Глава 1


Приговоренных к смерти преступников обычно казнили в последний день месяца в полдень. Прежде эти зрелища бывали публичными, и народ по привычке стекался в такие дни на площадь Семи дорог, что примыкала к тюремным стенам.

Вот и сегодня тут было многолюдно. И хотя все прекрасно знали, что на саму казнь им полюбоваться не дадут, каждый хотел увидеть хотя бы отрубленную голову, которую после казни палач показывал, поднявшись на западную башню тюрьмы.

Кого именно будут казнить сегодня, никто не знал, и поэтому сердце тревожно сжималось, стоило мне только подумать об отце.

Но, помимо тревоги, в сердце была и надежда — иногда посмотреть на казнь приезжал сам император. И я верила, что если он приедет сегодня, то я смогу передать ему прошение. А может быть, даже и проговорить свою просьбу вслух.

И поэтому я уже целый час стояла на площади под палящим солнцем. Народу здесь было так много, что, случись какое-то волнение, обезумевшая толпа затопчет любого. И мне было странно, что некоторые горожане взяли с собой детей. Такая жажда кровавых зрелищ казалась мне отвратительной.

— Его величество! Карета его величества! — пронесся над площадью крик.

И людское море всколыхнулось.

Впереди кареты ехали гвардейцы, расчищавшие императору путь. Толпа попыталась оттеснить меня к стенам домов, но я вцепилась в локоть какого-то толстяка, который стоял неподвижно, словно скала. Мне было наплевать на приличия — ставка была слишком высока.

Карета была открытой, и скоро я увидела Дариана Второго — человека, чьей невестой я была еще пару месяцев назад. Он был красив, как и всегда — смуглое лицо с благородными чертами, темные волосы, волнами спадавшие на крепкие плечи и черные, будто насквозь пронизывающие тебя глаза.

Их взгляд и сейчас пронзил меня — стоило мне только крикнуть: «Защиты и справедливости!»

Карета остановилась.

— Ваше императорское величество! — накануне я целый вечер репетировала эту речь, но сейчас все слова словно выветрились из моей головы. — Прошу милосердия к моему отцу, герцогу Аламберу!

Два года назад на балу дебютанток, что состоялся в императорском дворце, я танцевала с его величеством впервые. И тогда же о нас заговорили как о возможной паре — до того хорошо мы смотрелись вместе. И мы даже не пытались скрыть те чувства, которые возникли у нас в тот самый день.

Впрочем, тогда Дариан еще не был императором. И даже не стоял первым в очереди престолонаследия. Тогда еще были живы и его отец, и старший брат, и наш брак был вполне возможен. Род Аламберов был одним из древнейших в Сильвании.

Но теперь вспоминать об этом не было никакого смысла. И я уже не думала о чувствах к Дариану, которые всё еще жили в моем сердце. Сейчас мне было важно спасти отца. Моего доброго и кроткого отца, который никогда в жизни никому не делал зла.

— Титул герцога, мадемуазель Аламбер, теперь принадлежит не вашему отцу, а вашему дяде, — от черных глаз императора веяло холодом. — Разве вы забыли об этом? Что же касается прошения, то вам надлежит обратиться с ним в канцелярию дворца.

Он подал знак, и карета продолжила путь. А я осталась стоять, сжимая свиток в руках. Дариан не взял его у меня! Он не сделал для меня исключения, ясно дав понять, что прошлое ничего не значит.

Меня снова оттолкнули к стене, и на сей раз я уже не сопротивлялась.

Я пришла в себя только тогда, когда услышала чей-то жалобный крик. Сначала я подумала, что кричал ребенок, и стала озираться по сторонам, пытаясь понять, откуда шел звук. И не сразу поняла, что смотреть нужно было под ноги.

Кричал не ребенок. Вернее, ребенок, но не человеческий, а собачий. Щенок был совсем маленьким и ужасно худым. Он явно не ел уже несколько дней. Его шерсть была такой грязной, что определить ее первоначальный цвет не представлялось возможным.

Он дрожал от страха, но всё равно тыкался темным носом в ноги стоявших на площади людей, надеясь на их сострадание. Но вместо него получал пинки. И когда какой-то торговец пнул его так, что он отлетел в сторону и ударился о стену дома, я вскрикнула и кинулась к малышу.

Сначала я подумала, что от удара он испустил дух. Он не двигался, когда я склонилась к нему. Но стоило мне взять его на руки, как он очнулся и даже попытался махнуть своим облезлым хвостиком.





Я не смогла сдержать слёз. Этот малыш не видел от людей ничего, кроме жестокости, и всё же смог сохранить в себе способность порадоваться даже маленькой толике ласки. Через тонкую шкурку можно было прощупать каждое ребрышко щенка — до того он был худ.

Тут часы на тюремной башне пробили полдень, и я вздрогнула. А через несколько минут на высокой стене появился палач, державший в руках окровавленную голову казненного.

С такого расстояния было трудно ее рассмотреть, видны были только длинные седые пряди. Но вот блеснули в солнечных лучах круглые линзы очков, которые папенька в последнее время приматывал к уху проволокой, потому что никак не мог собраться заменить сломанные дужки. Я пошатнулась. Всё вокруг перестало существовать.

Это была голова моего отца.





Глава 2


— Эсси, ты ужасно нас напугала! — услышала я голос старшей сестры, стоило мне только открыть глаза. — Тебе не следовало идти туда одной. Я никак не ожидала от тебя подобного поступка.

Да, я всегда была благоразумна и послушна. Но я не понимала, как она могла говорить такое сейчас? Сейчас, когда…

— Папы больше нет! — выдохнула я, и слёзы хлынули из глаз.

— Да, я знаю, — голос Ирен дрогнул. — Об этом уже напечатали в газетах. И нам привезли из тюрьмы его вещи.

Сестра тоже плакала. Мы обнялись с ней и долго сидели на моей кровати, ничего не говоря. Пока это молчание не нарушил приход тети Кэрол, нынешней герцогини Аламбер.

Когда отца обвинили в государственной измене, титул перешел к его младшему брату Джонатану, и дом, в котором мы с сестрой сейчас находились, уже тоже принадлежал не нам.

— Мне сказали, Эстель, что лишилась чувств на площади у тюрьмы, — в голосе Кэрол звучало осуждение, — и тебя подняли с мостовой. Ты хоть понимаешь, какой опасности себя подвергала? Тебя могла затоптать толпа. И я надеюсь, вы обе понимаете, что сейчас вы должны особенно заботиться о своей репутации? Теперь общество будет строго судить вас за любую ошибку. И тень от ваших необдуманных поступков неминуемо падет и на нас с вашим дядей. Я понимаю и разделяю ваше горе, но вашего отца уже нет на этом свете, а вам следует двигаться дальше. Генрих был сам виноват в том, что случилось. Он обрек на позор и всех нас, и теперь мы должны доказать, что…

Я протестующе дернулась, и тетушка предпочла проглотить конец этой фразы.

— А теперь приведите себя в порядок и спускайтесь в столовую, — сменила она направление беседы. — К ужину приедет барон Жервиль. Ирен, дорогая, смени платье — недопустимо, чтобы его милость увидел тебя в столь простом наряде.

Дверь за ней закрылась, а я непонимающе посмотрела на сестру. Как они могли пригласить кого-то на ужин в тот день, когда казнили отца? И как Кэрол могла требовать, чтобы мы сидели с гостем за столом и делали вид, что ничего не случилось?

— Кто вообще такой этот барон Жервиль? — спросила я.

Ирен ответила не сразу. А щеки ее вдруг стали пунцовыми.

— Эсси, это мой будущий муж.





— Что? — не поверила я. — Ты с ума сошла? А как же маркиз Шарлен?

С Альбером Шарлен сестра была помолвлена с прошлого года, и если бы не арест отца, то она уже была бы маркизой.

— Альбер расторг помолвку, — чуть слышно сказала она, и по ее щекам снова покатились слёзы.

— Когда? — ахнула я.

— Как только папе вынесли приговор. Прости, что я не сказала тебе этого сразу — не хотела еще больше расстраивать тебя.

Я задохнулась от жалости к ней. Всё это время она носила эту грусть в себе и ничем не выдала этого. А ведь она любила Альбера.

— Но как он мог так с тобой поступить? И как ты можешь выйти замуж за человека, который всего лишь барон?

— Всего лишь барон? — усмехнулась сестра. — Боюсь, это максимум того, на что я сейчас могу рассчитывать. Быть дочерью герцога Аламбера и дочерью государственного преступника — это две большие разницы, Эсси. Мало кто захочет с нами породниться. К тому же, в отличие от тебя, я отнюдь не красавица и не могу надеяться на то, что кто-то захочет жениться на мне по любви. А оставаться здесь, в доме дяди и докучать ему своим присутствием мне бы тоже не хотелось.

В доме дяди? Докучать ему? Я сжала кулаки. Еще недавно это был наш дом!

— Я знаю, о чём ты сейчас подумала, Эсси, — грустно улыбнулась сестра. — Будет лучше, если мы обе постараемся забыть о том, что было раньше.

— Но мы не имеем права забывать отца! — воскликнула я. — Он был самым замечательным человеком на свете! И я уверена, что кто-то просто воспользовался его доверчивостью и обманом втянул его в то, в чём он не стал бы участвовать добровольно.

Сестра снова обняла меня.

— Конечно, мы не будем его забывать. Никогда. Но пока вряд ли стоит произносить это вслух. А теперь поднимайся! Я сейчас позову горничных, чтобы они помогли нам переодеться. И пообещай мне, что за столом не станешь подвергать барона Жервиля остракизму — мне следует радоваться, что он сделал мне предложение. Если еще и он отвернется от меня, боюсь, мне придется уйти в монастырь.

Реми Жервиль оказался мужчиной среднего роста и ничем не примечательной внешности. Ему было лет тридцать или тридцать пять. И он проигрывал маркизу Шарлену по всем статьям. Можно было не сомневаться, что Ирен никогда не сможет его полюбить. Но сестра уже приняла решение и не нуждалась в моих советах.

Так что за весь ужин я не сказала и десятка слов, а как только мы перешли к десертам, я сослалась на головную боль и вышла из-за стола.

Мне нужен был свежий воздух, и я отправилась не в свою комнату, а в сад. В этот момент я вспомнила того щенка, которого видела на площади, и сердце снова защемило. Сейчас я сама чувствовала себя таким же щенком — беспомощным и никому не нужным.

Мне стало жаль, что я не смогла ему помочь. Оставалось надеяться, что он всё-таки сумеет найти себе дом и любящих хозяев. Это была наивная надежда, но думать по-другому было бы невыносимо.

— Ваша светлость!

Я вздрогнула, вытерла слёзы и посмотрела на старого садовника, что подошел ко мне с розой в руках. Он протянул цветок мне.

— Я только что срезал ее с куста, ваша светлость! Это те самые розы, что ваш папенька посадил, когда вы родились.

У отца были два любимых занятия — чтение книг и работа в саду. Куда больше, чем в реальном мире, он пребывал в мире книжном или в мире цветов, и когда я заставала его в нашей библиотеке или в розарии, на лице его бывало выражение полного счастья.

— Вы не должны называть меня светлостью, Бернар. Герцогский титул отошел к дяде, и это его семья имеет теперь право на такое обращение.

— Для меня вы всегда будете вашей светлостью, мадемуазель Эстель, — улыбнулся садовник, и улыбка у него была такой светлой, что мне стало чуточку легче. — А может быть, вы хотите навестить вашего питомца? Я пока разместил его у себя, ибо мадам Кэрол не позволила занести его в дом.

— К-к-какого п-п-питомца? — я по-детски шмыгнула носом, боясь поверить во внезапную догадку. — Вы имеете в виду щенка? Но как он тут оказался?

— Его привезли с площади Семи дорог. Кучер сказал, что вы так крепко держали его в руках, что он отнес его вместе с вами в карету. Только, ваша светлость, это не щенок. Это волчонок!





Глава 3


Утром дядюшка собрал нас в гостиной. Ему хватило ума не садиться в любимое кресло моего отца, что, как и прежде, стояло возле камина. Никто из слуг еще не осмелился передвинуть в этой комнате хоть что-то.

Дядя сел в другое кресло, а мы — я, Ирен, наша кузина Наоми и тетушка Кэрол — расположились на двух диванах, что стояли друг против друга. Не хватало только Брайана, нашего кузена, но он не имел обыкновения просыпаться столь рано.

— Я хотел, мои дорогие племянницы, чтобы мы оговорили те правила, которые нам надлежит соблюдать. Я отнюдь не намерен сильно ограничивать вас, но вы должны понять, что мои возможности пока весьма скромны. Я еще не разобрался с документами моего брата и вынужден экономить каждую монету. Как я успел заметить, поместья, которые прежде принадлежали вашему отцу, не приносят большого дохода. Зато требуют немалых расходов. И было бы неразумно продолжать вести хозяйство так, как его вел Генрих.

После этой вступительной части он внимательно посмотрел на нас, ожидая возможных возражений. Но мы молчали.

Я была не из тех, кто умел отстаивать свое мнение и всегда предпочитала соглашаться с тем, что говорили отец или учителя в пансионе, в котором я училась. Ирен же скоро должна была выйти замуж и покинуть этот дом, а потому дядюшкин бюджет уже не сильно ее волновал.

— Поэтому на некоторое время вы должны будете воздержаться от приобретения новых нарядов, книг и всего прочего, что вы прежде бездумно покупали. Уверен, это пойдет вам на пользу, ведь ничто так не украшает молодых барышень, как скромность во всём.

Он сделал паузу в своем монологе и подозвал лакея, который поднес ему бокал с родниковой водой.

— Когда ты намерена вернуться в пансион, Эстель? — его тяжелый взгляд обратился ко мне. — Хочу предупредить тебя, что я не имею возможности нанять для тебя отдельный экипаж, так что в Биарнс ты поедешь в почтовой карете.

— Я не хотела бы туда возвращаться, дядя, — тихо сказала я.

Я слишком хорошо помнила, сколь сильно переменилось отношение ко мне моих одноклассниц после того, как арестовали отца. Те, кто прежде настойчиво искал моего расположения, стали меня сторониться, как будто бы дружба с дочерью преступника могла их чем-то замарать.

— Что за глупости ты говоришь, Эсси! — возмутилась тетушка. — Ты совсем не ценишь нашей заботы. А ведь твой дядя лично обращался в канцелярию императорского дворца, дабы узнать, не станет ли его величество возражать, если ты продолжишь обучение в пансионе. Всё же это учебное заведение для девиц из высшего общества, к которому ты сейчас, увы, не принадлежишь. И император милостиво ответил согласием.

Мои щеки запылали от гнева. Совсем не такой милости от императора я ждала.

Я снова вспомнила, как он отказался взять прошение из моих рук. То самое прошение, которое еще могло спасти жизнь моему отцу. Достаточно было одного росчерка пера, чтобы заменить казнь на пожизненную ссылку. И я бы до конца своих дней благодарила его за это.

— Именно так, Эстель! — подтвердил слова супруги дядя. — Ты же понимаешь, что после этого твой отказ поехать в Биарнс будет выглядеть вопиющим демаршем. К тому же мне хотелось бы, чтобы ты помогла освоиться в пансионе Наоми.

Я посмотрела на кузину, и та торжествующе улыбнулась.

— Да, Эсси, теперь я буду учиться вместе с тобой! Ведь я теперь дочь герцога.

Так вот почему дядя обращался к его величеству с просьбой! Его интересовало не столько мое обучение, сколько обучение Наоми. Аттестат пансиона благородных девиц мадам Бонсон, что находился в Биарнсе, весьма ценился в высшем обществе.

Я застыла, не зная, что на это сказать, но точку в этом вопросе поставили слова сестры.

— Отец всегда хотел, чтобы ты окончила этот пансион, Эсси! Ты должна это сделать для него.

Я сглотнула подступивший к горлу комок и кивнула.

— Нам нужно обсудить с вами и еще один вопрос, — продолжил дядя. — Он касается собственности на те поместья, которые прежде принадлежали вашему отцу, а теперь отошли ко мне.

Аламберы владели шестью поместьями. Ажен — самое большое и богатое — всегда принадлежало главе рода. Тавери обычно принадлежало его старшему сыну. Но поскольку у отца были только мы с Ирен, то он был владельцем и этого поместья, и еще трех других: Шентре, Нанси и Ланжер. Но Нанси и Ланжер поместьями считались лишь формально — они находились в тех местах, где не было плодородных земель, и доходов не приносили.

На самом деле официально отец владел и Лабарошем, в котором проживало семейство дяди, но он никогда не вмешивался в его управление, позволяя своему младшему брату чувствовать себя там полноправным хозяином.

— Из уважения к памяти моего брата и вашего отца я намерен выделить вам по одному из поместий. Заметьте, что я отнюдь не обязан этого делать и иду на это лишь по доброте душевной.

Он снова сделал паузу — на этот раз для того, чтобы услышать слова благодарности.

— Мы весьма признательны вам за это, дядюшка, — за нас двоих сказала Ирен.

Я же предпочла промолчать. Потому что я ничуть не сомневалась, какие именно поместья он нам отдаст. И не ошиблась.

— Надеюсь, вы понимаете, что Тавери теперь будет принадлежать Брайну. Именно там находится место силы нашего рода, и я уверен, что магия моего сына многократно усилится, когда он станет там проживать. Шентре станет приданым Наоми. Что же касается Лабароша, то мы с супругой весьма привязаны к этому поместью, в котором провели столько лет. Поэтому я решил, что Нанси достанется Ирен, а Ланжер тебе, Эстель.

Ланжер находился на самом севере нашего герцогства и имел еще и другое название — Волчий край. Дикая территория с давно пришедшей в негодность усадьбой. От этой сделки дядя только выиграет — налоги, которые он вынужден был бы платить в казну за Ланжер, наверняка превышают доходы, которые дает та земля.

А дядя ждал теперь благодарности и от меня. И я, презирая себя за эту слабость, прошептала:

— Спасибо, ваша светлость!





Глава 4


Путь до Биарнса мы с Наоми действительно проделали в почтовой карете. Даже ради своей дочери дядя не раскошелился на хороший наемный экипаж.

Все пять часов пути кузина расспрашивала меня о пансионе мадам Бонсон. Она переводилась туда из другого женского учебного заведения более низкого ранга и ужасно волновалась.

Строги ли там преподаватели? Много ли заданий задают? Дружелюбны ли девушки? Разрешается ли носить свои платья или непременно нужно надевать форменные? Не заставят ли ее снять украшения?

В ее ушах как раз были серьги с рубинами из числа фамильных драгоценностей Аламбер. Накануне вечером я слышала, как тетя Кэрол пыталась убедить дочь не брать в пансион столь ценные украшения, но эта попытка не увенчалась успехом. Наоми боялась, что если она не будет дорого одета, то ей не удастся произвести нужное впечатление на новых одноклассниц.

— Не понимаю, почему меня не могли зачислить в твой класс, Эсси! — она недовольно надула губы. — Мы же с тобой ровесницы.

Мадам Бонсон согласилась принять Наоми, только если та станет учиться в предвыпускном классе.

— В твоем пансионе не было многих предметов, которые изучали мы, — уже в который раз принялась объяснять я. — А до конца учебного года остался всего месяц. Ты не успела бы их досдать.

В Биарнсе мы вышли из почтовой кареты на Ратушной площади и там же наняли приличный экипаж, который и доставил нас в пансион. Таков был хитрый план дядюшки — никто не должен был узнать, на чём мы прибыли из столицы.

Привратник сказал, что директриса желала, чтобы мы сразу же зашли в ее кабинет, что мы и сделали, оставив вещи в привратницкой.

Мадам Бонсон была женщиной лет сорока пяти. Ее отличали безупречные манеры и острый ум, позволявшие ей уже много лет возглавлять самое престижное в стране учебное заведение для девушек.

Она встретила нас приветливо, задала несколько дежурных вопросов Наоми. А потом пригласила свою помощницу и велела той проводить новую ученицу в ее комнату.

Я тоже направилась к дверям, но директриса меня остановила.

— Присядьте, Эстель! — мадам Бонсон улыбнулась, но эта улыбка показалась мне какой-то неестественной, и я заволновалась.

Я устроилась на самом краешке стоявшего возле стола стула и приготовилась слушать.

— Несколько дней назад я получила письмо от вашего дяди. В нём он сообщил, что не имеет возможности оплачивать ваше обучение в пансионе и просил меня предоставить вам бесплатное место.

— Что? — от неожиданности я позабыла добавить обязательное обращение «мадам». — Но как такое возможно? Он не предупредил меня об этом. Он сам настаивал на том, чтобы я вернулась в Биарнс.

Директриса поспешила добавить:

— Поскольку я сочла возможным удовлетворить его просьбу, он, должно быть, решил, что не так уж важно, кто именно оплачивает ваше обучение — семья или пансион. Но сами вы наверняка понимаете разницу.

О, я прекрасно ее понимала! В этом пансионе всегда были несколько мест для девушек из обедневших семей — они учились за счет казны. Но для того, чтобы они могли осознать, что ничто в жизни не дается просто так, на них возлагались определенные обязанности.

И когда после окончания уроков большинство девушек шли в свои комнаты, чтобы отдохнуть или заняться домашними заданиями, казенные ученицы выполняли те поручения, которые им давала экономка пансиона — наводили порядок в аудиториях или помогали кухарке на кухне. Их называли «грошовыми леди», и до сегодняшнего дня я даже не задумывалась о том, насколько унизительным было это прозвище, которое теперь вынуждена буду носить сама.

— Вы лучшая ученица нашего пансиона, мадемуазель Аламбер, — продолжила мадам Бонсон, — и мне было бы жаль, если бы у вас не оказалось возможности его окончить. Именно поэтому я до сих пор не исключила вас из списков учениц, хотя не получала оплату от вашей семьи с тех пор, как…

Тут она замолчала. Но я догадалась, что именно она хотела сказать — деньги за мое обучение не платились с тех пор, как папенька была арестован.

Мы обе покраснели, и директриса предпочла свернуть с этой неудобной темы.

— Так вот, я хотела сказать, что несмотря на всё мое расположение к вам, я не смогу делать вам никаких поблажек. И вы, как и остальные девушки, обучающиеся за счет казны, будете жить в комнатах, которые находятся не на третьем, а на первом этаже.

На первом этаже находились преимущественно хозяйственные помещения — кухня, столовая, кладовые. И те самые несколько комнат, в которых ученицы жили не по двое, как в комнатах на третьем этаже, а по четверо. И там всегда было холоднее, чем на более высоких этажах.

Она смотрела на меня, ожидая подтверждения того, что я поняла ее, и я кивнула.

Я и сама знала, что мое положение в пансионе должно было измениться, даже если бы за мое обучение заплатил дядя. Как недавно сказала сестра, быть дочерью герцога и дочерью государственного преступника — две большие разницы. И теперь я должна была почувствовать это на собственной шкуре.



Дорогие читатели! Этот роман пишется в рамках литмоба "Из овцы в волчицу". Вас ожидают еще четыре замечательные истории! Не пропустите!





Глава 5


Я провела в этом пансионе несколько лет и знала тут каждый закоулок, каждую выбоину на ступенях лестниц. Но сейчас, когда я шла по его коридорам вслед за мадемуазель Ришо, мне всё здесь казалось чужим.

Впрочем, в той части первого этажа, где находились комнаты казенных учениц, я и в самом деле не бывала. В этом прежде не было необходимости. Нет, я никогда не третировала и не презирала этих девочек, но и не дружила с ними. Мы словно существовали в разных мирах.

— Вот ваша комната, мадемуазель, — сказала помощница директрисы, заводя меня в помещение, размеры которого были вдвое меньше моей прежней комнаты. А ведь здесь жили не две ученицы, а четыре! — Свободна вон та кровать у окна. Раньше тут жила мадемуазель Гинзи. Но две недели назад мадам исключила ее за недостойное поведение. Так что вам повезло, что это место освободилось.

Она произнесла это так холодно, что я поняла — она не одобряет решение мадам Бонсон и не слишком довольна тем, что мне позволили вернуться. Как будто бы само присутствие тут дочери казненного заговорщика бросало тень на весь пансион.

А экономка, к которой я спустя полчаса отправилась за заданием на этот вечер, посмотрела на меня почти с ужасом.

— Меня предупредили, мадемуазель Аламбер, что вы теперь учитесь за счет казны, но, право же, я не знаю, как вы будете мыть парты и полы.

Она держала в руках ведро и тряпки, но так и не решалась передать их мне.

Я и сама не представляла, что нужно было делать с этими вроде бы нехитрыми вещами. Мне никогда не приходилось выполнять такую работу.

— Вы должны будете протереть влажной тряпкой все парты и подоконники, привести в порядок грифельную доску, а затем вымыть полы. После того, как всё это будет сделано, оставьте ведро и тряпки в каморке под лестницей, — наверно, на моем лице отразилась растерянность, потому что экономка вздохнула: — Пойдемте, я провожу вас в учебный класс и еще раз всё объясню.

Уроки уже должны были закончиться, и я надеялась, что в аудитории никого не окажется. Так мне было бы легче приступить к своим новым обязанностям. Мне хотелось хотя бы в первый день сделать это без посторонних.

Но еще в коридоре я услышала доносившиеся из-за дверей нашего класса голоса, среди которых выделялся голос Лиз Верье — моей главной соперницы за первое место в рейтинге будущих выпускниц. Я невольно замедлила шаг.

Но неминуемое всё равно случилось — экономка распахнула двери и вошла в аудиторию. Мне ничего не оставалось, как сделать то же самое.

— Ох, смотрите-ка, медамочки, кто к нам пожаловал! — сидевшая за партой в окружении подруг Лиз широко улыбнулась. — Сама ее светлость из столицы! Ах, прости, я совсем забыла, что ты уже не имеешь права на титул и теперь к тебе следует обращаться по-другому. Девочки, и как же мы будем называть Эстель теперь?

— Может быть, грошовая леди? — тут же подсказала верная наперсница Лиз Севиль Туранс.

— Да, ты права! — кивнула мадемуазель Верье. — А еще, может быть, мадемуазель Тряпка?

И она насмешливо посмотрела на тряпку, которую я сжимала в руке.

Лиз тоже была дочерью герцога. Но ее род был несравнимо менее древним, чем наш. Герцогский титул получил всего лишь ее дед, в то время как нашему титулу насчитывалось уже несколько веков.

Она всегда ощущала эту разницу в нашем положении и сейчас была рада отыграться на мне за то, что прежде ей всегда приходилось мне уступать.

Другие девушки тут же захихикали. И в этой веселой стайке я с удивлением заметила Жанну Делоне, с которой еще совсем недавно мы были соседками по комнате. Я считала ее своей самой близкой подругой. Но сейчас она делала вид, что не знает меня. Правда, в глазах ее застыло виноватое выражение, но губы кривились, ибо она старательно показывала, что шутка Верье ее рассмешила.

Я еще надеялась на помощь экономки, но та предпочла ретироваться, не желая ссориться с высокородными ученицами.

— Хорошенько отмой мою парту, — сказала Лиз. — А то она пачкает мои манжеты.

Она поднялась и стала собирать свои писчие принадлежности. Но прежде, чем закрыть чернильницу, она вдруг наклонила ее, и иссиня-черная жидкость потекла на светлую столешницу.

— Ой, прости, Эсси, я такая неловкая! Боюсь, тебе придется потратить на мою парту чуть больше времени.

Они снова рассмеялись и вышли из аудитории.

А я подбежала к парте Верье и попыталась тряпкой собрать разлитые чернила. Но чем больше я промокала их ветошью, тем сильнее расплывалось пятно.

Слёзы текли у меня по щекам и падали на светлый передник, который мне выдала экономка. И рядом не было никого, кто смог бы меня поддержать.





Глава 6


Отец говорил, что не стоит ломиться в закрытую дверь. И поняв, что у меня не получится избавиться от чернильного пятна на парте, я принялась за другую работу. А ее было так много, что я боялась, что не справлюсь до самой ночи.

А ведь я почти ничего не умела делать своими руками. Оставалось надеяться, что подобная работа не требует каких-то особых навыков.

Я обмакнула одну из тряпок в ведро с водой и вымыла ею грифельную доску. Вышло довольно неплохо, и это приободрило меня. Разобравшись с доской, я стала протирать парты. Они были чистыми, так что всё, что от меня требовалось, это смахнуть с них пыль.

Но когда я дошла до парты Верье, дурное настроение вернулось.

Верье наверняка не признается, что это она разлила чернила, и свалит всё на меня. А ее подружки охотно это подтвердят.





Конечно, мадам Бонсон вряд ли накажет меня. В конце концов, разлить чернила может каждый. Но наша классная дама наверняка отчитает меня за это при всех, и это будет так унизительно, что я наверняка сойду с ума от стыда.

Даже сейчас, стоило мне только подумать об этом, мои щеки запылали, а на глазах снова появились слёзы.

Я всегда старалась вести себя так, чтобы заслужить похвалу и избежать порицания. Я старательно готовилась к учебным занятиям, была неизменно любезна с окружающими и никогда не делала ничего недозволенного. И по прилежанию у меня всегда были неизменно высшие отметки. Я делала всё, чтобы отец мог мной гордиться.

Я подумала об отце, и сердце болезненно сжалось. Теперь мне некого было радовать своей отличной учебой. Так стоило ли стараться? Какая разница, получу ли я первый аттестат среди всех выпускниц или едва-едва дотянусь до оценок «удовлетворительно»?

Раньше я мечтала о том, как приеду домой и положу перед папенькой документ с гербовой печатью, в котором будет написано, что я окончила пансион благородных девиц с отличием. А отец обнимет меня и скажет, что он никогда во мне не сомневался.

Теперь же никто не произнесет таких слов. Сестра? Конечно, Ирен любит меня, но ей нет никакого дела до моих успехов в учебе. Скоро она выйдет замуж, и наши пути разойдутся.

Я услышала шаги в коридоре, торопливо вытерла слёзы и замерла. Дверь открылась, и в кабинет заглянул один из наших преподавателей. Месье Серж Анкей был молод и амбициозен. Для него работа в нашем пансионе была лишь ступенью к более престижным должностям в столичном университете, и он старался зарекомендовать себя перед мадам Бонсон и Попечительским советов самым наилучшим образом.

Он увидел меня и почему-то нахмурился.

— Мадемуазель Аламбер, что вы тут делаете? — тут он увидел тряпку в моей руке и чуть смутился. — Ах, да, мадам Бонсон говорила, что вы теперь будете учиться за казенный счет. Но, если говорить откровенно, я придерживаюсь мнения, что вам не следовало позволять возвращаться в пансион. Вы слишком много пропустили. Да, вы были первой ученицей, но после двух месяцев отсутствия вам будет трудно догнать других учениц. Возможно, вы справитесь с этим по тем предметам, которые вы начинали изучать со всеми, но артефакторика слишком сложная дисциплина, а вы по ней не были ни на одном занятии.

— Я приложу усилия, чтобы в ней разобраться, — пробормотала я.

— Очень на это надеюсь, — хмыкнул он. — Мне не хотелось, чтобы вы думали, что я поставлю вам хотя бы удовлетворительную отметку за былые заслуги. Вам придется доказывать, что вы имеете право на аттестат такого престижного пансиона.

Он сухо поклонился и исчез за дверями. Я же вернулась к прежнему занятию. В кабинете стало темнеть, и теперь чернильное пятно на карте казалось особенно зловещим.

Я продолжала тереть парту, хоть уже и не надеялась на успех. Терла остервенело, и мне даже показалось, что пятно чуть посветлело. Но нет, это было не так. И когда я поняла это ударила по парте кулаком.

— Мадемуазель Аламбер?

Я и не заметила, как дверь снова приоткрылась. На пороге стояла Мюриэль Корне — одна из грошовых леди нашего класса. Мы учились с ней вместе с самого первого класса, но на самом деле я совсем не знала ее. Более того, к своему стыду, я поняла, что никогда и не пыталась узнать ее. Как и других казенных учениц.

— Нам сказали, что вы теперь будете жить с нами в комнате.

Уголки губ девушки чуть дернулись в усмешке, и я сразу ощетинилась, поняв, что она смеется надо мной. В принципе она имела на это право — после того, как я столько времени почти не замечала ее, я вдруг оказалась ее соседкой по комнате. И всё же это было слишком обидно, чтобы я могла промолчать.

— Да, я буду жить с вами в комнате, — отчеканила я. — Вы что-то имеете против?

Она нахмурилась.

— Вовсе нет. Я просто не застала вас в комнате, поняла, что вы прибираетесь в классе и подумала, что, может быть, вам нужна помощь.

Помощь? Она хотела предложить мне помощь? После того, как столько лет я делала вид, что не знаю о ее существовании?





Глава 7. Император Дариан Второй


У меня была привычка читать свежие газеты за завтраком. Хотя в этом не было особой необходимости — все новости советники сообщали мне еще до того, как они попадали в прессу. И всё же мне нравилось листать еще пахнущие типографской краской страницы, ибо только так я мог понять, в каком именно виде доходит информация до моих подданных.

Но вот уже неделю я не притрагивался к газетам, что слуги приносили к столу вместе с утренним кофе. Потому что слишком хорошо понимал, что будет написано на их первых страницах.

Заговор против королевского дома Вильеров был раскрыт, а его участники получили заслуженные наказания, но это был слишком важный вопрос, чтобы о нём могли так быстро забыть. Головы его руководителей уже были выставлены на всеобщее обозрение на стенах Нестерии, но народ продолжал смаковать кровавые подробности не состоявшегося мятежа.

Мне надлежало быть сильным и жестоким — только так я мог противостоять врагам. Врагам, которые уничтожили моих отца и старшего брата.

Мне слишком быстро пришлось повзрослеть. Тот юноша, что два года назад танцевал на балу с Эстель Аламбер, остался где-то в прошлом. И эти, некогда приятные воспоминания, сейчас оставляли лишь горечь в душе.

Тогда я был наивным мальчишкой, который еще верил в любовь с первого взгляда и был намерен стать самым счастливым мужем на свете.

На том балу я танцевал с несколькими дебютантками, но выделил из толпы только ее. И дело было не только в ее красоте. Эстель показалась мне трогательно-беззащитной, и мне сразу захотелось стать для нее той самой стеной, которая убережет ее от проблем внешнего мира.

О нашей помолвке должны были объявить, как только мадемуазель Аламбер окончит пансион и станет совершеннолетней. Матушка собиралась устроить по этому поводу грандиозный праздник. А вместо этого пришлось устраивать двойные похороны.

— Ваше величество, желаете чего-нибудь еще? — привычно спросил мой личный камердинер Себастьен, когда я отставил наполовину пустую кофейную чашку.

Я покачал головой. Никаких желаний у меня теперь не было. Я отомстил врагам за смерть родных, но чувство удовлетворения от этого не смогло заполнить ту пустоту, которая образовалась в душе.

Взгляд Себастьена скользнул по так и не тронутым газетам на столе.

— Ваше величество, вам не за что себя винить.

Из уст любого другого слуги я не потерпел бы подобных замечаний. Да никто другой и не осмелился бы их сделать. Но Себастьен был рядом со мной с самого детства. Он знал меня как никто другой — пожалуй, даже лучше, чем знали меня мои родители.

— Я знаю, Себ! — кивнул я. — Как знаю и то, что это случилось именно из-за меня.

Формально виноват я не был. Но если бы на том балу я выбрал любую другую девицу, а не Эстель Аламбер, мой отец был бы жив. И мой брат. Они погибли из-за того, что кто-то очень захотел расчистить мне путь к трону. Потому что пожелал, чтобы его дочь стала королевой.

Я сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

Неужели герцог Аламбер думал, что счастье дочери можно построить на крови других людей? Или он полагал, что столь амбициозная цель оправдывает любые средства?

А ведь он казался мне милым и безобидным, и я долго не мог поверить в те доказательства, что были представлены на суде.

Должно быть, сама Эстель не поверила в это до сих пор. Но она переменила бы свое мнение, если бы имела возможность присутствовать на судебных заседаниях. Они проходили в закрытом режиме, но, возможно, мне стоило разрешить членам семей подсудимых на них присутствовать.

Тогда мадемуазель Аламбер наверняка не смотрела бы на меня на площади таким полным ненависти взглядом. Она сама бы поняла, что я не мог поступить по-другому. Я не мог помиловать ее отца, потому что это означало бы, что я предал своего.

Возможно, когда-нибудь она это поймет.

— Вернулась ли мадемуазель Аламбер в пансион?

— Вернулась, ваше величество. Как раз сегодня утром пришло письмо от мадам Бонсон, директрисы пансиона, в котором она сообщила, что мадемуазель Аламбер приехала в Биарнс, чтобы продолжить учебу. И, как вы и велели, ей выделено одно из казенных мест. Вы были совершенно правы, ваше величество, в своем суждении относительно нового герцога Аламбера — он не нашел средств, чтобы оплатить обучение своей племянницы.

Дочь не должна отвечать за преступление своего отца. Но я слишком хорошо понимал, что в обществе к ней уже никто не будет относиться по-прежнему. Увы, но этого я изменить не мог.

— Себ, нам стоит убедиться, что этот скряга не лишил мадемуазель Аламбер того, что ей причитается по закону.

— Не беспокойтесь, ваше величество! Когда я относил его светлости ваш ответ относительно пансиона, я весьма прозрачно намекнул ему на то, что приговор в отношении его брата отнюдь не лишил его дочерей права на родовую собственность. Мне показалось, что он вполне понял этот намек. По крайней мере, он заверил меня, что и сам как раз собирался выделить девушкам по одному из аламберовских поместий.

Я удовлетворенно кивнул. Хотя бы это я мог для нее сделать — позаботиться о том, чтобы она ни в чем не нуждалась.

И теперь я должен был сделать кое-что еще — я должен был выкинуть ее и из своего сердца, и из своей памяти. Мадемуазель Аламбер должна остаться в прошлом. В том прошлом, к которому возврата нет.





Глава 8


Я так растерялась, что не сразу ответила на вопрос мадемуазель Корне. Да, помощь мне бы отнюдь не помешала. Но я не смогла заставить себя произнести это вслух. Леди не должна просить о помощи. Леди должна проявлять терпение и смирение.

А взгляд девушки уже скользнул по результатам моего труда, и мне показалось, что она снова усмехнулась. А меня сразу пронзила обида. Да как она смеет надо мной смеяться?

— Доски и парты нужно мыть разными тряпками, — она сказала это прежде, чем я успела сообщить ей, что не нуждаюсь в ее помощи, — тогда на столешницах не будет оставаться меловых следов.

Теперь я и сама уже видела, что на темно-коричневом дереве появился белый налет.

— Давайте протрем их еще раз, уже чистой ветошью.

Она не стала дожидаться моего ответа, смочила тряпку и начала протирать парты в том ряду, что был у стены. И мне не оставалось ничего другого, кроме как взяться за парты у окна.

Как ни странно, но работать вдвоем оказалось куда приятнее. И мы быстро управились с этой частью моих обязанностей. А потом мадемуазель Корне показала мне, как моют полы. Да, сама я никогда этого не делала и потому завороженно следила, как затоптанные десятками ног доски начинают чисто блестеть.

— Ого! — Мюриэль, должно быть, только в этот момент заметила испорченную парту. — Как это мадемуазель Верье допустила токую оплошность? Обычно она бывает предельно аккуратна.

Мне не хотелось ничего объяснять. Я так устала за этот день, что мечтала только об одном — добраться до своей кровати и отдохнуть. Пусть даже это и будет кровать в маленькой холодной комнатушке на первом этаже.

— Я уже пробовала его оттереть, но у меня ничего не получилось, — призналась я.

— Значит, нашей мадемуазель Задаваке придется теперь сидеть за грязной партой, — ничуть не расстроилась этому факту Мюриэль.

Она уже собиралась развернуться к дверям, но, должно быть, на моем лице отразилось такое отчаяние, что она передумала и подошла к парте ближе.

— Ну, если это для вас так важно… — протянула она и поднесла ладони к испачканной столешнице.

Сначала я не поняла, что она собралась делать. Но когда чернила под ее руками стали потихоньку светлеть, а потом и вовсе исчезли с парты, я от неожиданности застыла с открытым ртом. Это было совершенно неприлично (леди не должна показывать своего удивления!), но почему-то приличия меня сейчас совсем не волновали.

— Ты владеешь магией? — восторженно выдохнула я.

В этот момент я совершенно забыла о том, что не собиралась общаться со своими новыми соседками. Я хотела держаться с ними нейтрально — в пансионе нам оставалось учиться всего месяц, и было совсем не обязательно заводить дружбу с кем-то из них. Мне было еще слишком больно от предательства Жанны, чтобы я решилась снова наступить на те же грабли.

Но мое изумление было слишком велико, чтобы я могла сдержаться.

— Да, немного, — кивнула мадемуазель Корне. — Но это самая простейшая бытовая магия. Ничего особенного.

Но она и сама прекрасно понимала, что говорит неправду. Во всём нашем пансионе не набралось бы, наверно, и пяти девушек, у которых была хоть какая-то магия. Это был дар, которым абсолютное большинство из нас были обделены. И потому особенно удивительным было обнаружить этот дар у грошовой леди.

— Но почему ты никогда не показывала ее? — ошеломленно спросила я. — Если бы в нашем классе знали об этом, то…

Над ней уже вряд ли кто-то стал бы насмехаться. Да, она была бедна, но магия сама по себе была большим богатством, и шансов составить выгодную партию мадемуазель Корне было, пожалуй, ничуть не меньше, чем у девушек с хорошим приданым. Приданым могли похвастаться многие, магией же — единицы.

— То что? — вызывающе спросила она. — Вы готовы были бы снизойти до того, чтобы считать меня своей подругой? Мне это ни к чему.

А я только сейчас поняла, что всё это время она обращалась ко мне исключительно на «вы», в то время как я сама называла ее на «ты». И мне стало стыдно, но я не знала, как исправить эту оплошность.

— А теперь идемте в комнату. Сегодня нам следует лечь пораньше — завтра первым уроком у нас артефакторика, а месье Анкей ужасно не любит, когда кто-то клюет носом, когда он объясняет материал.

Мы отнесли ведро и тряпки в каморку под лестницей и в комнату, где две другие мои соседки уже расправляли кровати. Я знала имена этих девушек — Констанс Валерьен и Тиана Мелози — но ничего не знала о них самих. Меня никогда не интересовало, откуда они приехали и из каких они были семей. А проявлять этот интерес сейчас я посчитала невозможным. Так что я просто поздоровалась и, переодевшись, юркнула в постель.

Я наверняка бы проспала, если бы меня не разбудила Констанс. Она потрясла меня за плечи и сказала, что нам пора на завтрак. Я вскочила, надела форменное платье и, толком еще не проснувшись, пошла вслед за своими соседками в столовую залу.

Завтраки в пансионе не отличались разнообразием, так что на столах стояли привычные кружки с теплым чаем, а на тарелках рядом с ними лежали сдобные булочки без начинки, не слишком щедро посыпанные сахаром.

Обычно я сидела за самым лучшим столом, который стоял у окна. Но бросив взгляд в ту сторону, я увидела, что мое место уже было занято Наоми. Кузина радостно щебетала, явно довольная тем, что девушки из благородных семей приняли ее в свой круг. Кажется, ей совсем не требовалась моя поддержка.

Так что я постаралась сесть как можно дальше от них, наскоро выпила чай и съела булку. А на выходе из столовой я едва не столкнулась с Жанной Делоне. Моя лучшая подруга заметно смутилась, но не отвела взгляд.

— Эсси, ты же сама понимаешь, что всё не могло остаться по-прежнему. Моему папеньке не понравилось бы, если бы я продолжила с тобой дружить. Тебе не следовало возвращаться в пансион. Неужели ты не догадывалась, насколько унизительным будет теперь твое положение тут? С тобой не будет общаться никто, кроме грошовых леди. А они совсем не та компания, к которой ты привыкла.

В ответ на это я лишь пожала плечами, сделав вид, что мне всё равно. Но на самом деле это было не так. Мне отчаянно хотелось собрать вещи и вернуться домой. Вернее, в поместье, которое прежде было моим домом. И чтобы не сделать этого немедленно, мне пришлось напомнить себе, что папенька мечтал о том, чтобы я получила аттестат пансиона. И я должна была сделать это ради него.

И я пошла в класс, достала учебник по артефакторике, раскрыла его наугад и совершенно растерялась от обилия информации, которая была мне совершенно непонятна.

Я закрыла учебник как раз в тот момент, когда Лиз Верье садилась за свою парту. Я заметила, как удивленно она посмотрела на чистую столешницу, и мне захотелось торжествующе улыбнуться. Но, разумеется, я не сделала этого. Леди не должна показывать своих чувств.

А через пять минут в аудитории появился месье Анкей, и урок начался. Я слушала очень внимательно, но, должно быть, понять эту тему без знания предыдущего материала было невозможно, потому что всё то, что говорил преподаватель, от меня ускользало.

Нарисованный им на доске чертеж показался мне слишком сложным, а слетавшие с уст месье Анкея слова казались набором бессмыслицы.

— Это схема обогревателя, который можно носить в муфтах студеной зимой. Его внешняя оболочка всегда отливается из холодного серебра или латуни с толстой гравировкой. Глубокие желоба узора отводят лишнее тепло, чтобы вы не обожгли руки. А в самом центре находится герметичная колба из чистейшего горного хрусталя, в которую мастера запечатывают крохотный уголек.

— О, месье, — воскликнула мадемуазель Верье, — у нас дома есть такой артефакт! Не правда ли, он весьма удобен?

Тут преподаватель чуть покраснел и предпочел не отвечать на ее вопрос, а продолжить свой рассказ. Мне показалось, что он смутился потому, что не имел возможности оценить удобство такого артефакта. Подобные устройства были по карману лишь весьма обеспеченным людям.

Я послушно перерисовывала в тетрадь всё то, что он изображал на доске. Но делала это без особого понимания. Я впервые чувствовала себя на занятиях тупицей, и это ощущение совершенно не понравилось мне.

— А скажите-ка нам, мадемуазель Аламбер, зачем мы изучаем устройство артефактов столь подробным образом?

Этот же вопрос я задавала себе весь урок и так и не нашла на него ответа. Такая дисциплина скорее бы подходила для учебного плана магической академии, а не обычного пансиона для благородных девиц.

— О, так вы затрудняетесь с ответом? — торжествующе констатировал он. — Ну, что же, ничего другого я и не ожидал. Может быть, на этот вопрос ответит мадемуазель Верье?

Лиз поднялась и, улыбнувшись, громко сказала:

— Нам надлежит знать устройство и принцип действия артефактов, чтобы нас не могли обмануть при их покупке. Каждая разумная хозяйка должна позаботиться о том, чтобы в ее доме были подобные полезные приборы. Но вы, месье Анкей, не должны удивляться тому, что мадемуазель Аламбер проявила к вашему предмету столь малый интерес — она сейчас не в том положении, чтобы покупать даже самые дешевые артефакты.

Ее подружки дружно рассмеялись, и даже сам месье Анкей не смог скрыть улыбки, что было совсем не педагогично с его стороны. И я поняла, что он сделает всё, чтобы я не сдала его экзамен.

Но будь он немного умнее, он понял бы, что Верье своими словами унижала не только меня, но и его самого. Ведь он тоже не мог позволить себе подобные дорогие покупки.





Глава 9


На второй день уборка в классе прошла гораздо быстрее. Ни Верье, ни ее подружки не сделали никакой пакости, и я справилась с заданием экономки всего за час.

За ужином я снова сидела одна, но это было даже хорошо, потому что у меня появилась возможность многое обдумать. Мои мысли то и дело обращались к папеньке, но именно о нём мне не хотелось думать в столовой зале. Потому что каждый раз, когда я вспоминала о нём, у меня на глазах появлялись слёзы, а я не хотела, чтобы мои одноклассницы подумали, будто плакала из-за них.

Поэтому я предпочла думать о сестре и ее браке с бароном Жервилем, который я считала слишком поспешным. Я любила Ирен, и мне хотелось, чтобы она вышла замуж по любви. Но я уже была достаточно взрослой, чтобы понимать, что она не откажется от данного слова и вскоре станет баронессой.

Мне было интересно, согласится ли барон принять меня в своем доме — зная дядюшкину скупость, не приходилось сомневаться, что скоро он укажет мне на дверь, и тогда мне нужно будет искать приют в другом месте.

Я надеялась, что он хотя бы выполнит свое обещание и передаст мне Ланжер. Да, это поместье было самым скромным из тех, что принадлежали Аламберам, но это было лучше, чем ничего. Теперь я жалела, что прежде не бывала там с папенькой и ничего не знала о тех землях.

В пансионе мы изучали предмет «Экономика домашнего хозяйства», но раньше он не сильно меня интересовал. Сейчас же я решила обратить на него особое внимание. Когда я стану хозяйкой Ланжера, мне совсем не помешает иметь хоть какое-то представление об управлении доходами и расходами.

Задумавшись, я и не заметила, как столовая зала опустела. И только когда за стол напротив меня села Наоми, я вздрогнула и огляделась.

— Надеюсь, Эсси, ты не сердишься на меня за то, что я не уделяю тебе внимания? У меня сейчас так много дел, что мне, право же, совсем не родственных чувств. Я обзавелась столькими новыми знакомствами, что у меня голова идет кругом. Ты же помнишь, как я волновалась, когда мы ехали в Биарнс? Но здешние девушки оказались такими милыми! Ох, прости, я не подумала, что тебе, должно быть, неприятно, что они теперь общаются со мной, а не с тобой. Но с этим уже ничего не поделаешь, правда? Боюсь, ты уже не можешь надеяться, что тебя станут принимать в высшем обществе. И тебе следует винить за это своего отца.

— Не смей говорить о моем отце, Наоми! — я произнесла это тихо, но с такой интонацией, что кузина побледнела.

— А разве я не права? — прошипела она. — И ты не должна разговаривать со мной в таком тоне! Теперь дочь герцога Аламбера я, а не ты! А вы с Ирен теперь целиком и полностью зависите от моего папеньки. И вам следует быть благодарными ему за то, что он позволил вам остаться в нашем доме. А если ты будешь дерзить мне, то я пожалуюсь ему, и он выставит тебя за дверь. Но еще раньше он выкинет на улицу твоего щенка!

Я сжала кулаки — правда, поскольку руки мои лежали на коленях, то Наоми не могла этого видеть.

Перед отъездом в пансион я упросила дядю позволить старом Бернару подержать «щенка» у себя до моего возвращения. Конечно, это было бы невозможно, узнай он, что это не собака, а волк.

А на лице кузины уже была улыбка.

— Ну-ну, Эсси, я же пошутила! Я не стану писать об этом отцу. Но я надеюсь, что ты перестанешь быть такой букой и поможешь мне подготовиться к экзаменам.

Да, пока она зависит от меня хотя бы в этом, она не станет жаловаться Джонатану. А потом… Потом я вернусь домой, заберу волчонка, которого я назвала Лютым, и мы сами уедем из Ажена

Когда я пришла в комнату, в которой теперь проживала, было еще слишком рано, чтобы ложиться спать, и я, как и остальные девушки, взялась за учебники. Я открыла «Артефакторику», но этот предмет наводил на меня такой ужас, что я не поняла ни единой фразы из того, что прочитала. И я закрыла глаза.

— Если хочешь, я помогу вам с этим предметом, — вдруг предложила Тиана Мелози. — Мой брат учится на артефактора в столичной академии, так что все эти странные термины я слышала еще дома и уже неплохо в них разобралась.

Я открыла глаза и посмотрела на нее. Она была невысокого роста, темноволосая и кареглазая. И она была очень милой. И проучившись с ней столько лет, я поняла это только сейчас.

Я кивнула и сказала:

— Спасибо!

И это оказалось совсем несложно — сказать «спасибо» человеку, который предложил свою помощь.

— Девочки, а как вы смотрите на то, чтобы в ближайший выходной сходить в пекарню мадам Лозен за пирожными? — Констанс Валерьен мечтательно улыбнулась.

Мюриэль и Тиана одобрительно закивали, а потом они посмотрели на меня.

— Вам, мадемуазель Аламбер, возможно, такие сладости не придутся по вкусу, — смутилась Констанс. — Они совсем простые и недорогие.

Возникла неловкая пауза. А когда я решилась ответить, мой голос задрожал:

— О, я люблю любые пирожные! И с удовольствием пойду с вами. И я буду вам признательна, если вы станете называть меня на «ты».

Мне показалось, что их лица просветлели, и мне самой словно стало легче дышать.

— Только нам нужно будет выйти пораньше, чтобы успеть вернуться до полудня, — сказала мадемуазель Мелози. — Это прежний привратник мог сделать вид, что не заметил нашего опоздания. А новый непременно доложит мадам Бонсон.

— Новый привратник? — удивилась мадемуазель Корне.

— Да-да, — подтвердила Тиана, — он приступил к работе только сегодня. И он выглядит таким мрачным! Когда я выбегала во двор, чтобы вылить воду из ведра, он так посмотрел на меня, что я затрепетала от страха. Говорят, он прежде был стражником в тюрьме.

— Какой ужас! — охнула Констанс.

— Да-да, — снова закивала Тиана, — и не в какой-нибудь, а в самой Нестерии!





Глава 10


У нас в пансионе появился привратник, который раньше служил в Нестерии? Мое сердце забилось часто-часто. Мне захотелось сразу же броситься в привратницкую, чтобы с ним поговорить.

Может быть, он разговаривал с моим отцом? Даже если он просто видел его в тюрьме, я хотела это знать. Может быть, этот человек сможет мне хоть что-то рассказать?

Как себя чувствовал тогда папенька? Был ли он в унынии перед казнью или проявил стойкость духа? Признал ли он себя виновным, или до последнего отрицал свое участие в заговоре? Я хотела знать всё.

Тут я осознала, какая тишина установилась в комнате после слов мадемуазель Мелози. Мои соседки дружно покраснели. Конечно, они знали о том, что именно в Нестерии герцог Аламбер провел свои последние дни.

— Простите, — пробормотала Тиана, — то есть, я хотела сказать «прости».

От допущенной оплошности у нее на глазах выступили слёзы.

— Всё в порядке, — эти слова дались мне с большим трудом, но я надеялась, что этого никто не заметил.

За эти пару минут я поняла, что отправиться в привратницкую сейчас было бы безумием. Если меня застанут там в такое время, то накажут и меня, и того мужчину. Вполне возможно, что его рассчитают вовсе, и тогда я не смогу расспросить его.

Нет, я должна отложить разговор до завтрашнего дня. И уже после уроков, когда я приберусь в классе и тоже пойду выливать воду во двор, я смогу спросить его, не помнит ли он герцога Аламбера.

Приняв такое решение, я немного успокоилась. Мы с соседками сделали уроки на завтрашний день и легли спать. А ночью мне приснился отец, и мне показалось, что он улыбался.

Во время уроков я сидела за партой будто на иголках. Учителей я слушала рассеянно и отвечала невпопад, за что удостоилась замечания учителя авелонского языка. Впрочем, этим языком я владела в совершенстве (в детстве у нас с Ирен была няня из Авелона), так что я быстро исправилась и избежала неудовлетворительной отметки.

Я с трудом дождалась звонка с последнего урока, и как только класс опустел, я надела рабочий фартук и принялась за уборку. О, я действовала почти идеально, не тратя время на лишние движения, и уже через полчаса и доска, и парты, и пол блестели.

Подхватив ведро с грязной водой, я спустилась на первый этаж и зашагала в сторону привратницкой. Наверно, если бы по пути мне встретился кто-то из учителей или учениц, я бы просто не заметила их. Но мне никто не встретился.

В коридоре, что вел к привратницкой, как обычно царил полумрак. Светильники в полную силу зажигались тут разве что в дни, когда к ученицам приезжали родные, а это случалось всего несколько раз в год.

Сам новый сторож стоял у окна. Ему, наверно, было лет шестьдесят. Седые волосы были собраны сзади в тугой хвост, перевязанный кожаным шнурком. Ливрея, которую полагалось носить здешним служащим, была ему мала, и половина медных пуговиц на ней была не застегнута. А вот сапоги были начищены до блеска.

А еще на меня потянуло запахом табака, и я подумала, что если его учует мадам Бонсон, то непременно отчитает его за это. Прежний привратник был улыбчив и добр. Этот же бросил на меня такой суровый взгляд из-под кустистых бровей, что я застыла на месте.

— Добрый вечер, месье! — поприветствовала я его.

Он ничего не ответил, только сухо кивнул. А когда он заметил ведро в моих руках, то отворил дверь и выпустил меня во двор.

Обычно, как сказала мне экономка, грязную воду полагалось выносить через задний ход, которым пользовалась прислуга, но в Биарнсе уже несколько недель как стояла засуха, и оставшейся после мытья парт и полов водой мы поливали кусты, что росли вдоль фасада. Я выплеснула воду под первый же куст рододендрона и шмыгнула обратно в дверь.

Мужчина задвинул засов и, кажется, собирался удалиться в свою каморку, что примыкала к привратницкой. Но поскольку я так и стояла у дверей, он хрипло спросил:

— Вам что-то нужно, мадемуазель?

Мне показалось, что слово «мадемуазель» он произнес с напрягом. Должно быть, подобная вежливость была ему непривычна — в тюрьме с арестантами он позволить себе особо не церемониться.

— Простите, месье, но правду ли говорят, что прежде вы служили в Нестерии?

Я замерла, ожидая ответ. А мужчина посмотрел на меня еще более грозно.

— Зачем вам это знать, мадемуазель? Ежели вы думаете, что такой человек, как я, не управится на этом месте, так смею вас заверить, что мадам Бонсон моя прежняя служба ничуть не смутила.

— Нет-нет, месье, — поторопилась объясниться я, боясь, что мой вопрос мог его обидеть, — дело не в этом. Я всего лишь хотела спросить, не знали ли вы моего отца, герцога Аламбера? Он провел в Нестерии несколько месяцев перед тем, как…

Я не смогла договорить. Комок подступил к горлу.

И в эту же секунду я заметила, как темные глаза мужчины изумленно распахнулись.



Дорогие читатели, сегодня хочу познакомить вас с новинкой Матильды Аваланж

💜 ОДЕРЖИМОСТЬ КОМИССАРА ДРАКОНОВ💜





💜🦂 Мокрица, нищебродка, кладбищенская девка... Так называют ученицу элитной академии наследников богатейших семей королевства, в тело которой я попала.

Единственным лучиком света в ее жизни были любовные новеллы. Но реальность далека от сладких сказок, и жестокий красавец-ректор этой академии, в которого она влюбилась по уши, разбил наивные мечты глупышки.

В мире, где сильные пожирают слабых, ей уготована роль половой тряпки.

Но теперь в ее теле я, а у меня - сила воли, острый ум и таланты, которых от меня никто здесь не ждет.

Вся зажравшаяся сволота получит по заслугам!

А на десерт - это твое ледяное сердце будет обливаться кровью, дракон...



📖 ЧИТАТЬ КНИГУ 👉





Глава 11


Он явно знал моего папеньку! И даже если они никогда не разговаривали, я буду благодарна ему уже хотя бы за то, что он расскажет мне хоть какие-то подробности. Даже если он видел его лишь издалека.

А привратник, меж тем, отвел взгляд.

— В Нестерии много арестантов, мадемуазель. Всех не упомнишь.

Я вздрогнула, когда услышала слово «арестант», но мне показалось, что этот мужчина использовал его намеренно, чтобы сразу заставить меня удалиться.

— Месье, прошу вас! Никому из членов нашей семьи не дали возможности навестить его в тюрьме. И нам ничего не известно о тех месяцах, которые он там провел.

Его кустистые брови сошлись над переносицей. И ответил он не сразу.

— Зачем вам это знать, мадемуазель? Прошлое должно оставаться в прошлом. Лучшее, что вы можете сделать — это как можно скорее забыть о своем отце и начать всё с чистого листа.

Возможно, он дал такой совет из лучших побуждений, но я всё равно обиженно засопела.

— Я не собираюсь забывать своего отца, месье! Я не берусь судить, насколько он был виновен в том, за что его казнили, но я знала его гораздо дольше, чем те, кто выносил приговор. И я не знаю более доброго человека, чем он. Забыть — значит предать его, месье!

Слёзы уже застилали глаза, и лицо стоявшего в двух шагах от меня мужчины стало расплываться. Но я услышала, как он тяжело задышал.

— Поверьте, ваш отец не счел бы это предательством. Уверен, он сам сказал бы вам то же самое. Он хотел бы, чтобы вы продолжали жить дальше, не цепляясь за то, что уже случилось. Это не означает, что вы не должны больше любить его. Но чем реже вы будете произносить его имя вслух, тем будет лучше.

Я шмыгнула носом и вытерла слёзы. Он говорил это так, словно слышал эти слова от самого папеньки. Потому что тот наверняка сказал бы мне ровно то же самое.

— Вы разговаривали с ним? Да, месье? О, прошу вас, скажите! Я никому не передам наш разговор! И никогда более не подойду к вам! Просто скажите!

Снова возникла пауза. Мужчина явно принимал решение. И я поставила ведро на пол и умоляюще сложила руки.

— Да, я разговаривал с ним, — наконец, признал он. — Его камера была на том самом этаже, где находился мой пост. Это был четвертый этаж, мадемуазель. Оконце там было маленькое и располагалось довольно высоко. Но ежели встать на кровать, то из него можно было выглянуть. Его светлость говорил, что окно смотрело именно в ту сторону, где находился ваш дом.

Я снова всхлипнула. Папенька думал о нас! Даже в самые трудные минуты своей жизни он не переставал о нас думать!

Всхлип прозвучал слишком громко в той оглушающей тишине, что была в этой части здания, и я вздрогнула и зажала рот рукой. Если наш разговор прервут, я просто сойду с ума.

Но этот человек назвал моего отца «его светлость». Так не говорят о том, кого презирают. Быть может, он испытывал к папеньке хоть чуточку сочувствия.

— Был ли папенька в отчаянии? — тихо спросила я.

— Нет, мадемуазель, — голос стража вдруг потеплел. — Он проявлял поразительную стойкость духа. Поверьте, за то время, что я служил в Нестерии, я видел многих обреченных на казнь. И почти все они либо выли от страха и негодования, либо погружались в уныние и медленно сходили с ума. Но ваш отец был удивительно спокоен. Со всеми он был неизменно вежлив и никогда не требовал к себе особого отношения. Его единственной просьбой были книги. Даже в тюрьме он хотел читать.

О, память тут же подкинула мне картину, в которой папенька сидел в кресле у камина со старинным фолиантом в руках.

— Сам я человек не шибко ученый, — продолжал мужчина, — и никаких книг у меня не было, но офицеры из караула приносили ему какие-то книги, и те, надеюсь, хоть немного скрашивали ему долгие дни в мрачной камере. Зато я приносил ему свечи. Возможно, я поступал дурно, но я давал ему больше свечей, чем другим узникам — тем они были без особой надобности. А еще я часто разговаривал с ним, когда тюрьма запиралась на ночь, и часть стражи расходилась по домам. Вы сказали, что он был самым добрым человеком, какого вы знали. А я вам скажу, что он, должно быть, был и самым умным человеком на свете. Он так толково отвечал на все мои вопросы, что я только диву давался.

Я часто-часто закивала. Да, папенька очень многое знал и умел рассказать об этом так, что я, даже будучи ребенком, прекрасно его понимала.

— Я оставил службу в Нестерии сразу же после его казни, — голос привратника дрогнул, а глаза заблестели. — Я служил там много лет, и никогда не думал о том, что однажды мне станет там душно.

Я подошла к нему ближе и коснулась его руки — она тоже дрожала.

— Благодарю вас, месье! И за то, что помогали моему отцу. И за то, что рассказали мне сейчас о нём. Я никогда этого не забуду!

Он слабо улыбнулся, и сразу перестал казаться грозным.

— Я не сделал ничего особенного, мадемуазель. Но я рад, что был знаком с вашим отцом, пусть даже это знакомство и было недолгим. Есть люди, даже одна встреча с которыми привносит в жизнь дополнительный лучик света. Ваш отец был как раз таким.

Где-то далеко скрипнула дверь, и я поторопилась заговорить о другом.

— Я знаю, что ему не разрешали писать письма. Но, может быть, он говорил вам что-то о нас? Может быть, хотел что-то передать на словах?

Наверно, сейчас я обрадовалась бы даже самым банальным словам. Даже если бы я знала, что мужчина солгал.

— Официально ему не разрешалось писать письма. Но к тем, кто осужден на казнь, мы всегда старались проявлять хоть немного милосердия. Ваш отец ничего не передавал на словах. Но он написал два письма — для вас и для вашей сестры. Он попросил меня доставить их вам после того, как его не станет.

О, на это я не смела даже надеяться! Мое сердце забилось так часто, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Письма? Он передал их вам? Но почему же вы выполнили его просьбу? — от волнения я снова повысила голос.

— Я хотел передать, мадемуазель. Я приходил в ваш столичный дом по тому адресу, который назвал мне ваш отец.

Неужели он передал их дяде? От этой мысли мне стало дурно.

— И где же они? — я уже почти кричала.

— Я хотел отдать их вашей сестре, мадемуазель. Но она… она их не взяла.



Дорогие читатели! В рамках знакомства с книгами нашего литмоба хочу рассказать вам о книге Дарьи Вересковой.

Отверженная адептка королевской академии





В книге:

- Классическое фэнтези, магическая академия, с практикой и студентами

- Возвращение героини, которую никто не узнает

- Коллектив, местами токсичный, с тараканами в голове, надеждами, тайными влюблённостями

- Тёмный герой со своими собственными целями, недоступный в начале, сходящий с ума позже

- От любви до ненависти

- Аристократия

- Женский роман

ЧИТАТЬ ПО ССЫЛКЕ:





Глава 12


Ирен не взяла письма, которые нам написал отец? Нет, это было невозможно!

Пытаюсь понять, что могло произойти. И, кажется, догадываюсь. Должно быть, этот месье пришел в наш дом и спросил мадемуазель Аламбер, не назвав конкретного имени. К нему вместо нас могла выйти Наоми! Потому что она теперь тоже мадемуазель Аламбер!

Я почувствовала, как по спине потекла струйка пота. Если письма получила кузина, то можно было не сомневаться, что она сделала с ними — отдала дядюшке. А тот, разумеется, тут же бросил их в огонь. А может быть, сначала прочитал, но потом — непременно бросил.

— Как она выглядела… моя сестра? — с крика я перешла на шепот, хотя мне ужасно хотелось кричать — от отчаяния.

Папа написал нам! Он хотел что-то сказать, проститься. Может быть, что-то важное. Но даже если там были самые простые слова, я хотела их прочитать. Я должна была их прочитать!

Если их взяла Наоми и не сказала нам, я задушу ее собственными руками. Это намерение ужаснуло меня саму. Никогда прежде я ни к кому не испытывала такой жгучей ненависти.

Мужчина смотрел на меня с удивлением, которое и не думал скрывать. Наверно, он счел меня сумасшедшей. Ведь я же должна знать, как выглядит моя сестра. И всё же он ответил на вопрос.

— Чуть выше среднего роста, худощавая, скуластая, с довольно большим (простите, мадемуазель!) носом.

Я растерялась еще больше. Это описание кузине подходило мало.

— А волосы? Какие у нее были волосы? — выдохнула я.

Конечно, девушка, которой он отдал письма, могла выйти к нему в домашнем чепце или в шляпке. И тогда он мог не знать цвет ее волос.

Но и на этот вопрос он ответил уверенно.

— Светлые. Вот как у вас, мадемуазель. Разве что чуть более тусклые.

Мое сердце рухнуло куда-то вниз. Наоми, как и тетушка Кэрол, была темноволоса!

Он описал не кузину, а мою родную сестру!

Но как Ирен могла отказаться от возможности узнать последние слова отца?

— Должно быть, вы что-то перепутали, сударь, — пробормотала я. — Может быть, вы плохо объяснили ей, что принесли.

— Да уж куда лучше, мадемуазель, — усмехнулся он. — Она выслушала меня и сказала, чтобы я больше не приходил.

Голова закружилась, и я подошла к столу, чтобы на него опереться. Рассказ привратника не укладывался у меня в голове. Почему Ирен сделала это? И почему ничего не рассказала мне?

Но спросить ее об этом я сейчас не могла. Такое нельзя было доверить бумаге. Эти вопросы я смогу задать ей только тогда, когда буду дома. Лично. Глядя ей в глаза.

Я верила ей как самой себе. И после смерти отца она была самым близким для меня человеком. Да, она всегда была осторожна. Но речь шла о письмах отца!

— И что вы сделали с этими письмами потом, месье?

Я знала, что услышу в ответ. Что он уничтожил их. Сжег, разорвал, утопил. Он и так сильно рисковал, выполняя просьбу отца. Зачем ему было хранить то, что могло быть для него опасным?

— Я оставил их у себя дома, в столице, когда поехал в Биарнс.

— Что? — я смотрела на него с открытым ртом. — Так они до сих пор у вас? Вы не сожгли их.

Он мотнул головой.

— Хотел, мадемуазель. Но не смог. Ваш отец не подписал их своей фамилией, так что не думаю, что кто-то догадается, кто их написал. Да и я их хорошенько припрятал.

Я вытерла слёзы, еще боясь поверить в то, что письма до сих пор существуют.

— И вы… отдадите их мне?

— Ну, а чего же не отдать? Они писаны вам и мне без надобности. Но в столицу я попаду только через месяц, когда у меня будут четыре выходных. А до тех пор не смогу оставить работу. Мне не так-то просто было сюда наняться. Тут прежде работал мой троюродный брат, но он недавно женился на вдове лавочника и взялся за торговлю. Вот меня и присоветовал. А мадам еще не сразу меня взяла, очень уж ее моя прежняя служба смущала.

Я едва понимала, что он говорил. И, кажется, не могла сдержать глупой улыбки. Я смогу прочитать письмо отца!

— Я буду вам очень благодарна, месье! У меня есть немного денег, и я…

— Да не нужно мне ничего, мадемуазель, — отмахнулся он. — Я сделал это не ради денег. Да и стыдно мне будет взять их от вас. Ваш отец однажды назвал меня своим другом. Вы только подумайте, мадемуазель — он сиятельный герцог, а я тюремный страж? А он не погнушался пожать мне руку.

Он тоже расчувствовался, и я отвернулась, чтобы его не смущать.

— Вот только, мадемуазель, вы не надейтесь, что из этих писем узнаете что-то важное. Нет в них ничего особенного.

— Вы что же, читали их? — нет, я не рассердилась на него за это, но, наверно, в моем голосе всё же прозвучал укор.

— А как же, мадемуазель? Я прочитал их еще в тюрьме. Ваш отец сам настоял на этом. Он хотел, чтобы я знал, что он не написал ничего незаконного. Там только то, что любой любящий отец мог написать своим дочерям.

— Это именно то, сударь, что я и хотела бы прочесть. Но, простите, я всё еще не знаю вашего имени.

По его бледным, потрескавшимся губам пробежала слабая улыбка.

— Меня зовут Жак Горан, мадемуазель.

— Благодарю вас, месье Горан, — я постаралась вложить в свои слова как можно больше тепла.

Если бы это было прилично для барышни, я тоже пожала бы ему руку. Но вместо этого я сделала книксен.



Дорогие читатели! Знакомлю вас с потрясающей книгой нашего литмоба "Из овцы в волчицу"!

Казни меня дважды, дракон



В семнадцать меня объявили Святой, через год заключили мою помолвку с молодым королем-драконом, дали дом, похожий на дворец, и графский титул. Неплохая карьера для дочки деревенского кузнеца, не так ли?

Но спустя несколько лет двору явила себя истинная Святая — и я взошла на костёр как клятвопреступница и лгунья. Я искала помощи у суженого, у дворян и простолюдинов, ради которых проливала кровь и магию. Но все отвернулись. Мой жених — дракон собственной рукой подписал мне приговор.

Когда я вновь открыла глаза, то снова стояла в храме, готовясь принять венец Верховной святой. Вернулись молодость, красота и… священная сила.

Вот только я больше не собираюсь повторять прошлых ошибок. Отныне исцеление — по прейскуранту, милосердие — по двойному тарифу, любовь… Любовь тебе не по карману, мой король.

ЧИТАТЬ:





Глава 13


Теперь я с еще большим нетерпением ждала выпускных экзаменов. Ведь через месяц я должна не только окончить пансион, но и получить папенькины письма. Может быть, это будет даже особенно символично — получить одновременно и письма, и аттестат. Отец действительно мечтал о том, чтобы я стала выпускницей пансиона мадам Бонсон, хоть я, приезжая домой на каникулы, не раз говорила ему, что учат нас здесь всякой ерунде.

А он только посмеивался в ответ и убеждал меня в том, что заранее невозможно знать, что именно нам может пригодиться. В то время аттестат казался мне лишь красивой бумажкой, которой можно было похвастаться перед знакомыми и тут же забыть о ее наличии. Сейчас же я впервые задумалась о том, что этот документ может и в самом деле мне пригодиться.

Вряд ли дядюшка окажется настолько щедр, чтобы выделить мне денежное содержание. Рассчитывать же на доходы с Ланжера было бы не осмотрительно — с чего бы вдруг поместью, которое всегда было убыточным, вдруг начать приносить прибыль?

А значит, мне придется самой зарабатывать себе на пропитание. Ибо вариант брака я пока не рассматривала вовсе.

Конечно, дядюшка наверняка сумел бы найти и для меня какого-нибудь не слишком знатного провинциального дворянина, который согласился бы жениться на опальной наследнице. Но вступление в подобный брак казалось мне унижением. Как можно уважать супруга, который польстился лишь на то, что ты принадлежишь к роду Аламберов?

А в любовь я уже не верила тоже. Должно быть, она существовала только в книжках, которые писались лишь для того, чтобы вкладывать глупые мысли в головы таких же наивных девиц, какой еще недавно была я сама.

Нет, такие чувства, разбиваясь, ранили сердце слишком больно. Так что любить я более была не намерена. Возможно, я и вступлю когда-нибудь в брак, но исключительно по собственному холодному расчету.

К экзаменам я готовилась вместе с соседками по комнате. Каждая из нас подтягивала других по тем предметам, в которых была сильна.

Но несмотря на то, что мы так много времени проводили вместе с Мюриэл, Констанс и Тианой, я запретила себе привязываться к ним. Ибо веру в дружбу я утратила тоже. С тобой дружат лишь тогда, когда это выгодно. А стоит тебе оступиться, и бывшие друзья не протягивают тебе руку, а лишь еще больше втаптывают тебя в грязь.

За эти несколько месяцев, что прошли с момента ареста отца, я поняла главное — что доверять я могла только себе. И я больше не собиралась никого пускать в свое сердце.

А вот с месье Гораном мы иногда разговаривали по душам. Иногда ради этих бесед я даже отказывалась от прогулки в город. Привратник рассказывал мне о последних днях папеньки, и я поражалась тому, сколько мужества проявил человек, которого я, к стыду своему, хоть и очень любила, но всегда считала слабохарактерным.

— Эсси, постой!

Я шла по коридору, задумавшись, и кузине пришлось схватить меня за руку, чтобы я заметила ее.

— Я видела тебя вчера днем на крыльце! — обличающим тоном сказала Наоми. — Ты разговаривала с привратником! Эстель, должно быть, ты сошла с ума! Ты не должна опускаться до того, чтобы стоять рядом с прислугой! А тем более, с ней разговаривать! Мы должны снисходить до общения с ними лишь тогда, когда нам от них что-то нужно. Неужели ты не понимаешь, что подобными действиями ты позоришь не только себя, но и меня?

Она была права. Нет, не в том, что мне следовало стыдиться такого поступка. Мне вовсе не было за него стыдно. Но я должна была подумать о самом месье Горане. Если бы о наших с ним разговорах стало известно не Наоми, а мадам Бонсон, месте Горан мог лишиться работы. Ну, а о том, что кузина проболтается об этом кому-то, вряд ли стоило беспокоиться — о подобном «позоре» она умолчит, дабы не бросить тень на свою репутацию.

— Я всего лишь обратила его внимание на то, что розовые кусты, что стоят в самом конце аллеи, почти засохли, и попросила их полить. А вот тебе вместо того, чтобы шпионить за мной, следовало бы готовиться к экзаменам.

— Ты такая зануда, Эсси! — улыбнулась она. — Не думаешь же ты, что кто-то захочет выгнать из пансиона дочь герцога Аламбера? А становиться первой ученицей класса мне вовсе ни к чему. Мне довольно будет и удовлетворительных отметок.

Интересно, кто внушил ей подобные мысли? Мадам Бонсон бывала строга ко всем без исключения, невзирая на богатство и титулы учениц. Но разубеждать кузину я не собиралась.

— А вот тебе, Эсси, и в самом деле следует напрячься, — продолжала она. — Я слышала, что некоторые члены Попечительского совета пансиона крайне недовольны тем, что тебе разрешили продолжить обучение. И я полагаю, что они сделают всё, чтобы твое имя не появилось в списке аттестованных выпускниц.

Одним из членов Попечительского совета был отец Лиз Верье, а поскольку я всегда мешала его дочери стать лучшей ученицей класса, то было не удивительно, что теперь он был намерен использовать свое положение, дабы опустить меня как можно ниже.

Но я была намерена сдать все экзамены блестяще. И первый из них — по авелонскому языку — должен был состояться уже завтра.



Дорогие читатели! Еще одна восхитительная история нашего литмоба "Из овцы - в волчицу" - от Анастасии Милославской

"Уродина"





– Ты всегда считал меня отвратительной.

– Уродливой, – безэмоционально поправил он.

Однако это не помешало Рену забрать мой первый поцелуй. А после сделать ещё уродливее, оставив шрам на лице, который пять лет напоминал мне о нём.

Именно Рен научил меня настоящей боли и настоящей ненависти тоже.

Из-за его предательства наша семья лишились всего.

Теперь я – изгнанница, монашка во всеми забытом храме. А Рен – жестокий и беспринципный глава влиятельного клана. Один из Неприкасаемых – элита нашего города.

Я знала, что он ищет меня, и знала, что найдёт. Но не думала, что он сделает меня прислугой, обязанной выполнять любую прихоть хозяина. Всё ради того, чтобы унизить мою семью ещё сильнее.

Я решила, что переиграю врага. Но не могла предположить, как сильно пожалею, когда это случится.

Книга находится тут





Глава 14


За этот экзамен я волновалась меньше всего — авелонский язык я знала блестяще. И оказалась совершенно не готова к проблеме, которая вдруг возникла после моего ответа.

Я вышла к доске и сразу почувствовала аромат лавандовых духов, которыми, как и всегда, мадам Жозефина (учительница иностранных наречий) щедро сбрызнула свой веер.

— Перевод точен по смыслу, мадемуазель Аламбер, — неожиданно сухо сказала мадам Жозефина, — но вы допустили грубейшую ошибку в синтаксисе. В третьем предложении вы использовали окончание «-иэль» вместо положенного «-иан». Должно быть, вы не обратили внимания, что в тексте, который вы должны были перевести, речь идет о монаршей особе, что требует использования особого правила словообразования.

Я услышала короткий смешок с задних парт. Должно быть, Лиз Верье радовалась моей оплошности.

— Прошу прощения, мадам Жозефина, но особое правило словообразования уже устарело.

Мадам Жозефина аж затряслась от такой дерзости, и ее напудренные букли на парике мелко задрожали.

— Что вы себе позволяете, мадемуазель? Это правило прописано в учебнике, изданном в Королевской академии Альберсвиля! Вы имеете наглость утверждать, что знаете авелонский язык лучше, чем академики?

Мадам Жозефина была из тех учителей, которые предпочитают во всём следовать установленным предписаниям. И я понимала, что не смогу убедить ее в своей правоте. У нее в руках был учебник, которому я ничего не могла противопоставить.

— Позвольте, мадам, — мужчина, что представлял на экзамене Попечительский совет, протянул руку и взял учебник. — Эта книга была издана пятнадцать лет назад. Правило же, которое мы обсуждаем, было отменено лишь недавно. Так что мадемуазель права. Надеюсь, мадам, хотя бы моему мнению вы решитесь довериться? Я почти четверть века занимал должность посла Сильвании в Авелоне и лишь год назад вышел в отставку. Полагаю, пансиону нужно закупить новые учебники.

Я увидела, как румянец появился на щеках мадам Бонсон (это был упрек всему ее учебному заведению) и как она уничижительно посмотрела на мадам Жозефину. Та же совсем стушевалась и более уже не задала мне ни единого вопроса. А напротив моей фамилии в ведомости появился высший балл.

Несколько следующих экзаменов прошли спокойно и завершились отличными отметками. И после каждого мы с соседками в нашей комнатке на первом этаже устраивали себе маленький праздник с пирожными и конфетами. Так что перед последним экзаменом я вдруг с удивлением обнаружила, что почти все мои сбережения были израсходованы. И это заставило меня задуматься.

Раньше у меня не было необходимости экономить — отец давал мне столько денег, сколько мне было нужно. Я не была транжирой, но если мне требовалась новая шляпка или хорошие писчие принадлежности, я покупала их без размышлений. А сейчас я поняла, что потратила на сладости слишком много. Нет, мне было не жаль того, что я так щедро угощала девочек шоколадом, который они не могли позволить себе сами. Но мне следовало как минимум распределить свои карманные средства таким образом, чтобы их хватило до дня получения аттестата.

И теперь я уже совсем по-другому взглянула на то, что мы изучали на экономике домашнего хозяйства. Расходы не должны превышать доходы! А никаких доходов у меня пока не было. Я же позволила себе об этом забыть.

Последним экзаменом была артефакторика. И хотя благодаря помощи Тианы, я уже неплохо разобралась в этом предмете, я всё равно чувствовала себя недостаточно уверенно. Особенно, когда узнала, что от Попечительского совета на этом экзамене будет присутствовать герцог Верье.

Лиз, как и я, сдала все предыдущие экзамены на высший балл. И мы обе были в шаге от аттестата первой ученицы, получить который было особенно почетно. Но такой аттестат мог быть только один, и герцог наверняка захочет сделать так, чтобы он достался именно его дочери.

Так что на этом экзамене я использовала для подготовки всё отведенное время. К счастью, мне достался вопрос по тому самому обогревателю, который мы рассматривали на первом моем уроке по артефакторике и строение которого я помнила прекрасно. Но я всё равно снова и снова перечитывала ответы на вопросы билета, которые я написала на своем листе.

Герцог Верье сидел в центре стола, а по обе стороны от него разместились месье Анкей и мадам Бонсон. Его светлость рассказывал что-то, а месье Анкей подобострастно кивал.

Когда меня вызвали отвечать, я шла к экзаменаторскому столу на негнущихся ногах. Наверно, на моем лице было написано отчаяние, потому что директриса подбадривающе мне улыбнулась.

Я озвучила свои ответы, стараясь не заглядывать в бумажку, им мне показалось, что получилось это у меня довольно неплохо. Но я понимала, что месье Анкей так просто меня не отпустит.

— Ну, что же, мадемуазель, вы неплохо ответили на базовые вопросы билета, — скупо признал он. — Но давайте углубимся в теорию. Представьте, что в этом артефакте заклинило спусковой эксцентрик в критическом положении. Воздух уже поступает в стеклянную капсулу, но поскольку его поток бесконтролен, то это грозит артефакту взрывом. Что вы будете делать в подобном случае?



Дорогие читатели! Хочу пригласить вас в свой новый только-только стартовавший роман в жанре исторического фэнтези. Его героиня попадает в Санкт-Петербург 1875 года.

"Упрямая соседка генерала Алабина"





В сорок лет я попала в аварию и оказалась в девятнадцатом веке в теле Веры Зарецкой, которую все уже списали со счетов. Ей тоже сорок, она старая дева, не привыкшая высказывать собственное мнение. И когда ей в наследство достается поместье в горах, все уверены, что она предпочтет передать управление им в чужие руки.

Особенно в этом уверен ее сосед генерал Михаил Алабин.

— Женщине в горах не место, — заявил он мне. — Тем более женщине вашего возраста.

Наверно, настоящая Вера с ним бы покорно согласилась. Вот только я — не она. И я лишь усмехнулась в ответ. Кажется, генерал не знал, что иногда в сорок лет жизнь только начинается.

Книга находится тут





Глава 15


Ничего подобного на уроках мы не изучали. Да и такие знания были благородной барышне совсем ни к чему — кому пришло бы в голову ремонтировать артефакт собственными руками? Это были слишком сложные и дорогие вещи, и неумелым вмешательством можно было лишь всё испортить.

Но произнести это вслух значило бы признаться перед комиссией, что ответа я не знаю. И за это неминуемо последовало бы понижение отметки.

— Прежде всего, я не стану паниковать, месье. Паника ускоряет сердцебиение, и это может повлиять на работу артефакта, — такое предостережение было написано в первой же главе учебника, так что я произнесла его весьма уверенным тоном. — Далее я постараюсь использовать обычную шпильку из прически как рычаг для того, чтобы перевести рычаг в другое положение.

— Допустим, — процедил Анкей. — Но что, если шпилька сломалась? Металл раскален, латунь обжигает пальцы. И вы понимаете, что, если вы не предпримете что-то немедленно, артефакт будет безнадежно испорчен.

А вот этот вопрос был не каверзным, а просто абсурдным. Подобных допущений можно было придумать множество, и каждое требовало особых действий по ремонту артефакта. Но столь тонкой работой никогда не занимался даже мой отец, хотя он был неплохим артефактором.

— Я ничего не стану делать, месье, — сказала я. — Леди должна быть благоразумной. А благоразумие в подобной ситуации требует оставить артефакт в покое и вызвать мастера для его ремонта.

— Но пока вы ожидаете мастера, дорогой артефакт может сгореть!

— Будет гораздо хуже, месье Антей, если он загорится у меня в руках.

— Это возмутительно, мадемуазель! Вы уходите от ответа!

— Может быть, этот ответ вы дадите сами, месье Антей? — улыбнулась мадам Бонсон. — Девочкам будет полезно его услышать.

Месье Антей вдруг густо покраснел. И я поняла, что он сам не знает ответа на вопрос. Он был теоретиком и имел доступ к артефактам разве что только тогда, когда учился в академии и занимался в ее лабораториях. И материал, который он нам преподавал, он изучал по учебникам, в которых были нарисованы те схемы, которые потом он скрупулёзно копировал на уроках на доску.

И в своем желании мне досадить он зашел настолько далеко, что сам попался в свою ловушку.

Губы герцога Верье дрогнули в усмешке.

— Ваш вопрос изначально был лишен смысла, месье, можете мне поверить. В моем доме есть такой артефакт, и смею вас уверить, что если его рычаг окажется заклиненным в критическом положении, то лучшее, что можно сделать — это как можно быстрее отойти от него, ибо он сгорит быстрее, чем вы успеете подумать о мастере, который сможет его отремонтировать.

Уж не знаю, чем он руководствовался (возможно, всего лишь желал похвастаться дорогой вещицей и блеснуть собственными знаниями), вставая в этом вопросе на мою сторону, но месье Антей был унижен вдвойне. Он пробормотал, что именно это он и хотел от меня услышать.

Он растерялся до такой степени, что более не задал мне ни одного вопроса, и комиссия отпустила меня, поставив «отлично». Я сделала книксен и вышла из аудитории. Но стоило мне оказаться за ее дверями, как я понеслась по коридору с неприличной скоростью.

Я сдала все экзамены! Я сдала их на высшие баллы! Ох, как же мне было жаль, что отец не дожил до этого дня! Сколько радости принес бы ему мой аттестат.

Мне захотелось вырваться из душного здания и прогуляться по аллеям маленького парка, что окружал наш пансион. И когда я оказалась в привратницкой, я остановилась возле месье Горана и выдохнула:

— Пятерка! Я получила пятерку, месье!

— Ничуть в этом не сомневался, мадемуазель! — улыбнулся он.

А потом вдруг погладил меня по голове. Ровно то же самое наверняка сделал бы папенька, и от этой грубоватой ласки у меня на глазах выступили слёзы.

— Вам сегодня пришло письмо, мадемуазель! — сказал он, смутившись не меньше меня. — От вашей сестрицы.

Он скрылся в коморке, а потом вышел оттуда с пачкой доставленной утром корреспонденции. Он разложил ее на столе и среди десятка писем нашел то, что было адресовано мне.

Я взглянула на имя отправителя. Да, оно было от Ирен.

— Благодарю вас, месье Горан! А можно я возьму почитать еще и газету? Обещаю, что буду аккуратной и не испачкаю ее.

Газеты мы могли читать в библиотеке пансиона, но туда они попадали уже после того, как их прочитают мадам Бонсон и учителя. Прежде я не особо интересовалась новостями, но после ареста отца просматривать первые полосы газет вошло у меня в привычку.

— Возьмите, мадемуазель! — кивнул привратник. — Только верните ее мне, прежде чем госпожа директриса выйдет с экзамена.

Я взяла письмо и газету, вышла на улицу и села на скамейку под каштаном. Я знала, по какому поводу Ирен мне написала. Наверняка она сообщала, что приедет в Биарнс на церемонию вручения аттестатов, которая всегда проходила с большой торжественностью.

Еще совсем недавно я обрадовалась бы этому, а сейчас испытывала смешанные чувства. Мне нужно было серьезно поговорить с сестрой, но сделать это я предпочла бы дома, а не в пансионе.

И когда я, вскрыв письмо, прочитала, что Ирен не сможет приехать на церемонию («Эсси, ты же понимаешь, что в нынешних обстоятельствах мы не можем позволить себе такие траты»), то почти обрадовалась этому.

Столичные газеты до сих пор продолжали писать о заговоре против королевской семьи, ибо суд над некоторыми его участниками продолжался, поэтому я совсем не удивилась, что именно этому была посвящена статья на первой полосе. В ней сообщалось о том, что нескольким десяткам обвиняемых были вынесены приговоры в виде каторжных работ или ссылки на разные сроки в зависимости от тяжести преступления.

После казни отца мое сердце уже не содрогалось от таких новостей. Этим людям хотя бы было позволено жить, пусть и вдали от родных домов.

Я скользнула взглядом по фамилиям осужденных. Граф Роштор, шевалье де Канзер, барон Авельяни. Никого из них я не знала лично, но среди них были представители весьма древних фамилий. А еще среди них были военные. Капрал Вариан, сержант Сезаро, лейтенант Анкей.

Что? Анкей? Это была довольно редкая в Сильвании фамилия. Неужели среди участников заговора был родственник учителя артефакторики?





Глава 16


Спросить об этом мне было не у кого. В газете же никаких подробностей не приводилось — лишь скупое перечисление фамилий заговорщиков. Я пролистала ее до последней страницы. Открытие бального сезона, анонс театральной премьеры, светские сплетни — неужели это когда-то меня интересовало?

Я вернула газету месье Горану и прошла в свою комнату. Там уже были Мюриэль и Констанс. Мы ждали с экзамена только Тиану. Оценки порадовали всех нас, и теперь уже можно было вздохнуть с облегчением и начать собирать вещи, дабы выехать из Биарнса сразу же, как только в наших руках окажутся аттестаты.

Мне было неловко признать, что на этот праздник ко мне никто не приедет, но оказалось, что соседки тоже не ждали своих родных. Зато они были полны надежд на те перспективы, что открывало им окончание пансиона.

Мюриэль собиралась замуж. Чуть смущаясь, она сказала, что ее сердце уже было отдано одному молодому дворянину. Он был выше по статусу, но, учитывая наличие у нее магии, а теперь еще и аттестата престижного пансиона, можно было надеяться на то, что этот брак окажется возможным.

Констанс же хотела стать гувернанткой. Ее матушка уже нашла приличную семью, в которую она могла поступить в услужение, и девушка была горда тем, что скоро станет сама зарабатывать себе на хлеб.

А вот выслушать планы Тианы мне не удалось, ибо когда она вернулась с экзамена, то велела мне срочно идти в кабинет директрисы.

— Что-то случилось? — мой голос предательски дрогнул.

Вызов в кабинет Бонсон был чем-то из ряда вон выходящим. Столь неожиданно меня не вызывали туда ни разу, и в голову сразу полезли дурные мысли.

Комиссия решила аннулировать результат сегодняшнего экзамена? Но по какой причине? От месье Анкея я ничего хорошего не ждала. Может быть, он сумел убедить мадам Бонсон, что мои знания никак не соответствуют отличной отметке?

Порог директорского кабинета я переступила с робостью, которая скорее подходила ученице первого класса, а не выпускнице пансиона.

— Вы звали меня, мадам?

В кабинете, помимо директрисы, были ее помощница мадемуазель Ришо месье Анкей и герцог Верье.

— Прежде всего, мне хотелось бы поздравить вас, мадемуазель, с успешной сдачей выпускных экзаменов, — мадам Бонсон заметила мое волнение и ободряюще улыбнулась.

— Благодарю вас, мадам! — я сделала книксен и задышала чуть свободнее.

— Нам осталось выставить лишь отметки по прилежанию. А поскольку вы всегда были похвально прилежны, то я надеюсь, что и здесь мы сможем поставить вам высший балл.

Надеется? Я не очень поняла, что она хотела сказать. Если у нее не было ко мне никаких претензий, то какие сомнения у нее могли быть в этой отметке?

— Дело в том, Эстель, что сегодня днем мы вспомнили об одном важном правиле, прописанном в Уставе нашего пансиона. «Всякая воспитанница, а также лица преподавательского состава, обязаны удерживаться от совершения поступков, которые могут свидетельствовать об их злом умысле в отношении Его величества, короны или органов государственной власти, равно как и не допускать связи с лицами, имеющими подобный умысел». Нарушение же этого правила приводит к лишению всех баллов за прилежание.

Она сделала паузу и посмотрела на меня, явно ожидая какого-то комментария с моей стороны.

— Мадам, я никогда не злоумышляла против его величества или государства! — пробормотала я, не понимая, что еще они хотят от меня услышать.

— Мы не сомневаемся в этом, мадемуазель Аламбер, — вступила в разговор мадемуазель Ришо. — Но против короны злоумышлял ваш отец.

Я вспыхнула. Сначала они позволили мне вернуться в пансион и сдать экзамены, а теперь сообщали мне, что я не имею права на получение аттестата? Было трудно поверить в подобную жестокость.

— Нет-нет, Эстель! — поторопилась уточнить директриса. — Мы вовсе не собираемся лишать тебя аттестата. Ты всегда была первой ученицей пансиона, и я надеюсь, что и останешься таковой и получишь документ под первым номером. Мы всего лишь хотим, чтобы ты подтвердила, что не разделяешь взглядов своего отца.

— Простите, мадам? — я нахмурилась.

— Что же тут непонятного, мадемуазель? — нетерпеливо воскликнул месье Анкей. — Вы должны подписать документ, в котором вы отречетесь от человека, который носил имя Генриха Аламбера. Он совершил ужасное преступление, и мы не сомневаемся, что вы сами предпочли бы не иметь с ним ничего общего.

Они хотели, чтобы я отреклась от своего отца? Я переводила взгляд с одного лица на другое. Мадам Бонсон была смущена, мадемуазель Ришо безучастна, месье Анкей заметно нервничал. Из всех присутствующих лишь герцог Верье не произнес ни единого слова. Но наверняка именно он и вспомнил об этом правиле, о котором сама директриса позабыла.

А мадемуазель Ришо уже пододвигала в мою сторону чистый лист и перо с чернилами.

— Вы сомневаетесь, мадемуазель? — изумилась она. — Разве вы не осуждаете то, что сделал ваш отец?

— Примите правильное решение, Эстель, — сказала мадам Бонсон. — Вы столько лет шли к этому аттестату, что было бы неразумно отказаться от него именно сейчас.





Глава 17


Отец мечтал о том, чтобы я получила аттестат этого пансиона. Он всегда ратовал за то, чтобы возможность получить достойное образование была не только у мужчин.

Но готова ли я получить аттестат такой ценой? Я обдумывала это минуты две, не меньше. И поняла, что нет, не готова.

Да, Ирен будет расстроена, а дядя взбешен. Как же — ведь сам его величество разрешил мне продолжить обучение тут! А может быть, это именно он и потребовал, чтобы я прошла через эту процедуру?

Но я не собиралась вытравливать из своего сердца память об отце. Даже если он совершил что-то ужасное, в чём я совсем не была уверена.

— Мадемуазель Аламбер! — прервал затянувшееся молчание герцог Верье. — Так вы будете подписывать это или нет? Нам давно пора приступить к обеду!

— Конечно, она подпишет! — поторопилась вступиться за меня мадам Бонсон. — Эстель, милая, вас это ровным счетом ни к чему не обязывает. Обычная формальность. Мы приложим этот документ к вашему делу, только и всего.

Но она и сама прекрасно понимала, что это не просто бумажка. Поэтому и избегала встречаться со мной взглядом. Я понимала, что она желала мне добра, но заплатить за это добро такую цену я не могла.

— Благодарю вас за участие, мадам! — я попыталась улыбнуться. — Но, кажется, мне не суждено получить аттестат вашего пансиона. И раз так, то я могу покинуть Биарнс, не дожидаясь выпускной церемонии?

Директриса растерянно кивнула. А мадемуазель Ришо сказала:

— Да, мы подготовим для вас справку о прослушанных курсах.

Обычно со справкой выпускали тех, кто провалился на экзаменах или отчислялся за неудовлетворительное поведение. Выйти из пансиона со справкой прежде было для меня символом позора. Об этом непременно становилось известно в высшем обществе столицы.

Но сейчас меня никак не тронули эти слова. Мне было всё равно. Если для того, чтобы быть членом этого общества, нужны были такие жертвы, то я не хотела иметь с этим обществом ничего общего. Мой позор уже не мог расстроить отца. А всё остальное было неважно.

Когда я шла по коридору, мне на пути попалась Лиз Верье. Сначала я хотела проигнорировать ее, но потом решила остановиться.

— Поздравляю, — усмехнулась я, — теперь ты точно окончишь пансион с аттестатом лучшей ученицы.

Наверно, когда я вернулась в комнату, у меня на лице было такое ожесточенное выражение, что соседки не задали мне ни единого вопроса. И я надеялась, что смогу уехать из пансиона, ничего и никому не объясняя. Но надежда оказалась напрасной, ибо уже к вечеру эта новость стала известна всем.

Впрочем, девочки из моей комнаты не стали сыпать соль на мою рану и расспрашивать меня о том, что случилось, и лишь бросали на меня сочувственные взгляды. А вот многие другие оказались отнюдь не столь тактичны.

— Напрасно ты так поступила, — сказала Жанна Делоне после ужина, на который я пошла лишь потому, что собиралась отправиться в путь рано утром и не была уверена, что смогу съесть хоть что-то до самой столицы (на обед во время остановки почтовой кареты у меня просто не было денег). — Теперь об этом будут говорить во всех салонах столицы, и их двери будут для тебя закрыты.

Она хотела напугать меня, но сейчас куда больше приглашений в такие салоны меня волновал вопрос покупки билета в почтовую карету, ибо купить его мне тоже было не на что. Оставалось надеяться, что вместо денег кучер согласится взять мои серебряные сережки.

Еще более резкой высказалась кузина.

— Ты повела себя как идиотка, Эсси! А ведь это бросает тень и на меня! Я непременно напишу обо всём папеньке!

Я лишь пожала плечами и отправилась в свою комнату, заходить в которую Наоми считала ниже своего достоинства.

Первая почтовая карета в столицу отправлялась в семь утра, так что я раньше обычного легла спать и встала с рассветом. Я хотела выйти из пансиона никем не замеченной, но стоило мне одеться, как девочки повскакивали со своих кроватей.

— Вот, возьми! — на раскрытой ладони Мюриэль лежала горстка медяков. — Этого должно хватить на билет до Альберсвиля.

Я вздрогнула. Я не говорила им о своих финансовых проблемах, и то, что они догадались об этом сами, тронуло меня.

— Нет, не нужно, — во мне вдруг некстати проснулась гордость.

Но Мюриэл вложила деньги мне в руку.

— Спасибо! — слёзы душили меня, но мне почему-то было стыдно показать свою слабость. — Я никогда этого не забуду.

Я подхватила саквояж и почти выбежала из комнаты. В привратницкой мы с месье Гораном еще раз условились о встрече в столице, и он пожелал мне счастливого пути.

Я вышла на улицу и заспешила к почтовой станции, но на аллее, что вела к мосту через реку Биару, мне пришлось остановиться еще раз, потому что навстречу мне двигался месье Анкей. Он проживал в городе и сейчас шел на работу.

Наверно, если бы он увидел меня издалека, то предпочел бы свернуть в сторону и пройти другой дорогой. Он первым кивнул, приветствуя меня, и тут же отвел взгляд.

Я могла бы пройти мимо него. Но я остановилась.

— А сами вы, месье, тоже подписали такую бумагу?

Лицо его стало белее рубашки. Я была уверена, что он не станет отвечать на мой вопрос. Но он ответил.

— Да, мадемуазель! И я считаю, что поступил правильно.

Я не собиралась судить его за это, но знала, что он будет судить себя сам. Впрочем, это было уже не мое дело.





Глава 18


Денег как раз хватило и на билет до Альберсвиля, и на пирожок, что я купила в маленьком городке Сорсо, где почтовая карета сделала получасовую остановку. На этот раз весь путь я проделала в полном молчании, благо, что никто из моих попутчиков не выражал желания поговорить.

Большую часть времени я дремала. А в перерывах между сном пыталась понять, знают ли уже Ирен и дядя о том, что случилось в пансионе. Надеялась, что еще нет.

Но стоило мне только переступить порог дома, который еще недавно был нашим, как я поняла, что этим надеждам не суждено было сбыться. Дядя Джонатан встретил меня на лестнице, что вела из вестибюля на второй этаж, и лицо его было мрачнее грозовой тучи. А за его спиной стояла такая же нахмуренная Кэрол.

— Я не велел закрыть перед тобой двери этого дома, Эстель, лишь потому, что ты еще очень молода и вряд ли понимаешь, какую ошибку ты совершила. Но мне хотелось бы верить, что ты уже сожалеешь о том, как поступила, и в дальнейшем будешь более осмотрительна.

Он ждал от меня подтверждения, но я упрямо молчала. Я пыталась понять, каким образом им стало известно об этом столь скоро, и не находила объяснений.

Так и не дождавшись от меня ни слова, Джонатан бросил:

— Отправляйся к себе и подумай над своим поведением!

Он развернулся и удалился. А следом за ним, укоризненно покачав головой, ушла и тетя.

Я поднялась в свою комнату, открыла дверь и застыла на пороге. Мне показалось, что я ошиблась. Вместо привычного мне интерьера, выдержанного в спокойных тонах, я увидела нечто совсем другое.

Я сделала шаг назад и наткнулась на Ирен.

— Теперь это комната Наоми, Эсси! — сказала она. — Дядюшка велел сделать тут ремонт к ее возвращению из пансиона.

Нечто подобное я предполагала еще в Биарнсе, так что не сильно этому удивилась.

— Пойдем сначала ко мне, — продолжила сестра. — Нам нужно поговорить. А потом я покажу тебе твою новую комнату.

Я послушно пошла за ней, сняла плащ и шляпу, села на кровать. Мне отчаянно хотелось спросить Ирен о папенькиных письмах, но пока я еще не была готова к этому разговору. Поэтому спросила другое.

— Как вы узнали так быстро о том, что случилось в пансионе? Ведь экзамен состоялся только вчера.

— Наоми передала письмо с посыльным герцога Верье, который прибыл в столицу еще вчера вечером. Насколько я поняла, она подружилась с дочерью его светлости. Я понимаю, что ты устала в дороге и предпочла бы отдохнуть, но, Эсси, я просто не могу сейчас промолчать! Понимаешь ли ты, что наделала?

— Они хотели, чтобы я отказалась от папеньки!

Я еще думала, что Ирен не знала этого. Ведь Наоми могла обрисовать ситуацию совсем по-другому.

Но сестру не удивили мои слова.

— Да, я знаю, Эсси! Это было ужасно жестоко с их стороны, но если таковы правила пансиона, то ты должна была их принять! Тебе следует перестать цепляться за прошлое! Отцу уже всё равно, а ты этим поступком испортила свое будущее.

— Значит, ты на моем месте отказалась бы? — тихо спросила я. — Как отказалась от последних писем отца, которые тебе принесли?

Я встала с кровати и теперь стояла напротив сестры, глядя ей прямо в глаза. Она испуганно охнула, поднесла руку к губам, а потом долго молчала. Придумывала себе оправдания?

В глубине души я еще надеялась на то, что это окажется какой-то ошибкой. Что к месье Горану выходила всё же не она.

Наконец, по прошествии нескольких минут сестра ответила вопросом на вопрос.

— Кто тебе об этом рассказал? Тот человек, что приносил их? Где он нашел тебя?

Я мотнула головой.

— Это неважно, Ирен! Просто скажи, как ты могла отказаться от того, чтобы узнать, о чем думал отец перед смертью? Что он хотел нам сказать напоследок.

Я не могла говорить — слёзы душили. Но я хотела знать ответ.

И снова долгое молчание.

— Я сделала это ради нас с тобой, Эсси! Возможно, ты не поверишь мне сейчас, но это так.

Я нахмурилась. Я действительно ее не понимала.

— Я не знала, кем был тот человек, что принес письмо. Он мог быть подослан к нам намеренно кем-то из наших врагов. Чтобы скомпрометировать нас. Если бы я взяла письма, нас могли обвинить в том, что мы тоже заговорщики.

— Какая чушь! — воскликнула я.

— Это не чушь, Эсси! Ты, кажется, до сих пор не понимаешь, в каком положении мы находимся. Мы должны быть осторожны. Мы должны думать над каждым словом и шагом, если не хотим навредить себе еще больше. Что, если бы в этих письмах оказалось что-то опасное?

— Отец не стал бы подвергать нас опасности!

— Он уже подверг нас опасности, Эсси! Пойми ты это! Да, возможно, его втянули в заговор обманом, он всегда был чересчур доверчив. Но сути дела это не меняет. Я слышала, что у некоторых заговорщиков были арестованы жены и даже дети. Об этом не писали в газетах, но это так. И я не хочу, чтобы это случилось с нами. Понимаешь? Ты же не взяла эти письма? Они не у тебя?

— Нет, — почти прошептала я.

— Пообещай мне, что если этот человек придет к тебе снова, ты прогонишь его! И не притронешься к этим письмам! Пообещай мне, Эсси!





