Глава 1. Пробуждение


Первое, что я почувствовала, был запах. Такой густой, что его можно было нарезать ломтями и подавать к столу, хотя вряд ли кто-нибудь стал бы это есть. Прогорклый жир, кислое пиво, немытые тела и что-то еще, отчетливо органическое, о природе чего мне не хотелось даже задумываться.

Второе, что я почувствовала, был пол. Деревянный, ледяной, и я лежала на нем щекой, как после самого неудачного корпоратива в истории московского общепита.

А третьим была морда. Серая, усатая, с выражением такого всепоглощающего презрения, какое я видела только у одного человека в жизни: у нашего ресторанного критика из «Афиши», когда ему подали стейк прожарки велл-дан. Кот сидел в десяти сантиметрах от моего носа и смотрел немигающими желтыми глазами, словно прикидывал, достаточно ли я мертва, чтобы начать обгрызать мне лицо.

«Кыш», попыталась сказать я, но изо рта вырвался только сиплый хрип.

Кот не шевельнулся. Кот был выше этого.

Я с трудом перевернулась на спину и уставилась в потолок. Потолок был деревянный, низкий, с темными пятнами копоти, и по нему деловито маршировал таракан размером с мой большой палец. В ресторане за такого таракана мне бы впаяли штраф, от которого я бы плакала до Нового года.

Мысль о ресторане зацепилась за что-то важное, но ускользнула, потому что в этот момент я попыталась сесть и обнаружила, что тело меня почти не слушается. Руки двигались не туда, ноги были слишком длинными, и все вокруг выглядело как-то не так: словно кто-то подкрутил настройки реальности и забыл вернуть обратно.

Я подняла руку.

Рука была не моя. Тонкая, бледная, с обкусанными ногтями и мозолями от работы, к которой эти пальцы явно привыкли больше, чем к маникюру. Моя собственная рука, между прочим, была на минимум лет на десять старше, на два тона темнее от постоянного загара у плиты и имела характерный шрам от ожога на запястье, полученный еще на первом курсе кулинарного колледжа, когда я решила, что могу жонглировать раскаленной сковородой.

Это. Была. Не. Моя. Рука.

Паника подступила не сразу, а вежливо, как опытный официант: сначала намекнула легким ознобом, потом усилила подачу до звона в ушах, а под конец обрушила на меня полный «горячий» с бешеным сердцебиением и потемнением в глазах. Я вцепилась в край какой-то кровати и заставила себя дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох, как перед особенно сложным банкетом на двести персон, когда половина продуктов не довезена, а гости уже рассаживаются.

В углу комнаты обнаружилось зеркало. Если это можно было назвать зеркалом: мутный кусок стекла в треснувшей раме, покрытый таким слоем грязи, что свое отражение в нем приходилось скорее угадывать, чем видеть. Я подползла, протерла рукавом рубашки (чужой рубашки, на чужой руке, на чужом мне теле) и уставилась.

Из зеркала на меня смотрела девушка лет двадцати с густыми рыжими волосами, слипшимися от пота. Симпатичная, если отмыть. Курносый нос, перепуганные зеленые глаза. Фигурка ладная, не худая, не толстая, а, как сказала бы моя бабушка, «есть за что подержаться». Вполне миленькая. Абсолютно незнакомая.

Я, Дарья Сергеевна Волкова, тридцать девять лет, шеф-повар ресторана «Базилик» на Патриарших, разведена, бездетна, без вредных привычек, если не считать привычки орать на су-шефов, смотрела в зеркало и видела чужую двадцатилетнюю рыжую девчонку.

Из глубины памяти, как пузырь со дна болота, всплыло: ночная смена. Запах розмарина и подгоревшей карамели. Шум вытяжки. Потом улица, мокрый асфальт, свет фар, визг тормозов и ослепительная белая вспышка, от которой мир разлетелся, как яичная скорлупа.

А потом ничего.

А потом этот пол, этот потолок, этот таракан и этот кот.

Чужие воспоминания посыпались на меня, как крошки из перевернутого пакета: обрывочно, бессвязно, не в том порядке. Имя «Тэсса» пришло первым и ощущалось привычно, как будто его повторяли тысячу раз. Потом «таверна» и «перевал», потом кислое лицо какого-то мужика и его имя «Барт». Работа. Подноси, разноси, не огрызайся. Мелкие монеты в кармане фартука. Кашель, который становился все хуже. Жар. Темнота.

Получалось, что некая Тэсса, подавальщица в придорожной таверне на каком-то перевале, болела лихорадкой, болела серьезно и, видимо, до исцеления не дотянула. А я, Даша, прилетела из мокрой ноябрьской Москвы прямиком в ее тело, пропахшее потом и дешевым мылом. Удобный обмен: она получила вечный покой, я получила тараканов и кота с комплексом превосходства.

С соседней кровати раздалось сонное бормотание, шуршание, а потом девичий визг:

– Тэсс?! Ты встала! Ой, матушки, Тэсс, ложись обратно! Мы ж думали, ты помрешь!

Девушка подскочила так быстро, будто ее катапультировали. Светлые волосы торчали во все стороны, рубашка сбилась, глаза полусонные и перепуганные одновременно. Полли. Имя всплыло из чужой памяти вместе с размытым ощущением привычной и необременительной теплоты. Напарница. Живет тут же, наверху, работает на того же Барта. Молодая, добрая и, кажется, всего на свете боится.

– Ложись, дуреха, тебе ж плохо было три дня! – Полли подбежала, схватила меня за плечи и попыталась уложить обратно. Хватка у нее была, надо сказать, не робкая. – У тебя жар был такой, что я боялась, ты мне кровать подожжешь!

– Я в порядке, – выдавила я голосом, который звучал как несмазанная дверная петля.

– Ничего ты не в порядке! Бледная как простыня, и тощая стала, одни мослы. Барт еще злится, говорит, толку от тебя никакого, только хлеб переводишь. Я ему говорю: она ж болеет, а он мне: «А мне-то что? Больные мне не нужны, мне работницы нужны!» Скотина он, Тэсс, я тебе давно говорила.

Полли тараторила, как швейная машинка, и я была ей за это благодарна, потому что пока она говорила, мне не нужно было отвечать. Можно было просто сидеть, кивать и пытаться собрать из осколков хоть что-то, напоминающее ориентацию в пространстве. Итак, я на перевале. Горный перевал. Таверна. Хозяин Барт, который, если верить Тэссиной памяти и Поллиной характеристике, действительно был скотиной. Работа подавальщицей за еду и угол. Ни документов, ни денег, ни малейшего понятия, в каком именно мире я оказалась. Слово «мир» стояло в моих мыслях именно так, жирным шрифтом и с подчеркиванием: другой мир.

Кот запрыгнул на кровать и уселся, обернув лапы хвостом. Смотрел на меня с видом профессора, который ждет, когда студентка наконец перестанет тупить и дойдет до очевидного вывода.

– И еще, – продолжала Полли, которую мой каменный взгляд в стену ничуть не смущал, – целитель к тебе не приходил. Барту жалко было платить. Я тебе отвар ромашковый делала, как тетка моя учила, но ты все равно горела вся. Я правда думала все, Тэсс. Ой, как хорошо, что ты встала!

Она обняла меня порывисто, прижавшись к плечу, и я почувствовала, как у нее дрожат руки. Полли была искренне рада. Эта совершенно незнакомая мне девочка сидела возле чужой кровати три дня, поила ромашковым отваром и боялась, что напарница умрет. А хозяин таверны пожалел денег на лекаря.

Что-то горячее и злое шевельнулось у меня в груди. Знакомое чувство, старый добрый Дашин гнев, который столько раз вытаскивал меня из неприятностей (и, будем честны, столько же раз в них загонял).

Пока Полли тараторила, я подошла к окну и выглянула наружу. И забыла дышать.

Горы. Огромные, суровые, в шапках облаков, с узкой дорогой-серпантином, петляющей между скальными выступами. Никакого города, никаких фонарей, ни единого намека на цивилизацию, если не считать нашу развалюху и пару хозяйственных построек, прилепившихся к склону, как грибы к трухлявому пню. Красиво, конечно. Но так глухо, что хотелось завыть.

А потом я увидела тени. Большие, скользящие по склонам, слишком крупные для любой птицы, которую я знала, включая страусов.

— Полли, — я ткнула пальцем в окно, стараясь, чтобы голос не дрожал, — а это что?

Полли мельком глянула через мое плечо.

— А, драконы. Перевал же. Тут их много летает, они тут гнездятся где-то в верхних скалах. Не обращай внимания, они обычно не трогают.

— Обычно, — повторила я.

— Ну да. Если не дразнить.

Драконы. Конечно. Драконы. Я в чужом теле, в средневековой таверне, на горном перевале, и тут летают ДРАКОНЫ. Паника поднималась где-то в районе солнечного сплетения и настойчиво просилась наружу.«Ладно, Дарья Сергеевна, — сказала я себе. — Спокойно. Без паники. Когда на кухне пожар — сначала выключи газ, потом паникуй. Когда проснулась в чужом теле неизвестно где — сначала собери информацию, потом паникуй.»

Что-то увесистое ударилось об стол или об пол, и хриплый мужской голос заорал так, что стены задрожали:

– Эй, девки! Караван подходит! Шевелитесь, мать вашу, или я вас обеих турну к чертовой бабушке!

Полли подскочила, словно ее ткнули иголкой, и начала лихорадочно натягивать юбку поверх рубашки.

– Идем, Тэсс. Тебе станет легче, когда поработаешь, увидишь, – бросила она уже от двери, с той фальшивой бодростью, которой люди маскируют привычный страх. – Барт не злой, он просто… ну, такой. Не дуйся на него.

Она выскочила за дверь, и я услышала, как ее босые ноги быстро простучали по лестнице вниз.

Я посмотрела на свои руки. Чужие, молодые, с обгрызенными ногтями. Потом на кота, который все так же сидел и смотрел, как будто ждал от меня чего-то конкретного.

«Какая, к черту, работа?» подумала я. «Я что, УМЕРЛА?»

Кот моргнул. Медленно, одобрительно, как будто хотел сказать: «Ну наконец-то дошло».





Глава 2. Добро пожаловать в ад


Таверна «Старый котел» (вывеска висела на одном гвозде и показывала название только при попутном ветре) оказалась именно такой, какой я боялась ее увидеть. Нет, хуже. Гораздо хуже. Мне, женщине, которая однажды приняла кухню после банкета на четыреста человек, где су-шеф напился и ушел в закат, казалось, что уже ничем не удивить. Я ошибалась.

Полли провела меня вниз с заботливостью медсестры и энтузиазмом экскурсовода: «Вот тут зал, ну ты помнишь, хотя после лихорадки, может, и не помнишь, у тетки моей после лихорадки память так отшибло, что она забыла, за кем замужем, и два дня звала мужа чужим именем, он обиделся страшно...»

Я кивала и осматривалась. Профессиональный взгляд сработал раньше сознания. Критический балл СЭС. На Земле это заведение закрыли бы через три минуты, причем проверяющий сначала упал бы в обморок, а потом, придя в себя, закрыл бы. И написал бы жалобу на саму идею существования этого места.

Зал был рассчитан человек на тридцать, если потесниться, и на двадцать, если дышать. Столы выглядели так, будто их вырубили топором из подвернувшегося бревна и с тех пор ни разу не мыли, а только протирали той самой тряпкой, которая лежала на стойке и от которой я инстинктивно отшатнулась, как от ядовитой змеи. Тряпка была серо-бурого цвета, стояла колом и пахла так, что у меня заслезились глаза.

На стенах висели оленьи рога, покрытые паутиной, и пара факелов, которые чадили желтым жирным дымом. Покосившаяся барная стойка, засиженные мухами кружки и пол, к которому прилипала нога.

Но настоящий удар ждал меня на кухне.

Кухня «Старого котла» представляла собой закопченный закуток с очагом, над которым висел котел такого вида, что я не сразу поняла, в нем готовят или в нем кого-то хоронят. Разделочный стол был один, нож тоже один, и тупой настолько, что им было безопаснее намазывать масло. На полке стояли три глиняные миски с трещинами, горшок с чем-то окаменевшим на дне и связка лука, в которой жили не меньше двух поколений мошкары.

У очага обнаружился Барт. Хромой Барт, хозяин заведения, собственной персоной помешивал в котле варево цвета и консистенции дорожной грязи. Невысокий мужик с мешками под глазами и красным носом, который выдавал давнюю и пламенную любовь к элю. Фартук на нем когда-то был белым, потом бежевым, потом бурым, а сейчас перешел в ту стадию, когда цвет уже не определяется человеческим глазом, а классифицируется как «биологическая угроза».

– О, встала, – буркнул он, окинув меня мутным взглядом. – Хватит дохнуть, бери подносы. Караван через час.

Семнадцать лет в ресторанном бизнесе, из них восемь на позиции шеф-повара. Диплом кулинарного колледжа, стажировка в Лионе, два городских конкурса и номинация на «Серебряный нож». Я стояла посреди этого кошмара санэпидемстанции и чувствовала, как мой внутренний повар тихо умирает, цепляясь за остатки профессионального достоинства.

– Полли, – прошептала я, когда мы вышли в зал. – Чем он их кормит?

– Похлебкой, – радостно сообщила Полли. – С мясом! Ну, иногда с мясом. Ну, когда мясо есть. Сегодня без мяса, но зато густая, ложка стоит!

– В ней и вилка встанет, и тарелка, и стол.

– Что?

– Ничего. Показывай, что дальше.

Полли показывала, я запоминала и старалась не думать о том, что все это происходит на самом деле. О том, что я больше не в Москве. О том, что я, возможно, мертва, а это какой-то особенно изощренный вариант загробной жизни для поваров, которые при жизни слишком много ругались матом на кухне.

Караван подтянулся к полудню. Не лошади и телеги, а что-то вроде помеси каравана с обозом: тяжелые повозки, запряженные животными, похожими на волов, только крупнее и рогатее. Возничие и охранники ввалились в таверну разом, человек пятнадцать: грязные, потные, шумные и голодные, как будто не ели неделю. Может, и не ели. Может, просто заранее знали, что здесь их ждет «похлебка Барта», и морально готовились.

Я таскала подносы, Полли разносила кружки с элем, Барт разливал свое варево, и все могло бы пройти сносно, если бы не одно обстоятельство: клиенты вели себя так, словно «подавальщица» и «бесплатное развлечение» были синонимами.

Сначала здоровенный детина с рыжей бородой ухватил Полли за запястье, когда она ставила перед ним кружку. Не грубо, даже как будто «шутливо», но Полли дернулась, и эль плеснул на стол.

– Ой, прости, миленькая, – заржал он. – Скользкая ты! Иди-ка сюда, посиди рядышком.

Полли натянуто улыбнулась и попыталась высвободить руку. Он держал. Она дернула сильнее. Он ухмыльнулся шире. Полли посмотрела в пол и перестала сопротивляться, и вот это выражение я узнала сразу: привычная покорность, с какой терпят то, что считается «нормальным». Я видела его достаточно раз в жизни, у официанток, которых лапали подвыпившие гости. Иногда успевала вмешаться, иногда нет. Здесь, судя по Поллиному лицу, не вмешивался никто и никогда.

Кулаки сжались сами.

Но я не успела дойти до рыжего, потому что другой, поменьше и пожилистее, с ухмылкой, которая ему казалась неотразимой, ущипнул меня за бедро, когда я проходила мимо. Не погладил, не задел случайно, а ущипнул, с оттяжкой, как будто проверял, спелый ли помидор.

Знаете, бывают моменты, когда мозг отключается, а тело работает само. У меня такое бывает нечасто, но метко. В ресторане я однажды запустила шумовкой в голову поставщику, который привез мне размороженную дважды рыбу и попытался доказать, что «это нормально, все так делают». Шумовка в цель не попала, но поставщик больше не возвращался.

Здесь шумовки не было. Был тупой нож, который я десять минут назад машинально сунула за пояс фартука, потому что бросить его на грязный стол мне не позволяла профессиональная гордость.

Я перехватила нож, развернулась к ухмыляющемуся ценителю чужих бедер и сказала очень спокойно, тем самым голосом, каким в прошлой жизни объясняла су-шефам, что если я еще раз увижу несвежую зелень на подаче, то зелень станет их последней заботой в жизни:

– Руку убрал, или я тебе ее отрежу вот этим ножом. Будет больно и долго, потому что нож тупой.

В зале стало тихо. Не «относительно тихо» и не «немного тише», а тихо так, что было слышно, как потрескивает огонь в очаге и где-то за стеной мычит рогатая скотина.

Мужик уставился на меня с выражением человека, с которым только что заговорила табуретка. Рот приоткрылся, рука повисла в воздухе. Потом он медленно опустил ее, отодвинулся и пробормотал что-то вроде «совсем девки обнаглели».

– Тэсса! – Полли стояла у стойки и выглядела так, будто только что увидела, как кот заговорил по-человечески. – Ты что?! Ты что делаешь?!

Я тряслась. Колени подгибались, руки ходили ходуном, и нож в пальцах ходил вместе с ними. Адреналин схлынул так же быстро, как ударил, и оставил после себя мерзкое чувство, когда ты понимаешь, что только что наорала на незнакомого мужика в незнакомом мире, где ты никто, и неизвестно, что за это полагается: штраф, тюрьма или что похуже.

Но внутри, под трясущимися коленками и бешеным стуком сердца, грело упрямое и злое удовлетворение: не тронул.

Барт из-за стойки протер кружку и изрек философски:

– Вот до лихорадки была нормальная девка. Тихая. А теперь с ножами кидается. Головой, видать, стукнулась.

Полли дождалась, пока гости доедят, уткнувшись в миски и старательно не глядя в мою сторону, и утащила меня в кладовку, где пахло плесенью и мышами.

– Тэсс, – зашептала она горячо, – ты никогда так себя не вела! Никогда! Ты ж тише воды ниже травы, ты ж даже когда тебя Барт ругал, молчала и кивала! Что с тобой?

Хороший вопрос. Что мне сказать? «Извини, Полли, я на самом деле тридцатидевятилетний шеф-повар из другого мира, и у нас там за такие фокусы мужику может прилететь заявление в полицию»? Пожалуй, нет.

– После лихорадки, наверное, – выдавила я. – Память дырявая, голова мутная. Может, и характер поменялся.

Полли посмотрела на меня долгим изучающим взглядом, от которого мне стало неуютно, но потом кивнула, видимо удовлетворившись объяснением. Лихорадка, похоже, списывала здесь все, как универсальная индульгенция: забыла имена, заблудилась в собственной таверне, угрожала гостю ножом. Лихорадка, что поделаешь.

К вечеру я знала о своем новом местоположении достаточно, чтобы ужас окончательно перешел из стадии паники в стадию тупого оцепенения. Драконий перевал, единственный проходимый путь между Людским королевством и Драконьей империей. На всякий случай я переспросила Полли дважды: империя. Драконов. Настоящих.

– Ну да, – сказала Полли с интонацией, с которой объясняют очевидное. – Вон, видишь?

Она показала в окно, и я увидела. В закатном небе, розовом и золотом, скользила тень. Огромная, крылатая, абсолютно невозможная тень с размахом крыльев больше, чем мой бывший ресторан вместе с летней верандой. Тень мелькнула и исчезла за горным хребтом, и я стояла с открытым ртом, держась за подоконник, потому что ноги снова отказались работать.

Денег у меня не было. Связей не было. Документов, насколько я понимала, тоже не было, а если и были, то на имя мертвой девушки, чье тело я теперь носила. До ближайшего города несколько дней пути, и что меня там ждет, одинокую девушку без гроша в кармане, я предпочитала не думать. Я предпочитала вообще ни о чем не думать, но мозг отказывался сотрудничать и подкидывал мне картинки одну страшнее другой.

Когда начало темнеть, я вышла за таверну и села на камень у стены. Камень был холодный и острый. Над перевалом появлялись звезды, незнакомые, чужие, и от этого стало так тоскливо, что я наконец заплакала. Без надрыва, без рыданий в голос, а тихо и зло, как плачут взрослые женщины, которые привыкли справляться сами, но вдруг обнаружили, что справляться не с чем, потому что «справляться» предполагает хоть какой-то план, а плана у меня не было.

Москва. Мой ресторан (ладно, не мой, но я уже копила на свой). Кофемашина, горячий душ, интернет, такси, доставка продуктов. Мой любимый нож, за который я отдала половину зарплаты. Подруга Лена, которая, наверное, уже звонит мне и не может дозвониться. Мама в Воронеже. Мама, которая не знает, что я…

Я вытерла лицо рукавом и приказала себе прекратить. Слезами таверну не отмоешь.

«Надо бежать отсюда, – подумала я. – В город. Куда угодно. Здесь невозможно. Здесь грязь, тараканы, мужики с руками, и летают драконы. Надо уйти».

– Что же ты плачешь, красавица?

Голос раздался из темноты, мягкий и участливый, как кашемировый шарф. Я дернулась, подскочила на камне и увидела мужчину, прислонившегося к углу таверны. Хорошо одетый, гладко выбритый, с обаятельной улыбкой и внимательными темными глазами. Ни грязи, ни потных пятен. Нормальный приличный человек, первый за весь этот безумный день.

– Такая молоденькая, такая симпатичная, и плачет одна на камне, – сказал он, делая шаг ближе. – Нехорошо. Может, я могу помочь?

Он улыбался. Искренне, тепло, по-доброму.

Я вытерла нос, шмыгнула и подумала, что, может быть, не все в этом мире так ужасно.





Глава 3. Урок первый: никому не верь


Его звали Мирен, и он был купцом. По крайней мере, так он представился, пока вел меня к карете, стоявшей за поворотом дороги. Красивая карета, между прочим: лакированная, с занавесками на окнах и мягкими сидениями, обитыми чем-то вроде бархата. После дня в таверне, где самой мягкой поверхностью была соломенная подстилка с блохами, бархат показался мне пределом мечтаний.

– Еду в Кернхолл, – говорил Мирен, придерживая дверцу с галантностью, от которой я давно отвыкла. – Большой город, торговый центр. Там всегда нужны работницы: на кухни, в пекарни, в прачечные. Симпатичная девушка вроде тебя найдет место за день.

Я сидела на бархатном сиденье, карета мягко покачивалась на горной дороге, и в окне проплывали темные силуэты скал на фоне догорающего неба. Последние закатные полосы еще розовели за хребтом, но ущелье уже затопила густая синяя тень, и Мирен зажег маленький фонарь, который покачивался на крюке у потолка и бросал теплые пятна света на его приветливое лицо.

Он задавал вопросы, я отвечала осторожно, и все выглядело настолько нормальным, что внутренний голос, который весь день орал «опасность, опасность!», слегка притих и уступил место другому внутреннему голосу, тому самому, который когда-то уговорил меня вложиться в криптовалюту в две тысячи восемнадцатом. Голос оптимиста и идиота.

Потому что, ну серьезно: что могло пойти не так? Приличный человек подвозит до города, где есть работа и цивилизация. Это же не средневековье, где каждый незнакомец потенциальный разбойник. Ну, то есть формально это было средневековье, но мой московский мозг отказывался перестраиваться с такой скоростью. В Москве тоже садишься в чужую машину, в такси, например, и ничего. В Москве есть приложение с рейтингом водителя и кнопка SOS. Здесь не было ни приложения, ни кнопки, ни Москвы, и единственным моим рейтингом была наивность четыре балла из пяти.

Ехали мы минут двадцать, может, тридцать. За окном окончательно стемнело, дорога сузилась, и я заметила, что мы свернули с основного тракта на какую-то боковую тропу, уходящую в лес. Деревья сомкнулись над головой, и фонарь стал единственным источником света в мире, который разом стал очень маленьким и очень темным.

Карета остановилась.

– Что случилось? – спросила я, и мне не понравилось, как звучит мой голос. Тонко и настороженно, как у мышки, которая вдруг поняла, что сыр в мышеловке был ненастоящий.

Мирен улыбался. Все еще приветливо, все еще тепло, но что-то в этой улыбке изменилось, как будто кто-то повернул регулятор на полградуса от «обаятельный» в сторону «хищный».

– Мы немного постоим, – сказал он, придвигаясь ближе по сиденью. – Дорога длинная, ночь холодная. Надо бы… согреться.

Я отодвинулась к противоположной стенке. Сердце стучало, адреналин поднимался, как тесто на дрожжах, и я уже понимала, что происходит, но какая-то часть меня все еще цеплялась за «может, я неправильно поняла», потому что признавать собственную глупость больнее, чем признавать чужую подлость.

– Не ломайся, милочка, – Мирен перестал улыбаться, и без улыбки его лицо стало совсем другим: плоским, равнодушным, деловым. – Ты же не думала, что это бесплатно? Карета, услуга, город… За все надо платить. А у тебя, я так понимаю, денег нет.

Он положил руку мне на колено.

Два чувства столкнулись во мне одновременно: ужас и ярость. Ужас был холодный, скользкий, парализующий. Ярость была горячая и знакомая, как старый друг, который всегда вовремя и никогда не приходит с пустыми руками. В этот раз ярость победила с разгромным счетом.

Я ударила его по руке. Он перехватил мою ладонь, потянул к себе, и тогда я свободной рукой вцепилась ему в лицо, целя в глаза. Ногти у Тэссы были обгрызенные, но злость компенсировала длину. Мирен заорал, дернулся, и я воспользовалась секундой, чтобы рвануться к дверце.

Дверца не открывалась.

Не то чтобы она была заперта на привычный мне замок или щеколду. Там был какой-то механизм, рычажок, или задвижка, или что-то третье, чего я никогда в жизни не видела, и мои пальцы лихорадочно скользили по гладкой поверхности, не находя ничего похожего на ручку. Мирен за спиной матерился и зажимал ладонью расцарапанную щеку, а я дергала, толкала, пинала эту чертову дверцу и чувствовала, как паника окончательно берет верх над разумом.

– Да ЧТО за идиотский замок! – заорала я, наплевав на то что таких слов, скорее всего и не было в местном языке. – Кто так проектирует дверные ручки, вы тут все с ума посходили?!

Мирен схватил меня за плечо. Я развернулась, локтем заехала ему куда-то в район подбородка (случайно, но удачно), и он отлетел назад, ударившись затылком о стенку кареты. В эту секунду мои пальцы наконец зацепили что-то выпуклое на внутренней стороне дверной рамы. Я нажала, потянула, дернула со всей силы и оторвала ручку к чертям собачьим. Ручка осталась у меня в кулаке, но дверца при этом распахнулась, потому что, видимо, механизм тоже разлетелся на части, и я вывалилась из кареты на дорогу.

Ночной воздух ударил в лицо, холодный и прекрасный. Земля была твердая, колени ободрались, ладони тоже, но я уже вскочила и отбежала на несколько шагов, все еще сжимая в кулаке оторванную ручку, как боевой трофей.

Мирен высунулся из кареты. Лицо в крови от моих ногтей, глаза бешеные.

– Дура! – заорал он. – Бешеная! Ручку мне сломала!

– Я тебе не только ручку сломаю, если не уберешься! – заорала я в ответ и замахнулась оторванной ручкой, потому что других аргументов у меня не было.

Он смотрел на меня секунду, две, три. Потом плюнул, захлопнул покалеченную дверцу изнутри и рявкнул кучеру. Карета дернулась, тронулась и укатила вниз по тропе, обдав меня облаком пыли и запахом конского пота.

Я стояла одна. В темноте. Посреди леса. Без малейшего представления, где нахожусь и как добраться обратно.

Ручка от кареты все еще была у меня в руке. Медная, увесистая, с красивым завитком. Я посмотрела на нее, сунула за пояс юбки (на всякий случай, в качестве оружия она была лучше, чем ничего) и пошла назад по тропе, ориентируясь по колее от колес.

Дорога заняла больше часа. По лесу ночью, в чужом теле, в чужом мире, в изодранном платье и ободранными коленями. Луна светила ярко, и это было единственное, за что я была благодарна этому вечеру. Луне и тому, что в лесу ничего не шуршало, не рычало и не пыталось меня съесть. Хотя, возможно, местная фауна просто брезговала женщинами в истерике.

Шла и думала. Сначала думала о Мирене, мысли были короткие, грязные и непечатные. Потом перестала думать о Мирене и начала думать о себе, и вот эти мысли были длиннее и гораздо страшнее.

Женщина одна в этом мире — мишень. Не потенциальная, не гипотетическая, а реальная. Я это проверила на собственном опыте в первый же день. Мужик в таверне щипает за зад, потому что может. Мужик на дороге лезет, потому что может. Барон, о котором Полли упоминала с суеверным ужасом, делает с девушками что хочет, потому что может. Нет полиции. Нет законов, которые работают для таких, как я. Нет телефона, чтобы позвонить. Нет подруги, которая приедет и заберет. Нет такси, перцового баллончика и кнопки SOS.

Есть Даша. Тридцать девять лет, из которых семнадцать в ресторанном бизнесе. Разведена, потому что бывший муж считал, что женщина не должна зарабатывать больше мужчины, а я считала, что мужчина не должен быть тряпкой, и в итоге мы оба оказались правы и оба одиноки. Сильная, упрямая, со скверным характером и золотыми руками, которые умеют одну вещь на свете лучше всех: готовить.

И куда я пойду? В город? Одна, без денег, без документов, без рекомендаций? Там таких, как я, полно, Полли рассказывала: бывших служанок, сбежавших работниц, девчонок из деревень. Их подбирают «добрые» Мирены, устраивают в заведения, откуда не выходят, или продают тем, кто не утруждает себя даже каретой с бархатом. В городе будет хуже, чем на перевале. В городе я буду одна.

А на перевале у меня есть крыша. Работа, пусть отвратительная. Полли, которая ждет и волнуется. Кот с манией величия. И таверна.

Таверна.

Я остановилась посреди дороги, потому что мысль ударила как вспышка, как сигнал на кухне, когда заказ готов. Профессиональный рефлекс, которым я пользовалась много лет: посмотри на проблему как на задачу.

Таверна «Старый котел». Развалина, помойка, филиал санитарного ада. Но.

Здание каменное, стены толстые, крыша течет, но держится. Зал на тридцать мест. Кухня с очагом, при правильном подходе можно готовить на полсотни. Кладовка, чердак, подвал (наверное). Второй этаж с комнатами.

Расположение: единственная, Полли сказала, единственная таверна на всем Драконьем перевале. Единственная точка, где путники могут поесть и теоретически переночевать на торговом пути между двумя странами. Любой ресторатор, услышав слово «единственная», начинает дышать чаще. Это не просто точка общепита, это, будь мы в Москве, место без конкурентов с гарантированным потоком клиентов. Монополия. Золотая жила, засыпанная мусором и залитая прогорклым жиром Бартовой похлебки.

Если отмыть, привести в порядок, если готовить нормальную еду, по-настоящему, с душой и специями, а не ту бурду, от которой караванщики кривились, как от зубной боли… Если сделать так, чтобы люди приходили не от безысходности, а потому что ХОТЯТ…

Ресторанный бизнес в другом мире. Без капитальных вложений, без налоговой и проверок Роспотребнадзора. Без кредита, который я выплачивала бы лет десять. Начать с нуля, но по-настоящему с нуля, когда у тебя нет ничего, кроме рук и головы, зато и терять нечего.

Бред? Абсолютный. Но вся моя новая жизнь была абсолютным бредом, и в этом бреду идея «починить таверну» была, пожалуй, наименее безумной.

Тропа вывернула из леса, и я увидела перевал. Лунный свет заливал горную седловину, каменистую, продуваемую ветром, и посреди этого сурового великолепия стояла таверна. Темная, приземистая, с покосившейся вывеской и еле заметным светом в одном окне на втором этаже. Полли не спит. Ждет.

Я стояла и смотрела на эту чертову развалину, и внутри меня что-то медленно, со скрипом, но необратимо поворачивалось, как стрелка компаса, нашедшая наконец свой север.

«Ладно, – подумала я. – Посмотрим, что из тебя можно сделать».

На пороге сидел кот. Серый, упитанный, с надменной мордой, которую я запомнила еще с утреннего пробуждения на полу. Он посмотрел на меня, на мои ободранные колени, на медную ручку за поясом юбки, на выражение моего лица, в котором, наверное, читалось что-то новое, и мяукнул. Негромко, коротко и совершенно без презрения, впервые за все наше знакомство.

Дверь таверны распахнулась, и Полли вылетела на крыльцо так, словно ее выстрелили из пушки.

– Тэсса! – она чуть не сбила меня с ног, вцепившись в плечи. Глаза красные, нос распухший, на щеках мокрые дорожки. – Ты где была?! Я думала, ты сбежала! Я тебя искала, я звала, я уже хотела Горма просить, чтобы пошел по дороге, только он страшный и я его боюсь! Ты что, плакала? А это что у тебя? Зачем тебе ручка?!

Я посмотрела на Полли, которая тараторила, не давая вставить слово, потому что иначе заплачет опять. На кота, который обнюхивал мой подол с видом эксперта. На таверну, темную и кривую, в которой не было ничего хорошего, кроме стен, которые стоят, и одной перепуганной девчонки, которая ждала меня и плакала.

– Никуда я не сбежала, – сказала я, обнимая Полли за плечи. – И не сбегу. У нас с этой развалиной будет серьезный разговор.

Полли шмыгнула носом и уставилась на меня с выражением, которое означало примерно «лихорадка все-таки добралась до мозга». Но спорить не стала, только крепче вцепилась в мой рукав и потянула внутрь.

Кот проводил нас взглядом с порога, потом встал, потянулся и пошел следом. И мне показалось, что он хмыкнул. Хотя коты, конечно, не хмыкают.

Наверное.





Глава 4. Кот и мертвая принцесса


Полли уснула мгновенно, свернувшись калачиком и натянув одеяло до носа.

Я лежала на спине, смотрела в потолок и не могла уснуть. Мозг крутил события дня по кругу, как заевшую пластинку: Мирен, карета, его рука на моем колене, оторванная ручка, лес, дорога обратно. Потом перематывал на мужика в таверне, ущипнувшему меня за зад. Потом на Барта с его бурдой. Потом на дракона в закатном небе. Потом снова на Мирена, и все сначала.

На третьем круге я поняла, что если пролежу так до утра, то к рассвету либо сойду с ума, либо придушу следующего таракана голыми руками. Оба варианта казались непродуктивными, поэтому я встала, натянула юбку и тихо спустилась вниз.

У очага еще тлели угли, и теплые тени ползли по стенам. Пахло вчерашней похлебкой, прогоревшими дровами и грязью. Особенно грязью. Пол представлял собой археологический срез: слой утоптанной соломы, слой крошек, слой чего-то липкого, и сверху свежие пятна от сегодняшнего эля. Мой внутренний повар, который весь день тихо скулил в углу сознания, взвыл в полный голос. Двадцать лет в общепите делают с человеком необратимые вещи: начинаешь видеть бактерии невооруженным глазом и слышать, как размножается плесень. Я физически не могла больше находиться в этой грязи.



В кладовке нашлось ведро, относительно чистый кусок мешковины и остатки чего-то мыльного в глиняной плошке. Я набрала воды из бочки за дверью, бросила мыло в ведро и начала драить пол на коленях, как моя бабушка в воронежской квартире каждую субботу.

Работа успокаивала. Руки делали привычное, мозг потихоньку расслаблялся, и вместо паники пришло что-то вроде сосредоточенной злости, с которой гораздо удобнее жить. Я терла доски, и под слоями грязи проступало дерево: темное и на удивление красивое, с хорошей текстурой, теплое на ощупь. Кто-то когда-то положил сюда хорошие доски.

Кот появился бесшумно. Запрыгнул на стойку, сел, обернул лапы хвостом и уставился на меня.

– Ну что, пушистик, – сказала я вслух, выжимая тряпку, – будем жить?

Привычка разговаривать с котами у меня с детства. Бабушкин кот Маркиз был единственным существом на планете, которому я могла пожаловаться на несправедливость мира, не получив в ответ совет «потерпи» или «сама виновата». Маркиз просто слушал и мурчал, и этого было достаточно.

Серый кот не замурчал. Серый кот фыркнул, дернул ухом и произнес голосом, который был бы уместен у профессора старой школы, из тех, что носят твидовые пиджаки и пьют чай с молоком:

– Меня зовут Жоффрей, и я тебе не «пушистик», невоспитанная девица.

Ведро опрокинулось. Я тоже чуть не опрокинулась, отлетев назад и ударившись спиной о ножку стола. Рука сама схватила первое, что попалось, и этим первым оказалась мокрая швабра, которую я выставила перед собой, как меч. Зачем я выставила швабру перед говорящим котом, я не смогла бы объяснить ни одному психиатру, но в тот момент это казалось единственным логичным решением.

– Убери эту мерзость, – кот посмотрел на швабру с отвращением сомелье, которому подали пакетированное вино. – Ею пол мыли. И, судя по результатам, безуспешно.

– Ты… говоришь?

– Блестящее наблюдение. Ты всегда так быстро соображаешь или это последствия лихорадки?

Я медленно опустила швабру. Кот сидел все так же, на стойке, усы подрагивают. Ни тени смущения. Он говорил, как будто делал это каждый день и был немного утомлен необходимостью повторять очевидное.

– Ты. Кот. Говоришь, – повторила я, потому что мозг зациклился на этом факте и отказывался двигаться дальше.

– Я фамильяр, – поправил Жоффрей с достоинством, которого хватило бы на трех герцогов и одного посла. – Фамильяр этой таверны. Привязан к зданию магически. Слышит меня только хозяйка заведения, и ни одна живая душа больше. Или, в твоем случае, – он склонил голову набок и посмотрел на меня с выражением, от которого мне стало не по себе, – не совсем живая душа.

Мокрая тряпка застыла у моих ног. Вода из опрокинутого ведра растекалась по полу. Мне было все равно.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, – Жоффрей спрыгнул со стойки и подошел ко мне, – что тело передо мной принадлежит Тэссе, подавальщице. А вот душа в нем совсем другая. Чужая. И, если я правильно чую, из очень далекого места.

Он сел у моих ног и посмотрел снизу вверх. Желтые глаза были умными, внимательными и абсолютно серьезными.

– Тэсса умерла от лихорадки позавчера ночью. Я почувствовал. А вчера утром в ее тело пришла ты, и фамильярская связь переключилась. Не спрашивай, почему: дома умнее людей, а этот дом умнее большинства. Так кто ты на самом деле?

И я рассказала. Москва, ресторан, авария, свет, пробуждение на полу. Говорила и чувствовала, как с плеч сваливается что-то тяжелое и давящее, потому что хоть кому-то, пусть даже четвероногому и усатому, можно было сказать правду.

Жоффрей слушал молча, и только хвост медленно ходил из стороны в сторону.

– Другой мир, – сказал он наконец. – Занятно. Случалось прежде, но крайне редко. Последний раз, если мне не изменяет память (а мне никогда не изменяет память), двести сорок лет назад.

– Ты помнишь, что было двести сорок лет назад?!

– Я помню, что было четыреста лет назад. Эту таверну построила принцесса Элоиза. Человеческая принцесса, дочь короля. Она была, как бы это выразиться, отчаянно романтической натурой и влюбилась в дракона. Что само по себе не являлось чем-то невозможным, но считалось крайне дурным тоном по обе стороны перевала. Тем не менее они поженились, и Элоиза построила таверну на самом перевале, на границе двух миров, как мост. Место, где люди и драконы могли встретиться, поесть, выпить, поговорить и, возможно, перестать считать друг друга чудовищами.

Тени от углей в очаге дрожали на стенах, и мне показалось, что на секунду я увидела это место таким, каким оно было когда-то: светлым, теплым, полным голосов и звона посуды.

– Красивая история, – сказала я.

– С грустным финалом. Элоиза оказалась бездетной. Род прервался. Дракон-муж погиб в войне столетие спустя. Таверна переходила из рук в руки, каждый хозяин был хуже предыдущего, пока очередь не дошла до Барта, который представляет собой абсолютное дно. Хотя, – Жоффрей задумался, – возможно, дно было в тысяча семьсот двенадцатом году, когда хозяином был некто Бруг, державший тут подпольные крысиные бега. Но Барт очень старался конкурировать.

Я невольно улыбнулась. Первый раз за весь безумный день.

– А ты все это время был здесь?

– Я привязан к зданию. Пока стоят стены, стою и я. Это, поверь, далеко не так романтично, как звучит: четыреста лет наблюдать, как твой дом превращается в помойку, при этом не имея возможности даже открыть окно.

– Подожди, – я нахмурилась. – Ты сказал, тебя слышит только хозяйка. Но я не хозяйка, хозяин — Барт. Тэсса была подавальщицей.

– Тэсса была работницей, верно. Но Тэсса умерла, ты заняла ее тело, и фамильярская связь переключилась на тебя, а не на Барта. Знаешь, почему? Потому что Барт никогда не был настоящим хозяином. Он был держателем. А ты, – Жоффрей прищурился, – ты спустилась ночью мыть пол, потому что не могла спать в грязи. Это… примечательно.

Я хотела спросить, при чем тут мытье пола, но Жоффрей уже перешел к другой теме.

– К слову о Барте, – Жоффрей понизил голос, хотя мы были одни, если не считать тараканов и спящей наверху Полли. – Он далеко не так прост, как кажется. Вернее, он именно так прост, как кажется, но простота его оплачивалась. Ему платили, чтобы он не задавал вопросов.

– Кто платил?

– Люди, которые приходили сюда не ради еды. Особенно в последний год. Странные типы, тихие разговоры в дальнем углу, поздние визиты. Барт получал деньги и смотрел в другую сторону. Его это устраивало, а меня не спрашивали.

Я вспомнила темный зал, дальний угол, который плохо просматривался от стойки. Удобное место для разговора, которого никто не должен слышать.

– Что за люди?

– Этого я не знаю. Я кот, а не шпион. Но чуял от некоторых из них что-то дурное. Нехорошее. Тяжелое, как запах гнили под половицей, когда сверху все выглядит чистым.

Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание углей.

Я сидела на лавке, рядом с говорящим котом по имени Жоффрей, в таверне, построенной мертвой принцессой, которая вышла замуж за дракона, и думала, что еще вчера самой большой моей проблемой был кредит за машину.

– Постой, – сказала я медленно, потому что мысль только формировалась и я боялась спугнуть ее неосторожным словом. – Если я теперь «хозяйка» для тебя, если фамильярская связь переключилась на меня… значит ли это, что я имею какие-то права на эту таверну?

Жоффрей повернул голову и посмотрел на меня. Медленно, оценивающе, как будто видел впервые.

– Юридически нет. Документы на имя Барта, ты формально подавальщица, и ни один суд в обоих королевствах не признает за тобой права собственности на основании того, что тебя слышит кот.

Он помолчал.

– Но магически… – Жоффрей прищурился, и в желтых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. – Магически, возможно.





Глава 5. Генеральная уборка


Утро началось с проблемы, о которой я старалась не думать весь вчерашний день, но которая настигла меня с неумолимостью рассвета: гигиена.

Умывальник обнаружился во дворе. Деревянная бочка с ковшом, вода ледяная, из горного ручья. Мыло нашлось одно на всю таверну, серый кусок чего-то, что пахло жиром и пенилось примерно так же охотно, как кирпич. Зубной щетки, разумеется, не существовало в природе, и после минуты отчаяния я вспомнила, как бабушка рассказывала про березовые прутики и золу. Прутик я отломила от куста у забора, золу зачерпнула из очага, и результат оказался настолько мерзким на вкус, что я мысленно поклялась при первой возможности изобрести в этом мире зубную пасту. Или хотя бы мятный порошок. Или хоть что-нибудь, что не вызывает рвотный рефлекс в шесть утра.

Густые рыжие Тэссы я промыла тем же кошмарным мылом и расчесала деревянным гребнем, найденным под кроватью. Гребень был с тремя сломанными зубцами, но после вчерашней кареты, ночной драки и ползания по полу на коленях я уже не привередничала.

Когда Полли спустилась, зевая и протирая глаза, я стояла посреди зала с ведром, тряпкой и выражением лица, которое мой бывший су-шеф Леня называл «щас кто-то умрет».

– Полли, – сказала я. – Мы будем мыть ВСе.

Полли заморгала.

– Тэсс, ты точно головой не ударилась?

– Возможно. Бери тряпку.

То, что последовало, напоминало археологическую экспедицию, потому что под каждым слоем грязи обнаруживался новый, еще более впечатляющий слой грязи. Мы начали со столов, и первый стол я оттирала так долго, что Полли успела домыть два и вернуться посмотреть, не заснула ли я.

– Тэсс, этот стол и до лихорадки такой был. Его, по-моему, никто никогда не мыл. Вообще. С рождения.

– Это я и вижу. Неси горячую воду.

Со стойки раздался голос Жоффрея:

– Левее. Там пятно от тысяча восемьсот третьего года. Разлили бренди, и с тех пор никто не удосужился его оттереть.

Я покосилась на кота и едва заметно кивнула. Полли перехватила мой взгляд.

– Ты опять с котом разговариваешь?

– Нет.

– Ты на него смотришь и киваешь.

– Я ему сочувствую. Он тоже живет в этом свинарнике.

Полли пожала плечами. Она уже явно решила, что лихорадка повредила мне не только память, но и рассудок, и смирилась с этим с трогательной покорностью.

Барт появился к полудню, мятый и мутный после вчерашнего эля. Постоял на пороге, посмотрел, как две его работницы ползают на коленях, и буркнул:

– Чего развозюкались? Людям жрать надо, а вы тут полы намываете.

– Людям жрать надо на чистых столах, – ответила я, не поднимая головы.

– Чистых? – Барт произнес это слово с таким искренним недоумением, будто услышал его впервые. – На кой ляд им чистые столы? Жрут и уходят. Ты, девка, лихорадкой-то мозги себе просушила.

Он ушел, бормоча о «дурных бабах».

К середине дня мы добрались до кухни, и вот тут началось самое интересное. Потому что под слоем копоти, жира и сажи, которые я соскребала ножом, тряпкой и голыми ногтями, обнаружилась печь.

Не та жалкая конструкция из битого кирпича, которую я видела вчера. Под копотью прятался камень, гладкий, темно-серый, теплый на ощупь. Каменная кладка, идеально подогнанная, с полукруглым сводом и широким зевом, внутри которого хватило бы места для целого барана. И на каждом камне, проступали узоры: тонкие линии, вырезанные с такой точностью, что я сначала приняла их за трещины.

– Жоф, – прошептала я, проводя пальцами по линиям. – Это что?

Кот сидел на полке и смотрел на печь так, будто увидел привидение. Хвост стоял трубой, зрачки расширились на пол-лица.

– Руны, – сказал он странным голосом. – Руны принцессы Элоизы. Она построила эту печь. Магическую печь, зачарованную для…

Он не договорил, потому что в этот момент мои пальцы тронули узор на центральном камне, и руны вспыхнули.

Не ослепительно ярко, а мягко, как тлеющие угли, золотисто-оранжевым светом, который прошел по линиям. На секунду, может быть, на две. Потом погас.

– Полли! – крикнула я. – Полли, иди сюда!

– Чего? – Полли заглянула в кухню, держа в одной руке тряпку, в другой дохлую мышь, которую нашла за стойкой. – Я тут немножко занята.

– Выброси мышь и посмотри на печь. Ты видела? Она светилась!

Полли уставилась на печь. Печь выглядела как печь: каменная, закопченная, очень старая. Никакого свечения.

– Тэсс, – сказала Полли осторожно, тоном, каким разговаривают с людьми, которые видят то, чего нет. – Может, тебе отдохнуть?

Я обернулась к Жоффрею. Кот сидел на полке и смотрел на меня круглыми желтыми глазами.

– Видел? – одними губами спросила я.

– Видел, – ответил он тихо. – И это невозможно. При прежних хозяевах руны не работали. Ни разу. За четыреста лет.

Я снова тронула камень. Ничего. Тронула другой. Тоже ничего. Потом положила обе ладони на свод, как делала с любимой печью в «Базилике», когда проверяла температуру, и руны мигнули еще раз. Слабо, коротко. Как будто что-то в глубине камня узнало прикосновение и попыталось откликнуться, но не хватило сил.

– Интересно, – сказал Жоффрей. – Очень, очень интересно.

– Что интересно?

– Потом. Работай.

Я хотела возразить, но из зала донесся грохот. Полли позвала на помощь: она уронила лавку, пытаясь отодвинуть ее от стены, и обнаружила за ней целую колонию пауков, с которыми отказывалась иметь дело без моральной поддержки.

К вечеру мы отдраили зал, кухню, стойку и половину лестницы. Руки у меня горели, колени стерлись, ногти были черными от грязи. Полли выглядела не лучше, но в глазах у нее появился какой-то новый блеск, азартный, почти веселый, как будто она впервые в жизни не просто выполняла чужие приказы, а делала что-то, в чем видела смысл.

Оставался мусор. Куча мусора за таверной, накопившаяся, по моим оценкам, примерно с момента основания человеческой цивилизации. Мы с Полли перетаскали четыре ведра и поняли, что при таких темпах закончим к следующему столетию.

Из-за забора за нами наблюдали.

Я заметила его краем глаза: огромная фигура, на голову выше любого мужчины, которого я видела, с широченными плечами и зеленоватым оттенком кожи. Полуорк. Горм, вспомнила я из обрывков Тэссиной памяти. Конюх, живет в сарае на задворках, ухаживает за лошадьми постояльцев. Молчит. Все его боятся.

– Эй! – крикнула я, прежде чем успела подумать. – Мне нужна помощь с мусором. Заплатить нечем, но могу накормить.

Полли схватила меня за рукав и зашипела:

– Тэсс! Он страшный! Посмотри на него!

– Он полезный, – ответила я. – Не путай.

Горм смотрел на меня секунду. Потом молча перешагнул через забор, подошел к куче мусора, подхватил здоровенный деревянный ящик, который мы с Полли волокли вдвоем, взвалил его на плечо одной рукой и понес к оврагу за дорогой. Вернулся, взял следующий. И следующий. За полчаса он вынес столько, сколько мы таскали бы неделю.

Полли наблюдала из-за двери с выражением кролика, увидевшего волка. Горм не сказал ни слова. Ни одного. Закончив, кивнул мне, перешагнул обратно через забор и ушел в свой сарай.

– Видала? – сказала я Полли.

– Видала, – пискнула она. – Но он все равно страшный.

– Зато сколько мусора вынес.

Полли не нашлась что ответить, и я засчитала себе победу.

Вечером я стояла посреди отдраенного зала и впервые видела результат. Столы были чистыми. Пол блестел, показывая красивое красноватое дерево. Окна, оказывается, пропускали свет, когда не покрыты слоем грязи в палец толщиной. Таверна была все еще убогой, кривой и видавшей лучшие времена, но она перестала быть помойкой, и это было первое настоящее достижение в моей новой жизни.

Дверь распахнулась.

Вошли четверо. Хорошо одетые, при оружии, с той особенной манерой занимать пространство, которая бывает у людей, привыкших, что перед ними расступаются. Впереди шел мужчина лет сорока с лишним, в дорогом камзоле, с перстнями на каждом пальце и лицом, которое было бы даже приятным, если бы не его выражение. Выражение это я знала хорошо: так смотрят люди, которые заходят в ресторан и первым делом ищут, к чему бы придраться, не потому что плохо обслужили, а потому что им нравится смотреть, как обслуга нервничает.

Он окинул взглядом зал, потом стойку, потом меня. Взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно, скользнув сверху вниз и обратно, словно оценивая товар на рынке.

– А ты, значит, выздоровела? – сказал он, и улыбка поползла по его лицу, масляная и хозяйская. – Похорошела-то как после лихорадки. Прямо расцвела. Глазки заблестели, спинку выпрямила… Раньше ты у нас тихая была, незаметная. А тут гляжу, полы надраила, командует всеми. Прямо хозяюшка. – Он сделал шаг ближе. – Ну-ну. Давай-ка поговорим, милочка.

Полли возникла у меня за спиной. Я почувствовала, как ее пальцы впились мне в локоть с такой силой, что ногти проткнули ткань рукава.

– Это барон Грэйвуд, – прошептала она белыми губами. – Тэсса, молчи. Умоляю тебя, молчи.





Глава 6. Барон и его «предложение»


Барон Грэйвуд расположился за лучшим столом с видом человека, который зашел в собственную гостиную и обнаружил, что прислуга переставила мебель без спроса. Трое его людей расселись рядом, сразу заняв ползала, и один из них щелкнул пальцами в сторону Полли:

– Четыре эля. Быстро.

Полли метнулась к стойке так, будто за ней гнались. Я осталась стоять посреди зала. Ноги почему-то отказывались двигаться, и совершенно точно не от страха, а от того, что я еще не решила, в какую сторону двигаться. Стратегическая пауза, если угодно.

Грэйвуд не сводил с меня глаз. Было в этом взгляде что-то такое, от чего хотелось принять душ, желательно горячий, желательно с хлоркой. Он смотрел не на меня, а на то, что я, по его мнению, собой представляла: молодую, одинокую, незащищенную девчонку в захолустной таверне, где закон начинается и заканчивается его перстнями.

– Подойди-ка, – он поманил пальцем, и жест этот был настолько привычный и небрежный, что я поняла: он так подзывал людей всю жизнь. И люди подходили.

Я подошла. Не потому что он поманил, а потому что убегать было некуда и незачем, а стоять столбом посреди зала выглядело глупо. Грэйвуд протянул руку и взял меня за подбородок. Просто взял, как берут со стола яблоко или как щупают лошадь на ярмарке, проверяя зубы. Пальцы были жесткими и пахли чем-то пряным, дорогим одеколоном или ароматическим маслом, и от этого почему-то стало еще противнее, чем если бы они пахли луком.

– Рыженькая, – сказал он одобрительно, поворачивая мое лицо из стороны в сторону. – Сладкая. Да еще и с характером. Хвалю. Мне бесхарактерные не нравятся, от них скучно.

За его спиной Полли держала поднос с кружками и была такого цвета, что я всерьез опасалась, как бы она не грохнулась в обморок прямо на людей барона. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и отчаянно мотала головой: не надо, молчи, не спорь.

– Вот что я думаю, – Грэйвуд отпустил мой подбородок и откинулся на стуле с видом благодетеля, который собирается осчастливить нищего. – Ты девка видная, а торчишь в этой дыре, таскаешь подносы, нюхаешь Бартову стряпню. Зачем? Будь моей, и забудешь эту помойку как страшный сон.

Он сказал это буднично, между глотками эля, который Полли трясущимися руками наконец донесла до стола. «Будь моей» прозвучало примерно с той же интонацией, с какой говорят «подай соль», и по лицам его людей было видно, что они слышали эту фразу не раз и не два, и адресовалась она не только мне.

Внутри у меня происходило примерно следующее: ярость рвалась наружу, как каша из кастрюли, забытой на плите. Мне хотелось вылить ему эль на голову, сказать все, что я думаю о мужчинах, которые щупают женщин за подбородок без приглашения, и уточнить, в каком именно направлении ему следует проследовать. Примерно так я поступила бы в Москве, где за спиной есть полиция, адвокат и подруга Лена с травматическим пистолетом.

Но я была не в Москве. Я была на Драконьем перевале, где закон устанавливал вот этот самый мужик с перстнями, и вчерашний урок с каретой Мирена еще горел у меня в памяти, как свежий ожог. Поэтому ярость осталась внутри, а наружу вышло кое-что другое: годы опыта общения с трудными клиентами — от пьяных бизнесменов до ресторанных критиков, которые считали себя центром вселенной.

Я улыбнулась. Профессионально, вежливо, с легким наклоном головы. Улыбка номер три из моего арсенала: «клиент несет чушь, но он платит».

– Ваша светлость, – сказала я, и голос мой звучал как мед на хлебе, мягко и сладко, – вы мне льстите. Я всего лишь бедная подавальщица, куда мне рядом с таким человеком. Да и что скажет ваша супруга? Наверняка она женщина строгая и такого баловства не одобрит.

Я понятия не имела, какая у барона супруга, есть ли она вообще, и если есть, то строгая ли. Но что-то в Тэссиной памяти подсказывало, что есть, и Полли упоминала «баронессу», и ставку я сделала вслепую, как в покере, когда на руках пара шестерок и блеф остается единственным оружием.

Ставка сработала. Лицо Грэйвуда дернулось, как будто я ткнула его иголкой в мягкое место. Улыбка сползла, глаза сузились, и на секунду я увидела за маской обаятельного барина что-то совсем другое: холодное, мелкое и злое.

– Моя супруга, – процедил он, – к делу не относится.

– Ну что вы, конечно относится, – я продолжала улыбаться с таким усердием, что у меня сводило скулы. – Я ведь тут, на перевале, у всех на виду. Слухи разлетятся, вашей светлости неприятности, мне неприятности. Зачем нам это? Вы лучше похлебочки откушайте, Барт сегодня старался.

Барт сегодня не старался. Барт сегодня сварил что-то, от чего даже Жоффрей ушел из кухни и демонстративно лег спать в другом конце зала. Но мне нужно было перевести тему, и похлебка казалась меньшим злом, чем продолжение этого разговора.

Грэйвуд встал. Медленно, расправив плечи, и я поняла, что он на голову выше меня и раза в полтора шире, и в его позе не осталось ни грамма наигранного добродушия. Только сухая, привычная власть.

– Ты, девочка, – сказал он тихо, наклонившись ко мне так близко, что я чувствовала запах его одеколона и мятных пастилок, – либо дура, либо слишком умная. И то, и другое мне не нравится.

Он развернулся, кивнул своим людям, и те поднялись одновременно, как хорошо дрессированные псы. У двери Грэйвуд обернулся.

– Я вернусь, – сказал он почти ласково. – И в следующий раз ты будешь моей.

Дверь хлопнула. Я стояла посреди зала и обнаружила, что колени подгибаются. Опять. Я начинала подозревать, что это станет привычкой.

Полли подлетела ко мне с выражением человека, который только что увидел, как котенок залез в клетку к тигру и вышел живым.

– Ты СУМАСШЕДШАЯ! – зашептала она так громко, что это был, по сути, крик. – Он же нас раздавит! Тэсс, ты хоть понимаешь, что он делает с девушками, которые ему отказывают?!

– Что он делает?

Полли открыла рот, потом закрыла, потом покраснела и уставилась в пол. То ли не знала подробностей, то ли знала, но не могла выговорить.

– Плохое, – наконец сказала она. – Плохое делает.

Я взяла ее за плечи и развернула к себе, заставив посмотреть мне в глаза. Полли была на полголовы ниже меня, вся розовая от волнения, с дрожащими губами и мокрыми ресницами.

– Полли, – сказала я. – Скажи мне одну вещь. Ты правда хочешь всю жизнь терпеть, когда тебя лапают?

Она молчала. Долго, может быть, секунд десять, но мне показалось, что прошла целая минута. Потом тихо, почти шепотом:

– Нет.

– Ну вот, – я сжала ее плечи. – Значит, будем учиться говорить «нет». Ты и я. Вместе. Договорились?

Полли шмыгнула носом и кивнула. И я увидела, как что-то мелькнуло в ее глазах: крошечная искра за слоем привычного страха. Она еще не верила, что «нет» вообще возможно. Но она хотя бы допустила мысль, и для первого раза этого было достаточно.

Жоффрей дождался, пока Полли уйдет мыть кружки, и только тогда соизволил высказаться. Он сидел на подоконнике с видом театрального критика, который досмотрел первый акт и пока не определился с рецензией.

– Три дня в этом мире, и у тебя уже враг, которого нажить проще всего, – заметил он. – Местный феодал, обидчивый, мстительный и с отрядом головорезов. Браво.

– А ты предлагал лечь под него?

– Я предлагал выцарапать ему глаза. Но вежливый отказ тоже неплохо. Упоминание жены было изящным ходом, кстати. Баронесса, чтоб ты знала, дракониха. Из младшей ветви, без особых титулов, но с характером, от которого у барона нервный тик. Он ее побаивается, а она его презирает, и оба делают вид, что все прекрасно. Классический брак, в общем.

– Дракониха? – переспросила я. – Его жена дракониха? А он человек?

– Смешанные браки тут не редкость, особенно среди знати. Драконья кровь считается престижной, а человеческая… ну, скажем так, иногда полезной. Генеалогия в этих краях посложнее любой похлебки.

Я хотела расспросить подробнее, но тут из кладовки появился Барт. Вид у него был одновременно кислый и довольный, как у человека, которому дали неприятное поручение, но хорошо за него заплатили. В руках он мял клочок бумаги с таким выражением, будто репетировал плохую новость и не мог дождаться момента, когда ее озвучит.

– Значит, так, девки, – объявил он, прислонившись к стойке. – Аренда за комнату с завтрашнего дня поднимается. Тройная цена. Кто не платит, тот съезжает. К концу недели.

– Тройная?! – Полли уронила тряпку. – Барт, за что?! Мы и одинарную-то еле…

– Не мое дело, – Барт сунул бумажку в карман и отвел глаза. – Времена нынче такие. Все дорожает. Налоги там, то-се…

Он врал так топорно, что я почти восхитилась. «Налоги там, то-се» произносилось с интонацией школьника, который зачитывает записку, написанную чужим почерком. Барон Грэйвуд не стал ждать «следующего раза». Он начал действовать сразу.

Полли стояла с открытым ртом и мокрыми глазами. Денег у нас не было. Вообще. Ноль. У меня в кармане фартука лежала медная ручка от кареты Мирена, и это было все мое имущество в двух мирах.

– Сколько у нас времени? – спросила я.

– До конца недели, я ж сказал, – буркнул Барт и поспешно ушел к себе, пока я не успела задать следующий вопрос.

Полли посмотрела на меня с выражением утопающего, который только что узнал, что спасательный круг протекает.

– Тэсс, что мы будем делать?





Глава 7. Первый рецепт


План родился ночью, где-то между второй и третьей попыткой уснуть на матрасе, набитом, кажется, булыжниками и обидами предыдущих поколений подавальщиц. План был простой, как все гениальное: если я не могу заработать деньги как подавальщица, я заработаю их как повар.

Утром я загнала Барта в угол. В буквальном смысле: встала между ним и бочкой с элем, отрезав единственный путь к отступлению.

– Сделка, – сказала я. – Я готовлю вместо тебя. Если клиентам понравится, ты не берешь с нас за комнату.

Барт посмотрел на меня так, будто я предложила ему полететь на луне верхом на корове.

– Ты? Готовишь? – он хмыкнул, почесал нос и хмыкнул еще раз, как будто первый хмык был недостаточно выразительным. – Тэсса, ты два года у меня работаешь. Ты яйцо сварить не можешь, чтоб оно не треснуло.

Тут он был прав. Тэсса, судя по обрывкам памяти, действительно была с кулинарией на «вы» и притом на очень официальное «вы», не предполагающее близкого знакомства. Но Тэссы больше не было, а была я, Даша Волкова, которая умела делать из яйца шестнадцать разных блюд, включая суфле, от которого плакал один французский ресторанный критик (от восторга, не от отравления, хотя второе было бы приятнее).

– Научилась, – сказала я. – Во время лихорадки. Приснилось.

– Приснилось ей, – Барт закатил глаза. – Девка с ума сошла.

Полли, которая подслушивала из-за стойки, подбежала и зашептала мне на ухо:

– Тэсс, ты ж готовить не умеешь! Совсем! Помнишь, ты кашу варила, и она ЗАГОРЕЛАСЬ? Каша, Тэсс! КАК каша может загореться?!

Я не знала, как каша может загореться, и предпочитала не выяснять. Но Бартова похлебка была настолько чудовищной, что планка стояла примерно на уровне «хуже быть не может», и любой результат выше этой планки считался бы триумфом.

– Один день, – сказала я Барту. – Дай мне один день. Если к вечеру клиентам не понравится, я больше не лезу.

Барт посмотрел на бочку с элем за моей спиной. Потом на меня. Потом снова на бочку. Бочка победила.

– Ладно, – буркнул он. – Один день. А теперь отойди от моего эля.

Первым делом я провела ревизию кладовой. Это заняло примерно тридцать секунд, потому что инспектировать было практически нечего. Мешок репы, часть которой уже проросла и робко тянулась к свету: как будто даже овощам хотелось сбежать из этой таверны. Полмешка муки с подозрительными следами мышиной деятельности. Связка лука, который я уже видела и который пах так, будто помнил лучшие времена. Шмат солонины, твердый, как доска, и примерно такой же аппетитный. Соль. Все.

Ни перца, ни трав, ни специй, ни масла, если не считать плошку с прогорклым жиром, от которого мой внутренний повар тихо скончался и был похоронен с почестями.

– Полли, – сказала я. – Мы идем в лес.

– Зачем?

– За едой.

Полли посмотрела на меня как на человека, который предлагает искать золото в мусорной куче. Но пошла, потому что Полли, при всей ее робости, обладала одним драгоценным качеством: она умела доверять, даже когда не понимала что происходит.

Лес начинался в двухстах шагах от таверны, по склону вниз. Горный лес: редкий, светлый, с огромными замшелыми валунами и ручьем, который звенел где-то внизу. Я шла и смотрела по сторонам. Там, где Полли видела «кусты», я видела дикий чеснок. Там, где она видела «траву», я видела тимьян, ползучий, мелколистный, с острым пряным запахом, от которого у меня защипало в носу и защемило в груди, потому что так пахла кухня «Базилика» по субботам. Ягоды на низких кустах оказались чем-то вроде можжевельника, а грибы на поваленном стволе выглядели как лисички и пахли как лисички, и я решила, что если отравлюсь, то хотя бы умру с чистой совестью профессионала.

А потом я нашла дерево.

Невысокое, корявое, с темной корой и мелкими жесткими листьями. Я отломила кусочек коры, понюхала и чуть не села на землю. Гвоздика. Не совсем такая, как в моем мире, чуть более жгучая, с нотой корицы, но это была она, или ее ближайшая родственница, которую природа создала, видимо, специально для того, чтобы я не сошла с ума от тоски по нормальным специям.

– Полли! ПОЛЛИ! Надо это нарвать.

Полли подбежала и уставилась на кору в моих руках с выражением, которое обычно адресуют людям, поедающим штукатурку.

– Тэсса, это же кора. Ее даже козы не едят.

– Поверь мне.

– Козы, Тэсс. КОЗЫ. Они жуют заборы, но ЭТО не жуют.

– Полли. Поверь. Мне.

Мы вернулись с полным фартуком трав, грибов, ягод, дикого чеснока и коры, которую Полли несла на вытянутых руках, как что-то ядовитое. Жоффрей, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз, принюхался и приоткрыл второй.

– Это то, что я думаю? – спросил он.

– Если ты думаешь «специи», то да.

– Я думаю «безумие». Но пахнет неплохо.

Я вошла на кухню и закрыла дверь. В моем мире у меня была профессиональная кухня с шестью конфорками, духовым шкафом, грилем, блендером и набором ножей за сто двадцать тысяч рублей. Здесь у меня был очаг, один котел, один тупой нож и каменная печь с рунами, которые иногда светились, а иногда нет, без видимой системы. Это было примерно как пересесть с «Мерседеса» на телегу и попытаться выиграть «Формулу-1».

Но. Повар это не оборудование. Повар это руки, голова и нюх, а все остальное можно заменить, адаптировать или выдумать. Нож я наточила о камень. Под разделочную доску приспособила чистую деревянную крышку от бочки. Со сковородой (а точнее, ее отсутствием) вышла заминка. В итоге я нашла тонкий плоский камень, который вымыла и поставил на угли. Древняя сковорода.

Репу порезала, солонину замочила и отварила, чтобы смягчить. Грибы обжарила на камне с диким чесноком, и запах пошел такой, что Полли просунула нос в дверь и спросила, не горит ли что. Добавила тимьян, можжевеловые ягоды, лук, соль. И в самом конце, за минуту до готовности, бросила в котел «кору». Щепотку, не больше.

Запах изменился мгновенно. Как будто кто-то повернул ручку громкости от «приятно» до «невозможно устоять». Теплый, пряный, обволакивающий аромат заполнил кухню, просочился в зал, выполз через щели в двери и окнах наружу и пополз по перевалу, как дружелюбное, уютное облако.

Полли стояла в дверях кухни и принюхивалась с выражением собаки, которой показали кусок мяса.

– Тэсс. Что. Это. Такое.

– Похлебка.

– Это НЕ похлебка. Похлебка это то, что Барт варит. ЭТО… я не знаю, что это. Но я хочу съесть весь котел.

– Сначала клиенты.

К вечеру я поняла, что план сработал лучше, чем я смела надеяться. Первым пришел возничий с каравана, который обычно проходил мимо таверны, потому что предпочитал голод отравлению Бартовой стряпней. Он остановился на пороге, втянул носом воздух и сказал:

– Что за колдовство?

Потом пришли еще двое. Потом еще четверо. К закату в зале сидели двенадцать человек, и это было больше, чем таверна видела за обычную неделю.

Толстый купец с красным лицом и хитрыми глазками, представившийся Ларошем, попробовал первую ложку, замер и медленно положил ложку на стол. Я напряглась, решив, что ему не понравилось. Он поднял на меня глаза, и в них стояли слезы. Натуральные, блестящие слезы, катящиеся по пухлым щекам и капающие в бороду.

– Девочка моя, – сказал он дрогнувшим голосом, – что ты сюда положила?

– Репу, солонину, грибы, травы и немного любви, – ответила я, потому что любой повар знает: «немного любви» в списке ингредиентов заменяет длинное объяснение о балансе вкусов и правильном времени подачи.

– Это… это лучшее, что я ел за всю дорогу через проклятый перевал. За десять лет, что я тут езжу!

Ларош заказал вторую порцию. Потом третью. Потом спросил, можно ли четвертую, и я поняла, что нашла своего первого постоянного клиента.

Полли попробовала тоже, когда основная волна схлынула. Набрала ложку, подула, положила в рот и замерла, как статуя, с ложкой в руке и округлившимися глазами.

– Тэсс… КАК?

– Я же говорю. Приснилось.

– Тэсс, мне тоже такие сны нужны.

Барт не сказал ни слова. Сидел за стойкой и считал монеты, которые сегодня принесли больше, чем за предыдущие три дня вместе. Выражение его лица менялось от недоверия к подозрению, от подозрения к жадному прищуру, и я видела, как в его пропитой голове медленно поворачиваются ржавые шестеренки: «Если девка готовит и деньги идут, то зачем мне вообще стоять у котла?» Прекрасно. Именно к этому выводу мне и нужно было его подвести.

Я вытирала стол, уставшая и довольная, как после удачного вечера в «Базилике», когда Полли дернула меня за рукав и показала глазами в дальний угол зала.

Там, в самой тени, за столом у стены, была фигура в капюшоне. Судя по размерам — мужчина. Я не помнила, когда он вошел и не заметила, как он сел. Перед ним стоял пустой стол: ни кружки, ни тарелки, ни единого признака того, что человек собирается что-нибудь заказать. Он просто сидел. Неподвижно. Третий час, если Полли правильно считала.

– Эй, – я подошла, вытирая руки о фартук. – Вы будете что-нибудь или просто греетесь?

Молчание. Капюшон не шевельнулся.

– Послушайте, тут не ночлежка. Либо заказываете, либо…

– Принеси вина, – голос из-под капюшона был холодным, как горный ручей, и таким же равнодушным. – И перестань кричать. У тебя голос как у торговки рыбой.

Я набрала полную грудь воздуха, чтобы ответить. Потому что это уже была наглость, запредельная, кристальная, выдержанная, как дорогой коньяк. Набрала воздуха, открыла рот и… вспомнила. Мирена. Барона. Карету. Мир, в котором женщина без защиты не может позволить себе роскошь орать на каждого хама, потому что каждый хам может оказаться последним.

Рот закрылся. Воздух остался в легких. Я стояла, выпучив глаза и раздувая щеки, и чувствовала, как лицо наливается краской, и понимала, что выгляжу сейчас как рыба-шар из передачи про океан: круглая, надутая, с выражением предельного возмущения и нулевой способностью это возмущение выразить.

Капюшон повернулся. Впервые за три часа. Из-под ткани блеснули глаза, светлые, с каким-то необычным, почти янтарным оттенком, и в них мелькнуло нечто отдаленно похожее на любопытство.

– Ты собираешься стоять так всю ночь, – спросил он, – или все-таки принесешь вино?

Я сдулась. Не морально, а буквально: воздух вышел из меня с тихим свистом, как из проколотого мяча. Развернулась на каблуках и пошла за вином, чеканя шаг так, что половицы стонали.

Полли перехватила меня у стойки.

– Тэсс, – прошептала она, округлив глаза. – Ты сейчас была похожа на жабу. На которую наступили.

– Спасибо, Полли. Ты настоящий друг.

– Я серьезно! Ты ТАК надулась, я думала, ты лопнешь!

– Полли.

– Прямо вот лопнешь и забрызгаешь ему весь капюшон!

– ПОЛЛИ.

Я схватила кувшин самого дешевого вина — того, от которого даже Барт морщился, и понесла к дальнему столу, мысленно обещая себе, что это последний раз, когда я молча терплю хамство от человека в капюшоне. Или не в капюшоне. Или вообще от кого бы то ни было.

Жоффрей наблюдал с подоконника и, кажется, впервые за четыреста лет получал искреннее удовольствие.





Глава 8. Незнакомец в капюшоне


Из самого дешевого вина я выбрала наихудшее. Специально. Выбрала кувшин, который Барт держал для клиентов, задолжавших за три визита: кислятина такой выдержки, что даже мухи облетали ее стороной. Поставила на стол с профессиональной улыбкой и сказала:

– Пожалуйста. Наше лучшее.

Капюшон наклонился к кружке. Пауза. Потом:

– Это вино или уксус?

– У нас другого нет, – ответила я с невинностью ангела, который только что поджег чужой сарай. – Если не устраивает, в столице, говорят, прекрасные винные погреба. Два дня пути, если не останавливаться.

Из-под капюшона донесся звук, который мог быть и коротким выдохом, и сдержанным рычанием. Рука в кожаной перчатке отодвинула кружку на край стола, как что-то заразное.

Я развернулась и ушла за стойку с чувством мелкой, но приятной победы. Жоффрей, лежавший на полке над кружками, приоткрыл один глаз и заметил:

– Ты подала вино, от которого у меня один раз выпала шерсть.

Вечер был оживленный: четверо купцов, двое возничих и Ларош, который пришел снова и привел приятеля. Все ели похлебку, хвалили похлебку и заказывали еще похлебки, и я летала между кухней и залом, вспоминая лучшие дни «Базилика», когда бронь была забита на месяц вперед и мы работали в в восемь рук. Тут рук было две, да и те чужие, но тело Тэссы оказалось ловким и выносливым.

Капюшон сидел на своем месте. Неподвижно, как предмет мебели. Вино не тронул, еду не заказал, и я бы про него забыла, если бы не одна деталь: каждый раз, проходя мимо, я чувствовала на себе взгляд. Не липкий, оценивающий, как у барона. Другой: внимательный, направленный не на меня, а мимо меня, как будто я была прозрачной, а за мной находилось что-то гораздо более интересное.

На третьем проходе я проследила направление и обнаружила, что незнакомец смотрит в дальний угол зала. Там, за самым темным столом, сидели двое, которых я раньше не замечала: мужчина в добротном плаще с капюшоном (второй капюшон за вечер, мода тут, что ли, такая?) и худой тип в черном, от которого даже на расстоянии тянуло чем-то неприятным, как от скисшего молока, только хуже. Они разговаривали шепотом, почти не шевеля губами, и между ними на столе лежал свернутый свиток.

Мне бы остановиться и подумать. Мне бы вспомнить, что Жоффрей рассказывал про «странных типов» и тайные встречи. Мне бы, наконец, просто пройти мимо и заняться своими делами, потому что у меня этих дел было по горло, по самую рыжую макушку.

Но я была зла на капюшон. Конкретно на этот, ближний, который обозвал мое вино уксусом, а мой голос сравнил с торговкой рыбой. И злость, как это часто бывает, оказалась умнее меня.

Я подошла к его столу. Нарочито бодрым шагом, с подносом наперевес и голосом, который можно было услышать, вероятно, на соседнем перевале.

– Может, все-таки покушаете? Похлебка сегодня просто чудо, все хвалят! Специально для мрачных незнакомцев скидочка, первая тарелка за полцены!

Никакой скидочки, разумеется, не было. Но я улыбалась так широко и говорила так громко, что Полли за стойкой вжала голову в плечи, а Ларош поперхнулся элем.

Капюшон дернулся. Рука в перчатке сделала жест: короткий, раздраженный, как отмахиваются от мухи. Даже не повернулся. Просто взмахнул пальцами: уйди.

Вот это меня и добило. Не слова, не тон, а этот жест. Так отмахиваются от прислуги. От вещи. От чего-то, что не стоит внимания и тем более ответа. Я видела этот жест сто раз в московских ресторанах, от мужчин, которые считали, что официантка отличается от салфетки только тем, что салфетка не может принести счет.

– Знаете что? – сказала я, и голос мой звенел, как натянутая струна. – Либо вы заказываете, либо освобождаете стол. Тут люди ЕСТЬ хотят, а вы сидите, как памятник самому себе, третий час. У вас что, дома стульев нет?!

Голос разнесся по залу, как пушечный выстрел. Ларош замер с ложкой у рта. Полли схватилась за стойку. Двое в дальнем углу, те самые, с шепотом и свитком, одновременно подняли головы и посмотрели в нашу сторону. Их взгляды уперлись в фигуру в капюшоне, которая сидела в идеальной позиции для наблюдения за их столом, и я увидела, как худой в черном резко побледнел, сгреб свиток со стола и толкнул напарника в бок. Через десять секунд оба были на ногах, через двадцать у двери, а через тридцать их след простыл.

Капюшон встал. Медленно, как человек, который сдерживает себя огромным усилием воли. Выпрямился, и я обнаружила, что он выше меня на полторы головы. Потом поднял руку и откинул капюшон.

У меня пересохло во рту.

Потому что под капюшоном оказалось лицо, при виде которого мой мозг на секунду перестал работать и выдал вместо связных мыслей белый шум и легкое головокружение. Темные волосы, точеные скулы, об которые можно было резать стекло, и глаза — янтарные, с вертикальными зрачками, в которых плескалось такое холодное бешенство, что температура в зале, кажется, упала на пару градусов.

Он наклонился ко мне, и я почувствовала жар. Не метафорический, а физический: от него шло тепло, как от натопленной печи, как от раскаленного камня, и это было настолько странно и неуместно, что я забыла, что собиралась сказать.

– Поздравляю, – процедил он тихо, и каждое слово падало как ледышка. – Ты только что испортила мне месяц работы.

Развернулся и вышел. Дверь не хлопнула, он закрыл ее аккуратно, что почему-то было гораздо страшнее, чем если бы хлопнул.

Полли подлетела ко мне, вцепилась в рукав и зачастила:

– Ты видела?! Ты видела его?! Кто это? Он же красивый, как… как…

Она замолчала, подбирая сравнение, и по ее лицу было видно, что весь словарный запас деревенской подавальщицы оказался для этой задачи трагически недостаточным.

– Как надменный засранец, – закончила я, злясь на себя за то, что заметила и скулы, и глаза, и совершенно неуместный жар. – Пойдем мыть посуду.

Ночью я лежала в темноте и злилась. На незнакомца, который испортил мне вечер. На себя, которая вместо того чтобы просто обслужить клиента, устроила публичный скандал и, оказывается, сорвала кому-то операцию. И отдельно, персональным пунктом, на тот идиотский момент, когда он откинул капюшон и мой мозг на секунду завис, как старый компьютер, вместо того чтобы выдать достойный ответ. Ни одна нормальная женщина в тридцать девять лет не теряет дар речи от чужих скул. Это не восхищение, это сбой программы. Системная ошибка. Красивый? Ну допустим. Павлин тоже красивый. И точно так же задирает хвост и смотрит на всех сверху вниз.

– Не спишь? – Жоффрей материализовался на подушке рядом с моей головой, как и подобает четырехсотлетнему фамильяру: бесшумно и пугающе.

– Сплю, – соврала я. – С открытыми глазами.

– Между прочим, – Жоффрей устроился поудобнее, подложив хвост под нос, – те двое за угловым столом, которых ты так эффектно спугнула. Один из них пахнет темной магией. Тяжелой, дурной. Тем самым запахом, о котором я тебе говорил. А второй носит перстень с баронским гербом Грэйвуда.

Я повернула голову.

– Они встречаются тут не в первый раз, – продолжил Жоф. – А твой «засранец» за ними следил. Третий час, молча, из тени. Профессионально, между прочим. Пока ты не проорала на весь зал и не выдала его с потрохами.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Что?..

Жоффрей зевнул, показав все свои многочисленные зубы.

– Может, он не такой бесполезный, каким кажется. Хотя, манеры у него действительно отвратительные.





Глава 9. Враги и союзники


Утром я сидела на кухне, пила горячий отвар из трав, который заменял мне кофе (плохо заменял, отвратительно заменял, но выбирать не приходилось), и пыталась уложить в голове то, что рассказал Жоффрей ночью.

Итак. В моей таверне проходят тайные встречи. Темный маг, от которого пахнет гнилью, встречается с человеком барона Грэйвуда. Того самого Грэйвуда, который хватает женщин за подбородок и повышает аренду из мести. А за ними следит мрачный красавец в капюшоне, которому я испортила месяц слежки, потому что не умею контролировать громкость собственного голоса.

– Жоф, – сказала я. – Давай резюмировать. Я живу в месте шпионской явки.

– Грубо, – Жоффрей лизнул лапу, – но точно. Барт получает от барона деньги именно за то, что не задает вопросов. Таверна стоит на отшибе, приличные люди сюда заходят редко, клиенты меняются каждый день и никто никого не запоминает. Идеальное место для встреч, которых не должно быть.

– И что мне с этим делать?

– А что ты обычно делаешь, когда обнаруживаешь, что на твоей кухне творится что-то подозрительное?

– Ору и увольняю.

– Ну вот, – Жоф подвинул к себе блюдечко с молоком, – тут примерно то же самое. Только увольнять темных магов чуть сложнее, чем посудомойщиков.

Я решила, что подумаю об этом позже. Не потому что проблема была неважной, а потому что у меня хватало забот и поближе. Вчерашний вечер принес несколько серебряных и горсть медяков, и Барт, увидев выручку, заметно подобрел. Еще пара таких дней, и сделка закрепится сама собой: я готовлю, он не берет за комнату, все довольны. С тройной арендой можно считать разобрались. Оставалось только не расслабляться, потому что барон Грэйвуд не производил впечатления человека, который сдается после первой неудачи.

Значит, надо больше клиентов. А для клиентов нужна не только еда, но и место, в которое хочется зайти. Пока что «Старый котел» выглядел так, что нормальный человек, увидев его снаружи, ускорял шаг и благодарил всех известных богов, что ему не нужно сюда заходить.

– Полли, – объявила я, когда та спустилась, зевая. – Сегодня мы беремся за окна. Все, до которых дотянемся.

– Мы же мыли окна, – простонала Полли. Она начинала привыкать к моим безумным идеям, как человек привыкает к землетрясениям: не перестает бояться, но учится стоять на ногах.

– Мы вытерли с них первый слой. Это было «познакомиться». Сегодня мы будем «общаться близко».

В зале было четыре окна, и со всеми мы позавчера действительно «познакомились»: протерли тряпкой, впустили свет, убедились, что стекла целые. Но то была быстрая уборка, смахнуть копоть и двигаться дальше. Сегодня я взяла нож, скребок, горячую воду с мылом и золой и начала работать по-настоящему.

С первого окна ничего особенного не слезло, просто грязь и еще грязь, и под ней обычное мутное стекло. Со второго тоже. Но третье окно, то самое, которое выходило на восток и ловило утренний свет, заставило меня остановиться.

Под слоем жира и копоти, наросшим за десятилетия, проступил цвет. Не случайное пятно, не отблеск, а настоящий, густой, сияющий цвет: синий, переходящий в золотой. Я потерла сильнее, и из-под грязи показался рисунок. Крыло. Драконье крыло, выложенное из цветного стекла с такой тонкостью, что каждое перо было отдельным кусочком, от темно-синего у основания до светло-золотого на кончике.

– Жоф! – выдохнула я. – Жоф, тут витраж!

Жоффрей открыл один глаз, посмотрел и открыл второй.

– Элоиза, – сказал он тихо. – Она делала их сама. Я думал, они разбиты. Сто лет их никто не видел под этой коркой.

– Полли! Тащи горячую воду, много!

Мы работали час. Полли сначала помогала молча, потом начала ахать, потом визжать, а к финалу вытаскивала рисунок из-под грязи с азартом археолога, откопавшего золото фараона.

– Тэсс, смотри! Тут цветы! И еще дракон! И женщина рядом с ним! Это она, да? Принцесса?

На витраже была изображена пара: женщина с длинными волосами и огромный дракон, склонивший к ней голову. Между ними горел очаг, а вокруг вились цветы и горные травы. Утренний свет проходил сквозь стекло и бросал на выскобленный пол цветные пятна, синие, золотые, зеленые, и впервые таверна выглядела не как помойка, а как место, где когда-то жили люди, которые любили друг друга и любили свой дом.

У меня защипало в глазах, и я списала это на мыльную воду.

– Ну вот, – сказала я, отступая на шаг. – Теперь хотя бы понятно, что тут когда-то было красиво.

– Было, – согласился Жоффрей с подоконника. – И будет. Если ты продолжишь в том же духе и не угробишь себя до конца недели.

Четвертое окно тоже оказалось витражным, с узором из горных цветов и звезд. Когда солнце сдвинулось и ударило в оба витража одновременно, зал вспыхнул цветом, как внутри калейдоскопа. Купец Ларош, который заглянул «просто проведать», остановился на пороге с открытым ртом, а потом молча сел за стол и заказал двойную порцию, как будто витражи улучшали аппетит.

Может, и улучшали. Мне ли не знать, что атмосфера в ресторане это половина успеха.

После обеда, когда я вышла за водой, у калитки обнаружилась женщина. Невысокая, крепко сбитая, с лицом, загорелым до цвета грецкого ореха, и корзиной на локте, из которой торчали пучки трав. Возраст определить было сложно: где-то между «уже немолодая» и «еще поди поспорь». Глаза острые, цепкие, из тех, что видят тебя насквозь и обычно не одобряют увиденного.

– Ты, что ли, новая стряпуха? – спросила она вместо приветствия.

– Тэсса, – сказала я. – Подавальщица. И повар. Временно. А вы?

– Тильда. Травница. Живу ниже по склону. Пришла на запах, – она повела носом. – Второй день на весь перевал несет. Думала, у Барта наконец крыша съехала и он поджег собственную таверну. А тут, оказывается, кто-то готовит по-человечески.

Она сунула нос в кухню без приглашения, как человек, который привык ходить куда хочет, и обнюхала котел с таким профессиональным интересом, что я сразу признала в ней родственную душу.

– Девонька, – сказала Тильда, подняв на меня глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на уважение. – Ты МЯТУ в суп кладешь?

– А что, нельзя?

– Просто никто так не делает. Никогда. Мята у нас идет на отвары, компрессы и от головной боли. В суп ее класть это примерно как… – она поискала сравнение, – как лечебную настойку пить для удовольствия.

– А результат?

Тильда зачерпнула ложку, подула, попробовала. Замерла, пожевала губами, как опытный дегустатор, и посмотрела на меня с выражением, которое я видела сто раз в жизни, когда хороший повар пробует что-то неожиданное и не может решить, восхищаться ему или возмущаться.

– Результат, – сказала она наконец, – такой, что я принесу тебе завтра свою мяту. У меня лучше. И базилик. И кой-чего еще, раз уж ты тут колдуешь.

– Я не колдую. Я готовлю.

– Одно другому не мешает, девонька.

Она поставила корзину на стол, выложила три пучка сушеных трав и два свертка с чем-то, что пахло остро и пряно, и ушла, бросив на прощание:

– Послезавтра зайду. Посмотрю, что ты с моей мятой натворишь. И руки перед готовкой мой, а то я видела, как ты чеснок чистила. Кошмар.

Дверь захлопнулась. Я стояла с пучком незнакомых трав в каждой руке и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое. Не магия, не свечение, а простое человеческое ощущение, что ты не совсем одна. Что есть ворчливая тетка, которой не все равно, как ты чистишь чеснок.

Жоффрей спрыгнул с полки, обнюхал травы и чихнул.

– Тильда, – сказал он. – Местная ведьма. Ворчит на всех, лечит всех, в глубине души любит всех. Не обижай ее, и у тебя будет лучший поставщик трав на перевале.

– Она сказала, что я неправильно чищу чеснок.

– Ты неправильно чистишь чеснок.

– Жоф, у тебя нет больших пальцев. Ты вообще не можешь чистить чеснок.

– Именно поэтому моя теоретическая подготовка безупречна.

Вечер прошел хорошо: девять клиентов, полный котел похлебки. Ларош снова привел приятеля и пообещал «рассказать всем на тракте». Полли носилась по залу с блестящими глазами, и витражи бросали цветные пятна ей на лицо, когда она пробегала мимо. Я стояла в дверях кухни, смотрела на свой зал, чистый, светлый, пахнущий едой и мылом, и думала, что, может быть, из этого что-нибудь получится. Может быть.

Потом из кладовки появился Барт. Вид у него был такой, как будто он только что проглотил жабу и жаба была не согласна.

– Значит, так, – сказал он, разворачивая бумагу, которую мял в руках. – Барон повышает налог на таверну. В три раза. С первого числа.

Полли уронила кружку. Ларош, который еще не ушел, присвистнул и быстренько отвернулся, как человек, который не хочет быть ни в чем замешан.

– Тройной налог? – переспросила я.

– Тройной, – Барт не смотрел мне в глаза. – Ну а чего ты хотела. Барон сказал, таверна теперь «доходное предприятие». Раз доход вырос, то и налог вырос. Все по закону.

По его тону было понятно, что «закон» тут ни при чем. Аренду за комнату мы обошли. Барон понял и зашел с другой стороны: я навела порядок, накормила людей, заработала первые деньги, и он тут же пришел за своей долей. Как часовой механизм, только вместо шестеренок жадность, мстительность и уязвленное самолюбие.

Полли стояла с белым лицом, прижав руки к щекам.

– Тэсс, мы столько не заработаем. Даже если каждый день будет как сегодня, мы не…

Я стиснула зубы. Посмотрела на витражи, которые еще два часа назад казались мне хорошим знаком. На чистый пол, на корзину Тильдиных трав, на Жоффрея, который сидел на стойке и молчал, потому что даже четырехсотлетнему фамильяру иногда нечего сказать.

– Сколько у нас времени? – спросила я.





Глава 10. Борщ, который все изменил


Тройной налог. Я сидела на кухне и считала на пальцах, потому что бумаги для записей у меня не было. Получалось плохо. Даже если каждый вечер будет таким, как вчера, мы заработаем чуть больше половины нужной суммы. А «чуть больше половины» в пересчете на язык барона Грэйвуда означает «выметайтесь» или «иди ко мне, крошка».

Значит, нужно не девять клиентов. Нужно двадцать. Тридцать. Нужно, чтобы люди приходили не потому что проголодались в дороге и деваться некуда, а потому что хотят. Потому что слышали, потому что им рассказали об этом месте, потому что запах дошел до соседнего перевала.

Мне нужен был хит.

В ресторанном бизнесе хит — это блюдо, ради которого люди едут через весь город. В «Базилике» таким хитом был мой тыквенный крем-суп с трюфельным маслом. Тут трюфелей не было, тыквы тоже, но зато была свекла. Красивая, бордовая, сахаристая, которую я нашла в огороде за таверной, заросшем до состояния джунглей, но не до конца мертвом. И капуста. И лук. И мясо, которое Горм молча притащил утром и положил у двери, завернутое в чистую тряпку.

Борщ. Я приготовлю борщ.

Тильда, которая «просто мимо проходила» (третий раз за два дня), притащила свежую зелень и связку чеснока, от которого у меня навернулись слезы ностальгии.

– Девонька, ты чего ревешь?

– Аллергия на чеснок.

– На чеснок аллергии не бывает.

– У меня бывает.

Тильда хмыкнула и ушла, оставив на столе еще пучок укропа и глиняный горшочек со сметаной. Сметана. СМЕТАНА. Я прижала горшочек к груди и чуть не расплакалась по-настоящему, но взяла себя в руки, потому что плакать в сметану антисанитарно.

Готовила я четыре часа. Печь Элоизы вела себя странно: руны мигали, когда я клала ладони на свод, и камень нагревался быстрее, чем должен был от обычного огня. Хлеб, поставленный в печь на пробу, вышел таким, что Полли откусила кусок и забыла дожевать, стояла с набитым ртом и блаженным выражением лица.

– Тэфф, этфо не хлеф, – промычала она. – Этфо чуфо.

– Прожуй, потом хвали.

К полудню запах заполнил таверну, выполз наружу, обогнул здание, просочился через щели в ставнях и пополз по перевалу, как живое существо с конкретной целью: найти каждого голодного в радиусе километра и привести за шиворот. Борщ пах так, как должен пахнуть борщ: густо, мясно, чесночно, с той сладковатой свекольной нотой, от которой у нормального человека начинает урчать в животе еще до того, как он увидит тарелку.

Первым пришел наш уже постоянный клиент Ларош. Вторым Ларош с приятелем. Третьим приятель Лароша с двумя своими приятелями. К двум часам дня в зале сидели шестнадцать человек, витражи бросали цветные пятна на чистые столы, и Полли носилась между кухней и залом с подносом, на котором дымились миски с борщом и ломти свежего хлеба, и сияла так, будто ей платили не медяками, а комплиментами (впрочем, комплименты тоже были).

А потом дверь открылась, и вошел дракон.

То есть, конечно, вошел человек. Молодой парень, лет двадцати на вид, русоволосый, с широкой улыбкой и курьерской сумкой через плечо. Но Жоффрей, дремавший на стойке, вдруг поднял голову, принюхался и сказал тихо:

– Дракон. Молодой. Курьерская служба Короля, судя по сумке. Чуешь жар?

Я присмотрелась. Парень выглядел совершенно обычно, если не считать того, что от него действительно шло тепло. Легкое, как от нагретого камня. И глаза, если приглядеться, были чуть золотистые, с необычным вертикальным зрачком.

– Доброго дня! – сказал он, плюхнувшись за стол с непринужденностью человека, привыкшего чувствовать себя как дома в любом месте. – Я Дэйл. Королевский Курьер. Летел мимо, учуял запах с высоты и чуть с маршрута не сбился. Это ваше, да? Что это?

– Борщ, – сказала я.

– Борщ? Никогда не слышал. Можно попробовать?

Я принесла миску. Полную, с горкой, со сметаной и свежим укропом, как положено. Дэйл взял ложку, зачерпнул, подул и положил в рот.

И замер.

Ложка остановилась на полпути обратно к миске. Глаза расширились, зрачки стали совсем узкими, вертикальными, нечеловеческими. По его лицу прошла волна, которую я могла описать только одним словом: блаженство. Не «вкусно», не «неплохо», а полное, абсолютное, почти болезненное блаженство, как будто одна ложка борща запустила внутри него что-то, что давно было выключено.

– Что… – он сглотнул, и голос у него был хриплый. – Что ты туда положила?

– Свеклу, капусту, мясо, чеснок, «кору» и немного любви.

– Еще, – сказал Дэйл, и в голосе не было ни капли шутки. – Еще. Пожалуйста. Пожалуйста, еще.

Он съел три порции. ТРИ. Причем каждую с таким выражением, как будто это была не еда, а встреча с чем-то давно забытым и бесконечно дорогим. После третьей он откинулся на стуле, закрыл глаза и несколько секунд просто сидел, улыбаясь так тепло и беззащитно, что даже Полли перестала на него коситься и начала умиляться.

Потом он открыл глаза, полез в сумку и положил на стол монету. Золотую.

Полли, проходившая мимо с подносом, увидела монету и остановилась так резко, что кружки на подносе звякнули.

– Тэсс, – прошептала она голосом, которым сообщают о конце света. – Он заплатил ЗОЛОТОМ. ЗОЛОТОМ, Тэсс. За ПОХЛеБКУ.

– За борщ, – поправила я. – Запомни, Полли: один довольный дракон стоит двадцати купцов.

Дэйл ушел, пообещав вернуться «завтра, послезавтра и вообще всегда». Я стояла на кухне, крутила в пальцах золотую монету и думала, что если бы мне неделю назад сказали, что мое спасение в новом мире — это борщ для дракона, я бы решила, что у кого-то богатая фантазия.

Жоффрей спрыгнул со стойки и сел у моих ног. Хвост ходил из стороны в сторону, и вид у него был задумчивый. Не язвительный, не ленивый, а по-настоящему задумчивый.

– Интересно, – сказал он. – Очень интересно.

– Что интересно?

– Купцы ели твой борщ. Хвалили, просили добавки, облизывали ложки. Вкусно. Людям просто вкусно. А дракон… – Жоф помолчал. – На дракона подействовало иначе. Ты видела его лицо. Это не «вкусно». Это магия.

– Я не маг, Жоф. Я повар.

– А может, – он прищурился, – разница не так велика, как тебе кажется.

Я хотела возразить, но не успела, потому что Полли влетела в кухню, схватила меня за рукав обеими руками и потащила в зал с выражением человека, у которого случилось одновременно Рождество, день рождения и явление чуда.

– Тэсс! ТОТ САМЫЙ! Пришел! Стоит на пороге! Красавчик в капюшоне!

Я вышла в зал.

На пороге, в проеме двери, залитый послеполуденным светом и от этого выглядящий еще более раздражающе, стоял мой вчерашний «клиент». Без капюшона. Темные волосы, каменное лицо, янтарные глаза, и выражение такое, будто сама необходимость находиться в этом здании причиняет ему физические страдания.

– Мне сказали, – произнес он тем самым голосом, от которого хотелось швырнуть в него тарелкой, – что тут подают что-то необычное. Я пришел убедиться, что это не отрава.

Полли вцепилась мне в рукав сзади и зашептала на ухо так громко, что слышал, вероятно, весь зал:

– Это же тот красавчик! Тэсс! Это он!

– Я вижу, – сказала я сквозь зубы и пошла за миской, мысленно решая: положить ему нормальную порцию или плюнуть в борщ.

Победил профессионализм. Но с минимальным перевесом.

Жоффрей сидел на стойке и смотрел на незнакомца Хвост торчал трубой.

– Еще один дракон, – сказал он тихо. – И этот посильнее курьера будет. Гораздо, гораздо сильнее.





Глава 11. Битва за стол


Обслуживать его я отказалась. Категорически, принципиально и бесповоротно.

– Полли, дальний стол. Твой клиент.

– Красавчик?! – Полли просияла так, будто я подарила ей пони. – Я обслужу! Я сейчас! Подожди, дай фартук поправлю! А волосы нормально? Тэсс, у меня волосы нормально?!

– Полли, ты несешь ему борщ, а не выходишь замуж. Иди.

Она упорхнула с миской, покачивая бедрами так старательно, что чуть не врезалась в стол Лароша. Я наблюдала из кухни, стоя за дверным проемом так, чтобы видеть зал, но чтобы зал не видел меня. Никакого шпионажа, просто контроль качества обслуживания. Нормальная практика для шеф-повара.

Незнакомец сидел за дальним столом, тем самым, откуда просматривался и вход, и угол, и половина зала. Полли поставила перед ним миску с борщом, сметаной и укропом, и сказала, судя по ее лицу, что-то кокетливое. Он даже не поднял головы.

Потом взял ложку.

Я видела момент, когда борщ его пронял. Не с первой ложки, со второй. Он замер, как Дэйл вчера, только сдержаннее: никакого блаженства на лице, никакого «еще, пожалуйста». Просто остановился, закрыл глаза на секунду и сжал ложку так, что побелели костяшки. Челюсти стиснулись, как будто его тело переживало что-то, чему он отчаянно сопротивлялся.

Потом открыл глаза и продолжил есть. Методично, молча, с выражением человека, который выполняет неприятную, но необходимую задачу. Доел до дна, подозвал Полли жестом.

– Кто это приготовил?

– Тэсса! – Полли счастливо указала в мою сторону, и я отпрянула от дверного проема, но поздно. Янтарные глаза нашли меня через весь зал и я увидела, как он стиснул зубы. Именно та назойливая девица, которая орала на весь зал и спугнула его подопечных. Та самая, с голосом «торговки рыбой». Чудесно.

Он положил на стол серебряную монету, встал и вышел, не сказав больше ни слова. Полли проводила его взглядом, полным трагического томления, и повернулась ко мне:

– Тэсс, он такой загадочный! И грустный. Ты видела, как он ел? Как будто ему больно было.

– Может, несварение, – сказала я и ушла мыть посуду, хотя посуда была чистой.

На следующий день он пришел снова. Сел за тот же стол, с тем же каменным взглядом. Снова Полли приняла заказ. Он молча съел, заплатил, ушел. На третий день то же самое. И на четвертый. И на пятый.

Он приходил каждый день, как на работу. Садился за свой стол, ел борщ (потом похлебку, потом мясо с травами, пробуя все, что я готовила), платил серебром и уходил. С Полли обменивался максимум тремя словами: «это», «еще» и «счет». На меня не смотрел. Вообще. Как будто я была частью стены, причем наименее интересной ее частью.

И это бесило меня до зубовного скрежета.

– Полли, – сказала я на шестой день, рубя капусту с энтузиазмом палача, – наш господин молчун хоть раз сказал тебе «спасибо»? Или «было вкусно»? Или хотя бы «здрасьте»?

– Неа, – Полли задумалась. – Он говорит «это», «еще» и «счет». Три слова. Я считала.

– Три слова за шесть дней. Блестящий собеседник. Ходит каждый день, съедает все до дна и уходит с таким лицом, как будто его заставили. Мог бы хоть кивнуть в сторону кухни, раз уж ему явно вкусно, иначе зачем таскаться сюда через весь перевал? Но нет. Мы для него обслуживающий механизм. Положил монету, дернул рычаг, получил борщ.

– Может, стесняется? – предположила Полли, которая к шестому дню уже построила в голове целый роман с незнакомцем, включая свадьбу, троих детей и домик у озера. – Он такой загадочный, Тэсс. Такой молчаливый. Такой…

– Невоспитанный. Он не загадочный. Но ладно, ходит и платит серебром, с паршивой овцы хоть шерсти клок. – Я рубанула по кочану так, что половинка отлетела на пол. – Хотя нет. С паршивого павлина. Овца хотя бы не смотрит на тебя сверху вниз.

Полли надула губы, явно не согласная, но спорить не стала.

Жоффрей, который слушал этот разговор с полки, где он проводил примерно восемнадцать часов в сутки, шевельнул ухом и заметил:

– Ты на него пялишься.

– Что?!

– Каждый раз, когда он заходит. Ты бросаешь то, что делаешь, и смотришь. Когда он ест, ты торчишь в дверном проеме. Когда он уходит, ты провожаешь его взглядом. Это не контроль зала, это…

– Это ИМЕННО контроль зала! Я контролирую ВЕСЬ зал! Каждый стол!

– Ты контролируешь конкретно его стол. Шестой день подряд.

Я запустила в Жоффрея морковкой. Он увернулся с грацией существа, пережившего четыреста лет, включая эпоху крысиных бегов, и спрыгнул на пол.

– Морковка, – констатировал он, понюхав снаряд. – Могла хотя бы вареную. Сырая невкусная.

На седьмой день случилось то, что я про себя назвала «инцидентом со столом».

Он пришел, как обычно, ближе к вечеру. Открыл дверь, шагнул внутрь и остановился. Его стол, дальний у стены, был занят. Двое купцов из каравана Лароша расположились там со своим ужином, элем и длинным разговором о ценах на шерсть.

Я видела, как он стоит на пороге и смотрит на занятый стол, и на его лице проступило выражение, которое можно было бы описать как «легкое неудовольствие», если бы не глаза. Глаза были такие, что купцы, сидевшие к нему спиной, вдруг одновременно поежились и застегнули куртки, хотя в зале было тепло.

Я не знаю, что на меня нашло. Какое-то существо, которое живет у меня внутри с рождения и которое ответствененно за девяносто процентов неприятностей в моей жизни. Я подошла к нему — впервые за неделю ближе чем на три метра, скрестила руки и сказала:

– Ваш персональный трон занят? Могу предложить другой. Или вам принести корону, чтобы застолбить место?

Он повернул голову и посмотрел на меня. Не мимо, не сквозь, а прямо на меня, и расстояние между нами оказалось значительно меньше, чем я рассчитывала. Шаг, может быть, полтора. Достаточно, чтобы почувствовать тот же странный жар, что и в прошлый раз, и уловить запах, не одеколона, не пота, а чего-то дымного, теплого, как будто внутри этого человека горел невидимый костер.

Янтарные глаза с вертикальными зрачками задержались на моем лице. Секунда, две. Я вдруг поняла, что стою слишком близко и отступать поздно.

– Просто найди мне стол, женщина, – сказал он. И после паузы, которая длилась, наверное, полсекунды, но показалась мне вечностью: – Пожалуйста.

Мы оба это заметили. Он чуть дернул бровью, как будто слово выскочило без разрешения. Я моргнула, потому что на секунду решила, что ослышалась.

Я молча указала на свободный стол у окна. Он молча кивнул и сел. Вечер продолжился, как обычно, но что-то в воздухе изменилось.

Полли подлетела ко мне через минуту, распахнув глаза так широко, что я видела отражение витража в ее зрачках.

– Он сказал «пожалуйста»! – прошептала она с интонацией человека, сообщающего о чуде. – Тэсс! Он на тебя ТАК посмотрел!

– Полли, иди работай.

– Нет, ты не понимаешь, ТАК, прямо вот ТА-А-АК, глазами, и сказал «пожалуйста», он же никогда ничего не говорит, а тут «пожалуйста», это же практически…

– Полли.

– Почти признание!

– Полли, если ты не отнесешь Ларошу его третью порцию, признание понадобится на его похоронах от голода. Иди.

Она упорхнула, а я вернулась на кухню и минуту стояла, уставившись в котел с борщом, пока не поняла, что улыбаюсь. Стерла улыбку, как пятно со стойки, и занялась делом.

Вечером, ближе к закрытию, зал опустел. Остались Ларош с третьей кружкой эля, Полли с тряпкой и мой молчаливый «постоянный клиент», который все еще сидел за столом у окна. Я протирала стойку и старалась не смотреть в его сторону (контроль зала, ничего больше), когда дверь открылась.

Вошли двое. Я узнала их не по лицам, лица были скрыты низко надвинутыми капюшонами, а по ощущению. Тот самый холодок, который я почувствовала в прошлый раз, и который Жоффрей описал как «запах гнили под половицей». Темный маг и человек барона. Они прошли к дальнему углу и сели, не оглядываясь, привычно, как люди, которые бывали тут не раз.

Я покосилась на незнакомца у окна. Он изменился. Подобрался, как зверь перед прыжком. Плечи расправились, дыхание замедлилось, и левая рука бесшумно скользнула под плащ.

– Жоф, – шепнула я одними губами, делая вид, что протираю кружку. – Опять эти двое. Темный маг?

Жоффрей лежал на полке над стойкой, и только подрагивающий кончик хвоста выдавал, что он не спит.

– Да, – ответил он еле слышно. – И на этот раз, ради всего святого, не мешай ему.

Я замерла. Смотрела, как двое в углу склоняются друг к другу, как шевелятся губы, как между ними на стол ложится что-то маленькое, завернутое в черную ткань. И как мой молчаливый «клиент» медленно, бесшумно достает из-под плаща что-то маленькое и граненое, что слабо мерцает в полутьме зала, как светлячок.

— Это записывающий артефакт, — тихо прошептал кот.

Он записывал каждое их слово.

Жоффрей посмотрел на меня, и в его желтых глазах я прочитала то, что он не стал говорить вслух: «Видишь? Не все так просто, как ты думала. И этот павлин с отвратительными манерами занимается чем-то гораздо более серьезным, чем поедание твоего борща».

Я сжала кружку и промолчала. Впервые за неделю мне не хотелось сказать ему ничего язвительного. А хотелось узнать, что именно записывает его артефакт, кто эти двое в углу и какое отношение ко всему этому имеет барон Грэйвуд.

Двое в углу поднялись и ушли. «Павлин» спрятал артефакт, положил на стол монету и двинулся к двери. На пороге остановился, обернулся и впервые за неделю посмотрел на меня. Не мимо, не сквозь. На меня. И сказал:

– Похлебка сегодня была лучше, чем вчера.

Дверь закрылась. Полли уронила тряпку. Я стояла за стойкой с кружкой в руке и пыталась понять, почему четыре слова от человека, который неделю не мог выдавить «спасибо», ощущались как стоячая овация.

Жоф хмыкнул.

– Не смей, – сказала я.

– Я ничего не сказал.

– И не надо.





Глава 12. Сделка с пьяницей


Я обнаружила пропажу утром, когда полезла в жестянку под стойкой, где хранилась выручка. Жестянка была пуста. Не «почти пуста» и не «маловато», а пуста, как моя личная жизнь в обоих мирах: ни единой монеты — ни медной, ни серебряной, ни даже тех мелких, неопознанных железок, которыми иногда расплачивались особо экономные путники.

Барта я нашла в кладовке. Он спал на мешке с репой, обнимая пустой кувшин, как любимую женщину, и храпел с такой мощью, что с потолка сыпалась штукатурка. Вся кладовка пахла дешевым элем и плохими решениями.

– Барт! – я пнула мешок. – Где деньги?!

Он приоткрыл один мутный глаз и буркнул:

– Какие деньги?

– Выручка. За неделю. ВСЯ выручка, Барт. Жестянка пустая.

– А, – он перевернулся на другой бок. – Ну дык. Должок отдал. В карты проиграл маленько. И того, выпить надо было. Жизнь-то тяжелая.

Я стояла над ним, и внутри меня происходило что-то, что по-научному называется «пиковая эмоциональная реакция», а по-человечески: мне хотелось убить его этим же кувшином. Неделя. Я горбатилась неделю, с утра до ночи, готовила, мыла, таскала, резала, улыбалась клиентам, терпела молчаливого павлина, кормила драконов борщом. А этот пьяный кусок несчастья взял и спустил все в карты и на эль.

Полли нашла меня на кухне. Я сидела на полу, прислонившись спиной к печи Элоизы, и молча смотрела в стену. Полли посмотрела на мое лицо, потом на пустую жестянку в моих руках, и все поняла без слов.

– Он опять? – голос у нее задрожал. – Тэсс, налог через три дня. Нас выгонят. Мне некуда идти, Тэсс, мне НЕКУДА…

Она заплакала, тихо и привычно, как человек, который давно перестал верить, что слезы что-то изменят, но все равно не может остановиться. И вот в этот момент, сидя на полу кухни рядом с плачущей Полли, я приняла решение.

Мне не нужна работа в этой таверне. Мне нужна сама таверна.

– Полли, – сказала я. – Перестань плакать. Мне нужно подумать.

– О чем тут думать, – всхлипнула она, – мы пропали…

– Мы не пропали. Мы только начали.

К Тильде я пошла в обед. Ведьма сидела на крыльце своей избушки ниже по склону и перебирала сушеные травы с видом хирурга, сортирующего инструменты. Увидела меня, прищурилась и сказала:

– По лицу вижу: Барт пропил выручку.

– Ты ясновидящая?

– Я двадцать лет живу рядом с этим пьяницей. Он пропивает все, что не прибито. А что прибито, отдирает и тоже пропивает. Садись, девонька. Чай будешь?

Я села на ступеньку и рассказала план. Тильда слушала, перебирая травы, и ни разу не перебила, что для нее было чем-то вроде подвига.

– Выкупить таверну, – повторила она, когда я закончила. – Хм. Барт давно мечтает уехать к брату в южные земли. Брат у него держит винодельню, представляешь? Два пьяницы и винодельня, как в плохом анекдоте. Он бы продал, если предложить. Только вот денег у тебя нет.

– Я знаю. Поэтому мне нужен тот, у кого они есть.

– И кто это может быть?

– Купец Ларош. Он нам завсегдатай, плюс всегда приводит друзей.

Тильда посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом.

– Ты, девонька, либо очень умная, либо очень отчаянная.

– Второе. Но стараюсь компенсировать первым.

К Ларошу я подошла вечером, когда он, как обычно, сидел в таверне над третьей порцией и второй кружкой. Полли увязалась за мной, и я решила: пусть смотрит. Пусть видит, что можно не просить и не терпеть, а договариваться.

Купец Ларош был из тех людей, которых невозможно не заметить. Круглый, как бочка с собственным товаром, с румяным лицом, тройным подбородком и маленькими хитрыми глазками, которые постоянно посмеивались. Он одевался ярко и дорого, любил кольца (на каждой руке по три, как у светофора), хохотал так, что тряслась посуда на соседних столах, и обладал редким талантом: умел одновременно казаться простодушным добряком и считать вашу прибыль быстрее, чем вы сами.

Именно поэтому я подошла к нему не с просьбой, а с предложением.

– Ларош, – сказала я, сев напротив. – У меня к тебе деловое предложение. Не как к клиенту, а как к торговому партнеру.

Глазки блеснули. Слово «партнер» действовало на Лароша как запах свежего хлеба: мгновенный интерес, полное внимание.

– Слушаю, деточка.

– Ты гоняешь караваны через перевал, верно? Четыре, пять раз в месяц?

– Шесть, когда сезон.

– И каждый раз твои люди голодные, усталые, и кормить их в дороге дорого и хлопотно.

– Допустим.

– Я предлагаю контракт. Гарантированное горячее питание для всех твоих караванов на перевале. Фиксированная цена за каждого путника, ниже, чем ты тратишь сейчас. Борщ, рагу, хлеб, мясо с травами. Та самая похлебка, от которой ты чуть не заплакал на прошлой неделе.

Ларош погладил подбородок. Все три.

– Интересно. И что взамен?

– Авансовый заем. Я выкупаю таверну у Барта, становлюсь полноправной хозяйкой и гарантирую тебе обслуживание на год вперед.

Тишина. Ларош смотрел на меня, и глазки его перестали смеяться. Они считали. Я видела, как за этим добродушным фасадом работает ум: острый и быстрый, как мой лучший нож.

– А если не получится? – спросил он. – Если барон тебя раздавит?

– Тогда ты потеряешь заем. Но если получится, ты на ближайший год обеспечен лучшей кухней на всем торговом пути. И когда другие купцы начнут водить караваны через перевал специально ради еды — а они начнут, ты уже будешь постоянным клиентом с приоритетным обслуживанием. Подумай, сколько стоит быть первым.

Ларош хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки.

– Тэсса! – он расхохотался, и стены вздрогнули. – Ты мне нравишься! Торгуешься, как столичная купчиха, а сама в фартуке и с мукой на носу! Ну давай, по рукам. Но если борщ хоть раз будет хуже, чем сегодня, я с тебя шкуру спущу. Фигурально, – добавил он, заметив, как Полли побледнела. – Фигурально, деточка, не бойся.

Мы ударили по рукам.

С Бартом я разобралась на следующее утро. Он был трезв (относительно), зол (привычно) и мечтал уехать (отчаянно). Когда я положила перед ним мешок с монетами, его лицо прошло через пять стадий: недоверие, подозрение, жадность, облегчение и ту особенную радость, с которой человек понимает, что может наконец бросить дело, которое ему уже давно в тягость.

– Забирай, – сказал он, сгребая мешок. – Забирай свою развалину. И девку забирай, и кота, и дыру в крыше, и все остальное. Я еду к брату. У брата винодельня. Вино делать буду.

– Тебе нельзя на винодельню, Барт. Ты же все выпьешь.

– Это мои проблемы, – ухмыльнулся он. – Счастливо оставаться, Тэсса. Или как тебя там. Ты, кстати, странная стала после лихорадки. Раньше мышь мышью была, а теперь…

Впрочем, я не была настолько наивна, чтобы отдать мешок монет пьянице под честное слово. Тильда предупредила: «Пропьет и вернется, скажет, что ничего не было». Поэтому я заранее попросила Лароша составить купчую, благо купец возил с собой бумагу, чернила и печать.



Барт криво расписался, поставил отпечаток пальца (для надежности). Ларош и Полли заверили как свидетели. Два экземпляра: один мне, один Ларошу на хранение. Барт на бумаги посмотрел с тоской, как на что-то, что навсегда отрезает путь назад, но мешок с монетами перевесил.



Он махнул рукой, закинул мешок на плечо и вышел. Не оглянулся.

Я стояла на пороге. Моей таверны. Моего дома. Моей чертовой развалины, которую я отмыла, прокормила первых клиентов и выкупила за десять дней. Начав почти с нуля, без денег, без связей, без документов, в чужом теле, в чужом мире, с говорящим котом и часто плачущей помощницей.

Полли стояла рядом.

– Тэсс, – сказала она тихо. – Мы теперь что? Хозяйки?

– Ты моя помощница. И первая подруга.

Полли обняла меня. Крепко, молча, с тем отчаянным доверием, которое бывает у людей, привыкших ни на кого не надеяться и вдруг обнаруживших, что надеяться можно.

Жоффрей подошел и потерся о мои ноги. Впервые за все время. Я даже вздрогнула от неожиданности.

– Добро пожаловать домой, хозяйка, – сказал он тихо. И, кажется, мурлыкнул.

Вечером, когда Полли уснула, Жоффрей повел меня в подвал. Я не знала, что в таверне вообще есть подвал. Вход был спрятан за тяжелым шкафом в кладовке, и чтобы его сдвинуть, пришлось позвать Горма, который молча передвинул шкаф одной рукой и молча ушел, не задав ни единого вопроса. Идеальный сотрудник.

За шкафом обнаружилась узкая каменная лестница, уходящая вниз. Воздух был холодный, сырой, пахло землей и камнем. Я шла за Жоффреем, который видел в темноте лучше меня и держалась за стену, чтобы не свернуть шею.

Подвал оказался просторным, сухим и абсолютно пустым, если не считать каменных полок вдоль стен и пыли, которая покрывала здесь все слоем в палец. Жоф привел меня к дальней стене и ткнул лапой в камень на уровне моего колена.

– Третий слева, второй снизу. Нажми.

Я нажала. Камень сдвинулся, и за ним открылась небольшая ниша, выложенная изнутри чем-то похожим на бархат.

Внутри лежали три вещи: толстая книга в кожаном переплете, связка тяжелых бронзовых ключей и свиток, перевязанный красной лентой и запечатанный сургучом с оттиском, в котором я узнала крылатую фигуру. Корона и крылья. Королевская печать.

– Тайник Элоизы, – сказал Жоффрей. – Рецептная книга, ключи от чердака и сада, и грамота с королевской печатью. Я ждал четыреста лет, пока кто-нибудь додумается нажать на этот камень. Подсказка, кстати, была прямо на стене.

Я посмотрела на стену. На камне, если присмотреться, был выцарапан крошечный рисунок: кот.

– Скромно, – сказала я.

– Элоиза ценила меня. В отличие от некоторых.

– Я не знала, что тут есть сад. И что за грамота?

– Сад тут был всегда. Просто калитку снаружи не видно, ее давно затянуло плющом. А грамоту оставим на потом, при нормальном свете я переведу тебе текст. Скажу только, что если она подлинная, у барона Грэйвуда будут большие неприятности.

Я открыла было книгу, но Жоф вдруг напрягся. Уши прижались к голове, хвост распушился, и он медленно повернулся к противоположной стене.

– Жоф?

– Тихо.

Он подошел к другой стороне подвала, принюхался и зашипел. Тихо, утробно, с такой злобой, которой я от него еще ни разу не слышала. Я поднесла свечу и увидела: в стене была еще одна ниша. Не спрятанная за хитрым механизмом, а грубо выдолбленная, недавно, судя по свежим сколам на камне. Внутри стояли пустые стеклянные флаконы с остатками чего-то маслянистого и темного на дне, лежали обрывки ткани и огарок черной свечи.

– Темная магия, – Жоффрей отступил от ниши, и шерсть на его спине стояла дыбом. – Кто-то использовал наши подвалы для своих целей. Недавно. Очень недавно.

– Заговорщики? Те двое из зала?

– Они или те, кто за ними стоит. – Жоф посмотрел на меня. – Свиток с печатью пока никому не показывай. Спрячь, и спрячь хорошо. А вот это, – он кивнул на чужую нишу, – стоит показать твоему мрачному павлину. И, хозяйка, – он дернул усом, – узнай наконец, как его зовут. А то «павлин» и «павлин», неловко как-то. Даже для невоспитанного мужчины.





Глава 13. Наследство принцессы


Рецептную книгу Элоизы мы изучали утром, при свете, за кухонным столом. Вернее, изучала я, а Жоффрей переводил, потому что книга была написана на старом языке, который вышел из употребления лет двести назад и от которого современный отличался примерно так же, как старославянский от русского: вроде буквы знакомые, а смысл ускользает.

– «Корень огневицы, мелко толченный, смешать с маслом земляного ореха и щепотью соли горной», – читал Жоффрей, водя носом по странице. – Это соус. Острый. Элоиза подавала его к мясу дракона. Не из дракона, конечно, а для дракона. Она вообще много готовила для драконов, у нее муж был дракон, если ты помнишь.

Я осторожно листала страницы. Книга была старой, но удивительно хорошо сохранившейся: в кожаном переплете с тиснением, и от нее пахло чем-то теплым и пряным, как будто специи пропитали даже бумагу. Рецепты были странные: знакомые принципы, но незнакомые ингредиенты, или наоборот, знакомые ингредиенты в безумных сочетаниях. Мята с мясом. «Кора» (моя гвоздика!) с рыбой. Мед в грибном соусе. Элоиза готовила так, как не готовил никто в этом мире, и я с каждой страницей узнавала в ней родственную душу: женщину, которая смотрела на продукты и видела не ограничения, а возможности.

– Жоф, она была гениальна.

– Она была одержима. Как и ты. Вероятно, это семейная черта.

– Мы не родственницы.

– Я имел в виду профессиональную семью. Кулинарных безумцев.

Ключи мы опробовали после завтрака. Первый, тяжелый и бронзовый, подошел к двери на чердаке, которую я раньше считала просто заколоченной стеной. За дверью обнаружилось просторное помещение под самой крышей: пыльное, темное и набитое вещами, как сундук с сокровищами. Там была старая, но красивая мебель: стулья с резными спинками, столы из темного дерева, полки. Стопки глиняной посуды, расписанной цветами и драконами, не чета бартовым треснутым мискам. И скатерти: льняные, с вышивкой, пожелтевшие от времени, но целые.

Полли стояла посреди чердака и вертелась, как ребенок в музее.

– Тэсс! Тут тарелки! Красивые! С драконами! А скатерти, посмотри, тут розы вышиты! Это все НАШЕ?!

– Наше, – сказала я, и слово «наше» отдалось внутри таким теплом, что я на секунду остановилась, прижимая к груди стопку пыльных тарелок с драконами, и подумала, что в прошлой жизни я бы за такой сервиз отдала месячную зарплату.

Что открывает второй ключ мы искали значительно дольше. Калитка в сад, о которой говорил Жоффрей, оказалась настолько заросшей плющом, что мы с Полли трижды прошли мимо, пока Жоф не сел у стены и не начал демонстративно вылизывать лапу в одном и том же месте.

– Здесь, гении, – сказал он. – Прямо за моим хвостом.

Мы ободрали плющ, нашли каменную арку, а за ней кованую калитку, проржавевшую, но крепкую. Ключ повернулся со скрежетом, протестуя против пробуждения.

За калиткой оказался сад. Маленький, обнесенный каменной стеной, заросший до полной непроходимости. Но когда я продралась сквозь первый слой бурьяна, у меня перехватило дыхание. Под сорняками, одичавшие, но живые, росли травы. Мята трех сортов. Базилик. Что-то похожее на розмарин. И еще десяток растений, которых я не знала, но от которых шел такой запах, что Жоффрей чихнул четыре раза подряд и отошел к калитке с выражением оскорбленного достоинства.

– Элоиза выращивала все особые травы, – сказал он, отчихавшись. – Двести лет без ухода, а половина выжила. Живучие.

– Тильда рехнется, когда это увидит, – я стояла по колено в дикой мяте и улыбалась так широко, что болели щеки.

Свиток с королевской грамотой мы разобрали вечером. Жоф переводил медленно, потому что язык был еще старше, чем в рецептной книге, и некоторые обороты заставляли его морщить нос и бормотать «кто так пишет, это же канцелярит древних веков».

Суть оказалась простой и взрывоопасной: таверна на Драконьем перевале имела статус «нейтральной территории» между Людским королевством и Драконьей империей. Дарована лично королем и заверена императорским советом. Ни один местный наместник, ни один барон, ни один чиновник не имел права облагать ее налогом, проводить обыск или предъявлять какие-либо требования.

– То есть Грэйвуд не имеет права брать с нас налог?! – я чуть не подпрыгнула.

– Не имеет, – подтвердил Жоф. – Но есть нюанс. Грамота действительна только при подтверждении от представителя короны. Живого, действующего, с полномочиями. Без подтверждения это просто красивая старая бумажка.

– И где мне взять представителя короны?

– Вот это, хозяйка, вопрос на миллион золотых.

Я спрятала грамоту обратно в тайник Элоизы. А вот второй тайник: чужой, с пустыми флаконами и черной свечой, не давал мне покоя. Жоф обнюхал его еще раз, при свете, и шипел так, что Полли наверху спросила, не завелись ли у нас змеи.

– Вот почему Барту платили, – сказал Жоф, отойдя от ниши. – Не только за молчание. За подвал. Кто-то использовал его как лабораторию: варили зелья, проводили ритуалы, хранили ингредиенты. Удобно: глушь, никто не видит, хозяин пьет и не задает вопросов.

– А теперь хозяйка не пьет и задает, – сказала я. – Жоф, мне нужно решить, кому это показать.

Жоф посмотрел на меня долгим взглядом.

– Тебе нужен кто-то, кто знает, что ищет. Кто-то, кто уже следит за этими людьми.

Мы оба подумали об одном и том же. О молчаливом человеке за дальним столом, который ест мой борщ, платит серебром и прячет под плащом записывающий артефакт.

– Завтра, – сказала я. – Завтра поговорю с ним.

– Если он соизволит ответить больше чем тремя словами, – заметил Жоф. – Хотя вчера было целых четыре. Прогресс.

Я поднялась из подвала, прошла через кладовку в кухню и остановилась у печи Элоизы. Рецептная книга лежала на столе, открытая на последней странице, и я машинально перевернула еще одну, думая, что дальше пусто. Но на форзаце, на самом краю, мелким почерком, другим, чем в рецептах, более торопливым, было приписано несколько строк.

– Жоф, что тут написано?

Он запрыгнул на стол и прочитал, шевеля усами.

– «Если однажды печь снова зажжется, значит, она нашла ту, для кого была создана. Береги ее, кем бы ты ни была. Она выбирает сама».

Я протянула руку и положила ладонь на теплую страницу. И в ту же секунду за моей спиной печь вспыхнула.

Не слабым мерцанием, как раньше, не робкими искорками, а полным, ярким, золотым сиянием. Руны на камнях загорелись все разом, от фундамента до свода. По кухне прокатилась волна тепла — густая, мягкая, пахнущая хлебом, медом и чем-то цветочным. Свет был таким ярким, что я зажмурилась, а когда открыла глаза, руны уже медленно гасли.

Жоффрей стоял на столе с выгнутой спиной и распушенным хвостом. Глаза у него были круглые, как блюдца.

– За четыреста лет, – сказал он, и голос у него впервые дрожал. – За четыреста лет после смерти Элоизы она не зажигалась. Ни разу. Ни для кого.

Я смотрела на печь. На руны, которые еще слабо мерцали, остывая. На свои руки, от которых шло тепло.

А снизу, из подвала, донесся звук. Тихий, на грани слышимости, как будто кто-то скрипнул калиткой. Или открыл дверь.

Жоф замер. Уши прижались к голове.

– Кто-то в подвале, – прошептал он. – И это не крыса.





⚜ ─────── ⚜ ─────── ⚜ ─────── ⚜

Дорогие мои читательницы (и читатели, если вы тут есть — мы вам тоже рады, не стесняйтесь)!

Спасибо, что добрались сюда. Серьезно — спасибо! Если вы дочитали до этого момента, значит, вы уже свои, вы уже сидите за столом в «Старом котле», Полли несет вам кружку, а Жоффрей смотрит на вас с полки с выражением «ну допустим, ты ничего».

Дальше начинается платная часть. И я понимаю, что это слово иногда звучит обидно, как «кухня закрыта». Но кухня не закрыта. Кухня только разогревается.

Вот что вас ждет впереди (без спойлеров, но с дразнящим ароматом из-под крышки):

🐉 Мрачный павлин наконец заговорит. По-настоящему. И когда заговорит — мало никому не покажется. И к Даше он пришел совсем не случайно.

⚔️ Барон Грэйвуд перейдет черту, после которой вежливые улыбки уже не работают. Но у Даши найдется кое-что посильнее улыбок.

🍲 Будет кулинарный поединок, от которого зависит судьба таверны. Практически битва на сковородках, и ставки будут высоки как никогда.

👑 На пороге появится человек, от визита которого вздрогнет весь перевал. Включая драконов.

А еще будут пожар, ловушка, древняя тайна под перевалом, одно предложение (не то, которое с подлежащим и сказуемым, а то, от которого сердце екает) и финал, который я писала с улыбкой до ушей.

Если вам хочется узнать, чем кормить императора, кто прячется в подвале, и скажет ли высокомерный дракон наконец больше четырех слов за вечер — добро пожаловать дальше.

Стол накрыт, борщ горячий, Жоффрей обещал вести себя прилично (врет, конечно, но намерения хорошие).

Обещаю: будет жарко, вкусно и с правильным финалом ❤️

Спасибо, что вы со мной.

Ваша Даша. Ну, то есть автор. Но Даша бы тоже одобрила.





