Глава 1


— Из машины! Из машины все, быстро! — крикнул я, когда дал по тормозам.

«Буханка», с наваренным на неё противодроновым мангалом, застыла на месте посреди развороченной улицы.

Я выпрыгнул из-за руля. Мой напарник, Сизый, — с пассажирского сиденья.

— Чё там, Кэп?! — крикнул он, пригнувшись у колеса машины.

— Птичка! — отозвался я. — Вон там!

— Зараза…

— Выводи мирняк! Потом — вон к тому зданию!

Мы почти разом помчались к задним распашным дверям «буханки». Сизый принялся открывать их.

Я же застыл у дверей, осматриваясь. Жужжание птички я услышал, как только мы завернули на улицу, ведущую прочь из населённого пункта.

Сейчас же этот пронзительный визг, казалось, становился только громче.

— Давай-давай! Ходу! — кричал Сизый.

Из «буханки» принялись выскакивать напуганные женщины. Одна — постарше, лет пятидесяти. Другая — под тридцать. С ней был сын — ребёнок лет шести.

— Давай, отец, — поднялся я, помогая спуститься последнему из гражданских — старику за семьдесят. Он к тому же сильно прихрамывал — повредил ногу, когда они спускались в подвал, из которого мы с Сизым их и вытащили.

— Отец… — бурчал дед, когда я помогал ему спускаться. — У тебя у самого седина в бороде…

Женщины и ребёнок неловко побежали в ближайшее укрытие — к магазину с напрочь вынесенными витринами, который располагался на первом этаже пятиэтажки.

Я же потащил туда деда. Сизый прикрывал нас у машины.

Когда мы зашли в здание, я приказал гражданским спрятаться в хозпомещении. Сами мы затаились в основном зале.

— Не улетает, падлюка, — поморщился Сизый, прислушиваясь к навязчивому жужжанию. — Вот попали, да?

— Нас ищут, — я присел на грязную лавку у стены, поудобнее устроил автомат на груди. — Видать, перехватили, что мы за мирняком приехали.

Я оглянулся. Посмотрел в приоткрытую дверь, за которой прятались мирные.

Старик и женщина сидели тихо. Лица их были бледные, как бумага. Девушка утешала беззвучно плакавшего парнишку.

— Тихо, Слава, — шептала она, но шёпот этот, казалось, был таким нетипичным в этих местах, что тут же бросался на слух. — Тихо. Скоро всё будет хорошо…

— Слышь, Кэп, — бросил Сизый. — Делать-то что будем? Ждать?

Я задумался. Пригладил седую бороду.

— Ждать нельзя. Слышал же, что птичник наш их штурмов на соседней улице засёк?

— А как тогда? — сглотнул Сизый. — Если дрон запалил, куда мы ушли, то может…

— Не ссы. Прорвёмся. — перебил я. — Вызывай ПВОшников, может, кто из их ребят поблизости.

— ПВОшников? — удивился Сизый. — Я слыхал, ротный их, Арбалет, тот ещё вредный хрен.

— Вызывай.

Сизый вздохнул. Потом снял свою дешёвенькую китайскую рацию с разгрузки. Принялся настраивать. Когда закончил, нажал тангетку гарнитуры.

— «Гром-один», приём, это «Эвак-первый», как слышно?

Я засопел. Насторожился. Тонкое, едва уловимое жужжание дрона зловещим фоном висело над округой. Он был совсем близко.

— Так точно, «Гром-один», это мы выехали за мирняком, — заговорил Сизый, выйдя на связь с нашим ПВО, он быстро описал ситуацию.

— Понял вас, ждём. Конец связи. — закончил он.

— Ну что там? — спросил я.

— Говорят, ждать, — пожал Сизый плечами. — Сейчас дадут ответ.

Некоторое время мы с ним сидели в полном молчании.

— Знаешь что, Викторыч, — бросил Сизый наконец. — Плохое у меня предчувствие. Кажется мне, хана нам.

— Нормально всё будет, — я отмахнулся.

— Слышь, знаешь что подумал? — спросил Сизый вдруг. — Мы ж уже две недели вместе на передке, а я тебя не знаю почти. Пацаны говорят, ты был в Афгане. В Чечне был. Вроде как… Вроде как… на танке ездил.

— Не ездил, а командовал. И не танком, а танковым взводом, — нехотя ответил я.

— Ого! А чё ж тебя в коробочку не посадили, раз ты офицер? — удивился Сизый.

— Больно ты любопытный, Дима, — глянул на него я.

— Да чего ты? — обиделся Сизый. — Может, мы сегодня…

— Да успокойся уже. Не помрёшь ты. Понял?

Сизый шмыгнул носом. Отвернулся.

— Ну понял.

Когда прошёл две войны, не обо всём, что тогда было, вспоминать-то хочется. А уж рассказывать — тем более.

В двадцать втором, когда закрутилось, я уже десять лет как трудился реставратором в музее бронетехники в Кубинке.

А потом одним из первых в военкомат пошёл. Мобилизовать не захотели. Возраст. Шестьдесят три года подходило. Потому пошёл добровольцем по контракту. Решил — пускай возьмут, куда возьмут. Танком командовать или за рулём «буханки» сидеть — мне было не важно.

— Да, «Гром-один», — спохватился вдруг Сизый. — «Эвак» на связи. Приём.

Я глянул на Диму. Тот слушал и медленно менялся в лице.

— Как же так… Тут же мирняк, товарищ капитан! Приём, — сказал он словно во сне. Потом обратил лицо ко мне. Сизый был в абсолютном ступоре.

Я выдохнул. Щёлкнул рацией, вторгаясь в их эфир. Тут же услышал знакомый, низкий голос Арбалета.

— …ать позиции, — проговорил он сквозь треск статики. — Повторяю, мы не можем демаскировать позиции. Высунемся — к нам самим гости придут. На этом всё. Конец связи.

— Паша, — сказал я, — слышишь? Это Кэп.

Несколько мгновений эфир глухо шумел в гарнитуре. Потом раздался голос Арбалета:

— Викторыч? Это ты? Не знал, что ты тоже в нашем квадрате работаешь. Приём.

— Работаю. Почему отказываете в поддержке? Приём.

— Ну я ж сказал. Если мои парни отработают по птичке, раскроют себя. Тогда всё, швах. Пожалей моих ребят. Приём.

— Твои ребята — солдаты, — ответил я невозмутимо, — а у нас тут женщины, дети. Старик трёхсотый. Приём.

— Извиняй, Викторыч, — немного повременив, ответил Арбалет. — Никак не могу. Приказ. Если б от меня что зависело…

— Они не приедут? — тихо спросил Сизый.

Я ему не ответил. Думал. А потом решился.

— Арбалет, ты тут? Приём, — спросил я.

— Тут, да. Приём.

— Значит слушай. Обеспечь машину. Повторяю: обеспечь машину. Забирай людей. Я увожу птичку на себя.

Сизый, сидевший рядом, аж глаза округлил.

— Ты чё, Викторыч?!

— Ты чё удумал? — вторил Арбалет Диме.

— Я увожу птичку на себя. Как можно дальше. Если у тебя совесть есть, пришлёшь машину. Конец связи.

С этими словами я щёлкнул рацией и встал.

— Викторыч! — поднялся вслед за мной Сизый. — Ты…

— Знач, слушай, — я схватил его за лямку броника. — Защищай людей. Ценой жизни защищай. Машина скоро будет.

А потом я обернулся и зашагал вон из укрытия.

— Викторыч! — крикнул Сизый, но замер на полушаге.

Я уже бежал к машине. Быстро сел за баранку, завёл движок и двинул вперёд. Сначала ехал потише, чтоб птичка точно клюнула. Да и чтоб расслышать её можно было за шумом мотора.

Когда дрон зажужжал где-то справа, я дал газу. Пошёл прочь из населённого пункта.

Ветер свистел в открытых окнах, ревел двигатель. Я глянул в зеркало заднего вида. Дрон мелькнул где-то в небе. Потом — метрах в трёх над машиной и тут же скрылся из поля зрения.

— Попался, голубчик, — стиснул я зубы и крутанул руль вправо.

«Буханка» слетела с дороги, пошла по полям. Я всеми силами делал вид, что мчусь к ближайшей посадке, чтобы спастись.

Дрона я не слышал и не видел. Однако чувствовал — он где-то рядом.

— Кэп! — вдруг заговорила гарнитура. — Кэп, ты живой?!

Это был Сизый.

— Машина будет! За нами уже выехали! Спасайся! Мы где-нибудь тебя подберём, слышишь?! Приём!

Я не ответил.

«Буханка» подскакивала на кочках и перелетала через колеи. Ревела двигателем.

«Зараза, — подумалось мне почему-то. — Жрать хочется. Надо было добить утром тот „Сникерс“. Зря про запас оставил».

А потом дрон влетел мне в кабину. Взрыва я так и не услышал.

***

Декабрь 1941-го. Где-то под Москвой

Очнулся я от сильного приступа кашля.

С трудом, почти бессознательно, я перевалился со спины на бок. Щекой лёг на что-то холодное, что-то мёрзлое и влажное.

Снег.

Я машинально сгрёб его пятерней.

Неужели я живой?

Видать, вытащили меня всё-таки из «буханки». Вот только уложили почему-то прямо на уличный снег. Торопились, что ли? Или как?

Я почувствовал, что хмурюсь. Казалось, ничего не было ни слышно, ни видно, лишь холод по всему телу.

Погоди-ка. Какой к чёртовой матери снег в июле месяце?

Эта мысль заставила меня открыть глаза. Я распахнул их резко и увидел, что действительно лежу в жёстком, оледенелом снегу.

Спустя мгновение после этого слух мой будто бы поднялся откуда-то с самого глубокого дна сознания. Звуки, которых мгновение назад не было, вдруг вернулись, но стали какими-то приглушёнными. А потом — снова яркими.

Где-то далеко стреляли. Гавкающие одиночные выстрелы винтовок соседствовали с сухим автоматным треском. Нет, не автоматным. Треском пистолетов-пулемётов.

Уж я их наслушался за свою долгую карьеру реставратора.

Явно трещал ППШ. Звук его сухих, хлёстких выстрелов, слившихся в единый гул, напоминал треск рвущейся парусины.

Ответом на этот треск был тяжёлый, металлический стук огнестрельных очередей. Так мог работать лишь немецкий МП-40.

Какого чёрта?

У них там что? С калашами совсем плохо? Решили расчехлять музейные запасы?

Я зашевелился. Принялся медленно подниматься. Голова гудела и кружилась. По сравнению с тем, что приходилось выдерживать на передке, это показалось сущим пустяком.

Я поднялся на четвереньки. Почти сразу отметил, что я цел… Ни царапинки после прилёта дрона. Да и колени мои не болят. К такой боли я привык настолько сильно, что её отсутствие показалось ненормальным.

Усевшись, я протёр лицо снегом. И не нащупал собственной бороды.

— Какого хрена? — прошептал я тихо и открыл глаза.

Передо мной предстала серая колея — дорога, представлявшая собой перемешанную со снегом грязь. У обочины — чёрная воронка от взрыва, наполненная ледяной жижей.

Вокруг, тут и там, мёртвые, обезлюдевшие избы — чёрные окна без стёкол, провисшие ставни, некоторые окна и вовсе заколочены.

Кое-где крыши этих срубов провисли или провалились внутрь, обнажая обгоревшие стропила.

Небо — серая пелена. На горизонте столб дыма, поднимающийся откуда-то из далёкой чёрной посадки.

Посреди улицы — брошенная телега с каким-то замёрзшим скарбом. Рядом — разбросанные детские вещи.

Я поднялся на ноги.

Оказалось, лежал я в чьём-то дворе, между стеной избушки и старым покосившимся сараем.

Огляделся — вокруг ни души.

— Где я, чёрт возьми? — проговорил я, и голос… оказался не мой.

Моложавый, высоковатый, почти мальчишеский.

От звука этого незнакомого голоса засосало под ложечкой. Да так, что я снова машинально схватился за лицо, чтобы его ощупать.

Кожа под пальцами оказалась гладкой. И снова — никакой бороды.

Тогда я взглянул на руки.

Они оказались грязноватыми, мозолистыми и мокрыми. Но руки эти не были руками старика. Не было ни узловатых, расплющенных работой и возрастом пальцев, не было дряблой кожи и отчётливых, вспучившихся вен. Не было моих дорогущих тактических перчаток, наконец.

Да вообще на мне не было никакой снаряги.

Одет я был в какое-то расхлестанное пальто из серого сукна.

Я схватился за воротник, отодвинул. Под пальто — большой не по размеру пиджак, надетый поверх грубого вязаного свитера. На ногах — валенки.

Краем глаза я заметил низко висящее окошко на стене сруба. В нём блеснуло отражение.

Я бросился к нему. Отодвинул провисший ставень.

Стекло в нём всё-таки было, и в тёмном, неровном отражении я увидел… не себя.

Оттуда на меня смотрел молодой парень. Грязноватое, худое, скуластое лицо, голубые глаза и светлые, потемневшие от грязи волосы. На лбу, под челкой, ссадина.

Я дотронулся до безволосой щеки. Потом до ранки на лбу. Голова тут же отозвалась резким импульсом боли.

Я сжал зубы на мгновение. Потом нахмурился. Парень в отражении нахмурился тоже.

— Куда ж это я попал? — проговорил я, и парень в отражении тоже зашевелил губами.

Так, ладно.

Получается, я — это я, но одновременно и не я? Бред какой-то. Сплю, что ли? Смотрю предсмертный сон?

Я ущипнул себя за руку. Стало больно.

Так. Совершенно ясно — это не сон.

Это что ж выходит? Я умер и попал… в кого? И куда?

Я быстро взял себя в руки. Решил ничему больше не удивляться и наконец понять, что же происходит.

Однако, учитывая то, что я видел вокруг, но главное — что слышал где-то вдали бой, мысли у меня были. И мысли эти казались мне совершенно невозможными.

Я медленно пошёл вдоль стены. Аккуратно вышел на обочину. Глянул вперёд и нахмурился.

Впереди, у перекрёстка, кто-то наспех вырыл бруствер. А в нём я рассмотрел брошенную пушку. Её я распознал сразу. Это была немецкая Pak 36.

Её тонкий ствол, обмотанный обрывками маскировочной сетки, хищно смотрел в мою сторону. Лафет стоял неровно, так будто её пытались выкатить из бруствера, но почему-то вперёд. Резиновые шины колёс чернели на фоне тёмно-грязного снега.

Расчёта вокруг видно не было. Пушку будто бы бросили впопыхах.

Я аккуратно приблизился. Зашёл в бруствер.

На позиции творился хаос. Вокруг орудия был раскидан военный мусор. Длинные, узкие ящики-укупорки из серого пластика и крашеного дерева. Стреляные латунные гильзы, тускло поблескивающие в грязи.

Длинные остроконечные снаряды остались брошенными прямо на брезент.

Позиция была боевой. Но никогда я не видал, чтоб противник наш использовал такую допотопную технику.

Я осмотрел пушку получше.

Орудие выглядело почти новым. Будто бы не так давно сошло с конвейера. Колёса стальные, с резиновыми шинами. Лафет с рессорами. Значит, пушка произведена после тридцать четвёртого года.

Обратил внимание на боеприпас. На брезенте лежали новенькие, недавно оттёртые от консервационной смазки подкалиберные снаряды PzGr-40 с вольфрамовым сердечником. Их стали массово применять с 1940 года.

Но красноречивее всего о времени мне сказал другой тип снарядов.

На брезенте лежали чёрные, похожие на ракету с опухшим носом кумулятивные надкалиберные гранаты Stielgranate 41. Они появились в конце 1941 года специально против Т‑34 и КВ. Рядом с ними я заметил ещё несколько холостых патронов к ним.

Я поднялся.

Факты говорили сами за себя. И спорить с ними было не просто глупо, это не имело смысла.

Это была война. Но война не современная.

Неужели… Неужели я попал в прошлое, в тело какого-то непонятного паренька? Время — не раньше сорок первого года, судя по орудию. И нахожусь я где-то в средней полосе. Может, под Москвой?

Учитывая, что бои идут совсем рядом, возможно, это сорок первый, зимнее контрнаступление РККА. Эх… Спросить бы у кого-нибудь точно…

Не успел я закончить эту мысль, как где-то у меня за спиной раздался треск ППШ. Ему ответили одиночные сухие выстрелы винтовок, потом протяжная тяжёлая очередь пистолета-пулемёта.

Я пошёл на звук. Быстро и аккуратно миновал дорогу. Чтобы не рисковать, пошёл дворами, держась в укрытии.

Когда пробрался вдоль покосившейся стены очередной избы и выглянул из-за неё, то увидел… его.

Сквозь серую хмурь дня проступил угловатый силуэт.

Это была «тридцатьчетвёрка» раннего выпуска, с маленькой тесной башней «пирожком». Её короткая семидесятишестимиллиметровая пушка хищно и низко смотрела вперёд.

Белая зимняя известка, которой наспех обмазали броневые листы, местами сошла, обнажая грубые, бугристые сварочные швы и заводскую зелёную краску.

Это ещё не была та красивая машина поздних годов войны, которую мы привыкли видеть в старых фильмах о победе.

Там, на перекрёстке, завязшее в грязи и разутое на одну гусеницу, стояло сугубо грубое, утилитарное, но максимально эффективное средство войны.

В левом, видимом мне борту башни, чуть повыше погона виднелись следы попадания — чёрное пятно и отчётливо видимая вмятина.

Но главное — там кипел бой.

Экипаж был жив.

И яростно сопротивлялся: из-под приоткрытого огромного люка на башне вдруг показывался толстый ствол ППШ и вмиг разражался короткой очередью.

Прицельно так стрелять было невозможно, пули уходили куда-то в сторону и вверх. Однако это точно давало понять, что экипаж намерен сопротивляться до последнего.

Танкисту-стрелку ответили огнём. Шальная пуля хлопнула в сруб избы рядом с моей головой. Щепки брызнули в стороны, ударили мне в лицо.

Я пригнулся, и в этот момент логичная мысль о том, что это какие-то странные съёмки военного фильма или реконструкция событий, напрочь выветрилась из головы.

Их противника я заметил почти сразу. Вытянутые, мышино-серые силуэты маячили между избушками. Они выныривали, открывали огонь и прятались обратно. Пытались добросить до машины тяжёлые, громоздкие гранаты, которые рвались в нескольких метрах от брони.

Фашисты, а что это были именно фашисты, у меня не оставалось сомнений, что-то кричали из своих укрытий. Я отчётливо слышал немецкую речь.

Как ни странно, пехота противника не спешила штурмовать танк. Может быть, они опасались входить в такой ближний контакт.

А может быть, они чего-то ждали.

Я наблюдал за боем недолго.

Нужно было что-то делать. Просто так стоять и смотреть, как защитники танка гибнут, я не мог. Просто не привык.

Я принялся шарить взглядом, чтобы найти вокруг хоть что-то. Хоть какое-то тело, хоть какое-то трофейное оружие… Но вокруг меня не было ничего.

Тогда, аккуратно пригнувшись, я пошёл вдоль фасадной стены. Когда достиг угла, замер.

По дороге, с той стороны, с которой я пришёл, двигалось другое отделение фашистов. Немцы боролись с той самой пушкой, которую я осматривал всего каких-то пять минут назад.

Они толкали её по грязи, силились довести до ближайшего укрытия — спрятать за поваленной хатой.

Зараза… Если у них выйдет, они засандалят кумулятивным прямо в корму машины. И сожгут её ко всем чертям…

А экипаж, занятый боем с пехотой, их даже не заметит.

Медлить было нельзя. Нужно прорываться и предупредить наших.

И тогда, сорвавшись с места, я что было сил рванул к танку, наплевав на любые шальные пули.





Глава 2


Я бежал так, чтобы отгородиться телом танка от засевшей за ним пехоты.

Прежде чем противник успел обратить на меня внимание, я умудрился пробежать почти две трети пути.

Не замедлил шага, даже когда позади меня, в каком-то жалком метре, легла вражеская пуля. Она хлопнула в землю, разбрызгивая грязь. Я не обратил на это совершенно никакого внимания.

И все же надо было торопиться — пехота противника уже меня заметила. И пусть их всё ещё в основном интересовал танк, но по мне тоже открыли огонь.

Я бежал. Валенки были мне велики, и при каждом неудобном шаге так и норовили соскочить с ноги. Неудобное, слишком большое пальто ещё сильно стесняло движения.

Под тяжёлым, приоткрытым люком танка маячил ствол ППШ. Он постреливал, но по большей части бесполезно, куда-то в сторону кормы. Стрелок не спешил показываться из-под брони. И правильно делал.

— Эй! — крикнул я. — Эй!

Я махнул рукой в сторону немецкого орудия.

— Пушка справа! Справа!

Внезапно забил немецкий «Шмайсер». Залился длинной, бьющей по ушам очередью. Рокот его выстрелов так сильно выделился на фоне общего шума боя, что я машинально залёг — прыгнул прямо в грязь, прикрывая голову.

Пули почти сразу захлопали вокруг меня, разбрызгивая грязь и поднимая фонтанчики воды из луж.

Я приподнялся на локтях, рукавом стёр грязь с лица. Сплюнул.

Как бы отвечая «Шмайсеру», танкист разразился тремя короткими очередями из своего ППШ, и в следующее мгновение ствол исчез под люком.

— Вот сука… — выругался я, а потом полез вперёд по-пластунски.

Всё, что происходило сейчас, казалось мне почти нереальным — вокруг бой, передо мной танк, противник строчит из-за укрытий. Но главное — тело моё молодо. И слушалось, и действовало оно как надо.

Уж не знаю… Такой лёгкости в собственной тушке я уже, наверно, лет тридцать не ощущал, так всё у меня ловко и здорово получалось.

До танка пришлось добираться на пузе, перемешивая грязь руками и ногами. И полминуты не прошло, как я оказался у него под кормой, а потом и вовсе взял да и заполз под днище.

Грязи тут было, казалось, ещё больше. Это тебе не наши музейные, вылизанные до блеска машинки, где снизу с первого взгляда разберёшь, где лючки для спуска топлива и масла, а где подвинтеляторный колпак.

Броня днища, элементы подвески, крепящиеся к лишённым резины каткам, — всё тут было в таком слое грязищи, что найти нижний десантный лючок казалось почти нереальным. Нереальным для человека, который не знает, где он находится.

К счастью, я знал. Я полез вперёд, протирая спиной грязюку с днища. Чуть не искупался в ледяной луже, когда оказался под подмоторным люком. И всё же, в конце концов, я добрался до искомого мной места — пола под сиденьем пулемётчика-радиста.

Бой не утихал. Немецкие пехотинцы всё так же обстреливали танк. Однако теперь я понимал, почему они действовали именно так.

Фашня не хотела рисковать. Они ждали, пока бахнет пушка. Ждали того, что танк загорится и его экипаж попытается выбраться наружу. Уж тогда их и можно будет почти безопасно дострелить.

Хитрые сукины сыны.

Ругаясь себе под нос, я перевернулся на спину, рукавами стёр мокрую грязь с небольшого овального люка, оказавшегося у меня прямо перед лицом, а потом что было сил принялся в него колотить.

Ударил раз пять. Замер. Казалось, внутри машины никто даже не обратил на меня внимания.

— Вы там чё, — зло проговорил я себе под нос, — оглохли совсем?

Я повертел головой, ища, чем бы долбануть им по броне. Потом нащупал в грязи какой-то камень, с трудом отковырял его из грязи и забарабанил по люку так, что звук ударов прокатился по всему днищу.

Несколько мгновений не было никакого ответа. И когда я хотел снова грохнуть голышом о броню, люк взял да и открылся.

Изнутри мне в лицо почти сразу пахнуло едкой вонью пороховой гари.

В почти полной темноте, господствующей внутри машины, я смог рассмотреть очертания чужого чумазого лица. Но сильнее всего, конечно, выделялись на этом лице глаза. Круглые от удивления, они, казалось, принадлежали человеку, который только что увидел у себя под танком по меньшей мере маршала советской армии.

— Ты кто? — промычал он удивлённо.

— Конь в пальто! — заявил ему я.

Глаза радиста-пулемётчика, а то, что именно он, у меня не было сомнений, округлились ещё сильнее.

— У вас по правому флангу фрицы пушку тащат!

Боец помедлил. Почесал лоб под танкошлемом. А потом выдал гениальное:

— Чего?

— Башню поворачивай! Вот чего!

— Никита, мать твою! — раздался вдруг другой, хриплый и прокуренный голос, — ты чё застыл? Что там гремело-то?!

Судя по тому, что танкист обратил лицо в правую сторону от меня, и соответственно, в левую от него, с ним заговорил мехвод.

— Тут… Тут парень какой-то… — замялся радист-пулемётчик, — внизу… Под броней…

— Чего? — грубоватый, низкий голос мехвода раздался снова. Казалось, он доносится со дна какой-то железной трубы, — какой, сука, ещё парень?!

Спустя мгновение из темноты танка на меня пялились уже две пары глаз. И обе казались невероятно удивлёнными.

— Ты откуда взялся?! — хрипловато спросил мехвод. Судя по голосу, ему было не меньше сорока лет.

— У вас справа пушку фрицы катят, — указал я в сторону. — Вон там, по дороге. Ещё чуть-чуть, и засадят по самое не могу.

Танкисты переглянулись.

— Пушку? — мехвод нахмурился.

— Сидорыч, чё там у вас?! — раздался ещё один голос, он спросил ещё что-то, но вопрос его потонул в треске выстрелов немецких винтовок, которые раздались следом. Голос, видимо, принадлежал заряжающему.

Мехвод и радист на миг подняли головы, что-то бросили заряжающему, а потом вновь почти синхронно уставились на меня.

— Где пушка? Ты откуда знаешь? — тут же затараторил мехвод, — ты кто вообще такой? Откуда взялся, а?

— Сами гляньте, — покачал я головой.

Мехвод нахмурился.

— Петя! — обратился он к кому-то в башне, — глянь в перископ, пушку видишь?!

Судя по тому, что кто-то очень громко заматерился, пушку всё-таки заметили.

— Ек макарек! Правда! Вижу фрицев! — раздался голос заряжающего. Только он мог так быстро глянуть в перископ с левого борта башни, — вижу пушку! Сука! Падла! Всё! Хана нам!

— Рот закрой! — заорал на него мехвод.

— Иди к чертовой матери, Сидорыч! Я так сдохнуть не хочу!

— В руки себя возьми!

— Че? В руки! Сука! Говорил же я вам! Сразу говорил — сматываться надо! А вы чего?!

— Куда сматываться?! — рявкнул на заряжающего мехвод, — под фашистские пули?

Заряжающий немедленно принялся ругаться матом и спорить с мехводом. Мехвод тоже принялся ругаться матом, только гораздо забористее. И тоже спорить с заряжающим.

Среди всей этой перепалки раздался обречённый, но очень равнодушный голос радиста:

— Ну вот и всё. Вот и доездились.

— Надо было вылезти из этой гробовозки и к своим тикать! — спорил с мехводом заряжающий.

— Ага! Приказ был танки не оставлять, если не горят! Итак почти все сгорели во вчерашнем наступлении! — отвечал ему мехвод, — первая ж летучка сюда доберётся, увидит, что машина цела, и пойдём мы все под расстрел!

— Да и так — подохнем!

— Э, э, стоп машина, — вмешался я.

Мехвод снова опустил голову, поправил ногу, чтоб опуститься ближе ко мне. Скрючился и радист, чтобы тоже заглянуть в люк.

— Подвиньтесь-ка, братцы, — проговорил я, хватаясь за края люка, — я вхожу.

— Чего?! Куда ты входишь, а? — удивился мехвод, — мы щас тут все сгинем!

— Помогли бы лучше, — стиснул я зубы, пропихивая внутрь голову и правую руку. Потом бросил радисту: — подвинься-ка, друг.

Бойцы помедлили пару мгновений, переглянулись, а потом мехвод проворчал радисту:

— Лезай в боевое. Пусть заберётся.

Радист закопошился, пытаясь в тесноте выбраться из собственного рабочего места. В конце концов, у него это получилось.

Тогда мехвод вместе с пулемётчиком принялись втаскивать меня внутрь. Пришлось, правда, избавиться от пальто, чтобы сюда попасть, но потеря была невелика. Оно пропиталось грязью и потяжелело. Стало сырым, и от него делалось ещё холоднее.

Рывок, и я буквально втиснулся плечами и головой в узкое овальное отверстие нижнего люка.

Левая рука застряла в проёме, броня больно ободрала плечо, но я напрягся, оттолкнулся ногами и влез в люк по пояс.

Сзади, по днищу танка, хлестнула пистолет-пулемётная очередь — металл отозвался глухим, страшным звоном.

— Вы чё творите?! — заорал вдруг заряжающий, — тут, в танке, и так не продохнуть, а вы ещё черт знает кого с улицы тянете!

— Кончай… — стиснув зубы, выдавил я, пытаясь влезть внутрь, — кончай истерику. Помог бы лучше.

— Чего?! — возмутился заряжающий и полез под пушку в отделение управления, чуть не отпихнув радиста, — да я щас…

— Харе! Харе, Петя! — оттолкнул его мехвод, — куда лезешь?! На свой пост давай! На свой!

Когда я оказался внутри, в нос мгновенно ударила удушливая, жирная смесь из пороховой гари, горелой солярки и острого железного запаха свежей крови. Глаза тут же заслезились от едкого сизого дыма.

С трудом я смог втащить ноги внутрь. Оказался прямо на месте стрелка-радиста. Зацепился одеждой за рычаг коробки передач, но быстро высвободился.

Слева, рядом с рычагами управления, упал на своё сиденье механик-водитель, только что втягивавший меня внутрь. Он дышал глубоко от натуги, и его широкая грудь вздымалась и опускалась под засаленным комбинезоном.

Спереди, почти под пушкой, в неестественно скованной позе замер радист-пулемётчик.

На полу под валенками звонко перекатывались латунные гильзы.

— Давай! Давай в боевое! — схватил меня за одежду мехвод.

— Куда в боевое?! — тут же возмутился заряжающий, — чтоб мы тут вообще… как огурцы в банке?!

— Подвинься-ка, паникер, — просипел я сквозь зубы, когда мы с радистом стали менять местами.

Когда я оказался под казёнником пушки, то заметил, что справа от меня, в полумраке тесной башни, стояли чьи-то обмякшие ноги в хромовых сапогах.

Я уже давно, ещё когда увидел пробоину в башне, понял, что экипаж, скорее всего, понёс потери. Когда разговаривал с танкистами, заметил, что среди них нет командира-наводчика.

И теперь, когда я поднял голову, чтобы посмотреть из-под пушки, то наконец увидел, что он остался сидеть в башне на своём месте.

Остался, потому что погиб.

Откинутая голова командира безвольно свисала в сторону, на лице засохла тёмная струйка, а из небольшой трещины, в области попадания, сочился слабый свет, выхватывая лицо командира из темноты.

Заряжающий, парень лет девятнадцати, в порванном шлемофоне, был в башне, слева от пушки. Он присел на кулису, а к груди прижимал ППШ. Одновременно с этим смотрел на меня холодным, не очень-то доброжелательным взглядом.

— Вот уж свалился на нашу голову… — зло покачал он головой, — откуда ты тут вообще взялся?

— Да тебя забыл спросить, — проговорил я холодно.

— Ты чё такой борзый?!

— Что с танком? Орудие развернуть можно? — проигнорировав заряжающего, обратился я к мехводу.

— Тфу ты… Ты ему про Фому, он тебе про Ерему! — сплюнул заряжающий.

— Не. Заклинило, — покачал головой мехвод. — Товарищ лейтенант, пока жив был, пытался навести. Но оно не поддавалось. А потом и он сам истёк…

— Дрался до последнего вздоха, — грустно покивал радист.

— И мы будем, — тихо ответил мне мехвод. Потом обернулся и крикнул в боевое: — И мы будем! Да, Петя?!

— Да какая разница уже? — огрызнулся заряжающий, — нам что так, что сяк — вилы.

С этими словами он бросил разряженный пистолет-пулемёт под ноги, на ящики.

— Всё! Мы своё откуковали! — закричал он. — Фрицы подбираются уже!

— Прекращай, — бросил я ему.

— Пушка обходит… — продолжил заряжающий, словно бы не услышав меня, — танк разули, башню заклинило… Товарищ лейтенант, — он осекся, — товарищ лейтенант всё…

Я высунулся из-под пушки. Глянул на заряжающего.

— Я сказал, отставить.

— Башню заклинило, говорите? — спросил я, обернувшись к мехводу, — ни током, ни руками не повернуть?

Мехвод нахмурился, уставившись на меня.

— А ты, парень, чё? Танкист?

— С башней что?

Несколько мгновений мы с мехводом сверлили друг друга взглядами.

— Не-а. Не двигается, — мехвод, наконец, выдохнул и серьёзно покачал головой. — И так, и эдак пробовали. Глухо.

— Видать, — начал радист. — Это, видать, когда нас болванкой достало.

— Угу, в погон прям, — кивнул мехвод, — механизм всё. Отбрыкался.

Я задумался. Встал и, сторонясь радиста, подлез к месту заряжающего.

— Э?! Ты куда?! — удивился заряжающий.

— Погодь-погодь, — протискиваясь мимо него так, что тому пришлось аж в корму боевого отделения вжаться, сказал я.

Я добрался до перископа в левом борту башни. Уставился в него. Мир сквозь него казался мутным и тусклым. Искажённым. Однако к этому я привык на наших музейных машинках. И более-менее сориентироваться по такому изображению всё же мог.

И потому очень быстро различил фашистскую обслугу пушки. Увидел, что немцы копошатся вокруг орудия. Толкают его, подкапывают под колёсами, стараясь выбраться из грязи. Момент, когда они выйдут на позицию и решат стрелять, был лишь вопросом времени.

— Кто этот пацан такой? Чё ему тут надо?! — ругался заряжающий.

— Тихо ты, Петя, — пробормотал мехвод.

— Чё тихо? Чё тихо?! Вылез откуда-то из-под танка и теперь умничает!

Я же не обращал на перепуганного и оттого злого заряжающего Петю никакого внимания. Вместо этого просто смотрел и думал. Думал быстро, как мог. И наконец сложил в уме два и два. Обернулся к нему.

— Механизм поворота башни может быть цел, — сказал я.

— Чего? — поморщился заряжающий. — Чё ты несёшь?

— Цел? Это с чего ты взял? — спросил мехвод.

Я опустился и полез под казённик пушки, к левой половине боевого отделения, где сидел мёртвый командир.

— Ага, цел, — заряжающий вернулся на своё место, — как же. Уже пробовали и так, и эдак башню вертеть. И ничего. Фига с маслом.

А у меня, между прочим, уже была одна идейка. Вот только, чтобы её опробовать, нужно было добраться до поворотной рукоятки механизма.

Рукоятка МПБ находилась на рабочем месте командира, слева от казённой части 76-миллиметровой пушки. Торчала она примерно на уровне его груди.

Вот только пользоваться ею мешало тело несчастного лейтенанта.

— Помогите его снять, — сказал я, подлез к командиру, взял его за галифе, чтобы попытаться аккуратно стянуть вниз.

— Ты чё делаешь? — нахмурился заряжающий.

— Помоги убрать товарища лейтенанта, — стиснул я зубы и потянул вниз.

Тело погибшего офицера казалось настолько мягким и расслабленным, что будто вытекало из рук. Понятно было, что в одиночку вытянуть его из узкого командирского пространства я не смогу.

— Ты… Ты его не тронь! — разозлился заряжающий.

— Пацан, ты чё? — обернулся мехвод. — Ты чё удумал?

Радист же ничего не сказал, а просто уставился на меня удивлёнными глазами.

— Я видел танк снаружи, — проговорил я, стискивая зубы и пытаясь снять командира с места. — Я видел, куда вам прилетело. Цел погон. Снаряд угодил слишком высоко. Механизм должен работать.

— Я тебе сказал! Не трогай! — крикнул заряжающий снова.

Остальные двое молчали.

— Скорее всего, — невозмутимо продолжил я, — когда болванка прилетела, окалина попала между зубцами. Или, может быть, это осколок.

Мехвод с радистом переглянулись.

— Если вручную провернуть башню, — продолжил я, — можно попробовать его выдавить.

— Ты чё несёшь, пацан? — раздражённо покачал головой заряжающий, — а? Ты откуда можешь знать, что там, да как? Ты что? Танкист?

Он полез вниз, под пушку, где сидел я. А потом — схватил меня за одежду на плече.

— Не танкист ты ни фига! А приблуда какая-то! Чего лезешь, куда не просят?!

Я остановился, медленно глянул на его сжатый кулак. Потом в глаза.

— Лучше отпусти, мальчик, — холодно проговорил я.

— Мальчик?! — удивился он. — Сказано тебе, блин! не трогай командира! Он умер на боевом посту! На боевом посту, понимаешь? Кто ты такой, чтоб его трогать?!

Я молчал. Он тоже. Мы просто сверлили друг друга взглядами.

— Мужики, — опасливо бросил мехвод. — Вы, это. Кончайте. Сейчас не…

Он не договорил.

Всё потому, что я тоже схватил заряжающего за одежду, дёрнул его ближе к себе, да так, что тот чуть лбом о казённик не ударился.

— Да. Он умер. — проговорил я тише и ещё холоднее. — Умер, выполняя свой долг.

Заряжающий уставился на меня дурным взглядом. Стиснул губы. Я видел, как они подрагивают от напряжения.

— Но мы-то ещё живы, — продолжил я. — И хоронить нас пока что рано.

— Петя, — мехвод вдруг потянулся и схватил заряжающего за комбез на бедре, — слышь? А он дело говорит.

Заряжающий Петя не выдержал моего взгляда. Опустил свой, сделав вид, что смотрит на мехвода.

— За спрос денег не берут, — пробормотал мехвод. — Можно попробовать.

Заряжающий сглотнул. Я видел, как дёрнулся его кадык.

— Если не хочешь помогать, — покачал я головой, — то хоть не мешай.

Петя вдруг чуть отвернулся. Зажмурил веки так, что у него лоб венами пошёл. Потом открыл глаза. И отпустил меня, взяв лейтенанта за руку. Поднялся на своё место.

Я молча снова полез к лейтенанту. Схватил его за одежду на бёдрах. Потянул. А потом увидел, как сверху замаячили руки заряжающего. Он вцепился погибшему в плечо и ворот. Пыхтя, чтобы дотянуться поверх механизма заряжания, принялся аккуратно сталкивать тело вниз.

Однако лейтенант никак не хотел покидать своего боевого поста. Я понял, что, дёргая вразнобой, мы ничего не добьёмся.

— Тихо-тихо, — проговорил я, — не толкай.

Петя ничего не сказал, но остановился. Руки его застыли высоко надо мной.

— Нужно вместе. Разом, — сказал я. — Давай, на раз… два… три!

Я синхронно потянул вниз, а заряжающий столкнул лейтенанта с его сиденья.

Тело его было тяжёлым и мягким. Неудобным. Оно рухнуло бы вниз, если бы я не поддержал. Да и поддержать было непросто. Расслабленные мышцы перекатывались под одеждой и кожей, словно кисель.

Однако я помнил, как нужно обращаться с телами погибших солдат. Такое не забывается.

— Давайте-давайте… — поддерживал снизу мехвод, — аккуратней.

С трудом двигаясь в тесном боевом отделении и стараясь не удариться о казённую часть пушки и боеукладку, мы спустили лейтенанта. Уложили его на ящики, под ногами, в кормовой части боевого отделения.

— Есть, чем его укрыть? — спросил я, обернувшись к мехводу и радисту.

— Где-тось… Где-тось тут плащ-палатка была… — засуетился на своём месте пулемётчик-радист и полез под сиденье.

Я посмотрел на лицо командира. Оно было молодым. Парень погиб, едва переступив второй десяток лет.

И всё же он казался спокойным сейчас. Только остекленевшие глаза его смотрели куда-то вверх, на прикреплённую к стенкам башни боеукладку.

Я аккуратно закрыл их.

Петя смотрел на этот мой жест, не отрывая взгляда. Потом радист передал нам плащ-палатку, и мы накрыли лейтенанта.

— Ладно, — я тут же полез на место командира-наводчика. Похлопал танк по броне, — сейчас попробуем тебя покрутить, моя хорошая.

— От падла… — вдруг раздался нервный голос заряжающего Пети. Он отстал от перископа в правой части башни, — фрицы… Фрицы пушку из грязи выдернули. Уже ставят…

— Ну всё… — мехвод стянул шлемофон, — сейчас будут стрелять…

— Не дрейфь, мужики, — проговорил я, — прорвёмся сейчас.

А потом переключил рукоять поворота башни в ручной режим и, стиснув зубы, налег на неё изо всех сил.





Глава 3


Ручка сначала поддалась, но, пройдя пол-оборота, застряла. Башня даже не двинулась.

— И че? Умник? — глядя на меня поверх казённика, пробурчал заряжающий. — Выдавил свой осколок?

— Делом займись, — не глядя на него, бросил я, — а не дурака валяй.

— Это ж ты че? — злее пробурчал он. — Уселся на командирское место и теперь главный? А?

— Может, ты закроешь рот и не будешь под руку лезть? — уже холоднее сказал ему я.

Он сплюнул. Потом добавил:

— Вернёмся живыми — уж я тебе шею начищу.

— Ну попробуй, — я ухмыльнулся, снова глянув на него.

Петя опять сплюнул, а потом отвернулся.

Я вновь попытался провернуть рукоять, но теперь вперёд. Она сделала неполный оборот и вновь застряла.

Тогда я схватил её двумя руками. Налег. Она даже не шелохнулась. Я принялся крутить в обратную сторону.

— Гиблое… Гиблое дело… — сказал мне мехвод, — но ты пытался, пацан. Хоть за это тебе честь и хвала.

Я промолчал. Снова провернул ручку вперёд. Потом назад.

— Не слышишь, что тебе говорят? — крикнул мне заряжающий. — Бестолку это всё!

Я не слушал. Вместо этого крутил ручку то вперёд до упора, то назад до упора. В обеих точках налегал. И каждый раз слышал, что когда упираешься в заднюю позицию, раздаётся едва уловимый скрежет.

— Ты чё? — заряжающий подался ко мне через казённик. — Не понимаешь?! В бестолку!

Я вновь ему не ответил.

— Может, наши подойдут? Отгонят фрицев? — тихо пробормотал стрелок-радист откуда-то снизу.

— Да не, — мехвод Сидорович хмыкнул, — никто не придёт. Всё труба. Останемся тут навеки. Слышь, парень? — крикнул он мне. — Ты помолись, если веруешь! За свою грешную душу-то.

Я и сейчас промолчал, всё так же работая с рукоятью.

— Нет? — спросил мехвод снова. — Тогда хоть скажи, как тебя звать? Ты танкист? С какого батальона? Потому что в нашем я тебя точно не видал.

И теперь я не стал болтать впустую. Всё потому, что уже знал — я прав. Башня застыла в одном положении, потому что где-то застрял нехилый такой осколок брони или снаряда.

С каждым движением, с каждым разом, когда я до упора крутил рукоять назад, она поддавалась всё лучше. Заклинь механизм совсем — с места она бы даже не двинулась. Или свободно крутилась, как говно в проруби. Но ни того, ни этого не происходило.

А значит, был шанс всё наладить.

— Эх… — вздохнул тем временем заряжающий Петя. — Знал бы я, что вот так сдохну, позвал бы Нинку замуж перед тем, как на фронт идти.

— Эт ты зря, — хмыкнул мехвод Сидорыч.

— Почему же?

— Хочешь, чтоб она во вдовушках ходила?

— Да какая разница? — отмахнулся Петя. — У неё, может быть, и мужа никогда больше не будет.

— Эт почему же?

— Ну как, — замялся заряжающий. Потом заговорил тише: — война же. Неизвестно ещё, кто кого… Мы их, или они нас… Потому и…

— Ты это брось! — крикнул вдруг на него мехвод.

— Че?! — удивился такому ответу Петя.

— А нечего глупости болтать! У нас контрнаступление идёт! Первое крупное с начала войны! Мы ещё эту гадину фашистскую раздавим! Раздавим, потому что…

Мехвод не договорил.

Всё потому, что что-то громко хрустнуло. Ручка поворота башни повернулась в моих руках, как и в прошлый раз, застряла поначалу. А потом… Сдвинулась рывком. Что-то громко заскрежетало слева, под пробоиной. Башня едва заметно сдвинулась, но так, что в Петю упёрся казённик пушки.

— Сдвинулась… — выдохнул Сидорыч. — Сдвинулась, мужики!

Я надавил чуть сильнее. Захрустело, и рукоять освободило. Я принялся быстро вращать её назад. Башня пришла в движение и принялась медленно поворачиваться в сторону немецкой пехоты.

— Ты смотри! Работает! — удивился мехвод. — Ты смотри!

— С-сука… Чуть пушкой не зашибло, — ругался где-то снизу Петя, который успел нырнуть под казённик.

— Заводи! — крикнул я.

Мехвод Сидорыч чуть на месте не подпрыгнул, когда это услышал. Потом он обернулся. Глянул на меня изумлённым взглядом, но спустя пару мгновений опомнился.

Он почти сразу схватился за рычаг передачи, принялся ловить нейтраль. Когда поймал, потянул. Вставить передачу у него вышло не сразу, он хлопнул по плечу радиста, и тот тоже схватился за рычаг. Вместе они наконец сбросили передачу.

Я же продолжал вращать башню, показывая фрицам, что танк ещё живой. Башня шла медленно, ручка вращалась с усилием, но пока пушка поворачивалась с ходу, было нормально.

Мехвод тем временем щёлкнул массой. На панели приборов перед ним и слева вспыхнули лампочки. Почти сразу заработало тускловатое освещение боевого отделения и отделения управления.

Сидорыч дал топлива ручным газом, а потом нажал пуск.

Раздался тяжёлый, глухой металлический удар — это шестерня стартера вошла в зацепление с зубчатым венцом маховика.

Электромотор с натужным воем принялся прокручивать коленвал огромного дизеля.

По танку тут же пошла такая вибрация, что я заблаговременно сжал зубы, чтоб не застучали. Спустя пару секунд дизель «схватил», отозвавшись оглушительным, утробным ревом. И машина ожила.

Закрытое боевое отделение тут же наполнилось оглушительным, но привычным воем дизельного двигателя.

Я мгновенно щёлкнул рукоятью поворотного механизма. Перевёл её в вертикальное положение, включив электропривод башни. А потом потянул рукоять назад.

Башня тут же принялась поворачивать гораздо быстрее.

Снизу мехвод что-то кричал радисту, но что именно, я расслышать в таком шуме просто не мог.

Да и не до того мне было. Всё потому, что я щёлкнул тумблером, включая спаренный с пушкой пулемёт ДТ в сеть танка, а потом схватился за рукоять вертикальной наводки.

И зажал расположенную на ней скобу ведения огня.

Пулемёт в тот же миг ожил, коротко застучал. Внутри башни тут же раздались приглушённые броней и рёвом двигателя выстрелы.

— Ты что творишь?! — закричал Петя, потянувшись ко мне. Однако он почти сразу отпрянул, чуть не попав под движущийся казённик пушки.

Я ему даже не ответил. Прильнул к прицелу, продолжая вести огонь короткими очередями из пулемёта.

Угол обзора на такой короткой дистанции был невысок, но всё равно, сквозь шкалы и прицельные метки я смог рассмотреть… как зажавшие танк пехотинцы беспорядочно отступают.

Они сделали ровно то, на что я рассчитывал — испугались ожившего танка. Вернее, его пулемёта. Мне даже прицельно бить не пришлось. Достаточно было просто сопровождать их огнём, чтобы заставить отступить.

— Тебе че?! Пострелять захотелось?! Ты че делаешь?! — орал на меня Петя, но я его даже не слушал.

Вместо этого я взял да и подставил ему под нос открытую ладонь.

Он просто застыл от удивления. Глаза его округлились так, что превратились в две большие буквы «О».

— Осколочный! — крикнул я, щёлкнув рукоятью поворота башни вперёд. — Осколочный готовь!

Башня принялась вращаться в обратную сторону.

А потом бахнуло так, что содрогнулся весь танк. Петя даже не устоял на ногах и упал задницей на кулису.

Я сразу понял, что по нам работала немецкая пушка. Хорошо, что не пробило. Было б иначе — мы сразу об этом узнали.

Я прильнул к командирскому перископу. Повернул его, чтобы посмотреть, что ж там творится.

Впереди на грязной, превратившейся в месиво дороге я заметил облако быстро рассеивающегося дыма. Когда его сдуло, увидел ту самую Pak-36.

Её разместили за стеной сруба так, что весь артиллерийский расчёт прятался за избой, а в нашу сторону смотрел лишь ствол да часть лафета с колесом.

К тому же изба покосилась на бок, лучше скрывая врага от огня пулемётов.

— Заряжай! — крикнул я Пете и, не глядя на него, щёлкнул тумблер пушки и уставился в прицел. Переключил управление поворотом на ручное. Стал быстро подводить пушку, чтобы как следует прицелиться.

Петя, как ото сна опомнился. Он бросился к казённику пушки, отвёл кожух и схватился за рукоятку затвора. Нажал на стопорный стержень и с силой отдёрнул рукоятку чуть назад и вперёд до упора. Клин затвора с грохотом опустился вниз.

— Осколочным! — повторил я, уже подстроив прицел и взяв орудие на мушку.

Петя уже укладывал снаряд на лоток казённика. А потом он взял и быстрым толчком отправил его в патронник. Клин затвора тут же с грохотом сорвался вверх, запирая его. Тренированный Петя автоматическим движением отдёрнул руку, чтобы не прищемить пальцев. Вернул кожух на место.

— Готово! — заорал он, отпрянув как можно дальше от пушки.

И тогда я почти сразу нажал на скобу электроспуска.

Громыхнуло так, что задрожал весь танк. Пушка со страшным лязгом откатилась, выбросив массивную гильзу.

Та немедленно ударилась дном о защитный кожух и упала вниз, на пол, изрыгая из пустого снарядного гнезда клубы вонючего порохового дыма.

В этот момент я наблюдал в прицел, как болванка чуть-чуть перелетела и легла за немецкой пушкой, метрах где-то в пятидесяти.

Снаряд хлопнул в землю под дальним срубом, разметал вверх и в стороны хлопья земли. Крыша избы немедленно сползла вниз от взрыва.

— Ещё! — крикнул я, не отрываясь от прицела.

Петя принялся доставать новый снаряд. Я же стал подкручивать маховик прицела, регулируя дальность.

Мне уже приходилось стрелять из пушек Т-34-76 и Т-34-85. Но только на полигонах. Я знал, как пользоваться прицелом ТОД-6, который стоял на нашем танке.

Но одно дело стрелять на полигоне, когда тебе ничего не угрожает, и совершенно другое — в реальном бою.

— Готово! — вновь крикнул Петя.

В этот раз я повременил. Всё потому, что даже первый выстрел дал результат. Немцы перепугались и побежали, бросив орудие. Однако просто так я отставать от них не собирался.

И потому уже держал пушку врага на мушке.

Я нажал спуск. Грохнуло.

А потом я увидел, как по ту сторону прицела, на месте немецкого орудия, в воздух взлетел столб земли и грязи. Изба, за которой стояла пушка, и без того перекосившаяся, нагнулась в обратную сторону.

— Кхе-кхе… — закашлялся от вонючих, лезущих в нос и глаза пороховых газов Петя. — Попал?!

— Всё, — отпрянул я от прицела. — Готовая.

Я аккуратно, придерживая люк, чтоб он не откинулся вперёд, высунулся из башни. Осмотрелся.

Вокруг, казалось, не было ни души. Лишь перепаханная воронками от снарядов и грязными колеями земля. Покосившиеся заборы да пустые избы с сараями. Нигде даже ни единого намёка на движение.

Танк Сидорыч заглушил, а потому вокруг стояла ну просто гробовая тишина. Лишь где-то далеко-далеко то и дело слышался гул артиллерийских выстрелов и редкие хлопки ручного огнестрельного оружия.

Я опустился, с силой потянул на себя люк, зафиксировав его на гребёнку в едва открытом положении.

— Никого? — спросил мехвод, когда я опустился на место командира.

— Разбежались.

— И… И что делать будем? — спросил радист Никита, неудобно повернувшись на своём сиденье.

— По-хорошему, — задумался Сидорыч, — надо чинить гусеницу. Трак заменить.

— Не-не, — встрял вдруг заряжающий Петя, который утирал лоб от пота, сидя на своей кулисе, — сначала надо разобраться, кто такой этот наш «спаситель».

С этими словами он глянул на меня.

По правде сказать, придумать себе легенду я ещё не успел. Было не до того. А рассказывать танкистам правду… Да нет уж. В психушке оказаться мне как-то совсем не хотелось.

— Ты живой остался? — спросил я Петю.

— Чего? — нахмурился он подозрительно.

— Живой, говорю, остался?

— Ну и че?

— Ну и радуйся. Вот че. Чего тебе не хватает?

— Мне не хватает понимания! — кивнул на меня Петя. — Кто ты такой и откуда взялся? Откуда умеешь в танке воевать, а?

— А че ты такой любопытный? — глянул я на Петю.

Петя вздохнул. Снова вытер чумазое, мокрое от пота лицо ладонью, схватил и стянул с головы танкошлем.

— Сидорыч! Да открой ты уже свой скворечник! Дышать невозможно! — крикнул он мехводу.

Мехвод промолчал, но потянулся к ручке открытия люка механика-водителя. Перевёл люк в открытое положение, и в танке тут же стало светлее.

— Парень, — сказал мне мехвод, — мы не иначе Бога должны хвалить, что ты нам подвернулся. Без тебя мы б тут сгорели к едрене фене.

Он осекся. Переглянулся с радистом Никитой.

— А потому, — продолжил Сидорыч, — мне бы хотелось знать, как тебя зовут.

— Витя, — бросил я первое, что пришло на ум.

Уж не знаю, почему я назвался не своим именем, а отцовским. Просто оно как-то первым подвернулось на язык. Показалось каким-то уместным и простым. Соответствующим тому, что здесь, вокруг и внутри танка происходит.

Подходящим для того, чтобы прозвучать в тесном, горячем и пахнущем порохом нутре железной боевой машины.

— И откуда ж ты такой взялся, Витя? — спросил Петя подозрительно.

— А тебе че, больше всех надо? — холодно глянул я на него.

— Тихо, тихо, молодцы, — вмешался мехвод. — Не приставай ты к нему, Петька.

— А вам не странно, что он, — начал было Петя, но я его перебил.

— Я не помню, — сказал я. — Ни фамилии, ни откуда я тут взялся. Ничего. Помню только, как с танком управляться. И имя.

Всё в танке затихли. Даже Петя замолчал, опустив взгляд и, будто бы, опасаясь на меня глядеть.

— Так ладно, — первым оживился мехвод. — Что делать-то будем? Мы тут, между прочим, застряли.

— Мне нужны инструменты, — я полез и отворил тяжёлый люк-чемодан, — и доброволец. Надо починить гусеницу.

— А чего это ты тут раскомандовался? — снова взялся за своё Петя. — А? Ничего нам не рассказываешь, ни с какого взвода, ни как звать по-нормальному, а уже чё-то требуешь?

— А у тебя есть другие идеи? — опустился я обратно в башню и заглянул в глаза Петьке.

Он не выдержал моего взгляда. Опустил глаза, делая вид, что пытается поймать взгляд мехвода.

— Уходить надо, я так думаю, — сказал Петя. — Бросать танк к чертовой матери и к своим.

— Ты ж знаешь, — мрачно ответил Сидорыч, — приказано машины не оставлять, если они на ходу.

— Так сейчас же фашисты вернутся, и может стать так, что будет она уже и не на ходу! — огрызнулся заряжающий Петя. — Это мой второй бой! А я, знаете ли, сгинуть тут так быстро не хочу! Хочу… — Он осекся, снова глянул вниз, на мехвода, — хочу этих сукиных сынов с нашей земли выгнать! И живой при этом остаться.

— Это уж как повезет, — пожал плечами радист Никита.

— А я везучий!

— Танк оставлять нельзя, — отрезал мехвод.

— Танк собрать — раз плюнуть! Нам новый танк уже через два дня дадут! — возразил ему Петя. — А собрать такой экипаж, как мы, — вот это дело!

— Петя, — раздражённо вздохнув, обратился к нему я. — Ты ж Петя, да?

— Ну Петя, — насупился он.

Все остальные молчали, будто ожидая, что я им скажу.

— Ты, Петя, — продолжил я, глядя ему в глаза, — кажется, больше всех тело вашего командира защищал. А теперь готов его просто так бросить?

Петя нахмурился. Отвёл взгляд.

— Если хочешь нормально похоронить своего друга, — продолжил я, — танк придётся починить. А уж потом двигать к нашим.

Петя смолчал. По его напряжённому лицу, по тому, как под скулами у него играли желваки, я видел, что он хотел что-то ответить. Да только подходящих слов не находил.

— Мне нужен доброволец и инструменты, — повторил я и принялся выбираться из люка.

— Никитка, — успел услышать я слова мехвода, — помоги Витьку. Глянь, че там с гусеницей.

— А вы? — тихо спросил Никита. — Вдвоём совсем тяжко будет. Эта гусеница как целая скотина весит!

— А мы, — ответил мехвод, — сейчас придём.

***

— И че ты к пацану цепляешься? — спросил Сидорыч, закуривая самокрутку. — Че тебе неймётся?

Они сидели на ящиках боевого отделения и курили. Снаружи танка доносились голоса. Этот паренек, этот Витя, раздавал молодому Никите какие-то указания.

— А ты ему что? Веришь? — Петя тоже затянулся и сплюнул.

— Ну… Он нас спас, — пожал плечами Сидорыч. — Если б не он…

— Он нипойми кто, Саня! — выдохнул Петя нервно. — Появился под броней, откуда ни возьмись! Влез к нам в танк, и на тебе! Оказалось, что умеет с машиной управляться! Тебе это не подозрительно?

— На всё воля божья, — пожал плечами Сидорыч.

— Тьфу… И откуда ты такой набожный взялся? — поморщился Петя.

Сидорыч промолчал. Потом всё же решился ответить:

— Но если б не он, мы б тут с тобой не болтали и не курили. Радоваться надо, что…

— А если он шпион? — кивнул на мехвода Петя. — А? Или… Или того хуже?! Полицай! Немцы откатились, а он остался! Сбежал и теперь нам сказочки рассказывает, что он ничего не помнит!

— Сплюнь, — помрачнел Сидорыч.

— А че сплюнь? Мож, так и есть! Мож, он к нам в танк забрался, чтоб спастись от трибунала! Чтоб его не расстреляли!

— Да тише ты…

— Тфу… — в очередной раз сплюнул Петя. Потом вздохнул.

Некоторое время они помолчали.

— А я ему верю, Петя, — отозвался наконец мехвод. — Он жизнью рисковал, чтобы нас спасти. Мог бы убежать в лес, и вся недолга.

— Веришь, значит, — бросил заряжающий.

— Верю.

— Ну вот, — Петя вздохнул. — Ну вот и проверим, поверит ли ему наш особист. Когда вернёмся.





Глава 4


Я присвистнул, осмотрев гусеницу.

— Нормально вас потрепало. Подстрелили?

Радист-пулемётчик Никита стоял рядом, уставившись на обвисшую гусеницу танка, как баран на новые ворота.

— Угу, — буркнул радист. — Из пушки.

Гусеница представляла собой печальное зрелище. Она разорвалась с одной стороны, и теперь нижняя её ветвь растянулась на несколько метров за танком. Верхняя же лежала на катках многокилограммовым, ослабшим грузом.

— А ты… — несколько застенчиво начал Никита, — уже такое чинил?

— Было дело, — ответил я уклончиво.

В нашем музее, что мы только с гусеницами не делали. И разували танки, и обували. И траки я менял, и чистил не раз после показательных маршей. Даже, как-то, с детишками собирали и разбирали гусеницу лёгкого танка БТ-5. Так, для развлечения.

Правда, на БТ-5 даже ребёнок справится палец вбить. А вот починить и надеть гусеницу на катки Т-34 — это то ещё занятие. Весит она больше тонны, и без лома и такой-то матери тут не справиться.

— Ты в экипаже недавно? — спросил я Никиту.

— Ну… — Он помедлил в нерешительности, а потом признался: — Четвёртый день.

— И первый бой, — кивнул я. — Ремонтировал траки раньше?

— Ну… Да… — неуверенно ответил Никита, но почти сразу приосанился. Даже будто бы грудь выпятил. — Я, когда с училища приехал, мы с Сидорычем трак изношенный меняли. Ну… Ну, правда, там всё не так плохо было.

— Ну и отлично, — я хлопнул его по плечу. — Значит, и тут справишься.

Вначале я осмотрел катки. Они были вполне себе целы. А вот два крайних трака, которые разбило попаданием, представляли из себя жалкое зрелище — их искорежило, металл в некоторых местах лопнул, а проушины на одном чуть ли не в штопор скрутило, разбив и зажав пальцы.

— Так, ладно, — задумался я, — работать надо быстро. Морозец крепчает. Никита, тащи ломы. Вначале надо скинуть верхнюю ветвь на землю.

— Ага! Понял! — бросил он и кинулся за танк, видать, к правой стороне.

Наверное, там, на надгусеничной полке, экипаж разместил ящик с тяжёлым инструментом.

Я же подошёл к носовой части танка. Похлопал по броне.

— Э? Товарищи танкисты. Выходить будем?

Негромкие разговоры, слышавшиеся изнутри, вдруг прекратились. Потом там началась какая-то возня, и наконец из люка мехвода высунулся Сидорыч.

— Ща, идём уже. Идём.

Когда он принялся вылезать наружу, башенный люк тоже откинулся. Оттуда показался Петя. Невысокий и худощавый, он легко выбрался на броню, спрыгнул на землю.

Когда Петя осмотрел фронт работ, вытянутое, острокостное лицо его сделалось совсем кислым.

— Ну… — Мехвод выдохнул тёплый парок, — дело печальное, но поправимое.

Петя сплюнул. И ничего не сказал.

Тут подоспел Никита. Он тащил в обеих руках по тяжеленному лому.

Дело пошло быстро, но не просто. Мы с трудом скинули верхнюю ветвь гусеницы с катков. И с ещё большим трудом разложили её перед танком. Пришлось использовать трос, мускульную силу всего экипажа и крепкое словцо вдобавок.

Мороз крепчал, и во время работы Сидорыч вытянул нам ватники. Танкисты принялись одеваться.

— Лови, найдёныш! — расплылся в улыбке Сидорыч, кидая мне последний ватник.

Не успел я подобрать его, как рядом появился Петя.

— С чужого плеча одёжка-то… — буркнул он. — Не в пору, небось, будет?

— Не умничай, — я глянул ему прямо в глаза, надевая ватник, который, видимо, принадлежал когда-то погибшему лейтенанту. — Делом займись.

— Ха… — невесело хохотнул он. — Делом займись. Ты когда у нас командиром стал? Что-то я не припомню.

— Срывай злость на ком-нибудь другом, — холодно глянул на него я.

— А че? — Он подошёл ближе. — Ты не годишься?

— Кишка у тебя тонка, — бросил я беззаботно. — На мне злобу выплёскивать.

— Мож проверим, — набычился он.

— Ну проверь.

— Петька! — крикнул вдруг мехвод. — Кончай лясы точить! Давай работать! А то к вечеру окоченеем тут к едрене матери!

Петя сплюнул и пошёл прочь.

Дальше нужно было очистить и избавить растянувшуюся на земле гусеницу от повреждённых траков.

Пока мы с Сидорычем сапёрными лопатками и ломами вычищали из траков снег, грязь и камни, Никита с Петей выбивали из повреждённых траков пальцы.

Если задний был куда ни шло, то в переднем проушины скрутило так, что палец застрял намертво. Пришлось колоть его зубилом.

Хитрый Петя, покуривая, сидел рядышком с траком и придерживал зубило большими щипцами. А радист Никита, весь мокрый и задыхающийся от усталости, молотил по нему здоровенной кувалдой.

Звон стоял такой, что уши закладывало.

— Ты на него не серчай, — сказал вдруг мехвод, обстукав очередной трак от снега и грязи.

Я разбил ломом большой кусок смёрзшейся грязи, налипший на трак. Потом спросил:

— На кого?

— На Петю, — вздохнул мехвод, стирая грязный пот со лба. — Он парень нормальный. Задиристый, конечно. Ветер в голове. Но нормальный. Просто горюет за командиром нашим. Они были хорошие друзья.

— Как его звали? — сказал я, вновь хватаясь за лом посильнее, чтобы отбить другой кусок мёрзлой грязи.

— Кого? Командира? Федей. Федей Малининым. Толковый парень был. Только молодой совсем. Неопытный ещё. Месяц как с училища.

Я не ответил, продолжая работать.

Мехвод опёр лом о каток танка. Пошуровал в карманах и вытащил пакетик махорки и клочок газеты. Принялся крутить себе козью ножку.

— Закурим? — спросил он.

— Нет, спасибо. Не курю.

Он хмыкнул.

— Спортсмен, что ли?

Я не ответил и в этот раз. Потом мехвод закурил. От него пахнуло крепким, вонючим дымом.

— Они с Петькой раньше меня познакомились, — начал он вдруг. — Федя Петьку из пехоты подобрал. Ехали они на Федином танке десантом, да в бою попали под огонь. Петькино отделение рассеялось. А сам Петька на броне остался, потому что было не соскочить. Так он и катался с ними до конца драки, — мехвод помрачнел. — Пока заряжающего осколком не убило. Тогда Петьке пришлось на его место встать. Так они и задружили.

— Давай работать, — сказал я. — Быстрей закончим, быстрей уедем.

— А, и верно. Давай, — мехвод выкинул помятый окурок. Снова взялся за лом.

Однако надолго его молчать не хватило.

— Слышь, — буркнул он, — ты это, если с плену сбежал, а теперь боишься признаться, то не бойся. Будет всё хорошо.

— Что? — глянул я на мехвода.

Сидорыч даже растерялся от моего взгляда.

— Ну… Ну как же? Появляешься непойми откуда. Без формы, без звания. В обносках каких-то. Зато в танке воевать умеешь.

Он помедлил немного. Потом с каким-то мрачным любопытством глянул на меня.

— Ты, скажи, ты лейтенант, поди? Да?

Я глянул на Сидорыча таким свинцово-тяжёлым взглядом, что он даже занервничал.

— Ну… Ну если не хочешь, можешь не говорить. Я ж ниче такого…

Я вздохнул. Приподнял чёлку, показав ему ссадину.

— Головой, видать, ударился. Ничего не помню, кроме имени и как с танком управляться, — сказал я.

Мехвод недоверчиво нахмурился.

— А разве так бывает?

— Не хочешь — не верь.

— Да ладно… Верю, верю, — покивал Сидорыч. — Просто…

— Ай, мля! Ты чё, сука, делаешь?!

Крик раздался внезапно. Мы с Сидорычем почти синхронно обернулись.

Это Петя бросил щипцы и теперь ходил туда-сюда, сжимаясь от боли и размахивая ушибленной рукой.

— Ты чё творишь, паскуда?! — орал он на Никиту.

Тот, опустив кувалду, застыл на месте, таращась на заряжающего перепуганными глазами.

— Куда бьёшь, а?! Вот я тебе щас ударю!

Петя вдруг схватил радиста за грудки и занёс кулак.

— Э! Э! — крикнул я и быстро пошёл к ним. — Что ты делаешь?

— Уж я тебя научу…

Петя не договорил. Я подошёл и тут же оттолкал его в сторону.

— Успокойся.

— Этот гад, — он указал на Никиту, — мне чуть руку не выломал! Слышишь?! Смотри, куда бьёшь, падла! — ткнул он пальцем в перепуганного радиста.

— Я… Я случайно промазал… — забубнил Никита. — П-прости. Я не хотел по щипцам…

— Цела твоя рука, вон как ей машешь, — строго сказал я, — нечего тут скакать, давай за работу.

— Э, слышь? Да тебя забыл спросить!

— За работу, — отрывисто сказал я, сверля Петю тяжёлым взглядом.

— Кончай, Петр! — подоспел Сидорыч. — Парень случайно промазал. С кем не бывает?! А Витя тут вообще ни при чём!

— Чего?! — зыркнул на мехвода Петя. — Ты его ещё и защищать будешь?! Да он, мож, фашист! Откуда мы знаем?! Мож, он бывший полицай…

Он не договорил. Всё потому, что я смачно, от всей души, дал ему в морду.

Петю откинуло в сторону, он запутался в собственных ногах и упал в снег.

— Э! Э, ты чё творишь?! — крикнул мехвод, подбегая ко мне.

— За языком следи, — холодно проговорил я валяющемуся в снегу заряжающему, даже не обратив на Сидорыча внимания, — или чё? Мало?

Петя застыл на земле, прижимая ладонь к лицу и уставившись на меня дурными глазами.

— Ах ты… — протянул он, и его лицо исказилось настоящей злобой.

Он вскочил.

— Брейк! Брейк! — встал между нами Сидорыч.

Но Пете было как об стенку горохом. Он ринулся на меня, а когда мехвод возник у него на пути, просто оттолкнул его. Причём так, что Сидорыч хлопнулся навзничь прямо в грязь.

— Щас я тебе харю начищу! — кричал Петя, поднимая кулаки.

Он бросился в драку, замахнулся было, но я ушёл от его удара довольно простым движением — поднырнул под его кулак, схватил под грудь, а потом взял и встал.

Петя перекувырнулся через меня и тоже рухнул в грязь. Пару мгновений полежав без движения, зашевелился.

— Паршивец мелкий, — бубнил себе под нос Сидорыч, уже встав на четвереньки, — вот я тебе щас шею намылю…

Радист Никита просто застыл в стороне, уставившись на всё происходящее перепуганными глазами.

— Явился… — с трудом выдавил Петя, — откуда ни возьмись…

Он перевернулся на спину, приподнялся на локте.

— Думает… что самый умный тут…

Петя вдруг сунул грязную руку в бедренный карман комбинезона, а потом достал оттуда наган.

— Э! Э! Ты чё вытворяешь?! — закричал уже поднявшийся на ноги мехвод. — А ну! А ну убери!

Он двинулся было к нам, но я остановил его жестом. Мехвод замер как заворожённый.

Петя всё ещё так и сидел в грязи. Револьвер в его руке подрагивал, но танкист всё равно держал его крепко.

— Пристрелю… Как собаку… — прошипел он.

— Давай, — бросил я. — Стреляй.

Петя вдруг замер. Глаза его на миг расширились от удивления, на лице мелькнула нерешительность. Но спустя мгновение лицо его снова исказилось от ярости. В глазах, дурных, занавешенных злобой, блеснула решимость.

— Петя… Не надо… — тихо проговорил мехвод, — ты…

Я снова остановил мехвода, показав ему ладонь.

— Стреляй, — повторил я, глядя Пете прямо в глаза. — Ведь это я убил твоего друга, да? Я, а не фашисты. Так?

Петя сглотнул. Пистолет задрожал сильнее. Я видел, что теперь он колеблется. Видел, как испарина выступает у него на грязноватом лбу, даже несмотря на подступивший мороз. Дышал он глубоко и отрывисто. Из раздувшихся ноздрей валил прозрачный пар.

Заряжающий вдруг глянул на Сидорыча. Потом обернулся и посмотрел на Никиту, который так и стоял, где стоял.

И тут лицо Пети снова скривилось, но уже не от злости. Он вдруг неловко поднялся, скользя по снегу и мёрзлой грязи, а потом взял и побежал прочь.

— Стой! — крикнул мехвод. — Куда?!

Петя не слушал. Я наблюдал за тем, как его фигура, облачённая в мешковатый комбинезон мазутно-синего цвета, исчезает между избами.

— Куда?! Дурень! — прокричал ему вслед Сидорыч.

Петя, конечно же, ему не ответил.

— Там же враги… — уже тише повторил Сидорович, всё ещё глядя Пете вслед.





— Давай! — крикнул я, стоя перед окошком мехвода. — Газу! Ещё!

Двигатель танка натужно урчал. Из выхлопных труб с каждым новым нажатием педали подачи топлива вырывалось всё больше чёрного, дизельного дыма.

Мрачный, как туча, Сидорыч сидел на своём месте и держался за рычаги. Он замкнул правую гусеницу, заставляя вращаться одно лишь ведущее колесо «звёздочку» с левой стороны, чтобы мы могли натянуть гусеницу.

Для этого Сидорыч вначале прогнал танк немного назад, чтобы большая часть гусеницы оказалась спереди танка. Затем мы пришвартовали к первому траку трос, который потом пропустили над всеми пустыми катками и прикрепили к последнему, ведущему.

— Газу! Давай!

Сидорыч дал.

Ведущий каток «звёздочка» принялся вращаться, наматывая канат. Гусеница медленно, с тяжёлым грохотом, принялась складываться к танку, когда трос пошёл по каткам.

— Так держи! — крикнул я и бросился смотреть за гусеницей.

Она медленно ползла к ленивцу, с грохотом складывая и раскладывая траки. Потом принялась так же медленно забираться на него.

Мы с Никитой тут же взяли ломы, готовые в любой момент поправить гусеницу, если шип какого-нибудь трака соскользнёт с катка.

— Давай! Ещё! Газу!

В конце концов гусеница оказалась поверх катков. Однако, всё ещё не скреплённая и не натянутая, она висела на них бесформенным мешком.

Мехвод заглушил двигатель. С трудом, пыхтя, выбрался из танка.

— Фух, — утёр он лоб.

Пошёл к нам.

— Ну как?

— Ровно легла, — сказал я. — Теперь надо соединить и натянуть.

— Мда… Почти управились, — пробурчал он. Потом оттянул комбинезон на левой руке. Глянул на часы. — Петьки уже почти полчаса нету.

Он задумался, приподнял голову, словно бы нюхая холодный ветерок.

— Если он просто взбрыкнул, должен бы уже вернуться.

— Может… — несмело предложил Никита, — может, его пойти поискать?

Сидорыч обернулся. Глянул в ту сторону, в которую ушёл Петя.

— Опасно тут, — сказал он. — Если идти, то всем экипажем. И то, если нарвёмся на немцев — нам кранты.

Он снова достал пачку махорки. Помял её в толстых, грубых пальцах.

— Разумнее будет сначала поставить танк на все гусеницы. А потом уже искать его, — он вдруг хмыкнул. — Да он, небось, в какой-нибудь избушке сидит, дуется на нас.

— Сидорыч, — позвал я.

Мехвод глянул на меня.

— А какая у вас была задача?

Сидорыч нахмурился. Засопел.

— А что?

— Просто интересно. Так какая?

Он обернулся.

— Вон ту лесополосу видишь? Дальнюю? Там фашисты прятали артиллерию. А тут, — он топнул ногой, — квартировала их пехота. Приказ был с боем занять деревню, а потом продвинуться дальше и выбить врага из посадки. Да только…

Он хмыкнул.

— Только взвод вперёд ушёл, а мы отстали. Теперь вот тут сидим. Кукуем.

— Значит, — я указал назад, по ходу кормы танка, — наши там?

— Так точно, — кивнул Сидорыч. — Сидят, ждут. А взвод наш, вон там, — он указал туда, куда смотрела пушка, — позиции занял вон в тех полях. Связи нету. Бог знает, какой у них там приказ.

Сидорыч вздохнул.

— Фрицев в округе много было?

— Достаточно, — он кивнул. — Разведка говорила, тут стояла пехотная полурота где-то. А там, — мехвод махнул на дальнюю лесополосу, — остатки противотанкового дивизиона, что под Москвой не добили. Орудий десять, двенадцать, кажется.

— Только пехота вся разбежалась, как нас увидала, — пробурчал Никита. — Стала отходить к орудиям.

— Вся, да не все, — вздохнул Сидорыч. — Чутка осталось, когда увидели, что мы стали лёгкой мишенью.

Так, понятно. Значит, разрозненные подразделения фрицев до сих пор могли шастать по местным рощам и лесополосам. А вместе с ними и противотанковые группы.

Делать, как хотел Сидорович, — искать нашего горе-заряжающего на танке было слишком рискованно. Легко наткнуться на засаду.

Бабахнет замаскированная в лесу пушка во фланг — и пиши пропало.

Да и отходить без этого дурака было нельзя.

Придётся искать. Но тихо и с умом.

— Ладно, — снова вздохнул мехвод. — Давайте уже гусеницу закрепим. Потом натянем, да поедем. Мож, глядишь, он сам вернётся?

— Долго не возвращается, — буркнул Никита.

— Что есть, то есть.

— Лады, — я запрыгнул на броню танка, полез на башню. — Вдвоём справитесь.

— А ты? — первым удивился Никита. — Ты куда?

Я залез внутрь. Быстро нашёл на кулисе ППШ. Прихватил и вставил диск. Закинув пистолет-пулемёт за спину, аккуратно полез обратно наружу.

— А ты куда? — повторил Никита.

— Витёк, — Сидорыч помрачнел. — Ты… это… не дури давай.

Я не ответил. Просто слез на моторное отделение.

— Ёлки-моталки! Ну ты-то куда намылился? — Сидорыч подошёл ближе, положил руку на броню. — Куда собрался?

— Охраняйте танк, — сказал я и спрыгнул на землю. — Я скоро.





Глава 5


Я медленно опустился на колено. Поднял танкошлем и покрутил его в руке.

— Мало того что истерит, — проговорил я тихо, — так ещё и казённым имуществом разбрасывается. Щегол.

Шлемофон я нашёл в полуразрушенной избе. Задняя стена её завалилась назад, видать, снаряд попал. Крыша съехала, оголив стропила небольшой передней комнатки. Именно в ней я и отыскал Петин шлем.

Холодало. Дело клонилось к вечеру. Артиллерийская канонада, почти постоянно звучавшая где-то вдали, стихла.

Я выбрался из избы через покосившийся, лишённый двери проём. Осмотрелся. Вокруг лежала сплошная, перемешанная сапогами и ботинками грязь. Сложно было сказать, куда убежал этот парень. По следам так просто не найти.

Я обследовал ещё несколько дворов, а потом услышал что-то странное — сдавленный крик, стон. Несколько мгновений потребовалось мне, чтобы понять, что звук исходит из-за ближайшей избы.

Я торопливо перебежал затвердевшую от мороза глубокую колею, держа ППШ наготове. Когда вбежал во двор, услышал кое-что ещё — звуки борьбы.

За стеной, где-то в глубине двора, кто-то сдавленно мычал и стонал. Внезапно раздался глухой звук удара.

Я тут же поспешил туда.

Когда заглянул за угол, увидел… Петю. И он был не один.

Петя дрался с каким-то немцем. Вместе они копошились в снегу, пыхтели и шипели от натуги. Причём немец оказался сверху. Он схватил Петю за комбез на плече, вытянул правую руку, вооружённую каким-то мёрзлым поленом, пытаясь добраться до заряжающего. Петя же яростно сопротивлялся, перехватив его руку.

Я щёлкнул затвором ППШ.

Немец тут же спохватился. Поднял голову. Лицо у него было худое и серое от холода. На носу и щеках проступили тёмные пятна лёгкого обморожения. Шлема он тоже не носил. Вместо этого прятал голову под грязной шерстяной балаклавой.

Немец изменился в лице, когда увидел меня. Небольшие глаза его округлились.

— Руки, — бросил я, кивнув на него стволом пистолета-пулемёта.

Немец испуганно отстранился от Пети, выбросил поленце. Заряжающий тут же принялся что есть сил отползать от фашиста.

— Сукин сын, — борясь с собственным дыханием, зло пробормотал Петя, когда выбрался из-под немца. — Падлюка…

Немец же поднял руки. Одет он был неважно. Серая, тонкая шинель была распахнута на теле, под ней виднелся грязноватый полевой мундир. На шею фашист намотал толстый шерстяной женский платок. Чёртов мародёр, скорее всего, отнял его у кого-то из местных жителей.

Но больше всего моё внимание привлекла знаменитая пряжка на ремне, которым перепоясался немец. «Gott mit uns» — гласила она. «С нами Бог».

Пусть и был я атеистом, но всё же отметил про себя, что фашист совершенно не похож на человека, который пришёл с Богом. Да и, откровенно говоря, на человека-то он сейчас не сильно походил. Ни дать ни взять — загнанный зверь.

Петя уселся в паре метров от немца, принялся переводить дыхание.

— Я смотрю, — хмыкнул я, — ты тут нашёл себе дружка.

— Да пошёл бы к чертовой матери такой дружок… — выпалил заряжающий. — Попался… Попался мне на краю деревни… Я его, суку такую, в плен взял. К танку повёл. А он сделал вид, что упал. Я ну его поднимать, а он как огреет меня поленом! Падла!

С этими словами Петя поднялся. Но я не смотрел на него. Вместо этого наблюдал за немцем.

Фашист сидел на коленях, чуть опустив голову. Лицо его казалось бесстрастным, лишь губы слегка подрагивали, да туда-сюда бегали зрачки. Посматривали куда-то правее. Он, казалось, весь напрягся, словно пружина.

— Ну лады, — отдышался Петя, — давай отведём его к танку, а там подумаем, что с ним делать.

Петя шагнул было к немцу, но я тут же остановил его.

— Стой. Где твой пистолет?

— Чего?

И тут немец бросился вправо, пытаясь найти что-то в снегу. Я выстрелил.

ППШ протрещал короткой очередью. Пунктиром взбили сначала снег, а потом бок и спину фашиста. Тот так и грохнулся на землю, проломив мёрзлую корку. Шевельнулся разок и затих.

Я опустил ППШ. Под ошарашенным взглядом Пети прошёл к телу фашиста и толчком ноги перевернул его на живот. В скрюченных пальцах немец всё ещё сжимал револьвер. Это был Петин наган.

Я нагнулся, выдернул наган из пальцев трупа.

— На, — сказал я, подходя к Пете и протягивая ему револьвер.

Он не ответил мне. Просто взял оружие и уставился на него ошарашенным взглядом.

Я же вытянул из кармана ватника его танкошлем. Хлопнул им о грудь Пети.

— И это тоже.

Он медленно прижал шлемофон к себе, поднял на меня взгляд. Пару мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Во взгляде Пети я заметил полнейшее смятение.

Однако я ничего не сказал ему сразу. Просто пошёл к танку и бросил на ходу:

— И не теряй ничего больше. И не убегай.

Петя молча поспешил за мной.

— Никогда не знаешь, — продолжал я, — где окажется враг и что будет у него на уме.





— Витя! Ты стрелял?! Что такое?! — крикнул нам Сидорович.

Когда мы шли к танку, увидели, как навстречу бегут мехвод с Никитой. Оба красные от мороза и бега. Оба с наганами наготове.

— Пётр Батькович, — бросил я, когда мы встретились, — изволили друга себе найти.

— Чего?! — удивился Сидорыч, переводя дыхание. — Какого друга?

— У Пети спроси, — кивнул я на Петю через плечо.

Сидорыч глянул на заряжающего холодным, полным отеческой строгости взглядом. Никита же, как всегда, молчал и только взирал на всё это с удивлением и полнейшим непониманием.

— Да… — Петя неожиданно смутился. Казалось, всякая спесь, которую он мне так старательно демонстрировал, просто выветрилась из молодого заряжающего. — Да я на немца наткнулся. Недобитка, видать. От своих отстал.

— И что? — нахмурил густые брови Сидорыч.

— И…

— Ну?

— И Витя его того. Застрелил.

И Сидорыч, и Никита почти синхронно уставились на меня. Петя же смотреть не спешил. Только стыдливо опустил взгляд.

— Он больше не будет чудить, — сказал я и бросил ППШ Никите.

Радист-пулемётчик неуклюже поймал пистолет-пулемёт. Чуть было не уронил его, но всё же удержал на локтях.

— Ведь не будешь же, а? Петя? — глянул я на заряжающего хитровато.

Тот засопел. Сжал губы. Что-то пробубнил.

— Чего? Не слышу, — строго, даже по-офицерски строго спросил я.

Мехвод и радист от такого моего тона аж переглянулись.

— Не буду… — громче буркнул Петя.

— Ну вот и хорошо, — ответил я и направился к танку.

Экипаж остался за моей спиной. Лишь спустя мгновение я услышал, как Сидорыч сплюнул и зло процедил:

— Ну и дубина ты, Петя. Ну и дубина…





— Никита! — крикнул Сидорыч, — тащи ключи! Ща буду гусеницу натягивать!

— Ага!

Пока Сидорыч сапёрной лопаткой скрёб броню, чтобы очистить колпак, защищающий кривошип направляющего колеса, радист подбежал к ящику, стоящему на надгусеничной полке. Я как раз грузил туда ломы.

— Мне надо… — буркнул он.

— На, — сказал я, доставая и протягивая ему трубчатый и натяжной ключи.

— Ага! Спасибо! — улыбнулся он и убежал к носу танка.

Тут, со стороны кормы, подошёл Петя. Он молча приблизился и опёрся спиной о полку. Я заметил, что он нёс фляжку с водой.

— Будешь? Пока не замёрзла. — Помявшись, спросил он и протянул мне фляжку.

Я взял её. Поболтал в руке. Потом открыл, принюхался. Внутри оказался ни что иное, как самогон. И никакой воды. Не моргнув и глазом, я отпил глоток. Почти сразу стало теплей.

При этом я и бровью не повёл.

Петя хмыкнул.

— Не вышло шутки, — грустновато констатировал он.

Я молча вернул ему фляжку.

Пока я укладывал в ящик кувалду, Петя просто стоял рядом и молчал. Но я понимал — он явно хотел мне что-то сказать. Только не решался.

— Лихо ты мне приложил, — натужно хохотнул Петя, потерев припухшую щёку, — прям как надо.

Я снова промолчал. Уложил лом, и он загрохотал об остальные инструменты.

Петя вздохнул.

— Ты это… — вдруг заговорил он. — Спасибо. Ну… За немца…

— Пожалуйста, — ответил я и глянул на него.

Петя молчал, сжимая и разжимая губы. Взгляд его усталых глаз смотрел в мёрзлую землю.

— Надо было послушать Сидорыча, — вздохнул он снова. — Не идти никуда.

Я смолчал.

— Сидорыч… Он умный мужик, — наконец Петя глянул на меня. — Единственный с нашего экипажа, кто в танке горел. И выбрался. Один. Зря я его не послушал.

Мы чуть-чуть помолчали.

Где-то в носу танка бухтел и ругался Сидорович. Откручивал болты колпака.

— Дай-ка ещё глотнуть, — сказал я Пете.

Он улыбнулся мне. Протянул фляжку. Я сделал глоток. Когда вернул её Пете, глотнул и он.

— Ты правда ничего не помнишь, а? — спросил Петя тихо.

— Правда.

Он вздохнул.

— Знаешь же, что будет, когда вернёмся.

— Знаю.

Петя прочистил горло.

— Знаешь что? Ты мужик нормальный. Прости, что сначала я тебя задирал. Я со всеми поговорю, когда назад ехать будем. Мы всем экипажем за тебя поручимся перед особистом.

Я улыбнулся Пете.

— Спасибо.

— Да это тебе спасибо, — он тоже показал мне не очень ровные зубы в улыбке. — Без тебя черт знает что с нами было бы.

В этот момент мне подумалось, что пусть я и попал в прошлое, но оказался там, где надо. И когда надо. Уж не знаю я — то, что судьба дала мне второй шанс прожить жизнь заново, это награда или наказание.

Но я стойко решил думать, что новая жизнь для меня — это именно первое. Что у меня появился шанс на новую молодость. И что теперь я смогу прийти на помощь своей стране в самые тёмные для неё времена.

И уж я ей точно пригожусь. Пригожусь, может быть, простым рядовым танкистом. А может быть… В общем, чего загадывать? Родина в опасности. И стоять в стороне я точно не стану.

Чего бы мне это ни стоило.

— Ну всё, гусеницу я натянул, — голос Сидорыча вырвал меня из собственных мыслей.

Мы с Петей почти синхронно повернули головы и увидели, как мехвод с радистом идут к нам из-за носа танка.

— Поедет, машинка-то? — спросил Петя.

— Поехать-то поедет… — Сидорыч задумался. — Но далеко ли… Чёрт его знает…

— А что такое? — Петя нахмурился.

— Левая цепь у нас теперь короче, чем правая, — кивнул я.

— Догадался? — мехвод хмыкнул. Потом глянул на Петю: — Мы трёх траков лишились. А в ЗИПе у нас был только один. Чтобы натянуть гусеницу на катки, пришлось кривошип ленивца далеко в борт загнать. Да и всё равно, гусеница натянутая как струна.

— Ну так ослабь, — пожал плечами Петя.

— От какой ты у нас умный! — язвительно ответил ему Сидорыч. — Ослабь. Куда ослаблять-то? Ленивец до упора в крайнем положении!

— Ну и что делать? — пожал плечами Петя.

— Если на пень налетим, — продолжил мехвод, — или на какую-нибудь особо оледенелую кочку, то всё. Баста. Снова разуемся.

— И что ты предлагаешь?

— У меня на прежнем танке такое было, — Сидорыч задумался. — Наехали на мину. Четыре трака пришлось выкинуть! Еле дотянул до своих. Чуть бортовой фрикцион не сжёг. А тут… Тут вообще швах… Благо, там у нас два трака запасных было. Не один, как сейчас.

— Хочешь сказать, — Петя нахмурился, — что до своих мы не доберёмся?

— Как повезёт, — развёл руки мехвод. — Мож, мы щас только тронемся, и гусеница лопнет!

Все мрачно задумались.

— Не всё так плохо, — покачал я головой.

— Чего? Не плохо? — глянул на меня мехвод.

— Может, дотянем. Если трогаться будешь не рывками, а в натяг, обходить любые бугры и кочки, а задний ход пользовать только в крайнем случае, уж как-нибудь доедем.

Мехвод снова задумался.

— Легче сказать, чем сделать… — пробурчал он. — Но идея, в целом, неплохая.

— Только ленивец, скорее всего, будет сильно греться, — заметил я. — Придётся останавливаться каждые пару километров. Ступицу проверять. Ждать, пока остынет.

— Хм… — Сидорыч с хрустом почесал подбородок. — Аккуратность и порядок. Уже звучит как план.

Он глянул на меня.

— А ты, парень, голова. Из этой заварушки нас вытащит дисциплина! Хе-хе! Слышь, Витя. А ты кем раньше был, говоришь? Ну… Кем на танке служил? Больно много ты тонкостей знаешь!

— Не помню я, Сидорыч, — я хитровато улыбнулся мехводу. — Совсем не помню.





— Ну что там? Нормально?! — крикнул мне Сидорович, когда я забрался в башню танка.

— Пойдёт! Ехать можно! Ступица едва тёплая!

Мы ползли медленно. Сидорыч не позволял танку двигаться быстрее десяти-двенадцати километров в час. И пусть до расположения 114-й отдельной танковой бригады, к которой принадлежал экипаж машины, оставалось каких-то восемь-десять километров, дело осложняла погода.

Быстро стемнело. Начался серьёзный снегопад. Мокрый, противный снег залеплял танку фары и триплексы. Мехводу то и дело приходилось выбираться из танка, чтобы их очистить.

Иначе разглядеть, куда мы идём, было просто невозможно.

А ехать с открытым люком никто не горел желанием. Сильно обзор это не увеличило бы, зато с улицы задувало бы как надо.

Каждый неверный поворот, каждое лишнее движение грозило наездом на спрятавшийся под снегом пень или бревно. А может быть — просто в неудачную яму.

И тогда всё. Встанем окончательно.

И тем не менее, минут через сорок после отъезда мы выбрались на какую-то дорогу.

Машина какое-то время шла нормально, а потом тряхнуло.

Сидорыч выругался матом, дёрнул рычаг. Танк накренился, словно бы заваливаясь на бок, но Сидорыч умудрился вывести его на ровную поверхность. Жаркое от двигателя, тесное нутро танка тут же наполнилось вонючим запахом горелой пластмассы и масла.

Мехвод выключил двигатель.

— Ты чё творишь, Сидорыч?! — закричал на него Петя. — Куда попёрся?!

— Что?! — Сидорыч обернулся. — Мож, сам за эти чертовы рычаги сядешь?! Язви их в корень!

— Тихо вам, успокойтесь, — сказал я с командирского места. — Сидорыч, что такое?

— Да не видно ж ни черта! Мы, видать, чуть с насыпи дороги не съехали! Ну и пришлось… Выруливать…

— Да ты бортовой фрикцион пожег! — закричал Петя. — Слышишь, завоняло?!

— Мож, ты всё-таки присядешь за рычаги, умник?! — ответил Сидорыч. — Ну давай, сука, попробуй! Посмотрим, что ты сам пожжёшь!

— Тихо вам, — строже сказал я.

Петя, сидевший на своей кулисе, упёрся в меня хмурым и раздражённым взглядом. Но смолчал.

— Надо глянуть, что с гусеницей. Не порвалась ли.

С этими словами я отворил люк танка. В лицо тут же ударил холодный ветер. Крупный мокрый снег принялся лезть в глаза.

Я выбрался из башни. Прыгнул на моторный отсек. Потом вниз.

Машина наискосок стояла полубоком. Обойдя её со стороны кормы, я заметил, что мы и правда проехали по краю. На склоне насыпи остался глубокий след левой гусеницы.

Вокруг было темным-темно. И всё же справа от дороги, метрах в пятидесяти, я заметил какое-то небольшое строение. То ли это проглядывал в темноте какой-то сарай, то ли амбар.

Мда… Сидорыч молодец. Был бы у нас не такой опытный мехвод, он бы точно спустил танк с насыпи, и не только носом землю клюнул, но и всем орудием.

Осмотрев гусеницу, я даже в темноте понял, что она цела. Разутый танк распознать несложно.

— Ну что там?! — крикнул мне Сидорыч. — Цела?!

— Цела, — я подошёл к носу танка.

— Ну хоть с гусеницей всё нормально. А вот что там с фрикционом, чёрт его знает!

— Надо дать ему остыть, — решил я. — Может быть, диски и не повело.

— Может быть, — кивнул Сидорыч.

Я задумался. Осмотрелся. Черным-черно вокруг. Дальше тусклого света танковых фар ничего не видно. Да и в нём, кроме сплошной стены падающего снега, ничего не разглядеть.

— Так дело не пойдёт, — покачал я головой.

— А? Чего?

— Не доедем, — сказал я. — В такой видимости точно где-нибудь траки порвём.

— И что делать? — нахмурился мехвод.

— А вон, — я кивнул вдаль, на амбар.

Сидорыч подался вперёд. Запыхтел и с трудом выглянул из люка.

— Можно там переночевать, — сказал я.

— А танк? — он обернулся, глянул на меня.

— Будем дежурить возле него. Все по очереди. Смена — два с половиной часа. А с рассветом попробуем двинуть дальше.

Сидорыч вздохнул.

— Ну… Ну, мож, оно и верно. В такой темени проще застрелиться, чем машину вести.

— Ну и хорошо, — я кивнул. — Тогда собираемся. Первым на дежурство заступлю я. А остальные пускай пока отдыхают.





Утром я проснулся первым.

Солнце ещё не встало, лишь сумерки серели вокруг. Я выбрался из-под ватника и брезента, которым мы накрылись.

Ночевать пришлось вместе, чтобы не замёрзнуть. К счастью, в амбаре было сено. Мы сгребли его в кучу, накрыли брезентом, улеглись и укрылись ватниками. А потом — оставшейся половиной брезента.

Когда я выбрался из нашего лежбища и вытянул свой ватник, то заметил странное.

Сидорыч и Петя спали, жались друг к другу спинами. Но самое интересное — Петя спал между Сидоровичем и Никитой.

То есть все танкисты дрыхли. И на часах никого не было.

Я заторопился прочь из амбара. Заскрипел воротной, чтобы выйти наружу.

— А? Чего? — послышался сонный голос Пети. — Чего такое?

Остальные танкисты зашевелились. Сидорыч запыхтел.

Оказавшись на улице, я первым делом взглянул на дорогу. Туда, где мы оставили танк.

И нахмурился.

— Э! Подъём! — обернувшись, крикнул я.

Танкисты зашевелились ещё активнее. Сидорыч поднялся. Протёр глаза.

— Чего такое? Уже рассвело?

— М-м-м… Щас… Щас, встаю уже… — забормотал Петя, силясь подняться.

— Кто последний стоял на часах? — строго спросил я.

— Чего? — сонный взгляд Сидорыча обрёл ясность.

— А че? Пожар? Горим? — Петя тоже уселся на брезенте.

— Кто последний стоял на часах? — повторил я.

— Не знаю, — Петя пожал плечами. — Я сдал Сидорычу. Меня Никита должен был разбудить.

Я глянул на Никиту. Радист дрых, как младенец.

— А че такое? — нахмурился Сидорыч, чуя что-то неладное.

— Танка нет, — ответил я и холодно посмотрел на мехвода.





Глава 6


— Как?.. — перепугался Сидорыч, да так, что у него засаленные волосы на голове чуть ли не дыбом встали.

Мехвод тут же выбрался из-под брезента. Побежал ко мне в одном только комбинезоне. Никита тоже вскочил, но остался сидеть на соломе. Вместе с заряжающим они уставились на нас. Лица их выражали прямо-таки искренне детское удивление.

Сидорыч подбежал. Даже запыхался, то ли от такой своей прыти, то ли от волнения.

— На, сам глянь, — я приоткрыл воротнину шире.

Он высунулся на улицу и аж рот разинул.

Снегопад кончился. Вокруг стало белым-бело. Дорожная насыпь походила теперь на какой-то снежный холм, а деревья, казалось, один сплошной иней.

Но главное — посреди всего этого белого чуда не было нашего танка.

Мехвод даже глаза протер, будто бы до сих пор не доверяя им. А потом выдал единственную логичную мысль, которая могла прийти в такой ситуации:

— Угнали, — выдохнул он. Потом Сидорыч обернулся к остальным и повторил снова: — Угнали!

— Как... Угнали? — очнулся Петя.

Он тоже вылез из-под брезента и побежал к нам. За ним — Никита. И вот уже весь экипаж стоял за воротами и таращился на пустую дорогу.

— Вот зараза… — выдавил наконец Петя и принялся плеваться себе под валенки. — Падла какая! — Он пихнул радиста Никиту в плечо. — Ты какого черта меня не разбудил? А? Пришел, улегся, и дрыхнуть стал?! Да? А на танк тебе было плевать!

— Ну елки… — обреченно бросил мехвод. — Ну хороший же был план. Ну неужели ж нельзя было нормально на часах постоять? А?

— Дубина бестолковая! — Петя снова толкнул радиста, — ты б, наверное, всю страну проспал, если б мог!

Никита отшатнулся. Лицо его, первые несколько мгновений казалось искренне удивленным и совершенно обиженным. Однако он вдруг взял да и нахмурился.

— Я разбудил, — пробурчал он негромко.

— Чего? — набычился Петя.

— Разбудил я тебя, — уже громче сказал радист.

— Хрена лысого ты разбудил! Спать увалился и…

— Разбудил! — вдруг перебил Петю Никита. — А ты мне что? «Сейчас! Встаю-встаю!» И не встал!

— Так это что же? — голос заряжающего стал холоднее. — Я виноват по-твоему? Или как?

— У тебя всегда я виноват! — крикнул ему радист. — Связи нет — я виноват! Не так прибор настроил! Снаряд с укупорки достать не можешь — я виноват! Не так сижу! Водка у тебя кончилась — я виноват! Больше всех глотнул! А теперь ты не встал, а я все равно виноват?

Петя был в бешенстве. Он застыл, сверля Никиту диким взглядом. Ноздри его широко раздувались от глубокого, злого дыхания.

— Ах ты клоп вшивый… — выдал Петя, — ах ты собака…

Он принялся было закатывать рукава и шагнул к радисту.

— Ах ты…

Не успел он броситься на Никиту, как я схватил его сзади и принялся оттягивать. Мехвод же предусмотрительно встал между Петей и Никитой.

— Пусти! Пусти меня! Я сейчас этого вредителя так отделаю! — кричал Петя, дергаясь в моих руках. — Он меня до конца жизни не забудет!

— Тихо, Петя, — сказал я сквозь стиснутые зубы.

— Я ему щас все зубы повыбиваю! Иш ты! Технику проспал! Падла!

— Тихо!

Петя рванулся, пытаясь выбраться из моих рук, но я, сцепив кисти замком, напрягся и отбросил Петю в сторону.

Тот отшатнулся, я встал у него на пути.

— Тихо, говорю!

Петя застыл передо мной. Он, все еще тяжело дыша, сгорбился. Напряженные кулаки его побелели от натуги.

— И мы что? Вот так все оставим? Он танк потерял, а мы…

— Ты б помалкивал! — крикнул Сидорыч. — Он тебя будил! Это ты не встал!

— Да? Значит я виноват?! — вытянулся Петя, уставившись на Сидорыча поверх моего плеча. — Защищать его еще будешь?!

— Успокойся, — бросил я Пете.

— Ну ты слышал, чего они говорят?! — крикнул он, указывая на мехвода и радиста. — Слышал?! Они…

— Кто виноват, — перебил его я, — мы будем потом решать. А сейчас нужно отсюда выбираться.

— Да? И что мы скажем, когда без машины в расположение вернемся? А? — кивнул мне Петя.

— А так и скажем! — крикнул из-за плеча Сидорыча Никита. — Так и скажем, что ты на часы не встал! Что ты проспал!

— Ах ты… — Петя снова бросился на радиста, но я его отпихнул.

— Успокойся.

— Да он…

— Вы один экипаж, — посмотрел я прямо в глаза Пете. — Вы товарищи. Семья боевая. — Я оглянулся, посмотрел теперь на Сидорыча с Никитой. — И боевую задачу должны решать вместе, а не грызться, как собаки.

Все молчали. Петя зло шмыгнул носом. Утер лицо рукавом. Сидорыч так и стоял, защищая радиста. Взгляд его был тяжел и холоден. Никита же, глубоко дыша от волнения и страха, сглотнул.

— А боевая задача сейчас такая, — продолжил я. — Нужно вернуться в расположение бригады. Живыми вернуться. А по пути, — я обернулся и глянул на мехвода, — а по пути попытаться отыскать танк.

Петя выдохнул. Скрестил руки на груди и отошел.

— Да как его отыщешь?

— А у тебя другие предложения есть? — кивнул ему я вопросительно.

Он не ответил. Только сплюнул в снег.

— Не знаю… — буркнул Петя.

— Сидеть сложа руки — это не дело, Петь, — покачал я головой.

Он не ответил. Лишь засопел.

— Так… И что ж? Просто пойдем к нашим? — спросил мехвод. — Пойдем и будем надеяться, что наш танк где-нибудь по пути завалялся?

Вопрос, конечно, был хорошим. Однако у меня были определенные мысли насчет того, куда ж мог деться танк. Пусть я и не спешил их озвучивать. Не спешил, потому что терпеть не мог делать поспешных выводов.

— Мы будем действовать, Сидорыч, — ответил я ему. — Все равно ничего другого нам и не остается.

Мехвод вздохнул.

— Ну лады. Давайте для начала осмотрим дорогу. Мож там хоть следы остались?

Следов ожидаемо не осталось. Мы не знали, когда прекратился снегопад, однако он все же успел укрыть отпечатки траков новым слоем снега.

— Жрать хочется, сил нет никаких, — жаловался Петя, когда мы вышли на дорогу и посмотрели, нет ли там следов.

— А в танке у нас был НЗ, — пробурчал Никита.

— НЗ бы сейчас пригодился. — Согласился мехвод.

— Вот мой НЗ, — пробурчал Петя и показал всем свою фляжку с самогонкой.

Потом он просто открыл ее и хотел было уже отхлебнуть, как я приблизился и схватил его за руку.

— Ты че делаешь?! — удивился он.

Я просто вырвал у него флягу. Остальные уставились на меня как на дикаря.

— Никакой выпивки, пока не дойдем до своих, — сказал я, пристегивая фляжку к ремню брюк.

— Чего? — Петя выпучил глаза. — Сидорыч, ты слыхал? Сразу видно, кто в нашей компании головой ударился!

— Витя… Ну холодно же. Для сугреву… — неуверенно улыбнулся мехвод.

— Я-то, может, и ударился, — сказал я, поправляя бушлат, — но если не хотите по дороге замерзнуть к чертовой матери, никакого спиртного.

— Эт мой самогон, — пробурчал Петя, нахмурился. — Я его достал, мне самому и решать, чего с ним делать! Захочу, выпью, захочу, остальным раздам, чтоб они тоже не окоченели! — Он зло зыркнул на Никиту. — Вот ты, Селиванов, хочешь окоченеть? Нет? А окоченеешь, если не выпить!

— Тут мороз градусов двадцать, — пробурчал мехвод, пялясь на меня обиженным взглядом. — Что нам прикажешь, замерзнуть тут к едрене фене?

Замерзнуть… Тоже мне. Уж я за все годы службы навидался бойцов, которые умудрялись замерзнуть. При этом как раз-таки спьяну. Они занимались этим регулярно, и одинаково успешно, независимо от того, находятся ли они в Афганских горах или же в российских окопах.

Так что нет. На самогонку заряжающего у меня были совершенно другие планы.

— Знач так. — отрезал я. — С этого момента спирт будем применять только в качестве средства от обморожения. Это первое. Второе — если над нами появится «Мессершмитт», а рано или поздно он появится, лучше уж встретить его с трезвой головой. — Я обвел всех взглядом. — Или как?

Мехвод вздохнул. Петя выглядел так, будто я ему только что в глаза наплевал.

— Ну… — Сидорыч замялся. — Есть в этом здравое зерно. Семь километров на морозе, да по такому снегу — это путь не близкий.

Петя тут же вспыхнул: он сплюнул, отвернулся, принялся бормотать себе под нос матюки. Но мне больше ничего не сказал.

Однако на этом мучения танкистов, которым я стал их подвергать, не кончались.

Несмотря на то, что линию фронта от нас отделяла полоса километров в пять, нужно было оставаться начеку даже по пути к нашему тылу.

Во-первых, мы были на дороге. А немцы очень любят бомбить дороги. И скорее всего, будут это делать. Во-вторых — авиация. Снег кончился, ветер утих, и встретить в небе как минимум вражеский самолет-разведчик, а может, и еще что похуже, шанс у нас был очень отличающийся от нуля.

В-третьих — сейчас, в 41-й, да еще и под Москвой. Тут у нас далеко не везде есть сплошная линия фронта. Меньше всего мне хотелось наткнуться на отряд фашистов-диверсантов или каких-нибудь прорвавшихся в тыл стрелков-лыжников.

А значит, и возвращаться домой нужно было с умом.

Перво-наперво мы порезали танковый брезент на простые накидки. Темно-синий, в масляных пятнах комбез — считай ростовая мишень для какого-нибудь «Мессера» или «Лаптежника». И мне не хотелось доставить пилоту-фашисту удовольствие тем, что он просто расстреляет нас с высоты.

Конечно, «хаки» — это тоже далеко не зимний маскхалат, но если идти не дорогой, а держаться ближе к лесополосе, чтобы можно было в любой момент нырнуть в кусты, этого должно хватить. И уж точно такой цвет меньше бликует на снегу, чем промасленная одежда танкистов.

Так мы и пошли.

При этом двигались друг за другом, на дистанции шагов десять-пятнадцать.

— Если ударит пулемет или накроет артиллерия, так спастись будет проще. — Сказал я им тогда.

Ну и последнее — контроль оружия. Я шел первым и нес ППШ. Остальным же сказал держать наганы и руки в карманах, чтобы быстро получить доступ к оружию, если придется вступить в перестрелку.

Танкисты, привыкшие воевать в танках и мало знакомые с тактическими приемами малых пеших групп, как ни странно, почти не возражали и нашли мои предложения разумными. Только заряжающий Петя время от времени бухтел, что, мол, «это пустая трата времени».

Он почти со мной не разговаривал и отвечал только в случае крайней необходимости. Все обижался, что я отнял у него самогон. Правда, я почти не обращал на это никакого внимания.

К слову, моя тактика очень быстро показала свою эффективность. Хотя я бы предпочел, чтобы все эти меры предосторожности нам не пригодились.

В морозном хрустальном воздухе дня послышался странный, прерывистый звук. Он не нарастал лавиной, как гул штурмовика, а тягуче, тоскливо выл над верхушками заснеженных сосен, словно голодный волк.

— Воздух! — рявкнул я. — В кусты, быстро! Жрать снег! Не шевелиться!

Экипаж тут же бросился к сухим зимним зарослям лесополосы. Мы с танкистами принялись продираться через них, словно медведи, а потом просто упали на снег под деревьями.

Никто не задавал вопросов. Все понимали, что к нам приближается.

Из-за кромки леса тяжело и неторопливо, на высоте всего пары сотен метров выползла огромная стальная конструкция — длинные спаренные хвосты, серо-зеленый фюзеляж с черными крестами на крыльях и полностью прозрачная, сверкающая на солнце кабина-аквариум.

Немецкий корректировщик Fw 189, знаменитая «Рама», шла точно вдоль кромки дороги.

Пролетая у нас над головами, почти над самыми верхушками сосен, самолет слегка качнул крылом, словно высматривая добычу в кустах.

Все замерли без движения. Казалось, стоит просто вздохнуть, дернуться или поднять к небу черное засаленное лицо — и немецкий летчик тут же нажмет на тангенту радиостанции, а через три минуты эта лесополоса превратится в лунный пейзаж от разрывов тяжелых мин…

Я лежал, не двигаясь и не дыша. Чувствовал, как неудачно спрятавшаяся в снегу ветка неприятно впивается в живот, а сам снег колет ладони и лицо.

Петя нервно шевелился, медленно сгребая под себя снег, словно бы намереваясь в следующую минуту просто закопаться в него.

Остальные притихли так, что их и не слышно было.

«Рама» прошла над дорогой и не стала углубляться в наш тыл. Пилот сделал несколько кругов над лесополосой и амбаром, а потом ушел куда-то в другую сторону.

Характерный прерывистый звук двигателей самолета-корректировщика стал мало-помалу стихать. Удаляться, делаться глуше, звуча словно бы из-под воды.

Я медленно, аккуратно поднялся.

— Ходу-ходу, — проговорил я. — Пошли.

Остальные танкисты нервно зашевелились, но тоже встали и сдвинулись с места.

— А если он нас заметил?! — крикнул шедший сразу за мной Сидорыч.

— Скоро узнаем, — бросил я ему на ходу. — Но лучше уносить отсюда ноги поскорее.





— Смотри! Вон там! — крикнул Сидорыч, замерев на месте и указывая вперед.

Я и без того уже заметил то, о чем мехвод пытался нам сказать.

В каких-то пятидесяти метрах от нас, там, где дорожная насыпь плавно спускалась ниже, на уровень заснеженного поля… стоял танк.

Он темнел на фоне белой, сливавшейся с окружающей заснеженной землей дорогой и ярко-серого неба.

— Наш, что ли? — крикнул Никита.

— Ха-ха! Наш! — ответил ему Петя. — Чей же еще?!

— Ну я щас намылю шею тем умникам, что его угнали, — сказал Сидорыч, на ходу стаскивая с себя брезентовую накидку.

Перед танком я заметил еще одну машину. Там стоял грузовичок ЗИС-5 «Летучка» — передвижная ремонтная мастерская.

— Вот уж я им… Не понятно что ли, что экипаж в амбаре ночует?! — сказал мехвод и добавил матом. — Нельзя было проверить что ли? Нет, они сразу угонять!

— Лишь бы гусеница у них не лопнула, — пробурчал Никита.

— Да они, может, починили, — ответил заряжающий Петя.

Танкисты хотели пойти напрямик, но я все же повел их вдоль лесополосы, чтобы меньше задерживаться на совсем уж открытом пространстве.

Когда мы подобрались ближе, то заметили, что у экипажа летучки проблемы.

На лесной дороге, окутанная облаком морозного пара, стояла наша тридцатьчетверка, а чуть впереди — серый ремонтный грузовик ЗИС-5 с наглухо затянутым брезентовым кузовом.

Вокруг машин царила суета.

Воентехник в расстегнутом черном от мазута полушубке яростно махал засаленной картой перед носом шофера. Шофер, худой парень в заношенной пехотной шинели и огромных, не по размеру валенках, виновато шмыгал красным носом и кутался в грязный шерстяной платок, повязанный поверх ушанки.

На броне открытого моторного отделения Т-34 сидели на коленках два слесаря-ремонтника, толкаясь задницами в грязных, заскорузлых ватных штанах.

Они, одетые в брезентовые фартуки поверх телогреек, звенели инструментами и матерились на всю просеку. Пытались сделать что-то с двигателем, но, по всей видимости, совершенно безуспешно.

Вся эта банда ремонтников выглядела измотанной, злой и совершенно беззащитной перед возможной засадой — их винтовки Мосина уныло стояли, составленные в козлы, у обочины дороги, прямо в сугробе.

— Так я и думал, — прошептал Сидорыч, — так я и думал, что «летучка» наш танк утащила.

— Да? — тихо ответил ему Петя и кисловато пошутил. — А че ж молчал? Я-то думал, что это были цыгане.

В общем, все произошло ровно так, как я и предполагал. На танк, оставленный без присмотра, наткнулись ремонтники и решили, что экипаж по какой-то причине его бросил. А потому, не долго думая, они просто взяли да сами погнали нашу «тридцать четверку» в РТО.

Возникал лишь один вопрос: почему мы оставили танк практически на ходу, а теперь слесаря так отчаянно пытаются его завести?

— Чего ж они с ним наделали? — тоскливо сетовал мехвод. — Ремонтники технику ремонтировать должны! А они нашу пташку там просто насильничают!

— И что, — тихо заговорил Никита, — и что же теперь нам делать?

— Пойти, — я поднялся, — и вернуть наш танк обратно.

Когда мы принялись выбираться из кустов, ремонтники, заметив нас, тут же засуетились. Воентех потянулся к пистолету, а шофер побежал к винтовкам и завалил всю пирамиду в снег, когда вырвал оттуда свою мосинку. Слесаря же просто лениво обернулись.

Остальные танкисты на миг замерли. Я даже шага не сбавил.

— Не стрелять! — крикнул я. — Свои!

Воентехник замер, так и не нащупав пистолета. Это был коренастый, лет под сорок мужик со смуглым лицом, пушистыми усами и темными, маленькими глазами.

Молодой шофер так и застыл, наставив на нас ствол винтовки.

— Да опусти ты свою бандуру, Синицын! — крикнул на него воентех хрипловатым, прокуренным голосом.

Водитель помедлил немного, но мосинку опустил.

— Вы кто, мать вашу, такие?! — зло заорал на нас воентех.

— О… А этот, видать, вредный хер, — негромко пробубнил мехвод.

— Слышь, начальник, — громко начал я, когда мы подошли, — ты какого черта в чужую машину лезешь?

— А ты кто такой? — выпучил на меня свои маленькие глазки воентех. — Где командир танка?!

— Погиб командир танка! — не выдержал вдруг Петя. — Погиб во вчерашнем бою! Вон там, в танке лежит! Или ты не заметил, товарищ воентех?

— Ах, погиб... — протянул техник, зло сплевывая на белый снег. — Значит так, бойцы. Это вы, как я понимаю, машину оставили без присмотра?

— Машина… — буркнул было Сидорыч, но воентехник его перебил.

— Оставили? Оставили! Командира нет? Нет! По закону военного времени танк изымается ремонтной службой батальона как бесхозный. Сдавайте личное оружие и топайте пешком в штаб. Вас в резерв определят. А Т-34 пойдет в третью роту! Им там нужнее!

— Э-э-э не, начальник, — покачал я головой, заглядывая воентеху прямо в глаза. — Так дело не пойдет.

Он нахмурился, уставившись на меня.

— Слышь, пацан, — выдал он. — А ты кто вообще такой?





Глава 7


— Помнится мне, — я проигнорировал его вопрос, — танк на ходу был. Верно, мужики? На ходу же?

— Бегал как лань молодая, — мрачно проговорил Сидорыч, косясь на слесарей, все еще сидящих над машинным отделением.

— Ну! Если б не вы, — Петя вышел чуть вперед и, выпятив грудь, указал пальцем на воентеха, — мы б уже в расположении были! А теперь че?

— А теперь мы тут все застряли, — резонно заметил радист-пулеметчик Никита.

Воентех же, стоял, молчал, и с каждым последующим словом экипажа танкистов делался все мрачнее и злее.

— А у вас, я смотрю,— хмыкнул я, — он ни то что как лань не бегает. Он тут примерз намертво. Это ж что вы такое с ним умудрились сделать? А?

Воентех мрачно переглянулся с шофером. Тот, раскрасневшийся от мороза, лишь поправил теплый шарф на шее. Взгляд несчастного бойца лучше любых слов говорил мне, что тот ничего решительно не понимает.

Судя по тому, что воентех с подозрением глянул на слесарей, не понимал и он тоже. Ответом от ремонтников ему было лишь то, что один из них молча пожал плечами, а второй так и остался смотреть на своего командира, как баран на новые ворота.

— А вам какое дело, что с танком? — Воентех наконец уставился на нас. — Вы его сами проспали! Теперь он не ваша забота! Поняли? Сдавайте оружие и двигайте отсюдава!

Танкисты мрачно переглянулись.

— Вот крыса тыловая, — пробурчал Петя негромко. Потом крикнул воентеху: — Слышь, товарищ воентех! Вот я щас не посмотрю на твои петлицы! И как…

С этими словами он двинулся вперед, но я не дал ему ни договорить, ни сдвинуться с места. Вместо этого просто преградил Пете путь рукой.

Тот осекся, застыл на полушаге. Глянул на меня.

— Да они, видать, и сами не знают, что с машиной, — нарочито громко сказал я. — Ведь так, товарищ воентех?

Воентех мрачно глянул на меня. Засопел.

— Топайте, я сказал. И не действуйте мне на нервы! И без вас мороки хватает!

— Есть, топать, — пожал я плечами. — Ну что? Пойдемте, мужики?

Танкисты, все как один, уставились на меня ошарашенными взглядами. Конечно же, они не могли догадываться о том, что я решил применить на воентехе одну хитрость. Но для этого ему сначала надо было подыграть.

— Сидорыч, — продолжал я, — мехвод наш — он мужик головатый. Помог бы твоим бойцам. Все вместе мы, глядишь, и докумекали, что там да как. Но раз прогоняешь нас, то мы и пойдем.

Петя аж рот открыл, услышав мои слова. Сидорыч просто нахмурился, а Никита казался таким потерянным, что хоть стой, хоть падай.

— Тем более, что ты, видать, и сам слыхал, что над посадкой летает вражеский корректировщик, — продолжал я невозмутимым, и даже несколько скучающим тоном. — Вот-вот дорогу станут бомбить. Потому, раз уж так, лучше нам убираться отсюда. Верно, мужики?

— Да ты че буровишь, машина ж наша и… — начал было Петя, но Сидорыч, хитровато поглядывая на переменившегося в лице воентеха, перебил его.

— Ну. Че тут стоять, зады морозить? — сказал он, ухмыляясь. — Немец, видать, собрался артиллерией нам мстить за вчерашнюю деревню. А танк что? Танк потом новый дадут. Не беда.

— Ну и добро, — я махнул рукой, — пойдем, мужики.

Я даже сделал вид, что собираюсь уйти. Сидорыч, явно раскусив мою хитрость, шагнул следом.

— Стой, парень, — вдруг недовольно пробурчал воентех. Потом он с подозрением уставился на меня. — Какой еще корректировщик?

— Да мы, когда сюда добирались, — совершенно по-простетски пожал я плечами, — видали, как «Рама» над лесом летала. А ты ее не видал?

Воентех задумался.

— Слыхал самолет вдали. А что б видеть — не видал. — Развел он руками.

При этом глаза его как-то испуганно забегали. Он придержал шапку и даже на миг зыркнул в небо. Потом спросил:

— А далеко отсюдава?

— Да не то что бы, — качнул я головой. — Ну ладно. Мы пошли, товарищи ремонтники! Желаем вам удачи с нашей машинкой. Ну и пошевеливайтесь, а то мало ли что? Вдруг налет будет. Или бомбежка.

— Э-э-э… — замялся воентех и сбежал с дороги в сугроб, поближе к нам. — Да че вы, братцы? Я ж пошутил! Сами понимаете, как нам тут служится! Холод собачий, нервы уж ни к черту! Мож мы это… Вместе над танком поколдуем, — он нервно рассмеялся, — две головы всегда лучше одной! А у нас теперь вон сколько голов будет!

Я хитровато глянул на Сидорыча. Тот хмыкнул. Петя и Никита застыли без движения. А лица при этом у них стали такие, будто они только что прям перед собой Сталина увидели.

— Да не, спасибо, — я улыбнулся ему еще более мерзкой улыбочкой, чем та, которая стояла на лице самого воентеха, — мы пойдем, пожалуй. Танк проспали? Проспали. Ну, теперь он ваша забота!

— Да погоди ты, парень, не спеши, — казалось, разулыбаться еще шире просто невозможно, но у воентеха получилось. — Ну зачем вот так сразу? Мы, мож, как-нибудь договоримся, а?

Я глянул на остальных танкистов. Вздохнул.

— Договоримся, говоришь?

— Ну да, — закивал воентех.

— Ну, — я пожал плечами. — Давай договариваться. Все ж товарищей в беде бросать — это не дело. Да, мужики?

После того как воентех узнал про «Раму», он тут же сделался приветливей и добрее. Общаться стал вежливее, и даже разрешил Сидорычу осмотреть танк.

Однако на вопросы Пети о том, чтобы вернуть нам машину, хитросделанный командир летучки отвечать не спешил:

— Да давай погодим, парень, — говорил он постоянно. — Черт его знает, что с этой скотинякой сделалось? Мож, бросить придется!

Сидорыч же, когда подступил к своему танку, тут же просиял. Со словами «Ну ка двинься, ребзя» он забрался на броню и стал шаманить над двигателем вместе со слесарями.

Я же отвел воентеха в сторону.

— Ну так и что? — спросил я. — Ты там договориться предлагал. Ну и как? Будем договариваться?

Тот поджал губы, сверля меня внимательным взглядом.

— Слышь, парень. А ты кем у них на танке служишь? А то на тебя глянешь, и никогда не поймешь, что танкист. Вон, в штатском ходишь.

— Тебя как звать-то, начальник? — улыбнулся я ему хитровато.

— Ну… — Он замялся. — Сергей Василичем. А чего?

— А меня Витей. И я не с ихнего экипажа.

Воентех нахмурился.

— Танк мой сгорел, — солгал я. — Немец в плен взял. Документы отобрал. А вчера, когда наши наступали, — я кивнул назад, — я к ихнему экипажу и пристал.

Воентех, назвавшийся Сергей Василичем, задумчиво наморщил лоб.

— Да ты не боись, дядя, — я хлопнул его по плечу. — Лейтенант я. Командиром танка служил.

— Вон оно как, — покивал воентех со знанием дела. Потом разулыбался. — Молодой, а решительный! Сразу видно — командир. И голос — ух! Только приказы и отдавать!

— Э-э-э, начальник, — хмыкнул я. — Лебезишь?

— Да ты че?! — отмахнулся он. — И в мыслях не было!

— Было или не было, — покачал я головой. — А с танком что делать будем?

— Да… — Воентех замялся. — А что с ним делать? Ремонтировать! Вот что!

— Не юли.

— Ну… — Воентех Сергей засопел. — Сам понимаешь, танк я честно нашел. Теперь мой долг честно доставить его в роту.

Он осекся, глядя на то, как я хмурюсь. Но тут же поторопился продолжить:

— Да ты не серчай! Не серчай, командир! Мы, взамен на помощь, мигом вас в расположение доставим! Есть у нас и чем подкрепиться, и, хе-хе, водочка имеется! В общем, не обидим!

— А танк, значит, — холодно спросил я, — не отдашь?

— Танк… Э-э-э… Отдавать не можно, — покачал он головой. — Совсем не можно…

— Так, ясно, — суховато ответил я, глядя на то, как Сидорыч сначала долго рассматривает натянутую гусеницу, а потом поднимается от нее и, обернувшись, ловит мой взгляд своим.

— А ну, обожди, начальник, щас приду, — сказал я.

— А че такое? — спросил воентех.

— Ты обожди-обожди. Водочки приготовь.

— А! Ага!

Я направился к Сидорычу.

— Ну чего там? Только тише.

Сидорыч заозирался. Глянул, как один из слесарей выглядывает из танка.

— Они на стартер грешат, — проговорил он в полголоса. — Или на проводку. Не поймут, в чем дело.

— А ты, значит, понял?

— Ну… — Он задумался. — Это точно ни то, ни другое. Уж я свой танк знаю.

— А что тогда?

Он поджал губы. Засопел.

— Можно кое-что попробовать. Может, из-за того, что мы цепь перетянули, она дала нагрузку на трансмиссию. Ведущее колесо сейчас под большой нагрузкой. Его так назад натянуло, что коленвал застыл намертво.

— И когда танк заглох, — задумался я, — или они его сами заглушили, то стартер уже крутануть двигатель не может.

— Во-во, — покивал Сидорыч.

— Тогда попробуем у воентеха трак выпросить, и проверим, так ли все, как ты думаешь.

— Ну… Ну так а че? — вопросительно кивнул мне мехвод, немного погодя. — Танк-то нам вернут?

— Вернут, — улыбнулся я ему, — только чуть-чуть обождать надо. Я сейчас как раз над этим работаю.





— Ну что, товарищ воентех, — сказал я, когда подошел к топчущемуся у грузовичка начальнику летучки, — плохи твои дела.

— Что? — удивился он и тут же нахмурился. — Как это плохи?

— Ты, видать, думал, что тебя наградят, когда ты целую тридцатьчетверку в роту припрешь. А нет. Такого тебе не видать.

— Чего? — бестолково повторил удивленный воентех.

— Двигатель ты заклинил, вот чего, — сказал я, добавив голосу такой серьезности, что у воентеха чуть брови не зашевелились. — Все, баста. Приехали. У нас танк был на ходу, а как к тебе попал, то все. Хана ему пришла.

— Как… Хана?.. — Воентех побледнел.

— Да откуда я знаю как? — отмахнулся я и скрестил руки на груди. — Тут постараться нужно, чтоб так набедокурить.

— Да… — Он сглотнул. — Да я ж ничего… Ехал как ехал… Потом топливо кончилось, заправили… А он все…

— Ну, — я пожал плечами, — уж и не знаю. Но скажу тебе честно, без прикрас. Выглядит это все как заклинивание двигателя В-2 из-за неправильной эксплуатации в боевых условиях.

Воентех аж рот открыл.

— Ну… — Я изобразил досаду. — Сам понимаешь. Сейчас доедем до наших, и экипажу придется как-то за танк отчитаться. А мы так и напишем в рапорте, что оставили машину на полчасика, прибыл техник летучки, угнал танк и взял да и запорол новейший дизель. Чуешь, чем пахнет?

— К-какие полчасика? — воентех выпучил глаза. — Какие запорол?

— Ну машину-то не мы поломали, — пожал я плечами. — А теперь подумай, что в нынешних тяжелых условиях решит особист. А решит он, что полностью исправный и работающий танк вывели из строя намеренно.

Воентех аж руки себе на грудь положил. Его полноватое широкое лицо каким-то неведомым мне образом умудрилось вытянуться от удивления и страха.

— За порчу дефицитной матчасти, — я похолодел голосом, — сам знаешь, что с тобой сделают прямо у этого ЗИС-5.

Воентех хотел было что-то сказать, но только снова открыл рот и покачал головой.

— Расстреляют как диверсанта, — пожал я плечами.

— Да… Да какой же я диверсант? — развел руками он. — Я… я ж верой и правдой тут, с первого дня! И что? И вот?

— И вот, — кивнул я.

— Ну… Ну хотел премию получить… Ну… Ну хотел выделиться в роте, — лепетал он испуганно. — Ну разве ж это преступление?

— Да нет. А вот почему ты двигатель поломал, за это придется уже оправдываться.

— Да я ж… Да я ж не ломал ничего… Да я ж… — бухтел воентех. — Да оно ж само…

— Да не робей ты, — я похлопал его по плечу. — Да, дело швах. Но по тебе сразу видать — ты парень хват. Выкрутишься как-нибудь. Ну ладно. Мы потопали. Удачи тебе. — Я обернулся и крикнул экипажу: — Э! Мужики! Потопали! Чего время терять?! Танк наш все, сдох! Быстрей дойдем, быстрей согреемся.

Экипаж, заранее наученный мной, как действовать, зашевелился.

Петя, сидевший на корточках на моторном отделении и о чем-то болтавший с одним из слесарей, встал и спрыгнул на землю. Сидорыч показался из люка мехвода и принялся вылезать. Никита попрощался с шофером за руку и направился ко мне.

— Да стой, погодь ты, парень, — бросил воентех. — Ну неужели ты так меня оставишь? Мы ж товарищи! Мы ж красноармейцы!

— Ну а я че? — Я пожал плечами. — Парням рапорт давать надо? Надо. Тут уж извиняй. По-другому никак.

— Слушай, — он заискивающе заглянул мне в глаза, — а давай как-нибудь договоримся, а? Так же ваш? Ваш. Так может…

— Э-э-э, не, — я отмахнулся. — Хочешь порченую машину на нас кинуть? Ну уж нет, уволь.

Я сделал вид, что задумался. Потом протянул:

— Хотя…

— Что, «хотя»? — спросил воентех, чуть в рот мне не заглядывая.

— Хотя машинка эта Сидорычу страсть как дорога. Да? Сидорыч? — обернулся я к подошедшему вместе с остальным экипажем мехводу.

— Да как родное дите! — выдал тот.

Я снова изобразил задумчивость.

— Ну лады. Хороший ты мужик, Василич, — хитровато хмыкнул я воентеху. — Жалко мне тебя. Давай вот как поступим.

— Как? — вздохнул воентех так, будто ему, словно утопающему, спасательный круг кинули.

— А вот так. От танка отрекаешься? — холодно спросил я. — Напишешь в журнале летучки, что просто доставил нам запчасти в поле?

— Отрекусь! — тут же выплюнул воентех. — Все напишу!

— И еще, — продолжил я, украдкой подмигнув экипажу, — едешь в роту и высылаешь нам какой-нибудь буксир. А мы уж тут как-нибудь сами управимся. А, и еще пустячок один — пара траков нам нужна. Найдутся?

Он судорожно закивал.

— Найдутся, еще как найдутся! — Воентех вдруг осекся. — А… А на кой они вам черт, если уж двигатель все?

— Чтобы удобней было буксировать, — мрачно ответил Сидорыч.

— А! Ну да! Понял! Будет все, — он выставил руки в примирительном жесте. — Будет, мужики!

— Ну и отлично, — я улыбнулся. — Тогда командуй своим ребятам. Пускай запчасти тащат. И еще кое-что. Сам понимаешь, нам торчать тут долго, так что придется тебя, милый друг, чуток потрясти.





Я наблюдал за тем, как грузовик летучки исчезал за подъемом белой от снега зимней дороги. Он был уже далеко, уже давно превратился в черную точку. А потом и вовсе исчез, будто его и не было.

— Ха-ха! — подошел Петя. — А лихо ты его! «Отрекусь»! «Все напишу!» — передразнил он воентеха, пытаясь подражать его хриплому голосу. — Вот осел старый! Ишь че удумал? Премию он захотел за наш танк!

— А вот нечего, — Сидорыч прикрутил последний болт на колпаке ленивца. — Нечего добрым людям головы морочить.

Потом он подошел к гусенице. Критически осмотрел натяжение.

— Во! — показал он мне большой палец. — Нормально натянуто!

— Движок совсем остыл, — потер затылок Петя. — Придется греть.

— Хорошо хоть Витя у этого вредного хера, — Сидорыч кивнул в сторону дороги, где исчезла машина летучки, — инструменты выудил. Теперь должны завести.

Заглушенный дизель на подмосковном морозе остывает мгновенно. Полтора часа — и тридцать тонн каленой танковой стали превращаются в ледяной склеп.

Солярка в баках густеет, превращаясь в мутный парафиновый кисель, а моторное масло застывает до состояния оконной замазки.

В моей прошлой жизни мы реанимировали технику мощными тепловыми пушками и предпусковыми подогревателями, а здесь, в сорок первом, у нас был только танковый топор, ведра и собственные руки, уже порядком озябшие от холода.

Пока Петя с Никитой ломал лапник в чаще, мы с Сидорычем накрыли моторно-трансмиссионный отсек брезентом, который выцыганили у техников.

Под днищем машины, прямо под лючками картера, Петя развел два небольших приземистых костра.

Дым неохотно пополз из-под брезента, и я настороженно покосился на серое зимнее небо — если на этот сизый шлейф вернется «Рама», о которой мы помнили, то через пять минут нас раскатает немецкая гаубичная батарея.

Но выбора не было. Танк нужно было прожарить.

Вскоре под брезентовым куполом потеплело, запахло смолой и оттаивающим нигролом.

Самым адским этапом стал водопровод. Воды в системе не было — техники слили ее, когда поняли, что застряли на дороге.

Нам пришлось топить снег в ведрах прямо на костре. Когда закипел первый сорокалитровый чан, Сидорыч полез под танк и открыл нижние сливные краны рубашки охлаждения.

— Давай, Петя, лей! Только плавно, не угробь рубашку! — крикнул я, помогая заряжающему поднять тяжелое, испускающее пар ведро на надгусеничную полку.

Крутой кипяток хлынул в заливную горловину. Внутри замерзшего мотора раздался страшный, утробный треск и шипение. Из открытых люков повалил такой густой белый пар, что мы на пару минут ослепли.

Вода со скрежетом пробивала себе путь сквозь замерзшие трубки, согревая алюминиевый скелет двенадцатицилиндрового В-2, и грязным, остывающим потоком хлестала снизу, под днищем машины.

— Пошла теплая! — донесся снизу приглушенный хрип мехвода. — Закрывай краны! Заполняй систему!

Мы залили мотор доверху, и потом я вместе с Сидорычем полезли внутрь боевого отделения.

В тесной, пахнущей соляркой утробе танка было темно и сыро, как в колодце.

Из ЗИПа мехвод выудил длинную загнутую кочергу — рукоятку ручного проворота вала — и вставил ее в лючок перегородки, зацепляя напрямую за трансмиссию.

— Давай на раз-два… — сказал я, когда мы вместе схватились за рукоять.

Мы уперлись сапогами в снарядные ящики и навалились всем телом. Напряглись, да так, что Сидорыч аж крякнул.

Однако мы все-таки сделали один оборот. Потом второй.

Ручка пошла чуть легче. Было слышно, как в темноте моторного отсека тяжело, с чавканьем расходится по цилиндрам растопленное жидкое масло, а огромные поршни с сухим шорохом скользят по гильзам.

— Живой... — выдохнул Сидорыч, бросая ручку. — Живой, сукин сын! Правильная была моя догадка!

— Молодец, Сидорыч, — хлопнул я его по плечу. — Давай заводить.

Мехвод полез на свое сиденье. Когда устроился там, выжал педаль главного фрикциона до упора, разгружая коробку передач, и положил ладонь на массивный латунный вентиль воздушных баллонов у своих ног. Давление — сто пятьдесят атмосфер.

Наша последняя и единственная попытка. Аккумуляторы-то давно сдохли.

Сидорыч обернулся, посмотрел на меня снизу вверх. Я молча кивнул.

— Пошла родимая! — мехвод с силой крутанул вентиль.

В ту же секунду сжатый воздух с яростным свистом и шипением ворвался прямо в цилиндры, толкая поршни.

Вал крутанулся с бешеным ревом. Дизель сначала тяжело, утробно закашлялся, выплевывая из выхлопных труб хлопья черной сажи и искры, а затем взорвался чистым, победным грохотом.

Танк мелко задрожал всеми своими тридцатью тоннами и ожил. Мы завелись. И снова были в строю.

— Ах-ха-ха-ха-ха! — Сидорыч рассмеялся, как ребенок, а потом заорал мне, стараясь пересилить рык двигателя: — Живая! Живая моя тридцатьчетверочка!

— Поехали домой! — крикнул я с улыбкой.

— Поехали! — заорал мехвод.

А потом, снаружи в открытом люке механика-водителя появился Петя.

Я нахмурился, когда увидел его лицо. Он был явно чем-то обеспокоен, орал, размахивал руками и указывал на небо.

— Чего?! Чего орешь?! — закричал ему мехвод.

Однако я уже стал догадываться, в чем было дело.

— Рама! — крикнул он, когда залез в люк мехвода чуть не по пояс. — Рама в небе! Летит!





Глава 8


Прокричав это, Петя тут же принялся взбираться на надгусеничную полку, чтобы залезть в танк.

Я подался из-под казенника вперед, схватил Сидорыча за плечо.

— Давай с дороги! К лесу! — прокричал я ему прямо в ухо.

— А если увидел?! — обернулся он.

— К лесу!

Тем временем Никита уже лез в башню через открытый люк. За ним — Петя.

Я же полез на место командира танка.

Не успел Никита усесться на своем рабочем месте как следует, как Сидорыч уже схватился за рычаги.

Его левая нога с натугой, всем весом вжала в пол упрямую, тугую педаль главного фрикциона. Дизель на секунду сбавил тон, задыхаясь от резко возросшей нагрузки, а правая рука мехвода легла на рычаг коробки переключения передач.

Он дернул ее, но вставить первую сразу не получилось. Тут же подключился Никита, который, едва устроившись на своем месте радиста-пулеметчика, обоими руками вцепился в рычаг.

Вместе они коротким, яростным движением вогнали кулису вперед.

Первая передача встала на место с тяжелым, сочным хрустом каленых шестерен. Коробка передач отозвалась глухим, массивным ударом в днище.

Сидорыч до упора утопил педаль газа и разом бросил фрикцион.

Бабахнуло так, словно в корме взорвался снаряд. Танк резко присел на задние катки. За перегородкой боевого отделения с колоссальным, неодолимым гулом провернулись бортовые редукторы.

Обе ведущие звездочки одновременно, без малейшего перекоса, рванули стальные ленты гусениц.

Металл со страшным, визгливым скрежетом вгрызся в проушины траков. Тридцать тонн каленого железа прыгнули вперед с такой силой, что нас с Петей швырнуло назад, и заряжающий чуть было не ударился затылком о боеукладку. Гусеницы провернулись на катках, сдирая обледенелый слой с дороги и выплевывая из-под кормы каскады мерзлой подмосковной земли, а танк, тяжело заваливаясь носом, уже летел с насыпи прочь от дороги.

Когда танк на полной скорости сорвался с накатанного шоссе, мир внутри тридцатьчетверки сошел с ума.

Нас швырнуло в дикую, рваную качку так, что я немедленно отбил плечо о броню башни.

Подмосковная декабрьская целина только казалась пушистой ватой — под ней скрывался промерзший наст, глубокие скрытые колеи и окаменевшие от мороза кочки.

Танк швыряло из стороны в сторону с такой силой, что удержаться на сиденьях без синяков было невозможно.

Казенник пушки Ф-34 трясло перед нашими с Петей лицами. Жесткое железо танкового нутра било по плечам и коленям, а дизель за спиной орал так, что в голове звенело.

Внезапно Сидорыча засыпало снегом прямо сквозь люк.

Это тяжелый нос танка с размаху врезался в сугроб, поднимая широкий веер белой крошки.

Сидорыч вел машину вслепую. Схватившись за рычаги, он ориентировался лишь по смутным, мелькающим вверху силуэтам сосновых крон.

Каждый раз, когда Т-34 с глухим ударом проваливалась в очередную яму, я стискивал зубы так, что казалось, будто иначе они просто вылетят ко всем чертям.

А потом мы добрались до посадки. Влет в лесополосу ощущался так, как настоящее лобовое столкновение.

Нос тридцатьчетверки с оглушительным треском смял подлесок, в щепки круша молодые березы и вековые сосновые лапы толщиной в руку.

По лобовой броне и башне забарабанил сумасшедший град из веток и обломков стволов — внутри это отозвалось таким грохотом, словно по нам без остановки колотили кузнечными кувалдами.

В следующий миг на корму обрушилась настоящая белая лавина. Сбитый с крон снег сплошным водопадом рухнул через открытые жалюзи прямо на раскаленный, дышащий жаром двигатель.

Всё вокруг мгновенно зашипело. Тесную утробу танка заволокло плотным, удушливым белым паром. Петя закашлялся, судорожно глотая воздух и протирая слезящиеся глаза.

— Глуши! — крикнул я что есть духу и закашлялся.

В шуме двигателя крик мой прозвучал, как едва слышимый, сдавленный шепот.

Я не знал, слышал ли меня Сидорыч или нет. Однако мехвод наш был опытным танкистом. Этого у него не отнять.

Оглушительный рокот дизеля оборвался на полувздохе. И в ту же секунду нас накрыла вакуумная, неестественная, звенящая тишина. Было слышно только, как тяжело и свистяще дышим мы сами, как капает горячий конденсат с потолка башни и как остывает, пощелкивая, металл трансмиссии.

Мы замерли, замуровав себя в железной коробке под слоем наваленных сосновых ветвей. А снаружи, прямо над нашими головами, лениво и тоскливо нарастал прерывистый, завывающий вой двигателей немецкой «Рамы».

— П-приехали… Кхе-кхе… — выдавил Сидорыч со своего места.

Петя поправил танкошлем, зашипел от боли, прокашлялся.

Желтоватый свет бортовых ламп отбрасывал ему под глаза болезненные тени.

— И… И что теперь?..

— А теперь, — проговорил я, прислушиваясь к тишине и гулу немецкого самолета где-то над головой, — а теперь будем ждать.

— А… А если он нас заметил? — тихо, почти шепотом пробормотал Никита.

Сидорыч выматерился, но ничего не ответил связисту.

— Падла… Нас же накроют… — простонал Петя.

— Тише, — бросил я, прислушиваясь к рокоту двигателей «Рамы».

Немецкий корректировщик шумел где-то в небе. И, судя по далекому, почти призрачному гулу, самолет летал где-то над дорогой. Ближе ли, дальше, понять было решительно невозможно.

— Сами себя зарыли! — сплюнул Петя, — хоть хоронить не придется!

— А что еще было делать? — отозвался мехвод, — стоять там и ждать, пока эта падла нас заметит?

— Да хоть что-то!

— Ну вот мы «что-то» и сделали!

— Мы не знаем, заметил он нас или нет, — покачал я головой. Потом глянул на Петю. — Далеко он был?

— Да… Да откуда ж мне знать?! — вспылил Петя, но под моим тяжелым взглядом тут же успокоился. Проговорил уже глуше и тише: — километров пять. Может семь. Над лесом шел. Я видал…

— Мог и не заметить, — тихо шепнул радист.

— Мог, — я согласился. — Попробуем пересидеть.

Ну что ж, отчаянная ситуация требовала отчаянных мер. Оставаться на дороге — смерти подобно. Пилот «Рамы» без труда высмотрел бы наш танк посреди белой пустоты, и так бы навел, что первые же выстрелы немецких гаубиц размазали бы нас чуть не по всей дороге.

Ну а двинь мы к своим на всех парах, все равно далеко бы не уехали. Фашисты просто накроют весь квадрат и баста.

Единственным шансом спастись сейчас было просто спрятаться. И, судя по тому, как четко сработал Сидорыч, наши с ним мысли сходились.

Мы не знали, заметил ли нас немецкий летчик. Не знали, станут ли нас бомбить. Следующие пять-десять минут должны были ответить на этот вопрос.

И тянулись они долго.

Экипаж притих. Все затаили дыхание, ожидая, что ж будет дальше.

— Слышь, Витя, — тишину эту, нарушаемую лишь далеким гулом немецкого самолета, потревожил тихий голос Пети, — а моя фляжка у тебя?

— Да.

— А… А дай? — сглотнул Петя. — Ну…

— Нашел время, — пробурчал Сидорыч. — Тихо сиди.

— Да я глоток, — негромко ответил заряжающий.

— Не до твоего самогона щас, — в голосе мехвода отчетливо прорезалось раздражение.

— Тебе что… Жалко? — с укором спросил Петя. — Да и вообще! Я не тебя спрашивал!

— Да знаю я тебя. Щас начнешь прилаживаться в тихую, — пробурчал Сидорыч.

— Я глоток! Для храбрости глоток! — насел на него Петя.

— Или от скуки, — тихо хмыкнул на своем глухом месте Никита.

— Ага… Сиди там… Тебя спросить забыли, — раздраженно бросил ему заряжающий.

Я пошевелился, полез к боковому перископу. Когда заглянул, ожидаемо ничего не увидел. Танк присыпало снегом и ветками. И, конечно же, мы остались, считай, слепы.

Однако определенный расчет на такое положение дел у меня всё-таки был. С высоты да еще и в роще, очень может быть, что нас и не видно. Да только никак не проверишь, пока машину не покинуть.

Я попробовал приподнять башенный люк. И без того тяжелый, он немедленно во что-то уперся. Скорее всего, на танк упала ветка.

Пока Петя наседал на нашего радиста, Сидорыч снизу тихо сказал:

— М-да… Если пушке хана, то весело нам будет…

— Так что сиди там, в своем скворечнике, и рот не раззевай! — ругал Петя Никиту.

— Да я и не раззеваю, — пробурчал в ответ тот.

Никита ответил заряжающему почти спокойно, даже попытался добавить равнодушия в голос, однако он все равно подрагивал от волнения.

— Так и че? Фляжку-то дашь? — снова спросил у меня Петя.

— Как по-турецки будет танк? — спросил я в ответ.

Петя затих. Уставился на меня, округлив светлые на чумазом лице глаза.

— Чего?..

— Как будет танк по-турецки? — хмыкнул я.

В утробе танка, казалось, стало еще тише, чем было до этого. Даже гул двигателя все никак не улетающей «Рамы», казалось, стал отчетливее на этом фоне.

Все молчали. Петя удивленно сглотнул.

— И как же? — прозвучал тихий голос мехвода, откуда-то у меня из-под ног.

— Таран-сарай, — проговорил я, отвернувшись.

Дурацкая шутка заставила экипаж притихнуть еще сильнее. Хотя, казалось, сильнее уже некуда.

А потом снизу, с водительского места, раздался тихий, хрипловатый смешок Сидорыча.

Его подхватил и Никита. Радист сначала прыснул, потом тихо рассмеялся.

Смех его тут же подстегнул Сидорыча. Он рассмеялся громче. И уже через полминуты оба они расхохотались так, что и Петя не устоял.

И вот, экипаж уже ржал полным ходом. Мехвод, радист-пулеметчик и заряжающий — все смеялись в голос над такой дурацкой шуткой. Их дружный, заливистый, но несколько нервный смех тут же задавил тягостное напряжение, царившее в танке до этого момента.

— Таран-сарай! — хохотал Петя, размазывая по чумазому лицу слезы, — во зарядил!

— Я потом… — пытался пробиться сквозь собственный смех Сидорыч, — потом, когда вернемся, мужикам расскажу! Во обхохочутся!

«Когда вернемся» — эти слова, такие простые, брошенные вскользь, без всякого прямого умысла, будто бы воодушевили весь экипаж. Нет, никто не обратил на сказанное Сидорычем никакого внимания. Фраза просто вылетела, и тут же утонула в отголосках их общего смеха.

Но это и было важно. Ведь никто против нее не спорил. Не подвергал сомнению. Все, кто смеялся вместе сейчас, четко знали — они вернутся. По крайней мере, сегодня.

Я улыбнулся их смеху, этим словам. Улыбнулся, потому что этого от них мне и было надо.

Не терять духа — вот что самое главное. Особенно сейчас, когда враг совсем рядом, и смерть может упасть на нас в любой момент.

— А ну, тихо, — бросил я, пытаясь слухом пробиться сквозь их общий, уже немного подутихший смех.

Сидорыч замолчал почти сразу. За ним успокоился и Никита. Только Петр не сразу понял, что все замолчали. Еще несколько мгновений его смех разносился по башне. Но, наконец, стих и он.

— Слышите? — тихо спросил я.

Петя нахмурился. Стянул танкошлем и прислушался, приподняв взгляд к люку.

— Ничего не слышу… — выдал он.

— Вот именно, — тихо проговорил я. — Он улетел. Сколько мы тут сидим?

Петя полез под рукав камбеза, пытаясь отыскать часы.

— Я четко не засекал, — раздался снизу голос Сидорыча, — но минут десять точно.

— А… сука… — Петя сплюнул на укупорки, — часы разбил. Зараза…

— Если б нас заметили, — сказал я, — то уже начали бы бомбить.

Все молчали, все еще слушая тишину. Потом, наконец, отозвался Сидорыч:

— Да я думаю, уже давно бы начали.

— И… И что будем делать? — спросил Никита из-под пушки.

— Выждем еще чуть-чуть для верности, — сказал я. — А потом будем выезжать.





Выждав еще минут семь, мы наконец смогли выдохнуть.

«Рама», видимо, ушла куда-то в другую часть неба, так и не разглядев нас под импровизированным щитом из веток и снега.

Пронесло.

Однако оставаться в завале было нельзя — двигатель быстро терял драгоценное тепло, а в лесу Т-34 был зажат, как в тисках.

Мы всей четверкой вылезли через люк мехвода наружу, чтобы очистить машину от того хлама, что она успела на себя намотать во время нашего безумного таранного рывка.

Воздух после удушливой соляной хмари боевого отделения казался обжигающе чистым. Морозный, он ударил в нос и легкие, и, казалось, придал всем силы.

А может быть, это радостное воодушевление от того, что мы так и не стали целью немецкой артиллерии, завело экипаж с пол-оборота.

Мы работали быстро, зло, торопясь убраться с места нашей внезапно замаскированной позиции.

Сидорыч, Петя и радист Никита ломами и саперными лопатками сбрасывали с лобовой брони и маски пушки тяжелые, забитые снегом сосновые лапы, которые наглухо перекрывали обзор.

Я голыми руками, обжигая пальцы о ледяной металл, выдирал куски березовых веток, застрявших в пазах люка механика-водителя.

Потом Сидорыч проверил катки — слава богу, ни один сук не заклинило между балансирами, а свежие траки сидели в цепи плотно и ровно.

Когда лобовой лист и люки были очищены, мехвод, пыхтя, влез на свое рабочее место, мы втроем остались стоять на заснеженной опушке, готовые координировать его маневр снаружи.

Дизель В-2, еще не успевший остыть, отозвался на нажатие кнопки пуска мгновенно — он зарычал, тяжело выдохнул гарью из патрубков, и лес снова наполнился плотным, уверенным рокотом.

Выехать из этой лесной ловушки вперед было невозможно: перед носом танка лежали поваленные стволики молодых берез и ветки, что мы сбросили вниз с брони. Оставался только один путь — назад, по собственному следу, на обледенелую дорогу.

Сидорыч выжал главный фрикцион. Коротко, с сухим металлическим лязгом нашел заднюю передачу.

— Давай, Сидорыч! Внатяг! Чуть правее бери, а то на сосну наедешь! — кричал ему я, стоя перед люком мехвода, и указывая, куда завернуть. И пусть крик мой едва пробивался сквозь рев мотора, опытный Сидорыч делал все как надо.

Тридцатьчетверка тяжело, неохотно шевельнулась. Бортовые редукторы выдали массивный, неодолимый гул. Гусеницы натянулись, и танк начал медленно пятиться, выбираясь из-под белого навала поваленных веток, которые не обязательно было убирать, чтобы сдвинуть машину с места.

Медленно, но верно тридцатитонная бронемашина выкапывала себя из древесно-снежной ловушки силой своего дизеля.

Танк выходил задним ходом, словно огромный раненый зверь, выбирающийся из берлоги. Корма тридцатьчетверки с треском подминала под себя мелкий кустарник, широкие стальные траки с хрустом крошили обледенелый наст, выбрасывая из-под ведущих колес куски спрессованного снега и мерзлой хвои.

С каждым метром машина сбрасывала с себя остатки лавинного сугроба, упавшего на нас с веток близстоящих деревьев. Снежные глыбы беззвучно валились с надгусеничных полок, открывая взору броню танка.

Сидорыч вел машину практически в слепую, но делал это ювелирно. Он смотрел на меня через открытый люк, ловя мои знаки.

Танк мягко, без рывков преодолел крутой подъем пригорка. Гусеницы со скрежетом полоснули по обледенелому краю насыпи, разбрасывая комья снега, и Т-34 наконец, по своим собственным следам, выкатилась обратно в белое, отделяющее посадку от дороги поле.

Сидорыч затормозил, дизель перешел на ровные, глухие холостые обороты. Машина замерла посреди зимней белизны, окутанная облаком сизого выхлопа и полностью готовая к маршу.

— Запрыгивай! Пошли на базу! — крикнул я парням, запрыгивая на надгусеничную полку.

Петя с Никитой, ждавшие по бокам от танка, тут же побежали к машине, таща на плечах и в руках шанцевый инструмент и ломы. Потом они торопливо принялись грузить все это добро в ящик.

— Ну что?! Шепчет машинка-то? — крикнул я Сидорычу, когда подошел к люку мехвода и оперся руками о броню носа танка. — Должны доехать!

— Должны! — ответил он, помогая себе руками устроить ноги поудобней у педалей, — Главное, левый бортовой фрикцион цел! А то я все переживал, что этот хер! Этот Воентех, его до конца добьет!

— Дотянем! — похлопал я танк по броне, — Не боись!

— Ну!

Заряжающий и радист принялись запрыгивать на броню.

— Ну что?! Ты лезешь или как?! — крикнул мне Петя, пропуская вперед себя радиста. — А то, мож, тут решил заночевать?!

— Не дождешься! — прокричал я ему с улыбкой, и принялся забираться на надгусеничную полку.

А потом, где-то грохнуло. Да так раскатисто, что Петя аж присел.





Глава 9


Потом грохнуло еще раз и еще.

Гул этот усиливался и нарастал.

Где-то в пяти-семи километрах к югу грохотала яростная, пронзительная канонада.

На таком расстоянии звуки войны теряли свою хлёсткую резкость, сливаясь в один бесконечный, утробный рокот.

Казалось, будто там, за пеленой соснового леса, невидимый великан с грохотом высыпал из огромного ведра миллионы тонн крупного щебня на железный настил.

Земля под катками нашей тридцатьчетверки не тряслась, но сам хрустальный декабрьский воздух будто бы мелко, едва заметно дрожал. И дрожь эта, казалось, передавалась всему телу.

Сухие, частые шлепки немецких выстрелов мгновенно перекрывались плотными, сдвоенными ударами разрывов. Эхо лениво каталось над макушками деревьев, из-за чего казалось, будто этот огненный ад обложил нас со всех сторон.

Я обернулся. Глянул на экипаж.

Петя застыл на полке, наступив одной ногой на моторное отделение. Никита стоял рядом.

Взгляды обоих танкистов устремлялись куда-то в небо. Туда, где немецкая артиллерия безжалостно утюжила позиции, а может быть, резервы, которые советское командование стягивало к фронту.

Оба танкиста казались завороженными тем, что слышали вдали. Я не знал, успели ли они и раньше насмотреться на такие бомбежки. Но если и да, то так пока и не привыкли к ним.

Их молодые, чумазые лица ожесточились. Глаза наполнились холодной, суровой серьезностью.

Казалось, в этот момент в них больше не было ни спесивой вспыльчивости, присущей Пете, ни робости молодого бойца, которую так часто демонстрировал всем Никита.

Звук разрывов чужих, вражеских снарядов, пахавших где-то вдали родную землю, убивавших где-то вдали советских людей, висел над ними, как тяжелое напоминание. Сближали, как общая, самая страшная беда, которую только можно себе представить.

Война была сейчас где-то далеко, в нескольких километрах. И одновременно, близко, прямо тут, на лицах этих молодых парней. В их ясных глазах. В их душах, наполненных решимостью дать отпор.

И я знал, что они дадут. Не сейчас, еще не скоро. Но дадут.

Я медленно пошел к танку. Забрался на моторное отделение.

Двигатель ровно гудел под ногами. Заглушал звуком своей работы гул выстрелов спрятавшихся где-то далеко-далеко гаубиц. Но шум рвущихся снарядов заглушить он не мог.

— По перекрестку у Глухово чешут, гады, — хмуро выдохнул заряжающий Петя, утирая закопченный нос рваной рукавицей. — Там как раз наш пехотный полк недавно закрепиться пытался.

— Видать, закрепился, — тихо ответил Никита. — Видать, корректировщик их высмотрел.

— Теперь их там сто пятыми гаубицами в лед заколачивают… — ответил Петя.

Я промолчал, всматриваясь в горизонт, где над лесом поднималась едва заметная сизая хмарь от сотен разрывов.

В моей прошлой жизни на передке такой плотный накат артиллерии означал только одно: у парней в том квадрате сейчас секунды превратились в вечность. И нам нужно было ехать именно туда — прямо в этот грохочущий железный замес, потому что за тем самым перекрестком стояли тылы нашей бригады.

— Передушить бы их всех голыми руками, — сквозь зубы процедил Петя.

Никто ему не ответил. Никита лишь оторвал взгляд от дымной серости, что поднялась над горизонтом от идущей там бомбардировки, и глянул на Петю.

— Всех, — бросил Петя Никите в лицо. — Гниду эту фашистскую, что к нам заявилась, и никого, кроме себя, за людей не считает… Гитлера этого, сукина сына, которому у себя в Европе места мало…

— Отогнать бы их сначала от Москвы подальше, — со спокойной, ровной задумчивостью проговорил Никита.

— Отгоним, — бросил я.

Оба танкиста оторвали взгляд от небес. Обернулись. Глянули на меня. Лица их оставались серьезными и казались слишком уж взрослыми для их лет.

— И задушим, — закончил я.

— Легче сказать, чем сделать, — ответил Никита.

Я положил обоим танкистам руки на плечи.

— Вот вспомните меня, когда будете по Берлину ехать, — проговорил я с улыбкой.

Танкисты переглянулись. И на лицах их, внезапно даже для меня, тоже заиграли робкие, еще пока не смелые, но все же улыбки.

Петя хмыкнул.

— Ловлю на слове, Витек. Ловлю на слове, — немного повеселев, сказал он.





Танк замер, качнувшись на катках, и дизель перешел на глухой, ровный холостой стук.

Я глянул на Петю, тот только развел руками, сидя на своей кулисе.

Дорога наша, с того момента, шла как надо. Ехали спокойно и даже не останавливались. Пока не подошли к совсем крохотной деревушке, располагавшейся в нескольких километрах от села Глухово.

Я высунулся из люка, чтобы посмотреть, почему Сидорыч остановил машину.

Когда мы с Петей вместе подняли тяжелый люк, я выбрался наружу и сел на башню, свесив ноги внутрь.

Танк наш мерно рокотал на дороге, пролегавшей через деревню.

Вокруг было всего пять или шесть дворов, однако я сразу заметил, что дым шел лишь из печной трубы одного сруба. Остальные избы стояли мертвыми, заснеженными. Дворы их покрывал совсем нетронутый снег, по которому явно не ходил ни один человек.

Однако, почти сразу я заметил и причину нашей остановки.

Почти перед самым носом танка, в каких-то нескольких метрах, дорогу упрямо пересекал старик.

На вид ему было далеко за семьдесят — согнутая спина в засаленном, подпоясанном лыком армяке, лицо серое, заросшее грязной седой щетиной. Окоченевшими пальцами он тащил за веревку тощую корову.

Корова испуганно косила фиолетовый глаз на наш Т-34, но старик даже не взглянул на танк. Он просто делал свой очередной шаг, медленно переводя единственную свою ценность через фронтовую дорогу.

— Глуши мотор! — проорал я в башню.

— Чего?! — заорал мне Петя, выглядывая со своего места.

— Мотор!

— А! Щас!

Он исчез в нутре машины. А через пару секунд двигатель танка заглох.

— Здорова, отец! — крикнул я, — Мож, тебе помощь какая нужна?

Старик отреагировал только сейчас. Он обратил ко мне свое сухое, обветренное лицо.

— Ты прости, танкистик, — заговорил он слабым голосом, шамкая и как бы пережевывая слова, — Зорька моя сбегла, как услышала, что фашисты Сухово бомбят. А мне без нее никак нельзя. Да уж и прыти у меня поменьше, чем в молодости. Тороплюсь-тороплюсь, дорогу перейти, чтоб вас не задержать. А видишь, все едино не смог!

Я еще раз огляделся. Только срубы, даже заборов нет. Видать, последние уже давно пустили на дрова проходящие мимо немецкие части. В общем — пустота. Казалось, будто здесь, в этой крохотной деревеньке, никто и не живет больше.

Я полез из башни.

— Не торопись, отец! Давай помогу.

— Да не-не! Не надо, танкистик, — запротестовал дед, — Я щас, скорехенько!

Слушать я его не стал. Спрыгнул с брони на землю и поспешил к нему, взял из сухих, холодных рук повод.

Тощая корова тряхнула костлявой шеей. Казалось, когда я приблизился, животное даже не заметило меня.

— Ну… Ну спасибо, внучок. Дай тебе бог здоровья, — забормотал дед, когда я быстрей повел корову прочь с дороги.

— Дядка! — выглянул Сидорыч из люка мехвода, — ты тут один живешь?

— Почему один? — старик обернулся. — Невестка моя, Марфуша, тут еще. А еще есть девчушка, но та странная, молчаливая совсем, постоянно, как во сне!

— И все? А вон в тех домах пусто? — спросил Сидорыч.

— Так… Так мужики на фронт ушли. Девки да бабы, кого фашисты замучили, кто сбежал, как наши немца погнали.

— А ты чего ж не убежал?! — крикнул Петя, тоже выглядывая из башни.

— Да куда уж мне? Марфа, у меня болеет. Застыла на морозе. Да теперь еще и девчушка, — бормотал старик, тряся грязной бородой, — если куда идти, так замерзнем. А тут хоть у изба. Зорька у нас, — он указал на корову, которую я уже перевел через дорогу. — Наши, у нас. Вон, уже немцев гонят. Так ежели судьбою написано помирать, так лучше уж дома.

— Куда твою корову вести, отец? — спросил я негромко, когда старик, наконец, добрался до края дороги. — Где ты ее тут держишь?

— Вон тама! Тама! В сенях она зимует! — забормотал дед, — Да не надо, танкистик. Ты езжай, куда тебе надо. Дальше уж я сам!

Он полез ко мне, пытаясь взять повод. Но я повременил. Глянул на него.

— Да все хорошо, дедушка, — проговорил я мягко. — Помогу. Ты мне, лучше, скажи. У тебя дома еда-то есть?





— Ну вот, дядька, — разулыбался мехвод Сидорыч, ставя на стол две бутылки солярки, сцеженной с бака танка, — принимай гостинцы!

— Да чего вы, сынки?! — удивился дед, — Да… Да не надо! А вы?! А как вы?!

— Как-нибудь проживем, — хмыкнул Петя, расставляя на столе две банки тушенки.

Я достал газетный сверток. Развернул его на столе. Внутри было еще два. Я развернул и их. Показал старику горсть грязных, колотых кусков сахара и горсть сушеной заварки, что хранились в них.

— Ты за нас, небоись, отец, — улыбнулся я. — Все с нами будет как надо.

Никита достал из запазухи тяжелую, твердую, как камень, буханку, которую он всю дорогу сюда пытался хоть как-то отогреть теплом собственного тела.

Радист хотел было что-то сказать старику, все еще пытавшемуся понять, что же тут вообще происходит. Однако смог выдавить из себя лишь скупое «Вот».

— Да как же это… — старик взял банки с тушенкой трясущимися руками, — да зачем же это? А вы? А вы, солдатики… как?..

— Бери, бери, — улыбнулся я, — за себя переживай. И за дочку свою. За нас — не надо.

Изба старого деда Семена встретила нас глухим полумраком. Здесь пахло сырой картофельной землей, прелой соломой и застоялым навозом от запертой в сенях коровы.

Наполовину выбитые взрывными волнами окна дед заколотил серыми, наспех отесанными горбылями и наглухо заткнул щели рваной мешковиной. Сквозь них едва пробивался бледный лучик декабрьского солнца.

На колченогом деревянном столе, куда мы складывали все, что принесли старику, тускло горела «коптилка» — расплющенная латунная гильза от сорокапятимиллиметрового снаряда.

В её узкое горлышко был вставлен скрученный из шинельного сукна фитиль, который лениво сосал мутную солярку, коптя и бросая на бревенчатые стены дрожащие, зловещие тени.

Массивная русская печь в углу стояла почти остывшей — топить её было нечем. Сейчас печь лишь едва дышала чадным теплом от тлеющего в топке соснового хвороста.

Прямо на печи, на груде засаленных овчинных тулупов, лежала дочь старика.

Ей было около сорока, но в этом желтом, колеблющемся свете фитиля её землистое, осунувшееся лицо казалось лицом древней старухи. Женщина то и дело заходилась лающим, сухим и тяжелым кашлем.

— А вы, как же? — все повторял старик, — а вы?..

— И еще кое-что, — сказал я, зыркнув на ослабшую женщину, лежавшую на печи. — Это тоже возьми.

С этими словами я отвязал от ремня фляжку и сунул деду.

— Спирт. Растирай ей грудь и спину. Должно полегчать.

Краем глаза я поймал лицо Пети. На миг мне показалось, что он хотя бы бровью поведет. Как-никак, я его драгоценную самогонку отдаю. Однако он удивил. Лицо его оставалось спокойным, а на губах играла легкая, дружелюбная улыбка.

Заряжающий не возражал. И это было самое главное.

— Спасибо! Спасибо, сынки! — пробормотал дед, нянча на руках фляжку и банки с консервами так, будто они были живыми существами, — Спасибо! Уж я думал — скоро будем помирать! А теперь… Теперь, глядишь, еще чутка, — он разулыбался беззубым ртом, — еще чутка и протянем!

— Протянете, — сказал Сидорыч. — Скоро мимо наши проходить будут. Так-что… Так что протянете…

Я еще разок осмотрелся. Дед упомянул еще какую-то девчонку, однако в доме я заметил лишь двух человек.

— Скажи, дедушка, — начал я. — А где ж твоя девчонка?

Дед чуть-чуть помрачнел. Глянул на печь, словно бы пытаясь поймать там взгляд своей дочери. Однако из-под овчинных тулупов послышался лишь хрипловатый кашель.

— Ну та, — продолжал я, — которую ты нашел?

Дед сглотнул.

— Да… Да она в погребе сидит, внучок.

— В погребе? — приподнял я бровь.

— Ага-ага, — старик с трудом поставил припасы на стол, — бедная она. Сразу видать, хлебнула. Я ее два дня тому нашел на окраине деревни. В хлеву. К нашему дому она подходить боялась. Уж кое-как я смог ее уговорить зайти. А иначе ж как? — он развел руками. — Иначе ж она в первую ночь замерзнет!

— А почему… она в погребе? — насторожился Сидорыч.

— Так… Так до сих пор от бомбежки прячется!

— Это как… От бомбежки? — удивился Петя.

Старик вздохнул. Махнул рукой.

— Странная она. Не говорит совсем. А как бомбежка началась, мы спустились в погреб. Переждали, пока затихнет. А когда перестал немец землю буравить, так стали мы, значит, подниматься.

Мы с Сидорычем переглянулись. Но перебивать деда не стали.

— Я Марфушу поднял, за девочкой вернулся. А она ни в какую!

— Как это, ни в какую? — нахмурился Петя.

— А так! Сидит, выходить не хочет. А как я ее уговариваю подняться-то — плачет! — вздохнул он. — Стар я стал. Мочь не та. Был бы помоложе лет хоть на двадцать, ну ее на руки и вынес. Что там той девочки-то? А сейчас силы уже совсем не те… Ох… Совсем…

Он опустил взгляд. Покачал головой.

— Вот теперь хожу, боюсь, как бы она там не замерзла! Да еще… Еще и Зорька сбегла, как рядом загрохотало. Пришлось ее ходить шукать…

— Так, ясно, — я глянул сначала на Сидорыча, потом на Петю, — показывай. Где у тебя погреб?





Чтобы показать погреб, дед вывел нас на крыльцо.

Во дворе, утопая по самый скат крыши в нетронутых сугробах, чернел низкий рубленый сруб — тяжелая, засыпанная метровым слоем мерзлой земли и лапника погребица.

Сверху она казалась обычным заснеженным холмом, и только торчащая из сугроба сколоченная из четырех досок вытяжная труба выдавала, что под землей что-то есть. Из трубы, впрочем, не шло никакого дымка — тепла внизу не было.

Мы прошли к погребу по узкой вытоптанной в снегу тропинке.

Массивная, обитая драным войлоком дверь была распахнута.

— Дочка! Дочка, ты тама?! — крикнул старик в темноту. Потом обернулся. — Видите? Не отзывается совсем. Словно немая.

— Так ладно, — Петя двинулся вперед, — спустимся, глянем, что там с ней.

Никита намылился следом, но я остановил обоих.

— Тихо. Не спешите.

Никита нахмурился. Петя же удивленно спросил:

— А чего?

— Скопом пойдем — напугаем, — покачал я головой.

Танкисты переглянулись.

— Я пойду, — сказал я.

Петя поджал губы. Никита отвел глаза.

— Пускай идет, — пробурчал Сидорыч. — А мы тут подежурим.

Я заглянул в погреб.

Вниз уходила крутая земляная траншея с наспех брошенными под ноги обледенелыми плахами вместо ступеней.

Стоило мне спуститься на пару метров под накат, как в лицо ударил плотный, могильный холод.

Там, в глубине земляной ямы, пахло сырым песком, гнилой картофельной ботвой, плесенью и прелой соломой.

Потолок подполья — тяжелые сосновые бревна — прогибался под весом наваленной сверху промерзшей земли.

Стойки-подпорки хрустели, и на них, словно седая шерсть, нарос толстый слой игольчатого инея.

Стоило мне задеть плечом бревно, как этот иней с сухим шорохом посыпался мне на спину.

По углам погреба, на подгнивших дощатых полках, сиротливо жались остатки колхозных запасов: пара пустых плетеных корзин, треснувшие глиняные крынки и два мешка с мелкой, сморщенной картошкой.

На полу, прямо на мерзлом сером песке, дед устроил лежанку — набросал охапку ржаной соломы и прикрыл её дырявым ватным одеялом.

На этой соломе я и увидел ее.

На лежанке, свернувшись плотным клубком, пряталась та самая девчонка, о которой рассказывал старик.

На вид ей было лет пятнадцать-шестнадцать.

Из ворота огромного, обгорелого на локтях взрослого ватника, в который её бережно замотал дед, виднелась тонкая, бледная шея.

На бледном, землисто-сером лице, испачканном сажей, ярким пятном выделялись огромные, светлые в полутьме глаза.

Они были широко открыты и смотрели прямо на меня испуганным, затравленным взглядом.

— Эй, — я медленно, чтобы не спугнуть, двинулся к ней.

Когда сделал шаг, девочка вздрогнула, прижалась к обледенелой стене. Даже в темноте я заметил, как она дрожит.

— Я тебя не обижу.

Я двинулся ближе к ней. Аккуратно, так, чтобы ненароком не издать ни единого лишнего шороха.

Девушка так и сидела, поджав к себе ноги, и смотрела на меня своими огромными глазами. Сейчас, в этой темноте, она казалась мне загнанным в угол зверьком.

— Холодно тебе, — проговорил я. — Вижу, холодно. Ну ничего.

Я приблизился. Сел рядом.

— Слышишь меня?

Она не ответила. Только сжалась сильнее.

Я аккуратно потянулся к ней. Она тут же спрятала взгляд.

— Не бойся меня. Свой я. Свой. Вот, смотри.

С этими словами я полез в карман, достал спички, прихваченные из танка. Чиркнул одной. Огонек тут же задрожал в моих руках. Я аккуратно защитил его от случайного сквозняка, который мог прорваться сюда сквозь распахнутую дверь.

Тьма, что царила тут, в самом углу, тут же отступила. В тусклом свете крохотного огонька она превратилась в желтый, почти теплый отсвет. На стенах проявились тени.

— Вот, видишь? — я торопливо поднял спичку, улыбнулся девушке. — Не страшный я совсем.

И тут произошло то, чего я совсем не ожидал. Глаза ее расширились еще сильнее. Сделались еще больше.

И в них блеснуло едва заметное, мимолетное… узнавание.

Я успел заметить, как губы ее задрожали. А потом она взяла… И бросилась мне на шею. Крепко прижалась к груди.

Я выронил спичку. И тусклый желтый свет мгновенно погас.





Глава 10


Я продолжал прижимать ее к себе и смотрел в темноту. Чувствовал руками, как содрогается ее спина от беззвучного, тихого, какого-то бессильного плача.

— Т-с-с… Т-с-с, — прошептал я, — хорошо все будет. Хорошо.

Девушка моих слов будто бы даже не заметила. Просто не отреагировала на них, словно бы я ничего и не сказал. Она просто продолжала тихо плакать.

Я поджал губы. Задумался.

Кем бы ни была эта девчушка, она явно меня узнала. Вернее… Узнала того, в чьем теле я очутился, когда попал сюда. В сорок первый год.

Но… Кто она? Сестра мне теперь? Подруга? Просто соседка, у которой теперь, в целом мире, не осталось никакого знакомого лица, кроме моего?

И кто теперь я? Как звать меня на самом деле? Как у меня фамилия? Почему я очутился именно в теле этого парня?

Хотелось бы узнать. Да разве ее выспросишь? Да и девчушка была в настоящем шоке. И ей самой требовалась помощь. Бросать ее тут, в этой полумертвой деревне, было нельзя.

А все остальное, включая тайну моей собственной, новой личности, что стояла сейчас передо мной, могло пока подождать.

— Пойдем, — сказал я, — пойдем наружу. А то замерзнешь.

С этими словами я попытался помочь ей подняться на ноги. Закинул ее руку себе на шею и попытался приподняться, но девушка лишь всхлипнула, сильней ко мне прижалась, утягивая меня обратно к земле тяжелым грузом.

Она казалась худой и слабой, но вцепилась и тянула так, будто весила гораздо больше, чем на самом деле.

— Ладно-ладно, — напрягся я. — Сейчас. Погоди.

Я аккуратно взял ее на руки, стараясь, чтобы ватник не мешался. А потом поднялся. Этого она, казалось, не заметила даже. Будто бы единственное, что ей нужно было сейчас, — это прижаться к моей груди.

— Т-а-а-к… Т-а-а-а-к, — шептал я, успокаивая ее звуком собственного голоса, — голову аккуратней. Вот так.

Я пошел на свет, стараясь не спотыкнуться и не поскользнуться в этой темноте.

Когда добрался до света, тут же увидел лица танкистов и старика. Они заглядывали внутрь погреба. На чумазых лицах экипажа и обветренном лице деда горели удивленные глаза.

— Сейчас, сейчас, — сказал я, аккуратно ступая по ступеням.

— Сейчас я помогу! — сказал Петя и тут же полез вниз.

— Стой, — бросил ему я. — Не надо.

Но он не слушал, чуть спустившись, он попытался взять девушку на руки, чтобы поддержать. Почувствовав это, она пискнула, потом закричала, забила ногами в воздухе, замотала головой. Вцепившись мне в спину, она прижалась так, что даже воздух на миг из груди вышел.

Петя отпрянул от нее так, будто девчушка была горячей, словно раскаленная балка.

Девушка же, как только почувствовала, что ее у меня никто не отнимает, чуть-чуть успокоилась. Перестала кричать и вырываться, но плач ее больше не был беззвучным. Она тихо, бессильно всхлипывала, уткнувшись носом мне в грудь.

— Говорю ж, — холодно глянул я на Петю поверх головы девушки, — не надо.

— Да я… Я ж помочь хотел, — удивленно поднялся он на одну ступеньку.

— Знаю. Но я сам.

Он выбрался из ямы, и я медленно и аккуратно вынес девушку на свежий воздух.

Танкисты уставились на этот укутанный в чужой ватник беззащитный комок тяжелыми взглядами.

— Надо ее в избу, — сказал я, глядя на них. — Где хоть чуть потеплее.





— Я знаю, что ты уже задумал, — хмуро проговорил мехвод, прикуривая самокрутку. — И знаешь что? Как по мне, очень это плохая идея.

Я нашел его во дворе. Он стоял на протоптанной тропинке у покосившегося набок сарая и курил. Петя и Никита остались в избе. Пытались обхаживать больную девчонку.

Петя вызвался заварить немного горячего чая, чтобы ее отогреть. Никита ему в этом помогал. Девочку же усадили на лавку у стены и укутали нашими ватниками.

Она так и не проронила ни слова. Лишь пугалась, когда к ней кто-нибудь подходил. Кто-нибудь, кроме меня.

— Я тебе еще ничего не сказал, Сидорыч, — хмыкнул я. — А ты уже в штыки.

— Ты ж знаешь ее? — обернулся он. — Какая-то твоя родня?

Я нахмурился. Поджал губы. И не ответил ему.

— В танке места нету, — продолжил Сидорыч. — Куда ее пристроить? И так Федя там уже лежит… А ее куда девать будем?

— Значит, ты хочешь ее тут оставить, — не спросил, а констатировал я.

— Да пойми же, — он повернулся ко мне всем телом. — Опасно это! Ее надо сажать в боевое отделение! Иначе замерзнет! А это значит, кому-то из экипажа придется ехать на броне десантом! А если засада? Если враг? Тут везде фашисты шастают! Ты сам стрельбу слыхал, когда мы останавливались час назад! И что тогда будет? А я тебе скажу что! Погибнем мы! И девчонку погубим. Вот что!

Он отвернулся, поджав губы. Потом вложил в них самокрутку. Затянулся.

— Ты же сам знаешь, — уже тише проговорил он. — Я никакое не чудовище. Мне тоже ее жалко, сил нет никаких. — Он глянул на меня. — У меня дочка, чуть помладше нее. Ну так это что значит? Что надо танком рисковать? Экипажем? Война идет. Сколько таких девчонок по всей стране? А сколько еще будет, если мы все силы не приложим, чтобы гадину эту черную с нашей земли выдавить?

Я покивал.

— Складно говоришь. Мудро.

Он вздохнул.

— Давай вот не надо. Я себя чувствую так паршиво, что сил нет. Да и с утра кости ломит. Нету от них никакого спасу.

— Никто из экипажа снаружи не поедет, — тихо сказал я.

Он нахмурился.

— Это… Как?

— Потому что снаружи поеду я, — сказал я Сидорычу прямо в глаза. — А я — не из вашего экипажа.





Танк гудел двигателем, застыв на дороге. У его носа стояли Сидорыч, Петя и Никита. Сидорыч и Петя спорили, кричали что-то друг другу, размахивали руками.

— Сынок, — раздался у меня за спиной голос старика.

Я обернулся.

Дед торопливо, но аккуратно сошел вниз по невысоким ступеням. Медленно направился ко мне.

— Уезжаете? — спросил он тихо.

— Пора, деда, — ответил я ему.

Он вздохнул.

— А чего хлопцы твои спорят? — снова спросил старик, кивая на танкистов.

Я промолчал.

— А я и так знаю, чего они спорят, — уже тише проговорил он. — Спорят, забрать ли девчушку аль тут с нами оставить.

Я снова ему не ответил.

Дед поджал крупные морщинистые губы. Покашлял.

— Рад я, что вас повстречал, молодчики, — проговорил он тихо. — Очень рад. Уж давно я славянского лица не видал. Только немецкие. А тут вы с вашей добротой. Спасибо вам, что приехали.

— Да будет тебе, отец, — отозвался я. — Не за что.

Он помялся немного, попыхтел, будто бы желая, но не решаясь что-то сказать. А скорее всего — о чем-то попросить.

Ведь я знал, о чем.

— Может… Может и неприлично вас об этом выспрашивать, — наконец заговорил старичок, — но… Но не можете ли вы с собой девчушку увести?

Я опустил взгляд. Глянул на него. Сгорбленный старик смотрел на меня сверху вниз своими припухшими влажными глазами. В них стоял один немой вопрос — «Да? Или же нет?»

— Я стар уже стал, — выдохнул он. — Уж не знаю, сколько мне на белом свете еще жить. Марфуша моя болеет. Но у ней хоть дочки в городе учатся. — Он покашлял. — Есть кому вместо нас еще на этом свете жить.

Старик замолчал.

Я наблюдал за тем, как Петя что-то втолковывал Сидорычу. Тот же непрерывно курил и зло плевался себе под ноги.

Они тоже спорили о девочке. Спорили, несмотря на то, что я уже все давно решил.

— А она… Эта найденушка… — проговорил старик негромко. — Она совсем одна-одинешенька. Ей еще жить да жить. Ей еще самой детей растить. — Он снова поднял на меня взгляд. — Пожалуйста. Возьми ее с собой, внучок. Чтоб она не здесь… Чтоб она жила еще.

— Не переживай, отец, — немного помолчав, сказал я, а потом похлопал его по костлявому плечу. — Все уже решено. И все будет хорошо.

С этими словами я обернулся и пошел к избе.





Лесной заградительный пост встретил нас нацеленным в лоб тупым рылом сорокапятимиллиметровой пушки.

Из заснеженного окопчика выскочили два обледенелых бойца в белых маскхалатах. Оба были вооружены СВТ.

До расположения бригады мы добрались относительно спокойно. Девочку усадили на место радиста-пулеметчика, а Петя с Никитой ехали в башне.

Я же остаток пути проделал на броне. Укутался в ватник потеплее, натянул перчатки и ушанку, что отдал мне Сидорыч. Благо, ветер бил в нос танку, и башня неплохо от него защищала. Потому подмерз я не сильно.

Да и, признаться, поездка на ледяной броне была самой незначительной моей проблемой.

Я встал на моторном отделении. Поднялся, осматривая часовых.

Те тут же всполошились. Подняли винтовки.

— Свой он! Свой! — крикнул Сидорыч, когда заглушил двигатель и высунулся по пояс из люка.

Он, сорвав шлемофон, сипло заорал им что-то, потрясая красноармейской книжкой.

Откинулся люк башни. Из него высунулся Петя.

— Здоров, мужики! — крикнул он часовым. — Ну че? Так и будем тут стоять, или что? Мы задницы отморозили, сил нету!

— Обожди, — сухо ответил один из красноармейцев, проверяя документы мехвода.

— Какой обожди! У нас тут в танке мирные люди! Мерзнут же!

— Вот этот, что ли, — кивнул на меня часовой.

Петя обернулся. Как-то озадаченно глянул на меня.

— Девочка, — ответил я вместо него бойцу, — контуженная, наверно. Ей нужно в госпиталь.

— А ты кто такой? — бросил мне часовой. — Документы есть?

— Ей нужно в госпиталь, — повторил я. — У нее признаки обморожения.

— Сойти с машины, — часовой сорвал винтовку с плеча, — быстро!

Потом он обернулся и крикнул своему компаньону:

— Серега! Доложи!

— Есть! — бросил тот и ушел за шлагбаум, представлявший собой тяжелое бревно. А потом куда-то убежал.

— Сойти с машины, — повторил часовой.

— Витя… — зашептал мне Петя, — ты что? Скажи ему тоже, что воентеху тогда сказал!

— Врать нельзя, — покачал я головой. — Все равно узнают. Тогда будет хуже.

— Да они ж тебя за шпиона примут!

— Все будет хорошо, — я хлопнул Петю по плечу. — Не ссы. Выкручусь.

С этими словами я спрыгнул с танка на землю.

— Ты оставайся тут, — кивнул часовой винтовкой, — а вы проезжайте!

— Э! Это как?! — высунулся Сидорыч из люка. — Он с нами!

— Он — не установленное лицо! Таких приказано задерживать!

— Да он нас из-под огня вытащил! — возмутился Сидорыч.

— Если б не он, — добавил Петя с башни, — мы б уже замерзли черт знает где по дороге!

Боец зыркнул на Петю. Было видно, что он сомневается, однако молодое его лицо оставалось жестким.

Сидорыч, пыхтя, выбрался из танка. Подбежал к часовому.

— Ну будь ты человеком, дружище, — заговорил он и указал на меня. — Ему медаль надо, а не задерживать! Он…

— Все нормально, Сидорыч, — перебил я мехвода. — Я разберусь.

Мехвод зыркнул на меня. Потом снова на часового.

— Эх ты… — бросил мехвод и сплюнул. Пошел к танку.

— У меня приказ! — как бы пытаясь оправдаться, бросил ему в спину часовой.

— Понимаю, — я кивнул ему. — У тебя свой приказ. У них свой. Небоись. Сопротивляться не буду. Так сдамся. Но говорю сразу — танк сейчас уводить нельзя.

— Это кто ж так решил? — кивнул мне красноармеец. — Ты, что ли?

— В танке раненая девочка, — невозмутимо ответил я. — И если не хотите с ней лишних проблем, в госпиталь доставить ее придется мне. Собственными руками.

— Чего? — боец нахмурился.

— Она никого, кроме Вити, к себе не подпускает! — крикнул с брони Петя.

Красноармеец помялся, переводя взгляд с меня на Петю и обратно.

— Мое, — уже не так решительно, как раньше, начал он, — мое дело на часах стоять. А щас старший придет, он разберется.

— Ну тогда давай ждать твоего старшего, — пожал я плечами.

Их приближение я сначала только услышал.

В морозном хрустальном воздухе отчетливо разнесся тяжелый, мерный скрежет — так уверенно, четко шагают по обледенелому насту люди, привыкшие к фронтовым будням.

Из-за густых, заваленных снегом сосновых лап показались трое. Первые два — конвойные из комендантского взвода охраны бригады. Рядом шел третий — часовой в белом маскхалате.

Шли они ходко, слаженно, держась на дистанции трех шагов друг от друга — фронтовая привычка на случай внезапной вражеской очереди.

На ходу бойцы из комендантского взвода казались огромными, неуклюжими из-за намотанного на них тряпья. И все же двигались они с опасной, звериной легкостью людей, привыкших ходить в атаку и драться в траншеях.

Старший конвоя был хмурый, жилистый мужик лет сорока пяти с лицом, похожим на дубленую кожу. Он был одет в длинную пехотную шинель серого, грубого сукна.

Шинель на коленях и полах заскорузла от грязи и застыла колом на усилившемся морозе. Поверх неё боец туго затянул брезентовый ремень с массивной латунной бляхой.

Шапка-ушанка бойца была густо покрыта изморозью.

Из-под расстегнутого крючка воротника виднелся выцветший воротник гимнастерки с черными суконными петлицами без единого кубаря. Старший конвоя был рядовым, но сразу видно — опытный, матерый мужик. За плечом у него уныло покачивался примкнутый к винтовке Мосина четырехгранный штык.

Второй, шедший чуть позади — парень помоложе, лет двадцати, со злыми, воспаленными от недосыпа глазами — был одет в стеганую телогрейку защитного цвета. Поверх ватника на брезентовом ремне у него висел ППШ.

Тяжелый круглый «бубен» пистолета-пулемета тускло поблескивал вороненой сталью, а указательный палец парня в огромной, прожженной на костре трехпалой рукавице лежал прямо на спусковой скобе.

Парень даже на ходу держался настороже, косясь на кусты так, словно ждал засады.

От обоих конвойных за три метра разило густым фронтовым духом: застарелым кислым потом, махорочным чадом, сырой шерстью и горелым березовым дымом.

— Который тут? — старший конвойный остановился, хрустнув настом, и окинул меня тяжелым, оценивающим взглядом с ног до головы. Винтовку он с плеча не снял, но руку на ремне перехватил поудобнее. — Ты, что ли? Документы где?

— Там, — я указал взглядом на нос танка, но потом тут же снова заглянул в глаза старшему конвоя, — девчонка. Беженка. Ей нужна помощь.

— Он говорит, — поддакнул мне часовой, — что она испуганная. Кроме него, никого другого к себе не подпускает.

Старший конвойный засопел, выпустив носом плотный парок. Снова глянул на меня.

— Покажи, — бросил он.

Я направился к танку, махнул конвойным рукой, за мной мол.

Вместе мы приблизились к люку мехвода, у которого ждал Сидорыч.

Я кивнул старшему на люк.

Тот смерил меня настороженным взглядом. Потом медленно полез внутрь, но зацепился штыком за броню, забухтел что-то себе под нос и стянул винтовку с плеча. Заглянул глубже.

Потом потянулся к ней, но тут же одернул руку.

— Осторожней, — холодно бросил я.

Старший выбрался из люка. На его грубом лице появилось озадаченное выражение.

— И правда, девка… — бросил он.

— Сиротка? — спросил второй, что помоложе.

— Кожа да кости, — мрачно заключил старший. — Видать, снарядом пришибленная. Я к ней потянулся, поздороваться хотел, а она ну к броне жаться. Как котенок.

— Она подпускает только меня, — сказал я.

— Держи карман шире, — хмыкнул молодой конвоир, — думаешь, тебе тут у нас можно просто так шататься? А?

— Либо так, — я заглянул ему в глаза. — Либо вам ее придется из танка силой выдирать. А кто пойдет выдирать? Ты, что ли?

Парень явно смутился. Шмыгнул раскрасневшимся от мороза носом и, не выдержав мой взгляд, отвел глаза.

— Ну… Он в штатском, — вставил свои пять копеек молодой часовой, тот, что бегал за конвоем, — говорит, документов нету. А ежели шпион?

— Я тебе дам шпион, — насупился Сидорыч. — Да танкист он! Танкист! Знает, как с танком управлять! Если б не этот парень…

— Сидорыч, — спокойно прервал я мехвода, взглянув на него тяжелым взглядом.

Мехвод осекся. Сделал вид, что закашлялся.

— Давайте так, — продолжил я, глядя на старшего, — обыщите меня прямо тут. Я согласен отнести девчонку в госпиталь под вашим конвоем. А потом — ведите куда хотите. — Я качнул головой. — Бежать мне тут все равно некуда.





Глава 11


— Слыхал, как она завыла, а? — спросил конвойный, когда мы шли от одной из землянок местного госпиталя. — Парень не наврал, когда сказал, что девчушка никому, кроме него, не даётся.

Старший конвоя промолчал. Его усталый, задумчивый взгляд был направлен куда-то вперёд и немного вниз, почти себе под ноги.

Я тоже молчал, просто шёл между конвоирами, украдкой наблюдая за тем, как жило, как дышало это место.

Батальон танковой бригады, в расположении которого я оказался, зарылся в подмосковный ельник так глубоко и зло, что с высоты хрен разглядишь, что здесь кипит жизнь.

Танки сидели в глубоких земляных капонирах, по самую маску орудий забросанные лапником и укрытые смерзшимися белыми сетями.

Из высоких сугробов повсюду торчали чёрные колена труб-буржуек, выплёвывая в прозрачный морозный воздух горький чёрный дым.

Воздух здесь был особенным и каким-то густым. В один тяжёлый узел тут связались запахи чадной солярки, палёного масляного нигрола, застарелого махорочного перегара и сырой, парной земли из постоянно хлопающих дверей землянок.

Конвой вёл меня сквозь этот заиндевевший, гудящий муравейник, и никто не обращал внимания на странного пацана в штатском, который шел бок о бок с красноармейцами.

Прифронтовой лагерь жил своей суматошной, суровой работой.

Мимо нас, надсадно хрипя, двое танкистов в заскорузлых от солидола комбинезонах волокли по насту тяжёлый ящик со снарядами. Их лица были чёрными от копоти, а изо рта вырывались густые клубы пара.

Чуть дальше, у капонира, какой-то танкист яростно, со звоном херачил ломом по обледенелому катку тридцатьчетверки, выбивая смерзшуюся комьями грязь.

На ремонтной поляне, где стояли грузовики РТО, гудел сплошной колокольный перестук кувалд. Экипажи меняли изъезженные траки на своих машинах.

Другой экипаж ремонтников, матерясь сквозь зубы от обжигающего холода, облепил КВ, стоящий под разлапистой елью. Они крутили заледеневшие гайки на его броне, рылись в раскрытом моторном отделении. То переругивались, то перешучивались.

У костра, разведённого в глубокой земляной яме, сидели пехотинцы из боевого охранения. Они смотрели на огонь, скребли ложками по донцам своих котелков. Лица их были землистыми, серыми от усталости. И всё же они смеялись, травя байки.

— А вот ещё такой, — начал один из пехотинцев. — Что такое фронтовая романтика?

— И чего же? — разинул рот другой солдат.

— Фронтовая романтика — это когда ты ходишь в шинели, укрываешься шинелью, с бабой под шинелью спишь и боишься, что эту шинель украдут!

Остальные бойцы вновь дружно грянули от смеха.

— А ещё такой, такой знаю…

Мы прошли дальше, и громкий гогот солдат остался где-то позади.

От походной кухни, затерянной между сосен, дико, до спазмов в голодном желудке пахло душистой пшёнкой на свином сале. Этот запах ярко выделялся на фоне удушливой гари прогреваемых дизелей и резкого запаха конского пота.

Вокруг всегда кипела деятельность. Все двигались быстро, чётко и без лишних слов. Лагерь готовился к новому наступлению, и я кожей чувствовал, как этот огромный военный механизм использует каждую секунду, чтобы подготовиться к следующему приказу.

Мы подошли к небольшому блиндажу, зарытому в землю.

— Приказано тебе ждать здесь, — пробурчал старший.

— Ну здесь, так здесь, — пожал я плечами и сам, без напоминания, принялся спускаться в эту усиленную деревом земляную нору.

Внутри было темно. Спустившийся вслед за мной старший конвоя быстро чиркнул трофейной бензиновой зажигалкой. В тусклом свете нашёл у небольшого, сколоченного столика коптилку, сделанную из консервной банки. Поджёг её. На удивление, фитиль занялся, и красноармеец, явно довольный результатом, поставил её на столик.

Блиндаж мало чем отличался от того, чего я навидался в Афгане или на передке в 22-м. Здесь были обшитые грубым деревом стены, несколько лежанок из лапника, да одна полка. Прикреплённая к стене, она держалась на неотёсанных пнях и служила кому-то спальным местом. На неё я и присел. Облокотился на небольшой столик.

К слову, блиндаж казался давно необитаемым. Не осталось тут ни личных вещей солдат, ни бытовых мелочей, ни даже мусора. Но самое главное — здесь не было походной печки. Место в углу для неё осталось пустым, а дыру в потолке заткнули тряпкой. Видимо, перенесли в землянку. Чего добру пропадать?

— Приказано тебе ждать… — повторил было старший, но я его перебил.

— Знаю. Слыхал уже.

Старший засопел, но больше ничего не сказал.

— Побудь с ним, — пробурчал он второму бойцу, доставая при этом из кармана кисет.

— Мгм… — буркнул тот, поглядывая на руки старшего, занятые табаком и бумагой.

Когда старший вышел, несколько минут мы провели в молчании.

— И откуда ж ты такой взялся? — не выдержал, наконец, боец-конвоир.

Я молча глянул на него и ничего не сказал.

— Балакал я с твоими танкистами, — проговорил он, — пока ты девчонку из-под брони выуживал. Много всякого про тебя рассказали.

— Какой ты любопытный, — язвительно бросил я.

— А что? Тебе есть что недоговаривать? — сузил он глаза.

— Больно болтливый нынче пошёл конвоир, — проговорил я ему холодновато. — Видать, дисциплина у вас в отделении ни к чёрту.

Конвоир насупился, раздражённо выдохнул носом. Тёплый парок струйками выбился из ноздрей, словно дым, но тут же испарился в желтоватом от света коптилки воздухе блиндажа.

— И че? Правда, что ты, как только в танк залез, сразу давай по фашистам стрелять? — спустя какое-то время спросил паренёк. Причём тон его был полон недоверчивой язвительности. — Твои говорят, ты им хорошо на подмогу пришёл. Помог и там и сям. И танк из-под огня вытащил. И починить машину помог. Правда это, что ли?

— Слыхал, — поднял я на него взгляд, — стишок про любопытную Варвару?

— Чего, — нахмурился он.

— Детский. Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Ты бы свой поберёг.

— А знаешь, что я по этому поводу думаю? — парень продержался молчком меньше минуты. — Что так только шпион умеет. Только шпион молчит и ничего не говорит. А сам, без документов, незнамо откуда, а танком рулить умеет. А? Ну? Чего молчишь?

— А ты что, — снова поднял я на него глаза, — командир, чтоб я перед тобой отчитывался?

Помолчали ещё немного. Но болтливый конвоир не выдержал вновь.

— Ну ты знаешь, — начал он, нервно переминаясь с ноги на ногу от холода, — то, что ты наших вытащил, это ты молодец. Это я уважаю. А вот что помалкиваешь, когда не надо, это…

— Да что ты всё обо мне да обо мне? — хмыкнул я. — Тебе че? Больше поговорить нечем, раз так хочется?

Красноармеец нахмурился.

— Поговорить? — спросил он удивлённо.

— Ну да. Видно же, что у тебя язык чешется, сил нет никаких.

Боец явно смутился.

— Да просто… Просто не каждый день у нас тут такой, как ты, появляешься. Вот и интересно стало.

— Да? А я думал, что у вас гражданских пруд пруди.

— Немало, — он нахмурился. — Но таких, как ты, без документов, да чтоб сразу в танк лезть воевать — таких не припомню.

— Мда… — я хмыкнул. — Тяжела солдатская доля. Да?

— Да уж нелегка, — красноармеец глянул на меня с подозрением.

— Вижу, — я улыбнулся. — Ну и как тебе, товарищ красноармеец, нынче в комендантской роте-то воюется?

***

Старший лейтенант государственной безопасности Георгий Яковлевич Климов торопливо шёл к пустому блиндажу, куда он распорядился поместить странного парня, которого сегодня в полдень привезли в расположение батальона танкисты.

Само по себе такое событие не было тут, в этих краях, из ряда вон. За ротами или танковыми отделениями нередко к лагерю стекались советские, потерпевшие от фашистов граждане.

Однако ситуация, что случилась сегодня, казалась Климову в высшей степени странной. Если бы простой деревенский парень прибился к экипажу и его просто доставили в расположение, Климов не обратил бы на это никакого внимания.

Но парень-то был необычный.

Из доклада воентеха ремонтной летучки Климов быстро узнал, что потерявшийся вчера при наступлении танк Т-34-76, оказывается, жив. Да не просто жив, а едет домой и везёт на борту странного парня в штатском. Парня, который просто прибился к экипажу, но, по рассказам слесарей и самого воентеха, знал новый советский танк как свои пять пальцев.

Знал и умудрился взять на себя командование им. Причём настолько успешно, что полностью исправная машина вернулась сегодня в расположение.

Было это странно, подозрительно и даже удивительно.

И конечно, Климов не мог пройти мимо такого странного дела. Он обязан был разъяснить ситуацию.

Климов подошёл к блиндажу.

Шагах в трёх от него в сторонке, под ёлочкой стоял и курил красноармеец. Климов понял, что это старший конвоя, который доставил неизвестного к месту содержания.

Заметив его приближение, красноармеец торопливо выкинул окурок, сделал «смирно» и козырнул Климову.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — по-уставному отчеканил он.

— Здравия желаю, — быстро бросил Климов. — Задержанный там?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — кивнул красноармеец.

— Ну пойдём.

Вместе они зашагали к блиндажу, хрустя снегом. Подойдя ближе, Климов вдруг замер. Прислушался. Старший конвоя замер тоже. Нахмурил своё грубое лицо.

— Он, как я понимаю, под охраной? — Климов обернулся и глянул на старшего конвоя.

— Так точно, — пожал плечами тот. — Я к нему красноармейца Сазонова приставил. Красноармеец Сазонов должен обеспечить охрану и…

— Странно он обеспечивает, — проговорил Климов, прислушиваясь.

А всё потому, что из недр распахнутого, тёмного прохода блиндажа доносилось… весёлое бубнение. Приглушённое деревом и толстыми земляными стенами, оно становилось то громче, то снова утихало. Иногда раздавались весёлые смешки, а потом и вовсе кто-то заржал так, что казалось, будто внутри творится какой-то цирк.

— Это… Сазонов? — Климов вопросительно приподнял бровь.

— Сазонов, — сглотнув, кивнул старший.

— Так, ясно, — Климов поправил ушанку и принялся спускаться вниз.

***

— Вот такого заловили! Представляешь?! — рассмеялся красноармеец Серёжа Сазонов, растопыривая руки и показывая размеры налима, которого ему довелось выудить прошлой весной.

— Да ты че, — разулыбался я, — мне такие ни разу не попадались. Только так, с локоток.

— Ну а этот во! Ох, как мы с батькой его засолили потом! Лопали целую неделю, и…

Он не договорил.

Всё потому, что по деревянным ступеням блиндажа застучали шаги.

Боец, который буквально только что сидел рядом со мной на пеньке, без всякого стеснения и задней мысли оперши свой ППШ на мою лавку, подскочил и тут же встал смирно.

В блиндаж зашли двое. Одним оказался уже знакомый мне старший конвоя, а вот вторым… Вторым был офицер НКВД.

Высокий и худощавый, одет он был в добротный, тяжёлый офицерский полушубок из плотной серой овчины, туго перетянутый в талии портупеей из коричневой кожи.

Из-за расстёгнутого ворота дублёнки виднелись суконные синие галифе и тёмно-зелёная гимнастёрка. На чёрных бархатных петлицах которой остро горели по два эмалевых кубаря, окаймлённых васильковым кантом ведомства внутренних дел.

На боку в жёсткой кожаной кобуре у него покоился тяжёлый ТТ.

Лицо его, вытянутое и тонкокостное, тем не менее не излучало ни угрозы, ни настороженности. Тонкие губы особист поджал. А в небольших голубых глазах поблёскивало едва заметное замешательство.

Вот это да. Ко мне целого старшего лейтенанта НКВД прислали. Чин, считай, капитану соответствует. Вполне возможно, это сам начальник особого отдела батальона, не меньше.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — бросил Сазонов.

Особист вздохнул. Обернулся и глянул сначала на старшего, потом снова на Сазонова.

— Ладно. Свободны оба.

— Есть.

— Есть.

Сазонов подобрал свой ППШ и быстро поспешил к лестнице, которую старший уже успел освободить.

Особист же медленно приблизился к столу. Опустился, поставил стоймя пенёк, что служил тут табуретом. Аккуратно сел. Сдвинул офицерскую ушанку чуть на затылок. Глянул на меня.

Вблизи я смог лучше рассмотреть лицо старшего лейтенанта. На вид ему было не больше тридцати пяти лет.

— Что? — спросил он, — уже с собственным конвоем задружил?

— А чтоб не задурить, товарищ старший лейтенант госбезопасности? — пожал я плечами.

Особист нахмурился. Потом вздохнул. Снял ушанку, пригладил коротко стриженные волосы.

— Меня звать Георгий Иванович Климов. Как ты правильно догадался, я старший лейтенант госбезопасности НКВД. А тебя как звать?

— Если б я знал, товарищ старший лейтенант, всё было бы намного проще, — ответил я суховато.

— А ты не знаешь?

— Давайте сразу начистоту, — я подался к нему, положил локти на стол. — В себя я пришёл в деревушке, где ваш батальон вёл наступление. Не помню ничего, ни имени, ни фамилии толком. Ниоткуда я, ни кто родители.

С этими словами я показал ему ссадину на лбу, которая уже успела надуться в небольшую гематому.

— Видать, головой ударился.

— Но назвался ты Витей, — сказал Климов.

— Назвался.

— И почему?

— А почему бы и нет? Хорошее имя. Первое на ум пришло.

— Вот, значит, как, — он засопел. Выпрямился на своём пеньке. — Знаешь что, Витя. Перед тем, как к тебе идти, я принял доклад от мехвода, Николая Сидоровича Сытина, ну, что с вашего экипажа. И, как ни странно, он очень хорошо о тебе отзывался. Говорил, что ты неплохо знаешь танк. Говорил, что умеешь обращаться с орудием и даже уничтожил немецкий расчёт, когда вы отходили из-под деревни.

Я промолчал, понимая, каков будет следующий вопрос.

— Так скажи мне, — он сузил глаза, — откуда сирота без роду и племени может знать то, чему у нас только в танковых училищах учат?

— Если б я сам знал, то разве сидел бы тут, перед вами? — качнул я головой.

Особист молчал. Внимательно смотрел на меня.

— Ум не помнит, а руки да, — продолжил я. — Всё само собой получается.

— Вот как, — Климов потер усталые глаза. — Само собой.

— Вы можете мне не верить, — ответил я. — Но другого объяснения у меня для вас нет.

Он вздохнул.

— А как тебе такое объяснение? — спросил он, наконец. — Вот есть парень. Умный парень, волевой. С лидерскими качествами. И не так важно, откуда он, этот наш парень, родом.

Климов достал из кармана пачку папирос. Вытащил одну и закурил. Выпустил струйку душистого табачного дыма.

— Так разве не может случиться так, что нашего парня в Сувалках или под Варшавой в немецкой спецшколе Абвера очень плотно по нашей матчасти натаскивали? А потом забросили к нам в гражданке, без оружия. Легенду про сироту сочинили…

Я молчал, не отрывая от глаз особиста взгляда.

— А потом, — продолжил он равнодушно, — накроет ночью немецкая авиация батальонный склад ГСМ, и поминай как звали. Нет?

Я подался вперёд.

— У вас два пути, товарищ старший лейтенант. Вы можете расстрелять меня как шпиона, есть у вас доказательства этого или нет. А можете взять добровольцем в ваш батальон. Решать вам. А я любое ваше решение приму.

Лицо Климова было непроницаемым и казалось вылепленным из глины, которую потом обожгли до состояния камня.

Тем не менее он всё-таки поджал губы.

— Зачем ты наврал воентеху, что ты сбежавший из плена советский лейтенант? — мрачно заявил он.

— А надо было, — ответил я невозмутимо, — стоять и смотреть, как он наш танк угоняет, а экипаж по дороге окочуривается от холода?

Несколько мгновений мы сверлили друг друга взглядами. Никто не отводил своего.

Потом Климов встал.

— Всё, — ответил он. — На сегодня допрос окончен.

— Приятно было познакомиться, товарищ старший лейтенант, — с сухой иронией в голосе бросил ему я.

Он не ответил. Вообще не произнеся больше ни слова. Вместе этого старший лейтенант госбезопасности просто обернулся и пошел на выход.

***

— Ну и че, Горша, поговорил с парнем? — пробасил командир первого танкового батальона сто четырнадцатой бригады майор Полуянов.

Это был невысокий, но крепкий и широкотелый мужчина сорока пяти лет. У него было широкое, суровое лицо, большой лоб и маленькие внимательные, а когда надо, весёлые глаза.

Георгий не ответил сразу. Он утопил папиросу в самодельной пепельнице из консервной банки, потом засопел.

— Поговорил.

— Ну и что думаешь? — Полуянов сложил на столе большие, широкие от тяжёлой работы руки.

Вечером того же дня Полуянов пришёл в землянку, где квартировал Климов, чтобы расспросить старшего лейтенанта о странном, поступившем к ним парне.

Привези танкисты к ним кого-нибудь другого, майор пропустил бы такую новость мимо ушей, но он читал рапорт, что составил мехвод Сытин. И рапорт этот его заинтересовал.

Полуянов привык доверять своим солдатам. А они, взамен, доверяли ему.

— Думаю, — сказал Климов, — что за ним нужно ещё посмотреть.

— Посмотреть? — Полуянов нахмурился. — Это как… Посмотреть? Гоша, машина Малинина вчера под Холмогорками числилась безвозвратной потерей. А этот малец её в лагерь своим ходом пригнал! Сидорыч мамой клянётся: пацан дизель В-2 знает лучше, чем инструкторы в Харькове! У меня вторая рота полупустая, Гоша! Людей нет, башни крутить некому!

— Ты не кипятись, Пётр Васильевич, — поморщился Климов, — машину я видел. Работа чистая. И то, что того ушлого воентеха из РТО этот щёгол на понт взял с заклинившим двигателем — тоже знаю. Умный малец.

Климов задумался. Потер подбородок. Добавил:

— Даже слишком умный.

— Так займись воентехом, раз тебе без дела не сидится! — рявкнул Полуянов. — А мне парня отдай!

— А вот теперь подумай своей танкистской головой, комбат, — в голосе особиста прозвучала ледяная нотка. — Парню семнадцать, ну, может быть, восемнадцать лет. Документов нет, спросить про него не у кого. По крайней мере, пока девчонка в себя не придёт.

Полуянов молчал. Однако каждое слово особиста Климова заставляло его хмуриться всё сильнее.

— Так ответь мне, — продолжил Климов, — откуда у деревенского парня, который в жизни, скорее всего, дальше районной МТС не выезжал, навыки кадрового состава? Он знает двигатель. Умеет работать с орудием. Да и вообще понимает, как с танком обращаться. — Особист подался чуть вперёд, ближе к комбату. — Пётр Васильевич, он умудрился взять на себя командование танком в боевой обстановке. Но утверждает, что ему напрочь отбило память. Как это объяснить?

— Ну… — Полуянов задумчиво наморщил лоб, — а помнишь мехвода Диму Федороцова? Ему когда голову пробило, он два месяца думал, что сейчас идёт восемнадцатый год, а ему до сих пор пять лет.

С этими словами комбат хохотнул.

— Ну и ничего. Потом в себя пришёл, вспомнил, что к чему. Может, и с этим так же будет? Я его в госпиталь отправлю. Хай подлечится.

— Может, и будет, — особист задумался. — А может, и…

Он не договорил. Устало вздохнул.

— А может, и что? — Полуянов мрачно сдвинул кустистые брови к носу. — К стенке его? Без суда? Не дам, Гоша. Парень девку контуженную из лап смерти вытащил, экипаж, что с ним приехал, за него горой стоит. Не шпионский это почерк, — комбат покачал головой. — Ой, не шпионский.

— Стрелять я его не собираюсь, Пётр Васильевич, — тихо, но твёрдо отозвался особист. — Был бы засланец — вёл бы себя тише воды, под РТО не подставлялся бы. Тут другое. Либо парень самородок, каких земля раз в сто лет рожает, либо… — Он задумался. Вздохнул и снова привычным движением потер подбородок, на котором после утреннего бритья уже появилась синева. — В общем, надо его делом проверять.

— Делом, говоришь, — комбат тоже задумался. Потом повеселел и даже разулыбался. — Вот это другой разговор, Гоша, — он хлопнул особиста по плечу. — И так уж вышло, что подходящее дело у меня для него имеется.





Глава 12


— Так, молодой человек, раздевайтесь по пояс. Будем смотреть, что у вас в голове переклинило, — проговорил пожилой военврач ну очень интеллигентного вида, поднимаясь из-за своего стола.

Ждать в блиндаже мне пришлось не слишком долго. Ближе к вечеру к нам, в нашу с конвоем нору, прибежал запыхавшийся сержантик и передал приказ комбата — найденыша отправить в санвзвод на медосвидетельствование.

И буквально через десять минут я уже сидел в просторной землянке, жарко натопленной буржуйкой. Пахло здесь карболкой, сырым сукном и сушеной ромашкой.

Я поднялся с нар. Стянул с себя рваный свитер. И только сейчас обратил внимание на собственное молодое тело.

Поджарый, худощавый торс, от природы широкие плечи и руки, на которых сквозь грязноватую кожу проступали жгуты тугих мышц.

Потрепало меня в танке изрядно. Казалось, на теле и живого места нет — одни синяки да ссадины.

Пока военврач поднимался со своего места, я почувствовал на себе какой-то взгляд. Поднял глаза.

У стены, за большим столом, заваленным журналами учета, горела большая керосиновая лампа с чистым стеклянным колпаком.

Под её мягким желтым светом сидела молоденькая медсестра. Когда я взглянул на нее, то успел заметить, как девушка торопливо и несколько стыдливо опустила свой взгляд в стол.

В своем застиранном, но накрахмаленном белом халате поверх защитной гимнастерки она казалась совсем девчонкой.

Медсестричка оказалась той еще артисткой. Как только поняла, что я на нее смотрю, то немедленно принялась изображать увлеченную деятельность — смешно надув губки от напускного усердия, выводить перьевой ручкой строчки в каком-то журнале или амбулаторной книге.

— Разделся? — приблизился интеллигентный военврач. — Хорошо, садитесь.

Я сел.

Он чиркнул спичкой и поджёг небольшую свечу. Поднес к моему лицу.

— Смотрите на свет, пожалуйста, — проговорил он, внимательно вглядываясь мне в глаза.

Признаться, атмосфера этого санитарного блиндажа меня немало удивила. Хотя, конечно, удивляться я себе запретил, а потому этого самого удивления и не выдал.

А все потому, что здесь, после сурового облика расположения батальона, было… уютно.

Этот бревенчатый блиндаж казался настоящим островком тишины посреди вечно гудящего лесного лагеря.

Здесь пахло не войной, а домашним теплом: сухими березовыми дровами от жарко натопленной печки-буржуйки, мятными каплями и чистым, выглаженным постельным бельем.

Бревенчатые стены были аккуратно оклеены пожелтевшими страницами газет, а под самым потолком, вровень с сугробами, белели узкие окошки с чистыми марлевыми занавесками.

Тяжелых раненых тут не держали.

На топчане у двери, привалившись к стене, тихо дремал молодой пехотинец с аккуратно забинтованным предплечьем. У его ног уныло стояли подшитые валенки, а сам он мерно посапывал, разомлев от печного тепла.

В углу у печи пожилая санитарка неторопливо, виток за витком, сматывала в тугие рулоны белоснежные выстиранные бинты, тихо напевая что-то себе под нос.

На печке уютно подрагивал крышкой закипавший большой эмалированный чайник.

Всё выглядело настолько буднично и спокойно, что мне немедленно захотелось прилечь и покимарить часок-другой. Однако я, конечно же, не мог себе этого позволить.

Отдыхать было пока что рано.

— Зрачки вялые, правый шире левого, — монотонно забормотал врач, отставляя свечку. — Теперь закройте глаза. Вытяните руки вперед. Правым указательным пальцем коснитесь кончика носа. Пожалуйста.

Я сделал так, как он попросил.

— Так, понятно. Позволите?

Доктор поднялся, положил руки мне на голову и сильно, до искр из глаз, нажал мне пальцами на затылок, нащупывая огромную, скрытую под волосами гематому. Я невольно стиснул зубы.

— Статика нарушена, нистагм отчетливый. Гематома в затылочной области. Контузило вас знатно. Взрывной волной накрыло?

— Не помню... — честно ответил я, потому что в этом теле я действительно не помнил ничего.

— Нарком обороны у нас кто, знаешь? — врач прищурился сквозь треснувшее стекло очков.

Я промолчал. Выдать сейчас фамилию Сталина или Тимошенко — значило спалиться, а в башке и так всё гудело.

— Ладно, свободны, — доктор встал и вернулся за свой стол.

Я поднялся, стал натягивать свитер и… снова почувствовал чужой взгляд. Опять глянул на медсестричку.

«Сидит, пишет, — подумалось мне. — Хитрюга».

Военврач тем временем, быстро скрипя перьевой ручкой по серому листку бумаги, повернулся к ждавшему у выхода старшему конвоя.

— Передашь записку адъютанту командира батальона, — заговорил он, — у хлопца сотрясение и амнезия. Симптоматика подлинная, симулировать такое в его возрасте невозможно. Жить будет, но в голове пока каша. К службе годен условно. Забирайте.

— Есть, забирать, — буркнул старший, звали которого, к слову, Ефимом Ивановичем, — давай, Витька. Пойдем.

С этими словами он подошел к столу военврача и взял протянутую записку.

— Погоди чутка, Иваныч, — сказал я.

Я поправил рукава свитера, взял ватник и повернулся к военврачу.

— В полдень, как мы приехали, — сказал я, — я привез сюда девчушку. Контуженную. Не говорит ничего. Лет пятнадцать — семнадцать. Где она лежит?

Врач тем временем все еще скрипел пером по бумаге. Когда я спросил его, он даже не изменил положения, лишь поднял на меня взгляд поверх очков.

— А вам зачем? — бросил он.

— Вы видели ее? Осматривали?

Военврач вздохнул. Выпрямился за столом и снял свои маленькие очочки. Помассировал глаза.

— Видел. Осматривал, — бросил он.

— Как она?

Врач задумался. Засопел.

— Физически она цела, — тихо сказал доктор. — Барабанные перепонки не лопнули, кости целы. Но контузило её достаточно серьезно.

Он помрачнел. Поджал губы.

— Не железом, — качнул врач головой, — а чистым ужасом. Насмотрелась, видимо, как горит её деревня. А может, может, и еще что похуже.

— Психогенный ступор, — кивнул я, припомнив один старинный термин, о котором мне как-то рассказал ещё в молодости один фельдшер.

Врач удивленно приподнял брови.

— Верно, — проговорил он негромко. — А откуда вы знаете?

— На ум пришло, — покачал я головой.

Он вздохнул. Сузил глаза.

— Хорошо, — несколько недоверчиво протянул врач. Потом продолжил: — Мозг у неё просто выключил речь, защищается так, чтоб с ума не сойти.

— Она заговорит? — спросил вдруг конвоир Иваныч, да таким обеспокоенным голосом, будто знал эту девчонку лично.

— Заговорит. Когда-нибудь, в тылу, — доктор глянул сначала на Иваныча, потом на меня. — А к тебе, найденыш, она прилипла, потому что ты для неё теперь вроде как вся уцелевшая жизнь. Ты её из подвала вынул, в танк посадил. Она в тебе спасение видит.

— Она меня узнала, — покачал я головой. — Сказать не может, но узнала.

Военврач удивленно приподнял брови.

— Маловероятно, — заключил он. — Просто она увидела вас первым за долгое время.

— Не первым, — возразил я. — Ее приютили старики из одной деревушки. Ухаживали за ней. А вынуть из подвала ее только у меня получилось.

— Вот как? — задумался военврач. — Интересно-интересно.

— Я хочу ее повидать.

Врач потер гладко выбритую щеку.

— Мда… Силой её сейчас от вас отрывать надолго действительно нельзя, — сказал он, — зайдётся криком, и привет, палата для душевнобольных. Но и беспокоить ее не стоит лишний раз. Пусть пока у нас в тепле посидит, Таня её отмоет, чаем напоит. А потом, как с Георгием Иванычем все утрясете, пойдешь проведаешь.

— Я не стану ее беспокоить, — покачал я головой. — Просто посмотрю, как она там. Вон Иваныч не возражает. Не возражаешь же?

Старший конвоир Иваныч посмотрел на меня с ехидным подозрением во взгляде.

— Да ладно тебе, боец, — бросил я. — Ты ж знаешь, что бежать мне некуда, — я снова обратился к врачу. — Конвой меня к ней проводит.

Военврач бросил на конвоира тяжелый взгляд.

— Ну… Ну проводит, — уныло покивал Иваныч.

— Ну как хотите, — вздохнул военврач. Потом обернулся. — Таня!

Девушка, что робко рассматривала меня во время осмотра, аж вздрогнула за своим столом.

— Покажи найденышу, где его девчушка лежит.

Девушка несколько удивленно глянула на врача, потом перевела озадаченный взгляд на меня. Медленно, несколько смущенно, поднялась из-за стола.

— Ну… Ну ладно, — сказала она. — Пройдемте со мной.





Во второй, более просторной землянке санвзвода атмосфера была совсем другой — здесь пахло не столько карболкой, сколько живым, упрямым госпитальным весельем.

Жар от хорошо натопленной печки-буржуйки высушил бревенчатые стены, и на них аккуратно висели чистые, выстиранные марлевые занавески.

На длинных дощатых нарах, густо укрытых свежей золотистой соломой и серыми армейскими одеялами, плотно лежали больше десятка раненых пехотинцев и танкистов. Но в воздухе, вопреки всему, звенел смех.

Настроение у парней было приподнятым, почти праздничным. Судя по разговорам красноармейцев, сказывались утренние сводки Совинформбюро о том, что немцев под Москвой наконец-то намертво зацепили и погнали вспять.

В самом углу, привалившись спиной к бревенчатому накату, сидел молодой, круглолицый красноармеец с забинтованной по локоть рукой.

Левой, уцелевшей ладонью и коленкой он ловко растягивал и сжимал меха колхозной, видавшей виды трехрядной гармошки. Инструмент тихо, но залихватски выводил переборы «Катюши».

— Эй, танкист! — весело крикнул ему с верхних нар боец с перевязанной головой. — А пехотную знаешь? А?

— Да откуда ж он знает?! — рассмеялся другой, по пояс голый с перевязанным торсом. — Он же танкист! Пешком не ходит! На буржуйке своей катается!

Часть раненых, кто явно принадлежал к пехоте, залилась звонким, вполне здоровым смехом.

И тут парень всех удивил. Он быстро сменил аккорд и залихватски заиграл новую мелодию.

Только что смеющиеся бойцы сначала притихли, а потом кто-то из них весело зарядил:

— О-о-о-о!

Другие подхватили, а парень взял да и запел на удивление чистым, звонким и тренированным голосом:

С песней молодецкой весело в походе,

Красную пехоту не собьешь с ноги.

Грянем Сталинскую песню о пехоте,

Песню про геройские советские штыки!

Пехотинцы тут же оживились и подхватили все хором:

Мы в огне сражений сроду не дрожали,

Не роняли русской славы боевой.

Знамя Родины высоко мы держали,

Пехотинцы смелые державы трудовой!

Вокруг них все хохотали.

Чуть дальше, у окна-отдушины, двое бойцов, деля одну уцелевшую пару рук на двоих, азартно резались в самодельные шашки, выточенные из сосновой коры, а две медсестры в чистых накрахмаленных халатах, весело отбиваясь от сальных солдатских шуточек, аккуратно разносили по нарам кружки с горячим хвойным чаем.

— Вон там она, — проговорила Таня, указывая в дальний угол. — Спит.

— Спит? — я ухмыльнулся. — Поспишь тут.

— Она с самого приезда только и делает, что спит.

— Я хочу посмотреть.

Вместе мы прошли вдоль нар. Обогнули стоящую в центре землянки печку.

Таня было повела меня еще дальше, но я ее остановил, аккуратно придержал за руку. Медсестра вздрогнула. Обернулась.

Но я не посмотрел ей в лицо.

Девушка маленьким комком лежала на нарах в самом углу. Укрытая одеялом, она мало походила на человека, скорее на какого-то зверька. Свернулась она так, что даже лица видно не было. Лишь русые волосы веером разметало по подушке.

Сейчас она казалась спокойной, даже безмятежной. Не мешали ей ни шум, ни хохот, а красноармейцы, пусть и весело шумели в своем праве после тяжелых боев, все равно старались не беспокоить девчушку лишний раз. И если случалось так, что кому-то из раненых приходилось прошмыгнуть мимо, он будто бы намеренно замедлял шаг, крадучись, чуть не на цыпочках. Да так, будто именно его неосторожное движение вот-вот пробудит ее ото сна.

— Дальше не пойдем, — сказал я.

— Вы хотели ее повидать, — тихо проговорила Таня.

— Я повидал. Все хорошо.

— А… А кто она вам? — несколько невнятно спросила девушка.

— Что? — ответил я, лишь спустя мгновение разобрав вопрос.

— Н-ничего, — замялась она, а потом растерянно улыбнулась.

Я вздохнул.

— Ладно. Пойдемте.





Темнело. Становилось холоднее. Мало-помалу срывался робкий снежок.

— Туши! Туши свет! — кричал какой-то красноармеец в раскрытую дверь землянки. — Темнеет! Туши!

Конвойные провожали меня к землянке особиста.

Пять минут назад прибежал посыльный от него и потребовал, чтобы меня привели к Климову.

— Так это чё? — спросил Сазонов, топая рядом. — Ты правда контуженный? Без памяти?

— А ты что? — хмыкнул я ему. — Думал, шпион?

— Да… Да не, — растерялся он. Потом улыбнулся. — Я сразу понял, что ты нормальный парень. Ну сам понимаешь, порядок такой!

— Парень, — хмыкнул Иваныч, шагая рядом. — Хрен его знает, мож ты с лейтенантом говоришь. Парень… Мож он командиром танка был!

— И чего? — нахмурился Сазонов.

— А нечего! Сейчас под ружьем ведешь, а потом будешь честь отдавать!

— А ну тихо, мужики. Слышите? — проговорил я, услыхав в сумеречной тишине чьи-то голоса.

— Извините, Анатолий Палыч, — тихо пролепетал женский голос, — ну я ж уже вам сказала…

— Да что ты «Анатолий Палыч», да «Анатолий Палыч»? — прозвучал другой, мужской и моложавый. — Я ж тебе говорил! Толик я! Просто Толик!

Мы вышли из-за высокого сугроба-крыши ближайшей землянки. Заметили в вечерней серости пару, стоящую у дальнего капонира.

В девушке я почти тут же узнал Таню. Она стояла, сложив руки на подоле и опустив ведра со снегом на утоптанный наст.

Рядом с девчушкой застыл щеголеватого вида парень.

— Опять медсестра Танька от ухажеров отбивается, — тихо прокомментировал Иваныч, стараясь не смотреть в ту сторону.

Парочка, услышав шаги, обернулась. Медсестра, лишь заметив нас, тут же быстро подняла ведра и пошла прочь.

— Таня! Ну куда же ты! — бросил вдруг парень, которому, кажется, совершенно наплевать было на то, что мы проходим в паре десятков метров. — На, возьми хоть это!

Он на ходу вытащил из-за пазухи ватника букет еловых веточек и помчался следом за девушкой.

Оба они исчезли за крышей ближайшего блиндажа.

— Танька — девка что надо, — размечтался Сазонов. — Я вот, как-то мимо проходил, шутейку ей кинул. Так она мне улыбнулась. Зубки показала. Мож, как-нить, и я ей какой гостинец принесу. У этого, вон, вообще никаких шансов. Сразу видать.

— А у тебя, у морды колхозной, — хохотнул Иваныч, — будто шансы есть?

— Ай… — Сазонов отмахнулся. — Эт ты, Иваныч, завидуешь! Потому что ты старый!

— Да иди ты к чертовой матери, — рассмеялся Иваныч, — тоже мне. Жених нашелся.

— А что? — удивился Сазонов. — Не жених?! Еще какой! Работящий!

— И рыбак, каких поискать, — хмыкнул я.

— Во-во! Витька дело говорит! — разулыбался Сазонов. — Помнишь, Иваныч, как я тебе про налима рассказывал? Вот те крест! В-о-о-о-о-т такой он был!





Климов сидел за столом, на котором уже лежала узкая, исписанная фиолетовыми чернилами справка с круглой печатью санвзвода — медицинский вердикт военврача.

— Ну что, Витя, — Климов поднял на меня свой усталый взгляд. — Доктор пишет, что у тебя и правда контузия. Статика нарушена, и про амнезию ты не врешь. Симулировать плавающие зрачки ты бы при всем желании не сумел.

— Если в зрачках было дело, — хмыкнул я. — Так попросили бы. Я б и так показал. И не пришлось бы три часа в промерзшем блиндаже сидеть.

Климов нахмурился.

— Умничаешь?

— И в мыслях не было, — суховато ответил я.

— Язык у тебя больно длинный, Витя, — сузил глаза особист.

— Был бы короче, — заметил я с иронией, — я б тут с вами не стоял.

Климов не ответил. Вздохнул. Потом придвинул к себе раскрытый журнал учета, обмакнул стальное перо в стеклянную чернильницу и быстро, с сухим скрипом заполнил небольшой бланк из грубой серой бумаги.

— Красноармейскую книжку я тебе пока не выпишу, не положено без проверки, — особист резко шлёпнул по листку фиолетовым штампом Особого отдела и пододвинул бумагу мне. — Это твоё Временное удостоверение. По бумагам ты у нас теперь числишься как доброволец-красноармеец Бронин.

— Бронин? — Вот тут я не сдержал удивления.

— Все вопросы к комбату Полуянову, — вздохнул особист. — Фамилию эту он тебе выдумал. Я предлагал тебя Ивановым записать.

— А почему Бронин? — сдержанно улыбнулся я.

— Потому что, — засопел особист отстраненно, — экипаж тебя под броней нашел. Потому и Бронин. Имя-отчество пиши какие хочешь, всё равно проверять негде.

Я взял шершавый листок. Взгляд зацепился за пустую графу «должность» — вместо неё Климов размашисто черкнул: «Спец. группа технического назначения».

— Радоваться рано, Бронин, — Климов медленно опустил ладонь на стол, прижав край моей справки пальцем.

— А я, по-вашему, больно радостно выгляжу? — холодновато ответил я.

Климов поднял на меня свинцово-холодный взгляд.

— Не выглядишь. И правильно делаешь. Наш комбат тут за тебя глотку рвал. Верит в твои инженерные таланты. Вот сегодня в три ночи ты эти таланты и покажешь. Есть в интересах бригады одно застрявшее... дельце на ничейной полосе. Все подробности тебе расскажут позже. Переночуешь в землянке, что рядом с ремонтной площадкой. Увидишь, там она одна. А форму получишь у ротного каптерщика. Понял?

— Что вам нужно вытащить с ничейной земли? — спросил я в лоб.

— Я же сказал, — особист откинулся на стуле, — приказ поставят позже.

— Вы отправляете меня на смерть, — покачал я головой. — Я имею право знать.

Климов уперся в меня взглядом. Я тоже застыл, не сводя с него своего.

— Какой упрямый ты черт, — вздохнул особист. — Ну ладно. На ничейной земле, близ деревушки, где тебя нашли, застрял КВ. И вам, — он снова уставился на меня, — придется его оттуда вытащить.





Совсем стемнело. Мороз крепчал, но снега, как ни странно, этой ночью не было.

Я вышел из землянки особиста и медленно направился в сторону ремонтной полянки.

Не успел я пересечь даже половины лагеря, как услышал, что где-то вблизи кто-то шепчется.

Медленно, стараясь не хрустеть подмерзшим на морозе снегом, я зашагал на звук.

— Я же вам сказала… — услышал я, подобравшись к большому блиндажу санитарного батальона.

— Не вам, а тебе. Ну я ж просил, Таня.

— Мне… Мне идти надо…

Я выглянул из-за заснеженного угла низкой крыши блиндажа. И снова увидел их.

Медсестричка Таня, взволнованная и нервная, мялась перед все тем же щеголеватым пареньком.

— Да ладно тебе, Таня, строгую из себя строить… — бросил он и вдруг схватил девушку за руку. — Завтра в бой, может, не увидимся больше. Ну разве так можно?

— Что… Что вы делаете? Пустите… Я… мне идти надо…

— Таня, да я ж к тебе с чистым сердцем! — обиделся парень.

Девушка не ответила, отвернулась, пытаясь уйти. Он не отпустил.

Тогда я направился к ним.

— Я вам уже сто раз говорила! Пустите! Мне больно!

— Да я ж влюбился! Без памяти влюбился, неужели не поймешь? — не выпуская руку медсестры, не унимался он. — Вот хочешь — женимся? Хоть завтра? А?

— Что вы такое говорите?! Пустите!

Ни парень, стоявший ко мне спиной, ни отвернувшаяся медсестра, меня не замечали в темноте. Я же шел быстро и по пути, когда мне попалась застрявшая в сугробе лопата, прихватил ее с собой.

— Танечка…

— Пустите!

— Руки вверх, — бросил я, когда сунул черенок парню между лопаток.

Он застыл. Таня уставилась на меня яркими даже в темноте, округлившимися от удивления и страха глазами.

— Вверх, я сказал, — повторил я.

Застигнутый врасплох незнакомец повременил немного, а потом принялся медленно поднимать руки.





Глава 13


Таня застыла в нерешительности, видя, как парень поднял руки.

— Иди, — бросил я ей, — давай.

Медсестра, нервически поправляя ворот ватника, медленно, почти завороженно отступила назад. А потом быстро обернулась и скорым шагом ушла прочь.

— Ты кто такой? — тихо бросил парень. — Патруль?

— Она тебе сказала, что ей больно. Или тебе слух отбило?

Он мрачно засопел.

— Ты хоть знаешь, что имеешь дело со старшим лейтенантом? С командиром танка? Понимаешь, что тебя за такие проделки к стенке поставят по законам военного времени?

— Кончай свистеть, — ответил я холодно. — Лейтенантские кубари нацепил, а вести себя не научился?

Он не ответил. Застыл на месте, сжимая и разжимая подмерзшие и поднятые руки.

— Это… У тебя там что? — спросил он, явно почувствовав сквозь бушлат, что толстый черенок лопаты уж точно не тянет на ствол винтовки. Да даже на дуло ППШ не очень.

Я хмыкнул, не проронив ни слова.

Лейтенант медленно, очень медленно обернулся. Зло глянул на меня, заметил лопату, и было вздрогнул, чтобы обернуться.

Но я оказался быстрее. Я просто ткнул его черенком в спину, да так, что парня чуть не на два шага отпихнуло.

Он устоял на скользком, утоптанном снегу. Обернулся.

— Ах ты… — зло зашипел он. И бросился на меня с кулаками.

Он замахнулся, скользя в своих валенках, но я ожидал такого поворота. Потому просто взял да и подставил ему под ноги железный нос лопаты.

Лейтенантик споткнулся об него, ударил, но слишком далеко, так, что кулак лишь мелькнул сантиметрах в двадцати от моего лица. А потом инерция собственного удара потащила парня за собой, ноги его запутались в лопате, а сам он грохнулся ничком прямо на мерзлый снег, потеряв ушанку.

Меньше секунды он лежал на нем, а потом принялся быстро переворачиваться на спину, запутавшись в собственном ватнике.

Я тут же подставил ему под нос тупой черенок лопаты. Лейтенант застыл в удивлении. Уставился на черенок дурными глазами. Сглотнул. Поднял взгляд на меня.

— А теперь слушай, как будет дальше, — проговорил я холодно, — к медсестре ты приставать не будешь, раз уж она не хочет. Понял?

В темноте я смог рассмотреть черты его лица. Лицо у парня было молодое, волевое и правильных черт, однако в небольших, темных глазах его на миг блеснул страх.

Он поджал губы.

— А я про тебя слышал, — выдавил он хрипловато, — Найденыш… Тебя экипаж сегодня днем к нам привез.

— Увижу, — невозмутимо продолжал я, — что ты рядом с ней крутишься, никакие кубари тебя не спасут, лейтенантик. Уж ты мне поверь.

— Ах ты… — Он стиснул зубы.

— Кто тут?! Э-э-э! — раздался вдруг хрипловатый голос.

Я поднял взгляд. Это часовой, укутавшийся в шинель и с мосинкой за плечами, появился из-за сугроба ближайшего блиндажа.

— Кто такие? Что делаете?!

Лейтенант было обернулся. Даже рот открыл, чтобы что-то прокричать, но я его опередил.

— Красноармеец Бронин! — крикнул я. — Иду от особиста! Увидел вот, по дороге, что товарищ лейтенант поскользнулся. Подошел помочь.

Часовой недоверчиво помялся на месте.

Я опустился к лейтенанту. Протянул ему руку.

— Вставай, — бросил я холодно. — Быстро.

Он уставился на меня округлившимися от удивления глазами. Мда… Видать, щас парень думал, что наглость моя просто предела не имеет. Но мне, честно говоря, такое было до лампочки.

— Вставай, — повторил я. — Или хочешь перед ротным своим потом отчитываться, для чего ты к медсестричке приставал?

— От особиста?! — крикнул часовой. — Ты найденыш, что ли?

— Руку давай, — бросил я все еще таращившемуся на меня лейтенанту, а потом прокричал часовому. — Так точно! Найденыш!

Часовой не ответил. Лейтенант же повременил еще пару мгновений, а потом все же схватил мою руку.

Я помог ему подняться.

— А тот, второй кто? — спросил часовой.

— Лейтенант Симонов! — крикнул он. Потом быстро отстранился от меня и растерянно хохотнул. — Скользко тут. Песочком бы посыпать.

— Нормально у вас все, товарищ лейтенант?! — спросил красноармеец.

Лейтенант зыркнул на меня злым, холодным, как декабрьский лед, взглядом. Сглотнул.

— Нормально! Упал просто! — выдал он.

— Бывает, — хохотнул часовой. — Ну лады! Я тогда пошел!

С этими словами он поправил ремень винтовки и, хрустя снегом, зашагал прочь.

— Дал бы тебе в морду, — бросил тут же лейтенант, — да твое счастье, у меня и без тебя проблем выше крыши.

— Ну как с проблемами разберешься, — ответил я холодно, — приходи, попробуй. Буду ждать с нетерпением.

Лейтенант еще пару мгновений постоял, попереминался с ноги на ногу, а потом сплюнул и зашагал прочь.

— Э! — крикнул я ему, поднимая его ушанку. — Ты шапку забыл.

Лейтенант застыл на месте. Потом медленно обернулся. Протянул руку, давай мол.

Я даже с места не сдвинулся, похлопывая его ушанкой по ладони.

Он медленно, очень медленно опустил руку. Потом торопливо зашагал ко мне. Замер на не доходя полутора шагов. Уставился в глаза.

Я не сводил с него своих. Так мы и стояли, сверля друг друга взглядами так, будто хотим прожечь один в другом дырку.

А потом он зло вырвал ушанку из моих рук и снова зашагал прочь.

— Всегда пожалуйста! — крикнул я ему вслед и ухмыльнулся.

Он не ответил.

Тогда я вздохнул. И направился искать свою землянку.





По пути к блиндажу я решил зайти сначала к каптеру. Особист сказал, что готовым нужно быть в три часа ночи. Потому я решил получить форму заранее, чтоб потом не бегать и ничего не искать.

Спать все равно не хотелось. Крепкий мороз бодрил, а потому я разыскал ближайшего часового и спросил, где мне найти каптера РТО.

— Ты иди прямехонько к ремонтной поляне, — хитровато хихикнул молодой красноармеец, — мимоходом точно не пройдешь! Уж лучше это собственными глазами увидать, чем от кого-то услышать!

Спорить я не стал. А потому пошел к поляне. По пути приметил одинокий блиндаж, который, по всей видимости, и станет местом моей сегодняшней ночевки.

О том, что я прибыл на место, я догадался почти сразу.

Сам блиндаж, где должен был сидеть каптер, был глубоким и массивным.

Из сугробов торчала лишь его плоская, горбатая крыша, набранная из тяжелых сосновых бревен в три наката, густо засыпанная землей и укрытая сверху ковром из пожелтевшего лапника.

Сбоку из наката, уныло накренившись к заснеженной сосне, торчало закопченное колено железной трубы-буржуйки. Из него со свистом и шипением бил плотный, жирный белый дым с ядреным запахом горелой березы и нафталина.

Вход в блиндаж уходил глубоко под землю — туда вела крутая, обледенелая траншея с наспех брошенными на дно досками, а сама дверь была наглухо обита драным суконным одеялом, чтобы не выпускать драгоценное тепло.

Но главным украшением этого места был фургон.

Прямо перед входом в блиндаж, намертво врытый колесами по самую ступицу в гигантский подмосковный сугроб, монументально высился трофейный немецкий кунг — деревянный фургон-коробка на базе разбитого грузовика «Опель-Блитц».

Выглядел этот трофей как угловатый, серый деревянный дом на колесах, покрытый корявой зимней маскировкой из мазков известки.

Его борта были зашиты толстыми, растрескавшимися от мороза дубовыми плахами. Маленькие квадратные окошки кунга были наглухо заколочены изнутри фанерой, а на стыках крыши нарос толстый слой игольчатого инея.

Вместо автомобильного бампера из снега уныло торчала массивная стальная подножка, а на тяжелой задней двери фургона закрепили массивную задвижную щеколду — ржавое немецкое железо, замерзшее на морозе.

Вся эта конструкция выглядела чужеродно, мрачно и громоздко среди занесенного метелью подмосковного ельника.

Я осмотрел фургон. Обошел его кругом. Хмыкнул. Потом направился к блиндажу. Громко постучал.

Когда мне не ответили, постучал еще раз. Спросил громко:

— Э! Есть кто дома?

Потом я нахмурился. Толкнул тяжелую, обитую заскорузлым одеялом дверь и шагнул вниз, на обледенелые ступени блиндажа. Решил уже, что сейчас увижу хмурого интенданта, настолько увлекшегося проверкой ведомостей, что даже до вечернего гостя ему нет дела.

Но внутри никого не было.

Землянка встретила меня густым, сухим жаром и пронзительным, бьющим в нос запахом новой обувной кожи, нафталина, махорки и паленого березового дегтя.

Буржуйка в углу раскалилась до вишневого свечения, гудя так, словно внутри нее ворочался реактивный движок. На ней стоял греться оставленный чайник. От тепла печки со свежих сосновых бревен стен вовсю текла липкая, янтарная смола, смешиваясь с запахом прелой земли.

Убранство склада было образцово-спартанским, но забитым под самый накат.

По центру стоял грубо сбитый колченогий стол, заваленный какими-то амбарными книгами, обрезками карандашей, чернильницей-непроливашкой и другой мелочью. Рядом сиротливо чадила коптилка из латунной гильзы.

Вдоль всех стен тянулись широкие деревянные стеллажи, ломившиеся от фронтового добра.

Там ровными, плотными стопками, перевязанными шпагатом, лежали серые армейские шинели, новые стеганые ватники защитного цвета и горы суконных портянок.

В углу, подпирая потолок, громоздилась целая пирамида из новеньких, еще негнущихся кирзовых сапог и серых валенок, аккуратно уложенных пара к паре.

На отдельной полке желтели бруски соленого шпика и высились ровные ряды банок со свиной тушенкой — неприкосновенный батальонный запас.

Всё это хозяйство выглядело обжитым и ухоженным, но хозяина на месте не было. И тут прямо со двора, сквозь бревенчатую стену, донесся глухой, нарастающий грохот, треск падающего дерева и такой сочный, виртуозный трехэтажный мат, что латунная гильза на столе едва заметно зазвенела. Звук шел из того самого врытого в сугроб немецкого фургона.

Я обернулся. Медленно направился вон из блиндажа. Когда остановился снаружи, вновь прислушался.

Внутри кунга снова грохнуло. Кто-то чертыхнулся. Добавил забористым матом. Приглушенный, сдавленный голос прозвучал зло и одновременно совершенно беспомощно.

Тогда я подошел к двери фургона. Постучал.

— Э? Есть там кто!

— Сережа… — ухнул изнутри измученный низковатый голос. — Это… Ты?..

— Нет, Сережи тут нет, — приподнял я бровь.

— Да едрить твою в корень, — забубнели внутри, — падла какая! А кто?!

— Мне каптер нужен. Прислали за формой.

В фургоне снова заматерились так, что у кого другого, не так сильно привыкшего к крепкому армейскому словцу, наверное бы уши завяли. Однако я терпеливо подождал, когда некто в нутре фургончика выговорится.

Внезапно там зашуршало, что-то хлопнуло, а потом и в стену, у самого низа и вовсе стали долбиться. Но долбились недолго. Шум закончился так же быстро, как и начался.

— Так, всё, — устал я. — Я вхожу.

— Стой-стой! — бросили изнутри, — я… Короче… Я щас не могу! Ты это… Приходи завтра с утра… А сейчас, будь другом, сгоняй, найди Сережу Кустового. Скажи, Кузовок зовет…

— Я не знаю никаких Сереж, — отрезал я. — И времени у меня до завтра нету. Короче, я вхожу.

С этими словами я схватился за угловатую железную ручку щеколды. Дернул. Она, примерзшая наглухо, не поддалась.

— Стой-стой! — вдруг раздалось изнутри. — Да говорю ж! Занят я щас!

— А мне кажется, — не поверил я. — Ты не занят. Ты там застрял.

— Ну… Э… — Хриплый басок прозвучал уже не так уверенно. — Нет! Со мной все нормально! Просто… Просто позови Сережу Кустового.

Я не ответил. Просто вздохнул и снова принялся дергать рукоять. Она примерзла и не поддавалась.

Потому я развернулся и быстро пошел к блиндажу.

— Э! Ты там?! — кричали мне вслед из недр фургона. — Э! Малец! Ты куда девался?! Ты пошел за Сережей?

Я не ответил каптеру, очевидно застрявшему внутри своего трофейного склада. Загадкой оставалось, конечно, то, почему, раз бедолага в беде, он так упорно отказывается, чтоб ему приходили на помощь.

Правда, мне было это побоку. Непонятно, чего он там затеял, но я его оттуда вытащу. А потом он добросовестно отдаст мне одежду, которая полагается по уставу.

Я вернулся обратно в жарко натопленный блиндаж каптёрки.

Взгляд мой мгновенно выхватил то, что нужно — на раскаленной докрасна крышке буржуйки бешено прыгал крышкой огромный, закопченный медный чайник.

Кипяток — старый, надежный фронтовой способ, оттаять практически все, что примерзло на морозе.

Я взял чайник за обмотанную тряпкой дужку и вышел обратно на мороз. Из носика в ледяной воздух выбился крутой пар.

— Ты там живой? — я подошел к двери кунга и прислушался.

— Э… Ты сходил за Серегой?

— Так, ладно, — я выдохнул. — Отойди подальше. Сейчас щеколду кипятком обдам, и вхожу.

С этими словами я чуть нагнул чайник, чтобы полить щеколду горячей водой.

— Э… Э нет! Стой! — внезапно донеслось снаружи, — не торопись, дружище, Христом-Богом прошу — не торопись!

Я убрал чайник. Вздохнул.

— Ты хочешь сказать, что ты там застрял и не хочешь, чтоб тебя оттуда выудили? — приподнял я бровь.

— Ну… Нет. Не хочу. Я хочу, чтобы ты позвал Сережу.

— Так ладно, — потерял я терпение, — я лью.

Я снова нагнул чайник и прицельной струей плеснул бурлящую воду прямо на обмерзший немецкий засов.

Железо со страшным, пронзительным шипением отозвалось на кипяток. В морозный воздух мгновенно ударило густое облако белого пара, запахло мокрой ржавчиной и драным войлоком. Ледяной панцирь на щеколде на глазах превратился в серую грязную кашицу и с тихим треском лопнул.

Я отставил чайник. Потрогал ослабшую ручку щеколды. Уже холодная.

— Э-э-э-э… Не, стой — тут же раздалось изнутри, — погоди, парень, не спеши.

Я не ответил, схватился за щеколду и хотел уже ею щелкнуть.

— Погоди! Погоди, постой! — чуть не взвизгнули внутри.

Я вздохнул.

— Чего такое?

— П-прежде чем зайдешь… — каптер внутри сглотнул. — Это… Надо, чтоб ты кое-чего мне пообещал.

— Чего? — Я нахмурился. — Друг, ты пьяный, что ли?

— Э-э-э… Нет… Ну… Ну пожалуйста. Христом-Богом прошу…

— Ладно… Чего пообещать?

— Ну… Ну, — помялся каптер. — Короче… Пообещай, что когда войдешь, то первое — ты не будешь смеяться, а второе… Ну… Ты никому не расскажешь. Лады?

— Чего? — хмыкнул я. — Ты че там делаешь?

— Обещаешь? — надавил каптер.

— Лады, обещаю, — выдохнул я, уже предвкушая, что внутри происходит какой-то цирк. — Ну все. Вхожу.

— Стой-стой!

— Ну чего еще? — мрачно спросил я.

— Честное слово даешь? А?

Тут я уже не ответил.

А просто щелкнул еще не успевшей заново замерзнуть щеколдой и распахнул дверь.

А потом на секунду замер на обледенелой подножке.

Картина внутри трофейного фургона стоила каждого потраченного мною нерва. Это было одновременно и страшно, и до колик смешно.

В кромешной темноте кунга горел один-единственный источник света. Массивный трехбатареечный немецкий фонарь летучая мышь при падении улетел под дальний стеллаж, встал там на попа и теперь бил узким, пронзительным, мертвенно-зеленоватым лучом снизу вверх, точно театральный прожектор.

И этот луч идеально, я бы сказал, снайперски подсвечивал всю нелепость развернувшейся композиции.

Батальонный каптенармус умудрился застрять в позе, которая сделала бы честь любому цирковому акробату.

Он лежал на спине, задрав ноги вверх под углом в сорок пять градусов и уперевшись пятками в верхнюю полку стеллажа, так, словно пытался удержать её от падения.

При этом его круглое, как бочонок, тело намертво запуталось в ватных штанах, что вывалились из огромного, лопнувшего по швам холщового тюка. Каптер напоминал гигантскую, застрявшую в паутине гусеницу.

На его животе монументально, как на постаменте, высился перевернутый деревянный ящик, из которого веером торчали тяжелые кирзовые сапоги.

Но главным шедевром этой инсталляции были даже не сапоги. При падении каптер лицом угодил прямо в открытый ящик с армейским хозяйственным мылом.

И теперь один кусок с четким клеймом фабрики «Свобода» прилип ему прямо к вспотевшему лбу.

Старшина бешено вращал глазами в зеленоватом свете фонаря, его шикарные усы и рыжая борода топорщились, а изо рта вместе с паром исходил сиплый, отчаянный шепот:

— Не дыши… Христа ради, только не дышите на стеллаж! Сейчас верхняя полка рухнет, и меня сорока парами кованых пим до самой земли заколотит!





Глава 14


— Ты это как умудрился-то, — хмыкнул я, когда достал наконец несчастного каптерщика из-под завалов.

Дело это оказалось нехитрым. Всего-то нужно было взять, да поддержать полку полную разномастной солдатской обуви, чтобы бедняга мог из-под нее выкарабкаться.

Выпутавшись из ватных штанов и кирзачей, невысокий, похожий на бочонок из-под пива каптер помог мне аккуратно спустить тяжелую полку на пол, и вместе мы пробрались к выходу из фургона.

— Ох, грехи наши тяжкие... — просипел каптер на ступеньке, ощупывая помятые ребра и сердито глядя куда-то себе под ноги.

Я застыл рядом, скрестив руки на груди.

— А тебе че? Еще смеху хочется? — тяжело и громко дыша пробухтел он, поднимая на меня взгляд. — На цирк не нагляделся?

— А ты видишь, что мне смешно? — спросил я максимально спокойным и даже серьезным тоном.

Хотя, признаюсь, чтобы удержаться от смеха при виде позы и состояния каптера, мне пришлось приложить немало усилий.

Каптер поднял на меня строгий и одновременно очень недовольный взгляд.

— Ты слово дал, что никому ничего не расскажешь… — Он сплюнул. — Засмеют же! Шагу не дадут ступить!

— А тебе что, — я улыбнулся, — лучше было сгинуть под портянками, чем на помощь позвать?

— Да может быть и лучше! — сказал он, а потом заохал, ощупывая объемный живот. — И так тут зад приходится морозить! Так еще не хватало слухать про себя насмешки, да глядеть, как солдатики по углам за тебя шепчутся! Нет уж!

Каптер выпятил широкую грудь, а вместе с ней и большой живот. Добавил:

— Я, между прочим, человек уважаемый! Авторитетный! Старшина! Мне никак нельзя, чтоб шептались!

— Как звать-то тебя, уважаемый человек? — улыбнулся я, протягивая каптеру руку.

Тот охнул. Уставился на мою пятерню, но взялся. Я помог ему подняться на ноги и слезть со ступенек фургона.

— Кузовок, — бросил он несколько неразборчиво.

— Чего? — приподнял я брови.

— Кузовок! Еремей Палыч! — раздражительно бросил он. — А чего? Смешно тебе? Фамилия моя не нравится? Аль как?

— А я разве сказал, что не нравится? — пожал я плечами.

— Я, между прочим, — он нахмурился, — из старого купечьего роду! У меня предки еще с князьями в Москве торговали!

— Я б на твоем месте этим не сильно гордился, — глянул я на него хитровато.

Кузовок фыркнул. Махнул рукой.

— Ничего ты не понимаешь, пацан. Ты вообще кто такой? Откуда взялся? Звать как?

— Меня отправили форму получить. Выдашь или как? — спросил я.

Кузовок приподнял пушистую бровь.

— Найденыш?

— Меня звать Витей, — бросил я. — Витей Брониным.

— А… — Он засопел. — Витей. Ну лады. Ладно. Погоди минутку. Щас только склад замкну.

Он полез обратно, закрыл дверь. Повесил на щеколду навесной замок.

— И все-таки, — забубнил он, когда мы направились к блиндажу. — Надо было тебе Серегу позвать…

— Сдался тебе этот Серега? — спросил я.

— Серега — человек надежный, — пробурчал Кузовок. — Он лишнего болтать не привык. Потому как родич мой. И знает, что если язык за зубами держать не будет, я ему больше ни единого…

Кузовок осекся. Засопел.

— Впрочем, ладно. Не твоего это ума дело…

— Надо было тебя бросить под штанами, — заметил я, ухмыляясь. — Посидел бы там до утра. Глядишь, стал бы благодарнее.

Кузовок помрачнел. Вздохнул, остановившись на пороге блиндажа.

— Ладно. Прав ты. Ты уж не серчай, танкистик. Перенервничал я.

— Форму выдай, и забудем, — я ему улыбнулся.

Кузовок вздохнул, потом открыл дверь и вместе мы вернулись в натопленный жар его блиндажа.

— Так а как это ты умудрился все-таки? — спросил я, когда он пошел рыться в тюках и стопках вещей.

Кузовок заворчал, пока его толстые, короткопалые руки быстро расправлялись с узлом бечевки на стопке галифе.

— А оно тебе надо? Меньше болтать будешь.

— Ну, как знаешь, — пожал я плечами.

Кузовок снова вздохнул. Вытянул пару штанов и присел на небольшой табурет, стоявший под полками.

— Да я ж как лучше хотел. Полез на антресоль за офицерскими пимами — комбату припрятал, чтоб Полуянов ноги на передовой не оставил. Стал на патронные ящики, тянусь... А они возьми, да подо мной крякни! Ну я руками за полку-то и уцепился. А она, гнида такая, возьми и лопни!

Старшина сплюнул, потер обильно вспотевший лоб и уставился на меня:

— И лечу я, значит, затылком в пол, ноги к небу, а сверху на меня этот матрас со штанами — бум! Дышать нечем, сапоги сверху как надолбы встали, а ящик с мылом мне аккурат в харю разгрузился. Я дернулся, веревку от засова зацепил — и привет, закрылась избушка! Думал всё, каюк Палычу, свои же до весны не найдут, среди галифе окочурюсь... Кабы не ты, Бронин, со своим чайником — хана бы мне.

Он замялся. Принялся перебирать толстыми пальцами на своих коленях.

— Так что… Так что это… Спасибо тебе. Но чтоб помалкивал! — Каптер смешно нахмурился и погрозил мне коротким, как сосиска пальцем. — Лады?

— А вот выдашь одежду с новья, — хитровато улыбнулся я, — и чтоб села как надо, тогда буду, как могила.

Конечно же, я и так не собирался никому рассказывать о том, какой с Кузовком случился казус. Не привык сплетни разносить. Однако раз уж подвернулся случай изыскать себе одежку получше, да поудобнее, то почему бы и нет?

К тому же Кузовок, видать, — человек деловой. Ему самому будет спокойнее, если всю эту ситуацию свести к такому незамысловатому договору. Ну, по крайней мере, бухтеть перестанет.

Каптер хмыкнул в усы.

— А ты, боец, я смотрю, не промах, — разулыбался он так, что широкие его щеки превратили глаза в довольные щелочки, — знаешь себе цену. Не?

— Давай, старшина, — улыбнулся я в ответ, — выдавай добро, да я пошел.

Он, было, поднялся с места, но тут же сел обратно.

— Слышь, найденыш. А как так вышло, что тебя только к нам привезли, и уже ну тебя в штат? А?

— Из Особого отдела прикомандирован, — я протянул ему фиолетовую справку со штампом Климова. — Одевать меня велено. Срочно. На вылазку ночную иду.

Кузовок медленно поднялся, кряхтя и потирая помятые ребра. На его круглом лице проступила широкая интендантская улыбка:

— Из Особого, говоришь? Да мне хоть от самого черта. Что вытянул — спасибо. И что никому лишнего обещал не болтать. Ладно... Погодь тут. Щас буду тебя в бой собирать по высшему разряду интендантской службы!

Кузовок ушел в самый дальний угол и вернулся, согнувшись под тяжестью огромного узла из плотной мешковины. На колченогий стол со стуком легли белые офицерские валенки-чесанки. Мягкие, из чистой шерсти, они пахли живым домашним теплом. К ним Палыч припечатал пару новеньких резиновых калош фабрики «Красный треугольник».

— На нашем фронте, под снегом наледь и хлябь болотная, — веско сказал старшина, прищурившись. — В сапогах ты пальцы через час в санчасть принесёшь отдельно от ног. А в калошах сухим останешься.

Следом на стол легло теплое офицерское трикотажное белье со начёсом из хмурой шерсти, суконные зимние портянки, гимнастерка и галифе образца тридцать пятого года с чистыми черными петлицами без знаков различия. Потом — тяжелые стеганые ватные брюки на лямках с высокой талией.

Наверх Палыч отжалел спецпошив — куртку-телогрейку на чистом верблюжьем пуху из плотного непродуваемого сукна. Поверх нее положил широкий кожаный ремень.

Я мгновенно оценил это богатство.

Никакого штатного х/б комбинезона, который на сорокаградусном морозе моментально каменеет, встает колом и дико шуршит, превращаясь в обледенелый брезентовый мешок.

Кузовок давал вещи с умом, с настоящим, глубоким пониманием окопного выживания. В таком пироге из шерсти и пуха можно часами ползти по ледяному насту, а калоши — это вообще спасение для работы на дне сырого оврага.

Маскхалат и широкие танковые очки-консервы на резинке, которые добавил Кузовок, я аккуратно свернул и убрал в брезентовую сумку — сейчас, в лагере бригады, напяливать маскировку было без надобности.

Под конец Палыч протянул мне старый кожаный шлемофон на цигейковом меху со срезанными под корень проводами и пару тяжелых трехпалых рукавиц, подбитых двойным брезентом.

Я посмотрел на белые чесанки, на пуховый офицерский ватник и хмуро покосился на старшину:

— Слышь, Палыч... А тебе по шее за такие шмотки не прилетит? По документам я простой красноармеец. Тормознет интендант бригады, увидит на мне офицерский фонд спецпоставки — тебя ж под трибунал пустят за растрату.

Кузовок воровато оглянулся на закрытую дверь блиндажа, пригладил усы и приглушил голос до заговорщицкого шепота:

— Ты мне тут интенданта бригады не шей, Витя! По ведомости я тебя как простого ездового обмундировал, понял? А Климов твой, если что, сам открестится, скажет — знать ничего не знаю. Но ты на вылазку идешь, КВ-2 вытаскивать, за который Полуянов душу готов продать. Замерзнешь в овраге в дырявой кирзе, не заведешь дизель — танк немцам останется, и комбат с меня тогда три шкуры снимет! Так что лишний раз перед штабными в лагере не мелькай. Из оврага машину вернешь — Петр Васильевич мне на радостях любую ревизию перекроет. Носи на здоровье.

— КВ-2? — вопросительно приподнял я бровь. — Откуда ты знаешь, куда нас посылают?

— Тьфу ты! А кто ж не знает? — рассмеялся Кузовок. — Я как твою «спец.группу» увидал, сразу все понял! И скажу тебе, что дело будет не из легких! КВ-2 — единственная такая машина на весь батальон! Василич ею танковые группы прорыва прикрывает. Потому как немец, как только ейный «скворечник» видит, сразу откатывается. Обычные орудия ее не берут, а те, что потяжелее, враг подтягивать жалеет. Бережёт.

Кузовок потер толстую шею.

— Но два дня тому, — продолжил он, — во время очередного наступления, КВ сел на пузо под Холмогорками. Экипаж еще сутки воевал, поддерживал «тридцатьчетверки». А как отстрелял весь боезапас — в лес ушел, а машину оставил. Так и стоит она сейчас там одна-одинешенька. И наши, и немцы ее стерегут. Ни те, ни другие друг-друга к танку не подпускают.

Я задумался. Ситуация складывалась интересная. Почему, раз машина такая важная, комбат отправляет выручать его бойца, которого даже в глаза не видел? Да еще и с подачи особиста?

Нет, конечно, определенные догадки по этому поводу у меня были. И я решил, что, возможно, Кузовок сможет и тут мне помочь прояснить ситуацию.

— Так может, Еремей Палыч, ты еще и про эту самую «спец.группу» чего знаешь? — спросил я.

Кузовок немедленно помрачнел. Уставился на меня тяжелым, погрустневшим взглядом. Поджал губы так, что они пропали в бороде.

Он медленно уселся на свой табурет. Засопел.

— Есть, — начал он, опустив глаза. — В нашем батальоне такие ребята, которые на вес золота. Да… Немало таких. — Он снова поднял взгляд. — Но даже среди них бывают такие, что круто ошиблись на своей дороге.

Он вздохнул.

— И теперь готовы на все, чтобы загладить свой проступок.





Я захлопнул за спиной дверь блиндажа.

После морозной просеки внутри показалось жарко, как в бане. Пахло махоркой, горелым березовым хворостом из буржуйки, застоялым солдатским потом и сырой землей.

Обитатели землянки, занятые каждый своим делом, почти одновременно подняли головы. Уставились на меня.

Их было трое.

Двое из них сидели у раскаленного докрасна бока буржуйки.

Чернявый парень, с наглыми цыганскими глазами, в мятой гимнастерке, лениво крутил в руках массивный, тускло поблескивающий трофейный штык-нож, которым до этого аккуратно срезал тонкие пласты соленого шпика прямо на кусок ржаного хлеба.

Напротив него, нервно подергивая плечом, сидел молодой сержант с тонкими, обиженно поджатыми губами. В руках его на миг застыла пустая козья ножка.

Третий же боец сидел в стороне, в самом темном углу землянки, на куче прелой ржаной соломы. Это был огромный, широколобый мужик. Натянув кожаный танковый шлемофон по самые брови, он обхватил руками колени и монументально молчал, уставившись неподвижным, тяжелым взглядом в земляной пол. На мое появление он лишь на мгновение приподнял взгляд, но потом тут же опустил, словно его мысли уносили танкиста куда-то далеко-далеко отсюда.

— Опаньки, — чернявый парень отложил нож и шпик. Сплюнул и ухмыльнулся, разглядывая мои новые белые валенки. — Гляньте, мужики, к нам целого генерала интендантской службы подселили! Палыч-каптёр ради него, кажись, личную заначку выпотрошил! Ты чьих будешь, орёл?

Здоровяк в углу снова робко поднял на меня взгляд. Сержант же застыл, хмурясь с подозрением.

— А тебе че, цыган? Больше всех надо? — холодно ответил я.

Внезапно, чернявый недовольно нахмурился. А вот обиженный сержант, наоборот, тихо засмеялся.

— Чего? — спросил он. — Какой я тебе цыган?!

— А я тебе говорил! — смеясь, вклинился сержант, — Цыган ты, и никто боле!

— Я русский! — обернулся к нему чернявый. — Русский, понял? И мама, и папа у меня русские!

— Они, может быть, и русские! А ты — настоящий цыган!

— Ой! Да иди ты к чертовой бабушке! — обиделся цыган, который вовсе и не был цыганом, — Вот же ж угораздило меня попасть в эту спец.группу! У вас тут хамы одни! Вот кто!

— Спецгруппу? — я вопросительно приподнял бровь, — Значит это с вами мне за КВ лезть?

Сержантик вдруг погрустнел и негромко засопел. Цыган, который и не цыган вовсе, закивал:

— С нами, а с кем же еще? Ну так и че ж ты такого натворил, брат, раз тебя к нам прислали? — с каким-то странным подозрением бросил мне он.

Я не ответил сразу. Прошел вглубь землянки. Спросил:

— Куда можно упасть?

— Вон те нары свободны, — бросил сержантик, — ну, по крайней мере пока к нам этого «спеца» не прислали.

Я хмыкнул. Устроился на пустых от матраца, укрытых одной только соломой нарах. Снял верхнюю одежду. Положил под ноги сумку.

— Как вас звать-то?

— Я — Цыганенок приложил руку к груди, — Миша Тодоров. Мне вменили, что я, де, злостный мародер. Представляешь? Лучший заряжающий на роте! А в мародерстве обвиняют!

— А че? Разве не так? — нахмурился сержант.

— Слушай, часы золотые, да офицерские сапоги какого-то дохлого немца, это что, мародерство, что ли? — кивнул сержанту Миша. — Это так! Мелочёвка!

— Да ты ж перед строем сознался, и клятвенно пообещал так больше не делать, — с подозрением глянул на него сержант.

— А я больше и не буду! Вот щас, быстренько сгоняем на ничейную, вытянем машинку и вернусь в роту, как ни в чем не бывало! Мне так комбат сказал!

— Проще сказать, чем сделать, — поморщился сержант.

— А ты тут за что оказался? — кивнул я ему.

— Он что ли? — чернявый Миша хохотнул. — Да не за что!

— Из-за командира танка-самодура, — мрачно ответил сержант. — Звать меня Лешей Найденовым. — Я на КВ служил, наводчиком.

— Говорит, — вмешался Миша, подмигивая мне так, будто у него начался нервный тик, — что спас машину! А все ему твердят, мол, не выполнил приказ командира!

— Да потому что командир наш был дуб дубом! — махнул рукой Леша, — Мы на нашем КВ немецкий дзот атаковали! Бой идет, командир орет мне: «Бей осколочным в амбразуру!» Ну а я глядь в прицел — из-за угла выползает замаскированный . Ну я по нему бронебойным и влупил! Сгорел их танк, дзот мы потом добили, а командир, Сеня Синяков, закусил удила. Написал, мол «злостное невыполнение приказа командира в бою». А я че? А я тридцать четверку, что впереди нас шла спас! Её экипаж спас! А меня за это в штрафники?! Тьфу! — Он сплюнул. — Не хотят разбираться штабные!

— Ты б не дулся, — поморщился Миша. — И благодарен был, что тебя Полуянов отстоял. Не дал отправить под трибунал!

— Еще б не отстоял, — нахохлился сержант. — Такого башнера как я еще поискать.

Я хмыкнул. Потом громко спросил:

— Эй, там в углу? Тебя как звать? Как тут очутился?

Здоровяк, сидевший в тени, не ответил. Он лишь нервно пошевелился и затих. Миша и Леша обернулись. Уставились на него. Миша засопел.

— А он не ответит, даже не пытайся, — сказал Миша. — Мы пробовали его и так и эдак пытать. Молчит, как рыба.

— Знаем, что мехвод, — пожал плечами Леша. — Что старшина. И больше ничего.

Миша снова обернулся. Зыркнул на мехвода.

— Видать, сильно проштрафился, — очень тихо проговорил Миша. — Раз рассказывать не хочет. Ну глянем. Я к нему еще разок подойду. Вон, — он показал мне свой хлеб, — едово отнесу. Мож чего и выясню.

— Не стоит выяснять, — покачал я головой. — Оставьте уж мужика в покое.

Мехвод явно услышал мои слова. Он пошевелился и поднял голову. Спустя мгновение я почувствовал, что он смотрит прямо на меня. Встретился с ним взглядом.

Меньше секунды мы глядели друг другу в глаза. А потом он снова опустил голову.

— А тебе что? — удивился Миша, — разве не интересно?

— А кто еще должен быть в группе? Знаете?

— Мы еще не видали. Но я слыхал, — начал сержант Леша, — что будет шесть человек. Мы втроем, командир танка. Какой-то «спец» по техчасти. И…

— И надзиратель с НКВД, — перебил его Миша с подозрением таращась на меня.

Я хмыкнул.

— Я не из НКВД, — сказал я.

— Да? — рассмеялся он. — А одет ты, как надо. Сразу видно, что не простой паря.

— Про найденыша слыхали? — спросил я.

Оба, и заряжающий, и наводчик, уставились на меня удивленными взглядами.

— Это… Это которого сегодня днем привезли? Который ниче не помнит? Это ты что ли? — спросил Миша.

— Привезли, — я кивнул. — А потом еще и «спецом» обозвали.

Оба бойца снова переглянулись.

— Вот те на… — выдал сержант.

— Ты, конечно, парень, не серчай, — еще с большим подозрением проговорил Миша, — но как-то ты на спеца не тянешь. Молод слишком.

Ответить я ему не успел. Все потому, что дверь блиндажа распахнулась, и вниз по ступеням спустился человек.

— Сводная группа! Встать! Смирно! — на ходу выдал он.

Миша с Лешей подскочили как по струнке. Нехотя поднялся старшина. Я тоже, повременив немного, встал, разглядывая появившегося «гостя».

— Что? Баклуши бьете? — зло бросил он, застыв посреди блиндажа, — Совсем распоясались без командира?

Я нахмурился.

При свете я еще ни разу не видел этого человека. Не мог в подробностях рассмотреть его лицо. Однако голос я запомнил хорошо.

— Звать меня лейтенантом Анатолием Викторовичем Симоновым. И уж я тут, у вас дисциплину-то наведу, — проговорил лейтенант, и я безошибочно узнал в нем того самого щеголеватого парня, который приставал к медсестре Тане.





Глава 15


— Знач так, слушай вводные, — процедил Симонов спесивым, звенящим голосом вчерашнего выпускника училища.

Все слушали, стояли по стойке смирно. Миша и Лёша все сжались, вытянув руки по швам, и, казалось, даже не рисковали смотреть на лейтенанта. Угрюмый старшина мрачно уставился в противоположную стену блиндажа. Тон и звонкий голос Симонова его явно не впечатлял.

Меня, впрочем, тоже. Я буквально слышал, как в его голосе дрожит злость и обида на то, что случилось между ним, мной и медсестричкой Таней каких-нибудь два часа назад.

И теперь Симонов считал, что очутился в своей вотчине, раз уж он командир группы. А значит, говорить и делать он может тут почти всё, что угодно. Например, вымещать на нас злость.

— Приказом командира сто четырнадцатой отдельной танковой бригады и по согласованию с Особым отделом батальона, — продолжал он, — вы все с этой секунды сведены в отдельную ремонтно-эвакуационную спецгруппу технического назначения.

Симонов замолчал, обводя всех в блиндаже надменным взглядом хозяина.

— Юридически, — продолжил он, — для лагеря вы — добровольцы. Фактически — сброд, который Полуянов выгреб из резерва, чтобы не отдавать под трибунал.

Он уставился на Мишу Цыгана, потом на Лёшу.

— Один — мародёр, по немецким карманам лазил, — говорил он при этом, — второй — саботажник, приказов в бою не понимает.

Он замолчал, медленно, с чувством собственного достоинства прошагал к дальней стене, у которой стоял старшина.

— А ты...

Лейтенант остановился напротив мехвода, ткнув в его сторону затянутым в рукавицу пальцем:

— Просрал редкую машину! Единственную на батальон! — Он брезгливо окинул гиганта с головы до ног. Добавил: — На брюхо её посадил.

Мехвод ему не отвечал. Он просто стоял, выдерживая «смирно», и на спокойном, почти сонном лице его не дрогнул ни один мускул.

— Хорошо, хоть у тебя совести хватило, — продолжил Симонов, — самому в группу попроситься. Вредитель.

Симонов крутанулся на каблуках, встав по центру землянки. В желтоватом свете коптилки на его недовольном лице мелькнули зловещие тени.

— Боевая задача группы, — продолжил он, прохаживаясь в обратном направлении. — Скрытный ночной марш на ничейную полосу в квадрат Холмогорок. Наша цель — эвакуация материальной части батальона, оставленной без присмотра. Танк КВ-2.

Он снова глянул на Мишу Цыгана. Меня, как я понял, у дальней стены он так и не рассмотрел. Или не узнал. По крайней мере, пока.

— Повторяю для тупых, — таращась на Мишу, сказал он. — Это приказ командования. А я — назначен командиром группы. А что это значит? А то, что тут я ваш царь и бог. Тут я ваш единственный мозг, и подчиняться мне будете безоговорочно. Если шкуру свою спасти хотите, будете по струнке ходить! Всем всё ясно?

Мишка Цыган и наводчик Лёша хмуро молчали, втянув головы в плечи. Старшина в углу даже ухом не повел. Симонов победно расправил плечи, упиваясь своей командирской властью.

Мда… Нашёл способ настроение своё поправить после Таниного отворота-поворота. Щегол.

И, каюсь, так он этим обстоятельством меня разозлил, что я решил не сдерживаться.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться? — бросил я, делая шаг вперед.

Симонов сощурился, словно бы желая рассмотреть меня в тени.

— Фамилия, красноармеец, — бросил он в недоумении. Видимо, тоже узнал мой голос.

— Красноармеец Бронин, — ответил я невозмутимо.

Симонов дёрнулся, растерянно глянул куда-то в сторону. Утёр нос перчаткой.

— Ну, — наконец решился он, — и чего тебе надо, а? Бронин?

— Раз уж вы, — я вышел на свет, заглядывая ему в глаза, — командир нашей сводной группы сброда и вредителей, надо думать, и сами вы недалеко ушли от нашего брата. Так не поделитесь ли, чего ж вы такого сделали, что тут оказались? А? Ну, ради большего слаживания группы.

Симонов аж покраснел от такой моей наглости. Брови его поползли вверх, а глаза округлились. Тонкие губы зло искривились.

— Вот оно как получается, — сплюнул он. — Значит, найдёныша без роду и племени к нам в отряд тоже подселили? Да? Ну вот что я тебе скажу, найдёныш.

Он приблизился. Застыл передо мной, глядя на меня сверху вниз.

— Кто в бою много болтает, — процедил он сквозь зубы, — кто не слушает, что ему командир говорит, тот раньше всех дохнет. Так скажи, Бронин, или как там тебя? Дохнуть будем или слушаться?

— Угрожаете? — ответил я холодно.

— Я спрашиваю, — прошипел он. — Отвечать на поставленный вопрос.

— Так вон, — проигнорировал я его слова, — у вас в кобуре ТТ сидит. Давай, стреляй прям тут, раз такой смелый.

Он смолчал. Но я краем глаза заметил, как рука его мнется на подоле куртки. Лезет к ремню портупеи.

— Да тебя ж, — с презрением бросил лейтенант, — никто и не вспомнит, если сгинешь. И плакать к тебе на безымянную могилу никто не придёт.

— Товарищ лейтенант, — бросил перепугавшийся Миша, — мы…

— Тихо, — мельком бросил ему Симонов, уже разминая ремень портупеи у кобуры.

— Не надо, — дёрнулся было Лёша, — то…

— Я, сказал, тихо! — заорал на него Симонов.

Лёша вздрогнул.

Симонов часто и нервно задышал, уставившись на наводчика.

— А знаете, — бросил я, как бы невзначай, и даже улыбнулся самой мерзкой улыбкой, на которую только был способен. — Кое-кто всё ж да вспомнит.

— Чего? — обернулся ко мне Симонов.

— Таня, — хмыкнул я. — Таня вспомнит.

Он аж окоченел. Благородное лицо лейтенанта вытянулось от изумления. А потом столь же быстро сжалось в злобную, яростную гримасу.

— Да я тебя прям тут щас… — полез он к кобуре.

— Стой! Не надо! — шагнул к нему Миша.

Даже молчаливый мехвод зашагал к Симонову.

Я стоял ровно, но был напряжённый, как пружина, готовый к любому шагу, что сейчас предпримет командир.

Дверь со стуком распахнулась.

Все, кто был в блиндаже, замерли. Лейтенант одёрнул руки. Обернулся.

На пороге стоял представитель НКВД, назначенный в нашу группу. Я понял это сразу.

На нём был добротный, тяжёлый полушубок из плотной серой овчины, туго перетянутый в талии портупеей из коричневой кожи с массивной латунной бляхой.

Из-за расстёгнутого ворота дублёнки виднелась тёмно-зелёная гимнастерка, на чёрных бархатных петлицах которой остро горели по два эмалевых «кубаря» младшего политрука, окаймлённых васильковым кантом ведомства внутренних дел.

На голове под капюшоном накинутого сверху белого бязевого маскхалата тускло отливала матовой зеленью стальная каска СШ-40, плотно насаженная прямо поверх суконного подшлемника — редкая деталь для лагерных условий, сразу выдававшая человека, готового к бою в любую секунду.

На боку в жёсткой кожаной кобуре у него покоился тяжёлый ТТ, а на груди висел редкий, пижонский пистолет-пулемёт ППД-40 с тяжёлым воронёным дисковым магазином.

На молодое, но решительное лицо младшего политрука тут же пала тень мрачного подозрения. И всё ж словом он её не выдал.

— Анатолий Викторыч, — проговорил он приятным, чуть высоковатым голосом, — всё нормально у тебя? Поглядел орлов своих?

Симонов, который слишком уж близко стоял ко мне, замялся. Зло зыркнул сначала на Мишу, потом на мехвода.

— Да… вот… Знакомлюсь, — неуверенно выдавил он.

Молодой политрук обвёл всех внутри взглядом. Задержался на мне.

— Пошли кого-нибудь к Кузовку, — сказал он. — Пускай получат тёплое обмундирование и маскхалаты. Потом мигом веди их в оружейку. Комбат распорядился: через час быть всем на площадке.

— Хорошо, Николай Егорыч, — шмыгнул Симонов носом. — Сделаю.

Политрук ещё несколько мгновений посмотрел на нас оценивающим взглядом, бросил, что будет ждать на площадке, и вышел, закрыл дверь.

Холодный воздух, которым веяло от входа, тут же сменился тёплым от печи.

Симонов проводил его взглядом. Потом обернулся на меня. Глаза его зло зыркнули, и лейтенант вылетел из блиндажа чуть не пулей.

— Всё, — проговорил Миша, — приехали.

Никто ему не ответил.

***

— Коля! — кричал Симонов, торопливо шагая вслед за политруком. — Коля, стой! Погоди.

Направившийся к площадке младший политрук Линьков обернулся. Остановился, ожидая, пока подбежит Симонов.

— Коля! — подоспел лейтенант. — Чего мне никто не сообщил, что найдёныша к нам в группу зачислили?

Линьков недоумённо уставился на Симонова.

— Ну извиняй, — пробурчал он, — ты до комбата ещё не дослужился, чтобы тебя лично обо всём уведомлять.

Симонов нервно обернулся. Бросил взгляд на блиндаж, где ждала спецгруппа. Потом на Линькова.

— Это… Это Климов его к нам поставил, да? Климов же?

— А чего? — политрук Линьков подозрительно сощурился. — У тебя к найдёнышу какая-то личная неприязнь? Климов решил, что он чистый. Комбат на него надежды возлагает, а экипаж, что его отыскал, и вовсе за него горой.

— Да… Да нет у меня никакой неприязни, — замялся Симонов. — Просто… Просто умно ли? Ну… На такое ответственное задание первого встречного отправлять. А?

Линьков вздохнул.

— Толя. Мы с тобой люди подневольные. Куда Родина пошлёт, туда и идем.

— Не доверяю я ему, Коля, — понизил голос Симонов. — Не доверяю! Думаю, подведёт! Может… Может, пока не поздно, снять его с задания, а?

— Да ты никак белены объелся, — удивился младший политрук. — До выезда час, а его снимать?

— Подозрительный он какой-то… Может, его лучше проверить надо? Ну… Сам знаешь, как это у вас в НКВД бывает…

Линьков вздохнул.

— Да брось ты, — не унимался Симонов. — И так все знают, что ты опер-контрразведчик. Что под Климовым ходишь, не смотри, что в политзвании. Ну повлияй ты как-нибудь на своего старшего лейтенанта? А? Время ж есть ещё.

Проницательный Линьков сузил глаза.

— Ты с ним зацепился, да?

— Да не, — замотал головой Симонов. — Ты с чего взял?

— Думаешь, я не видал, как вы с найдёнышем друг на друга таращились? — помрачнел Линьков. Потом вздохнул. — Коля, ты понимаешь, что такими своими действиями ты подрываешь не только свой авторитет, но и авторитет всех командиров батальона? Это ж что, солдаты посмотрят на таких, как ты, и решат, что любой командир может простого красноармейца гнобить, если тот ему рожей не понравился?

— Я никого не гноблю, — нахмурился Симонов.

— Да? — кивнул ему Линьков. — Ты забыл уже, за что в эту «спецгруппу» залетел, что ли?

Симонов опустил глаза. Обиженно надулся.

— Забыл?

— Да помню я. Помню.

Линьков снова вздохнул.

— Коля, твоя главная задача сейчас — повести людей за собой. Все усилия приложить к тому, чтобы вернуть машину. Но ещё больше — чтобы экипаж остался живой. Понял? И неважно, есть в экипаже этот найдёныш или нету. Уяснил?

— Уяснил, — буркнул Симонов.

— Толя, — Линьков взял его за плечи. — Толя, гляди на меня.

Симонов глянул.

— Я слыхал, что между вами с Таней творится. Знаю, что Таня этого найдёныша водила по лагерю, — Линьков поправил шапку. — Ты в первую очередь командир, Толя. А все эти глупости в тылу оставь. Хорошо? На передовую с собой не тащи.

Симонов не ответил.

— Хорошо? — переспросил Линьков с надеждой.

— Хорошо.

— Ну вот и славно, — политрук хлопнул Симонова по плечу. — Иди, готовь орлов. Хорошо всё будет.

Симонов не проронил больше ни слова. Просто обернулся и пошёл обратно к блиндажу.

Линьков проводил его холодным взглядом.

Он уже неплохо знал лейтенанта Симонова. Симонов был талантливым командиром танка. Высший бал в училище получил. Опыт боевой наработал. Одна у него была проблема — вспыльчивость.

Никогда не думал он наперёд. Никогда не смотрел, к чему его дела могут привести. Потому и попал в «спецгруппу».

Линьков утёр подмёрзший нос рукавом. А потом обернулся и пошёл к поляне.

Сегодня он твёрдо решил, что во время выполнения боевой задачи будет зорко присматривать за Толей. Смотреть, чтобы тот глупостей не наделал. Ну и не только за ним. За этим найдёнышем тоже.

Ведь кто его знает, во что может вылиться их неприязнь в настоящем, живом бою?

***

Деревянный кузов ЗИС-5 бросало и швыряло на обледенелых ухабах просеки так, что зубы бились друг о друга со стеклянным стуком.

Трёхтонка шла вслепую, с наглухо выключенными фарами, едва заметно урча мотором на пониженной передаче — водитель вёл машину по памяти, боясь привлечь внимание немецких слухачей.

Нас накрыли сверху огромным, жёстким от мороза брезентом. В темноте этого импровизированного брезентового купола царила глухая, звенящая нервозность.

Мы сидели вшестеро, увязнув сапогами в брошенной на днище прелой соломе и прижавшись плечом к плечу, чтобы хоть как-то сохранить крохи тепла.

Пахло бензиновым чадом, мокрым сукном и ядрёной, приторной махоркой — Мишка Цыган судорожно затягивался в кулак, пряча огонёк, и его моложавое лицо на секунду вспыхивало багровым цветом каждый раз, когда он делал затяжку.

Все молчали. Нервы у парней были натянуты до предела.

— Смелый ты парень, найдёныш, — вдруг заговорил мрачный, молчавший почти всю дорогу мехвод. — Не побоялся летёху.

Я поднял на него глаза.

Здоровяк говорил со мной, но взгляд его упирался в дно кузова.

— Как звать-то тебя, старшина? — бросил я ему.

Мехвод зашевелился. Лениво поднял голову. Глянул на меня. Протянул огромную в трёхпалой перчатке руку.

— Стёпа меня звать, — забасил он. — Стёпа Коровин.

— Витя Бронин, — пожал я его лапищу.

Он поджал губы. Покивал.

— Я про тебя слыхал. Мне Сидорыч говорил, как ты их из-под огня вытянул. Молодец. Имени собственного не помнишь, а как танк вести — знаешь. Чего только на свете не бывает, да?

— Это точно, — я ему улыбнулся. — Например, случается так, что даже у немого всю дорогу мехвода язык развязывается.

Степан хмыкнул. Улыбнулся тоже. Потом вздохнул и погрустнел.

— Ты, конечно, парень смелый. Но зря ты так с ним, — с этими словами он кивнул на лейтенанта Симонова, сидевшего от нас через два человека, рядом с младшим политруком Линьковым.

Оба о чём-то переговаривались, но рев двигателя и стук подвески грузовика заглушали их голоса.

— Знаю, — кивнул я. — Но тише воды тоже сидеть было нельзя. Лейтенант, видать, решил всех нас похоронить ещё до того, как мы из лагеря выехали. Нужно было прикрыть ему рот.

— Это точно, — вздохнул Степан. — Ещё два слова, и боеспособность покатилась бы к чёрту. Парни бы совсем раскисли. А так, вроде бы и не до конца.

— Прорвёмся, — ответил я.

Коровин чуть-чуть помолчал. Потом, вроде бы невпопад, заговорил.

— Был у меня как-то друг. Тима Скрепов. Тимофей, значит. Тоже мехвод, — он осекся. Помолчал чуть-чуть. Продолжил: — Под Вязьмой это было. В октябре. Они в прорыв шли. Налетели на засаду в лощине.

Он замолчал, сглотнул. Потом покосился на занятого разговором Симонова.

— Командиром танка у них был один... тоже из ускоренных, породистый, — продолжил мехвод. — Всё в герои рвался. — Он вздохнул. — Перед ними две тридцатьчетвёрки тогда враз загорелись, а этот лейтенантик приказал Тимофею, мол, «Тарань кусты, там пушка!».

Я не перебивал. Сидел, глядя перед собой. Слушал.

— А Тимка, — продолжал мехвод, — он же танк кожей чувствовал. Глянул в триплекс и сказал, что нельзя. Что там наст тонкий, под снегом ручей не промёрз. Что там болотце. Что сядем на брюхо и тогда пиши пропало.

Коровин судорожно вздохнул, и его плечо рядом со мной мелко задрожало.

— А лейтенантик тот от страха умом двинулся. Решил, что мехвод Тимка, друг мой сердечный… Струсил. Так он выхватил свой ТТ, да прямо там, в тесноте, Тимке Скрепову в затылок всю обойму и разрядил... Прямо за рычагами друга моего застрелил, сволочь.

Мехвод замолчал. Боковым зрением видел я, как на его широком лице под скулами заиграли желваки.

— Сам за его место прыгнул, газ выжал, — продолжил мехвод. — И что? Через три метра их КВ в ту самую жижу по самую башню и ухнул. Там их немцы и пожгли... Весь экипаж успел уйти. Только Тима вместе с машиной там остался.

Под брезентом повисла такая тяжёлая тишина, что казалось, даже ветер снаружи на секунду притих.

— Особисты армейские потом три дня разбирались, — проговорил Коровин. — Карты все смотрели. Допрашивали всех. И признали... Признали, что Тимка Скрепов прав был. Обойди они тогда по косогору — и пушку бы взяли, и КВ цел остался. А лейтенанта того... — Коровин сделал короткую паузу. — Трибунал через час за капониром и пристроил. Расстреляли перед строем за малодушие и безвинную гибель ценной машины и кадра.

Старшина медленно повернул голову и посмотрел в упор на лейтенанта Симонова.

— Очень мне наш командир напоминает того лейтенантика, что моего друга загубил. Очень напоминает.

— Я знаю, Стёпа, — проговорил я, памятью возвращаясь в серую, промёрзлую чеченскую зиму конца девяностых.

Там у нас был точно такой же чистенький лейтенантик с кашей вместо мозгов, который из-за уставной спеси погнал пацанов напролом через пристрелянное ущелье, за три минуты загубив под пулемётным огнём целое отделение боеспособных контрактников.

Степан перевёл на меня свой спокойный, чуть сонный взгляд. Смолчал.

— Мне тоже он кое-кого напоминает, — продолжил я.

Степан засопел.

— Но будь уверен, — глянул я на мехвода. — Сегодня ночью никто никого не загубит.

Потом я глянул на Симонова. Добавил:

— Я за ним присмотрю.





Ничейная полоса встретила нас глухим, колючим безмолвием.

Здесь, под Холмогорками, подмосковная зима сорок первого года казалась мёртвой, выжженной ледяным железом пустошью. К середине ночи разыгралась метель.

Она выла яростно, швыряя в лица жёсткую белую крупу, но эта круговерть была нашей единственной защитой — она скрадывала силуэты и глушила скрежет снаряжения.

Мы лежали плотной шеренгой прямо на обледенелом бруствере, намертво зарывшись животами в рыхлый наст.

Маскхалаты, накинутые поверх ватников, в один миг превратили нас в шесть безжизненных заснеженных холмиков.

То с нашей стороны, из лисьих нор боевого охранения пехоты, то со стороны невидимой в темноте немецкой высотки раздавались редкие, ленивые хлопки одиночных выстрелов.

Время от времени темноту метели со свистом резали длинные, пунктирные трассы пулемётных очередей. Немецкий MG-34 и наш ДП-27 переругивались глухо, нехотя, стреляя чисто наугад, для острастки.

Пули с сухим, костяным хрустом щёлкали по замёрзшим веткам ольшаника, заставляя парней ещё глубже вжимать головы в воротники.

А в самом центре этого замёрзшего ада, на дне глубокого оврага у незамёрзшего ручья, высился он.

Тяжёлый штурмовой КВ-2. Даже заваленная на левый борт, наполовину увязшая в ледяной болотной жиже, эта пятидесятидвухтонная махина казалась доисторическим, грозным монстром.

Его гигантская угловатая башня-«скворечник» хмуро и слепо замерла тупым рылом стопятидесятидвухмиллиметровой гаубицы в сторону немецких окопов.

Танк стоял один-одинёшенек, окутанный сизой пеленой метели, и в его чёрном силуэте чувствовалось страшное, затаённое величие.

Немцы боялись подходить к нему, наши не могли прорваться, и этот стальной «Гигант» замер на ничейной земле памятником несгибаемой ленинградской брони.

— Ну всё, славяне, — политрук Линьков бесшумно, как тень, повернул ко мне каску и едва заметно шевельнул стволом своего ППД. — Немецкий график понятен. Интервал — три минуты. Командир, веди своих орлов. Пошли на пузах…

Ползли мы адски долго.

Каждые три минуты, когда над оврагом с шипением распускался мертвенно-белый бутон немецкой осветительной ракеты, мы намертво вмерзали в наст, превращаясь в неподвижные сугробы.

Наводчик Лёша и Мишка Цыган, хрипя от натуги, волокли за собой сосновое бревно. Я полз первым, чувствуя, как пеньковый канат-проводник, привязанный к моему поясу, упрямо разматывается следом, оставляя в ольшанике тонкий след.

Наконец рука в брезентовой рукавице ткнулась в ледяную, шершавую стену ленинградской брони.

КВ-2 высился над нами глухой тёмной скалой. Степан Коровин безошибочно, на ощупь, нашёл на корме буксирные серьги и с глухим металлическим стуком загнал в них коуш пенькового проводника.

— Готово! — выдохнул он мне в самое ухо.

— Вы двое! — запыхавшийся и грязный Симонов схватил Мишу Цыгана за плечо, указал на Лёшу, — мотайте назад по нашему следу! Сдавайте конец пехоте, пускай лесные тягачи сталь наживляют!

Цыган и Найденов бесшумно растворились в метели, уползая обратно к окопам боевого охранения.

Мы остались вчетвером: я, Степан, лейтенант Симонов и молчаливый политрук Линьков, который сразу занял позицию под левой гусеницей танка, устроив поудобнее свой ППД. Симонов, сидевший под кормой, зябко кутался в полушубок, его затравленный, нервный взгляд безумно бегал по сторонам.

— Полог где, Степан? — шепнул я.

— На надмоторном, под лапником припрятан, — Коровин ходко полез на скользкую корму.

Вдвоём мы растянули тяжёлый, задубевший от мороза брезент над трансмиссией, закрепив края камнями и всем остальным, что под руку попалось.

Получился замкнутый кокон — импровизированный термос. Сразу после этого мы со Степаном соскользнули вниз, в ледяное пространство под днищем танка, и со скрипом рванули круглый люк экстренной эвакуации.

Внутри КВ-2 встретил нас могильной стужей.

Степан Коровин чиркнул трофейной спичкой, и под броней с утробным, ревущим гулом зажглись две бензиновые паяльные лампы.

Синее пламя ударило в технологические лючки картера, согревая застывшее в камень масло дизеля В-2К.

Пока Коровин грел мотор, я, высунувшись по пояс из донного люка, принимал от Симонова ведра.

Лейтенант, матерясь сквозь зубы от страха и поглядывая на позиции немцев, судорожно набивал их снегом.

Мы держали ведра прямо над гудящим пламенем ламп — снег таял неохотно, шипел, но уже через полчаса первая порция крутого кипятка ушла в расширительный бак.

Металл мотора наконец стал тёплым на ощупь. Снаружи в этот момент послышался глухой, тяжёлый скрежет — это лесные тягачи ЧТЗ по нашему канату притащили через поле стальные буксирные тросы.

— Услышат сейчас, — прошептал Миша Цыган, — немцы тягачи услышат!

Ни я, ни Степан не ответили ему, отогревая мотор.

Мы со Степаном вылезли наружу и с помощью цепей намертво прикрутили сосновое бревно поперёк передних траков КВ-2.

Работа шла долго. То и дело нам приходилось замирать под танком или рядом с ним, когда очередная осветительная ракета рвалась в небе, полном хлопьев снега.

Выл ветер, мокрый снег залеплял лица. Бойцы вздрагивали каждый раз, когда очередная пулемётная очередь простреливала окрестности танка.

Когда всё было готово, лейтенант приказал экипажу зайти в танк.

— Вентиль открывай! Воздух пошёл! — гаркнул я, протискиваясь обратно в люк.

Степан Коровин крутанул латунный маховик воздушных баллонов. Раздалось яростное, свистящее шипение, и чудовищный 12-цилиндровый дизель взорвался оглушительным, утробным ревом. На КВ-2 глушителей не было — грохот пошёл такой, что земля под катками задрожала.

Я знал, что будет дальше. Ведь самое простое дело уже позади.

Как только машина подала свой грозный голос, лощина сошла с ума.

Немцы на высотке мгновенно проснулись, услышав, что застрявший «Гигант» ожил.

В небо взлетели десятки осветительных ракет, сделав овраг светлым, почти как днём.

Заухали 81-миллиметровые миномёты.

Снаряды и мины со свистом ложились вокруг, осколки с диким визгом и звоном барабанили по нашей калёной броне, срезая брезентовый полог.

Немцы открыли шквальный огонь из пулемётов. Снаряды Pak 38 с сухим, костяным щёлканьем рикошетили от башни-скворечника.

— Тяни, Коровин! Газуй! — заорал Симонов, забившись в угол боевого отделения и пытаясь переорать рев мотора.

Коровин поудобнее устроился на тесном кресле мехвода и схватился за рычаги. КВ-2 надсадно взвыл, гусеницы провернулись, и сосновое бревно с чудовищным скрежетом ушло под катки, упираясь в мёрзлый грунт оврага.

Танк сделал яростный, победный рывок вперёд, приподнимая своё тяжёлое брюхо над грязью. Лесные тягачи из чащи мощно натянули стальную сцепку. Ещё секунда — и мы вырвемся!

Но тут овраг сотряс оглушительный удар. С тяжёлым, хрустким звуком сосновое бревно под левым катком лопнуло, разлетевшись в щепки.

В ту же секунду над головой пронзительно свистнуло, и танк резко качнуло назад. Наша тяга мгновенно упала, дизель закрутился вхолостую.

— Перебили! — истошно крикнул Симонов, прильнув к триплексу. — Немецкая пушка из кустов лупит! Стальные тросы осколками перебило! Тягачи больше не тянут!

Мы остались одни. Без буксира, со сломанным бревном, на полуспущенном склоне оврага под перекрёстным артобстрелом.

Немцы били почти наугад, пытаясь разорвать нам гусеницы.

— Врёшь, не возьмёшь! — прорычал Степан Коровин. Его лицо в полумраке кабины, подсвеченное тусклыми приборами, казалось каменным изваянием.

Он яростно, движением нечеловеческой силы, воткнул реверс, топя педаль акселератора в самый пол. КВ-2 взвыл раненым медведем.

Гусеницы бешено зарылись в обледенелый склон, выплёвывая назад фонтаны грязного льда и камней.

Танк со страшным чавканьем, миллиметр за миллиметром, чисто своим ходом, упрямо пополз задом вверх по склону лощины, вырываясь из болотного капкана.

И тут прямо в приоткрытую смотровую щель водителя со звоном прилетела плотная пулемётная очередь.

Броня выдержала, но фонтан раскалённых стальных осколков и свинцовой крошки рикошетом брызнул внутрь боевого отделения.

Мехвод Степан замычал, его схватило судорогой. Он тяжело повалился на спинку сиденья. Осколки посекли ему лицо и грудь.

Танк замер, дизель надсадно взвыл на холостых, и пятидесятитонная махина начала медленно, страшно сползать обратно на дно оврага.

Я прильнул к командирскому перископу и до боли стиснул зубы от того, что увидел.

Прикрываемые беглым огнём замаскированной в кустах пушки, прямо по заснеженному склону к нашему ослепшему танку веером бежали немецкие штурмовики.

На первый взгляд их атака казалась бессмысленной, но я понимал — это отчаянный шаг остановить нашу машину. Наверняка у них при себе ручные кумулятивные или противотанковые фугасные гранаты.

Пушка КВ-2 смотрела в другую сторону, её тяжёлая башня поворачивалась со скоростью улитки, да и ни снарядов, ни дисков для пулемётов у нас не было.

Если немцы успеют добежать и закинуть заряды на гусеницы, моторное отделение или под башню — нам не поздоровится. Как минимум, они остановят танк. Как максимум — мы сгорим.

— Мехвод ранен! — закричал политрук, сидевший на месте пулемётчика-радиста, — ранен!

Бам!

Грохнуло так, что содрогнулась вся машина.

Это немецкое орудие, прикрывающее подходящую пехоту, ковыряло лобовую броню, пытаясь, видать, попасть в гусеницу и разуть машину ко всем чертям.

Я рванулся вниз из башни, пытаясь пролезть в отделение управления.

— Куда?! Бронин! — заорал на меня стоявший у места наводчика Симонов.

Миша и Лёша, застывшие на месте заряжающего и его помощника, возились с пробкой бойницы, стараясь поскорее справиться с ней в полумраке.

Я протиснулся вниз. Благо, боеукладки на полу не было, а потому двигаться в танке можно было сравнительно свободно. Для танка, конечно же.

— Толкай! — крикнул я политруку, схватив стонавшего Коровина за маскхалат на плечах. — Давай!

— Поведёшь?! Сможешь?! — крикнул Линьков, и в шуме двигателя его голос показался шёпотом.

Я кивнул.

А потом мы принялись вытаскивать Коровина с неудобного места мехвода.

Я тянул, политрук, извернувшись в три погибели, толкал и тянул разом. Коровин, казалось, даже и звука не издавал. Лишь иногда вздрагивал, когда наши движения доставляли ему боль.

Я вытянул его на пол боевого отделения. Миша и Лёша, не сговариваясь, тут же приняли его.

Я же полез вперёд и буквально упал на жёсткое железное сиденье мехвода. Руки сами перехватили холодные, упрямые ломины рычагов. Левая нога в калоше с хрустом вмяла в пол педаль фрикциона.

Правая рука коротким, бешеным ударом вогнала кулису коробки передач вперёд. Первая скорость встала с сочным, калёным стуком. Я собирался сделать то, чего немцы ждали меньше всего. Вместо того чтобы пятиться назад, я решил идти в атаку.

Коровин не закрыл пробкой триплекса свой смотровой лючок. Это и сыграло с ним злую шутку.

Однако я понимал, почему он это сделал — чтобы хоть что-то видеть со своего места. А потому я тоже её не тронул. И увидел, как немецкие подрывники, которым до машины оставалось метров тридцать, в ужасе застыли на месте, когда КВ-2 с диким, яростным ревом ринулся прямо на них.

Их силуэты мелькали впереди, то проявлялись во тьме и метели, то снова исчезали.

Рванула осветительная ракета. И я заметил, как фашисты уносят ноги, не решившись подойти к движущейся машине на дистанцию точного броска и испугавшись того, что по ним вот-вот влупят из пулемёта.

— Ты что творишь?! — крикнул мне сидящий рядом политрук. — Куда?!

Он вцепился мне в одежду.

— Назад! Давай назад! — кричал он уже подсевшим голосом.

Я глянул ему в глаза. Они белыми пятнами проявились в полутьме.

— Пушка! — заорал я. — Не даст уйти! Сомну её!

Бам!

Танк содрогнулся.

Ударило где-то снизу слева. Даже сквозь темноту они мало-помалу пристреливались.

Линьков, весь потный, хотя в танке было холодно, поджал губы. А потом кивнул.

Я дёрнул рычаг, тормозя левую гусеницу, дал газу, завернул примерно куда-то в сторону спрятавшейся немецкой пушки.

Бам!

Казалось, ударили так близко к гусенице, что она уже лопнула и сейчас загремит, сползая с катков.

Этого не произошло. Но зато я своими глазами, сквозь смотровую щель увидел, как в темноте где-то спереди мелькнула вспышка орудийного выстрела.

Внезапно кто-то схватил меня сзади за плечо. Ствол ТТ уткнулся мне в висок прямо сквозь шлемофон.

— Задний ход! — в ухо заорал мне Симонов. — Задний ход, предатель! Убью!





