Пролог


«Моя любимая…» — прочитала я в который раз. «Моя родная… Я скоро вернусь…»

Этот почерк, до боли знакомый! Каждая завитушка, закорючка…

Любимая. Родная.

Без сомнений, это писал он, Дан, мой любимый, единственный, но… писал это не мне.

Я подняла глаза. Она стояла напротив, и свет из окна падал ей на плечи, заставляя переливаться меха, шелк и камни в украшениях. Красивая.

Ее руки лежали на округлившемся животе, она гладила его, словно охраняя то, что внутри.

Настоящая жена. По столичным бумагам, заверенным императорской печатью. По всем этим клятвам, которые он ей писал.

А я… У меня было другое свидетельство. Оно лежало в столе и было подписано в простом деревенском храме, без гостей, только для нас двоих. Ни друзей, ни свидетелей… Но ведь он клялся мне в любви, говорил, что у него ничего нет, только я… и я — его целый мир. И я наивно верила…

— Я не стану винить вас, — ее голос был тихим, надломленным. Она гладила трясущимися руками живот. — Все делают ошибки. А мужчины… на фронте, в походах… они часто ищут утешения. Заводят интрижки.

Слово ударило под дых, выбило воздух.

Интрижка… Я — его интрижка… А она… она его жена.

Девушка сжала руки на животе сильнее, и в ее глазах мелькнул страх. Она боялась. Не меня, нет. Она боялась потерять его. Потерять отца своего ребенка.

— Я приехала просить вас… — голос ее дрогнул. — Оставьте его. Оставьте моего мужа. Ради ребенка… ради нашей семьи… умоляю.

К горлу подступала тошнота. Я хотела кричать в голос, но все слова застряли в горле. Я ведь тоже… тоже беременна. Но… Я никогда не прощу такого предательства. Нет, я просто не смогу такое простить! Я НЕ ХОЧУ ТАКОЕ ПРОЩАТЬ.

Дан умер для меня сегодня. Здесь, в этой комнате, среди его писем к своей законной жене.

Я никогда не буду его интрижкой, не буду той, к кому он бегает от жены… Обманув, он лишил меня выбора, но сейчас я могу решать сама.

Я глубоко вздохнула и взяла со стола другие письма — те, что девушка привезла с собой. А после сделала шаг к ней.

Она вздрогнула, словно испугавшись, что я сейчас кинусь в драку, но я лишь протянула письма.

— Я не имею никаких видов на вашего мужа, — сказала я ледяным тоном, хотя внутри все горело и рушилось. — Можете не сомневаться: сегодня он для меня умер.





Глава 1


Дорогие читатели, добро пожаловать в мою новинку!

Книга будет БЕСПЛАТНОЙ. Очень надеюсь вам будет интересно! Приятного вам чтения!

Елена

— Много раненых? — спросила я, едва переступив порог лекарской.

— Много? — переспросил главный лекарь Слуд, даже не обернувшись. — Вся лекарская переполнена! — рявкнул он так, что я вздрогнула.

Я уже сжала в руках травы, мысленно готовясь приступать, но Слуд вдруг метнулся ко мне и буквально перегородил дорогу. Я удивленно вскинула голову: обычно он только и ждал, чтобы спихнуть на меня самую грязную работу, но сейчас в его глазах металась паника.

— Там… — выдавил он, понижая голос до испуганного шепота. — Там дракон умирает.

У меня сердце пропустило удар. Дракон? Неужели прорыв был настолько сильным, что к нам послали драконов?

— Иди, ему помоги, — бросил он, махнув рукой в сторону дальней палаты.

— Но, главный лекарь…

— Без «но»! — рявкнул Слуд, раздражаясь. Его лицо побагровело от напряжения. — Я сказал — ты делаешь. Я главный, и моя помощь нужна другим. А ты… — он окинул меня пренебрежительным взглядом, — ты иди помоги дракону. Нечего здесь под ногами путаться.

Слуд сделал шаг назад, давая мне дорогу, но я не сдвинулась с места. Я была куда опытнее его, и он это знал. Знал, но никогда не признавал. Я была женщиной, к тому же с маленьким потенциалом… Теперь уже с маленьким. Чудом, что мне вообще дали эту работу. Слуд же был главным лекарем — героем для простых людей, спасителем. А я — его скромной помощницей, на которую он перекладывал самую сложную работу, даже не считая нужным выслушать мое мнение. Впрочем… я не жаловалась. Я помогала людям, мне платили, я была на своем месте.

Но дракон…

— Дракону нужен лекарь с сильным потенциалом, Слуд, а я… — начала было я, но он не дал мне договорить.

— Ты языком будешь работать или лечить? — с издевкой прервал он, сверкнув глазами. — Я сказал — он твоя забота. Иди в палату, быстро!

На миг в его глазах мелькнул страх. Вот значит как… Видно, дракону совсем плохо. Умирает. И Слуд, как всегда, не хочет брать ответственность на себя. Драконы — высшая каста, самые привилегированные, самые сильные… Герои. И за смерть каждого придется отвечать головой. А Слуд решил подставить меня. Если дракон умрет — крайней сделают слабую женщину. Если выживет — лавры заберет себе главный лекарь.

Что ж… Кем бы он ни был, я должна была помочь. Я схватила со стола самые сильные травы и метнулась в отдельную комнату, туда, где лежали самые тяжелые больные.

Слуд не врал: коридор был переполнен страждущими, ранеными, искалеченными.

Я дошла до конца коридора и толкнула дверь. В нос ударил запах крови. Она была везде: на полу, на столе, на сбитой простыне.

Я кинулась к раненому.

— Боги милостивые… — вырвалось у меня.

Все тело, руки, спина… Его изодрали. Просто изодрали в клочья. Но страшнее всего была рана на боку — глубокая, рваная, с неровными черными краями. Из нее сочилась черная густая субстанция, похожая на смолу. Чернь. Ядовитая тварь оставила свой след. Она медленно, но верно отравляла его тело, растекаясь по венам темной сетью.

Я похолодела. Слуд отправил меня сюда не просто потому, что боялся ответственности. Он знал: ему невозможно помочь. Лекарь здесь бессилен, но ведь я и не лекарь… Что, если… Если я ему спою?

У меня осталось так мало магии, жалкие остатки… Если я ему спою, исцелю, то могу потерять и это.

Дракон застонал. Он хрипел. Чернь уже добралась до его плеча, поднималась к шее. Времени у него почти не осталось.

В изодранном теле сложно было разглядеть черты лица, понять возраст, понять, хороший он человек или плохой. Есть ли у него дети, невеста, родители? Те, кто его ждет… Но я знала точно: он сражался до последнего. Он был готов отдать свою жизнь.

Когда я укладывала спать своего ребенка и читала ему сказку, этот дракон бился, чтобы у моего сына было будущее.

Нельзя… Нельзя дать ему умереть. Ведь в этом и была моя сущность — помогать…

Я всхлипнула. Слуд часто говорил, что я постоянно плачу. Именно поэтому он — главный лекарь, а я — помощница, слабая женщина. Он был прав. Столько лет прошло, но я не привыкла видеть это, не привыкла видеть, как люди уходят. Не научилась думать о себе.

Я сделала решительный шаг вперед, взяла руки мужчины в свои и… запела.

Я почувствовала магию: жалкие крохи той силы, что была у меня когда-то, они сплелись с магией дракона и обнажили его душу. Она показала его бойким мальчишкой, показала, как он любил солнце, бегать, веселиться…

Я пела, и душа мужчины открывалась по-новому. Я видела его глазами, чувствовала то, что чувствовал он. Обрывки воспоминаний мелькали, пока его тело исцелялось. Я отдавала крупицы своей силы в надежде, что его сила сделает остальное. Он ведь дракон. Сильный… Он должен исцелить себя.

Он был добрым человеком. Я это чувствовала. И это убеждало меня, что я поступила правильно. Тренировки, любимый пес, бабушка, академия… и она. Его невеста. Его жена.

Длинные темные волосы, тонкие руки, богатое платье… И лицо.

Это лицо я знала.

Меня словно пронзило молнией. Я отшатнулась, выпустив руку мужчины, буквально отлетела назад, врезавшись в стоящий напротив шкаф с лекарствами.

Руки тряслись, тело била дрожь. Колбы и пучки трав полетели на пол. Я попыталась удержать хоть что-то, а после… после повернулась.

На меня смотрели два больших желтых глаза.

Боги… Не может быть… Нет. Черты лица еще были неузнаваемы после ранений, но… эти глаза. Эти глаза я узнала бы из тысячи других.

— Елена, — прохрипел знакомый до боли голос.

Он… улыбнулся. А я забыла, как дышать. Не может быть… Нет.

— Моя… Моя Леля, — повторил он и закрыл глаза.





Визуалы героев


Дорогие читатели! Давайте познакомимся с нашими героями поближе.

Наша героиня — Елена. Она — берегиня и способна исцелять песней. Но она скрывает это, так как потеряла свою силу из-за предательства мужчины, которого любила. И это не единственный ее секрет.





Наш герой — Данияр. Прославленный генерал-дракон. Теперь уже маршал. У него есть своя история того, что произошло, и мы обязательно дадим ему шанс высказаться.





Ну и милый малыш на руках родителей — это Тимофей. Маленький дракон, силы которого растут с каждым днём.





Глава 2


Данияр

Это была жестокая сеча.

Границы… их вечно двигали. Говорят, настанет день, когда их сдвинут так, что все эти прорывы прекратятся. Что жизнь наконец станет спокойной и тихой. И утопцы, и упыри, и аспиды, и прочая хищная тварь больше не смогут убивать.

Но пока то время не пришло. Пожалуй, еще повезет, если оно вообще наступит на моем веку.

Твари рвались сквозь грань так, словно ждали этого мига всю жизнь. Повезло, что я оказался здесь. За сотни, за тысячи верст от родного дома.

Я искал боя. Искал места, где смогу… умереть? Нет. Никто не ищет смерти.

Я искал смысл того, ради чего живу, и обретал его лишь в те краткие мгновения, когда мог помочь тем, кто без меня бы не выжил. Я искал самых жарких, самых гиблых мест. И… нашел.

Это был сильный прорыв. Десяток аспидов, несколько десятков утопцев и навий. Хорошо, что я был не один.

Мы отбивали атаку за атакой.

— Дан, не подставляйся! — рявкнул генерал-берсек. Огромный, сильный медведь. Зар.

Не подставляйся? У него была семья. Дети. А у меня… У меня не было ничего. Его ждали дома. А меня ждал следующий бой, потом еще один и еще. До тех пор, пока однажды я не сомкну глаз и не открою их уже никогда. Может быть, тогда я наконец встречу ее… мою Лену.

Я пытался принять весь удар на себя. И, видно, в этот раз перестарался.

Последнее, что я запомнил, — когти аспида, его победный крик, боль, запах крови. А следом — его визг. Кто-то добивал тварь, а я… Я наконец обрел покой.

— Дан, не смей умирать, слышишь?! Не смей! — орал Зар, но я уже закрыл глаза. Сознание ускользало прочь, таяло, как утренний туман.

Говорят, перед смертью мы видим то, что делало нас счастливыми. Самые светлые мгновения. И я увидел их.

Это была наша свадьба.

Маленький деревянный дом, ее свадебный наряд, алые ленты в золотых волосах. И глаза. Такие красивые, зеленые глаза. Моя удивительная, моя любимая берегиня. Красивая. Моя…

Я протянул руку, коснулся ее волос. Она была здесь. Рядом. В ее взгляде горело счастье. То счастье, которого мы лишились. Которое у нас отобрали.

Это видение… я увидел нашу свадьбу. Еще до того, как мы встретились. До того, как все случилось. И теперь это было последним, что я видел перед смертью.

Все вокруг таяло, заливалось светом. Я закрыл глаза. Время пришло. Наконец-то…

А потом… я услышал голос. Песню.

Это была ее песня.

Я открыл глаза и увидел перед собой… лишь пустоту. Но голос. Знакомый, родной голос звал меня. Впереди был свет. А голос звал меня во тьму.

— Лена, — прошептал я.

Лена звала меня. Я развернулся и шагнул в эту самую тьму.

— Лена! — закричал я.

Она звала и звала, пела и пела, и голос ее становился все громче. Боль обожгла легкие, тело пронзили тысячи игл, и я открыл глаза.

А напротив — она.

Испуганная. Живая. Ее глаза, ее волосы. Что это… последнее предсмертное видение? Мне безумно хотелось протянуть руку, прикоснуться. Но тело… Оно меня не слушалось.

— Елена… — только и смог прохрипеть я. — Моя… моя Леля.

Последнее, что я видел, — ее зеленые глаза. А потом снова все закрыла тьма.





Глава 3


Елена

— Как он? — спросил Слуд, войдя в комнату.

Я сидела напротив дракона и вытирала кровь с его тела. Руки двигались сами, а внутри бушевало столько чувств, что я едва держала себя в руках. Боль, страх, отчаяние… и жгучая, всепоглощающая ненависть.

— Спит, — выдавила я.

Я тратила остатки сил на того, кто лишил меня моей жизни, моей сущности, лишил чести и… разбил мое сердце. Я лечила того, от кого бежала столько лет. Убежала так далеко, как только могла, и теперь… теперь он меня нашел? Что он забыл здесь? Почему не в столице с женой? И что теперь делать мне?

Слуд подошел ближе, но нерешительно остановился, даже не пытаясь прикоснуться к раненому. Я заметила, как он бросил быстрый взгляд на почерневшую рану на боку дракона и едва заметно поморщился.

— Думаешь, он доживет до утра? — спросил он, и в голосе его прозвучала непривычная осторожность. Казалось, он боялся даже дышать в сторону дракона.

— Я не знаю, — ответила я и сама не испытала от этого ответа ни радости, ни облегчения. Только боль.

Наверное, я хотела бы, чтобы он дожил.

Перед глазами были глаза сына, его улыбка, первые слоги… Он еще даже не научился говорить, а уже мог лишиться матери. Боги, я лечу того, кто заберет его! Заберет мой смысл жить. И вместо того, чтобы оставить его… я пытаюсь его спасти.

Я вздохнула, чувствуя, как подступают слезы, и сжала зубы, чтобы не заплакать.

— Ты что, Лена, опять рыдать надумала? — с привычным раздражением спросил Слуд. — Нашла время.

— Ему… ему магия нужна, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я пока отдала все, что могла. Хорошо бы, если и ты…

Я положила рядом тряпицу с отварами и посмотрела на главного лекаря. Тот сглотнул и отвел взгляд.

— У меня немного, — тут же сказал он, и в голосе его послышалась знакомая мне нотка: он уже искал способ увильнуть. — Сама понимаешь, раненых много.

— Ему нужна каждая капля, — тихо прошептала я, не скрывая усталости.

Я снова посмотрела на лицо дракона. Оно все еще было изодрано, но прямой нос, упрямый подбородок, пухлые губы — все это уже проступало сквозь раны. Узнавалось. И от этого становилось невыносимо больно.

— Я пойду, подышу…

— Куда? — тут же взвился Слуд, и его лицо исказилось недовольством. — Тут больных целый коридор, а тебе дышать? Я, значит, должен за всех отдуваться, пока ты прохлаждаешься?

— Я… мне плохо, — призналась я, прижимая руку к груди. Сердце колотилось так, словно хотело вырваться наружу. — Я минуту подышу и… вернусь. Ему нужна магия. Он не может восстановиться из-за раны на боку. Если нейтрализовать чернь, его организм сам должен справиться.

— Думаешь, смысл есть? — Слуд скрестил руки на груди, но в голосе его вдруг прорезалась неуверенность. Он бросил взгляд на дракона, затем на меня, потом снова на дракона. — Там полно больных, раненых. Я сейчас ему магию отдам, а остальные? — Он помолчал, и голос его стал тише, почти испуганным. — Думаешь, дракон переживет… переживет хотя бы ночь?

Он вдруг вспомнил, что говорит не о простом мужике, а о драконе. И от этого его обычная надменность куда-то улетучилась.

Я посмотрела на дракона. Сердце сжалось.

— Он… сильный, — тихо сказала я, чувствуя, как слова царапают горло. — Должен пережить.

А потом, не дожидаясь ответа, быстро покинула комнату.

Голова кружилась, ноги подкашивались. Я почти бегом преодолела коридор и наконец вышла на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. Я глубоко, жадно вдохнула, словно впервые за день.

Было время, когда я не отошла бы от него ни на минуту. Легла бы рядом и умерла. Время, когда отдала бы за него жизнь. Но он… Он разрушил мою. Обманул, предал, заставил бежать. Спасать свою жизнь и жизнь того, кто был дороже всего на свете.

Я вздохнула, стараясь унять слезы, но они все равно покатились по щекам.

Нужно бежать. Бежать от него как можно дальше. Но куда? И как? Если я убегу, он непременно умрет. Слуд его не выходит. Ему нужна моя магия — последние крупицы того, что от меня осталось.

Я представила сына. Его смех, его теплые ладошки, доверчиво обхватывающие мою шею. Если я отдам все до конца, если исчерпаю свой источник… что станет с ним?

Я должна бежать. Сейчас. Не ради себя — ради него.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. И всхлипнула, остановившись.

Там, за дверью, остались больные, раненые. И он. Если я уйду, он умрет. А может, он и заслуживает смерти?

Я резко обернулась к дверям лекарской, и в груди поднялась такая волна горечи, что перехватило дыхание. Нет. Никто не заслуживает смерти. Даже он.

Сжала кулаки и сглотнула. Нужно бежать… но не сейчас.

Я не могу так поступить. Не могу убить того, кто когда-то убил меня. Потому что, если я это сделаю — я стану такой же, как он. А я… Я совсем не он.





Глава 4


Елена

Ноги еле несли меня к дому. Я устала. Очень устала. Моя смена закончилась уже давно, но уйти я не могла — слишком много раненых. И… он. Я должна ему помочь, и я сделала все, что могла. Дальше уже дело было за лекарской магией Слуда и за магией самого дракона.

Раньше я бы не ушла от Дана ни за что на свете, но сейчас… Он больше не главный человек в моей жизни. Он… он никто. Никто! Никто, на кого я тратила все свои силы.

Как только раненые получили помощь, Слуд отпустил меня домой. Сделал он это вовсе не по доброте душевной, а потому что знал: я не выдержу больше. У меня не так много магии, как у него. Он — целитель с сильным потенциалом, и, несмотря на скверный характер, я могла сказать, что этой деревушке повезло иметь столь сильного лекаря.

Я же… я была берегиней. Когда-то я обладала сильнейшей магией, и любой лекарь был мне не чета. Но теперь… Я уехала слишком далеко от источника. Так далеко, что никто и не догадывался, что я берегиня. Даже Слуд… Он видел мою ауру, но списывал на далекие корни, от которых мне и досталась такая кроха магии.

Я сильно ослабела, ведь моя магия подпитывалась из родового озера, в нем сосредоточен источник сил любой берегини. Часто наши источники оказывались за чертой, в Черни. Чернь… Тайга… Навь… Огромный лес, от которого люди спасались границей, усеянной обережными знаками. Навь была полна нечисти: утопцев, упырей, болотниц, русалок — тех, для кого люди были лишь пищей да развлечением. Поэтому для людей было важно, чтобы границы были сохранены.

Но берегини — не совсем люди. Мы обладали магией, которой нечисть боялась. Наша кровь была основой для тех самых обережных символов, что легли в основу первых защитных рубежей. Мы селились вблизи границ, чтобы помогать людям и быть ближе к своим источникам, не боясь близости Черни.

Но мой источник теперь был далеко. Слишком далеко… До него не дотягивался ни единый ручеек. Именно поэтому моя магия гасла, остались лишь жалкие крохи, которых хватило бы разве что на отвары да легкие раны. А я трачу их на него…

Подумать только!

Когда я узнала, что у Дана есть жена… официальная жена, которой он писал письма, клялся в любви, обещал вернуться… Я не знала, что мне делать. Больше всего я тогда боялась увидеть его. Боялась, что он уговорит меня остаться его… любовницей? Интрижкой? Наверное, нет. Больше всего я боялась, что он отберет у меня ребенка.

Подумать только: мой единственный, возлюбленный, тот, кого я считала мужем… теперь стал главной опасностью в моей жизни. Разве есть человек настолько жестокий, чтобы разделить мать и сына?

Данияр казался мне совсем другим. Он был для меня храбрым, добрым, воплощением мужества и благородства, но… я его не знала. Я совсем его не знала. Я видела то, что хотела видеть, не обращала внимания ни на что. Не задавала ему вопросов. Он мало говорил о семье, говорил, что эти раны слишком глубоки. Он совсем ничего не рассказывал о жизни в столице и только повторял, что у него ничего нет, кроме меня.

А я, дура, верила.

Верила в то, что у генерала-дракона ничего там нет. Ну какая идиотка… Драконы всегда были богаты, всегда считались знатью, пользовались уважением короны. Ну конечно же, в столице у него была своя жизнь. Он уезжал на службу — я ждала. Он говорил, что у него ничего нет — я верила.

О, милостивая Лада, ну какая же я была наивная.

Наконец я дошла до дома и постучала в дверь. Мне открыла бабаня. Она выглядела обеспокоенной и бледной.

— Батюшки светлые, Лелечка, что же так долго?! Как же я испугалась…

— Бабань, все хорошо.

Мою бабушку звали Анной, но с детства еще в письмах я называла ее бабаней. Она была бабушкой по отцу. Моя мама была берегиней, а папа… Папа был лекарем. Он был первым магически одаренным человеком в роду бабани. И по ее словам, он любил повторять, что магия досталась ему не просто так. Богиня его отметила, чтобы он мог помогать людям. Бабаня говорила, что у него было храброе и доброе сердце.

Я плохо помнила своих родителей — они погибли, когда я была малышкой. Погибли, спасая людей, когда был сильный прорыв.

Меня воспитала бабушка со стороны мамы, баба Алена, она тоже была берегиней. Именно она с детства рассказывала мне о любви моих родителей. Я просила рассказывать ее об этом из раза в раз вместо сказаний да былин, ведь для меня их любовь была красивее и сказочнее.

— Ох, Лелечка, — вздыхала она, укладывая меня спать, — твоя матушка такой своевольной росла… Красавица была — писаная, берегиня… Волосы — золотом отливали, как у тебя, глаза — как весенняя зелень. Женихи к ней табунами ходили, и богатые, и знатные, и сильные. А она ни на кого и не глядела. Бывало, скажет мне: «Маменька, не выйду я замуж никогда. Ну нет в моем сердце никого, не откликается никто. Пусто там».

Я уж ей и говорю: «Доченька, да присмотрись ты получше, сколько молодцев вокруг». А она только головой качает:

— Молодцев много, да не чувствую я к ним ничего. Разные мы с ними. Вокруг меня все воины: храбрые, сильные, а видят во мне только слабую женщину, которую защищать надо. Ниже себя считают, хоть и кланяются. А деревенские мужики так вообще, как на божество с магией смотрят, а не на живого человека. Я для них или страх, или диво. А замуж нужно за того, с кем сердце твое бьется в один ритм. За равного. За того, кто по духу мне под стать. Кто не побоится встать рядом.

Бабушка гладила меня по волосам и продолжала:

— А потом… потом случился большой прорыв. Такая тварь полезла — страшно вспомнить. Раненых — тьма-тьмущая. И твоя матушка бросилась туда, помогать, раненых вытаскивать. А среди тех, кто пришел на подмогу, был твой отец. Тогда прорывы делом частым были да страшным, даже страшнее, чем сейчас. А отец твой приехал именно для того, чтобы людям в самое страшное время помогать. Там, у границы, они и встретились. Ее ранили, Лелечка, тяжело ранили. А он ее вытащил из-под самой смерти. Вынес на руках. Он ее и исцелил.

Когда в себя пришла твоя маменька, он сказал, что она — поленица самая настоящая. Не как на диво, не как на слабую бабу — с уважением. Как с равной. И она… в первый раз в жизни на мужчину так посмотрела.

Бабушка тогда улыбалась, а в глазах у нее стояли слезы.

— «Маменька, — говорит мне потом, — он меня спас. Понимаешь? Никто никогда меня не спасал. А он… Он с таким уважением ко мне относится, я его эмоции чувствую… Он не боится. Он не видит во мне ни божества, ни слабую. Он видит меня. Я чувствую, что мы равные с ним. Что мы с ним… единое целое.» И знаешь, Леля, он тоже это почувствовал. Вот так, Лелечка. За доброту полюбила, за отвагу, за силу духа. Для нее он сильнее любого воина был. Потому что не силой рук меряются, а тем, кто ты есть на самом деле. Вместе они людям помогали. Вместе они и погибли. Но любили так, что и через сто лет позавидуют. И ты, мой золотой лучик, след их настоящей, доброй, искренней любви.

Даже когда бабушки Алены не стало, я верила в дело своих родителей, верила в их любовь. Не спешила с браком. Я верила, что найду того самого. Как мама нашла.

И мне казалось, я его нашла.

Но как же я ошиблась!

Помню, как смотрела в окно на отъезжающую карету с его женой и думала, что у меня больше никого нет. Но… у меня была бабаня. Я не видела ее никогда раньше — она жила очень далеко. Но я писала ей письма, много писем. Ведь она была моей родной бабушкой по отцу. Бабаня боялась долгих поездок, зато присылала посылки: разные подарки, яблоки сушеные, петушки карамельные, носочки вязаные… Я чувствовала нашу общность, несмотря на расстояние, знала, что у меня есть семья.

И когда все случилось, я сбежала именно к ней.

Бабаня была мне так рада! Она обнимала меня, хвалила, говорила, что взгляд у меня папин и брови его. Я чувствовала ее любовь, ее искренность, и мне стало… хорошо здесь. Спокойно. Мне повезло, что у меня есть бабаня.

Особенно хорошо я это поняла, когда живот начал расти. Я боялась… что она разочаруется, что плюнет в мою сторону, что начнут тыкать пальцами: мол, девка порченая, с пузом. Но бабаня не задавала вопросов. И никто не посмел пальцем ткнуть. Как и в любой деревне, здесь любили слухи, но бабаня умела приструнить — она была очень пылкой, горячей на характер. И я часто думала, что именно в бабаню пошел мой отец.

Она приняла меня как есть. Без вопросов. Помогала всем, чем могла, с Тимошкой. Без нее мы бы точно не выжили.

— Где ж это хорошо-то? — заворчала бабаня, оглядывая меня с ног до головы. — Не спишь, не ешь как подобает. Худеешь, тростиночкой стала…

— Прорыв, бабань. Помогать людям нужно.

Бабаня только головой покачала:

— Вся в отца пошла. Себя не бережешь нисколечко. А у тебя сын, Леля. Ты подумай о нем.

Из комнаты раздался крик. Тимошка услышал мой голос.

— Не спит еще, — выдохнула я.

— Знаешь ты нашего Тимошку, — вздохнула бабаня. — В прорывы его никто, кроме тебя, не уложит. Кричит, одеяло из кроватки выкидывает, ножками топает…

Да, Тим особенно был чувствителен к прорывам. В нем еще не было второй сущности. Не проснулся дракон, но кровь есть кровь… Он чувствовал прорывы. Чувствовал нечисть. И коли я не рядом была, он совсем не спал.

Поэтому я тут же скинула тулуп и растерла ладони.

— Спасибо, бабань, — сказала я, чмокнув ее в щеку.

— Покушать бы тебе…

— Покушаю, — пообещала я. — Вот Тима уложу и покушаю.

И побежала в комнату моего сыночка.

— Ну что ж ты бабаню-то изводишь? — спросила я ласково, переступая порог.

Тим вмиг перестал плакать. Он улыбнулся мне — той самой солнечной улыбкой, от которой все внутри мгновенно согревалось, — и потянул свои маленькие ручки. Мое солнышко. Мое сокровище.

— Аааа, — потянул он, требуя внимания.

— Спою, конечно, — тут же сказала я, схватила его за пальчики и расцеловала каждый. — Но только если ляжешь и закроешь глазки. Договорились?

Тим еще не умел говорить, но все понимал. Он продолжал сжимать мою руку в своих крошечных ладошках — так крепко, словно боялся, что я снова уйду, — но послушно лег на кровать, натянув одеяло до самого подбородка.

А я принялась исполнять обещание — петь его любимую песню.





Глава 5


Елена

Тимофей уснул. Во сне он все еще держал мою руку в своей маленькой ладошке. Пальцы слабо вздрагивали — и тут же сжимались сильнее, будто даже в забытьи он боялся меня отпустить. Я гладила свободной рукой его светлые волосы, мягкие, словно лен.

Если бы Данияр только увидел его…

У него были его волосы, его глаза, его нос. Мой маленький Дан. Малыш, которого я так долго прятала и которого вот-вот могли у меня забрать. Эта мысль ударила под дых — как тогда, в день приезда той женщины.

Я аккуратно, стараясь не разбудить сынишку, высвободила руку и встала. Сын лишь нахмурился во сне, поджал губы, но не проснулся. А внутри собрался ком страха.

Боги… Что же я творю.

Выйдя из комнаты, я прислонилась спиной к косяку, выдохнула — и замерла. Глаза щипало от слез, но я заставила себя сдержаться. Только прикусила губу изнутри, чтобы не издать ни звука.

— Внученька, я… — раздался тихий голос бабани, она вышла из кухни и запнулась, должно быть, от моего вида… — Я покушать тебе собрала. Оладушков напекла, с пылу с жару.

Я постаралась улыбнуться. Но бабаня выглядела растерянной. Она уже поняла, почувствовала, что что-то не так.

Сложно обмануть того, кто любит так сильно, что твоя боль становится его болью.

— Спасибо, бабушка, — мягко сказала я. Бабаня кивнула.

Я прошла на кухню, опустилась на лавку. Оладьи лежали горкой, накрытые чистым рушником, рядом — крынка с молоком.

— Лелечка… что происходит? — спросила она осторожно, присаживаясь напротив. — На тебе лица нет, такая бледная, а глаза-то… красные. Обидел кто?

Я вздохнула, собираясь с мыслями.

— Бабань… — Я на секунду запнулась, но взяла себя в руки. — Его отец здесь. Отец Тимофея. И я… Он умирает, бабань. Но если я его вылечу, он Тима может забрать, и я просто не знаю… Я не знаю, — я всхлипнула, не сдержавшись.

Бабаня оказалась рядом мгновенно. Прижала меня к себе, как маленькую. И тут я не выдержала. Вся усталость, вся боль сегодняшнего дня вырвались наружу. Я просто рыдала от боли, от страха. В голове то и дело всплывал Данияр. Весь изуродованный, искалеченный, при смерти. И его вид то и дело сменялся моим маленьким сынишкой.

Бабаня не давила. Просто слегка покачивала меня, гладила по голове.

Когда поток слез иссяк, я шумно вздохнула и уставилась в одну точку на остывшие оладьи.

— Леля, ты знаешь, я никогда не лезу, — тихо сказала бабаня. Я кивнула, потянулась, поцеловала ее руку и чуть отстранилась. — Леля… Моя Леля…

— Он маршал, бабушка, — сказала я.

Бабаня замерла.

— Дракон, — тихо добавила я.

— Батюшки святы… — прошептала она.

Бабаня точно ничего не знала о высшем свете и его порядках, но даже она понимала, кто такой дракон. Даже здесь, в глуши, его власть над нами была безгранична. Он — прямой представитель короны. Драконов уважали, восхваляли, боялись. Они — наши спасители, те, кто больше остальных принимал удары, когда ломалась защита. Они герои.

Но не для меня.

Не он.

Он — опасность. Опасность страшнее любого прорыва, любой нечисти, любой хворобы. Тот, кто мог по щелчку пальцев забрать моего сына, а меня… стереть в порошок.

— Бабаня, я от него сюда сбежала. Понимаешь? — спросила я, облизывая пересохшие губы.

Бабаня кивнула и положила руку поверх моей.

— Он… он сильно обидел тебя? Скажи, Леля. Не бойся. Я с тобой до конца. Коли обидел — императору напишем. Но ни тебя, ни Тима в обиду не дам. Ишь… дракон!

Я улыбнулась сквозь влагу на ресницах. Бабаня была ниже меня на целую голову — такая маленькая и такая грозная. И она правда была готова стоять за нас с Тимофеем до конца.

— Он меня обманул, — сказала я. — Назвал женой, бабушка. А потом исчез. Я ждала его… ждала… ждала. Но он не приехал. Зато приехала его жена.

— Ох, — выдохнула бабаня и покачала головой.

— Ох… — повторила я. Воспоминания накрыли так, что в груди заболело. — Он никогда не говорил, что у него есть семья. Я не знала, бабань. Мы ведь и поженились — правда, поженились. В деревенском храме, только я и он. Он никого не звал, говорил, что товарищи на службе, а сам… «ни дня больше не могу жить, если ты не станешь моей женой». Он много чего говорил, а я, дура, верила. Верила ему, бабань. А он женатым оказался, представь. А я… я, получается, его любовница.

Я всмотрелась в голубые выцветшие глаза. Больше всего боялась увидеть осуждение. Но его не было. Бабаня смотрела с любовью и… сожалением.

— Я мечтала о такой любви, как у родителей, — тихо продолжила я, опустив взгляд на свои руки. — Баба Алена рассказывала мне о папе, о маме. Говорила, что они были равными. Понимали друг друга с полуслова. Я росла с этими мыслями, бабань, с этими мечтами. Я всех женихов отваживала. Хоть и жила одна, никого не искала. Знала: мое меня найдет. Появится человек, от которого сердце забьется чаще, а душа… наоборот, успокоится, почувствует свое теплое, родное. А годы шли. Бабушки Алены не стало, я осталась совсем одна. Но… Я все равно не хотела за любого замуж, мама не торопилась, и я… тоже. В деревне поговаривали: «Красавица, берегиня, а мужика найти не может». Как будто я и правда искала. Но я не искала, и… Он сам меня нашел.

Я вздохнула, отдаваясь воспоминаниям, которые до сих пор отзывались теплотой и тоской.

— Тогда прорыв сильный был. К нам отправили генералов. Сильные воины, мужчины. Они вызвали восторг у местных девчат — казалось, они даже прорывов так не боялись, как хотели посмотреть на молодцев в синей боевой форме. А я… я людей лечила весь день, после прорыва много раненых было... Я так устала, что впору было упасть. Меня эти молодцы — ни драконы, ни берсерки — не волновали. Если они здоровы. И вот ночь… Представь: стук в дверь. Я открываю — а там он стоит. Данияр.

Я назвала его имя, и в груди все сжалось от боли. Это имя…

— Он… Он стоял весь мокрый, израненный, а на плечах у него был конь. Гнедой, богатырский, весь в пене и крови. Представь себе, бабушка: он жеребца на себе с поля боя тащил! Но знаешь, меня тогда зацепило другое… Его глаза. Я помню, как увидела его глаза — они цвета солнца, бабушка, такие светло-карие. Мы столкнулись взглядами и оба застыли. Оба застыли на миг, словно воздух исчез. Это был всего миг, но я запомнила его на всю жизнь. Я быстро отступила от двери и пропустила его в дом, предложила раны осмотреть, но он сказал, что они сами затянутся. Он опустил коня на пол и просил помочь.

Сам дракон был весь в крови, в ранах — даже на лице. Но собственная боль его не интересовала. Он боялся за коня. И ему было больно, что животное мучается. Во мне тогда еще много магии было, я чувствовала дракона, его эмоции — эту смесь страха, отчаяния и какой-то щемящей нежности к зверю. Но сквозь все это я ощутила и другое. Что-то огромное, черное, что жило в нем постоянно. Дыра. Пустота. Такая глубокая, что дух захватывало. Одиночество, бабань. Не просто когда один дома сидишь. А когда ты среди тысяч, а тебя будто нет. Когда никто не видит, кто ты есть на самом деле. Я эту боль знала. Я сама была одна, совсем одна после смерти бабушки Алены. Но у него она была другой. Она словно росла в нем, росла — и он привык с ней жить, как с мучительной неизлечимой болезнью.

Я вздохнула, прогоняя дрожь.

— Я взялась коня спасать. Он умирал, и спасти его могла только песня берегини. Я начала петь и увидела его жизнь, увидела его хозяина. Увидела, какой дракон храбрый. Как бился, как прикрывал собой других. Странно — видеть человека глазами животного. Я ощутила любовь коня к хозяину. К его рукам, которыми он гладил. К голосу, которым хвалил после каждого боя. И даже когда конь почти умер, он тосковал именно по Данияру. Не по табуну, не по свободе — по нему.

Я замолчала, сжимая пальцами край кружки.

— Когда я закончила, конь был здоров, он встал на ноги, а Данияр прижал его шею к себе, и я увидела, как у него в глазах слезы стояли. Такой большой, сильный, а сам внутри… добрый, мягкий, нежный. Я увидела все то, что он прятал очень глубоко. А еще… все еще очень одинокий. Я предложила осмотреть его раны, но усталость взяла свое. Я сделала шаг и ноги подкосились… Я чуть не упала, а он поймал меня, представляешь?

И тогда в его руках я почувствовала что-то особенное. Словно какое-то тепло окутало меня с головы до пят. Я вдруг остро ощутила, какой он большой и сильный, как от него пахнет хвоей, дождем и чем-то сладким, домашним. Мое сердце забилось где-то в горле, а в груди разлилась тягучая, сладкая истома. Я не хотела, чтобы он меня отпускал. Совсем не хотела. А еще я снова почувствовала эту его дыру — и словно бы, когда наши глаза встретились, она стала меньше. Как будто я смогла зашить крошечный кусочек. Бред, да? Но я запомнила это ощущение на всю жизнь. Он сказал, что у него раны сами затянутся, он очень сильный, и попросил меня — именно попросил — лечь спать, а еще прощения попросил, что не дал мне отдохнуть.

Он так и ушел, даже не представившись, а я всю ночь тогда ворочалась и не могла уснуть. У него глаза были светло-карие — я таких не видела, медовые, как… как у Тимофея сейчас. Как будто в них солнце светило. И я ворочалась, вспоминая, как он тогда держал меня, как на ноги поставил, как наши лица были близки… Я даже его запах запомнила. Запах хвои, дождя и чего-то сладкого, домашнего.

— Он пришел на следующий день, — продолжила я. — С утра… предложил крышу подлатать, дров нарубить. Так-то всего у меня было в достатке, и дрова мужики кололи, и крышу подлатали бы. И другому бы я отказала, сказала бы, что все сделают, но с ним… Я, наверное, хотела, чтобы он задержался.

И он задержался. Нарубил дров, помог по дому. А потом… он спас меня от осы, представляешь? И он не убил ее, он ее выпустил. И я чувствовала его эмоции, его доброту. А еще чувствовала… Чувствовала все то что он чувствовал ко мне. И сколько было мужчин, сколько женихов, но такого я не чувствовала никогда.

Он стал приходить каждый день.

И я заметила: когда он приходил, та его пустота… она менялась. Не исчезала совсем, но становилась меньше, не такой давящей. А иногда мне казалось, что она почти пропадала. И я чувствовала: для него это что-то большее. Особенное. Словно я — часть его. А он — часть меня. Потому что и мне рядом с ним дышать становилось легче.

Я закрыла глаза на мгновение.

— Я рядом с ним становилась ребенком. Девочкой, которая не знала потерь, не оставалась одна в пустом доме. Он шутил — знаешь, такие теплые, добрые шутки, без насмешки. И я смеялась. По-настоящему. Впервые за много лет. А он слушал. Говорил мало, но слушал так, будто каждое мое слово — драгоценность. Ему правда было интересно. Про то, как я лечила людей, как выхаживала животных, какие у меня мечты были. Он запоминал детали, переспрашивал. Никто никогда меня так не слушал, бабушка. Никто.

Мы вместе чай пили, разговаривали. Я чувствовала его нежность, восхищение, уважение. И я боялась, потому что мне казалось — я чувствую гораздо больше. Не могла понять, что это растет внутри меня. Тепло, радость, когда он рядом. Желание увидеть его, быть всегда рядом. И вот, бабань, через несколько дней таких встреч он меня поцеловал.

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. Это воспоминание было особенно горьким. Его поцелуй — смесь запаха хвои, дождя, чего-то сладкого и в то же время свежего. Одурманивающего своей особенностью.

— Замуж меня позвал. Сказал, что я ему снилась. И когда он меня увидел, он подумал, что сошел с ума. Но когда я его коня спасла, все силы отдала, он понял, что я та… Та девушка из его снов с золотыми волосами, рядом с которой ему было так тепло и хорошо, что не хотелось просыпаться. А теперь рядом со мной ему не хотелось спать. Он говорил, что нас боги свели. И я поверила. Я чувствовала — он мое. Хоть и знала его всего пару недель. Глупая, да? Но мне казалось, сердце знает. Моя магия… она тянулась к нему, бабушка. К его одиночеству, к его боли. И знаешь, когда мы были рядом, эта дыра в нем затягивалась почти полностью. Он становился другим. Светлее. Свободнее. Я чувствовала, что нужна ему. Что без меня он снова утонет в этой черной пустоте. И моя дыра одиночества, как оказалось, тоже затягивалась рядом с ним.

Я надела свадебный наряд, заплела косу и перед богиней Ладой поклялась быть всегда рядом. И он тоже поклялся. И мы были счастливы. Очень счастливы.

В комнате стало тихо — только треск поленьев. Я вспомнила, как он расплетал мне косу, как целовал в шею, как шептал признания в любви. Как в местах касаний оставались ожоги, но они не болели — просто разливалось тепло по всему телу. Я была его, была полностью его и думала, что всегда буду его.

Что же это было тогда? Та — дыра? Одиночество в походе? Боль от постоянных битв и смертей? Он правда любил меня. Я не могла ошибиться. Просто не могла. Человек может ошибаться, но ведь я его чувствовала. Я действительно была любимой, действительно стала чем-то особенным. Но… Я не была его женой. Это был обман. Он целовал меня, клялся в любви, а сам ездил к ней…

Писал ей письма. Ждал ребенка… Я вспомнила ту строчку из письма, которая отпечаталась у меня в голове.

«Согласившись стать моей женой, ты сделала меня счастливейшим мужем, милая моя Милана. Но сейчас, ожидая ребенка, я чувствую себя еще счастливее. Чувствую, что еще никогда не был так счастлив».

Она знала его настоящего. Знала его родителей. Знала его друзей. А я… я была другой стороной его жизни. Тайной. Той, в ком он нашел отдушину в походах. Интрижкой.

Я посмотрела в глаза бабани, словно не зная, как продолжить. Хотелось — но было стыдно. Поэтому мы так и сидели в тишине.

— Мы были счастливы, — повторила я.

— А… жена? — тихо спросила она.

— Жена… — сухо повторила я. — Он уехал на фронт, а я ждала его в деревне, лечила людей. Он обещал скоро вернуться. Но вместо него приехала она. Его настоящая жена. С столичными бумагами, с письмами о любви от него. И она… — я запнулась, в горле встал ком, но я проглотила его. — Она с животом была. А я оказалась просто девкой… девкой, с которой он в деревне загулял.

Бабушка сжала мою ладонь крепче.

— Батюшки, — прошептала она.

— Она просила его мне оставить, — продолжала я, чувствуя, как немеют губы. — Говорила, что у них скоро будет малыш, что такое бывает, что мужчины на фронте заводят… интрижки. — Это слово вырвалось с отвращением. — Мне было так больно, бабушка, так страшно… ведь я… я тоже была беременна.

Я замолчала. Слез больше не было — только горечь и пустота внутри. Но другая пустота. Не та, что у него. Моя — злая, обжигающая.

— Я знала: он мне Тимофея не оставит, — выдохнула я, глядя в стол. — Драконы детей не бросают. Тем более драконов. А я чувствовала, что Тим — дракон. Вот я собрала вещи и сбежала. Думала, все кончилось. А оказалось — вот оно как.

Я подняла глаза на бабаню.

— Он здесь. Я здесь. Тим здесь. Он… умирает. И только я могу его спасти. Понимаешь? Только я. Если я сейчас не приду, он умрет. И я… я не могу этого допустить. Не могу. Хотя сама не знаю, что мне делать дальше. Не знаю, бабань.

Голос дрогнул, но я сжала зубы.

— Леля, может, то ошибка… ты уверена, что письма его?

Я кивнула и горько усмехнулась.

— Не ошибка. Я свидетельство видела своими глазами и письма… Я знала его почерк, каждую черточку, завитушку. Он писал ей, называл «моя милая сердцу Милана»… Помню, когда увидела… Когда прочитала, я словно воздуха лишилась. Его почерк, его признания, но имя… имя не мое.

Я закрыла глаза и выдохнула.

— Бедная моя девочка, — ласково сказала бабаня.

— Я боюсь. Боюсь, что после того, как я его вылечу, он заберет Тима. Заберет магию. Заберет все. Но оставить его умирать… — Я покачала головой. — Не могу. Не такой человек. Сначала вылечу. А потом… потом буду думать. Что-нибудь придумаю. Или Боги подскажут.

Бабаня молчала. Только гладила меня по руке.

— Глупая я, да? — спросила я с горькой усмешкой.

Она покачала головой. Не осудила, не отговаривала.

— Не глупая. Ты добрая — как отец, как мать. Это вокруг все злые, а ты… ты добрая. Лелечка, делай, как сердце велит. А там… там Боги разберут.

Я кивнула. Бросила взгляд на комнату, где спал Тим. Сердце мое было там, с ним. Я хотела остаться, но тогда… Дан умрет. И это мое сердце почему-то допускать не хотело.

— Мне придется отдать ему почти всю силу, бабань, — сказала я тихо. — Почти всю силу — тому, кто унизил меня, бросил, растоптал. Кто может отобрать самое ценное, что у меня есть. — Я посмотрела в глаза бабушке, ища в них опору. — Но по-другому я не могу.

— Знаю, — сказала она просто. — И какое решение примешь, в том и поддержу.

Она поправила волосы, прилипшие к моим щекам, заправила их за уши — так в детстве баба Алена делала.

Я еще раз прижалась к ней, вдыхая тепло.

— Спасибо, бабань.

— Да уберегут тебя боги, моя малышка, — сказала она. — Лада милостивая все видит. И однажды она тебя наградит. За все… за все твои страдания, мучения. Вот увидишь, девонька моя. Вот увидишь.





Глава 6


Елена

Я шла по темной улице, и ноги сами несли меня к лекарской.

В голове так и звучали последние слова бабани: «Делай, как сердце велит». А сердце мое разрывалось на части. Одна половина осталась там, в маленькой комнатке, где спал мой Тим. Другая билась сейчас где-то в груди, гулко и больно, отсчитывая шаги до лекарской.

Я переступила порог, и запах трав ударил в лицо.

— Где тебя носит?! — встретил меня недовольным голосом Слуд. Он стоял посреди коридора, растрепанный, с красными от бессонницы глазами. — Ты хоть понимаешь, что тут творится?!

— Я пришла намного раньше… — начала было я, но Слуд и слушать не стал.

— Раньше?! — рявкнул он, размахивая руками. — Пока ты там спала, дракон… Он того… Ему хуже стало.

У меня внутри все оборвалось.

— Что значит — хуже? — голос мой дрогнул.

— А то и значит! — Слуд понизил голос, оглянулся по сторонам, словно боялся, что кто-то услышит. — Как ты ушла, его трясти начало. Сначала слабо так, а сейчас — будто в лихорадке. Я магию вливал — не берет! Вообще не берет, понимаешь?! Его всего колотит, зубами скрипит, рычит так, что стены дрожат…

Он сглотнул, и в глазах его я увидела страх.

— Наверное… скончается скоро, — выдохнул он.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Ноги стали ватными.

— А если скончается, — затараторил Слуд, уже не скрывая паники, — начнутся проверки, разбирательства… Кто лечил, как лечил, почему не смогли… На меня же все и повесят! Я главный лекарь, я ответ держать буду! Но что я могу сделать? Я ему всю магию, какая была, скормил — сожрал — хоть бы хны! Никакой реакции! Ноль, понимаешь?!

— Я пойду посмотрю его, — сказала я. Не было никакого смысла тратить время на разговоры.

— Иди, иди, — закивал он торопливо, отступая в сторону. — Там еще бабки какие-то пришли, говорят, их болотница покусала. Как всегда, придумают черти что, а нам разбирайся… Но ты к дракону иди. Я с этими сказочницами сам разберусь.

Он говорил что-то еще, но я уже не слышала. Я бежала к Дану.

Сердце бешено колотилось, в ушах шумело. Ноги сами несли меня по коридору. Я замерла разве что перед дверью, на миг, а потом резко толкнула ее.

Запах трав мгновенно сменился запахом крови и скорой смерти. Он витал в воздухе — тяжелый, липкий, неотвратимый.

И одного взгляда на Дана было достаточно.

Дракона била дрожь. Глаза закатились, видны были только белки. Из горла рвался какой-то хрип, кажется, он даже пытался что-то сказать, но зубы были так плотно сжаты, что сквозь них пробивался только глухой, звериный стон.

— Тише, тише, — прошептала я, оказавшись рядом в одно мгновение.

Я опустилась на колени у кровати, взяла его горячую, сухую ладонь в свои. Он сжал мои пальцы с такой силой, что я чуть не вскрикнула.

— Ну за что ты так со мной, Дан? — голос мой дрожал, слезы подступали к горлу. — Ты предал меня, обманул, а теперь… теперь еще и умираешь у меня на глазах. Что же ты делаешь со мной?

Он не ответил. Вместо этого из его груди вырвался стон, смешанный с рычанием. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и сжала зубы, чтобы не разрыдаться.

Как же так, Дан? Как же ты мог… Я ведь любила тебя. Любила так, что готова была за тебя жизнь отдать. А ты взял и растоптал все. И теперь… теперь я смотрю, как ты умираешь, и вместо радости — одна только боль.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Времени думать не было. Совсем. Он угасал с каждой секундой — я видела это по тому, как реже становилось его дыхание, как слабели пальцы, сжимавшие мою руку.

Если только я… если я не спою.

— Все будет хорошо, дракон, — сказала я, сама не веря собственным словам. Зачем-то пыталась успокоить его, хотя он уже вряд ли меня слышал. — Все будет хорошо. Только… не смей умирать, слышишь?

Я сжала его руку крепче, почувствовала жар, идущий от его тела, — такой сильный, словно внутри него горел огонь… и запела.





Глава 7


Елена

Я снова увидела ее. Милану.

Увидела его глазами.

В этот момент меня захлестнуло желание отпустить… перестать петь, убежать, зажать уши и закрыть глаза — и не видеть, не слышать больше ничего из того, что рвалось из его души. Но я не могла. Он ведь умрет.

Поэтому я пела. Погружалась в воспоминания, которые никогда не хотела бы видеть. Которые рвали меня изнутри на куски, но я продолжала, потому что иначе было нельзя. Мне нужна была его душа, чтобы песня исцеляла. Чтобы вытянуть чернь из его тела, нужно было нырнуть с ним до самого дна.

И я видела это дно.

Их родители дружили. Сватали их чуть ли не с пеленок. Я видела их первый танец — ее дебют в свете. Чувствовала его восхищение, его привязанность, его зарождающуюся любовь. Все это билось во мне его сердцем, и каждое биение отдавалось в моей собственной груди ноющей, тянущей болью.

Я видела ее слезы. Когда она жаловалась на жестокого отца, я слышала его клятвы — забрать ее, спасти, укрыть от всего мира. Он волновался, когда шел к ним свататься. Но сватовство прошло легко. К этому дню были готовы все: родители, родня, весь высший свет. И он был счастлив… Он действительно любил ее. И привкус его любви ложился на мои губы горечью.

Я чувствовала его счастье, когда он смотрел в ее глаза. Такое чистое, такое светлое… Он был готов носить ее на руках. Он мечтал о детях с ней.

Их свадьба была роскошной. Сотни человек, высший свет, цветы, музыка… И его невеста. Ее называли одной из самых красивых девушек в столице. Но Данияру не нужны были чужие слова — он знал это сам. Он смотрел на нее и думал, что сделает ее самой счастливой женщиной на свете.

А потом были клятвы, поцелуй и… их первая ночь.

Дальше я не смогла.

Я вдохнула — резко, словно вынырнула из ледяной воды. Меня трясло, подташнивало, я чувствовала, что меня вот-вот вывернет наизнанку от той боли, что заполнила каждую клеточку.

Песня оборвалась. Я рухнула на пол рядом с ним, даже не почувствовав удара. Рыдания вырвались из груди вместе с тем, что я держала в себе все эти долгие, мучительные годы.

— Но как же ты мог, Дан? — прошептала я в пустоту, размазывая слезы по лицу дрожащими руками. — Зачем?! Зачем ты это сделал со мной? С ней? Зачем ты сделал это с нами?

Я подняла на него глаза. Он больше не бился в судорогах. Дан лежал спокойно, и из груди его больше не вырывались хрипы. Он дышал ровно, глубоко. Жар спал. Только черные нити на боку еще виднелись, но и они выглядели намного светлее.

Я сидела рядом, на холодном полу, и пыталась выплакать всю ту боль, что скопилась в душе. Но ее было так много, что слезы не приносили облегчения. Внутри — только пустота…

Это было нечестно. Это было мучительно. Наверное, мне все же хотелось увидеть, что я… что я была хоть немного особенной для него. Что между нами было что-то настоящее. Что все было не просто так.

Но я видела только его счастье. Радость. Чувствовала его любовь к другой женщине — такую сильную, такую всепоглощающую. И это было невыносимо!

Видеть, как мужчина, которого ты любишь, любит другую. Целует другую. Чувствовать его чувства к другой и понимать, что ты в его жизни — всего лишь капелька. Крошка. Мимолетное приключение на долгой дороге.

Он любил ее. ЛЮБИЛ! Он восхищался ею. А я… я всего лишь интрижка.

Почему я не поняла этого тогда? Почему мне казалось, что я чувствую любовь? Что я особенная для него, что я его половина, что мы встретились не случайно? Я была такой наивной… такой слепой.

А ведь если бы я задавала вопросы, то вывела бы Дана на чистую воду. Он и не скрывался… Просто молчал. А я сама… я сама ничего не спрашивала. Предпочитала верить в красивую сказку, которую сама же и придумала. Но если бы я тогда заглянула чуть глубже…

Я закрыла глаза и вспомнила, как мы говорили о моей магии.

Дорогие мои читатели! Если вам нравится мир в этой книге, то приглашаю вас в ещё одну историю — про берегиню и дракона. В ней вы больше окунётесь в этот мир, и чтение этой истории станет для вас ещё более интересным и захватывающим. Книга ЗАКОНЧЕНА, и прочитать её вы сможете пока БЕСПЛАТНО

Лекарка для врага



— Что же ты наделала, Яся? Что же ты натворила?

— Он умирает, — прошептала я, срывая с себя пояс, чтобы перевязать раны.

— И пусть умирает! Ты видела его кулон? Он дракон, Яся! — Тео склонил голову набок. — Ты знаешь, что они делают с такими, как ты.

Знаю.

Знаю, что драконы не оставляют таких, как я, в живых.

Знаю, что этот мужчина, очнувшись, может убить меня.

Но он спас меня. И сейчас умирает!

А значит...

— Я не могу его оставить, — мои пальцы сжали край повязки. — Даже если он враг.





Глава 8


Перед глазами встала картина.

В то утро ко мне заглянул соседский мальчишка. Бедняжка поранил ногу — так сильно, что кровь сочилась сквозь наспех примотанную тряпицу. Он еле доковылял до меня, хромая и морщась от каждого шага.

— Помогите, пожалуйста, — выпалил он с порога, переводя дыхание. — Маменьке с папенькой помогать надо, а если ногу не вылечить… не справятся без меня.

Конечно же, я тут же усадила его на лавку, присела рядом, занесла руки и начала исцелять этот хоть и несмертельный, но глубокий порез. Дан сидел в углу, опершись плечом о косяк, и с интересом наблюдал за моей работой.

— Только батьке не говорите, где я ногу поранил, — попросил мальчуган, глядя на меня снизу вверх. Голос у него был умоляющий, но в то же время с хитринкой. — Они мне лазать по крышам не разрешают. А я вот… полез.

— Откуда ж мне знать, где ты ее поранил? — фыркнула я, пряча улыбку.

Если бы про крышу не сказал сам, я бы и не догадалась. Но он выдал себя с головой, как все дети, которые еще не научились врать.

— Так вы же берегиня, — ответил он с такой уверенностью, словно объяснял мне прописную истину. — Вы душу видите, когда лечите.

— Когда пою, — улыбнулась я. — А у тебя рана легкая, тут просто целительной магии хватит. Но ты сам себя выдал, так что… теперь уж знаю, где поранил.

Он виновато опустил глаза.

— Значит, расскажете?

— Коли спросят — скажу, — вздохнула я, чтобы не поощрять обман. — А то за вранье духи покарают. А если не спросят… — я сделала паузу и погрозила ему пальцем, — главное, по крышам больше не лазь. Это и правда опасно. Родители тебя не просто так ругают. Видишь, как ногу поранил, а мог бы… мог бы и шею свернуть. Боги тебя уберегли, задумайся над этим.

Мальчишка шмыгнул носом, серьезно кивнул и даже руку к груди приложил:

— Обещаю! Честное слово, больше не буду лазить.

И я почувствовала, что мальчик обещал искренне.

— Ладно, договорились, — сказала я, легонько потрепав его по растрепанным волосам.

— Спасибо вам, берегиня! Век помнить буду, — так же искренне, с задором сказал он, вставая с лавки.

Мальчик топнул ногой — проверяя, не болит ли, — и, убедившись, что все в порядке, еще раз попрощавшись вылетел вылетел из дома. Только пятки его и сверкали.

Я проводила его взглядом, покачала головой и перевела глаза на Дана.

Он выглядел задумчивым. В его взгляде было что-то новое, изучающее. Он смотрел на меня так, словно видел впервые.

— Я никогда не задумывался, как работает твоя магия, — тихо сказал он.

Дан встал с места и медленно подошел ко мне. С каждым его шагом воздух между нами будто сгущался, становился плотнее, тяжелее. Близость собственного мужа всегда действовала на меня особенным образом — гипнотически, завораживающе. Сердце начинало биться чаще, ладони теплели, и все мысли улетали куда-то далеко, оставался только он.

— Значит… ты видишь душу, когда поешь? — спросил он, останавливаясь в шаге от меня.

Я кивнула, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Песнь берегини — это часть ее души, сплетенная с душой человека, о котором она поет, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрожал. — Когда я пою… я вижу многое его глазами. Но не все подряд, а самое острое, яркое, больное или приятное. Его прошлое, какие-то значимые для него мгновения. Вижу… его душу такой, какая она есть. Со всеми шрамами и светом.

— Ну надо же, — протянул он, делая еще один шаг.

Я почувствовала его тепло даже на расстоянии. Он наклонился и коснулся губами моего плеча — легко, едва заметно. По коже побежали мурашки, и я невольно выдохнула.

— Значит, ты можешь видеть все, — прошептал он мне в плечо. — От тебя не скрыть ни одной тайны.

— А у тебя есть тайны? — спросила я, чуть откинув голову, чтобы встретить его поцелуй.

— Если бы ты пела для меня… ты бы видела, — он взял мою руку и положил себе на грудь, прямо на сердце.

Оно билось ровно — уверенный, спокойный ритм. Но под ладонью я чувствовала не только удары. Я чувствовала тепло. Искренность. Любовь, которая разливалась по венам. Он смотрел на меня своими медовыми глазами, и в них не было лжи.

— Моя главная тайна в том, что ты — моя самая большая слабость, — сказал он шепотом, это было… только для нас двоих. — Моя любовь. Мой смысл.

Я верила.

Я чувствовала это — каждой клеточкой. Тепло, искренность… Но было в этом что-то еще. Что-то болезненное, тягучее, что пряталось глубоко-глубоко, под слоями его уверенности и силы. Словно на миг я снова коснулась края той самой дыры в его сердце — той, о которой он не говорил. Темной, пульсирующей, скрытой даже от меня.

А потом он улыбнулся. Широко, тепло, по-своему — и все исчезло. Осталась только любовь. Наша общая, такая настоящая, такая всепоглощающая.

— Я вижу это в твоих глазах, — сказала я тогда. Заглядывая в них, я тонула в самом солнце.

Я обвила руками его шею, прижалась ближе и закрыла глаза, вдыхая его запах. И в тот миг мне казалось, что я знаю о нем все. Что между нами нет и не может быть ничего, кроме правды.

И как же сильно я ошибалась.

Как же глупо, слепо, безоглядно я ошибалась.





Глава 9


Елена

Всю ночь я просидела у его постели.

Свечи догорали одна за другой. Я меняла их, не поднимая головы. Тряпицу за тряпицей смачивала в отваре и протирала его раны. Рана на груди медленно затягивалась. Вторая, на боку, почти закрылась, оставив после себя лишь багровый рубец, который с каждым часом становился все светлее. Но больше всего меня беспокоила чернь — она все еще не ушла полностью, хотя черные следы от нее стали едва различимыми.

Лоб оставался горячим. Я прикладывала мокрую ткань, меняла, снова прикладывала. И молилась. Очень много молилась. Просила то Ладу*, то Перуна*, то Световида*, то Хорса*… Я молилась всем, кто хоть как-то мог помочь.

— Борись, Дан. Я борюсь, и ты борись тоже, — шептала я, меняя тряпицы.

Когда я сбежала, мне казалось, я больше не скажу ему ни слова. Даже если увижу. Но сейчас, когда он умирал… вся злость куда-то улетучилась. Обида осталась — глубокая, въевшаяся в сердце, — но она была где-то внутри, придавленная страхом и жалостью. И я правда, искренне хотела, чтобы он выжил.

Я могла бы исцелить его своей песней полностью. Но тогда мне пришлось бы отдать ему всю свою магию. А без нее… без нее я никто. Обычная женщина, которая не сможет защитить ни себя, ни сына.

Дан должен излечиться сам. У него очень сильный дракон. Возможно, сильнейший из ныне живущих. Он должен уже побороть эту чернь внутри!

Дан никогда не давался лечить его. Удивительно, не так ли? Ведь тот, у кого так много тайн, точно не захочет, чтобы его души касались.

Но я и здесь ничего не подозревала. Верила в его слова, что он не хочет, чтобы я тратила свою магию на него. Ведь у него сильный дракон.

Раны и правда затягивались на нем быстрее, чем на ком-либо. Даже на мне… а я берегиня! На мне порезы проходили дольше, чем на нем.

Он был очень, очень сильным. И сейчас… я чувствовала его ауру, его силу. Все при нем! Он должен был давно уже исцелиться. Вот только… складывалось такое чувство, словно он сам не хочет. Словно он совсем не боролся. Словно там, глубоко, где-то в самой своей сути, он просто… не цеплялся за жизнь. Не рвался обратно, как должен рваться дракон, попавший в беду.

Я смотрела на его лицо — спокойное, почти безмятежное — и в горле вставал ком. Нет… это все глупости. Он должен желать жить. Все желают. Тем более у него есть ради кого!

Я стирала пот с его висков, поправляла одеяло и снова бралась за отвары. Снова и снова поила его из ложки, меняла тряпки и протирала рану.

Так прошла часть ночи.

Где-то за полночь дверь скрипнула. Я подняла голову — на пороге стоял Слуд. Заспанный и растрепанный. Он даже не переступил порог, только заглянул внутрь.

— Как дракон? — спросил он тихо, почти шепотом.

— Живой. Я делаю… делаю все что могу, — честно ответила я.

Слуд выдохнул.

— Лена, я много силы истратил, у меня смена закончилась, поэтому ухожу спать, — напомнил он то, что я и так знала. Я кивнула.

— Тогда… работай как полагается, — кинул он. — Я на тебя его оставляю.

Я снова кивнула. Когда Слуд уставал, он забывал о том, что я женщина, слабая, и все другие неуважительные слова.

— Работай, — снова повторил он, а после закрыл за собой дверь, и я снова осталась одна.

До утра я продолжила сидеть у постели Дана. Свечи сменяли одна другую, отвары заканчивались, я заваривала новые, снова поила, снова протирала.

К рассвету лоб Дана стал прохладнее, дыхание — ровным. Я видела, что лечение работает. Я чувствовала, что ему намного лучше.

Когда за окном уже вовсю светило солнце, дверь снова скрипнула. Слуд проснулся.

Выглядел он плохо — под глазами залегли темные круги, лицо было серым, будто он вовсе не спал, а только ворочался с боку на бок, думая о том, что его ждет, если дракон умрет. Он подошел к кровати, посмотрел на Дана, потом на меня.

— Лена, как он? — спросил он наконец.

— Жар ушел. Он спит… и восстанавливается. Раны чистые, затягиваются. Осталось небольшое отравление, оно должно пройти само.

Слуд выдохнул — шумно, с облегчением, будто только что с его плеч свалилась гора. Он сделал шаг и поднял над Даном руки. Из пальцев тут же потекли золотые искры — он проверил его своей магией, оценил внутренние повреждения.

— Намного лучше, — пробормотал он наконец. — Денек отваляется и в себя придет.

Я это видела и сама, но… я была рада услышать это от Слуда. Все же он был сильным целителем, и его подтверждение значило многое.

Я посмотрела в окно. Было уже совсем светло. Тимофей уже проснулся и позавтракал и наверняка уже играет с бабаней. Так захотелось его обнять.

— Мне пора домой, моя смена уже закончилась, — сказала я, чувствуя, как на меня всем драконьим весом навалилась усталость. — Нужно хоть несколько часов поспать…

Слуд вздохнул, качая головой:

— Женщины. Слабые вы все-таки.

Он сказал это так, как будто это я уходила отдыхать. Но ведь моя смена закончилась еще с рассветом, и я правда должна была поспать хоть немного, чтобы восстановиться. Он должен это понимать.

Слуд еще раз окинул взглядом Дана, что-то прикинул в уме, а потом махнул рукой:

— Ладно. Ступай. Отдохни пару часов. После обеда чтоб вернулась.

Я кивнула и направилась к двери. Но перед ней замерла.

Я обернулась и посмотрела на Дана. Что-то старое, тягучее, болезненное не отпускало меня. Какая же я глупая… Но я хотела остаться. Побыть с ним еще. Хотя бы минуту. Хотя бы просто посмотреть на его лицо без ран.

А потом перед глазами встало лицо Тимофея.

Он для меня самый главный. Самый важный. И ему нужна мать.

— Лена, ты в обморок не упадешь? — фыркнул Слуд. — Я на тебя магию тратить не буду.

Я вздохнула и заставила себя сделать шаг к двери.

— Не упаду. Я… я пошла.

— Иди, иди, поспи, женщина, — бросил он мне вслед. — Но смотри у меня, чтоб после обеда была, Лена.

Я вышла и закрыла за собой дверь, все еще ощущая эту… тоску. Не знаю, что это за чувство. Но я прогнала его прочь. Меня ждал Тим, и я очень-очень хотела поскорее его обнять.

Лада — славянская богиня любви, красоты, семейного лада и согласия. Она отвечает за гармонию в отношениях между мужчиной и женщиной, за тепло в доме и за продолжение рода. В целительстве ее связывают с мягким исцелением душевных ран и восстановлением внутреннего равновесия.

Перун — бог грома, молнии, воинской силы и справедливости. Он повелитель стихий, который карает зло и очищает все нечистое. В лечебном контексте его связывают с выжиганием болезней, особенно тех, что приходят от порчи, скверны или темной магии.

Световид — верховный бог света, плодородия и пророчества, часто изображаемый с четырьмя лицами, смотрящими на все стороны света. Его имя означает «видящий свет». В исцелении он помогает увидеть скрытую причину болезни, дает ясность и защищает от тьмы.

Хорс — бог солнца, связанный с движением светила по небу и сменой дня и ночи. Он олицетворяет порядок, цикличность и обновление. В лечении его призывали, когда надеялись на естественное выздоровление — чтобы болезнь ушла вместе с ночной тьмой, а с рассветом пришли новые силы.





Глава 10


Елена

Дома меня встретил смех.

Тимофей сидел на половичке посреди комнаты, окруженный разноцветными деталями пирамидки. Бабаня сидела рядом и наблюдала за ним. Ее лицо было светлым и безмятежным. Она всегда выглядела счастливой рядом с Тимом — даже когда сама выматывалась так, что потом не могла разогнуть спину.

— Ма! — закричал Тим, едва я переступила порог. Он замахал руками, чуть не опрокинув пирамидку, и снова уставился на кольца. — Ма! Си!

— Синий, — тут же ответила я, присаживаясь рядом.

Усталость навалилась сразу, как только я переступила порог. Ноги гудели, а веки казались такими тяжелыми, что впору было лечь и уснуть прямо здесь, на половичке, рядом с рассыпанными кольцами.

— Си! — повторил Тим довольно и отложил синее кольцо в сторону. Потянулся за следующим, красным. Поднял его, повертел перед глазами, нахмурился так серьезно, что я невольно улыбнулась. — Тати?

— Красный, Тима. Красный.

— Тати, — старательно выговорил он, но получилось все равно «тати». Он и сам это понял, нахмурился еще сильнее, но потом махнул рукой — мол, и так сойдет — и довольно захлопал в ладоши.

Он мог играть в эту игру часами: поднимал колечко, называл цвет так, как умел, ждал подтверждения, откладывал — и снова, снова, снова.

Иногда мне казалось, что я сойду с ума. «Синий, красный, желтый, зеленый. Синий, красный, желтый, зеленый…» — раз за разом повторять одно и то же, пока слова не начинали терять смысл, превращаясь в бессмысленный набор звуков. Глаза слипались, голова тяжелела, и я ловила себя на том, что отвечаю автоматически, уже не различая собственных ответов.

А вот бабаня… Бабаня могла называть цвета целый день — и ни тени раздражения или усталости. Только теплота и спокойствие. Наверное, это приходит с опытом. Или с возрастом. Или бабаня просто умела любить так, что для нее даже эта монотонность превращалась в музыку. А я… Я просто уставала.

Но Тим учился. Он старательно выговаривал слоги, хмурил бровки, радовался каждому новому звуку. И это было прекрасно. Это было важнее всего.

— Си, — сказал он, поднимая очередное кольцо.

— Синий, да.

— Тати, — поднял следующее.

— Красный, Тима. Красный.

Мальчик довольно захлопал в ладоши, собрал все кольца в стопку и принялся нанизывать их обратно на стержень.

Я зевнула.

— Леночка, — тихо сказала бабаня, стараясь не отвлекать Тима, — тебя ведь отпустили поспать? Ты бы отдохнула, милая. Устала ведь.

— Я с Тимом посплю, — ответила я, потянулась и почувствовала, — Сейчас его уложу, часок подремлю — и пойду обратно.

Бабаня ничего не спросила. Но я видела тревогу в ее глазах. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было все: и беспокойство, и жалость, и что‑то еще, чего я не могла разобрать. Она переживала. Знала, что я не спала всю ночь. Знала, что я сидела у постели того, кого боялась и ненавидела. Знала… Но молчала. Не хотела бередить мои раны, давала мне сделать выбор самой.

— Он рано проснулся, — только и сказала она. — Думаю, его уже можно укладывать. И ты заодно подольше поспишь.

— Спасибо, бабаня, — искренне сказала я.

Потянулась и подняла Тима на руки. Он пискнул, но быстро устроился у меня на плече, обхватив руками шею. Такой уже тяжелый… Но руки от него не уставали — слишком приятно было держать своего малыша. А ведь когда он вырастет и станет выше и сильнее меня… Даже невозможно представить!

— Пойдем, мой хороший, — прошептала я. — Пойдем спать.

В нашей комнате было тихо. Я опустила Тима в кроватку, поправила одеяльце и села рядом на стул. Он возился, устраиваясь поудобнее, теребил край одеяла, смотрел на меня снизу вверх.

— Ма, — сказал он, как всегда перед сном. — Ма. Ма.

Я улыбнулась, погладила его по голове и начала напевать его любимую песенку. Но Тим совсем не собирался укладываться. И взгляд у него был такой, словно он хочет что‑то сказать.

— Ну что такое, малыш? — спросила я.

— Ма, — снова прошептал Тим и потер глазки. — Ма…

— Спи, мой маленький, спи, — ласково сказала я и снова запела.

Пока пела, я гладила его по спинке и чувствовала, как он затихает, расслабляется и засыпает.

Когда Тим полностью расслабился и замолчал, я было подумала, что уснул, но он открыл глаза и посмотрел на меня как‑то особенно. А потом резко сказал то, чего я никак не ожидала услышать:

— Па.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Что? — выдохнула я.

— Па-па, — повторил Тимофей. Четко. Раздельно. Словно всю жизнь только и ждал, чтобы произнести это слово.

Он смотрел на меня тем самым взглядом, который я знала очень хорошо. Он явно ожидал похвалы за то, что смог сделать что‑то новое… Он даже захлопал в ладошки.

А у меня перед глазами все поплыло.

Слезы навернулись мгновенно. Я закусила губу, чтобы не всхлипнуть, но сдержаться было почти невозможно. Горло сдавило, и я вдруг испугалась, что расплачусь при нем, напугаю.

«Папа…»

Где? Где он мог услышать это слово?

— Молодец, — голос мой дрогнул, но я заставила себя улыбнуться. — Какой же ты у меня молодец, Тимочка.

Он довольно моргнул, улыбнулся в ответ — и закрыл глаза. Словно, сделав самое главное дело, он мог теперь спокойно уснуть.

Я наклонилась, поцеловала его в лоб, чувствуя, как дрожат губы.

— Спи, мой маленький, — прошептала я. — Спи, мой хороший.

Я снова начала петь. Ту же колыбельную, но теперь голос ломался, слезы катились по щекам, и я не могла их остановить. Я пела сквозь слезы, глядя на засыпающего сына, и думала о том, что его папа совсем рядом — и от этого сердце сковывал холод.

Должно быть, Тим услышал это слово от соседских мальчишек — и оно вдруг зацепило его, показалось родным, важным? Ведь дети чувствуют такие вещи больше, чем мы, взрослые… Сейчас он маленький. А что я скажу, когда вырастет? Как отвечу на вопрос: «Где мой папа?»

Тимофей уснул. Его дыхание окончательно выровнялось. Я закончила петь, легла рядом и слегка коснулась его маленькой ладошки.

У каждого ребенка должны быть мама и папа. Так правильно.

И как же больно, что я не могла дать этого собственному сыну.





Глава 11


Елена

Через несколько часов меня разбудило аккуратное прикосновение к плечу.

— Леночка, — тихо позвала бабаня. — Вставай, милая, пора уже…

Я кивнула и села на постели. Бабаня вышла, притворив дверь, а я… я еще минут десять просидела на краю кровати и просто смотрела на Тима.

Он спал на боку, поджав под себя ножки, маленькие пальчики сжимали край одеяла. Светлые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, дыхание ровное, спокойное.

Какой же он у меня замечательный.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое и такое большое! Любовь. Такая огромная, что в груди не помещалась. Я смотрела на его ресницы, на пухлые щеки, на крошечные руки и думала о том, что это — самое большое счастье, которое у меня есть. И которое у меня когда-либо будет.

Дан…

Я была благодарна дракону за сына. Даже после всего, через что мне пришлось пройти. Я бы сделала это снова, чтобы Тим появился в моей жизни.

Я наклонилась, поцеловала Тима в лобик, задержалась на мгновение и вдохнула родной запах. Потом аккуратно, чтобы не разбудить, выскользнула на кухню.

Бабаня уже хлопотала у стола. Передо мной стояла тарелка горячего супа, нарезан хлеб, а от кружки шел пар и запах заваренных травок.

— Кушай, — сказала бабаня. — Поешь быстро, а то опять заморишь себя.

Я послушно взяла ложку. Суп был наваристый и сытный. И после первой ложки я поняла, что просто зверски голодна.

— Бабаня, ты самая лучшая… — начала я, но она перебила.

— Лелечка, ты себя совсем не бережешь! Бледная, худенькая, ну нельзя же так! Надо отдыхать.

— Это прорывы, бабушка, — вздохнула я. — Да и дракон этот… Вот он выздоровеет, и буду отдыхать.

Я не захотела называть его по имени.

Бабаня замерла. Она покачала головой, вздохнула, а потом тихо спросила:

— Как ты, Лена?

Я подняла глаза.

— Поспала — и уже правда намного лучше.

— Я не про то… Я про то, как ты… Как там у тебя на сердце?

Я отложила ложку и вздохнула.

— Мне страшно, бабань, — призналась я.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Бабаня совсем меня не торопила.

— Я думаю… над тем, что делать. Как только дракону… — я снова запнулась на его имени, словно произнеси я его, оно непременно обожжет язык, — станет лучше, я попрошу у Слуда выходные.

— Тьфу на этого Слуда! Лекарь окаянный, — сказала она с досадой. — Он тебя ни на день не отпустит. Лентяй, каких свет не видывал. Ты ж и отвары готовишь, и людей лечишь. А он… Все себе славу присваивает.

— Бабань, да где я лечу, у меня и магии-то нет… А Слуд действительно хороший лекарь, хоть и кажется иногда сложным, но людям помогает.

— Помогает, да твоими руками. Не ценит он тебя, Лена. Но люди в селе-то поговаривают, что твои отвары лучше его лечат.

Я покачала головой.

— А ты добрая шибко, вся в папку.

Я улыбнулась.

— Бабань, я буду очень просить, — уверенно сказала я. — Мне нужно. Я хочу уехать с Тимом на пару дней, подальше от черни, от всего… Чтобы воздухом другим подышать. К морю хочу! Чтобы Тим море увидел. И ты с нами, бабань.

Бабаня замялась и опустила взгляд.

— Ох, Леночка, я ж поездок этих боюсь… Дороги тряские, люди чужие…

— Мы рядом будем, — сказала я. — Пожалуйста, бабань. Втроем нам будет легче.

Она помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом вздохнула, покачала головой и вдруг улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Уговорила. И правда, нам всем не помешает морской воздух. И Тимошке полезно, и тебе… и мне.

У меня внутри что-то встрепенулось, настроение стало гораздо лучше. Я почувствовала, как губы сами расплываются в улыбке.

— Правда? — переспросила я, хотя уже слышала. — Бабань, правда поедешь?

— Правда-правда, — засмеялась она. — Куды ж я вас одних пущу. Ты ж без меня там пропадешь! И покушать забудешь, и поспать не сможешь…

— Тогда решено! — сказала я, чувствуя, как на сердце стало легче. — Как только он… — я снова запнулась, — поправится, я выпрошу у Слуда несколько дней. Дракон не задержится здесь, бабаня. Такой, как он… уедет, как только сможет держаться в седле. А мы вернемся, и все будет как раньше. Как должно было быть.





Глава 12


Елена

Тима проснулся раньше, чем я ушла. Настроение у него было весьма капризным. И пока я собиралась, бабаня то и дело пыталась успокоить его. А он то ногами топал, то кричал, то на ручки просился, то хотел пойти со мной. Уход был очень тяжелым, я практически сбежала от моего малыша.

— Ну наконец‑то! — встретил меня Слуд на пороге. — Лена, ты сколько спать собралась? Люди‑то идут! Бабки вон не уходят, сидят, ждут, когда ты придешь. На нервы мне действуют. Видишь ли, твои отвары лучше моих! Развели здесь, понимаешь ли…

— Как дракон? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но на душе все равно было тяжело.

— Да так же, как и был, — буркнул он, кивнув взглядом в сторону комнаты, где лежал Дан. Потом понизил голос почти до шепота и продолжил: — Слушай, Лена, я сколько магии в него вылил! А ему хоть бы хны! Валяется весь день, как куль с овсом. Никаких изменений.

Никаких изменений – отдалось эхом в душе и легло тяжелым грузом.

Слуд же добавил:

— Ты мне вот скажи: где хваленая драконья магия? Где сила, про которую легенды слагают? Слабак какой‑то, цацка с крыльями…

Я не знаю, что меня дернуло, но слова вырвались раньше, чем я успела подумать:

— Он один из самых сильных драконов и вовсе не слабак. Как ты можешь так говорить про того, кто рисковал своей жизнью, чтобы спасти нас!

Слуд прищурился и скрестил руки.

— Ты бы не языком молола, а делом занялась, — тут же резко кинул он. — Тоже мне, яйцо курицу учить надумало. Дрыхнет полдня, а потом болтает еще час. Иди давай к бабкам, а то они заждались уже свою травницу.

— А как же… — я кинула взгляд в сторону комнаты дракона.

— Сам справлюсь пока, — отрезал Слуд. — А то эти бабки не уйдут никогда. А от их болтовни я устаю еще больше, чем от твоей. Вам, бабам, лишь бы лясы поточить…

Я снова посмотрела в сторону комнаты, где лежал Дан. В душе была такая буря… Мне хотелось хотя бы одним глазком увидеть, как он там. Неужели ему ничуть не лучше? Должна же драконья магия излечить его! Он ведь сильный… Он очень, очень сильный!

— Ле‑на, — щелкнул пальцами перед моим лицом Слуд, и я вздрогнула от этого жеста.

— Да… да, хорошо… Я пошла, — сказала я и, взяв травы, направилась в приемную.

Главное, что Дану не хуже… Слуд справится, у него больше сил, магия, в отличие от меня… Я же должна работать.

Дорогие мои читатели! Я активно веду свою группу. В ней я раздаю промо моим самым активным читателям, делаю визуалы по вашим любимым отрывкам из книг и могу просто пообщаться с вами поближе. Я буду рада, если вы тоже присоединитесь к моей группе!

Для этого перейдите по ссылочке а там нажмите на кнопку с логотипом ВК. Обнимаю вас и очень жду вместе с героями историй!





Глава 13


Лена

Я любила эту работу. Любила помогать людям — пусть даже с моей каплей магии. Но я могла немного напитать отвары, мази, капли… Хоть чуть-чуть… А что, если Дану не станет лучше? Я ведь не смогу… отдам все до капли — и что тогда? Оставит ли меня Слуд? Я ведь опытная травница. Но какова моя цена будет без магии? Я должна работать, должна помогать людям. Мне нужно на что-то растить сына…

Я вошла в приемную, стараясь оставить за дверью все тяжелые мысли.

— Добрый вам день, — поприветствовала я бабу Зою и бабу Дуню. Обе сидели на лавочке, тесно прижавшись друг к дружке, и щебетали так весело, будто век не виделись. Иногда мне казалось, они приходят не за лекарством, а просто посидеть, встретить знакомых да обсудить последние сплетни.

— Леночка! Доброго тебе деньку, — пропела баба Зоя.

— Добрейшего! — кивнула баба Дуня, — А что ж это ты, родная, такая бледная да худая? Аки не евши, не спавши? Глаза-то — вон какие круги!

Я вздохнула: все мои мысли были о Дане… Нужно сосредоточиться, Лена, нужно работать.

— Так прорыв, баб Дунь, когда там спать, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Вам капельки от головы, баб Зой? А вам мазь от коленок, баб Дунь?

Бабушки в такт кивнули. Так, мазь от коленок уже настоялась, а вот капли от головы… Ингредиенты есть, но придется смешать.

— Ой, Слуд-то наш… ходит злой, раздраженный, — поджала губы баба Зоя, пока я намешивала ей капли от головы. — На нас вот наорал.

Как там Дан? Неужели действительно как был, не лучше? Но ведь какие-то улучшения должны быть. Может, Слуд плохо смотрел?

Я снова вздохнула, пытаясь сосредоточиться.

— Так прорыв, — пробормотала я, отсчитывая ровно десять капель коры березянки. Рука предательски дрогнула — капнула одиннадцатую. Пришлось вылить и отсчитывать заново. Слуд бы точно такого не одобрил… — Он главный лекарь, устал.

— Он всегда такой, Леночка! — тут же вступила баба Дуня и даже языком цокнула, — Все орет, недовольный, зыркает по сторонам, как голодный волк. А все почему? Бабы у него нету! Вот и ходит — злой, как черт. А сам на нашу Ленку смотрит, да никак не отважится подойти…

Я отсчитала ровно двадцать капель глушника, замерла, нахмурилась. Смысл слов дошел не сразу — а когда дошел…

— Баб Дунь… вы, должно быть, обознались! — выпалила я и почувствовала, что мне аж нехорошо стало от этих предположений.

— Не обозналась! — отрезала баба Дуня. — Может, я уже и старая, а как мужик на девку глаз ложит — за версту вижу. А лекарь наш на тебя так смотрит, что глаза выпадут!

— Да нет же… нет! Вам точно кажется, — пробормотала я. Подумать только — кто? Слуд? Да он просто… просто вечно мной недоволен, вот и смотрит так!

— Ай, прекрати мелить-то, старая! — вступилась баба Зоя, даже локтем соседку толкнула. — Нужен нашей Лельке этот лекарь? Она вон какая баба видная! Все при ней! А лекарь наш — тощий да злобный. Лельке нашей нужен генерал! А лучше — маршал! А у нас тут, поговаривают, маршал как раз и лечится! Вот это жених так жених!

Я чуть пузырек не выронила. Схватила обеими руками, замерла на мгновение, закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула.

— Баб Дунь, баб Зой, — сказала я наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Для вас капли. Для вас мазь. — Протянула лекарства, — Как принимать, то помните? От головы три капли. А мазь на ночь наносите и втирайте хорошенько, чтоб прямо горело.

Бабушки одобрительно закивали.

Иногда я очень хорошо понимала Слуда. Работать, когда вот так говорят под руку, очень сложно. Особенно когда обсуждают… всякое. Неуместное. Жених… маршал… Боги, да какой из него жених! Выжил бы! Он... Выживет! Точно выживет! И… к жене пусть едет. Так правильно, чем быстрее, тем лучше. Главное, чтобы не проснулся пока я здесь.

В этот момент дверь скрипнула. В приемную вошел Слуд.

Он посмотрел на меня. Я… отвела глаза.

Нет, он смотрел как обычно — с вечной тенью недовольства. Но ох уж эти бабушки со своими разговорами… Теперь точно сутки на него смотреть не смогу.

— Как тут? Все сделала? — спросил он, окидывая столик быстрым взглядом.

— Да… все… — ответила я и тут же хотела спросить про дракона, но Слуд меня опередил.

— Хорошо. Ступай к дракону.

Я застыла.

— Ему что… плохо? — вырвалось у меня, и внутри все похолодело.

— Тяпун тебе на язык, Лена! — рявкнул Слуд, даже бровь дернулась. — Нормально ему, дрых… спит еще. Как и спал. Там это… генерал-Берсек пришел. — Он поморщился, потер переносицу. — Хочет знать, что с его маршалом. И… это… ты его лечила. Тебе и отвечать.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось в тугой комок. Генерал Берсек? Когда Данияр служил, я ведь видела некоторых его сослуживцев. А вдруг… вдруг знакомый?

— Ой, сколько генералов, маршалов-то у нас! — подала голос баба Дуня. — Наверное, женихи-то видные... Ты, Ленка, в оба смотри!

— Мне… не нужен… У меня ребенок, — не выдержала уже я. Но слова подруги подхватила баба Зоя:

— Раньше, знаешь, как баб выбирали? Если одного родила — хорошая, рОдная! Еще родит…

— Ну-ка, цыц! — рявкнул Слуд, и бабушки разом притихли, только глазами заморгали. — Вам лекарство сделали — вот и идите. Не мелите языком попусту! — Он перевел взгляд на меня. — И ты, Лена, иди. А то развели тут… Генералы ждать не любят. Так что ступай давай, не тяни.





Глава 14


Я вошла в палату, и взгляд тут же скользнул к Дану. Он все так же лежал на кушетке: грудь медленно вздымалась, а черные полосы на боку… Нет, они не пропали. Наоборот, будто стали ярче. Мне ведь кажется, правда? Ему не могло стать хуже. Он шел на поправку и должен был уже проснуться!

— Вы… берегиня? — услышала я вопрос и вздрогнула от незнакомого голоса.

Я так волновалась за Дана, что забыла: в палате меня ждал не он.

Передо мной стоял мужчина. Ниже Данияра, но шире. Очень широкие плечи, массивные руки и темные проницательные глаза… Генерал-берсек.*

Но главное… Главное — я его не знала. Как и он меня. Слава Богам!

— Здравствуйте, — выдавила я сквозь волнение.

— Здравствуйте, — повторил он, чуть склонив голову. — Так вы… берегиня? У вас аура. Очень… необычная. Я не могу понять…

— Нет. Я лекарка. А аура… это моя бабушка была берегиней, — повторила я ту же ложь, что говорила много раз.

— Понятно, — сухо ответил он. В его глазах мелькнуло разочарование. Наверняка он хотел бы, чтобы его маршала лечила берегиня, а не слабая лекарка… Он перевел взгляд на Данияра. — Значит, это вы лечите моего маршала?

Я кивнула.

— Почему… — голос у него чуть дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Почему он до сих пор не выздоровел?

— Мы делаем все возможное, — ответила я, подходя ближе к кровати. Взгляд снова упал на Дана. Все такой же бледный. Неподвижный. — Рана тяжелая. Отрава почти вышла, магия работает… но… Он будто сам не хочет себя исцелять.

Слова вырвались сами собой. Я тут же замолчала, прикусив язык. Но ничего другого я не могла сказать. Дан не выздоравливал — я просто не могла объяснить почему. У него сильный дракон, но он совсем себя не исцелял. Магия Слуда не помогала ему совсем. Дану становилось легче только от моей песни… Но так не должно быть! Он должен исцеляться сам. Он ведь сильный. Я это точно знаю.

— Это вы хорошо подметили, — устало вздохнул генерал. — Он последние годы словно искал погибели. А теперь вот… не хочет выбираться.

— Искал погибели? — переспросила я, не веря своим ушам. — Разве кто-то может искать погибели?

Я с недоумением посмотрела на Дана. Нет, это глупости какие-то.

— Может, — тихо сказал мужчина. — Может тот, у кого ничего и никого больше нет.

Последние слова кольнули меня.

— Но как же… — я запнулась, не зная, стоит ли спрашивать. Но не спросить просто не могла. — У него ведь есть жена? Ребенок? У маршала ведь должны же быть…

— Его жену растерзали утопцы, когда он был на службе, — сухо бросил генерал. Он продолжал смотреть на лицо Дана, а у меня земля ушла из-под ног.

Я вспомнила лицо Миланы. Вот она, такая красивая, в мехах, гладит свой живот. Перед глазами пошли темные пятна.

— Но… у него есть ребенок? — мой голос прозвучал, как писк.

Генерал медленно перевел взгляд на меня.

— Нет у него детей… и не было.

Мне стало совсем дурно. Что значит — не было? Когда именно ее разорвали? Неужели… когда она была беременна? Боги милостивые, нет… Этого просто не может быть. Не должно так быть!

Комната поплыла перед глазами. Свечи расплылись в оранжевые пятна. Сквозь шум в ушах я услышала, как Михаил продолжает говорить:

— Он хороший мужик. Добрый. Отважный. Я знаю, что говорю — мне жизнь спас. Сам подставился, вот… Ему бы просто… просто найти смысл. Смысл, чтобы двигаться дальше.

Он говорил еще что-то, но слова мешались в единый звук. Мне показалось — еще секунда, и я просто упаду.

— Простите, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Мне… мне нехорошо.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и почти выбежала из комнаты.

Коридор. Дверь. Ступеньки. Все пролетело мимо — я ничего не видела. Рванула на себя тяжелую дверь лекарской и вылетела на улицу.

Свежий воздух ударил в лицо. Я сделала несколько шагов вперед, к крыльцу, и меня просто согнуло пополам.

— Боги милостивые… Боги милостивые… — прошептала я, хватая ртом холодный воздух.

Я опустилась на корточки, обхватила себя руками. Дышать было нечем. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Я никогда не желала Данияру этого. Ни ему, ни Милане, ни тем более их ребенку. Боги… Даже в те дни, когда я ненавидела его всей душой. Такого просто не должно было случиться. Не должно…





Глава 15


Елена

Дверь лекарской скрипнула.

Я подняла голову. Генерал вышел, и мы столкнулись глазами. В его взгляде мелькнуло что-то — растерянность, кажется, и сожаление.

Хорошо, что я уже хотя бы выпрямилась и смогла остановить поток слез.

— Де́вица, — начал он, шагнув ко мне; голос его стал мягче, чем в комнате. — Вы… простите меня.

— Вы не виноваты… — растерялась я от его извинений.

— Я напугал вас, — тут же сказал он. — Знаете, я по долгу службы привык говорить прямо. Но, очевидно, не стоило… Никогда бы не сказал такого своей жене, а вы… Слишком уж я забылся, что вы не воин. Не надо было так.

Его голос звучал так виновато, что мне даже стало не по себе.

— Все в порядке, это я… просто переволновалась, — выдавила я.

Мужчина вздохнул и провел рукой по лицу — это был очень усталый жест.

— Сегодня я отправляюсь в караул, не смогу пока навещать Дана. Хотел отпроситься, да разве тут отпросишься? Прорывы эти… Но я знаю, что ему нужны те, кто ему дорог. Поэтому скоро к вам прибудет подмога.

— Подмога? — не поняла я.

— Из дивизиона должны прислать очень опытного лекаря и генерала-дракона. Его друзей — Анну и Яромира. Анна поможет вам с лечением: она действительно один из лучших боевых лекарей, а Яр… Они многое прошли вместе. Думаю, с ним ему будет легче восстанавливаться, когда он почувствует, что кому-то нужен.

Яромир и Анна… Женщина-лекарь. Никогда не слышала о них от Дана, хотя стоило ли удивляться? Я ничего о нем и не знала тогда. А уж сейчас, когда прошло столько лет…

«Кому-то нужен»… Слова полоснули болью по сердцу.

Хорошо… Хорошо, что у него есть друзья.

— Скоро они… приедут? Их помощь действительно была бы очень… кстати.

Генерал пожал плечами.

— Надеюсь, да. По крайней мере, обещались сразу выехать, а там — кто их знает. Он ректор академии, она — дивизионный лекарь. Найти замену сложно, но… раз обещались, значит, должны. Ради такого товарища, я уверен, они сделают все возможное.

Я кивнула.

Может, и правда Дану станет легче восстанавливаться, если рядом будут те, кому он дорог… Может, услышав родные голоса, он захочет бороться?

— Вы уж позаботьтесь о нем, — сказал он, кивнув в сторону лекарской. — О маршале. Он… он очень хороший человек.

Я кивнула. Хороший. Я знала его хорошим. Знала нежным, заботливым, умеющим смотреть так, что сердце замирало. И знала его лживым, двуличным — тем, кто клялся двум женщинам в любви. Но теперь… теперь злость окончательно отступила.

Сейчас мне было слишком больно за него… И перед этой болью все остальные эмоции и чувства просто меркли.

В конце концов, я ведь берегиня! Берегиня должна оберегать, заботиться, спасать… Моя сущность не была злой или мстительной, просто не была…

А может, я просто… дура. Но я очень хотела ему помочь, даже после всего, что между нами произошло. Я совсем не хотела, чтобы он умирал.

— Я сделаю все возможное, — сказала я тихо, но твердо. Я была полностью уверена в своих словах.

Генерал кивнул, а потом спросил:

— Как ваше имя?

Вопрос был простой, но заставил меня растеряться. Я так запуталась в происходящем… Стоит ли называть свое имя?

— Олена, — сказала я первое пришедшее на ум имя, похожее на мое. Я опустила голову: за вранье было стыдно. Да и стоило ли? Смогу ли я сбежать после всего, что узнала?

— Меня зовут Зар, — сказал он. — Оставляю своего друга на вас, Олена.

От того, что ко мне обратились по чужому имени, было не по себе, но я кивнула.

— Я… я пойду. Надо ему повязки уже менять и… рану проверить.

— Берегите его, — сказал генерал.

Я кивнула.

— И вы… берегите себя, Зар, — сказала я и наконец направилась в сторону лекарской.





Глава 16


Я жутко устала… День закончился и перетек в ночь. Уже давно пора было укладывать Тима спать, но… сегодня я не могла уйти — была моя смена.

В обычные дни Слуд закрывал лекарскую, и если что-то случалось, прихожане могли обратиться к нему домой. Село было не шибко большим, так что неотложное случалось нечасто. Обычно сельские жители ждали утра и приходили уже в лекарскую, к Слуду обращались разве что в редких случаях. Хотя тут играл роль и характер лекаря: если по ерунде придут — отчитает так, что потом и заболев побоишься приходить.

Но бывали прорывы, а еще — тяжелобольные. Тогда в лекарской оставался один человек на ночь, и сегодня это была я.

Хотелось уже тишины и покоя. Но Слуд никак не спешил уходить. После того как он закрыл дверь лекарской, он все бранился и бранился. Ведь перед уходом генерал доложился ему о том, что у нас ожидаются гости.

— Баба-лекарка, тьфу, — плюнул он на пол и растер сапогом. Я с тоской посмотрела на полы, которые еще и после него мыть. — Я, значит, дракона столько выхаживал, силы на него сколько потратил. А они бабу пришлют… и еще все лавры мои заберет!

Который раз он размахивал руками, пока я спокойно готовила отвар для Данияра.

— Да как вообще баба может при дивизионе служить? Что это должна быть за баба такая непутевая, коли замуж ее никто не взял!

Я подняла глаза, уже не сдерживаясь, но быстро опустила их. Если начну спорить — он точно не закончит никогда. Поэтому я просто тихо сказала:

— С ней приедет генерал-дракон, он ее муж…

— А-а-а-а, тогда понятно! Свою бабенку пристроил, а теперь раскатывает, отдыхает вместо того, чтобы работать, и чужие лавры ей приписывает. Баба-лекарка! Тьфу! Наверное, совсем непутевая, раз при дивизионе… — снова начал он.

Да когда же это закончится…

— Тебе нужно отдыхать, Слуд. Ты ведь устал, столько силы отдал, — перебила я, не выдержав: это было просто невозможно слушать.

Слуд наконец замолчал и… улыбнулся.

— Да, Леночка, устал, — вздохнул он. — Работа у меня сложная. Тяжело быть настоящим лекарем, а не бабой на шее у мужичка…

— Очень сложная, — снова перебила я. — Все на тебе держится. Иди домой, поспи. А то без сил завалишься — и как мы тут все без тебя будем?

Слуд важно покачал головой.

— Вот вы, бабы, все же существа, конечно, слабые. Но бывает, важные вещи примечаете, — сказал он. — На то вы и бабы…

Я выдавила улыбку. Милостивая Лада, пусть уже идет…

— Ладно, пойду я… А ты это, следи за драконом. Сама знаешь, какой спрос с меня будет завтра от этой… тьфу… бабы.

Слуд еще несколько раз обругал бедную Анну и наконец покинул лекарскую. А я осталась в тишине. Отсутствие Слуда ощущалось долгожданной свободой, даже появилось немного сил.

Я взяла отвар, что приготовила для Дана, и вошла в комнату. Он все так же тихо лежал, как и раньше.

— Ну что ж ты никак не проснешься? — вздохнула я. Убрала тряпицу с его бока и посмотрела на рану. Она сочилась черным… — К тебе друзья скоро приедут, Дан… — тихонько болтала я, меняя тряпицу. — Анна, Яромир. Твой сослуживец Зар сказал, вы многое пережили…

Я посмотрела на лицо Дана, словно надеясь хоть что-то увидеть. Но… увы… ничего не менялось.

Я положила руку на его лоб. Жара не было, дышал спокойно, почти все раны затянулись от моей песни. Только вот эта отрава в боку… Но… он уже должен был проснуться. А он все спал… Слегка подвинула руку вверх и аккуратно убрала волосы со лба, а после быстро отдернула ладонь.

От этого жеста стало не по себе — словно я своему мужу волосы поправляла. А он… Он не мой.

Ладно, Лена… Ты просто… просто заботишься о нем, как о каждом, кому нужна помощь.

Я подняла глаза, и внутри разлилось тяжелое чувство, что я вру сама себе. Почему нельзя просто взять и вычеркнуть из своей души человека? Выкинуть из сердца?

Слишком Дан был глубокой занозой… Он был первым. Единственным. Был отцом моего ребенка… нашего ребенка. Мальчика с его губами, волосами, упрямым взглядом. Мальчика, который сказал «папа», словно… чувствовал его.

— И что тебе там такое снится? — тихо спросила я.

От мыслей на глаза навернулись слезы.

Наверняка его усадьба, столица, Милана и… их неродившийся малыш.

Мне было больно об этом думать. Но это уже была не та боль от ревности или обиды. Мне было больно за его потерю.

Я утерла слезы, а после поправила на Дане покрывало.

— Мы теперь вдвоем с тобой, так что… можно и поспать, — сказала я и кинула взгляд на лавку. — В такие ночи у нас была специальная лавка, где можно подремать.

Убранства было немного — не было даже подушки, зато нашлось одеяло, которым можно укрыться.

Я еще раз потрогала лоб Дана, но не удержалась и протянула руки, чтобы проверить его состояние магией. Надо было беречь силу, и все же я хотела убедиться, как он. Это не так много, верно? Просто как я буду спать, если не увижу точно? В конце концов, я потратила гораздо больше…

Ничего страшного я не почувствовала: да, отрава все еще не вышла, но кроме нее Дан был вполне здоров.

Я вздохнула.

— Ну что, маршал, отпустишь меня поспать? Будешь хорошо себя вести? — спросила я, зевая.

Дан, как и ожидалось, конечно же, не ответил.

Я покачала головой.

— Только давай договоримся: пока я здесь — не просыпайся, ладно?

А то придется погружать его в сон, чтобы… сбежать.





Глава 17


Елена

Кажется, я успела уснуть… А может, и нет. Ведь я не помнила, что мне снилось.

Дикий рев вырвал меня из сна, и уже через минуту я была на ногах возле Дана — словно и не ложилась вовсе.

Дракона трясло. Все тело била крупная дрожь, одеяло сползло на пол, руки судорожно вцепились в края постели.

Рана на боку… она прямо на глазах начала разрастаться. Черные линии расползались по телу, пробираясь к груди, к сердцу. Я смотрела на это и не верила своим глазам. Словно я все еще спала… Он ведь был в порядке только что!

— Данияр! Не смей! — прорычала я, убирая тряпку от его бока. Она вся была… черной. — Ну как ты можешь не бороться? Как ты можешь не желать жить, когда я за тебя так борюсь?

Он не слышал. Или не хотел слышать. Тело нагревалось, становилось горячим, как железо на огне. Воздух вокруг него дрожал, искажался, словно он сам превращался в пламя. Я отдернула руки — еще немного, и обожгусь.

Дрожь становилась сильнее, черные узоры расползались дальше, и я поняла: если я не сделаю что-то сейчас, он умрет.

Я закрыла глаза и запела.

Песня шла от отчаяния. У меня почти ничего не осталось, этого даже не хватит… Но он должен бороться! Я должна не просто спеть — я должна достучаться до него, вытащить… заставить жить!

И снова меня накрыло его воспоминаниями.

Вот она. Его невеста. Теперь уже жена. Они переехали в новый дом — большой, светлый, с высокими окнами. Вот они выбирают мебель, и она смеется, запрокидывая голову, а он смотрит на нее так, что у меня перехватывает дыхание. Вот они планируют первый светский прием, спорят о гостях, и она дуется, а он целует ее, прижимает к себе, и в этом жесте столько нежности, что мне становится тошно.

Их спальня. Широкая кровать, и Милана, которая сидит, и лицо ее в слезах…

— Милана…

— Дан, я… — ее голос обрывается. — У меня… У нас… у нас будет малыш, Дан…

Она улыбается, хотя лицо ее все так же взволнованно. А он… Он опускается перед ней на колени, прижимается щекой к ее животу, гладит, целует сквозь слезы. Его руки дрожат — огромный дракон, а дрожит, как мальчишка. Он шепчет что-то бессвязное, ласковое, он признается ей в любви…

— Хватит! — закричала я в пустоту. — С меня хватит!

Я не для этого трачу свои последние силы. Я здесь, чтобы спасти его, а не смотреть на потерянное счастье.

Его душа пряталась не здесь. Я чувствовала… Где-то глубже, дальше — там, где не было этих воспоминаний.

— Где ты, Данияр? Где ты? Покажись!

Воспоминания оборвались. Свет погас, картинка рассыпалась, и меня затянула тьма. Густая, тягучая, холодная.

А потом я моргнула — и поняла, что нахожусь не в лекарской. Мое тело осталось там, но душа… Душа была очень далеко.

Я стояла у леса. Вокруг была ночь. Деревья замерли неподвижно, ни ветерка, ни звука — только какая-то слишком ненастоящая тишина. И впереди, в просвете между стволами, я увидела избушку.

Мою избушку.

Сердце пропустило удар. Это был мой дом! Тот, где я жила раньше… Откуда я сбежала.

И я была здесь не одна. Дан тоже был здесь.

Маленькая золотая ниточка тянулась от леса к дому — тонкая, дрожащая, едва заметная. Она пульсировала, как живая, и я чувствовала: по ней течет что-то теплое, живое. Вот она… его душа!

Вот, значит, где ты прячешься… Но… почему?

Я пошла к дому, поднялась на крыльцо, толкнула дверь — и вошла.

Здесь было… не так, как я запомнила. Внутри царило запустение, от которого сжималось сердце. Лавка валялась перевернутая, стулья — разбитые, разбросанные по комнате. Половицы кое-где проломлены, и под ними чернела пустота. Окна выбиты — даже занавески, и те висели клочьями, изодранные в лохмотья.

Не было больше того уюта, запаха трав и выпечки. Только щемящая пустота и какая-то безысходность.

Но почему? Почему Дан запомнил мой дом таким? Или… может, он сам его так разнес?

Додумать я не успела. Рядом раздались шаги — и я вздрогнула. Миг — и он вышел.

Я замерла. Воздух исчез. Он замер тоже. Мы стояли друг напротив друга в этой тишине, и каждый миг тянулся, словно вечность.

Я боялась даже моргнуть.

Его глаза — желтые, драконьи — смотрели прямо в душу. А в моей душе все кипело. Любовь. Та самая, из-за которой я ночами кричала в подушку, боясь разбудить Тимофея. Боль, которую я спрятала за маской, когда он снился мне. Тоска по его рукам, по его глазам, по его запаху…

И вот он здесь. Смотрит. А меня трясет. Хочется закричать: «Как ты мог?» Хочется броситься на него с кулаками. Хочется упасть на колени и обнять, и никогда не отпускать. Все сразу — и ничего из этого.

Хочется закрыть глаза и исчезнуть, просто исчезнуть… Но я не имею на это права. Я здесь не для того, чтобы выяснять отношения, я здесь, чтобы его спасти.

— Лена? — выдохнул он. И внутри все задрожало: этот голос… Он снился мне столько раз, но слышать его… видеть его — это совсем другое. — Моя… Моя Леля.

Сказал он, а после… Он сделал шаг.

Дорогие читатели! У Елены Смертной для вас подарок.

Её книга "Кошечка для (дочери) герцога" будет временно бесплатной!

Если вы искали историю-антистресс - это она. Неунывающая попаданка, юмор и динамичный сюжет.

Успейте прочесть! Это однотомник.

Ссылка:



Стоило осторожнее ругаться с соседкой-кошатницей, но кто же знал, что она окажется ведьмой?

После очередного конфликта баба Люба прокляла меня и переместила непонятно куда. Увы, проснулась я не в теле красавицы и не стала женой короля. Ох, нет. Меня превратили в кошку и закинули в коробку на рынке.



В воспоминаниях остался совет соседки: от недуга пушистости избавит поцелуй любви. Почти по канонам сказок! Вот только днём я вынуждена мурлыкать и лишь ночью становлюсь человеком.

Благо под лапу сразу же попался симпатичный герцог. Купил меня у ворчливого старика, пригрел и забрал домой.



Решено. Ночью очаровываю, а днём отгоняю от него обезумевших девиц. Конкуренция на богатых вдовцов высока, но я без очереди. Мне только спросить… и поцелуй украсть. А после сразу же домой!

Одна лишь незадача появилась на горизонте: герцог – глава ордена истребителей оборотней. А я теперь, получается, одна из них?





ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ:





Глава 18


Данияр

Здесь было пусто. Я снова окунулся с головой в свой самый страшный кошмар… Ее здесь не было. Как и много лет назад: только разорванные занавески, разбитые полы и мебель.

А еще здесь были утопцы. Не сейчас. Тогда. Именно они устроили все это, когда случился прорыв. Именно они забрали ее. Пока я спасал жизни других, они забрали мою…

Я ходил из комнаты в комнату, словно мог что-то изменить. Искал ее, будто мог найти здесь. Но я уже искал — здесь, во всех реках, болотах… Я искал хоть что-то, что могло остаться от нее.

Надежда. Самое мучительное чувство, с которым засыпаешь и просыпаешься, заканчиваешь день и начинаешь новый. Надежда, что она еще жива, что спряталась, что убежала… Но ее не было.

И сейчас я бессмысленно ходил по пустым разрушенным комнатам, как будто что-то мог исправить… А потом я почувствовал ее.

Словно теплый ветерок… Этот запах ромашек. И я пошел на него. Хотя сколько раз этот запах мне снился. Сколько раз я просыпался ночью, и казалось, что вот она стоит рядом, а потом открывал глаза и понимал, что ее нет. Но даже если бы это был тысячный раз… я все равно пошел бы. Пошел бы ради одной надежды увидеть ее.

Я вышел в коридор и… застыл. Она стояла прямо передо мной.

Стояла возле двери… Такая… Живая.

Еще одно видение, очередное из сотни других. Но все они заканчивались, стоило протянуть руку и дотронуться. И я медлил… Я боялся: сделай я хоть один шаг — все это закончится, она снова исчезнет.

Но она стояла, и было в ее глазах что-то, чего раньше не было. Что-то… настоящее. Боль. Именно боль делает человека живым.

— Лена, — позвал я ее. — Моя… Леля…

Она не исчезла. Стояла, и я… я решился.

Я сделал шаг. Один. Боялся, что она исчезнет. Она стояла не шевелясь.

Я протянул руку. Медленно, боясь спугнуть, боясь, что пальцы пройдут сквозь нее, как сквозь утренний туман. Но пальцы встретили кожу.

Лена закрыла глаза. Ресницы дрожали, на щеках блестели слезы.

Я подался вперед и обнял ее. Все тело дрожало, я прижимал ее к себе так сильно, как только мог, — боялся, что если ослаблю хватку, она уйдет. Я целовал ее в макушку, в висок, в уголок губ и только потом понял, что плачу. Слезы текли по моему лицу, и я не мог их остановить, да и не хотел.

Она плакала тоже. Я чувствовал, как вздрагивают ее плечи, как пальцы вцепляются в мою рубаху — словно она тоже боится отпустить.

— Ты пришла за мной? — прошептал я, не веря своему счастью.

Она кивнула. Молча. Только кивнула, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Я готов, — сказал я, и голос мой звучал ровно, спокойно. Я знал, что нахожусь не наяву. Знал: если она пришла, значит, настал конец. Но мне не было страшно. — Я давно этого ждал.

Она слегка отстранилась, посмотрела на меня, а я… я протянул ей ладонь.

— Я готов, — повторил я.

И Лена… она взяла мою руку. Ее ладонь теплая. Живая, чуть шершавая от трав… Она именно такая, какой я ее запомнил.

Лена потянула меня за собой, и я пошел без всяких сомнений. Ведь это была она… Моя… Моя Леля! Куда бы она меня ни вела, я был готов идти за ней.

— Как ты? — спросил я тихо. — Почему ты молчишь? Я так хочу услышать твой голос. Или… тебе нельзя говорить?

Она молчала. Только смотрела на меня, и в этом взгляде было столько всего, что я не мог разобрать.

Может ли быть, что духи не имеют права рассказывать свои секреты еще живым? Если это так… пусть будет так.

— Это не страшно, — сказал я, крепче сжимая ее руку. — Что ты молчишь — не страшно. Ты же… ты моя Лена. У нас будет целая вечность впереди.

Мне так много нужно было ей сказать. Так многое спросить. Но я готов был терпеть: я ждал этого момента так долго, что подождать еще немного было не так уж и сложно.

Мы шли от дома куда-то в глубь леса, и рядом с нами мерцала золотая ниточка, и с каждым нашим шагом она становилась все ярче.

— Что это? — спросил я.

Но она не ответила. Что ж…

Мы вышли на поляну, где эта самая ниточка поднималась в самое небо, и небо здесь… Оно было другим… Золотым!

Мы остановились, и Лена всхлипнула. Я опустил голову: она слегка дрожала и явно… явно пыталась сдержать слезы.

— Леля? — я потянул ее за руку, но она не двигалась. — Что случилось? В чем дело?

Она покачала головой. Молчала, только слезы текли по ее щекам, и я не понимал, отчего они. От радости? От боли? Оттого, что она наконец забрала меня?

Я подался вперед, чтобы заглянуть ей в лицо. Мы оказались так близко, что я чувствовал ее дыхание. Всего миг… Один миг — и я поцеловал ее.

Губы — мягкие, соленые от слез, такие родные, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовал тепло ее кожи, дрожь ее ресниц, слышал, как она выдыхает — тихо, почти беззвучно. Она была такой живой… Такой, какой я ее запомнил!

Я был счастлив! Впервые за эти годы я был счастлив. Целуя ее, чувствуя ее запах… Наконец я обрел мир и покой… Но все это резко закончилось.

Я почувствовал укол боли в самой груди — словно в мое сердце вонзили иголку.

Это заставило меня открыть глаза… Темнота. И я… я был в ней один!

— Лена! — закричал я, оборачиваясь, но вокруг только тьма и эта самая ниточка, только исходила она из моей груди. — Нет, нет, только не это! Лена! ЛЕНА!

Я бросился вперед, хватал пустоту, пытался удержать ее образ, ее запах, тепло ее губ — но все ускользало, таяло, исчезало, как сон на рассвете.

— Лена! Вернись! Не оставляй меня! ПОЖАЛУЙСТА!

Но она не возвращалась. Вместо этого только боль — она сковала все мое тело. Руки, ноги, голову — невыносимая тяжесть.

Я закричал, упал на колени… А потом… потом все закончилось, резко оборвалось, заполнилось светом. Я словно сделал резкий шаг вперед, но на деле я лежал… Я просто… просто открыл глаза.





Глава 19


Елена

Данияр спал. Его дракон уже был готов проснуться. Да… он бы проснулся. Но я насильно погрузила его в сон.

Рана на боку все еще не затянулась до конца, но душа… Его душа теперь была здесь. Скоро он очнется, и процесс заживления пойдет намного быстрее.

Вот только… Моя душа теперь вся изранена, и раны уж точно не затянутся так быстро.

Моя Леля… — звучало эхом в голове. Его теплый взгляд, тот поцелуй… Все смешалось в один сплошной ком из чувств и эмоций.

Я любила его… Нет, не так. Я люблю его. До сих пор, несмотря ни на что, мне все так же больно.

Он так на меня смотрел… Именно этого я боялась, когда сбежала с Тимофеем. Я боялась, что мне не хватит сил сказать ему «нет». Что, если он предложит мне место любовницы, придумает любую ложь, любое оправдание? Что ему будет достаточно лишь коснуться… лишь посмотреть… прежде чем я сломаю все свои принципы и сделаю все, что он скажет.

О чем он думал во сне? Он был в нашей избушке, так смотрел на меня… Что таилось в его душе, которую он так тщательно охранял? Какая боль, любовь, потеря?

Почему его душа так тянулась к моей? Почему так слепо доверяла и была готова идти куда угодно? Он любил меня. Точно любил — я знаю, я чувствовала. Но… значит ли это, что я должна простить обман? И если прощу… что будет дальше?

Я скрывала его сына много лет. Что произойдет, когда он узнает?

Из размышлений меня вырвал мягкий голос:

— Вы в порядке?

Я вздрогнула и обернулась к двери.

На пороге стояла красивая женщина. На вид около тридцати, светлые волосы, большие синие глаза. А взгляд… обеспокоенный, живой. Она сделала шаг вперед, и мне пришлось встать.

— Простите, сюда… сюда нельзя, — попыталась хоть как-то выпроводить незваную гостью, но та лишь покачала головой.

— Меня зовут Анна, я лекарь из дивизиона, — сказала она и тут же оказалась рядом с Данияром.

Анна… Из дивизиона… Значит, приехали. Слава Богам!

— Здравствуйте, Анна, я… я вам очень рада. Ваша помощь нам крайне необходима, — искренне сказала я и она легонько улыбнулась.

— А вы, должно быть, Елена… Удивлена, что у вашего… ммм… лекаря такая милая помощница.

Я смотрела, как она вытянула руки, и из пальцев заструились золотые искры. У нее оказалась очень сильная магия. Она была не просто лекарем — в ее крови чувствовалось нечто большее… в ее роду были драконы! Я никогда не встречала настолько сильных целителей.

— Он спит, — заметила Анна. — Вы погрузили его в сон?

Я растерянно кивнула, лихорадочно подыскивая объяснение:

— Он долго не приходил в себя… Я испугалась, что ему будет слишком больно, если он резко проснется.

— Да, резкое пробуждение обычно довольно болезненно, особенно учитывая характер раны, — Анна убрала ткань с бока и нахмурилась. — Это яд аспида. Он до сих пор в крови…

— Да, я… мы пытались его вывести, но полностью не получилось.

— Это непросто, — вздохнула она. — Такой яд способен вытянуть только особый отвар — с ядовитой красной березянкой. Однако я вижу, вы пытались лечить другим отваром. Весьма хорошим, но слишком слабым при подобных ранениях. Повезло Данияру, что вы берегиня. Иначе он бы уже умер.

Анна посмотрела на меня, и я тут же замотала головой:

— Я не… я не берегиня. У меня бабушка была… но я не берегиня.

Она приложила свежую ткань к ране и снова встретилась со мной взглядом:

— Тогда как же он выжил все эти дни?

— Ему магию наш лекарь отдавал… ну и отвары.

— Такую рану лекарской магией не вылечить, отварами — тем более, — покачала она головой.

— Я... я часто меняла отвары, должно быть, потихоньку они работали… — тихо сказала я, бросив взгляд на Данияра. — И он… он дракон. Он сильный.

Анна наконец кивнула:

— Да, сильный, но без вашей помощи точно бы не справился. — Она устало вздохнула и добавила мягче: — Вам нужно отдохнуть. У вас руки трясутся. Вы отдали слишком много сил.

Ее голос звучал так уверенно, а взгляд был таким… добрым. Я посмотрела на Дана, потом на Анну и поняла: теперь он в надежных руках. Но все равно уходить оказалось невыносимо тяжело.

Дверь рядом скрипнула. Я подняла глаза и увидела высокого, очень широкоплечего мужчину. Темные волосы, загорелая кожа, зеленые глаза… Одного взгляда хватило, чтобы понять: передо мной стоит дракон…

Дорогие читатели! Приглашаю познакомиться с БЕСПЛАТНОЙ новинкой Елены Смертной.

"Всего лишь служанка. Неравная любовь"

Ссылка:

Я – служанка. Он – аристократ из знатного рода.

Между нами – пропасть. И дело не только в титулах.

Моё имя – выдумка. Мне приходится носить маску и каждую ночь молиться, чтобы никто не попытался её сорвать. Я бегу от призраков прошлого, но всё равно чувствую их холодное прикосновение.

Так зачем же вы лезете мне в душу, мистер Грейвз?

На кой вам сдалась простая служанка…



Книга входит в часть цикла, но её можно читать отдельно :)





Глава 20


Елена

— Добрый день, — бросил он уверенным, твердым голосом. — Генерал-дракон Яромир, а вы, должно быть, Елена?

— Добрый, — ответила я. Мой голос на его фоне прозвучал тихо и даже чуть пискляво. — Да, я… Елена.

Судя по тому, что Яромир и Анна знали мое имя… Они уже говорили со Слудом. И скрыть свое настоящее имя не получится.

Я не знала, чем мне это грозит… Я так устала, что слабо понимала, что будет дальше.

— Как он, Аня? — спросил дракон, и когда он произнес имя жены, его голос вдруг стал непривычно нежным.

— Намного лучше, чем описывал Зар. Яд аспида почти вышел из тела. Самое главное — сердце чистое. Елена погрузила его в сон, чтобы пробуждение прошло легче. К сожалению, лечение оказалось неправильным, но вины местных лекарей в этом нет. Ранение крайне редкое, обычные целители с таким не умеют работать — даже не все дивизионные справляются. Данияр выжил благодаря стараниям Елены: она постоянно меняла отвар, он слабо, но действовал… И еще — благодаря драконьей магии. По-другому не скажешь. Крепкий он. Любой другой умер бы уже в первый день.

По коже пробежали мурашки от осознания. Все это время мы лечили Данияра неправильно. Я действительно не слышала про тот отвар, который назвала Анна… И если бы не моя магия — Дан бы уже не дышал.

— Но он… поправится? — вырвалось у меня.

Яромир и Анна тут же посмотрели в мою сторону. На моих глазах выступили слезы, я изо всех сил пыталась их сдержать, но было так страшно…

— Поправится. Скоро проснется, пару дней пропьет нужный отвар — и будет полностью здоров, — Анна мягко улыбнулась, и на душе вдруг стало легче, словно появилась уверенность: теперь ему ничто не угрожает. — Елена, можно я осмотрю вас? Вы выглядите очень усталой…

— Нет, не стоит, — поспешно ответила я и снова посмотрела на Дана. — Я просто… просто устала. Мне пора домой.

Анна кивнула.

— Может, проводить вас? — предложил Яромир.

— Я дойду. Правда. Все хорошо…

Дверь снова скрипнула, привлекая внимание. Я обернулась — на пороге стоял Слуд.

— Надеюсь, вы принесли березянку? — спросила Анна. Ее голос прозвучал жестче, чем до этого. Должно быть, они со Слудом уже успели что-то обсудить, и он произвел не лучшее впечатление.

Слуд же хмыкнул и демонстративно отвернулся от нее к генералу и, чуть сощурившись, процедил:

— Генерал, я уже говорил вашей жене. Она женщина и, возможно, не совсем понимает: березянка — опасный…

— Моя жена все прекрасно понимает, — резко оборвал его Яромир. Голос его уже не напоминал прежний мягкий тон. — Все, что она сказала, вы обязаны выполнять беспрекословно. Без обсуждений. В дивизионе не имеет смысла пол, зато имеет смысл квалификация, образованность и интеллект. И вы на данный момент демонстрируете очень плохие показатели. Но отчет о вас будет докладывать Анна. Надеюсь, я все понятно объяснил?

Слуд открыл было рот, встретился с холодным зеленым взглядом генерала-дракона и тут же прикусил язык. Потупился, переступил с ноги на ногу.

Я уверена, в любой другой ситуации он бы обязательно нашел еще сотню некрасивых слов в адрес Анны, но с драконом… с драконом он не стал спорить.

— Да-да… березянка, — буркнул он и поставил на стол баночку. А затем, бросив косой взгляд на меня, добавил: — Лена, пока маршалом займутся, я думаю… нам нужно… обсудить остальных больных.

— Да, конечно, — ответила я и снова посмотрела на Дана.

Я вспомнила, как собирала сумку, накидав туда только самое необходимое. Как встала перед дверью своей избушки. Сложнее всего всегда сделать первый шаг. Даже самый маленький.

— Елена, вам точно не нужна помощь? — вырвала меня из мыслей Анна.

— Все хорошо, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Просто… я рада, что маршал поправится. Спасибо, что приехали.

Я выдавила это сквозь слезы, еще раз глянула на него и тихо добавила:

— Удачи вам.

— И вам. Хорошо отдохните, — услышала я вслед голос Анны.

А потом сделала этот самый последний шаг — и вышла из палаты, оставив Данияра позади.





Глава 21


Елена

Мы вышли в коридор. Слуд молчал. Просто шагал рядом и тяжело дышал. Мне же казалось, что еще немного — и я рассыплюсь. Перед глазами все еще стояло лицо Данияра… Как бы я ни хотела просто закрыть для себя дверь и отрезать его, часть меня все равно осталась там.

От размышлений меня вырвал удар дверью. Я вздрогнула. Слуд с грохотом захлопнул дверь кабинета и закрыл ее на защелку. К чему такая секретность, стало ясно уже через минуту.

— Лена! — заговорил он, и голос его сочился злостью. — Ты видела, как этот дракон со мной разговаривал? Да кто он такой, этот генералишка? А эта… эта баба! Что она о себе возомнила? Я главный лекарь здесь, а не она.

Я закрыла глаза. Просто закрыла, потому что смотреть на его перекошенное лицо было невыносимо. Усталость, обида, страх за Дана — все смешалось в ком. Голова гудела, и каждое слово Слуда било по вискам. Я слушала его оскорбления в адрес Анны, генерала, Академии, всего дивизиона… И понимала: никаких больных он со мной обсуждать не собирался. Ему просто нужно было вылить эту грязь.

— …она думает, если дракон в мужьях, так все можно? Тьфу! Баба — она и есть баба. А ты видела, как дракон на меня зыркнул? Драконы, они все… — Слуд не унимался, шагал из угла в угол и размахивал руками.

Я стояла, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое. То, что лучше держать в себе.

— Слуд, — перебила я его, и голос мой прозвучал сухо, — я очень устала. Правда.

Слуд замер и обернулся. Его лицо исказила гримаса — не жалость, нет, скорее недовольство от того, что его слушатель решил отказаться от представления.

— Во, бабы, — протянул он с издевкой. — Небось всю ночь проспала на лавке, а утром проснулась — и сразу «устала». Лена, тут сейчас больные пойдут. Ты мне нужна.

— У меня смена закончилась, — сказала я твердо.

— И что мне теперь прикажешь делать? — Слуд приблизился слишком близко, так близко, что я почувствовала от него запах трав. Захотелось сделать шаг назад, но я стояла у стены. — Ты моя помощница. Поняла? Моя. Я тебе работу дал, и если работать не хочешь — отправлю отдыхать. Навсегда.

Он посмотрел на меня так, словно я и права не имела сказать слово против. Но внутри начал разрастаться ком раздражения.

— Я хочу работать, но…

— «Но» кобылам говорят. Я все сказал. Иди готовь отвары! — тут же отмахнулся он, взял со стола мешок с травами и грубо швырнул в меня.

Это было уже слишком. Я с раздражением положила мешок на стол.

— Слуд, я пойду домой, — сказала я твердо. — И я беру отпуск. Я не брала его несколько лет. Но сейчас в лекарской останутся два лекаря. В том числе опытный дивизионный лекарь. Необходимости во мне нет.

Слуд скривился так сильно, словно откусил лимон.

— Ах, вот как? — он сощурился, сделал шаг ко мне, и в его голосе прорезалась новая, мерзкая нотка. — Ты что-то о себе много возомнила, Леночка. Думаешь, раз приехала эта баба дивизионная — так тебе все дозволено? Ты не забывай: она — замужняя. А ты, Лена… ты ненужная. Да еще с мелким нахлебником.

Нахлебник... Это слово ударило в грудь. Он сказал это… сказал про… про моего Тимофея? Меня замутило, к горлу подкатила тошнота…

— Да ты знаешь, — продолжал Слуд, по-своему расценив мое молчание, — я ведь тебя пожалел, когда брал. Смотрю — баба ты бывалая… Думал: может, приласкаю, не посмотрю даже на твоего…

— Не смей, — прорычала я. — Слышишь еще слово — и я за себя не ручаюсь.

Слуд дернулся. Его глаза округлились — кажется, впервые он услышал от меня такой голос. А я сделала шаг вперед. И еще один. Слуд отшатнулся к стене.

— Никогда, — проговорила я, чеканя каждое слово. — Никогда, слышишь, не смей так говорить о моем сыне. Не смей даже думать о нем в таком тоне.

— Да что ты себе позволяешь… — прошипел он из угла.

— А что ты себе позволяешь? Как ты можешь говорить такие гадости про всех вокруг? То, что ты лекарь, не дает тебе права быть мерзавцем. О чем ты там думал? Что приласкаешь? Ты… Я бы никогда не позволила. Слышишь? Потому что ты надменный, высокомерный, грубый, невоспитанный хам. Который видит в других людях то, что из него самого плещется через край.

Слуд стоял, и его глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит. А потом он сглотнул, сделал еще шаг назад, упершись в стену, словно думал, что я вот-вот нападу, и сказал:

— Можешь уходить, Лена.

На минуту мне показалось, что он услышал меня… Может, есть в нем хоть что-то хорошее? Но он добавил:

— Отныне я не нуждаюсь в твоей помощи. Ищи себе другое место.





Глава 22


Данияр

Я сделал резкий рывок вперед. Вцепился в нее, боясь, что она уйдет. Боясь, что она снова исчезнет. Здесь… Моя… Моя Леля. Она здесь!

Я чувствовал тепло ее кожи, слышал запах — тот самый запах ромашек, запах уюта и дома…

— Дан… — но этот голос… он был не ее.

Я резко разжал пальцы, будто обжегся. Мир качнулся, и боль резко вонзилась в бок, поэтому чужое имя я прошипел сквозь зубы:

— Анна, — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, будто и не мой вовсе. Но от того, что я его произнес, резкая боль ударила в голову, словно стрелы Перуна. Я зажмурился, стиснул челюсти, пытаясь перетерпеть этот ворох ощущений.

В боку пульсировало — глубокая, тупая, тянущая боль. Каждый вдох отдавался в ребрах, в позвоночнике, в каждой чертовой клетке. Тело было слабым, чужим, не моим. Оно меня не слушалось. Но боль… Боль я испытывал не от раны. Я снова открыл глаза, осмотрелся, словно это что-то могло исправить. Мне кажется, я чувствовал ее запах… Но в этой маленькой душной комнате не было и следа от нее.

Ее здесь нет. ЕЕ НЕТ!

— Дан, выпей, — Анна протянула мне стакан, и в ее голосе были тревога и забота. — Тебе нужно выпить отвар, чтобы тело быстрее восстанавливалось.

Я закрыл глаза. Не потому что устал. Потому что не хотел видеть эту комнату. Эти стены. Эту реальность, где Ее нет.

В голове все еще стоял образ. Она стоит в нашей избушке. Свет из окна падает на ее волосы. Ее глаза мокрые от подступающих слез, губы приоткрыты. Ее губы… Я целовал их. Они были солеными от слез. Она была настоящей. Живой.

Но это снова видение. Очередное из тысячи. Сон. Еще один сон.

— Дан, — голос Яромира вырвал меня из темноты. Я открыл глаза и понял, что теперь они оба смотрят на меня с этой… мучительной заботой в глазах.

Яр взял стакан у Анны и протянул его мне.

— Хочешь, я могу помочь… — мягко предложил он.

Я тут же протянул руку, приняв стакан. Этого еще не хватало. Не надо меня как ребенка выпаивать…

Горький запах трав ударил в нос, он как будто окончательно вытеснил последние воспоминания о нежном запахе ромашек…

— Дан, ты… ты можешь говорить? — спросила Анна.

— Могу, — выдавил я. Говорить не хотелось совершенно, впрочем, как и пить, и есть, и… жить. Хотелось снова закрыть глаза и оказаться там, в этой избушке с Лелей… Почему? Почему я снова проснулся?

— Хорошо. Ты помнишь, кто ты, сколько тебе лет, как здесь оказался? — продолжила она.

Я вздохнул. Внутри собрался комок из гнева, боли и отчаяния. Но Анна здесь была ни при чем. Ни Анна, ни Яромир.

Помню ли, кто я? Лучше бы не помнил.

— Я помню, — бросил я сухо.

В боку снова кольнуло. Я стиснул зубы. Чертова рана. Чертов аспид. Чертова жизнь, которая никак не хотела меня отпускать.

— Отвар, Дан, — мягко сказала Анна. — Яд еще не до конца вышел, ты чуть не умер… Выпей, пожалуйста.

«Чуть» звучало в ушах как настоящее издевательство. Почему ты меня не забрала, Леля? Почему? Почему ты плакала? Может, от того, что я никак не приду к тебе?

Глупости… Скорее всего, это даже была не ты. Очередная выдумка моей головы, порожденная надеждой…

— Дан, — голос Яромира стал тверже. Он подошел ближе, сел на край лавки напротив. — Ты чего застыл? Пей давай. Мы за сутки прискакали сюда, чтобы тебя вылечить. Все бросили… Так что ты это… Давай вставай на ноги. Боги милостивые все сделали, чтоб ты жил, не подведи их.

Яр ободряюще положил руку на плечо — не хлопнул, а именно положил, видно, боясь сделать больно.

Он выглядел… полным надежды на мое скорейшее выздоровление. И Анна… Боги, они поженились и вместо того чтобы отдыхать, скакали сюда, чтобы со мной возиться.

Я все же поднес стакан к губам и сделал один глоток. Жидкость была горькой и мерзкой. Я поморщился, но допил до конца, потому что не хотел спорить. Отвар разлился каким-то успокаивающим теплом по всему телу.

— Я хочу спать, — сухо сказал я.

— Это действие отвара, — тут же сказала Анна. — Тело немеет?

— Да.

— Отлично, значит, все работает правильно, — сказала она и улыбнулась, а я закрыл глаза.

— Ладно, дружище… Отдыхай тогда, а мы… Мы тут рядом будем. Пока ты не выздоровеешь. А ты ведь знаешь, какие курсанты несносные, так что это… выздоравливай скорее, а то все разнесут там без нас, — сказал Яр. Я кивнул и лег обратно на кровать. Тело действительно становилось тяжелым и будто не моим, боль отступала… физическая. Но что такое физическая боль?

— Спасибо, — выдавил я и постарался, чтобы голос звучал хоть немного благодарно.

— Спасибо скажешь, когда выздоровеешь, — все так же бодро звучал Яр. — И как на свадьбе Кайла отпляшешь. А пока с таким голосом рановато ты благодарить начал…

Яр что-то еще говорил, но вокруг все стало доходить словно сквозь воду.

— Давай, дружище, чтобы проснулся уже полностью здоровый, — услышал я под конец, прежде чем провалиться в темноту.

И в этой самой темноте я хотел только одного… Снова… Снова увидеть ее. Хотя бы на миг.

Но вместо нее я увидел… себя. Маленького себя.





Глава 23


Елена

Когда я проснулась, за окном светила луна. Она заливала комнату мягким светом, и в этом свете Тимофей казался еще более безмятежным. Он спал в своей кроватке, раскинув ручки в стороны, маленькие пальчики сжимали край одеяла, а губы были приоткрыты. Его лицо было по-детски беззащитным.

Я лежала, смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое… Хотелось протянуть руку, дотронуться до его светлых волос, погладить по макушке, вдохнуть родной запах. Но будить сына не хотелось совершенно. Он спал — и правильно. Ночь за окном, и я, кажется, проспала целый день, забыв себя от усталости. А остальные имели право на нормальный сон.

Я тихо встала, накинула платок и вышла на кухню. Хотелось пить — горло пересохло, — и немного перекусить. Я была уверена, что буду одна, но, к своему удивлению, на кухне увидела бабаню. Она стояла у печи и ставила горшок в самую глубину.

Управившись с горшком, бабаня повернулась и увидела меня.

— Леночка? — в голосе ее прозвучали удивление и тревога. — Ты чего это не спишь? Ночь на дворе.

— Весь день проспала, бабань, — я присела за стол, потирая затекшую шею. — А это ты чего ночью делаешь?

— Да вот, — она поправила заслонку и вытерла руки о фартук. — Яйца каленые* решила приготовить Тимошке на завтрак. Он их любит — аж подпрыгивает, когда видит.

Я кивнула, пряча улыбку. Тим и правда очень любил такие яйца: аж ножками топал, пока их ему подаешь за стол.

Бабаня помолчала, потом тяжело вздохнула и опустилась на лавку напротив.

— Да и признаться… не спится мне, Леночка. Ой, не спится. — Она посмотрела на меня, и в ее глазах было столько тепла и боли, что у меня сжалось сердце. — Я… очень за тебя переживаю.

— Бабань, что за меня переживать? Все же хорошо…

— Нехорошо, Леночка, — бабаня покачала головой. — Ой, нехорошо. Ты сама не своя. И глаза — вон какие. Будто всю душу выплакала.

Я промолчала. Бабаня налила мне мятного отвара в кружку. Он был еще теплый — видно, бабушка недавно его пила, сидела одна на кухне и думала.

— И Слуд этот… негодяй. Тьфу! — бабаня аж сплюнула. — Как он посмел так с тобой? Да я ему все выскажу! Всем в селе расскажу, какой он…

— Не надо, бабань, — мягко перебила я, грея ладони о кружку. — Выгнал — и выгнал. Ему Боги еще воздадут за его поступки.

— Воздадут, — согласилась бабаня, но глаза ее горели недовольством. — Да я бы сама воздала, кабы годы молодые и сил было поболе. Тьфу на него, негодяй окаянный… Лодырь!

Серчала бабаня, а это я еще не все ей рассказала… Сказала только, что отказал мне в отпуске да выгнал, что не осталась… А если бы она знала, как он Тимофея назвал. Ох, не удержали бы бабаню и ее годы…

Я сделала глоток. Отвар был душистый и теплый — он успокаивал внутреннюю дрожь.

Бабаня тем временем засуетилась, поставила передо мной тарелку с блинами, а рядом пристроила баночку с малиновым вареньем.

— Бабань, — сказала я, глядя на это богатство. — Ты не кружись вокруг. Сама устала: целый день с Тимом, без меня… Ты бы отдохнула, а я сама себе возьму.

Она только рукой махнула.

— Пока я здесь — я о тебе еще позабочусь. Мне лишь бы пожить подольше да о вас похлопотать. А коли годы придут, тогда уж сама…

— Не говори так, — попросила я, и голос мой дрогнул.

Всякий раз, когда бабаня так говорила, у меня холодок по коже расползался. Я не была готова ее терять. Совсем не готова. Дай Боги ей пожить подольше. Еще много-много лет.

Я сделала еще глоток отвара и посмотрела на блинчики. Бабаня готовила их необыкновенно! Они были тонкие, кружевные, аж просвечивали. Ну а с малиновым вареньем они и вовсе таяли во рту. Но сейчас и кусочек в горло не лез.

В воздухе ощутимо висел вопрос. Я не поднимала его сама. Но чувствовала — придется на него отвечать. И бабаня чувствовала тоже.

Она помолчала. Постучала пальцами по столу. Потом тяжело вздохнула и все же спросила…

— Лена… Так… завтра уезжаем?

Каленые яйца — это сваренные вкрутую яйца, приготовленные особым способом: их запекали в горячей золе или углях русской печи. Благодаря медленному томлению яйца приобретали плотную текстуру, легкий дымный аромат и могли дольше храниться.

Ставили такие яйца на ночь, так как в русской печи после приготовления ужина жар держался долго — печь медленно остывала. Яйца закапывали в горячую золу или ставили в чугунке в устье печи. К утру они были готовы.





Глава 24


Я тяжело вздохнула.

— Леля… Какое бы решение ты ни приняла, я на твоей стороне, — тихо сказала бабаня.

Я знала, что это так. Но решения все еще не видела. Поэтому сказала как на душе:

— Бабань, мне кажется… нельзя вот так уезжать. Бегать всю жизнь — не получится. Тогда я одна была, во мне злость бурлила, обида… А сейчас я стала взрослее. Сейчас я мама… И я уже смотрю на все не только сквозь обиду, но и со стороны: как лучше будет моему сыну.

Я замолчала. Бабаня не спешила ничего говорить. Тогда я подняла на нее глаза — в поисках ответа, хоть какого-то знака. Я все еще не знала: правильно поступаю или глупо?

Бабаня вдруг вздохнула — с облегчением, по-доброму — и кивнула. А потом поднялась, пересела ко мне на лавку.

— Леночка, ты все верно говоришь, — сказала она негромко, но твердо. — Всю жизнь бегать не получится. А коли и получится… Что дальше? Мальчик — дракон. Ему вторую сущность учиться контролировать. Кто ж из нас за него возьмется? Тут таковых нет… Отправим в академию, а там будет безотцовщиной при батьке-герое. Нехорошо, — покачала головой.

Я почувствовала, как внутри что-то отпускает. Стало легче говорить, хотя слова, которые я собиралась сказать, были тяжелыми.

— Он вчера «папа» сказал, — вспомнила я и закрыла глаза. — Я думаю… Он его чувствует.

Бабаня положила руку поверх моей, сжала. Я открыла глаза и посмотрела на нее.

— Мне страшно, бабань…

— Боишься, что Тимофея отберет? — Ее голос прозвучал без привычной силы — спокойно и… тоже напугано.

— Не знаю…

— Ты его душу видела, Леля. Думаешь, он может?

— У него светлая душа, — ответила я без раздумий. — Я видела его ребенком, видела влюбленным юношей… Он был благородным, отважным, искренним…

Я замолчала на миг, потому что все это снова встало перед глазами. Все, что успела увидеть и почувствовать, касаясь его души.

— Но… я не видела его в тот момент, когда он решил… Когда встретил меня, бабань. Он так любил свою жену — я чувствовала столько нежности, искренности, тепла. И почему такое произошло?..

Бабаня молчала — и я молчала. Мы обе замерли, каждая в своих мыслях. Казалось, время замерло, и только пламя свечи потрескивало да танцевало, напоминая, что время идет.

— Знаешь, Леля, — начала бабаня осторожно, поглаживая меня по руке, — в жизни оно как… оно не черное, не белое. Мы одно думаем, а оно — другое. Если генерал… маршал и правда такой благородный, так, может, причины были? Может, с женой характером не сошлись?

Я тут же отрицательно качнула головой. Нет… Такое оправдание я никогда не приму.

— Не верю я в такое, бабань, — сказала честно и жестко. — Коли выбрал жену — так будь с ней до конца. Раз сказал, что любишь — люби до последнего вздоха. А она… она беременная была, бабань. А он ее предал. Я…

В горле встал ком. Я почувствовала, как к глазам подкатывают слезы, но сдержалась. Только дышать стало трудно.

— Лелечка, милая моя… — Бабаня обняла меня за плечи, притянула ближе.

— Я люблю его, бабань, — призналась я в том, в чем даже себе боялась признаваться. И всхлипнула. — Люблю. Но… я не смогу быть с ним после такого. Не смогу. Только… Тимофей заслуживает знать отца. Надеюсь, я не ошибусь. И главное — чтобы отец заслуживал знать Тимофея.

Я проговорила это — и вдруг стало чуть легче. Не потому, что боль ушла. А потому, что внутри все встало на место: не ради себя. Ради него.

Слуд меня уволил. Магия у меня скоро закончится. И что я буду делать? Как я поставлю Тимофея на ноги?

Я люблю своего сына. Я готова отдать ему всю свою любовь, я готова отдать за него свою жизнь. Но ведь он может получить больше. И я говорю даже не о деньгах, титуле, обществе — вовсе нет… Я говорю о той половинке сердца, что уже живет в нем.

Ведь он — это половина меня и половина Данияра.

И я знаю… Я знаю, что он будет его любить. Возможно, именно Тимофей станет смыслом жизни для него.

А для матери нет большего счастья, чем чувствовать, что ее ребенка любят. Чтобы он знал: у него есть мама и папа.

Ведь сейчас он не понимает, что он дракон, что он сын прославленного маршала. Он не понимает цены титулу, деньгам, своей одежде и игрушкам… Но он чувствует: у него должен быть папа. Он понимает, что такое любовь. И как бы я ни старалась, я знаю: ему будет лучше, если у него будет отец.

Бабаня молчала, она гладила меня по голове — медленно и нежно, словно я ребенок.

— Если я лишу Тимофея отца, то не смогу себе этого простить… — сказала я сквозь слезы. — А значит… значит, решение я приняла. Хоть и не представляю как… Сбежать было бы легче.

— Легче, — выдохнула она. — Но ты у меня не трусиха. Ты у меня поленица. И я горжусь тобой. Ты сильная и мудрая… А коли драконище это задумает тебя обижать… — Бабаня сжала кулак, и стукнула им по столу. В голосе у нее снова прорезалась та самая привычная сила. — Пожалеет, что на свет родился.

— Спасибо, бабань, — сказала я с улыбкой сквозь слезы.

— Все будет хорошо, Лелечка. Боги — они все видят. И за твою доброту они обязательно помогут. Вот увидишь, Леля… Вот увидишь.

Дорогие мои читатели, я к вам с подарком. Книгу "Брак по принуждению" можно будет прочитать БЕСПЛАТНО в следующие два дня. Спешите воспользоваться возможностью!



‍ ‍ - Леди Нельсон, позвольте узнать, чего мы ждем?

- Мы ждем моего жениха. Свадьба не может начаться без него. Или вы не знаете таких простых истин, лорд Лэстер?–съязвила я.

- Так вот же он,- словно насмехаясь, Дэйрон показал руками на себя.

- Как вы смеете предлагать подобное?!

- Разве я предлагаю? Как носитель фамилии Лэстер, я имею полное право получить вас.

- Вы не носитель фамилии,-не выдержала я.-А лишь бастард с грязной репутацией и отсутствием манер.

Мужчина зевнул,словно я его утомила,встал с кресла, сделал шаг ко мне, загоняя в ловушку.

- И тем не менее, вы принадлежите мне, – улыбнулся он, выдохнув слова мне в губы. – Так что привыкайте к новому статусу,ведь я получу вас так или иначе.





Глава 25


Дорогие читатели, у меня заболел ребёнок — ангина, температура под сорок. Моему малышу всего два года. Выдались очень тяжёлые дни, настолько тяжёлые, что не было сил этим делиться — ни моральных, ни физических. Прошу прощения за долгое отсутствие и благодарю вас за понимание.

Данияр

Когда я открыл глаза, за окном снова было солнце. Я протянул руку, и ее коснулся лучик. Мне было тепло и… спокойно. Так не было много лет. И дело было вовсе не в солнце.

— Доброе утро, — услышал я голос Анны. Она вошла в палату и улыбнулась.

— Доброе, — ответил я.

Анна вмиг оказалась рядом.

— Как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше, — сказал я, и Анна кивнула, уже проверяя мою ауру.

— На выведение яда и полное восстановление уйдет несколько суток. Но знаешь… Твоя аура стала сильнее. Тебе… Тебе снилось что-то хорошее?

Я приподнялся на локтях.

— Аккуратнее, тебе нельзя много шевелиться, — тут же попыталась уложить меня обратно Анна.

— Мне снился… мальчик, — сказал я.

— Мальчик?

Анна удивилась, впрочем, как и я сам.

— Да… мальчик. Он был… как я. Те же волосы, глаза… Он протягивал мне кубики и улыбался, — вспомнил я.

Анна застыла. Наверное, она не понимала, о чем я говорю. Я и сам не понимал, но…

— Мне было хорошо рядом с ним, словно он… меня исцелял. Словно я почувствовал, что не один, и это чувство… Оно все еще со мной. Наверное, оно пройдет… Но сейчас я… Не смогу это описать.

Анна грустно улыбнулась и кивнула. Я был слишком разговорчив для себя, но внутри… это тепло.

Наверное, так действовали отвары. Все это звучало как настоящая глупость…

— Ты не один, Дан. У тебя есть друзья, которые тебя очень любят, — напомнила Анна то, что я знал. Я смог только вымученно улыбнуться.

Но у меня была моя маленькая семья. И когда ты познал счастье, а потом потерял его, ты уже не станешь прежним. Ты уже не сможешь радоваться тому, что осталось, когда лишился так многого.

Но этот мальчик… Его образ все еще стоял перед глазами: улыбка, любовь, с которой он на меня смотрел… Я никогда не испытывал во сне ничего подобного. Быть может, я увидел свою душу? Хотя вряд ли моя душа могла быть такой счастливой…

Тогда, значит, это… просто сон. Как любой сон, он закончился, но странная смесь чувств осталась во мне, появилась даже… тяга к жизни, которой не было уже давно.

Но даже если бы тяги не было, меня бы все равно никто не спрашивал, так что стоит воспользоваться моментом, чтобы узнать главное.

— Аня, когда я смогу вернуться на фронт? — спросил я.

Анна нахмурилась так, словно я сказал нечто непотребное.

— Дан, несколько дней на выздоровление и минимум месяц на полное восстановление.

— Это не подходит, — устало сказал я.

— Что значит «не подходит»?

Анна не понимала главного: если я выжил, значит, у этого должна быть цель. А моя цель — спасать людей, ловить опасных тварей, делать хоть что-то…

— Как только яд выйдет, я уйду на фронт, — спокойно сказал я.

— Нет, Дан, не уйдешь, — жестко ответила Анна. Голос ее стал гораздо тверже обычного, с лица пропала мягкость.

— Приказ…

— Приказывать будешь у себя на фронте. А здесь главная я, и я даю разрешение. Тебе я его не дам.

— Анна… — я снова приподнялся на локтях.

— Даже не обсуждается, Дан. А будешь двигаться — увеличу срок. Так что будь добр, лежи, лечись и отдыхай.

Я вздохнул и откинулся на подушку.

Спорить с Анной не имело смысла. Ну и боевая жена досталась Яромиру: не женщина, а… огонь. Настоящая боевая подруга. И я был безумно рад, что после всех испытаний Яромир наконец с ней — с человеком, которому можно не только доверять, но и на которого положиться…

На миг в голове всплыл образ моей Лели. Она тоже была такой… Не просто женой, а моей половиной.

И я потерял ее.

Утопцы и прочая тварь при переносе границ тогда утащили половину деревни… Если бы я только был там. Рядом…

Я поморщился от воспоминаний.

Как только яд выйдет — отправлюсь на фронт. Насильно Анна меня не удержит. Ну напишет, что непригоден… Кто на это посмотрит? А если посмотрят, я быстро смогу доказать обратное.

Если уж боги спасли меня, значит, для чего-то. А так как у меня ничего нет — значит, для того, чтобы я спасал остальных.

Закрыл глаза на секунду и тут же увидел лицо того мальчика, который протягивал мне кубик. Захотелось протянуть руку и взять его, но… это было невозможно.

— Ну что за дрянь, — выругалась Анна. Я открыл глаза и посмотрел, как она с раздражением рассматривает какие-то пробирки. — Это просто халтура какая-то!

Она даже ногой топнула.

— Что случилось? — спросил я.

Анна посмотрела мне в глаза, и в этот момент скрипнула дверь. Вошел какой-то худощавый мужик, и лицо Анны из гневного превратилось в очень гневное.

— Господин дракон. Как вы? — спросил незнакомец. — Мы тут все силы прикладываем, чтобы вы наконец поправились.

— Добрый день. Уже лучше, — ответил я. Было в этом мужике что-то отталкивающее, какая-то наигранная вежливость.

— Что это? — спросила Анна, обращаясь явно не ко мне.

— Вы просили настоять корень папоротника для вашего отвара…

— Да, я просила настоять. А это… испорченный отвар. Вы слишком сильно его концентрировали. Кроме как в мусор, его уже не использовать. — Анна с раздражением поставила колбу на стол.

— Но… я всего лишь добавил больше магии, чтобы улучшить эффект, — тут же начал оправдываться мужик.

— Это уже третий испорченный ингредиент. Возмутительно. У вас такой сильный потенциал, но все, что вы делаете, — это переводите продукты. Скажите, вы проходили службу в мужской академии?

Мужик вздрогнул, ответ читался по его лицу.

— Я… место лекаря освобождает от обязательной службы…

— Но вы не квалифицированы, — резко оборвала его Анна. — И в вашем случае… вам необходима служба.

Мужик тут же принялся ее уговаривать, бросая взгляды то на Анну, то на меня. Болтал о том, как он помогает людям, что он тут лекарь, что без него никак… Я закрыл глаза: все это меня утомило.

Я никогда не понимал этого… и не пойму.

— Все, хватит. Я приготовлю отвар сама…

— Но госпожа Анна…

— То я женщина непонимающая, то уже госпожа… — хмыкнула она. — Давайте оставим больного. Ему нужен покой и отвар, который вы мне испортили несколько раз. Вопрос о вашей дальнейшей судьбе решим позже. А пока… где девушка, которая вам помогала? Лена.

Всего лишь имя. А меня словно молнией ударило. Я тут же открыл глаза.

— Лена? — переспросил я.

Анна повернулась ко мне.

— Лена, да. Лекарь, которая ухаживала за тобой, Дан. Именно эта девушка выходила тебя, готовила отвары… которые были приготовлены правильно. Поэтому я хочу работать с Леной. Но я… не видела ее со вчерашнего дня.

Девушка, что выхаживала тебя… меняла отвары… Голова разболелась. Это всего лишь имя. Всего лишь имя. Обычное имя. Таких имен…

— Она… она отдыхает, — заикаясь, ответил мужик.

— Вы посылали кого-то узнать, как она?

— Я… она…

— Где она живет? — жестко спросила Анна.

— Но она… она хотела отдохнуть…

— На вопрос отвечайте. Где она живет? — повторила Анна.

— Тут рядом… Домик… домик на пригорке с ивой и… красной крышей.

— Прекрасно. Значит, я ее навещу, чтобы узнать о ее здоровье. Она отдала много сил…

— Но… не требуется.

— Я решу сама.

Отдала много сил. Дом на пригорке… с красной крышей… Лена? Я даже не слышал, что еще говорила Анна… Эта мысль просто раз за разом звучала в моей голове.

— Аня, а… Лена не была берегиней? — вопрос вырвался сам собой.

Я успел задать вопрос, прежде чем Анна вышла.

— Я тоже так подумала сначала. Но нет… у нее потенциал слабый…

Слабый? Но ведь и здесь не ее источник. Бред. Просто бред. Какая-то глупая, неуместная надежда.

— А волосы у нее золотые? И глаза… зеленые? — спросил я самую настоящую глупость. Даже мой голос в этот момент показался мне жалким и… глупым.

— Золотые, — сказала Анна и улыбнулась. — И глаза зеленые. Ты ее помнишь?

Из открытой двери раздался дребезг стекла. Анна нахмурилась и даже сжала губы от раздражения.

— Дан, полежи немного, ладно? Я сейчас приготовлю отвар и вернусь. А то этот… лекарь — он просто переведет все ингредиенты. А тебе нужно принять лекарство по времени.

Я кивнул, и дверь за Анной закрылась. Я услышал голоса, но они меня мало интересовали.

Лена… Это все глупости! Какие-то несусветные глупости! Зеленые глаза и золотые волосы…

Я поднялся с постели. Бок слегка стрельнул, но даже болью это нельзя было назвать. Я встал на ноги и посмотрел в зеркало.

На боку осталась рана, но она даже не кровоточила. Подумаешь… всего лишь рана. Я сделал шаг, другой — ходьба давалась мне на удивление просто.

Как у нас любили говорить на фронте: жить будешь, если ходить можешь… Это Анна сюсюкалась со мной как с младенцем. А я воин и видал ранения похуже.

Посмотрел в окно: солнце уже начинало садиться… А у меня в голове была мысль. Настолько глупая, что я никогда бы не поделился ею ни с кем.

Дом на пригорке здесь рядом… Ива… Красная крыша…





Глава 26




Лена



Я сидела на улице, и легкий ветерок трепал мои волосы. Солнце уже клонилось к закату. Для меня это было любимое время.

Я любила, когда закатное солнце оранжевыми лучами освещало наш домик, песочницу, лавку и светлые волосы Тимофея.

Я сидела на ступеньках дома, а бабаня и Тимофей лепили куличи в песочнице.

Тимофей то и дело пытался усесться в песок, но бабаня причитала, что он еще слишком холодный. И приходилось Тимофею готовить куличи стоя.

Он, конечно, возмущался, топая ногами, но игра с песком слишком его увлекала, и он быстро забывал, что хотел бы присесть.

Сегодня был хороший вечер.

Тихий, спокойный, уютный и по-настоящему семейный.

Я решила дать себе такой последний вечер, прежде чем пущу в нашу жизнь Данияра.

Я была уверена: он, подобно урагану, разрушит всю мою привычную жизнь. И страшнее всего — я не представляла, что мы построим на освободившемся месте.

Что будет дальше?

Я искренне завидовала Данияру, который пока даже не подозревал, что завтра наша жизнь полностью изменится. А пока…

Я наслаждалась последним вечером без него.

Тимофей слепил кулич и заслужил очередную похвалу от бабани. Это так обрадовало его, что он захлопал в ладошки, приговаривая:

— Ку!

— Куличик Тима, куличик, — вторила ему бабаня.

— Ку! — довольно подтвердил он. А после снова взял ведро, чтобы слепить еще один куличик.

— Тимофей, солнышко уже скоро сядет, пора бы и домой.

— Ку, — уперто повторил Тим и даже показал свое ведро. — Ку.

Мы с бабулей обменялись взглядами. Было очевидно, что Тим еще не наигрался.

— Ветерок нехороший, холодный, — сказала бабаня, пока Тим поднимал рядом с песочницей камни и ветки, явно желая украсить свой шедевр.

— Принесу ему кофту потеплее, — тут же сказала я, вставая с лестницы.

Я кинула взгляд на Тима, он увидел, что я встала, и тут же показал мне какой-то камень.

— Очень красивый, — похвалила я, и Тим снова довольно захлопал в ладошки, а после неожиданно над чем-то задумался, да так сильно, что даже выронил камень из рук.

Его лицо стало серьезным, и он тут же поднял камень, но все еще над чем-то думая.

Детство — удивительная пора. У Тимофея был свой целый мир, в котором обычные камни и палки были какой-то ценностью. А задача слепить кулич была настолько серьезной, что маленький мальчик выглядел как генерал.

Решив не отвлекать сына, я быстро зашла в дом и прошла в нашу комнату.

Нужно было найти что-то теплое для Тима, но в то же время, чтобы он не запаривался. Все же по мне ветерок был легкий и приятный, но бабаня переживала за каждое дуновение ветра.

Открыла ящик и вытащила пару кофточек. Одна из них — вязаная бабаней с медвежьими ушами — особенно нравилась мне и Тиму, но, с удивлением развернув ее, я поняла, что она больше не налезет на него.

— Быстро время бежит, — выдохнула я с тоской, положив кофту обратно. Взяла следующую. Но тут же выронила ее.

Крик, от которого у меня остановилось сердце. Кричала бабаня…

Я тут же бросилась из дома. Каждая секунда отбивала такт в голове, сердце, казалось, перестало биться. Я вылетела из дома и застыла.

Бабаня стояла бледная как полотно. Она больше не кричала, просто застыла, и я… я застыла тоже.

Один только Тимофей радостно смеялся. Смеялся… прямо на руках у Данияра.





Глава 27




Данияр

Я чувствовал себя сумасшедшим. Куда я пошел?

Я сбежал из лечебницы… и ради чего?

Чем дальше я шел по деревне, тем более бредовой казалась мне моя затея. Да и можно ли назвать «идеей» то безумие, которое поселилось в голове? Может, Анна была права: я непригоден к службе, но совсем не из-за ран. Просто я выжил из ума.

Я сбежал… чтобы посмотреть на Лену. Словно это могла быть моя Лена.

Моя жена… Которую разорвали утопцы. От которой не осталось и следа. И вдруг она оказалась здесь? За тысячу верст от дома? От своего источника?

Что, моя верная, преданная Леля… сбежала оттуда, где родилась?

Я искал ее по всем водоемам. По болотам. По озерам. Я искал ее… хотя бы след. Но ее не было. Ее больше нет.

А надежда… Она грызла меня изнутри. Заставляла верить в безумное, в невозможное. Заставляла верить, будто она еще может быть.

Бок начал ныть.

Ты жалок, Данияр, ты совсем сошел с ума…

Я еле взобрался на пригорок, чтобы наконец взглянуть на дом с красной черепицей. Рядом с ним росла огромная ива. Она тихо шелестела ветвями, и все это навевало состояние покоя и умиротворения, в котором мне не было места.

Из окон на меня смотрели горшки с растениями, а из-под низенького забора выглядывала посаженная картошка.

И что я здесь забыл? Что я скажу? Постучу в дверь, чтобы что…

Бок снова стрельнул, я стиснул челюсти. Кажется, ходьба не пошла мне на пользу. Надо возвращаться.

Но… я могу спросить, как там Лена, которая меня выхаживала. Поблагодарить… Анна ведь сказала, что это она меня выходила.

Я закрыл глаза.

А что если… Даже думать — глупо. Нет.

Жестко сказал я сам себе и открыл глаза.

Потеря — самое страшное чувство. Ты теряешь один раз. А потом живешь с этим чувством вечность.

Я услышал голос. Он доносился с обратной стороны дома. Голос взрослой женщины.

Я вдруг подумал, что не спросил у Анны, сколько Лене лет. Может, если бы уточнил сразу — идти бы не пришлось. Да и вообще я мог задать больше вопросов. Но соблазн… проклятая надежда. Я знал: если узнаю слишком много, она исчезнет. А так хотелось верить…

Я вздохнул и пошел вперед.

Стою здесь как ребенок. Я маршал… Я взрослый мужик. Я просто… поблагодарю Лену и уйду. А потом вернусь на милость Анны.

Откинув сомнения, я обошел дом и вышел к калитке. Заборчик здесь был редкий, невысокий, поэтому я легко рассмотрел женщину, которая сидела и что-то говорила.

Это была пожилая женщина, с добрым лицом. Первым делом я заметил волосы — они были седыми. Значит, Лена — не она. Вторым бросилось в глаза, что она весело бормочет что-то себе под нос. Сама с собой говорит?

Но уже через миг… всего один миг я увидел его.

Я остановился на полпути. Просто застыл. Превратился в статую. Забыл, как дышать.

Это был мальчик. Светлые волосы… маленький носик… Совсем кроха, но… полная копия меня.

Я спятил. Я окончательно сошел с ума? Я умер? Я сплю?

— Тимошка, а ну иди сюда, нельзя далеко ходить! — пригрозила пальцем женщина.

Мальчик выпрямился с ведерком, из которого что-то выпало, и… повернулся в мою сторону.

Теперь я видел его не сбоку — я видел его прямо перед собой.

Сон… Сон… Еще один сон, не иначе…

Мальчик. Маленькая копия меня! Просто копия!

— Па, — сказал он и поднял руку. Поднял руку и указал пальцем в мою… в МОЮ сторону. — ПАПА! — повторил он громче.

И внутри меня все рухнуло.

Я сделал шаг вперед — а мальчишка понесся ко мне со всех ног. Я не понял, как это случилось… как он оказался у меня на руках. Просто его смех, его глаза… мои глаза… Его волосы, в которые я зарылся носом, чувствуя запах… Это был ЕЕ запах. ЕЕ!

— Ты мой… ты мой… — повторял я, одной рукой проводя по его волосам, а мальчишка смеялся. Он не боялся — он чувствовал! Его глаза сверкнули знакомым золотистым светом. Мой… дракон… моя кровь… моя сущность откликалась на него.

Он мой. Мой… МОЙ СЫН.

Я не мог осознать, не мог прийти в себя, не мог перестать прижимать его к себе. Не мог — потому что боялся, что он сейчас исчезнет. А потом я услышал голос. Голос, который был мне так знаком.

— Данияр…

Только тогда я оторвался от него, от моего сокровища, и… увидел ее.

Она стояла. Живая. Стояла прямо напротив меня.

— Лена… — тихо вырвалось у меня из груди.

— Ма! — довольно закричал мальчик.





Глава 28




Лена

Светлые Боги… Увидеть его вот так… Время просто остановилось. Только он и Тимофей — просто его маленькая копия.

Дан сделал шаг вперед и протянул руку. Это заставило меня очнуться. Я сделала легкий шаг назад — достаточно, чтобы между нами появилось расстояние, но при этом я все еще могла забрать сына.

— Лена… Леля…

— Не надо, Дан, прошу… — вырвалось у меня. — Просто… отдай мне, пожалуйста, дай мне Тимофея.

Я протянула руки, а он застыл. Я не могла смотреть на него, не могла смотреть в его глаза… В них было столько противоречивых эмоций и чувств, что можно было потеряться.

Что у него в голове? Он… не похоже, чтобы он злился.

Раньше я могла чувствовать эмоции людей, когда была сильнее, но… не сейчас. У меня осталось слишком мало сил, чтобы понять. Но этот взгляд…

Тимофей уже протянул ручки и начал тянуться ко мне, повторяя: «Ма… ма… ма…»

У меня внутри все сжалось от страха. Данияр стоял такой огромный, сильный… А я была жалкой букашкой. Если он решит забрать сына, если разозлится… я ведь ничего не смогу сделать.

— Тимочка, все хорошо. Маленький, ты боишься? Мама рядом, баба рядом… — это голос Бабани. Я забыла, что она рядом, пытается успокоить Тимофея. В ее глазах тоже был страх… Но успокаивать Тимофея — лишнее. Он не боялся, в отличие от нас с Бабаней.

Тимофей чувствовал своего отца. А мы знали, что Дан может забрать его, забрать у нас навсегда!

Но Данияр протянул Тимофея мне. Я тут же прижала сына к груди. Боги… Отдал! Отдал!

Я поцеловала сына в макушку и почувствовала запах… Он был на руках отца всего ничего, но запах Данияра уже пропитал нашего сына.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с Даном.

Я боялась увидеть там злость, раздражение, но увидела… В его глазах стояли слезы. Его руки дрожали, он сжимал челюсть, но это не выглядело как угроза. Это выглядело как боль.

— Бабаня, возьми Тимку и… сходи, пожалуйста, к бабе Цвете…

— Но Леночка…

— Прошу тебя. — Я с трудом выдавила эти слова, передавая Тима. Он попытался зацепиться ручками за меня, но я смогла отдать его. Сейчас… Боги… Почему именно сейчас?

— Леночка…

— Я… я недолго. Нам просто… просто нужно поговорить, — тихо сказала я.

В глазах Бабани было столько чувств. Кажется, она и сама не знала, что делать: кинуться ли на защиту или дать нам поговорить.

— Я… я в тебя верю, — тихо сказала она.

И эти три слова отдались теплом внутри. Она всегда верила. Я попыталась улыбнуться.

— Ты… мне все равно, что ты дракон, — резко сказала она Данияру. — Обидишь — в порошок сотру.

Бабаня была ростом ниже меня и от этого выглядела еще более жалкой на фоне огромного маршала-дракона. Но в ее голосе звучала решимость, а руки были сжаты на спине правнука.

— Я… Я не обижаю женщин и уж точно никогда не обижу Лену, — сухо ответил Данияр.

Бабаня всмотрелась в его глаза, а Дан смотрел на Тима. И сынишка так ему улыбался, словно знал его с рождения.

— Па, — пролепетал он.

И Дан улыбнулся — своей теплой, доброй улыбкой, но сейчас она выглядела вымученной на его бледном лице. Дан казался таким бледным, словно вся кровь ушла из его лица.

— Я рядом. Теперь всегда буду рядом. Обещаю, — сказал он.

Бабаня хмыкнула, бросила еще один взгляд на меня и, развернувшись, понесла Тимофея к соседке.

Данияр смотрел… словно боялся, что Бабаня скроется где-то с моим… с нашим сыном. И даже когда Бабаня вошла в дом, он продолжал молча стоять и смотреть. Словно в соседнем доме был весь смысл его жизни.

Дан вздохнул, провел ладонью по лицу — это был тяжелый жест, — а потом повернулся ко мне и так посмотрел…

— Я… Я просто… Боги, я так тебя искал, а ты была здесь. И я не понимаю… В голове тысяча версий, но я не могу поверить ни в одну из них. Просто скажи… Почему, Лена? Почему ты здесь? Почему ведешь себя так, словно мы с тобой чужие?



Он всматривался в мои глаза, и я сглотнула. Я не могла, просто не могла сказать.

— Ты… Ты сбежала от меня? И тогда, и… сейчас, когда поняла, что я скоро приду в себя? Боги, даже предполагать это… — Дан закрыл глаза и стиснул зубы, а потом выдохнул и снова посмотрел на меня — в поисках ответа. — Но ты… ты ведь не сбежала бы? Тогда почему…

— Я… Да, Дан, я… я сбежала, — промямлила я, и мой голос прозвучал так жалко… Но еще хуже было выражение лица Дана. Он скривился, осмотрел меня с головы до ног и словно… словно увидел впервые. В его глазах появилось что-то новое.

Все это время он смотрел с какой-то нежностью, болью, тревогой, а теперь… появилось что-то другое. Более темное. Злость.

— Ты… полюбила другого? — спросил он, и этот вопрос был как удар в грудь.

— Как ты можешь такое предполагать, Дан? Как ты можешь перекладывать свои грехи на меня? — тут же вырвалось у меня со злостью от одного только предположения.

Я полюбила другого? Перун мне свидетель, даже после того, как он со мной поступил, я никогда не посмотрела ни на одного мужчину так, как смотрела на него.

— Мои грехи? — эти два слова вырвались чуть ли не с рычанием. — Что… Что я сделал не так? Что произошло? Просто скажи… Я не понимаю…

— Я тоже не понимала, когда узнала про твою жену. Когда наше свидетельство о браке оказалось фальшивкой, Данияр. Когда я… Когда я узнала, что была для тебя лишь игрушкой, лишь утешением на фронте. Знаешь, я тоже не понимала, за что ты так со мной!

Пусть я не была драконом, но эти слова я прорычала не меньше его. Вырвалась вся боль, вся злость, все то отчаяние, что я вынашивала годами.

А Данияр застыл как истукан.

— Почему ты так поступил? Зачем… Ты знал, я говорила, что люблю… Я не хотела быть для тебя фронтовым утешением…

— Ты никогда не была фронтовым утешением. С чего ты вообще… Я не понимаю… Давай сначала… — Дан шагнул вперед, и мне стало не по себе. Я тут же отшатнулась, отчего он застыл. — Что произошло, Лена? Ты… Ты узнала про Милану? Но как? И что… что ты себе придумала?

— Придумала? — вырвалось у меня с каким-то истерическим смехом. — Боги, Данияр. Я думала, тебе хватит на что-то лучшее, чем банальное «ты все придумала»…

— Тебе кто-то рассказал? — сухо спросил он, сощурившись. — И ты решила сбежать, не поговорив? Решила, что кто-то может сказать тебе то, что нужно было узнать у меня?

— Мне рассказала Милана, Данияр. Твоя жена. Законная жена. — В уверенном взгляде Данияра проскользнуло смятение. — Твоя жена пришла ко мне, беременная вашим ребенком, со свидетельством о браке и с письмами, которые ты ей писал! А наше свидетельство… Когда я успокоилась, то сделала… сделала запрос в столицу, а вдруг… Но оно не было внесено в главную книгу. А значит… оно фальшивка. Как и все, что было между нами. Все твои слова, поцелуи, наши клятвы…

— Лена… — Дан произнес мое имя и закрыл глаза, но я продолжила. Я не хотела его слушать, я хотела говорить.

— Ты просто использовал меня, Дан. Просто обманул. Обманул меня. Свою жену, которой клялся в любви. Ты…

Я застыла.

Дан оперся рукой о забор. Он тяжело дышал. Сначала я думала, что ему просто стыдно, но теперь… Что-то было не так. Он часто сглатывал, не открывал глаза, и эта… эта бледность.

— Дан, — мой голос, который минуту назад звучал с гневом, праведным негодованием и накопленной обидой, теперь прозвучал жалко. Я начала понимать… Вот только… было поздно.

Он открыл глаза. Его взгляд — слишком туманный, болезненный, непонимающий…

— Данияр! — рявкнула я прежде, чем он пошатнулся.

Я успела. Успела схватить его прежде, чем он упал. Мы рухнули на землю вместе.

— Поговори со мной, пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь! — закричала я в панике.

Кто-то рядом закричал. Кажется, соседка. Мой взгляд упал на бок — он кровоточил.

— Позовите лекаря, пожалуйста! — закричала я, срывая с Дана рубашку. — Позовите лекаря!

Его бок…

Рана открылась. Яд снова расползался. А Дан… он не отвечал. Он просто не отвечал! Потому что его здесь не было. Он появился всего на миг — чтобы снова исчезнуть. На краткий миг, за который я успела только обругать его — и даже слова не дала сказать…

Я прижала руку к его боку.

— Не умирай, пожалуйста. Не умирай. Лада милостивая… — всхлипнула я.

Но на помощь богов уповать не приходилось. И на помощь лекаря — тоже. Времени было мало. Впрочем, как и сил, которые у меня остались.

Но нужно было… Нужно было хотя бы его удержать. Боги… Хоть бы лекарь прибежал быстрее, хоть бы успеть…

Я запела.

Я была готова отдать все до последней капли. Главное… главное, чтобы он выжил.

Я почувствовала нить его жизни. Она горела. Она манила. Словно звала меня за собой.

Я всегда считала, что именно душа показывает самые яркие моменты своей жизни, а Берегиня лишь улавливает их и складывает в песню. Но впервые я почувствовала, что душа хочет мне что-то показать, словно зовет, заставляет следовать за ней, увидеть что-то важное.

И мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Я не просто следовала за нитью его жизни — она связала мои руки и потянула меня вперед. Миг — и я снова оказалась в воспоминаниях Дана. Но почему-то совсем не с того момента, где закончила в прошлый раз. Его душа окунула меня в самое начало, и рассказ начался совсем с других мгновений — тех, которые я в первый раз не видела. Те, которые были спрятаны слишком глубоко, ведь как оказалось, самое больное всегда спрятано в самой глубине души, и даже Берегиня не сможет прикоснуться к этим ранам, если сама душа не позволит.





Глава 29.1


Данияр

Моя матушка скончалась, когда я был совсем ребенком. Причиной стала навья болезнь. Лекарь не успел изготовить необходимый отвар, и матушка… матушка просто сгорела в лихорадке.

Я плохо помнил ее. Помнил лишь добрые глаза да нежный голос. Но этого хватило, чтобы всю жизнь скучать по ней.

Наш дом, где всегда пахло цветами, выпечкой и духами дорогих гостей, погрузился в траур.

Он стал безликим. Серым и пустым. Прямо как глаза моего отца.

Он винил себя в смерти матери. Винил, что его не оказалось рядом, когда она умирала… Он воевал. Защищал людей от нечисти. Но не сумел защитить свою жену.

Отец полностью оставил службу. Все свое время он решил посвятить мне. И это не просто слова. Он старался восполнить для меня то, что восполнить невозможно. Пытался быть для меня и строгим отцом, и дать нежность матери.

Отец сам обучал меня. Учил арифметике, чтению, правописанию. Учил драться и контролировать дракона. Учил этикету, магическим приемам, игре в шахматы. Он учил меня всему, что знал сам.

Я был поздним ребенком, почти не застал бабушек и дедушек, но отец… Отец давал мне так много, что в детстве я совершенно не чувствовал себя обделенным.

Даже траур, который отец наложил на наш дом после смерти мамы, меня совсем не пугал. Отсутствие балов, многочисленных гостей, вечно пустые комнаты — меня это не расстраивало. Какая разница, что второй этаж закрыт, если у нас с отцом есть целый первый? Какая разница, что мы не устраиваем публичных пикников, если отец возит меня на рыбалку? Какая разница, что я почти не вижу своих сверстников, если… если у меня есть она. Милана.

Наша с отцом жизнь, лишенная балов и погруженная в траур, могла показаться затворнической. Но это было вовсе не так. К отцу частенько наведывались боевые товарищи с интересными рассказами, своими женами и… детьми.

Большинство мне не подходило по возрасту: то младенцы, с которыми интересно возиться, но быстро надоедает; то мальчишки гораздо старше, которым со мной скучно.

Но была она. Милана. Дочь близкого друга отца — Горана. Они служили вместе и вместе ушли в отставку: отец — ради моего воспитания, Горан — из-за полученного увечья. Он потерял правую руку.

Они любили устраивать вечерние встречи за разговорами, пока мы с Миланой могли играть — в шахматы или шашки.

Милана была одного со мной возраста, младше на год. У нее были голубые глаза, скромная улыбка, и она… она была немногословной. Но когда я шутил, она всегда смеялась.

У нее тоже не было друзей. Но в ее случае — из-за строгости отца. До выхода в свет отец Миланы окружал ее нянюшками. Как друг он был для отца приятной компанией, но как отец… он был весьма и весьма строг.

Я видел ее расписание собственными глазами, когда Горан гостил у нас. Милана ложилась спать очень рано, вставала с первым криком петухов. Начинала день с зарядки, игры на фортепьяно и танцев, и только потом приступала к завтраку. Завтрак — непременно полезный. Горан запрещал Милане шоколад, свежую выпечку и леденцы. Порции были небольшими. Горан любил повторять: девушку красит скромный характер и дисциплина. А свободная жизнь без дисциплины не красит никого.

Тогда, будучи мальчишкой, я удивлялся такому распорядку. Но Милана не протестовала. Она принимала все спокойно, никогда не жаловалась и с улыбкой кивала в такт словам своего отца.

Пока однажды…

Я вышел ночью попить воды и увидел Милану. Она стояла и смотрела в окно. Завидев меня, вздрогнула.

— Тише… только не кричи, Дан, умоляю.

— Ты чего это? — спросил я шепотом.

— Я… я сбежать хочу, — ответила она.

— Сбежать? — переспросил я.

— Да, но… я трусиха, Дан. Я трусиха. — Милана осела на пол и разрыдалась.

Я тут же оказался рядом, сел, поправил ее волосы, начал утешать. Она всхлипнула и уткнулась носом мне в плечо.

Мы сидели так минут десять, пока она не отстранилась.

— Я… нравлюсь тебе? — спросила она, заглянув мне в глаза. — Как… принцессы в былинах?

Я замер. Нравится ли она мне? Мне было десять. Мне нравилось бегать, ловить лягушек и отпускать их, стрелять из лука по мишеням. А Милана… Она мой друг! Но… она очень красивая. С ее шелковистыми волосами, бантиками на платье и голубыми глазами. Она милая… Нравилась ли она мне? Да… нравилась. Прямо как принцесса.

Я кивнул.

— Тогда обещай, Данияр, что… что спасешь меня? — тихо сказала она, заговорщически понизив голос. — Что, когда я вырасту, ты… ты женишься на мне и… мы будем жить вдвоем. Будем есть сладости, и танцевать на балах, и печь булочки.

Она всмотрелась в мои глаза, и я… я кивнул. Я правда увидел ту жизнь, где мы можем играть всю ночь в шахматы и шашки, и где Милана может есть шоколад. Я правда тогда захотел этой жизни.

Милана подалась вперед и… поцеловала меня в губы. Это был детский поцелуй, просто чмокнула. Но щеки загорелись.

— Тогда я не сбегу… Я буду ждать тебя, — сказала она, вставая с пола, а потом быстро развернулась и убежала в свою комнату, оставив меня сидеть с горящими щеками и обещанием, которое стало определяющим в моей жизни.



Дорогие читатели, у Елены Смертной для вас подарок. Её книга "Попаданка в теле злодейки" будет временно бесплатной. Приглашаю прочесть. Это однотомник :)



Ссылка:



Аннотация:

Очнуться в теле злодейки в магическом мире? Сделано! Стать главой клана оборотней? Готово! Выбрать себе мужа? На это я не подписывалась! Вообще-то я ни на что из списка не претендовала. По глупости полезла в окно спасать котика, упала и… вселенная решила наказать за доброту. Теперь я в теле злобной королевы оборотней. Приходится подыгрывать. И всё бы ничего, но условие выбрать мужа – это уже слишком. Тем более, когда один из претендентов очень уж горячий оборотень-кот. А с ними, как выяснилось, мне не везет!





Глава 29.2


Данияр

С тех пор между нами что-то изменилось. Мы были… не просто детьми. Мы были сужеными, хранившими тайну от всего мира. Милана по-прежнему приезжала, и мы по-прежнему играли в шахматы. Но когда никто не видел, я мог позволить себе коснуться ее руки или поправить волосы. А она могла взять меня за руку или, переставляя фигурки, нарочно коснуться моих пальцев.

Наверное, повзрослев, я уже точно понял: Милана мне нравится, и я женюсь на ней.

Мой выход в свет состоялся раньше ее. После него я тут же ушел в боевую мужскую академию. Помню, как отец напутствовал меня:

— Будь храбрым и сильным, будь благородным. Будь таким, какой ты есть, Данияр, и не позволяй ничему и никому этого отнять.

Разлука с домом на целый год далась тяжело. Вовсе не из-за службы — нет. Служба давалась легко: ранние подъемы, тренировки… Все как дома.

Сложнее было найти общий язык с сокурсниками — я вырос с отцом и почти не общался со сверстниками. Сначала я не понимал грубых шуток, странных ритуалов, желания мальчишек нарушать правила — например, сбежать ночью к озеру в день Водокреса для благословления Даной.

Но вскоре я адаптировался. Ребята оказались простыми и добрыми. Я научился видеть разное в людях, понял: не все, кто не похож на меня или отца, плохие. Просто все мы разные. Но при этом я видел их отвагу в сражениях, понимал, что их грубые шутки — лишь способ избавиться от страха. И, наверное, сам стал таким же… где-то с глупыми шутками и безрассудством, но движимый той же целью — защитить родных и близких.

Так прошел целый год. Полный писем от отца и… редких от Миланы. Она писала разве что раз в месяц, и я знал причину: строгий отец не одобрил бы переписку с мужчиной. Но даже те редкие письма я хранил. Особенно после прорывов нечисти в стены академии, когда многие получали ранения, я искал утешения именно в письмах. Открывал все, что Милана написала для меня, и перечитывал. И я знал… Милана писала, что хранит мои письма тоже.

Я приехал ровно в день ее дебюта. Помню, как отец хлопнул меня по плечу:

— Теперь ты не просто мальчишка, а настоящий мужчина, Дан. Мужчина, которым я и твоя матушка гордимся.

Эти слова были для меня по-настоящему дороги.

Я помню, с каким волнением готовился к балу. Это был очень важный бал — я увижу Милану спустя целый год после расставания.

Огромные люстры, фуршеты, красивая музыка… Вокруг — красивейшие девушки, бросавшие на меня взгляды. Отец не пошел — он все еще не посещал балы после смерти мамы. Но меня отпустил. Да и я уже был взрослым.

И вот дебют. Девушки начали выходить, и я увидел… ее. Она была другой. Самой красивой. Самой нежной. Для меня она светилась среди всех…

Я вспомнил ее слова, когда мы были детьми: «Я нравлюсь тебе?» — и мне захотелось закричать: «Да!» Не просто нравится — я был влюблен. Я так скучал… Вся эта детская дружба, детская влюбленность выросли, как мне тогда показалось, в крепкое взрослое чувство.

Мы встретились глазами, и я понял: мир уже не будет прежним.

А когда я впервые закружил ее в танце…

Все было быстро. Я увел самую красивую девушку с бала, попросил ее руки… Я клянусь, я так волновался. Помню строгий взгляд Горана и чувство счастья, окрыления, когда получил согласие.

Наконец мы с Миланой стали мужем и женой. Все это было совершенным, потрясающим — вся наша история, как прекрасно прописанная книга… И эта самая книга оказалась не более чем придуманной мной же сказкой.

Я узнал себя намного лучше, прослужив в академии. Познакомился с разными людьми, участвовал в битвах. А Милана…

Она себя не знала. Наверное, в этом и была проблема.

Дорогие читатели! В работе над серией «Генералы-драконы» мне помогали два соавтора. Одна из них — Алиша Фокс — помогала мне в работе над первым томом истории про Ясю и Кайла. В основном Алиша работает в жанре современного любовного романа. И если вам нравится этот жанр, я хочу порекомендовать её новинку

Для читателей 18+

Магнат на перевоспитании,

или

его рыжее (не)счастье



В тексте вас ждёт:

Одна дерзкая и своенравная девушка — фермер.

Один самоуверенный и наглый владелец компании.

Противостояние характеров.

Искренние чувства.

И как вишенка на торте — чёрная и слюнявая леди по кличке Зефирка.





Глава 29.3


Данияр

Но первое время мы были очень счастливы. И только Горан омрачал наше счастье.

Он частенько приезжал к нам и… критиковал Милану. Он высказывал ей о плохом вкусе к одежде, о слишком уж ярко нанесенных румянах и даже о том, что она громко смеется.

Я всегда подчеркивал, что мне нравится в Милане все: и румяна, и наряды. Но градус напряжения нарастал.

Однажды я приехал домой и услышал крик. Я тут же поднялся в комнату Миланы и увидел, как она плачет, а Горан стоит и что-то ей начитывает.

Это была последняя капля.

— Вы отец моей жены, друг моего отца, только поэтому я до сих пор говорю с вами. Но отныне я не намерен терпеть такое отношение к моей жене. Она под моей опекой, и я хочу, чтобы вы либо поняли, какое она сокровище, либо… не приезжали, чтобы не расстраивать ее.

Помню взгляд Горана, он хмыкнул и покачал головой. Я ожидал скандала, но Горан был спокоен.

— Сокровище лучше хранить в сокровищнице, Данияр. А разбросанные бриллианты быстро подбирают самые падкие. Но я надеюсь… Надеюсь, что вы будете счастливы. Умываю руки.

После этого разговора он перестал к нам приезжать. Дальнейшие новости я узнавал от отца.

Больше всего я боялся, что это принесет боль Милане. Но… наоборот, теперь, когда Горан не приезжал, она ожила. Она стала светиться еще ярче.

Я любил ее. Любил ее смех, голубые глаза, ее спонтанные идеи.

Я старался дать ей все, что она пожелает. Ведь понимал, как много она была лишена, но… оказалось, что финансово дать все, что желает Милана, я не могу.

Я был молодым неопытным мальчишкой девятнадцати лет, сыном ветерана в отставке и отставным курсантом. Деньги, которые у меня были, очень быстро начали заканчиваться.

Тогда я принял решение уйти на фронт.

Отец не одобрил, но и против не пошел — сказал, я уже мужчина и могу принимать решения сам. Он лишь произнес слова, которые навсегда остались в моей памяти.

— Данияр, не подумай, я люблю Милану как родную, но… Кажется, она тратит слишком много. Наши земли не окупают таких трат. Но… они могут окупить хорошую спокойную жизнь с парой балов за год. Неужели эти танцульки стоят… того, чтобы ты уходил на фронт?

— Я не хочу ее ни в чем ущемлять, — ответил я. — Моя обязанность как мужчины — обеспечить ей жизнь, о которой она мечтает. Разве не так?

Отец покачал головой:

— Сынок, брак — это забота мужчины о жене. Но мне иногда кажется, что Милана забывает: это еще и забота жены о муже. Вы ведь любите друг друга? Если любите — все эти балы, платья, приемы… всего лишь пыль. Главное, что вы есть друг у друга. Понимаешь?

Мне не понравились эти слова. Они врезались в сердце, оставили неприятный осадок. Но я был слишком молод, чтобы их осознать. Мы слишком поздно понимаем, что родители были правы. Зачастую — когда сказать об этом уже некому.

Фронт оказался для меня испытанием. Я увидел ту изнанку жизни, какой не видел даже в Академии: смерть, боль, отчаяние — все то, о чем отец когда-то молчал. Все то, что оказалось куда страшнее учебных полигонов, где нас оберегали наставники. Теперь я был тем, кто должен оберегать других.

Драконов было мало. Но именно мы могли отражать самые страшные атаки, именно мы сводили количество жертв к минимуму. На мои плечи легла огромная ответственность — раньше я даже представить не мог, что смогу потянуть такую ношу.

После первого срока службы я вернулся домой. Но это был уже не я.

— Ты стал каким-то очень молчаливым, Данияр. Неужели тебе не весело? Тебе не нравится? — спросила Милана на балу в честь моего возвращения. — Я ведь старалась…

— Мне нравится. Спасибо, — ответил я, стараясь выдавить из себя хотя бы подобие счастья. Получалось плохо.

Я и раньше не особо любил громкие гулянки, но когда-то старался участвовать в них ради Миланы. Теперь же балы стали для меня пыткой. Вся эта болтовня казалась фальшивой, резкие звуки заставляли меня вздрагивать и искать взглядом выход, а бесконечные вопросы рвали на куски и без того хрупкое спокойствие.

Я пытался говорить с Миланой, но она словно не слышала меня. Она твердила о высшем свете и о том, что скоро станет беременна и «выпадет» из него. В конце концов, убеждала она, она старается ради будущего нашего ребенка, его положения в обществе…

Нашего ребенка… Я так мечтал о нем. Но он не появлялся. У нас не получалось.

Единственным утешением для меня дома стал отец. Мы ездили на рыбалку, стреляли из лука по мишеням и просто разговаривали обо всем — в том числе и о фронте.

Озеро в тот день было спокойным. Туман только начинал подниматься над водой, и поплавок едва заметно подрагивал в неподвижной глади. Мы сидели рядом, молчали, и это молчание не давило — оно лечило. Я смотрел, как отец неторопливо насаживает наживку, и впервые за долгое время чувствовал, что могу дышать полной грудью.

— Ты бледный. Плохо спишь? — спросил он, не глядя на меня.

— Кошмары снятся, — честно ответил я.

— Фронт ломает людей, Дан, — вздохнул отец.

Я тогда ничего не сказал, просто кивнул. Он не только ломает — он забирает их навсегда. Только их лица, их голоса навсегда остаются в памяти… и в кошмарах.

— Я подписал контракт на второй срок, — сказал я, пока отец спокойно наматывал удилище. Я посмотрел на него: он застыл, а после тяжело выдохнул.

— Дан, ты ведь… — начал он, но осекся, собираясь с мыслями. — Здесь много чем можно заработать. Если хоть немного экономить…

— Дело не в этом, — вздохнул я, следя за своим поплавком, который по-прежнему неподвижно замер в темной воде. — Мне здесь… Я не могу себя здесь найти. Снятся кошмары. Я мешаю Милане спать. И… ребенок… Если бы она забеременела, я бы остался. Но сейчас начнется бальный сезон, все эти встречи. Я хочу уехать. Там ребята, им сложно. Там я нужен.

— Вы с Миланой проверялись у лекаря? — спросил отец.

— Да, — честно ответил я. — Мы здоровы. Лекарь сказал, такое бывает. Просто… иногда нужно больше времени.

— Ты говорил Милане, что тебе не нравятся балы?

Я промолчал. Потом все же выдавил:

— Да.

В этот момент клюнуло. Поплавок резко ушел под воду, я рванул удочку, но рыба сорвалась — только серебряный всплеск в тумане. Я выругался сквозь зубы и снова забросил леску.

Отец долго смотрел на воду, потом заговорил.

— Дан, я не хочу лезть в твои дела. Но все это мне не нравится. То, что ты снова рискуешь жизнью. То… что я вижу в твоих глазах… боль.

Я посмотрел на отца. В его глазах тоже была боль. Он смотрел на меня как на мальчика. И, наверное, я всегда буду для него тем неопытным пацаном.

— Милана забеременеет, и мы закроем все эти бальные вечера. А я… я больше не поеду на фронт. Как ты. Посвящу все время ребенку.

— Но как она забеременеет, если ты большую часть года проводишь на фронте? — отец покачал головой. — Неужели Милана не говорит тебе о том, что скучает?

— Она занята своими делами, ей некогда скучать. Она должна поддерживать наш авторитет ради будущего нашего ребенка.

— Знаешь, устраивать пляски необязательно для авторитета, — тихо сказал отец. — Достаточно того, что ты герой, Дан. Ты спасаешь людей.

Отец замолчал. Я — тоже. Несмотря на тишину, я чувстовал неодобрение в каждом его движении: в том, как он поправил снасть, как хмурил брови, как не смотрел на меня.

— Но ведь у вас с мамой тоже так было? — спросил я. — Мама тоже много занималась балами? А ты был на фронте?

Отец хмыкнул:

— Нет, Дан. У нас с твоей мамой было не так.

— А как?

— Твоя мама… знаешь, она была как ты.

— Как я? — я улыбнулся впервые за этот день. — То есть я больше похож на маму?

Отец покачал головой:

— Не о том, Данияр. Я о том, что мог говорить с ней так же свободно, как с тобой. Она была моим другом, опорой и поддержкой. Я ведь тоже мучился кошмарами после фронта. Она… она не хотела, чтобы я воевал. — Отец всхлипнул, и тогда я увидел его слезы. Он не стыдился их. — Она просила меня оставить это все. А я гнался за идеей, за великой целью. Она просто хотела, чтобы я был рядом. С тобой и с ней. И сейчас я понимаю: самая главная цель, Дан, — быть с любимыми. Ты думаешь, дело только в титулах? Твоя мама не любила балы. Она любила семейные вечера, любила читать книги у камина. Надеюсь, там она видит, что я… что я с тобой и гордится нами. Ведь когда мы встретимся, мне еще отвечать за всю мою жизнь перед ней…

— Задержись пока здесь, — сказал я. — Ты мне очень нужен.

— Знаю. И она мне тоже так говорит.

— Говорит? — переспросил я.

— Она снилась мне, Дан. Ты веришь в вещие сны? — Я отрицательно качнул головой. — Я ведь не женился очень долго. Думал, вообще никогда не женюсь. Пока не увидел во сне ее… твою маму. Прямо накануне нашей встречи. А потом мы встретились, и я сразу понял: это она. И не ошибся. А когда ее не стало… она как будто оставила частицу себя во мне. Иногда она мне снилась. Я спрашивал: «Когда мы будем вместе?» А она отвечала: «Ты нужен нашему сыну». И я знал, чувствовал это. Я хочу быть здесь, пока… пока есть время. Но однажды… я точно знаю: именно она придет за мной. Обнимет, и мы уйдем вместе. Я точно это знаю.

— Но пока… — решил повторить я. — Пока не торопись. Обещай.

— Обещаю, — хмыкнул он.

Мы еще долго сидели на берегу. Солнце поднялось выше, туман рассеялся, но рыба больше не клевала. Впрочем, мы оба уже забыли про нее.

А дальше моя жизнь превратилась в череду сменяющих друг друга одинаковых событий.

Бал. Фронт. Дом. Бал. Фронт. Дом.

Все это стало восприниматься проще. Нет, все так же больно и страшно, но как будто вырабатывалась привычка. Я взрослел, становился жестче и увереннее. Научился принимать сложные решения и минимизировать риски.

У меня оказался стратегический склад ума. Это помогало на поле боя. Я стал неплохим тактиком, и в совокупности с грубой драконьей силой это принесло плоды. Меня назначили генералом. Власть я обратил во благо: лично составлял планы обучения, улучшал боевые качества, отбирал лекарей, следил, чтобы все было идеально. Ведь любая мелочь могла стоить жизни.

У меня получалось. Я мог гордиться службой. Но вот дома…

Постоянные визиты лекаря, чтобы услышать одно и то же.

Так бывает. Иногда даже у здоровых людей уходят годы, чтобы завести ребенка.

На пятый год и спустя десятки разных лекарей Милана разразилась:

— Я больше не могу, Дан, я чувствую себя… униженной. Я прошла через десятки рук ради того, чтобы слышать одно и то же. Я устала. Я больше… не хочу.

Я смотрел на нее в этот момент, и внутри все рушилось. Я хотел ребенка, но… Я не хотел разрушать свою жену.

За годы попыток Милана стала другой, более холодной, отстраненной. Она реже писала мне письма, и в какой-то момент я понял, что теряю свою жену.

Я представлял нашу жизнь другой, представлял, что родится ребенок, будет несколько лет спокойствия, а после я найду себя в отцовстве, а Милана — в материнстве.

Но все было не так… Вся эта картина, как старое полотно, трескалась и осыпалась на пол.

Еще несколько лет я верил, что у нас получится. Я обращался к знахарям, лекарям и даже бабкам, что верили, будто у них есть какая-то сила.

Пил разные отвары, спал на мешочках с куриными костями и даже жертвовал приличные суммы в храмы.

Но ничего не менялось. Жизнь шла: в полях боев, в разрыве с женой, в редких письмах. И я в итоге понял, что так жизнь и пройдет, если я что-то не изменю.

Мне уже было не девятнадцать, не двадцать. Я уже был не курсантом… Я был генералом, опытным драконом, который не раз принимал сложные решения, который не раз рисковал жизнью, который не раз лежал в лекарской с ранами…

Мне уже шел четвертый десяток, чтобы я осознал, что устал.

Я вернулся домой, снова на этот дурацкий бал, где Милана выглядела счастливой. И я дал ей это… Не стал портить настроение, терпел, давил улыбку… Чтобы в конце вечера в супружеской спальне сообщить о своем решении.

— Милана, я хочу оставить службу.

— Но… как же… А как же балы, приемы, высший свет…

— Я останусь дома, и мы сократим количество балов, приемов и прочего до того, что можем себе позволить.

Милана застыла. А я продолжил:

— Ты мало пишешь, мы отдаляемся друг от друга. Все эти балы… У нас… у нас нет детей.

— Не говори об этом, это больно, — всхлипнула Милана.

Я вздохнул, я знал, что это будет тяжелый разговор, но был к нему готов.

— Мы можем взять ребенка, Милана.

— Но я не хочу… Я хочу… хочу своего! — из ее глаз пошли слезы. Видеть, как жена плачет, было сложно, я сделал несколько шагов, желая ее обнять, но она отшатнулась.

— Я буду несчастлива, Дан! Я буду… буду постоянно чувствовать себя одинокой без балов, без приемов, без гостей… Неужели ты женился на мне, чтобы видеть, как я страдаю?

Милана уже проделывала такое, когда я говорил о том, чтобы бросить службу и осесть. Она говорила о собственном несчастье, о том, как много была лишена, и раньше это работало, но теперь… Я слишком для этого вырос.

— Ты не будешь одинока. Я буду с тобой, — уверенно сказал я. — Все эти гости. Это чужие люди, которые стоят между тобой и мной. И мы теряем друг друга, а я не хочу тебя терять. Я хочу быть рядом, просыпаться рядом, хочу играть с тобой в шахматы ночами и хочу… хочу пытаться… даже если не можем. Я хочу… Я уверен, что бы боги для нас ни приготовили, вместе мы справимся.

Милана стояла, в ее глазах было полно слез. Я снова сделал шаг вперед — она не отшатнулась, позволила себя поцеловать в плечо.

— Дан. У меня голова болит, — прошептала она.

Я знал, что это значит.

Я кричал во сне и мешал ей спать…

Она хотела, чтобы я ушел.

— Хорошо, — спокойно сказал я и посмотрел в ее глаза. — Все это разъединяет нас, Милана, даже это… Но я уверен, без балов и фронта мы станем счастливее.

Милана кивнула, а после закрыла глаза.

Она устала, подготовка к балам и приемам всегда отнимала у нее много сил. Она это поймет.

Но… В этот раз меня ждал сюрприз.





Глава 29.4


Данияр

Помню, как на следующее утро зашел к Милане в спальню, а она сидела бледная, на кровати. Я тогда так испугался. А оказалось…

Не знаю, что помогло… Знахари, лекари, Боги наконец услышали… но Милана была беременна.

Я был так счастлив, что не помнил сам себя, что не заметил, как моя супруга вовсе не выглядела счастливой.

Был еще один человек, который ждал этого дня даже больше, чем я. Мой отец.

Я не стал ждать. Оседлал лошадь и лично направился к нему — сообщить эту новость.

Когда я приехал, отец был во дворе: кормил уток в пруду. Завидев меня, он побледнел.

— Светлая богиня Лада, Данияр… Что… Что-то случилось? — голос его дрогнул.

Я буквально соскочил с лошади, сгреб отца в охапку и засмеялся. Мне кажется, так искренне, с такой радостью я еще никогда не смеялся.

— Данияр…

— Ты станешь дедом! Слышишь? Станешь дедом!

Я хлопнул отца по плечу. Он застыл. А после… после он заплакал.

— Папа…

Он закрыл лицо руками. Грудь его тряслась.

— Отец…

— Я рад, Данияр. — Он поднял на меня глаза, полные слез. — Я так рад.

А потом прижал меня к себе. Он плакал, а я обнимал его.

Он стал… таким худым. Слабее. Более эмоциональным. Он стал… старым.

Все эти годы службы я как будто не замечал, что вся его голова стала белой, а на теле не осталось местечка без морщин.

И когда это только успело произойти?

Отец отстранился, ударил меня по плечу — по-своему, по-мужски, но совсем легко.

— Горжусь тобой, сын. Горжусь, — сказал он, а я выдавил улыбку. — Пойдем выпьем ромашкового сбору за это дело.

— Ты хромаешь, — заметил я, когда он подался вперед. — Ты показывался лекарю?..

— Если бы не показывался. Думаешь, предложил бы тебе отвар из ромашек? Нет, Дан. Если б не лекарь… предложил бы что-то поинтереснее.

Несмотря на шутливый тон отца, в груди разливалось беспокойство. Он не писал мне, что испытывает трудности с ходьбой.

— И что лекарь сказал? Ты ведь знаешь, я могу оплатить тебе лучших…

— Я здоров, Дан. Полностью здоров! — отмахнулся отец. — Лекарь новые кости мне не сделает. И вообще, что мы обо мне? Внук у меня скоро родится! Это же самая потрясающая новость, Данияр! Самая потрясающая.

Признаться, я давно не навещал отца. Обычно он приезжал ко мне сам. Войти в дом, где я не был много лет, оказалось странно.

Та же лестница, те же картины, тот же пол… Но все было… старым. Нет, чистым, но… чувствовалось, как много лет прошло.

В гостиной, куда мы вошли с отцом, вся стена, раньше увешанная его трофеями, стала… другой. Теперь на ней висели портреты.

Там был я, Милана и, конечно же, мама.

— Правда, она у меня красавица? — тихо спросил отец.

— Я… не помню этот портрет. — Я подошел ближе.

Мама там была… другой. Не такой, как на парадных портретах. В белом платье, распущенные волосы, и она улыбалась. Даже не так — она смеялась.

— Это я нарисовал.

— Ты? — удивился я.

Отец кивнул:

— Такой она мне снилась. Скоро мы уже будем вместе.

Я нахмурился — эти слова мне не понравились.

— Обещай не торопиться, — привычно сказал я, хотя в горле встал ком.

Отец только махнул рукой.

— Ты больше не поедешь на фронт?

— Поеду, — вздохнул я. — Знаешь же: перед увольнением обязан отслужить последний срок.

Отец покачал головой. Снова посмотрел на маму — и в этот момент его лицо стало добрее, светлее.

— Когда девочка родится — назови ее как… маму. Александрой. — Он произнес это твердо.

Я кивнул.

— А если мальчик — назову его Тимофеем, как тебя.

Отец хмыкнул.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Мне твоя мама говорила. Что мальчика ты назовешь в честь меня, а девочку… — Он запнулся, усмехнулся чему-то своему. — У тебя еще будет девочка, Данияр. Назови ее в честь мамы. Нам будет приятно.

— Пап, ты плохо себя чувствуешь? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Отец только улыбнулся:

— Я прекрасно себя чувствую, Данияр. Просто у всех приходит время. И мое скоро придет.

— Отец…

— Не переживай, — тут же сказал он. — Перед тем как уйти, она мне скажет. И у тебя будет несколько дней, чтобы… попрощаться.

— Давай без прощаний, пожалуйста. — Я сжал его плечо. — У тебя внук скоро будет! Я перестану служить. Знаешь, ты наверное грустишь, потому что живешь один. Давай… давай к нам. Когда я вернусь, отец, переезжай к нам. Будешь помогать нам с Миланой с… Тимофеем. Давай?

Отец улыбнулся. Потом положил руку на глаза, вытер слезы. В его взгляде было столько всего — но он молчал.

— Папа, ты… переедешь, когда я вернусь?

— Конечно, — сказал он и снова посмотрел на маму. — Конечно.

Последний срок перед увольнением. Он дался мне тяжелее предыдущих.

Как странно: привычные вещи в самом конце делаешь сложнее. А может, дело не в этом.

Там, в доме, осталась моя жена. Ее животик, который еще не вырос, но который я уже целовал, стоя на коленях, обещая ему, что позабочусь, что смогу защитить от всего на свете.

— Данияр. Ну хватит… Тут же еще ничего понимающего нет, — бурчала Милана.

Но я верил. Верил, что там уже мой маленький сын… если отец прав. Или доченька. Не так важно — я буду любить любого.

Перед глазами стоял отец. Перед моим отъездом он обнял меня так, что его тело задрожало.

— Я горжусь тобой, Дан. И люблю тебя. Я и мама — мы оба любим тебя. Помни об этом.

— А я люблю вас, — сказал я.

— Последний раз тебя провожаю, — тихо сказал он.

— Конечно, последний. А дальше будем жить вместе. Растить моего сына и дочь.

Отец кивнул, но взгляд у него был такой грустный, что он преследовал меня потом всю дорогу.

Милана исправилась — писала чуть ли не каждый день. А вот отец… Он стал писать раз в неделю.

А потом… перестал. Резко. Я просто не получил от него письмо. Это заставило меня волноваться. Я написал Милане, она ответила: «Он просто занят».

Прошел день, еще день, еще… Отец никогда не писал мне так долго.

Но хуже стало другое: Милана тоже перестала отвечать.

Напряжение росло. Я попросил отпустить меня — мне отказали. Никто не отвечал. И я… признаться, уже был готов уйти в самоволку.

И вдруг мне наконец пришло письмо. Я выдохнул, увидев адрес отца. Я так обрадовался, что даже не заметил — почерк был совсем не его.

Открыл письмо, а там… счет на оплату похоронных услуг.

У меня потемнело в глазах.

Я не помню, что было дальше.

Меня отпустили. Дорога. Дом. Перепуганные слуги.

Я искал его. Бегал по дому, кричал… Я не хотел признавать. Не мог.

— Господин, его больше нет, — сказал старый дворецкий. — Похоронили неделю назад.

— Неделю назад? — Я подскочил. — Почему я не знал об этом? Почему никто не оповестил?!

Я зарычал так, что дворецкий отступил на пять шагов. Я был зол — так зол, что драконьи когти вошли в кожу. Дракон рвался наружу. Рвался найти виноватых. Убить…

— Господин… Мы… Ваша жена должна была вам написать.

— Жена, — повторил я, будто вспоминая, что она у меня вообще есть. Милана… Моя Милана…

Слуга кивнул:

— Ваш отец… когда ему плохо стало, просил вызывать вашу жену. Он ей диктовал. И… он вас ждал.

Он вас ждал.

В голове вспыхнул последний разговор. Где он говорил, что мать его предупредит. Грудь сжало тисками.

Я ничего не получал. Ни одного письма!

Я вылетел из дома, оседлал лошадь и помчался.

Я хотел понять. Узнать. Все это — как будто дурной сон. Вот-вот проснусь, и он будет жив. Не может быть, чтобы его не было.

Я хорошо запомнил, как вошел тогда в дом. Как меня встретили перепуганные слуги.

— Где госпожа? — спросил я охрипшим от слез голосом.

— Господин… она… уехала.

— Уехала? — переспросил я.

Служанка кивнула и протянула мне письмо. Дрожащими руками я принял клочок бумаги, развернул. Я боялся. Боялся, как мальчишка. Чувствовал — будет хуже. Хотя казалось, хуже уже некуда.

«Данияр, я уехала навсегда. Я встретила мужчину, которого полюбила, и хочу быть с ним. Прошу, не ищи меня. Я никогда не любила тебя. Тогда, в детстве, мы ошиблись друг в друге. Но детские ошибки не должны влиять на взрослую жизнь. Я жила годами без тебя — и когда тебя не было, чувствовала себя счастливой. А с тобой… я была взаперти. Словно птица в клетке. Ради всего святого, отпусти меня. Дай мне взлететь. Мой малыш… он не от тебя. Я посчитала — точно. Это не твой ребенок. Так что у тебя нет причин меня искать. Прошу, разведись со мной сам. Я жалею, что причинила тебе боль. Я этого не хотела. Но я верю: однажды ты тоже полюбишь по-настоящему и поймешь меня. Прощай».

Я сжал письмо в кулаке.

Служанка стояла бледная. Знала ли она? Слуги иногда читают почту. А может, знала любовника моей жены.

Сейчас это так бессмысленно. Так бесполезно.

— Господин…

Я не стал слушать. Рванул на второй этаж, в покои моей… жены? Нет. Предательницы. Жестокой, бессердечной…

Я ворвался в комнату как ураган. И стал громить, крушить. Я искал… искал письма. То, что надиктовал ей мой отец.

Перевернул кровать. Повалил шкаф. Разнес стол. Нигде.

За несколько минут я разгромил спальню подчистую. В супружеском ложе не осталось ни одного уголка, куда бы я не заглянул.

Ничего.

Я рухнул на пол среди этого разгрома. Схватился за голову. А потом взгляд упал на камин.

Я не встал — подполз. Запустил руки в пепел.

Бумага. Милана жгла бумагу перед тем, как уехать.

Камин уже потушили, но остались жалкие крохи от писем. Клочки. Пепел.

«Дорогой сын…» — проступило отцовским почерком.

Я стал рыть, искать. Кричал, рычал по-драконьи. Перебирал пепел руками. Но нашел только пять клочков.

И четыре из них — оповещение о смерти отца.

Я рыдал. Я кричал в голос.

Он ждал меня. Он меня ждал.

Он хотел что-то сказать. Хотел попрощаться. Лежа на кровати, он думал: сейчас сын приедет, обнимет в последний раз… Но он так и не дождался.

Я заснул на полу, сжимая горсть пепла. А когда проснулся, отправился в единственное место, где у меня что-то осталось. На кладбище.

Последующие дни превратились в один сплошной комок. Дом — кладбище — дом. Я не ел, не пил. Не хотел. Ничего не хотел. Разве что…опустошать винный погреб.

Я ненавидел себя. Ненавидел Милану. Ненавидел эту жизнь.

Я думал о яде. Слабость. Отец никогда бы такого не одобрил. Но объятья Мораны казались ласковее и нежнее, чем жизнь, в которой я очутился.

В один из дней я нашел силы и поехал в город. Мне нужен был хороший бытовой маг — чтобы попытаться восстановить письмо из пепла. Увы. Маг сказал: «Сожженное не восстановить».

Я вышел из лавки и почувствовал: последний смысл жить ушел. Зашел к травнику, купил отвар из корня соборейника. Им травят жуков… но если выпить целый флакон…

Я крутил склянку в пальцах. Приехал домой, поднялся, и допил то что осталось от вчерашнего, а после… упал на кровать.

Я устал.

Вытащил флакон, крутил. Думал. И тут… гребаная склянка выпала.

Я выругался. Вот дожили: генерал-дракон не смог удержать в руках пузырек. Он откатился под кровать.

А у меня не осталось сил встать и достать его. Я просто лежал и смотрел. Думал. И, наверное, уснул.

Мне редко снились хорошие сны. Чаще — кошмары после службы. Но сегодня…

Мне снился храм. Большой, светлый. Я видел сослуживцев — они улыбались, поздравляли. А я был так счастлив, хотя не понимал почему.

А потом я увидел ее.

У нее были золотые волосы и ярко-зеленые глаза. Она улыбалась — светлой, нежной, любящей улыбкой.

Она была в свадебном платье. Моя… невеста. Моя Леля.

Я знал, как ее зовут. Знал ее. Ведь она — моя будущая жена.

А рядом с ней… всего на миг я увидел отца и маму. Они стояли там. Тоже улыбались мне.

— Живи, сынок. Живи… — услышал я их голоса, словно ветер прошелся по моим волосам.

А потом проснулся.

В комнату стучали.

Я пошевелился — тело затекло от неудобной позы.

— Господин… господин… — голос служанки.

Я закрыл глаза. Не хотел просыпаться. Хотел хоть на миг остаться в том сне. Там я был… счастлив? Там впервые за несколько недель мне захотелось жить.

— Господин…

— Оставьте меня, — прорычал я.

— Господин, но… ваша жена вернулась. Мы… мы не знаем, что делать.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Должно быть, я слишком увлекся походами в винный погреб за последнее время, раз мне чудятся такие вещи. Жена?

Я встал, пошел к двери, распахнул ее. Бледная служанка отшатнулась.

— Господин, простите… я не знаю, что делать…

— Где она? — спросил я сам не веря.

— Ждет внизу, — прошептала служанка.

Я точно сошел с ума. Обезумел от горя, от дурных привычек. Или все-таки выпил тот яд и сейчас при смерти.

Я не мог поверить, что она вернулась.

Я прошел коридор, вышел на лестницу. И замер.

Прямо передо мной, внизу, стояла Милана. Бархатное платье, волосы собраны в простую косу. А лицо… красное, будто она рыдала не переставая.

— Данияр! — закричала она, и голос ее сорвался. — Данияр, прошу… выслушай…





Глава 29.5


Данияр

— Какого черта, Милана? — прорычал я так громко, что она дернулась и застыла на месте. — Какого черта ты здесь делаешь?

Я никогда не говорил с ней в таком тоне. Ее губы задрожали, щеки были мокрыми от слез. Она положила руки на живот, и мне стало… больно. Словно ударили чем-то тупым в грудь.

Ребенок… Она носила ребенка… Не моего ребенка, но… Ребенок ни в чем не виноват.

Я спустился по лестнице, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

— Уходи, — сухо бросил я.

— Дан, мы были детьми… — голос ее сорвался. — Я… я не знала, кто я. Не умела ценить. Но все ошибаются. Я ошиблась.

— Милана, меня от тебя тошнит…

— Давай начнем все заново! — всхлипнула она. — Я люблю тебя. Ты ведь… тоже любил меня…

Она сделала шаг вперед — я отшатнулся, словно от удара.

Я смотрел на нее: дрожащую, всю в слезах — и не чувствовал ни одного теплого чувства. Внутри — только отвращение. Боги, я и не знал, что человека можно разлюбить так быстро. Ту, ради которой был готов на все.

— Зачем ты сожгла письма отца? — спросил я. Это, наверное, осталось единственным, что я действительно хотел знать.

— Я… Прости… — она снова попыталась приблизиться, и я снова сделал шаг назад.

— Милана, клянусь, если подойдешь — не сдержусь. Могу убить. Поэтому ради ребенка — не приближайся.

Я почувствовал, как внутри поднимается частичная трансформация. Я позволил дракону частично взять контроль: зрачки стали вертикальными и сузились, на руках проступили когти.

Милана застыла. Прекрасно… Главное, чтобы не подходила.

— Письмо… — медленно проговорил я. — Просто ответь.

Милана зарыдала в голос.

— Я… испугалась! — выкрикнула она сквозь слезы. — Я боялась, что ты приедешь, что кто-то из слуг узнает, донесет… Я просто не знала, что делать! Мы с ним… мы хотели сбежать вместе, но он думал… А ты бы вернулся раньше, если бы узнал. Я не ценила… не ценила! Он ничто для меня больше не значит! Никогда не значил. Я просто не понимала… Прости меня, пожалуйста! Прости!

Она тряслась, волосы прилипли к мокрым щекам, глаза покраснели. Она выглядела слабой, сломленной, напуганной до смерти.

Но мне было… все равно. Просто все равно. И это было самое странное чувство, которое я когда-либо испытывал.

Я не хотел говорить. Не хотел видеть этих слез. И не хотел причинять боль… ребенку. Но мне так хотелось узнать…

— Что… что говорил мой отец? — спросил я тихо.

Милана перестала дрожать. Подняла на меня свои огромные голубые глаза — и просто замерла.

— Он… я… я не помню, — выдавила она. — Дословно не помню. Но он… желал нам счастья, Данияр. Говорил, что будет рад там, за нас…

Я скривился. Слушать это было мерзко. Да и можно ли ей верить? Она врала мне годами.

Не удивлюсь, если и мое горе она решила использовать себе во благо.

— Милана, уходи, — повторил я.

— Дан…

— Я все сказал. Уходи.

Я развернулся, чтобы уйти, но Милана вдруг бросилась мне в ноги. Вцепилась в штанину, как кошка, и замерла, содрогаясь.

— Милана, — прорычал я.

— Умоляю! — закричала она. — Ради нашего ребенка! Дай мне шанс! Прошу!

— «Нашего»? — переспросил я, и внутри на миг что-то оборвалось. — Ты писала…

— Я написала так, чтобы ты меня не искал! — выпалила она. — Но он наш! Я… я посчитала. Это твой ребенок, Данияр. Твой. Поэтому я вернулась, Дан, потому что он наш… наш с тобой!

Я смотрел на нее и не мог понять: врет или говорит правду? Она выглядела точно так же, как всегда… когда врала. А врала она мне постоянно.

Я бросил взгляд на ее живот — и внутри поднялось что-то теплое, неожиданное, живое. Может… Нет… А вдруг? Вдруг он мой?

— Тебя осмотрит лекарь, — сказал я сухо.

— Дан…

— Если ребенок мой — я его не брошу.

— А меня? — всхлипнула она. — А меня?..

Она попыталась схватить меня за руку, но я грубо перехватил ее пальцы, а потом одним рывком поднял с пола. Она ахнула от испуга.

— Стой здесь и не подходи.

Я сделал два шага назад.

— Но…

— Милана, я не хочу навредить ребенку. Просто стой там или, если тебе плохо… сядь в главной комнате. А я… вызову лекаря. Он тебя осмотрит.





Глава 29.6


Данияр

Лекарь прибыл в течение часа.

Это был тяжелый час.

Я ходил по гостиной и молился. Сам не знаю о ком… о чем. Просто молился, чтобы все было хорошо. Чтобы… ребенок был моим?

Я не знал, что буду делать дальше. Но если малыш мой… я отдал бы ему всю жизнь. Все годы. Теперь я понимал отца. Понимал его решение. Я сам так хотел стать отцом.

Ведь в жизни у меня совсем ничего не осталось.

Осмотр был быстрым.

Лекарь вышел первым. Его лицо было предельно серьезным, он даже сглотнул, прежде чем заговорить.

— Господин, — тихо сказал он. — В ребенке… нет ни капли драконьей магии.

Милана вышла следом. Замерла у косяка.

Я посмотрел на нее — и не почувствовал ничего.

Пустота.

Боль, отчаяние, надежда — все ушло. Осталась только пустота.

— Господин, это… это сложная беременность, — продолжил лекарь, явно подбирая слова. — При длительном приеме средств против зачатия… беременность всегда протекает тяжело.

Меня словно облили ледяной водой.

— Длительном приеме? — переспросил я. Голос стал чужим, хриплым. Слова царапали горло.

Лекарь кивнул, не поднимая глаз.

— Я выпишу общие рекомендации… Госпоже нельзя нервничать, нежелательны долгие поездки, необходимы свежие фрукты и…

— Вы ведь сами понимаете, что это не мой ребенок, — сухо оборвал я.

Лекарь застыл. Милана всхлипнула за его спиной.

Я не стал дожидаться ответа. Просто развернулся и вышел из комнаты. Я не хотел это слышать. Рекомендации для… чужого ребенка.

Я не успел зайти в кабинет, как сзади застучали шаги.

— Данияр…

— Милостивые боги, ты можешь меня оставить? — прорычал я, резко оборачиваясь.

Она вздрогнула — и я вспомнил слова лекаря: нельзя нервничать. Черт.

— Милана, просто… просто иди к своему любовнику. Это его ребенок. Приставай к… нему.

Она отрицательно качнула головой, слезы снова потекли по щекам.

— Дан, это… это не его ребенок. — Голос у нее дрожал, ломался. — Я… я не знаю, чей он.

Я замер.

Потолок кабинета вдруг стал мне мал. Рога уперлись в лепнину.

— Боги, — я рассмеялся — резко, невесело, чувствуя, что схожу с ума.

— Данияр, — прошептала Милана, глядя на меня мокрыми глазами.

— Милана, я мазался козьим дерьмом, — сказал я, сам не веря, что это говорю. — Ты понимаешь, что это значит?

Она не понимала. Просто хлопала ресницами.

— Я жрал всякую дрянь, спал на птичьем помете, я хотел ребенка… А теперь узнаю, что ты столько лет… пила отвар от беременности?

— Данияр, я люблю тебя! — запричитала она. — Только тебя! Все эти мужчины — временные развлечения, ошибки! Прости меня, прости…

— Замолчи. — Я оборвал ее жестко, почти грубо. — Если ты будешь говорить — сделаешь хуже себе. Себе и… ребенку. На тебя мне плевать. Но ребенок ни при чем.

— Но я не знаю, что мне делать, чтобы мы…

— Ничего, Милана. Никаких «мы» больше нет. И не будет.

— Дан…

— Я сказал нет, — рявкнул я. — И не называй мое имя больше. Ты для меня никто. Возвращайся к отцу. Он тебя примет.

Она замолчала.

Я — тоже.

Ее руки тряслись. Губы дрожали. Мне это не нравилось. Смотреть на это… было тяжело.

— Он заставит меня избавиться от ребенка, — тихо сказала она. Потом положила ладони на живот и подняла на меня глаза. — Я не хочу его убивать, Данияр. Ты ведь сам… сам сказал — он ни при чем. Но если ты выгонишь меня, мне некуда идти.

Я посмотрел на ее руки, сложенные на животе.

Еще несколько недель назад я стоял на коленях перед Миланой и целовал ее живот. Тогда я разговаривал с ребенком и обещал… обещал позаботиться о них.

Это воспоминание навалилось грузом на плечи. Придавило к полу.

Еще несколько недель назад отец был жив. Я думал, что моя жена беременна, и я скоро стану отцом. А сейчас…

Я вспомнил, как отец отправлял меня на фронт. Тогда он говорил остаться таким же, как был. Не изменять себе…

Я ненавидел ее. Так хотел убить… Но ребенок.

Я стиснул зубы. Развернулся, обошел стол и начал рыться в ящике.

Милана молчала. Это было к лучшему.

Наконец я достал бумаги на развод. Они лежали уже несколько дней, и я не прикасался к ним. Мне было… плевать.

А сейчас…

Я кинул бумаги на стол, достал перо.

— Что это? — дрожащим голосом спросила Милана.

— Документы на развод.

— Я не подпишу, Данияр…

— Милана, не вреди себе. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Я уже сказал: не говори со мной. Не называй меня по имени. Просто молчи и слушай. Каждое слово. Поняла? Кивни.

Она кивнула. Растерянно, испуганно. Никогда я не позволял себе говорить с женщиной так. А сейчас… сейчас я еле сдерживался, чтобы не перейти границы. Чтобы от внутренней злобы, обиды, пустоты не опуститься до негодяя, который довел женщину до потери ребенка.

— Подпишешь ты или нет — я подам на развод уже сегодня. Я с легкостью докажу, что ты мне изменила. В ребенке нет ни капли моей магии. Значит… все легко подтвердить. Но если ты не подпишешь — начнутся скандалы. Газеты будут орать о твоих изменах. Это позор прежде всего для тебя. Мне этот шум совершенно не нужен. — Я ткнул пальцем в графу «имущество». — Посмотри сюда.

Милана опустила взгляд.

— Видишь? Здесь пусто. По закону я обязан после развода обеспечить жену содержанием и жильем. Но здесь этого нет, потому что ты мне изменила. Я могу тебя не обеспечивать.

— Дани…

— Молчи, — снова оборвал я. — Но… несмотря на то, что ты этого явно не заслуживаешь, я готов изменить решение.

Я взял перо и быстро начеркал в графе «имущество» то, что казалось мне очень щедрым предложением. Потом подвинул бумагу к Милане.

Она дрожащими пальцами взяла договор.

— Я отдам тебе одну из усадеб. Ту, что дальше всего отсюда. А также обеспечу небольшое содержание. Этого не хватит, чтобы собирать балы, приемы, цацки, модные платья и прочее. Об этом можешь забыть. Но этого хватит, чтобы оплачивать небольшой штат прислуги и… чтобы оплачивать лекаря, пока не родишь. Я думаю, ты должна понимать: это очень щедрое предложение, Милана.

Она подняла глаза. Лицо все в слезах.

— Я хочу быть с тобой. Я готова на все. Прошу…

— Нет, Милана. Со мной ты уже не будешь.

— Но ты — самое лучшее, что у меня было. Я умоляю…

Она не кричала. Говорила тихо. Все лицо в слезах. А у меня… у меня не дрогнуло внутри ничего.

По долгу службы я видел всякое. Я часто держал лицо, когда внутри все болело и разбивалось, как стекло. Но сейчас… сейчас я правда ничего не чувствовал. Внутри была такая пустота, словно я разучился чувствовать.

— Милана, мне нужна твоя подпись, — сухо сказал я. — Я хочу развод. Без скандалов. Ты тихо уедешь и забудешь про меня. Никаких газет, никаких слухов. Но если ты не подпишешь — я все равно подам на развод. Просто тогда ты уже сегодня покинешь мой дом и пойдешь… куда глаза глядят. Подумай о ребенке.

Она опустила глаза на договор. Подняла руку, взяла перо. Пальцы дрожали. Она застыла рядом с местом для подписи и подняла взгляд на меня.

Словно ждала, что я передумаю.

— Подписывай, — жестко сказал я.

Она сглотнула. И поставила подпись.

Когда она это сделала, я все же что-то внутри почувствовал. Не знаю… боль. Облегчение. Сложно было понять.

Я взял документ и проверил. Ее подпись стояла где нужно.

— Собери свои вещи. Если что-то останется — я прикажу слугам это сжечь. А завтра… завтра за тобой приедет карета и отвезет тебя в поместье. На этом все.

Я направился к выходу.

— Данияр, я люблю тебя! — закричала она мне вслед. — Я никого никогда не любила, кроме тебя!

За закрытой дверью раздались рыдания.

Я спустился в холл. Там стояли лекарь и служанка.

— Господин…

— Осмотрите ее. И дайте ей что-то успокоительное, чтобы… не навредило ребенку, — сказал я. Лекарь замялся. — Идите, я сказал. Как закончите — вам выпишут чек.

Лекарь кивнул и побежал наверх. Я остался со служанкой.

— Завтра моя бывшая жена уезжает. Помогите ей донести вещи до кареты. А если что-то из ее вещей останется — сожгите.

— Как прикажете, господин.

— И чек выпишите лекарю. А я… я на фронт уезжаю.

— Завтра? — растерялась служанка.

— Нет. Сейчас.

Я направился к двери. Положил руку на ручку — и почувствовал, что оставляю все, что мне было когда-то дорого. Всю свою жизнь. Все воспоминания, надежды, мечты.

Больше у меня ничего не было.

Только фронт. Туманное будущее в сражениях. И, возможно, смерть. Ведь так или иначе всех, кто служит, рано или поздно ждет смерть… в лучшем случае — увечье.

Я бы предпочел первое.

Я дернул ручку и вышел из дома. В лицо ударил холодный воздух. Я вдохнул полной грудью. А потом, не оборачиваясь, пошел к карете.

Сейчас мне нужно подать документы на развод.

А дальше — фронт и служба. Попрошусь в самые опасные части, туда, куда никто не хочет. Где я буду хоть немного полезен. Ведь в чем смысл жить… если ни в этом?

Дорогие читатели, с 12 июня по 15 июня на сайте проходит акция, скидки в которой достигают 40% на книги. Я тоже участвую в акции. Если вы давно хотели что-то у меня прочитать, с радостью приглашаю вас на свою страницу. Здесь вы сможете найти интересные книги на свой вкус с привлекательной скидкой.





Глава 29.7


Данияр

Я заехал к поверенному и отдал документы. Он внимательно все осмотрел и подтвердил: оформлено верно.

— Я уезжаю на фронт и… Меня ведь разведут без личного присутствия?

— Разведут. Я пришлю вам письмо, — сказал поверенный. — В течение пары дней после того, как передам бумаги в суд. Если есть согласие обоих супругов, назначено содержание и оформлено согласие по разделу земель — дело не займет больше месяца. Вам не о чем волноваться.

Я заплатил и двинулся в путь.

Уже через пару дней я был на границе. Мне необходимо было пройти перераспределение для определения места дальнейшей службы. По моей просьбе меня назначили в одну из горячих точек. Но прежде чем отправиться туда, я должен был провести почти две недели в прифронтовом гарнизоне: дожидаться приказа, подтверждать навыки, проходить тренировки.

Гарнизон оказался местом тоскливым. Бараки, плац, унылый холодный ветер с севера. Солдаты ходили мрачными, офицеры — еще мрачнее. Свободного времени было много, и оно тянулось медленно, как смола. Я спал плохо. Снились Милана, отец, тот день, когда я стоял на коленях перед ее животом. Просыпался в поту, подолгу смотрел в потолок, а потом шел на тренировки.

На третьи сутки нам принесли почту.

Каково же было мое удивление, когда я получил не одно, а с десяток писем. И почти все они были отправлены Миланой!

— Ну вы счастливец, генерал! Не о каждом так жена скучает… — меня аж передернуло от слов почтальона, который вручал мне письма.

— Это бывшая жена, — сухо сказал я.

Почтальон ничего не ответил. Разводы в части — дело привычное, и лучше не рыться в чужом грязном белье.

Бывало, и солдаты находили жен и любовниц вдали от дома. А бывало, и жены не сильно-то скучали по своим мужьям-солдатам.

Забавно. Я был уверен, что у нас с Миланой такого не может быть. Ведь у нас чистая, искренняя, детская любовь…

Я открыл первое письмо. Уже с первых строк на меня излился поток мольбы и признаний:

«Мой любимый. Единственный. Я верю, что ты меня простишь. Я верю, что мы будем вместе. Я изменилась, Данияр. Клянусь всем, что есть святого…»

Святого? В Милане? Из святого в ней был только ребенок.

Не знаю, во что она там верила. Я перебрал всю охапку писем и кинул в костер. К черту.

Зато пришло письмо от поверенного. Я открыл конверт и выдохнул.

Суд принял бумаги. Так как соглашение составлено верно, развод будет оформлен в течение пары недель. Но уже с этого дня я не несу никакой финансовой или какой-либо иной ответственности за свою жену. Отныне она мне никто. Наши отношения будут проходить только в рамках составленного соглашения.

В тот момент я вдохнул и, мне кажется, впервые полной грудью. Как мне тогда показалось, я почувствовал свободу, но… я ошибался.

Я недооценил Милану.

Ведь несмотря на то что она мне теперь никто, она отчего-то решила строчить мне с десяток посланий КАЖДЫЙ ДЕНЬ!

Это та самая Милана, что, когда мы были женаты, писала мне разве что пару раз в неделю!

Кажется, моя бывшая жена обезумела… Или может, так с ней играла беременность. Я не знал и, признаться, знать совершенно не желал. Всего, чего я хотел, — это не видеть этот почерк.

Я даже читать письма не стал. Но в этот раз поступил умнее: вместо того чтобы их сжечь, я отправил все это обратно.

— Все письма, полученные от имени моей бывшей жены, отправлять обратно, даже не показывать. Понятно?

Почтальон кивнул.

На несколько дней наступило затишье, а потом… На меня обрушился новый шквал почты.

Знакомый почерк, но имя… Арина?

Открыл письмо — и что же я увидел? Это была та же Милана. Только почему-то подписывалась как Арина…

— Какого черта? — рявкнул я. — Я велел не передавать мне письма от моей бывшей жены.

— Господин, вы велели никаких писем от вашей жены, но это… не ваша жена, — растерянно объяснял почтальон.

Я сжег чертово письмо.

Но уже на следующий день мою почту атаковали письма от Анны, Тихомиры, Забавы, дальней тетушки и прочее, прочее, прочее.

Пачки писем… Она писала их десятками за сутки, и мне даже казалось, что больше!

В каждом письме — слезы, мольбы, обещания. В каждом — «прости», «вернись», «я скучаю по тебе».

К концу первой недели солдаты уже шептались у меня за спиной.

А как иначе? Если мне писало полдюжины разных женщин!

На десятый день, получив очередную горсть конвертов — от «Оляны», «Заряны» и «Жданы», — я не выдержал.

— Больше никаких писем, — рявкнул я на бедного почтальона. Моя выдержка просто трещала по швам. — Посылки, письма — все отправлять назад. И… не сообщать мой адрес куда направят никому.

— Но если вам кто-то родной…

— Нет у меня родных. Никаких писем. Все.

Почтальон кивнул, записал мое поручение, и наконец поток бумажного бреда прекратился.

Через три дня мне назначили новое место службы. Я покинул гарнизон с облегчением, словно вырвался из клетки.

Битвы. Одна за другой. Самые опасные места. Это то, что теперь приносило мне покой.

Я без сомнений рвался туда, где гуще всего кишела нечисть. Принимал сложные решения. Рисковал там, где другие бы не стали.

Можно было подумать, что я ищу смерти. Что не вижу смысла жить. Но нет.

Я просто видел смысл именно в этом.

Когда очередной прорыв был закрыт и я видел семьи, которые обнимались, плакали от счастья — просто от того, что они есть друг у друга, — я понимал: еще есть ради чего жить. До тех пор, пока Боги благосклонны.

Но сам я… сам я не желал заводить женщин, отношения или семью. И дело было вовсе не в том, что прошло всего несколько месяцев. Дело было в том, что я больше не верил в семью или любовь.

Я стал слишком рационален, чтобы любить. Теперь я руководствовался только логикой и здравым смыслом. Хотел служить, убивать нечисть — и на этом все.

Я не хотел больше в своей жизни никого. Даже кошку.

Но мне подарили целого коня.

— Это что такое? — спросил я Кайла.

Прямо рядом с моей палаткой, на коновязи, стоял конь. Бурый. Богатырский.

— Подарок вам, генерал, — ответил Кайл с улыбкой. — С днем рождения! Всем дивизионом думали-гадали… вот решили, что конь вам нужен.

— На кой черт мне конь? Я дракон, — грубо бросил я.

— Я тоже дракон, — пожал он плечами. — А конь — животина нужная. Не везде пролететь можно. Вы же генерал. Так вот, у каждого генерала есть боевой конь. Или, как у генерала Яромира, кобылка. Ему, кстати, очень помогала… Вот и вам поможет.

Я старался держать себя в руках. Признаться, постоянная служба без выходных ожесточила меня. Сделала более грубым. Более резким. Многие отзывались обо мне как о сложном человеке. Но это было вовсе не то, чем бы я гордился. Мне было стыдно, что я стал настолько несдержанным.

— Кайл… мне конь не нужен, — старался я объясниться как можно яснее и без ругательств.

Он только плечами пожал.

— Девать его больше некуда…

— Себе забери.

— Ну слушай, — Кайл вздохнул и посмотрел мне прямо в глаза. — Я тебе не как генералу, а как человеку говорю. Ты одичал за последние месяцы. Конь — это хорошо. Стресс будет снимать. Сможешь кататься на нем, пар выпускать. Вот правда, Дан… Весь дивизион сбрасывался. Некрасиво же отказаться, ну.

Я смотрел в серые глаза сослуживца.

Этот дракон умел уговаривать.

Не зря у меня лежали бумаги на его повышение до генерала, которые подписал сам Яромир.

А уж Яромир кого попало советовать на повышение бы не стал.

Кайдал был из хорошей семьи, я знал его отца, а его деда… его деда знали все. Но дело было не только в этом.

Он был бравым юношей, очень умным, храбрым, и при этом была у него черта, которая выделяла его. Он был… был всегда настроен на лучшее. Наверное, поэтому Яромир лично обучал его.

И теперь, когда он попал ко мне, я в целом отмечал его боевые навыки и человеческие качества. Кайл умел находить верные слова и подмечал детали, за что я так же оценил его и… поставил свою подпись на его повышение рядом с подписью Яромира. О чем, конечно же, он узнает, когда документы уйдут к маршалу.

Вот только что мне делать с конем?

Если дивизион собирал деньги… Я и так вел себя слишком уж грубо с теми, кто служил со мной бок о бок. А не принять подарок, на который ребята сбрасывались со своих кровных, — это прямо совсем свинство.

Но куда он мне?

Я вздохнул.

— Ладно, я… я его приму. Но… поможешь мне потом найти ему другую семью? Чтобы никто не знал.

Кайл покачал головой.

— Ладно, — наконец ответил он.

— Какое у него имя? — спросил я.

— Генерал, обижаете. Имя вы ему сами должны дать. Это же подарок…

Я посмотрел на бурого скакуна. Молодой. Резвый. Что ему с таким, как я, делать? Сам я был готов погибнуть, но коня губить не хотелось… Не место ему там, куда меня направляли.

— Не буду его называть. Ты… ты мне помоги потом его пристроить. Может, твоему отцу? У тебя отличный отец и… дед. Вот пусть кто-то из них имя ему и даст.

Кайл снова покачал головой.

— Значит, пока… будет просто Конь.

Я кивнул. Хорошо хоть Кайл не спорил. По крайней мере, ему я мог доверять.

— Это… спасибо, Кайл, — сказал я.

Парнишка улыбнулся.

— Хорошего вам дня рождения, генерал. Я в душе все же надеюсь, что вы с бурым поладите. Он очень добрый, ласковый и… верный. — Кайл запнулся перед последним словом. — Мне кажется, такой вам и нужен.

Перед словом «верный» он замялся. Постарался сделать вид, что все в порядке. Но я знал, о чем он думал.

Несмотря на мои старания не привлекать лишнего внимания к нашему с Миланой разводу, слухи шли. В конце концов, развод я и не скрывал. Напротив, данный аспект я уверенно освещал. А о причинах… О причинах, оказывается, шептались еще до развода. Столица, слуги, любовники жены… Я уж не знаю, откуда все пошло.

В лицо меня никто не спрашивал. Но я знал: все знали.

— Свободен, — спокойно сказал я.

Кайл пошел в свою палатку. А конь… Я протянул руку — и он с радостью принял мои ласки. Ткнулся влажным носом в ладонь.

Тогда я даже не догадывался, насколько судьбоносным станет для меня этот подарок.





Глава 29.8


Данияр

Удивительная штука — боль.

Не физическая, нет… От физической были отвары. От физической мое тело излечивалось быстро. Даже после самых страшных боев я мучился разве что неделю-две…

Но душевная… От нее не было лекарств. И мучить она могла месяцами.

Эта боль внутри — словно что-то ноет в груди. Она сама решала, сколько ей меня терзать. Осознание полного одиночества, собственных ошибок и глупости разъедало меня, как яд. От этой боли ничто не могло помочь. Просто дыра внутри, которая высасывала всю радость и силы.

И даже если днем я находил тысячу дел, чтобы не замечать эту дыру, то ночью она давала о себе знать в полную меру.

Даже будучи сильно уставшим, я не мог уснуть. Постоянно метался по кровати, гнал мысли, гнал злость… злость на себя. Думал о службе, думал о тварях, думал о чем угодно, только не о боли…

Тогда боль приходила во снах.

Сначала мне снились кошмары. Кровь, крики, лица погибших товарищей. Я просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, и долго не мог прийти в себя.

А потом… потом мне начали сниться добрые сны.

О том, как у меня появился ребенок, как он делал первые шаги… его маленькие ручки. Мне снился отец, как мы ходили на рыбалку, как он смеялся…

Но был один сон. Один, который возвращался снова и снова. Он не менялся — ни разу за все эти месяцы.

Это была свадьба.

Та самая, что снилась мне еще дома.

Девушка с золистыми волосами. Отец и мать, что смотрели на меня с улыбкой и одобрением.

И я был так счастлив… Так сильно счастлив, что когда просыпался, все вокруг становилось серым и лишалось смысла.

Это было для меня хуже пыток.

Только бои. Только служба. Только сослуживцы. Только осознание того, что моя жизнь еще может быть ценной, — держали меня на плаву.

Я живу не просто так. Я помогаю тем, кто нуждается. Я спасаю людей от тварей.

И если воину погибать — то только в бою. В бою это достойная смерть.

Мне нужно было придерживаться своего изначального плана. Нужно было отдать коня отцу Кайла или его деду, подарить…

Но я оправдывал себя тем, что у меня нет времени, чтобы отвезти коня.

Кайл не спрашивал меня, а я… я привязался к этому животному.

Конь меня ждал, он радовался мне. Я разговаривал с ним, когда становилось совсем невыносимо, и он смотрел на меня такими глазами, словно понимал…

А потом нас с Кайлом и вовсе разъединили. Он получил повышение, и его направили в одну точку, а меня с конем — в другую.

Я был искренне рад за Кайдала — он заслужил это повышение. Я был уверен, что свою службу он будет нести достойно в новом звании. Но расставание… пусть и короткое… было тяжелым.

Я пожелал ему удачи.

Он пожелал мне больше улыбаться.

Это было странное пожелание, но… он желал искренне. Я знал это. Он вложил в эти слова много смысла. Раньше я много улыбался. А сейчас… сейчас это неважно.

Нас с конем — которому я все еще не дал имени — перекинули на границу села.

Обычное село вблизи границы. Достаточно крупное. Даже… с берегиней.

Встретить берегиню было настоящей редкостью. Многие из них давным-давно потеряли магию, потому что должны жить рядом со своим источником. Но границы то и дело двигались, и берегиням приходилось бросать свои источники.

Но…дело не только в источнике.

Берегини обычно были очень красивыми женщинами, которые с легкостью выходили замуж. Зачастую они выбирали самых достойных мужчин — воинов, купцов, аристократов. И, выходя замуж, они так же обычно уезжали от источника, чтобы воспитывать детей вдали от границы.

Моя бабушка, например, тоже была берегиней. И тоже уехала вместе с моим дедушкой.

Я плохо ее помнил, но знал, что цвет волос — не светлый, а именно белый, цвета снега… он достался мне от нее.

Итак, село, в котором я оказался, было не маленьким. И хуже того — оно имело вытянутую форму, проходило вдоль границы.

А это значило, что при переносе границы жители могли сильно пострадать.

В пограничный круг вводили еще одну защитную академию. А когда академию вводят, границы всегда двигаются — и всегда непредсказуемо. Наши маги научились хотя бы просчитывать, где именно может случиться уменьшение территории, но насколько сильным оно будет — никто просчитать не мог.

Ко дню введения академии в круг я уже был в селе. Мы с другими воинами были готовы отражать атаки нечисти.

И огромное благо, что мы были здесь.

В этот раз все пошло совсем плохо. Помимо того, что граница сдвинулась — впрочем, не так далеко, но все же пару домов захватила, — случилось так, что защитные символы отключились на какое-то время.

Вот тут-то и началась битва.

Клянусь. Иногда мне казалось, что нечистью кто-то управляет. Кто-то очень хитрый и умный. Потому что я не понимал, как какой-нибудь утопец с уровнем развития, как у курицы, так быстро узнавал, что защита нарушена.

Его словно манило на несчастную деревню. А вместе с ним — разных тварей: проклятых болотниц, хитрых и жестоких русалок, упырей…

Все они, как голуби на хлеб, шли на деревню нескончаемым потоком.

Но это была мелочь. Таких я сжигал сотнями.

Однако там, где была эта мелочь, были и аспиды, а также трех- и двухглавые драконы, которых мы прозвали горынычами. Они были не только огнедышащими, но еще и имели ядовитую слюну.

Если с нечистью среднего и низшего ранга мои сослуживцы справлялись и так, то с этими… с этими могли справиться только драконы. Именно поэтому при каждом отряде должен быть как минимум один дракон.

Эта сеча была ужасной по масштабу.

Нечисть все перла и перла. Мы отбивались… отбивались… отбивались.

И еще эти проклятые обережные символы никак не включались.

Казалось, мы все тут поляжем. Сутки — с утра до поздней ночи. Кровь, крики, запах смерти… А потом — наконец — символы заработали.

Помню, как я стоял тогда ночью — израненный, обессиленный — и понимал, как много людей сегодня умерло бы без меня.

Смотрел на своих сослуживцев и благодарил судьбу, что могу быть рядом с ними. Что они вернутся домой к семьям. Что в этом и был мой смысл.

В нашем отряде не было ни одного не раненого, но… все были живы. И это было удивительно.

Вот только… мой конь.

Я не сразу понял…

Когда подошел к нему — погладить, похвалить за хорошую службу, — я не сразу понял…

Но когда он упал…

В моей голове навсегда отложился этот крик, это предсмертное ржание. Этот взгляд…

Его укусил упырь.

Я не знал как, не знал когда. Я большую часть битвы провел в драконьей ипостаси, я не видел…

Но теперь он лежал на земле. Его тело билось в судорогах, а я чувствовал, что вместе с этим конем — конем, которому я даже не дал имени, — уходит последнее…

Все знали: если укусил упырь — человеку осталось недолго. Человек обращался. А животное… животное умирало в мучениях. В агонии.

— Помоги ему! Прошу, помогит — Я готов был стоять на коленях перед нашим лекарем, но он… он только развел руками.

— Дан… я бессилен, ты знаешь, — прошептал он. — Я могу только… только облегчить его мучения.

Я смотрел на лекаря. Здоровый мужик в возрасте, с сильными руками… Но даже у него руки тряслись.

— Мне жаль. Я знаю, мы все знаем, что конь тебе был дорог.

Я тряхнул головой. Я не плакал — я просто истекал кровью внутри.

— Берегиня, — вспомнил я. — Говорят… говорят, берегини могут лечить такое?

Я с надеждой посмотрел на лекаря. Он задумался, но кивнул:

— Ты ведь к ней ходил. Ты… где она?

— Она… на краю села, рядом с озером. Но я не думаю, что ты успеешь ее привести или что… она возьмется, Данияр…

Я не стал слушать. Я подхватил коня на руки — с легкостью взвалил на плечи.

— Дан…

— Она его спасет, — твердо сказал я. — Я прикажу. Спасет.

И двинулся в указанном направлении.

Это был богатырский конь. Большой и тяжелый. Но я не чувствовал тяжести.

Я чувствовал страх.

Каждый раз, когда кажется, что терять нечего, оказывается… все еще есть.

Я ненавидел себя. Винил, что не отдал его. Винил, что не дал ему имени. Ведь он заслужил его. Он заслужил имя.

Я чувствовал его кровь, которая текла по моим плечам и рукам. Чувствовал судороги, сводившие его тело. Слышал его тяжелое дыхание.

И впервые за долгое время я молился.

После потери отца и предательства Миланы я не верил в богов. Не верил в их милость, в то, что они хоть как-то проявляют участие в нашей жизни, что им не плевать…

Я верил только в Морану. Она была справедлива ко всем — к слабым, немощным, богатым и бедным. Она неизменно приходила за каждым в конце их пути.

Но сейчас… сейчас я готов был снова поверить.

Я молился Перуну. Молился Ладе. Молился Сварогу. Всему пантеону. И, конечно, Моране. Молил ее оставить его. Не забирать. Не обрывать жизнь животного, которое видело лишь сражения. Которое даже не получило имени.

Я наконец нашел этот дом.

Он находился в самом начале села. Повезло. Так близко…

Конь еще дышал — хрипел, но дышал, — когда я забарабанил в дверь. Когда стоял там и больше всего боялся, что она откажет.

Берегиня, которая лечит людей. Почитаемая. Самый уважаемый человек в деревне. А я принес ей своего коня.

Но для меня… для меня этот конь был всем.

И вот она открыла дверь.

Это был миг. Миг, на который все вокруг перестало существовать.

Я ее знал.

Я. ЕЕ. ЗНАЛ.

Эти волосы… они были не рыжими. Они были цвета пшеницы на закате. Эти глаза… зеленые, яркие глаза…

Это была она.

Девушка, что снилась мне.





Глава 29.9


Данияр

Эти волосы… они были не рыжими. Они были цвета пшеницы на закате. Эти глаза… зеленые, яркие, как летний лес после дождя…

Это была она.

Девушка, что снилась мне.

Я стоял на пороге, держа на плечах умирающего коня, и смотрел на нее. Внутри все оборвалось — и замерло.

В ее избе были разбросаны травы. Пахло мятой, чабрецом и чем-то еще, неуловимо родным. Она была бледной, под глазами залегли тени — явно уставшей, измотанной. Но она не отказала мне в помощи.

Мне не пришлось приказывать. Я был готов умолять, стоять на коленях… но этого не потребовалось.

Для нее не было разницы, кого я принес — человека или животное. Она хотела помочь. И это было в ней самым главным.

Я опустил коня на пол. Елена склонилась над ним, провела руками вдоль его шеи, закрыла глаза. И запела.

Ее голос… он был мне знаком.

Эта песня — тягучая, древняя, как сама земля, — затрагивала те струны души, о которых я сам раньше и не подозревал. От нее становилось спокойно. Так спокойно, словно я снова был маленьким и мать качала меня на руках. Все тревоги ушли. Я даже закрыл глаза — на миг, всего на миг.

Я слышал, как дышит конь — тяжело, прерывисто. Как хрипит, как бьется его сердце. А потом… потом дыхание стало ровнее. Тихо. Покойно.

Я открыл глаза.

Она закончила петь. Ее лицо было бледным, как полотно, на лбу выступила испарина. Но она улыбалась. И в глазах — слезы. Слезы радости.

Я никогда не верил отцу. Не верил в сны. И уж тем более — не верил в любовь.

Да какая может быть любовь? Просто… кажется, я сходил с ума.

Нужно было уходить. Девушка явно выбилась из сил. Но эта маленькая, хрупкая на вид девушка решила вылечить и меня! Подумать только, дракона!

Она подалась ко мне и чуть не упала. Ноги подкосились, она качнулась, но я успел поймать ее.

Это был миг.

Миг, когда она оказалась в моих руках. Когда ее зеленые глаза — огромные, растерянные — смотрели на меня с расстояния в ладонь. И, клянусь, я чувствовал, что делал это уже тысячу раз. Словно держал ее. Касался ее. Словно этот запах — запах ее волос, ее кожи — я вдыхал сотни и сотни раз.

Ее дыхание коснулось моей щеки.

И внутри — в груди, в животе, в каждой клетке — вспыхнуло желание. Горячая волна прошлась по телу, заставив меня тут же отстраниться, поставить ее на ноги, вернуть в приличное положение.

Я ушел.

Всю дорогу до штаба я чувствовал на руке тепло ее тела. Ожог от прикосновения к ее стану. Перед глазами — ее губы, чуть приоткрытые, и этот взгляд…

В эту ночь я не мог уснуть.

Ворочался с боку на бок. Все пытался убедить себя, что она просто похожа. Что моя голова сама совмещает два образа — один из сна, другой — этой девушки.

Просто она очень красивая. Вот мне и захотелось бессознательно присвоить ее?

У меня не было женщины уже больше полугода. А берегини, они всегда… красивые. И, конечно, оказавшись с ней наедине в такой близости, у любого бы что-то екнуло.

Но дело было не только в физических чувствах.

Проклятье, но когда она пела — всего на миг, — я почувствовал такое спокойствие. Такую тишину внутри, какой не было со смерти отца.

Я так и не уснул эту ночь. Даже будучи измотанным битвой, не сомкнул глаз.

Дракон сделал свое дело. К утру я полностью исцелился.

После сечи мне дали выходной до ночи. Я мог бы поспать — в обед, после обеда, весь день. Но вместо этого встал, едва петухи пропели, и пошел к вчерашней избушке.

Я хотел ее отблагодарить. Может, помочь ей с чем-то по дому. Нарубить дров, починить крышу… Не знаю. Я был готов на любую причину — только не признавать, что верю в какие-то сны.

Мне хотелось убедиться, что сегодня все будет иначе. Что это нервное перевозбуждение, совпадение, случайность…

Но я увидел ее на пороге.

Она стояла и кормила птиц. В руках — миска с крошками. Она что-то говорила им — тихо, нежно, как детям. Улыбалась.

Я застыл.

Она была такой естественной. Такой настоящей. На щеках — ямочки, в улыбке — свет. И даже на расстоянии я чувствовал это тепло. Внутреннее, живое.

Против воли я сравнил ее с Миланой.

Моя бывшая жена всегда была сдержанной и правильной. У нее была правильная улыбка — натянутая, отрепетированная перед зеркалом. Правильная осанка. Правильная громкость голоса. Все правильное — и все ненастоящее. Искусственное, выдавливаемое, холодное.

А у этой девушки… у этой девушки все было по-другому. Каждое движение, каждый жест, каждый взгляд — все в ней было настоящим. По-настоящему правильным. Необыкновенно притягательным.

Она заметила меня.

Подняла глаза — и улыбнулась. Искренне так улыбнулась, что у меня перехватило дыхание.

А я… я впервые застыл как мальчишка. Не знал, что ей сказать. Мне просто захотелось остановить этот миг. Запомнить. И смотреть… смотреть на нее, пока солнце не сядет и не взойдет снова.

— Здравствуйте, — наконец выдавил я. И тут же показался себе настоящим дураком. — Мое имя Данияр. Я генерал-дракон, возглавляю отряд, что направлен к вам.

Официально начал я. И тут же мысленно пнул себя. Мы ведь вчера виделись, а я говорю так, словно она не спасла моего коня на последних силах.

— Я Елена, берегиня, — мягко сказала она.

— Да, я… я знаю. Я хотел поблагодарить вас за вчерашнее. За то, что спасли моего друга.

Елена кивнула, и ее лицо осветилось теплой улыбкой.

— Я очень рада, что смогла помочь. У вас очень хороший конь. Он вас любит. И вы… вы его любите. Меня всегда радует, когда я вижу счастье на лицах. Когда моя магия приносит пользу.

Она произнесла эти слова, и на ее глазах блеснули слезы.

А я растерялся.

Просто растерялся. Не знал, что сказать. Оказывается, я вообще разучился говорить с женщинами — по-человечески, не по-офицерски.

— У вас есть счет? — спросил я. — В деревнях ведь принимают по чекам? Я бы хотел перечислить вам деньги за помощь…

— Нет, — резко сказала она. — Я не беру деньги за лечение.

— Но это благодарность…

— Господин дракон, — Елена посмотрела мне прямо в глаза, и в них была такая твердость, что я опешил. — Я считаю низким брать деньги за спасение жизни. Потому что делаю это от всей души. Это, — она положила руку на сердце, — не продается и не покупается. Это отдается только по желанию. От сердца к сердцу.

Я снова застыл.

Она склонила голову набок, отчего несколько прядей упали на лицо. И внутри я почувствовал непреодолимую тягу — поправить их. Просто коснуться.

Боги, ее волосы… Сейчас, в свете восходящего солнца, они были словно золотые нити. Не рыжие, не светлые. Они были просто золотыми! Словно их пряли из самого рассвета.

— Господин дракон, — осторожно спросила Елена, и в голосе послышалась легкая тревога. — Вы в порядке? Может, вам нужна помощь?

Я почувствовал себя еще большим идиотом.

Просто стоял и молчал, смотрел на нее как сумасшедший.

— Нет, я… Просто думаю. Я… Давайте я помогу вам, — выпалил я, понимая, что разговоры — одна из моих слабейших сторон. — Хочу отблагодарить. Может, нарублю дров? Или крышу подправлю?

Елена улыбнулась — тепло, чуть смущенно. Хотела что-то сказать, но застыла на миг, задумалась.

— Да, — наконец кивнула она. — Давайте. Мне не помешают дрова.

Я кивнул, но внутри все противилось движению. Мне не хотелось идти, не хотелось брать топор. Хотелось просто стоять и смотреть на нее.

Но это было бы странно.

Я осмотрелся, нашел топор — старый, но хорошо наточенный.

— Думаю, я быстро управлюсь, — сказал я. — И не составлю вам хлопот.

Елена слегка нахмурилась:

— Вы не доставляете мне хлопот, господин дракон. Вы гость. И я вам рада.

От последнего слова внутри что-то зашевелилось, перевернулось, согрело.

Со мной точно что-то случилось. Внутри появилось новое чувство, названия которому я не знал. Поэтому я поскорее взялся за топор, чтобы занять себя чем-то полезным — вместо того чтобы смущать девушку.

К слову, Елена тоже не сидела на месте.

С самого утра к ней начали стекаться жители деревни. Кто-то вчера упал, когда бежал от нечисти. Кто-то помогал солдатам и поранился. А кто-то просто привел скотину — коров, коз. Сначала я не понял, что происходит, но потом узнал: многие переживали, что твари могли заразить животных.

Удивительно, но в помощи Елена не отказывала никому.

Я колол дрова, но то и дело бросал взгляд в ее сторону. Она просто… приковывала мое внимание. Стоило отвернуться — и я тут же чувствовал потребность смотреть снова. Снова и снова.

Я пользовался драконьим слухом. Пока рубил, слышал каждое слово. Как она успокаивала старуху, чей внук поранился. Как шептала что-то мужчине с пробитой головой, пока меняла повязку. И даже… разговаривала с козой! Убеждала женщину, что Марфушка здорова и ничего ей не угрожает.

Слушая ее голос, я понимал: она любила всех. Искренне. По-настоящему. И все здесь любили ее в ответ.

Впрочем, эту вселенскую любовь она проявляла и ко мне.

Принесла квас.

— Выпейте, жарко же.

Потом булочки.

— Свежие, я утром испекла.

Потом мясо с хлебом.

— Вы же голодный! Сколько можно работать без еды!

Я не просил. Но она…

— Вы кушайте, кушайте, — настаивала она, когда я пытался отказаться. — Нельзя же голодному столько делать!

— Я пришел вам помогать, а не объедать, — пытался возразить я.

— Не говорите глупости! — Она всплеснула руками. — У меня полно еды. А вам… вам обязательно нужно кушать! Откуда же вы будете брать силы защищать нас?

Ее забота была такой естественной, такой теплой, что я сдался.

— Спасибо, — сказал я, и она довольно кивнула.

Ближе к вечеру поток людей иссяк.

Я нарубил огромную кучу дров. Огромную. Но никак не мог заставить себя уйти.

Внутри я искал оправдания: «Дрова всегда не лишние. Она сможет их продать, если их будет слишком много». Поэтому я решил нарубить еще — к первой куче добавить вторую.

А потом я услышал крик.

Это было так неожиданно, что я чуть не выронил топор. И внутри… я испугался. Безумно испугался.

Я был в доме уже через секунду.

— Елена! Что с вами? Что случилось? — выпалил я, влетая в избу.

Я оказался рядом с ней. Ее волосы были взлохмачены, лицо бледное. Я даже не понял, как мои руки оказались на ее плечах — и как она оказалась так близко.

— Простите меня! — выдохнула она. — Я… я вас напугала…

— Вы кричали, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, низко. Слишком низко.

Елена кивнула, глаза были огромными — испуганными.

— Я просто… просто испугалась осы, — прошептала она, и вдруг по-детски опустила взгляд в пол, словно провинилась.

У меня отлегло от души.

Стыдливость, с которой она это сказала, была такой искренней, что я невольно улыбнулся.

— Осы?

— Она большая! — почти обиженно сказала Елена. — И залетела прямо в окно, я не ожидала…

Я убрал руки с ее плеч. Это было неуместно. И тут же взглядом зацепился за виновницу.

Она сидела на оконной раме, черная, блестящая, и деловито шевелила усиками.

— Сейчас я ее убью, — спокойно сказал я и сделал шаг.

Но Елена тут же преградила мне дорогу. Ее рука оказалась на моей груди — и от этого касания по телу прошелся разряд.

Во рту пересохло. Сердце… сердце было готово выпрыгнуть из грудной клетки.

Мы застыли. Оба.

Ее губы были чуть приоткрыты. Зрачки расширились. Дыхание участилось.

Желание? Ответное? Такое же, как у меня? Или страх? Она ведь испугалась осы…

— Пожалуйста, не надо, — нарушила она тишину, и голос ее дрогнул. — Она ведь не сделала мне ничего плохого. Просто залетела. Ей самой страшно. Пожалуйста, если вы можете помочь мне ее поймать… и отпустить.

Я смотрел в зеленые глаза, в которых плескалось столько эмоций, и мне казалось, что я просто тону в них. Захлебываюсь ими.

— Наверное, я выгляжу глупо в ваших глазах, — прошептала она и убрала руку.

Только тогда я, кажется, наконец вернулся в этот мир.

— Нет, — сказал я. — Не выглядите.

Она улыбнулась. Робко, смущенно.

Мне хотелось сказать что-то еще. Добавить, что она… она какая-то особенная. Что она добрая. Что она — самое настоящее, что я видел за последние годы. Хотелось сказать очень многое. Но, как я уже понял, разговаривать я разучился.

Поэтому я взял со стола глиняный горшок и взялся ловить «преступницу».

— Только, пожалуйста, аккуратнее! — взволнованно сказала Елена. — Она же вас может укусить!

Меня?

Это невольно вызвало улыбку.

Боги, она переживала, что оса может причинить вред мне — дракону.

Через минуту преступница была поймана. Я вынес ее во двор и отпустил.

Я смотрел, как она летит куда-то по своим делам, и внутри появилось еще одно странное, теплое чувство. Словно я был рад… за осу.

— Спасибо вам огромное! — раздался голос Елены за спиной.

Я повернулся и снова поймал себя на желании просто застыть и любоваться ей. Остановить мгновение, остаться в нем навсегда.

Солнце садилось. Закат окрасил небо в багрянец и золото. И Елена стояла в этом свете.

Если утром ее волосы были цветом чистого золота, то теперь — розового, мягкого, словно солнце, расплывшееся в воде.

Я отвернулся. Боги… сколько интересных сравнений рождается в моей голове, стоит мне только посмотреть на нее.

— Елена, мне пора, скоро моя смена, — сказал я.

Сказал — и осознал, что сегодняшний день закончился.

— Но… — Она растерянно посмотрела на меня. — Я приготовила ужин. Думала, вы поужинаете…

Я посмотрел на нее. Она выглядела… растерянной.

И правда приготовила ужин? Для меня? От этого внутри стало тепло. Так тепло, как не было уже очень давно.

— Простите, мне нужно в штаб. Ночью нечисть очень буйная. После прорыва может кто-то спрятаться, а потом вылезти. Нельзя этого допустить.

Елена кивнула. Понимающе, но в глазах все равно читалась легкая грусть.

— Тогда я соберу вам с собой. Вы же не против? — Она замялась. — Я очень старалась. Мне хотелось вас отблагодарить.

Я хотел сказать, что это лишнее. Что это я должен ее благодарить. Но она смотрела на меня с такой смесью надежды и растерянности — словно ребенок, который приготовил поделку и дарит ее отцу, боясь, что тот не примет.

В этой женщине уживалось что-то искренне детское — и вместе с тем невероятная, зрелая женственная красота. Я пришел благодарить ее, а в итоге благодарит она. Неправильно. Но не взять еду — тоже неправильно. Она ведь старалась.

— Спасибо вам, — сказал я. — Я с удовольствием поужинаю.

Елена улыбнулась. Вся ее поза стала расслабленнее, словно гора с плеч свалилась. Она тут же бросилась на кухню.

— Тогда я быстро все соберу!

И действительно — быстро. Несколько горячих кульков, завернутых в чистую ткань, она уложила в корзину и вынесла мне.

— Надеюсь, вам понравится, — мягко сказала она, протягивая корзину.

Я взял ее из рук. Наши пальцы встретились. Всего на миг. Но я почувствовал это — как ожог. Как искру, побежавшую по коже.

— Понравится, — сказал я. Голос охрип. Я поднял взгляд и встретился с ее глазами. — Спасибо вам.

— Пожалуйста, — прошептала она.

Мы стояли друг напротив друга. Молчали. Она опустила взгляд — и вновь подняла. В зеленой глубине плескалось что-то, чему я боялся дать название. Что-то, чего точно быть не могло.

— Доброго вам вечера, — наконец сказал я.

— И вам доброй службы, — тихо ответила она.

Я кивнул, развернулся и пошел в штаб.

Всю дорогу я пытался сосредоточиться на службе. Но в голове был только ее образ. Ее глаза. Ее губы. Это ощущение тепла на руке от случайного прикосновения.





Глава 29.10


Данияр

Поздним вечером меня ожидала встреча со старостой села. Захар — мужчина лет пятидесяти, коренастый, с густой седой бородой и цепким взглядом, — согласился лично показать мне всю деревню.

Ориентироваться только на карту было бы глупо. Зачастую в таких местах полно неотмеченных построек, заброшенных домов, старых погребов и других укромных углов, которые знают только местные — и в которых может спрятаться нечисть. Обычно мы всегда искали проводника. Но сегодня староста сам вызвался.

— У вас большая деревня, — отметил я, окидывая взглядом улицу.

— Большая, господин дракон, — кивнул Захар с заметной гордостью в голосе. — И не только большая, знаете ли. Мы смогли наладить почту, торговлю. И даже… у нас берегиня своя есть. Так что не хвалюсь, конечно, но из приграничных деревень наша выгодно отличается. Думаю, вы и сами заметили.

Деревня и правда выглядела неплохо. Дорога была выложена камнем, прорублен объездной путь, чтобы даже в непогоду можно было проехать. Но я знал: такие деревушки долго не живут. На моей памяти одну за другой их ждала одна судьба — они превращались либо в заброшенные пустоши, либо в приграничные академии, где вместо жителей селились солдаты. Риск слишком велик, когда живешь рядом с нечистью.

И все же… слух мой заинтересовало совсем другое.

— Это редкость — встретить берегиню, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Сейчас многие из них вышли замуж и уехали от источника.

Не знаю, зачем я это сказал. Надо было молчать. Но проклятье… меня мучал интерес.

— О да, многие женятся да уезжают, — Захар усмехнулся и покачал головой. — Но не наша Леля.

— Леля? — переспросил я, и сердце почему-то пропустило удар. — Елена?

— Ой, простите, — спохватился староста. — Елена. Просто… ее бабка так называла, и мы как-то привыкли. Да, Елена. Наша гордость, так сказать. Женихи, конечно, сватаются — и разные. И ваши, военные, не раз приезжали, и купцы заезжие, и кто только не сватался. А она на них и не смотрит даже. Я верю, что нашего она кого полюбит да останется.

Он остановился и махнул рукой в сторону:

— Вот тута у нас болото было, да высохло.

Я отвлекся. Мысли как-то слишком уж цеплялись за информацию о Лели. Мне нравилось, как это звучит… Леля. Ей это имя подходило больше, чем официальное, строгое «Елена».

Елена сразу ассоциировалась с какой-то барыней… А вот Леля… Что-то нежное, теплое, домашнее. И улыбка сразу встала перед глазами — та самая, с ямочками на щеках.

Я вздохнул. Не об этом сейчас мне думать.

Взял длинную палку и ткнул в бывшее болото. Палка легко вошла в грязь.

— Не сильно оно и высохло, — пробормотал я.

— Но воды нет, поэтому дальше…

— Воды нет, — перебил я, — а грязи хватает.

Я бросил палку. Она вспыхнула на лету — и в тот же миг из черной жижи раздался оглушительный, пронзительный крик. Болотная баба обнажила клыки, рванулась вверх, но мой огонь сделал свое дело гораздо быстрее. Она не успела выбраться — сгорела и превратилась в ту самую грязь, из которой пыталась выползти.

— Лада милостивая… — выдохнул староста, отшатнувшись.

— Будьте аккуратнее, — жестко сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Водоемы, засохшие болота, даже пересохшие ручьи — все после прорыва опасно. Нечисть может прятаться где угодно. Запомните это.

Захар молча кивнул, стирая пот со лба.

Мы обошли всю деревню. Я поймал еще нескольких тварей: двух упырей, прятавшихся в заброшенных сараях, и одного утопца, который лежал в пересохшей речушке, замаскировавшись под камень. Если бы не драконье чутье, я бы и не заметил.

После возвращения я дал старосте четкие указания, как действовать в ближайшие дни, а он пообещал провести собрание для жителей.

Ввернувшись, впервые за сутки я наконец смог поесть.

Открыл кульки — и в нос тут же ударил соблазнительный аромат. Несмотря на то, что все было остывшим, мясо все еще потрясающе пахло травами, а сдоба манила румяной корочкой.

Я так долго не был дома, что и забыл, какой вкусной бывает домашняя еда. Как каждый кусочек смакуешь с удовольствием и даже… закрываешь глаза от наслаждения.

И когда закрываешь глаза, то… в голове появляется образ обворожительной Лели.

Сегодняшний вечер мало отличался от других. Болотницы, утопцы, упыри — они прошлись по моей памяти как сотни других тварей, которых я уже уничтожил. Обычное дело. Привычная работа.

Но вот Леля…

Она зацепилась за мои мысли. Въелась в сознание, как заноза. Как та самая песня, что все звучит и звучит в голове.

Значит, она не выходит замуж. Но отбоя от женихов нет. Почему же?

Может… у нее кто-то есть? Кто-то, о ком староста не знает?

Эта мысль повисла тяжелым камнем на сердце. Даже аппетит испортился. Я отодвинул почти пустую тарелку и уставился в одну точку.

Я вспомнил слова отца о том, что матушка ему снилась — и он узнал ее в тот самый момент, когда увидел. А потом… он сделал все, чтобы она стала его женой.

Я попытался вернуться мысленно к тем снам. Это ведь была она? Это была точно она?

Или я выдаю желаемое за действительное? Может, я так устал, что решил найти себе женщину?

Сама мысль даже в голове звучала смешно. После всего… после Миланы… я даже думать не мог о том, чтобы заводить семью. Искать кого-то намеренно, узнавать, строить отношения — ни за что на свете.

Но с Лелей все было иначе.

Дело было не в моем желании. Меня просто к ней… тянуло. Это было глупо отрицать. Физически — тело реагировало на нее слишком явно. Но тело — это всего лишь тело. Другое дело — душа.

И рядом с ней мне… почему-то было тепло. Как будто я возвращался домой, которого у меня больше нет. Как будто я чувствовал то, что давно забыл.

Я лег на подобие кровати — тюк, набитый сеном, накрытый грубой тканью, — и закрыл глаза.

Надо быть полным идиотом, чтобы полюбить снова.

В Милану я влюбился ребенком. Это простительно. Непростительно — что так долго не замечал очевидного, отказывался увидеть ее не глазами влюбленного мальчишки, а взглядом рассудительного взрослого мужчины.

Но сейчас я уже точно не тот. Я другой. И мысль о любви мне в целом… неприятна.

Тогда почему перед глазами стоит эта зеленоглазая берегиня?

И почему… черт… почему я улыбаюсь?

Я ворочался около часа. Пытался думать о службе, но то и дело возвращался к ее голосу, к ее смеху, к тому, как она смотрела на меня, когда я ловил осу.

В конце концов я остановился на мысли: завтра пойду к ней снова.

Просто отблагодарю за ужин. Крышу починю. Или дров нарублю. В общем, сделаю то, что она скажет. Просто отблагодарю — и все.

Но от мысли, что завтра я снова увижу ее, на губы так и возвращалась дурацкая улыбка. В груди разливалось какое-то непонятное, щемящее тепло. Наверное, я просто устал.

Я закрыл глаза и провалился в сон — с воспоминанием о ее песне, звучащей в голове. О том, как она стояла в лучах заката, с золотыми волосами и зелеными глазами, и улыбалась мне.

Дорогие читатели в июле я завершаю данную книгу. Расставаться всегда грустно, но как всегда я не прощаюсь с вами, а зову в путешествия в новые истории:

И приглашаю всех ценителей историй о генералах-драконах, сильных, но в тоже время добрых и любящих геронь, в мою новую книгу!

Большая тайна генерала-дракона



16+

«Ты толстая, старая и бесплодная! Для таких, как ты, чудес не бывает». Это были последние слова моего мужа перед тем, как он подал на развод. Но он ошибался: чудо со мной случилось. Я попала в другой мир, где должна сыграть роль молодой леди с осиной талией. И если генерал-дракон по истечении выходных сделает мне предложение, то эта самая леди излечит моё бесплодие и вернёт меня в мой мир. Вот только его сын меня ненавидит, строит козни и вовсю пытается от меня избавиться. Сам герцог не показывается мне на глаза, а мой гардероб трещит по швам… Ведь почему-то иллюзорная магия в этом доме тает, и ещё немного — и я явлю герцогу свой большой секрет.



Что ж… Если не получится очаровать герцога точеной фигурой, придётся придумывать что-то другое… В конце концов, я доктор. А герцог прячется не просто так. И его секрет намного больше моего.

ЧИТАТЬ:





Глава 29.11


Данияр

Я пришел к Елене рано утром. И каково же было мое удивление, когда я понял, что я не один.

Мою поленницу, сложенную вчера ровными брусьями, разбирал какой-то мужик. Он перетаскивал все в сарай, а я… я почувствовал внутри неприятный холодок. Словно кто-то прикоснулся к тому, что принадлежит… мне. Тронул мое.

Даже дракон внутри взревел, будто я имел полное право злиться из-за этой поленницы.

Из дома вышла Елена, и я… я притаился. Кажется, я окончательно превратился в мальчишку, но так и не решился выйти из-за дерева. Я хотел… посмотреть.

— Сложно бабоньке одной, — сказал незнакомец. — Вот… и дрова бы пропали.

— Их только вчера нарубили, они бы не пропали, — сухо ответила Елена.

От ее равнодушного тона внутри разлилось какое-то странное удовлетворение.

— Лелька, ну что ты… Понимаешь же, о чем я говорю. Мы с тобой с детства в одной деревне живем, а ты все нос воротишь. Так и помрешь старой девой.

Елена скривилась. Удивительно: вчера я весь день видел ее доброй, пусть и немного уставшей, а сегодня… Впервые я заметил на ее лице недовольство. Она нахмурила нос, и это выглядело почти забавно.

— Вот же… тварь! — закричал мужик и принялся колотить палкой по траве.

— Не надо, Николя! Пожалуйста! Это всего лишь паук! Не надо! — закричала Елена, пока он лупил по земле.

— Убежал, — услышал я голос Лены, полный облегчения. А вот мужик… он некрасиво выругался прямо при ней.

— Вот коли меня б не было — кто бы тебя защитил? Тварь эта мелкая… ядовитая!

Я все же вышел из укрытия. Мужик заметил меня первым и тут же замолк.

— Доброе утро, — сказал я.

Елена была так занята поисками паука в траве, что не заметила меня сразу. Но когда наши взгляды встретились, ее лицо тронула легкая, едва заметная улыбка. Впрочем, в глазах у нее все еще стояла грусть.

— Доброе утро, господин Дракон, — тихо произнесла она.

— Доброе утро, Леля, — ответил я, чувствуя, как ее имя отдается теплом где-то в груди. Я впервые назвал ее так, и мне было как-то удивительно спокойно от этого.

— Господин дракон, доброго вам утречка. Коли случилось чего? — спросил меня Николя. — Раненько вы.

— Да… случилось. Я… у меня рана разболелась, вчерашняя. Леля, ты не посмотришь? Пожалуйста? — выпалил я первое, что пришло в голову.

Она удивленно вскинула бровь, и я… я подмигнул ей. Сам не знаю, что за глупости творились со мной рядом с этой девушкой. Такой ребяческий жест, но она поняла. Ее улыбка стала шире и намного теплее.

— Да… рана… вчерашняя… Это надолго, — подыграла она, бросив взгляд на Николя. — Николя, ты бы это… пошел домой.

— А как же дрова и… паук?

— Паук убежал, а дрова…

— Дрова я перенесу, — сказал я, чувствуя, как она смотрит на меня с благодарностью. — Когда… рану исцелят.

Николя пожал плечами, но перед уходом бросил на меня мрачный, цепкий взгляд.

— Ну, коли так, — протянул он, почесав затылок. — Доброго вам денечка.

— Доброго, — ответила Лена, и в ее голосе послышалось облегчение.

Николя ушел, и мы остались вдвоем. Тишина между нами была странной — неловкой, но в то же время наполненной чем-то важным. Лена опустилась на корточки и положила ладонь на землю. Я не сразу понял, что она делает, но по траве пробежала зеленая волна магии, и из-под листьев вынырнул паук.

— Бедняжка, — прошептала Лена, рассматривая его. — Слава Богам, ты цел.

Она убрала руку, зеленая магия растворилась, а паук скрылся в траве.

Но Лена продолжила сидеть на земле и смотреть вслед пауку.

— Вы расстроены? — спросил я, и она тяжело вздохнула.

— Мне… надоели эти мужчины, — тихо сказала она и подняла на меня усталый взгляд. — Простите, я не имею вас в виду. Просто… постоянно кто-то приходит. То пытается защитить меня от паука, то рассказывает, как мне жить и что мне делать. И никто меня не слышит. Меня даже… не слушают.

Она замолчала, а потом нахмурилась, словно устыдившись своей откровенности.

— Простите, — выдохнула она.

Я протянул ей руку, и она приняла ее, чтобы встать. Ее ладонь была теплой, и я почувствовал, как дрожь пробегает по моей коже от этого мимолетного прикосновения.

— Вам не за что просить прощения, — сказал я, не желая отпускать ее руку.

— Я выгляжу сумасшедшей в ваших глазах…

— Нет, — ответил я уверенно. — Вы выглядите совершенно… особенной.

Слова вырвались сами собой, и она смутилась, опустив взгляд. Но я видел, как на ее губах заиграла робкая улыбка.

— Вам нравятся… насекомые? — осознал я вдруг.

— Паук — не насекомое, он паукообразный, — поправила она, и в этом мгновенном уточнении было столько искренней страсти, что я невольно улыбнулся.

— Моя бабушка писала книгу о маленьких зверьках, рисовала пауков, букашек… Она передавала в своих рисунках все — до мельчайшей детали. Вы знали, что пауки приносят только пользу? А божьи коровки? А уховертки? — она осеклась. — Вам ведь… неинтересно?

— Нет, мне интересно, — сказал я, и внутри меня разлилось тепло от того, как ее глаза загорелись.

— Правда? — удивилась она. Но я говорил абсолютно искренне.

— Да. Мой отец вел книгу о рыбах. Записывал виды, окраску, чем питаются, где водятся… Мне очень нравилось перечитывать эту книгу и рассматривать картинки.

— Это так чудесно! — воскликнула она, и в ее голосе прозвучало столько неподдельного восторга, что у меня перехватило дыхание. — Я бы с радостью посмотрела ту книгу.

Я посмотрел в ее горящие зеленые глаза. В них был искренний, живой интерес. И впервые за долгое время я говорил об отце без острой боли.

Лена, видимо, по-своему истолковала мое молчание.

— Хотя… я понимаю, ваш отец вряд ли отдал бы такую книгу на фронт…

— Он умер, — сказал я, и она вздрогнула, словно от удара.

— Мне очень жаль, — прошептала она, и я увидел, как ее глаза наполнились слезами. — Вы… потеряли его недавно?

— Да, — ответил я просто.

— Я вижу… по вашим глазам, — всхлипнула она. — Простите, я знаю, каково это. Я потеряла бабушку. Я не помню маму и папу, но бабушка… она воспитала меня. И потерять ее… Это огромная дыра в моем сердце.

По ее щекам потекли слезы. Повинуясь внезапному импульсу, я шагнул вперед и коснулся пальцами ее мокрой щеки, стирая слезу. Она застыла. Мы оба замерли. Я слышал, как бешено колотится мое сердце — и ее, кажется, тоже. И мне показалось, или они бились в унисон?

— Мне очень жаль, — прошептал я, хотя собственный голос показался мне чужим и слишком громким.

— Мне тоже очень жаль, — ответила она так же тихо. — Нет ничего больнее потери. Но… мы должны помнить: они не ушли навсегда. Они просто не здесь. Моя бабушка снилась мне. Я знаю, что мы встретимся — и с бабушкой, и с папой, и с мамой… И вы обязательно встретитесь со своим отцом. Но пока… пока наше место здесь. И они смотрят на нас. И хотят, чтобы мы жили и были счастливы.

После смерти отца я слышал много слов утешения. Но все они проходили мимо, оставляя лишь глухую пустоту. И только сейчас, стоя на поляне рядом с этой девушкой, чувствуя тепло ее щеки под своими пальцами и влагу ее слез, я впервые ощутил, как внутри что-то рухнуло. К горлу подкатил ком, глаза предательски защипало, и я зажмурился, пытаясь справиться с эмоциями.

— Спасибо, за вашу искренность, — выдавил я, убирая руку от ее лица.

А когда открыл глаза, то встретил ее удивительный, пронзительный взгляд зеленых глаз. В них не было жалости — только понимание и боль, которая отражала мою собственную.

Я никогда не позволял себе быть слабым с Миланой. Никогда. Ни с кем. Но с Лелей все было иначе. Я вдруг понял, что снова сравниваю двух совершенно разных женщин. Несравнимых. Словно из разных миров.

В голове всплыли слова отца о моей матери: «С ней мне было так же легко, как с тобой». И сейчас, глядя на Лену, я вдруг осознал, как просто мне говорить с ней. Как будто я знал ее всю жизнь.

— А давайте я покажу вам книгу моей бабушки? — предложила она, вытирая слезы. — Если вам правда интересно.

— Очень, — ответил я, и мой голос дрогнул от искренности. — Рядом с вами все становится интересным.

Она покраснела, и румянец залил ее щеки. Ее улыбка была робкой, но теплой, и от этой улыбки внутри меня что-то расцвело. Стало легче дышать, словно раньше я и вовсе не дышал.

— А вы не боитесь… пауков? — спросила она, разворачиваясь к дому, и я тут же последовал за ней, как завороженный.

— Нет, — ответил я, глядя на то, как солнечный свет играет в ее волосах. — А вот тараканов боюсь.

— Я тоже их боюсь! — сказала Лена. — Но знаете, пожалуй, соседства с тараканом не выдержит никто. Даже я.

Она рассмеялась, и этот смех разлился по моей душе теплой волной. На миг мне показалось, что он заполнил всю пустоту, что была внутри. На миг я даже закрыл глаза… Все это был лишь миг, но я вдруг отчетливо осознал, что приду сюда завтра и послезавтра. Я вдруг отчетливо осознал, что готов приходить сюда каждый день, лишь бы слышать ее голос, слышать ее смех.

Странное чувство, когда еще недавно посторонний человек вдруг становится родным. Ты понимаешь, что стал зависим… И я боялся этого чувства, боялся… почувствовать что-то такое глубокое, важное, боялся снова поверить.

Я знал эту девушку совсем недолго, но именно рядом с ней я отчетливо осознал, что вдруг перестал бояться.





