Глава 1


Я распластался на животе за куском бетонной плиты, поудобнее пристроив раненую ногу. Прижался щекой к прикладу и уже минут двадцать смотрел на лесополосу, где засел пулемётчик, через оптический прицел.

В ухе затрещала связь, и голос Крапивы прохрипел:

— Ярый, мы застряли. У нас триста. Пулемёт держит сектор. Поможешь?

Я ответил не сразу. Палец лежал на спуске, дыхание замедлилось, а чтобы заглушить боль в раненой ноге, можно было только закусить губу. Жгут пока держал, но обезбол уже переставал действовать.

Слева тянул ветер. По колыханию сухой травы я примерно прикинул скорость и направление. Дистанция шестьсот с копейками, цель появлялась на секунду, максимум на две. Я ловил и ловил момент, а он не наступал. И вот пулеметчик не выдержал. Дал очередь.

Тра-та-та!

Глаз уловил вспышку и облачко пыли на краю зарослей. Я поймал серую каску в прицел, а больше ничего и не надо. Нажал.

Бах! — винтовка привычно толкнула в плечо.

На той стороне пулемёт захлебнулся, и за минуту в кустах больше ничего живого не шевельнулось.

— Пулемет двести. Проходи, — сказал я в гарнитуру.

— Принял, родной.

Родной. Хорошее слово, когда его говорят в грязи и под огнём. Потом такие слова дороже наград.

Я сдвинулся назад, подтянул винтовку, перевалился в соседнюю выемку. Старое правило снайпера: стрельнул — уходи, полежал — уходи, понравилось место — уходи еще быстрее. Снайпер, облюбовавший одну позицию, считай, уже почти памятник.

Слева бухнул вражеский миномёт. Первый разрыв лёг далеко, а вот второй уже ближе. Нашу разведку искали, как видно, рьяно. Похоже, Крапива возвращался с ценными данными.

Я осторожно поднял голову и глянул через кромку воронки. Вот и разведка пошла. Двое тащили раненого, третий пятился и высматривал дроны поверх помповой пятизарядки. Крапива бежал последним, припадая на правую ногу. Живой, зараза.

А я снова припал к оптике, обвел сектор отхода взглядом. И тут за посадкой, чуть выше чёрной линии низкорослых кустов, мелькнуло движение. Что видно? Бинокль, голова и чьё-то плечо показались и тут же пропали. А следом показался минометный расчет, который спешно устанавливал «трубу» .

Тот, что с биноклем, скрылся. Ах ты, с-сука! Корректировщик. Сейчас миномёт начнёт бить по отходящим, и мой выстрел по пулемётной точке уже ничего не решит.

Я ещё раз прицелился… Не достану, максимум — сниму одного, а остальные хорошо укрыты зеленкой.

— Крапива, левее! — рявкнул я в рацию. — Левее уходи, к канаве! Стодвадцатка на двенадцать часов.

Тот услышал, и группа рванула к просевшей канаве у дороги. Эх… не успеют.

Корректировщик присел за кустами, потом выглянул. Осторожный, падла. Показывал только часть головы и плечо. Дистанция дальше, и хотя ветер тот же, но угол хуже. Перетянутая нога заныла, тело просило глубокого вдоха, но я его придушил. Не сейчас, времени нет.

Прицелился.

Палец плавно выбрал свободный ход спускового крючка.

Бах!

И корректировщик упал. Я всё-таки задержал их, но и это ненадолго. У таких всегда дублер. Надо срочно что-то делать. В рацию проговорил:

— Покров, это Ярый. Вызываю огонь. Квадрат 2, улитка 4.

— Ярый, это Покров, ты же сам там.

— Справлюсь.

— Удачи, Ярый. Работаем.

— Работайте, братья…

Небо обрушилось шквальным огнем. Смело и минометный расчет, и меня. Последним, что я подумал, было: ушёл Крапива. Успел. И ребят вывел.

И темнота.





***





Я открыл глаза.

Жив! Но как?..

Я не лежал в пыли воронки, а сидел на самодельной скамье в теплушке с дощатыми стенами. Вагон дёрнулся последний раз и замер, так что стало слышно, как кто-то гремит котелком и ругается вполголоса.

Я с удивлением обнаружил вокруг себя бойцов в «допотопной» военной форме. Гимнастёрки цвета хаки, на пилотках зеленые звездочки, а вместо погон петлицы, у кого малиновые, у кого чёрные. Потряс головой, но бойцы и теплушка не исчезли, не растворились в иной волне бреда.

Когда-то я участвовал в исторической реконструкции событий Великой Отечественной и знал эту форму наизусть, но тут всё было другое. Пахло жизнью: махоркой, потом и дёгтем от сапог. Громоздкие винтовки Мосина стояли в пирамидках у стенок, у некоторых бойцов на коленях лежали автоматы с хорошо узнаваемым дисковым магазином — ППШ.

В вагоне были и стрелки-пехотинцы в серых обмотках на ногах вместо сапог, и морячки в непомерно широких чёрных клёшах, под распахнутыми бушлатами у них синели полоски тельняшек.

— Приехали! Выгружаемся! — скомандовал откуда-то из головы вагона командир с кубарями лейтенанта на петлицах.

— Ну, что расселся? — хмыкнул надо мной молоденький вихрастый морячок, закидывая за спину вещмешок. — Давай, пехота, шевели поршнями, а то Гитлер без тебя в бункер сбежит.

Все потянулись на выход, стали спрыгивать на перрон. Инстинкт погнал меня следом, времени зависать и удивляться пока что не было. Руки сами подхватили винтовку, прислонённую рядом с моим местом, и вот я уже оказался на станции.

Станция смотрелась один в один как из старого фильма про войну. Вернее, не станция, а разъезд. Приземистое здание вокзала, точнее — дореволюционный пакгауз, сложенный из тёсаного серого камня. Чуть подальше виднелось несколько дворов, кое-где с горелыми срубами, а от одного дома остался только печной столб с трубой, торчавший из кучи обугленных брёвен. Рядом пожарный сарай с провалившейся крышей и водонапорная башня с продырявленным осколками баком. И воздух здесь был буквально пропитан гарью.

Я потер глаза и огляделся. Твою дивизию, ну это точно не постановка. Я попал в прошлое? Но как такое возможно, черт возьми?

— Становись! — скомандовал тем временем лейтенант.

Пехота и моряки нестройно потянулись в шеренгу. На лицах беспечность, видно — ещё не обстрелянные, пороха ещё толком не нюхавшие. Кто-то толкал соседа локтем и хихикал.

— Слышь, а правда, что план «Барбаросса» переименовали в план Барбариса?

— Почему?

— Быстро только обертку снимаешь, а потом хрен разгрызешь.

— Ну ясень пень, её ж сосать надо.

Бойцы гоготнули, а лейтенант уже хмурился.

— А вам, товарищ красноармеец, нужно особое приглашение? — грозно проговорил он, уставившись на меня.

Я пока что и вправду стоял в стороне, придавленный новой действительностью, и, наверное, выглядел как заблудившийся мальчик.

— Товарищ командир, — хихикнул вихрастый моряк, — мы ещё до фронта не доехали, а он уже в штаны наложил. Всю дорогу письмо маме корябал.

Снова раздался гогот.

— Отставить разговорчики! — гаркнул лейтенант. — Красноармеец, в строй! — зыркнул он на меня.

— Есть, — сам по себе отозвался мой голос.

И голос этот был совсем другой, без всякой хрипотцы, с моложавой задоринкой, будто не я говорил, а кто-то внутри меня. Только сейчас я разглядел свои руки: не заскорузлые и не побитые жизнью. Тонкие пальцы, светлая молодая кожа без единого шрама. Чужие руки. А теперь, видать, мои.

В строй я встать не успел. Вдруг послышался гул с неба.

Я чуть не крикнул: мол, дроны, но вовремя спохватился. Никто бы меня не понял. Бойцы задрали головы и сразу же пригнулись — из-за леса, набирая рёв, вываливался самолёт с чёрными крестами на крыльях. Одномоторный, с неубирающимся шасси в обтекателях, на нас летел Ю-87, «лаптёжник». Твою ж налево! Пикирующий бомбардировщик, страх пехоты времен ВОВ.

— Во-оздух!

Все бросились врассыпную. Кто-то полез под вагон.

— Нельзя под вагон! — заорал я. — Если состав накроет, раздавит!

Первая бомба ударила левее, разнеся пустой соседний вагон. Взрывная волна швырнула меня на землю, и я больно ударился плечом. В ушах зазвенело. Я подхватил винтовку, вскочил, перекатился и укрылся в придорожной канаве. Самолёт уже закладывал вираж, заходя на второй круг.

Сбоку отчаянно крутила стволами счетверённая установка на базе Максимов, пытаясь поймать «лаптёжника» в прицел. Трассеры при дневном свете уходили в небо серыми росчерками, но мимо, хоть расчёт и бил с упреждением, но самолёт умело менял курс. Эх… нет пока у наших нормальных ЗПУ.

Всё происходило слишком правдоподобно для сна или розыгрыша. Боец с посечённой осколками ногой орал так, что слышно было через грохот разрывов, а в воздухе густо пахло взрывчаткой и палёным.

Бомбардировщик заходил на второй заход, и тут я увидел на крыше дальнего бревенчатого строения фигуру. Человек в гражданском торопливо разворачивал что-то белое. Подул ветер, всколыхнув белое полотнище, и я понял: сигнальщик. Обозначает цель для бомбардировщика.

Наводит на объект, падла!

Я перехватил винтовку и открыл затвор, в магазине желтой латунью блеснул патрон. Теперь затвор вперед и четверть оборота вправо, к выстрелу готов. В руках винтовка системы Мосина образца 1891/30 года — обычная трёхлинейка, рабочая лошадка русской пехоты, даже если мерить отсюда, то уже с полвека. С грустью вспомнил свою верную СВД из той жизни, полуавтоматику, оптику, удобный приклад с щекой. Но работаем с тем, что есть.

Рукоять затвора у мосинки расположена посередине, не над спусковым крючком, а чуть впереди — это замедляет перезарядку, и для каждого следующего выстрела, если руки коротки или не шибко гнутся в ватнике, нужно отрывать приклад от плеча. Никакой автоматики, каждый патрон загоняешь вручную. Но молодые руки в новом теле были что надо. И зрение оказалось идеальным. Я ещё не видел своего отражения, но, похоже, сознание угодило в совсем молодого парня.

Спуск у мосинки заметно грубее, чем я привык. Но опыт стрельбы из разного оружия у меня имелся. Так что теперь я, не тратя времени, прижал щёку к прикладу, поймал фигуру на крыше в прорезь планки, свел с целиком и плавно потянул спуск. Секунда — и…

Бах!

Тот, что разворачивал полотнище, дёрнулся и упал. Ветер подхватил белую тряпку и потащил её по крыше, а потом сбросил вниз, скомкал на земле, затеняя пылью.

Самолёт крутанулся, не найдя ориентир, и ушёл на запад, провожаемый отчаянным огнём счетверёнки. Трассеры мелькнули рядом с хвостом, но так и не достали.

Через несколько секунд всё стихло.

Засуетились санитары, оказывая помощь раненым. Откуда-то появился усатый капитан, что-то орал, раздавая указания. Кто-то ткнул пальцем на меня, что-то поясняя капитану, а я стоял, опираясь на винтовку, и всё пытался переварить происходящее.

— С корабля на бал, что называется, — сквозь зубы пробормотал я.

Ко мне подошёл тот усатый. Крупный мужик с обветренным лицом и прокуренным голосом, в петлицах по «шпале».

— Кто такой? — спросил он.

Я молчал, соображая, кто же я теперь.

— Отвечай на вопрос, красноармеец.

— Товарищ комендант, — снова появился вихрастый краснофлотец. — Его, похоже, контузило. Он до этого-то несмелый был, а тут гляньте — совсем белый!

И тут память выдала сама, будто кто-то внутри подсказал.

— Красноармеец Алексей Сотников, — представился я и даже было руку потянул к пилотке, но вовремя опомнился, что с обнаженным оружием так не делают.

Всплыли имя и фамилия. Как? Не знаю… Готов был поклясться, что ничего больше про своего предшественника не помню. Имя и фамилия — и всё. Как-то выборочно работала эта чёртова память.

— Это ты сигнальщика подстрелил? — комендант кивнул на тело, что уже стащили с крыши и уложили на перроне.

На сигнальщике мятый пиджак, больше похожий на спецовку. Брюки заправлены в старые сапоги. Лицо обычное, неприметное, такой человек мог быть кем угодно — путевым обходчиком, колхозником. Смертником его сделали, или быть может он сам того не ведал, что накроет его тоже. В виске осталась аккуратная дырочка от калибра 7,62. С другой стороны голова разворочена — выходное отверстие всегда больше входного.

— Ну не знаю, товарищ капитан, — пожал я плечами. — Может быть. Все стреляли, и я тоже.

Старое правило снайпера — оставайся всегда незаметным. Ему я и следовал. Тем более, пока толком не освоился в новом времени, и привлекать к себе внимание с первых шагов совершенно ни к чему.

— Да он это, он! — начал какой-то ефрейтор с перевязанной рукой. — Я видел, как он из канавы жахнул! И главное, как ещё разглядел, ведь не целился почти.

— Может, и я, — повторил я. — Испугался. Выстрелил. Повезло, товарищ капитан.

Комендант посмотрел на меня, потом на тело на перроне, потом снова на меня. Помолчал, протянул мне широкую ладонь и сказал негромко:

— Молодец, сынок. Там же склад временный с боеприпасами. Если бы рвануло — всем бы тут амба.

Я пожал ему в ответ руку и пока промолчал. Хотя следовало что-то сказать, типа «служу трудовому народу». Или нет? Насколько помню, в конце тридцатых уже по уставу начали говорить «служу Советскому Союзу». Ладно, потом разберемся. Уловив на себе выжидательный взгляд усатого, я выдал:

— Стараемся, товарищ капитан.

И от меня отстали.

— Десять минут, привести себя в порядок — и выдвигаемся дальше! — скомандовал лейтенант. — Пеший марш.

— Так стемнеет скоро, товарищ командир, — подал голос вихрастый моряк. — Не заблудимся?

Лейтенант обернулся. Фамилия у него оказалась Потапов, Михаил Андреевич, — это мне тоже подсказала чужая память, выдав данные так же внезапно и столь же скупо, как десять минут назад собственные имя и фамилию.

— По зареву пожаров будем ориентироваться, — ответил Потапов.

— Каких пожаров? — спросил я.

Тот посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то такое, от чего мне стало не по себе.

— Сталинград горит, — сказал он.

Ко мне подошел краснофлотец.

— Тебя как звать-то, блаженный?

— За блаженного в зуб можно схлопотать, — спокойно и с улыбкой проговорил я.

— Зачем врёшь, что в диверсанта попал? Наверное, кто-то другой крысеныша подбил. Ты ж сам говорил, что ты этот… музыкант. Тьфу на вас…

Он даже картинно сплясал, залихватски отбив ладонями по штиблетам, вскидывая ноги. И задорно пропел:





Скрипачок начистил туфли,

Чуб приплюнул на бочок.

Мы в атаку шли под пули,

Он — со скрипкой во кружок.





Рядом вмиг собралась толпа зрителей. Но парень окинул всех насмешливым взглядом:

— Ну шо лупаете? А ну плати за цирк.

— Нешто за частушки нынча отстёгивать надобно? — крякнул квадратный боец в пилотке набок.

— А ты как хотел? За филармонию рупь берут. Вон, музыкант соврать не даст, — ткнул он в мою сторону. — Да, музыкант?

— Денег нема.

— Я ж не гордый, я и харчами с махоркой возьму. Ну!..

— Уже всю махру повытаскал, шалабол, — махнули бойцы и разошлись.

— Клоун, — улыбнулся я, глядя на моряка. — Был у меня во взводе, то есть в кружке, такой же балагур.

— Шо? — непонимающе уставился на меня парень.

— Я говорю, Лёхой меня кличут, а ты чьих будешь? — как-то самой собой получалось словить и изобразить местный говор, спасибо оставшимся рефлексам красноармейца Сотникова, кем я теперь стал.

— Ванька я… — отозвался собеседник и важно подбоченился. — Морячком кличут. Но для тебя, музыкант — я Иван Прохорович Семибородов. Мы ж не кореша с тобой, я вашего брата не уважаю.

— Какого еще нашего? — вскинул я бровь.

— А то ты не знаешь. Ха!

И Морячок усвистал стрелять махорку, а я призадумался…

Получается, что я на пороге самой кровопролитной битвы за всю историю человечества. Сталинградской битвы.

Что ж… Мне бы только оптику да самозарядную «Светку» раздобыть.





Глава 2


Двигались мы в ночной темноте. Дорога шла вдоль редкой посадки, где пыль смешивалась с волжской сыростью. Я на себе ощутил прелесть обмоток, все же для больших расстояний они удобнее сапог, да еще и компрессию держат — ноги не отекают, выходит что-то типа лечебных чулок. Всегда считал, что обмотки делают из хлопковой ткани, вроде куска простыни или рубахи, а в реальности они оказались трикотажными.

Звёзды светили скупо, луна, хотя и была почти полная, но тоже еле проглядывала сквозь дымку, а над горизонтом, далеко за невидимой отсюда Волгой, висело грязно-красное зарево над Сталинградом. И в отсветах этого зарева казалось, что ночь так и не наступила, что где-то там, впереди, случился закат, да так и застыл.

Из обрывков разговоров и негромких команд я уяснил, что мы шли к району сосредоточения полка, где-то между Красной Слободой и Средней Ахтубой. Оттуда — подготовка к переправе через Волгу на правый берег, в сам Сталинград.

Лейтенант Потапов шёл чуть впереди и сбоку от колонны, одна рука на кобуре, будто в любой момент готов выхватить пистолет. Молодой ещё, злой от недосыпа, он напряжённо вглядывался в полутьму и дёргал головой на каждый шорох. Его назначили старшим нашего маршевого пополнения, но судя по всему, временно. Текущая задача была довести нас до пункта переброски.

И вот впереди по дороге обозначился громоздкий тёмный силуэт. Послышался скрип. Потапов поднял руку — колонна неровно остановилась, с шорохом вещмешков и тихим звоном армейских котелков. Кто-то скинул сидор под ноги, кто-то присел на обочину, обрадовавшись передышке.

Из темноты выползла понурая лошадь, еле перебиравшая копытами по разбитой колее, таща нагруженную телегу. Узлы, тюки, старый чемодан, перетянутый ремнями, мешок, плетёная из прутьев клетка с курами — всё это громоздилось поверх соломы так, что телега кренилась на правый борт.

На дощатом облучке сидела женщина в сером платке, рядом мальчишка лет десяти, хохлился, как воробей и тонул во взрослом пиджаке не по размеру, наброшенном на худые плечи. За ними у борта, тряслась старуха, держа на коленях какой-то узел. А в центре телеги, полулёжа на соломе, устроился мужик с перебинтованной головой. Бинт был до самых глаз, а клочковатая рыжеватая щетина закрывала вторую половину лица.

— Стой! — приказал Потапов и шагнул к телеге. — Кто такие?

Женщина запоздало потянула вожжи, хотя лошадь и так встала. Руки у неё заметно подрагивали.

— Свои это, товарищ боец.

— Кто свои? — строго спросил Потапов.

— Из-за Зари мы, беженцы. У родни под Барковским стояли, ночью по хуторам бомбы пошли. Мужика моего контузило, не говорит теперь ни слова. Сказали, к Средней Ахтубе надо пробираться, а там сельсовет людей принимает.

Я смотрел на контуженного. Тот сидел неподвижно, упёршись спиной в узлы, и только глаза всё следили за Потаповым из-под бинта, будто взгляд зацепился и уже не мог оторваться от нашего командира.

— Документы есть? — спросил Потапов у женщины.

Та засуетилась, полезла за пазуху по привычке, потом стала перебирать тюки, рыться в узлах. Наконец, вытащила какую-то смятую слипшуюся бумагу.

— Были, товарищ боец. В доме всё сгорело, вот только справка осталась, да и та мокрая.

Потапов повертел в руках размокший комок — бумага расползалась под пальцами, и разобрать на ней ничего было нельзя. Вернул справку.

— Да свои мы, свои, — запричитала женщина. — Ой, родненькие, отомстите за нас гадам фашистским! А мы молиться будем. Мишка у меня только вот заикаться перестал, вот как бомбили.

Она кивнула на мальчишку. Тот сидел, вцепившись пальцами в борт, и смотрел на нас круглыми глазами.

— Куры вот, — женщина кивнула на плетёную клетку. — Глупость, конечно, какая, но куда ж их бросишь? А может, курочек заберёте, родненькие? Супчик сварите?

Куры тихо переступали лапами, веки закрыты, в полумраке они ничего не видели и сидели смирно.

Я посмотрел на телегу, на тюки, на мужика. Что-то тут было не так. Чутьё, нажитое за годы войны в другой жизни, будто негромко постучалось — не то, не то...

— Почему ночью идёте? — продолжал Потапов.

— Так днём самолёты. Пужливо нам.

— Ясно. Пропустите колонну и проезжайте. И осторожней.

Он потрепал мальчишку по чубу, и пацан встрепенулся, рот открыл, будто хотел что-то крикнуть, — но старуха резко притянула его к себе и прижала очень крепко. Мальчишка что-то хмыкнул, а у старухи у самой руки тряслись.

Устали?

— Боится он, — шепнул мне Потапов. — Людей в форме тоже боится, хотя и свои. Вот что война творит.

— Удачи вам пожелаю, разрешите, — сказал я и подошёл к телеге. — Счастливо добраться.

Протянул руку мужику. Тот помедлил секунду, потом ответил. Ладонь у него оказалась крепкая и холодная. Я задержал её в своей чуть дольше, чем следовало, потом отпустил.

Мы прошли дальше. Телега тронулась, и скрип колёс растворился в ночи.

Я шёл молча, считал шаги. На двести пятидесятом подошёл к Потапову.

— Товарищ командир, разрешите обратиться.

— Что тебе, Скрипач?

— Скрипач? — удивился я.

— Ну как же, ты ж, вроде, музыкант. Вот тебя скрипачом все и кличут.

— А, ну да, конечно. На скрипке играю, — кивнул я.

— Кажись, ты говорил, что на фортепиано.

— Ну и на нём тоже. Не важно. Я чего сказать-то хотел, — я понизил голос и пошёл совсем близко с Потаповым. — Прикажите на перекур встать, а мы с вами потихоньку за телегой вернёмся.

— Зачем? — нахмурился лейтенант. — Что ещё?

— Не сельские они... диверсанты это.

— Чего?

Потапов остановился так резко, что я чуть не врезался ему в спину.

— Я говорю, телегу проверить надо.

— Ты что, Скрипач, в каждом беженце врага видишь? Баба-то русская. Нет у немцев баб на войне, а тем более диверсантов.

— Женщина русская, — согласился я. — Но очень напуганная. И боится она не бомбёжки, товарищ командир. Она этого своего боится, пассажира — того, кого мужем назвала. Косится на него каждый раз, когда говорит. Мальчонка к бате не льнёт, сидит от него в другом конце телеги. И, вроде, крикнуть что-то хотел, но старуха так сжала — напомнила ему помалкивать, а у самой руки подрагивают.

Потапов недовольно хмурился.

— Ну так война, бомбёжку пережили, вот и трясётся.

— Да вы послушайте, товарищ лейтенант. Тот раненый, говорят — контуженный он, а глаза-то ловкие. Контуженный, он ведь как потерянный — взгляд плывёт, на звук и то не сразу отзывается. А этот, когда вы документы спрашивали, ухом повёл в вашу сторону. Собрано сидит и в напряжении весь. Когда телегу тряхнуло на колдобине, контуженный равновесие не удержал бы, так бы кулём и болтанулся, а этот даже не шелохнулся, только за борт перехватился. И бинт чисто наложен, будто для виду, без раны под ним. Вещи на телеге сдвинуты к одному борту, будто под ними что-то тяжёлое прячут. Для беженца у мужичка сапоги слишком добротные, каблуки косяком подбиты.

Потапов теперь слушал молча, и лицо у него менялось с каждым моим словом. Теперь, видно, он задним числом и сам помечал всё то, о чём я говорил. Но и это было ещё не всё.

— Ну и самое главное, — сказал я. — Руку-то я ему пожал, и что же? Скажу. Не крестьянская это рука. Тяжелой работы не видала. А вот подушечка на правом указательном загрубевшая — как бывает от спускового крючка. Как есть рука стрелка, товарищ командир.

Потапов снял фуражку, почесал в затылке, надел, снова снял, снова почесал.

— Ну, ёшкин кот, Сотников, ну ты даёшь, — проговорил он. — Либо ты сам диверсант, либо фантазия у тебя будь здоров. Откуда ты все эти расклады знаешь? Ты ж музыкант-филармонист.

— Книжки любил читать, товарищ лейтенант. Про войну и шпионов разных. Ох, любо в библиотеке пропадать.

— Где ж ты такую литературу достал? Да ладно, о чём я спрашиваю, какая разница, — он помолчал. — Озадачил ты меня. Ну да, сейчас подумал — в чём-то ты и прав. Странная эта телега. Я от недосыпа прощёлкал, надо было тормознуть покрепче. Да жалко бабу и мальчонку. Так… возьму с собой отделение, проверим.

— Нет, — сказал я. — Вдвоём пойдём. Убьют они семью, в расход пустят, как только жареным запахнет. По-тихому надо.

— А ты, значит, умеешь по-тихому? — с недоверием хмыкнул лейтенант.

— Ну… Я на скрипке флажолетом играл.

— Чего?

— Да неважно. Командуйте, товарищ командир. Только не громко.

— Рота, стой! — кивнув, тут же проговорил Потапов. — Перекур. Стоим здесь, не разбредаемся. Песен не горланить, в кусты по двое, воду экономим — шагать ещё далеко. Выдвигаемся по моему приказу.

Бойцы обрадовались. Устало плюхались на землю, подбивая под себя скатки шинелей, доставали кисеты, скручивали цигарки. Огоньки спичек мелькали в сложенных ладонях — прикуривали в пригоршню, чтобы не демаскировать.

Потапов подошёл ко мне.

— Ну, пошли. Если ошибся — я тебе покажу, где раки зимуют.

Помахал кулаком передо мной, но неуверенно. Потому что уже чувствовал, что я не ошибся. И от этого ему было не по себе. Таким жестом он сам себе смелости старался нагнать, а кулак этот подрагивал.

— Так, — проговорил он, когда мы лёгким бегом двинулись назад по дороге. — Как будем действовать?

— Вы идёте кур просить, — сказал я. — Как хозяйка-то предлагала. А я прикрою с расстояния. Пусть думают, что вы один. Подойдёте к телеге, заговорите с бабой, он расслабится.

— Чего — кур?

— Ну, курочек. Петуха в суп. Мол, подумали — каша бойцам уж поперёк горла, а от курочек-то зря отказались.

— А, понял, — Потапов сглотнул, расстегнул кобуру, вытащил ТТ, передернул затвор. В кобуру убирать не стал. оставил в руке.

Еще через несколько сот метров мы увидели телегу. Силуэты видны: женщина на облучке, мальчишка рядом со старухой, а вот контуженного не видать, пригнулся гад.

— Давайте, — шепнул я.

Потапов двинулся к телеге, а я отстал, встал на колено поудобнее, приложил винтовку к плечу и прицелился. Через прорезь прицела видны были только силуэты, но мне хватало.

— Эй, стойте! — крикнул Потапов, выходя на дорогу. — А курочек мы всё-таки заберём! Я тут подумал, хозяюшка, грех от таких харчей отказываться. Супчик бы сварганить, а?

Телега встала. Женщина обернулась.

— Да берите, берите, конечно! — всплеснула она руками и спрыгнула с облучка.

Мужик с перебинтованной головой поднялся и сел, весь напрягся, это было заметно даже по силуэту. Плечи подобрались, корпус подался вперёд, и рука его потянулась куда-то под солому. Какая уж тут контузия — и следов не видно.

— Руки! — рявкнул Потапов, выхватив ТТ из-за спины и наведя ствол на забинтованного. — Руки подними! Хенде хох!

Тот и вовсе забыл, что он контуженный. Мгновенно вскинул руки.

И тут между тюками шевельнулось. Солома раздвинулась, и из-под неё поднялась фигура с автоматом — второй диверсант лежал там всё это время, под тряпками и поклажей, и ни я, ни Потапов его не заметили в первый раз.

Бах!

Я выстрелил раньше, чем ствол узнаваемого МР-40 развернулся в сторону Потапова. Фигура дёрнулась и завалилась набок, автомат грохнул о борт телеги. Короткое передёргивание затвора, досылание патрона, и я прицелился снова, потому что из-за другого тюка полезла ещё одна тень, но так осторожно, что и Потапов его не видел.

Бах!

Второй повалился лицом в солому. Женщина схватила мальчишку, стащила с телеги и вжалась с ним в землю. Старуха прижалась к борту.

— Стоять! — рявкнул Потапов, не сводя ТТ с забинтованного. — Слезай! Сколько вас?

Тот пока что не двигался, только глаза метались.

— Трое, трое их! — завопила женщина. — Не погубите, родненькие! Захватили нас, заставили! Не погубите!

И тут забинтованный рванулся вбок, к старухе. Перехватил её поперёк груди, закрылся ею и прижал к горлу нож.

— Прось пистале-ет! — прокричал он.

И голос прозвучал с характерным прибалтийским акцентом, прорезавшимся на шипящих. Вот почему молчал! Прикинулся контуженным и немым — заговори он раньше, его бы Потапов раскусил.

— Ну! — повторил диверсант. — Или горло сквозь порежу!

Старуха хрипела в его руках. Он держал её грамотно — прикрывался так, чтобы я не мог его достать, уже примерно срисовал, откуда прилетели те два выстрела.

Потапов замер, ТТ ходил в вытянутой руке.

Я облизал пересохшие губы и прицелился. Через прорезь прицела в лунном свете — голова старухи, плечо диверсанта, рука с ножом у горла. В темноте, на полста шагов. Палец потянул спуск, дыхание замерло.

Бах!

Пуля вошла в плечо той самой руки, что держала нож. Рука откинулась плетью, нож выпал и звякнул о колесо. Диверсант вскрикнул, и в эту секунду Потапов рванулся вперёд и рукояткой ТТ саданул ему в лоб. Тот мотнул головой и рухнул навзничь. Старуха осела рядом, хватая ртом воздух.

Я закинул держал винтовку на изготовке и подошёл к телеге. Женщина уже ползла на коленях, тянула Потапова за гимнастёрку, норовила кланяться ему в сапоги.

— Спасибо, родненькие, спасибо! Они же бы нас изжили, как ненужными стали б! Муженька моего родного убили, а этого посадили за место! Заставили ехать, ружжом тыкали, нож вот так — к горлу ставили!

— Да ну, прекращайте, встаньте, встаньте, я говорю, — Потапов растерянно пытался поднять её с колен. — Ну что вы…

Мальчишка же всё сидел на земле, прижав колени к груди, и молчал. Слёзы текли по грязным щекам:

— Тятьку моего, тятьку…

Я присел на корточки рядом с диверсантом, приложил пальцы к горлу. Пульса не было.

— Переборщили вы, товарищ лейтенант, — сказал я, поднимаясь. — Двухсотый он.

— Чего? — Потапов просто уставился на меня, настолько был ошарашен.

— Кирдык фашисту, говорю. Надо было помягче — может, чего и рассказал бы. Про задание свое.

— Да, Сотников, извини, что-то я… В горячке да на нервах, — он осёкся и одёрнул гимнастёрку. — Так, а что я перед тобой оправдываюсь? Отставить делать замечания командиру. Ты вообще… Ай, да что уж там… Всё правильно мы сработали. Всё верно. Языка, конечно, хорошо бы, но гражданское население, опять же…

Потапов, наконец, помог женщине подняться, а я собрал трофейное оружие.

— Ну всё, прощевайте, — сказал он. — Мы пошли к своим. Вы до Средней Ахтубы сами доберётесь? Там в комендатуру, и расскажете все. Пусть тела заберут, обследуют.

— Доберёмся, родненький, доберёмся, — кивала женщина. И вдруг вскинулась: — Стойте! Курочек забыли!

Потапов обернулся, посмотрел на неё, потом на меня, потом на плетёную клетку.

— Забирай, Скрипач, — махнул рукой. — Заслужили.

Я передал оружие диверсантов командиру, а сам снял с телеги клетку с курами. Птицы вскидывали крылья, но из клетки не рвались.

Мы возвращались к колонне. Бойцы уже всполошились, услышав выстрелы, — похватали винтовки, кто залёг у обочины, кто присел за кустом. Вихрастый моряк Семибородов выставил ППШ и водил стволом по дороге.

— Отставить, — скомандовал Потапов. — Свои.

Бойцы загудели, но с расспросами не лезли. Потапов подошел ко мне вплотную и негромко спросил, глядя перед собой:

— Слушай, Сотников. Ты как так стреляешь? Впотьмах, да с колена, три раза нажал — три раза попал. Откуда у скрипача такая рука счастливая?

— Осоавиахим, ворошиловский стрелок 1 ступени, товарищ лейтенант, — ответил я. — Несколько лет занимался до войны. Стрелковые курсы.

— Да? А чего раньше молчал. Чего скрыл?

— Ну, не знаю… Неважно показалось.

Потапов хмыкнул и покачал головой. Не знаю, поверил или нет, но расспрашивать не стал.

Осоавиахим — годная легенда. В тридцатые годы стрелковую подготовку в Союзе поставили на широкую ногу. Миллионы людей проходили через курсы Осоавиахима, получали значки «Ворошиловский стрелок» первой и второй ступени, учились бить из трёхлинейки на дистанциях от ста до трёхсот метров. Там же, к слову, выросли многие будущие снайперы Великой Отечественной. Так что Лёша Сотников, музыкант из Саратова, вполне мог в свободное от скрипки время постреливать в тире Осоавиахима и получить свой заслуженный знак. Почему нет.

А мне теперь надо думу думать, как попытаться использовать своё послезнание. Но я понимал и другое: можно хоть каждый день объяснять командованию, где засада, откуда ждать удара, куда бить, — но кто послушает обычного красноармейца без единого боевого дня за плечами и без доброго слова в приказе. Мне нужна боевая репутация. Нужны подтверждённые результаты, убитые фашисты за спиной и доверие ротного, а лучше командира полка. Вот тогда, может, и прислушаются.

А пока за мной числятся три диверсанта на степной дороге и подстреленный сигнальщик на крыше склада. Для начала сойдёт. Значит, сейчас я Лёша Скрипач. Красноармеец Сотников, третья стрелковая рота, первый батальон, 1047-й стрелковый полк, 284-я стрелковая дивизия 62-й армии. Вызубрил, блин, на всякий…

Зато с головой из будущего и с руками, которые помнят работу снайпера.

— Рота, выдвигаемся! — скомандовал Потапов.

Колонна зашевелилась, поднялась, зашуршали вещмешки, загремели котелки, кто-то чертыхнулся, наступив другому на ногу. Я шёл в колонне и нёс клетку с курами.

Зарево Сталинграда наливалось над горизонтом, и с каждым километром становилось только ярче.





Глава 3


На рассвете мы добрались до пункта временной дислокации.

Район сосредоточения 1047-го стрелкового полка раскинулся у хутора Барковский. Это был целый палаточный городок, вросший в степные балки и овражки. Роты распихали по лощинам, полевые кухни спрятали под маскировочными сетями, а штабную землянку вкопали в склон холма так глубоко, что над поверхностью торчала только дверь из не струганных досок да труба от буржуйки. От землянки по траве петлял черный телефонный кабель-полевка. На въезде у дороги торчали два постовых с винтовками и красными повязками на рукавах, рядом — узкие окопчики-щели на случай налёта, вырытые на небольшую глубину. У изгороди из кривого жердняка лошадёнки жевали сено прямо рядом с подводами, гружёными ящиками с боеприпасами и провизией.

У палаток медсанчасти на ящиках сидели раненые, которых удалось вывезти с того берега — курили самокрутки, жмурились на утреннее солнышко и ждали отправки дальше в тыл. Кто без руки, кто на костылях или с окровавленными бинтами на голове. Я подошел и отдал клетку с курами раненным.

— Держите, братки, отдайте на кухню, сварят вам бульона.

Нас растащили по взводам, мы с морячком попали во взвод к Потапову, он вроде сам подсуетился с этим. Теперь лейтенант командовал своим взводом, который должен был вести дальше, на тот берег.

Расположили нас в больших палатках-шатрах. Внутри — дощатые нары в полумраке да запах махорки.

В расположении имелась даже баня, наскоро сколоченная из досок и фанерных щитов, обтянутых кое-где брезентухой. Обещали затопить для нас к вечеру, после занятий, надо будет не упустить. Выдали даже по куску мыла, похожего на серый камень. На бане висела дощечка с надписью «Гарнизонная баня». Какой-то шутник залепил грязью букву «Б», и каждый, кто видел это в первый раз, хихикал в кулак.

Накормили нас перловой кашей с редкими волокнами тушёнки. Каша серая, разваренная до состояния клейстера, да и тушёнка не ахти, больше жилы, чем мясо, но всё горячее, и после ночного марша по степи это казалось вкуснейшим угощением. Бойцы ели молча, сосредоточенно, выскребая котелки до блеска. На войне вообще к еде относятся серьёзно, ведь никогда не знаешь, когда покормят в следующий раз.

После завтрака дали пару часов на отдых, а потом, как вновь прибывших, построили на импровизированном полигоне — утоптанной площадке за крайней палаткой.

Перед строем вышел бригадный комиссар, невысокий плотный мужик с закопченным лицом и ромбом на петлицах. Это сейчас своего рода начальник, только по военно-политической линии, и приказы его равносильны приказам комбрига. Вот такая, как говорится, петрушка пока в Красной Армии — так называемое двуначалие. На каждого командира подразделения приходился свой политработник, и без его подписи ни один боевой приказ не имел силы. В ротах бдили политруки и старшие политруки, а в батальонах, полках и выше — уже комиссары. Перед войной даже пытались во взводах завести политработников из числа старшин, должность им придумали: «помощник политрука», но особо не прижилось — где ж на каждый взвод наберёшь грамотного партийца, члена ВКП (б), да ещё с образованием, когда основную массу бойцов составляли мобилизованные рабочие и колхозники. Впрочем, к октябрю всю эту систему отменят и введут единоначалие, а политруков переименуют в замполитов.

Но пока — сентябрь сорок второго, и комиссара лучше слушать, как отца родного.

Вот комиссар откашлялся, поправил портупею и заговорил зычно, так что слышно было до последнего ряда. Сразу чувствовалось, что человек привык выступать перед народом.

— Товарищи бойцы! На вас возложена важнейшая задача — защита стратегического направления. Города Сталинграда. Здесь пролегают транспортные артерии, соединяющие центр страны с южными территориями, в том числе с Кавказом и Закавказьем. Захват Сталинграда врагом позволит перерезать жизненно необходимые для страны водные и сухопутные коммуникации. Гитлеровские войска стремятся прикрыть левый фланг группировки, наступающей на Кавказ, и создать нам проблемы со снабжением.

Он помолчал, хотя дух переводить ему не требовалось — явно только для того, чтоб все задумались, помозговали. Потом обвёл острым взглядом строй и продолжил.

— И самое главное. Здесь, в Сталинграде, решается судьба войны. Это не только противостояние фашистскому зверю — это противостояние нашей социалистической идеологии западному захватчику. Город носит имя самого товарища Сталина. Германия во что бы то ни стало хочет сломить его. За нами Родина. Она верит вам.

В строю стояла тишина. Ни покашливания, ни шёпота, только где-то в задних рядах кто-то сглотнул.

— В самом Сталинграде сейчас идут тяжелейшие бои, — продолжал комиссар. — Немецкие пехотные дивизии при поддержке танков и авиации бьют по центру шестьдесят второй армии в районе вокзала и Мамаева кургана. Вокзал несколько раз переходил из рук в руки. Враг уничтожил переправы в черте города, захватил южный пригород, Купоросное и вышел к Волге, разъединив шестьдесят вторую и шестьдесят четвёртую армии.

Я слушал, зная всё это наперёд — из книг, из документальных фильмов, из мемуаров, которых в той жизни прочитал десятки. Знал, что будет дальше, знал, чем закончится, и сейчас едва удерживался, чтоб не кивать — это, мол, всё понятно, давай дальше поскорее. Но одно дело знать о событиях из книги, сидя в тёплой комнате с кружкой чая, и совсем другое — стоять в строю, в чужом теле, в чужом времени и слушать, как тебе сообщают, что через несколько дней ты сам, собственными ногами, с одной допотопной винтовкой в руках, полезешь в ту самую мясорубку, про которую лишь читал. Да, мы победим, и это станет одним из переломных моментов войны… Но за это будет уплачена высокая цена. Долгое и кровопролитное сражение.

— После короткой подготовки вы будете переправлены через Волгу, — закончил комиссар. — Всё ясно?

— Да, товарищ комиссар! — отозвался строй.

И тут один голос, я его уже узнавал, выскочил из общего хора.

— Товарищ комиссар, а разрешите вопрос!

— Разрешаю.

— Я что хочу спросить: чего нас теперь готовить? Мы уже готовенькие! Руки чешутся гадов давить. Поскорее нас нельзя ли отправить?

— Кто такой? — комиссар сурово глянул на строй.

Из строя вперёд шагнул вихрастый:

— Краснофлотец Иван Семибородов.

Вытянулся, расправил плечи, бескозырка не по уставу сдвинута на затылок. Глаза горят, грудь колесом.

— Флот, значит, — кивнул комиссар. — Теперь ты не моряк, а пехотинец, Семибородов, так и знай. Я понимаю, что боевой опыт у вас у всех имеется, за исключением некоторых отдельных бойцов…

При словах «некоторых отдельных», как мне показалось, комиссар скосил взгляд в мою сторону. Наверное, всё-таки показалось. Откуда ему знать, что у моего предшественника нет боевого опыта? Мы сюда только явились, да и за каждого он бы не упомнил.

— Однако подготовка всё же важна, так как уличные бои — это совсем другая тактика, — продолжал комиссар. — Вам нужно освоить некоторые приёмы за оставшееся время. А потом последует переправа на правый берег, в город.

Он запнулся на секунду, и я заметил, как у него дрогнул уголок рта. Конечно, он осознавал, на какую бойню нас посылает.

— Кто думает, что там хватит одной храбрости, решимости тот ошибается. Там надо уметь жить под огнём, окапываться, бить гранатой, лопаткой, прикладом, грызть зубами, если понадобится. Важно овладеть ведением боев в городских постройках. Вот этому вас сейчас и будут учить. И вы сможете доказать свою смелость и верность Родине и товарищу Сталину, — закончил он уже другим тоном, перебив временную собственную слабину. — А форму вам, товарищ Семибородов, тоже выдадут армейскую. Обмундирование, так сказать, должно соответствовать.

Он скользнул взглядом по тельняшке краснофлотца, и вышло почти осуждающе.

— Жалко мне с морской формой расставаться, — грустно проговорил Ванька.

— Отставить «жалко». У нас дисциплина и порядок. И та армия побеждает, в которой есть полная организованность.

Видно было, что бригадный комиссар не просто слова народу в уши лил — сам верил в каждое слово, сам проникся. Иногда он цеплялся за портупею и дёргал её в порыве речи, иногда размахивал рукой. Возможно, ему и самому хотелось в бой, но он прекрасно знал, где принесёт больше всего пользы.

Ванька, встав обратно в строй, процедил вполголоса:

— Вот беда бедовая. Неужели придётся мои клёши на обмотки поменять? Эх, раньше все девки мои были, а тут…

— Так где ж ты на войне девок-то увидел? — хихикнул кто-то шёпотом.

— Э, во недоумок. Вон же, в полковом медпункте, — подмигнул Ванька.





***

После построения началась тренировка. На полигоне были вырыты глубокие траншеи с ходами сообщения, нишами и тупиками. Стенки траншей подпёрты досками, но только кое-где. Настоящий окоп выглядит совсем не как в кино — это грязная, тесная канава, в которой пахнет сырой землей.

Наш инструктор, бывалый старшина с пшеничными усами, лихо, по-гусарски подкрученными вверх, в выцветшей гимнастёрке и пока еще начищенных сапогах, вышел перед строем, держа в руке малую пехотную лопату. Держал он её привычно, как шеф-повар разделочный нож.

— МПЛ-50, — объявил он ровно, почти даже скучающе, будто в контраст комиссару, и покрутил лопатку в пальцах. — Малая пехотная лопата. Считай, не изменилась с царских времён, и неспроста. Служит оная не только для окапывания, но и как оружие в рукопашном бою. В рукопашной ведь что, там махать не надо. Махнул широко — сам открылся. Бить, ребята, нужно коротко. В шею, в кисть, в лицо. По каске не долбить — дураков нет.

Потом он вдруг метнул ее, и лопатка воткнулась в деревянный щит в десяти шагах и загудела, подрагивая.

— Это вам и мамка, и подружка в бою, — старшина подмигнул строю. — Можно подковырнуть что-нибудь как рычагом, можно при переправе как весло короткое использовать, можно жердину срубить как топором, а то можно, — тут он повернул руку, освободившейся ладонью изображая лопату, — на ней что-нибудь разогреть как на сковороде. Ну и как линейка годится — длина-то пятьдесят сантиметров аккурат, ширина клинка пятнадцать.

Он помолчал и добавил совсем другим голосом, без тени улыбки:

— И противника это оружие деморализует пуще пулемёта. Когда взвод оголтелых бойцов с остервенелыми рожами выскакивает из траншеи и рубит вражину в капусту вот такими приспособами — те, кто это видит, сами в плен сдаются. Проверено уже.

Никто из бойцов за следующие полчаса так и не смог повторить его бросок. Лопатки летели криво, ударялись плашмя или вообще просвистывали куда-то мимо щита. Один умудрился запустить лопатку себе за спину на замахе, так что строй грохнул хохотом.

Обученный боец с МПЛ-50 окапывается лёжа, не поднимая головы, за восемь-двенадцать минут. Необученный тратит до получаса. Существовали даже нормативы, сколько кубометров грунта боец должен отрыть малой пехотной лопатой за час.

Мелочи, буквоедство, формализм? На войне эта разница будет стоить жизни.

Потому после наставлений мы очень быстро перешли к практике. Задача: бой в траншее против автоматчика. Автоматчика изображал боец из соседней роты с холостыми патронами — крепкий рыжий парень в замасленной гимнастёрке, и стрелял он от души, оглушая в тесноте траншеи. Признаться, я удивился, что Красной армии хватало снабжения ещё и на холостые, когда моя гимнастёрка оказалась пошитой из дрянной ткани, да и манжеты сделали без пуговиц и разрезов, экономя на каждой мелочи. Впрочем, скорее всего, патроны были из довоенных запасов.

Старшина учил: не бояться выстрелов, нападать первым, бить лопаткой, целить в шею и в кисти рук. Каждого пропустили через траншею. Кто-то выскакивал из-за поворота, рыжий автоматчик палил холостыми, и нужно было добраться до него и обозначить удар лопаткой, стальная часть которой была для безопасности обмотана мешковиной. Большинство бойцов при первых же выстрелах приседали и зажмуривались. Инстинкт у ребят ещё не выбит.

После траншей разбились по парам, на рукопашную. Некоторые, намахавшись лопатой, восприняли учебный бой всерьёз — дошло до синяков и тумаков, одному в горячке выбили зуб, и он долго плевался кровью и матами.

— А можно я с этим малахольным? — вызвался мне в пару Ванька.

— Что ж ты, лихой моряк, квёлого какого парнишку себе выбрал? — сделал ему замечание старшина. — Ты бы ещё с бабой подрался.

— Да какой он квёлый! — хохотнул Семибородов. — Вы не смотрите, что кожа белая, как у барышни. Знаете, как он метко стреляет? Вот хочу проверить, так ли он в рукопашной крепок.

— Ну, проверь.

Нас поставили друг против друга. Вихрастый, похоже, вообще не расценивал меня как серьёзного противника, стоял расслабленно, переминался с ноги на ногу, ухмылялся. Ударил первым, но вразвалочку, будто играючи. Я пропустил его кулак мимо уха, сделал захват за запястье, наступил на широченную брючину клёша — и просто толкнул. Ванька запутался в собственных штанах, взмахнул руками и, охнув, сел на задницу, поднимая пыль.

Вокруг загоготали. Позорнее приёма придумать было трудно — я не ударил, а просто оттоптал ему штанину и помог упасть. Ванька побагровел до ушей.

— Ах ты! — вскочил он. — Ну, держись!

И ринулся на меня вновь, уже всерьёз. Да, мой предшественник был молод и худоват. Одно слово музыкант, не грузчик и не тракторист. Но в его теле теперь сидело сознание бойца с пятнадцатилетним стажем. Да и тело-то оказалось жилистым. Мяса, допустим, Сотников пока не нарастил, но рефлексы уже работали, руки знали, что делать, ноги сами находили опору. Я встретил Ваньку коротким уходом вбок, поймал его, развернул всем корпусом и перекинул через бедро. Моряк снова шлёпнулся на утоптанную землю спиной и ошалело уставился в синее небо.

— Да как так-то? Какого ляда? Да что происходит, братцы?

— Слышь, Ванька, — хихикали бойцы. — Может, тебе реально санитарку на бой позвать? Ты только лежать и умеешь. С бабами то оно у тебя лучше выйдет. Кхе-кхе!

Никто пока особо моим навыкам не удивился — все решили, что это морячок сам путается в своих клёшах и спотыкается. Некоторые даже предположили, что Семибородов где-то надыбал шкалик спирта и успел нализаться, потому, мол, его ноги и не держат. Повезло музыканту с неуклюжим противником.

После рукопашки занялись гранатами. Учились отбрасывать немецкие «колотушки» — гранаты М24 на длинных деревянных рукоятках. Выглядели они нелепо — деревянная палка с жестяной банкой на конце, — но такая конструкция позволяла метать их за полста метров даже неподготовленному человеку, значительно дальше, чем наши РГД-33 или Ф-1.

— Граната эта небыстрая. Запал горит семь секунд, в отличие от нашей, — объяснял старшина, покручивая учебную «колотушку» в руке. — У вас есть ещё целая секунда, чтобы отшвырнуть её назад. Если фриц кинул под ноги, так не зевай, хватай и кидай обратно. Только быстро.

Он тут же бросил учебную гранату нам под ноги. Она стукнулась о землю, подпрыгнула и покатилась к сапогам крайнего бойца. Тот дёрнулся назад.

— Вот так и помирают, — язвительно сказал старшина. — Говорю ж, или падай, или откидывай.

Насколько я помнил, взрыв происходил через четыре-пять секунд после выдёргивания вытяжного шнура, но тут важно было даже не знание, а правильный рефлекс. Через час тренировок все лихо отшвыривали от себя учебные «колотушки». Кто-то даже наловчился перехватывать их на лету и кидать обратно — правда, учебные, без взрывчатки, это одно, а боевые, когда в голове стучит «ща рванёт!», — совсем другое.

— Наши гранаты лучше, — кривился старшина. — У колотушек-то внутри дрянь. Чуть влага попадёт — и кирдык, слёживается взрывчатое вещество. Поэтому, бывает, их гранаты и вовсе не срабатывают. Но на то лучше не надеяться.





***

После тренировки — скудный обед. В этот раз кислые щи и ломоть черного хлеба с привкусом отрубей.

После морячкам, наконец, выдали армейскую форму. Форсивший в своей тельняшке Ванька Семибородов превратился в красноармейца в обмотках. Из-под пилотки все так же торчал его вихрастый чуб, но прежней лихости как-то вдруг поубавилось. Гимнастёрка сидела на нём пузырём, обмотки он намотал криво, пилотка сползала на ухо. Все заметили, что Ванька погрустнел и осунулся в новом обмундировании. Не понимал ещё, что пехота в клёшах не просто так не воюет, ведь широкие штаны цепляются за всё подряд, и пока выпутаешься, прилетит пуля. Да и черный цвет тут гораздо заметнее.

После обеда был небольшой перерыв. Кто курил, кто дремал, подложив под голову сидор. Морячок же отпросился у комроты в палатку с красным крестом.

— Мне, товарищ командир, в наркомздрав надобно, — заявил он, схватившись за бок. — Этот малахольный мне, кажется, ребро зашиб. Пусть девки пощупают.

— «Пощупают», — передразнил ротный. — Будь ты неладен, Семибородов. Догадываюсь, зачем тебе к девкам.

Но Ванька так театрально скрючился и схватился за рёбра, что его, пожевав губу, всё-таки отпустили. Морячок, одёргивая гимнастёрку, поскакал в санчасть. Однако вскоре его оттуда выперли, вмиг раскусив симулянта. Одна из санитарок, суровая тётка в грязном фартуке, вытолкала его за полог палатки и приговорила:

— А ну шагай, симулянт! Ходют тут всякие худобогие.

Ванька побрёл обратно, почёсывая затылок и что-то мечтательно бормоча себе под нос.

Не прошло и пяти минут, как он грустно присел рядом со мной, сорвал травинку, сунул в рот и уставился на палатку медпункта.

— Эх, Скрипач, а я влюбился. Представляешь?

— Уже? — хмыкнул я. — Быстрый ты, Морячок.

— Там такая краля, такая краля, — он чуть выставил руки перед грудью, ладонями изобразил пригоршни, показывая округлости. — Ух! Закачаешься… А я, представь, в обмоточках весь. Эх… рано переоделся. Надо было в морской форме сходить. В бескозырке бы она точно на меня посмотрела.

— Ничего, Ванька, — хмыкнул я. — Какие твои годы. Нам сначала выжить надо.

Не знаю почему, но Морячка ко мне тянуло. Видно, остальные считали его балаболом и гнали от себя, а я терпел и даже слушал. Вот он и делился сокровенным.

— Выжить… Да ты бы ее видел… — горячился Ванька. — Бровки собольком, а взгляд глубокий-глубокий, ну как у русалки, так и тянет в омут. Фигуристая вся, стать ейну даже халат не скрывает. А если бы ей платьишко да каблучков, вместо одёжи полевой — ух!

Ванька сглотнул и вдруг радостно вскинулся.

— Гля, Скрипач! Вот она!

Из медицинской палатки вышла девушка. Белый халат на завязках, кое-где с бурыми пятнами. Под халатом гимнастёрка, на ногах армейские шаровары на пару размеров больше нужного. Но во всём этом балахонистом, со складками сидящем одеянии угадывалась ладная фигура. Русые волосы собраны в узел под белой косынкой, лицо загорелое, с россыпью веснушек на носу.

— Глянь, сюда идёт, — прошипел Ванька. — А всё-таки она на меня запала. Точно говорю.

Он плюнул на ладонь, пригладил чуб, подбоченился. Девушка и вправду явно шла к нам. Ванька даже на всякий случай оглянулся — может, за нами кто стоит? Не ему же такое счастье привалило. Но позади никого не было. Только коза на привязи мирно пощипывала травку.

Красавица подошла и улыбнулась. У Ваньки дыхание перехватило, он открыл рот и набрал воздуха, чтобы выдать какое-нибудь шутливое приветствие — что-нибудь по-морскому лихое.

Но девушка, не обращая на него никакого внимания, подошла ко мне и воскликнула:

— Лёшка! Лёшка, ты как здесь? Привет! А я думаю — ты или не ты? Что встал, что молчишь?

Она обняла меня и поцеловала в щёку.

Ванька сначала побелел. Потом покраснел. Медленно стянул пилотку, смял в кулаке и зло уставился на меня круглыми глазами.

Столько обиды было в этом взгляде, что мне даже самому стало его жалко.

Но жалость пришлось отложить, потому что передо мной стояла девушка, которая знала Алексея Сотникова и была ему рада, — а вот я понятия не имел, кто она такая. Ни имени, ни фамилии, ни откуда она, ни кем приходится моему предшественнику. Память молчала.

И я стоял в ее объятиях и улыбался как дурак, лихорадочно соображая, что сказать, чтобы не выдать себя. Потому что ответить «а ты кто?» такой девушке, которая, к тому же, только что поцеловала тебя в щёку, — это хуже, чем промахнуться из снайперской винтовки.





Глава 4


— Ну что ж ты молчишь, Лёшка? — девушка отстранилась и заглянула мне в глаза. И взгляд именно такой, как описывал Морячок, — затягивающий, после которого забываешь, что хотел сказать.

— Да он и вообще мало разговаривает, — встрял Ванька и поскорей подвинулся ближе. — Уж больно тихий стал. Ночью на марше стреляли, вот он до сих пор в себя не пришёл.

— Он всегда такой был, — улыбнулась девчонка и махнула на Ваньку рукой, будто на муху. — Зато как играет, как играет… Заслушаешься. Ну что ты смотришь, Алексей? Будто Нюру не узнал.

Нюра. Имя стукнуло, и чужая память, наконец, ожила обрывками, будто кто-то листал старый альбом и показывал прошлое через пожелтевшие фото. Нюрка, Анна Ласточкина — одноклассница, точно.

— Узнал, конечно, — улыбнулся я. — Нюрка, ты как здесь сама-то очутилась?

— Как, как… — пожала она плечами. — После школы я ж на медсестру отучилась, забыл, что ли? И вот теперь здесь санинструктор. А ты-то как? Столько лет с тобой за одной партой просидели, и не думала, что вот так увижу, на фронте… в форме и с винтовкой.

— А у меня автомат, — снова встрял морячок, выпятив грудь.

Но Нюрка на него внимания не обращала, будто не было его рядом. И Морячка это явно задевало.

А у меня в голове тем временем всплывали картинки. Чужие воспоминания, хотя нет, теперь уже — получается, мои. Школьный вечер самодеятельности, а после танцы в школьной столовой, и мы с Нюркой кружимся в вальсе. Она в платье, перешитом из маминого, с лентой в волосах, а я в отцовском пиджаке, висевшем на мне мешком. И ребята стоят вдоль стеночки, смотрят, и кто-то завидует. Мы с ней были просто друзья — я давал ей списывать, а она улыбалась. В кино водил её другой, но и тому целоваться она не позволяла, говорила, что только по любви поцелуйчики можно чинить, а если нет её, то за ручку по набережной погуляем и хватит. Нюрка была девчонкой видной, первой красавицей в школе, и как-то заявила при всех, что замуж выйдет только за военного, высокого и умного, а не за таких нескладных шалопаев, как её однокашники.

Мы ещё немного поболтали, вернее, болтала, в основном, Нюрка, а я слушал и запоминал — она, сама того не зная, рассказывала мне мою новую биографию. Кто я и чем жил до войны. Память чужого тела выдавала лишь крохи, а Нюрка щедро заполняла пробелы, не подозревая, какую услугу мне оказывает.

— Ну ладно, мне работать пора, — сказала она, наконец, и поправила белую косынку. — Мы же ещё увидимся, Лёша.

И в избытке чувств и от радости, что встретила старого друга из довоенной жизни, где были школа и набережная, танцы и оценки, снова поцеловала в щёку. Потом отстранилась, оглядела меня с головы до ног и покачала головой.

— Хмурый ты какой-то стал, Сотников. Колючий весь, — улыбнулась она. — На мужика стал похож.

Развернулась и убежала обратно к палаткам медсанчасти. Я смотрел ей вслед и думал, что вот ведь как, всё перемешивает война, а появится из прошлой жизни человек, и от одной улыбки становится теплее. Хотя я эту девушку и вовсе видел впервые, что-то в душе всё же тронуло.

Ванька молчал. И это было необычно, моряк без слов жить не может, как рыба без воды. Наконец, он повернулся ко мне и проговорил негромко, без своего обычного балагурства:

— Слушай, Скрипач. Ты это… Извиняй, конечно, но мне поперёк дороги не стой. Моя она. Понял? Ты же с ней просто за партой сидел, а я — всей душой. По-морскому. Понимаешь?

Я покачал головой.

— Ваня, Ваня. Нас скоро в пекло закинут. А ты деваху делишь. Вот кто выживет — тот с ней будет. Идёт?

Ванька насупился, подумал, почесал затылок. Потом лицо его просветлело.

— Добро! — воскликнул он. — Ладно, по рукам. Кто жив останется, тот и будет ухаживать. Идёт? Только сразу говорю: я заговорённый. Меня ни пуля, ни штык не берут.

— Не мели ерунды, — сказал я. — Нет никаких заговорённых. Ты же комсомолец, сам понимать должен, что в колдовство поверить можно лишь от темноты и неграмотности.

— Тише ты, — Ванька оглянулся и сбавил голос. — Я супротив комсомола не иду. Только бабка у меня заговоры знает. Молчи уж. Не по-комсомольски это, сам понимаю. Да только она ещё в Гражданскую батю моего уберегла. Он у Будённого в коннице воевал, в самое пекло ходил — и хоть бы царапина. Правда отец мой все одно помер, но от тифа и через много годков. А в Гражданскую людей только так косило. Бабка-то потом и сказала: заговор у нас до третьего колена держится. Выходит, и на меня хватит.

— Складно брешешь, — хмыкнул я.

— Не веришь, и не надо, — Ванька надулся, нахлобучил пилотку чуть не на самые брови. — Только потом не ахай, когда я живой вернусь, а ты нет. И Нюрка всё равно моя будет.

Я посмотрел на него. Вихрастый чуб из-под пилотки и гимнастёрка пузырём, мальчишеские глаза. И через несколько дней такой вот парень полезет в Сталинград, где сейчас жизнь пехотинца измеряется не месяцами, а сутками или вообще часами. И верит он в бабкин заговор, потому что больше верить не во что.

— Ладно, Морячок, — сказал я. — Договорились. Кто выживет — тот и ухаживает. А пока давай оба выживем. Идёт?

— Идёт, — Ванька повеселел, хлопнул меня по плечу. — Пойду обмотки перемотаю. А то позор один, а не боец. Старшина увидит, наряд мне влепит.





***

Три дня мы пробыли в пункте временной дислокации. Тренировались, проходили инструктажи, осваивали то, что старшина вколачивал в пополнение с утра до темноты — удары лопаткой, перебежки и окапывание. Тактика боев сейчас ощутимо отличалась от той, к которой я привык, и мне некоторые вещи оказались весьма полезны. К вечеру третьего дня руки гудели, ноги не держали, но рефлексы молодого тела подтянулись, а это сейчас было самое важное.

Морячок однажды после обеда умудрился собрать букетик из полевых цветов и всучить Нюрке. Та приняла, понюхала и поставила в крынку с водой у входа в палатку медсанчасти. Ванька же воспринял это как зеленый свет, ходил потом гоголем до вечера и поглядывал на меня победителем.

А когда за нами приехали угловатые грузовики ЗИС-5 и прозвучала команда загружаться машины, которые в народе звали Захарками, Нюрка пришла попрощаться.

Стояла у борта машины, мяла да крутила пуговицу на гимнастёрке и смотрела на меня с тоской.

— Ну ты береги себя, Лёшка, — зарумянившись, проговорила она.

— Конечно. После победы в кино с тобой сходим, а ты и теперь жди да не кисни, — подмигнул я и обнял её.

Она не выдержала и намочила мне плечо слезинкой. Тут же утёрла глаза тыльной стороной ладони.

— Пыльно сегодня, — сказала она и шмыгнула носом. — От этих машин страсть как напылили. А в кино — это хорошо, — она вдруг посмотрела мне в глаза и чуть прищурилась. — А то ты меня так в Саратове ни разу и не пригласил.

— А я думал, ты не пойдёшь.

— Ну вот ещё. Индюк тоже думал.

Она улыбнулась, и от этой улыбки, румяного лица с покрасневшим чуть вздёрнутым носиком у меня внутри что-то сжалось.

Это же теперь моя война…

— Эй, вы что там, голубки? — прикрикнул старшина-инструктор.

Он тоже пришёл проводить своих «питомцев». Стоял поодаль, широко расставив ноги, заложив руки за спину, и кончики его гусарских усов сегодня были опущены. За внешней суровостью поблескивала холодной сталью солдатская боль. Он-то знал, куда нас отправляют, и понимал, что, скорее всего, никто не вернется.

— Время не ждёт. Грузись давай, боец.

Под его хмурым взглядом я запрыгнул на борт.

Ванька уже сидел в кузове, привалившись спиной к деревянному борту. Лицо у него было кислое.

— А мне Нюра даже слова доброго на прощание не сказала, — процедил он. — А я намедни шоколадку ей трофейную раздобыл. У мужиков выменял на часы.

Он с тоской потёр запястье, где у него ещё недавно красовались наручные часы отца. Даже светлая полоска на коже ещё осталась.

Закрыли борт, машина загудела, дёрнулась и тронулась в составе колонны. Бойцы покачивались в кузове, зажав винтовки между коленей. Пыль поднялась столбом.

И тут Нюрка, будто услышав Ванькину обиду — хотя слышать его слова про часы она теперь не могла, — вдруг выбежала на дорогу и крикнула, приложив ладони ко рту:

— Ваня! Ваня, до свидания! Не лезь под пули! Выживи!

Ванька аж подскочил. Схватился за борт, высунулся и замахал пилоткой.

— Да я заговорённый! Конечно, выживу! — заорал он.

Лицо у морячка просияло, уши покраснели, и он уже открыл рот, чтобы крикнуть что-нибудь ещё, но Нюрка добавила:

— И за Лёшкой следи! Чтобы не лез куда не попадя! Ладно? Обещаешь?

Вся радость с Ванькиного лица слетела, будто ветром сдуло. Он медленно осел обратно, натянул пилотку по самые уши и процедил:

— Пригляжу… за малахольным.

Отвернулся к борту и замолчал. Я хлопнул его по плечу, он дёрнулся и ко мне не повернулся. Ладно. Переживёт.

Колонна из трёх грузовиков тронулась по просёлку, объезжая выбоины. Степь вокруг расстилалась рыжая, с редкими кустами в низинах. Место мне досталось самое незавидное, у заднего борта, где пыль стояла столбом. Набивалась в рот и в нос, скрипела на зубах. Кто-то из наших, почувствовав это, даже прикрыл лицо чистой портянкой.





***

Головная машина вдруг встала.

— В укрытие! Воздух!

Все попрыгали из кузовов, кинулись кто куда — в канаву, под колёса. С запада нарастал гул мотора, и через секунду мелькнул силуэт самолёта. По очертаниям я сразу узнал «Фокке-Вульф», FW-189, двухбалочный разведчик с застеклённой гондолой посередине. Характерный силуэт, ни с чем не спутаешь. Наши за сходство с окном называли его «рамой».

— Не маячить! Ложись! — крикнул я тем двоим или троим, кто всё ещё метался по открытому месту.

Но самолёт пролетел мимо. Снижаться не стал, ушёл на восток.

— Разведчик, — прокряхтел коренастый ефрейтор со шрамом на скуле, выбираясь из канавы и отряхивая колени. Глянул в небо и зло сплюнул. — Вот ведь сволочь глазастая. Как «рама» над башкой закружит, так сразу нутро стынет. Знаешь уже, что не к добру. Эта тварь ведь просто так не шлындает. Высмотрит, вынюхает, а после жди — либо минами начнут поливать, либо артиллерия навалится. Для нас «рама», что похоронка. Снять бы её к чёртовой матери, да не всегда дотянешься.

Снова погрузились, снова в путь. Ехали ещё с полчаса, и дорога становилась всё хуже — колея разбита, на обочинах стояли остовы телег, дважды мы всей колонной объезжали воронки от бомб. Потом головная машина опять остановилась, и из кабины выпрыгнул старший.

— Дальше пешком, — скомандовал он. — Машины назад. Разобрать имущество, построиться.

Колея кончилась, потянулись узкие змейки, протоптанные сотнями ног по низкорослой траве. Шли молча, растянувшись в цепочку, и с каждым шагом воздух становился тяжелее — тянуло гарью, и впереди виднелись столбы дыма. Волга была уже близко.

Да и сами мы тут были уже не одни. На тропе стали попадаться люди. Сначала по одному, потом группами. Шли навстречу, еле переставляя ноги. Измученные беженцы — женщины с детьми, старики. Одежда изорвана, лица серые от пыли. Некоторые перевязаны, но не как в госпитале — грязными бинтами, обрывками тряпок. Одна женщина несла на руках ребёнка лет трёх, завёрнутого в грязную пеленку. Ребёнок не плакал и не шевелился, и я не мог понять — спит он или уже нет. Женщина же шла, глядя перед собой пустыми глазами, и ноги её переступали по тропе будто сами.

Бойцы смотрели на них и молчали. Ванька, шагавший рядом, отвернулся и стиснул зубы.

— Это ж откуда они? — прошептал я.

— Из города, эвакуированные, — ответил шагавший рядом боец с землистым лицом. — Я ж не пехота, земляк. Зенитчик я, под Саратовом мост прикрывал. А в Сталинграде у меня мать жила, сестра и Полинка, племяшка. Мать ещё летом писала, что уехать хочет. Я ответил: собирайся, уходи к нам. А потом и письма пропали. После уже один сталинградский из госпиталя мне растолковал: не выпустили. На переправах документы смотрели, без бумаг заворачивали. Город имени Сталина, нельзя, чтоб раньше времени пустел, тогда бойцы пуще стоять за него будут. А двадцать третьего августа немцы как поперли, город с землей смешали. Мать в Ерманском районе жила. Деревянный дом. После налёта там ни дома, ни улицы. И мои где-то там же. Полинке пять лет было. Потом, знашь, эти-то, — он ткнул пальцем вперёд и вверх, явно обозначая кого-то из генералитета, — спохватились, стали вывозить людей. Да что, поздно уже. Волга под огнём, переправы разбомблены, суда тонут. Я три рапорта подал, — добавил он без паузы, — чтоб меня перевели сюда. У меня к немцу свой счёт… за Полинку.

Мимо нас прошёл боец с забинтованной головой и пустым рукавом, подвязанным к гимнастёрке. Шёл, качаясь, будто ноги сами его несли, а глаза стеклянные, и под ноги он, кажется, вовсе не смотрел. Я окликнул его:

— Эй, браток, как там?

Раненый остановился, медленно повернул голову. Лицо у него было в пятнах ожогов, бинт на голове потемнел от засохшей крови.

— Как в аду, — сказал он глухо. — Но держимся.

Помолчал и добавил:

— Главное, не кучкуйтесь, хлопцы. Только собьётесь вместе, сразу мина прилетит. И воду берегите, там с этим беда. Волга хоть рядом, а воды нет.





***

— Ждем темноты! — ротный остановил колонну в зарослях кустов, за которой начинался берег. Бойцы сели в траву, достали кисеты. Курили в горсть, пряча огоньки. С той стороны Волги теперь уже доносился непрерывный грохот. Небо над Сталинградом стояло черное, и в этом зареве мелькали силуэты немецких самолётов, заходивших один за другим на бомбёжку.

— Скрипач, — позвал Ванька.

— Чего?

— Как думаешь, вернёмся мы оттуда?

Я посмотрел на зарево за рекой. На рыжее небо, распоротое дымом, на чёрные столбы, поднимавшиеся над городом.

— Вернёмся, — сказал я как только мог твёрдо.

Я знал: Сталинград выстоит. Другой вопрос — какой ценой. И кто из нас её заплатит. Вот этого, конечно, не знал никто — ни я, ни они. А моя задача была сделать так, чтобы цена для наших оказалась как можно ниже. Бить фашистов из-за угла, из развалин, из любой щели. Давить их, выбивать, и в первую очередь офицеров.





***

По темноте мы подошли к переправе. А здесь ночи будто не было. Над Волгой непрерывно взлетали мертвенными вспышками осветительные ракеты, зависая в воздухе на две-три минуты. На том берегу, за чёрной полосой обрыва, то и дело громыхало и вспыхивало, и всё это сливалось в немолчный рёв. Разрушенный Сталинград светился сотнями пожаров, и красное зарево стояло над городом, съедая остатки ночи. Быстро и тихо погрузились.

Наш старый пароходик, посеченный осколками, как оспой, двигался невыносимо медленно. Тянул за собой на буксире деревянную баржу, набитую бойцами. В трюме вода стояла по щиколотку, там на ходу заделывали пробоины. Молчали все — и я, и Потапов у борта с биноклем на шее, и даже Ванька, тот впервые за такое долгое время не произнёс ни слова.

С правого берега ударили немецкие орудия.

Первый снаряд с тяжёлым шелестом лёг метрах в двадцати от борта. Фонтан воды поднялся на десяток метров и обрушился на палубу тёплым грязным дождём. Второй снаряд рванул дальше на отмели, выбросив столб огня и песка. Третий ударил ближе.

— Пригнись! — рявкнул Потапов.

На песчаной мели догорал пароход — почти такой же, как наш. По палубе метались чёрные фигурки, и немец, видно, держал его как на ладони: ракеты висели над рекой и заливали его мертвенным светом. Ещё немного — и судно разнесут к чёртовой матери.

В этот миг ударило по нашей барже.

Грохот от этого был такой, что я чуть не оглох. Меня всем телом, будто куль, швырнуло на борт, в лицо хлестнула щепа. Люди посыпались в воду Баржу повело, корма тяжело осела, и в пробоину с сиплым напором теперь прорывалась вода. Настил под ногами накренился, бойцы поползли по нему, срываясь, давя сапогами чьи-то пальцы.

Только что мы смотрели на зарево и гадали, как-то там будет, в Сталинграде. А теперь я был уверен, что живым на тот берег не выберусь.

Пароход всё-таки дотянул полузатопленную баржу. Капитан, чумазый мужик в тельняшке под распахнутым бушлатом, провел нас, выворачивая между водяными столбами от разрывов. Когда днище заскребло по песку, бойцы посыпались через борт в воду. Кому по колено, кому по пояс, все, спотыкаясь, как могли быстрее рванули к берегу.

А там прибывших торопливо разбирали по группам. Какой-то командир с охрипшим голосом считал головы, тыча пальцем.

— Первый, второй, десятый, двадцатый… Хватит. Ященко, веди их в третий батальон. Этих — отдайте Иваненко.

Потапов перехватил нашу группу, построил, пересчитал. Пятерых не хватало — остались где-то в Волге.

— Вперед! — скомандовал Потапов.

Правый берег был обрывистый. Я карабкался по глиняной круче, хватаясь руками за траву, чтобы не съехать обратно. Вещмешок тянул назад, ремень винтовки врезался в плечо, глина съезжала, комками ссыпалась под ногами. Наверху нас поскорее рассовали по окопам.

Немецкие пулемёты лупили с расстояния метров в полтораста. Трассеры чертили в темноте красные пунктиры, пули щёлкали по насыпному брустверу, выбивая фонтанчики земли. Выходило, что в этом месте город уже почти взят — за спиной всего-то земли шагов двести, потом обрыв и Волга. Отступать нам уже некуда.

С нашей стороны строчили «Максимы». Непрерывно хлопали винтовочные выстрелы.

— Стреляй, чего сидишь? — толкнул меня в плечо кто-то незнакомый, явно из тех, кто нас встречал.

Видимости нет, но я добросовестно выпустил по вспышкам две обоймы и спросил неизвестного соседа:

— Что, всю ночь так стрелять будем?

— Нет, — улыбнулся тот в темноте. — Это они пополнение так встречают. Слишком вы нашумели на переправе. Сейчас успокоятся.

И правда, через полчаса стрельба поутихла. Сразу потянуло в животе, как-то засквозило, и я понял, как же сильно хочу есть. Достал из вещмешка банку тушёнки и хлеб. Ванька придвинулся ближе, вытащил свою банку и четвертушку чёрного. На запах еды из темноты выбрался тот самый боец — чумазый с ног до головы, а в общем такой же парень, может, всего на пару лет старше нас. Мы молча подвинулись, принимая его в компанию. Ел он неторопливо, ложкой вперёд не лез, и негромко рассказывал, что угодили мы в самое пекло.

— Немец прёт, — делился он, поддевая тушёнку. — Особенно с утра сильный огонь открывает. Днём головы не поднять. А ночью они ракетами светят, сволочи, и из пулемётов чешут. Так что спать только по очереди и вполглаза.

— А сколько тут наших? — спросил Ванька.

— В роте вчера было полста человек. К вечеру посчитали, осталось двадцать три. Вот прислали пополнение — то есть вас. Теперь жить можно.

Ванька посмотрел на меня. Я посмотрел на Ваньку. Из полусотни — двадцать три. И это один день.

— Кучей только лучше не сбиваться, — продолжал боец. — В третьем взводе одной миной сразу шестерых накрыло. Сидели ребята рядком, махру крутили. Прилетело — и нет отделения.

Подошёл Потапов с незнакомым старшим лейтенантом — это оказался Иваненко, ротный, к нему нас и определили. Невысокий жилистый мужик с красными от недосыпа глазами и коркой засохшей крови на виске — то ли осколком задело, то ли о камень ударился, он и сам уже вряд ли помнил.

— Днём выспитесь, — пообещал Иваненко, оглядев нас. — И не робейте. Сталинград мы им не отдадим.





Глава 5


А утром началось.

Сначала ударили миномёты. По вою и разрывам я понял: сперва ещё работали легкие 50 мм, потом навалили чем-то потяжелее, скорее всего 81 мм. От тех разрывов почва уже ходила ходуном, осыпались стенки окопа, и земля лезла в глаза, в рот, за ворот гимнастёрки.

Немцы к тому времени, как я здесь очутился, уже вгрызлись в город почти до самой Волги. Сам Сталинград вытянулся вдоль берега этакой полосой километров на сорок, а в ширину, от реки на запад, местами и восьми километров не набирал. Теперь от этой полосы у нас оставались рваные клочки: где-то несколько сотен метров до воды, где-то километр с небольшим, где-то бойцы держат лишь дом, овраг, подвал. Кусок улицы, за который цеплялись зубами. А за спиной — обрывистый берег и Волга. Отступать было некуда.

Немцы давили, старались, наконец, оттеснить нас всех к реке и сбросить в воду. Листовки кидали: мол, всё равно утопим вас в Волге, сдавайтесь. Линия обороны, если её вообще можно было так на текущий момент назвать, шла рвано, с провалами и вклинениями. Соседний взвод сумел уцепиться за фундаменты развалин и выдвинулся на полсотни метров вперёд, другой участок продавили — и вот немцы заняли подвал, перекрёсток, выгодный дом с прострелом на всю улицу. Бывало, на первом этаже наши, на втором — они, а между ними лестница, заваленная кирпичом, битым стеклом и трупами.

Я слушал бойцов и впитывал. Чем быстрее освоюсь в новой обстановке, тем скорее начну работать в полную силу своих навыков, и вот к этому нужно приступать как можно скорее. Так что осваивал я новую реальность, что называется, на ходу и сразу на практике. На горячей такой практике, где за ошибку не двойку ставят, а холмик. А то и того не будет.

Ведь и города как такого уже не существовало. Уже целый месяц, начиная с конца августа, его месили бомбами и артиллерией. Самый большой налет был 23 августа, Сталинград подвергся первой массированной воздушной бомбардировке, которая буквально смешала его с землей. Четвертый воздушный флот люфтваффе обрушился на город всей своей мощью и за полдня уничтожил более половины жилого фонда. После тяжелых фугасных бомб, сносивших каркасы домов до основания, в дело пошли зажигательные боеприпасы, вызвавшие многочисленные пожары. Огромный огненный вихрь опустошил центральные районы и перекинулся на окраины. Процветавший до войны Сталинград стал похож на перепаханное поле с остовами построек и печными трубами. Погибло более 40 тысяч человек… Казалось, что утонувший в огне и дыму город больше не сможет сопротивляться. Несколько десятков, а может, даже и сотен уцелевших горожан до сих пор сидели по подвалам, в том числе уже на немецкой стороне, и слушали над головой чужие сапоги, грохот стрельбы и взрывов.

Как они там пока что выживали, бог весть.

А нам — только вперёд. Или в Волгу.

Снабжение шло ночами. Катера, баржи, буксиры, иногда даже вёсельные лодки — что держалось на воде, на том и возили. Я и сам видел, не каждое судно добиралось до правого берега. Немцы держали природную высоту в 102 метра — Мамаев курган, а с него хорошо просматривались переправы, берег, Волга и Заволжье. Ночью они вешали осветительные ракеты, и река вдруг становилась голой, как ладонь под лампой. Всё, что шевелилось на воде, старались накрыть миномётами, артиллерией и авиабомбами.

А суда всё равно шли. Везли патроны, провизию, медикаменты, пополнение. Обратно забирали раненых, контуженных, тех, кто ещё мог сам добраться до борта, и тех, кого тащили на плащ-палатках.

Немецкое командование к тому времени уже рапортовало Берлину о скором падении города. Может, и праздновали даже — ведь что там, сущие клочки остались. А наши не падали духом. Держались за подвалы, стены, воронки, за каждый лестничный пролёт и каждый пролом. Потому что за спиной была Волга. А за Волгой — страна, Кавказская нефть, черная кровь, всё то, что ещё держало фронт.

— Голову ниже! — орал Потапов, согнувшись, по траншее. — Ниже, я сказал!

Не меньше десятка немецких самолетов Ю-87 заходили в пикирование с воем сирен, и этот нарастающий звук вбивал в землю сильнее самой бомбёжки. Самые точные пикировщики Люфтваффе. Совершали бомбометания с крутого пикирования, так что более половины бомб ложилось в радиусе всего 25-ти метров от цели. Этот радиус в два три раза меньше, чем у средних и в десять — чем у тяжелых бомбардировщиков, скидывающих свои бомбы с горизонтального полета.

Машины одна за другой входили в пикирование, и наши позиции накрыло сплошной полосой разрывов: дым и земля взлетели вперемешку. Отработав, «юнкерсы» с рёвом выходили вверх. «Карусель» крутят, маму их фашистскую!.. И где наши истребители?..

Немецкие лётчики всё делали методично, будто на обычной рабочей смене. С Волги по ним лупил бронекатер из двух пушек и ДШКа, ещё какие-то стволы стучали с берега.

— Есть! — воскликнул Ванька, едва поднявший голову, когда один «юнкерс» с дымом вильнул, а от крыла полетели куски обшивки.

Самолет стал разворачиваться, но крыло у него всё-таки переломилось. Он закрутился и понёсся вниз к воде.

— Никогда не думал, что так вот рухнет! — радостно прокричал Ванька.

Юнкерс и вправду падал быстро, буквально врезался в Волгу, видны были только фонтан воды и куски обшивки. Через секунду поверхность сомкнулась, будто ничего не было.

— Скрипач, мы живы?

— Пока да.

— Мать честная, — он попытался улыбнуться, но губы тряслись. — Живые.

Вскоре ударила вражеская артиллерия, но как-то криво. Все больше по соседним участкам.

— Артподготовка перед атакой, — сказал я. — Готовься, моряк.

И не ошибся.

Минутой позже, когда разрывы стихли, немцы полезли в атаку. Шли грамотно: короткая перебежка, залегли, ещё рывок. Кто-то бежит, а кто-то держит нас огнём. Дёрнешься раньше времени, сразу прижмут.

И тут мне бросилось в глаза, что автоматов у них было не много, как потом наврут в кино. Не сплошные МП-40, с которыми у нас любят рисовать каждого фрица подряд. Основная масса шла с винтовками. Автоматы мелькали в руках унтеров, у тех, кто вёл группу.

Я успел это отметить почти машинально, пока вжимался в землю. Лишь бы подпустить ближе. Ещё бы пулемёт заткнуть. Тогда и вся их красивая немецкая выучка пойдёт прахом в этой кирпичной мясорубке.

И вот я уже снова прижал щёку к прикладу, выровнял дыхание и стал прицельно бить по серым фигурам, мелькавшим за бруствером. Трёхлинейка тяжело толкала в плечо, отдача у неё даже больше, чем у моей привычной СВД. Затвор методично лязгал, стреляные гильзы сыпались под ноги.

Выстрел. Один немец свалился сразу. Еще выстрел, и второй дёрнулся, упал, откатившись назад. Третий на бегу ткнулся каской в землю и больше не шевельнулся. Работа пошла.

Рядом строчил наш «Дегтярь». Ванька бил из ППШ. Не всегда в толк, все больше как по нервам, но всё же огнём врага прижимал.

— Патроны береги! — крикнул я, снова поймал в прицел серую фигуру… замер… и снял офицера.

Атаку отбили. Немцы откатились, оставив на ничейной полосе несколько тел. У нас пятеро убитых и семеро раненых. И снова короткое затишье.

— Ты как? — спросил я товарища.

— Одного убил, а может, двоих… — выдохнул он, а лицо серое, не то от пыли, не то от пережитого.

Сидим, дышим, приходим в себя. У Ваньки затекли ноги, в транше-то особенно не расположишься. Он поёрзал, тихо выматерился и покосился на меня.

— Скрипач, не могу я больше. Не приучен так сидеть, как крыса в трюме. Я на палубе всегда двумя ногами стоял, широко. А тут всё, будто отнялись, ломаный компас.

— Сиди пока, терпи, — сказал я. — И не дёргайся.

Ванька достал из вещмешка бескозырку. Хоть форму и сменил, но таскал свою флотскую в сидоре. Любовно потер ленточку.

— Вань, я чего тебя спросить хотел… Что за неприличная надпись у тебя на ленте бескозырки? Сунь Ятсен?

Иван аж взвился:

— Сам ты неприличный! Это китайский революционер такой был! Потом его имя нашему монитору присвоили! Между прочим, одному из лучших на Амурской флотилии!

— О как оно! - глубокомысленно вздохнул я. — А ты на мониторе кем был?

— Сигнальщиком, — гордо сказал он. - БЧ 4. Наш нарком товарищ Кузнецов понял, что одна Красная армия под Сталинградом с немцем не справиться, дал приказ лучший личный состав с флота на помощь направить. С Балтийского и Черноморского флотов личный состав все больше на корабли Волжской флотилии попал, а с Северного, Тихоокеанского и Амурской флотилии на сухопутный фронт… И вот якорь Гитлеру в одно место засуну. Сижу тут с тобой в окопе, вместо того чтобы рассекать воды Амура, стоя на палубе любимого корабля!

Он помолчал с минуту, потом опять за своё:

— Да пошли хоть пройдёмся. Сил нет.

— Где ты тут гулять собрался?

— Ну и нудный ты, Скрипач. Пошли. На махорку патроны махнём.

— Патронов у всех в обрез.

— А махорки у тех, кто раньше нас сюда залез, и подавно нет.

Я сначала хотел его послать. Потом сам пошевелил ногами и понял, что у меня они тоже деревянные. Вздохнул, ещё потянул секунду, две. Ладно, чего там.

— Ну пошли, хрен с тобой.

Мы поднялись и двинулись гуськом по траншее, держа голову ниже бруствера.

Впереди Ванька, за ним я. Шагов десять прошли, завернули за выступ траншеи, и тут сзади ахнуло. Мина легла точно туда, где мы только что сидели.

Нас догнало землёй, комьями и дымом, и осколком лязгнуло по винтовке. Я присел, вжал голову в плечи, а уже потом обернулся.

На том же месте, где была наша точка, ничком лежал боец, тот самый, которого мы угощали ночью тушенкой. Даже имени его не спросили. А теперь и незачем… Голова разворочена, рука неестественно загнута.

Ванька из серого вмиг побелел, облизал пересохшие губы и выдохнул:

— Туда… прямо туда ж прилетела. Зараза.

— Пронесло, — кивнул я, и сам еще не до конца осознавая, что мы с ним буквально чудом избежали смерти.

Осмотрел винтовку: ложа расщеплена осколком в районе шейки. Стрелять можно, но уже будет совсем не прицельно.

Посидели чуток, глядя на воронку и на убитого. Я почувствовал, как по спине прошёл холодок. Сидел человек, курить, может, собирался, о чём-то думал, а через секунду его уже нет.

— Ну вот, — сказал я. — Не зря пошли.

Ванька повернулся ко мне, глаза круглые.

— А я тебе что говорил? Бабкин заговор.

Я уже хотел рявкнуть на него, что он дурень и это просто мина, случай и война. Да только слова застряли. Там ещё тихо осыпалась земля. Я сплюнул и даже машинально перекрестился. Сегодня мой второй день рождения… Или третий уже?

— Пошли давай, заговорённый, назад, — кивнул я на воронку в окопе.

— Туда? А вдруг опять? А?

— Там сейчас самое безопасное место.

— Это почему же? — вскинулся Морячок.

— Снаряд в одну воронку дважды не падает.

***

Подошел Потапов, посмотрел на воронку, на разбитую винтовку, на убитого. Перевел взгляд на меня.

— Везучий ты, Скрипач, — сказал он.

— Везение тут ни при чём, товарищ командир. Просто ноги затекли.

— А где твой дружок?

— Здесь я! — Ванька уже тащил откуда-то винтовку Мосина с примкнутым штыком. — Забрал у погибшего бойца из того окопа. На, держи, — гордый своей инициативой, он сунул мне оружие. — А то как же ты с корявой. И штык сними. Мешается же. Вот то ли дело мой «ПаПаШа», верткий, что вошь, быстрый, як стриж.

Морячок любовно провёл ладонью по ППШ. Сейчас этот пистолет-пулемёт был, пожалуй, очень уважаемым в Красной Армии, и все называли его автоматом.

Я на это только усмехнулся про себя. По солдатскому разговору — автомат, спору нет. А по оружейной науке перед нами был пистолет-пулемёт. Настоящие автоматы под промежуточный патрон у нас ещё не скоро родятся. Сначала появится патрон образца сорок третьего года, потом Судаев сделает под него опытный образец, но до серии он не дойдёт, а уже после войны в конце 40-х в армию по-настоящему поступит на вооружение АК-47.

ППШ питался тем же, чем и пистолет ТТ: патроном 7,62 на 25, с узнаваемой бутылочной гильзой. ПаПаШа, как его звали, для ближнего боя вещь страшная. Особенно в развалинах, в подвалах, в лестничных пролётах. Но до настоящего автомата ему всё же было далеко. Одна проблема скорострельность высокая, поэтому прожорливый, а диска у бойца всего два и чужие к твоему автомату могут не подойти.

Я повертел винтовку в руках. Потом вынул затвор, поднёс винтовку казёнником к глазу и осмотрел канал ствола на просвет. Канал был темноватый, с пороховым нагаром, зато нарезы хорошо выражены, грани не слизало. Потом взял патрон, вставил пулю в дульный срез ствола и чуть провернул. На оболочке пули остался тонкий поясок ближе к носику. Чем ближе, тем лучше, выработка ствола, значит, меньше.

Я усмехнулся.

— Живая трёхлинейка, Ваня. Пуля глубоко не провалилась, получается, что живой ствол, и канал без раковин. Годное оружие. Пристреляться бы, понять, куда она кладёт пулю, и будет фрицев лупить как положено.

— Вот умный ты, Скрипач, — подивился Ванька. — А с виду тютя тютей. Бывает же…

Комвзвода тоже посмотрел на меня с удивлением. Похмурился, прикинул, откуда у простого красноармейца такие познания, и я поспешил выдать первое, что звучало правдоподобно:

— Ну как же ж… Десять классов закончил. Не хухры-мухры.

По тем временам это уже было не пустяком. У многих за плечами только по четыре класса, у кого получше сложилось — семь, а дальше жизнь забирала кого в поле, кого к станку, кого на стройку. Полная десятилетка сразу делала человека кем-то вроде учёного. Не профессором, конечно, но для стрелковой роты уже заметная величина.

В младшие командиры таких тоже охотно брали. Грамотный, соображает быстро, карту прочтёт, приказ поймёт, бойцов пересчитает, ведомость не испортит. Дадут полковую школу или сержантские курсы — и вот тебе уже командир отделения, а то и помкомвзвода.

Я, аккуратно и не слишком высовываясь, наскоро пристрелял «новую» винтовку, всадив в обгорелый оконный проём через улицу несколько пуль. Кучность оказалось приличная. Не снайперская винтовка, конечно, но на дистанции на пару-тройку сотен метров, как здесь, вполне рабочий инструмент. А снайперку я добуду. Рано или поздно добуду. Здесь, в этих руинах, снайпер решает многое. Я это знал из книг, а теперь нужно доказать это на практике.

Наступала вторая ночь в Сталинграде. Над городом снова взлетали ракеты, и пожары освещали руины зловещим рыжим светом. Где-то слева стучал пулемёт, справа хлопали одиночные выстрелы. Ванька сидел в окопе, привалившись к стенке, и жевал сухарь. Глаза у него были теперь совсем другие — не мальчишеские. За одни сутки в Сталинграде он будто даже не повзрослел, а сразу постарел лет на десять.

— Скрипач, — позвал он тихо.

— Чего?

— А тебе что, вообще, что ли, не страшно?

— Не боятся только блаженные, Вань.

Я хмыкнул и тоже прислонился спиной к стенке окопа. Нужно было поспать хотя бы пару часов. Завтра с утра снова начнётся.

***

На следующий день поступил приказ занять дом впереди.

Дом стоял через улицу, примерно в полутора сотнях метров от наших окопов. Каменное тяжёлое строение, изрешечённое снарядами и бомбами. Один угол осыпался, но несколько пролётов ещё держались. И вот там, где-то на верхних этажах, засели немецкие наблюдатели. Один, по докладам, смотрел в стереотрубу, второй сидел на телефоне и по проводу передавал миномётчикам поправки. Стоило нам шевельнуться, как через пару минут по окопам начинали ложиться мины. Соседний взвод Шевелёва за утро потерял больше половины людей. Осталось семь человек из двадцати.

Потапов прошёл по окопам, раздавая приказ. За эти сутки он осунулся, скулы так и обтянуло, но голос держал командный и твердый:

— Я получил приказ от комбата. Сверху давят, дом надо брать сегодня, чтобы наблюдателя выкурить. Будет короткая артподготовка, потом атакуем. Задача: выбить корректировщика и закрепиться в здании.

Звучала-то задача коротко и ясно, вот только к выполнению была непроста.

— А может, по-тихому как-то, товарищ лейтенант? — проговорил Ванька, с опаской выглядывая через бруствер. — Ночью бы подползли, забросали гранатами.

— Для тебя приказ ясен? — глухо ответил Потапов. — Сейчас артподготовка, потом в бой.

Кто-то из бывалых сказал мне, что средняя жизнь командира взвода на передовой в Сталинграде составляла три дня. Потапов воевал уже вторые сутки. Держался, подбадривал бойцов, шутил сквозь зубы. Его помощник, старшина Коровин, коренастый мужик с рано поседевшими висками, был устроен иначе. Крепкий, надёжный мужик, вот только подбадривать не умел. Ходил вдоль окопа, качал головой и приговаривал:

— Не бойтесь помирать, ребятушки. Ну кто как не мы.

От таких слов бодрости как-то не прибавлялось. Выслушав его слова, кто-то доставал из нагрудного кармана гимнастёрки заветную фотокарточку с волнистым краем и долго смотрел на жену или ребёнка. Кто-то писал письмо, хотя понимал, что, если накроет, письмо вряд ли дойдёт. Даст бог, тело вытащат. И то удача, а куда уж до листков бумаги. И всё же писали.

С левого берега тотчас ударила наша артиллерия. Не «катюши», тем по такой близкой цели работать было опасно, а обычные батареи. Несколько снарядов легли по верхним этажам, подняли кирпичную пыль, отковырнули куски стены и выбили из окон чёрный дым. На миг показалось, что в доме уже никто не шевельнётся. Я в это не поверил. В Сталинграде кирпич держал смерть внутри лучше любого блиндажа. Пулемётное гнездо внизу артиллерия не достала. Немцы устроили его с умом, за толстой кладкой, с прострелом вдоль улицы.

Когда грохот стих, раздался голос Потапова:

— Вперёд! За Родину! Ура-а!

Он высунулся из окопа первым, и в поднятой руке тускло блеснул воронёный ТТ. За ним полезли остальные. Чумазые, злые, с перекошенными от крика лицами.

— Ой, мама, прости, ежели что не так было, — выдохнул Ванька, вскакивая на бруствер с ППШ наперевес.

Я и хотел бы остаться и прикрыть атаку прицельным огнём из окопа, но приказ касался всех. Порой по дурости в такие лобовые атаки бросали даже снайперов, и гибли они целым отделением. Что уж говорить обо мне, пока ещё простом пехотинце.

— За Родину! — гаркнул я и полез следом.

Немецкие миномёты попытались перенести огонь, тут заприметив вылазку, но мы быстро смешались с развалинами и воронками перед домом. Между нами и целью лежала целая сотня метров битого кирпича, стекла и покореженного железа. Из развалин защёлкали немецкие карабины, коротко ударили автоматы, а потом в нижнем этаже проснулся пулемёт.

— Долго не беги! — рявкнул я Ваньке на ходу. — Короткая перебежка, упал, укрылся. Потом снова рывок. Дашь фрицу время прицелиться, снимут к чертям.

Ванька послушался. Рухнул за кучу кирпича. Там, где он оказался бы через пару секунд, если бы бежал дальше, защёлкали пули, выбивая из земли пыльные фонтанчики. Ванька дал короткую очередь из ППШ в сторону вспышек. Снова рывок. Споткнулся, перекатился за обломок стены. Дальше его уже закрыли дым и пыль.

Я тоже бежал от укрытия к укрытию. Воронка. Перекат. Поваленный обгоревший толстый тополь в два обхвата. Присел за ним, вынул винтовку, выстрелил дважды по вспышке в оконном проёме. Откатился.

Немецкий пулемёт застрочил длинными очередями. Нашу переднюю линию атакующих словно ножом подрезало. Бойцы залегли. Атака захлебнулась, не дойдя до дома. Мы лежали носами в землю и отстреливались. Пулемёт бил с нижнего этажа, из чёрного оконного проёма. Иногда затихал, но только на смену ленты. Позиция пулеметным расчетом выбрана грамотно: кирпичная кладка прикрывала его с флангов, а закинуть гранату прямо в окно было почти невозможно. Метров семьдесят по открытому месту, под огнём.

Голос Коровина донёсся справа, из-за расщелины в стене:

— Рябков! Подберись к пулемёту. Гранатами его!

— Есть! — отозвался Рябков, шустрый боец из второго отделения, ползал он лучше всех во взводе.

Парень скинул вещмешок, оставил винтовку, взял заранее подготовленную РГД-33 и пополз. Двигался быстро, буквально всем телом вжимаясь в землю. Вот уже добрался до полуразрушенной кирпичной кладки, укрылся за ней. До оконного проёма оставалось метров тридцать. Рябков выглянул из-за кладки, поднял руку с гранатой.

Бах!

Голова Рябкова дёрнулась, и он упал лицом в битый кирпич. Граната так и осталась зажатой в пальцах.

— Снайпер, сука, — выдохнул Коровин.

Бах!

Второй выстрел. Ещё один боец, едва приподнявшийся за обломком, ткнулся лицом в землю и затих.

— Сейчас он нас, как в тире, перестреляет, — проскрипел старшина, вжимаясь за остаток стены.

Пулемёт не давал поднять голову, снайпер добирал каждого, кто шевелился. Двое убитых за минуту. Паскудное, черт его дери, утро.

— Разрешите мне, товарищ старшина, — сказал я Коровину, почти на него и не глядя.

Хотя сам его разрешения и не ждал. Принялся ползти, не дожидаясь ответа.

— Куда? — крикнул вдогонку Коровин. — Убьёт!

Я не ответил.

Короткий рывок. Упал за обломок стены, вставший на ребро. Хорошее укрытие. Пулемет не возьмёт.

Позицию снайпера я срисовал еще после его второго выстрела. Он работал со второго этажа, из глубины комнаты. Из окна ничего толком не торчало. Но после выстрела в тёмном проёме на миг шевельнулся огонек на дульном срезе ствола, и этого мне хватило. Днём, при свете солнца, такую мелочь увидит не каждый, мигнуло и исчезло, а ведь в воздухе всё время танцуют комья пепла, осколки и пыль. У меня же глаз был намётан ещё с той жизни.

Я скинул вещмешок, положил его справа от плиты и чуть вытащил наружу, будто залёг именно там. Рядом лежал убитый боец. Я взял его винтовку и тоже выставил ствол справа, чтобы немец решил: вот она, цель, готовится стрелять. Пусть переведёт прицел туда и ждёт.

Сам же переполз к левому краю плиты. Перебирался тихо, по сантиметру, стараясь даже плечом не поднять кирпичную пыль.

У меня было только всего одно мгновение. Выглянуть, выстрелить, уйти. Задержусь, и немец переведёт ствол. Увидит движение с той стороны, откуда пока не ждёт, и положит меня рядом с Рябковым.

— Ну, Лёша, — пробормотал я сам себе. — Работаем.

Выпад на колено. Винтовка вскинута, глаз поймал тёмный оконный проём через прицельную планку, мушка встала на серое пятно в глубине комнаты. Цель расплывалась, но большего мне сейчас не требовалось. Палец нажал на спуск слишком быстро, и для точного выстрела, велика вероятность кивка ствола влево, но расстояние не такое большое, и я рискнул, чтобы уложиться в этот краткий миг.

Бах!

Серое пятно дёрнулось и ушло вбок.

Есть!

Я откатился за плиту. Пулемёт тут же застрочил по стене, где я укрылся. Осколки штукатурки защелкали рядом, один чиркнул по щеке. Боли в горячке не чувствовалось, только по подбородку потекла тёплая капля.

И тут один из бойцов, я не разглядел кто, поднялся и швырнул гранату в сторону пулемётного гнезда. Граната не долетела, упала перед проёмом и рванула, подняв тучу пыли и кирпичной крошки. Пулемётчику на какое-то время перекрыло обзор. Ствол строчил теперь вслепую, пули пошли веером.

Боец, бросивший гранату, уже лежал. Пулемётная очередь перечеркнула его поперёк груди за секунду до взрыва.

— Вперёд! — крикнул я, вскакивая. — Пока молчит!

Пока пулемётчик ослеп за пыльной завесой, у нас были считанные секунды. Поднялись ещё бойцы. Рывок через открытое пространство. Тридцать метров по битому кирпичу, по щепе, по телам. Кто-то орал «ура», кто-то крыл матом, и всё слилось в один рваный хрип.

Чуть сбоку я слышал крик Ваньки:

— За Родину-у!

И вот мы на позиции немцев. Началась рукопашная схватка.





Глава 6


Мы влетели в здание через проломы в стене, перепрыгивая через кирпичи и балки.

Первый немец выскочил из-за простенка. Молодой, карабин без штыка — замахнулся прикладом, метя в мне голову. Я не стал уклоняться. Шагнул навстречу и сделал выпад со всего маха от бедра штыком.

Метил в живот, но чертов фриц в последний момент споткнулся о кирпич, и узкий четырехгранный клинок упруго вошел ему в грудь. Продолжив падение и вгоняя штык еще глубже, немец выронил карабин, и уже лёжа на земле, захрипел, схватился обеими руками за штык. То ли обратно выдернуть хотел, то ли не отдать.

Я рванул было винтовку на себя, но штык засел в груди намертво, и тут же на меня навалились двое. Один справа, с ножом. Второй — слева, с «маузером», пытался меня насадить на плоский штык. Я отшатнулся, и немецкий штык прошелся по рукаву гимнастёрки, распоров ткань у локтя. Первый тут же ударил своим ножом, но я уже был готов. Перехватил его запястье, резко провернул наружу и выкрутил до хруста, вынуждая того упасть. Немец вскрикнул как-то хрипло, пальцы разжались, и он завалился на спину. А нож уже перехватил я, впечатав в его морду каблук.

Боковым зрением уловил движение сбоку. Второй немец оказался слишком близко для работы штыком и успел-таки врезать прикладом мне в плечо. Удар вышел смазанным, но и этого хватило, чтобы я поскользнулся на мелких кирпичных осколках и упал. Фриц замахнулся снова, сверху метя в голову.

Зубодробительный удар был неминуем.

Я чудом откатился, и затыльник приклада врезался в кирпич там, где только что была моя голова. По щеке хлестнула рыжая крошка. Я рванулся вверх, одной рукой ухватился за ствол его карабина, второй ткнул ножом в живот, но немец дёрнулся, и клинок прошёл мимо цели, распоров только добротное сукно у него на боку. Немец пнул меня сапогом в грудь, пытаясь вырвать оружие. Но я не отпускал. Выпустил нож, ухватился за карабин обеими руками и рывком подтянулся к фрицу вплотную.

Наши лица оказались в какой-то ладони друг от друга. В моём взгляде презрение и злоба, в его – смертельный ужас, словно он уже знал, прочёл на моём лице, что вот сейчас я вцеплюсь зубами прямо в глотку. Но я пальцами вцепился в глаза. Фашист дико заорал, выпустил карабин и обеими руками судорожно ухватился за мои запястья, пытаясь оторвать от себя. Мы повалились, но я не отпускал, всё давил большими пальцами ему на глаза, и пальцы постепенно погружались в глазницы.

И тут кто-то шарахнул меня в спину чем-то тяжёлым. Не дожидаясь второго удара, я откатился в сторону. Надо мной навис ещё один в "фельдграу" — но этот второй раз не стал бить, а вскинул ствол карабина, целя мне в грудь. Всё. С такого расстояния не промахнёшься.

Та-та-та!

— Полундра! — услышал я.

Короткая автоматная очередь прошила немца поперёк груди. Он дёрнулся, выронил карабин и повалился на меня. Я спихнул тело вбок и увидел Ваньку. Морячок метался по залу, бил прикладом ППШ, иногда коротко стрелял — в такой свалке зацепить своих было запросто, поэтому он больше работал тыльной стороной автомата, а не палил из него. Патроны надо беречь, при такой схватке не напасешься. Но моего немца снял чисто. Молоток, Ванька!

Я так и знал, все же патроны у Ваньки быстро закончились. Диск опустел, и морячок отшвырнул ППШ. Рванул с пояса лопатку, перехватил, как учил старшина, и рубанул ближайшего. Но попал по каске. Раздался звон. Зато уже второй удар пришёлся по руке, по предплечью. Немец завопил, отшатнулся, а морячок рубанул ещё раз под каску, уже точно по шее, и немец сполз на пол.

Я вскочил, подхватил немецкий карабин с пола и, передернув затвор, пальнул в ближайшего фрица, орудовавшего штыком, тот рухнул. Не успел передёрнуть затвор, как на меня набросился здоровенный унтер-офицер. Сгрёб за горло и, прижав к стене, стал сосредоточено давить. Массы во мне нынешнем раза в полтора меньше, чем в этой туше. Его толстые пальцы-клещи впились в кадык, как когти медведя, и воздух кончился сразу. Отбиться не получалось, оттолкнуть тоже не могу.

Сука фашистская!

Тогда я ухватил его затылок обеими руками, что есть силы рванул к себе и вцепился зубами в его мясистый нос. Стиснул челюсти и рванул головой.

Немец забыл про мою шею мгновенно. Отпустил, заорал белугой и схватился за лицо. Кровь хлестала между пальцев. Я выплюнул ему в морду кусок плоти вместе с кровью, и пока он шатался, ослеплённый болью и ужасом, я толкнул его что есть силы. Немец свалился навзничь. Тогда я подхватил с пола карабин и ударил штыком. Метил в грудь, но в горячке руки дёрнулись как-то вверх, и клинок вошёл в горло, располосовав надвое кадык. Унтер захрипел, булькая кровью.

Я выдернул штык, передёрнул затвор, вскинул карабин — но стрелять уже было не в кого.

Мы победили.

Только здоровенный боец-сибиряк, фамилию я его пока что не знал, добивал лежащего фрица булыжником, сидя на нем сверху. Камень весил с полпуда. От удара стальная каска прогнулась, а лицо вмялось внутрь. Боец зачем-то ударил ещё раз и только после этого с шумным выдохом отбросил камень.

Стало тихо. Вокруг так и стояла тонкой взвесью пыль, и в горле скрипело, будто песка наглотался. Я стоял посреди комнаты с чужим карабином в руках, а во рту кровь врага. Я сплюнул на пол, вытер губы рукавом, и рукав обильно окрасился бурым.

Ванька стоял у стены, привалившись спиной к кирпичной кладке, руки у него подрагивали. На заточенном краю лопатки влажно темнела полоса.

У меня во рту стоял отвратительный железный привкус, и сколько ни сплёвывай — не уходил.

В той жизни я пару раз читал немецкие мемуары. Офицеры вермахта писали, что рукопашная с русскими — самое тяжёлое испытание на Восточном фронте. В Европе к началу войны ближний бой считался пережитком. Современное оружие позволяло воевать на дистанции, и зачем дуриком лезть на штык, если можно расстрелять противника из пулемёта за сотни метров. У немцев рукопашная подготовка, конечно, существовала, за неё даже давали нашивку, но реально на практике ставку делали на огневую мощь и манёвр. Воевать они умели, надо отдать должное, но на расстоянии. А когда расстояние кончалось и оставались только штык, лопатка и кулак — терялись.

Один фашистский генерал написал потом в воспоминаниях: кто не побывал в рукопашной с русскими, тот не видел настоящей войны.

Немцев же пугала та остервенелость, с какой наши бились до конца, до последнего вздоха. И били всем, что попадет под руку. Вот и я сейчас рвал врага зубами. В самом прямом смысле.

Я вдруг вспомнил стихи, которые со школьных лет, крепко врезались в память, простые и честные поэтические строки четверостишия:

Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу - во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Подошел Ванька, посмотрел на меня, потом на кровь у меня на подбородке, потом на лопатку в своих руках. Сглотнул.

— Я видел, Скрипач, как ты морду ему погрыз…

— Ну извини не до реверансов было, тем более руки заняты были, — хмыкнул я.

— Знаешь, я вот думал, что на войне всякое повидаю. Но чтобы так…

Он, крепкий парень, рвано выдохнул и на секунду зажмурился.

— Бьём врага, Вань, чем под руку придётся. Хоть бы и зубами. Не забывай. Нам помирать никак нельзя.

— А ухо если куснуть? — Ванька нервно хохотнул. — Поможет?

— В ухе мало нервов, Вань. Глаза и нос…

Ванька снова хохотнул. С подрагиванием передернулся, но хохотнул. И от этого ему стало чуть легче.

Из пыли вынырнул Потапов. Он и еще двое бойцов уничтожили пулеметную двойку в соседнем зале. Гимнастёрка порвана на плече, лицо в крови, но на ногах стоит твердо, в добела стиснутых пальцах зажата рукоять пистолета.

— Второй этаж! — скомандовал он. — За мной!

По частично обвалившейся лестнице мы кое-как поднялись наверх. Там успели поработать наши, старшина Коровин и с ним еще двое бойцов. В дальнем углу лежал убитый худой немец. Рядом, почти под рукой у него, телефонный аппарат с отходящим проводом, а ближе к оконному проему стояла стереотруба на треноге. Это был немецкий наблюдатель-корректировщик. Тот самый, из-за которого мы сюда и полезли. Его напарник-телефонист лежал у окна, скрючившись, в луже крови.

У другого окна распластался снайпер. Тот самый, мой. Валялся на боку, неловко подогнув ногу. Пуля вошла ему в плечо и пробила грудь. Рядом с трупом валялась винтовка с оптикой.

Я поднял винтовку – Маузер 98к, она же Kar98k. Сейчас самое массовое стрелковое оружие вермахта. По сути, это карабин, потому как ствол чуть короче, чем у стандартной винтовки. Но в обиходе называют винтовкой.

Карабин с полуторакратной оптикой "Zielvier". Тёмное деревянное ложе, воронёный ствол. Проверил затвор: ходит помягче, чем у мосинки. Немцы делали оружие добротно, тут спорить глупо. Однако оптика дрянная. Всего в полтора раза увеличивает. Эх… но для начала сойдет.

Потапов подошёл, посмотрел на убитого снайпера, потом на меня, потом на маузер в моих руках.

— Скрипач, это ты его снял?

— Я.

— Молодец. Доложу ротному.

— А может, меня в снайперы определите, товарищ лейтенант, — я качнул карабин в руке. — У меня и инструмент, теперь соответствующий имеется.

Потапов помолчал. Поднял с пола пустую гильзу, покрутил в пальцах и бросил обратно.

— Знаешь, что, Сотников. Пока оставь маузер себе. Но решать будет товарищ Иваненко, командир роты. Есть у нас в роте два снайпера уже, и толку с них, как с козла молока… а в моём взводе каждый боец на счету. Из окопа, знаешь ли, тоже метко бить нужно. Так что не лезь пока. Неизвестно ещё, доживём ли до утра. Сейчас немцы прочухают, что дом взяли, и начнётся. Миномёты, конечно, нас не возьмут, но, если лёгкую пушку подкатят, тогда худо.

— Нельзя здесь всем оставаться, — сказал я.

— Приказ был закрепиться, Сотников. Или для тебя приказ командира батальона – пустой звук?

— Оставьте здесь меня и пару бойцов, — сказал я. — Если артиллерия начнёт работать, всем незачем помирать. А пехоту, если что, отобьём при поддержке из ваших окопов.

Я помирать тоже не собирался, но вряд ли немцы будут отбивать дом ради одного только наблюдательного пункта. Им проще отработать его с расстояния. А я уже видел, что стены толстые, укрыться от снарядов есть где. И лучше, как раз троим, а не всем взводом.

Потапов недолго помолчал. То ли думал, то ли не хотел при бойцах признавать, что я прав.

— Ты, Сотников, меня под трибунал подведешь за такое своеобразное толкование приказа командования. Слушай приказ, — выпрямился лейтенант и повернулся к старшине. — Раненых перевязать. Трофейное оружие и боезапас собрать. Выбрать каждому позицию, выставить часовых. Ждём темноты, потом раненых оттащить в окоп.

— Жрать-то как охота, — пробурчал сибиряк.

Он уже сидел на корточках и выкладывал на пол содержимое немецкого ранца, а сам при этом светился, как ребёнок под ёлкой. Ванька тоже потрошил трофеи.

— Смотрите! Шоколад! — Ванька поднял тёмную плитку в вощёной обёртке, развернул, понюхал и откусил угол. Пожевал, сморщился. — Вот немчура чертова. Не шоколад, а камень, твёрдый, как кирпич, а горький-то какой, аж во рту вяжет, словно черемухи кулек сжевал. Тьфу…

— Ну ты всё-то не лопай! — прикрикнул на него кто-то. — Харя треснет, другим оставь!

— Другим — вон, тушёночку берите, — Ванька вытащил из ранца жестяную банку с немецкими буквами и цифрами на донышке, повертел в руках и швырнул бойцу. — А это что у нас? У-у… Галеты!

Он тут же достал и пачку галет в бумажной упаковке, разорвал, захрустел.

Обстановка разрядилась мгновенно. Минуту назад эти люди кололи штыками, били лопатками, резали ножами – сражались насмерть, а теперь потрошили немецкие ранцы с весельем, какое бывает только у людей, переживших смерть и вдруг обнаруживших, что жизнь продолжается, и в ней даже есть шоколад и консервы.

Бойцы передавали друг другу банки, хрустели галетами, делили тёмную плитку. Худой боец, Сашка, нашёл пачку немецких сигарет «Юно» — тонких, в красивой коробке с орлом, и закурил, блаженно щурясь. Но недолго. Всего через пару секунд он нахмурился и плюнул.

— Слабые, — оценил курильщик, выпуская дым. — Не махорка, конечно. Как воздух куришь. Но ничего, сойдёт.

— А ну-кась, дай штучку на пробу, — подскочил к нему Ванька.

— За штучку бьют по ручке.

— Немчуровое барахло зажилил? – возмутился Семибородов.

— Да шуткую я, — разулыбался Сашка. — Бери хоть всю пачку… такой дряни не жалко.

В другом ранце обнаружился сыр в обёртке из провощённой бумаги. Сибиряк поднял его на ладони, как драгоценность.

— Братцы, сыр! У фрицев сыр! — объявил он с таким восторгом, будто нашёл слиток золота. — Вот же живут, гады! Сыр на передовой! Мы тут сухари грызём, а они сыр жрут!

— Ну а теперь мы жрём, — хмыкнул Коровин и отрезал себе кусок ножом. Пожевал, кивнул. — Годный сыр. Но кубанский добрее будет. Вот скажу я вам, ребята, фашист — тварь, а снабжение у него поставлено. Этого не отнимешь.

— Ты, старшина, за фашиста не агитируй, — беззлобно ответил сибиряк.

— Я не агитирую. Я жру его сыр. Это называется трофей, добытый у врага, а не агитация.

Бойцы рассмеялись. И от этого смеха стало теплее, хотя вокруг лежали ещё не убранные трупы, пахло порохом и кровью.

За окном садилось сентябрьское солнце, и косые лучи били через пробоины в стене, расчерчивая пыльный воздух рыжими полосами. Тела немцев оттащили в дальнюю комнату и забросали обломками, предварительно стянув с них сапоги. Своих убитых положили у стены, рядком, прикрыв плащ-палатками. Их было шестеро: Рябков, парень, бросивший гранату, и ещё четверо, чьи имена я не успел узнать.

Война дала нам несколько часов тишины, кусок немецкого сыра и галеты. Немного. Но сейчас, в этих развалинах, и этого хватало, что бы ощутить: я всё ещё жив.

***

Когда настала ночь, я встал в караул в захваченном доме.

Выбрал место на втором этаже — окно с хорошим обзором на немецкие позиции. Но в проёме не маячил, ушёл в глубину комнаты на несколько шагов. Я давно привык работать из глубины, чтобы ствол не торчал наружу и лицо не белело в проёме.

В темноте снайперы не работают, но шальной осколок или пуля достанут где угодно. Да и незачем фрицам показывать, что это окошко — отличное место, слишком удобное для стрельбы, грех такое терять.

Ночь выдалась подозрительно тихая. Когда на войне слишком спокойно, то жди беды, ухо держи востро. Обычный фронтовой фон — перестрелки и хлопки ракетниц — всё это стихло, будто немцы разом уснули. Но я-то знал, что такого быть не может. Затихли - значит, готовят что-то особо пакостное.

Стоял и как только мог вглядывался в темноту. Где-то там, за домами и развалинами залегла немецкая пехота. Фрицы особо не таились, чувствовали себя хозяевами. И вдруг — еле заметно мелькнул свет. Короткий огонёк, будто кто-то на секунду включил фонарик и тут же погасил. Пригляделся. Второй лучик. Потом третий. Левее немецких позиций, на нейтральной полосе. Что же там происходило? Немцы что-то делали на ничейной земле, и делали это ночью, прикрываясь тишиной и тьмой.

Я спустился вниз и растолкал Потапова. Комвзвода спал, привалившись к стене, пилотку надвинул на глаза, руку положил на кобуру — даже во сне не отпускал.

— Товарищ лейтенант, — тронул я его за плечо. — Там огоньки.

Потапов дёрнулся, сдвинул пилотку, уставился на меня мутными со сна глазами.

— Чего?

— Я на часах стоял, увидел свет фонариков. На нейтралке. Немцы что-то мудрят.

— Ну и что? — Потапов потёр лицо ладонью. — Жрут, гады, с фонариками.

— Да нет, это нейтральная полоса. Там жрать нечего и некому. Три фонарика – работают, точно не жрут.

— А ты что, Сотников, пост оставил?

— Ну а как я вам доложу?

— Иди, иди, займи пост. Когда палить начнут — узнаем, что это. Иди.

Время и энергию на жесты в темноте я не тратил, хотя так и хотелось всплеснуть руками.

— Так, когда палить начнут, поздно будет.

— А что мы сейчас сделаем? — Потапов надвинул пилотку обратно. — Ни одного бойца туда не пущу. Всё, иди. Не морочь голову.

Я понял, что спорить бесполезно. Потапов устал до того состояния, когда ему почти все равно. Двое суток без нормального сна — тут любому не до фонариков на нейтралке.

Оставив лейтенанта, я пошёл будить Ваньку.

Морячок спал, свернувшись калачиком у стены, подложив под голову вещмешок. Сопел и хмурился во сне. Я потряс его за плечо.

— А? Что? — Ванька подскочил, хлопая глазами. — Скрипач, ты? А я уж думал...

— Что думал?

— Сон такой дурацкий приснился, — Ванька помотал головой, приходя в себя. — Будто я обратно на корабль вернулся, а на палубе Нюрка стоит в белом платье и держит тарелку с пирожками. И говорит: «Ванечка, садись кушать, война кончилась». А я сажусь, беру пирожок, откусываю — а он из… кирпича. Ну прям как тут все обломки под нами. Представляешь? И Нюрка говорит: «А других нету, Ванечка, только кирпичные». И тут ты меня толкаешь. Тьфу.

— Бредовый сон, — сказал я. — Слушай, твоя очередь дежурить.

Ванька машинально глянул на запястье — сверить время. Но часов там не было. На секунду лицо его дрогнуло — вспомнил, что выменял часы на шоколадку для Нюрки. Потом тряхнул головой и полез за автоматом.

— Заступишь чуть раньше, — сказал я. — Мне тут надо кое-что проверить.

— Чего ещё проверить?

— Увидишь. Пошли наверх.

Мы поднялись на второй этаж. Я показал ему позицию у окна и место, откуда наблюдать.

— Сиди тихо, как мышь. Контролируй сектор. В проёме не мелькай. Если что увидишь — не стреляй, запоминай. Понял?

— Чего? — Ванька зевнул, разинув рот, словно голодный бегемот.

— Рот закрой, — сказал я. — Пуля залетит — подавишься.

Ванька сдержанно хмыкнул и прикрыл рот ладонью.

— Ну а ты куда?

— Вон, видишь огоньки? — я кивнул в сторону нейтралки. — Немцы что-то мудрят. Я по-тихому проверю. На душе неспокойно.

— Куда? А командиру докладывал?

— Докладывал. Сказал — иди, не морочь голову.

— И что, он тебя отпустил?

Спросить моряк хотел подозрительно, с хитрецой, но так хотел спать, что об интонациях оставалось только догадываться.

— Отпустил, – кивнул я.

— Ой, врёшь ты, Скрипач, — Ванька прищурился. — По одному на разведку не уходят. Это самовольная отлучка из расположения подразделения.

— Считай, что боевая инициатива. Но никому ни звука. Ты понял?

— Понял, — Ванька помолчал, пожевал губу. Потом сказал тише: — Ты смотри, Скрипач, аккуратней там. Мы хоть на Нюрку-то забились, но жалко будет тебя. По-настоящему жалко.

— Ну спасибо, — я улыбнулся. — Я вообще-то помирать не собираюсь.

— Ну и ладно. Давай.

Я закинул за спину маузер, поправил на поясе кожаные немецкие подсумки с обоймами — их набралось порядочно, на первое время хватит. Проверил нож на поясе, подтянул ремни. Потом стал осторожно спускаться по лестнице, стараясь не хрустеть кирпичной крошкой под ногами. Прошёл через нижний зал, где спал Коровин, — старшина храпел так, что даже немцам наверняка было слышно, — и выскользнул через пролом в стене наружу.

На улице непривычная после зарева пожаров чернота. Где-то далеко справа постукивал пулемёт. Впереди, на нейтралке, было темно. Фонарики, если и были, все погасли.

Но я знал, где их видел, и уж точно не думал, что это могло мне померещиться. Так что теперь направился туда.





Глава 7


Пришлось продвигаться ползком. Немецкие позиции были близко, метров сто пятьдесят, может, двести. Каждый метр по открытому месту давался с потом, а иногда и с матом сквозь зубы. В той жизни-то я намотал по-пластунски немало, а в этом теле пришлось приноравливаться заново — руки длиннее, вес меньше, центр тяжести другой. Но через минут пять тело будто бы вспомнило, что от него требуется, и дело пошло. Ватник защищал от мелких обломков. Шинель я оставил в доме, а ватником разжился, сняв с одного из убитых наших бойцов. Извини, брат, тебе это уже без надобности, а я отомщу.

Ватник для таких вылазок гораздо удобнее, да его и ввели-то в армейское обмундирование как теплую поддёвку под шинель, но уж так он хорошо прижился, что разрешили использовать как верхнюю форму одежды.

Скоро или нет, но я подобрался довольно близко к тому месту, где приметил с высоты второго этажа огоньки. Отсюда, с земли, ничего видно не было — фонарики мелькали где-то в углублении, в воронке или окопе, не поймешь. Правее, метрах в семидесяти, торчал угол многоэтажного дома — стены осыпались от авиабомб, но вот этот единственный угол ещё стоял, выпирая в ночное небо этакой осыпающейся скалой.

И если забраться наверх, обзор получится что надо.

Пополз к развалинам, через битый кирпич и покорёженные балки перекрытий. Добрался до основания стены. Снизу угол дома выглядел неприступным — гладкий кирпич, ни одного нормального уступа, разве что мелкие выбоины от осколков. Но сбоку, где обрушилась лестничная клетка, из завала торчали деревянные балки, куски дощатых перекрытий и обломки стен, и всё это складывалось в некое подобие лестницы.

Я поправил винтовку и полез. Доска под ногой предательски заскрипела и бухнулась вниз. Я удержался от падения, нащупав стопой выступ. Но в ночной тишине звук распространяется дальше. Я замер…

Чуть переждал — вроде, пронесло. Полез дальше.

Ступил на кирпичный выступ, ухватившись за арматурный прут, уцепился за край разрушенной кладки. Она угрожающе качнулась, но устояла, только с лёгким с шорохом посыпалась крошка. Я прижался к стене и стоял так, пока не затихло. Ещё рывок — и я оказался на уровне третьего этажа, в проломе стены, откуда и открывался обзор.

Там внизу, за нашими позициями, лежала величественная Волга, тёмная, с тусклыми бликами луны. Дальний левый берег видно не было. А гораздо ближе, метрах в шестистах, из воды поднимался остров. Наши использовали его как прикрытие для небольших судов: пока катер шёл за островом, немецкие наблюдатели его не видели. Но стоило обогнуть — и судно оказывалось на открытой воде, на виду. Эту полоску реки, самый опасный участок, каждый раз нужно было пересекать на полном ходу.

Я глянул вниз, туда, где видел тот мигающий свет. Темно. Только угольки тлели — кто-то курил. Пролетела дежурная ракета, залив всё мертвенным светом, и я разглядел в воронке миномётный расчёт.

Тяжелый по нынешним меркам, узнаваемый миномёт GrW 34 на двуногом лафете. Цифра 34 означала, что принят он был на вооружение еще восемь лет назад. Труба смотрела как раз на оконечность острова, ровнёхонько туда, где наши суда выходили из-за прикрытия на открытую воду. Фрицев пятеро: офицер — командир взвода, наводчик, он же связной, заряжающий и два подающих. Рядом сложены в выкопанной нише ящики с минами.

Вот что вы задумали, гады? Просекли, что суда здесь проходят, и расположили миномёт аккурат на позицию для обстрела. GrW 34 — аппарат серьёзный: скорострельность до двадцати мин в минуту, дальность больше двух километров. Для лёгких катеров и гражданских пароходиков без брони, считай, верная смерть. Теперь нашим переправщикам придётся совсем худо. Да и нам тоже… Ведь всё снабжение шло с левого берега.

Без сухарей и махорки ещё можно сколько-то перебиться, а вот без боеприпасов — труба дело. Как отобъёшься, одной лопаткой? Я уже насмотрелся, как наши обшаривают каждый труп — и свой, и чужой, — извлекая обоймы и гранаты, и как из разбитых пулемётных гнёзд выковыривают даже и вдрызг погнутые пулеметные ленты, чтобы любой ценой извлечь патроны.

Нужно было снять расчёт. Или хотя бы вывести из строя ключевых — командира и наводчика. Без них миномёт, что слепой котенок.

Я кое-как устроился в проломе стены. Позиция неидеальная — узкая площадка, не самый лучший упор для ног, но хотя бы глубина какая-никакая была, чтобы длинный ствол маузера не торчал наружу. Из покореженного толстого провода, свисавшего сверху, я скрутил петлю и сунул туда ствол поглубже, используя её как подвесной упор для цевья. Жесткий упор безусловно лучше, но на безрыбье и ППШ пулемёт. Этого достаточно, чтобы стабилизировать винтовку в такой неудобной позиции. Маузер я пристрелял ещё засветло. Оптика цейсовская непривычна, но к перекрестию в прицеле приноровился. На такой дистанции, а до воронки было метров сто с небольшим, промахнуться трудно. Если только не спешить.

Оставалось ждать рассвета. Ночью стрелять нет смысла — через оптику ничего не разглядишь. И вот начало светать.

С высот Мамаева кургана ударила немецкая батарея — 105-миллиметровые гаубицы дали несколько залпов по левобережному леску. Вряд ли они что-то там разглядели, но фрицы знали, что на том берегу всегда скопление наших: пополнение, подводы с провиантом и боеприпасами ждут переправы. Били, считай, на авось, могут себе позволить, сволочи.

Рассветное солнце вычертило Волгу. Сначала проступил силуэт острова, потом заблестела водная гладь. И тут вдруг из-за островной оконечности вырулил катер. Маленький, допотопный, гружёный под завязку — еле выжимал узлов десять. Похоже, срочная доставка, и, скорее всего, боеприпасы, раз рискнули выйти на рассвете. Думали проскочить на небольшом судне.

— Давай, родной, давай, — прошептал я, прижавшись щекой к прикладу. — Пока не засекли.

Засекли. Моргнула лампочка вызова телефона, командир взял трубку, выслушал приказ и отдал команду.

Внизу, в воронке, зашевелились. Наводчик получил координаты, прильнул к прицелу, заряжающий поднял мину и опустил в ствол трубы.

Бухнуло.

Первая мина ушла по навесной траектории и разорвалась далеко в стороне от катера, подняв столб воды у берега острова. Судя по слишком яркой вспышке, это была пристрелочная. Вторая легла ближе к катеру, подняв фонтан. Третья — ещё ближе. Чёрт! Вилка сужалась.

У катера оставалось полминуты. Может, меньше.

Я смотрел через прицел на миномётный расчёт. Солнце, наконец, вылезло выше и заглянуло в их воронку. Теперь я видел каждого.

Один из подающих тащил очередную мину, что-то говорил, голоса я не слышал, но видел, как тот хохотал и скалился, будто вышел на пикник с колбасками и шнапсом. Поднял он мину даже чуть выше нужного, красуясь перед товарищами.

И тут командир взвода встал и шагнул к наводчику — проверить поправку прицела. Встал прямо перед ним, на одной линии. Две фигуры, одна за другой, голова к голове. Пуля калибра 7,92 мм, выпущенная из маузера, на ста двадцати метрах сохраняет убойную силу, достаточную, чтобы пробить двоих насквозь. Я это знал.

Другого шанса не будет. Да и катер…

Но нет, рано. Я ждал.

Заряжающий поднёс мину к дульному срезу трубы и отпустил. Мина скользнула в ствол, ударник наколол капсюль, и миномёт утробно рявкнул, выбросив облачко дыма.

В эту же секунду я нажал на спуск.

Бах!

Звук моего выстрела слился с грохотом миномёта. Совпал почти идеально — я рассчитал момент, ждал, когда заряжающий отпустит мину, и примерно уже запомнил, сколько времени она идет по трубе вниз. Отдача ощутимо толкнула в плечо, качнув подвесной упор.

У лафета миномёта повалились сразу двое. Командир и наводчик распластались дохлыми тушками. У обоих пробита голова. Пуля прошла навылет через первого и достала второго. Никто в расчёте сразу не чухнул, что произошло, — выстрела не слышали за грохотом собственного миномёта.

Я спешно передёрнул затвор. Гильза вылетела, новый патрон встал в казённик. Нужно было срочно уходить с точки, но я не удержался и позволил себе ещё один выстрел. Целил в заряжающего, но один из подносчиков, поняв, что сработал снайпер, дёрнулся и неуклюже стал пригибаться, перекрыв обзор. Пуля ушла ему в лопатку. Он свалился. Двое других вышли из оцепенения и упали зябликами, слившись с землей.

Всё. Уходим.

Я спрыгнул на балку, потом дальше вниз, сиганул через глыбу кирпичной кладки. Над головой уже щёлкали пули — стреляли из станкового пулемета откуда-то с возвышенности на немецких позициях. Заметили фрицы мой выстрел. В предрассветных сумерках вспышка на дульном срезе карабина видна издалека, и опытный наблюдатель срисует позицию за секунду. Не зря некоторые советские снайперы предпочитали мосинку, а не самозарядную СВТ — у «Светки», поговаривали, вспышка заметнее из-за более короткого ствола.

Я упал на землю и пополз назад, к нашему дому. Теперь не напрямик, приходилось петлять, используя каждую ложбинку, каждую впадину, укрываясь за обломками стен и обгоревшими стволами тополей. Полз так быстро, как никогда не ползал ни в этой жизни, ни в той.

Бах! Бах! Сзади загрохотало. Координаты явно передали артиллерии, и снаряды ударили в угол дома, где я только что сидел. Кирпичная кладка осыпалась до основания, подняв тучу пыли.

Хрен вам! Выкусите! Успел.

Вот и наша позиция, дом впереди совсем близко. Я перекатился в воронку, отдышался. Последний рывок — метнулся за вывороченный обломок фундамента, потом дальше, и вот я уже внутри. Взвод был на ногах, бойцы заняли огневые позиции. Взрывы переполошили всех.

Внизу сразу наткнулся на Потапова. Комвзвода стоял у пролома с пистолетом в руке, хмурый и озадаченный.

— Сотников, твою мать, ты где был?

— Вывел из строя миномётный расчёт, товарищ лейтенант. Они заняли позицию для обстрела переправы. Уничтожена живая сила противника в количестве двух человек, командира и наводчика. Третьего снял — может, убил, может, ранил. Там, за насыпью, в ста метрах на восток противник организовал минометную точку в воронке. Координаты нужно передать в штаб полка, пусть решат вопрос с артиллерией, чтобы угомонить.

Потапов уставился на меня. Хотел рявкнуть — по лицу видно было, как у него дёргается жилка на виске, — но что-то остановило.

— Ты что, самовольную вылазку устроил? — проговорил он, но уже не зло, а как-то растерянно.

— Проявил боевую инициативу, товарищ лейтенант. Я же вас ночью будил, говорил про фонарики.

— Фонарики… — Потапов почесал затылок. — Ах ты чёрт, я думал, мне приснилось. Устал, подвыдохся я, Сотников, вчерась. Реальность со сном попутал, и так вот бывает.

Он помолчал, посмотрел на меня, на маузер за моей спиной, на мои затертые до черноты локти ватника, на серое от пыли лицо.

— Ладно, Сотников. Проверим. Координаты запиши и отдай связному, передадим в штаб. А пока можешь привести себя в порядок. Грязный же, как чёрт. Там от немцев бочка с водой осталась. Мойся. И поспи, раз всю ночь не спал.

— После победы отоспимся, товарищ лейтенант, — улыбнулся я.

Потапов посмотрел на меня долгим взглядом. Сам он выглядел не краше: щетина на впалых щеках, под глазами чернота. Потом вдруг это вытянутое от жуткой усталости лицо исказилось в усмешке со сдерживаемой горечью.

— После победы, говоришь… — повторил он и помолчал. — Знаешь, Скрипач, тут порой кажется, что мы не доживём и до завтра. Что нас просто сотрут в порошок вместе с этими развалинами. А потом такой вот чумазый музыкант приползает из ночи и говорит — «после победы». И хочется верить, чёрт возьми… Есть в тебе что-то, чего нет ни у кого. И у меня в том числе…

— Так и вы верьте, — сказал я твёрдо. — Победа будет.

Потапов кивнул, натянул пилотку и пошёл к связному. А я сел у стены, прислонил маузер рядом и закрыл глаза. В одном он совершенно точно прав, нужно было поспать хотя бы час. А потом снова начнётся. Умыться можно и потом… сил нет…





***

Занятый нами дом торчал на нейтральной полосе, чуть ближе к немецким позициям, чем к нашим. Но тут-то и была его сила — миномётам он не по зубам из-за толстых стен, из мелкой артиллерии по такой громадине палить бессмысленно, всё равно что тыкать вилами в стог сена наугад., а тяжелая артиллерия могла так вдарить, что накроет и немецкие позиции.

— Молодцы, соколики, — Коровин кряхтел, обходя каждого и выдавая пайку махры. — Держим дом, держим. Живы будем — не помрем.

Впервые от его слов повеяло чем-то похожим на бодрость. Но тут же старшина, как всегда, всё испортил:

— Ежели, конечно, бомбу на нас не сбросят. А то прилетит «лаптёжник» — и поминай как звали.

— Отставить упаднические разговоры, — гаркнул Потапов.

— Так я ж взаправду говорю, товарищ командир.

— Не нужна нам такая правда. Если бомбу сбросят, значит, все одно выживем. У нас приказ держать дом, а умирать приказа не было. Ночью пришлют связиста с телефоном и наблюдателя, будет отсюда обозревать немецкие позиции и корректировать огонь артиллерии.

— Хм, так это ж провод надо тянуть через нейтралку, — почесал затылок Коровин.

— Протянут. Не твоего ума дело.

Только закончил старшина нагнетать про бомбардировщики, как высоко в небе и вправду раздался тяжёлый гул. Все замерли и задрали головы. Гул был объемный, с характерным подвыванием двух несинхронизированных двигателей. Нет, не рваный треск истребителя. Это бомбардировщик, такой звук я уже выучил.

— Ну вот, Степаныч, — проворчал Кузьма, здоровенный сибиряк из старослужащих, оказавшийся здесь раньше всех нас. — Накаркал. Язык что помело, придержал бы.

— В укрытие! — оборвав всякое ворчание, скомандовал Потапов.

Укрытие в полуразрушенном двухэтажном доме — понятие условное. На верхние этажи лезть нам нельзя. Оставаться посреди комнат — тоже гиблое дело. Бойцы вжались в проёмы на первом этаже — там несущие стены толще, и если рухнет перекрытие, есть хоть какой шанс. Ванька забился под лестничный марш.

— Куда? Сдурел! — крикнул я. — Иди ко мне.

Сам я вжался в дверной проём и задрал голову, прислушиваясь.

Конечно, ничего не видно. Гул нарастал. С того берега по самолёту ударили наши зенитки, послышались далёкие хлопки. Самолёт прогудел над нами и ушёл дальше. Ничего вроде бы не сбросил.

— Ха! Струхнул, гадина! — Ванька отряхнулся. — В штаны наложил! Зенитчики-то наши поддали жару!

— Зенитчики не достали, — сказал Кузьма. — А сбрасывать ему нечего было. Или не по нас летел.

И тут с неба посыпалось белое. Вначале никто ничего не понял, а потом в проломах появились бумажки. Агитационные листовки кружились в воздухе и залетали через оконные проёмы.

— Опа-на! — воскликнул Ванька и схватил одну на лету. — На цигарки! На самокруточки! Немчура бумагу подогнала. Получите, распишитесь.

Не читая, он сложил листовку вчетверо и сунул в карман гимнастёрки.

— Ты что? — Потапов нахмурился. — Под трибунал захотел? Уничтожить вражескую листовку. Немедленно.

— Ну, товарищ командир, добрая ж бумажка, — заныл Ванька. — У меня кисет полный, а газетка истрепалась, намокла. Не в чем крутить.

— Будешь без курева. Ты прочитай сначала, что там написано.

— Да я по-немецки не разумею.

— А ты глянь, глянь, — Потапов остервенело смял в кулаке одну такую. — Там по-русски.

Ванька развернул листовку и стал читать, шевеля губами. Лицо у него вытянулось.

Я подошёл и заглянул через его плечо. Листовка была отпечатана на газетной бумаге. Наверху — орёл со свастикой в когтях. Ниже крупными буквами заголовок: «ПРОПУСК». И текст: «Предъявитель сего, не желая бессмысленного кровопролития, оставляет ряды Красной Армии и переходит на сторону Германских вооружённых сил. Предъявителю гарантируется жизнь, питание и трудоустройство на освобожденных от большевизма территориях».

А ниже — фотография. Мужик в форме старшины РККА стоит на фоне какой-то стены, в одной руке бутылка водки, в другой — кусок сала. И улыбается в объектив так радостно, будто позирует для семейного альбома. Под фото была ещё и подпись: «Старшина Виктор Строкин, добровольно перешедший на сторону Германии».

— Пропуск, понимаешь? — Потапов ткнул пальцем в листовку. — Если у тебя такую бумажку особист найдёт — сразу к стенке. И меня следом, как командира. Сечёшь?

— Ух, я ж не знал, товарищ командир, — залепетал Ванька.

Чиркнул спичкой и поднёс к листовке. Бумага вспыхнула, и Ванька бросил горящий комок на пол. Остальные бойцы молча собрали листовки и сожгли.

— А это что за старшина на фотографии? — спросил я. — Подставной? Или настоящий?

— Да настоящий, чтоб его так, — сплюнул Кузьма и стукнул кулаком о ладонь так, что шлепок отозвался по голым стенам. — Гнида редкостная. Я ж здесь раньше всех вас. Помню его. Это до Коровина старшина у нас был, Строкин этот самый.

Кузьма сел на обломок стены, достал кисет и стал сворачивать самокрутку. Руки у него были в ссадинах, пальцы толстые, но махру он отсыпал сноровисто и привычно, даже не глядя.

— Когда ещё немец не так напирал и со снабжением было попроще, водку нам выдавали. Наркомовские сто грамм на человека в сутки. И мерил этот Строкин нам водку мензуркой. Говорил, аккурат сто грамм, товарищи. Да только потом оказалось, что мензурка-то у него не водочная, а для отмера махорки. Мы, олухи, не знали, что нас каждый день обкашивают. Не доливал, гад. По чуть-чуть, по грамульке, но ежели на весь взвод пересчитать — барыш жирный получался.

— Так неужели не разглядели, сто грамм там или нет? — спросил худой боец Сашка.

— Да ну. Снабжение-то ночью приходило. В темноте. И так шарахаешься от каждого звука, что не до поглядок. А потом вижу я одним разом, как этот Строкин вместе с ездовым и поваром в блиндажике режутся в карты и при этом водку дуют. Нашу водку, ворованную. Ну, не выдержал я и в морду ему засветил. А потом, вдобавок, кто-то сообщил на него куда следует.

— И что?

— Смекнул Строкин, что корячится ему трибунал. А у нас суд какой? Прибыли товарищи, на скорую руку накалякали приговор — и к стенке. Ну или в штрафную роту, а тут хрен редьки не слаще. Почуяла эта гнида, что жареным пахнет, — и на ту сторону он и дёрнул. К фрицам.

Кузьма закурил, выпустил дым и добавил тихо:

— Встречу в бою — убью падлу.

— Встретишь вряд ли, — сказал командир. — Его, скорее всего, в лагерь отправили. Или вообще шлепнули, чтобы не возиться.

— А может, и к немцам в пропагандисты определили, — предположил я. — Если его на листовках печатают, он им нужен живой.

Сказал — и тут же засомневался, надо ли такое произносить.

— Слушай, Скрипач, — Кузьма положил мне на плечо тяжёлую ладонь. — Ежели ты его в прицел поймаешь — шлёпни по-братски маслину в лоб. Ты ж у нас лучше всех стреляешь. Лады?

— Шлёпну, Кузьма. За мной не заржавеет. Таких в первую очередь надо.

И тут с немецкой стороны ударил громкоговоритель. Хриплый голос, разнёсся над развалинами, торопливый, с говорком:

— Ребята! Родненькие! То, что вам комиссары говорят, — хрень собачья, всё враньё! Немцы меня встретили по пропуску. Покормили, обогрели. Документы готовят, в тыл отправят, работу дадут. Так что переходите, пока не поздно! Пока вас вши не загрызли или с голоду не окочурились! Ну, не верите? Это же я, Витя Строкин! Старшина ваш! Свой, родной!

Голос оборвался. Тишина.

— Вот сука, — скрипнул зубами Кузьма.

— Свой, родной, — передразнил Коровин и сплюнул. — Родная тебе, Иуда, только верёвка на шею.

Я повернулся к Потапову.

— Разрешите, товарищ лейтенант, убрать агитатора по-тихому.

— С ума сошёл, Сотников? Как ты его по-тихому уберёшь? Там немецкие позиции.

— Есть кое-какие мыслишки, — сказал я.





Глава 8


Я поднялся на второй этаж нашего дома и выбрал позицию у пролома в стене.

Ствол и цевье маузера обмотал оторванным куском мешковины, чтобы вороненый металл не отсвечивал на солнце. На оптику навесил грязную тряпицу, тщательно извалянную в кирпичной пыли. Лицо, вымазав пальцы, перечеркнул несколькими полосами сажи, на плечи и на каску накинул плащ-палатку защитного цвета. Надо будет сделать, конечно, нормальный маскировочный костюм, типа «Лешего» — нашить лохмотьев, чтобы размывало силуэт и скрадывало контур среди развалин. Но пока работаем с тем, что есть.

Громкоговоритель снова ожил. У фрицев целые агитационные роты пропаганды существовали, со спецмашинами, оснащенными усилителями и огромными металлическими громкоговорителями, и вещали они на километры, но здесь, в руинах, да к тому же простреливаемых, на машине не проедешь. Наверняка работала лёгкая полевая установка, переносной громкоговоритель, запитанный, видимо, от штатного аккумулятора.

Строкин, падла, всё заливал на все окрестности, какая хорошая у него там житуха. Что настоящий враг — это большевики и Сталин, а немецкая армия якобы тут как самые что ни на есть освободители.

Листовками немцы наши позиции забрасывали регулярно, но политсостав и особый отдел сурово бдили, немедленно приказывали собирать и жечь, чтобы основная масса бойцов не то, что прочитать, даже бы и глянуть в их сторону не успевала. Потому как с боевым духом и так негусто, а кто послабее характером, мог и совсем духом упасть в таких условиях. Но листовку можно сжечь, а голос из громкоговорителя не заткнёшь. Хочешь не хочешь — каждый услышит. И вот бывший ротный старшина теперь прямо-таки соловьем заливался.

Самого Строкина я не видел. Ни его, ни немцев из пропагандистской команды. Но разглядел через оптику громкоговоритель — железный рупор, выставленный в пролом стены. Дистанция небольшая, меньше ста метров. Рядом с рупором никого. Стоит себе и вещает, а агитатор сидит где-то в укрытии, за полуразрушенной стеной.

Когда Строкин затих, снизу, из нашего дома, раздался зычный голос Кузьмы. Сибиряк осторожно высунулся из оконного проёма и гаркнул на всю нейтралку, а голос у него был мощный, под стать его медвежьей конституции:

— Витька! Ты, что ли, базлаешь? Это я, Бабаев Кузьма!

Пауза. Потом из-за стены, уже без громкоговорителя, видимо, немцы не дали вещать через аппаратуру вне запланированной программы, — донёсся голос:

— Он самый! А ты там ещё не сдох, гнида?

— Да не серчай ты, Витька! Что было, то было! Я так-то и сам сдаться хочу! Один я тут! Примете?

— Да завсегда! — оживился голос за стеной. — Уже сегодня с тобой шкалик опрокинем.

— А точно накормят? Не брешешь?

— Да чтоб мне сдохнуть, Кузьма!

— Да знаешь, Витька, — сибиряк сменил тон. — Слабо верится. Держат поди тебя под дулом, побитого, как пса помойного, и заливаешь ты тут. А ну кажи свою харю довольную, что не под стволами автоматов.

— Ага, нашёл дурака! — отозвался Строкин.

Бабаев долго не молчал, момент не терял. Хмыкнул и тут же ответил с задором:

— Ну так и думал я, Витька. Брехун ты масти редкостной, всегда таким был. Держат тебя там, как есть, с «Вальтером» у виска и сапогами охаживают. А рожу не кажешь, потому как синяя она у тебя и опухла вся от господских сапог. И сдохнешь как шелудивый пёс.

— Сапогами, говоришь? — голос Строкина зазвенел от злости. — Да это ты скопытишься! Не немцы, так свои к стенке поставят! А мне здесь шнапс наливают! Форму новую дали! Ни синяка, ни тумака на всем теле! Это твои придумки, потому что завидуешь!

— Ну-ну, — крикнул Кузьма. — Брехать, только воздух сотрясать.

Строкина задело. И он сделал то, чего я так ждал.

На пару-тройку секунду он рывком показался из-за стены — высунул только голову, чтобы Кузьма его видел. Через прицел я разглядел холёную выбритую морду в фуражке РККА без звёздочки, новенький советский ватник нараспашку поверх гимнастёрки без петлиц. И вправду — выбритый и сытый, сука.

— На-кася выкуси! Убедился? — крикнул он и хотел было по-быстрому нырнуть обратно, но не успел.

Я нажал на спуск. Цейссовский прицел этой модели — штука довольно хреновая, но я к нему уже вполне приноровился.

Бах!

Пуля вошла ему точно в глаз. Голова дёрнулась, и предатель повалился назад, за стену. Был Витька — и нет Витьки.

Со стороны немецких позиций, конечно, тут же застрекотал пулемёт. Пули защёлкали по кирпичу, выбивая рыжую крошку. Но я уже откатился от пролома в глубину комнаты и укрылся за обломком перегородки. Не делай два выстрела с одной позиции, если можно уйти после первого. А я ушёл, и очень даже вовремя ушел.

Немцы ещё поливали эту точку с минуту. Пулемётные очереди хлестали по стенам. Потапов, пригибаясь, прошёл по первому этажу:

— К оконным проёмам не подходить! Головы не поднимать!

Каждый и без него сообразил: пока обстрел, носу не казать даже на секунду. Днём мы вообще старались не приближаться к окнам-дырам, только дозорные на втором этаже зорко следили за немецкими позициями, укрывшись в расщелинах.

Я спустился вниз. Кузьма, на которого мы ловили Строкина, как на живца, сидел у стены и держался за голову. Из-под ладони по виску бежала тонкая ниточка крови.

— Ранен? — спросил я.

— Да ерунда, царапина, — сибиряк убрал руку и оскалился во всю ширь необычно белых зубов. — Рикошетом чиркнула, до свадьбы заживет.

Он поднялся, шагнул ко мне и схватил медвежьей ладонью мою. Тряс так, что сотряслось всё тело.

— Ну, удружил, Скрипач! Ну, молодец! Век благодарен буду. Успел гниду порешить, а он всего и было, что на пару секундочек харей своей бесстыжей светанул, а ты р-раз!

— Раз — и в глаз! — радостно подтвердил Ванька.

Он был со мной и все видел во время короткой охоты на агитатора: я спрятал его чуть поглубже в комнате.

— Отвёл я душеньку, — басил сибиряк. — С меня причитается.

— Свои люди, сочтёмся, — улыбнулся я.

Кузьма повернулся к Потапову.

— Товарищ командир, ну сами же видели. Парнишка стреляет — залюбуешься. Доложите в штаб полка, чтобы его в снайперы определили. Чего он тут с нами киснет.

— Не сегодня завтра немцы на штурм пойдут, — отрезал Потапов. — А если пойдут, то каждый человек на счету, будем отбиваться. Отступать нам нельзя, за Волгой для нас нет земли.

Это были не просто слова, и каждый здесь это знал. Они будто проходили по жилам, по ногам, укореняя нас здесь, на этой усыпанной осколками и телами земле. Потому Потапов и не подбирал долго фраз, а сказал просто, что знал: все это поймут. Потом он отвёл меня в сторону, за перегородку, подальше от бойцов.

Вытащил из кармана пачку «Беломора» — командирам в составе пайка полагались папиросы, а не просто махорка — и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Затянулся, выпустил дым через нос.

— Будешь? — протянул мне пачку.

— Не курю, товарищ лейтенант.

Потапов с удивлением убрал пачку. На фронте не курили буквально единицы, без табака всё-таки здесь совсем худо.

— Ну так что вы сказать-то хотели, Михаил Андреевич? — спросил я.

Потапов помолчал, разглядывая папиросу в пальцах. Потом заговорил тихо, не глядя мне в глаза.

— Я про то, что не надо тебе пока в снайперы. Заберут тебя в полк, а я что делать буду? Нас и так с гулькин нос осталось. Не взвод, а считай большое отделение. Истончились мы, Скрипач… И дальше сохнуть будем. Сам понимаешь…

Он затянулся и продолжил:

— А ты… ты как-то мыслишь по-иному, понимаешь? Другие бойцы не так думают. Когда ты рядом, мне спокойнее. И бойцы — гляди, как на тебя смотрят. Воспряли даже малость. Оно и понятно, молодой, зелёный, музыкантишка вчерашний, а фашистов лупит, как орехи щёлкает. С боевым духом сейчас, ой, как тяжко, Сотников. Должны верить бойцы, что выживем и победим врага ненавистного. И про победу ты тогда хорошо сказал. До сих пор вот тут ёкает, — он хлопнул себя по груди. — Так что ты, Сотников, пока не рыпайся. Тяни лямку в моём взводе и под пули не лезь, береги себя. Это приказ. Жить ты должен. Понял?

Я помолчал. Он был прав — по-своему, по-командирски прав. С другой стороны, в снайперском подразделении я бы принёс больше пользы полку, а с ним всему фронту. Но Потапов смотрел не дальше своего взвода, и в масштабе этого взвода и этих развалин — лейтенант был чертовски прав.

— Буду с вами, — сказал я. — Что бы ни случилось.

— Ну вот и ладно, — выдохнул Потапов и улыбнулся.

Улыбка вышла усталая, но от нее так и тянуло искренностью.

Он протянул мне руку.

— Благодарю за службу, красноармеец Сотников.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я и пожал ладонь в ответ.





***





Ближе к вечеру, когда стрельба поутихла и наступило зыбкое затишье, я занялся делом. Нужно было соорудить маскировочную накидку. Немецкий снайпер, которого я подстрелил, оказался в обычной форме цвета «фельдграу». Судя по экипировке и по вооружению, а именно по модели оптического прицела, я предположил, что это был не совсем снайпер, а, скорее, так называемый марксмен, меткий стрелок. Такие не были в пехоте вермахта какой-то редкостью. До классических снайперов они не дотягивали, но всё-таки стреляли гораздо лучше среднестатистического солдата. Этот марксмен не охотился за нашими позициями, в его задачу входило прикрывать тот наблюдательный пункт, который мы теперь заняли.

Плащ-палатку для работы я расстелил на полу. Стандартная, брезентовая, метр восемьдесят на метр восемьдесят. На фронте её уважали — и тент из неё соорудишь, и вместо одеяла сгодится. Мне досталась жёлто-зелёная, для поля-леса нормально, а для городских развалин уж слишком зеленушкой отдаёт. На фоне серого бетона и рыжего кирпича такая заметна сразу.

— Ты чего это затеял, Скрипач? — Ванька подсел рядом, жуя галету.

— Маскнакидку делаю.

В той жизни я видел снайперские масккостюмы даже и ценой с подержанную машину. Сетчатая основа, 3D-лохмы, мультицветные лоскуты, крепления под траву и ветки, ткань с пониженной заметностью для «ночников» и тепловизоров. Считай, целый инженерный проект, который на фронте сорок второго пришлось заменять мешковиной, грязью и запасом терпения.

Ваньку за его любопытство я отправил на поиски нужных составляющих. Требовалась мешковина, проволока потоньше, суровая нитка, если найдётся, и любые тряпки, чем замызганнее, тем лучше.

Ванька весь хабар принёс через двадцать минут. Два мешка, моток телефонного провода, обрывок бечёвки и ворох тряпья. Провод я распустил на жилы, медный в сторону, стальные — самое-то. Потом распорол мешки ножом, а один распустил по шву — вот и суровая нитка. Мешковину нарезал на полосы шириной в два пальца. Пусть и неровные, чем кривее края, тем лучше. Ровный край глаз цепляет, а рваный будет намного лучше сливаться с фоном.

Плащ-палатку я надрезал аккуратнее, сделал этакие надсечки в шахматном порядке через каждые пять-десять сантиметров. В них как в шлевки продёрнул полосы мешковины, завязал узлами с изнанки. Полосы легли неровными рядами, местами перекрывая друг друга, словно черепица.

Потом взялся за цвет. В Сталинграде зелёного нет — город весь серый, местами с рыжиной, а зачастую теперь просто черный. Я наскоблил горсть рыжей кирпичной крошки, растёр в ладонях и хорошенько вбил в мешковину. Часть полос вымазал сажей. Другую часть обвалял в серой цементной пыли. Получилось пятнисто, без единого чистого цвета, то, что доктор прописал.

Это было ещё не всё. Теперь требовалось обработать капюшон, туда я нашил лоскуты погуще, чтобы закрывали голову и плечи. Круглый контур головы глаз ловит мгновенно. Когда ищут стрелка, в первую очередь высматривают очертания головы и плеч. Лоскуты ломали этот контур, превращая верх в бесформенный ком.

И последний штрих — обмотал ленточками «крашеной» мешковины ствол маузера и оптический прицел. Снайперская винтовка блестит на солнце двумя точками — линзой прицела и металлом ствола. Обе нужно так или иначе убрать от чужого взгляда.

На всё про всё ушло два часа. Ванька здорово помогал — резал мешковину и держал плащ-палатку, пока я пришивал да привязывал. Морячок пыхтел и сопел, но работой проникся. И только когда я накинул готовую накидку на плечи и натянул капюшон, он отступил на два десятка шагов и присвистнул.

— Ну, Скрипач… Я бы тебя не заметил. Стоишь, как куча мусора.

Подошел Коровин, оглядел меня, хмыкнул и покачал головой.

— Чудной ты, Сотников. Нормальные люди маскхалаты на складе получают. А ты из тряпок сам мастрячишь.

— На складе мне снайперский не дадут, товарищ старшина. Я по бумагам, считай, стрелок простой, а не снайпер. Да и нет сейчас у нас с вами складов. А эта штука мне жизнь сбережёт.

— Ну, дай бог, — сказал Коровин. — Дай бог.

Я снял накидку, свернул и убрал в вещмешок. Достану, когда понадобится. Потом занялся оптикой.

Линза прицела иногда бликует на солнце — опытный наблюдатель или снайпер засечёт отблеск за сотни метров. Я нашёл у стены негодный простреленный сапог — подошва продырявлена осколком, голенище разорвано. Срезал с подошвы кусочек резины, устроился там же, у стены, положил на обломок кирпича и поджёг. Резина загорелась чадным дымным пламенем, повалила густая чёрная копоть. Я поднёс объектив прицела к этому дыму и медленно повернул линзу, давая копоти осесть на стекло ровным слоем. Тонким, еле заметным — ровно настолько, чтобы убрать блеск, но не потерять саму прозрачность. Картинка в прицеле, конечно, чуть потемнела, зато линза перестала играть на свету.

— А видно-то будет? — с сомнением спросил Ванька, заглядывая через плечо.

— Видно. А если попадётся позиция в тени, протру какой тряпицей — и стекло снова чистое. Минутное дело.

Тем же копотным дымком я подчернил и мушку карабина. Заводское воронение там поистёрлось, металл посветлел, и мушка уже слегка поблёскивала. Теперь она была матовая, без единого отблеска.

Сапог ещё одну службу сослужил — из его голенища я вырезал полоску кожи, свернул в трубку, черным цветом вовнутрь, а снаружи подкрасил под кирпич и примотал жилкой от полевки к переднему торцу прицела. Получилась бленда.

— Это ещё что за штука? — морячок ткнул пальцем в кожаную трубку.

— Козырёк, Ваня. Солнце если бьёт в линзу — то она бликует, даже закопчённая. А с козырьком лучи не достают. Как ладонь над глазами, когда на солнце смотришь.

— Ишь ты, — Ванька покрутил головой. — Скрипач, ты точно музыкант? Или тебя в консерватории снайперскому делу учили?

— В консерватории много чему учат, — сказал я. — Только я консерваториев не кончал и нужным количеством консервов не владею.





***

Потапов собрал взвод поздно вечером. Сел на обломок стены, положил планшет на колено и заговорил.

— Значит так, ребята. Фриц сам себе яму вырыл. Их авиация перестаралась — разнесла город так, что теперь их же собственные танки сюда не хожи. Воронки, завалы вон какие, битый кирпич — не проедешь, и тяжелую артиллерию ближе подкатить к нам нельзя, потому что улицы здорово завалены. Техника в этих руинах бесполезна, потому и ведем, одной пехотой, считай, позиционную войну.

Потапов расстегнул планшет, достал аккуратно сложенный листок — видно, записи с последнего совещания у ротного.

— Командующий нашей армией генерал-лейтенант Чуйков приказал на участке обороны в пределах города действовать малыми группами. Пять-шесть бойцов, не больше. Будем работать ночью. Подбираемся к немецким позициям вплотную — на бросок гранаты — и шустро бьём, закидываем гранатами. Забросали и отошли. Или закрепились временно, если позиция выгодная. Задача перед нами: бить и деморализовать противника такими вылазками, ну и трофейное оружие сейчас совсем не помешает. С нашими патронами совсем беда. А фриц не дурак, он ночного боя боится, как суслик орла. Он привык воевать днём, считай по расписанию, и то с поддержкой, сначала авиация, потом артиллерия, потом уже пехота идет. А мы ему это расписание поломаем.

Тут он сжал кулак.

— Это ж штурмовые отряды получаются, — сказал Коровин.

— Они самые. И ещё одно. Немецкая авиация в городе уже не та страшная сила. Когда мы сидим под носом у фрица, лётчики бомбить не могут — своих ведь накроют. Потому фрицы больше пускают ракеты, чтобы показать пилотам, где наши позиции, так вот — приказ: отвечать такими же ракетами. Пускай лётчик наверху разбирается, где свои, где чужие. Пока разберётся — мы уже в другом месте.

— Хитро, — хмыкнул Кузьма.

— Тактика такая, а не хитрость. Командующий генерал-лейтенант Чуйков её лично утвердил. Мы теперь воюем по-другому. Каждую ночь вылазки, не даём фрицу спать спокойно. Пускай дёргается и ежечасно смертушки своей ожидает.

Потапов говорил складно, и я подумал, что на командирских курсах его подготовили на совесть. Политподготовку, видно, тоже прошёл добрую — умел лейтенант подать сухую информацию так, что бойцы слушали и воодушевлялись. Не каждый командир это умеет.

Потапов убрал листок в планшет и обвёл личный состав взглядом.

— Вопросы есть? Вопросов нет. Спать по очереди. Отдыхать, набираться сил, уже завтра ночью, возможно, пойдём работать.

Бойцы разошлись по своим уже привычным местам. Ванька примостился рядом со мной и проговорил:

— Слушай, Скрипач, а мне эта тактика по нутру, — он даже подсел ближе и понизил голос, будто делился секретом. — Ночью подползти, гранатами забросать, р-раз — и назад. Это по-нашему. По-флотски.

— По-флотски — это на абордаж, — сказал я.

— Ну так, а это и есть абордаж! Только сухопутный. Ха!

— А велика ли полоса обороны тут, товарищ командир? — спросил Кузьма, скручивая цигарку толстыми пальцами.

— Двадцать пять километров вдоль берега, — ответил Потапов. — Тянется от Тракторного завода на севере, через заводские посёлки до Мамаева кургана. Дальше — центр города и правый берег Царицы, почти до Бекетовки.

— Двадцать пять, — повторил Кузьма и покачал головой. — А сколько нас на эти двадцать пять? Чтобы ещё и вылазки делать.

Потапов промолчал. Ответ знали все, и произносить вслух никому не хотелось. Потом взводный поправил портупею и сказал:

— Будет пополнение. Обещали.

— Да пока и сами тянем, — хмыкнул Кузьма. — Вот только с боезапасом худо. Гранат - кот наплакал, патронов — ну, на донышке.

Ванька оживился:

— Ну так и надо у немчуры боезапас захомячить. Хлопнули расчёт, обшарили — и до хаты.

— Легко сказать, — поморщился сибиряк. — Думаешь, так просто? Я тут с самого начала, малой. Хлопалка у тебя ещё не отросла, хлопнуть ему. Тут надо подумавши, не с кондачка.

— Да я лопаткой двоих зарубил! — вскинулся Ванька.

Кузьма затянулся цигаркой, выпустил дым и посмотрел на морячка прищурившись.

— Двоих, говоришь… а я одного только видел. Да и тот сам на твою лопатку налетел, пока ты глаза пучил.

— Ничего я не пучил! — покраснел Ванька. — Я его по каске, а потом…

— Отставить, — оборвал Потапов. — Хватит языками чесать. Караул по два часа, смена через Коровина. Семибородов, первая смена твоя. Остальным — спать. Завтра будет длинный день.

Ванька открыл было рот, чтобы возразить, но поймал взгляд комвзвода и промолчал. Подхватил ППШ, проверил диск и полез на второй этаж. На лестнице обернулся и недовольно пробурчал:

— Двоих. Точно двоих. Просто этот валенок не видел.

— Иди уже, герой, — махнул Коровин.

Стало тихо. Бойцы укладывались, подбивая под головы вещмешки, укрываясь шинелями, в том числе и немецкими, что сняли с убитых здесь, в доме. Кузьма докурил цигарку, затушил о подошву. Потапов сел в углу, положил планшет на колени и стал что-то писать огрызком карандаша при свете коптилки, сделанной из снарядной гильзы. Донесение, наверное. Или, может, своё личное письмо.

Я лёг на шинель, заложил руки за голову и закрыл глаза. Снаружи постукивал пулемёт. Где-то далеко справа ухнул разрыв, потом другой, потом стихло. Обычная сталинградская ночь.





Глава 9


Утро выдалось подозрительно тихое. Без грохота и выстрелов на нашем участке. И это тревожило больше, чем свист близко пролетевших пуль. Как там было написано, в полузабытых стихах? «Ведь самый страшный час в бою — час ожидания атаки…»

Однако на немецких позициях было заметно оживление, и для этого даже не нужно было слишком уж приглядываться и прислушиваться — мелькали каски, слышались команды. Потапов, чуть высунувшись из-за угла, наблюдал теперь всё движение в трофейную стереотрубу на треноге. И лицо у него при этом вытянулось.

— Вот суки, — процедил он. — Пушку лёгкую подкатили. Ну-ка, Скрипач, глянь, — едва договорив, он уступил место.

Я стал смотреть. На дистанции метров триста, за разломанной кирпичной стеной, расчёт из шести человек разворачивал лёгкое пехотное орудие — короткоствольную немецкую семидесятипятимиллиметровку на низком колёсном лафете. Напоминала она какой-то обрубок, ствол-то только чуть длиннее, чем у моего карабина. Зато компактная, вон, без особых усилий перекатывается вручную расчетом и бьёт прямой наводкой. Дом наш, конечно, не развалит, а вот стрелков в проемах посечёт. Случись атака, когда надо будет отстреливаться, с такого расстояния эта пушка без труда забьет всех по углам.

— Могу снять наводчика, — сказал я, опуская бинокль. — Но тут же как, убью одного — остальные попрячутся, а наводчика заменит запасной из расчета.

— Не стреляй пока, — Потапов снова прильнул к биноклю-перископу. — Пусть думают, что мы их не видим. Начнётся заваруха, вот и будешь снимать.

И тут из-за немецких развалин показались крадущиеся люди.

— К бою! — скомандовал Потапов.

Бойцы заняли позиции. Трофейный пулемет МГ-34 уже приспособили на первом этаже. Но даже и с ним пушка меняла расклад не в нашу пользу. Все понимали: пулемётное гнездо в прямой видимости артиллеристов. Накроют первым же снарядом после пристрелочного. Бой будет коротким, насмерть.

И все мы готовились к новой схватке. Но того, что произошло дальше, не ожидал никто. Из немецких развалин вдруг стали выбираться люди — сначала один силуэт, за ним второй, потом ещё и ещё, выходили они из-за стен по одному и шли как-то до странности медленно, слишком медленно для атаки. Я посмотрел в стереотрубу и тут же, будто огнём ожгло, понял, что это не солдаты, — женщины с детьми, старики.

Оборванные, серые от пыли жители Сталинграда, и ни одного мужчины среди них. Тех немцы, очевидно, расстреливали или угоняли в лагерь.

Они шли плотной цепочкой, понуро опустив головы. Впереди ковыляла старуха в разорванном платке, державшая за руку мальчишку лет семи-восьми, и мальчишка не плакал, смотрел перед собой хмурым и слишком взрослым взглядом. У некоторых на груди болтались таблички — у кого фанерка на верёвке, у кого жестянка на проволоке, и на каждой кривыми буквами, наспех, краской или углём выведено: «Не стреляй».

А за этим строем, вплотную, шаг в шаг, шёл взвод немецкой пехоты, прятавшихся за спинами, и стволы винтовок торчали между горожанами.

Теперь уже это увидели все. Мы молчали. Первым подал голос сибиряк.

— Чёрт, — выдохнул Кузьма. — Суки. Как же так, командир? Что делать? Не шмалять же по своим.

— Если подойдут вплотную, — проговорил Коровин, — хана всем. А у нас что? Наш пулемёт бесполезен, в упор по своим же лупить будем.

Толку от этих фраз, да ещё сказанных таким помертвелым голосом, не было никакого, все мы и так понимали, каков расклад.

— Отставить, старшина, — рявкнул, не выдержав, Потапов.

— Да я же как лучше хочу, товарищ командир…

Строй приближался. Из громкоговорителя теперь разносился новый голос, уже не Строкина, земля гаду стекловатой, этот был с сухим акцентом:

— Руськи зольдат, с-сдафайся. Ты не будишь шиссен. Среди них бить твой мать, брудер, дитя.

Бойцы замерли, ждали хоть какой-нибудь команды. Потапов стиснул зубы. Не знал он, что делать. Я видел, как у него на лице перекатываются желваки.

— Они близко, — выдохнул Ванька. — Командир, команду давай.

И тут раздался крик. Пронзительный, мальчишеский, от которого по спине прошёл холод.

— Дяденьки, стреляйте, дяденьки! — кричал он. — У меня тятька на фронте погиб, а мамку они порешили! Я без них не хочу! Не жалейте нас! Стреляйте!

Это крикнул худой и скуластый пацаненок в бесформенном картузе, сползающем на уши, в обмотках поверх рваных ботинок, в чьём-то обрезанном пиджаке с закатанными рукавами. Один из фашистов тут же ткнул парнишку стволом в спину. Тот упал лицом в обломки, картуз слетел. Немец схватил его за шкирку, тряхнул и швырнул вперёд. Гавкнул что-то по-своему.

— Тварь… Если бы они понимали русский, — тихо проговорил Ванька, — точно бы его пристрелили.

И тут мне в голову пришёл план.

— Мы не будем стрелять, — сказал я. — Товарищ командир, давайте отдадим им дом. С этой пушкой на трехстах метрах нам трудно будет отбиться, а бой через гражданских — верная гибель для них.

Потапов уставился на меня.

— Отдадим? Приказ — держать точку любой ценой.

— Отдадим мы, товарищ лейтенант, на время. Я дом облазил хорошо, в западной части есть подвал. Вход привалило, но я там нору выкопал, как знал, что пригодится. Там можно укрыться всем. Я завалю вход досками и хламом — никто даже не поймёт, что тут подвал. Сам укроюсь на крыше, там лёжку уже присмотрел. Мы не стреляем, не высовываемся — фрицы не знают наверняка, в доме мы или нет. Может, мы ночью ушли. Солнце сейчас бьёт им в лоб, разглядеть нас они никак не могли. Ночью тихо откопаю вас. И тогда… Вряд ли немцы оставят гражданских тут — они им не нужны. Здесь будут только фрицы. Забросаем спящих гранатами.

— Как ты нас откопаешь? А часовые? — пробурчал Потапов.

— Уж как-нибудь постараюсь.

— Да если даже не откопает, — вмешался Кузьма, — что мы, дощечки не раздвинем? Справимся.

— Справитесь, — кивнул я. — Это да. Только шуму наделаете. А я всё обстряпаю тихо. Лучше всего перед рассветом, когда сон у фрица самый крепкий. Решайте.

Тишина висела недолго, да и некогда было думу думать.

— Скрипач дело говорит, — Коровин потёр взмокший лоб. — Командир, другого выхода нет. Или давай стрелять. Только в кого ты тут будешь стрелять? Вон в ту рыжую девчушку? В мальчонку? Если ближе подойдут — хана и нам, и им.

Потапов колебался. Цепочка горожан приближалась. Брели, как на эшафот, опустив головы — понимали, наверное, что мало кто из них выживет, да и те, если только чудом.

Но порой чудо — дело рукотворное.

— С наших позиций увидят, что дом сдали без боя, — процедил Потапов. — Всех под трибунал.

— Это военная хитрость, товарищ командир, — проговорил Коровин. — Тактика.

— Слушай приказ, — выдохнул Потапов. — Собрать оружие и боезапас. Шинели, плащ-палатки, все следы лёжки — убрать. В подвал. Всем в подвал. Сотников, веди. Быстро!

Бойцы в минуту-две собрали нехитрый скарб и оружие. Я отвёл их туда, где за грудой битого кирпича скрывался узкий лаз, похожий на нору, уходивший вниз под углом.

— Как крыса в подпол, — проворчал Ванька, протискиваясь в темноту. — Слышь, Скрипач, может, я с тобой останусь?

— А ну, влезай, — прикрикнул Коровин. И добавил с выражением: — У тебя нет маскировочной накидки, ты как прятаться будешь?

Да, маскировку мою самодельную все уже успели оценить. Поначалу, конечно, хихикали, но когда пару раз напоролись на меня в углу комнаты, не сумев разглядеть с нескольких шагов, чуть не в упор — хихикать перестали.

«Ну напужал… Думал, мусору намело, а это ты, Скрипач», — сказал тогда старшина. Вот и сейчас эта накидка ценилась выше любого нашего оружия.

Бойцы один за другим протискивались в лаз. Хуже всех пришлось Кузьме — здоровяк еле туда пролез, зацепил даже гимнастерку на плече.

— Эх, — сетовал он уже изнутри, — если бой завяжется, братцы, не серчайте, последним буду выбираться. Не хватало ещё застрять, как репка и вас собой перекрыть.

Потапов полез замыкающим. Перед самой норой обернулся, посмотрел на меня из темноты.

— Ну, гляди, Сотников. Если не выживешь, лично к стенке поставлю. Ты ещё нас откопать должен.

— Я и с того света вернусь, товарищ лейтенант, чтобы вас откопать, — подмигнул я. — Давайте скорее.

Потапов хмыкнул и скрылся в темноте. Я, торопясь, завалил лаз обломками досок, камнями, кирпичным мусором. Чуть оглядевшись, присыпал ещё битым стеклом. Долго маскировку наводить некогда, а так вход уже не бросался в глаза.

По связанным заранее ремням забрался на крышу и затянул их за собой. Залёг между остатками перекрытия и проломленной кровлей. Места немного, но для одного хватало. Я натянул маскировочную накидку и замер.

Снизу уже бухала тяжёлая поступь. Скрипели обломки под сапогами. Слышался тихий и испуганный русский говор пленных. Немцы погнали гражданских живым щитом в дом первыми, чуя подвох. Ждали засады, но никто в них не стрелял. Пустой дом молчал.

— Herr Leutnant, diese russischen Ratten sind wohl schon in der Nacht abgehauen (Господин лейтенант, похоже, эти русские крысы ушли ночью), — донеслось снизу. Голос молодой и жутко довольный.

— Umso besser, Friedrich (Тем лучше, Фридрих), — ответил офицер.





***

Немцы обшарили здание сверху донизу. Я наблюдал за ними через щель, не шевелясь, даже иногда дышал через раз. Обыскав дом и не найдя никого, автоматчики всё же не стали зверствовать и выпустили пленных. Те ушли в сторону немецких позиций — обратно в свои подвалы и развалины. Тех, кого так и не эвакуировали, осталось в захваченной части Сталинграда немало. Кто-то ютился в руинах, кто-то — в глиняных мазанках на окраине, там, где немцы не бомбили, потому что сберегли неказистые домишки для собственного размещения.

А в голове всё ещё звенел крик мальчишки в картузе. «Дяденьки, стреляйте».

Немцы обустраивались неспеша. Натащили еще какого-то барахла. Выставили в проёмах два пулемёта MG-34 в сторону наших позиций. Связист притащил на спине катушку с телефонным кабелем, подключил телефон. Потом все чинно расселись, выставили на пустые ящики из-под боеприпасов свой провиант. Сверху мне было видно: колбаса в вощёной бумаге и копчёная грудинка. Язык не поворачивался назвать это «сухпайком». Свеженькое, аж сок поблескивает. Жируют, гады. В животе глухо заурчало.

— «Заткнись!» — тихо сказал я ему. — Демаскируешь!

Ничего. Будет и на нашей улице праздник.

Лёгкую пушку немцы укатили и перебросили на другой участок. Одной проблемой у нас меньше.

К вечеру основная часть фрицев ушла на свои позиции вместе с офицером. В доме осталось одно отделение, человек семь, под командой унтера, и за неимением задач, как говорили немцы, «актуэль», они принялись пьянствовать, отмечая легкий захват дома. Унтер хлеще остальных прикладывался к шнапсу, наливая из плоской алюминиевой фляжки в войлочном чехле с кожаным ремешком. Без офицера солдаты расслабились, курили в открытую, да гоготали. На ночь, правда, не забыли выставить пару часовых и дежурный пулемётный расчёт из двух человек, и улеглись.

Я облегчился в трофейную фляжку и продолжал ждать. Час. Второй. Третий. Пора.

Вниз тихо пошла связка из ремней. Я сполз по ней, цепляясь за узлы. Винтовку оставил наверху — сейчас она не нужна, да и бренчать прикладом о кирпич ни в коем случае нельзя.

Вместо этого из-за голенища трофейного сапога вытащил нож. НР-40 — нож разведчика образца сорокового года, с узким клинком чуть длиннее пятнадцати сантиметров и деревянной рукоятью чёрного цвета. Его отличала S-образная гарда необычной формы. Один из её усов был загнут в сторону клинка, что отличало нож от большинства традиционных боевых образцов холодного оружия. Так удобнее держать нож и в прямом перевернутом, и в обратном хватах, бить в живот, подреберье и шею. Всё это я когда-то читал, а теперь обыкновенные черные строчки текста можно было проверить в деле. Грязном и кровавом, но необходимом.

Я снял этот нож с нашего убитого. За эти дни наточил клинок о плоский шершавый камень до такой остроты, что нитку можно было рассечь на весу. Рукоять сидела в руке не идеально — размерчик не под мою ладонь, — но стальная гарда на границе клинка и рукояти действительно надёжно страховала руку от соскальзывания. Таким ножом и толстую шинель с поддёвкой можно прошить до самого нутра.

Я осторожно ступил на пол. Под сапогом чуть скрипнула кирпичная крошка. Замер. Прислушался — с первого этажа доносился утробный храп.

Двинулся в темноте, маскировочная накидка тихо шуршала при каждом движении, и мне казалось, что звук этот разносится по всему дому. Нет. Конечно, это только казалось.

Вперёд, вперёд. Ещё шаг. Впереди, у оконного проёма, стоял часовой. Грамотно встал, не вплотную к проёму, а чуть в глубине, чтобы наши стрелки не срисовали силуэт. Чтобы добраться до него, нужно было пересечь комнату, заваленную битым кирпичом и обломками досок. Каждый шаг представлял большой риск.

Я двинулся вдоль стены, сливаясь с ней в маскировочной накидке. Часовой вдруг обернулся прямо на меня, и сердце провалилось вниз, я уже готовился к отчаянному рывку, думал, что не получилось незаметно, но он просто дёрнул ногой, буркнул что-то, потом вдруг стащил сапог и стал вытряхивать камешек. Пока он ковырялся с обувкой, я подобрался на расстояние рывка.

Вот часовой уже натянул сапог, выпрямился. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой, затянулся и отошёл в сторону от окна, чтобы не светить огоньком. Потом обернулся, будто почуял за спиной смерть.

И увидел меня.

Я стоял всего лишь в двух шагах. Нижняя челюсть у немца, заметная, с выпуклым подбородком, пошла вниз. Сигарета повисла, прилипнув к нижней губе. Перед ним стояло нечто — силуэт в лохматой бесформенной шкуре, с чёрной от сажи мордой, и только глаза поблёскивали в темноте. Он даже не потянулся к автомату — настолько оцепенел в эти секунды.

Рывок вперёд. Левой рукой я зажимаю ему рот, одновременно правой бью ножом. Раз, второй, третий — наношу короткие удары в корпус, почти не размахиваясь. Фриц не проронил ни звука, а когда я опускал его на пол, он был уже мёртв. Уложил тихо, придержав каску, чтобы не грохнула о кирпич.

Теперь второй часовой. Он бдил на другом конце здания, контролировал подходы с торца.

Я дошел до места, куда он отправился на пост. Но он не стоял у окна, а пошел вдруг куда-то… Ага, нырнул в дальний угол, оправиться. После изрядной выпивки журчал так, что ничего вокруг себя не слышал. Я без всяких проблем подошёл сзади и, придерживая его из-за плеча за лоб, повалил на себя, а другой рукой резанул по горлу так, что почувствовал, как лезвие заскребло по шейным позвонкам. Перестарался немножко, но так надёжнее. Он так и осел с расстегнутыми штанами, я лишь придерживал карабин, чтобы не лязгнул. Не хрен нарушать устав караульной службы!.. Минус два.

С часовыми все, оставался пулемётный расчёт. Двое, на первом этаже, в дальнем углу. К двоим подобраться незаметно — почти невозможно. Пришлось менять тактику.

Я снял с убитого часового каску, китель, ремень. Переоделся и, как смог, вытер лицо от сажи. Форма оказалась чуть широковата — фриц был откормлен получше меня. Кровью мышастый китель почти не заляпал, благодаря тому, что перед тем как резать горло, заставил его отклониться на спину. Подхватив фляжку в войлочном чехле, я, уже не скрываясь, потопал к пулемётчикам.

Появившись в проёме, встал так, чтобы лицо оставалось в тени, каска надвинута глубоко на глаза. Тянул вперед фляжку в трясущейся в руке, но там булькал совсем не шнапс. Закашлялся, смачно отрыгнул, будто спиртное просилось обратно. И, шатаясь, побрёл к пулемётчикам, опустив голову и прикрывая лицо рукой и продолжая громко кашлять.

— He, Schulz, bist du das? (Эй, Шульц, это ты?), — окликнул один из них. — Du bist total betrunken wie ein Schwein! (Да ты совсем нажрался, как свинья!)

Оба заржали. Я промычал в ответ невнятное и продолжал шататься, старательно уходя от проёма, и держа лицо вниз. Они принимали мой цирк за чистую монету. Пьяный камрад, нализавшийся шнапса, — дело привычное. Опытный разведчик заметил бы, что пьяный этот старательно избегает света, обходит пятна из проемов, но эти ребята были простые пулемётчики.

— Moment mal, das ist nicht Schulz… (погоди, это не Шульц), — хохотнул один из них.

Я пошатнулся в последний раз, будто спотыкаясь, ускорился, короткая, пьяная перебежка будто бы для удержания равновесия — и повис на ближнем. Тот машинально подхватил меня, как того Шульца, пытаясь удержать. Я протянул ему фляжку. Он машинально подхватил ее и сделал глубокий глоток. Прыснул, отшвырнув фляжку, яростно воскликнул.

— Was ist das?! — заглянул мне в лицо, и глаза его расширились, а рот открылся.

— Guten Abend, — тихо сказал я.

Придерживая фрица, нанес короткий сбоку удар ножом под рёбра, раз, другой. Он согнулся и повис на мне. Его напарник ещё не понял, что произошло, — он не видел ударов ножом, только заметил, да и то поздно, как камрад оседает, и смотрел на меня с недоумением. Я выпрямился и теперь повернулся к нему. Фашист, наконец, разглядел моё пятнистое, серое от сажи лицо. Ужас отразился в его глазах, но я не дал ему времени опомниться.

Удар ножом в горло, чуть ниже кадыка. Крикнуть он уже не смог. Я провернул нож, лезвие хрустнуло по хрящам. Вытащил нож, обтер его об форму немца, пока тот еще стоял. Черт, кровищи сколько, как с порося.

Снова подхватил и опустил тело на пол, прислушался. Храп снизу не прекратился. Никто там не проснулся. Четверо из семи — готовы. Осталось всего трое. Откапывать из подвала ребят я пока не спешил — лишний риск нашуметь.

Справлюсь сам.

Снял с пояса убитого пулемётчика гранату-«колотушку». Проверил трофейный автомат, убедился, что магазин нормально встал в шахту, а затвор взведён. И пошёл туда, где безмятежно сопели, будто в собственной усадьбе с видом на Рейн, дрыхнувшие фашисты.





Глава 10


Я тихо пробрался в дальний зал. Спят, с-суки... Один у стены, второй чуть поодаль, третий же развалился посередине, где место было поровнее и обломков меньше. Оружие они прислонили не дальше полуметра от себя, чтобы при случае дотянуться.

Резать ножом, перебегая от одного к другому, слишком рискованно. Я вскинул автомат и навёл ствол на ближнего. Палец лёг на спусковой крючок.

И тут в тёмном углу зашуршало!

Я резко перекинул ствол на звук. Палец чуть не выжал спуск — ещё чуток, и очередь прошила бы угол насквозь. Но из темноты донёсся еле слышный женский шёпот:

— Nicht schiessen... Nicht schiessen... (Не стреляйте...)

По-немецки умоляли, но даже я с базовым школьным немецким расслышал русский акцент, всё-таки твёрдые согласные и знакомую интонацию не спрячешь.

Из угла буквально выползла грязная девушка в лохмотьях, со слипшимися волосами и серым лицом. Видно, немцы оставили себе её из всех тех пленных, которыми прикрывались. Как прислугу или на потеху, — я не знал, но пока лежал на крыше, ничего такого не слышал. Может, не тронули ещё, а может, просто побрезговали.

— Свой, — шепнул я. — Свой, не бойся.

Она вжалась в стену и смотрела на меня круглыми от ужаса глазами. На мне немецкая каска, китель того Шульца и автомат — конечно, приняла за фрица, да и теперь боялась верить.

— Русский я, — прошептал я и приподнял каску. — Красноармеец. Тихо.

Она сглотнула. Губы тряслись, но глаза чуть оттаяли.

И тут один из спящих, услышав звуки, проснулся, дёрнулся и потянулся к автомату. Я отопнул оружие ногой в сторону, а уже вторым ударом сапога зарядил немцу в голову. Голова мотнулась, и он обмяк.

— Рота, подъем! — гаркнул я.

Что уж там, поздно пить «Боржоми». Двое других вскочили. Спросонья таращились, хлопали глазами и сразу дернулись было к винтовкам.

— Хенде хох! — рявкнул я, качнув стволом от одного к другому.

Геройство под дулом автомата у этих бравых вояк не в крови, под прицелом сделались покладистыми, как овечки и мигом вскинули руки.

— Hinlegen! (Лечь!) — выковырнул я из школьной памяти и добавил уже по-русски: — Мордой вниз!

Секунду они стояли, хлопая глазами, потом бухнулись на пол и распластались, как сказано.

Я обыскал одного, потом второго, а после повернулся к девушке.

— Тебя как зовут?

— Таня, — выдохнула она.

— Вот что, Таня. Поможешь мне их связать?

— Помогу, — проговорила она и впервые улыбнулась. Такая задача, кажется, после пережитого ужаса пришлась ей по душе.

Связали немцев их же амуницией: руки за спину, ноги вместе тоже примотали, узлы затянули так, чтобы не дёрнулись. Таня сноровисто помогала, будто всю жизнь вязала узлы на пленных. Один из фрицев даже заскулил — она, видно, слишком перетянула ему запястья. Таня, услышав жалобу, грозно зыркнула на него и затянула ещё туже. Молодец, девка.

Найденный у одного из них «парабеллум» я проверил и сунул Тане в руку.

— Умеешь?

— Нет, — сказала она, но обхватила рукоять обеими ладонями.

— Просто жми на спуск, если будут дёргаться. Я сейчас вернусь.

Пошёл к подвалу и принялся, наконец, разгребать нору, — доски, камни и кирпичный мусор. Через минуту лаз открылся.

— Ребята, это я, Скрипач. Не стреляйте.

Первым показался Ванька. Вылез, уставился на меня и так и попятился.

— Ёшь твою клёш, — выдохнул он. — Талреп мне в штафельницу. Скрипач, ну ты даешь. Я в тебя уже стрелять хотел. Ты прям натуральный фашист.

— Тише, — прошипел Потапов, вылезая следом. — Где немцы?

— Всё в порядке, товарищ лейтенант. Связанные лежат. Там, в зале.

— Как – лежат? — обалдел комзвода. – Все?

— Те, кто в живых остался.

Последним выбрался Кузьма – долго пыхтел и ворочался, но пролез.

Прошли мы в зал уже все вместе. На полу, распластавшись серыми тушками, лежали связанные немцы. Рядом стояла Таня и держала их на прицеле «парабеллума», стискивая рукоять грязными пальцами. Ствол чуток подрагивал, однако смотрел куда надо.

— А это ещё кто? — удивился Ванька.

— Помощница, — сказал я. — Эти гады её, оказывается, не отпустили с остальными. Знакомься, Таня. Это наш взвод.

— Здрасьте, — несмело пробормотала девушка.

— Погоди, Сотников, — Потапов оглядел зал, связанных немцев, девушку с пистолетом. — Ты что, сам всё это провернул? Один?

— Почему один? — улыбнулся я. — Танюша вот помогала.

Бойцы молча переводили взгляд с меня на Таню. Коровин крякнул и покачал головой. Кузьма присвистнул.

— Без единого, главное, выстрела, — озадаченно пробормотал сибиряк. — Чистая работа.

— Чтобы акула мою печёнку съела, — проговорил Ванька. — Ты это как, Скрипач?

— Повезло, — пожал я плечами. – Просто они квёлые были, шнапса нализались.





***

Трофеи собрали еще до рассвета. Арсенал вышел добрый: несколько автоматов МР-40, два пистолета, один я оставил себе, а вдобавок к захваченному ранее пулемёту MG-34 ещё два таких же. Один из них оказался на станке-треноге, с оптическим прицелом для ведения огня на дальние дистанции. Куда они собирались из него бить, пока непонятно — до наших-то позиций рукой подать. Может, рассчитывали отбросить нас куда дальше? Но в хозяйстве, как говорится, пригодится. Ещё нашлась стереотруба, уже вторая у нас, и плюс две катушки немецкого телефонного кабеля и опять-таки второй телефонный аппарат. Провод этот у фрицев был получше нашего, оболочка другая — резиновая, а не хлопковая и влагу не впитывала.

— Срочно организовать скрытые позиции, — скомандовал Потапов. — Пулемёты на линию немцев, гнёзда замаскировать обломками. Пока фрицы не смекнули, что мы здесь, это наше преимущество.

Бойцы шустро растащили пулемёты по проёмам и принялись обустраивать по-тихому амбразуры.

— О, глядите! — Ванька вынырнул из-за угла с немецкой фляжкой в руке, потряс ею и понюхал. Лицо его перекосило. — Фу! Воняет ослиной мочой! И это они называют шнапсом? Ну и пойло у фрицев.

— Лучше не пробуй, — сказал я. — Это не шнапс.

— А что? — Ванька уставился на меня.

— Долгая история, — криво улыбнулся я. — Покрытая мраком.

Ванька посмотрел на фляжку, потом на меня, потом снова на фляжку, и до него дошло. Он отшвырнул её в угол и под хохот товарищей стал вытирать руки о штаны и яростно плеваться.





***

К рассвету фриц, приложенный моим сапогом в голову, приказал долго жить, удар-то пришёлся аккурат в висок. Двое оставшихся, унтер-офицер и рядовой, сидели на полу, связанные, и таращились на нас выпученными глазами. Гадали, что же с ними будет дальше.

В Сталинграде немцы особой стойкостью, вроде бы, не отличались, но и в плен сдаваться не спешили. Геббельсовская пропаганда накачала их байками про зверства красноармейцев — мол, русские всех пленных сразу под нож пускают. И надо сказать, случаи такие действительно бывали. Командование издавало приказы, запрещало расправы, грозило трибуналом, но остервеневшие от потерь бойцы срывались. Выместить праведную злобу на пленённом захватчике, когда час назад он убил твоего товарища, — тут удержаться мог далеко не каждый. Я их за это не винил. Сам бы, будь моя воля, не каждого до штаба довёл. Пустил бы в расход, как говорится, не отходя от кассы. И немцы это чуяли. Потому и дрались до последнего — от страха попасть в руки тех, кого сами же и довели до такого озлобления.

— Шо лупаете? — прикрикнул на них Ванька и замахнулся прикладом ППШ. Оба зажмурились, больше ничего сделать они не могли. — Что с ними будем делать, командир?

— Сейчас уже к нам в окопы не переправишь, солнце встало, — сказал Потапов. — Следующей ночью отведём в окопы, там пускай с ними разбираются.

— Я бы хоть сейчас их к стенке, — Ванька дёрнул затвор и покачал стволом.

— Убери, — я положил руку на ствол и опустил его. — Оружием в бою махать будешь. А эти нам ещё пригодятся.

— На кой ляд они нам? — набычился морячок.

— Товарищ лейтенант, — повернулся я к Потапову. — Давайте их в окна выставим. Пусть мелькают на втором этаже, и немцы будут думать, что дом до сих пор у них.

Потапов задумался, потёр подбородок.

— Дельная мысль.

— Винтовки дадим пустые, — продолжал я. — Сигареты пусть свои курят у проёмов. Можно было бы нам самим переодеться в немецкое, но боюсь, наши рязанские физиономии моментом в бинокль разглядят.

— Сигареты им? — встрепенулся Ванька. — Западло фашистам сигареты оставлять.

— Для маскировки, — подмигнул я.

— Добрый ты, Скрипач, — пробурчал морячок, почёсывая нос. — А с чумазкой этой что делать будем? — и кивнул на Таню.

— Слушай, Иван, ты бы повежливее, язык твой что помело.

Ванька повернулся к девушке, присел в корявом реверансе – в его понимании галантный поклон, видимо, выглядел именно так, – и с ехидцей проговорил:

— Миль пардон, мадмуазель. Звиняйте, ежели обидел. Сами мы люди тёмные, этикетам разным не обучены.

— Ничего, — спокойно ответила Таня, оглядев его с головы до ног. — Я в школе и не таких оболтусов перевоспитывала. Правда, те хоть портянки ровно наматывали.

Бойцы прыснули от смеха. Ванька покраснел до ушей и машинально глянул на свои обмотки, как всегда криво обвёрнутые вокруг щиколоток.

— Тише, тише, — замахал руками Коровин. — Иван, ты хоть бы себе сапоги нормальные нашел, чтобы перед дамами нас не позорить. Правильно Скрипач говорит, ни рожей, ни голосом мы на этих антихристов не похожи. Смех услышат.

— Ну да, — хмыкнул Кузьма. — Эти ржут, как лошади, а у нас смех человеческий.

Новый приступ смеха пришлось давить в кулаки.

Я подошёл к Тане.

— А ты куда ночью пойдёшь? К нашим, в окопы? Если к нашим — с переправой на тот берег совсем худо, сообщение на ладан дышит. В первую очередь раненых берут.

— С вами пока останусь, — сказала она твёрдо.

— О-о, как! — всплеснул руками Ванька, всё ещё обиженный за обмотки. — А позвольте поинтересоваться, мамзель, чем же вы таким нам будете полезны? Это шо такое выходит? Нам тут не только дом держать, но ещё и вас оборонять придётся. Или вы своими глазками в немца стрелять собираетесь?

— Да отстань уже от девчушки, — проворчал Коровин.

— Я немецкий знаю, — сказала вдруг Таня.

— Немецкий? — заинтересовался Потапов. — Откуда?

— Я учительница немецкого языка. Преподавала в школе до войны.

— С этого и надо было начинать, — Потапов довольно потёр руки.

И тут немецкий телефонный аппарат, притащенный фрицами, тихо зажужжал зуммером вызова. Все сразу замолчали, но зуммер продолжал настойчиво сигналить. Наверное, немцы-телефонисты в нем специально сделали звук вызова потише, чтобы не обнаруживать себя трезвоном на всю округу…

— Что делать будем, командир? — спросил Сашка.

— Пусть ответит, — сказал я, кивнув на унтера. — Скажет своим, что всё в порядке, дом под контролем.

— А если он ляпнет чего не того? — нахмурился Потапов.

— Так вон у нас Танюша есть. Она за ним и проследит.

Я подошёл к унтеру, схватил его за шиворот и подтащил к телефону. Приставил «парабеллум» к виску и нажал для пущей убедительности.

— Переведи ему, — сказал я Тане. — Пусть ответит и доложит, что всё спокойно. И предупреди: дёрнется — пуля.

Таня быстро проговорила по-немецки. Унтер побледнел, покосился на ствол у виска и часто закивал.

— Ja, ja, ich habe Sie verstanden (Да, да, я понял), — выдавил он и даже по-русски добавил: — Я фсё сделять.

Я снял трубку и поднёс к его уху. Унтер сглотнул и произнёс:

— Unteroffizier Brandt (Унтер-офицер Брандт).

Из трубки проскрежетал короткий вопрос. Унтер ответил:

— Alles ruhig, Stellung gesichert. Keine besonderen Vorkommnisse (Всё спокойно, позиция закреплена. Без происшествий).

Из трубки буркнули ещё что-то, и унтер вытянулся:

— Jawohl (Так точно).

Щелчок. Связь оборвалась.

Я забрал трубку и посмотрел на Таню.

— Ну что?

— Всё нормально, — кивнула она. — Проверочный звонок. Спросили обстановку, он ответил, что все в порядке.

— Вот и славно, — я убрал пистолет от виска унтера. Тот выдохнул и слегка обмяк.

— Слушай приказ, — Потапов выпрямился. — Пленных развязать. Привести в порядок. Выдать автоматы с пустыми магазинами. Выставить на втором этаже у проёмов. Каждого контролируют по двое бойцов. Старший охранения — краснофлотец Семибородов.

— Так и знал, — вздохнул Ванька. — Вот всегда так, чуть что, сразу Семибородов.

— Разговорчики.





***

— Если хочешь, можешь умыться, — сказал я Тане. — Фрицы здесь водой запаслись основательно, в дальнем помещении две бочки стоят.

— Спасибо, — улыбнулась она.

— Помочь? — спросил я и тут же пожалел, потому что из-за угла немедленно высунулся Сашка и хохотнул:

— Ого, Скрипач предлагает спинку потереть!

Таня прошлась по нему таким взглядом, что парень поперхнулся и замолк.

Помещение, где были бочки с водой, просматривалось с коридора, так что пришлось соорудить шторку из плащ-палатки — её я растянул на отрезке телефонного кабеля, привязав его к штыкам, воткнутым в щели кладки. Из немецкой каски вырвал подкладку, и получился ковш.

Сам же встал в проходе и никого не пускал, хотя всякий так и норовил пройти мимо, косясь в сторону шторки. А тощий Сашка даже подкрался и зашептал:

— Слышь, Скрипач, пусти. Одним глазком, ну. Больше года женских телесов не наблюдал.

— Иди, вон, у Ваньки фотокарточку попроси.

— Какую фотокарточку? — опешил тот

— Есть у него какая-то, с голой бабой. Вот на неё и любуйся.

— Тьфу ты, — скривился Сашка. — Я же к тебе как к человеку.

— Гуляй давай, Казанова, — я развернул его за плечо и подтолкнул в коридор.

Таня выглянула из-за плащ-палатки.

— Я всё, оделась. Можешь больше не караулить.Тебе тоже умыться не мешает, и руки помыть, давай полью.

Поднеся свои ладони к лицу, я сразу увидел, что она права – ночная резня все-таки оставила на мне свои следы. Пятна засохшей крови виднелись в самых разных местах, может, что-то и на лице осталось… Даже не хочу думать, чем могли болеть эти фрицы, не хватало еще заразу какую подхватить!.. Пальцы еле заметно дрожали – видимо, накатил запоздалый «отходняк».

Несколько минут девушка поливала мне на руки, а я как можно тщательнее оттирал темные пятна везде, где их видел. Неприятно, да и дохлятиной пахнуть потом начнет… Внезапно понял, что шепчу окончание того самого стихотворения:





…Бой был короткий.

А потом

глушили водку ледяную,

и выковыривал ножом

из-под ногтей

я кровь чужую. [Семен Гудзенко, «Перед атакой», 1942г.]





Кстати… Вынув нож, я постарался смыть с него то, что могло остаться после небрежного протирания тряпками. Если хорошо не отчистить, то клинок вполне может начать покрываться ржавчиной. Найти бы кусок сала, натереть его… Да все немцы сожрали, наверное. Если оно у них вообще было, это сало. Ну, вот и все, я чистый, нож тоже, можно и присоединиться к обществу

Я вернулся в зал. Ванька, развалившись на ящике из-под боеприпасов, травил бойцам морскую байку. Те слушали, подперев кулаками подбородки.

— ...И вот, значит, командир приказал боцману покрасить левый борт. А боцман с вечера принял на грудь и спутал левый борт с правым, уже покрашенным. Красил до утра старательно, значится, получилось в два слоя. Утром командир выходит, глядь — правый борт блестит, как у кота яйца, а левый облупленный. «Боцман, так тебя и так, какого чёрта?» А тот ему, не моргнув: «Виноват, товарищ капитан-лейтенант, краска, видать, гавно».

Бойцы расхохотались. Кузьма покачал головой:

— Ну брехать, ну брехать, ты, Семибородов, и на корабле, видать, больше языком работал, чем руками.

— Поклёп на честного моряка! — Ванька ударил себя в грудь. — Я на своем мониторе лучший сигнальщик был. Меня капитан-лейтенант в пример ставил.

— Угу… А не ты ли борт красил? А боцмана приплел, — хохотнул Кузьма.

И тут к нам вышла Таня.

В зале сначала стало тихо. А потом первым очнулся Сашка – и даже присвистнул. Ванька привстал с ящика и замер с открытым ртом. Потапов же покачал головой и отвёл глаза, будто застеснялся.

Рваный пиджак и лохмотья она сбросила. Осталась в ситцевом платье в мелкий цветочек — пусть измятом, но почти что чистом. Белокурые волосы, отмытые немецким трофейным мылом, спадали на плечи, ещё влажные, и в полутьме зала казались светлее всего вокруг. Лицо порозовело от воды, и голубые глаза смотрели без прежнего затравленного ужаса. Только грубые чоботы на ногах портили картину.

— Мать честная, — наконец, выдавил Ванька. — Русалка.

Он подскочил к ней, подал руку, помогая перешагнуть через груду обломков. Снял пилотку, прижал к груди и проговорил совсем другим голосом, без всякого ехидства:

— Татьяна, что же вы прятали такую красоту? Извиняйте, ежели чего не так сказал раньше. Я человек простой, сразу не разглядел.

Она перешагнула через завалы под молчаливыми взглядами бойцов, спокойно высвободила руку из Ванькиной ладони и проговорила:

— В следующий раз, товарищ моряк, зорче смотрите. Война же еще не кончилась.





***





Таня села у стены, поджав колени. Сашка притаранил немецкую шинель и постелил ей, а Ванька принёс кружку чая. Она приняла и то, и другое, молча кивнула, обхватив кружку обеими ладонями, будто грелась.

Потапов присел напротив, закурил самокрутку и спросил негромко:

— Откуда ты, Таня? Как сюда попала?

Она помолчала. Потом стала рассказывать, но как-то с неохотой и сухо, будто не про себя, а чужую жизнь пересказывала.

— Жила с матерью и младшей сестрой. Домишко на окраине, глинобитный с палисадником. Когда немцы заняли район, лучшие дома забрали для офицеров. А нас погнали работать. Мать с Полинкой на немецкую кухню загнали — картошку чистить, воду таскать. Сказали: будете работать — похлёбку дадим… не будете… сами знаете.

— А ты? — спросил Потапов.

— А я им пригодилась иначе. У меня фамилия — Краузе. Отец из поволжских немцев, мать русская. Я представлялась немецкой фамилией, говорила на их языке. Они поверили, давали поручения — перевести, объяснить местным, что от них требуется, вот и не трогали.

— Так ты немка? — насторожился Коровин.

— Я русская, — отрезала Таня. — Родилась и выросла в Сталинграде, детишек учила в здешней школе. А фамилия от отца, и отец был советский гражданин, пока его в тридцать восьмом не забрали.

Коровин замолчал.

— Я всё время искала выход на наших, — продолжала Таня с грустью, но твёрдо. — Хоть как-то помочь. Запоминала, где у них стоят пушки, куда тянут кабель, сколько машин подъезжает ночью. Думала, может, удастся передать. Но как? Кому?

Она отпила из кружки и продолжила:

— А еще у нас коза была Манька. Белая такая, что снег на балке. Молока давала. Кормила всю семью. В первый же день как немец пришёл, то накинул верёвку и утащил.

Голос у Тани дрогнул. Она сжала кружку крепче и замолчала. Ванька, обычно не упускавший случая вставить слово, сидел тихо. Потом негромко сказал:

— Ну ничего… И за Маньку отомстим.

Таня кивнула.

— Сегодня утром немцы собрали жителей нашего района, — заговорила она уже другим голосом. — Велели нести провиант и фляги с водой к передовой. А среди нас был Андрюшка, мой ученик из школы. Отец у него погиб на фронте в сорок первом, а мать убили при бомбёжке, это уже в августе. Ходит он в отцовском картузе, огромном, на уши сползает, и никогда его не снимает. Ну, вы его видели, наверное.

Она встала, подошла к окну и ткнула пальцем в сторону нейтралки.

— Вон он, картуз. Там и лежит. Когда нас поставили цепочкой и погнали на ваш дом, Андрюшка понял, что происходит. Его тоже в цепь поставили, я заступилась, и меня рядом идти заставили.

— Живой он? — спросил Кузьма.

— Живой. Когда их потом отпустили, он ушёл с остальными. А меня оставили — фриц-офицер сказал, что я полезная, потому что понимаю немецкий. И вот я здесь.

Она села обратно, подтянула шинель плотнее и добавила:

— Ещё кое-что. Я слышала разговор двух офицеров. Они говорили, что к этому дому прибудет подкрепление. Собираются сделать здесь наблюдательный пункт и корректировать огонь артиллерии по русским позициям.

Потапов выпрямился.

— Когда?

— Не поняла точно. Но говорили, что скоро.

— Вот, — сказал я. — Вот зачем нам Таня, Семибородов. Она язык знает. Один подслушанный разговор — и мы знаем, что фриц готовит.

Ванька промолчал. Смотрел на Таню без прежней ухмылки и молчал. Я глянул наверх, в сторону второго этажа, размышляя.

Кузьма полез в вещмешок, достал кусок колотого сахара, жёлтый и в крошках от махорки, и молча протянул Тане.

— Ешь, — сказал он. — Сахар настоящий.

Таня взяла кусочек, откусила и закрыла глаза.

— Как вкусно… я уже и забыла, что такое сладкое.

Я посмотрел на её ситцевое платье, на голые руки с тонкими запястьями и нахмурился. Красиво, конечно. Даже слишком красиво для наших развалин, где каждый светлый лоскут притягивал взгляд не хуже яркой сигнальной ракеты. Платье годилось разве что для школьного класса, для мирного утра с тетрадками под мышкой.

— Тань, — сказал я. — Надо тебя переодеть.

Ванька тут же оживился, но я даже головы к нему не повернул и осадил:

— Семибородов, рот закрой заранее.

— А я шо? Я молчу. Шо сразу Семибородов?

— Вот и молчи в бескозырку.

Потапов поднял взгляд от телефона. Он все поглядывал на аппарат, будто ждал очередного проверочного звонка. Если позвонят — вдруг второй раз не получится провести фрицев? А не позвонят — вдруг уже раскусили? Сиди, гадай.

— Во что переодеть? — задумчиво проговорил командир.

— В то, в чём можно ползать и не светиться на полдома, товарищ лейтенант. Платьице светлое, волосы тоже. Демаскировочка выходит.

Таня молча опустила голову, посмотрела на себя и кивнула без всяких обид. Коровин ушёл в дальнее помещение и через минуту приволок немецкий вещмешок, Там среди прочего была нательная рубаха серого цвета. Еще принес немецкую шинель цвета «фельдграу» с оторванным хлястиком, штаны и сапоги, снятые с самого щуплого убитого фрица. Штаны и сапоги были всё равно велики, зато целые. Сашка нашёл ремень. Косынку, чтобы прикрыть кудри, вырезали из подкладки шинели. Кузьма достал из своего сидора запасные портянки, повертел в руках, вздохнул и протянул Тане.

— Держи. Чистые почти. Вчера сушил.

— Спасибо, — сказала она.

— Только это... — Кузьма смутился. — Не нюхай.

Бойцы прыснули. Таня впервые по-настоящему улыбнулась, и глаза ожили.

Мы снова натянули плащ-палатку в углу, и через несколько минут вместо школьной учительницы в милом платье из-за неё вышла худенькая фигура в серой рубахе, перетянутой ремнём чуть не вдвое. Волосы спрятала под косынку. Ванька посмотрел и, вздохнув, сказал:

— Эх, была русалка, стала разведчица.

— Живая разведчица лучше мёртвой русалки, — ответила Таня.

— В яблочко, — сказал он без обычного балагурства.

И тут снова зажжужал сигнал вызова в немецком телефоне. Мы все разом обернулись, будто из него вот-вот мог вылезти живой фашист.





Обращение автора:

Друзья! Если нравится книга, поддержите ее, пожалуйста, лайками "на меткий выстрел Скрипачу".

Спасибо!





Глава 11


— Семибородов, сходи за фрицем, — сказал я. — Тащи унтера, пусть ответит.

Ванька подскочил с места. Пленных мы держали на втором этаже, под усиленным конвоем, они то и дело мелькали перед оконными проемами, выходящими на немецкие позиции.

— А лучше двоих веди, — добавил я.

— Это ещё зачем? — нахмурился лейтенант.

— Двоих, — повторил я. — На всякий пожарный.

— Двоих, — подтвердил командир.

Ванька умотал наверх, и через полминуты с лестницы донёсся его голос:

— Ну давайте, шевелите поршнями. Шнеля, ёж вашу за ногу!

Под дулом ППШ он привёл унтера и субтильного рядового. Следом спускался ещё один наш боец, мелкий и конопатый Егорка, с немецким автоматом наизготовку он подстраховывал Морячка. Вот только телефон уже замолчал.

— Вот мокрица, — пробормотал Ванька. — Не успели.

— Долго ходите, — недовольно буркнул Потапов.

— Ничего, — сказал я. — Сейчас ещё позвонят.

Так и вышло. Полевой коробчатый телефон FF-33 снова задребезжал. Потапов потянулся к трубке, чтобы сунуть её унтеру, но я придержал его за локоть.

— Погоди, командир. Есть мыслишка. Пусть вот этот ответит, — кивнул я на рядового.

— Зачем? — нахмурился лейтенант.

— Времени нет объяснять. Пусть отвечает, я проинструктирую. Танюш, переводи.

Таня кивнула, подобралась, поджав алые губы.

— Когда возьмёт трубку, — начал я, — пусть скажет, что унтер-офицер Брандт нажрался шнапса в стельку. Что отделение пьянствует, мол, нужно вмешательство начальства. Переведи: лишнее скажет — пуля в лоб.

— Сотников, ты что творишь? — вскинулся Потапов.

— Всё нормально, командир. Положись на меня.

Таня уже всё перевела рядовому. Тот побледнел, закивал и взял трубку. Заблеял в неё что-то торопливое, заискивающее. Трубка в ответ закричала, буквально заплевалась — я слышал, как далёкий голос захлёбывается от злости. Молодой немец вжал голову в плечи и снова забормотал. Потом связь прервалась.

— Ну что? — выдохнули все разом, поворачиваясь к Тане.

— Сказал, как Алексей велел, — проговорила она. — А с той стороны просили дать трубку Брандту. Он ответил, что унтер-офицер пьян и подойти не может. Тогда сказали, что разберётся обер-лейтенант лично. Всё отделение отправят на гауптвахту, а сюда пришлют замену.

— Вот и славно, — сказал я. — К нам скоро пожалуют гости. Долго прятаться всё равно не выйдет, так хоть урону побольше нанесём.

— Молодец, Сотников, — Потапов потёр подбородок. — Попробуем взять гостей по-тихому. Приготовиться.

Длинный дом, в котором мы засели, прикрывал своими стенами немецкие позиции от наших окопов на этом участке. Фрицы тут передвигались, не боясь фронтального обстрела. Зацепить их могли разве что снайперы и пулеметы с дальних флангов, потому группа фрицев во главе с офицером к нам и двинулась среди бела дня, хоть и с мерами предосторожности.

Я наблюдал, как они выбирались из развалин и перебегали от укрытия к укрытию, пригибаясь за обломками.

— Раз, два, три, — считал Ванька, прильнув к проёму. — Четыре, пять… О, давайте, давайте, дети сатаны. Чем больше, тем лучше. Десять, одиннадцать… Япона мать! Что-то многовато вас, ребятки.

— Командир, — обернулся он, — а всех по-тихому не выйдет, там их цельный табор, что блох на дворовой собаке.

— Пятнадцать. Двадцать, — досчитывал я. — По-тихому не получится. Подпустим поближе и уложим из пулемётов разом.

— Согласен, — коротко кивнул собранный, весь какой-то поджатый Потапов.

Он даже не заметил, что команду, фактически, отдал я, а не он. Уже стал привыкать прислушиваться к моим советам и пускать в дело.

Пленных мы снова выставили в проёмы — пусть пока себе мелькают, чтобы их камрады до последнего не почуяли подвоха. Я встал на втором этаже, в глубине комнаты, и приготовил карабин. Фрицы приближались. Снизу доносился приглушённый голос Потапова: без команды не стрелять.

Ванька стоял рядом, держа пленных на прицеле. Ткнул одного стволом в спину.

— Ближе к окну, сучье племя. И улыбайся, морда ты германская. И ручкой помаши. Маши, говорю, ферштейн?

Ванька показно изобразил улыбку, и унтер повторил. Натянул на лицо что-то среднее между ухмылкой и оскалом.

— Ох, Скрипач, до чего ж тупые эти фрицы, — хохотнул Ванька, но в голосе дрожала жилка.

Волновался парень. И правильно — к нам шло подразделение вдвое больше нашего.

И тут унтер рванулся к проёму и заорал во всю глотку:

— Halt! Hinterhalt! (Стой! Засада!)

Договорить, правда, он не успел. Ванька саданул короткой очередью — та-та-та, — и унтер дохлой ласточкой вывалился из окна. Слышно было, как воткнулась с металлическим лязгом его каска в грунт.

А фрицы на миг застыли. Офицер же испуганным тушканом метнулся назад. Смекнул, падла, раньше всех и на рожон не полез. А потом застрекотало с наших фронтальных точек — в дело пошли трофейные пулемёты MG-34, три штуки разом. Чертовски скорострельные они для этого времени.

Фрицы мигом попадали, кто-то пытался укрыться за обломками и грудами хлама. Некоторые кучи, за которыми прятались фрицы, оказались ненадежными и пулемётам вполне по зубам, тем более обстрел вели с трех точек, взяли в клещи. Кинжальный огонь с близкой дистанции, это что-то!

Бойцы ещё добавили из винтовок и автоматов, и так за полминуты шквальным огнем мы выкосили половину группы противника разом.

Офицер заячьими скачками уходил все дальше через развалины, вот он уже почти добрался до своих укрытий.

— Куда ж ты, родной, погоди… — зло процедил я сквозь зубы и повёл за его тушкой стволом маузера.

А лейтенант уже почти добежал до развалин. Еще буквально пара секунд — и бетонная плита его надежно скроет. Вот он делает последний прыжок и в душе, наверное, испытывает радость спасения, но не судьба. Мой палец неторопливо и плавно дожимает спуск.

Бах!

Офицер кувыркается через голову, распластывается серой звездой на плите и больше не шевелится. Пуля вошла точно между лопаток, перебив позвонки.

Гори в аду, херр официр.

Передергиваю затвор, выискивая следующую цель, а самого охватывает холодный снайперский азарт.

Наши бойцы тоже дают противнику прикурить. Расстреляв диск ППШ, Ванька, недолго думая, схватил гранату, выдернул чеку, размахнулся и метнул из окна. Разрывом накрыло сразу двоих, засевших за толстой балкой. Третий чудом уцелел, но тоже ненадолго. Вжавшись червем в землю, укрылся от осколков, но видно было, что здорово оглушило. Он пытался отползти, греб локтями, от стараний приподнялся чуть выше, чем стоило, и его скосила пулеметная очередь. Молодой фриц зарылся носом в грунт. Не дождется его какя-нибудь Хельга или Эмма.

Не нам о том горевать. Вас сюда не звали, «освободители от большевизьма».

С немецких позиций чуть с запозданием в ответ застрекотали пулеметы, но толку было чуть. Били неэффективно, потому как их группа как раз оказалась под перекрестным огнем — нашим и «дружественным».

Я же методично, как в тире, выбивал тех, кто высовывался и пытался еще отстреливаться.

Раз — каска пробита вместе с головой. Два — пуля вошла лежащему за бревном в ключицу и прошла куда-то дальше, пробив все нутро. Смертельная рана, если сразу не сдох, то скоро все равно окочурится. Три — один высунулся слишком сильно, вот и махом словил свинец в грудь.

За пару минут боя мы выкосили почти всех. Трое уцелевших не стали ждать участи сотоварищей, не выдержав, вскочили и, пригибаясь, рванули к своим. Двоих догнала очередь из MG-34 — срезала по ногам и спинам. Один с перебитыми ногами пополз дальше, цепляясь за камни, и я закончил его попытки выстрелом в затылок. Третий успел укрыться за покореженным, ржавым щитом листового железа. Я примерно прикинул его положение. Прицелился и выстрелил.

Продырявленная тушка немца вывалилась из-за щита. С такого расстояния мой карабин прошил эту листовую сталь без особого труда даже обычной пулей, не бронебойной.

— Победа! — заорал Ванька, когда всё стихло. — Что, выкусили? Вот вам!

Он смачно плюнул и сунул кукиш в проём.

— Уйди, дурак!

Я успел толкнуть его. Но грязная пилотка слетела с Ванькиной головы сбитая пулей. А потом с немецкой стороны с секундным запозданием щелкнул звук винтовочного выстрела, явно палили откуда-то с дальней позиции, потому как пуля обогнала звук. Морячок носил свой головной убор залихватски, набок, и теперь пуля его сбила, будто хотела поубавить спеси.

Ванька отшатнулся, присел под стену. Пощупал голову, встал и подобрал пилотку, покрутил в пальцах, пощупал дырки в ткани. Просунул в одну из них палец и ошарашенно пробормотал:

— Вот суки. Это как? Это кто?

— Снайпер, Ваня. Снайпер. По наши души прислали, хорошо хоть не с начала боя.

— Это ж дырка могла быть в моём котелке!

— Только не говори, что тебя бабкин заговор спас, — поморщился я.

— Нет, Скрипач… — Белый, как новая портянка, Ванька с трудом сглотнул. — Это ты меня спас… Век не забуду.

— Век не надо, ты лучше шайбой своей флотской не свети лишний раз, ладно? А то ведь могу и не успеть.





***

Пленного фрица, того, что оказался трусливее убитого унтера и просидел в углу весь бой, вжавшись в стену, мы снова связали. Всё, конец нашей маскировке.

После короткого, но крайне удачного боя у всех было приподнятое настроение. У нас ни одного убитого или раненого, а немцев положили больше двух десятков, да ещё и офицера в придачу.

— Рано радуетесь, ребятушки, — явно озабоченный старшина Коровин ходил с кислой миной. — Рано… Вон, Ваньку чуть снайпер не продырявил. Теперь фриц злой.

— Вот ты, Степаныч, как всегда, — Ванька махнул рукой. — Вечно всем настроение изгадишь.

— А я что? Я предупреждаю, — развёл руками-лопатами старшина. — Теперь они знают, что дом захвачен. Сейчас начнётся.

Но, вопреки пророчествам Степаныча, пока не начиналось. Стены у дома были толстые, миномётной батареей такой не возьмёшь. Нужны орудия покрупнее, а с этим у немцев на ближних позициях было туго: город разбомблён, завалы перегородили улицы, и подкатить к нам тяжёлую артиллерию поближе они не могли. Самим себе насолили.

— Шо, Танюша, испугалась? — Ванька повернулся к девушке. — У меня вон пилотку прострелили. Чуть не погиб геройски.

Он снова просунул палец в дырку и пошевелил им.

— Не испугалась, — спокойно ответила Таня. — Пуганая уже.

— О, таких смелых я люблю! — наконец, улыбнулся Морячок.

— Ну и люби себе дальше, — отрезала она.

Ванька насупился и отошёл. Я его тихо поддел:

— Что, моряк? А как же Нюрка? Ты же Нюрку выбрал.

— Нюрка — это на будущее, почти что жена, — нашёлся Ванька. — А это, так сказать, боевая подруга дней суровых. А на Нюрке женюсь, помяни мое слово.

— Ну да, — улыбнулся я. — Главное — в окна не высовывайся. Наш дом теперь снайпер пасёт.

Ванька сразу подобрался и на всякий случай отошел еще глубже в помещении.

— Ты откуда знаешь? Может, шальная была.

Я серьёзно покачал головой. Такими вещами не шутят.

— Шальная так точно не бьет. А эта пришла аккурат в твою башку. Стрелок бил наверняка. Просто смазал самую малость, и то потому, что я тебя успел толкнуть.

Сам я устроился в глубине комнаты, подальше от света, и стал смотреть в ту сторону, откуда прилетела пуля. Где-то там, в развалинах напротив, сидел такой же, как я — терпеливый и глазастый стрелок. И теперь у нас с ним была своя война на двоих. Личная…





***

Не прошло и получаса после боя, как телефон снова зазвонил.

— О, — Кузьма почесал затылок. — Неймётся им.

— Что делать будем, командир? — обернулся старшина Коровин к Потапову.

Тот задумался.

— Это уже нам звонят, — сказал я вместо лейтенанта. — Надо ответить. Танюш, давай.

Таня взяла трубку, спокойно и серьёзно ответила что-то по-немецки. На той стороне немец на секунду осёкся — видно, не ждал услышать женского голоса. Потом снова заговорил, размеренно и с важной расстановкой. Таня слушала, хмурилась, сразу же и переводила:

— Просят передать трубку старшему.

— Я не ферштейн. Пусть через тебя, — распорядился Потапов.

— Предлагают сдаться, — продолжала переводить девушка. — Обещают жизнь и горячее питание. Говорят, сопротивление бессмысленно.

— Ага, сейчас, разбежались, — фыркнул лейтенант. — Скажи им, Таня, что мы им покажем кузькину мать.

— А… как мне это перевести? — Таня растерялась.

— Ну… скажи, что сдадимся, когда рак на горе свистнет.

— Они и этого не поймут.

— Тьфу ты, — Командир хлопнул себя по колену. — Правильно Семибородов говорил — тупые они, фрицы.

— Так что сказать?

— А ты матерные слова по-ихнему знаешь? — встрял неугомонный Ванька.

Таня поджала губы. Мол, ни за что такого не произнесу.

— Передай им, — сказал Потапов негромко, — что русские не сдаются. И больше ничего.

— Die Russen geben nicht auf, — коротко и твёрдо проговорила Таня.

В трубке помолчали. Потом раздался щелчок, и связь прервалась.

— Ну всё, — буркнул Коровин. — Ждём гостей. Опять черти полезут.

— Да не каркай ты, Степаныч, — поморщился сибиряк. — Чай не ворона.

— А чего я, — не унимался старшина. — Дважды мы их по носу щёлкнули, в третий раз они умнее будут. С пушкой придут или с огнемётом. Помяните моё слово.

Я молчал. Степаныч был, допустим, в целом прав, хоть и зануда. Немцы теперь знают, что дом наш, знают, посчитали, сколько нас примерно, и в лоб больше не сунутся. Будут думать. А думающий враг опаснее храброго.

— Таня, — сказал я. — А голос в трубке — это кто был? Тот же, что утром, или другой?

Таня задумалась.

— Другой. Утром был помоложе, с этаким южным выговором, баварским, что ли. А сейчас — постарше, говорил чисто и спокойно так.

— Штабной, — сказал я. — Не из окопников. Звонил кто-то посерьёзнее. Значит, дом им нужен позарез.

— А чего он им так сдался, дом этот? — спросил Ванька.

— А ты в окно глянь. Только осторожно, из глубины. Видишь, как отсюда Волга просматривается? И переправа на левом в бинокль видна, как на ладони. С этой точки можно всю реку под контролем держать. Потому фрицы за него и цепляются. И потому мы его не отдадим.

Ванька послушно выглянул, держась в тени, и присвистнул.

— И правда. Вон катерок наш пошёл… как на ладошке.

— Вот именно, — сказал я. — Так что отсюда мы никуда.





***





Наступило затишье, но все знали, что немцы готовят что-то пакостное. Наши бойцы по очереди чистили оружие, снаряжали магазины.

Я продолжал досконально обследовать здание и вскоре взобрался на крышу, где быстро устроил себе удобную позицию на будущее. С крыши было видно воздушные бои за нашими окопами над краем Волги, в районе обрыва левого берега, к которому так рвался немец. Я наблюдал за происходящим в бинокль.

Накрыть переправу немцы пытались всеми силами, совершая днём один авианалёт за другим. Под правым обрывистым берегом ютилась не только точка переправы — там же стояли полевой госпиталь, командный пункт, блиндажи, врытые под самую кручу. Раненые, ожидавшие отправки на другой берег, в блиндажи не помещались и лежали прямо под открытым небом. Когда в небе появлялись немецкие самолёты, им только и оставалось ждать своей участи и надеяться, что в этот раз пронесёт. Иногда и правда проносило, а иногда нет.

Вот и теперь я увидел, как из-за облака вывалилась тройка «Юнкерсов-87», горбатые бомбардировщики с неубирающимися лапами в обтекателях, за то и прозванные «лаптёжниками». Машины перестроились, первый из них завалился в пике. Над рекой потянулся его душераздирающий вой. Пикировщик сбросил бомбу под самый берег, как раз туда, где был наш госпиталь. Кого и сколько накрыло, оставалось только гадать.

— Держитесь, ребята, — прошептал я одними губами, ведь здесь некому было меня услышать.

А «юнкерсы», по своей подлой привычке, выстроились в карусель, чтобы заходить на бомбометание по очереди.

Достать бы тебя, гад. Только из карабина самолёт никак не возьмёшь. Тем более «Юнкерс» — не фанерная этажерка, броня у него имелась, и тут стрелять, только душу травить. Я лежал, смотрел, стиснув зубы, и ничем не мог помочь.

И тут откуда-то сверху на "лаптежников" свалился одиночный советский истребитель. Его тусклый пушечный трассер на мгновение коснулся переднего Юнкерса, этого хватило. Оставляя за собой жирный шлейф черного дыма, немец со снижением ушел в сторону левого берега Волги и быстро скрылся за руинами прибрежных домов.

- Так его! Бей гадов!

Восторгу наблюдавшей за воздушным боем пехоты не было предела. Только что неуязвимый, несущий им смерть охотник, сам превратился в жертву. Оба оставшихся Юнкерса, как по команде, сбросили оставшиеся бомбы и, развернувшись, попытались удрать. Тем временем, истребитель вышел из пикирования, набрал высоту и и развернувшись зашел в хвост одному из "лаптежников". Немец пытался маневрировать, сбивая прицел, стрелок-радист активно огрызался из своего пулемета. Не помогло. Подойдя вплотную, истребитель со второй-третьей очереди таки сбил его. На этот раз дыма не было, бомбардировщик свалился в штопор, видимо был убит пилот, и на четвертом витке упал где-то в районе Мамаева кургана.

Пока Як разбирался со вторым, третий Юнкерс со снижением успел уйти на запад. Убедившись в отсутствии других целей, наш истребитель, судя по силуэту Як, качнул над городом крыльями и ушел на восток.

— Молодец, сокол, — пробормотал я. — Ну, спасибо тебе.

Поблагодарил, пусть он меня и не услышит.





***

Закончив с обследованием крыши, я спустился в подвал — осмотреться при свете коптилки, а не впопыхах, как раньше. В дальнем углу взгляд зацепился за нагромождение камней и битого кирпича, наваленных рядком. Не похоже было на случайный завал — кто-то складывал это нарочно, подперев крупными обломками с боков. Да и не было этого «бруствера» раньше.

— Ванька, — позвал я. — Это что у вас тут навалено?

— А, это, — Морячок сунулся следом. — Это, пока мы в норе сидели, командир велел бруствер накидать. Из чего было, из того и сложили — камни, кирпич. Мало ли, думали, найдут нас, так чтоб не перестреляли, как котят, да и от гранаты хоть какое прикрытие.

Я провёл ладонью по навалу — за ним, в самом углу, что-то темнело. Ночью на эту непонятку никто и внимания не обратил. Похоже наши ребята что-то откопали случайно, пока складывали стенку. Я отвалил пару камней и нащупал под ними холодную, явно ржавую поверхность.

— А ну-ка свету дай.

Ванька хмыкнул, запалил намотанный на палку лоскут трофейной шинели и поднёс. В неверном свете проступила широкая на вид старая труба. Уходила она под стену подвала и дальше, в землю.

— Коллектор, — сказал я. — Старый ливневый или еще какой. До войны дождевую воду с улиц отводил, не иначе.

— А может, заводской сток, — хмыкнул Ванька. — Аккурат к разрушенному предприятию направлено.

— Вань! Ну вы кроты! Ну вы молодцы!

— И чего? — Ванька почесал нос. — Труба и труба.

— А того, моряк, что идёт она от центра к реке, а значит, тянется как раз в сторону немецких позиций. Если не вся обвалилась, по ней можно пролезть фрицам в тыл и выйти за их спинами. Соображаешь, чем пахнет?

Ванька даже принюхался, а потом, шустро сообразив, присвистнул и уставился на трубу уже совсем другими глазами.

До Потапова я добрался через минуту. Лейтенант выслушал, спустился сам, осмотрел горловину, постучал, посветил внутрь немецким фонариком.

— Если она и впрямь выводит за их позиции, то это нам царский подарок, — проговорил он медленно. — Командарм Чуйков что велел? Бить малыми группами, по ночам. А тут готовый ход, подземный, и ни ракет тебе, ни пулемётов, ни простреливаемой нейтралки. Вылез за спиной у фрица, нашумел и нырнул обратно.

— Вот и я о том, — сказал я. — Только надо ее откопать. От бомб она местами наверняка завалилась.





Глава 12


Работать мы начали в тот же час. Отвалили бруствер, разгребли завал и очистили горловину трубы. Огромная вроде бы с виду, но залезть внутрь можно только на четвереньках. Я протиснулся первым, продвинулся, плечами задевая ржавые бока. За шиворот сыпалась рыжая окалина, пахло сыростью и гнилью, как в старом погребе. Кое-где трубу перекосило и смяло, приходилось ложиться и продвигаться ползком. А потом я вовсе уперся в тупик — земля-то в городе который месяц ходила ходуном от бомбёжек, вот старое железо и лопнуло, образовался завал.

— Нужно рыть, — сказал я, выбравшись. — Там привалило, но, думаю, это не единственный завал.

Дальше мы занялись тем, что разгребали эти пробки. Передовой забойщик выгребал землю то лопаткой, то немецкой каской, набивал в дырявое ведро, найденное в доме, и передавал назад по цепочке, а крайний оттаскивал к выходу из подвала. Нору расширили, и вход в подвал теперь стал побольше. Менялись часто — больше получаса в тесной трубе не высидишь, спину сводит, дышать от пыли нечем.

Припрягли к раскопкам и пленного. Его звали Рудольф — рядовой, лет около двадцати, тощий, с длинной шеей и оттопыренными ушами. Из тех немецких заморышей, кому сначала в учебке жизни не дают, гоняют в хвост и в гриву, а впереди фронт сулит только об одном Бога молить — вот бы уцелеть. Копал он теперь без понуканий и окриков, видать, смекнул, что пока при деле — кровожадные большевики кишки ему не выпустят. И всё поглядывал украдкой на Танюшу.

— Слышь, Скрипач, — Ванька подгрёб ко мне в трубе, понизил голос и кивнул на немца. — А с этим что опосля делать станем? Как труба готова будет?

— Сам понимаешь, — ответил я, не оборачиваясь. — Зачем неумные вопросы задаешь, Вань. Он знает о стратегически важном ходе. Как думаешь, мы его в благодарность за ударный труд отпустим и премию дадим?

— Да я бы вообще его хоть щас к стенке, — Ванька вздохнул. — Вон как на Таньку нашу зыркает. Хотя копает справно. Старательный, паршивец. Эх, ваксы нет, я б его заставил штиблеты мне почистить. У тебя нет ваксы, Скрипач?

— Зачем тебе чистить, ты же как крот сейчас, — хмыкнул я, дабы перевести разговор.

— Скоро там конец? — не унимался Морячок. — Ужо не терпится.

— Ды, мы еще только метров десять прошли, а до немцев, ну, примерно… — я прикинул в уме. — Короче… рой, жук.

— Рою, рою, что стахановец знатный. Вот никогда бы не думал, что краснофлотец Семибородов, лучший сигнальщик монитора, а и то всей Амурской флотилии, будет вот так червяком в канализации барахтаться. Да чтоб ентому Гитлеру, в аду кочегаром вкалывать! И чтоб у него позвоночник высыпался в трусы! И чтоб у него на лбу кроме ожидаемого венского пениса еще и вагина царицы Савской выросла!

Коровин с уважением посмотрел на Морячка и присвистнул:

— Эко ты, братец, языком кружева плетёшь. Тебе бы в артисты податься. После того, как гадов изведём до единого.

Краса и гордость Рабоче-Крестьянского Красного флота потупился:

— Да я шо? Я ничего… Это так наш комиссар изъяснялся, когда в сильном гневе находился. Очень культурный человек был, из интеллигентов в десятом колене. Верите нет — никогда матом не ругался! Вот только скажет так иносказательно, стоишь и думаешь, то ли поругали, то ли похвалили! Настоящий партиец!

— Хороший комиссар, — крякнул Коровин.

— Но ничего, — задумчиво проговорил Морячок — Через енту трубу мы фрицу такой шабаш устроим, что он своих жмуриков считать умается.

Ванька поплевал на ладони и налёг на лопатку. К вечеру мы одолели метров тридцать. Ход то сужался так, что не продохнуть, то снова расходился на ширину диаметра трубы, а в одном месте надо было битый час выгребать обвал ползком, передавая землю из рук в руки. Но продвигались. Шаг за шагом — под самые немецкие позиции, прямо им под брюхо.

И где-то там, впереди, в ржавой темноте, дожидался нас выход или вход, смотря с какой стороны смотреть — наш припрятанный козырь, про который фрицы покуда не пронюхали.





***

Я отдыхал после рытья тоннеля, когда наступило очередное затишье. На дом фрицы больше не лезли, но по левому флангу попытались прорвать нашу оборону — пошли как раз там, куда мы не могли дотянуться огнём со своего дома. Обзор нам перекрывала груда развалин, остатки пятиэтажки советской постройки. Выше пяти этажей здесь не строили, но и этого теперь хватало, чтобы отсечь нам сектор.

— Что ж мы, так и будем сидеть, когда наших бьют? — ворчал Ванька.

— Погоди, погоди, — осаживал его Коровин. — И на наш век боёв хватит. Это там, в окопах, проще. А мы тут как на ладони.

Потом всё стихло. И в наступившей тишине я расслышал далёкий сухой хлопок без эха — такой ни с чем не спутаешь. Одиночный винтовочный выстрел. Снайпер.

И тут же — крик. С лестницы скатился конопатый Егорка, да какой, плечи ходуном ходят, глаза навыкате.

— Семёна убили! Силантьева!

— Как убили? — вскинулся Потапов.

— Прямо в лоб! Пуля прилетела!

— Ёшкин кот, — сплюнул Коровин. — Говорили же — не высовываться. Снайпер по нашу душу пришёл, точно.

— Так он и не высовывался, вроде, — растерянно проговорил Егорка. — Только в окошко глянул разок.

— Разок… — буркнул Потапов. — Сколько ведь говорено.

Он выпрямился и обвёл взвод тяжёлым взглядом.

— Значит, так. Слушай команду. Маскировку соблюдать, к окнам ни шагу. Только наблюдатели, и те — из глубины комнаты. За светом следить. Солнце перешло и светит на нашу сторону — меняй угол, уходи в тень.

Всё это он знал уже назубок — я ему на досуге детально растолковал, как уберечься от снайпера. Но командир здесь именно он, и негоже было, чтоб я при бойцах инструктаж проводил и бразды перехватывал. Потапов парень толковый, привык уже, что я что-то дельное говорю, и попусту не спорил, но авторитет его перед личным составом ронять нельзя. Справный воин должен знать порядок, без твёрдого командира он, что пёс, сорвавшийся с цепи.

Я хотел сказать, что займусь снайпером сам. Посмотрел на Потапова — и он понял без слов. Я едва заметно кивнул ему, никто и не углядел. И лейтенант отдал приказ:

— Сотников займётся этим упырём. От земляных работ освобождён. Остальные — копать дальше.

— Да сколько ж можно рыть? — заныл Ванька. — Мы уж пуще кротов стали, скоро ослепнем. То камень, то обвал в трубе. Война кончится, а мы всё в норе сидеть будем.

— Вот и будете там сидеть сколько надо, — отрезал лейтенант. — Это приказ.

— Разрешите, товарищ лейтенант, — сказал я. — Краснофлотца Семибородова мне в помощники.

— В помощники? — Потапов почесал бровь. — Это как? Он же из ППШ садит. Какой из него снайпер?

— Снайпер из него никакой, а в паре работать наблюдателем-корректировщиком сгодится.

— Зачем это? — лейтенант в снайперском деле был явно не силён.

— Снайпера ведь как засекают, по выстрелу, — пояснил я. — Сам он не покажется, будет сидеть и ждать, пока кто-нибудь из наших к окну сунется. И отправит ещё одного на тот свет. Нехорошо.

— Нехорошо, — встряв, подтвердил Коровин и затряс подбородком.

— А раз так, его надо выманить. Заставить сделать тот самый выстрел.

— О! — встрепенулся Ванька. — Понял. Меня приманкой пустить хочешь?

И тут улыбка моментально сползла с его лица.

— Э нет, Скрипач, так не пойдёт. У меня котелок на плечах один, второго не выдадут.

— Да не тебя, балда, — успокоил я его.

А Ванька тогда вопросительно кивнул на Рудольфа. Немец после земляных работ жадно тянул из кружки воду — больше ему не наливали, питьевой воды было в обрез. Кипятить из бочек можно бы, да только дым пускать нельзя.

— Вы что это удумали? — вмешалась Таня, проследив за взглядом Морячка. — Человека под пулю? Звери, как они, что ли?

Немец не понимал слов, но чуял, что речь о нём, и глупо улыбался, показывая тем готовность на любую работу, лишь бы не убили. Знал бы, о чём говорим, — улыбка вмиг бы слетела.

— Не человек он, — пробурчал Коровин.

— Да где ж ваша совесть, товарищи, — не унималась Таня, сам себя распаляя. — Хоть и кровопийца он, а всё же человек.

— Кровопийца он и есть кровопийца, — отрезал Ванька. — Пусть и в людском обличье. А таких нельзя жалеть…. Вон Семену Силантьеву про это расскажи.

Таня, однако, не отступалась.

— Но мы-то не такие, — настаивала она, щеки заалели, руки уперла в бока, будто в одиночку собиралась противостоять всему взводу. Настырная девка. Молодец.

— Да успокойтесь вы все, — сказал я. — Не собираюсь я его под пулю ставить. Мы куклу сделаем.

— Куклу? — фыркнул морячок. — Куклы — это по женской части. Таня, вы когда последний раз в куклы играли? Позвольте поинтересоваться?

— А чего разрешение спрашиваешь? Сам-то спросил уже. А ты, я гляжу, мастер неудобные вопросы задавать, — спокойно ответила Таня.

Не клеилось у них с Ванькой, своей бравадой Морячок, сам того не понимая, задевал девчонку, хотя постоянно старался ей всячески понравиться. Запомниться хотел, зацепить — вот, мол, я какой, и пошутить умею, и мужик настоящий, моряк.

— Ростовая кукла, — сообщил я. — В рост человека.

— А, видал такие, — подал голос Кузьма. — У нас в городе в универмаге стояли. Как ты сказал? Точно, манекен называется.

— Вот-вот, вроде того.

— Понял! — подскочил Ванька. — Выставим манекен в окно, фриц по нему пальнёт и себя выдаст. А, Скрипач? Соображаю?

— Соображаешь, — кивнул я. — Далеко пойдёшь. Может даже до мичмана дослужишься.

— А то! Я ж на флотилии был лучшим…

— Сигнальщиком, — хором закончили за него Коровин с Кузьмой. — Знаем, Ваня, знаем.

— А, я уже рассказывал?

— Тыщу раз на дню, — буркнул Коровин.

— Всё, кончай балаган, — вмешался Потапов. — За работу. А Силантьева… — он повернулся к старшине. — Похоронить бы. Найдите место подходящее, — сказал лейтенант.

— Да где ж его тут найдёшь, — вздохнул старшина. — Кругом одна сплошная могила.

— Тем проще, — отрезал командир. — Семибородов, Сотников — готовьте свою… игрушку. Тьфу, куклу.

— Ох, дожили, — крякнул Коровин. — Война, а они в куклы играть собрались.

На его ворчание никто внимания, впрочем, давно не обращал. Оно всегда шло фоном, как шум дождя за стеной, и не менялось ни в победу, ни в беду. Все привыкли, брюзжит Степаныч — значит, пока еще живём.

Мы с Ванькой принялись мастерить чучело. Ростовую фигуру-обманку — по-снайперски такую зовут «куклой» или «подсадкой». Взяли шинель убитого Силантьева, среди обломков отыскали дощечку и палку, связали из них крестовину и натянули на неё шинель. Внутрь набили скомканных немецких шинелей, что ещё давеча поснимали с убитых, — под этим тряпьём мы согревались по ночам, потому что днём солнце ещё хоть как-то грело, а начиная с вечера, сумерек от Волги сильно тянуло холодком.

Голову чучелу смастерили из светлой ткани, из нательного белья, тоже набили тряпьём. Лицо я художественно подкрасил кирпичной пылью, чтобы вышло под цвет закопчённой от солнца и пыли кожи, угольком подрисовал щетину и провёл тёмную Т-образную линию, обозначив глаза, нос. Со ста метров уже не отличишь от усталого бойца, давно не видавшего ни бани, ни речки.

— Каску надевать будем? — спросил Ванька. — Эх, жалко нашу каску гробить. Хорошая. А может, немецкую? — кивнул он на валявшийся в углу трофейный шлем. — У ихней-то сталь толще.

— Толще, да хуже, — сказал я. — Наша СШ-сороковая хоть и тоньше на пару волосков, а держит лучше. Сталь у неё с никелем, вязкая, пулю в рикошет пускает, а не колется. Стрельни из ППШ — немецкую каску в четырёх случаях из десяти прошьёшь, а нашу — хорошо если в одном. Вот и считай, чья лучше. Да и легче она, башку не оттягивает.

— Наша крепче? Ишь ты, — уважительно протянул Ванька. — А с виду и не скажешь.

Я кивнул.

— Но вешать всё равно нашу будем, а то отличат. Ты разве забыл, имитация должна быть образцовой.

Нацепили чучелу нашу каску. Ванька приставил куклу к стене, отошёл, полюбовался.

— Ну, Скрипач, чувствую себя прямо этим… Микенжелой.

— Кем? — переспросил я.

— Ну, скульптор такой был. Нам учительница в школе про него сказывала, картинки всякие у неё были. Голого мужика из камня вытесал, Давидом звать. Всем мужик хорош, только срамоту свою мелкую не прикрыл.

— Микеланджело, — поправил я.

— Во-во, он самый. Тоже из всякого хлама красоту делал. Ну что, сунем его в окно, Давида этого?

— Погоди, — сказал я. — Сунешь — он выстрелит.

— Ну так мы ж того и хотим, — Ванька в недоумении сдвинул бескозырку на затылок.

Бескозырку он вытащил из вещмешка и стал носить после того, как ему прострелили пилотку, заявив, что надевать её теперь нельзя — примета дурная. С тех пор и щеголял в любимой бескозырке.

— Сунуть мало, — сказал я. — Сперва надо понять, откуда он бьёт. После его выстрела у меня будет секунды две, край — три, чтоб, после того как засеку вспышку, ответить. Немец-снайпер не дурак: пальнёт раз, ну два, и тут же меняет позицию. А если я начну глазами по сторонам шарить через узкий прицел — не успею. Мне нужно хоть примерно знать, где он засел.

— И как тогда ты это узнаешь? — Ванька двигал бескозырку со лба на затылок и обратно. Видать, ему так лучше думалось, кровь в голове разгонял.

— Я заберусь на крышу, уже оборудовал там лёжку. А ты встанешь здесь, в глубине комнаты, не высовываясь. Я тут протянул телефонный кабель, вот он, видишь? Один конец привяжешь к ноге. Дёрну за кабель — выставляешь куклу вот в этот проём. Не в лоб, а будто из-за угла выглядывает, осторожно так, как живой. Сам-то держись сбоку, ни в коем разе не позади неё.

— Это ясно, — кивнул Ванька. — А то он Адольфа насквозь прошьёт, да и меня следом.

— Какого Адольфа?

— Так куклу. Я ж ему имя дал. Ха!

— Ну нет. Придумай другое, — поморщился я. — Чего ему фрицевское имя давать. Он же нам помогает, вроде как.

— Да я не мастак придумывать. Чего тебе не нравится, Скрипач?

— Ладно, ладно. Зови хоть Адольфом, главное — выставляй, как я сказал. И пока ждёшь, следи за светом и тенью, чтоб стрелок тебя раньше времени не срисовал. За спиной всегда должна быть не только тень, но и тёмный фон. Солнце перейдёт — меняй место. Никакого лишнего движения, сидишь и не рыпаешься. Кто из наших мимо пойдёт — шикни, останови, а то всё дело испортит.

— А мне, значит, весь день на твоём поводке томиться? — Ванька приуныл. — Как собачонка на привязи?

— Может, и весь день, — пожал я плечами. — Работа снайпера такая.

— Ох… А чего ты сам не спустишься, не скажешь — мол, Иван, засек я гада, погоди пяток минут, пока подымусь обратно, да выставляй? Зачем мне тут часами куковать?

— Эх, Ваня, — вздохнул я. — Долго объяснять.

— А вы уж постарайтесь. Чтоб я себя обманутым не чувствовал, как та Муму у Некрасова.

— У Тургенева.

— Не суть, жалко псину, и меня жалко.

— Слушай сюда, краснофлотец Семибородов, — я нарочно перешёл на официальный тон: такие командирские нотки гораздо лучше вбивали нужное Ваньке в голову. — Я укроюсь и буду лежать недвижно. А крыша — позиция плохая, и не смогу быстро и незаметно спуститься.

— Чего плохая-то? Обзор-то оттуда лучший.

— В том и беда, что очевидная. На крыше человека видно издалека — голова да ствол ломают линию горизонта, силуэт на просвет торчит. Меня вражеский снайпер срисует за милую душу, если я начну туда-сюда елозить. А мне надо залезть один раз и замереть. Спущусь, поднимусь — себя выдам, и… пуля. Не будет у тебя соперника за Нюрку.

— А, ну тогда ясно, — сразу согласился Ванька. — Слушай, а в окно чего не попробуешь? Вон их сколько.

— Окно — готовый капкан, Ваня. Считай готовая амбразура, да только это самое первое место, куда снайпер смотрит. Ствол за проем высовывать нельзя, а из глубины сектор узкий, почти ничего не видать. Крыша хоть и опасная, а обзор даёт. Я там местечко присмотрел, подготовил. Буду тише воды.

— Ясненько, — Ванька покрутил головой. — Слушай, Скрипач, не перестаю тебе дивиться. Откуда ты такой взялся-то? Сектор, амбразура, капкан. А?

— Так я ж говорил. Ворошиловский стрелок, значок имею.

— Так там же по мишеням бьют. Ну и по тарелочкам. А выбирать позицию, прятаться — этому где учат?

— И этому учат, Ваня. Кто внимательный — тот всё подмечает.

— Эх, дурак я, — Ванька хлопнул себя по колену. — Чего в ОСОАВИАХИМ в своё время не пошёл? Сейчас бы тоже фрицев выслеживал. Лёжа.

— Снайпер — это, Ваня, часы в грязи, в снегу или под палящим солнцем. Лежишь, не шелохнёшься, ради одного-единственного выстрела. И до ветру ни-ни.

— И покурить нельзя?

— Ни в коем разе, Ваня.

— А, ну нет, — замотал головой морячок. — Тогда я уж как-нибудь с ППШ. Это не по мне.

— Ну всё. Давай. Привязывай провод к ноге.

Ванька наклонился и стал крутить какой-то мудреный, явно «морской» узел. Кабель я протянул на крышу заранее и теперь уже мог подниматься туда. Кровля была посечена осколками, местами провалилась, образуя этакие впадины, будто лунки. Я нашёл это место накануне, откуда хорошо просматривались немецкие позиции, и еще по темноте чуть расширил пролом, а рядом проделал ещё несколько таких же дыр — в местах, для стрельбы бесполезных, просто чтоб моя позиция не зияла единственной свежей прорехой и не лезла в глаза. И вот теперь лёжка пригодилась, залёг в укрытии. Рядом — карабин с оптикой, в руках бинокль. Сперва нужно внимательно осмотреть местность на немецкой стороне.

Что ж, охота началась. Моя первая снайперская дуэль в этом времени. А в другом у меня ликвидировать вражеских стрелков получалось вроде бы неплохо.





Глава 13


Я лежал под маскировочной накидкой на крыше и наблюдал в бинокль. Солнце било в спину — линзы оставались в тени и не выдали бы меня бликом. Сверху позицию кое-где прикрывали остатки дырявой, посечённой осколками кровли.

Ну и где же ты засел, сука?..

Я был уверен, что снайпер и сейчас все еще на позиции. Чуйка об этом просто долбила. Вышел на охоту затемно, чтобы занять гнездо по всем правилам, и теперь притворился камешком, бугорком или ещё какой веточкой.

Прежде всего я прикинул: а какую позицию выбрал бы я сам на его месте? Снайпер ищет снайпера, как хищник охотника — ставит себя на место охотника. И стал осматривать местность по секторам участок за участком, сверяясь с тем, что запомнил вчера. Главное — заметить даже незначительную перемену. Если там, где вчера было пусто, сегодня появился кустик или горка камней, — вот тебе и лёжка.

Этому нас учили особо. Натренировали память и внимательность так, что иной потом во сне расположение предметов помнил. Клали на стол десяток вещей вперемешку — патрон, спичечный коробок, пуговицу, гильзу, огрызок карандаша и прочую мелочь, — давали несколько секунд глянуть и накрывали тряпицей. А после велели перечислить всё по порядку. Потом усложняли: ты отвернулся — пару предметов переложили или убрали один, добавили другой. Заметишь подмену? Гоняли так часами, день за днём, пока глаз не приучался выхватывать любую мелочь, любой сдвиг в привычной картине. На войне эта наука многим стоила жизни.

Я повёл биноклем дальше.

Вот воронка: камни по кромке, удобный упор и хороший сектор. Идеальная позиция — и потому слишком очевидная. Место это — первое, что приходит в голову, первое, куда смотрит враг. Нет, в воронке он не сел бы. Умелый снайпер, а этот был, судя по дырке в Ванькиной пилотке, вполне умелый, никогда не выбирает очевидную позицию.

Смотрю дальше. Так… Что у нас там? Развалины дома, чёрный оконный проём. Из глубины бить сподручно, да только окно тоже на виду, и оно всего одно, ложную или запасную позицию там не соорудишь, и любой опытный стрелок на него обратит внимание в первую очередь.

Идем дальше… Так… вон куча трупов в немецкой форме — выбросило их снарядом из траншеи, лежат, гниют. Я заметил, что своих немцы по ночам старались вытаскивать, а эти лежат.

Дальше. Поваленный обгорелый тополь, толстенный — примерно в два обхвата. Ствол кое-где расщепило, привалило хламом. Хорошее укрытие, но пока стрелок не шевельнётся или не пальнёт — в этом месиве головешек и обломков всё равно ничего не разглядишь.

Я осматривал каждую пядь, медленно и дотошно, до слез и рези в глазах. И где-то в затылке свербила неясная мысль: что-то не так, что-то я упустил.

И тут в мозгу щёлкнуло.

Ну точно. Я вернулся к трупам. Вчера их было шесть. Сегодня — семь. Двое, допустим, лежат разорванные, частями, но всё одно — прибавилось. Вот оно. Перемена обстановки.

Так вот ты где, голубчик. Скорее всего, там.

Я присмотрелся к телам внимательнее. И тут же понял ещё одно: сколько лежу, воронья на них не было, будто кто их спугнул. Спугнул и лежит смирно, не шевелясь.

Сижу, жду. Час. Другой. Ни движения. Либо и впрямь никого нет там, среди трупов, либо этот гад уж очень терпеливый и упёртый. Что ж, пора проверить.

Осторожно дёргаю ногой, к которой привязан телефонный кабель, ровно три раза, это означает: через три минуты выставляй Адольфа. В ответ кабель дёрнулся дважды, что означает — понял, принял.

Прикладываю щёку к прикладу. Смотрю через прицел, откуда плюнет огнём. А сам представляю, как там, внизу, Ванька кряхтит, волочит к окну нашего болвана на палке, чертыхается, поминает всех по матушке, потому что громоздкую куклу пихать в проём несподручно. Зато издали наш Адольф — вылитый боец.

Очень медленно тянется время.

Раз!.. Выстрел.

Только вот вспышки у трупов я не увидел. Нет его там? Не оттуда, выходит, стреляли. А коли не оттуда — значит, со стороны. Скорей, скорей! И я мигом перевёл оптику сразу сильно левее, на тополь. Вот оно! Там, у расщепа, ещё таяло лёгкое облачко поднятой выстрелом пыли с сажей. Вот ты где устроился.

Намазался сажей, гад, и засел в обгорелой древесине. Чёрный, как чёрт, на фоне опаленного ствола нипочём не разглядишь. Но теперь-то я знал, куда смотреть.

Я ещё чуть довожу ствол. Снайпер передёргивает затвор — там, в черноте, выдает себя шевелением, самую малость приподнялась черная голова, вернее, ее очертания. Нажимаю на спуск.

Бах!

Пуля бьёт ему точно в голову. В лоб или в глаз — отсюда не разобрать. Но главное, что чёрная фигура тычется лицом в приклад и замирает.

Спешно передергиваю затвор. Всё? Так просто?

И тут в мозгу звенит: нет. Нет! Не бывает так просто!

В ту же секунду я перекатываюсь в сторону, на запасную позицию. И вовремя — бах, пуля выщёлкивает кирпичную крошку, ударив в то место, где я только что лежал. Осколки секут по накидке, шевелят волосы мне на затылке.

Вот тварь. Их двое! Парой работают.

Так и есть — старая снайперская связка: один бьёт, второй караулит ответную вспышку. Первого я снял, а второй уже меня срисовал. Времени в обрез — пока он взведёт и прицелится, у меня считанные секунды. Но у меня самого курок взведен и патрон в стволе, и я столь же хорошо знаю, где он.

В куче трупов. У одного шевельнулся рукав шинели — да только не рукав это был, а замаскированный ствол. Целю туда, где под кучей хлама должна быть шейка приклада.

Бах!..

Не вижу, куда попал, но снайпер дёрнулся, привстал в горячке — стало быть, не в голову я ему зарядил. Может, хотел стрелок бежать. А куда тут побежишь? Кругом голо. Он нарушил снайперскую заповедь: всегда готовь путь отхода. У него не было второго варианта.

Снова приник он к земле, пополз, пятясь, оставив винтовку в рукаве. Форма на нём вся в бурых пятнах, в нескольких местах простреленная — снял, видно, с настоящего покойника, хорошо замаскировался.

Врёшь, не уйдёшь.

Злая улыбка сама лезет на лицо.

Бах!..

Пуля входит ему в нижнюю челюсть, разворотив пол-лица. Готов.

Третьего у них вряд ли припасено. Но снайперское правило простое: сделал выстрел-другой — уходи. И я ему следовал. Есть там ещё кто или нет, а я спешно сполз назад и спустился на второй этаж.

Там меня встретил Ванька, глаза навыкате, что у филина.

— Ну что, Скрипач? Получилось? Ухлопал гада? Он как жахнул, у меня аж поджилки свело. — Ну что молчишь? Ухлопал?

В это время на второй этаж взбежал Потапов.

— Двоих снял, — сказал лейтенант за меня. — Я в перископ видел.

Перископом у нас по привычке звали трофейную стереотрубу.

— Двоих, говоришь? — присвистнул подоспевший следом Коровин. — Добрый улов, сбережет наших ребятушек.

— Вот ведь сатана, — сетовал Ванька. — А поглядите, что они с нашим Адольфом сотворили.

На голове куклы, аккурат в центре нарисованного углём перекрестья бровей и носа, виднелась дырочка.

— Ничего, — улыбнулся я. — Новую рожу ему справим. Да, Ваня?

— Угу, — кивнул Морячок, сдвинул на затылок бескозырку и оглядел простреленную голову куклы. — Эх, Адольф, Адольф. За Родину голову сложил, а пайку так и не выслужил. Ну ничего, братец. Зато помер геройски — за нас, за грешных.





***

Весь день со стороны Мамаева кургана грохотали взрывы. Немец предпринял атаку на наши позиции за домом, и мы поддерживали окопников пулемётами, да только запас патронов таял на глазах. Основной удар пришёлся в стороне, на дальний фланг за домом, и Потапов приказал бить лишь по ближним целям, если фрицы сунутся вплотную к дому, чтобы наверняка. Но немцы хитрые, близко они не подходили. Прознали уже, что окопались мы хорошо, и старались обходить дом стороной.

Но мы знали: скоро эти хитрые гады что-нибудь придумают. Не просто так они нас не трогают. То, что в лоб не идут, означает одно: в ближайшее время станут выкуривать. И это ожидание грызло сильнее, чем если бы они лезли и лезли напрямки. Как говорил Ванька, не люблю подлянок: коли ты мужик, выходи и дерись честно.

— Товарищ лейтенант, — проговорил Коровин. — Патронов скоро вовсе не станет. А с наших позиций нельзя запросить?

С наших позиций нам, конечно, подкидывали. Приносили по ночам редкие цинки с патронами, да только это были слёзы. А последние дни и вовсе перестали — таскали одну кашу да воду.

— Надо вылазку делать, трофейное собирать, — предложил я. — Тот взвод, что мы намедни положили, так ведь и лежит на нейтралке.

— Винтовки ихние тогда тоже придётся брать, — подтвердил Потапов. — Патроны-то их к нашим трёхлинейкам не подходят.

Бойцы за весь день умаялись. Отдыха почти не было: в затишьях, когда не нужно было отбивать атаку, продолжали рыть подземный ход. По примерному метражу выходило, что мы уже почти под немецкой линией, и Потапов велел копать осторожно — не стучать лопаткой, не лязгать, чтоб не выдать себя. Дело от этого пошло медленнее, но никто не роптал. Каждый загорелся этой мыслью — вывести ход аккурат за вражеские позиции и бить врага малой группой с тыла. Как говорится, застать со спущенными штанами.

Как только стемнело, к нам пробрался посыльный, а с ним двое бойцов притащили бидоны с питьевой водой и жестяной армейский термос с кашей. Посыльным у нас был Цыганов — он забирал у Потапова доклады о проделанной работе и приносил новые указания от ротного Иваненко, а порой и от самого командира полка.

Я предложил протянуть телефон, чтоб не гонять посыльного почём зря. Трофейных немецких телефонных аппаратов у нас было как раз два, да и трофейный кабель в достатке тоже имелся. Несколько катушек, каждая по пятьсот метров. Так и порешили. Вскоре приполз связист и принялся устанавливать связь.

А мы сели поужинать. Заодно и позавтракать, и пообедать — в такое тяжёлое время по три раза на дню никто харчей нам не таскал, да и харчей-то этих не водилось. Если гречка не залежалая и тушёнки в ней побольше трёх ниточек на горсть — уже считалось царским столом. А немецкий провиант у нас давно кончился. Кормить приходилось и Рудольфа, хотя Ванька с Коровиным поначалу противились. Лейтенант рассудил: немец на рытье работает исправно, уж горсть гречки заслужил.

За ужином Таня присела рядом и вдруг тронула меня за затылок.

— Ты ранен? — озадачилась она. — У тебя кровь.

Я пощупал затылок — и правда, там была присохшая кровь. Вот ведь, в горячке и не почувствовал даже.

— У того снайпера пуля разрывная была, — сказал я. — Видать, осколком чиркнуло.

— Сейчас промою и перевяжу. — Таня вскрыла перевязочный пакет.

— Да не надо вязать. Как ты затылок обмотаешь? Только вокруг головы. А такая повязка для снайпера всё одно что мишень. Просто промой и обеззаразь.

Ванька сидел поодаль, сопел и косился на нас. Сильно ему не нравилось, что Таня обо мне хлопочет. Только не замечал он, что хлопотала она и о других. Перевязки да обработка ран как-то незаметно легли на её плечи, и она тянула это безропотно. Санинструктора у нас не было, да и на всю роту у Иваненко была одна-единственная санитарка, а в других ротах и того не имелось. Чем уж там Иваненко её удержал при себе, не знаю. Поговаривали, роман у них, но я свечку не держал, мне без разницы.

Покончив с нехитрой трапезой, закурили. Перешли для этого на ту сторону дома, что глядела к нашим позициям, но и там приняли предосторожности: кто прикрывал огонёк ладонями, кто уходил в глухие коридорные закутки без окон. Спички берегли — прикуривали втроём от одной.

— Ждём ещё час, — проговорил лейтенант, выпуская дым. — Потом надо хабар с нейтралки собрать. Кто у нас лучше всех по-пластунски ползает?

— Я могу, — вызвался Кузьма. — Я ещё в сорок первом наловчился. Под Ельней, как из окружения выходили, почитай три версты на брюхе прополз. На всю жизнь обучился.

— Брешешь, — фыркнул Ванька. — Три версты!

— Не за раз, понятно, а с передыхом. Повезло ещё, что кровушки мало потерял — перетянуться успел.

— Нет, — мотнул головой Потапов. — Ты, Бабаев, больно велик. А ну как фрицы почуют неладное да пустят осветительную ракету? Всё будет как на ладони. А в тебя, Бабаев, разве что слепой не попадёт.

— Это вы меня, товарищ лейтенант, раньше не видели, — усмехнулся Кузьма. — Вот до войны я был еще шибче велик. Подкову гнул. А теперь отощал, усох малясь.

Хоть Кузьма и говорил, что усох, а всё одно был самым здоровенным среди нас и измождённым вовсе не выглядел. Оно и понятно, ведь человек — существо живучее и ко всему привыкает, и к кормежке через раз или два, и к прочим невзгодам-лишениям, особливо если этот человек советской породы.

— Слухайте, шо я придумал! — встрял вдруг Морячок.

Все разом навострили уши. Коли у Ваньки речь начиналась со слов «шо я придумал», можно было загодя ждать чего-нибудь смешного. Похохотать вдоволь и расслабиться, отвлечься от суровой рутины.

— А чего нам рисковать своими? — Иван, однако, в этот раз не шутил, хотя в глазах что-то и сверкнуло. — Давайте немчика пошлём. — Он кивнул на Рудольфа. — Глядите, худой, как глиста. Прижмётся к земле — и не заметишь. И форма что надо, мышиного цвета, аккурат под ночные развалины подходит.

— А это мысль, — одобрительно закивал Коровин. — Вот ведь Ванька. Бывает, шалопай шалопаем, а бывает, ляпнешь этакое дельное, что диву даёшься.

— Ну а я о чём? Слышь, немчик, а ну ползи прям здесь. Давайте, товарищи, проверим его ползучие навыки. Танюш, переведи: пусть вниз ложится и гребёт черепашкой.

Таня вопросительно глянула на командира.

— А что, — Потапов притушил о каблук докуренную до пальцев цигарку. — Попробовать можно. Танюш, переводи. Пусть вон по коридору проползёт отсюда и до туда. Сколько здесь? Шагов тридцать с гаком.

Вышли в основной коридор. Таня пролопотала что надо по-немецки. Рудольф, смекнув, что ему хотят поручить ответственное задание, сперва заискивающе заулыбался. Но когда Таня растолковала суть, улыбка сползла с его лица. Он недоумённо проговорил:

— Was? (Что?)

— Вас-вас, — закивал Ванька. — Раз — и в глаз, коли не выполнишь.

И подпихнул немца к началу дистанции:

— Ну, Рудик, с богом. На старт, внимание, марш! Не посрами свою пехоту, покажи, что могёшь.

Фриц упал на брюхо и пополз.

— Эй, ну кто ж так ползает? Жопу-то не отклячивай! — Ванька ткнул его сапогом в зад.

Сапогами он, к слову, наконец, добрыми разжился. Таня над ним как-то посмеялась — мол, обмотки-то сидят всегда криво, — и Ванька с тех пор где-то раздобыл даже трофейный гуталин и нет-нет да и наводил блеск на голенищах. И ходил рябчиком, сверкал обувкой, да только Таня на его сапоги внимания больше не обращала.

А фриц полз и вправду скверно. Зад торчал выше колена, да и медленно. И все норовил приподняться.

— Не вставай, не вставай, — придавил его книзу Иван ногой. — Ползи давай.

Немец одолел половину коридора и выдохся. Язык вывалил, остановился.

— Ты мне дохлым ужиком не прикидывайся, — ворчал Ванька. — Ползи.

— Да-а, — почесал затылок лейтенант. — Мы в Берлин войдём, а он всё ещё тут трофеи собирать будет, ползать. Таня, скажи ему — пусть встаёт, не позорится.

Таня перевела. Рудольф поднялся, отряхнулся, ловя на себе насмешливые взгляды, и тихо проговорил:

— Ich bin Schreiber, kein Frontschwein. Ich kann das nicht.

Таня перевела его слова:

— Он говорит, что писарь, не окопная пехота. И ползать не умеет.

— Товарищ командир, — сказал Ванька, — я понял уже, что ползает он как раненая каракатица. Но если его поднатаскать, я лично буду его боевым инструктором. Дозвольте?

— Нет у нас, Семибородов, времени на тренировки, — отрезал Потапов. — Пойдут самые шустрые. Добровольцы есть?

— Ну шо, — вздохнул Ванька. — Получается, я… мне отдуваться за ученичка.

— И я пойду, — вызвался я.

— Нет, — отрезал лейтенант. — Ты, Сотников, боец слишком ценный, тобой ни в коем разе рисковать нельзя.

— Опа-на, — всплеснул руками Ванька и хлопнул себя по бёдрам. — А я, значит, что? Экземпляр расходный и на убой приготовленный?

— Да не обижайся ты, Иван, — мягче сказал лейтенант. — Каждый боец ценен своим. Вот ты пойдёшь трофеи собирать. Ты самый… шустрый. И ещё один нужен, желательно конституцией мелкой и невыдающейся.

И все сразу обернулись на конопатого бойца с оттопыренными ушами, что принёс тогда весть о снайпере и о гибели Силантьева. Самый мелкий Егорка среди нас был. К геройству он никогда не рвался, парень тихий и робкий, вот и сейчас сам в добровольцы не напрашивался. Никто его не винил, всякие люди у нас во взводе, война все же. Всех в кучу собрала да встряхнула, перемешала. Да и героями не рождаются.

— Вдвоём пойдёте. Семибородов и ты, Зыков, — командир кивнул конопатому. — Задача ясна?

— Да, товарищ командир, — отозвался Егорка.

В это время «так точно» и «никак нет» ещё не говорили. Такие обращения появятся позже, в сорок седьмом, с новым уставом. А пока это считалось пережитком царской армии, и боец отвечал по-простому: «да».

— Ну, с богом! — Коровин размашисто перекрестил Ваньку и Зыкова, когда те приготовились выползать из здания.

— Ты чего это, Степаныч? — возмутился было Ванька. — Комсомольца крестишь? Я ж в бога не верую.

— Оно лишним не будет, сынок, — степенно проговорил старшина. — А командир верно сказал. Светанут фрицы ракетой — вас пулемётчики вмиг срежут.

— Ну ты это, ты это, не начинай, — Ванька сглотнул, а Зыков закусил губу.

— Умеешь ты подбодрить, товарищ старшина, — буркнул Морячок. — Прям душу греешь.

Я готовился прикрывать сбор трофеев из окна второго этажа. Соорудил себе гибкий подвес под винтовку из телефонного провода, прицепив его на балку под потолок, и встал чуть в глубине комнаты. Ствол за раму не высовывал, но при этом всё же держался поближе к проёму, чтоб обзор был получше. Ночью в оптику ни черта не разглядишь, дело известное, однако, если фрицы спохватятся и застрекочут пулемёты, то по дульной вспышке их легко срисовать. А вспышка у эмгача добрая, тем более когда ствол разгорячится.

Ваньку я ещё перед выходом попросил подобрать на нейтралке картуз — тот самый, что был на сироте Андрюшке, отца его погибшего. Валялся он там, где мальчишку швырнули наземь. Жалко пацана, но слава богу жив. Не знаю, зачем мне картуз, но жуть как не хотелось его оставлять.

Пока тихо. Наблюдаю.

Ванька полз ходко, так и двигался серой тенью среди обломков. Хоть и флотский, а по-пластунски действительно шёл весьма шустро, не зря, видать, то и дело хвалился. Зыков заметно отставал — пехотинец, а ползал куда как хуже моряка.

Вот доползли они до первого трупа. Ванька принялся шарить по амуниции. Советов им, конечно, отсюда не крикнешь.

— Давай шустрей, шустрей, — шепчу я про себя.

А тот лезет во внутренние карманы. Сигареты ищет, паршивец. Нашёл время, чтоб этакое собрать, пока немец не заметил. Вот Ванька обшарил уже несколько трупов. Потянул на себя карабины, собрал подсумки с патронами и пополз обратно, нагруженный тремя карабинами и связкой подсумков, переставляя ещё перед собой немецкую каску, доверху набитую гранатами. Вещмешок Ванька с собой не взял. Сказал, что горб за спиной слишком приметен, будет шевелиться среди обломков да позвякивать. Каска тоже могла звякнуть о камень или кирпич, но, вроде, пронесло.

Первая ходка прошла благополучно. Ванька сгрузил добычу, а Зыков ещё возился на нейтралке, и морячок, не дожидаясь его, пополз на второй заход.

Дополз до места, где скосило сразу четверых фрицев. Тут улов, понятное дело, жирный будет.

И вдруг в темное небо взмыла осветительная ракета. Раскрылся парашютик, и она зависла над нейтралкой, заливая всё мертвенным белым светом. Время, казалось, остановилось, ракета повисла будто прибитая и не собиралась падать.

Я на секунду замер. И услышал, как позади негромко чертыхнулся Потапов:

— Тьфу ты! Накаркал старшина!





Глава 14


— Назад! — послышался снизу окрик Потапова.

Ванька так же по-пластунски пополз обратно. Зыков же сначала замешкался, потом бросил только что собранное оружие и поспешил следом, в горячке поднимаясь чуть выше, чем Ванька, и все равно отставал.

А с немецких позиций застрочил пулемёт. Пули прошли совсем рядом с Морячком, прочертив грунт штрихами с дымкой пыли.

— Бросай винтовки! — кричал Потапов. — Бросай!

Но Ванька упорно тащил за собой оружие, не желая отдавать с таким трудом добытые трофеи. И только когда одна из очередей прошлась совсем близко, лупанув по трофеям, он выпустил из рук ремни и юркнул в воронку. Тут же по кромке воронки прошлась очередь, взбив фонтанчики земли. Оттуда Ваньку им, конечно, не достать, но ведь и наружу не выпустят. Пулемёт здорово пристрелялся, и место, куда нырнул Иван, было хорошо видно в свете звезд и без ракеты.

Сам же пулемет расположен значительно левее моей позиции. Пулеметного расчёта я в темноте не видел, только вспышку на срезе ствола. Прикинул примерно, где должны сидеть пулемётчики, и повёл туда стволом.

Бах!

Пулемёт вроде бы смолк. Но нет — скоро мы поняли, что он просто сделал короткую паузу и перенёс огонь на Зыкова.

Егор не выдержал, перепугавшись, вскочил и кинулся к дому. До стен рукой подать, и бежал он быстро, петляя между обломками, перепрыгивая через рытвины. Поначалу даже получалось, и мы подумали: всё… еще чуток и… Вот-вот он прыгнет в рытвину перед самым домом, а оттуда уж как-нибудь доползёт.

Но пулемёт резко ожил и перечеркнул ему спину очередью, по самой пояснице. Зыков ткнулся лицом в землю и больше не шевелился.

Наш фланговый пулемёт дал ответ, да только до немца дотянуться не смог. Много в темноте не навоюешь, когда гнездо за бруствером и ни черта не видно. Наш бил короткими, экономил патроны, а потом и вовсе смолк, видимо, Потапов приказал не тратить боезапас зря.

Ванька вжался в дно ямы и не высовывался. Ночное небо бросало вниз слабый звёздный отсвет, и над кромкой воронки, попробуй Морячок выбраться, его силуэт пулемётчик разглядел бы сразу.

— Жив? — крикнул Потапов.

— Пока да, — отозвался Ванька.

— Сиди там, не высовывайся.

— Братцы, вытащите меня! Помирать мне рановато!

Вроде и недалеко до Ваньки, рукой подать, да только пулемёт уж больно зорко его караулит. А ночью снять расчёт снайперу непросто. Позиция у них такая, что только один ствол из амбразуры торчит, и тот в темноте не углядишь. Будь у меня в маузеровском арсенале бронебойная пуля, можно было бы попробовать садануть по самому пулемёту. Но, во-первых, такого боезапаса у меня не водилось, а во-вторых, опять же таки, в темноте попасть в одну торчащую черную железку почти невозможно.

Тянулись минуты. Немец стерёг воронку, и Ванька не смел высунуть голову.

— Братцы, — снова донеслось из воронки. — Сделайте что-нибудь.

— Сиди, Семибородов, не вякай. Не накличь беду, — рявкнул Потапов.

Но я видел по лицу лейтенанта: он расклад понимал не хуже меня. Ваньку нужно вытаскивать, и поскорее, любым способом. Как только рассветёт, на него начнут охоту все, даже обычные стрелки. А то и лёгким миномётом-пятидесяткой накроют воронку, и тогда от морячка вообще мокрого места не останется.

Я спустился вниз.

— Ну что же ты, Сотников, — качал головой Коровин. — Попасть-то не можешь.

Я ничего не ответил, лишь пожал плечами. За меня вступился Потапов:

— Старшина, ты ослеп, что ли? Как в такой темноте попадёшь? В кого? В чёрта лысого?

— Да я ж так… ляпнул не подумавши, — вздохнул Степаныч. — Шалабола страсть как жалко.

И то верно, думать сейчас надо было не о Егоре, хотя и понятно, что всех охватила тоска от того, что досталось на долю этого парнишки. Думать надо было о Морячке.

— Товарищи, есть у меня мыслишка, — задумчиво проговорил я. — Как вытащить Семибородова.

— Ну? — оживились бойцы.

Признаться, за это время они крепко привязались к Ваньке. Хоть и считали шалопаем, хоть и понукали всякий раз, когда он травил очередную байку и нахваливал себя, все понимали: Ванька, какой бы ни был, смел и отчаян, и фрица будет бить до последнего вздоха. Как раз такого настроя в нашем взводе и не хватало некоторым. Его балагурство разбавляло общую серьёзность и давало бойцам поглядеть на смертельную опасность с другого, что ли, более лёгкого боку. И уже на так страшиться костлявой, даже если она и ходит совсем рядом.

И теперь все смотрели на меня, ждали. За это время у меня во взводе сложился авторитет человека думающего, дельного. Бойцы давно перестали дивиться моей сообразительности да сноровке. Коровин как-то даже сказал: а чего вы хотели, не все люди одинаковы, бывают и гении, а среди музыкантов их вообще пруд пруди, и ежели такой гений на войну попал, он гением и остаётся.

В гении я не набивался, но и спорить вслух не стал. Пусть думают так — меньше вопросов, откуда у простого музыканта военная выучка, опыт да меткий глаз. Пускай считают самородком.

— Нужен ватник, — сказал теперь я. — И сырая солома.

— Это ещё зачем? — удивились бойцы.

Муха — коренастый, коротконогий мужик из Абакана — первым попробовал угадать:

— Опять чучело мастерить будешь? Только кто его на позицию выставит? И в толк ли будет?

— Чучело тут не поможет, — сказал я. — Будем делать кое-что поинтереснее.

Солома у нас имелась — фрицы, когда обживали дом, выстелили ею лежанки, основательно подготовились. Я набрал охапку, мы пропитали её водой из бочки, набирая в каску и поливая.

А с ватником вышла заминка. Ватник в наших условиях — вещь почти что драгоценная, гораздо поудобнее вроде бы такой же теплой шинели. С убитых бойцов ватники и сапоги снимали, если оставались целы, и переходили они, что называется, по наследству.

— А может, шинель? — предложил Кузьма. — Вон сколько немецких шинелей у нас, заместо одеял идут.

— Нет, шинель не подойдёт, — упорствовал я и тут же выдал: — Свой ватник пожертвую.

Я уже стал снимать одёжу, когда широкую ладонь выставил Кузьма.

— Э нет, Скрипач, постой, — возразил он. — Лучше я отдам, тебе он нужнее. Мало ли, придётся по немецким позициям ползать, гада выслеживать. А я тут, в доме как-нибудь перекантуюсь. Держи. А если что, шинелька меня и согреет.

Наконец, сырую солому мы замотали в ватник, обвязали телефонным кабелем. Получился изрядный свёрток. Сверху ватник обильно пропитали оружейным маслом, которое имелось в ящиках с принадлежностями к немецким пулемётам.

— Ну вот, — вздохнул Коровин. — Готова дочь попова. А кто ж эту болванку Ваньке передаст? Как мы её ему в воронку закинем?

Для этой цели к концу длинного куска телефонного кабеля примотали обломок кирпича. Стали кидать, чтобы Ванька поймал и притянул к себе промасленный сверток. Кузьма, как самый крепкий из нас, размахивался обломком кирпича с примотанным к нему кабелем и швырял в сторону воронки, но тут здорово мешало то, что высунуться толком было нельзя — сразу под пули подставишься. Вот и кидали из-за укрытия, почти вслепую. Кирпич улетал то вправо, то с недолётом. Вдобавок кабель — это не верёвка: в полёте он сбивал бросок, тянул кирпич вниз. Раз за разом недолёт. В конце концов кирпич от ударов раскололся. Мы вытягивали пустой кабель обратно, привязывали новый обломок, снова кидали — и опять мимо. Так и не вышло докинуть до Ванькиной воронки, чтоб он подтянул болванку к себе.

А небо на востоке уже заметно посерело. Коровин озабоченно потёр щетину.

— Скоро солнышко встанет. И всё, амба. Будут фрицы Ваньку, как в тире, отстреливать.

Тишина повисла тревожная. Никто, конечно, не хотел оставлять это дело так, но что предпринять? Никто не знал.

— Придумал, — наконец, через ещё минуту-другую сказал я. — Отправим Рудольфа. По нему стрелять не должны. Хотя, конечно, могут… Но придется рискнуть немчиком.

— Так должны или не должны? — хмыкнул Муха. — В темноте свои его за диверсанта признают.

— Дадим ему белую тряпицу, пусть машет издали и орёт по-своему, чтоб не палили. Болванку поднесёт к воронке и скинет Ваньке.

— А если не скинет? — нахмурился Потапов.

В чём-то он был прав: зачем пленному нам помогать?

— Немчик-то наш послушный, — проговорил с сомнением Муха. — Да только веры ему никакой. Враг — он и есть враг, того и гляди, нож в спину всадит.

— Скинет, — сказал я. — Донесёт. А иначе я его шлёпну. Танюш, переведи ему, проинструктируй. Пусть идёт к своим, мы его отпускаем. Но взамен он должен донести болванку до воронки и скинуть ее Ваньке.

— Как — отпускаем? — выдохнул Потапов. — С ума сошёл.

— А иначе он не пойдёт, — сказал я. — Какой ему резон под пулю лезть, вы совершенно правы, товарищ лейтенант.

Потапов помолчал, что-то взвешивая.

— Ладно, Сотников. Хорошо. Переведём ему так. Но ты его потом всё одно шлёпнешь. Обещай. Нельзя его отпускать.

— Нельзя так нельзя, — хмыкнул я. — Главное — Ваньку спасти, а с этим разберусь.

— Получается, вы его сейчас обманете, — проговорила Таня, поджимая губы.

— Ну, дочка, — хмыкнул Коровин. — То ж не обман, а военная хитрость, куда ж без неё. Не обманем, а перехитрим злого и коварного врага.

— Да какой же он злой? — Таня кивнула на Рудольфа. — Он вон, как телок.

— А ты ещё его пожалей, — грозно проговорил Потапов. — Чего ты его постоянно защищаешь? Переводи давай.

— Да не его я защищаю, — фыркнула Таня. — Просто врать нехорошо, товарищи.

— Тебе Ваньку нашего жалко, Татьяна?

Таня потупила взгляд.

— Вот то-то и оно. Давай, Танюш. Будем Морячка вызволять.

Рудольфа, которого на ночь всегда оставляли связанным, теперь развязали. Немец, потирая затёкшие запястья, таращился на нас, чуя неладное — раз ночью куда-то посылают, добра не жди. Но когда Таня растолковала ему суть, что мы его отпускаем, он вдруг повеселел, обрадовался. Всего-то и надо — донести кусок промасленной фуфайки, набитой мокрой соломой, до той воронки, где засел боец.

Нашли ему палку, привязали чью-то портянку. Не совсем белую, скорее грязно-серую — белее тряпки ни у кого не нашлось.

— Ну всё, Рудик, давай, — я подтолкнул его, и он пошел.

— Я иду к вам, не стреляйте! — крикнул он, высунувшись в проем, по-немецки в сторону своих.

Пулемёт молчал. Тишина.

Рудольф перелез через оконный проём и спрыгнул вниз. Этаж был первый, но дом основательный, до земли от подоконника далеко. Немец охнул, но поднялся, поддёрнув палку с портянкой повыше.

— Ich komme zu Ihnen! Nicht schießen! (Я иду к вам! Не стреляйте!) — снова крикнул он и двинулся вперёд.

Шаг, другой, третий. Тихо. Только где-то далеко, у Мамаева кургана глухо бухали артиллерийские разрывы, а на севере, у Тракторного, перекатывался грохот ожесточённого боя.

С немецких позиций чиркнул луч фонарика, выхватил из темноты Рудольфа. Я держал фонарщика на прицеле, устроившись в оконном проёме. Снять бы того, кто с фонариком, — да только всё дело испорчу.

С той стороны раздался немецкий лающий возглас.

— Танюш, что говорят? — спросил я.

— Спрашивают, что у тебя в руках. Приказывают бросить.

— Nichts besonderes! (Ничего особенного!) — отозвался Рудольф, но болванку не бросал.

Оно и понятно, ему ясно растолковали: бросит — моя пуля вмиг догонит. Даже в темноте я видел, как его потряхивает, как подрагивает силуэт с каждым шагом. Он понимал: свои-то тоже, если примут его за диверсанта-подрывника, вмиг срежут, а подчинится, бросит ношу — пристрелю я.

— Halt! — раздалось оттуда.

Рудольф застыл, не зная, как быть.

— Ну что встал, осёл баварский? — прошипел Коровин. — Шагай!

Рудольф его, понятно, не слышал — старшина просто выпустил пар в пустоту. Мы все напряглись, ожидая развязки. Всё теперь висело на волоске и зависело от немца.

— Laß das! (Брось).

— Ja, ja, ich werfe es weg! (Да, да, я бросаю!) — крикнул Рудольф своим, а сам сделал ещё несколько шагов к воронке. Шаг, другой, третий.

— Halt! — рявкнуло с той стороны.

Но Рудольф не стоял. Он шёл прямо к воронке. Оттуда послышался голос Ваньки:

— Прыгай, немчура, давай ко мне! Швыряй сюда!

И немец не выдержал — рванул к воронке. Застрекотал пулемёт, но с опозданием: очередь ударила туда, где Рудольф только что стоял. А он уже сиганул прямо в воронку, к Ваньке. Очередь прошла поверху, веером, срезая кромку.

— Аж сердце в портянку ухнуло, — пробурчал Коровин. — Успел, шельмец.

— Ну, теперь к своим он не пойдёт, — хмыкнул Муха. — Теперь им вдвоём выбираться.

— С божьей помощью, — выдохнул Коровин. — Надеюсь, план Скрипача сработает.

И все замерли в ожидании.

Вскоре над воронкой показалась горящая болванка. Огонёк лизнул ватник, и тот занялся, пустил дым. Я загодя исполосовал ватник ножом, чтоб воздух проходил к соломе, а дым свободно выходил наружу. Сырая солома дымит пуще специальной шашки — так и тут вышло. В пулемётных ящиках нашлись ещё куски промасленной ветоши, их мы тоже примотали к свёртку, и теперь пламя жадно лизало их, ватник тлел, давая густой, грязно-серый дым.

Погода стояла безветренная, дым стелился низко. Ванька взял ту самую палку с портянкой и регулировал болванку, подтягивая её так, чтоб дым перекрывал кромку воронки. Получилась добрая дымовая завеса, что легла между пулемётным гнездом и воронкой.

Пулемётчик не выдержал, застрочил — да впустую, бил-то вслепую. Прошил болванку, отчего та задымила ещё пуще, будто назло ему. Одна очередь, вторая, третья — и пулемёт смолк.

— Лента у него не бесконечная, — сказал я негромко, хоть Ванька меня и не слышал. — На замену время нужно. Но рано вылезать, пускай успокоится.

Пулемёт дал ещё одну очередь, наугад.

— Главное — не пересидеть, — проговорил Коровин. — А то всё потухнет. Тут подгадать надо. Ну чего же ждет? Ну пора уже, ну!..

И вот две фигуры выгребли из воронки и поползли к дому. За дымом пулемётчику их было не разглядеть, да и нам стало плохо видно.

— Давай, давай, — Таня стояла рядом и всё что-то шептала.

— В сторону ползите, в сторону! — крикнул Потапов. — Не по прямой! Обмани их!

Ванька дёрнул немца за руку, и они свернули. Вовремя забрали вбок. Пулемёт снова ударил вслепую на огонь, и вздыбилось облачками как раз там, где беглецы только что ползли. А они уже добрались до дома, слились с чернотой стен, и бойцы втащили обоих через оконный проём внутрь.

— Фух, — отдувался теперь Ванька. — Страху натерпелся, на всю жизнь хватит.

Он стоял бледный, чумазый, весь в саже и земле. Рядом, ещё не отойдя от ужаса, дрожал, едва переводил дух Рудольф.

— Молодец, фриц, — Ванька хлопнул немца по плечу так, что тот чуть пополам не сложился. — И как вы, братцы, его убедили жизнью за меня рисковать? Ума не приложу.

— Да он за свою шкуру трясся, — буркнул Коровин. — Обещали отпустить, вот и пошёл.

— А-а, а я-то уж думал… — Ванька осёкся, поглядел на Рудольфа другими глазами, покачал головой, плюнул, а потом перевел взгляд на товарищей. — Спасибо вам, братцы. Спасибо.

Он сжал руку каждому, а потом на радостях подхватил Таню, крутанул вокруг себя и чмокнул в щёку. Таня ойкнула:

— Ну-ка пусти!

А Ванька, отпустив её, зажмурился, будто ожидая пощёчины за вольность. Приоткрыл один глаз:

— Бить не будешь?

— За что?

— Ну, за поцелуй.

— В следующий раз, как такое выкинешь, — точно ударю, — сказала Таня. — А пока живи.

— Это всё Скрипач придумал, — сказал Муха.

— И почему я не удивленный! — Ванька повернулся ко мне. — Ну, я тебе, друг, по гроб жизни должен.

А бойцы загудели, обступили вернувшихся, хлопали Ваньку по спине, совали кисет, тормошили. Кто смеялся, кто крыл фрицев последними словами, а кто-то просто улыбался от облегчения. Кузьма облапил Морячка медвежьими ручищами, приподнял над землёй:

— Ты, флотская душа, мне новый ватник должен.

Даже вечно сегодня хмурый Коровин крякнул и впервые разулыбался в усы. После долгой смертельной ночи, после гибели Зыкова, после того как мы уже едва не простились мысленно и с Ванькой, эта нежданная удача будто прорвала плотину — и весь невеликий остаток взвода гомонил, радовался, что свой, родной балагур снова тут, живой и невредимый, снова шутит и просит закурить.





***

Этой же ночью к нам пробрался Цыганов, а с ним боец, что притащил мешок с продуктами. На этот раз нам отправили тушёнку и рыбные консервы.

— Вовремя, — воскликнул Ванька. — А то я после сегодняшнего приключения жрать страсть как хочу. У-у! Тушеночка! А в честь чего такой праздник?

— Разжились, наконец, — довольно крякнул Коровин, разглядывая провиант.

Среди прочего принесли осьмушки махорки-полукрупки. Бойцы оживились, радостно загремели котелками, стали делить добычу.

— Командир роты Иваненко, — пояснил посыльный, — велел всё это в качестве поощрения отдать сюда, в ваш взвод.

Это была помощь, что собирали в тылу. Люди сами недоедали, перебивались с воды на крупу, а на фронт слали посылки да писали письма. Отрывали от себя последнее, лишь бы поддержать тех, кто держит оборону и бьет врага.

— И вот ещё что, — Цыганов вытащил из-за пазухи пачку писем-треугольников и стал выкликать фамилии.

Бойцы расхватали письма, обрадовались им, бесспорно, даже пуще тушёнки. Расселись в кружок, подсвечивая коптилкой, шевелили губами, читали — и губы их сами собой растягивались в улыбке. Нет на войне ничего дороже письма из дома.

— А это вам, — Цыганов протянул мне треугольник.

На нём значилось: «Храброму бойцу Сталинграда».

— Мне? — удивился я и глянул на Потапова.

— Ваш командир сказал, самый храбрый тут — вы, — пожал плечами посыльный. — Стало быть, вам.

Я взял конверт, не решаясь развернуть. Почерк на треугольнике был девичий, округлый и старательный — это я разглядел сразу. А что внутри, не знал.

Ванька рядом недовольно сопел, поглядывал на всех исподлобья. Потом вздохнул в сердцах:

— А я вот письма ни разу в жизни не получал. И не получу уже.

— Это почему ж? — обернулся Муха. — Ты, парень, в рубашке родился, чего раньше времени хоронишься? Получишь еще.

— Не получу… Некому мне писать, — глухо проговорил Ванька, и вся его обычная удаль куда-то делась. — Ни матери, ни отца. Никого. Только бабка была, да помёрла уж годков пять как.

Проговорил он это с такой тоской и грустью, что в доме на миг стало тихо, все будто бы отложили собственную радость в сторонку, чтобы прочувствовать эту горечь товарища, разделить её. Каждый знал: у него самого где-то есть дом, мать, жена, ребятишки. А у Ваньки — никого. Балагур, душа взвода, а письмеца ему ждать неоткуда.

И тут я протянул ему свой треугольник.

— Так тут же есть тебе письмецо, Вань.

Ванька недоверчиво глянул на меня.

— Мне?

— Тебе. Сказали ж передать самому храброму. А кто у нас сегодня из самого пекла вылез? Ты и есть самый храбрый.

— Да я шо, разве самый храбрый? — растерянно пробормотал он.

— Выходит, так. Раз письмо тебе пришло — значит, ты.

Ванька сглотнул, осторожно, будто боялся порвать, развернул треугольник. Руки у него подрагивали.

— Ну, читай вслух, чего там, — пробурчал Коровин, придвигаясь ближе.

И Ванька стал читать. Сперва запинаясь, потом ровнее.

«Здравствуй, незнакомый мне боец, храбрый защитник Сталинграда! Меня зовут Лиза, мне восемнадцать. Если ты годишься мне в отцы, то позволь звать тебя отцом. А если немногим старше, то будь мне братом. От нашего комсомольского звена мы собрали подарки для защитников Сталинграда. Знаем, как у вас тяжело и смертельно опасно, как отчаянно вы бьётесь за нашу Родину. Наши горячие комсомольские сердца каждый миг с вами. Мы работаем для Победы и живём только ради неё и ради вас. И хоть я далеко, в Красноярске, а будто вижу тебя, боец: как бьёшь ты врага, мстишь за слёзы матерей, за погибших сыновей нашей великой земли. Не жалей фашиста, бей его! Мы верим в ваше мужество и стойкость. Так было и так будет: кто на Русь с мечом придёт, тот от меча и погибнет. Крепко обнимаю тебя, боец. Возвращайся живым».

На последних строчках голос у Ваньки осёкся. Он умолк, постоял немного, глядя в листок, будто хотел разглядеть там что-то ещё. Потом торопливо свернул письмо и сунул в нагрудный карман, к самому сердцу. Зашмыгал носом, отвернулся к стене и провёл тыльной стороной ладони по глазам.

В доме стояла тишина. Никто не проронил ни слова. Даже Коровин, вечный ворчун, молчал и хмуро смотрел в пол.

— Ты что, Вань? — тихо спросила Таня и тронула его за плечо.

— Да всё нормально, — еле слышно отозвался он, не оборачиваясь. — Глаза что-то режет. Дыму в воронке наглотался.

Так Ванька получил свое первое в жизни письмо.





Глава 15


Телефонную связь с окопами наладили с помощью двух трофейных немецких аппаратов. Теперь указания получали оперативно, сразу после вызова и в любой момент, а не как прежде, через Цыганова и только ночью.

И вот один такой звонок раздался под вечер. Потапов переговорил, положил трубку на телефон и подошёл ко мне, задумчиво теребя пуговицу на гимнастёрке.

— В блиндаж к ротному нас с тобой вызывают, — сказал он.

— Зачем? — спросил я.

Что-то в его лице и в том, как серьёзно и почти даже мрачно он говорил, меня неприятно цепляло.

— Хотят на тебя поглядеть.

— А что на меня глядеть? Не музейная редкость же.

— Ну, знаешь, Сотников, мне особо никто не объяснял. Приказ есть приказ. Как стемнеет — пойдём.

— Что ж, приказ ясен.

Обычно, если вызывают в штаб, то либо чихвостить будут, либо награждать. На награждение я пока что точно не рассчитывал. Бьёмся мы во взводе все вместе, держим дом сообща. А что фрицев я кладу больше прочих — так здесь этому никто учёта не ведёт. Я не дивизионный снайпер, обычный стрелок. И пусть оно пока так и остаётся: без официальных наименований даже гораздо больше свободы для манёвра. Да и как мне своих боевых товарищей бросить, если окончательно в снайперы подамся?

Когда стемнело, выдвинулись мы с Потаповым к нашим позициям. Шли быстрым шагом, а где приходилось пересекать совсем открытый участок — перебежками. Там, случись что, ни валуна, ни обломка стены, за которым укрыться, не имелось, всё голо.

Очутившись на окопных позициях роты, мы двинулись по траншеям. То и дело попадались «лисьи норы» — так бойцы прозвали углубления, вырытые в переднем крае траншеи. Во время миномётных обстрелов в них и прятались. Бывало, мина залетит прямо в траншею — тогда только лисья нора и могла спасти. Хотя если совсем близко жахнет, то и она не выручит. Случалось, даже и не осколком, а одной только взрывной волной человеку шею ломало, а кто живым оставался — у того кровь из ушей текла, и тоже не жилец, считай. Этого я уже наслушался от бойцов. Конец сентября сорок второго был для наших сталинградских защитников настоящей мясорубкой.

Пока шли по траншее, бойцы окидывали меня хмурыми взглядами, косились, будто чужой я, а не свой.

— Чего это они, товарищ лейтенант? — спросил я у Потапова.

— Видят, что снайпер. Прицел у тебя оптический на винтовке, — тут он не стал мяться, ответил.

Однако это мало что объясняло.

— Ну и что с того?

— А то, что думают — раз снайпер ночью пришёл, значит, позицию у них выбирать на утро станет. А когда из окопов пехоты снайпер бьёт, тут его не больно жалуют. Это ж потом беды жди: снайпер отстрелялся и ушёл, а немец после лупит по тому месту как оголтелый, из всех стволов. И удар держать именно пехоте.

— Понятно, — сказал я. — Только я ведь в командный пункт иду.

— Так они ж того не знают.

Командир был, конечно, прав. Немцы охотились за нашими снайперами, старались накрыть шквальным огнём. Потому снайпер с позиции пехоты избегал стрелять — уползал на передок, выбирая местечко подальше от своих. В этом нашим приходилось туго. Немецкие-то снайперы работали проще: били со своих позиций или отходили чуть в тыл, на возвышенность. А нашим приходилось выбираться на самый передок, рисковать шкурой.

Траншея резко свернула в сторону Волги. Ещё немного — и мы выбрались на поверхность, туда, где громоздились развалины и окоп было не прокопать. Прошли за огрызками стен и очутились у командного пункта.

Тут же, поблизости, собирали раненых отовсюду — чтобы тащить под берег и готовить к переправе. Кто сам идти не мог, лежали на плащ-палатках, стонали.

— Держитесь, братки, держитесь, — попытался я их подбодрить сквозь зубы.

Хотя сам знал: большинство из них и переправу не переживут.

Возле раненых хлопотала девчушка-санинструктор, бойко распоряжаясь.

— Так, забирайте сначала вот этих троих, — командовала она и поворачивалась к каждому. — А ты, родненький, идти-то сможешь?

— Да смогу, чего уж, — отозвался боец с перебинтованной головой и подвязанной рукой, тяжело поднимаясь.

А голос её я узнал сразу. Звонкий и такой задорный, что жить хочется. В этакой обстановке голос такой мог показаться легкомысленным, да только не было в нём легкомыслия, а была девичья решимость.

— Нюрка! — крикнул я. — Нюрка, ты?

Санинструктор обернулась.

— Лёшка, — выдохнула она. — Живой.

— Ну, как видишь.

Нюрка бросилась ко мне, повисла на шее, прижалась всем телом. Потапов отступил в сторонку, дал нам поговорить.

— А ты… чего здесь? — Нюрка расцепила руки, отстранилась, но не отошла. Стояла слишком близко, нет-нет да и касалась меня, смотрела в глаза, будто наглядеться не могла. — Я ведь теперь на этом берегу.

— Как? Почему?

— Как ты ушёл, всё думаю да руки заламываю, а вдруг тебя ранят… Вот дура, да? Ты же — вот он, без единой царапинки передо мной стоишь, так и держись, Лёшка, так и надо. Вот увидела тебя и успокоилась, а то дурные мысли покоя мне не давали, — продолжала она торопливо. — Спросили потом, кто добровольно хочет в госпиталь на правый берег. Там, под кручей, госпиталь был, его тяжелой бомбой накрыло, всех — и медработников, и раненых. А я и вызвалась.

— Ну и дура, что вызвалась, — сказал я без злобы, но с упрёком. — Тут же смерть кругом.

— А ты-то пошёл, — подбоченилась девчонка. — А я что, хуже?

— Эх, Нюрка, Нюрка. Не женское это дело, под пули лезть.

Я осёкся, поглядел на неё и поправился:

— Хотя я понимаю тебя. Наши девчата рискуют не меньше, а то и поболее нашего, когда раненых с поля боя волокут. Мы-то по санитарам не стреляем. А немец, бывает, не гнушается. Береги себя, Нюрка.

— Да я что, — глаза её радостно блестели. — Я-то живучая, как тети Валина кошка, помнишь ее? А вот ты себя побереги, слышишь? Не могу я тебя на войне представить. Хотя… отчего ж не могу? Гляжу сейчас на тебя, Лёшка — боец ты настоящий, будто расправился весь. Стерженёк в тебе, Лёшка, появился, всю жизнь, видать, дремал, а тут проступил.

— Так война же, — пожал я плечами. — Вот и проступил. Мы, кстати, с Ванькой в одном взводе. Помнишь Семибородова?

— Помню-помню морячка приставучего, — улыбнулась она.

— Этот шалопай жив-здоров. Вчера вот едва не сгинул, правда, да обошлось.

Но Нюрка Ванькой совсем не интересовалась. Расспрашивала всё про меня, а потом вдруг покосилась куда-то в сторону. Там, у командного пункта, укрывшись от ветра, курил лейтенант весьма лощёного вида. Молодой, гладко выбритый, и сапоги на нём даже посреди этакой грязищи начищены до блеска. Он не сводил глаз с Нюрки и с меня.

— Опять зыркает, — поморщилась она. — Вечно на чай зовет. Как же он мне надоел.

— Поклонник, значит, — усмехнулся я.

— Видала я таких поклонников в гробу да в белых тапочках, — фыркнула Нюрка, сверкнув глазами. — Слушай, Лёшка, а поцелуй меня. Ну…

— Что? — удивился я.

— Видишь, как пялится? Может, тогда отстанет.

Нюрка уже без лишних слов притянула меня к себе. Девка она была высокая, статная, и до моих губ дотянулась без труда. Мы поцеловались. И отлипать она не спешила, а у меня самого будто и сердце стук свой прекратило, и даже из памяти на миг выскочило, что война кругом, стоял бы так и целовал девичьи губы сладкие — вечность.

— Ну всё, Сотников, пора, — послышался голос Потапова.

Он стоял вполоборота, поворачивал голову то ко мне, то в сторону, будто стеснялся.

Мы с Нюркой расцепились. Лощёного хлыща у блиндажа уже не видно было.

— А кто это такой был? — спросил я.

— Да штабной какой-то, из полка. Не знаю толком. Поговаривают, папаша у него в больших чинах. Оттого и нос дерёт, никто ему не указ.

— Ну, ясно. Ладно, мне пора. Бывай, Нюра. Если кто приставать станет — зови. Расцелую завсегда, в любой момент, чтобы видели.

— Ты не подумай. Лёшка, — она зарделась, заулыбалась. — Это ж я нарочно, чтоб он отстал.

Спохватилась девушка, начала было оправдываться.

— Конечно, конечно, — заулыбался я и подмигнул. — Я ж говорю, всегда рад подсобить однокласснице.

— Ой, иди, Сотников, иди.

— Товарищ санинструктор! — окликнули Нюрку от лежащих неподалеку раненых. — Мы последних забираем.

— Да-да, иду, — отозвалась она и сжала мою ладонь. — Береги себя, Лёшка. Мы же ещё свидимся?

— Обязательно свидимся. Помирать в мои планы покуда не входит.

Нюрка упорхнула к раненым, а мы с Потаповым пошли к командному пункту.





***

Блиндаж ротного оказался просторным, устроенным в подвале разрушенного дома. Обломки верхних этажей надёжно присыпали убежище сверху, а внизу подкопали где надо, отрыли, и теперь укрепление не доставала ни артиллерия, ни миномётные батареи, разве что тяжёлая авиабомба могла бы достать, и то лишь при прямом попадании. Немцы сбрасывали на город фугасные бомбы и в тонну, и в полторы — такие, конечно, способны разворотить любой глубокий подвал. Но шанс на прямое попадание был невелик, да и до немецких позиций рукой подать, так что тяжелые бомбы на этот участок фрицы не сбрасывали. Точностью они не обладают, и велик риск своих зацепить. Оттого ротный чувствовал себя здесь сравнительно спокойно.

Мы спустились внутрь. Блиндаж служил ротному и штабом, и жилищем: вдоль стен тянулись нары, застеленные плащ-палатками, посередине стоял добротный стол с резными ножками, видно, приволокли его из какой-то чудом уцелевшей квартиры. На столе горела карбидная лампа, развернута была карта. У другой, дальней стены пристроился связист с телефонным аппаратом, а больше тут вряд ли кто торчал целый день. Но воздух все одно был тяжелый, подвальный, пропитанный махоркой и сыростью. Ну и запахом портянок — никуда от него не деться. За столом сидел командир роты Иваненко, рядом примостился политрук.

— А, Потапов! — воскликнул Иваненко. — Заходи, заходи. А это, стало быть, наш Сотников? Что ж, наслышан. Присаживайтесь.

Меня Иваненко, видимо, не помнил, хотя лично распределял тогда, после переправы. Оно и понятно, столько бойцов через него прошли, и многие в один конец.

Мы сели. На самодельной лавке у стены я приметил ещё одного — того самого хлыща, что подбивал клинья к Нюрке. Поглядывал он на меня недобро. Сидел развалившись, нога на ногу, молодой, гладкий, в командирском звании старшего лейтенанта, в габардиновой гимнастёрочке дорогого сукна, и весь вид его выражал, что попал он сюда по недоразумению и торопится по делам поважнее.

— Ну что, Сотников, — откинулся на стуле командир роты. — Говорят, ты лаз нашёл. Мне Потапов каждый день доклады шлёт: копаем, копаем, а толку нету, конца-краю не видать.

— Работаем, товарищ капитан, — отозвался Потапов.

— Да погоди ты, — Иваненко махнул на него рукой. — Я, так сказать, с первоисточником потолковать хочу. Сам же говоришь, парень у тебя толковый, дельные мысли выдаёт. Вроде как, двух снайперов снял, хотя сведения и не подтверждены.

— Как же не подтверждены, товарищ капитан? — привстал Потапов. — Я лично видел в стереотрубу, подтверждаю.

— Ну будет, будет, садись, чего вскочил, как ужаленный, — усмехнулся Иваненко. — Что молчишь, Сотников? Твои соображения. Сколько нам ещё копать?

— Тут наперёд не угадаешь, товарищ капитан, — сказал я. — Кое-где труба вовсе обрывается, перепахана бомбёжкой, приходится её будто заново отыскивать да подпорки ладить, чтоб сверху не осыпалось. Но, думаю, в скором времени выйдем за вражеские позиции.

А сам подумал: неужто меня вызвали только из-за трубы? С этим бы Потапов и без меня легко управился.

— Я чего тебя вызвал-то, — будто почувствовав мой вопрос, проговорил Иваненко, испытующе поглядев на меня. — Вот, познакомься: комсорг полка, товарищ Прохоров Андрей Павлович. Проводит комсомольские собрания для поднятия боевого духа, так сказать. Парней у меня в роте молодых много, почитай, все комсомольцы, а пополнение зелёное, иные пороху толком и не нюхали. Вот я и предложил товарищу Прохорову, чтобы ты на таком собрании выступил.

— На собрании? — приподнял я бровь. — Я?

— Ну не я же, — хмыкнул Иваненко. — Расскажешь, как вы там дом держите, как сноровкой да храбростью врага бьёте. Чтобы молодняк смелости поднабрался, послушал бывалого комосмольца. Сможешь?

— Так-то я, товарищ капитан, не оратор, — сказал я, уже понимая, что вопрос ротного был почти риторический. — Но попробую.

Тут вмешался Прохоров. Он выбрался из своего угла, неторопливо прошёлся по блиндажу и встал прямо передо мной. Был он невысок, узкоплеч, с гладким, румяным, необыкновенно сытым по фронтовым меркам лицом, с тонкими губами и бегающими светлыми глазками, в которых сквозило ленивое высокомерие. Гимнастёрка на нём была чистая, отглаженная, ремень скрипел новой кожей — на передовой такого щёголя сразу видать.

— Не надо пробовать, красноармеец Сотников, — проговорил он с начальственной растяжкой в голосе. — Комсомольская организация поручает тебе ответственное задание, и будь добр — выполняй. А то, может, ты там, в доме, отсиживаешься, а все твои подвиги — одна выдумка.

— Товарищ старший лейтенант, — вставил Иваненко, и в голосе его прорезалась жёсткость. — Я своему взводному верю, у меня каждый день, что ни доклад от него, то про Сотникова. Сотников — пример для бойцов, и я сам настоятельно прошу, чтобы сегодня он выступил перед нашим пополнением.

Но комсорг не унимался.

— Я личный листок по учёту кадров на этого Сотникова изучил, — сказал он. — Ничем выдающимся боец не отмечен. Самый обыкновенный. Да и на фронте недавно. Доверим ли мы такое ответственное поручение? Может, лучше орденоносцев следовало пригласить?

— Ну, знаешь ли, Андрей Павлович, — поморщился командир роты. — Война многих меняет. У меня бывшие трактористы нынче в лучших бойцах ходят, вон, два брата Назаровы — а на гражданке от пашни не отрывались.

И тут я не выдержал.

— Если вы, товарищ старший лейтенант, сомневаетесь, — обратился я к комсоргу как можно ровнее, — то пойдёмте с нами в тот самый дом. Сами на всё и поглядите. Оно гораздо нагляднее будет, чем по одним бумажкам судить.

Хотел добавить, что в штабе бумажки ворочать любой дурак сможет, да вовремя сдержал себя. За пререкания со старшим по званию на фронте можно было схлопотать крепко, а вздумай командир раздуть все — недолго и под трибунал угодить за неподчинение, а оттуда уж дорога только в штрафную роту. Оно мне ни к чему. Но злость во мне всё же закипела, и сдержать её до конца не удалось.

— Ты как с командиром разговариваешь, красноармеец? — взвился Прохоров, аж побелев.

— Тише, тише, не кипятись, Прохоров, — осадил его вместо меня Иваненко. — Молодой он ещё, горячий. На фронте всего ничего, чуть больше недели. Устал, не обтесался покуда.

— Так пусть обтешется, — процедил комсорг. — Я лично потом наведаюсь и проверю, как ты устав знаешь. — И повернулся ко мне: — Запомни это, боец.

— Если не убьют, то свидимся, — тихо сказал я.

Комсорг дернулся.

— Нет, вы поглядите, товарищи, — он обвёл присутствующих взглядом и жестом, будто призывая в свидетели. — Как он зубы скалит. Как с командиром разговаривает. И ему вы хотите доверить выступление на комсомольском собрании?

Но хлыща никто не поддержал — ни Иваненко, ни политрук, а связист в углу даже хихикнул в кулак.

Комсорг, дёргано переставляя ноги, вышел, а Иваненко придвинулся ко мне и тихо проговорил:

— Ты, Сотников, не бери в голову. Больно резкий у нас комсорг. Иди готовь речь, подыши, а через полчаса жду тебя здесь же.

Мы с Потаповым вышли. И он мне растолковал, что за птица этот Прохоров. Числился он на должности комсорга при штабе полка. В отличие от комсорга роты, в полку эта должность была штатная, а не общественная. На передовой находиться не любил, а комсомольцами руководил из тыла на расстоянии, давая ценные указания. За эту руководящею линию он и держался, потому что давала она ему повод заниматься демагогией, а не делом. Но иногда приходилось и ему разъезжать по ротам по комсомольской линии. Случись же где заварушка или обстрел, у него всегда находился неотложный повод укатить обратно в штаб, подальше от передовой.

И никто против комсорга слова сказать не смел. Потому что отец его, Прохоров Павел Игнатьевич, был полковым комиссаром, и служил в политотделе армии, и под такой защитой сынок, очевидно, чувствовал себя вольготно и уверенно.





***





Комсомольское собрание устроили там же, в блиндаже ротного. Народу набилось битком — молодые бойцы из пополнения, человек двадцать, расселись на нарах, на ящиках из-под патронов, кто-то пристроился прямо на земляном полу. Прохоров открыл собрание положенными словами, зачитал что-то по бумажке про текущий момент и долг комсомольца, а потом, поморщившись, будто через силу, кивнул на меня:

— Вот, товарищи, боец Сотников из взвода лейтенанта Потапова. Держит дом на нейтральной полосе. Послушаем, что он скажет.

Конечно, если б он действительно понимал, как важно поднять или хоть не уронить боевой дух, представить он меня мог и по-другому. Даже я, человек, к партсобраниям непривычный, понимал, что мы тут не для галочки собрались, что порой несколько слов могут изменить всё.

Я встал. Двадцать пар глаз уставились на меня — молодые, иные некоторые совсем мальчишеские. Эти ребята прибыли в Сталинград буквально сегодня. Многие из них не доживут до конца недели. Я знал это. Знал и другое, чего не знал здесь никто: чем всё кончится. И от этого знания говорить было и легче, и тяжелее.

— Товарищи, — начал я. — Я не оратор, красиво говорить не умею. Скажу все как есть.

Я обвёл их взглядом, пытаясь будто бы зацепить каждого, накинуть нить.

— Сейчас тяжело. Не буду врать, что в тылу легче, чем на фронте. Немец прёт. Прёт на Сталинград, прёт на Кавказ, к нефти нашей тянется, к Волге. Газеты вы читали, сводки слышали. Отдали мы за лето много земли, до самой Волги откатились. И кажется иному из вас: всё, край, дальше отступать некуда, за спиной река, а за ней — вся Родина смотрит нам в затылок. Страшно. Я знаю, что страшно. Кто скажет, что на войне не боится, — тот либо дурак, либо врун.

Бойцы слушали, не шелохнувшись.

— А теперь скажу прямо: товарищи, ребята, мы победим. Победим — и точка. Здесь, в этом городе, в этих вот развалинах, мы переломим немцу хребет. Сталинград станет тем местом, где захлебнётся вся их сила. Они привыкли наступать, привыкли, что им всё нипочём, что бегут от них в каждом месте, в каждой стране. А тут — упёрлись. Тут они и встанут. Тут и начнётся их конец. Потому что за нами правда. За нами Родина, матери наши, жёны, сёстры, дети. А кому отступать некуда, тот дерётся так, что любого зверя одолеет. Немец это уже почуял. Под Москвой ему уже дали по зубам, отбросили от столицы. Думал, не повторится, а оно повторится. Здесь, на Волге, мы ему припомним и Москву, и всё остальное припомним.

Кто-то из бойцов сжал кулаки. Молоденький, конопатый, подался вперёд. Слушал меня так, что крепла между нами эта тоненькая ниточка.

— А отсюда, ребята, дорога одна — на запад. Сегодня мы держим дом, завтра отобьём улицу, послезавтра — квартал. А там и погоним немца, и через всю нашу землю, до самой границы погоним, а после проводим и до их логова. Я вам так скажу: будем мы ещё в Берлине. Своими сапогами по их мостовым пройдём. Победа будет за нами, товарищи.

Я сел. В блиндаже стояла тишина, а потом конопатый паренёк хлопнул в ладоши, за ним другой, и вот уже все били ладонью о ладонь — несильно, чтоб наверху не услышали, но искренне.

Даже Прохоров на миг растерялся, не зная, как быть. Потом спохватился, поднялся:

— Ну вот, товарищи… э-э… Собрание объявляю закрытым.

Я поймал взгляд ротного Иваненко, он едва заметно кивнул. Мол, неплохо, товарищ Сотников. Очень даже неплохо.





Глава 16


После собрания к нашему ротному потянулись другие командиры из батальона — разбирать пополнение. Откладывать такое важное дело до утра никто не хотел, потому что вновь прибывшие бойцы были самым ценным для обескровленного батальона. Командиры здесь и сейчас, с одного короткого быстрого взгляда, оценивали, кто есть кто: кто трусоват, а кто в бою до последнего стоять будет.

Оно ведь как тут, в Сталинграде, выходило? Как ни парадоксально, а трусы в этих окопах жили недолго. Спрячешься, забьёшься в нору, прильнешь к земле — и рано или поздно тебя именно в этом месте всё одно накроет снарядом или бомбой. А кто огрызается да отпор даёт, того враг и сторонится, обходит, и глядишь — выживешь, отобьешься. Только характер ведь не переделаешь. Всяких бойцов хватало, и заградотряд уже нередко отлавливал тех, кто пятился к переправе. Большую часть из них, конечно, возвращали назад.

И сейчас командиры старались сразу выхватить себе бойцов посправнее — рослых, крепких, чтоб с виду молодцы.

Потапов подошёл к Иваненко:

— Товарищ капитан, нам бы тоже пополнение урвать.

— Я уже весь свой лимит исчерпал, — поморщился явно ожидавший такого вопроса Иваненко. — Сколько роте положено, столько и взял.

— Ну хоть пару человек, товарищ капитан…

— Ладно, — хмыкнул тот. — Выбирай тогда двоих, пока еще всех не растащили. С комбатом я… как-нибудь сам улажу.

Он махнул рукой, явно ничего хорошего не предвкушая.

— Вот этих возьмём, — потянул я Потапова за локоть, пока он озирался, оглядывая новеньких.

Я указал на двоих, что стояли в сторонке, держась особняком. Один неторопливо курил трубку, второй глядел исподлобья, зыркаяя на всех, будто затаил на белый свет обиду. Возрастом оба были отнюдь не комсомольцы, как-то затесались на наше собрание — видать, согнали сюда всё маршевое пополнение разом до кучи, чтоб не разбредались да послушали комсорга, ну и меня.

— Ты что, Сотников? — удивился Потапов, понизив голос. — У этого, гляди, взгляд какой волчий. Явно на советскую власть обижен, и руки все в наколках. Урка он, а не боец. А второй — не пойму, казах, что ли? Нет, казахи повыше будут. На китайца смахивает, мелкий. Да ещё и старый.

Не стану же я Потапову объяснять, что в людях разбираюсь и на мой опытный глаз из этих невзрачных, не выдающихся ни плечами, ни статью мужичков выйдут бойцы поспособнее иного здоровяка. Один из них сиделец, это да. Но взгляд его всё говорит куда честнее анкеты — фашиста грызть будет, зубами рвать. Хотя по вопросам дисциплины, чую, еще намается с ним лейтенант.

А второй красноармеец — мелкий и по возрасту совсем не пацан, это всё верно, но рядом, прислонённая к стене, стояла винтовка-трехлинейка старого образца, тысяча восемьсот девяносто первого года. Я узнал её по длине — была она длиннее наших мосинок тридцатых годов модернизации. Знал я и то, чего отсюда не разглядеть: прицел у неё размечен в старых шагах, а не в метрах, и ствол без поздних доработок. Но винтовка добрая, безотказная, и коли человек с ней не расстаётся, значит, опытный хороший стрелок.

— Пойдёмте-ка, переговорим с ними, — сказал я. — Там и решим. Решите, то есть.

— Ну, добро, — буркнул лейтенант.

— День добрый, — я подошёл первым к тому, что со старой винтовкой.

Тот, не вынимая трубки из зубов, проговорил:

— Бери нас, командир. Нас никто брать не хочет.

— Я не командир. Вот командир, — кивнул я на Потапова. — А что, отец, как же тебя в таком возрасте призвали?

— Добровольцем пошёл, — сказал он, и слышен был заметный акцент.

— Со старой винтовкой, гляжу? — спросил я, кивнув на оружие.

— Со старой, — кивнул тот. — Мне такая привычнее.

— Охотник, значит.

— У нас в Хакасии, считай, каждый охотник, где тайга есть. Тайга много, степь много, охотник — тоже много.

Хорошо разложил, не поспоришь.

— Так ты из Хакасии?

— С Таштыпского района.

Потапов сдвинул фуражку на затылок, наморщил лоб.

— Хакасия? Это что ж за Сибирь такая? Это где-то на Кавказе, вроде, нет?

— Эх, — вздохнул боец. — Никто не знает нашу маленькую область. На юге Красноярского края она притаилась, у предгорий Саян.

— Поступаете в моё распоряжение, — сказал Потапов. — Только служба у нас, сразу скажу, не сахар. Держим дом на нейтральной полосе.

— Дом — значит, дом, — кивнул хакас.

— Как звать?

— Красноармеец Саян. А фамилия моя — Чаптыков.

— Имя-то у тебя какое, — хмыкнул Потапов. — Под стать горам.

Лейтенант поднялся и переключился на второго.

— Ну а вы, красноармеец, что молчите? Расскажите о себе.

— О чём начальнику доложить? — зыркнул тот исподлобья. — Я вам не товар на ярмарке. Хошь — бери к себе во взвод, не хочешь — твоё дело.

— Как вы с командиром разговариваете? — нахмурился Потапов. — И тыкать перестаньте! Вы эти свои лагерные замашки бросьте. Отбывали?

— Было дело, — усмехнулся тот, краем рта. — Своё оттрубил. Теперь жизнь другая.

Потапов наклонился ко мне, зашептал на ухо:

— Нет, этого точно брать не будем. Хлебнём с ним горя.

— Бери, лейтенант, — тихо сказал я. — Не больно-то выбирать приходится. Глянь, кто остался — пацаны зелёные, в первой же атаке полягут. А этот битый, тёртый, такой в бою дороже двоих.

— Ну ладно, — хмыкнул командир. — Под твою, так сказать… — он замялся, видно, хотел сказать «под твою ответственность», да осёкся.

Оно и понятно: неофициально я был у Потапова кем-то вроде заместителя, вместо старшины Коровина, но ни по моему званию, ни по моей должности не выходило ему так мне говорить.





***

Вернулись мы в дом уже с пополнением. Аж целых двоих бойцов урвали! Все наши спали давно, лишь часовые да дежурный пулемётный расчёт несли караул. И Ванька тоже не спал. Где-то поблизости громыхало, неподалеку, на наших позициях, разорвался снаряд, а левее, со стороны немецких окопов, изредка постукивал пулемёт. Но к таким звукам тут давно привыкли — и если бывало время между боем и караулом, спали, что называется, без задних ног.

Ванька, завидев нас, козырнул и доложил с напускной важностью:

— Товарищ лейтенант, за время вашего отсутствия происшествий не произошло. А вот мы там, в трубе уперлись. В какую-то развалину. Труба-то наглухо перегорожена, видать, при бомбёжке разворотило. Похоже, надо вверх выкапываться.

— Это мы без тебя, Семибородов, решим, как дальше быть, — осадил его Потапов. — Утро вечера мудренее.

— Ночью надо. Пока темно, если выкапываться будем, так чтоб не как суслик из земли торчать.

Он, по своей привычке шутить, даже присвистнул. И тут из-за наших спин выступили двое новичков. Ванька смерил их взглядом.

— О! Пополнение. А чего всего двое? Хм… Больно квёлые какие-то. А один вообще на монгола похож. Он по-русски-то бельмес? Слышь, Дерсу Узала, тебя как звать-то? Откуда сам будешь?

— Саян меня зовут, — отозвался боец. — Из Хакасии я.

— Из Абхазии? Море там, тепло, хорошо вам, небось, жилось?

— Да не из Абхазии, — поправил я. — Из Хакасии. Это в Сибири, у Саянских гор.

В моё время Хакасию с Абхазией тоже частенько путали, а тут уж тем более.

— Не знаю такой области, — честно пожал плечами Ванька и повернулся ко второму. — А тебя как звать?

— Зови меня Леший, — буркнул урка.

— О как! — присвистнул Ванька. — Один Саян, другой Леший. А имя-то человеческое есть?

— Лешуков Сергей Потапович.

— Ну, Леший как-то покороче будет, — согласился Ванька.

Пополнению выделили лежанки, устроенные прямо на полу, где давно уже расчистили обломки, застелили немецкими шинелями. Лежанки эти освободились по скорбному случаю, там раньше были места наших убитых товарищей.

А мы с Ванькой и командиром, хотя и говорили про утро, прямо сейчас пошли к трубе. Потапов, подсвечивая трофейным немецким фонариком, полез первым, я за ним. Вскоре действительно уперлись в завал. Видать, впереди когда-то ахнула тяжелая бомба тонны этак в полторы, и всё напрочь перемешало с фундаментом здания. Дальше копать в прежнюю сторону было явно без толку. Но стоило постучать лопаткой по своду, как сверху сразу посыпалось.

Потапов поддел свод лопаткой. Вниз бухнул пласт земли, чуть не присыпав его с головой.

— Чёрт. Так и задохнуться недолго, — проворчал он, отплёвываясь. — Ну-ка, помоги, Сотников.

Я стал отгребать землю назад немецкой каской, что валялась тут же.

— Кажись, небо вижу, — пробормотал лейтенант, прокопав ещё немного, и добрался, наконец, до выхода.

Это был проход наружу — в воронку, заваленную обломками дома.

— Тише, товарищ лейтенант, — шепотом сказал я. — А ну как мы у немцев под самым боком вышли?

Потапов осторожно разгрёб обломки, высунул голову, осмотрелся.

— Ни черта не видать, — прошептал он. — Дом какой-то, стены еще стоят некоторые. Кругом развалины. Наверху звёзды вижу.

Я и сам понял, что докопались до нужного места, до выхода, потому что снаружи доносился ночной грохот не такого далекого боя, уже не приглушённый толщей земли.

— Давайте я проверю, схожу на разведку, — предложил я. — Пока неизвестно, что там.

— Может, всей группой выйдем? — предложил Потапов.

— Нет. Неизвестно, куда мы вылезли, — это раз. Группа нашумит — это два. Да и одному сподручнее. Проскользну, как мышь, тихо осмотрюсь, вернусь и доложу.

— Ну давай, давай.

Мы выбрались из трубы обратно.

— Только вот что, Сотников, — Потапов придержал меня за локоть. — Аккуратнее. Ты понимаешь, какой стратегически важный ход мы прорыли? Да за такое нам медаль положена.

— Не за медали воюем, Михал Андреич, — сказал я.

— Ну шо? Шо там? А? — подскочил Ванька.

— «Шо там, шо там», — передразнил его Потапов. — Иди спать ложись.

— Да мне сейчас на часы заступать. Чего и ложиться.

Он не отходил.

— Ну иди заступай, — отмахнулся было командир.

— Есть выход-то? — не унимался Морячок.

— Есть, выход, а может и вход! Это смотря с чьей стороны посмотреть — сказал я. — Пойду вот в разведку, посмотрю, что там.

— Скрипач, я с тобой!

От такого задора Морячка даже на душе теплее стало. Но это ничего не меняло.

— Нет, — отрезал я.

— Почему?

— Шумный ты больно.

Ваня стал закипать, что самовар, только сапога гармошкой сверху не хватало.

— Это я-то шумный? Да когда надо, я тихо могу, как рыба об лёд. Слова из меня не вытянешь.

— Давай проверим, — сказал я. — Ну-ка, помолчи пяток минут.

Ванька надулся ещё сильнее, но замолчал, зажав даже рот.

А я покамест собирался в дорогу. На пояс прицепил кобуру с трофейным парабеллумом. Винтовку оставил здесь — с ней по развалинам ползать несподручно, да и оптика ночью без надобности. А, если наткнусь на кого — для ближнего боя гораздо удобнее автомат. Взял с собой немецкий шмайсер с запасным магазином.

Автомат этот был модели МП-40, но все наши бойцы на фронте звали его шмайсером. Хотя по правде это и не шмайсер вовсе. Просто стояло на магазине клеймо, что читалось как «Патент Шмайссер», немецкими буквами. Вот наши и решили, будто Патент — это имя, а Шмайссер — фамилия конструктора. Так и прилипло. Ну, раз все так зовут, и мы будем звать шмайсером.

Взял еще нож разведчика свой. Вооружился, в общем, что называется, до зубов. Но шуметь я не собирался. Хорошая разведка — это когда ни единого выстрела, когда враг так и не понял, что рядом с ним чужой взгляд, что тут прошла, не коснувшись пока что его, смерть.

— Ну всё, я пошёл, — сказал я.

— Давай, Сотников, удачи, — Потапов пожал мне руку.

Ванька подошёл с надутыми щеками, замотал головой, замычал — мол, скажите же мне хоть что-нибудь. Потом не выдержал:

— Ну прошло же пять минут? Можно говорить? Видал, как я могу? С тобой пойду?

— Нет, Вань, — сказал я. — В другой раз. А лучше так сделаем: ты стой здесь, на входе, у самой трубы. И приготовь связку гранат. Если полезут — если вернусь не я, а фрицы, — то взорвёшь вход. Завалишь.

— Как это, не ты полезешь?

— Это на крайний случай, чтоб фриц через наш лаз в дом не прошёл.

— Скрипач, ты давай-ка, это, не геройствуй там. Ты давай возвращайся. А как я узнаю, что это ты лезешь, а не фриц?

— Дело спрашиваешь. Когда полезу назад и буду на середине пути, ты услышишь стук. Два раза коротко, потом два длинных. Лопаткой по стенке трубы. Запомнил?

— Да что тут запоминать, — приосанился Ванька. — Я ж сигнальщиком был, у меня азбука Морзе в крови. Две точки, два тире.

— Молодец.

Ночь была в самом разгаре, когда я скрылся внутри трубы.





***

Я прополз до самого конца, осторожно раздвинул обломки и выбрался наружу, а потом снова как сумел прикрыл за собой лаз. Первые пять минут сидел не шевелясь, прислушивался. Показалось, что где-то рядом звучали немецкие голоса. Сам я очутился в заваленной воронке, посреди остатков разрушенного дома: кирпичные стены торчали с двух сторон уцелевшими уступами, будто крепостные зубцы. Я выглянул из-за стены. Голоса доносились откуда-то снизу — там, среди руин, в подвал вела лестница.

Глянул вниз, темно там, хоть глаз выколи. Сколько ни сидел с распахнутыми глазами, ни пытался приучить зрение к темноте, лучше не стало. Что ж, придётся красться на ощупь.

Осторожно, держась за стену, я стал пробираться вниз. Спускался медленно, нащупывая ногой каждую ступеньку. Уперся в стену — часть её обвалилась, и за провалом виднелись отблески огня. Я заглянул туда.

О-па-а… Надо же, целая ночлежка фрицев. Хорошо устроились они в этом подвале, надежно укрылись от обстрела. Десятка три солдат спали вповалку, прямо на полу, подстелив какое-то тряпьё. Условия у них были не лучше нашего — что ж, это только начало, ещё наплачутся. Помещение еле освещалось керосиновой лампой, подвешенной на советский штык, вбитый в стену. Не спали из всех только трое. Двое сидели у пулемёта — гнездо они устроили чуть выше уровня пола, на насыпи, там, где обвалилась стена подвала, и ствол смотрел в сторону наших позиций. Третий, унтер с автоматом на плече, подошёл к ним, закурил. Говорили вполголоса, но нет-нет да кто-то из них начинал гоготать. Один из спящих проснулся, гавкнул на них спросонья, перевалился на другой бок и снова засопел.

Я стиснул в пальцах автомат. До чего хотелось полоснуть очередью по этой тёплой компании — сперва по бодрствующим, потом по спящим. Но нельзя. Стоит зашуметь, как фрицы смекнут: кто-то пробрался к ним в тыл. Станут искать, прочёсывать развалины и есть вероятность, что отыщут лаз. Может, и собаку пустят, хотя есть ли у них прямо тут, в Сталинграде, собаки, я не знал. Лая вроде бы здесь еще не слышал, но лучше перебдеть.

Потому просто наблюдал и всё примечал, складывал в памяти. Где у них лежат ящики с патронами, где находятся выходы. Один проём я разглядел — чёрный зев, а дальше темнота, ничего не видать. Прикидывал в уме: наш большой (и даже малый) отряд на немецкую территорию вот так не просочится, как ни старайся, нашумит, труба-то узкая, по одному только и лезть. А вот для снайперской вылазки или для наших разведчиков лаз этот — самое то. Находка просто.

И всё же возвращаться, не поквитавшись за Егорку, мне никак не хотелось.

И ожидание моё скоро вознаградилось. Тот, что курил, затушил сигарету, ловко отщелкнул ее пальцами в проем за пулемет и направился прямо в мою сторону, на ходу возясь со штанами. Ага. До ветру собрался, голубчик.

Я укрылся за обломком стены. Это был унтер, он вошёл в то самое тёмное помещение, где затаился я. Видать, ему было не по себе в потёмках, и чтобы хоть какой-то звук рядом был, он принялся тихонько насвистывать сквозь зубы «Лили Марлен», эта песенка почему-то до жути была популярна у фрицев в Сталинграде.

А в голову мне пришла презабавная мысль. Опасная, но грех было такое не провернуть.

Он шумно журчал и не заметил, как сзади подтянулась тень. Я приставил нож к его горлу, зажав другой рукой рот. Надавил лезвие с такой силой, что почувствовал, как оно врезается в кожу — ещё чуть-чуть, и рассечет плоть. Фриц сдавленно хрюкнул, но не смел шелохнуться.

— Тише, тише, — прошипел я ему на ухо. — Стручок свой убери, а то отрежу.

Он перестал журчать и, как ни странно, будто понял меня — торопливо заправил хозяйство обратно. Я придавил нож сильнее.

И тут же ударил фрица ногой под колено и повалил на землю. Тот был до того ошарашен и напуган, что даже не подумал сопротивляться. Оно и понятно: дёрнись он — тут же получит пулю, я держал теперь его на мушке пистолета.

Я приложил палец поперёк губ:

— Тс-с…

Снял с него автомат, чуть отошел, не спуская глаз с унтера, отстегнул магазин. Швырнул ему магазин, прямо на колени, чтобы не звякнул. Тот его полулежа поймал, а я знаками показал: вылущивай патроны. До него не сразу дошло, чего я хочу, так что пришлось несколько раз ещё показывать жестами. Может, это он со страху отупел, но в конце концов смекнул и стал выщёлкивать патроны из магазина один за другим, а я продолжал его держать его на мушке парабеллума.

Потом заставил его собрать патроны и ссыпал их к себе в карман. Фриц растерянно хлопал глазами, не понимая, что это враг затеял. Но в глазах его уже затеплилась надежда: раз не зарезал сразу, может, и оставит в живых. И оттого сделался унтер послушным и внимательным — за шкуру свою трясся, умирать ему никак не хотелось.

Я швырнул ему обратно его же автомат. Он был неухоженный и явно давно нечищеный, то что надо, нагар в стволе всяко есть после выстрелов. Знаками показал: пристегни магазин. Потом показал: бери, держи в руках. Фриц непонимающе ухватился за оружие, встал. А мне только того и надо было — пусть выйдет к своим с автоматом наперевес, будто наизготовку. Стрелять из него он всё одно не сможет, патроны — вот они, у меня в кармане. А в потёмках свои этого нипочём не разглядят.

Потом я махнул ему: иди к своим. Тот сперва не поверил, потом закивал, обрадовался. Только я снова приложил палец к губам.

— Тс-с… Ферштейн? — и показал пальцами, как он должен шагать, переступая двумя пальцами по своей ладони и медленно шепотом считал. — Айн… цвай… драй…

Тот закивал.

— Ну всё. Гуляй, Вася, то есть Ганс, — махнул я. — И вот так держи. Та-та-та, — изобразил я, будто строчу из своего автомата, сменив парабеллум на МП-40.

Фриц снова закивал, взялся крепче за автомат, посмотрел на меня выжидающе.

— Да иди уже, иди. Шнеллер.

Он не решался повернуться ко мне спиной, но я пригрозил стволом, и тот, наконец, повернулся и пошёл. А я двинулся следом, держась за ним, и шептал ему в спину — медленно и размеренно:

— Айн… цвай… драй…

Он чувствовал моё дыхание затылком и не смел ни крикнуть, ни рвануть вперёд.

Вот он уже стоит прямо напротив своих. Я был готов. Едва он показался в темном проходе, я пригнулся и, вскинув автомат из-за его спины, полоснул очередью по спящим. Раз, другой, прошёлся веером. Наверное многих зацепил, не знаю сколько, некогда было считать. Поднялись крики, возня. Те, что сидели у пулемёта, вскинулись и дали ответный огонь — и фрица моего вмиг срезали из автомата. Как стоял он, напуганный и парализованный, так и повалился, сжимая в руках автомат.

Дело было сделано. Нескольких гадов я уложил, а судя по стонам и завываниям, кого-то ранил. А в темноте всё выглядело так, будто это тот самый унтер, что отлить пошёл, вернулся и из темноты ни с того ни с сего открыл пальбу по своим сослуживцам. Я подтянул его за ноги, оттащив чуть назад, к своим стрелянным гильзам. Теперь все выглядело будто у него в потёмках кукушка поехала, вот и открыл стрельбу по спящим. А его за это и положили свои же. Чистая работа — комар носа не подточит. Мне себя выдавать никак нельзя, а тут никто и не подумает на чужого.

Я метнулся назад, а затем вверх по ступеням. За спиной все еще грохотали выстрелы, слышались крики, шум, переполох — знатную я им устроил побудку. Пусть вам, гады, небо с овчинку покажется.

Добрался до лаза, нырнул в него. Ногами уже был под землей, а руками подтягивал к себе кирпичи и обломки обгоревших досок, заваливая вход как можно быстрее. Всё, не заметят. Да и искать не станут — виновника-то переполоха они уже сами и в «крестовый батальон» отправили и даже не сомневались, что первым стрелял именно он.

Я шустро пополз назад. А ведь собирался только все получше рассмотреть и тихо вернуться. Рассмотрел, твою мать!.. Сердце колотилось, в крови гулял огонь, в голове от горячки боя будто хмель стоял. Только тут я вспомнил про Ваньку.

Вот ведь! Чуть не забыл про условный знак. Вовремя наткнулся на лопатку, что лежала в трубе, ухватил её. Два удара с короткими паузами, два удара с паузами подлиннее

— Скрипач, ты, что ли? — донёсся голос Ваньки с нашей стороны.

— Я, я.

Черт, как-то по-немецки прозвучало!.. Но меня узнали.

— Фух, живой! А то там стрельба поднялась. Не по нам палят, а где-то у них, в глубине.

— Точно. Сюрприз я им небольшой устроил.

Наконец, я выбрался из трубы. Ванька обнял меня, будто целый год не виделись.

— Не ранен? — он даже быстро осмотрел меня, хотя в темноте сделать это было непросто.

— Да, вроде, нет. Чего мне сделается.

Я храбрился, но сам всё-таки проверил ощущения, в горячке то можно и не заметить — нет, нигде не зацепило.

— Ну ты всё одно Танюшке нашей покажись.

— Да подождёт до утра, — улыбнулся я.

А самому приятно стало, что Ванька так обо мне печётся. Хороший он парень. Из таких, что в огонь и в воду за товарища.

— Покажусь, обязательно покажусь…





Глава 17


Массивный кирпичный дом, уцелевший после бомбёжки, стоял в занятом немцами квартале, в глубине города, на удалении от советских окопов. Когда-то здесь жил зажиточный купец, перед войной дом отдали под небольшой музей какого-то местного живописца, а теперь в его стенах фашисты оборудовали командный пункт. Здесь обосновался полковник вермахта Курт фон Лангенау, командир одного из пехотных полков шестой армии.

Уже здесь, в Сталинграде, когда обстановка весьма обострилась и никак не удавалось спихнуть этих упрямых русских в Волгу, Лангенау возглавил сводную боевую группу, названную по его фамилии, — «Лангенау». Фактически она ужалась до усиленного батальона: остатки пехотных рот, пулемётчики, расчёты миномётов, сапёры, связисты, артиллерийские наблюдатели и небольшая полевая пропагандистская бригада.

Разношёрстная, в общем, команда вышла.

Полковника это бесило с самого начала. Целый оберст, потомок старинного прусского рода, чьи предки водили в бой полки ещё при Фридрихе, вынужден опуститься до командира, что уж там красиво называть, штурмовой группы на каком-то жалком куске города у реки. Ему поручили пробиться к берегу Волги там, где бесполезны танки и бронетехника, силами своей группы расчистить путь к воде. Но на пути стоял советский опорный пункт, оборудованный в крепком доме. И все попытки атаковать его сходили на нет, потому что со второго этажа русские наблюдатели день и ночь бдили за немецкими позициями и оперативно докладывали своим о всех попытках атаковать. Сообщали, судя по всему, по телефонной связи.

Лангенау был высок, сухопар и всегда держался прямо, как и подобает офицеру старой школы. Гордостью светилось узкое породистое лицо с тонким носом и бледно-голубыми глазами, что смотрели на целый мир с холодным, будто бы врождённым высокомерием. Виски тронула седина, аккуратно подстриженные усики топорщились над тонкой губой. Мундир его даже здесь, в этой грязи и копоти, был вычищен и отутюжен, а сапоги калека из домовой прислуги чистил ему по два раза на дню. От полковника пахло одеколоном — он не выносил фронтовой вони и боролся с ней как мог, но пока всё же проигрывал.

Это бесило ещё больше.

Запахов вообще было слишком много, и громких звуков, и разговоров вокруг. За окном дымила полевая кухня. Две русские женщины под надзором часового чистили картошку, бросая ее, в закопчённый котёл, и полковник старался смотреть только на очистки да на грязную воду, не поднимая глаз на их замызганные и будто бы оглушённые окаменевшие лица. Старик с перевязанной рукой, кряхтя, ведром таскал воду от пока еще работающей колонки за соседним домом. Тут же крутился парнишка лет одиннадцати — вместо картуза он раздобыл где-то танкистский шлем и теперь не снимал его ни днём, ни ночью.

Лангенау отошёл от разбитого окна, затянутого брезентом, поёжился от сырого сквозняка и опустился в кресло за огромным столом, ножка которого, расщеплённая когда-то пулей, была наспех подвязана проволокой. На столе стояли два полевых телефона, лежала тактическая карта, испещрённая его пометками.

Полковник был брезглив и чистоплотен. Вид этих оборванных баб вызывал у него омерзение, а ведь они ещё и готовили ему еду — да и не только ему, на весь личный состав. Впрочем, чёрт с ним, с личным составом.

«Господи, когда же я снова окажусь в Берлине!» — подумал Лангенау и прикрыл глаза. Первым делом наведаюсь в свой любимый «Адлон». Сяду за накрытый белоснежной скатертью стол под хрустальными люстрами и закажу седло косули под брусничным соусом, спаржу в голландском соусе, бутылку доброго мозельского. А потом, когда поймаю кураж, отправлюсь прямиком в варьете. А на сцене, как и раньше, будут радовать глаз длинноногие девицы в блёстках, оркестр будет играть нечто весёлое и задорное, а не этот марш. Какие там женщины — упругие, надушенные и белокожие. Они всегда едят досыта, пахнут парфюмом и шоколадом». Он почти ощутил вкус вина на языке, почти услышал шелест шелковых шнурков корсета, какой бывает, когда торопишься его развязать…

И можно будет наконец забыть и эту реку, и эти развалины, и вонь горелой человечины.

Стук в дверь грубо и бесцеремонно выдернул его из грёз. Полковник вздрогнул, недовольно поморщился.

— Чёртовы русские, — пробормотал он. — Нужно поскорее покончить с этими варварами.

Варварами он их считал совершенно искренне. Дикий народ, не знающий европейского порядка. Не сдаются, когда всякий разумный человек давно поднял бы руки, а лезут под пули за клочок земли, за груду битого кирпича. Бабы их работают, надрываются наравне с мужиками, девки таскают раненых под огнём. А глаза… жгут огнём, будто у какого-нибудь «Одина». Дикари, одно слово. Европе такого никогда не понять.

— Войдите, — крикнул Лангенау недовольно.

Дверь отворилась, и вошёл его заместитель, майор Эрих Шмидт.

Шмидт был полной противоположностью своему командиру. Кряжистый, широкоплечий, с обветренным грубым лицом, крупными губами, будто бы нарисованными, и перебитым в какой-то давней схватке носом, он походил скорее на фельдфебеля, чем на штабного офицера, но для фельдфебеля был слишком умен и дальновиден. Мундир его был весь помят и прожжён в двух местах, фуражку он держал в руке. От майора сильно пахло гарью, каменной пылью и порохом, заместитель Лангенау явно только что вернулся с передовой. Шмидт прошёл не одну войну: совсем молодым мёрз в окопах под самый конец Великой войны, потом Польша, Франция, прошлой зимой едва не сгинул под Москвой. На груди — Железный крест первого класса, красная ленточка в петлице и серебряный знак за ранение, что давали за три-четыре отметины на теле. Солдаты его жаловали за фронтовую прямоту. Слабостями его были шнапс да крепкие сигареты, которые он смолил одну за другой. Так что уж табаком от него и теперь несло даже крепче, чем дымом пожарищ.

Майор вытянулся, запоздало надел фуражку и козырнул.

— Герр оберст, майор Шмидт прибыл по вашему приказанию.

— Разрешаю не докладывать по уставу, Шмидт, — отозвался Лангенау, поморщившись. — Мы не на плацу. Вы моя правая рука и можете входить без стука. Садитесь.

Майор провёл широкой ладонью по коротко стриженным волосам, шагнул к столу, но садиться не стал.

— Ночью случилось чрезвычайное происшествие, герр полковник. Во взводе, что расположился в подвале на левом фланге, унтер-офицер Кляйн открыл огонь по своим из автомата. Пятеро убитых, семеро раненых.

— Что? — Лангенау подался вперёд. — Как вы могли такое допустить, майор?

— В том-то и странность, герр оберст. Кляйн был образцовым солдатом, преданным рейху. Не видел бы я сам его простреленное тело — не поверил бы.

— Это вопиюще. Верный солдат Вермахта стрелял по своим… — Лангенау несколько раз провёл пальцам по тонким усикам. — Почему?

— Предположу, что у него пошатнулось психическое здоровье. Эти русские оказались не так просты, как мы полагали. Они дерутся, не считаясь с жизнью, стоят насмерть. Эта черта порой порождает такие ужасающие картины… и Кляйн, возможно, оказался очень впечатлительным. Говорят, он писал стихи, а поэты всегда непредсказуемы. А что касается русских, то наши солдаты уже боятся идти с ними в рукопашную.

Шмидт, окончив доклад, поправил китель и даже чуть было не прищелкнул каблуками, чем никак не мог бы сгладить ситуацию, а вот полковника только расстроил. Простое широкое лицо его на миг дрогнуло — хорошо, успел сдержаться!

— Потому что это звери, а не люди! — вдруг вспылил сам полковник, широко открывая глаза. — Но это вас не оправдывает. Вы, Шмидт, мой заместитель, обязаны держать боевой дух штурмового ядра. Вы — мой голос на передовой. Извольте провести проверку и выяснить все обстоятельства этого дела во взводе. Солдаты Вермахта ничего не боятся, слышите? Ничего, даже самого дьявола. Выясните, кто был близок с этим Кляйном, кто знал о его умысле и не донёс вовремя. И примите меры… вплоть до расстрела, если это поможет уберечь наших солдат от подобных инцидентов.

— Но господин полковник, — настойчиво проговорил Шмидт. — На счету каждый солдат. Не думаю, что Кляйн стал бы делиться с кем-то подобным замыслом. Да и сомневаюсь я, что он вообще что-то замышлял, это похоже на спонтанный, так скажем, психический припадок. Не думаю, что…

— Здесь думаю я, Шмидт, — отрезал Лангенау. — А вы исполняете.

— Так точно, господин полковник, — отозвался майор.

А про себя подумал, что командир, конечно, вспыльчив, но отходчив. Остынет — и тогда удастся отговорить его от этой охоты на ведьм. Не время сейчас своих трясти, когда каждый карабин на счету. Уж кому, как не Шмидту, знать цену солдатской жизни.

Когда он входил в Сталинград, то писал жене: «Дорогая Марта! Город разбит и раздавлен бомбами люфтваффе, смотреть не на что. Мне даже скучно здесь как солдату — мы, считай, уже победили, осталась лишь возня по подвалам, необходимо выбить недобитые и голодные остатки русских частей. Одно развлечение, будем гонять их, как гоняем оленей в нашем Фалькенхофе. А после мне обещан отпуск, и мы скоро увидимся. Совсем скоро, как только загоним всех „оленей“.

Теперь майор понимал, как жестоко обманулся. Олени, на которых он собрался охотиться, обернулись вдруг матёрыми волками. И порой даже он, бывалый солдат, ловил себя на том, что чувствует себя здесь уже и не охотником, а дичью.

— Когда вы возьмёте дом, майор? — вывел его полковник из раздумий.

Шмидт расправил плечи.

— Я по-прежнему считаю, что прямой атакой не стоит действовать. Потери для нашей группы будут, позволите ли сказать прямо, герр оберст, чудовищные.

При этих словах гауптман Отто Крюгер замер. Этот штабной офицер при Лангенау, ведавший оперативной частью и журналом боевых донесений, всё время сидел в углу за маленьким столиком и был до того незаметен, будто не хуже хамелеона сливался с обстановкой. И только сейчас он перестал строчить в журнале. Перо его буквально замерло над листом.

Крюгер был невысок и даже тщедушен. С круглым, немного детским лицом никак не гармонировали вечные тёмные круги под глазами. Тонкое пенсне в металлической оправе выдавало в нём сухую педантичность. На его столике царил безупречный порядок: журналы боевых донесений сложены ровными стопками, карандаши заточены и выровнены в рядок, чернильница, пресс-папье, стопка чистых бланков — всё на своих негласных местах. А ещё он молчал. Крюгер подавал голос, лишь когда его спрашивали. И вот сейчас он внимательно прислушивался к словам майора.

А Шмидт продолжал:

— Прямой атакой его не взять, герр оберст. У русских в доме сильная огневая позиция — минимум три пулемёта цепко контролируют сектор с нижнего этажа. Местность вся пристреляна. И ещё в их подразделении, что подтверждается недавними донесениями, есть меткий стрелок. Очень меткий.

Полковник прикусил тонкую губу.

— Сколько их всего в том доме?

— Точно сказать невозможно. Судя по плотности огня, около взвода. Но я полагаю, на деле их куда меньше. Дом огромный, они постоянно меняют окна, кочуют с позиции на позицию — одна и та же винтовка бьёт из разных проёмов. Но я все же не думаю, что у них несколько стрелков.

— Винтовка, — повторил Лангенау. — Вы, Шмидт, значит, снова о снайпере.

— Не знаю, снайпер ли он по выучке или просто талантливый солдат, но бьёт без промаха. Странно вот что, герр оберст. На наших позициях и на соседних флангах смертей от снайпера не зафиксировано. Значит, этот сидит прямо в доме. Однако по их пониманию войны снайперы так не работают. Русские стрелки в Сталинграде обычно выползают на передовую, стараются выбить офицеров, командиров миномётных расчётов, пулемётчиков. Этот же, очевидно, засел в доме.

— А вам не приходило в голову, майор, — медленно проговорил Лангенау, — что этот стрелок маскирует свои выстрелы под пулемётный огонь, например? Делает вылазки, бьёт наших офицеров, прикрываясь грохотом атаки, сливаясь с общим огнём?

— Не могу знать, господин полковник.

— Так вникайте, Шмидт. Плохо, что не можете. Вникайте — и разберитесь, наконец, с этим стрелком. И с домом, черт побери. О боги, какой-то единственный стрелок вас держит в напряжении, Шмидт, вас! Опытного воина великой немецкой армии.

— Он опытен. Уничтожил двух наших лучших стрелков, а до того — почти весь миномётный расчёт. И ещё — им же убит перебежчик Строкин.

При имени Строкина адъютант Крюгер отложил перо и поднял глаза от журнала.

Лангенау коротко взглянул на карту — он уже отметил эту цепочку метких выстрелов крестиками, и теперь все они сходились в одну точку — в этот проклятый дом.

— Несомненно, — проговорил полковник. — Этот чёртов стрелок засел в доме. Мне нужен этот дом, майор. Он торчит у нас костью в горле, не даёт пробиться к берегу. Это не просто точка на карте. Через тот участок ночами непрерывно идут русские лодки — везут боеприпасы, подкрепление, свежих людей. Один-единственный дом приносит нам столько хлопот. — Он помолчал. — И добудьте мне данные на этого снайпера.

— Уже сделано, господин полковник.

— И вы молчали?

— Известно немногое. Только прозвище — «Скрипач».

— Скрипач, — Лангенау приподнял бровь. — Что бы это значило?

— Возможно, оттого, что всё у него выходит точно, будто по нотам разыграно, — пожал плечами Шмидт. — Сведения от пленного.

Лангенау взял со стола карандаш и обвёл дом на карте коротким, резким движением.

— Хорошо. Излагайте ваш план, майор, по захвату дома. Во что бы то ни стало эта скрипка должна умолкнуть. Навсегда, слышите? Навсегда.

— Так точно, господин полковник, — Шмидт достал помятую пачку, закурил любимую крепкую сигарету и склонился над картой. — Есть у меня кое-какие соображения, как взять этот дом и покончить с русскими.

Лангенау откинулся в кресле и поглядел в разбитое окно поверх приспущенного на день брезента. Над казавшимися бесконечными, дымящимися развалинами серело мрачное сталинградское небо.

А в углу, склонившись над журналом, гауптман Крюгер аккуратным убористым почерком вывел новую строку: «Стрелок по прозвищу „Скрипач“. Принять меры к ликвидации».





***

Днём я отсыпался — в наряды меня не ставили, и свободное время уходило на то, чтобы подтянуть немецкий. Таня занималась со мной уже не первый день, и память, на удивление, отзывалась на старые знания охотно. Не знаю, чьи это были знания — мои или красноармейца Сотникова, а может, и те, и другие разом. Основные фразы скоро легли на слух.

— Лёшка, да ты притворялся, — качала головой Таня. — Говорил, что плохо понимаешь, а сам — вон, всё уже на лету хватаешь.

— Здесь иначе нельзя, — отвечал я. — На лету да на ходу всё учишь.

Саян за эти дни приохотил наших бойцов к трубке. Шла она по кругу, дымила терпким самосадом. «Прямо как „трубка мира“ у индейцев», — мелькнула у меня странная мысль.

— А удобно, — кивал Морячок, затягиваясь. — Не надо цигарку крутить.

Лешего Потапов держал на коротком поводке, опасаясь за его дисциплину, нагружал по полной да ставил в караул — пусть, мол, всегда на виду будет. А я по ночам делал тихие вылазки через трубу, обживал, так сказать, охотничьи угодья.

Бить наобум я не любил. У снайпера всегда должен быть путь отхода, и не один, а для этого надо назубок знать местность: где маршруты немцев, где их посты, откуда сподручнее уйти. И только потом выходить на охоту — не на простых солдат, а на офицеров, пулемётчиков, командиров расчётов.

В штабе решили наш лаз засекретить. Через узкую трубу крупное подразделение в немецкий тыл без шума не перебросишь, а вот для разведки да снайперской работы он годился как нельзя лучше. Покуда проход оставили в ведении нашего взвода.

Потапов как-то отозвал меня в сторонку и долго мялся, не поднимая глаз. Я его таким и не видал — обычно решительный, а тут переминается с ноги на ногу.

— Понимаешь, Скрипач, какая на нас ответственность с этой трубой?

— Да понимаю, товарищ командир. Как тут не понять.

— Нет, не понимаешь. Случись чего, попади кто в плен… — он трижды сплюнул через плечо, повертел головой в поисках дерева, не нашёл и постучал костяшками по кирпичной стене. — Тьфу-тьфу. Если кто сдастся или в плен попадет — всё прахом, и с меня спросят.

Он опустил голову, потом вскинул на меня глаза.

— Обещай, Сотников. Увидишь, что кто-то сдаётся или попал в плен, — снимешь из винтовки. Это приказ. Ясно?

Соглашаться на такое я не спешил. Что это они из меня палача лепят?

— По обстановке буду действовать.

— По какой ещё обстановке?

— Не сомневайся в своих бойцах, командир. Думаешь, Бабаев про лаз расскажет, если его ранят? Или Муха, или Морячок? На таких у меня рука не подымется.

— Это приказ, Сотников. Слышишь меня?

— Слышу. Только давай раньше времени не будем каркать, Михаил Андреич.

И однажды ночью, когда все спали, к нам пришли двое полковых разведчиков. Перемолвились о чём-то с Потаповым, и командир подвёл их ко мне.

— Знакомьтесь, товарищи. Красноармеец Алексей Сотников.

Первый протянул мне крепкую жёсткую руку. Плечистый, с загорелым, прокопчённым лицом, одет в маскировочный костюм, ППШ на ремне и явно самодельная финка в кожаных ножнах на поясе.

— Сержант Краснов, — представился он.

Второй разведчик, Федотов, оказался мелким, щуплым, но жилистым и юрким, чернявым, как цыганёнок. Тоже в маскхалате и с автоматом.

— Приказ командира полка, Сотников, — сказал Потапов. — Поступаешь временно в распоряжение сержанта Краснова. Покажешь им местность? Они её не знают, а ты там бывал.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — отозвался Краснов. — Дальше мы уж с Сотниковым сами потолкуем. Ну что, боец, готов?

Он смерил меня оценивающим взглядом. Молодой мой вид, видать, смущал его опытный глаз, но взгляд я выдержал.

— Какая боевая задача, товарищи разведчики?

— Прыткий какой, — усмехнулся Федотов. — Сразу к делу.

— Ну не просто же так на экскурсию идем ознакомительную.

— Соображает малой, — хмыкнул Краснов. — Языка нам взять надо.

— Это дело нехитрое, — сказал я. — Выйдем мы как раз в немецкий тыл.

— Не простого языка, — покачал головой Краснов. — Не окопного солдафона. Офицера, и желательно — штабного.

— С этим сложнее, — признал я. — Вглубь немецких позиций я ещё не забирался. Командного пункта пока не нашёл.

— Вот вместе и поищем, — улыбнулся Краснов.

Сказано — сделано. Я собрал вещмешок: Краснов предупредил, что, может статься, задержимся на сутки-двое. Оно и понятно — разведчик с бухты-барахты не работает, особенно когда нужно не просто осмотреться, а взять языка. Ночью-то его из норы тоже не выковыряешь. Ночью нужно выбрать место, осмотреться, залечь. А уж днём приглядеть жертву, дождаться и брать, и следующей ночью уходить с пленным. Днём с немцем тащиться через развалины под носом у фрицев — гиблая затея.

Я-то это отлично понимал.

На вылазку старшина Коровин расщедрился — выделил мне аж целых две банки тушёнки да четвертушку мякинного, жесткого, как сапог, хлеба. Воды я взял две фляжки. Немецкие фляжки у меня подобрались очень удобные. У большинства были стеклянные в чехле, с тугой вставляющейся пробкой, которую, если сильно закупоришь, потом нипочём не вытащишь. Ну, а к долгим вылазкам я и в прежней жизни привык, по нескольку суток в лесополосе сиживал, так что переучиваться не пришлось.

Всё это мы обговорили в тёмном закутке, поодаль от остальных, когда уже собирались лезть в лаз. И тут откуда-то вышла Таня.

— А это что за краля? — поднял бровь Федотов.

— А вы, значит, подслушивали, — присвистнул Краснов.

— Ничего я не подслушивала, я мимо шла, я без того знаю, что вы за языком собрались.

— Своя она, — вмешался Потапов. — Не беспокойтесь, товарищи разведчики.

— Возьмите меня с собой, — вдруг заявила Таня.

— Нет, — категорически помотал я головой.

— Товарищ Краснов, вы же старший группы, — Таня повернулась к сержанту. — Выслушайте. Я немецкий знаю. Возьмите меня. И местность тут знаю, в развалинах не заплутаю.

— Нет, — тоже помотал головой Краснов. — Дело серьёзное, не могу рисковать ни людьми, ни операцией. А коли немецкий знаешь, пиши бумагу в штаб, чтоб тебя переводчицей определили.

— Я и здесь нужна, — с вызовом ответила Таня, развернулась и ушла прочь.

— Характерная девка, — хмыкнул Краснов.

Федотов подмигнул мне.

— Что, Сотников, шуры-муры у вас?

— С чего ты взял? — усмехнулся я.

— Видишь, как за тебя печётся. Сразу видно, беспокоится.

— Она у нас вроде санинструктора, внештатно, — будто пропустив всё это мимо ушей, сказал я. — За всех печётся. Давайте-ка, товарищи, поменьше языком молоть. Выдвигаться пора, путь неблизкий, а до рассвета успеть нужно. Быстро не выйдет — кругом развалины да завалы, и идти нужно очень тихо.

— А малой-то дельный, — хмыкнул Краснов, обернулся к Потапову и кивнул в мою сторону.

— Они у меня все такие, — заверил лейтенант. — Ребята хорошие. Ну, удачи вам.

Он пожал каждому руку, и мы один за другим скрылись в лазе. Впереди ждала чёрная теснота трубы, а за ней — немецкие позиции.

А главное, где-то там шарахался ни о чем не подозревающий немчик, которого нам предстояло выкрасть из самого логова.





Глава 18


Тихо пробирались мы по немецким позициям. Разведчики, что Краснов, что Федотов, были опытные, двигались бесшумно, по завалам карабкались умело, и автомат у них не стучал об углы, и даже камни и щебень под ногой не осыпались. Мне с моей снайперской винтовкой приходилось чуть труднее, но за эти дни я уже приноровился, да и развалины стали мне, что дом родной.

— Автомат бы взял, Сотников, — тихо проговорил Федотов. — Чего таскаешься с этой оглоблей?

Он кивнул на мой маузер.

— Привыкать надо к тому оружию, с каким основное время проводишь, — хмыкнул я.

И не стал уточнять, что с этим самым маузером уже кое-каких снайперских успехов добился. Надо думать, об этом вполне сообщил мой уверенный тон, потому что дальше спорить никто не стал.

Ночной город лежал сплошным месивом. Пробираться было нелегко, но зато эти же развалины надёжно нас укрывали. Трудные участки, где под ногами хрустели битый кирпич и крошка, мы преодолевали, выждав, когда где-нибудь застрекочут выстрелы и грохот заглушит наши шаги.

— А вот тут добрая позиция, — шепнул Краснов. — Здесь заляжем, осмотримся. Гляди: дорога не завалена, стало быть, фрицы по ней ездят. Значит, у них тут что-то важное. Понаблюдаем, а днём решим.

Я старательно оглядел то, что можно было увидеть в темноте. Что-то мне не очень хочется здесь сидеть…

— Не больно хороша позиция, путей отхода нет, — задумался я. — Раскроют — куда уходить?

— Другой нет, — пожал плечами Краснов.

— Я тут полуподвал как-то приметил, неподалёку. Оттуда обзор на две стороны, хитро он расположен. А случись что — там пролом в подвал соседнего дома, а дальше несколько выходов. Уйти можно быстро и без шума.

— Молодец, соображаешь, — Краснов глянул на меня с интересом. — Слушай, Алексей, а может, к нам в разведку перейдёшь?

— Э, ты чего, — встрял Федотов. — Он же снайпер. Их работа тоже дорогого стоит.

— Ну, моё дело предложить, — пожал плечами Краснов.

Других вариантов больше не возникло, так что мы довольно скоро перебрались в тот полуподвал, где и обосновались.

— Спим по очереди, — скомандовал Краснов. — Сил набираться надо. Возьмём языка — его ж ещё тащить.

В Сталинграде я приучился спать вполуха: один глаз дремлет, другой будто настороже. Любой шорох, любой чужой звук — и я сразу просыпался. А вот на грохот, наоборот, не реагировал: разорвётся рядом снаряд или мина пролетит над головой с тем душераздирающим воем, что, чем ниже к земле, тем сильнее, — а я и не шелохнусь во сне.

— А перед сном надо бы подкрепиться, — продолжал Краснов. — Утром некогда будет, да и шуметь нельзя.

Он вытащил банку тушёнки, вскрыл ножом. Я достал свою.

— Свою прибереги, — кивнул Краснов. — У нас паёк погуще. «Второй фронт», — он кивнул на свою банку. — Отведать хочешь?

Тушёнка у него была и вправду американская, ленд-лизовская.

— Маловато одной-то банки на двоих, — сказал я.

— Так у меня вторая есть. — Он достал ещё одну.

Американская тушёнка оказалась ничего: меньше жил, мягче жуётся. Пустые банки мы аккуратно, без лишнего звона, завалили камнями, чтоб не оставлять следов.

— Курить охота, — вздохнул Федотов.

— Терпи, — осадил его Краснов. — В такой темноте спичкой чиркнешь — за версту видать, да и запашок махры за километр учуют.

Так и улеглись. Утром кто-то тронул меня за плечо. Рука сама дёрнулась к поясу, где пальцы привычно вцепились в рукоять ножа.

— Тише, тише, полегче, — прошептал Краснов и усмехнулся. — Ну и реакция у тебя, боец. Точно разведчик. Подъём, пора.

Солнце уже встало. Мы залегли среди обломков и стали наблюдать за дорогой. Но тут сбоку, поодаль, послышался гул мотора.

— А там что? — кивнул Краснов в ту сторону.

На меня он явно полагался, как на местного. Оно и верно, но тут я только пожал плечом.

— Не знаю. До туда я не доходил. Вылазки делал по ночам, ход недавно открыт, я пока только местность обследую.

— Похвально, — кивнул разведчик. — Но проверить надо. Двигаем!..

Мы пошли за Красновым в сторону, откуда доносился звук — через подвал, через завалы. Полуподвал наш соединялся с соседним, и так, из дыры в дыру, мы и пробирались под землёй, будто кроты. Лишь в одном месте дом был разворочен до того, что пришлось выбраться наверх, переползти со всеми предосторожностями за обломками и нырнуть в следующую щель.

Наконец, через несколько минут мы вышли к развалинам, за которыми гудел, явно приближаясь автомобиль. Осторожно подползли к пролому. Это был даже не пролом, а вздыбленный взрывом фундамент, что теперь торчал стеной и укрывал нас. Краснов поднёс к глазам бинокль, я достал свой.

— Опа! Гляньте, братцы, — пробормотал Краснов.

Среди руин стоял непонятно как уцелевший особнячок. Окна на верхних этажах фрицы аккуратно затянули брезентом. На крыльце торчал бдительный часовой с карабином. Рядом дымила полевая кухня, и возле неё копошились женщины в грязных передниках и косынках — кашеварили.

— Немцам прислуживают, — вздохнул разведчик.

— Не суди их строго, сержант, — сказал я. — Выживают как могут. Что им, помирать?

На оккупированной земле на самом-то деле многие так перебивались. Кто не успел или не сумел покинуть город, тот шёл к немцам в услужение за кусок хлеба — другой работы не было. Женщины немцам стирали да кашеварили, старики кололи дрова и таскали воду, мальчишки бегали на посылках. Не от хорошей жизни шли, а с голодухи, чтоб семью прокормить.

Подъехала машина, остановилась у крыльца. Была это не лощёная штабная легковушка, а камуфлированный полевой «кюбельваген»: с высокой посадкой, угловатый, на больших колёсах, с откинутым брезентовым верхом и запаской на капоте, весь в засохшей грязи.

Из авто неторопливо вылез офицер, направился к дому и скрылся за дверью.

— Удачно мы набрели, — пробормотал Краснов. — Похоже, фельдъегерь или связной прибыл. А в особнячке-то, интересно, кто у нас засел?

Говорил он тихо и глухо, словно уже смотрел на всех немцев через прицел.

— Скорее всего, — предположил я, — тот, кто на этом участке войсками командует.

— Ну да, ну да, — задумчиво протянул разведчик. — Вот бы его шлёпнуть… Лёх, а ты сможешь? На прицел взять, если выйдет? — И тут же сам отмахнулся. — Хотя нет. Нашумим — за нами охота начнётся. У нас задача — языка взять, и тихо исчезнуть.

Казалось, он отговаривает прежде всего себя.

— А может, сперва языка возьмём, — предложил Федотов, — а потом он ихнего главного и того… шлёпнет? Одно ж другому не мешает, а?

Но старший нашей группы только мотнул головой.

— Шум подымем, а как ты с языком на горбу посветлу уйдёшь? С ним придется до темноты тут лежать.

— Тоже верно, — вздохнул Федотов.

— Ничего, товарищи разведчики, я этот дом себе заприметил, отметочку надежную сделал. Вернусь ещё сюда на охоту.

— Отметочку? Что-то не видел я у тебя карты, — Краснов оторвался от бинокля и недоумённо глянул на меня.

— Она у меня тут, — я легонько постучал по виску. — В голове.

— А мы этот дом всё ж таки и сами отметим. На память надейся, а карту не забывай — есть такая поговорка у разведчиков. Ну-ка, Леонидыч, поставь крестик.

Федотов достал свёрнутую карту полукилометровку, развернул, прищурился, выискивая знакомые ориентиры. Я присмотрелся.

— Хорошая карта. Мне бы такую.

— У тебя же голова, говоришь, — усмехнулся Краснов.

— Голова помнит только то, где я был. А где не был — там тёмный лес.

Аргумент, может, и был силен, но тут не сработал.

— Одна она у нас, извиняй, отдать не можем.

— Да понимаю, — я ткнул пальцем в нужное место. — Вот здесь мы, а вот дом.

— И в топографии сечёшь, — удивился Краснов. — Слушай, откуда такой умный взялся?

— В школе на кружок ходил. «Юный турист» назывался, так там учили по карте ориентироваться.

— Так туристы — это по лесу, по полю, по открытой местности, — уточнил недоуменно разведчик. — А не по городским завалам.

— Карта — она и в Африке карта, — пожал я плечами. — Один раз научишься, везде сможешь ориентироваться. Что в лесу, что в пустыне — принцип один.

Конечно, это было не совсем так. Школу я прошёл и вправду серьёзную, вот только рассказать о том всё равно не мог. Краснов посмотрел на меня внимательно, будто заново оценивая, потом качнул головой и снова приник к биноклю.

— Чудной ты боец, Алексей. Вроде салага, а будто всю жизнь воюешь.

Я промолчал. Не объяснять же ему, откуда у меня эта выучка. А пока мы вот так молча лежали за вздыбленным фундаментом, наблюдали за немецким штабом, в голове у меня мелькнула дельная мысль.

— Здешние — и это понятно. Но… Надо нам перехватить эту машину, — кивнул я на «кюбельваген» .

— Легко сказать, — задумался Краснов. — Откуда нам знать, когда она поедет и куда?

— Не думаю, что тут много путей для транспорта. Пройдём за те развалины. Скорее всего, там одна-единственная улица и сохранилась, где проехать можно. Если так, выберем место и возьмём связного.

— А малой дело говорит, — поддержал Федотов, он всё называл меня так, хотя сам был на полголовы меня ниже. — Чем тут лежать да ждать, пока кто из дома выйдет, лучше этого рябчика перехватить. Этот штабной офицерик, небось, знает поболее любого окопника или даже тех, что в доме засели. От начальства сюда приказы таскает. А может, и не только сюда…

Так и порешили. Отползли вглубь подвала, выбрались на улицу, сделали крюк. Двигались осторожно, Краснов шёл головным дозором, а мы следили за его знаками. Рука вверх — стоп. Махнул — дальше. Шли согнувшись, с постоянными остановками.

По пути попался сгоревший немецкий танк, а потом чуть не напоролись на местных жителей и вовремя укрылись за обломком стены.

— Чёрт, а вот местные нам тут совсем ни к чему, — шепнул Федотов, что шёл рядом со мной.

То тут, то там попадались уцелевшие домишки, хибары, кое-где торчали глиняные мазанки. Я приметил, что почти в каждом дворе выкопаны щели-траншеи.

Как рассказал один из местных ополченцев, что был в роте Иваненко, вырыли их ещё до августовской бомбёжки: жителям объявили про угрозу налётов, да только эвакуировать никого не стали. Местные признавались: никто и не думал, что такое может статься. Слухи, конечно, всякие ползли по кухням, курилкам да завалинкам, но в городе до последнего, до рокового дня августа 23-го, крутили фильмы в кинотеатрах, работали танцплощадки и столовые.

— Вот тут он, скорее всего, и поедет, — сказал Краснов.

Мы выбрались на узкую улочку. Тут чудом уцелели, остались нетронутыми огнём деревья, а поодаль стояла развороченная бомбой хибара, перед которой еще из последних сил держался покосившийся заборчик.

— Так. Надо для захвата перекрыть ему колею, — задумчиво оглядывался Краснов. — Да так, чтоб вышло будто случайно, будто камни сами насыпались.

— А как случайно сделаешь? — усомнился Федотов. — Немчик издали увидит и сдаст назад. Вон в той горловине развернётся — и ищи ветра. Он же не дурак. Камни сами на дорогу не падают, если нет взрывов.

— Тоже верно.

Я подошёл к забору и с силой дёрнул доску — она не поддалась, крепкие гвозди. Это-то как раз и хорошо. Я схватился покрепче.

— А ну давай помогу, — подошел Краснов, будто прочитав мои мысли и поняв задумку. — На раз… два… три!..

Доска вылезла вместе с ржавым гвоздём. Я показал гвоздь Краснову.

— Проложим доски на дорогу. Присыпем и замаскируем. Чтобы колесо проколол.

— А что, дело!..

Разобрали заборчик, выбрали доски с гвоздями попрямее да потолще. Забор, правда, предательски скрипел, громко протестуя, когда мы разбирали его — постарались закончить быстро, и действительно, кажется, обошлось, никто не услышал. А если и услышал, то точно не немцы. Местные могли и не высовываться.

Положили доски на обе беговые дорожки колеи, гвоздями кверху, присыпали хламом, припорошили пылью. Теперь их жала и разглядеть-то можно было, только зная, что тут ловушка, да приглядываясь в упор. Сами же укрылись в развалинах той самой хибары, возле которой только что разворотили забор.

— Может, поближе где засядем? — предложил Федотов. — Далековато до машинки будет. А если он не стразу стопорнётся? Это, считай, еще пару десятков метров прибавляй.

Он опять повторил жест — мол, испарится немчик, покуда добежишь.

— Да где тут найдёшь место лучше, — хмурился Краснов. — Там дальше много выездов, неизвестно, куда он свернёт. А тут одна горловина сужается, самое верное, что мимо нас не проедет. Правильно я говорю, Сотников?

— Пойдет он здесь… — задумчиво проговорил я. —- Вот только без шума не получится. Стрелять придется. Пока добежим до машины… пока…

— Получится, получится, — хитро подмигнул Краснов.

Он тут же вытащил наган и стал крепить на ствол глушитель — цилиндрическую насадку из металла, окрашенного в черный цвет. Я узнал «БраМит» — глушитель конструкции братьев Митиных. При этом разведчик покосился на меня раз, другой, будто выжидал чего-то.

Я сперва не понял его взгляда, а потом до меня дошло: в эти времена глушитель — штука редкая, диковинная, мало кто из бойцов вообще о таком слыхал. Доверяли их лучшим из лучших, диверсантам да разведчикам. Учитывая, что в Красную армию вообще сейчас призываются вчерашние колхозники и работяги, Краснов ждал от меня реакции, простой боец должен удивиться, озадачиться. Вот и не буду его разочаровывать!..

— А это что такое? — спросил тогда я, изобразив легкое удивление.

— Устройство для бесшумной стрельбы, — пояснил Краснов, уважительно поглаживая насадку. — Выстрел почти не слыхать, только хлопок лёгкий. Разведке без него никуда.

— Хорошая вещь. Мне бы такую на винтовку, — пошутил я.

А в шутке была доля правды. Я знал, что глушитель для винтовки тоже существовал, да только с ним терялась дальность, да и патрон использовали особый, ослабленный. Не прижился глушитель на винтовку, не взяли его на вооружение. Потом, вроде бы намного позже, появились тактические глушители-пламегасители, в это время их еще не изобрели. Очень жаль, пригодился бы!

— Когда машина встанет, ты, Сотников, прикрывай нас отсюда. Но стрелять — только в самом крайнем случае. Всё ты верно сказал, надо сделать без шума, кругом немцы, сам понимаешь.

— Возьму на прицел. Выстрелю, если кому из вас… ну, скажем так, вдруг начнет совсем не везти.

— Бди спокойно, вряд ли тебе придется стрелять, — усмехнулся Краснов. — Не первый раз мы в паре работаем. Гляди, студент, учись.

— А ему чего учиться? — хмыкнул Федотов. — Он же снайпер. У него всё иначе: залёг, час, два, три, день… А потом бац! Один выстрел, нашумел да ушёл. Это мы с тобой, как волки, все рыскаем, добычу ищем… Эх, чего я в снайперы не подался?

Хотя я-то видел, что разведчику его дело по душе, и в окопах их брата уважали.

— В снайперы тебя б и не взяли, — хмыкнул Краснов. — Зрение у тебя не ахти.

— Ну, это я так, — улыбнулся Федотов. — У снайперов тоже служба не сахар… Полежи-ка полдня, в грязи под дождем, да на солнце. Не вздохнуть, не пукнуть.

Я не стал им говорить, что и среди снайперов не у всех стопроцентное зрение. В мое время некоторые вовсю снайперили с контактными линзами.

Спустя часа полтора, наконец, появился вездеход.

— Приготовиться, — прошептал Краснов и весь подобрался, сжался, как хищник, перед решающим прыжком, когда антилопа совсем близка.

Автомобиль приближался, покачиваясь на ухабах. Высокий клиренс с сочетанием грамотной развесовки по осям позволяли ему не торопясь переползать рытвины и преодолевать бездорожье. Вот он почти подобрался к тому месту, где мы замаскировали доски, — и вдруг водитель взял чуть левее.

— Куда, сука, куда-а? — зашептал Краснов. — Мужики, что он творит-то? Мимо же проедет!..

Видать, водителю показалось сподручнее перевалить через горку битого кирпича, чем проехать по разбитой колее. Может, доску краем глаза приметил, может, ещё что. Но прошёл он чуть сбоку.

Однако доски мы положили на оба наезженных следа от колёс, и левую он всё одно зацепил. Колесо наехало на кусок дерева, из которого торчали два гвоздя. Один, правда, чуть погнутый — его мы так и не сумели распрямить пальцами, так что он вряд ли мог нанести ущерб, — зато второй более или менее прямой.

Я разглядел в бинокль, как шина смяла погнутый гвоздь, словно ей всё нипочём, но второй гвоздь всё-таки впился в резину. Колесо прокрутилось, сработавшая как задумано доска резко вырвалась из-под хлама, шлёпнула по днищу автомобиля и раскололась.

Машина было притормозила, водитель, надо думать, удивился такому треску и стуку, потом снова тихо тронулась. Колесо же с шипением оседало. Но внутри, за гулом мотора, похоже, не сразу поняли, в чём дело. Мало ли кругом самых разнообразных обломков?

Я видел, как водитель с удивлением налегает на руль — машину теперь, когда шина окончательно сдулась, уводило вбок. Наконец, водитель остановил машину.

На заднем сиденье сидел офицер в фуражке. Тот самый, что заходил в дом. Водитель выбрался наружу, обошёл машину и направился проверить запаску, что была прикручена на капоте, — и как раз повернулся к нам спиной.

— Ну всё. Сотников, прикрываешь? Мы пошли.

— С богом, — выдохнул Федотов, резко приподнимаясь.

Краснов лишь на ходу пробурчал:

— Ни в бога, ни в чёрта не верю.

Длинной перебежкой, стараясь не шуметь, они метнулись к машине. По их пригнувшимся фигурам, по каждому движению я видел, до чего они напряжены, как боятся спугнуть фрицев раньше времени. Вплотную бесшумно подбежать невозможно, но разведчики старались максимально сократить расстояние до того момента, когда их наконец заметят .

Водитель им был не нужен, он возился с колесом. И именно он первым услышал шаги и резко обернулся.





Глава 19


Водитель не успел даже вскрикнуть. Хлопок нагана с глушителем — и он упал наземь. Пуля завязла где-то в грудине, на кителе расплывалось красное пятно. Немец ещё был жив, корчился от боли, но не мог и звука выдавить, лишь слабо сипел. Похоже, пуля перебила трахею. Краснов его добивать не стал, не было у него на это лишней секунды, всё внимание разведчика было приковано к тому, кто сидел в автомобиле. Сержант бежал к машине, держа наган наготове в вытянутой руке.

А немец — судя по погонам, в звании лейтенанта, — выскочил с другой стороны, прихватив кожаный портфель, и кинулся в развалины так резво, будто всю жизнь только и делал, что скакал по битому кирпичу. Вот сайгак!

Через несколько шагов фуражка слетела с его головы. На ходу он попытался выхватить из кобуры пистолет, но тут же споткнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и оружие вылетело. Немец даже не дернулся, чтобы его поднять, бежал и перескакивал через кучи, не оглядываясь, только бы убраться подальше.

Краснов начал заметно отставать. Тогда Федотов рванул было наперерез ловкому «сайгаку», но запутался в проволоке, хвостом свисавшей с перекрученной взрывом изгороди.

Из своего укрытия я слышал, как он сочно матюкнулся, поспешно выпутываясь, а драгоценное время всё уходило. Лейтенант отрывался всё дальше, и скоро его укрыл бы обломок стены. А куда он рванёт с той точки, мы уже не просчитаем.

Краснов понял, что не догонит. Вскинул наган, на ходу прицелился. Раздался тихий хлопок, потом второй, третий. На бегу попасть в прыгающего, как заяц немца — дело почти безнадёжное, и все три пули ушли мимо. Разведчик замер, унимая дыхание, прицелился тщательнее — выстрел, и снова промах.

В этот миг он, верно, в сотый раз пожалел, что не выстрелил раньше. Да только раненого немца тащить на себе куда тяжелее, вот и хотел Краснов взять его целехоньким. Кто ж знал, что лейтенант окажется таким прытким и ускачет по завалам, будто горный козёл.

— Стреляй, Сотников! — крикнул Краснов обернувшись к разбитой хижине, где я сидел. — Стреляй!

Мой выстрел уже совершенно точно выдаст наше присутствие. Но если немец уйдёт, зная, что мы здесь, в безопасной для них точке пытались его поймать — выйдет ещё хуже. Всё это время я держал беглеца в перекрестии светлого кружка оптического прицела, медленно и аккуратно вёл за ним стволом, чтобы быть готовым выстрелить в любой момент. И вот палец выжал спусковой крючок карабина до упора.

К маузеру я уже привык, сжился, изучил все повадки этого оружия. У нашей трёхлинейки спуск тугой, усилие на крючке одинаковое до самого выстрела, и тот происходит будто бы чуть неожиданно, если не привык. У маузера же всё иначе: холостой ход выбирается легко, при малом усилии, а дальше нажим ступенчато нарастает — чуть продавил сильнее, и выстрел. Я называл это спуском с предупреждением: момент выстрела предсказуем, оттого и точность выходит выше, если привыкнуть да приспособиться.

Бах!

Беглец рухнул с простреленной ногой и заорал. В этой относительно тихой части города выстрел прогремел особенно громко, раскатился по развалинам, а теперь ещё и его истошный крик.

Федотов, наконец, выпутался из проволоки и побежал к Краснову. А я как сидел в своём укрытии, так и не шелохнулся — прикрывал сектор, продолжая наблюдать за обстановкой. С пленным и без меня, если что, управятся.

Разведчики подхватили раненого, спешно и не особо церемонясь, грубо поволокли в мою сторону. Благо лейтенант оказался не из тяжёлых — худощавый, жилистый, лет тридцати, с гладко зачёсанными светлыми волосами и тонким носом. Сейчас это холёное лицо было перекошено от боли и страха, светлые чуть ли не до прозрачности глаза затравленно бегали.

Поначалу он пробовал брыкаться, но, получив несколько жёстких зуботычин от Федотова, сразу обмяк и заковылял, припадая на простреленную ногу. Разведчики дёргали его так, что он порой подпрыгивал на здоровой ноге, а за ним по пыли тянулась струйка крови.

Этаким макаром и затащили его в укрытие.

— Перевязать бы надо, — выдохнул Краснов. — Не то издохнет, падла, и всё зря. Да и след оставлять будет…

Одной рукой ему приходилось ещё тащить лейтенантский портфель. Он протянул его мне:

— На, Сотников, понесёшь.

Я мотнул головой.

— У меня руки должны быть свободны. Сейчас тут жарко станет. Надо уходить подальше от машины, там его и перевяжем.

— Сдохнет ведь, — выдохнул Краснов. — Смотри, уже белеет, сволочь.

— Он сам по себе белый, — хмыкнул я. — Порода такая северо-германская. Если будем перевязки делать, задержимся. Уходить надо. Он может сдохнуть, конечно, ну а так мы сами всей группой сдохнем. Выбирай, сержант.

— Ну уж нет! — воскликнул старший. — Свою шкуру я на этого рябчика в жисть не променяю. Уходим.

Я пропустил их вперёд, сам же прикрывал тыл. Часто оборачивался, пятился, держа развалины на прицеле. Петляли мы по руинам долго, и вышли, наконец, на какую-то улочку, где стояли целые домишки. Жителей не видать. Привалили немчика к забору, усадили.

— Перевязочный пакет на этого гада еще тратить, — недовольно пробурчал Федотов, вскрывая обертку.

Впрочем, так он только выпускал пар, всё равно бы мы постарались остановить кровопотерю подстреленному, если б даже и не было пакета. Наскоро перевязав фрица, двинули дальше. Главное сейчас — уйти от машины подальше и залечь до темноты.

Улица была пуста, лишь одна пожилая женщина замерла у водяной колонки и смотрела на нас, как показалось, с осуждением.

— Да не спасаем мы его, мать, — буркнул в сердцах Краснов, явно тоже прочтя на её уставшем, изможденном лице с обвислыми щеками укор. — Пойми… он нам живым нужен, понимаешь?

Оправдываться он был не обязан, но горячка боя, видать, взяла своё. А женщина, наверное, и не думала осуждать — это мне и Краснову померещилось.

— Храни вас Бог, сынки, — тут же перекрестила она нас. — Храни вас Бог.

В выцветших её глазах стояли слёзы. Многое, должно быть, повидала она за эти месяцы. И понимала, как мы рискуем здесь, на земле, занятой фрицами. Оттого всё крестила нас вслед, пока мы не скрылись за углом.





***

Когда лаз докопали, Рудольфа стали нагружать другой работой — расчищать подвал, где усилили караул у выхода из трубы. Теперь там днём и ночью дежурили бойцы, стерегли лаз. На случай, если немцы узнают про этот тайный ход, держали наготове две связки гранат. Но Потапов сказал, что выделят и взрывчатку, чтобы заминировать всё по уму: появится враг — останется только замкнуть контакты. Заряд при этом надо было рассчитать так, чтобы разнесло сам лаз, а не подвал и уж тем более не дом. Сегодня ночью, как нам со сдержанной радостью сообщил лейтенант, как раз прибудут сапёры и сделают всё по военной науке.

Сели ужинать. Саян умудрился наварить какой-то похлёбки — из перловки и чего-то мясного, но не тушёнки. Каждому досталось по половнику, разделили на всех поровну. Выскребли котелки до звона.

— Ну, земеля, ну удружил, — Муха из Абакана подмигнул Саяну. — Из чего это ты так наварил? Бульончик-то будто мясной. Давненько я такого не пробовал, уж и думать забыл. Эх… Скрипачу не оставили… долго его нет что-то… когда уж он вернется со своей вылазки? Из чего супец-то, Хакас?

— Улуг коске поймал, — невозмутимо ответил Саян, задумчиво раскуривая трубку.

— Чего? — недоуменно переспросил Муха.

— Грязный зверь, — попыхивая трубкой, пояснил хакас. — Варить долго надо, кипятить долго. Но лучше грязный зверь, чем силы терять.

— Какой ещё грязный зверь? — встрял Морячок и обернулся к остальным. — Слышите, мужики? Никак наш Дерсу Узала кого-то подстрелил. Ха! И кого ж он тут добыл? Нет во всём Сталинграде дичи, разве что крысы одни.

Ваня хохотнул, кто-то разулыбался.

— Ну не крысой же нас накормили? — воскликнул, хихикая, тощий Сашок.

— Ха-ха! — разразились смешками, поддержали бойцы шутку, а потом вдруг замолкли. Поразмыслили, и улыбки вмиг сползли с их прокопченных лиц.

А Саян закивал:

— Долго варить надо, кипятить.

— Чего?! — Ванька аж согнулся, будто его скрутило в рвотном спазме. — Ты что, крысой нас накормил?!

На миг повисла тишина.

— Эй, ты! Китаёза! Ты какого рожна сразу не сказал? — вскинулся Леший.

— Если бы сразу сказал, — невозмутимо проговорил Саян, — вы бы кушать не стали. А кушать надо. Для войны сила нужна.

— Вот ты крыса и есть, — Леший вскочил, готовый кинуться на Саяна.

— А ну остынь, — пробурчал Кузьма и тоже поднялся. — А по мне, так я бы ещё такой похлёбки умял.

Будучи мужиком крупным, сибиряк Бабаев страдал от скудной пайки больше всех, хоть Коровин при дележе и старался отсыпать ему лишку. Условно лишку, конечно, — лишнего-то тут отродясь не водилось.

— Ты не встревай, оглобля, тебя не спрашивали, — процедил Леший. — Сиди, хлебало не разевай.

Только Бабаев церемониться не привык, упрашивать на ответ его не надо было. Он молча врезал Лешему — кулак, что молот, впечатался уголовнику в челюсть. Леший отлетел, брякнулся о стену, сел наземь. Сначала хлопал глазами, не понимая, что стряслось, приходил в себя. А потом вскочил, выдернул из-за голенища заточку.

— Ах ты, сука! — прошипел он.

— А ну отставить! — резко окрикнул их появившийся в проеме Потапов. — Убери нож, Лешуков!

Леший замер, сплюнул, медленно опустил руку.

— Ну, мы ещё с тобой побазлаем, фраер дешевый, — процедил он, пряча заточку.

— Что вы тут устроили? — отчитывал своих бойцов Потапов, обводя тяжёлым взглядом. — Совсем сдурели? Кругом немец, каждый день кого-то теряем, а вы промеж собой грызётесь, как псы за кость! У нас один враг — вон он, за развалинами сидит. Туда злость свою кидайте, а не на товарища. Ещё раз увижу — под трибунал пойдёте, оба. Стыдно, бойцы. Перед нашими павшими товарищами стыдно.

Все опустили головы, слушали молча. А когда Потапов договорил и наступила тишина, он махнул рукой:

— Ладно. Пойду, там сапёры пришли, будут наш лаз минировать.

И тут Ванька тихонько подал голос:

— Товарищ лейтенант, а мы тут крысу съели. Только вам не оставили.

Раздался хохот. Потапов недоумённо обвёл всех взглядом, потом крякнул, махнул ещё раз рукой и вышел.

Стали разливать чай.

— Эх, чифирку бы сейчас, а не эту мочу, — проворчал Леший, потирая челюсть.

— Чифирку ему подавай, — фыркнул Ванька. — Да тут хоть бы три чаинки на кружку наскрести. Самому надоело этот иван-чай заваривать, мочи нет. И чего его иван-чаем прозвали? На чай он не похож вовсе — трава травой, будто сено в кипятке распарил.

В Сталинграде с настоящим чаем была напряжёнка, так что выкручивались кто как мог. Иван-чай перепал нам от Кухарыча — так звали бойца, который таскал в дом из окопов жестяной термос с кашей. Был он плечистый, но коротконогий, коренастый, а лицо перекошено — осколком когда-то задело лицевой нерв, остался шрам, и щёку стянуло. Вот этот Кухарыч однажды и принёс холщовый мешочек кипрея, сказал — ротный выделил. Кто-то ещё в августе насобирал его тут, на берегу, насушили на полевой кухне — всё лучше пустого кипятку.

Таня сидела чуть в стороне. Ванька подсел к ней, а с другого боку примостился Рудольф. И вдруг немец достал из кармана шоколадку — изрядно помятую, в потёртой обёртке, — и протянул Тане, что-то тихо проговорив по-немецки.

Все замерли.

Таня ответила ему на немецком, взяла шоколадку, развернула.

— Это на всех, товарищи, — сказала она. — Хотя Рудольф говорит, что только для меня. Не побрезгуйте.

— После крысы мы уж ничем не побрезгуем, — потёр ладони вечно голодный Бабаев.

— Погоди, погоди, Танюша, — воскликнул Морячок. — Я не понял, он что, клинья к тебе подбивает? Ага! Суши вёсла, фашистская морда! Ща мы тебе колосник на шею и в Волге утопим!

Иван наклонился и залепил Рудольфу смачную затрещину.

— Ваня, я тебя прошу, — ответила девушка. — Ты же советский человек!

— А ну, постой… Слышь, ты, немчура, — Ванька уже встал, навис над Рудольфом. — Ты эти свои шуры-муры брось, не то я тебе кое-что подрежу, как боровам подрезают. Будешь потом фальцетиком петь, а то и вовсе бабьим голоском.

Но Рудольф угроз не понимал. Привык, что Ванька вечно шумит да руками на него машет, и потому только глядел на Таню, глаз с неё не сводил. Та объяснила ему по-немецки, что у нас принято делиться с товарищами.

— А где ты вообще шоколад взял? — спросила Таня.

Рудольф ответил, что нашёл в ранце убитого солдата. Когда его под конвоем гоняли заваливать камнями трупы за домом — те уже начали смердеть. Там, среди битого кирпича, он и наткнулся на чей-то ранец, который как-то проглядели при сборе трофеев. Шоколад в немецком пайке был особый, с кофеином, чтоб солдат не спал и бодрился, — Рудольф приберёг его, а теперь вот отдал Тане.

Вернулся Потапов.

— Ну всё, — сказал он. — Закончили там сапёры. Заминировали лаз.

— Товарищ лейтенант, а немца на ночь связать? — Ванька уже предвкушал, как затянет верёвку на запястьях Рудольфа потуже. — Уж я-то его спеленаю на совесть.

— Нет, — покачал головой Потапов. — Он нам теперь без надобности. Проход закончен. Я ведь просил командира роты оставить его временно, пока шли работы, а теперь держать его тут не можем, да и не положено.

— Так, может, хлопнуть его? — Ванька любовно погладил ППШ.

— Всё бы тебе хлопать! — возмутилась Таня.

— А чего, Танюш? Он же фашист. Фашист и есть.

— Хлопать никого не будем, — отрезал Потапов. — Я с мужиками договорился, с саперами, отведут его. — Он кивнул в сторону наших окопов.

— А что с ним потом будет? — спросила Таня.

Потапов помолчал.

— Не знаю. Допросят о том о сём. А потом… — он не договорил.

Но все поняли, что он имел в виду. Вряд ли кто станет пленного немца переправлять на тот берег, тратить на него силы, место в лодке, провиант. Слишком дорого обходился каждый рейс через Волгу. Зачастую и для раненых-то мест не хватало, и многие из них умирали тут, на этом берегу, во временном госпитале под обрывом, так и не дождавшись переправы.

— Ну всё, — невесело усмехнулся Ванька. — Не будет у нас больше Рудика на побегушках. Эх, а он так славно сапоги мне надраивал.

Рудольфу связали руки впереди и двое сапёров повели его в темноту, в сторону позиций роты.





***

Рудольф шёл и думал. Думал о матери, о тихом доме в немецкой глуши, о яблонях в саду, о младшей сестрёнке. «Здравствуй, мама. Передавай привет Грете. Береги себя. Кажется, меня ведут убивать — я вижу это по лицам конвоиров, чую по тому, как они отводят глаза. Я не держу на них зла, мама. Я и сам на этой проклятой войне натворил такого, что прощения нет. Этого письма ты никогда не прочтёшь. Но я не могу его не написать, хотя бы в мыслях, потому что совсем скоро меня не станет. А так мне спокойнее — знать, что я простился с тобой. Прости меня за всё. И не плачь. Твой Рудольф».

Поставив в уме точку, он опустил голову и зашагал немного медленнее. Бойцы стали поторапливать его, развернулись было, чтобы подхватить за локти да тащить пошустрее.

Как вдруг в небе послышался нарастающий свист. Мина. Она падала, и чем ближе к земле, тем тоньше и страшнее делался её вой — протяжный и выматывающий душу визг смерти.

— Ложись! — рявкнул один из сапёров.

Оба упали наземь. А Рудольф в два прыжка метнулся к воронке, что как-то без лишней мысли приметил впереди, — нескладный, худой, а скакнул, что кузнечик, — и нырнул в неё.

Бабах! Разрыв прогремел совсем рядом.

— Сука, — прошипел чернявый сапёр, отплёвываясь от земли. — Саныч, ты как там? Живой?

Второй не отвечал.

— Эй, ты как? — чернявый подполз к товарищу. — Твою мать…

Тот застонал — посекло осколками, но пока что живой.

— Жив, чертяка. Терпи, сейчас перевяжу. Так, а где немец? Эй, фриц, ты где? Вылезай, помогай тащить! Руки тебе развяжу, давай!

Чернявый сапёр схватился за ППШ, огляделся по сторонам и выдохнул:

— Сука! Сбежал, гад!

Воронка была пуста. Рудольфа в ней не оказалось.





Глава 20


Курт фон Лангенау сидел за письменным столом, откинувшись в кресле, и пил кофе, что сварил его верный гауптман Крюгер.

— Отто, вы не выспались? — поморщился полковник, поглядывая на подчинённого, копошащегося в бумагах. — У вас опять появились эти чёрные круги под глазами. Болезненный вид, право слово.

— Я спал, господин полковник, — отозвался Крюгер. — Просто никак не привыкну к этому городу.

— Вы же военный, гауптман. Должны были привыкнуть.

— Не получается, господин полковник, но я надеюсь. Вернее… Уверен, русские скоро сдадутся или передохнут от ран и голода. С нами Бог.

Лангенау кивнул, не позволяя ни виду, ни не слишком уверенному тону гауптмана нарушить прекраснейшее расположение духа. Только что к нему наведался фельдъегерь, и в доставленных приказах сообщалось, что боевая группа «Лангенау» будет усилена и вот-вот получит пополнение и силами, и средствами.

«Тогда-то, — думал полковник, — я, наконец, возьму этот треклятый дом, пробьюсь к Волге и рассеку город надвое, как клинком. А там и переправу уничтожим. Русские лишатся подмоги с левого берега, и всё будет кончено».

Его размышления самым бесцеремонным образом прервал громкий стук. Дубовая, чудом уцелевшая дверь загудела под чьим-то кулаком — стучали слишком уж настойчиво, будто боясь, что не услышат. Будто вовсе не понимая, кто здесь, за этой дверью, вершит большие дела. Полковник от неожиданности вздрогнул.

— Кто там ещё? — рявкнул он.

Дверь осторожно приотворилась, тревожно скрипнув, стала медленно отходить. В проёме показалась бородатая морда в грязной кепке.

— Извиняйте, герр господин, — пробормотал пришедший, заискивающе улыбаясь. — Тута новости нехорошие пришли.

— Что он говорит? — Лангенау брезгливо поморщился и обернулся к Крюгеру.

Гауптман сносно изъяснялся по-русски — с акцентом, конечно, но мать его была родом из России, и в семье говорили на двух языках. Это делало Отто вдвойне полезным: он был и штабным офицером при журнале донесений, и тем, кто варит полковнику кофе, и переводчиком в общении с местными. С этим, бородатым, в особенности — это был здешний житель, сталинградец по фамилии Пасечник.

— Он говорит, у него дурные вести, господин полковник, — перевёл Крюгер.

— Что ж, — нахмурился Лангенау. — А день так славно начинался. Ну что у тебя, грязная свинья? Говори. — Он рявкнул на Пасечника, будто тот мог понять, и добавил: — И не подходи ко мне близко, от тебя смердит, как из выгребной ямы.

Крюгер перевёл точно и быстро, лишь сгладил про выгребную яму:

— Господин полковник просит вас не подходить ближе. У него чувствительный нос.

— Не подойду, не подойду, — закивал Пасечник, кланяясь чуть ли не в пол. — Извиняйте, коли что не так. Я вам верой и правдой… вот пришел доложиться, как было велено…

Раскормленная красная харя его была усыпана толстыми бордовыми прожилками на носу — следами неумеренных возлияний. На немецком пайке он не бедствовал, да вдобавок обирал своих же. С отрядом таких же прощелыг он рыскал по дворам, выискивая раненых красноармейцев, которые остались в оккупированной части города после немецкого наступления.

— Да говори уже! — недовольно процедил полковник.

— Не знаю, с чего и начать, не извольте гневаться, герр господин, — кивал болванчиком Пасечник. — Посланца вашего, того, на машине… нахлобучили. Кто — не ведаю. Мы там всё проверили: кровь есть, шофёр убитый лежит, а почтальона вашего нету. Как испарился. С собой, стало быть, уволокли.

Крюгер старательно перевёл. С каждым словом Лангенау мрачнел всё больше.

— Как такое вообще могло случиться? — проговорил он, наконец.

Пасечник развёл руками:

— Да дело-то нехитрое было — посланца подловить. Там же одна дорожка, по какой на машине проехать можно. Мы её сами расчищали-расчищали, проход и сделали, по вашему же приказанию, ну те и половили вашу лоханку тама.

У полковника сузились глаза. Он уточнил холодно и спокойно, будто справлялся о погоде:

— Скажи, Пасечник. Отчего ты расчистил только одну дорогу? Ровно там, где нашего фельдъегеря можно было подловить наверняка?

Пасечник снова закивал, замахал руками. Сунулся было поближе, чтоб полковник лучше внял, но вовремя поймал на себе его гневный взгляд, вспомнил про чувствительность носа немецкого господина и попятился.

— Так ведь работы-то, герр господин, на цельну неделю, кабы другие улицы разбирать. Их посекло да разворотило не в пример этой, куда сильнее. Вот только один проход и вышел. А диверсанты, большевики окаянные, будь они прокляты, там его и подкараулили.

— Угу, — невозмутимо кивнул полковник и вытащил из поясной кобуры «вальтер».

Лязгнул затвор. Ствол поднялся и уставился Пасечнику в лоб.

Глаза предателя расширились. Он рухнул на колени.

— Не погубите, господин хороший! — взвыл он.

Но Лангенау даже не дрогнул. Едва ствол снова, уже ниже, поймал лоб бородача, он нажал на спуск.

Бах!..

Выстрел в кабинете прогремел оглушительно. Крюгер, который сидел в углу за своим маленьким столиком, невольно поморщился, и пенсне сползло с его носа — он подхватил его в последний миг. Пасечник повалился навзничь, заливая старый паркет кровью из простреленной головы.

— Гауптман, — невозмутимо проговорил полковник, отложив пистолет. — Позовите кого-нибудь, пусть уберут эту падаль.

— Слушаюсь, господин полковник.

Отто поднялся, направился к двери, но у порога замер, будто в раздумье, и обернулся.

— Господин полковник. Этот перебежчик служил вам верой и правдой. Смею заметить, таких преданных у нас немного — прочие работают больше из страха.

— Это вы к чему, Отто? — недовольно спросил полковник.

— Он хорошо знал местность. Возможно, не стоило его…

— Вы намерены осуждать мои действия? — холодно перебил Лангенау.

— Простите, господин полковник. Такого больше не повторится. Я позову, чтобы унесли труп.

— Стой! — вдруг остановил его полковник. — Вернись.

Отто покорно вернулся к столу. Лангенау постучал пальцем по разложенной тактической карте.

— Гляди, Отто. Вот здесь был единственный проход. Вот здесь они напали. Если они взяли нашего фельдъегеря в плен для допросов, то важно вот что — мы контролируем эту территорию. И днём к своим им не прорваться. А это значит — что?

Адъютант задумался. Глуп он отнюдь не был.

— Это значит, господин полковник, что они затаятся где-то поблизости. В развалинах или в домах у местных. До темноты будут пережидать.

— Верно, Отто. Совершенно верно. Найдите мне немедля майора Шмидта. Пусть он бросит все силы на поиск этих диверсантов.

— Прошу прощения, господин полковник, — пожал плечами Крюгер. — Майор Шмидт сейчас на передовой.

— Тогда сыщите любого свободного командира. Хоть Мюллера — он вполне подойдёт. Соберите всех, кого можно. Поднимите даже тех, кто отсыпается после караула, — разбудите их и бросьте в этот квадрат. Пусть прочешут каждый дом, залезут в каждую щель, осмотрят каждый угол в развалинах. Мы обязаны найти и передавить этих крыс.

— Понял, господин полковник, — отозвался Крюгер. — Но у них наш человек. Нужен ваш приказ на этот счёт. То есть, как быть, если они станут им прикрываться?

— Это всего лишь фельдъегерь, — пожал плечами Лангенау. — Погибнет — значит, погибнет как верный солдат за великую Германию. Ничего ужасного я в этом не вижу, Отто. Главное — уничтожьте диверсантов и верните бумаги. Портфель, что вёз фельдъегерь, мне нужен. Необходим. В нем очень важная информация.

— Яволь, господин полковник, — козырнул Отто и вышел.





***

Пленный фашист, хотя мы неплохо его перевязали, потерял сознание, и Краснов с Федотовым волокли его вдвоем, закинув его руки себе на плечи. А я держался позади, прикрывал их да оглядывался. Вдруг за спиной послышался гул мотора.

— Немцы, — крикнул я. — Сворачиваем с дороги!

Мы метнулись в сторону, где торчали какие-то брошенные хибары с покосившимися до земли изгородями, пригнулись за плетнём. Мимо прокатил грузовик с полным кузовом солдат. Отъехав чуть дальше, он остановился, солдаты горохом посыпались на землю, и зычный голос унтера принялся отдавать команды.

Тут знание немецкого особенно и не требовалось, вполне хватило чуйки.

— Нас ищут, — прошептал я.

— Принесла их нелёгкая, — выдохнул Краснов. — Да ещё этот полудохлый хер на руках виснет. — Он кивнул на немца. — Без него бы давно ушли. Только тогда и задание псу под хвост.

И тут сзади, в бурьяне, что-то зашуршало. Я резко обернулся, вскинул винтовку на звук.

— Дяденьки красноармейцы, не стреляйте! — раздался приглушенный мальчишеский голос.

Из зарослей выбрался парнишка лет одиннадцати-двенадцати в великоватом танкистском шлеме. Я сразу его узнал — тот самый ученик Тани, мальчонка, которого вместе с ней фашисты выставляли живым щитом. Андрюшкой, кажется, звать…

— Тише, пацан, — шикнул на него Краснов. — Убирайся-ка лучше отсюда подобру-поздорову. Сейчас такое будет…

— Я знаю, где спрятаться, — горячим шёпотом проговорил мальчишка. — вам нужно укрытие. Идите за мной!

— Да? А ну, держи его, — скомандовал Краснов уже напарнику.

Они снова подхватили обмякшего немца и поволокли. Я первым протиснулся сквозь густые заросли, и мы очутились во дворике небольшой хибары, явно обитаемой: на верёвке сушилось бельё, у плетня стояла кадка.

— Сюда, — сказал мальчишка. — Тут в доме у тёти Марфы погреб есть. Она у немцев на кухне работает, её не тронут. Давайте скорее… Ну!.. Тётя Марфа, ты дома?

Андрюшка первым шмыгнул в домишко, мы следом. Навстречу вышла усталая, сгорбленная женщина с впалыми щеками. Узловатые пальцы её, натруженные, распухшие, выдавали жизнь, проведённую в тяжёлой работе.

— Тётя Марфа, — затараторил парнишка, — это наши! Их спрятать надо!

Та всплеснула руками.

— Ты что удумал, Андрюшка, шельмец? Кого привёл? Да нас же за них вмиг на тот свет отправят! — запричитала она.

— Тётя Марфа, ну пожалуйста, — не унимался мальчишка. — Им помощь нужна.

— Помогите нам, хозяйка, — тихо проговорил Краснов. — Спрячьте.

Женщина, охая и причитая, всё же сдалась.

— Лезьте в подпол, окаянные. — Она откинула половик.

Я подбежал, поднял деревянную крышку с железным кольцом. Вниз вела приставная лестница из неошкуренных кривоватых лесин. Подполье оказалось просторным, явно растянулось под всем домом. Краснов спустился первым, а мы с Федотовым ухватили немца и стали постепенно, как груз, стравливать его вниз.

— Все держу, держу!

Краснов подхватил тело, но не удержался и брякнулся вместе с ним спиной на земляной пол.

— Тьфу ты, зараза, — выругался он, сдобрив слова крепким матом. — Чуть шею себе не свернул из-за этого гада.

Мы спустились следом.

— Эй, хозяйка, — крикнул Краснов наверх. — Скинь тряпку какую-нибудь, кляп нам надо сделать. Вдруг очухается фриц.

Сверху упал кусок не то простыни, не то наволочки — мы так и не разобрали, но тряпье вполне сгодилось. Краснов ловко соорудил кляп, сунул немцу в рот, а после связал ему руки за спиной, чтоб не дёргался, и ноги стянул, чтоб не брыкался и не шумел. Заодно и крови лишней не вытечет, если лежать-то спокойно. Уложили пленного на живот, голову повернули набок, чтоб не задохнулся в беспамятстве.

Сверху хлопнула крышка, и поверх неё лёг, как был там раньше, половик, перечеркнув свет от щелей.

Глаза понемногу привыкли к полумраку. Мы забились в самый дальний угол подполья и затаились. Рассеянный свет, что пробивался сквозь щели в полу, просачивался теперь совсем уж тонюсенькими полосками и подсвечивал взвесь пылинок, неторопливо кружившихся в спёртом воздухе. Казалось, эти пылинки плывут под неслышную музыку.

А у меня в голове нежданно-негаданно заиграла какая-то тревожная мелодия. И пылинки под нее и танцевали.

Вдруг наверху скрипнула дверь. Послышались тяжёлые шаги и чужая гортанная речь.

Мы замерли, я вскинул винтовку и осторожно положил палец на спусковую скобу.

В хибару вошли немцы.

— Одна я тут, одна, — закудахтала наверху Марфа. — Ну, Андрейка, малец, иной раз захаживает, а так нет никого. Не понимаете, что ли? Нету, говорю, никого, как это по-вашему-то…

Лающая немецкая речь мигом оборвала её причитания. Тяжелые сапоги затопали по недовольно заскрипевшим половицам прямо над нами, и сквозь щели посыпалась пыльная морось. Пылинки в косом луче больше не танцевали — теперь они будто и сами вместе с нами стремились упасть вниз, осесть и спрятаться.

Судя по шагам, немцев было трое-четверо. Силуэт одного я даже разглядел — тёмную тень, перечеркнувшую щель. Он походил взад-вперед, потом наклонился и мазнул пальцем по полу.

— Это что? Кров-в? — спросил он у хозяйки на ломанном русском, маясь над согласными.

— Я палец порезала, — закивала та. — Нож не сподручный, точила окаянного и порезалась. Вашему главному надо ведь обеды готовить, а ножи мне никто не точит, своими ножами картошку чистим. Вот глядите, вот же ножичек, и кровь на нем.

Я ещё успел подивиться, как совпало, но тот же понял, что не выгорело: немец не стал смотреть, отмахнулся. Я разглядел его жест: он подошёл туда, где был люк, и пнул сапогом половик. Плетеная дорожка откинулась в сторону, и контуры крышки проступили тонкими светлыми линиями.

— Рядовой, проверьте, что там, — пролаял голос по-немецки.

Благодаря Таниным урокам я уже понимал простые фразы без труда.

Мы вжались в земляную стену. Разведчики изготовили автоматы, Краснов сжал в руке гранату — собирался, наверное, швырнуть наверх, если совсем прижмёт. Затея опасная, но автоматами тех, кто снаружи, нам всё одно не достать.

Сердце бешено колотилось, разгоняя кровь. Пульс стучал в ушах, едва не заглушая остальные звуки.

Один из немцев стал спускаться по приставной лестнице, держась обеими руками, ступая осторожно, будто уж очень опасался упасть сюда, в темноту. Он спускался к нам спиной. Я слышал, как скрипят зубы у Федотова. Мы все обратились в сжатые до предела пружины, но стрелять было рано. Теплилась ещё призрачная надежда, что пронесёт: мы в дальнем углу, в погребе темно, авось не заметит. Просто уйдет, да и всё.

Немец даже со спины показался мне странно знакомым. В полумраке его подсветило из проёма. Лица я ещё не видел, но, чёрт побери, кого же он мне напоминает?

Когда он спустился на земляной пол и повернулся, я в тот же момент узнал его. При других обстоятельствах я бы, должно быть, оторопел, но удивляться было некогда, и я просто принял это как факт. Глаза его ещё не привыкли к темноте, и нас он не видел — повертел головой, прошёлся пару шагов.

— Ну, что там, рядовой? — раздался сверху недовольный голос.

— Темно, господин унтер-офицер.

— Так посвети. Лови фонарь.

Сверху прилетел угловатый фонарик в металлическом корпусе. Немец неловко поймал его, чуть не выронив из рук.

Я сделал бойцам знак рукой — мол, не стреляйте, спокойно. Они не поняли, к чему это, но я уже шагнул вперёд, тихо, пока немец возился с фонариком, неловко нащупывая кнопку. Наконец, он включил его, развернулся, полоснул лучом по темноте — и луч напоролся прямо на моё лицо.

Рудольф вздрогнул, чуть не выронив фонарь.

Я приложил палец к губам:

— Тс-с…

Потом кивнул в угол, где затаились, щетинясь оружием, разведчики: мол, не дури, парень, живым ты отсюда не выйдешь. И только теперь, поведя лучом, Рудольф разглядел автоматчиков. Глаза его округлились, рот приоткрылся в немом изумлении. Он замер, совершенно ошарашенный.

А я показал ему двумя пальцами шаги — топ-топ, иди, мол, наверх. И снова прижал палец к губам:

— Тс-с…

И спиной чувствовал, как разведчики смотрят на мои манипуляции такими же круглыми, как у Рудольфа, глазами и ни черта не понимают. Но я знал, с этим малахольным можно договориться.

Наконец, Рудольф вышел из оцепенения и лихорадочно закивал.

— Ну, что там у тебя? — снова раздался недовольный голос унтера. — Чего затих?

— Всё в порядке, господин унтер-офицер, — отозвался Рудольф. — Здесь никого нет.

— Тогда выбирайся быстрее, какого дьявола ты там застрял? Нам ещё столько домов да развалин обшарить надо. А ты решил набрать солений? Нельзя, чтоб русские ушли, иначе Лангенау с нас шкуру спустит, и будет прав.

— Иду, господин унтер-офицер, — отозвался Рудольф и поспешно полез вверх по лестнице.

Разведчики делали мне знаки: стрелять надо, он же сейчас всё выложит. А я их останавливал, еле удержал, чтоб не положили Рудольфа и не кинулись наружу.

Сапоги немцев, продавливая половицы и снова тревожа пылинки в косом луче, протопали к выходу и удалились из хибары.

Наверху послышался голос Марфы. Она крестилась и шептала:

— Слава тебе, Господи, слава тебе. Уберёг, не дал погибнуть. А я-то, грешная, и верить почти перестала, разуверилась, прости меня, дуру: думала, за что ж Ты нам столько мук послал, за какие грехи. А оно вон как обернулось. Чудо это, истинное чудо. Спустился супостат прямо к ним и не увидел. Сам Господь ему глаза отвёл. Слава тебе, Отец наш.

— Кажись, пронесло, — выдохнул Краснов, вытирая рукавом взмокший лоб. — Слушай, Сотников, а ты чего ему такого сказал-то? Что он нас не выдал.

— Я знаю этого немца, — сказал я. — Звать его Рудольф, он был у нас в плену. Как на свободе очутился, сам не знаю пока… видать, сбежал. А я просто велел ему не шуметь.

— Просто? — воскликнул Федотов. — Вот так просто, и он тебя послушал? Недоговариваешь ты что-то, не может такого быть.

— Может. Если характер у человека мягковат, как мякиш хлебный. Да ещё, если он по уши втрескался в нашу Танюшу-санинструктора.

Я не стал говорить им большего. А сам вспомнил, как ещё тогда, когда Рудольф копал с нами тоннель, я приметил, до чего ему тошна вся эта война. Призвали его, видать, силком, тюрьмой грозили, по своей воле такой бы сюда не пошёл. Да и Таня рассказывала, что за всю войну он, как говорил, ни разу в человека не выстрелил. Сперва я не доверял таким признаниям — чего только не скажешь в плену. А теперь вот поверил.





***

Мы просидели в подполе ещё с полчаса, и каждая минута тянулась целую вечность. Наконец, крышка над головой распахнулась, и в проёме показалась довольная мальчишеская мордашка.

— Дяденьки бойцы! Фашисты ушли! — радостно сообщил Андрюшка. — Можете выходить!

Пленный наш как раз очнулся. Он недоумённо щурился на скудный свет, ворочал языком, силясь вытолкнуть кляп. Краснов отвесил ему затрещину, чтобы тот оставил эти попытки, оторвал от простыни узкую ленту и перетянул немцу рот поверх кляпа так туго, что она впилась в щёки.

— Лежи спокойно, не дёргайся и не мычи, — буркнул разведчик.

Мы выбрались наверх. Марфа стояла посреди дома, держась за сердце, перепуганная и заплаканная до сих пор.

— Спасибо, хозяйка, что укрыла, — сказал я.

— Не кажите носа из дому покуда, — пролепетала она и добавила тише: — Мне вечернюю кормёжку фрицам варить пора. Ежели что, через Андрейку сыщете меня.

— Вы не переживайте… Скоро уйдём, — успокоил её Краснов. — Только стемнеет, сразу уйдем.

— Уходите, уходите, родимые, прошу, — бормотала она. — Натерпелась я с вами такого страху, что седых волос прибавилось.

Храбростью Марфа не отличалась, а всё ж не выдала, не побоялась пустить нас в дом. И за это ей низкий поклон. Она засеменила к печи, а я повернулся к мальчишке и потрепал его по вихрастой голове.

— Ну, держи пять, боец, — я протянул ему ладонь.

Андрюшка важно пожал её и проговорил:

— Меня Андрей зовут.

— А я Алексей. А тебя я помню, Андрюха. Это ведь ты тогда кричал, чтоб мы вас не жалели и стреляли. На нейтралке, у того дома, когда вас фашисты живым щитом выставили. Помнишь?

Мальчишка насупился, и лицо его сразу стало взрослым.

— Ещё как помню… Сволочи они. После того случая учительница моя, Татьяна Германовна, сгинула. Увели её фрицы с собой, в тот дом, да так и не выпустили. — Он шмыгнул носом и опустил голову. — Красивая такая была учительница, добрая. Нету, поди, её в живых.

Я присел перед ним на корточки, заглянул в чумазое лицо.

— Жива твоя Татьяна Германовна, Андрей. Жива и здорова. Она теперь у нас, санинструктором в том самом доме.

Мальчишка вскинул на меня глаза. В них ещё стояли слёзы, но сквозь них уже пробивалась недоверчивая, отчаянная радость.

— Правда? Дядь Лёша, а не брешешь?

— Слово красноармейца, — улыбнулся я.

— Ура! — выдохнул он.

— Погоди, это ещё не всё. Гляди-ка, что у меня есть.

Я развязал вещмешок и достал картуз. С того самого дня, как подобрал его на нейтралке, я таскал его с собой, будто знал, что свидимся с этим отчаянным мальчишкой. Бережно хранил и не выбросил.

— Узнаёшь?

Андрюшка замер. Губёшка его затряслась.

— Папкин картуз, — выдохнул он. — Дядь Лёша, ты где ж его взял?

— А там, где ты его обронил, — тихо сказал я.

Он стащил с головы великоватый танкистский шлем, отбросил в сторону и тут же натянул картуз, и по чумазым щекам мальчишки катились уже самые настоящие, крупные, что горох слёзы, оставляя светлые дорожки.

— Спасибо, дядя Лёша, — проговорил он, всхлипывая. — Это ж всё, что от папки осталось. Я думал, потерял насовсем. Спасибо тебе, родный товарищ боец, от всей души.

Он шагнул ко мне и уткнулся лицом мне в грудь, обхватил руками, прижался изо всех своих мальчишеских силёнок. Я обнял его за худенькие вздрагивающие плечи и почувствовал, как по гимнастёрке растекается тёплая влага.

Плакал он, выплёскивая всё, что скопилось в нём за эти месяцы: и тоску по погибшему отцу, и беспокойство о любимой учительнице, которую считал погибшей, и весь ужас отнятого войной детства.

А я стоял, гладил пацана по голове и молчал. Да слова здесь и не были нужны.





Глава 21


Наконец, мы вместе с пленным немцем добрались до лаза. Протискиваясь внутри трубы, я простучал лопаткой условный сигнал. Вылез из хода первым из нашей группы — и обнаружил, что караул в подвале усилили. Возле выхода лежали тротиловые шашки, опутанные проводами: лаз заминировали, и уже не наскоро, а основательно, со знанием инженерного дела.

К тому времени, как я вылез, в подвал спустился Ванька — ему уже сообщили, что кто-то из наших возвращается, как только послышался мой условный стук.

— Скрипач! Живой! — обрадовался он и кинулся меня обнимать. — А мы уж думали, всё, сгинули вы. Двое суток ни слуху ни духу. А где ж остальные?

Он даже сунулся заглянуть в ход, обуреваемый любопытством.

— Там. Фрица тащат, он раненый. Потому и провозились так долго. Сам понимаешь, двигаться-то можно только по темноте. Целую ночь его волокли, а под утро не успели до лаза, рассвело — ну, пришлось залечь в развалинах, переждать день. И вот, как снова стемнело, добрались.

Следом из прохода выбрались, наконец, разведчики и предъявили пред Ванькины очи немца. Сам он ползти не мог, да и вообще то и дело вырубался, так что пришлось соорудить волокушу из плащ-палатки. Краснов с Федотовым, ребята выносливые, впряглись в неё цугом, обвязавшись верёвкой, и паровозиком скоренько протащили пленного через всю трубу.

— Ого! — воскликнул Ванька. — Офицерика изловили!

Немец был бледный, весь в грязи и выглядел жалко. Не привык он к этаким мытарствам — на брюхе, видать, отродясь не ползал, всю войну разъезжал в машине да возил бумаги. С нами, конечно, теперь был и его драгоценный портфель.

Я вышел в основной зал. Бойцы, кто не в карауле, уже укладывались спать.

— Лёша, — кто-то подошел в полумраке сбоку и потянул меня за рукав. Танин голос тепло отозвался в груди. — Лёша, я так за тебя переживала! Почему вы так долго?

— Потом расскажу, история длинная, — улыбнулся я. — А сейчас этого немчика надо срочно в штаб. Что-то ему всё хуже становится, боюсь, и допросить не успеют.

— Слышите, мужики! — воскликнул Ванька. — Скрипач цельного генерала изловил!

— Да ну? — отозвался Кузьма. — А как он в трубу пролез? Они ж все толстые, генералы-то, им большое пузо по должности положено.

— Как-как, — хохотнул Ванька. — Вот потому и не могли долго вернуться! Не кормили его, гада, ждали, пока отощает!

Народ расхохотался, даже те, кто собирался спать — поднялись, пожали мне руку. Лишь новенький урка по прозвищу Леший угрюмо сидел в углу, мрачно косился на всех исподлобья, похоже, не вписался покуда в коллектив. Я за это чувствовал некоторую ответственность. Неужто ошибся, зря порекомендовал Потапову взять его? Ну, ближайший бой покажет, чего он стоит.

А бой предстоял серьезный, это уже можно было сказать наверняка, потому что в портфеле, добытом у связного, обнаружились весьма интересные бумаги. Я хоть и шпрехал уже по-немецки помаленьку, но читал совсем с пятого на десятое, у них там свои сложности. А уж Таня по просьбе Потапова быстро пробежала документы глазами и сообщила:

— Тут, в основном, переписка. Штурмовую группу полковника Лангенау собираются усилить для прорыва к Волге. На участке у этого дома. Немцы тут называют его… — она вгляделась в строчки, — «Дом на костях».

— Дом на костях? — переспросил Потапов.

— Так они его окрестили. Видно, много своих под ним положили, — она развела руками, и вышло почти виновато, хотя, конечно, писала-то всё это отнюдь не она, ей выпало только прочесть, пересказать наскоро.

Впрочем, кажется, и она, хоть и переводила наверняка верно, не вполне теперь поняла, что именно это значит. Чем может обернуться для нас.

— А что, — хмыкнул Ванька. — Гордое название. Это сколько ж мы их костей у этого дома накидали, что они аж так его прозвали. А у нас, — сообщил Ванька, обращаясь ко мне, — Рудольф сбежал. Теперь вот усиленный караул на подвале держим. Ждём, когда фрицы наведаются через трубу, чтоб завалить их вместе с лазом. Одно только меня грызло, Скрипач — трубу-то взорвём, а ты вернуться не успеешь. Но все обошлось… А может, и вовсе не дошёл наш малахольный фашистик до своих. Накрыло его, что ли, миной по дороге.

— Жив он, — ответил я, хотя спать хотелось неимоверно. — Рудик уже с карабином ходит, службу несет.

— Как — жив? Откуда знаешь? Нет, этого быть не может.

— Да почему же? — удивился я.

— А чего ж он своим про лаз не доложил?

— Действительно. Не знаю, — я помолчал. — Видать, понимает: накроют немцы дом — а тут…

Я сделал паузу, скосил глаза на Таню. Она всё поняла.

— Ой, да брось ты, Лёша, — она зарделась. — Думаешь, прямо из-за меня? Ну?

— А из-за кого ж ещё? — воскликнул Ванька и звонко хлопнул себя по лбу. — Ну точно! Вот я балда! Немчура втюрился и заныкал сведения про лаз, якорь ему в клюз и каракатицу на шею!

Потапов слышал наш разговор.

— Сотников, я уже доложил в штаб по телефону, что вы вернулись с разведчиками. Тебя туда вызывают. Документы из портфеля ценные, так что, видать, лично хотят услышать подробности от всех троих.

Разведчики только-только перевели дух, отдышались.

— Ну что, двигаемся, — коротко вздохнув, сказал Краснов.

— Да вы же голодные! — всполошилась Таня. — Поужинайте хоть.

— Там накормят, — отмахнулся Краснов. — А этого, — он кивнул на немца, — надо скорей допрашивать, не то скопытится. Некогда нам здесь рассиживаться.

— Тогда и я с вами, — снова вызвалась Таня. — Я ж переводчица.

Ванька поморщился: ему совсем не по душе была эта Танина прыть, если дело касалось меня. Тоже мне, нашелся Отелло сталинградский!..

— Переводчик уже в землянке ротного ждёт, — сообщил Потапов.

Увидев, как вытянулось лицо у Тани, я её успокоил:

— Не горюй. Ты тут нужнее. Случись чего, ранят вдруг, кто перевяжет?

Не теряя времени, мы выдвинулись к нашим позициям. В этот раз шли налегке — тащить немца Потапов выделил Кузьму и Лешего. У этих двоих, как мне стало известно от Ваньки, вышел крепкий конфликт, а теперь им пришлось работать в паре, волоча пленного на самодельных носилках. Иной подумал бы, что Потапов запамятовал про их раздор, откомандировал первых попавшихся. Но я-то понимал: он нарочно поставил их в одну упряжку, чтобы заставить взаимодействовать, спаять общим делом. Молодец, командир. Вроде бы еще молодой, а уже тонко разбирается в людях.

В землянке ротного уже толпились незнакомые командиры — от лейтенанта до капитана, они сразу взяли немца в оборот. Иваненко горячо пожал мне руку, долго тряс.

— Молодцы! — приговаривал он. — Ох, молодцы!

Поговаривали, что к утру ждут сюда командира полка, то ли с проверкой, то ли еще с чем. Ротный уже доложил наверх о нашем возвращении, а назавтра велел подготовить представление на меня к награде — медали «За боевые заслуги».

Сверкнула на секундочку мысль, как же чудно всё-таки всё сложилось. Медаль эта была учреждена ещё до войны, в тридцать восьмом году, и давали её за умелые и смелые действия в бою, за личную доблесть, что приносила пользу делу.

Признаться, во мне шевельнулось что-то незнакомое. Всю свою прошлую жизнь я относился к наградам ровно, как к простым висюлькам, что звякают на груди. А тут вдруг проняло, ведь такую медаль носили те, кто бил фашиста здесь, на этой земле, кто стоял насмерть у Волги, у Москвы, у Ленинграда. И я впервые за всё время неожиданно в полной мере почувствовал, что не зря судьба забросила меня сюда, не зря отмерила мне такие испытания. Есть, выходит, в этом какой-то неведомый смысл. И я ему буду следовать…

После нас и вправду накормили, зря беспокоилась наша Таня. Иваненко распорядился выдать нам с разведчиками по сто граммов спирта. Краснов протянул ко мне алюминиевую кружку.

— За победу, товарищи.

— За победу, — твёрдо поддержал я.

Спирт обжёг горло, тёплой волной растёкся по нутру, и тяжкая усталость многих дней слегка отступила.

Для ночлега нам выделили отдельную землянку, что было по нынешним меркам просто шикарно. Раньше тут жили минёры, да только недавно их сразу троих и накрыло. Говорят, нарвались на немецкого снайпера, один за другим, и никто не вернулся. Вот землянка и пустовала покамест.

Слово «снайпер» зацепилось у меня в голове. Это по моей части. Нарвались? Значит, немцы перебросили на наш участок особо меткого стрелка, а то и не одного. Троих я уже снял, но это лишь начало. Я знал — из того, что помнил о будущем, — что скоро Сталинградская битва обернётся настоящей войной снайперов. Наше снайперское движение здесь, в Сталинграде, уже зарождалось, а особую массовость наберёт через пару месяцев. И немцы в ответ погонят сюда своих лучших стрелков. Что ж, моя задача — сделать так, чтобы этих лучших у них осталось как можно меньше. Только для этого мне нужна винтовка с оптикой и желательно получше.

Иваненко зашел в нашу землянку, когда мы уже поужинали. И вдруг сказал:

— Ну что, бойцы, а теперь в баню хотите?

— В баню? — я опешил. — Да об этом тут только мечтать приходится. Откуда здесь баня?

— А ребята сделали, — усмехнулся ротный. — Яму вырыли, настил уложили, дыру под очаг организовали. По-чёрному, понятное дело, топится. Камней натаскали — валунов, очаг их раскаляет, потом водой плеснёшь — шипят, ещё как, дыма уже нет, один пар. Только воду беречь приходится, её с Волги таскаем.

И мы с разведчиками, позабыв про усталость, отправились в баню.

Она оказалась незатейливой: вырытая в склоне землянка, такая низкая, что не выпрямишься, с настилом из досок поверх земляного пола. В углу — очаг из камней, раскалённых докрасна. Плеснёшь на них ковшик волжской воды — и землянку обдаёт густым, обжигающим паром, что забирается под кожу, выгоняет из тела многодневную грязь, страх, тоску и усталость.

Мы грелись на лавке, кряхтели, плескались скупой водой, по-братски деля каждый ковшик. Грязь и копоть сходили с нас, а вместе с ними будто отступало и пережитое за эти дни.

— Эх, хорошо, — крякал Федотов, поливая себя из самодельного черпака. — Вот ради такого и стоит живым остаться. Да, братцы?!

— Это да, — соглашался Краснов, отдуваясь. — Помылся — будто заново на свет родился. Дома-то банька была, у меня под Барнаулом. Каждую субботу топили. Жена веник запарит, ребятишки визжат… — Он умолк, глядя на раскалённые камни, унесясь в мыслях далеко отсюда, к той довоенной субботе в тёплом банном чаду, среди родных лиц.

Помолчали. У каждого был такой дом, такая суббота. У каждого, кроме, может, меня — у меня-то дом остался в другом времени, и он был пуст, а потому я посвятил себя работе. Сложной работе, работе снайпера. А теперь здесь мой дом: окоп, землянка, а семья — боевые товарищи.

— А ты, Скрипач, чего притих? — толкнул меня Краснов. — Тоже своих вспомнил?

— Вспомнил, — сказал я.

Мы сидели в горячем пару, трое усталых мужиков, выживших сегодня, и каждый думал о своём. А над нами, наверху, грохотала война, ухали разрывы, и Волга катила свои холодные воды мимо разрушенного, но не сдавшегося Сталинграда. Но здесь, в этой тесной земляной баньке, на целый короткий час можно было закрыть глаза и хоть ненадолго забыться.





***

Не знаю, сколько мы проспали, но когда поднялись, было уже за полдень — дали нам отоспаться вволю, понимали. Снаружи, за стенами землянки, послышалось какое-то движение.

Краснов встал, потирая виски. Федотов перевернулся на другой бок и снова засопел.

— Слышь, Леонидыч? — позвал его Краснов. — Вставай. Пора уж.

— Буду спать, пока новое задание не дадут, — буркнул тот, не открывая глаз. — Отстань.

— Вот удивляюсь я ему, — хмыкнул Краснов, повернувшись ко мне и говоря чуть тише. — Спать может сколько угодно. А как до дела дойдёт — по две ночи глаз не сомкнёт, и хоть бы хны. Копит, что ли, силы про запас. Что твой верблюд в пустыне.

Мы с ним вышли. Возле бруствера, в окопе у позиций Потапова, мелькали высокие чины — петлицы со «шпалами», форма из дорогого сукна, как бы не из габардина. Краснов по давней привычке вытащил бинокль, осторожно высунулся из траншеи и стал осматривать окрестности.

— Понабежали командиры и начальники целой толпой, — проворчал он. — Нельзя так кучно вставать, нельзя. А ну как миномёт? Или снайпер?

— Снайпер их не возьмет, — сказал я. — Они из углубления не высовываются. А вот насчёт миномёта ты прав.

— О, гляди-ка, Сотников. — Он передал мне бинокль. — Связист немецкий, катушку тянет.

Я взял бинокль, всмотрелся. Вдалеке, в стороне немецких позиций, из развалин и вправду выбрался немец и теперь ползком продвигался, разматывая за собой кабель с катушки на спине. Напоминал он издалека ползущую улитку, ну, или серую черепашку.

— Достанешь его? — спросил сержант.

— Далеко слишком, — сказал я. — Ну, попробовать-то можно…

Я скинул с плеча маузер, поймал немца в прицел. Прикинул на глаз, сколько до него метров, сделал поправку на оптике. Удобно упёр цевьё о бруствер.

— Ну, стреляй, ну... — нетерпеливо проговорил Краснов. — Чего ждёшь? Нельзя так долго стволом светить, снайпер срисует, или «улитка» наша уползет.

— Тише, не бухти под руку, нервируешь, тут спешить нельзя.

Немец как раз напоролся на какое-то препятствие. Видны были только его зад да катушка — голову он предусмотрительно не поднимал. И вот, чтобы перебраться через помеху, ему пришлось чуть приподняться.

Бах!

Голова немца уткнулась в землю, пробитая каска съехала набок.

У блиндажа Иваненко всполошились.

— Кто стрелял? — грозно гаркнул кто-то.

К нам тут же подбежали, и едва ли не впереди всех подскочил старый знакомый — комсорг Прохоров, тот самый лощёный старлей, мой новый недруг.

— Почему стреляли без команды? — рявкнул он.

Следом подошёл полковник с двумя командирами из свиты. Судя по выправке и по тому, как перед ним расступались, это был сам командир полка.

— Кто стрелял? — нахмурившись, спросил комполка.

— Вот он, — Прохоров ткнул в меня пальцем. — Красноармеец Сотников, насколько я помню. Ну и дисциплина у вас, боец!

— Помолчите, Андрей Павлович, — осадил его полковник и перевёл взгляд на меня. — Вы стреляли?

— Я, — ответил я и кивнул в сторону убитого. — Там связист полз, кабель тянул. Ещё бы чуть-чуть, и скрылся. Пришлось действовать по обстановке.

Полковник взял у Краснова бинокль, посмотрел в сторону немца и одобрительно присвистнул.

— Сколько ж тут расстояния?

— Точно не скажу, товарищ полковник. Но много.

— Как ваша фамилия?

— Красноармеец Сотников Алексей Федорович.

Тот ещё раз глянул в сторону катушки.

— Похвально, товарищ Сотников. Вы у нас снайпер?

— Нет, — ответил я.

— Вот что, товарищ Сотников. С этого дня ведите учёт убитых врагов. Это будет зачитываться вам как снайперский счёт. — Он повернулся к нашему ротному. — Иваненко, выдайте бойцу нормальную снайперскую винтовку. А то ходит с немецким карабином.

— Товарищ полковник, — стал оправдываться Иваненко. — Да где ж я её возьму? Нет у нас таких винтовок.

— Винтовку я сам раздобуду, — сказал я. — А пока и маузер бьёт исправно.

— Хорошо, — кивнул полковник. — В дивизии есть взвод снайперов. Вам бы ещё школу, так сказать, снайперскую пройти. Мы тут собираемся короткие курсы в полевых условиях устроить.

— Товарищ полковник, мне курсы проходить некогда. Я дом на нейтральной полосе держу.

— А, так вы из дома Потапова? — полковник чуть приподнял бровь.

— Из дома Потапова? — не понял я.

— Так мы его в штабе называем, по фамилии вашего командира взвода. Крепко вы там засели, фрицам — как кость поперёк горла. — Он помолчал. — Что ж, оставайтесь в подчинении у Потапова. Но счёт фашистам ведите и докладывайте командиру о каждом убитом, начиная вот с этого связиста. Ясно, товарищ Сотников?

Смотрел он на меня и строго, и по-доброму одновременно. Понятно, чувствовал себя много старше, почти по-отечески глядел.

— Ясно, товарищ полковник.

Так я официально стал снайпером (ну наконец-то!)

Прохоров же стоял поодаль, кусал тонкую губу и глядел на меня исподлобья. Полковник выделил того, кого комсорг при всех назвал недисциплинированным, и это било по самолюбию хлыща куда больнее любой пощёчины. Я поймал его взгляд и не отвёл глаз.





***

В «дом Потапова» я вернулся затемно. До этого удалось, наконец, отоспаться, отмыться в баньке, и впервые за долгое время я не чувствовал себя голодным. Может быть, разве что полуголодным, но и от этого было непривычно хорошо. Ведь лучше переспать, чем недоесть.

Хотя, если разобраться, снайперу как раз и положено выходить на дело с пустым брюхом. Случись пуля в живот — лучше, чтоб требуха была пустой, иначе без хирурга через пару часов от начинки начнется перитонит, и поминай как звали. Эту науку я усвоил ещё в той жизни.

Потапов встретил меня крепким рукопожатием, но вместо приветствия сразу огорошил:

— Сотников, для тебя приказ от комроты.

— Для меня? — удивился я. — Что за приказ?

— В общем, нужно во что бы то ни стало найти и уничтожить Рудольфа.

Мне хотелось его переспросить — верно ли я всё услышал? Но делать этого, конечно, я не стал. На слух пока не жаловался, хоть Потапов и говорил тихо, с оглядкой и вполголоса, будто боялся, что услышат. Видно, опасался, как бы не дошло до нашей санинструкторши, но рядом никого не было, только старшина Коровин теребил седой ус да вздыхал.

— А стоит ли Сотникову рисковать ради этого малахольного немчика? — пробурчал старшина. — Он же нас не выдал, тайный ход-то мог и сдать, а не сдал. По уши в Танюшку втрескался, вот и смолчал.

— То-то и оно, — твёрдо проговорил Потапов. — Оно ведь как бывает, сегодня в одну втрескался, завтра в другую. А нам тут как на пороховой бочке сидеть. Поступил приказ Иваненко — выследить и устранить угрозу. Всё ясно?

— Ясно, товарищ лейтенант, — кивнул я. — Устранить так устранить.

В душе у меня шевельнулась жалость к этому нескладному немчику. Он не выдал нас не только с ходом, а и в самом подполе, хотя одно его слово — и нас бы всех прямо там положили. Он отдал Тане последнюю свою шоколадку. За всю войну ни разу не выстрелил в человека. А теперь мне велено его убить.

Но война есть война, и приказ есть приказ. На пороховой бочке мы и впрямь сидим: пока-то Рудольф молчит, но нет никакой гарантии, что в какой-то момент он не дрогнет и не проболтается своим про лаз. Или свои же тряхнут его как следует, заподозрив, что сбежавший из русского плена что-то недоговаривает. И тогда накроют немцы наш проход и попытаются взять и дом, и всех, кто в нём есть. Тут уж выбирать не приходится: либо он, либо наш взвод.

— Если готов для вылазки нынче, — Потапов глянул на часы, — можешь отдохнуть, а перед рассветом и выйдешь.

— Выдвинусь прямо сейчас, — сказал я. — Надо по темноте дойти, выбрать позицию. Днём осмотрюсь, пригляжу место. Не факт, что быстро его найду. Так что не ждите завтра. Вряд ли так повезёт, что сразу его обнаружу.

— Ну, удачи, Скрипач. — Потапов крепко пожал мне руку. — А мы тут готовиться будем. Ведь что в портфеле-то было… Кхм. По перехваченным данным, прорыв немцы готовят как раз в районе нашего дома.

Он только одну лишнюю секунду посмотрел на меня. Знал Потапов, что ему не нужно больше ничего мне объяснять.

— Тогда и вам удачи, — сказал я. — Всем.

А сам собрал вещмешок, взял маскировочную накидку, свернул ее в тугой цилиндр и примотал к сидору. В трубе эта амуниция ни к чему — ползать в ней несподручно, да и ночью без надобности. А вот днём, на лёжке, она мне жизнь сбережёт.

Ваньке и Тане я говорить ничего не стал. Только попросил Коровина попрощаться с ними от меня, ведь неизвестно, когда вернусь, да и вообще вернусь ли.

Сама смерть меня не страшила, умирал уже раз… страшно было умереть, не закончив то, для чего я здесь. А эти двое во всём взводе пуще всех за меня тревожились, и мне делалось не по себе, когда я ловил их грустные взгляды перед очередной вылазкой. Сердце будто размягчалось и теплело.

Но сердце снайпера должно оставаться холодным и расчётливым. В нашем деле эмоциям места нет, чем их меньше, тем вернее рука. Только вот беда: я живой человек, не машина, и как ни уговаривал я себя, что Рудольф — враг, что иначе нельзя, что на кону весь наш невеликий взвод, а на душе все равно скребли кошки.

Я уходил в ночь убивать того, кто однажды спас жизнь моему другу Ваньке. А еще — двум разведчикам и мне…





Глава 22


Под покровом ночи я добрался до позиции и укрылся за насыпью, откуда открывался хороший обзор на немецкие тылы. Отыскать там Рудольфа было непросто. По прежним вылазкам я заприметил тропы, какими немцы подбирались к своей линии обороны, но лично про него, конечно, ничего не знал. Так что теперь мне оставалось только ждать да надеяться, что Рудольф пройдёт по одной из них — в составе отделения или взвода. Долговязую, нескладную его фигуру я узнал бы и без оптики, а уж через прицел и подавно.

Сколько придётся выслеживать, бог весть. Может, и вовсе не сыщу. Но вылазка не пропадёт даром: я попутно изучал передвижения немцев, засекал огневые точки, тщательно запоминал, чтобы после доложить Потапову, а уж он нанесёт на карту. Подожду день, два, край — три. Не выйдет убрать Рудольфа — вернусь хотя бы с ценными сведениями о дислокации.

Жаль, стрелять нельзя — выдам себя. Подстрелю кого тут — этим маршрутом немцы вообще ходить перестанут, а то и махом накроют меня миномётами. А руки так и чесались. Вот протащился мимо целый взвод пехоты, с пулемётом, и выдвигался он к нашим позициям. Я вглядывался в каждого. Лиц всех не разобрать, но никто по сложению не походил на Рудольфа даже близко.

«Что ж, ждём», — выдохнул я. И в выдохе этом, как я сам за собой заметил, не было досады, а, скорее, проскользнуло облегчение, что подарила судьба военная тому немчику еще час или день жизни. Но я тут же отогнал эту ненужную мысль.

Где-то правее, на нашем участке, застрекотал пулемёт. Я взял бинокль. В мышиных шинелях, серыми фигурами, немцы пошли в атаку на том участке. Наше пулемётное гнездо прижало их к земле, и атака на время захлебнулась.

И вдруг пулемёт смолк — сразу после одиночного выстрела, что прозвучал куда ближе, чем линия немецкой атаки, будто из-за их спин. Звук почти слился с общим грохотом боя. Ухо обычного бойца ничего не различило бы, но за годы я научился вычленять этот одиночный сухой хлопок из общей мешанины боя. Снайпер. Прикрываясь пальбой пехоты, он аккуратно снял нашего пулемётчика. Вот гнида!..

Немцы снова поднялись в атаку. Пулемёт какое-то время молчал, потом застрочил опять — видно, к нему встал второй номер. Сколько их еще там, в гнезде, я не знал, но раз атаку прикрывает снайпер, рано или поздно он выбьет всех. Допустить этого никак нельзя.

Выполз из укрытия. После короткой перебежки по развалинам нырнул в воронку, огляделся, переполз дальше, заходя по дуге в тыл предполагаемому стрелку.

Бах! Снова выстрел, и снова я вычленил его из общей картины боя. Слух мне от Сотникова достался отменный, куда острее моего прежнего, изрядно поношенного за бурную прошлую жизнь, а мой собственный опыт становился своего рода вычислительным центром, который прекрасно знал, кому какую ноту приписать в этой адовой симфонии.

Я пополз дальше. Каску не взял — она скрадывает звуки, мешает слушать. На голове у меня в этой вылазке красовалась повязка-бандана из куска гимнастерки защитного (в далеком прошлом) цвета. Лицо вымазал сажей и кирпичной пылью, непременно пятнами, разными тонами: они дробят узнаваемый контур лица, и силуэт расплывается, теряется среди камней. Это называется расчленяющей окраской — такую природа подарила, например, зебре, чьи полосы словно бы меняют очертания тела, сбивая хищника с толку. Но я не травоядная зебра, сейчас мне ближе тигр, который маскируется в засаде среди джунглей.

Короткая передышка — и я снова ползу дальше. Затем останавливаюсь, укрываюсь за куском плиты. Хочется юркнуть в воронку, да нельзя — позиция слишком очевидная. Нахожу искорёженную металлическую балку, заваленную сверху обломками, устраиваюсь там, осматриваюсь. Наш пулемёт строчит не так подолгу, но по-прежнему огрызается, хоть и коротко. Фрицы пытаются обойти его, подобраться сбоку. Видно, гнездо заняло выгодную точку и держит её чуть в стороне от наших окопов.

«Уходите, братцы, — шепчу я, зная, что никто меня не услышит. — Тут снайпер работает». Но понимаю: если б даже и мог я чудом до них докричаться, никто не ушёл бы, у них приказ: держать позицию.

Я быстро осматриваю местность перед собой в бинокль. А вот и сам снайпер… Шевельнулся, приподнял голову, сделал знак рукой — подал сигнал наблюдателю. Ага, значит, работает не один. Снайпер залёг в воронку, и теперь он у меня как на ладони. Снять его — дело нехитрое. Но вот закономерность: если сниму одного, то второй, наблюдатель, меня засечёт. А его с моей позиции не разглядеть.

Думал переползти, глянуть с другого ракурса. Только тогда того, что в воронке, мне перекроют перекошенный обломок стены да сгоревший трамвай, вмятый в землю. Вот и думай: брать одного или искать выход на обоих, чтобы прихлопнуть разом. Нет, если брать, то сразу двоих, иначе второй уйдёт и наведёт на меня. Но как выманить наблюдателя? Черт возьми, его я совершенно не вижу.

И тут мне в голову приходит отличная мысль. Достаю из вещмешка осколок зеркала. Ванька подобрал его в доме, ещё хвастался, что подарит Тане — девушка, мол, надо же волосы расчесать, да личико своё глядеть. Но я уговорил отдать осколок мне.

«Ты что, барышня кисейная? — удивлялся Ванька. — Зачем тебе, Скрипач, зеркальце?»

А я объяснил, что снайперу эта вещь бывает гораздо нужнее. И вот теперь осколок лежал в моём сидоре.

Дело в том, что засел я позади немецких снайперов, в их же тылу, а наш пулемёт бил аккурат с противоположной стороны. Если навести его на это место, очередь пройдёт через немецкую пару и переполет её, а заодно прижмёт обоих стрелков к земле, заставит дёргаться. Вот только наводить пулемёт некому.

Значит, организую это дело сам.

Сработать надо аккуратно, самому не засветиться. Я закрепляю осколок в расщеплённой палочке, отползаю чуть в сторону, на открытое местечко. Ловлю зеркальцем солнечный луч и пускаю зайчик прямиком на наше пулемётное гнездо — пусть думают, что там, в немецком тылу, блестит оптика вражеского наблюдателя или бинокль офицера. А сам тут же ухожу за вздыбленный кусок фундамента, что прикрывает меня от пуль своих же.

Прицеливаюсь, выискиваю через оптику воронку с немецким снайпером. Расстояние небольшое. Целюсь тщательно и жду удобного мгновения.

И вот наш пулемётчик заметил блеск. Видать, решил, что засёк немца с биноклем, и врезал длинной очередью прямо на отблеск — в сторону, где залегли немецкие стрелки и где рядом затаился я. Пули защёлкали по камням, проходя над самыми головами снайперов. Тот, что сидел в воронке, заёрзал, пополз в глубину, спасаясь от наших пуль, — но не успел продвинуться и на локоть, как я нажал на спуск.

Бах!

Ухо его брызнуло кровью. Пуля прошла и почти оторвала ухо — в прицеле я видел кровавые ошмётки. Немец вскрикнул, схватился за голову, скатился на дно воронки, что-то крича напарнику.

Мой выстрел утонул в трескотне пулемёта и грохоте боя. Всё выглядело так, будто шальная пуля рикошетом зацепила немца и снесла ему ухо. Он ведь так и не понял, что стреляли сзади, не с наших позиций. Оно и понятно, оглушен был, ведь пуля из снайперки летит быстрее звука. Фриц барахтался на дне воронки, держась за ухо, а кровь течет сквозь его пальцы. И вот — затих, перестал шуметь. Видно, вспомнил, наконец, одно из снайперских правил: ранило — замри, прикинься убитым. Да только поздно спохватился. Теперь оставалось ждать второго.

Полминуты, минута… Как же долго, чего он там ковыряется?..

И вот показался второй. Выбрался откуда-то из завалов и торопливо пополз к напарнику. Наш пулемёт к тому времени смолк — как я позже узнал, в зеркальце он не попал, но раздробил камень, в котором торчала моя палочка с осколком. Ну да теперь это было неважно.

Всё моё внимание было приковано к снайперскому наблюдателю. Винтовки при нём не было — на ремне болтался автомат да бинокль в чехле. Я вел его и не торопился, ждал, пока он доползёт до товарища: когда оба окажутся в одном месте, мне сподручнее будет сделать два выстрела подряд, не уводя далеко прицел.

Наблюдатель скатился в воронку и принялся доставать перевязочный пакет, чтобы помочь раненому. Ну вот и всё. Ауфидерзейн, господа снайперы… Жму на спуск.

Прогремел выстрел.

Пуля бьёт в лопатку наблюдателю, дробит кость и выходит из груди. Я вижу, что он с размаху ткнулся лицом в землю и больше не шевелится.

Теперь, наконец, раненый снайпер сообразил, что по ним работает чужой стрелок, что кто-то зашёл к ним с тыла. Немного оклемавшись, он лихорадочно схватился за винтовку. Но и я уже готов: передёрнул затвор и, особо не целясь, выстрелил. Пуля прошила ему плечо. Снайпер вскрикнул, выронил винтовку, попытался ползти, но выходило не очень хорошо.

А мне доставляло мрачное удовольствие смотреть, как эта мразь силится выжить, как осознание близкой смерти накрывает его, сковывает, делает движения суматошными и бесполезными, как у мушки, вязнущей в смоле.

— Это тебе за наших пулемётчиков, гад, — передёргиваю затвор и теперь целюсь не спеша, тщательно выбираю точку, как в тире.

Бах!

Снайпер утыкается мордой в землю, голова «истинного арийца» пробита. Второй готов.

Немцы между тем снова попытались взять наше пулемётное гнездо. Поймали паузу, когда расчёт менял ленту и пулемет на время смолк. Один особо ретивый пехотинец рванул вперёд с гранатой. Ещё секунда-другая — и он выйдет на расстояние броска. В пальцах зажата немецкая колотушка на длинной деревянной ручке — такую швырнуть можно подальше обычной, да и сам бросок при должной сноровке выходит точнее.

Беру его на прицел. Унимаю желание скорее дёрнуть пальцем спусковой крючок, потому что знаю: как ни горит момент, спуск должен быть плавным. Малейшее подёргивание фалангой уводит ствол вбок — снайперы зовут это кивком. Вот фриц замахивается, на миг приостанавливается, чтобы швырнуть подальше что есть силы… и в это мгновение я холодно и методично дожимаю спусковой крючок маузера.

Выстрел!

Руки немца взлетают в предсмертном беспомощном взмахе, граната падает ему прямо под ноги. Сам он валится наземь, и через пару секунд грохает взрыв. Осколки достают еще двоих, что бежали рядом, и кладут их подле убитого.

А вот и пулемёт застрекотал — ленту, наконец, сменили. Я уходить не торопился, принялся помогать. Методично выбивал серые фигуры, что искали укрытия за кусками стен, в рытвинах, за любым бугром. От пулемёта им спрятаться удавалось, а от меня — нет. Я едва успевал заряжать патроны. К маузеру уже приноровился, на заряжание уходили считанные секунды — натренировался на досуге в доме Потапова.

Атака окончательно захлебнулась. Остатки фрицев бросились назад. Я снял ещё одного из бегущих, пару отступающих напоследок скосил пулемёт.

— Вот так, ребята, — прошептал я нашему пулемётному гнезду. — Славно сегодня вместе поработали. А теперь мне надо до воронки добраться. Не подстрелите уж меня ненароком.

Слышать они меня, понятно, не могли, и я всё же принял все меры предосторожности. Спешно переполз, не высовываясь на глаза нашим позициям, добрался до воронки, нырнул, перевёл дух.

Я пока что пробирался не к дому Потапова. Сейчас как раз был удачный расклад, чтобы, как я и обещал полковнику, что говорил о счёте, раздобыть винтовку: забрать её в той воронке у убитого снайпера. И тут меня ждала удача: оружие оказалось не немецким. Под серыми лентами-обмотками из мешковины я узнал знакомый силуэт — наша СВТ-40, самозарядная винтовка Токарева, да ещё и с прицелом ПУ на родном токаревском кронштейне. «Светка», как ласково звали её бойцы.

Я подобрал её, провёл ладонью по ложу. Хороша!.. Винтовка по нынешним меркам действительно передовая: после выстрела не надо передёргивать затвор вручную, как на трёхлинейке, перезарядка идёт сама, пороховыми газами. Магазин на десять патронов, вдвое больше против мосинского внутреннего магазина. Прицел ПУ давал увеличение в три с половиной кратности: короткий, лёгкий и надёжный. Такие потом ещё десятилетиями будут помнить и использовать в мирное время, на охоте.

Правда, радоваться чрезмерно не стоило. СВТ — штука капризная. Грязь не любит, ухода большего требует, чем простая винтовка, так как сложнее устроена. Да и кучность у снайперской «Светки» не всегда та, что у хорошей отборной снайперской мосинки. Всё так, но это на дистанции. Зато в развалинах Сталинграда, где расстояния меж стрелком и целью редко уходят дальше двух-трёх сотен метров, самозарядка с доброй оптикой могла стать подарком судьбы. Особенно после моей полуторакратной немецкой трубочки-”недоприцела» на маузере.

И то, что я нашёл это в воронке вражеского снайпера, не случайность. Немцы «светок» уважали особо. На начало войны своих удачных самозарядных винтовок у них толком не было, и трофейные СВТ они охотно ставили в строй. Видать, и этот убитый снайпер разжился нашей. А теперь я, получается, возвращал «Светку» на Родину.

В груди шевельнулась тёплая и чуть подзабытая радость — азарт мастерового, в чьи руки попал добрый инструмент. Я проверил оружие, взаимодействие всех частей и механизмов, она оказалась в отличном состоянии. На ближних сталинградских дистанциях с этой винтовкой я стану куда опаснее. Теперь второй выстрел не заставит ждать, не надо тратить время, пока я лязгну затвором и выдам себя движением. Просто лежишь и жмешь на спуск.

И патроны. Больше не надо рыскать по убитым немцам, набивая карманы чужими обоймами. К «Светке» подходил наш винтовочный патрон, тот самый, что и к трёхлинейке, и к «Максиму», и к дегтярёвскому пулемёту. Я прижал винтовку к груди. Теперь мы с тобой, «Светка», споём фрицам не одну прощальную песню.





***





Полковник Курт фон Лангенау курил у окна, плотно завешенного брезентом. Пуще всего хотелось ему откинуть полог, глотнуть воздуха, пусть и пыльного, взглянуть на солнце, на этот проклятый город, ведь в кабинете было сумрачно, да и дышать уже нечем. Но сделать этого он не мог: немецкие позиции терроризировал русский снайпер. Тот самый Скрипач, о котором рассказывал пленный красноармеец. Несомненно, это был один стрелок, Лангенау в том не сомневался.

В дверь постучали.

— Войдите, — не оборачиваясь, бросил полковник.

Караульный распахнул дверь и впустил прибывшего.

Полковник обернулся.

— Унтер-офицер Фридрих Краус, — щёлкнул каблуками вошедший.

Впрочем, щелчка как такового не вышло. Сапоги у него были особенные, не уставные: из мягкой кожи, тёмно-коричневые, с тихими подошвами без подковок. И ходил этот унтер почти бесшумно. Он был невысок и жилист, с потемневшим обветренным лицом, тонкими губами и острым взглядом, выдававшим человека волевого и расчётливого.

— Знаете, для чего я вызвал вас, да и в целом устроил перевод в нашу штурмовую группу? — обратился к нему Лангенау.

— Так точно, господин полковник. Найти и обезвредить русского снайпера.

— Совершенно верно. — Лангенау кивнул. — Этому большевистскому стрелку каким-то образом удаётся пересекать наши позиции, заходить в тыл. Он терроризирует наши войска, выбивает офицеров и миномётные расчёты. А вчера уничтожил обоих моих снайперов.

Это были единственные снайперы в штурмовой группе «Лангенау».

— Справитесь, Фридрих?

Краус на миг задумался — не из-за нерешительности, а прикидывая обстановку. Даже той скупой сводки, что выдал полковник, ему хватило, чтобы прикинуть мастерство противника.

— Время покажет, господин полковник. Но я уверен, эта дичь окажется на моём счету.

— Дичь? — приподнял бровь полковник.

— Дичь, — спокойно повторил снайпер. — Я считаю себя не воином, господин полковник, а охотником.

— Да-да, я читал ваше личное дело. До войны вы были вроде егеря, насколько помню. — Лангенау поморщился, будто припоминая.

На деле он прекрасно помнил, кто этот новый стрелок, но выказывать чрезмерную заинтересованность не желал. Для подчинённых всё должно выглядеть самой что ни на есть рутинной работой, и ни в коем случае не следовало обнаруживать растущую тревогу из-за этого таинственного снайпера, что бесплотным духом появлялся будто из ниоткуда и доставлял прорву хлопот. Да что уж там, просто изводил их!

Кто-то из пехотинцев уже пустил слух, что это орудует призрак, потому что человека не могли бы не заметить — просто невозможно расположиться так скрытно под носом у вооружённых солдат. И чёртово прозвище вмиг разлетелось по подразделениям.

Теперь, как полковник ни боролся, к Скрипачу прилипло новое имя — «Призрак Сталинграда». Звучало оно идеологически неверно, слишком устрашающе. Нельзя, чтобы рядовые так его называли, — они сами на себя нагоняли страх одним только этим прозвищем.

А Фридрих Краус, пока полковник размышлял, рассказывал о себе:

— До войны я и верно жил и работал при лесничестве, в баварском лесу. С юных лет охотился, знал каждую тропу. А после служил в горных егерях, в Альпах. Эта выучка приучила меня часами выжидать зверя и бить его на дальнем склоне. Теперь она пригодилась и на войне.

Повествовал он ровно, будто это была баллада о славных подвигах героя средневековых легенд.

— Похвально, — одобрительно кивнул полковник. — И даже хорошо, что вы зовёте свою цель дичью. Пожалуй, я распоряжусь, чтобы в моих подразделениях рассказали: сам баварский охотник Фридрих Краус теперь работает с нами. А то ползут нехорошие слухи, распространяются скверные настроения, боевой дух падает.

Снайпер кивнул, а полковник продолжал.

— Вы получите усиленное довольствие, как полагается офицеру, а не унтеру, — продолжал Лангенау. — И если убьёте этого призрака — да, его уже зовут Призраком Сталинграда, чтоб вы знали, — и черт побери, не «если убьете», а именно «когда убьете», — то получите денежное вознаграждение от командования и будете представлены к награде. Это я вам обещаю.

— Благодарю, господин полковник, — сухо ответил унтер. — Но я охочусь не ради награды. Я убиваю зверя потому, что он зверь, а я охотник.

— Вы что же, отказываетесь от вознаграждения? — удивился полковник.

— Нет. Я лишь хочу, чтобы вы знали, подпитывать мотивацию деньгами мне ни к чему. Но и отказываться не стану.

— Замечательно. — Лангенау закивал. — Люблю, когда деловые люди говорят по-деловому. Вам выделят жильё в отдельном доме. Не хоромы и не вилла, обычная местная хибара, но всё лучше окопа.

— Я привык спать на голой земле, подложив связку лапника, — пожал плечами Краус. — Сгодится любое.

— Что вам ещё понадобится?

— Нужен помощник, хотя бы на первое время. Местность мне незнакома, господин полковник. Я всегда работаю один, но мне нужен человек, который мало-мальски знает здешние развалины. И в идеале — побывавший на русской стороне.

— Таких у нас, к сожалению, нет, — поморщился Лангенау. — К русским пробиться невозможно. Никто оттуда не возвращался.

— Есть один человек, господин полковник, — вдруг подал тихий голос гауптман Отто Крюгер, все это время помалкивавший.

Адъютант, как всегда, сидел незаметно за своим столом в углу, будто сливаясь с обстановкой, и подал голос, лишь когда понадобился.

— Вот как? Кто же? — удивился Лангенау.

— Рядовой Рудольф Фогель. Тот самый, что сбежал из плена. Он побывал на русской стороне и вернулся живым.

— Как же я сам не додумался, — полковник задумчиво погладил гладко выбритый подбородок. — Вы гений, Отто. Что бы я без вас делал.





Глава 23


Ванька сидел на втором этаже, в той части дома, что выходила к ротным позициям. Щурился на солнышко, наконец-то пробившееся из-за хмурых туч, чада развалин и вечной пыли, чистил свой ППШ, да за делом всё раздумывал, почему это Скрипача уже третий день нет. Не случилось ли чего…

Морячок отстегнул диск, отвёл затвор, проверил патронник, прогнал шомпол с ветошью через ствол, протёр затворную коробку от нагара, капнул ружейного масла на трущиеся части. Для Ваньки это дело было привычное.

Машинку свою Ванька любил, и было за что. ППШ — пистолет-пулемёт Шпагина — стал самым массовым в Советском Союзе пистолетом-пулемётом, изготовленным с широким применением штамповки и дерева. Бил он резвым бутылочным патроном от ТТ, и на рабочих дистанциях был злее и напористее немецкого. Но прожорлив, патроны кушал, как не в себя! В общем, рабочая лошадка Красной армии, без особых капризов. И слышал Ванька, что появились уже секторные магазины на тридцать пять патронов, и с ними «папаша» значительно полегче!

Сворачивая ветошь, Ванька услышал нарастающий гул авиационного мотора.

— Полундра! Воздух! — крикнул он, вскакивая.

Бойцы на втором этаже всполошились. Гул самолёта — дело тревожное: где самолёт, там и бомбёжка, а от бомб одно спасение — вниз, в подвал. Но самолёт пролетел стороной, никто его толком и разглядеть не успел. Зато из него что-то выпало и закачалось на парашюте — аккурат над нашими позициями.

— Это что ещё за хреновина болтается? — Ванька сдвинул на затылок бескозырку.

Рядом уже стояла Таня.

— Что это, не пойму, — озадачилась и она.

— Подлянку какую-нибудь фрицы придумали, пакость, к бабке не ходи, — вздохнул подошедший Коровин и обратился к Чаптыкову. — А ну, Саян, сможешь достать из винтовки? Ты ж охотник. Скрипач-то наш ловчее бьёт, да всё никак не вернётся, уж который день на охоте.

— А на кого он охотится? — нахмурилась Таня. — Сколько у всех ни спрашиваю, никто не говорит, что за задание. Почему мне не скажут?

— Тебе, дочка, лучше того не знать.

— Почему? Да говорите же.

Взор её был таким цепким и требовательным, что и не промолчишь. Морячку казалось, что его будто крюком зацепили и тянут.

— Так Рудика твоего выслеживать пошёл, — хмыкнул, не выдержав, Ванька.

И сразу осёкся.

— Кто тебя за язык тянул, балабол? — буркнул Коровин.

Таня побледнела, но смолчала.

Тем временем подул ветерок, и стало ясно: на парашюте не предмет, а человек. И ветер потихоньку тянул его в сторону дома Потапова.

— Ну что молчишь, таёжная душа? — повторил Коровин, обернувшись к Саяну. — Достанешь али нет?

Саян присмотрелся, затянулся трубкой, почесал редкие, тронутые сединой усики и проговорил:

— Нельзя стрелять. Одежда на нём наша, русская. Как у меня.

Даже себя Саян называл русским, хоть и был хакасом. На этой войне так повелось: и сибиряк, и казах, и хакас — все за одну землю стояли, все русскими себя звали.

— Ну и глаз у тебя, Саян, — крякнул Коровин. — Отсюда разглядел.

Потапову уже доложили о парашютисте, и он пришёл со стереотрубой, перетащив её с той стороны дома, что глядела к немцам.

— И впрямь наш боец, — проговорил он, вглядываясь. — Что бы это значило?

Парашют снижался, но опускался не туда, куда немцы метили. А метили они явно на нашу территорию — между обрывистым берегом, где ютился импровизированный тыл, и линией окопов. Однако ветер теперь понемногу снёс парашютиста на нейтральную полосу, между домом Потапова и немецкими позициями.

Приземляясь, человек вскрикнул от боли — на ноги встать не сумел, повалился. И только теперь все разглядели, что он ранен. Без поясного ремня, без петлиц, звёздочка с пилотки сорвана. Пленный. На шее у него болталась табличка, привязанная так, что не сорвать, и на ней корявая надпись: «Русские, сдавайтесь». Немцы, выходит сбросили его, будто живую листовку, не заботясь, выживет ли.

— Так это ж тот самый сержант! — воскликнул Ванька, не отрываясь от стереотрубы. — Краснов! Который со Скрипачом на вылазку ходил!

Тем временем разведчик неловко высвободился из лямок парашюта. Фрицы повысовывались из-за развалин, с любопытством глазея, что будет дальше. Ползти Краснов не мог, только кое-как укрылся в неглубокой рытвине, и даже отсюда видно было, что он истекает кровью.

— Вот суки, хоть бы перевязали, — процедил Ванька, не отрываясь от стереотрубы.

— Товарищи, ну надо же помочь ему! — воскликнула Таня.

Потапов ещё несколько мгновений раздумывал, а потом тяжело покачал головой:

— Опасно. Я не буду рисковать личным составом.

— Оно, с другой стороны, командир, — протянул Коровин со своим привычным тяжёлым вздохом, — ежели они его к нам забросили, стало быть, хотят, чтоб дошёл.

— То-то и странно, — нахмурился лейтенант.

— А ничего странного, — выдал старшина. — Думаешь, просто так отпустили? Показать хотят: вот, мол, лучшего вашего разведчика взяли. И небось рассчитывают, что мы его сами и шлёпнем. Знают ведь, как у нас бывает с теми, кто в плен попал.

Ещё мгновение все молчали, будто бы не знали, что ответить.

— Была не была, — махнул рукой Морячок. — Я пойду, вытащу. Командир, можно?

— Нет, — отрезал Потапов.

— Да что же вы за человек такой, Михаил Андреевич! — Таня повернулась к нему. — Он же не дотянет дотемна, кровью истечёт. И вы будете здесь сидеть? Перевязать надо. Тогда я пойду.

— Таня, запрещаю. Как командир запрещаю. Это опасно.

— Не можете вы мне запрещать, я не боец РККА и присягу не принимала, и в штате у вас не числюсь, — она вскинула подбородок. — Может, и санинструктор, но внештатный. Перевяжу, чтоб не истёк, чтоб до ночи дотянул. Не станут они стрелять в безоружного санинструктора. Не совсем же они звери.

Наступила тишина. Никто не смел ни отговорить Таню, ни поддержать. Никто не знал, станут ли немцы стрелять по девушке с санитарной сумкой. Всякое бывало. А что они звери — это каждый знал. Только Тане об этом пока не сказали.

И всё же по-своему девчонка была права: шанс, что не тронут, был. Пусть и совсем невеликий.

Таня жгла командира взглядом, не отводя глаз, и Потапов наконец сдался.

— Хорошо, — буркнул он и тут же повернулся к своим: — Бабаев, Стрельников, Семибородов — занять позиции. Пулемётному расчёту приготовиться. Будем прикрывать.

Таня повязала на рукав когда-то белую полоску с красным крестом, повесила через плечо сумку из-под противогаза с перевязочными пакетами и пузырьком йода и, пригнувшись, двинулась к окну.

Одно из окон было разворочено снарядом — там до земли всего ничего, да и выходило оно с торца, не на все немецкие позиции. Таня словно лань перемахнула через проём, спрыгнула, тут же припав к земле, пригнулась пониже.

— Танюш, — прошипел Ванька, не сводя с неё глаз. — Ты только не поднимайся, низко-низко ползи. И если палить начнут — сразу назад, слышишь?

Но Таня уже не слышала. Она ползла к раненому. Ванька возмущённо обернулся к командиру:

— Ну товарищ командир! Меня бы послали, меня! Она же девчонка, что она может?

Повисла тягостная тишина. А когда Потапов собрался отвечать, то проговорил негромко:

— Может, Семибородов. Она теперь не девчонка. Она советский, наш санинструктор, что ползёт спасать раненого под пулями. И, если все выйдет как надо, она поболе нашего сможет.

— Ой, ой, беда… — выдохнул Коровин. — В самую пасть девку заслали-то… Тьфу…

— Верьте в нашу Танюшу, братцы, — добавил Потапов тише.

Бойцы молчали, а в воздух наполнился особым ощущением, самым тревожным из всех, — когда боишься не за себя, а за другого. В горячке боя себя порой и не жаль, а вот за Таню теперь переживал весь взвод, глядя, как мелькает её гимнастёрка среди обломков, как она упрямо подбирается к раненому.

Даже Ванька притих. Только шмыгнул носом да быстро утёр рукавом выступившую на виске испарину.

Таня ползла метр за метром, прижимаясь к земле, огибая воронки и битый кирпич. Немцы не стреляли — пока не стреляли. Они смотрели. Десятки глаз из-за развалин следили за тонкой фигуркой с красным крестом на рукаве, что ползла по простреливаемой нейтралке к парашютисту. И от этого молчаливого вражеского внимания делалось гораздо страшнее, чем от пальбы.

Вот она добралась до рытвины, скользнула вниз, к Краснову. Вот склонилась над ним, и заработали её руки, разрывая перевязочный пакет. Жив, значит. Успела.

— Неужто пронесет? — выдохнул Коровин.





***

Рудольф получил новое задание — сопровождать странного человека. Странного по мнению самого Рудольфа: одет тот был в защитный маскировочный костюм, совсем не похожий на военную форму. Звали непонятного человека Фридрих Краус, и при нём была винтовка с оптическим прицелом — вроде того, что Рудольф приметил у красноармейца по прозвищу Скрипач, только прицел у Крауса был другой, как показалось Рудольфу, заметно большего размера, наверное, получше увеличивал. Впрочем, в прицелах Рудольф ничего не смыслил, да и в винтовках не особо разбирался, знал только свой маузер, девяносто восьмой. У Крауса был такой же карабин, но снайперский, с пристроенной сверху оптикой.

А ведь Рудольф за эти дни расслабился, решил, что судьба снова ему улыбнулась, раз выжил, — а ведь выжил, вернулся из плена, хоть и не оставили его теперь, как прежде, писарем при штабе, а в пехоту отправили, и всё-таки где-то в душе он тогда решил: пережито это, значит, он везучий. Но он так горячо рассказывал, как обманул большевиков и сбежал, как те захватили дом, где он был со своим подразделением, что на его россказни махнули рукой. Может, поверили, а может, выручило его происхождение. И вот теперь он снова должен был всю ночь пробираться к русским позициям — вместе с этим человеком, что называл себя не иначе как охотником на людей.

Странно это звучало. Не снайпер, не стрелок — охотник на людей. И от одного такого словосочетания у Рудольфа делалось скверно на душе. Сам он за всю войну не сделал ни единого выстрела по человеку, а с этим охотником, выходит, теперь должен был мотаться по развалинам, показывать местность, рассказывать. Местность он и впрямь изучил весьма изрядно — пока сидел в доме, пока его гоняли на вылазки собирать боеприпасы. Да только совсем не хотелось ему раскрывать перед охотником эти чужие секреты.

Потому что знал: тогда пойдёт охота на тех, кто в доме. А там… Вот только приказ есть приказ.

Рудольфу выдали бинокль, а вместо карабина — автомат, и приставили к этому странному человеку, от которого даже на расстоянии веяло смертельным холодом и нездоровой охотничьей страстью.

Пока они пробирались, темнота стала редеть — занимался рассвет. Наконец, попалась подходящая воронка, и они сползли на её дно. Правда, охотник всё время недовольно фыркал — мол, ползает приданный ему Фогель совсем плохо. Но Рудольф с этим не спорил, да и вообще помалкивал, хотя считал, что ползал он теперь очень даже сносно, научился в трубе.

— Запомни, Фогель, — тихо проговорил Фридрих. — Снайпер никогда не прячется в воронке. Это самое очевидное место для снайпера противника.

— А мы… разве караулим снайпера? — недоумённо спросил Рудольф.

— А ты думал, белочек пострелять вышли? — скривился в усмешке Краус.

— Но вы же сами сказали — это очевидное место, нам здесь нельзя оставаться, господин унтер-офицер.

— В том-то и дело. Мы вышли против настоящего профессионала. Он нипочём не подумает, что мы выбрали очевиднейшую позицию, — будет считать, что мы умнее. Да он пока и не знает, что я здесь. А узнает — тем более решит, что мы прячемся хитро, а не в воронке

— Однако мы рискуем. А если русский снайпер не так умён, как вы считаете?

— Ну ты же его видел, рядовой, вот и расскажи о нём все, что знаешь.

Краус прищурился и посмотрел так, что Рудольф поёжился. И делать нечего — начал рассказывать. Выложил всё без утайки: врать он не слишком умел. Хоть в последнее время и приходилось — лгал ради спасения, ради того, чтобы мать снова увидела сына. Но теперь, видно, чаша лжи переполнилась, и слова сами полились — не заткнешь.

Он рассказал всё, что знал. А знал немного. Что Скрипач — молодой, отчаянный красноармеец, и что одежда у него какая-то странная, вся из лохмотьев, вываленная в саже и кирпичной пыли, наскобленной ножом. Что возрастом он примерно как сам Рудольф. И что, когда Скрипач говорит, его слушают все бойцы, и даже их командир порой делает так, как тот сказал, — а это удивительно.

— Вот как? — шёпотом проговорил Фридрих.

И стал спрашивать ещё и ещё про то, что Фогель делал в плену, как с ним обходились. Казалось, от скуки, чтоб скоротать время. А Рудольфу столько дней не с кем было перемолвиться словом, что он выложил всё, что накопилось, и не подозревал, что умный, расчётливый охотник выведывает совсем другое. Что ему наплевать на чувства Рудольфа, на то, как с ним обращались, наплевать на самого Рудольфа. Учить его охотник ничему не собирался. Рудольф нужен был ему для иной цели, о которой парень не догадывался.

Когда рассвело, Охотник приказал Рудольфу смотреть в бинокль над кромкой воронки, не двигаясь, осматривать местность, и каску не снимать ни в коем случае. А на себя Краус набросал веток полусгоревшего дерева, умело слился с кучей мусора у другого края воронки и сделался совершенно невидим.

Рудольф думал, что так оно и нужно, и даже не понял, что он теперь — приманка. Что, если русский снайпер выйдет на охоту, как рассчитывал Краус, то быстро вычислит немецкого наблюдателя над кромкой — блеск оптики и четкий бугорок каски выдадут его. И тогда сработает «козочка». Этот приём Краус применял ещё до войны: чтобы выманить хищника, привязывают у его тропы козлёнка. На блеяние жертвы зверь и выходит.

Солнце поднялось, перевалило за полдень. Где-то грохотали взрывы, шли бои, а отсюда был виден только дом. Тот самый дом, где осталась Таня. Рудольф украдкой пытался разглядеть её в выбитых окнах, хоть и знал, что тщетно: русские осторожны, к окнам с этой стороны не подходят.

— Долго ещё мы будем здесь, господин Краус? — тихо спросил Рудольф.

— Тише, — шикнул унтер-офицер. — Столько, сколько понадобится.

У Рудольфа затекла спина, отнимались ноги и руки. Спасибо, день выдался солнечный, и он не закоченел на холодной земле. Правда, к хребту будто сковородку с огня приложили, но это ничего. Ничего. А Охотник, когда Рудольф изредка кидал на него взгляд, будто перестал даже казаться живым человеком, лежал так смирно, неподвижно, словно не страдал от неудобств. Может, он и не был человеком, может, весь он — только изготовленный к выстрелу механизм?

«Странное дело, — размышлял Рудольф. — Неужто оно того стоит — столько мучений, чтобы убить одного-единственного человека? Этого Скрипача?» Скрипач, к слову, показался ему не таким уж плохим — не чета тому, в бескозырке, что вечно на него покрикивал, а однажды пнул пониже спины, как грубый бюргер уличную шавку.

Впрочем, понятно было, отчего командование вызвало Охотника. Рудольф догадался: лаз, что он копал и которым частенько ходил Скрипач, использовался и для охоты на его сотоварищей. Слыхал Рудольф и о том, что у русских объявился снайпер, прозванный Призраком Сталинграда.

«Ну да, конечно, — думал теперь, мучаясь от невозможности переменить позу, он. — Это же Скрипач. Он и есть, несомненно».

И почему-то Рудольфу не хотелось, чтобы Охотник убил Скрипача. Странное дело, но в глубине души он желал обратного — чтобы Призрак Сталинграда уничтожил Охотника.

«Нет, нет», — замотал он головой, отгоняя недозволенные мысли. — «Противник не должен и не может побеждать».

— Что ты там бормочешь, рядовой? — зло прошипел Краус. — Тише. Призрак может быть близко.

Но того, что случилось дальше, не ожидал никто из них.

Пролетевший странно низко самолёт вдруг выбросил человека на парашюте. Самолёт был немецкий, и Краус не вскинул винтовку на парашютиста. А тот опускался медленно, и вдруг его отнесло порывом ветра, упал он на нейтральной полосе, между их воронкой и домом. Он явно был ранен, Рудольф сочувственно поморщился, наблюдая за тем, как он с трудом освободился от ремней строп и заполз в какую-то расщелину. Но не кричал и не звал на помощь — будто смертельно раненный зверь, что забился в нору, чтобы тихо умереть, никого не потревожив.

А в доме, наоборот, началось движение. Показалась стереотруба. Потом в оконном проёме мелькнула она.

Таня!..

Сердце у Рудольфа заколотилось, отдало в виски. Потому что Охотник медленно повёл стволом и нацелился на дом.

Прошла минута или две.

И тут произошло неожиданное. Из-за угла дома показалась она, Таня. Она ползла, удаляясь от дома, и на рукаве у неё белела повязка с красным крестом. Добравшись до раненого парашютиста, склонилась, открыла перевязочный пакет.

А Охотник тихо, без всякого выражения проговорил:

— Смотри, Фогель. Сейчас кое-что произойдёт. Это отличная возможность выманить Призрака. Ты многое мне рассказал, и я информацию усвоил. Теперь я знаю, как трепетно ваш Призрак относится к этой вашей Тане.

Рудольф вздрогнул от ужаса. Только сейчас до него дошло, сколько лишнего он наболтал. Что этот страшный человек выпытывал всё про его плен не ради минутной болтовни и уж точно не из сочувствия к злоключениям какого-то мальчишки, а нарочно, целенаправленно.

«Вот дурак, вот дурак, — обмер Рудольф. — Боже, что же я наделал!»

— Но, господин унтер-офицер, — пролепетал он. — Стрелять по медикам… это же кощунство. На ней красный крест. Гуманитарная миссия.

— Запомни, Фогель, — холодно проговорил снайпер, не отрываясь от прицела. — На охоте все средства хороши. Я никогда не гнушался отстреливать медиков. Только её я не убью сразу. Я выстрелю в живот. Это очень болезненное ранение. Она проживёт ещё какое-то время и будет кричать от боли, с простреленными кишками не удержишься, вот и она станет звать на помощь. Если была голодна и желудок пустой — протянет чуть дольше. Если поела — умрёт часа через два.

И Охотник припал к оптическому прицелу.

Рудольф понял, что у него нет даже секунды. Он не успел даже произнести ещё одного аргумента: русские, собирался он сказать, не стреляют по нашим фельдшерам. Но не теперь. Нет времени. А что хуже всего, его не услышат…

Палец охотника уже лёг на спусковой крючок, ствол смотрел туда, где склонилась над раненым Таня с белой повязкой на рукаве. Ещё мгновение — и пуля войдёт ей в живот, и она будет умирать на холодной земле долгой, мучительной смертью. Белые кудри будут размётаны в этой красной пыли…

И Рудольф сделал то, чего сам от себя не ждал.

— Нет! — крикнул он и, скатившись на самое дно воронки, бросился на кучу мусора, под которой засел Краус.

Он шёл на снайпера с голыми руками. Даже не было времени вскинуть автомат. И знал, что идёт на смерть. Потому что у Охотника всегда под рукой был нож — старый, остро отточенный охотничий нож с удобной широкой рукоятью. Рудольф видел, как Краус управляется с ним, как держит, когда они ползли сюда в темноте. Против такого человека у тщедушного писаря с пустыми руками не было ни единого шанса.

Но он всё равно бросился. Потому что иначе не мог.

И в этот короткий миг, пока он летел на врага, в голове его мелькнула мысль — та, что сжала ему сердце холодной тоской. Мысль-прощание.

«Прости, мама, что не увидишь больше своего сына. Прости. Но иначе я не мог. Я ни разу за всю эту войну не выстрелил в человека, и не хочу, чтобы из-за меня погибла та, что не сделала никому зла. Передай привет Грете. Я люблю вас».

Краус почуял движение за спиной в последнее мгновение. Палец чуть дёрнулся, но выстрел всё же грянул. А Рудольф в тот же миг навалился на охотника всем своим тощим телом, вцепился в него мёртвой отчаянной хваткой.

Рука охотника метнулась к поясу. Ровно туда, где был прицеплен нож.





