Глава 1


Приговоренных к смерти преступников обычно казнили в последний день месяца в полдень. Прежде эти зрелища бывали публичными, и народ по привычке стекался в такие дни на площадь Семи дорог, что примыкала к тюремным стенам.

Вот и сегодня тут было многолюдно. И хотя все прекрасно знали, что на саму казнь им полюбоваться не дадут, каждый хотел увидеть хотя бы отрубленную голову, которую после казни палач показывал, поднявшись на западную башню тюрьмы.

Кого именно будут казнить сегодня, никто не знал, и поэтому сердце тревожно сжималось, стоило мне только подумать об отце.

Но, помимо тревоги, в сердце была и надежда — иногда посмотреть на казнь приезжал сам император. И я верила, что если он приедет сегодня, то я смогу передать ему прошение. А может быть, даже и проговорить свою просьбу вслух.

И поэтому я уже целый час стояла на площади под палящим солнцем. Народу здесь было так много, что, случись какое-то волнение, обезумевшая толпа затопчет любого. И мне было странно, что некоторые горожане взяли с собой детей. Такая жажда кровавых зрелищ казалась мне отвратительной.

— Его величество! Карета его величества! — пронесся над площадью крик.

И людское море всколыхнулось.

Впереди кареты ехали гвардейцы, расчищавшие императору путь. Толпа попыталась оттеснить меня к стенам домов, но я вцепилась в локоть какого-то толстяка, который стоял неподвижно, словно скала. Мне было наплевать на приличия — ставка была слишком высока.

Карета была открытой, и скоро я увидела Дариана Второго — человека, чьей невестой я была еще пару месяцев назад. Он был красив, как и всегда — смуглое лицо с благородными чертами, темные волосы, волнами спадавшие на крепкие плечи и черные, будто насквозь пронизывающие тебя глаза.

Их взгляд и сейчас пронзил меня — стоило мне только крикнуть: «Защиты и справедливости!»

Карета остановилась.

— Ваше императорское величество! — накануне я целый вечер репетировала эту речь, но сейчас все слова словно выветрились из моей головы. — Прошу милосердия к моему отцу, герцогу Аламберу!

Два года назад на балу дебютанток, что состоялся в императорском дворце, я танцевала с его величеством впервые. И тогда же о нас заговорили как о возможной паре — до того хорошо мы смотрелись вместе. И мы даже не пытались скрыть те чувства, которые возникли у нас в тот самый день.

Впрочем, тогда Дариан еще не был императором. И даже не стоял первым в очереди престолонаследия. Тогда еще были живы и его отец, и старший брат, и наш брак был вполне возможен. Род Аламберов был одним из древнейших в Сильвании.

Но теперь вспоминать об этом не было никакого смысла. И я уже не думала о чувствах к Дариану, которые всё еще жили в моем сердце. Сейчас мне было важно спасти отца. Моего доброго и кроткого отца, который никогда в жизни никому не делал зла.

— Титул герцога, мадемуазель Аламбер, теперь принадлежит не вашему отцу, а вашему дяде, — от черных глаз императора веяло холодом. — Разве вы забыли об этом? Что же касается прошения, то вам надлежит обратиться с ним в канцелярию дворца.

Он подал знак, и карета продолжила путь. А я осталась стоять, сжимая свиток в руках. Дариан не взял его у меня! Он не сделал для меня исключения, ясно дав понять, что прошлое ничего не значит.

Меня снова оттолкнули к стене, и на сей раз я уже не сопротивлялась.

Я пришла в себя только тогда, когда услышала чей-то жалобный крик. Сначала я подумала, что кричал ребенок, и стала озираться по сторонам, пытаясь понять, откуда шел звук. И не сразу поняла, что смотреть нужно было под ноги.

Кричал не ребенок. Вернее, ребенок, но не человеческий, а собачий. Щенок был совсем маленьким и ужасно худым. Он явно не ел уже несколько дней. Его шерсть была такой грязной, что определить ее первоначальный цвет не представлялось возможным.

Он дрожал от страха, но всё равно тыкался темным носом в ноги стоявших на площади людей, надеясь на их сострадание. Но вместо него получал пинки. И когда какой-то торговец пнул его так, что он отлетел в сторону и ударился о стену дома, я вскрикнула и кинулась к малышу.

Сначала я подумала, что от удара он испустил дух. Он не двигался, когда я склонилась к нему. Но стоило мне взять его на руки, как он очнулся и даже попытался махнуть своим облезлым хвостиком.





Я не смогла сдержать слёз. Этот малыш не видел от людей ничего, кроме жестокости, и всё же смог сохранить в себе способность порадоваться даже маленькой толике ласки. Через тонкую шкурку можно было прощупать каждое ребрышко щенка — до того он был худ.

Тут часы на тюремной башне пробили полдень, и я вздрогнула. А через несколько минут на высокой стене появился палач, державший в руках окровавленную голову казненного.

С такого расстояния было трудно ее рассмотреть, видны были только длинные седые пряди. Но вот блеснули в солнечных лучах круглые линзы очков, которые папенька в последнее время приматывал к уху проволокой, потому что никак не мог собраться заменить сломанные дужки. Я пошатнулась. Всё вокруг перестало существовать.

Это была голова моего отца.





Глава 2


— Эсси, ты ужасно нас напугала! — услышала я голос старшей сестры, стоило мне только открыть глаза. — Тебе не следовало идти туда одной. Я никак не ожидала от тебя подобного поступка.

Да, я всегда была благоразумна и послушна. Но я не понимала, как она могла говорить такое сейчас? Сейчас, когда…

— Папы больше нет! — выдохнула я, и слёзы хлынули из глаз.

— Да, я знаю, — голос Ирен дрогнул. — Об этом уже напечатали в газетах. И нам привезли из тюрьмы его вещи.

Сестра тоже плакала. Мы обнялись с ней и долго сидели на моей кровати, ничего не говоря. Пока это молчание не нарушил приход тети Кэрол, нынешней герцогини Аламбер.

Когда отца обвинили в государственной измене, титул перешел к его младшему брату Джонатану, и дом, в котором мы с сестрой сейчас находились, уже тоже принадлежал не нам.

— Мне сказали, Эстель, что лишилась чувств на площади у тюрьмы, — в голосе Кэрол звучало осуждение, — и тебя подняли с мостовой. Ты хоть понимаешь, какой опасности себя подвергала? Тебя могла затоптать толпа. И я надеюсь, вы обе понимаете, что сейчас вы должны особенно заботиться о своей репутации? Теперь общество будет строго судить вас за любую ошибку. И тень от ваших необдуманных поступков неминуемо падет и на нас с вашим дядей. Я понимаю и разделяю ваше горе, но вашего отца уже нет на этом свете, а вам следует двигаться дальше. Генрих был сам виноват в том, что случилось. Он обрек на позор и всех нас, и теперь мы должны доказать, что…

Я протестующе дернулась, и тетушка предпочла проглотить конец этой фразы.

— А теперь приведите себя в порядок и спускайтесь в столовую, — сменила она направление беседы. — К ужину приедет барон Жервиль. Ирен, дорогая, смени платье — недопустимо, чтобы его милость увидел тебя в столь простом наряде.

Дверь за ней закрылась, а я непонимающе посмотрела на сестру. Как они могли пригласить кого-то на ужин в тот день, когда казнили отца? И как Кэрол могла требовать, чтобы мы сидели с гостем за столом и делали вид, что ничего не случилось?

— Кто вообще такой этот барон Жервиль? — спросила я.

Ирен ответила не сразу. А щеки ее вдруг стали пунцовыми.

— Эсси, это мой будущий муж.





— Что? — не поверила я. — Ты с ума сошла? А как же маркиз Шарлен?

С Альбером Шарлен сестра была помолвлена с прошлого года, и если бы не арест отца, то она уже была бы маркизой.

— Альбер расторг помолвку, — чуть слышно сказала она, и по ее щекам снова покатились слёзы.

— Когда? — ахнула я.

— Как только папе вынесли приговор. Прости, что я не сказала тебе этого сразу — не хотела еще больше расстраивать тебя.

Я задохнулась от жалости к ней. Всё это время она носила эту грусть в себе и ничем не выдала этого. А ведь она любила Альбера.

— Но как он мог так с тобой поступить? И как ты можешь выйти замуж за человека, который всего лишь барон?

— Всего лишь барон? — усмехнулась сестра. — Боюсь, это максимум того, на что я сейчас могу рассчитывать. Быть дочерью герцога Аламбера и дочерью государственного преступника — это две большие разницы, Эсси. Мало кто захочет с нами породниться. К тому же, в отличие от тебя, я отнюдь не красавица и не могу надеяться на то, что кто-то захочет жениться на мне по любви. А оставаться здесь, в доме дяди и докучать ему своим присутствием мне бы тоже не хотелось.

В доме дяди? Докучать ему? Я сжала кулаки. Еще недавно это был наш дом!

— Я знаю, о чём ты сейчас подумала, Эсси, — грустно улыбнулась сестра. — Будет лучше, если мы обе постараемся забыть о том, что было раньше.

— Но мы не имеем права забывать отца! — воскликнула я. — Он был самым замечательным человеком на свете! И я уверена, что кто-то просто воспользовался его доверчивостью и обманом втянул его в то, в чём он не стал бы участвовать добровольно.

Сестра снова обняла меня.

— Конечно, мы не будем его забывать. Никогда. Но пока вряд ли стоит произносить это вслух. А теперь поднимайся! Я сейчас позову горничных, чтобы они помогли нам переодеться. И пообещай мне, что за столом не станешь подвергать барона Жервиля остракизму — мне следует радоваться, что он сделал мне предложение. Если еще и он отвернется от меня, боюсь, мне придется уйти в монастырь.

Реми Жервиль оказался мужчиной среднего роста и ничем не примечательной внешности. Ему было лет тридцать или тридцать пять. И он проигрывал маркизу Шарлену по всем статьям. Можно было не сомневаться, что Ирен никогда не сможет его полюбить. Но сестра уже приняла решение и не нуждалась в моих советах.

Так что за весь ужин я не сказала и десятка слов, а как только мы перешли к десертам, я сослалась на головную боль и вышла из-за стола.

Мне нужен был свежий воздух, и я отправилась не в свою комнату, а в сад. В этот момент я вспомнила того щенка, которого видела на площади, и сердце снова защемило. Сейчас я сама чувствовала себя таким же щенком — беспомощным и никому не нужным.

Мне стало жаль, что я не смогла ему помочь. Оставалось надеяться, что он всё-таки сумеет найти себе дом и любящих хозяев. Это была наивная надежда, но думать по-другому было бы невыносимо.

— Ваша светлость!

Я вздрогнула, вытерла слёзы и посмотрела на старого садовника, что подошел ко мне с розой в руках. Он протянул цветок мне.

— Я только что срезал ее с куста, ваша светлость! Это те самые розы, что ваш папенька посадил, когда вы родились.

У отца были два любимых занятия — чтение книг и работа в саду. Куда больше, чем в реальном мире, он пребывал в мире книжном или в мире цветов, и когда я заставала его в нашей библиотеке или в розарии, на лице его бывало выражение полного счастья.

— Вы не должны называть меня светлостью, Бернар. Герцогский титул отошел к дяде, и это его семья имеет теперь право на такое обращение.

— Для меня вы всегда будете вашей светлостью, мадемуазель Эстель, — улыбнулся садовник, и улыбка у него была такой светлой, что мне стало чуточку легче. — А может быть, вы хотите навестить вашего питомца? Я пока разместил его у себя, ибо мадам Кэрол не позволила занести его в дом.

— К-к-какого п-п-питомца? — я по-детски шмыгнула носом, боясь поверить во внезапную догадку. — Вы имеете в виду щенка? Но как он тут оказался?

— Его привезли с площади Семи дорог. Кучер сказал, что вы так крепко держали его в руках, что он отнес его вместе с вами в карету. Только, ваша светлость, это не щенок. Это волчонок!





Глава 3


Утром дядюшка собрал нас в гостиной. Ему хватило ума не садиться в любимое кресло моего отца, что, как и прежде, стояло возле камина. Никто из слуг еще не осмелился передвинуть в этой комнате хоть что-то.

Дядя сел в другое кресло, а мы — я, Ирен, наша кузина Наоми и тетушка Кэрол — расположились на двух диванах, что стояли друг против друга. Не хватало только Брайана, нашего кузена, но он не имел обыкновения просыпаться столь рано.

— Я хотел, мои дорогие племянницы, чтобы мы оговорили те правила, которые нам надлежит соблюдать. Я отнюдь не намерен сильно ограничивать вас, но вы должны понять, что мои возможности пока весьма скромны. Я еще не разобрался с документами моего брата и вынужден экономить каждую монету. Как я успел заметить, поместья, которые прежде принадлежали вашему отцу, не приносят большого дохода. Зато требуют немалых расходов. И было бы неразумно продолжать вести хозяйство так, как его вел Генрих.

После этой вступительной части он внимательно посмотрел на нас, ожидая возможных возражений. Но мы молчали.

Я была не из тех, кто умел отстаивать свое мнение и всегда предпочитала соглашаться с тем, что говорили отец или учителя в пансионе, в котором я училась. Ирен же скоро должна была выйти замуж и покинуть этот дом, а потому дядюшкин бюджет уже не сильно ее волновал.

— Поэтому на некоторое время вы должны будете воздержаться от приобретения новых нарядов, книг и всего прочего, что вы прежде бездумно покупали. Уверен, это пойдет вам на пользу, ведь ничто так не украшает молодых барышень, как скромность во всём.

Он сделал паузу в своем монологе и подозвал лакея, который поднес ему бокал с родниковой водой.

— Когда ты намерена вернуться в пансион, Эстель? — его тяжелый взгляд обратился ко мне. — Хочу предупредить тебя, что я не имею возможности нанять для тебя отдельный экипаж, так что в Биарнс ты поедешь в почтовой карете.

— Я не хотела бы туда возвращаться, дядя, — тихо сказала я.

Я слишком хорошо помнила, сколь сильно переменилось отношение ко мне моих одноклассниц после того, как арестовали отца. Те, кто прежде настойчиво искал моего расположения, стали меня сторониться, как будто бы дружба с дочерью преступника могла их чем-то замарать.

— Что за глупости ты говоришь, Эсси! — возмутилась тетушка. — Ты совсем не ценишь нашей заботы. А ведь твой дядя лично обращался в канцелярию императорского дворца, дабы узнать, не станет ли его величество возражать, если ты продолжишь обучение в пансионе. Всё же это учебное заведение для девиц из высшего общества, к которому ты сейчас, увы, не принадлежишь. И император милостиво ответил согласием.

Мои щеки запылали от гнева. Совсем не такой милости от императора я ждала.

Я снова вспомнила, как он отказался взять прошение из моих рук. То самое прошение, которое еще могло спасти жизнь моему отцу. Достаточно было одного росчерка пера, чтобы заменить казнь на пожизненную ссылку. И я бы до конца своих дней благодарила его за это.

— Именно так, Эстель! — подтвердил слова супруги дядя. — Ты же понимаешь, что после этого твой отказ поехать в Биарнс будет выглядеть вопиющим демаршем. К тому же мне хотелось бы, чтобы ты помогла освоиться в пансионе Наоми.

Я посмотрела на кузину, и та торжествующе улыбнулась.

— Да, Эсси, теперь я буду учиться вместе с тобой! Ведь я теперь дочь герцога.

Так вот почему дядя обращался к его величеству с просьбой! Его интересовало не столько мое обучение, сколько обучение Наоми. Аттестат пансиона благородных девиц мадам Бонсон, что находился в Биарнсе, весьма ценился в высшем обществе.

Я застыла, не зная, что на это сказать, но точку в этом вопросе поставили слова сестры.

— Отец всегда хотел, чтобы ты окончила этот пансион, Эсси! Ты должна это сделать для него.

Я сглотнула подступивший к горлу комок и кивнула.

— Нам нужно обсудить с вами и еще один вопрос, — продолжил дядя. — Он касается собственности на те поместья, которые прежде принадлежали вашему отцу, а теперь отошли ко мне.

Аламберы владели шестью поместьями. Ажен — самое большое и богатое — всегда принадлежало главе рода. Тавери обычно принадлежало его старшему сыну. Но поскольку у отца были только мы с Ирен, то он был владельцем и этого поместья, и еще трех других: Шентре, Нанси и Ланжер. Но Нанси и Ланжер поместьями считались лишь формально — они находились в тех местах, где не было плодородных земель, и доходов не приносили.

На самом деле официально отец владел и Лабарошем, в котором проживало семейство дяди, но он никогда не вмешивался в его управление, позволяя своему младшему брату чувствовать себя там полноправным хозяином.

— Из уважения к памяти моего брата и вашего отца я намерен выделить вам по одному из поместий. Заметьте, что я отнюдь не обязан этого делать и иду на это лишь по доброте душевной.

Он снова сделал паузу — на этот раз для того, чтобы услышать слова благодарности.

— Мы весьма признательны вам за это, дядюшка, — за нас двоих сказала Ирен.

Я же предпочла промолчать. Потому что я ничуть не сомневалась, какие именно поместья он нам отдаст. И не ошиблась.

— Надеюсь, вы понимаете, что Тавери теперь будет принадлежать Брайну. Именно там находится место силы нашего рода, и я уверен, что магия моего сына многократно усилится, когда он станет там проживать. Шентре станет приданым Наоми. Что же касается Лабароша, то мы с супругой весьма привязаны к этому поместью, в котором провели столько лет. Поэтому я решил, что Нанси достанется Ирен, а Ланжер тебе, Эстель.

Ланжер находился на самом севере нашего герцогства и имел еще и другое название — Волчий край. Дикая территория с давно пришедшей в негодность усадьбой. От этой сделки дядя только выиграет — налоги, которые он вынужден был бы платить в казну за Ланжер, наверняка превышают доходы, которые дает та земля.

А дядя ждал теперь благодарности и от меня. И я, презирая себя за эту слабость, прошептала:

— Спасибо, ваша светлость!





Глава 4


Путь до Биарнса мы с Наоми действительно проделали в почтовой карете. Даже ради своей дочери дядя не раскошелился на хороший наемный экипаж.

Все пять часов пути кузина расспрашивала меня о пансионе мадам Бонсон. Она переводилась туда из другого женского учебного заведения более низкого ранга и ужасно волновалась.

Строги ли там преподаватели? Много ли заданий задают? Дружелюбны ли девушки? Разрешается ли носить свои платья или непременно нужно надевать форменные? Не заставят ли ее снять украшения?

В ее ушах как раз были серьги с рубинами из числа фамильных драгоценностей Аламбер. Накануне вечером я слышала, как тетя Кэрол пыталась убедить дочь не брать в пансион столь ценные украшения, но эта попытка не увенчалась успехом. Наоми боялась, что если она не будет дорого одета, то ей не удастся произвести нужное впечатление на новых одноклассниц.

— Не понимаю, почему меня не могли зачислить в твой класс, Эсси! — она недовольно надула губы. — Мы же с тобой ровесницы.

Мадам Бонсон согласилась принять Наоми, только если та станет учиться в предвыпускном классе.

— В твоем пансионе не было многих предметов, которые изучали мы, — уже в который раз принялась объяснять я. — А до конца учебного года остался всего месяц. Ты не успела бы их досдать.

Чего только стоил один магический политес, на котором нас учили скрывать эмоции под ментальным щитом. А магическая ботаника и садоводство!

Правда, большую часть магических предметов мы изучали преимущественно теоретически, поскольку ни у кого из учениц пансиона не было настолько сильной магии, чтобы применять эти знания на практике. Женщины изначально обладали куда более слабой магией, чем мужчины. Увы, но такова была наша природа.

Я и сама за то время, что провела дома (а я покинула пансион сразу же, как только узнала об аресте отца) пропустила много занятий и теперь, чтобы достойно сдать экзамены, мне нужно будет особенно усердно заниматься.

В Биарнсе мы вышли из почтовой кареты на Ратушной площади и там же наняли приличный экипаж, который и доставил нас в пансион. Таков был хитрый план дядюшки — никто не должен был узнать, на чём мы прибыли из столицы.

Привратник сказал, что директриса желала, чтобы мы сразу же зашли в ее кабинет, что мы и сделали, оставив вещи в привратницкой.

Мадам Бонсон была женщиной лет сорока пяти. Ее отличали безупречные манеры и острый ум, позволявшие ей уже много лет возглавлять самое престижное в стране учебное заведение для девушек.

Она встретила нас приветливо, задала несколько дежурных вопросов Наоми. А потом пригласила свою помощницу и велела той проводить новую ученицу в ее комнату.

Я тоже направилась к дверям, но директриса меня остановила.

— Присядьте, Эстель! — мадам Бонсон улыбнулась, но эта улыбка показалась мне какой-то неестественной, и я заволновалась.

Я устроилась на самом краешке стоявшего возле стола стула и приготовилась слушать.

— Несколько дней назад я получила письмо от вашего дяди. В нём он сообщил, что не имеет возможности оплачивать ваше обучение в пансионе и просил меня предоставить вам бесплатное место.

— Что? — от неожиданности я позабыла добавить обязательное обращение «мадам». — Но как такое возможно? Он не предупредил меня об этом. Он сам настаивал на том, чтобы я вернулась в Биарнс.

Директриса поспешила добавить:

— Поскольку я сочла возможным удовлетворить его просьбу, он, должно быть, решил, что не так уж важно, кто именно оплачивает ваше обучение — семья или пансион. Но сами вы наверняка понимаете разницу.

О, я прекрасно ее понимала! В этом пансионе всегда были несколько мест для девушек из обедневших семей — они учились за счет казны. Но для того, чтобы они могли осознать, что ничто в жизни не дается просто так, на них возлагались определенные обязанности.

И когда после окончания уроков большинство девушек шли в свои комнаты, чтобы отдохнуть или заняться домашними заданиями, казенные ученицы выполняли те поручения, которые им давала экономка пансиона — наводили порядок в аудиториях или помогали кухарке на кухне. Их называли «грошовыми леди», и до сегодняшнего дня я даже не задумывалась о том, насколько унизительным было это прозвище, которое теперь вынуждена буду носить сама.

— Вы лучшая ученица нашего пансиона, мадемуазель Аламбер, — продолжила мадам Бонсон, — и мне было бы жаль, если бы у вас не оказалось возможности его окончить. Именно поэтому я до сих пор не исключила вас из списков учениц, хотя не получала оплату от вашей семьи с тех пор, как…

Тут она замолчала. Но я догадалась, что именно она хотела сказать — деньги за мое обучение не платились с тех пор, как папенька была арестован.

Мы обе покраснели, и директриса предпочла свернуть с этой неудобной темы.

— Так вот, я хотела сказать, что несмотря на всё мое расположение к вам, я не смогу делать вам никаких поблажек. И вы, как и остальные девушки, обучающиеся за счет казны, будете жить в комнатах, которые находятся не на третьем, а на первом этаже.

На первом этаже находились преимущественно хозяйственные помещения — кухня, столовая, кладовые. И те самые несколько комнат, в которых ученицы жили не по двое, как в комнатах на третьем этаже, а по четверо. И там всегда было холоднее, чем на более высоких этажах.

Она смотрела на меня, ожидая подтверждения того, что я поняла ее, и я кивнула.

Я и сама знала, что мое положение в пансионе должно было измениться, даже если бы за мое обучение заплатил дядя. Как недавно сказала сестра, быть дочерью герцога и дочерью государственного преступника — две большие разницы. И теперь я должна была почувствовать это на собственной шкуре.



Дорогие читатели! Этот роман пишется в рамках литмоба "Из овцы в волчицу". Вас ожидают еще четыре замечательные истории! Не пропустите!





Глава 5


Я провела в этом пансионе несколько лет и знала тут каждый закоулок, каждую выбоину на ступенях лестниц. Но сейчас, когда я шла по его коридорам вслед за мадемуазель Ришо, мне всё здесь казалось чужим.

Впрочем, в той части первого этажа, где находились комнаты казенных учениц, я и в самом деле не бывала. В этом прежде не было необходимости. Нет, я никогда не третировала и не презирала этих девочек, но и не дружила с ними. Мы словно существовали в разных мирах.

— Вот ваша комната, мадемуазель, — сказала помощница директрисы, заводя меня в помещение, размеры которого были вдвое меньше моей прежней комнаты. А ведь здесь жили не две ученицы, а четыре! — Свободна вон та кровать у окна. Раньше тут жила мадемуазель Гинзи. Но две недели назад мадам исключила ее за недостойное поведение. Так что вам повезло, что это место освободилось.

Она произнесла это так холодно, что я поняла — она не одобряет решение мадам Бонсон и не слишком довольна тем, что мне позволили вернуться. Как будто бы само присутствие тут дочери казненного заговорщика бросало тень на весь пансион.

— И не забывайте, мадемуазель, — продолжила она, — вам придется многое наверстывать. Так что я надеюсь, что вы не станете отвлекаться на досужие разговоры и большую часть времени будете проводить за книгами. А теперь ступайте в библиотеку и возьмите необходимые учебники. Пока вы отсутствовали, ваши одноклассницы начали изучать артефакторику домашнего очага. Это сложный предмет, и вам будет непросто сдать по нему экзамен.

А вот эту фразу она произнесла с удовольствием, заранее предвкушая мой провал. А я содрогнулась, подумав о том, что против меня наверняка будет настроена не только она, но и многие учителя.

— А потом отыщите экономку — она даст вам задание на сегодняшний вечер.

В библиотеке не возникло никаких проблем, я получила потрепанную книжку по артефакторике, и старенькая дама-библиотекарь лишь сказала, что она рада, что я вернулась.

А вот экономка посмотрела на меня почти с ужасом.

— Меня предупредили, мадемуазель Аламбер, что вы теперь учитесь за счет казны, но, право же, я не знаю, как вы будете мыть парты и полы.

Она держала в руках ведро и тряпки, но так и не решалась передать их мне.

Я и сама не представляла, что нужно было делать с этими вроде бы нехитрыми вещами. Мне никогда не приходилось выполнять такую работу.

— Вы должны будете протереть влажной тряпкой все парты и подоконники, привести в порядок грифельную доску, а затем вымыть полы. После того, как всё это будет сделано, оставьте ведро и тряпки в каморке под лестницей, — наверно, на моем лице отразилась растерянность, потому что экономка вздохнула: — Пойдемте, я провожу вас в учебный класс и еще раз всё объясню.

Уроки уже должны были закончиться, и я надеялась, что в аудитории никого не окажется. Так мне было бы легче приступить к своим новым обязанностям. Мне хотелось хотя бы в первый день сделать это без посторонних.

Но еще в коридоре я услышала доносившиеся из-за дверей нашего класса голоса, среди которых выделялся голос Лиз Верье — моей главной соперницы за первое место в рейтинге будущих выпускниц. Я невольно замедлила шаг.

Но неминуемое всё равно случилось — экономка распахнула двери и вошла в аудиторию. Мне ничего не оставалось, как сделать то же самое.

— Ох, смотрите-ка, медамочки, кто к нам пожаловал! — сидевшая за партой в окружении подруг Лиз широко улыбнулась. — Сама ее светлость из столицы! Ах, прости, я совсем забыла, что ты уже не имеешь права на титул и теперь к тебе следует обращаться по-другому. Девочки, и как же мы будем называть Эстель теперь?

— Может быть, грошовая леди? — тут же подсказала верная наперсница Лиз Севиль Туранс.

— Да, ты права! — кивнула мадемуазель Верье. — А еще, может быть, мадемуазель Тряпка?

И она насмешливо посмотрела на тряпку, которую я сжимала в руке.

Лиз тоже была дочерью герцога. Но ее род был несравнимо менее древним, чем наш. Герцогский титул получил всего лишь ее дед, в то время как нашему титулу насчитывалось уже несколько веков.

Она всегда ощущала эту разницу в нашем положении и сейчас была рада отыграться на мне за то, что прежде ей всегда приходилось мне уступать.

Другие девушки тут же захихикали. И в этой веселой стайке я с удивлением заметила Жанну Делоне, с которой еще совсем недавно мы были соседками по комнате. Я считала ее своей самой близкой подругой. Но сейчас она делала вид, что не знает меня. Правда, в глазах ее застыло виноватое выражение, но губы кривились, ибо она старательно показывала, что шутка Верье ее рассмешила.

Я еще надеялась на помощь экономки, но та предпочла ретироваться, не желая ссориться с высокородными ученицами.

— Хорошенько отмой мою парту, — сказала Лиз. — А то она пачкает мои манжеты.

Она поднялась и стала собирать свои писчие принадлежности. Но прежде, чем закрыть чернильницу, она вдруг наклонила ее, и иссиня-черная жидкость потекла на светлую столешницу.

— Ой, прости, Эсси, я такая неловкая! Боюсь, тебе придется потратить на мою парту чуть больше времени.

Они снова рассмеялись и вышли из аудитории.

А я подбежала к парте Верье и попыталась тряпкой собрать разлитые чернила. Но чем больше я промокала их ветошью, тем сильнее расплывалось пятно.

Я испачкала руки и (что было гораздо хуже) платье. А столешница парты была безнадежно испорчена. И хотя я понимала, что уже не смогу убрать с дерева это пятно, я всё равно продолжала тереть его — до тех пор, пока не заболели руки.

Слёзы текли у меня по щекам и падали на светлый передник, который мне выдала экономка. И рядом не было никого, кто смог бы меня поддержать.





Глава 6


Отец говорил, что не стоит ломиться в закрытую дверь. И поняв, что у меня не получится избавиться от чернильного пятна на парте, я принялась за другую работу. А ее было так много, что я боялась, что не справлюсь до самой ночи.

А ведь я почти ничего не умела делать своими руками. Оставалось надеяться, что подобная работа не требует каких-то особых навыков.

Я обмакнула одну из тряпок в ведро с водой и вымыла ею грифельную доску. Вышло довольно неплохо, и это приободрило меня. Разобравшись с доской, я стала протирать парты. Они были чистыми, так что всё, что от меня требовалось, это смахнуть с них пыль.

Но когда я дошла до парты Верье, дурное настроение вернулось. Мелькнула даже мысль поменять парты местами — себе взять эту, а на ее место поставить ту, за которой сидела я сама. Но от этой мысли пришлось отказаться, потому что я увидела, что Лиз приложила немало усилий, чтобы сделать свой учебный стол более удобным — тут был особый выдвижной ящик, в котором она, должно быть, хранила перья и карандаши (я не стала его выдвигать, ибо это была личная территория), а на столешнице — отверстие для крепления пюпитра.

Верье наверняка не признается, что это она разлила чернила, и свалит всё на меня. А ее подружки охотно это подтвердят.





Конечно, мадам Бонсон вряд ли накажет меня. В конце концов, разлить чернила может каждый. Но наша классная дама наверняка отчитает меня за это при всех, и это будет так унизительно, что я наверняка сойду с ума от стыда.

Даже сейчас, стоило мне только подумать об этом, мои щеки запылали, а на глазах снова появились слёзы.

Я всегда старалась вести себя так, чтобы заслужить похвалу и избежать порицания. Я старательно готовилась к учебным занятиям, была неизменно любезна с окружающими и никогда не делала ничего недозволенного. И по прилежанию у меня всегда были неизменно высшие отметки. Я делала всё, чтобы отец мог мной гордиться.

Я подумала об отце, и сердце болезненно сжалось. Теперь мне некого было радовать своей отличной учебой. Так стоило ли стараться? Какая разница, получу ли я первый аттестат среди всех выпускниц или едва-едва дотянусь до оценок «удовлетворительно»?

Раньше я мечтала о том, как приеду домой и положу перед папенькой документ с гербовой печатью, в котором будет написано, что я окончила пансион благородных девиц с отличием. А отец обнимет меня и скажет, что он никогда во мне не сомневался.

Теперь же никто не произнесет таких слов. Сестра? Конечно, Ирен любит меня, но ей нет никакого дела до моих успехов в учебе. Скоро она выйдет замуж, и наши пути разойдутся.

Я услышала шаги в коридоре, торопливо вытерла слёзы и замерла. Дверь открылась, и в кабинет заглянул один из наших преподавателей. Месье Серж Анкей был молод и амбициозен. Для него работа в нашем пансионе была лишь ступенью к более престижным должностям в столичном университете, и он старался зарекомендовать себя перед мадам Бонсон и Попечительским советов самым наилучшим образом.

Он увидел меня и почему-то нахмурился.

— Мадемуазель Аламбер, что вы тут делаете? — тут он увидел тряпку в моей руке и чуть смутился. — Ах, да, мадам Бонсон говорила, что вы теперь будете учиться за казенный счет. Но, если говорить откровенно, я придерживаюсь мнения, что вам не следовало позволять возвращаться в пансион. Вы слишком много пропустили. Да, вы были первой ученицей, но после двух месяцев отсутствия вам будет трудно догнать других учениц. Возможно, вы справитесь с этим по тем предметам, которые вы начинали изучать со всеми, но артефакторика слишком сложная дисциплина, а вы по ней не были ни на одном занятии.

— Я приложу усилия, чтобы в ней разобраться, — пробормотала я.

— Очень на это надеюсь, — хмыкнул он. — Мне не хотелось, чтобы вы думали, что я поставлю вам хотя бы удовлетворительную отметку за былые заслуги. Вам придется доказывать, что вы имеете право на аттестат такого престижного пансиона.

Он сухо поклонился и исчез за дверями. Я же вернулась к прежнему занятию. В кабинете стало темнеть, и теперь чернильное пятно на карте казалось особенно зловещим.

Ах, как мне хотелось сейчас оказаться дома! В своей комнате, где всё было мило и дорого мне. Но я тут же одернула себя. Дом, где я родилась и выросла, уже не был моим. И я ничуть не удивлюсь, если к моменту возвращения из пансиона мои вещи перенесут в какое-то другое помещение, а мою большую и светлую комнату займет тетя Кэрол или кузен Брайан.

Я продолжала тереть парту, хоть уже и не надеялась на успех. Терла остервенело, и мне даже показалось, что пятно чуть посветлело. Но нет, это было не так. И когда я поняла это ударила по парте кулаком.

— Мадемуазель Аламбер?

Я и не заметила, как дверь снова приоткрылась. На пороге стояла Мюриэль Корне — одна из грошовых леди нашего класса. Мы учились с ней вместе с самого первого класса, но на самом деле я совсем не знала ее. Более того, к своему стыду, я поняла, что никогда и не пыталась узнать ее. Как и других казенных учениц.

— Нам сказали, что вы теперь будете жить с нами в комнате.

Уголки губ девушки чуть дернулись в усмешке, и я сразу ощетинилась, поняв, что она смеется надо мной. В принципе она имела на это право — после того, как я столько времени почти не замечала ее, я вдруг оказалась ее соседкой по комнате. И всё же это было слишком обидно, чтобы я могла промолчать.

— Да, я буду жить с вами в комнате, — отчеканила я. — Вы что-то имеете против?

Она нахмурилась.

— Вовсе нет. Я просто не застала вас в комнате, поняла, что вы прибираетесь в классе и подумала, что, может быть, вам нужна помощь.

Помощь? Она хотела предложить мне помощь? После того, как столько лет я делала вид, что не знаю о ее существовании?





Глава 7. Император Дариан Второй


У меня была привычка читать свежие газеты за завтраком. Хотя в этом не было особой необходимости — все новости советники сообщали мне еще до того, как они попадали в прессу. И всё же мне нравилось листать еще пахнущие типографской краской страницы, ибо только так я мог понять, в каком именно виде доходит информация до моих подданных.

Но вот уже неделю я не притрагивался к газетам, что слуги приносили к столу вместе с утренним кофе. Потому что слишком хорошо понимал, что будет написано на их первых страницах.

Заговор против императорского дома Вильеров был раскрыт, а его участники получили заслуженные наказания, но это был слишком важный вопрос, чтобы о нём могли так быстро забыть. Головы его руководителей уже были выставлены на всеобщее обозрение на стенах Нестерии, но народ продолжал смаковать кровавые подробности не состоявшегося мятежа.

Мне надлежало быть сильным и жестоким — только так я мог противостоять врагам. Врагам, которые уничтожили моих отца и старшего брата.

Мне слишком быстро пришлось повзрослеть. Тот юноша, что два года назад танцевал на балу с Эстель Аламбер, остался где-то в прошлом. И эти, некогда приятные воспоминания, сейчас оставляли лишь горечь в душе.

Тогда я был наивным мальчишкой, который еще верил в любовь с первого взгляда и был намерен стать самым счастливым мужем на свете.

На том балу я танцевал с несколькими дебютантками, но выделил из толпы только ее. И дело было не только в ее красоте. Эстель показалась мне трогательно-беззащитной, и мне сразу захотелось стать для нее той самой стеной, которая убережет ее от проблем внешнего мира.

О нашей помолвке должны были объявить, как только мадемуазель Аламбер окончит пансион и станет совершеннолетней. Матушка собиралась устроить по этому поводу грандиозный праздник. А вместо этого пришлось устраивать двойные похороны.

— Ваше величество, желаете чего-нибудь еще? — привычно спросил мой личный камердинер Себастьен, когда я отставил наполовину пустую кофейную чашку.

Я покачал головой. Никаких желаний у меня теперь не было. Я отомстил врагам за смерть родных, но чувство удовлетворения от этого не смогло заполнить ту пустоту, которая образовалась в душе.

Взгляд Себастьена скользнул по так и не тронутым газетам на столе.

— Ваше величество, вам не за что себя винить.

Из уст любого другого слуги я не потерпел бы подобных замечаний. Да никто другой и не осмелился бы их сделать. Но Себастьен был рядом со мной с самого детства. Он знал меня как никто другой — пожалуй, даже лучше, чем знали меня мои родители.

— Я знаю, Себ! — кивнул я. — Как знаю и то, что это случилось именно из-за меня.

Формально виноват я не был. Но если бы на том балу я выбрал любую другую девицу, а не Эстель Аламбер, мой отец был бы жив. И мой брат. Они погибли из-за того, что кто-то очень захотел расчистить мне путь к трону. Потому что пожелал, чтобы его дочь стала императрицей.

Я сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

Неужели герцог Аламбер думал, что счастье дочери можно построить на крови других людей? Или он полагал, что столь амбициозная цель оправдывает любые средства?

А ведь он казался мне милым и безобидным, и я долго не мог поверить в те доказательства, что были представлены на суде.

Должно быть, сама Эстель не поверила в это до сих пор. Но она переменила бы свое мнение, если бы имела возможность присутствовать на судебных заседаниях. Они проходили в закрытом режиме, но, возможно, мне стоило разрешить членам семей подсудимых на них присутствовать.

Тогда мадемуазель Аламбер наверняка не смотрела бы на меня на площади таким полным ненависти взглядом. Она сама бы поняла, что я не мог поступить по-другому. Я не мог помиловать ее отца, потому что это означало бы, что я предал своего.

Возможно, когда-нибудь она это поймет.

— Вернулась ли мадемуазель Аламбер в пансион?

— Вернулась, ваше величество. Как раз сегодня утром пришло письмо от мадам Бонсон, директрисы пансиона, в котором она сообщила, что мадемуазель Аламбер приехала в Биарнс, чтобы продолжить учебу. И, как вы и велели, ей выделено одно из казенных мест. Вы были совершенно правы, ваше величество, в своем суждении относительно нового герцога Аламбера — он не нашел средств, чтобы оплатить обучение своей племянницы.

Дочь не должна отвечать за преступление своего отца. Но я слишком хорошо понимал, что в обществе к ней уже никто не будет относиться по-прежнему. Увы, но этого я изменить не мог.

— Себ, нам стоит убедиться, что этот скряга не лишил мадемуазель Аламбер того, что ей причитается по закону.

— Не беспокойтесь, ваше величество! Когда я относил его светлости ваш ответ относительно пансиона, я весьма прозрачно намекнул ему на то, что приговор в отношении его брата отнюдь не лишил его дочерей права на родовую собственность. Мне показалось, что он вполне понял этот намек. По крайней мере, он заверил меня, что и сам как раз собирался выделить девушкам по одному из аламберовских поместий.

Я удовлетворенно кивнул. Хотя бы это я мог для нее сделать — позаботиться о том, чтобы она ни в чем не нуждалась.

И теперь я должен был сделать кое-что еще — я должен был выкинуть ее и из своего сердца, и из своей памяти. Мадемуазель Аламбер должна остаться в прошлом. В том прошлом, к которому возврата нет.





Глава 8


Я так растерялась, что не сразу ответила на вопрос мадемуазель Корне. Да, помощь мне бы отнюдь не помешала. Но я не смогла заставить себя произнести это вслух. Леди не должна просить о помощи. Леди должна проявлять терпение и смирение.

А взгляд девушки уже скользнул по результатам моего труда, и мне показалось, что она снова усмехнулась. А меня сразу пронзила обида. Да как она смеет надо мной смеяться?

— Доски и парты нужно мыть разными тряпками, — она сказала это прежде, чем я успела сообщить ей, что не нуждаюсь в ее помощи, — тогда на столешницах не будет оставаться меловых следов.

Теперь я и сама уже видела, что на темно-коричневом дереве появился белый налет.

— Давайте протрем их еще раз, уже чистой ветошью.

Она не стала дожидаться моего ответа, смочила тряпку и начала протирать парты в том ряду, что был у стены. И мне не оставалось ничего другого, кроме как взяться за парты у окна.

Как ни странно, но работать вдвоем оказалось куда приятнее. И мы быстро управились с этой частью моих обязанностей. А потом мадемуазель Корне показала мне, как моют полы. Да, сама я никогда этого не делала и потому завороженно следила, как затоптанные десятками ног доски начинают чисто блестеть.

— В этом нет ничего сложного, — выдохнула, распрямляясь, Мюриэль, — но, конечно, поначалу это будет занимать у вас куда больше времени. Теперь осталось только прополоскать тряпки и вылить воду. А чтобы кожа на руках не стала грубой и сухой, можно смазывать ее топленым жиром или сметаной. Ну, вот, кажется, мы со всем управились?

Она была почти права. Но это «почти» не давало мне возможности почувствовать удовлетворение. Чернильное пятно на парте Лиз Верье никуда не делось. Я уже решила для себя, что если завтра меня станут упрекать в небрежности, то я непременно расскажу правду — пусть даже это будет всего лишь один мой голос против нескольких голосов подружек моей обидчицы.

— Ого! — Мюриэль, должно быть, только в этот момент заметила испорченную парту. — Как это мадемуазель Верье допустила токую оплошность? Обычно она бывает предельно аккуратна.

Мне не хотелось ничего объяснять. Я так устала за этот день, что мечтала только об одном — добраться до своей кровати и отдохнуть. Пусть даже это и будет кровать в маленькой холодной комнатушке на первом этаже.

— Я уже пробовала его оттереть, но у меня ничего не получилось, — призналась я.

— Значит, нашей мадемуазель Задаваке придется теперь сидеть за грязной партой, — ничуть не расстроилась этому факту Мюриэль.

Она уже собиралась развернуться к дверям, но, должно быть, на моем лице отразилось такое отчаяние, что она передумала и подошла к парте ближе.

— Ну, если это для вас так важно… — протянула она и поднесла ладони к испачканной столешнице.

Сначала я не поняла, что она собралась делать. Но когда чернила под ее руками стали потихоньку светлеть, а потом и вовсе исчезли с парты, я от неожиданности застыла с открытым ртом. Это было совершенно неприлично (леди не должна показывать своего удивления!), но почему-то приличия меня сейчас совсем не волновали.

— Ты владеешь магией? — восторженно выдохнула я.

В этот момент я совершенно забыла о том, что не собиралась общаться со своими новыми соседками. Я хотела держаться с ними нейтрально — в пансионе нам оставалось учиться всего месяц, и было совсем не обязательно заводить дружбу с кем-то из них. Мне было еще слишком больно от предательства Жанны, чтобы я решилась снова наступить на те же грабли.

Но мое изумление было слишком велико, чтобы я могла сдержаться.

— Да, немного, — кивнула мадемуазель Корне. — Но это самая простейшая бытовая магия. Ничего особенного.

Но она и сама прекрасно понимала, что говорит неправду. Во всём нашем пансионе не набралось бы, наверно, и пяти девушек, у которых была хоть какая-то магия. Это был дар, которым абсолютное большинство из нас были обделены. И потому особенно удивительным было обнаружить этот дар у грошовой леди.

— Но почему ты никогда не показывала ее? — ошеломленно спросила я. — Если бы в нашем классе знали об этом, то…

Над ней уже вряд ли кто-то стал бы насмехаться. Да, она была бедна, но магия сама по себе была большим богатством, и шансов составить выгодную партию мадемуазель Корне было, пожалуй, ничуть не меньше, чем у девушек с хорошим приданым. Приданым могли похвастаться многие, магией же — единицы.

— То что? — вызывающе спросила она. — Вы готовы были бы снизойти до того, чтобы считать меня своей подругой? Мне это ни к чему.

А я только сейчас поняла, что всё это время она обращалась ко мне исключительно на «вы», в то время как я сама называла ее на «ты». И мне стало стыдно, но я не знала, как исправить эту оплошность.

— А теперь идемте в комнату. Сегодня нам следует лечь пораньше — завтра первым уроком у нас артефакторика, а месье Анкей ужасно не любит, когда кто-то клюет носом, когда он объясняет материал.

Мы отнесли ведро и тряпки в каморку под лестницей и в комнату, где две другие мои соседки уже расправляли кровати. Я знала имена этих девушек — Констанс Валерьен и Тиана Мелози — но ничего не знала о них самих. Меня никогда не интересовало, откуда они приехали и из каких они были семей. А проявлять этот интерес сейчас я посчитала невозможным. Так что я просто поздоровалась и, переодевшись, юркнула в постель.

Мюриэль задула свечу, и комната погрузилась в темноту. Но я еще долго не могла заснуть. К своему ужасу, я осознала, что так и не поблагодарила мадемуазель Корне за помощь. Я не сказала ей даже простого «спасибо». Но исправить это сейчас было невозможно — девушки уже спали.

Я наверняка бы проспала, если бы меня не разбудила Констанс. Она потрясла меня за плечи и сказала, что нам пора на завтрак. Я вскочила, надела форменное платье и, толком еще не проснувшись, пошла вслед за своими соседками в столовую залу.

Завтраки в пансионе не отличались разнообразием, так что на столах стояли привычные кружки с теплым чаем, а на тарелках рядом с ними лежали сдобные булочки без начинки, не слишком щедро посыпанные сахаром.

Обычно я сидела за самым лучшим столом, который стоял у окна. Но бросив взгляд в ту сторону, я увидела, что мое место уже было занято Наоми. Кузина радостно щебетала, явно довольная тем, что девушки из благородных семей приняли ее в свой круг. Кажется, ей совсем не требовалась моя поддержка.

Так что я постаралась сесть как можно дальше от них, наскоро выпила чай и съела булку. А на выходе из столовой я едва не столкнулась с Жанной Делоне. Моя лучшая подруга заметно смутилась, но не отвела взгляд.

— Эсси, ты же сама понимаешь, что всё не могло остаться по-прежнему. Моему папеньке не понравилось бы, если бы я продолжила с тобой дружить. Тебе не следовало возвращаться в пансион. Неужели ты не догадывалась, насколько унизительным будет теперь твое положение тут? С тобой не будет общаться никто, кроме грошовых леди. А они совсем не та компания, к которой ты привыкла.

В ответ на это я лишь пожала плечами, сделав вид, что мне всё равно. Но на самом деле это было не так. Мне отчаянно хотелось собрать вещи и вернуться домой. Вернее, в поместье, которое прежде было моим домом. И чтобы не сделать этого немедленно, мне пришлось напомнить себе, что папенька мечтал о том, чтобы я получила аттестат пансиона. И я должна была сделать это ради него.

И я пошла в класс, достала учебник по артефакторике, раскрыла его наугад и совершенно растерялась от обилия информации, которая была мне совершенно непонятна.

Я закрыла учебник как раз в тот момент, когда Лиз Верье садилась за свою парту. Я заметила, как удивленно она посмотрела на чистую столешницу, и мне захотелось торжествующе улыбнуться. Но, разумеется, я не сделала этого. Леди не должна показывать своих чувств.

А через пять минут в аудитории появился месье Анкей, и урок начался. Я слушала очень внимательно, но, должно быть, понять эту тему без знания предыдущего материала было невозможно, потому что всё то, что говорил преподаватель, от меня ускользало.

Нарисованный им на доске чертеж показался мне слишком сложным, а слетавшие с уст месье Анкея слова казались набором бессмыслицы.

— Это схема обогревателя, который можно носить в муфтах студеной зимой. Его внешняя оболочка всегда отливается из холодного серебра или латуни с толстой гравировкой. Глубокие желоба узора отводят лишнее тепло, чтобы вы не обожгли руки. А в самом центре находится герметичная колба из чистейшего горного хрусталя, в которую мастера запечатывают крохотный уголек.

— О, месье, — воскликнула мадемуазель Верье, — у нас дома есть такой артефакт! Не правда ли, он весьма удобен?

Тут преподаватель чуть покраснел и предпочел не отвечать на ее вопрос, а продолжить свой рассказ. Мне показалось, что он смутился потому, что не имел возможности оценить удобство такого артефакта. Подобные устройства были по карману лишь весьма обеспеченным людям.

— А вот этот крошечный рычажок, — указал он на еще одну часть нарисованной на доске схемы, — запускает весь механизм. Таким образом, чтобы артефакт заработал, вам не нужно применять магию. Требуется лишь сдвинуть рычаг на два щелчка вправо. Клапан хрустальной капсулы приоткроется, и внутрь попадет пузырек воздуха, который и запустит нужную нам реакцию. Начнется выделение тепла, и артефакт станет горячим. А теперь зарисуйте три положения рычага в ваших тетрадях…

Я послушно перерисовывала в тетрадь всё то, что он изображал на доске. Но делала это без особого понимания. Я впервые чувствовала себя на занятиях тупицей, и это ощущение совершенно не понравилось мне.

Но самое ужасное заключалось в том, что месье Анкей это прекрасно понял. Время от времени он бросал на меня взгляды, в которых без труда читалось то, что он хотел в них вложить. Он словно говорил мне вслух: «Ну что, мадемуазель Аламбер, теперь-то вы поняли, почему вы не сдадите экзамен по артефакторике?»

А под конец урока он и вовсе решил поставить меня в неловкое положение. Окончив свои объяснения, он обратился ко мне напрямую.

— А скажите-ка нам, мадемуазель Аламбер, зачем мы изучаем устройство артефактов столь подробным образом?

Этот же вопрос я задавала себе весь урок и так и не нашла на него ответа. Такая дисциплина скорее бы подходила для учебного плана магической академии, а не обычного пансиона для благородных девиц.

— О, так вы затрудняетесь с ответом? — торжествующе констатировал он. — Ну, что же, ничего другого я и не ожидал. Может быть, на этот вопрос ответит мадемуазель Верье?

Лиз поднялась и, улыбнувшись, громко сказала:

— Нам надлежит знать устройство и принцип действия артефактов, чтобы нас не могли обмануть при их покупке. Каждая разумная хозяйка должна позаботиться о том, чтобы в ее доме были подобные полезные приборы. Но вы, месье Анкей, не должны удивляться тому, что мадемуазель Аламбер проявила к вашему предмету столь малый интерес — она сейчас не в том положении, чтобы покупать даже самые дешевые артефакты.

Ее подружки дружно рассмеялись, и даже сам месье Анкей не смог скрыть улыбки, что было совсем не педагогично с его стороны. И я поняла, что он сделает всё, чтобы я не сдала его экзамен.

Но будь он немного умнее, он понял бы, что Верье своими словами унижала не только меня, но и его самого. Ведь он тоже не мог позволить себе подобные дорогие покупки.





Глава 9


На второй день уборка в классе прошла гораздо быстрее. Ни Верье, ни ее подружки не сделали никакой пакости, и я справилась с заданием экономки всего за час.

За ужином я снова сидела одна, но это было даже хорошо, потому что у меня появилась возможность многое обдумать. Мои мысли то и дело обращались к папеньке, но именно о нём мне не хотелось думать в столовой зале. Потому что каждый раз, когда я вспоминала о нём, у меня на глазах появлялись слёзы, а я не хотела, чтобы мои одноклассницы подумали, будто плакала из-за них.

Поэтому я предпочла думать о сестре и ее браке с бароном Жервилем, который я считала слишком поспешным. Я любила Ирен, и мне хотелось, чтобы она вышла замуж по любви. Но я уже была достаточно взрослой, чтобы понимать, что она не откажется от данного слова и вскоре станет баронессой.

Мне было интересно, согласится ли барон принять меня в своем доме — зная дядюшкину скупость, не приходилось сомневаться, что скоро он укажет мне на дверь, и тогда мне нужно будет искать приют в другом месте.

Я надеялась, что он хотя бы выполнит свое обещание и передаст мне Ланжер. Да, это поместье было самым скромным из тех, что принадлежали Аламберам, но это было лучше, чем ничего. Теперь я жалела, что прежде не бывала там с папенькой и ничего не знала о тех землях.

В пансионе мы изучали предмет «Экономика домашнего хозяйства», но раньше он не сильно меня интересовал. Сейчас же я решила обратить на него особое внимание. Когда я стану хозяйкой Ланжера, мне совсем не помешает иметь хоть какое-то представление об управлении доходами и расходами.

Задумавшись, я и не заметила, как столовая зала опустела. И только когда за стол напротив меня села Наоми, я вздрогнула и огляделась.

— Надеюсь, Эсси, ты не сердишься на меня за то, что я не уделяю тебе внимания? У меня сейчас так много дел, что мне, право же, совсем не родственных чувств. Я обзавелась столькими новыми знакомствами, что у меня голова идет кругом. Ты же помнишь, как я волновалась, когда мы ехали в Биарнс? Но здешние девушки оказались такими милыми! Ох, прости, я не подумала, что тебе, должно быть, неприятно, что они теперь общаются со мной, а не с тобой. Но с этим уже ничего не поделаешь, правда? Боюсь, ты уже не можешь надеяться, что тебя станут принимать в высшем обществе. И тебе следует винить за это своего отца.

— Не смей говорить о моем отце, Наоми! — я произнесла это тихо, но с такой интонацией, что кузина побледнела.

— А разве я не права? — прошипела она. — И ты не должна разговаривать со мной в таком тоне! Теперь дочь герцога Аламбера я, а не ты! А вы с Ирен теперь целиком и полностью зависите от моего папеньки. И вам следует быть благодарными ему за то, что он позволил вам остаться в нашем доме. А если ты будешь дерзить мне, то я пожалуюсь ему, и он выставит тебя за дверь. Но еще раньше он выкинет на улицу твоего щенка!

Я сжала кулаки — правда, поскольку руки мои лежали на коленях, то Наоми не могла этого видеть.

Перед отъездом в пансион я упросила дядю позволить старом Бернару подержать «щенка» у себя до моего возвращения. Конечно, это было бы невозможно, узнай он, что это не собака, а волк.

А на лице кузины уже была улыбка.

— Ну-ну, Эсси, я же пошутила! Я не стану писать об этом отцу. Но я надеюсь, что ты перестанешь быть такой букой и поможешь мне подготовиться к экзаменам.

Да, пока она зависит от меня хотя бы в этом, она не станет жаловаться Джонатану. А потом… Потом я вернусь домой, заберу волчонка, которого я назвала Лютым, и мы сами уедем из Ажена

Когда я пришла в комнату, в которой теперь проживала, было еще слишком рано, чтобы ложиться спать, и я, как и остальные девушки, взялась за учебники. Я открыла «Артефакторику», но этот предмет наводил на меня такой ужас, что я не поняла ни единой фразы из того, что прочитала. И я закрыла глаза.

— Если хочешь, я помогу вам с этим предметом, — вдруг предложила Тиана Мелози. — Мой брат учится на артефактора в столичной академии, так что все эти странные термины я слышала еще дома и уже неплохо в них разобралась.

Я открыла глаза и посмотрела на нее. Она была невысокого роста, темноволосая и кареглазая. И она была очень милой. И проучившись с ней столько лет, я поняла это только сейчас.

Я кивнула и сказала:

— Спасибо!

И это оказалось совсем несложно — сказать «спасибо» человеку, который предложил свою помощь.

— Девочки, а как вы смотрите на то, чтобы в ближайший выходной сходить в пекарню мадам Лозен за пирожными? — Констанс Валерьен мечтательно улыбнулась.

Мюриэль и Тиана одобрительно закивали, а потом они посмотрели на меня.

— Вам, мадемуазель Аламбер, возможно, такие сладости не придутся по вкусу, — смутилась Констанс. — Они совсем простые и недорогие.

Возникла неловкая пауза. А когда я решилась ответить, мой голос задрожал:

— О, я люблю любые пирожные! И с удовольствием пойду с вами. И я буду вам признательна, если вы станете называть меня на «ты».

Мне показалось, что их лица просветлели, и мне самой словно стало легче дышать.

— Только нам нужно будет выйти пораньше, чтобы успеть вернуться до полудня, — сказала мадемуазель Мелози. — Это прежний привратник мог сделать вид, что не заметил нашего опоздания. А новый непременно доложит мадам Бонсон.

— Новый привратник? — удивилась мадемуазель Корне.

— Да-да, — подтвердила Тиана, — он приступил к работе только сегодня. И он выглядит таким мрачным! Когда я выбегала во двор, чтобы вылить воду из ведра, он так посмотрел на меня, что я затрепетала от страха. Говорят, он прежде был стражником в тюрьме.

— Какой ужас! — охнула Констанс.

— Да-да, — снова закивала Тиана, — и не в какой-нибудь, а в самой Нестерии!





Глава 10


У нас в пансионе появился привратник, который раньше служил в Нестерии? Мое сердце забилось часто-часто. Мне захотелось сразу же броситься в привратницкую, чтобы с ним поговорить.

Может быть, он разговаривал с моим отцом? Даже если он просто видел его в тюрьме, я хотела это знать. Может быть, этот человек сможет мне хоть что-то рассказать?

Как себя чувствовал тогда папенька? Был ли он в унынии перед казнью или проявил стойкость духа? Признал ли он себя виновным, или до последнего отрицал свое участие в заговоре? Я хотела знать всё.

Тут я осознала, какая тишина установилась в комнате после слов мадемуазель Мелози. Мои соседки дружно покраснели. Конечно, они знали о том, что именно в Нестерии герцог Аламбер провел свои последние дни.

— Простите, — пробормотала Тиана, — то есть, я хотела сказать «прости».

От допущенной оплошности у нее на глазах выступили слёзы.

— Всё в порядке, — эти слова дались мне с большим трудом, но я надеялась, что этого никто не заметил.

За эти пару минут я поняла, что отправиться в привратницкую сейчас было бы безумием. Если меня застанут там в такое время, то накажут и меня, и того мужчину. Вполне возможно, что его рассчитают вовсе, и тогда я не смогу расспросить его.

Нет, я должна отложить разговор до завтрашнего дня. И уже после уроков, когда я приберусь в классе и тоже пойду выливать воду во двор, я смогу спросить его, не помнит ли он герцога Аламбера.

Приняв такое решение, я немного успокоилась. Мы с соседками сделали уроки на завтрашний день и легли спать. А ночью мне приснился отец, и мне показалось, что он улыбался.

Во время уроков я сидела за партой будто на иголках. Учителей я слушала рассеянно и отвечала невпопад, за что удостоилась замечания учителя авелонского языка. Впрочем, этим языком я владела в совершенстве (в детстве у нас с Ирен была няня из Авелона), так что я быстро исправилась и избежала неудовлетворительной отметки.

Я с трудом дождалась звонка с последнего урока, и как только класс опустел, я надела рабочий фартук и принялась за уборку. О, я действовала почти идеально, не тратя время на лишние движения, и уже через полчаса и доска, и парты, и пол блестели.

Подхватив ведро с грязной водой, я спустилась на первый этаж и зашагала в сторону привратницкой. Наверно, если бы по пути мне встретился кто-то из учителей или учениц, я бы просто не заметила их. Но мне никто не встретился.

В коридоре, что вел к привратницкой, как обычно царил полумрак. Светильники в полную силу зажигались тут разве что в дни, когда к ученицам приезжали родные, а это случалось всего несколько раз в год.

А вот в самой привратницкой было большое окно, что выходило прямо на подъездную аллею. Сквозь толстое стекло привратник видел каждого, кто приближался ко крыльцу, задолго до того, как тот стучал в дверь.

На стене у окна висела огромная доска с тяжелыми латунными ключами от всех классных и жилых комнат, от подвалов и чердаков, и каждый ключ был снабжен биркой из кости. На многих бирках надписи почти стерлись, и прежний сторож различал их исключительно по памяти. А вот новому хранителю ключей из-за этого сейчас наверняка приходилось непросто.

На высоком столе лежал гроссбух в свиной коже. В книгу визитов следовало записывать имена всех прибывавших в пансион гостей, так что на должность привратника брали только тех, кто был грамотен.

Сам новый сторож стоял у окна. Ему, наверно, было лет шестьдесят. Седые волосы были собраны сзади в тугой хвост, перевязанный кожаным шнурком. Ливрея, которую полагалось носить здешним служащим, была ему мала, и половина медных пуговиц на ней была не застегнута. А вот сапоги были начищены до блеска.

А еще на меня потянуло запахом табака, и я подумала, что если его учует мадам Бонсон, то непременно отчитает его за это. Прежний привратник был улыбчив и добр. Этот же бросил на меня такой суровый взгляд из-под кустистых бровей, что я застыла на месте.

— Добрый вечер, месье! — поприветствовала я его.

Он ничего не ответил, только сухо кивнул. А когда он заметил ведро в моих руках, то отворил дверь и выпустил меня во двор.

Обычно, как сказала мне экономка, грязную воду полагалось выносить через задний ход, которым пользовалась прислуга, но в Биарнсе уже несколько недель как стояла засуха, и оставшейся после мытья парт и полов водой мы поливали кусты, что росли вдоль фасада. Я выплеснула воду под первый же куст рододендрона и шмыгнула обратно в дверь.

Мужчина задвинул засов и, кажется, собирался удалиться в свою каморку, что примыкала к привратницкой. Но поскольку я так и стояла у дверей, он хрипло спросил:

— Вам что-то нужно, мадемуазель?

Мне показалось, что слово «мадемуазель» он произнес с напрягом. Должно быть, подобная вежливость была ему непривычна — в тюрьме с арестантами он позволить себе особо не церемониться.

— Простите, месье, но правду ли говорят, что прежде вы служили в Нестерии?

Я замерла, ожидая ответ. А мужчина посмотрел на меня еще более грозно.

— Зачем вам это знать, мадемуазель? Ежели вы думаете, что такой человек, как я, не управится на этом месте, так смею вас заверить, что мадам Бонсон моя прежняя служба ничуть не смутила.

— Нет-нет, месье, — поторопилась объясниться я, боясь, что мой вопрос мог его обидеть, — дело не в этом. Я всего лишь хотела спросить, не знали ли вы моего отца, герцога Аламбера? Он провел в Нестерии несколько месяцев перед тем, как…

Я не смогла договорить. Комок подступил к горлу.

И в эту же секунду я заметила, как темные глаза мужчины изумленно распахнулись.



Дорогие читатели, сегодня хочу познакомить вас с новинкой Матильды Аваланж

💜 ОДЕРЖИМОСТЬ КОМИССАРА ДРАКОНОВ💜





💜🦂 Мокрица, нищебродка, кладбищенская девка... Так называют ученицу элитной академии наследников богатейших семей королевства, в тело которой я попала.

Единственным лучиком света в ее жизни были любовные новеллы. Но реальность далека от сладких сказок, и жестокий красавец-ректор этой академии, в которого она влюбилась по уши, разбил наивные мечты глупышки.

В мире, где сильные пожирают слабых, ей уготована роль половой тряпки.

Но теперь в ее теле я, а у меня - сила воли, острый ум и таланты, которых от меня никто здесь не ждет.

Вся зажравшаяся сволота получит по заслугам!

А на десерт - это твое ледяное сердце будет обливаться кровью, дракон...



📖 ЧИТАТЬ КНИГУ 👉





Глава 11


Он явно знал моего папеньку! И даже если они никогда не разговаривали, я буду благодарна ему уже хотя бы за то, что он расскажет мне хоть какие-то подробности. Даже если он видел его лишь издалека.

А привратник, меж тем, отвел взгляд.

— В Нестерии много арестантов, мадемуазель. Всех не упомнишь.

Я вздрогнула, когда услышала слово «арестант», но мне показалось, что этот мужчина использовал его намеренно, чтобы сразу заставить меня удалиться.

— Месье, прошу вас! Никому из членов нашей семьи не дали возможности навестить его в тюрьме. И нам ничего не известно о тех месяцах, которые он там провел.

Его кустистые брови сошлись над переносицей. И ответил он не сразу.

— Зачем вам это знать, мадемуазель? Прошлое должно оставаться в прошлом. Лучшее, что вы можете сделать — это как можно скорее забыть о своем отце и начать всё с чистого листа.

Возможно, он дал такой совет из лучших побуждений, но я всё равно обиженно засопела.

— Я не собираюсь забывать своего отца, месье! Я не берусь судить, насколько он был виновен в том, за что его казнили, но я знала его гораздо дольше, чем те, кто выносил приговор. И я не знаю более доброго человека, чем он. Забыть — значит предать его, месье!

Слёзы уже застилали глаза, и лицо стоявшего в двух шагах от меня мужчины стало расплываться. Но я услышала, как он тяжело задышал.

— Поверьте, ваш отец не счел бы это предательством. Уверен, он сам сказал бы вам то же самое. Он хотел бы, чтобы вы продолжали жить дальше, не цепляясь за то, что уже случилось. Это не означает, что вы не должны больше любить его. Но чем реже вы будете произносить его имя вслух, тем будет лучше.

Я шмыгнула носом и вытерла слёзы. Он говорил это так, словно слышал эти слова от самого папеньки. Потому что тот наверняка сказал бы мне ровно то же самое.

— Вы разговаривали с ним? Да, месье? О, прошу вас, скажите! Я никому не передам наш разговор! И никогда более не подойду к вам! Просто скажите!

Снова возникла пауза. Мужчина явно принимал решение. И я поставила ведро на пол и умоляюще сложила руки.

— Да, я разговаривал с ним, — наконец, признал он. — Его камера была на том самом этаже, где находился мой пост. Это был четвертый этаж, мадемуазель. Оконце там было маленькое и располагалось довольно высоко. Но ежели встать на кровать, то из него можно было выглянуть. Его светлость говорил, что окно смотрело именно в ту сторону, где находился ваш дом.

Я снова всхлипнула. Папенька думал о нас! Даже в самые трудные минуты своей жизни он не переставал о нас думать!

Всхлип прозвучал слишком громко в той оглушающей тишине, что была в этой части здания, и я вздрогнула и зажала рот рукой. Если наш разговор прервут, я просто сойду с ума.

Но этот человек назвал моего отца «его светлость». Так не говорят о том, кого презирают. Быть может, он испытывал к папеньке хоть чуточку сочувствия.

— Был ли папенька в отчаянии? — тихо спросила я.

— Нет, мадемуазель, — голос стража вдруг потеплел. — Он проявлял поразительную стойкость духа. Поверьте, за то время, что я служил в Нестерии, я видел многих обреченных на казнь. И почти все они либо выли от страха и негодования, либо погружались в уныние и медленно сходили с ума. Но ваш отец был удивительно спокоен. Со всеми он был неизменно вежлив и никогда не требовал к себе особого отношения. Его единственной просьбой были книги. Даже в тюрьме он хотел читать.

О, память тут же подкинула мне картину, в которой папенька сидел в кресле у камина со старинным фолиантом в руках.

— Сам я человек не шибко ученый, — продолжал мужчина, — и никаких книг у меня не было, но офицеры из караула приносили ему какие-то книги, и те, надеюсь, хоть немного скрашивали ему долгие дни в мрачной камере. Зато я приносил ему свечи. Возможно, я поступал дурно, но я давал ему больше свечей, чем другим узникам — тем они были без особой надобности. А еще я часто разговаривал с ним, когда тюрьма запиралась на ночь, и часть стражи расходилась по домам. Вы сказали, что он был самым добрым человеком, какого вы знали. А я вам скажу, что он, должно быть, был и самым умным человеком на свете. Он так толково отвечал на все мои вопросы, что я только диву давался.

Я часто-часто закивала. Да, папенька очень многое знал и умел рассказать об этом так, что я, даже будучи ребенком, прекрасно его понимала.

— Я оставил службу в Нестерии сразу же после его казни, — голос привратника дрогнул, а глаза заблестели. — Я служил там много лет, и никогда не думал о том, что однажды мне станет там душно.

Я подошла к нему ближе и коснулась его руки — она тоже дрожала.

— Благодарю вас, месье! И за то, что помогали моему отцу. И за то, что рассказали мне сейчас о нём. Я никогда этого не забуду!

Он слабо улыбнулся, и сразу перестал казаться грозным.

— Я не сделал ничего особенного, мадемуазель. Но я рад, что был знаком с вашим отцом, пусть даже это знакомство и было недолгим. Есть люди, даже одна встреча с которыми привносит в жизнь дополнительный лучик света. Ваш отец был как раз таким.

Где-то далеко скрипнула дверь, и я поторопилась заговорить о другом.

— Я знаю, что ему не разрешали писать письма. Но, может быть, он говорил вам что-то о нас? Может быть, хотел что-то передать на словах?

Наверно, сейчас я обрадовалась бы даже самым банальным словам. Даже если бы я знала, что мужчина солгал.

— Официально ему не разрешалось писать письма. Но к тем, кто осужден на казнь, мы всегда старались проявлять хоть немного милосердия. Ваш отец ничего не передавал на словах. Но он написал два письма — для вас и для вашей сестры. Он попросил меня доставить их вам после того, как его не станет.

О, на это я не смела даже надеяться! Мое сердце забилось так часто, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Письма? Он передал их вам? Но почему же вы выполнили его просьбу? — от волнения я снова повысила голос.

— Я хотел передать, мадемуазель. Я приходил в ваш столичный дом по тому адресу, который назвал мне ваш отец.

Неужели он передал их дяде? От этой мысли мне стало дурно.

— И где же они? — я уже почти кричала.

— Я хотел отдать их вашей сестре, мадемуазель. Но она… она их не взяла.



Дорогие читатели! В рамках знакомства с книгами нашего литмоба хочу рассказать вам о книге Дарьи Вересковой.

Отверженная адептка королевской академии





В книге:

- Классическое фэнтези, магическая академия, с практикой и студентами

- Возвращение героини, которую никто не узнает

- Коллектив, местами токсичный, с тараканами в голове, надеждами, тайными влюблённостями

- Тёмный герой со своими собственными целями, недоступный в начале, сходящий с ума позже

- От любви до ненависти

- Аристократия

- Женский роман

ЧИТАТЬ ПО ССЫЛКЕ:





Глава 12


Ирен не взяла письма, которые нам написал отец? Нет, это было невозможно!

Пытаюсь понять, что могло произойти. И, кажется, догадываюсь. Должно быть, этот месье пришел в наш дом и спросил мадемуазель Аламбер, не назвав конкретного имени. К нему вместо нас могла выйти Наоми! Потому что она теперь тоже мадемуазель Аламбер!

Я почувствовала, как по спине потекла струйка пота. Если письма получила кузина, то можно было не сомневаться, что она сделала с ними — отдала дядюшке. А тот, разумеется, тут же бросил их в огонь. А может быть, сначала прочитал, но потом — непременно бросил.

— Как она выглядела… моя сестра? — с крика я перешла на шепот, хотя мне ужасно хотелось кричать — от отчаяния.

Папа написал нам! Он хотел что-то сказать, проститься. Может быть, что-то важное. Но даже если там были самые простые слова, я хотела их прочитать. Я должна была их прочитать!

Если их взяла Наоми и не сказала нам, я задушу ее собственными руками. Это намерение ужаснуло меня саму. Никогда прежде я ни к кому не испытывала такой жгучей ненависти.

Мужчина смотрел на меня с удивлением, которое и не думал скрывать. Наверно, он счел меня сумасшедшей. Ведь я же должна знать, как выглядит моя сестра. И всё же он ответил на вопрос.

— Чуть выше среднего роста, худощавая, скуластая, с довольно большим (простите, мадемуазель!) носом.

Я растерялась еще больше. Это описание кузине подходило мало.

— А волосы? Какие у нее были волосы? — выдохнула я.

Конечно, девушка, которой он отдал письма, могла выйти к нему в домашнем чепце или в шляпке. И тогда он мог не знать цвет ее волос.

Но и на этот вопрос он ответил уверенно.

— Светлые. Вот как у вас, мадемуазель. Разве что чуть более тусклые.

Мое сердце рухнуло куда-то вниз. Наоми, как и тетушка Кэрол, была темноволоса!

Он описал не кузину, а мою родную сестру!

Но как Ирен могла отказаться от возможности узнать последние слова отца?

— Должно быть, вы что-то перепутали, сударь, — пробормотала я. — Может быть, вы плохо объяснили ей, что принесли.

— Да уж куда лучше, мадемуазель, — усмехнулся он. — Она выслушала меня и сказала, чтобы я больше не приходил.

Голова закружилась, и я подошла к столу, чтобы на него опереться. Рассказ привратника не укладывался у меня в голове. Почему Ирен сделала это? И почему ничего не рассказала мне?

Но спросить ее об этом я сейчас не могла. Такое нельзя было доверить бумаге. Эти вопросы я смогу задать ей только тогда, когда буду дома. Лично. Глядя ей в глаза.

Я верила ей как самой себе. И после смерти отца она была самым близким для меня человеком. Да, она всегда была осторожна. Но речь шла о письмах отца!

— И что вы сделали с этими письмами потом, месье?

Я знала, что услышу в ответ. Что он уничтожил их. Сжег, разорвал, утопил. Он и так сильно рисковал, выполняя просьбу отца. Зачем ему было хранить то, что могло быть для него опасным?

— Я оставил их у себя дома, в столице, когда поехал в Биарнс.

— Что? — я смотрела на него с открытым ртом. — Так они до сих пор у вас? Вы не сожгли их.

Он мотнул головой.

— Хотел, мадемуазель. Но не смог. Ваш отец не подписал их своей фамилией, так что не думаю, что кто-то догадается, кто их написал. Да и я их хорошенько припрятал.

Я вытерла слёзы, еще боясь поверить в то, что письма до сих пор существуют.

— И вы… отдадите их мне?

— Ну, а чего же не отдать? Они писаны вам и мне без надобности. Но в столицу я попаду только через месяц, когда у меня будут четыре выходных. А до тех пор не смогу оставить работу. Мне не так-то просто было сюда наняться. Тут прежде работал мой троюродный брат, но он недавно женился на вдове лавочника и взялся за торговлю. Вот меня и присоветовал. А мадам еще не сразу меня взяла, очень уж ее моя прежняя служба смущала.

Я едва понимала, что он говорил. И, кажется, не могла сдержать глупой улыбки. Я смогу прочитать письмо отца!

— Я буду вам очень благодарна, месье! У меня есть немного денег, и я…

— Да не нужно мне ничего, мадемуазель, — отмахнулся он. — Я сделал это не ради денег. Да и стыдно мне будет взять их от вас. Ваш отец однажды назвал меня своим другом. Вы только подумайте, мадемуазель — он сиятельный герцог, а я тюремный страж? А он не погнушался пожать мне руку.

Он тоже расчувствовался, и я отвернулась, чтобы его не смущать.

— Вот только, мадемуазель, вы не надейтесь, что из этих писем узнаете что-то важное. Нет в них ничего особенного.

— Вы что же, читали их? — нет, я не рассердилась на него за это, но, наверно, в моем голосе всё же прозвучал укор.

— А как же, мадемуазель? Я прочитал их еще в тюрьме. Ваш отец сам настоял на этом. Он хотел, чтобы я знал, что он не написал ничего незаконного. Там только то, что любой любящий отец мог написать своим дочерям.

— Это именно то, сударь, что я и хотела бы прочесть. Но, простите, я всё еще не знаю вашего имени.

По его бледным, потрескавшимся губам пробежала слабая улыбка.

— Меня зовут Жак Горан, мадемуазель.

— Благодарю вас, месье Горан, — я постаралась вложить в свои слова как можно больше тепла.

Если бы это было прилично для барышни, я тоже пожала бы ему руку. Но вместо этого я сделала книксен.

В глубине коридора скрипнула еще одна дверь, и я, подхватив ведро, бросилась к лестнице. Оставив в каморке рабочие инструменты, я вернулась в свою комнату и взяла учебник авелонского языка. Но я не понимала ни слова из того, что было написано в книге.

Но, как ни странно, я слышала то, что говорили соседки — они готовились к завтрашнему уроку по авелонскому, и я даже ухитрялась как-то поправлять их неправильное произношение. Но думала я о своём.



Дорогие читатели! Знакомлю вас с потрясающей книгой нашего литмоба "Из овцы в волчицу"!

Казни меня дважды, дракон



В семнадцать меня объявили Святой, через год заключили мою помолвку с молодым королем-драконом, дали дом, похожий на дворец, и графский титул. Неплохая карьера для дочки деревенского кузнеца, не так ли?

Но спустя несколько лет двору явила себя истинная Святая — и я взошла на костёр как клятвопреступница и лгунья. Я искала помощи у суженого, у дворян и простолюдинов, ради которых проливала кровь и магию. Но все отвернулись. Мой жених — дракон собственной рукой подписал мне приговор.

Когда я вновь открыла глаза, то снова стояла в храме, готовясь принять венец Верховной святой. Вернулись молодость, красота и… священная сила.

Вот только я больше не собираюсь повторять прошлых ошибок. Отныне исцеление — по прейскуранту, милосердие — по двойному тарифу, любовь… Любовь тебе не по карману, мой король.

ЧИТАТЬ:





Глава 13


Теперь я с еще большим нетерпением ждала выпускных экзаменов. Ведь через месяц я должна не только окончить пансион, но и получить папенькины письма. Может быть, это будет даже особенно символично — получить одновременно и письма, и аттестат. Отец действительно мечтал о том, чтобы я стала выпускницей пансиона мадам Бонсон, хоть я, приезжая домой на каникулы, не раз говорила ему, что учат нас здесь всякой ерунде.

А он только посмеивался в ответ и убеждал меня в том, что заранее невозможно знать, что именно нам может пригодиться. В то время аттестат казался мне лишь красивой бумажкой, которой можно было похвастаться перед знакомыми и тут же забыть о ее наличии. Сейчас же я впервые задумалась о том, что этот документ может и в самом деле мне пригодиться.

Вряд ли дядюшка окажется настолько щедр, чтобы выделить мне денежное содержание. Рассчитывать же на доходы с Ланжера было бы не осмотрительно — с чего бы вдруг поместью, которое всегда было убыточным, вдруг начать приносить прибыль?

А значит, мне придется самой зарабатывать себе на пропитание. Ибо вариант брака я пока не рассматривала вовсе.

Конечно, дядюшка наверняка сумел бы найти и для меня какого-нибудь не слишком знатного провинциального дворянина, который согласился бы жениться на опальной наследнице. Но вступление в подобный брак казалось мне унижением. Как можно уважать супруга, который польстился лишь на то, что ты принадлежишь к роду Аламберов?

А в любовь я уже не верила тоже. Должно быть, она существовала только в книжках, которые писались лишь для того, чтобы вкладывать глупые мысли в головы таких же наивных девиц, какой еще недавно была я сама.

Нет, такие чувства, разбиваясь, ранили сердце слишком больно. Так что любить я более была не намерена. Возможно, я и вступлю когда-нибудь в брак, но исключительно по собственному холодному расчету.

Пока же я собиралась искать себе место компаньонки у какой-нибудь знатной дамы. А еще — проконсультироваться с законником на предмет того, могу ли я продать Ланжер. Это было бы весьма кстати, ибо управлять поместьем было решительно не женским делом. А на вырученные деньги я смогла бы обзавестись домом где-нибудь за границей. Да хоть в том же Авелоне, где меня никто не знал.

К экзаменам я готовилась вместе с соседками по комнате. Каждая из нас подтягивала других по тем предметам, в которых была сильна. А в единственный на неделе выходной мы выходили в город и лакомились пирожными в пекарне мадам Лозен. Несмотря на то, что пекарня была маленькой, таких вкусных десертов, как в ней, я не встречала даже в столице.

Но несмотря на то, что мы так много времени проводили вместе с Мюриэл, Констанс и Тианой, я запретила себе привязываться к ним. Ибо веру в дружбу я утратила тоже. С тобой дружат лишь тогда, когда это выгодно. А стоит тебе оступиться, и бывшие друзья не протягивают тебе руку, а лишь еще больше втаптывают тебя в грязь.

За эти несколько месяцев, что прошли с момента ареста отца, я поняла главное — что доверять я могла только себе. И я больше не собиралась никого пускать в свое сердце.

А вот с месье Гораном мы иногда разговаривали по душам. Иногда ради этих бесед я даже отказывалась от прогулки в город. Привратник рассказывал мне о последних днях папеньки, и я поражалась тому, сколько мужества проявил человек, которого я, к стыду своему, хоть и очень любила, но всегда считала слабохарактерным.

— Эсси, постой!

Я шла по коридору, задумавшись, и кузине пришлось схватить меня за руку, чтобы я заметила ее.

— Я видела тебя вчера днем на крыльце! — обличающим тоном сказала Наоми. — Ты разговаривала с привратником! Эстель, должно быть, ты сошла с ума! Ты не должна опускаться до того, чтобы стоять рядом с прислугой! А тем более, с ней разговаривать! Мы должны снисходить до общения с ними лишь тогда, когда нам от них что-то нужно. Неужели ты не понимаешь, что подобными действиями ты позоришь не только себя, но и меня?

Она была права. Нет, не в том, что мне следовало стыдиться такого поступка. Мне вовсе не было за него стыдно. Но я должна была подумать о самом месье Горане. Если бы о наших с ним разговорах стало известно не Наоми, а мадам Бонсон, месте Горан мог лишиться работы. Ну, а о том, что кузина проболтается об этом кому-то, вряд ли стоило беспокоиться — о подобном «позоре» она умолчит, дабы не бросить тень на свою репутацию.

— Я всего лишь обратила его внимание на то, что розовые кусты, что стоят в самом конце аллеи, почти засохли, и попросила их полить. А вот тебе вместо того, чтобы шпионить за мной, следовало бы готовиться к экзаменам.

— Ты такая зануда, Эсси! — улыбнулась она. — Не думаешь же ты, что кто-то захочет выгнать из пансиона дочь герцога Аламбера? А становиться первой ученицей класса мне вовсе ни к чему. Мне довольно будет и удовлетворительных отметок.

Интересно, кто внушил ей подобные мысли? Мадам Бонсон бывала строга ко всем без исключения, невзирая на богатство и титулы учениц. Но разубеждать кузину я не собиралась.

— А вот тебе, Эсси, и в самом деле следует напрячься, — продолжала она. — Я слышала, что некоторые члены Попечительского совета пансиона крайне недовольны тем, что тебе разрешили продолжить обучение. И я полагаю, что они сделают всё, чтобы твое имя не появилось в списке аттестованных выпускниц.

Одним из членов Попечительского совета был отец Лиз Верье, а поскольку я всегда мешала его дочери стать лучшей ученицей класса, то было не удивительно, что теперь он был намерен использовать свое положение, дабы опустить меня как можно ниже.

Но я была намерена сдать все экзамены блестяще. И первый из них — по авелонскому языку — должен был состояться уже завтра.



Дорогие читатели! Еще одна восхитительная история нашего литмоба "Из овцы - в волчицу" - от Анастасии Милославской

"Уродина"





– Ты всегда считал меня отвратительной.

– Уродливой, – безэмоционально поправил он.

Однако это не помешало Рену забрать мой первый поцелуй. А после сделать ещё уродливее, оставив шрам на лице, который пять лет напоминал мне о нём.

Именно Рен научил меня настоящей боли и настоящей ненависти тоже.

Из-за его предательства наша семья лишились всего.

Теперь я – изгнанница, монашка во всеми забытом храме. А Рен – жестокий и беспринципный глава влиятельного клана. Один из Неприкасаемых – элита нашего города.

Я знала, что он ищет меня, и знала, что найдёт. Но не думала, что он сделает меня прислугой, обязанной выполнять любую прихоть хозяина. Всё ради того, чтобы унизить мою семью ещё сильнее.

Я решила, что переиграю врага. Но не могла предположить, как сильно пожалею, когда это случится.

Книга находится тут





Глава 14


За этот экзамен я волновалась меньше всего — авелонский язык я знала блестяще. И оказалась совершенно не готова к проблеме, которая вдруг возникла после моего ответа.

Отвечать я вышла без подготовки — сразу же, как только прочитала вопросы в билете. Не было никакого смысла сидеть за партой и составлять конспект ответа. Тем более, что комиссия явно скучала.

Я вышла к доске и сразу почувствовала аромат лавандовых духов, которыми, как и всегда, мадам Жозефина (учительница иностранных наречий) щедро сбрызнула свой веер.

Мел заскрипел, и вскоре на темном грифеле появились написанные моей рукой строки. Преподаватели и представитель Попечительского совета тут же воззрились на мадам Жозефину, ожидая ее комментариев.

Авелонским языком в какой-то степени владели все аристократы Сильвании. Он был прост в разговоре, но весьма сложен в письме из-за многочисленных грамматических правил.

— Перевод точен по смыслу, мадемуазель Аламбер, — неожиданно сухо сказала мадам Жозефина, — но вы допустили грубейшую ошибку в синтаксисе. В третьем предложении вы использовали окончание «-иэль» вместо положенного «-иан». Должно быть, вы не обратили внимания, что в тексте, который вы должны были перевести, речь идет о монаршей особе, что требует использования особого правила словообразования.

Я услышала короткий смешок с задних парт. Должно быть, Лиз Верье радовалась моей оплошности.

— Прошу прощения, мадам Жозефина, но особое правило словообразования уже устарело.

Мадам Жозефина аж затряслась от такой дерзости, и ее напудренные букли на парике мелко задрожали.

— Что вы себе позволяете, мадемуазель? Это правило прописано в учебнике, изданном в Императорской академии Альберсвиля! Вы имеете наглость утверждать, что знаете авелонский язык лучше, чем академики?

Мадам Жозефина была из тех учителей, которые предпочитают во всём следовать установленным предписаниям. И я понимала, что не смогу убедить ее в своей правоте. У нее в руках был учебник, которому я ничего не могла противопоставить.

— Позвольте, мадам, — мужчина, что представлял на экзамене Попечительский совет, протянул руку и взял учебник. — Эта книга была издана пятнадцать лет назад. Правило же, которое мы обсуждаем, было отменено лишь недавно. Так что мадемуазель права. Надеюсь, мадам, хотя бы моему мнению вы решитесь довериться? Я почти четверть века занимал должность посла Сильвании в Авелоне и лишь год назад вышел в отставку. Полагаю, пансиону нужно закупить новые учебники.

Я увидела, как румянец появился на щеках мадам Бонсон (это был упрек всему ее учебному заведению) и как она уничижительно посмотрела на мадам Жозефину. Та же совсем стушевалась и более уже не задала мне ни единого вопроса. А напротив моей фамилии в ведомости появился высший балл.

Несколько следующих экзаменов прошли спокойно и завершились отличными отметками. И после каждого мы с соседками в нашей комнатке на первом этаже устраивали себе маленький праздник с пирожными и конфетами. Так что перед последним экзаменом я вдруг с удивлением обнаружила, что почти все мои сбережения были израсходованы. И это заставило меня задуматься.

Раньше у меня не было необходимости экономить — отец давал мне столько денег, сколько мне было нужно. Я не была транжирой, но если мне требовалась новая шляпка или хорошие писчие принадлежности, я покупала их без размышлений. А сейчас я поняла, что потратила на сладости слишком много. Нет, мне было не жаль того, что я так щедро угощала девочек шоколадом, который они не могли позволить себе сами. Но мне следовало как минимум распределить свои карманные средства таким образом, чтобы их хватило до дня получения аттестата.

И теперь я уже совсем по-другому взглянула на то, что мы изучали на экономике домашнего хозяйства. Расходы не должны превышать доходы! А никаких доходов у меня пока не было. Я же позволила себе об этом забыть.

Последним экзаменом была артефакторика. И хотя благодаря помощи Тианы, я уже неплохо разобралась в этом предмете, я всё равно чувствовала себя недостаточно уверенно. Особенно, когда узнала, что от Попечительского совета на этом экзамене будет присутствовать герцог Верье.

Лиз, как и я, сдала все предыдущие экзамены на высший балл. И мы обе были в шаге от аттестата первой ученицы, получить который было особенно почетно. Но такой аттестат мог быть только один, и герцог наверняка захочет сделать так, чтобы он достался именно его дочери.

Так что на этом экзамене я использовала для подготовки всё отведенное время. К счастью, мне достался вопрос по тому самому обогревателю, который мы рассматривали на первом моем уроке по артефакторике и строение которого я помнила прекрасно. Но я всё равно снова и снова перечитывала ответы на вопросы билета, которые я написала на своем листе.

Герцог Верье сидел в центре стола, а по обе стороны от него разместились месье Анкей и мадам Бонсон. Его светлость рассказывал что-то, а месье Анкей подобострастно кивал.

Когда меня вызвали отвечать, я шла к экзаменаторскому столу на негнущихся ногах. Наверно, на моем лице было написано отчаяние, потому что директриса подбадривающе мне улыбнулась.

Я озвучила свои ответы, стараясь не заглядывать в бумажку, им мне показалось, что получилось это у меня довольно неплохо. Но я понимала, что месье Анкей так просто меня не отпустит.

— Ну, что же, мадемуазель, вы неплохо ответили на базовые вопросы билета, — скупо признал он. — Но давайте углубимся в теорию. Представьте, что в этом артефакте заклинило спусковой эксцентрик в критическом положении. Воздух уже поступает в стеклянную капсулу, но поскольку его поток бесконтролен, то это грозит артефакту взрывом. Что вы будете делать в подобном случае?



Дорогие читатели! Хочу пригласить вас в свой новый только-только стартовавший роман в жанре исторического фэнтези. Его героиня попадает в Санкт-Петербург 1875 года.

"Упрямая соседка генерала Алабина"





В сорок лет я попала в аварию и оказалась в девятнадцатом веке в теле Веры Зарецкой, которую все уже списали со счетов. Ей тоже сорок, она старая дева, не привыкшая высказывать собственное мнение. И когда ей в наследство достается поместье в горах, все уверены, что она предпочтет передать управление им в чужие руки.

Особенно в этом уверен ее сосед генерал Михаил Алабин.

— Женщине в горах не место, — заявил он мне. — Тем более женщине вашего возраста.

Наверно, настоящая Вера с ним бы покорно согласилась. Вот только я — не она. И я лишь усмехнулась в ответ. Кажется, генерал не знал, что иногда в сорок лет жизнь только начинается.

Книга находится тут





Глава 15


Ничего подобного на уроках мы не изучали. Да и такие знания были благородной барышне совсем ни к чему — кому пришло бы в голову ремонтировать артефакт собственными руками? Это были слишком сложные и дорогие вещи, и неумелым вмешательством можно было лишь всё испортить.

Но произнести это вслух значило бы признаться перед комиссией, что ответа я не знаю. И за это неминуемо последовало бы понижение отметки.

— Прежде всего, я не стану паниковать, месье. Паника ускоряет сердцебиение, и это может повлиять на работу артефакта, — такое предостережение было написано в первой же главе учебника, так что я произнесла его весьма уверенным тоном. — Далее я постараюсь использовать обычную шпильку из прически как рычаг для того, чтобы перевести рычаг в другое положение.

— Допустим, — процедил Анкей. — Но что, если шпилька сломалась? Металл раскален, латунь обжигает пальцы. И вы понимаете, что, если вы не предпримете что-то немедленно, артефакт будет безнадежно испорчен.

А вот этот вопрос был не каверзным, а просто абсурдным. Подобных допущений можно было придумать множество, и каждое требовало особых действий по ремонту артефакта. Но столь тонкой работой никогда не занимался даже мой отец, хотя он был неплохим артефактором.

— Я ничего не стану делать, месье, — сказала я. — Леди должна быть благоразумной. А благоразумие в подобной ситуации требует оставить артефакт в покое и вызвать мастера для его ремонта.

— Но пока вы ожидаете мастера, дорогой артефакт может сгореть!

— Будет гораздо хуже, месье Антей, если он загорится у меня в руках.

— Это возмутительно, мадемуазель! Вы уходите от ответа!

— Может быть, этот ответ вы дадите сами, месье Антей? — улыбнулась мадам Бонсон. — Девочкам будет полезно его услышать.

Месье Антей вдруг густо покраснел. И я поняла, что он сам не знает ответа на вопрос. Он был теоретиком и имел доступ к артефактам разве что только тогда, когда учился в академии и занимался в ее лабораториях. И материал, который он нам преподавал, он изучал по учебникам, в которых были нарисованы те схемы, которые потом он скрупулёзно копировал на уроках на доску.

И в своем желании мне досадить он зашел настолько далеко, что сам попался в свою ловушку.

Губы герцога Верье дрогнули в усмешке.

— Ваш вопрос изначально был лишен смысла, месье, можете мне поверить. В моем доме есть такой артефакт, и смею вас уверить, что если его рычаг окажется заклиненным в критическом положении, то лучшее, что можно сделать — это как можно быстрее отойти от него, ибо он сгорит быстрее, чем вы успеете подумать о мастере, который сможет его отремонтировать.

Уж не знаю, чем он руководствовался (возможно, всего лишь желал похвастаться дорогой вещицей и блеснуть собственными знаниями), вставая в этом вопросе на мою сторону, но месье Антей был унижен вдвойне. Он пробормотал, что именно это он и хотел от меня услышать.

Он растерялся до такой степени, что более не задал мне ни одного вопроса, и комиссия отпустила меня, поставив «отлично». Я сделала книксен и вышла из аудитории. Но стоило мне оказаться за ее дверями, как я понеслась по коридору с неприличной скоростью.

Я сдала все экзамены! Я сдала их на высшие баллы! Ох, как же мне было жаль, что отец не дожил до этого дня! Сколько радости принес бы ему мой аттестат.

Мне захотелось вырваться из душного здания и прогуляться по аллеям маленького парка, что окружал наш пансион. И когда я оказалась в привратницкой, я остановилась возле месье Горана и выдохнула:

— Пятерка! Я получила пятерку, месье!

— Ничуть в этом не сомневался, мадемуазель! — улыбнулся он.

А потом вдруг погладил меня по голове. Ровно то же самое наверняка сделал бы папенька, и от этой грубоватой ласки у меня на глазах выступили слёзы.

— Вам сегодня пришло письмо, мадемуазель! — сказал он, смутившись не меньше меня. — От вашей сестрицы.

Он скрылся в коморке, а потом вышел оттуда с пачкой доставленной утром корреспонденции. Он разложил ее на столе и среди десятка писем нашел то, что было адресовано мне.

Я взглянула на имя отправителя. Да, оно было от Ирен.

— Благодарю вас, месье Горан! А можно я возьму почитать еще и газету? Обещаю, что буду аккуратной и не испачкаю ее.

Газеты мы могли читать в библиотеке пансиона, но туда они попадали уже после того, как их прочитают мадам Бонсон и учителя. Прежде я не особо интересовалась новостями, но после ареста отца просматривать первые полосы газет вошло у меня в привычку.

— Возьмите, мадемуазель! — кивнул привратник. — Только верните ее мне, прежде чем госпожа директриса выйдет с экзамена.

Я взяла письмо и газету, вышла на улицу и села на скамейку под каштаном. Я знала, по какому поводу Ирен мне написала. Наверняка она сообщала, что приедет в Биарнс на церемонию вручения аттестатов, которая всегда проходила с большой торжественностью.

Еще совсем недавно я обрадовалась бы этому, а сейчас испытывала смешанные чувства. Мне нужно было серьезно поговорить с сестрой, но сделать это я предпочла бы дома, а не в пансионе.

И когда я, вскрыв письмо, прочитала, что Ирен не сможет приехать на церемонию («Эсси, ты же понимаешь, что в нынешних обстоятельствах мы не можем позволить себе такие траты»), то почти обрадовалась этому.

Столичные газеты до сих пор продолжали писать о заговоре против императорской семьи, ибо суд над некоторыми его участниками продолжался, поэтому я совсем не удивилась, что именно этому была посвящена статья на первой полосе. В ней сообщалось о том, что нескольким десяткам обвиняемых были вынесены приговоры в виде каторжных работ или ссылки на разные сроки в зависимости от тяжести преступления.

После казни отца мое сердце уже не содрогалось от таких новостей. Этим людям хотя бы было позволено жить, пусть и вдали от родных домов.

Я скользнула взглядом по фамилиям осужденных. Граф Роштор, шевалье де Канзер, барон Авельяни. Никого из них я не знала лично, но среди них были представители весьма древних фамилий. А еще среди них были военные. Капрал Вариан, сержант Сезаро, лейтенант Анкей.

Что? Анкей? Это была довольно редкая в Сильвании фамилия. Неужели среди участников заговора был родственник учителя артефакторики?





Глава 16


Спросить об этом мне было не у кого. В газете же никаких подробностей не приводилось — лишь скупое перечисление фамилий заговорщиков. Я пролистала ее до последней страницы. Открытие бального сезона, анонс театральной премьеры, светские сплетни — неужели это когда-то меня интересовало?

Я вернула газету месье Горану и прошла в свою комнату. Там уже были Мюриэль и Констанс. Мы ждали с экзамена только Тиану. Оценки порадовали всех нас, и теперь уже можно было вздохнуть с облегчением и начать собирать вещи, дабы выехать из Биарнса сразу же, как только в наших руках окажутся аттестаты.

Мне было неловко признать, что на этот праздник ко мне никто не приедет, но оказалось, что соседки тоже не ждали своих родных. Зато они были полны надежд на те перспективы, что открывало им окончание пансиона.

Мюриэль собиралась замуж. Чуть смущаясь, она сказала, что ее сердце уже было отдано одному молодому дворянину. Он был выше по статусу, но, учитывая наличие у нее магии, а теперь еще и аттестата престижного пансиона, можно было надеяться на то, что этот брак окажется возможным.

Констанс же хотела стать гувернанткой. Ее матушка уже нашла приличную семью, в которую она могла поступить в услужение, и девушка была горда тем, что скоро станет сама зарабатывать себе на хлеб.

А вот выслушать планы Тианы мне не удалось, ибо когда она вернулась с экзамена, то велела мне срочно идти в кабинет директрисы.

— Что-то случилось? — мой голос предательски дрогнул.

Вызов в кабинет Бонсон был чем-то из ряда вон выходящим. Столь неожиданно меня не вызывали туда ни разу, и в голову сразу полезли дурные мысли.

Комиссия решила аннулировать результат сегодняшнего экзамена? Но по какой причине? От месье Анкея я ничего хорошего не ждала. Может быть, он сумел убедить мадам Бонсон, что мои знания никак не соответствуют отличной отметке?

Порог директорского кабинета я переступила с робостью, которая скорее подходила ученице первого класса, а не выпускнице пансиона.

— Вы звали меня, мадам?

В кабинете, помимо директрисы, были ее помощница мадемуазель Ришо месье Анкей и герцог Верье.

— Прежде всего, мне хотелось бы поздравить вас, мадемуазель, с успешной сдачей выпускных экзаменов, — мадам Бонсон заметила мое волнение и ободряюще улыбнулась.

— Благодарю вас, мадам! — я сделала книксен и задышала чуть свободнее.

— Нам осталось выставить лишь отметки по прилежанию. А поскольку вы всегда были похвально прилежны, то я надеюсь, что и здесь мы сможем поставить вам высший балл.

Надеется? Я не очень поняла, что она хотела сказать. Если у нее не было ко мне никаких претензий, то какие сомнения у нее могли быть в этой отметке?

— Дело в том, Эстель, что сегодня днем мы вспомнили об одном важном правиле, прописанном в Уставе нашего пансиона. «Всякая воспитанница, а также лица преподавательского состава, обязаны удерживаться от совершения поступков, которые могут свидетельствовать об их злом умысле в отношении Его величества, короны или органов государственной власти, равно как и не допускать связи с лицами, имеющими подобный умысел». Нарушение же этого правила приводит к лишению всех баллов за прилежание.

Она сделала паузу и посмотрела на меня, явно ожидая какого-то комментария с моей стороны.

— Мадам, я никогда не злоумышляла против его величества или государства! — пробормотала я, не понимая, что еще они хотят от меня услышать.

— Мы не сомневаемся в этом, мадемуазель Аламбер, — вступила в разговор мадемуазель Ришо. — Но против короны злоумышлял ваш отец.

Я вспыхнула. Сначала они позволили мне вернуться в пансион и сдать экзамены, а теперь сообщали мне, что я не имею права на получение аттестата? Было трудно поверить в подобную жестокость.

— Нет-нет, Эстель! — поторопилась уточнить директриса. — Мы вовсе не собираемся лишать тебя аттестата. Ты всегда была первой ученицей пансиона, и я надеюсь, что и останешься таковой и получишь документ под первым номером. Мы всего лишь хотим, чтобы ты подтвердила, что не разделяешь взглядов своего отца.

— Простите, мадам? — я нахмурилась.

— Что же тут непонятного, мадемуазель? — нетерпеливо воскликнул месье Анкей. — Вы должны подписать документ, в котором вы отречетесь от человека, который носил имя Генриха Аламбера. Он совершил ужасное преступление, и мы не сомневаемся, что вы сами предпочли бы не иметь с ним ничего общего.

Они хотели, чтобы я отреклась от своего отца? Я переводила взгляд с одного лица на другое. Мадам Бонсон была смущена, мадемуазель Ришо безучастна, месье Анкей заметно нервничал. Из всех присутствующих лишь герцог Верье не произнес ни единого слова. Но наверняка именно он и вспомнил об этом правиле, о котором сама директриса позабыла.

А мадемуазель Ришо уже пододвигала в мою сторону чистый лист и перо с чернилами.

— Вы сомневаетесь, мадемуазель? — изумилась она. — Разве вы не осуждаете то, что сделал ваш отец?

— Примите правильное решение, Эстель, — сказала мадам Бонсон. — Вы столько лет шли к этому аттестату, что было бы неразумно отказаться от него именно сейчас.





Глава 17


Отец мечтал о том, чтобы я получила аттестат этого пансиона. Он всегда ратовал за то, чтобы возможность получить достойное образование была не только у мужчин.

Но готова ли я получить аттестат такой ценой? Я обдумывала это минуты две, не меньше. И поняла, что нет, не готова.

Да, Ирен будет расстроена, а дядя взбешен. Как же — ведь сам его величество разрешил мне продолжить обучение тут! А может быть, это именно он и потребовал, чтобы я прошла через эту процедуру?

Но я не собиралась вытравливать из своего сердца память об отце. Даже если он совершил что-то ужасное, в чём я совсем не была уверена.

— Мадемуазель Аламбер! — прервал затянувшееся молчание герцог Верье. — Так вы будете подписывать это или нет? Нам давно пора приступить к обеду!

— Конечно, она подпишет! — поторопилась вступиться за меня мадам Бонсон. — Эстель, милая, вас это ровным счетом ни к чему не обязывает. Обычная формальность. Мы приложим этот документ к вашему делу, только и всего.

Но она и сама прекрасно понимала, что это не просто бумажка. Поэтому и избегала встречаться со мной взглядом. Я понимала, что она желала мне добра, но заплатить за это добро такую цену я не могла.

— Благодарю вас за участие, мадам! — я попыталась улыбнуться. — Но, кажется, мне не суждено получить аттестат вашего пансиона. И раз так, то я могу покинуть Биарнс, не дожидаясь выпускной церемонии?

Директриса растерянно кивнула. А мадемуазель Ришо сказала:

— Да, мы подготовим для вас справку о прослушанных курсах.

Обычно со справкой выпускали тех, кто провалился на экзаменах или отчислялся за неудовлетворительное поведение. Выйти из пансиона со справкой прежде было для меня символом позора. Об этом непременно становилось известно в высшем обществе столицы.

Но сейчас меня никак не тронули эти слова. Мне было всё равно. Если для того, чтобы быть членом этого общества, нужны были такие жертвы, то я не хотела иметь с этим обществом ничего общего. Мой позор уже не мог расстроить отца. А всё остальное было неважно.

Когда я шла по коридору, мне на пути попалась Лиз Верье. Сначала я хотела проигнорировать ее, но потом решила остановиться.

— Поздравляю, — усмехнулась я, — теперь ты точно окончишь пансион с аттестатом лучшей ученицы.

Наверно, когда я вернулась в комнату, у меня на лице было такое ожесточенное выражение, что соседки не задали мне ни единого вопроса. И я надеялась, что смогу уехать из пансиона, ничего и никому не объясняя. Но надежда оказалась напрасной, ибо уже к вечеру эта новость стала известна всем.

Впрочем, девочки из моей комнаты не стали сыпать соль на мою рану и расспрашивать меня о том, что случилось, и лишь бросали на меня сочувственные взгляды. А вот многие другие оказались отнюдь не столь тактичны.

— Напрасно ты так поступила, — сказала Жанна Делоне после ужина, на который я пошла лишь потому, что собиралась отправиться в путь рано утром и не была уверена, что смогу съесть хоть что-то до самой столицы (на обед во время остановки почтовой кареты у меня просто не было денег). — Теперь об этом будут говорить во всех салонах столицы, и их двери будут для тебя закрыты.

Она хотела напугать меня, но сейчас куда больше приглашений в такие салоны меня волновал вопрос покупки билета в почтовую карету, ибо купить его мне тоже было не на что. Оставалось надеяться, что вместо денег кучер согласится взять мои серебряные сережки.

Еще более резкой высказалась кузина.

— Ты повела себя как идиотка, Эсси! А ведь это бросает тень и на меня! Я непременно напишу обо всём папеньке!

Я лишь пожала плечами и отправилась в свою комнату, заходить в которую Наоми считала ниже своего достоинства.

Первая почтовая карета в столицу отправлялась в семь утра, так что я раньше обычного легла спать и встала с рассветом. Я хотела выйти из пансиона никем не замеченной, но стоило мне одеться, как девочки повскакивали со своих кроватей.

— Вот, возьми! — на раскрытой ладони Мюриэль лежала горстка медяков. — Этого должно хватить на билет до Альберсвиля.

Я вздрогнула. Я не говорила им о своих финансовых проблемах, и то, что они догадались об этом сами, тронуло меня.

— Нет, не нужно, — во мне вдруг некстати проснулась гордость.

Но Мюриэл вложила деньги мне в руку.

— Спасибо! — слёзы душили меня, но мне почему-то было стыдно показать свою слабость. — Я никогда этого не забуду.

Я подхватила саквояж и почти выбежала из комнаты. В привратницкой мы с месье Гораном еще раз условились о встрече в столице, и он пожелал мне счастливого пути.

Я вышла на улицу и заспешила к почтовой станции, но на аллее, что вела к мосту через реку Биару, мне пришлось остановиться еще раз, потому что навстречу мне двигался месье Анкей. Он проживал в городе и сейчас шел на работу.

Наверно, если бы он увидел меня издалека, то предпочел бы свернуть в сторону и пройти другой дорогой. Он первым кивнул, приветствуя меня, и тут же отвел взгляд.

Я могла бы пройти мимо него. Но я остановилась.

— А сами вы, месье, тоже подписали такую бумагу?

Лицо его стало белее рубашки. Я была уверена, что он не станет отвечать на мой вопрос. Но он ответил.

— Да, мадемуазель! И я считаю, что поступил правильно.

Я не собиралась судить его за это, но знала, что он будет судить себя сам. Впрочем, это было уже не мое дело.





Глава 18


Денег как раз хватило и на билет до Альберсвиля, и на пирожок, что я купила в маленьком городке Сорсо, где почтовая карета сделала получасовую остановку. На этот раз весь путь я проделала в полном молчании, благо, что никто из моих попутчиков не выражал желания поговорить.

Большую часть времени я дремала. А в перерывах между сном пыталась понять, знают ли уже Ирен и дядя о том, что случилось в пансионе. Надеялась, что еще нет.

Но стоило мне только переступить порог дома, который еще недавно был нашим, как я поняла, что этим надеждам не суждено было сбыться. Дядя Джонатан встретил меня на лестнице, что вела из вестибюля на второй этаж, и лицо его было мрачнее грозовой тучи. А за его спиной стояла такая же нахмуренная Кэрол.

— Я не велел закрыть перед тобой двери этого дома, Эстель, лишь потому, что ты еще очень молода и вряд ли понимаешь, какую ошибку ты совершила. Но мне хотелось бы верить, что ты уже сожалеешь о том, как поступила, и в дальнейшем будешь более осмотрительна.

Он ждал от меня подтверждения, но я упрямо молчала. Я пыталась понять, каким образом им стало известно об этом столь скоро, и не находила объяснений.

Так и не дождавшись от меня ни слова, Джонатан бросил:

— Отправляйся к себе и подумай над своим поведением!

Он развернулся и удалился. А следом за ним, укоризненно покачав головой, ушла и тетя.

Я поднялась в свою комнату, открыла дверь и застыла на пороге. Мне показалось, что я ошиблась. Вместо привычного мне интерьера, выдержанного в спокойных тонах, я увидела нечто совсем другое.

Я сделала шаг назад и наткнулась на Ирен.

— Теперь это комната Наоми, Эсси! — сказала она. — Дядюшка велел сделать тут ремонт к ее возвращению из пансиона.

Нечто подобное я предполагала еще в Биарнсе, так что не сильно этому удивилась.

— Пойдем сначала ко мне, — продолжила сестра. — Нам нужно поговорить. А потом я покажу тебе твою новую комнату.

Я послушно пошла за ней, сняла плащ и шляпу, села на кровать. Мне отчаянно хотелось спросить Ирен о папенькиных письмах, но пока я еще не была готова к этому разговору. Поэтому спросила другое.

— Как вы узнали так быстро о том, что случилось в пансионе? Ведь экзамен состоялся только вчера.

— Наоми передала письмо с посыльным герцога Верье, который прибыл в столицу еще вчера вечером. Насколько я поняла, она подружилась с дочерью его светлости. Я понимаю, что ты устала в дороге и предпочла бы отдохнуть, но, Эсси, я просто не могу сейчас промолчать! Понимаешь ли ты, что наделала?

— Они хотели, чтобы я отказалась от папеньки!

Я еще думала, что Ирен не знала этого. Ведь Наоми могла обрисовать ситуацию совсем по-другому.

Но сестру не удивили мои слова.

— Да, я знаю, Эсси! Это было ужасно жестоко с их стороны, но если таковы правила пансиона, то ты должна была их принять! Тебе следует перестать цепляться за прошлое! Отцу уже всё равно, а ты этим поступком испортила свое будущее.

— Значит, ты на моем месте отказалась бы? — тихо спросила я. — Как отказалась от последних писем отца, которые тебе принесли?

Я встала с кровати и теперь стояла напротив сестры, глядя ей прямо в глаза. Она испуганно охнула, поднесла руку к губам, а потом долго молчала. Придумывала себе оправдания?

В глубине души я еще надеялась на то, что это окажется какой-то ошибкой. Что к месье Горану выходила всё же не она.

Наконец, по прошествии нескольких минут сестра ответила вопросом на вопрос.

— Кто тебе об этом рассказал? Тот человек, что приносил их? Где он нашел тебя?

Я мотнула головой.

— Это неважно, Ирен! Просто скажи, как ты могла отказаться от того, чтобы узнать, о чем думал отец перед смертью? Что он хотел нам сказать напоследок.

Я не могла говорить — слёзы душили. Но я хотела знать ответ.

И снова долгое молчание.

— Я сделала это ради нас с тобой, Эсси! Возможно, ты не поверишь мне сейчас, но это так.

Я нахмурилась. Я действительно ее не понимала.

— Я не знала, кем был тот человек, что принес письмо. Он мог быть подослан к нам намеренно кем-то из наших врагов. Чтобы скомпрометировать нас. Если бы я взяла письма, нас могли обвинить в том, что мы тоже заговорщики.

— Какая чушь! — воскликнула я.

— Это не чушь, Эсси! Ты, кажется, до сих пор не понимаешь, в каком положении мы находимся. Мы должны быть осторожны. Мы должны думать над каждым словом и шагом, если не хотим навредить себе еще больше. Что, если бы в этих письмах оказалось что-то опасное?

— Отец не стал бы подвергать нас опасности!

— Он уже подверг нас опасности, Эсси! Пойми ты это! Да, возможно, его втянули в заговор обманом, он всегда был чересчур доверчив. Но сути дела это не меняет. Я слышала, что у некоторых заговорщиков были арестованы жены и даже дети. Об этом не писали в газетах, но это так. И я не хочу, чтобы это случилось с нами. Понимаешь? Ты же не взяла эти письма? Они не у тебя?

— Нет, — почти прошептала я.

— Пообещай мне, что если этот человек придет к тебе снова, ты прогонишь его! И не притронешься к этим письмам! Пообещай мне, Эсси!





Глава 19


С месье Гораном мы условились встретиться на Рыночной площади в единственный день недели, когда самого рынка там не было — в понедельник. Но эта встреча едва не сорвалась, потому что в воскресенье вечером из Биарнса приехала Наоми, и за ужином мы все вынуждены были выслушивать ее жалобы.

Она жаловалась на всё — на жестокость преподавателей, которые вздумали измываться над ней на экзаменах и по двум предметам поставили неудовлетворительные отметки, на мадам Бонсон, назначившую ей пересдачу на начало учебного года, из-за чего ей придется все каникулы не отдыхать, а заниматься, на плохую дорогу, на старую почтовую карету, в которой по этой дороге ей пришлось трястись.

Она жаждала сочувствия, и она сполна его получила. Кэрол пообещала ей в качестве компенсации за измученные нервы поход к модистке за новым бальным платьем, а Джонатан заверил, что он лично напишет мадам Бонсон и попросит ее проявить снисхождение и повлиять на неуступчивых учителей.

— Может быть, тебе не стоило переводиться в этот пансион и лучше вернуться в прежний? — единственная здравая мысль во всём этом прозвучала из уст кузена Брайана.

Но на него в ответ на это с возмущением накинулись и родители, и сестра, и он быстро признал свою ошибку и их правоту.

— Может быть, они отыгрались на мне за упрямство Эстель? — в своем провале Наоми готова была винить кого угодно, только не себя саму. — И если бы она сделала то, что требовалось, они бы отнеслись ко мне совсем по-другому.

Теперь все они с укоризной смотрели на меня. Мне стоило большого труда сдержаться и промолчать. Если бы я начала дерзить, на следующее утро меня бы могли не выпустить из дома.

— Если Эстель виновата в этом, то ей же и надлежит это исправить, — сердито сказал дядя. — Ты слышала, Эстель? Ты будешь заниматься с Наоми теми предметами, по которым ей предстоит переэкзаменовка. И приступите вы к урокам завтра же утром!

Я содрогнулась, стоило мне подумать, что встреча с месье Гораном не состоится, и я не получу папенькиных писем. К счастью, утром дядя рано уехал по делам, а Кэрол и Наоми предпочли подольше поспать. Так что сразу же после завтрака я выскользнула из дома.

Я вышла за два часа до назначенного времени, боясь, что позже улизнуть не получится, и теперь медленно брела по улицам и вспоминала, как я впервые приехала в столицу с папенькой.

Тогда я была еще ребенком, и меня поразили и величественные здания, и толпы народа, и шум, от которого закладывало уши. Я не понимала, как можно было не заблудиться на ее бесчисленных улицах.

Но сейчас я знала, куда мне нужно было идти, и старалась не отклоняться от маршрута. И остановилась я лишь однажды — когда мне пришлось пересечь Дворцовую площадь.

Императорский дворец был еще в трауре, и флаги на его башнях были приспущены. Что лишний раз напомнило мне о трагедии, случившейся несколько месяцев назад и разделившей мою жизнь на «до» и «после».

И как раз когда я стояла и смотрела на кованые ворота монаршей резиденции, через которые когда-то проезжала и наша карета, ко мне подскочил парнишка, что продавал газеты.

— Свежий номер, мадемуазель! — крикнул он. — Государственный совет настаивает на том, чтобы молодой император женился как можно скорей! Династия обескровлена, и его величеству нужен наследник!

Я вздрогнула. У меня были с собой карманные деньги, но я отшатнулась, когда мальчишка протянул мне газету. Нет, я не хотела ничего знать об императоре Дариане!

Когда я пришла на Рыночную площадь, месье Горан уже был там. Я еще издалека увидела его — он сидел на открытой веранде маленького кафе. И только сейчас я вздохнула с облегчением. До этого момента я не была уверена, что он придет. Его могли задержать какие-то дела. Или он мог забыть о нашей встрече.

Я залетела на веранду и опустилась за столик напротив месье Горана. Привратник улыбнулся мне, но тут же вздохнул.

— Вам не стоит сидеть за одним столом со мной, мадемуазель. Кто-то может увидеть вас в моем обществе, а это вам совсем ни к чему.

Но я замотала головой. Мне было наплевать на то, кто и что мог об этом подумать. Меня волновали только письма.

— Вы принесли их, месье? — дрогнувшим голосом спросила я.

Он кивнул и полез в карман своего сюртука.

— Вот, держите, мадемуазель! — он протянул мне два конверта.

Они были изрядно помяты и засалены. Должно быть, он долго носил их при себе. На одном стояло мое имя, на другом — имя сестры.

Я хотела тут же открыть то письмо, что было адресовано мне, но месье Горан меня остановил.

— Вам лучше прочесть это дома, мадемуазель. И помните — вы обещали мне, что не станете никому говорить, как они к вам попали. А лучше всего сожгите их после того, как прочтете.

Он поднялся из-за стола, поклонился мне и зашагал прочь.

Его совет был разумен, но я не могла ждать ни секунды. Я должна была прочитать письмо отца немедленно! И я разорвала конверт.

«Моя дорогая девочка!

Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет на этом свете. Уверен, ты уже пролила обо мне немало слёз. И что бы я сейчас ни написал, это не облегчит твою тоску.

Но я пишу тебе это письмо именно для того, чтобы сказать — не думай о прошлом и постарайся стать счастливой, несмотря ни на что. Мне бы очень этого хотелось.

Наверняка уже многое в твоей жизни переменилось, и именно я тому виной. Может быть, ты уже даже чувствуешь виноватой и себя, хотя ты ничего дурного не совершила. Это ни к чему! Даже если все вокруг будут указывать на тебя пальцем и говорить, что ты дочь преступника.

Меня обвинили в страшном преступлении, тень от которого падет и на тебя. Но я хочу, чтобы ты знала — я невиновен. И тебе не нужно стыдиться того, что твой отец оказался убийцей. Иди вперед с гордо поднятой головой! Будь сильной и смелой, моя девочка!

Сожги это письмо, как только прочтешь его. Тебе принес его один хороший человек, и мне совсем не хочется, чтобы он пострадал из-за того, что согласился передать его тебе. И еще, моя милая — никто не должен знать о том, что я тебе рассказал. Я не должен был говорить об этом и тебе, но я не мог допустить, чтобы ты несла бремя этой фальшивой вины.

Только ты будешь знать правду. И ее не должен знать никто другой. Поверь мне, это очень важно. Поэтому молчи о том, что ты прочитала. Кто бы тебя об этом ни спросил.

Я люблю тебя, моя малышка! И сожалею лишь о том, что вы с сестрой остались одни, и я уже ничем не могу вам помочь. Как мне хотелось бы обнять вас сейчас! И мысленно я обнимаю. Надеюсь, всё у вас будет хорошо».

Последние строчки я уже разбирала с трудом из-за слёз, что застилали глаза.

Он был невиновен! Папа был невиновен!





Глава 20


Я поняла, что плачу, только когда слезинка упала на письмо, и несколько букв расплылись, став почти не читаемыми. Я вытерла слёзы и, подув на листок и немного подсушив бумагу, я аккуратно сложила его и вернула в конверт.

В кафе, пусть даже и на веранде, нельзя было сидеть просто так, и я заказала чашку чаю и булочку с корицей. Мне нужно было подумать.

Если прежде я собиралась уничтожить это письмо после прочтения, то сейчас была не намерена этого делать. Оно пока было единственным, что подтверждало невиновность отца. Да, для других его собственные слова не стали бы доказательством, но для меня они значили очень многое.

До этого момента я полагала, что отца втянули в заговор, воспользовавшись его доверчивостью. Думала, что это мог быть кто-то из его друзей. Кто-то, кому он не смог отказать.

Но если бы это было так, то в письме наверняка были бы совсем другие фразы. Как минимум, отец признался бы в том, что поступил неблагоразумно. Ведь скрывать что-либо уже не было никакого смысла.

Теперь же получалось так, что ему просто не в чем было признаваться. И это открытие ошеломило меня.

Если он был невиновен, то я должна это доказать. Да, папу уже не вернуть, но вот вернуть ему честное имя можно было попытаться. Пока я не представляла, как это сделать, но, возможно, если я лучше разберусь в этом деле, то смогу ухватиться за какую-то ниточку.

Приняв такое решение, я взялась за второе письмо. Оно было адресовано не мне, и раньше я ни за что бы не стала его читать. Но теперь я ко многому стала относиться по-другому.

Сестра сама отказалась от этого письма. Месье Горан уже мог бы его уничтожить. И чистая случайность, что он поступил на должность привратника в нашем пансионе, и мы разговорились с ним об отце.

И я была почти уверена в том, что если я принесу сейчас это письмо Ирен, то она, не читая, бросит его в огонь. А я должна была узнать, что в нём написано. Может быть, в этом письме отец оказался более многословным.

Я надорвала конверт и достала лист, исписанный с одной стороны.

«Моя дорогая дочь!

Надеюсь, ты получишь это письмо, и оно облегчит твои страдания. Возможно, ты задаешь себе вопрос, почему я поступил именно так и не жалею ли я о том, что это сделал.

Могу с уверенностью сказать тебе — нет, не жалею. И если бы я мог вернуться назад, то снова сделал бы то же самое.

Все мы иногда совершаем ошибки, и важно не корить себя за них всю оставшуюся жизнь, а обдумать то, что случилось, и двигаться дальше. И держаться подальше от бесчестных людей.

Верю, что твои чистая душа и доброе сердце станут тебе путеводными звездами и приведут тебя к счастью.

Позаботься о сестре. Она еще дитя и нуждается в твоих наставлениях. И если я о чём-то и жалею, то лишь о том, что всё случившееся лишило ее возможности заключить ту блестящую партию, что могла быть заключена. Но я надеюсь, что она еще встретит человека, которого тоже сумеет полюбить.

Держитесь друг друга. Вместе вы сильней, чем поодиночке».

Письмо тоже не было подписано, но это несомненно был почерк отца. Я перечитала его дважды, но никакой дополнительной информации, которая могла бы мне помочь, я тут не обнаружила.

Я расплатилась за чай и направилась в обратный путь. По дороге я зашла в публичную библиотеку, попросила там перо и бумагу и переписала слово в слово оба письма.

Когда я вернулась домой, оказалось, что дядя еще не вернулся, а Кэрол и Наоми уже уехали с визитами, что было очень кстати, ибо мне хотелось поговорить с сестрой без помех. Я сразу же прошла к ней в комнату.

— Где ты была, Эсси? — спросила она. — Я ждала тебя к завтраку, а мне сказали, что ты уже куда-то ушла. Но ведь было еще слишком рано. Это в пансионе ты привыкла к утренним прогулкам?

Она улыбалась, но улыбка сбежала с ее губ, когда я ответила на ее первый вопрос.

— Я встречалась с человеком, который приносил тебе письма отца. Не спрашивай, кто он, это неважно. Важно, что я их получила. И прочитала. Одно из них адресовано тебе. Ты не хочешь с ним ознакомиться?

Глаза сестры широко распахнулись, а губы задрожали.

— Ты не должна была этого делать, Эсси! Это слишком опасно!

— Так ты будешь их читать или нет?

Она поколебалась несколько секунд, но всё-таки кивнула.

Сначала я отдала ей то письмо, которое отец написал ей. А потом и свое. Она тоже перечитала их несколько раз. И по ее щекам тоже текли слёзы.

— Теперь-то ты понимаешь, что случилось, Ирен? Отец невиновен!

Мне казалось это очевидным, и я ждала, что сестра согласится со мной. Но она покачала головой.

— Боюсь, отец написал это, чтобы тебя успокоить. Он не хотел, чтобы его ошибка тяжким грузом лежала на твоем сердце. Если ты прочитала оба письма, то не могла не заметить, что в моем папа ни словом не упоминает о своей невиновности.

Да, это удивило и меня саму. Но, возможно, письмо Ирен он написал раньше, и тогда он еще по каким-то причинам не готов был сказать правду. Да мало ли какие объяснения этому могли быть!

— Ренни, но что, если он действительно невиновен? — прошептала я. — Тогда то, что его казнили, ужасно вдвойне.

— Не тешь себя иллюзиями, Эсси! Даже если на мгновение допустить, что это правда, то мы всё равно ничего не сможем с этим сделать. Был суд, и если он вынес столь серьезный приговор, то, значит, для этого были какие-то основания. И лучшее, что мы можем сейчас предпринять, это постараться сохранить отца в своей памяти таким, каким он был раньше. А всё то, что случилось несколько месяцев назад, нужно забыть. Ты же читала — сам папенька тоже хотел именно этого.

— Но, Ренни…

Сестра подошла к камину, в котором горел огонь, и швырнула туда письма, прежде чем я успела ее остановить. Я вздрогнула.

— Так будет лучше, Эсси! — сказала она.

Она смотрела на меня с беспокойством. Наверно, думала, что я брошусь к камину и попытаюсь письма спасти. От волнения она даже не заметила, что эти тексты были написаны не рукой отца. Это были всего лишь сделанные мной копии.

Но когда я смотрела, как они горели, я поняла одно — мы с сестрой уже не могли быть вместе. Теперь мы поодиночке. Каждая сама за себя.





Глава 21


Моего утреннего отсутствия никто, кроме Ирен, не заметил. Я ожидала, что за ужином дядя вернется к теме моих занятий с Наоми по проваленным ею предметам, но этого не случилось. Мне показалось, что Джонатан вообще потерял интерес в этой теме, что было странно.

Но вскоре ситуация прояснилась. И первой проболталась как раз кузина.

— Должно быть, Эсси, ты прождала меня сегодня всё утро с учебником авелонского? Ну, прости! У меня были более важные дела.

Она заявила об этом безо всякого сожаления, скорее с гордостью.

— А важные дела — это покупки новых шляпок и перчаток? — хмыкнул Брайан.

— Это очень важное дело, — подтвердила, развернувшись к нему, Наоми, — если речь идет о том, чтобы произвести впечатление на будущего жениха!

Жениха? А вот это было чем-то новым!

— Ах, да, — улыбнулась кузина нам с Ирен, — вы же еще не слышали эту новость! Возможно, скоро я выйду замуж, и тогда мне вовсе не нужно будет возвращаться в пансион.

Судя по вполне довольным лицам дяди и тети, им этот план тоже определенно нравился.

— Значит, ты выходишь замуж? — удивилась я.

— Да, Эсси! — просияла Наоми. — Можно ли было такое представить столь быстро, правда? Бальный сезон еще не начался, а интерес ко мне уже проявил один из самых блестящих холостяков столицы.

— Не понимаю, чему ты радуешься? — пожал плечами ее брат. — Разве этот холостяк не староват для тебя? О чём вы вообще будете с ним разговаривать? И его репутация отнюдь не безупречна.

Наоми покраснела и бросила на него гневный взгляд.

— Не смей говорить подобных глупостей! Он во всех отношениях лучше тебя. Что же касается разговоров, то замуж выходят вовсе не для того, чтобы вести с мужем заумные беседы.

Ссора была близка, и Ирен поспешила вмешаться.

— И кто же этот счастливчик, которому удалось покорить твое сердце?

И тут мне показалось, что кузина смутилась и, прежде чем что-либо сказать, переглянулась с Кэрол. И именно тетя ответила на этот вопрос.

— Это маркиз Шарлен, дорогая! Надеюсь, ты не станешь держать на Наоми обиду? Я знаю, что вы были помолвлены, но это в прошлом. Этот брак выгоден для всех Аламберов, и было бы неразумно от него отказываться.

Я посмотрела на сестру и заметила, как изменилось ее лицо. Она любила Шарлена и, кажется, до сих пор переживала, что их брак не состоялся. И будь в Наоми хоть сколько-то такта, она поняла бы, что нужно было подготовить Ирен к этому разговору.

Мне захотелось обнять сестру, но такой жест только еще больше расстроил бы ее. Сейчас она хотя бы пыталась казаться невозмутимой.

— Да, — вступил в разговор дядя, — поговаривают, что Шарлен вот-вот войдет в состав правительства. Не удивлюсь, если однажды он станет первым министром.

Губы Наоми снова изогнулись в улыбке, словно только что похвалили ее саму.

— С чего бы Ирен на меня обижаться? — сказала она. — Его сиятельство сам стал искать этого брака. И наверняка, дорогая кузина, что он вовсе не любил тебя, и расторг помолвку в том числе и по этой причине.

Это было слишком даже для нее, и Кэрол с Джонатаном потупили взоры. А Ирен, белая как мел, сделала вид, что ее не ранили эти слова.

— Да ты и сама скоро выйдешь замуж, — продолжала Наоми, — так что с чего бы тебе сожалеть о маркизе Шарлене?

Она прекрасно понимала, что сколь велика разница между маркизом и бароном, так что этот ее вопрос тоже прозвучал как издевательство. И ее отец предпочел вмешаться.

— Его сиятельство приедет к нам завтра на ужин. И я надеюсь, мы все встретим его надлежащим образом и будем с ним любезны, — он говорил это всем, но смотрел на нас с Ирен. — Впрочем, если кто-то посчитает для себя невозможным присоединиться к нам за столом, то я не стану этому противиться.

Он явно намекал на то, что будет рад, если мы с сестрой поужинаем у себя в комнатах. И Ирен кивнула, показывая, что этот намек поняла. Она ни словом, ни взглядом не выразила своего негодования. И если дядя велит ей, она первая принесет поздравления жениху и невесте.

Наверно, еще совсем недавно так поступила бы и я сама. Но сейчас я была не намерена молчать.

— Боюсь, я не смогу сдержаться, дядя! Маркиз повел себя как крыса, что бежит с тонущего корабля. Он расторг помолвку письменно, не найдя в себе смелости объясниться лично. И такого человека вы желаете в мужья Наоми?

— Эстель, немедленно замолчи! — воскликнула Кэрол. — Ты еще слишком молода, чтобы давать подобные оценки! Если ты не пообещаешь вести себя прилично, мы вынуждены будем запретить тебе выходить к гостям. Ты уже довольно навредила нам своей выходкой в пансионе. Не забывай, что это теперь не ваш дом, и только по милости своего дяди вы с сестрой продолжаете тут находиться.

— Вы правы, тетушка, — неожиданно для нее согласилась я. — Я и сама понимаю, что доставляю вам с дядюшкой много неудобств. И именно поэтому я прошу вас передать мне Ланжер сейчас, а не в качестве приданого при моем замужестве. Мне хотелось бы уехать из столицы прямо сейчас.

Я не знала, что я буду делать в тех диких местах. Но если я хотела иметь право принимать решения самостоятельно, то должна научиться управлять поместьем. Мне нужны будут деньги. Много денег. Чтобы попытаться найти доказательства того, что наш отец был невиновен.





Глава 22


— Ты собираешься уехать из Альберсвиля в Ланжер? — Наоми посмотрела на меня как на сумасшедшую.

Я прекрасно могла понять ее удивление. Прежде и для меня самой было бы немыслимо покинуть столицу. Но сейчас я стала по-другому относиться к тому, чем прежде привлекал меня большой город. Какой смысл находиться там, где было блестящее общество, если это общество столь жестоко изгнало тебя?

— Но я полагал, что Ланжер перейдет к тебе только тогда, когда ты выйдешь замуж, Эстель, — нахмурился Джонатан. — Управлять поместьем — дело мужское. Особенно таким поместьем, как Ланжер.

— Но я пока не намерена выходить замуж, дядя. И обременять вас своим присутствием мне тоже не хочется.

— Ты могла бы пожить у меня, — вмешалась Ирен, — я как раз собиралась обсудить это с бароном Жервилем. Уверена, он не откажет мне в этой просьбе.

Но на самом деле я видела, что уверена в этом она отнюдь не была. Она еще слишком плохо знала своего жениха, чтобы гарантировать, что он согласится взвалить на себя обузу в виде младшей сестры жены.

— Впрочем, может быть, это и неплохая идея, — вдруг сказал дядя. — Ланжер, в общем-то, довольно милое место. И весь род Аламберов ведет свое начало именно оттуда.

Он явно увидел в этом способ избавиться одновременно и от расходов на мое содержание у себя, и от обременительного поместья, и это показалось ему чрезвычайно выгодным.

— Но Эсси не может поехать туда одна! — запротестовала сестра. — Это погубит ее репутацию.

Я могла бы сказать, что наша репутация уже погублена, но предпочла промолчать, чтобы еще больше не расстроить Ирен.

— Ты преувеличиваешь, дорогая племянница! — возразил Джонатан. — Люди в глуши куда меньше интересуются политикой, чем в столице. Для местных жителей Эстель будет представительницей древнего и славного рода, а не дочерью казненного преступника. Простите, что вынужден вновь напомнить вам об этом.

— И всё-таки это неприлично, дядя! Незамужняя девушка не может жить одна, без пригляда старшей родственницы или компаньонки. И если вы позволите Эсси отправиться в Ланжерон без сопровождения, то общество осудит за это и вас в том числе.

Джонатан снова задумался. Он уже не мог отказаться от этой затеи, но и осуждения общества хотел избежать. И тут ему на помощь пришла жена.

— С Эстель может поехать Кандида! — сказала она. — Я не сомневаюсь, что моя дорогая сестрица не откажется нам помочь. Ведь большей поборницы правил приличия я просто не знаю!

Кандида Беркар была старшей сестрой Кэрол. Оставшись старой девой, она приобрела мерзкий характер. А может быть, этот характер был врожденным, и как раз из-за него она и не вышла замуж. Как бы там ни было, но когда она появлялась в этом доме (а это за период пребывания здесь дяди с семейством случалось трижды), настроение она легко могла испортить всем.

Всякий раз она находила повод для недовольства — стол к ужину оказывался непозволительно роскошен, наши наряды чересчур откровенны, а слуги недостаточно вышколены. Обычно Джонатан с ее приездом обнаруживал какие-то дела в городе и уезжал, предоставляя право развлекать гостью своей жене. Но даже Кэрол было трудно выдержать ее постоянное ворчание.

Кандида жаловалась на возросшие цены на продовольствие, на нуждающийся в ремонте старый дом, в котором она жила в Южном предместье Альберсвиля (в этом доме родилась и сама Кэрол, но та теперь об этом предпочитала не вспоминать) и явно ждала, что сестра пригласит ее погостить в нашем доме. Но Кэрол делала вид, что не понимала намеков.

Мне стало не по себе от мысли, что мне придется отправиться в Ланжер в сопровождении мадемуазель Беркар, но если такова была цена за свободу, то я готова была ее заплатить.

— Как ты могла предложить такое дяде Джонатану? — воскликнула сестра, когда после ужина мы остались одни. — Что ты будешь делать одна в Ланжере? Туда даже папенька ездил крайне редко.

— Ты же слышала — я буду не одна, — усмехнулась я. — Возможно, Кандида согласится отправиться туда вместе со мной, так что правила приличия, о которых ты так беспокоишься, будут соблюдены. И там тоже есть общество, пусть и не такое блестящее, как в столице. И, возможно, там меня примут куда лучше, чем приняли бы здесь.

Ирен подошла к окну и застыла, глядя на подъездную аллею, которая в это время суток была совершенно темна. Прежде отец не скупился на освещение дороги и парка, окружавшего наш дом, но дядя посчитал это излишеством и отказался от использования магических кристаллов.

— Наверно, ты осуждаешь меня, Эсси, за то, что я согласилась выйти замуж за барона Жервиля. Нет-нет, не спорь, я чувствую это.

— Я боюсь, Ренни, что брак без любви не сделает тебя счастливой, а если при этом ты еще и не будешь уважать своего супруга…

— Я однажды уже позволила себе роскошь влюбиться, — сестра перебила меня, — и ты видишь, чем это закончилось. Так что в дальнейшем я предпочту обойтись без этого глупого чувства. Когда я выйду замуж, у меня будет собственный дом и мужчина, который обязан будет обо мне заботиться. Ни на что более я не претендую. И так я смогу помочь и тебе. Пообещай мне, что если в Ланжере тебе будет плохо, то ты приедешь ко мне!

Я пообещала ей это, но мы обе знали, что это обещание было пустым.

Кандида Беркар приехала к нам на следующий день в ответ на записку, посланную ей Кэрол. Возможно, она надеялась, что за этим последует приглашение погостить тут, потому что когда она уяснила суть дела, то явно была разочарована.

— Ты же понимаешь, дорогая сестрица, что никому, кроме тебя, мы не можем доверить столь важную миссию, — соловьем заливалась Кэрол.

— Не понимаю, зачем ей вообще ехать в такую глушь?

— Поместье без надзора придет в упадок, и разве не обязанность хозяйки за ним присмотреть? — вступил в разговор Джонатан. — К тому же Аламберы в той части провинции всегда были столпами, на которых держалось местное общество. Так почему бы вам не напомнить об этом тамошним дворянам?

Мысль о том, что ее новая роль может позволить ей занять столь важное место в обществе, должно быть, показалась мадемуазель Беркар привлекательной. А когда дядя добавил, что за время ее отсутствия он позаботится о ремонте ее дома, то она дала согласие меня сопровождать.

Правда, она еще не знала, что ей придется поехать в одной карете не только со мной, но и с моим волчонком.





Глава 23


Законник приехал к нам в дом, дабы удостоверить передачу мне поместья Ланжер. Но прежде, чем подписать документы, месье Шеритор попросил позволения со мной поговорить.

Он много лет работал с моим отцом и часто бывал у нас в доме. Так что я примерно догадывалась, что он хотел мне сказать. И не ошиблась.

— Уверены ли вы, Эстель, что это именно то, чего вы хотите? — спросил он, когда мы с ним вышли прогуляться по парку. — Согласно закону, ваш дядя, принимая титул герцога Аламбера, принял на себя и обязательство позаботиться о детях своего брата. Признаться, я не думаю, что передача поместья — это лучший способ проявления заботы. Понимаете ли вы, какие проблемы может принести вам Ланжер? Это имение самое скромное и убыточное среди всех, что принадлежали вашему отцу. Когда-то его светлость предпринимал попытки изменить это, он назначал новых управляющих и сам несколько раз туда ездил. Но что бы он ни делал, приносимые поместьем доходы не росли. Я неоднократно советовал ему избавиться от этого владения, продать его или даже подарить кому угодно. Но он держался за него, потому что именно оттуда берет начало ваш род, и отторжение этих земель казалось его светлости предательством предков. А теперь эту ношу вы хотите взвалить на себя добровольно.

На аллее нам встретилась Наоми, и месье Шеритор замолчал, вежливо поклонившись моей кузине. А когда она отошла на достаточное расстояние, продолжил:

— Становясь владелицей Ланжера, вы берете на себя обязанность и по уплате налогов, и по исполнению государственных повинностей в виде ремонта дорог и мостов. Насколько я знаю, еще одно из поместий вашего отца скоро перейдет к вашей сестре. Нанси тоже та еще проблема, но им, как я понимаю, станет управлять не мадемуазель Ирен, а ее будущий супруг. Одно дело, когда подобным делом занимается мужчина, и совсем другое — когда неопытная девушка вроде вас. Простите, я вовсе не хочу обидеть вас, Эстель…

— Ну, что вы, месье Шеритор, с чего бы мне на вас обижаться? Напротив, я благодарна вам за попытку удержать меня от неразумного шага. Но смею вас заверить, я уже всё обдумала и пришла к выводу, что действительно хочу стать хозяйкой Ланжера. Никакого другого имения дядя мне предложить не может, а остаться безо всего было бы еще хуже.

— Если хотите, я могу переговорить с вашим дядей насчет замены передачи поместья выплатой некоей денежной суммы, которая может стать вашим приданым, — предложил законник.

Я уже и сама думала об этом, но этот вариант делал меня зависимой сначала от дяди, а потом от мужа, в то время как владение поместьем (пусть и убыточным) давало мне совершенно новый статус. И именно этого я хотела сейчас.

— Нет, благодарю вас, месье, но я предпочту Ланжер.

Он кивнул мне с мягкой улыбкой взрослого человека, который понял, что не сможет переубедить упрямого ребенка.

Мы вернулись в дом и подписали все необходимые документы. Дядюшка сиял как только-только отчеканенная золотая монета, из чего я сделала вывод, что ситуация в Ланжере еще хуже, чем я думала. Но отступать было поздно.

Я готова была выехать из столицы на следующее же утро. Но мадемуазель Беркар была не столь легка на подъем. Она заявила, что ей нужно уладить множество дел, так что мы отложили отъезд на два дня.

А в этот вечер к нам, как и ожидалось, приехал на ужин маркиз Шарлен. Я увидела, как его экипаж подъехал к нашему крыльцу и пошла к сестре, чтобы еще раз попытаться убедить ее отказаться от ужина. Но Ирен в ответ на все мои уговоры лишь качала головой.

— Я обещала дяде, что спущусь хотя бы ненадолго. Он боится, что если за ужином не будет нас обеих, то его сиятельство расценит это как оскорбление.

— И хорошо, если так! Не думаю, что маркиз этому удивится. Он поступил низко и прекрасно это знает.

— Не волнуйся, Эсси, я не собираюсь за ужином падать в обморок или закатывать истерики. Я хочу, чтобы его сиятельство увидел, что расторжение нашей помолвки не уничтожило меня. Я буду невозмутима, и он поймет, что нанесенная им рана оказалась не настолько глубока, как он наверняка думал.

Это было достойное желание, но я боялась, что оно потребует от сестры слишком больших усилий. Так оно и случилось.

Когда через пару часов Ирен вернулась в свою комнату, на ней не было лица.

— Нет-нет, Эсси, я расплакалась только тогда, когда покинула столовую. В присутствии его сиятельства, я надеюсь, я вела себя вполне достойно. Я холодно поприветствовала его и за столом разговаривала исключительно на нейтральные темы.

Сейчас в ее глазах стояли слёзы, и я была уверена, что в эту ночь она не сможет заснуть. А еще я не могла понять, как Наоми может желать выйти замуж за такого человека, как маркиз Шарлен — неужели она не понимала, что он может предать ее с той же легкостью, с какой предал мою сестру? Но это было уже не мое дело.

За два дня мои вещи были собраны и ранним утром на третий день погружены в экипаж. Дядя не расщедрился на то, чтобы дать мне одну из собственных карет, и мы с Кандидой отправлялись в наемной, которая выглядела слишком старой для подобного путешествия.

Сундуков и коробок у мадемуазель Беркар оказалось гораздо меньше, чем я ожидала — кажется, она и в самом деле была воздержана во всём. Так что мы почти комфортно разместились внутри экипажа.

Я обнялась с сестрой, помахала рукой дяде с его семейством, и мы тронулись в путь. И только когда мы выехали из города, я позволила своему Лютому выбраться из коробки, в которую я его посадила.

Кандида сразу принялась недовольно водить своим длинным носом.

— Терпеть не могу собак! — заявила она и отодвинулась от нас на максимально возможное расстояние.

Я могла бы сказать, что это не собака, а волк, но подумала, что это вряд ли что-то изменит, а потому предпочла оставить мадемуазель Беркар в том заблуждении, в котором она пребывала.





Глава 24


Каретой была старой, и оттого дорога, которая и так должна была занять несколько часов, заняла вдвое больше времени.

Сначала мы катили по мощеному тракту. Эта часть пути была мне хорошо знакома, по ней я каждый год проезжала как минимум дважды по пути в пансион. Но сейчас вспоминать об этом было грустно, и я предпочла сосредоточиться на картинах, что мелькали за окном.

В окрестностях столицы было много красивых домов тех аристократов, что предпочитали тишину предместий шумным центральным улицам. Но чем больше мы удалялись от Альберсвиля, тем беднее становились городки и деревни. Нам то и дело попадались навстречу крестьянские повозки, что везли молоко и зелень на городские рынки.

Поскольку в этот день мы обе проснулись рано, то первые пару часов пути Кандида предпочла досматривать прерванные сны под мерный, убаюкивающий стук колес. Это дало мне возможность сосредоточиться на собственных мыслях.

Если я хочу выяснить, кто взвалил свою вину на моего отца, то мне следует разобраться с хронологией событий и поговорить со множеством людей. И если второе возможно было только после возвращения в столицу, то на первом можно было сосредоточиться и в Ланжере. Для этого я взяла с собой все газеты за последние несколько месяцев, которые только смогла отыскать в нашем доме. Я уже просматривала их, когда шел судебный процесс, но тогда я не была достаточно внимательной и могла пропустить что-то важное.

Когда солнце поднялось на самую макушку неба, нещадно накаляя кожаную крышу кареты, и внутри салона стало трудно дышать, мадемуазель Беркар открыла глаза.

— Подумать только, — сокрушенно вздохнула она и поправила съехавший набок чепец. — Оставить столицу! Оставить общество, балы в лучших домах, саму надежду однажды снова быть допущенной во дворец! И ради чего?

Я промолчала. Я уже знала, что стоит мне ответить ей хоть слово, и это вызовет у нее желание разразиться новой тирадой. Поэтому вместо ответа я расправила складки на дорожном платье, уже покрывшемся тонким слоем серой дорожной пыли.

— Да-да, я знаю, что сейчас вы в опале, — сама себе ответила Кандида. — Но это же не могло продолжаться долго. Вам с сестрой следовало появляться хоть где-то, где вас согласны были принимать. Тогда, видя ваше смирение и желание загладить вину вашего отца (хоть она и из тех, о которых никогда не забывают), общество наверняка проявило бы к вам милость и позволило снова стать его членами.

Это даже звучало ужасно. А уж представить себе наяву, как я оставляла бы карточки в парадных столичных домов, надеясь, что кто-то из старых знакомых пожалеет меня и пригласит хотя бы на скромный прием, было и вовсе невозможно. Нет уж, без подобного общества я, пожалуй, смогу обойтись.

Кандида была еще не стара, но мне было трудно назвать ее точный возраст. У нее были тонкие губы, которые она то и дело сжимала в недовольную линию, и бледная кожа, усердно набеленная рисовой пудрой (мода на которую давно уже прошла). Выщипанные в ровную дугу брови словно застыли в выражении слегка брезгливого удивления ко всему, что ее окружало.

У нее была высокая и тоже немодная уже прическа, скрепленная дюжиной шпилек. Из-за дорожной тряски эта конструкция слегка накренилась, что придавало мадемуазель Беркар немного комичный вид.

Сегодня на ней было платье цвета увядшей розы с пожелтевшими от времени кружевами. Мы были в карете одни, и Кандида вполне могла позволить себе снять в такую жару с рук белые перчатки (что я сразу же сделала сама), но нет, она делала вид, что ей был совсем не жарко.

Время от времени она подносила к лицу лорнет и сокрушенно вздыхала. А каждый ухаб на дороге сопровождался ее причитаниями о слабых нервах и судорожными поисками флакончика с нюхательной солью.

— Надеюсь, в Ланжере будет приличное общество. Конечно, ему никак не сравниться со столичным, но ежели нас станут приглашать в гости хотя бы пару раз в неделю, то еще можно будет смириться с этой глушью.

Я не была уверена, что поблизости от нашего поместья найдется достаточное количество соседей, которых мадемуазель Беркар сочтет достойными себя. И уж точно не сомневалась в том, что перед каждым из них она будет задирать свой длинный столичный нос так высоко, как только сможет, чем наверняка оттолкнет от нас новых знакомых.

— Можем ли мы рассчитывать, милочка, что там никто не знает о преступлении вашего папеньки, и от нас не станут там шарахаться как от прокаженных?

Каждые два-три часа кучер делал короткие остановки, и на каждой из них Кандида находила за что отчитать или его самого, или станционного смотрителя. В такие моменты я предпочитала отойти с Лютым подальше.

И, разумеется, мы не заходили в придорожные трактиры (ибо «там питается только чернь»), а перекусывали прямо в карете холодным цыпленком и домашним лимонадом.

Каменная дорога давно сменилась грунтовой, и пыль поднималась столбом, уже с трудом позволяя нам рассмотреть пейзажи за окном. Я отметила только, что золотых пшеничных полей становилось всё меньше, а перелесков всё больше.

Наконец, дорога нырнула под темные своды дремучего леса. Карету с обеих сторон обступили столетние ели и дубы, почти закрывая свет. Теперь колеса стучали уже не по камням, а по бревнам старых болотных гатей.

Вдруг из чащи раздался первый протяжный волчий вой, тут же подхваченный стаей. Лошади испуганно заржали, а Кандида тихо пискнула.

И до того мирно дремавший на моих коленях Лютый вдруг встрепенулся, поднял морду вверх и влил свой тоненький голосок в эту грустную песню сородичей.





Глава 25


Карета, сделав крутой поворот, замерла перед покосившимися воротами. Кандида, испуганно моргая, судорожно схватилась за свой лорнет.

— Мы прибыли, сударыни! — раздался с козел хриплый голос кучера. — Ланжер.

Я открыла дверцу, спрыгнула на землю. Густой лесной туман, преследовавший нас уже пару часов, лениво перебирался через низкий каменный забор, наполовину заросший диким малинником и крапивой. А сквозь туман смотрел на нас старый двухэтажный господский дом. Возможно, когда-то он выглядел вполне величаво, но сейчас являл собой печальное зрелище.

Лорнет выпал из рук тоже вышедшей из кареты Кандиды, и ей пришлось согнуться, чтобы найти его в высокой траве. Мадемуазель Беркар явно ожидала увидеть что-то другое.

Дом встретил нас темными окнами, часть из которых и вовсе была заколочена досками. Штукатурка на фасаде пошла глубокими трещинами, и было уже невозможно определить ее первоначальный цвет.

Парадное крыльцо с колоннами нуждалось в ремонте, а дикий виноград разросся до чудовищных размеров: его тяжелые темные петли оплели всю балюстраду и теперь лезли прямо под крышу, напоминая лапы спящего лесного чудовища.

— Посмотрите на эти ступени, милочка! — Кандида поднесла кружевной платок к губам. — Они же покрыты мхом! Настоящим болотным мхом! Да есть ли здесь хоть кто-то из слуг?

Действительно, встретить нас на крыльцо никто не вышел. Лишь где-то на заднем дворе тоскливо и протяжно скрипнула какая-то дверь. А еще из леса, подступавшего к самому забору усадьбы, снова донесся леденящий душу волчий вой.

— Что мы станем делать, ежели тут не окажется никого вовсе? — Кандида принялась искать в кармане нюхательную соль, всем своим видом показывая, что вот-вот готова лишиться чувств. — Ваш дядюшка рисовал совсем другую картину. Он говорил, что эта усадьба одна из первых в этой части провинции.

Дядюшка готов был сказать что угодно, лишь бы она согласилась поехать со мной сюда.

— Если вы решите вернуться в столицу, мадемуазель, я не стану вас осуждать, — откликнулась я.

Для светского общества приличия были соблюдены — я уехала из Альберсвиля не одна, а в сопровождении компаньонки. А то, что эта компаньонка вернется в столицу в той же наемной карете, вряд ли кого-то будет интересовать.

— Ну, что вы, милочка? Я обещала его светлости, что присмотрю за вами.

Пока я плохо представляла себе, что буду делать здесь сама. Но почему-то я вовсе не чувствовала ужаса. Напротив, в этой дикой, запущенной, окруженной лесами усадьбе было что-то завораживающее. И я решительно шагнула на влажную от недавнего дождя траву, которой поросла идущая вдоль дома дорожка.

Я уже собиралась обогнуть дом и посмотреть, нет ли кого на заднем дворе, как вдруг тяжелая дубовая дверь дома медленно и словно бы неохотно приоткрылась, и в проеме показался огонек свечи, свет которого выхватил из темноты мужскую фигуру.

Слуга выглядел так, словно сам являлся частью этого древнего замшелого леса. Ему было лет под семьдесят, и хотя он всё еще оставался широким в плечах, время сильно пригнуло его к земле.

Вся его кожа была изборождена глубокими, словно нанесенными ножом морщинами, а густые седые брови почти полностью скрывали маленькие, колючие и невероятно проницательные глаза. С подбородка свисала клочковатая борода, в которой, казалось, запутались еловые иголки.

На нем были надеты потрепанный кафтан из грубого серого сукна и темные засаленные штаны.

Он, не торопясь, спустился с крыльца, чуть прихрамывая на правую ногу, и приподнял свечу, разглядывая наши лица.

— Я Эстель Аламбер. Дочь Генриха Аламбера. И теперь Ланжер принадлежит мне.

— Батюшки! — охнул слуга. Он даже не подумал поклониться. — А сказывали, что господский род извели вовсе.

Мне стало не по себе от этих его слов. Наши надежды о том, что в провинции люди были далеки от столичных новостей, не оправдались. Значит, даже здесь все прекрасно знаю, что случилось с моим отцом.

— Любезный! — возмутилась таким вопиющим нарушением манер Кандида. — Что за непозволительный тон? Где остальные слуги? Мы сильно устали в дороге. Живо проводи нас в комнаты, где мы сможем отдохнуть!

— Слуги, говоришь, госпожа? — старик сухо усмехнулся в бороду. — Да тут кроме меня да старой поварихи Рене, никого не осталось.

Эта новость была неутешительной. Если в доме нет слуг, то как же мы сможем навести тут порядок?

— Ну, чего стоите на сырости, хозяйка? — буркнул он. — Проходите в дом. Рене как раз травяной чай заварила. Сундуки я попозже втащу. Да двери за собой плотнее притворяйте — туман с болота ползет.

Пить чай пришлось на кухне, вместе со слугами, и этого расшатанные нервы Кандиды выдержать уже не смогли. Слёзы хлынули у нее из глаз, и я поняла, что она сильно жалеет, что мы отпустили экипаж.

В кухне было тепло и пахло чабрецом, мятой и ржаным хлебом. Кухарка Рене оказалась опрятной женщиной лет сорока пяти, пышной, как и полагалось представительницам ее рода занятий. Она поставила перед нами по толстостенной глиняной кружке с чаем и нарезала хлеб толстыми ломтями.

А слуга тем временем налил молока в блюдце и поставил на пол перед моим волчонком. Он почему-то совсем не удивился, увидев его, должно быть, тоже принял за собаку.

По оконному стеклу ударила ветка куста, что стоял возле дома, и мы с Кандидой вздрогнули. А потом снова раздался волчий вой. Только Лютый уже на него не среагировал — напившись молока, он лег у теплой печки и заснул.

— Когда в усадьбе находитесь, волков не бойтесь. Они сюда не заходят. У нас договор — мы на них не охотимся, они нас не беспокоят.

— Договор? — изумилась мадемуазель Беркар. — С кем? С волками?!





Глава 26


Первая ночь на новом месте оказалась беспокойной. После ужина Рене повела нас на второй этаж, на котором размещались и спальни, и кабинет. Дубовая лестница оказалась скрипучей, и каждый наш шаг сопровождался протяжными стонами ступеней.

— Кабы вы заранее сообщили о своем приезде, госпожа, мы бы подготовили вам комнаты. А так придется вам обождать, покуда я там управлюсь.

Да, наверно, так было бы лучше. Но мне не терпелось уехать из столицы, а это вынудило бы нас остаться там еще на несколько дней.

— Ничего, мы подождем, — сказала я.

Шедшая за моей спиной Кандида хмыкнула, но нашла в себе силы промолчать.

Рене распахнула дверь одной из спален, подошла к столу и зажгла все свечи, что были в большом канделябре. При ярком свете кухарка показалась мне старше. И я снова подумала о том, что слуга, встретив нас на крыльце, сказал о ней «старая», что на кухне показалось мне странным.

— Вы уж простите, госпожа, тут в шкапах разложена полынь. От моли спасаемся.

Да, я уже и сама почувствовала ее пряно-горький аромат.

Пока Рене споро принялась застилать кровать чистым бельем, я огляделась.

Свечи отбрасывали на стены длинные, колеблющиеся тени. Вся мебель тут была тяжелой, основательной, из темного ореха. Наверно, ей было не меньше сотни лет. В углу высился платяной шкаф с резными грифонами на створках. На каминной полке пылились бронзовые часы, большая стрелка которых застыла на половине седьмого.

— Вы уж не обессудьте, госпожа, — сказала Рене, разгладив складки на простыни и принимаясь за перьевые подушки, — мы с Гийомом тут вдвоем. На мне и печь, и огород, и птица. На нем — дрова, лошади, коровы. Рабочих рук страсть как не хватает, чтобы прежний порядок блюсти.

Она говорила так, словно я упрекала ее за что-то. Но я не упрекала. Я понимала, что в том, что дом пришел в такое запустение, были виноваты не слуги, а хозяева. Папенька редко сюда приезжал. И почти не занимался управлением этим поместьем.

— А управляющий? — спросила я, вспомнив, что мне говорил месье Шеритор. — Где живет он?

— Нынешний-то живет в Ланжерси, там у его свой дом.

Ланжерси был небольшим, но главным городом этих мест. Я никогда не бывала в нём, но успела о нём кое-что прочитать перед отъездом. Несколько тысяч жителей, знаменитая ежегодная ярмарка, особенно славящаяся медом, здание Ратуши, насчитывающее три века, с большими часами на башне, которые идут без остановки всё это время.

— Как часто он здесь бывает? — полюбопытствовала я.

Рене смутилась. Должно быть, бывал он тут редко, но ей не хотелось говорить о нём дурно.

— Да по-разному, госпожа, — выкрутилась она.

На стене, прямо напротив кровати, висела потемневшая от времени и сырости картина в массивной золоченой раме. Я взяла со стола канделябр и поднесла к ней поближе — с полотна на меня глянул суровый мужчина в старинном камзоле с высоким воротником. В руках у него был странный прибор, похожий на астролябию.

— Это Астор Аламбер, госпожа, — подсказала Рене. — Первый из Аламберов, кто был пожалован в герцогство. Говорят, был великим мастером по части тайных механизмов.

Ах, да, я же видела его портрет у нас в столичном доме! Но там он был совсем другим.

— Ежели, госпожа, вы захотите побыстрее дом в порядок привести, то меньше чем в лье отсюда есть деревня Канзак. Там можно девок нанять на поденную работу — и полы натрут, и виноград дикий пообрубают, и латунь с бронзой до блеска начистят. Вы только Гийому скажите, он к старосте наведается.

Всё это время она разговаривала только со мной, игнорируя Кандиду. Должно быть, потому что та брезгливо морщилась на кухне и вовсе отказалась от луковой похлебки (которая, надо сказать, оказалась удивительно вкусной). Но сейчас, когда моя спальня была готова, Рене всё же повернулась к мадемуазель Беркар.

— Пойдемте, мадам, теперь смотреть вашу комнату.

— Мадемуазель! — возмущенно поправила ее Кандида. — Мадемуазель Беркар, а не мадам.

— А всё едино пойдемте, — пожала плечами Рене.

Она взяла ту свечу, с которой мы пришли сюда, и двинулась к дверям. Кандиде не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней.

Возможно, мне стоило пойти с ними, чтобы убедиться, что мадемуазель Беркар устроит та комната, что предложит ей служанка. Но я так устала, что предпочла лечь в постель.

Ночь выдалась теплой, и в спальне было вполне комфортно. А за окном еще и умиротворяюще стрекотали сверчки.

Я думала, что засну сразу же, как только доберусь до кровати. Но нет, сна не было, и я принялась думать над тем вопросом, который волновал меня больше всего — если отец был невиновен (а я решила принять за основу), то кто был тем человеком, который свалил на него свою вину?

Сейчас мне было жаль, что прежде я столь мало интересовалась политикой и почти не читала газет. Ведь преступник, за которого расплатился папенька, наверняка был важной персоной. Устроить такой заговор не смог бы человек без власти и денег.

Убийство императора самое страшное преступление с точки зрения закона, и мало кто решился бы на него пойти. Это можно было сделать только ради очень весомой цели.

Мне захотелось перечитать привезенные с собой из Альберсвиля газеты, благо, что Гийом уже притащил в комнату мои сундуки. Конечно, в столь позднее время это было совсем не то, чем следовало бы заниматься, но раз сна всё равно не было, то почему бы не провести с пользой эти пару часов.

Я поднялась с постели, набросила на плечи халат. Читать при одном только свете луны было невозможно и требовалось снова зажечь свечи. На столе лежало заботливо оставленное Рене огниво, но я не умела им пользоваться. Огонь в нашем доме всегда зажигали слуги.

Теоретически я представляла, что нужно было ударить кремнем о кресало, чтобы высечь искру, но когда я попыталась сделать это практически, то лишь поцарапала руку.

Я выронила огниво и принялась тереть пораненное место. И тут же испуганно вскрикнула — между пальцами у меня заплясал крошечный огонек.





Глава 27


Какое-то время я просто смотрела на этот огонек. Сначала мне даже показалось, что это происходит не наяву. Может быть, я заснула, и это всего лишь сон? Но нет, пальцы явно ощущали тепло.

В нашем роду были всегда были маги. В каждом поколении хотя бы кто-то, но получал магический дар. Но если несколько веков назад, согласно летописям, подобный дар мог быть весьма силен, но вот уже как пару столетий магия обычно лишь едва заметно проявляла себя. И появлялась она исключительно у мужчин.

И это не было особенностью нашего рода. Мужчины всегда и всюду были более восприимчивы к магической энергии, женщинам от нее доставались лишь крохи, да и то не слишком часто.

Отец был магом и довольно умелым по нынешним временам. Преобладающей стихией нашего рода была вода, и я помнила, как в детстве, играя со мной, папенька взмахом руки делал из снега забавных зверушек. Когда-то, как говорили, наши предки могли сковать реку льдом, но сейчас подобный дар казался уже немыслимым.

А крохотное пламя так и плясало у меня на руке, пока я не догадалась поднести его к свече. Как только свеча зажглась, пламя на пальцах исчезло.

И что же это было? Как могла я вызвать огонь, если родовой стихией была вода?

Нет, это было просто немыслимо! В Тавери, месте силы нашего рода, всегда был источник именно водной магии, и там подпитывались ею старшие сыновья герцогов Аламбер. И если бы у меня был брат, то Тавери принадлежало бы ему.

Теперь я думала об этом с грустью, как прежде с такой же грустью думал об этом сам отец. Наверно, он мог бы получить наследника мужского пола, если бы после смерти матушки женился на другой. Но он не захотел предавать память женщины, которую сильно любил. И я уважала всегда уважала его выбор.

Но сейчас я подумала, что если бы у отца был сын, то титул и все поместья могли бы перейти к нему, а не к дяде Джонатану, и всё было бы совсем по-другому.

Впрочем, я тут же одернула себя. Нет, даже если бы у меня был брат, то он всё равно не стал бы герцогом. Император лишил бы его этой возможности, передав титул другой ветви нашего рода. Ибо это тоже было частью наказания.

У меня разболелась голова. Возможно, это произошло из-за тяжелых мыслей. А может быть, из-за проявления магии, к которому я не была готова. Как бы то ни было, но читать газеты мне сразу расхотелось, и я потушила свечу и легла в кровать.

На этот раз сон пришел сразу, и я проспала до самого утра.

Проснулась я от того, что кто-то сонно заворчал. Я дернулась, открыла глаза и поняла, что на коврике у кровати лежит Лютый. Как он пробрался в комнату, я понять не могла. Да, я не заперла дверь на засов, но она точно была закрыта. И она была слишком тяжела для того, чтобы маленький волчонок мог ее открыть.

Я встала, подошла к окну, распахнула шторы. При утреннем свете местный пейзаж выглядел по-другому. Макушки деревьев, подсвеченные рассветными солнечными лучами, приобрели золотисто-розовый оттенок, и лес уже не казался таким враждебным, как вечером.

Лютый тоже проснулся и уже прыгал вокруг меня, явно напрашиваясь на прогулку. Я надела свое самое простое платье, заплела волосы в простую косу и вышла из комнаты.

На кухне уже топилась печь, и через приоткрытую дверь оттуда несся запах свежеиспеченного хлеба. У меня заурчал желудок. И, кажется, не только у меня, потому что Лютый тоже застыл на мгновение, словно решая, куда податься — к миске с едой или на улицу. Но всё же он выбрал улицу и затрусил к парадным дверям.

Было еще свежо, и, выйдя на крыльцо, я пожалела, что не накинула на плечи шаль. Но возвращаться не хотелось, и я шагнула на тропинку. Тряпичные туфли сразу намокли от еще не высохшей росы, и я поморщилась. Похоже, тут мне потребуется более практичная обувь.

Фасад дома сейчас выглядел ничуть не лучше, чем накануне. Напротив, солнце еще больше выделило все его недостатки. Если бы у меня были деньги, то привести дом в надлежащий вид было бы не так уж трудно. Но денег у меня не было.

И чтобы не расстраиваться, я зашагала от дома прочь. Впрочем, окружавший здание парк выглядел не менее убого — кустарник давно вылез на некогда, должно быть, аккуратные дорожки, которые уже заросли сорной травой. А ветви деревьев над моей головой переплелись так, что сквозь них уже было трудно разглядеть солнце.

Теперь парк почти не отличался от граничившего с ним леса, и только поэтому я совершила ту ошибку, о которой мне вскоре пришлось пожалеть. Вернее, не только поэтому, а еще и потому, что впереди увидела растение, о котором читала только в книгах.

Его называли болотным огнем. Он рос только на болотах, и его алые цветы тлели как угли, но никогда не сгорали. Легенда гласила, что сорвавший его получает дар видеть ложь и теряет способность лгать сам.

Я никогда не верила в его существование. И даже в энциклопедиях говорилось, что эти цветы давным-давно исчезли, были погублены многочисленными искателями правды.

И вот теперь я видела такой цветок сама. А в том, что это был именно он, сомневаться не приходилось. И хотя на самом деле он мог вовсе не обладать теми магическими свойствами, которые ему приписывали, проверить это я могла только одним способом — сорвав его сама.

Он находился в паре десятков шагов от меня, и я, забыв обо всём, рванула к нему. Но уже на половине дистанции я по колено провалилась в зеленую жижу. Испуганно охнула, вытащила ногу и отступила назад.

Я только сейчас поняла, что нахожусь уже не на территории усадьбы, а в лесу. Должно быть, изгородь в этой стороне прохудилась и рухнула, а Гийом не посчитал нужным ее обновить. А может быть, он и вовсе этого не заметил.

А цветок манил — на его лепестках будто плясал огонь, и зрелище это было завораживающим.

Я огляделась в поисках какой-нибудь доски или шеста, которые послужили бы мне опорой. Но вместо этого увидела то, что заставило меня содрогнуться — в паре шагов от меня стоял огромный волк, и его хищный оскал не оставлял ни малейших намерений в том, для чего он сюда пришел.





Глава 28


А может быть, это была волчица. Но зверь был большим — гораздо больше обыкновенного волка, каких я видела в императорском зверинце в столице. Словно в этих дремучих лесах водилась какая-то особая их порода.

Я мгновенно забыла о болотном огне. Сейчас в голове была только одна мысль — как позвать хоть кого-то на помощь? Хотя даже если я смогу закричать (а даже в этом я не была уверена, ибо горло будто сковало льдом), то волк бросится на меня прежде, чем подоспеет Гийом. Да и сможет ли старый слуга справиться с матерым зверем?

А волк затаился, явно готовясь к броску. Я закрыла глаза, понимая, что через пару секунд его зубастые челюсти могут сомкнуться на моей шее.

И именно в этот момент со стороны поместья раздался истошный визг Лютого. С волчонком, должно быть, что-то случилось, и он отчаянно звал на помощь. Я дернулась туда, на мгновение позабыв стоящем напротив меня звере.

Но волк и сам отвлекся от меня и сделал шаг в ту сторону, откуда доносился визг. Мне показалось, что он готов был броситься волчонку на помощь, но вспомнил, что не имеет права заходить на территорию усадьбы, и застыл на месте.

А потом повернул голову и снова посмотрел на меня. Только теперь в его взгляде я прочла уже совсем другое — просьбу о помощи. Он просил меня помочь волчонку! Именно так я истолковала его взгляд.

И когда я осторожно, бочком, двинулась к дому, волк не зарычал и не сделал попытки меня остановить.

На сей раз я увидела остатки старой изгороди — они лежали на земле, почти полностью скрытые высокой травой. И когда я переступила через них, то почувствовала такое облегчение, что на глазах выступили слёзы.

Я еще совсем плохо ориентировалась в этом окружавшем дом заросшем парке, поэтому просто помчалась на звук. И еще издалека увидела, откуда он шел — Лютый попал в силки, которые, наверно, расставил Гийом на диких птиц. Задняя лапа его оказалась стянута веревкой, и чем больше он дергался, пытаясь высвободиться, тем крепче затягивалась ловушка.

Он увидел меня и жалобно заскулил. Но на помощь к нему спешила не только я — со стороны дома, прихрамывая, бежал Гийом. Именно он и высвободил волчонка из силка — я бы, наверно, не смогла так ловко это сделать.

Я схватила Лютого в охапку и, уткнувшись в его мокрую шерсть, расплакалась.

— Вы уж простите, хозяйка, — забормотал Гийом, — забыл я про эти силки. Не подумал, что ваш зверек в них попадется. Ну, да ничего страшного, вроде, не случилось. Испугался он разве что маленько. Да, может, еще лапу потянул. Ну, да, может, ему и на пользу пойдет — в другой раз такие ловушки чуять станет.

Я не могла ему объяснить, что плакала не только из-за этого. Только сейчас я в полной мере осознала ту опасность, которая грозила и мне самой.

— Сможем ли мы починить изгородь, месье Гийом? — спросила я. — А то я едва не забрела на болота.

Слуга вздохнул.

— Одному, мадемуазель, это мне уже не под силу. Но я кликну людей из деревни.

Когда я вернулась в свою спальню, туда тут же пожаловала Кандида. Она принялась сетовать на то, что плохо спала ночью из-за скрипа старой кровати, и на то, что завтрак оказался совсем не таким, к какому она привыкла — Рене вместо сваренных вкрутую яиц подала ей жирную яичницу на сале.

Я слушала рассеянно, думая о своем, и мадемуазель Беркар, поняв, что не дождется от меня сочувствия, обиженно хмыкнула и отправилась к себе в комнату — должно быть, доедать свой завтрак.

Меня же приготовленная кухаркой еда устроила полностью — после всех треволнений этого утра как раз и требовалась такая сытная, основательная пища.

Потом я, наконец, достала из дорожного сундука привезенные из столицы газеты и принялась изучать те статьи, которые были связаны с раскрытым заговором и судом над преступниками. Я взяла чистый лист и перо и попыталась расположить известные мне события в хронологическом порядке.

Всё началось с Большой императорской охоты, на которую отправился и папенька. Он не был любителем сего действа и прежде подобных мероприятий предпочитал избегать. Но в этот раз приглашение было подписано самим его величеством, и отказаться было бы неудобно. Предполагалось, что скоро мы породнимся с императорской семьей, что вызывало необходимость отказа от многих прежних привычек.

Именно поэтому отец вынужден был отложить в сторону книги, которые читал, и отправиться в Майен — монаршую охотничью резиденцию, что находилась у подножия красивых гор. И именно это в дальнейшем и стало одним из доказательств его вины — то, что он изменил своим привычкам и приехал на охоту. Сторона обвинения посчитала, что он сделал это не просто так, а со злым умыслом.

Трагедия случилась вечером первого дня, во время ужина, в которому приступили вернувшиеся из леса охотники. Все были возбуждены и за столом обсуждали добытые трофеи, в числе которых были не только перепела и кабаны, но и особо редкие грибы-пустошники, которые росли только в лесах близ Майена.

Император и его старший сын были большими любителями блюд из этих грибов, и как раз гарнир из них подали к мясу. Поскольку грибов было мало, чести отведать блюдо были удостоены только члены монаршей семьи. Но принц Дариан грибы не любил, он это яство проигнорировал, что и спасло ему жизнь.

Перед ужином, как и полагалось, всю приготовленную для императора еду попробовал один из слуг. Но поскольку охотники были голодны, то ждать, пока пройдут положенные пара часов после дегустации никто не захотел.

Первые признаки отравления появились через час после ужина — старый император почувствовал себя дурно и удалился из столовой залы. Позднее в свою спальню ушел и наследный принц. К утру их обоих не стало.

Сначала полагали, что всё случилось из-за банальной неосторожности — помимо съедобных грибов-пустошников, существовали и очень похожие на них грибы ядовитые, и их легко можно было перепутать. Но на допросе с пристрастием повар признался, что его подкупили, и он намеренно добавил в блюдо для императора несколько ядовитых грибов.

И когда стали требовать назвать подкупившего его человека, повар назвал имя моего отца.





Глава 29


Изначально я думала, что всё это была какая-то нелепая случайность — быть может, отец, гуляя по лесу во время охоты (а уж охотиться на зверушек он точно бы не стал), по рассеянности собрал ядовитые грибы, приняв их за съедобные. А зная, как император любит блюда из пустошников, отнес их повару на кухню.

Возможно, если бы нас ничто не связывало с королевской семьей, этой версией всё и ограничилось бы. Конечно, отец всё равно понес бы наказание и наверняка был бы осужден на пожизненное заключение, но его не считали бы чудовищем, которое решилось на убийство своего сюзерена.

Но в действиях отца усмотрели умысел — ведь отравился не только старый император, но и его старший сын. А это открывало дорогу на трон сыну младшему. Тому, за которого я должна была выйти замуж. И преступление сразу приобрело совсем другой оттенок.

В нашем доме прошел обыск. Я была тогда в пансионе в Биарнсе и не видела того, что у нас творилось. Газеты писали, что полиция обнаружила сушеные ядовитые грибы и еще какую-то переписку, из которой стало понятно, что речь идет о крупном заговоре. Именно после этого и начались массовые аресты.

В то время я была так шокирована, что с трудом понимала, что происходит. Но сейчас, обдумывая всё это уже без лишних эмоций и приняв за основу невиновность отца, я осознала, что именно мне кажется странным.

Если отец, как утверждало следствие, стоял во главе большого заговора, то зачем ему потребовалось самому приносить повару в Майене ядовитые грибы? Это мог бы сделать кто-то другой. Тогда ничто не связало бы с преступлением нашу семью.

Я не знала, задал ли отец стороне обвинения на суде этот явно напрашивающийся вопрос, но теперь еще больше хотела поговорить с тем, кто на этом суде присутствовал. И с теми, кто проводил обыск в нашем доме.

А если к повару приходил не он, то кто мог выдать себя за него? Нам рассказывали в пансионе про магию иллюзий, но я никогда не слышала, чтобы кто-то владел ею на практике. Но, возможно, достаточно было надеть седой парик и очки, чтобы повар в дальнейшем указал на герцога Аламбера.

Мой отец был умным человеком и, если бы действительно решился на преступление, то никогда не допустил бы такого количества глупых ошибок. Он не стал бы хранить у себя письма, которые могли его обличить. Особенно тогда, когда он решился на убийство императора.

Нет, заговор и отравление просто не вязались друг с другом. Но суд почему-то предпочел этого не заметить.

Я взяла еще один чистый лист и составила список тех, с кем мне нужно было поговорить:

1. Следователь Ральф Шерон — именно он руководил обыском в нашем доме;

2. Семья повара Антуана Бурже. К сожалению, сам повар уже не мог ответить на мои вопросы, ибо тоже был казнен. Но, может быть, что-то мне смогут рассказать его родные;

3. Судья Эдвард Горданс — он возглавлял судейскую коллегию на этом процессе. Я не была уверена, что он захочет со мной разговаривать, поэтому записала на листок и имена других членов коллегии;

4. Другие участники заговора. Я записала все фамилии, которые только упоминались в газетах. Граф Роштор, шевалье де Канзер, барон Авельяни, капрал Вариан, сержант Сезаро, лейтенант Анкей и многие другие. Проблема заключалась в том, что все они находились или в тюрьме, или в ссылке. Но я решила отыскать хотя бы членов их семей — может быть, они получали от них какие-то весточки, способные пролить свет на это темное дело?

К сожалению, разговоры с людьми, которые могли обладать нужной мне информацией, были единственным, что я могла сделать сейчас. Но я понимала, что никто из тех, кого я включила в список, не обязан был отвечать на мои вопросы. Быть может, кто-то станет разговорчивей, если я пообещаю ему деньги? Вот только денег у меня пока не было. Эта мысль вернула меня к вопросу управления Ланжером. Нужные для проведения расследования средства я могла получить только здесь.

Я потянулась за новым листом, собираясь записать на него вопросы, которые следовало задать управляющему поместьем. Но прежде, чем начать делать новые записи, я аккуратно собрала уже исписанные листы и убрала их под стопку чистых — мне совсем не хотелось, чтобы кто-то их прочитал. Нужно выяснить, где в этом доме находится кабинет, там наверняка есть стол, ящики в котором закрываются на ключ.

Не то, чтобы я видела врагов в слугах или в мадемуазель Беркар, но после того, что случилось с отцом, следовало проявлять осторожность.

По сути, всё обвинение против моего отца было построено только на том, что ему была выгодна смерть императора и его старшего сына. Всё остальное лишь прилагалось к этому.

Значит, мне нужно было найти того, кто тоже получал от этого выгоду, и при этом остался вне подозрений. Следствие и суд полностью удовлетворила первоначальная версия, и никакую другую они искать не стали.

Но я-то знаю, что отец невиновен! А значит, виновен кто-то другой!

Я отошла от стола, забралась на кровать, обняла подушку. Ах, как же я жалела, что прежде я не интересовалась политикой и плохо знала тех людей, которые были на ведущих государственных постах! Ведь если заговор и в самом деле был (а я уже не была уверена даже в этом), то возглавлять его должен был кто-то из них.

Быть может, старый император подозревал кого-то в государственной измене и собирался предать суду? Это уже было достаточным основанием для того, чтобы избавиться от монарха. Государственная измена тоже каралась казнью. И чтобы спасти свою жизнь предатель мог решиться на убийство его величества.

И вдруг меня прошиб холодный пот. И сразу стало трудно дышать от внезапно пришедшей в голову догадки. И как я не подумала об этом раньше? Это же было очевидно!

Был же еще один человек, которому смерть императора и старшего принца была особенно выгодна! Ему она была гораздо выгодней, чем моему отцу!

И этим человеком был нынешний император Дариан Второй!





Глава 30. Император Дариан Второй


— Ваше величество, я прошу разрешения покинуть Сильванию! — принцесса Франсин, вдова моего старшего брата, смотрела на меня в большом волнении. — Я хотела бы вернуться домой.

Это был едва ли не первый наш разговор после случившейся несколько месяцев назад трагедии. Разумеется, мы часто вместе присутствовали на каких-то официальных мероприятиях, сидели за одним столом во время обедов и ужинов, обменивались дежурными фразами.

Но, кажется, так толком и не говорили.

После смерти отца и брата я долго находился в прострации. При этом внешне я был обязан сохранять спокойствие и невозмутимость. Став императором, я лишился права проявлять чувства.

Ее высочество могла позволить себе излить горе в слезах. Она почти не выходила из своих апартаментов. А если и выходила, то всегда была одета в темные одежды. Замкнулась в себе и совсем перестала улыбаться.

Пару раз я пытался с ней поговорить. Но стоило мне упомянуть в ее присутствии Теодора, как лицо ее бледнело, а глаза начинали блестеть от слёз. И мне приходилось переключаться на другую тему.

А сегодня она сама попросила меня об аудиенции. Сказала, что хочет обратиться ко мне с просьбой.

Я собирался выполнить любую. Но к этой оказался не готов.

Хотя я ждал, что она заговорит именно об отъезде из столицы. После смерти мужа ничто во дворце уже не радовало ее. Но я думал, что она решит уединиться на время в одной из императорских резиденций в Сильвании, и был намерен предоставить в ее распоряжение ту, о которой она попросит.

— Домой? — переспросил я. — Вы собираетесь вернуться в Таарию?

Она была дочерью короля страны, граничившей с Сильванией на юге. И когда три года назад она вышла замуж за моего старшего брата, то стала именоваться у нас Франсин Таарийской.

Для Сильвании это был брак, выгодный во многих отношения. Впрочем, как и для Таарии. Но это был тот редкий случай, когда династический брак, изначально заключенный именно по расчету, оказался и браком по любви.

Франсин любила Теодора и до сих пор не оправилась от удара, которым стала для нее его смерть.

— Да, ваше величество, — принцесса чуть наклонила голову, — я полагаю, на родине я быстрее смогу прийти в себя.

Да, возможно, так оно и было бы на самом деле. Но всё же ее желание покинуть Сильванию неприятно удивило меня. Мне казалось, что в эти сложные времена все Вильеры должны были лишь сильнее сплотиться.

А Франсин теперь тоже была членом нашей семьи. Выходя замуж за представителя монаршей семьи другого государства, принцесса изначально принимала условия игры и должна была забыть о своей старой родине и попытаться полюбить новую. Для Таарии она была отрезанным ломтем.

— Но стоит ли отправляться в столь непростое путешествие в вашем положении, ваше высочество? — спросил я.

Мне казалось странным, что она не понимала этого сама. Она находилась на восьмом месяце беременности.

Да, мой брат так и не узнал, что должен был стать отцом. И осознавать это тоже было горько.

— Я велю кучеру ехать так медленно, как он только сможет, — грустно улыбнулась она. — А часть пути можно будет проделать на корабле.

— И всё равно это безумие! — я нахмурился. Ее желание казалось мне сумасбродством. — Это слишком опасно. Сейчас, ваше высочество, вы должны думать не только о себе, но и о своем будущем ребенке. Ваш долг перед Сильванией и покойным Теодором — позаботиться о том, чтобы малыш родился во дворце, а не где-нибудь в дороге.

На ее темные, обрамленные длинными пушистыми ресницами глаза снова навернулись слёзы.

— Ваше величество! После похорон Теодора вы сказали мне, что если мне что-нибудь понадобится, то я могу попросить это у вас. И что вы не откажете мне в просьбе. Так вот — я прошу позволить мне уехать из Сильвании!

— Рисковать собой и ребенком? Но ради чего, Франсин? — я почувствовал злость. — Не забывайте — речь идет о девочке или мальчике, которые будут носить фамилию Вильер! Я понимаю, вам сейчас очень тоскливо. Но позвольте мне позаботиться о ребенке моего брата! Обещаю вам, что к моменту ваших родов во дворце будут лучшие повитухи, доктора и маги. Вам будет не о чем беспокоиться.

Я сделал шаг в ее сторону, а она вдруг отшатнулась. И в глазах ее я увидел страх.

Что? Неужели она меня боится? Прозрение пронзило меня словно стрела.

Если бы Теодор умер, став императором, то корона Сильвании перешла бы именно его будущему ребенку, если бы тот оказался мужского пола. Но императором он не стал, и в очереди престолонаследия его сын (если вдруг это окажется сын), даже родись он до того, как я был коронован, стоял уже ниже меня. Так что я получил эту корону на законных основаниях.

Но вот теперь, покуда у меня не появится собственных сыновей, именно сын моего брата будет моим наследником. В том числе еще и поэтому я не хотел бы, чтобы Франсин покидала Сильванию. В чужих руках будущий принц мог стать серьезным оружием против меня.

— Благодарю вас за заботу, ваше величество, — голос невестки задрожал. — Но позвольте мне повторить мою просьбу. Я хотела бы уехать в Таарию.

Теперь я почти физически ощущал ее страх, и это стало для меня открытием. Неужели она думала, что я смогу причинить вред ее ребенку? Неужели она хотела бежать от меня? Но что могло настроить ее так враждебно?

Ответ на этот вопрос, кажется, был только один — неужели она думала, что я был причастен к гибели отца и Теодора?



Дорогие читатели! Приглашаю вас в свою новинку! Надеюсь, будет очень интересно!

"Купчиха не первой гильдии"





— Пока я являюсь главой губернии, ни одна купчиха не будет записана в первую гильдию! — заявил князь Разумовский.

Он думал, это меня остановит. Как бы не так! Если губернатор не готов признать женщин-предпринимательниц, значит, губерния нуждается в новом главе!

***

Я оказалась в теле дочери купца 19 века, которая унаследовала от отца продуктовую лавку. Конкуренты уверены, что легко вытеснят меня с рынка. А мачеха норовит выдать за богатого вдовца, потому что тоже считает, что с наследством я не справлюсь. Вот только они не знают, что из этой лавки я намерена сделать большой супермаркет. Да ко мне весь город за покупками пойдет!

Книга находится тут





Глава 31


Из ближайшей деревни на поденную работу к нам пришли и женщины, и мужчины. Первые занялись наведением чистоты в доме, вторые — восстановлением изгороди.

Целый день в гостиной, столовой и спальнях снимали паутины, мыли окна, перетряхивали шторы и постели, начищали до блеска латунные и бронзовые канделябры, каминные решетки, дверные ручки, надраивали паркетные полы.

Единственной комнатой, в которую я никого не пустила, была библиотека. Здесь было много старинных книг, и я боялась, что девушки-крестьянки могли им навредить. Поэтому я вооружилась тряпкой сама. Ну, а что? Пусть пансион мадам Бонсон и не выдал мне аттестат, зато за последние месяцы, пока я была там на правах казенной ученицы, он научил меня физическому труду. Так что теперь мытье столов и полов уже не казалось мне чем-то недостойным.

Да, Ирен, наверно, пришла бы в ужас, увидев меня в таком виде — с платком на голове, с закатанными до локтя рукавами и подоткнутым за пояс подолом платья. А вот папенька наверняка одобрил бы всё это. Он никогда не чурался работы, хоть и был одним из первых вельмож Сильвании.

Я как раз смахивала пипидастром пыль с книжных полок, когда в библиотеку вошла мадемуазель Беркар. Она воззрилась на меня с таким ужасом, что мне стало смешно.

— Разве не для этой работы пришли из деревни девицы? — строго спросила она, когда к ней вернулся дар речи. — Мадемуазель Аламбер не может опускаться до такого уровня.

Прежде я охотно согласилась бы с ней, но теперь я слишком хорошо знала, что падать с большой высоты было очень больно, и я не хотела больше никуда взбираться. Я уже не была дочерью герцога и не обязана была строить из себя великосветскую барышню. Поэтому вместо ответа я провела пипидастром еще по одной полке.

Я сделала это слишком резко и подняла в воздух клубы пыли. Кандида тут же зачихала.

— Будем надеяться, что никто и никогда об этом не узнает, — она возмущенно затрясла головой. — Ваш дядюшка просил меня присмотреть за вами именно потому, что боялся чего-то подобного. Но я не позволю вам вести себя как крестьянка. Немедленно спускайтесь с лестницы и приведите себя в порядок!

Она была из тех, кто считал, что нужно соблюдать хотя бы видимость приличий. Да раньше я и сама считала так же. Но казнь отца избавила меня от прежних иллюзий.

Я собиралась продолжить работу, но Кандида помахала рукой, в которой было зажато письмо, и мне пришлось вытереть руки и спуститься. Неужели даже в такую глушь доставляют почту?

— Это от Ирен? — вряд ли кто-то еще стал бы мне писать.

Я взяла конверт, открыла его, достала исписанный мелким почерком сестры листок и заскользила взглядом по строчкам.

— Назначена дата ее свадьбы с бароном Жервилем, — передала я Кандиде главную новость. — Церемония состоится в поместье его милости.

— Даже не в столице? — презрительно фыркнула она. — Впрочем, может быть, это и правильно — чем меньше людей знают о подобном мезальянсе, тем лучше. Ваш папенька не перенес бы такого позора — дочь герцога и какой-то барон, фамилии которого нет даже в иллюстрированном альманахе дворянских родов Сильвании. Будем надеяться, что Наоми ждет куда более выгодная партия. Кажется, к ней проявил интерес маркиз Шарлен. Этот господин подает большие надежды. Он очень продвинулся при дворе при молодом короле и наверняка сделает блестящую карьеру.

Мне было неприятно и думать, и говорить о бывшем женихе сестры. Так что я предпочла пропустить часть речи Кандиды мимо ушей.

Ирен приглашала нас на свадьбу, но не слишком настойчиво. Мы обе с ней знали, что я не поеду в поместье Жервиля. Оно находилось не так далеко, но сейчас каждая монета была на счету и тратить деньги на подобное путешествие было бы неразумно. Да и сестра в нашем присутствии будет лишь испытывать лишнюю неловкость. Поэтому я решила, что ограничусь письмом с поздравлениями.

— Ну, что же, пожалуй, так и в самом деле будет лучше, — с некоторым сожалением сказала мадемуазель Беркар, когда я сообщила ей об этом. Ей явно хотелось посетить это торжество, дабы потом обсуждать его со своими знакомыми.

Мне стало даже чуточку ее жаль. Она ехала сюда с надеждой на то, что будет с почетом принята местным светским обществом, но вот уже несколько дней вынуждена была довольствоваться лишь обществом местных крестьянок.

Поэтому когда этим вечером нам нанес визит глава города Ланжерси барон Барбье, Кандида расцвела.

— Я не мог не засвидетельствовать свое почтение новой хозяйке Ланжера, — широко улыбаясь, кланялся барон. — Надеюсь, дорога из столицы не слишком вас утомила?

Наша гостиная уже была приведена в приличный вид, а выцветшая ткань на стенах и потертый ковер были почти не заметны в не слишком ярком свете свечей.

— Нет-нет, сударь, — за меня ответила мадемуазель Беркар, — мы весьма приятно провели время в пути. Было весьма любопытно посмотреть на маленькие городки и деревушки, ведь я прежде никогда не покидала Альберсвиль.

— О, в таком случае вам непременно нужно побывать в Ланжерси! — воскликнул Барбье. — В это время года он особенно красив. Он весь словно превращается в цветущий сад, и благоухание роз наполняет каждую гостиную. Тем более, что сейчас для этого есть превосходный повод — на следующей неделе в Ратуше состоится большой летний бал, и мы будем счастливы видеть вас в числе гостей!

И он протянул мне конверт с приглашением.

Первым моим побуждением было вежливо отказаться — сейчас я не была склонна к подобным мероприятиям. Но на лице Кандиды уже отразилось предвкушение этого праздника, и я подумала, что будет слишком жестоко лишить ее его. Как бы я к ней ни относилась, но она имела право на такое небольшое развлечение.

— Благодарю вас, ваша милость, — кивнула я.

Уж чего-чего, а бальных платьев у меня было вдоволь. Так чего же им пылиться в сундуках? И я совсем не хотела, чтобы кто-то думал, что я приползла в Ланжер как побитая собака зализывать свои раны. Нет, я приеду на этот бал и покажу, что можно лишить дочь герцога Аламбер титула и денег, но нельзя лишить ее достоинства.





Глава 32


Дорогие читатели! Автор в прошлой проде постыдно сглупила) Сразу хочу сказать, что я прекрасно понимаю разницу между пюпитром и пипидастром (и пипидастром дома даже активно пользуюсь). Но вот такое вот необъяснимое помутнение рассудка произошло. Как говорила моя мама — опростоволосилась)

Но зато допущенная мною оплошность побудила кое-кого из вас впервые написать под книгой комментарий! Так что это точно было не зря)

И вот картиночка героини с тем самым пипидастром.





О болотном огне я расспросила и Гийома, и Рене. Но ни тот, ни другая ничего не смогли рассказать мне о растении, которое я описала. Они сказали, что никогда не видели подобного цветка.

Конечно, я могла ошибиться. Может быть, это был не болотный огонь, а какой-то другой ярко-алый цветок. Но слуги заверили меня, что на здешних болотах растут только багульник, дурман-трава да кувшинки. И все они не имеют ничего общего с тем, что я описала.

И теперь я уже и сама сомневалась, что это не было плодом моего воображения. Может быть, я просто очень хотела увидеть именно этот цветок, потому что знала о его свойствах и решила, что он может мне помочь. Ведь было бы замечательно, если я получила возможность отличать ложь от правды. Тогда я куда быстрее бы смогла понять, что случилось с моим отцом.

Самым простым способом убедиться, что болотный огонь мне не привиделся, было бы пойти на это место снова. Да, не факт, что я сумела бы его найти. Я помнила лишь примерное направление. Да, я могла снова столкнуться с волком, а то и не одним. Но всё-таки решила рискнуть.

К счастью, строительство изгороди еще продолжалось, и я понадеялась, что там, где находятся не меньше десятка мужчин с топорами, волки появиться не решатся. Так что я, надев более прочную обувь, отважно отправилась на болото.

Не сразу, но я нашла то место, где моя нога провалилась в вязкую жижу. Может быть, я и не узнала бы его, но увидела на растущем на кочке кустарнике кусочек кружева, которым был оторочен подол моей юбки. Должно быть, он оторвался, когда я, убегая, зацепилась за ветку.

Но сколько бы я ни вглядывалась в траву, что тут росла, никакого яркого цветка я не заметила. Так что домой я вернулась разочарованной.

А вот Кандида пребывала в превосходном настроении — она уже предвкушала бал в Ланжерси, где намеревалась произвести на местное общество самое сногсшибательное впечатление.

— Уверена, мало кто из здешних дворян бывал в столице, — рассуждала она за обедом. — И уж тем более не видал короля.

Сама Кандида тоже видела его величество лишь издалека, когда он проезжал по улицам Альберсвиля в своей карете, но полагала, что это уже ставит ее на более высокую ступень по сравнению с местными феодалами.

Правда, платья из ее гардероба назвать модными было трудно, но это ее не смущало.

— Разве эти провинциалы могут что-то знать о столичной моде? Наверняка дамы в Ланжерси носят перешитые бабушкины наряды. Да и дело вовсе не в одежде, а в благородных манерах, которые нам с вам надлежит продемонстрировать.

Она так утомила меня этими разговорами, что я уже почти жалела, что приняла приглашение на бал. Но отступать было уже поздно.

А еще мне было жаль Рене, которую мадемуазель Беркар заставила выводить со своих платьев застарелые пятна, дабы потом выбрать из этих платьев лучшее для бала. Всё-таки нам решительно не хватало в доме слуг, и я понимала, что несмотря на экономию, нам придется нанять хотя бы одну горничную.

Но для начала мне нужно было поговорить с нашим управляющим. Он до сих пор не появился в поместье, хотя узнал о нашем прибытии — вместо этого он прислал записку с извинениями и сообщением о том, что он подхватил лихорадку и по настоянию врача не встает с постели. Пока же я просто добавляла на листок всё новые и новые к нему вопросы.

А по вечерам, оставаясь одна, я потихоньку практиковалась в магии. Теперь я искренне радовалась тому, что в пансионе мы изучали теорию магии, и я до сих пор помнила те упражнения, которые помогали магический дар развить.

Я взяла за правило не пользоваться огнивом, а зажигать свечи именно магией. И хотя получалось это у меня не каждый раз, навык потихоньку развивался.

Правда, меня всё еще удивляло, что мой только-только обретенный дар оказался связан с огненной, а не водной стихией. Насколько я знала, моя матушка магом не была вовсе.

— Не кажется ли вам, милочка, — донесся до меня голос Кандиды, о которой за своими мыслями я почти позабыла, — что стоит заменить развешанные в библиотеке гобелены? На них на всех изображены какие-то странные сцены.

— Странные сцены? — я нахмурилась. — Я не обратила на них внимания.

— Но да, да! Сплошные пожарища и очаги. Нам следует украсить стены чем-то более изысканным.

Смысл того, что она сказала, до меня дошел только тогда, когда я легла в кровать.

Очаги? Пожарища? Огонь!

Я вскочила, накинула на плечи шаль и, взяв свечу, отправилась в библиотеку. Да, всё было именно так, как сказала Кандида — на гобеленах были изображены сцены, в каждой из которых присутствовал огонь. И вряд ли это было случайно.

На следующий день я вернулась в библиотеку с твердым намерением найти хоть какую-то информацию об этих гобеленах. Может быть, тут были старинные книги, в которых описывался интерьер поместья?

Но нет, никакого описания здешнего убранства я не нашла. Зато отыскала древнюю книгу, должно быть, служившую неким аналогом современного альманаха дворянских родов. И поскольку до обеда еще оставалось время, я решила прочесть, что же писали об Аламберах несколько столетий назад. И я с любопытством открыла страницу, посвященную нашему роду.

Начиналось всё с описания нашего герба — щита с изображением волка на лазоревом фоне. В одной лапе волк держал обнаженный серебряный меч, а в другой — сферу с пламенем. «Твердость металла, чистота огня» — такая надпись была на щите на древнесильванийском языке.

И снова пламя!





Глава 33


Я ничего не понимала. Сейчас герб Аламберов был совсем другим — на нем на серебряных, закрученных в водоворот волнах была изображена виверна, сочетающая в себе черты дракона и морского змея. У нее были крылья из застывших струй воды и брызг, похожие на полупрозрачный лёд. В пасти она держала крупную жемчужину, что служила накопителем магической энергии.

Я поискала в библиотеке другие, более новые книги с описанием дворянских родов, но ничего не нашла. Может быть, мне задать этот вопрос дяде в письме? Уж он-то наверняка знает историю Аламберов.

И снова я пожалела о том, что рядом не было отца. Пусть бы он был лишен всех титулов и даже сослан куда-нибудь на поселение… Только бы я могла обратиться к нему за советом. Я опять почувствовала глухую ненависть — и к тем, кто оболгал его, и к тем, кто в эту ложь поверил.

На следующий день мы отправились в Ланжерси — Кандиде вздумалось купить кружево, чтобы заменить то, которое было на ее выбранном для бала платье. Я же решила воспользоваться этим, чтобы посетить городскую публичную библиотеке. Там могли оказаться нужные мне книги. Правда, я не была уверена, что в Ланжерси вообще окажется библиотека. Но она там была, и я, оставив мадемуазель Беркар в галантерейной лавке, отправилась на Ратушную площадь.

Когда барон Барбье сказал, что летом этот город превращался в цветущий сад, он ничуть не преувеличил. В центре Ланжерси был красивый парк с разноцветными клумбами, а на окнах и балконах домов на любой улочке стояли горшки с цветами.

В библиотеке я ожидала увидеть какого-нибудь старенького седовласого смотрителя, но меня встретил молодой человек — высокий, худой, в очках с тоненькими дужками. Эти очки напомнили мне об отце, и у меня опять болезненно сжалось сердце.

— Вы желаете изучить историю рода Аламберов, мадемуазель?

Мне показалось, он заметно удивился, и я вполне могла его понять. Эти несколько месяцев нашу фамилию произносили исключительно в негативном ключе.

— Да, месье, — подтвердила я. — Надеюсь, у вас найдутся какие-то книги.

— Разумеется, мадемуазель! Подобных книг у нас немало. Аламберы самый известный род здешних мест. Да, сейчас он не в чести, но ведь бывали и другие времена.

Он усадил меня на самое удобное место за столик у окна и отправился к книжным шкафам.

Библиотека была маленькой и довольно уютной. Судя по тому, что я успела заметить за ту четверть часа, что ожидала своего заказа, за книгами сюда приходили преимущественно молодые барышни, которые имели склонность то ли к модным сентиментальным романам с картинками, что выходили из стен столичных типографий в большом количестве, то ли к самому библиотекарю, что их выдавал.

Наконец, молодой человек вернулся к моему столу с большой стопой толстых книг в кожаных переплетах.

— Ох! — выдохнула я, немного напуганная таким количеством томов.

Конечно, зная дотошность мадемуазель Беркар, можно было не сомневаться, что она проведет в лавке не меньше часа, а потом еще наверняка захочет заглянуть и в соседние. Но такую кипу книг за это время я не сумею даже просто пролистать.

— Может быть, я смогу вам что-то подсказать, мадемуазель? — вызвался мне помочь библиотекарь. — Я довольно неплохо знаю историю этого рода.

Я покачала головой. Вряд ли он знал то, что меня сейчас интересовало. Но он так хотел быть полезным, что я всё-таки спросила:

— Я хотела бы узнать, когда на гербе Аламберов появилась виверна? Насколько я знаю, изначально на их гербе был волк.

Я была уверена, что молодой человек смутится и предложит поискать нужную мне информацию в книгах, но он неожиданно просиял.

— О, мадемуазель, это я и в самом деле могу вам рассказать. Это случилось во времена Астора Аламбера. Может быть, вы не знаете, кто это, но…

— Ну, почему же? Я знаю. Это тот самый Аламбер, которого император наградил герцогским титулом. Кажется, он отличился на поле боя и тем заслужил благодарность его величества.

— Не совсем так, мадемуазель, — на бледные щеки библиотекаря вдруг набежал румянец. — Астор Аламбер действительно заслужил благодарность его величества, но не своими воинскими подвигами, а тем, что женился на внебрачной дочери императора.

— Что? — изумилась я.

Молодой человек улыбнулся, явно довольный тем, что ему удалось меня поразить.

— О, да! — подтвердил он. — Тогда на троне Сильвании находились еще не Вильеры, а Эверхайлы. Астор женился на Вероник, которая была бастардом императора Гюстава Седьмого. Девушка не имела титула, но имела превосходное приданое в виде богатого поместья Тавери, так что для Астора Аламбера этот брак был очень выгодным. К тому же ему за это и был обещан герцогский титул.

— А герб? — вернула я его к первоначальному вопросу. — Почему Астор решил изменить герб своего рода?

— Прежде он владел Ланжером, но это поместье не шло ни в какое сравнение с роскошным Тавери, и сразу же после свадьбы Астор перебрался в поместье своей супруги, где, помимо прочих благ, был еще и сильный магический источник.

— Источник магии воды? — уточнила я.

— Да, именно так. А при получении нового титула дворянин может выбрать себе новые герб и девиз, и его светлость предпочел взять за основу герб своей жены, ибо это сближало его с императорской семьей.

— А магия, сударь? Астор был магом огня, не так ли?

Библиотекарь согласно кивнул.

— Да, мадемуазель. А его жена была магом воды. И очень сильным магом. Впрочем, могло ли быть по-другому, если она была дочерью императора, пусть и рожденной вне брака? Так что именно водная стихия стала преобладающей у следующих поколений Аламберов. А поскольку ни один из них с тех пор не возвращался в Ланжер, источник огненной магии, как я знаю, совсем затух.

Мне потребовались несколько секунд, чтобы осознать то, что он сказал.

Неужели старый источник, почти затухший за эти несколько столетий, всего лишь ждал, когда в поместье вернется кто-то из Аламберов? И когда сюда приехала я, он решил отдать свою магию мне?





Глава 34


— Я думала, что это невозможно, сударь, — после паузы сказала я, — чтобы у рода поменялась основная магическая стихия.

— О, нет, возможно, мадемуазель! — улыбнулся библиотекарь, явно радуясь тому, что может сообщить мне то, чего я не знала сама. Правда, в нынешние времена, когда магии становится всё меньше и меньше, знатные роды предпочитают заключать браки между в рамках одной стихии, чтобы усилить ее. Поэтому огневики женятся на огневиках, а воздушники на воздушниках. Да и магия у женщин теперь, увы, почти не встречается. Прежде же случалось всякое, и тогда потомству передавалась преимущественно стихия того родителя, который был магически сильней. Именно так и случилось с родом Аламберов. Теперь никто уже и не вспомнит, что когда-то они были магами огня.

Он сказал именно то, до чего я додумалась сама, и я почувствовала удовлетворение и даже некоторую гордость. Прежде я и подумать не могла, что когда-то во мне проснется магия.

Теперь, обладая даже крохами магия огня, я уже могла бы выйти замуж отнюдь не за барона. Ради этой магии какой-нибудь сильный род охотно согласился бы забыть о том, что мой отец совершил преступление перед короной и был казнен.

Но нет, замуж я не собиралась. И поэтому мне нужно сделать так, чтобы о моей магии никто не узнал. Особенно Кандида, которая наверняка сразу же сообщила бы об этом дядюшке.

— А может ли маг обладать сразу двумя стихиям? — от этой мысли у меня перехватило дыхание.

Но молодой человек отрицательно покачал головой.

— Да, я читал, что прежде такое случалось. Более того, в древних книгах написано, что когда-то были маги-полностихийники — те, которые владели магией всех четырех стихий. Но сейчас поверить в это уже решительно невозможно. Хотя я вполне допускаю, что в ком-то из Аламберов может проявиться и магия огня, и магия воды. Но одна из стихий наверняка будет слишком слабой.

Тут он посмотрел на часы, а следом за ним это сделала и я. Было уже четыре часа! А библиотека работала до трех! А я-то еще удивлялась, почему моего собеседника не отвлекали другие посетители!

— Простите, сударь, я задержала вас на целый час, — я почувствовала себя неловко.

— Ну, что вы, мадемуазель! — запротестовал он. — Мне было очень приятно с вами беседовать. К сожалению, сейчас уже нечасто встретишь такой интерес к местной истории. Должно быть, вы пишете реферат, заданный вам учителем в пансионе?

Я позволила ему думать именно так, и он продолжил:

— Род Аламберов один из самых славных в Сильвании, и мне искренне жаль, что предыдущий герцог окончил свои дни столь печально. Сам я не был с ним знаком, но мой дядюшка, который тоже работал в этой библиотеке, отзывался о его светлости весьма уважительно. Дядя говорил, что герцог в свои редкие визиты в Ланжер непременно заглядывал сюда и с удовольствием проводил время за чтением старинных книг.

Он не знал, с кем разговаривает, и мне было приятно, что он отозвался о моем отце с такой теплотой.

— А еще жаль, что у его светлости не было сына. Насколько я знаю, титул сейчас перешел к боковой ветви рода и достался младшему брату покойного герцога. А вот о нём мой дядя отзывался не слишком хорошо, хоть и видел его лишь один раз. Он рассказывал мне, что однажды его светлость пришел сюда вместе с братом, и тот не проявил к книгам ни малейшего интереса, проспав несколько часов вон в том кресле за шкафом, — и он указал мне на старое кресло с выцветшей обивкой.

Это был так похоже на дядю Джонатана, что я не смогла не улыбнуться.

— Боюсь, вы ошибаетесь, сударь, и даже будь у прежнего герцога сын, он вряд ли смог бы получить герцогский титул. После того преступления, в котором обвинили его светлость, это наверняка было бы невозможно.

Я намеренно сказала, что его «обвинили в преступлении», а не «совершил преступление», но молодой человек не придал этому значения.

— Да, возможно, вы правы, — согласился он. — Но если бы он был силен магически, то у него бы оставалось право вызова.

— Что? — не поняла я. — Право вызова?

Я никогда не слышала ни о чём подобном и теперь чувствовала себя невеждой.

— О, мадемуазель, — снова распалился библиотекарь, — это очень древняя и тоже почти забытая традиция! В одном из старых законов Сильвании предусмотрена возможность для любого представителя рода бросить вызов его главе. И тогда они сходятся в магическом поединке, победитель которого получает место силы рода.

— Место силы рода? — снова переспросила я.

— Это поместье, в котором находится источник магии рода, — принялся объяснять мой собеседник. — Для рода Аламберов это Тавери.

От волнения мне стало трудно дышать.

— А титул? Если поединок выигрывает не глава рода, кому достается титул?

Молодой человек вздохнул:

— С титулом всё не так однозначно, мадемуазель. Тут всё остается на усмотрение его величества.

Конечно, это было безумием — позволить себе даже просто помечтать об этом. И я всё еще мало что понимала. Но искорка надежды уже вспыхнула в моем сердце.

— Вы сказали, что это почти забытый обычай. Но почему? Неужели среди боковых ветвей родов не находится охотников завладеть такими сокровищами?

— Всё не так просто, мадемуазель. Дело в том, что у боковых ветвей рода или младших сыновей главы, каковые и могли бы захотеть получить источник, магии обычно куда меньше. И надеяться на выигрыш поединка им не приходится. А того, кто бросил вызов, но не смог победить, ждет гибель или изгнание. Поэтому я и сказал, что мне жаль, что у герцога Аламбера не было сына — тогда можно было бы надеяться, что его магия оказалась бы сильней, чему у его дядюшки, который был лишь младшим братом его светлости и, соответственно, магически наверняка был бы гораздо слабей. Впрочем, я совсем заговорил вас, мадемуазель. Что толку рассуждать об этом, раз у герцога не было сына.

— Да, — тихо сказала я, — жаль, что у него было сына.





Глава 35


— Не понимаю, что столько времени можно делать в библиотеке? — Кандида задала мне этот вопрос совершенно искренне.

Впрочем, я была к этому готова. Более того, я ожидала услышать от нее гневную тираду о том, что ей пришлось ждать меня на улице столь долго. Но оказалось, что она ждала меня не на улице, а в уютной булочной, где она коротала время в весьма приятной компании.

— Представьте себе, милочка, как раз тогда, когда я выходила из лавки с покупками, мимо проходили господин Барбье с супругой. К моему удивлению, его милость узнал меня и предложил составить им компанию за чашечкой чая. Надо признать, в этой булочной подают отличные пироги с ягодами — я таких не едала и в столице. И барон не взял с меня за это ни единой монеты, что было очень любезно с его стороны, не правда ли?

Я охотно с этим согласилась.

— Мы много говорили о предстоящем бале. Его милость уверен, что наше появление на нём произведет фурор. К Аламберам тут, как и говорил Джонатан, относятся с большим уважением, даже после того, что совершил ваш папенька. Господин барон пообещал познакомить нас с самыми знатными дворянами города, так что я надеюсь, что нам будет кому наносить визиты. Но нам необходимо озаботиться приличным экипажем. В той старой колымаге, в которой мы приехали сегодня, прибыть на бал будет немыслимо.

По существу вопроса она была права. Мне и самой совсем не хотелось, чтобы местное общество смотрело с жалостью на дочь герцога Аламбера. Но средств на приобретение нового экипажа у нас не было.

— Думаю, в день бала мы воспользуемся услугами наемного экипажа, — сказала я.

Конечно, это тоже было моветоном, но наверняка дворяне Ланжерси прекрасно понимали, что мое финансовое положение после того, как отец был лишен титула и жизни, сильно переменилось, так что не было никакой нужды делать вид, что мы богаты.

— Вряд ли мы сможем это сделать, дорогая, — вздохнула Кандида, — баронесса Барбье во время нашего разговора изволила заметить, что в дни балов свободных экипажей не бывает и договариваться с извозчиками нужно сильно заранее.

Да, с моей стороны было упущением не учесть, что в Ланжерси было куда меньше наемных карет, чем в столице, при том, что дворян, не имеющих собственных выездов, тут было немало.

Ну, что же, значит, нам придется поехать на бал в том экипаже, который у нас был.

И хотя мадемуазель Беркар поморщилась, когда мы забирались в него сейчас, выбирать нам было не из чего. Но когда я велела Гийому отвезти нас к дому управляющего, она не смогла промолчать.

— Наносить визит слуге? О, до чего мы докатились! Нам следовало просто послать к нему Гийома с приказом явиться в усадьбу. Лихорадка у него, подумать только! Обычная лень и распущенность, вот что я вам скажу.

— Месье Дюран не простой слуга, а управляющий, — возразила я. — И пока я предпочитаю надеяться, что он нам не солгал. Мы справимся о его здоровье, и если он окажется в состоянии нас принять, то зададим ему несколько вопросов.

Мне хотелось понять, может ли мое поместье приносить хоть какой-то дополнительный доход. Ведь если обычные источники дохода не позволяют получить достаточно средств для покрытия расходов, то нужно найти какие-то новые.

Экипаж остановился перед добротным двухэтажным особняком из светлого камня с черепичной крышей, кованым флюгером в виде пчелы и ухоженным палисадником, в котором буйствовали розы. На высоком крыльце дремал кот.

Этот дом выглядел куда лучше нашей усадьбы. Я почувствовала что-то вроде злости, и на кончиках пальцев вдруг стало тепло. Я заставила себя глубоко вздохнуть и попыталась спрятать эмоции. Леди должны быть невозмутима.

Мы сошли на мостовую. Кандида, еще секунду назад брезгливо морщившаяся, застыла в изумлении, и ее выщипанные тонкие брови взлетели вверх.

— Однако у этого месье есть вкус, — хмыкнула она, поправляя шляпку.

Я постучала в дубовую дверь тяжелым молотком. Ждать пришлось недолго. Дверь отворила молоденькая горничная в накрахмаленном переднике.

— Я мадемуазель Аламбер, хозяйка Ланжера, — отчеканила я. — Мы пришли навестить господина Дюрана.

— Но… но хозяин почивать изволят! У него лихорадка! Доктор строго-настрого запретил… — залепетала горничная, пятясь в просторный вестибюль.

В доме пахло жареным мясом (близился ужин) и дорогим табаком. И совсем не пахло лекарствами.

— Ежели хозяин почивает, так разбудите его! — перебила ее Кандида, бесцеремонно отодвигая служанку локтем и проходя внутрь. — А мы подождем его. И подайте нам чаю.

Дверь в конце коридора распахнулась, и в проеме появился дородный мужчина лет пятидесяти с круглым лицом, пышными бакенбардами и круглым брюшком, обтянутыми шелковым жилетом. Никаких признаков лихорадки в его облике не наблюдалось.

— Месье Дюран! Тут к вам… из Ланжера!

Девушка не назвала моего имени. Быть может, она не запомнила его. И мне пришлось назвать себя самой.

— Я Эстель Аламбер, месье Дюран.

— Ваша светлость! — воскликнул он, должно быть, надеясь польстить мне этим обращением, на которое я уже не имела права. — Какая неожиданность! Какая честь для моего скромного дома! Ну что же ты стоишь, Рози? Немедленно зажги в кабинете свечи и растопи камин! Право же, мне ужасно неловко, что я невольно заставил вас, ваша светлость, приехать сюда самой.

Он явно не ожидал, что я нанесу ему визит и не счел нужным к этому подготовиться.

Я не знала, с какой роскошью были обставлены его столовая и гостиная, но в кабинете, куда он нас провел, стены были обиты зеленым сукном, а у окна стоял массивный стол, заваленный бумагами.

Я села в предложенное кресло, уже почти сжимая кулаки. Конечно, нельзя было исключать того, что у месье Дюрана имели собственные средства, доставшиеся ему от родителей или являющиеся приданым его супруги, но я сильно сомневалась, что при наличии таковых, он взялся бы за такое неблагодарное дело, как управление убыточным поместьем.

— Ну, что же, господин Дюран, — холодно улыбнулась я, — расскажите нам, почему Ланжер, судя по документам, которые вы регулярно отправляли моему отцу, приносит одни убытки?





Глава 36


Управляющий тяжело вздохнул, но посмотрел почему-то не на меня, а на Кандиду, словно искал у нее поддержки.

— О, мадемуазель Аламбер, вы еще так юны, что вам трудно понять всю тяжесть ведения хозяйства в наших местах. Леса тут дикие, волки лютуют. Из-за болот и частых дождей дороги особенно нуждаются в регулярном ремонте. Но лесорубы боятся идти в чащу. Вот и получается, что торговцы не ездят ни к нам, ни от нас — это выходит слишком дорого. Непроходимые топи, нападения хищных зверей — всё это мешает торговле. И если прежде ваш папенька значительную часть приносимых поместьем доходов тратил на латание мостов и дорог, то ваш дядюшка за эти несколько месяцев не разрешил мне взять на эти цели ни монеты. Я сам, почитай, из своего кармана доплачиваю, чтобы усадьбу содержать.

Его монолог произвел на мадемуазель Беркар нужное впечатление, и она сочувственно поддакнула:

— Да, мы уже успели заметить, что места тут глухие. Я уже жалею, что мы приехали сюда.

Я же усмехнулась и обвела взглядом кабинет, в котором мы сидели:

— Но, как я погляжу, карман у вас отнюдь не пустой.

Если месье Дюран и смутился, то я не заметила этого. Но он обиженно поджал губы.

— Этот дом принадлежит моей супруге, мадемуазель. Ее отец был богат и выделил ей щедрое приданое.

Возможно, это на самом деле было так, но я ему не поверила. Он не производил впечатления человека, которые способен заинтересовать очень состоятельную невесту.

— Могу ли я ознакомиться с книгой доходов и расходов Ланжера, месье?

— Да, разумеется, — кивнул он, — но не думаю, что вы там что-нибудь поймете. Есть такая важная наука, которая называется бухгалтерией. Она требует, чтобы все записи о том, что происходит в поместье, велись по особым правилам, которые неведомы тем, кто эту науку не изучал. Так что даже ваш отец в эту книгу заглядывал редко.

О, да! Он любил совсем другие книги — древние, касающиеся истории или магии. А еще он чересчур доверял людям, и именно это его и погубило.

— Я постараюсь разобраться, месье. В пансионе на уроках экономики домашнего хозяйства нам давали основы бухгалтерского учета.

Я снова пожалела о том, что серьезно стала относиться к этой дисциплине лишь на завершающем этапе обучения. Прежде же я полагала, что все эти дебеты и кредиты благородной девушке пригодиться не могут.

— Ну, что же, как вам будет угодно, мадемуазель, — управляющий не слишком охотно поднялся со стула, на котором сидел, подошел к шкафу и достал оттуда толстую конторскую книгу. Открыв ее на странице с текущими записями, он положил ее передо мной.

Мой взгляд скользнул по ровным строчкам с цифрами. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, но я почему-то была уверена, что смогу разобраться с его записями. Однако это оказалось не так. Записанные на странице числа мне ни о чём не говорили.

Мое внимание привлекла лишь одна запись, которую я смогла понять.

— Месье Дюран, здесь написано, что в прошлом месяце на ремонт изгороди с восточной стороны усадьбы было потрачено семь серебряных монет, которые вы взяли из доходов от продажи древесины.

— Именно так, мадемуазель, — подтвердил он. — Хотя мы использовали собственные материалы, работа нынче стоит дорого. Да и гвозди пришлось особо заказывать в кузнице.

— Вот только изгородь никто не ремонтировал, — я подняла на него глаза, и Дюран осекся. — Ее начали чинить только после нашего приезда мужчины из Канзака, которых нанял Гийом за несколько медяков.

Лицо управляющего мгновенно побагровело. Он открыл рот, переводя взгляд с меня на Кандиду и обратно. Его наглая уверенность чуть поколебалась.

— Право же, мадемуазель, я не понимаю, как так получилось, — забормотал он. — Должно быть, люди, которых я нанял, меня обманули. Они заверили меня, что изгородь была починена.

— Разве вам не следовало убедиться в этом лично? — строго спросила Кандида.

— Да-да, конечно, — закивал он, — но из-за своей лихорадки я редко могу позволить себе выезжать из Ланжерси. Но не беспокойтесь, я завтра же встречусь с этими мошенниками и потребуют деньги назад.

— Хорошо, месье, — согласилась я. — Эти семь серебряных монет нам сейчас не помешают. А сейчас я хотела бы взять с собой записи трат поместья за последние три года.

— О, мадемуазель, это не так-то просто сделать. Ваш батюшка никогда ими не интересовался и не требовал, чтобы я их хранил. Поэтому я так сразу и не вспомню, где они у меня. Возможно, на чердаке или в подвале. Держать всё в кабинете нет никакой возможности. Но я непременно найду их в ближайшие дни и привезу их вам в Ланжер.

Но я снова ему не поверила. Не удивлюсь, если он привезет мне книги, которые будут основательно изъедены мышами именно на тех страницах, где записаны расходы, которых на самом деле не было.

— Буду вас ждать, месье, — сказала я, поднимаясь. — А эту книгу я заберу с собой сразу. Насколько я успела заметить, тут есть записи и за прошлый год.

А теперь краснота сбежала с его лица, и оно стало почти бледным.

Кандида поднялась следом за мной, гордо вздернув свой длинный нос. Она смерила управляющего уничижительным взглядом.

— Надеюсь, ваша лихорадка, месье, пройдет до того, как вы нанесете нам визит, — произнесла она. — Мне бы не хотелось заразиться ею в преддверии бала, на который нас пригласил барон Барбье.

Мы вышли на крыльцо. Кандида бормотала что-то о том, что в нынешние времена, увы, никому нельзя доверять. И в этом я была с ней совершенно согласна.

Но то, что управляющий оказался вором, было скорее хорошо, чем плохо. Ведь это означало, что реальные доходы Ланжера были выше, чем мы изначально думали. Быть может, поместье было убыточным лишь на бумаге?



Дорогие читатели! Хочу рассказать вам о своей новинке в жанре славянского фэнтези! Буду рада, если она вам тоже понравится.

«Ни кола ни двора»





— Болезная она, князь. А вам наследник нужен. Вы лучше на другую нашу дочь поглядите!

Я оказалась в 16 веке в теле старшей дочери боярина, которая должна была выйти замуж за красавца-князя. Повезло?

Как бы не так. Мачеха перед женихом опорочила, и теперь под венец с ним пойдет уже моя единокровная сестра. А меня прогнали со двора. И сейчас у меня нет ничего, кроме смекалки и знаний из 21 века.

Но те, кто отравил Ульяну, в тело которой я попала, еще пожалеют. Долг, как говорится, платежом красен.

Теперь моя семья — маленькая девочка-найденыш, да кот, оказавшийся не нужным прежним хозяевам. И мы будем держаться друг за друга и строить счастье на пустом месте.

Книга находится тут





Глава 37


На следующее утро после завтрака я расположилась в своей библиотеке с конторской книгой, которую я забрала у управляющего. Я надеялась, что на свежую голову информация в ней станет мне более понятной. Но нет, ряды написанных рукой месье Дюрана цифр по-прежнему казались мне чем-то вроде ребуса, разгадать который я была не в состоянии.

На уроках в пансионе всё казалось гораздо более простым. Там мы записывали в тетрадки расходы на жалованье горничным, стоимость фунта свечей или телеги дров. Изначально предполагалось, что каждая из этих цифр имеет под собой реальные основания и наша задача заключалась лишь в том, чтобы сложить всё это, сравнить с цифрами дохода и, если вдруг расходов оказывалось больше, то нужно было придумать, на чем можно сэкономить.

Но в этой книге каждое число могло оказаться фикцией, и я понятия не имела, как можно было всё это проверить, не заблудившись в этом лабиринте из цифр.

Я подперла голову кулаками и вздохнула.

— Налог на болотные гати по указу от четырнадцатого года… уплачено золотом… списано в убыток по причине недоимки с деревни Канзак, — вслух прочитала я, чувствуя, как от напряжения начинает ломить в висках. — Но если налог уплачен, почему это списано в убыток? И что значит недоимка, если на другой странице стоит отметка о приеме тридцати мешков овса?

Цифры расплывались. Медные, серебряные и золотые монеты скакали по страницам, словно заколдованные. Я впервые так остро чувствовала себя тупицей. Отец всегда говорил, что знание — это щит, но мой щит оказался дырявым.

Раздался скребущий звук, и из-под стола высунулась мордочка Лютого. Волчонок ткнулся мокрым носом в мою ладонь, а потом коротко зевнул и улегся на коврик, свернувшись клубком. Честное слово, мне захотелось сделать то же самое!

В дверь постучали.

— Хозяйка, вы бы хоть чаю выпили, — в комнату вошла Рене, неся на подносе пузатый чайник и тарелку с теплыми ржаными лепешками. От них так упоительно пахло, что у меня тут же заурчал желудок. — Гийом сказал, вы вчера к месье Дюрану заезжали.

— Давно ли поместье стало убыточным? — спросила я, жадно вгрызаясь в принесенное лакомство.

— Оно всегда было убыточным, мадемуазель. Земли здесь не слишком плодородны, так что с крестьян и арендаторов нечего взять. Да и торговцы к нам приезжают редко. А возить товары в города самим очень дорого.

Почти то же самое говорил и Дюран. Неужели не врал?

— Значит, это случилось еще до того, как управляющим стал месье Дюран? — я вспомнила, что наш семейный законник говорил, что папенька уже менял управляющих, но результата это не принесло.

Впрочем, я бы совсем не удивилась, если бы предшественники Дюрана тоже были ворами и не гнушались положить хозяйские монеты себе в карман. Делать это было легко, ведь отец редко приезжал в Ланжер.

— Задолго, мадемуазель, — подтвердила она. — Но при нём стало еще хуже.

— Присядь, пожалуйста, — попросила я, с удовольствием принимаясь за вторую лепешку. — Мне нужна твоя помощь.

Кухарка удивленно заморгала, вытерла руки о передник и осторожно опустилась на край соседнего стула.

— Вот смотри, — я подвинула книгу к ней поближе и указала пальцем на интересующую меня строчку. — Закупка провизии для усадьбы у главы купеческой гильдии Ланжерси — пятнадцать серебряных монет каждый месяц. И так последние два года. Скажи, пожалуйста, что именно закупается на эти деньги?

Рене вытаращила глаза, а ее пухлые щеки порозовели.

— Батюшки! Да какие пятнадцать монет, мадемуазель? Да за такие деньги можно кормить половину деревни! А мы с Гийомом едим только то, что сами вырастим: капусту, репу, лук. Мясо — коли Гийом зайца в силки поймает. Для молока и яиц мы держим корову и кур. А из города управляющий нам только соль присылает да свечи. Всё это едва ли стоит даже одну серебряную монету.

Я сделала пометку на чистом листе. Первое крупное несоответствие. Дюран пользовался тем, что отец плохо разбирался в ценах на продукты. А еще папенька всегда заботился о своих слугах, так что считал вполне нормальным, что на них тратились такие суммы.

В этот момент в библиотеку, прихрамывая, вошел Гийом. В руках он держал охапку сухих поленьев. Он молча прошел к камину, сгрузил дрова и принялся разводить огонь.

День и в самом деле выдался холодным, так что когда кора в очаге весело затрещала, а по комнате поползло тепло, я одобрительно улыбнулась.

— Гийом, подойди и ты, — позвала я старого слугу.

Он подошел, но остановился в шаге от стола и от приглашения присесть отказался.

— Тут написано, — я перевернула страницу назад, — что осенью прошлого года на здешней мельнице было смолото триста мешков пшеницы с господских полей. И четверть зерна ушла мельнику в качестве платы за работу, а остальное было продано в Ланжерси за бесценок, потому что зерно побило сыростью.

Гийом усмехнулся в бороду.

— Лжёт толстопузый, госпожа. Прошлой осенью сушь стояла такая, какой тридцать лет здешние края не видела. Болота намного отступили. Зерно уродилось на диво крупное, ровно золото. Я сам помогал мужикам из Канзака возы грузить. Ни единого гнилого зернышка не было. А мельник наш, старый Жак, берет строго десятую долю по давнему уговору, а никак не четверть.

— А крестьянам Дюран сказал, что это его светлость, покойный герцог налог повысил, — добавила Рене, качая головой. — Оттого деревня на усадьбу волком и смотрела. Мы-то с Гийомом знали, что его светлость добрейшей души человек был, да только кто мы против управляющего?

Мои пальцы так сильно сжали глиняную кружку, что я испугалась, как бы она не сломалась. Внутри меня взвилась обжигающая волна гнева.

Этот человек не просто воровал. Он порочил имя моего отца, выставляя его алчным самодуром перед нашими крестьянами!



Дорогие читатели! На книгу Дарьи Вересковой из нашего литмоба сегодня

скидка 15% - МИНИМАЛЬНАЯ ЦЕНА

“Отверженная адептка королевской академии”



В книге:

- Классическое фэнтези, магическая академия, с практикой и студентами

- Возвращение героини, которую никто не узнает

- Коллектив, местами токсичный, с тараканами в голове, надеждами, тайными влюблённостями

- Тёмный герой со своими собственными целями, недоступный в начале, сходящий с ума позже

- От любви до ненависти

- Аристократия

- Женский роман

ЧИТАТЬ ПО ССЫЛКЕ:





Глава 38


— Ваша светлость! Ваша светлость! — услышала я голос Рене.

Служанка испуганно смотрела на кружку у меня в руках. Я перевела взгляд туда же и вздрогнула — травяной чай, который за время разговора должен был бы уже остыть, напротив, закипел. Жидкость бурлила, едва не выплескиваясь через края. А я, увлеченная своими мыслями, не заметила этого.

Рене и Гийом переглянулись. Мне показалось, что теперь в их взглядах, помимо страха, было и что-то еще — может быть, уважение?

Но они не задали мне ни единого вопроса, и я перешла к следующему пункту, который был мне совершенно непонятен.

— Расходы на содержание лесных кордонов — десять золотых монет, — это была немыслимая сумма. — Но сам же Дюран говорил, что в лес боятся ходить даже лесорубы, не говоря уже о приезжих торговцах. Если поместье столько тратит на лесную стражу, то в лесу должно быть безопасно.

Гийом подошел поближе к столу, заскользил по листу книги мозолистым пальцем, подслеповато вглядываясь в строчки.

— Нет никакой стражи, госпожа. Эти деньги он платит городским парням барона Барбье. Они пару раз в месяц приезжают в лес, но не для того, чтобы его охранять, а чтобы вывозить деревья. Дюран рубит столетние дубы в обход казны, вывозит их через болотные гати прямо в Ланжерси, а барону и его людям платит за молчание.

— Потому и не хочет он, чтобы через лес были хорошие дороги, — прибавила Рене. — Ежели через наш лес торговцы да путешественники станут ездить, ему будет трудно свои темные делишки проворачивать.

Масштаб воровства управляющего становился всё больше и больше. И я с сожалением должна была признать, что в какой-то степени в этом была и папина вина — если бы он уделял делам поместья чуть больше внимания, Дюран поостерегся бы так обманывать его.

— Почему вы не рассказали об этом моему отцу?

Да, он бывал здесь не часто. Но ведь бывал!

— Я однажды рассказал ему про проделки бывшего управляющего, — хмуро откликнулся Гийом. — Так его светлость так расстроился, что я пожалел о своих словах. Мне показалось, он предпочел бы этого не знать. Разумеется, он рассчитал того месье, но долго после этого ходил как в воду опущенный. А потом, когда нашел на эту должность месье Дюрана, так обрадовался. Говорил, что уж этот-то не обманет. Он был уверен, что умеет разбираться в людях.

Ох, отец был именно таким! Для него разочарование в людях было куда больнее, чем потеря доходов. Так что старый слуга, наверно, был прав. Хорошо, что отец не знал о том, что Дюран тоже был вором.

Но вот прозвучавшее в словах слуг имя главы Ланжерси меня насторожило. Смогу ли я привлечь к ответственности управляющего, если его покрывает барон Барбье?

И если изначально я собиралась сразу же вывалить на Дюрана все обнаруженные мною факты его мошенничества, то сейчас я поняла, что следует действовать более осторожно.

Поэтому, когда он на следующий день прибыл в поместье, дабы сообщить мне, что книг за прошлые годы ему пока найти не удалось (а в том, что он скажет именно это, я почти не сомневалась), я сказала ему, что ничего страшного, что я еще не успела изучить и эту, поскольку слишком занята подготовкой к балу.

И сразу заметила, как напряжение спало с его лица, а губы растянулись в улыбке.

— Вполне вас понимаю, мадемуазель Аламбер! Бал это важное событие для молодой девушки. Надеюсь, вы славно там повеселитесь. И полагаю, весьма кстати, что я не отправил в прошлом месяце деньги, вырученные на ярмарке за продажу сена, вашему дядюшке. Думаю, вы найдете на что их потратить.

Он положил на стол передо мной бархатный мешочек со звякнувшими в нём монетами. Да, это и в самом деле было кстати. Но я сильно сомневалась, что он действительно собирался отправить эти деньги дядюшке — скорее, он хотел положить их себе в карман. А сейчас решил, что такими небольшими подачками сможет усыпить мою бдительность и заставить меня позабыть о книгах с его записями.

— Благодарю вас, сударь, это просто замечательно!

Я придала лицу восторженное выражение, и это явно сработало. Теперь управляющий будет считать меня барышней, у которой в голове только балы и наряды. И пока это меня вполне устраивало.

В оставшиеся до бала дни Кандида развила такую бурную деятельность, что даже Лютый предпочитал не высовывать носа из библиотеки, опасаясь попадаться ей на глаза.

— Вы только посмотрите на это, милочка! — сокрушалась она, стоя посреди комнаты. — Мне пришлось скупить всё кружево в галантерейной лавке, чтобы скрыть эти старомодные рукава и украсить юбку. Если бы я появилась у барона Барбье в платье в его первоначальном виде, Ланжерси решил бы, что в столице до сих пор носят фижмы времен покойного императора Гюстава.

Я сидела в кресле у окна, делая вид, что усердно полирую пряжку на туфле, хотя на самом деле мои мысли были далеко. Я всё еще думала об участии барона в махинациях нашего управляющего. Может быть, он всё-таки о них не знал? Если Барбье чист, он поможет мне припереть Дюрана к стенке. А вот если нет…

— Эстель, вы меня вообще слышите? — Кандида всплеснула руками. — Я говорю вам, что мы должны нанять приличный экипаж. Я уже велела Гийому разузнать насчет этого. Он собирался справиться у местного аптекаря, который держит аж два приличных выезда — для себя и для супруги, но на бал они, конечно, поедут вместе.

Я похвалила ее за это, и она удовлетворенно кивнула.

На следующее утро я проспала. Обычно я вставала очень рано и шла гулять с Лютым. Но на этот раз меня разбудил стук в дверь. Волчонок зарычал из-под кровати, а вслед за этим я услышала голос Кандиды.

— Милочка, вы не поверите в то, что я вам сейчас расскажу!

Дверь открылась, и мадемуазель Беркар ворвалась в комнату. Лицо ее раскраснелось, а глаза сверкали.

— Только что принесли записку от баронессы Барбье! Она сообщает, что, возможно, на бал в Ратуше прибудут столичные гости! Может быть, даже сам император!





