Пролог


«Моя любимая…» — прочитала я в который раз. «Моя родная… Я скоро вернусь…»

Этот почерк, до боли знакомый! Каждая завитушка, закорючка…

Любимая. Родная.

Без сомнений, это писал он, Дан, мой любимый, единственный, но… писал это не мне.

Я подняла глаза. Она стояла напротив, и свет из окна падал ей на плечи, заставляя переливаться меха, шелк и камни в украшениях. Красивая.

Ее руки лежали на округлившемся животе, она гладила его, словно охраняя то, что внутри.

Настоящая жена. По столичным бумагам, заверенным императорской печатью. По всем этим клятвам, которые он ей писал.

А я… У меня было другое свидетельство. Оно лежало в столе и было подписано в простом деревенском храме, без гостей, только для нас двоих. Ни друзей, ни свидетелей… Но ведь он клялся мне в любви, говорил, что у него ничего нет, только я… и я — его целый мир. И я наивно верила…

— Я не стану винить вас, — ее голос был тихим, надломленным. Она гладила трясущимися руками живот. — Все делают ошибки. А мужчины… на фронте, в походах… они часто ищут утешения. Заводят интрижки.

Слово ударило под дых, выбило воздух.

Интрижка… Я — его интрижка… А она… она его жена.

Девушка сжала руки на животе сильнее, и в ее глазах мелькнул страх. Она боялась. Не меня, нет. Она боялась потерять его. Потерять отца своего ребенка.

— Я приехала просить вас… — голос ее дрогнул. — Оставьте его. Оставьте моего мужа. Ради ребенка… ради нашей семьи… умоляю.

К горлу подступала тошнота. Я хотела кричать в голос, но все слова застряли в горле. Я ведь тоже… тоже беременна. Но… Я никогда не прощу такого предательства. Нет, я просто не смогу такое простить! Я НЕ ХОЧУ ТАКОЕ ПРОЩАТЬ.

Дан умер для меня сегодня. Здесь, в этой комнате, среди его писем к своей законной жене.

Я никогда не буду его интрижкой, не буду той, к кому он бегает от жены… Обманув, он лишил меня выбора, но сейчас я могу решать сама.

Я глубоко вздохнула и взяла со стола другие письма — те, что девушка привезла с собой. А после сделала шаг к ней.

Она вздрогнула, словно испугавшись, что я сейчас кинусь в драку, но я лишь протянула письма.

— Я не имею никаких видов на вашего мужа, — сказала я ледяным тоном, хотя внутри все горело и рушилось. — Можете не сомневаться: сегодня он для меня умер.





Глава 1


Елена

— Много раненых? — спросила я, едва переступив порог лекарской.

— Много? — переспросил главный лекарь Слуд, даже не обернувшись. — Вся лекарская переполнена! — рявкнул он так, что я вздрогнула.

Я уже сжала в руках травы, мысленно готовясь приступать, но Слуд вдруг метнулся ко мне и буквально перегородил дорогу. Я удивленно вскинула голову: обычно он только и ждал, чтобы спихнуть на меня самую грязную работу, но сейчас в его глазах металась паника.

— Там… — выдавил он, понижая голос до испуганного шепота. — Там дракон умирает.

У меня сердце пропустило удар. Дракон? Неужели прорыв был настолько сильным, что к нам послали драконов?

— Иди, ему помоги, — бросил он, махнув рукой в сторону дальней палаты.

— Но, главный лекарь…

— Без «но»! — рявкнул Слуд, раздражаясь. Его лицо побагровело от напряжения. — Я сказал — ты делаешь. Я главный, и моя помощь нужна другим. А ты… — он окинул меня пренебрежительным взглядом, — ты иди помоги дракону. Нечего здесь под ногами путаться.

Слуд сделал шаг назад, давая мне дорогу, но я не сдвинулась с места. Я была куда опытнее его, и он это знал. Знал, но никогда не признавал. Я была женщиной, к тому же с маленьким потенциалом… Теперь уже с маленьким. Чудом, что мне вообще дали эту работу. Слуд же был главным лекарем — героем для простых людей, спасителем. А я — его скромной помощницей, на которую он перекладывал самую сложную работу, даже не считая нужным выслушать мое мнение. Впрочем… я не жаловалась. Я помогала людям, мне платили, я была на своем месте.

Но дракон…

— Дракону нужен лекарь с сильным потенциалом, Слуд, а я… — начала было я, но он не дал мне договорить.

— Ты языком будешь работать или лечить? — с издевкой прервал он, сверкнув глазами. — Я сказал — он твоя забота. Иди в палату, быстро!

На миг в его глазах мелькнул страх. Вот значит как… Видно, дракону совсем плохо. Умирает. И Слуд, как всегда, не хочет брать ответственность на себя. Драконы — высшая каста, самые привилегированные, самые сильные… Герои. И за смерть каждого придется отвечать головой. А Слуд решил подставить меня. Если дракон умрет — крайней сделают слабую женщину. Если выживет — лавры заберет себе главный лекарь.

Что ж… Кем бы он ни был, я должна была помочь. Я схватила со стола самые сильные травы и метнулась в отдельную комнату, туда, где лежали самые тяжелые больные.

Слуд не врал: коридор был переполнен страждущими, ранеными, искалеченными.

Я дошла до конца коридора и толкнула дверь. В нос ударил запах крови. Она была везде: на полу, на столе, на сбитой простыне.

Я кинулась к раненому.

— Боги милостивые… — вырвалось у меня.

Все тело, руки, спина… Его изодрали. Просто изодрали в клочья. Но страшнее всего была рана на боку — глубокая, рваная, с неровными черными краями. Из нее сочилась черная густая субстанция, похожая на смолу. Чернь. Ядовитая тварь оставила свой след. Она медленно, но верно отравляла его тело, растекаясь по венам темной сетью.

Я похолодела. Слуд отправил меня сюда не просто потому, что боялся ответственности. Он знал: ему невозможно помочь. Лекарь здесь бессилен, но ведь я и не лекарь… Что, если… Если я ему спою?

У меня осталось так мало магии, жалкие остатки… Если я ему спою, исцелю, то могу потерять и это.

Дракон застонал. Он хрипел. Чернь уже добралась до его плеча, поднималась к шее. Времени у него почти не осталось.

В изодранном теле сложно было разглядеть черты лица, понять возраст, понять, хороший он человек или плохой. Есть ли у него дети, невеста, родители? Те, кто его ждет… Но я знала точно: он сражался до последнего. Он был готов отдать свою жизнь.

Когда я укладывала спать своего ребенка и читала ему сказку, этот дракон бился, чтобы у моего сына было будущее.

Нельзя… Нельзя дать ему умереть. Ведь в этом и была моя сущность — помогать…

Я всхлипнула. Слуд часто говорил, что я постоянно плачу. Именно поэтому он — главный лекарь, а я — помощница, слабая женщина. Он был прав. Столько лет прошло, но я не привыкла видеть это, не привыкла видеть, как люди уходят. Не научилась думать о себе.

Я сделала решительный шаг вперед, взяла руки мужчины в свои и… запела.

Я почувствовала магию: жалкие крохи той силы, что была у меня когда-то, они сплелись с магией дракона и обнажили его душу. Она показала его бойким мальчишкой, показала, как он любил солнце, бегать, веселиться…

Я пела, и душа мужчины открывалась по-новому. Я видела его глазами, чувствовала то, что чувствовал он. Обрывки воспоминаний мелькали, пока его тело исцелялось. Я отдавала крупицы своей силы в надежде, что его сила сделает остальное. Он ведь дракон. Сильный… Он должен исцелить себя.

Он был добрым человеком. Я это чувствовала. И это убеждало меня, что я поступила правильно. Тренировки, любимый пес, бабушка, академия… и она. Его невеста. Его жена.

Длинные темные волосы, тонкие руки, богатое платье… И лицо.

Это лицо я знала.

Меня словно пронзило молнией. Я отшатнулась, выпустив руку мужчины, буквально отлетела назад, врезавшись в стоящий напротив шкаф с лекарствами.

Руки тряслись, тело била дрожь. Колбы и пучки трав полетели на пол. Я попыталась удержать хоть что-то, а после… после повернулась.

На меня смотрели два больших желтых глаза.

Боги… Не может быть… Нет. Черты лица еще были неузнаваемы после ранений, но… эти глаза. Эти глаза я узнала бы из тысячи других.

— Елена, — прохрипел знакомый до боли голос.

Он… улыбнулся. А я забыла, как дышать. Не может быть… Нет.

— Моя… Моя Леля, — повторил он и закрыл глаза.





Визуалы героев


Дорогие читатели! Давайте познакомимся с нашими героями поближе.

Наша героиня — Елена. Она — берегиня и способна исцелять песней. Но она скрывает это, так как потеряла свою силу из-за предательства мужчины, которого любила. И это не единственный ее секрет.





Наш герой — Данияр. Прославленный генерал-дракон. Теперь уже маршал. У него есть своя история того, что произошло, и мы обязательно дадим ему шанс высказаться.





Ну и милый малыш на руках родителей — это Тимофей. Маленький дракон, силы которого растут с каждым днём.





Глава 2


Данияр

Это была жестокая сеча.

Границы… их вечно двигали. Говорят, настанет день, когда их сдвинут так, что все эти прорывы прекратятся. Что жизнь наконец станет спокойной и тихой. И утопцы, и упыри, и аспиды, и прочая хищная тварь больше не смогут убивать.

Но пока то время не пришло. Пожалуй, еще повезет, если оно вообще наступит на моем веку.

Твари рвались сквозь грань так, словно ждали этого мига всю жизнь. Повезло, что я оказался здесь. За сотни, за тысячи верст от родного дома.

Я искал боя. Искал места, где смогу… умереть? Нет. Никто не ищет смерти.

Я искал смысл того, ради чего живу, и обретал его лишь в те краткие мгновения, когда мог помочь тем, кто без меня бы не выжил. Я искал самых жарких, самых гиблых мест. И… нашел.

Это был сильный прорыв. Десяток аспидов, несколько десятков утопцев и навий. Хорошо, что я был не один.

Мы отбивали атаку за атакой.

— Дан, не подставляйся! — рявкнул генерал-берсек. Огромный, сильный медведь. Зар.

Не подставляйся? У него была семья. Дети. А у меня… У меня не было ничего. Его ждали дома. А меня ждал следующий бой, потом еще один и еще. До тех пор, пока однажды я не сомкну глаз и не открою их уже никогда. Может быть, тогда я наконец встречу ее… мою Лену.

Я пытался принять весь удар на себя. И, видно, в этот раз перестарался.

Последнее, что я запомнил, — когти аспида, его победный крик, боль, запах крови. А следом — его визг. Кто-то добивал тварь, а я… Я наконец обрел покой.

— Дан, не смей умирать, слышишь?! Не смей! — орал Зар, но я уже закрыл глаза. Сознание ускользало прочь, таяло, как утренний туман.

Говорят, перед смертью мы видим то, что делало нас счастливыми. Самые светлые мгновения. И я увидел их.

Это была наша свадьба.

Маленький деревянный дом, ее свадебный наряд, алые ленты в золотых волосах. И глаза. Такие красивые, зеленые глаза. Моя удивительная, моя любимая берегиня. Красивая. Моя…

Я протянул руку, коснулся ее волос. Она была здесь. Рядом. В ее взгляде горело счастье. То счастье, которого мы лишились. Которое у нас отобрали.

Это видение… я увидел нашу свадьбу. Еще до того, как мы встретились. До того, как все случилось. И теперь это было последним, что я видел перед смертью.

Все вокруг таяло, заливалось светом. Я закрыл глаза. Время пришло. Наконец-то…

А потом… я услышал голос. Песню.

Это была ее песня.

Я открыл глаза и увидел перед собой… лишь пустоту. Но голос. Знакомый, родной голос звал меня. Впереди был свет. А голос звал меня во тьму.

— Лена, — прошептал я.

Лена звала меня. Я развернулся и шагнул в эту самую тьму.

— Лена! — закричал я.

Она звала и звала, пела и пела, и голос ее становился все громче. Боль обожгла легкие, тело пронзили тысячи игл, и я открыл глаза.

А напротив — она.

Испуганная. Живая. Ее глаза, ее волосы. Что это… последнее предсмертное видение? Мне безумно хотелось протянуть руку, прикоснуться. Но тело… Оно меня не слушалось.

— Елена… — только и смог прохрипеть я. — Моя… моя Леля.

Последнее, что я видел, — ее зеленые глаза. А потом снова все закрыла тьма.





Глава 3


Елена

— Как он? — спросил Слуд, войдя в комнату.

Я сидела напротив дракона и вытирала кровь с его тела. Руки двигались сами, а внутри бушевало столько чувств, что я едва держала себя в руках. Боль, страх, отчаяние… и жгучая, всепоглощающая ненависть.

— Спит, — выдавила я.

Я тратила остатки сил на того, кто лишил меня моей жизни, моей сущности, лишил чести и… разбил мое сердце. Я лечила того, от кого бежала столько лет. Убежала так далеко, как только могла, и теперь… теперь он меня нашел? Что он забыл здесь? Почему не в столице с женой? И что теперь делать мне?

Слуд подошел ближе, но нерешительно остановился, даже не пытаясь прикоснуться к раненому. Я заметила, как он бросил быстрый взгляд на почерневшую рану на боку дракона и едва заметно поморщился.

— Думаешь, он доживет до утра? — спросил он, и в голосе его прозвучала непривычная осторожность. Казалось, он боялся даже дышать в сторону дракона.

— Я не знаю, — ответила я и сама не испытала от этого ответа ни радости, ни облегчения. Только боль.

Наверное, я хотела бы, чтобы он дожил.

Перед глазами были глаза сына, его улыбка, первые слоги… Он еще даже не научился говорить, а уже мог лишиться матери. Боги, я лечу того, кто заберет его! Заберет мой смысл жить. И вместо того, чтобы оставить его… я пытаюсь его спасти.

Я вздохнула, чувствуя, как подступают слезы, и сжала зубы, чтобы не заплакать.

— Ты что, Лена, опять рыдать надумала? — с привычным раздражением спросил Слуд. — Нашла время.

— Ему… ему магия нужна, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я пока отдала все, что могла. Хорошо бы, если и ты…

Я положила рядом тряпицу с отварами и посмотрела на главного лекаря. Тот сглотнул и отвел взгляд.

— У меня немного, — тут же сказал он, и в голосе его послышалась знакомая мне нотка: он уже искал способ увильнуть. — Сама понимаешь, раненых много.

— Ему нужна каждая капля, — тихо прошептала я, не скрывая усталости.

Я снова посмотрела на лицо дракона. Оно все еще было изодрано, но прямой нос, упрямый подбородок, пухлые губы — все это уже проступало сквозь раны. Узнавалось. И от этого становилось невыносимо больно.

— Я пойду, подышу…

— Куда? — тут же взвился Слуд, и его лицо исказилось недовольством. — Тут больных целый коридор, а тебе дышать? Я, значит, должен за всех отдуваться, пока ты прохлаждаешься?

— Я… мне плохо, — призналась я, прижимая руку к груди. Сердце колотилось так, словно хотело вырваться наружу. — Я минуту подышу и… вернусь. Ему нужна магия. Он не может восстановиться из-за раны на боку. Если нейтрализовать чернь, его организм сам должен справиться.

— Думаешь, смысл есть? — Слуд скрестил руки на груди, но в голосе его вдруг прорезалась неуверенность. Он бросил взгляд на дракона, затем на меня, потом снова на дракона. — Там полно больных, раненых. Я сейчас ему магию отдам, а остальные? — Он помолчал, и голос его стал тише, почти испуганным. — Думаешь, дракон переживет… переживет хотя бы ночь?

Он вдруг вспомнил, что говорит не о простом мужике, а о драконе. И от этого его обычная надменность куда-то улетучилась.

Я посмотрела на дракона. Сердце сжалось.

— Он… сильный, — тихо сказала я, чувствуя, как слова царапают горло. — Должен пережить.

А потом, не дожидаясь ответа, быстро покинула комнату.

Голова кружилась, ноги подкашивались. Я почти бегом преодолела коридор и наконец вышла на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. Я глубоко, жадно вдохнула, словно впервые за день.

Было время, когда я не отошла бы от него ни на минуту. Легла бы рядом и умерла. Время, когда отдала бы за него жизнь. Но он… Он разрушил мою. Обманул, предал, заставил бежать. Спасать свою жизнь и жизнь того, кто был дороже всего на свете.

Я вздохнула, стараясь унять слезы, но они все равно покатились по щекам.

Нужно бежать. Бежать от него как можно дальше. Но куда? И как? Если я убегу, он непременно умрет. Слуд его не выходит. Ему нужна моя магия — последние крупицы того, что от меня осталось.

Я представила сына. Его смех, его теплые ладошки, доверчиво обхватывающие мою шею. Если я отдам все до конца, если исчерпаю свой источник… что станет с ним?

Я должна бежать. Сейчас. Не ради себя — ради него.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. И всхлипнула, остановившись.

Там, за дверью, остались больные, раненые. И он. Если я уйду, он умрет. А может, он и заслуживает смерти?

Я резко обернулась к дверям лекарской, и в груди поднялась такая волна горечи, что перехватило дыхание. Нет. Никто не заслуживает смерти. Даже он.

Сжала кулаки и сглотнула. Нужно бежать… но не сейчас.

Я не могу так поступить. Не могу убить того, кто когда-то убил меня. Потому что, если я это сделаю — я стану такой же, как он. А я… Я совсем не он.





Глава 4


Елена

Ноги еле несли меня к дому. Я устала. Очень устала. Моя смена закончилась уже давно, но уйти я не могла — слишком много раненых. И… он. Я должна ему помочь, и я сделала все, что могла. Дальше уже дело было за лекарской магией Слуда и за магией самого дракона.

Раньше я бы не ушла от Дана ни за что на свете, но сейчас… Он больше не главный человек в моей жизни. Он… он никто. Никто! Никто, на кого я тратила все свои силы.

Как только раненые получили помощь, Слуд отпустил меня домой. Сделал он это вовсе не по доброте душевной, а потому что знал: я не выдержу больше. У меня не так много магии, как у него. Он — целитель с сильным потенциалом, и, несмотря на скверный характер, я могла сказать, что этой деревушке повезло иметь столь сильного лекаря.

Я же… я была берегиней. Когда-то я обладала сильнейшей магией, и любой лекарь был мне не чета. Но теперь… Я уехала слишком далеко от источника. Так далеко, что никто и не догадывался, что я берегиня. Даже Слуд… Он видел мою ауру, но списывал на далекие корни, от которых мне и досталась такая кроха магии.

Я сильно ослабела, ведь моя магия подпитывалась из родового озера, в нем сосредоточен источник сил любой берегини. Часто наши источники оказывались за чертой, в Черни. Чернь… Тайга… Навь… Огромный лес, от которого люди спасались границей, усеянной обережными знаками. Навь была полна нечисти: утопцев, упырей, болотниц, русалок — тех, для кого люди были лишь пищей да развлечением. Поэтому для людей было важно, чтобы границы были сохранены.

Но берегини — не совсем люди. Мы обладали магией, которой нечисть боялась. Наша кровь была основой для тех самых обережных символов, что легли в основу первых защитных рубежей. Мы селились вблизи границ, чтобы помогать людям и быть ближе к своим источникам, не боясь близости Черни.

Но мой источник теперь был далеко. Слишком далеко… До него не дотягивался ни единый ручеек. Именно поэтому моя магия гасла, остались лишь жалкие крохи, которых хватило бы разве что на отвары да легкие раны. А я трачу их на него…

Подумать только!

Когда я узнала, что у Дана есть жена… официальная жена, которой он писал письма, клялся в любви, обещал вернуться… Я не знала, что мне делать. Больше всего я тогда боялась увидеть его. Боялась, что он уговорит меня остаться его… любовницей? Интрижкой? Наверное, нет. Больше всего я боялась, что он отберет у меня ребенка.

Подумать только: мой единственный, возлюбленный, тот, кого я считала мужем… теперь стал главной опасностью в моей жизни. Разве есть человек настолько жестокий, чтобы разделить мать и сына?

Данияр казался мне совсем другим. Он был для меня храбрым, добрым, воплощением мужества и благородства, но… я его не знала. Я совсем его не знала. Я видела то, что хотела видеть, не обращала внимания ни на что. Не задавала ему вопросов. Он мало говорил о семье, говорил, что эти раны слишком глубоки. Он совсем ничего не рассказывал о жизни в столице и только повторял, что у него ничего нет, кроме меня.

А я, дура, верила.

Верила в то, что у генерала-дракона ничего там нет. Ну какая идиотка… Драконы всегда были богаты, всегда считались знатью, пользовались уважением короны. Ну конечно же, в столице у него была своя жизнь. Он уезжал на службу — я ждала. Он говорил, что у него ничего нет — я верила.

О, милостивая Лада, ну какая же я была наивная.

Наконец я дошла до дома и постучала в дверь. Мне открыла бабаня. Она выглядела обеспокоенной и бледной.

— Батюшки светлые, Лелечка, что же так долго?! Как же я испугалась…

— Бабань, все хорошо.

Мою бабушку звали Анной, но с детства еще в письмах я называла ее бабаней. Она была бабушкой по отцу. Моя мама была берегиней, а папа… Папа был лекарем. Он был первым магически одаренным человеком в роду бабани. И по ее словам, он любил повторять, что магия досталась ему не просто так. Богиня его отметила, чтобы он мог помогать людям. Бабаня говорила, что у него было храброе и доброе сердце.

Я плохо помнила своих родителей — они погибли, когда я была малышкой. Погибли, спасая людей, когда был сильный прорыв.

Меня воспитала бабушка со стороны мамы, баба Алена, она тоже была берегиней. Именно она с детства рассказывала мне о любви моих родителей. Я просила рассказывать ее об этом из раза в раз вместо сказаний да былин, ведь для меня их любовь была красивее и сказочнее.

— Ох, Лелечка, — вздыхала она, укладывая меня спать, — твоя матушка такой своевольной росла… Красавица была — писаная, берегиня… Волосы — золотом отливали, как у тебя, глаза — как весенняя зелень. Женихи к ней табунами ходили, и богатые, и знатные, и сильные. А она ни на кого и не глядела. Бывало, скажет мне: «Маменька, не выйду я замуж никогда. Ну нет в моем сердце никого, не откликается никто. Пусто там».

Я уж ей и говорю: «Доченька, да присмотрись ты получше, сколько молодцев вокруг». А она только головой качает:

— Молодцев много, да не чувствую я к ним ничего. Разные мы с ними. Вокруг меня все воины: храбрые, сильные, а видят во мне только слабую женщину, которую защищать надо. Ниже себя считают, хоть и кланяются. А деревенские мужики так вообще, как на божество с магией смотрят, а не на живого человека. Я для них или страх, или диво. А замуж нужно за того, с кем сердце твое бьется в один ритм. За равного. За того, кто по духу мне под стать. Кто не побоится встать рядом.

Бабушка гладила меня по волосам и продолжала:

— А потом… потом случился большой прорыв. Такая тварь полезла — страшно вспомнить. Раненых — тьма-тьмущая. И твоя матушка бросилась туда, помогать, раненых вытаскивать. А среди тех, кто пришел на подмогу, был твой отец. Тогда прорывы делом частым были да страшным, даже страшнее, чем сейчас. А отец твой приехал именно для того, чтобы людям в самое страшное время помогать. Там, у границы, они и встретились. Ее ранили, Лелечка, тяжело ранили. А он ее вытащил из-под самой смерти. Вынес на руках. Он ее и исцелил.

Когда в себя пришла твоя маменька, он сказал, что она — поленица самая настоящая. Не как на диво, не как на слабую бабу — с уважением. Как с равной. И она… в первый раз в жизни на мужчину так посмотрела.

Бабушка тогда улыбалась, а в глазах у нее стояли слезы.

— «Маменька, — говорит мне потом, — он меня спас. Понимаешь? Никто никогда меня не спасал. А он… Он с таким уважением ко мне относится, я его эмоции чувствую… Он не боится. Он не видит во мне ни божества, ни слабую. Он видит меня. Я чувствую, что мы равные с ним. Что мы с ним… единое целое.» И знаешь, Леля, он тоже это почувствовал. Вот так, Лелечка. За доброту полюбила, за отвагу, за силу духа. Для нее он сильнее любого воина был. Потому что не силой рук меряются, а тем, кто ты есть на самом деле. Вместе они людям помогали. Вместе они и погибли. Но любили так, что и через сто лет позавидуют. И ты, мой золотой лучик, след их настоящей, доброй, искренней любви.

Даже когда бабушки Алены не стало, я верила в дело своих родителей, верила в их любовь. Не спешила с браком. Я верила, что найду того самого. Как мама нашла.

И мне казалось, я его нашла.

Но как же я ошиблась!

Помню, как смотрела в окно на отъезжающую карету с его женой и думала, что у меня больше никого нет. Но… у меня была бабаня. Я не видела ее никогда раньше — она жила очень далеко. Но я писала ей письма, много писем. Ведь она была моей родной бабушкой по отцу. Бабаня боялась долгих поездок, зато присылала посылки: разные подарки, яблоки сушеные, петушки карамельные, носочки вязаные… Я чувствовала нашу общность, несмотря на расстояние, знала, что у меня есть семья.

И когда все случилось, я сбежала именно к ней.

Бабаня была мне так рада! Она обнимала меня, хвалила, говорила, что взгляд у меня папин и брови его. Я чувствовала ее любовь, ее искренность, и мне стало… хорошо здесь. Спокойно. Мне повезло, что у меня есть бабаня.

Особенно хорошо я это поняла, когда живот начал расти. Я боялась… что она разочаруется, что плюнет в мою сторону, что начнут тыкать пальцами: мол, девка порченая, с пузом. Но бабаня не задавала вопросов. И никто не посмел пальцем ткнуть. Как и в любой деревне, здесь любили слухи, но бабаня умела приструнить — она была очень пылкой, горячей на характер. И я часто думала, что именно в бабаню пошел мой отец.

Она приняла меня как есть. Без вопросов. Помогала всем, чем могла, с Тимошкой. Без нее мы бы точно не выжили.

— Где ж это хорошо-то? — заворчала бабаня, оглядывая меня с ног до головы. — Не спишь, не ешь как подобает. Худеешь, тростиночкой стала…

— Прорыв, бабань. Помогать людям нужно.

Бабаня только головой покачала:

— Вся в отца пошла. Себя не бережешь нисколечко. А у тебя сын, Леля. Ты подумай о нем.

Из комнаты раздался крик. Тимошка услышал мой голос.

— Не спит еще, — выдохнула я.

— Знаешь ты нашего Тимошку, — вздохнула бабаня. — В прорывы его никто, кроме тебя, не уложит. Кричит, одеяло из кроватки выкидывает, ножками топает…

Да, Тим особенно был чувствителен к прорывам. В нем еще не было второй сущности. Не проснулся дракон, но кровь есть кровь… Он чувствовал прорывы. Чувствовал нечисть. И коли я не рядом была, он совсем не спал.

Поэтому я тут же скинула тулуп и растерла ладони.

— Спасибо, бабань, — сказала я, чмокнув ее в щеку.

— Покушать бы тебе…

— Покушаю, — пообещала я. — Вот Тима уложу и покушаю.

И побежала в комнату моего сыночка.

— Ну что ж ты бабаню-то изводишь? — спросила я ласково, переступая порог.

Тим вмиг перестал плакать. Он улыбнулся мне — той самой солнечной улыбкой, от которой все внутри мгновенно согревалось, — и потянул свои маленькие ручки. Мое солнышко. Мое сокровище.

— Аааа, — потянул он, требуя внимания.

— Спою, конечно, — тут же сказала я, схватила его за пальчики и расцеловала каждый. — Но только если ляжешь и закроешь глазки. Договорились?

Тим еще не умел говорить, но все понимал. Он продолжал сжимать мою руку в своих крошечных ладошках — так крепко, словно боялся, что я снова уйду, — но послушно лег на кровать, натянув одеяло до самого подбородка.

А я принялась исполнять обещание — петь его любимую песню.





Глава 5


Елена

Тимофей уснул. Во сне он все еще держал мою руку в своей маленькой ладошке. Пальцы слабо вздрагивали — и тут же сжимались сильнее, будто даже в забытьи он боялся меня отпустить. Я гладила свободной рукой его светлые волосы, мягкие, словно лен.

Если бы Данияр только увидел его…

У него были его волосы, его глаза, его нос. Мой маленький Дан. Малыш, которого я так долго прятала и которого вот-вот могли у меня забрать. Эта мысль ударила под дых — как тогда, в день приезда той женщины.

Я аккуратно, стараясь не разбудить сынишку, высвободила руку и встала. Сын лишь нахмурился во сне, поджал губы, но не проснулся. А внутри собрался ком страха.

Боги… Что же я творю.

Выйдя из комнаты, я прислонилась спиной к косяку, выдохнула — и замерла. Глаза щипало от слез, но я заставила себя сдержаться. Только прикусила губу изнутри, чтобы не издать ни звука.

— Внученька, я… — раздался тихий голос бабани, она вышла из кухни и запнулась, должно быть, от моего вида… — Я покушать тебе собрала. Оладушков напекла, с пылу с жару.

Я постаралась улыбнуться. Но бабаня выглядела растерянной. Она уже поняла, почувствовала, что что-то не так.

Сложно обмануть того, кто любит так сильно, что твоя боль становится его болью.

— Спасибо, бабушка, — мягко сказала я. Бабаня кивнула.

Я прошла на кухню, опустилась на лавку. Оладьи лежали горкой, накрытые чистым рушником, рядом — крынка с молоком.

— Лелечка… что происходит? — спросила она осторожно, присаживаясь напротив. — На тебе лица нет, такая бледная, а глаза-то… красные. Обидел кто?

Я вздохнула, собираясь с мыслями.

— Бабань… — Я на секунду запнулась, но взяла себя в руки. — Его отец здесь. Отец Тимофея. И я… Он умирает, бабань. Но если я его вылечу, он Тима может забрать, и я просто не знаю… Я не знаю, — я всхлипнула, не сдержавшись.

Бабаня оказалась рядом мгновенно. Прижала меня к себе, как маленькую. И тут я не выдержала. Вся усталость, вся боль сегодняшнего дня вырвались наружу. Я просто рыдала от боли, от страха. В голове то и дело всплывал Данияр. Весь изуродованный, искалеченный, при смерти. И его вид то и дело сменялся моим маленьким сынишкой.

Бабаня не давила. Просто слегка покачивала меня, гладила по голове.

Когда поток слез иссяк, я шумно вздохнула и уставилась в одну точку на остывшие оладьи.

— Леля, ты знаешь, я никогда не лезу, — тихо сказала бабаня. Я кивнула, потянулась, поцеловала ее руку и чуть отстранилась. — Леля… Моя Леля…

— Он маршал, бабушка, — сказала я.

Бабаня замерла.

— Дракон, — тихо добавила я.

— Батюшки святы… — прошептала она.

Бабаня точно ничего не знала о высшем свете и его порядках, но даже она понимала, кто такой дракон. Даже здесь, в глуши, его власть над нами была безгранична. Он — прямой представитель короны. Драконов уважали, восхваляли, боялись. Они — наши спасители, те, кто больше остальных принимал удары, когда ломалась защита. Они герои.

Но не для меня.

Не он.

Он — опасность. Опасность страшнее любого прорыва, любой нечисти, любой хворобы. Тот, кто мог по щелчку пальцев забрать моего сына, а меня… стереть в порошок.

— Бабаня, я от него сюда сбежала. Понимаешь? — спросила я, облизывая пересохшие губы.

Бабаня кивнула и положила руку поверх моей.

— Он… он сильно обидел тебя? Скажи, Леля. Не бойся. Я с тобой до конца. Коли обидел — императору напишем. Но ни тебя, ни Тима в обиду не дам. Ишь… дракон!

Я улыбнулась сквозь влагу на ресницах. Бабаня была ниже меня на целую голову — такая маленькая и такая грозная. И она правда была готова стоять за нас с Тимофеем до конца.

— Он меня обманул, — сказала я. — Назвал женой, бабушка. А потом исчез. Я ждала его… ждала… ждала. Но он не приехал. Зато приехала его жена.

— Ох, — выдохнула бабаня и покачала головой.

— Ох… — повторила я. Воспоминания накрыли так, что в груди заболело. — Он никогда не говорил, что у него есть семья. Я не знала, бабань. Мы ведь и поженились — правда, поженились. В деревенском храме, только я и он. Он никого не звал, говорил, что товарищи на службе, а сам… «ни дня больше не могу жить, если ты не станешь моей женой». Он много чего говорил, а я, дура, верила. Верила ему, бабань. А он женатым оказался, представь. А я… я, получается, его любовница.

Я всмотрелась в голубые выцветшие глаза. Больше всего боялась увидеть осуждение. Но его не было. Бабаня смотрела с любовью и… сожалением.

— Я мечтала о такой любви, как у родителей, — тихо продолжила я, опустив взгляд на свои руки. — Баба Алена рассказывала мне о папе, о маме. Говорила, что они были равными. Понимали друг друга с полуслова. Я росла с этими мыслями, бабань, с этими мечтами. Я всех женихов отваживала. Хоть и жила одна, никого не искала. Знала: мое меня найдет. Появится человек, от которого сердце забьется чаще, а душа… наоборот, успокоится, почувствует свое теплое, родное. А годы шли. Бабушки Алены не стало, я осталась совсем одна. Но… Я все равно не хотела за любого замуж, мама не торопилась, и я… тоже. В деревне поговаривали: «Красавица, берегиня, а мужика найти не может». Как будто я и правда искала. Но я не искала, и… Он сам меня нашел.

Я вздохнула, отдаваясь воспоминаниям, которые до сих пор отзывались теплотой и тоской.

— Тогда прорыв сильный был. К нам отправили генералов. Сильные воины, мужчины. Они вызвали восторг у местных девчат — казалось, они даже прорывов так не боялись, как хотели посмотреть на молодцев в синей боевой форме. А я… я людей лечила весь день, после прорыва много раненых было... Я так устала, что впору было упасть. Меня эти молодцы — ни драконы, ни берсерки — не волновали. Если они здоровы. И вот ночь… Представь: стук в дверь. Я открываю — а там он стоит. Данияр.

Я назвала его имя, и в груди все сжалось от боли. Это имя…

— Он… Он стоял весь мокрый, израненный, а на плечах у него был конь. Гнедой, богатырский, весь в пене и крови. Представь себе, бабушка: он жеребца на себе с поля боя тащил! Но знаешь, меня тогда зацепило другое… Его глаза. Я помню, как увидела его глаза — они цвета солнца, бабушка, такие светло-карие. Мы столкнулись взглядами и оба застыли. Оба застыли на миг, словно воздух исчез. Это был всего миг, но я запомнила его на всю жизнь. Я быстро отступила от двери и пропустила его в дом, предложила раны осмотреть, но он сказал, что они сами затянутся. Он опустил коня на пол и просил помочь.

Сам дракон был весь в крови, в ранах — даже на лице. Но собственная боль его не интересовала. Он боялся за коня. И ему было больно, что животное мучается. Во мне тогда еще много магии было, я чувствовала дракона, его эмоции — эту смесь страха, отчаяния и какой-то щемящей нежности к зверю. Но сквозь все это я ощутила и другое. Что-то огромное, черное, что жило в нем постоянно. Дыра. Пустота. Такая глубокая, что дух захватывало. Одиночество, бабань. Не просто когда один дома сидишь. А когда ты среди тысяч, а тебя будто нет. Когда никто не видит, кто ты есть на самом деле. Я эту боль знала. Я сама была одна, совсем одна после смерти бабушки Алены. Но у него она была другой. Она словно росла в нем, росла — и он привык с ней жить, как с мучительной неизлечимой болезнью.

Я вздохнула, прогоняя дрожь.

— Я взялась коня спасать. Он умирал, и спасти его могла только песня берегини. Я начала петь и увидела его жизнь, увидела его хозяина. Увидела, какой дракон храбрый. Как бился, как прикрывал собой других. Странно — видеть человека глазами животного. Я ощутила любовь коня к хозяину. К его рукам, которыми он гладил. К голосу, которым хвалил после каждого боя. И даже когда конь почти умер, он тосковал именно по Данияру. Не по табуну, не по свободе — по нему.

Я замолчала, сжимая пальцами край кружки.

— Когда я закончила, конь был здоров, он встал на ноги, а Данияр прижал его шею к себе, и я увидела, как у него в глазах слезы стояли. Такой большой, сильный, а сам внутри… добрый, мягкий, нежный. Я увидела все то, что он прятал очень глубоко. А еще… все еще очень одинокий. Я предложила осмотреть его раны, но усталость взяла свое. Я сделала шаг и ноги подкосились… Я чуть не упала, а он поймал меня, представляешь?

И тогда в его руках я почувствовала что-то особенное. Словно какое-то тепло окутало меня с головы до пят. Я вдруг остро ощутила, какой он большой и сильный, как от него пахнет хвоей, дождем и чем-то сладким, домашним. Мое сердце забилось где-то в горле, а в груди разлилась тягучая, сладкая истома. Я не хотела, чтобы он меня отпускал. Совсем не хотела. А еще я снова почувствовала эту его дыру — и словно бы, когда наши глаза встретились, она стала меньше. Как будто я смогла зашить крошечный кусочек. Бред, да? Но я запомнила это ощущение на всю жизнь. Он сказал, что у него раны сами затянутся, он очень сильный, и попросил меня — именно попросил — лечь спать, а еще прощения попросил, что не дал мне отдохнуть.

Он так и ушел, даже не представившись, а я всю ночь тогда ворочалась и не могла уснуть. У него глаза были светло-карие — я таких не видела, медовые, как… как у Тимофея сейчас. Как будто в них солнце светило. И я ворочалась, вспоминая, как он тогда держал меня, как на ноги поставил, как наши лица были близки… Я даже его запах запомнила. Запах хвои, дождя и чего-то сладкого, домашнего.

— Он пришел на следующий день, — продолжила я. — С утра… предложил крышу подлатать, дров нарубить. Так-то всего у меня было в достатке, и дрова мужики кололи, и крышу подлатали бы. И другому бы я отказала, сказала бы, что все сделают, но с ним… Я, наверное, хотела, чтобы он задержался.

И он задержался. Нарубил дров, помог по дому. А потом… он спас меня от осы, представляешь? И он не убил ее, он ее выпустил. И я чувствовала его эмоции, его доброту. А еще чувствовала… Чувствовала все то что он чувствовал ко мне. И сколько было мужчин, сколько женихов, но такого я не чувствовала никогда.

Он стал приходить каждый день.

И я заметила: когда он приходил, та его пустота… она менялась. Не исчезала совсем, но становилась меньше, не такой давящей. А иногда мне казалось, что она почти пропадала. И я чувствовала: для него это что-то большее. Особенное. Словно я — часть его. А он — часть меня. Потому что и мне рядом с ним дышать становилось легче.

Я закрыла глаза на мгновение.

— Я рядом с ним становилась ребенком. Девочкой, которая не знала потерь, не оставалась одна в пустом доме. Он шутил — знаешь, такие теплые, добрые шутки, без насмешки. И я смеялась. По-настоящему. Впервые за много лет. А он слушал. Говорил мало, но слушал так, будто каждое мое слово — драгоценность. Ему правда было интересно. Про то, как я лечила людей, как выхаживала животных, какие у меня мечты были. Он запоминал детали, переспрашивал. Никто никогда меня так не слушал, бабушка. Никто.

Мы вместе чай пили, разговаривали. Я чувствовала его нежность, восхищение, уважение. И я боялась, потому что мне казалось — я чувствую гораздо больше. Не могла понять, что это растет внутри меня. Тепло, радость, когда он рядом. Желание увидеть его, быть всегда рядом. И вот, бабань, через несколько дней таких встреч он меня поцеловал.

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. Это воспоминание было особенно горьким. Его поцелуй — смесь запаха хвои, дождя, чего-то сладкого и в то же время свежего. Одурманивающего своей особенностью.

— Замуж меня позвал. Сказал, что я ему снилась. И когда он меня увидел, он подумал, что сошел с ума. Но когда я его коня спасла, все силы отдала, он понял, что я та… Та девушка из его снов с золотыми волосами, рядом с которой ему было так тепло и хорошо, что не хотелось просыпаться. А теперь рядом со мной ему не хотелось спать. Он говорил, что нас боги свели. И я поверила. Я чувствовала — он мое. Хоть и знала его всего пару недель. Глупая, да? Но мне казалось, сердце знает. Моя магия… она тянулась к нему, бабушка. К его одиночеству, к его боли. И знаешь, когда мы были рядом, эта дыра в нем затягивалась почти полностью. Он становился другим. Светлее. Свободнее. Я чувствовала, что нужна ему. Что без меня он снова утонет в этой черной пустоте. И моя дыра одиночества, как оказалось, тоже затягивалась рядом с ним.

Я надела свадебный наряд, заплела косу и перед богиней Ладой поклялась быть всегда рядом. И он тоже поклялся. И мы были счастливы. Очень счастливы.

В комнате стало тихо — только треск поленьев. Я вспомнила, как он расплетал мне косу, как целовал в шею, как шептал признания в любви. Как в местах касаний оставались ожоги, но они не болели — просто разливалось тепло по всему телу. Я была его, была полностью его и думала, что всегда буду его.

Что же это было тогда? Та — дыра? Одиночество в походе? Боль от постоянных битв и смертей? Он правда любил меня. Я не могла ошибиться. Просто не могла. Человек может ошибаться, но ведь я его чувствовала. Я действительно была любимой, действительно стала чем-то особенным. Но… Я не была его женой. Это был обман. Он целовал меня, клялся в любви, а сам ездил к ней…

Писал ей письма. Ждал ребенка… Я вспомнила ту строчку из письма, которая отпечаталась у меня в голове.

«Согласившись стать моей женой, ты сделала меня счастливейшим мужем, милая моя Милана. Но сейчас, ожидая ребенка, я чувствую себя еще счастливее. Чувствую, что еще никогда не был так счастлив».

Она знала его настоящего. Знала его родителей. Знала его друзей. А я… я была другой стороной его жизни. Тайной. Той, в ком он нашел отдушину в походах. Интрижкой.

Я посмотрела в глаза бабани, словно не зная, как продолжить. Хотелось — но было стыдно. Поэтому мы так и сидели в тишине.

— Мы были счастливы, — повторила я.

— А… жена? — тихо спросила она.

— Жена… — сухо повторила я. — Он уехал на фронт, а я ждала его в деревне, лечила людей. Он обещал скоро вернуться. Но вместо него приехала она. Его настоящая жена. С столичными бумагами, с письмами о любви от него. И она… — я запнулась, в горле встал ком, но я проглотила его. — Она с животом была. А я оказалась просто девкой… девкой, с которой он в деревне загулял.

Бабушка сжала мою ладонь крепче.

— Батюшки, — прошептала она.

— Она просила его мне оставить, — продолжала я, чувствуя, как немеют губы. — Говорила, что у них скоро будет малыш, что такое бывает, что мужчины на фронте заводят… интрижки. — Это слово вырвалось с отвращением. — Мне было так больно, бабушка, так страшно… ведь я… я тоже была беременна.

Я замолчала. Слез больше не было — только горечь и пустота внутри. Но другая пустота. Не та, что у него. Моя — злая, обжигающая.

— Я знала: он мне Тимофея не оставит, — выдохнула я, глядя в стол. — Драконы детей не бросают. Тем более драконов. А я чувствовала, что Тим — дракон. Вот я собрала вещи и сбежала. Думала, все кончилось. А оказалось — вот оно как.

Я подняла глаза на бабаню.

— Он здесь. Я здесь. Тим здесь. Он… умирает. И только я могу его спасти. Понимаешь? Только я. Если я сейчас не приду, он умрет. И я… я не могу этого допустить. Не могу. Хотя сама не знаю, что мне делать дальше. Не знаю, бабань.

Голос дрогнул, но я сжала зубы.

— Леля, может, то ошибка… ты уверена, что письма его?

Я кивнула и горько усмехнулась.

— Не ошибка. Я свидетельство видела своими глазами и письма… Я знала его почерк, каждую черточку, завитушку. Он писал ей, называл «моя милая сердцу Милана»… Помню, когда увидела… Когда прочитала, я словно воздуха лишилась. Его почерк, его признания, но имя… имя не мое.

Я закрыла глаза и выдохнула.

— Бедная моя девочка, — ласково сказала бабаня.

— Я боюсь. Боюсь, что после того, как я его вылечу, он заберет Тима. Заберет магию. Заберет все. Но оставить его умирать… — Я покачала головой. — Не могу. Не такой человек. Сначала вылечу. А потом… потом буду думать. Что-нибудь придумаю. Или Боги подскажут.

Бабаня молчала. Только гладила меня по руке.

— Глупая я, да? — спросила я с горькой усмешкой.

Она покачала головой. Не осудила, не отговаривала.

— Не глупая. Ты добрая — как отец, как мать. Это вокруг все злые, а ты… ты добрая. Лелечка, делай, как сердце велит. А там… там Боги разберут.

Я кивнула. Бросила взгляд на комнату, где спал Тим. Сердце мое было там, с ним. Я хотела остаться, но тогда… Дан умрет. И это мое сердце почему-то допускать не хотело.

— Мне придется отдать ему почти всю силу, бабань, — сказала я тихо. — Почти всю силу — тому, кто унизил меня, бросил, растоптал. Кто может отобрать самое ценное, что у меня есть. — Я посмотрела в глаза бабушке, ища в них опору. — Но по-другому я не могу.

— Знаю, — сказала она просто. — И какое решение примешь, в том и поддержу.

Она поправила волосы, прилипшие к моим щекам, заправила их за уши — так в детстве баба Алена делала.

Я еще раз прижалась к ней, вдыхая тепло.

— Спасибо, бабань.

— Да уберегут тебя боги, моя малышка, — сказала она. — Лада милостивая все видит. И однажды она тебя наградит. За все… за все твои страдания, мучения. Вот увидишь, девонька моя. Вот увидишь.





Глава 6


Елена

Я шла по темной улице, и ноги сами несли меня к лекарской.

В голове так и звучали последние слова бабани: «Делай, как сердце велит». А сердце мое разрывалось на части. Одна половина осталась там, в маленькой комнатке, где спал мой Тим. Другая билась сейчас где-то в груди, гулко и больно, отсчитывая шаги до лекарской.

Я переступила порог, и запах трав ударил в лицо.

— Где тебя носит?! — встретил меня недовольным голосом Слуд. Он стоял посреди коридора, растрепанный, с красными от бессонницы глазами. — Ты хоть понимаешь, что тут творится?!

— Я пришла намного раньше… — начала было я, но Слуд и слушать не стал.

— Раньше?! — рявкнул он, размахивая руками. — Пока ты там спала, дракон… Он того… Ему хуже стало.

У меня внутри все оборвалось.

— Что значит — хуже? — голос мой дрогнул.

— А то и значит! — Слуд понизил голос, оглянулся по сторонам, словно боялся, что кто-то услышит. — Как ты ушла, его трясти начало. Сначала слабо так, а сейчас — будто в лихорадке. Я магию вливал — не берет! Вообще не берет, понимаешь?! Его всего колотит, зубами скрипит, рычит так, что стены дрожат…

Он сглотнул, и в глазах его я увидела страх.

— Наверное… скончается скоро, — выдохнул он.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Ноги стали ватными.

— А если скончается, — затараторил Слуд, уже не скрывая паники, — начнутся проверки, разбирательства… Кто лечил, как лечил, почему не смогли… На меня же все и повесят! Я главный лекарь, я ответ держать буду! Но что я могу сделать? Я ему всю магию, какая была, скормил — сожрал — хоть бы хны! Никакой реакции! Ноль, понимаешь?!

— Я пойду посмотрю его, — сказала я. Не было никакого смысла тратить время на разговоры.

— Иди, иди, — закивал он торопливо, отступая в сторону. — Там еще бабки какие-то пришли, говорят, их болотница покусала. Как всегда, придумают черти что, а нам разбирайся… Но ты к дракону иди. Я с этими сказочницами сам разберусь.

Он говорил что-то еще, но я уже не слышала. Я бежала к Дану.

Сердце бешено колотилось, в ушах шумело. Ноги сами несли меня по коридору. Я замерла разве что перед дверью, на миг, а потом резко толкнула ее.

Запах трав мгновенно сменился запахом крови и скорой смерти. Он витал в воздухе — тяжелый, липкий, неотвратимый.

И одного взгляда на Дана было достаточно.

Дракона била дрожь. Глаза закатились, видны были только белки. Из горла рвался какой-то хрип, кажется, он даже пытался что-то сказать, но зубы были так плотно сжаты, что сквозь них пробивался только глухой, звериный стон.

— Тише, тише, — прошептала я, оказавшись рядом в одно мгновение.

Я опустилась на колени у кровати, взяла его горячую, сухую ладонь в свои. Он сжал мои пальцы с такой силой, что я чуть не вскрикнула.

— Ну за что ты так со мной, Дан? — голос мой дрожал, слезы подступали к горлу. — Ты предал меня, обманул, а теперь… теперь еще и умираешь у меня на глазах. Что же ты делаешь со мной?

Он не ответил. Вместо этого из его груди вырвался стон, смешанный с рычанием. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и сжала зубы, чтобы не разрыдаться.

Как же так, Дан? Как же ты мог… Я ведь любила тебя. Любила так, что готова была за тебя жизнь отдать. А ты взял и растоптал все. И теперь… теперь я смотрю, как ты умираешь, и вместо радости — одна только боль.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Времени думать не было. Совсем. Он угасал с каждой секундой — я видела это по тому, как реже становилось его дыхание, как слабели пальцы, сжимавшие мою руку.

Если только я… если я не спою.

— Все будет хорошо, дракон, — сказала я, сама не веря собственным словам. Зачем-то пыталась успокоить его, хотя он уже вряд ли меня слышал. — Все будет хорошо. Только… не смей умирать, слышишь?

Я сжала его руку крепче, почувствовала жар, идущий от его тела, — такой сильный, словно внутри него горел огонь… и запела.





Глава 7


Елена

Я снова увидела ее. Милану.

Увидела его глазами.

В этот момент меня захлестнуло желание отпустить… перестать петь, убежать, зажать уши и закрыть глаза — и не видеть, не слышать больше ничего из того, что рвалось из его души. Но я не могла. Он ведь умрет.

Поэтому я пела. Погружалась в воспоминания, которые никогда не хотела бы видеть. Которые рвали меня изнутри на куски, но я продолжала, потому что иначе было нельзя. Мне нужна была его душа, чтобы песня исцеляла. Чтобы вытянуть чернь из его тела, нужно было нырнуть с ним до самого дна.

И я видела это дно.

Их родители дружили. Сватали их чуть ли не с пеленок. Я видела их первый танец — ее дебют в свете. Чувствовала его восхищение, его привязанность, его зарождающуюся любовь. Все это билось во мне его сердцем, и каждое биение отдавалось в моей собственной груди ноющей, тянущей болью.

Я видела ее слезы. Когда она жаловалась на жестокого отца, я слышала его клятвы — забрать ее, спасти, укрыть от всего мира. Он волновался, когда шел к ним свататься. Но сватовство прошло легко. К этому дню были готовы все: родители, родня, весь высший свет. И он был счастлив… Он действительно любил ее. И привкус его любви ложился на мои губы горечью.

Я чувствовала его счастье, когда он смотрел в ее глаза. Такое чистое, такое светлое… Он был готов носить ее на руках. Он мечтал о детях с ней.

Их свадьба была роскошной. Сотни человек, высший свет, цветы, музыка… И его невеста. Ее называли одной из самых красивых девушек в столице. Но Данияру не нужны были чужие слова — он знал это сам. Он смотрел на нее и думал, что сделает ее самой счастливой женщиной на свете.

А потом были клятвы, поцелуй и… их первая ночь.

Дальше я не смогла.

Я вдохнула — резко, словно вынырнула из ледяной воды. Меня трясло, подташнивало, я чувствовала, что меня вот-вот вывернет наизнанку от той боли, что заполнила каждую клеточку.

Песня оборвалась. Я рухнула на пол рядом с ним, даже не почувствовав удара. Рыдания вырвались из груди вместе с тем, что я держала в себе все эти долгие, мучительные годы.

— Но как же ты мог, Дан? — прошептала я в пустоту, размазывая слезы по лицу дрожащими руками. — Зачем?! Зачем ты это сделал со мной? С ней? Зачем ты сделал это с нами?

Я подняла на него глаза. Он больше не бился в судорогах. Дан лежал спокойно, и из груди его больше не вырывались хрипы. Он дышал ровно, глубоко. Жар спал. Только черные нити на боку еще виднелись, но и они выглядели намного светлее.

Я сидела рядом, на холодном полу, и пыталась выплакать всю ту боль, что скопилась в душе. Но ее было так много, что слезы не приносили облегчения. Внутри — только пустота…

Это было нечестно. Это было мучительно. Наверное, мне все же хотелось увидеть, что я… что я была хоть немного особенной для него. Что между нами было что-то настоящее. Что все было не просто так.

Но я видела только его счастье. Радость. Чувствовала его любовь к другой женщине — такую сильную, такую всепоглощающую. И это было невыносимо!

Видеть, как мужчина, которого ты любишь, любит другую. Целует другую. Чувствовать его чувства к другой и понимать, что ты в его жизни — всего лишь капелька. Крошка. Мимолетное приключение на долгой дороге.

Он любил ее. ЛЮБИЛ! Он восхищался ею. А я… я всего лишь интрижка.

Почему я не поняла этого тогда? Почему мне казалось, что я чувствую любовь? Что я особенная для него, что я его половина, что мы встретились не случайно? Я была такой наивной… такой слепой.

А ведь если бы я задавала вопросы, то вывела бы Дана на чистую воду. Он и не скрывался… Просто молчал. А я сама… я сама ничего не спрашивала. Предпочитала верить в красивую сказку, которую сама же и придумала. Но если бы я тогда заглянула чуть глубже…

Я закрыла глаза и вспомнила, как мы говорили о моей магии.

Дорогие мои читатели! Если вам нравится мир в этой книге, то приглашаю вас в ещё одну историю — про берегиню и дракона. В ней вы больше окунётесь в этот мир, и чтение этой истории станет для вас ещё более интересным и захватывающим. Книга ЗАКОНЧЕНА, и прочитать её вы сможете пока БЕСПЛАТНО

Лекарка для врага



— Что же ты наделала, Яся? Что же ты натворила?

— Он умирает, — прошептала я, срывая с себя пояс, чтобы перевязать раны.

— И пусть умирает! Ты видела его кулон? Он дракон, Яся! — Тео склонил голову набок. — Ты знаешь, что они делают с такими, как ты.

Знаю.

Знаю, что драконы не оставляют таких, как я, в живых.

Знаю, что этот мужчина, очнувшись, может убить меня.

Но он спас меня. И сейчас умирает!

А значит...

— Я не могу его оставить, — мои пальцы сжали край повязки. — Даже если он враг.





Глава 8


Перед глазами встала картина.

В то утро ко мне заглянул соседский мальчишка. Бедняжка поранил ногу — так сильно, что кровь сочилась сквозь наспех примотанную тряпицу. Он еле доковылял до меня, хромая и морщась от каждого шага.

— Помогите, пожалуйста, — выпалил он с порога, переводя дыхание. — Маменьке с папенькой помогать надо, а если ногу не вылечить… не справятся без меня.

Конечно же, я тут же усадила его на лавку, присела рядом, занесла руки и начала исцелять этот хоть и несмертельный, но глубокий порез. Дан сидел в углу, опершись плечом о косяк, и с интересом наблюдал за моей работой.

— Только батьке не говорите, где я ногу поранил, — попросил мальчуган, глядя на меня снизу вверх. Голос у него был умоляющий, но в то же время с хитринкой. — Они мне лазать по крышам не разрешают. А я вот… полез.

— Откуда ж мне знать, где ты ее поранил? — фыркнула я, пряча улыбку.

Если бы про крышу не сказал сам, я бы и не догадалась. Но он выдал себя с головой, как все дети, которые еще не научились врать.

— Так вы же берегиня, — ответил он с такой уверенностью, словно объяснял мне прописную истину. — Вы душу видите, когда лечите.

— Когда пою, — улыбнулась я. — А у тебя рана легкая, тут просто целительной магии хватит. Но ты сам себя выдал, так что… теперь уж знаю, где поранил.

Он виновато опустил глаза.

— Значит, расскажете?

— Коли спросят — скажу, — вздохнула я, чтобы не поощрять обман. — А то за вранье духи покарают. А если не спросят… — я сделала паузу и погрозила ему пальцем, — главное, по крышам больше не лазь. Это и правда опасно. Родители тебя не просто так ругают. Видишь, как ногу поранил, а мог бы… мог бы и шею свернуть. Боги тебя уберегли, задумайся над этим.

Мальчишка шмыгнул носом, серьезно кивнул и даже руку к груди приложил:

— Обещаю! Честное слово, больше не буду лазить.

И я почувствовала, что мальчик обещал искренне.

— Ладно, договорились, — сказала я, легонько потрепав его по растрепанным волосам.

— Спасибо вам, берегиня! Век помнить буду, — так же искренне, с задором сказал он, вставая с лавки.

Мальчик топнул ногой — проверяя, не болит ли, — и, убедившись, что все в порядке, еще раз попрощавшись вылетел вылетел из дома. Только пятки его и сверкали.

Я проводила его взглядом, покачала головой и перевела глаза на Дана.

Он выглядел задумчивым. В его взгляде было что-то новое, изучающее. Он смотрел на меня так, словно видел впервые.

— Я никогда не задумывался, как работает твоя магия, — тихо сказал он.

Дан встал с места и медленно подошел ко мне. С каждым его шагом воздух между нами будто сгущался, становился плотнее, тяжелее. Близость собственного мужа всегда действовала на меня особенным образом — гипнотически, завораживающе. Сердце начинало биться чаще, ладони теплели, и все мысли улетали куда-то далеко, оставался только он.

— Значит… ты видишь душу, когда поешь? — спросил он, останавливаясь в шаге от меня.

Я кивнула, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Песнь берегини — это часть ее души, сплетенная с душой человека, о котором она поет, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрожал. — Когда я пою… я вижу многое его глазами. Но не все подряд, а самое острое, яркое, больное или приятное. Его прошлое, какие-то значимые для него мгновения. Вижу… его душу такой, какая она есть. Со всеми шрамами и светом.

— Ну надо же, — протянул он, делая еще один шаг.

Я почувствовала его тепло даже на расстоянии. Он наклонился и коснулся губами моего плеча — легко, едва заметно. По коже побежали мурашки, и я невольно выдохнула.

— Значит, ты можешь видеть все, — прошептал он мне в плечо. — От тебя не скрыть ни одной тайны.

— А у тебя есть тайны? — спросила я, чуть откинув голову, чтобы встретить его поцелуй.

— Если бы ты пела для меня… ты бы видела, — он взял мою руку и положил себе на грудь, прямо на сердце.

Оно билось ровно — уверенный, спокойный ритм. Но под ладонью я чувствовала не только удары. Я чувствовала тепло. Искренность. Любовь, которая разливалась по венам. Он смотрел на меня своими медовыми глазами, и в них не было лжи.

— Моя главная тайна в том, что ты — моя самая большая слабость, — сказал он шепотом, это было… только для нас двоих. — Моя любовь. Мой смысл.

Я верила.

Я чувствовала это — каждой клеточкой. Тепло, искренность… Но было в этом что-то еще. Что-то болезненное, тягучее, что пряталось глубоко-глубоко, под слоями его уверенности и силы. Словно на миг я снова коснулась края той самой дыры в его сердце — той, о которой он не говорил. Темной, пульсирующей, скрытой даже от меня.

А потом он улыбнулся. Широко, тепло, по-своему — и все исчезло. Осталась только любовь. Наша общая, такая настоящая, такая всепоглощающая.

— Я вижу это в твоих глазах, — сказала я тогда. Заглядывая в них, я тонула в самом солнце.

Я обвила руками его шею, прижалась ближе и закрыла глаза, вдыхая его запах. И в тот миг мне казалось, что я знаю о нем все. Что между нами нет и не может быть ничего, кроме правды.

И как же сильно я ошибалась.

Как же глупо, слепо, безоглядно я ошибалась.





Глава 9


Елена

Всю ночь я просидела у его постели.

Свечи догорали одна за другой. Я меняла их, не поднимая головы. Тряпицу за тряпицей смачивала в отваре и протирала его раны. Рана на груди медленно затягивалась. Вторая, на боку, почти закрылась, оставив после себя лишь багровый рубец, который с каждым часом становился все светлее. Но больше всего меня беспокоила чернь — она все еще не ушла полностью, хотя черные следы от нее стали едва различимыми.

Лоб оставался горячим. Я прикладывала мокрую ткань, меняла, снова прикладывала. И молилась. Очень много молилась. Просила то Ладу*, то Перуна*, то Световида*, то Хорса*… Я молилась всем, кто хоть как-то мог помочь.

— Борись, Дан. Я борюсь, и ты борись тоже, — шептала я, меняя тряпицы.

Когда я сбежала, мне казалось, я больше не скажу ему ни слова. Даже если увижу. Но сейчас, когда он умирал… вся злость куда-то улетучилась. Обида осталась — глубокая, въевшаяся в сердце, — но она была где-то внутри, придавленная страхом и жалостью. И я правда, искренне хотела, чтобы он выжил.

Я могла бы исцелить его своей песней полностью. Но тогда мне пришлось бы отдать ему всю свою магию. А без нее… без нее я никто. Обычная женщина, которая не сможет защитить ни себя, ни сына.

Дан должен излечиться сам. У него очень сильный дракон. Возможно, сильнейший из ныне живущих. Он должен уже побороть эту чернь внутри!

Дан никогда не давался лечить его. Удивительно, не так ли? Ведь тот, у кого так много тайн, точно не захочет, чтобы его души касались.

Но я и здесь ничего не подозревала. Верила в его слова, что он не хочет, чтобы я тратила свою магию на него. Ведь у него сильный дракон.

Раны и правда затягивались на нем быстрее, чем на ком-либо. Даже на мне… а я берегиня! На мне порезы проходили дольше, чем на нем.

Он был очень, очень сильным. И сейчас… я чувствовала его ауру, его силу. Все при нем! Он должен был давно уже исцелиться. Вот только… складывалось такое чувство, словно он сам не хочет. Словно он совсем не боролся. Словно там, глубоко, где-то в самой своей сути, он просто… не цеплялся за жизнь. Не рвался обратно, как должен рваться дракон, попавший в беду.

Я смотрела на его лицо — спокойное, почти безмятежное — и в горле вставал ком. Нет… это все глупости. Он должен желать жить. Все желают. Тем более у него есть ради кого!

Я стирала пот с его висков, поправляла одеяло и снова бралась за отвары. Снова и снова поила его из ложки, меняла тряпки и протирала рану.

Так прошла часть ночи.

Где-то за полночь дверь скрипнула. Я подняла голову — на пороге стоял Слуд. Заспанный и растрепанный. Он даже не переступил порог, только заглянул внутрь.

— Как дракон? — спросил он тихо, почти шепотом.

— Живой. Я делаю… делаю все что могу, — честно ответила я.

Слуд выдохнул.

— Лена, я много силы истратил, у меня смена закончилась, поэтому ухожу спать, — напомнил он то, что я и так знала. Я кивнула.

— Тогда… работай как полагается, — кинул он. — Я на тебя его оставляю.

Я снова кивнула. Когда Слуд уставал, он забывал о том, что я женщина, слабая, и все другие неуважительные слова.

— Работай, — снова повторил он, а после закрыл за собой дверь, и я снова осталась одна.

До утра я продолжила сидеть у постели Дана. Свечи сменяли одна другую, отвары заканчивались, я заваривала новые, снова поила, снова протирала.

К рассвету лоб Дана стал прохладнее, дыхание — ровным. Я видела, что лечение работает. Я чувствовала, что ему намного лучше.

Когда за окном уже вовсю светило солнце, дверь снова скрипнула. Слуд проснулся.

Выглядел он плохо — под глазами залегли темные круги, лицо было серым, будто он вовсе не спал, а только ворочался с боку на бок, думая о том, что его ждет, если дракон умрет. Он подошел к кровати, посмотрел на Дана, потом на меня.

— Лена, как он? — спросил он наконец.

— Жар ушел. Он спит… и восстанавливается. Раны чистые, затягиваются. Осталось небольшое отравление, оно должно пройти само.

Слуд выдохнул — шумно, с облегчением, будто только что с его плеч свалилась гора. Он сделал шаг и поднял над Даном руки. Из пальцев тут же потекли золотые искры — он проверил его своей магией, оценил внутренние повреждения.

— Намного лучше, — пробормотал он наконец. — Денек отваляется и в себя придет.

Я это видела и сама, но… я была рада услышать это от Слуда. Все же он был сильным целителем, и его подтверждение значило многое.

Я посмотрела в окно. Было уже совсем светло. Тимофей уже проснулся и позавтракал и наверняка уже играет с бабаней. Так захотелось его обнять.

— Мне пора домой, моя смена уже закончилась, — сказала я, чувствуя, как на меня всем драконьим весом навалилась усталость. — Нужно хоть несколько часов поспать…

Слуд вздохнул, качая головой:

— Женщины. Слабые вы все-таки.

Он сказал это так, как будто это я уходила отдыхать. Но ведь моя смена закончилась еще с рассветом, и я правда должна была поспать хоть немного, чтобы восстановиться. Он должен это понимать.

Слуд еще раз окинул взглядом Дана, что-то прикинул в уме, а потом махнул рукой:

— Ладно. Ступай. Отдохни пару часов. После обеда чтоб вернулась.

Я кивнула и направилась к двери. Но перед ней замерла.

Я обернулась и посмотрела на Дана. Что-то старое, тягучее, болезненное не отпускало меня. Какая же я глупая… Но я хотела остаться. Побыть с ним еще. Хотя бы минуту. Хотя бы просто посмотреть на его лицо без ран.

А потом перед глазами встало лицо Тимофея.

Он для меня самый главный. Самый важный. И ему нужна мать.

— Лена, ты в обморок не упадешь? — фыркнул Слуд. — Я на тебя магию тратить не буду.

Я вздохнула и заставила себя сделать шаг к двери.

— Не упаду. Я… я пошла.

— Иди, иди, поспи, женщина, — бросил он мне вслед. — Но смотри у меня, чтоб после обеда была, Лена.

Я вышла и закрыла за собой дверь, все еще ощущая эту… тоску. Не знаю, что это за чувство. Но я прогнала его прочь. Меня ждал Тим, и я очень-очень хотела поскорее его обнять.

Лада — славянская богиня любви, красоты, семейного лада и согласия. Она отвечает за гармонию в отношениях между мужчиной и женщиной, за тепло в доме и за продолжение рода. В целительстве ее связывают с мягким исцелением душевных ран и восстановлением внутреннего равновесия.

Перун — бог грома, молнии, воинской силы и справедливости. Он повелитель стихий, который карает зло и очищает все нечистое. В лечебном контексте его связывают с выжиганием болезней, особенно тех, что приходят от порчи, скверны или темной магии.

Световид — верховный бог света, плодородия и пророчества, часто изображаемый с четырьмя лицами, смотрящими на все стороны света. Его имя означает «видящий свет». В исцелении он помогает увидеть скрытую причину болезни, дает ясность и защищает от тьмы.

Хорс — бог солнца, связанный с движением светила по небу и сменой дня и ночи. Он олицетворяет порядок, цикличность и обновление. В лечении его призывали, когда надеялись на естественное выздоровление — чтобы болезнь ушла вместе с ночной тьмой, а с рассветом пришли новые силы.





Глава 10


Елена

Дома меня встретил смех.

Тимофей сидел на половичке посреди комнаты, окруженный разноцветными деталями пирамидки. Бабаня сидела рядом и наблюдала за ним. Ее лицо было светлым и безмятежным. Она всегда выглядела счастливой рядом с Тимом — даже когда сама выматывалась так, что потом не могла разогнуть спину.

— Ма! — закричал Тим, едва я переступила порог. Он замахал руками, чуть не опрокинув пирамидку, и снова уставился на кольца. — Ма! Си!

— Синий, — тут же ответила я, присаживаясь рядом.

Усталость навалилась сразу, как только я переступила порог. Ноги гудели, а веки казались такими тяжелыми, что впору было лечь и уснуть прямо здесь, на половичке, рядом с рассыпанными кольцами.

— Си! — повторил Тим довольно и отложил синее кольцо в сторону. Потянулся за следующим, красным. Поднял его, повертел перед глазами, нахмурился так серьезно, что я невольно улыбнулась. — Тати?

— Красный, Тима. Красный.

— Тати, — старательно выговорил он, но получилось все равно «тати». Он и сам это понял, нахмурился еще сильнее, но потом махнул рукой — мол, и так сойдет — и довольно захлопал в ладоши.

Он мог играть в эту игру часами: поднимал колечко, называл цвет так, как умел, ждал подтверждения, откладывал — и снова, снова, снова.

Иногда мне казалось, что я сойду с ума. «Синий, красный, желтый, зеленый. Синий, красный, желтый, зеленый…» — раз за разом повторять одно и то же, пока слова не начинали терять смысл, превращаясь в бессмысленный набор звуков. Глаза слипались, голова тяжелела, и я ловила себя на том, что отвечаю автоматически, уже не различая собственных ответов.

А вот бабаня… Бабаня могла называть цвета целый день — и ни тени раздражения или усталости. Только теплота и спокойствие. Наверное, это приходит с опытом. Или с возрастом. Или бабаня просто умела любить так, что для нее даже эта монотонность превращалась в музыку. А я… Я просто уставала.

Но Тим учился. Он старательно выговаривал слоги, хмурил бровки, радовался каждому новому звуку. И это было прекрасно. Это было важнее всего.

— Си, — сказал он, поднимая очередное кольцо.

— Синий, да.

— Тати, — поднял следующее.

— Красный, Тима. Красный.

Мальчик довольно захлопал в ладоши, собрал все кольца в стопку и принялся нанизывать их обратно на стержень.

Я зевнула.

— Леночка, — тихо сказала бабаня, стараясь не отвлекать Тима, — тебя ведь отпустили поспать? Ты бы отдохнула, милая. Устала ведь.

— Я с Тимом посплю, — ответила я, потянулась и почувствовала, — Сейчас его уложу, часок подремлю — и пойду обратно.

Бабаня ничего не спросила. Но я видела тревогу в ее глазах. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было все: и беспокойство, и жалость, и что‑то еще, чего я не могла разобрать. Она переживала. Знала, что я не спала всю ночь. Знала, что я сидела у постели того, кого боялась и ненавидела. Знала… Но молчала. Не хотела бередить мои раны, давала мне сделать выбор самой.

— Он рано проснулся, — только и сказала она. — Думаю, его уже можно укладывать. И ты заодно подольше поспишь.

— Спасибо, бабаня, — искренне сказала я.

Потянулась и подняла Тима на руки. Он пискнул, но быстро устроился у меня на плече, обхватив руками шею. Такой уже тяжелый… Но руки от него не уставали — слишком приятно было держать своего малыша. А ведь когда он вырастет и станет выше и сильнее меня… Даже невозможно представить!

— Пойдем, мой хороший, — прошептала я. — Пойдем спать.

В нашей комнате было тихо. Я опустила Тима в кроватку, поправила одеяльце и села рядом на стул. Он возился, устраиваясь поудобнее, теребил край одеяла, смотрел на меня снизу вверх.

— Ма, — сказал он, как всегда перед сном. — Ма. Ма.

Я улыбнулась, погладила его по голове и начала напевать его любимую песенку. Но Тим совсем не собирался укладываться. И взгляд у него был такой, словно он хочет что‑то сказать.

— Ну что такое, малыш? — спросила я.

— Ма, — снова прошептал Тим и потер глазки. — Ма…

— Спи, мой маленький, спи, — ласково сказала я и снова запела.

Пока пела, я гладила его по спинке и чувствовала, как он затихает, расслабляется и засыпает.

Когда Тим полностью расслабился и замолчал, я было подумала, что уснул, но он открыл глаза и посмотрел на меня как‑то особенно. А потом резко сказал то, чего я никак не ожидала услышать:

— Па.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Что? — выдохнула я.

— Па-па, — повторил Тимофей. Четко. Раздельно. Словно всю жизнь только и ждал, чтобы произнести это слово.

Он смотрел на меня тем самым взглядом, который я знала очень хорошо. Он явно ожидал похвалы за то, что смог сделать что‑то новое… Он даже захлопал в ладошки.

А у меня перед глазами все поплыло.

Слезы навернулись мгновенно. Я закусила губу, чтобы не всхлипнуть, но сдержаться было почти невозможно. Горло сдавило, и я вдруг испугалась, что расплачусь при нем, напугаю.

«Папа…»

Где? Где он мог услышать это слово?

— Молодец, — голос мой дрогнул, но я заставила себя улыбнуться. — Какой же ты у меня молодец, Тимочка.

Он довольно моргнул, улыбнулся в ответ — и закрыл глаза. Словно, сделав самое главное дело, он мог теперь спокойно уснуть.

Я наклонилась, поцеловала его в лоб, чувствуя, как дрожат губы.

— Спи, мой маленький, — прошептала я. — Спи, мой хороший.

Я снова начала петь. Ту же колыбельную, но теперь голос ломался, слезы катились по щекам, и я не могла их остановить. Я пела сквозь слезы, глядя на засыпающего сына, и думала о том, что его папа совсем рядом — и от этого сердце сковывал холод.

Должно быть, Тим услышал это слово от соседских мальчишек — и оно вдруг зацепило его, показалось родным, важным? Ведь дети чувствуют такие вещи больше, чем мы, взрослые… Сейчас он маленький. А что я скажу, когда вырастет? Как отвечу на вопрос: «Где мой папа?»

Тимофей уснул. Его дыхание окончательно выровнялось. Я закончила петь, легла рядом и слегка коснулась его маленькой ладошки.

У каждого ребенка должны быть мама и папа. Так правильно.

И как же больно, что я не могла дать этого собственному сыну.





Глава 11


Елена

Через несколько часов меня разбудило аккуратное прикосновение к плечу.

— Леночка, — тихо позвала бабаня. — Вставай, милая, пора уже…

Я кивнула и села на постели. Бабаня вышла, притворив дверь, а я… я еще минут десять просидела на краю кровати и просто смотрела на Тима.

Он спал на боку, поджав под себя ножки, маленькие пальчики сжимали край одеяла. Светлые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, дыхание ровное, спокойное.

Какой же он у меня замечательный.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое и такое большое! Любовь. Такая огромная, что в груди не помещалась. Я смотрела на его ресницы, на пухлые щеки, на крошечные руки и думала о том, что это — самое большое счастье, которое у меня есть. И которое у меня когда-либо будет.

Дан…

Я была благодарна дракону за сына. Даже после всего, через что мне пришлось пройти. Я бы сделала это снова, чтобы Тим появился в моей жизни.

Я наклонилась, поцеловала Тима в лобик, задержалась на мгновение и вдохнула родной запах. Потом аккуратно, чтобы не разбудить, выскользнула на кухню.

Бабаня уже хлопотала у стола. Передо мной стояла тарелка горячего супа, нарезан хлеб, а от кружки шел пар и запах заваренных травок.

— Кушай, — сказала бабаня. — Поешь быстро, а то опять заморишь себя.

Я послушно взяла ложку. Суп был наваристый и сытный. И после первой ложки я поняла, что просто зверски голодна.

— Бабаня, ты самая лучшая… — начала я, но она перебила.

— Лелечка, ты себя совсем не бережешь! Бледная, худенькая, ну нельзя же так! Надо отдыхать.

— Это прорывы, бабушка, — вздохнула я. — Да и дракон этот… Вот он выздоровеет, и буду отдыхать.

Я не захотела называть его по имени.

Бабаня замерла. Она покачала головой, вздохнула, а потом тихо спросила:

— Как ты, Лена?

Я подняла глаза.

— Поспала — и уже правда намного лучше.

— Я не про то… Я про то, как ты… Как там у тебя на сердце?

Я отложила ложку и вздохнула.

— Мне страшно, бабань, — призналась я.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Бабаня совсем меня не торопила.

— Я думаю… над тем, что делать. Как только дракону… — я снова запнулась на его имени, словно произнеси я его, оно непременно обожжет язык, — станет лучше, я попрошу у Слуда выходные.

— Тьфу на этого Слуда! Лекарь окаянный, — сказала она с досадой. — Он тебя ни на день не отпустит. Лентяй, каких свет не видывал. Ты ж и отвары готовишь, и людей лечишь. А он… Все себе славу присваивает.

— Бабань, да где я лечу, у меня и магии-то нет… А Слуд действительно хороший лекарь, хоть и кажется иногда сложным, но людям помогает.

— Помогает, да твоими руками. Не ценит он тебя, Лена. Но люди в селе-то поговаривают, что твои отвары лучше его лечат.

Я покачала головой.

— А ты добрая шибко, вся в папку.

Я улыбнулась.

— Бабань, я буду очень просить, — уверенно сказала я. — Мне нужно. Я хочу уехать с Тимом на пару дней, подальше от черни, от всего… Чтобы воздухом другим подышать. К морю хочу! Чтобы Тим море увидел. И ты с нами, бабань.

Бабаня замялась и опустила взгляд.

— Ох, Леночка, я ж поездок этих боюсь… Дороги тряские, люди чужие…

— Мы рядом будем, — сказала я. — Пожалуйста, бабань. Втроем нам будет легче.

Она помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом вздохнула, покачала головой и вдруг улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Уговорила. И правда, нам всем не помешает морской воздух. И Тимошке полезно, и тебе… и мне.

У меня внутри что-то встрепенулось, настроение стало гораздо лучше. Я почувствовала, как губы сами расплываются в улыбке.

— Правда? — переспросила я, хотя уже слышала. — Бабань, правда поедешь?

— Правда-правда, — засмеялась она. — Куды ж я вас одних пущу. Ты ж без меня там пропадешь! И покушать забудешь, и поспать не сможешь…

— Тогда решено! — сказала я, чувствуя, как на сердце стало легче. — Как только он… — я снова запнулась, — поправится, я выпрошу у Слуда несколько дней. Дракон не задержится здесь, бабаня. Такой, как он… уедет, как только сможет держаться в седле. А мы вернемся, и все будет как раньше. Как должно было быть.





Глава 12


Елена

Тима проснулся раньше, чем я ушла. Настроение у него было весьма капризным. И пока я собиралась, бабаня то и дело пыталась успокоить его. А он то ногами топал, то кричал, то на ручки просился, то хотел пойти со мной. Уход был очень тяжелым, я практически сбежала от моего малыша.

— Ну наконец‑то! — встретил меня Слуд на пороге. — Лена, ты сколько спать собралась? Люди‑то идут! Бабки вон не уходят, сидят, ждут, когда ты придешь. На нервы мне действуют. Видишь ли, твои отвары лучше моих! Развели здесь, понимаешь ли…

— Как дракон? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но на душе все равно было тяжело.

— Да так же, как и был, — буркнул он, кивнув взглядом в сторону комнаты, где лежал Дан. Потом понизил голос почти до шепота и продолжил: — Слушай, Лена, я сколько магии в него вылил! А ему хоть бы хны! Валяется весь день, как куль с овсом. Никаких изменений.

Никаких изменений – отдалось эхом в душе и легло тяжелым грузом.

Слуд же добавил:

— Ты мне вот скажи: где хваленая драконья магия? Где сила, про которую легенды слагают? Слабак какой‑то, цацка с крыльями…

Я не знаю, что меня дернуло, но слова вырвались раньше, чем я успела подумать:

— Он один из самых сильных драконов и вовсе не слабак. Как ты можешь так говорить про того, кто рисковал своей жизнью, чтобы спасти нас!

Слуд прищурился и скрестил руки.

— Ты бы не языком молола, а делом занялась, — тут же резко кинул он. — Тоже мне, яйцо курицу учить надумало. Дрыхнет полдня, а потом болтает еще час. Иди давай к бабкам, а то они заждались уже свою травницу.

— А как же… — я кинула взгляд в сторону комнаты дракона.

— Сам справлюсь пока, — отрезал Слуд. — А то эти бабки не уйдут никогда. А от их болтовни я устаю еще больше, чем от твоей. Вам, бабам, лишь бы лясы поточить…

Я снова посмотрела в сторону комнаты, где лежал Дан. В душе была такая буря… Мне хотелось хотя бы одним глазком увидеть, как он там. Неужели ему ничуть не лучше? Должна же драконья магия излечить его! Он ведь сильный… Он очень, очень сильный!

— Ле‑на, — щелкнул пальцами перед моим лицом Слуд, и я вздрогнула от этого жеста.

— Да… да, хорошо… Я пошла, — сказала я и, взяв травы, направилась в приемную.

Главное, что Дану не хуже… Слуд справится, у него больше сил, магия, в отличие от меня… Я же должна работать.

Дорогие мои читатели! Я активно веду свою группу. В ней я раздаю промо моим самым активным читателям, делаю визуалы по вашим любимым отрывкам из книг и могу просто пообщаться с вами поближе. Я буду рада, если вы тоже присоединитесь к моей группе!

Для этого перейдите по ссылочке а там нажмите на кнопку с логотипом ВК. Обнимаю вас и очень жду вместе с героями историй!





Глава 13


Лена

Я любила эту работу. Любила помогать людям — пусть даже с моей каплей магии. Но я могла немного напитать отвары, мази, капли… Хоть чуть-чуть… А что, если Дану не станет лучше? Я ведь не смогу… отдам все до капли — и что тогда? Оставит ли меня Слуд? Я ведь опытная травница. Но какова моя цена будет без магии? Я должна работать, должна помогать людям. Мне нужно на что-то растить сына…

Я вошла в приемную, стараясь оставить за дверью все тяжелые мысли.

— Добрый вам день, — поприветствовала я бабу Зою и бабу Дуню. Обе сидели на лавочке, тесно прижавшись друг к дружке, и щебетали так весело, будто век не виделись. Иногда мне казалось, они приходят не за лекарством, а просто посидеть, встретить знакомых да обсудить последние сплетни.

— Леночка! Доброго тебе деньку, — пропела баба Зоя.

— Добрейшего! — кивнула баба Дуня, — А что ж это ты, родная, такая бледная да худая? Аки не евши, не спавши? Глаза-то — вон какие круги!

Я вздохнула: все мои мысли были о Дане… Нужно сосредоточиться, Лена, нужно работать.

— Так прорыв, баб Дунь, когда там спать, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Вам капельки от головы, баб Зой? А вам мазь от коленок, баб Дунь?

Бабушки в такт кивнули. Так, мазь от коленок уже настоялась, а вот капли от головы… Ингредиенты есть, но придется смешать.

— Ой, Слуд-то наш… ходит злой, раздраженный, — поджала губы баба Зоя, пока я намешивала ей капли от головы. — На нас вот наорал.

Как там Дан? Неужели действительно как был, не лучше? Но ведь какие-то улучшения должны быть. Может, Слуд плохо смотрел?

Я снова вздохнула, пытаясь сосредоточиться.

— Так прорыв, — пробормотала я, отсчитывая ровно десять капель коры березянки. Рука предательски дрогнула — капнула одиннадцатую. Пришлось вылить и отсчитывать заново. Слуд бы точно такого не одобрил… — Он главный лекарь, устал.

— Он всегда такой, Леночка! — тут же вступила баба Дуня и даже языком цокнула, — Все орет, недовольный, зыркает по сторонам, как голодный волк. А все почему? Бабы у него нету! Вот и ходит — злой, как черт. А сам на нашу Ленку смотрит, да никак не отважится подойти…

Я отсчитала ровно двадцать капель глушника, замерла, нахмурилась. Смысл слов дошел не сразу — а когда дошел…

— Баб Дунь… вы, должно быть, обознались! — выпалила я и почувствовала, что мне аж нехорошо стало от этих предположений.

— Не обозналась! — отрезала баба Дуня. — Может, я уже и старая, а как мужик на девку глаз ложит — за версту вижу. А лекарь наш на тебя так смотрит, что глаза выпадут!

— Да нет же… нет! Вам точно кажется, — пробормотала я. Подумать только — кто? Слуд? Да он просто… просто вечно мной недоволен, вот и смотрит так!

— Ай, прекрати мелить-то, старая! — вступилась баба Зоя, даже локтем соседку толкнула. — Нужен нашей Лельке этот лекарь? Она вон какая баба видная! Все при ней! А лекарь наш — тощий да злобный. Лельке нашей нужен генерал! А лучше — маршал! А у нас тут, поговаривают, маршал как раз и лечится! Вот это жених так жених!

Я чуть пузырек не выронила. Схватила обеими руками, замерла на мгновение, закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула.

— Баб Дунь, баб Зой, — сказала я наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Для вас капли. Для вас мазь. — Протянула лекарства, — Как принимать, то помните? От головы три капли. А мазь на ночь наносите и втирайте хорошенько, чтоб прямо горело.

Бабушки одобрительно закивали.

Иногда я очень хорошо понимала Слуда. Работать, когда вот так говорят под руку, очень сложно. Особенно когда обсуждают… всякое. Неуместное. Жених… маршал… Боги, да какой из него жених! Выжил бы! Он... Выживет! Точно выживет! И… к жене пусть едет. Так правильно, чем быстрее, тем лучше. Главное, чтобы не проснулся пока я здесь.

В этот момент дверь скрипнула. В приемную вошел Слуд.

Он посмотрел на меня. Я… отвела глаза.

Нет, он смотрел как обычно — с вечной тенью недовольства. Но ох уж эти бабушки со своими разговорами… Теперь точно сутки на него смотреть не смогу.

— Как тут? Все сделала? — спросил он, окидывая столик быстрым взглядом.

— Да… все… — ответила я и тут же хотела спросить про дракона, но Слуд меня опередил.

— Хорошо. Ступай к дракону.

Я застыла.

— Ему что… плохо? — вырвалось у меня, и внутри все похолодело.

— Тяпун тебе на язык, Лена! — рявкнул Слуд, даже бровь дернулась. — Нормально ему, дрых… спит еще. Как и спал. Там это… генерал-Берсек пришел. — Он поморщился, потер переносицу. — Хочет знать, что с его маршалом. И… это… ты его лечила. Тебе и отвечать.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось в тугой комок. Генерал Берсек? Когда Данияр служил, я ведь видела некоторых его сослуживцев. А вдруг… вдруг знакомый?

— Ой, сколько генералов, маршалов-то у нас! — подала голос баба Дуня. — Наверное, женихи-то видные... Ты, Ленка, в оба смотри!

— Мне… не нужен… У меня ребенок, — не выдержала уже я. Но слова подруги подхватила баба Зоя:

— Раньше, знаешь, как баб выбирали? Если одного родила — хорошая, рОдная! Еще родит…

— Ну-ка, цыц! — рявкнул Слуд, и бабушки разом притихли, только глазами заморгали. — Вам лекарство сделали — вот и идите. Не мелите языком попусту! — Он перевел взгляд на меня. — И ты, Лена, иди. А то развели тут… Генералы ждать не любят. Так что ступай давай, не тяни.





Глава 14


Я вошла в палату, и взгляд тут же скользнул к Дану. Он все так же лежал на кушетке: грудь медленно вздымалась, а черные полосы на боку… Нет, они не пропали. Наоборот, будто стали ярче. Мне ведь кажется, правда? Ему не могло стать хуже. Он шел на поправку и должен был уже проснуться!

— Вы… берегиня? — услышала я вопрос и вздрогнула от незнакомого голоса.

Я так волновалась за Дана, что забыла: в палате меня ждал не он.

Передо мной стоял мужчина. Ниже Данияра, но шире. Очень широкие плечи, массивные руки и темные проницательные глаза… Генерал-берсек.*

Но главное… Главное — я его не знала. Как и он меня. Слава Богам!

— Здравствуйте, — выдавила я сквозь волнение.

— Здравствуйте, — повторил он, чуть склонив голову. — Так вы… берегиня? У вас аура. Очень… необычная. Я не могу понять…

— Нет. Я лекарка. А аура… это моя бабушка была берегиней, — повторила я ту же ложь, что говорила много раз.

— Понятно, — сухо ответил он. В его глазах мелькнуло разочарование. Наверняка он хотел бы, чтобы его маршала лечила берегиня, а не слабая лекарка… Он перевел взгляд на Данияра. — Значит, это вы лечите моего маршала?

Я кивнула.

— Почему… — голос у него чуть дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Почему он до сих пор не выздоровел?

— Мы делаем все возможное, — ответила я, подходя ближе к кровати. Взгляд снова упал на Дана. Все такой же бледный. Неподвижный. — Рана тяжелая. Отрава почти вышла, магия работает… но… Он будто сам не хочет себя исцелять.

Слова вырвались сами собой. Я тут же замолчала, прикусив язык. Но ничего другого я не могла сказать. Дан не выздоравливал — я просто не могла объяснить почему. У него сильный дракон, но он совсем себя не исцелял. Магия Слуда не помогала ему совсем. Дану становилось легче только от моей песни… Но так не должно быть! Он должен исцеляться сам. Он ведь сильный. Я это точно знаю.

— Это вы хорошо подметили, — устало вздохнул генерал. — Он последние годы словно искал погибели. А теперь вот… не хочет выбираться.

— Искал погибели? — переспросила я, не веря своим ушам. — Разве кто-то может искать погибели?

Я с недоумением посмотрела на Дана. Нет, это глупости какие-то.

— Может, — тихо сказал мужчина. — Может тот, у кого ничего и никого больше нет.

Последние слова кольнули меня.

— Но как же… — я запнулась, не зная, стоит ли спрашивать. Но не спросить просто не могла. — У него ведь есть жена? Ребенок? У маршала ведь должны же быть…

— Его жену растерзали утопцы, когда он был на службе, — сухо бросил генерал. Он продолжал смотреть на лицо Дана, а у меня земля ушла из-под ног.

Я вспомнила лицо Миланы. Вот она, такая красивая, в мехах, гладит свой живот. Перед глазами пошли темные пятна.

— Но… у него есть ребенок? — мой голос прозвучал, как писк.

Генерал медленно перевел взгляд на меня.

— Нет у него детей… и не было.

Мне стало совсем дурно. Что значит — не было? Когда именно ее разорвали? Неужели… когда она была беременна? Боги милостивые, нет… Этого просто не может быть. Не должно так быть!

Комната поплыла перед глазами. Свечи расплылись в оранжевые пятна. Сквозь шум в ушах я услышала, как Михаил продолжает говорить:

— Он хороший мужик. Добрый. Отважный. Я знаю, что говорю — мне жизнь спас. Сам подставился, вот… Ему бы просто… просто найти смысл. Смысл, чтобы двигаться дальше.

Он говорил еще что-то, но слова мешались в единый звук. Мне показалось — еще секунда, и я просто упаду.

— Простите, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Мне… мне нехорошо.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и почти выбежала из комнаты.

Коридор. Дверь. Ступеньки. Все пролетело мимо — я ничего не видела. Рванула на себя тяжелую дверь лекарской и вылетела на улицу.

Свежий воздух ударил в лицо. Я сделала несколько шагов вперед, к крыльцу, и меня просто согнуло пополам.

— Боги милостивые… Боги милостивые… — прошептала я, хватая ртом холодный воздух.

Я опустилась на корточки, обхватила себя руками. Дышать было нечем. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Я никогда не желала Данияру этого. Ни ему, ни Милане, ни тем более их ребенку. Боги… Даже в те дни, когда я ненавидела его всей душой. Такого просто не должно было случиться. Не должно…





Глава 15


Елена

Дверь лекарской скрипнула.

Я подняла голову. Генерал вышел, и мы столкнулись глазами. В его взгляде мелькнуло что-то — растерянность, кажется, и сожаление.

Хорошо, что я уже хотя бы выпрямилась и смогла остановить поток слез.

— Де́вица, — начал он, шагнув ко мне; голос его стал мягче, чем в комнате. — Вы… простите меня.

— Вы не виноваты… — растерялась я от его извинений.

— Я напугал вас, — тут же сказал он. — Знаете, я по долгу службы привык говорить прямо. Но, очевидно, не стоило… Никогда бы не сказал такого своей жене, а вы… Слишком уж я забылся, что вы не воин. Не надо было так.

Его голос звучал так виновато, что мне даже стало не по себе.

— Все в порядке, это я… просто переволновалась, — выдавила я.

Мужчина вздохнул и провел рукой по лицу — это был очень усталый жест.

— Сегодня я отправляюсь в караул, не смогу пока навещать Дана. Хотел отпроситься, да разве тут отпросишься? Прорывы эти… Но я знаю, что ему нужны те, кто ему дорог. Поэтому скоро к вам прибудет подмога.

— Подмога? — не поняла я.

— Из дивизиона должны прислать очень опытного лекаря и генерала-дракона. Его друзей — Анну и Яромира. Анна поможет вам с лечением: она действительно один из лучших боевых лекарей, а Яр… Они многое прошли вместе. Думаю, с ним ему будет легче восстанавливаться, когда он почувствует, что кому-то нужен.

Яромир и Анна… Женщина-лекарь. Никогда не слышала о них от Дана, хотя стоило ли удивляться? Я ничего о нем и не знала тогда. А уж сейчас, когда прошло столько лет…

«Кому-то нужен»… Слова полоснули болью по сердцу.

Хорошо… Хорошо, что у него есть друзья.

— Скоро они… приедут? Их помощь действительно была бы очень… кстати.

Генерал пожал плечами.

— Надеюсь, да. По крайней мере, обещались сразу выехать, а там — кто их знает. Он ректор академии, она — дивизионный лекарь. Найти замену сложно, но… раз обещались, значит, должны. Ради такого товарища, я уверен, они сделают все возможное.

Я кивнула.

Может, и правда Дану станет легче восстанавливаться, если рядом будут те, кому он дорог… Может, услышав родные голоса, он захочет бороться?

— Вы уж позаботьтесь о нем, — сказал он, кивнув в сторону лекарской. — О маршале. Он… он очень хороший человек.

Я кивнула. Хороший. Я знала его хорошим. Знала нежным, заботливым, умеющим смотреть так, что сердце замирало. И знала его лживым, двуличным — тем, кто клялся двум женщинам в любви. Но теперь… теперь злость окончательно отступила.

Сейчас мне было слишком больно за него… И перед этой болью все остальные эмоции и чувства просто меркли.

В конце концов, я ведь берегиня! Берегиня должна оберегать, заботиться, спасать… Моя сущность не была злой или мстительной, просто не была…

А может, я просто… дура. Но я очень хотела ему помочь, даже после всего, что между нами произошло. Я совсем не хотела, чтобы он умирал.

— Я сделаю все возможное, — сказала я тихо, но твердо. Я была полностью уверена в своих словах.

Генерал кивнул, а потом спросил:

— Как ваше имя?

Вопрос был простой, но заставил меня растеряться. Я так запуталась в происходящем… Стоит ли называть свое имя?

— Олена, — сказала я первое пришедшее на ум имя, похожее на мое. Я опустила голову: за вранье было стыдно. Да и стоило ли? Смогу ли я сбежать после всего, что узнала?

— Меня зовут Зар, — сказал он. — Оставляю своего друга на вас, Олена.

От того, что ко мне обратились по чужому имени, было не по себе, но я кивнула.

— Я… я пойду. Надо ему повязки уже менять и… рану проверить.

— Берегите его, — сказал генерал.

Я кивнула.

— И вы… берегите себя, Зар, — сказала я и наконец направилась в сторону лекарской.





Глава 16


Я жутко устала… День закончился и перетек в ночь. Уже давно пора было укладывать Тима спать, но… сегодня я не могла уйти — была моя смена.

В обычные дни Слуд закрывал лекарскую, и если что-то случалось, прихожане могли обратиться к нему домой. Село было не шибко большим, так что неотложное случалось нечасто. Обычно сельские жители ждали утра и приходили уже в лекарскую, к Слуду обращались разве что в редких случаях. Хотя тут играл роль и характер лекаря: если по ерунде придут — отчитает так, что потом и заболев побоишься приходить.

Но бывали прорывы, а еще — тяжелобольные. Тогда в лекарской оставался один человек на ночь, и сегодня это была я.

Хотелось уже тишины и покоя. Но Слуд никак не спешил уходить. После того как он закрыл дверь лекарской, он все бранился и бранился. Ведь перед уходом генерал доложился ему о том, что у нас ожидаются гости.

— Баба-лекарка, тьфу, — плюнул он на пол и растер сапогом. Я с тоской посмотрела на полы, которые еще и после него мыть. — Я, значит, дракона столько выхаживал, силы на него сколько потратил. А они бабу пришлют… и еще все лавры мои заберет!

Который раз он размахивал руками, пока я спокойно готовила отвар для Данияра.

— Да как вообще баба может при дивизионе служить? Что это должна быть за баба такая непутевая, коли замуж ее никто не взял!

Я подняла глаза, уже не сдерживаясь, но быстро опустила их. Если начну спорить — он точно не закончит никогда. Поэтому я просто тихо сказала:

— С ней приедет генерал-дракон, он ее муж…

— А-а-а-а, тогда понятно! Свою бабенку пристроил, а теперь раскатывает, отдыхает вместо того, чтобы работать, и чужие лавры ей приписывает. Баба-лекарка! Тьфу! Наверное, совсем непутевая, раз при дивизионе… — снова начал он.

Да когда же это закончится…

— Тебе нужно отдыхать, Слуд. Ты ведь устал, столько силы отдал, — перебила я, не выдержав: это было просто невозможно слушать.

Слуд наконец замолчал и… улыбнулся.

— Да, Леночка, устал, — вздохнул он. — Работа у меня сложная. Тяжело быть настоящим лекарем, а не бабой на шее у мужичка…

— Очень сложная, — снова перебила я. — Все на тебе держится. Иди домой, поспи. А то без сил завалишься — и как мы тут все без тебя будем?

Слуд важно покачал головой.

— Вот вы, бабы, все же существа, конечно, слабые. Но бывает, важные вещи примечаете, — сказал он. — На то вы и бабы…

Я выдавила улыбку. Милостивая Лада, пусть уже идет…

— Ладно, пойду я… А ты это, следи за драконом. Сама знаешь, какой спрос с меня будет завтра от этой… тьфу… бабы.

Слуд еще несколько раз обругал бедную Анну и наконец покинул лекарскую. А я осталась в тишине. Отсутствие Слуда ощущалось долгожданной свободой, даже появилось немного сил.

Я взяла отвар, что приготовила для Дана, и вошла в комнату. Он все так же тихо лежал, как и раньше.

— Ну что ж ты никак не проснешься? — вздохнула я. Убрала тряпицу с его бока и посмотрела на рану. Она сочилась черным… — К тебе друзья скоро приедут, Дан… — тихонько болтала я, меняя тряпицу. — Анна, Яромир. Твой сослуживец Зар сказал, вы многое пережили…

Я посмотрела на лицо Дана, словно надеясь хоть что-то увидеть. Но… увы… ничего не менялось.

Я положила руку на его лоб. Жара не было, дышал спокойно, почти все раны затянулись от моей песни. Только вот эта отрава в боку… Но… он уже должен был проснуться. А он все спал… Слегка подвинула руку вверх и аккуратно убрала волосы со лба, а после быстро отдернула ладонь.

От этого жеста стало не по себе — словно я своему мужу волосы поправляла. А он… Он не мой.

Ладно, Лена… Ты просто… просто заботишься о нем, как о каждом, кому нужна помощь.

Я подняла глаза, и внутри разлилось тяжелое чувство, что я вру сама себе. Почему нельзя просто взять и вычеркнуть из своей души человека? Выкинуть из сердца?

Слишком Дан был глубокой занозой… Он был первым. Единственным. Был отцом моего ребенка… нашего ребенка. Мальчика с его губами, волосами, упрямым взглядом. Мальчика, который сказал «папа», словно… чувствовал его.

— И что тебе там такое снится? — тихо спросила я.

От мыслей на глаза навернулись слезы.

Наверняка его усадьба, столица, Милана и… их неродившийся малыш.

Мне было больно об этом думать. Но это уже была не та боль от ревности или обиды. Мне было больно за его потерю.

Я утерла слезы, а после поправила на Дане покрывало.

— Мы теперь вдвоем с тобой, так что… можно и поспать, — сказала я и кинула взгляд на лавку. — В такие ночи у нас была специальная лавка, где можно подремать.

Убранства было немного — не было даже подушки, зато нашлось одеяло, которым можно укрыться.

Я еще раз потрогала лоб Дана, но не удержалась и протянула руки, чтобы проверить его состояние магией. Надо было беречь силу, и все же я хотела убедиться, как он. Это не так много, верно? Просто как я буду спать, если не увижу точно? В конце концов, я потратила гораздо больше…

Ничего страшного я не почувствовала: да, отрава все еще не вышла, но кроме нее Дан был вполне здоров.

Я вздохнула.

— Ну что, маршал, отпустишь меня поспать? Будешь хорошо себя вести? — спросила я, зевая.

Дан, как и ожидалось, конечно же, не ответил.

Я покачала головой.

— Только давай договоримся: пока я здесь — не просыпайся, ладно?

А то придется погружать его в сон, чтобы… сбежать.





Глава 17


Елена

Кажется, я успела уснуть… А может, и нет. Ведь я не помнила, что мне снилось.

Дикий рев вырвал меня из сна, и уже через минуту я была на ногах возле Дана — словно и не ложилась вовсе.

Дракона трясло. Все тело била крупная дрожь, одеяло сползло на пол, руки судорожно вцепились в края постели.

Рана на боку… она прямо на глазах начала разрастаться. Черные линии расползались по телу, пробираясь к груди, к сердцу. Я смотрела на это и не верила своим глазам. Словно я все еще спала… Он ведь был в порядке только что!

— Данияр! Не смей! — прорычала я, убирая тряпку от его бока. Она вся была… черной. — Ну как ты можешь не бороться? Как ты можешь не желать жить, когда я за тебя так борюсь?

Он не слышал. Или не хотел слышать. Тело нагревалось, становилось горячим, как железо на огне. Воздух вокруг него дрожал, искажался, словно он сам превращался в пламя. Я отдернула руки — еще немного, и обожгусь.

Дрожь становилась сильнее, черные узоры расползались дальше, и я поняла: если я не сделаю что-то сейчас, он умрет.

Я закрыла глаза и запела.

Песня шла от отчаяния. У меня почти ничего не осталось, этого даже не хватит… Но он должен бороться! Я должна не просто спеть — я должна достучаться до него, вытащить… заставить жить!

И снова меня накрыло его воспоминаниями.

Вот она. Его невеста. Теперь уже жена. Они переехали в новый дом — большой, светлый, с высокими окнами. Вот они выбирают мебель, и она смеется, запрокидывая голову, а он смотрит на нее так, что у меня перехватывает дыхание. Вот они планируют первый светский прием, спорят о гостях, и она дуется, а он целует ее, прижимает к себе, и в этом жесте столько нежности, что мне становится тошно.

Их спальня. Широкая кровать, и Милана, которая сидит, и лицо ее в слезах…

— Милана…

— Дан, я… — ее голос обрывается. — У меня… У нас… у нас будет малыш, Дан…

Она улыбается, хотя лицо ее все так же взволнованно. А он… Он опускается перед ней на колени, прижимается щекой к ее животу, гладит, целует сквозь слезы. Его руки дрожат — огромный дракон, а дрожит, как мальчишка. Он шепчет что-то бессвязное, ласковое, он признается ей в любви…

— Хватит! — закричала я в пустоту. — С меня хватит!

Я не для этого трачу свои последние силы. Я здесь, чтобы спасти его, а не смотреть на потерянное счастье.

Его душа пряталась не здесь. Я чувствовала… Где-то глубже, дальше — там, где не было этих воспоминаний.

— Где ты, Данияр? Где ты? Покажись!

Воспоминания оборвались. Свет погас, картинка рассыпалась, и меня затянула тьма. Густая, тягучая, холодная.

А потом я моргнула — и поняла, что нахожусь не в лекарской. Мое тело осталось там, но душа… Душа была очень далеко.

Я стояла у леса. Вокруг была ночь. Деревья замерли неподвижно, ни ветерка, ни звука — только какая-то слишком ненастоящая тишина. И впереди, в просвете между стволами, я увидела избушку.

Мою избушку.

Сердце пропустило удар. Это был мой дом! Тот, где я жила раньше… Откуда я сбежала.

И я была здесь не одна. Дан тоже был здесь.

Маленькая золотая ниточка тянулась от леса к дому — тонкая, дрожащая, едва заметная. Она пульсировала, как живая, и я чувствовала: по ней течет что-то теплое, живое. Вот она… его душа!

Вот, значит, где ты прячешься… Но… почему?

Я пошла к дому, поднялась на крыльцо, толкнула дверь — и вошла.

Здесь было… не так, как я запомнила. Внутри царило запустение, от которого сжималось сердце. Лавка валялась перевернутая, стулья — разбитые, разбросанные по комнате. Половицы кое-где проломлены, и под ними чернела пустота. Окна выбиты — даже занавески, и те висели клочьями, изодранные в лохмотья.

Не было больше того уюта, запаха трав и выпечки. Только щемящая пустота и какая-то безысходность.

Но почему? Почему Дан запомнил мой дом таким? Или… может, он сам его так разнес?

Додумать я не успела. Рядом раздались шаги — и я вздрогнула. Миг — и он вышел.

Я замерла. Воздух исчез. Он замер тоже. Мы стояли друг напротив друга в этой тишине, и каждый миг тянулся, словно вечность.

Я боялась даже моргнуть.

Его глаза — желтые, драконьи — смотрели прямо в душу. А в моей душе все кипело. Любовь. Та самая, из-за которой я ночами кричала в подушку, боясь разбудить Тимофея. Боль, которую я спрятала за маской, когда он снился мне. Тоска по его рукам, по его глазам, по его запаху…

И вот он здесь. Смотрит. А меня трясет. Хочется закричать: «Как ты мог?» Хочется броситься на него с кулаками. Хочется упасть на колени и обнять, и никогда не отпускать. Все сразу — и ничего из этого.

Хочется закрыть глаза и исчезнуть, просто исчезнуть… Но я не имею на это права. Я здесь не для того, чтобы выяснять отношения, я здесь, чтобы его спасти.

— Лена? — выдохнул он. И внутри все задрожало: этот голос… Он снился мне столько раз, но слышать его… видеть его — это совсем другое. — Моя… Моя Леля.

Сказал он, а после… Он сделал шаг.





