Сказка о Царевне и семи богатырях 1


Дорогие читетели!

Очень рада видеть вас в моём новом сборнике!

Буду безмерно рада вам за поддержку книги!

Ну а пока: первая наша сказка, и сразу мжмммммм...





Сердце колотилось под ключицами, будто пыталось выбраться наружу, а ладони покрылись липкой влагой.

Я застыла посреди комнаты, глядя на телефон, зажатый в пальцах...

Как он мог?..

Более двух десятилетий моя жизнь принадлежала одному мужчине. Елисей стал моим первым, моим мужем и отцом моих детей.

Я давно воспринимала собственную жизнь как продолжение его жизни.

А он всё это время...

Дверная ручка едва слышно повернулась.

Я резко провела ладонью по щекам, стирая влажные следы, и отвернулась к большому зеркалу.

В комнату вошла Регина. Моя мачеха.

— Что случилось?

Я покачала головой.

— Ничего.

— Ты плакала?

— Нет. Всё хорошо.

Последние слова прозвучали сипло. Пришлось прочистить горло, чтобы голос снова стал похож на мой обычный.

Мачеха задержалась у двери. Обычно от неё исходила такая прохлада, что рядом с ней хотелось держать дистанцию. За годы я привыкла к коротким разговорам, сдержанным взглядам и редким проявлениям участия.

Сейчас она подошла ко мне.

Её руки легли мне на плечи, затем она притянула меня к себе.

— Ну что ты, моя девочка?

Я застыла.

От её волос пахло дорогим парфюмом с терпкой цветочной нотой. Щека коснулась гладкой ткани её блузки.

В этом объятии было столько неожиданной мягкости, что глаза снова защипало.

— Что случилось, Марья? Расскажи мне.

Я втянула воздух через нос и попыталась удержать голос ровным.

— Нет... Всё нормально.

Мачеха отстранилась ровно настолько, чтобы рассмотреть моё лицо.

— Ты дрожишь.

Плечи действительно подрагивали. Я сцепила руки перед собой, надеясь остановить эту мелкую дрожь усилием воли.

Телефон оставался зажатым у груди.

Взгляд мачехи опустился на мои пальцы.

— Что у тебя там?

— Ничего.

Она протянула руку.

— Покажи.

Я крепче сжала корпус телефона.

— Не надо.

Мачеха посмотрела мне прямо в глаза.

— Это связано с твоим мужем?

Внутри всё оборвалось.

Ответ застрял в горле. Губы дрогнули, подбородок задрожал, и мне пришлось отвернуться, чтобы она этого не заметила.

Слёзы снова выступили на глазах.

— Женщины горче всего плачут из-за мужчин. Дай.

Мачеха забрала аппарат и открыла экран.

— Нет, не нужно...

Но Регина уже открыла видео.

Сначала из динамика донеслось женское дыхание. На записи слышались приглушённые звуки, короткие всхлипы и тихие мужские стоны. Картинка... только он, лица женщины было не видно.

Зато её причмокивания и гортанное мычание от глубокого минета слышно было прекрасно.

Как и жестокие слова моего мужа:

— Бляяя, как же жаль, что моя овца выжила. Как же она меня достала. Как же... О, да... Ты во всём лучше её... Ты красивее, ты умнее, ты горячее... А она просто жалкая... Да... Не останавливайся...

Полгода назад я еле выжила после очередного штампа какого-то вируса. Муж говорил об этом, дата на видео старая.

Он изменяет мне уже давно.

— Какой ужас, какой ужас, — мачеха вздохнула.

Пауза на экране.

Слёзы хлынули по щекам. Я зажала рот обеими руками, однако приглушённый звук всё равно вырвался наружу.

Мачеха приблизилась и положила ладони на мои плечи. Она развернула меня к зеркалу и встала за спиной.

— Впрочем, это было ожидаемо.





Сказка о Царевне и семи богатырях 2


Я замерла.

Её пальцы легли мне под подбородок.

Мачеха подняла моё лицо. Направила к отражению.

Я увидела себя в зеркале.

Красные веки. Мокрые щеки. Размазанная тушь. Волосы потеряли форму, несколько прядей прилипли к коже.

Я попыталась отвернуться.

Пальцы под подбородком удержали меня.

— Марья. Ты посмотри на себя, дорогая. Посмотри внимательно.

Каждое слово выходило тихим, вязким, почти ласковым. От этой ласки по спине прошёл холод.

— Посмотри, на кого ты стала похожа.

Я смотрела.

Её пальцы провели по моей щеке, стирая дорожку слезы.

— Кожа уставшая. Морщины. Лицо расплылось. А глаза? Это что за уродливые мешки под ними? И эти безобразные гусиные лапки в уголках... Разве ты похожа на женщину состоятельного человека? Разве похожа на женщину, которую настоящий мужчина хотел бы видеть рядом с собой?

Я сглотнула.

— Я...

— Совсем не похожа.

Палец скользнул по моей щеке к подбородку.

— Сейчас тебе полезно послушать правду. Тебе всего год как исполнилось сорок. А ты уже выглядишь, как старуха. Всё поплыло. Овал лица исчез. Ты даже волосы привести в порядок не умеешь.

Она слегка повернула моё лицо вправо.

— Вот здесь особенно хорошо видно.

Мне хотелось закрыть глаза.

— Не смей.

Мачеха удержала мой подбородок крепче.

— Глаза открой.

Я открыла.

— Видишь эти щёки? Видишь, как они опустились? А кожа? Мой косметолог бы за такое состояние кожи убил. И был бы прав. Поры расширены, сухость. Вся красная, как помидор.

У меня пересохли губы.

— Я плакала просто...

— А фигура? Её ты тоже наплакала? Только не говори, что ты рожала. Это не оправдание. Твои дети уже закончили школу, уехали в университет. Ты рожала, устала, занималась домом. Оправдания для дешёвок. Только Елисею от этого легче?

Мне стало жарко.

Она провела ладонью по моему плечу, задержала её на рукаве домашнего платья. Дорогого. Комфортного. Сшитого по моим меркам у лучшего портного нашего маленького города.

— И одежда эта. Посмотри. Фасон бабский, накидывает тебе ещё двадцать лет сверху.

Мачеха усмехнулась, брезгливо откинув край ткани.

— Ты жена богатого человека, а выглядишь так, будто всю жизнь драила ему офис.

Я почувствовала, как внутри поднимается стыд.

— И даже уборщицы у него красивее.

Губы задрожали.

— Регина, перестань.

— Почему? Тебе неприятно?

Мачеха улыбнулась моему отражению.

— А мне неприятно смотреть, как моя дочь сама себя довела до такого состояния. Что? Не слушала моих советов раньше, и теперь пожинаешь плоды.

Она никогда раньше не называла меня дочерью. Только по имени.

Регина провела рукой по моей талии.

Я вздрогнула.

— А теперь посмотри на меня.

Мачеха встала рядом. Она была старше меня. Отец женился на ней, когда я была подростком.

— Вот женщина богатого мужчины. Твоему отцу повезло. И я уверена в том, что он никогда мне не изменит.

Я тоже в этом уверена.

Но дело не в том, что мачеха такая замечательная.

Дело в том, что мой отец уже много лет был прикован к постели и нуждался в постоянном уходе. Пока он почти не вставал и жил среди лекарств, процедур и сиделок, мачеха тратила семейные деньги на себя: пропадала в спортзалах, делала пластические операции, записывалась на бесконечные процедуры и почти не выходила из кабинетов косметологов.

— А что до твоего Елисея... Я на твоей стороне, Марья. Ты моя дочь. Поэтому слушай внимательно. Я скажу то, что тебе не скажет больше никто.





Сказка о Царевне и семи богатырях 3


Она вытерла пальцы о платок, словно прикасалась к чему-то липкому.

— Он не уйдёт от тебя из-за той женщины. Знаешь почему? Потому что ему не нужен скандал. Ему нужна удобная вещь в доме. Ты и есть эта вещь. Тихая, привычная, как старое кресло. Сидеть на нём неприятно, а выбросить лень.

Я хотела что-то сказать, но воздуха не хватило.

— Он назвал тебя овцой. Ты слышала? Овцой. И знаешь, что самое страшное? Он ошибся только в одном. Овца хотя бы кому-то нужна. Шерсть, мясо. А с тебя что взять?

Горло сжалось так, что стало больно глотать.

— Дети? — мачеха вскинула бровь. — Ты правда думаешь, что они будут за тебя заступаться? Лиза звонит тебе, только когда ей нужны деньги. Когда она в последний раз спрашивала, как ты себя чувствуешь? А Миша? Он ни разу не остался с тобой дома в субботу. Ни разу. Потому что с тобой скучно, Марья. Ты скучная, пустая и жалкая. Они стыдятся тебя. Я видела, как они отворачиваются, когда ты начинаешь говорить.

— Это не так...

— Так. Ты же хотела правду.

Она наклонилась к моему уху. Её дыхание коснулось шеи, по коже побежали мурашки.

— Ты у отца не доченька, а наказание. Он в постели лежит, а ты даже не смогла сделать так, чтобы он гордился тобой. Он для тебя нашёл богатого мужа, а ты и того не удержала.

Что-то внутри меня сломалось с тихим, отчётливым хрустом.

Я не помню, как вырвалась.

Помню только, что зеркало осталось позади, а комната поплыла в движении.

— Куда ты? — донёсся голос Регины. — Истерики тебе тоже не идут, дорогая.

Телефон остался у неё в руках. Я даже не оглянулась.

Лестница. Холл. Холодный мрамор под босыми ногами. Я не чувствовала холода. Ничего не чувствовала, кроме жжения в груди, будто туда налили раскалённый свинец.

Моё обручальное кольцо жгло палец. Оно как наручник держало меня в этом доме двадцать лет. Чтобы выйти на воздух, я сдернула его с пальца, собираясь просто отложить... в карман, на тумбу, в сумку...

Но кольцо выскользнуло из моих рук, упало, а я не стала его поднимать.

Схватила ключи от машины с журнального столика и, накинув шлëпки, помчала на улицу. К припаркованной у дома машине.

Первое, что врезалось в нос, когда я упала за руль — запах кожи и его одеколона.

Грудь сдавило, я хватала воздух, а он не шёл внутрь. Слёзы заливали лицо, затекали в рот, на подбородок.

Я рыдала так, что тошнило, что болели рёбра, что перед глазами плыли чёрные пятна.

Ключ в замке зажигания. Руки тряслись так, что я попала только с третьего раза.

Двигатель ожил.

«Ты скучная, пустая и жалкая».

Ворота медленно поползли вверх.

Я вдавила педаль в пол и вылетела на дорогу, ничего не видя сквозь слёзы, задыхаясь, захлёбываясь собственным плачем. Просто вперёд. Куда угодно. Лишь бы подальше от этого дома... от этого зеркала.

От собственной жизни.

Посёлок кончился. Последний фонарь мазнул по лобовому стеклу, и дальше осталась только прямая дорога между двумя стенами тёмных елей.

«Овца».

Слёзы застилали глаза. Я смахивала их тыльной стороной ладони.

«Овца хотя бы кому-то нужна. А с тебя что взять?».

— Замолчи, — прохрипела я пустоту салона. — Замолчи, замолчи, замолчи!

Стрелка спидометра ползла вверх, а я смотрела на неё и не видела. Деревья сливались в сплошную чёрно-зелёную полосу.

В груди всё ещё горело, и казалось, что если лететь достаточно быстро, то всё, что осталось позади, не догонит.

И вдруг сквозь пелену прорвалась мысль, холодная и трезвая.

Слишком быстро...





Сказка о Царевне и семи богатырях 4


Я моргнула.

Дорога впереди плавно уходила вправо, а за поворотом, я знала, она ещё долго шла по лесу, прежде чем выбраться к трассе.

Я убрала ногу с газа. Машина почти не замедлилась. Я надавила на тормоз.

Педаль мягко, пугающе легко ушла в пол.

Ничего.

— Нет... — выдохнула я.

Ударила по тормозу снова, потом ещё раз и ещё, уже не соображая, что делаю.

Педаль проваливалась под ногой, как в пустоту! Двигатель выл. Деревья неслись навстречу.

Сердце, секунду назад разбитое, вдруг забилось с бешеной силой. Только теперь оно колотилось не от боли, а от животного, первобытного ужаса.

Руль скользил под пальцами.

Поворот вырос из темноты.

— Господи, пожалуйста, нет, нет, нет...

Я вывернула руль вправо изо всех сил, но машина не послушалась! Вылетела прямо на узкую колею между деревьями!

Меня трясло. Машина неслась прямо в чащу, подпрыгивая на корнях, и я видела только то, что выхватывали фары: стволы, стволы, стволы!

Тропа металась между ними, как пьяная.

Бок со скрежетом чиркнул по сосне, зеркало сорвало с оглушительным хлопком. Я кричала и не слышала собственного крика.

Что с моей машиной?

Колея неровная, раскисшая. Машина нёсла меня по ней, виляя из стороны в сторону, а потом впереди выросло что-то огромное!

Удар!

Подушка безопасности рванула мне в лицо с таким грохотом, будто выстрелили в упор. Нос обожгло, голова мотнулась назад... и всё стихло.

Тишина.

Только шипение где-то под капотом. Тиканье остывающего металла. И мой собственный хриплый, рваный вдох.

Я сидела, вцепившись в руль, и не могла разжать пальцы. Лицо горело. Во рту стоял вкус железа. Я провела языком по губе и нащупала кровь.

Жива.

Я жива.

Эта мысль не принесла облегчения. Только дикий, трясущийся страх, от которого стучали зубы.

Дверь поддалась не сразу. Пришлось толкать её плечом.

Я вывалилась наружу, и ноги тут же подогнулись. Холодная земля, мокрая хвоя под ладонями.

Я вытерла рот дрожащей рукой и подняла голову. Голова будто треснула.

— Аааай...

Темнота была густая. Лес стоял вокруг стеной. Я не видела ничего, кроме смутных силуэтов стволов.

Надо идти... К трассе.

Я огляделась. Сквозь деревья, далеко, где-то справа, мерцали огоньки. Маленькие, жёлтые, дрожащие.

— Телефон... у меня же нет телефона, — прошептала я вслух.

Ноги были чужие, ватные. Мокрые от слёз и крови щёки стянуло на холоде. Ветки цеплялись за волосы, за платье, хлестали по лицу.

Огоньки мерцали впереди.

Я шла, считая шаги.

Огоньки не приближались.

Голова кружилась всё сильнее. Лес то и дело кренился, и мне приходилось хвататься за стволы, чтобы устоять. По виску медленно стекало что-то тёплое.

Я мазнула по нему пальцами и увидела на них кровь.

«Кому ты нужна?»

Голос Регины прозвучал в голове так отчётливо, что я вздрогнула.

— Замолчи...

Колени подогнулись. Я схватилась за дерево, кора содрала кожу с ладони.

Мир качнулся, поплыл, края зрения стали чернеть.

Я сделала ещё шаг.

Ещё один.

Огоньки расплылись, превратились в жёлтые полосы, потом в пятна, потом погасли.

Земля поднялась мне навстречу, такая холодная, пахнущая хвоей. Я даже не почувствовала удара.

Только услышала, как где-то очень далеко ухнула ночная птица.

А потом вдруг неожиданно и резко наступила темнота...

Но она как будто длилась всего пару секунд. Когда я проснулась, я поняла, что лежу и адски хочу пить.

Язык прилип к нёбу, губы стянуло.

Потом заболела голова.

Левый висок пульсировал, как нарыв, а когда я попробовала повернуться, заныла вся спина, от шеи до поясницы.

Я открыла глаза и увидела бревенчатый потолок. Настоящие брёвна.

Моё запястье кто-то держал. Тёплые пальцы лежали на венке и слегка нажимали.

— Лежи, лежи, — сказал мужской голос. — Не вставай пока.





Сказка о Царевне и семи богатырях 5


Я всё равно попыталась сесть. Подушка поехала в сторону, одеяло сползло с плеча, и я обнаружила, что на мне нет моего платья... только бельё.

— Где я? Вы кто?

— Вот это ты зря, — вздохнул тот, кто держал мою руку. — Я Олег, я врач, травматолог. У тебя сотрясение, ссадины, ушиб на виске, но переломов нет, я всё проверил. Ты в аварию попала. Помнишь?

Я помнила.

Сосна, хлопок, скрежет.

Я помнила, как вышла из машины и шла к огонькам и никак не могла дойти. От этих воспоминаний сразу затряслись колени под одеялом.

Олег оказался мужчиной лет сорока пяти. Фигура у него была такая серьёзная, спортивная, что невольно я задержала взгляд на мышцах.

Спортивная кофта на нём застёгнута до половины. На груди виднелась вышитая эмблема, какой-то мяч с крыльями.

— А вы?.. Простите, где я нахожусь?

Я огляделась.

Всего в комнате было семеро мужчин.

Они стояли у стены, торчали в дверях, сидели на подоконнике, один пристроился на сундуке в углу.

Мужчины все огромные, все в одинаковых синих кофтах, и все смотрели на меня.

— Ты в лесном доме, в тридцати километрах от города. Здесь только мы, — сказал рыжий с подоконника, заметив мой взгляд. Веснушки у него были даже на ушах. — Не пугайся. Мы не маньяки, мы регбисты. Команда по Рэгби семь. Вторая лига. Приехали сюда тренироваться.

— Тимур, — шепнул другой. — Ну и нахер ты всё вываливаешь сразу на девушку?

Девушку... Сто лет не слышала, чтобы ко мне так обращались.

— А что я? Человеку надо объяснить, — повернулся он ко мне. — Через две недели у нас турнир. Поэтому жестоко налегаем на тренировки вдали от цивилизации.

Олег продолжил:

— Яр нашёл тебя утром, когда на пробежке был. Ты лежала на тропинке без сознания. Ты в аварию попала. Мы видели твою машину.

— Её в больницу надо отвезти, — раздался низкий голос от окна.

Я повернула голову.

Привалившись плечом к раме, стоял тот, кого я не обратила особого внимания сразу, хотя заметить нужно было первым.

Он был выше остальных, шире в плечах, и вся его фигура напоминала шкаф, на который кто-то натянул толстовку.

Тёмные волосы, небритый подбородок, шрам, разрезавший левую бровь пополам.

Он смотрел не на меня, а в окно, на мокрые ёлки.

— Это Яр, — пояснил Олег. — Ярослав. Капитан нашей команды.

— Вы меня нашли?..

Яр наконец перевёл на меня глаза.

Почему они у него такие синие?.. И тяжёлые. Разве синий цвет не должен быть лëгким?..

— Пожалуйста, — ответил он.

— Ой... Я не сказала? Ярослав, спасибо, — сказала я, странно смутившись.

— Ответил же: пожалуйста. Теперь, когда мы обменялись любезностями, можно вызывать скорую. Она до сюда будет ехать часа три, но выбора нет.

— Олег сказал, что девушке покой нужен, — отмахнулся Тимур. — Пусть отдохнет, я еë потом сам отвезу, куда нужно.

— Тебе лишь бы с тренировки свинтить. — бросил Яр раздражённо. Но посмотрел почему-то на меня. С упрёком.

Я почему-то капитану не понравилась. Это чувствовалось.

Рядом со мной вдруг оказался парень помоложе, лет тридцати пяти. Тёмные кудри, красные уши, огромные ладони, которые он сначала сунул в карманы, потом вытащил, потом снова сунул.

— Я тоже могу отвезти.

— Ну начинается, — Яр закатил глаза.

Но парень его реплику проигнорировал и снова ко мне обратился:

— Я Данила. У тебя же не было с собой телефона, мы машину осмотрели. Она... ну... Там в сосну въехала. Сильно. Может, мужу позвонить? Или родным? Они же волнуются, наверное.

Слово «мужу» вошло в меня, как иголка.

Взгляд упал на мой голый палец.

Экран... Дыхание... «Как же жаль, что моя овца выжила». Регина, придерживающая меня за подбородок. Я физически ощутила её холодные пальцы на своей челюсти и закрыла глаза.

— У меня никого нет, — сказала я.





Сказка о Царевне и семи богатырях 6


— Совсем? — растерянно спросил Данила. — Может, отвезти тогда куда-то сразу?

— И дома у меня нет. В больницу тоже не хочу, всё в порядке, я не сильно ударилась.

Голос сломался на последнем слове. Я зажмурилась, чтобы слёзы сдержать. Вроде получилось...

Хотя нет.

Влага потекла по щекам.

Никто не сказал ни слова.

Я приоткрыла глаза и увидела, что один из мужчин, самый тихий, с вислыми усами и добродушным лицом, быстро отвернулся к стене и тёр нос рукавом. Рядом с ним здоровенный парень лет двадцати пяти, круглолицый, с огромными наивными глазами, смотрел на меня так, будто сейчас заплачет сам.

— Тише, тише, — Олег накрыл мою ладонь своей. — Всё. Ты в шоке, это нормально. Поплачь, это даже полезно.

Чья-то рука сунула мне в пальцы свёрнутое полотенце.

Я вытерла лицо и поняла, что пахнет оно сосновым мылом и немного табаком.

Откуда-то снизу, из недр дома, тянуло жареным луком и тёплым хлебом. Мой желудок, предатель, громко и отчётливо заурчал.

Тимур прыснул. Данила покраснел ещё сильнее. Даже Олег улыбнулся в бороду.

— О, — сказал он. — Это хороший признак. Стёпа, принеси человеку чаю. И что-нибудь поесть, суп там остался.

— Я сам, — просиял круглолицый и унёсся из комнаты так быстро, что половицы загудели.

Я лежала на чужой подушке, в чужой футболке, в чужом доме, посреди чужого леса, и впервые за последние сутки думала не о Елисее.

Думала о том, что хочу горячего чаю.

И суп.

Так я и попала в этот дом. К этим мужчинам. На целых семь дней.

Меня не прогнали, разрешив жить здесь сколько моей душе угодно. И, судя по тому, что меня никто не искал, пропажа моя полностью устраивала моего мужа.

Я в не сразу себе в этом призналась, но... меня моя пропажа тоже устраивала.

Семь мужчин.

Семь жадных, увлечённых взглядов, которые провожали меня из комнаты в комнату и следили за каждым моим движением.

Семь сильных рук, которые всегда готовы были подхватить, отодвигали стулья, забирали у меня вёдра и чайники раньше, чем я успевала сказать, что справлюсь сама.

Семь пар крепких ног, которые каждый день носились по полю за домом, а я стояла у окна и смотрела.

До этого я ни разу в жизни не видела регби и думала, что это просто драка за мяч.

Оказалось, это самый мужественный вид спорта на свете: удары, броски, хриплый рëв, грязь на коленях, и тут же слаженность, как у одного огромного зверя с семью телами.

И семь абсолютно разных голосов, низких, звонких, хриплых, и каждый по-своему такой, что у меня замирало что-то под рёбрами.

Я столько комплиментов за эти дни услышала... За двадцать лет столько не было.

Мои новые соседи смотрели на меня, а в их глазах был мужской голод.

Они говорили, что я красивая, что я умная, милая, добрая, забавная, готовлю потрясно, умею делать уют и варю лучший кофе, смешная в самом хорошем смысле...

Они искренне это говорили! Я чувствовала!

За какие-то семь дней эти семеро практически незнакомых мужчин вытащили меня из могилы, в которую я сама себя закопала.

Каждый по-разному. Потому что они все: очень разные.

Объединяет их одно: в прошлом они профессиональные спортсмены, герои сборной и чемпионатов. Лет десять назад был пик их карьеры, потом они ушли с большого поля и теперь в основном играют во второй лиге, для души.

У каждого своя жизнь и своё дело, но дружат они до сих пор, как в двадцать лет.

Олег, врач-травматолог. Серьёзный, надёжный, с привычкой всё проверять.

Боже... Какие у него были руки...





Сказка о Царевне и семи богатырях 7


Я начинала плохо соображать, когда он закатывал рукава лонгслива: большие, жёсткие предплечья, с вздувшимися венами до самых локтей и длинными пальцами.

Корила себя ужасно, но... просто не могла не думать о том, как эти ладони легли бы мне на бёдра, и как далеко они могли бы зайти, прежде чем он снова вспомнил бы про то, что так вообще-то нельзя и мы едва знакомы.

Я, наверное, сильно ударилась головой в аварии!

Иного объяснения моим фантазиям просто не было!

Мне бы жалеть себя за рухнувшую личную жизнь, за предательство самого родного человека... В конце концов, я могла бы хотя бы детям позвонить!

Но я только и делала, что украдкой наблюдала за венами на руках Олега...

И плавилась от смеха Тимура.

Тимур держит сеть фитнес-клубов. Рыжий, шумный, громкий, он считает, что любую проблему можно победить хорошим настроением.

Его смех проникал мне прямо под кожу.

Самый красивый смех, что я в жизни слышала. Его можно бы по радио вместо музыки крутить. Низкий, горловой, с хрипотцой, будто он только что проснулся и ещё не закончил с кем-то ночного разговора.

Когда он смеялся рядом, запрокинув голову, и на шее ходил кадык, мне хотелось прикусить эту шею и посмотреть, как он отреагирует...

Я больная?

Да. Однозначно.

И симптомов было много: меня будто током било не только от смеха Тима, но и каждый раз, когда Гриша поворачивался ко мне спиной... а я залипала на его перекатывающися мышцы.

Гриша руководил охранной фирмой и спал при любой возможности. Огромный, молчаливый и неторопливый.

За эти семь дней из-за этой его привычки я много раз могла разглядывать его плечи и лопатки без всяких препятствий и без всякой одежды.

Спал Гриша, как правило, где угодно, только не в кровати... и без футболки. Данила пинал его за эту привычку и вечно подшучивал.

Наверное, ревновал, замечая мой взгляд.

Сам Данила работал дизайнером интерьеров.

Самый молодой, самый застенчивый, красивый до неприличия. Весь красивый, но особенно... его рот.

Полные, чётко очерченные, чуть влажные губы, которые он прикусывал, когда смущался. А смущался он при каждом взгляде.

Это было так мило. Я смущалась в ответ. Так и стояли и смотрели друг на друга с расстояния, как какие-то подростки.

Пока мимо не проходила гора... В смысле, Стëпа.

Он из всех моих соседей был самым добрым. В обычной жизни тренировал детскую секцию.

У него было сердце размером с весь дом. Ещё бы... в таком огромном теле.

Тяжёлая бычья шея, мощная грудь, бёдра. Он поднимал мешок с картошкой одной рукой, без напряга.

Он бы и девушку, наверное, так же легко мог бы поднять. И женщину... типа меня. Поднять и отнести в свою пещеру, и делать там всё что угодно. Сопротивление перед таким крупным мужчиной не имеет никакого смысла.

Ещё Паша.

За ним бы любая в пещеру пошла бы сама, без грубой силы.

Паша владеет сетью аптек и чихает на всё, что цветёт. Тихий, мягкий, умеющий слушать. Я ему, как и остальным, ничего из своей биографии не рассказывала, но это и не нужно было. С Пашей любой разговор в разговор по душам превращался.

Классный такой, лëгкий.

В отличии от их капитана.

Да...

С Яром было найти общий язык сложнее всего.

Он не был похож ни на одного из своих парней и вообще ни на кого из людей, которых я встречала раньше.

От него исходило что-то такое... чисто мужское.

Будто тестостерон лился с него потоками двадцать четыре на семь. Густой, тяжёлый, почти осязаемый, как жар от раскалённого камня. Прямо через поры.

Остальные могли быть лëгкими, забавными, милыми или уставшими. Но Яр — нет.

Он был только сильным.





Сказка о Царевне и семи богатырях 8


Он был лидером во всём.

Без его согласия я бы в доме не осталась, но, дав это самое согласие, Яр стал меня избегать.

Я чувствовала, что мешаю ему, что-то делаю не так, дышу не так, живу в его доме не так. Хоть напрямую он мне ничего плохого и не говорил.

Я стеснялась того, что стала обузой... И при этом я не могла на него не смотреть.

Ловила каждый его шаг краем глаза, по скрипу половиц определяла, где он, и вздрагивала, когда он проходил за спиной, оставляя за собой след из своего запаха, от которого у меня кружилась голова.

У меня впервые в жизни кружилась голова от запаха мужчины. Не парфюма. А его личного запаха.

Их было семеро. Се-ме-ро.

Странно. И неправильно. И плохо!

Причём, чем дольше мы все жили вместе, тем ситуация была хуже и хуже.

Се-ме-ро сильных, красивых, успешных мужчин. Шестеро из которых тряслись надо мной, как над цветком. Угождали, ухаживали... И седьмой, который одним своим запахом будоражил мои нейроны так, что не фантазировать и о нём тоже было невозможно.

Вот как так?

Почему они все такие красивые, сильные и мужественные? Ходили же со мной по одной земле все эти годы.

А я вышла замуж за идиота, юзающего каких-то шлюх и сожалеющего о том, что я не умерла.

Даже думать о Елисее не хотелось. И о той жизни.

Будто та Марья, что выгорела дотла для семьи, которой она была не нужна... будто она неделю назад разбилась в лесу.

А я — это я. Наконец-то я.

И я каждую ночь лежала в постели, ворочалась в горячих простынях, и между ног гудело так, что я прикусывала подушку, чтобы не издать ни звука.

За двадцать лет брака я никогда не мастурбировала, думая о муже. Да и вообще не мастурбировала.

Но эти мужчины... Они стали моей ночной фантазией.

Разве фантазия — это плохо?

Началось со снов.

Я вообще редко запоминала сны. А тут — настолько яркий образ, как в жизни.

Секс... Только лицо моего партнера не было постоянного. В один момент это был Яр, через миг — Олег, потом Тимур, Стёпа, Данила, Гриша, Паша...

Это был сон, но это был лучший секс в моей жизни.

Я подошла к самому краю. Вот оно, вот-вот, ещё чуть-чуть и я бы кончила, уже поднималась волна, уже всё внутри сжималось и готовилось разлиться оргазмом.

Но я проснулась.

Резко. Рывком. С колотящимся сердцем, с мокрой от пота спиной, с вжатыми в простыню бёдрами.

И с этим невыносимым чувством неудовлетворенности.

Тело ещё гудело.

Низ живота был налитой, тяжёлый, как будто там что-то заперли и не выпустили. Внутри тянуло, ныло, пульсировало глухо. Соски под футболкой стояли так, что ткань резала.

Между ног было горячо и влажно, я чувствовала эту липкость даже сквозь бельё.

Лежала и злилась.

И на сон, и на себя.

Я просыпалась так каждую ночь, и помешательство моё не проходило. Оно оставалось, как голод, который не унимается, пока не дашь ему еды.

Вот одну из ночей я не выдержала.

Я лежала на спине, ноги сами разъехались, и я чувствовала, как тянет всё ниже и ниже, как тело моё ноет и просит продолжения.

И вместо того чтобы ждать, пока сон вернётся, я опустила руку.

Сначала просто поверх белья. Провела ладонью — и вздрогнула, до того там было чувствительно. Даже сквозь ткань. Тепло, влажно, и под пальцами бугорок, который отзывается на каждое движение.





Сказка о Царевне и семи богатырях 9


Я надавила чуть сильнее, отчего меня прошибло током снизу вверх, до самой шеи.

Дыхание сбилось.

Я стянула бельё. Не думая. Просто чтобы не мешало.

Пальцы скользнули между бëдер. Легко, потому что всё было мокрое, и я сама удивилась, сколько во мне смазки. Я же буквально лилась в собственную руку.

Провела вдоль — от входа наверх, к тому бугорку, — и он был как оголённый провод.

Одно касание — и низ живота сжался сам, непроизвольно, как будто мышцы там жили своей жизнью.

Я ахнула в подушку.

Сначала я делала это неумело. Тыкалась, не понимала ритма. Тело злилось, что его дразнят, и требовало точнее.

Тогда я нашла — чуть левее, чуть выше, там, где от каждого круга внутрь поднимается тянущее, глубокое чувство, как будто кто-то тянет за нитку, привязанную где-то за пупком. И вот тут я попала...

Круги — маленькие, частые, вокруг самого чувствительного места.

И с каждым движением это самое место набухало, делалось твёрже, острее.

Внутри всё стягивалось в одну точку, и от этой точки по ногам шло тепло, растекалось по бёдрам, до самых колен.

Пальцы внизу скользили уже не как по воде... а по чему-то густому, тягучему. Это было даже слышно... От этого тихого, влажного звука мне становилось ещё жарче.

Вторую руку я не знала куда девать.

Сначала сжала ею грудь. Соски были как камушки, и когда я провела по ним большим пальцем, вниз, в живот, стрельнуло так, что я выгнулась.

Потом опустила руку на живот и почувствовала, как он напрягается, как ходит под кожей — мышцы внизу сами сокращались, толчками, в такт движению пальцев.

Дыхание стало рваным. Я дышала через рот, коротко, часто, будто бежала. Грудь ходила вверх-вниз. Я стала двигать пальцами быстрее — и что-то начало подниматься.

Вот оно. Тот самый оргазм, что я не досмотрела во сне.

Он поднимался откуда-то снизу, из-под живота. Густой и жаркий. Ощущение ширилось, и заполняло всё.

Ноги сами разъехались шире, колени поднялись, стопы упёрлись в матрас.

Всё тело натянулось, как тетива.

Я перестала соображать, что делаю, — просто двигала рукой, уже не думая, и внутри всё сжималось, сжималось, сжималось, туже и туже, подступало к горлу...

Теперь либо разорвёт, либо отпустит... И я не остановилась.

Всё сжалось внутри резко, сильно, как в сильном мужском кулаке.

И отпустило.

И сжалось снова.

И покатилось волнами, одна за другой, снизу вверх, до самых кончиков пальцев на ногах. Меня выгнуло, я вцепилась зубами в подушку, чтобы не закричать на весь дом, но стона всё равно не сдержала.

Пальцы внизу стали мокрыми насквозь.

Ноги дрожали. Внутри ещё долго, толчками, всё сжималось и отпускало, сжималось и отпускало, и с каждым толчком по телу шла тёплая, тягучая волна... а я тонула в ней.

Потом всё стихло. Осталась только дрожь в ногах и в животе.

Это был мой маленький побег.

Мой микромир — такой непохожий на место, в котором я прожила всю сознательную жизнь, но такой прекрасный...

Я жила в нëм семь дней. И в вечер седьмого дня я подошла к краю.

Началось всё с запеканки.

После вечерней тренировки мужчины разошлись по своим делам, а мы остались на кухне вдвоём с Данилой.

Он вызвался помогать.

Первые десять минут я наблюдала, как огромный мужчина борется с луковицей. Лук победил. Данила шмыгал носом, тёр глаза запястьем и повторял: «Это он сам, я ничего не делал». Пахло тмином и подгоревшим маслом.

В окне, почерневшем от сумерек, отражались мы двое: я в чужом фартуке до колен, с мукой на щеке, и он, нависший надо мной на голову выше, с чёлкой, прилипшей ко лбу.

Такой красивый...

Я потянулась за полотенцем, задела локтем стакан, и он покатился по столешнице.

Мы нырнули за ним вместе и столкнулись лбами.

Звон в голове. Смех, который я хотела выпустить, застрял посередине... Потому что Данила не отодвинулся.

Он остался.

Лицо его было в десяти сантиметрах от моего. Тёмные ресницы с каким-то нелепым загибом на конце, родинку у виска, жилку, которая билась у него под скулой.

Дышал он часто и неглубоко...

— Можно? — шепнул.





Сказка о Царевне и семи богатырях 10


Я хотела ответить. Правда хотела. Но в голове оказалось пусто: ни мыслей, ни слов, одно только гудение.

Он поцеловал меня сам, не дождавшись.

Он.

Поцеловал.

Меня...

Случилось то, о чём я читала в девятнадцать лет в романах и считала враньём. Про бабочек в животе. Я, конечно, думала, что это образно. А они оказались настоящими.

Они не порхали, как пишут, а бились изнутри о стенки, как мотыльки о лампу, десятки сухих крыльев, отчаянно и слепо, и от этого щекотало под рёбрами...

Губы у него были сухие, тёплые и очень мягкие, дрожали совсем немного, не решаясь углубить поцелуй.

И я тоже не решалась...

Руки висели вдоль тела, одна с зажатой ложкой, а я не могла разжать пальцы. Колени превратились в вату. В ушах стоял высокий тонкий звон, как от перепада давления.

Я не верила в то, что это происходит.

Нет... Я думала... Предполагала, что кто-то из них решится, но не ожидала, что это будет именно Данила.

Он коснулся пальцами моей щеки, самыми кончиками. По лицу побежал лëгкий приятный ток. Из горла выскочил какой-то жалкий, мышиный писк. Данила дёрнулся, но не отстранился, а только прижался лбом к моему лбу и выдохнул:

— Ты не бойся, хорошо?.. Не обижу. Ты меня с ума сводишь с первого дня.

Я хотела сказать, что я не боюсь, что я вообще не знаю, что со мной, что я сейчас, кажется, упаду.

Из гостиной грохнуло.

Не стук, а именно грохот.

Деревянный, ломающийся, с чьим-то хриплым рёвом сверху. Звякнули тарелки на полке, ложка выскользнула у меня из пальцев и со звоном упала на пол.

Всё оборвалось.

Мы отпрянули друг от друга. Лицо у Данилы мгновенно стало напряженным, глаза сузились, направленные в сторону звука.

— Что это?..

Мы ринулись в гостиную.

Журнальный столик лежал расколотый пополам.

Среди обломков катались трое. Яр, огромный и злой, с перекошенным лицом и разбитыми костяшками, а под ним Тимур и Гриша.

У Тимура рассечена бровь, кровь залила глаз и текла по щеке на ворот. У Гриши разбиты губы, а в обычно сонных глазах горело что-то совершенно дикое.

— У меня в доме! — хрипел Яр, занося кулак. — Ты!.. Ты мне слово дал! И ты! Вы все!

— Яр, стой! — Олег успел первым, обхватил его поперёк груди. — Стой, кому говорю!

— Отпусти!

Стёпа навалился справа, Паша слева, чихая и ругаясь, и втроём они с трудом оттащили Яра от лежащих.

Он рвался, как бык, на шее вздулись жилы, ворот рубашки лопнул. Данила вцепился ему в предплечье.

— Что случилось?! — закричала я.

Все замолчали.

Яр дышал со свистом, не сводя глаз с Тимура. Тимур вытер кровь рукавом.

До того, как кто-то успел ответить, я увидела на полу телефон Тимура.

Разбитый экран, сеть трещин, и среди осколков... Я?

Я.

Голая абсолютно. Во время мытья в бане.

Судя по кадру: снято через щель в двери предбанника.





Сказка о Царевне и семи богатырях 11


— Блин, Марья... Прости! Вообще ничего такого не подумай... — выдавил Тимур, хватая с пола телефон. — Это я для себя. Я никому. Я идиот. Прости. Вот Гриша только увидел, а Яр...

Гриша молчал. Стыд в его глазах был такой, что мне стало неловко на него смотреть.

— Я случайно увидел. Яр зашёл, когда мы с телефоном сидели. Психанул, не разобравшись, — тихо сказал он.

Я перевела взгляд на Яра.

Он стоял между Стёпой и Пашей, растрёпанный, с разбитой губой, и смотрел на меня без тени раскаяния.

Ярость в его лице уже поникла, сменившись раздражением, а за ним было что-то глубже, от чего у меня сдавило горло.

Я не знала, что чувствую.

Обиду, ужас, стыд, злость... Всё сразу, одним комом.

Но когда я посмотрела на Тимура, на этого огромного рыжего балагура, сидевшего на полу, как нашкодивший щенок, мне стало его жалко до слёз.

Боже! Нам же не по пятнадцать лет, чтобы из-за такой ерунды мордобой устраивать!

Я встала рядом с ним на колени.

— Дай посмотрю.

— Не надо...

— Дай, я сказала.

Я взяла его за подбородок и повернула к свету.

Бровь рассечена глубоко, кровь заливала веко. Руки у меня тряслись, но я прижала к ране край фартука и погладила его по рыжим волосам. Он зажмурился.

— Прости, — выдохнул он. — Прости, пожалуйста. Я не знаю,что на меня нашло, ты просто там стояла... Такая. Я случайно увидел и не удержался.

Потом я повернулась к Грише, вытерла кровь с его губ и положила ладонь на скулу.

— Ну и досталось же вам, — прошептала я уже абсолютно без обиды на обоих.

Мы поднялись втроём: я, Тимур с окровавленной бровью и Гриша, сжимавший разбитую губу.

Больше никто никого не держал.

Стёпа отпустил Яра, Паша отпустил, Данила разжал побелевшие пальцы. В гостиной повисла такая тишина, что я слышала, как набирает ускорение мой собственный пульс.

Я сделала шаг к Яру.

Потом ещё один, злой, тяжёлый, вплотную практически.

— Яр! Что на тебя нашло, чёрт побери?!

Он усмехнулся.

Медленно, одним углом разбитого рта.

Посмотрел на меня сверху.

Взгляд накрыл меня, как плита. Он был таким огромным, что мне пришлось запрокинуть голову. От него шёл жар, густой, как из открытой печи.

И запах его... Запах от которого у меня каждый день тяжелел низ живота, казалось, в сто крат усилился.

— Что на меня нашло? — сказал он низко. — Ты на меня нашла.

Злость испарилась мгновенно, так и не успев разыграться.

Я отступила на шаг, а он шагнул за мной... и ещё шаг, и пол под моими ногами накренился.

— На меня, — повторил он. — И на всех моих ребят. Ты не видишь, что ты с нами делаешь? Неделю! Мы неделю готовы глотки друг другу перегрызть за один твой взгляд. Мы договорились, что никто не делает к тебе первый шаг, чтобы не поубивать друг друга. И, как видишь, ни хрена это не работает!

Я обернулась и встретилась глазами с Данилой.

Он стоял в стороне. Кусал губы, которые я ещё минуту назад чувствовала на своих.

И на меня обрушился стыд, такой жгучий, что вспыхнули уши...

Я попятилась и ударилась спиной о что-то твёрдое, широкое и тёплое. Чьи-то ладони тут же легли мне на плечи.

Олег.

— Не повышай на меня голос, — выдавила я, глядя на Яра.

— Яр, успокойся, — сказал Олег за моей спиной. — Хватит.

Потом он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на виске:

— Но вообще-то он прав. Может, ты уже определишься? Кто из нас тебе нравится?





Сказка о Царевне и семи богатырях 12


Я огляделась.

Мужчины собрались вокруг меня кольцом.

Семь огромных самцов, растрёпанных, с горящими голодом глазами, и на меня смотрели все...

Тимур. Гриша. Стёпа. Паша. Данила. Олег. Яр.

И я поняла страшную вещь...

Я просто не могу выбрать!

Мне нравились все.

Каждый.

По-своему, но каждый до дрожи и до той самой скручиващей спирали между ног. .

Я не могла выбрать, потому что выбрать значило отказаться от остальных, а отказаться я не могла...

Мне было так хорошо эту неделю. Так хорошо стоять в центре этих взглядов, чувствовать себя красивой, желанной, нужной, необходимой, что от одной мысли остаться без этого хотелось выть.

Они подошли ближе.

Стена тел сомкнулась. Воздух вокруг стал плотным от мужского жара. От дыхания, от запаха кожи, от электричества, которое трещало между нами так явственно, что волоски на руках встали дыбом.

Грудь поднималась и опускалась, я не могла вдохнуть до конца, будто под рёбра вставили распорку.

Щёки пылали.

Горло пересохло.

Низ живота тянуло и скручивало горячим узлом, и я боялась, что они всё это видят, всё это слышат, чувствуют, как пахнет моё волнение. И моё возбуждение.

— Я... — прошептала я сорвавшимся голосом. — Я не думала... в таком ключе...

Я врала. Думала. Каждую ночь до мокрых трусов о них думала.

— Всё, — вдруг сказал Паша. Голос у него был глухой, но твёрдый. Он шагнул вперёд, взял меня за правую руку и потянул к себе. — Хватит на неё давить. Видите, Марья не хочет говорить. Пусть идёт к себе.

Я не успела вдохнуть.

Левую руку схватила другая рука, железная, горячая, и меня дёрнуло в другую сторону так, что мир кувыркнулся.

Яр обхватил меня за талию и вжал в себя.

— Может, не будешь решать за неё? — бросил он Паше поверх моей головы. — Мне кажется, она очень даже не против здесь находиться. Мне кажется, наша компания её вполне устраивает. Пусть выберет, и закроем уже этот вопрос.

Он держал меня так крепко, что я чувствовала каждую его мышцу сквозь футболку: напряжённые, раскалённые, твёрдые, как канаты.

Но ещё сильнее чувствовала внизу...

Через его джинсы... плотно, горячо, совершенно недвусмысленно в меня упирался его член.

Твёрдый.

Мир сузился до этого места. Из лёгких вышел весь воздух, и я задохнулась по-настоящему, с коротким сорванным всхлипом, который он не мог не услышать.

Яр не двигался.

Только пальцы на моей талии сжались сильнее, и по его телу прошла мелкая, сдерживаемая дрожь.

Я запрокинула голову и посмотрела ему в лицо снизу вверх.

Дышала я часто и мелко, как после бега. А он смотрел вниз, на меня, потемневшими, почти чёрными глазами.

— А если... я не могу решить?.. — выдохнула я.

Голос дрожал. Колени дрожали. Всё во мне гудело от неправильного запретного возбуждения.

Между ног тянуло так сильно, что я боялась упасть, если он отпустит.

Яр не отпустил.

Напротив.

Он перехватил меня второй рукой и развернул к себе лицом одним коротким движением. Я впечаталась в него всем телом, теперь уже грудью к груди.

Наклонился.

— Тогда придется помочь тебе определиться, — хрипло сказал он.

И впился в мой рот.

Сразу без разрешения проталкивая между моих губ свой требовательный язык!





Сказка о Царевне и семи богатырях 13


Какой же у него горячий и развратный поцелуй! Со вкусом крови и железа. Совсем не похож на поцелуй Данилы на кухне.

Меня буквально током прошило от затылка до пят, так, что подогнулись ноги.

Я вцепилась пальцами в его футболку. Из горла вырвался глухой стон, которого я у себя никогда не слышала.

Мир рассыпался... Остались только его рот, его руки, жар, и пульс, бьющийся так сильно...

Но меня вырвали из его объятий!

Резко, с силой, так, что я качнулась и чуть не упала. Чья-то рука подхватила меня под спину.

— Ты охренел, Яр? — процедил он сквозь зубы.

Я успела увидеть, как у Яра дёрнулась скула.

А потом Олег повернул моё лицо к себе и... поцеловал сам.

Этот поцелуй не был похож ни на поцелуй Данилы, ни на поцелуй Яра.

Данила спрашивал разрешения. Яр забирал без спроса. А Олег целовал так, будто мы с ним вдвоём, будто вокруг нет ни разбитого стола, ни шести пар глаз, ни крови на полу... Тоже с языком, но намного мягче, неторопливо, с каким-то глубоким, спокойным теплом, от которого плечи сами опускались, а напряжение уходило из живота и из рук.

После бури, которую устроил Яр, это было как нырнуть в тёплую воду.

Я закрыла глаза. Сама обвила руками его шею. Пальцы запутались в коротких волосах на затылке, и я потянулась к нему всем телом, не желая, чтобы меня вырвали из этих объятий снова. Ни Яр, ни кто-либо другой.

Мне хотелось только одного: подольше побыть в этой темноте.

Секунда, две, три...

Я ещё целовала Олега, когда воздух вокруг меня начал густеть.

Пространство в гостиной стало ощутимо плотнее. В нëм медленные шаги, тяжёлые, со всех сторон сразу.

Слева что-то качнулось, и по руке, от локтя к запястью, прошло чужое тепло.

Справа кто-то выдохнул так близко, что дыхание шевельнуло прядь у виска.

Я не открыла глаз и не оторвалась от губ Олега, но всё моё тело вдруг превратилось в одну сплошную антенну, ловящую их...

Семь мужчин, семь источников жара, и все они хотели меня.

За спиной прошуршала ткань, и концы фартука потянулись вверх.

Тёплые шершавые пальцы, с ободранными костяшками, распутали узел на пояснице и, не торопясь, сняли с меня фартук. Те же пальцы скользнули по бокам, нашли бант на поясе платья и замерли.

— Как же давно я мечтал это сделать, — хрипло шепнули мне в затылок. Тимур. — Каждый день, каждую ночь...

Узел поддался с едва слышным шорохом.

Пояс повис, ткань на груди ослабла и чуть разошлась... по открывшейся полоске кожи прошёл воздух.

Меня повело.

Я запрокинула голову назад, на чью-то твёрдую грудь, оторвавшись от Олега, и открыла глаза.

Надо мной было его лицо.

Короткая тёмная борода с серебряными нитями у подбородка, потемневшие зрачки, губы. Он смотрел на меня сверху вниз с такой серьёзностью...

— Так ты выберешь? — тихо спросил он.

Меня обдало холодом.

Показалось, что он сейчас отпустит.

Что всё это кончится, что он, взрослый, разумный, надёжный Олег, решил, что хватит...

— Нет, не выберу, — ответила я и вцепилась в его воротник.

Потянула к себе и впилась в его губы сама. Жадно, отчаянно, с тихим жалким стоном, а он... улыбнулся мне в рот и сжал мои плечи так, что стало ясно: нет, не остановится.

Слева чьи-то руки легли мне на талию. Большие, осторожные, тёплые до жара. Они нашли разошедшиеся края платья и потянули их в стороны, медленно, будто разворачивали подарок.

Пальцы, принадлежащие кому-то другому, скользнули к плечам, легли на них.

Я услышала у самого уха глуховатый бархатный шёпот:

— Мы хотим тебя. А ты хочешь нас. Так и будет...



...

Большое спасибо, что вы со мной!

Впереди у нас много любви и 🔥🔥🔥





