла раньше. Эммет никогда бы не позволил выбору Королевы Мая стать случайностью. Желудок сводит от осознания. — Неудивительно, что она меня ненавидит.

— Прости меня.

— Еще бы тебе не извиняться. Ты должен был сказать мне.

Эммет смотрит на свои руки. Впервые я вижу, чтобы он выглядел по-настоящему неуверенным.

— Она балерина. Я думал, это даст ей преимущество на майском шесте. Мы знаем друг друга много лет.

— Значит, слухи о вас были ложью? Она не твоя любовница, а твоя пешка?

Он открывает рот, закрывает, снова открывает.

— Не совсем так.

Я проталкиваюсь мимо него, чувствуя отвращение.

— Ты готов был позволить брату взять твой «отработанный материал»?

Он догоняет меня в эллинге.

— Пожалуйста, дай мне все объяснить.

— Меня интересует только одно. Как много она знает? — если Фейт известно о плане Эммета свергнуть королеву, она легко может разрушить весь заговор. Меня могут казнить за подстрекательство к мятежу.

— Она не знает моей истинной цели. Я обещал лишь помочь ей выйти замуж за Брама. Я сказал ей выиграть титул Королевы Мая, но не объяснил зачем.

— О, идеально, — саркастично бросаю я.

Он закусывает нижнюю губу. Мне приходится отвернуться, чтобы не пялиться на него.

— Я помогу тебе победить. Это ничего не меняет. Он влюбится в тебя. Я знаю, что влюбится.

Сама мысль о том, что кто-то может влюбиться в меня, настолько нелепа, что меня начинает тошнить.

— Ты любил ее? — спрашиваю я.

— Айви… — он произносит мое имя так, словно пытается успокоить норовистую лошадь. Снаружи начинает играть арфист — знак того, что вторая часть вечеринки уже началась, а я слишком долго отсутствую.

Я поворачиваюсь к выходу, но Эммет снова перехватывает мое запястье — на этот раз его хватка нежнее, в ней чувствуется извинение.

— Встретимся в затонувшем саду сегодня в полночь, и я выложу тебе все карты.

У него хватает наглости выглядеть обиженным, когда я ухожу.

Я вышагиваю из эллинга, ярость во мне настолько горячая и ослепляющая, что я не замечаю Брама, пока не врезаюсь в него с размаху.

— Простите! — восклицаю я.

Он лишь посмеивается:

— Мы должны перестать встречаться таким образом, леди Айви.

Трофей регаты небрежно болтается у него в одной руке, а в другой — бутылка шампанского. Как и его брат, он одет в сине-белый полосатый свитер, его волосы взлохмачены ветром и брызгами воды. В отличие от остальных гребцов, он выглядит совсем не уставшим. Его серые глаза не щурятся от солнца. Осанка безупречна, во всем его облике чувствуется легкость.

Я паникую, боясь, что Эммет пойдет за мной следом и нас снова застукают. Брам, может, и добродушен, но я сомневаюсь, что он глуп.

— Вы покажете мне лодку? — спрашиваю я, не давая ему возможности ответить. Я уже лечу по пристани, увлекая его достаточно далеко от эллинга, чтобы Эммет мог выбраться незамеченным.

Дверь эллинга со скрипом приоткрывается, и Эммет выглядывает наружу. Я округляю глаза, пытаясь дать ему понять, чтобы он оставался на месте. Он кивает в знак понимания и закрывает дверь. Она снова предательски скрипит. Я в досаде стискиваю зубы.

Брам бросает взгляд назад. Мне нужно действовать быстро.

— Сколько человек помещается в эту штуку? — это первый вопрос, который приходит мне в голову.

— Э-э, девять. Восемь гребцов и один рулевой.

Отлично, теперь он думает, что я скучная. Или недалекая. Или, что еще хуже, и то, и другое.

Из-за его плеча я вижу, как виконтесса Болингброк осуждающе наблюдает за нами с лужайки.

Я отвлекаю Брама, указывая на маленькое пространство на корме лодки:

— Рулевой действительно помещается здесь?

— Джонни — самый маленький в нашей команде. Мы складываем его, как изящную салфетку, а он лает на нас приказами, как строгая гувернантка.

— Звучит пугающе.

— Так и есть.

Эммет выходит из эллинга в тот самый момент, когда порыв ветра распахивает дверь, и она с грохотом ударяется о косяк.

Глаза Брама сужаются, он начинает оборачиваться.

Я должна сделать что-то немедленно.

— Вот так? — я прыгаю в лодку.

Лодка начинает крениться, как только моя нога касается ее борта.

Брам кричит и бросается ко мне, но не успевает.

К тому времени, как я осознаю, что происходит, я уже оказываюсь с головой под водой.





Глава шестнадцатая


Я открываю рот и вдыхаю полный легкие воды Темзы. Ноги дергаются инстинктивно, но я не понимаю, где верх, а где низ, поэтому, возможно, плыву еще глубже. От этой мысли меня охватывает паника. Я кручу головой, но темнота настолько густая, что я лишь сильнее теряю ориентацию.

Мое тело рефлекторно сокращается в кашле, и я глотаю еще больше мутной жижи.

Вдруг луч света прорезает тьму. Сильные руки обхватывают меня за талию и вытаскивают на поверхность.

Брам отталкивается сильными ногами от лодки, и теперь я понимаю, что была зажата под ней.

Я моргаю, ослепленная внезапным светом. Мои легкие кричат от боли. Я перекатываюсь на бок и извергаю речную воду прямо на причал. Глаза щиплет от напряжения. Я делаю благодарные вдохи и пытаюсь замедлить бешеное биение сердца.

Брам стоит надо мной с озабоченным видом. Он промок до нитки. Его волосы прилипли ко лбу, а свитер облепил каждый мускул торса.

— Леди Айви, вы в порядке?

Я пытаюсь ответить, но могу лишь издать дрожащий хрип. Новая волна грязной воды выливается из моего рта. Я кашляю и кашляю, не в силах перевести дух. Брам несколько раз сильно бьет меня по спине, пока мои легкие не расширяются настолько, чтобы сделать судорожный вдох.

Музыка на лужайке смолкла, и десятки представителей лондонского высшего общества уставились на меня, застыв от шока. Остальные девушки и виконтесса Болингброк бегут к нам по пристани.

— Дайте ей пространства, — приказывает Брам, и их шаги тут же стихают.

Он наклоняется ближе, настолько, что я чувствую тепло его дыхания на ухе.

— Давайте уберем вас отсюда.

Я вытираю глаза, остро осознавая, насколько жалко, должно быть, выгляжу, и молча киваю в знак согласия.

Брам ставит меня на ноги, и Грир бросается ко мне, чтобы поддержать с другой стороны.

Мое платье прилипло ко всему телу, став невыносимо тяжелым от воды. Волосы, так искусно уложенные утром, теперь наполовину висят промокшими прядями на шее. Моя соломенная шляпка пропала — она печально покачивается где-то дальше по реке.

Я не хочу ничего больше, кроме как сорвать промокшие перчатки, но не могу рисковать, обнаружив свои бинты.

— Я помогу, — говорит Грир Брам через мою голову. — Знаете, мы с Айви лучшие подруги.

Я снова начинаю захлебываться, и Брам хлопает меня по спине.

— Тише, тише, давай, все выйдет.

Я смотрю сквозь завесу мокрых волос на Грир, на лице которой застыло самодовольное выражение. Она знает, как и я, что донос на нее выставит в плохом свете только меня. Мысль о том, чтобы броситься обратно в реку и уплыть до ближайшего графства, кажется заманчивой.

Брам и Грир вместе помогают мне сесть в карету, а виконтесса Болингброк семенит следом, наступая им на пятки.

— Думаю, будет лучше, если я буду сопровождать ее, — говорит Брам. Виконтесса поджимает губы, но понимает, что не может отказать принцу.

— Леди Грир тоже поедет для соблюдения приличий, — отвечает виконтесса.

Брам склоняет голову:

— Я настаиваю на этом.

Он вздыхает и откидывается на обитые тканью стены кареты.

— Спасибо, что дали мне повод сбежать оттуда. Если бы мне пришлось слушать еще хоть одного человека, рассуждающего о том, на ком из вас мне следует жениться, я бы, возможно, сам прыгнул в Темзу.

Грир встречается со мной взглядом. Мы обе потрясены его внезапной непринужденностью. Словно упал занавес, и перед нами предстал настоящий Брам. Он кажется моложе, плечи его расслаблены.

— Спасибо, что пришли мне на помощь, — говорю я.

Брам одаривает меня полуулыбкой, демонстрируя свою единственную ямочку на щеке.

— Поверьте мне, в любое время. И в любой водоем — в море, в озеро, или даже в особенно глубокую ванну.

Карета грохочет, проезжая еще несколько кварталов. Я дрожу в своем промокшем насквозь платье, но отчаянно пытаюсь это скрыть. Одежда Брама тоже мокрая, но его это, похоже, нисколько не беспокоит.

— И кто же, по их словам, в фаворитках? — спрашиваю я через мгновение.

Брам переводит взгляд с окна на меня:

— Прошу прощения?

— Кто, по их мнению, должен стать вашей избранницей? — я задаю этот вопрос с шутливой интонацией, но любопытство действительно сжигает меня изнутри.

— Я почти уверен, что каждый ратует за ту, на кого поставил деньги в клубах. У леди Мэрион Торн самые высокие шансы, но вы, Айви Бентон, принесете самый большой выигрыш.

— Это вежливый способ сказать, что все думают, будто я проиграю, — я смеюсь, и Брам смеется вместе со мной. Я удивлена тем, что мне нравится этот звук, нравится эта версия его — такая свободная от постоянного надзора «высшего света».

— Скажите, как вы познакомились? — спрашивает Брам нас обеих.

Мы с Грир переглядываемся.

— Айви разнесла мой торт на пятилетие, а потом ее сестра попыталась собрать его обратно голыми руками, — говорит Грир. — Она была… не очень успешна.

И даже со всем тем, что я чувствую по отношению к Грир, я не могу не улыбнуться этому воспоминанию: Лидия, Грир и я — все в розовом креме на полу. Грир тоже улыбается, и на этом ее «новом» лице это выглядит странно, но я все еще чувствую отголоски тех девочек, которыми мы были, и на одно мгновение я начинаю по ним скучать.

— У вас есть сестра? — спрашивает Брам.

— Есть, — отвечаю я. — Лидия из тех людей, кто буквально сияет. Даже в семь лет она умела приковывать к себе всеобщее внимание.

Грир согласно кивает, и ее энтузиазм кажется мне неожиданно искренним.

— Она была звездой любой вечеринки, на которую приходила. Айви была не такой грациозной и прямо в танце влетела в торт с французским масляным кремом, который наш повар готовил всю неделю. Я села на пол и зарыдала, пока Айви не подняла меня и не успокоила порцией фруктового льда. В защиту Айви скажу: она чувствовала себя ужасно — и чувствует до сих пор. Прошло больше десяти лет, а она каждый год является ко мне на порог с тортом.

Каждый год, кроме этого. Эту часть она не произносит.

Есть много вещей, о которых она молчит. Например, о том, как они с Лидией устали от моей одержимости феями, когда нам было по двенадцать. Лидия тогда отчитала меня, заявив, что пора перестать вести себя как ребенок, а Грир не сказала ни слова — она просто перестала приходить играть со мной. Все, что я помнила, — это как один день мы с сестрой и лучшей подругой делали платья для фей из цветочных лепестков, а на следующий я осталась одна. Они бросили меня в саду.

Это было настолько на нее не похоже, что большую часть года я думала, не подменили ли ее на «подменыша». Это объяснило бы, почему мы отдалились. Я записывала свои теории в блокнот, который украла из тайника мамы, как будто я была детективом.

В конце концов, я смирилась. Выбор был невелик: играть в одиночестве или с Лидией и Грир. Я выбрала второе.

— Вы сказали «была», — Брам хмурится, задавая вопрос.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Грир.

— Вы сказали, что Лидия была звездой каждой вечеринки.

Грир нервно бросает на меня взгляд.

— Она приболела в последние несколько месяцев, — быстро говорю я. — Ее нервы были истощены, она восстанавливала здоровье. Я надеюсь, что сезон станет для нее поводом вернуться в общество.

Брам тепло улыбается.

— Лидия. — Он произносит ее имя медленно, словно хочет запомнить. — Я был бы рад с ней познакомиться, хотя ценю предупреждение держать сестер Бентон подальше от тортов.

Когда мы подъезжаем к Каледонскому коттеджу, Брам отстраняет лакея и сам помогает мне выйти из кареты. Я неловко медлю, чувствуя его взгляд на себе. Мне бы хотелось попросить его снова исцелить мои руки, как в тот день, когда мы познакомились, но для этого потребовалось бы объяснение, откуда взялись раны, а я не могу этого сделать.

Он провожает меня до дверей, и я второй раз за день привожу бедную Лотти в ужас. Она густо краснеет, делая реверанс принцу, и устремляется со мной наверх.

— Что, ради всего святого, случилось?

— Я упала в реку.

— Неужели ты упала так, чтобы он прыгнул и поймал тебя? — Она вытягивает шею, пытаясь разглядеть Брама в окно, пока его карета отъезжает. — Пожалуй, это самый красивый мальчик из всех, что я видела.

— Все было совсем не так, — ворчу я.

Переодевшись в сухое, я встречаюсь с Грир внизу на поздний обед; мы обе пропустили оставшуюся часть регаты.

Я знаю, что она села в ту карету не ради меня, но все равно благодарю ее — просто чтобы нарушить тишину.

Она берет кусочек сахара из фарфоровой чаши изящными серебряными щипцами, и на ее лице проступает выражение, похожее на стыд. Но я не могу быть уверена. Я не знаю этого ее нового лица. Меня поражает мысль, что я не знала Грир уже очень долгое время.

— Помнишь, как мы прятались в гардеробе во время уроков танцев? — спрашивает она тихо.

Мы забирались за стопки тканей и шептались о выдуманной стране, где девочкам не нужно учиться шить, где мы могли бы исследовать ледники, вулканы и леса верхом на лошадях. Ее лошадь была белоснежной, и она говорила мне, что моя — поменьше, в коричневых пятнах, но в моих мыслях она всегда была золотой. У них были имена, но сейчас я их уже не помню.

Если нас находила ее гувернантка, нас ждал выговор. Если мать — нас били.

— Помню, — шепчу я в ответ.

Я помню всё. Я помню так много, что меня придавливает тяжестью этих воспоминаний. Если бы моя личность не была так ужасно соткана из всего, что я когда-либо любила и теряла, возможно, я могла бы быть той, кто идет по жизни легко. Мне всего восемнадцать, но я начинаю понимать, что имела в виду мама, когда говорила: «Воспоминания тяжелы. Они живут так долго».

Сейчас я думаю о том, как мать Грир тащила ее на помост и полоснула ножом по руке в день Парада Пакта.

Я смотрю на Грир и чувствую, как все это безобразное негодование и любовь переплетаются в узел, который мне никак не распутать.

Я ненавижу себя за то, как сильно я ее ненавижу. Почему со мной всегда так? Почему я могу ненавидеть людей, только если сначала полюбила их?

— Ты хочешь победить? — спрашиваю я ее.

— Он кажется добрым.

— Кажется, — соглашаюсь я. — Но хочешь ли ты победить?

Она закусывает нижнюю губу. Морщится, когда прикусывает слишком сильно, до крови.

— Я должна победить.

Это такой типичный ответ Грир.

— Можно сказать, что это верно для любой из нас.

Она печально качает головой:

— Если ты проиграешь, твоя мать хотя бы снова посмотрит тебе в глаза. Моя пообещала, что отречется от меня.

Зная мать Грир, я сомневаюсь, что это просто фигура речи.

Остаток обеда мы едим в тишине, присущей двум людям, которые больше не знают, как разговаривать друг с другом.

Я как раз собираюсь зачерпнуть десертной ложкой холодный пудинг из графина, когда она прочищает горло.

— Ты помнишь Джозефа? — спрашивает она.

Я роюсь в своих воспоминаниях. — Сына повара? Того, за которым мы бегали по саду, окруженному стенами?

У нее отрешенный взгляд, который я не могу разгадать. — Он был добрым.

— Полагаю, да. Ты все еще видишься с ним?

— Он работает в конюшнях теперь.

— Грир, — говорю я более настойчиво, и она несколько раз моргает, приходя в себя. — Грир, ты все еще видишься с ним? — Мы обе понимаем, что я спрашиваю о чем-то большем.

Она делает еще один глоток чая, и ее глаза становятся пустыми. — Конечно, нет.





Сбежать оказалось проще, чем я думала. Фейт начинает храпеть, как только ее голова касается подушки, а виконтесса Болингброк отправляется в постель ровно в десять вечера.

Свет звезд отражается в длинном прямоугольном пруду, тянущемся вдоль сада, и я дрожу, ожидая. Весна выдалась на редкость прохладной, и даже мой самый теплый плащ почти не спасает.

Я вздрагиваю от каждой длинной тени, от каждого шороха листьев в темноте, в ужасе ожидая, что вот-вот наткнусь на змею, лебедя с бритвенно-острыми зубами или саму королеву Мор.

Мои волосы распущены по плечам, а под плащом на мне только ночная сорочка. Фейт спит крепко, но я не хотела испытывать судьбу.

Хрустит ветка — кто-то приближается. — Эммет? — шепчу я.

Он выходит из-за кустов роз. — У Лотти сегодня выходной. Прости, что заставил тебя встретиться со мной так — я не хотел, чтобы ты заблудилась в туннелях одна.

Я следую за темным силуэтом его плеч через туннели оранжереи в его комнату.

Он пересекает комнату, снимает с кровати стеганое одеяло и закутывается в него. Недовольный Свин, который дремал в этом самом одеяле, перебирается к Эммету на колени.

— Почему здесь чертовски холодно? — спрашиваю я.

— Не мог рисковать, чтобы слуги нас не обнаружили. Я велел им не беспокоить меня сегодня вечером, так что камин никто не разжигал.

— Почему бы не разжечь его самому? — я опускаюсь на колени у очага и отодвигаю решетку.

Эммет медлит.

— О боже мой, — я смеюсь. — Ты не умеешь.

— Это не моя вина!

— Конечно, твоя. Иди сюда, — я маню его рукой.

Он со стоном сдается и опускается на колени рядом со мной.

В очаге аккуратно сложены дрова и лежит коробок спичек. Я указываю на них: — Дай мне три полена и вон те спички.

— Нет. Видишь ли, я уже пробовал. Поленья не загораются.

Я поворачиваюсь к нему, чтобы он прочувствовал всю силу моего закатывания глаз. — Тебе нужна растопка. Твои элитные наставники тебя совсем ничему не учили?

— Если тебе нужно разобрать древнеанглийский текст, я — тот самый парень, который тебе нужен.

Я вытаскиваю пучок пропитанных маслом тряпок из серебряной трутницы на каминной полке и раскладываю вокруг них поленья.

— Вот так. Сначала нужно поджечь что-то поменьше.

Он наклоняется ближе, и исходящее от него тепло вдруг становится ошеломляющим, несмотря на холод в комнате.

Чирк.

Тряпки быстро вспыхивают, озаряя его лицо оранжевым отблеском огня.

Он поворачивается ко мне.

— Все остальные дочери маркизов умеют разводить костры? — его голос звучит тише. Я знаю, о чем он спрашивает на самом деле.

Я смотрю обратно на очаг.

— Только те, чьим семьям пришлось сократить штат прислуги.

Поначалу это было не так заметно. Дворецкий подавал обед вместо лакеев. Потом горничная моей матери вышла замуж, и ее не заменили. Затем продали карету. Потом ушли служанки, и все начало по-настоящему разваливаться.

Мы с Лидией учились разводить огонь, гладить свои вещи и штопать носки, пока другие девушки учились вышивать кружева со своими гувернантками. Моя мать ясно дала понять: мы должны хранить положение дел в нашем доме в секрете. Я ненавидела врать. У меня никогда не было к этому склонности, поэтому я позволяла Лидии делать это за меня.

Я выпрямляю спину.

— Вернемся к делу. Ты и Фейт. Все карты. Я хочу, чтобы ты выложил их на стол прямо сейчас.

Он откидывается назад, опираясь на руки, и смотрит на огонь.

— С того момента, как я услышал, что в этот сезон королева планирует выдать Брама замуж, я понял, что не могу оставить это на волю случая. Я потратил большую часть года, пытаясь найти идеальную кандидатку. На самом деле, именно этим я и занимался в ту ночь, когда мы встретились. Я собирался встретиться с Кристин Камбер, но она совершенно не подходила.

Все, что произошло в ту ночь, нахлынуло на меня: то, как он наклонился, приблизив свое лицо к моему. Знаешь, ты на самом деле довольно милая.

Никто никогда не называл меня милой. Когда мне хотели сделать комплимент, говорили: «Ты похожа на Лидию».

Я не понимаю, почему мне вдруг хочется плакать. Вместо этого я хлопаю его по плечу.

— Это причина, по которой ты попросил разрешения наносить мне визиты? Твоя репутация распутника — лишь ловкий отвлекающий маневр, скрывающий твои гораздо более рискованные истинные мотивы?

— Да.

— Ты никогда на самом деле не интересовался мной.

— Напомню, ты меня отвергла. Мое эго так и не оправилось.

— Твое эго, кажется, в полном порядке.

Я отвожу взгляд от него обратно к огню, который теперь весело полыхает. Тепло проникает мне в кости.

— Я знал Фейт, — говорит он. — Мне нравилась Фейт. Отец Фейт сказал, что она должна выйти замуж в этом сезоне, хотя вся эта история — ее право рассказать. Она просила меня стать тем, кто на ней женится, но я отказался. После того, как я увернулся от хрустального кубка, который она запустила мне в голову, я согласился помочь ей выйти замуж за Брама.

— Почему ты не хотел жениться на ней?

Эммет тщательно подбирает слова:

— Потому что я не любил ее. Не так.

— И ты согласился помочь ей выйти замуж за своего брата вместо этого.

— Ты заставляешь это звучать так уродливо.

— А разве нет? Манипулировать своей бывшей возлюбленной и собственным братом?

Эммет кривится, подбрасывая в огонь еще одно полено, которое вспыхивает снопом искр.

— Я никогда не претендовал на роль святого. Именно поэтому королем должен стать Брам. Он во всем лучше меня.

— Значит, ты обещал помочь Фейт победить.

— Да.

— А теперь это должна быть я.

— Должна.

Ты можешь стать королевой.

— Хорошо. Тогда помогай мне.

Эммет кивает, теперь он полностью сосредоточен на деле.

— Брам обожает клубнику, да и вообще любые фрукты — говорит, что они совсем не похожи на то, что растет в Иномирье. Его любимый цвет — зеленый. Он души не чает в своей лошади Мэб и обожает любое соперничество. Думаю, его идеальная пара — та, кто будет бросать ему вызов.

— Ты говорил Фейт, какую сделку ей заключить?

Эммет качает головой:

— Даже у меня есть моральные границы. Я не мог просить ее об этом, особенно когда сам не верю в эту систему. Да и, в конце концов, чего бы она могла попросить? Она и так самая красивая девушка в Лондоне.

Он прав, но слышать это от него неприятно.

— Она заключила сделку? — спрашивает он.

— Не уверена. Она отказалась нам рассказывать.

Эммет усмехается:

— В духе Фейт.

— Еще один вопрос.

Эммет выжидательно смотрит на меня.

— Почему вы с Брамом так близки? Я думала, у тебя есть все причины ненавидеть его. Ты ведь ненавидишь его мать.

Эммет щурится, продолжая смотреть на огонь.

— Поначалу я его ненавидел. Я был сущим дьяволом, когда он только приехал. Нам было по четырнадцать. Я отказывался признавать его существование, даже когда он пытался заговорить со мной или звал на верховые прогулки, или на уроки. Сейчас я понимаю, как он был одинок тогда, как напуган, но в то время я видел в нем лишь продолжение его матери. Она души в нем не чаяла, и это лишь усиливало мою ненависть. А потом, примерно через месяц после его приезда, несколько сыновей дворян и я были на уроке стрельбы. Некоторые из парней постарше любили задирать меня, называли бастардом — ничего особо изобретательного. Я никогда не был бойцом, но за тот год подрос на три дюйма и решил, что, возможно, пора дать сдачи. В итоге у меня было три сломанных ребра и подбитый глаз. Они просто вбили меня в землю. Лакею пришлось нести меня — брыкающегося и кричащего — в мои покои, прежде чем я позволил им лишить меня сознания. Через несколько минут вошел Брам: одежда в клочья, колено в крови, под глазом такой же фонарь, как у меня. «Я достал тех, кого ты пропустил», — вот что он мне сказал. Мы были одного возраста, но тогда он был гораздо крупнее. Я все еще выглядел как тощий мальчишка, а Брам был почти мужчиной. Я спросил его, зачем он это сделал, а он ответил: «Я не позволю им называть моего брата бастардом». Я просто рассмеялся — даже несмотря на сломанные ребра. Не смог сдержаться. И с того дня мы стали неразлучны.

Я могу представить это так отчетливо. — Значит, он хороший человек? Настолько хороший, как ты говоришь?

— Он лучше, чем просто хороший. Он лучший.

— Мне нужно проводить с ним время, — говорю я. — Я никогда не выиграю, если мы не будем общаться.

— Тогда тебе нужно научиться флиртовать. Я не собираюсь оставлять будущее страны в руках той, кто считает головы креветок романтичными.

— Это несправедливо! Ты выложил их передо мной совершенно внезапно!

Эммет одаривает меня многозначительным взглядом. — Ладно, давай еще раз.

— Что?

— Флиртуй со мной.

— Фу.

— Это для практики, — он широко ухмыляется. — Представь, что я — Брам.

Я смотрю на свои ноги, медля. Я представляю Брама: его добрые глаза, идеальную линию челюсти, ту самую ямочку. От одних мыслей о нем я начинаю нервничать. — Эм… как прошел твой день?

Эммет приподнимает мой подбородок кончиком пальца. — Зрительный контакт помогает. Ты звучишь так, будто разговариваешь со своей бабушкой. Попробуй еще раз.

— Ты читал что-нибудь хорошее в последнее время?

— Ты устраиваешь ему допрос?

Я в отчаянии вскидываю руки. — Тогда покажи мне, как это делается!

Он наклоняется так, что наши глаза оказываются на одном уровне, и слегка склоняет голову. Его взгляд скользит вниз к моим губам, а затем возвращается к глазам. — Я никогда раньше не замечал твоих глаз. Они такие красивые.

В желудке происходит неприятный кульбит. — Спасибо. Я их сама вырастила.

Он закатывает глаза и с досадой фыркает. — Мы обречены.

— Я знаю, что ты лжешь, — говорю я. — Никто никогда не делает комплименты карим глазам.

— У людей просто нет вкуса. Попробуй еще раз.

— Я хочу узнать тебя получше.

Эммет делает жест руками, мол, «пойдет». — Коснись моего предплечья, когда говоришь это.

Я тянусь и провожу рукой по внутренней стороне его запястья. — Я хочу узнать тебя получше.

Он хватается за сердце. — О, Айви, я польщен.

— Заткнись.

— Людям нравится честность, — говорит он. — Она помогает им почувствовать близость к кому-то. Нет более быстрого способа сблизиться, чем поделиться секретом. Расскажи мне что-нибудь.

— Ты хочешь секрет? — это как в лабиринте, все повторяется.

Эммет кивает.

— Мне страшно. Ты сам это сказал. Будущее всей страны зависит от того, заставлю ли я его влюбиться в себя. Что, если я не справлюсь? Как я буду жить с собой, если обреку всех на вечные страдания от ее жестокости только потому, что я оказалась недостаточно обаятельной или красивой? — Есть часть, которую я не произношу: Эммет тоже меня пугает.

Эммет смотрит на меня минуту, по-настоящему слушая.



— Я не волнуюсь.

— По крайней мере, хоть кто-то из нас.

Он бросает взгляд на тикающие часы на каминной полке. — Нам пора возвращаться. Тебе нужно отдохнуть.

Дверь в коттедж не заперта, и я поднимаюсь по лестнице на цыпочках, стараясь не шуметь.

В темноте шевелится тень. Фейт сидит в постели, выпрямившись.

— Ты, маленькая змея, — шипит она. — Интересно, как отреагирует Брам, когда я скажу ему, что ты всю ночь где-то шлялась.

— Фейт, пожалуйста, — умоляю я. — Все совсем не так, как ты думаешь.

— Эммет тебя не спасет.

— Что ты от меня хочешь? — хриплю я.

— Я хочу вернуть Эммета.

— Он полностью твой. Дело совсем не в этом. — У меня нет сил с ней бороться. Ноги внезапно становятся ватными. Комната кренится.

— Тогда в чем же?

Было бы проще злиться на нее, если бы ее голос не звучал так сломленно.

— Я бы хотела сказать, — отвечаю я.

— Тогда нам больше не о чем говорить, — отрезает она.

Ее тон бросает меня в дрожь. Я забираюсь в кровать, не в силах перестать дрожать, и позволяю беспокойному сну увлечь меня в темноту.





Глава семнадцатая


Я просыпаюсь на рассвете от звука распахнувшейся с грохотом двери спальни. На пороге стоит виконтесса Болингброк в ночной сорочке и чепце, а рядом с ней — Фейт.

— Ее не было всю ночь, — заявляет Фейт, словно предлагая сжечь меня на костре. — Это было так ужасно непристойно. Я должна была сообщить вам как можно скорее.

Я открываю рот, чтобы возразить, но в горле словно полыхает огонь. Меня одновременно и знобит, и бросает в пот. Тело болит изнутри, будто что-то бесконечно ломает и ушибает меня. Я моргаю, прогоняя сон, но зрение остается затуманенным по краям.

Виконтесса Болингброк бросается ко мне и кладет прохладную ладонь на мой лоб.

— У нее жар, мисс Фэйрчайлд. Позовите доктора и горничную. Я не уверена, что за игру вы ведете, обвиняя свою явно больную соперницу в непристойности, но в следующий раз, когда вы солжете, мне, возможно, придется доложить Ее Величеству.

Фейт захлебывается возмущением, ее лицо вспыхивает от гнева, и она вылетает из комнаты.

Когда я снова прихожу в себя, Лотти промакивает мой лоб прохладной тканью.

— Тсс, мисс, вы в порядке, — успокаивает она меня, словно маленького ребенка, и я позволяю векам сомкнуться.

— Что случилось? — хриплю я. Свет льется из окон, и я подозреваю, что проспала очень долго.

— У вас высокая температура, дорогая. Просто расслабьтесь.

Больше всего болят руки. Они опухли и выглядят ужасно, костяшки слишком отекли, чтобы ими пошевелить.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, надо мной стоит Грир.

— Мне велели заставить тебя выпить, — говорит она и подносит к моим губам стакан с прохладной водой. Каждый глоток причиняет мучительную боль.

Темнота, холодная и бездонная, снова поглощает меня целиком.





Перевод выполнен





Эмми Ито


Мэрион и Фейт в саду, Грир дежурит у постели Айви, Олив на кухне, а мои волосы выглядят хуже, чем когда-либо.

Клянусь, моя горничная меня ненавидит. Сегодня вечером у меня ужин с принцем Брамом — награда за победу в этом проклятом лабиринте из живой изгороди. Ужин, наедине с ним, а я выгляжу как пудель.

Горничная прошлась плойкой по передним прядям, и теперь они болтаются перед глазами, как пружинки. Я раздраженно откидываю их, сворачиваю свой журнал мод и иду через весь коттедж, чтобы посмотреть, чем занимается Олив на кухне.

— У тебя мука в волосах, — говорю я.

Она стирает ее, оставляя белую полосу на лице.

Я указываю на тесто, поднимающееся у очага. — Ты собираешься похоронить нас под горой бриошей.

— Бедный Брам, тогда ему придется умирать в одиночестве.

Напоминание о его бессмертии всегда вызывает у меня тошноту, но я все равно смеюсь, потому что это же Олив, и она так широко улыбается, когда я смеюсь.

Я опираюсь локтями на стойку. — Честно, я выгляжу нелепо?

Олив выбивает остатки муки из мешка на разделочную доску, обдумывая ответ. — Ты выглядишь как очень нарядная собачка.

— Грубиянка!

— Я сказала «нарядная»! — она вытирает руки о фартук. — Иди сюда.

Она открывает кран, смачивает полотенце и проводит им по передним прядям, расправляя ужасные кудри. Затем перекалывает заколки. — Так гораздо лучше.

В дверь стучат, и мы вместе бежим открывать. Брам пришел один, на нем бордовый жилет, жабо с оборками, лицо такое же безупречное, как всегда. Он склоняет голову перед нами.

— Леди Ито, вы выглядите чудесно.

— Это я сделала ей прическу! — восклицает Олив, но я уже захлопнула дверь у нас за спиной.

Он ведет меня по тропинке вдоль пологого холма, огибающего дворец.

— Надеюсь, вы не против, что я устроил ужин в оранжерее сегодня вечером.

Меня пугает звук шагов позади, и я оборачиваюсь. За нами идет старушка в ужасно старомодном платье.

— Наша сопровождающая на этот вечер, — объясняет Брам. — Я приверженец приличий, но подумал, что вы будете рады избавиться от Болингброк хотя бы на один вечер. Графиня Трибли — двоюродная бабушка одного из моих школьных приятелей. Она очень веселая, чертовски хорошо играет в карты, но почти глухая, так что я решил, что она подойдет идеально.

Я смеюсь и машу старушке, она машет мне в ответ.

Оранжерея озарена тысячью маленьких свечей, чьи огоньки дрожат в темноте, отражаясь в стеклянных стенах.

Стол накрыт под одним из апельсиновых деревьев: канделябры, серебро, белоснежная скатерть. Я не любительница громких жестов, но, должна признать, это действительно прекрасно.

Графиня Трибли садится в кресло в углу и достает свое вязание.

Брам — внимательный слушатель. Он задает правильные вопросы. Сколько у меня братьев и сестер (четверо братьев, я как раз посередине). Каковы мои интересы (чтение, фортепиано, живопись). О чем я мечтаю в будущем (путешествия).

— Путешествия? — он выглядит удивленным. — В смысле, к морю?

— Через него, — отвечаю я слишком смело.

Я никогда не хотела замуж, не так, как другие девушки. Иронично, полагаю, что мои прабабушка и прадедушка рискнули всем, переплыв океан, чтобы приехать в эту страну, а я всю жизнь тоскую по тому, чтобы уехать отсюда. У меня бы никогда не получилось это сделать с мужем под боком и поместьем, которым нужно управлять.

Я не планировала быть женой. Я планировала быть художницей, пиратом или поэтом.

Вот что объединяет таких девушек, как Мэрион и я: нас воспитывали на историях о землях, которыми правят люди, а не королева фей. Мы знаем, насколько огромен остальной мир.

Мне следовало выбыть из конкурса Королевы Мая раньше, но, как обычно, гордость взяла верх. Я заметила отца в толпе и вспомнила лекции, которые он читал мне снова и снова в детстве: «Что бы ты ни делала, старайся изо всех сил». Мое нарочитое поражение разбило бы ему сердце, и он бы понял — я знаю, он бы точно понял.

Лицо Брама озаряется. — Я так мало видел человеческий мир. Мечтаю увидеть больше.

Я удивлена, услышав это, ведь его слова прямо противоречат строгой изоляционистской политике его матери.

Я рассказываю ему то, что мои бабушка и дедушка говорили о Киото: об извилистых улочках и влажном, жарком лете. Он пугающе красив, когда слушает меня, подперев рукой идеальный подбородок.

Когда я заканчиваю, он указывает на расшитую бисером сумочку, которую я положила на стол.

— Что там? — спрашивает он.

Я делаю вид, что оскорблена. — Довольно невежливо спрашивать леди о содержимом ее сумочки.

— Но вы не типичная леди. Это деньги на билет? Вы собираетесь покинуть меня так скоро? — шутит он.

Я беру сумочку и достаю потрепанную колоду карт Таро, которую моя гувернантка подарила мне на тринадцатилетие. Я боялась, что нам не о чем будет говорить, а карты — отличный повод для беседы. Это проще, чем рассказывать о себе.

— Погадаете мне? — просит он. — На моей родине есть оракулы, но они живут в основном на деревьях и в пещерах. Я предпочитаю вашу компанию.

Я передаю ему колоду, он тасует ее, а затем вытягивает карту. Дьявол с усмешкой смотрит на нас со стола. Брам цокает языком:

— О, мне не нравится его вид.

Мое сердце пропускает удар — нежность, которую я чувствую к Браму, застает меня врасплох.

— Это значит, что кто-то собирается тебя предать.

На его лице на миг промелькнула тревога, но он тут же сменил ее своей обычной доброй улыбкой:

— Только не ты.

Мне даже не нужно стараться — выпадет та же карта, что и последние несколько месяцев. Как бы я ни тасовала, всегда одно и то же. «Мир».

— Что это значит? — спрашивает он, когда я вытягиваю карту.

Это значит, что я собираюсь уйти.

— Что я могу получить всё, чего хочу, если только хватит смелости это взять.

Глядя на Брама в мерцании свечей, я с поразительным чувством понимаю: возможно, впервые в жизни у меня появилось что-то, ради чего хочется остаться.

Графиня Трибли дремлет в своем кресле, поэтому Брам провожает меня до коттеджа в одиночестве.

Он оставляет меня у входной двери, нежно поцеловав руку. Я внезапно понимаю, что имеют в виду люди, когда говорят о «бабочках в животе». В моем желудке их целый рой.

— Это было удовольствие, леди Ито.

— Для меня тоже, — отвечаю я и с удивлением осознаю, что говорю это искренне.

Он оборачивается как раз вовремя, чтобы не заметить мелькнувшее движение у боковой двери, но я вижу: его брат тайком выбирается из коттеджа и растворяется в ночи.





Глава восемнадцатая


У меня остались смутные воспоминания о том, как Мэрион читала у моей постели при свечах. Затем — как Грир заново перевязывала мне руки. «Вот что бывает, когда прыгаешь в Темзу с открытыми ранами», — отчитывает она, но голос её звучит мягко, а на лице читается беспокойство.

Заплатит ли Корона моей семье, если я умру вот так, или я стану просто еще одной девушкой Бентон, принесенной в жертву светским сплетням? Пожалуй, есть что-то комичное в том, чтобы попытаться устроить переворот против королевы и умереть от инфекции.

Начинаются сны — места, где цвета искажаются самым невероятным образом. Я на коронации, на моей голове корона. Я на чаепитии, а стены плавятся, словно шоколад, оставленный на солнце. Я скачу верхом на лошади по земле, которая совсем не похожа на эту.

Сильная, мозолистая рука касается моего лба, успокаивая, будто она может просто взять и смахнуть жар.

Каштановые волосы. Пронзительные глаза.

Этот сон кажется самым реальным.

Когда я снова открываю глаза, на посту сидит Олив. Она вскрикивает, сидя на стуле рядом с кроватью, и роняет книгу на пол.

— Ты проснулась! — восклицает она.

Я в сознании гораздо больше, чем за все последние дни, хотя все еще слишком слаба, чтобы поднять голову.

— Мы были уверены, что ты умрешь! — продолжает она, и я задаюсь вопросом, бывала ли у Олив хоть одна мысль, которую она не озвучила бы немедленно.

В дверях появляется Эмми, небрежно прислонившись к косяку.

— Не говори так. — Она поворачивается и кричит вниз по лестнице: — Айви проснулась!

Слышится топот ног, а затем в комнату вваливается куча девушек. Они в шелковых платьях, с бриллиантами в волосах, разодетые для бала. Грир роняет свой веер из перьев альбатроса, бросаясь ко мне: — Я думала, ты умерла.

— Прошу прощения, что разочаровала, — хриплю я. Остальные девушки смеются, но по прекрасному лицу Грир пробегает что-то хрупкое и скорбное.

Лотти протискивается сквозь толпу, собравшуюся в дверях.

— Дайте ей пространства! — командует она, откидывая прилипшие ко лбу волосы и подкладывая мне подушки. Мои кости чувствуют себя столетними, но жар отступил. Я пробую пошевелить суставами пальцев — они отекли меньше. Худшее позади.

— Сколько я была без сознания? — спрашиваю я.

— Три дня, — щебечет Олив.

Я пропустила концерт струнного квартета в среду, а теперь пропускаю бал у Харроуфилдов. Полагаю, в мое отсутствие не было больше испытаний, раз никто не щеголяет видимыми ранами, но я потратила впустую столько драгоценного времени с Брамом.

Лотти убегает за бульоном на ужин, и каждая девушка желает мне всего хорошего, прежде чем уйти к каретам.

Проходит еще день, прежде чем я встаю с постели и мне разрешают вернуться к занятиям вместе с остальными. Все, кроме Фейт, носятся со мной, даже Грир, которая, кажется, стала мягче.

Я вспоминаю, что сказала Олив в первый день в Каледонском коттедже: «Я надеялась, что мы все подружимся». Я никогда не разделяла её надежд, но, возможно, именно пережитая близость к смерти была всем, что для этого требовалось. Фейт больше не вспоминала о моей ночной вылазке.

На следующий день я наконец чувствую в себе достаточно сил, чтобы встать с постели, и мне не терпится выйти на свежий воздух. Лотти помогает мне одеться для первой полноценной прогулки после болезни — мы собираемся пройтись по парку, — когда незаметно вкладывает мне в руку записку. Она продолжает застегивать пуговицы на моем платье, будто ничего не произошло, а я прячу квадратик пергамента в ладони. Я не могу прочитать его сейчас, под присмотром Фейт.

Большая зеленая лужайка на территории дворца открыта для публики, и сегодняшняя прогулка кажется выставкой. Люди шепчутся за веерами, когда мы проходим мимо, вынося суждения о нашей красоте, нашем обаянии и о том, кто из нас станет лучшей принцессой.

В одной руке у меня кружевной зонтик, другая пропущена через локоть Олив. Олив — идеальная спутница для таких выходов, так как она никогда не перестает говорить, и мне не нужно произносить ни слова.

— С круассанами главное — сложить тесто слоями… — Она уже целую вечность рассуждает о ламинировании теста и технике начинки.

Я перестаю слушать Олив и оглядываю сады, ярко-зеленые после влажной английской зимы. На пологом холме виднеется полянка фиолетовых крокусов, а за ней — сплетение кустов роз.

Сегодня дует легкий ветерок, но шаль, завязанная узлом на груди, не дает мне задрожать. Мой капор болтается за спиной — не совсем по этикету, но солнце на коже после стольких дней в четырех стенах кажется раем.

Фейт и Мэрион идут впереди, взявшись под руки, Эмми и Грир — по пятам за нами.

Наша группа замирает, когда из-за поворота дорожки появляются две лошади. Всадники переходят на шаг и снимают цилиндры, приближаясь.

— Леди Айви, вы на ногах! — Брам спрыгивает с лошади, на его лице широкая улыбка. Эммет остается в седле, глядя на меня с выражением, которое я не могу разгадать.

Слышится шелест юбок — остальные девушки окружают нас, перебивая друг друга в попытках привлечь внимание Брама. Грир спрашивает, нравится ли ему ее новая шляпка. Олив интересуется, получил ли он корзинку булочек, которую она прислала. Фейт артистично спотыкается о мысок собственной туфли и оказывается прямо в объятиях Брама.

Он быстро ставит ее на ноги, ухмыляясь. Эмми делает шаг вперед, опережая ее: — А меня всегда хвалили за мою грацию.

Сидя высоко в седле, Эммет кивает подбородком в мою сторону. Сделай что-нибудь, — беззвучно произносит он. Остальные девушки слишком увлечены Брамом, чтобы заметить.

Что? — беззвучно отвечаю я.

Эммет поднимает руку в перчатке ко лбу и имитирует обморок.

Звучит унизительно. Нет.

Эммет громко прочищает горло. — О, леди Айви, вы выглядите довольно бледной.

— Я чувствую себя вполне хорошо, благодарю за беспокойство, Ваше Высочество.

— Нет, нет. Брат, разве она не выглядит больной? Тебе лучше отвести ее внутрь. — Если бы Эммет не был так высоко, я бы пнула его по голени.

Брам с беспокойством смотрит на меня. — Да, вы ведь были так сильно больны.

Я подавляю раздражение на Эмметта и напоминаю себе, что у меня есть роль. Я должна заставить Брама полюбить меня. Эммет прав, даже если он ужасно меня раздражает.

— Я попрошу остальных девушек проводить меня до коттеджа, — говорю я слабо. — Не могла бы я позволить себе испортить вам приятный день. — Я промакиваю лоб платочком и хлопаю ресницами, стараясь выглядеть максимально убедительно.

— Вы ничего не портите. Я настаиваю на том, чтобы лично проводить вас в целости и сохранности. — Он так же благороден, как я и ожидала.

Я ловлю взгляд Эммета как раз перед тем, как повернуть на тропинку.

— У вас прекрасная лошадь, — говорю я Браму, вспоминая совет Эммета.

Эммет пускает коня в галоп, скрываясь в облаке пыли.

Глаза Брама сужаются в улыбке.

— Ее зовут Мэб, и обещаю, она куда более вежлива, чем мой брат.

— У вас есть другие? — спрашиваю я.

— Несколько, хотя ни одну я не люблю так сильно, как ее.

— Мне уже лучше, теперь, когда я не под прямыми солнечными лучами. Может быть, мы могли бы сделать крюк к конюшням? Я бы хотела на них взглянуть.

Брам на мгновение задумывается.

— Вы уверены, что чувствуете себя достаточно хорошо?

— Более чем уверена.

Мы срезаем путь через лужайку к конюшням на другой стороне дворца, скрытым в тени деревьев и вдалеке от бдительных глаз виконтессы и остальных девушек. Это неприлично, но вряд ли кто-то нас увидит.

По пути я вспоминаю еще кое-что из того, что говорил Эммет: о том, что Браму нравятся здешние фрукты, ведь они отличаются от тех, что растут в Иномирье.

Я достаю зеленое яблоко и перочинный ножик из навесного кармана, висящего на бедре моего прогулочного платья.

Всегда считала умение нарезать фрукты ломтиками на ходу одним из самых глупых уроков этикета, которые нам преподавали, но мне нравилось, что это дает повод носить с собой нож, и сейчас это определенно пригодилось.

Я протыкаю кожицу и вырезаю аккуратную дольку. — Хотите? — я предлагаю ее Браму на кончике ножа.

Он ухмыляется и берет ее.

— Знаете, — говорит он, продолжая жевать, — в Иномирье совсем другие фрукты.

Я готова рассмеяться. Эммет явно хорошо знает своего брата.

— Правда? — спрашиваю я.

— О да. Что-то вроде граната, но размером с обеденную тарелку, с зернами сладкими, как сахар, и ягоды чернее ночи, которые на вкус как дым и соль.

Я жалею, что у меня нет блокнота. Не терпится написать Этель обо всем этом.

— Что вам нравится больше: еда здесь или там… — я едва не произношу «дома», но не знаю, считает ли Брам Иномирье своим домом до сих пор. Это тревожная мысль: мир, который так близко к нашему, но в то же время недосягаем. Может быть, поэтому я была так одержима идеей о нем в детстве?

Брам, должно быть, понимает, что я имею в виду, потому что берет паузу, чтобы подумать, а затем отвечает:

— Еда здесь, но напитки там. Шипучие кордиалы со вкусом лимона и роз, вино, настоянное на цветах, что распускаются по ночам… — в его глазах появляется отрешенный взгляд, пока он представляет место, которое я не могу увидеть.

— Должно быть, вы скучаете.

Я думаю о своем собственном «золотом» детстве и о том, как больно осознавать, что я никогда не смогу туда вернуться.

Он задумывается на мгновение, и наши сапоги похрустывают по гравийной дорожке. Я пользуюсь случаем, чтобы взглянуть на него — его голову обрамляет ореол зеленых листьев. На его четкой линии челюсти я замечаю веснушку, которую раньше не видела. Он настолько красив, что смотреть на него прямо больно, словно пытаешься разглядеть солнце. Интересно, привыкну ли я когда-нибудь, если выйду за него, или всю жизнь буду чувствовать себя так, будто меня ослепило его сияние.

Он проводит рукой по своим волнистым волосам, в которых играют выгоревшие на солнце золотистые пряди.

Каштановые волосы. Сильная рука на моем лбу, прогоняющая жар.

Конюхи разбегаются, когда мы входим в залитый солнцем амбар. Мы медленно идем вдоль стойл, поглаживая бархатные носы лошадей.

— Я хочу поблагодарить вас за то, что навещали меня, пока я болела.

Он хмурится от недоумения. — Но я уезжал.

— О, должно быть, мне это приснилось. — Как унизительно.

Он останавливается и указывает на стопку тюков сена. Он расстилает свое пальто, чтобы я могла сесть, и я опускаюсь рядом с ним.

Между его бровей залегает глубокая складка, и он задумчиво крутит толстое золотое кольцо на мизинце. — На самом деле я хотел извиниться за это. Я прислал цветы, но вы заслуживаете большего. Мне жаль, что я не смог помочь.

— Вы имеете в виду — исцелить меня, как в день Парада Пакта?

Он морщится.



— Нет. Хотя я бы сделал это, если бы мог. Моя магия не так развита, как у матери — скорее, просто фокусы для развлечения. Я могу справиться с мелкими порезами и ушибами, но не более того.

В голове всплывает лицо Эммета. Я протягиваю руку и слегка касаюсь рукава рубашки Брама.

— Я хочу узнать вас получше.

Его губы растягиваются в полуулыбке.



— Вот как?

Я киваю.



— Расскажите мне больше о магии. — Эммет говорил, что люди ценят искренность. Я всю жизнь жаждала узнать хоть что-то о феях. Если бы только десятилетняя Айви могла видеть меня сейчас.

— Никто никогда не спрашивает меня об этом, — он улыбается. — Мелкая магия, та, на которую я способен, — врожденная.

Вдоль стены сарая растет полянка одуванчиков. Брам взмахивает рукой, и они расцветают розовыми тюльпанами. Я ахаю.

Брам лишь смеется:

— На самом деле, это не так уж и полезно. — Как только он произносит это, тюльпаны рассыпаются в пепел.

Он сжимает кулак, а затем разжимает его, обнаруживая блестящую золотую монету. Он протягивает ее мне, и я с удивлением замечаю, что она ледяная.

— Подождите, — тихо говорит он. И монета тает в маленькую лужицу воды прямо у меня на ладони.

Я смеюсь от изумления.

— Великая магия, та, которой владеет моя мать, — это результат многолетних занятий в дворцовых школах. У меня никогда не хватало на это терпения, да и я оказался здесь совсем маленьким. Меня некому было учить, кроме нее, а у нее нет ни времени, ни желания.

У меня перехватывает дыхание от упоминания Иномирья. На кончике языка вертится миллион других вопросов. Как оно выглядит? Чем там пахнет? Идет ли там дождь постоянно, как здесь? Все ли там так же красивы, как вы? Как работает магия?

— У меня есть признание, — говорю я.

Он приподнимает брови: — Вот как?

Мое лицо заливает краска, и я внезапно жалею, что начала этот разговор, но отступать уже поздно.

— Я полжизни была просто одержима феями. Собирала любую информацию, до которой могла дотянуться, рисовала картинки Иномирья, заставляла сестру и Грир играть со мной в «фей». — Я не говорю, что так и не переросла это. — У нас была книга, которую читала нам старая кухарка: «Феи Британских островов». Я, должно быть, обводила иллюстрации в ней не меньше ста раз.

Я зажимаю рот рукой. Мне не стоило признаваться сыну королевы в том, что у меня была запрещенная литература о феях.

— Простите! — восклицаю я. — Книгу сожгли в ту же минуту, как мать поняла, что это за чтиво.

Брам внимательно изучает мое лицо.

— Я не проболтаюсь. На самом деле, я даже немного рад. Никто никогда не говорит со мной об этом. Словно их пугает сама мысль о том, что я — другой.

— Мне нравится, что вы другой, — я говорю это искренне. — И никогда не сомневайтесь в том, что я всегда буду хотеть услышать больше.

Он поджимает губы.

— О доме бывает сложно говорить. У моих родителей все закончилось не лучшим образом. Я чувствовал себя зажатым между двух огней.

— Поэтому вы решили приехать сюда?

Он пожимает плечами.

— У меня особо не было выбора. Когда-то мои мать и отец правили вместе как король и королева Иномирья, но у них были разногласия по ряду вопросов, особенно в том, как следует обращаться с людьми. Моя мать, как и многие при ее дворе, любила использовать людей в качестве игрушек, а у моего отца было мягкое сердце, и он не мог на это смотреть. Когда вскоре после моего рождения мать попыталась свергнуть его в ходе переворота, у него не осталось иного выбора, кроме как навсегда закрыть дверь между нашими мирами.

— Так вот почему она оказалась на поле боя в тот день? — поражаюсь я. — И как отцу удалось победить ее?

Он выглядит таким печальным, что я жалею о своем вопросе.

— Железо.

Это слово мне лишь смутно знакомо. Должно быть, я читала о нем в книге миссис Осборн.

— Я не знаю, что это такое.

Брам пожимает плечами. — Полагаю, вы и не должны знать. Это природный элемент, металл, который можно расплавить, чтобы сделать оружие, инструменты, цепи. Она приказала вымарать любое упоминание о нем из истории.

— И ваш отец использовал его против нее?

— Он боялся ее. И у него были на то веские причины.

— Значит, она пришла сюда вместо этого.

Брам кивает. — Она не могла вернуться домой, но ей всё еще нужно было быть королевой хоть чего-нибудь.

— Если дверь была заперта, как вы попали внутрь?

Брам торжественно смотрит на землю. — Мой отец, может, и был мягкосердечным, но он все же оставался королем. Чем ближе я подходил к совершеннолетию, тем большую угрозу для него представлял. Двор в Иномирье жесток и полон соперничества. Все живут вечно, поэтому единственный способ взойти на трон — это убить его предыдущего владельца. Отец боялся, что я всё еще предан матери, или, может, просто был слишком амбициозен, и начал параноидально думать, будто я пытаюсь его убить. Заклинания, которые он наложил на дверь, позволяли проходить через нее только нашей крови. Он вышвырнул меня посреди ночи и навсегда запер ее за моей спиной.

Скорбь пронзает меня насквозь: скорбь по Браму, изгнанному из родного края, из-за предательства отца, и скорбь по себе из-за этого последнего удара по моей теории, что Лидия могла попасть в другой мир. Она была права, я веду себя по-детски. Лидия — не героиня сказки, она просто обычная девушка.

Но Брам показал мне, что магия существует, пусть даже в мелочах.

— Мне так жаль, Брам.

Он протягивает руку и стирает слезу с моей щеки. Я даже не осознала, что плачу. Капля оказывается на кончике его пальца, и он превращает ее в снежинку, прежде чем та снова тает, становясь крошечной бусинкой влаги.

— Всё в порядке, — говорит он. — Я здесь, разве нет?

— Это так глупо. Когда моя сестра пропала, я думала, что, может быть, она… там.

Брам смотрит на меня не с жалостью, а с разделенной печалью. — Мне очень жаль, Айви.

Он нервно теребит кольцо на мизинце правой руки. У него на каждом из десяти пальцев золотой ободок, но этот — самый изящный, с крошечной жемчужиной.

Я указываю на кольца. — Они что-то значат?

Брам пожимает плечами. — Знаки из дома.

Он снимает жемчужное кольцо и надевает мне на указательный палец.

— Вам не обязательно это делать.

— Я хочу.

— Почему?

— Когда я буду смотреть через бальные залы и видеть его на вашем пальце, мне будет казаться, что я касаюсь вас, даже когда я далеко.

Я краснею, и он протягивает руку, приподнимая мой подбородок, чтобы я посмотрела на него. — Я тоже хочу узнать вас, Айви Бентон.

Я внезапно пугаюсь, что он собирается меня поцеловать, и я сама хочу его поцеловать — абстрактно, — но чувствую, что еще не готова. Я достаю из кармана яблоко и нож, просто чтобы занять руки. Брам пристально наблюдает, как я вырезаю еще одну дольку. Я снова предлагаю ее ему на кончике ножа.

Его глаза впиваются в мои, когда он наклоняется, словно для поцелуя, а затем охватывает дольку своими полными губами и съедает ее прямо с лезвия.

Я дрожаще выдыхаю, но он лишь ухмыляется, продолжая жевать.

Я убираю яблоко и нож обратно в карман, но мои костяшки задевают сложенную записку, которую Лотти передала мне сегодня днем.

Позже, в уединении своей комнаты, я разворачиваю ее. Незнакомым, мальчишеским почерком на ней выведено: Я верю в тебя. Э.Д.В. А под этим — крошечный набросок креветки с сердечком прямо посреди головы.





Мэрион Торн


Фейт Фэйрчайлд однажды действительно станет причиной моей смерти.

— Псс, Мэрион, — шепчет она во время нашей прогулки по территории дворца. Прежде чем я успеваю возразить, она берет меня под руку и затаскивает в оранжерею, к стеклянным стенам. Этот маленький спектакль Айви Бентон с принцем Брамом, возможно, был невыносим, но, по крайней мере, он на время избавил нас от присмотра виконтессы Болингброк.

Фейт тяжело дышит, ее щеки раскраснелись от усилий. Ее каштановые волосы заплетены в корону вокруг головы, но сегодня влажно, и маленькие прядки вьются вокруг ушей.

Она проводит языком по своей полной нижней губе, и —

— Мэрион, — говорит она резче, и я моргаю, возвращаясь в реальность. Возьми себя в руки.

— Я хотела поговорить с тобой о кое-чем, — продолжает она.

О чем угодно, — чуть было не говорю я, но это было бы глупо, поэтому я просто киваю.

— Ты не возражаешь, если я поменяюсь комнатами с Олив?

Я пару раз моргаю. — Поменяешься комнатами?

— Да, чтобы мы с тобой могли жить вместе. — Фейт выдыхает. — Я с трудом могу смотреть на Айви. Я знаю, что она тайком встречается с Эмметом, а после той выходки с Брамом мне хочется придушить ее во сне. Это действительно ради безопасности каждого. Думаю, Олив не будет против переехать через коридор, и тогда я займу ее место рядом с тобой.

Я смеюсь над ее шуткой, но смех получается пустым. Конечно же, дело в Эммете. Я должна была это предвидеть. Как же я была глупа, предполагая что-то иное.

Фейт призналась мне в своей истории с Эмметом во вторую ночь в коттедже. Я была снаружи, наблюдала за закатом в розовом саду, когда она вышла, топая ногами, и пробормотала что-то о том, как ей не хватает воздуха.

Я украла из кухни два бокала и пыльную бутылку чего-то крепкого, после чего присела рядом с ней на старую каменную скамью, поросшую мхом.

— Похоже, тебе нужно выговориться, — сказала я. И она выговорилась. Я не лгала, но и не собиралась упускать шанс стать к ней ближе. С того самого момента, как я впервые увидела ее профиль утром в день Парада Пакта, я была… очарована. Да, это подходящее слово. Давайте остановимся на «очарована». Она казалась мне такой знакомой, словно к моему сердцу была привязана ниточка, и каждый раз, когда я видела ее лицо, невидимая сила дергала за нее.

— Я думала, что смогу полюбить его, — объяснила она тогда в саду. — Сейчас это кажется глупым.

— Не думаю, что любовь когда-либо бывает глупой, — ответила я.

— Поэтому ты здесь? — спросила она. — Потому что думаешь, что сможешь полюбить Брама?

— О нет, — ответила я честно. Было как раз наоборот, хотя тогда я ей этого не сказала.

— А поэтому ли ты здесь? — спросила я ее в ответ. — Ради мести?

Она вздохнула, словно груз всего мира давил на ее узкие плечи, и покачала головой:

— Нет, Эммет не любит меня в таком смысле. Я не смогла бы добиться от него такой реакции, даже если бы попыталась.

— Могла бы меня обмануть.

— То, что было у нас с Эмметом… это сложно объяснить. Мы были нужны друг другу.

Это я понимала, по крайней мере, отчасти.

— Если ты здесь не ради Эммета, тогда зачем?

Фейт снова закусила губу, и я испугалась, что она пустит кровь, и мне придется совершить нечто рыцарское — например, достать чистый платочек и промокнуть рану.

— Мой отец сказал, что я должна участвовать в сезоне, и я не хотела полагаться на случай. Он заставил бы меня принять первое же предложение, лишь бы я перестала быть его проблемой. Я решила, что Брам — мой лучший вариант. Банально, правда?

— Я думаю, ты нечто большее, чем просто банальность, — сказала я, проявив излишнюю искренность.

Фейт улыбнулась. Мне хотелось и дальше видеть эту улыбку.

— Пожалуй, ты единственная, кто так считает.

Я считала себя такой умной, когда записывалась на конкурс за руку принца. Тема моего замужества была предметом разговоров за обеденным столом семьи Торн, сколько я себя помню.

Англия королевы Мор глубоко изолирована от остального мира. За исключением строго регулируемой экономической торговли, контактов с внешним миром практически нет. Говорят, что в солнечный день в Дувре можно увидеть Францию. Свет там должен быть необычайно красив, отражаясь от остатков стены, которую построили четыреста лет назад, чтобы удержать Мор снаружи.

У каждой страны, кажется, есть свое объяснение королеве Мор и ее вечному правлению. Ангел или демон — зависит от того, кого спросить. Для людей моего отца она была монстром. Другого разумного объяснения для женщины, которая живет вечно, просто не существовало. Ты не ходишь в лес по четвергам и уж точно не покидаешь дом, чтобы плыть в Англию. Но, как рассказывал отец, засуха выжгла землю его семьи в Гане, и у него не было выбора. Поэтому он сел на корабль вместе с другими, кто верил, что демоны — это лишь мифы, и пересек недружелюбный океан.

Согласно Королевскому указу 1597 года, все, кто достаточно храбр, чтобы заключить сделку с королевой Мор, становятся гражданами.

Ему было всего восемнадцать, когда он преклонил перед ней колено и выторговал сотню рулонов ткани и швейную машинку.

В течение года он стал самым востребованным портным на Сэвил-Роу. Еще через год он использовал прибыль, чтобы открыть универмаг. Сейчас он контролирует половину торгового района Лондона в Вест-Энде. Он сменил фамилию с Аджапонг на Торн, словно надел новое пальто, которое ему нравилось вполовину меньше прежнего.

Королева Мор отняла у него способность видеть сны. Однажды он сказал мне, что если бы мог видеть сны, то видел бы дом.

Невероятный рассказчик и безжалостный бизнесмен, он быстро стал любимцем двора, и королева пожаловала ему герцогство быстрее, чем он успел купить свой первый двухэтажный магазин.

Летом, когда ему исполнилось двадцать три, он встретил мою мать, чопорную и правильную английскую девушку, выросшую в поместье недалеко от Корнуолла, и два месяца спустя они поженились. Я появилась на свет следующей зимой, и интриги начались немедленно. Пусть он и был герцогом, но не так долго, и знал, что должен обеспечить наследие своей семьи. Это означало брак. Это означало меня.

Мое будущее всегда казалось мне ямой, заполняющейся песком. И я ничего не могла с этим поделать. Я вышивала сэмплеры с приятными словами о том, как хорошо быть примерной девушкой. Я научилась играть на фортепиано, стала виртуозом в висте и могла распознать все растения, растущие на опушке леса, граничащего с нашим поместьем.

Моя младшая сестра Эсте была моей тенью, моим партнером. Наши гувернантки и учителя муштровали нас, как маленьких солдатиков, и к десяти и двенадцати годам мы уже умели планировать банкеты, сводить бюджет поместья и исполнять идеальную кадриль.

Мы были «хорошими девочками», чтобы потом стать идеальными женами.

После уроков мне приходилось подолгу гулять, чтобы остыть, пока внутри не переставало расти это невыносимое чувство, словно мне нужно вырваться из собственной кожи.

Когда мне было пятнадцать, я впервые поцеловала девушку на чаепитии в честь весеннего равноденствия у леди Ричфилд, а потом меня стошнило в куст гортензии. Пенни Ричфилд была на два года старше меня, и она покраснела, когда наши руки соприкоснулись над тарелкой со сбитыми сливками. Прошлой осенью она вышла замуж за второго сына виконта и теперь притворяется, что не знает, кто я такая.

Мое будущее превратилось в могилу, которую постепенно засыпали землей.

Я смешила всех на каждом приеме светского сезона. Я мечтала сесть на корабль до Аккры, найти семью отца и построить жизнь, совсем не похожую на эту.

Но я не могла так разбить сердца родителей или Эсте, поэтому я запихнула всё настоящее, что во мне было, глубоко внутрь, туда, откуда его трудно достать.

Я надела свое платье для Парада Пакта, словно облачалась на собственные похороны.

Но тут королева Мор объявила, что в этом сезоне Брам выберет себе жену.

План возник в моей голове с тяжестью неотвратимости. Я подам заявку. Я проиграю. И тогда я стану свободна.

Подписать контракт кровью было самым легким делом в моей жизни.

Никакого мужа. О, какая жалость. Я найду способ жить дальше.

Я теряла сон по ночам только из-за мыслей о реакции родителей. Они так упорно боролись за ту жизнь, которую дали мне и сестре, что последнее, чего я хочу, — это разочаровать их. Я не могу этого вынести. Но я придумаю, как представить им трагическую историю своего провала, когда придет время. В конце концов, мы все еще можем остаться в выигрыше.

Вот почему я до сих пор так усердно старалась на конкурсе Королевы Мая. Мне нужно было создать видимость, что я стараюсь.

Нет абсолютно никаких шансов, что Брам выберет меня. Сейчас я уже вовсе не стараюсь, но им об этом знать не нужно.

Им также не нужно знать о моей сделке. История, которую я придумала для других девушек про головные боли, — правда. Они мучают меня, сколько я себя помню, но это вовсе не та сделка, которую я заключила.

Когда королева Мор спросила меня, чего я боюсь больше всего, я посмотрела ей прямо в глаза и сказала: «Жить такой ничтожной жизнью вечно. Если мне придется вышить еще хоть одну подушку, я брошусь в Темзу».

Она рассмеялась, и это заставило меня почувствовать странную гордость.

Когда я попросила ее сделать меня великим писателем, ее лицо стало серьезным. «Я могу это сделать. За определенную цену».

«Я понимаю». Я так ясно видела ту жизнь, которая начнется, когда всё это закончится.

То, что она взяла у меня взамен, было столь странным, что в тот момент я не до конца осознала суть. По правде говоря, я до сих пор едва понимаю это. Но теперь я наполняю свои блокноты сонетами и романами, которые льются из меня, словно вода, и я совершенно не думаю о том, что потеряла.

Единственное, от чего мое сердце ноет сейчас, — это взгляд на Фейт Фэйрчайлд.

— Мэрион? — подгоняет меня Фейт, и я возвращаюсь в реальность, в оранжерею, где она стоит передо мной с этим своим выражением лица.

— Ну так что, меняемся комнатами? — спрашивает она.

— На что угодно, — отвечаю я, снова слишком искренне.

— Превосходно. Я перенесу свои вещи в твою комнату сегодня вечером. Ты уверена, что Олив не будет против?

— Она — ангел. Айви придется смириться с тем, что она будет спать с включенной лампой, но это на самом деле не так уж и плохо.

— По рукам. — Фейт протягивает руку, и я вкладываю свою в ее ладонь.

— По рукам, — соглашаюсь я.





Глава девятнадцатая


Утро выдалось неловким. Меня разбудило пыхтение Олив, которая волокла свой сундук через порог моей комнаты.

— Фейт сказала, что мы меняемся, — пояснила она и вернулась к расстановке своей семьи плюшевых собак на подушке.

— Вот как?

Я промаршировала через коридор туда, где Фейт и Мэрион распаковывали вещи Фейт. — Никто не подумал посоветоваться со мной по этому поводу? — На самом деле, мне жаль Фейт. Но я сомневаюсь, что она обрадуется, если я выскажу ей это прямо.

Они подняли головы. По крайней мере, у Мэрион хватило воспитания выглядеть пристыженной.

— Не посчитали это необходимым, — ответила за обеих Фейт.

Она тоже меня пугает. У нее есть те же знания о Браме, что и у меня, но при этом ангельское личико и реальный опыт общения с парнями. Готова поспорить, Эммету не пришлось учить ее, как флиртовать.

Теперь мы все в напряженном молчании пересекаем широкую зеленую лужайку, направляясь к главной дворцовой резиденции — на чаепитие в личную гостиную королевы.

Дюжина тех самых странных молчаливых лакеев ждет нас в салоне, спрятанном в глубине личных покоев королевы.

Виконтесса Болингброк упирает руки в бока. — Надеюсь, вы готовы к очередному уроку Ее Величества. Я слышала, вы так чудесно повеселились на прошлом. — Я знала, что этим все кончится, но по спине все равно пробежал холодок.

— Хорошая жена обладает множеством талантов, — говорит Болингброк. — Она должна быть идеальной хозяйкой, прилежным бухгалтером, самой душой своего дома. Она должна дарить мужу комфорт и понимание.

— Это то, что королева Мор делает для своих мужей? — спрашивает Мэрион. Она стоит за спиной Фейт, но ее голос разносится по всей комнате, которая погружается в напряженную тишину.

Виконтесса Болингброк наклоняет голову, ее лицо остается каменным, как всегда. — Она не жена. Она королева.

От ужаса по моей шее стекают холодные капли пота.

Виконтесса встает и жестом приказывает лакеям, выстроившимся вдоль стены.

Они открывают двустворчатые двери в конце зала, обнаруживая еще одну гостиную, даже больше предыдущей.

Эмми, возможно, ободренная своим статусом нынешнего лидера, делает шаг в соседнюю комнату. Грир, неспособная повернуть налево, вынуждена сделать полный круг, чтобы последовать за нами.

Три огромных окна выходят в парк, где посетители и придворные лениво прогуливаются в весенних лучах солнца.

Гостиная выглядит вполне обычно, если не считать размеров. Обои в оттенках шалфея и лаванды гармонируют с ковром, украшенным сложным узором. Здесь есть несколько отдельных зон для отдыха: группы кресел и диванов, фортепиано, стол для виста, корзинка с принадлежностями для вышивания и пылающий камин.

Бесшумно, словно паря в воздухе, королева входит в комнату и опускается на шезлонг. Словно желая отбить у нас охоту признавать её присутствие, она с щелчком раскрывает веер из павлиньих перьев.

— Что теперь? — спрашивает Грир.

Лакей прочищает горло, и мы оборачиваемся к нему.

— По воле Ее Величества, вы найдете здесь шесть различных станций. — Он указывает на золотистые флажки-подвески, расставленные по всей комнате. — Вы будете выполнять работу на станции в течение десяти минут, затем прозвенит колокольчик, и вы перейдете дальше. Это будет продолжаться до тех пор, пока не останется лишь одна леди; она будет объявлена победительницей и удостоится милости королевы.

Это упражнение на выносливость, совсем как конкурс Королевы Мая.

— Готовы? — спрашивает лакей, и, поскольку у нас нет выбора, мы отвечаем согласием.

Я первой сажусь на диван рядом с корзиной для шитья, решив, что это достаточно простое место для начала. Я шью с тех пор, как научилась читать.

В ряд разложены шесть пялец, каждое перевязано шелковой лентой, на которой вышиты наши имена. Я беру те, что помечены «Айви».

Кто-то уже набросал дизайн карандашом для перевода. Я подношу ткань к свету, чтобы разобрать буквы: Дерзкая и невоспитанная. Менее симпатичная версия своей безумной, загубленной сестры.

Мои глаза наполняются слезами, ярость пульсирует в висках.

Наугад я выбираю другие пяльцы — те, что принадлежат Грир. На ткани начертано: Обречена стареть так же некрасиво, как мать, обладая лишь половиной ее светских манер.

Следующие — Эмми. Бездарная, ненадежная, позор для своей семьи.

— Что это такое? — спрашиваю я в ужасе.

— Любая невеста Брама должна обладать толстой кожей. Не дай иголке уколоть тебя, дорогая. — Виконтесса небрежно направляется в другую комнату, и я понимаю, что разговор окончен. Я глотаю злость и вдеваю нитку в иголку.

Грир садится за фортепиано у окна.

Олив занимает место за большим столом, покрытым листками бумаги.

Фейт, Эмми и Грир уходят в соседнюю комнату.

Все вокруг такое обыденное, что от этого становится только страшнее.

Лакей звонит в колокольчик, и наши десять минут начинаются. В комнате тихо и спокойно, но вскоре Мэрион берет фальшивую ноту и вскрикивает, отдергивая руку от клавиш, словно обожглась.

Отвлекшись, я пропускаю стежок. Мгновенная резкая боль в среднем пальце — словно меня кольнула невидимая игла. На кончике выступает капля крови и стекает по серебряной нити, зажатой в моих пальцах.

Я бросаю взгляд на Олив: она сидит, стиснув зубы, и ее нога неудержимо дергается.

Из другой комнаты доносятся голоса, музыка, а затем — внезапный звон разбитого фарфора. Я не поднимаю глаз, боясь пропустить еще один стежок.

Я шью следующие десять минут, стараясь не вчитываться в ужасные слова, которые вышиваю, а затем перехожу к следующей станции — фортепиано.

Долго гадать, почему вскрикнула Мэрион, не приходится. Я беру неверный ля-минор, и внезапный ожог пронзает палец до самой кости.

Я резко дергаю руками, а с другого конца комнаты доносится крик Олив — швейная игла уколола ее.

Через десять минут снова звенит колокольчик. Капля пота стекает по моему позвоночнику. Я оцепенела от ужаса, боясь боли, которая ждет меня, если я совершу ошибку.

Моей третьей станцией оказывается большой стол. На нем разбросаны списки имен — лорды, леди, другие члены пэрства — и схема бального зала. Она хочет, чтобы мы составили план рассадки гостей.

Я начинаю расставлять имена по старшинству, готовясь к боли, которая неизбежно настигнет меня, если я ошибусь. Я кладу имя на бумагу, и острая, пронизывающая боль пробегает по моей ступне, через суставы лодыжки, колено и бедро. Я едва не подкашиваюсь, но мне слишком страшно упасть.

Звенит колокольчик. Я перехожу в следующую комнату. Первое задание — сесть в кресло напротив лакея, который играет роль гостя на вечеринке и рассказывает до невероятности скучную историю о садоводстве. Если вы хоть на секунду сутулитесь или отводите взгляд, по вашему позвоночнику проходит мучительный электрический разряд боли.

Следующий этап включает в себя установку фарфоровой тарелки на голову и ходьбу по всей длине комнаты с идеальной осанкой. Как только делаешь полный круг, лакей водружает на голову вторую тарелку, затем третью и так далее.

Если вы уронили тарелку, вы обязаны держать осколки в руках во время следующего круга.

Вес на моей макушке тяжелее, чем я ожидала. Я делаю свой первый круг, когда королева грациозно проплывает мимо, наблюдая за нами. Я не понимаю, что именно в этом доставляет ей удовольствие. Наша боль? Власть, которую она имеет над нами? Или она просто настолько изнывает от скуки спустя столько лет, что не может придумать ничего другого?

Она цепляет носком своей шелковой туфельки край ковра. Мой каблук спотыкается, и я падаю на колени.

— Это никуда не годится, леди Айви. Принцесса обязана обладать идеальным равновесием.

Я собираю осколки в ладони, кипя от ярости. Я делаю еще один круг, так разозлившись, что снова спотыкаюсь, и вторая тарелка разлетается вдребезги у моих ног.

Острые края оставляют на пальцах крошечные, саднящие порезы.

Мой финальный этап — сольный народный танец. Пытка этого упражнения раскрывается быстро: если сбиваешься с шага, колени подкашиваются, бросая тебя на пол. Я падаю четыре раза, и каждое падение больнее предыдущего. Беззвучные слезы боли текут по моему лицу.

Прошло около пяти минут из десяти, когда чей-то крик пугает меня. Я тут же падаю на колени, словно у меня перерезали нити, как у марионетки. Ковер впивается в кожу сквозь тонкие чулки.

— Довольно! — Мэрион Торн стоит в другом углу комнаты, где проходит упражнение с тарелками. У ее ног лежит целая куча разбитого фарфора. Лакей бросается к осколкам, чтобы собрать их и вложить ей в руки, но Мэрион не позволяет этого сделать. Она делает шаг в сторону и одним широким взмахом руки опрокидывает стопку белых фарфоровых тарелок, лежавших в углу. Их там наверняка сотни, и они падают с оглушительным грохотом, который заставляет пол дрожать.

Музыка стихает. Остальные девушки вбегают из соседней комнаты. Наши руки в крови. Мы все в поту после часа этих усилий, тяжело дыша.

— Довольно! — говорит Мэрион еще раз. — Если Брам хочет взять меня в жены, он знает, где меня искать.

Она вылетает из комнаты, оставляя после себя лишь качающуюся дверь и ошеломленную тишину.





Глава двадцатая


Некоторое время мы просто смотрим друг на друга. Олив сует в рот указательный палец, чтобы унять кровотечение. Мое тело настолько дрожит от перенапряжения, что я падаю на диванчик, и Эмми, тяжело вздохнув, опускается рядом.

Словно ничего необычного не произошло, лакей звонит в свой золотой колокольчик, сигнализируя о начале следующего этапа.

По комнате пробегает понимающий взгляд, будто эта мысль одновременно осенила всех нас: если мы все откажемся продолжать, нельзя будет выбрать ни победительницу, ни проигравшую.

— Может, объявим ничью? — предлагает Грир.

— Как будто ты читаешь мои мысли, — отзывается Эмми.

— Согласна, — добавляю я.

— Очевидно, — говорит Фейт.

Олив просто кивает, не вынимая пальца изо рта.

Мы на середине лестницы, когда Олив внезапно останавливается. — Мой браслет! — восклицает она. — Должно быть, расстегнулся. Одну минуточку, я сейчас.

Пока мы ждем, я смотрю вверх на дерево, достигающее потолка: его зеленые листья слегка дрожат, а верхушки касаются ячеистого стекла.

Когда я впервые увидела это дерево в день Парада Пакта, я была полна решимости. Теперь же чувствую себя выжатой до последней капли.

Через несколько мгновений Олив вприпрыжку спускается по лестнице.

Я наполовину ожидаю, что лакеи, королевская стража или сама королева остановят нас, но мы шестеро просто выходим за дверь и пересекаем лужайку, направляясь к нашему коттеджу, без какой-либо свиты или провожатых.

Мэрион ждет нас, сидя за обеденным столом, где кухарка накрыла впечатляющий обед.

Она вскакивает, широко распахнув глаза от удивления: — Что случилось?

Эмми плюхается на стул и тянется за булочкой: — Мы решили, что ты была права.

Глаза Мэрион подергиваются влажной дымкой, но она не произносит ни слова. Фейт садится рядом и успокаивающе кладет руку ей на плечо.

Обед проходит в напряженной тишине, похожей на ту, что царит за столом детей, ожидающих взбучки. Мы все вздрагиваем от малейшего скрипа половиц, ожидая последствий за то, что покинули второе испытание королевы.

К чаепитию в дверь раздается резкий стук. Мы пугаемся.



— Я открою, — говорю я.

На пороге стоит лакей с пакетом, завернутым в коричневую бумагу. Он протягивает его мне. Я отгибаю бумагу, чтобы заглянуть внутрь, и обнаруживаю до боли знакомый оттенок зеленого.

Я бегу вверх по лестнице в свою комнату. — Кто это был? — кричит вслед Олив.

— Просто письмо от мамы!

Я бросаю книгу на кровать и срываю бумажную обертку. На золотистом переплете значится: «Феи Британских островов».

Я открываю обложку и нахожу записку от Брама: Книга о магии для девушки, у которой ее и так предостаточно. — Б.

Это то же самое издание, что было у меня в детстве. На внутренней стороне обложки есть пометка: Из библиотеки Э.Д.Б., 4 Уотерс-лейн, Алтон, Англия. 1702 год.

Я прижимаю её к груди, наслаждаясь запахом, а затем прячу под матрас.





Сегодня вечером мы приглашены на бал-маскарад к Уэлби. Граф и графиня Уэлби — одни из самых молодых представителей пэрства, известные своей любовью к шумным вакханалиям. Вечеринка не начнется раньше десяти и, как ожидается, будет бушевать до самого рассвета.

Коттедж превращается в вихрь шелков, драгоценностей и перьев. Олив бегает из нашей комнаты в комнату Мэрион в одной сорочке и паре крыльев бабочки. Огромный веер из павлиньих перьев Грир оказывается слишком большим, и она на мгновение застревает в лестничном проеме. Эмми приходится проталкивать ее, и обе они смеются так сильно, что вот-вот расплачутся.

Все это время Лотти удерживает меня перед зеркалом, кропотливо вплетая кристаллы в мою высокую прическу. Она даже использует немного клея, чтобы прикрепить несколько камушков к моим скулам и уголкам глаз.

Мое платье сегодня — из полночно-синего шелка, с широкими у запястий рукавами и дерзким глубоким вырезом. Оно все расшито золотыми россыпями созвездий.

Лотти жестом велит мне встать и повязывает вокруг шеи накидку, мерцающую сотнями падающих звезд.

Последний штрих — диадема, состоящая из звезд с полумесяцем посередине.

Даже я не могу сдержать вздоха, глядя на свое отражение в зеркале. — О, Лотти, ты превзошла саму себя.

Она гордо улыбается. — Он упадет в обморок, когда увидит тебя.

Я подавляю улыбку, представляя ошеломленное лицо Эммета в переполненном бальном зале. А затем тут же отгоняю эту мысль, злясь на себя за то, что она вообще возникла.

Вечеринка уже в самом разгаре, когда мы прибываем. Парадная лестница дома освещена факелами, и все гости в своих маскарадных костюмах выплескиваются в ночь.

Мы помогаем друг другу надеть маски, как только выходим из карет. Моя сделана из тонкой серебряной сетки. У Олив — из крыльев монарха, идеально подходящая к ее оранжево-черному платью бабочки и почти совпадающая по оттенку с ее рыжими волосами.

Толпа расступается, когда мы шестером входим в зал. Мы представляем собой весьма эффектное зрелище. Эмми справа от меня в чернильно-черном, одетая летучей мышью, с крыльями, прикрепленными к средним пальцам, которые раскрываются, когда она разводит руки.

Мэрион сияет в своем костюме русалки, дополненном диадемой из ракушек и жемчуга.

Но больше всего я завидую Фейт. Она одета Джульеттой. Ее платье самое простое из всех — из теплого кремового шелка, со шнуровкой спереди. На голове у нее золотой обруч, а каштановые локоны убраны от лица и каскадом ниспадают на спину.

Она бросает на меня сердитый взгляд, заметив, что я пялюсь.

Как обычно, нам не выдают танцевальных карточек, как остальным подходящим по возрасту девушкам. Вместо этого мы толпимся у башни из бокалов с шампанским и сплетничаем о других гостях.

Внезапно меня дергают за руку, и я, совершенно не по-дамски, отскакиваю прямо в объятия Лидии.

— Что ты здесь делаешь? — выдыхаю я.

Она выглядит лучше, чем в прошлый раз, когда я ее видела. На щеках больше румянца, а волосы заметно оживились. Однако ее костюм на удивление небрежен. На ней лавандовое шелковое платье, которое мама заказывала для ее первого сезона два года назад, а в светлые локоны вплетены живые цветы.

— Мама решила, что это пойдет мне на пользу.

Моя мать появляется у нее за спиной, а следом — отец.

Я заключаю их в крепкие объятия, удивляясь тому, как расслабляется мое тело, и как глубоко внутри меня, оказывается, жила тоска по дому, о которой я даже не подозревала.

Мама заговорщически сжимает обе мои ладони. — Ну, как у тебя дела?

Мне досадно, что я не могу вывалить на нее сочные сплетни, которых она ждет, но я отказываюсь обременять ее своими страхами. В этом вся сложность матери, которая помнит абсолютно всё. Мне приходится быть осторожной с тем, о чем я позволяю ей беспокоиться.

— Все просто чудесно. Остальные девушки очень милые, а принц Брам — настоящий джентльмен.

Она сияет, и я снова напоминаю себе: каждый миг боли стоит того, чтобы видеть такую радость на ее лице.

Звучат трубы, и двери распахиваются: входят принц Эммет и принц Брам.

При виде лица Эммета я чувствую, как трещина проходит прямо по центру моей груди, и две части моей души вступают в войну. Есть сторона, которая хочет лишь быть примерной девочкой, хорошей дочерью и помочь моей семье снова интегрироваться в общество, — и есть сторона, союзная Эммету, готовая рискнуть и сжечь всё дотла, чтобы построить мир лучше этого.

Я тревожно кручу жемчужное кольцо Брама на своем указательном пальце.

С родителями рядом я снова чувствую себя ребенком, чье сердце хочет лишь одного: чтобы они были в безопасности, здоровы и гордились мной.

Голос Эммета звучит эхом в моей голове: Ты могла бы стать королевой.

Виконтесса Болингброк жестом подзывает меня присоединиться к остальным, раз уж Брам прибыл на вечеринку.

Брам подходит прямо к нам, осматривая наши костюмы. Он нарядился кем-то вроде пирата: на нем черный бархатный камзол и пышная белая рубашка, распахнутая на горле.

Он поворачивается к моим родителям и вежливо представляется. Мама хихикает, как школьница, а отец смотрит на него так, будто Брам — тот самый сын, о котором он всегда мечтал.

Брам приглашает на вальс сначала Олив, а затем танцует с нами по очереди. — Ты делаешь успехи, — говорит он, кружа меня по бальному залу.

Я смотрю ему прямо в глаза, как учил Эммет. — Я практиковалась.

Часы бьют полночь, и Брам исчезает вместе с мужчинами в гостиной наверху, чтобы курить сигары и обсуждать темы, слишком земные для наших нежных ушей.

Прошли часы, а я больше не видела Лидию. Я с горечью думаю: неужели она сбежала домой, даже не попрощавшись?

Вечеринка и не думает затихать, но виконтесса Болингброк тихо похрапывает в углу, сгорбившись в кресле после лишнего бокала шампанского.

Я выскальзываю в сад, где факелы отбрасывают длинные тени на живые изгороди и раскидистые дубы, в надежде найти сестру.

Слева от меня идет шумная игра в крокет, но Лидия не стала бы там находиться, поэтому я сворачиваю направо, где темнее и тише.

— Лидия? — зову я. В ответ — лишь шорох ветра в кронах фруктовых деревьев и изгороди, подстриженные в форме животных.

— Лидия?

— Леди Айви, это вы? — отзывается мужской голос.

— Эммет?

Я вижу его: он движется ко мне из теней, окутанный лунным светом.

— Я искала свою сестру, — говорю я.

— А я искал тебя.

— О?

— Идем скорее. — Он тянется ко мне, словно хочет схватить за руку, но передумывает и засовывает руку в карман.

На нем расстегнутый камзол, а на темных волнистых волосах слегка набок сдвинута шуточная корона. Наши маски мы отбросили еще несколько часов назад.

Я указываю на его наряд. — Кем ты должен быть?

— Принцем. — Он оглядывается через плечо и одаривает меня своей сводящей с ума полуулыбкой.

— Это не считается — ты и так принц.

— Я принц из… — он неопределенно взмахивает руками, — …древних времен, или вроде того.

— Это самый ленивый костюм, который я когда-либо видела.

Он театрально хватается за сердце. — Ты ранишь меня, леди Айви. Не всем же так повезло иметь такие впечатляющие костюмы, как у тебя.

— Ты впечатлен?

Его взгляд медленно скользит по моему телу, а затем снова возвращается к моему лицу. Я вздрагиваю, словно он только что коснулся меня. — Ты похожа на упавшую звезду. — В его словах больше нет ни тени насмешки.

Мы доходим до садовой калитки в задней части дома, где шум вечеринки становится почти не слышным. Она частично скрыта разросшимися кустами роз и затенена ивой.

Он тянется мимо меня, чтобы открыть калитку, а затем жестом предлагает пройти вперед без него. — Брам ждет тебя.

Я говорила ему, что мне нужно больше времени наедине с его братом. — Рада слышать, что ты умеешь следовать указаниям, — отвечаю я, но голос странно срывается.

— Ты же меня знаешь, — отвечает он с каменным лицом. — Я такой послушный.

Я действительно хочу победить. Я хочу помочь Эммету, восстанию и своей семье. Время с Брамом поможет мне выиграть. Так почему же кажется, что я проигрываю?

Я прохожу сквозь калитку, и Эммет исчезает в темноте. У меня не хватает сил смотреть ему вслед.

Брам ждет меня в центре скрытого сада под обветшалой статуей ангела, трубящего в горн.

— Леди Айви, — его лицо озаряется при моем приближении. — Отрада для моих глаз.

— Ты ожидал кого-то другого?

— Я не знал, чего ожидать. Мой брат привел меня сюда и сказал ждать сюрприза. Должен признаться, я немного нервничал, учитывая место, но ты — лучшее, на что я мог надеяться.

Я в замешательстве, но тут он указывает на участок земли рядом с нами, и я вижу тонкую сетку над растениями и маленькие таблички: «наперстянка», рядом — «борец», а позади — «золотой дождь».

— Он оставил тебя в ядовитом саду? — спрашиваю я.

Брам лишь смеется своим легким, непринужденным смехом. — У моего брата определенно есть чувство юмора.

— Или, может быть, он просто подумал, что никто не придет искать нас здесь. Слышала, он умен, твой брат. — Лицо Эммета снова всплывает в памяти: эта раздражающая улыбка, волосы, которые он никак не может приручить, эти чертовы глаза.

— А-а, — мудро кивает Брам. — Действительно очень умен.

Каштановые волосы. Сильная рука на моем лбу, унимающая жар. Эммет — это просто болезнь, которую мне нужно пережить. Для него я не более чем средство достижения цели.

— Я не хочу говорить о своем брате, — говорит он, и его серые глаза сверкают, как звездный свет. Это цвет, которого я никогда раньше не видела у людей.

— О чем же ты хочешь поговорить? — спрашиваю я.

— Не думаю, что вообще хочу разговаривать. — Он берет мою руку и проводит пальцем по моему указательному. Его ладони теплые. — Ты носишь мое кольцо.

— Я его не снимала.

Мое сердце подпрыгивает к горлу, но пространство между нами затихает. Это не желание, а скорее обжигающее чувство неизбежности.

В детстве я однажды плавала в море, и меня сбила с ног волна. Я кувыркалась в прибое, сдирала колени о песок и нахлебалась соленой воды. Это был первый раз, когда я почувствовала себя по-настоящему маленькой, первый раз, когда узнала, каково это — быть унесенной силой, которую невозможно контролировать.

Сейчас я чувствую вкус соленой воды на задней стенке горла.

— Айви, — он шепчет мое имя, словно давно мечтал ощутить его вкус.

Затем он делает еще один уверенный шаг ко мне и прижимается своими губами к моим.

Меня никогда раньше не целовали. Это теплее, чем я ожидала, и немного влажнее.

Одну паническую секунду я просто замираю, но Брам берет инициативу на себя, уверенный и твердый. Очевидно, что он целовал других, но в этот момент я не уверена, заботит ли меня это.

Я двигаю губами в ответ и машинально запускаю руки в его кудри.

Он притягивает меня ближе, его руки крепко сжимают мою поясницу.

Я всё жду, что что-то почувствую. Думала, будут искры, или звон церковных колоколов, или пламя. Но единственное, о чем я могу думать: Я всё правильно делаю? Мне нужно сделать это правильно. Я должна заставить его захотеть жениться на мне, иначе я подведу Эммета. Я могу подвести всю страну.

Брам отстраняется, словно от боли, и смотрит на меня. Он действительно необыкновенно красив, его лицо — лишь на шаг от чего-то неземного. Я тянусь и провожу пальцем по острому завитку его ушной раковины, просто потому что могу. Он вздрагивает от моего прикосновения.

Он мягко улыбается, и наконец я что-то чувствую — пустое, болезненное нытье в сердце.

Мне приходится притворяться, поэтому я улыбаюсь в ответ, а затем опускаю голову. Не думаю, что во мне сейчас есть силы играть влюбленную, но сыграть застенчивость — это я могу.

— Мне нужно найти сестру, — шепчу я.

— Я помогу тебе, — шепчет он в ответ, и у меня возникает чувство, что нет такой просьбы, которую я могла бы озвучить и которую Брам не выполнил бы ради меня.

Мы заходим за угол, направляясь обратно к дому, когда я вижу маленькую фигурку в темноте, сгорбившуюся на скамейке.

— Лидия? — зову я.

Она поднимает голову, и теперь я вижу ее лучше. Цветы в ее волосах завяли.

Брам следует за мной туда, где она сидит. У нее тот самый отсутствующий взгляд, который я так ненавижу, потому что он заставляет меня бояться, что она снова «потерялась», а я не смогу пережить, если она исчезнет навсегда.

Я наклоняюсь и заглядываю ей в лицо. — Лидия, давай вернем тебя к маме.

Она моргает, возвращаясь в себя, будто блуждала где-то, куда мне нет доступа. — О… — тянет она. — Да.

Брам обходит ее с другой стороны, чтобы помочь ей подняться.

— Вы, должно быть, та самая знаменитая Лидия, — говорит он по-доброму, таким голосом, каким обычно говорят с маленькими детьми.

Она поднимает на него взгляд, словно только сейчас осознала его присутствие. Наступает пауза, и я лихорадочно соображаю, что бы такого очаровательного сказать, чтобы разрядить обстановку, как вдруг Лидию передергивает, и ее тошнит прямо на нарядные туфли Брама.

— Лидия! — восклицаю я. Брам в шоке отскакивает назад. Рвотные массы разлетаются по гравию и попадают на звезды, вышитые по подолу моего платья.

— Леди Бентон, вы в порядке? — Не знаю, кого из нас он спрашивает. Он достает носовой платок из нагрудного кармана и протягивает Лидии.

Она не берет его. Вместо этого она бормочет: «Прости. Я найду маму», — и убегает в дом прежде, чем кто-либо из нас успевает ее остановить.

— Простите за мою сестру… о, и спасибо за книгу! — кричу я через плечо, но я так занята погоней за ней, что не уверена, слышит ли меня Брам.

Я вбегаю внутрь, почти в отчаянии от тошнотворной смеси унижения и тревоги. Золотистый свет свечей режет глаза после темноты на улице. Мои глаза горят от слез смущения, а рот все еще ноет, словно ушибленный поцелуем.

Брам не идет за нами, и я едва ли могу его винить.

Вернувшись в бальный зал, я слышу, как музыка нарастает с такой силой, словно ничего не произошло. Виконтесса Болингброк все еще дремлет в своем кресле, а остальные пять девушек прислонились к стене неподалеку, пребывая в разной степени скуки.

Мэрион выглядит так, будто сама вот-вот уснет; Олив озирается по сторонам, и в ее облике сквозит тихое отчаяние; Эмми, Фейт и Грир стащили бутылку шампанского и хихикают, едва скрывая глотки, которые делают за своими веерами из перьев.

На ужасающее мгновение кажется, что Лидия вот-вот пробежит прямо через центр танцпола, где пары кружатся, как юлы. Я проделала такую огромную работу, чтобы восстановить репутацию своей семьи, и это могло бы разрушить все в одночасье.

Но, к счастью, она сворачивает влево, туда, где моя мать возлежит на диванчиках в окружении своих подруг. Лидия падает на плечо нашей шокированной матери. Я добираюсь до них через несколько секунд. Лидия безутешна, ее речь бессвязна.

— Дорогая, что случилось? — Моя мать спрашивает не Лидию, а меня. Милая Лидия, ей наши родители всегда готовы простить всё. Конечно, мама предполагает, что виновата я.

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Но она унизила меня перед принцем Брамом. — Я ненавижу ту ярость, что разрывает меня изнутри; беспокойство, которое я чувствовала всего секунду назад, превращается в знакомый гнев.

Лидия и я — две стороны одной медали. Ее боль выплеснута на всеобщее обозрение, она хаотична и требует свидетелей. Моя же задвинута так глубоко, что каждый шаг дается тяжелее под ее гнетом.

Почему она не может страдать более приемлемым способом? Почему она не может сделать свою агонию привлекательной, а свою боль — «подходящей для замужества», когда я так стараюсь?

Будь красивее, когда плачешь, — хочет сказать ей та часть меня, которую я ненавижу больше всего.

Может, в этом и заключается суть моего гнева на Лидию. Я готова выйти замуж за мужчину, которого не люблю, чтобы спасти нашу семью. Я испытываю облегчение от того, что Лидию, человека, которого я люблю больше всех на свете, эта участь минует, и в то же время я возмущена тем, что она позволяет мне нести это бремя в одиночку.

Мама поднимает Лидию на ноги. — Я пришлю завтра записку с новостями о здоровье твоей сестры. Прости, милая, она не хотела этого делать.

Откуда маме знать, что «хочет» сделать Лидия, если, мне кажется, она и сама этого не знает?

Лидия поднимает свое заплаканное, перепачканное лицо и встречается со мной взглядом. — Я не хотела.

Она никогда не «хочет». В этом-то и проблема.

Я люблю ее слишком сильно, чтобы видеть ее такой.

Совершенно вымотанная тем, как обернулся этот вечер, я выхожу из дома и направляюсь к экипажам, никем не сопровождаемая. Если виконтесса Болингброк отчитает меня утром — пусть так.

Карета доставляет меня ко входу во дворец, и я срезаю путь через двор к нашему коттеджу.

Налетел целый сонм грозовых туч, почти полностью закрыв свет луны и звезд. Я волочу свое тяжелое, расшитое бисером платье по траве, пытаясь убежать от дождя. Воздух уже пахнет грозой; она начнется с минуты на минуту.

Я ожидаю, что в коттедже будет темно и тихо, ведь остальные девушки все еще на балу, но звук шороха ткани по траве заставляет меня вздрогнуть.

Краем глаза я замечаю вспышку движения и подпрыгиваю. На долю секунды мне кажется, что это вернулись девушки, но нет.

Королева Мор идет ко мне — всего в нескольких десятках шагов, — ее шаги абсолютно бесшумны. Ее бледная кожа при лунном свете отливает призрачно-голубым, а темные волосы распущены по плечам.

На ней богато украшенное платье из лазурного шелка цвета ночного неба. В правой руке она несет что-то — корзинку, которую держит совершенно неподвижно.

Черт.

Словно у жертвенного животного, во мне пробуждается что-то первобытное при виде ее — давно забытый инстинкт бежать.

Ее черные глаза буравят меня.

Я отпираю дверь коттеджа. — Прошу, не желаете ли войти? — говорю я, ведь вежливость — единственная броня, которая у меня есть.

— Это мой дом, — отвечает она с безмятежной улыбкой.

Тем не менее, она входит вслед за мной в гостиную, где слуги развели пылающий огонь.

Мы успеваем зайти как раз к началу дождя: он начинает неистово барабанить по крыше и окнам.

— Могу я узнать причину вашего визита? — Мой голос дрожит.

— Нет.

Я заказываю чай, потому что это кажется единственно верным поступком, но сама не делаю ни глотка в ожидании. Мне приходится прижать чашку к бедру, чтобы она не звенела о блюдце, пока мои руки мелко дрожат. Часы на каминной полке тикают и тикают, каждая секунда тянется медленнее предыдущей.

Мучительная тишина, кажется, нисколько не беспокоит королеву Мор. Она потягивает чай, и я задаюсь вопросом: не кажется ли вечная жизнь чем-то вроде бесконечного ожидания? Должно быть, для нее мы — не более чем миг. Интересно, вспомнит ли она вообще этот первый отряд глупых девиц, которых пытала, чтобы найти жену своему сыну? Меня внезапно охватывает глубокое, пугающее чувство, что мы можем быть лишь первым классом из многих.

Возможно, я бредила от недосыпа, а может, боялась, что у меня больше не будет другого шанса, но я ставлю чашку на стол и открываю рот, чтобы задать вопрос: — Вы скажете мне, в чем заключалась сделка моей сестры?

Ее взгляд впивается в мой, и она качает головой, словно мать — бесконечно терпеливая, но разочарованная. — Не скажу.

На кончике языка вертится еще один вопрос. Я не могу удержать его, он срывается с губ: — Но вы знаете, где она была те недели, когда исчезала?

В этот раз она отвечает медленнее, словно смакует мой вопрос, не в силах решить, как на него отреагировать.

— Конечно, знаю.

Эти слова бьют, как удар под дых. Она не была в Ином мире, теперь я уверена в этом наверняка. Где же, черт возьми, ты была, Лидия?

Передняя дверь распахивается, и виконтесса Болингброк вместе с остальными девушками вваливается в дом — они наконец вернулись с бала.

Слышны хихиканье, шорох шелков, шлепанье мокрых туфель по каменному полу.

А затем — внезапная, парализующая тишина, когда они входят в гостиную и застают нас с королевой Мор перед камином.

— Садитесь, — приказывает она. Гостиная маленькая, и такое количество людей делает ее тесной.

Олив присаживается на край моего кресла, ее крылья бабочки безжизненно поникли. Фейт и Мэрион сплелись в кресле напротив: диадема из ракушек Мэрион теперь криво сидит на голове Фейт. Грир и Эмми садятся на пол прямо у огня, и я в ужасе думаю, что перья Грир сейчас вспыхнут от искр, но боюсь нарушить напряженную тишину, чтобы предупредить ее.

— Похоже, вам не понравилась наша сегодняшняя игра, — говорит королева Мор, нахмурившись. — Есть мало вещей, которые я ненавижу сильнее, чем плохих игроков.

Мой желудок скручивается от страха. Костяшки пальцев Олив белеют, когда она впивается ими в подлокотник кресла.

— Эти уроки важны, они помогают мне узнать вас получше. Браму нужна моя помощь в выборе невесты, — продолжает она. — Одна из вас однажды станет горячо любимой невесткой, и мы же не можем оставить всё на волю случая, правда?

Никто из нас не отвечает — мы слишком напуганы, разгневаны или просто оцепенели, чтобы произнести хоть слово. Но она буравит нас своими пугающими черными глазами, пока Эмми не сдается.

— Нет, мэм. — Мы повторяем за ней дрожащим хором.

— Теперь я понимаю: вина была моя, — говорит королева Мор. — Мне следовало дать вам больше инструкций. Как можно играть в игру, когда правила так плохо определены?

Она позволяет своим словам повиснуть в воздухе, затем закрывает глаза и делает глубокий вдох, ее тело заметно расслабляется, словно она наслаждается нашим страхом. — Давайте добавим еще несколько условий, хорошо? У семьи девушки, которая наберет наименьшее количество баллов по итогам всех испытаний, будут отобраны титулы и земли. Любая последующая выходка будет для вас последней. Понятно?

Моя кровь превращается в лед. Она убьет нас всех, если мы не будем играть по ее правилам.





Глава двадцать первая


Мэрион вскакивает с места, чтобы выразить протест. Лицо Грир наливается ярко-красным цветом от ярости. Олив заливается слезами. Эмми лишь смеется, истерично, на грани крика. Только Фейт кажется невозмутимой, абсолютно неподвижной, словно ее мысли далеко отсюда.

Королева наклоняется и достает что-то из корзинки рядом с собой. Одну за другой она вынимает наши вышивки с сегодняшнего испытания и раздает их нам.

Все они, в разной степени завершенности, испачканы кровью от наших уколов. В центре каждой аккуратно вышит цифрой ярко-алый номер.

На моей — шестерка. Я бросаю взгляд на работу Мэрион: там тоже шестерка. Мы все разделили последнее место.

Олив королева отдает свою работу последней, и я в шоке вижу, что на ней красуется кроваво-красная единица.

Я вспоминаю сегодняшний день, когда она убежала обратно по лестнице, заявив, что потеряла браслет. Ну и маленькая змея. Я и не знала, что Олив на такое способна. Честно говоря, я даже немного горжусь ею.

— Послезавтра вы присоединитесь к Браму на балу у графа Донкастера, прежде чем мы все отправимся в Хэмпшир. В эти выходные будет охота, — она хлопает в ладоши и скалится так широко, что видны все до единого зубы. — Как же нам будет весело.

Олив — с ее милым личиком, рыжими волосами и круассанами. Как глупо было с нашей стороны сбрасывать ее со счетов.

Дверь с грохотом захлопывается за королевой, оставляя нас в напряженной тишине. Коттедж кажется маленьким и душным. Олив выглядит так, будто готова провалиться сквозь землю.

Хаос разражается, когда Грир бросается через комнату. Олив визжит, когда Грир вцепляется ей в волосы, дергая так сильно, что голова рыжей откидывается назад.

Олив бьется и кричит: — Уберите ее от меня!

Фейт и Эмми вдвоем с трудом оттаскивают Грир, которая вся дрожит, сжимая в кулаках пучки рыжих волос.

Олив собирает юбки, пытаясь прорваться к лестнице, но я хватаю ее за крылья бабочки и дергаю назад. — Только попробуй, — отрезаю я.

Олив заливается крокодиловыми слезами, всхлипывая так, как мы все привыкли жалеть ее раньше.

— Никакого браслета не было, да? — спрашивает Эмми. В ее голосе больше боли от предательства, чем гнева.

— Вы не понимаете, — шмыгает носом Олив.

— Чего мы не понимаем? — спрашиваю я.

Олив по очереди смотрит на каждую из нас, а затем выпаливает: — Я люблю его!

Фейт разражается хохотом. — Как ты вообще можешь его любить?

Олив выпячивает нижнюю губу. — Просто люблю. Это была любовь с первого взгляда. Вы все такие циничные, будто это делает вас умными, но на самом деле вы просто озлобленные.

— И что, ты просто соврала нам про браслет и выполнила больше заданий наверху? — спрашивает Грир.

— Я сыграла еще одну мелодию на фортепиано, — хнычет Олив.

— Но этого хватило, чтобы вырваться вперед, — парирует Грир.

Олив срывает с себя крылья бабочки и топает ногой на лестнице. — Вините королеву, а не меня.

— Вернись сюда! — кричит Мэрион.

Олив замирает на ступеньках, затем разворачивается и плюхается на пол в гостиной с угрюмым выражением лица.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Мэрион. — Мы все подписывались на это, зная, что останемся без мужей, если Брам нас не выберет, но я бы никогда не согласилась, если бы знала, что обрекаю свою семью на нищету или, того хуже, на гибель в случае моего поражения.

— Согласна, — говорит Грир. — Моя мать этого не переживет.

Эмми энергично кивает. — Мои родители, мои братья и сестры… Я не могу так их подвести.

— Так что же нам делать? — снова настаивает Мэрион.

— Мы могли бы воткнуть ей нож в ее ужасную спину, — ворчит Фейт, лежащая теперь на диване и уставившаяся в потолок.

— Если кто-то придумает, как это осуществить, я вся во внимании, — шутит Мэрион. Я едва не давлюсь воздухом.

— Что, если мы все заключим соглашение? — робко предлагает Олив. — Та, кто победит, станет принцессой, верно? Она сможет попросить королеву пересмотреть наказание для семей остальных девушек.

Наступает пауза, мы обдумываем это предложение.

— Мы могли бы постараться попросить ее об этом, когда она будет в хорошем настроении, — говорит Эмми.

— И при Браме! — восторженно добавляет Грир.

Ты могла бы стать королевой.

Знакомое чувство скручивает желудок. Я обязана победить не только ради защиты своей семьи, для которой титулы — единственная защита, но и ради всех остальных. Если Эммет и другие все сделают правильно, мы сможем свергнуть королеву, положить конец ее многовековым пыткам, и я смогу убедиться, что все в этой комнате и их семьи будут в безопасности.

Это первый раз, когда она напрямую угрожает нашим жизням. Если ее терпение истощается настолько, что она готова избавиться от нас совсем, здесь нет места для ошибок.

Я должна найти способ рассказать обо всем Эммету.

— По рукам. — Я протягиваю руку для рукопожатия.

— По рукам, — соглашается Эмми.

— Постойте, а как это делают мальчики? — спрашивает Мэрион. Затем она сплевывает на ладонь.

Мы все следуем ее примеру и хлопаем липкими руками, складывая их одну на другую. Даже Олив и Грир. Угасающие угли в камине мерцают, и это чувство общности кажется застывшим, но я знаю, что оно даст трещину завтра, как только мы окажемся перед Брамом и вернемся в реальность.

— Пусть победит достойнейшая, — говорит Мэрион серьезно.

— Пусть победит достойнейшая, — соглашаемся мы все.





Бал у Донкастеров — занятие до невозможности скучное. Графу уже под девяносто, и его душное поместье не располагает к веселью.

Виконтесса Болингброк в гостиной играет в вист со своими пожилыми друзьями, поэтому я ухожу, чтобы найти Эммета. Он обычно не снисходит до подобных мероприятий, но я видела его мельком ранее, когда он пробирался через боковую дверь в темно-синем жилете.

Я иду по коридору с закрытыми дверями, вдали от шума бального зала, когда слышу его голос.

— Эммет? — шиплю я.

Ответа нет, но я снова слышу низкий рокот. Я распахиваю дверь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он наклоняется, чтобы поцеловать Фейт Фэйрчайлд.

Я отскакиваю, словно обожженная, и бесшумно закрываю дверь. Ни Эммет, ни Фейт даже не заметили, что я была там.

Мое сердце бешено колотится, когда я выхожу из длинного коридора и, пребывая в каком-то оцепенении, направляюсь в сад, чтобы перевести дух. Кожа горит. Мне нужно на воздух.

Я упираюсь обеими руками в прохладный каменный балкон и вытираю слезящиеся глаза. Шум крови в ушах настолько силен, что я не слышу, как приближается Брам.

— Ты в порядке?

Должно быть, выгляжу я ужасно, потому что, когда я оборачиваюсь к нему, его идеальное лицо искажается от беспокойства.

Кажется, я не могу вдохнуть. Я не помню, когда в последний раз не чувствовала паники — по крайней мере, со времен Парада Пакта. Весь этот сезон был для меня сплошным утоплением.

— Просто дыши, — шепчет Брам. — Я с тобой.

Я должна взять себя в руки. Мне не нужен Эммет. Я могу справиться со всем этим сама. — Боюсь, я подвернула лодыжку, — лгу я. — Можешь посмотреть?

— Конечно, — отвечает он.

Остальные сверлят нас взглядами, когда он провожает меня внутрь и усаживает на стул. Он опускается на колени у моих ног и тянется под лиловые слои моих юбок, чтобы несколько раз повращать сустав. — Больно? — спрашивает он.

— Думаю, я выживу, — отвечаю я. — Эта вечеринка до ужаса скучная. Есть место, куда мы могли бы отправиться?

Он оглядывается. — Несколько господ говорили о том, чтобы поехать в клуб.

Каждый джентльмен в Лондоне состоит в частном клубе, где они собираются пообедать, выпить и поиграть в азартные игры.

Я вскакиваю и направляюсь к веренице карет у подъезда. — Тогда поехали.

Брам улыбается. — Веди. — Я усмехаюсь. Я не ожидала, что он действительно согласится. Он держит меня за руку, пока мы запрыгиваем в карету, ни секунды не колеблясь.

Оказавшись внутри, Брам откидывается на обитые плюшем сиденья и кладет мою ногу себе на колени. — Полезно держать ее приподнятой, — объясняет он.

— Твои целительные способности распространяются на вывихи?

Он усмехается. — Но так ведь гораздо менее весело, чем вот так. — Он проводит пальцем вокруг лодыжки. Тепло разливается по моему животу, и щеки вспыхивают.

— Я так и не поблагодарила тебя как следует за книгу, — меняю я тему, внезапно так нервничая, что мне трудно смотреть ему в глаза.

Уголки его губ подергиваются в улыбке. — Я просто рад возможности сделать что-то для тебя.

— Где ты ее взял? — Любопытство берет верх, я не могу не спросить.

— У одного старого знакомого.

Карета замедляет ход, когда мы подъезжаем к его клубу. Как и другие члены королевской семьи, Брам состоит в «Кендаллс». Снаружи он выглядит как любой другой роскошный особняк в Мэйфэр, но на деле занимает целый квартал.

Я слышала слух, что владелец, лорд Бекшем, использовал свою сделку, чтобы сделать ставки в своем заведении более выгодными для дома, и отдал за это свои волосы. Он отрицает это, но я видела его без шляпы, и склонна верить слухам.

Я вытягиваю шею, следуя за Брамом, впитывая всё вокруг. Потолки с кессонами украшены хрустальными люстрами, стены покрыты картинами с изображением охотничьих собак и элегантных лошадей. Женщинам обычно не разрешается бывать в подобных местах, но кто рискнет сказать это принцу Уэльскому? Завтра городские сплетни вспыхнут с новой силой из-за новостей о том, что я была здесь, и впервые в жизни я жду этого с нетерпением. Пусть весь город знает, что я — его фаворитка.

— Прикажешь подать ужин? — спрашивает он. — Мы можем воспользоваться одним из отдельных кабинетов.

Я собираю всю свою фальшивую уверенность. Это должно быть настолько публично, насколько возможно.

— Нет. Я хочу, чтобы ты научил меня играть в покер.

Брам смотрит на меня сверху вниз и ухмыляется. В карточной комнате воцаряется тишина, когда я вхожу, опираясь на его руку.

Я мило улыбаюсь и часто моргаю, отгоняя сигарный дым, от которого щиплет глаза. Брам знает всех. Он обходит зал, хлопая мужчин по плечам.

— Как твоя жена? — спрашивает он молодого человека в цилиндре.

— Лучше, спасибо, Ваше Высочество.

Я смотрю на Брама. — Что ты сделал?

— Я прислал к его жене личного врача. Это пустяк, просто дружеская услуга.

Подходит другой мужчина. — Моя теща в восторге от того куста азалий, который вы приказали посадить. Она буквально не может перестать говорить об этом.

Брам отмахивается, будто это ничего не стоит. — Передавай ей мои наилучшие пожелания.

— Его теща? — шепчу я себе под нос.

— Герцогиня Мальборо. В основном прикована к постели, но она абсолютный гений в разгадывании головоломок. Я захожу к ней время от времени. Подумал, будет приятно дать ей на что посмотреть из окна.

Мы садимся за один из столов, обитых зеленым сукном. Комната обшита темным деревом, а пол от стены до стены покрыт мягким бордовым ковром.

В зале около дюжины столов, вокруг которых сидят мужчины в накрахмаленных шейных платках и безупречно сшитых камзолах. Я узнаю нескольких старых приятелей и деловых партнеров моего отца.

Брам тепло приветствует мужчин за нашим столом. — А, Перкинс! — Он смотрит на соседа, а затем подзывает официанта. Он знает, кто что пьет, заказывает напитки для всех, а потом доходит до меня: — Шампанское, верно?

Официант спешит прочь, но Брам щелкает пальцами, и темный красный портвейн магически появляется в стакане с водой у Перкинса.

Перкинс делает глоток и кривится. — Почему он кислый? — спрашивает он. Все взрываются оглушительным хохотом.

Брам добродушно пожимает плечами. — Боюсь, мои дары ограничены, Перкинс!

Где-то в дальнем углу раздается крик. Кто-то вопит.

— Что это? — я указываю в сторону игры, которая, судя по всему, идет не так.

— Не бери в голову, — сухо бросает Брам.

Дилер раздает карты.

Вспышка движения. Мужчина, который кричал за соседним столом, бросается к ногам Брама. Его руки сложены в молитвенном жесте, голова лежит на коленях принца.

— Пожалуйста, пожалуйста, Ваше Высочество. Поговорите с вашей матерью ради меня. Я сделаю что угодно!

Брам встает. — Сейчас не время и не место. Дела моей матери — это ее дела.

Страж охватывает мужчину руками и оттаскивает от Брама.

— Пожалуйста! — вопит он, пока его волокут из комнаты. — Я заключил сделку двадцать третьего июля 1826 года. Она погубила меня! Я уже потерял семью. Мое поместье — это все, что у меня осталось. Она обманула меня! Попросите ее о милости!

Жизнь в игорном зале возобновляется мгновенно, словно ничего необычного не произошло.

— Мне жаль, что тебе пришлось это видеть, — мрачно говорит Брам.

Я кладу руки на гладкий край стола, чтобы они не дрожали.

— Это часто случается?

В его глазах читается грусть. — Я не согласен со всем, что делает моя мать, но они идут на сделки по доброй воле. Я не могу им помочь.

— Вы готовы, милорды? — спрашивает дилер. — И… миледи, — добавляет он смущенно.

— Пожалуйста, продолжайте, — мягко отвечает Брам.

Я кладу руку на колено Брама под столом, отчаянно стремясь завоевать его расположение. Сейчас я едва могу выносить мысли об Эммете, но если он прав и я — единственная надежда положить этому конец, я не могу провалиться.

— А это кто такая? — спрашивает лорд, как-его-там, пока карты раздают заново.

— Лорд Хэмблтон, позвольте представить леди Айви Бентон, — холодно отвечает Брам.

Я киваю, но лорд Хэмблтон уже возвращается к своим картам. — Я думал, та другая была симпатичнее. Дочь Труммера, кажется? Или та балерина твоего брата?

Брам сверкает глазами. — Не подобает так говорить в присутствии дамы.

— Ну, она вообще не должна здесь находиться, верно? — ворчит лорд.

У меня в груди все горит от унижения, но я продолжаю мило улыбаться. Дилер переворачивает первую карту. — Напомни мне, что такое фулл-хаус? — шепчу я Браму, чтобы найти предлог придвинуться ближе.

— Три карты одного достоинства и две другого, — шепчет Брам в ответ. — Мы можем уйти, если хочешь.

Я кладу руку ему на предплечье. — Нет-нет, я хочу остаться.

Мы делаем ставки. Мои карты — полный хлам, но я могу блефовать. — Колл.

— На чьи деньги? — усмехается лорд Хэмблтон. — Кредитная линия твоего отца была закрыта много лет назад.

— Достаточно, — холодно обрывает его Брам.

— Тебе не нужно защищать меня, — отвечаю я. — Он прав.

— Она играет на мой счет, и ты будешь относиться к ней с тем уважением, которого она заслуживает, — говорит Брам достаточно громко, чтобы в комнате обернулись. — Колл.

Дилер открывает еще одну карту. Дама червей. Мы снова делаем круг в напряженной тишине. Я повышаю ставку. Лорд Хэмблтон громко фыркает.

— Она вольна тратить каждый последний шиллинг, который у меня есть, — говорит Брам. — Которых, если мне не изменяет память, на несколько миллионов больше, чем у тебя.

На следующем круге я сбрасываю карты. У меня плохая рука, и мне не нужно, чтобы Брам защищал меня из-за пустяков.

Брам и Хэмблтон некоторое время перебрасываются ставками, но в итоге побеждает Хэмблтон. Он протягивает обе руки, чтобы загрести банк, и я замечаю что-то в его рукаве.

Не задумываясь, я подаюсь вперед и выдергиваю туза из шелковой подкладки его пиджака. За столом воцаряется тишина. — Вы жульничали, — говорю я.

— Ах ты стерва, — рычит Хэмблтон.

Позади меня раздается оглушительный грохот — стул опрокидывается, и Брам бросается на Хэмблтона, впечатывая его в стол так, что фишки разлетаются в разные стороны. Брам бьет его в лицо раз, другой. Нос лорда хрустит, забрызгивая карты кровью.





Глава двадцать вторая


— Брам! — кричу я и бросаюсь ему на спину, пытаясь оттащить.

— Айви! — я оборачиваюсь и вижу Эммета, вбегающего в комнату.

Он проталкивается сквозь собравшуюся толпу, снимает меня с Брама и аккуратно ставит на ноги, прежде чем оттащить Брама от лорда Хэмблтона.

— Что здесь происходит? — тяжело дыша, спрашивает он с безумным взглядом, раскинув руки между Брамом и лордом Хэмблтоном.

Лорд Хэмблтон успел нанести лишь один удар, но у Брама рассечена нижняя губа. Он слизывает кровь. — Он назвал Айви стервой.

В глазах Эммета вспыхивает ярость, и он бьет лорда Хэмблтона прямо в лицо. Тот отшатывается и падает на стол.

Раздается свисток, и в комнату врывается управляющий клубом, дородный мужчина лет пятидесяти. — Довольно! — ревет он. — Думаю, вам лучше уйти, Ваше Высочество.

Брам забирает со спинки стула свой камзол и вытирает кровь с костяшек. — С радостью.

Мы втроем забиваемся в карету. — Вам не нужно было этого делать, — говорю я им обоим. — Я вполне способна постоять за себя. — Я не добавляю, что единственный человек, которого я когда-либо била — это Лидия, да и то в десятилетнем возрасте, но я уверена, что смогла бы это сделать.

— Едва ли это первая наша драка, — говорит Эммет.

— И даже не первая в этой комнате, — добавляет Брам. Он облизывает разбитую нижнюю губу, и она срастается, заживая прямо на моих глазах.

Он замечает мое ошарашенное выражение лица и смеется. — Один из моих лучших трюков для вечеринок. — Он бросает взгляд на мое платье. — О нет, мы испачкали тебя кровью.

На платье, чуть выше сердца, маленькое пятно — вероятно, когда я бросилась на спину Брама.

— Не беспокойся, — говорю я. — У меня их уже так много.

Брам проводит указательным пальцем по юбке, и пятно исчезает, а мое платье из нежно-сиреневого превращается в глубокий винный цвет.



— Так твои глаза выглядят выразительнее, — улыбается он.

У дверей дворца мерцают газовые фонари. Эммет сразу заходит внутрь, даря Браму и мне украденный момент наедине.

— Спасибо, — говорю я. — Тебе не нужно было защищать мою честь сегодня. Я действительно повела себя как стерва.

Брам смеется. — Он заслужил это, а я давно искал повод врезать ему. Ты сделала мне одолжение.

Он делает шаг ближе, его лицо настолько идеально, что до сих пор выбивает меня из колеи. С ним я всегда чувствую себя неуверенно. Он смотрит на меня, его взгляд скользит вниз, к моим губам. Я закрываю глаза, когда он наклоняется, но его губы лишь едва касаются верхней части моей скулы.

— Спи крепко, леди Айви.

Я пересекаю лужайку, чувствуя, как лицо горит от смущения.

Я почти дошла до коттеджа, когда позади слышу шаги по влажной траве.

Я оборачиваюсь, надеясь увидеть Брама, готового поцеловать меня по-настоящему, но мое настроение падает, как только появляется Эммет. Вероятно, он просто идет в коттедж «Каледония» в ожидании Фейт, чтобы закончить то, что они начали ранее.

Я иду быстро, надеясь, что он отстанет, но он переходит на бег, догоняя меня.

— Притормози.

— Ты следил за нами?

Он замедляется, поравнявшись со мной, и идет рядом. — А что, если и следил?

— Тебе не стоило так делать сегодня, — говорю я.

Эммет неловко смеется. — К сожалению, у меня всегда сначала кулаки в ход идут, а потом мысли. Но я не уверена, что верю ему. Он настолько много думает обо всем, что мне порой кажется, будто я вижу, как он постоянно запутывается в собственных мыслях.

Я поворачиваюсь к двери, но Эммет тянется к моему рукаву, слегка задевая ткань, но не касаясь кожи. — Ты кажешься расстроенной.

— Я не расстроена. — И это правда. У меня нет абсолютно никаких причин расстраиваться из-за того, что Эммет целовал Фейт сегодня вечером.

Костяшки пальцев Эммета покрываются синяками, напоминающими фиалки. — Болит? — я указываю на них, отчаянно пытаясь сменить тему.

Он проводит большим пальцем по пятнистой коже. — Попрошу Брама подлечить их позже. — Его глаза сужаются, словно он надеется видеть меня насквозь. — Ты точно не расстроена?

Я распахиваю дверь коттеджа. Я предпочла бы столкнуться с гневом остальных девушек — которые, несомненно, раздражены тем, что я увела Брама, — чем провести еще хоть секунду, глядя в лицо Эммета Де Вера.

— Никогда не чувствовала себя лучше.

Он останавливает дверь ногой.

— Хорошо. Потому что все идет по плану. До сих пор единственным человеком, ради которого он пускал в ход кулаки, был я.





Следующие два дня проходят в полнейшем хаосе. Нас гоняют к модистке для последней примерки охотничьих костюмов, виконтесса Болингброк устраивает экстренный урок этикета о том, как вести себя в дороге, и все это время новые условия королевы висят над нами, подобно грозовым тучам.

Той ночью воспоминание об Эммете на балу не дает мне покоя. Я сплю беспокойно, представляя, как Эммет прижимал Фейт за талию, целуя ее.

Я думаю о своих родителях, которые поженились по любви и обрекли нас на жизнь, полную нестабильности; об Олив, которая так открыто сохнет по Браму, что мне становится стыдно за нее; о Фейт и хрустальном бокале, который она швырнула в голову Эммету. Любовь не может существовать для меня. Я отказываюсь быть настолько глупой.

Мама присылает записку, как и обещала, с новостями о Лидии. Там написано лишь: «Здоровье твоей сестры значительно улучшилось. Она скучает по тебе, и мы все желаем тебе огромной удачи. С искренней любовью, твоя преданная мать».

Она также вкладывает газетную вырезку — статью под заголовком «ПРИНЦЫ УСТРОИЛИ ДРАКУ В КЛУБЕ КЕНДАЛЛА». Это сенсационный пересказ событий, но там упоминается мое присутствие и высказывается предположение, не означает ли это, что принц Брам уже представил свою фаворитку друзьям в клубе. На полях она приписала: «Отлично сработано!»

Это идеально: как раз столько интриги, чтобы стать интересной, но недостаточно для полноценного скандала.

Я прячу письмо и вырезку в конец книги «Феи Британских островов», рядом с картами, которые я украла из атласов, пока остальные спали.

Я изучаю их при лунном свете, планируя лучшие маршруты. Та ночь, когда я отправилась на поиски Лидии, стала для меня уроком: я не собираюсь повторять ту же ошибку дважды.

Я читаю и саму книгу, вновь открывая для себя волшебство, которое чувствовала ребенком. Ее страницы переносят меня назад, к теплому очагу миссис Осборн. Книга была напечатана спустя двести лет после начала правления королевы Мор, когда информация о её народе была уже давно запрещена. О самой королеве в ней ни слова, будто автор надеялся: если её не упоминать, содержание книги будет менее предосудительным. Все сведения скрыты в детских сказках. Я читаю отрывок, который в детстве слышала сотню раз — о пиршестве фейри в день летнего солнцестояния и завлеченной туда девушке, — как вдруг одна строка цепляет мой взгляд: «Хотя вино фейри было сладким, ничто не сравнится со сладостью любви смертного».

Эммет пришел бы в ярость, если бы узнал, что я замышляю, но если все пойдет по плану, он никогда об этом не догадается.

Во вторник вечером Олив возвращается со своего тайного ужина с Брамом, словно паря над землей. Она влетает в гостиную, где мы вяло играем в вист, и валится на диванчик.

— Он поцеловал меня! — она хихикает и болтает ногами. — Не могу поверить, он действительно поцеловал меня.

Мы замолкаем. Карты в руках Грир мнутся, так сильно она их сжимает. Меня обжигает нечто, похожее на стыд. Неужели я была настолько наивна, что поверила, будто тот миг с Брамом в саду означал, что я особенная? Брам, может, и принц, но прежде всего он — просто парень.

— Я сделаю вас своими фрейлинами, когда выиграю, — говорит Олив.

— Иди ты к черту, Олив, — бросает Фейт.

Мэрион согласно кивает. Грир откладывает карты и решительно шагает вверх по лестнице, мы следуем за ней.





Дорога в Хэмпшир длинная и грязная. Мы едем в почтовых каретах, запряженных четверками лошадей, — путь на юго-восток от Лондона занимает целый день, и я всю дорогу дрожу от нервного напряжения.

Мы играем в игры, глядя в окно, но видим лишь деревья да деревушки с соломенными крышами. Эмми засыпает, прислонившись к окну, а мы с Мэрион достаем альбомы для рисования и угольки, чтобы скоротать время.

Я ловлю себя на том, что рисую Свина с его нелепой мордочкой.

— Что это? — Мэрион заглядывает в мой лист с другого края кареты.

— Собака, — отвечаю я.

— Уродливая, — заключает Мэрион. Я комкаю рисунок и швыряю в нее, мы обе смеемся.

Солнце скрывается за деревьями, окрашивая все в золотые тона, когда мы прибываем в охотничий лагерь.

Дворцовые слуги за одну ночь превратили дикие земли Хэмпшира в небольшой городок. Элегантные парусиновые шатры возведены на деревянных настилах. По всему лагерю развешены жизнерадостные красно-белые флажки, обустроено внушительное кострище, конюшни для лошадей и псарни для собак.

Слуги провожают нас в наш шатер, удобно обставленный семью кроватями.

Виконтесса Болингброк уже на месте: она раскладывает на своей кровати нежно-ровое одеяло, пять подушек разного размера и кружевную салфетку.

— Как они вообще рассчитывают, что мы будем жить в таких условиях? — фыркает она. Подол её дорожного платья покрыт коркой пыли, а обычно безупречная белая прическа выглядит сдувшейся.

Дворцовые слуги вносят наши сундуки со всем необходимым для поездки на охоту. Нас всех обеспечили спортивными нарядами. У меня — элегантное пальто из ярко-зеленого твида с золотыми пуговицами, подчеркивающими талию. Грир выбирает кровать рядом с моей. Она ведет себя особенно тихо с момента визита королевы. Я смотрю на нее и слегка улыбаюсь. Она отвечает мне тем же, и это чувство похоже на тающий лед. Столько энергии уходит на то, чтобы злиться на нее, что я не уверена, остались ли у меня еще на это силы.

Звучит горн, и мы выглядываем из палатки, чтобы увидеть прибытие охотничьей группы. Брам и Эммет проезжают через центр лагеря верхом. Я узнаю среди их друзей сыновей герцогов и баронов — знакомые лица с вечеринок этого сезона и их товарищей по гребле.

Я ловлю взгляды и Эммета, и Брама, когда они проезжают мимо нашей палатки. У Брама на лице широкая улыбка — заразительная и теплая. Выражение лица Эммета предсказуемо непроницаемо, губы сжаты в тонкую линию.

Мы переодеваемся в вечерние платья и встречаемся на ужине за длинными столами, петляющими среди деревьев. Как молодых незамужних девушек, нас сажают в самом конце, под неусыпным надзором виконтессы Болингброк.

Вся эта поездка — празднование девятнадцатого дня рождения Брама, который наступит через несколько дней.

Посреди ужина он встает, подняв хрустальный бокал. — Позвольте мне предложить тост. Каждый из вас принял меня и окружил заботой, как своего, но сегодня мы будем праздновать так, как принято у нас дома. За вас!

Он поднимает руки, и несколько десятков сфер света, каждая нежно-золотого мерцающего оттенка, взмывают в воздух, осыпая лес искрами. Веселая мелодия доносится с порывом ветра, и кто-то достает скрипку, чтобы подыграть.

Все ликуют, напитки расплескиваются по столу. — За Брама!

После подачи десерта Брам идет вдоль стола, приветствуя гостей своей неизменной улыбкой и похлопывая друзей по плечам. Эммет держится рядом, молчаливый и угрюмый — как всегда, полная противоположность брату.

— Благодарю всех вас за то, что пришли на мой день рождения. Как же мне повезло считать вас своим благословением в этом году, — говорит Брам, дойдя до нашего края стола.

Олив смотрит на него снизу вверх, сияя так, словно он самолично сотворил луну. Я замечаю, как Фейт и Мэрион обмениваются красноречивым закатыванием глаз. Что-то изменилось с тех пор, как королева сменила правила: прежняя учтивость постепенно слетает с нас всех.

Я наклоняюсь к Браму. — С днем рождения. Много хороших подарков получил в этом году?

Он улыбается мне. — Этот.

— Вечеринку?

Он качает головой. — Тебя. Здесь. — Я шутливо бью его по плечу, воспринимая это как шутку, но внутри все равно порхают тысячи бабочек.

Праздник гремит до самого рассвета, но мы уходим спать гораздо раньше, когда виконтесса Болингброк заявляет, что леди не подобает бодрствовать после полуночи. На самом деле, думаю, ей просто хочется спать, но никто не протестует — мы все измотаны долгой дорогой.

Мы слышим, как друзья Брама за нашим шатром продолжают танцевать и разговаривать еще много часов.

Я сплю беспокойно, снова и снова прокручивая в голове план на завтра. Я пошагово обхожу маршрут в своих мыслях.

На следующее утро горничная помогает мне облачиться в охотничье платье из зеленого бархата. Пока остальные собираются, я картинно падаю на свою койку и заявляю, что слишком слаба для сегодняшних торжеств. Девушкам не подобает участвовать в охоте на оленя, но они должны следовать за группой верхом, чтобы успеть на обед в поле, а затем на праздничный ужин в лагере.

Виконтесса Болингброк кладет костлявую руку мне на лоб и цокает языком. — Ты действительно горячая.

— Пожалуйста, не пропускайте веселье из-за меня, — отвечаю я слабым голосом. — В лагере полно прислуги, они присмотрят за мной.

Виконтесса смотрит на меня, затем на других девушек, нетерпеливо ждущих у выхода из шатра. Она быстро прикидывает: лучше оставить одну девушку, чем пятерых.

— Пожалуйста, позови их, если тебе что-то понадобится, — говорит она с сомнением. — Мы вернемся к закату.

Я отдаю ей честь, что кажется ей совсем не смешным.

Снаружи доносятся звуки звенящей сбруи и лай собак, жаждущих охоты. Затем лагерь затихает, и остаемся только я да горстка обслуги.

Я вскакиваю с кровати, торопливо шнурую сапоги и хватаю книгу и карты, спрятанные на дне сундука. Нужно действовать быстро, если я хочу вернуться до заката.

Черный ход ближе к конюшням, поэтому я пробираюсь через заднюю часть нашего шатра и тихо крадусь к загону.

Большую часть лошадей уже увели на охоту, но там осталась старая ломовая лошадь, которая вполне сгодится. Я беру ее под уздцы. — Привет, приятель, — шепчу я.

За спиной ломается ветка, и я резко оборачиваюсь.

— Куда-то собралась? — Эммет стоит там с полуулыбкой, в охотничьих бриджах, с растрепанными волосами. В одной руке у него корзинка, будто мы договорились пойти на пикник.

— Не делай так больше! — шиплю я. — Ты напугал меня до смерти.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Я больна.

Он протягивает руку и касается моего лба. Я отстраняюсь от его прикосновения.



— Спешу сообщить тебе о чуде. Кажется, ты полностью исцелилась.

— Что ты делаешь? Разве ты не должен быть во главе охоты?

— У меня никогда не было особого аппетита к охоте. Должно быть, мы подхватили одну и ту же болезнь, потому что утром я тоже чувствовал себя плохо, но, кажется, уже исцелился.

— Пожалуйста, оставь меня в покое.

— Значит, ты всё-таки злишься на меня.

Я не злюсь на него. Я злюсь на саму себя. — Я не злюсь! Я опаздываю.

Эммет берет поводья лошади и начинает запрягать ее в телегу. — Я не позволю тебе путешествовать одной, так что можешь выложить всё по дороге.

— Я никак не могу убедить тебя оставить это?

— Боюсь, либо ты берешь меня с собой, либо не едешь вовсе. Рыцарство и все такое.

Я раздраженно вздыхаю. — Что в корзине?

— Я не собираюсь пропускать обед, какой бы безумной ни была твоя затея.

Я запрыгиваю в телегу рядом с ним, и мы трогаемся с места, выезжая из лагеря на пыльную проселочную дорогу.

Я протягиваю ему карту, он долго ее изучает. — Что это?

Затем я подаю ему книгу. Он проводит пальцем по обложке. — «Феи Британских островов», — читает он. — Откуда она у тебя?

— От Брама. — Я объясняю всё про нашего повара, про то, как Брам подарил мне книгу, и про идею, которая пришла мне в голову. — Твоя теория о Майской королеве хороша, но ничем не подтверждена. Если мы собираемся поставить на кон всё, мне нужно поговорить со вторым источником, — говорю я.

То, о чем я умалчиваю, — это часть, не дающая мне спать по ночам. Если я собираюсь манипулировать таким добрым человеком, как Брам, чтобы он сбежал со мной, у меня должна быть веская причина.

Я думала написать об этом Этель, но почти уверена, что лакеи читают письма, которые мы отправляем, и я не могла рисковать.

Когда Брам дал мне книгу и сказал, что она от «друга», эта мысль прочно засела у меня в голове. Первый владелец, конечно, давно мертв, но есть шанс, что этот друг Брама все еще живет по адресу, написанному чернилами на внутренней стороне обложки, или, возможно, там остались другие книги.

— Когда ты собиралась мне сказать? — спрашивает Эммет.

— Собиралась на днях, но ты был, кажется, слишком занят Фейт. — Это слишком мелко, мне не следовало этого говорить. От этого мне нет никакой пользы, да и он не заслуживает моей желчи. Он волен целовать кого пожелает.

Эммет поджимает губы, обдумывая ответ, и тут до него доходит. — На этой ужасной вечеринке у графа Донкастера? Когда ты…

— Я искала тебя и нашла… несколько занятым. — И снова это ужасное чувство: кожа горит, и я никак не могу перевести дыхание.

— О, — выдыхает Эммет. — Это не то, что ты думаешь.

— Я ничего не думаю. Это не мое дело.

— Фейт любит другого, — вздыхает Эммет.

— О, конечно. Дай угадаю: она споткнулась, и ее рот случайно упал на твой.

Эммет бросает на меня косой взгляд. — Фейт поцеловала меня, чтобы проверить, чувствуется ли это иначе. Ты не обязана мне верить, но я обещаю: это ничего не значило.

— Хорошо. — Ненавижу то, как капризно я звучу.

— Я никогда тебе не лгал. И не собираюсь начинать.

Старая лошадь мерно стучит копытами по дороге.

Мы добираемся до окраины рыночного городка задолго до обеда и останавливаемся у дороги, чтобы напоить лошадь и съесть половину буханки хлеба, которую Эммет прихватил с завтрака.

Тропы становятся все уже, по мере того как мы углубляемся в чащу, где деревья растут так густо, что перекрывают свет, и мир вокруг темнеет на несколько оттенков.

Мы едем дальше и дальше, в самую глубину девственного леса. В этих лесах есть что-то зловещее, что-то такое, от чего по коже бегут мурашки. «Ни единой птицы», — говорит Эммет, осознав это в тот же момент, что и я.

Стало совершенно тихо, если не считать топота нашей старой лошади по дороге.

— Не лучший знак, — замечаю я.

— Я не верю в приметы, — отвечает Эммет, но его костяшки белеют от того, как сильно он сжимает вожжи.

Мы подъезжаем к крутому повороту дороги, и лошадь ржет, вонзая копыта в мягкий грунт, и останавливается как вкопанная. Эммет спрыгивает с телеги и успокаивающе кладет руку на шею животного. — Тсс, что не так?

Он тянет за вожжи, предлагает яблоко, тянет снова. Но лошадь ни в какую не хочет идти дальше.

Он не берется за хлыст. Мое сердце странно теплеет.

— Думаю, дальше нам придется идти пешком, — объявляет он.

Я подбираю юбки и спрыгиваю с повозки, отвергая руку, которую он протягивает, чтобы помочь. — Все еще не веришь в приметы? — спрашиваю я.

Мы идем в нервном молчании около десяти минут, прежде чем выходим к каменному дому в самой темной части леса. Назвать это «домом» — слишком щедро. Вероятно, когда-то это было величественное жилище, но лес изо всех сил пытается вернуть его себе. Здание целиком покрыто серо-зеленым мхом, настолько влажным, что кажется, будто он стекает со камней. То, что когда-то было садом, теперь представляет собой яростное сплетение терновника и полузасохшего падуба, ползающего, словно отчаявшееся животное, по тому, что когда-то было искусной мозаикой цветочных клумб.

Мы осторожно приближаемся к гниющему забору, на выветренном дереве которого едва видны пятна краски. Эммет тянется к калитке, и вся она рассыпается под его рукой, обрушиваясь на землю, словно держалась только на пыли.

Он оборачивается, а я лишь вопросительно выгибаю бровь.

— Добрый день, — окликает Эммет. На сгибе локтя он несет корзинку со свежим джемом, оставшимся от нашего полевого обеда. Он сказал, что было бы грубо прийти без подарка.

Из дома не доносится ни звука, но из трубы на прогнившей соломенной крыше в небо поднимается густой черный дым. Мимо запыленного окна промелькнула тень. Кто-то дома.





Глава двадцать третья


Эммет подходит к двери уверенно, словно нас пригласили на чай. Я плетусь следом, его послушная тень.

Он поднимает большую руку и стучит в древнюю дверь. Звук разносится по безмолвному лесу. Ответа нет. Он стучит снова.

Тень в окне замирает, наблюдая за нами. Из-за двери доносится звук отпираемых замков — их пять, и процесс этот мучительно долог.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Дверь со скрипом приоткрывается ровно настолько, чтобы я могла увидеть единственный глаз. — Кто вы? — спрашивает мужской голос.

— Мы пришли с визитом, — говорит Эммет приветливо. — Полагаю, вы знакомы с моим братом.

Единственный видимый глаз сужается.

Эммет приподнимает корзинку, одарив хозяина обнадеживающей улыбкой. — Мы принесли джем.

Он хлопает дверью прямо перед нашими носами, звук удара отдается гулом по всему лесу.

Затем слышится скрежет последнего замка, и дверь распахивается.

— Входите уж, — говорит мужчина.

Он совсем не такой, как я ожидала. Я рисовала себе некоего седого, древнего существа из детских сказок. Передо мной же просто человек. На вид ему за тридцать, волосы коротко стриженые, темно-русые. Лицо самое обычное, забывающееся, вполне приятное, но лишенное каких-либо примечательных черт.

В доме затхло и темно; шторы плотно задернуты, а окна покрыты таким слоем грязи, что внутрь почти не проникает свет. Повсюду, на каждой свободной поверхности, высятся стопки книг — одни в пыли, другие совсем новые. Над каждым дверным проемом висит подкова концами вниз.

Я прохожу за Эмметом, но как только моя нога ступает на каменный пол, меня накрывает тошнотворное чувство отвращения. Омерзение настолько сильное, что мне внезапно хочется выбежать за дверь и оказаться где угодно, только не здесь.

Я смотрю на нашего хозяина, который замер в коридоре, наблюдая за нами так, будто именно этого он и ждал. Его лицо бесстрастно, даже приятно, но глядя на него, я не чувствую ничего, кроме глубочайшего, до костей пробирающего отвращения. Оно подкатывает к горлу, заставляя задыхаться. Я ненавижу этого человека. Ненавижу его острой, необъяснимой ненавистью.

Кулак Эммета сжимается вокруг корзинки с джемом, и в нашем подарке не осталось больше ничего забавного.

— Проходите, проходите, — говорит мужчина. — Чем скорее вы получите ответы, тем скорее сможете уйти. У него странный, отрывистый акцент.

Мы идем за ним в гостиную, такую же серую и захламленную, как и остальная часть дома. Он указывает нам на два деревянных стула у камина, и мы с Эмметом подчиняемся, хотя каждая косточка в моем теле сопротивляется этому.

Он сдувает пыль с двух чайных чашек.



— Ко мне редко заглядывают гости.

Он снимает черный чайник с огромного камина посреди комнаты и наполняет наши чашки.

Я вынимаю книгу, которую до этого прятала под плащом. — Вы знаете что-нибудь о первом владельце этой книги?

Мужчина лишь мельком взглянул на нее. — Я и есть первый владелец этой книги.

— Это невозможно. Если только…

— Уверен, вы уже всё поняли, — небрежно бросает он.

Эммет просто держит чашку, я делаю то же самое, до ужаса боясь сделать глоток. — Что поняли?

— Цену.

Меня осеняет: то чувство отвращения, которое я испытываю, — дело рук королевы. — Вы сторговались за вечную жизнь, но никто не может выносить вашего присутствия, — предполагаю я.

Он морщится, словно схватившись за невидимую рану. — Немного грубовато. Если быть точным, условиями были вечная жизнь, но жизнь без любви.

— И вы согласились на это?

— Я был молод, что я понимал? — отвечает он. — Вернулся с войны. Моих родителей и братьев уже давно не было в живых. У меня была девушка, другая, но я считал себя холостяком. Зачем мне любовь? Я был дураком. Я заплатил её цену.

Эммет неуютно ерзает на стуле. — Как вас зовут?

Он делает глоток чая и медленно выдыхает. — Прошло много времени с тех пор, как кто-то спрашивал меня об этом. Меня звали Эдуард Бернхэм.

Эммет подается вперед, опираясь локтями на колени. — Расскажете нам свою историю?

Эдуард изучает нас, и хотя я знаю, что это тошнотворное чувство, сжимающее мою грудь — магия королевы, я по-прежнему не испытываю ничего, кроме омерзения.

— Я сражался на стороне Йорков, — его взгляд устремлен в огонь. — Я был там, на поле битвы, в тот день, когда она появилась впервые. Мы приняли ее за ангела. Мы видели, что она сделала для старого Эдварда, как она косила армию Ланкастеров, словно созревшую пшеницу. Она возложила корону ему на голову, как будто это ничего не стоило. Но мы все знаем, чем закончилась та история. Когда она взошла на престол в Элтеме, она объявила: каждый, кто хочет заключить с ней сделку, должен прийти и преклонить колени перед её троном. Я был уверен, что никто не придет; нужно быть абсолютным идиотом, чтобы доверять старой ведьме после того, что она сотворила. Но люди выстраивались в очереди тысячами. Днем и ночью она заключала сделку за сделкой. Я видел, как бедняки становились лордами, как фермеры вытаскивали из земли золото, будто репу, как глупцы женились на первых красавицах деревни. У людей исчезали пальцы на руках и ногах, стирались воспоминания, но каждый соглашался, что цена справедлива.

— Пришло время, когда и я не смог устоять. Я ждал три года, прежде чем заключить свой договор. Я тогда думал, что очень хитер. Мне не нужны были ни земли, ни жена, я жаждал приключений.

— Я был жаден до мира, но и боялся его. Я видел, как Черная смерть унесла мою мать, отца и сестер, задула их жизни, как свечи. Когда я опустился перед ней на колени, я попросил о вечной жизни, и она рассмеялась мне в лицо.

Эммет смотрит на Эдуарда, полностью поглощенный рассказом, но я не могу на него смотреть. Я впиваюсь острым углом ногтя большого пальца в кутикулу другого пальца, пока под ногтями не проступает кровь.

Эдуард продолжает:



— Что такого великого в вечной жизни? — спросила она, но я знал, что она насмехается.



Я ответил:



— Сами скажите.



Она улыбнулась той своей ужасной улыбкой и промолвила:



— Это знание того, что ничто на самом деле не имеет значения. Ты переживешь любые последствия, ты переживешь сам смысл бытия. Всё, что останется — это развлечения.



Я тогда не знал того, что знаю сейчас. После вечности остается только скука или ее отсутствие. Она спросила, что я буду делать с бесконечной жизнью. Я сказал, что буду путешествовать по миру, увижу всё, что можно увидеть, а потом увижу это снова. Но я лгал — и ей, и самому себе. Я видел так много смертей на полях сражений и от жестоких болезней. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел кишки своих друзей, разбросанные по траве, и слышал их крики заново. Я сказал королеве, что хочу приключений, но на самом деле я просто боялся смерти. Я хотел жить, не чувствуя страха.

Она сказала, что дарует мне вечную жизнь, но это будет жизнь без любви. Я был молодым человеком, зачем мне любовь? Тогда я думал, что это значит лишь то, что у меня никогда не будет жены. Это показалось мне приемлемым — жена только замедляла бы меня. Я тогда не осознавал глубины этих слов, не понимал, каково это — прожить так долго в полном одиночестве».

— И что вы сделали? — шепчу я, в ужасе и отвращении.

— Сначала я делал именно то, что обещал ей. Я объехал весь мир. Сначала Франция, потом остальная Европа. Я плыл вдоль побережья Африки, провел несколько лет в Китае, затем отправился в Америку. Но везде, куда бы я ни пришел, всё было одинаково. Гостиницы закрывали передо мной двери, служанки отказывались наливать мне эль. Стоило мне войти в комнату, как все остальные выходили. В конце концов я вернулся сюда, в дом, где вырос — тот самый дом, где умерли последние люди на этой земле, которые когда-либо любили меня.

— Чем же вы занимаетесь сейчас? — спрашивает Эммет.

— Сижу, читаю и жду конца света, — серьезно отвечает Эдуард.

— Мы можем помочь вам. У нас есть план, — говорит Эммет.

На этих словах Эдуард смеется — это неприятный, сотрясающий всё тело смех, от которого чай проливается ему на брюки. Он указывает себе за спину, на оштукатуренную стену, покрытую десятилетиями пыли и грязи. — Распишитесь на стене, прежде чем уйдете, — говорит он, и хотя в полумраке это трудно разглядеть, я вижу, что на ней нацарапаны десятки, если не сотни имен.

— Что? — Эммет теперь выглядит по-настоящему рассерженным.

— Вот в чем проблема вечной жизни. Тебе приходится наблюдать, как каждое новое поколение ведет себя так, будто они всё изобрели сами. Это становится таким утомительным, — он тяжело вздыхает, словно тяжесть нашего невежества давит ему на легкие. — Такие же посетители, как вы, заглядывают ко мне раз в пятнадцать лет, будто вы — первые люди, которые вообще подумали о том, чтобы свергнуть ее.

— Что вы имеете в виду? — беспокойно спрашиваю я.

— Первая группа бунтарей появилась примерно через десять лет после начала её правления, — начал Эдуард. — Я в то время был за границей, но она сделала из них наглядный пример: велела повесить их тела у Тауэра во время отлива и пригласила весь город смотреть, как они захлебываются, когда река начинает прибывать. Следующие попытки случились примерно пятьдесят лет спустя. Одна из них была особенно глупой: они пробовали взорвать Апеторпский дворец. Эти тоже закончили свой путь у Ворот Предателей. В 1660-х я даже сам на время примкнул к одной такой группе, просто чтобы хоть чем-то себя занять. Мы пытались отыскать ту самую дверь, из которой она явилась в наш мир. Идея была проста: если её нельзя убить, возможно, получится отправить её обратно в её родные земли. Но это была затея безумцев. Каждый участник поисковой группы умер от старости прежде, чем мы нашли хоть какие-то доказательства. Потом было восстание 1724 года. Оно вышло особенно отвратительным. Один человек, заключивший сделку, — из Пензанса, — заперся с ней в тронном зале, намереваясь уморить их обоих голодом, пока его соратники караулили снаружи. Он рассудил: если на неё нельзя поднять руку, он позволит естественным причинам взять своё. Королева лишь рассмеялась, вышла из тронного зала совершенно невредимой и оставила его умирать от голода внутри.

— Об этом нет никаких записей, — произнес Эммет, и всё его тело напряглось.

— Разумеется, нет. С какой стати деспоту оставлять летописи, повествующие о ненависти собственного народа к ней? По той же самой причине вы не найдете ни одной книги об Иных ни в одной библиотеке по всей этой огромной стране. Она правит, используя страх и тени.

Я обвела взглядом его стопки книг.

— Как же у Брама оказалась эта книга?

Эдуард сделал глоток чая.

— А вот это интересная история. Я познакомился с принцем Уэльским прошлой осенью. Нужно многое, чтобы удивить меня в моей бесконечной жизни, но найти его на своем пороге было великим сюрпризом. У Брама есть некое болезненное, пугающее влечение к тем, кого его мать сделала бессмертными.

— Вас что, много? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса.

— О, конечно. А вы как думали, откуда взялись её лакеи?

По спине у меня пробежал холодок. Теперь я наконец узнала это выражение: тот самый землистый, болезненный оттенок кожи Эдуарда, который пропитывает лица странных, молчаливых и вечно преданных слуг королевы.

— Она усвоила урок на моем примере. Все остальные, кто желает жить вечно, должны отказаться от своей свободы и служить ей. Она умна, тут нужно отдать ей должное.

— И Брам знает об этом? — спросил Эммет.

— Он узнал около года назад. Именно тогда он и пришел ко мне. У меня было не так много информации для этого бедного мальчика, но никогда не бывает легко осознать, что твой единственный родитель — монстр. С тех пор я не слышал о нем ни слова, пока не получил его письмо с вопросом, нет ли у меня в коллекции одной конкретной книги. Похоже, книга предназначалась для тебя, — он кивнул в мою сторону. — В ней нет ничего, что привело бы к её краху — поверьте мне, я искал. Их единственная слабость — железо, но она приказала переплавить всё наше оружие после войны.

Железо.

— Брам сказал мне, что именно так его отец победил её, — произнес Эммет. — Мы можем найти ещё?

Эдуард покачал головой.

— Я сдался ещё в 1789 году, но вы можете попытаться, если хотите.

— Нам не нужны железо, уловки или что-то еще. Мы не такие, как остальные, — вмешался Эммет. — Мы планируем расторгнуть сами сделки.

— Уверен, вы искренне в это верите, — отозвался Эдуард. В его голосе не было оскорбления, лишь усталость человека, который видел в этой жизни слишком многое.

— Вы знаете что-нибудь о самих сделках? — не отступая, надавил Эммет.

Эдуард вздохнул, словно потакая его неразумности.

— Только то, что с годами они становятся всё изощреннее. Ей нравится играть со своей «едой», но, мне кажется, ей уже начинает надоедать всё это зрелище. Насколько мне известно, ни одна сделка еще не была расторгнута, хотя многие жалели о своем выборе и пытались. Ваш собственный отец обивал мой порог лет десять назад, умоляя дать хоть какую-то информацию.

Брови Эммета сдвинулись в выражении глубокого потрясения.

— Мой отец?

— Я отлично знаю, кто вы, Эммет Александр Де Вер. Ваш отец — хороший человек, и ему очень жаль.

Мне показалось, я услышала, как сердце Эммета раскололось ровно пополам. Он часто заморгал, пытаясь сдержать подступившие слезы.

— Он жалеет о своей сделке?

Эдуард кивает:

— Да, он жалеет. Говорит, что должен был сбежать с вами ночью, а не обрекать вас обоих на жизнь в разлуке.

— Тогда почему он это сделал? — спрашивает Эммет. Его голос звучит глухо, он полон слез, которые он слишком упрям, чтобы пролить.

Эдуард небрежно пожимает плечами:

— Королева разрушила жизнь вашего деда. Он выторговал себе исключительный математический склад ума в обмен на то, что больше никогда не сможет находить что-либо смешным. Это сделало его жестким и жестоким, до такой степени, что он бросил семью, когда ваш отец был еще мальчиком. В юности ваш отец примкнул к группе единомышленников-бунтарей и посвятил жизнь борьбе за свержение королевы.

Эммет пристально смотрит на свою чайную чашку, сжимая её так сильно, что я боюсь, как бы она не разлетелась вдребезги.

— Почему же он женился на ней?

— Он решил, что лучше всего будет уничтожить её изнутри. Он стал идеальным кандидатом в супруги, но после свадьбы королева начала что-то подозревать. Он проводил слишком много времени в библиотеке, задавал слишком много вопросов, общался с людьми, которым она не доверяла. Он считает, что именно поэтому она вас разлучила. Королева боится своего мужа и не хотела давать ему возможность воспитать вас как своего преемника. Ваш отец переоценил себя, думая, что ему понадобится всего год или два, чтобы решить проблему со сделками, и тогда всё в мире встанет на свои места. Но он ошибся.

— Его уход — это результат гордыни? Я остался в одиночестве, с одной лишь гувернанткой в качестве компании, из-за его неоправданной самоуверенности? — Эммет теперь звучит по-настоящему яростно.

— Он любил вас и полагал, что статус принца защитит вас на это время. Его эго стало его погибелью, как это случается со столь многими.

— Что ж, он должен был что-то придумать. Он оставил мне подсказки, которые раскрывают суть первоначальной сделки Морьен. Если мы разрушим её, всё остальное рассыплется в прах.

— Это сработает, только если вы правы.

— Мы правы, — сквозь зубы чеканит Эммет.

— Это затея глупца, и вы умрете в попытках осуществить её.

— Я отказываюсь это принимать, — говорит Эммет.

— Это еще одна вещь, которую я усвоил за свою исключительно долгую жизнь. Не имеет значения, принимаете вы вещи или нет. Они все равно случаются.

— Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать нравоучения, — огрызается Эммет.

Эдуард делает еще один медленный глоток чая.

— Разумеется, именно за этим вы и пришли.

Эммет встает, чтобы уйти.

— Если вы не собираетесь нам помогать, нам больше не о чем с вами разговаривать.

Эдуард переводит взгляд на меня:

— Ты одна из девушек Брама, не так ли? Я читал о тебе в газете. А он знает о вас двоих?

— Нет! — выплевываю я с ядом. — Брам не знает о наших планах свергнуть его мать. Ты принимаешь нас за идиотов?

Эдуард качает головой:

— Нет, я имел в виду: знает ли бедный, милый принц Брам, что ты влюблена в его брата?

— Я не… — я встаю, чтобы уйти, чувствуя, как моё лицо пылает алым цветом. Мне требуется всё моё самообладание, чтобы не выплеснуть полную чашку горячего чая прямо на его ужасную голову.

— Пойдем, Айви.

Эммет яростно топает по коридору, но замирает у двери.

— Спасибо за ваше гостеприимство, сэр. Надеюсь, вам понравится джем.

Эдуард кричит нам вслед, пока мы вылетаем за дверь:

— Вы не расписались на стене!

Мы выходим из дома в запутанный, заросший сад, где воздух кажется более разреженным, и мы оба с облегчением вздыхаем. Напряжение, сковывавшее мои плечи, и тошнота, подступавшая к горлу, наконец отступают.

— Ужасный человек, — говорит Эммет.

— Хуже некуда, — соглашаюсь я.

— Ты, влюблена в меня? Ты же едва меня выносишь, — он смеется, но смех получается натянутым.

— Вот именно, — сухо отвечаю я.

Мы отходим от дома в лес. Снова раздается пение птиц, и я на блаженную минуту чувствую облегчение, пока всё не рушится в одночасье. Там, где мы оставили лошадь и повозку, теперь только взрытая земля и следы колес.

— Черт возьми, — шипит Эммет.

Пешком до лагеря добираться несколько часов. Нам крупно повезет, если мы вернемся раньше охотничьей группы, но у нас нет ни единого разумного способа объяснить наше отсутствие, не говоря уже о том, почему мы оказались вместе.

— Я погублена, — паникую я, нервно вышагивая взад-вперед. Мне хочется подобрать юбки и броситься бежать, но мы так далеко от лагеря, что это будет бесполезно.

Эммет смотрит на меня, его челюсти сжаты.

— Я не позволю этому случиться.

Мы следуем по тропе из леса к большой грунтовой дороге, ведущей обратно в Олтон.

— Мы наймем наемный экипаж в деревне, — говорит Эммет, шагая так быстро, что это почти бег. Он, должно быть, понимает так же хорошо, как и я: времени в обрез. Нам понадобится невероятная удача.

На горизонте собираются грозовые тучи, а солнце опасно низко опускается к земле. Мы с Эмметом оба отказываемся замечать это, словно игнорирование времени заставит его течь медленнее.

Мы выходим на главную улицу Олтона как раз в тот момент, когда разражается ливень. Небо прорезает молния, и через секунду мы насквозь промокшие.

Мы бежим по дороге к постоялому двору с соломенной крышей. Вывеска над дверью раскачивается на воющем ветру. На ней под выцветшим гербом написано: «Лебедь».

Мы с Эмметом врываемся внутрь, в паб на первом этаже, набитый людьми, которые отчаянно пытаются укрыться от непогоды.

Хозяйка, пожилая женщина с твердым взглядом, решительно направляется к нам.

— Вы капаете на пол!

Эммет выглядит как промокший щенок: волосы прилипли ко лбу, пальто тяжело висит на плечах. Уверена, я выгляжу не лучше.

— Мы скоро уедем, мэм, — извиняется Эммет. — Нам нужен экипаж.

Старуха цокает языком.

— В такую погоду? Ни за что. — Словно в подтверждение её слов, снаружи гремит очередной раскат грома.

— Мы из охотничьей свиты принца. Пожалуйста, нам нужно вернуться на праздник, — настаивает Эммет.

— Мне плевать, хоть вы сам принц. Ни один кучер не поедет в такую погоду. Половина из них напились в пабе, а другая половина уже разошлась по домам на ночь. Погода такая, что лошади пугаются.

— Пожалуйста… — Эммет пытается еще раз, но она перебивает его.

— Впрочем, вам повезло. — Фундамент здания поскрипывает под напором шторма. — У меня осталась одна комната. Она ваша, если хотите, милорд.

Я давлюсь смешком, хотя во всей этой ситуации нет абсолютно ничего смешного.

Эммет поворачивается к выходу.

— Нет, спасибо. Мы пойдем пешком.

Он с силой распахивает дверь, и мы снова шагаем навстречу шторму. Меня тут же отбрасывает назад порывом шквального ветра. Дождь хлещет по лицу, а мой промокший подол становится таким тяжелым, что передвигаться становится почти невозможно.

Я успеваю сделать всего два шага, прежде чем носок моего сапога цепляется за выбоину на дороге, и я лечу прямо в лужу. Я приземляюсь на колени с громким всплеском, и Эммет бросается ко мне на помощь.

— Можешь идти домой пешком, — кричу я поверх раскатов грома, поднимаясь на ноги и игнорируя его протянутую руку, — но я беру ту комнату! — Лучше быть скомпрометированной, чем насмерть замерзнуть.

Я решительно марширую обратно в трактир, еще более грязная, чем прежде, а за моей спиной, тяжело дыша, следует Эммет.

Я хлопаю мокрыми ладонями по стойке.

— Мы берем комнату.

Трактирщица смотрит на меня с самодовольной ухмылкой.

— Полагаю, вы женаты? — спрашивает она тоном, выдающим, что она прекрасно знает, что это не так.

Эммет позади меня издает нечленораздельный протестующий звук, но я лишь мило улыбаюсь и отвечаю:

— Счастливые молодожены.

Перо трактирщицы замирает над журналом регистрации.

— Имена?

Эммет бросает на меня гневный взгляд, а затем говорит:

— Ферн и Эдвард Беннет. Из Ноттингема.

— Восемь шиллингов.

Эммет достает деньги. Восемь маленьких портретов королевы Морьен на монетах с укоризной смотрят на нас с прилавка.

Трактирщица поворачивается и снимает последний оставшийся ключ с доски за стойкой.

— Идите за мной.

В трактире невыносимо душно из-за толпы людей, набившихся внутрь. Мы проходим через шумный паб и следуем за хозяйкой вверх по шаткой лестнице с протертыми ступенями.

Мое мокрое платье, должно быть, весит не меньше десяти фунтов, и, несмотря на жар внутри здания, я дрожу от его холодного, липкого веса.

Нас ведут на третий этаж, и, хотя я не оборачиваюсь, я чувствую, как Эммет прожигает меня взглядом.

Женщина со щелчком отпирает дверь и жестом приглашает нас войти.

Дверь с глухим стуком захлопывается у неё за спиной, и мы остаемся одни.





Глава двадцать четвертая


Я хлопаю Эммета по плечу — его куртка настолько мокрая, что она хлюпает под силой моей ладони.

— Ферн?

— Это имя показалось мне самым похожим на Айви из тех, что пришли в голову.

— Изольда, Изабель, Имоджен?

— Из тебя получается более убедительная Ферн.

Я фыркаю и отправляюсь подбросить еще дров в слабый огонь.

Выгонят ли меня из конкурса немедленно? — задаюсь я вопросом. Опозорят ли публично, как мою сестру, обрекая на то, чтобы провести остаток жизни, рыдая в подушку в темной комнате? Или подвесят у Ворот Предателей, как повстанцев, о которых рассказывал Эдуард? А может, королева оставит меня при себе. Она ведь так любит играть со своей «едой».

Эммет молчит, сидя у огня — весь, вместе со своей промокшей одеждой. Он роняет голову на руки и замирает.

Он не может даже взглянуть на меня.

Огонь шипит и потрескивает, пока я раздуваю пламя.

— Раз уж мы здесь, нам стоит хотя бы не замерзнуть насмерть, — говорю я.

Я снимаю свое зеленое бархатное платье-пальто, испорченные туфли, кринолин, промокшие чулки, а затем замираю. Я не справлюсь с корсетом в одиночку.

Я бросаю взгляд туда, где Эммет стоит перед огнем. Словно почувствовав тяжесть моего взгляда, он поднимает голову, и его глаза встречаются с моими.

Он медлит:

— Что?

— Я… — я не могу попросить его раздеть меня. — Ничего.

Он встает и пересекает комнату, направляясь ко мне. Я проклинаю то, как мои щеки заливаются пунцовой краской. Может, стоило позволить шторму утопить меня.

— Я знаю, как обращаться с корсетами, Айви.

У меня на языке вертится миллион колкостей, но я прикусываю его. Осторожными пальцами он развязывает узел у меня на пояснице.

Его руки скользят вверх по позвоночнику, умело и ловко распуская шнуровку.

— Ты дрожишь, — произносит он спустя секунду неловкого молчания.

Его пальцы замирают, но их теплое присутствие всё еще ощущается на моей спине.

— Тогда поторопись, — отвечаю я.

Эммет тяжело вздыхает и возвращается к работе с корсетом.

— Вот, — говорит он, и после последнего рывка корсет падает к моим ногам. Я делаю шаг из него, оставаясь лишь в промокшей сорочке и панталонах, которые стали прозрачными от воды.

— Так лучше? — Его голос тихий, напряженный.

— Да, — неохотно отвечаю я.

Эммет ведет себя как настоящий джентльмен, отводя взгляд. Он берет мою промокшую одежду и аккуратно раскладывает её у огня сушиться.

Пока он стоит ко мне спиной, я выскальзываю из нижнего белья и закутываюсь в стеганое одеяло, лежавшее в ногах кровати.

Я устраиваюсь в кресле с «ушами» перед камином, и тепло вызывает покалывание по всему телу — каждый сустав начинает оттаивать.

— Ты пытаешься меня погубить? — спрашиваю я с легкой улыбкой. Эммет теперь сидит, глубоко сползя в кресле рядом со мной, всё еще промокший до нитки в своей мокрой одежде. Я надеюсь, что эта шутка заставит его улыбнуться, но она лишь углубляет складку между его бровями. Я никогда не видела его таким расстроенным.

Огонь трещит, и я высовываю пальцы ног из-под одеяла, чтобы пододвинуть их еще ближе к теплу.

— Ты бесполезен для нашего дела, если умрешь от переохлаждения, — говорю я ему.

Он не отвечает, лишь продолжает смотреть на пламя, его дыхание неровное. Шторм снаружи воет, словно банши.

— Эммет… — произношу я более настойчиво, и он словно приходит в себя, моргая. — Я не понимаю, почему ты сейчас злишься на меня.

Это заставляет его полностью переключить внимание.

— Злюсь? Я не злюсь на тебя. Я злюсь на самого себя.

— Ты не можешь управлять погодой.

— Нет, дело не в этом. Мне следовало оставить тебя в покое, позволить тебе жить своей жизнью. Самый эгоистичный поступок, который я когда-либо совершал, — это то, что я позволил тебе ввязаться во всё это.

— Это была моя идея — сбежать сегодня.

— Но тебе бы не пришлось этого делать, если бы не я.

— Хватит вести себя так, будто ты единственный, у кого есть идеи! Я тоже ненавижу её. Я тоже хочу свергнуть её с престола!

— Я не хотел намекнуть, что у тебя нет своих идей.

— Ты не единственный человек с радикальными амбициями. Единственная причина, по которой я вообще привлекла внимание Брама, — это твоя помощь. Я согласилась на это, помнишь?

— Я манипулировал тобой. Я манипулировал Фейт. Я манипулировал своим братом. Я ужасен. Твоя сестра была права в своих суждениях обо мне. Я ужасный человек.

— Я не верю, что это правда.

— Я пытаюсь… — его голос срывается, словно он сглатывает слезы. — Я так стараюсь поступать правильно, но у меня никак не получается.

— Я знаю, — тихо говорю я. Опустошение на его прекрасном лице очевидно.

— Я буду защищать тебя, как смогу, — говорит Эммет, и я знаю, что он имеет в виду деньги. Я ненавижу то, что он знает, как они мне нужны. Я уже представляю это: меня увозят в далекий загородный дом, где я буду жить не как любовница, а как тайна. Королева Мор продолжит править, и всё останется по-прежнему. Только мы с Эмметом будем знать правду о том, что могло бы быть.

Я больше не могу говорить об этом.

— Пожалуйста, переоденься в сухую одежду. Мне больно видеть тебя таким. — И это правда. Больно какой-то ноющей болью, которую я больше не могу игнорировать.

Эммет отводит взгляд от меня и наконец стягивает мокрые сапоги. Я отворачиваюсь, глядя на огонь, но слышу, как его одежда одна за другой падает на пол.

Закутавшись в другое одеяло, он снова садится рядом со мной у камина. К его губам уже возвращается цвет, и я чувствую облегчение.

Он раскладывает свою одежду рядом с моей, чтобы она просохла, и теперь всё, что нам остается — это ждать. Шторм снаружи не собирается стихать, и, судя по музыке, которая заиграла внизу, вечеринка там тоже не заканчивается.

— Мне жаль, что так вышло с твоим отцом, — говорю я ему. То, что сказал Эдуард, весь день давило на меня, и я испытывала отчаянную потребность поговорить о чем-то, кроме нас двоих.

— Было бы легче, если бы я злился на него, думаю, — отвечает Эммет. — Но мне просто грустно. Это странно — любить того, кого ты не знаешь. Еще страннее знать, что он живет всего в нескольких комнатах от тебя. У меня остались… воспоминания о нем. Я помню, как читал книги, сидя у него на коленях, и как он учил меня пускать «блинчики» по воде на пруду за нашим домом.

— Пытался ли он связаться с тобой как-то иначе, помимо скрытых посланий в библиотеке?

Эммет качает головой:

— Условия её сделки, похоже, это запрещают. Никаких писем. Он даже не может передать сообщение через кого-то другого; как только он пытается, его голос внезапно немеет. Это чуть не довело мою старую гувернантку до сердечного приступа, когда случилось в первый раз. Одно из моих самых ранних воспоминаний.

— Ты до сих пор близок со своей гувернанткой?

Эммет неуютно ерзает:

— Был. Она умерла чуть больше года назад. Думаю, ты бы ей понравилась. Ты такая же стойкая, как она.

Я качаю головой. Я упрямая, а это совсем другое, и далеко не так похвально.

— Не думаю, что я стойкая.

Эммет лишь усмехается:

— Что ж, она увидела бы в тебе то же, что и я.

— Я бы хотела с ней познакомиться, — говорю я. У меня такое чувство, что список людей, которых Эммет любит, совсем невелик. Он бережет их, прячет где-то глубоко, прижимая к самому сердцу.

— Она была ходячим противоречием. Строже ко мне, чем кто-либо другой, но ближе к родительской любви у меня никого не было. Я был одиноким ребенком, все время проводил на полу, сочиняя истории со своими игрушечными солдатиками. Она любила балет, поэтому и я полюбил балет; мы ходили при каждой возможности. Это было единственное время, когда я покидал территорию дворца.

Эта комната кажется вырванной из реальности, таким пузырем на двоих.

— На самом деле, именно там я и встретил Фейт, — продолжает Эммет. — Это было прошлым летом, после того как моя гувернантка умерла, и я сидел в зрительном зале один. Фейт сжалилась надо мной.

Тепло в моей груди сменяется чем-то холодным и мелочным.

— Очень похоже на Фейт, такое святое великодушие. Настоящая мученица, право слово, — говорю я с сарказмом.

— Ты ревнуешь? — Эммет приподнимает бровь, и я вспоминаю его недавнее признание, ту нежность, которая в нем звучала. Я вовсе не чувствую нежности, я чувствую страх перед этим колодцем эмоций, который никак не могу контролировать.

Я натягиваю на лицо дежурную улыбку.

— Это уморительно. Тебе стоит попробовать себя в комедии.

В конце концов наша одежда подсыхает достаточно, чтобы я могла снова облачиться в сорочку и панталоны. Тонкий хлопок не особо скрывает тело, поэтому я не снимаю одеяло, накинутое на плечи. Эммет натягивает полувлажные брюки и спускается вниз, чтобы принести нам ужин. Солнце давно село, но шторм всё еще бушует.

Он возвращается с подносом, на котором лежат мясная нарезка, черствый хлеб, тепличные персики и разбавленный эль.

— Я отказался от «загадочного рагу», — говорит он, ставя поднос на маленький столик у окна.

— А что, если это рагу — мое любимое блюдо?

— Тогда нам придется поработать над твоими вкусами, прежде чем ты станешь принцессой.

Мы едим в жадной тишине, а когда заканчиваем, Эммет выставляет пустой поднос в коридор. Вечеринка внизу немного стихла, хотя шторм — нет.

— Нам стоит попытаться поспать, — говорит Эммет. — Я хочу уехать с первыми лучами солнца. По дороге в лагерь придумаем оправдание.

— Согласна.

Паническая тошнота почти отступила. Моя жизнь, возможно, действительно погубленна, но сегодняшний день был таким длинным, что я слишком вымотана, чтобы по-настоящему об этом думать. Оставлю эти переживания на завтра.

Мы оба стоим в нерешительности, не зная, что делать. Наши взгляды невольно прикованы к кровати, которую невозможно игнорировать посреди комнаты.

— Ты занимай кровать, — говорит Эммет. — Я посплю на полу.

— Ты оплатил комнату, это не кажется мне справедливым, — возражаю я.

— Я джентльмен, — парирует Эммет.

— Это ты так говоришь всем девушкам, которых соблазняешь?

— Ты чувствуешь, что тебя соблазняют?

— Я не про себя говорила!

Я в раздражении перебираюсь на дальнюю сторону кровати и забираюсь под одеяло. Льняные простыни застираны почти до дыр, но пахнет от них чистотой, а матрас такой мягкий, что в нем хочется утонуть.

Я бросаю Эммету вторую подушку, и он ложится на пол с другой стороны кровати. Я задуваю лампу, и комната погружается в темноту; единственным источником света остаются мерцающие угли в камине.

Я никак не могу устроиться. Я слишком остро чувствую тепло тела Эммета на полу, всего в паре футов от меня. Судя по шороху одеял, ему тоже не удается устроиться поудобнее.

Я лежу неподвижно, прислушиваясь к дыханию Эммета и стуку дождя в окно, пока всё моё тело не начинает вибрировать, словно наэлектризованное. Через несколько минут я больше не могу этого выносить.

— О господи, ради всего святого, просто залезай в постель. Она достаточно большая для двоих.

Матрас скрипит, когда Эммет забирается на кровать и устраивается рядом. Он кладет голову на подушку, а затем поворачивается ко мне лицом — мы оба лежим на боку. Он так близко, что я чувствую тепло его дыхания, вижу окаймление его темных ресниц и то, как карие глаза поблескивают в тусклом свете угасающего огня.

— Готов поспорить, ты хочешь, чтобы я прямо сейчас тебя соблазнял, — шепчет он, и на его губах играет тень улыбки.

— И что бы ты сделал, если бы я была одной из тех девушек, которых ты уводишь в сад во время балов?

— Я водил тебя в сад во время бала.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Эммет смотрит на меня мгновение, а затем медленно протягивает руку, невесомо, как перышком, касаясь моего лица; его большой палец ложится на линию челюсти.

По моему телу пробегает дрожь.

— У тебя холодные руки, — шепчу я.

— Девушки, которых я соблазняю, обычно не столь критичны ко мне.

— Разве я не одна из этих девушек?

Если бы я была ею, то именно сейчас они бы поцеловались, правда? Я готова поспорить, что он бы нежно обхватил их лицо ладонями, чуть наклонив голову, чтобы лучше почувствовать вкус их губ.

Если бы мы были кем угодно, только не друзьями, мы бы, наверное, уже целовались.

— Ты принадлежишь моему брату.

— Я никому не принадлежу.

Он тяжело вздыхает.

— Ты же понимаешь, о чем я.

— Что бы ты сделал, Эммет? — спрашиваю я, хотя знаю, что не должна. У меня возникает извращенная потребность заставить его прямо отвергнуть меня, чтобы я могла наконец погасить этот глупый, невыносимый пожар в груди, который разгорается в его присутствии.

— Ты злая, Айви.

Дождь за окном вторит бешеному стуку моего сердца. Одно лишь тепло его тела рядом со мной поджигает меня изнутри.

Я переворачиваюсь на спину, ужасно боясь, что если он продолжит смотреть на меня так, я подамся вперед и поцелую его.

— Ты когда-нибудь целовалась? — его голос настолько тихий, что я едва слышу его из-за шума шторма.

В памяти всплывает образ Эммета и Фейт: их соприкасающиеся губы, его рука, опустившаяся на изгиб её бедра.

— Да. С Брамом, — отвечаю я, намеренно дерзко.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я спрашиваю.

Я медлю.

— Никто не захочет тебя целовать, если ты даже смотреть на них не можешь, — говорит Эммет.

— Я не смотрю на тебя, а ты всё равно хочешь меня поцеловать. — Мне хочется, чтобы он опроверг это, сказал, что я ошибаюсь.

— Я хочу целовать всех, — отвечает он, и это ранит еще сильнее.

— И все хотят целовать тебя, какая удача. — Я пытаюсь превратить это в шутку, но не выходит: голос звучит ломко.

— Но только не ты, — тихо говорит он.

— Нет, не я.

— Ты ответила ему на поцелуй?

— Да. — А ответила ли? Я пыталась.

— Ты выглядела прекрасно в тот вечер, — почти виновато добавляет Эммет. — Я не удивлен, что он тебя поцеловал. Ты отлично справляешься со своей задачей.

— Не нужно мне льстить, — отвечаю я.

— Это не лесть, если это правда.

— Я в этом не уверена. Почти уверена, что я просто застыла. Он не пытался поцеловать меня после той драки в клубе. Может, и не хотел.

— Ты спросила, что бы я сделал, будь ты одной из тех девушек, которых я увожу в сад на вечеринках. Хочешь правду? — спрашивает Эммет. — Я бы ничего не сделал. Не тогда, когда ты даже не умеешь целоваться.

— А теперь ты ведешь себя как злой.

Он на мгновение замолкает, и мне кажется, что я слышу, как у него в голове ворочаются мысли. От того, как его взгляд сверлит мой профиль, исходит почти осязаемый жар.

— Я мог бы тебя научить, — говорит он.

Это оправдание тоньше паутины. Он знает так же хорошо, как и я, что завтра по возвращении в лагерь меня вышвырнут из конкурса, а то и хуже. И я никогда больше не буду целовать Брама.

Мне следовало бы сказать «нет». Но это же Эммет.

Это Эммет — а значит, я не властна над собой.

Я поворачиваюсь к нему, наши лица всего в дыхании друг от друга. А его глаза… его глаза. Этот странный ореховый оттенок переливается золотом в тусклом свете угасающего огня.

Его взгляд пригвождает меня к месту, как бабочку под стеклом.

— Хорошо, — шепчу я. Я вся пылаю, словно одно лишь осознание того, что он сейчас коснется меня, столь же прекрасно, как и само прикосновение.

Я сажусь, скрестив ноги на кровати. Эммет приподнимается и кладет теплую ладонь мне на колено.

Он подается вперед, но как раз когда я жду, что его губы коснутся моих, он отстраняется, заставляя меня самой потянуться за ним.

На мгновение остается лишь тепло и давление.

Я прижимаюсь губами к его губам, сильнее, но не знаю, что делать дальше. Эммет замирает. Я отстраняюсь и со вздохом разочарования выдыхаю.

Эммет тихо смеется, и я хлопаю его по груди.

— Ты слишком напряжена, — говорит он.

— Знаю. Так научи меня делать это лучше.

Его взгляд падает на мои губы.

Он прижимает большой палец к моей нижней губе. Автоматически моя челюсть расслабляется, и губы приоткрываются.

— Расслабься, — шепчет он мне в самое дыхание.

На этот раз всё гораздо мягче. Он запускает одну руку в пряди моих распущенных волос на затылке, а другую кладет на поясницу. Его жар и тяжесть повсюду, словно мое тело осыпали каскадом искр.

Мои руки беспорядочно ищут опору. Я вплетаю их в его волосы и дергаю чуть сильнее, чем следовало бы.

— Тише, — бормочет он.

Его язык касается моих губ, и я замираю.

— Впусти меня, — выдыхает он. — Возьми это.

Я открываюсь навстречу бархатному давлению его языка; его рот мягкий, но настойчивый.

Он сильно тянет меня за волосы на затылке, увлекая назад, на кровать. Он нависает надо мной, заключая в плен своего высокого тела.

Я двигаюсь, отчаянно нуждаясь в облегчении, и он притягивает меня так близко, что я чувствую каждый жесткий изгиб его фигуры. Я хватаю ртом воздух, и он проводит языком вдоль бешено бьющегося пульса на моей шее, пока не добирается до мочки уха. Его зубы смыкаются на нежной коже — не больно, но достаточно, чтобы я выгнулась навстречу ему.

Он целуется совсем не так, как его брат. Он совсем не вежлив, словно изголодался по этому.

Его руки блуждают еще ниже, скользя по моей груди, а затем сжимая талию так сильно, что, кажется, останутся синяки. Я хочу прижаться к нему невозможной близостью. Он отпер во мне что-то, о чем я даже не подозревала. Я не знала, что поцелуй может быть таким. Я не знала, что что-либо в мире может приносить такие ощущения.

Внезапно он отталкивает меня. Я подношу руку к опухшим от поцелуев губам.

— Я сделала что-то не так?

— Нет.

— Тогда почему…

— Айви, — произносит он своим странным, изможденным тоном.

— Что? — шепчу я.

Он резко встает, отступая от кровати.

— Ты справилась безупречно. Думаю, урок поцелуев окончен.

Я сгораю от лихорадочной ревности к тем девушкам, которые были с ним до меня — по-настоящему, без завесы притворства и отрицания.

— Безупречно? — я пытаюсь сохранить голос легким. Мне стоит невероятных усилий не протянуть к нему руки и не умолять о продолжении. — Высший балл в школе поцелуев Его Королевского Высочества принца Эммета Де Вера? Я буду лучшей выпускницей?

Он невесело смеется.

— Не обольщайся.

Я просто очередная в длинном списке девушек. Было бы глупо думать, что я для него особенная.

— Я бы и не посмела.

Я обхватываю себя руками, крепко прижимая их к груди. Пытаюсь вспомнить Брама и его легкую улыбку. Он такой милый юноша. Эммет совсем не милый. Он безрассудный, переменчивый, и он никогда не будет моим.

Я чувствовала его тело своим. Я не настолько наивна, чтобы думать, что одна мучаюсь от этого желания. Эммет дал бы мне больше, я знаю это. Мне стоило бы лишь немного сильнее надавить, и через секунду он бы прижал меня к этому матрасу.

Но я остаюсь наедине с этой глупой, ноющей болью в груди, которая жаждет чего-то похожего на любовь. Эммет не может дать мне её, да и не мне было бы её брать.

Он скрывается в смежной ванной комнате и пропадает там так надолго, что я начинаю бояться, не уснул ли он в ванне, но наконец слышу скрип двери и мягкие шаги. Матрас прогибается, когда он ложится рядом.

Дыхание Эммета через долгое время становится ровным, и я решаю, что он, должно быть, уснул. Это придает мне смелости задать вопрос, который не давал мне покоя.

— Ты всегда был в поиске идеальной Майской королевы?

Я снова переворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на него, но он остается лежать на спине. Я вглядываюсь в его профиль, очерченный лунным светом, льющимся из окна.

— Я надеялся, что ты спишь, — отвечает он.

— У тебя громкая репутация. Это всё было лишь притворство?

— По большей части, — признается он. — Но не всё.

Я ненавижу то, как больно слышать это признание.

— Хочешь знать правду? — спрашивает он.

— Всегда.

— Младшая дочь Тремейнов встречалась кухонной прислугой. Я просто стоял на стреме, а потом придумал легенду, когда двух влюбленных чуть не застукали.

— А Кристин Камбер?

— Зацепилась туфлей за шпалеру, пытаясь перелезть через садовую стену, чтобы незаметно вернуться в спальню. Я просто помогал ей освободиться. Вечеринки её утомляют.

— Значит, ни один из слухов не правдив? — спрашиваю я.

— Ни один из самых популярных. Я не святой, просто я достаточно осторожен, чтобы не попасться. Свидание у меня было на самом деле с Джорджией, сестрой Кристин, хотя мы неплохо умели хранить это в тайне. А в остальном — у меня было достаточно интрижек с горничными, барменшами, доярками.

Я не могу понять, шутит ли он.

— И Фейт, — добавляю я.

Эммет замолкает.

— И Фейт.

— Ты говорил, что не любишь её.

Он сминает простыни в кулаках, прежде чем ответить:

— Мы с Фейт причинили друг другу боль, потому что не были теми, кто нужен был другому. Я был слишком зациклен на себе, чтобы относиться к Фейт с тем уважением, которого она заслуживала, а она не любила меня так, как мне того хотелось. Мы были неуклюжи, и многое сломалось, но это не значит, что какая-то великая история любви была разрушена. Мы с Фейт поговорили, теперь мы друзья. Могу тебя заверить: она меня не любит, а я — её.

Я ожидаю почувствовать ревность, но вместо этого мне становится просто грустно за него.

— Мне было всего восемь, когда отец отдал меня, — говорит он. — Я так отчаянно жаждал любви, что искал её повсюду. Прислуге, которая каждый день разжигала в моей комнате камины, приходилось постоянно менять график, потому что я начинал слишком к ним привязываться и умолял остаться со мной. По ночам, когда я должен был спать, я пробирался в конюшни и читал лошадям сказки, будто они были моими друзьями, хотя конюхи твердили, что это не так. Первые несколько лет после ухода отца я по ночам писал ему письма, подробно описывая всё, что сделал за день. Я думал, настанет день, мы воссоединимся, и он захочет узнать обо всем, что я пережил в его отсутствие. Но я перестал в это верить уже довольно давно.

Мне хочется протянуть руку, коснуться его, утешить, но я не могу.

— Мое признание в том, — продолжает Эммет, — что я вырос без семьи, в продуваемых сквозняками дворцовых комнатах, где моей компанией были лишь гувернантка, наставник да батальон игрушечных солдатиков. Всю свою жизнь я провел на коленях, выпрашивая крохи любви. Не знаю, настанет ли когда-нибудь время, когда я перестану быть таким голодным до неё.

Угрюмый нрав Эммета, его безрассудство в делах сердечных — теперь всё встает на свои места.

В ответ я решаюсь на собственное признание:

— Иногда я боюсь, что меня слишком баловали. Мне кажется, родители и сестра любили меня так сильно, что я совершенно не готова к миру, который не любит меня так же.

— Единственный человек на свете, в чьей любви я уверен — это Брам, — отвечает он.

Словно одержимая, я протягиваю руку через пустоту между нами и сжимаю его холодную ладонь. Он отвечает крепким пожатием, и я сжимаю его пальцы в ответ. Я могла бы полюбить тебя. Позволь мне полюбить тебя… Но я не могу, и он знает это так же хорошо, как и я.

Я буду принадлежать Браму, или не буду принадлежать никому.

И теперь единственное, что мне остается — это жить с этой правдой.





Глава двадцать пятая


Если моей любимой историей в книге «Фейри Британских островов» была сказка о дверях в мир фейри, то история Лидии была о короле фейри. Мы заставляли миссис Осборн рассказывать её снова и снова, пока она не стала такой же привычной и затертой, как бороздки на её разделочной доске. Согласно легенде, задолго до королевы Мор, когда Англия еще была диким краем, портал между мирами был открыт. Иные свободно проходили сквозь него, ища возможности заключать сделки и используя хрупких людей как свои игрушки. Доярки уходили в ночь и возвращались на рассвете странно опустошенными. Поля за один полдень превращались в пепел или вдруг давали урожай чистейшего золотого зерна, которое таяло под первым же дождем. Младенцев похищали из колыбелей, оставляя вместо них странные копии.

Умные люди знали: нужно держаться подальше от кромки леса, не пускать чужаков в дом после наступления темноты и ни в коем случае не откликаться, если кто-то зовет тебя по имени, а ты не узнаешь голос. Была одна девушка, которая считала себя необычайно мудрой.

Её родители, напуганные редкой красотой дочери, держали её взаперти в загородном поместье, очень похожем на наше, пряча от внешнего мира и таящихся в нем опасностей.

Девушка была довольна тихой жизнью в окружении сада, братьев, сестер и книг. Но в вечер своего восемнадцатилетия она услышала музыку такой красоты, что не смогла сдержать слез. С крупными слезами, катившимися по щекам, она последовала за мелодией за пределы безопасных стен поместья, в пограничный лес. Именно там, под ивой, она обнаружила мужчину, перебиравшего струны лютни. Но это был не мужчина. Подойдя ближе, она заметила в нем нечто странное: слишком длинные пальцы, заостренные уши, лицо, настолько прекрасное, что она заплакала еще сильнее. Она поняла, что наткнулась на одного из тех Иных, о которых её предупреждали.

Она развернулась, чтобы бежать, пока он её не заметил, но не успела. Пораженный её красотой, мужчина схватил её за руку, упал на колени и умолял стать его женой.

Считая себя очень умной, она пообещала быть его женой год и один день, после чего будет вольна жить, как пожелает. Мужчина согласился на её условия и унес её через портал в свои земли, чтобы обвенчаться. И только когда на её голову на свадьбе надели корону, она поняла, что её муж — король Иного мира, и что она была обманута. Время для Иных течет не так, как для людей, и год с днем в Ином мире может растянуться на всю человеческую жизнь.

В некоторых версиях этой истории она в конце концов влюблялась в мужа, и они правили вместе долгие годы; в других — она сбегала, и он проводил остаток своей вечной жизни, пытаясь отомстить ей и её потомству. Мне всегда больше нравилась версия, где они полюбили друг друга. Мы с Лидией делали тиары из одуванчиков и представляли себя человеческими невестами короля фейри.

В моем сне я замужем за королем фейри и пытаюсь сбежать из тюрьмы нашей общей опочивальни. Он нежно проводит рукой по моему телу, прижимая меня к себе сзади.

— Иди в постель, жена.

Его язык касается раковины моего уха, и меня пробирает дрожь. Он опускает губы ниже, проводя языком по пульсу на шее, спускаясь туда, где ноют мои ключицы.

— Иди в постель, — говорит он снова, и на этот раз я следую за ним.

Его руки обжигают, прижимаясь к моей спине. Он бережно обхватывает мое лицо ладонями и убирает выбившуюся прядь за ухо. Я извиваюсь в его объятиях, пока всё тело не начинает ныть от жажды. Я не понимаю, почему он заставляет меня ждать. Он переворачивается, оказываясь сверху, и заключает меня в плен своих рук. Его колено проникает между моих ног, и я послушно раздвигаю их.

— Поцелуй меня, — шепчу я, едва касаясь его губ. — Возьми меня. Я всегда была только твоей.

Король фейри становится отчетливее. У него лицо Эммета.

— Айви, — говорит король фейри.

— Айви. — На этот раз голос звучит громче.

— Айви!

Я открываю глаза, дезориентированная, вся в холодном поту, а желание всё еще горит во мне, как лихорадка. Комната вокруг — обшарпанная и чужая. Я моргаю, привыкая к тусклому предрассветному свету.

Ах да. Шторм. Трактир. Эммет.

Я приподнимаюсь и вижу, что Эммет смотрит на меня с озадаченной улыбкой. Его волосы спутаны после сна, глаза слегка припухли.

— Тебя трудно добудиться, — говорит он.

Моя голова покоится на его теплой груди, стук его сердца отдается у меня в ушах. Он прижимает меня рукой за спину, его ладонь лежит как раз на пояснице.

Мои уши коченеют от холода, но всё остальное тело пылает от жара, исходящего от Эммета.

— Прости, — я отползаю на край кровати, вспыхнув от смущения.

— Огонь погас ночью. Тебе было холодно, — отвечает Эммет.

— Да. Холодно.

Эммет проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть румянец, проступивший на его щеках.

— Я снова раздую пламя.

— Какое счастье, что у тебя был такой хороший учитель, — говорю я, пока он склоняется над камином, чтобы открыть трутницу.

Где-то ночью он снял рубашку и теперь кутается в одеяло, занимаясь очагом.

Я теперь понимаю, что имел в виду Эммет, когда сказал, что всегда будет голоден до любви. Глядя на него, я чувствую укол отчаянного голода.

Шторм наконец утих, и рассвет пробивается сквозь окна мягким бледно-голубым светом.

Впервые я замечаю, что левая ключица Эммета неестественно выпирает под кожей. Обычно скрытая высоким воротником и шейным платком, сейчас она отчетливо видна под накинутым на плечи одеялом.

— Что с ней случилось? — я указываю на ключицу.

Эммет осторожно касается кости.

— Сломал, когда прыгал на лошадях в двенадцать лет. Я боялся, что гувернантка будет ругать, а больше за мной никто не приглядывал, поэтому я скрыл это, и кость срослась неправильно. Болело, как у дьявола.

В двенадцать лет я всё еще играла в куклы с Грир. Эммет же был настолько одинок, что у него не нашлось ни одного человека, которому он мог бы довериться и рассказать о переломе.

Он стоит ко мне спиной, раздувая огонь.

— Ты разговариваешь во сне.

Я сползаю под одеяло, пока не скрываюсь с головой.

— Пожалуйста, оставь меня здесь умирать, — кричу я.

Эммет смеется.

— Разве ты не хочешь знать, что говорила?

— Нет. Я хочу утонуть в одной из тех луж снаружи.

— Было не так уж плохо. Что-то о короле.

Я высовываю голову из-под одеяла, надеясь, что он не видит, как я покраснела. Молюсь, чтобы я не сказала ничего о том, что этот король делал.

— Это не так уж ужасно.

Эммет поворачивается и одаривает меня дьявольской усмешкой:

— А еще ты называла мое имя.

— О-ох, — вскрикиваю я и снова ныряю под одеяло.

— Это было не так уж плохо по сравнению с тем, что ты говорила, когда болела. Ты много чего наговорила.

Каштановые волосы. Сильная рука на лбу, снимающая жар.

Я снова высовываю голову из-под покрывала.

— Это был ты? А я думала, мне это приснилось.

Он замирает.

— Я чувствовал такую ответственность. Это была моя вина, что тебе вообще пришлось прыгать в ту проклятую реку. Я заставил Лотти тайком провести меня к тебе, чтобы я мог посидеть у твоей постели ночью.

Эта картина заставляет мое сердце сжаться от боли. Эммет в темноте, сидящий на том жестком деревянном стуле, пока я ворочаюсь в бреду.

— Это была не твоя вина.

Он не смотрит на меня.

— Конечно, моя.

Я вижу всё по тому, как опущены его плечи, словно на них давит весь мир.

— Эммет, ты не обязан отвечать за мою безопасность.

— Глупости говоришь.

Я не понимаю, почему в его голосе слышится злость.

Внизу, в пабе, Эммет будит почти протрезвевшего кучера, и на рассвете мы забираемся в гиг — двухколесный экипаж, запряженный одной лошадью. Эммет надеется, что легкая повозка лучше справится с размокшим ландшафтом Хэмпшира. Он платит кучеру двойную цену, чтобы тот вез нас как можно быстрее, что, впрочем, выходит не очень-то быстро.

Низины затопило, а вчерашние утоптанные грунтовые дороги превратились в реки грязи.

Во время поездки происходит нечто странное. Я вижу, как Эммет снова закрывается в себе. Мягкость в его глазах исчезает, черты лица грубеют, и холодная маска безразличия снова ложится на его лицо. Вдруг становится так, будто прошлой ночи не было, и я — всего лишь еще одна девушка, которую он игнорирует на балу, где он и так не хотел находиться.

— Эммет? — я толкаю его локтем. — Ты в порядке?

— Совершенно в порядке. — Он по-прежнему не смотрит на меня.

— Что мы им скажем? — спрашиваю я.

— Я скажу им, что отправился в Олтон напиться, а ты, со своим добрым сердцем, поехала следом проверить, всё ли со мной в порядке. Мы оказались заперты штормом в трактире, но спали в разных комнатах. Я уже подкупил кучера, чтобы он подтвердил это.

— Это плохая история, — говорю я. Она всё равно подразумевает, что я сбежала, проводила время с Эмметом без компаньонки, за пределами приличий. Меня всё равно выгонят из конкурса, но, возможно, это хотя бы спасет мне жизнь.

— Это лучшее, что я могу придумать.

Бедная лошадь плетется еще больше часа, пока мы наконец не добираемся до окраины охотничьего лагеря. Веселые гирлянды сорваны штормом и печально свисают, запутавшись в ветвях деревьев.

Мы с Эмметом спрыгиваем с повозки, и он платит кучеру как минимум втройне.

И вот оно. Момент, которого я так боялась. Время, когда моя репутация должна сгореть дотла. Лишит ли королева мою семью земель и титулов, как обещала? Убьют ли меня? Конечно, Эммет и Брам не позволили бы этому случиться, но, возможно, даже они бессильны против нее.

Мои колени дрожат, ладони стали липкими от пота. Всё, чего я хотела — это всё исправить, но вместо этого я сломала всё окончательно и бесповоротно. Прошлая ночь казалась сном, но холодный свет реальности уже здесь, и он больно режет глаза.

Эммет шагает вперед первым, словно меня здесь и нет. Я плетусь за ним следом, как тень.

Я ожидаю суеты, скандальных криков и тяжелых взглядов. Вместо этого мы находим… пустоту.

Палатки все еще закреплены на своих платформах, хотя после шторма выглядят изрядно потрепанными. Земля превратилась в сплошное месиво из грязи, столы и стулья с первой ночи наполовину опрокинуты и покрыты грязью.

— Они что, уехали? — спрашиваю я.

Эммет выглядит таким же озадаченным, как и я.

В этот момент из большой палатки для прислуги выходит лакей, с ног до головы покрытый грязью. Он кланяется Эммету, испугавшись нашего присутствия.

— Ваше Высочество, неужели вы вернулись?

— Я… — Эммет лихорадочно ищет ответ.

Внезапно позади нас слышится звон удил и лай собак. Мы оборачиваемся и видим вереницу запряженных лошадьми повозок и карет, въезжающих на территорию лагеря. Впереди на лошади едет Брам, который выглядит таким же безупречно причесанным, как обычно. Того же нельзя сказать об остальной части группы: они выглядят так, будто часами брели по колено в грязи.

Брам спешивается, быстро кланяется мне и тепло обнимает Эммета.

— Один из моих самых памятных дней рождения. Как вы устроились здесь, в лагере?

— О… — Эммет запинается, пока мы оба осознаем, что произошло. Охотничья партия Брама, должно быть, тоже задержалась из-за шторма. Мы опередили их всего на несколько мгновений. Эммет моргает и расправляет плечи. — Немного сыровато, но в остальном всё в порядке.

В нашей грязной с прошлой ночи одежде мы выглядим ничуть не лучше, чем прибывшие охотники. Мы оба придумываем вялые оправдания, мол, не хотели во время шторма отвлекать прислугу от отдыха, чтобы они готовили нам постели.

Эмми, Мэрион, Грир, Олив и Фейт спрыгивают с кареты, выглядя так, будто прошли через войну. Даже виконтесса Болингброк растрепана, что кажется чем-то за гранью реальности — как будто наблюдаешь за собакой, идущей на задних лапах.

— Боже мой, что случилось? — спрашиваю я.

— Это было ужасно, — говорит Эмми. — Ливень застал нас в лесу.

— Вы были там всю ночь?

— Повара поставили палатки для нашего обеда, так что мы не были совсем уж беззащитны перед стихией, но одна из палаток порвалась посреди ночи и вылила всю воду прямо на Грир, — объясняет Мэрион. Я смотрю на Грир, чьи волосы до сих пор висят влажными прядями вдоль спины.

— Магия Брама поддерживала огонь, но я, честно говоря, думала, что утону, — говорит Фейт.

Брам виновато улыбается.

— Жалею, что никогда не старался изучать магию лучше.

Я иду за остальными в нашу палатку. Они переодеваются в сухое и кутаются в вязаные шали. Мы по очереди заплетаем друг другу косы, пока они засыпают меня вопросами о том, как прошла моя ночь.

— Наша палатка устояла, — лгу я. — Было немного холодно, но, похоже, нам повезло гораздо больше, чем вам.

— Ты была там только с прислугой? — спрашивает Грир.

— Ужасный Эммет тоже был здесь, — напоминает ей Олив.

— Он не ужасный, — отрезает Фейт.

— О боже, он пытался тебя соблазнить? — спрашивает Грир. — Готова поспорить, он наверняка сказал что-то вроде того, что ему нужно «согреться телом, чтобы выжить». Настоящий негодяй. — Она смеется, и мне приходится приложить все усилия, чтобы засмеяться вместе с ней. Руки Фейт всё еще в моих волосах, и она слегка сильнее дергает их, заканчивая плетение косы.

— Не дай бог Браму услышать, как ты это говоришь, — предостерегает Фейт.

Лагерь сворачивают быстро: все жаждут поскорее выбраться из леса и вернуться к теплу и уюту дворца.

Путь до Кенсингтонского дворца занимает больше десяти часов — мучительный, сотрясающий кости день на забитых грязью дорогах. Какое же облегчение вернуться в «Каледонию-коттедж», в медные ванны, полные дымящейся воды и ароматических масел! Я тру кожу до красноты и жжения, словно пытаясь смыть с себя тяжесть прикосновений Эммета, но в итоге лишь оставляю кожу воспаленной.

Следующие несколько дней мы проводим в напряжении, ожидая следующего урока королевы. Но вместо этого нас встречают лишь бесконечные уроки этикета у виконтессы Болингброк днем и бесчисленные партии в вист по вечерам. Мы даже не видим Брама — он, похоже, поглощен собственным светским календарем.

Я не могу перестать думать о том, что Эдуард сказал об отце Эммета. Наскоро написав записку на имя Эммета: «Нам нужно поговорить», я передаю её Лотти, вложив между остальными письмами сегодняшней почты.

В пятницу — ежегодный садовый праздник у Хинчингбруков, и нам всем не терпится выбраться за пределы дворца.

Дворцовые портные сшили для нас праздничные дневные платья, украшенные нашими цветами по месяцу рождения. Мой день рождения в октябре, поэтому мой наряд расшит по вырезу, подолу и рукавам календулами — яркие оранжево-желтые всполохи выполнены с таким мастерством, что я ахаю при виде них. Остальная часть платья сшита из нежно-зеленого муарового шелка. Лотти приносит подходящий ободок с двумя милыми желтыми бантиками, которые располагаются как раз над каждым ухом.

Бледно-голубое платье Олив усыпано живокостью, платье Мэрион — маргаритками, а наряд Фейт — нарциссами, которые выглядят до странности по-свадебному.

Праздник проходит в огромных садах Хинчингбруков. Они развесили хрустальные люстры на деревьях, расставили изящные столы с пастельными петифурами и привязали радужные ленты к карнизам, балконам и живым изгородям.

Мы общаемся часами, пока оркестр играет жизнерадостные мелодии, плывущие над садами.

Я стою в розовом саду с набитым пирожным ртом, когда меня кто-то дергает за рукав. Я оборачиваюсь и вижу Эммета, стоящего под ярким солнцем в ярко-синем сюртуке с золотой окантовкой. Сегодня он выглядит как настоящий принц: волосы наконец укрощены и больше не падают на лоб. Это первая наша встреча после катастрофической охоты, и при виде его лица меня охватывает облегчение. Но вслед за ним приходит знакомая ноющая боль прямо в центре груди. Было бы лучше, если бы я могла забыть четкую линию его челюсти, крошечную морщинку в уголках глаз, его темные ресницы, его чувственные губы. Его лицо каменное, словно он ничего не чувствует, глядя на меня.

— Гостиная внизу, через пять минут, — шепчет он, а затем снова небрежно прогуливается по саду, как будто мы вообще не разговаривали.

Я пробираюсь сквозь толпу гостей и пять минут спустя нахожу дверь в гостиную Хинчингбруков в тихом боковом коридоре.

Вот максимально подробный перевод:

Внутри было темно: шторы плотно задернуты, а мебель укрыта белыми чехлами. Я прохаживалась взад-вперед минуту или две, пока дверная ручка не повернулась и в комнату не вошел Эммет — он двигался широким, уверенным шагом.

— Добрый день, леди Айви, — произнес он.

— Мы что, снова вернулись к формальностям после того, как… — Мы делили одну кровать, касались друг друга в темноте. Я не могла заставить себя произнести это вслух. Казалось, Эммет думал о том же: между нами промелькнул полный напряжения взгляд.

Мы замерли, услышав шаги в коридоре. Затем дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался Брам. Я нырнула за диван, скрывшись из виду. Брам закрыл за собой дверь и повернул замок. Эммет застыл, ошеломленный и безмолвный.

Челюсть Брама сжалась.

— Я не дурак. Настало время наконец поговорить о том, что здесь происходит.





Глава двадцать шестая


— Брат. — Эммет протягивает руки к Браму, и привычная маска холодного отчуждения снова опускается на его лицо.

— Умоляю тебя, перестань обращаться со мной как с ребенком, — рявкает Брам. Я никогда не видела его таким. Его волосы растрепаны, бордовый бархатный сюртук сполз с одного плеча, а лицо, обычно открытое и доброе, искажено — кажется, он на грани слез.

— Уверен, я не понимаю, о чем ты, — говорит Эммет.

— Леди Айви Бентон, — рычит Брам. — Я только что видел вас двоих в саду. Вы выглядели довольно близко.

— Там была пчела, которую я отгонял — ты же знаешь, какие дамы, — отвечает Эммет.

Брам вскидывает руки.

— Ты ждешь, что я поверю в эти жалкие отговорки? Пожалуйста, окажи мне честь — не оскорбляй мой интеллект. Я видел вас и в лодочной станции.

Краска отливает от лица Эммета.

— Я не наивен, — продолжает Брам. — Я знал, что не каждая девушка, приехавшая, чтобы стать моей невестой, влюбится в меня, но я не ожидал предательства от собственного брата. — Его голос дрожит. Было бы легче, если бы он злился на нас, но он выглядит таким печальным.

— Всё не так, как ты думаешь, — настаивает Эммет.

— Ты любишь ее? — спрашивает Брам.

— Нет, конечно нет, — подчеркнуто произносит Эммет. Это ранит сильнее, чем должно было.

— Если бы ты любил ее, я бы хотя бы мог это понять, — говорит Брам. — Но если ты просто тайком… — Оставаясь джентльменом, он не произносит этого вслух. От намека мое лицо пылает.

— Мы не прячемся. Я едва ее знаю. Я однажды пытался соблазнить ее безумную сестру, и это закончилось так плохо, что я был бы идиотом, пытаясь повторить это с другой девушкой из семьи Бентон. Окажи мне хоть каплю доверия. — Эммет кладет руку на плечо брата, но Брам сбрасывает ее и начинает мерить комнату шагами, словно зверь в клетке.

— Брам, пожалуйста, просто выслушай, — умоляет Эммет.

— Выслушать что, еще больше лжи?

— Пожалуйста, не кричи. Устраивать скандалы на вечеринках — это моя специализация, а не твоя.

— Я знаю, что той ночью вас не было в лагере, — говорит Брам, и Эммет каменеет. Ужас заполняет мой желудок, а приторный вкус чайного пирожного становится горьким в горле.

— Конечно, мы были… — пытается оправдаться Эммет, но Брам поднимает руку, требуя тишины.

— Хватит мне лгать, — кричит он. Затем он опускается на софу, за которой я прячусь. Я вижу только задники его туфель. — Пожалуйста, не лги мне, — повторяет он, уже шепотом. Я вспоминаю, что Эммет говорил о фейри — что Брам не способен лгать. Тонкая трещина проходит через мое сердце, когда оно разрывается за него.

Глаза Эммета наполняются слезами при виде того, как расстроен Брам. Я чувствую себя беспомощной, переполненной эмоциями; сердце колотится в горле так, будто я готова вывернуть наизнанку всё свое нутро прямо на дорогие ковры герцога Хинчингбрука.

Эммет глубоко вздыхает:

— Леди Айви просила меня помочь ей узнать тебя получше. Она неопытна. Я пожалел ее. Я надеялся, что если помогу ей, ты выберешь ее, а не Фейт Фэрчайлд.

— Ты мог бы просто сказать мне, что не хочешь, чтобы я выбирал Фейт.

— Должен был, я теперь это понимаю. Я вел себя глупо. Мне не хотелось, чтобы ты играл с моими игрушками.

— Где ты был в ту ночь? — спрашивает Брам. В его голосе больше нет гнева, только печаль.

— Я взял лошадь и повозку и отправился в гостиницу в Олтоне, чтобы утопить свою хандру в эле. Я ужасно стреляю, и мне не хотелось позориться на твоем дне рождения. Прости мою гордыню.

— Ты стреляешь не так уж плохо.

— Ты слишком добр, как всегда.

— А как насчет леди Айви Бентон? — спрашивает Брам.

— Понятия не имею. Вероятно, лежала в палатке, больная, как она и говорила. Если кто-то из слуг сказал, что она была со мной, они лишь плодили бессмысленные сплетни. Это было бы скандально, не так ли?

Брам тяжело вздыхает:

— Ты клянешься?

— Клянусь, — тут же отзывается Эммет. — Она совсем не в моем вкусе, такая изнеженная этой ее нелепой семейкой. — Гнев поднимается во мне, словно желчь. Не могу поверить, что он использует то, что я доверила ему по секрету, как оружие.

— Она чудесная девушка, — вступается за меня Брам.

— О, без сомнения, из нее выйдет идеальная невеста для тебя, но я никогда не смог бы быть доволен такой девушкой… — Он замолкает.

— Какой такой?

— Настолько нескладной.

Я вспоминаю прекрасную Фейт Фэрчайлд и то, как она ходит — словно плывет по воздуху. Гнев подступает к горлу. Я понимаю, что Эммет не может сказать Браму ничего, кроме «конечно, она мне не нужна», но это отвержение ощущается как нечто личное.

— А мне она нравится именно такой, какая есть, — отвечает Брам.

— Тем лучше. Идем, брат, давай украдем бутылку шампанского и сбежим с этой ужасной вечеринки. Мне совсем не весело. Здесь есть только одна хорошенькая девушка, и я ее уже имел. Мне скучно. — Снова Фейт. Всегда Фейт.

Брам встает, и Эммет подходит к кушетке. Слышится шорох ткани — он обнимает брата за плечи. Дверь за ними закрывается, оставляя меня одну в комнате с сердцем, которое бьется так, словно я только что пробежала милю.

Я стираю слезы ладонями, с такой силой, что, кажется, останутся синяки.

Эммет прав. Мы не пара.

Как только дверь с грохотом захлопывается, я вскакиваю со своего убежища, прижимаюсь ухом к двери, пока не убеждаюсь, что путь свободен, а затем бегу по коридору, обратно в самую гущу вечеринки.

Этой ночью, когда все остальные уже спят, я пробираюсь из коттеджа через дворцовые туннели к комнате Эммета. Надеюсь, в последний раз.

Свин встречает меня у потайной двери, виляя хвостом так сильно, что трясется всем телом. Эммет сидит за своим столом, читая при свете свечи. Увидев меня, он вздрагивает.

— Айви? — У него нет времени накинуть свою ледяную маску отчуждения. Он пристально смотрит на меня, словно пытаясь что-то найти. Его слова, сказанные днем, эхом звучат в моей голове: «изнеженная», «нескладная», «такая девушка».

— Всего один вопрос, а потом я уйду. Больше никогда не спрошу.

Он лишь кивает; в его глазах мелькает что-то темное.

— Ты серьезно говорил то, что сказал Браму? Что я не из тех девушек, которых ты мог бы желать?

— Не заставляй меня отвечать на это, — напряженно бросает Эммет.

— Пожалуйста, мне просто нужно услышать, как ты это скажешь. Дай мне точку, на которой я смогу остановиться, — хочется умолять мне, — и тогда, возможно, я перестану помнить, какими были твои руки в темноте.

Эммет смотрит в темное окно. Сегодня нет звезд.

— Ты выставляешь себя на посмешище, Айви. Брам будет замечательным мужем. Но мы с тобой? — Он вздыхает, и голос его звучит отчужденно. — Никогда не было никаких «мы с тобой». Прости, если я когда-нибудь заставил тебя думать иначе.

У меня складывается впечатление, что это заезженная речь, которую он произносил уже десятки раз перед такими же влюбленными и глупыми девушками, как я.





Грир Труммер


Когда мама впервые сказала мне, что я больше не могу общаться с Айви, я проплакала целую неделю. Потом она продала мою вторую любимую лошадь и пригрозила, что продаст и первую, если я позволю своим слезам помешать подготовке к сезону, так что плакать я перестала очень быстро. С мамой было невозможно выиграть. За восемнадцать лет я усвоила это достаточно хорошо. Она почти перестала бить меня, когда мне исполнилось шестнадцать, но иногда мне хочется, чтобы она начала снова. Ее психологические игры гораздо хуже, потому что их куда труднее предугадать.

Мама никогда не любила сестер Бентон. Они были настолько самодостаточны, настолько верны самим себе, и я думаю, это пугало ее, потому что мама не хотела, чтобы я была кем-то иным, кроме как ее идеальным маленьким солдатом. Я не знала, как выглядит настоящая семья, пока не села за обеденный стол Бентонов и не увидела, как они сплетничают и спорят об искусстве и философии. Никто не приказывал им говорить тише — это поразило меня больше всего.

Айви иногда отпускала язвительные замечания о том, что она вечно живет в моей тени, но я тоже завидовала ей. Наша зависть подпитывала сама себя, пока не вплелась в саму ткань наших отношений.

Я не была особо удивлена, когда Лидия погубила свою семью. Она жила с той безрассудностью, какая бывает у человека, которому всю жизнь твердили, что он совершенство. Она не боялась оступиться, потому что каждый ее шаг до этого встречали аплодисментами. Она была хороша в этой нашей жизни. Ей нравилось быть на виду, жить так, будто она на сцене и всё это — лишь одна большая игра. Когда я была маленькой, я думала, что ненавижу ее; теперь у меня достаточно самопознания, чтобы понять: у того, что я чувствовала, было другое имя — зависть. Сейчас это уже не имеет особого значения, нет смысла зацикливаться на прошлом.

Но в год дебюта Лидии кое-что изменилось. Айви стала появляться у меня дома с озабоченным видом и историями о том, что произошло накануне. У Лидии не было ни одного поклонника, не говоря уже о предложениях.

Между этим фактом и отсутствием у Лидии публичной сделки — это было позором, пятном на репутации семьи, и мне было жаль Айви, потому что она, похоже, еще не осознавала этого. Она была слишком занята беспокойством о сестре, чтобы беспокоиться о себе самой.

Все всегда думали, что Лидия выйдет за Персиваля Чапвика. В тот день, когда она отвергла его предложение, Айви пришла ко мне и весь вечер проплакала на моей кровати. «Она обещала», — рыдала она. Я никогда не умела утешать плачущих людей.

Я была совсем не такой, как сестры Бентон. Я всегда точно знала, какой будет моя сделка. Мы с мамой решили это вместе, когда мне было десять и стало ясно, что из моего носа не вырастет ничего изящного. Я часами смотрела на себя в зеркало, а мама стояла прямо за моим плечом. Она проводила мизинцем по переносице и приговаривала: «вот тут». Это было похоже на любовь. Это был единственный способ, которым она умела обо мне заботиться.

У девушек Бентон не было нашей практичности.

Вот почему Айви была такой хорошей лучшей подругой. У нее всегда были наготове истории о королях фейри, или она хотела строить маленькие домики из листьев для утят. Мне нравилось жить в ее мире вместе с ней. Я упивалась вечерами в доме Бентонов, где никто не кричал. Ее родители, казалось, действительно любили друг друга; я даже не знала, что такое возможно, пока не встретила их.

Друзья — это сложная штука в нашем деле.

Было больно оставлять ее, но я знала, почему должна это сделать. Я перерезала нити, связывавшие меня с ней, словно заканчивала вышивку. Я любила Айви, но недостаточно сильно, чтобы позволить ей погубить меня.

С раннего детства, сидя у матери на коленях, я училась прятать чувства так глубоко, чтобы больше не могла до них дотянуться. Айви отлично поместилась в том темном месте.

Ее отсутствие в моей жизни оставило пустоту, и не только в одном смысле. Я потеряла не просто доверенное лицо и подругу, но и способ занять свое время. Часы, которые я обычно проводила с Айви, внезапно освободились. Я взяла за привычку ходить в конюшни рано утром, до примерок, уроков этикета или прогулок по парку. В основном я просто избегала маму, но было приятно гладить шею своей лошади и заплетать ей гриву.

Именно там я впервые снова начала разговаривать с Джозефом.

Мы дружили в детстве, и он позволял нам с Айви мучить его. Мы гонялись за ним и вплетали ленты в его волосы, пока он не вырывался от нас, извиваясь. Но он уже почти вырос и стал мужчиной. Я даже не подозревала, что он все еще работает на нашу семью, думала, может, он уехал учиться или еще куда.

Но вот он — в мягком утреннем свете конюшни, в фартуке, с напильником кузнеца в руках.

— Миледи. — Его голос был таким глубоким, что я вздрогнула. — Я не знал, что вы здесь.

Я испугалась, что в свою очередь напугало лошадь: она заржала и взбрыкнула. Я отшатнулась и запуталась в подоле своего платья. Я бы полетела прямо на каменный пол конюшни, если бы Джозеф не поймал меня.

Помню, как я посмотрела на него снизу вверх и поняла, что никогда раньше по-настоящему не видела его. «Я держу вас», — вот и всё, что он сказал, и я влюбилась в него в тот же самый миг.

После этого я приходила в конюшни каждое утро. Мы пили чай, сидя вместе на тюках сена, и он учил меня, как начищать до блеска конскую сбрую. Он был первым человеком после Айви, кто действительно меня слушал.

Я скребла свои руки до мяса, чтобы мама не увидела черные следы ваксы под ногтями. Мы все смеялись над сделкой Олив, из-за которой она осталась без ногтей, но, честно говоря, возможно, она была умнее всех нас.

Джозеф был слишком воспитан, чтобы поцеловать меня первым, хотя я намекала на это неделями. В итоге мне самой пришлось податься вперед. Утро было серым, окутанным дождевым туманом, и я приподнялась на цыпочки и коснулась своими губами его губ в дверях сарая. Он был так ошеломлен, что не шелохнулся, и я подумала, что всё неверно истолковала. Я отстранилась, но он посмотрел на меня своими большими голубыми глазами, а затем поднял меня в воздух и признался, что любил меня всю свою жизнь. Это было всё, о чем я когда-либо мечтала.

Мы тайно встречались месяцами. Джозеф умолял меня сбежать с ним, говорил, что использует свою сделку, чтобы раздобыть карету, достаточно быструю, чтобы довезти нас до шотландской границы, или чтобы заставить наши семьи забыть, что мы когда-либо существовали, — чтобы мы могли жить в мире. Но я не была такой храброй, как он. Я смотрела на свой нос в зеркале и придерживалась маминого плана.

Мама застала нас в утро Парада Пакта. Это было безрассудно, я знала, но мне нужно было попрощаться. Он заставил меня пообещать, что я покажу ему свое прежнее лицо в последний раз. Я не сказала ему тогда, но у меня всё было продумано. Я выйду замуж за какого-нибудь скучного пожилого вдовца и найму Джозефа работать в наших конюшнях. Мы могли бы жить вместе, пусть даже в тени.

Мама ворвалась в конюшни как раз на рассвете. Ярость на ее лице так исказила черты, что на мгновение я ее не узнала. Она волокла меня за волосы обратно в мою комнату, и Джозеф понимал, что лучше ее не останавливать. Она била меня по животу, чтобы синяки не были видны под платьем для Парада Пакта, била основанием ладоней — точно и прицельно. Отец смотрел, сложив руки на широкой груди, и говорил мне, что это всё моя вина, что я должна была знать, как себя вести.

Думаю, возможно, мама потащила меня на помост бороться за руку Брама только потому, что хотела найти повод взять в руки нож и посмотреть, как я буду истекать кровью. Но насмешка судьбы была в том, что, когда она резала меня, я не чувствовала ровным счетом ничего.

Когда я вошла в тронный зал королевы, чтобы заключить сделку, я была настолько онемевшей, что не могла соображать, и попросила о том, что мы с мамой всегда планировали. Сейчас я об этом жалею.

Я удивилась, когда королева Мор посмотрела на меня, склонив голову, и спросила: «Чего ты боишься больше всего, леди Труммер?»

Никто никогда не спрашивал меня об этом, даже Джозеф.

Я остановилась на варианте: «быть вынужденной говорить правду». Это был самый честный ответ, который я могла придумать, и когда-нибудь, возможно, я смогу посмеяться над иронией этого. Я построила жизнь, основанную на лжи; я была достаточно честна с собой, чтобы понимать это. Я говорила матери, что люблю ее. Я говорила Джозефу, что буду его вечно. Я притворялась, что совсем не скучаю по Айви.

Я планировала жизнь, в которой продолжу лгать — своему будущему мужу, матери, самой себе.

Королева просто рассмеялась в ответ на мои слова и сказала: «Я всегда восхищалась искусными лжецами».

Я вышла из той комнаты с новым лицом и повернула направо, а смех королевы всё еще эхом отдавался у меня за спиной.

Джозеф ахнул, когда впервые увидел меня.

В ночь Парада Пакта я пробралась в его крошечную, похожую на чулан комнатку для прислуги. Я удивилась, застав его там. Я была уверена, что мама уволила его, но она знала, что если оставит его поблизости, это причинит мне еще больше боли. Мерцание его фонаря осветило мое новое лицо.

— Разве я теперь не красивее?

Он замешкался, и это разозлило меня настолько, что к горлу подступила тошнота.

— Скажи мне, что теперь я красивее, Джозеф.

— Я считал, что ты была совершенна и прежде. — Он продолжал полировать седло, над которым работал, словно не в силах взглянуть на меня.

Одна случайная слеза скатилась по моей щеке.

— Ты ошибаешься. Ты всего лишь конюх, что тебе знать об утонченном вкусе?

Я давила и давила, пока он наконец не сказал это, хотя я видела по его лицу: он сам в это не верит.

— Теперь ты красивее, — произнес он, но он был не таким искусным лжецом, как я. На самом деле, лгал он просто отвратительно.

— Я знаю, — ответила я.

— Ты станешь принцессой, — сказал он позже, проводя пальцем по моему обнаженному плечу, когда мы лежали вместе в его постели.

Я видела, что он верит в это. Я покачала головой.

— Скорее всего, нет. Он выберет Мэрион. — Моя рука ныла там, где мама сделала надрез.

— Как кто-то может не хотеть тебя? — Но он не смотрел на мое лицо, когда говорил это, словно больше не мог.

Сбегать к нему стало довольно просто. Виконтесса Болингброк спит как убитая, а дом моих родителей находится в пешей доступности от дворца. Иногда я вижу призрачный силуэт Айви, пересекающей лужайку в то же время. Надеюсь, она идет к Браму. Я была бы рада за нее.

На рассвете я прокрадываюсь по улицам и встречаю Джозефа в сарае, как раз когда первые лучи света пробиваются сквозь пыль в амуничнике. Он закрывает глаза, целуя меня, и кажется, будто ничего не изменилось.

Когда Брам выберет другую девушку и я стану признанной старой девой, я вернусь домой, и мы продолжим жить, как жили. Никому никогда не нужно знать правду.





Глава двадцать седьмая


— Почему ты такая угрюмая, Айви? — спрашивает меня Грир на следующее утро за завтраком.

— Я вовсе не угрюмая.

Грир пожимает плечами, не проявляя особого интереса.

— У тебя кислое выражение лица со вчерашнего дня. Что-то случилось? Лидии снова нездоровится?

— Нет, нет, ничего подобного.

Я откусываю кусочек сдобной булочки с коринкой и часто моргаю. Соберись, Айви. Сейчас не время для жалости к себе.

— Хотя с твоей стороны очень мило, что ты спросила.

— Я люблю тебя, Айви. Прости, если я когда-нибудь заставляла тебя сомневаться в этом.

Сомневаться? Да она только тем и занималась, что заставляла меня сомневаться. С того самого первого момента, как она оставила меня одну в саду, я постоянно сомневаюсь. Я потратила половину жизни в погоне за ее одобрением. Это единственная причина, по которой мы стали такой хорошей парой лучших подруг.

Но тут она наливает мне чашку чая — две ложки сахара, капелька молока, именно так, как я всегда любила, — и что-то внутри меня оттаивает.

— Я тоже тебя люблю, Грир.

В коттедж входит лакей, вытянувшись во весь рост в своей темно-синей ливрее. На серебряном подносе он несет свиток бумаги. Эмми оказывается единственной, у кого хватает смелости взять его. Она разворачивает свиток и читает: «Леди Айви Бентон, леди Грир Труммер, леди Эмми Ито, мисс Фейт Фэрчайлд, леди Мэрион Торн и леди Олив Лисонби сердечно приглашаются на аудиенцию к Её Величеству, королеве Морьен. Немедленно».

Наши горничные заполняют коттедж с отточенностью танцоров. Через несколько минут шляпки уже приколоты, платья застегнуты, и мы спешим через влажную лужайку к Кенсингтонскому дворцу.

Мы следуем за одним из пугающих лакеев королевы вверх по парадной лестнице, точно так же, как делали это во время Парада Пакта. Не могу поверить, что раньше не замечала, насколько странные и пятнистые вены на их руках, какая впалость вокруг глаз. Человеческое тело не было создано, чтобы жить вечно. Интересно, сколько лет этому, кем он был раньше, помнит ли он вообще хоть что-то?

По стеклянной крыше равномерно барабанит дождь, а дерево посередине атриума слегка покачивается.

— Есть догадки? — шепчет мне Эмми.

— Ни одной, — честно отвечаю я.

На вершине лестницы мы сворачиваем налево, в просторный бальный зал. Мои каблуки скользят по ковру, когда я резко останавливаюсь. Мы все шестеро одинаково ахаем от изумления.

Бальный зал превратился в сад: кусты роз, темный плющ, вьющийся до самого потолка, папоротники, забившиеся в каждый угол.

Оркестр играет странную, нескладную мелодию, а столы уставлены разномастным переливающимся перламутровым фарфором.

В зале уже полно женщин, и я замечаю свою мать и сестру в окружении кучки маминых старых подруг, среди которых и мать Грир.

Королева приближается к нам.

Она одета в платье из серебристого шелка, настолько яркое, что кажется, будто на ее гибкое тело вылили расплавленный металл. Рукава усыпаны стеклянным бисером, который волочится за ней по полу. Вокруг черных глаз — густая подводка, а губы накрашены ярко-красной помадой. Но самое поразительное — это половина оленьего черепа, которую она носит вместо короны.

Кажется, она хочет, чтобы мы помнили: она — не одна из нас.

— Что это такое? — спрашивает Мэрион.

— Чаепитие, — отвечает королева Мор с болезненной улыбкой.

Сердце подступает к горлу, пока я пробираюсь к матери и Лидии, в ужасе от мысли, что они тоже оказались втянуты в это. Я не видела Лидию со дня того провального маскарада и не получала от них вестей после письма мамы.

— Я скучаю по тебе. Я так скучаю, — говорю я горячо, когда добираюсь до нее.

— Я знаю. — Всё, что было между нами, уместилось в этом слове, понятном лишь сестрам. Вина, обида и любовь — всё это переплелось в нечто такое сложное, что не выразить словами. И какое-то время мы просто сидим, чувствуя эту волну, принимая на себя всю ее силу.

Я обнимаю мать за плечи, и она оборачивается с тихим вскриком:

— Дорогая! В доме стало так скучно без тебя.

Лидия кивает:

— Это правда. Она теперь совсем меня не жалует.

У обеих какой-то странный, стеклянный взгляд. Зрачки неестественно расширены, кожа кажется восковой.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спрашиваю я.

Мать делает глоток из фарфоровой чашки.

— Чудесно. По слухам, ты победишь. Честно говоря, я и не думала, что в тебе есть такой потенциал.

— Мама? — в замешательстве спрашиваю я, но мать Грир перебивает меня:

— О, Айви не победит. Обе твои дочери — неудачницы. Боюсь, это передалось и Грир. Это единственное объяснение её разочаровывающих успехов, которое я могу придумать. Впрочем, в конечном итоге победа будет за ней. Мы, Труммеры, всегда побеждаем.

Прежде чем я успеваю ответить, дворецкий звонит в колокольчик.

— Начнем? — произносит королева. В окружении лакеев она садится и жестом приглашает нас присоединиться. Стол, тянущийся вдоль всей комнаты, уставлен едой — куда больше, чем нужно для чаепития. Высокие горы зеленого винограда соседствуют с разрезанными гранатами и спирально нарезанной ветчиной. Передо мной стоит трехъярусный торт из темного шоколада, глазурь на котором наполовину подтаяла от пламени мерцающих свечей.

Кто-то сжимает мою руку, и, подняв глаза, я ожидаю увидеть кого угодно, но только не Грир. Ее голубые глаза широко раскрыты от страха, она смотрит прямо перед собой.

Я оглядываю стол. Мы окружены родными и друзьями. Грир сидит по одну сторону от меня, Лидия и мать — по другую. Напротив — Фейт, ее бабушка с острыми чертами лица и мужчина с глазами того же оттенка синего, что и у нее.

Мэрион сидит слева от Фейт со своей матерью и младшей сестрой. Немного поодаль — Эмми и Олив со своими матерями, а также другие дебютантки этого сезона: Дейдра Ратленд, Сара Миддлбрук, Фиона Девон, Алтея Джонс и их компаньонки.

Королева сидит во главе стола, и свет свечей отражается в пустых глазницах оленьего черепа, венчающего ее голову.

Скрип скрипок, кажется, зудит прямо у меня под кожей, и я внезапно чувствую неистовый голод.

— Добро пожаловать, почтенные гости, — королева простирает руки над пиршеством. — Как же приятно видеть вас всех здесь сегодня.

— Вы меня пугаете, — внезапно выпаливает Алтея Джонс. — Мне бы очень хотелось здесь не находиться.

Королева бросает на нее смертоносный взгляд:

— Что ж, ты здесь, и ты будешь здесь до тех пор, пока мне это забавно.

Я напрягаюсь, боясь за Алтею. Обычно она такая робкая девушка.

— Что ж, для меня честь быть здесь, — вставляет мужчина, которого я принимаю за отца Фейт. — Никогда не думал, что нас снова пригласят после того, как раскрылся мой маленький секрет. — Он указывает на Фейт.

Фейт выплевывает чай.

— Секрет? Я человек.

— Не смей говорить в таком тоне, — огрызается ее бабушка. — Он оказал тебе услугу, признав тебя сейчас. Он мог оставить тебя гнить с этой матерью-шлюхой навечно.

— Довольно! — гремит Мэрион.

— Мэрион… — шепчет Фейт, словно не хочет, чтобы остальные нас слышали.

— Они не имеют права так с тобой разговаривать, — отрезает Мэрион.

— Я буду разговаривать со своей дочерью так, как пожелаю.

Вскоре за столом начинается безумие.

— Что происходит? — спрашиваю я.

Королева в восторге хлопает в ладоши.

— Я так рада, что вы спросили, леди Айви. — Толпа замирает. — Добро пожаловать на мой следующий урок. Любая жена Брама должна научиться терпеть сплетни и слухи. Что может быть лучше для проверки, чем заставить ваших друзей и семью высказать вам всё, что они на самом деле о вас думают? Ваши близкие околдованы: они будут говорить только правду, без фильтров вежливости или заботы о ваших чувствах. Когда они выйдут из этой комнаты, они забудут, что этот день вообще был.

Но мы-то будем помнить. Это подразумевается само собой. Нам придется жить с тем, что мы узнаем сегодня.

Олений череп, ужасная музыка, горы еды — теперь всё встало на свои места. Королева устраивает нам не обычный праздник. Это похоже на пир фейри, которые я раньше только воображала. Раз уж все, кроме нас, забудут об этом, она решила закатить именно ту вечеринку, которую сама хочет.

Она просто хочет развлечься, вот и всё. Я вспоминаю слова Эдуарда: после вечности остается только скука или ее отсутствие.

Шум разговоров возобновляется. Эмми заливается слезами из-за чего-то, сказанного ее матерью, и бросается к выходу. Она дергает дверь, но та заперта.

— Вы должны продержаться час, — объявляет королева, наблюдая за нами с блеском в глазах.

Я поворачиваюсь к своей семье.

— Это я два года назад пролила ту бутылку чернил на твою любимую шаль, — говорит Лидия. — Прости, что свалила вину на кота кухарки.

— Я знаю. Твои руки были испачканы черным, а ты ужасно лжешь, — отвечаю я.

Моя самая худшая часть меня порывается спросить их о вещах, ответы на которые я на самом деле знать не хочу, — например, кто из нас у матери любимица, или любит ли меня Лидия так же сильно, как я ее.

Но есть только одна вещь, которую я действительно хочу знать.

— Ты могла бы просто сказать мне… — начинаю я, обращаясь к Лидии. Ей не нужно, чтобы я заканчивала фразу. «Ты могла бы сказать мне, где ты на самом деле была те две недели, когда пропадала».

Лидия вздыхает, измученная:

— Айви, я не помню, где я была. Это одно сплошное белое пятно.

Она обязана говорить правду. В желудке скапливается тошнота.

— Ты вообще ничего не помнишь?

— Ни одной крошечной детали. Но мне снятся сны. — Ее голос затихает, становясь мягким и далеким.

— Что это значит?

— Не знаю. Я не могу объяснить это лучше.

Моя мать наблюдает за нами с тем самым жутким остекленевшим взглядом.

— Думаю, теперь твоя очередь говорить правду, — говорит мне Лидия.

Я так отчаянно пыталась быть идеальной сестрой, спасти нашу семью от краха любыми средствами, подавляя в процессе свой гнев и собственные желания. Я делала всё это, потому что люблю своих родителей и люблю Лидию так сильно, как никогда не смогу объяснить. Но гнев во мне снова поднимается — тот ужасный прилив боли, который я не в силах остановить. Ее гораздо легче любить, когда она не стоит прямо передо мной.

— У нас был план, Лидия, и я не могу понять, почему ты его бросила.

— Айви… — она произносит мое имя, как предупреждение. Это единственная тема, к которой все еще слишком опасно прикасаться — не ее исчезновение, а ее третье и последнее предательство.

— Мы заключили пакт, — говорю я. — Мы всё продумали. Ты должна была выйти за Персиваля Чапвика, я собиралась жить с тобой вечно, и мы были бы счастливы. Я никогда не была создана для всей этой жизни. — Я обвожу жестом свое платье, высокую прическу и стены дворца. — Это ты была создана для высшего общества. Ты всегда была идеальной, милой и доброй.

— Я не могла это выносить! — Лидия вскакивает из-за стола, опрокидывая стул позади себя. — Я была идеальной, милой и доброй, а потом однажды осознала, что мне никогда не разрешат быть никем иным. Ты, мать и отец — вы все водрузили меня на этот пьедестал, о котором я не просила. Я не могла жить там вечно.

— Мы должны были быть вместе!

— Ты злишься на то, что мы не вместе, или на то, что тебе наконец-то пришлось повзрослеть и взять на себя хоть какую-то ответственность?

Это ранит так же сильно, как удар.

— Я взяла на себя всю ответственность! Ты взвалила всё на меня. Я недостаточно сильна, чтобы вынести это — это была не та роль, которую я должна была играть.

— Это была детская фантазия, Айви. Я никогда не собиралась выходить за Персиваля Чапвика. Я думала, что мы просто играем в игру, когда я давала тебе обещания. Это никогда не было по-настоящему.

— Для меня это было по-настоящему! — Это был фундамент, на котором строилась моя жизнь, и он рухнул у меня под ногами. Я не под заклятием королевы, но не могу перестать говорить правду. Да и какое это теперь имеет значение? Она всё равно ничего не вспомнит.

Мы обе плачем — крупными, некрасивыми слезами, которые невозможно остановить.

— Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела, — говорит Лидия. — Мне жаль, что я не помню сделки, которую заключила. Всё, что я знаю, — это что я вошла в тот тронный зал и запаниковала. Я представила себе жизнь такой же ограниченной, как у нашей матери, и не смогла этого вынести. Я не знаю, что на меня нашло.

Я чувствую невыносимую вину. Какой смысл делать всё возможное, чтобы спасти семью, если я не могу спасти свою сестру — человека, которого люблю больше всех на свете — от собственного яда?

— Я не хочу тебя ненавидеть! — Мой голос срывается, эхом разносясь по мраморному залу. — Ты всегда была самой красивой, самой утонченной, самой любимой из нас. Ты не понимаешь, каково это — жить в твоей тени.

Она делает шаг ко мне, а я отступаю, грубо стирая рукой слезы с лица.

— Ты была совершенством.

Она в отчаянии вскидывает руки.

— Я была идеальной, чтобы у тебя была возможность быть кем угодно другим. Ты думаешь, я не хотела огрызаться учителям, засыпать на уроках этикета или бегать по лесу вместо того, чтобы заниматься вышиванием с мамой? Может, я и была идеальной, но ты была самой смелой, самой дерзкой, самой веселой. Ты была всем тем, чем мне никогда не удавалось стать, потому что я защищала тебя.

Теперь это уже не имеет значения.

— А теперь ты бросила меня.

Слезы текут по ее щекам.

— Это не моя вина.

— Но наше будущее все равно лежит на моих плечах, — говорю я. — У меня не было другого выбора. Мама и папа недостаточно сильны, чтобы пережить изгнание из общества. В противном случае у меня никогда не было бы шанса получить предложение руки и сердца.

Моя мать слишком поглощена разговором с бабушкой Фейт, чтобы подслушать нас. Я даже не знаю, обиделась бы она, если бы услышала это.

— Ты не знаешь этого наверняка. Иногда мне кажется, что тебе нравится твое мученичество, — отвечает Лидия.

Я думала, что смогу нести ответственность за эту семью на своих плечах, но она раздавливает меня. Такое чувство, будто я больше не могу дышать.

— Это не твоя обязанность — спасать нас, — говорит Лидия.

— Конечно, моя! Никто другой не берет на себя инициативу! Всё было бы гораздо проще, если бы ты не была такой упрямо наивной. Мир — это не сказка, Лидия. Вещи не всегда волшебным образом складываются к лучшему. Никакой прекрасный принц не придет тебя спасать.

Она закатывает глаза и откидывает голову назад, смеясь.

— Это иронично слышать от тебя, которая прямо сейчас надеется, что прекрасный принц спасет ее!

— К черту тебя, Лидия.

Я оглядываю зал — за столом воцарился полный хаос. Фейт забилась в угол вместе с Мэрион, пока ее отец и бабушка кричат друг на друга.

Мать Эмми по пальцам перечисляет все ее физические недостатки один за другим.

Сестра Мэрион составляет список всей одежды, которую она украла у Мэрион в ее отсутствие.

Мать Олив в деталях рассказывает об интрижке, которая у нее была с братом собственного мужа, в то время как Олив наблюдает за этим в ужасе.

Но самое жуткое — это мать Грир, которая сидит в полном молчании. Она никогда не упускала возможности сказать своей дочери что-нибудь язвительное.

Королева обходит стол по кругу. Рога ее короны то и дело цепляются за лианы и радужные ленты, свисающие с потолка.

Она кладет бледную костлявую руку на плечо матери Грир.

— Есть что сказать, леди Труммер?

Ее мать прочищает горло.

— На самом деле, есть кое-что, что не дает мне покоя.

— Пожалуйста, поделись, — настаивает королева Мор.

— Мама, — шепчет Грир, бледная как полотно.

Мать поворачивается к ней.

— Знает ли милый принц Брам о твоем грязном конюхе?

Слезы катятся по щекам Грир.

— Мама, пожалуйста, не надо этого делать.

— Потому что он действительно должен знать, что твой отец и я застали вас в весьма компрометирующей позе утром в день Парада Пакта в этом году.

Она поворачивается к королеве:

— Лучшие гувернантки и учителя со всего мира, но каким же разочарованием она оказалась. Добродетель Грир уже не восстановить.

Грир рыдает:

— Пожалуйста, нет.

Я застыла в ужасе.

— Грир… — произносит Лидия, тянусь к ней, и это выводит меня из оцепенения.

Грир вскакивает из-за стола с грохотом и срывается к выходу. Королева лениво взмахивает рукой, и дверь перед девушкой открывается.

— Пусть уходит, — холодно говорит она, и Грир выбегает из зала.

— Грир! — кричу я, бросаясь в погоню, но она не замедляет шаг. Она даже не оглядывается. Я почти догнала ее, протянула руку, но в тот момент, когда она оказывается за порогом, королева снова взмахивает рукой, и дверь с грохотом захлопывается прямо перед моим лицом.

Я падаю назад, больно ударяясь о паркет.

Лидия помогает мне подняться.

— Она ушла. Это не твоя вина, — говорит она. Но мне кажется, что именно моя. «Я люблю тебя, Айви», — это она сказала мне утром. Я тоже люблю ее. Я люблю ее слишком сильно, чтобы выносить эти страдания. Эммет говорит, если его план сработает, я спасу всех от жестокости королевы, но сейчас я чувствую себя такой беспомощной, не в силах помочь им.

— О, это еще цветочки. Фейт… — начинает отец Фейт, но я не даю ему договорить. Я вскакиваю прямо на стол, опрокидывая чашки, мой ботинок вязнет в глазури кокосового торта.

— Я целовалась с Брамом на маскараде у Уэлби! — выкрикиваю я. За столом воцаряется тишина. Может, я и не смогла помочь Грир, но я еще могу помочь Фейт.

Все пялятся на меня, шокированные до немоты, но мой взгляд прикован к королеве. Она стоит неподвижно. Ее великолепное лицо не выражает ни единой эмоции.

— Что? — ахает мать Олив.

— Молодец, — говорит Лидия, но она не улыбается, совсем не так, как моя мать, которая выглядит сейчас как кошка, дорвавшаяся до сметаны.

Я спрыгиваю со стола, оставляя на ковре след от торта в форме ноги.

Кажется, мое самопожертвование достаточно отвлекло гостей, и отец Фейт больше не возвращается к теме ее романа с Эмметом. Вместо этого разговор переходит к тому, кто из нас победит.

— Мэрион намного красивее тебя, — кудахчет моя мать. — Но я все равно буду гордиться тобой, даже когда ты проиграешь.

Когда час истекает, раздается колокольчик, и королева выходит за дверь, не сказав больше ни слова.

Я не уверена, когда именно развеется заклятие, но мне нужно побыть наедине с сестрой, чтобы во всем разобраться. Я ненавижу ссориться с ней. Мы обе слишком хорошо знаем, как сделать друг другу больно.

Я говорю матери, что веду Лидию в коттедж, чтобы одолжить ей платье, и что вскоре мы встретимся у главного входа.

Я выбираю длинный путь, через черный ход дворца, чтобы избежать встреч с другими гостями. Звук шагов эхом отдается по мраморному залу. В комнату входит Эммет и замирает при виде нас.

— Леди Бентон и… леди Бентон.

Эммет смотрит на наши заплаканные лица. Он неловко переминается с ноги на ногу.

— Я не хотел мешать.

— Привет, — говорю я, чувствуя себя неловко и не в силах отвести от него взгляд. Он одет в кремовый льняной двубортный пиджак, его лицо раздражающе идеально, как всегда. В ушах звучит наш последний разговор: «Ты выставляешь себя на посмешище, Айви».

Он проводит рукой по волосам:

— Привет, — отвечает он так же неловко.

— Нам действительно пора идти. — Я хватаю Лидию за локоть и тяну к выходу.

В этот момент в зал статуй входит Брам и обнимает Эммета за плечи. В другой руке у него теннисная ракетка, точно такая же, как та, что, как я теперь замечаю, висит у Эммета на поясе.

— Готов, брат? — Брам замирает, увидев нас, и кланяется. — А, сестры Бентон. Всегда рад. Не желаете парного тенниса?

— Нет, благодарю, — резко отвечает Лидия, увлекая меня вниз по лестнице.

Мы уже на полпути через лужайку к коттеджу Каледония, когда она наконец заговаривает снова:

— Он тебе нравится. — Она толкает меня локтем в бок.

Я отвечаю тем же.

— Брам? Конечно. Его очень трудно не любить.

— Не он, — говорит Лидия напевным голосом. — Куда подевались наши планы вместе мучить ужасного принца Эммета?

— Они все еще в силе.

— Какая же ты паршивая лгунья.

— Это неважно. Это глупо. Я перебешусь.

Она приподнимает бровь:

— Глупо?

— Это ничего не значит.

Лидия качает головой:

— Как я и сказала — паршивая лгунья.

Мы доходим до двери коттеджа, и Лидия заключает меня в неловкое объятие.

— Не буду притворяться, что понимаю, что здесь происходит, но я уверена, что ты со всем справишься. Когда я сказала, что из тебя выйдет чудесная принцесса, я не шутила. Просто… береги себя. Тебе не обязательно всё делать в одиночку.

— Я знаю, я знаю.

Мы оборачиваемся и видим Брама, бегущего через лужайку с теннисной ракеткой в руке. Он приближается к нам, тяжело дыша.

— Прошу прощения за свою грубость там, — он убирает с лба выгоревшую на солнце прядь волос. — Мне следовало спросить, как вы доберетесь до дома, леди Лидия. Пожалуйста, позвольте мне проводить вас.

— О… — Лидия смотрит в землю и краснеет. — Это вряд ли необходимо. Матушка будет ждать.

— Нет, я настаиваю. Я провожу вас обеих. Если не ради вас, то ради Айви.

Что-то во мне теплеет от того, что Брам хочет позаботиться о человеке, которого я люблю больше всего на свете. Лидия робко поднимает глаза, а затем снова опускает их.

— О, хорошо, тогда. — Она берет его под руку.

— Когда вернешься, расспросишь о Грир? — подталкиваю я Брама. — Она выглядела нехорошо.

Брам кланяется:

— Разумеется. — Я смотрю, как они вместе скрываются из виду, пересекая огромную лужайку.





Я сижу в постели, читая роман, Олив внизу печет что-то на кухне, когда в дверях появляется Фейт Фэрчайлд.

— Можно поговорить?

Я киваю, удивленная, и закрываю книгу. Она садится на кровать Олив — ту, что раньше была ее собственной, — и выдыхает:

— Прости меня. — Эти слова звучат в ее устах неестественно, словно она не привыкла их произносить. — Спасибо за то, что ты сделала сегодня днем, за то, что защитила меня. Ты не обязана была этого делать.

Вечер выдался напряженным. Грир до сих пор не вернулась, и я места себе не нахожу от беспокойства. После сегодняшнего чаепития мои чувства обострены до предела, и неожиданное извинение Фейт заставляет меня едва не расплакаться.

— Конечно, я это сделала, — говорю я.

— Я была несправедлива к тебе, — продолжает Фейт. — Прости. Просто… я все время злюсь на всех и на всё.

— Я понимаю. Даже больше, чем ты можешь себе представить. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это сегодня.

— Всё в порядке, — говорит она, хотя обе мы знаем, что это не так. Она встает и опирается на дверной косяк, словно хочет сказать что-то еще.

В комнату заглядывает Мэрион и кладет подбородок на макушку Фейт.

— Она говорит «спасибо» за нас обеих?

— За вас обеих? — переспрашиваю я.

— Очень тонко, дорогая. — Фейт закатывает глаза и закрывает за собой дверь.





На следующее утро мы просыпаемся и видим свежую газету, положенную в ногах каждой кровати. Крупными печатными буквами выведен заголовок: «ЕДИНСТВЕННАЯ ДОЧЬ ЛОРДА ТРУММЕРА МЕРТВА. ЕЙ БЫЛО ВОСЕМНАДЦАТЬ. ТЕЛО ИЗВЛЕЧЕНО ИЗ ТЕМЗЫ СЕГОДНЯ НА РАССВЕТЕ».





Перевод выполнен





Глава двадцать восьмая


— Нет, — шепчу я. Я поворачиваюсь к Олив, которая выглядит как пораженная громом: ее лицо стало белым, как пергамент, пока она смотрит на газету. В углу каждой газеты стоит число. На моей красуется жирная единица, хотя я совершенно не понимаю, что именно я сделала, чтобы «победить».

В коридоре кто-то рыдает. Я бегу в комнату Мэрион и Фейт и нахожу там Эмми, захлебывающуюся слезами, и Мэрион, которая обнимает Фейт.

— Она убила ее? — спрашивает Эмми.

— И всё это из-за конюха? — добавляет Фейт.

Грир не могла покончить с собой, значит, это сделала королева, наказывая нас за неуважение, как и обещала.

— Мы не можем позволить этому продолжаться… — выдавливаю я сквозь сжатое горло.

Не говоря ни слова, я бегу через покрытую росой лужайку босиком, в одной ночной сорочке.

Мои легкие кричат, когда я перепрыгиваю через две ступеньки сразу, поднимаясь в комнату Эммета. Но физическая боль — ничто по сравнению с разрывающимся сердцем.

Я врываюсь через потайную дверь в стене и застаю его за тем, как он повязывает галстук перед зеркалом.

Он вздрагивает, когда я вламываюсь.

— Айви?

Какое-то время я не могу вымолвить ни слова. Я просто стою, пытаясь перевести дыхание, и в итоге начинаю рыдать. Тяжелые, икающие рыдания сотрясают все мое тело. Эммет бросается через комнату и подхватывает меня на руки, прежде чем мои колени успевают коснуться ковра.

— Она убила ее… — задыхаюсь я. Мои слезы оставляют пятна на его свежевыглаженной рубашке. — Она убила ее.

— Что? О чем ты говоришь? Дыши, пожалуйста. — Он опускает меня на край кровати. — Опусти голову между колен, это поможет. — Он мягко направляет меня, помогая принять эту позу, но Свин постоянно пытается залезть ко мне на колени, что делает это практически невозможным. Эммет берет крошечную собачку под мышку, а свободной рукой смахивает слезы с моих щек.

— Вот так. — Он делает глубокий вдох. — Просто дыши.

— Урок… — я хочу сказать «урок королевы», но язык внезапно словно распухает, и я давлюсь словами. В панике я забыла, что не могу прямо рассказать ему об этом. Мне придется действовать хитро.

Подожди.

— Приведи Фейт, — требую я.

— Что?

— Просто сделай это.

Через пятнадцать минут Эммет возвращается через туннели вместе с Фейт. Она всё еще в своем халате, ее глаза кажутся пронзительно-синими на фоне красных от слез ободков.

Я выразительно смотрю на нее.

— Она сказала, что мы не можем рассказывать кому-либо еще о ее уроках, но она не запрещала нам говорить друг с другом. — Я злюсь на саму себя за то, что мне потребовалось так много времени, чтобы сложить всё воедино.

— Что? — бормочет Эммет, сбитый с толку.

— Фейт, — начинаю я. — Я отчаянно хочу рассказать Эммету о частных уроках, которые дает нам королева.

Ее глаза загораются, когда до нее доходит смысл моих слов.

— Да, конечно. Мы были такими глупыми.

Я рассказываю Фейт всё, что хотела поведать Эммету, пока он молча слушает нас. Я перечисляю урок за уроком: лабиринт, занятия по этикету, чаепитие, то, как нас оценивали и ранили. Эммет выглядит так, будто его сейчас стошнит, когда я вспоминаю, как королева явилась в коттедж и угрожала убить нас, если мы перестанем сотрудничать. Фейт время от времени вставляет детали от себя. Наконец мы доходим до темы Грир. Фейт оказалась достаточно догадливой, чтобы принести с собой газету. Она бросает ее на колени Эммету.

Кровь отливает от его лица, когда он читает заголовок.

— Она убила ее ради этого?

— Это должна быть она. Я обещаю, это была не Грир, — отвечаю я.

У меня в желудке тяжелым грузом лежит такое глубокое раскаяние, что я боюсь, как бы меня не стошнило прямо здесь, на пол. Мне следовало быть добрее, снисходительнее. Мне следовало расспросить ее подробнее, когда она заговорила о Джозефе. Я могла сделать для нее больше вчера.

Эммет натягивает сюртук.

— Значит, я должен рассказать всё Браму. Он не позволит этому продолжаться.



По пути через лужайку Фейт протягивает руку и сжимает мою ладонь.

— Возможно, я обязана тебе жизнью.

Я чувствую себя опустошенной, словно всё мое горе выжгло меня изнутри, оставив лишь пустую оболочку.

— Не стоит благодарности, — отвечаю я безжизненно.

Виконтесса Болингброк и королева Мор оставляют нас в коттедже одних на весь остаток дня. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что она позволяет нам вариться в собственном страхе и агонии из-за потери Грир.

Уже давно стемнело, когда приходит лакей с приглашением на ужин. Горничные не приходят, чтобы помочь нам. Мы одеваем друг друга в скорбном молчании и, держась за руки, пересекаем лужайку — все пятеро в ряд.

В столовой, освещенной свечами, воцаряется мертвая тишина, когда королева Мор входит и занимает свое место во главе стола. Она одета в платье из изумрудно-зеленого шелка, ее волосы уложены в замысловатую косу. Она не садится.

Я ненавижу ее лютой ненавистью. Я сжимаю кулаки под столом, чтобы удержаться и не броситься через стол, чтобы ударить ее.

Вся моя надежда теперь возложена на план Эммета, и на мысль о том, что скоро у меня будет сила наказать ее так сурово, как она того заслуживает.

— Я думала, мы договорились, что наше время вместе останется между нами, — ее голос гремит в пространстве, вибрируя на такой частоте, что я чувствую это внутри грудной клетки. — Сегодня мой сын пришел ко мне и настоял на том, чтобы я прекратила наши уроки. У этого мальчика такое мягкое сердце. Он не разделяет моего отвращения к тому, что кучка сопливых аристократок предъявляет требования. Хотя мы можем не соглашаться в этом, оно просто не стоит хлопот. Я сделаю это лучше со следующей партией. Пятьдесят лет пролетают так быстро. — Мы неловко ерзаем, осознавая, насколько мы для нее расходный материал. — Ваш сезон заканчивается раньше. Без дальнейших уроков я не вижу причин его затягивать. Брам сделает предложение на балу у Кендаллов в субботу вечером.

Это послезавтра. Я думала, что у меня есть двенадцать недель, чтобы заставить Брама влюбиться в меня. Прошло только пять. Паника нарастает. Я думала, у меня больше времени.

Рука Эмми сильнее сжимает нож. Фейт и Мэрион обмениваются напряженными взглядами.

— Надеюсь, вы довольны собой. Я этого не забуду, — говорит королева Мор.

Она вылетает за дверь.

— Приятного аппетита.

Я больше не могу этого выносить. Я жду минуту или две, ровно столько, чтобы убедиться, что она ушла, затем отодвигаю стул, выхожу из-за стола, спускаюсь по лестнице и растворяюсь в сумерках.

Я жду, что охрана остановит меня, но никто не произносит ни слова, пока я шагаю через ворота прямо на улицу. Я не настолько наивна, чтобы полагать, что об этом ей не доложат, — просто у меня больше нет сил об этом беспокоиться.

Позади меня раздается топот ног. Я оборачиваюсь и вижу запыхавшуюся Фейт.

— Айви, помедленнее! — Она останавливается, чтобы приподнять тяжелые шелковые юбки вечернего платья, а затем переходит на быстрый шаг рядом со мной. — Черт возьми, ты идешь как на пожар. Куда ты направляешься?

— Проверить, действительно ли Грир мертва.

— Хорошо, — отвечает Фейт.

Мы идем пару минут, пока не слышим позади себя новые шаги, быстрые и частые.

— Подождите! — кричит Олив, ее рыжие волосы развеваются на ветру. — Подождите нас!

Звук, нечто среднее между смехом и всхлипом, вырывается у меня из груди, когда я вижу, как Олив, Мэрион и Эмми догоняют нас на улице.

— Что мы делаем? — спрашивает Эмми.

— Я иду за Айви, чтобы убедиться, что она не даст себя убить, — отвечает Фейт.

— Я иду за Фейт, — говорит Мэрион.

— Я не позволю вам отправиться в приключение без меня, — добавляет Олив.

Эмми указывает на себя:

— Типичный средний ребенок, не могу вынести, если что-то проходит мимо меня. Она не может убить нас всех, должен же остаться кто-то, на ком он сможет жениться.

Я по-настоящему плачу — и от скорби по Грир, и от захлестнувшей меня волны любви к этим девушкам.

Я продолжаю идти, чувствуя себя смелее и гораздо менее опустошенной, чем раньше.

— Тогда пошли.

Дорога до Белгравии занимает около получаса, и хотя мы тревожно оглядываемся назад, никто нас не преследует. Ночь в Лондоне тихая, мимо нас проезжают лишь несколько экипажей, растворяясь в синих весенних сумерках.

Мы даже не пытаемся стучать в дверь величественного особняка Труммеров из известняка. Тех, кого мы ищем, внутри быть не должно.

Девушки следуют за мной на задний двор, к конюшням. Я стучу в боковую дверь сарая, но она оказывается приоткрытой.

— Алло? — шепчу я. — Есть здесь кто-нибудь?

Конюх, которому не больше пятнадцати, в испуге выпрыгивает из одного из стойл. Он вытирает грязные руки о фартук.

— Миледи. — Он делает неуклюжий испуганный поклон.

— Мы ищем Джозефа, — говорю я.

Мальчишка снимает кепку и нервно теребит ее в руках.

— Простите, я не могу вам помочь. Он не вышел на работу сегодня утром. Он что, в беде?

— Он оставил что-нибудь после себя? — спрашиваю я.

Мальчик выглядит озадаченным:

— Только несколько своих инструментов.

— Но не все?

Он качает головой:

— Не думаю, нет.

— Спасибо. Это всё.

— Я думала, ты собиралась поговорить с ее родителями, — говорит Фейт, пока мы идем обратно к дворцу.

Я качаю головой. Труммеры не скажут мне ничего стоящего. Если я хоть что-то о них знаю, то они сейчас сидят внутри и оплакивают не Грир, а потерю своего социального статуса.

Слабая улыбка касается моих губ.

— А что, если они сбежали? Что, если они вместе?

— Или что, если она убила и его тоже? — отвечает Мэрион. Фейт толкает ее локтем.

Такая вероятность тоже есть, я сама о ней думала.

— Но теперь у нас есть надежда. Раньше ее не было.



Я поднимаю лицо к звездам и посылаю подруге пожелание — где бы она ни была, пусть будет в безопасности и невредима, в объятиях парня, который ее любит. Я представляю ее уже на полпути к Гретна-Грин, в задней части кареты, влюбленную и свободную. Именно такой я решу ее запомнить.





Стражники не выказывают ни малейшего неудовольствия, открывая ворота, чтобы впустить нас обратно на территорию дворца. Остальные девушки возвращаются в коттедж, но я машу им рукой, чтобы шли без меня — я слишком беспокойна, чтобы сидеть в помещении перед камином.

Гравийная дорожка освещена факелами, которые выхватывают лишь мерцающие фрагменты огромной зеленой лужайки.

— Айви? — шепчет голос в темноте.

— Брам?

Он выходит на дорожку, улыбаясь той самой, разрывающей сердце улыбкой, от которой кажется, будто он светится изнутри.

— Ужасный день, — говорит он.

— Просто кошмарный.

Он раскрывает объятия, и я падаю в них, зарываясь лицом в его грудь. Долгое время он просто держит меня. Впервые я не думаю о том, чтобы заставить его влюбиться в меня — я просто позволяю себе быть в объятиях, когда мне это так нужно.

Он слегка отстраняется и подхватывает выбившуюся прядь, упавшую мне на плечо.

— Я сделаю для тебя всё, что угодно, Айви.

Я не могу сдержать румянец, заливающий мои щеки.

Мы идем по гравию к роще деревьев у края пруда, достаточно далеко от факелов, куда не дотягивается их свет.

Он подается вперед, и в эту долю секунды всё, о чем я могу думать, — это Эммет. Я отчаянно пыталась не вспоминать ту ночь в гостинице, но ничего не могу с собой поделать. Она возвращается ко мне вспышками. Его руки в моих волосах, голодный напор его губ, крепкие линии его тела, прижатого к моему.

Губы Брама касаются моих, и я изгоняю все мысли об Эммете. Брам добр, мил и хочет меня.

Я притягиваю его ближе, вцепляясь в ширину его плеч. Поцелуй становится более настойчивым, и он проскальзывает языком за мои зубы.

Он целует меня так, будто вкладывает в это весь смысл. Мои вены пульсируют от осознания его желания. Брам может быть принцем, он может даже не быть человеком, но вся власть здесь принадлежит мне.

Я отстраняюсь и смотрю на него. Мы оба тяжело дышим, и в лунном свете он кажется почти невыносимо красивым. Я тянусь вверх и провожу пальцем по линии его идеальных бровей, по острому подбородку, по впадинам скул. Я заправляю прядь волос ему за ухо, чтобы разглядеть вблизи слегка заостренный кончик.

— Это только начало, — говорю я.

Он улыбается, и я не могу удержаться, чтобы не ткнуть пальцем в его ямочку. Он прижимается лицом к моей ладони.

— Хорошо. Потому что я не намерен на этом останавливаться.

— Где Эммет? Я не видела его сегодня вечером, — спрашиваю я позже у Лотти, когда она расплетает мои волосы.

Ее пальцы замирают.

— Он уехал. Отправился на охоту или что-то в этом роде.

Он говорил, что у него никогда не было склонности к охоте. Уехал. Почему он не попрощался?

— Когда он вернется?

— Думаю, не скоро. Он взял одежды на месяц или два. Его камердинер жаловался на это весь день.

— Когда его брат вот-вот обручится? Это кажется странным.

Лотти просто пожимает плечами.

— В духе Эммета. Он всегда находил способ увильнуть от важных событий. Удивлена, что он тебе не сказал, — говорит Лотти. — Он написал записку Фейт. Я доставила ее сегодня утром. Возможно, у нее есть подробности.

Я хмурюсь, глядя на свое отражение в зеркале.

— Возможно.

— О! — восклицает Лотти. — Кстати, о де Верах. — Она достает из переднего кармана своего фартука мою записку, ту самую, что была адресована отцу Эммета. — Принц-консорт Эдгар тоже уехал, судя по всему, еще несколько недель назад.

— Почему?

Лотти хмурит брови.

— Знаешь, это самая странная вещь, абсолютно никто не знает. От него не было ни единой весточки.

Из приоткрытого окна тянет прохладным ветерком, но вовсе не поэтому мне вдруг становится холодно. На меня наваливается осознание: сезон почти окончен, а я осталась совершенно одна.





Фейт Фэрчайлд


Впервые я поняла, что мать лжет мне, когда мне было четыре года. Она уложила меня в постель, поцеловала в лоб и прошептала то, что шептала всегда:

— Спокойной ночи, моя милая девочка. Молись, и пусть твой папа на небесах присматривает за тобой.

Я уже некоторое время осознавала, что моя семья отличается от семей других детей. Мы с мамой жили на верхнем этаже пансиона, только вдвоем. У других детей были братья, сестры, отцы и большие зеленые лужайки, по которым можно бегать, а у меня были только мама и тот маленький мирок, который мы создали сами.

Но тот день был другим. Первое, что я заметила — в нашей квартире был мужчина. Кажется, до этого момента здесь никогда не бывало мужчин. В доме всегда жили постояльцы. Они учили меня играть в шахматы в общей гостиной внизу или позволяли помогать им развешивать белье в саду, но внутри нашего чердака всегда были только мама и я.

Мужчина был высоким, широкоплечим, с насмешливым лицом и густыми, тяжелыми бровями.

Второе, что я заметила — этот мужчина заставлял мою мать плакать.

Спустя четырнадцать лет воспоминание стало туманным. Думаю, я просто проснулась после дневного сна. Но я помню, что сказал мужчина, когда я забралась маме на колени, чтобы вытереть ее слезы:

— Я просто хотел увидеть свою дочь.

— Ты можешь видеть ее, когда захочешь, — ответила мама.

Он ходил по комнате, слишком большой для нее. Я боялась, что он опрокинет деревянную колыбель, в которой спала моя кукла.

— Ты же знаешь, это неправда, — сказал он.

Я сразу поняла, что этот незнакомец — мой отец, и что мама всю жизнь мне лгала. Она говорила, что мой отец был моряком и погиб в море. Каждую ночь я молилась за него, а он, мой отец, стоял прямо передо мной.

В тот день я усвоила ценный урок: никому нельзя доверять, любой человек может лгать в любую минуту, даже те, кого ты любишь больше всего на свете.

У меня не хватало смелости спросить об этом мать, пока мне не исполнилось десять. Она рассыпалась, как карточный домик, и рассказала мне всё, объяснив, что мой отец — лорд соседнего поместья. Когда мама работала у него горничной, у них случился роман. Она не использовала слово «роман», но я была уже достаточно взрослой, чтобы понять, что она имела в виду. Он не захотел признавать меня и бесцеремонно выгнал маму в тот же миг, как она сказала, что ждет ребенка.

Мама плакала, вспоминая его, ее сердце было разбито спустя столько лет. Мне стыдно за то презрение, которое я испытала к ней в тот момент. Я поклялась, что никогда не буду вести себя так жалко из-за какой-то ерунды, вроде мужчины. Моей следующей мыслью было желание сжечь его поместье дотла. Мы с мамой были совсем не похожи.

Несколько лет спустя я ушла из дома, переехав в Лондон в четырнадцать лет, чтобы учиться в Королевской балетной школе.

Танцы успокаивали мои метания. Я мало что могла контролировать в своей жизни, но могла управлять своим телом. Я обожала правила балета — их незыблемость. Балетмейстер била меня линейкой по лодыжкам, пока я не научилась делать идеальные тандю, фраппе или плие, и я никогда не могла объяснить другим, как сильно я наслаждалась каждым таким моментом.

Я работала часами перед зеркалом, пока мышцы не начинали гореть, а одежда не промокала насквозь от пота, но всё это стоило тех нескольких мгновений на сцене, когда казалось, что я действительно летаю.

Дни были длинными и одинокими. Я скучала по матери — мы были слишком зависимы друг от друга, и, хотя я знала, что это нездоровая привязанность, я тосковала по ней.

Она заболела, когда мне было шестнадцать. Я взяла академический отпуск на полгода, чтобы вернуться в Брайтон и ухаживать за ней в нашей чердачной комнате. Но ни любовь, ни горячий бульон не могли исцелить ее легкие. Я успокаивала ее, когда она кашляла так сильно, что ломались ребра, выплевывая сгусток за сгустком. Я держала ее, пока она делала свои последние, хриплые вдохи, а затем вернулась в Лондон и танцевала до тех пор, пока ноги не покрывались кровью, а я не переставала чувствовать что-либо вообще.

Я встретила Эммета следующим летом. Он сидел в первом ряду, глядя на меня своими огромными, полными душевной боли оленьими глазами.

Я обнаружила его в своей гримерке за кулисами с охапкой из двух дюжин красных роз. Я поцеловала его раньше, чем успела назвать свое имя. Продолжала целовать до тех пор, пока розы не упали на пол, забытые всеми.

Эммет продолжал посещать спектакли и встречаться со мной в гримерке после них. Он умолял позволить ему водить меня в театры или дарить роскошные подарки, но мне не нужно было от него подобного. Больше всего, думаю, нам обоим был нужен кто-то, с кем можно было бы поговорить о нашем нескончаемом горе. Он держал меня за руку, пока я рыдала о том, как сильно скучаю по маме, а я убирала волосы с его заплаканных глаз, пока он рассказывал мне о своей гувернантке и отце, с которым не мог найти общий язык.

Это не было любовью — ни у кого из нас не было иллюзий на этот счет, — но это был спасательный плот, когда нам обоим отчаянно нужно было за что-то ухватиться.

Иногда мы целовались до тех пор, пока губы не начинали болеть, а мы не переставали чувствовать хоть что-то. Но чаще мы вообще не прикасались друг к другу. Мы сидели в разных концах комнаты и слушали, как говорит другой. У Эммета были стены высотой в тысячу футов, а я была не лучшим альпинистом, но мы были рядом друг для друга.

Я до сих пор не уверена, как мой отец узнал о моей балетной карьере, но подозреваю, что это связано со слухами, которые начали распространяться обо мне и Эммете.

Прошло полгода с нашей первой встречи, и мое имя теперь постоянно шепталось в клубах и гостиных по всему городу. «Принц Эммет и эта балерина», — презрительно ухмылялись они.

Мужчины присылали в мою гримерку цветы, надеясь увести меня у принца из чистого тщеславия, но я никогда не открывала дверь ни одному из них.

Затем, однажды вечером, мой отец повернул ручку двери без стука. Я не видела его четырнадцать лет и почти столько же о нем не вспоминала.

Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать его, но это насмешливое выражение лица невозможно было спутать ни с чем. Иногда я видела точно такое же выражение на своем лице в те моменты, когда ненавидела себя больше всего на свете.

— Ты немедленно прекратишь это, — прогремел он. — Ты и так достаточно опозорила нашу семью.

Я искренне не понимала, о чем он, и мое отсутствующее выражение лица лишь еще больше разозлило его.

— Ни одна моя дочь не будет зарабатывать на жизнь тем, что танцует и состоит в любовницах. — Он выплюнул эти слова, словно проклятия.

— Насчет танцовщицы — правда, но боюсь, я не понимаю, о какой любовнице ты говоришь, — ответила я холодно, разглядывая его в зеркале позади себя.

— Ты хочешь сказать, что слухи о тебе и принце Эммете де Вере беспочвенны?

— Я не могу быть его любовницей, он не женат.

Он не нашел мою шутку смешной.

— Ты приносишь позор на эту семью.

— Ты ясно дал понять, что я не член твоей семьи. Ты даже не оплатил надгробие для мамы. — У нее вообще не было бы памятника, если бы Эммет не оплатил его тайком, услышав, как я рыдала об этом однажды ночью.

— Не смей оскорблять меня своей дерзостью.

— Это меня здесь оскорбляют.

В этот момент в дверь постучали, и румяная женщина в синем платье с высоким воротником заглянула внутрь. Из-за ее юбок выглядывали две маленькие девочки, не старше восьми и десяти лет.

На лице отца словно застыла маска, он одернул пиджак.

— Я же просил тебя подождать меня снаружи, дорогая, — сказал он женщине.

— Я пыталась, но они были против, — ответила та с улыбкой. Девочки проскользнули мимо нее, хихикая, и ворвались в мою гримерку. Их волосы, точно такого же каштанового оттенка, как у меня, были перевязаны лентами. У них были и мои глаза; сходство лишило меня дара речи. Это было всё равно что смотреть на себя в детстве.

— Можно нам ее автограф, папа, пожалуйста? — захныкали они, переминаясь с ноги на ногу.

Слишком ошеломленная, чтобы говорить, я схватила перьевую ручку и нацарапала свое имя на их программках.

— Ты там наверху была совсем как принцесса, — прошептала мне младшая.

Я не могла ответить. Мои глаза жгло от слез, и я боялась, что если открою рот, то из него вырвется лишь рыдание.

— Мы встретим тебя в фойе, — сказала женщина отцу и увела девочек.

— Твои сестры, — сухо сказал он, когда они ушли.

— Я поняла, — мой голос дрогнул. — Как думаешь, что твоя жена скажет о том, что ты делаешь здесь, со мной?

— Я не храню секретов от своей жены. Она знает, кто ты, как, кажется, и полгорода. — Я была удивлена, услышав это. Я лишь смутно догадывалась о слухах. — Твой статус особой фаворитки принца Эммета заставил людей судачить, а из-за вашей неосторожной интрижки по всему городу болтают о твоем происхождении. Мы жили в мире, пока не случился твой эгоистичный скандал.

— Это не моя вина.

— Нет, но это твоя проблема.

— И что же ты хочешь от меня?

— Ты бросишь балет; ты перестанешь видеться с принцем Эмметом, выйдешь в свет как подобающая дебютантка и заключишь достойный брак.

Воздух вышел из моих легких. Я не могла бросить танцы. Сама мысль об этом была сродни смерти.

— Ты не можешь заставить меня.

— Как ни странно, могу. Ты сейчас разговариваешь с новым покровителем Королевского балета. Как твой работодатель, с сожалением сообщаю: твой контракт расторгнут. Моя мать выступит в роли твоей крестной и будет спонсировать твой выезд в свет этой весной. Мне жаль. Это не доставляет мне никакого удовольствия.

К этому моменту слезы уже катились по моим щекам, и я ненавидела себя за это. Я давала себе клятву, что никогда не позволю ему увидеть свою слабость. Я снова почувствовала себя десятилетней девочкой, мечтающей сжечь его роскошный дом дотла. Я ощутила эгоистичную горечь по отношению к тем милым девочкам в коридоре, у которых было мое лицо и которым было позволено оставаться детьми так, как никогда не было позволено мне.

— Ты не можешь заставить меня участвовать. Я буду разбивать бокалы на обедах. Я буду стоять в углу на балах.

— Это твой выбор, но знай: если не будешь сотрудничать, ты никогда больше не увидишь тех девочек. Твои сестры захотят отношений с тобой, Фейт.

У меня не было семьи с тех пор, как умерла мама.

— Я подумаю, — ответила я.

— Я свяжусь с тобой. — Он зашагал прочь из моей гримерки, оставив меня на куски, как он это делал всегда.

Я взяла экипаж и поехала прямо в Кенсингтонский дворец, крича на стражников, пока они не пропустили меня к Эммету.

Когда я пересказала ему всё, что сказал отец, он начал мерить комнату шагами, выписывая длинными ногами восьмерки, а Свин кусал его за пятки.

— Мне так жаль, Фейт, — сказал он.

Я встала и подошла к нему через всю комнату.

— Женись на мне.

Было немного приятно видеть Эммета в шоке. Он замер на месте и повернулся ко мне.

— Что?

— Пожалуйста, женись на мне, Эммет.

— Почему?

— Потому что я знаю тебя. Ты мне нравишься. Пожалуйста, не бросай меня на растерзание ужасным мужчинам из высшего света. Я не вынесу мысли о том, что стану второй женой какого-нибудь полуживого герцога, сосланной в загородный дом, чтобы мой новый муж мог содержать своих любовниц в Лондоне. Пожалуйста, Эммет, я не вынесу этого.

Я едва не рухнула в его объятия, рыдая, но сохранила достоинство.

— Я не могу.

— Почему нет? — отрезала я.

Он выглядел таким полным жалости, когда ответил:

— Потому что мы не любим друг друга.

Я не стала этого отрицать. Я не любила его, и я знала, что он не любит меня.

— Но мы нравимся друг другу. Это больше, чем получают большинство людей.

— Будь со мной честна, Фейт. Думаешь, ты когда-нибудь сможешь меня полюбить?

Не было смысла лгать. Мы так друг с другом не поступали. Было так много того, чем я восхищалась в Эммете. Он был щедрым, забавным и внимательным. Но месяцами было ясно, что он никогда по-настоящему не подпустит меня к себе. Я не могла полюбить того, кто довольствовался тем, что держал меня на расстоянии вытянутой руки. Мы не подходили друг другу так, как должны были.

— Не думаю, нет.

Он печально покачал головой.

— Тогда я не могу жениться на тебе.

Он был романтиком, каким могут позволить себе быть только мужчины. В тот момент я возненавидела его за это. Я схватила хрустальный бокал со столика у его кровати и швырнула в него. Он пригнулся, и бокал разлетелся вдребезги о стену.

Я остановилась в дверях.

— Я буду ненавидеть тебя за это вечно.

Глаза Эммета наполнились слезами, будто у него было право грустить.

— Надеюсь, это неправда.

Я захлопнула дверь, не сказав больше ни слова, и он не побежал за мной. Я ненавидела его и за это тоже. Какая-то моя часть ненавидит его до сих пор.

Три дня спустя он приехал ко мне в дом моего отца с неожиданным предложением:

— Брам собирается выбрать невесту в этом сезоне. Это должна быть ты.

— Я?

— Брам добр. Он будет хорошим мужем.

Я немного знала Брама по времени, проведенному с Эмметом. Иногда он сопровождал нас на прогулках или во время игры в крокет. Он был добродушным, и с ним было легко. Он всегда относился ко мне с уважением. Я могла бы найти вариант и похуже, чем он в качестве мужа. Даже если он не выберет меня своей невестой, отец не сможет сказать, что я не пыталась провести сезон как полагается. Это был мой любимый вид гамбита — тот, в котором я выигрываю при любом раскладе.

— С моей помощью он выберет тебя.

Мы пожали друг другу руки, как старые приятели, и впервые в моей душе расцвела надежда. Мне хотелось бы прокричать сквозь время в ту маленькую чердачную комнату и сказать матери, что ее единственная дочь станет принцессой.

В течение месяца перед началом сезона я встречалась с Эмметом, изучая все симпатии и антипатии Брама, практикуясь в светских беседах и танцах. У Эммета была странная фиксация на майском дереве, но если в чем я была уверена, так это в своих танцах, поэтому я не слишком беспокоилась.

Я одевалась на Парад Пакта, будучи уверенной, что победительницей стану я. Я надела свою уверенность как доспехи, дожидаясь последней возможной секунды, чтобы поставить свою подпись, как и наставлял меня Эммет: «Он захочет почувствовать, что заслужил тебя. Брам благороден в этом отношении». Вместе с Эмметом моя бабушка, выступавшая в роли моей крестной, устроила мне настоящее испытание из уроков светского этикета. У меня было новое приданое из платьев, а в волосах сверкали бриллианты.

Двумя яркими пятнами в моих днях были Хэтти и Би, мои сестры, которые озарили темные углы моей жизни. Я презирала отца каждой клеточкой своего тела, но он сдержал обещание насчет отношений с сестрами.

Я боролась изо всех сил во время конкурса «Майская королева», но осталась довольна и вторым местом. Эммет настаивал на моей победе, но какая разница, в конце концов, если я была готова превратить себя в идеальную девушку для Брама.

Позже в тот же день, когда я вошла в тронный зал королевы, чтобы заключить сделку, я чувствовала себя очень умной.

— Я хочу знать, когда люди мне лгут, — сказала я ей. Я вспомнила себя маленькой девочкой и ту ложь, которую мать говорила мне об отце. Я ненавидела нечестность больше всего на свете.

Королева улыбнулась понимающей улыбкой. На ее остром лице это выглядело неестественно.

— Взамен ты никогда больше не сможешь солгать.

— По рукам, — ответила я. Я не была лицемером. Сделка показалась мне достаточно простой, куда лучше, чем отдать палец на ноге и никогда больше не иметь возможности танцевать как следует.

— Это то, чего ты боишься — нечестности? — спросила она, как только сделка была заключена. Я немного подумала над ее странным вопросом.

— Я боюсь многого. Потери свободы, того, что мое тело откажет, и мне придется бросить танцы, того, что я снова кого-то полюблю и потеряю, как потеряла мать.

— Надо же, какая ты честная, — ответила королева.

Я не знала точно, какой вид примет моя сделка, но вскоре узнала.

Эммет пришел ко мне той же ночью в сад дома моей бабушки.

— Это не можешь быть ты. Мне жаль. Я передумал. — Он стоял, засунув руки в карманы, и у него хватило наглости выглядеть опечаленным из-за меня.

В моей голове раздался легкий «дзынь».

— Ты лжешь.

— Мне жаль. — Он исчез в темноте прежде, чем я успела возразить. Эммет всегда был скользким, его было слишком трудно припереть к стенке, но, думаю, ему это даже нравилось.

Мы переехали в коттедж «Каледония» на оставшуюся часть сезона, и в первый же день все претендентки на сердце Брама по очереди делились своими сделками за столом. Мэрион Торн придумала какую-то вялую ложь о том, что отказалась от способности чувствовать запах цветов, чтобы больше не страдать от головных болей. В голове снова раздался «дзынь», и я точно знала, что она лжет. Но почему?

Затем Эммет начал крутиться вокруг Айви Бентон, которая была далеко не так хороша в ночных побегах, как ей казалось.

Если он хотел игнорировать меня? Прекрасно. Но хотеть заменить меня — это непростительно.

Неделями только Мэрион, казалось, что-то замечала или беспокоилась. Я не могла солгать ей о том, почему расстроена, поэтому сказала правду.

— Он идиот, — сказала она.

— Ты права. — Это ничего не изменило, но стало легче от того, что я больше не одна.

Сначала это были мелочи: как она клала руку мне на колено или голову на плечо. Раньше я никогда не чувствовала ничего подобного. Мне казалось, что все вокруг драматизируют, когда описывают «бабочек в животе», но с Мэрион рядом я внезапно всё поняла.

Мэрион впервые поцеловала меня в саду коттеджа «Каледония», под огромной плакучей ивой, и только когда ее губы коснулись моих, я почувствовала это — то самое чувство, которого всегда не хватало с Эмметом.

— Я так долго хотела это сделать, — прошептала она мне в губы, и мне не нужна была сделка с королевой, чтобы знать: она говорит правду.

— Жаль, что ты не сделала этого раньше.

С того момента мы стали неразлучны.

Я была глупа, когда попросила Эммета поцеловать меня на балу у графа Донкастера. Я была так помешана на Мэрион, что подумала: может, давление сезона исказило мое восприятие реальности, и я выдумала силу своих чувств к ней? Я затащила Эммета в гостиную и умоляла его поцеловать меня.

— Зачем? — спросил он, его взгляд смягчился. Он всегда был исключительно красив.

— Мне нужно сравнить это с чем-то другим.

Он наклонился медленно, неохотно, как обычно, всё переосмысливая. Мы с Эмметом неплохо целуемся, у нас было полно практики, но тот поцелуй в гостиной Донкастеров не вызвал ничего, кроме пустоты.

Я отстранилась и улыбнулась.

— Я ничего не почувствовала.

Он усмехнулся.

— Я должен был бы обидеться.

— Но ты не обижен.

— Я рад за тебя, надеюсь, ты понимаешь. Я сделаю всё, что в моих силах для вас обеих.

— А как же Айви? — спросила я. — Что ты будешь делать?

— Не понимаю, о чем ты, — его голос стал отстраненным.

Я направилась к двери.

— Мы так не договаривались. Не начинай лгать мне сейчас.

— Между Айви Бентон и мной никогда ничего не будет. — И мой дар от королевы подсказал мне, что он считает, будто говорит правду. Я не почувствовала ревности. Мне стало его жаль.

Позже той ночью я рассказала Мэрион о своем глупом поцелуе с Эмметом и обо всем, что он для меня подтвердил. Она провела пальцем по моей ноге, и я наконец набралась смелости задать вопрос, который хотела задать с того самого момента, как впервые увидела ее на Параде Пакта.

— Есть какая-то причина, по которой ты притворилась, что мы никогда не встречались? — спросила я.

Ее палец замер. Она посмотрела на меня, широко открыв от удивления карие глаза.

— Что?

— В тот первый день сезона ты представилась мне так, будто мы никогда раньше не виделись.

— Мы и не виделись. — Мэрион нахмурилась, копаясь в своей памяти. — Я бы запомнила, я уверена.

Я знала, что она не лжет — я бы почувствовала, если бы это было так. И мне стало больно от того, что она не помнит.

Это было за несколько месяцев до того, как мой отец ворвался в мою гримерку и всё испортил. Мэрион, ее мать и сестра находились в своей личной ложе на представлении «Сильфиды». Ее мать, покровительница балета, после спектакля привела дочерей за кулисы, чтобы познакомить с парой танцовщиц.

Мэрион выглядела такой уверенной — это было первое, что я в ней заметила. Она держала голову так, словно знала, что она из тех людей, которые имеют значение. Я сделала реверанс, когда знакомилась с ее семьей, и ее мать тепло улыбнулась: «О, не нужно всего этого».

Сестра Мэрион была болтлива, но сама Мэрион почти не проронила ни слова, лишь смотрела на меня своими умными глазами.

— Было приятно познакомиться, — сказала она голосом, более мягким, чем я ожидала.

— Взаимно, леди Торн. — И она ушла. Больше я ее не видела до самого Парада Пакта, где она представилась. Было глупо с моей стороны думать, что она запомнит ту встречу, как бы значима она ни казалась мне.

— Я бы запомнила встречу с тобой, — повторяет Мэрион.

— Но ты запомнила, в балете, с мамой и сестрой.

— Я не была в балете с самого детства.

— Это неправда, ты приходила прошлой осенью на «Сильфиду». Я играла ведьму.

Мэрион садится и обхватывает голову руками.

— Что еще случилось?

— Я вела вежливый разговор с твоей семьей, пока ты стояла и смотрела на меня, храня полное молчание.

Мэрион стонет от смущения.

— Нет, мне это показалось довольно очаровательным, — смеюсь я. — Я сделала комплимент твоему ожерелью, которое ты попыталась снять и отдать мне. Я вежливо отказалась, но на следующий день оно лежало в моей гримерке, перевязанное бантом. Я надела его в день Парада Пакта, но ты даже не узнала меня, и мне стало так неловко, что я больше его не носила. Оно у меня наверху.

Мэрион смотрит на меня, ее глаза наполняются слезами.

— Я знаю, что она у меня забрала.

Я сажусь рядом и кладу голову ей на плечо.

— Что?

— Королева Мор, моя сделка. Я отдала свое самое счастливое воспоминание в обмен на писательский талант. Фейт, встреча с тобой, должно быть, была моим самым счастливым воспоминанием.

Она говорила правду.

Я моргаю, отгоняя воспоминание, и возвращаюсь в гостиную внизу коттеджа «Каледония», где рядом со мной сидит Айви Бентон с искусанными губами, словно она только что целовалась.

Айви постоянно лжет; я уверена, что это дело рук Эммета. Именно поэтому мне пришлось съехать из комнаты, где мы были с ней, к Мэрион. Я ничуть не жалею об этом решении сейчас, хотя Мэрион сводит меня с ума, не ложась спать всю ночь и строча что-то в своих бесконечных блокнотах.

Я чувствую легкую вину за то, что Айви думает, будто я не люблю ее из-за ее чувств к Эммету. На самом деле я считаю, что они с Эмметом были бы отличной парой. Как жаль, что им невозможно быть вместе.

Похоже, только решительная, лишенная романтических иллюзий Айви Бентон оказалась достаточно сильна, чтобы преодолеть тысячефутовые стены Эммета, чье сердце обливалось кровью. Не думаю, что она сама осознает, насколько он ей предан. Он никогда не смотрел на меня так, как смотрит на нее, даже близко.

В этом и была часть нашей с Эмметом проблемы. Он никогда не был достаточно практичен для меня. Мэрион же — сплошная практичность. Под ее матрасом спрятано расписание кораблей, отправляющихся из Лондона в порты по всему миру. По ночам мы изучаем его и мечтаем о местах, куда могли бы отправиться вместе. Рядом с расписанием лежат полузаконченные рукописи, а также списки издателей и цены, которые они заплатят за слово, когда всё будет готово.

Покинуть Англию достаточно легко. Королева Мор гордится тем, что говорит своим подданным, будто мы — не ее пленницы. Но возвращение будет затруднительно. Как только мы уедем, порты будут закрыты для нас любыми законными способами навсегда.

Последний день перед объявлением королевой победительницы ощущается как затишье перед бурей, надвигающейся на горизонте. Никто из нас не знает, что сказать другим. Мы упаковываем сундуки, пока Эмми и Олив отпускают шуточки; мы все съезжаем из этого коттеджа, независимо от того, какими будут завтрашние результаты.

Вчера вечером, собравшись у камина в гостиной, мы всё подсчитали. Айви Бентон пока лидирует, с трудом удерживая средний балл 3,3. У Мэрион и Эмми ничья — по 3,6, а у нас с Олив — по 4. Королева никогда прямо не говорила, что наши баллы определят победительницу, так что игра может обернуться как угодно.

Если выиграет Мэрион или я — мы сбежим.

Я надеюсь, что победит Олив, ради нее самой и ради Брама. Она весь день ходит взад-вперед по коридорам, ворча, что баллы могут ничего не значить, что не имеет значения, что она проигрывает.

Мы ждем весь день, но ни один лакей не приходит за нами. Ни у кого нет аппетита, несмотря на то, что Олив приносит из кухни поднос за подносом с тарталетками, сконами и пудингами. Стоит нам подумать, что она закончила, как она появляется с новым.

Я только успела лечь в постель, как меня будит лакей:

— Пройдемте со мной, мисс.

Это грандиозный финал. Я слышу, как оркестр доходит до своего последнего крещендо. Почти пора выходить на поклон. Кто-кто, а я — опытная артистка.





Глава двадцать девятая


Уже глубоко за полночь, когда меня будит лакей. Он грубо трясет меня за плечо. На мгновение мне кажется, что я снова в лихорадочных майских снах, но я моргаю, глядя на внезапный свет его фонаря, и понимаю, что проснулась.

— Идемте со мной, мисс, — приказывает он. Он не дает мне времени одеться, поэтому я следую за ним босиком, в одной ночной сорочке, по деревянному полу.

В коридоре темно, лишь прыгающий свет его фонаря позволяет что-то разглядеть, но я отчетливо вижу, что кровать Олив пуста.

Я бросаю взгляд через коридор в комнату Фейт и Мэрион. Их кровати тоже пусты, одеяла разбросаны по полу, словно их сдернули в большой спешке.

— Куда вы меня ведете? — я изо всех сил стараюсь, чтобы голос не дрожал.

Он не отвечает.

Роса на лужайке холодит ступни. Ветер хлещет мне по лицу распущенными волосами, но у меня нет ленты, чтобы собрать их.

Кенсингтонский дворец спит, погруженный в темноту, но лакей ведет меня вверх по главной лестнице в тронный зал, где меня ждет королева Мор. Я вспоминаю Парад Пакта, как поднималась по этим же ступеням рядом с мамой. Тогда мне тоже было страшно. Но сейчас я стала гораздо храбрее.

— Леди Айви, — королева Мор встречает меня безмятежной улыбкой. — Я всегда с нетерпением жду нашего времени вместе. — Она, как всегда, безупречно одета в платье из черного как смоль кружева, ее шея усыпана жемчугом.

Я не хочу, чтобы она видела мой страх.

— Как и я, мадам.

— Жаль, что мы встречаемся при менее счастливых обстоятельствах. Я вызвала вас сюда, чтобы сообщить: вы проиграли.

— Простите… — заикаюсь я.

— Вы проиграли. Вас не выбрали невестой Брама. Все кончено.

— Но ведь я лидирую, — говорю я, словно спрашивая. Разве я не была первой? Разве система баллов не для этого была нужна?

— Мое решение окончательно.

— Мою семью лишат титулов и земель?

— В настоящее время у меня нет таких планов. Но я всегда оставляю за собой право передумать.

Это не совсем облегчение, но хоть что-то. Я делаю реверанс, слишком онемевшая, чтобы сделать что-то еще.

— Тогда благодарю вас за ваше время и гостеприимство, Ваше Величество. Пожалуйста, передайте от меня поздравления принцу Уэльскому с помолвкой.

Я выхожу из тронного зала, словно в лунатическом сне. Мне даже не приходит в голову спросить, кто победил. Вероятно, Олив. Кто знает. Это не имеет значения.

Я потерпела неудачу, и теперь я знаю, что должна сделать дальше.

Лакей провожает меня вниз, к главному входу во дворец. Там, с открытыми дверями, ожидает блестящая черная карета.

— Ваши вещи уже упакованы, — говорит он.

— Меня сейчас стошнит, — отвечаю я.

Лакей открывает рот и тут же закрывает его — похоже, королевский протокол не предоставил ему сценария, как отвечать на что-то подобное.

Я сжимаю живот.

— Прошу прощения.

Я бросаюсь к боковой стороне здания, будто собираюсь стошнить в кусты, но в последнюю секунду резко сворачиваю за угол и взлетаю на холм, ведущий к оранжерее.

Сзади слышны шаги, но я быстра, а в темноте трудно что-либо разобрать. Двери оранжереи закрываются за моей спиной, и меня окутывает теплый, влажный воздух, пропитанный ароматами фруктовых деревьев.

Я пробираюсь через туннели и вылетаю через потайную панель прямо в комнату Эммета, запыхавшаяся и вспотевшая. Внутри темно и тихо, лишь догорают угли в камине, да Эммет с Свином тихо дышат в унисон. Он садится, просыпаясь в тот же миг, как я вхожу.

— Айви? — спрашивает он сонно, запуская руку в растрепанные ото сна волосы.

— Я думала, ты уехал. Я слышала, что тебя здесь нет.

Горло сжимается от слез, которые я сглатываю. Я не думала, что он будет здесь. Я надеялась просто посидеть перед этим камином, где мы когда-то были вместе, и почувствовать его присутствие в последний раз, прежде чем всё отпустить. Может, увидеть Свина, если повезет. Мне просто нужно было мгновение, чтобы перевести дух, прежде чем сделать то, что необходимо.

Эммет никогда ничего не делал просто.

Он протирает заспанные глаза. Его торс обнажен, видна сломанная ключица.

— С тобой всё в порядке?

— Да, — говорю я, но не знаю, ложь это или нет.

— Ты выглядишь как привидение, — замечает он.

— Почему ты уехал? — От меня. Эту часть я опускаю. Почему ты уехал, бросив меня?

Он издает стон и приподнимается на кровати.

— Потому что я не думаю, что достаточно силен, чтобы оставаться здесь и смотреть, как ты побеждаешь.

— Почему ты вернулся?

— Потому что я не был достаточно силен, чтобы держаться подальше.

— Я думала, я тебе не нравлюсь, — выдыхаю я.

Он отодвигается ровно настолько, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

— Не нравишься? Айви Бентон, я одержим тобой. И это меня убьет.

Я сажусь на самый край кровати, слишком далеко, чтобы коснуться его, но достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от него жар.

— Ты принимаешь меня за кого-то с твердой волей, — говорит он.

— Эммет, прошу.

Меня не отпускает мазохистское желание хоть что-то почувствовать, пусть даже это будет боль. У меня перехватывает дыхание. Я хочу, чтобы он подался вперед, притянул меня ближе, сделал хоть что-нибудь, кроме этого взгляда, от которого, как он знает, я теряю контроль.

Он отдергивает руку, словно обжегся.

— Я не могу прикасаться к тебе.

Мое лицо вспыхивает от смущения.

— Потому что я теперь принадлежу Браму? Потому что мы друзья? Потому что я единственная дура, решившая, что та ночь в гостинице что-то значила?

Он едва заметно качает головой и подается вперед.

— Потому что если я начну прикасаться к тебе, не думаю, что смогу остановиться.

Его брови хмурятся, когда он наконец опускает взгляд на мою полупрозрачную белую ночную сорочку.

— Меня вытащили из постели посреди ночи, — объясняю я. — Я только что была у королевы. Я проиграла.

— Что?

— Мы должны… — Но прежде чем я успеваю закончить фразу, прежде чем успеваю сказать «найти Брама», он обхватывает пальцами мое запястье, притягивает к себе и в одно плавное движение прижимает свои губы к моим.

Я думаю о том, что было до этого, а не о том, что будет потом.

И я целую его в ответ.

Он проскальзывает языком между моими губами, и я приоткрываюсь, принимая всё, что он готов дать. Его пальцы сжимаются в кулаки в моих волосах на затылке, он тянет меня к себе, словно не может быть достаточно близко.

— У меня не хватает сил находиться с тобой под одной крышей, — признается Эммет, прижимаясь губами к моим. — Я болен от осознания того, что не могу тебя коснуться.

Я вздыхаю:

— Теперь я у тебя есть.

Он перекатывается, заключая меня в объятия, и дергает за ленты моей ночной сорочки.

Он берет обе мои руки в свои и прижимает их к своей груди, к самой грудине, где я чувствую, как колотится его сердце.

— Мы могли бы быть вместе, Айви.

— Это не входит в планы, — слабо отвечаю я. Было бы так просто сдаться. — Я никогда не смогу выйти замуж.

— Мне это неважно. Мы сбежим. Я скажу каждому, кто захочет слушать, что ты — моя. Я буду кричать об этом с крыш по всему миру.

На мгновение я представляю нас на палубе корабля, с солеными брызгами в волосах, где-то далеко от Англии.

— Ты же принц.

Он проводит рукой по линии моей челюсти:

— Я никогда не просил об этом. Но я прошу о тебе.

Я внимательно вглядываюсь в его лицо. Те самые глаза, как из лихорадочного сна. Не думаю, что я когда-нибудь смогу вытравить его из себя.

— Тебе не нужно просить. Я уже твоя.

Он целует меня в висок, в уголок рта, в ноющие ключицы, в ребра. Он задирает мою ночную сорочку, оголяя ноги. Целует косточку щиколотки, колено, выступ бедра. Все выше и выше, туда, где я ною от желания быть с ним.

— Айви, — шепчет он, касаясь губами моей кожи.

— Эммет.

Я запускаю пальцы в его темные волосы. Притягиваю его тело ближе к своему, нуждаясь в трении, чтобы чувствовать его.

Я никогда не испытывала такого желания. Теперь я понимаю, что такое настоящее отчаяние, что могло заставить кого-то торговать частями самого себя. Эммет мог бы попросить у меня сейчас чего угодно, и я бы отдала, не раздумывая.

Его руки, обжигающие, как белый огонь, скользят по моему голому позвоночнику, каждый позвонок под подушечками его пальцев. Он вонзает зубы в мягкое место между шеей и плечом — достаточно сильно, чтобы было больно, — а затем успокаивает ранку нежными движениями языка. Его рот скользит вверх, по линии шеи к завитку уха.

— Ты хочешь остановиться? — спрашивает он, касаясь моих распущенных волос.

— Нет. Я хочу тебя.

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Мы оба тяжело дышим, и между нами происходит что-то безмолвное.

— Я никогда не хотел ничего так сильно, как хочу тебя, — вздыхает он.

Я переворачиваюсь, оказываясь сверху. Мне нужно видеть его именно так: глаза, расширенные от желания, волосы в беспорядке по всей подушке. Я опускаюсь на него, погружаясь, пока мы не сливаемся воедино. Его глаза закрываются от блаженства, а я запрокидываю голову, позволяя себе привыкнуть к этому ощущению.

— Айви, — шепчет он. Я даже не уверена, понимает ли он, что говорит вслух.

Я двигаюсь навстречу ему, мучительно медленно, но это не утоляет ноющую боль, лишь загоняет нас обоих глубже в это безумие.

Эммет одним плавным движением срывает с меня ночную сорочку и берет мою грудь в ладони, полностью накрывая ее.

— Айви, Айви.

Остается лишь жгучая потребность и Эммет — повсюду. Я провожу руками по его груди, сквозь его волосы, принимая его и это пульсирующее, томящее чувство — снова и снова. Я приподнимаюсь на коленях, а затем опускаюсь, пока мы не находим общий ритм. Его руки жадны, они касаются каждого дюйма моего тела, и я выгибаюсь навстречу ему. Я никогда не была более обнаженной, но здесь, в стенах этого дворца, я чувствую себя в такой безопасности, как никогда прежде.

Он занимался этим раньше, даже если я — нет, и у меня проскальзывает смутная мысль, что это должно меня беспокоить. Но мы никогда не делали этого друг с другом, так что это всё равно совершенно новый опыт. В каждом вздохе, в каждом прикосновении — открытие.

Он выдыхает и осторожно переворачивает меня, оказываясь сверху. Он движется против меня, во мне, наши сердца бешено бьются в унисон. Наконец, он вздрагивает, и мы оба рассыпаемся на части, полностью и без остатка. Это чувство поглощает меня, пока я не оказываюсь в огне, сгорая вместе с ним.

Какое-то время мы можем лишь смотреть друг на друга, тяжело дыша и не в силах оторвать взгляд.

Я люблю его. Я скажу ему об этом позже, когда смогу перевести дыхание.

Он прижимает меня к своей влажной от пота груди и убирает волосы с моих глаз.

— Ты в порядке? Я не…

— Я совершенна.

Эммет улыбается, глядя на меня сверху вниз, ошеломляюще красивый.

— Ты именно такая.

Эммет держит меня в объятиях некоторое время, но у меня мало времени; лакеи будут искать меня, и я не могу позволить им найти меня здесь.

Я смотрю на Эммета и представляю жизнь, в которой могла бы принадлежать ему. Но это не та жизнь, в которой я оказалась.

Пора. Должно быть пора.

Я выскальзываю из тепла его постели. Мне хочется украсть один из его свитеров, но я не могу. Брам не должен знать, что я была здесь. Он никогда не должен узнать, что произошло этой ночью.

Эммет наблюдает, как я иду через комнату, чтобы поднять ночную сорочку, упавшую на пол.

— Айви?

— Я не могу остаться, — шепчу я в ответ. Я молюсь, чтобы он просто позволил мне уйти. Еще один взгляд — и я сломаюсь.

— Брам, — произносит он это слово, словно оно причиняет ему боль.

— Брам, — повторяю я. — Я должна пойти к нему, пока нас не обнаружили.

Вот оно. План «Б». Я должна надеяться, что он заботится обо мне достаточно сильно, чтобы сбежать вместе. Он обещал, что сделает для меня всё, что угодно.

Ужас и вина разливаются в желудке, и внезапно мне становится дурно. Брам заслуживает лучшего, чем это. Он добрый парень, он доверяет мне и всегда относился с уважением.

— Он будет хорошим мужем, — говорит Эммет безэмоционально.

— Я недостаточно хороша для него.

Я ожидаю, что Эммет начнет протестовать, но он отвечает:

— А кто достаточно хорош?

Я смеюсь, чтобы не заплакать.

— Но ты полюбишь Брама, я знаю, ты полюбишь, — говорит Эммет. — Он терпелив и добр, и ты будешь любить его, как и все остальные. И клянусь, я не буду держать на тебя зла, но скажу лишь однажды: я бы любил тебя. Я бы любил тебя так сильно.

— Я знаю. Я знаю.

Ему нужно услышать это дважды.

Я подхожу к нему и беру его теплую руку в свою. Если всё пойдет по плану, это будет последний раз, когда я прикасаюсь к нему.

Эммет смотрит на меня снизу вверх.

— Я буду в аду, когда увижу тебя у него под руку, когда буду представлять тебя в его постели, но я буду смотреть, и я буду гореть всю оставшуюся жизнь, если это единственный способ хоть как-то владеть тобой, — говорит он.

— Ты тоже кого-нибудь найдешь. — Я уже ненавижу эту безликую девушку, которую представляю рядом с ним в белом платье. Надеюсь, она будет красивой, умной и совершенно не похожей на меня.

Он качает головой:

— Думаю, для меня это всегда должна была быть ты.

— Не говори так, — шепчу я. — Ты бы никогда меня не заметил. Я была бы лишь очередной «стенной фиалкой» на балу.

Он слегка морщит нос, отрицательно качая головой:

— Я бы тебя заметил.

У меня перехватывает дыхание. Я не могу плакать. Еще не время.

— Ты хочешь, чтобы я убедил тебя не уходить? — спрашивает Эммет. — Потому что я могу. Я встану на колени.

— Нет, — отвечаю я. — Потому что это ничего не изменит.

И я знаю, что в глубине души он этого на самом деле не хочет.

Эммет целует меня мягко, в последний раз.

— Он совсем рядом, по коридору. Третья дверь направо. Удачи.

Он провожает меня до двери.

— Я должна идти, — шепчу я, но он всё еще держит мою руку.

— Я знаю, я знаю.

Его пальцы выскальзывают из моих, и всё кончено.





Глава тридцатая


Брам спит, тихо дыша, укутавшись в перину. Я впервые в его комнате и трачу минуту, чтобы оглядеться. В отличие от разбросанных книг и заваленного бумагами стола Эммета, здесь всё расставлено с педантичной аккуратностью: книги, ряд кристаллов у окна, кольца, разложенные на туалетном столике.

Я заглядываю под полог кровати и кладу руку ему на плечо.

— Брам, — мягко трясу я его. — Брам.

Он просыпается с тихим вдохом и несколько раз моргает.

— Айви? Что ты здесь делаешь?

Мне не нужно притворяться, чтобы вызвать слезы; они свободно текут по щекам, как только я позволяю плотине прорваться.

— Я только что говорила с королевой, — плачу я. — Она сказала, что я проиграла.

Брам сердито садится.

— Это не ее выбор.

— Они пытались вывести меня из дворца, но я сбежала, — задыхаясь, говорю я. — Я должна была тебя увидеть.

Я позволю ему додумать остальное. Брам захочет стать здесь спасителем. Я не могу подать ему это слишком легко.

— Но я хочу тебя, — говорит он с жаром. — Я собирался выбрать тебя.

У меня сердце разрывается, когда он это говорит.

— Что нам делать?

Брам выбирается из постели и начинает мерить комнату шагами.

— Я не позволю ей так поступить. Это моя жизнь.

— Это несправедливо, — говорю я.

Он пересекает комнату и берет мое лицо в свои ладони.

— Я не дам ей выбирать за меня. Я уже выбрал сам. Я выбрал тебя.

Мое разбитое сердце делает слабый толчок.

— Вчера ты сказал, что сделаешь для меня всё что угодно.

Я вижу тот момент, когда к нему приходит идея. Его серые глаза вспыхивают.

— Мы можем сбежать, пожениться в другом месте. Тогда она будет вынуждена принять тебя.

Я делаю вид, что колеблюсь.

— Мне страшно.

— Я не позволю ничему с тобой случиться.

Он заключает меня в объятия и страстно целует. Я чувствую призрак Эммета на своем теле, но становлюсь мягкой и податливой в его руках. Это худшее, что я когда-либо совершала.

Он первым отстраняется.

— Иди сейчас, до рассвета, и собери вещи. Я приду за тобой на рассвете.

— Я люблю тебя, — говорю я. Это не совсем ложь. Я хочу любить его, правда хочу.

— Я тоже тебя люблю.

Он не умеет лгать. Второй раз за эту ночь мое сердце разбивается вдребезги.

В оцепенении я иду к Белгрейв-сквер в одной ночной сорочке по спящим улицам Лондона. Всю дорогу я параноидально оглядываюсь, проверяя, не преследуют ли меня.

Я вспоминаю ту ночь, много месяцев назад, когда я вышла на поиски Лидии.

Черный ход нашего семейного дома, как всегда, не заперт. Прошли месяцы с тех пор, как я в последний раз переступала порог этого дома, и хотя здесь ничего не изменилось, я чувствую себя совсем не той девушкой, что стояла здесь в прошлый раз.

Я взлетаю по лестнице в свою комнату и бросаю на кровать саквояж, чтобы наполнить его одеждой для нашего пути.

Я переодеваюсь в свое самое простое дорожное платье, заплетаю волосы, а затем распахиваю дверцы шкафа и бросаю несколько повседневных платьев в саквояж. На дне шкафа лежат мои верные ботинки, до сих пор в засохшей грязи с того самого дня, когда я стала Майской королевой. Мама заставила меня оставить их, когда я переезжала в Кенсингтонский дворец.

Я ставлю их у двери, готовая бежать, когда придет время.

Встав на цыпочки, я тянусь к самой верхней полке за своей летней соломенной шляпкой. Ленты за что-то зацепились, я дергаю раз, другой — и вдруг теряю равновесие, падая назад. В то же мгновение десятки листов бумаги дождем сыплются на меня, кружась, как белые снежинки, и бесшумно оседая на пол.

Я подбираю тот, что оказался ближе всего, и вижу, как на меня смотрит лицо Брама.

Он нарисован восковыми мелками, но сходство неоспоримо. Квадратная челюсть, выгоревшие на солнце волосы, смеющиеся серые глаза.

Я поднимаю еще один — угольный набросок Брама, сидящего под деревом.

Еще один: карандашный рисунок Брама верхом на скачущей лошади.

Еще один: детальное, мучительно точное исследование его рук.

Его профиль.

Его глаза.

Его губы.

Здесь не меньше сотни его портретов.

Дверь распахивается, и на пороге появляется Лидия. Ее белая ночная сорочка кажется темно-синей в тусклом лунном свете.

Я замираю, стоя на коленях посреди россыпи рисунков.

Ее глаза привыкают к полумраку, и она замечает бумажный хаос вокруг меня.

— О нет. — Она торопливо опускается на пол и прижимает листы к груди.

— Бесполезно. Я их уже видела, — мой голос звучит как будто издалека. Я почти не слышу ничего из-за стука сердца, отдающегося в ушах.

— Это не то, что ты думаешь, — тихо говорит она.

— У меня нет абсолютно никаких мыслей, что об этом думать.

Она садится посреди рисунков. Ее уставшие руки перебирают их, словно она ребенок, делающий «снежного ангела».

— Эти сны мучают меня с самого возвращения.

— Сны?

Она осторожно поднимает один из рисунков — крупный план лица Брама — и проводит указательным пальцем вдоль линии его заостренного уха. Бумага слегка шуршит под нажимом.

— Его лицо — единственное, что я помню.

— Ты сказала, что это сны. Это не то же самое, что воспоминания. — Может быть, она и правда сошла с ума — и та хрупкая нить, что удерживала ее в рассудке, наконец оборвалась.

Она опускает глаза, слишком смущенная, чтобы смотреть на меня.

— Я знаю.

Я вглядываюсь в лицо сестры в лунном свете — оно так похоже на мое.

— Уверена, это просто сны, — говорю я. Лицо Брама печатают в газетах, оно на статуях и вывесках трактиров по всему городу.

— Почему ты дома? — спрашивает она, словно странность моего появления дошла до нее только сейчас.

— Я сбегаю с Брамом. Мы решили тайно пожениться.

— О, — слабо отзывается она. — Ты счастлива?

— Буду счастлива, — отвечаю я, пытаясь верить в свои слова.

Она переводит взгляд на мой открытый саквояж и начинает помогать мне собираться, бросая внутрь сорочки, мой поношенный старый плащ, жемчуг, который я носила в день Парада Пакта.

— Ты в безопасности? — спрашивает она с тревогой.

— Вероятно, нет, — честно отвечаю я. — Но это мой единственный выход.

Она притягивает меня в крепком объятии.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Ты ведь знаешь это, правда?

— Это единственное, в чем я уверена.

Первый рассветный свет начал просачиваться сквозь окна, окрашивая мою комнату в бледный жемчужно-серый оттенок.

Громкий стук в парадную дверь заставляет нас обеих вздрогнуть. Я хватаю саквояж с кровати и защелкиваю его так быстро, как могу. Затем натягиваю ботинки.

— Скажи маме и папе, что я скоро дам о себе знать. Не волнуйся, всё будет хорошо.

Я мчусь вниз по лестнице и распахиваю двери, ожидая увидеть Брама, но вместо него нахожу лакея в знакомой синей ливрее Кенсингтонского дворца.

— Ее Величество просит об аудиенции.

Моя кровь стынет в жилах. Нас раскрыли. Она убьет меня за это так же, как убила Грир.

— Нет! — я пытаюсь захлопнуть дверь, но лакей блокирует ее носком своего начищенного сапога.

— Айви? — кричит Лидия с вершины лестницы, но она не успевает.

— Лидия! — кричу я. — Скажи Эммету…

Руки лакея смыкаются вокруг меня, как тиски; он подхватывает меня и несет к карете.

Лидия выбегает следом за нами, но остается позади, задыхаясь в дорожной пыли, когда карета срывается с места.

— Пожалуйста, — умоляю я лакея всю дорогу до дворца. — Я сделаю что угодно.

Он даже не смотрит на меня.

Двое из них волоком тащат меня из кареты во дворец. Я сопротивляюсь на каждом шагу. Лакеи хранят молчание, оставаясь невозмутимыми, даже когда я впиваюсь ногтями в плоть их предплечий. Я провожу рукой по щеке того, что слева, оставляя длинную кровавую царапину. Затем бью его под колено, и он падает на землю. Если она собралась меня убить, я не сдамся без боя.

Но на смену им приходят другие — конца им нет. В конце концов их становится четверо, по одному на каждую руку и ногу; они несут меня вверх по главной лестнице, пока я бьюсь в их руках.

— Брам! — кричу я. — Эммет!

Но мои призывы отражаются от стеклянного потолка. Никто не придет мне на помощь.

Лакеи бросают меня в тронном зале и захлопывают двери. Я тяжело падаю на колени, глядя вверх сквозь спутанные волосы и слезы отчаяния.

Золотой утренний свет льется сквозь высокие окна, заставляя сиять бриллианты в тиаре королевы.

Юбки королевы Мор веером рассыпаны вокруг, она сидит на краю своего трона, подавшись вперед, словно нетерпеливо дожидалась меня.

Она улыбается. Ее острые клыки полностью обнажены. У нее есть ямочки на щеках, совсем как у сына. Это первый раз, когда она улыбается так широко, что я могу их увидеть.

— Леди Айви Бентон! — восклицает она жизнерадостно. — Поздравляю!





Глава тридцать первая


Я поднимаюсь с пола, мои колени ободраны о ковер до крови.

— Прошу прощения?

Она сходит с трона и пересекает застланный ковром пол, чтобы заключить меня в неловкие объятия. Кажется, будто она никогда никого не обнимала прежде. Это слишком крепко. Слишком остро. От нее пахнет лилиями, завядшими много дней назад.

Она отстраняется, держа обе руки на моих плечах, и вздыхает:

— Не говори Браму, но я всегда хотела дочь.

— Простите, Ваше Величество, я в замешательстве.

— Брам будет в восторге. Ты всегда была его фавориткой.

Мое сердцебиение учащается, и пол уходит из-под ног.

— Но я же проиграла.

Она качает головой:

— Это была моя маленькая порция удовольствия напоследок. Ты справилась блестяще. Тебе стоило видеть остальных. Олив умоляла. Эмми просто стояла. Фейт пыталась плакать, но едва выдавила из себя слезинку. Мэрион смеялась, что я нахожу крайне тревожным. Какая странная девушка из нее вышла. — Она делает паузу. — Но ты… Ты была воплощением достоинства. Именно такой и должна быть принцесса.

Я стою неподвижно, словно парю где-то вне собственного тела. Она говорит так быстро, что я едва успеваю улавливать суть.

— Брам сделает предложение сегодня вечером на балу у Кендаллов. Вы двое станете главной темой для разговоров в городе. Свадьбу, разумеется, сыграем здесь, в день солнцестояния. У тебя ведь есть сестра, верно? Мы можем договориться, чтобы она стала фрейлиной, если хочешь, но остальных выберу я.

— Я… я победила? — Я все еще не могу осознать то, что она говорит.

— Прошу тебя, не отставай.

Я вспоминаю самый первый вечер сезона, когда Эммет затащил меня в ту комнату на балу и сказал: «Если ты позволишь мне помочь тебе, Айви Бентон, ты сможешь стать королевой».

— Остался лишь один вопрос, требующий урегулирования, — говорит она. — Вопрос твоей сделки.

— Я не заключала сделки, мадам.

Она цокает языком:

— В этом-то вся и проблема. Я живу долго и стараюсь учиться на своих ошибках. Я вышла замуж за своего последнего мужа, прежде чем он заключил сделку. Он использовал ее в интересах ребенка другой женщины и каждый день до конца нашего брака ненавидел меня за это. Я не могу позволить, чтобы такое случилось с Брамом. Ты должна заключить сделку, и тогда мы сможем двигаться дальше. — Она внимательно осматривает меня и склоняет голову набок. — Я могла бы укротить твои волосы? Сделать тебя мастером игры в крокет? Мы можем выбрать что-то мелкое, чтобы просто покончить с этим.

— О… — запинаюсь я.

На ее лице проносится грозовая туча, и она вмиг одаривает меня таким ядовитым взглядом, словно свет в комнате меркнет.

— Если только ты не хочешь чего-то еще? — Ее тон становится приторно-сладким, как гнилые фрукты.

— Не понимаю, о чем вы.

— Я спрошу тебя об этом лишь однажды, леди Айви, а затем мы закроем эту тему навсегда.

— Хорошо, — мой голос дрожит.

— Ты предпочла бы принца Эммета Де Вера?

Я замираю, кровь леденеет в моих жилах.

— Простите?

— Я не невежественна относительно того, что происходит в стенах моего дворца. Я заметила… привязанность между вами двумя. Ты предпочла бы его? Брам заслуживает жены, которая будет предана ему всецело. У моего сына большое сердце. Не годится, чтобы его разбивали те, кого он любит больше всего.

Раздается стук в боковую дверь рядом с троном. Королева Мор и я обе замираем. Принц-консорт Эдгар опирается на дверной косяк. На его носу проволочные очки, в руке книга.

— Просто хотел сообщить, что завтрак подан, дорогая. Я не хотел мешать.

Случайность ли, что он вернулся?

— Я скоро буду, — отвечает она, и я смотрю, как отец Эммета уходит обратно за дверь, и мгновенно понимаю, что должна сделать.

— Нет, — говорю я решительно. Я отделяю свой разум от тела. Я парю где-то там, под расписным потолком, чтобы не чувствовать, как трещины в моем сердце становятся настолько глубокими, словно мои ребра ломаются. — Мы с Эмметом просто друзья. Он лишь помогал мне лучше узнать Брама.

Королева оглядывает меня с ног до головы. Не уверена, что она мне верит.

— Что касается сделки, — продолжаю я, — мне нужно время подумать. Можно мне час?

— Полагаю, чай готов, и это даст мне время его выпить. — Она кивает. — Увидимся через час, леди Айви.

Я когда-то читала в книге, что если акулы перестают двигаться, они умирают. Сейчас я чувствую себя именно так: если я перестану идти и задумаюсь о том, что только что совершила, мое сердце перестанет биться.

Я спускаюсь по лестнице, выхожу за дверь и сажусь в ту же карету, что привезла меня сюда.

— Сэвил-Роу, — командую я кучеру.

Лакей помогает мне выйти из кареты — его лицо всё еще в крови от моей царапины, но он не выказывает никаких эмоций. Я приказываю кучеру ждать.

— Я скоро.

Острые ножницы портного скользят по ряду серого твида. В магазине пахнет маслом для швейных машин и теплой шерстью. Он замирает, когда я вхожу.

— Леди Айви, приятно видеть. Ваш заказ готов. Желаете осмотреть его или мне упаковать?

— Упакуйте, пожалуйста. Спасибо.

Я благодарна себе за дальновидность — я заказала это пальто несколько недель назад, в один из ленивых дней между уроками виконтессы Болингброк. Тогда я представляла, как вручу его Эммету в шутку, чтобы ознаменовать окончание сезона.

Сверток в руках, я запрыгиваю обратно в карету и мчусь к дворцу. Час — это не так уж много, а мне нужно так много сказать.

Коттедж «Каледония» кажется домом с привидениями теперь, когда нас шестерых здесь нет. Я вхожу в гостиную и вижу нас, словно призраков, сидящих у камина.

Но сейчас я одна, и я должна быть сильной.

На маленьком письменном столе у окна лежат перьевая ручка и пергамент. Я сажусь на жесткий деревянный стул, окунаю металлическое перо в черные чернила и веду им по странице.

Я не могу сделать ничего лучше. Я лишь надеюсь, что смогу дать ему понять.

Слезы текут по моему лицу, шее, капают на воротник платья, пока я пишу, но я не останавливаюсь, чтобы их вытереть. У меня нет времени.

Когда я заканчиваю, я складываю письмо и просовываю его под ленту коробки из ателье.

Остаются считанные минуты. Я мчусь обратно через главную часть дворца, всовываю коробку лакею и прошу доставить ее Эммету. Я бегу, неуклюже переставляя тяжелые ноги. Но это будет бескровное прощание.

У нашей истории никогда не могло быть другого финала. Теперь я это вижу.

Вот максимально подробный перевод с сохранением всех оттенков состояния героини:

«Я ворвалась обратно в тронный зал, сгорбившись, упершись руками в колени и тяжело, со свистом хватая ртом воздух.

— Ну? — спросила королева. — Что ты решила?

Я смахнула со лба прилипшую от пота прядь волос и сделала самый глубокий вдох, на который только была способна.

— Я хочу, чтобы вы заставили меня забыть принца Эммета.





Принц Эммет Де Вер


В дверь стучат, но я даже не пытаюсь выбраться из постели. Золотые часы на каминной полке показывают, что уже девятый час, но я не двигался с тех пор, как Айви ушла на рассвете.

У меня в голове бесконечно крутится одна и та же сцена: ее бледная кожа в темноте, то, как она выглядела, раскинувшись подо мной, вся разомлевшая и потерявшая самообладание. Она позволила мне касаться ее так, как я жаждал с той самой ночи в гостинице. Да и раньше, если быть до конца честным с самим собой.

Мне приходилось сжимать кулаки, чтобы не поглотить ее целиком, пока она тихонько стонала во сне и обвивала меня руками и ногами. Я думал, это пытка, но теперь понимаю, что ничего не знал о настоящей боли и о том, насколько хуже мне станет сейчас.

Будь я человеком получше, порядочным, как Брам, я бы испытывал чувство вины или стыда за то, что мы сделали прошлой ночью. Но я не хороший, и мне не стыдно.

Я бы отдал всё, чтобы проживать ту ночь вечно — ничего больше, только Айви, зацикленная в бесконечности. Несколько лет назад жил один человек, который заключил сделку ради чего-то подобного. В итоге он сошел с ума и бросился в Темзу.

Брам входит без спроса, как всегда. При виде него в желудке словно сжимается кулак от страха. Они с Айви уже должны быть в пути.

Он приветствует меня:

— Вижу, ты продуктивен, как всегда.

— Разве ты не должен завтра обручиться? — спрашиваю я так непринужденно, как только могу. Голос охрип. Рядом со мной лежит забытая ленточка от ночной сорочки Айви. Я поспешно засовываю ее под одеяло, прежде чем он успеет заметить.

Брам распахивает мои шторы, заливая комнату ярким светом. Я жмурюсь и стону.

— Об этом я и пришел поговорить. Утро выдалось насыщенным. — Он плюхается на мой письменный стол и закидывает сапоги прямо на бумаги.

— Ненавижу, когда ты так делаешь, — говорю я.

— Ко мне на рассвете заглянула Айви Бентон.

— О? — я изображаю удивление, хотя меня тошнит. В памяти всплывает ее лицо, то, как она выглядела, будучи сверху, ее фарфоровая кожа в темноте.

Я люблю ее. Мне стоило сказать ей об этом.

Брам слегка улыбается:

— Она сказала, что матушка сообщила ей о проигрыше. Классика, матушка не может жить без этих своих игр с властью.

— И что ты ответил? — я отчаянно жажду подробностей. Где Айви? В безопасности ли она?

— Я предложил ей сбежать вместе. На ком еще мне было жениться? На Олив, которая была настолько одержима идеей быть со мной, что едва не падала в обморок каждый раз, когда я с ней заговаривал? На Мэрион Торн, которая буквально заснула в единственный раз, когда я попытался поддержать полноценный разговор? Эмми была неплохой кандидаткой, но в Айви есть что-то особенное, даже если ты со мной не согласен.

— Но ты здесь, и вы никуда не сбежали.

— К этому я и веду. Я паковал вещи, собираясь уезжать, когда в мою комнату зашла матушка — что на нее совсем не похоже — и сказала: «Это будет леди Айви Бентон, тебя это устраивает?» Я, конечно, сказал «да».

Меня пронзает страх:

— Как ты думаешь, она знала, что вы собирались сбежать?

Брам пожимает плечами, ничуть не обеспокоенный.

— Если и знала, то не подала вида. Думаю, она просто хотела сыграть в последнюю игру, ты же знаешь, как это с ней бывает.

— Еще как знаю. — Проклятые фэйри и их любовь к играм. С Брамом это бесконечные партии в бильярд. Порой он доводит себя почти до исступления, и мы играем до рассвета. Укусы королевы же куда более кровавы.

Я должен быть счастлив. Я получаю всё, чего хотел. Если я прав, то через несколько коротких недель ее правление закончится, и мой добрый, рассудительный брат станет королем.

Брам встает.

— В любом случае, подумал, тебе будет приятно узнать, что твой любимый брат помолвлен. Дам тебе поспать. Выглядишь абсолютно ужасно. Похмелье?

— Да. — Именно так я себя и чувствую. Я раздавлен.

Брам доходит до двери, наклоняется и бросает на мою кровать большую белую коробку.

— Это лежало у твоей двери.

— Спасибо, — отвечаю я, и дверь закрывается за ним.

Я открываю крышку и нахожу черное шерстяное пальто, аккуратно сложенное и завернутое в папиросную бумагу. Сверху, под лентой, лежит письмо с одним единственным сгибом, на котором написано мое имя.

Я разворачиваю его и начинаю читать:



Эммет,

Я люблю тебя. Нет, не так я должна начать. Прости меня. Прости, пожалуйста. Я могу лишь надеяться, что однажды ты поймешь. А если нет, то надеюсь, что ты возненавидишь меня. Так будет проще. Пожалуйста, возненавидь меня.

Сегодня утром мне сказали, что я должна выйти замуж за Брама.

Похоже, что слова о моем поражении были лишь очередной уловкой Мор. Завтра он сделает предложение, и я скажу «да».

Пожалуйста, поверь: мне хотелось выбежать из тронного зала с криком. Мне хотелось сбежать с тобой. Я хотела этого сильнее всего на свете.

Но это важнее, чем мы двое. Если мы сбежим, мы можем разрушить наш единственный шанс свергнуть королеву Мор. Я делаю это ради Грир. Ради своей сестры. Ради Эдуарта. Но прежде всего — ради тебя и твоего отца.

Брам заслуживает жены, которая будет любить его, но я знаю, что никогда не смогу полюбить его, если он будет соперничать с тобой. И теперь я знаю, какую сделку заключу. Как только я допишу это письмо, я попрошу королеву Мор стереть из моей памяти любые воспоминания о тебе. Это единственный шанс для всех нас обрести покой. Я знаю, ты найдешь счастье с кем-то, кто не я. Я молюсь о том, чтобы у меня получилось стать той женой, которую Брам заслуживает.

Где-то там, вне времени и пространства, есть версия меня и версия тебя — с одинаковыми кольцами, в обнимку перед камином. Я должна верить, что это правда.

В другой жизни это были бы мы, но не в этой.

Я не могу быть с тобой так, как ты того заслуживаешь.

Знай, как отчаянно я тебя люблю.

Знай, как мне жаль.

И знай, что я делаю всё, что в моих силах.

Айви

P.S. Я задолжала тебе пальто.





Я перечитываю письмо еще два раза, пытаясь осознать происходящее. Только когда я откладываю лист в сторону, я замечаю, что края порваны — настолько сильно я сжимал его в руках.

В моей голове стоит лишь оглушительный гул. Раскаленный добела страх, подобно лесному пожару, охватил всё мое существо, оставив лишь животный инстинкт — бежать.

Я чуть не срываю дверь с петель, вылетая из своей комнаты и проносясь по мраморной лестнице. Я должен остановить ее, если только получится объяснить…

На площадке второго этажа я замираю. Куда рвануть: к тронному залу или к коттеджу?

Из главного холла доносятся голоса и стук копыт — подъехала карета.

Я вцепляюсь в перила, преодолевая лестницу через две ступеньки.

Айви и королева Мор стоят посреди высокого вестибюля. У Айви две светлые косы. На ней простое серое платье, а ее бледную кожу покрывают пятна света, пробивающиеся сквозь листья дерева, растущего прямо сквозь лестницу.

Я стою, тяжело дыша, и они обе оборачиваются ко мне.

В мягких карих глазах Айви — отрешенность. Она прикусывает пухлую нижнюю губу и склоняет голову набок. Она настолько прекрасна, что у меня перехватывает дыхание.

Она торопливо делает реверанс:

— Ваше Высочество, приятно наконец познакомиться.

Что-то странное в ее зубах. Я присматриваюсь и понимаю: между ними запеклась кровь. Она смущенно поджимает губы, словно осознала это в тот же миг, что и я.

Она не может встретиться со мной взглядом, поправляя выбившийся золотистый локон.

— Брам много о вас рассказывал. Я очень надеялась, что мы сможем стать друзьями.

Такое чувство, будто в меня выстрелили. Я смотрю на свою грудь, удивленный тем, что ребра целы. Мушкетные пули не просто пронзают — они разносят всё внутри в кровавое месиво. Вот именно так я себя сейчас чувствую.

— Друзьями?

Взгляд Мор вонзается в меня, она едва заметно качает головой. Если бы я не знал ее так хорошо, я бы решил, что она мне сочувствует.

— Айви… — шепчу я. Не могу сдержаться. Каждая частичка меня молит дотянуться до моей девочки, заключить ее в объятия, целовать, пока она не вспомнит. Мои внутренности размазаны по фрескам на стене позади меня, и единственный человек, который знает, что я истекаю кровью — это Мор.

Айви переводит взгляд в пол.

— Прошу меня извинить… — Она снова делает реверанс, и лакей берет ее за руку, помогая спуститься по ступеням и сесть в карету. А я остаюсь стоять в холле, застывший, словно статуя.

Мор поворачивается ко мне:

— Так будет лучше, — говорит она.

— Что ты взяла взамен? — спрашиваю я, думая о ее окровавленных зубах.

Она тихо усмехается:

— Всего лишь коренной зуб. Сама сделка показалась мне достаточным наказанием. Но ты найдешь себе другую девушку на неделю, и Брам будет счастлив. Насколько я могу судить, это беспроигрышная ситуация.

— Тебе легко говорить. Ты всегда выигрываешь.

Она уходит вглубь дворца, и я следую за ней по лестнице к нашим покоям. Наверху она останавливается и проницательно оглядывает меня своими жуткими глазами.

— Я дала ей возможность выбрать тебя вместо него.

Фэйри не могут лгать. Раньше я любил это в них, но теперь ненавижу осознавать, что она говорит правду.

Безрассудная, самоотверженная Айви. Это заставляет меня любить ее лишь еще сильнее.





Следующие двадцать четыре часа я не смыкаю глаз.

Я провожу каждую минуту своего бодрствования в библиотеке, снимая книгу за книгой с полок в надежде найти хоть какую-то новую зацепку, любое послание от отца.

Это мучительно — осознавать, что он под одной крышей со мной, а мы не можем поговорить; словно загноившаяся рана. Что мы будем делать, когда сделки будут расторгнуты? Могу лишь надеяться, что мой отец знает ответ, потому что я — нет.

Я никогда еще не был столь безрассуден. Обычно я действую дотошно, не оставляя следов, чтобы королева не догадалась о наших планах, но теперь мне всё равно. Полки почти пусты, и я стою в море полуоткрытых книг, разбросанных по всей библиотеке.

Наконец, в томике средневековой поэзии я обнаруживаю серию едва заметных карандашных линий под буквами. СКОРО.

Я всегда познавал любовь только через коды и недосказанности. Айви же всегда говорит именно то, что думает. Хотел бы я быть больше похожим на нее, вместо того чтобы постоянно грызть путы, которыми сам себя связал.

СКОРО.

Это должно произойти скоро, иначе я потеряю ее навсегда, а я не настолько силен, чтобы вынести это.

Я думаю об отце, который где-то здесь, во дворце, но он кажется мне дальше, чем когда-либо. Не могу отделаться от ощущения, что подвожу его, нашу миссию, всю Англию. Айви должна была стать лишь средством достижения цели, а не слабостью, которую я не мог себе позволить. Но теперь я знаю: суть любви в том, что ты не осознаешь, что уже влюблен, пока не становится слишком поздно.

На следующий день Брам врывается в мою комнату, когда я готовлюсь к балу у Кендаллов. Я знаю, что мне не следует идти. Мне стоило бы, как обычно, выдумать предлог и отправиться в какой-нибудь паршивый паб в Ист-Энде, чтобы пить до тех пор, пока не забуду собственное имя. Я отпускаю камердинера, как только входит брат.

Брам опускается в кресло напротив меня, его лицо напряжено от отеческой тревоги.

— Ты не расскажешь, почему просил своего камердинера собрать твои банковские выписки?

— Мне стоило бы уволить его за сплетни.

— Это не сплетни, а вполне обоснованное беспокойство.

— Ты же всегда призывал меня быть ответственнее.

Брам вздыхает:

— Пожалуйста, не говори, что планируешь проиграть всё в азартные игры.

— Чтобы заработать деньги, нужно тратить деньги, — отвечаю я с улыбкой, которая, как я знаю, выведет его из себя.

— Ты совсем не такой забавный, как думаешь.

— Но я же смеюсь.

Брам передает мне стопку бумаг из банка. Беглый взгляд на выписки подтверждает мои подозрения. Мое жалование от Короны практически равно нулю, но у меня достаточно наследства по линии матери, чтобы увезти Айви куда угодно в мире и построить для нее жизнь, которую она заслуживает, а остальное оставить ее семье.

Я запрашивал выписки неделю назад, но опоздал. Теперь думаю, что уеду куда-нибудь один, туда, где мне не придется каждый день видеть Айви рядом с Брамом.

— Пожалуйста, не говори, что задумал какую-то глупость, — ворчит Брам.

— Я за всю свою жизнь не сделал ни одной глупости. — Я ухмыляюсь, хотя мне больно.

Брам достает из кармана пиджака маленькую зеленую кожаную коробочку и открывает ее. Внутри — бриллиант огранки «роза» на узком золотом ободке.

У меня скрутило живот от боли.

— Разве не прекрасно?

— Она будет в восторге, — искренне отвечаю я.

Брам убирает коробочку с кольцом в карман.

— Ты в последнее время в ужасном настроении. Снова Фейт Фэрчайлд? Она вся твоя, если хочешь. Я не понимаю, что в ней такого. Она чертовски стервозна. Тот единственный раз, когда я попытался ее поцеловать, она меня укусила, но я знаю, что у нас разные вкусы.

Я смотрю на него в зеркало и заставляю себя улыбнуться. На моем лице, с темными кругами под глазами и отросшими волосами, это выглядит неестественно.

— Ты ведь придешь сегодня, правда? — спрашивает он.

Если бы у меня был хоть грамм инстинкта самосохранения, я бы не пошел, но я не могу заставить себя остаться дома. Отец часто говорил мне, что я мастер причинять себе боль. «Никто не мучает тебя так, как ты сам себя, мой милый мальчик», — бормотал он, перевязывая мне разбитые колени. Тогда я не понимал, что он имеет в виду, но теперь понимаю. Нет такой раны, которую я бы не расковырял, просто чтобы убедиться, что она всё еще кровоточит.

— Конечно приду. Я бы ни за что не пропустил вечеринку в честь помолвки моего любимого брата.





Поместье Кендаллов залито светом свечей и утопает в свежих розах. Мы прибыли достаточно поздно, так что мне легко проскользнуть сквозь толпу и найти уголок, где можно раствориться.

Музыка обрывается, и толпа расступается, когда Брам уверенным шагом направляется в центр зала, ведя за собой Айви.

На ней нежно-розовое платье, в волосах переплетен жемчуг. Свет огней отражается в ней, и она кажется кем-то, кто сошел прямо с небес. Но там, на самой границе платья, где шея переходит в плечо, виднеется пятнистый желтоватый след — это заживающий синяк. Тот самый, что оставил я в ту ночь.

Я больше никогда к ней не прикоснусь. Это осознание обрушивается на меня, как удар.

Брам опускается на одно колено. Он смотрит на нее с такой любовью, что это сияние заполняет всю комнату. Айви краснеет, улыбается, прижимает руки к груди. Они счастливы. Этого должно быть достаточно, но я никогда не был бескорыстным человеком. Это должен быть я. Это всё, что может выдать мой зацикленный мозг. Это должен быть я. Это должен быть я. Это должен быть я.

Я не могу этого вынести. В конце концов, у меня не хватает сил смотреть.

Я проталкиваюсь сквозь толпу, когда начинаются аплодисменты и с потолка дождем сыплются лепестки белых роз. Все слишком увлечены, чтобы заметить, как я выхожу через боковую дверь в ночь. Я подставляю лицо небу и пытаюсь перевести дыхание. Идет дождь. В этой чертовой стране всегда идет дождь.

Меня выворачивает чистым шампанским прямо на кусты роз Кендаллов. Оно обжигает горло, как дьявольское пламя, от него слезятся глаза — или, может, я уже и так плакал. Не могу сказать наверняка.

Позади раздаются шаги, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто стал свидетелем моего позора.

Это Фейт Фэрчайлд, и на ее лице читается тревога. Я видел Фейт в дюжине разных ситуаций, посреди ночи и спящей до полудня. Я видел ее такой злой, что она швыряла в мою голову стаканы. Я думал, что видел ее в любом состоянии, но никогда не видел такой.

— Эммет, — ее голос полон жалости. — Всё к этому и шло.

Но в моей голове Айви уже была моей.

— Ты вся промокла, — отвечаю я. Дождь стекает по ее лицу. Ее прическа уже испорчена.

— Мне нет до этого дела, — мягко говорит она. — Мне есть дело до тебя.

Она приближается ко мне, словно к дикому зверю, который может ее укусить, а затем кладет руку в перчатке мне на плечо.

— Ты любишь ее, правда?

— Теперь это уже не имеет значения, — говорю я.

— Конечно, имеет.

Я оседаю на ее плечо, не в силах сдержать рыдания, сотрясающие мое тело. Я не плакал так с тех пор, как отец отрекся от меня. Я ненавижу это. Уж лучше бы меня снова рвало.

Она не гладит меня по спине и не шепчет успокаивающие слова. Вместо этого она сжимает меня в мертвой хватке и держит до тех пор, пока я не перестаю дрожать.

Мы оба промокшие до нитки, но это уже не имеет значения. Я не вернусь на бал.

Фейт на минуту забегает внутрь, чтобы позвать Мэрион, и втроем мы садимся в карету, направляющуюся обратно в Кенсингтонский дворец.

— Хочешь, я перечислю худшие качества Айви? — спрашивает Фейт. — Это поможет? Она так громко дышит во сне. Мне каждый раз хотелось ее задушить.

— Не думаю, что ты помогаешь, дорогая, — шепчет Мэрион.

Фейт отказывается оставить меня одного. Я отдаю ей и Мэрион свою кровать, а сам сплю в кресле у камина. Я подбрасываю дрова всю ночь напролет, думая об Айви с каждой вспышкой искр.

На следующее утро и всю последующую неделю Брам буквально светится от счастья. Мне следовало уехать. Следовало отпроситься и напиться до беспамятства в каком-нибудь охотничьем домике, как я поступал каждый раз, когда в жизни наступали трудные времена. Но я просто не могу себя заставить. А что, если я ей понадоблюсь? Эта мысль приходит мне в голову всякий раз, когда я собираюсь заказать карету и сбежать.

Мы подбираем новые костюмы, когда брат задает вопрос, которого я так боялся. В конце концов, ответ приходит легко:

— Конечно, я буду твоим шафером.





Глава тридцать вторая


В день свадьбы нет дождя, что само по себе уже чудо.

Утром за мной, мамой и Лидией присылают дворцовую карету и отвозят в коттедж «Каледония», где мы будем готовиться к церемонии.

— Разве дождь не считается к удаче? — спрашиваю я, прислонившись к бархатному сиденью.

— Куда уж удачнее? — отвечает Лидия.

Я провожу языком по гладкой пустоте в десне, где раньше был мой верхний левый коренной зуб. Мама говорит, что нужно перестать думать об этом, но я не могу — я постоянно ощупываю это место, будто это четки или камень, который крутят в руках от беспокойства.

Последние две недели я спала в комнате Лидии. Наши родители думают, что это мило — мы пытаемся провести как можно больше времени вместе в последние дни под одной крышей, но на самом деле мне просто нравится, что она тоже не спит посреди ночи.

Ирония нашего положения не ускользает от меня. Всё то время, что я злилась на нее из-за сделки, о которой она не могла вспомнить, я сама в итоге совершила то же самое.

Лидия не злорадствовала по поводу моей сделки. Она всегда была лучше меня.

Она просто сказала: «Похоже, мы обе одинаково глупы», — и это почти заставило меня рассмеяться.

Сегодня день летнего солнцестояния, самый длинный день в году. Благоприятное начало для долгого и счастливого брака. Обо мне трубят во всех газетах, мое описание — на каждой передовице в Лондоне. Заголовки больше не гласят «ШЕСТЕРО», теперь там — «ЕДИНСТВЕННАЯ».

Мое лицо вышили даже на кухонных полотенцах, пути назад уже нет.

Мы с Брамом почти не виделись. Каждая бодрствующая минута заполнена примерками платьев или обсуждением рассадки гостей и цветов.

Толпы людей выстроились вдоль улиц от нашего дома до дворца. Они кричат добрые пожелания и машут платками, когда мы проезжаем мимо.

Мама толкает меня локтем в ребра.

— Маши, — приказывает она.

Я высовываю голову в окно, и толпа приходит в абсолютный восторг. Никогда в жизни я не чувствовала себя более одинокой.

Когда мы прибываем, Мэрион, Фейт, Олив и Эмми уже ждут там в одинаковых платьях подружек невесты из шелка кремового цвета. Я так по всем ним скучала, даже по Фейт.

Олив усмиряет мои кудри, превращая их в завитки, а затем укладывает в сложную высокую прическу. Она выглядит обеспокоенной всё то время, пока возится с волосами, глядя на меня так, словно хочет что-то сказать, но прикусывает язык.

— Ты закусываешь губы, когда нервничаешь, — говорю я, пока она накручивает пряди у моих ушей на горячую плойку.

— С чего бы мне нервничать? Это день твоей свадьбы. — Она улыбается. У меня возникает то странное чувство, от которого я до сих пор не могу избавиться, глядя на всех них. Мы жили вместе весь сезон, так почему кажется, будто я что-то забываю? Могла ли моя сделка распространяться и на других девушек? Это кажется маловероятным.

— Есть что-то, что ты должна мне сказать? — я нервно кручу кольцо для помолвки. Оно сидит рядом с жемчужным кольцом, которое Брам подарил мне в тот день, когда я впервые подумала, что смогу его полюбить. Я его так и не сняла.

— Только то, что ты самая ошеломительная невеста из всех, что мы видели, — говорит Мэрион.

Королева никого не лишила титулов. Похоже, она достаточно довольна тем, что просто позволяет этой угрозе висеть над нами, или же была слишком занята планированием свадьбы, чтобы вспомнить об этом.

В любом случае, скоро я стану принцессой и намереваюсь использовать свой статус, чтобы защищать остальных девушек, насколько смогу. Уверена, Брам мне поможет.

Сезон уже кажется сном, будто всё это случилось с кем-то другим. Я с трудом могу вспомнить балы и светские приемы. Единственные моменты, которые кажутся по-настоящему четкими, — это уроки королевы и время, проведенное с другими девушками.

Лидия застегивает пуговицы на моем белом свадебном платье. Это воздушное чудо с широким V-образным вырезом, который едва держится на плечах, и слоями тончайшего кружева, спускающегося рюшами по лифу и юбке.

Это самая красивая вещь, что я когда-либо надевала, но я тревожно поглядываю в зеркало. Я нервничала, когда в ателье выбрали этот силуэт. Вырез открывает ту часть шеи, где у меня был странный синяк, похожий на след от укуса. Он заживал неделями, но наконец исчез. Самое странное, что я никак не могу вспомнить, откуда он взялся.

Как только я облачилась в платье, вошел лакей с бархатным футляром королевских драгоценностей. Я откинула крышку и нашла пару бриллиантовых серег-капель и колье в тон. У алтаря Брам наденет мне на голову тиару, как того требует традиция.

К футляру была прикреплена записка, написанная элегантным почерком Брама: «Не могу дождаться, когда стану твоим мужем. — Брам».

Сердце переполняется нежностью.

Я не люблю Брама. Я достаточно честна с собой, чтобы признать это. Но я полюблю его. Со временем.

Я так ясно это представляю, будто любовь — это чувство, которое я уже испытывала раньше и теперь мне нужно просто вспомнить, как это делается. Это призрак, за которым я гоняюсь по углам, но он всё время ускользает.

Мама закрепляет последнюю деталь моего подвенечного наряда — не фату, а изящную кружевную накидку, прикрепленную у горла лентой, с широким капюшоном, накинутым на голову. Мой букет невелик, со вкусом подобранная композиция из ландышей, но я сжимаю его изо всех сил, чтобы мои влажные от пота руки не дрожали.

Мама заглядывает мне через плечо в зеркало и легонько сжимает мои плечи.

— Он самый счастливый человек в Англии, — говорит она.

Но он не человек. По крайней мере, не совсем. Он — нечто иное. Но я не поправляю ее.

Меня не покидает то самое странное чувство, что было в день Парада Пакта, будто я смотрю на себя через подзорную трубу из будущего. Курс уже проложен, и теперь ничто не может его остановить.

Лидия уходит к другим подружкам невесты, мама направляется к толпе гостей, и вот мы остаемся вдвоем с отцом, ожидая у боковой двери коттеджа.

В дверях появляется принц Эммет, высокий и широкоплечий в своем угольно-черном сюртуке. Он предлагает слабую улыбку.

— Процессия скоро начнется. — Он бросает взгляд на лацкан пиджака моего отца. — Вы забыли бутоньерку.

Отец хватается за грудь, бормочет: «О!» — и торопливо убегает в другую комнату, чтобы забрать ее, оставляя нас с принцем Эмметом наедине.

Он переводит взгляд с подола моего платья на мое лицо и делает странный, прерывистый вдох. Я не знаю его достаточно хорошо, чтобы понять выражение его лица, но что-то в нем заставляет мои ребра ныть от боли.

— Мне жаль, что у нас не было возможности узнать друг друга лучше, — предлагаю я, потому что это кажется вежливым.

— Теперь у нас будет сколько угодно времени, раз уж вы стали моей невесткой.

— Верно, — отвечаю я, хотя сомневаюсь, что принц вообще намерен задерживаться в Кенсингтонском дворце, особенно учитывая, что он отсутствовал весь сезон.

— Вы любите его? — спрашивает он меня.

Я моргаю в шоке.

Он хмурится. — Простите, это было невежливо с моей стороны.

— А вы когда-нибудь были влюблены? — спрашиваю я в ответ. Не знаю, что заставило меня это сказать.

Он медленно кивает, словно воспоминание причиняет ему боль. — Только однажды.

— И каково это?

Он задумывается на мгновение, не сводя с меня тяжелого взгляда. — Как будто тебя переехала карета.

— Хм. — Я смотрю на свой букет, не в силах выдержать его пристального взгляда. — Не могу представить, что это за чувство.

Эммет издает короткий смешок, но не улыбается. — Нет, полагаю, вы не можете.

Мой отец врывается в комнату, его бутоньерка приколота криво. Принц Эммет поправляет ее, пока отец бормочет что-то о том, что забыл бы свою голову, если бы она не была прикреплена к шее.

Сотни стульев расставлены вокруг длинного прямоугольного бассейна в низинном саду. Проход к алтарю сооружен на платформе прямо над водой. В самом конце, у алтаря, утопающего в радужном буйстве цветов, стоит он.

Здесь, в самый длинный день года, стоит идеальный вечер, и солнце решает устроить нам настоящее шоу. Оно сверкает золотыми и розовыми бликами, создавая радужные всполохи на драгоценностях и шелковых платьях всей лондонской элиты. Это событие века, и я — его главная звезда.

Когда небо окрашивается в пурпур и музыка полноразмерного оркестра достигает пика, отец сжимает мою руку. — Еще есть время сбежать, — шутит он. Но времени нет. Не по-настоящему.

Я провожу языком по гладкой пустоте в десне, где был мой коренной зуб, и ступаю на платформу.

Мои подружки невесты следуют позади, неся мой длинный шлейф, как велит традиция, но мне так хотелось бы увидеть их лица. Одна ободряющая улыбка сестры помогла бы мне быть храбрее.

У алтаря, залитый золотым светом, стоит Брам. На нем зеленый бархатный сюртук, а в волосах — изящный золотой венец.

Кончики его ушей торчат сквозь непослушные волны волос, и сейчас он кажется мне менее человечным, чем когда-либо.

Но он сияет. Он смотрит на меня так, будто любит. Мне повезло, постоянно напоминаю я себе, иметь это, иметь его.

Почему же тогда мой взгляд раз за разом возвращается к его брату?

Принц Эммет стоит рядом с ним, его челюсть сжата, руки в кулаках по бокам. Его полностью черный костюм делает его похожим на человека, пришедшего на похороны. В его глазах — эмоция, которую я не могу назвать. «Мука» — ближе всего к истине, но это не имеет никакого смысла.

Как он может ненавидеть меня, если даже толком не знает? Всё это заставляет мой желудок сжиматься от тревоги.

Но я натягиваю на лицо улыбку. Я вот-вот стану принцессой. Есть мужчина, который любит меня, который хочет сделать меня счастливой. Это гораздо больше, чем я когда-либо ожидала получить. Мои мама, папа и Лидия будут в безопасности, под защитой моего статуса, и я буду жить, не боясь нищеты. Мои дети и их дети будут принадлежать к королевскому роду. Я не просто спасла родителей и сестру — я обеспечила нашей семье безопасность на поколения вперед. Королева Мор бессмертна, и она будет помнить меня, когда встретит моих правнуков при дворе.

Мы доходим до алтаря, и музыка затихает.

Брам откидывает капюшон моей накидки, а затем берет обе мои руки в свои. Он смотрит на меня своими серыми глазами, и я, как всегда, поражена его глубокой красотой.

— Спасибо тебе за это, — говорит он, но я не совсем уверена, что именно он имеет в виду.

Жрица говорит что-то о любви, верности и долге, но слова доносятся лишь глухим гулом.

Я не могу перестать смотреть на Эммета. Он смотрит прямо перед собой, не на нас. Это выражение лица мне хорошо знакомо — я часто вижу его в зеркале, когда смотрю на себя: это взгляд человека, который предпочел бы быть где угодно, только не здесь.

— Кольца, пожалуйста, — монотонно произносит жрица.

Эммет не двигается.

Жрица прочищает горло. — Кольца?

— Ох. — Эммет вздрагивает и лезет в карман. Он достает два круга из валлийского золота и кладет их на ладонь жрицы. Его руки дрожат.

Солнце опускается низко к горизонту, завершая грандиозный финал самого длинного дня в году. Вечер погружается в сумерки, когда Брам берет мою руку в свою.

Он с нежной заботой надевает кольцо мне на палец с таким взглядом, полным радости, что я не могу не улыбнуться ему в ответ.

— Всё, чем я являюсь, и всё, что у меня есть, — твое, — обещает Брам.

Я надеваю кольцо ему в ответ. Я сделала это. Всё кончено.

Глаза Брама наполняются слезами, когда он берет мою тиару Майской королевы с бархатной подушечки на алтаре и опускает ее мне на голову.

— Властью, данной мне Её Вечной Величеством королевой Морьен, я объявляю вас мужем и женой, — провозглашает жрица.

Брам обнимает меня за пояс и целует. Это слишком страстный поцелуй для подобной публичной церемонии, и, отстранившись, он смеется.

Вдруг из толпы доносятся крики. Вопли паники и замешательства. Люди вскакивают, стулья падают.

Это хаос. У меня кружится голова, желудок переворачивается, а рот наполняется чем-то едким и металлическим. Я сплевываю полный рот крови, и она брызгает на алтарь.

Я встречаюсь взглядом с Эмметом, и всё возвращается ко мне лавиной. Тот первый вечер в карете, гостиница, тайные взгляды через залы, полные свечей, его руки на моей спине, его губы на моей шее. Сила любви, которую я чувствую к нему, едва не сбивает меня с ног.

Я в панике оборачиваюсь к Браму, но он просто стоит там, смеясь, будто происходящее — самая смешная вещь на свете.

В первом ряду королева Мор вскакивает, ее стул опрокидывается.

— Нет! — кричит она. — Брам, что ты наделал?!

Он качает головой, будто это всего лишь шутка, которую она просто не может понять.

— Схватить её.





Лидия Бентон


Я не знаю, куда смотреть. Повсюду люди кричат, рыдают, визжат так громко, что у меня звенят в ушах. Вспышка молнии разрезает небо как раз в тот момент, когда лорд Бекшем, у которого внезапно отросли волосы, спотыкается о меня и его начинает рвать в кусты.

Айви стоит у алтаря, обмякнув в объятиях Эммета. Я вытягиваю шею, ища глазами родителей, но оборачиваюсь и обнаруживаю, что лицо Брама всего в нескольких дюймах от моего. Он улыбается, и улыбка лениво расползается по его лицу, пока не показывается эта единственная ямочка на щеке.

— Привет, дорогая. Я скучал по тебе.

Я пытаюсь бежать, но каблуки вязнут в траве, и когда я спотыкаюсь, Брам обхватывает мое запястье своей рукой и резко дергает назад.

— Я больше не потеряю тебя.

— Пожалуйста… — мой голос дрожит. — Я не скажу ей.

Он затаскивает меня за ряд живой изгороди, окружающей низинный сад, и обхватывает руками за талию так крепко, что я не могу пошевелиться.

— Нет, не говори так. — Он вздыхает мне в волосы. — Скажи, что ты тоже скучала.

И я ненавижу его за это, но ненавижу себя еще больше. Я вспоминаю сны, которые снились мне последние пять месяцев, — те, после которых я просыпалась с мокрыми от слез щеками, чувствуя, что забыла нечто отчаянно важное. Я скучала по нему, даже когда не знала, что именно по нему.

Он целует меня так сильно, что это приводит меня в чувство. Я толкаю его в плечи, но он намного больше меня. Это лишь злит его сильнее. Он хватает меня за волосы, чтобы поцеловать еще жестче, и я бью его ногой в пах. Он отступает на несколько шагов, его прекрасное лицо искажается от ярости.

— Я не хотел, чтобы всё было так, Лидия.

— Ты только что женился на моей сестре. — Айви. О нет.

Всю мою жизнь, прежде чем я вышла из дома, мама целовала меня в макушку и говорила одно и то же: «Присматривай за сестрой».

Я не могу провалить единственную настоящую работу, которая у меня когда-либо была.

Где-то в хаосе мелькает белое подвенечное платье Айви. Эммет рядом с ней, он осматривает толпу, возвышаясь над всеми. Я машу руками над головой, чтобы привлечь его внимание, но Брам обхватывает меня со спины, прижимая их к бокам.

— Нам пора идти, любовь моя, — шепчет он.

— Нет, — рычу я, впиваясь пятками в мягкую землю.

— Но все так рады тебя видеть.

Я борюсь с ним, проклиная ту крошечную частицу себя, которая благодарна за то, что снова оказалась в его объятиях.

— Просто позволь мне сначала поговорить с ней.

Его прекрасное лицо омрачается.

— Я думал, ты любишь меня.

— Я люблю. — И это самое худшее.

Он выглядит таким печальным, золотой венец в волосах отражает последние лучи солнца.

— Я думал, если ты любишь меня, ты будешь подчиняться.

Мне нечего ответить, только чисто животное сопротивление, когда я бью его локтем в ребра.

— Ты никогда не делаешь вещи проще.

Он вытаскивает меч из ножен на поясе и с силой опускает украшенную драгоценными камнями рукоять мне на висок.

В ушах звенит, во рту вкус металла. Айви. Мои руки тянутся к ней, но я слишком далеко.

И вот я исчезаю.

Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, где я, когда прихожу в себя. Здесь всегда пахло раздавленными лепестками роз. Поначалу, когда я только прибыла во дворец, это был один из моих любимых ароматов, но теперь он ударяет в горло приторно-сладкой тошнотой, и меня выворачивает прямо на пол.

Моя спальня покрыта толстым слоем пыли — кажется, он не позволял никому входить сюда с той самой ночи, когда я ушла. Я провожу пальцем по прикроватному столику, оставляя след в грязи, покрывающей все мои вещи. Они лежат точно так же, как я их оставила: серебряный гребень, синяя лента для волос, ваза с цветами, которые он заколдовал, чтобы они никогда не вяли. Даже мои принадлежности для рисования здесь; мольберт стоит у окна с ромбовидными стеклами, на нем — наполовину законченный пейзаж.

На запястье, там, где Брам схватил меня на свадьбе, остались синяки в форме пальцев.

Меня мутит от боли, но я заставляю себя подняться с кровати с балдахином. Я должна вернуться, я должна ее предупредить.

Дверь в спальню заперта — значит, Брам усвоил хотя бы один урок. Я дергаю ручку так сильно, что дверь дрожит, и снаружи раздается щелчок одного замка, потом другого, а затем дверная рама вспыхивает — чары рассеиваются.

Входит Элори. Моя бывшая горничная выглядит точно так же, как в день моего ухода: розоватая кожа, золотые волосы до пола и платье из ткани, переливающейся, как закат на водной глади.

При виде меня она заливается слезами.

— Моя госпожа, я боялась, что никогда больше вас не увижу.

Я быстро веду подсчет в уме. В первый раз я пробыла в человеческом мире две недели, но здесь это ощущалось как четыре месяца.

— Как долго меня не было?

Она заключает меня в объятия.

— Недолго. — Она считает на своих пугающе длинных пальцах, на лице ее — озадаченное выражение. — Может быть, два года?

— Где он? — спрашиваю я.

— Его Величество отбыл, но он просил меня обеспечить вашу безопасность. — Значит, запереть меня, вот что она имеет в виду.

— Когда он вернется?

— Сейчас никто не может быть уверен.

Она вносит из коридора поднос, уставленный восковыми, неестественно яркими фруктами, пирожными, с которых капает подтаявшая глазурь, и кувшином шипучего вина. У меня текут слюнки, но я не могу заставить себя к этому притронуться. Я месяцами тосковала по еде из Иного мира, жаждала чего-то, чему не могла дать имя. По ночам я пробиралась на кухню и ела всё, что попадалось на глаза, горстями запихивая в рот сырой сахар. Ничто не могло насытить меня. Теперь я понимаю почему.

— Хотите, чтобы я осталась? — спрашивает Элори.

— Нет, мне нужно отдохнуть.

Она кивает:

— Я приду позже, чтобы одеть вас к пиру.

Дверь за ней запирается и снова вспыхивает. Я не пытаюсь проверить замок, а бросаюсь к окну, но оно тоже зачаровано.

Я хватаю самый тяжелый предмет, что попадается под руку — кочергу — и бью ею по стеклу снова и снова, пока пот не начинает течь по спине, а дыхание не сбивается.

Он заколдовал и его тоже.

Я оседаю на пол и бьюсь головой о каменную стену башни, проклиная себя.

У всех сказок фэйри, по сути, один и тот же урок: не ищи ответов в темноте. Но я никогда не прислушивалась к этому так внимательно, как моя сестра.

Когда пришло время заключать сделку, я запаниковала. Я видела так много девушек моего возраста, лишившихся пальцев на ногах или воспоминаний — и всё это лишь ради того, чтобы заполучить мужа, который им даже не нравился.

Было предрешено, что я выйду замуж за Персиваля Чапвика, и мама никогда не упускала возможности напомнить мне об этом.

И долгое время всё было в порядке, правда. Но внезапно это перестало быть чем-то далеким. Мне было почти восемнадцать, и это должно было произойти на самом деле. Мне предстояло покинуть дом, который я знала всю свою жизнь, свою семью, и отправиться жить в дом с мальчиком, которого я едва знала.

Он жил совсем рядом, в конце улицы. За месяц до того, как мне предстояло заключить сделку, я забралась по садовой решетке в его спальню. Он удивился, увидев, как я влезаю в его окно, и попытался поцеловать меня, словно это было единственное, что имело значение. Я оттолкнула его, и он принял это как джентльмен.

— Я хочу поговорить, — сказала я.

— О чем? — он был озадачен.

— О чем угодно.

У него ничего не вышло. Разговор был натянутым и неловким, и я не смогла вынести этого дольше нескольких минут, прежде чем снова вылезти в окно.

Когда я думала о жизни, запертой в доме с человеком, с которым я не могла даже поговорить, мне казалось, что я умираю.

В день Парада Пакта мои губы произнесли слова еще до того, как я осознала их смысл. Я умоляла королеву Мор позволить мне испытать что-то совершенно новое. Отупляющее однообразие моей жизни грозило раздавить меня.

Королева Мор рассмеялась. Она сказала, что даст мне то, чего я желаю, но я никогда не смогу рассказать об этом. Я не поняла, что это означает, что я не буду этого помнить. Она обманула меня. Если бы я была такой же умной, как Айви, я бы предвидела это.

Иные обязаны соблюдать букву закона, но не дух сделки. В этом для них часть веселья. Теперь я это знаю.

Королева определенно неплохо развлеклась за мой счет. Целых два года я несла бремя позора из-за плохой сделки, о которой даже не могла вспомнить. Я должна была стать главной надеждой моей семьи, нашим билетом прочь от стремительно приближающейся нищеты, но в конце концов я совершила те же самые ошибки, что и мои родители. Разве не так бывает всегда?

У меня было предчувствие, что мне не следует принимать ухаживания, что меня ждет нечто иное. И только этой зимой королева Мор наконец выполнила свою часть сделки.

Я проснулась посреди ночи со странным ощущением: будто вокруг моей грудной клетки обвязана лента, и кто-то на другом конце тянет за нее. Я последовала за этим чувством на улицу и дальше по улице. Мои ноги несли меня, словно во сне, прямо до Кенсингтонского парка. Там я нашла необычное дерево, мерцающее, как упавшая звезда. Я положила на него руки — и внезапно оказалась в другом месте.

Первое, что я заметила — там был день. Трава была мягче и немного другого оттенка зеленого, чем в Англии. У деревьев листья были в форме звезд, цветы пахли свежеиспеченным хлебом, а на холме возвышался замок. Он был не похож ни на что из того, что я видела дома: слишком высокий, слишком острый, построенный из чего-то вроде опала, переливающегося на солнце. Я бродила там некоторое время, пока меня не нашли дворцовые стражники. Я была настолько уставшей и голодной, что подумала, будто мне привиделись два ряда острых зубов во ртах их лошадей.

Они отвезли меня в замок, где я обнаружила разгар пиршества. Там были целые горы странной еды. Снаружи палило солнце, но внутри кто-то зачаровал потолок так, что он выглядел как чернильно-черный Млечный Путь.

Там были сотни Иных, кружащихся в платьях, которые струились, словно паучий шелк, играющих на украшенных драгоценностями скрипках, безудержно целующихся прямо у стен бального зала.

Я чуть не рухнула на мраморный пол от благодарности. В тот момент я поняла, что королева наконец выполнила свою часть сделки. Впервые с самого детства я была по-настоящему взволнована. Я пожалела, что Айви не было со мной. Это было всё, о чем мы когда-либо мечтали.

И там, в самом центре этого торжества, был Брам.

Он сидел на великолепном золотом троне на возвышении, наблюдая за всей вечеринкой. Его черный дублет был наполовину расстегнут и расшит звездами, точь-в-точь как на потолке. Корона его была сделана из витого серебра, напоминая ветви дерева, и сочеталась с единственной серьгой, спускавшейся до самого плеча. Он сидел, закинув ногу на ногу, подперев голову рукой, словно ему было скучно. Я помню, как подумала: «Как можно скучать при всем этом?»

Толпа расступилась, когда стражники привели меня к нему.

Он улыбнулся так, как умеет только Брам — той улыбкой, которая озаряет всё его лицо, и сказал:

— Пожалуйста, не бойся. Тебе здесь очень рады.

Мне следовало бы сказать ему, что я хочу домой — это было бы разумно, — но я хотела остаться. Я танцевала на пиру до тех пор, пока мои ноги не начали кровоточить, делая мраморный пол скользким. Стоило мне протянуть руку, как мой бокал наполнялся. Когда я уставала танцевать, я валилась на банкетный стол, и передо мной появлялась тарелка, полная цукатов и сладостей, которые я даже не могла описать. Это было лучше всего, на что я осмеливалась надеяться. Я ни разу не вспомнила о доме.

Брам приготовил для меня в замке комнату, украшенную в моих любимых тонах. Его слуги принесли мне приданое из платьев придворного фасона и вплетали цветы в мои волосы.

Прошло несколько недель, прежде чем на меня навалилась меланхолия. Всё началось со снов о сестре. Чем дольше я оставалась в Ином мире, тем туманнее казалась моя жизнь в Лондоне, будто она случилась с кем-то другим. Я должна была узнать Брама, я должна была скорбеть по своей семье, но каждый раз, когда воспоминания казались близкими, они снова ускользали, просачиваясь сквозь пальцы.

Чем больше времени мы проводили вместе, тем чаще Брам замечал мою неясную, необъяснимую печаль. Поначалу это случалось во время простых дневных занятий. Мы катались верхом по дворцовым землям и собирали фрукты в садах.

У Брама было только одно правило. После той первой ночи мне было строго запрещено посещать его придворные пиры. Он настаивал, что они небезопасны для меня. Но я жаждала радости танца, и мне было одиноко. Брам исчезал, порой на несколько дней, и я думала, что он внизу, веселится без меня.

— Я хочу, чтобы ты была здесь счастлива. Это место может стать твоим домом, если ты позволишь, — говорил он, вытирая слезы с моих щек. Каждый день в моей комнате появлялись пирожные, которые на вкус были в точности как по рецепту на день рождения мистера Фробурга. На моем туалетном столике появился тот же самый набор щеток из стерлингового серебра, что был у меня в спальне дома. Он приносил мне краски, уголь и пастель. Я рисовала до глубокой ночи, пока снизу доносилась музыка празднеств. На рассвете Брам ложился в постель рядом со мной и гладил по волосам, пока я плакала.

Он любил не так, как я представляла себе любовь. Он держал меня так, словно хотел поглотить целиком. В то время я думала, что от этого всё становится только лучше.

Я не удивилась, когда он попросил меня стать его женой. Однажды ночью, под странными двойными лунами Иного мира, он надел мне на палец кольцо с лунным камнем и предложил стать его невестой. Я бросилась в его объятия и поцеловала так сильно, что на следующее утро мои губы были в синяках. Он отстранился, улыбаясь:

— Ты забыла сказать «да».

Мы устраивали банкеты, ездили на пикники, и он даже приказал принести в тронный зал кресло для меня, чтобы я могла сидеть рядом, пока он занимался официальными делами. Однажды, когда мы обедали в садах, он надел мне на голову венок из маргариток и сказал, что я — королева Иного мира. Я просто смотрела на него, пораженная его красотой.

— Разве нам не нужно что-то более официальное?

— Я король — что может быть официальнее этого?

Но мне было мало. В преддверии свадебной церемонии я становилась опасно грустной и невыносимо навязчивой. Я обвивалась вокруг него в постели и умоляла не оставлять меня. Я чувствовала, как он начинает скучать со мной, и не знала, как это исправить. Я приказывала придворным портным шить для меня платья поинтереснее, рисовала ему картины, разбила розовый сад, но ничто не могло удержать его внимание. Он уходил каждую ночь пировать без меня.

Утром в день нашей свадьбы Элори, которая была, пожалуй, моим единственным настоящим другом в Ином мире, одела меня в платье из десятков слоев тончайшего паучьего шелка. Оно ложилось рюшами и волнами, будто я выходила из морской пены. Лицо закрывала вуаль, за что я была благодарна. Охваченная непоколебимым чувством одиночества, я проплакала всю долгую дорогу к алтарю.

Присутствовал весь двор Брама, а также представители соседних территорий Благого двора. Дворец утопал в цветах и гудел от музыки. Я шла к алтарю в одиночестве, сжимая букет роз, пахнущих свежевыпавшим дождем. Мне хотелось, чтобы шлейф несла моя сестра, но я забыла о своей грызущей печали, как только Брам обернулся и улыбнулся мне.

Мы обменялись клятвами, и он надел мне на голову тяжелую золотую корону, которая, по его словам, когда-то принадлежала его матери. Знала ли я его мать? Мне казалось, что должна была, но эта мысль улетучилась, едва возникнув.

Я надела кольцо на его палец, и он поцеловал меня — крепко, точно так же, как в день, когда я обещала выйти за него замуж. Отстранившись, он улыбнулся и сказал нечто странное:

— Я сейчас вернусь.

Он сорвался с места, пробежал по усыпанному лепестками проходу и выскочил за дверь.

— Брам? — крикнула я вслед, подбирая юбки и пытаясь побежать за ним. Но внезапно я моргнула, проснулась и обнаружила, что снова в своей комнате.

Я встала с постели — всё еще в свадебном платье — и открыла дверь. Она не была заперта, и в коридоре меня никто не ждал. Босиком я прокралась по холодным каменным полам обратно в главный зал замка, где без меня в самом разгаре шел свадебный пир.

Брам был в углу — вернулся с того места, куда убегал, — с ужасным выражением лица. Я никогда не видела его таким злым. Он был поглощен разговором с моим наименее любимым советником, человеком с жестоким ртом и черными волосами, которые занавесом спускались до самого пола.

— Все точно так же! — негодовал Брам, и кольца на его пальцах стучали друг о друга, когда он активно жестикулировал. — Она одна из его подданных. Она была коронована дважды. Я не вижу, в чем проблема.

Советник задумался:

— Значит, это должно произойти на английской земле.

Брам выругался и залпом осушил кубок до дна. Он вздрогнул, когда наконец заметил меня у себя под локтем.

— Ты что здесь делаешь? — в его голосе прозвучали жестокие нотки, которые мне совсем не понравились.

— Это наш свадебный пир, — растерянно ответила я.

Брам протянул руку, и его кубок наполнили снова. Он осушил и его.

— Ладно, конечно.

Он зашагал прочь. Я не знала, что еще сделать, кроме как взять себе напиток. Глаза защипало, и я отчаянно хотела чем-то занять руки, лишь бы не крутить постоянно обручальное кольцо на пальце.

Вино фэйри оказалось крепким, и мне следовало быть осторожнее. Я выпила один бокал, может быть, два, и опомнилась, уже кружась в танце, увлеченная толпой придворных.

Но это было совсем не похоже на тот пир, который я помнила с первой ночи. Всё было испорчено, как прокисшее молоко. Музыка звучала в странном минорном ключе, смеющиеся лица обитателей дворца внезапно стали напоминать шакальи морды, а танцпол был испачкан кровью.

Я начала искать источник, беспокоясь, что кто-то ранен и ему нужна помощь, и именно тогда я их увидела. Первые люди, которых я встретила за добрый год. Их было около дюжины — истощенные, в лохмотьях. Их лица были пусты, глаза подернуты поволокой, словно они даже не понимали, что танцевали до кровавых мозолей. Их околдовали фэйри, которые стояли в углу и громко хохотали, наблюдая за их мучениями. А там, на троне, смеясь вместе со всеми, сидел Брам.

Я выбежала из зала обратно в свою спальню, но не стала запирать за собой дверь.

Не в силах уснуть, я прождала до рассвета. Я сорвала с себя свадебное платье, надела то самое, в котором приехала, и оставила обручальное кольцо на туалетном столике. Я прокралась через замок, стены которого теперь знала хорошо, и следовала за винтовой лестницей, петляя всё ниже и ниже, пока не достигла сырой темноты подземелий.

Люди с пира были заперты там, в крошечных каменных камерах, покрытые грязью. Они были настолько истощены, что могли просунуть целые руки сквозь прутья, и их грязные, обломанные ногти тянулись ко мне.

Они умоляли меня о помощи на странных диалектах, некоторые из которых я едва могла разобрать.

— Как долго вы здесь? — спрашивала я.

Они даже не помнили. Но каждый из них родился в 1400-х годах. Вы можете себе представить? В этом подвале более четырехсот лет?

— Какой сейчас год? — спрашивали они.

У меня не хватило духу сказать им, что сейчас 1848-й. Или это так? Время там казалось такой ускользающей субстанцией.

Они были родом из той Англии, где встречи с «народцем» были обычным делом. Родители предупреждали детей держаться подальше от высоких незнакомцев в лесах и никогда не следовать за музыкой, которая, казалось, исходила из ниоткуда. Они не вняли предупреждениям и заплатили за это. Теперь их поднимали из камер во время пиров, чтобы использовать как нечто более никчемное, чем просто глоток вина фэйри.

Они умоляли меня освободить их. Я была первым человеком, которого они видели за четыре столетия. И что я могла сделать?

Ключ от их камер висел прямо там, на крючке, словно его повесили у них на глазах, чтобы лишний раз помучить. Я просунула его сквозь прутья, но они подняли такой лязг, отпирая замки, что стражник проснулся. Он бросился на меня, но один из пленников с такой силой распахнул тюремную дверь, что стражник отшатнулся, и я успела сбежать.

Я бежала так быстро, как только могла, пока мышцы ног не начали гореть, а дыхание не перехватило. Я вырвалась из дворца обратно к лесу, где впервые появилась. Я тыкала руками в каждое дерево, пока они не превратились в окровавленное месиво, и наконец что-то открылось, и меня вышвырнуло посреди Лондона, стерев мою память начисто. Я любила его. Я любила его. Но я не могла остаться.

Теперь я знаю две истины, которых не знала тогда.

Первая: нет большего оскорбления для фэйри, чем обмануть его.

Вторая: однажды полюбив тебя, они тебя не отпустят.

Кочерга с грохотом падает на пол, и я направляюсь к туалетному столику — не в знак поражения, а с осознанием того, что теперь это будет битва иного рода. Мое обручальное кольцо лежит ровно там, где я его оставила. Оно сверкает в угасающем дневном свете, каким-то образом не покрытое пылью, в отличие от всего остального. Еще один отблеск металла привлекает мое внимание, и я тянусь вверх, обнаружив ожерелье, висящее на остром пике зеркала. Мое дыхание перехватывает, когда оно ложится мне в руки — прохладное, приятное на ощупь. Я поднимаю его к свету, и из груди вырывается сдавленный крик. Это ожерелье на золотой цепочке с маленькой жемчужной подвеской в виде буквы «А». В ней не хватает одного камня — крошечный золотой кратер прямо по центру.

Мои руки дрожат, когда я прячу его за пазуху, где оно покоится прямо у сердца. Затем я снова надеваю обручальное кольцо на палец и начинаю ждать.





Глава тридцать третья


Я поворачиваюсь к Эммету, едва не теряя сознание в его объятиях. Когда я снова смотрю вверх, Брама нигде нет.

Моя мама сидит в первом ряду, совершенно неподвижно, глядя на свою руку — на ней внезапно появился мизинец, которого не было всю мою жизнь.

Я поворачиваюсь налево, туда, где стоят мои подружки невесты, и вижу, как Олив пристально рассматривает свои ногти. Я провожу языком по зубам и обнаруживаю, что мой коренной зуб вернулся, что и объясняет кровь во рту.

Один из лакеев тянется ко мне, но его руки не достигают цели. Они рассыпаются в пыль, и лакей оседает кучей тряпья, оставляя на земле лишь скомканную ливрею.

Раздаются истерические крики — еще дюжина слуг растворяется в воздухе, унесенная ветром.

Внезапно со всех сторон сада врывается Королевская гвардия с оружием наготове. Я ожидаю, что они окружат королеву Мор, чтобы защитить ее, но без предупреждения они начинают атаку.

Королева Мор отбивается, ее магия вспыхивает, разом укладывая пятерых на землю. Отец Эммета бросается на нее, прикрывая своим телом. Я не могу понять, пытается ли он ее свалить или защитить. Он издает сдавленный крик и отстраняется: его белая рубашка внезапно окрашивается в густой багровый цвет. Кровь стремительно расползается, он бледнеет. Он опускает взгляд и видит нож с золотой рукоятью, вонзенный ему в живот.

Королева Мор щелкает пальцами, и двое гвардейцев превращаются в пыль, но она не видит тех, что подобрались сзади. В их руках толстые цепи, и в тот момент, когда металл касается ее кожи, она словно сдувается — вся магия внезапно гаснет. Она шипит, будто цепи обжигают ее, и ее быстро валят на землю. Гвардейцы волокут ее извивающееся тело через сад по дорожке, скрываясь из виду.

В толпе царит такой хаос, что, думаю, и половины гостей не видели, как их королеву утащили прочь.

Эммет бросается к Эдгару.

— Отец! — вскрикивает он, уткнувшись в плечо принца-консорта Эдгара. — Отец? — Эммет отстраняется, его руки залиты кровью.

Эдгар издает влажный хрип.

— Помогите! — кричит Эммет сквозь хаос. — Кто-нибудь, помогите мне!

Эммет пытается остановить кровотечение руками, но всё бесполезно.

— Нет, пожалуйста… — рыдает он. — Я ведь только вернул тебя.

Эдгар поднимает руку и проводит по лицу сына.

— Ты так хорошо справлялся. — Он делает последний хриплый вдох, и его не стало.

Повсюду крики, полное и абсолютное безумие.

— Эммет… — я поднимаю его на ноги. — Пожалуйста, нам нужно уходить, здесь небезопасно.

Я смотрю на алтарь, где Мэрион и Фейт стоят в оцепенении, парализованные ужасом. Олив и Эмми исчезли в толпе.

— Где Лидия? — зову я. Но никто не отвечает. Я сканирую толпу и замечаю своих родителей. — Вы видели Лидию? — спрашиваю я.

— Мы думали, она с тобой, — отвечает отец.

— Идите домой, — тороплю я их. — Уходите сейчас же. Заприте двери и не открывайте никому, кроме меня, Эммета или Лидии.

Мама целует меня в обе щеки.

— Я не хочу оставлять тебя.

— Я приду следом, как только найду Лидию. — Это была ложь.

Эммет стоит рядом со мной, весь в крови, безмолвный от шока. Я тяну его за руку.

Еще будет время оплакать Эдгара, еще будет время понять, как со всем этим бороться, но сейчас мы вернулись в ту самую ночь, когда встретились впервые.

— Моя сестра пропала.

Я подхватываю подол своего пропитанного кровью свадебного платья и бросаюсь бежать.

Я мчусь в относительную уединенность деревьев, окружающих оранжерею, но из-за сада доносится жуткий металлический лязг стали о сталь. Горожане уже добрались до ворот, и с каждой минутой их становится всё больше.

Лидия.

Я пытаюсь сосредоточиться, мои мысли спутаны. В последний раз я видела ее, когда мы шли к алтарю. Где Брам? В безопасности ли он? Мы получили то, что хотели, но почему всё идет так не по плану?

Тишина оранжереи кажется пугающей после криков снаружи. Слышен лишь тихий шелест листвы, но вдруг я улавливаю низкий, знакомый голос.

Мы заворачиваем за угол и видим Брама. Золотой венец на его голове, вокруг — Королевская гвардия. Он не замечает нас сразу, он слишком занят тем, что отдает приказы.

— Башня: убедитесь, что там всегда находится не менее шести гвардейцев. Я могу достать еще железа, если понадобится, но у вас его должно быть вдоволь. Охраняйте западные ворота и проследите, чтобы… — Он замолкает, заметив нас.

— О, Эммет, Айви, какой чудесный сюрприз. — Он отмахивается от Королевской гвардии — теперь, полагаю, уже Гвардии Короля. — Оставьте нас.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Вы получили то, что хотели.

Эммет в замешательстве колеблется.

Брам лишь усмехается.

— Вы думали, я не знаю о ваших маленьких планах и интригах? Вот что мне нравится в людях. Вы считаете себя такими умными, за этим действительно приятно наблюдать.

— Ты знал? — спрашивает Эммет.

— О, я знал уже целую вечность. Твой отец всегда устраивал такой шум в своей библиотеке. Было забавно наблюдать за вами двумя.

— Почему ты не сказал мне?

Брам задумывается на мгновение.

— Потому что у меня было столько других дел. Нелегко быть одновременно королем и принцем. Столько многозадачности! Столько лжи, которую нужно держать в голове! Я не видел нужды добавлять себе еще что-то в список дел. Особенно когда вы сами проделывали всю работу за меня.

— Король? — спрашиваю я.

— Поспевай за мной. — Брам хлопает в ладоши. — Дверь в Иной мир — я ведь рассказывал вам обо всем этом, о том, как моя мать зачаровала ее так, чтобы она открывалась только для меня? Я никогда не отказывался от своей короны там. Я был здесь, чтобы снова открыть двери между нашими мирами для всех нас.

Я дрожу, охваченная ужасом и смятением.

— Я думала, что твой отец — король.

— Этот старый зануда? Я убил его… — он загибает пальцы, — …лет триста назад?

— Я думал, вы не можете лгать, — говорит Эммет.

Брам снова смеется — тем самым изумительным смехом, который я слышала сотню раз, но теперь он звучит совсем иначе.

— Это была идея моей матери, пожалуй, лучшая из всех, что у нее когда-либо были. Она распространила этот слух о нашем народе целую вечность назад. Очень удобно, когда люди думают, что ты всегда говоришь правду.

Мир вокруг меня кренится, колени подкашиваются. Эммет бледен, как привидение.

Я вспоминаю фотографии Брама, разбросанные по полу моей спальни.

— Где моя сестра? — спрашиваю я.

Брам улыбается.

— В безопасности. Знаешь, я довольно сильно к ней привязался.

Я бросаюсь на него, готовая выцарапать ему глаза, но Эммет удерживает меня, пока я брыкаюсь и кричу.

— Скажи, где она, ублюдок! Если ты причинил ей боль, я убью тебя! Я убью тебя!

Смех Брама эхом отдается от стен.

— Она в порядке! Клянусь. — Он делает шаг назад, и его лицо омрачается, когда он переводит взгляд с Эммета на меня, стоящих вместе. — Хотя есть вопрос с вами двумя, который нужно решить.

— Я сказал тебе, что я…

— Не лги мне! — рявкает Брам на Эммета. — Я уже говорил тебе не лгать мне о ней.

— Это ничего не значит. Я люблю тебя, — лгу я. — Я люблю тебя, пожалуйста, давай просто войдем внутрь, хорошо? — Я делаю шаг к нему, но Эммет хватает меня за рукав, и я медлю.

— Я слышал вас двоих той ночью, — говорит Брам.

Кровь отхлынула от моего лица.

Эммет делает шаг передо мной.

— Это моя вина. Не вини Айви.

Брам снова смеется.

— Я подумывал убить одного из вас, но тогда мы еще не были женаты, так что я решил простить это.

— Это была разовая ошибка. Я буду предана тебе, пожалуйста, не причиняй ему вреда, — умоляю я.

— Конечно, нет. — Брам поворачивается обратно к своей Королевской гвардии, и облегчение пронзает меня. Эммет и я разворачиваемся, чтобы бежать, но Брам щелкает пальцами.

— Не так быстро. Не годится, если добродетель королевы Англии будет скомпрометирована таким образом. Я не могу просто притвориться, что не знаю об интрижке, происходящей под крышей моего собственного дворца. Как это унизительно для меня. Как мы можем ожидать, что кто-то будет воспринимать меня всерьез? Мне нужно избавиться от кого-то одного из вас.

— Нет! — кричу я, но Брам щелкает пальцами снова, и мой голос внезапно исчезает.

— Позволь мне закончить, — холодно произносит Брам. — Айви соблазнительна, жены — дело затратное, но они действительно имеют свое предназначение. Но ты, Эммет, уже проделал за меня столько работы. С твоей репутацией никто не усомнится, что ты исчез в каком-нибудь загородном доме, чтобы напиться до беспамятства. — Он кивает гвардейцам. — Схватить его.

Я падаю на колени, беззвучно рыдая. Эммет вырывается из рук четырех гвардейцев, окруживших его и заковывающих его руки и ноги в тяжелые кандалы.

Они почти вытаскивают его за дверь, когда Брам снова щелкает пальцами, и они замирают.

— Мне жаль, Эммет. Назови это синдромом единственного ребенка. Я не люблю делиться.

Эммет упирается пятками в пол, отбиваясь от стражников. Он смотрит не на Брама, а на меня.

— Будь в безопасности. Делай всё, что он скажет. Мне жаль. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Дверь с грохотом захлопывается, оставляя нас с Брамом наедине.

— У меня намечается переворот, так что мне пора идти, но мы ведь ещё поболтаем позже, да? — Он бросает беглый взгляд на свои карманные часы.

— Мне жаль, что всё так вышло, — неопределённо говорит Брам, а затем оставляет лёгкий поцелуй на моей щеке.

— Айви! — зовут они, и я бегу к ним.

— Что нам теперь делать? — спрашивает Олив, сжавшись в комок и закутавшись в одеяло у камина.

— Вы останетесь здесь, в безопасности, — отвечаю я. — А я отправляюсь на поиски Эммета.





Глава тридцать четвертая


Судя по тому, что мы видим в окна, у дворцовых ворот начался бунт. Горят факелы, сотни людей требуют аудиенции у королевы, перекрикивая друг друга, так что всё это сливается в один сплошной рев разъяренных голосов.

— Я не позволю тебе идти одной, — говорит Фейт. Мэрион кладет руку ей на плечо и кивает: — Если ты идешь, то и мы тоже.

— Напомню вам, что я терпеть не могу, когда меня оставляют в стороне, — добавляет Эмми.

Олив шмыгает носом, сдерживая слезы. — Ох, ладно. Идемте.

— Я не могу гарантировать вашу безопасность, — говорю я, переполненная эмоциями.

Фейт накидывает плащ. — Нет времени на речи. Мы всё понимаем. Пошли.

Мы пробираемся по тропинке через Кенсингтонский парк, которая выводит нас на тихую, залитую лунным светом улочку в стороне от главной дороги, далеко от беспорядков у ворот.

— Он упоминал Башню, — объясняю я. Это то, что мы услышали, когда вошли в оранжерею.

Лондонский Тауэр находится на другом конце города. Пешком идти несколько часов, а у нас нет времени, поэтому мы рискуем нанять извозчика. Я в свадебном платье, остальные девушки в нарядах подружек невесты — мы выглядим весьма приметно, но у нас нет другого выбора.

Мэрион просовывает через окно толстую пачку купюр извозчику. — К Тауэру, и добавим еще сверху, если эта поездка останется между нами.

Кучер приподнимает шляпу.

Улицы Лондона сегодня тихи, словно все, кто не бунтует у дворцовых ворот, забаррикадировались в своих домах. В карете так тесно, что Олив приходится сидеть у меня на коленях.

Извозчик высаживает нас на темных мощеных улицах в тени Лондонского Тауэра. Запах Темзы сегодня особенно густой и дурманящий.

Олив берет меня за руку. — Пойдем.

У ворот стоит стражник с штыком в руках.

— Сегодня никого не впускаю и не выпускаю, — рявкает он, не глядя на нас.

Я выпрямляюсь во весь рост и смотрю на него сверху вниз, насколько это возможно, учитывая, что он на полголовы выше меня.

— Ты знаешь, кто я такая?

Взгляд стражника скользит вниз, на меня.

— Я королева Айви, жена короля Брама. Пожалуйста, не трать мое время на эти театральные представления.

Стражник медлит, и я насмешливо кривлю губы:

— Ты собираешься заставить нас ждать всю ночь? Мой муж обязательно об этом узнает.

Через мгновение стражник тянется к тяжелым металлическим ключам, отпирает ворота и жестом приказывает нам войти.

В Тауэре темно и тихо. Слышен лишь шум волн Темзы, разбивающихся о Ворота Предателей, и карканье воронов, наблюдающих за нами с карнизов.

Такое чувство, будто за нами следят призраки, пока мы крадемся по территории крепости.

Мы разделяемся на две группы: Мэрион и Фейт обыскивают один конец, а Олив, Эмми и я — другой. Мы договариваемся встретиться в центре, на Тауэр-Грин.

Его не держат ни в подвальных камерах, ни в покоях королевы, ни в башнях вдоль крепостных валов. Осталось только одно место, где стоит поискать.

— Эммет? — шепчу я. Единственный ответ — карканье ворона, примостившегося на древней башенке.

Крутая винтовая лестница, ведущая в башню Уэйкфилд, освещена лишь одним мерцающим факелом.

— Это обнадеживает, — говорит Эмми.

— О да, я вся полна надежд. — Я пытаюсь пошутить, но слова звучат так же испуганно, как я себя чувствую.

— Прости меня, — говорю я Фейт, когда мы начинаем подъем. Она останавливается на ступенях. — Прости, что не сказала тебе правду, что не подталкивала Эммета быть с тобой более откровенным, что видела в тебе соперницу, когда должна была тебя поддерживать.

Сейчас не самое подходящее время, но я должна была это сказать.

Фейт печально улыбается. — Всё прощено. Пошли заберем твоего парня, а?

У двери двое стражников, но я приказываю им ждать у подножия лестницы.

Маленькая каморка на вершине башни освещена лишь лучом лунного света, пробивающимся сквозь узкое бойничное окно.

Прутья решетки выглядят новыми, словно их установили совсем недавно, а за ними, сидя совершенно неподвижно, находится не Эммет. Это королева Мор.

Она пугает своим совершенством, выглядя безупречно даже здесь. Я поражена тем, как молодо она выглядит, лишенная своих пышных нарядов и драгоценностей. Ее длинные черные волосы ниспадают лентами на острые плечи, а руки покрыты засохшей кровью. Кровью Эдгара.

Она вздыхает, когда мы подходим к ее камере. — Опять вы все.

Я сажусь на холодный пол, так близко к решетке, как только могу, и остальные опускаются рядом со мной. — Где Эммет?

Что-то похожее на печаль проносится по ее лицу, словно легкий ветерок. — Он забрал Эммета?

— Его здесь нет? — спрашиваю я.

— Я единственная пленница здесь этой ночью.

Моя надежда угасает. — Я знаю, что ты умеешь лгать, — говорю я, но почему-то не думаю, что она врет сейчас.

Это привлекает ее внимание. — Значит, ты говорила с Брамом?

— Я хотела бы услышать историю от тебя, — отвечаю я.

— Я думала, что поступаю как лучше, — говорит она. — Я не знала, во что он превратится. Ты должна понять, он не весь состоит из зла.

— Эммет любил его и был предан.

Мор смотрит на меня с жалостью. — В этом всегда заключался великий изъян Эммета. Он был так жаден до любви, что не мог разглядеть пороки в тех, кто ее ему предлагал. Его отец был слишком готов позволить вам обоим рисковать жизнями ради своего фанатичного дела.

— Ты знала? — спрашиваю я.

— Люди, подобные его отцу, существовали столько же, сколько я правлю. Восстание — это не новость.

— Почему же тогда ты вышла замуж за Эдгара? — спрашиваю я.

— Потому что я не осознавала его истинных мотивов, пока он уже не стал моим мужем. К тому времени я довольно сильно к нему привязалась. Убить его казалось большим неудобством.

— Но потом ты всё равно его убила.

Она не отвечает, но на кратчайшее мгновение сквозь ее холодную маску отстраненности прорывается скорбь.

— Почему ты не остановила нас? — спрашиваю я.

— Вы не представляли реальной угрозы.

— Но мы ведь представляли угрозу, правда? Мы выяснили, что испытание Майской королевы было ключом к нарушению условий твоего договора.

Королева смеется над нами, словно мы малые дети. И для нее мы действительно дети.

— Вы думаете, я позволила бы этому испытанию состояться, если бы в нем был хоть какой-то риск? Нет. Риск исходил от моего собственного сына. Он всё еще был королем Иного мира, чего я не знала. Я думала, что он говорит правду, когда несколько лет назад явился ко мне, потрясенный, с историей о том, как отец изгнал его. Я любила его слишком сильно, чтобы видеть ложь. Я не знала, что когда он женится, его избранница станет одновременно принцессой Англии и королевой Иного мира. Было неважно, какую девушку он выберет. Результат был предрешен с самого начала. Теперь я понимаю, почему он так стремился жениться.

Королева Иного мира. Эти слова наваливаются на меня, и какая-то ужасная часть меня хочет рассмеяться. Я получила то, о чем всегда мечтала в детстве, но теперь я готова на всё, чтобы это отменить.

— Это всегда было его планом? — спрашиваю я.

Королева Мор устраивается поудобнее у задней стены камеры и вытягивает ноги перед собой.

— Задолго до того, как вы, ваши родители или даже ваши дедушки и бабушки появились на свет, портал между нашими мирами был открыт. Народ фэйри мог переходить туда и обратно, как им вздумается. И о, как же им это нравилось. Но при дворе Иного мира они не называли эту землю Англией. Они называли ее Охотничьими угодьями. Мой народ быстро пресыщается, и мы давно использовали людей как свои игрушки. Игры были кровавыми, и люди всегда оказывались проигравшими. Ситуация стала настолько плохой, что обитатели двора развязали гражданскую войну и просто сидели на деревьях, наблюдая за битвами ради забавы. Я больше не могла танцевать на пирах, где пол был настолько залит кровью, что я постоянно поскальзывалась. Я не могла больше улыбаться, сидя на троне, когда очередной придворный приводил зачарованного человека для моего развлечения. Это перестало быть весельем. Это стало отвратительным. Мои подданные были постоянно полубезумны, опьяненные человеческими эмоциями. Это было совершенно недостойно. Я объявила своему двору, что портал между нашим миром и Охотничьими угодьями закрывается.

— Но многие восприняли это недоброжелательно. В том числе и мой сын. Он тогда был молод и вместе с группой единомышленников среди придворных устроил переворот. Это привело на трон моего тогдашнего мужа, но это всегда было частью его плана. Брам вел долгую игру. Я не предвидела этого. Я не предвидела и того, что случится сегодня ночью. Полагаю, в этом мой великий изъян. Я всегда буду верить в лучшее, что есть в нем.

— Когда в ту ночь отряд предателей захватил дворец, у меня было достаточно времени, чтобы убежать, и я всегда буду верить, что это было сделано намеренно. Я побежала к лесу. Моим последним актом в качестве королевы там было наложение защиты на портал между нашими мирами. Я зачаровала его так, чтобы через него могли проходить только члены моей семьи. Я всегда тешила себя надеждой, что Брам придет ко мне, и мы снова станем семьей. У него доброе сердце, скрытое под всей этой амбициозностью.

— Когда я в последний раз пересекла портал, я оказалась на поле битвы короля Эдуарда. Вы можете винить меня за это, но я привыкла быть королевой. У меня не было желания быть ведьмой в лесу. Я хотела замок. Поэтому я заключила свою первую сделку с людьми. И я не жалею об этом.

— Когда четыре года назад Брам прошел через портал, он пришел ко мне, преклонив колено. Он сказал, что сожалеет о перевороте, что им манипулировал отец, что он раскаивается и скучает по мне. Он сказал мне, что его тоже свергли в результате переворота враждующей семьи — такие вещи довольно обычны в Ином мире, — и умолял меня об убежище. Это было всё, о чем я мечтала все четыреста одиноких лет. Я приняла его с распростертыми объятиями.

— Почему вы солгали и сказали, что он такой молодой? — спрашиваю я.

Королева Мор продолжает:

— Людям не нравится, когда им напоминают об их собственной смертности. Мы решили, что будет лучше, если вы будете воспринимать Брама ближе к одному из вас. Это позволило бы ему интегрироваться в лондонское общество и жизнь при дворе, чтобы люди его не боялись.

У меня сжимается желудок.

— Сколько ему лет?

Королева неопределенно взмахивает рукой.

— Мы перестаем считать после тысячи.

Рядом со мной Олив морщится.

— Он сказал, что он все еще король в Ином мире. Что он постоянно перемещается туда и обратно, — говорю я.

— Теперь я это знаю, — отвечает королева Мор. — Я слишком сильно любила его, чтобы подозревать.

— Как он мог править там и проводить столько времени здесь?

— Время там течет иначе, — объясняет королева Мор. — То, что здесь кажется всего лишь несколькими часами, там может быть днями.

— Теперь, когда Брам король, мы могли бы покончить с системой сделок, — с надеждой говорит Олив. — Он все еще мог бы быть справедливым и честным правителем. Мы могли бы начать новую эру демократии и равенства, как ты и хотела, Айви.

Я задаюсь вопросом, верят ли остальные девушки до сих пор, что в нем есть что-то хорошее. Он мастерски умел быть именно тем, кем каждый из нас хотел его видеть.

Королева снова смеется.

— Твое мягкое сердце тебя погубит, Олив Лисонби. Брам здесь не для того, чтобы открывать новую эру чего бы то ни было. Он исполняет волю своих придворных там, дома. Он здесь, чтобы снова открыть портал. Он сосредоточен только на этой цели.

В ее глазах мелькает что-то, что не является грустью, но очень близко к ней. Она поворачивается ко мне.

— И ты, Айви Бентон. Ты сильнее, чем сама себе кажешься. Ты всегда была моей любимицей.

— Мы могли бы убить ее сейчас, отомстить, — предлагает Фейт.

— Я вам понадоблюсь, — холодно отвечает королева.

Мы впятером стоим, возвышаясь над ней, пока она сидит в своей каменной камере.

— Тогда извинись, — говорит Мэрион. — Скажи, что сожалеешь о том, что сделала с нами.

Стальной взгляд королевы скользит по нам, по одной.

— Я ни о чем не жалею.

— Почему нет? — спрашивает Эмми.

Королева Мор почти улыбается.

— Посмотрите, какими сильными я вас сделала.

— А как же Грир? — хрипит Олив. — А как же то, что ты сделала с нашей подругой?

Королева отмахивается рукой.

— Ночь была долгой, и я устала.

На каменных ступенях раздаются тяжелые шаги. Эмми бросается к двери и наваливается на нее всем весом, но стражники уже начинают входить.

— У меня есть еще один вопрос, прежде чем мы уйдем, — говорю я. — Где была Лидия?

— Ты уже знаешь ответ.

Я вспоминаю себя — потерянную, замерзшую и одинокую, разыскивающую дверь в Иной мир в ту самую ночь, когда я впервые встретила Эммета. Я была права с самого начала.

— Зачем было отправлять ее туда?

Королева закрывает глаза, прогоняя нас.

— Мне было скучно.

После вечности остается только скука или ее отсутствие.

Но в ее объяснении есть что-то фальшивое. Впервые за сегодня я не уверена, что верю ей.





Глава тридцать пятая


Королевская гвардия врывается в комнату с обнаженными клинками и сопровождает всех нас пятерых из Тауэра обратно в Кенсингтонский дворец.

— Приказ Его Величества, — рявкает один из них. — Вы больше не покинете Кенсингтон. Никто из вас.

— Эммет! — кричу я, когда они вытаскивают меня из Тауэра. Но в ответ лишь плеск реки и крик ворона, поднятого порывом ветра. Где бы ни был Эммет, он не здесь.

У ворот стоит еще больше гвардейцев, сдерживающих толпу, которая стала в несколько раз больше. Это яростное море людей сотрясает нашу карету, когда мы проезжаем сквозь толпу, и их руки оставляют отчаянные, потные отпечатки на стекле.

— Просим, Ваше Величество! — кричат они, заметив меня внутри. — Просим!

Кто-то бросает камень, и одно из стекол разлетается вдребезги, осыпая Фейт и Олив осколками.

Я боюсь, что карета вот-вот опрокинется, когда ворота со скрипом приоткрываются — ровно настолько, чтобы мы могли проехать, — и толпу оттесняют назад.

Гвардейцы помогают нам выйти, и я ожидаю, что нас запрут в коттедже «Каледония», но они просто расходятся, оставляя нас одних.

С той стороны лужайки доносится взрыв. Мы в панике поворачиваемся друг к другу и бежим по траве, но находим не поле битвы, а бушующий праздник. Фейерверки расцветают радугой красок над дворцом, оставляя за собой дождь искр.

— Если вы хотите сбежать, советую сделать это сегодня ночью, — говорю я четырем девушкам.

— А ты остаешься? — спрашивает Мэрион.

Должно быть, выражение моего лица говорит само за себя. Если Лидия и Эммет действительно заточены в Ином мире, чего я опасаюсь, то расположение Брама — мой единственный инструмент, чтобы вернуть их.

— Значит, мы остаемся, — решительно говорит Мэрион.

Я проталкиваюсь сквозь толпу, чтобы найти родителей. Мне то и дело суют бокалы с шампанским и останавливают каждые несколько шагов, чтобы осыпать бурными поздравлениями. Странное зрелище: высший свет без маскировки своих сделок. Мужчины кажутся ниже, лица женщин — шире и грубее. Некоторые, видимо, в панике покинули церемонию, когда сделки расторглись, но большинство остались веселиться, ни о чем не заботясь.

Я нахожу своих родителей, совершенно пьяных, у костра в компании друзей.

— Айви, мой палец! — мама с гордостью шевелит мизинцем перед моим лицом. — Ты не видела свою сестру? — спрашивает она.

— Почему вы не ушли? Я же велела вам вернуться домой.

Мама лишь смеется. — Но нам так весело!

В этой вечеринке есть что-то странное, какая-то фальшивая нота. Я выливаю шампанское, которое мне вручили, в траву, и оно слегка шипит, касаясь земли.

Когда занимается рассвет и праздник затихает, у нас не остается иного выбора, кроме как укрыться в своих комнатах и ждать, что принесет новый день.

Остальные девушки находят своих родителей, но возвращаются в коттедж «Каледония», чтобы поспать — они не хотят рисковать, нарушая приказы.

Я позволяю лакею проводить меня в мои новые покои, расположенные в тех же апартаментах, что и у Брама. Здесь пугающе тихо, Брам всё еще не вернулся. Это лишь выдавание желаемого за действительное, но, может быть, он решил вернуться в Иной мир и оставить нас всех в покое?

Я пробираюсь по пустым залам дворца в пустую комнату Эммета, и сердце разрывается при одном взгляде на нее. Свин зарылся под одеяло, напуганный грохотом фейерверков. Он дрожит, когда я беру его на руки.

— Иди ко мне, малыш. Будем ждать твоего папу вместе, ладно? — шепчу я.

Я приношу Свина к себе в комнату, и он укладывается на кровать рядом со мной — его крошечное теплое тельце — единственное утешение, которое у меня есть.

В конце концов, изнеможение берет верх, и я вскоре проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от яркого солнца, льющегося в окна. Уже поздний полдень.

Наступает ужасный момент осознания, когда я вспоминаю события прошлой ночи. Я смотрю на золотое обручальное кольцо на своем безымянном пальце и борюсь с желанием бросить его в камин. Сейчас время быть храброй.

Я выглядываю в окно и вижу идеально спокойный летний день. На территории дворца тихо и безмолвно. Толпы у ворот как не бывало.

Я кутаюсь в халат и спускаюсь по лестнице босиком.

Из приемного зала доносится странная музыка — тот же скрипичный мотив, что звучал на чаепитии у королевы.

С верхней ступеньки лестницы я оглядываю позолоченный зал. Он заполнен десятками и десятками «Иных», одетых в радугу пастельных тонов. У женщин рукава платьев настолько длинные, что волочатся по полу, а мужчины — в ярко вышитых камзолах, точно таких же, как у Брама. Некоторые носят шарфы, украшенные странными предметами: вилками, рыболовными сетями, мешками из-под муки, вышитыми золотыми нитями.

Они смеются и танцуют под рил, словно это один большой праздник. Я поражена тем, насколько нечеловечески они выглядят. Видя их всех вместе как группу, легче заметить чрезмерно длинные конечности, пугающе совершенные лица, заостренные уши. Не могу поверить, что когда-то думала, что Брам может сойти за одного из нас.

И тут я осознаю. Это свершилось. Он открыл дверь между нашими мирами.

На полу кровь, будто кто-то пролил целое ведро, но я не могу понять, откуда она взялась.

Брам стоит в передней части зала, с золотым кубком в руке, окруженный подобострастными придворными. У него на голове венок из изумрудных лоз, а в одном ухе висит подходящая к нему серьга.

Он замечает меня, и на его лице расплывается широкая улыбка. Он поднимает кубок в мою сторону:

— Моя невеста!

Придворные фэйри поднимают свои бокалы с острыми, голодными улыбками.

Брам взлетает по лестнице и берет меня под руку:

— Идем, жена. У меня для тебя так много новых друзей. Давай начнем.





Благодарности


Я не могу выразить, как я рада, что вы держите эту книгу в руках, потому что долгое время я сомневалась, что она когда-либо появится на свет. «Сделка с розой» родилась в особенно темный период моей жизни. Осенью 2023 года я была почти в кататоническом состоянии от печали. В самые худшие моменты я думала, что больше никогда не буду писать. Спасибо тем рукам, которые протянулись вниз и вытащили меня из этой глубокой темной ямы.

Хиллари Джейкобсон, которая позволяла мне отдыхать, но никогда не давала бросить всё. Спасибо за твою непоколебимую веру не только в то, что я создаю, но и в мою способность создавать это. Мы партнеры уже большую часть десятилетия, и я не могу представить, что работала бы с кем-то еще, кроме тебя.

Моим двум столпам, моим редакторам — Эрике Сассман из HarperCollins и Саре Левисон из Electric Monkey по ту сторону океана. Ваш энтузиазм и глубокая доброта сделали написание этой книги абсолютным удовольствием, а ваши блестящие умы сделали ее намного лучше, чем я могла бы справиться в одиночку. Эрика, которая вела эту книгу через смену редактора, рождение ребенка и повышение, но ни разу не заставила меня почувствовать, что я не в приоритете, — я в восторге от тебя и полна такой благодарности, которую никогда не смогу выразить словами. Сара, я надеюсь, у нас будет еще много обедов с шампанским на Темзе. Ты — настоящий свет, и я считаю себя невероятно удачливой, будучи одним из твоих авторов.

Спасибо Элис Джерман за понимание и поддержку этой книги с самого начала.

Алине Хасан, чьи замечания были невероятно точными и заставляли меня смеяться над правками сильнее, чем когда-либо при работе над книгой. Клэр Вон, которая успевает следить за всем — мне было так весело работать с тобой. Я не знаю, когда ты вообще спишь.

Всем сотрудникам HarperCollins за теплый прием и столь страстную поддержку этой книги. Спасибо Максин Бартоу, Эрике Уэст, Гвенет Мортон, Одри Дистелькамп, Молли Фер, Джоэлу Типпи, Эми Райан, Анне Равенелль, Мелиссе Чичителли и Даниэль Макклелланд.

Команде Electric Monkey: спасибо Линдси Хэвен, Люси Куртней и Оливии Адамс, Эмили Соммерфельд и Софи Портеус, Ханне Пенни, а также Ингрид Гилмор и Лии Вудс за то, что предлагали столько поддержки и руководства через Атлантику (и столько чая, когда нам удавалось поработать вместе лично). Мне искренне жаль, что я так ужасно владею британским сленгом.

Невероятной команде CAA: Джози Фримен, Берни Барте, Саре Митчелл и Лорен Денни, которые неустанно работают, чтобы эта история попала в руки читателей по всему миру.

Моим друзьям, которые не только добры, красивы и веселы, но и невероятно умны. Спасибо Эмме Бенсхофф, Сьюзан Ли, Дженне Ворис, Серене Кейлор, Дие Мишра, Селин Риз, Сабрине Макклейн, Эмили Соннеленд, Ханне Картер, Мэри Домбровски, Крис Кам и Джордану Грею за сообщения в 3 часа ночи, рассудительные советы, выходные в домиках и за то, что одалживали свои великолепные мозги, чтобы распутать мои сюжетные проблемы.

Моему лучшему другу Кейси Маккуистон, который напомнил мне, что писательство должно приносить радость, за то, что нажимал на тормоза во всех моих саморазрушительных спиралях, и за то, что всегда хотел заказать для стола палочки моцареллы. Я люблю тебя больше, чем могу написать здесь.

Эмили Соуэрс, только ты и я знаем, сколько тебя в каждой книге, которую я пишу. Спасибо, что согласилась стать моей соседкой по комнате полжизни назад.

Моим брату и сестрам — Томасу, Ханне и Лии, ради которых я готова была бы рискнуть и попасть под карету посреди ночи.

Моим родителям, которые на своем примере научили меня любить книги и верили в каждую мою безумную мечту до самой последней.

Чарльзу: я никогда не смогу передать в письме ту любовь, которую испытываю к тебе, но я потрачу на это всю свою жизнь.

И наконец, спасибо читателям: возможность писать книги как свою настоящую, реальную работу — величайший дар в моей жизни. Как мне вообще начать благодарить вас за это? Когда я только начинала писать, я часто описывала это как «крик в пустоту». Я люблю вас за то, что вы крикнули в ответ.





